Последний Снег

Птенец

Тропу развезло, словно на улице стоял не крепкий морозами месяц Ветра Стуж*, а царили теплынь и слякоть дней Последнего Зерна*, предшествующих месяцу Сватовства Арда*. Для стылого Форосууре такая погода была редкостью, поэтому в народе уже успели пройтись шепотки, мол, не ту невесту выбрала вечно мудрая своими решениями дроттнинг Ингельда своему пасынку. Да как успели пройтись, так и сошли на нет. А погода меж тем не менялась — радовала теплом и раздражала грязью и поехавшими дорогами.

Дарий щурился на заходящее солнце — редко кто мог спрятаться от его зорких глаз — ждал, когда же у горизонта появятся зыбкие тени бредущего обоза. Рядом зевали Нордар и Ормгейр. Мальчишкам-отрокам надоело дожидаться припозднившуюся гостью. — Девчо-онки, — пробурчал под нос Орм и, снова зевнув, спешился. — Все время опаздывают. Хоть бы одна была исключением. — Вернуться в кром никогда не поздно, — укорил того старший брат, но тоже спешился, бросил украдкой взгляд на Дария, бывшего ему наставником, и хмыкнул. — К тому же время в Ноктюрне считают немного иначе. — Кьэрме рндар*, Нордар, — хмыкнул, все еще вглядываясь в горизонт, хёвдинг и тронул коня, выезжая вперед. — Ауриэм эрентар*. — Неправда, чушь я не несу! И приветствовать пока некого, — поджал губы княжич. Дарий молча указал в сторону заката. Для мирного обоза, везущего со всем почитанием высокородства юную наследницу Вигедорна и энного количества лиг Вольной Земли, приближались гости слишком быстро. Особенно скорыми были пять всадников во главе процессии. Они неслись, не замечая, что грязь летит из-под копыт и пачкает нарядные попоны коней в упряжи возка, не видели, что ленты, завязанные, чтобы держать косы, развязались и разноцветными перьями стелются теперь следом. — Гвальк’хи, — восхищенно протянул Ормгейр, заворожено глядя, как «степной ужас» неумолимо приближается. — Сатакьели — древний род, история которого уходит корнями в те годы, когда территорией нынешнего Ноктюрна владели эльфы, гвальк’хи и талаугры. По преданию, вождь талаугров отдал свою сестру в жены гвальк’ху, чтобы заключить с этим воинственным племенем мир. А степняк дал вождю обещание, что со дня заключения союза его потомки всегда будут возле потомков вождя, дабы лечить тех и направлять мудрым словом. Но что интересно, Сатакьели до сих пор живут в союзе с племенами Вольных Земель и до сих пор не отдалились от императорской семьи по крови. — Спасибо за экскурс, — засмеялся Орм, — так я вконец испугаюсь и не возьму ее в жены. Тихо фыркнул Дарий. Немногое, что было известно об «императорских лекарях», говорило скорее о том, что девица сама даст Орму от ворот поворот. Уж слишком круты нравом были тамошние девы.

Обоз приблизился настолько, что оставаться и дальше верхом было бы проявлением неуважения. Дарий ловко соскочил на землю, выпрямился и кивнул княжичам, чтобы те вышли вперед. Ему не следовало стоять первым, встречая высокую гостью: та могла счесть подобное оскорблением, а обижать будущих союзников — дурной тон. Пятеро всадников остановились — копыто к копыту встали в линию их кони — засмеялись, прищелкивая и присвистывая что-то на своем языке, а после, едва подтянулся возок, четверо мягко спешились и окружили вышедшую на воздух хрупкую фигурку своей родственницы. Пятый всадник продолжал сидеть, свысока поглядывая на собравшихся, покуда герцогиня Сатакьели, укрытая с головы до ног плотным темно-фиолетовым покрывалом, не поравнялась с ним и не прощебетала что-то ласковое. Тогда соскользнул со спины коня и этот гвальк’х, подошел к девушке и взял ее за локоть сквозь ткань.

— Ауране, тарьёронэ, — легко согнулся в поклоне Нордар, все же взявший на себя роль встречающего. Из-под покрывала послышался тихий смех. — «Ауран, тар’оронэ» — первое лицо и более твердое «р» с последующим дифтонгом, произносящимся как среднее между «ё» и «о», — поправила девочка. — Мы ожидали вас встретить дальше, на постоялом дворе, чтобы с утра двинуться в путь уже вместе. Прошу прощения, что вам пришлось нас ждать, претерпевая неудобства. Я могла бы предложить вам разделить со мной путь в возке, но, насколько я знаю, пока на моей голове эта тряп… это покрывало, я считаюсь гостьей из Междумирья и должна ехать, согласно вашим традициям, отдельно. Даже по голосу было слышно, что девочка улыбается. Тишина, последовавшая за ее словами, спустя несколько мгновений рухнула под перекрестный хохот ноктюрнцев, гвальк’хов и северян. Нордар сделал еще один шаг вперед и по-медвежьи смял в объятьях гостью. — Годы идут, а кузина Дель не меняется, — проворчал беззлобно, — все та же зануда и язва. Снимай уже свою тряпку, залезай на своего мерина и поскакали. В Раккасе тебя уже заждались, — княжич обернулся, кивнул на брата, а после на хёвдинга. — Ормгейр, мой брат. Пока в боях не отличился, зато языком работать — первый мастер, — девочка присела в книксене и заметила, что, если эльфийский Орма лучше нордарова, то тот и правда первый мастер на все княжество. — А это, — Нордар прокашлялся, — Дарий. Наш с Ормом наставник и дядька*. Лучшего хёвдинга еще не знал Форосууре, — Дель присела в чуть более глубоком книксене, но особого внимания на Дария так и не обратила. — Поехали скорее к дяде, — дернула нетерпеливо княжича за рукав. — И тетушку скорее видеть хочу. Вопросы у меня есть… в пути напугали, что меня здесь за кого-то просватали. А мне нельзя тут замуж. Меня в стане жених ждет. Нордар нахмурился на мгновение, но вскоре посветлел лицом и лишь кивнул герцогине на ее возок, предлагая скорее ехать. — И сними, наконец, свое покрывало, а то и впрямь просватают, — посоветовал. Девочка послушалась, стянула с головы тяжелую ткань и вздохнула привольно. Без скрывающего ее покрывала она казалась еще тоньше, а волосы, собранные в тяжелый узел у основания шеи, выбились из прически и торчали трогательными перышками во все стороны.

Дарий, все так же пристально наблюдавший за всем происходящим, хмыкнул. «Птенец неоперенный, — подумал, — куда такую в соколицы рядить и на чужое подворье отправлять…» Запрыгнул в седло и, повернув коня, подождал, пока мимо пройдет длинный герцогский обоз, чтобы идти за ним след в след сзади, как того требовал обычай. Подъехавший Орм без единого слова указал на возок, спрашивая хёвдинга, что тот думает о гостье. — Филь’ит*… — улыбнулся тот, — дроттнинг верно сделала, что велела за ней послать.

***

Деревянная и резная Раккаса — загородная резиденция князей Форосууре лишь на словах была загородной — встречала веселыми криками и радостными приветствиями. Народ любил своих правителей, а оттого и был всегда рад, если те покидали шумную стольную Альдейгу ради нескольких дней в гостях. Полнотелая торговка с лотком, полным горячего свежего печева, расплылась в довольной улыбке, стоило с ней поравняться Дарию, протянула тому парящий на стылом воздухе рогалик, ловко спрятала в кошель у пояса мелкую серебряную монетку — куда большую плату, чем обычно давали за выпечку.

— Ярл Гуннлауг, должно быть, седмицы две порядок наводил, как узнал, что мы прибудем, — хмыкнул Ормгейр. Он, как и Нордар с Дарием, ехал встречать гостью с Запада, минуя по пути Раккасу, потому и сердился теперь, и ерзал беспокойно в своем седле. — Если так, — криво усмехнулся Дарий, — то вряд ли бы в толпе я увидел Сигни из Биркенхьёльма, а меж тем она стояла там и искала тебя глазами. Орм заметно приосанился, перестал ерзать и улыбнулся. Дарий снова хмыкнул, вспомнил старую кличку, какую дали младшему княжичу за его неуемный нрав — Орм Нален-и-Рёвет* — и попытался сохранить на лице маску сосредоточенной суровости. Довольный Орм, к счастью, не мог знать, о чем думает его наставник, так что теперь с залихватским видом рассказывал что-то сидящей в своей коробченке герцогине, не утруждая себя необходимостью слышать чужие ответы или восклицания. На бедную девочку выливались, как из ушата, факты, легенды и городские слухи, а она сидела, сложив ручки в теплых варежках на коленках, укрытых рысьей полостью, и если отвечала, то совсем тихо. Впрочем, терпеть болтовню Ормгейра ей оставалось совсем чуть-чуть — впереди уже виднелись ворота детинца*.

Дроттнинг Ингельда ходила из угла в угол, бесконечно возвращаясь к слюдяному оконцу в надежде увидеть, не приехала ли племянница. И, убедившись, что еще слишком рано, вновь отворачивалась и снова мерила шагами горницу. — Когда я была маленькой, — обратилась неожиданно к сидящей на сундуке падчерице, — мою мать, она была младшей сестрой нынешнего императора… — Да будет ей хорошо под крылом Миёлин, — тихо пробормотала девочка со своего насеста. — … И племянницей императора, который правил тогда… изгнали из столицы. Вместе с моими старшим братом и сестрой… Тогда нас приютили Сатакьели. Мы с матерью жили у них до того дня, как пришла пора выводить мою сестру в свет, только тогда нас вернули ко двору… Но я до сих пор помню усадьбу, где мы жили в опале. Она была старая, такая же деревянная и резная, как этот детинец. По ночам завывали степные волки, а порой слышался смех и песни гвальк’хов, когда те подходили ближе к насельям и ставили свои шатры… Мне всегда казалось, что так жить нельзя. Чтобы столько воли, дикости и веселья. Но они жили. И Сатакьели так жили. Как сейчас помню, — улыбнулась Ингельда, — старый герцог в растоптанных и грязных до середины икры сапожищах шагает по дому, чтобы сбросить полный душистых трав и кореньев мешок, а вокруг него куча детей — своих, чужих… ему никогда это не было важно… — и все чему-то радуются…

Дроттнинг обвела печальным взглядом горницу, усмехнулась невесело нахохлившейся падчерице, вышивающей гладью ворот рубахи, и вздохнула.

— Я попала сюда в пятнадцать лет, Айя… Сейчас мне тридцать три, а из нажитого у меня только Нордар да вы, два выродка. Можешь ли ты сказать, что твой брат лучше отнесется к своей невесте, чем Ингвальд ко мне когда-то? Что говорит тебе твой дар и что говорит кровь? Айя поджала губы и покачала головой: — Я ничего не вижу, — подняла глаза на княгиню и улыбнулась печально. — Но выбора все равно нет. Ингельда отмахнулась недовольно, вернулась к окну. У нее лишь один ребенок, у ее мужа — три. Но всех их воспитывает она, Ингельда, и всем отмеряет судьбу, словно сама стала Прядильщицей. — К Сватовству Арда в монастырь уйдешь, как хотела, — пообещала сухо, — с конунгом поговорю, чтобы не противился особо рьяно. А пока иди, верно, заждалась тебя нянюшка. Девочка соскользнула с насиженного места, поклонилась благодарно княгине. — Одно скажу, позволите если, матушка… — Говори уж. — … если пойдет все не так, как вы гадали устроить, не горюйте понапрасну, может, оно и к лучшему будет…

В одном лукавит вечно и перед собой, и перед падчерицей Ингельда — муж ее любит и относится к ней с добром. Знала княгиня, все мужья просят у жен сыновей, хоть с радостью большей нянчат, коли народились, дочек. И Ингвальд хотел себе смешливую златокосую дочь, да в том ли его вина, что жена оказалась почти пустоцветной, едва разрешившись одним ребенком. И даже тут уступил, отдал вне брака, от простой наложницы родившуюся Айю, чтобы ее судьбой распоряжалась Ингельда. А та лишь в укор себе доброту приняла. Охладела к мужу еще больше, закрылась от него, радость стала лишь в одном видеть — в собственном ребенке. В Нордаре…

***

К ночи устроили пир в честь приезда гостьи. Расселись все по лавкам чин по чину, гомонили, что-то обсуждая рьяно. Не отставала от споров и герцогинюшка — стояла рядом с высокорослым нигаардским эльфом и о чем-то увлеченно щебетала на эльфийском. Дарий прислушивался, то ли в надежде крамолу услышать из уст гостьи, то ли просто теша свое любопытство. Но удивлялся лишь одному — чужой язык для девочки был словно родным. Удивляло это, видать, и нигаардского посла.

— У вас хорошая речь, хотел бы я знать вашего учителя, — улыбался тот, обращаясь к девочке. — В Нигаарде некоторые живут всю жизнь бок о бок с моим народом, но так бегло и легко не говорят. Неужели кто-то на западе сумел уговорить нар-локца стать наставником? Сатакьели потупилась вдруг, смяла неверными пальцами подол длинного простого платья и поджала губы. Нар-Лок — древняя эльфийская крепость в горах — находился почти в конце Мен Олса — не менее древней дороги, по которой могли пройти только магические существа, колдуны и некоторые люди, одаренные безумием или отмеченные благодарностью не-людей, — а говорить про первое и второе в Ноктюрне было запрещено. — Ну же… у нас за общение с нечеловеческими народами не бьют, — улыбнулся эльф. — Иначе вас бы давно увели из зала. — Я очень долго не видела своего учителя, — призналась вдруг спустя какое-то время, проведенное в молчании, барышня. — Каждое лето мои родители и я поднимаемся в горы, чтобы собрать там часть лекарственных трав. Как-то раз, когда мы были в горах, я вышла из нашего домика, потому что мне хотелось попить, а в кувшине воды не было. И тогда мне довелось встретиться с одним из нар-локцев, — девочка улыбнулась. — Он сказал, что каждое полнолуние спускается по Мен Олса к нашему дому — мы построили его случайно возле старого эльфийского кладбища — и поминает предков, а потом уходит обратно. Нигаардец усмехнулся чему-то и собрался задать следующий вопрос, но не успел. Нордар, появившийся буквально из ниоткуда, схватил кузину за локоть и споро увел ее подальше от посла. — Хоть мы и не против общения с волшебными народами, — шепнул на форосуурском, — но с нигаардцами ухо надо держать востро. Старайся не рассказывать все сразу, — княжич выпрямился, оправил рукава своей одежды и кивнул Дель на лавку. — Теперь ясно, почему тебя решили к нам отправить. Не иначе как на перевоспитание, — и засмеялся, — постарайся с матушкой вести себя «как леди».

Распахнулись тяжелые, резьбой разукрашенные двери. Мелькнул маленький черноволосый ураган. И на шее хохочущего Ингвальда — правителя Северных Ветров — повисла его племянница. — Нет… «как леди» — это не про Дель… — проворчал подходящему хёвдингу Нордар. Та, впрочем, очень быстро отпустила дядю и присела перед дроттнинг Ингельдой в глубоком реверансе. — А может, — усмехнулся Дарий, поравнявшись с княжичем, — и про нее… Орму, кажется, все нравится. — Орму всегда все нравится, — вздохнул Нордар. — Все, у чего есть ноги, руки, глаза и… в общем, все, что женского пола…

***

Что ни говори, а Ингвальд любил свою племянницу. Порой даже казалось, что та была ему дочерью куда более родной, чем кровная Айя. И баловать племянницу конунг тоже был горазд: стоило в детские годы той приехать с родителями или кумушками в Раккасу, тут же засыпал девчачьей ерундой — бусами, ленточками или тоненькими маленькими колечками. Может, оттого и перестали пускать, едва пяти лет достигла, девочку к дядюшке.

— В Альдейгу поедем через три дня, — пообещал Ингвальд, глядя, как девчушка устраивается поудобнее на лавке, подле пятерых своих гвальк’хийских провожатых. — А завтра, если захочется тебе, с собой и сыновьями на охоту возьму. Зайцев бить станем — расплодились больно. Пойдешь, Иронделюшка? Девочка глаза подняла сперва на дроттнинг Имгельду, дождалась, пока та смежит веки, позволяя присоединиться к забаве, и кивнула радостно, тут же защебетав по-гвальк’хийски, предупреждая, где будет. — Тогда конюху скажу подыскать тебе смирную лошадку. Дель губы поджала. Смирная лошадка ей была не по нраву. — Не утруждай себя, дядя, поисками. Я и на своей хорошо сижу, — улыбнулась под общий смех степняков. — Теперь, если позволишь, пойду в горницу, какую мне отвели. А после в часовню спущусь перед сном. Ингвальд переглянулся с женой и кивнул, отпуская девочку. Он долго смотрел ей вслед, прежде чем снова повернуться к Ингельде и спросить, когда та собирается рассказать племяннице о своих далеко идущих планах.

— Пока не знаю, — нахмурилась дроттнинг. — В конце концов, ее мать просила превратить это воинственное недоразумение во что-то куда более чинное, а там, если повезет, найти девчонке мужа. Можно пока не спешить. Но пусть слухи, что ее привезли сюда как невесту Орма, пока еще погуляют. И чем дольше, тем лучше… — Мне показалось, что с Нордаром девочка ладит куда лучше, — отметил конунг, но Имгельда лишь покачала головой: — Во-первых, по поводу его невесты я сейчас веду беседу с королевой Ло-Рояна. Если получится, то ее внучка будет залогом союза между нашими странами. А во-вторых, никто из жрецов не даст согласия связать Нордара и Ирондель. Они слишком близкие родственники. А жаль… Ингвальд вздохнул.

***

Когтистые лапы царапали в бессильной злобе и ярости прутья клетки, гордые звери наскакивали, грызли стальные прутья, силясь выбраться. Ирондель стояла напротив одной из клеток, заворожено глядя на белоснежных волков, боролась с желанием протянуть руку и прикоснуться к звериной морде. Нордар едва успел схватить Дель за запястье, когда она все же не сдержала соблазна. — Не надо, — покачал головой. — Они не просто так тут. Это перевертыши, они сами просятся на дни полнолуний запирать их. — Им больно? — девочка потерла кисть, на которой после хватки княжича остался розоватый след. — Да, — Нордар отвел взгляд. — Но им это необходимо. Думаю, к концу недели ты познакомишься с ними всеми, и они, если захотят, конечно, сами с тобой всем поделятся. А теперь поторопись, через полчаса мы должны выехать, а тебе в таком наряде будет неудобно.

Дель появилась во дворе детинца гораздо раньше, чем ее ждали. Вместо длинного платья на ней была едва прикрывающая колени амазонка, поверх которой серела короткая войлочная курточка, украшенная только теплым белым платочком с кисточками, какие вяжут старые фру. Ручки девочка прятала в плотных шерстяных перчаточках. — Она замерзнет, — упавшим голосом возвестил Орм, разглядывая Ирондель. Повернулся к Дарию и спросил вдруг: — Ну почему все девчонки такие глупые? Тот лишь хмыкнул. — Давай дождемся прежде конца охоты. Если гостья замерзнет, я уверен, ты сделаешь одолжение и предложишь ей свой плащ. Она это оценит. Я слышал, что в Ноктюрне еще живы традиции рыцарства. Ормгейр поморщился и снова посмотрел на девчонку. Та, не дожидаясь чьей-либо помощи, вскочила ловко в седло, тут же повернувшись и усевшись боком, по-дамски. Беспокойный вороной мерин, до того нетерпеливо плясавший и пытавшийся укусить конюха, под наездницей вдруг успокоился, заржал ласково и потянулся к сену. Сердце Дария пропустило удар, но тот тут же отмахнулся от наваждения. «Она наполовину гвальк’хийка, было бы странно, если бы не находила общего языка с лошадьми…» Девочка повернулась вдруг, скользнула задумчивым взглядом по хевдингу, словно подслушала его мысли, и отвернулась. Хлопнула по шее мерина, заставляя сдвинуться с места и припустить рысью в сторону леса, где скрылся только что старший княжич. «В том-то и дело, что она гвальк’хийка… соколиная дева…»

***

К вечеру охотники подрастеряли свой пыл. Многие вернулись еще до сумерек, часть все еще бродила по лесу, псами и птицами загоняя быстролапую дичь. Была среди них и гостья с Запада. Она вернулась в замок в числе последних — собранные поутру волосы теперь были распущены, мягкими волнами лежали на плечах и почти достигали талии; щеки раскраснелись от мороза и азарта погони; а на согнутой в локте руке сидел, ничуть не заботясь тряской и шумом, маленький сокол.

Первым подбежал к девочке Орм, чтобы помочь спешиться. Княжича трясло мелко от усталости и холода — он трижды упал с коня в сугроб, где основательно вымок. Девочка Ормгейру улыбнулась, но снять себя не дала. Не позволила за собой поухаживать и конюху. И только Нордару удалось уговорить ее слезть. — Не обижайся, — повернулась Дель к младшему княжичу, — просто ты весь мокрый. У тебя-то здоровье северное, крепкое, а я могу заболеть. В конце концов, я же девочка. И у нас никогда не бывает таких холодов, как у вас. Ирондель повернулась к Дарию и улыбнулась мягко: — Вы хороший наездник. Скакать с вами бок о бок мне было приятно, — совсем чуть-чуть склонила голову, выпрямилась быстро и тут же отвернулась. Глаза у нее, Дарий специально пригляделся, были темными, почти черными. Кто знает, какими они окажутся при дневном свете, но пока даже этого оказалось достаточно, чтобы прогнать наваждение…

***

Лицо Прядильщицы было бесстрастно, как и всегда. Она стояла перед застывшей, словно статуя, Изначальной Тьмой и ждала, пока та скажет хоть слово в свое оправдание. Тьма молчала, но могла бы и сказать все, что накопилось в ней за прошедшее время. Могла сказать, что сама кровь ее требовала мести за ослепленного — пусть временно, пусть ненадолго — мужа, за обман, которым ее хотели выкрасть из родных чертогов. Могла сказать, что больше всего жаждала крови Аллиатара, не тех капель, что тот пролил, сражаясь с ней до начала времен, не той малости, что потерял, сражаясь после, когда вздумал ее обмануть, но больше, много больше… Тьма жаждала уничтожить нарушителя спокойствия. Ветер молчал. Молчал и Пламя, лишь нервно косясь на посестру с побратимом.

— Будь по-твоему, — спокойно произнесла Прядильщица. — Молчи. Но от наказания тебя это не избавит. Из-за ваших свар погибали смертные. Сотни и тысячи. Но теперь… Побудьте и вы в их шкуре. И ты, и Ветер, и Вода — вы трое, часть вас теперь будет воплощаться из века в век, терять друг друга и находить в течении времени. И только когда среди смертных мы соберемся снова все вместе, только тогда вы будете прощены и свободны. А чтобы наказание не казалось столь легким, тебе, Ветер, я дарую вечную Память, чтобы узнавал ты среди смертных дев свою жену, помнил каждое ее и свое воплощение, знал, кто ты есть, кем был и кем будешь. И никогда не мог об этом сказать. Тебе, Владыка Вод, я оставлю лунный зов. Из года в год ты будешь жить, подчиняющийся лунному диску, ты будешь преследовать его, любить и ненавидеть, искать его Хозяйку и ждать встречи с ней, пытаться ею завладеть и вечно проигрывать. Ты же, Тьма, правь, как правила, владей в смертном теле частью истинной силы, но никогда не вспоминай ни откуда в руках твоих такая власть, ни кем ты была. Наказание соразмерно проступкам.

Прядильщица ждала, в воздухе вычерчивая рунные печати, чтобы каждого из провинившихся Первых изгнать через ему соответствующую. Тьма расхохоталась легко и повернулась к мужу. Звякнули в мертвенной тишине бесчисленные браслеты на узких запястьях: — Найди меня, пусть пройдёт сотня жизней, пусть все покроет пыль и пепел, найди… Знай, я буду сражаться за тебя вечно, мой Ветер… Она первая шагнула навстречу наказанию. И в зале вновь повисла тишина…

— Страшная легенда, правда, — лицо гвальк’ха, опускающегося на колени перед изваянием Вирлэ, было спокойно. Он улыбался каким-то своим мыслям, и Дарий, так долго глядящий на статую Тьмы, опустил глаза, сморгнул, наконец, и снова задрал голову к лику Первой. — Тьме обещали в мужья воина, который сможет ее одолеть, но едва тот нашелся, их счастье разрушил завистливый Владыка Вод. И Тьма стала мстить, обессилила Аллиатара, хитростью и коварством стерла с лица Эйи любимые его города, уничтожила часть народов, поклонявшихся ему. Тогда над смертными сжалилась Хозяйка Судеб. Наказала всех троих, заставив бродить бессчетные годы мимо друг друга, искать друг друга, а после снова терять… Гвальк’х положил у стоп своей богини богатые бусы из лунного камня и поднялся с колен. — Я знаю твою тайну, лучший хёвдинг всего Форосууре, — посмотрел пристально степняк на Дария. — Я вижу это… Тьму в твоем сердце. И Она, — пальцем указал на изваяние Вирлэ, — любит тебя и просит помнить о ней. Гвальк’х откинул за спину смоляные волосы, отряхнул нарядные штаны из тонкой шерсти и выпрямился. — Я прошу о меньшем, — оскалился. — Храни Ее… а когда найдешь, скажи, что деяния Ее вечно в сердцах ее внуков. Дарий стряхнул с себя минутное оцепенение и повернулся к собеседнику: — Может ты еще скажешь, что видишь Ее в своей тари, — усмехнулся недобро. Гвальк’х лишь плечами пожал: — Я простой шаман, откуда мне.

И скрылся за дверями храма…

Примечания:

Месяц Ветра Стуж — март; Месяц Последнего Зерна — апрель; Месяц Сватовства Арда — май; Кьэрме рндар — "несешь чушь"; Ауриэм эрентар — "приветствуйте гостью". Эрентар — обращение к девушке благородного происхождения; Тар'ороне — обращение к девушке правящего рода или родственнице. Сатакьели в случае смерти прямых наследников императора становятся новый правящим родом Ноктюрна, аналогично и для Форосууре; Дядька — приставленный к молодым дворянам воспитатель из числа матерых воинов; Филь'ит — Птенец.

Нален-и-Рёвет — "шило в ..." булках; Детинец — деревянная крепость или терем.

Барс Зыби

За месяцем Ветра Стуж пришел месяц Последнего Зерна. Лед, сковывающий фьорды и судоходные реки растрескался и вскоре сошел, освобождая путь для просмоленных и за зиму починенных кораблей. Вытащили на воду и совсем новые драккары, все еще пахнущие тепло сосновой стружкой и смолой. С носовых фигур щерились звериные пасти: драконы, рыси, медведи и волки, — но в одном каждый из драккаров был похож — высились над палубами мачты с крепким полотнищем паруса, а с того, светло-голубого, едва ли не сливающегося с небом, скалился форосуурский волк.

— Красивые какие, — улыбнулась Ирондель и повернулась к своему спутнику. Гвальк’хи давно ее покинули, оставив на попечение компаньонке — старой деве, испытывающей страсть разве что к молитвеннику — и няньки, которой давно перевалило за полста, глухой и слепой на один глаз. Общаться оставалось только с княжичами, а там, спустя седмицу, нашелся внезапно и новый друг — один из перевертышей князя, бойкий и смешливый Войко, на два года старше ее и на пол-локтя выше.

— Красивые, — согласился оборотень и сдул с лица прядь льняных светлых волос. — День-два, станут в походы собираться. Может в этом году и меня возьмут.

— Возьмут, как же, — Ирондель засмеялась и, подскочив, уселась на перильца, обернулась снова в сторону пристаней. — Сперва веснушки твои стают, а там и возьмут.

Веснушки у Войко были просто прелестные. Светло-золотистые и по-детски трогательные, они рассыпались мелкими солнечными зайчиками по носу и щекам парня. Дель поспорить могла, что только из-за этих веснушек к оборотню и липнут девки, как мухи к меду. Оборотень сощурился нарочито сердито, хмыкнул, но после тоже рассмеялся.

— Ормгейру не забудь то же сказать. И Нордару. Чай тоже, покуда не сведут веснушки, не выйдут в море.

Дель, еще секунду назад весело улыбавшаяся и радовавшаяся свежему воздуху и доброй компании, посмурнела. Не прошло и месяца, как Нигаард снова начал бунтовать против Северных Ветров, завоевавших его. Не хотел вольный город быть частью другой страны, хотел вечно быть наособицу. Опять собирался конунг Ингвальд в ту сторону, подавлять мятеж, а с собой вздумал взять старшего сына…

— Нордар уйдет с первыми петухами завтра, — пробормотала глухо Ирондель. — А Орм пока здесь останется. С дроттнинг. Она ему уже и свитки подготовила, чтобы учил. И тальхарпу новую вот-вот закончат ему мастерить.

Войко вздохнул. Ему тоже хотелось быть скальдом, пусть не как Ормгейр, чтобы засадили за свитки с легендами и мифами, с историей государства, но хотя бы просто складно бающим. Скальдам всегда первое место и на драккаре, и в зале пиршественном. Первые, впрочем, решили, что с Войко и оборотничества хватит.

— Ему язык не иначе Пламя подвесил, — буркнул оборотень, — вот и сидит теперь за свитками, чтобы говорить не только складно, но и вежливо.

— Не завидуй, — поморщилась девочка, — ему радости в даре еще меньше, чем тебе в полнолунии. Ты же знаешь, дроттнинг из Ноктюрна приехала, где не больно-то полукровок жалуют. А мужнюю неверность и того пуще не любят. Это ваш, северный обычай, помимо жены в дом притаскивать еще и наложниц. И всем оттого печаль.

Дель соскочила с перилец и, плечиком сердито дернув, направилась прочь с балкона.

— Идель, — окликнул ее почти у дверей Войко. — А если меня в поход возьмут, ты меня ждать будешь?

Девочка задумалась на мгновение и фыркнула:

— Я подумаю.

***

— Мы отправляемся завтра на рассвете, — Ингвальд склонился над картой и пером показал путь, которому они будут следовать, — на третий день обогнем мыс, а там, прячась по шхерам, медленно подойдем к рыбацкой деревеньке в Аскенфьорде. Два ночных перехода и мы у Нигаарда. Через полторы седмицы будем уже лагерем стоять под стенами, а через две встретимся с теми дружинами, что пойдут сухим путем, через лес. Если у нигаардцев хватит ума, то дело кончится одной-двумя стычками — малой кровью; а нет — придется подзадержаться.

Нордар почесал нос и кивнул отцу. Выходило по речам конунга, что усмирение бунтующих нигаардцев — дело пустяковое, не проблема, а неприятное недоразумение.

— А в городе по завершению оставим часть дружины или как?

— Наместника надо, — потянулся Ингвальд. — Да такого, чтобы в ежовых рукавицах город держал. Дарий, — обернулся на скрывающегося в тени хёвдинга, — не хочешь стать лендерманом богатым, — хмыкнул.

От стены отделилась темная фигура, вышла в свет свечей, оказавшись названным воином. Дарий головой покачал и отшутился мрачно:

— Я скорее в Гиблые Топи уйду огоньки ловить, чем соглашусь сидеть в Нигаарде.

— Боязно, что ль? — попробовал тогда поддеть кметя конунг. Но Дарий и тут не поменялся в лице, лишь плечами пожал:

— Противно оно. Беды одни от этого городка, кнес. Дави восстания или нет, а покуда город с землей не сровняешь, все одно — шипеть оттуда будут, как змеи растревоженные.

Ингвальд отвернулся, нахмурился чему-то и свернул карту.

— Ладно, дело твое. Не хочешь — неволить не буду. Вон, Зуя пошлю наместничать. А ты на дальние пороги собирай дружину, пора Атону показать, где водные границы наши, где ничейные воды, а где его сторона начинается.

Дарий кивнул спокойно и вышел из княжьей горницы.

— А Орм как же? — встрепенулся Нордар. — Кто с ним заниматься ратным делом станет, коли Дария ты отсылаешь?

— А Бьорн Бродхэдин и станет.

— Но он же с Делью занимается, — напомнил княжич. — Ладно ли, чтобы учащий девицу наставлял и воина?

