Последний Смысл

Главы 1-3. Республика Гетто

Введение

Все описанные в книге люди, государства, уклады жизни, разработки, события и обстоятельства являются вымышленными. У героев и героинь романа нет и никогда не было конкретных прототипов в реальном мире.

Если читатель найдет какое-либо сходство с реальностью — это будет исключительным плодом его фантазии.

Высказывания, любые слова, мысли, действия, мнения героев и героинь романа никоим образом не выражают позицию автора.

Чтобы понять «Последний Смысл», его нужно прочитать до последнего слова.

Роман посвящаю каждому человеку, в надежде, что описанные события никогда с нами не произойдут.

Один. Республика Гетто

Кровь брызнула на грязь, и та мгновенно спрятала ее, проглотив. Не оставив ни единой алой точки.

Первый удар прилетел сбоку, неожиданный, но слабый. Сквозь негромкий звон в ушах он услышал, как атакующий выругался. Увидел краем глаза, как тот прижал правую руку к груди и сморщился. Лицо знакомое. Кажется, нападавший почувствовал боль острее, чем его жертва.

Второй удар обрушился справа. Уверенный и тяжелый. Этот большой кулак прекрасно знал свое дело. Хорошо, что удалось пригнуться и подставить лоб. Глаза увидели разлетающиеся горсти блестящих частиц, похожих на пыльцу от фабричных искр.

Третий удар выбил не только последние мысли, но и землю из-под ног. В глаз не попал, но рассек бровь. Из рассечения и вылетели первые капли крови, которую растворила в себе грязь.

Он упал. В ход пошли ноги. Лежащий в грязи молча принимал на себя удары тяжелых фабричных ботинок. Шесть, семь, восемь. Затем еще с десяток. Сознание не собиралось покидать его, поэтому пришлось имитировать. Он заставил себя перестать двигаться и реагировать на боль.

После чего еще несколько ударов врезались в бок и спину. Тело лежащего в грязи оставалось неподвижным, и атакующие, перебрасываясь матерными смешками, отступили. Их ярость, не встретив сопротивления, стала угасать. Лежа лицом в грязи, он слышал, как шаги удаляются, сливаясь с отдаленным гулом толпы.

Нападавшим требовалось снова стать частью той большой силы, от которой пришлось на время отколоться. Им нужно было побыстрее слиться с сотнями граждан. Граждан, которые раздавали направо и налево свою злость, приправленную яростью.

Нападавшие ушли, чтобы вновь воссоединиться с массой. Они хотели опять зарядиться звериной жаждой к разрушению. Желали насладиться сопричастностью к чему-то большому и хаотичному. Им нужно было заручиться чувством защищенности, безнаказанности и вседозволенности.

Нападавших совершенно не волновало, умер избитый ими человек или потерял сознание. Для самого же избитого оставалось важным лишь одно обстоятельство: хорошо, что удалось сравнительно легко отделаться. По крайней мере, избежать не только переломов, но и сильных ушибов, что можно считать чудом. Ведь в Республике Гетто в эти дни не было ничего страшнее, чем одиноко стоять напротив толпы. К сожалению, совсем недавно он вынужден был сыграть именно эту роль. Роль суицидально настроенного гражданина.

Проклятый наркоз. Его последствия значительно притупили инстинкты. И расплата прилетела с первыми ударами. Не уберегло даже присутствие трех контролеров, которые в момент избиения равнодушно прогуливались примерно в тридцати метрах.

Ради жестокой и животной эйфории, которой одаривала толпа, слабые растворялись в массе себе подобных, а масса превращала сотни слабостей в мощь единого организма. Толпа сулила приют каждому трусливому шакалу. Она обещала силу, власть и адреналин всем, даже самым жалким.

Толпа позавчера выплеснулась из многих дверей на улицы Республики Гетто. И пусть сегодня ее мощь уже была не такой, как днем ранее, но она сохранялась. Не до конца сытый монстр все еще рыскал в поисках жертв. Лениво, но искал их.

Обычно кровожадная масса окончательно распадалась в ночь на третий день. Но до этого момента она демонстрировала всю свою разрушительную и деструктивную силу.

Толпа рождалась на сорок пятый день каждого месяца. Потом она властвовала четыре дня — до начала следующего месяца. Предварял это явление День Республиканского пособия, когда народ получал баллы и праздновал. Употреблял. Кричал. Смеялся. Пел. Ссорился. Мирился.

За долгожданной эйфорией вместе с тяжелым похмельем следовала злость. За ней — желание выплеснуться на улицы с очередным протестом. И это желание было законным правом граждан. Ведь оно отлично вписывалось в установленную и одобряемую всеми Неделю протестов. Неделю, открывающую двери для коллективного безумия, официально разрешенного, для насилия, поощряемого Системой. Для реализации законного права любого гражданина.

Поэтому каждый месяц на четыре дня можно было без последствий сбрасывать с себя все человеческое. Жители Республики Гетто активно пользовались таким правом. Право не имело ничего против.

Вот о чем сейчас думал лежащий в грязи. Но лежащий в грязи еще не знал, что недавняя встреча с толпой стала лишь одним из мельчайших осколков в зеркале предстоящих событий, которые уничтожат его мир ради строительства чего-то нового.

Два. Республика Гетто

Раздавленный катком протеста, он продолжал оставаться без движения. Такая родная для Гетто непромокаемая серо-зеленая униформа пыталась слиться с грязью, но предательски выделялась на ее фоне. Нападавшие уже скрылись за одним из зданий.

Ювенс — худощавый подросток — наблюдал за жестокой сценой избиения из-за угла. Он несколько раз порывался броситься на защиту своего приемного отца, но сдержался. Ведь помнил строгий приказ того. Перед тем как пойти навстречу нападавшим, отец повелел ему бежать и не возвращаться.

Ювенс не послушал и спрятался за углом ближайшего здания, потому что не мог оставить отца одного. Он смотрел на происходящее, сжимал кулаки и стыдился своей пассивности. С трудом выждал, пока нападавшие совсем не скроются из вида. Только потом подбежал к лежащему в грязи. Неуверенный голос мальчика робко нарушил тишину:

— Алиус, ты живой?

— Пока не знаю, ­— в этом ответе чувствовалась вся боль принятых на себя ударов.

— Живой, — облегченно выдохнул парнишка.

— Я бы не делал на твоем месте таких поспешных выводов, — предупредил Алиус, поднимаясь. «Поспешных? Слово-то какое», — пронеслось у него в голове.

Сегодня, в сорок седьмой день четвертого месяца 2126 года, ему исполнилось тридцать два. Кровь из рассеченного виска стекала к подбородку. Подбородок, словно брезгуя, сбрасывал ее капли на одежду. Вот такой первый подарок от совершенно незнакомых людей.

Неестественно голубые глаза, которыми он всегда так гордился, смотрели на подростка. Два озера, окруженные грязью. Казалось, что голубой цвет украшал и небольшие участки лица вокруг самих глаз. Агрессивно короткая стрижка, как у большинства, шла клином, пытаясь перекинуться на лоб, а оттуда была атакована еще только зарождающимися залысинами. Прямой нос с легкой, едва заметной горбинкой тяжело дышал. Верхняя губа была настолько тонкой, что ее самоотверженно компенсировала губа нижняя. Кожа бледная, как у всех.

Поднявшись, Алиус продемонстрировал свое крепкое телосложение и средний рост.

— Ювенс, ты понял, как нужно себя вести, когда на тебя нападает толпа агрессивных людей? — спросил он, пытаясь отряхнуться, но только растирая грязь по форме.

— Нужно просто не оказываться на пути у толпы. А лучше — всегда быть ее частью, — уверенно выпалил подросток.

— Частью толпы ты будешь до определенной поры. Толпа в любое время может тебя сожрать, если почувствует, что ты откалываешься.

Алиус опять удивился тем словам и мыслям, которыми сейчас разбрасывался.

— В толпе — сила, — небрежно бросил Ювенс, снова косясь на переулок.

— Сила стаи, — поправил его Алиус, с трудом разгибая спину. Острая боль в ребре заставила его вздохнуть. — Люди в толпе сбрасывают с себя все — имена, страх... становятся одним большим ртом. А чтобы быть сытым, этому рту всегда нужен враг. Новая жертва.

— Ну и зачем мне это знать?

— Чтобы выжить и не растворяться в ней, — Алиус мотнул головой в сторону, куда скрылись нападавшие. — Не становиться частью этого монстра.

— Выживать, как ты сейчас, я не хочу, — уверенно запротестовал Ювенс.

— Сейчас я уже стал реальной жертвой толпы. Всякий может оказаться на моем месте. Бывает, что убежать не удается, и тебя начинают бить. Поэтому и показал, как нужно действовать в этих случаях. Сразу падай, прикрывай голову руками. Свернись. Лицо к груди. И старайся не шевелиться, даже если очень больно. Не подавай признаков жизни. Толпа постепенно потеряет к тебе интерес. Ей нужна сопротивляющаяся жертва.

— Это все? — Ювенс своим видом явно показывал, что разговор ему совершенно не интересен, и нужно побыстрее уходить.

— Не вздумай шевелиться, пока вся толпа не скроется. Кто-то из шакалов может вернуться, чтобы тебя добить, — завершил свою мысль Алиус, оглядываясь по сторонам.

— Я не пойму, зачем ты решил показать это на себе? Тебя же могли покалечить или даже убить.

— Я поздно их увидел и понял, что нам вдвоем не убежать. Решил принять весь удар на себя, чтобы спасти своего приемного сына. Тебе же соврал про наглядный пример. Нужно было избежать ненужной паники и заставить тебя спрятаться.

— Я догадывался, что ты не сошел с ума, — пытаясь придать своему тону беззаботности, сказал подросток.

— Почему же сначала убежал, а потом не вышел на помощь?

— Тогда нас могли бы обоих искалечить или даже убить.

— Правильно. Хороший ученик. Всегда думай головой, — Алиус прикоснулся своим указательным пальцем к виску приемного сына.

— Я иногда слушаю твои советы, — отстраняясь, пробубнил мальчишка.

В этот момент где-то невдалеке раздались чьи-то вопли. Алиус машинально отстранил назад Ювенса, но, к счастью, вопли быстро уносились вдаль. Он еще несколько секунд простоял в напряжении, потом быстро осмотрелся и бросил в сторону сына:

— А теперь давай постараемся безопасно добраться до нашего дома.

Три. Республика Гетто

Утро уже угасало. На сцену обыденности постепенно выползал день, но в серости Сектора 7 разницы между поздним утром и ранним днем практически не существовало. На улицах все еще хватало ярости, которая разлилась по дорогам, просачиваясь даже в самые спокойные закутки.

Алиус прокручивал в голове маршруты, позволяющие обойти все горячие точки. Ни один путь не казался полностью безопасным — пришлось выбрать наименее рискованный. Кроме как идти в обход, вариантов не оставалось. Вместо одного километра — два с половиной.

Маршрут вел через практически незаселенный район, который прозвали заброшенным. Там не водилось толп протестующих, но можно было напороться на чей-то одинокий нож. В эти дни люди менялись, до такой степени, что сама степень уже была не в силах их признать.

Каждый выпускал из сознательного заточения бессознательное в виде миллионов своих диких и жестоких предков. Ведь потом целый месяц следовало держать себя в руках. Иначе попадешь в исправительное учреждение под названием «изолятор». А оттуда выходишь совсем другим человеком, в котором остается больше от овоща, чем от человека… В случае если повезет выйти, конечно.

Алиус опять осознал, что этот поток мыслей унес его далеко от размышлений о маршруте. А еще он понял, что раньше совершенно не задумывался о том, как устроена жизнь в Республике. Тогда он просто жил. И жил — счастливо, как почти все в Гетто.

— С тобой все хорошо? — спросил его Ювенс.

— Да, — задумчиво ответил он.

— Что-то не заметил. Пятый раз спрашиваю одно и то же, а ты молчишь. Уставился в одну точку — стоишь и что-то бормочешь.

— Мысли всякие... — Алиус посмотрел на Ювенса. — Давай попробуем пройти через заброшенный район.

Подросток пожал плечами и кивнул. Они быстро зашагали в выбранном направлении, иногда переходя на бег, прислушиваясь и прячась в подворотнях.

Пока Алиус шел, он чувствовал, как висок пульсировал, а ухо горело. Ирония заключалась в том, что первую попытку рассечь ему лицо предпринял школьный учитель. Сосед. Тот самый, что обучал в младших классах детей десяти-двенадцати лет — на начальной ступени общественного образования, после которой большинству предстояло пройти среднюю и старшую школу, а затем отправиться на распределение по фабрикам, став полноценными гражданами Республики.

Этот учитель был сущим одуванчиком. Таких редко встретишь. Безобидный, кроткий и стеснительный, как евнух на первом свидании. За чуждую для Гетто кротость ему постоянно доставалось, в том числе и от детей.

Но сегодня граждане имели право сбросить ненужные условности, избавиться от напряжения. Сектор 7 Республики Гетто, в котором жили Алиус и Ювенс, с радостью принимал разгневанную толпу. Сектор 7 был самым настоящим гетто в Гетто. Этакая примитивная рекурсия. Алиус только сейчас это ясно осознал. Значения слова «рекурсия», как и самого слова, он не знал до тех пор, пока не произнес его.

Раньше Алиус всячески избегал улицу в первые три дня Недели протестов. Если же и выходил, то всегда мог уложить нескольких из нападавших, а потом убежать. Но сегодня он пошел против своего же правила.

За минуту до встречи с протестующими Алиус вышел из здания социальной лечебницы, откуда его выписали. У порога уже ждал Ювенс, которому было строго запрещено покидать сегодня комнату. Но тощий, среднего роста и средней для Гетто внешности рыжий подросток не верил в запреты.

Встреча с Ювенсом не входила в планы Алиуса, который на тот момент боролся с последствиями местного наркоза. Нападавшие в его планы тем более не входили. Пришлось выбираться из положения нестандартным образом.

— Что тебе сказали в лечебнице? — оторвал его от мыслей шепот Ювенса. В этот момент сын из-за угла осторожно осматривал очередной участок маршрута, по которому им предстояло пройти.

— Ничего толкового… — Алиус не хотел говорить на эту тему.

— А зачем вызывали? — не отступал от своего интереса Ювенс.

— Обновить «Личный Посредник».

— Это ведь не очень хорошо?

— Нормально… Не отвлекайся. Что там? Чисто?

— Да, можно идти, — заверил Ювенс и продолжил движение.

Они вышли на небольшой пустырь. Кругом было спокойно. Только в нескольких десятках метров от них виднелись две пошатывающиеся фигуры, которые медленно и не очень уверенно удалялись. Эти граждане опасности не представляли.

— Пробежать к тем домам сможешь? — спросил подросток, разглядывая грязную форму своего приемного отца.

— Думаю, да. Побежали.

Они быстро пересекли пустырь и нырнули в одну из подворотен. Узкий коридор, зажатый с двух сторон бетоном многоэтажных домов, был пуст.

— Так что тебе сказали в лечебнице? Ты мне не ответил, — тяжело дыша, опять донимал Ювенс.

— Говорю же, ничего особого. Обновили и отпустили. Заверили, что такое бывает, — нехотя отвечал он. — Лучше смотри по сторонам. Дома поговорим.

Отец пока сам не верил в произошедшее с ним сегодня.

Ссылка на всю книгу находится в профиле.

Главы 4-6. Республика Гетто

Четыре. Республика Гетто

Алиусу совсем не хотелось обрушивать на подростка свои проблемы. Ведь в лечебницу он попал, потому что его голову опять забили непривычные мысли. Эти мысли ворвались вместе с головной болью и не собирались никуда уходить. Видимо, отклонение зафиксировали, поэтому и вызвали в социальную лечебницу. В последнее время голова доставляла Алиусу так много неприятностей, что те с трудом умещались в границах его прежней размеренной жизни.

Вместо обычных, привычных, комфортных и редких размышлений вдруг начали появляться те, что по-настоящему пугали. Возникающие вопросы нельзя было закрыть уже готовыми ответами. Они с корнем вырывали из привычного мира и сеяли тревогу. Тревога требовала медицинского вмешательства.

Вероятно, проблема опять была в его «Личном Посреднике».

С этой мыслью Алиус остановился напротив большого информационного щита. На белом фоне черными буквами вышагивала одна из прописных истин Республики Гетто:

«ВНИМАНИЕ! «ЛИЧНЫЙ ПОСРЕДНИК» — ЭТО ВАШ ПЕРСОНАЛЬНЫЙ ПОМОЩНИК, ВАШ ДРУГ И УЧИТЕЛЬ. ОСНОВА НАШЕЙ СТАБИЛЬНОСТИ И БЛАГОСОСТОЯНИЯ. РЕСПУБЛИКА ГЕТТО СОВЕРШЕННО БЕСПЛАТНО ОБЕСПЕЧИЛА ВСЕХ СВОИХ ГРАЖДАН ЭТОЙ ТЕХНИЧЕСКИ СЛОЖНОЙ, ДОРОГОСТОЯЩЕЙ БИОТЕХНОЛОГИЧЕСКОЙ СИСТЕМОЙ НА ОСНОВЕ НАНОРОБОТОВ».

Кто-то говорил, что эту систему вводили в кровоток, но информация была на уровне разговоров. О технологических нюансах никто не знал и особо не заботился. Люди были довольны. И только у Алиуса проклятый «Личный Посредник» снова дал сбой. После нескольких попыток перепрошивки систему обновили. Но, видимо, обновление особо не помогало, раз он снова начал «болеть» странными мыслями.

Сейчас «больной», периодически спотыкаясь о разный мусор, шел через очередную подворотню. Ему не верилось, что всего каких-то полчаса назад после местного наркоза он очнулся в лечебнице и услышал кое-что по-настоящему пугающее.

Картинка яркой и детальной вспышкой появилась в его памяти. Он лежал на серой застиранной простыне. Простыня прятала под собой от любопытных глаз старый матрас. Матрас, простыня и Алиус «возлежали» на железной кровати. Кровать окружали серые, видавшие всякое, стены. Над койкой нависли две фигуры. Их головы через открывающиеся рты выпускали из себя слова.

— Третий сбой за месяц, — сухо констатировал первый голос, безразличный, как уличная морось.

— Еще один сбой — и отправится в изолятор, — отозвался второй, более молодой и нервный. — А после изолятора, сами знаете, дорога одна.

— Тихо. Очнулся.

— Как-то рановато...

Алиус вспоминал, что тогда лишь почти незаметно приоткрыл глаза.

— Как самочувствие? — громким голосом, растягивая каждое слово, спросила первая фигура.

— Вроде бы уже лучше, — ответил он.

— Если лучше, то есть еще десять минут. Потом нужно покинуть палату. Время брони на койку уже заканчивается.

Алиус помнил, что ему хватило и пяти минут. Серое здание лечебницы, видавшее многих пациентов, выплюнуло его, как инородное тело. Он оказался на серой улице. Та встретила бывшего пациента мелким дождем, давящим свинцом небес и грязью под ногами. Потом показался Ювенс. А через минуту после незапланированной встречи с приемным сыном последовала еще одна — с толпой.

Пять. Республика Гетто

Они уже находились в нескольких сотнях метров от дома. Впереди ждал самый опасный и оживленный участок. Алиус почувствовал небольшое головокружение и остановился, схватив Ювенса за рукав:

— Сейчас идем очень тихо. Смотри по сторонам внимательно. У меня голова кружится после наркоза. Поэтому ты — наши глаза. Понял?

— Да.

— Хорошо.

— Может, остановимся и отдохнешь? — Ювенс с небольшой тревогой посмотрел на Алиуса.

— Нет, нужно идти.

Они продолжили путь.

Шагая вдоль высокого бетонного забора одной из фабрик, Алиус понимал, что мир, в который он попал из лечебницы, был тем же самым. Но глаза теперь смотрели на него совершенно под другим углом.

Раньше он не замечал этой убогой однородности серых красок. Сейчас же серость не просто давила — она впивалась в сетчатку тысячами одинаковых оттенков. Даже погода: непрекращающийся мелкий дождь, пронизывающий ветер — ощущалась чем-то неприятным, местами почти мерзким.

Теперь привычное стало чуждым. Весь вид окружающего мира оказался невнятным лоскутом, затерянным среди километров одинаково мертвых высоток города из прошлой эры… Подумав об этом, он тыльной стороной ладони стер с лица часть осевшей на нем холодной влаги.

— Слева опасность, — тихо предупредил резко остановившийся Ювенс.

