Последний рейс на Вязьму

Глава 1. Седьмая минута

Вагон пах так, как пахнут все старые плацкартные вагоны в середине ноября: мокрыми куртками, угольной пылью из печного отсека, хлоркой и чьей-то курицей, завёрнутой в фольгу ещё в Москве. Варя Лескова стояла в тамбуре восьмого вагона, держала в руке фонарик и проверяла, не дрожат ли пальцы. Пальцы не дрожали. Это было хорошо, потому что дрожало всё остальное: колени, голос, когда она проверяла билеты, и что-то под рёбрами, где обычно живёт решимость.

Поезд номер шестьсот шестьдесят восемь «Москва – Вязьма» отошёл от Белорусского вокзала в двадцать три сорок, минута в минуту. Ходил он раз в неделю, в ночь со среды на четверг, и в депо про него говорили по-разному. Одни называли его «пенсионным», потому что ездили на нём старики с дачными сумками и льготными билетами. Другие называли «тихим». Третьи не называли никак и меняли тему.

Варя попросилась на этот маршрут сама. В отделе кадров на неё посмотрели так, будто она попросилась в забой.

– На шестьсот шестьдесят восьмой? – переспросила кадровичка, женщина с причёской, похожей на шлем. – Восьмой вагон?

– Восьмой, – сказала Варя. – Там же место свободное.

– Свободное, – согласилась кадровичка и долго что-то печатала, не глядя на неё. – Там всегда свободное.

Тогда Варя не придала этому значения. Ей было двадцать три года, у неё было удостоверение проводника пассажирского вагона, полгода стажа на летних южных рейсах и одна причина, о которой она не рассказывала никому. Причина была простая: пятнадцать лет назад на этом самом поезде, на этом самом маршруте, погибла её мать.

Сейчас, в половине второго ночи, восьмой вагон спал. Тридцать два пассажира на пятьдесят четыре места. Варя знала каждого по билету, как учили: бабушка с внуком на девятнадцатом и двадцатом, два вахтовика на боковых, которые долго не могли уснуть и шептались о зарплате, женщина в вязаной шапке, которая попросила разбудить её в Гагарине, хотя поезд в Гагарине стоял всего две минуты и будить всё равно пришлось бы. Варя записала её в служебную тетрадку: «Двадцать седьмое, Гагарин, разбудить за двадцать минут». Тетрадку ей подарили на курсах, на обложке было написано «Проводник – лицо железной дороги». Варя тогда засмеялась, а теперь ей почему-то хотелось, чтобы это было правдой.

Она прошла по вагону, поправила свесившееся одеяло на третьей полке, где спал мальчишка лет десяти, проверила титан – вода горячая, уровень нормальный – и вернулась в служебное купе. Там на столике стоял её собственный стакан в подстаканнике. Подстаканник был старый, мельхиоровый, с выдавленным паровозом и надписью «Слава труду». Его ей отдала бабушка, когда Варя уезжала в Москву учиться.

– Мамин, – сказала тогда бабушка. – Носи. Не потеряй.

Варя не потеряла. Она вообще редко теряла вещи. Она теряла только людей, и то давно, и только одного.

В дверь служебного постучали. На пороге стоял начальник поезда, Аркадий Семёнович Хрусталёв, грузный мужчина лет пятидесяти пяти с тяжёлыми веками и аккуратно подстриженными усами. Китель на нём был застёгнут на все пуговицы, даже в два часа ночи. От него пахло одеколоном и валерьянкой.

– Лескова, – сказал он. – Не спишь.

– Не положено, Аркадий Семёнович.

– Мало ли что не положено. – Он помолчал, посмотрел на подстаканник, потом на неё. – Первый рейс у тебя.

– Первый на этом маршруте.

– Ну да. – Он опять помолчал. Варя ждала. Хрусталёв, кажется, собирался сказать что-то важное, но никак не мог подойти к словам, как старый пёс к незнакомой калитке. – Значит, так. В четыре тринадцать будет стоянка. Разъезд Сухая Ветла. Семь минут.

– В расписании её нет, – сказала Варя. Она учила расписание два вечера.

– Нет, – согласился Хрусталёв. – А стоянка есть. Техническая. Дверей не открывать. Пассажиров не выпускать. Курить никому не давать, хоть плачут. Поняла?

– Поняла.

– И ещё. – Он положил ладонь на косяк двери, и Варя увидела, что ногти у него обкусаны до мяса. – Если что-то услышишь в хвосте, не ходи смотреть. В тамбур за свой вагон не выходи. Там девятый.

– У нас восемь вагонов, – сказала Варя.

Хрусталёв посмотрел на неё так, будто она сказала глупость, которую он сам говорил себе много лет.

– Вот и я говорю, – произнёс он. – В девятый не ходи. Его нет.

Он ушёл, тяжело ступая, и дверь в тамбур хлопнула за ним с особым железным звуком, который Варя потом узнавала из тысячи. Она сидела и смотрела на подстаканник. Паровоз на нём был выдавлен неглубоко, края стёрлись от многих рук. Кто держал его до мамы? Бабушка говорила, что подстаканник маме подарили на работе, на десятилетие службы. Мама проработала проводницей одиннадцать лет. Последний год она ездила на этом поезде.

На девятом вагоне.

Варя знала это с детства. Не из рассказов бабушки, бабушка про ту ночь не рассказывала. Она знала это из школьного коридора, где мальчик из параллельного класса однажды сказал на весь коридор: «А у Лесковой мать пьяная вагон спалила, двадцать человек сгорело». Знала из взгляда соседки, тёти Гали, которая при встрече всегда спрашивала про бабушкино давление и никогда про маму. Знала из газетной вырезки, которую нашла в двенадцать лет в бабушкином комоде под стопкой наволочек. «По предварительным данным, причиной возгорания стала неисправность отопительного котла, оставленного без присмотра проводником вагона. В крови погибшей проводницы обнаружен алкоголь». Вырезка была пожелтевшая, буквы слепые. Варя прочла её четыре раза, потом положила обратно, расправив, чтобы бабушка не заметила.

Бабушка заметила. Ничего не сказала. Только вечером, когда Варя уже лежала в кровати, пришла, села на край и сказала в темноту:

– Нина не пила. Никогда. Даже на свадьбе своей шампанское не пила. Ты это запомни.

Варя запомнила.

Она посмотрела на часы. Три сорок. За окном было черно, иногда мелькали огни переездов, жёлтые и одинокие, как чьи-то бессонные кухни. Поезд шёл медленно, качало мягко. В вагоне кто-то храпел с присвистом. Варя встала, ещё раз прошла по вагону. Мальчишка на третьей полке спал, приоткрыв рот. Женщина в вязаной шапке не спала, лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.

– Гагарин проехали? – шёпотом спросила она.

– Проехали, – так же шёпотом ответила Варя. – Я вас будила. Вы сказали, что передумали.

– Правда? – Женщина нахмурилась. – Не помню.

– Ничего. Обратно поедете из Вязьмы.

– Мне в Гагарин было нужно, – сказала женщина без особого огорчения, будто речь шла о чужом деле. – Ну и ладно. Значит, не нужно.

Варя пошла дальше. В конце вагона, за туалетом, был торцевой тамбур. Дверь из него вела в межвагонный переход, а за переходом не было ничего. Восьмой вагон был последним. Варя знала это, потому что в Москве, перед отправлением, сама обходила состав с осмотрщиком. Хвост восьмого вагона был глухой, с красным сигнальным фонарём. За ним рельсы, шпалы и снег, первый в этом году, мелкий и сухой.

Она открыла дверь в торцевой тамбур. Там было холодно, пахло железом. Дверь в переход была заперта, и на ней висела старая пломба, свинцовая, на проволоке. Такие уже лет десять никто не ставил. Варя посветила фонариком. На пломбе был оттиск: цифра девять и буквы, которые не читались.

Она постояла. Потом вернулась в служебное купе и села.

В четыре одиннадцать поезд начал тормозить. Тормозил долго, со скрипом, с тем особенным стоном, который бывает, когда машинист тормозит не потому, что хочет, а потому, что надо. Вагон дёрнуло. В соседнем купе кто-то сонно выругался. Потом поезд встал.

Варя выглянула в окно. Ничего. Ни платформы, ни фонаря, ни будки. Чёрный лес, а между лесом и вагоном полоса снега, неожиданно белая, как простыня. Вдалеке, впереди, светился красный огонь светофора.

Четыре тринадцать.

Варя смотрела на секундную стрелку. Ей было стыдно, но она ничего не могла с собой поделать: смотрела и считала. Первая минута прошла в тишине. Вторая тоже. Где-то в вагоне плакал младенец, хотя Варя точно помнила, что младенцев в её вагоне не было. Плач был тихий, далёкий, будто из-под воды. На третьей минуте он прекратился.

На четвёртой минуте в хвосте лязгнуло.

Это был очень знакомый звук. Его знает любой, кто хоть раз стоял на перроне, когда к составу подают вагон. Сначала глухой удар буферов, потом металлический щелчок автосцепки, потом скрежет, когда состав чуть подаётся назад и всё встаёт на место. Варя слышала этот звук сотни раз. Она не могла его ни с чем перепутать.

Кто-то прицепил к восьмому вагону ещё один.

Она вскочила. Сердце колотилось в горле. Варя вышла в коридор и пошла к торцевому тамбуру. Шла медленно, сама не понимая, зачем. Хрусталёв сказал не ходить. Хрусталёв был начальник поезда. Варя слушалась начальников, это было одно из её правил, наравне с правилом не терять вещи.

Она дошла до двери тамбура и остановилась.

Из-за двери тянуло холодом и чем-то ещё. Запах был слабый, но Варя его узнала сразу, хотя никогда не нюхала его в жизни. Это был запах старой гари. Не свежего дыма, не костра, а того, что остаётся через много лет после пожара: сырой уголь, обугленное дерево, размокшая краска. Так пахнут дома, которые сгорели давно и которые никто не разобрал.

За дверью кто-то прошёл. Шаги были лёгкие, неторопливые. Потом звякнул металл, будто кто-то задел фонарём о поручень.

Варя протянула руку к ручке.

– Лескова!

Она подпрыгнула. Хрусталёв стоял в другом конце вагона, у служебного купе, и даже отсюда было видно, какое у него серое лицо.

– Иди сюда, – сказал он негромко, но так, что вагон, казалось, проснулся. – Сейчас же.

Варя пошла. Ноги были ватные. Хрусталёв взял её за локоть и втолкнул в служебное купе, сам встал в дверях, спиной к коридору.

– Я что тебе сказал?

– Там прицепили вагон, – сказала Варя. – Вы слышали?

– Ничего я не слышал. – Он посмотрел на часы. – Четыре девятнадцать. Сиди тут. Чай пей.

– Аркадий Семёнович…

– Чай пей, говорю.

Поезд дёрнулся и пошёл. Медленно, потом быстрее. Варя смотрела в окно и видела, как красный светофор впереди сменился жёлтым, потом исчез за поворотом. Седьмая минута закончилась.

Хрусталёв постоял ещё немного, глядя в коридор, потом сказал, не оборачиваясь:

– В Вязьме выходишь на перрон, как положено. Встречаешь, провожаешь, с тряпкой у двери. Если кто-то из хвоста пойдёт мимо тебя – не останавливай. Не спрашивай ни о чём. Билеты не проверяй. Они не твои пассажиры.

– А чьи?

Хрусталёв обернулся. Варя впервые увидела, что глаза у него мокрые.

– Ничьи, – сказал он. – Поняла меня, Лескова? Ничьи.

Он ушёл. Варя села и долго смотрела на свой подстаканник. Потом налила чай из титана, бросила два кусочка сахара и выпила, обжигаясь. Чай был безвкусный. Руки всё-таки дрожали.

Без двадцати пять она пошла будить пассажиров. Вахтовики проснулись сразу, по-армейски, бабушка с внуком долго собирали вещи, мальчишка с третьей полки никак не мог найти второй ботинок. Варя нашла его под нижней полкой у соседей, и мальчишка посмотрел на неё с таким уважением, будто она сняла с дерева кошку. Женщина в вязаной шапке уже сидела одетая и смотрела в окно.

– А там кто-то есть, – сказала она Варе, кивнув на торцевую дверь. – Ходят.

– Это из другого вагона, – сказала Варя и сама удивилась, как спокойно это прозвучало.

– А, – сказала женщина. – Ну, ходят и ходят.

В пять двенадцать поезд пришёл в Вязьму.

Вязьма была её городом. Здесь она выросла, здесь ходила в школу, здесь на этом самом вокзале покупала мороженое в зелёной будке, которой давно не было. Здание вокзала, длинное, жёлтое, с белыми колоннами, освещённое фонарями, стояло как всегда, и над ним висело низкое ноябрьское небо, ещё совсем тёмное. Падал снег. На перроне было пусто: два носильщика с тележкой, сонная женщина в оранжевом жилете с метлой, полицейский у входа в вокзал.

Варя открыла дверь, протёрла поручни, откинула площадку и встала, как учили, с флажком в чехле. Пассажиры выходили, кивали, кто-то говорил спасибо. Мальчишка помахал ей рукой. Женщина в вязаной шапке вышла последней, постояла на перроне, огляделась и пошла не к вокзалу, а в обратную сторону, к хвосту поезда. Варя хотела её окликнуть и не окликнула.

Она стояла и смотрела вдоль состава. Восьмой вагон, последний. За ним – это было видно отсюда даже в полутьме – стоял ещё один.

Он был тёмный. Окна не горели. Он был старше всех вагонов в составе лет на тридцать: зелёный, с покатой крышей, с овальными табличками, с теми самыми ручками-поручнями, которые Варя видела только в железнодорожном музее. Номер на борту читался плохо, но читался. Девять.

Двери девятого вагона были открыты. Из них выходили люди.

Они выходили по одному, не торопясь. Мужчина в длинном сером пальто и шляпе. Молодая женщина в болоньевой куртке с капюшоном. Старик с тростью. Ещё одна женщина, в платке. Подросток в школьной форме, какой не носили лет двадцать. Они спускались на перрон осторожно, как люди, которые давно не стояли на твёрдой земле, и оглядывались. Один мужчина задрал голову и посмотрел на снег так, как смотрят на чудо.

Никто их не встречал. Хотя нет. На дальнем конце перрона, за световой полосой, стоял микроавтобус, чёрный, с тонированными стёклами. Возле него курил человек в тёмной куртке. Варя видела только огонёк сигареты.

Люди из девятого вагона шли вдоль состава. Мимо восьмого. Мимо Вари.

Она стояла, держала флажок и не дышала. Первым прошёл мужчина в шляпе. Он даже не посмотрел на неё. Лицо у него было бледное, обычное, гладко выбритое, и от него – Варя готова была поклясться – пахло той самой гарью. Потом женщина в болоньевой куртке. Потом старик. Старик шёл медленно, и Варя увидела, что часы у него на запястье, старые, с треснувшим стеклом, стоят. Стрелки показывали без пяти два.

Последней шла старушка. Маленькая, в зимнем пальто с цигейковым воротником, в пуховом платке, завязанном под подбородком. В руке она держала авоську, а в авоське ничего не было. Старушка поравнялась с Варей и остановилась.

– Дочка, – сказала она. Голос был тихий, чуть надтреснутый, совершенно живой. – Ты не скажешь, какое сегодня число?

Варя открыла рот. Закрыла. Потом сказала:

– Пятнадцатое.

– А месяц?

– Ноябрь.

– Ноябрь, – повторила старушка. Она посмотрела на снег, на фонари, на жёлтый вокзал. – А год?

Варя назвала год. Старушка помолчала, медленно кивнула, будто подтвердилось что-то давно известное.

– Долго, – сказала она. – Долго же я.

– Что долго? – спросила Варя.

Старушка посмотрела на неё. Глаза у неё были светлые, выцветшие, и в них не было ни страха, ни удивления, только бесконечная усталость, какая бывает у людей, которые простояли очередь целый день и только к вечеру поняли, что стояли не в ту.

– Ехала, – сказала старушка. – Спасибо тебе, дочка. Ты хорошая. Ты на маму похожа.

– Вы знали мою маму? – выдохнула Варя.

Но старушка уже шла дальше, к микроавтобусу, мелкими шажками, придерживая платок у горла. Человек с сигаретой бросил окурок, открыл дверь микроавтобуса и помог ей сесть. Потом сел сам, и микроавтобус тронулся, без огней, и исчез за углом пакгауза.

Варя повернулась к хвосту поезда.

Девятого вагона не было.

За восьмым вагоном лежали рельсы, белые от снега. Снег на них был ровный, нетронутый, без следов колёс. Красный сигнальный фонарь горел на торце восьмого, как ему и положено. Всё было так, как Варя видела в Москве, когда обходила состав с осмотрщиком.

Она стояла с флажком ещё долго. Потом к ней подошла женщина в оранжевом жилете с метлой.

– Холодно, – сказала женщина. – Ты бы зашла внутрь, девонька.

– Вы видели? – спросила Варя. – Там был вагон.

Женщина посмотрела на неё, потом на хвост поезда, потом снова на неё. В её взгляде не было ни насмешки, ни удивления.

– Первый рейс у тебя? – спросила она.

– Первый, – сказала Варя.

– Вот и не смотри туда больше, – сказала женщина и пошла дальше, мерно махая метлой, сметая с перрона снег, на котором не было ничьих следов, кроме Вариных.

Варя вернулась в вагон. Закрыла дверь. Прошла по пустому коридору, собирая бельё, снимая наволочки, складывая одеяла, как делала это сотни раз на южных рейсах. Работа успокаивала. Руки знали, что делать.

В торцевом тамбуре она остановилась. Пломба на двери в переход висела на прежнем месте. Варя посветила на неё фонариком.

Проволока была перекушена. Свинцовый кругляш висел на одном конце, покачиваясь от сквозняка. А на полу тамбура, у самой двери, лежал маленький картонный прямоугольник.

Варя подняла его. Это был железнодорожный билет. Старый, плотный, картонный, какие продавали когда-то в кассах, с пробитой компостером дыркой. «Москва – Вязьма. Поезд 668. Вагон 9. Место 31». Дата на билете была пробита компостером, мелко, но разборчиво. Варя поднесла билет к фонарику и прочла дату трижды, прежде чем поняла.

Билет был выдан девять лет назад.

Она перевернула его. На обороте химическим карандашом, бледно-фиолетовым, кто-то написал аккуратным женским почерком: «Орешкина К. И.».

Варя стояла в холодном тамбуре и держала в руке билет, и за дверью в переход не было ничего, кроме ветра, а под ногами у неё мелко дрожал пол, хотя поезд стоял.

Глава 2. Орешкина Клавдия Ивановна

Бабушка жила на Ямской улице, в деревянном доме с зелёными наличниками, который строил ещё её отец. Дом осел на один угол, как старик, который устал стоять ровно, и печная труба на нём была чуть кривая. Каждую весну бабушка говорила, что трубу надо перекладывать, и каждую осень говорила, что до весны доживёт и так.

Варя пришла к ней в седьмом часу, когда сдала вагон сменному осмотрщику и расписалась в журнале. Поезд стоял в Вязьме до вечера, обратно он уходил в двадцать три десять, и у бригады был почти целый день отдыха. Проводники обычно спали в комнате отдыха на втором этаже вокзала, на продавленных диванах, под бормотание телевизора. Варя спать не могла. Она шла по тёмной улице, мимо закрытых ларьков и спящих пятиэтажек, и всё время держала руку в кармане куртки, где лежал картонный билет.

Бабушка открыла сразу, будто стояла под дверью.

– Пришла, – сказала она. – Я так и знала, что не уснёшь. Заходи, тесто подошло.

В доме пахло дрожжами и печкой. Агния Фёдоровна Лескова, семидесяти четырёх лет, бывшая учительница математики, вдова, мать погибшей дочери, стояла у стола в фартуке, засыпанном мукой, и раскатывала тесто бутылкой из-под шампанского. Скалку она не признавала, говорила, что бутылка лучше: тяжелее и не липнет. Бутылка стояла в доме столько, сколько Варя себя помнила. Шампанское из неё выпили когда-то на свадьбе мамы. Мама к нему не притронулась.

– Ну, как? – спросила бабушка, не поднимая головы.

– Нормально, – сказала Варя. – Пассажиры спокойные.

– Спокойные. – Бабушка надавила на бутылку так, что тесто брызнуло к краям стола. – Хрусталёв тебе что говорил?

Варя замерла, не успев снять второй ботинок.

– Ты знаешь Хрусталёва?

– Я всех знаю. – Бабушка всё-таки подняла голову. Лицо у неё было узкое, строгое, с глубокими складками у рта, а глаза мамины, серые, как речная вода в пасмурный день. Варя каждый раз вздрагивала, когда замечала это. – Хрусталёв тогда ещё проводником ездил. На седьмом вагоне. Он маме твоей в соседях был.

– Он ничего не говорил, – сказала Варя. – Сказал, чтобы я на техническую стоянку двери не открывала.

– И правильно сказал.

Варя сняла второй ботинок, прошла в комнату, села на диван под ковром с оленями. На стене напротив висела мамина фотография в деревянной рамке. Мама на ней была молодая, моложе, чем Варя сейчас, в форменном берете набок, смеющаяся. Фотографию сделали на вокзале в Москве, за спиной у мамы был виден край часов и кусок вывески. Варя знала эту фотографию лучше, чем собственное лицо. Иногда ей казалось, что настоящую маму она уже не помнит, а помнит только фотографию: берет, улыбку, ямочку на левой щеке.

Бабушка вошла, вытирая руки полотенцем, села рядом. Помолчали. Потом бабушка сказала:

– Ты видела.

Это был не вопрос. Варя хотела соврать, но не смогла. Она достала из кармана картонный билет и положила его на колени бабушке.

Агния Фёдоровна взяла билет двумя пальцами, как берут что-то горячее. Поднесла к глазам, потом отодвинула, нашла на столике очки, надела. Долго смотрела на лицевую сторону. Потом перевернула и прочитала надпись на обороте.

– Орешкина, – сказала она. – Клава Орешкина.

– Ты её знаешь?

– Знала. – Бабушка положила билет на столик и сняла очки. – В аптеке на Ленина работала. Провизором. Я у неё валидол покупала, она мне всегда в долг давала, если пенсию задерживали. Хорошая была женщина. Умерла лет девять назад. Инсульт. Я на похоронах была, на Бозне её хоронили, рядом с мужем.

– Она сегодня приехала, – сказала Варя. – На поезде. Из девятого вагона.

Бабушка ничего не ответила. Она смотрела на фотографию мамы.

– Бабушка. Девятого вагона нет. Хрусталёв так сказал. А он есть. Его прицепили на стоянке у Сухой Ветлы, я слышала. Из него вышли люди. Человек десять. Их встретили, посадили в машину и увезли. А потом вагон пропал. Там даже следов на снегу не было.

– Варвара, – сказала бабушка. Она называла её полным именем только тогда, когда была по-настоящему испугана. Последний раз это было, когда Варя в девятом классе ушла ночью на речку с одноклассниками и не предупредила. – Ты устала. Ты первый раз на этом поезде. Мало ли что в четыре утра покажется.

– А билет?

– Билет кто-нибудь обронил.

– Девятилетней давности? С фамилией твоей Клавы на обороте? В вагоне, которого нет?

Бабушка встала. Подошла к окну, отодвинула занавеску. За окном светало, серо и неохотно. Через дорогу у соседей залаяла собака, и тут же замолчала.

– Я тебя просила не идти на этот маршрут, – сказала бабушка, не оборачиваясь.

– Ты просила. Я пошла.

– Почему?

Варя долго не отвечала. Потом сказала то, чего не говорила никому, даже себе вслух:

– Потому что про маму все врут. А правды никто не знает. А я хочу знать.

Бабушка обернулась. Варя ожидала, что она рассердится, но бабушка только посмотрела на неё так, как смотрят на человека, который упал с велосипеда и ещё не понял, что разбил коленку.

– Правду, – повторила бабушка. – Ох, Варя. Иди спать. Ляг у меня, в маминой комнате. Я пирожки поставлю, к обеду разбужу.

Варя хотела спорить, но вдруг поняла, что действительно смертельно устала. Она легла в маленькой комнате, где стояла узкая мамина кровать, застеленная покрывалом с вышитыми маками, и уснула мгновенно, как в яму упала. Ей ничего не снилось. Только перед самым пробуждением показалось, что кто-то стоит у изголовья и пахнет гарью, но когда она открыла глаза, в комнате никого не было, а из кухни пахло пирожками с капустой.

После обеда она сказала бабушке, что пойдёт пройдётся.

– На Бозню пойдёшь, – сказала бабушка. Опять не вопрос.

– Пойду.

Бабушка помолчала, завернула в газету четыре пирожка и сунула их Варе в карман куртки.

– Участок у них за часовней, если от главного входа налево, третий ряд. Памятник серый, с фотографией. Муж её, Пётр Николаевич, рядом, под крестом. Варя.

– Что?

– Если там кто-то будет, не подходи.

Варя кивнула и вышла.

Кладбище на Бозне было старое, тесное, заросшее берёзами. Летом здесь было тенисто и даже красиво, а сейчас, в ноябре, голые берёзы стояли над могилами, как сторожа, и снег лежал тонким слоем на оградках, на скамейках, на пластмассовых цветах. От главных ворот вверх уходила дорожка, по сторонам которой теснились памятники: гранитные, мраморные, железные, деревянные кресты, звёзды. У часовни, маленькой, белой, с синим куполом, стояли две машины. Одна – старые «Жигули» сторожа. Другая – большой чёрный внедорожник, чистый, блестящий, с номерами, которые Варя не разглядела.

У дверей сторожки, маленького кирпичного домика с одним окном, стоял сторож, дед в ватнике и валенках с галошами. Он смёл снег с крыльца и опёрся на метлу, разглядывая Варю.

– К кому идёшь? – спросил он без особого любопытства.

– К Орешкиной, – сказала Варя. – Клавдии Ивановне.

Дед перестал опираться на метлу. Посмотрел на чёрный внедорожник у часовни, потом снова на Варю.

– Сегодня к ней многолюдно, – сказал он. – С утра сын приехал. Не один.

– С кем?

– С кем надо, с тем и приехал. – Дед сплюнул в снег. – Ты вот что, девонька. Я тут двадцать лет сторожу. Всякое видал. Видал, как вдовы на могилах ночуют. Видал, как пьяные гроб обратно выкапывать лезли. А последние годы стал видать, что приезжают к могилкам не одни. Приезжают с теми, кто в могилке. Постоят, поплачут, уедут. А через неделю сын один приезжает. И плачет уже по-другому. Тише.

– Вы кому-нибудь говорили?

– А кому? – удивился дед. – Батюшке? Батюшка мне сказал: молись, Семёныч, и пить бросай. Я пить бросил. А они ездить не бросили. – Он снова взялся за метлу. – Иди. Только тихо иди. Третий ряд за часовней.

Она свернула налево, за часовню. Третий ряд. Шла медленно, читая надписи. Кузнецовы, Петровы, какой-то Ахмедов с полумесяцем, детская могилка с плюшевым зайцем, выгоревшим до белизны. Потом увидела.

Серый памятник, гранитная крошка, овальная фотография на керамике. На фотографии старушка в тёмной кофточке, со строгим лицом и светлыми глазами. Надпись: «Орешкина Клавдия Ивановна». И даты. Варя посчитала. Девять лет назад, тринадцатое ноября.

Рядом, под крестом с табличкой «Орешкин Пётр Николаевич», лежали свежие гвоздики.

А на скамейке у оградки сидела старушка в зимнем пальто с цигейковым воротником, в пуховом платке, завязанном под подбородком.

Варя остановилась так резко, будто врезалась в стекло. Старушка сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на памятник. На свой собственный памятник. На свою фотографию. На свои даты. Лицо у неё было спокойное. Рядом с ней стоял мужчина лет пятидесяти, полный, в дорогом пальто, без шапки, с красными от холода ушами. Он держал старушку за руку и плакал. Плакал беззвучно, некрасиво, как плачут взрослые мужчины, которые не умеют плакать: лицо перекошено, рот открыт, слёзы текут прямо в воротник.

– Мама, – говорил он. – Мамочка. Прости. Я не приехал тогда. Я в Москве был, мне сказали, что ты в больнице, а я думал – выпишут, я думал, у меня сделка, я в пятницу приеду. Я в пятницу приехал, мама. А ты в четверг. Прости меня.

– Витя, – сказала старушка. Голос был тот же, надтреснутый и живой. – Ну что ты. Ну перестань. Я же не сержусь.

– Я каждый год, каждый год… – Мужчина всхлипнул. – Я не мог, понимаешь? Я спать не мог.

– Глупый ты, – ласково сказала старушка и погладила его по руке. – Я ведь тебя родила, разве я сердиться буду? Ты бы лучше шапку надел. Простынешь.

Варя стояла за чужой оградкой, в двух рядах от них, и не могла сдвинуться с места. Ей было стыдно подслушивать. Ей было страшно. И ещё было что-то третье, чему она не знала названия, но от чего щипало в носу и хотелось сесть прямо в снег.

Старушка подняла голову и увидела её.

– Дочка, – сказала она удивлённо и обрадованно. – Это ты. С поезда.

Мужчина резко обернулся. Слёзы на его лице мгновенно высохли, будто их стёрли. Он шагнул вперёд, загораживая мать.

– Вы кто? – спросил он. – Вы откуда?

– Я проводница, – сказала Варя. – Восьмого вагона. Я…

– Нам не нужно никаких проводниц. – Голос у мужчины был резкий, начальственный, голос человека, который привык, что его слушаются. – Мы всё оплатили. По договору. Мы ни с кем не разговариваем. Вас прислали проверить? Передайте, что всё в порядке. Мы знаем правила.