— А ты поставь ее и Орма друг против друга да погляди, кто еще кого побьет. Если бы не мать твоя и не брат да не возраст малый, я бы ее с Дарием отправил. А так жди теперь, покуда сама не попросит да старше хоть немного не станет…

***

В библиотеке крома всегда мягко потрескивал в камине огонь и всегда царила приятная полутьма. А еще здесь почти никогда никого не было. Наверное потому и облюбовали это место оба княжича с кузиной. Сейчас Нордар и Ормгейр валялись на ковре перед камином, а Дель сидела боком в кресле, закинув ножки в высоких сапожках с перламутровыми пуговками на подлокотник. Ее совсем не смущали брошенные в углу котарди мальчишек, а тех абсолютно не трогали ни пена шелковых нижних юбок, торчащая из-под строгой тонкой шерсти верхнего платья, ни закатанные по локоть узкие рукава. Идель вышивала, легко порхая иглой по ткани, Орм и Нордар читали. В целом, если бы кто-то и зашел в библиотеку, то не нашел бы ничего крамольного ни в позах их, ни в занятиях, но подивился бы, как похожи за делом столь разные от природы дети.

Нордар — высокий юноша со светлыми («как луч зимнего солнца на снегу») волосами, с глазами, что волна морская сине-зелеными, плечистый и серьезный — производил всегда впечатление очень рассудительного юноши, тогда как его брат, Ормгейр — на половину эльф и полностью оторва, в мать тонкокостный, сероглазый и юркий — был всеобщей головной болью и главной язвой при дворе. Дель же была совсем вороненком рядом с ними: черноволосая в синь, высокая и худая, она смотрела на мир разными глазами — темно-фиалковым, как редкий жадеит, и чуть синее по оттенку, как темный, сиренево-фиолетовый сапфир, даже нос ее, в отличие от прямого княжеского, был с легкой горбинкой, как у хищной птички. И все же, общее в детях было: одинаковая бледность, одинаково-сосредоточенное на деле выражение лиц, одинаково сморщенные носы, когда написанное вызывало неприязнь или нитка затягивалась в некрасивый узелок.

— Тут написано, — нарушил уютную тишину Ормгейр, — что настоящая леди носит длинные красивые платья, перчатки, шляпки с цветами и обязательно собирает волосы в изящную прическу. Она ест, как птичка, поет как соловей…

— И труслива, как страус… — не отрывая взгляда от вышивки вставила Ирондель. — Поверь мне, Орм, если я начну следовать всем советам из этой книги, то ты повесишься на первом же суку. И, не приведи Первые, я начну петь… Ты тут же оглохнешь.

Нордар перекатился с живота на спину, над собой поднимая книгу:

— Она безбожно врет, — возвестил. — Поет она очень даже неплохо. Я слышал, — Дель отложила в сторону пяльцы и кинула в Нордара подушкой. — А посмотришь, как она с нашей матушкой общается, сразу поймешь, что Ирондель — эталон леди. Кроткая, как овца, и прелестная, как павлин.

Все трое засмеялись брошенной шутке.

Орм сел на полу, потянулся и бросил взгляд на работу кузины.

— Опять герб? — та кивнула. Это было странной традицией, носить на одежде собственный геральдический рисунок. — Может расскажешь, что он обозначает?

— Расскажу… — Дель поудобнее устроилась в кресле и снова взяла в руки пяльцы. — Как вы знаете, на гербе Ноктюрна изображен золотой лосось на фоне лунного светло-серого диска, выпрыгивающий из воды и смотрящий в геральдическое право на выраженный лунный месяц. Это давно уже принято гербом Этцеля, его потомков и родственников. Такой же должен был быть и у моей семьи, но наша мудрая родоначальница, Нианор, решила, что хочет взять знак племени мужа — сокола. Так на нашем гербе появился сокол, держащий рыбу — знак королевской династии — в лапах. Потом моя прапрабабушка решила, что надо внести еще коррективы, так сокол стал пикировать с веточкой аконита в клюве и с лососем в одной лапе. После поменяли и фон со светло-серого на темно-фиолетовый, почти черный. А там со временем перестали на миниатюрах изображать в лапах сокола рыбу. Так и осталось: на темно-фиолетовом фоне пикирующий с веточкой аконита сокол и лунный месяц с геральдического права. А обозначает все это одно — семью императорских лекарей. По крови и традиции.

— Занятно, — зевнул Орм. — Но твои байки про степи звучат куда как интереснее.

— Они и есть занятнее, — вздохнула Дель и села в кресле теперь уже ровно. Отложила в сторону вышивку, словно устала, и повернулась к Нордару.

— Мы должны пожелать тебе удачи, верно? — Орм насторожился, вытянулся в струну и поджал губы. — Пообещай, что вернешься, Норд… А пока мы с Ормгейром будем тебя ждать, он напишет в твою честь вису.

Старший княжич поднял на собеседницу глаза и кивнул медленно.

— Не за меня тебе стоит беспокоиться, рена, — щеки Дель от обращения к ней, как к красавице, залились краской, — А за друга своего. Войко с Дарием пойдет на дальние пороги.

— За Войко, княжич, я боюсь меньше, чем за тебя, — прошептала под нос. — Войко старше и с оборотничеством знается… — и громче произнесла:

— Тогда и за него попрошу у Прядильщицы сегодня в храме.

***

Дарий глядел на беспокойный морской прибой: волны накатывали медленно, бились об берег одна за другой, гонялись наперегонки, словно спеша разлететься каплями, исчезнуть. На лице и губах оседала солёная мелкая морось. Если бы рядом был тот, в кого воплотился Аурим, быть может, фыркнул бы, сощурился на буйную свинцово-серую воду и, в волосы запустив рассеянно ладонь, засмеялся бы. Они так ничего не добились. Ни разу не встретились втроем. Ни разу не поговорили с тех самых пор, как все произошло.

Все началось, когда восток только прорезал алый свет просыпающегося солнца. Совсем слабый, едва ли способный что-то осветить… Его разбудил шум прибоя и крики чаек. Плачущих отчаянно, словно зовущих беду. Тьма спала, разметав длинные волосы по подушкам, так и не вытащив из них на ночь нарядных жемчужных шпилек… Ветер вздохнул, медленно сел и, стараясь не разбудить жену, вылез из-под теплого мехового одеяла. Вот и все. На очередной нити Прядильщицы затянулся уродливый узел — Аллиатар пришел требовать поединка…

Он никогда не пытался ее пленить или просто удержать. Сперва держался, не в пример Ауриму, наособицу от яростной Изначальной Тьмы, бывшей среди них всех первой из колдуний, после восхищался ее дарами смертным: светилами, мраком и покоем, — любовался, как сражается она за Подлунных Детей с обезумевшими младшими духами, так и не обретшими плоти как ведьмы или ведьмаки. И, наконец, встретился с ней сам лицом к лицу. И долго удивлялся потом, как воинственная и свободолюбивая Тьма позволила себя одолеть, как позволила она связать Ее Нить с Его, и как радовалась тому, что помимо жертвенных даров, может принести миру и иные, рожденные в созидании…

— Я слышу тебя, брат… В несобранных волосах, украшенных только птичьими перьями, прячутся капли от налетающих морских волн. Тянут в Нижний Мир. Аллиатар смотрит зло, нетерпеливо поводит плечами и достает из расшитых перлами ножен длинный волнистый клинок. Остается только кивнуть, принимая вызов. И ощутить в ладони тяжелое древко копья…

Скоро уже становится сложно понять: кровь на губах или соленая морская пена. Мир превращается в шторм с грозой и валами. И ровное плато из белого, известнякового, превращается в багряное…

Над головой небо, бесконечно глубокое, теперь уже недосягаемое в своей выси. Щурится солнцем и поздними звездами… Изломанные крылья не чувствуются за спиной. Лежат рваными тряпками на камнях, ни мощи в них больше, ни трепещущего на рулевых перьях ветра…

Аурим глаза забирает, бросает их в хмурящуюся облаками синь — гляди теперь на мое счастье, брат… — и смеется, голосом сливаясь с штормовым клекотом…

Все кончено…

Дарий поморщился, вглядываясь в морскую пену, осевшую на сапогах нелепым, неуместным кружевом. — Закручинился? — руки женские, тонкие и изящные стан обхватили. Мелькнули волосы рыжие, долгие, до середины бедер почти. И ноги босые. — Перестань… Пришелица отлипла послушно, тряхнула головой, волосы непокорные с лица сгоняя, и улыбнулась ласково. Веснушки по всему лицу, по плечам и груди в широком вороте рассыпались, глазами сверкает разными — смарагдовым и травяным. — Ненавижу, когда ты так делаешь, — отвернулся Дарий, поднял голову, чтобы увидеть лишь реющих в небесах чаек. Вместо девки вдруг юноша рядом: высокий и стройный, все такой же огненно-рыжий, разноглазый и смешливый. Лишь рот изуродован длинным шрамом от уголка губ и под скулой до виска. — Вспоминаешь опять. Не надоело тебе? — Нет…

Кости срастаются. Крылья сильнее, чем прежде, стали, напоенные, помимо своей, еще и чужой силой. Темной, но ластящейся мягче домашней кошки. И повязку с глаз скоро снять можно станет: правду сказала Прядильщица до начала времен — нет, и никогда не будет в колдовстве искуснее Тьмы. А вместе с тем, мало, кто равен ей в исцелении. — Ты мог бы остановить ее, — шепчет Пламя, подталкивает под руку резную звонкую флейту, чтобы Ветер снова вдохнул в дерево жизнь, выдохнул из сердца печаль и горечь грядущих невзгод. — Она не послушает меня. Она никого не послушает, Рыжий. Но скоро ее ярость сойдет… — бесстрастно и отстраненно, как данность. — Хозяйка готовит расплату… — Я знаю…

И плач флейты, как завывание ветра в заледенелом зимнем поле. Только вместо ковыля трогает души.

— Аурим где-то рядом, я чую, — Митриилир улыбнулся вдруг, вздохнул глубоко и хлопнул побратима по спине. — Так, значит, в поход собрался. Ну хорошо. Привези с чужих берегов девкам бус янтарных и звонких монист. — А тебе цветочек аленький, — спокойно продолжил Дарий. — Я помню. — Эх, ты, — махнул рукой собеседник. — Себе цветочек аленький оставь. Тьме подаришь, когда глаза откроешь, смотреть научишься и увидишь ее. Близко она совсем. Ее тоже чую… Но не скажу, где она. Сам ищи. А я дальше побежал. И исчез мгновенно.

Дарий отрыл медленно глаза. На небе прямо над ним сияли ярко два светила из знакомого созвездия. За бортом тихо плескались спокойные волны Ровэйла, у руля тихо под нос напевал взятый впервые в поход малец-оборотень по имени Войко. Пел о какой-то встреченной на берегу девице со сталью во взгляде и ледяным сердцем. Хёвдинг вдруг улыбнулся. Повернулся на другой бок. И снова закрыл глаза. «Близко она совсем…»

***

Дроттнинг Ингельда сидела на коленях перед статуей Хозяйки Судеб, перебирала аметистовые четки и одну за другой шептала молитвы. Рядом сидела на скамеечке бледная полуэльфийка, худенькая и совсем печальная. Она смерила подошедшую Ирондель грустным взглядом, кивнула в знак приветствия и опустила глаза. Снова уткнулась в ступеньку перед статуей и погрузилась в свои мысли. Дель приблизилась осторожно. Зажгла от уголька в курильнице длинную палочку благовония, вставила в держатель, а после опустила на алтарь нехитрое свое подношение — две соломенные куколки и отрез собственноручно вытканного полотна. Она помнила, что пообещала Нордару попросить Прядильщицу и за Войко. И честно исполнила свое обещание, хоть и с меньшей охотой, чем могла бы. — Она слышит тебя, — вдруг встрепенулась полуэльфийка, подняла на Дель глаза и удивленно приподняла брови. — Она услышала тебя… — рукой вдруг поманила, позвала выйти обратно на воздух. И Дель прошла, лишь покосившись мельком на княгиню, когда выпало идти снова мимо.

— Я — Айя… «Так вот какая ты, родная сестра Орма…» Дель руку протянула, взяла полуэльфийку за кончики пальцев и сжала ободряюще. — Ормгейр говорил о тебе. Правда, я думала, что тебя уже в храм отправили и постригли в послушницы. — Им удобно так думать, — как эхо откликнулась княжна. — Будто я умерла. Но я уже скоро уеду, совсем немного осталось. Наконец-то… — девушка перевернула ладонь Дель — та так и не убрала руки — и глянула, нахмурившись. Ирондель ладошку тут же в кулак сжала. — Да разве ты провинилась в чем? Айя, как ни в чем не бывало, разжала чужие непослушные пальцы и вновь принялась рассматривать ладонь. — Да… провинилась. Кметя полюбила одного, — улыбнулась совсем печально. — Раньше он как все был — светлый да ладный, а после почернел весь, будто мары его заворожили — пришел ко мне в ночь, повалился в ноги и стал просить помочь ему. Все хотел, чтобы я судьбу его глянула. А я и так все видела. Видела, как под весенний лед он из-за проклятья своего уйдет, как оплакивать его будет невеста. Видела, да не сказала. Ревность взяла, что по другой он сохнет. Пообещала ему тогда, что ко Дню Весны с того ворожба спадет. А сама ночами тряслась, что позволила сердцу над разумом взять. Год уж прошел, а все простить себя не могу. А братья обижаются, думают, что нос задирать стала, — Айя ладонь Ирондель погладила. — Вот я выговорилась, легче стало. А скоро совсем легко будет. Хочешь, тебе скажу, что тебя ждет? Идель осторожно руку свою из чужой хватки высвободила. Головой покачала, отказываясь. — Не надо мне, ты уж прости. Но судьбу свою самой вершить надо, а не наперед загадывать, что будет. И бороться до конца. А у Прядильщицы за других просить следует. Не за себя. Полуэльфийка хмыкнула тихо, смяла расшитую прошву поневы и голову опустила. — Тогда совет дам. А ты не откажись выслушать, — схватила вновь за руку, дождалась, пока Дель кивнет неуверенно. — Того ищи, кто воздушные пути знает. Он тебя ждет давно и очень о тебе печалится… — Айя задумалась ненадолго, вглядываясь во что-то глазу Дель невидимое. — И вот еще… знаешь ты его. Видела. Да только узнать сложно будет. Сны свои степные вспомни… В Межмирье ты его встречала… — крепче сжала запястье. — И на других не оглядывайся — пустое они, как морок… Дель резко руку выдернула, повернулась на каблучках сапожек и припустила прочь. Взлетела быстро по лестнице да скрылась в кроме.

— Напугала ты ее… Взгляд полуэльфийки стал более осмысленным. Та глядела вслед убежавшей герцогине. — Так и не сказала почти ничего, — пожала плечами и нервно сжала подол. — Тогда мне скажи, — предложила Ингельда. Айя опасливо покосилась до головой замотала. — Нет. Нельзя… Не заставляйте меня, матушка. Пожалуйста. Ингельда вздохнула тяжело, невесело усмехнулась и медленно направилась в сторону крома. Оставила падчерицу стоять на ступеньках храма и искать, куда той деться. Так бы та и стояла, но из-за дверей крома вновь показалась Дель. Приблизилась неуверенно и за руку взяла осторожно. — Идем ко мне в горницу. Хоть поговорим просто, без предсказаний и молитв. Просто так… как подруги. Айя ткнулась лбом в узкое плечо девочки, над ней, низкорослой, возвышавшейся почти на полголовы, и тихо поблагодарила.

***

— Уверенней правь, уверенней, — Бьорн ерзал на жесткой деревянной скамье, все порывался руку перехватить, лежащую на рулевом весле. — Не мужи… — осекся, — не кота гладишь. Резче давай. Дель кивнула и с куда большей уверенностью стала вести лодку, огибая подводные камни. Орм ковырялся с парусом, распутывая узлы на снастях, костерил сквозь зубы дочку Бьорна — заядлую рыбачку и егозу, которая никак не могла сладить с отцовой посудиной. Дружинник бороду погладил довольно, глядя, как ловко управляется теперь ученица и хмыкнул в усы. — Так ты Оддню мою скоро перегонишь в мастерстве, — поощрил. — Велико достижение, — съерничал Ормгейр и, наконец, распутал сложный узел. Парус развернулся ярким лазоревым полотнищем, расшитым по краю выскакивающими из волн серенькими рыбками. Ирондель обернулась на мгновение, улыбнулась вышивке: — Оддню твоя справила? — Бьорн кивнул. — Додельница какая. Княжич проворчал что-то под нос, но громче повторять не стал. Кметь в бок его ткнул, глазами на снова за течением следящую девчонку показал, шепнул доверительно: «Хороша девка, хватай, пока к брату не убёгла». Орм хмыкнул: такая не убежит к брату, от такой брат не убежит. Потянул снасти, еще сильнее натягивая парус. — Э-эй… не озоруй мне! Лодочка быстрой уклейкой понеслась по волнам: легко и весело. — Хоть спой что, — снова обернулась Дель, все также не выпуская из ладоней правило. «Забавная, — подумал Орм, глядя как от ветра у кузины слезятся глаза, как улыбается та задорно весеннему солнцу, щурится довольной кошкой. Не мешают такой ни вымокший плащ на меху выдры, ни мокрые спутавшиеся волосы, от воды снова завившиеся в смешные полукольца. — И совсем она не западная, а наша, северная. Были еще бы волосы не такими вороньими, совсем местной казалась бы…» — Ты чего замолчал, — засмеялась вдруг, шум ветра перекрикивая, — иль язык, якобы ладно подвешенный, кошки съели? Орм насупился.

Коли Змея Копий Языком Змеиным Обозвали злобно, Так была причина. Рта клинок преострый, Ран резных обручий, Придержала б лучше В славном зубе зубра, Чтобы липе лука Ладной, ликом лунной За ее бахвальство Слов хулы не слушать.

— Ой и грозен ты, — руку на мгновение от руля отняла, всплеснула обеими в наигранном испуге и тут же на весло ладонь вернула. — Слово поперек не скажи. Это и есть ваше местное колдовство по призыву красных обезьян и призрачных лошадей? Бьерн расхохотался. Ормгейр хмыкнул в ответ довольно и, зачерпнув ладонью морской воды, выплеснул в сторону Ирондель. Девчонка взвизгнула, рассмеялась и резко повела правилом, уводя лодку в сильный крен и практически кладя ту на воду, но выправила все скоро, заложив плавный полукруг. — Я тоже так могу, — вдруг начала задумчиво Дель. — Нордар когда-то рассказывал, как это делается: ищешь то, что может заменить слово, а после складываешь так, чтобы оно звучало красиво — звонко и легко:

Барса зыбей рыбьих В рокоте и рёве, С Ран ровняясь ловкой, Приведу к порогам Кос на стрелы моря Щедрых и на перлы Сирелин холодной.

Снова лодку увела ловко в крен и ладошкой махнула, прося опустить поскорее парус. Впереди начинались верхние пороги щедрой на рыбу и жемчуг Сирелин.

***

Мириам — девчонка харадресуулская, которую они успели захватить по дороге — была складной и веселой. Зубоскалила все с молодыми, безусыми еще и безбородыми кметями, а нет-нет, да поглядывала на хевдинга. И лишь на третий день спросить осмелилась, как вышло, что хирд за собой водит не старый человек, как обычно случалось то, а такой же безусый и безбородый, что и юнцы-хирдманы. — А в нем кровь дивнюковая, — осклабился Войко, косясь на Дария, медленно направляющего драккар в туман. — Эльфья или дриадья — кто теперь разберет — вот и не растет у него на лице ничего. Мириам потянулась по-кошачьи, тут же подобралась вся, поудобнее садясь на полубу, подле деревянной банки: — А во мне русалочья кровь течет, — прошептала. И глазищами синими сверкнула в сторону Войко, да так хитро, что тот на мгновение опешил. — Лжешь ты, — с места хмыкнул Дарий, так и не оторвав взгляда от молочной пелены впереди. — Ни капли в тебе нет русалочьей крови. А была бы — я бы сильно тому удивился. Девица зашипела степной гадюкой, сощурилась недовольно и отвернулась совсем. — Меж тем, если и есть в тебе кто-то из не-совсем-людей, то разве что давным-давно эльфы песчаные след оставили. Но они вымерли все до единого веков пять назад. Мириам пуще прежнего нахохлилась. — Ты, девка, — обратился тогда к смуглянке поживший, весь в шрамах с ожогами хирдманн, — зла на Дария не держи, что в глаза говорит, что думает. Мужик он добрый, да лжи не любит. Удумала же, русалочья кровь. Русалки — неупокойницы. Красивые, да все как одна мертвые. Кому ж они кровь-то дадут, коли своей не имеют — вся в воду ушла. Мириам перестала изображать рассерженный клубок, снова красиво уселась, принялась волосы чесать, да к Войко ластиться, словно никого кроме него на корабле не было. Казалось со стороны, что девка прекрасно знает, что ждет ее впереди, а потому и пытается втереться в полюбовницы к самому юному, чтобы точно не прогнал. Хирдманны фыркали в усы, но молчали. Может и надеялась харадресуулская красавица, что останется наложницей, а не с торгов уйдет за бесценок, а все одно ее ждало впереди — клеймо позорное и неволя…

В ночи слышался лишь треск костра, тихий шум бьющихся о камни побережья волн да перекличка птиц из рощицы на пригорке. Хирд давно уже спал, лишь изредка переговаривались, совсем тихо, вполголоса, дозорные. Дарий молча смотрел на небосвод, насмешничающий все теми же двумя яркими звездами. Из-за легкой дымки те казались почти желтыми…

Шорох пересыпающейся под ногой гальки…

Шелест платья…

Под пальцами забилась тонкая жилка. Девушка зацарапала ногтями запястье, обхватившее шею, зашипела: — Дарий… Да-арий… лучшая ищейка Ее Величества… Отпусти меня, будь хорошим мальчиком… Она почти заплакала от бессильной ярости. Он разжал пальцы, выпустил чужое горло, и потерявшая всякую привлекательность девка отшатнулась прочь, почти упала на камни. Но как упала, так и прилипла к ним, вжатая чужой силой. — Ты прекрасно выглядишь для той, кого давно считают мертвой, Мириэн. И имя попыталась скрыть… Давно не виделись. Если губы Дария и растянулись в мягкой полуулыбке, то сам он скорее был похож на донельзя натянутую струну харпы. Названная Мириэн видела, что еще чуть-чуть и хевдинг даст волю наружу рвущейся ярости. — Никогда не понимала, как тебе удается служить сразу нескольким королям. Это так сложно, — поджала губы. Дарий даже не повернул к ней головы, лишь крепче сжал кулак, а с тем сильнее вжал ее в землю. — Тебе виднее. Не я предавал свою сводную сестру наемникам Золотого Леса. — С Майей все равно ничего не случилось! Жива осталась и до сих пор живет, глаза мозолит всем. Так еще и ореол невинной жертвы заработала. Подумаешь, вместо койки одного королька, в койке другого оказалась. Велика беда. Дарий повернул голову к пленнице. Велика ли беда — по ложному пути направить охоту, обмануть собственную принцессу, а вместе с ней и королеву? Много ли вины в том, что тайные тропы в королевство лесных эльфов указала врагам? Что от когда-то гордого народа остались единицы, да и те скитаются теперь?

— Тебя надо вернуть в Ло-Роян, — отвернулся наконец. — Да только ты все равно выскользнешь. Поминай, как звали… — Да-да, знаю я, — перебила. — Все вы, выродки Дейи, одинаковые: что прадед твой, что дед с отцом. И ты туда же ушел. Всё ради нашей прекраснейшей Всеволшебной Матроны, — почти выплюнула. — Послушай, это просто несправедливо, Дарий. Я попалась тебе совсем случайно. Сделай вид, что ты ничего не видел. Я уйду, честное слово. Я даже заберу у матери свою дочь, из нее все равно не выйдет ведьмы… Я исчезну… Только отпусти меня… — Случайно?.. Или по воле Прядильщицы Судеб?.. Дарий вздохнул, расслабил силу, сосредоточенную в кулаке. То, что по пути ему встретилась ведьма, которую за предательства, за убийство сестры по ремеслу и за истребление трех деревень пытались выследить, поймать и осудить, действительно было случайностью. Но он знал, что ее ждет в Ло-Рояне. И знал, что имеет полное право оставить от Мириэн лишь горсть пепла. — Пожалуйста… ради Агнии… прошу…

К утру начался дождь. Пламя, плясавшее на чурках, медленно опало. Зашипели угли, остывая под тяжелыми каплями воды.

Войко вылез из теплого кокона волчьего плаща и прошлепал к морю, зашел по пояс и нырнул в набежавшую волну. Чупахался долго, а после еще дольше отфыркивался. И только когда пообсох, заметил, что не хватает вчерашней харадресуулской смуглянки. Начал расспрашивать, не видал ли кто ту. Дошел и до Дария, вычерчивающего что-то угольком на долгом плоском камне. — Ночью сбежала, — даже не повернулся к оборотню хёвдинг. — В следующий раз лучше добычу привязывай.

***

Айя ушла тихо.

Утром в кром явились послушницы храма Вирлэ. Молчаливые и спокойные, они прошли по коридорам, едва слышно ступая по коврам. Дошли до зала, где скалились волчьими мордами с подлокотников два стольца — конунга и дроттнинг, — собирая по дороге все больше и больше любопытных, остановились перед Ингельдой и чинно ей поклонились. Айя, уже остриженная, до щемящего чувства трогательная, даже почти жалкая со своими торчащими из-под неровных клоков волос чуть заостренными ушами, и наряженная в длинное темно-синее льняное платье, переступала с ноги на ногу. Для того чтобы ходить босиком, было еще слишком холодно. Орм молчал, мрачно рассматривая свою сестру. Он не подошел к ней попрощаться ни до церемонии передачи девушки из семьи кровной в семью духовную, ни после. И лишь когда за полуэльфийкой закрылась дверь, тихо вздохнул. Если бы Дель не стояла почти вплотную, может и не заметила вовсе.

Когда Ормгейр захотел проследить за отходящей повозкой с балкона, Ирондель отправилась вместе с ним. Сжала ободряюще предплечье, положила подбородок на плечо рослого парня, чтобы слова ее были слышны только тому, с кем собиралась поговорить. — Ты знал, что это все из-за мальчишки? Княжич кивнул головой. — Не хотелось, чтобы знала дроттнинг. Нордар тоже знал. И тоже делал вид, будто обижен на нее. Она сама просила нас об этом. — Мне она сказала, что вы сами понапридумывали себе обид… — Значит и тебе до конца не доверяла, — спокойно отозвался Орм. — Не вини ее. Ясновидение — не то, что хотелось бы пожелать другу. Да и недругу тоже. Дель выпрямилась, отошла подальше от полуэльфа и крепко задумалась о чем-то своем. Ормгейр смотрел, как в дали исчезает превратившаяся уже в мелкую точку повозка.

— Скажи, Орм, — Ирондель подняла глаза от деревянной поверхности перил и задумчиво глянула вдаль, — если это правда, что меня сюда прислали как твою будущую невесту, ты женишься на мне? Юноша на мгновение опешил от настолько прямолинейного вопроса. — Так да или нет? — А… А как ты хочешь? Дель пожала плечами: — Ты славный, — признала честно. — И какой-то девушке однажды очень сильно повезет, но… пожалуйста, если дроттнинг Ингельда решит, что мы должны пожениться, придумай что-то… Например… мы могли бы побрататься… — и прежде, чем Орм решил спросить, чем же вызвана такая просьба, девочка пробормотала быстро: — Айя. Она сказала, что… что у нее было видение. И в нем я выходила замуж. Не за тебя. Орм нахмурился. — За Нордара, да? Дель головой замотала. — Нет, — улыбнулась печально. — Не за его. Да и стала бы я просить тебя со мной побрататься, если бы Айя видела нас с ним вместе. Это был кто-то другой. Айя сказала искать его лицо в собственной памяти. В степных снах и грезах о Междумирье. Но я ничего не помню с тех пор, как уехала от прадеда Гволкхмэя. Ничего… только запах жженых трав и золотую степь до самой кромки небес… Быть может, я даже не за живого выходила замуж. — И ты так веришь моей сестре? — насторожился Орм, взял девочку за руку осторожно — вдруг она обезумела и неожиданно захочет спрыгнуть вниз, на скалы. — Идель?.. — А ты своей сестре веришь? — спросила. И Ормгейр кивнул. Да, он ей верил. — А я не могу не верить. Некоторые вещи она так описала, будто своими глазами видела. Такое вряд ли придумаешь…

За широкими дверями послышался стук окованных каблучков от сапог Ингельды. Орм и Дель отошли друг от друга на расстояние, которое было дозволено правилами этикета и защебетали на эльфийском о погоде.

Плетись, моя косонька...

Она пришла перед рассветом, принеся запах костров, полыни и просыпающихся летних гроз. Скользнула осторожно под покрывало, стараясь не разбудить, но после словно передумала. Щекой потерлась о плечо, мазанула распущенными волосами по шее и скуле, перебираясь и усаживаясь на него сверху, а когда тронула его губы своими, притворяться спящим и дальше было уже глупо — руки сами потянулись к ее бедрам, сжали нетерпеливо ягодицы. Кожа, прохладная и удивительно гладкая, под пальцами потеплела.

— Доброе утро, — шепнула Тьма, чуть приподнимаясь, давая разглядеть ритуальные рисунки, оставленные черным травяным соком и тонким угольком, темные еще по предрассветным сумеркам глаза и запекшуюся в уголках губ кровь.

Тряхнула головой, рассыпая волосы. И медленно опустилась, снова погружая все вокруг в уютный ночной мрак, мягко мерцающий тусклыми звездами…

***

Месяц Русалочьих Кос или, кто отсчитывал по лунам, Грозовой Луны, обрушился на Альдейгу с жарой и ярким палящим солнцем, выжигая все злое и мерзкое, что могло поселиться в сердцах за предшествующую зиму. Готовил к зиме новой — после Русального Праздника годовое Колесо начнет медленно опускаться в сторону Темного Времени. А пока город шумел, как растревоженный улей. Торговки рыбой старались поскорее распродать утренний улов, избыток молока и творога — свои скоропортящиеся товары, — а другие просто пытались сбыть всего и побольше, пока не пришел невыносимо жаркий полдень, а с ним несколько часов затишья.

Готовились к грядущему в конце седмицы празднику: те, кто обзавелся давно семьей, от весеннего сора и веток расчищали полянку за городом; кто помоложе или без пары ходит, те собирали по лесам цветы и травы на пышные, чтобы ни лица за былками, ни волос под частым рядом нарядных лент не было видно, венки; девицы украшали тесьмой, шнурками и ленточками ветви тоненьких подружек берез, нежных печалящихся чему-то вечно ив. С последними и подвизалась Ирондель. Заплетала из опущенных к земле прутиков с трогательными светло-зелеными листочками свободные косы, переплетала кружевными узкими отрезами или шелковыми ленточками и улыбалась сама себе. У нее давно уже все было готово к празднику. Много ли труда найти серебристую полынь да нарвать с разрешения смотрителя в княжеской оранжерее асфоделии.

— А у тебя дома как празднуют? — вдруг осмелилась полюбопытствовать востроглазая Оддню, привязывающая к лещине длинный голубой шнурочек. К празднику ее, едва сменившую детскую рубашку на девичью с яркими обережными знаками и поневу с расшитой нарядно прошвой, еще не допускали, но помочь с украшением позволили. — Ну… не в Ноктюрне… в степях. В Ноктюрне и так знамо как, — утерла рукавом нос, — никак. Под запретом у вас там все нормальные праздники. А вот как у варваров — это интересно.

Дель улыбнулась:

— Они не варвары, Оддню. Просто смотрят на мир немного иначе. К тому же, среди вас много барнайсов*, приходящих на заработки и уходящих с первыми северными ветрами. А их род Оленя, как я слышала, пошел от одного гвальк’ха. И вы не зовете их варварами.

— И все же, — Оддню закончила с кустом и повернулась к Ирондели, — как празднуют в степях?

Дель смежила веки, пытаясь вызвать из глубин памяти прошлые образы. Усмехнулась вдруг.