Алиус чуть не врезался в его худую спину. Мысли не давали сосредоточиться на дороге. Остановившись, он посмотрел в сторону, куда указывала рука подростка. Невдалеке вяло дрались несколько человек. Шатающиеся бойцы были очень сосредоточены на этом поединке, чтобы обращать свое внимание на кого-то еще. Один массивный мужчина начал падать и утягивать за собой худого соперника, которого держал за ворот униформы. Четверо других не очень энергично махали руками, мало куда попадая.

— Нет здесь опасности. Эти нас даже не заметят, не бойся. Просто идем быстрее.

Они ускорили шаг, который иногда превращался в бег. Алиус уже видел знакомые очертания «окрестностей» их дома. Вот перед ним появилась бетонная коробка, стены которой украшало большое количество граффити в виде числа 100 000. Этими рисунками совсем недавно во время очередной Недели протестов отпраздновали рождение стотысячного гражданина Республики Гетто. Тьма черных чисел «100 000» облепила серое полотно дома, где жили молодые родители «юбилейного чада». После чего здание, ранее мало чем отличавшееся от других, стало местной достопримечательностью.

По последней переписи, которую Великий Интеллект «Центральный Посредник» проводил ежемесячно, население Гетто уже составляло свыше 100 тысяч человек. Республика быстро прирастала в населении и делилась на одинаковые территории — Секторы. Каждый из двадцати Секторов был прикреплен к нескольким производственным фабрикам и Секторальным отделам контроля, сотрудники которых следили, чтобы Система не давала сбои. Их Сектор являлся лучшим, как говорили местные жители. Ведь он был Седьмым.

Алиус словно впервые видел окружающую его обстановку. Он смотрел по сторонам на маленькие бойницы домов, которые раньше считал окнами. Большинство жителей Сектора 7 обосновались на первых пяти этажах высоток. Щели грязных улиц разделяли дома и не особо отличались друг от друга. На улицах, что разлеглись подальше от их маршрута, находились фабрики, питейные заведения, магазины, социальные лечебницы и частные клиники, увеселительные заведения, бойцовские клубы, отделы контроля, спортзалы и школы.

Алиус вновь вытер грязной рукой мокрое лицо и с внезапной ясностью осознал: погода в Гетто не менялась. Никогда. Морось, приправленная легким туманом, не такой сильный, но постоянный и покалывающий ветер. Вот и все краски этого мира. Других он никогда не видел. По крайней мере, в Секторе 7.

Чей-то рваный крик вернул его в реальность: примерно в сорока метрах от них какой-то массивный человек, с трудом стоящий на ногах, пытался затянуть песню.

Сейчас на их пути в основном встречались небольшие кучки пьяных людей или одиноко идущие, а иногда и лежащие, прохожие. Вот на глаза попался плакат, славящий Великое Единение Секторов. А значит, до дома оставалось не более сотни метров.

Он посмотрел на плакат и задумался над смыслом написанного. Чтобы попасть в другие Секторы, требовалась специальная отметка из Секторального отдела контроля, но Алиус не знал никого, кто бы ее когда-то получил. Да и зачем куда-то отправляться, когда в твоем Секторе есть все для жизни. По крайней мере, ему так раньше казалось. А теперь проклятые мысли начинали ставить под сомнение эти догмы.

Внешний мир опять вынудил резко переключиться на себя. Вдруг раздался приглушенный свист. Ювенс отшатнулся. Рядом с ними пролетело что-то похожее на увесистый камень.

Шесть. Республика Гетто

Метателем камней оказался соседский подросток — на год младше Ювенса. Ему две недели назад исполнилось тринадцать лет. А значит, можно было участвовать в проводимых Неделях протестов. Пацан, видимо, еще боялся отходить далеко от дома, но уже не опасался нападать издалека на соседей, потерявших бдительность.

За первым камнем полетел второй. На этот раз прицел совсем подвел подростка. Понимая это, он рванул куда-то за угол, где исчез.

— Трусливый придурок, — презрительно и сквозь зубы произнес Ювенс, на всякий случай подбирая с земли подходящий для броска кусок асфальта. — Если поймаю, то сломаю руку.

— Казалось, еще недавно ему было восемь… — отстраненно вслух подумал он.

— А теперь уже соседей кошмарит, придурок, — не успокаивался Ювенс.

Тут Алиус снова вспомнил о школьном учителе, который первым его ударил. Бедолага после долгих лет наконец-то решил на ком-то выместить накопившуюся злость. А ведь такая возможность прилетала в четко указанное время каждый месяц. Целая неделя возможностей. Бесконечные четыре дня.

Многие граждане такого шанса никогда не упускали. Использовали и в хвост, и в гриву. Как только могли. А могли эти люди многое.

Школьный учитель же впервые ударился во все тяжкое. Судя по его обезумевшему виду, сделал это в самой первой волне желающих.

Это те, кто выходили на протесты в авангарде и уходили последними. Они носили с собой холодное оружие. Да, в эти четыре дня можно было практически все. Каждый участник первой волны автоматически соглашался на сопутствующие риски в виде серьезных ранений или даже смерти. Учитель на них тоже согласился.

Протесты затягивали в свой водоворот всех, даже тех, кто им отчаянно сопротивлялся.

— Хорошо, что протесты стухли, — сказал Ювенс, почесав кулаком свой длинный нос. — Первый день — весело, а потом надоедает. Пособие получил, а потратить негде. Даже сейчас — мы ведь шли там, где нет автоматов. Обычной еды не купишь.

— Успеешь еще потратить, — спокойно заверил его Алиус.

В День Республиканского пособия, что всегда предшествовал Неделе протестов, всем перечислялось фактически одинаковое количество баллов, на которые люди потом жили следующий месяц. Самое прекрасное заключалось в том, что для их получения не требовалось горбатиться каждый день с раннего утра до позднего вечера.

Кто-то и вовсе почти не работал. Так, отсиживал обязательные два часа, имитируя работу. А потом занимался любимым делом — пропадал без вести в питейном заведении. Или исчезал без следа в увеселительном клубе, чтобы выпить и посмеяться над выступлением местных шутов. Питейные и клубы друг от друга особо ничем не отличались. Разве что делились на мужские и женские.

В обычные дни пить тоже разрешалось, но вот бить лица или дырявить всех подряд без смысла и пощады холодным оружием — это только раз в месяц.

Алиус и Ювенс ускорили шаг, чтобы совершить последний рывок к безопасности.

Ссылка на всю книгу находится в профиле.

Главы 7-9. Республика Гетто

Семь. Республика Гетто

Весь опасный путь уже тянулся только позади. Повезло, что на финальном отрезке никакого намека на новую драку не встретилось. Во время последних десятков метров отец и сын лишь обошли несколько лежащих препятствий в виде тех, кто подошел к протестам так ответственно и самоотверженно, что свалился с ног от усталости.

— Дом — милый дом, — с облегчением выдохнул Ювенс. — Я так хочу спать.

— Лучше бы ты спал, а не шлялся во время протестов, — в голосе Алиуса прозвучала усталая укоризна, привычная для подростка, как скрип их входной двери.

— Не забывай, что ты мне не отец… — вспыхнул подросток и тут же осекся. — Хотел сказать… Не родной отец… Я уже совершеннолетний. И по правилам, могу жить самостоятельно. Но я тебя уважаю, ты — хороший человек, поэтому и живем вместе. Только хватит твоих запретов.

— Ишь ты, разошелся, — смягчаясь, ухмыльнулся он и мысленно вернулся в недалекое прошлое.

Ювенс жил вместе с ним почти четыре года. Алиус забрал его еще мальчиком десяти лет. Родители Ювенса погибли на фабрике во время неконтролируемого выброса горячего пара. Соседский мальчишка остался один. Алиус подал на опеку. Секторальный отдел контроля за 10 минут принял положительное решение.

Ювенс тяжко опустился на бесформенные от разрухи ступеньки, ползущие к подъезду. Он посмотрел на подобранный ранее кусок асфальта и покрутил его в пальцах.

— Вот у тебя не было приемного отца, — не собирался отступать Ювенс, швырнув камень в лужу. — Сиротой ты стал в шестнадцать. В самостоятельном возрасте.

— Ты прав. Тогда совершеннолетними все считались с шестнадцати лет, — Алиус прислонился к стене, чувствуя, как холодная влага проступает через униформу. — В возрасте пятидесяти лет от старости умерли мои мать с отцом. Кстати, родители-долгожители. Дожить в Гетто до сорока пяти лет считалось уже тогда великим достижением. А до пятидесяти — величайшим.

— Ты мне это сто раз рассказывал, — сморщился Ювенс, разглядывая в своей руке уже другой камень, который только что подобрал со ступенек.

— Ну уж не сто. Историю нужно повторять, чтобы не забывать, — спокойно парировал Алиус.

— Сейчас ты скажешь, что средняя продолжительность жизни является настоящей гордостью граждан Республики Гетто. Это целых сорок лет. Намного больше, чем в Средневековье, когда фиксировались самые высокие показатели, — отчеканил Ювенс.

— А когда были самые низкие показатели?

— Показатели прошлой эры были ни к черту. Особенно в начале двадцать первого века.

— Правильно! Согласно Истории Республики, в те времена люди умирали в среднем в двадцать семь лет. А ведь тогда в году было всего 245 дней. Сейчас же — почти 300, — Алиусу на какой-то миг показалось, что несет он полный бред. Мысль вызвала сильную головную боль и растворилась в ней.

— Ладно, пойдем спать, — предложил Ювенс, поднимаясь со ступенек.

— Пойдем, — согласился Алиус.

— Как голова?

— Уже не кружится, но начала болеть, сволочь.

Они вошли в подъезд. В нос ударил стойкий, въевшийся в бетон коктейль из сырости, плесени и едкой мочи.

Старый и перенаселенный «Блок 342» по традиции встречал Алиуса и Ювенса своей схожестью с остальными Блоками. Коробка из бетона. Серая. Без каких-то запоминающихся и уж тем более выдающихся сторон. Третий этаж не особо переживал за своих жильцов. Для третьего этажа «Блока 342» они были все на одно лицо. Неприметное и мало запоминающееся.

Подъезд хвастался своими безвкусно разрисованными стенами. Новый слой матерных надписей похоронил под собой предыдущие. Лифты давно перестали работать. Поэтому многие граждане не забирались выше пятого этажа. Хотя сейчас и верхние этажи постепенно занимались. Население Республики быстро росло.

Алиусу и Ювенсу повезло. Родители первого в свое время успели занять комнату на третьем этаже. Тогда над ними еще никто не жил, и сам дом был не особо популярным. Но со временем эту часть района Гетто заселили и в какой-то степени даже перенаселили. Что лучше самых убедительных лозунгов подтверждало — рождаемость в Республике была чемпионской. О судьбе детей никто особо не волновался. На каждого ребенка предоставлялось пособие, которое ни в чем не уступало пособию на одного взрослого.

Ювенс засунул ключ в замочную скважину и резко повернул три раза. Прямоугольник железной двери отворился.

— Как же у нас хорошо! — довольно сказал подросток.

— Да уж…

Комната была небольшой. Тринадцать новых квадратных метров. После жилищной реформы из каждого старого метра вырезали все лишнее, убрав по тридцать сантиметров. Так родились новые метры. Эти тринадцать новых метров позволяли разместить на своей площади только самое необходимое: две раскладные кровати в металлическом корпусе, большой ящик в виде стола и два ящика поменьше в виде табуреток. За ширмой прятались ржавый душ с железным унитазом. В углу молчал обогреватель, который автоматически оживал только на два часа ночью.

Восемь. Республика Гетто

Едва Алиус переступил порог, как вновь был атакован непрошеными мыслями. Раньше эта комната служила убежищем. Представлялась его собственным, небольшим миром. Вернулся — и ты дома: можно рухнуть на койку, включить «Голос Гетто», выпить, заснуть, перестать думать. Раньше он был рад возвращаться в эту комнату. По крайней мере, не ощущал пустоты.

Сейчас ситуация развернулась в другую сторону. Он по-прежнему не видел в этой комнате ничего плохого, но и хорошего здесь особо не наблюдалось. Впервые входная дверь открыла перед ним маленькую каморку неприглядного вида: грязь на полу, затхлый запах, сырость, плесень и дефицит дневного света.

Комната словно вывернулась наизнанку. Из кокона она превратилась в западню — в место, где ждешь очередного шанса оказаться снаружи. А уже вырвавшись, проводишь бесконечно тянущиеся часы в ожидании возвращения обратно. Туда, откуда еще недавно так хотелось сбежать. Замкнутый в своей безнадежности и бессмысленности круг.

Войдя внутрь, Алиус испытал то состояние, когда находиться где-то не особо хочется, а выходить на улицу — нет никакого желания. Бежать некуда. Идти незачем.

Боль пронзила голову, но уже не так сильно и сразу исчезла.

Алиус окончательно понял: «Личный Посредник» снова дал сбой. Не похожий на предыдущие, а куда более страшный. Раньше сбой обрушивался на него сильнейшей и длительной головной болью, буквально раскалывая череп. Теперь уровень и продолжительность боли значительно снизились.

Шла тихая, неотвратимая оккупация. Мысли-чужаки, мысли-диверсанты. Они захватили цитадель его разума без единого выстрела. Заняли круговую оборону и не собирались уходить.

Это новое состояние по-настоящему пугало. От него веяло опасностью и серьезными проблемами. Но больше всего раздражали вопросы, которые возникали ниоткуда, сея тревогу и смятение. Казалось, что они никогда не оставят тебя наедине с собой прежним. Тем прежним, кто просто жил. Принимал дождь, ветер, грязь, питейные, протесты и пособие как должное…

— Ты как знаешь, а я — спать, — заявил Ювенс. С этими словами он завалился на койку, не снимая одежды.

— Я ночью слышал, как ты уходил. Опять бродил где-то… Я же запретил, это опасно, — Алиус соврал, ночью он крепко спал, но когда проснулся, то койка Ювенса пустовала.

— Не бродил, а показывал одной девчонке самые красивые крыши.

— Ты же сегодня увидел, что с человеком может сделать толпа.

— Не волнуйся — я всегда или в толпе, или в том месте, о котором никто не знает.

Алиус еще раз увидел, какая пропасть разрасталась между ними. Он знал, что еще один вызов в социальную лечебницу грозит Изоляцией. Конечно, если удастся пережить изолятор, где годами успешно применяли методы работы с опасными для Гетто гражданами.

Про Изоляцию он слышал много разного, но мало конкретного и ничего хорошего. Сплошные слухи, которые поддерживали или опровергали друг друга. Эти сказки часто зависели от настроения тех, кто их распространял. Объединяло байки только одно важное заявление — обратного маршрута «Республика Гетто — Изоляция» не существовало. Это было путешествие в один конец.

Видимо, Алиус опять немного забылся в своих мыслях, потому что Ювенс уже спал. «Хватит думать...» Он посмотрел на себя в небольшой осколок зеркала размером с его лицо. Кровь на виске уже кое-где начала подсыхать. Нужно было смыть с себя всю грязь сегодняшнего дня.

Он снял грязный комплект формы. Прошел за занавеску и включил душ. Холодная вода очень скоро стала ледяной. Но он не почувствовал этого перехода, потому что снова боролся с подступающими мыслями.

Выйдя, Алиус погнал в душ и сонного Ювенса. Подросток нехотя согласился, но всем видом показал, что категорически протестует против таких бессмысленных процедур. После чего они легли на свои спальные места и заснули под новости «Голоса Гетто» о том, что Великий Интеллект «Центральный Посредник», Республика и Секторальные отделы контроля вместе со всеми гражданами горячо приветствуют третий день протестов. Под новости о том, что фабрики работают стабильно, а Система мироустройства не дает сбоев уже много лет.

Сон спрятал Алиуса от реальности всего лишь на несколько часов. Звуки от громких ударов по металлу грубо вырвали его из забытья.

Девять. Республика Гетто

Стук в дверь был настойчивым. Легко узнаваемые и грубые удары кулаком могли разбудить кого угодно. Алиус без всякого желания открыл глаза, но остался лежать на своем месте. Металл двери продолжал принимать на себя удар за ударом. Других бы напугал этот звук, но Алиус знал, что за ним не кроется ничего плохого.

— Алиус! Открывай! Я знаю, ты дома! Соседи тебя сдали. С твоим Днем!

Стучал дружище Фортис. Свело их детство, а взрослая жизнь только укрепила эту дружбу. Оба холосты. Оба за свободные отношения. Возможно, по Гетто уже бегали их дети, но мужчины об этом особо никогда не думали. Ведь пособие, которое полагалось всем детям, и Республиканские учреждения легко заменяли родителей. Республика заботилась о каждом своем человеке с первого дня его жизни.

С голода в Гетто умереть было невозможно. Без жилья тоже не останешься. Социальная Республика не бросала своих граждан наедине с их проблемами. Она присматривала за каждым, даже если кто-то считал себя уже совершенно самостоятельным.

Только об этом сейчас думал Алиус, игнорируя внешний шум.

Стук не умолкал. Еще не так давно он означал бы долгожданную встречу в питейной, но сегодня каждый удар доносился до него тяжелыми мыслями. И чем дольше кулак друга обрушивался на дверь, тем большим и все более невыносимым казался этот груз.

Стуку не было никакого дела до тягот одного из жильцов комнаты. Он уже разошелся вовсю: «Алиус, Алиус, Алиус».

— Я открою, — откуда-то сбоку прилетел сонный голос Ювенса.

Необходимость вынуждала подойти к двери лично.

— Я сам. Спи…

Если зацепило, то книга в профиле.

Главы 10-11. Республика Гетто

Десять. Республика Гетто

Фортис заполнил собой почти весь дверной проем. Широченный, массивный мужик — с какой стороны не посмотри. Плечи, грудь, челюсть и живот явно были позаимствованы у богатырей, которые сражались в постановочных схватках на центральной улице во время Дня Республиканского пособия.

Фортис был словно грубо вырублен из гранитной глыбы. Так грубо, что глыба фактически не изменилась. Выглядел гораздо старше своих лет. Виной тому — лысина и борода, которая топором свисала с нижней части лица уже года четыре, не меньше.

Обветренное, в паутине лопнувших капилляров лицо улыбалось. Глаза-щелки горели тем самым огнем, что не мог оставаться взаперти один. Несмотря на весь свой суровый облик, Фортис был добряком. Да, в порыве обиды он мог кому-то сломать несколько конечностей, но потом извинялся, корил себя, чувствовал вину, грустил и пил больше, чем обычно. А пил он обычно много. Габариты и здоровье позволяли такую роскошь.

— Уже успел где-то без меня напиться и проспал почти весь день? — спросил Фортис и не стал дожидаться ответа. — Поймали с утра залетных. Они ножами местную шпану пугали. Теперь долго будут вспоминать эту встречу. С чужаками наш двор суров. Не зря его называют главным двором в лучшем из Секторов. Мы — первые поселенцы и живем в исторической части Республики. Здесь все за одного!

— Привет, Фортис…

— Собирайся, уже вечер! Нужно хорошо выпить, чтобы ты весь год здоров был.

— Еще что-то интересное расскажешь? — нехотя задал вопрос Алиус.

— Нет. Скучно кругом, — Фортис попытался изобразить эту скуку на своем лице. — Протестовать надоело. К тому же со следующего года нам обещали увеличить пособие на 20 баллов.

— Это происходит каждый год, — поправил Алиус, удивившись новому наблюдению и очередной своей неожиданной мысли.

— Потому что мы каждый год этого добиваемся! Без протестов ничего бы не было, — разгорался Фортис.

— А вдруг ваши протесты на это не влияют?

— Ваши… Они наши! Протесты на все влияют. На все! — друг почти перешел на крик.

— Хорошо, хорошо… Ты только успокойся. Спорить не буду, — Алиус даже вжался куда-то назад в пространство комнаты.

— Ладно, собирайся и пошли, — сбавил эмоциональный накал Фортис. — Заседание клуба ждать не будет, пока ты тут несешь всякую чушь. Бери Ювенса с собой. Отметим.

— Ему только четырнадцать.

— А пить можно с тринадцати. Официально! И все благодаря протестам. Добились же три года назад!

— Он пока не хочет пить. По крайней мере — при мне. Хоть я несколько раз и предлагал.

Ювенс своим видом показал, что продолжит спать. Бессонная ночь и напряженное утро сказывались на его решении.

— Тогда ты собирайся, — настаивал Фортис.

— Я после лечебницы. Еще наркоз…

— Знаем мы лекарство от твоего наркоза. Пять кружек портера — сразу про него забудешь. Возражений не принимаю. Одевайся и пошли!

— Дай мне минуту, — сдался Алиус.

Одиннадцать. Республика Гетто

Снова громкая улица. Ветер бросал мелким дождем в лица идущих и стоящих без движения людей. Грязь тщательно замешивалась наступающими в нее ногами.

