Последний санитар

Глава 1. Тройной тариф

Шёл четвёртый день из семи, и к середине смены у Саши замёрзли пальцы. В двух слоях прорезиненной ткани в сентябре при плюс 14 за оцеплением. Он нёс мешок за задние ручки. Бублик шёл впереди и через каждые 20 шагов объявлял перехват, хотя перехватывать было нечего. Кудрин из ночной смены весил килограмм 70.

Мешок был казенный с усиленным дном. Кудрина нашли у старой котельной, лицом в мокрый шлак, с пустыми баллонами на поясе. Он ночью отбился от группы, заблудился в тумане, выбрал фильтр до нуля и не дотянул до шлюза метров триста.

Туман в этой части зоны лежал по колено, лиловый у земли и серый выше, и под ним не было видно ни арматуры, ни ям. Палыч шел первым, с рунным дробовиком на ремне и щупом.

Лысый замыкал, с ломом и сумкой накопителей, которую он нёс перед собой на обеих руках. Сегодня добычи было немного: рунный аккумулятор с разбившегося на прошлой неделе разведывательного дрона, пара накопителей с гражданских. Скелеты их хозяев остались лежать в зоне. Беднягам не повезло оказаться в самом центре Прорыва. Метров в 500 нашлись останки дружинника. Вместо того, чтобы спасаться бегством он принялся отстреливаться. – Храбро, но глупо пробормотал Саша, вытаскивая из подсумков магазины с патронами. Впрочем минут через 15 он переменил свое мнение. Судя по гильзам, дружинник не стоял на месте, а медленно отступал, отстреливаясь. Может прикрывал кого0то из своих, а может защищал чужих женщин и детей. Еще полчаса ушло на то, чтобы собрать гильзы. Они конечно несли остаточную магию, но тоже шли в общий зачет.Гораздо больший заряд несли пули, но их либо унесли в себе твари, в конце концов, прикончившие дружинника, либо он лежали в этом крошеве, из стекла, битого кирпича и бетона и добраться до них не было никакой возможности.

— Перехват! — сказал Бублик.

— Иди уже!

Палыч на ходу сверился с часами на запястье и выругался. Часы отставали от шлюзовых на 9 минут, а утром отставали на 4. В двойке время шло неровно, и бригадиры носили механические, потому что электронные здесь просто вставали, а механические хотя бы врали, но понятно. По часам Палыча фильтра оставалось еще на 2 часа. Саша по привычке накинул сверху еще 10 минут.

Под левой ступней дернулось вниз, земля на полсекунды стала словно тяжелее. В зоне гравитация прыгала раз в 10 минут, и к этому привыкали все, кроме желудка. Палыч поднял щуп. Бригада встала. Впереди у ржавого бока трансформаторной будки туман шевернулся против ветра и осел. Потом раз еще ближе к земле.

— Бублик, — сказал негромко Палыч, — Клади.

Бублик не успел.Из щели между бетонной плитой и землей из-под будки вытянулась тварь, низкая, длинная, на шести ногах из гнутой арматуры. Голова у неё когда-то была собачьей. Череп оброс хитином в палец толщиной, а зубов из пасти торчало больше, чем помещалось в собаку. Шла она без спешки и точно того, кто ближе и у кого заняты руки.

Бублик бросил ручки. Мешок с Кудрином осел в туман. Тварь перешла через мешок в один шаг и взмахнула передней лапой. Обсидиановые когти прошли Бублику по голени, по комбинезону, по щитке, по ног под щитком. Бублик заорал.

Крик вышел глухой и ватный. Палыч выстрелил от бедра. Руны на гильзе полыхнули сквозь туман белым. Заряд ударил тварь в бок. Пластина треснула. Тварь даже не обернулась. Она уже стояла над Бубликом и второй раз Палыч стрелять не стал. Картечь попала бы в обоих.

Саша выдернул лом у Лысого из руки. Лысый не спорил.

Шея у таких тварей всегда слабая место. Там, где Изнанка сращивала хитин с чужим позвоночником и сращивала наспех. Саша вогнал лом под затылочную пластину и навалился всем весом. Что-то хрустнуло.