— С размахом. В полутора лигах от стана через каждые пятьдесят шагов ставят большие костры. По два друг напротив друга. Всего таких пар четыре — Птицеликому и Тьме, Земле и Стали, Пламени и Рекам, а последние два — Смерти и Року. Затем ставят столько же костров кругом — пространство в них священно, это место, где соберется все племя для танца в честь Тьмы, подарившей Солнце, Луну и Звезды, для поединка в честь Эрна, Фьорн и Гвальк’ха и для ритуала братания — не всех побежденных гвальк’хи продают харадресуулским торговцам. Некоторые остаются в племени. Сперва как слуги. Их дети от кого-то из племени — как помощники воинов, а там спустя несколько поколений завоеванные тоже становятся гвальк’хами, забывают, кем были когда-то… Ритуал очень красивый. Тот, кто готов отречься от своих предков, чтобы ступить в новый род, самовольно дает свою кровь тому, кто готов за него поручиться и стать кровником — наставником и старшим родственником. За всем следит шаман, а с ним и все племя. Поручитель делает глоток из чаши и выплескивает остатки на алтарь Ветра и Тьмы, а потом сам дает уже свою кровь тому, за кого поручился. И тот повторяет, — собеседница зевнула, показывая, что ей от таких подробностей скучно. — Да. Ты права, — кивнула Дель, — пора прекращать про это, оно не интересно, и вернуться к празднику. Так вот… Костры зажигают с наступлением ночи и поддерживают до рассвета. Сперва все делается в полной тишине, а к середине ночи начинает звучать музыка… и не стихает до тех пор, пока не прогорит последний костер.

— А твои предки тоже были из завоеванных? — осторожно уточнила Оддню. И Дель засмеялась.

— Нет, что ты. Мы ведем род от Ллиндала — шамана, жившего много веков назад. И в жены или мужья у нас всегда брали детей шаманов, а они никогда не бывают из побежденных…

На третий день Русальной недели с юга подошли корабли.

Возвращались домой, пусть не на долгое время, а до Дня Последней Грозы кмети. Вернулись с дальних границ несколько драккаров — часть все же осталась сторожить пролив, разделяющий Форосууре и Харадресуул. Пришли и из Нигаарда люди, но позже, почти к самому празднику, да и тут конунг, решивший остаться в мятежном городке, отпустил не всех.

Ирондель, пока глядела за ней Ингельда, чинно поклонилась Нордару по северному обычаю, но стоило княгине отвернуться и направится в сторону дальнего причала, тут же повисла на шее кузена, совсем не волнуясь, что кто-то может ее осудить.

Нордар, впрочем, не был против, сам стиснул в почти медвежьей хватке, крепко расцеловал кузину в обе щеки и только после поставил обратно на землю.

— Соскучился по вам, жутко, — пояснил. И приметив заговорщические переглядывания Орма и Дель, вздохнул вдруг:

— Даже представить боюсь, о чем вы спелись. Но догадка имеется. Надеюсь, дроттнинг ничего не знает.

Заговорщики сникли резко, пообещали встретиться через полчаса в оранжерее и все рассказать.

— Вы сошли с ума, — вздохнул под конец рассказа Нордар. — Вы хоть понимаете, как глупо будет со стороны выглядеть дроттнинг, когда все случиться? И как глупо будете на празднике выглядеть вы? Ладно она, Ормгейр, она — сентиментальная кисейная барышня, — Нордар осекся вдруг. Не такой уж и сентиментальной и уж точно не кисейной была Ирондель. И все же, подумав, продолжил, — но ты… ты же будущий Хранитель Памяти. Ты должен знать, чем это может обернуться…

Орм насупился, но так ничего и не ответил. За него вступилась Сатакьели:

— На праздник мы вообще пойдем вчетвером, а присоединишься к нам — впятером или даже больше. Орм, Сигни, Голуба, ты да я. А за венками и лентами мало кто нас узнает.

Княжич оглядел Дель с головы до ног, снова тяжело вздохнул, пробурчав про принцесс и злых драконов, посетовал, что у него такой дракон вместо кузины и кивнул.

— Только волосы спрячь получше, чтобы под лентами совсем не было видно. И после заката пойдем — в сумерках все девки белокожие, а те, у кого волосы темней янтаря, еще и черноволосые. Так мы точно незаметными останемся.

Нордар в последний раз вздохнул, развернулся и ушел прочь из оранжереи. Дель проводила его взглядом и позволила себе поинтересоваться, чем же таким может грозить их с Ормом побратимство.

— Ну… если я правильно понял, ты вторая за мной, кто может отодвинуть кого угодно в очереди на престол. С меня отец клятву вообще взял при полсотне свидетелей, что я никогда против брата не пойду, буду во всем всегда ему верен, а как он, не приведи Винтар, помрет, буду верно оберегать детей его, коли оные появятся. И только если Норд и все его отпрыски погибнут от чего-то естественного, я смогу предложить свою кандидатуру. Примерно той же клятвой должны были связать мою жену и детей. Но… мы собираемся нарушить их планы.

— Тогда в чем проблема мне дать такую же клятву при свидетелях после побратимства?

— В том, что наша с Нордаром дражайшая матушка грезила заполучить в невестки потомка императорских целителей?

Дель фыркнула.

— Что же, тогда Нордар прав, выглядеть она будет преглупо…

***

Пламя не оставил его даже в бане, где Дарий попытался очиститься после похода и отдохнуть душой. Митриилир прилип листом. Все отвлекал от попыток погрузиться в приятную негу, какая бывает в парильне, когда вокруг тепло, чуть сыро, сумрачно и остро пахнет сосновой смолой, терпкой солью и немного медом.

— Нашел я ее. Можешь благодарить меня. В красивую девицу вымахала, а все одно, похожа на себя прежнюю. Помнишь Файмелот? Ее копия. — Файмелот… — Дарий прикрыл глаза, вызывая в памяти образ дочери шамана Гволкхмэя. Та была в родню статной, широкогрудой и крепкобедрой. К преклонным годам вдруг стала курить трубку, забивая ту крепким табаком и степными травами, фраппировала общественность и очень тем была довольна. Ллиндэйл Сатакьели, ее муж, умер немногим раньше. В этот виток воплощения Тьма прожила не в обыкновение дольше Ветра. — Она умерла тринадцать лет назад. Митриилир красноречиво приподнял брови. — Тебе не кажется, кстати, что с каждым разом вы воплощаетесь все ближе. А Она так почти всегда рядом с любимыми своими детьми. Дарий снова прикрыл глаза, откидываясь назад и лопатками упираясь в бревенчатую стену. — Ты хочешь сказать, что не прошло и четверти века, а Она настолько рядом, что даже можно не искать. — Именно, — улыбнулся широко рыжий. — Только глазоньки свои открыть и крылышко в ее строну протянуть. И вот она. Твоя. Вся. Бери и прячь. «Опять дуркует и ерничает», — выдохнул Дарий. А после осекся, увидев, что сегодня Пламя не в пример самому себе смурной. — Прядильщица узнала? — Митриилир закивал мелко. — Ей не нравится, что мне удается найти в ее запретах лазейку. Это наша последняя встреча, когда я в своем теле. Она решила меня запереть в том, что осталось в Нар-Локе. На слово, что я так больше не буду, она не верит. «С чего бы, действительно…»

Аннатар… эльфийский опальный король без королевства и короны, в Нар-Локе и вовсе инкогнито и в вечной опасности быть раскрытым: Эль’эсса, нарлокский правитель, даже спустя многие годы не простил старшему брату Аннатара предательства и воровства невесты из-под венца. Ни руки помощи не протянул Златолесью, когда тот громили людские наемники, не помог беженцам, а всех трех братьев-королей объявил у себя в стране вне закона… — Эсси все так же любит творения своего кузнеца? — Милостью Рока, — неожиданно кротко ответил Пламя. — Эль’эсса все так же падок на красивые вещи, на принцессу Ло-Рояна и на ее дочь, приходящуюся искуснику-кузнецу родной племянницей, — глаза Митриилира блеснули вдруг каким-то теплым, ласковым и неопасным совсем пламенем. — Она просто чудо, Дарий, — пробормотал тот с удивительной нежностью. — Ты бы ее видел. И не подумаешь что… Дарий вздохнул. «Последнее воплощение…» Прикрыл глаза.

— Когда к тебе снова заглянет Дейя, скажи, что Мириэн больше никого никогда не потревожит. И еще… Агния. Сделайте с ней что-нибудь… Хотя бы проследите, чтобы не выродилась в матушку. Еще мгновение назад казавшийся умиротворенным, Митриилир вдруг окаменел. Мириэн была самым большим его огорчением. Той, от которой хотелось как можно скорее откреститься, кого хотелось забыть и никогда не вспоминать. — Она предала свой дар, свой двор и свой народ… Только не говори, что ты позволил ей тебя разжалобить и отпустил ее, окончательно лишив всего ведьминского. Дарий хмыкнул. Посмотрел на побратима сурово и, искривив лицо в страшной усмешке, вкрадчиво спросил: — Ты никогда не задумывался, в чем разница между Темной и Светлой Справедливостью? Пламя успокоился и снова с необычайной нежностью принялся рассказывать о младшей из лороянских принцесс.

***

Дудочки, свирели, рожки и бубны со звонкими бубенчиками сливались в невообразимую какофонию, сопровождавшую толпу к месту проведения праздника. Все чему-то смеялись, всех толкали беззлобно, пытались разлучить тех, кто шел в парочках — щипали и дергали — проверяли, крепка между влюбленными связь, но символически… как умели. С новой седмицы пойдет череда помолвок и свадеб. К этому уже привыкли, как к чему-то само собой разумеющемуся. Как бы не старались спрятать девицы себя за венками, лентами и расписными узорами по коже, а нет-нет, находили некоторые ту, с которой зимой миловались на вечерках, выцепляли из толпы подружек и обратно не пускали уже. Веселились, пока могли.

Дроттнинг, которая должна благословить народ, как их «общая земная мать», с сыновьями и невесткой ждали к сумеркам. А пока пели: кто тихо, а кто во весь голос. Шептались меж собой. Выбирали, с кем через костер прыгать. А кто не искал, надеялись на милость Миёлин и Хозяйки Судеб — кто знает, может и правда богини свяжут с кем-то — или на авось. Почему-то чаще выпадало второе… Дель бродила между людей, улыбалась всем, но от попыток поймать ее ловко уклонялась — не к чему ей все это. Одна она будет пока. «В степях мое сердце… Вернуться бы и вспомнить…»

В задумчивости и потеряла бдительность, столкнулась с высоченным — рослая, она едва доставала ему до груди — воином, зеленоглазым и черноволосым, но в иной, чем у нее, оттенок — серебристо-графитовый, необычный. Зацепилась широким разводным браслетом за его такой же и не успела высвободиться: сжал руку осторожно, но крепко, что не вырваться, как не ловчись. После и вовсе переплел свои пальцы с ее, хоть ласково, а все равно требовательно, словно право на нее какое-то имел. Она хотела извернуться, но вдруг расхотелось совсем: стало неожиданно хорошо и уютно. Как-то удивительно и необъяснимо правильно. И она возмутилась самой себе и своему негаданному спокойствию. — Как птичка бьешься, — хмыкнул мягко между тем воин. Ирондель замерла: голос знакомый. Тихий, вкрадчиво-низкий, и как лапкой кошачьей, теплой и бархатной, гладящий. — Раз Рок столкнула, так сделай приятное Ей…

И она согласилась вдруг. Шагнула следом в пламя. Перелетела словно через языки костра, лизнувшие беззлобно лодыжки и босые стопы. И в объятья земли вернулась: не устояла на ногах, равновесия не удержала и пробежала вперед, к охапке мягкой свежескошенной травы, чтобы упасть и с дурацкой улыбкой уставиться в небо.

Пальцы мужские, грубые от тетивы и шершавые, провели по подбородку, к скуле вверх скользнули.

Один поцелуй легкий.

Второй следом.

После третьего в руки себя взяла, выскользнула проворным ужом из осторожных объятий и прочь убежала в сторону леса, оставив лежать на чужих коленях венок из нежных и хрупких асфоделей в броне остролистной серебряной полыни.

Воздух, по-степному сухой и горячий, ожег легкие…

***

Предрассветные сумерки заставили встрепенуться, вынырнуть из полудремы и почувствовать, как кто-то теплый, еще мгновение назад прижимавшийся к боку, вдруг отдалился, лишив хрупкого ощущения уюта. Дарий повернулся к девушке, сидящей с рассеянным видом на краю его плаща и как-то нервно ищущей свою легкую нижнюю рубаху. Девушка была полненькая, вся какая-то по-домашнему уютная и ласковая. При свете ее волосы оказались совсем не черными, но темно-русыми с удивительно мягким золотистым оттенком, а глаза — серо-синими, беспокойными. Кожа бледная, тонкая до полупрозрачности, под ключицами следы остались после поцелуев, яркие, что даже жалко стало на мгновение — сходить будут долго… да все одно — не портят. Губы за ночь припухли… Теперь, когда стало рассветать, она смутилась и собственной наготе, и произошедшему ночью… Дарий улыбнулся тонко, притянул девчонку за плечи, мимолетно коснувшись макушки губами, и положил ей на колени то, что девица так тщилась найти. — Ты заметил, — медленно начала она, натягивая рубаху, — пока не поднимется солнце, все кажется гораздо проще… — Заметил, — вновь лопатками оперся о широкий ствол дерева.

Она сама его выбрала. Нагнала по пути в кром, схватила за запястье решительно и увела в сторону рощи. Сам он не стал бы участвовать в этой части праздника… На крохотной полянке под раскидистым ясенем она остановилась, повернулась к нему нетерпеливо и почти сорвала с волос тяжелый венок, сплетенный из ивовых веточек, клевера и трогательных совсем маленьких ромашек. Остановилась, словно испугалась своей поспешности, — забавная и неловкая — смяла нервно подол рубашки, глядя большими, как у северного белька глазами. В почти черной глубине отразились сонная луна и яркие звезды. Дарий протянул ладонь — провести по волосам, длинным и волнистым от того, что слишком долго были в косе, — заправил за ухо девушки тяжелую прядь и нагнулся, чтобы поцеловать. Пальцы проворные расстегнули ему фибулу у плеча, его — развязали ловко тесьму у ворота. А там в лунном свете мелькнули белые покатые плечи, грудь по-юношески небольшая, крепкие бедра — год-два и молодым дружинникам на погибель оформится девка в редкой красы женщину. Запнулась та снова на мгновение, но легла послушно на брошенный под сень ясеня плащ.

А дальше все стало гораздо проще…

Девушка повернулась к нему лицом, лбом уткнулась в плечо, прячась за все еще распущенными волосами. — Это же ничего не значит? — Нет, — ладонью скользнул по округлому девичьему плечу, по спине погладил ласково. Девушка всхлипнула тихо. — Назло хотела. Отец сговорил за соседа. А теперь как вернусь? — Как и другие до тебя, — едва заметно улыбнулся в ответ, снял с запястья тяжелый кованый браслет и защелкнул на кисти все еще разводящей сырость девицы. — Что назло сделала — это нехорошо. Но содеянного не вернуть… да и Миёлин, я уверен, не станет на тебя гневаться. А может и вовсе одарит, — девушка через слезы улыбнулась его словам. — Но если хочешь, я могу тебя проводить. А там, если и посмеет на тебя руку поднять твой будущий муж, напомни, что, кроме Богини-Матери, найдется еще, кому тебя защитить. Меня не сыщешь, так любому хирдманну браслет покажешь и заграды попросишь. Девушка всхлипнула в последний раз и улыбнулась куда радостнее прежнего. Шепнула тихо, поднимаясь за ним следом с земли: — Повезет твоей невесте. Дарий хмыкнул. Повезет ли…

***

В тумане почти добрались до широкой мощеной дороги, мимо рощи идущей в сторону Альдейги. Девушка оживилась заметно, смеялась, рассказывая по пути побасенки, и осеклась вдруг, указала на придорожный камень, возле которого сидели трое: два юноши и высокая девочка, вся измазанная углем и травяным соком — ярко-зеленым, в цвет едва начавшейся юности — растрепанная и без венка. Не иначе обронила где-то. Юноши подняли глаза на вышедших из светлого березняка, усмехнулись каждый своему и кивнули, приветствуя своего наставника. Обернулась через плечо и девчонка, подняла глаза на Дария, когда тот подошел со своей спутницей, и улыбнулась спокойно и чуть отстраненно.

Хевдинга обожгло словно захлестнувшей все волной искажающего реальность мрака.

Изначальная Тьма смотрит на него разными глазами — темно-фиалковым, как вечерние сумерки и фиолетово-синим, как тени на утреннем снегу. Потом улыбается ласково. И произносит мягко:

— Доброе утро…

***

Оцепенение стряхнуть вышло не сразу. Сидели Нордар с Ормгейром, изредка косясь на хёвдинга и как-то односложно отвечая совсем осмелевшей спутнице Дария, назвавшейся им Линдой. У дороги, как оказалось, сидели они не просто так. — Гадаем мы, — скользнула по Дарию равнодушным взглядом Дель и отвернулась, — по ноктюрнскому обычаю. Если в утро после Русальной Ночи из лесу девушка выйдет — быть году светлому да легкому, а к осени жди дождей ранних, что посевы попортят, мужчина если — жди работ долгих в поле по поздней осени, зато урожай будет добрый и обильный, а коли парой вышли — можно вовсе ни о чем не беспокоиться, ведь все складно выйдет. Врала. Дарий видел, что врала. А еще видел, что она пытается украдкой сильнее натянуть подол рубахи на босые стопы, и что на испачканной землей и травяным соком ткани расцветают алой кастиллеей пятна крови. Она явно повредила ногу, пока по лесу убегала прочь от костров, а потому теперь едва ли могла спокойно ступить и именно из-за этого ждала чего-то сама и заставила ждать Орма и Нордара. Линда, все трещащая без умолку обернулась на Дель. Оглядела с головы до ног и хмыкнула: — А венок твой где? Неужто есть тот, кто принял его в дар? — Царю лесному подарила, — нашлась девочка, оправила складки рубашки и колко в лицо девице улыбнулась, — за глаза красивые. Зеленющие, что у кота камышового. А уж как распорядился он им, мне не ведомо. Сама потом спросишь, если осмелишься, — и отвернулась совсем, сощурилась в сторону Альдейги, словно и не было между ними разговора. Хевдинг усмехнулся криво. Ладно выдумала: венок, оставленный ему, он не стал бросать на колком сене, но сперва с собой унес, а после уложил к корням ивы. И все же, что-то с застрявшей посреди пути троицей делать надо было. Дарий жестом попросил Нордара и Орма отойти в сторону, чтобы их диалога не слышала ни Линда, снова пробующая вызнать что-то у ноктюрнской гостьи, ни Дель, выспросил, в чем же истинная причина задержки и ничуть не удивился, когда услышал, что черноволосая и разноглазая красавица не просто разодрала ноги в кровь, а вовсе распорола себе стопу так, что едва ли теперь, когда схлынул испуг — и чего только так испугалась-то? — может ступить, а после и вовсе, решив погеройствовать, упала и сильно потянула мышцы. — Перевязать стопу мы ее уговорили, — Дарий только заметил, что ни у одного из княжичей нет рукавов на рубахах, — повязку давящую она сама велела наложить, а дальше-то что. Надо в город кого-то заслать, да вы с этой болтливой девицей — первые, кто встретился. А Дель у нас — гордая птичка. И не пнешь ее, чтобы летела. Говорить никому не хочет, что идти не может. — Я предлагал ее донести, — буркнул Ормгейр, но Нордар только отмахнулся: далеко ли унесет. — Вот что, — вздохнул Дарий, — недалеко, знаете, излучина Сирелин. Дотащите ее туда, а там я подойду на лодке. Или пришлю кого, если ваша гордая сестрица и меня стесняется. Нордар обернулся, посмотреть на Ирондель, кивнул медленно, соглашаясь с планом. — Да. Так будет лучше. Спасибо. Не думаю, что надо вмешивать в историю кого-то еще. Хватит и того, что о ее ловкости знаем мы трое… Интересно только, кто же ее так напугал, что понеслась, не разбирая дороги. «Я…» Дарий промолчал.

Дрэка шла споро, подгоняемая дующим ветром. Танцевала по водной глади, хлопала длинным и узким вымпелом ярко-голубого, небесного цвета. В ней, маленькой, было уютно и как-то спокойно. Дель из вредности выцарапала себе место за правилом и теперь сидела вполоборота, следила за дорогой и радостно улыбалась чему-то своему. Нога все так же нестерпимо болела, но кровавить перестала, а там, если не задевать, почти не беспокоила — лишь напоминала о себе гудящим покалыванием. — Может, откроешь тайну, кто тебя так напугал-то? — Нордар следил за тем, как Ирондель управляется с рулевым веслом и время от времени подсказывал, где она делает ошибки. — Я… — девочка замялась на мгновение, но, вздохнув, кивнула, — да. Расскажу… — Дарий подобрался, обратился в слух. — Когда вы с Ормом только отошли, все было почти неплохо: мне долгое время удавалось отвязаться от большинства. Но потом удача и… — Дель поджала губы, — ловкость меня оставили. И тогда пришлось прыгать через костер… — Тебе хоть понравился тот, с кем прыгала? Или сневольничал? Ирондель вдруг покраснела, опустила на мгновение глаза и нервно стала теребить свободной рукой подол. А после едва заметно кивнула: — Да. Хорош… — обернулась то ли на Ормгейра, то ли на Дария взглянуть, и тут же спохватившись, снова принялась смотреть вперед. — Как прыгнула, удалось вывернуться и убежать. Я знала, что догонять меня не станут. Жалко только, венок оставила, но, быть может, кому достался, тому нужнее был. А когда по лесу бежала, заблудилась. Ближе к сумеркам предрассветным на буслаев наткнулась. Их трое, а я одна. Так они еще и пьяные были — страх. И меж собой ругались, свару хотели затеять, — улыбнулась слабо, — вот я и припустила тогда еще быстрее, дороги не разбирая. А там и на вас наткнулась. Пока бежала, ничего не чувствовала, только добежав поняла, что не так что-то. — Запомнила буслаев своих? — Да где уж, — слукавила. — Теперь главное дроттнинг рассказать все так, чтобы волновалась меньше. Нордар лицом окаменел: — Ты не об этом волнуйся, — сквозь зубы процедил. — Лучше попытайся вспомнить тех, кто напугал тебя. Может не ты одна мимо проходила и кому-то меньше твоего повезло. Ирондель кивнула. Понимала, что рано или поздно ей придется рассказать Ингельде правду, но не знала, как подступиться. — Она запрет меня в кроме, — печально вздохнула. Нордар некрепко сжал ее ладонь. — Нет, Дель, не запрет. А если вдруг вздумает, попроси за тебя заступиться моего отца. Уж он-то тебе точно не даст за вышивкой засидеться, — улыбнулся мягко.

***

К концу следующей седмицы справили Линде и ее соседу — кузнецу Нежате — достойную свадьбу. Удивительно богатую и щедрую как на дары молодоженам, так и на отдарки гостям. Да надолго кузнец с женой в Альдейге не задержался: призвал его кнес Ингвальд в Нигаард, там велел справить новый дом, а с ней и новую кузню. Линда не жаловалась. И лишь изредка с какой-то странной, светлой грустью вспоминала свою последнюю Русальную Ночь.

Драккары уходили медленно. Пустел причал, оставались лишь рыбацкие лодки да легкие маленькие дрэки, спокойно покачивающиеся на волнах. Дель едва успела ногу подлечить к тому дню, как выпало в море выходить Нордару. Хромала отчаянно, едва поспевая за княжичем. Тот остановился терпеливо, обернулся, чтобы дождаться кузину и, едва дождавшись, за локоть ухватил. — Будет тебе, Кьель, — хмыкнул, — как будто не свидимся больше. Вон, даже мать не пошла провожать меня, тебе-то уж куда, не невеста же. Дель упрямо поджала губы, обняла брата крепко и шикнула: — Еще чего. Невестой тебе… Перебьешься. Ты лучше приезжай скорее. Дроттнинг хоть и не вышла на причал, а все выглядывает, как ты и что с тобой. Беспокоится. — Хочешь, бусы тебе привезу из Нигаарда. Из драконьего снежного стекла — черные с белыми крапинками, как кусочки льда на камне. Чтобы поправлялась скорее. Девочка отстранилась, фыркнула сердито. — Вот еще. Девицам всяким дари, на побрякушки падким. Или себе оставь. А мне привези… — задумалась ненадолго, — кинжал эльфийский. И на ремешке. Но не с красивостями всякими — ну их к марам, — а удобный, чтобы в руке, как родной, лежал. — Найду, — Нордар засмеялся. — С малым соколом найду. Для тебя специально. Чтобы все смотрели, видели тебя и говорили: «Вот идет Кьели-Птичка, хоть тоща да с шилом в поле хвоста, а характер у нее как у кошки снежной. Сё-конунг наш». До походов тебе только дорасти бы. — Ага, — пробурчала, — и тетку бы сменить на более сговорчивую. Которая из меня не леди лепить будет, а деву щита. — Да будет тебе, — прикоснулся к щеке губами, прощаясь. — Не озоруй тут с Ормом.

Примечания:

Барнайсы — племя, живущее обособленно на архипелаге Лорна Фэнум (Спящий Дракон) и присоединенное к континентальному северу в результате мирного договора. Делилось на три рода — Дракона (который после и стал Лорна Фэнум) Карма, Медведя Карну и Оленя Перроя. Сейчас преимущественно представлено Медведями и Оленями.

Снежный Гон

Если в Ноктюрне вся жизнь Дель вертелась вокруг бесконечных походов за травами, подъемов в горы или степи, то в Форосууре ритм замедлился, стал несколько ленив, как море в штиль. И только уроки с Бьорном Бродхэдином заставляли расшевелиться. И чем ближе была осень, тем больше гонял ее кметь. Орм обычно несся где-то рядом. Сперва щадил, то ли из-за пораненной ноги, то ли из-за того, что видел в ней только девчонку, а после никак не мог нагнать. И признал наконец, что если в бою на мечах есть у него шанс ее, пусть слабее любого мальчишки, а куда более юркую и ловкую, одолеть, то мастерством стрелять он с ней никогда не сровняется.

— Я только раз видел, чтобы выходило так ладно, — поделился однажды, — у Дария. Но Дарий, ясное дело, во много искуснее и опытнее. Глядишь, отец его так даже одалем скоро наградит и ярлом назовет.

Дель опустила тогда лук, глянула в карманное зеркальце — не в медный кругляшок-пластину, а в настоящее, стеклянное — и поправила на губах темную, черничную помадку.

— И осядет твой Дарий. И разленится, разжиреет, а там и перестанет быть добрым воином.

— Да откажется он, — хмуро отозвался Ормгейр.

На том разговор тогда и кончился.

Много озоровать не давала меж тем Ингельда. Находила время, когда Дель сбегала от своей компаньонки, хватала племянницу за руку и вела в одну из восьми домашних часовен. Дроттнинг не отказалась от своей мечты сделать племянницу женой пасынка, а вместе с тем готовила девочку к тому, что ждет ее в будущем: младшие жены, коли таковы имеются, и жены младших сыновей испокон веку помогали в храмовых ритуалах на праздники. Ирондель со стойкостью выдерживала эти уроки — для нее подобное не было особенной дикостью: она и раньше служила наряду с младшими жрицами во время месс. Особенно часто в Вигедорне — столице их, Сатакьели, земель.

Ингельда нарадоваться не могла на подрастающую невестку, а там ослабевал контроль за Кьель, и девчонка вновь убегала.

Чаще всего на причал…

Корабли пришли к середине Месяца Сонных Полей.

Стылый ветер заставлял кутаться в теплый шерстяной плащ, прятать под мышки ладони, чтобы совсем не закоченели. И все же, когда Буй-дева — узкая как щука ладья конунга Ингвальда — подошла к берегу, Ирондель всплеснула руками, как девчонка малая, и радостно захлопала.

Тяжело вздохнула Ингельда, ожидавшая более чинное поведение от племянницы.

Хирдманнов ждали крепко затопленные бани, распаренные веники и несколько дней поста — молчаливого и сосредоточенного отправления ритуалов очищения и задабривания богов.

— Послезавтра присоединишься к жрицам на молебне в храме Вирлэ и Эреля, — едва слышно процедила сквозь плотно сжатые губы. Дель кивнула, хоть и всей душой не желала идти туда. — Дел не много будет. Впрочем, сама знать должна. Если выучила.

Она выучила. А где-то даже зазубрила. Знала каждый жест, каждое слово, куда встать и как повернуться, чтобы правильно падал свет. Порой жречество было просто игрой света и тени, умением жить в тенях и становиться их частью. Кроме того, в храме Тьмы и Ветра Ирондель чувствовала себя уместной, чувствовала себя правильно…

— Иди, — вдруг улыбнулась дроттнинг и кивнула точеным подбородком в сторону крома. — Не мерзни.

***

Если большая часть храмов освещалась свечами, то Вирлэ и Эрелю всегда зажигали светильники, полные до краев дорогого сандалового масла. Дель прошла от дверей до алтаря в центре зала, двигаясь медленно по спирали и зажигая каждый светильник на своем пути. Наконец воцарилась мягкая полутьма, в которой легко было не просто затеряться, но и сгинуть вовсе. Ирондель спряталась в глубокой тени у статуи Вирлэ и терпеливо ждала, когда ей протянут миску, полную жертвенной крови, а после одного за другим молчаливые послушницы начнут подводить желающих получить благословение.

«Она слышит тебя», — вспомнился удивленной возглас Айи. И слова после переданные, что и в самую темную ночь Дель найдет поддержку и опору. В тенях. В звездах. В кромешной тьме.

Первый склонился перед ней, прося отметить священным знаком Хозяйки Звезд. И Кьель оставила на лбу просителя тонкий серп полумесяца. Затем второму. А вскоре потеряла счет желающим причаститься.

Тьму, Ветер и Пламя в Форосууре любили не меньше Винтара и Прядильщицы. Чтили, помня, что за «кровавой» сущностью Первых скрывается не только военная удаль, свирепость и ловкость, но и милосердие, исцеление и удача. Каждый жаждал получить хоть кроху милости Темной Триады.

Не узнать хевдинга, что скогтил ее в Русалочью Ночь, было бы трудно: казалось, что даже в глубоком колодце она разыскала бы его среди сотен и сотен других мужей. Пальцы, вымазанные в крови, сами потянулись к чужому лицу, вывели лунный серп, разукрасили переносицу, подбородок и скулы тонкими полосами, а после едва не коснулись губ.

Дель пересилила себя, отдернула руку, опустила глаза и вспыхнула в смущении.

Что же наделала?

Святотатство!

Кощунство!

Ересь почти!

Дарий провел легко ладонью по ее запястью, то ли ободряя, то ли прощаясь. И растворился в кромешной тьме за девичьим плечом.

Она сама рисовала их внукам ритуальные узоры на коже, когда приходило время посвящения. Любого. Детьми они подходили к Тьме, прочно засевшей в теле шамана, владеющей руками проводника, его голосом и разумом, чтобы уйти прочь воинами, учениками, шаманами или вождями…

Ни одна маска не повторялась. Они могли быть похожи, но отличались друг от друга всегда. Мелочью, может, штрихом или неоконченным завитком. Но всегда.

Рисовала она и по его коже.

Порхали пальцы, выписывая волнистые линии, тонкие черточки или узкие и хищные стрелы и перья, передающие Суть, но не всегда Форму…

Кровь засыхала.

Трескалась на губах при улыбке.

И легкими чешуйками оставалась на веках, щеках или у краешка рта…

***

В кроме было неспокойно. Близился Снежный Гон, неожиданно ранний в этот раз, обещающий быть необычно суровым.

Бегали дворовые девки, топили жарче очаги и камины. Гон не умел ждать.

Мало было тех, кто не знал легенды о Снежном Гоне — жутком капризе природы Севера. И с каждым разом невежд становилось все меньше. Жить хотелось если не всем, то большинству из форосуурцев.

Она была сильной ведьмой — та, что призвала Гон. И не было ей равной ни в искусстве волшбы, ни в силе. И слабость у нее только одна была: любила она младшего брата конунга, правившего в дни ее жизни.