– Какие правила? – спросила Варя.

Мужчина осёкся. Посмотрел на неё внимательнее. Видно было, что он соображает, и соображения ему не нравятся.

– Вас не присылали, – медленно сказал он.

– Нет.

– Тогда уходите. – Он понизил голос. – Девушка, я вас прошу. Уходите. У меня семь дней. Понимаете? Семь. Я за них отдал больше, чем стоит моя квартира. Я не хочу, чтобы… Уходите, пожалуйста.

– Витя, – сказала старушка с укором. – Что ты кричишь на неё? Она хорошая девочка. Она мне число сказала.

– Мама, помолчи, пожалуйста.

– Не помолчу. – Старушка встала со скамейки, опираясь на оградку, и подошла к ним. Шла она мелкими шажками, точно так же, как утром на перроне. – Подойди-ка, дочка.

Варя подошла. Старушка взяла её за руку. Рука у неё была холодная. Не как у человека, который замёрз, а как у вещи, которая долго лежала на улице: ровно холодная, без тепла внутри, без пульса под пальцами. Варя вздрогнула и не отняла руку.

– Ты Нинина, – сказала старушка. – Я сразу поняла. Ямочка у тебя. Вот тут.

– Вы её помните?

– Помню. Она в аптеку приходила, анальгин для матери брала. И тебя приводила, маленькую. Ты всё на весы просилась.

Варя этого не помнила. Совсем. В горле встал ком.

– Вы её видели? – спросила она шёпотом. – Там?

Старушка посмотрела на неё долгим взглядом. Потом на сына. Потом снова на Варю. Что-то в её лице изменилось, будто тень прошла.

– Там темно, – сказала она наконец. – И едешь, едешь. Не спишь и не бодрствуешь. Как в поезде ночью, когда и глаза закрыть страшно, и открыть незачем. А потом кто-то читает твоё имя. Вслух. И ты встаёшь. И выходишь.

– Кто читает?

– Не знаю. Голос мужской. Старый. – Старушка поморщилась, будто вспоминала что-то неприятное. – А в вагоне проводница ходит. С фонарём. Ходит и ходит. Молчит. Только раз сказала мне: «Потерпите, Клавдия Ивановна, скоро». А что скоро, не сказала.

– Какая она была? – Варя услышала, что её собственный голос дрожит. – Проводница?

– Мама, хватит, – сказал Виктор и взял мать под локоть. – Нам пора. Машина ждёт.

– Подожди…

– Нам пора. – Он почти тащил её по дорожке. Старушка оглянулась через плечо.

– Молодая, – сказала она. – С ямочкой.

Виктор увёл её. Варя стояла у могилы Клавдии Ивановны Орешкиной и смотрела им вслед. У часовни открылась задняя дверь чёрного внедорожника. Из машины вышел человек, высокий, сухой, в тёмной куртке, с выбритым затылком и лицом, похожим на топор. Он ничего не сказал, просто открыл дверь пошире, и Виктор посадил мать на заднее сиденье, сел рядом. Человек с лицом-топором закрыл дверь, обошёл машину, сел за руль. Перед тем как сесть, он посмотрел в сторону Вари.

Было далеко. Метров семьдесят, не меньше. Но Варя увидела, что он смотрит именно на неё, и почувствовала этот взгляд, как сквозняк по шее.

Внедорожник уехал.

Варя села на скамейку, где только что сидела мёртвая старушка, и сидела долго. Снег падал на гвоздики. Где-то за часовней каркали вороны. Она вытащила из кармана пирожок, бабушкин, ещё тёплый, откусила и не почувствовала вкуса.

Семь дней. Договор. Правила. Машина ждёт. Голос мужской, старый, читает имя вслух. Проводница с фонарём, молодая, с ямочкой.

Мама погибла в тридцать один год. Пятнадцать лет назад. Если бы она была жива, ей было бы сорок шесть. Она была бы старше. А если не жива, если она там, в темноте, где едешь, едешь и не спишь, то она осталась молодой. Тридцать один. Ямочка на левой щеке.

Варя доела пирожок. Встала. Отряхнула снег с куртки. Подошла к памятнику, посмотрела на фотографию Клавдии Ивановны и сказала вслух, сама не зная зачем:

– Спасибо.

Потом пошла к выходу, быстро, почти бегом.

Бабушка ждала её дома с чаем. Она не спросила ни о чём. Варя сама рассказала всё: про скамейку, про сына, про семь дней, про холодную руку и про машину с человеком, у которого лицо как топор. Бабушка слушала молча. Когда Варя дошла до проводницы с фонарём, бабушка поставила чашку на блюдце так аккуратно, что не раздалось ни звука.

– Шабанов, – сказала она.

– Что?

– Тот, с лицом. Его Корней зовут. Корней Шабанов. Он у Ступина служит. Начальником охраны, или как это у них теперь называется.

– У какого Ступина?

– У Глеба Аркадьевича. – Бабушка произнесла имя так, будто сплюнула. – Он тогда, пятнадцать лет назад, был замом начальника отделения дороги. А теперь у него похоронное бюро «Тихая пристань». И фонд какой-то. Помогает скорбящим. Его в газете хвалят каждый месяц. Он больнице аппарат подарил, церкви колокол.

– А при чём тут…

– А при том, что Шабанов той ночью был на поезде, – сказала бабушка. – На твоём поезде. На мамином. Сопровождающим. Я это знаю, потому что Хрусталёв мне сказал. Один раз, пьяный, на поминках. Потом протрезвел и сказал, что я ослышалась. А я не ослышалась, Варвара. Я тридцать лет в школе проработала, у меня слух на враньё лучше, чем у собаки.

Варя смотрела на неё и не знала, что сказать.

– Что он сопровождал?

– Не знаю. Груз какой-то. В мамином вагоне. – Бабушка взяла чашку обеими руками, будто грела ладони, хотя чай давно остыл. – Нина накануне пришла домой злая. Сказала, что ей в вагон ящики суют без документов, а она не возьмёт. Я говорю: Нинка, не связывайся, это начальство. А она: я проводник, я за вагон отвечаю, мне без документов нельзя. Упрямая была, как ты. А через день…

Она не договорила. Варя протянула руку и накрыла бабушкину ладонь своей. Бабушкина рука была тёплая, сухая, живая, и от этого почему-то стало ещё страшнее.

– Я поеду обратно сегодня, – сказала Варя. – Рейс.

– Знаю.

– И буду ездить.

– Знаю, – сказала бабушка. – Я тебя не держу. Тебя держать – всё равно что Нину держать было. Только послушай меня. Один раз. Не лезь туда, куда её затянуло. Смотри – смотри. Запоминай. Но не лезь.

Варя кивнула. Она хотела, чтобы это было правдой. Но даже кивая, она знала, что врёт, и бабушка тоже это знала, потому что у неё был слух на враньё лучше, чем у собаки.

В половине одиннадцатого вечера Варя была на вокзале. Поезд номер шестьсот шестьдесят семь «Вязьма – Москва» стоял у первой платформы, восемь вагонов, тепловоз, красный фонарь на хвосте. Хрусталёв курил у штабного вагона и не смотрел в её сторону. Варя поднялась в свой восьмой, проверила титан, включила свет, разложила бельё. Потом вышла в торцевой тамбур и посветила на дверь в переход.

Пломбы не было вовсе. Кто-то снял её целиком, вместе с проволокой. А за дверью, за мутным стеклом, в темноте у дальнего конца платформы, стоял зелёный вагон с покатой крышей, с овальными табличками и с цифрой девять на борту, и в одном его окне, в самом конце, горел маленький жёлтый огонёк, будто кто-то держал в руке фонарь.

Глава 3. Бесплатный билет

Посадка на шестьсот шестьдесят седьмой начиналась в двадцать два сорок. К этому времени снег перестал, и над Вязьмой вызвездило. Мороз был небольшой, градуса четыре, но после дневной сырости он пробирал до костей. Варя стояла у двери восьмого вагона в форменной куртке, в перчатках, с фонариком и проверяла билеты. Пассажиров на обратный рейс было меньше: девятнадцать человек. Студенты, едущие в Москву на неделю, пожилая пара с котом в переноске, мужчина с огромной клетчатой сумкой, который сразу попросил кипятку и стакан.

Варя улыбалась, отрывала контроль, говорила «проходите, двенадцатое место, это в третьем купе слева» и всё время чувствовала спиной хвост поезда. Она не оборачивалась. Она дала себе слово не оборачиваться, пока не закончится посадка.

– Лескова?

Она вздрогнула. Перед ней стоял молодой человек в полицейской форме, в шапке, с планшетом под мышкой. Высокий, худой, лет двадцати семи, с острым носом и внимательными глазами, тёмными и чуть усталыми. На груди у него был жетон линейного отдела.

– Лейтенант Рябов, – сказал он. – Линейный отдел полиции на станции Вязьма. Вы Варвара Лескова, проводник восьмого вагона?

– Я, – сказала Варя. – Что-то случилось?

– Пока нет. – Он чуть улыбнулся, но глаза остались серьёзными. – Я еду с вами до Москвы. Сопровождение. Хотел бы поговорить, когда пассажиры улягутся. Найдёте время?

– Найду. А о чём?

– О вашем предшественнике. – Рябов посмотрел на неё внимательно, будто проверял, как она отреагирует. – Геннадии Сомове. Вы его знали?

– Нет. Я только слышала, что он уволился.

– Он не уволился, – сказал Рябов. – Он пропал. Три месяца назад. Ушёл в рейс и не вернулся. Я веду это дело. Точнее, я один из немногих, кто его ещё ведёт. – Он помолчал. – После отправления зайду.

Он козырнул и пошёл вдоль состава к штабному вагону. Варя смотрела ему вслед. Он шёл к голове поезда и ни разу не взглянул на хвост.

Без пяти одиннадцать к восьмому вагону подошёл мужчина. Варя услышала его раньше, чем увидела: он пел. Пел негромко, сипло, что-то про ямщика и степь, и пел, надо сказать, неплохо, хотя и путал слова. Мужчина был небритый, в старой синей куртке с оторванным капюшоном, в спортивных штанах и в ботинках без шнурков. От него пахло перегаром, табаком и давно не стиранной одеждой. В руке он держал билет, новенький, напечатанный на обычном бланке, а на билете стоял синий штамп, круглый, с маленьким изображением горящей свечи.

– Барышня, – сказал мужчина, перестав петь, и галантно наклонил голову. – Георгий Палыч Кукушкин. Для своих Жора. Мне туда.

Он показал рукой в хвост поезда.

Варя взяла билет. «Вязьма – Москва. Поезд 667. Вагон 9. Место 12». Внизу, под штампом со свечой, мелким шрифтом: «Благотворительный проезд. Фонд помощи “Свеча”».

– Девятого вагона нет, – сказала Варя.

– Как нет? – удивился Жора. – Мне сказали – есть. Барышня в белой куртке сказала. Хорошая такая, из фонда. Она мне билет дала и тысячу рублей на дорогу. И бутылку. – Он похлопал себя по куртке, где что-то булькнуло. – Говорит, в Москве встретят, в ночлежку устроят, на работу. Говорит, иди в самый хвост, Георгий Павлович, там тебя ждут.

Варя посмотрела ему за спину. На перроне, у фонарного столба, стояла молодая женщина в белой стёганой куртке, с папкой в руках. Она смотрела на Жору, и когда Варя подняла глаза, женщина отвернулась и быстро пошла к вокзалу.

– Георгий Павлович, – сказала Варя. – Заходите ко мне. В восьмой. У меня свободных мест полно. Вот, двадцать первое, нижнее. Чаю дам.

– Так мне же в девятый, – растерялся Жора.

– Девятый закрыт. Ремонт. Заходите.

Жора посмотрел на неё, на хвост поезда, опять на неё. В его мутных глазах шевельнулось что-то, похожее на недоверие. Потом он пожал плечами.

– Чаю – это можно, – сказал он и полез в вагон, цепляясь за поручни.

Варя проводила его до двадцать первого места, выдала бельё, принесла чай в стакане без подстаканника и сахар. Жора сел, обхватил стакан грязными ладонями и благодарно зажмурился.

– Хорошая ты, – сказал он. – Как звать?

– Варя.

– Варя. – Он кивнул. – У меня сестра была Варя. Младшая. В Калуге живёт. Не видались лет двадцать. Обиделась она на меня. Есть за что.

Варя вернулась к двери. До отправления оставалось семь минут. И тогда она обернулась.

Девятый вагон стоял за восьмым. Он стоял так, будто был там всегда: сцепка, переходная площадка, гармошка, тёмные окна. Только в одном окне, в самом конце, горел жёлтый огонёк. Двери были открыты.

А по перрону, от вокзала, шли люди.

Их было семеро. Варя посчитала, сама не зная зачем. Они шли не спеша, тихо, как ходят на похоронах. Мужчина в длинном пальто. Женщина средних лет в красном берете. Двое стариков, муж и жена, держались за руки. Молодой парень в армейской форме, очень коротко стриженный, с лицом, на котором не было никакого выражения. Женщина с девочкой лет пяти на руках, девочка спала, положив голову матери на плечо. И с каждым из них рядом шёл кто-то живой.

Варя поняла это не сразу. Сначала ей показалось, что это просто провожающие. Но провожающие не держат человека под локоть так, как держат арестованного. Провожающие не оглядываются по сторонам. Рядом с мужчиной в длинном пальто шёл его, по всей видимости, сын, лет сорока, и лицо у сына было мокрое. Рядом со стариками шла женщина в норковой шубе, и она тоже плакала. А чуть позади, отдельно, шли ещё шестеро. Двое мужчин, по виду бездомные, такие же небритые и потрёпанные, как Жора. Пожилая женщина в мужском пальто, с мешком через плечо. Двое неприметных, серых, в одинаковых вокзальных шапках, которых Варя не разглядела. И мальчишка лет семнадцати, худой, в одной толстовке, с наушниками на шее. Этих шестерых вели под руки люди в одинаковых тёмных куртках.

Процессия дошла до девятого вагона. Мёртвые – Варя уже не сомневалась, что это мёртвые, – стали подниматься внутрь по одному. Живые, которые их провожали, останавливались у ступенек. Сын мужчины в длинном пальто обнял отца, долго не отпускал, потом отступил. Женщина в шубе поцеловала старикам руки. Девочка на руках у матери проснулась, посмотрела вокруг и снова уснула.

А потом люди в тёмных куртках подвели к ступенькам тех шестерых. Бездомных. Женщину с мешком. Мальчишку с наушниками.

Мальчишка вдруг рванулся. Резко, неожиданно, как зверёк. Человек в куртке перехватил его, заломил руку, что-то сказал на ухо. Мальчишка обмяк. Его подтолкнули к ступенькам, и он поднялся в вагон.

Варя стояла с открытым ртом. Она хотела закричать. Она должна была закричать. Но горло перехватило, и вместо крика получился сиплый выдох.

– Не смотри, – сказал кто-то рядом.

Хрусталёв стоял у соседней двери, у седьмого вагона, и смотрел на часы. Он был бледный, губы сжаты в нитку.

– Там мальчишку силой затолкали, – сказала Варя. – Аркадий Семёнович. Там…

– Я видел.

– Надо полицию. Там лейтенант в штабном.

– Лейтенант ничего не увидит, – сказал Хрусталёв. – Он туда не смотрит. Они все не смотрят. Только мы.

– Кто – мы?

– Бригада. И те, кто хоть раз брал в руки ихний билет. – Хрусталёв посмотрел на неё, и Варя поняла, что он знает и про картонный билет Орешкиной, лежащий у неё в кармане. – Ты зачем его подобрала, дура?

Он не стал ждать ответа. Свистнул, махнул рукой, полез в свой вагон.

Варя закрыла дверь восьмого. Поезд дёрнулся и пошёл. Девятый вагон плавно тронулся вместе со всем составом, будто был к нему приварен.

Первый час всё было тихо. Пассажиры легли. Пожилая пара долго успокаивала кота, который мяукал в переноске, как сирена. Мужчина с клетчатой сумкой выпил четыре стакана чаю и уснул сидя. Жора на двадцать первом месте лёг поверх одеяла, не раздеваясь, и захрапел. Варя проверила, дышит ли он, и сама не поняла, зачем.

В половине двенадцатого в служебное купе постучал лейтенант Рябов.

– Можно?

– Заходите.

Он сел напротив, снял шапку. Волосы у него были тёмные, коротко стриженные, со смешным вихром на макушке. Он положил на столик планшет, открыл, пролистал.

– Геннадий Сомов, – сказал он. – Тридцать четыре года. Проводник восьмого вагона этого поезда последние два года. Двенадцатого августа заступил на рейс шестьсот шестьдесят семь. По словам начальника поезда, в два часа ночи был в своём служебном купе. В пять тридцать, по прибытии в Москву, отсутствовал. Вагон был заперт изнутри. Вещи на месте. Телефон на столике. Никто ничего не видел и не слышал.

– Я знаю только, что место было свободное, – сказала Варя.

– Место. – Рябов посмотрел на неё. – Вы здесь сидите. Вот здесь он и сидел. Его сестра утверждает, что последние полгода он вёл себя странно. Пил успокоительное. Не спал. Говорил, что поезд ходит с лишним вагоном. Что на этом вагоне ездят покойники. Сестра думала, что у него шизофрения, хотела вести его к врачу. Не успела.

Варя молчала. В окне мелькнул огонёк переезда.

– Начальство считает, что Сомов сошёл с ума и спрыгнул с поезда на ходу, – продолжил Рябов. – Тело не нашли, но тела не всегда находят. Лес, болота. Дело практически закрыли. А я не верю.

– Почему?

– Потому что вагон был заперт изнутри. Потому что у него в кармане куртки, которая висела вот на этом крючке, нашли билет. – Рябов перелистнул страницу в планшете и показал фотографию. Картонный билет, старый, с компостерной дыркой. «Москва – Вязьма. Поезд 668. Вагон 9». – Таких билетов не печатают лет двадцать. А дата на нём – шесть лет назад. И на обороте фамилия химическим карандашом. Ступин Д. Г.

Варя посмотрела на фотографию и почувствовала, как холодеет затылок.

– И ещё потому, – сказал Рябов тише, – что за три месяца на этом поезде, по моим подсчётам, пропало ещё двенадцать человек. Не пассажиров по билетам. Людей, которых видели на вокзале в Вязьме перед посадкой и больше не видели нигде. Бездомные, одинокие, пьющие. Никто их не ищет. Кроме меня.

Он закрыл планшет и посмотрел на Варю.

– Вы ведь что-то видели, Варвара. Я по лицу понял, когда вы на посадке стояли. Вы всё время в хвост смотрели.

Варя смотрела на свои руки. На столике между ними стоял мамин подстаканник, и паровоз на нём блестел под лампой. Она думала о том, что сказать. Правду? Правда звучала как бред. Сказать «я видела, как мёртвые садятся в вагон, которого нет, и как их провожают живые» – значит отправиться следом за Сомовым, только не в лес, а к врачу. И её снимут с рейса. И она никогда больше не увидит жёлтый огонёк в конце чужого коридора.

– Почему вы? – спросила она вместо ответа. – Почему вам не всё равно, если начальство закрыло дело?

Рябов ответил не сразу. Он вертел в пальцах шапку, разглядывал кокарду.

– Я из Вязьмы, – сказал он. – Вырос на Привокзальной. Дед у меня путейцем был, тридцать лет на этом перегоне шпалы менял. Он, когда я маленький был, говорил: на Сухой Ветле, Тимка, ночью не стой, там поезд без машиниста ходит. Я смеялся. Думал, дед байки травит, как все деды. А потом я пришёл в отдел, и мне в первую же неделю принесли заявление от сестры Сомова. И там, слово в слово, про поезд у Сухой Ветлы. – Он поднял глаза. – Я не верю в покойников, Варвара. Я верю, что пропадают люди. Если кто-то этим пользуется, сказками про мертвецов, чтобы людей уводить, я хочу знать кто.

– А если это не сказки?

– Тогда, – сказал Рябов, подумав, – тем более хочу знать.

Варя открыла рот, чтобы ответить, и в этот момент поезд начал тормозить.

Она посмотрела на часы. Ноль часов пять минут.

– Сухая Ветла, – сказала она.

– Что? – Рябов нахмурился. – Здесь нет остановки.

– Есть. – Варя вскочила. – Есть, техническая. Семь минут.

Она выскочила в коридор. Поезд стоял. В вагоне было тихо, только похрапывал мужчина с клетчатой сумкой. Варя побежала к двадцать первому месту.

Жоры там не было.

На полке лежало его одеяло, смятое, с отпечатком тела. На столике стоял недопитый стакан чаю. Бутылки не было.

Варя побежала дальше, к торцевому тамбуру. Дверь в тамбур была открыта. Дверь в переход тоже была открыта, и оттуда несло холодом и гарью. На площадке перехода, на границе между восьмым и девятым вагоном, стоял Жора. Он стоял спиной к ней, покачиваясь, в своей синей куртке без капюшона. Дверь девятого вагона перед ним была распахнута, и за ней, в темноте коридора, горел жёлтый огонёк фонаря.

– Георгий Павлович! – крикнула Варя.

Жора обернулся. Лицо у него было спокойное и удивлённое, как у человека, который проснулся не там, где засыпал.

– Варя, – сказал он. – Меня зовут. Слышишь?

– Никто вас не зовёт! Идите сюда! Ко мне! Чай остынет!

– Зовут, – повторил Жора. – Имя читают. Не моё, правда. Но меня зовут. – Он улыбнулся, виновато и ласково. – Ты сестре моей скажи, если увидишь. Варе. В Калуге. Скажи, что Жорка не со зла.

Он повернулся и шагнул в девятый вагон.

Варя кинулась за ним. Она уже была в тамбуре, уже тянула руку к переходу, когда её схватили сзади за куртку и рванули назад так, что она ударилась спиной о стенку. Хрусталёв. Он стоял, тяжело дыша, держал её обеими руками за воротник, и лицо у него было страшное.

– Не смей, – прохрипел он. – Ты что, не поняла? Если не он, значит, кто-то другой. Он берёт по счёту. Семеро ушло – семеро должно войти. Шестерых привели, седьмой у тебя на двадцать первом месте спал. Не будет этого, заберёт из твоих. Из спящих. Ты кого отдашь, Лескова? Мальчишку с третьей полки? Кота в переноске?

– Это же человек!

– Это залог, – сказал Хрусталёв. И отпустил её.

Варя стояла, прижавшись к стене. За стеклом двери, на той стороне перехода, медленно закрылась дверь девятого вагона. Жёлтый огонёк в глубине его коридора качнулся и пропал. Потом раздался тот самый звук, который она слышала в прошлую ночь, только наоборот: скрежет, щелчок расцепки, глухой удар. И сразу после этого стало пусто. Не тихо, а именно пусто, будто из воздуха вынули что-то тяжёлое.

Поезд дёрнулся и пошёл.

Рябов стоял в коридоре, в трёх шагах от тамбура. Он смотрел на Варю и на Хрусталёва, и на лице у него было недоумение.

– Что случилось? – спросил он. – Вы кричали. С кем вы разговаривали?

– Здесь был человек, – сказала Варя. Голос у неё был чужой. – Пассажир. Кукушкин Георгий Павлович. Двадцать первое место. Он ушёл в девятый вагон. Вон туда.

Рябов посмотрел на дверь перехода. За стеклом была только ночь, рельсы, убегающие назад, и красный отблеск хвостового фонаря на снегу.

– Здесь нет девятого вагона, – сказал он.

– Был.

– Лескова, – тихо сказал Хрусталёв. – Хватит.

Рябов перевёл взгляд с одного на другую. Потом развернулся, пошёл к двадцать первому месту. Варя пошла за ним. Рябов посмотрел на смятое одеяло, на стакан с недопитым чаем. Потрогал стакан. Чай был ещё тёплый.

– Билет у вас? – спросил он.

Варя полезла в карман форменной куртки, где у неё лежали контроли. Нашла. Тонкий бумажный корешок. «Вагон 9. Место 12». Синий штамп со свечой.

Рябов взял его, посмотрел. Сфотографировал на телефон. Потом сказал, медленно и ровно, как говорят люди, которые изо всех сил стараются держать себя в руках:

– Варвара. В Москве мы с вами сядем и запишем всё по порядку. С самого начала. А сейчас я пойду и проверю каждое место в этом поезде. Каждый туалет, каждый ящик для угля.

– Вы его не найдёте, – сказала Варя.

– Знаю, – сказал Рябов. – Но я должен проверить. Это моя работа.

Он нашёл в поезде всех девятнадцать пассажиров восьмого вагона, всех проводников, кота в переноске и шестнадцать безбилетных бутылок пива у студентов в пятом. Георгия Павловича Кукушкина он не нашёл.

В пять тридцать поезд пришёл на Белорусский вокзал. Москва была мокрая, серая, вся в огнях. Рябов вышел из штабного вагона и подошёл к восьмому, когда Варя уже сдавала бельё.

– В системе продажи билетов нет никакого Кукушкина, – сказал он. – Ни на этот поезд, ни на какой другой за последний месяц. Билета с номером, как у вас на корешке, не существует. Вагона номер девять в составе не существует. По документам вы везли девятнадцать человек и довезли девятнадцать.

– Я везла двадцать, – сказала Варя.

Рябов помолчал. Потом достал из кармана визитку, обычную, белую, с гербом, и протянул ей.

– Мой телефон. Личный. Звоните в любое время. – Он помедлил. – Сомов, кстати, оставил дома тетрадь. Сестра мне её не отдала, сказала, что отдаст только тому, кто поверит. Я ей сказал, что верю. Она мне не поверила. Может быть, вам поверит.

Он написал на обороте визитки адрес. Москва, Щукинская улица, квартира. Имя: Светлана.

Варя взяла визитку. Рука у неё всё ещё дрожала, и она убрала её в карман, к картонному билету Орешкиной и бумажному корешку Жоры Кукушкина, которого не существовало и который велел передать сестре в Калугу, что он не со зла.

Глава 4. Тетрадь Сомова

Общежитие для бригад стояло за путями Белорусского вокзала, в длинном кирпичном здании, где когда-то была контора дистанции пути. Комнаты на четверых, двухъярусные кровати, общая кухня с вечно гудящим холодильником. Варя спала там до полудня тяжёлым сном без сновидений, проснулась с ощущением, что кто-то всю ночь сидел у неё на груди, и долго стояла под душем, пока вода не стала холодной.

Соседки по комнате, две проводницы с питерского направления, уже ушли. На столе лежала записка: «Варь, кто-то тебе звонил три раза, мы не брали. Хлеб в пакете». Варя посмотрела на телефон. Три пропущенных от бабушки. Она перезвонила.

– Живая, – сказала бабушка вместо приветствия.

– Живая. Я спала.

– Ну спи, спи. – Бабушка помолчала. – Мне Клава снилась. Стоит у калитки и говорит: передай Нининой девочке, что вагон не любит, когда его торопят. Я ей говорю: Клава, ты ж померла. А она: так я и не спорю.

– Бабушка…

– Ничего. Это я так. Старая стала, сны вижу. Ты ешь там.

Варя пообещала есть и положила трубку. Потом достала из кармана визитку Рябова, перевернула. Щукинская улица. Светлана.

Она поехала на метро, с пересадкой, долго шла от станции мимо одинаковых панельных домов с одинаковыми детскими площадками. День был серый, с мелкой изморосью, которая не падала, а висела в воздухе. Нужный дом оказался девятиэтажкой с облупленным подъездом, домофон не работал, дверь была подпёрта кирпичом. Варя поднялась на шестой этаж пешком, потому что лифт пах так, что в него не хотелось заходить, и позвонила в обитую коричневым дерматином дверь.

Открыли не сразу. Сначала за дверью кто-то долго смотрел в глазок, потом звякнула цепочка, и в щели показалось женское лицо, усталое, без косметики, с тёмными кругами под глазами.

– Вам кого?

– Светлану Сомову. Я Варвара Лескова. Я проводница. Восьмого вагона шестьсот шестьдесят восьмого.

Лицо в щели изменилось. Сначала на нём мелькнула надежда, потом злость, потом что-то вроде жалости.

– Генкин вагон, – сказала женщина. – Значит, взяли кого-то всё-таки. Дурочку молодую. – Она помолчала. – Чего надо?

– Поговорить о вашем брате.

– Говорила уже. С полицейскими говорила, с начальником поезда говорила, с психиатром из поликлиники говорила. Все мне объяснили, что Генка псих и сам с поезда сиганул. Я больше не хочу.

Дверь начала закрываться. Варя быстро сказала:

– Вчера ночью у Сухой Ветлы в девятый вагон ушёл человек. Георгий Кукушкин. Я его чаем поила. Он попросил передать сестре в Калугу, что он не со зла.

Дверь остановилась.

Потом цепочка звякнула ещё раз, и дверь открылась полностью. Светлана Сомова оказалась женщиной лет сорока, невысокой, крепкой, в домашнем трикотажном костюме и в медицинских тапочках. На руке у неё был след от пластыря, на шее шнурок с ключами.

– Заходи, – сказала она. – Только разуйся. Я полы помыла.

Квартира была маленькая, двухкомнатная, очень чистая. В прихожей висела мужская куртка, форменная, с железнодорожным шевроном. Светлана перехватила Варин взгляд.

– Генкина. Не убираю. Глупо, да?

– Нет, – сказала Варя.