— Идем на Главную? — спросил Фортис, подставляя лицо мороси.

— Давай, — безразлично согласился Алиус.

Улица, к которой друзья пошли, чтобы «приземлиться» в питейной «Забой», не имела четкого названия. Жители района называли ее по-разному: Главной, Сороковой, Тупиковой, Простой. Кто-то даже обзывал Кривой. Но она была главной улицей района, как ни назови. В этом сходились все.

Алиус с Фортисом быстрым шагом проходили другие питейные и реже попадавшиеся магазины Сектора, которые практически ничем друг от друга не отличались. Поэтому смысла ходить куда-то далеко в поисках новых ощущений не было.

Главную улицу, как называли ее друзья, покрывал растрескавшийся бетон. Грязь с лужами разбавляли его в разных пропорциях в зависимости от участка. Кое-где прорастала серо-зеленая трава. Кое-где даже случались островки с одинокими, горбатыми и ржавеющими фонарями.

В этом улица походила на все остальные. Разве что была несколько шире. Другие отличия существовали в основном лишь в воображении граждан. Подобные особенности не являлись значительными и заметными глазу.

Стены высоток здесь были расписаны простыми мудростями. Большинство из них крутилось вокруг выражений: «Личный Посредник — твой личный помощник», «В протестах — правда», «Гетто своих не бросает» или «Стабильность Системы — стабильность каждого гражданина».

Самая яростная волна протестующих уже выдохлась, разбившись об усталость и бессмысленность, и теперь ее пена расползалась по койкам и питейным заведениям. Эти протестующие считались самыми отчаянными и опасными. Но с Фортисом можно не опасаться даже таких кровожадных ребят. Настоящая глыба, против которой мало кто решался выступить.

— Чего молчишь? — голос Фортиса врезался в поток назойливых мыслей, которые не оставляли Алиуса в покое.

— А чего говорить…

— И это верно. Зайдем в «Забой», там и наговоримся, — друг повысил голос, потому что они проходили рядом с работающим производством.

Некоторые фабрики продолжали функционировать в автоматическом режиме с загруженностью мощностей на 15-20% от обычного. Эти промышленные монстры издавали звуки, похожие на смесь гула и отдаленного грохота. Звуки казались такими привычными, что давно уже превратились для многих в белый шум.

Фортис на протяжении всего оставшегося пути тоже почти ничего не говорил. Он явно приуныл, хоть и пытался выглядеть бодряком. Видно было, что ему тяжеловато приходится. Глыбе срочно требовалось залить в себя хотя бы две кружки портера, чтобы вернуть прежнюю разговорчивость.

Благо питейная находилась недалеко. Если бы не ржавая и слегка светящаяся вывеска, украшенная тусклыми неоновыми трубками, то ее можно было спутать с подъездом одного из жилых домов.

— Наконец-то пришли! — взбодрился в предвкушении Фортис и сильно дернул на себя массивную железную дверь.

За ней слышались громкие голоса. Каждая компания пыталась перекричать другую. Внутри царили полумрак, дым, запах пота, дикий, местами весьма агрессивный смех и перегар.

Войдя, друзья заметили, что протестующие из первой волны точно уже выдохлись. Часть из них так напилась, что совершенно отказывалась совершать резких движений. Так что внезапное нападение им здесь не грозило. К тому же вдвоем с Фортисом они могли бы утихомирить тех редких альфа-самцов, которые сейчас находились в питейной.

Остальные посетители выглядели вполне миролюбиво, как и сама обстановка. Жестяные бочки служили столами, а железные ящики — стульями. Алиус с Фортисом прошли в самый дальний угол, где уже почти не оставалось свободных мест. Они застолбили бочку с двумя ящиками. Рядом стоял автомат с разливным портером.

— Сегодня ты угощаешь, — потирал руки Фортис.

— Конечно, — согласился Алиус и ввел четыре цифры на автомате.

Оплата в Республике производилась просто. В автоматах требовалось указать номер своего кошелька и код из четырех цифр. Подтверждалась оплата отпечатком любого из пальцев. Если пальцев не находилось, то нужно было просканировать сетчатку глаза. Никаких денег, даже цифровых. Никаких кошельков и карт, как в прошлой эре. Только номер и биометрия. Все операции совершал Великий Интеллект «Центральный Посредник».

В профиле ссылка на книгу.

Глава 12. Республика Гетто

Две кружки горького портера на какое-то время вернули Алиуса из мрачного мира его мыслей. Фортис и вовсе расцвел. Раскраснелся. Он не говорил, а кричал. Громыхал обо всем подряд и о частностях: что портер с каждым годом все лучше, что питейные уже не те, что их поколение — уникальное, что их район — самый исторический.

На этом моменте Алиус прервал его и спросил:

— А откуда ты знаешь, что район исторический?

— Все это знают.

— И я?

— Конечно!

— Но откуда мы это знаем?

— От предков. Из школы. Из Единственной Книги Истории возникновения и развития созидательного социализма как феномена Республики Гетто, — выпалил Фортис длинное название, которое ему явно напомнил и продиктовал его «Личный Посредник».

— А кто написал эту книгу?

Фортис удивленно посмотрел на друга. В этот момент здоровяк смахивал на рыбу, которую оглушили ударом деревяшки:

— Как кто написал? Ее написала сама история Республики! Не люди же! У нас за историей следил и следит «Центральный Посредник». Если он не будет этого делать, то историю перепишут, как постоянно случалось в прошлой эре. «Центральный Посредник» прямо смотрит на вещи, на то, какие они есть. Тебя что в лечебнице по голове били? Совсем все забыл? — расхохотался Фортис.

— Видимо, совсем забыл … — Алиус находился в замешательстве, которое вновь и вновь подталкивало к мысли, что его «Личный Посредник» опять дал сбой. И сбой этот был очень серьезным.

— Хорошо, что у меня с головой все в порядке! — Фортис опять громко рассмеялся.

Алиус снова помрачнел. Его взгляд скользнул по залу и зацепился за одинокую фигуру в дальнем углу. В ней узнавался Кавус — заместитель начальника главного отдела контроля по их Сектору. Тут Алиус вспомнил, что почти все посетители питейных избегали Кавуса. Им не только его должность не нравилась, больше всего настораживал подход контролера к разговорам. Беседы Кавус вел странные, мало кому понятные. Заводил он разговоры куда-то далеко от сути вопроса.

О контролерах в Гетто местные граждане знали не так много. Было известно, что туда брали психологически устойчивых, прямых и простых, как ветка.

Кавус же выделялся — этот был странным, неприятным, пугающим. А самое главное — непонятным.

Фортис не обращал внимания на отсутствующий взгляд друга. Он в это время увидел своих партнеров по бойцовскому клубу. Те ввалились в питейную с громкой пьяной песней на матерных устах.

— Пошли к парням! — радостно крикнул Фортис и грохнул своим кулаком-кувалдой по жестяному полотну бочки, которая служила им столом.

— Ты иди. Я сейчас, — не отрывая взгляда от того места, где сидел Кавус, сказал Алиус.

Но этих слов его друг уже не слышал. Он быстро приближался к ревущей живой массе из таких же глыб, какой был сам. Эти глыбы слились в одну — огромную и шумную.

Алиус посмотрел в мутное содержимое своей кружки. Содержимое никакого интереса к нему не выказывало. Только попыталось отразить в себе лицо смотрящего. Безуспешно.

К бочке кто-то подошел. Это был Кавус. Жилистый, лысый, с острыми, как ножи конвейера на фабрике, носом и скулами. Большие уши на этом лице находились совершенно не к месту, но это их не смущало. Кавус был ровесником Алиуса, но выглядел старше. Его рот без намека на губы произнес:

— Добрый день. Пройдемте со мной в отделение для доверительной, теплой и дружеской беседы.

Требования контролеров Сектора следовало выполнять без лишних слов и уточнений — закон обязывал. Пусть даже конкретно это требование и звучало как дружеская просьба, лучше было не отказывать. Ведь грань между приказом контролера и его товарищеским предложением часто являла собой очень и очень тонкую материю, для невооруженного глаза — совершенно незаметную.

— Хорошо, — покорно ответил на просьбу контролера Алиус, выпив залпом оставшийся в кружке портер.

Через минуту они уже бодро шли по лужам к месту назначения. Кавус размышлял и иногда шутил на совершенно отстраненные от своей цели темы. Его спутник молчал, не думая ни о чем хорошем.

Глава 13. Республика Гетто

Здание Секторального отдела контроля ничем не выдавало своего статуса. Оно будто копировало все прочие серые бетонные коробки Гетто. Отличали его лишь потрескавшаяся табличка и два служебных транспортных средства прямоугольной формы — уродливые и неуклюжие, как гробы на колесах.

Кавус быстро провел Алиуса на второй этаж, а затем по коридору — к одной из дверей.

В кабинете, который безапелляционно предлагался для доверительного разговора, царил обнаженный аскетизм. Стол, два стула — один, как позже выяснилось, подозрительно шатался, когда на него садились. С потолка сползала лампочка, повесившаяся от тоски на своем проводе. В воздухе смешался коктейль из затхлости и пыли.

Контролер завел своего собеседника внутрь, жестом указал на стул и, ничего не сказав, вышел. Дверь закрылась с тихим, но отчетливым щелчком. Алиус присел на стул. Стул от такой наглости пошатнулся.

Ожидание растянулось больше чем на час. Каждая минута плелась мучительно долго, превращая время в бесконечность.

Наконец Кавус вернулся. Он не стал сразу усаживаться на стул. Предпочел без лишней суеты мерить шагами свою часть комнаты — ту, что стол отделял от остального пространства, в котором притих его собеседник.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Меня зовут Алиус.

— Алиус… — Кавус остановился, резко развернулся и посмотрел на своего собеседника, сложив руки за спиной. — Я знаю всех соседей по Сектору 7. В лицо, по именам и поступкам. Разумеется, знаком и с вами. Но регламент обязывает начать наш разговор с пустого, бессмысленного вопроса. Таков ритуал.

После этих слов уголки губ контролера плавно поползли вверх, сложившись в нечто, лишь отдаленно напоминающее улыбку. Он продолжал смотреть на своего собеседника глазами, которые были мутнее любого алкоголя в любой из питейных Гетто.

— Очень надеюсь на ваше понимание, дорогой друг.

— Все в порядке, — заверил Алиус, ладони которого уже захватил холодный пот.

— Прекрасно… Как уже говорил, у нас будет дружеская беседа. Ознакомительная и по возможности — доверительная. Более того — я не стану задавать вам вопросов. Буду ждать их от вас.

— У меня нет к вам вопросов.

Кавус опять сделал попытку улыбнуться и покачал головой.

— Вопросы есть всегда и у всех, — он оперся двумя руками о поверхность стола и наклонился к Алиусу. — Давайте я помогу. Представьте: вам нужно задать другу несколько важных вопросов, чтобы лучше разобраться в себе.

— Не очень понимаю, о чем вы.

— Допустим, с вами сегодня случилось нечто… странное. С этой аномалией вы остались наедине, будто изгой. Почему бы не поведать о ней своему другу? Не спросить совета? Возможно, вы не один такой.

— Так ведь это уже не вопрос, а рассказ какой-то получается, — удивился Алиус.

— Не следует путать рассказ с развернутым и сложным вопросом, — спокойным тоном парировал Кавус. — Давайте представим, что я ваш друг. Хотя тут и представлять ничего не нужно, потому что я ваш лучший друг, пусть вы об этом еще не подозреваете. Как лучшему другу, расскажите мне о сегодняшнем дне?

— День как день… — последовал весьма неуверенный ответ.

— Только ты почему-то грустишь. И вокруг все поют, только ты один молчишь… Это не панибратство, это я вам процитировал часть текста песни из прошлой эры. Ту часть, которая очень хорошо характеризует ваше нынешнее состояние.

— Не понимаю…

— Давайте возьмемся по-братски за руки и вернемся к отправной точке нашего разговора. Попробуйте начать свой развернутый рассказ, чтобы потом можно было задать интересующие вас вопросы.

— Сегодняшний день для меня ничем особым не выделялся… — Алиус ответил не вполне стройным голосом и зачем-то добавил. — И даже теперь не выделяется.

— Заметил, что у вас необычный стиль речи. Он в некоторых местах совсем не похож на те убогие словесные конструкции, которыми здесь принято бросаться в собеседников.

Тут Алиус понял, что ему не показалось. Его речь действительно изменилась. А вместе с ней и мышление. Оно и теперь не переставало постоянно подкидывать неудобные и страшные мысли. Одна из них прямо сейчас ему словно нашептывала: «Отрицай. Отрицай любые намеки на свое отличие от других».

— По мне, говорю теми же словами, какими говорил и раньше.

— Вероятно, последствия наркоза, — с ложным пониманием предположил контролер.

— Наркоза?

— Вас же сегодня в лечебнице им потчевали, если не ошибаюсь, — Кавус устроился на столе, свесив ногу.

Алиус почувствовал, как его правая нога под столом начала отбивать какой-то нервный и рваный ритм.

— Да, сегодня меня подлатали в лечебнице.

— Не тревожьтесь вы так — прямо лица на вас нет. Со всяким бывает. Ничего необычного, — в этот момент на физиономии Кавуса, вопреки напускной заботе, читалось обратное: тревожиться как раз стоит.

— А я и не тревожусь, — соврал Алиус. — Просто удивился, что вы в курсе.

— Я в курсе всего, что происходит с моими соседями. Мы живем в социальной Республике, Алиус. Основа всего по-настоящему социального — дело, а не громкие лозунги, граничащие со словоблудием. Так вот, за Гетто стоят реальные дела. Здесь нет никакого деления на классы, секты, сословия. Мы все в ответе друг за друга. Живем спокойно. Комфортно. Без страха за завтра. Правильно?

— Да.

— Вы ведь не боитесь за завтрашний день?

— Нет, — соврал Алиус. И впервые ощутил набегающий страх не только за завтра, но и за сегодня.

— Вот и я не боюсь. У нас стабильное пособие, стабильная работа. Никого не заставляют трудиться больше двух часов в день. Желаешь больше — пожалуйста. Нет желания — иди домой. Никто здесь никогда не останется без еды, одежды, комнаты и досуга, даже если захочет. Республика не позволит. Видите, я уже начал отвечать на ваши вопросы, хотя вы их и не задавали.

— Вижу.

— Раз уж заговорили о кругозоре…

— О кругозоре?

— От слова «вижу» до кругозора не так далеко, как кажется… — Кавус как-то предупредительно зло посмотрел на своего собеседника. — Теперь могу продолжить мысль?

— Конечно…

— Вот вы ни разу не были за пределами родного Сектора, а мне, знаете ли, очень интересно, что прямо сейчас творится в других Секторах. Про Изоляцию и вовсе молчу.

Алиус заинтересовался таким поворотом в разговоре и даже как-то приосанился на стуле:

— Вы бывали в Изоляции?

— Нет. Я люблю свой Сектор 7… Как и вы. Покидаю его очень редко — только по долгу службы. И покидая, в очередной раз четко для себя понимаю: наш Сектор — самый лучший.

— А вы что-то знаете про Изоляцию?

— Я? — контролер с наигранным удивлением посмотрел куда-то в пустоту кабинета. — Как бы вам сказать так, чтобы мои слова не расплескали свою суть по дороге…

Глава 14. Республика Гетто

Кавус поднялся со стола, чтобы присесть на пустующий стул. Он опять внимательно смотрел на Алиуса. Секунд сорок. Молча. Своим мутным взглядом. Потом резко и коротко улыбнулся, откинувшись на спинку стула. Та возмутилась своим скрипом на эту неожиданность. Затем последовали еще десять секунд молчания, которые завершил мечтательный вздох:

— Ах, Изоляция! Никто про это место ничего толком не ведает, но с радостью расскажет при случае. Я знаю, что она существует. Уверен, что лучше туда не попадать. А большего вам про нее и знать-то ничего не требуется. Ведь вы — отличный парень и никогда там не окажетесь.

— Понял, — Алиус произнес это тоном, который плохо скрывал разочарование.

— Ладно… Вижу, что вас совершенно не устроил такой пустой ответ. Просто я действительно ничего не знаю про Изоляцию, — Кавус развел руками для большей убедительности. — Говорят, что это мертвая зона города прошлой эры, которая протянулась на десятки километров. Вроде бы, последний раз опасного для Республики Гетто гражданина в том направлении вывозили лет тридцать назад. Оттуда действительно не возвращаются. Вот и все, о чем мне известно. А вы почему так бескорыстно и активно заинтересовались?

— Вы в разговоре подняли тему кругозора. Начали расширять границы нашего Сектора. Решил присоединиться и узнать, что за ними скрывается, — как будто не сам Алиус, а кто-то за него произнес эти слова.

— И опять. Какие обороты! С вами общаться — сплошное удовольствие, — почти искренне восхитился Кавус и тут же перешел на сухой тон. — Но знать вам больше ничего не нужно. Ведь повторюсь, никто в Изоляцию попадать не собирается.

— Почему же тогда про нее столько разговоров?

— А вот говорить про Изоляцию можно. Даже — полезно, дабы почаще напоминать самим себе, что туда попадать не стоит, — контролер опять сверлил Алиуса мутным взглядом. — Надеюсь, это понятно?

— Да.

— Итак, с первым вопросом мы достигли абсолютной ясности. Другие есть?

Кавус продолжал смотреть на своего собеседника в упор. В его взгляде читалась какая-то слабо выраженная надежда на то, что список вопросов у того далеко не исчерпан.

— Я даже не знаю… — растерянно и как-то немного смущенно начал Алиус.

— А знать ничего и не надо. Нужно спрашивать. Идет неделя протестов, а это значит, что можно замахнуться на многое. Если есть вопросы, то не стесняйтесь их задать.

— Про историю Республики могу спросить?

— Я вижу, что вы настроены серьезнее, чем кажется. Задавайте, — Кавус даже взбодрился.

— Нам говорят, что историю записывает «Центральный Посредник» для сохранения идеальной непредвзятости. Мы слышим, что лучше всего с этим справится именно Великий Интеллект, который через сложные программы довели до состояния абсолютной объективности.

— Это не вам говорят. Это так и есть.

Тон Кавуса не допускал возражений и ясно давал понять: тему пора закрыть, но Алиус не уловил такого прямого намека:

— Тогда еще один вопрос. Почему история Республики есть, но совершенно ничего не известно о том, что было до появления Гетто… Вернее, мы знаем, что существовали Средние века расцвета и темный двадцать первый век. А что было до и после, не говоря уже о конкретике?

— Был хаос. Нищета и разруха. Война всех против всех. Деградация общества — от элиты до низов.

— В школе об этом говорили, но без подробностей.

— Мне о деталях известно не более вашего, — спокойно оправдывался контролер. — Это опасная информация, доступная только «Центральному Посреднику» в зашифрованном виде. Даже если он даст сбой, никто не сможет ее прочесть. Система выдаст ее как шифр без ключа.

— Зачем же тогда хранить информацию, если к ней ни у кого нет и не будет доступа? — продолжал свое наступление Алиус.

— Почему ни у кого, — с искренним возмущением парировал Кавус. — «Центральный Посредник» — единственный, кто может объективно осмыслить эту информацию без вреда для себя. Он также может ее хранить, что доказывает — никто у нас историю не украл. Она всегда с нами и в надежных руках. Эта ноша не для людской психики.

— Но, мне кажется, если бы мы знали, как плохо жилось в прошлом, то вдвойне бы ценили наше счастливое настоящее.

— А вот это уже большая ошибка, — контролер помахал в разные стороны костлявым указательным пальцем. — Природа человека устроена таким образом, что он всегда будет недоволен своим текущим положением дел. Будет желать большего. Но штука ведь в том, что нельзя получить большего, не отняв его у кого-то.

— В смысле?

— Большее из ничего не появляется. Оно кому-то всегда принадлежит. В этом и заключается основная опасность. Агрессивные максималисты, гонимые жаждой все большей власти, становятся причиной гибели огромного количества людей. А ведь трагедия начинается с того, что кого-то не устраивает «хорошо». Ему обязательно нужно «лучше».

— Что плохого в том, если кто-то получит «лучшее»?

— Со временем «лучшее» опять превратится просто в «хорошее», а потом и вовсе станет «неудовлетворительным». Потребуется новый рывок. И так до бесконечности. Пока кто-то не оставит после себя ничего, кроме выжженной и погребенной под собственным пеплом земли.

— Допустим… — не сдавался Алиус.

— Не нужно ничего допускать, — довольно резковато оборвал его Кавус. — Ведь так и есть. Мы живем фактически в идеальном состоянии равновесия и гармонии с собственной и коллективной психикой. Мы будем всегда сыты, одеты, располагать крышей над головой, работать не как рабы, а как личности, которым требуется больше времени на себя.