Юноша не был глуп. И сам хотел владеть Северным Ветром. Сам хотел в бой вести маневренные драккары, чтобы пугать их щучьими станами чужие берега. И позвал к себе ведьму. И обещал ей, что возьмет в жены и усадит рядом с собой на стольце, если та чародейством поможет завоевать Форосууре.

Ведьма согласилась.

Гибли люди.

Плакали жены ушедших, но так и не вернувшихся мужей.

Стенали матери мертвых детей.

Северный Ветер покрылся льдом и печалью.

Но пришла весна, а с ней умылась земля ручьями, Сирелин и Рэневон набухли, потемнели от талой воды и проснувшейся рыбы.

Тепло пришло в Княжество. Взошел на престол новый конунг — младший брат прежнего. И устроил пир.

Он и не думал выполнять клятву, данную ведьме. Забыл будто о ней. Не пригласил даже к трапезе. Она сама пришла. Резким снегом, порывами пронизывающего ледяного ветра и холодом таким, что трескалась в окнах слюда.

И конунг прогнал ее. При всех опозорил. А люд посмеялся.

Тогда Хозяйка Снегов ответила на оскорбление. Забрала в свои Хладные Чертоги и князя, и дружину его, и полюбившуюся князю заморскую царевну. А по Форосууре пустила гулять Снежный Гон, наказав, что тот лишь выживет в буране и мертвенном хладе, кто сердцем горяч, кто любит верно и держит свое слово…

Расходились люди по домам. А кто мог, скорее бежал к любушке или в гости к родным. Боялись Хозяйку Снегов. И никто не роптал.

Дель смотрела как пустеет шумная торговая площадь, как захлопываются ставни лавочек и домов. Найти Нордара и Ормгейра она уже не чаяла. Оба княжича пропали в числе первых. Может, ушли к тем, кто был им по сердцу. Или, может, скрылись, как наказала дроттнинг в часовне Митриилира. Уже было все равно.

Ирондель накинула поверх теплого платьица расшитый нарядно палантин овечьей шерсти, плотнее запахнула на груди ткань и села поближе к огню, чтобы еще ненадолго погрузиться в чтение о Снежном Гоне.

***

Перед Снежным Гоном из крома всегда пропадали люди. Пустел дружинный дом: убегали хирдманны греться под бок к своим любушкам, уходили кмети на кухню, где трудилось немало расторопных и на лицо ладных тир. Оставшиеся же грелись у печей, заигрывали с покладистыми служанками или такими же, как и кухонные девки, рабынями, а там тоже пропадали, покуда не закончится Гон.

В этот раз Мертвенный Хлад, пришедший с севера, разогнал всех быстрее, чем разгонял до того. Дружинный дом опустел. Воцарилась тишина. И лишь изредка раздавались шаркающие шаги ключницы и куда более твердые — дроттнинг, обходящей дозором подвластные ей владения. Но и они скоро стихали, снова воцарялась тишина, нарушаемая разве что потрескиванием поленьев в печи. Дарий сидел, спиной прижавшись к жаркому печному боку, читал, но без особого интереса, воспоминания полководца позапрошлого века. И думал, как сильно изменилось все за прошедшие годы. Далеко ушло с тех пор военное дело. За дверью послышался тихий стук каблучков, скрипнула дверь, жалуясь, что давно никто не смазывал петли. И в дверном проеме возникла нескладная девичья фигурка: высокая и худенькая его знакомая, с забранными в высокую изящную прическу волосами. Она куталась в расшитый палантин, но все равно мерзла. Не спасали ее ни теплое из плотной шерстяной ткани платье — темно-синее с вышитым на груди гербом ее Дома, — ни ворох нижних юбок — от тонкой шерстяной до кисейной, полупрозрачной. Хевдинг сделал вид, что не заметил ее присутствия. Девочка лишь ближе подошла, еще крепче запахнула палантин и словно ссутулилась. — Есть среди хирдманнов воин один, — улыбнулась легко, — равного которому не сыскать, но черен он, что самая непроглядная ночь. И раньше он навроде всех был, светлым и ладным, но потемнел вдруг и злющим стал, что сами мары от пережитого им горя, — рядом встала, — что случилось же с тобой, Дарий? — выдохнула. Заставила оторваться от книги и обратить на нее, наконец, внимание. — А глаза какие… — прошептала, — зеленющие, как смарагды. Или как трава по весне. Кошачьи… Дарий усмехнулся. — Лучше тебе не быть здесь, Ирондель Сатакьели, — хмыкнул. Но Дель даже в лице не изменилась, продолжила улыбаться лукаво: — А ты прогони, — предложила вдруг и, когда он попытался за юбку ее схватить и притянуть ближе, отпрыгнула по-беличьи ловко. Засмеялась. — Да разве ты не боишься меня? — После Русалочьей Ночи-то? Чего мне бояться тебя, Дарий? Это тебе бояться меня надо, — опустила глаза, тут же превратившись в смущенную его присутствием леди. — Меня, дроттнинг Имгельду, конунга Ингвальда. Но ведь ты не боишься, — подняла глаза, на мгновение опалив холодным колдовским пламенем. И вновь стушевалась будто. — Мне некуда сейчас идти. Нигде никого нет. Везде пусто. Ты — первый, кого я нашла, пока бродила… «Не того люди зовут Насмешливым Первым, — подумал Дарий. Захлопнул книжку, — куда насмешливее Пламени Прядильщица… И шутки ее куда злее подчас…»

Сколько не храбрилась она, а все одно, боялась, пусть и прятала свой страх за подростковой насмешливостью, колкостью и нарочито равнодушным видом. Но подошла ближе, и даже, когда схватил и рядом усадил, не дернулась прочь. Руки у его нежданной гостьи были совсем ледяные, пришлось подвинуться, ближе ее усадить к печи, чтобы хоть немного отогрелась. — Ингельда будет недовольна, — пробормотала, высвобождая ладошку из его ладони. — За тобой придет кто-то? — Нет. Компаньонка спит уже. А нянюшка… — смяла подол, — она глухая совсем и старая. Наверное, и вовсе забыла обо мне. Дарий запрокинул голову, затылком коснулся беленого печного бока и прикрыл глаза. «Почему так сложно было сделать меня просто человеком?.. Лучше бы ты оставила мне крылья, Рок, а не память…» Усмехнулся горько. — Я провожу тебя обратно, если хочешь, — вздохнул. Но Дель покачала головой — не надо. — Дарий… ты умеешь танцевать вальс? — Вальс? — Да. Это, если задуматься, очень просто… Я покажу.

Учиться танцевать было непривычным. Едва ли она просила его об этом в прошлых жизнях. Хотя Дарий помнил: Тьма любила кружиться с Ветром в странном, жутком танце. Таком, что плывущие по небу облака сталкивались в грохочущей музыке сухой грозы, клубились пугающими темными волнами и погружали землю в доисторический мрак. Впервые они танцевали так в битве за Златолесье. В кромешной тьме сверкали клинки — дха ее против его спаты. Рассыпались искрами молнии. И каждый удар был эхом грома. Тогда она отступила. А после в шутку кружилась с ним в поединке, уже не меряясь силой, но находя в танце радость…

Держать Дель приходилось с невиданной осторожностью, так Дарий боялся в кисель превратить ей запястье. Следил за рукой на талии, что норовила подняться то выше, почти к лопаткам, то чуть сползти — оскорбление для истинной леди, коей Ирондель хоть и не являлась по поведению, но считалась по праву крови. — Выходит неплохо, — улыбнулась криво и выскользнула. — На ноги ты не наступаешь, что очень приятно. Склонила голову к плечу, рассматривая задумчиво и как-то печально. — Я хочу, чтобы ты ответил на мой вопрос, — протянула. Выпрямилась, будто кол проглотила, огладила юбку и решилась: — Почему ты меня не отпустил тогда? Летом. «Потому что не смог», — было бы правдой. — Ведь тебе этого ничего не стоило… «Стоило…» — Потому, что не захотел, — усмехнулся. — Ты мне понравилась, Кьель-птичка. В глазах девочки мелькнуло словно понимание, одобрение и не ее, не девичье, лукавство, но хитрость Вирлэ, и Ее же спокойствие. — Тогда почему из леса вышел утром с Линдой? «А посмел бы с тобой?» — Потому, что так требовал обычай, — улыбнулся теперь. — Ты сказала все верно, Ирондель Сатакьели, мне должно бояться тебя, дроттнинг Ингельду и конунга Ингвальда. Или мне следовало тебя догнать? Дель губы поджала, задумалась о чем-то, а после кивнула, будто соглашаясь с таким ответом. Верно, если бы простили она (Дарий ей, сама удивлялась тому безмерно, нравился) и конунг (правду говорили, что лучшего воина не сыскать), то не простила бы Ингельда, сочла за оскорбление и, самое мягкое, велела врезать орла. — Ты проводить меня думал. Пойдем, — равнодушно пожала плечами и, развернувшись на каблучках туфель, прошла степенно вперед.

***

Рука ее лежала на сгибе локтя, едва ощутимая, совсем легкая. Действительно птичка. Сатакьели — серенький и невзрачный соловей, подели которого — сата-кьели — и он превратится в серую ловкую рысь. Старый язык. Мертвый. Древнее наречие ауримцев. С них все началось — их исчезновение стало последней каплей перед тем, как Прядильщица наказала Аурима, Вирлэ и Эреля — ими, как видно, все и закончится. — Что означает твое имя, Дель? Та остановилась на мгновение, взглянула с опаской, но продолжила путь. — Вестницу, скользящую между мирами. Острохвостую путешественницу. И ту, что не знает невзгод, — чуть дрогнули уголки ее рта, — а еще Железо, превращенное в Сталь. И Божество, хранящее и вечно приглядывающее… Так говорил мой прадед, во всяком случае. Он дал мне то имя, которое увидел в дыму своего костра. А родители приняли, — вновь остановилась и снова посмотрела на него, уже серьезно, без единого намека на веселье. — А твое значит Властвующий и Победитель… Завоеватель… А еще Одаренный. И ты колдун. Телекин, полагаю… Традиция? — отвернулась, и без того зная, что он кивнет, потому что все сказанное было верным. — Прадед учил меня читать имена. И узнавать колдунов, — улыбнулась тонко, — Гволкхмэй и сам колдун. Телепат… «И ты будешь, — закончил за нее Дарий. — Целительница. И знаешь, что придется платить за дар. И безмерно боишься, что цена окажется непосильно высокой. Слишком уж тебя напугала Айя с ее даром провидицы…» — Спасибо, что проводил. Дальше я сама дойду. Удачного Гона, Дарий, — и словно голос дрогнул, изменился на более низкий и вкрадчивый, до мурашек по спине проникающий под кожу, — постарайся поменьше следовать глупым традициям…

***

Она тонула. Хватала воздух ртом, но так и не могла надышаться: не вода, но мерзлая густая муть пробиралась, просачивалась в легкие и оседала. Горчила на языке. Выжигала изнутри грудь. И превращалась вдруг в тонкие струйки дыма, пахнущие степными травами, кобыльим молоком и кровью.

Степь встречала родную дочь, обнимала суховеем и нежными материнскими руками — колыбельной без слов и шаманским бормотанием… Дель открыла глаза. И закрыла их вновь. Вместо кровати в темной комнате форосуурского крома под спиной мягким покрывалом разросся степной ковыль. Шелестел мятлик, и ветер приносил откуда-то запах меда, теплого и терпкого от добавленных кореньев. — Сегодня ты долго. Пришлось снова открыть глаза, сесть и перевести взгляд от бескрайних далей на собеседника. — Ты действительно ждал? Птицеликий кивнул. Шорохом отозвалось его оперение, Дель улыбнулась нежно и пальцы погрузила в тепло чужого пернатого плаща. Лбом уткнулась в плечо. — Я скучала. Забыла твое лицо и голос, но все равно скучала. — Зато ты запомнила, что я тебе говорил, — обнял за узкие плечи, прижимая к себе. — Сегодня будет новый урок. Ты готова? Она всегда готова…

В Междумирье всегда спокойно и хорошо. Гвальк’хи сами его придумали. Его, законы и запреты, что Птицеликий прячет от живых внуков лицо за птичьей маской, что крылья Его становятся плащом. Они же придумали, что именно здесь должны остаться после смерти, что во сне или трансе должны здесь встречать Ветер и Тьму, а с ними и своих предков. Изначальная Тьма никогда не приходила к Ирондель, сколько бы та не звала, но ощущалась постоянно рядом. Так близко, будто бы стояла вместо девочки перед собственным алтарем. Птицеликий раскладывал у Дель на коленках веточки и сухие былки трав, называл одно за другим растения, учил отличать похожие друг от друга. Идель слушала, разглядывала не только сухоцветы, но и деда, и безумно жалела, что стоит ей вернуться домой, в собственное тело, разлегшееся на кровати, она забудет, что глаза у Птицеликого не желтые, как говорит дед Гволкхмэй, а зеленые, как весенняя трава… Дель щурится ласково, щекой трется по-кошачьи о перья и дожидается ответной ласки: приглаженных осторожно волос, пуховой легкой щекотки и мягкого слова — «соколюшка»… Под крылом Ветра тепло и спокойно. И так просто заснуть…

***

Буря за окном стихла к ведьминому часу — трем пополуночи. Снежный Гон ушел дальше, на юг, на восток и на запад, чтобы схлынуть на дальних границах. Дарий считал оставшихся в хирде: сонных, усталых, но поголовно довольных выдавшимся вдруг выходным. Все были на месте. И в других хирдах тоже. Гон не был в этот раз суров…

Вскрикнули коротко, но чуткое ухо услышало возглас. Все стихло тут же, словно ничего не было. Приотворилась одна из дверей — слишком знакомая, недавно увиденная — и за порог выскользнула ноктюрнская герцогиня. — Тир четырех, и покрепче, ко мне в покои, — бросила стоявшему на часах кметю, скользнула по Дарию задумчивым взглядом и скрылась опять в темноте комнаты. За двумя невольницами широко шагала Ингельда, недовольная, что пришлось в немыслимую рань вылезти из-под теплого пухового одеяла. Зашелестело. Прогрохотало что-то тяжелое. Из щели между дверью и дощатым полом полился тусклый свет от свечей. А после распахнули проход и медленно вынесли первое тело, накрытое нарядным покрывалом. Затем второе, закрытое длинным узорным платком. Вышла дроттнинг, почти волоком таща за локоть племянницу, встрепанную, но удивительно спокойную. Остановилась возле хёвдинга и бросила сердито: — Пригляди за ней, пока не вернусь.

— Она была старой, — вздохнула Ирондель, прячущаяся в нише за гобеленом и позволившая не только сесть напротив, но и взять ее за руку, — глухой… и едва ли помнила, что должна за мной хоть как-то приглядывать, — улыбнулась тонко, крепче сжала его пальцы, словно ища поддержки или пытаясь занять хоть немного силы, в которой сейчас отчаянно нуждалась. — Верила в Остров Яблок… Верно гуляет теперь там со своим мужем. Он умер лет десять назад… — А компаньонка? — Моль бледная, — губы поджала. — Ее королева прислала, назвала дальней родственницей из выродков, — протянула насмешливо, — Ке-ел-ли-и. Шпионила за родителями, а после за мной. Теперь придется Западному престолу как-то обходиться без доносов… тьма… и ведь сон такой хороший снился… Дель замерла вдруг. Глаза подняла на хевдинга и покачала головой. Не сон… Опять уходила в Межмирье, беседовать с Птицеликим…

«Сны свои степные вспомни…»

Руку выдернула, спрятала ладони под накинутый на плечи платок. Прикрыла глаза ненадолго.

… сухим ветром в лицо ударила степь Между мирами. Травяным духом, кумысом и медом… Потом лошадиным… Волосы черные, но не ее, не пытающиеся сбиться в тяжелые волны. Прямые и графитово-угольные… …И глаза, зеленые. Как весенняя трава…

«…зеленющие, как смарагды. Или как трава по весне. Кошачьи…»

Ирондель вскочила резко с места, бросилась в сторону дружинного дома, где мыслила найти Ормгейра и Нордара. И лишь на мгновение остановилась, обернулась, чему-то нахмурившись, да только быстрее припустила.

***

Снежный Гон действительно оказался не столь суровым, чем прежде. По всей Альдейге не досчитались всего десятерых, во дворце же Хозяйка Снегов забрала лишь двоих.

Хоронили старую няньку и компаньонку Ирондель тихо. Из Ноктюрна обещали прислать новых, но Ингельда сама вступилась за племянницу — пообещала найти из северных семей подходящих наперсниц. Дель только скривилась. Тела, уложенные на нарядный похоронный плот, обложили щедрыми дарами — кто принес тонкой дорогой ткани, кто домашних гостинцев, а кто сохранившихся с лета орехов. Прощались недолго — Кьель была все еще молчалива, а другие покойниц попусту не знали. Столкнули плот на воду и оттолкнули прочь от берега. Дель стояла у костра, щурилась на холодное форосуурское солнце и мысленно считала. Счет помогал понять, когда стоит зажечь стрелу, а когда пришло время пустить ее в цель. Думали о чем-то своем Ормгейр и Нордар: Сатакьели посвятила их в свою тайну, сказав пусть и не все, но то, что дозволено было знать. Следили внимательно за Ирондель. Хмурились. Не ускользнуло это от ее внимания, но она, усмехнувшись украдкой, так ничего и не сказала. Догорал погребальный плот.

— И ты весь Гон просидела в дружинном доме, а когда нашла с кем можно поговорить, заставила его с тобой потанцевать. — Не все такие медведи, как ты, Орм, — улыбнулась. Вспомнила, как аккуратно касался ее спины Дарий, как боялся запястье сжать крепче, чем позволительно. — Есть и проворные кмети... — Это кто же? — Я знаю, а тебе пусть неведомо будет. Да и… пустое это все. И ревность твоя братская тоже… Я вспомнила степные сны, как советовала Айя… Орм вздохнул вдруг, стянул рукавицы и отдал Кьель. — И кто же? Девочка скривила рот, покачала головой и отодвинула от себя предложенные рукавички. Зато щедро приложилась к горячему сбитню. — Ошибаться могу. Но пока… Скоро Ночь Винтара… у меня день рождения на нее выпал… там и узнаем все. Правильно ли я растолковала свои сны. Заодно и гадание ваше, северное, опробую, может и явится мне мой суженый. Нордар посмурнел совсем. — Главное, чтобы мне не явилась моя. Ормгейр рассмеялся, ткнул брата локтем в бок и просветил кузину: — Подобрала дроттнинг ему невесту. К весне прибудет ко двору. Тоже чернокосая, синеглазая… Только ты роста правильного, а она мелкая совсем. — И кто же? — не сдержала любопытства. — Принцесса Морриган из Ло-Рояна. Ло-Роян — это… — Можешь не рассказывать, — оборвала Дель. Кто из Сатакьели не знал, что такое Ло-Роян — Фана Опэле — Крепость Белая, ведьмин оплот… закрытое королевство в конце Мэн Олса… — Видимо, Нордар, ждет нас с тобой то еще счастье, — усмехнулась горько.

Ночь Винтара

За Снежным Гоном, в этом году удивительно мягким и ранним, стали готовиться к зиме. Часть драккаров попрятали по сараям — смолить, чинить и до весеннего солнца отстаивать. Несколько оставили. Близился последний обход морских границ, проверка дальних застав…

Нордар пропадал все дни подле конунга Ингвальда. Перенимал у отца науку править, помогал разрешать вопросы и мудрым словом пресекать вражду и распри. Все сходились в том, что преемник у кнеса Форосууре растет добрый.

Ирондель же с Ормгейром наперегонки забирались по щербинам и сколам на стены, бегали по крышам, соревнуясь в ловкости. И как бы не старался полуэльф, а все же ей уступал. Дель думала, что просто поддается. Орм ее не переубеждал, но втайне скрипел зубами. Бьорн, следящий за ними снизу, с середины тренировочной площадки, хмурился и ругался сквозь зубы.

— Свалятся же. Ардом клянусь, свалятся.

Обернулся на проходящего мимо хевдинга, одного из многих, снующих последние дни по дворам крома и решающих какие-то свои проблемы и дела.

— Шестнадцатый год дураку пойдет скоро, а на стену со скуки лезет. И девку с собой прихватил.

Хевдинг плечами пожал:

— А ты их Дарию сдай. Или сразу конунгу. Первому как раз нужен новый человек на весла, а Ингвальд сам быстро кровь свою успокоит, чтобы не озоровали.

«Осадят они таких, как же… — вздохнул Бьорн, но сам решил, — … попробуем, что уж…»

***

Корчма была старая. Потолок потемнел от времени и сотни сожженных плошек с салом или сальных свечей. Жир осел на бревенчатых стенах. Сквозь призадернутые грязно-серые, бывшие когда-то небесно-голубыми занавесочки с трогательными алыми (а теперь замызганными буро-коричневыми) маками просвечивало сквозь муть пузыря скупое по-зимнему солнце.

— Это лучшее, что ты мог предложить? — Дель скептически приподняла брови и прикусила нижнюю губу то ли от брезгливости, то ли в попытке не разразиться громким смехом.

— Ты не поверишь, но это лучшее, что есть, — Орм улыбнулся, помахал рукой подслеповатому корчемнику. — Такого сбитня, как здесь, еще поискать. Пройдем, что тут глаза мозолить, — покосился на начавших кривить рожи завсегдатаев, — Оладья не любит, когда начинают шуметь.

Ирондель пожала плечами, прошла следом за Ормгейром за расшитую льняную занавесь, прикрывавшую маленькую темную комнатку.

— И часто ты тут… заседаешь?

— Частенько, — кивнул княжич, вперед пропустил Дель и, дождавшись, пока та сядет, примостился рядом. — Место тут тихое, да и из кромовских кметей мало кто о нем знает, а значит, если заметит кто, не доложит ни отцу, ни Бьорну.

— Велика беда, что конунг или наставник узнает. Пожурят, может, — повернулась к занавеске, затрепетавшей от ветра, — да вполсилы. Скорее рады будут.

— Да… но тому, что я тебя сюда притащил, никто не обрадуется.

Дель поерзала вдруг, кивнула в сторону льняного полотнища и прошептала почти:

— Вспомнишь — появятся. Бьорн пришел. И Дарий с ним, — Орм насторожился, выглянул и снова юркнул в тень.

— Ничего, уйдут. А мы следом. Ты лучше расскажи пока, что в подарок ко дню рождения выпросить хочешь у кнеса.

— Узнаешь завтра вечером, — шторка шелохнулась, вплыл Оладья, тут же поставивший на стол две большие пузатые кружки, полные ароматного сбитня. Горячего, парящего пряными травами и жарким медом.

Кьель скинула с плечиков короткий полушубок, подтянула залихватски рукавчики платьица и ладонями обняла крутые бока чашки.

— Не обожгись, — фыркнул Орм.

— И тебе приятного.

От выпитого бросило в жар. Ормгейр не соврал, лучшего сбитня Дель действительно не пробовала. Теперь она сидела, положив подбородок на сгиб локтя, раскрасневшаяся и полусонная. Хотелось сидеть так до скончания века и даже дольше.

— Развезло тебя, — хмыкнул Орм. Но Ирондель лишь покачала головой. Нет, не развезло ее — да и с чего бы? — просто она ужасно устала за последние дни переосмыслять по сотому разу одни и те же сны, бояться, что ошиблась и винить себя в глупых мечтах.

— Ормгейр, — протянула вдруг, — если наше братание произойдет раньше, что думаешь, как скоро нам открутят головы?

— Я бы сказал, что очень скоро… — Дель нахмурилась. Выпрямилась и накинула обратно на плечи полушубок. — А что?

— Нашла того, кто мне по сердцу пришелся, — буркнула, ногтем ковыряя щербатый стол, — да только тут либо самой позориться, либо признать, что голову ему быстрее, чем нам с тобой, открутят. Если, конечно, осмелится просить меня ему в жены отдать. И если просить станет у Ингельды.

— Тоже выродок чей-то? — полуэльф сочувствующе поморщился: ему ли не знать, как относятся даже в привычном к смескам Форосууре к детям-бастардам, пусть и к признанным.

Дель подперла рукой подбородочек.

— Не выродок, — пальцем другой руки снова поцарапала узкий долгий след на столешнице. — Просто роду не самого высокого. Даже если ему кучу одалей пожаловать и назвать морским конунгом…

— Так ты о…

— Да, — прорычала, заметив, что Орм косится на занавесь, — заткнись только.

— Ну дела, — вздохнул княжич, ставя локти на стол и зарываясь пальцами в волосы. — А сам-то он знает, что ты…

Ирондель посмотрела на княжича так, что он решил не продолжать. Просто ровно возвестил, что если негаданная зазноба хоть как-то обидит Дель, то Орм первым попытается набить ему морду. Даже ценой собственной жизни.

— Тоже мне, — хмыкнула, скрывшись за кружкой со сбитнем девочка, — защитник…

И улыбнулась.

***

Бьорн не любил корчмы и корчмарей. Особенно сильно он не любил из корчеменной братии Оладью. Но одно признавал за подслеповатым полудворфом — ладно тот варил пиво, а уж самогон гнал такой, что ни одна деревенская баба не справит.

— Звал зачем? — Дарий недовольно разглядывал стены заведения, едва ли рот не кривил от отвращения.

«Ишь, нежный какой, — чуть не сплюнул Бродхэдин, — эльфское отродье. По корчмам не шляется, нос воротит…»

— Дело есть, — буркнул в бороду. Сел на натертую до блеска чужими задами лавку и свистнул Оладье поднести две чарки анисовой — самой дорогой, а оттого и редкой — водки. Дарий уже не сдержался, нахмурился, а от запаха и вовсе поморщился.

«Не по нутру, морда дивнюковская, — Бьорн удержался от того, чтобы погладить бороду. Но видели Первые, соблазн был велик. — Как же ты по походам тогда шастаешь, раз пить не горазд?»

Хевдинг, однако, выпил предложенное, рот скривил в усмешке и вкрадчиво спросил, что же Бьорну Бродхэдину понадобилось от него, Дария, такое, что просьба стоила чарки хорошей горькой. И Бьорн подумал, сам махом опорожнил чарку и не без злобы подметил, что недобрые у Дария глаза, змеиные, скрывающие какую-то тьму в своей глубине.

— У конунга сын есть…

— С утра двое было, как я помню, — поправил тут же хевдинг.

— … ну вот тот, который младший… Пятнадцать лет скоро парню стукнет. Брат его уже второй год как в море выходит, а этого все будто берегут. Возьми его к себе в хирд. Он хороший паренек. Толковый.

Но дивнюковское отродье только головой покачало, встало из-за стола и бросило корчмарю монетку — тот ловко поймал и на зуб попробовал, проверяя подлинность скорее по привычке, а не с целью оскорбить гостя.

— Не возьму, — хмыкнул. — Девку, которую ты учишь, еще взял бы, а Ормгейра Ингвальдсона — нет. Парень он, может, и толковый, да конунг запретил, покуда сам не решит, что время пришло.

— Тогда девку возьми. Только эти двое у меня, — поднес ребро ладони к горлу, — вон, где сидят. Шило у обоих в задницах, да такое, что рано или поздно убьются. То на крышу залезут, то по стенам бегать вздумают… Жалко.

Надменное лицо хевдинга словно поживело, блеснуло в глазах чем-то сродни теплоте и мягкому порицанию. Все еще глядя сверху вниз, он улыбнулся вдруг и покачал головой:

— К чему она мне в походах, Бьорн Бродхэдин?

— Да хоть постель греть, — проворчал тихо. — Коль толковой считаешь, хоть в выученицы забери. Видеть ее уже невмочь. Такого мальчишку испортила.

— Значит таков мальчишка, что позволил себя испортить.

— У тебя не озоровал-то…

Дарий хмыкнул еле слышно, снова покачал головой и, пожелав доброго вечера, ушел, оставив Бьорна напиваться в одиночестве.

***

Пальцы касались струн легко, пощипывали, заставляя арфу плакать легко и печально. Вторил морской прибой, а с ним и ласковый голос жалейки — тальхарпу Орм решил оставить до вечера, когда будет состязание скальдов и он попробует свои силы. Дель склонилась к инструменту, перешептывалась о чем-то с изогнутым станом арфы, пересмеивалась. Много ли ей забот в Ночь Винтара, когда все ритуалы уже справила — на юбке пестрели мелкие капли заячьей крови, капнувший на ткань воск матово отсвечивал на скудном солнце. Волосы Сатакьели распустила по обычаю — предков принято поминать простоволосым — и теперь в них гулял стылый морской ветер, тяжелил и без того плотные густые пряди, тянул свернуться в кольца и упасть на грудь или на предплечья. Дель легким взмахом головы отправляла волосы назад, приминала порой пальцами, смеялась. — Скоро идти пора. — Куда? — встрепенулся Нордар, молчавший до этого и внимательно вслушивающийся в музыку Орма и Дель. Девушка вновь тряхнула смоляной гривой и улыбнулась. — Дроттнинг вновь в храм служить послала. Сперва надо помочь прибраться в храме Вирлэ и Эреля, а потом к Винтару и Хозяйке заглянуть. Не скучайте без меня. Я, наверное, быстро вернусь. Нордар мрачно посмотрел вслед кузине, покачал головой и повернулся к Ормгейру, снова прося его что-нибудь сыграть. Было неспокойно…

Дель сидела на коленках перед алтарем и старательно отмывала его от жирного свечного нагара, масляных пятен, крови и красок. Она так и не сказала Орму, что за подарок собирается стребовать вечером с щедрого и всегда ласкового к ней конунга Ингвальда. Думала, что полуэльф сам догадается. Но, верно, так и не догадался. Оно и к лучшему. К своей пятнадцатой зиме Дель окончательно поняла, что жизнь ее не должна протекать среди колец, ткацких станов, арф и реверансов. Ей, Сатакьели, по душе ветер, море и грядущее сражение. Она хотела стать Девой Боя. И она старалась, а там делала успехи и в фехтовании, и в стрельбе, и в кормчем деле, а потому оставалось сделать лишь один шаг к мечте и… — Мне кажется, ты уже достаточно начистила эту плитку, переходи к следующей, — шаги у Дария тихие настолько, что она даже не заметила, когда тот успел зайти. В голосе неприкрытая насмешка, но добрая, без желания задеть… — Или беги, Ирондель, по своим делам. Кьель повернулась к хевдингу, сдула с лица непослушные пряди и хмыкнула. Поднялась с коленок и, выпрямившись да горделиво расправив плечи, подошла ближе к кметю. — Как попал сюда? — рот скривила. — Закрыта же пока эта часть храма. Дарий одернул ее подобранную — лишь бы не испачкать — юбку, пользуясь глубокими тенями, царящими в храме, выше ладонью провел, чтобы вновь, совсем как летом, зацепиться разводным широким браслетом за ее такой же, по-женски узенький. — У меня ключ есть от дверей. Этих. И часовни Рока и Смерти, — пояснил, хотя Дель уже не ждала. — Мое племя немного иначе проводит праздники, поэтому мне разрешено отдельно совершать свои ритуалы. Дель кивнула рассеяно, высвободила запястье и направилась к выходу. — Мешать не стану. Потом позовешь…

***

Зал шумел многоголосицей. Радовались приближенные к конунгу кмети, славили Ингвальда, а с ним и устроенное состязание скальдов. Ормгейр тоже радовался — третьим вышел по результатам. Понравилась его драпа конунгу: даже Ингельда скупо, но улыбнулась пасынку, благодаря того за старания. Ингвальд кулаком громко постучал по столу, заставляя шум утихнуть. Поднял здравницу за мертвых, а после и за живых. И закончил на ней, на Ирондель, тихо сидящей по правую руку от Ормгейра и отделенную от места кнеса лишь двумя братьями-княжичами. — Ну, раз уж выпало тебе в Немертвую Ночь придти к нам, выбирай дар, достойный тебя, — усы пригладил лихо. Дель поднялась с лавки, обошла длинный стол, провожаемая недоуменными взглядами, и, обойдя, остановилась напротив дяди.