На кухне Светлана поставила чайник, достала из шкафа две чашки, сахарницу, пачку печенья. Двигалась она быстро и чётко, как человек, привыкший работать руками и не любящий пауз. Варя узнала, что она медсестра в хирургии, работает сутки через трое, что Генка был младше на шесть лет, что она его практически вырастила, потому что мать умерла рано, а отец ушёл к другой ещё раньше.

– Он всегда был тихий, – сказала Светлана, наливая кипяток. – Не пил, не курил. Книжки читал. Про поезда в основном. Он и пошёл-то в проводники, потому что любил это всё: вагоны, станции, ночь за окном. Говорил, что в поезде люди честнее, чем дома. Едут и разговаривают с чужими, как с родными. А утром выходят и забывают.

– Когда он начал говорить про девятый вагон?

– Года полтора назад. Сначала шутил. Потом перестал шутить. Потом начал записывать. – Светлана села напротив, обхватила чашку ладонями. – Ты скажи сначала, что видела. Всё. Я по лицу пойму, врёшь или нет.

Варя рассказала. С самого начала: Хрусталёв, техническая стоянка, лязг сцепки, люди на перроне в Вязьме, старушка с пустой авоськой, кладбище, холодная рука, человек с лицом-топором, процессия на вечерней посадке, Жора, который сказал «меня зовут». Она говорила долго, и Светлана ни разу её не перебила. Только когда Варя дошла до Хрусталёва, державшего её за воротник, Светлана тихо выругалась.

Когда Варя закончила, на кухне долго было тихо. Капала вода из крана.

– Значит, не псих, – сказала наконец Светлана. Голос у неё сел. – Значит, правда.

Она встала, вышла. Вернулась через минуту с толстой общей тетрадью в клеёнчатой обложке, синей, потрёпанной, с загнутыми углами. Положила её на стол перед Варей, но руку с обложки не убрала.

– Я её никому не отдавала, – сказала она. – Рябову не отдала, хоть он и хороший парень, и в глаза мне смотрел. Он не верил. Он думал, что Генку кто-то убил, а тетрадь – это бред, но бред полезный, там фамилии. А Генка просил: отдай только тому, кто сам увидит. Ты увидела.

Она убрала руку.

Варя открыла тетрадь.

Первые страницы были исписаны мелким аккуратным почерком, синей шариковой ручкой, ровными столбиками. Даты. Против каждой даты цифры. Варя сначала не поняла, что это, потом поняла. Это был учёт. Как в журнале проводника. Дата рейса, время стоянки у Сухой Ветлы, количество сошедших в Вязьме из девятого. На следующей строке, через неделю: количество вошедших в девятый на обратном рейсе. И отдельной колонкой: «залогов».

Цифры были разные. Три, пять, восемь, четыре, одиннадцать. Залогов всегда столько же, сколько ушедших. Ни разу не меньше. Ни разу не больше.

На полях, против некоторых дат, стояли пометки. Варя листала и читала.

«Видят бригада и те, кто держал ихний билет. Остальные смотрят мимо. Проверил на Тамаре из шестого: дал ей подержать билет, после этого увидела. Плакала. Больше со мной не разговаривает».

«Стоянка у Сухой Ветлы туда – четыре тринадцать. Обратно – ноль ноль пять. Всегда семь минут. Машинист не знает, почему тормозит. Говорит, на светофоре красный. Красного там по графику нет».

«Девятый берёт по счёту. Хрусталёв сказал. Если залогов не хватает, берёт из состава. Из спящих. Хрусталёв говорит, так было один раз, лет пять назад, пропал пассажир из третьего. Записали как сошедшего в Гагарине».

«Их привозит Свеча. Фонд. Бездомных собирают на вокзале, дают билет, водку, деньги. Ведут люди Шабанова».

«Шабанов – Ступин. Ступин – Свеча. Ступин – Тихая пристань. Ступин был тогда на отделении. Тогда – это когда сгорел девятый».

«Проводница с фонарём. Молодая. Не трогает никого. Ходит по вагону. Один раз посмотрела на меня через стекло и покачала головой: мол, не ходи. Я думаю, она за нас».

«На рейсе в Вязьму можно войти и выйти, если успеть до прибытия. Видел, как один из людей Шабанова заходил, искал кого-то, вышел в Вязьме с остальными. На обратном зашёл – всё. Не выходят».

Дальше почерк менялся. Становился торопливым, буквы налезали одна на другую.

«Каждые две недели одно и то же имя. Д. С. Приходит, уходит, через неделю опять. Залог за него всегда отдельный, его ведёт сам Шабанов».

«Д. С. – Денис Ступин. Сын. Разбился шесть лет назад на трассе. Глеб Аркадьевич его возит туда-обратно шесть лет. Сколько залогов? Посчитал. Сто сорок семь только за Дениса. Если я ничего не путаю».

Варя подняла голову. Светлана смотрела на неё.

– Читай, – сказала она. – Там дальше хуже.

«Сегодня отпустил залог. Девчонка, лет двадцати, наркоманка, её вели под руки, а она на перроне вырвалась и ко мне в вагон. Я её спрятал в бельевом. Вывел в Москве. Шабанов видел. Ничего не сказал. Хрусталёв сказал, что я дурак. Что за это заберут одного из моих. Посмотрим».

«Никого не забрали. Посчитал – одного не хватало. А в вагоне все на месте. Значит, взял кого-то другого. Кого? Не знаю. Мне страшно, Светка».

«Пишу своё имя на руке. Сомов Геннадий. Говорят, кто туда попал и имя помнит – тот держится. Не знаю, кто говорит. Может, сам себе говорю».

«Д. С. говорил со мной. Сам пришёл в мой вагон на обратном, перед отправлением, пока Шабанов не видел. Молодой, бледный, вежливый. Дал мне свой билет. Сказал: отдай кому-нибудь, кто сможет это прекратить. Я спросил – как прекратить? Он сказал: ведомость. Без ведомости ничего не работает. Ведомость у отца. И ушёл в девятый».

Последняя запись была сделана карандашом, очень криво, будто в темноте или на ходу.

«Двенадцатое августа. Шабанов сегодня смотрел на меня всю посадку. Если пропаду – Светка, не ищи меня. Ищи ведомость. Она за всё платит. Ключ – в обложке».

Варя закрыла тетрадь. Руки у неё были ледяные. Светлана молча налила ей ещё чаю.

– Ключ, – сказала Варя.

Светлана кивнула на обложку. Варя провела пальцами по внутренней стороне задней обложки и нащупала бугорок под клеёнкой. Клеёнка была аккуратно надрезана и подклеена. Варя поддела край ногтем. Внутри, в выемке, вырезанной в картоне, лежал ключ: старый, латунный, потемневший, с квадратным стержнем и бородкой странной формы. К ушку была привязана картонная бирка, на которой было выведено чернилами: «9».

– Я не знаю, откуда он его взял, – сказала Светлана. – Я нашла тетрадь в его комнате после того, как он пропал. В ящике стола, под старыми журналами. Ключ сразу нащупала. Хотела выкинуть. Не смогла.

Варя держала ключ на ладони. Он был тяжёлый и тёплый, будто его только что кто-то держал в руке.

– Я хочу его найти, – сказала Светлана. – Генку. Ты понимаешь? Я не дура, я понимаю, что его, может, и нет уже. Но если он там, если он имя своё помнит… Он упрямый. Он помнит. Я знаю.

– Я поищу, – сказала Варя.

– Не обещай. – Светлана покачала головой. – Генка мне тоже обещал. Что всё будет хорошо, что он уволится, переведётся на питерское направление. Не обещай. Просто поищи.

Перед уходом Светлана показала ей комнату брата. Узкая, как пенал, с окном во двор, с аккуратно заправленной кроватью и книжными полками до потолка. На полках стояли справочники по подвижному составу, старые расписания в мягких обложках, модели вагонов, склеенные из картона с удивительной тщательностью. На стене над столом висела карта Московской железной дороги, западное направление, вся исчерканная карандашом. Варя подошла ближе. Сухая Ветла была обведена три раза, и рядом стояла цифра: двести тринадцать. От неё до Вязьмы шла жирная красная линия, а над линией было написано: «Только здесь».

Рядом с картой была приколота газетная вырезка. Та самая, Варя узнала её с первого взгляда, хотя у неё дома, у бабушки в комоде, лежал другой экземпляр, пожелтевший сильнее. «Трагедия на перегоне». Под заметкой список погибших, двадцать три фамилии в столбик. Лескова Н. А., проводник вагона, стояла последней. Гена подчеркнул её фамилию. А внизу, под списком, тем же карандашом приписал: «24?» И ещё ниже: «В акте опознания неизвестный мужчина, захоронен отдельно. Кто?»

– Это что? – спросила Варя.

– Не знаю, – сказала Светлана. – Он про это не говорил. Он вообще в последние месяцы мало говорил. Только записывал. – Она посмотрела на подчёркнутую фамилию, потом на Варю. – Лескова. Это твоя?

– Мама.

Светлана долго молчала. Потом сказала:

– Генка говорил, что проводница с фонарём – за нас. Я тогда не поняла, что значит «за нас». А теперь думаю, может, он и понимал. – Она сняла вырезку со стены, аккуратно, чтобы не порвать, и протянула Варе. – Бери. Тебе нужнее.

Варя взяла. Сложила вчетверо и спрятала в тетрадь.

Варя ушла от Светланы в четвёртом часу. Тетрадь лежала у неё в сумке, ключ в кармане, рядом с картонным билетом Орешкиной. Изморось превратилась в мелкий дождь. Варя стояла у подъезда, смотрела на мокрый двор и думала, что за всю её жизнь у неё ни разу не было такого чувства: будто она вошла в комнату, где все давно знают какую-то страшную вещь, и молчат, и смотрят на неё с жалостью, и ждут, когда она тоже узнает.

Она достала телефон и набрала номер с визитки.

Рябов ответил после первого гудка.

– Лейтенант Рябов.

– Это Лескова. Вы в Москве?

– В Москве до вечера. Потом поездом обратно. – Пауза. – Вы были у Светланы?

– Была. Она отдала мне тетрадь. Нам надо встретиться.

Они встретились через час в маленьком кафе у метро, с пластиковыми столами и запахом подгоревшего масла. Рябов был в гражданском: тёмная куртка, свитер с высоким горлом, джинсы. Без формы он выглядел моложе и неувереннее. Он заказал два кофе и пирожки, которые никто из них не стал есть, и долго, очень внимательно читал тетрадь. Варя смотрела, как он читает. Он читал как следователь: возвращался к уже прочитанным страницам, сравнивал даты, что-то записывал в блокнот. Иногда у него дёргался уголок рта.

– Сто сорок семь, – сказал он наконец. – Только за одного. Если это правда, это…

Он не договорил.

– Вы не верите, – сказала Варя.

– Я верю, что это написал человек, который видел что-то, что его напугало. – Рябов закрыл тетрадь, положил ладонь на обложку. – И я верю в цифры. Если по этим датам проверить, кто пропадал в Вязьме в эти недели… Бездомные, пьющие, одинокие… Я проверял часть. У меня двенадцать человек за три месяца. Если считать по тетради, за те же три месяца должно быть больше шестидесяти.

– Вы их не нашли, потому что их никто не ищет.

– Да. – Он помолчал. – Ступин. Глеб Аркадьевич Ступин. Вы понимаете, кто это?

– Бабушка сказала. Похоронное бюро. Фонд.

– Не только. Он учредитель половины благотворительности в районе. У него в друзьях глава администрации и мой начальник. Он подарил нашему отделу две машины. Если я приду к начальнику с этой тетрадью и скажу, что Ступин возит мёртвого сына на поезде и платит за это бомжами, меня уволят в тот же день. И это в лучшем случае.

– А в худшем?

Рябов не ответил. Варя достала из тетради сложенную вырезку, развернула, показала ему подчёркнутую фамилию и приписку внизу.

– Двадцать четвёртый, – сказала она. – Неизвестный мужчина. Гена его искал.

– Это я могу проверить, – медленно сказал Рябов. – Акты опознания хранятся. Если, конечно, их никто не потерял. – Он сфотографировал вырезку, потом приписку отдельно, крупно. – Пятнадцать лет назад. Ноябрь. Хорошо.

Он сказал «хорошо» так, будто записал себе в план работы ещё одну строчку, и Варя вдруг почувствовала к нему что-то похожее на доверие. Потом он посмотрел на ключ, который Варя положила на стол.

– Это от чего?

– Думаю, от двери в девятый. Изнутри поезда. Из моего тамбура.

– Вы же не собираетесь…

– Собираюсь посмотреть, – сказала Варя. – Только посмотреть. Через стекло. На рейсе в Вязьму. Гена пишет, что на рейсе в Вязьму можно войти и выйти.

– Гена пропал.

– Он пропал на обратном. Он сам пишет: на обратном не выходят.

Рябов откинулся на спинку пластикового стула и потёр лицо ладонями. Вид у него был такой, будто у него болят зубы.

– Варвара, – сказал он. – Я полицейский. Я не могу вам сказать «идите и смотрите на привидения». Я могу вам сказать, что если там кто-то есть, кто-то живой, кто уводит людей, то вы для него лишний свидетель. Шабанов видел вас на кладбище.

– Он видел меня и на перроне.

– Тем более.

Варя полезла в карман. Достала картонный билет Орешкиной. Положила его на стол рядом с ключом.

– Возьмите, – сказала она.

– Что это?

– Билет. Её билет. Той старушки. Гена пишет, что видят те, кто держал в руках ихний билет. Возьмите. Подержите. А в среду ночью, когда поезд встанет у Сухой Ветлы, выйдите в тамбур и посмотрите в хвост.

Рябов смотрел на билет, не прикасаясь к нему. Потом медленно протянул руку и взял его. Повертел в пальцах. Прочёл дату, прочёл фамилию на обороте. Ничего не произошло: не замигал свет, не завыл ветер, не случилось ничего из того, что бывает в кино. Только Рябов вдруг поёжился, будто ему за шиворот попала холодная капля.

– Странно, – сказал он. – Он холодный.

– Да.

– Не как бумага. Как железо.

– Да.

Он долго держал билет в руке. Потом убрал его во внутренний карман куртки, застегнул молнию.

– Я в среду в отделе, – сказал он. – Не в поезде. Но я встречу ваш поезд в Вязьме. В пять двенадцать. На перроне. В хвосте.

– Хорошо.

– А вы, – сказал Рябов, глядя ей прямо в глаза, – пообещайте мне. Не ходить туда. Только смотреть.

Варя подумала о Светлане, которая сказала «не обещай». О бабушке, которая сказала «не лезь». О маме, которая была упрямая, как она. О проводнице с фонарём, молодой, с ямочкой, которая качала головой через стекло.

– Обещаю, – сказала она. – Только смотреть.

Рябов кивнул. Он, кажется, ей поверил. Или сделал вид. Варя не знала его достаточно хорошо, чтобы понять разницу. Она знала только, что у неё в кармане лежит латунный ключ с квадратным стержнем, тёплый, как чужая рука, и что до среды осталось пять дней.

Глава 5. Тамбур

Неделя прошла так, как проходят недели перед экзаменом: медленно в каждом отдельном часе и мгновенно целиком. Варя съездила ещё раз к Светлане, вернула ей вырезку, которую та всё-таки попросила назад, и выпила с ней чаю. Дважды звонила бабушке. Один раз звонил Рябов, коротко, по делу: акт опознания пятнадцатилетней давности он запросил, ответа пока нет, а в архиве сказали, что такие бумаги «могли пострадать при переезде». Варя спросила, при каком переезде. Рябов сказал, что архив никуда не переезжал.

Все пять дней Варя читала тетрадь Гены. Она перечитала её столько раз, что запомнила почти наизусть. Цифры в столбиках. Пометки на полях. Буква «Д» с точкой и буква «С» с точкой, которые повторялись через каждые две недели, как удары метронома. Сто сорок семь. Она не могла представить себе сто сорок семь человек. Пыталась – и не получалось. Получался только Жора в синей куртке, который улыбался виновато и ласково и говорил, что его зовут.

Ключ она носила на шнурке на шее, под формой. Ей казалось, что так надёжнее. Он лежал на груди тяжёлый, и никогда не остывал до конца.

В среду в двадцать три сорок поезд номер шестьсот шестьдесят восемь отошёл от Белорусского вокзала. В восьмом вагоне было двадцать шесть пассажиров. Варя проверила билеты, выдала бельё, раздала чай. Пожилой мужчина в очках попросил газету, и Варя дала ему свою, недельной давности, которую возила с собой для растопки. Мужчина сказал, что недельная даже лучше, всё уже ясно, чем кончилось. Студентка с рыжими косами попросила разрешения зарядить телефон в служебном купе, и Варя разрешила. Двое мальчишек-близнецов лет восьми весь вечер бегали по коридору, пока их мать, усталая женщина с огромной сумкой, не уложила их силой на одну полку валетом.

В час ночи заглянул Хрусталёв. Он стоял в дверях служебного купе и смотрел на неё долго, слишком долго.

– Ты какая-то не такая, Лескова, – сказал он.

– Какая?

– Не знаю. Собранная. – Он помолчал. – Ты ко мне в Москве не зашла. Я думал, зайдёшь, спросишь.

– А вы бы ответили?

Хрусталёв усмехнулся. Невесело.

– Нет, – сказал он. – Не ответил бы.

– Тогда зачем заходить?

Он кивнул, будто она сказала что-то разумное. Посмотрел на подстаканник.

– Нинин, – сказал он вдруг.

– Да.

– Помню его. Она из него чай пила, а мне никогда не давала. Говорила: Аркаша, у тебя свой есть. А у меня свой был с трещиной. – Он постучал пальцем по косяку. – Стоянка в четыре тринадцать. Ты помнишь.

– Помню.

– И помнишь, что я тебе сказал.

– Помню, Аркадий Семёнович.

Он ещё постоял. Варе показалось, что он хочет сказать что-то совсем другое, что-то важное, и что это важное у него в горле, как кость. Но он только вздохнул, сказал «ну, смотри» и ушёл.

После его ухода Варя долго сидела без движения. Потом достала из сумки тетрадь Гены, открыла на середине и не стала читать. Просто смотрела на ровные столбики цифр, пока они не начали расплываться.

Ей вспомнилось вдруг то, чего она не вспоминала много лет. Ей шесть, может быть, семь. Лето, вечер, вяземский перрон, тёплый асфальт, запах креозота и липы из привокзального сквера. Мама в форме, в берете набок, стоит у открытой двери вагона, и Варя держится за её юбку, потому что бабушка привела её проводить маму в рейс. Мама наклоняется к ней, пахнет духами «Ландыш» и немного углём.

– Смотри, Варюша, – говорит мама и достаёт из-за пояса фонарь, старый, с жёлтым стеклом, хотя ещё светло и фонарь не нужен. – Это сигнал. Если я фонарь подняла вот так, выше плеча, значит, всё хорошо. Двери закрыты, пассажиры на местах, можно ехать. Машинист видит и трогается. Поняла?

– А если опустила?

– Если опустила вниз и качаю, значит, стой, нельзя, беда. – Мама смеётся и щёлкает её по носу. – Но это редко. Почти никогда. Запомнила?

– Выше плеча – можно ехать, – повторяет Варя.

– Умница. Значит, ты тоже проводница.

Потом мама поднимается в вагон, и поезд уходит, и Варя машет ему вслед, пока не перестаёт видеть красный фонарь на хвосте. Бабушка берёт её за руку, и они идут домой через сквер, и Варя всю дорогу поднимает невидимый фонарь выше плеча и говорит машинам на перекрёстке: можно ехать.

Она не помнила, был ли это последний раз, когда она провожала маму. Наверное, нет. Но почему-то сейчас, в служебном купе, в три часа ночи, ей казалось, что именно этот вечер и был последним, а все остальные она придумала потом, чтобы не было так пусто.

Она убрала тетрадь в сумку и встала.

В три пятьдесят Варя последний раз обошла вагон. Все спали. Близнецы спали в обнимку, и у одного из них из-под одеяла торчала пятка в полосатом носке. Студентка с косами спала в наушниках. Пожилой мужчина в очках спал с газетой на груди, и газета поднималась и опускалась в такт его дыханию.

В четыре одиннадцать поезд начал тормозить.

Варя уже стояла в торцевом тамбуре. Она не включала свет. Фонарик держала в руке выключенным. Стояла и смотрела через стекло двери на ночь за хвостом, на белые рельсы, на тёмную стену леса. Она очень хорошо помнила, как бьётся сердце, когда идёшь по ночной улице одна и слышишь за спиной шаги. Сейчас оно билось иначе. Медленно, гулко, как будто стучалось изнутри в дверь, которую она сама держала закрытой.

Поезд встал.

Четыре тринадцать.

Первая минута. Тишина. Снег за стеклом лежал ровный, нетронутый. Где-то вдалеке, впереди, светился красный светофор, и его свет отражался в рельсах двумя тонкими кровавыми нитками.

Вторая минута. Варе показалось, что снег на рельсах потемнел. Нет, не показалось. На белом медленно проступали полосы, как проступает на мокрой бумаге текст, написанный молоком. Две тёмные полосы. Колея. Следы колёс, которых не было.

Третья минута. Из темноты, из-за поворота, бесшумно выплыл вагон.

Он не ехал. Он именно выплывал, медленно, как лодка подходит к причалу на последних метрах, когда гребцы уже подняли вёсла. Зелёный, с покатой крышей, с овальными табличками, с белыми буквами на борту. Окна тёмные. Только в самом дальнем, в торце, качался жёлтый огонёк.

Четвёртая минута. Удар буферов. Щелчок сцепки. Скрежет. Тамбур под Вариными ногами дрогнул, и она схватилась за поручень.

Девятый вагон стоял за стеклом, в метре от неё. Между ними была только переходная площадка, гармошка резинового суфле, железные листы порогов. И две двери. Дверь восьмого вагона, перед которой стояла Варя. И дверь девятого, напротив.

Варя вытащила ключ из-под формы. Шнурок зацепился за пуговицу, и она едва не оборвала его. Руки не слушались. Она нашла скважину, старую, круглую, под самой ручкой двери, в которую никогда не вставляла ни одного ключа, потому что все двери в составе открывались стандартным четырёхгранником. Квадратный стержень вошёл туго, со скрипом. Она повернула.

Замок щёлкнул.

Варя открыла дверь и шагнула на переходную площадку.

Здесь было очень холодно. Холоднее, чем на улице. Холод шёл не снаружи, а от девятого вагона, как от открытой морозилки. И пахло. Гарью. Старой, сырой, въевшейся в железо и дерево гарью. И ещё чем-то сладковатым, тяжёлым, чему Варя не хотела давать имени.

Дверь девятого вагона была застеклена. Стекло мутное, в разводах, будто его давно никто не мыл. Варя наклонилась и посмотрела внутрь.

Коридор. Длинный, узкий, освещённый тускло, непонятно чем. Не лампами, а как будто самим воздухом. Ковровая дорожка на полу, красная, с зелёными полосками по краям, такие лежали в вагонах её детства. Занавески на окнах, белые, с вышитыми буквами. Двери купе открыты. Плацкартный, поняла Варя. Нет, не плацкартный. Купейный, старого образца, с деревянными панелями.

В купе сидели люди.

Ближние к ней купе были заполнены людьми, которые выглядели как обычные ночные пассажиры. Женщина в вязаном жакете сидела у окна, сложив руки на коленях. Мужчина средних лет в костюме смотрел перед собой. Двое пожилых людей сидели рядом и держались за руки. Молодой парень в спортивной куртке спал, привалившись к стенке. Все одетые, все неподвижные. Они ждали. Варя поняла это сразу, по их позам: так сидят в поезде за полчаса до прибытия, когда вещи собраны, бельё сдано и делать уже нечего.

А дальше, в глубине вагона, сидели другие.

Их было трудно разглядеть. Варя всматривалась и не могла понять, что мешает. Будто между ней и ними висел дым. Тонкий, серый, неподвижный. Силуэты в купе были как будто нарисованы карандашом и чуть растушёваны пальцем. Она различала очертания голов, плеч, рук. Ребёнок на коленях у взрослого. Кто-то, кто лежал на верхней полке, свесив руку. Кто-то, кто стоял в коридоре у окна, прижавшись лбом к стеклу. Они не двигались совсем. Даже не так, как ждущие. Так не двигаются фотографии.

Двадцать три, подумала Варя. Их было двадцать три.

А в самом конце коридора, у дальнего тамбура, стояла женщина с фонарём.

Варя видела её со спины. Тёмная форма, юбка ниже колена, плечи. Волосы собраны под форменный берет. Фонарь в опущенной руке, старый, железнодорожный, с жёлтым стеклом. Женщина стояла неподвижно и, кажется, смотрела в окно. Потом медленно пошла по коридору. Не к Варе. От неё. Дошла до последнего купе, остановилась, наклонилась к кому-то внутри. Варя не видела к кому.

Варя забыла, что надо дышать. Она стояла на холодной переходной площадке, прижавшись лбом к мутному стеклу, и смотрела на женщину с фонарём, и внутри у неё всё кричало одно-единственное слово, которое она не говорила вслух пятнадцать лет.

Женщина выпрямилась. Повернула голову.

И тут дверь девятого вагона распахнулась прямо Варе в лицо.

Варя отшатнулась, ударилась спиной о дверь восьмого и чуть не упала. Из девятого вагона на переходную площадку выскочила девочка. Она налетела на Варю, вцепилась ей в куртку обеими руками и забормотала быстро, захлёбываясь:

– Пустите, пустите меня, пожалуйста, я не хочу, они меня ждут, не отдавайте меня, пожалуйста, пожалуйста…

Девочка была лет шестнадцати, маленькая, худая, в джинсах и в летней футболке с каким-то выцветшим рисунком, без куртки, босиком. Волосы у неё были длинные, тёмные и мокрые. С них капало. Капли падали Варе на руки и были ледяными.

– Тихо, – сказала Варя. – Тихо. Я тебя не отдам.

Она не знала, почему это сказала. Слова вырвались сами. Девочка подняла на неё лицо, бледное, с синеватыми губами, с огромными тёмными глазами, и Варя увидела, что она плачет.

Из глубины девятого вагона послышались шаги. Тяжёлые, быстрые. Мужские.

– Белкина! – крикнул кто-то. – Ты куда, коза? А ну стой!

По коридору девятого вагона, мимо неподвижных пассажиров, шёл мужчина. Живой. Варя поняла это по тому, как он двигался: торопливо, неловко, задевая плечами стенки. Он был в тёмной куртке, такой же, как у тех, кто вёл бездомных на посадку. Молодой, крупный, бритоголовый, с телефоном в руке. Экран телефона светился, и этот свет выглядел в девятом вагоне совершенно чужим, как фонарик водолаза на дне.

Варя втолкнула девочку в тамбур восьмого вагона и шагнула следом.

Мужчина был уже у двери девятого. Он увидел Варю. Лицо у него стало сначала удивлённым, потом злым.

– Эй, – сказал он. – Ты кто такая? Девчонку верни.

Варя захлопнула дверь восьмого вагона и повернула ключ. Замок щёлкнул. Мужчина подбежал к двери, ударил по стеклу кулаком. Стекло задребезжало, но выдержало. Он дёрнул ручку. Дверь не поддалась.

– Открой! – крикнул он. Голос через стекло доносился глухо, как из-под воды. – Открой, дура! Ты не понимаешь, что делаешь! Она не твоя!

Варя стояла, прижимая к себе мокрую дрожащую девочку, и смотрела на него через стекло. Мужчина колотил в дверь, ругался, тыкал пальцем в телефон, пытаясь кому-то позвонить, и ругался ещё сильнее, потому что связи, очевидно, не было.

А за его спиной, в глубине коридора девятого вагона, стояла женщина с фонарём.

Она повернулась к Варе лицом. Расстояние было большое, весь вагон, и света было мало, и стекло было мутное. Варя видела только силуэт, тёмную форму, берет и жёлтый круг фонаря. Лица она не видела.

Женщина подняла фонарь. Медленно. Выше плеча. Так проводники поднимают фонарь на перроне, когда подают сигнал машинисту: всё в порядке, двери закрыты, можно ехать.

Потом опустила.

Поезд дёрнулся.

Мужчина в девятом вагоне перестал колотить в дверь и обернулся. Видимо, тоже увидел фонарь. Он отступил от двери, выругался ещё раз, коротко и зло, и ушёл вглубь вагона. Дверь девятого медленно закрылась сама. Сквозь два стекла и переходную площадку Варя ещё видела, как жёлтый огонёк качается в конце коридора, потом поезд набрал ход, и в стёклах замелькали отражения её собственного тамбура.

Варя отвела девочку от двери. Та всё ещё держалась за её куртку, не отпускала.

– Пойдём, – сказала Варя. – Пойдём ко мне. Там тепло.

Она повела её по тёмному коридору мимо спящих пассажиров. Девочка шла босиком, неслышно. Варя оглянулась и увидела, что на ковровой дорожке за ними остаются мокрые следы. Маленькие, узкие, как от только что вылезшего из воды ребёнка.

В служебном купе Варя усадила её на свою полку, закутала в два одеяла, включила маленькую лампу. Налила из титана чаю в мамин подстаканник, бросила три куска сахара, размешала.

– Пей.

Девочка взяла подстаканник обеими руками. Пальцы у неё были тонкие, с обкусанными ногтями, с облупленным розовым лаком. Она отпила, поморщилась.

– Не сладко, – сказала она удивлённо.

– Я три куска положила.

– Не сладко, – повторила девочка и отпила ещё. – И не горячо. Вообще никак.

Варя села напротив. Протянула руку и осторожно коснулась её запястья. Кожа была холодная. Ровно холодная, как у старушки на кладбище. Пульса не было.

– Как тебя зовут? – спросила Варя.