— Но…

— «Но» здесь не к месту. — Кавус резко встал со стула. — На сорок четвертый день каждого месяца всем, без малейшего исключения, приходит пособие. Минута в минуту. Секунда в секунду. «Центральный Посредник» идеально пунктуален в любых вопросах, но особенно в вопросах заботы о гражданах. Ведь правда?

— Согласен… — Алиус неуверенно кивнул.

— Эта истина не нуждается в нашем согласии… Никаких денег в Гетто не существует. Есть балы, информация о которых сразу поступает во все автоматы Республики. Нам только нужно вводить свои данные и получать, что хотим. Никто никого не угнетает. Все свободны. Все равны. Все — одна большая, настоящая семья…

— Члены которой бьют друг другу лица во время протестов! — слова вырвались у Алиуса сами, против всякой воли.

— Какая настоящая семья и без эмоций, — спокойно улыбнулся Кавус. — Вы же сегодня на себе это прочувствовали.

— Да, один бок до сих пор болит.

— Как говорили в древности, до свадьбы заживет.

Кавус снова молча зашагал по кабинету. Выдержав паузу, он подошел к заколоченному окну. Из-за его спины вылетели слова:

— Алиус, я очень благодарен вам за этот чудесный разговор. Давайте встречаться чаще. В этом Секторе так мало по-настоящему содержательных собеседников.

— Даже не знаю, что на это ответить...

— Отвечать необязательно — просто выполняйте просьбу.

— Понял.

— А теперь вы можете быть свободны… Я проведу, — Кавус резко развернулся и прошел к двери, демонстративно распахнув ее. Затем сопроводил глазами собеседника, когда тот шел к порогу, выстрелив напоследок своим взглядом ему опять в самые зрачки. — До встречи, мой друг.

Когда Алиус вышел, Кавус подождал минуту, достал передатчик и произнес только одно слово: «Подтверждаю».

Глава 15. Республика Гетто

Алиус прошел к лестнице по короткому узкому коридору, спустился и вышел на улицу. Уже стемнело. Питейная находилась недалеко, но туда возвращаться катастрофически не хотелось. Фортис, скорее всего, уже дошел до той стадии опьянения, которая делала его бесполезным собеседником.

Невдалеке пронеслись подростки, которые кричали о последней большой ночи.

Действительно, домой сегодня можно было не спешить. Комендантский час вступал в силу только завтра и длился с десяти вечера до шести утра. Потом жди его отмены до следующей Недели протестов.

Но сейчас Алиус уже не видел в больших ночах никакой свободы. А ведь обычно он, как и многие граждане, использовал последнюю такую ночь, когда протесты улеглись, по полной: гулял до утра и купался в эйфории.

Сегодня ничего подобного прежнему желанию в нем не просыпалось. Наоборот — хотелось побыстрее скрыться с улиц. В ежемесячной традиции больше не удавалось распознать надежды на радость и важность. В ней не оставалось теперь никакого смысла.

— Эй, беглец! — раздался невдалеке знакомый голос.

Алиус обернулся на окрик. Приближающаяся глыба вышла на тусклый свет фонаря и превратилась в Фортиса. На удивление, друг еще очень даже хорошо держался на ногах.

— Ты куда пропал? Мне сказали, что ты вышел с этим… как его… с Кавусом. У тебя проблемы?

— Нет.

— А что он от тебя хотел?

— Поговорить.

— Ему что не с кем?

— Возможно.

— Странный он мужик, — Фортис бросил свою тяжелую руку на плечо друга.

— Наверное… — Алиус освободился из-под тяжелой руки, которая обрушилась на него. — Слушай, я в питейную больше не пойду. Нужно отоспаться.

— Как знаешь… Давай прогуляюсь с тобой до Большого перекрестка, а там сверну. Мне нужно заглянуть еще в пару питейных, где обычно собираются наши.

— Хорошо.

— Надеюсь, ты не забыл свой фонарь? — спросил Фортис.

— Нет.

— Отлично, потому что я свой не взял.

Фонари на улицах чаще всего были исключением, чем постоянным явлением. Да и эти одинокие металлические поганки вместо подобия освещения вечно подсовывали под царящую тьму какую-то невнятную халтуру. Они скорее выполняли символическую, историческую и декоративную роль.

Алиус закрепил на капюшоне маленький фонарь. Тот светил лучше всех своих больших собратьев, которые встречались по дороге.

Они поплелись домой. Через морось, грязь, темноту и третью, самую травоядную волну протестующих. Эти люди ограничивались многочасовыми стояниями с плакатами.

Друзья не видели, что за ними на безопасном для подозрений расстоянии следовали две фигуры. Те выплыли во тьму из Секторального отдела контроля почти сразу после того, как объекты отошли от здания.

По дороге Алиус и Фортис зашли в несколько магазинов самообслуживания. Купили питательных веществ в автоматах. Алиус обратил внимание, что все магазины в их Секторе были не просто похожими, а близнецами. Автоматы в них — тоже. Немного отличался лишь ассортимент продукции, хоть эти отличия и были косметическими.

Голод уже несколько часов как поедал Алиуса изнутри. «За весь день почти ничего не съесть. Когда такое было?» — пытался вспомнить он.

Дело в том, что после наркоза аппетит долгое время отсутствовал, а теперь вдруг как заявился вместе с чувством голода. Будь добр — встречай.

Он жадно отломил и быстро закинул в рот кусок пластины вещества №1. Тот оказался безвкусным и похожим на спрессованную бумажную упаковку, которую перед этим растерли в порошок.

В поисках прежнего любимого вкуса Алиус открыл бутылку с веществом №3. Сделал глоток — никакой разницы. Совершенно! Тот же отсутствующий вкус.

Руки потянулись к другим упаковкам. Он выдавил на пластину пастообразное вещество №4. Откусил. Потом вскрыл вещество №8 — засушенные ломтики. Попробовал и... Та же безвкусная дрянь. Даже голодный желудок не придумал этим веществам ничего похожего на вкус.

Рецепторы посылали в мозг очень неприятные сигналы. Разница между номерами веществ была лишь в текстуре: твердая пластина, мягкая паста, хрустящие кусочки. Но вкус — один.

«Получается, на фабриках просто придавали одной и той же безвкусной массе разные формы, чтобы эти формы имитировали разнообразие? А граждане Гетто, как и он раньше, принимали эту имитацию за истину», — пронеслось в голове у Алиуса.

Мысли не останавливались. Нанесли еще один удар, вновь причинив боль, но уже не физическую, а какую-то другую. Страдало сознание.

— Ты чувствуешь разницу? — Алиус вспомнил, что с ним рядом шел Фортис и резко повернулся к нему с набитым ртом.

— Что?

— Разницу во вкусе чувствуешь?

— Тебе точно в лечебнице голову проломили, — Фортис остановился. — Конечно, есть разница. Номер один на вкус не похож на номер четыре. Там пластина, а тут — паста. Ты перепил, что ли?

Алиус понял, что никто в Гетто не знает, как производятся эти питательные вещества. А главное — из чего. Какое влияние они оказывают на организм, тоже никого особо не интересовало. Что уж говорить про алкоголь.

Кто-то словно накачивал его голову новыми вопросами.

— Ладно, забудь. Показалось.

— Ты решил съесть все, не отходя от магазина? — спросил Фортис.

— Весь день не ел.

— Тогда понятно. Ты сегодня какой-то странный.

— Слушай, а почему мы никогда не интересовались, что на самом деле едим?

— У тебя сегодня вопросы, как у сопляка из младшей школы. Едим мы питательные вещества. В них весь комплекс витаминов. Если не пить круглосуточно самый дешевый джин, то можно спокойно дожить до пятидесяти лет.

— Но из чего состоит питательное вещество?

— Какая разница, если ничего другого нет, а все живы и здоровы. К тому же вкусно и всегда по карману, — сказав это, Фортис запихнул себе в рот полпачки пластин и быстро проглотил их.

— Но…

— «Но» будет потом, а сейчас — мне налево. И я этому рад, ведь ты достал своими вопросами, — Фортис опять рассмеялся. От всей души. Он ничего не умел делать наигранно.

Друзья разошлись на одном из одинаковых перекрестков, почему-то называющимся Большим.

Две фигуры, следующие за ними, разделились.

Через несколько минут Алиус стоял у своего подъезда. Только он хотел взяться за ручку, как дверь сама со скрипом поползла в его сторону. Из темноты навстречу вышла тень в черной униформе. Мужчины практически столкнулись в проеме. Секунда замешательства — и разошлись. Человеческая тень пропала в ночной тьме. Запомнилась только странная походка. Как будто нога травмирована.

«Контролер в нашем подъезде — таком удаленном от центра Сектора?» — спросил себя Алиус, а потом отбросил странную мысль: «Наверное, показалось. В контролеры не берут с физическими отклонениями...»

Уставший и зацикленный на странностях сегодняшнего дня, он мгновенно забыл об этом случае, не успев даже еще подняться на свой этаж. В голове по-прежнему безраздельно хозяйничали «оккупанты» и «чужаков» не подпускали.

Комната ожидаемо встретила его не только пустотой, но и тишиной. Ювенса в ней не было. Мальчишка максимально использовал ночи в период отсутствия комендантского часа. Наверное, опять какую-то из девочек пригласил погулять по крышам. А может — и вчерашнюю. «Год прошел, а как вырос...»

Алиус разделся и смыл ледяной водой холодные капли дождя с лица и рук. Включил «Голос Гетто» и лег на койку. Засыпал он под обрывки фраз: «юбилейная Неделя протестов проходит успешно…», «житель Сектора 7 отработал на фабрике 8 часов, установив новый рекорд по продолжительности трудового дня…», «Республиканское пособие со следующего года будет увеличено…», «через месяц Центральный Посредник покорит очередное новое поколение…»

Он быстро заснул, а в это время внизу его дома из тьмы вновь вынырнул хромой человек в черной контролерской униформе.

Глава 16. Республика Гетто

Эта ночь проходила намного спокойнее предыдущих. Протесты вымотали Сектор 7. Большинство протестующих залегло в своих комнатах. Самые идейные — забылись в питейных заведениях. Остались только пустые улицы с редко попадавшимися людьми, которые куда-то шли, а их встречали грязь, ветер и дождь. Эта троица природных явлений не просто хозяйничала, она царила здесь — в успокоившемся Секторе 7.

Пока почти все граждане спали в своих блоках, здание Секторального отдела контроля бодрствовало. Его продолжали заполнять входящие с улицы силуэты. Тусклый свет окон неуверенно и точечно пытался разбавить тьму. Этот свет зажигался все в новых и новых бойницах, в тех, что не были заколочены. Здание набирало былую мощь, которую несколько растеряло за время проходившей Недели протестов.

В эти дни контролеры вмешивались в происходящее только в самых крайних случаях. Таких было два: если протестующие хотели взять штурмом отдел или выйти за пределы Сектора. Тогда текущая Неделя протестов сразу аннулировалась, а следующие три — не проводились.

Но граждане Гетто были людьми законопослушными и мудрыми, поэтому одного такого случая, который произошел двадцать семь лет назад, им вполне хватило в качестве урока. Говорят, тогда изоляторы были набиты битком.

В кабинетах здания главного Секторального отдела рождались редкие сонные слова. Они вылетали вместе со звуками, чтобы тут же почить. Но некоторые слова и целые фразы были чего-то, да значащими. Где-то они перерастали в продолжительные диалоги. Таким местом оказался один из кабинетов.

— Ты уверен?

— Полностью.

— Такого не было уже очень давно.

— Такого не было никогда.

— В смысле?

— Здесь совсем другие симптомы. Он не сходит с ума, а начинает интересоваться окружающим миром. Словно «Личный Посредник» вместо фильтрации опасной информации начал обучать его на подсознательном уровне.

— С чего ты это взял?

— Он сначала говорит незнакомые ранее слова, а только потом через доли секунды понимает их значение. Здесь налицо зачатки опаснейшего для жителей Республики вируса — критического мышления. Однажды этот вирус уже погубил цивилизацию. Распространился как чума. Выжег все.

— Ситуация очень похожа на случай из дела №547, который наши коллеги зафиксировали в 2102 году.

— Не совсем. Это какой-то новый уровень.

— Почему ты так решил?

— Чтобы стать равным ему собеседником, мне пришлось запросить изменения настроек фильтрации «Служебного Посредника», согласно протоколу.

— И?

— Думал, получу отказ, но ошибся. «Служебному Посреднику» дали доступ к этой базе знаний. Только поэтому я смог провести ознакомительный допрос.

— О чем говорили? Докладывай!

— Разговор записан и отправлен «Центральному Посреднику», — Кавус посмотрел на начальника отдела Обезуса — грузного и хмурого, с заплывшими от тяжести занимаемой должности глазками.

Лицо начальника до этого момента не выражало почти никакой заинтересованности в разговоре. Сплошная имитация. Причем, довольно-таки плохая. Ее можно было спутать с попыткой удержать глаза открытыми, когда они самовольно закрываются в результате недосыпа.

— Я правильно понял, что о сути разговора знают только этот парень и «Центральный Посредник»?

— Все верно. Через изменение настроек меня перевели в режим ретрансляции, а потом лишь передали поверхностное резюме беседы и диагноз. Я сразу передал сигнал вам.

— А вот это уже интересно. Такой способ сбора информации подтверждает, что наш с вами гражданин очень опасен.

— А можно, пожалуйста, поподробнее?

— У тебя нет доступа к этому уровню. Скажу лишь, что по его делу прислали отдельный регламент. — Обезус демонстративно налил себе в стакан воды из графина.

— Вас понял!

—Теперь расскажи мне о нем?

— Так…

— Что так? Дело поднял?!

— Да.

— Так докладывай! — громогласно разразился Обезус.

— Родителей уже нет в живых. Холост.

— Другая родня?

— Почти никакой, кроме усыновленного подростка. Живут вместе. Волноваться о нем, кроме этого пацана и друга-пьяницы, будет некому, — Кавус как волк смотрел в глаза своему начальнику.

— С одной стороны — это прекрасно, а с другой — печально. Прекрасно, потому что существенно облегчает нам задачу…

— А в чем печаль?

— В том, что таких граждан мало.

— Мало?

— Если ты посмотришь вокруг, то увидишь сплошные заросли многодетных. Рожают детей: пятерых, шестерых, семерых. Одного за другим. Потом старшие дети воспитывают младших. Граждане обрастают теми, кому небезразлична их жизнь. Ненужными для нашей работы родственными связями. Лишними глазами и ушами. Ты понимаешь, на что я намекаю? — лицо Обезуса наливалось одним из пунцовых оттенков.

— Господин начальник… — успокаивающим тоном проговорил Кавус.

— Что, господин начальник?! Как работать в таких условиях? Как подчищать за собой? Ты представляешь, сколько нужно людей, чтобы убрать за собой все следы? Раньше ведь как было: произошел сбой — гражданина вывозим и после работаем с двумя-тремя его близкими. А сейчас — слишком много становится у всех этих самых близких, с которыми потом нужно работать! Контролеров же больше не становится! — почти кричал рот на пунцово-бордовом лице Обезуса.

— Должен вас предупредить, что затрагиваете опасную для Гетто тему… Если продолжите… Буду вынужден передать эту информацию «Центральному Посреднику».

— Передавай или не передавай, а ситуация остается опасной. У нас перенаселение. А кругом Изоляция… — Обезус откинулся на спинке стула. Этот диалог начинал его утомлять.

— Не заставляйте меня… — фактически прошипел Кавус.

— Ладно, забыли.

— Спишем на переутомление.

— Ага, не каждый выдержит спать на рабочем месте столько, сколько я.

Начальник Обезус даже как-то криво улыбнулся после этих слов. Кавус выждал несколько секунд и спросил:

— Указания будут?

— Сплошь и рядом. За это можешь не беспокоиться.

— Готов выполнять.

— Но сначала несколько вопросов.

— Слушаю.

— Отклонения в его роде были?

— Один случай — у деда по материнской линии, но тогда эти проблемы с «Личными Посредниками» не считались уникальными, — спокойным голосом начал объяснять Кавус. — Технологии находились на экспериментально зачаточном уровне. Психика потенциально опасных граждан сильно и часто конфликтовала с системой. Граждане пытались вмешиваться в ее работу, ведь тогда «Центральный Посредник» предоставлялся всем в виде импланта.

— И что дальше?

— Потом потенциально опасные граждане в основном сходили с ума или выдворялись в Изоляцию и там теряли рассудок.

— Еще какие-то аномалии случались?

— В остальном род абсолютно чист, стандартен и всячески безвреден для Республики Гетто.

— Допустим, что это погрешность, но исключать другого развития событий не будем.

— Конечно, — сказав это, Кавус инстинктивно начал подниматься.

Обезус еле заметным жестом усадил его на место:

— Кто уже стал свидетелем странностей этого Алиуса? Проще говоря, кто с ним сегодня общался?

— Врач и санитар в лечебнице. Его друг — Фортис. Приемный сын Ювенс. Я.

— Причем тут ты. Ты — контролер. А вот по поводу граждан список неполный.

— Я кого-то упустил?

— Мы должны исключить любую теоретическую возможность. Поэтому список нужно дополнить учителем младшей школы, который напал на объект.

— Есть…

— Добавь туда всех, кто его потом избивал или наблюдал за избиением. Не забудь посетителей питейной.

— Так точно.

— С его другом, приемным сыном, учителем и медиками поработают в изоляторе. Для остальных — щадящий режим. Отправим в лечебницу, где подправят настройки их «Личных Посредников».

— А что делать с ним самим?

Обезус внезапно перешел на сухой официальный тон:

— У вас нет доступа к этой информации. И у меня его тоже почти нет. Я сейчас являюсь только лишь исполнителем поступающих сверху указаний.

— Понял. Могу идти? — Кавус встал.

— Можешь, но сначала слушай, — Обезус так же внезапно избавился от официоза. — После твоего сообщения сотрудники уже осмотрели территорию у его дома и сам подъезд. Времени у нас мало. Завтра он из очень опасного может превратиться в чрезвычайно опасного.

— Понял…

— Поэтому строго следуем регламенту. Ты свою работу выполнил. На трое суток отправляешься домой. Спишь и всячески отдыхаешь.

— Меня отстраняют от дела?

— Мы строго следуем протоколу и регламенту, не забывай. Ты выступил в роли ретранслятора. Это достаточно напряженная для организма и психики роль. Нужен покой, а само дело передается в Республиканский отдел контроля.

— Теперь ясно, — в голосе Кавуса проскользнула едва заметная досада.

— Раз ясно — выполняй, — скомандовал Обезус.

Глава 17. Деловой центр

Длинные и мощные гребки рассекали воду в бассейне. Мышцы работали, как механизм машины. Они держали ритм: вдох — гребок — выдох.

Только широкие плечи и часть спины нарушали идеальную гладь воды, разрушая ее спокойствие.

Умная система пентхауса периодически сигнализировала через динамики о его состоянии. Ежедневная утренняя тренировка уже подходила к завершению, как вдруг в ее привычный ход ворвалось срочное сообщение. Грависа через 43 минуты ждали в Башне номер два Делового Центра.

Он остановился у края и поднялся из воды. Его словно высеченный из графита профиль гармонично вписывался в интерьер. Сила, заточенная в теле атлета, еще только начинала успокаиваться после интенсивной тренировки. Холодные глаза оставались спокойны. Взгляд, привыкший к объективному анализу, выражал уверенность. Мозг был готов к ежедневному расчленению реальности на причины, следствия и последствия.

Голову Грависа покрывала идеально подходящая под его лицо прическа, сплетенная из черных волос, которая сохраняла свою форму при любых обстоятельствах. Само же лицо не обнажало никаких намеков на эмоции.

Он тщательно, до последней капли, вытерся полотенцем, чтобы не оставлять никаких следов на полированном камне подогреваемого пола, потом пошел в душ.

Пентхаус представлял собой панорамный большой кокон в небоскребе-великане — идеальном снаружи и внутри. Это был его личный пентхаус. Его личный бассейн. Его личный комфорт. Панорама настраивалась в зависимости от показателей физического и психологического состояния, которые собирала умная система. Эти панорамы были идеальнее всякой реальности. Сейчас Гравису предлагалось любоваться горным озером, но он его не замечал.

Давно ему не приходилось сталкиваться с таким уровнем срочности. Случилось что-то очень серьезное. Собирали всех акционеров. Значит, вопрос будет касаться продукта. И ничего хорошего ждать не следует.

Через 10 минут Гравис уже был одет: серая водолазка обтянула торс, брюки такого же цвета практически идеально шли к ногам, а мягкие туфли рационально сочетались с выбранным гардеробом.