К многим славным скальдам Слух склонял ты, внемля, Нынче выпал жребий Пряхи нитей шелка. Слушай слово липы Копий змей владыки, Ты, колец даритель Щедрый блеском влаги. Нет прекрасней друга Льдины давки крови, И верней подруги Латных птиц хозяйки – Льдины рук осина Знает толк в обоих. Не найдешь быстрее Барса зыби зыбкой Ты коня и лязга Дротов пира слаще. Одари – увидишь, Славной Девой Боя Станет молний моря Ива волны рога.

Зал, вновь начавший гудеть растревоженным ульем, умолк. Повисла такая тишина, что слышно было треск огоньков в плошках с маслом. Дроттнинг Ингельда медленно встала из-за стола, ладонями огладила богатую юбку у себя на коленях. — Что? — переспросила строго, когда обрела потерянный на мгновение дар речи. Оглядела пытливо племянницу, которую всегда считала достаточно вдумчивой девушкой, не склонной совершать настолько странные поступки, вдумчивой и по-своему мудрой. — Я прошу взять меня в поход. Чем я хуже Асгерд Белого Копья или Сигрун Меткой? Кроме того, я ваша родственница, а значит, Форосууре такая же часть меня, дроттнинг, — поджала губы. — И я хочу ее защищать. Пусть не сейчас, но весной или летом выйти в море… Под конец ее слова потонули в гомоне.

Ингвальд хмыкнул: хороша родственница стала. Давали прялку, а взяла лук со стрелами и меч. Ингельда выразительно глянула на мужа, прячущего улыбку за нахмуренными бровями. — Вот что, Ирондель Сатакьели, если бы сердце мое не было так мягко к тебе, сидела бы ты в западном крыле крома и ткала бы мне ковер. Я позволил тебе учиться бою вместе с моим младшим сыном. И тогда ты решила совсем бросить прялку и шитье. Негоже… Слушай мое слово. К синему льду напряди хороших шерстяных ниток, толстых и крепких, сотки из них парус на драккар — но плети не вашим, западным, узором, да не своим, степным, а нашим форосуурским — и расшей его нарядно, чтобы сразу было видно, издали, что за зверь бежит по волнам. Тогда возьму тебя в поход. А пока… — конунг повернул голову и кивнул с усмешкой кому-то, — Дарий, — позвал. Хевдинг, прежде незаметный, встал с места и коротко поклонился. — Просится девка да не по бабьему делу. Обещает в бою спины не показывать и слушаться тебя во всем. Возьмешь к себе на корабль, когда уйдешь границу в последний раз проверять? Дарий смерил Дель нарочито оценивающим взглядом, усмехнулся едко. И кивнул: — Видел я ее с мечом, конунг: даром что девка, а сына твоего младшего по двору из десяти раз шесть гоняла. Видел и с луком: более ловкую поискать еще. Если не боишься, что не вернется, отчего же мне ее не взять в поход? Ирондель руками всплеснула от радости, как дите малое, и бросилась дядьке на шею: угодил. — Ну. Будет тебе, — по-медвежьи проворчал Ингвальд. — Иди на место, Кьели-Птичка. Нордар тихо шепнул в спину: — Сё-конунг боевой наш. И Дель улыбнулась.

Дарий нагнал ее после пира почти у дверей в горницу. — Завтра на рассвете приходи на побережье, где камень похож на голову уснувшего тролля. Меч свой не забудь, хоть посмотрю, на что ты способна без окриков Бьорна. И в поход если на радостях начнешь собираться, положи в мешок побольше трав лекарственных и тканых отрезов — от тебя толку больше будет, если потом раны перевязать сумеешь. — Я, — за рукав схватила, когда уходить уже собрался, — не только перевязывать умею. Но и шить. И много еще полезного… де… прадед научил, — крепче сжала пальцы на ткани рубахи, потянулась и обняла за шею, чтобы шепнуть: — Спасибо. И что вид сделал, будто не по нутру идея, тоже… И отпустила, проворно скрывшись за дверью. Юркая, как ящерка. «Кто же сказал тебе, что мне нравится идея взять тебя с собой, Дель? Может, я тебя только лекарем хотел взять… — и осекся будто, — … посмотрим еще… но ни на весла ты не сядешь, ни кормчим одна сидеть не будешь. Да если и сядешь, так и то на пути обратном…»

Дарий выдохнул тихо, тонко улыбнулся и ушел в сторону дружинного дома.

***

От звона мечей уже начала болеть голова, а в глазах зарябило от сверкания клинков и от удивительно яркого платьица, в которое вырядилась сегодня герцогиня. Дарий уже полчаса назад признал, что защищается от ударов Сатакьели мастерски, как и пытается пробить его защиту. Быть может, не обладай он опытом и заслуженным званием хевдинга, она успела бы коснуться его. Пришлось поддаться, пропустить простой удар, словно не заметив. На рукаве начала наливаться багрянцем глубокая царапина. — Так нечестно, — Дель опустила щит, поджала недовольно губы и лишь в последний момент отпрянула от летящего к ее лицу клинка. — А это и вовсе низко! Нахмурилась, вновь подняла щит, зная, что сама виновата: не дали отмашки, что бой закончен, так не расслабляйся. — В битве тебя никто предупреждать не будет, — Дарий кивнул, позволяя отдохнуть. — Так что не зевай и не спи на ходу. Поняла? — Ирондель, насупившись, кивнула. — А сражаешься ты и впрямь неплохо. Возможно, что толк от тебя какой-то да будет. Но давай сразу условимся: меня ты во всем слушаешь, на весла не лезешь, а к кормилу подходишь только с моего разрешения. Дель пошевелила задумчиво губами, что-то прикидывая, хмыкнула и кивнула. Будет слушаться, к веслам не подойдет, а к кормилу сядет только под его присмотром. — Как скажешь, хевдинг, — улыбнулась. А после с какой-то лукавой искоркой предложила: — Пойдем, покажу тебе кое-что…

Остановились они только у дверей в ее горницу. Дарий остановился перед резными створками, окинул те недоуменным взглядом. — Ты что, совсем гнева дроттнинг не боишься? — Дель в ответ фыркнула только. — И пересуд, как я вижу, тоже. — Компаньонки у меня больше нет, горничная приходит утром или по зову, так что сейчас она далеко. Нянюшка, как ты знаешь, ушла. А дроттнинг Ингельда, полагаю, если и узнает, ничего мне не сделает. Кроме того, я уже взрослая женщина и сама могу решать, кого приводить, — Дария едва ли не перекосило. Дель прыснула, обхватила пальцами его запястье и потянула за собой. — Да-да, с юмором у меня не очень ладно, но попробовать стоило…

На женской половине Дарию не доводилось бывать даже в те дни, когда было живо его племя, с немногочисленными своими женщинами он если и встречался, то на постоялых дворах. Где уж ему видеть девичьи комнатки, чтобы знать, чего ожидать? Горница Кьель была просторной и свежей: пахла морским стылым воздухом, врывавшимся в распахнутые ставни одного из окон, горькой полынью и медовым чертополохом — травяными духами Дель — и совсем чуть-чуть лавандовой водой. Постель, которую раньше Ирондель делила с компаньонкой и нянькой, была аккуратно заправлена, но на ней лежали ближе к выходу наваленные друг на друга книги. Из-под покрывала торчал кружевной подол ночной рубашки, а на деревянном высоком сундуке с прилаженным медным зеркалом, где стояли, а где лежали попросту на боку мелкие стеклянные пузырьки. Сатакьели скрылась за ширмой, шурша из-за нее нижними юбками, развешанными на лавках, и, наконец, появилась, запыхавшаяся и красная. Разложила перед ним то, что мгновение назад тащила ворохом: кожаную рубаху под кольчугу, кольчужку девичью — хевдинг проверил крепление колец и остался доволен: защитит, — и подшлемник с шлемом. Шлем был не хуже кольчужки: ловко сработанный, прочный, но и по-девичьи нарядный — резьбой и чернением расходились узоры: клюв переносья, хищные соколиные перья… — Вчера утром прибыло. Подарок от родителей, — девочка вдруг заметно опечалилась. По родителям она скучала, а переписка не была и не могла быть спасением от тянущего желания вернуться обратно. — Так они знают, что ты собираешься в поход? — А как ты думаешь? — усмехнулась горько. — Мои родители не питают иллюзий на мой счет, Дарий. Они знают, кого растили и кого вырастили, равно как и то, что я неисправимая. Вся в них, — улыбнулась, а после себя в руки взяла. Положила на постель другие вещи, что держала. — А это от дедушки. И от Квес’се… она… мать вождя гвальк’хов. И одна из старейшин… — И заодно, позволь предположить, еще один шаман, верно? — Да. — Тебе не кажется, что… — Нет, — снова улыбнулась. — Просто она — моя бабушка. Видишь ли, у прадеда Гволкхмэя пятнадцать детей. Признанных. А Квес’са — мать моей бабушки Файмелот. Лучше смотри, — показала на подарки. Перчатки хорошей выделки, крепкие и плотные, такие, чтобы легко было в них стрелять, не боясь ударившей по пальцам тетивы. И лук к ним, укрепленный жилами с тугой тетивой. А рядом… — Это дха? — Она самая. Дарий провел пальцем по лезвию и вернул меч в ножны. Хорошие подарки, но видит Винтар, совсем другие вещи стоило бы дарить девочке. «Они знают, что я не исправимая… Да, Дель, они правы. Но попытаться стоило…»

***

Ветер трепал парус, пел звонко, подгоняя вперед, вторя скальду, засевшему на дальней банке. Дель носом водила из стороны в сторону. Дарий держал слово: на весла ее не пускал, разрешал лишь изредка под его надзором вести драккар, сидя за кормчего. В редкие дни отмечал, что толк из «хитрой птички» — как окрестили ту в хирде — точно выйдет. Оставалось недолго. На седьмой день у горизонта замаячила точка зашедшего в форосуурские воды харадресуллского корабля. На предложение миром окончить встречу, южанин ответил бахвальством и дерзостью. Дело шло к бою.

— За мной держись. Не лезь вперед, — коротко бросил Дарий, понимая, что столкновения не избежать. Идель огрызнулась, но про себя. Она тоже умела держать данное слово, а потому и не перечила. Села на указанную лавку, крепко пальцами впившись в дерево. Знала, что сейчас разгонят узкий, как щука, драккар и налетят соколом на чужую палубу, носом притопят харадресуулца. Щит вскинула — засели крепко в дубленой коже стрелы — едва успела защитить голову и сохранить тем себе жизнь. Не тому учил Бьорн ее и Ормгейра, совсем не тому. Выпрямилась резко, бросая щит к ногам, согнула лук и выпустила одну за другой несколько язвительных весточек южанам. И снова упала на лавку, прикрылась поднятым щитом. — Ишь ты, соколенок, даешь, — хмыкнул усатый хирдманн. — Держись крепче, да ногами упрись в переднюю банку — так вернее, — посоветовал, но тут же схватил ее за талию, чтобы наверняка не вылетела за борт. Дракон с носа ястребом спикировал на чужую палубу.

Доски от крови заскользили. В воздухе — падаль, металл и соль — кто сказал, что пахнет в бою сладко, тот бесконечно жесток в своей лжи. От стонов и криков закладывало уши, да так, что хотелось пригнуться, закрыть ладонями лицо и сжаться в комочек подальше от визгов, хрипов и стального перезвона. Дель зубы сжала крепче, тверже встала у банки и на выдохе выпустила вновь несколько стрел. Убивать впервые бесконечно страшно. Но больше страха всегда тянет в жиль. Рядом кто-то выкрикнул Имя Всеотца. Послышался далекий волчий вой — вышли на кровавую жатву волки Винтара — Альдин и Бальвэн. И Кьель словно почувствовала летящую к ней оперенную смерть: упала прежде, чем в палубу неподалеку вонзилась стрела…

— А вот и ты, — Дарий присел рядом, притянул вдруг за плечи и ладонью огладил спутавшиеся под подшлемником волосы. Дель, лишь бы не видел кто, как ревет, ушедшая подальше от разбитого на островке лагеря, утерла рукавом нос, по лицу размазав чужую кровь. Измаралась. — Я до сих пор слышу, как трещат кости, — начала, — и кровь хлюпает… и воют, воют, воют… кричат… — сразу после боя ее несколько раз вывернуло за борт. Но после она словно в руки себя взяла: ушла помогать раненым, перевязывать их и накладывать шины на переломанные кости. Теперь, когда драккар причалил на недолгую стоянку: пополнить запасы пресной воды и набрать дичи и ягод, — она так и не нашла дела, чтоб отвлечься. И снова стала себя жалеть. — Понравилось? — усмехнулся хевдинг. — Ты этого хотела, Кьель-Птичка? — она лишь громче всхлипнула, лбом уткнулась в плечо. И не подумаешь, что несколько часов назад с яростью осыпала харадресуулцев стрелами, рубила своей легкой дхой и уворачивалась от ответных ударов. — Будет тебе убиваться, — вздохнул мягко, зачерпнул ледяной морской воды, помогая умыться. — И не ранили тебя даже. Хорошим воином будешь, — и прежде, чем понял, что собирается сказать, предложил: — В следующий поход со мной пойдешь? Дель снова рукавом вытерла слезы и остатки соленой морской воды. Посмотрела со смесью испуга, замешательства и желания. — А возьмешь? Отказываться уже поздно. — Если плакать больше не станешь. Она улыбнулась вдруг, обняла радостно. Коснулась губами осторожно щеки и пробормотала: — Спасибо, — выскользнула из-под руки неожиданно, поцеловала почти неощутимо, как дыханьем обожгла. Но так и не успела сбежать. Крепко схватил Дарий за запястье, на колени к себе усадил.

И дохнуло в лицо жарким ветром середины лета, духом трав, боярышником и вербеной…

***

Вести тяжелый, в сравнении с лодочкой или дрэкой, корабль было трудно. Приходилось особенно тщательно следить за каждым движением лежащей на правиле руки. Дарий молчал, если все шло хорошо и Дель вела драккар верно, если отклонялась, коротко кивал и изредка делал замечание. Войко, еще весной веселый, смешливый и задиристый, сидел тихо через несколько лавок от места кормчего. Насупившийся и нервный. — Что с ним случилось? — Ирондель перевела взгляд с дали на оборотня и вновь вернулась к созерцанию водной глади. — Висы начал складывать, — усмехнулся один из хирдманнов. Значит, так и не бросил Войко затеи стать скальдом. Упрям. Как баран упрям. — А после мы как-то встретили в походе девушку, харадресуулку. Он думал ее привезти домой, чтобы постели грела. Сам не заметил, как она змеей в сердце заползла. Начал писать висы ей и про нее. А она ночью сбежала от него. С тех пор ни вис не складывает, ни на девушек не смотрит, все время смурной. — Она умерла, — очень тихо бросил Дарий. Знал, что Дель услышит. — Думала ночью всех вырезать, пока спят, но забыла о дозорных. А Войко, кто правду знает, просто не стали говорить, пусть лучше она для него будет беглой, а не мертвой. — Рано или поздно он узнает, — вздохнула Ирондель, слегка повернула правило, огибая бледнеющую сквозь толщу воды мель, — и что будет тогда? — Мы найдем выход. Дель снова повернула правило, возвращая драккар на путь. — Как ее звали, — она не знала, зачем ей это, но спросила из любопытства. Праздного, женского, опасного любопытства. Дарий помедлил, прежде чем произнести чужое имя — Мириэн од Ло-Роян, — и девушка вздрогнула.

Нельзя было сказать, что магических существ принимали и поддерживали только в Форосууре. Волшебные народы любили и в степях, и в некоторых землях Ноктюрна, и в восточном королевстве Соль… даже в Харадресууле находились сочувствующие. Но кто такая Мириэн знали немногие. О ней знали и помнили лишь те, кто жил ближе всех к Эндор — Кольцевым Горам. Родители Дель держали там один из летних домиков…

— Я ее знаю, — начала ровно. — Это ведьма, которую объявили вне закона Ло-Роян, Нар-Лок и озерные ведьмы. Мне рассказывал мой учитель эльфийского. Нарлокцы ее трижды ловили, — поджала губы. — И она трижды от них ускользала. Ты уверен, что негаданную подружку Войко звали именно так? — Ирондель, поверь мне на слово, я бы ее ни с кем бы не перепутал. Девушка кивнула медленно. — Тогда… я надеюсь, что она действительно мертва, — пробормотала глухо. И пояснила не без злобы, — пусть Золотой Лес далек от наших земель, но через нас проходили те, кто искал после битвы спасения… А потом пытались пройти наемники. И я видела, что было недалеко от нашего домика в горах… Мэн Олса там делает небольшую петлю… Смерть — это меньшее и самое милосердное, что могло ждать Мириэн од Ло-Роян. — Что же может быть хуже? Дель даже не отвлеклась от созерцания рассекаемых носовой фигурой волн, произнесла ровно и решительно: — Я.

***

Она была любопытна, как котенок-подросток, пробующий на коготь, что можно разодрать в клочья, а что — нет. И так же двигалась. Резкие удары мечом, которым обучил ее Бьорн, под его, Дария, руководством превращались в более плавные, легкие и словно ленивые. Ирондель была хорошей ученицей, но едва ли понимала, что эти ее успехи не столько приобретенные с уроками и опытом, сколько врожденные. Тьма дрогнула лишь раз… Сколько раз подчинится и сдастся Кьель-Птичка?

— Хевдинг, — она заметила, как он подходит, отвлеклась от заточки лезвия, протерла клинок промасленной тряпкой и вложила тот в ножны. — Что-то случилось? — Нет, — рядом присел у небольшого костра, протянул озябшие руки. — Послезавтра будем дома. Ветер меняется. Может на веслах придется идти. Рухнул неподалеку уставший от дружеской потехи с одним из матерых хирдманнов Войко, завалился на спину и вытянул ноги в тяжелых меховых сапожищах. Дель улыбнулась. Отложила в сторону дху, зачерпнула горсть колкого раннего снега и, слепив корявый снежок, запустила в оборотня. — Простудишься, лежебока. Засмеялась. А за ней и оборотень. Она удивительно легко сходилась с мужами, но Дарий видел, что с девицами у Дель разговоров не выходит: нрав не тот. То ли лент в детстве слишком мало повязали в косы, то ли лук рано вложили в руки, то ли коня подвели первым ретивого и упрямого. А не приходилась Ирондель по нутру форосуурским девам. Как он мало кому был по нутру из кметей. Но как к нему тянулись мальчишки и безусые отроки, так за ней пытались бегать девчонки-подлеточки — то руками потянутся к вьющимся волосам в высокой прическе, то платья коснутся ненароком, сороки.

Расходились все медленно от костра: кто спать, пока не придет очередь стоять на часах, а кто в дозор. Ирондель сидела, обхватив колени, на спальном мешке, грела в теплом мехе руки и мурлыкала под нос степную колыбельную. — Духов зовешь? — Чтобы охраняли, — хмыкнула. — Они здесь тихие, печальные какие-то и… очень любят твой хирд… А еще, — улыбнулась, — тут дриады живут, ты знаешь? В роще следы видела. Сейчас зимовать спрятались… По весне тут должно быть хорошо. — По весне хорошо, — согласился. — В глубине рощи растет старая ель. Разлапистая и мрачная. В ней спит самая старая из дриад — их мать. И прежде чем зажечь костры на День Миёлин, — щеки Дель вспыхнули вдруг, — те, кто жил здесь, всегда просили у Старой Ели разрешение. И она давала. А иногда выходила из своего дерева и плясала с девушками. Едва ли казалась старше. Дель, смотрящая на тлеющие багровые угли, повернулась вдруг. Посмотрела за его плечо, словно что-то обдумывая, и покачала головой. — Я половину острова обошла, по роще побродила, а ели так и не встретила. Срубили может? Дарий нахмурился. Нет. Не могли срубить. Разве что… да мало было, что ли?.. — Что-то не так? — руку осторожно положила на плечо. Но в ответ дождалась лишь молчания. — Да. Не так, — произнесла твердо. — Ты жил здесь? Там, возле рощи, в веси… — она видела перед стройным станом берез и липок черные остовы чужих домов. Черную от угля землю и разводы сажи на белой коре. — Так вот почему духи тихие… Хевдинг покачал головой, накрыл ее руку, не давая замерзнуть. — Я здесь родился.

Весь племени Меойросс стояла всегда наособицу от других. Они не были ни гордецами, ни затворниками. Они просто были… немного иными. Рыжий Кот — сумеречный охотник их родного леса — был одним из духов Миёлин, Матери Сущего, обернувшимся человеком и взявшим в жены эльфийку из народа Золотого Озера. Чтобы не печалить родных, эльфийка увела мужа от своих родных берегов и от его родных лесов. А остановились они тут, на тихом побережье возле небольшой рощицы. Жили как прочие, не выделялись ничем. Разве что дети одаренные рождались часто — раз в поколение. Не ломая попусту головы, звали таких одаренных до имянаречения на двенадцатую зиму Дариями или Дарьями. Гордились ими. Да, может, славились еще поделками деревянными в виде котов…

Четверть века прошла, как родился у меойроссов последний колдун. Радовались ему в племени. Готовили к имянаречению праздник. А его, Дария, отправили за рощу к буевищу, просить у почивших предков помощи и мудрости. Сила не пробудилась ни на буевище, ни в роще по пути назад. Проснулась, лишь когда он достиг кромки, когда до родной веси оставалось с полсотни шагов. Да только веси не было. Одно пепелище. Хотели вину переложить на эльфов, поселившихся на другом берегу широкого, но не очень глубокого ручья, да не вышло: Дарий видел все. И как убегали напившиеся молодцы, как неслись за ними пустившие соседям красного петуха мужики и ковыляли неровно бабы. Широко праздник прошел в веси синдагавров: к жертвенному скоту добавили и человечьих жизней. Дарий в долгу не остался. Сила, пробудившаяся и все нарастающая, вырвалась, сорвалась с цепей. И от племени Серых Волков не осталось и следа. Он же, оставшийся без взрослого имени, сам его себе выбрал. Оставил старое…

— Конунг Ингвальд меня нашел. Уж не знаю, что кроме злобы увидел, а забрал к себе сперва отроком, а потом и в дружину взял. К княжичам приставил. — Дядя в тебя верит. И тебе верит, — сжала пальцы некрепко на плече. — Может и разглядел в тебе то, что ты сам тогда не способен был, — перекатилась ловко, усевшись поудобнее на пятки, по-степному, руку под войлочную накидку спрятала, но другой от его плеча не отняла. — Ты ведь не последний? — Дарий опешил на мгновение. Задумался над вопросом и согласился: нет, не последний. Были еще отданные в соседние племена сестры, ушедшие в другие города и осевшие там братья… — И из синдагавров, я уверена, кто-то да уцелел. Так что ни твой род, ни их не прервался окончательно. А что до веси, — Дель улыбнулась зло, — ты имел право отомстить. И воспользовался им. Глаза подняла. Темные по ночной поре, со сверкающими в глубине отблесками алых костровых угольев и холодных звезд.

***

Они вернулись тихо через пару недель от Дня Винтара. Никто не встречал драккар. Тот вошел тихо, как призрак. Мягко причалил, ткнувшись носом в стылый морской песок. И замер. Хирд почти бесшумно разошелся по своим делам: кто в дружинный дом, кто скорее париться в баню. Дель волосы расплетала на ходу, готовясь кликнуть тихо горничную, залезть в дубовую широкую бочку, обрезанную для удобства в половину высоты. И хорошенько оттереть с себя налипшую грязь. Но перед тем как уйти, печально улыбнулась уставшему хевдингу. Пора было снова стать хорошей девочкой, сесть за пряжу, ткачество и вышивку. А значит, уделять любимому меньше времени: меньше фехтовать, меньше стрелять, меньше бегать по крышам и стенам крома…

Зимнее солнце: Ночь Матери

Все Форосууре медленно и старательно готовилось к празднованию восемнадцати долгих дней Праздника Зимнего Солнца. Расторопные тир, кто раньше времени расправлялся со своей работой, украшали залы, меняли в нежилых комнатах постели, перестилали в клетях, куда должны были поместить слуг, солому. Ждали нескольких послов: военного атташе из Ноктюрна, младшую из жен Атона — правителя Харадресуула — с тремя жрицами Пламени и двумя евнухами (один, очевидно, с маленькой госпожой не справлялся) и какого-то франтика-аристократа из Соль — восточного королевства. Надеялись, что к празднику присоединятся представители Нар-Лока, эльфов Племени Алого Маронга и хоть кто-то из ведьмаков с Полумесяца — небольшого острова в южном океане. Но от последних вести не приходили уже очень давно, а Алый Маронг словно растворился в джунглях Южного Ветра. К концу второй недели подготовки попробовали вытащить из комнаты запершуюся Дель. Та отчаянно упиралась, пыталась улизнуть, но бывала всякий раз поймана и приставлена к очередной работе. Выглядела девушка из рук вон плохо — за три седмицы она как-то осунулась, похудела и побледнела. И Ингельда, слишком уж затянувшая с подбором наперсницы племяннице, нахмурилась: творилось что-то неладное, но что — оставалось неведомым. Правда, до поры…

— Что у тебя с руками, — стараясь говорить как можно тише, Нордар схватил Ирондель за запястье и повернул руки ладонями кверху. На бледной коже вздулись уродливые волдыри, местами лопнувшие и мерзко розовеющие мясом. Кьель руку вывернула из хватки. Опалила сердитым взглядом: — А то не видишь. Не вам же сказали за несколько месяцев напрясть, наткать и нашить впрок, — укорила. Еще раз смерила недовольным взглядом и выбежала вон из зала. Княжичам осталось только переглянуться и синхронно усмехнуться друг другу. Зато теперь стало понятно, почему резвая и малоусидчивая сестрица вдруг стала затворницей. — А я думал, что ее обидел кто-то в походе, — протянул задумчиво Нордар, возвращаясь к ветвям тиса и венкам из еловых веток. — Такую обидишь, — хмыкнул Орм. — Но, право, я тоже, было время, так думал. Теперь другое думаю. Три месяца осталось, успеет ли? — Даже если успеет, — выросла за спинами сына и пасынка дроттнинг, — никуда ее не отпущу. Не девичье это дело, в походы с мужами ходить. А успеет, — улыбнулась вдруг, — объявлю о помолвке. И сговорю. Осмотрела результаты работы княжичей и кивнула довольно: все у тех выходило верно. Ингельда развернулась на каблуках сапожек, направилась дальше проверять, как выходит украшение. — Ну и что теперь делать? — разочарованно протянул Ормгейр и плюхнулся на лавку, не заботясь, что попортит лежащий там венок. — Голову включить, — посоветовал Нордар. — традиции все запоминать должен ты, а помню их, почему-то, лучше я. Думай давай, что может попросить невеста у жениха? Орм почесал затылок и посветлел лицом. И как не догадался сам. Пусть Дель хоть три паруса сготовит за это время, а они еще найдут, как обойти хитрости Ингельды… — Одно обидно, — кивнул княжич в сторону матери, — она как лучше хочет. … например, сперва Делюшка попросит отсрочку брака или право пойти в несколько походов… — Да не радуйся ты прежде времени, — посоветовал Нордар, крепко затягивая веревку. — Есть у меня мысль одна…

— Не бережете вы руки, тар’оронэ, — вздохнула тир-горничная, на ночь намазывая ладони Сатакьели гусиным жиром с травами. — Совсем некрасивыми ладошки станут, — Дель плечом лишь досадливо дернула. — И глазки не бережете, — продолжила вздыхать рабыня, — вон, какие темные круги под ними. Кошмары снятся? — Ирондель лишь головой покачала. То, что ей снилось, было очень далеко от кошмаров. Только вот снилось редко, потому что спала мало. Днем она пыталась как можно скорее допрясти нужное количество добрых шерстяных ниток, крепких и плотных как на подбор, а ночью тренировалась с мечом и луком. Сперва одна, а после, когда ее случайно заметил Дарий, под его надзором. И гонял он ее куда строже Бьорна. В дверь постучали тихонько, Робко как-то и неуверенно. Тир, все еще сетующая, что Дель здоровье зря губит, открыла. На пороге стояли, переступая босыми ножонками, Оддню и ее старшая сестра, Сигни. Прошли осторожно в комнату, сели, как Дель разрешила, на сундук рядышком и нахохлились воробушками. — Что-то случилось? — кивнули. Посмотрели выразительно на тир, безмолвно прося у Дель, чтобы та выгнала невольницу. — Иди, Ротсэ, завтра утром причешешь меня и гуляй опять. Эльфийка недовольно глянула на сестричек-гостий и, поклонившись вежливо Сатакьели, вышла.

— Рассказывайте, — повернулась герцогиня к дочерям Бьорна. — Ормгейр Нален-и-Рёвет нас нашел, — начали, но замолчали, глядя, как Ирондель по слогам произносит кличку Орма. Она слышала назвище впервые и теперь несказанно обрадовалась. Хихикнула сдавлено. Хорошее имя — Игла-в-Булках… — Так вот, — продолжила Сигни, — нашел и велел передать, — пальцами пощелкала, пытаясь вспомнить, — ах, да… «дождешься, что укушу тебя за филей. Ишь, удумала — ходит смурная, выглядит больной и печальной, сама скорбь во плоти. А нет средства от тоски лучше, чем укус за правильное место. И помощниц тебе тоже присылаю. Пусть помогают — прикусывают». Дель хмыкнула еще раз. — Пусть прикусывают, говорит… Хорошо. Пока не уснули все, будем втроем прясть остатки — там мало совсем. А после покажете мне, как правильно плести по вашему, по северному… — А как уснут все? — У меня спать ляжете. А мне еще по делу уйти придется. Ждут...

***

Нескольких лучин хватало, чтобы заниматься, все замечая, но не привлекая чужого внимания. Дель почти танцевала с дхой в ладони, сливалась с тенями, перетекала из одного пятна тьмы в другое, но коснуться Дария неизменно не могла — хевдинг отражал любой удар, даже самый неожиданный. Не было у нее ни опыта такого, как у Дария, ни его, словно звериной, ловкости. Хищной. Он обещал, что все со временем появится.

Хевдинг уже прогнал ее несколько раз по обледеневшим стенам, зная, что она точно не поскользнется и не рухнет. Кто угодно, но не Ирондель Сатакьели — не иначе как зачарованная от падений и прочих неприятностей, способных стоить жизни. Успели они и пострелять — подбить несколько пока еще жирных уток в заиндевевшем лесу: Кьель постоянно удивлялась, отчего в ней, облаченной в тулупчик и меховую шапочку, никто не признает девушки. Каждый за паренька держит. Но всегда в такие моменты молчала, давя рвущийся наружу смех.

Лезвие соскользнуло и встретило лишь пустоту на том месте, где был Дарий. Он даже не отбил удара, просто исчез. — Не спи, — руку положил на плечо. Ловко заломил запястье с дхой и поднял выпавший меч. — Хотя нет… — отпустил и за плечи обнял. — Лучше спать иди. Поздно совсем. Завтра, если хочешь, раньше встретимся. — Встретимся, — пообещала, потирая отдающее колючей болью запястье. — Но как обычно. Раньше не стоит — света много. — А что тебе в свете? — Увидит кто — обязательно дроттнинг расскажет. А она тогда совсем запрет в горнице. Истинную причину — в темноте не видно, какими некрасивыми стали ее руки — Ирондель постеснялась озвучить. Поцеловала коротко Дария в щеку, пожелала добрых снов и к дверям в нужное крыло направилась. — Птичка… — обернулась у порога на оклик. — Не переусердствуй с парусом. И свяжи хоть варежку, чтобы за тобой Кот Снежной Хозяйки не пришел. — Съест? — зевнула. — В клубок превратит. И катать начнет по всей Эйе, — улыбнулся хевдинг. Ирондель кивнула. И снова умолчала, что если Оддню и Сигни ей помогут, то к началу Зимнего Солнца у нее будет уже половина паруса. — Хорошо. Не переусердствую. Лучше расстараюсь для Ингельды и развешу побольше падуба и тиса. Засмеялись тихо. Вместе. Кьель вздохнула, наконец дернула ручку и подумала: «Варежки, так варежки… Ветру подарю тогда…» Птицеликий отчего-то очень любил вязанные вещи. Никогда не носил, но в дар, в жертву, принимал охотно.