– Ася. – Девочка облизнула синеватые губы. – Белкина Ася. Анастасия. Мне шестнадцать. – Она нахмурилась. – Мне было шестнадцать. Я не знаю, как правильно.

– Откуда ты, Ася?

– Из Вязьмы. С Заречной улицы. – Ася посмотрела в чёрное окно, где в стекле отражались они обе, и Варя заметила, что отражение Аси двигается на полсекунды позже, чем она сама. – Я на речку пошла. С девчонками. Вечером, в июле, жарко было очень. Купаться. Я на тот берег поплыла, на спор. А там течение. И я…

Она замолчала. Чай в подстаканнике дрожал.

– Я не помню, – сказала Ася. – Я помню, что плыла. А потом сразу темно, и поезд. И едешь, едешь. И не холодно, и не страшно, и не больно, просто ничего. А потом кто-то читает моё имя. И я встаю. И вдруг всё становится как настоящее, вагон, свет, люди. И этот, лысый, ходит со списком, считает нас по головам, как овец. А потом он по телефону разговаривал, когда связь появилась, и я услышала.

– Что услышала?

– Он сказал: «Белкина на месте. Залог на следующий четверг, из ночлежки. Шабанов в курсе». А потом засмеялся и сказал: «Неделя, и обратно. Как в санатории». – Ася посмотрела на Варю огромными мокрыми глазами. – Что такое залог? Почему обратно? Я не хочу обратно. Там ничего нет. Совсем ничего. Вы понимаете? Там даже меня нет.

Варя не знала, что ответить. Она взяла её ледяную руку в свои и держала.

– А кто читал твоё имя, ты знаешь?

– Нет. – Ася помотала головой, и с мокрых волос на одеяло полетели брызги. – Голос мужской. Старый. Я его не знаю. – Она вдруг вскинула глаза. – А мама? Мама знает? Это мама меня позвала?

– Не знаю, Ася.

– А какой сейчас год?

Варя сказала.

Ася долго молчала. Потом медленно поставила подстаканник на столик, аккуратно, чтобы не расплескать, хотя чай в нём уже почти не дрожал.

– Семь лет, – сказала она. – Меня не было семь лет.

– Да.

– А мама же… Маме же сорок три теперь. – Она засмеялась, тонко, жалко, и сразу перестала. – Она меня не узнает. Я ведь не выросла.

– Узнает, – сказала Варя.

Она не была уверена. Она вообще больше ни в чём не была уверена. Она сидела в служебном купе восьмого вагона, напротив мёртвой девочки с мокрыми волосами, держала её холодную руку и думала о том, что через пятьдесят минут поезд придёт в Вязьму, что на перроне их будет ждать чёрный микроавтобус и человек с лицом как топор, что бритоголовый из девятого вагона знает её в лицо, и что она пообещала Рябову только смотреть.

А ещё она думала о фонаре, поднятом выше плеча. Всё в порядке. Двери закрыты. Можно ехать.

Только это был не мамин сигнал машинисту. Это был сигнал ей. И Варя пока не понимала, куда именно ей разрешили ехать.

Глава 6. Бельевые мешки

До Вязьмы оставалось сорок восемь минут, и за эти сорок восемь минут Варя успела передумать больше, чем за всю предыдущую неделю.

Сначала она хотела спрятать Асю в туалете. Глупо: туалеты перед прибытием закрывают на санитарную зону, а потом открывают, и первым делом туда заглядывает любой, кто ищет. Потом подумала про угольный ящик у печки. Ещё глупее: ящик маленький, туда не поместится и собака. Потом про багажное отделение над коридором, третью полку в служебном. Там лежали запасные одеяла, и если Асю завалить ими, то снизу видно не будет. Но если кто-то встанет на нижнюю полку и сунет руку, то найдёт сразу.

– Они придут, – сказала Ася. Она сидела, закутанная в одеяла, и смотрела в окно, где за стеклом медленно светлело. – Тот лысый. Он видел, куда я побежала.

– Видел.

– И что вы сделаете?

Варя посмотрела на неё. Потом на свою полку. Потом на угол служебного купе, где стояли два больших брезентовых мешка, в которые проводники складывают использованное бельё перед сдачей. Мешки были серые, грязные, с номером вагона, выведенным краской через трафарет. Один уже наполовину полный: Варя начала собирать наволочки с тех, кто сошёл в Гагарине.

– Ты маленькая, – сказала Варя. – Это хорошо.

Ася проследила за её взглядом и всё поняла.

– В грязное бельё? – спросила она с таким возмущением, что Варя чуть не рассмеялась.

– В грязное бельё. Ты же не дышишь?

Ася задумалась.

– Не знаю, – сказала она. – Я не проверяла. Кажется, дышу. По привычке.

– Попробуй не дышать.

Ася закрыла рот, зажала нос пальцами и замерла. Варя смотрела на часы. Минута. Две. Три. Ася сидела спокойно, только глаза у неё становились всё больше и испуганнее. На четвёртой минуте она разжала пальцы.

– Мне не надо, – прошептала она. – Мне совсем не надо дышать. Я правда умерла.

Она сказала это так, будто только сейчас поверила. До этого, поняла Варя, она всё ещё надеялась, что это сон, или ошибка, или чья-то злая шутка. А теперь в её мокрых глазах было что-то такое, на что Варя не могла смотреть.

– Ася, – сказала Варя. – Послушай меня. Мы потом с этим разберёмся. Со всем разберёмся. А сейчас надо, чтобы тебя не нашли. Хорошо?

– Хорошо, – сказала Ася.

Варя пошла по вагону. Пассажиры ещё спали, будить их было рано. Она тихо снимала наволочки с пустых полок, сворачивала простыни, собирала полотенца. Через десять минут второй мешок был заполнен на треть. Варя вернулась в служебное, высыпала половину белья из первого мешка на свою полку.

– Залезай.

Ася залезла. Она свернулась на дне мешка, подтянув колени к подбородку, как маленький ребёнок в утробе. Варя засыпала её сверху наволочками и полотенцами, оставив у лица складку, чтобы было видно, если что. Потом подумала, что видно не надо, и засыпала совсем. Мешок стоял в углу, пузатый, бесформенный, ничем не отличимый от второго.

– Ты как там?

– Пахнет, – глухо донеслось из мешка. – Ногами.

– Терпи.

– Я терплю. Я всё-таки умерла, а не в санатории.

Варя села на полку и закрыла лицо руками. Её трясло. Только теперь, когда руки освободились, её начало трясти по-настоящему, крупной дрожью, от плеч до коленей. Она сидела и тряслась, а за окном светлело, и поезд стучал на стыках всё медленнее.

Потом она встала и пошла будить пассажиров.

Близнецы проснулись одновременно и тут же начали драться за то, кто первый пойдёт умываться. Мать растащила их, не открывая глаз. Пожилой мужчина в очках сложил газету и аккуратно убрал во внутренний карман пиджака. Рыжая студентка вспомнила про телефон, побежала в служебное. Варя её опередила, вынесла телефон в коридор.

– Ой, спасибо, – сказала студентка. – А что у вас там так холодно? Как будто окно открыто.

– Печку не топила, – сказала Варя. – Экономлю уголь.

Студентка понимающе кивнула. Варя посмотрела ей вслед и вдруг увидела на ковровой дорожке, от торцевого тамбура до служебного купе, цепочку маленьких тёмных пятен. Мокрые следы босых ног. Они уже подсыхали по краям, но всё ещё были отчётливо видны.

Варя метнулась к титану, налила полный стакан кипятку, пошла по коридору, будто бы неся чай пассажиру, и на полпути споткнулась. Кипяток выплеснулся на дорожку. Варя ахнула громко, на весь вагон, схватила тряпку, принялась вытирать, размазывая мокрое пятно всё дальше и дальше, до самого тамбура.

– Осторожнее, девушка, – сказал пожилой мужчина в очках. – Обожглись?

– Нет, всё хорошо. Простите.

В пять двенадцать поезд пришёл в Вязьму.

Варя открыла дверь, откинула площадку, протёрла поручни. Встала с флажком. На перроне было то же, что неделю назад: снег, жёлтый вокзал, фонари, женщина в оранжевом жилете с метлой. И чёрный микроавтобус у дальнего конца перрона.

И Рябов.

Он стоял у фонарного столба напротив восьмого вагона, в форме, в шапке, руки в карманах. Лицо у него было белое, как снег под ногами. Он не смотрел на Варю. Он смотрел мимо неё, в хвост поезда, туда, где из открытых дверей девятого вагона один за другим спускались на перрон люди. Варя видела, как у него ходят желваки.

Пассажиры восьмого вагона выходили, прощались. Близнецы прыгнули с площадки на перрон одновременно, мать закричала на них. Студентка помахала рукой. Мимо Вари в это время проходили другие. Мёртвые. Восемь человек: Варя посчитала. Женщина в вязаном жакете. Мужчина в костюме. Пожилая пара. Парень в спортивной куртке. Ещё трое. Они шли к микроавтобусу, а у микроавтобуса их ждали живые: кто-то плакал, кто-то бросался на шею, кто-то стоял неподвижно, не решаясь подойти.

Потом из девятого вагона выпрыгнул бритоголовый. Он не пошёл к микроавтобусу, а побежал. Добежал, что-то быстро заговорил человеку, который стоял у открытой двери машины. Человек выслушал. Повернулся.

Шабанов. Сухой, высокий, с выбритым затылком, с лицом как топор. Он постоял, глядя вдоль поезда, потом неторопливо пошёл по перрону. Бритоголовый шёл за ним, отставая на полшага.

Шабанов дошёл до штабного вагона, где у двери стоял Хрусталёв. Варя видела их издалека. Шабанов что-то сказал, протянул Хрусталёву листок. Хрусталёв посмотрел на листок, покачал головой. Шабанов сказал ещё что-то. Хрусталёв развёл руками и снова покачал головой. Варя видела, как у него сгорбилась спина.

Потом Шабанов пошёл дальше. Мимо третьего вагона. Мимо четвёртого. Он шёл не спеша и заглядывал в окна. Мимо пятого. Шестого. Седьмого.

Он остановился перед Варей.

Вблизи он оказался старше, чем ей казалось. Лет шестьдесят, может, больше. Кожа на лице сухая, обветренная, вся в мелких морщинах, как старая карта. Глаза светлые, водянистые, без ресниц. От него пахло табаком и хорошим одеколоном.

– Здравствуйте, Варвара Андреевна, – сказал он.

Голос был негромкий, вежливый, почти ласковый. Варя не ответила. Она стояла с флажком и смотрела ему в переносицу, как учили на курсах смотреть на агрессивных пассажиров.

– Отчество у вас, кстати, по деду, – продолжил Шабанов. – По бабушкиному мужу. Андрей Николаевич Лесков, царствие ему небесное. Мама ваша вас на свою фамилию записала, и отчество дала отцовское, хотя отца вашего никто в глаза не видел. Мне всегда это нравилось. Самостоятельная женщина была Нина Андреевна. Очень самостоятельная.

– Что вам нужно? – спросила Варя.

– Мне нужна девочка. – Шабанов говорил тихо, без нажима, будто обсуждал погоду. – Шестнадцати лет. Тёмненькая, мокрая. Сбежала из хвоста на технической стоянке. Мой сотрудник говорит, она к вам побежала. И что вы её к себе забрали и дверь заперли. Каким-то ключом.

– Ваш сотрудник ошибается.

– Он редко ошибается. – Шабанов чуть наклонил голову, разглядывая её. – Варвара Андреевна, давайте я вам объясню, как дело обстоит. Эта девочка – не ваша. Она вообще не человек, в общепринятом смысле. Она – договор. За неё заплачено. Очень большие деньги, и не мной. Человек, который заплатил, ждёт её. Он болен, ему недолго осталось, он хочет увидеть дочь. Вы же не хотите лишить умирающего последней встречи?

– Я не знаю, о чём вы.

– Понимаю. – Шабанов кивнул. – Разрешите, я пройду в вагон. Посмотрю.

– Пассажирам не положено.

– Я не пассажир.

Он поднялся по ступенькам, и Варя, не успев подумать, отступила, пропуская его. Бритоголовый полез следом.

Шабанов прошёл по вагону медленно, внимательно. Заглядывал в каждый отсек. Поднимал нижние полки, под которыми лежали только пыль и забытая кем-то пластиковая бутылка. Проверил верхние багажные. Открыл туалет. Открыл торцевой тамбур, посмотрел на дверь в переход, потрогал скважину под ручкой пальцем. Варя стояла в коридоре и чувствовала, как по спине стекает холодный пот.

Потом он остановился у мокрого пятна на дорожке.

– Что это?

– Кипяток пролила, – сказала Варя. – Споткнулась.

Шабанов присел на корточки. Потрогал пятно. Понюхал пальцы. Поднял на Варю светлые глаза без ресниц.

– Кипяток, – повторил он. – Холодный.

– Остыл.

– Остыл, – согласился Шабанов и выпрямился. – Бывает.

Он пошёл к служебному купе. Варя пошла за ним. Ей казалось, что пол под ногами стал мягким, как вата.

В служебном купе Шабанов остановился на пороге. Огляделся. Мамин подстаканник на столике, чай в нём, недопитый и холодный. Полка, на которой валялось высыпанное бельё. Два мешка в углу, пузатые, серые.

– Это что?

– Бельё. На сдачу.

Шабанов шагнул к мешкам. Наклонился. Протянул руку.

– Корней Иваныч!

Голос был такой громкий и такой начальственный, что Варя подскочила. Шабанов тоже обернулся, не убрав руки.

В коридоре стоял Хрусталёв. Он запыхался, лицо у него было красное, китель расстёгнут на верхнюю пуговицу.

– Корней Иваныч, – повторил он. – Там это. В Москву звонят. Ваш человек велел передать: сам звонит.

Шабанов медленно выпрямился. Посмотрел на Хрусталёва долгим взглядом.

– Сам? – переспросил он.

– Сам. Велел срочно. Связь у вокзала, в машине не берёт.

Шабанов постоял ещё секунду. Потом повернулся к Варе.

– Мы с вами ещё поговорим, Варвара Андреевна, – сказал он. – Бабушке привет передавайте. Агнии Фёдоровне. Хорошая женщина, строгая. Дом у неё деревянный, старый. Печка, говорят, плохая, труба кривая. Вы бы ей сказали, чтобы осторожнее топила. Знаете, как бывает: зима, мороз, топят по ночам. А дом деревянный.

Он ушёл. Бритоголовый ушёл за ним, оглянувшись на Варю с плохо скрытой злостью. Варя стояла в дверях служебного купе и не могла пошевелиться.

Хрусталёв подождал, пока они спустятся на перрон. Потом подошёл к ней вплотную.

– Никто никому не звонит, – сказал он очень тихо. – У тебя минут пять, пока он поймёт. Что бы у тебя там ни было, убирай.

– Аркадий Семёнович…

– Я тебе ничего не говорил. – Он не смотрел на неё. – Я ничего не видел. Я старый, у меня давление. Поняла?

– Поняла.

– Дура ты, Лескова. Вся в мать.

Он ушёл, на ходу застёгивая китель.

Варя схватила мешок, тот, где была Ася. Он оказался тяжёлым, тяжелее, чем она думала. Она поволокла его к выходу, второй закинула на плечо. Спустилась на перрон, чуть не упав со ступенек.

На перроне стоял Рябов.

– Варвара, – сказал он. Голос у него был странный, сдавленный. – Я видел. Я всё видел. Они вышли оттуда. Из вагона. Там был вагон.

– Помогите, – сказала Варя.

Рябов посмотрел на неё, на мешки, и что-то в его лице переключилось, как переключается стрелка. Удивление осталось, но поверх него встало что-то деловое, собранное.

– Что в мешке?

– Девочка.

– Живая?

– Нет.

Рябов закрыл глаза. Открыл.

– Ладно, – сказал он. – Куда нести?

– На склад. Бельевой. Он в торце вокзала, у почты.

Рябов взял у неё мешок с Асей, легко, будто там действительно были одни наволочки. Варя увидела, как он чуть дрогнул, когда взялся за мешок, будто обжёгся холодом через брезент. Ничего не сказал. Пошёл по перрону, широко и уверенно, как ходит полицейский на обходе. Варя пошла следом, со вторым мешком на плече.

– Я пришёл в пять, – говорил Рябов на ходу, не поворачивая головы, ровным голосом, каким диктуют протокол. – Встал у столба. Билет держал в кармане, как вы сказали. Поезд подошёл. Восемь вагонов. Я посчитал. Восемь, и красный фонарь на хвосте. А потом я моргнул. Просто моргнул, понимаете? И фонаря не стало. А за восьмым стоял ещё один. Зелёный, старый. Я такие только в кино видел, про войну. На путях за ним снег лежал ровный, а под колёсами – колея. Чёрная, как будто он там всегда стоял.

– Я знаю, – сказала Варя.

– Из него стали выходить. Я сначала подумал – пассажиры. Обычные. А потом мимо меня прошёл мужчина в пиджаке, и я посмотрел ему в лицо. – Рябов сглотнул. – Я его знаю, Варвара. Это Кравцов, директор нашего мясокомбината. Его хоронили в позапрошлом году. Весь город хоронил. Я в оцеплении стоял. Опять в оцеплении.

– Он вас узнал?

– Нет. Он ни на кого не смотрел. Он шёл к машине, а там его жена стояла. Вдова. Она его обняла и закричала. Тихо закричала, понимаете? Так, что только я услышал.

Варя ничего не ответила. Они шли мимо шестого вагона, мимо пятого, мимо четвёртого. Проводники стояли у дверей с флажками и смотрели куда угодно, только не в хвост.

– И ещё, – сказал Рябов. – В дверях этого вагона стояла женщина. В форме. С фонарём. Она стояла, пока все не вышли, а потом посмотрела на меня. Прямо на меня. И ушла внутрь.

– Какая она была? – спросила Варя, и голос у неё сорвался.

Рябов впервые за всё это время повернул к ней голову.

– Похожая на вас, – сказал он.

У дальнего конца перрона, у микроавтобуса, Шабанов говорил по телефону. Варя видела, как он опустил трубку, посмотрел на экран, нахмурился. Потом поднял голову и посмотрел в их сторону. На Варю. На полицейского рядом с ней. На мешок у полицейского в руках.

Рябов не замедлил шаг. Варя тоже.

Они дошли до бельевого склада, маленькой двери в торце вокзального здания с табличкой «Приём белья с 5:00 до 7:00». Дверь была открыта. Внутри, за стойкой, сидела толстая заспанная кладовщица и пила чай из термоса.

– Восьмой вагон, шестьсот шестьдесят восьмой, – сказала Варя, сваливая мешок с плеча на стойку. – Один мешок. Второй – не сдаю, там рваное, на списание. Я акт потом принесу.

– Неси когда хочешь, – зевнула кладовщица. – Тут всё рваное.

Рябов вышел со вторым мешком через боковую дверь склада, которая вела на привокзальную площадь. Варя пошла за ним. На площади, на стоянке, стояла старая зелёная «Нива» с облупленным крылом.

– Моя, – сказал Рябов. Открыл заднюю дверь, аккуратно положил мешок на сиденье. – Садитесь вперёд.

Варя села. Рябов сел за руль. Повернул ключ. «Нива» закашлялась, затряслась и завелась со второго раза.

– Куда?

– Ямская, тридцать два. К бабушке.

Рябов кивнул и выехал со стоянки. Варя оглянулась. Чёрный микроавтобус стоял на прежнем месте, у перрона, и никто за ними не ехал. Пока.

Минуты две они ехали молча. Потом с заднего сиденья донёсся глухой голос:

– Можно я уже вылезу? Тут правда ногами пахнет.

Рябов так резко нажал на тормоз, что Варя чуть не ударилась о приборную панель. Машина встала посреди пустой улицы. Рябов сидел, вцепившись в руль, и смотрел перед собой.

Мешок на заднем сиденье зашевелился. Из горловины показалась мокрая тёмная голова, потом бледное лицо с синеватыми губами. Ася выбралась из мешка, села, отряхнула с себя полотенце и посмотрела на Рябова через зеркало заднего вида.

– Здрасьте, – сказала она вежливо. – Вы полицейский?

Рябов медленно повернулся. Посмотрел на неё. На её мокрые волосы, босые ноги, летнюю футболку. На то, как она сидит в тёплой машине и от неё поднимается не пар, как от замёрзшего человека, а лёгкий холодный туман, как от льда.

– Ты кто? – спросил он хрипло.

– Ася. Белкина. Я утонула.

– Когда?

– Семь лет назад. Мне вот она сказала.

Рябов закрыл глаза. Долго сидел так. Варя смотрела на него и ждала, что он сейчас выйдет из машины, или закричит, или скажет, что это всё чушь и его разыгрывают. Он не сделал ничего из этого.

– Белкина Анастасия, – сказал он, не открывая глаз. – Заречная улица. Июль. Я помню. Я тогда только в отдел пришёл, стажёром. Её три дня искали водолазы. Нашли у плотины. Я стоял в оцеплении.

Он открыл глаза. Снова посмотрел на Асю. Ася смотрела на него, и у неё дрожала нижняя губа.

– Вы меня видели? – спросила она тихо. – Тогда? Когда нашли?

– Видел.

– Я была… страшная?

Рябов помолчал. Потом ответил, мягко, так, как Варя от него не ожидала:

– Нет. Ты была как будто спишь.

Ася отвернулась к окну. Плечи у неё дрожали.

Рябов снова взялся за руль. Тронул машину с места. Ехал медленно, очень аккуратно, как везут хрупкое.

– Мне надо закурить, – сказал он через минуту, глядя на дорогу.

– Вы курите? – спросила Варя.

– Нет, – сказал Рябов. – Никогда не курил.

Глава 7. Холодные руки

Бабушка открыла дверь, увидела Варю, Рябова в форме и босую мокрую девочку в летней футболке, и не сказала ни слова. Только отступила в сторону, пропуская всех троих, и закрыла дверь на оба замка и на щеколду.

Потом посмотрела на Асю внимательнее. Сняла очки, протёрла фартуком, надела снова.

– Белкина, – сказала она. – Настя. Из седьмого «Б».

Ася вытаращила глаза.

– Агния Фёдоровна?

– Я. – Бабушка поджала губы. – Я у вас в пятом классе дроби вела, когда Марина Петровна в декрет ушла. Ты у меня контрольную списала у Лопатиной. Помнишь?

– Помню, – прошептала Ася. – Вы мне три поставили, а не два. Сказали – за смелость.

– За наглость, – поправила бабушка. – Ну, проходи. Не стой в дверях, наследишь.

Ася робко шагнула в прихожую. С её волос всё ещё капало на половик. Бабушка смотрела на эти капли, потом на синеватые губы, потом на босые ноги, на которых не было ни пятнышка грязи, хотя девочка прошла по снегу от машины до крыльца. Варя видела, как бабушка сглотнула. Но голос у неё остался прежним, учительским, строгим.

– Варвара. Ставь чайник. Лейтенант, вы разувайтесь, у меня полы. Настя, иди со мной, переоденешься. Что ж ты в одной футболке, в ноябре.

Она увела Асю в мамину комнату. Варя слышала, как скрипнула дверца старого шкафа, как бабушка что-то говорила вполголоса, а Ася отвечала односложно. Рябов стоял в прихожей, сняв ботинки, в носках, и оглядывался так, будто попал на другую планету: ковёр с оленями, бутылка из-под шампанского на кухонном столе, кривая печная труба, мамина фотография в рамке.

– Это ваша мама? – спросил он.

– Да.

Рябов подошёл к фотографии. Смотрел долго.

– Она, – сказал он тихо. – Та, с фонарём.

Варя не ответила. Она стояла у плиты и смотрела, как под чайником пляшет синее пламя, и думала о том, что больше всего на свете хочет и больше всего на свете боится, чтобы это было правдой.

Бабушка вывела Асю минут через десять. На девочке был мамин свитер, толстый, серый, связанный бабушкой ещё в те времена, когда у неё не болели пальцы, мамины шерстяные носки и мамины же старые спортивные штаны, подвёрнутые на щиколотках. Волосы бабушка вытерла полотенцем, расчесала и заплела в косу. Коса была мокрая. Она оставалась мокрой и потом, весь день, сколько бы Ася ни сидела у печки.

– Садись, – велела бабушка. – К печке ближе.

Ася села на табуретку у печи, прижалась к ней спиной. Печь была горячая, бабушка топила с утра. Ася сидела и ждала. Потом подняла на бабушку растерянные глаза.

– Я не чувствую, – сказала она. – Совсем. Ни тепло, ни холодно. Как будто я в вате.

– Ничего, – сказала бабушка. – Всё равно сиди. Так положено.

Она налила Асе чаю. Ася пить не стала, только держала кружку в руках. Бабушка поставила на стол пирожки, вчерашние, с капустой. Ася откусила кусочек, пожевала, проглотила с трудом.

– Как бумага, – сказала она виновато. – Простите. Вы вкусно печёте, я помню. Вы нам на выпускной в начальной школе пирожки приносили. Но я не чувствую.

– Не ешь тогда. – Бабушка забрала у неё пирожок и положила себе на тарелку. – Не надо через силу.

Рябов сидел за столом, держал свою кружку и смотрел на Асю. Варя видела, что он всё ещё не может прийти в себя. Он смотрел на неё, как смотрят на загадку, которую надо решить, а решения нет. Потом он посмотрел на часы.

– Мне надо в отдел, – сказал он. – Смена с восьми. Если не приду, будут вопросы. А вопросы сейчас не нужны.

– Иди, – сказала бабушка. Она уже перешла с ним на «ты», и он, кажется, не заметил.

– Я после смены приеду. Часов в восемь. – Рябов встал, посмотрел на Варю. – Никуда не ходите. Шабанов не дурак. Он поймёт, что я её увёз. Он будет искать.

– Он и так знает, где я живу, – сказала Варя. – Он про бабушкину трубу говорил.

Бабушка подняла голову.

– Что говорил?

Варя рассказала. Про Шабанова на перроне, про отчество, про деревянный дом и кривую трубу и про то, что зимой топят по ночам. Бабушка выслушала, не перебивая. Потом взяла со стола бутылку из-под шампанского, повертела её в руках и поставила обратно.

– Пусть попробует, – сказала она спокойно. – Я в этом доме семьдесят четыре года живу. Меня отсюда немцы не выгнали бы, если бы дошли, а уж Корнейка Шабанов и подавно. Я его помню, когда он ещё в пэтэу учился и у меня на задней парте сидел. Двоечник. Тупой и злой. Ничего с тех пор не поменялось, только костюм подорожал.

Рябов посмотрел на неё с уважением. Потом надел ботинки и ушёл.

Когда за ним закрылась калитка, бабушка вышла в сени, и Варя пошла за ней. В сенях было холодно, пахло квашеной капустой из бочки и берёзовыми вениками. Бабушка стояла у маленького окошка и смотрела, как Рябов садится в свою зелёную машину.

– Хороший парень, – сказала она. – Упрямый. Это видно.

– Бабушка.

– Что?

Варя не знала, как спросить. Слова не складывались. Бабушка подождала, потом сама повернулась к ней.

– Ты её видела, – сказала она. – Нину. Там.

– Я видела женщину с фонарём. Со спины. Потом издалека. Лица не видела. – Варя сглотнула. – А Тимофей видел. Он сейчас на фотографию посмотрел и сказал: она.

Бабушка долго молчала. Потом взяла с полки веник, зачем-то стряхнула с него сухие листья, повесила обратно.

– Я тебе одну вещь скажу, – произнесла она наконец. – Только ты не думай, что я из ума выжила. По четвергам, под утро, раз в неделю, я просыпаюсь. Пятнадцать лет просыпаюсь. Около пяти. И слышу, как у калитки фонарь звякает. Железом о железо. Как Нина, когда с рейса шла, всегда фонарём о калитку задевала, у неё рука левая была неловкая. Я встаю, выхожу. Никого. Снег ровный. А звякнуло.

– Ты никому не говорила?

– А кому? – Бабушка усмехнулась. – Врачу? Он мне таблетки выпишет. Батюшке? Батюшка скажет, что душа неупокоенная, и велит сорокоуст заказать. Я заказывала. Три раза. Не помогло.

Она посмотрела на Варю.

– Я думала, это я её держу. Своим горем. Что не отпускаю. А выходит, её кто-то другой держит.

– Кто?

– Не знаю, Варвара. – Бабушка взяла её за руку, и рука у бабушки была тёплая и шершавая. – Но если узнаешь, ты мне скажи. Я хоть и старая, а дрова колоть ещё могу.

Она ушла в дом. Варя постояла в сенях одна, глядя в маленькое окошко на пустую улицу, на снег у калитки, ровный, без следов.

Целый день Ася сидела у печки. Варя пыталась уснуть и не могла. Бабушка возилась на кухне, гремела кастрюлями, и Варя понимала, что гремит она нарочно, чтобы не было тихо.

Ася разговаривала. Сначала мало, потом больше. Она рассказывала про то, что помнила. Про седьмой «Б», про Лопатину, которая была её лучшей подругой и с которой они поругались за неделю до того июльского вечера из-за мальчика, которого обе даже толком не знали. Про то, что хотела поступать в медицинский. Про маму.

– Мама у меня продавщица, – говорила Ася. – В «Пятёрочке» на Ленина. Она меня одна растила. Папа ушёл, когда мне пять было. К другой, в Смоленск. Он стройкой занимается, богатый. Алименты платил, но не приходил никогда. Я его и не помню почти. Помню, что у него очки были и он пах сигаретами.

– А мама?