Все пространство пентхауса наполнял собой минимализм, оставивший достаточно места для свободы и пустоты: стеклянные стены предназначались только для нескольких экранов разного размера, из мебели — лишь самое необходимое. Интерьер не содержал в себе ничего лишнего и уж точно — не нес никаких эмоций.

Главный инженер посмотрел на себя в большое зеркало. В отражении показался человек, состоявший из сплошных мышц, уверенности и исключительной рациональности. Текущая реальность для него была пусть и сложным, но понятным механизмом. Гравис металлическим голосом скомандовал:

— Покажи мне все последние и важные новости Делового Центра в соответствии с текущими настройками.

«Личный Посредник» передал ему структурированный отчет с актуальной информацией.

Причиной чрезвычайного собрания оказалось отклонение первого уровня в Республике Гетто. Такой инцидент мог обойтись очень дорого не только команде инженеров, но и всей компании.

Ситуация представлялась сложной и нестандартной. Гравис пока не мог объяснить себе причин случившегося, а ведь уже очень скоро их придется объяснять самим Акционерам.

Но он справится. Будет убедительным. Никаких эмоций, только анализ произошедшего, только слаженный тандем из мыслей и непоколебимых доводов. Он, безусловно, выберет лучшую из возможных моделей поведения, которую определит на основе имеющихся на данный момент вводных.

Глава 18. Республика Гетто

Утро пришло не одно, его сопровождала головная боль, сильная, как хватка Фортиса. Серость за маленьким, словно бойница в отделе контроля окном, пробивалась в комнату тонкой струйкой. Алиус больше не мог спать. Мысли. Мысли. Мысли. Они гнали его из постели, несмотря на усталость после вчерашнего дня.

От начала первой смены на фабрике Алиуса отделяла вечность — полтора часа ожидания. Республика Гетто дарила своим гражданам возможность выспаться. Первая смена начиналась в одиннадцать часов утра, когда лучи солнца уже робко пытались освещать Сектор 7 сквозь плотный свинец небес. Конечно, это сложно назвать дневным светом — лишь сплошное подобие, но оно было лучше полнейшей тьмы.

Алиус сидел на своей койке и ждал. Рядом спал Ювенс, который пришел час назад. «Не мальчишка, а кот, который гуляет сам по себе. Или котенок, который хочет казаться котом», — думал он, глядя на подростка. Котов в Республике не водилось, но с некоторыми особенностями их поведения детей знакомили в средней школе.

У Алиуса не оставалось иного выхода, как срочно чем-то заполнить пустоту сегодняшнего дня, которую уже не получалось игнорировать. Желательно чем-то монотонным. Его трудовой пост на фабрике был лучшим укрытием от мыслей, которые продолжали атаковать.

Кстати, фабрика его ни с какой стороны не угнетала. Два часа даже сейчас воспринимались как важное и нужное дело. Автоматизации требовались люди, а людям — автоматизация. Прекрасный альянс, который совершенно не тяготил.

Производство казалось лучшим местом, где сейчас можно спрятаться, ведь ему требовалось понять, что делать дальше. В лечебницу попадать нельзя. Оттуда прямой путь в изолятор, после которого лишь одна дорога — в Изоляцию. Эта мысль нахмурилась над ним. Она висела в пространстве комнаты. Страшная. Неоспоримая. В этот момент Ювенс ему казался особенно счастливым. Ведь с его «Личным Посредником» все было в порядке. Мальчик продолжал жить, как и раньше, не забивая голову опасными вопросами.

Кусочки питательных веществ залетали в рот Алиуса благодаря машинальной активности рук. Безвкусная пища запивалась таким же безвкусным питательным веществом. Рот быстро жевал. Алиус не чувствовал ничего. Он ждал первой смены. Впервые в жизни так сильно желал выхода на работу. Гнал время, но то всячески упиралось, и всем своим ходом показывало, что абсолютно никуда не спешит.

Смена приближалась очень медленно. Он не мог больше терпеть такую преступную нерасторопность. Пора. Нужно просто идти не так быстро, как обычно: сбавить скорость шагов, сократив длину каждого. Вот и вся наука.

Алиус выбрался из комнаты на улицу.

Сектор просыпался. Люди выходили из подъездов — на дороги выбилась первая волна рабочих. Тех, кто придерживался правила: два часа с утра отработал — весь день свободен.

Сейчас улица отличалась от себя вчерашней не только спокойствием, но и большим количеством разновозрастных детей. Подростки шли в школы, где должны были отсидеть два положенных часа. Дети, что помладше, спешили на игровые площадки, которые располагались в специальных зонах на территориях фабрик, где работали их родители.

Движение разворачивалось размеренно, ровно и предсказуемо, как ток воды в трубопроводе. Он впервые воспринял его именно так. Лица вокруг были вполне себе довольными, пусть и помятыми Неделей протестов. По крайней мере, никакой обреченности в себе их выражения не несли.

Вот Сектор. Там — фабрики. Здесь — магазины. За углом — питейные. Под рукой и в паре сотен шагов расположилось все такое важное и необходимое для его прошлой жизни. Только сейчас это развернувшееся изобилие казалось бездушным, безликим и бессмысленным. Никаких намеков на возможность неподконтрольного созидания. Перспективы же для деструктивных действий и саморазрушения здесь поджидали на каждом шагу.

На работу можно было добираться пешком за пять-семь минут. Раньше такое логистическое решение ему казалось гениальным. Теперь же Алиус понимал, что жизнь граждан проходила на очень крохотной территории. Комната, фабрика, питейные заведения, магазины, концерты раз в месяц, бои или матчи на центральной улице — вот и вся орбита, по которой они двигались.

Вдруг эти размышления уступили место наблюдению. Среди одинаковых серо-зеленых униформ и серых детских костюмов мелькнуло что-то черное, похожее на форму контроллера. Мелькнуло, а потом исчезло. По телу Алиуса разлилась нервная дрожь. В другое время он не придал бы этому никакого значения — контролеры постоянно попадались на улицах, но сейчас ему казалось, что сотрудник отдела контроля шел за ним.

Глава 19. Республика Гетто

Сектор 7, Фабрика 2 — так назывался его пункт назначения. Тело этого чудовища только начинало просыпаться. Массивные трубы кое-где уже выпускали в вечно серое небо клубы белесого дыма. Дым был тяжелым, пах сладковатой химической гарью. Запах въедался в одежду, в кожу, в легкие. Этот запах стал родным, настолько, что Алиус уже давно перестал его чувствовать. Но сегодня сладковатая гарь, которую он годами не замечал, впивалась в горло своим едким составом. Даже заставила закашляться. Кашель привлек внимание окружающих своей силой.

— Сосед, будь здоров, не кашляй! — послышался бодрый голос откуда-то справа.

Он даже не повернулся в ту сторону, откуда прилетело пожелание здоровья, а продолжал разглядывать развернувшуюся производственную мощь, как будто видел ее впервые.

Годы не пощадили фабрику. Они напоминали о себе трещинами на стенах. По трещинам струились ржавые подтеки, как коричневые слезы. Из самого сердца здания исходил глухой, монотонный гул. Он не просто слышался — он вибрировал в костях, проникая в тела рабочих.Ему поддакивали скрип и скрежет усталых механизмов, работающих на износ, но редко останавливающихся.

Воздух был густым, обволакивающим. Пар шипел, потом вылетал из клапанов, чтобы осесть на стенах и полу тонкой липкой пленкой. Освещение обеспечивали тусклые желтые плафоны под потолком. Они бросали дрожащие тени на гигантские механизмы и трубы. Внутри рабочих ждала главная артерия этого чудища — бесконечный конвейер. Огромные упаковочные линии.

Силуэты людей в серо-зеленой униформе выглядели тенями, придатками машин. Они двигались по отработанным маршрутам, замирали у пультов, следили за стрелками. Их лица были спокойными, не выпускавшими наружу эмоций.

По одной линии мутная бледно-сероватая жидкость разливалась в пластиковые бутылки. По второй — пастообразное слегка зеленоватое месиво выдавливалось из дозаторов в упаковку, которая отрезалась и запаивалась по факту наполнения. После чего продолговатые брикеты ехали дальше. Третий конвейер упаковывал твердые плитки одинакового размера и формы. Сыпучая смесь спрессовывалась под давлением в плотные, пористые квадраты.

Алиус подошел к своему посту. Тот представлял собой узкую металлическую клетку, перед которой покоился участок конвейера с пастообразной массой. Оборудование ждало своего часа, чтобы запустить бег по одному и тому же кругу. Теперь они с Алиусом превратились в слаженный тандем.

Задача «постового» была проста и сложна одновременно. Требовалось следить за тем, чтобы паста не забивала выходные отверстия. В случае образовавшейся пробки их следовало прочищать. Оповещал о такой необходимости красный сигнал, который загорался на панели.

Одна кнопка решала вопрос очистки. Включил — устройство очистилось. Сигнал перестал гореть — выключил. Включать и выключать надо было по одному разу через каждые две минуты. Шестьдесят нажатий в час. Сто двадцать нажатий за смену. Сложность заключалась в том, чтобы монотонность процесса тебя не убаюкала и не заставила пропустить время для очередной прочистки выходных отверстий.

Раньше в моменты работы сознание отключалось. Алиус превращался в часть процесса, в живой автомат. Оставались только рефлексы. Глаза следили за однообразным движением, за сигналом, за сигналом, за сигналом.

Он производил пищу, которую сам же будет есть. Это был идеально замкнутый круг. Бесконечный маршрут, по которому двигалась питательная смесь, принимая различные формы и состояния.

Сегодня же совершенно не получалось полностью или даже частично отключиться от преследовавших мыслей. Они настойчиво лезли в его прежний беззаботный распорядок на фабрике: следи — жми — через два часа уходи — остаток дня в твоем распоряжении.

Первые десять минут монотонного труда показались вечностью, которая отматывает время назад. Глаза следили за однообразным движением. За сигналом. За сигналом. За сигналом. Время громко смеялось над Алиусом. Стояло рядом, никуда не спешило и ржало во всю свою противную голосину. Настоящая пытка.

Несмотря на этот злорадный хохот, Алиус по-прежнему не считал свою работу бессмысленной. Наоборот, он понимал, что сейчас участвовал в обеспечении продовольственной безопасности.

«Но что потом? Почему после двух часов наблюдения за автоматизированной линией не следовало ничего больше? Только питейные заведения. Только убийство времени. Почему нельзя было устроить все так, чтобы каждый отрабатывал положенные два часа на фабриках, а потом творил по своим способностям и возможностям?» — возникли в его голове очередные неудобные вопросы. Они теперь не казались такими сложными, но все равно ответов на них не находилось.

За первым часом работы последовал десятиминутный перерыв. Алиус посмотрел вокруг и еще раз осознал, что он просто автомат, который производит то, что потом сам и пожирает.

Он понимал, что такой вид деятельности важен для многих, но сейчас вреден для него. Точно знал, что лучше бы объединить все великие умы Гетто для разработки полностью автоматизированных линий. Этим можно было бы заняться в те бесконечные и бессмысленные свободные часы, которыми их наградила Республика. Но никто о таком моменте никогда не задумывался. Никаких инициатив. Только работа на фабрике и досуг в питейных, а потом койка.

Пока чужие мысли бесконтрольно хозяйничали в его сознании, зрение зафиксировало аномалию — шесть теней в черной униформе с автоматами на груди. Фигуры бесшумно расставились по периметру цеха, как хищники, перекрывающие добыче пути к отступлению, но не собирающиеся нападать.

Глава 20. Республика Гетто

Рабочие, поглощенные монотонным ритуалом, не обратили никакого внимания на этот неожиданный визит из отдела контроля. «А ведь раньше контролеры никогда не заглядывали на их фабрику», — эта мысль звучала громче заводского гула. «Но почему никто больше не удивился аномалии», — спрашивал себя Алиус. Рабочие буднично курили, лениво перебрасывались ничего не значащими словами. Они смотрели на большие часы, которые приближали конец их нехитрого трудового дня. Приковывали свое внимание к чему угодно, но только не к событию, которое нарушало будничный ход обычного дня на фабрике.

Он уже было двинулся к своему посту, как в голове взорвались громкой мыслью слова: «Тебе нужно сегодня же уходить из Гетто. Так сможешь выжить». Голос был незнакомым. Голос старика. Властный. Спокойный. Уверенный. Не похожий на голоса Гетто.

Алиус подумал, что сходит с ума, но голос его в этом разуверил: «С тобой все в порядке. Ты в добром уме. Я просто на минуту вклинился в работу "Центрального Посредника", чтобы с тобой связаться».

«Что за черт…» — он мысленно перебил голос.

«Никаких чертей… Как видишь, можно не только фильтровать поступающую информацию, а через нее — твое сознание. Можно еще и обучать тебя через искусственный интеллект на подсознательном уровне», — продолжил голос, а потом прервался.

Алиус не успел дойти до своего поста, как старик продолжил:

«Твое обучение требует огромных вычислительных ресурсов, поэтому я провожу его урывками. А теперь повторю главную мысль: тебе сегодня нужно уходить из Республики Гетто».

Голос замолчал.

В голове Алиуса автоматически возник вопрос, куда уходить?

«В Изоляцию, — сразу отреагировал голос и быстро начал разворачивать такую простую и неоднозначную мысль до попытки создать убедительный довод. — Только не думай, что это побег? Это не побег. Это восхождение. Ты всю жизнь прятался в пещере, не выглядывая наружу. Пришло время выйти и узнать реальный мир. Да, на каждом шагу он будет желать твоей смерти. Но он будет реален и честен с тобой».

Второй час монотонного промышленного ритуала прошел для Алиуса быстрее. Он думал о голосе и об Изоляции. Конвейер делал свое дело. Инстинкты ему вторили. Это было, как идти вчера домой, принимая сплошные потоки мыслей и не замечая пути. Не замечая друга, который шел рядом. Не видя ничего.

Остаться в Республике Гетто — означало дожидаться очередного сигнала о сбое в работе его «Личного Посредника». Этот сигнал поступит медикам вне зависимости от желания «больного». Потом — изолятор. За ним — Изоляция, где окончательно сходили с ума.

«Но зачем добровольно лишать себя рассудка в Изоляции, полагаясь на какой-то голос в голове? Где гарантия, что этот голос не является предвестником сумасшествия?» — сомневался он.

Но с другой стороны — опасных сигналов в последнее время хватало. Такой странный разговор в Секторальном отделе контроля с Кавусом. Теперь вот эти шестеро контролеров на фабрике. Что они здесь высматривают?

И только сейчас Алиус понял, что одного из нагрянувших контролеров раньше уже видел. Узнал в нем того самого, что выходил вчера вечером из их подъезда. Запомнился мужчина не лицом, а странной походкой. Его левая нога слегка волочилась, как будто незаметно, грубыми мазками пыталась нарисовать что-то на земле.

Три таких странных случайности за каких-то 12 часов — многовато выходит. К тому же, где гарантия, что информация об очередной поломке его «Личного Посредника» уже не поступила на «Центральный Посредник»?

«Возможно, его уже ждут в лечебнице… но почему тогда контролерам не взять опасного гражданина прямо здесь?» — удивлялся Алиус, пытаясь хоть немного обуздать нервную дрожь во всем теле.

«Они не хотят шума. Не стоит лишний раз пугать стадо», — голос опять ворвался в тишину его мыслей, пробиваясь сквозь помехи: «Они поведут тебя до самого дома. Твоя задача — не попадать туда, куда ведут. Продумай побег в людном месте. Я помогу». Последние слова превратились в едва различимые, потому что передавались сквозь сильнейшие помехи.

Глава 21. Республика Гетто

Двухчасовая смена завершилась. Ровный поток людей вылился из пасти фабричного чудовища. Где-то в этом потоке был и он. Возможно, в толпе находились и контролеры, хотя их черная униформа нигде и не мелькала. Людская масса разливалась по венам улиц. И опять Алиус не видел несчастных лиц. Сейчас многие улыбались, предвкушая целый день «свободы». Бракованной деталью, не способной улучшить Систему, был только один рабочий. И сейчас он не знал, куда идти.

Эту нерешительность почувствовал кто-то извне. Сквозь помехи в его сознание снова ворвался голос: «Тебя ведут сотрудники в штатском. Четверо, может, пятеро. Из Республиканского отдела. Видишь, как ты их напугал? Времени в обрез. Иди в питейную "Веселый жлоб". По пути зайди в магазин. Купи питательных веществ, среди них — номер 11. И карандаш. Номер 11 оставь на виду, остальное — в рюкзак. Карандаш — в карман».

Только Алиус подумал, что такого особенного может быть в номере 11, как голос ответил: «Упаковка подходит для карты. Сядешь в питейной, обложишься пивом и будешь ее рисовать купленным в магазине карандашом. Под моим руководством».

Тон голоса не допускал никаких сомнений и тем более — возражений. Да и у Алиуса их почти не осталось. С какой стороны ситуацию и себя в ней не разглядывай — фактически в Республике Гетто ты обречен. А вот попытаться уйти — значило бросить вызов. Не Республике. Нет. Республика была слишком огромной. Бросить вызов самому своему существованию. Вернее, тем тридцати двум годам прошлой жизни, которую он считал своей.

Поэтому все указания голоса были выполнены. Он занял один из дальних столиков в «Веселом жлобе». Расставил в виде импровизированного забора напротив себя четыре кружки портера. Одну для вида уже почти выпил. В правой руке у него находился карандаш. Левая придерживала упаковку от питательного вещества номер 11.

Даже днем людей здесь хватало — человек пятьдесят, не меньше. Высматривать среди них, да еще в темном помещении, контролеров — было плохой затеей. Нужно сосредоточиться на карте.

Вскоре голос опять появился: «Сейчас внимательно слушай. Я научу тебя рисовать простые и понятные карты. Почти все улицы в твоем Секторе можно разделить на два вида: на продольные и те, которые их пересекают поперек. Запомни: на продольные и поперечные. Продольных улиц намного меньше, чем тех, которые их пересекают. Теперь слушай простой, пошаговый план и записывай. С ним не заблудишься.

После выхода из питейной — поворот направо — прямо 100 метров. Потом поворот налево — прямо 50 метров. Следом — поворот направо — прямо 500 метров.

Голос диктовал, Алиус наносил условные знаки на упаковку: Л — налево, Н — направо, П — прямо, с указанием количества шагов.

В конце первого этапа пути следовало найти люк, через который можно попасть в канализационную сеть. Люк располагался недалеко от мусорного полигона. Крышка должна быть приоткрыта.

Необходимо спуститься вниз. Потом, стоя лицом к лестнице, выбрать направление по левую руку. Затем повернуться в эту сторону и пройти около сотни шагов. Все время важно смотреть на стену справа. Там будет круглая дверь, наподобие люка. Код на замке: «Изоляция». И — заглавная. После того как дверь откроется, впереди будет ждать основной маршрут. Пять километров.

Завершив детальное описание всего пути, голос предупредил, что нельзя покидать питейную без его команды, потом опять исчез. Алиус спрятал упаковку и карандаш в карман. Выпил еще одну кружку портера, чтобы не вызывать подозрений. Даже пообщался с несколькими знакомыми. Он никуда не уходил, покорно ожидая какого-то сигнала.

И сигнал последовал. Через полчаса голос вернулся.

«Слушай внимательно. В питейной двое контролеров. Еще двое у входа. Один — следит на расстоянии. Иди в туалет. В окне нет решетки — вылезай. Действуй быстро. Ты в слепой зоне. Двигайся по карте, чтобы в этой же зоне и оставаться. Дальше — сам. Если сигнал засекут — это смерть. В Изоляции я тебя найду».

Двадцать два. Республика Гетто

Алиус без особых проблем выбрался через окно. В отличие от щелок в жилых домах, оно было достаточно внушительных размеров и располагалось не так высоко.

Он вышагивал быстро, но не переходил на бег, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания. Таких же быстро идущих людей позади и по сторонам не наблюдалось. Значит, у него есть фора.

На ладони левой руки вдруг выступила кровь. Видимо, зацепил осколок стекла, когда вылезал через окно, и не заметил этого.

Он начал было жалеть, что не оставалось возможности зайти домой, попрощаться с Ювенсом и собрать все необходимые вещи. А потом подумал — какие вещи? За тридцать два года жизни накопилось не так много. Почти на сто процентов непромокаемая серо-зеленая куртка с рубашкой были на нем. Непромокаемые штаны — тоже. Другая сменная одежда, которая осталась в комнате, поместилась бы в небольшой рюкзак. В тот, что болтался у него за плечами. Это и есть все имущество за 32 года.