***

Много людей прибыло ко двору конунга к первому дню Зимних Ночей. Ормгейр и Нордар, порой наблюдающие со смотровых башен на то, как причаливают корабли, гадали, кто пришел в этот раз. Самым трудным для распознавания гостем оказался атташе из Ноктюрна: он прибыл на ладье, больше смахивающей на перекормленного гусака, чем на ловкую проворную щуку. Это был торговый корабль, реквизированный у купца, разбогатевшего на рыбьем зубе и мелком речном жемчуге. Паруса, густо-зеленые, как илистые воды благодатного Лагилавана*, были украшены желтым трезубцем с наколотым на зубья тюленем — до смешного безобразный герб. — А это, — начал Орм, пальцем указывая на заходящего в бухту очередного гостя, — из Соль. Нордар кивнул. Да, такие уродливые корабли делали только на востоке: плоскодонный и высокобортный, он больше походил на коробку с носовой фигурой, чем на то, что в Форосууре преимущественно называли «барсами зыби». Солянский флот так давно не появлялся в открытых водах, — государство уже больше трех веков как было отрезано от морей и океанов, — что все позабыли, насколько нелепыми были восточные кобуксоны — корабли-черепахи. С носа береговых духов пыталась напугать оскалившаяся морда собаки — тоже не самая страшная из фигур, что могли видеть духи. — Герб у них красивый, — протянул Ормгейр и зашевелил губами, пытаясь сочинить вису. На белоснежном полотнище горел ярко багровый солнечный диск, с которого все пыталась спорхнуть серебряная сойка. Герб у королевства и правда был красивый, но даже в одном выпрыгивающем в геральдическое право золотом лососе Ноктюрна было больше воинственности и боевого задора, чем в государственном символе и боевом корабле Соли вместе взятых. — Пожалуй, это единственное, чем могут похвастаться наши соседи, — вздохнул полуэльф, так и не сочинив висы. — Смотри, не скажи это на приеме или на пиру, — покачал головой Нордар. С братом он был более чем согласен, но предпочел держать язык за зубами. — Не хватает только жены Атона с евнухами и жрицей, ведьмаков и эльфов от Алого Маронга. — Эльфы не придут, — поднявшаяся по лесенке Ирондель подвинула вбок Орма и встала на его место. На предплечье у девушки сидела яркая пичужка, какие водятся обычно в джунглях Южного Ветра. — Они прислали семь таких птичек, и на лапке у каждой была записка. Семь разных записок с просьбой об одном и том же — прощении, что никто не прибудет… и о помощи, — Дель поджала губы. — Атон загнал их практически в самое сердце джунглей, рубит маронг на отделку нового дворца и истребляет местную флору и фауну. И… дриад тоже… А эти семь присланных малюток еще и попытка сохранить остатки фениксовых. — Это феникс? — Да. Птенчик, — Дель повернулась к Нордару, изучающему пичугу, и нахмурилась. — Поговоришь с отцом, чтобы он что-то сделал? — Нордар кивнул, погладил пальцем юного феникса по перышкам на грудке и спрятал руку. — Это самый дорогой подарок, какой можно было сделать. Прислать фениксовых в Форосууре. Только… лучше найти для них хорошего орнитолога. Я могу написать своему знакомому в Нар-Лок. Он должен знать, кто с ними справится, — пересадила птенца на ладонь и поднесла к глазам. — Это, кстати, Мэйгво. Самочка. Во всяком случае, такое имя и пол были написаны у нее на клетке. — Знаешь, Дель, — протянул вдруг Орм и дождался ответного внимания. — Ты была бы самым плохим политиком, какого только можно вообразить. И самое интересное, что делала бы правильные вещи. — Вот поэтому, — девушка вернула феникса на предплечье, — я не собираюсь становиться политиком.

В первый день праздника к обеду пришел корабль из Харадресуула. Младшая жена калифа оказалась невысокой полной женщиной, молодой и удивительно красивой: со смуглой кожей, большими карими глазами, как у олененка, и копной темно-каштановых, горящих на солнце богатой темной медью, волос. И если на киноварно-золоченых ее одеждах готовился прыгнуть на свою жертву вышитый барс, то сама южанка была похожа скорее на испуганного котенка. Евнухи возвышались над ней двумя неприступными скалами. Жрица Митриилира же, юркая, хоть и полноватая девица, по имени Элвеншор, вышагивала перед своей госпожой, во главе процессии. Она низко поклонилась встречающему ее Нордару, затем Ормгейру и следом, недовольно скользнув взглядом, Дель, которая тут же сделала шаг назад, прячась за спину княжичей. Нордар, заметивший смятение кузины, наоборот, сделал шаг навстречу делегации и плотоядно улыбнулся…

***

— Руки покажи, — потребовала Ингельда, поймав Идель перед входом в пиршественный зал. Дель протянула, уткнувшись взглядом в пол, руки, ладонями вниз. Дроттнинг перевернула нетерпеливо, чтобы поглядеть тыльную сторону и, не обнаружив жутких мозолей, но приметив сходящие следы от них, хмыкнула. — Я компаньонку тебе нашла. Девушка из хорошей семьи — дочь ярла Хьялти Рыжебородого. На празднике и познакомитесь. — Мне не плохо и без наперсницы, — покачала головой Ирондель. Ингельда нахмурилась, пристально поглядела на племянницу и заметила, что таково ее решение и нравится ли оно Дель, ей, дроттнинг, не особо-то интересно. Крепко схватила девушку и почти силой потащила за собой. — Место тебе почетное конунг выделил. Между Нордаром и Ормгейром сядешь, как будто дочь нам родная. Дель чуть зубами не скрипнула от досады: она думала улизнуть в середине пира и продолжить работу над парусом — за прошедшие дни она, Оддню и Сигни едва ли четверть успели соткать. Хоть и была Ночь Матерей, Мутрнахт, когда зазорным считалось работать, а правильным — пить и поминать женщин рода, а работу оставлять было негоже. Каждый день был на счету. Ирондель без особой надежды поискала глазами среди уже рассевшихся кметей Дария и, не найдя того, еще больше огорчилась. Все выходило против нее. — Ищешь кого-то? — Ингельда надавила на плечо племянницы, усаживая. — Нет, не ищу, — огрызнулась Дель. — А искала бы, нашла. Устроилась поудобнее меж двумя братьями. Орм ее за талию к себе ближе придвинул под одобрительным взглядом Ингельды и, дождавшись, пока княгиня отвернется, на ухо прошипел: — Следующий стол ошуюю нас, напротив ярла Гуннлауга сидит. Не беспокойся, не пропал, — глаза подняла, нашла Дария именно там, куда указали. Он беседовал с харадресуулской жрицей, та беспокойно жестикулировала, пальцем чертила что-то на столешнице и нетерпеливо царапала край стола, когда хевдинг ей что-то отвечал. — Как видишь, Дарий ей больше по нраву, чем ты. — Меня так вообще сжечь надо, — невесело усмехнулась Дель, — ничья жена, ничья сестра, а среди встречающих стою. У них, сам знаешь, женщина прав ни на что не имеет… — Если только она не жрица. — Да… зато жрица не имеет права на то, на что имеют их женщины. Что, впрочем, не сильно удручает храмовниц. — Зато глянь, хевдинг ей по вкусу, а она ему — нет…

В зале, гулком, шумящем многоголосицей разговоров, ненадолго воцарилась тишина: медленно вошел, стуча окованными каблучками по деревянному настилу, молодой человек в серо-золотых цветах Ноктюрна. Он был высок, светловолос, словно родился здесь, в Форосууре, и длинные волосы его, заплетенные в долгую косу, спускались ниже пояса. Когда человек подошел, оказалось, что глаза у него серо-зеленые, прямой нос усыпан совсем бледными сероватыми веснушками, а на подбородке белел узенький шрам. Незнакомец степенно кивнул конунгу, вежливо и почтительно, затем дроттнинг, добавив при этом пару слов о ее красоте, «ни капли не увядшей с того дня, как юной девой княгиня покинула Ортелдуат*» — хотя в тот год молодой человек едва ли кончил марать пеленки, — Нордару и Ормгейру ноктюрнец сдержано улыбнулся, зато Дель, сидящая с хитрым видом, вызвала у него широкую довольную улыбку. — Маленькая Сатакьели, как всегда, в центре всего интересного? — А крошка Маггилан, как всегда, завидует, но не присоединяется, — не осталась в долгу. — Рада тебя видеть, Ферни…

Резко ударил колокол, обозначая конец ритуалам поминания и началу пиршества. Фернан Натаниэль Маггилан, волей Ее Императорского Величества военный атташе Ноктюрна, тепло улыбнулся и, щелкнув каблуками, направился к своему месту…

***

Человек с востока, Макаэру Дорау, не был высоким, но и не был по-восточному миниатюрен. Если бы не слегка раскосый разрез глаз, едва ли в нем можно было заподозрить жителя королевства Соль. У него были черные волосы и светлые, почти белесые глаза, из-за которых он порой казался слепым. Волосы гостя были собраны в высокий хвост на манер сгинувших уже восемь лет как эльфов Златолесья. И в целом, этот человек был куда больше похож на женщину, нежели на воина. Он ел много и охотно, но неизменно отказывался от говядины и морщил нос при виде свинины, столь обильно стоящей на пиршественном столе. Речь его была мелодична, но малопонятна, даже когда он говорил на форосуурском. Дарий, не иначе как по ошибке попавший за стол, отведенный почетным гостям с востока, юга и запада, вслушивался внимательно в это неясное бормотание, стараясь между тем следить и за диалогом, который пусть лениво, но поддерживал со жрицей Огня. Ее речь была куда более справной. Она говорила на северном диалекте, слегка растягивая гласные, но неизменно полупроглатывая твердые согласные звуки. Это несколько мешало, хотя и не настолько, чтобы понимать ее с трудом. Говорили они в большей степени о погоде — штормы Гвэльванула сильно испортили настроение светлой госпожи — и о том, как распустились нынче женщины. — Подумать только, с непокрытой головой стоять на причале и встречать. Кто она такая? — жрица насупилась, ножом поковыряла кусок лежащей перед ней кровяной колбасы и отложила прибор в сторону. — И такие тут все. — Другая культура, дэви, — слабо улыбнулся Дарий, заметив, что разговор франтика из Соли с темы цен на злаковые (в коей солянец не разбирался) плавно перешел на закупку оружия эльфами Нигаарда. Восточное королевство не славилось на всю Эйю своим оружием, — чего еще ожидать от аграрной страны, гордящейся высокой урожайностью пшеницы и риса, а не активной международной политикой, — но много древних эльфийских клинков и дварфийских секир и молотов пылились в оружейных тамошних землевладельцев, не знающих их истинную цену. Это было интересно… — Человеку севера неинтересно беседовать? — заметила Элвеншор и покачала головой. — Нет, — примирительно усмехнулся Дарий и признался, — человек с севера не сидел еще за столом со столь высокопоставленными дэви, — лукавил, конечно, но южанке было бы сложно его обвинить во лжи.

***

Пока все отдавали должное свинине, кровяной колбасе, доброму вину с юга Северных Ветров и крепкому праздничному пиву, гул в зале был вызван преимущественно царапаньем приборов по тарелкам и редкими здравницами, когда кто-то поднимал рог или кубок и с набитым ртом славил конунга Ингвальда, его семью или кого-то из Первых. К третьей перемене все уже настолько расслабились, что некоторые позволили себе распустить пояса, а несколько скальдов устроили шуточное состязание на потеху воинам, гостям и присутствующим немногочисленным женщинам. Участвовал и Орм, решивший всех позабавить колкой висой о первом походе Дель. Он в том, конечно, не участвовал, но Войко, все еще не сумевший, пусть даже и в шутку, забыть Сатакьели отказ ждать его возвращения из похода, все рассказал. С подробностями. И не без прикрас. Выходило по песне Ормгейра, что в «перебранке стали» юная герцогиня показала себя не хуже воинственных дев прошлого — Асгерд Белого Копья и Сигрун Меткой. Кто-то висе посмеялся. Некоторые — особенно госпожа с юга и ее жрица — нахмурились. Тем не менее, Орм получил за свою песню золотое кольцо из рук конунга и теплую улыбку от прославленной им Ирондель. Войко, который тоже решил испытать свои силы, сложил коротенькую вису о щедрости Ингвальда, за что получил медный браслет с бирюзой. Остальные получили по медному колечку. Последним вышел ноктюрнский атташе, чем немало удивил всех присутствующих. Его виса не была такой складной, как у других скальдов, но было видно, что человек с запада старается, а потому Ингвальд предложил гостю самому выбрать тот дар, который покажется достойным. — Самым щедрым даром я бы назвал возможность перемолвиться с твоей племянницей, конунг. Я давно не видел ее, а потому есть много вещей, которые нам следовало бы с ней обсудить. Нехотя кнес согласился, но не позволил задерживать Ирондель против ее воли.

Коридоры были куда прохладнее пиршественного зала, где успели не только хорошо протопить камины, но и надышали сотней ртов. Натаниэль потянулся было к недлинному бархатному плащу, который следовало, согласно традиции Ноктюрна, протянуть даме, лишь бы та не замерзла, но Дель остановила его рукой: — Не так поймут. Тут не Ортелдуат, могут и на тинг вызвать. Не хотелось бы писать потом домой, что ты умер из-за незнания обычаев другой страны, — подпрыгнула ловко, присев на широкий подоконник, и, сложив руки на коленях, продолжила. — Как тебя вообще отправили сюда, если ты ничего не знаешь? — В том и беда, что знаю, Дель, — покачал головой Фернан, — поэтому и хочу поговорить сперва с тобой, а не с Ингвальдом, — за руку взял осторожно, сжал крепко. — Я давно тебя знаю, Ирондель Сатакьели… — Ну да, я с детства гоняла тебя по всей столице, Ферни. Иногда даже помогала бежать быстрее, подгоняя палкой, — и прошипела, — но это не повод меня лапать. Опять же, тут тебя не так поймут. Это я знаю, что мы добрые друзья, а другие могут решить, что мы тут милуемся. Маггилана перекосило. Он отпустил ладошку Дель и даже сделал шаг от нее. Но маленький. — В Ноктюрне неспокойно. Народ взбунтовался и напал на повозку Исабель, когда та ехала из храма Миёлин. Инсанис мертва. — А император? — Хуан пытался подавить мятеж в зародыше, но ты знаешь Бове: все стало только хуже. Бароны встали на сторону черни и потребовали признать брак Хуана на племяннице незаконным. А их детей — бастардами. Сейчас за престол борются две побочные ветви, настаивая на том, что Селена не имеет права на престол, как и ее муж, Хенрике Фраджили. И Селена не отстает от мятежников в рвении, — Дель помертвела. Сложно забыть, что сама из побочной ветви императорского рода Трастамаре. Значит, родители в опасности. — Когда я уезжал, — продолжил Фернан, — Хуан был еще жив. Это он послал меня за тобой. Предполагается, что, если ты будешь заложницей императора, то Сатакьели встанут на его сторону. — Ллиндал клялся Тьме и Ветру, а не Этцелю или Нирию, и присягал он короне, а не роду, — поджала губы Ирондель. — Что с моими родителями? — Они остались верны клятве вашего предка, — покачал головой Натаниэль. — К тому же, в ваших землях якобы бушует оспа, а потому сейчас границы владений закрыты. Опасности для них никакой нет. Если, конечно, у вас действительно не свирепствует мор. В любом случае, сделай вид, что ты ничего не знаешь, хорошо? И еще, держись Альдейги. Никуда не выезжай без сопровождения. Даже на охоту. Будь хоть раз в жизни хорошей девочкой, Дель. А не воинственным и безудержным маленьким чудовищем. Обещаешь?

Девушка тряхнула волосами, обдумывая сложившуюся ситуацию: ее родители в изоляции, ей самой грозит оказаться запертой у неуравновешенного Хуана Бове и его дочери Селены, уже в свои семнадцать лет успевшей прославиться жесткостью, граничащей с жестокостью. Наконец Ирондель выдохнула: — Нет. Я не стану тебе этого обещать. Я не могу не быть маленьким чудовищем, Ферни, — улыбнулась слабо, — как ты не можешь не быть «крошкой Ферни», «Наташенькой» и «маминой радостью». Насколько я понимаю, после Зимнего Солнца ты обратишься к конунгу Ингвальду с официальной просьбой выслать меня домой. Он откажет, поскольку того не хочет дроттнинг Ингельда, да и сам он не обрадуется этому. Я останусь тут. Родители — в изоляции. Но что будет с тобой? Бове тебя казнит… — Не бойся, не казнит, — так же слабо улыбнулся в ответ Маггилан. — Видишь ли, маленькая Сатакьели, мамина радость уезжает в Соль. Наши земли стали оплатой королю Востока за его помощь Трастамаре, так что теперь мы — часть королевства. Автономная, но посылающая временами золотые дары ко двору. Макаэру Дорау, которого ты видела сегодня в зале, здесь как раз для того, чтобы удостовериться в моей лояльности Соль…

***

Человек с востока продолжал самозабвенно рассказывать о тех выгодных сделках, что уже удалось провернуть с эльфами Нигаарда. Крепкое пиво и сладкое вино развязали ему язык, а потому теперь Дорау никак не мог умолкнуть, его даже не смогло отвлечь от болтовни состязание скальдов. Дарий же, заметивший как ноктюрнский атташе просит в награду разговор с Ирондель Сатакьели — тут жрица Митриилира хмыкнула и проворчала на харадресуулском в сторону герцогини емкое «потаскуха» — сделал вид, будто ничего не заметил и с большим рвением напряг слух. Элвеншор, осознавшая, что собеседник ее намного ниже родом, чем она была до пострига, замолчала угрюмо и стала с еще большим интересом расковыривать еду в тарелке, а потому не мешала вникать в чужую болтовню. Не отвлекли восточного франта и традиционные для Мутрнахта рассказы о путешествиях хирдманов, и не менее традиционные песни о прославленных дроттнинг и воительницах прошлого. Он все хвастался и хвастался…

Дарий искренне надеялся, что солянец просто заговаривает соседям зубы и набивает себе цену, потому что с каждым мгновением все становилось только хуже, а информация, которую выбалтывал Макаэру, все важнее. Это не могло не быть ложью. Хевдинг жестом подозвал к себе мальчишку-раба, разливавшего мед, и коротко на эльфийском ему приказал передать пару слов конунгу Игвальду. Все же, стоило проверить то, что он, Дарий, сейчас услышал.

Пожалуй, конунг мог бы гордиться случайно взятым когда-то в дружину отроком из разрушенной веси. А вот королю Соли и наместнику Нигаарда следовало бы лучше выбирать людей…

***

Хозяйка Судеб отложила в сторону костяные пяльцы и легко сжала переносицу. В этом году вышивка выходила не в пример обыкновению путанной. Кто же взглянет на такую, не проронив ни слезинки. Молчаливая Тьма сидела на полу перед троном Винтара и мастерила стрелы. Она всегда любила это занятие, и Прядильщица уже давно привыкла, что после того, как Изначальная Тьма закончит свое дело, она встанет и одну за другой выпустит стрелы в мир. А там, куда упадет каждый из ее даров, раздоры прольются кровью на землю… — Это действительно нужно? — Тьма подняла голову, отрываясь от выравнивания оперения. Хозяйка Судеб медленно кивнула. Да, время пришло. И начнут они с малого… — Мои дети… — С ними все будет хорошо, — Хозяйка Судеб улыбнулась нежно, провела по волосам Изначальной Тьмы ладонью, приглаживая взметнувшиеся всполохами мрака вихры. — Я не настолько безумна, чтобы причинить им зло. Это только твое право — карать их и миловать. Так что, ни о чем не беспокойся…

***

Скорое отбытие гостя с востока несколько омрачило третий день праздника. Собирался Микаэру Дорау так быстро, что едва ли смог пролепетать надуманную причину своего отъезда. Однако те, кто сидел с ним на пиру, а также те, кто обладал слухом более тонким, чем следовало бы, знали, что действительно послужило виной этому побегу. Некоторые даже порицали аристократа с востока.

Натаниэль, все это время наблюдавший, как его надсмотрщик от Соли носится, тонко улыбался: скрыть злорадство ему было до крайности тяжело. Микаэру должен был доносить на нового подданного своему правителю, а теперь это будет сделать очень и очень сложно. — Не понимаю твоего торжества, — протянула Дель, которая никак не могла наговориться с давним другом. — Он не хотел тебе зла… — Наоборот, маленькое чудовище, именно этого он и хотел, — ноктюрнец облокотился на перильца и глубоко вдохнул стылый морской воздух. — Он ждал, когда я оступлюсь, но сел в лужу сам. — И что теперь с ним будет? — на мгновение Натаниэль замялся, не понимая, продиктован вопрос Дель искренней заинтересованностью или же она задает его из вежливости. На лице у девочки было неподдельное любопытство, а потому Фернан нехотя ответил: — То же, что и с другими. Король не отличается терпением — сэппуку, я полагаю… Если, конечно, позволят. — Ну и нравы, — вздохнула Ирондель. Маггилан пожал плечами — какие есть. Ни Натаниэль, ни, тем более, Дель не знали, что именно совершил сольский аристократ, но они оба были уверены в том, что наказание будет жестким. Ирондель с печалью глядела вслед отходящему от берега кобуксону и растеряно поглаживала перья Мэйгво. Птичка с чего-то решила, что Сатакьели — ее мать, а потому теперь едва ли переживала расставание с девушкой даже на ночь. — Тебе его жалко, — вдруг заметил молодой человек и тут же покачал головой, — а зря. Однажды ты вырастешь и поймешь, что от людей всегда стоит ожидать худшего, чтобы не разочароваться в них. Это может быть жестоким, но… — Фернан посмотрел вдаль, — … но это работает. — Раньше ты был более оптимистичным, — Дель поджала губы и отвернулась от моря. — Раньше и жить было легче, потому что многого не знал, — признался ноктюрнец, а потом совсем тихо добавил, — Дель, пожалуйста, прислушайся к моим советам. Выходи, если будет возможность, за одного из княжичей и будь счастлива. Хоть спокойно проживешь. Не проживет, Фернан знал, что подруге детства невесело будет замужем за княжичами. Нордару, слишком степенному и вдумчивому, слишком рассудительному, она очень быстро приестся, а Ормгейр, даром что старше Ирондель, ведет себя подчас как мальчишка, а потому вскорости выведет Кьель из себя, а там и кровь пролиться может. В Ноктюрне, когда они только познакомились, она мигом перечеркнула надежды обеих семей на общих внуков: негоже невесте, которая младше и вообще девчонка, гонять будущего мужа по всему городу… — Я, Ферни, не умею спокойно. И жених у меня уже есть. Не из княжичей. — Тем хуже для тебя… Пока ты — часть их семьи, тебе бояться нечего, но если нет… император имеет полное право вернуть тебя на родину силой. Тебе лучше не злить ни тетку, ни дядю. — Конунга Ингвальда очень трудно будет разозлить. Во всяком случае, мне, — девушка вытянула руку в кожаной перчатке и слегка подкинула птичку, чтобы та расправила крылья. — В любом случае, от двора меня отошлют не скоро. Если ты действительно за меня беспокоишься, то побереги себя. Мне тут еще три года торчать и раздавать улыбки направо и налево. — А заодно махать мечом, — притворно проворчал Натаниэль. Но спорить не стал. В конце концов, они еще успеют обсудить не самое приличествующее герцогине поведение. А заодно и то, что Натаниэль беспокоится не только за свою подругу, но и за самого себя. К сожалению, присягой, данной королю, дело не ограничилось, а потому в Соли его ждала невеста, которую он ни разу в глаза не видел и дальше бы не видел, поскольку слухи о девушке ходили противоречащие, но неизменно скандальные…

***

Элвеншор кралась по коридорам, стараясь не попадаться на глаза страже. У нее была важная миссия: воззвать к Пламени в чужой комнате и выведать чужие тайны. Тихонько скрипнула дверь, закрытая за спиной. Шор прошлась по чужой горнице, подмечая чистоту и порядок, изредка нарушаемые брошенными в спешке ножницами, гребнем или заколкой, уродливую глыбу ткацкого стана в щелке двери, ведущей в другую комнату, пятнышко на полу то ли от вина, то ли от алого сока и легкий запах лавандовой воды и горько-медовых духов. Жрица согнулась, подняла с ковра длинную деревянную шпильку с резьбой, изображавшей соколиную охоту — видимо, шпилькой пользовались, когда принимали ванну, поскольку она была влажной — и крепко сжала украшение в ладони. Зашуршали шаги в коридоре, и Шор, сперва растерявшись, юркнула проворно за тяжелый гобелен, отделяющий комнату от ниши в стене, куда раньше ставили детские обережки и свечи. Дверь снова скрипнула, кто-то прокрался мимо, а после в комнату зашел кто-то более уверенным шагом. — Ты что здесь делаешь? — голос девичий. Сердитый. — Ты кто вообще такая? — Дочь ярла Хьялти. Асгерд. Компаньонка герцогини Сатакьели, — по голосу было слышно, что девушка поморщилась. — А ножницы у тебя в руках и сама ты возле паруса — это помощь компаньонки? Иди отсюда, Асгерд Хьялтисдоттир, пока глаза не выцарапала, — девушка явно была зла, ногой топнула для устрашения. Элвеншор тихо выскользнула из-за гобелена и прокралась в коридор, где пустилась быстрым шагом.

Странные вещи творятся в кроме конунга Форосууре. Нет ли в них чего злого, чарами наведенного?

Остановилась жрица только перед изваянием Митриилира. Оно не было таким, какое Шор привыкла видеть в своем храме: меньше на нем было бус, меньше каменьев драгоценных, но глаза у статуи сияли ярко, а одежда и руки были покрыты богатыми золотыми узорами. Элвеншор опустилась перед ликом своего божества, подкинула веточек в небольшой костерок, теплящийся перед изваянием и воззвала к Пламени. Положила в огонь заколку, которую выкрала из чужой комнаты и стала ждать ответа.

После встала и с крайне рассеянным видом поплелась в сторону отведенной её госпоже и ей горницы…

***

— И много ты наткала, Кьель? — Дарий усмехнулся, отпивая из предложенной чаши сильно разбавленное вино. Оно не пьянило, но хорошо утоляло жажду после долгих уроков с Дель. Девушка покачала головой: нет, не много. Едва ли наберется сотканного на треть от паруса, но работа кипит. — А связала, как я советовал, что-нибудь? — Крючком. Думаю, Коту понравится. Пойдем, хевдинг, в библиотеку, чтобы не морозиться. Одно дело фехтовать, а другое… — Идем, — остановил ее Дарий. Дель была права: мороз все крепчал, хоть и не таким становился, как в дни Гона, но тянуло холодом все ощутимее. Ярится Хозяйка Снегов, что скоро тепло вернется…

Библиотека встретила тишиной и уютным теплом, запахом сосновых поленьев в камине и острой вонью жженой бумаги: у решетки лежал недоеденный пламенем лист с изящный восточным письмом. Более половины иероглифов уже были уничтожены, но в остатках еще можно было узнать письмо короля Соль, приказывающего оставшимся в Форосууре послам как можно скорее разрывать договор с Нигаардом и подчищать следы, указывающие на союз Востока и вольного города. — Если ты сейчас скажешь, что знаешь, что тут написано, я несказанно удивлюсь. Дарий поднял листочек и быстро его затушил. Вчитался, проверяя догадку и кивнул Ирондель: — Удивляйся, Птичка. А пока удивляешься. Я отнесу это куда следует…

Примечания: Лагилаван — главная река Харадресуула. Широкая, илистая, судоходная, благословенная. Ортелдуат — столица Ноктюрна.

Зимнее Солнце: Бльодтёг

Тугой корсет Оддню и Сигни затягивали на Ирондель вместе: та не поправилась, но девичье самолюбие требовало уменьшить и без того тонкую талию еще на полтора-два дюйма.

— И зачем вы только это носите? — злилась Сигни. — Мало того, что дышать наверняка нечем, так еще и без того тощие все. А у тебя вообще самая тонкая талия во всем Форосууре.

Дель повела плечами. Корсеты на востоке и западе носили не только для хорошей фигуры, но и для осанки. Да и грудь, спасибо кружевам и подушечкам-вставкам, от этого казалась больше.

— Она у меня оттого самая тонкая в Северном Ветре, что вы пренебрегаете подобным благом.

— Дурь это, а не благо, — фыркнула Сигни и силой потянула на себя шнуровку. — Нет бы как все умные люди ходить, чтобы и дышалось вольготно, и щеки румяные были, таскаетесь бледные да немощные. Гадость.

Ирондель покосилась на зеркало и довольно хмыкнула. Сколько бы сестры-наперсницы не ворчали, а справлялись с работой всегда отлично. Желание герцогини исполнилось.

Оддню застегнула на спине теплое шерстяное платье, отороченное у ворота куньим мехом, поправила складки и погладила теплую шкурку.

— А красиво…

Сигни одернула сестру, подала Ирондель короткую шубку, коротко рассказывая, что сегодня вечером будет происходить.

— Раньше проливали человеческую кровь. Выбирали жеребьевкой девушку и парня, наряжали их и на капище резали горло. Это считалось почетным — быть избранным. Как только те переставали дергаться, считалось, что Винтар и Тьма взяли тех к себе в чертоги. Даже приметы были связанные с этим: долго уходят — плохой знак, а если легко и не мучаясь — то и весна придет скорее, и год выдастся удачным. Теперь все иначе, — девушка помогла повязать тонкий шерстяной платок и заколола его осторожно серебряной фибулой*. — Обычно вызываются сами. Или жрицы выбирают, тут как повезет. Так же наряжают, дают в руки чашу с жертвенной кровью и вся делов — на алтарь плеснуть, — смазала подруге щеки и губы тонким слоем гусиного жира, чтобы не сохла и не трескалась кожа. — Ты точно хочешь ехать на охоту и смотреть, как загоняют кабана? Еще не поздно сказать дроттнинг, что ты останешься в кроме.

— Сказать еще не поздно, — кивнула Дель, — только она не позволит остаться. Ей жрицы Вирлэ шепнули, что, если она позволит мне участвовать в сегодняшнем ритуале, это будет добрым делом, за которое ее после Первая наградит своей милостью. К тому же, мне самой интересно.

Сигни вздохнула:

— Тогда будь осторожнее.

Лес был старым: темнел дремучей чащобой, мешал коням поваленными деревьями под толстыми сугробами, пугал звериным и птичьим стоном, но удивительно пах хвоей и тайнами.

Дель и не собирались выпускать в числе стрелков — мала да соплива — зато позволили пройти по следам, пока не доберутся до стоящей в лесу охотничьей вышки, а оттуда наблюдать за охотой.

— Если повезет, — поправил шапку Орм, — даже сможешь выстрелить. Главное целься в голову, шею или под лопатку.

— Если повезет, — согласилась Дель. — Но я буду надеяться и буду готова.

Нордар смерил ее задумчивым взглядом и хмыкнул. Ормгейр зря давал Ирондель надежду. Скорее всего, все закончится гораздо быстрее, чем предполагает полуэльф.

— Если до темноты не появимся, зажги сигнальный костер наверху и возвращайся одна.

Девушка усмехнулась. Зимой на кабанов охотились именно с наступлением сумерек, если не в темноте, так с чего бы ей уезжать так рано?

— Посмотрим, — фыркнула и, повернувшись к княжичам спиной, полезла вверх по лесенке.

— Зря ее взяли, — шепнул Нордар брату. — И одета она не для охоты, а словно на прогулку собралась.

Ормгейр только руками развел: нашел к кому придираться и по какому поводу.

Медленно охотники скрылись за деревьями, сперва превратившись в призрачные тени, а после и вовсе растворившись в лесных сумерках.

Холодало.

Дель достала из небольшой поясной сумочки моток ниток и вязальный крючок. Погрузилась в занятие, нет-нет, а ловя чутким слухом то треск ветки, то перешептывание скачущей по делам сонной белки.

Лес обступал смотровую вышку.

Шуршание снега заставило Дель отвлечься от занятия, вцепится ладонями в крепкий стан лука и глазами впиться в кромку леса. Мягко ступая по насту, в сторону вышки двигались волки. Щерили пасти, почуяв съестное, шугались от алых языков горящих факелов.