Тварь мотнула головой, лом повело вместе с ней. Сашу развернуло и приложила плечом о будку. Когти чиркнули по железу у самого лица. Он удержал лом. Тварь тяпнула на себя, он тянул обратно. Каждая секунда этого перетягивания стоила ему больше, чем день работы в Зоне.

— Лысый, Бублика. —

Лысый наконец понял. Сгреб Бублика за шиворот и поволок назад по туману, спиной вперед. А Бублик цеплялся за его рукав и выл.

Палыч подошел вплотную и выстрелил твари в заднюю ногу. Арматуру перебило у колено, тварь села на бок. Саша, не вынимая лома, перехватился повыше и пошел как по кругу, выворачивая ее голову вместе с позвонками. Пластина отошла.Под ней дышало что-то серое и мокрое.

Второй раз он добил туда уже не рычагом, а острием, сверху и держал, пока тварь не перестала скрести лапами в бетон. Потом еще немного дожал. На всякий случай. —

— Все, сказал Палыч. — Все, Соколов, отпусти железку.

Саша отступил, но пальцы на ломе разжались не сразу.Теперь они мерзли еще сильней.

Бублик сидел по тумане по грудь, держа себя за колено и повторял только одно слово, которое пишут на заборе и не вставляют в рапорт, хотя иногда оно там уместно.

Палыч опустился рядом, достал рулон сигнальной ленты и замотал, разрыв в три оборота, прямо поверх комбинезона.

Лента тут же потемнела. Жгут он затянул выше колена, коротко и зло.

— Порез по щитку. Скверна в ране. — Палыч поднялся. Лысый, берем его под руки. Соколов, вынь ядро и догоняй.

— А Кудрин?

— Кудрин не убежит.

Они ушли в туман. Бублик прыгал между ними на одной ноге и ругался уже тише, на выдохе. И скоро от всех троих осталось только голоса. Саша остался с тварью и с Кудриным.

Ядро у собаки было там, где у обычной собаки было бы сердце, под боковой пластиной, которую Палыч разбил первым выстрелом. Из трещины сочилась черная жижа. Она курилась, уходила в туман, туман над ней густел и опускался, словно принюхивался

Саша оглянулся. Будка, лиловая муть по пояс, силуэт мешка, голоса стихли совсем. Он отстегнул клапан на правом запястье, стянул перчатку и сунул голую ладонь в трещину.

По телу пошел холод. Не тот, что сидел четвертый день в пальцах. Этот был жирный, плотный. Он полез вверх по руке мелкими толчками от ладони к локтю. В такт чему-то что еще сокращалось внутри туши. Во рту появился сладкий и гнилой привкус. Желудок поднялся к горлу. Саша сжал зубы и сглотнул кислое обратно. Блевать в маску нельзя, в маске это конец смены, а можно и не только смены.

Он держал руку и считал толчки, потому что если не считать, приходилось думать, что именно он делает. На девятом пальцы потеплели.И это было хуже всего. Четыре дня он не мог согреть руки. Ни горячей водой под краном, ни в карманах. А теперь по ним развивалось ровное спокойное тепло. Это спокойствие его передернуло сильнее, чем от гнилого куса.

Но тело было довольно. Оно говорило “спасибо”.

Календарь в голове щелкнул и встал на единицу. Саша выдернул руку, ладонь была в черном по запястью. Он долго вытирал ее о хитнин и о штанину, пока на коже не остался только серый налет, и натянул перчатку. Клапан сел криво, поправлять он не стал, пальцы плохо слушались, а время шло. Ядро он вырезал ножом, уже в перчатке, кусок размером с кулак, темно-красный, теплый даже сквозь резину. 60 тысяч если сдавать официально через Канцелярию, 120 тысяч у скупщика на Нижегородской, если не торговаться, и 90 тысяч у людей Палыча, если торговаться.

Саша сунул его в контейнер на поясе, взялся за мешок Кудрина обеими руками и потащил. Одному выходило медленно. Мешок цеплялся за арматуру невидимую под туманом. И каждый раз приходилось рукой лезть в муть, нащупывать железо и отцеплять брезент.