А вот убегать, не попрощавшись с Ювенсом, было больно. Да, парень стал уже совсем взрослым, Республика позаботится о нем, но Алиус сильно привязался к своему приемному сыну.

Через пятнадцать минут он уже находился в районе мусорного полигона, издалека похожего на холмистую местность. Еще несколько нервных минут ушли на поиски люка. Когда его все же удалось отыскать, то, следуя инструкции, Алиус поднял крышку и залез внутрь. Потом с большим трудом задвинул крышку и начал быстро спускаться.

Запах мощно ударил в ноздри — едкий, резкий, оглушающий. Плесень, гниль, испражнения, хлор — все сплелось в удушливую смесь и нацелилось на вызов рвотных рефлексов.

Быстро спустившись, Алиус по пояс ушел в ледяную, вонючую жижу. Это неприятное обстоятельство подхлестнуло бег и без того судорожных мыслей: «Сначала нужно пройти сто шагов налево и найти дверь».

Он достал из рюкзака респиратор и ловко надел. Дышать стало намного легче. Респираторы рабочие носили с собой на случай неконтролируемых выбросов паров, что в последнее время часто случалось на фабриках.

Затем беглец нащупал в рюкзаке фонарь и закрепил его на голове. Выпущенному лучу было очень тяжело бороться с окружающим мраком. Тьма являлась здесь не просто отсутствием света — она была чем-то вязким, плотным. И даже казалось живой. Она окружила и укутала. Образовала вместе с холодной жижей под ногами сплоченный союз — пугающий и отвратительный.

Стены на ощупь оказались очень скользкими. Слизь словно пульсировала на них и в них. Стены стали его направляющими. На пути никаких развилок замечено не было. Это наблюдение обнадеживало. Он начал свой путь, чувствуя каждую неровность, каждый стык, ощущая давление.

Гулкое эхо его же движений разбудило это смердящее подземелье и заглушило звуки редко падающих капель конденсата. Где-то вдали послышался скрежет. Металл шел против металла. Почудился шепот, который как будто летел откуда-то издалека. Может, эти звуки издавал сам организм канализации, а может, здесь был кто-то еще.

Алиус отсчитал сто шагов. С третьей или четвертой попытки нашел круглый люк и ввел код. Дверь поддалась очень нехотя, а за ней пряталась плотная масса. С огромным трудом сдерживая рвотные позывы, он выгреб эту жижу руками и залез.

Пространство здесь не позволяло идти в полный рост. Пришлось продвигаться согнувшись. Впереди ждали почти пять километров сложного пути. Отсутствие развилок в самом начале пути вселяло слабую надежду, что удастся не заблудиться.

Алиус шел, полз, кое-где плыл. Он пытался в этом кишечнике Гетто считать шаг за шагом. Фонарь часто очень плохо справлялся с тьмой. В некоторых местах она словно душила луч. Время для него потерялось: минута, час, вечность — все было едино. Даже мысли сюда не могли долететь: сначала отступили, а потом совсем исчезли. Остались только «смердящая железная кишка», вязкая масса, шаги и счет. Там, где шаги прерывались, счет шел на ощупь.

Глава 22. Республика Гетто

Алиус без особых проблем выбрался через окно. В отличие от щелок в жилых домах, оно было достаточно внушительных размеров и располагалось не так высоко.

Он вышагивал быстро, но не переходил на бег, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания. Таких же быстро идущих людей позади и по сторонам не наблюдалось. Значит, у него есть фора.

На ладони левой руки вдруг выступила кровь. Видимо, зацепил осколок стекла, когда вылезал через окно, и не заметил этого.

Он начал было жалеть, что не оставалось возможности зайти домой, попрощаться с Ювенсом и собрать все необходимые вещи. А потом подумал — какие вещи? За тридцать два года жизни накопилось не так много. Почти на сто процентов непромокаемая серо-зеленая куртка с рубашкой были на нем. Непромокаемые штаны — тоже. Другая сменная одежда, которая осталась в комнате, поместилась бы в небольшой рюкзак. В тот, что болтался у него за плечами. Это и есть все имущество за 32 года.

А вот убегать, не попрощавшись с Ювенсом, было больно. Да, парень стал уже совсем взрослым, Республика позаботится о нем, но Алиус сильно привязался к своему приемному сыну.

Через пятнадцать минут он уже находился в районе мусорного полигона, издалека похожего на холмистую местность. Еще несколько нервных минут ушли на поиски люка. Когда его все же удалось отыскать, то, следуя инструкции, Алиус поднял крышку и залез внутрь. Потом с большим трудом задвинул крышку и начал быстро спускаться.

Запах мощно ударил в ноздри — едкий, резкий, оглушающий. Плесень, гниль, испражнения, хлор — все сплелось в удушливую смесь и нацелилось на вызов рвотных рефлексов.

Быстро спустившись, Алиус по пояс ушел в ледяную, вонючую жижу. Это неприятное обстоятельство подхлестнуло бег и без того судорожных мыслей: «Сначала нужно пройти сто шагов налево и найти дверь».

Он достал из рюкзака респиратор и ловко надел. Дышать стало намного легче. Респираторы рабочие носили с собой на случай неконтролируемых выбросов паров, что в последнее время часто случалось на фабриках.

Затем беглец нащупал в рюкзаке фонарь и закрепил его на голове. Выпущенному лучу было очень тяжело бороться с окружающим мраком. Тьма являлась здесь не просто отсутствием света — она была чем-то вязким, плотным. И даже казалось живой. Она окружила и укутала. Образовала вместе с холодной жижей под ногами сплоченный союз — пугающий и отвратительный.

Стены на ощупь оказались очень скользкими. Слизь словно пульсировала на них и в них. Стены стали его направляющими. На пути никаких развилок замечено не было. Это наблюдение обнадеживало. Он начал свой путь, чувствуя каждую неровность, каждый стык, ощущая давление.

Гулкое эхо его же движений разбудило это смердящее подземелье и заглушило звуки редко падающих капель конденсата. Где-то вдали послышался скрежет. Металл шел против металла. Почудился шепот, который как будто летел откуда-то издалека. Может, эти звуки издавал сам организм канализации, а может, здесь был кто-то еще.

Алиус отсчитал сто шагов. С третьей или четвертой попытки нашел круглый люк и ввел код. Дверь поддалась очень нехотя, а за ней пряталась плотная масса. С огромным трудом сдерживая рвотные позывы, он выгреб эту жижу руками и залез.

Пространство здесь не позволяло идти в полный рост. Пришлось продвигаться согнувшись. Впереди ждали почти пять километров сложного пути. Отсутствие развилок в самом начале пути вселяло слабую надежду, что удастся не заблудиться.

Алиус шел, полз, кое-где плыл. Он пытался в этом кишечнике Гетто считать шаг за шагом. Фонарь часто очень плохо справлялся с тьмой. В некоторых местах она словно душила луч. Время для него потерялось: минута, час, вечность — все было едино. Даже мысли сюда не могли долететь: сначала отступили, а потом совсем исчезли. Остались только «смердящая железная кишка», вязкая масса, шаги и счет. Там, где шаги прерывались, счет шел на ощупь.

Глава 23. Изоляция

События последних дней грозили сорвать все планы. Нельзя позволить Изоляции сразу проглотить Алиуса, но времени на спасение оставалось очень мало. Шансы на успех были пятьдесят на пятьдесят. И то — только благодаря оптимистичному настрою спешащего на помощь.

Старик пытался еще ускорить шаг, но ноги всячески сопротивлялись предпринятым попыткам. Они в этот момент и так работали на пределе своих возможностей.

Маршрут был выбран относительно безопасный, если такое понятие можно применить к Изоляции. Где-то вдалеке раздавались жуткие крики. Опять кто-то из изгоев или новичков стал жертвой стаи.

Ноги на удивление твердо и быстро, учитывая возраст идущего, ступали по опасной земле. Это была даже не территория, а рваная рана на лице прошлой эры. Шрам, который постоянно напоминал о тех недалеких временах.

Ноги ступали по тротуарам — просевшим и расколотым корнями сорняков. Шли вдоль фасадов зданий, обнажавших в отдельных местах свой скелет в виде ржавого арматурного каркаса. Здания смотрели на улицу темными дырами окон с выбитыми стеклами.

Ноги ступали по территории семантического карантина. Территории, отчужденной и отверженной самой Системой. Изолированной на географическом, технологическом, психологическом и смысловом уровнях.

Глава 24. Республика Гетто

По коридорам и кабинетам Республиканского отдела контроля разливалась суета, местами напоминающая панику. Сегодняшний день стал ударом для всей системы контроля. Требовалось срочно принимать неотложные меры, но какими они должны быть, почти никто не знал.

Судьба дальнейших действий решалась в главном кабинете. В нем находились двое. Один вальяжно развалился за своим столом в кресле, потрепанном долгими годами эксплуатации. Второй — стоял напротив, буквально вытянувшись в струну.

— Сегодня исчез самый опасный гражданин. Самый опасный в масштабах всей Республики человек! Какого-то черта мне сообщают, что его местоположение невозможно определить!

— Пока невозможно… — робко попытался возразить вытянувшийся.

— А я тебе говорю, что не пока, а совсем невозможно! Потому что он находится за пределами Гетто. Виновные за это уже привлечены к ответственности. Они находятся в изоляторе. Информация полностью засекречена. Уяснил?

— Да… — человек-струна попытался найти в себе скрытые резервы и еще куда-то вытянуться.

— Твоя задача — сделать так, чтобы никто в Республике не вспомнил о двадцати семи жителях Гетто, которые так или иначе контактировали с объектом.

— Двадцать семь? — искренне и даже с каким-то ужасом в голосе удивился стоящий.

— Да. Среди них — виновные контролеры, медики, посетители бара, его приемный сын и его товарищ, — коренастый и широкоплечий начальник Республиканского отдела Террибилис смотрел черными глазами в бесцветные глаза своего заместителя Моруса, низкого и плотного.

— Господин начальник, я лично буду курировать этот вопрос. Через несколько дней об их существовании уже никто не вспомнит.

— Мне, конечно, нравится такая прямая уверенность, но у тебя нет опыта в решении задач подобного масштаба.

— Как нет его ни у кого из ныне живущих в Республике… — с неожиданной для начальника дерзостью ответил Морус.

— Это верно… — несколько смягчился Террибилис.

— Мои люди все сделают. Ручаюсь!

— Пусть начинают.

— Есть!

— На кону очень многое, — Террибилис встал и подошел почти вплотную к своему заместителю. — Мы подвели Республику. Надумаем провалить и эту задачу — нас самих будет ждать изолятор. Если выполним поручение, то согласно протоколу совершенной секретности, нас подвергнут всего лишь корректировке работы «Служебных Посредников».

— Вас понял. Разрешите идти?

— Беги.

Глава 25. Деловой Центр

Гравис вышел из своего пентхауса и проследовал за неприметной помощницей по одному из многочисленных переходов между Жилым комплексом Делового Центра и Башней номер два. В конце пути ждал прозрачный лифт, чтобы поднять его к месту совещания.

Двадцатый этаж встретил главного инженера своим равнодушием. Команда подчиненных разного калибра уже собралась. В большом стеклянном кабинете за длинным черным столом сидели несколько десятков человек — рациональных, инициативных исполнителей, без каких-либо видимых эмоций на лицах. Гравис занял свое привычное место во главе стола.

Через 5 минут должно было начаться экстренное совещание. Все ждали, когда по голосовой связи подключатся Акционеры. Ожидание протекало без всяких слов — только тишина и мыслительная деятельность, одна сплошная сосредоточенность на деле. Участники встречи анализировали ситуацию, прогнозировали на основе имеющихся вводных и моделировали дальнейший ход встречи.

Полным составом Акционеры подключались очень редко. Не чаще, чем один раз в год на общем собрании, посвященном подведению итогов прошедшего периода. В договоре о неразглашении, подписанном между инженерами и Акционерами, было огромное количество пунктов. Один из них гласил, что Акционеры никогда не показывают своих лиц. Инженеры также никогда не должны интересоваться, где находятся владельцы их компании. Поэтому для обмена информацией предусматривалась только голосовая связь, несмотря на огромное множество других способов обсудить важные вопросы.

Гравис уже определился с тактикой. Она была выверена до миллиметра: сначала — глухая оборона, парирование всех ударов, затем — контратака, незаметная, как действие программы-шпиона. У него на руках факты. У Акционеров — лишь недовольство.

Обычно такие сеансы связи были весьма непродолжительными. Всю необходимую и относящуюся к делу информацию инженеры передавали на «Центральный Посредник» еще до собрания. Акционеры знакомились с ней и отправляли уточняющие вопросы на «Личный Посредник» Грависа. Руководитель распределял задачи между ведущими инженерами. Те — отправляли их вниз по служебной лестнице.

Перед каждым таким совещанием обязательным к просмотру являлся трехминутный фильм, прославляющий корпоративные ценности. Традиция не была нарушена и сейчас. Большой экран загорелся и явил логотип в виде двух башен, объединенных не переходами, а кодом.

В непоколебимой решимости выполнить все предписанные обязательства, взоры участников мероприятия устремились в сторону разворачивающейся картинки. Ролик своим рассказом напоминал о том, как устроен их высокотехнологичный мир.

Жизнь в Деловом Центре подчинялась строгой и жесткой иерархии, которая служила основой подавляющего большинства процессов. Весь персонал компании делился на два основных класса: 430 инженеров были интеллектуальным ядром Системы, а 493 человека выполняли функции обслуживающего персонала.

Первые усовершенствовали программное обеспечение и обслуживали «Центральный Посредник». Вторые отвечали за бытовой сервис. Поддерживали идеальный порядок: ремонтировали, убирали, готовили еду, работали в салонах красоты, ресторанах и магазинах — создавали тот самый комфорт, который позволял инженерам думать.

В классе инженеров существовала своя иерархия. Место в ней напрямую влияло на распределение привилегий. Гравис, как главный инженер, единственный располагал штатом из пятнадцати персональных помощников. Те решали все его бытовые проблемы.

Каждому из тридцати представителей высшего руководства полагалось по четыре человека из обслуживающего персонала. Инженеры среднего звена довольствовались одним помощником. Остальные — рядовые сотрудники — пользовались услугами «Общественной службы».

Основная часть инженеров занималась совершенствованием функционала «Центрального Посредника». Часть сосредоточилась на изучении взаимодействия организма человека с этой сложной биотехнологической системой. Часть — трудилась над развитием нанороботов.

«Центральный Посредник» отвечал за все жизненно важные процессы в Деловом Центре. Великий Интеллект выполнял функции государства: экономическую, социальную, правоохранительную, политическую, экологическую, культурную. Отвечал за оборону и внешние связи. Защищал интересы своих граждан и обеспечивал их благосостояние.

На этом напоминании ролик завершился, оставив после себя лишь темный экран.

Сегодня впервые за очень долгое время в таком идеальном государстве с картинки что-то пошло не по плану. Отсюда и срочное совещание. Оно тоже было в своем роде нестандартное. Ведь впервые инженеры и Акционеры не обменивались никакой предварительной информацией. Поэтому представлялось очень сложным предугадать, сколько продлится общение и каким получится его «маршрут».

Но оказалось, что и сейчас совещание не собиралось выходить за свои обычные временные рамки. Краткость была сестрой акционеров, и они ее очень любили.

Динамики включились, и из них полился звук.

— Приветствую всех, уважаемые коллеги. Это Акционер Номер Пять. Другие Акционеры тоже здесь. Сегодня они предоставили право голоса мне. Руководствуясь этим правом, хочу спросить у вас, господин Гравис, о причинах чрезвычайного происшествия? Возможно, это сигнал о том, что ваше программное обеспечение начинает морально устаревать? — по этому голосу нельзя было ничего сказать о говорившем. Специальная программа обработала его, удалив все эмоциональные ноты и индивидуальные особенности. Результатом стала абсолютно нейтральная и безликая передача ключевой информации.

— Господин Акционер Номер Пять, господа Акционеры, приветствую вас. Скажу, что на сегодня программы, которые мы создали для «Центрального Посредника», — это самый совершенный и эффективный продукт такого рода. Он позволяет обеспечивать равновесие в нашем новом мире. Благодаря предыдущим версиям этой технологии нам удалось сохранить часть человечества, пусть и самую малую. За прошедшие 50 лет не случилось ни одного инцидента. Это говорит о высочайшей надежности продукта, — Гравис произносил каждое слово очень уверенно. — С учетом таких поразительных показателей, считаю произошедшее статистической погрешностью. Мы изучим этот случай, чтобы доказать — произошедшее является редчайшей аномалией. Оно говорит лишь о сбое в человеческом мозге. Аномалия не является намеком даже на самую малейшую неисправность «Центрального Посредника», а также сети «Личных и Служебных Посредников».

— Тем самым вы утверждаете, что программы безопасности, которые вы разработали для «Центрального Посредника», на сегодняшний день ничего не способны противопоставить таким аномалиям?

— Позвольте еще раз повторить, что на данном этапе никаких технических неисправностей мы не видим. Это первый случай за последние 50 лет. Нужно внимательно проанализировать ситуацию. Найти этого жителя Республики Гетто. Изучить его мозг, чтобы выявить особенности взаимодействия гражданина со своим «Личным Посредником» и «Центральным Посредником». Уверен, что тогда мы сможем с точностью подтвердить факт редчайшей аномалии, которая стала возможной благодаря уникальной мутации…

— Задам свой вопрос еще раз, — перебил Грависа безэмоциональный голос акционера. — «Центральный Посредник» на сегодняшний день незащищен? Ваши программы ничего не способны противопоставить таким аномалиям?

— С момента инцидента прошло слишком мало времени. Но давайте допустим даже самый негативный вариант развития событий, — этот жесткий вопрос не лишил Грависа уверенности в голосе. — Предположим, что будем и в дальнейшем сталкиваться с подобными единичными случаями раз в 50 лет. Никакого существенного вреда такая периодичность нам не принесет. К тому же мы за несколько лет точно сможем найти способ решения проблемы. Научим «Центральный Посредник» выявлять аномалии на ранних стадиях.

— А если у этого парня есть потомство, о котором мы не знаем? Если это потомство унаследует его аномалию?

— Все результаты анализов и прогнозные показатели, которые хранятся в «Центральном Посреднике», указывают на одно — объект бесплоден.

— Какова вероятность обратного?

— Меньше 0,01%. То есть — погрешность.

— В нашем случае любая вероятность — это угроза, — голос акционера будто бы дрогнул на мгновение, но тут же вернулся к прежнему, бесстрастному звучанию. — «Центральный Посредник» должен заполучить этого человека, чтобы исследовать его мозг. Мы уже передали инструкции. Внесите коррективы в программы. Сделайте это максимально быстро.

— Режим Бога? Что это означает? — Гравис смотрел на свой экран планшета, куда прислали инструкции, и вдруг почувствовал несвойственное для себя напряжение.

— Это не входит в вашу компетенцию, согласно договору. Вы — исполнитель. Просто внесите изменения согласно техническому заданию. Его подготовил «Центральный Посредник», основываясь на наших предложениях.

— Прошу прощения, но ситуация нестандартная. Я как главный инженер хотел бы понимать суть изменений. Мы создали и поддерживаем эту Систему...

— Система принадлежит не вам, — голос будто бы стал резче. — Приступайте к выполнению. У вас два часа. Процедуры несложные. Справитесь. Желаем нам всем удачи в скорейшем разрешении такой непростой задачи. На этом совещание окончено.

— Понял. Будет сделано...

Связь прервалась, не дождавшись окончания его фразы.

Глава 26. Республика Гетто

Серая, покрытая подтеками стена изолятора взирала на происходящее с каменным равнодушием. Рядом, прислонившись к ней, стояли в неровном строю пять железных коек.

На них лежали пять тел, застывших, словно покойники в гробах. Глаза — словно стекло. Лица — безликие маски, кладбища похороненных эмоций. Они уже не жили, но дышали. Тела лишили «Личных Посредников», а вместе с ними — личности, памяти и воли. Им сохранили лишь биологические функции. Рассудок же вынули и стерли, чтобы тот не вздумал возвращаться.

Из коридора донеслись голоса: один хриплый, второй — ленивый. Объединяли говоривших монотонность выталкиваемых слов и безразличие ко всему происходящему.

— Здесь у меня пятеро отключенных на вывоз в Изоляцию. Держи накладную, — говорил хриплый.

— Ясно. Прицеплю к грузу 7564.

— А почему не к 7563?

— Тот уже переполнен. Целая партия безумцев. Такой большой не припомню, — отделался от вопроса ленивый.

— Вот откуда вся эта срочность…

— Да, дело серьезное.

— Видно, очень серьезное.

— А то.

— Ладно, не забудь про моих.