– Мама хорошая. – Ася замолчала. – Мы с ней поругались в тот день. Утром. Она не хотела меня отпускать на речку. Говорила, что там течение, что в прошлом году мальчик утонул. А я сказала, что она меня достала, что мне шестнадцать и я сама знаю. И ушла. Дверью хлопнула.

Она смотрела в пол.

– Я ей даже не сказала «пока».

Варя сидела рядом и не знала, что сказать. Ей хотелось обнять Асю, но она не решалась. Холодная кожа, мокрая коса, отражение в тёмном стекле окна, которое поворачивало голову на полсекунды позже.

– Варя, – сказала Ася. – Отведи меня к маме.

– Ася, Шабанов…

– Я знаю. Но я хочу маму увидеть. Хоть одним глазом. Хоть издалека. Пожалуйста. – Ася подняла глаза. – Если у меня семь дней, если меня потом обратно… Я хочу ей сказать «пока». Хоть раз.

Варя посмотрела на бабушку. Бабушка стояла у плиты с половником в руке и смотрела на Асю.

– Тимофей сказал никуда не ходить, – напомнила бабушка.

– Тимофей сказал, – согласилась Варя.

Бабушка помолчала. Потом положила половник.

– Нинино пальто в шкафу, синее, – сказала она. – И шапку возьми, вязаную, и платок. И валенки, они в сенях. Валенки ей велики будут, пусть шерстяные носки вторые наденет. – Она подошла к Асе, поправила ей воротник свитера. – Близко не подходите. Посмотрите и назад. Час. Если через час не вернётесь, я Тимофею звоню.

Ася вскочила и обняла её. Бабушка вздрогнула от холода, но не отстранилась. Постояла так, гладя девочку по мокрой косе, и Варя увидела, что у бабушки дрожит подбородок.

Заречная улица была в старой части города, за рекой. Частный сектор: деревянные дома, заборы, яблони за заборами, голые и чёрные. Варя и Ася шли пешком, потому что такси Варя вызывать не решилась. Ася в синем мамином пальто, в вязаной шапке, натянутой до бровей, в огромных валенках, шла неуклюже, переваливаясь, и всё время смотрела по сторонам, будто впервые видела этот город.

– Всё другое, – сказала она на мосту. – Магазины другие. Машины. Вон там был ларёк с шавермой, а теперь аптека. А вон там был пустырь, а теперь дом. Высокий.

– Семь лет, – сказала Варя.

– Семь лет, – повторила Ася. Остановилась у перил, посмотрела вниз, на реку. Река была тёмная, медленная, у берегов уже схваченная тонким ледком. – Вон там, – сказала она. – За поворотом. Там пляж. Я оттуда плыла.

Она смотрела на воду. Варя взяла её за руку, осторожно, и потянула дальше. Ася пошла.

Дом Белкиных оказался одноэтажным, обшитым выцветшим зелёным сайдингом, с маленьким палисадником, в котором торчали сухие стебли каких-то цветов. Калитка покосилась. На крыльце стояли резиновые сапоги. Из трубы шёл дым.

Ася остановилась за два дома до калитки, у чужого забора, под голой рябиной, на которой ещё висели сморщенные красные ягоды.

– Мама дома, – сказала она. – Видишь, дым. Она всегда в четверг выходная.

Они стояли и смотрели. Минуту. Пять. Ничего не происходило. Дым поднимался из трубы ровным столбом, снег на крыше лежал нетронутый.

Потом дверь открылась, и на крыльцо вышла женщина.

Она была маленькая, полная, в старой куртке, накинутой на халат, в тапочках на босу ногу. Волосы у неё были тёмные, с проседью, собранные в небрежный пучок. В руках она держала таз с бельём. Она поставила таз на перила крыльца, достала из кармана прищепки и стала вешать бельё на верёвку, натянутую между крыльцом и сараем. Простыня. Наволочка. Полотенце. Белая детская маечка, совсем маленькая, на годовалого ребёнка.

Ася издала странный звук. Не всхлип, не вздох. Что-то среднее.

– У неё ребёнок, – прошептала она. – Маленький.

Варя ничего не сказала. Женщина на крыльце повесила маечку, выпрямилась, потёрла поясницу. Посмотрела на небо. Лицо у неё было усталое и спокойное.

Ася сделала шаг вперёд. Потом ещё один.

– Ася, – тихо сказала Варя.

Ася не слышала. Она шла к калитке, медленно, в огромных валенках, и Варя видела, как у неё дрожат плечи под синим пальто.

И тут Варя увидела микроавтобус.

Он стоял в переулке, в тупике за домом Белкиных, наполовину скрытый сараем. Чёрный, с тонированными стёклами. Двигатель работал: из выхлопной трубы шёл белый пар. А у сарая, прислонившись к стене, курил бритоголовый из девятого вагона.

Он увидел их одновременно с Варей. Бросил сигарету, выпрямился, полез в карман за телефоном.

– Ася! – Варя рванулась вперёд, схватила её за руку. – Назад! Быстро!

Ася обернулась. Увидела бритоголового. Лицо у неё исказилось.

Женщина на крыльце подняла голову на крик.

Но Варя уже тащила Асю прочь, назад, к мосту, через чужой двор, мимо собачьей будки, из которой выскочила рыжая дворняга и залилась лаем. Валенки у Аси соскакивали, она спотыкалась, и Варя почти несла её. Сзади хлопнула дверь машины. Взревел мотор.

Они вылетели на соседнюю улицу, перебежали её, нырнули в проход между двумя заборами, узкий, заросший сухим бурьяном. Проход вёл вниз, к реке, к оврагу. Варя бежала, не разбирая дороги. Сзади было слышно, как микроавтобус пытается развернуться в переулке, как буксуют колёса на снегу.

Овраг был глубокий, с крутыми склонами, заросший ивняком. Внизу, у самой воды, стояла старая банька, полуразвалившаяся, без двери, с провалившейся крышей. Варя втащила Асю внутрь, прижала к стене, сама встала рядом.

Тишина. Только река шумела где-то рядом, за ивняком, глухо и равнодушно.

Ася дрожала. Не от холода, Варя это знала. От другого.

– Вода, – прошептала Ася. – Тут вода рядом.

– Я знаю. Потерпи.

– Я не могу. Я её слышу. Она меня зовёт.

Варя обняла её. Крепко, обеими руками. Холод прошёл сквозь пальто, сквозь Варину куртку, сквозь кожу, до самых костей, но Варя не отпустила. Она стояла в развалившейся бане, прижимая к себе мёртвую девочку, которая боялась реки, и слушала, как наверху, по краю оврага, медленно едет машина.

Машина проехала мимо. Остановилась. Хлопнула дверь. Чьи-то шаги, тяжёлые, по мёрзлой земле. Потом голос, раздражённый:

– Да нету их тут. Ушли к мосту. Давай на ту сторону.

Хлопнула дверь. Машина уехала.

Варя достала телефон. Руки не слушались, она дважды промахнулась мимо нужного номера.

– Рябов, – ответил он.

– Это я. Мы на Заречной. В овраге, за домом Белкиных, у реки. Там баня старая. Шабанов здесь.

Пауза. Потом голос Рябова, очень спокойный:

– Я же сказал не ходить.

– Я знаю.

– Сидите там. Десять минут.

Он приехал через восемь. Спустился в овраг по склону, цепляясь за ивняк, в форме, без шапки. Увидел их в бане, выдохнул. Ничего не сказал. Взял Асю на руки, как маленькую, хотя она уже почти могла идти сама, и понёс наверх, к «Ниве», которую бросил на обочине с открытой дверью.

В машине Ася сидела на заднем сиденье, сжавшись в комок, обхватив колени руками. Синее мамино пальто, валенки, один из которых она всё-таки потеряла в овраге. Шапка съехала на глаза.

– У неё ребёнок, – сказала она, ни к кому не обращаясь. – У мамы. Маленький. Она маечку вешала.

– Да, – сказал Рябов. – Я знаю. Мальчик. Год и два месяца. Она вышла замуж три года назад.

Ася подняла голову.

– Откуда вы знаете?

– Я проверил, пока ехал. – Рябов смотрел на дорогу. – Ася. Твоя мама не обращалась ни в какой фонд. У неё нет денег. Она продавщица, муж её водитель автобуса. Они ипотеку платят.

– Значит, не мама, – сказала Ася. – Не мама меня позвала.

– Нет.

– А кто?

Рябов помолчал. Потом ответил:

– Олег Викторович Белкин. Твой отец. Застройщик, Смоленск. Месяц назад перевёл фонду «Свеча» двенадцать миллионов рублей. Благотворительное пожертвование, всё по закону. У меня друг в налоговой.

Ася долго молчала. Потом засмеялась, коротко и страшно.

– Папа, – сказала она. – Папа, который не приходил. Который даже на похороны мои, наверное, не приехал.

– Приехал, – сказал Рябов. – Я помню. Стоял в стороне. В очках.

Ася отвернулась к окну.

Вечером, когда стемнело, она сидела у бабушкиного окна в маминой комнате и смотрела на улицу. Варя принесла ей кружку чаю, которую Ася всё равно не стала бы пить, и села рядом.

– Знаешь, что самое страшное? – сказала Ася, не оборачиваясь. – Я не хочу к нему. К папе. Я его не знаю. Я хочу к маме. А мама меня не звала. У мамы маечка на верёвке. И это правильно. Это хорошо, что не звала. Это значит, она живёт.

За окном по Ямской проехала машина, медленно, с выключенными фарами. Варя проводила её взглядом, пока красные габариты не скрылись за поворотом. Может быть, сосед. Может быть, нет. Она прижалась лбом к холодному стеклу. В стекле её отражение помедлило и тоже прижалось лбом.

– Мне от этого так плохо, Варя, – сказала Ася. – Ты не представляешь как. Даже хуже, чем там.

Варя взяла её руку. Холодную, тонкую, с облупленным розовым лаком на ногтях. Держала и молчала, потому что ничего правильного сказать было нельзя, а неправильного она говорить не хотела.

Потом в сенях хлопнула дверь, и бабушка громко сказала, что Тимофей приехал и привёз пельменей, и что лейтенантов, видно, кормят хуже, чем учителей, раз он сам их лепить не умеет. Ася вытерла глаза рукавом маминого свитера и впервые за весь день почти улыбнулась.

Глава 8. Фонд «Свеча»

Пельмени были магазинные, слипшиеся в один большой ком, и бабушка долго разделяла их ножом, ворча, что такими только забор конопатить. Рябов стоял рядом и виновато оправдывался, что других в ларьке у отдела не было. Ася сидела у печки и смотрела на них, и Варе казалось, что ей от этой обычной кухонной перебранки становится легче. Как будто она смотрела в окно на чужую жизнь и грелась хотя бы ею.

Ели втроём. Ася сидела с ними за столом, перед ней стояла пустая тарелка, потому что так велела бабушка: за столом все должны сидеть с тарелкой, иначе не по-людски. Рябов съел две порции, жадно, как едят люди, которые не ели с утра. Потом отодвинул тарелку, достал из куртки блокнот и положил на стол.

– Я не только пельмени покупал, – сказал он.

– Рассказывай, – велела бабушка.

Рябов открыл блокнот. Почерк у него был мелкий, неразборчивый, весь в сокращениях.

– Белкина Анастасия Олеговна, – начал он и посмотрел на Асю. – Прости. Я по порядку.

– Ничего, – сказала Ася. – Читайте. Мне интересно, что про меня написали.

– Свидетельство о смерти выдано загсом Вязьмы. Причина – утопление. Похоронена на кладбище на Бозне, участок у южной ограды. Памятник поставлен через год, деньги перевёл Белкин О. В. Мать к памятнику ходит каждый месяц, сторож её знает.

Ася смотрела в пустую тарелку.

– Дальше, – сказала бабушка.

– Кравцов Пётр Сергеевич, директор мясокомбината. Тот, что вышел сегодня утром из вагона. Умер позапрошлой зимой, сердце. Похоронен на Бозне. Его вдова полгода назад продала их загородный дом. Деньги – сорок миллионов. Куда ушли, неизвестно, но в тот же месяц фонд «Свеча» отчитался о крупном пожертвовании от частного лица.

– Дальше.

– Фонд «Свеча». – Рябов перелистнул страницу. – Зарегистрирован пять с половиной лет назад. Учредитель – Ступин Глеб Аркадьевич. Директор – Мирская Ирина Львовна, сорок лет, до этого работала психологом в областной больнице. Фонд помогает людям, потерявшим близких. Группы поддержки, бесплатные консультации, помощь в организации похорон. Офис в бывшем доме быта на Советской площади, второй этаж. По средам вечером – «вечер памяти». Собираются родственники умерших, пьют чай, рассказывают о своих. Открыто для всех.

– По средам, – сказала Варя. – Поезд из Москвы уходит в среду.

– Да. – Рябов кивнул. – Я тоже заметил. И ещё. У фонда есть волонтёрская программа. «Дорога домой». Помощь бездомным в возвращении к родным. Им покупают билеты, дают деньги на дорогу, водку не дают, это я так, к слову. Программа работает только на одном направлении. Вязьма – Москва. Только по четвергам. Только на поезд шестьсот шестьдесят семь.

Бабушка перекрестилась. Варя видела это впервые в жизни.

– Сколько их отправили?

– По отчётам фонда – двести сорок человек за пять лет. «Успешно воссоединились с семьями». Ни одной фамилии. Ни одного адреса. Ни одного отзыва.

Он закрыл блокнот.

– И ещё одна вещь. Самая неприятная. – Рябов посмотрел на Варю. – Я сегодня пошёл в архив отдела. В тот самый, который «мог пострадать при переезде». Архивариус у нас – старуха, Зоя Михайловна, она там с советских времён сидит. Я ей шоколадку, она мне чай. Разговорились. Я спросил про пожар на мосту пятнадцать лет назад. Она сказала, что папка была, толстая. Потом пришли люди из управления дороги, забрали её на проверку. Обратно не вернули. Но у неё осталась книга регистрации. Знаете, такая амбарная, куда записывают всё, что поступает.

– И что там?

– Там запись о неопознанном теле. Мужчина, сорок пять – пятьдесят лет. Сильно обгорел. Найден в служебном купе девятого вагона, рядом с какими-то ящиками. Документов при нём не обнаружено. При нём обнаружен металлический портсигар, оплавленный. Гравировка частично читается. «Л. М. от сослуживцев». – Рябов помолчал. – Портсигар приобщён к делу. Дело забрали. Тело похоронено за счёт государства на Бозне, в секторе для неопознанных. Номер двадцать четыре.

– Двадцать четвёртый, – сказала Варя. – Гена искал его.

– Л. М., – задумчиво повторила бабушка. – Л. М.

– Вы знаете кого-нибудь?

– Пока нет. – Бабушка нахмурилась. – Но что-то мне это напоминает. Дай подумать.

Она замолчала. Ася вдруг подняла голову.

– Можно я спрошу?

– Спрашивай.

– А те, кто приехал вместе со мной. Сегодня. Они все вернутся? Обратно?

Рябов посмотрел на Варю. Варя посмотрела на бабушку.

– Да, – сказала Варя. – Через неделю. В следующий четверг. Вечером. На обратном поезде.

– А если не вернуться?

Варя не ответила. Ася ждала. Потом сказала сама, тихо и ровно:

– Я знаю. Лысый говорил. Там, в вагоне, по телефону, когда меня считал. Он сказал кому-то: «Неделя, и обратно. Кто не сядет, тот сгорит. Видел я одного. Не советую». И засмеялся.

На кухне стало очень тихо. Слышно было, как трещат дрова в печке.

– У меня семь дней, – сказала Ася. – Уже шесть с половиной. А потом либо туда, где ничего нет. Либо я сгорю. Изнутри.

Она посмотрела на свои руки, лежащие на столе. Тонкие, бледные, с облупленным лаком.

– Я не знаю, что хуже, – сказала она. – Честно не знаю.

Бабушка встала, подошла к ней сзади и положила руки ей на плечи. Ничего не сказала. Просто стояла так, и Ася закрыла глаза.

Рябов смотрел в стол. Варя видела, как он сжимает и разжимает кулак.

Потом бабушка вдруг отпустила Асины плечи, выпрямилась и сказала совсем другим голосом, будто вызвала к доске:

– Вспомнила.

Все посмотрели на неё.

– Л. М. – Бабушка вернулась к своему стулу, села, сложила руки на столе. – За день до того рейса к нам приходил человек. Вечером, часов в восемь. Нина была дома, она на следующий день в рейс выходила. Я открыла. Мужчина лет пятидесяти, в хорошем пальто, в шляпе, с портфелем. Вежливый, как из прошлого века. Сказал, что из управления, по служебному делу, ему нужна проводник Лескова. Я Нину позвала. Они на крыльце разговаривали, долго, минут сорок. Он курил. Портсигар у него был блестящий, я ещё подумала: надо же, кто сейчас портсигары носит.

– О чём говорили?

– Не знаю. Я не подслушивала. – Бабушка поджала губы. – Ну, почти не подслушивала. Слышала, как Нина сказала: «Без документов не приму». А он ей: «И правильно, Нина Андреевна. И не принимайте. А если будут давить, я буду в вашем вагоне». Потом он ушёл. Нина вернулась злая и весёлая одновременно, как она бывала, когда решалась на что-нибудь. Я спросила, кто это. Она сказала: «Ревизор, мама. Честный человек. Таких больше не делают».

– Имя? – спросил Рябов, уже держа ручку над блокнотом.

– Не назвал. Или назвал, а я не запомнила. – Бабушка покачала головой. – Пятнадцать лет, Тимофей. Я тогда думала, это просто какое-то служебное дело. А потом через два дня… Потом мне было не до ревизоров.

– «Я буду в вашем вагоне», – медленно повторила Варя.

– Он и был, – сказал Рябов. – Номер двадцать четыре. Служебное купе, рядом с ящиками.

Бабушка закрыла глаза. Долго сидела так, и никто не решался заговорить.

– Значит, Нина была не одна, – сказала она наконец. – Хоть так. Хоть не одна.

– Я должна сегодня работать, – сказала она наконец. – Обратный рейс. В двадцать три десять.

– Не ходи, – сказала бабушка.

– Если не выйду, меня снимут с маршрута. Возьмут кого-нибудь другого на восьмой. И я больше никогда не попаду в тот тамбур.

– Я останусь, – сказал Рябов. – Здесь. У меня завтра выходной. Посижу с Агнией Фёдоровной.

– Шабанов…

– Шабанов не полезет в дом, где сидит полицейский. Не сейчас. Ему лишний шум не нужен. – Рябов посмотрел на неё. – А ты в Москве не задерживайся. Возвращайся первым поездом. В пятницу будь здесь.

Он сказал ей «ты», впервые, и сам, кажется, этого не заметил. Варя заметила.

В десять вечера она вышла из дома. Рябов проводил её до калитки. Ночь была ясная, морозная, над крышами висела ущербная луна. На противоположной стороне улицы, у соседского забора, стояла машина с выключенными фарами. Внутри кто-то сидел, и в темноте салона тлел огонёк сигареты.

– Видишь? – тихо спросила Варя.

– Вижу, – сказал Рябов. – Пусть сидит. Мёрзнет.

Он постоял, глядя на машину. Потом снял с пояса фонарик, большой, полицейский, включил и направил луч прямо в лобовое стекло. Огонёк сигареты дёрнулся и погас. Машина завелась и медленно уехала.

– Детский сад, – сказал Рябов. – Иди. Я тут.

Варя пошла. На углу она обернулась. Рябов стоял у калитки, высокий, в расстёгнутой куртке, с фонариком в руке, и смотрел ей вслед. За его спиной светилось окно маминой комнаты, и в окне был виден силуэт девочки с косой, которая тоже смотрела на улицу. Варя подумала, что так, наверное, выглядят люди, которых оставляют сторожить дом. И что ей очень давно никто не смотрел вслед.

На вокзале Варя приняла вагон, проверила титан, разложила бельё. Пассажиров было пятнадцать. Хрусталёв прошёл мимо неё по перрону и не сказал ни слова, только чуть заметно кивнул.

В двадцать два пятьдесят пять она обернулась.

Девятый вагон стоял на своём месте. Двери были открыты. Жёлтый огонёк горел в дальнем окне.

По перрону шли люди. Варя узнала их сразу, хотя видела всего раз, неделю назад, в полутьме: это были те, кто вышел из девятого в её первое утро. Мужчина в длинном сером пальто и шляпе. Молодая женщина в болоньевой куртке. Старик с тростью и стоящими часами. Ещё несколько. И старушка с пустой авоськой, в пальто с цигейковым воротником. Клавдия Ивановна Орешкина. Её вёл под руку сын, Виктор, без шапки, с красными ушами, и лицо у него было уже не мокрое, а серое, как у человека, который не спал неделю.

Поравнявшись с восьмым вагоном, Клавдия Ивановна подняла голову и увидела Варю. Улыбнулась. Кивнула ей, как старой знакомой. И пошла дальше, мелкими шажками, к зелёному вагону с овальными табличками. Варя смотрела ей вслед и думала, что прошла ровно неделя. Семь дней. Ни часом больше.

Рядом с каждым шёл кто-то живой. Мужчину в пальто провожала женщина его лет, с прямой спиной, и держала его под руку так крепко, что побелели костяшки. Молодую женщину в болоньевой куртке провожала девочка-подросток, наверное, дочь. Девочка не плакала. Она шла и смотрела перед собой, и лицо у неё было такое, будто ей только что поставили укол.

А позади, отдельно, вели залогов.

Варя заставила себя смотреть. Она смотрела и запоминала. Мужчина лет пятидесяти, в рваном пуховике, с перевязанной грязным бинтом рукой. Женщина неопределённого возраста, с опухшим лицом, в мужских ботинках. Двое парней, совсем молодых, по виду из деревни, в одинаковых спортивных костюмах, испуганные и пьяные. Старик в ватнике, который шёл сам, без провожатых, и что-то бормотал себе под нос. Ещё двое, которых Варя не разглядела.

Их вели те же люди в тёмных куртках. И женщина в белой стёганой куртке шла рядом, с папкой в руках, и что-то говорила старику в ватнике, ласково, как говорят медсёстры в больнице. Старик кивал.

Когда процессия поравнялась с восьмым вагоном, Варя сделала шаг навстречу женщине в белой куртке. Вблизи та оказалась совсем молоденькой, лет двадцати двух, с румяными от мороза щеками, с аккуратной чёлкой и с бейджиком на груди: «Елизавета. Волонтёр». Глаза у неё были добрые и немного сонные.

– Извините, – сказала Варя. – Вы из фонда?

– Да, – улыбнулась девушка. – Программа «Дорога домой». Вы проводница? Ой, как хорошо. Вы им чайку дадите, если что? Они замёрзли, бедные.

– Куда они едут?

– Домой. К родным. – Лиза посмотрела на старика в ватнике с такой нежностью, будто это был её собственный дед. – Мы их находим на вокзале, разговариваем, узнаём, где семья. Покупаем билет, даём денег на дорогу. В Москве их встречают наши партнёры и развозят по адресам. Это очень хорошая программа. У нас уже больше двухсот человек вернулись к семьям.

– А вы хоть раз видели, как они вернулись? – спросила Варя. – Хоть одно письмо? Хоть один звонок от родных?

Лиза моргнула. Улыбка у неё стала чуть растерянной.

– Ну… Это же не моя часть работы. Это партнёры в Москве. Ирина Львовна говорит, что всё отслеживается. Нам показывали отчёт.

– С фамилиями?

– Фамилии – это персональные данные, – машинально сказала Лиза, явно повторяя чужие слова, и тут же нахмурилась, будто сама впервые их услышала. – А почему вы спрашиваете?

– Потому что они не доезжают до Москвы, – сказала Варя.

Лиза смотрела на неё. Румянец на её щеках медленно бледнел.

– Елизавета! – окликнул кто-то из людей в тёмных куртках. – Пойдём, нам ещё отчёт сдавать.

Лиза вздрогнула, оглянулась. Потом снова посмотрела на Варю, быстро, испуганно, и пошла к вокзалу, прижимая папку к груди. У самого входа она обернулась ещё раз.

Варя достала из кармана тетрадь Гены. Открыла на последней странице, где кончались его записи. Взяла ручку. Пальцы не слушались, буквы получались кривыми, но она написала:

«Четверг. Обратный. Ушло девять. Залогов девять. Старик в ватнике. Женщина в мужских ботинках. Мужчина с бинтом на руке. Двое парней в спортивных костюмах».

Она не знала их имён. Она подумала, что никто, наверное, не знает их имён, и что если она сейчас не запишет хотя бы приметы, то через неделю не останется ничего. Ни имени, ни примет, ни следа на снегу.

– Варвара Андреевна.

Шабанов стоял у её двери. Как он подошёл, она не заметила.

– Вы что-то пишете? – вежливо поинтересовался он.

Варя закрыла тетрадь и убрала в карман.

– Отчёт о рейсе.

– Похвально. – Шабанов чуть улыбнулся. – Я ненадолго. Вы, наверное, уже знаете, кто ждёт девочку. Ваш лейтенант умный, он узнает быстро.

Варя молчала.

– Олег Викторович – человек больной, – продолжил Шабанов. – Рак поджелудочной. Врачи дают ему месяц, может, два. Он бросил дочь, когда ей было пять, и жалеет об этом каждый день. Он заплатил за то, чтобы сказать ей одно слово. «Прости». Вы понимаете? Одно слово. Он сидит сейчас в гостинице на Ленина и ждёт. А вы прячете от него дочь у бабушки на Ямской.

– Пусть сам придёт, – сказала Варя.

Шабанов поднял бесцветные брови.

– Простите?

– Если он хочет сказать «прости», пусть сам придёт. Без вас. Без микроавтобуса. Без людей в куртках. Пусть придёт и постучит в дверь, как нормальный человек. Ася решит, открывать или нет.

Шабанов смотрел на неё долго. Потом медленно кивнул.

– Я передам, – сказал он. – Но вы должны понимать, Варвара Андреевна. Девочка всё равно сядет в этот вагон. Через неделю. Или сгорит. Третьего не дано. Вы ей ничего не изменили. Вы только украли у неё неделю с отцом. И у него тоже.

– А вы? – спросила Варя. – Вы ей что-нибудь изменили? Вы её спросили, хочет ли она?

Шабанов улыбнулся шире. Улыбка у него была неприятная: только губы, без глаз.

– Мёртвых не спрашивают, – сказал он. – Их заказывают.

Он ушёл. Варя стояла у двери с флажком и смотрела, как девять мёртвых и девять живых поднимаются в зелёный вагон с овальными табличками, как женщина в белой куртке машет им вслед рукой, как девочка-подросток, проводившая мать, стоит у ступенек и не уходит, пока дверь не закрывается сама.

Поезд тронулся в двадцать три десять.

В ноль часов пять минут он встал у Сухой Ветлы. Варя стояла в торцевом тамбуре, не включая света, и смотрела через стекло. Она видела, как за дверью девятого вагона, в коридоре, медленно проплыл жёлтый огонёк фонаря. Остановился. Будто кто-то заглянул в стекло с той стороны.

Варя подняла руку. Медленно. Выше плеча.

Огонёк качнулся. Поднялся. Опустился.

А потом лязгнула расцепка, и девятый вагон ушёл назад, в темноту, увозя восемнадцать человек, и снег за ним лёг на рельсы ровно, как будто там никогда ничего не было.

Варя вернулась в служебное купе, села и открыла тетрадь. Под своими записями дописала ещё одну строчку:

«Она меня видит».

Через полчаса в дверь служебного постучали. Хрусталёв вошёл без приглашения, тяжело опустился на откидное сиденье напротив, снял фуражку и положил её на колени. Вид у него был измученный.

– Чаю дашь? – спросил он.

Варя налила. В обычный стакан, в обычный подстаканник, казённый. Хрусталёв посмотрел на мамин, стоявший рядом, и ничего не сказал. Пил долго, мелкими глотками, грея руки.

– Я видел, – сказал он наконец, глядя в стакан. – Из своего тамбура. Ты ей руку подняла. А она тебе фонарём ответила.

– Да.

– Пятнадцать лет, – сказал Хрусталёв. – Пятнадцать лет я на этом поезде. Каждую неделю. Туда и обратно. Каждую неделю стою в тамбуре на этой стоянке. И ни разу. Ни разу она мне не ответила. Смотрит сквозь меня, как сквозь стекло.

Он поставил стакан на столик. Рука у него дрожала.

– Почему? – спросила Варя.

Хрусталёв долго молчал. Потом надел фуражку, встал.

– Потому что есть за что, – сказал он. – Спокойной ночи, Лескова.

Он вышел. Варя смотрела на закрытую дверь, потом на тетрадь, потом снова на дверь, и думала о том, что в этом поезде, кажется, нет ни одного человека, который не прятал бы чего-нибудь в своём бельевом мешке.

Глава 9. Сухая Ветла

В пятницу Варя вернулась в Вязьму дневным поездом. Ехала сидя, у окна, и всю дорогу смотрела на проплывающие мимо станции, перелески, переезды, деревни с покосившимися заборами. Она проезжала этот путь сотни раз, в детстве с бабушкой, потом одна, студенткой. Никогда раньше она не замечала, сколько вдоль дороги брошенных платформ. Бетонные плиты, заросшие ивняком. Ржавые таблички без названий. Будки с выбитыми окнами. Как будто железная дорога была длинным коридором, вдоль которого когда-то жили люди, а потом ушли, оставив двери открытыми.

Сухую Ветлу днём поезд проскочил, не сбавляя хода. Варя успела увидеть только краешек: серые плиты платформы, засыпанные снегом, столб без фонаря, чёрную стену ельника. И сразу за ней мост. Короткий, металлический, клёпаный, с фермами по бокам, над узкой тёмной речкой в снежных берегах. Колёса прогрохотали по мосту гулко и отрывисто, будто кто-то пробежал по железной крыше. Варя вцепилась в подлокотник. Потом мост кончился, и снова потянулся лес.