На полпути гравитация прыгнула опять сильнее прежнего, и Саша сел на колено рядом с Кудриным. Посидел с ним немного. Встал он легко. Боль ушла из колена, из спины. И за это тоже хотелось себя ударить.

Туман позади над тушей стал кипеть столбом в человеческий рост. Он густел над тем местом, где пять минут назад было, чем поживиться, Саша не стал оборачиваться второй раз.

Бригаду он догнал у вешек перед выходом. Бублик лежал на куске брезента, Лысый сидел рядом на корточках и держал его за плечо, чтобы тот не трогал ленту. Палыч стоял и ждал, и смотрел он не на мешок.

— Руку покажи.

Саша показал. На клапане горела красная полоска, которой на закрытом клапане гореть не полагалось.

—Ты что, дурак, с открытой манжетой ядро лапал?

— Зацепил, а пластину.

Палыч взял его за запястье, повертел и молча замотал манжету той же лентой, что ногу Бублику. Затянул туго до боли в костях.

— Фильтр сколько?

— Час сорок.

— Мне одного сегодня на списании хватит, — сказал Палыч и махнул остальным. — Выходим.

***

В шлюзе их поливали из шланга раствором, который пах хлоркой и мокрой собакой. Саша стоял, подняв руки, и смотрел, как стекает по стеклу маски лиловая жидкость. Бублика увезли раньше, прямо от ворот, на машине оцепления. Кудрина забрали двое из морга в серых халатах. Расписались за него в журнале, в той же графе, где расписывались за сданный инструмент.

На выходе из шлюза, у стола под навесом, сидел медик оцепления, молодой, в отчках и белом халате поверх ватника.Перед ним лежал журнал целостности. Каждого, кто выходил, он осматривал по швам, от маски до манжет. Дошла очередь до Саши, и медик сразу упёрся в сигнальную ленту на запястье.

— Прорыв манжеты?

— Клапан заело, — сказал Палыч из-за спины. — Я замотал для порядка.

— Контакт был?

— Не было — отрезал Саша

Но медик уже доставал из ящика ватную палочку в пробирке.

— Руку. Возьму смыв с кожи, раз лента.

Саша стоял не двигаясь. Серый налёт под лентой не стирался ничем, и что покажет на нём смыв, он не знал. И узнавать не хотел.

— Слушай, доктор. — Палыч положил на журнал тяжёлую ладонь в перчатке. — Будь человеком У меня человек с ногой уехал, мне по нему бумаги писать до ночи. Клапан заело, я сам видел, сам замотал. Пиши «без контакта» и дай людям помыться.

Медик посмотрел на Палыча, на очередь за ним, на пробирку. Убрал пробирку в ящик и написал в журнале два слова.

Палыч ни о чём не спросил. Ни тогда, ни в шлюзе, где они стояли рядом под раствором. Саша это отметил, но ничего не сказал.

В раздевалке пахло по-другому, носками и горячей водой.. Вторая часть бригады вышла раньше и уже успела помыться.. Они сегодня работали возле периметра и обошлись без дробовика.

Лысый снял маску,

— Ногу ему отнимут, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

— Не отнимут, — сказал Хромов с дальней лавки. — Почистят.

— Почистят, потом отнимут. Скверна в мясе, ты чего. Через год чахотка.

— Через год, может, и помрёт, — согласился Хромов. — Это ж через год.

Хромов работал в бригаде шестой год, дольше всех, и за шесть лет у него на все выработалось ровно-равнодушное отношение. Саша повесил комбинезон на крюк, снял баллоны фильтров и поставил в ящик для сдачи. Чулковские, шестичасовые, стандарт. Отработал он их на четыре двадцать. Остаток уходил в ящик вместе с баллоном, фильтр после вскрытия не хранили, и полтора часа чистого воздуха бригада каждую смену дарила государству. Ни разу никто не слышал, чтобы государство сказало спасибо.

— А страховка? — спросил новенький, долговязый парень, который работал первый месяц в Зоне.

Лысый засмеялся.

— «Звезда» страхует дружинников. Клановых. Ты клановый?

— Нет.

— Ну вот.