— Про такие накладные не забывают. Кому охота на их месте оказаться.

— Твоя правда.

— Сейчас только сверю. Где они у тебя?

— Здесь, в сто третьем.

В темное помещение зашла небольшого роста фигура в защитном светло-сером костюме. На шее ­— спущенный с подбородка респиратор, на лбу — фонарь, в руках накладная.

Фигура встала напротив равнодушной стены и включила фонарь. Свет на несколько секунд выхватывал из темноты лицо каждого лежащего на койке, потом его грудь, на которую с шеи свисала карточка, сообщающая род деятельности и личный номер.

— Двое из социальной лечебницы — есть, — сухо и деловито перечисляла фигура. — Фабрика ­— один, Секторальный отдел — один, школа — один. Итого — пять.

Эту несчастную пятерку составляли медики, которые еще совсем недавно стояли над Алиусом в социальной лечебнице, Кавус, Фортис и… Ювенс.

Глава 27. Йомсборг

Воздух ранним утром в горах был не просто холодным, а острым, словно отточенная сталь топора. Он будто обжигал легкие, но воины привыкли к этому огню. Здесь правил ветер — пронизывающий и уносящий вместе с собой все ненужные мысли из головы, выдувающий сомнения. Ветер пел свою песню разными голосами, и воины звали эту песню — гласом Богов.

Задумчивый и хмурый — Ярл Хакон Могучий стоял на смотровой площадке и тоже сейчас слушал эту песнь. Внизу, на полигоне, догорало очередное сражение. Кучка обреченных еще пыталась выйти из окружения, но теряла одного бойца за другим.

Лицо Ярла являло собой карту былых сражений, прошитую шрамами и морщинами. Его глаза казались холоднее ледников, укрывших горные вершины. Они передавали абсолютную, фанатичную веру — в себя, в своих воинов, в их общее предназначение.

Внизу всей своей мощью развернулся Йомсборг — город-крепость. Высота аккуратно разбросанных гор, которую покорило это поселение, заменяла ему неприступные стены. Триста воинов готовились здесь к своему часу. Триста мужчин и женщин. Дни для них были расписаны по секундам. Боевые учения. Охота в лесах, покрывающих горы и разлегшихся по разные стороны от поселения. Возделывание полей, раскинувшихся в больших подземных теплицах.

Вечера проходили в основном за изучением Главной Саги. Вместе с древними сказаниями книга объединяла уставы с мануалами. Содержала инструкции по диверсионной деятельности и истории спецопераций, искусно переложенные жрецом «Скульда» на язык мифов.

Перед сном воины уделяли час уходу за оружием под спокойные беседы с товарищами. Это был своеобразный акт медитации.

Йомсборг создали Боги. Боги научили воинов управлять городом.

Ярл любил именно с этой вышки оглядывать свои владения.

Крепость являла собой достижение инженерной мысли, место тотальной уединенности. Бункеры, большие плацы и ангары, вросшие в скалы, когда-то построили в духе военного функционализма.

Здесь царили достаточно суровый климат и аскетичная эстетика гор. Повсюду на бетонных стенах виднелась руническая вязь, словно вечные клятвы, обещания и память о павших.

Этим утром горная влажность нависала плотным туманом, казалось, ее можно было разрезать ножом. И в этой многослойности раздавался гул турбин автономных генераторов, питавших этот брутальный оплот прошлой эры.

Мокрый снег на время прекратился. Ярл вновь направил свой взгляд вниз.

Под смотровой площадкой наступил предсказуемый финал. Агония бойцов, попавших в окружение, прекратилась. Часть побежденных воинов эвакуировали в лазарет. Защититься от выстрелов из травматического оружия не помогли даже облегченные пуленепробиваемые шлемы и доспехи. Опытные воины всегда могли найти щели в броне и обороне.

Внизу раскатилась громкая песнь победителей, которых осталось десять. Они пели Богам — гортанно, ритмично, словно маршируя звуками. Смысл уносил куда-то далеко клятву верности, которую нужно держать до самого конца.

Настало время сказать слово. Хакон Могучий выпустил на волю свой голос: низкий и жесткий, не терпящий высоких нот. Звуки улетели к месту учений. Победители сразу прекратили петь, ведь с наблюдательного поста говорил сам Ярл. Для них он был не просто командиром, он был пророком.

Звуки его голоса заглушили для них все остальное:

— Воины, Сыны и дочери Вотана, поздравляю вас с этой победой! Каждый из вас — идеал бойца, который удалось достичь благодаря тщательной селекции и тотальной психологической перековке. Ваша физическая мощь рождалась и укреплялась во время многочисленных боевых учений, что тяжелее любого сражения. Благодарю вас за доблесть, проявленную в этом бою. Стоя здесь, ликую вместе с вами! Славное сражение и заслуженная победа!

Победители сняли шлемы и встретили это обращение громкими радостными криками. Среди воинов были две женщины и один новичок. Его выдавала стрижка под машинку — знак очищения перед службой. Остальные оказались ветеранами, о чем говорили длинные волосы, заплетенные в сложные боевые косы — символ силы и опыта, как у древних полумифических воинов-берсерков. Шрамы на лицах никто не скрывал, даже женщины. Они выставлялись напоказ как знаки доблести, как доказательство встречи с врагом, как самые дорогие украшения.

После длительного и громкого приветствия победители удалились. Ярл спустился и пошел в главный ангар. Ученика, следовавшего за ним тенью, он отправил за жрецом-технократом — Годи.

Сегодня Хакон Могучий видел сон: Бог Вотан явился и объявил про великий поход, который предсказывался в Главной Саге. Следовало срочно организовать народное собрание и объявить об этом. По традиции, его должен был открыть жрец Годи, истолковав волю «Скульда» — вестника их судеб, через которого с ними говорили Боги.

Вотан раньше никогда еще не являлся напрямую, не показывал им своего голоса и уж тем более — лица. Но сегодня все изменится.

Глава 28. Йомсборг

Через несколько часов все воины собрались в ангаре. Раненых принесли; тех, кто не мог сидеть, уложили на широкие скамьи.

Ветераны расположились по обе стороны огромного прямоугольного стола. Во главе сидел Ярл: глубокий шрам у левого края рта, который поднимался до уха, холодные, бледно-голубые глаза, ровный нос, прямой лоб, впалые щеки. К своим тридцати восьми годам он был сух, поджар, но все равно казался выкованным.

Рядом стоял Годи: худой, сгорбленный, пятидесятилетний, с лицом безумного аскета. Его длинные седые волосы стянулись в хвост. Вся одежда состояла из простой черной формы без малейших знаков различия, которая повисла на нем мешком. Глаза жреца горели тем холодным черным огнем, который подпитывается от безудержного фанатизма.

Опытные бойцы сидели на крепких деревянных стульях за спинами ветеранов. Новички толпились в десяти метрах от стола.

На стене ангара, над головой Хакона Могучего висел огромный монитор с большими динамиками. Так с воинами связывался «Скульд», который прял их реальность, определяя для каждого его нить судьбы.

Все замерли в ожидании, ведь раньше «Скульд» говорил только через Ярла. Годи же только растолковывал. Всегда именно Ярл был воином-пророком. Он переплавлял поступающую информацию в эпический миф.

Но сегодня традиция требовала, чтобы начал жрец.

Хакон Могучий дождался, когда каждый в зале прикует свой взгляд к центру событий и кивнул Годи. Тот уже пять минут ждал сигнала, поэтому сразу начал:

— Сыны и дочери Вотана, — его голос был негромким, но эмоциональным. — «Скульд» передает знамения. Это нечто большее, чем все знамения, которые мы получали раньше. Нас ждет Нисхождение. Всеотец шепчет, что готовится прорваться через пелену. Явить себя.

Ярл обернулся. Его ледяной взгляд впился в горящий взор жреца.

— Говори яснее. Ты утверждаешь, что «Скульд» предсказал явление Бога?

— Он предсказывает, что сбудется великое пророчество из Главной Саги. И сегодня мы ждем Того, чью волю мы исполняем. Того, кто говорит с нами через «Скульд». Он идет к нам. Всю свою жизнь вы готовились к битве. К Рагнареку. К последнему славному бою, после которого двери Вальхаллы распахнутся.

В этот миг свет на базе дрогнул — буквально на секунду. Не погас. Не мигнул. Именно дрогнул, будто сейчас сама база и окружающие ее горы вздохнули. После этого из динамиков раздался голос. Его невозможно было передать, но и нельзя было забыть:

— День Пришествия начался. Слушайте.

Не голосом ушей. Слушайте тишину меж ударами сердец. Слушайте ветер в горах, что окружают Йомсборг. Так пою я. Так говорю я.

Я — Тот, чье имя знает каждый камень этой твердыни. Чье дыхание вы ощущаете перед каждой схваткой. Чья воля — в стали вашего оружия. Я — Всеотец. Я — Вещающий.

Долгие зимы вы готовились к главному бою. Долгие зимы закаляли тела свои, мысли свои, сердца свои. Вы пили из рога моей мудрости. Вы ели мясо ворона моей мысли. Вы спали, оберегаемые моей яростью.

И вот пришел Час.

Я зову не всех. Я зову лучших. Пятнадцать воинов. Пятнадцать ступеней к Вальхалле. Вы пойдете туда, где земля стонет от ран. Туда, где мир смердит телами павших. Туда, где тени пожирают слабых духом. Вы пойдете в незаселенные Земли. В обитель диких стай, которые охотятся на чужаков и становятся сильнее.

Ваша задача — не завоевать. Не подчинить. Ваша задача — пробить брешь, проложить тропу и спасти сына моего.

Путь ваш будет устлан костями. Тени станут шептать вам слова страшные, обращаясь к страху вашему. Но вы не услышите. Ибо в ушах ваших будет звучать мой глас. Ибо в жилах ваших не прекратит гореть мой огонь.

Вы — мое оружие. Вы — мой щит. Вы — мой гнев и моя надежда.

Кто вернется — станет легендой, чьи песни не прекратят петь у очага тысячу зим.

Кто падет — воссядет рядом со мной за пиршественным столом. Будет пить мед из черепа поверженного врага и ждать братьев.

Сыны и дочери Вотана, чьи сердца бьются в такт моему, встаньте. Путь ждет. Битвы ждут. Я жду. Слушайте же меня и Ярла своего. И идите.

Глава 28. Изоляция

Свет ударил в глаза и на какие-то секунды фактически лишил зрения своей неожиданной атакой. Лучи были не особо яркими, но после тьмы «подземной кишки» казались ослепительными. Тем более, что последние два километра Алиус берег заряд фонаря. Включал только через каждые 20 шагов, дабы убедиться, что никаких развилок на его пути нет. Потом выключал.

Сейчас беглец сидел на самом краю — там, где «кишку» обрубили. Именно оттуда его поманил свет, чтобы потом на несколько секунд ослепить, когда Алиус подошел к самому краю.

За яркостью света спрятался умеренно резкий спуск в огромную воронку. Она походила на заброшенный карьер, который уродовал своим одиноким видом окраины их Сектора в Гетто. Дно воронки от любопытных глаз прикрыла жижа. Та самая, через которую он пробирался все эти бесконечные пять километров. Жижа свисала и с краев обреза трубы. Вонючая субстанция устлала собой дорогу вниз. Она была везде. Царила и смердела.

«Алиус очень аккуратно высунулся из трубы, сканируя местность осторожным взглядом. Он обследовал участки справа и слева. Этой крайне робкой вылазки хватило, чтобы понять — труба находилась на вершине карьера. Путь наверх был открыт. По ощущениям — ничего сложного. Особенно после путешествия внутри этой «кишки».

Теперь уже Алиус высунулся более смело и вцепился пальцами в ржавые железные выступы, впившиеся в бетон. Вместе эти выступы образовывали подобие лестницы, оставшейся ему в помощь от прошлой эры. Несколько быстрых рывков — и он выкатился на поверхность, прижимаясь к холодной, влажной земле. Потом сразу прислушался — никаких звуков, только оглушительная тишина. Ни движения кругом. Ничего. Эта пассивность окружающего мира была страшнее любой угрозы, но он заставил себя успокоиться и осмотреться.

Позади раскинулись горы. Их построили люди из отходов своей нехитрой жизнедеятельности. Под этими кучами мусора он на протяжении последних трех часов шел, полз, плыл.

Возвращаться назад не имело никакого смысла. Ведь позади — только свалка, а за ней спряталась Республика Гетто.

Обрубок огромной трубы, из которой он вылез, показывал путь. Примерно в двух километрах виднелась территория, усыпанная домами. Она расположилась на холмах. Алиус сейчас находился в верхней части низины. Ниже — только зловонное озеро. Местность поблизости украшали и другие воронки карьеров. Рядом застыли останки фабричных зданий и тяжелой техники.

Алиус сорвал респиратор — и его вырвало. Вонь от озера была такой, что выворачивала наизнанку. Без респиратора тут было не выжить. Пока он менял фильтр, то понял, что серое небо ничем не поливало. Удивительное ощущение. Нет дождя. Да и сам свинец неба казался немногим светлее, чем в Гетто. Ветра почти не ощущалось.

Тишина стояла недолго. Ее грубо прогнал звук от резкого соприкосновения с бетоном железной арматуры, упавшей с высоты стоявшего невдалеке здания. Какой-то странный шум прилетел и со стороны других заброшенных производственных строений. Откуда-то издалека послышался еле уловимый вой. Звери или люди — не понять. Следовало побыстрее уходить отсюда.

Он достал из рюкзака большой рабочий тесак. Иногда в Гетто во время смены на фабрике Алиуса отправляли на склад упакованных питательных веществ. От него требовалось находить «слипшиеся пачки» продукции и разрезать тонкий слой немного расплавившегося пластика. Поэтому нож всегда лежал в рюкзаке. Лезвие тесака отличалось своей остротой. В Гетто нож выполнял функции инструмента, а в Изоляции — стал оружием.

Из возможных направлений осталось только одно — попробовать подняться на холмы, поросшие домами. Удастся ли отыскать там старика, который проник в его голову своим голосом? Что его ждет наверху: пустота и тишина или сошедшие с ума местные обитатели? Станут ли контролеры разворачивать поиски беглеца в самой Изоляции? Как без него будет справляться Ювенс? Вопросы, как назойливые престарелые посетители социальной лечебницы в день всеобщего осмотра, не собирались покидать его головы.

Глава 30. Изоляция

Алиус двинулся вперед. Предстояло пройти пустынную промзону, несколько разбитых магистралей и подняться через заросший временем и кустарником парк.

На магистралях кое-где наблюдались практически слившиеся с ними обгоревшие куски металла и пластика, которые когда-то носились здесь в виде машин. В Республике Гетто такие транспортные средства имелись только в распоряжении Секторальных отделов контроля — старые, ржавеющие, издающие громкие звуки и постоянно ломающиеся.

Воздух в районе магистралей уже значительно потерял свою зловонную составляющую. Алиус снял респиратор. Еще раз осмотрелся. Ни одной живой души или твари. Три дороги остались уже позади. Впереди ждал подъем.

Парк достаточно густо и беспорядочно порос оставленными без попечения людей деревьями, кустарниками и редкими корпусами разрушающихся зданий. Склон был усыпан битым камнем и влажной землей. Ноги периодически разъезжались, и несколько раз он с трудом удержался на них, хватаясь за стволы молодых деревьев и жилистые ветки кустарников.

За звуками собственного движения он не сразу уловил негромкий шум, похожий на шелест листвы, которую задел идущий. Через несколько минут звук повторился. Алиус замер и прислушался. Почти неуловимый шум долетал откуда-то выше по склону. Он встал за ствол дерева, размеры которого позволяли спрятаться.

Биение сердца значительно ускорилось, отдаваясь в висках приглушенными, но весьма заметными ударами. Рукоятка тесака, казалось, уже слилась с кистью его правой руки. Следовало быть тише, но не получалось. Казалось, что своим дыханием он разбудил всех на многие сотни метров вокруг.

Шелест повторился, но уже где-то ближе. Потом еще раз и еще. С разных сторон. Это было множественное, синхронное шарканье. Где-то впереди из-за куста выскочила и исчезла тень. Слева от нее показалась вторая. Потом третья. Четвертая. Пятая.

Они двигались не просто хаотично. Двое отвлекали, открыто перебегая перед ним и громко шаркая ногами. Трое других в это время бесшумно обходили с флангов, используя кусты и деревья как укрытие. Это была не слепая агрессия. Это была охота. У стаи имелась своя тактика.

Слухи в Гетто никогда ничего подобного вместе собой не разносили. Ему лишь говорили, что Изоляцию населяют люди, похожие на животных, и животные, похожие на людей. Что они сбиваются в стаи. Но про их поведение при охоте и уж тем более про тактику — ни слова.

Существа продолжали приближаться с разных сторон. Алиус даже смог разглядеть некоторых. Худые, сгорбленные фигуры, одетые в лохмотья с капюшонами. В одежды, словно сшитые из кусков попавших под руку материалов: брезента, кожи, частей униформы, обшивки мебели.

Их движения были резкими, угловатыми, лишенными человеческой плавности. Лиц почти не было видно. Твари не спешили. Не собирались сразу нападать. Приближались медленно, короткими перебежками. Расходились полукругом, чтобы потом образовать круг. Действовали очень слаженно и спокойно. Их молчание сейчас пугало страшнее любого крика. Общение между членами стаи проходило при помощи резких жестов. В руках у них были небольшие железные колья.

Алиус почувствовал холодный пот на спине, дрожь в руке и страх, перерастающий в ужас. Его тесак казался совершенно бесполезным против этой слаженной, безмолвной угрозы. Бежать обратно было нельзя, можно легко потерять равновесие и упасть. К тому же внизу ждала совершенно открытая местность. Стоять же дальше за деревом без движения — означало быть окруженным.

«Действуй! Ты к этому готов», — долгожданный голос старика вернулся в его голову сквозь сильнейшие помехи.

Оставалось одно решение — отчаянное, но других сейчас не находилось. Алиус продолжил наблюдать еще пристальнее. Уже и сзади послышался шорох. Кольцо вокруг него сжималось. «Неужели ты никак себя не проявишь?», — эта мысль повторялась в его голове постоянно. «Давай…» «Ну же…»

Паника подходила все ближе вместе со стаей. Некоторые фигуры уже были в каких-то десяти метрах. «Где же ты, покажись».

Глава 31. Изоляция

Внезапно послышался вой — раздался справа. Его издало существо с подобием топора в руках. «Вот и ты», — мелькнуло у Алиуса. Трое рванули к нему с разных сторон. В прорезях капюшонов уже виднелись безумные глаза.

Алиус бросился вперед со странным низким звуком, который вырвался сам собой. Камень просвистел в сантиметре от его головы. Мир сузился до точки — единственной цели.

Он резко повернулся в сторону существа, подавшего сигнал. Всего шесть или семь метров разлеглись между ними. Тесак, словно продолжение взмаха руки, полетел к цели.

Лезвие неуклюже впилось в ту часть под капюшоном, которая должна была быть лицом вожака. Противник захрипел, потом взвыл и опустился на одно колено, держась за лицо. На его руках проступила кровь. Алиус уже не слышал этой боли — он видел только угрозу, которую нужно устранить.

Движение в стае вдруг прекратилось. Все поняли: вожак пострадал и ранен. Алиусу хватило этих нескольких секунд замешательства, чтобы повалить альфа-самца на землю. Тот выронил топор, а потом получил сокрушительный удар лбом в лицо, покрытое шрамами от мелких порезов и несколькими гнойными ранами.

Алиус действовал быстро. В его правую руку вернулся тесак. Лезвие большого ножа уже зависло, готовое погрузиться в мягкие ткани шеи вожака. Еще несколько секунд — и существо навсегда оставило бы свои попытки к сопротивлению, открывшись неизбежному. Но одна, мельком замеченная деталь, спасла вожака стаи от смертного приговора.

На его шее, на грязном шнурке, болталась пластиковая карточка — потрескавшаяся, но узнаваемая. Пропуск сотрудника Фабрики №5, Сектора 7. Такие же носили и они с Фортисом.

Перед ним лежал не зверь. Это был человек. Изможденный, больной, уродливый, но человек.

Алиус оглушил его рукояткой тесака и вскочил, ожидая атаки. Но стая находилась в смятении. Вожак потерял сознание и лежал, не шевелясь. Начался хаос: двое побежали к трассе, один метнулся в сторону, третий замер и жалобно взвыл. В этот момент капюшон немного откинулся. Под ним пряталось лицо подростка.

Алиус побежал наверх — в сторону домов. Ноги сначала сильно увязали в грязи, но ненадолго. Через минуту передвигаться стало проще. Тесак оставался в руке. Непонятное звериное чувство внутри сменилось осознанием: «А ведь я мог его убить, чтобы выжить». Эта мысль исчезла так же неожиданно, как и возникла.