Рябов встречал её на вокзале. Без формы, в той же тёмной куртке и в вязаной шапке. Он сказал, что Ася в порядке, сидит с бабушкой и учит её раскладывать пасьянс, а бабушка учит её решать квадратные уравнения, потому что «мозги должны работать, даже если всё остальное уже не работает». Сказал, что ночью у дома дважды проезжала машина, но никто не останавливался. Сказал, что выспался на диване под оленями лучше, чем дома.

– Поедем? – спросил он.

– Поедем, – сказала Варя.

Они поехали на Сухую Ветлу.

Дорога шла сначала по шоссе, потом свернула на старую бетонку, разбитую, в выбоинах, потом на грунтовку, которую никто не чистил. «Нива» шла по снегу уверенно, переваливаясь на кочках, как утка. Справа и слева стоял лес: ели, берёзы, снова ели. Деревни, мимо которых они проезжали, были почти пустые. В одной из пяти труб шёл дым. На одном из десяти заборов висел почтовый ящик.

– Мой дед здесь работал, – сказал Рябов, глядя на дорогу. – Я в детстве приезжал к нему на лето. Тут ещё жили тогда. В Сухой Ветле было дворов двадцать. Магазин, клуб. Электричка останавливалась три раза в день. А потом электричку отменили, магазин закрыли, люди разъехались. Последний раз я тут был лет пятнадцать назад. Мне было двенадцать. Как раз в ту осень.

– В ту самую?

– За месяц до. – Рябов помолчал. – Потом дед мне сказал: Тимка, сюда не езди больше. Я спросил почему. Он сказал: тут теперь ночью не наши ходят.

Сухая Ветла оказалась десятком почерневших изб вдоль единственной улицы, которая упиралась в железную дорогу. Окна заколочены. Крыши провалены. В конце улицы, у самого переезда, стоял шлагбаум, поднятый навсегда и вросший в землю, а за шлагбаумом – платформа. Короткая, на три вагона, из бетонных плит, растрескавшихся, вздыбленных корнями. На столбе висела табличка, ржавая, буквы на ней едва читались: «Сухая Ветла. 213 км».

Рябов остановил машину у шлагбаума. Они вышли.

Было тихо. Так тихо, как бывает только в зимнем лесу, где снег глушит всё: шаги, голоса, дыхание. Варя слышала, как скрипит снег под ботинками и как где-то далеко стучит дятел. Пахло хвоей и холодом.

Она поднялась на платформу. Прошла по ней от края до края. Двадцать шагов. Посмотрела на рельсы. Две блестящие нитки, уходящие в обе стороны, в лес. Направо – на Москву. Налево – на Вязьму. В сторону Вязьмы, метрах в пятистах, рельсы выходили из леса на открытое место и бежали к мосту.

– Пойдём туда, – сказала она.

Они пошли по обочине, по узкой тропинке, протоптанной кем-то вдоль насыпи. Тропинка была свежая, недавняя. Кто-то ходил здесь регулярно.

Мост вблизи оказался выше, чем казался из окна поезда. Металлические фермы, выкрашенные когда-то в зелёный, а теперь облупленные до ржавчины. Под мостом речка, неширокая, метров пятнадцать, тёмная, быстрая, не замёрзшая даже у берегов. От воды поднимался лёгкий пар.

Перед мостом, на небольшой площадке, расчищенной от снега, стоял камень.

Серый гранитный валун, неровный, грубо обтёсанный. На лицевой стороне была укреплена металлическая доска. Варя подошла ближе. Сняла перчатку и провела пальцами по холодным выпуклым буквам.

«Здесь в ночь на 14 ноября трагически погибли пассажиры поезда № 668». И ниже, в два столбца, фамилии. Двадцать три. Варя читала их медленно, одну за другой, шевеля губами. Абрамова Е. П. Бойко Н. С. Бойко А. Н., шесть лет. Ветров Г. И. Голубева Т. М. Гусейнов Р. А. Дьячков П. П.

Внизу, последней строкой, отдельно от остальных: «Лескова Н. А., проводник вагона».

А под её фамилией было пустое место. Не просто пустое. Металл там был стёсан. Грубо, неаккуратно, будто напильником, и следы напильника тянулись поперёк доски, как шрамы. Если смотреть под углом, на свет, можно было разглядеть, что раньше здесь что-то было выбито. Одна строка. Две буквы в начале, потом точки.

Рябов присел на корточки, посветил фонариком на стёсанное место, посмотрел под разными углами.

– «М», – сказал он. – Первая буква – «М». Дальше не разобрать.

– Мирский, – сказала Варя. Сама не знала, почему. Просто имя вдруг всплыло в голове, будто кто-то шепнул.

– Кто?

– Не знаю. – Она покачала головой. – Не знаю, откуда я это взяла.

У подножия камня, в снегу, лежали цветы. Две гвоздики, красные, совсем свежие, ещё не тронутые морозом. И кусок хлеба. Чёрного, ржаного, отломанного от буханки.

– Это кто тут ходит? – спросил Рябов.

– Я хожу.

Голос раздался у них за спиной так неожиданно, что Рябов вскочил и машинально сунул руку под куртку. Варя обернулась.

На тропинке стоял старик. Маленький, сухой, сгорбленный, в длинном овчинном тулупе, подпоясанном верёвкой, в валенках с самодельными галошами из автомобильных камер, в треухе. Лицо у него было тёмное, как печёное яблоко, заросшее седой щетиной. Глаза маленькие, острые, ярко-голубые. В одной руке он держал палку, в другой – холщовую сумку. За ним стояла собака, огромная, лохматая, серая, похожая на волка, и смотрела на Рябова без всякой симпатии.

– Пров Ильич Сычёв, – представился старик. – Путевой обходчик. Бывший. Тридцать восемь лет на этом перегоне. А вы кто будете?

– Рябов. Тимофей. – Рябов убрал руку из-под куртки. – Внук Степана Рябова.

Старик прищурился, всмотрелся в него.

– Стёпкин внук, – сказал он. – Похож. Нос тот же. А ты чего здесь, Стёпкин внук? Дед тебе разве не говорил сюда не ездить?

– Говорил.

– И чего?

– Не послушался.

Старик усмехнулся, показав два жёлтых зуба. Потом перевёл взгляд на Варю. Смотрел долго, внимательно, сощурив голубые глаза. Собака у его ног тоже смотрела на неё и вдруг тихо заскулила.

– А ты, девонька, Нинина, – сказал старик. Это было не вопрос.

– Да.

– Вижу. – Он кивнул. – Ямочка. И стоишь так же. Руки в карманах, голова набок. Она тоже так стояла на платформе, когда ждала, пока посадка кончится.

Он подошёл к камню, поставил сумку на снег, достал из неё буханку, отломил кусок и положил рядом с тем, что уже лежал. Перекрестился.

– Каждую пятницу хожу, – сказал он. – Пятнадцать лет. Хлеба им ношу. Им хлеб нужен.

– Им? – переспросила Варя.

– Пассажирам. – Старик выпрямился, опираясь на палку. – Им ведь кушать в дороге хочется. Хоть они и не кушают. А хлеб – это для дороги. Так в деревне говорили.

Он посмотрел на мост. Варя проследила за его взглядом. Мост стоял, пустой и тихий, ржавые фермы, рельсы, тёмная вода внизу.

– Вы были здесь тогда? – спросила она. – В ту ночь?

Пров Ильич молчал. Собака легла у его ног, положив морду на лапы.

– Пойдёмте ко мне, – сказал он наконец. – Тут холодно стоять. И не место.

Его жилище оказалось бывшей будкой путевого обходчика, кирпичной, с покатой железной крышей, в двухстах метрах от моста, у самой насыпи. К будке была пристроена дощатая веранда, на веранде громоздились дрова, вёдра, какие-то железки. Внутри было тесно и жарко: печка-буржуйка, топчан, накрытый лоскутным одеялом, стол, два табурета, полка с иконами и керосиновой лампой. На стене висел старый железнодорожный график движения, пожелтевший, весь исчерченный карандашом. И фонарь. Железнодорожный, ручной, с жёлтым стеклом.

Пров Ильич усадил их на табуретки, сам сел на топчан. Налил из закопчённого чайника в алюминиевые кружки что-то тёмное, пахнущее травами. Собака улеглась у порога.

– Я в ту ночь на обходе был, – сказал старик. – Ноябрь, мороз, как сейчас. Шёл от моста к платформе с фонарём, рельсы смотрел. Поезд шёл из Москвы, шестьсот шестьдесят восьмой. Девять вагонов тогда было. Девятый прицепляли только на ноябрьские и на Новый год, когда народу много. Старый был вагон, купейный, деревянный внутри, его давно списать хотели.

– Он остановился здесь?

– Остановился. – Пров Ильич отпил из кружки. – А не должен был. Стоянки тут по расписанию не было уже лет пять. А он встал. Я видел: машинист тормозит, на светофоре красный. Я ещё удивился: какой красный, тут перегон свободный. Стоял он минуты три. Может, четыре. И из девятого вагона, из заднего тамбура, вылез человек.

Варя затаила дыхание.

– Высокий, худой, – продолжал старик. – Молодой ещё тогда был, лет сорока пяти. В тёмной куртке. В руке канистра. Белая, пластмассовая. Он спрыгнул на насыпь, канистру в кусты закинул и пошёл в лес. Быстро пошёл. Меня не видел, я за будкой стоял, фонарь прикрыл. А как он ушёл, светофор зелёным загорелся, и поезд тронулся.

– Шабанов, – сказала Варя.

– Не знаю, как звали. Лицо я его запомнил. Потом в газете видел, когда он со Ступиным на каком-то празднике стоял. – Старик поставил кружку на стол. – Поезд пошёл к мосту. А я стою и смотрю ему вслед. И вижу: в девятом вагоне, в окне служебного купе, свет мигнул. Не электрический. Жёлтый, живой. Огонь. И сразу – дым из-под крыши. Поезд как раз на мост въезжал.

Он замолчал. В печке треснуло полено. Собака подняла голову, посмотрела на хозяина и снова опустила.

– Он горел быстро, – сказал старик тихо. – Деревянный внутри. Лак, обивка, ковры. Через минуту весь вагон стоял в огне. Машинист затормозил прямо на мосту. Я побежал. С фонарём, по шпалам, бегом. Пятьсот метров. Я тогда ещё бегать мог.

– Что вы видели?

– Видел, как бригада расцепляет девятый. Чтобы на остальные не перекинулось. Правильно сделали, по инструкции. Машинист дал ход, состав отъехал вперёд, на сто метров, а девятый остался на мосту. Один. Горит. А в нём люди.

Варя сжала кружку так, что обожгла пальцы. Не почувствовала.

– А она… – Голос у неё сорвался. – Мама?

Пров Ильич посмотрел на неё. В его маленьких голубых глазах стояли слёзы.

– Она людей выкидывала, – сказал он. – Из окон. Двери заклинило, торцевые, их снаружи кто-то на секретку закрыл, я потом видел. Боковые от жара повело. Так она стёкла била. Огнетушителем. И людей в окна выталкивала. Прямо на мост, на шпалы. Кто падал, кто прыгал. Я их ловил, оттаскивал. Женщину с ребёнком поймал. Старика. Парня какого-то, он руку сломал. Восемь человек она вытолкнула. Восемь. Я считал.

– Восемь? – повторил Рябов. – В официальных документах ни слова про выживших в девятом.

– А их потом увезли. На скорой. И я их больше не видел. – Старик покачал головой. – Мне потом сказали: Пров, ты ничего не видел. Ты на обходе был в другом месте. Ты старый, тебе показалось. И подписать дали. Я подписал. Я трус, девонька. Я пятнадцать лет хлеб ношу, потому что подписал.

– А мама? – повторила Варя. – Что было с мамой?

– Она девятого вытолкнула. Мальчонку. Лет десяти. – Старик закрыл глаза. – А потом повернулась и пошла обратно. В вагон. В огонь. Я ей кричал: Нина, прыгай! А она обернулась, посмотрела на меня. И пошла. Туда, в конец, к служебному. Там, сказала, ещё человек. Там ещё человек.

Он замолчал. В будке было тихо. Только трещала печка.

Варя сидела, глядя в стол, и не плакала. Она очень хотела заплакать, но слёзы куда-то делись. Внутри было пусто и горячо, как в той печке.

– Двадцать четвёртый, – сказал Рябов. – В служебном купе.

– Наверное, – сказал старик. – Я не видел. Вагон рухнул внутрь через минуту после того. Крыша провалилась.

Он открыл глаза, посмотрел на Варю.

– И ещё одно я видел, девонька. Это я никому не говорил. Даже батюшке на исповеди. Когда вагон уже догорал, когда пожарные приехали, когда все суетились, из темноты вышел тот самый, с канистрой. Высокий. Подошёл к вагону, пока все были с другой стороны. Залез в окно служебного. Голыми руками, в перчатках только. И вылез обратно. С папкой. Кожаной, обгоревшей. Сунул за пазуху и ушёл в лес.

– Ведомость, – сказала Варя.

Она сама не знала, откуда это слово. Оно просто встало у неё на языке, как ключ встаёт в скважину. Ведомость. Гена писал: ищи ведомость. Денис говорил Гене: ведомость у отца.

Пров Ильич посмотрел на неё с удивлением.

– Ты знаешь?

– Немного.

Старик помолчал. Потом встал, подошёл к стене, снял с гвоздя фонарь, тот самый, ручной, с жёлтым стеклом, и протянул Варе.

– Это её, – сказал он. – Нинин. Я нашёл утром, на насыпи, у моста. Она, видно, обронила, когда людей выкидывала. Пятнадцать лет у меня висит. Каждую ночь в четверг он сам собой зажигается. Я не зажигаю, керосина в нём нет. А он горит. Пять минут, десять. И гаснет.

Варя взяла фонарь. Он был тяжёлый, холодный, с потёртой ручкой, с вмятиной на боку. На жёлтом стекле был выцарапан маленький значок: буква «Н» и цифра «9».

– Но она же… Там у неё есть фонарь. Я видела.

– Это у неё тот фонарь, что был, – сказал старик. – А этот – тот, что остался. Они не одно и то же. Там у них всё как было. А здесь – как стало.

Он сел обратно на топчан.

– Девятый ходит, – сказал он. – Каждую неделю. Я вижу. Ночью в четверг, под утро, поезд встаёт на платформе. И из темноты вагон приходит. Цепляется. А на мосту, когда поезд проходит, девятый замирает. На секунду. На том самом месте. И в окне служебного свет мигает. Жёлтый. Будто снова загорается. А потом идёт дальше. В Вязьму.

– Почему он ходит? – спросила Варя. – Почему его не отпускает?

Старик посмотрел на неё долгим взглядом.

– Вагон, девонька, без ведомости – это не вагон, – сказал он. – Это гроб на колёсах. Проводник отвечает за каждого пассажира по ведомости. Пока ведомость не сдана, вагон не сдан. А пока вагон не сдан, она за них отвечает. За каждого. И за тех, что сгорели. И за тех, кого потом пишут. Она его не бросит. Не может. Она же проводница.

Перед уходом Рябов спросил у старика, не помнит ли он кого-нибудь из тех восьмерых. Пров Ильич долго думал, шевеля губами.

– Мальчонку помню, – сказал он. – Последнего. Рыжий был, конопатый. Он на шпалах сидел и всё повторял: «Тётя Нина сказала не бояться. Тётя Нина сказала не бояться». Я его в тулуп завернул. А кто он, чей – не знаю. Его первым увезли.

Рябов записал. Варя смотрела, как он пишет, и думала о рыжем мальчике, которому сейчас было бы двадцать пять, и который где-то жил, ходил на работу, может быть, ездил на поездах, и не знал, что тётю Нину считают пьяницей.

Они уехали от Прова Ильича, когда начало темнеть. Старик проводил их до машины, собака шла рядом. Варя несла фонарь, завёрнутый в старый тулупный лоскут, который дал ей старик, прижимая к груди, как ребёнка.

– Ещё приедете, – сказал старик на прощание. Не спросил – сказал. – Приезжайте. Я тут. Мне уходить некуда.

На обратной дороге, на бетонке, в зеркале заднего вида появились фары.

Рябов увидел их первым. Ничего не сказал, только чуть прибавил газу. Фары не отставали. Он сбавил. Фары тоже сбавили. Держались метрах в ста, не приближаясь и не отставая.

– Внедорожник, – сказал Рябов. – Чёрный. Номер не вижу.

– Они нас видели у Прова?

– Не знаю. Может, ждали на развилке.

Так они и ехали до самого шоссе. Двадцать километров. Фары в зеркале, ровно в ста метрах, как приклеенные. На шоссе Рябов свернул к Вязьме. Фары свернули за ним. На въезде в город, у первого светофора, внедорожник вдруг резко ускорился, обогнал их, обдав снежной кашей, и ушёл вперёд. Варя успела увидеть в боковом окне лицо водителя. Сухое, обветренное, с выбритым затылком.

Шабанов даже не посмотрел в их сторону.

– Показал, что знает, – сказал Рябов. – Что видел. Что может.

– Да.

– Ну и пусть. – Рябов крепче взялся за руль. – Мы тоже теперь кое-что знаем.

Варя держала на коленях мамин фонарь. Он лежал тяжело и холодно, завёрнутый в овчину. И вдруг, когда они проезжали мимо вокзала, сквозь лоскут пробился слабый жёлтый свет. На секунду. Будто кто-то с той стороны стекла зажёг и сразу погасил спичку.

Была пятница. Не четверг.

Варя посмотрела на Рябова. Он тоже видел. Он смотрел на её колени, потом на дорогу, потом снова на её колени, и молчал.

– Она знает, что он у меня, – сказала Варя.

– Похоже на то, – сказал Рябов.

Глава 10. Машинист

Мамин фонарь Варя повесила в маминой комнате, на гвоздь над кроватью, где раньше висел календарь. Бабушка увидела его вечером, остановилась в дверях и долго стояла молча. Потом подошла, протянула руку и коснулась жёлтого стекла кончиками пальцев, осторожно, будто это была щека.

– Её, – сказала она. – Я эту вмятину помню. Она его на Новый год уронила с подножки, когда пьяного пассажира с перрона в вагон затаскивала. Ругалась потом неделю, что начальство вычтет.

– Вычли?

– Нет. Хрусталёв за неё заплатил. Он тогда за ней ухаживал. Немножко.

Варя посмотрела на бабушку с изумлением. Бабушка пожала плечами.

– Ничего у них не было. Нина его не замечала. Она вообще никого не замечала, кроме тебя и работы. – Бабушка ещё раз коснулась фонаря. – А он замечал. Долго. Может, и сейчас.

Ася сидела на кровати, поджав ноги, в мамином свитере, и смотрела на фонарь снизу вверх.

– Он тёплый, – сказала она.

– Нет, он холодный, – сказала Варя. – Я его всю дорогу на коленях держала.

– Для тебя холодный. А для меня тёплый. – Ася протянула к фонарю руку, не касаясь, держа ладонь в сантиметре от стекла. – Это первое тёплое, что я чувствую с тех пор, как вышла. Можно я тут посижу?

– Сиди, – сказала бабушка.

Ася просидела под фонарём весь вечер. Она так и уснула, свернувшись на маминой кровати, хотя говорила, что спать не может, что ей не нужно, что она не устаёт. Уснула, положив ладонь на одеяло прямо под фонарём, и во сне её лицо разгладилось, стало совсем детским. Бабушка накрыла её пледом. Коса Аси была мокрая, и от неё на подушке медленно расплывалось тёмное пятно.

Ночью Варя проснулась от тихого голоса. Она спала на раскладушке в той же комнате и не сразу поняла, где она. Фонарь на стене не горел. В окно светил уличный фонарь, и в его свете было видно, что Ася лежит на спине с открытыми глазами и шевелит губами.

– Ася?

Ася не ответила. Она смотрела в потолок и говорила, тихо, монотонно, как говорят во сне:

– Тётя проводница, а нам долго ещё? А мама меня встретит? А можно я у окна посижу? Я не боюсь. Я больше не боюсь. Вы же сказали, что скоро.

Потом закрыла глаза и затихла. Варя лежала без сна до самого рассвета и слушала, как в темноте капает с мокрой косы на пол. Кап. Кап. Как вода из крана на кухне у Светланы Сомовой. Как часы, которые отсчитывают чужие семь дней.

В субботу утром Рябов приехал с адресом.

– Гуляев Савва Петрович, – сказал он, садясь за кухонный стол и принимая от бабушки чашку. – Шестьдесят шесть лет. Машинист тепловоза, вяземское депо, стаж тридцать один год. Был машинистом шестьсот шестьдесят восьмого в ту ночь. Через полгода после пожара уволился по собственному желанию. Живёт один, на Красноармейском шоссе, в пятиэтажке у депо. Жена ушла десять лет назад. Дочь в Смоленске. Соседи говорят: пьёт. Но тихо. Никого не трогает.

– Он нас пустит?

– Не знаю, – честно сказал Рябов. – Участковый говорит, к нему никто не ходит. Он сам ни к кому. Раз в неделю в магазин, раз в неделю на кладбище. По пятницам.

– На кладбище к кому?

Рябов посмотрел в блокнот.

– Ни к кому, – сказал он. – Участковый говорит, он просто ходит по участку у южной ограды, где неопознанные. Стоит у одного холмика. Без памятника. Только табличка с номером.

– Двадцать четыре, – сказала Варя.

– Двадцать четыре, – подтвердил Рябов.

Пятиэтажка на Красноармейском шоссе была серая, кирпичная, с балконами, застеклёнными кто во что горазд. Подъезд пах кошками и капустой. Квартира Гуляева была на третьем этаже, дверь деревянная, некрашеная, с почтовым ящиком, набитым рекламными листовками до отказа. Звонок не работал. Рябов постучал.

Долго не открывали. Потом за дверью что-то упало, кто-то выругался хриплым басом, зашаркали шаги.

– Кого несёт?

– Полиция, Савва Петрович. Рябов. Поговорить надо.

– Не о чем мне с полицией говорить. Я ничего не нарушал.

– Знаю. Я не по нарушениям. Я по поезду.

Тишина. Долгая. Потом голос из-за двери, совсем другой, тихий:

– По какому поезду?

– По шестьсот шестьдесят восьмому, – сказала Варя. – Я Лескова. Дочь Нины Лесковой.

Тишина стала ещё длиннее. Варя слышала, как за дверью тяжело дышит человек. Потом лязгнул замок, и дверь открылась.

Савва Петрович Гуляев оказался огромным. Не толстым, а именно огромным: широкие плечи, большая голова, руки как лопаты. Когда-то, наверное, он был очень сильным. Сейчас эта сила осела, оплыла, как оплывает свеча: живот выпирал из-под растянутой майки, лицо было отёкшее, красное, нос в сизых прожилках. Седые волосы стояли дыбом. От него пахло перегаром, табаком и немытым телом. Но глаза были ясные. Карие, глубоко посаженные, очень трезвые.

Он смотрел на Варю.

– Похожа, – сказал он. – Господи. Как похожа.

– Можно войти?

Гуляев отступил. Они вошли.

Квартира была однокомнатная, запущенная, но не грязная. Видно было, что хозяин когда-то пытался поддерживать порядок, а потом махнул рукой на всё, кроме самого необходимого. Продавленный диван. Телевизор с пыльным экраном. Стол, заставленный пустыми бутылками и грязными тарелками. На стене – фотографии. Молодой Гуляев в форме машиниста у тепловоза. Гуляев с женой на свадьбе. Девочка с бантами в первом классе. И большая, в рамке, фотография тепловоза, зелёного, двухсекционного, с номером на лобовом стекле.

– Мой, – сказал Гуляев, перехватив Варин взгляд. – На нём и ездил. Двадцать лет. Его потом на металл порезали.

Он сгрёб с дивана какие-то вещи, освободил место. Сам сел на табуретку. Руки положил на колени. Варя увидела его руки: большие, тяжёлые ладони, и на тыльной стороне обеих кистей, до самых запястий, – старые шрамы от ожогов. Белые, блестящие, стянутые, как воск.

– Это оттуда? – спросила она.

– Оттуда. – Гуляев посмотрел на свои руки так, будто видел их впервые. – Я сцепку отцеплял. Девятый от восьмого. Голыми руками. Она раскалилась уже, а рукавицы я в кабине оставил. Не до рукавиц было.

Он помолчал.

– Зачем пришли? Пятнадцать лет никто не приходил. Ни следователь, ни журналист, ни родственники. Я ждал. Думал, придут, спросят. А никто не пришёл. Будто ничего и не было.

– Я пришла, – сказала Варя.

– Ты пришла. – Он кивнул. – Ну спрашивай.

– Что было в ту ночь?

Гуляев долго молчал. Потом встал, подошёл к столу, взял одну из бутылок, посмотрел на просвет. Пустая. Поставил обратно. Взял другую. Тоже пустая. Сел.

– В тот вечер, – начал он, – за час до отправления, ко мне в кабину пришёл Ступин. Глеб Аркадьевич. Он тогда был зам начальника отделения. Большой человек. В кабину к машинистам такие не приходят никогда. А он пришёл. Сам. В пальто, с портфелем. Сел на помощниково место. Говорит: Савва, у Сухой Ветлы встанешь на красный. Постоишь минуты три. Потом дадут зелёный – поедешь. Я спрашиваю: зачем? Там перегон свободный. А он говорит: не спрашивай. Говорит: у тебя дочь в институт поступает? Поступает, говорю. В Смоленск, на бюджет. Вот и хорошо, говорит. Пусть поступает.

– Он вам угрожал?

– Он мне ничего не угрожал. – Гуляев усмехнулся криво. – Он мне про дочь спросил. Это у них не угроза. Это вежливость такая.

Варя посмотрела на Рябова. Рябов писал в блокноте, быстро, не поднимая головы.

– Потом я видел, как грузили, – продолжил Гуляев. – В девятый. В служебное купе. Четыре ящика. Деревянные, тяжёлые, обшитые жестью, под пломбами. Грузили люди Ступина, не носильщики. А с ними был этот. Шабанов. Его тогда никто не знал, он из милиции уволился и к Ступину пошёл. Сопровождающим. Он сел в девятый.

– А мама?

Гуляев поднял на неё глаза. В них что-то дрогнуло.

– Нина ругалась, – сказал он. – Прямо на перроне. Громко. Я из кабины слышал. Она стояла у своего вагона и говорила Ступину: без накладной груз не приму. Без документов не подпишу. У меня пассажиры, а вы мне в служебное купе непонятно что пихаете. Ступин ей что-то тихо говорил. А она громко: увольняйте. Увольняйте, Глеб Аркадьевич, а я не подпишу. И не подписала. Я знаю, потому что потом, когда следствие было, акт приёмки груза не нашли. Его не было. Груз был принят без подписи проводника.

– А как же… – Варя запнулась. – Как они тогда его погрузили?

– Силой, – просто сказал Гуляев. – Занесли и всё. Шабанов в купе сел, дверь закрыл. А Нина… Она ушла в вагон, а потом вышла с ведомостью, с этой своей папкой кожаной, и при Ступине, при всех, что-то в неё записала. Карандашом. Я видел, как он побелел. Он руку протянул, хотел папку взять, а она её к груди прижала. И говорит: это документ строгой отчётности. Только через мой труп.

Он замолчал и закрыл глаза.

– Через её труп и взяли, – сказал он тихо.

В комнате стало так тихо, что Варя слышала, как тикают часы на стене. Рябов перестал писать.

– Ещё был человек, – сказал Гуляев, не открывая глаз. – За пять минут до отправления. В шляпе, с портфелем. Немолодой. Подбежал к девятому. Билета у него не было. Он с Ниной поговорил, она кивнула, взяла у него деньги, выписала квитанцию прямо на подножке. И в ведомость его вписала. И он сел. Я ещё подумал: повезло мужику, последнее место взял.

– Мирский, – сказала Варя.

Гуляев открыл глаза.

– Не знаю фамилии. Потом в списках погибших его не было. Я спрашивал. Мне сказали: не было такого. Тебе показалось. Савва, ты устал, ты обжёгся, ты в шоке. Не было никакого мужика в шляпе.

– А что было потом?

– Потом мы поехали. Встали у Сухой Ветлы, как он велел. Три минуты. Потом зелёный. Поехали. Въезжаем на мост, и мне помощник кричит: Петрович, хвост горит! Я в зеркало – а там огонь. Девятый весь. Я экстренное. Встали на мосту. Я выскочил, побежал назад. Хрусталёв уже был там, с огнетушителем, бегал, кричал. Я к сцепке. Отцепил. Вернулся в кабину, дал ход вперёд, отвёл состав. А девятый остался на мосту.

Он поднял свои обожжённые руки и посмотрел на них.

– Я потом в больнице лежал три недели. Руки. На второй день ко мне пришёл Ступин. С апельсинами. Сел у кровати. Говорит: Савва, ты герой. Ты состав спас. Тебя наградят. Вот только бумагу подпиши. Протокол. И даёт мне бумагу. А там написано, что я видел, как из окна служебного купе девятого вагона шёл дым от печки задолго до моста. Что проводница Лескова была в нетрезвом состоянии на посадке. Что я лично заметил, как она шаталась.

– Вы подписали, – сказала Варя.

Это был не вопрос. Гуляев кивнул.

– Подписал. У меня руки забинтованные были. Он мне ручку между пальцами вставил. Сам. И держал мою руку, пока я подписывал. – Голос у него сорвался. – А дочь поступила. В Смоленск. На бюджет. Отличница была. Сейчас врач. Не звонит мне. Она не знает почему. А я знаю.