— За Бублика никто не заплатит, — сказал Хромов. — Нога — его. Спишут по здоровью, и пусть радуется, что по здоровью, а не как Кудрина.

— Кудрин какой в этом году? — спросил Лысый.

Хромов начал считать загибая пальцы с мизинца.

— Четвёртый. Весной двоих в карьере, Митяй в июле и вот.

— Четыре — это нормально, — сказал Лысый. — В прошлом году семь.

Долговязый молчал. Он сидел на лавке в одних трусах и держал в руках ботинок, забыв, зачем его взял.

Саша достал из шкафчика блистер с таблетками и выдавил две, большие и белые, без запаха. «Фоностим-форте» выдавали в районной поликлинике по рецепту, со скидкой как малоимущему, и глотать его полагалось после еды. Но Саща проглотил сразу, когда он доберется до еды он не знал.

— Чё жрёшь? — спросил Лысый.

— Диабет.

— Сахарный?

— Магический.

— Это как?

— Как сахарный, только денег больше уходит.

Лысый заулыбался решив, что это шутка. Долговязый заржал.

Врач в районной поликлинике третий год писала ему в карточку «истощение фона, компенсированное» и третий год продлевала рецепт. Саша третий год говорил ей, что таблетки помогают, что обмороков не было и что на работе он не нагружается. Две трети из этого было враньём. Таблетки правда помогали — растягивали неделю на пару дней, если было что растягивать.

На внутренней стороне запястья, там, где манжета была криво застёгнута, кожа осталась серой и шершавой. Саша потёр её большим пальцем. Налёт не стирался. Он опустил рукав свитера до самой ладони.

***

Вагончик бригадира стоял у ворот, сразу за будкой охраны оцепления. Внутри было натоплено и тесно, между столом и сейфом едва влезал второй стул. Над столом висел календарь «Российских Самоцветов» за позапрошлый год, с девушкой в кокошнике, а рядом доска, где мелом писали, кто сегодня вышел. Саша скользнул взглядом по фамилии Кудрин. Палыч его ещё не стер.

— Садись, — Палыч кивнул на стул

Саша послушно сел. Палыч надел очки и открыл ведомость — большую, клетчатую, сшитую из листов разной бумаги. Контейнеры с накопителями уже стояли у сейфа, на каждом бирка с фамилией и цифрой замера.

— Лысый — сорок один. Хромов — тридцать шесть. Новенький, этот, длинный, — двадцать восемь, и это в первый месяц, Соколов, в первый месяц. — Палыч поднял глаза поверх очков. — Соколов — девятнадцать.

— Я ядро принёс.

— Ядро — это ядро. За Ядро Анима платит и идет оно в кассу бригады. А Контора требует от меня ману. И за каждый голицын тюкает сюда - он ладонью постучал по лысине. Саша про себя усмехнулся. Палыч начал лысеть два года назад, когда Саша только пришел в бригаду. Сначала Палыч бегал по врачам и глотал таблетки, потом по каким-то бабкам и втирал в проплешину какие-то вонючие мази. Ничего не помогало. И одето полгода назал Палыч плюнул и сказал - “Все. Волос на всех не напасешься. Дома жена с дочками на мозги капает, на работе контора и Анима добавляет. Да ещё и на вас оглоедов нервы тратишь” Но всякий раз, когда Палыч жаловался на жизнь он хлопал ладонью по своей лысине. Хотя кто именно капает ему на голову, всякий раз менялся.

—Норматив, Соколов, тридцать голициных. — продлжал Палыч. —А у тебя третью неделю ниже двадцати пяти.

Саша промолчал. Спорить с цифрами было глупо. Про цифры он знал больше, чем Палыч. Норматив требовал бегать по карманам и возвращаться, и снова бегать, а бег стоил дней. На четвёртый день из семи он двигался так, чтобы дотянуть до седьмого. Хромов называл это «Соколов бережёт себя для большой любви».

— Ты мне скажи одно, — Палыч снял очки. — Ты больной или ленивый?

— Больной.