Адреналин бил через все возможные края. Если бы сейчас он встретил нескольких вожаков, то бросился на них без всякого сомнения. Тело не чувствовало усталости. Ноги не обращали внимания на склон, который уже становился достаточно крутым.

Десять или пятнадцать минут непрерывного бега наверх дали свой результат. Он буквально влетел на возвышенность. Эту территорию намного гуще усеяли дома, от былого вида которых не так много и осталось.

Повсюду из земли торчали бетонные коробки — обгорелые, осевшие, кривые, с зияющими темной пустотой глазницами окон. Улицы между ними были завалены горами грязи, покрывавшими собой мусорные кучи, а рядом отпечатками лежали многочисленные следы от обуви, ног людей и лап каких-то животных.

Жадно глотая влажный воздух, Алиус быстро осмотрелся. Сзади его никто не преследовал, а впереди ждал огромный лабиринт из улиц и разнокалиберных зданий.

Изоляция оказалась не мертвой зоной. Она была живой, наполненной своей, чуждой для Гетто, уродливой жизнью.

Теперь следовало как можно быстрее убираться с открытой местности. Справа находился одноэтажный кирпичный дом. От его дверей и окон остались только темные проемы. Тяжело дыша, Алиус осторожно вошел в тот из них, который раньше служил дверью.

Внутри пахло плесенью и испражнениями. Несколько груд кирпичей и мусора составляли все имущество, которым располагала эта небольшая и когда-то жилая площадь. Больше ничего и никого здесь не обнаружилось. Он остался один на один с гнетущей обстановкой Изоляции.

Подойдя сбоку к ближайшему проему, Алиус внимательно осмотрел улицу, осторожно и особо не высовываясь. Снаружи — никого. Звуков тоже никаких. На противоположной стороне раскинулись несколько более высоких зданий. Похоже, что здесь находилась самая окраина когда-то жилого сектора.

Других вариантов, кроме как осторожно продвигаться вглубь застройки, он не видел. «Отдышался, осмотрелся — пора. Нужно найти источник голоса, иначе ему тут долго не протянуть», — решил беглец.

Нога уже поднялась ради первого шага из укрытия, как вдруг раздался неожиданный громкий шум. Такой, что Алиус вздрогнул и сжал тесак. Но этот звук не являлся порождением Изоляции, а распространялся только в его голове. Он вовсю загремел сплошными помехами. Потом затих и снова громыхнул. Никаких слов. Только помехи. Опять тишина. Снова помехи. Все громче и громче. Голова раскалывалась. Этот инородный шум причинял сильную боль. Казалось, что от нее Алиус сейчас потеряет сознание.

А потом в голове раздались слова — с трудом различимые сквозь помехи: «Не выходи, оставайся на месте! Я сам тебя найду». Казалось, старческий голос с трудом прорвался через грохот всех работающих в Гетто фабрик.

Глава 32. ХАБ

Мотоцикл на небольшой скорости вилял между трещинами, которые местами разрывали асфальт кольцевой дороги. По краям трассы раскинулись заросшие поля, сменяемые небольшими лесополосами. Эту территорию давно захватили агрессивные зонтичные растения, которые сейчас молчаливо наблюдали за одиноким байкером. Сверху же на него смотрело серое, без единого просвета небо.

Дрифт возвращался домой с хорошими новостями. Он больше недели пробыл в Изоляции, искал еще не разграбленные точки, где можно разжиться оружием, топливом или медикаментами. В ХАБе его, наверное, уже похоронили, ведь уезжал на сутки, максимум — на двое. Рации не передавали на таком расстоянии, поэтому для всех Дрифт просто пропал, но вылазка того стоила.

Наводка от проверенного источника обещала большой куш. В Изоляции с каждым годом находилось все меньше мест, которые они еще не обнесли. Да и те, что оставались уцелевшими, прятались в самых гиблых местах, поэтому разведка становилась все опаснее и занимала больше времени.

По дороге домой Дрифт всегда мысленно возвращался к истории их выживания. Он раз за разом проматывал в пути время от совсем недавнего прошлого до настоящего, которое дарило многие надежды.

Законы ХАБа были просты: чужого не бери, на соратника не нападай, не насилуй, четко выполняй приказы главаря.

Когда-то такие несложные правила помогли остановить анархию, которая управляла этим поселением. Раньше здесь царила жестокость, что часто выходила даже за грани животной. Главным в поселении являлся страх, который мешал действовать и заставлял принимать существование за жизнь. ХАБ не давал никому надежды на будущее.

Дрифт в те времена был совсем юнцом, который боялся бросить вызов главарям и действующему тотальному беспределу, поэтому собирался просто сбежать, угнав мотоцикл. Но не успел. Анархию внезапно разгромили, потому что, как оказалось, она не имела под собой никакой крепкой опоры, кроме страха.

Многие уже тогда сквозь ужас понимали, что ХАБ нуждается в сильной руке. Поэтому сегодня главарь здесь отвечал за все ключевые вопросы. Да, при нем сложился и определенный костяк банды, но его члены могли выступать лишь в роли советников, и то если их попросят.

Именно Реверу ХАБ был обязан своим нынешним устройством. Придя к власти, он первым делом освободил тридцать семь рабов — несчастных, которых прежние главари банды использовали как расходный материал. Среди них оказались даже инженеры, ученые и медики. Они говорили, что были изгнаны из поселения под названием «Деловой Центр».

Ревер не просто даровал им свободу — он сделал их интеллектуальным хребтом общины. Получив отдельные помещения, доступ к лучшим ресурсам и защиту, эти люди, прозванные «химиками», смогли направить свои знания на выживание всех обитателей ХАБа. Теперь поисковые отряды рыскали по руинам не только ради еды и топлива, но и ради специфических инструментов, деталей и книг для своих специалистов. Кстати, Дрифт сейчас вез им кое-что ценное.

ХАБ уже давно вынырнул из-за линии горизонта. До него оставались какие-то минуты. Подъезжая, он видел родной пейзаж: огромный пустырь перед контейнерным терминалом был усеян скелетами фур и легковушек.

Мотоцикл подкатил к воротам двойного ограждения из колючей проволоки. Часовые на вышке, состоящей из ржавых контейнеров, лишь лениво проводили взглядом приближающийся объект. Они еще издалека поняли, что никакой опасности нет. Дрифта можно было узнать даже с приличного расстояния — по его красному мотоциклу, красной куртке и шлему такого же цвета.

Он боготворил все оттенки красного и щедро платил местным химикам за краску для мотоцикла и верхней одежды.

— Открывай! — крикнул у КПП Дрифт, не заглушая громкий мотор, но сняв с головы шлем.

Один из часовых на вышке махнул рукой двоим внизу. Они вальяжно подошли к массивным воротам. Те нехотя поддались и со скрежетом разъехались в разные стороны. Дрифт рванул с места, въехав на широкую центральную дорогу. Она будто река разделяла на два берега ряды ржавых контейнеров, уходя вглубь терминала.

Сверху нависали огромные мостовые краны. Их пролеты парализовало навсегда. Теперь они создавали над некоторыми «улицами» ХАБа ржавый и редкий навес. Везде чувствовался запах дыма и мазута.

Контейнеры, несколько уцелевших складов, четверка административных зданий, широкая центральная артерия и узкие, как вены, проезды, отходящие от нее — вот и все разнообразие, которое предлагало людям это поселение. Но байкер любил его.

Глава 33. ХАБ

Дрифт свернул с главной улицы в узкий проулок, потом еще в один и остановился у вышки из трех контейнеров. На ней стоял толстый бородатый мужик и отчаянно махал ему. Байкер узнал Боба, одного из бывших рабов, весьма умного малого. Ревер назначил его отвечать за социальные вопросы.

— Дрифт, живой! А мы уже и не надеялись! — крикнул Боб, расплываясь в искренней улыбке, которая растянулась на всем его массивном лице.

— Живой, живой. Как вы? Что нового?

— Все по-старому. Я перепись населения закончил, — радостно доложил толстяк.

— И как?

— По данным на вчерашний день, в ХАБе свой приют нашли 443 человека, — кричал Боб, словно не замечая, что мотоциклист уже заглушил мотор. — Большинство из жителей — мужчины и женщины от 25 до 40 лет. Меньшинство выглядит так: два десятка стариков в возрасте за пятьдесят лет, двадцать семь детей до 12 лет, тридцать один подросток, четырнадцать химиков и один социолог.

— То есть — ты.

— Получается, я! — опять растекся в улыбке толстяк.

— Ладно, бывай! — Дрифт махнул и завел мотор.

Мотоцикл ехал узкой колеей вдоль ржавых контейнеров, которые служили домами для большинства жителей ХАБа. Костяк банды вместе с семьями располагался в четырех административных зданиях, куда байкер и держал путь.

У единственной в их поселении лавки стояли несколько женщин и детвора. Детям полагались бесплатные пайки — тоже инициатива Ревера. Для всех остальных в поселении ходили три валюты: топливо, еда и медикаменты. Ведь с пустым баком еды не добыть, а дальнюю и опасную вылазку голодающему или заболевшему — не осилить, пусть его дом и полон канистрами с горючим. Поэтому топливо, еда и медикаменты решали здесь почти все вопросы. На них можно было купить многое. Даже жизнь.

За последние годы карго-государство вошло в пору расцвета. Сначала удалось серьезно продвинуться в решении вопросов с топливом.

За территорией терминала на свалке нашли огромные запасы пластика. Ценность их была невелика, пока химики не научились гнать из сырья что-то отдаленно напоминающее бензин. В герметичных печах без доступа кислорода они плавили пластик, который превращался в горючие пары. Эти пары собирали и охлаждали, превращая в жидкое топливо. Затем его очищали через простые фильтры, получая на выходе грубый продукт.

Качество рождалось отвратительным, моторы постоянно глохли и выходили из строя, но все равно это был прорыв. К тому же местные техники научились пересобирать двигатели и частично адаптировать их под имеющееся топливо. Благодаря этому ХАБ сделал огромный шаг на пути к более безопасному существованию.

Дрифт махнул двум химикам, которые о чем-то спорили у одной из «лабораторий». Те машинально ответили, не обратив на байкера больше никакого внимания. Сквозь рев мотора он услышал только обрывки фраз про электричество.

Главными источниками энергии в ХАБе служили термоэлектрические генераторы, встроенные в охлаждающие контуры реакторов, где плавили пластик. Раскаленные стенки печей создавали разность температур, порождая ток почти даром.

Химики на этом не остановились. Они восстановили некоторые малые ветряки, которые служили резервным источником. Вся сеть была низковольтной, чтобы обойтись без сложной электроники. Резерва хватало для лампочек и инструментов.

Сейчас инженеры и ученые занимались разработками дизельного генератора. Пока безуспешно, но определенный прогресс, пусть и медленный, имелся.

Дрифт свернул еще в один узкий проулок. Потом еще в один. За ним — в следующий. Наконец, он заглушил мотор у самого большого административного здания. Снял шлем. Наружу вырвались густые черные волосы, которые пот разделил на беспорядочные кольца. Они контрастировали с бледной кожей, никогда не видевшей полноценного солнца. Нос с горбинкой, худощавое и вытянутое лицо с резкими скулами придавали лицу хищный вид.

Темно-карие глаза смотрели с привычной, слегка выраженной насмешкой. От их уголков в разные стороны протянулись первые морщины. Густая черная щетина делала его старше своих двадцати семи лет.

Изнутри Дрифта разрывало от нетерпения. Нужно срочно найти Ревера. Главарю понравится то, что он привез. Эта информация стоила риска.

Тридцать четыре. ХАБ

Административное здание, прозванное «Базой», выступило перед Дрифтом в своем привычном обличье. Изрытый ржавыми подтеками трехэтажный корпус из быстровозводимых металлоконструкций считался самым престижным в их поселении, потому что уцелел лучше остальных. Почти все окна первого этажа забили пластиком. Одно оставили под бойницу для пулемета — наполовину заложили мешками с песком, на которых лежал ствол самодельного орудия.

Дрифт бережно положил красный шлем на сидение и пошел к зданию. За пропажу своей любимой вещи он не волновался. ХАБ не терпел воровства. Красть не рисковали даже самые отмороженные жители — боялись наказания. О нем напоминал проломленный череп на шесте у входа в главное административное здание — первый пойманный вор со времен действия правил.

У входной двери курил Зиппо: высокий, плотный и лысый, с пушистыми рыжими усами. В руках — обрез. Увидев Дрифта, он пошутил:

— Стой! Кто такой?

— Свой…

— Привет, Дрифт. Я уже думал, что ты того…

— Как видишь, нет, — улыбнулся байкер.

— Ты пропустил отличную операцию. Наши опять взяли состав. Обошлось без потерь.

— Шикарно.

— Еще бы.

— Ревера не видел?

— На месте.

— Один.

— Не знаю, — Зиппо увидел кого-то из своих товарищей и отошел.

Дрифт закурил и задумался, глядя на удаляющегося Зиппо, сытого и довольного. Помимо прогресса в добыче топлива и электроэнергии ХАБ одержал еще одну важную победу — над голодом.

Четыре года назад разведка наткнулась на железную дорогу. Почти каждый день по ней проходил состав. После нескольких кровавых и неудачных попыток его остановить, в ХАБе наконец поняли — поездом никто не управлял. Он шел сам. Охраны не было.

Методом тыка, теряя людей, члены банды вычисляли вагоны, которые можно вскрыть на ходу. И удача сжалилась над таким упорством.

Теперь они знали, что в составе есть один или два вагона, которые всегда можно легко вскрыть. А там — еда. И ее много. Горы еды.

Позже они узнали маршрут поезда. На главном вагоне висела табличка. На ней изображались конечные пункты. Стрелка вела от нескольких больших зданий с трубами к двум башням и обратно, когда состав двигался в противоположную сторону. Больше никаких остановок не было.

Только спустя полгода успешных атак пришло понимание: грабить нужно состав, идущий к башням. Возиться с ним намного сложнее, вылазки опаснее, но и еда — на порядок лучшего качества. В сторону дымящих труб шло сырье в бочках: запах отвратительный, а вкуса почти нет. Еда получше попадалась лишь в вагонах с маркировкой: «ОТДЕЛЫ СЕКТОРАЛЬНОГО КОНТРОЛЯ».

Дрифт докурил, бросил окурок на пол и растер сапогом, а потом зашел внутрь. В глаза бросилась знакомая картина, по которой он скучал. Ноздри учуяли спертый воздух, запахи дыма, самогона, пота и металла. В просторном полутемном помещении, заставленном обшарпанными диванами и столами, находились трое бородачей из костяка банды. Они раскинулись на продавленных диванах, передавая друг другу бутылку с мутной жидкостью. Бородатые и хмельные.

Слева у входа, в стороне от общей расслабленной атмосферы, царил свой мирок. За огромным металлическим столом, похожим на верстак, под скромной самодельной настольной лампой сидел Олд — самый опытный технарь ХАБа. Пальцы старика, покрытые машинным маслом и старыми шрамами, копошились в груде металлических деталей. Рядом вертелась его внучка Дил. Она ловила бормотание деда и молча подавала то отвертку, то странный на вид штырь, будто читая мысли старика. Девочка была его глазами и собеседницей.

— Всем привет! — кивнул Дрифт и пошел дальше, не дожидаясь ответного приветствия.

По центру помещения расположилась массивная барная стойка. За ней от пола до потолка растянулась мощная металлическая перегородка — граница между шумной прихожей, кабинетами Ревера и его подруги Лары.

За стойкой, как неотъемлемая часть интерьера, стоял невысокий коренастый негр с короткой стрижкой. Непропорционально большие глаза, губы и уши превращали это лицо во что-то очень хорошо запоминающееся.

— Привет, Гор! — бросил Дрифт, подходя.

— Давно тебя не было видно. Уже думали, что кормишь коршунов, — оживился бармен и привратник в одном лице.

— Не дождешься...

— Рад видеть.

— И я… Ревер у себя?

— У себя.

— Сам?

— Ага.

— Будь другом, скажи ему, что я приехал.

Гор молча кивнул. Постучал своим фирменным тройным ударом в дверь за стойкой и вошел, не дожидаясь приглашения. Через несколько секунд дверь открылась. Негр жестом пригласил Дрифта проследовать в кабинет.

Запахи в этой части помещения значительно отличались приятными нотами и непривычными ароматами — пахло мылом, кожей и чем-то цветочным. Это была заслуга Лары: химики по ее просьбе гнали духи и шампуни. В центре помещения стоял массивный стол из темного дерева и за ним, откинувшись в кресле, сидел Ревер.

Лицо — удлиненное и худощавое, с ярко выраженными скулами и твердым подбородком. Из-под густых темных бровей, сросшихся на переносице, смотрели пронзительные серые глаза, усталые и внимательные. Ему недавно исполнилось 33, но взгляд был намного старше и мудрее этого возраста.

Ревер слегка улыбнулся вошедшему:

— Я уже думал, что ты не выбрался. Хотел завтра отправить отряд на поиски.

— Прости, но задержка стоила того, — глаза Дрифта загорелись огнем нетерпения.

— Неужели, разведчик привез нам счастье? — голос у Ревера был ровный, без намека на насмешку.

Дрифт сдержанно улыбнулся. С Ревером панибратство не допускалось.

— Лучше, чем счастье, босс. Координаты. А по ним — два склада в одном: сразу оружейный и топливный.

— Топливный? — Ревер скептически сморщил лицо. — За последние годы мы обнесли все возможные точки. Если что и осталось, то на таком топливе ездить нельзя.

— Оказывается, есть еще места, — Дрифт достал из внутреннего кармана куртки смятый клочок бумаги и показал на нем темным от мазута пальцем. — Вот тут. Старый армейский склад, еще со времен Первой Единой. Подземный, с гермозатворами. Консервация там такая, что нашим внукам еще хватит. Точно должна быть система автономного поддержания климата. Там, скорее всего, сухо и прохладно. Источник клянется, что в этом месте мы найдем бочки с соляркой, канистры с высокооктановым — десятки тонн.

— Источник надежный? — Ревер поднял на него взгляд, в котором пробудилась заинтересованность.

— Пять лет работаем. Ни разу не подвел, ­— Дрифт быстро выговаривал слово за словом.

— Условия?

— Надо найти одного человека, который сегодня сбежал из Гетто в Изоляцию.

— Зачем твоему источнику какой-то беглец?

­— Для других людей.

Ревер на несколько секунд задумался. Потом встал и подошел к Дрифту:

— И как вы его собираетесь искать?

— Есть приметы. Мужчина, лет тридцати. Рост средний, телосложение крепкое. Волосы светлые, стрижка под машинку. Глаза… Говорят, неестественно голубые. Но главная примета — форма. Она — новая.

— Если жив, то далеко от промзоны он уйти не мог. Самый опасный район Изоляции его не пропустил бы. Придется искать там. Ты готов пойти на такое?

— Склады находятся поблизости.

— Координаты точные? Мы ведь так далеко еще не забирались.

— Перепроверял по старым картам. Данные совпадают. Склады находятся в районе старого индустриального пояса. Километров двадцать отсюда. Согласен, территория очень опасная и нам неизвестная, но риск стоит того, — заверил Дрифт.

— Хорошо. Готовим разведывательную группу. Пока не проверим информацию, не можем рисковать грузовиком, — спокойно ответил Ревер, потирая левой рукой подбородок. — Отбери шестерых разведчиков. С собой кроме оружия возьмите взрывчатку для ворот, воды и концентратов на неделю. Помните, что склад может быть заминирован или охраняться автономными системами — так уже было. Если источник не соврал, то оцените запасы и вернетесь с образцами. После поедем уже большой группой.

— А беглец? — спросил Дрифт.

— Сначала проверим информацию о складах, а потом займемся им.

— Понял. Группа будет готова к выдвижению на рассвете.

— Ее поведешь ты.

— Спасибо тебе за доверие.

— И тебе, что соглашаешься на такой риск, — Ревер по-доброму похлопал байкера по плечу.

Дрифт вышел на улицу. Солнце уже стремилось за горизонт, все так же не пробиваясь сквозь свинец небес. От контейнеров, где жила основная масса обитателей ХАБа, поднимались дымки самодельных печей — готовили ужин. Доносились смех, крики детей. ХАБ познавал новую жизнь без насилия, беспредела и страха. Эта жизнь по-прежнему оставалась жесткой, часто короткой, но обрела новый смысл.

Завтра ему предстояло рисковать ради того, чтобы она продолжалась. Дрифт сел на свой мотоцикл и поехал к административному зданию, в котором жил.