— Ну и что вы тут забыли? — первая стрела ударила в землю перед матерым волком. Тот морду вкинул, внимательно глядя на Ирондель человечьими серыми глазами. Чихнул вдруг и, степенно повернувшись, скрылся. За ним потянулись остальные. Каждый недовольно фыркнул в сторону девушки, словно не соглашаясь с ее желанием прогнать подальше непрошенных гостей.

— Зря ты с ними так. Перевертыши достаточно обидчивы. И особенно те, кто видит тебя впервые. Полагаю, нам повезло, что никто на нас не бросился.

Дель обернулась резко, хмыкнула довольно, что не обозналась. Дарий сидел, скрестив ноги, у лесенки и выбирал что-то из заплечного мешка, улыбаясь своим словам.

— Отчего же ты не пошел с остальными бить кабана?

— Не захотел, — пожал плечами хевдинг. И, опережая вопрос, пояснил, что это все равно не отразится на его репутации. Уж слишком много себя он отдал битвам, чтобы что-то впустую доказывать и на охоте.

Мешок казался чуть ли не бездонным, но Дарий нашел, наконец, потерянное, сжал в руке завернутый в плотную тряпицу предмет и поднялся земли.

— Тебе бы в кром вернуться, птичка. Смеркается, а без тебя ритуал не проведут — уж слишком ты важная его часть. И жертвенные животные тебя уже заждались. Пойдем.

Рука, поданная Дарием, показалась Дель ужасно горячей: кожу почти обожгло даже через плотную шерсть перчатки. Заболел? У него жар?

— Все в порядке, — поспешил заверить, видя отразившееся у нее на лице смятение. — Это отголосок силы. Порой случается. А вот ты как будто хочешь простудиться, — поддел кончиками пальцев нарядную, но недостаточно теплую шаль. — И корсет от кабаньих клыков не защищает, — покачал головой. — О чем думала, когда собиралась?

Идель подняла глаза.

— О многом. Например, о тебе, — пробормотала и, высвободившись, медленно побрела в сторону оставленных на привязи коней.

Не о том чаяла. Хотела красивой показаться хевдингу, к которому не была равнодушна, для него прихорашивалась. Кто же знал, что он не оценит.

Думала принарядиться, показать, что она ничуть не хуже ни южных жриц, ни их красавицы-госпожи. Да куда вороньим да галочьим перьям до павлиньей роскоши.

«Вернусь, — сама себе пообещала, — все выброшу. В степной шелк оденусь, с войлок и мягкую кожу. Хватит с меня бархата, атласа и тонкой шерсти…»

Не хватит — знала. И не выбросит — понимала.

Через чащу ехали в тишине. Ирондель самозабвенно жалела саму себя и сетовала на местные (да и ноктюрнские) законы, не позволяющие ей выразить свои мысли прямо, без обиняков. Рассматривала чернеющий с каждым мгновением лес, словно бы пытающийся подстроиться под ее настроение.

— Стой, — нагнал вдруг ее хевдинг, она задумчиво смерила его взглядом, мрачно и немного обреченно. Не отшатнулась, когда он, приблизившись, обнял ее, едва ли не улыбнулась, когда — а ведь она ждала этого много раньше, — он ее поцеловал, но к последовавшему за поцелуем вопросу (и она бы солгала, если сказала, что не была собой довольна и что ей не понравилось) Сатакьели снова сидела с непроницаемым лицом, полным скорби.

— Ты же этого хотела?

— Может быть, — произнесла ровно и отвернулась. — А может быть и не этого.

Дарию оставалось лишь пожать плечами.

До крома они так и не перемолвились ни единым словом. Хевдинг помог ей спешиться, чуть дольше, чем позволял этикет, держал ее на весу, даже попытался нарушить молчаливую замкнутость, прогнать печальные и недобрые мысли, но пришлось осечься и поставить Дель на землю: через весь двор к ним спешили сразу и дроттнинг, и старшая жрица Вирлэ.

— После поговорим про то, что мы тогда нашли в библиотеке, в Ночь Матери. Сегодня ты явно не в настроении меня слушать. И да. В седельную сумку потом загляни. Там есть кое-что для тебя, — и бросил вместо прощания:

— До встречи на ритуале.

Дель рассеянно кивнула и сделала книксен.

— До встречи.

***

С мокрых волос, после купания словно пахнущих могильной землей и горькой полынью, на тонкую рубашку мигом натекла ледяная вода. Ткань прилипла к телу и теперь неприятно холодила кожу, но Дель, ужасно бледная и без вымазанного мелом лица, молчаливо терпела все издевательства над собой. Маленькая храмовница нетерпеливо дернула девушку за рукав, приказывая склониться. Она устала готовить строптивую герцогиню: та лишь вертелась и ерзала, шипела, когда служительница слишком сильно нажимала на губку, которой оттирала ошибочно принятые за грязь синяки. Сатакьели вела себя слишком живо для покойницы. И все же, жрица дождалась, пока Ирондель склонит голову, и положила девушке на волосы перевитый алыми лентами венок из рябиновых веток. Дель выпрямилась, поправила крупные рябиновые кисти, чтобы те еще лучше лежали, и опустила вновь глаза. Продолжившая готовить «жертву» к выходу, дева, редкозубым гребнем принялась расчесывать все еще влажные пряди Сатакьели, заплела их нетугую косу, тут же, стоило выпустить из рук, хлобыстнувшую Идель пониже лопаток. По прикрытым векам провела смоченной в терпко пахнущей краске кисточкой из беличьего хвостика, раскрасила той же жирной карминовой мазью губы и (Дель вздохнула от облегчения), наконец, накинула на плечи Сатакьели тяжелую медвежью полость. Еще в обед во всем кроме распахнули окна и погасили очаги. Огонь остался гореть только в кухне да в зале, где будет идти тризна. В коридорах было темно и ужасно холодно. Дель нехотя скинула войлочные туфельки и ступила босой ногой на ледяной деревянный пол. Путь до храма Вирлэ она бы нашла и с закрытыми глазами. Повторять правила Ирондель не требовалось.

Не говорить. Не смотреть. Не улыбаться…

Она — гостья из другого мира. Этот, живой, отказался от нее и не примет назад, пока Дель не закончит играть предложенную роль. И чем искреннее она будет сама с собой, Тьмой и окружающими, тем скорее все закончится. Бывшей жертве позволят одеться, выпить горячего сбитня, стереть с лица красный жир, а после разрешат говорить с живыми. Пока же…

«Кто вызвался идти к Винтару?» — распахнула смеженные веки, вглядываясь в царящий мрак. Вдали ее ждала мужская фигура, но неясная, вся размытая. Немного смогла понять — не Дарий. Но даже этого было достаточно. — Тебе идет белое, — улыбнулся грустно Войко, когда Ирондель с ним поравнялась. С ней он, такой же «мертвый», мог говорить без опаски: это не было запрещено. — Ты знаешь, что, вызвавшись, согласилась умереть такой, какая ты сейчас и родиться для всех новой. — Я не соглашалась, — пожала плечами Ирондель. — Но, надо признать, и не отказывалась… — Что же, тогда я желаю тебе родиться мудрее и понятливее, — вздохнул оборотень. — И стать более… простой, наверное. — Простой? — Ну… — протянул Войко, — ты не задумывалась, почему тебя все так тут любят или почему тебе ничего не запрещают? — покосился и покачал головой, — а, не отвечай, и так знаю, что не задумывалась. Ты, Дель, чужая несбывшаяся мечта. Эфемерная надежда. Причем ты ничего для этого не делаешь. Все придумывают за тебя. Конунг, как бы хорошо он не относился к Ормгейру и Айе, вечно корил себя за то, что взял однажды их мать греть ложе. Мечтал о нормальной дочери. И тут появляешься ты. Бьорну хотелось научить Сигни и Оддню сражаться, но ни у той, ни у другой нет ни желания, ни таланта. И тут ему дают в ученицы тебя. Да что говорить, ты думаешь, мне была так нужна эта Мириам? Да гори она в своем харадресуулском пекле и мучайся после смерти! Я когда-то думал, что вырасту, стану таким же важным и суровым вожаком своей маленькой стаи, как отец, найду себе девку в жены, которая меня на место ставить будет, если зарвусь, и буду счастлив. Тебя как увидел, решил — вот она, встретил. Все казалось, что мечта вот-вот сбудется. А потом заметил, как ты сражаешься. И как расколдовали. Только разочаровался и в себе, и в мечте. И даже в тебе. А потом снова едва не поверил, — хмыкнул тихо и кивнул в сторону коридора, предлагая идти дальше, пока не придет время разделиться. Люди, еще мгновение назад толпившиеся возле выхода, исчезли из крома.

— Знаешь, я даже тебе немного завидую. Жить в полной уверенности, что все вокруг прекрасно, что Форосууре — лучшее место в мире, а с тобой никогда ничего не случится… И для тебя все только начинается… Дель нахмурилась, обвела взглядом покрывшиеся тончайшим инистым кружевом стены крома и переспросила, неужели для Войко все абсолютно иначе. Ее еще слегка потряхивало от обрушившихся внезапно откровений. Перевертыш криво улыбнулся и фыркнул: — Я сам вызвался. Может, меня еще мог отговорить хевдинг, но не стал, — парень усмехнулся зло. — Из-за этого его не любят. Раньше все никак понять не мог за что, а теперь вот, надо же, дошло наконец. И самое смешное, ты могла бы стать такой же. Правильной. Делающей то, что важно и нужно, а не то, что хотела бы. И вот такой жизни я тебе, птичка, точно не желаю. — Ты вызвался, — Дель ногтями впилась в чужое запястье, — потому что это единственный выход, верно? — Да. Сатакьели разжала пальцы, отошла в сторону, пытаясь понять, что же за мысль только что мелькнула в ее голове. Чувство неправильности, нехватки чего-то очень важного. Чего-то очень естественного. И если она поймет, что упустила, то все встанет на свои места, все будет верно и объяснит все происходящее. Наконец, она нашла… — Это низко, Войко, — улыбнулась, пряча бледное лицо за волосами. — Низко винить других в том, что все пошло под откос. Я не виновата в том, что твой зверь не пережил Снежный Гон. И Дарий тоже не виноват. Никто не виноват, кроме тебя самого. И то, что ты решил «принести себя в жертву» Винтару, ничего не решит. Для этого надо приносить дары совсем другому. Одному из Первых, — она ускорилась, понимая, что долго не сможет стоять босая на снегу, и уже через плечо бросила. — Подумай еще немного, Войко. Может не стоит умирать так рано. А я… я желаю тебе переродиться сегодня и смотреть на мир так же, как я: широко открытыми глазами, с улыбкой на губах и пониманием, что с тобой не может случиться ничего плохого, потому что иначе ты выгрызешь обидчику горло и с непередаваемым удовольствием напьешься его крови.

***

В храме Ветра и Тьмы было так же холодно, как и на улице. Люди ждали. Она видела их нетерпение, хотя каждый склонил голову и спрятал глаза, когда она проходила мимо. Не говорить, не улыбаться, не смотреть… С плеч сняли ловким движением теплую медвежью полость — ветер лизнул шею, провел ледяными пальцами вдоль позвоночника, где от косы осталась долгая светло-серая дорожка влажной ткани, погладил по такой же мокрой ткани на плечах и груди. И отпрянул, расстелился у ног холодным покрывалом.

Дель опустилась на колени перед статуей Вирлэ, украшенной в честь Бльодтёга ритуальным покровом из вороньих и соколиных перьев поверх белоснежного льняного платья. Наряжавшие не забыли даже головной убор из птичьих черепов, костей и пуха северной совы. Жрица поставила без единого слова перед Ирондель глубокую серебряную чашу, наполненную песцовой кровью. Положила длинный обсидиановый нож, никогда не тупящийся, острый как в первый день, и отступила в темноту, оставив Идель один на один с собственными мыслями, страхами и желаниями.

Ладонь, когда лезвие кинжала распороло кожу, чуть дрогнула, но девушка подавила в себе желание поморщиться и отдернуть руку, только стряхнула осторожно в сосуд кровь, шепча совсем тихо, как учили, заклинания. Поднесла медленно чашу к губам, сделала первый глоток, пачкая лицо, а там и шею с руками, пока поднималась с колен, и, поднявшись, резко выплеснула все на белый покров Изначальной Тьмы. Засмеялась легко и уронила к босым ногам чашу, тут же окропившую все вокруг тяжелыми липкими каплями. Тишина, стоявшая в храме, рухнула под единым вздохом затаившейся толпы. Тускло мерцающие, скорее создающие тени, чем освещающие что-то, лампады полыхнули, зашипели дорогим маслом. Зашуршали перешептывания: жертву приняли, Тьма довольна, значит все будет хорошо, скоро вернется тепло, а там недалече лето…

Ирондель вздохнула и прикрыла глаза. В голове было пусто. Кто-то завернул ее в теплый плащ, помог надеть ботиночки на меху, но даже так не повел ее прочь, а понес на руках. И Сатакьели была за это безмерно благодарна: сама бы она не дошла.

Ее умыли холодной водой, стирая с лица краску и успевшую подсохнуть кровь. Мягкой тряпкой обтерли тело и помогли одеться: туго зашнуровали жесткий корсет поверх шелковой рубашки, натянули платье из тонкой шерсти, настолько крепко окрашенной, что та казалась почти черной, разгладили нарядный хангерок, вышитый на груди и украшенный несколькими рядами бус из снежного драконьего стекла и богатыми, черненого серебра панцирными фибулами. — Теперь точно никто не скажет, что ты — не часть Северного Ветра, а Форосууре — не часть тебя, — Сигни ловко переплела заново расчесанные волосы, уложила их вокруг головы и украсила веточками рябины. Дель нехотя открыла глаза и лениво глянула отражение в зеркале. — Долго я? — Не очень. Бывало и дольше. Бывало быстрее. Но сегодня все было невероятно красиво… — А Войко как? Сигни осеклась вдруг, затеребила нервно подол хангера и через силу призналась: — Долго умирал. И страшно. Винтар не хотел его жертвы. «Значит, не передумал…»

Войко хорошо держался. И долго. Дель видела, как уже заматеревшие, не пробиваемые в своей стойкости оборотни ломались, потеряв собственного зверя, и как они лишали себя жизни. Форосуурец даже сумел скрыть свою беду, раз обычно подмечающая такие мелочи Ирондель догадалась только сейчас. — Тебе его жалко? Конечно, ей было его жалко. Если бы она не так устала, она бы, верно, даже всплакнула по оборотню, который стал ей первым другом в чужой стране. Но Дель только пожала плечами, произнося то, что от нее ждала Сигни: — Это был его выбор.

Девушка коснулась кончиками пальцев плаща, в который ее завернули, зарылась ногтями в мех и, подумав, улыбнулась. — Пойдем, Сигни, нас, наверное, заждались. И плащ надо вернуть, — подруга, не отрывающая глаз от пола, вдруг яростно замотала головой, будто пытаясь отговорить Ирондель от опрометчивого поступка, но в чем его опрометчивость объяснить словами не могла. Плащ был мужской. И вряд ли принадлежал одному из княжичей или Ингвальду. А значит, оставался только один человек, кто мог бы… одолжить… ей свою вещь. Дель поднесла мятый мех к носу и потянула воздух, принюхиваясь, уловила тонкий дух металла, кожи и кедра, а еще остатки сандала, прилипшего от надушенных покрывал южной жрицы еще в Мутранахт. — Хорошо, я сама тогда потом отдам. Идем, — расплылась в довольной насмешке.

Может Ирондель Сатакьели и не знала всех смысловых тонкостей того ритуала, что проводила сегодня, но она никогда не была дурой. И форосуурские традиции знала достаточно хорошо…

***

Пиршественный зал встретил Ирондель совсем тихим гулом: Бльодтёг — день мрачный, темный и печальный, а потому говорили за столами мало, куда больше слушали и совсем не шутили. Орм, обычно приветливый и радостный, с сосредоточенным видом натягивал на тальхарпу струну, о чем-то тихо переговариваясь с рядом сидящим пожилым скальдом из барнайсов. На Ирондель он обратил внимание не сразу, а когда обратил, улыбнулся невесело и кивнул головой, предлагая девушке идти дальше. Место за столом конунга по-прежнему принадлежало ей. Сегодня не только как уважаемой гостье и родственнице правителя Севера, но еще и как части праздника. Была бы на ее месте другая девушка, сидела бы так же рядом с княжичами.

Дель обернулась, ожидая увидеть позади себя Сигни, но наперсницы рядом не оказалось. Не было Сигни и в конце коридора, где бы та могла задержаться. Зато рядом с одним из гобеленов стояла, не решаясь войти, Айя. Вместо ожидаемой одежды послушницы, на ней было платье младшей жрицы, подол которого постриженная княжна нервно сжимала пальцами, что-то бормоча себе под нос. Ирондель удивилась, как не заметила раньше сестры Орма, а когда поняла, что Айя тоже ее не увидела, подошла ближе и взяла жрицу под руку. Княжна вздрогнула от неожиданности, покосилась на Дель и улыбнулась, как доброй подруге. Скользнула взглядом по свитой вокруг головы косе, украшенной рябиной, по форосуурскому наряду и темным украшениям. И улыбнулась еще шире. — Вирлэ благоволит тебе, — тихо пробормотала, а после, в порыве чувств, и вовсе обняла Ирондель, щекоча выбившимися из-под платка пушистыми прядями шею. Отпустила нескоро и нехотя. — Почему ты не заходишь в зал? Тебя очень ждут, я знаю. Ты сегодня для всех воплощение Тьмы и ее благосклонности. — Я думаю, что, если они подождут меня еще немного, с ними ничего не случится. А мне еще надо уговорить тебя зайти со мной. Понимаешь ли… там так тихо, что я просто… боюсь. Слукавила, конечно. И по лицу Айи, теперь хитрому и веселому, поняла, что девушка все разгадала. — Зайдешь со мной? — Зайду, — согласилась Айя, взяв Ирондель под руку. — А со мной рядом сядешь? Жрица замялась. Ей выделили другое место, не менее почетное, но куда дальше от оставленной в мирской жизни семьи. И предложение Дель застало Айю врасплох, не увидят ли в подобном излишнего своеволия или чрезмерной гордости. — Мы с тобой телесным богатством не отличаемся, сильно никого не потесним. К тому же, — хитро улыбнулась Дель, — я слышала, что есть с одного блюда не зазорно. А Нордар и Орм только будут рады тебя видеть рядом, Айя… Жрица, мгновение назад радостно улыбавшаяся словам Дель, снова замялась. — Меня теперь Ингри зовут, — призналась совсем тихо. — А еще… не решит ли кто, что мы с тобой так побратались? — Даже если и решат, иметь такую посестру, как ты… Ингри, мне будет приятно. И пока Айя-Ингри вновь не замялась, Дель поспешила ее подвести к дверям в зал, кляня себя и подругу за медлительность.

Если кто-то и удивился, что «воплощение Тьмы и ее благосклонности» и младшая жрица Вирлэ зашли вместе, то не подал и знака. Тихий гул, царивший в зале не смолк, как можно было ожидать, не превратился в порицающее шипение или недоуменные возгласы. Все оставалось таким, как было. И лишь некоторые проводили девушек спокойными, не лишенными заинтересованности взглядами, и тут же вернулись к трапезе или разговору. — Как твое служение, Ингри? — Милостью Первых, — опустила глаза полуэльфийка. Ответ краткий и сухой, но именно тот, который и ожидала услышать Ирондель. Даже этих слов было достаточно для понимания, что видения, так мучившие раньше Айю, теперь не сильно ее беспокоят. Может, стали не такими внезапными и тревожащими, а может, стали несколько реже. Дель подняла кубок после долгой речи конунга об ушедших и пригубила разбавленное специально для нее, не ставшей еще зрелой, вино, а после протянула напиток жрице. — Расскажешь мне потом? Ингри покачала головой. Нет, не расскажет. Не потому, что не хочет, а потому, что нельзя. Дель настаивать не стала. Вспомнила, что есть и другие вопросы, ответить на которые могла и подруга, а потому невинные и простые для разговора. — Когда мне предложили поучаствовать в охоте на кабана, я не стала отказываться из-за разыгравшегося любопытства, да и сами жрицы настояли на моем участии, даже убедили дроттнинг, что я непременно должна зайти в лес и поглядеть на охоту. Но никто так и не потрудился мне объяснить ни смысла, ни цели. Зачем нужно убивать животное, если его не подадут на стол? — Для «избранных» это необязательная часть ритуала, — подумав, начала Айя, — хотя раньше ей уделяли немало времени, а «избранные» даже вели охоту вперед. Считается, что кабанья кровь на снегу — символ возрождающегося с солнцем плодородия. Убивая кабана и отдавая его, мы жертвуем сонным полям силу могучего животного, насытившись которой, они проснутся к весне и дадут богатый урожай. Даже сейчас это очень красивая часть праздника. Дель печально вздохнула, узнав, насколько просто все объяснялось, придвинула Ингри тарелку, а после шутливо посетовала: — Мне так и не удалось ни поучаствовать как охотница, ни увидеть, что было в конце ритуала. И теперь я очень об этом жалею. Как думаешь, в следующем году мне предложат поучаствовать? Жрица, тянувшаяся за куском хлеба, вдруг застыла, напряглась и опустила руку. Покачала головой. Знак был недобрый. Ингри что-то увидела. И это что-то, скорее всего, не было приятным. — Ну и ладно, — с наигранным весельем отмахнулась Ирондель, сделав вид, будто ничего не заметила и приняла отрицание жрицы за неуверенность. — Не пригласят, значит, не пригласят. Не умру же я от этого, правда? Ингри слабо улыбнулась и поспешила отправить в рот наколотый кусочек рыбки.

***

Хотя Дель и весь вечер делала вид, будто ничего не заметила, возможное видение и четкий отказ, вместо неуверенности, видящей все наперед Айи-Ингри ее мучили и сильно озадачивали. Что могла увидеть девушка, что так побледнела? Почему не поделилась, как тогда, в начале их знакомства, увиденным? Все это беспокоило Ирондель, а потому теперь, когда она, сославшись на усталость, вернулась к себе и сидела перед ткацким станом, ее обуревали мрачные мысли. Сигни, щебетавшая о том, как праздновали в прошлом году, осеклась, заметив тень на лице Ирондель, и смолкла. — Может, спать ляжешь? Поди устала по лесам бегать, а после в ритуале участвовать. Всякий знает, как много сил отбирают ритуалы Первым, как тяжело порой оторвать голову от подушки наутро. Не оттого, что гудит она от выпитого меда, а потому, что невероятная слабость владеет человеком. А уж после леса Дель и вовсе должна была обессилеть и отлеживаться несколько дней. — Нет, Сигни, рано еще, — вздохнула в ответ герцогиня. — Но и заниматься сейчас не могу, все кажется, что криво выйдет. Пойду я лучше свежим воздухом подышу. Только волосы помоги мне разобрать. И плащ подай. Только не тот, в котором меня привели сюда, а мой. Войлочный. Он еще расшит у горла. «Как же, привели, — усмехнулась в мыслях Сигни, послушно выпутывая из чужой косы веточки рябины и расплетая волосы, — принесли тебя, а не привели. Говори уж честно…» — На стену пойдешь? — спросила. — Нет. В конюшне дело есть. После, может, поднимусь и на стены. «Как же, в конюшню, — вновь про себя усмехнулась Сигни. — Знаю я, куда ты ходишь и к кому…» Она провела по густым смоляным волосам гребешком, расчесывая и превращая крутые волны косы в более мягкие и пушистые. Улыбнулась, зная, что Ирондель не увидит. Сигни не порицала подругу за то, что та ходит по ночам на свидания. Прикрывала ее отсутствие и хранила чужую тайну как свою. Может, понимала, что ничего, что могло бы потом бросить на нее тень, Ирондель не сделает. Может, верила, что Дарий не причинит ее подруге зла. А может, просто не хотела вмешиваться, потому что это чужая жизнь и чужие ошибки. Дель поднялась, поправляя смявшийся хангерок, тряхнула распущенными волосами, чтобы убрать те за спину, и закуталась в принесенный плащ. — Дарию привет от меня передай, — не удержалась от шпильки наперсница. — Обязательно, — Ирондель даже в лице не изменилась, как была отрешенно-печальной, так и осталась, — если встречу. И вышла за порог.

Стоило двери со скрипом закрыться, Сигни ловко собрала брошенные на пол веточки рябины, завернула их в чистую тряпицу и поспешила спрятать под подушку Дель. И оберег хороший, и сны добрые дарит. И, что важнее, в ночь Бльодтёга дарит грезы о настоящем суженом, а не о случайной первой влюбленности. Она спрятала поглубже в шкаф тяжелый меховой плащ Дария, завесила его получше другими вещами подруги и только после этого спокойно вздохнула. «Так лучше… хотя бы Асгерд не найдет. А то побежит еще дроттнинг жаловаться…»

На улице было морозно. Дышало свежестью, било в лицо легкой ледяной крошкой, когда налетал ветер, но даже это не портило настроения. День Крови еще не закончился, и жаровни, обычно освещавшие двор и стены, были погашены. Их зажгут позже, когда минует полночь. А пока приходилось довольствоваться тусклым лунным серпом и собственной памятью.

От конюшни парило теплом, запахом сена, лошадей и кобыльим навозом, который не успели убрать тир, зато там горели сальные свечи и было тепло. Вороной мерин, на котором она обычно ездила, ласково заржал, ткнулся мордой в протянутую ладонь и слизнул угощение — дольку загодя заготовленного яблока. Обдал жарким дыханием. — Посмотрим, что я там должна была забрать? — Дель провела легко по лошадиной шее и отвернулась от животного, уходя дальше вглубь конюшни, где хранили упряжь. Она знала, что найдет оставленное Дарием в ее седельной сумке в целости и не удивилась, когда пальцы сомкнулись на чем-то завернутом в тряпицу. И начала разворачивать неожиданный подарок. Удивительно тяжелый при малых своих размерах.

На ладони, полностью скрытой теперь под грубой тряпкой, блеснул неправильной формы камень. Он был темно-серый, почти черный, и поблескивал из-за небольших желтоватых вкраплений. Догадка, что именно досталось Ирондель, пришла слишком быстро. Действительно, что еще можно подарить в день, посвященный Винтару и Вирлэ, если не кусочек небесного камня. Жемчуг в волосах Тьмы — красивая сказка, не более. И, конечно, можно было отдать камень ювелиру, чтобы он его отшлифовал и превратил в украшение, но Дель этого не хотела. Что даровано Первыми, то должно оставаться неизменным, потому что уже красиво и краше не станет. Она крепко сжала подарок в руке. Что-то внутри вдруг кольнуло, потянулось навстречу неровной поверхности небесного камня и стихло. «Моё…»

Дель сумрачно улыбнулась и коснулась кулачком груди. Следовало поблагодарить Дария. А заодно спросить, что же он хотел ей днем рассказать про найденные в библиотеке записки, но передумал, решив, что она еще не готова его выслушать.

***

Пальцы, погруженные в человечье нутро, уже сводило от холода. Прошло достаточно времени, чтобы тело остыло, да и погода теплом не радовала — даже через толстые стены крома просачивался холод, а здесь, в подвалах, почти лишенных жаровен, было едва ли теплее, чем на улице. Наконец, когда селезенка была найдена, выложена рядом с сердцем и печенью, можно было заняться делом.

За изучением печени его и застала Ирондель. Сперва застыла у порога, словно борясь с желанием подойти ближе, а после не сдержала любопытства. Однако антропомантии мешать не стала. И лишь когда он отложил в сторону инструмент, поинтересовалась: — Кто это был? — Насильник из Грениаутурватна. Долго искали, а как нашли, притащили сюда на суд и казнь. Но конунг решил, что так от него будет больше пользы. Дель подала зажатую в руке тряпицу, чтобы Дарий стер кровь. И промолчала. По ее лицу было сложно догадаться, испытывает ли она страх или отвращение, но легко читалось любопытство и надежда, что ей доведется узнать что-то новое. Медлить девушка не стала, в лоб спросила, что же Дарий увидел в чужих внутренностях. — Ничего, что могло бы удивить. Отказывающийся сдаваться Нигаард, несколько небольших стычек с харадресуулцами. И еще кое-что, что пока тебе знать рано. Может, потом расскажу, если конунг не решит, что это слишком важно, — хевдинг еще раз задумчиво посмотрел на разложенные потроха и перевел взгляд на Дель. Усмехнулся тонко. — Ты ведь пришла не затем, чтобы надышаться вонью, верно? Что-то случилось? Ирондель кивнула, не отрывая заинтересованного взгляда от чужой утробы. — Научишь меня? Не сейчас. Потом, — выразила надежду. И добавила тут же, что видела, как на внутренностях животных гадала Квес’са, даже пыталась сама разобраться и что-то поняла, но антропомантию встречает впервые. — Ты сама научишься со временем. Пойдем лучше отсюда. Тебе здесь не место, — жестом позвал заскучавшего в темном углу трэлла, приказывая убрать труп и отмыть все. — Для воспитанной леди с запада ты слишком спокойно смотришь на подобные вещи. Не было противно? «Леди» от Дария прозвучало почти ругательством, а потому девушка поморщилась. — Быть «леди» скучно, когда вокруг столько интересного. К тому же, Дарий, в людях иногда что-то ломается. И тогда они сами решают, опустить им руки, забиться в дальний угол и прожить отведенное время так, чтобы никто не заметил, тихонько плача, жалея себя и всего боясь, или смириться с увиденным и научиться с этим жить. Кажется, после своего первого похода я выбрала второе. А к насильникам у меня нет жалости. И нет, противно мне не было. Ответ Дария удовлетворил. — И многие в замке гадают по внутренностям? — Многие, — не стал отпираться. — Почти все оборотни, кто есть в дружине, конунг, княжичам должны были показывать, как это делается. Для Форосууре это не такой уж и редкий талант, разница лишь в том, что обычно используют животных. Черных петухов, овец или коз — зависит от вопроса. — Да уж, — протянула Дель. — Почти год тут живу, а не перестаю удивляться. Северный Ветер полон тайн и приятных неожиданностей.