— Больных у меня нет. Больные у меня на периметре. — Палыч постучал очками по ведомости. — Мешки на ленту, ленту в машину. Чистый воздух, горячий обед. Ставка вдвое меньше, зато живой. Хромов вон проситься будет на старости. — Я не прошусь.

— А я не спрашиваю. Ещё месяц таких цифр, и пойдёшь. Мне на следующей неделе с управления проверка норматива, и я за твои девятнадцать отвечать не буду.

Саша смотрел на доску с фамилиями и взгляд вновь зацепился за фамилию Кудрина. Периметр был в двухстах метрах от тумана, за сеткой й и за вторым оцеплением. Мешки там носили в обычных куртках, без фильтров, потому что тумана там не было. Не было и тварей, и того, что у тварей внутри. Он протянет на периметре неделю, на стимуляторах — десять дней. Потом начнутся обмороки, и какой-нибудь медик с оцепления вызовет «скорую», а в районной больнице возьмут кровь.

Что произойдет после этого Саша думать не хотел.

— Понял, — сказал он.

— Что ты понял?

— Что надо больше бегать.

Палыч посмотрел на него долго, без выражения. Потом встал, подошёл к двери, выглянул наружу, где у ворот курила охрана, и закрыл дверь плотнее. И даже закрыл на щеколду, хотя та держалась на одном шурупе и скорее изображала закрытую дверь.

— Бегать ты будешь, — сказал он, садясь обратно. — Цифры я тебе и так нарисовать могу. Но не за так.

— За что?

— Есть работа. Ночная. — Палыч понизил голос, хотя в вагончике их было двое. — Тариф тройной. Наличкой, сразу, на месте.

Тройной тариф в Зоне-7 не платили никогда и никому. Даже когда в карьере завалило двоих, бригаде закрыли смену по двойному, и то после письма в управление. Саша молчал и сдал продолжение

— Чья работа?

— Не наша.

— Что делать?

— Чистить. Там барьер поплыл. Смекаешь к чему идет.

— Значит скоро портал схлопнется

— Точно. В ближайшие часы И все кристаллы, которые там выросли тю-тю. Надо пройтись и снять, что выросло. Работы часа на три.

— Какой ранг?

— Нулёвка. — Палыч подумал. — Может, единичка. На месте посмотришь. Ну твари оттуда по окрестностям не лезут и гравитация не скачет

— Почему я?

— Потому что тебе надо. — Палыч ткнул пальцем в девятнадцать. — И потому что ты не болтаешь. Остальные болтают. Лысый в пивной через два стакана тебе все свои анализы расскажет, Хромов жене, а новенький мне самому не нравится. Технаря своего возьми, Фитиля. Там у барьера коробка электронная, кто-то должен её держать, пока ты работаешь.

— Тройной от чего? — спросил Саша.

— Тройной от чего? — спросил Саша.

— От смены. Смена у тебя две восемьсот, значит восемь четыреста. Бумажками.

— И девятнадцать.

— Что — девятнадцать?

— Исправишь. За эту неделю и за прошлые две.

Палыч посмотрел на него так, как смотрят на собственный чайник, если тот вдруг заговорил.

— На двадцать шесть исправлю. Двадцать шесть — это ещё не проверка.

— На тридцать один.

— Ты где торговаться научился, Соколов?

— Тут у тебя.

— На двадцать девять, — сказал Палыч. — И если ты мне там облажаешься, я тебе их обратно сотру, вместе с фамилией.

Саша посмотрел на свои руки. Они лежали на коленях спокойно, тёплые, без дрожи. Первый раз за четыре дня. Сегодня на этих руках можно было отработать хоть две смены подряд.

— Когда?

— Сегодня. В час ночи у Никольской платформы, будет белый фургон. — Палыч закрыл ведомость. — Последняя электричка на Балашиху в двадцать три сорок, так что обратно довезут. Не довезут — пешком дойдёшь, тебе полезно, бегать.

— Канцелярия про объект знает? - спросил он, хотя знал ответ заранее. Если было по другому, Палыч не стал юы торговаться. А просто приказал. И без всякого тройного тарифа.

— Объект частный. Хозяева просили без Канцелярии. — Палыч сплюнул в ведро у стола. — И без вопросов, Соколов.