Он вдруг закрыл лицо своими огромными изуродованными руками и заплакал. Беззвучно, только плечи тряслись.

Варя сидела и смотрела на него. Она должна была ненавидеть этого человека. Он подписал бумагу, из-за которой её мать пятнадцать лет называли пьяницей. Из-за которой мальчишки в школе кричали ей вслед. Из-за которой соседка тётя Галя никогда не спрашивала про маму. Она должна была его ненавидеть.

А она смотрела на его руки, на белые восковые шрамы, и думала о том, что этими руками он отцеплял раскалённую сцепку, чтобы спасти остальные восемь вагонов. И что в тех восьми вагонах ехали люди. И, может быть, среди них ехал Хрусталёв. И что этот огромный сломанный человек каждую пятницу ходит на кладбище к безымянному холмику номер двадцать четыре и стоит там, потому что больше некуда идти.

Она встала, подошла к нему и положила руку ему на плечо.

Гуляев замер. Потом медленно опустил руки. Посмотрел на неё снизу вверх мокрыми глазами.

– Ты чего? – прохрипел он.

– Ничего, – сказала Варя. – Вы сцепку отцепили. Голыми руками.

Гуляев смотрел на неё долго. Потом отвернулся, вытер лицо рукавом майки.

– Нинина дочка, – пробормотал он. – Она тоже вот так. Ругалась, ругалась, а потом руку на плечо. Всё прощала. Дура.

Рябов кашлянул.

– Савва Петрович. Вы сказали, что девятый вагон остался на мосту. Что с ним было потом?

– Потом? – Гуляев шмыгнул носом, собрался. – Потом его краном сняли, на платформу погрузили и увезли в депо. В наше, вяземское. Его резать должны были, на металлолом, по акту. А не порезали.

– Почему?

– Ступин не дал. Сказал – вещественное доказательство, до окончания следствия. Следствие закончилось через три месяца, а вагон так и стоит. В четвёртом тупике. На кладбище вагонов, за поворотным кругом. Пятнадцать лет стоит. Ржавый, чёрный, крыша внутрь провалилась. Рабочие туда не ходят. Говорят, там по ночам кто-то ходит с фонарём.

– Почему Ступин его не уничтожил? Если это улика?

Гуляев пожал плечами.

– А вот этого не знаю. Может, боится. Я бы на его месте боялся.

Он встал, тяжело, опираясь на колени. Подошёл к окну. Из окна было видно депо: длинные кирпичные корпуса, поворотный круг, веер путей, ржавые вагоны в тупиках. Где-то там, среди них, стоял чёрный остов с провалившейся крышей.

– Он ходит? – вдруг спросил Гуляев, не оборачиваясь. – Девятый?

Варя посмотрела на Рябова. Рябов кивнул.

– Ходит, – сказала Варя.

– Я так и знал. – Гуляев прижался лбом к стеклу. – Я его слышу. Каждый четверг под утро. Отсюда, через три километра. Слышу, как он идёт через мост. Я машинист, я его голос знаю. Ни с каким другим не перепутаю. Он кричит, понимаешь? Колёсами кричит. Как живой.

Он обернулся.

– Её там держат? – спросил он. – Нину?

– Да, – сказала Варя.

– Кто?

– Пока не знаю точно. – Варя помедлила. – Ступин. Через ведомость. Ту, что она при нём заполнила. Шабанов её вынес из огня.

Гуляев смотрел на неё. Лицо у него менялось медленно, как меняется небо перед грозой. Сначала недоумение. Потом понимание. Потом что-то ещё, что поднималось из самой глубины, из-под пятнадцати лет водки и стыда.

– Если тебе надо будет, – сказал он медленно, – если для этого что-то надо будет сделать… Что угодно. Ты приходи. Я хоть и старый, а тепловоз водить не разучился. Права у меня отобрали, а руки помнят.

– Спасибо, – сказала Варя.

– Не за что. – Гуляев вдруг подошёл к столу, сгрёб все пустые бутылки в охапку и понёс их на кухню. Звякнуло стекло. Он вернулся, вытирая руки о штаны. – Я теперь трезвый буду. Пока не кончится. Ты мне слово дай, что скажешь, когда будет надо.

– Даю.

Он кивнул. Проводил их до двери. На пороге остановил Варю, взял её за руку своей огромной обожжённой ладонью. Ладонь была горячая и шершавая.

– Она тебя любила, – сказал он. – Она про тебя всю дорогу рассказывала. Каждый рейс. Варюша то, Варюша сё. Варюша букву «Ж» научилась писать. Мы все в бригаде про тебя знали больше, чем про своих детей.

Варя не смогла ответить. Кивнула и вышла.

На лестнице, между вторым и первым этажом, она остановилась, прислонилась к холодной стене, крашенной зелёной масляной краской, и наконец заплакала. Впервые за всё это время. За все две недели, за все рейсы, за кладбище, за Жору, за Асю, за пятнадцать лет. Плакала тихо, зажав рот ладонью, чтобы не услышали соседи.

Рябов стоял рядом. Он не обнимал её, не говорил ничего. Просто стоял, загораживая её от входной двери подъезда, и ждал. Когда она перестала, он протянул ей платок. Мятый, клетчатый, явно давно лежавший в кармане.

– Чистый, – сказал он. – Честно.

Варя засмеялась сквозь слёзы. Вытерла лицо. Отдала платок.

– Оставь себе, – сказал Рябов.

Они вышли из подъезда. Был полдень. Над депо висело низкое серое небо, и по нему тянулись чёрные полосы дыма от маневрового тепловоза. Где-то там, за поворотным кругом, в четвёртом тупике, стоял сгоревший вагон, и по нему по ночам кто-то ходил с фонарём.

– Груз, – сказал Рябов, когда они сели в машину. – Четыре ящика. Без документов. Под пломбами. Что в них было?

– Не знаю.

– И Гуляев не знает. – Рябов завёл мотор. – Но тот, в шляпе, знал. Иначе бы не бежал к вагону за пять минут до отправления. Иначе бы не говорил твоей маме: «Я буду в вашем вагоне».

– Мирский, – сказала Варя.

– Опять это имя. – Рябов посмотрел на неё. – Откуда ты его взяла?

Варя не знала. Она смотрела на свои руки, на мятый клетчатый платок, и думала о том, что иногда люди слышат вещи, которые им никто не говорил. Бабушка слышит, как у калитки звякает фонарь. Гуляев слышит, как кричит вагон на мосту. А она слышит имя. Одно имя, которое кто-то стесал напильником с гранитной доски у Сухой Ветлы.

– Не знаю, – сказала она. – Но я узнаю.

Глава 11. Прейскурант

В воскресенье Ася попросила бумагу и ручку.

Она сидела за кухонным столом, в мамином свитере, с мокрой косой, перекинутой через плечо, и долго смотрела на чистый лист. Бабушка поставила перед ней кружку с чаем, которую Ася не пила, и ушла в комнату, прикрыв дверь. Варя мыла посуду и старалась не оборачиваться.

– Я не знаю, как начать, – сказала Ася через полчаса.

– Начни с «мама», – сказала Варя.

– Я начала с «мама». А дальше не знаю.

Варя вытерла руки и села напротив. На листе было написано одно слово, «Мама», и стояла запятая. Почерк был круглый, детский, с наклоном влево.

– Напиши, что ты её любишь, – сказала Варя. – И что ты не сердишься. И что тогда хлопнула дверью не потому, что хотела.

– Это глупо.

– Это не глупо. Это то, что нужно.

Ася склонилась над листом. Писала долго, медленно, иногда останавливалась и смотрела в окно. Варя заметила, что, когда Ася пишет, её отражение в тёмном окне не успевает за рукой. Ручка в стекле отставала почти на секунду. Вчера отставание было в полсекунды. Позавчера – в четверть.

– Ася, – тихо сказала Варя. – Ты как себя чувствуешь?

– Никак, – сказала Ася, не поднимая головы. – Я же никак себя не чувствую. Только иногда… Иногда кажется, что я тоньше становлюсь. Как бумага на просвет. Вот смотрю на свою руку и вижу сквозь неё стол. Немножко. А потом моргну, и не вижу.

Она дописала, сложила лист вчетверо и протянула Варе.

– Ты ей отдашь? Потом? Когда меня не будет.

– Отдам.

– Только не сразу. Через какое-то время. Чтобы она не думала, что это шутка. – Ася помолчала. – И не говори, что я приходила. Пусть думает, что я это давно написала. Перед речкой. Что я хотела извиниться, а не успела.

Варя убрала письмо во внутренний карман куртки, рядом с тетрадью Гены.

В понедельник в три часа дня она стояла на Советской площади перед бывшим домом быта.

Здание было старое, двухэтажное, с колоннами, недавно отремонтированное и выкрашенное в спокойный бежевый цвет. На первом этаже располагалась аптека и салон связи. На втором, если верить аккуратной стеклянной табличке у входа, – «Благотворительный фонд помощи “Свеча”». Под табличкой был нарисован тот же знак, что на штампе билета Жоры Кукушкина: горящая свеча в круге.

Рябов хотел пойти с ней. Варя отказалась. Сказала: если придёт полицейский, с ним никто не станет разговаривать. Если придёт проводница с маминой фамилией, тоже не станут. А если придёт просто девушка, которая потеряла мать, может быть, станут. Рябов спорил долго. Потом сдался, но остался ждать в машине за углом, и взял с неё слово держать телефон включённым.

Варя поднялась по широкой лестнице с новыми перилами. Наверху была стеклянная дверь, за ней – светлый холл с мягким ковром, кожаными диванами, кулером и стойкой ресепшена. Пахло ванилью и воском. На стенах висели фотографии. Десятки, может быть, сотни. Чёрно-белые и цветные, большие и маленькие, в одинаковых тонких рамках. Лица. Старики, молодые, дети. Под каждой фотографией на маленькой полочке горела свеча. Настоящая, восковая, в стеклянном стакане. Огоньки дрожали от сквозняка, когда Варя открыла дверь.

Тихо играла музыка. Что-то фортепианное, медленное.

За стойкой сидела Лиза.

Она подняла голову, увидела Варю, и румяное лицо её мгновенно побелело. Она вскочила, чуть не опрокинув стакан с ручками, и замерла, глядя на Варю огромными испуганными глазами.

– Здравствуйте, – сказала Варя. – Я записывалась. На консультацию. На три часа. Лескова.

Лиза открыла рот, закрыла. Посмотрела на экран компьютера. Снова на Варю.

– Да, – сказала она дрожащим голосом. – Да, есть. Варвара. Вы… Присаживайтесь, пожалуйста. Ирина Львовна сейчас освободится.

Варя села на кожаный диван. Лиза постояла, потом торопливо вышла из-за стойки, будто бы налить воды из кулера, и, наливая, наклонилась к Варе и зашептала быстро, не глядя на неё:

– Я после того разговора не сплю. Я залезла в базу. В программу «Дорога домой». Там двести сорок три человека. Ни у кого нет отметки о прибытии. Ни у одного. Только «отправлен». И всё. Я спросила у Ирины Львовны, она сказала, что отметки ставят партнёры в Москве, а у них своя база. Я позвонила по номеру партнёров. Номер не существует.

– Ирина Львовна знает?

– Не знаю. – Лиза вздрогнула. – Я не думаю. Она хорошая. Она правда хорошая, она с людьми так разговаривает… Она мне, когда у меня бабушка умерла, неделю звонила каждый вечер. Просто так. Узнать, как я. Она не может знать.

Она поставила стакан с водой на столик перед Варей, выпрямилась и вернулась за стойку. Руки у неё тряслись.

Варя пила воду и смотрела на фотографии. Она искала знакомые лица и находила. Кравцов, директор мясокомбината, в галстуке, с тяжёлым подбородком. Мужчина в длинном сером пальто, которого она видела дважды: выходящим из девятого и садящимся в девятый. Пожилая пара, держащаяся за руки, – на фотографии они тоже держались за руки, молодые, в свадебных нарядах. И Клавдия Ивановна Орешкина, строгая, в тёмной кофточке. Свеча под её фотографией почти догорела.

Варя искала одно лицо. Девочку с тёмными волосами. Её не было. Наверное, ещё не успели повесить. Или вешают только после того, как вернутся.

Дверь в коридор открылась, и в холл вошёл мужчина.

Он был высокий, но сутулый, так что казался ниже. Худой, болезненно худой, в дорогом кашемировом пальто, которое висело на нём, как на вешалке. Лицо жёлтое, с запавшими щеками, с глубокими тенями под глазами. Очки в тонкой золотой оправе. Он шёл медленно, осторожно, придерживаясь рукой за стену, как ходят люди, которым каждый шаг даётся с трудом.

Он подошёл к стойке.

– Мне нужна Ирина Львовна, – сказал он. Голос был тихий, сиплый, но твёрдый. – Немедленно. Это касается моей дочери.

– Олег Викторович, – испуганно сказала Лиза. – Ирина Львовна на консультации. Я вас запишу на…

– Мне обещали, – перебил мужчина. – Мне обещали, что в четверг я её увижу. Я приехал в четверг. Я ждал на вокзале. Мне сказали, что произошла задержка. Сегодня понедельник. Мне никто ничего не объясняет. Я заплатил двенадцать миллионов, девушка. Я хочу знать, где моя дочь.

Варя застыла на диване. Белкин. Олег Викторович Белкин. Застройщик из Смоленска. Человек, который бросил Асю, когда ей было пять, и который стоял на её похоронах в стороне, в очках.

Он почувствовал её взгляд и обернулся. Посмотрел на неё равнодушно, мельком, как смотрят на незнакомого человека в очереди. Отвернулся. Снова повернулся к Лизе.

– Я буду ждать здесь, – сказал он и тяжело опустился на диван напротив Вари. – Сколько нужно.

Лиза растерянно кивнула. Белкин сидел, сцепив руки на коленях. Пальцы у него были длинные, тонкие, с выступающими суставами. На безымянном пальце левой руки поблёскивало обручальное кольцо. Он смотрел на фотографии на стене, и Варя видела, как он скользит взглядом по лицам, будто тоже кого-то ищет.

Варе хотелось встать, подойти к нему и сказать: она у нас. Она на Ямской, сидит под маминым фонарём, пишет письмо матери, у неё мокрая коса и она становится прозрачной. Она не хочет вас видеть. Или хочет, но боится. Она не знает вас. Вы её бросили.

Она не встала.

– Варвара? – Из коридора выглянула женщина. – Проходите, пожалуйста.

Кабинет Ирины Львовны Мирской был небольшой, светлый, с окном на площадь. Мягкие кресла, низкий столик, коробка бумажных платков на столике, графин с водой, два стакана. Книжные полки: психология, философия, несколько томов стихов. На подоконнике – цветы в горшках, ухоженные, зелёные. На стене – акварель: осенний лес, тропинка, уходящая вдаль.

Сама Ирина Львовна оказалась женщиной лет сорока, невысокой, стройной, в простом сером платье. Тёмные волосы собраны в узел на затылке. Лицо спокойное, правильное, без косметики, с тонкими морщинками у глаз. Глаза серые, внимательные, тёплые. Она села в кресло напротив Вари, не за стол, а именно напротив, на одном уровне, и сложила руки на коленях.

– Расскажите, – сказала она. Голос у неё был низкий, мягкий, удивительно приятный. – С чем вы пришли?

Варя заранее придумала, что скажет. Репетировала в машине у Рябова, повторяла про себя на лестнице. Но сейчас, глядя в эти серые тёплые глаза, она вдруг сказала совсем другое. Правду.

– Мама, – сказала она. – Пятнадцать лет назад. Мне было восемь. Я её почти не помню. Помню берет и ямочку. И как она пахла. Ландышем. И углём.

Ирина Львовна кивнула. Медленно, без слов. Пододвинула к ней коробку с платками.

– Как она умерла?

– Сгорела. В поезде. Она была проводницей.

Что-то мелькнуло в лице Ирины Львовны. Едва заметно. Будто тень пробежала по воде.

– Вам очень её не хватает, – сказала она. Не спросила.

– Да.

– Это нормально. Пятнадцать лет – это не срок для такого горя. Говорят, время лечит, но это неправда. Время просто учит нас жить с раной. Носить её. – Ирина Львовна помолчала. – Что вы хотите, Варвара? Поговорить? Группа поддержки? У нас по средам вечер памяти, туда приходят люди, которые потеряли близких, и…

– Я слышала, что вы можете больше, – сказала Варя.

Ирина Львовна замолчала. Посмотрела на неё внимательно, долго.

– От кого вы слышали?

– От Виктора Орешкина. – Варя заставила себя смотреть ей в глаза. – Его мама. Клавдия Ивановна. Он сказал, что был с ней неделю. Что это стоило больше, чем его квартира. Но что это того стоило.

Ирина Львовна откинулась в кресле. Взяла со столика стакан, налила воды, отпила. Варя видела, что она думает. Решает.

– Виктор Петрович не должен был об этом говорить, – сказала она наконец. – Это условие договора. Конфиденциальность. Он подписывал.

– Он не говорил. Я догадалась. Я видела его с мамой на кладбище.

– Вот как. – Ирина Львовна поставила стакан. – Хорошо. Я буду с вами честна, Варвара. Потому что вы, кажется, честны со мной. Да, мы можем больше. Фонд располагает… возможностью. Я не буду объяснять, какой. Я сама не до конца понимаю её природу. Я психолог, а не священник и не физик. Но я видела, как это работает. Я видела людей, которые получили неделю с теми, кого потеряли. Я видела, как они сказали то, что не успели сказать. Как они попрощались. Как они после этого смогли жить дальше.

Она говорила тихо и проникновенно, и Варя видела: она верит. Каждому слову.

– Это не воскрешение, – продолжала Ирина Львовна. – Это встреча. Семь дней. Ровно семь. Человек приходит в четверг утром на поезде. Через семь дней уходит на том же поезде. Его нельзя удержать. Нельзя спрятать. Нельзя продлить. Это главное условие. Если нарушить, будет плохо. Очень плохо. Для него. Мы сопровождаем семьи всю неделю, помогаем, объясняем. Это тяжело. Многие говорят, что вторая потеря тяжелее первой. Но почти все говорят, что не жалеют.

– Сколько это стоит?

Ирина Львовна чуть поморщилась, будто вопрос был неприличный.

– Фонд не продаёт услуги. Фонд принимает пожертвования. Размер пожертвования зависит от возможностей семьи. И от… сложности случая. Чем дольше человек отсутствует, тем сложнее. – Она помедлила. – Для вашего случая, пятнадцать лет, это было бы очень значительное пожертвование. Я говорю это не для того, чтобы вас отпугнуть. Просто чтобы вы понимали.

– А кто ещё платит? – спросила Варя.

– Простите?

– Кроме семьи. Кто ещё платит за эту неделю?

Ирина Львовна смотрела на неё непонимающе.

– Никто, – сказала она. – Только семья. Пожертвование покрывает все расходы. Сопровождение, транспорт, работу специалистов. Остаток идёт на программы фонда. На помощь бездомным, например. У нас очень хорошая программа, «Дорога домой». Мы возвращаем людей к родным.

Она сказала это так просто и так искренне, что у Вари сжалось сердце. Лиза была права. Ирина Львовна не знала.

– Назовите, пожалуйста, имя, – сказала Ирина Львовна и взяла со столика блокнот в кожаной обложке. – Полное. И дату смерти. Мне нужно проверить, возможна ли встреча. Бывают случаи, когда она невозможна.

– Лескова Нина Андреевна, – сказала Варя. – Четырнадцатое ноября. Пятнадцать лет назад.

Ручка в пальцах Ирины Львовны остановилась, не дописав фамилию.

Варя видела, как это произошло. Как кровь медленно отхлынула от её лица. Как спокойные серые глаза стали неподвижными. Как пальцы, державшие ручку, побелели.

– Четырнадцатое ноября, – повторила Ирина Львовна очень тихо. – Поезд шестьсот шестьдесят восемь.

– Да.

– Девятый вагон.

– Да.

Ирина Львовна положила ручку на блокнот. Аккуратно, параллельно краю. Сцепила руки на коленях. Пальцы у неё дрожали, и она сжала их сильнее, чтобы не было видно.

– Этот вагон мы не берём, – сказала она.

– Почему?

– Те, кто погиб в том вагоне… – Ирина Львовна сглотнула. – Они недоступны. Их нельзя пригласить. Это… особый случай. Мне так объяснили.

– Кто объяснил?

Ирина Львовна подняла на неё глаза. В них стояло что-то, чего там не было минуту назад. Не профессиональное сочувствие. Что-то личное, глубокое, давно спрятанное.

– Консультация окончена, – сказала она. – Простите. Я не смогу вам помочь. Лиза даст вам контакты группы поддержки.

Она встала. Варя тоже встала. Ирина Львовна пошла к двери, открыла её, отступила, пропуская Варю. Варя сделала шаг к выходу, и в этот момент её взгляд упал на рабочий стол у окна, за которым Ирина Львовна, видимо, сидела, когда не принимала посетителей.

На столе стояла фотография в серебряной рамке. Чёрно-белая, старая. Мужчина лет пятидесяти, в шляпе, в пальто, с портфелем в руке, стоял на перроне у какого-то поезда и улыбался в объектив. Улыбка была сдержанная, вежливая, как из прошлого века. В другой руке у него был портсигар. Блестящий, металлический.

А рядом с фотографией, на краю стола, лежала табличка, которую, видно, сняли с двери и не повесили обратно. Медная, с гравировкой. «Мирская Ирина Львовна. Директор».

Варя остановилась.

Мирская.

Л. М. от сослуживцев.

Стёсанное напильником «М» на гранитной доске у Сухой Ветлы.

«Я буду в вашем вагоне».

– Варвара? – Голос Ирины Львовны прозвучал у неё за спиной. – Что-то не так?

Варя медленно обернулась. Ирина Львовна стояла у открытой двери, бледная, прямая, и смотрела на неё. Потом проследила за её взглядом. На фотографию.

– Это мой отец, – сказала она. Голос был ровный, но Варя слышала, чего ей стоит эта ровность. – Лев Гордеевич. Он пропал без вести. Пятнадцать лет назад. В ноябре. Уехал в командировку и не вернулся. Глеб Аркадьевич обещал мне найти, что с ним случилось. Он был его коллегой. Он ищет до сих пор.

Варя смотрела на неё. На серые тёплые глаза, на сжатые губы, на руки, сцепленные так крепко, что побелели костяшки. И думала о холмике без памятника у южной ограды кладбища на Бозне. О табличке с номером двадцать четыре. О том, что каждую пятницу к этому холмику приходит старый машинист с обожжёнными руками и стоит там, потому что больше никто не приходит.

Она могла сказать. Прямо сейчас. Всё.

Она открыла рот.

– Варвара Андреевна. Какая встреча.

В коридоре, в трёх шагах от двери кабинета, стоял Шабанов. В тёмном костюме, при галстуке, с папкой под мышкой. Он улыбался одними губами.

– Ирина Львовна, – сказал он, не сводя глаз с Вари. – Глеб Аркадьевич просил вас зайти к нему. Срочно. По поводу Олега Викторовича. А девушку я провожу.

Ирина Львовна посмотрела на него. Потом на Варю. Что-то в её лице дрогнуло, но она кивнула.

– Хорошо, Корней Иванович.

Шабанов взял Варю под локоть. Мягко. Пальцы у него были твёрдые, как клещи.

Они прошли через холл. Мимо фотографий со свечами. Мимо Лизы за стойкой, которая смотрела на них с ужасом. Мимо Олега Белкина, который всё ещё сидел на кожаном диване, сцепив руки на коленях. Когда они проходили мимо, Белкин поднял голову, посмотрел на Шабанова, на Варю, на руку Шабанова на её локте. Нахмурился.

У стеклянной двери Шабанов остановился и наклонился к её уху.

– Вы не туда ходите, Варвара Андреевна, – сказал он тихо. – Вы ходите туда, где вам будет больно. Вам и вашим. Я вам по-хорошему говорю. Последний раз.

Он отпустил её локоть и открыл перед ней дверь.

Варя спустилась по лестнице. Вышла на площадь. Было холодно, ветрено, мимо шли люди с сумками, проехал автобус. За углом, у аптеки, стояла зелёная «Нива» с облупленным крылом. Варя дошла до неё на негнущихся ногах, открыла дверь и села.

– Ну? – спросил Рябов.

Варя смотрела перед собой, в лобовое стекло, на голые тополя, на серое небо.

– Двадцать четвёртый, – сказала она. – Лев Гордеевич Мирский. У него есть дочь. Её зовут Ирина Львовна. Она директор фонда «Свеча». Она работает на человека, который убил её отца. И она об этом не знает.

Рябов долго молчал. Потом медленно выдохнул сквозь зубы.

– А ещё там Белкин, – сказала Варя. – Отец Аси. Сидит в холле и ждёт. Двенадцать миллионов. Он хочет её видеть. Он болен, он очень болен, Тима. Он еле ходит.

Она впервые назвала его по имени. Рябов посмотрел на неё, но ничего не сказал.

– У неё три дня, – сказала Варя. – У Аси. Сегодня понедельник. В четверг вечером она должна сесть в вагон. А её отец сидит в двухстах метрах от неё и не знает, где она.

– Что ты хочешь сделать?

Варя достала из внутреннего кармана куртки сложенный вчетверо лист. Ася написала его вчера, круглым детским почерком с наклоном влево. Письмо матери. Не отцу.

– Не знаю, – сказала она. – Я не знаю, Тима. Я не знаю, какое у меня право решать за неё.

Глава 12. Отец

Ася выслушала всё молча. Она сидела на маминой кровати под фонарём, обхватив колени руками, и смотрела на Варю так, будто та рассказывала не про её отца, а про героя какого-то сериала, который она давно бросила смотреть.

– Двенадцать миллионов, – повторила она, когда Варя закончила. – Это много?

– Это очень много, Ася.

– А на мои похороны он сколько дал?

Варя не знала. Ася кивнула, будто и не ждала ответа.

– Он больной? – спросила она.

– Очень. Он еле ходит. Шабанов сказал, что у него месяц, может, два.

– Шабанов врёт.

– Наверное. Но про это, по-моему, не врёт. Ты бы видела его лицо.

Ася отвернулась к стене. На стене висел ковёр, старый, вытертый, с узором из ромбов, и она водила пальцем по ромбам, по одному, как будто считала.

– Я про него думала, – сказала она, не оборачиваясь. – Там. В вагоне. Когда ничего нет, ты думаешь про всё подряд. Я думала: почему он не приходил? Мама говорила, что он плохой. А бабушка, папина мама, она умерла, когда мне было десять, говорила, что он хороший, но слабый. Я не понимала, как это: хороший, но слабый. Мне казалось, это одно и то же, что плохой.

– А теперь?

– А теперь не знаю. – Ася перестала считать ромбы. – Знаешь, что смешно? Я его совсем не помню. Помню очки. И что он пах сигаретами. И что один раз он меня на плечах нёс. По парку. Был салют. Я держалась за его уши. Больше ничего.

Она обернулась. В глазах у неё стояли слёзы, хотя Варя уже знала, что настоящих слёз у Аси не бывает. Это была вода. Речная вода, которая проступала на ресницах и стекала по щекам, оставляя мокрые дорожки.

– Я хочу его увидеть, – сказала Ася. – Посмотреть ему в глаза. Не простить. Я не знаю, смогу ли простить. Просто посмотреть. Можно?

– Можно, – сказала Варя.

– Только без них. Без этих, в куртках. Без лысого. Без Шабанова. Я не хочу, чтобы они меня забрали раньше времени. Я хочу, чтобы у меня были мои три дня. Мои.

– Хорошо.

Гостиница «Вязьма» стояла на улице Ленина, в двух кварталах от Советской площади. Старое советское здание в шесть этажей, отремонтированное снаружи и не очень внутри. Рябов выяснил номер: четыреста двенадцатый, люкс, единственный в гостинице. Белкин жил там с прошлой среды.

Во вторник утром, в девятом часу, Варя поднялась на четвёртый этаж. Рябов остался внизу, у служебного входа, за которым, во дворе, стояла «Нива». В холле гостиницы, в кресле у окна, сидел бритоголовый из девятого вагона и читал газету. Варя прошла мимо него через служебный вход, который ей открыла горничная. Горничную звали Люба, она была соседкой бабушки по Ямской, и бабушка позвонила ей вчера вечером, и разговор занял четыре минуты.

Дверь четыреста двенадцатого открылась после второго стука.

Белкин стоял на пороге в гостиничном халате, без очков, с серым лицом. Он смотрел на Варю, щурясь, не узнавая. Потом узнал.

– Вы, – сказал он. – Вы были вчера в фонде. С этим… С Шабановым.

– Да.

– Что вам нужно?

– Ваша дочь, – сказала Варя, – у меня.

Он не упал. Варя боялась, что упадёт: такой он был худой и шаткий, так держался за дверной косяк. Но он не упал. Он медленно выпрямился, и на секунду в нём проступил другой человек – тот, кем он, наверное, был до болезни: высокий, уверенный, привыкший решать.

– Где? – спросил он.

– Не здесь. Она хочет вас видеть. Но только вас. Без Шабанова, без фонда, без сопровождения. Если вы согласны, одевайтесь. Внизу ждёт машина. Выходим через служебный вход. Ваш охранник читает газету в холле. Он не должен знать.

Белкин смотрел на неё. Потом отступил в номер.

– Пять минут, – сказал он.