Мэйгво сидела, вцепившись когтями в перчатку, и вертела по сторонам головой в кожаном колпачке, пока Дель аккуратно чесала кончиком старого пера ей грудку. За прошедшее время птичка успела порядочно вырасти, а обещала стать и вовсе гигантской. Поменялось и оперение птахи. Из ярко-красного оно стало больше отливать золотом, и лишь на кончиках перьев горело все тем же нестерпимо ярким огненным цветом. — Ты знаешь, что они выбирают себе хозяев на всю жизнь? — поинтересовался Дарий, отходя подальше от Мэйгво, которой отчего-то сегодня не нравился. Может, феникса раздражал тяжелый дух крови, а может, все тот же запах заставлял беспокоиться и искать слепо добычу. — А учитывая, как много ты с ней возишься, тебе придется брать ее постоянно с собой. — Значит, буду брать с собой. Только я ей не хозяйка. Фениксовые умны, она сама потом найдет, кто ей больше по вкусу. — Уже нашла, — вздохнул Дарий. — Хочешь ты того или нет, а возиться с Мэйгво тебе придется. И очень долго. — Значит, буду возиться, — упрямо буркнула Дель и пересадила птицу обратно на столбик. — До свидания, подруга. Она отвернулась от насестов и подошла ближе к Дарию. Оглядела птиц задумчиво и улыбнулась чему-то своему. — Когда я была маленькой, все время упрашивала маму подарить мне малого сокола. Я не хотела большую птицу, ведь на охоту меня тогда не брали, но такую, чтобы могла ловить хотя бы насекомых мне очень хотелось. Постоянно бегала к родителям, когда те появлялись дома, с гравюрами. Показывала. Каждый праздник тогда ждала, что подарят. Все надеялась. А потом, когда я стала старше, меня отвезли в степи. Нет, птицу мне не подарили, ни малого сокола, ни обычного, ни ястреба… Внук Квес’сы познакомил со своим Саэтом. Он был старым, этот сокол, но удивительно умным. Терпел меня, даже слушался, но стоило рядом показаться Квес’се или хозяину, тут же спешил к ним. И я все горевала, что у меня нет такого друга. Дед повторял, что однажды будет, и даже лучше. А теперь появилась Мэйгво. Дед как в воду глядел…

Дарий притянул к себе девушку за талию, накинул ей на плечи полу своего плаща, чтобы не зябла: свой она оставила у входа, боясь запачкать. Это птицам может быть хорошо, когда вокруг прохладно, но вряд ли холод обернется благом для Дель, чьи волосы, он это чувствовал, так и не просохли до конца. Ирондель не сопротивлялась этой ласке, сама крепче прижалась, прикрыла глаза и медленно выдохнула. — Я должна подарить тебе меч, — прошептала. — Зачем? — Ну как же. Любой подарок требует ответа. За камень я просто благодарна. Но… ты ведь не думал в самом деле, что я верну тебе плащ! — возмутилась. — Он мне понравился, кроме того… это ведь следующий шаг в ритуале, разве нет? — Нет. Ты все перепутала. Так было раньше, теперь оружие дарят невесте. И не обязательно меч. Достаточно и кинжала. — А я все равно подарю, — она отстранилась, а после, когда Дарий попытался притянуть ее обратно, увернулась и отошла еще дальше. — Подожди. Не надо. Так я снова забуду, что хотела спросить. — Что же? — Что было в той записке, найденной в библиотеке? Повисла гнетущая тишина. Хевдинг мог бы снова сказать, что она еще не готова его выслушать, и Дель бы его поняла, перестала бы спрашивать и терпеливо, настолько, насколько была способна терпеть, ждала бы рассказа. Но Дарий ее удивил. — Это было письмо из Соли для посланника. Он должен был найти способ подобраться ближе к княжичам или самому Игвальду, чтобы потом можно было послать наемных убийц. Соль тайно торгует с Нигаардом остатками эльфийского и гномьего оружия. Если бы все прошло согласно плану, в Форосууре, скорбящем о смерти одного из членов правящей семьи, обратили бы куда меньше внимания на нарастающую мощь «свободного» города. Нигаардцы бы смогли продвинуться дальше на север и действительно отделились бы от Северных Ветров. Может, ненадолго, лет на десять-двадцать, но кто знает, к чему бы это привело позже. В благодарность за помощь они собирались дать Соль выход к морю, а в королевстве давно об этом мечтают. И, разумеется, заключить с солянцами союз. На наше счастье, посол очень болтлив, когда выпьет сверх меры. И не очень умен, раз сжег бумаги не у себя в комнате и не проследил, чтобы сгорело все дотла. Конунг мягко попросил солянское посольство убраться, а заодно и намекнул, что вести две войны для нас не такая уж и сложная задача, особенно когда один из противников — аграрное государство. — А разве наместник в Нигаарде не должен следить за порядком и подавлять попытки местных снова взбунтовать. — Должен. Но Нигаард еще то болото. Его проще сровнять с землей, чем предотвратить все попытки восстания. — Надо же, — поджала губы Ирондель, — а ведь мне было жалко посла, когда Натаниэль предположил, что за какую-то мелкую оплошность этого человека казнят. Я думала, что все куда проще… Укорила еще Ферни за жестокость. Зря… — Твой друг, Ирондель, тебя старше, кроме того, в отличие от тебя, он давно и прочно связан с политикой, а потому лучше понимает, что к чему. Со временем ты тоже научишься видеть и понимать людей.

Возвращались в кром они в молчании. Дель обдумывала слова Дария о после, о готовящемся убийстве княжичей и о том, что Нигаард — болото. Она вспоминала о том впечатлении, какое произвели на нее эльфы оттуда, и корила себя за глупость и наивность. А ведь Нордар говорил, что с нигаардцами надо держать ухо востро. Почему она об этом забыла? — Завтра придешь заниматься? — прервал ее самобичевания хевдинг. — Один пропущенный день еще простителен, но больше… — Приду, — перебила его Ирондель. — Меня саму тяготит, что сегодня урок был пропущен. И добавила: — Доброй ночи, Дарий. И да, еще раз спасибо за камешек. «Не за что, — тонко усмехнулся хевдинг. — Пока не за что…»

Примечания:

*Фибула — застежка для одежды в виде иглы или броши.

* Белый цвет, все же, скорее траурный, поскольку в большей степени ассоциируется со смертью и снегом. Алый — с кровью. А рябина — женское растение, так что означает, скорее, исключительно принадлежность к женскому полу, а не классические для нее понятия (плодородие, верность, зрелость и бабью тяжкую долю).

* На самом деле, делить с кем-то блюдо на празднике не означает связать себя какими-либо узами или обещаниями с сотрапезником, это нормальная практика. Или, порой, просто желание показать, что уважаешь кого-то.

* Пласситы — класс железно-каменных метеоритов, отличающийся от других включениями кристаллов ольвина.

Зимнее Солнце: Вёллентёг

То были темные времена, о которых сейчас вспоминать не любят. Пришла в наш мир Долгая Ночь — злые дни, когда Солнце не появлялось на небе. Сперва никто и не заметил: говаривают, светило тогда было тускло, как едва теплящаяся лучина, светло становилось только к полудню, — да и заметить было трудно, но когда ночная темень не сменилась ни сумерками, ни серым зимним днем, забеспокоились, стали искать, чем же прогневили Первых. И правда оказалась ужасна... Ан-Фаэрне — так зовут Солнце эльфы, помнящие больше нас, — был из младших Первых. Не самый сильный, это верно, не самый смелый, никто бы не оспорил, но он был самым ловким и самым красивым из всех младших, что когда-либо служили Шести Старшим и Двум Абсолютам. Да, самым красивым... И признал старшей над собой только Вирлэ-Тьму, а она приняла его своим учеником, приблизила к себе и восхищенная тем искренним светом, что пылал в груди Ан-Фаэрне, велела ему вести за собой смертные народы, сиять для них и направлять на верный путь. Так на небе появилось солнце. Ан-Фаэрне привлекал внимание не только смертных созданий, но и других младших. Однако ни одна из прекрасных воплощенных в духах природы дев не познала его благосклонности: ни вилы и сильфиды — девы воздуха, ни нимфы с никсами, ни дриады — никто не был награжден даже взглядом. И горше всех было никсам. Водные девы любили красивые песни, — они и сами чудно пели, завлекая к себе в сети зазевавшийся люд, — а Ан-Фаэрне всегда встречал начало нового дня своим дивным голосом. И никсы заслушивались, забывали, как губителен для них любой свет, и гибли, обращаясь в пену, ряску или взморник. Повелитель Вод, Аурим, — мы также зовем его Аллиатаром, — видел, как горюют и гибнут его любимые девы-никсы. Видел и с каждым разом все ярче и ярче разгоралась в нем ненависть к любимому ученику Тьмы, слишком гордому, чтобы взглянуть лишний раз вниз, слишком жестокому, чтобы пожалеть хоть кого-то из других младших Первых, слишком верному возложенному на него Тьмой долгу вести вперед смертных. И не видел Солнце того горького яда, что разлился в груди Аурима, и был беспечен, как беспечным может быть лишь дитя. И не увидел он, как в сумеречных тенях, в полутьме, царящей у корней вековых Ясеня и Ели, отделяющих мир смертных от чертогов Ветра и Тьмы, затаился Повелитель Вод. Задумал Владыка Источников недоброе — вырвать сердце из груди Ан-Фаэрне, лишить Солнце жестокого, губительного для его, Аурима, детей, света. В спину ударил Ан-Фаэрне Аллиатар, сам не в силах вытерпеть то сияние, что шло от любимого ученика Вирлэ. Застиг Солнце врасплох. Вырвал Аллиатар сердце из груди Ан-Фаэрне, и съел его, чтобы больше не погубило оно никого своим сиянием, волосы обрезал, чтобы лишить навсегда силы, и шипами прибил Солнце к стволам Ясеня и Ели, распяв меж ними. И тогда воцарилась Долгая Ночь — погасло Солнце.

Тьма горевала по любимому ученику, но ни слезы не уронила, когда нашла тело его распятым меж Ясенем и Елью. Горечью было полно ее существо и мщения жаждала душа, но верх взяло милосердие: не смертных винила она в гибели Солнца, но знала истинного убийцу. Затаила тогда Вирлэ внутри себя ярость, призвала все силы свои и принялась за работу.

Сперва испросила она у Кузнеца и Хозяина Недр крупный алмаз, прозрачнее слезы невиновного. И отдал Тьме алмаз Ард-Кузнец. Тогда Вирлэ обратилась к брату своему, Пламени, чтобы наполнил он алмаз жарким огнем, сияющим ярче всех звезд-жемчужин, что раскидала когда-то она сама по небосклону. И исполнил просьбу своей сестры Митриилир-Пламя. Нестерпимым блеском воссиял камень, зажатый меж ладоней Тьмы. И вернулась она в свой чертог, и вложила в разверзнутую рану новое сердце, алмазное и выжигающее своим светом все недоброе, чего только коснется сияющий луч. Но остался Ан-Фаэрне недвижим. Тьма омыла холодное тело Солнца. Облачила своего ученика в богатый траурный наряд тонкой шерсти. Вернула Ан-Фаэрне его длинные густые волосы цвета золота. И приготовилась к долгому прощанию. То был Вёллентёг. День Даров.

Три дня оплакивала Вирлэ Ан-Фаэрне. Три дня пела по нему печальную песнь. И лишь в самом конце хлынули из глаз Звездной Госпожи жемчужные слезы. Слезы пролились на яркое, но каменное, а потому бесполезное сердце, и тогда то омылось, очистилось от пустого и ненужного, и засияло еще ярче. Забилось тогда сердце, Ан-Фаэрне открыл глаза и с улыбкой на губах приветствовал свою госпожу, прогоняя ее печаль и горе. То был День Нового Пламени. Последний День Зимнего Солнца. Последний день Долгой Ночи.

Хоть и кончилось темное время, хоть и завершились дни без солнца, Ан-Фаэрне все же ослаб и безмерно. Отныне входит он в силу лишь к месяцу Сватовства Арда, а ближе к Гли Бэйду слабеет вновь и уходит на покой. Дорого далось ему чужое коварство...

Слова жрицы разносились по залу, поднимались вверх, к сводам храма и терялись, обращённые в треск огня. Сегодня в храме Пламени было не в пример обыкновенному многолюдно, но даже так пришедшие поклониться, кинуть веточку в священный алтарный огонь, оставались тихими и задумчивыми, внимали словам служительниц. — В детстве, ещё до нашей первой встречи, — говорил Натаниэль шепотом, чтобы не спугнуть хрупкого умиротворения других, — я мечтал стать жрецом. Мне все время казалось это странным: нас с рождения кормят легендами, рассказывают про Первых, кто есть кто, кто светлый, а кто нет, велят обращаться за мудростью к Арду, за милостью к Миёлин, а чистотой к Ауриму. Молись светлым, говорят воспитатели, но стоит случиться беде, все падают перед алтарями именно темных Первых. А потом я узнал, что Митриилир, Вирлэ и Эрель делают для людей куда больше. И все задумывался, почему... — на молодого человека стали неодобрительно коситься, и он предложил выйти на свежий воздух. Дель не возражала. — Так вот, я не понимал, отчего так происходит, и стал с усердием учить те легенды, которые нам в детстве забыли рассказать. И только изучив всё, понял. Темные просто ближе к смертным, они лучше нас понимают и потому хранят. Всемать подарит тебе покой и милосердие смирения, но что они значат, когда тебе нужно врачевание или смелость уйти — подарки Вирлэ? Мудрость дарит Ард, но тяжёлую и полную горечи, тогда как совет Эреля всегда лёгок, чист и полон воодушевления. И можно сколько угодно искать ума или чистоты помыслов у Аурима, но получить хитрость и способность самому найти выход у Митриилира. Светлые боги добры, но далеки от понимания, что именно нам нужно. Темные — всегда рядом. Когда я постиг это, решил, что вырасту и стану служителем одного из темной триады... Не довелось, как видишь. Натаниэль улыбался, спокойно и мечтательно, а там забыл, что надо держать лицо, что есть те, кто смотрит и все подмечает, и в этой забывчивости крепко сжал ладонь Ирондель, лежавшую до того на сгибе его локтя. — Знаешь, а ведь я никогда не слышал этой легенды. Север помнит куда больше Юга, Востока или Запада. — Север редко что-то забывает, — Дель высвободила руку из крепко сжатых пальцев. — Потому что здесь нельзя забывать. Никогда и ни о чем. Что до светлых и темных — все это условно. Темные темны лишь потому, что покровительствуют войне. Светлые же иногда творят вещи гораздо хуже, чем могли бы Ветер, Тьма и Пламя. Например, Аурим. Мне понравилась легенда про солнце, хоть она и довольно мрачная. Маггилан застыл у кованых перил, разделяющих узкую дорогу к храму Пламени и долгий крутой откос, заканчивающийся занесённым снегом яром. Сощурился, подставив лицо слабому по зимнему времени солнцу и улыбнулся ещё мечтательнее. — Если бы я мог стать жрецом, выбрал бы Вирлэ. — Не мы выбираем их, а они нас, — Дель запрыгнула на перила, поерзала, пристраиваясь поудобнее и поправила на коленях сбившуюся ткань хангерка. — Хотя тебя бы Тьма взяла к себе. А нет — не больно она тогда умна. Все больше холодало. Прохладный полдень медленно уступал свое право морозному и звонкому до треска на стеклах вечеру. — У меня есть для тебя два подарка, Ферни. Первый — с твоей лёгкой руки меня запрут в Раккасе до оттепели. Конунг Ингвальд надеется, что к этому времени в Ноктюрне все поутихнет. А второй ты найдешь у себя в покоях, как вернёшься в замок. Носи его с радостью, если способен. И вспоминай меня. Боюсь, что это — наша последняя возможность пообщаться. После Дня Нового Огня я уезжаю. А вещи, как и моих наперсниц, уже отослали. Ты добился, чего хотел. — Я хотел не этого. Это Ирондель понимала прекрасно: Натаниэль не желал ей ни затворничества, ни долгих, полных скуки дней в бревенчатом кроме второй, древней, столицы, он пытался ей помочь, предупредить, остеречь от неверного шага. Пытался, но не вышло. — Я ни в чем тебя не виню, — она спрыгнула с перилец и поправила нарядную шубку, — и все же, будь счастлив, Ферни. Кому ещё сиять для других, если не тебе. Поцелуй в щеку вышел колким, по-девичьи поспешным и неловким, но даже этого было слишком много. Дель знала, что вряд ли когда-либо встретит своего друга и неудавшегося жениха снова: к праздничным пирам ее теперь не допускали, слишком опекая, после Зимнего Солнца и вовсе обещали запереть, а к синему льду Маггилана уже не будет ни в Альдеге, ни в Форосууре. Прощаться, это тоже ей было известно, она не умела...

***

Держать обещания Дель умела. Она ни разу не лукавила, говоря Дарию, что пропущенная тренировка заставляет ее чувствовать себя неуютно. Тело теперь отзывалось глухой болью на каждое действие, жаловалось натужно, когда его заставляли двигаться, и, казалось, скрипело несказанной тележкой осью. Ирондель терпела, заставляла себя бежать дальше, взбираясь на стены по скользким камням, держаться за узкие выступы и подтягиваться все выше и выше. Однажды, чувствовала, она малодушно сдасться, разожмет сведённые до белизны пальцы и полетит вниз, чтобы разбиться о землю внутреннего двора. Однажды, но не сегодня. Под боком ворчал недовольно Ормгейр, которого также заставили подниматься на стену без лестниц. Фырчал сердитым лесным зверьком и тихо порыкивал, когда Дель оставляла его позади. Проигрывать девчонке ему было зазорно. Врать, что поддавался — стыдно. — Хватит, слезайте! — достал их голос Бьорна. Тот стоял посреди двора, щурясь на солнце, и махал рукой, веля спускаться порасторопнее. Дарий, следивший за подъемом новых учеников, недовольно поглядывал на слишком мягкосердечного наставника. — Так они ничему не научатся. — Да полно тебе, не ярись. Праздник, пусть хоть немного отдохнут. — В бою им никто не даст прохлаждаться, — и бросил подбежавшим Дель и Орму, — на стрельбище ступайте. Рано радуетесь.

Дарий следил, как Ирондель выпускает одну за другой в едва различимую глазу мишень стрелы. Ни разу не промахнувшись, ловко, будто родилась с луком в руках. Следил внимательно и пытливо, но мыслями все чаще возвращался к Тьме. «Какая немыслимая насмешка Прядильщицы, — думал он, — оставлять память, не давая возможности поделиться тем, что проносишь сквозь века. Разочарование, боль, радость или триумф — все теряет свой смысл, если не с кем разделить пережитое. Да и поймет ли она, если попробовать все рассказать?»

Глаза у воплощений Тьмы всегда разные — один синее другого на полтона-тон, — но ни одно из них ни разу не задалось вопросом, отчего. Отчего темнота льнет к пальцам домашней кошкой, отчего меч в руках верен каждому замысленному движению, отчего дикие быстроногие кони так легко усмиряются, покладисто ржут, переступая нетерпеливо. Отчего топит порой темной жаждой крови на ладонях, танца смерти и чужих криков. Отчего внутри клокочет столько безумия. Изначальная Тьма вечно рвется из хрупкой оболочки человеческого тела. Дарий это видел, видит и, скорее всего, увидит ещё не единожды. Но никогда не может рассказать почему.

— Не того назвали люди Змеем Копий, — засмеялась Дель, ожидая, пока Ормгейр закрепит лук на стойке. — Я более меткая, чем ты, Орм. Младший княжич улыбнулся, стиснул задиру за плечи и уронил в пышный сугроб, чтобы неповадно было зубоскалить. — Зато я сильнее, Кьель-птичка. Так что, кто ещё вперёд станет се-конунгом! Хевдинг поморщился едва заметно. Может, в его веси ровесники Орма и Дель считались взрослыми, но княжич с кузиной едва ли вышли из детского возраста. — Грейтесь идите, — бросил через плечо. — Застудитесь ещё.

Гомон за спиной смолкнул.

***

Ингельда не любила Веллентег. Не потому, что праздник этот так и не стал ей родным, а потому, что невыносимая тоска ее брала всякий раз, стоило ей услышать легенду об Ан-Фаэрне. Неясная тревога зарождалась, стоило лишь шагнуть в храм Пламени в эти дни. И беспокойство все больше и больше росло с каждым разом. Она винила во всем давнюю историю, произошедшую еще до замужества. Винила, но не стремилась ее раскрывать. Да и стоило ли, когда такая тень могла пасть на ее доброе имя. И сколько бы она не была холодна к своему супругу, а нет-нет, благодарностью проникалась, что избавил ее от последствий.

Вышло это как раз в канун Веллентега, когда везли ее богатым поездом в Форосууре. Волчьи следы на тракте, нападение хищников в ночи, и неясная, не иначе наведенная кем-то немыслимая страсть к одному из сопровождающих поезд воинов. Словно проклятье Митриилира. Закрывая глаза, Ингельда всегда видела его воплощением Ан-Фаэрне. Светлым, всегда улыбчивым и не лезущим за словом в кошель. Богатым на веселые истории и тягучие северные песни. Может, и правда Пламя одарил ее за брошенную в алтарный огонь веточку горячим чувством, а все одно — обернулось горечью. Она уже тогда не могла дать свободы сердцу, а уж как узнала, что прикипела душой к не к простому хирдману, а к перевертышу-соболю, и вовсе попыталась задушить в себе то немногое тепло, на какое была вольна. Она смогла, а вот Соболек нет, потому и отправлен был на дальние заставы, где, к горю ее, и сгинул. А вместе с ним пропали и те крохи подаренного Пламенем счастья.

— Негоже солнцеликой госпоже стоять в одиночестве, — тронула за расшитый рукав платья Ингельду жрица. Кивнула недовольно на выход, указывая, что уж слишком дроттнинг задумалась у изваяния Митриилира, что слишком уж разгалделись подле хода юные девицы-помощницы. Ингельда кивнула коротко, опустилась на колени перед алтарем Пламени, подбрасывая в огонь последнюю оставшуюся веточку. И, поднявшись, ушла прочь. Много дел у княгини, чтобы отдыхать.

***

Руки ловко порхали над вязанием, завершая то, что должно было сделать много и много раньше. Ингельда прихватила кончиками пальцев изделие и довольно хмыкнула. Может, племянница, и не выросла правильно воспитанной девой, а вязала на диво неплохо для ветренной девицы, у какой на уме лишь недевичьи забавы с мечом да стрелами и шалости детские. — Подарок у меня тебе есть, идем, милая. Ирондель поднялась нехотя, кивнула своим наперсницам, прощаясь. Одна из них лишь нахмурилась в ответ, но дела своего, украшения вязанного шарфа пушистыми кистями, не бросила. — Строгие у тебя подруги, — мелодично рассмеялась дроттнинг, усмехнулась довольно и потянула Дель прочь из комнаты. — Одно жаль, что не нашего племени.

Горница Ингельды была загодя жарко натоплена, отличалась неестественной чистотой и оказалась на удивление светлой. Светильники и плошки с маслом парили теплом, делая покои дроттнинг едва ли не душными. — Присядь, будь добра. Ирондель послушно опустилась на лавку, но разглядывать комнату так и не бросила. Рассматривала тяжёлый гобелен, изображавший Легенду о Снежном Гоне, выписанные по беленым стенам сцены охоты и ждала. — Не стану говорить, что осуждаю тебя, моя милая, но должна заметить, что добром это кончается редко, — Ингельда выплыла из боковой комнатки, вынося на руках объемный свёрток. — Ну, не делай вид, будто не понимаешь, о чем я. Я не слепая, Ирондель. Да и ты не была особенно аккуратна. Я не собираюсь ругать тебя. Только поговорить... И все же Дель не понимала, о чем именно хочет с ней говорить тетка. Развернула послушно протянутый сверток, без интереса рассматривая подарок, тяжёлый светло-голубой хангерок из плотной шерсти и расшитый фартук к нему, с волчьим узором. — О чем же хочется говорить вам со мной, тетушка? — Да, вот, например, о Дарие твоём. — Дель вздрогнула заметно. — Я же говорю, я не слепая, чтобы так легко из виду упустить, какими взглядами ты на него смотришь, провожаешь каким взором. И как к нему бегаешь вечерами. Да только не выйдет из этого ничего доброго. В жены он тебя не попросит, осторожный слишком. А попросит, так не долго после проживет, уж я постараюсь. Верни ему плащ, девочка, не кличь беду. Ирондель поджала губы, отложила в сторону подарок и сердито нахмурилась. — Вы находите что-то крамольное в том, что дядька Нордара помогает мне научиться лучше фехтовать? К тому же нет у меня его плаща. Еще в Бльодтёг вернула. Ингельда рассмеялась. Нарисованной на лице Дель искренности она ни капли не поверила. — Не ври мне, Ирондель Сатакьели. И не думай, что ты всех умней. Лучше послушай, — она села рядом с племянницей, обняла ее за плечи и притянула к себе, чтобы ласково ладонью провести по волосам Дель. — Я ведь тоже прошла через это, Кьель-птичка. Чуть старше тебя была, а тоже пережила. И чем дольше это длится, тем больнее после. — Но... — Нет. Не перебивай, — с несвойственной ей горячностью прервала попытку Ингельда. — Мне было чуть больше, чем тебе, когда меня отправили сюда, в Форосууре. И выделили мне сопровождение, как со стороны Ноктюрна, так и со стороны Северного Ветра. Его звали Эгиль. Чудесно хорошенький собой, чуть моложе, чем Дарий сейчас. Один из княжьих перевертышей. Соболь. Юркий, красивый, все время пытавшийся меня рассмешить. Я никогда до нашей встречи и не видывала таких мужчин. Сперва я и не замечала его, а после перестала дичиться. Начала отвечать на его шутки, смеяться над ними. А после случился канун Веллентега. Тогда стояла жуткая метель, мы сбились, поезд разметало, и я оказалась заперта со своей компаньонкой и Эгилем в возке. Что было дальше, я рассказывать не стану, но к моему прибытию в Форосууре... Эгиль думал даже вызвать Ингвальда на хольганг, чтобы тот отпустил меня. Но конунг словно заранее все знал. И что я еще пыталась держаться, пока мы путешествовали, и что задумал Эгиль... Ему не позволили зайти уже в Раккасу, что говорить об Альдеге. Отправили сразу подальше от столицы. А там он и пропал... Лицо Ингельды вдруг стало отрешенно-холодным, будто и не было вовсе ни ее рассказа, ни попыток образумить Ирондель, уберечь ее от возможной беды. Она отстранилась, разгладила складки на подоле платья и покачала головой. — Иди, милая, к себе. И подумай, стоит ли тешить себя глупыми надеждами. Дель поднялась, задумчиво почесала кончик носа ноготком и покачала головой. Ей хотелось ответить, до безобразного честно и невежливо, но воспитание пересилило.

***

Полумрак, царивший в зале совета с наступлением зимы, не могли спугнуть и сотни светильников, благо конунг никогда и не боролся с недостатком света. Казалось, что его вполне все устраивает. Устраивало и Дария, пробирающегося в тенях к своему месту. Мимо проскользнул гость из Ноктюрна, кивнул вежливо и, неожиданно улыбнувшись, вышел вон, оставляя гадать, отчего же ему стало так весело.

— Овцы, быки... что там еще дарят? Вопрос в пустоту, не требующий ответа. Ингвальд и без чужих советов знал, чем одаривать своих приближенных. — Три пшеничных снопа и козу, — не удержался все же от ответа Дарий. — Все шутишь, — конунг махнул рукой, позволяя уже разойтись собравшимся по своим делам. Веллентег был днем светлым, требующим долгой подготовки, чтобы каждый остался доволен подарком. — Ты плохой советчик в этом деле. Садись уже. — Какой есть, — не стал отпираться Дарий. Оперся ладонями о спинку высокого кресла с иной главы стола, без особого интереса окинул взглядом карту. — Уже решено, кого осчастливить Нигаардом? Ингвальд усмехнулся в усы. Кто же назовет добрым подарком змеиное логово. Нигаарду требовалась жесткая рука, а кого можно было бы туда отправить, все отказывались. — Здесь разве что приказывать. Даже ты туда не хочешь. Остальные, у кого семьи да хозяйство, и вовсе белее молока становятся, стоит только заикнуться. Ты чего пришел-то? Я тебя только к пиру ждал, не раньше. Дарий поморщился. На пиру ему было нечего делать. Оно и радости ему не приносило особой. — Думаю обезопасить себя от Нигаарда семьей. — Да ты никак остепениться вздумал! Вот уж не чаял. А как Ингельда обрадуется. А то шипит все кошкой, что ты дурной дядька моим сыновьям, без жены да детей, а все туда же — учить вздумал. Кто счастливица-то? — Боюсь, что княгиня не обрадуется, — вздохнул Дарий. И назвал имя.

— Ирондель Сатакьели? За проведенные здесь годы ты так и не научился шутить, Дарий, — конунг Ингвальд фыркнул в усы, разглядывая собственного хевдинга. Как правитель, он всегда был щедр, ему не жаль было одаривать верных, чествовать заслуживших, так что Дарию не на что было бы жаловаться, но… — Я более, чем серьезен в своей просьбе, конунг. Ингвальд сжал крепко ощеренные волчьи морды на подлокотниках. Просьба хевдинга почти оскорбительна, но не признать, что он отдал бы за верность Дария и большее, конунг не может. Дарий стоит многих, а большинство никогда не сравняется с ним в мастерстве, и, все же… — Ты вечно отказываешься от одаля, не хочешь принимать предложенный тебе раз за разом титул ярла, но просишь у меня отдать тебе в жены мою племянницу. Если это не попытка рассмешить меня, то ты обезумел. Забарабанил нервно пальцами по столу, обдумывая. Проворчал: — Ее род — третий в очереди на престол Ноктюрна, а тот, кто возьмет ее в жены, сможет требовать власти над Форосууре, если с моими сыновьями что-то случится. Или ты думаешь, что Ингельда из пустой симпатии пророчит девочку в жены Ормгейру? — и вздохнул вдруг, — я бы с радостью отдал ее в твой дом, но место моей племянницы рядом с моим младшим сыном. А ты можешь выбрать любую другую девушку, вошедшую в возраст невесты. — Но она еще не просватанная невеста, — с тенью улыбки заметил Дарий. — Она уже давно вошла в пору. Кого еще выбрать, как не ее?

Ингвальд промолчал, а после хмыкнул вдруг, довольно улыбнувшись. — Хорошо. Если моя племянница сама не против, а Ингельда до осени не объявит ее невестой Ормгейра, получишь в жены Ирондель. Но и от земли с титулом уже не отвяжешься. А помимо того, разберешься с Нигаардом. Надо будет, с землей сровняешь и заново отстроишь. И кивнул коротко. Дал понять, что на этом разговор окончен. Ингвальд знал, что пока в голове дроттнинг Ингельды живет мысль связать Запад и Север, Ирондель Сатакьели, пусть еще не названная при всех, но невеста Ормгейра. Но точно так же он знал, что выйдет все так, как хотелось бы хевдингу, если удастся утаить этот разговор от дроттнинг. — Иди уже, Дарий. Обрадуй невесту. Если в слезах не прибежит, то есть у тебя надежда. Другие дела после обсудим.

***

Маленькая теплая ладонь легла на плечо, отвлекая от тяжелых мыслей. И Дарий, впервые за многие годы переставший сам себе напоминать натянутую струну, мелко вздрогнул. Она сама пришла. Хотя сегодня он ее встретить раньше обрыдлого пира не думал. Дель села напротив, протягивая ему чашку, полную горячего меда с травами. Отвлекла от задумчивого разглядывания дали. И губы сами дрогнули в тонкой улыбке. — Холодает, хевдинг. В темноте ее глаза вновь казались бездонно-черными, а при желании в них даже можно увидеть отраженный небесный жемчуг. Чашка обожгла пальцы, задурманила медовым запахом. — Иди в кром, Ирондель. Тебя хватятся. Она хмыкнула. Покачала сердито головой и губы поджала, словно недовольна чем. — Я варежки тебе принесла. Сама вязала в подарок на Веллентег. Чтобы не мерз. — Не стоило, Дель. Мне и в ответ одарить тебя сейчас нечем. — Да мне и не надо ничего в ответ, — глянула серьезно, по-птичьи наклонив голову к плечу. Забрала пустую чашу, чтобы отставить тут же на лавку. И шагнула ближе. — А в прочем, если уж хочется так одарить... поцелуй меня. Как тогда, на острове после боя. И словно в омут бросилась, вскинула руки, чтобы сомкнуть в объятиях. Сама коснулась губами его губ. И Дарий тут же забыл, о чем размышлял с тех самых пор, как вышел от Ингвальда... Дель оторвалась первой. Покачала сердито головой и снова нахмурилась. Тени, залегшие по углам смотровой башни, словно бы загустели. Кто выказывал недовольства больше: сама Ирондель или же Тьма, нет-нет, а прорывающаяся из девушки? Хевдинг прогнал наваждение. — Дурная ты, замерзнешь. — В Ночь Крови меня холод за свою принял, не уж-то ты думаешь, что в Веллентег Винтар решит меня прибрать? «Немудрено... — про себя хмыкнул Дарий, — Смерть Тьму ни за что не тронет. Хоть чары Прядильщицы и разрушить вышло, да просто так ее плетение не распускается. Как бы Винтар не любил Хозяйку Судеб, а просто так уйти Вирлэ не позволит...» Дель обхватила ладошками его лицо. Взгляд девушки заметался, будто она пыталась разглядеть в глазах Дария что-то. Но вдруг отпустила резко. — Тетка сгноить тебя думает. Не посмеет. Велела подальше от тебя держаться, потому что осторожный слишком и против дядиного да ее слова не пойдешь и меня за собой звать не станешь. Не верю. Обещай, что в ночь на первый день Сватовства Арда хэндфастинг пройдешь со мной. Тени по углам совсем чернотой налились. Вспомнилась брошенная по глупости шутка, не видит ли шаман гвальк'хов в Ирондель своей тари, своей госпожи. Вспомнилась и догадка, зло кольнувшая теперь, что Дель однажды ждет колдовская инициация. Не может не ждать. И заберет она много... Дарий вздохнул. — Конунг добро дал мне забрать тебя в свой дом. Но есть и условие. Дождись синего льда, Дель, если условие выполнится, тогда пообещаю. А гнев дроттнинг я не страшусь, твой будет безжалостней. Девушка поджала губы, кивнула нехотя.