Он оделся за четыре. Варя стояла в коридоре и слышала, как он ходит по номеру, как что-то роняет, как звенят пузырьки с таблетками. Когда он вышел, на нём было кашемировое пальто, очки в золотой оправе, шарф. Он опирался на трость, которой вчера у него не было.

– Я готов, – сказал он.

Они спустились по служебной лестнице. Люба открыла им дверь во двор. Белкин сел на заднее сиденье «Нивы», тяжело, с усилием, и Рябов посмотрел на него через зеркало, но ничего не сказал.

Всю дорогу до Ямской Белкин молчал. Смотрел в окно. Вязьма проплывала мимо: пятиэтажки, рынок, церковь с зелёным куполом, мост через реку. На мосту он вздрогнул и отвернулся от окна.

– Она здесь утонула, – сказал он. – За поворотом.

– Да, – сказала Варя.

– Я приехал на похороны. Стоял в стороне. Люда меня не пустила к гробу. Правильно не пустила. – Он помолчал. – Я тогда подумал: если бы я был рядом, этого бы не случилось. Если бы я жил с ними. Если бы учил её плавать, как обещал, когда ей было четыре. Я ведь обещал. А потом ушёл. И не научил.

Варя не ответила.

У бабушкиного дома Белкин долго не мог выйти из машины. Сидел, держась за ручку двери, и смотрел на крыльцо, на зелёные наличники, на кривую печную трубу. Потом всё-таки вышел. Рябов поддержал его под локоть, Белкин хотел отмахнуться, но не отмахнулся.

Бабушка открыла дверь. Посмотрела на Белкина поверх очков, строго, как на ученика, опоздавшего на урок на пятнадцать лет.

– Проходите, – сказала она. – Разувайтесь. Она в комнате.

Белкин разулся. Это заняло у него долгое время: наклоняться ему было тяжело, и шнурки не слушались. Бабушка смотрела и не помогала. Потом он выпрямился, снял пальто, повесил на крючок. Пригладил редкие волосы. Поправил очки.

Пошёл к двери маминой комнаты.

Варя пошла за ним, но бабушка взяла её за рукав и удержала.

– Не надо, – сказала она тихо. – Пусть сами.

Дверь закрылась.

Варя, бабушка и Рябов сидели на кухне. Бабушка поставила чайник, потом выключила, не дождавшись, пока закипит, потом снова включила. Рябов смотрел в окно. Варя смотрела на дверь.

Из комнаты долго не доносилось ни звука. Потом голос Белкина, тихий, хриплый. Слов было не разобрать. Потом пауза. Потом голос Аси, высокий, звонкий:

– Почему ты не приходил?

Ответ Белкина Варя не расслышала. Он говорил долго. Ася молчала.

– Я тебя ждала, – сказала Ася. – Каждый день рождения. До десяти лет ждала. Мама говорила: не жди. А я ждала. Сидела у окна. Ты присылал открытки. С деньгами. Мама деньги брала, а открытки выкидывала. А я доставала из ведра и прятала под матрас. У меня их было шесть. С котятами. Ты всегда присылал с котятами. Ты думал, мне вечно будет пять.

Тишина.

– Я трус, Настя, – сказал Белкин. Теперь его было слышно. Голос дрожал, но слова были чёткие, будто он давно их приготовил и много раз повторил про себя. – Я не знаю, как ещё это сказать. Я ушёл, потому что влюбился и потому что был дурак. А потом не приходил, потому что было стыдно. Каждый год думал: в этом году приеду. В этом году. А потом думал: она меня не узнает. Она меня ненавидит. Мать её против меня настроила. Я придумывал причины. Много причин. А правда одна: я боялся. Я боялся посмотреть тебе в глаза.

– А теперь не боишься?

– Боюсь, – сказал Белкин. – Ещё больше. Но теперь у меня нет времени бояться.

Опять тишина.

– Ты умираешь? – спросила Ася.

– Да.

– Скоро?

– Говорят, месяц. Может, меньше.

– Значит, ты тоже там будешь, – сказала Ася. Голос у неё изменился, стал тише и как будто старше. – Там, где я была. Там темно. И ничего нет. Едешь, едешь. И никого не видишь. Даже если рядом сидят. – Она помолчала. – Мы там не найдём друг друга. Я думаю, там вообще никто никого не находит.

– Может быть, – сказал Белкин. – А может быть, найдём. Я поищу.

Что-то тихо стукнуло. Потом скрипнула кровать. Варя не видела, что там происходит, и не хотела видеть. Она смотрела на свои руки, лежащие на клеёнке кухонного стола, и думала о том, что ей никто никогда не говорил «я поищу».

Через час дверь открылась. Белкин вышел. Лицо у него было мокрое, очки он держал в руке. Он прошёл на кухню, сел на табуретку, которую ему подвинула бабушка, и долго сидел, глядя в стол. Бабушка поставила перед ним чашку чаю. Он взял её обеими руками, как Ася в первый вечер.

– У неё руки холодные, – сказал он. – Как лёд. Я держал её за руку, и у меня пальцы онемели. Я не отпускал. Она сказала: отпусти, тебе больно. Я не отпустил.

Он поставил чашку, не отпив.

– Что будет в четверг? – спросил он, поднимая глаза на Варю. – Мне сказали, что в четверг вечером её надо проводить. На вокзал. Что её встретят и посадят. Что это обязательно. Что если не посадить, будет плохо.

– Будет плохо, – подтвердила Варя. – Она сгорит. Изнутри. На рассвете восьмого дня.

Белкин закрыл глаза.

– А что ещё вам сказали? – спросила Варя. – Про сопровождение?

– Что её проводят до вагона. Что с ней поедет сопровождающий. Сотрудник фонда. Чтобы ей не было страшно в дороге.

Варя посмотрела на Рябова. Рябов на неё. Потом Варя достала из кармана тетрадь Гены и положила перед Белкиным. Открыла на странице, где ровными столбиками шли цифры. «Ушло. Залогов». Потом на своей странице: «Старик в ватнике. Женщина в мужских ботинках. Мужчина с бинтом на руке. Двое парней в спортивных костюмах».

– Это сопровождающие, – сказала она. – Бездомные. Пьяницы. Одинокие. Их собирают на вокзале, дают водку и билет. Вагон берёт по счёту. Сколько мёртвых уходит, столько живых он забирает с собой. Это плата. Не ваши двенадцать миллионов. Это.

Белкин смотрел на страницу. Долго. Потом поднял глаза на Варю. Лицо у него стало пепельным.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что в четверг вечером вместе с вашей дочерью в вагон войдёт кто-то живой. Человек, которого вы не знаете. Которого никто не знает. И не выйдет. Никогда. Потому что вы заплатили за неделю с ней.

Белкин сидел неподвижно. Потом его вдруг согнуло пополам, будто ударили в живот, и он закашлялся, долго, страшно, прижимая ко рту платок. Бабушка вскочила, принесла воды. Он пил, давясь, и вода текла по подбородку.

– Я не знал, – прохрипел он, когда смог говорить. – Клянусь. Мне никто… Я бы никогда…

– Я знаю, – сказала Варя. – Вам не сказали. Никому не говорят.

Рябов отвёз его обратно в гостиницу к обеду, через тот же служебный вход. Бритоголовый всё ещё читал газету в холле. Он так ничего и не заметил.

Когда машина уехала, Варя зашла в мамину комнату. Ася сидела на кровати, как и до его прихода, обхватив колени. На одеяле рядом с ней лежали очки в золотой оправе. Он их забыл. Или оставил.

– Он плакал, – сказала Ася. – Взрослый дядька. Плакал, как маленький. Я не знала, что делать. Я его по голове погладила. Как мама меня гладила, когда я болела. Он лысеет, ты видела? У него на макушке совсем мало волос. Я не знала.

– Ты его простила?

Ася подумала.

– Нет, – сказала она честно. – Не знаю. Наверное, нет. Но мне стало его жалко. Это ведь не то же самое?

– Не то же самое.

– Он сказал, что купил мне велосипед на десять лет. Красный. И не привёз. Он до сих пор у него в гараже стоит. В Смоленске. С бантиком. – Ася взяла очки, повертела, надела. Они были ей велики и съехали на кончик носа. – Смешной. Мне не нужен велосипед. Мне уже ничего не нужно.

Она сняла очки, аккуратно сложила дужки.

– Варя. Я поеду в четверг сама. Я решила.

– Ася…

– Не спорь. Я слышала, что ты ему говорила. Про залог. Про то, что если я не сяду, то сгорю. И дом сгорит. Агнии Фёдоровны дом. И мамин фонарь. – Она посмотрела на фонарь над кроватью. – Я не хочу, чтобы из-за меня что-то сгорело. Хватит того, что из-за меня кто-то войдёт в вагон. Я не знаю, как это исправить. Но хотя бы это я могу.

Варя хотела возразить. Хотела сказать, что найдёт выход, что есть ещё полтора дня, что так нельзя. Но Ася смотрела на неё спокойно и устало, и Варя поняла, что ничего сказать не может, потому что выхода у неё нет. Пока нет.

А вечером Рябова вызвал начальник.

Он позвонил Варе в восемь часов, голос был спокойный и злой.

– Подполковник Гаврилов, – сказал он. – Начальник линейного отдела. Вызвал меня к себе, закрыл дверь и полчаса объяснял, что я позорю отдел. Что на меня поступила жалоба от уважаемой благотворительной организации. Что я без санкции запрашивал архивные материалы. Что я преследую граждан. Что я использую служебное положение в личных целях. Что у меня, по его сведениям, роман с проводницей, которая находится на учёте у психиатра.

– Я не на учёте.

– Теперь, по его сведениям, на учёте. – Рябов помолчал. – Он забрал у меня дело Сомова. Сказал, что оно закрыто. Самоубийство. Перевёл меня в ночные смены на вокзал, на две недели, с завтрашнего дня. Сказал, что если я ещё раз подойду к фонду «Свеча» ближе чем на сто метров, он меня уволит по статье. И что Глеб Аркадьевич очень расстроен моим поведением. Он так и сказал: «очень расстроен». Как будто я ему вазу разбил.

– Тима…

– Ничего. – Голос у него стал мягче. – Ночные смены на вокзале – это не так плохо. Это значит, что каждый четверг в двадцать три десять я буду на перроне. По служебной обязанности.

Варя улыбнулась, впервые за день.

В половине одиннадцатого вечера кто-то постучал в калитку.

Варя выглянула в окно. У калитки, освещённый уличным фонарём, стоял Шабанов. Один. В длинном тёмном пальто, без шапки. Он стоял неподвижно и смотрел на дом.

Бабушка подошла к окну, встала рядом с Варей.

– Сиди здесь, – сказала она.

– Бабушка…

– Сиди, сказала.

Она надела валенки, накинула на плечи пуховый платок и вышла на крыльцо. В руках у неё была бутылка из-под шампанского, та самая, которой она раскатывала тесто. Варя прижалась к стеклу.

Бабушка спустилась с крыльца, прошла по дорожке до калитки и остановилась в двух шагах от неё. Калитку не открыла.

– Чего тебе, Корней? – спросила она. Голос разносился по пустой улице, звонкий и сухой, учительский.

– Здравствуйте, Агния Фёдоровна, – вежливо сказал Шабанов. – Я к Варваре Андреевне.

– Она спит.

– Не спит. Вон она, в окне.

– Спит, – повторила бабушка. – Для тебя спит. Говори мне.

Шабанов помолчал. Потом чуть улыбнулся.

– Хорошо. Передайте ей, пожалуйста. Олег Викторович сегодня ездил к дочери. Без нас. Нам это не нравится, но мы это переживём. А вот если девочка не придёт на вокзал в четверг, этого мы не переживём. Ни мы, ни вы.

– Ты мне угрожаешь, Корнейка?

– Я вас предупреждаю, Агния Фёдоровна. – Шабанов говорил ровно, вежливо, будто объяснял расписание. – Если девочка останется в вашем доме после рассвета пятницы, она загорится. Сама. Изнутри. Я видел, как это бывает. Однажды. Один человек не захотел возвращаться. Его родственники его спрятали в подвале. Он горел очень долго. И подвал горел. И дом над подвалом. Дом был деревянный. Как ваш.

Бабушка подняла бутылку и наставила горлышко на него, как указку.

– Шабанов, – сказала она. – Ты у меня на задней парте сидел в восьмом классе. Помнишь? Ты тогда тоже говорил: я вас предупреждаю, Агния Фёдоровна. Когда я тебе двойку в четверти поставила. Предупреждал, что отец мне окна побьёт. Помнишь, что было?

Шабанов перестал улыбаться.

– Отец пришёл, – сказала бабушка. – С тобой за руку. Извиняться. А ты стоял и ревел. Ты и сейчас такой, Корнейка. Злой, тупой и трусливый. Только костюм подорожал. Иди домой. И Глебу своему передай, что Лесковы не боятся.

Шабанов смотрел на неё долго. Потом кивнул, будто подтверждая что-то для себя, повернулся и пошёл прочь. Не спеша. Руки в карманах пальто.

Бабушка стояла у калитки, пока он не скрылся за углом. Потом вернулась в дом. Бутылку поставила на стол. Руки у неё тряслись так, что она не могла снять платок.

– Бабушка, – сказала Варя. – Ты что творишь?

– Что могу, то и творю. – Бабушка села на табуретку. – Мне семьдесят четыре года, Варвара. Мне уже нечего бояться. Кроме одного.

– Чего?

Бабушка посмотрела на неё. Потом на дверь маминой комнаты, за которой сидела мёртвая девочка с мокрой косой.

– Что я опять кого-нибудь не уберегу, – сказала она.

Утром Варя вышла за калитку. На столбике, на котором держалась калитка, стояла пластиковая канистра. Белая, пятилитровая. Полная. Варя открыла крышку и понюхала.

Керосин.

Она стояла и смотрела на неё, пока за спиной не скрипнула дверь и не вышла Ася в мамином пальто.

– Что это? – спросила Ася.

– Ничего, – сказала Варя. – Подарок.

Она взяла канистру и отнесла её в сарай. Поставила в самый дальний угол, за дрова. Закрыла сарай на замок. Ключ положила в карман, рядом с латунным ключом от девятого вагона.

До четверга оставался один день.

Глава 13. Дом на Соборной горе

Глеб Аркадьевич Ступин просыпался каждый день в пять утра. Без будильника. Тело само открывало глаза, как открывает их у старых солдат и старых железнодорожников, когда приходит время смены. Он лежал минуту в темноте, слушал дом. Дом был большой, старый, купеческий, двухэтажный, на самой вершине Соборной горы, с видом на собор и на излучину реки. Он купил его девять лет назад у наследников, которые не знали, что с ним делать, и отреставрировал так, что дом стал лучше, чем был при купце. Дубовые полы. Изразцовые печи. Лепнина на потолках. Лестница с резными перилами.

Дом молчал. По средам он всегда молчал.

Ступин встал, умылся холодной водой, побрился опасной бритвой, как брился пятьдесят лет. Посмотрел в зеркало. Шестьдесят восемь лет. Седые волосы, ещё густые, зачёсанные назад. Лицо крупное, тяжёлое, с резкими складками у рта. Глаза тёмные, внимательные, чуть усталые. Хорошее лицо, говорили ему. Надёжное. Лицо человека, которому можно доверить деньги, детей и похороны.

Он оделся. Тёмный костюм, белая рубашка, галстук. Спустился вниз.

На первом этаже, в гостиной, стоял рояль. Чёрный, кабинетный, немецкий. Крышка была закрыта. Ступин подошёл, провёл пальцами по полированному дереву. Пыли не было: домработница протирала его каждый день, хотя её никто не просил. Он открыл крышку, посмотрел на клавиши. Нажал одну. Ля первой октавы. Звук повис в пустой гостиной, долгий, чистый, и медленно растаял.

Денис играл каждый вечер, когда был дома. Шопена, Рахманинова, какой-то джаз, который Ступин не понимал, но который слушал, сидя в кресле у камина, с закрытыми глазами. Денис играл с пяти лет. Мать учила. Потом мать умерла, а Денис продолжал играть. Говорил, что так ему кажется, будто она рядом.

А теперь, когда Денис был дома, он играл только по ночам. Под утро. Тихо, почти неслышно. Одно и то же. Ноктюрн, который Ступин не мог узнать, а спросить боялся.

Сегодня Дениса не было. Сегодня была среда.

Ступин закрыл крышку рояля и пошёл завтракать.

День он провёл как обычно. Утром – офис «Тихой пристани» на Московской: подписать бумаги, посмотреть отчёт о прошлом месяце, принять двух клиентов, которые хотели лично выразить благодарность за организацию похорон. Он выслушал их, пожал руки, сказал правильные слова. Он всегда знал правильные слова. Это было его ремеслом задолго до похоронного бюро: и тогда, на отделении дороги, когда он был замом начальника, и раньше, когда был простым диспетчером. Правильные слова, сказанные правильным людям в правильное время.

В обед – благотворительный обед в администрации. Глава района, депутаты, директор больницы, батюшка из собора. Ступину вручили грамоту за вклад в развитие здравоохранения района: в прошлом году он купил больнице аппарат для гемодиализа. Он встал, сказал речь. Короткую, скромную. О том, что каждый должен делать, что может. О том, что горе учит нас ценить жизнь. Ему аплодировали. Батюшка благословил его, и Ступин поцеловал ему руку.

После обеда он заехал в отдел полиции, к подполковнику Гаврилову. Выпили по рюмке коньяку. Гаврилов сказал, что молодой лейтенант больше не будет беспокоить фонд. Ступин поблагодарил. Сказал, что лейтенант, видно, хороший парень, просто горячий. Что не надо его наказывать слишком строго. Гаврилов сказал, что Глеб Аркадьевич – святой человек.

В семь вечера он вернулся домой. Поужинал один, в столовой, за длинным столом на двенадцать человек. Домработница подала и ушла. Он ел медленно, не чувствуя вкуса.

В восемь пришла Ирина.

Она всегда приходила в среду вечером. С папкой. В папке – список. Он читал его, кивал, задавал вопросы. Потом она уходила, а он ехал в часовню.

Сегодня Ирина была бледной. Он заметил это сразу, как только она вошла в кабинет. Бледная, с тёмными кругами под глазами, с поджатыми губами. Она села в кресло напротив его стола, положила папку на колени и не открыла её.

– Что-то случилось, Ирочка? – спросил он мягко.

Он называл её Ирочкой с тех пор, как ей было двадцать пять. С тех пор, как она пришла к нему в кабинет на отделении дороги, худенькая, с заплаканными глазами, и спросила, не знает ли он, где её отец. Лев Гордеевич Мирский, ревизор. Уехал в командировку в ноябре и не вернулся. Ступин тогда встал, обошёл стол, обнял её за плечи и сказал, что сделает всё возможное. Что Лев Гордеевич был его другом. Что он не успокоится, пока не узнает правду.

Он говорил это пятнадцать лет. Ирина верила ему пятнадцать лет.

Иногда, глядя на неё, он видел её отца. Те же серые глаза, та же манера складывать руки на коленях, та же упрямая складка у губ. Лев Мирский сидел в его кабинете за неделю до той ночи, вот так же сложив руки, и слушал. Ступин говорил долго. О том, что времена тяжёлые. О том, что отделение держится только на неформальных деньгах, что без них не будет ни ремонта путей, ни зарплат, ни премий. О том, что у Льва Гордеевича дочь, и зарплата ревизора невелика, и что можно было бы помочь. Квартирой, например. Мирский выслушал всё до конца, не перебивая. Потом встал, застегнул пальто и сказал: «Глеб, ты хороший администратор. Я это напишу в отчёте. И всё остальное тоже напишу». И ушёл, вежливо прикрыв за собой дверь.

Ступин до сих пор помнил, как тихо закрылась та дверь. Тише, чем любая другая дверь в его жизни.

– Ко мне в понедельник приходила девушка, – сказала Ирина. – На консультацию. Варвара Лескова.

Ступин не изменился в лице. Он это умел.

– Лескова, – повторил он задумчиво. – Знакомая фамилия.

– Её мать погибла в том вагоне. Четырнадцатого ноября. Проводница. – Ирина смотрела на него. – Глеб Аркадьевич, вы говорили мне, что тот вагон… Что его пассажиров нельзя пригласить. Что это особый случай. Я ей так и сказала.

– Правильно сказала.

– Почему?

Ступин сложил руки на столе.

– Ирочка. Я тебе объяснял. Мы не знаем всех законов этой… возможности. Мы знаем только то, что знаем. Пассажиры того вагона – недоступны. Мы пробовали. Не получается.

Это была ложь. Он никогда не пробовал. Он боялся пробовать. Он боялся даже думать о том, что будет, если вписать в ведомость имя Нины Лесковой. Или имя Льва Мирского.

– Она смотрела на фотографию отца, – сказала Ирина. – У меня на столе. Она смотрела на неё так, будто его знала. А потом пришёл Корней Иванович и увёл её. Очень быстро увёл. Почему, Глеб Аркадьевич?

– Корней заботится о безопасности фонда. Девушка, насколько я знаю, не совсем здорова. Она преследует наших клиентов. Она похитила девочку Белкину прямо из поезда. Прячет её. Не даёт отцу увидеться с дочерью. Отец умирает, Ирочка. Ты сама видела.

– Видела. – Ирина опустила глаза. – Олег Викторович сегодня звонил. Сказал, что видел дочь. Что был у неё. Что больше ему от фонда ничего не нужно. И что он хочет поговорить со мной о программе «Дорога домой». Лично. Очень настойчиво.

Ступин почувствовал, как где-то под рёбрами шевельнулся холод. Маленький, острый, как игла.

– О чём именно?

– Не сказал. Сказал – при встрече.

– Хорошо. – Ступин кивнул. – Я сам с ним поговорю. Не волнуйся. Давай список.

Ирина помедлила. Потом открыла папку и протянула ему лист. Ступин взял, надел очки, прочитал.

Шесть имён. Шесть дат. Шесть пожертвований: от трёх миллионов до пятнадцати. Учитель физики из Гагарина, умерший от инсульта. Молодая мать из Смоленска, умершая при родах. Старик-ветеран из Вязьмы, которого внук не успел навестить. Подросток, разбившийся на мотоцикле. Двое других.

Он кивнул.

– Хорошо. Иди домой, Ирочка. Отдохни. Ты устала.

Ирина встала. У двери остановилась.

– Глеб Аркадьевич. Вы правда ищете? Моего отца?

– Каждый день, – сказал Ступин.

Она ушла. Ступин сидел, глядя на закрытую дверь. Потом снял очки, потёр переносицу. Нажал кнопку на телефоне.

– Корней. Машину.

Часовня «Тихой пристани» стояла во дворе похоронного бюро, на склоне Соборной горы, ниже дома. Маленькая, белая, с золочёной луковкой купола, построенная пять лет назад на деньги Ступина и освящённая самим владыкой. Днём здесь отпевали покойников. По ночам она была закрыта.

У Ступина был ключ.

Шабанов остался у машины. Он никогда не входил в часовню. Ступин никогда его не звал. Однажды, в самом начале, Ступин спросил его почему. Корней ответил, глядя в сторону: «Я там уже был, Глеб Аркадьевич. В огне. Мне хватило». Больше они об этом не говорили.

Внутри было темно и тихо. Пахло ладаном и воском. Ступин зажёг свечу у входа, прошёл к алтарной стене. За иконостасом, в маленьком помещении для облачения священника, в стене был вмурован сейф. Старый, тяжёлый, немецкий, с кодовым замком. Ступин набрал код. Дату. Дату смерти Дениса.

Сейф открылся.

Внутри лежала кожаная папка. Старая, коричневая, с потрескавшейся кожей, с обгоревшими краями. На обложке, выдавленное когда-то золотом, а теперь почерневшее, читалось: «Ведомость пассажирская. Вагон №». И цифра, вписанная от руки. Девять.

Рядом с папкой лежал карандаш. Химический. Короткий, сточенный почти до половины, с обгрызенным концом.

Ступин взял папку и карандаш. Вышел из-за иконостаса. Сел на скамью перед алтарём, где днём сидели родственники покойников. Положил папку на колени. Открыл.

Первая страница была заполнена ровным женским почерком, бледно-фиолетовым, чуть расплывшимся от времени. Номер места. Фамилия, имя, отчество. Станция назначения. Номер билета. Двадцать три строки. Аккуратно, без помарок. Абрамова Е. П., место 3, Вязьма. Бойко Н. С., место 7, Вязьма. Бойко А. Н., место 8, Вязьма, ребёнок.

Две строки внизу были вымараны. Густо, чёрными чернилами, так, что бумага в этом месте стала жёсткой и выпуклой. Одна строка – после последнего пассажира. Вторая – в самом низу, в графе «Примечания».

Ступин не смотрел на эти строки. Он никогда на них не смотрел. Он перевернул страницу.

Дальше шли листы, заполненные другим почерком. Его собственным. Крупным, размашистым, с нажимом. Имена. Сотни имён. Каждое имя было перечёркнуто тонкой фиолетовой линией. Он не перечёркивал их. Линии появлялись сами, через неделю после того, как он вписывал имя. Когда человек уходил.

Он листал. Страница за страницей. Кравцов П. С., перечёркнут. Орешкина К. И., перечёркнута. Имена, имена, имена. И через каждые две недели, как удары колокола, одно и то же: Ступин Денис Глебович. Перечёркнуто. Ступин Денис Глебович. Перечёркнуто. Ступин Денис Глебович.

Сто сорок восемь раз.

Он дошёл до последней заполненной страницы. За ней было ещё четыре листа. Чистых. Он знал, что их четыре. Он пересчитывал их каждую среду. Четыре листа, по двадцать три строки на каждой стороне. Сто восемьдесят четыре строки. Если писать Дениса раз в две недели и по шесть клиентов в неделю, хватит на… Он считал это много раз. Хватит месяцев на шесть. Может, на семь.

Что будет потом, он не знал. Он не думал об этом. Он запретил себе об этом думать.

Ступин взял карандаш. Послюнил кончик, как делали в старину, чтобы химический грифель писал ярче. На языке остался горький, металлический вкус. Он помнил этот вкус. Он помнил его с той первой ночи, шесть лет назад, когда сидел вот так же, в своём кабинете, пьяный, с этой папкой на коленях, которую Корней пятнадцать лет назад вынес из огня, а он, Ступин, пятнадцать лет держал в сейфе, потому что не мог ни сжечь, ни выбросить. Сидел и плакал, и думал о сыне, которого три дня как похоронили. О сыне, который разбился на трассе в двух километрах от Сухой Ветлы, на скорости сто восемьдесят, после того как они поругались за ужином. Поругались из-за ерунды. Из-за денег. Из-за того, что Денис хотел уехать в Москву учиться музыке, а Ступин сказал, что музыкой сыт не будешь. Денис встал из-за стола, сказал: «Ты весь мёртвый, папа. Ты всех вокруг себя делаешь мёртвыми». И уехал.

А через три дня Ступин сидел в кабинете пьяный и вспоминал, как Корней однажды, пьяный тоже, рассказывал ему, что старый обходчик у Сухой Ветлы говорит, будто девятый вагон ходит. И что в нём ездят те, кто сгорел. И Ступин открыл сейф, достал папку, нашёл карандаш, вписал на чистой строке имя сына и прочёл его вслух. Не веря. Просто чтобы прочесть. Чтобы сказать вслух его имя кому-нибудь, кроме стен.

А через неделю, в четверг утром, Денис сошёл с поезда на вяземском перроне. Бледный, в той же куртке, в которой разбился. И спросил, какое сегодня число.

Ступин поднёс карандаш к странице.

«Ступин Денис Глебович», – написал он. И, как всегда, его рука дрогнула на последней букве.

Потом он вписал шесть имён из списка Ирины. Одно за другим. Учитель физики. Молодая мать. Ветеран. Подросток на мотоцикле. Двое других.

Потом закрыл глаза и прочёл все семь имён вслух. Медленно. Чётко. Его голос гулко отдавался под куполом часовни, и пламя свечи у входа качалось при каждом слове.

Где-то далеко, за двадцать пять километров, в тёмном лесу у Сухой Ветлы, в вагоне, которого не было, семь человек открыли глаза.

Ступин закрыл папку. Посидел ещё немного в тишине. Потом вернул папку и карандаш в сейф, закрыл, набрал код. Задул свечу у входа. Вышел.

Шабанов курил у машины.

– Всё? – спросил он.

– Всё.

Они сели в машину. Шабанов повёл, медленно, вверх по склону, к дому. Ступин сидел на заднем сиденье и смотрел в окно на огни города внизу.

– Корней, – сказал он. – Лескова.

– Да, Глеб Аркадьевич.

– Что ты о ней думаешь?

Шабанов помолчал.

– Думаю, она опасная, – сказал он. – Она вошла в тамбур. Она видела вагон изнутри. У неё есть ключ, Глеб Аркадьевич. Ключ Сомова. Я не знаю, где он его взял. Я этот ключ пятнадцать лет искал. Он из той связки, что у Лесковой-старшей была.

– И что ты предлагаешь?

– Девочку Белкину посадить в четверг. Это обязательно. А Лескову… – Шабанов помолчал. – Её можно залогом отправить. В четверг же. Никто не станет искать. Бабка поплачет. Лейтенант поскулит. Его уже Гаврилов в ночные смены упёк.

Ступин долго молчал. Потом сказал:

– Нет.

– Глеб Аркадьевич…

– Нет, Корней. Я сказал.

Шабанов посмотрел на него в зеркало заднего вида.

– Почему?

Ступин и сам не знал почему. Он смотрел в окно и видел не огни города, а вяземский перрон пятнадцать лет назад. Девушку в форме, в берете набок, с кожаной папкой, прижатой к груди. Бледную, злую, весёлую от злости. «Это документ строгой отчётности, Глеб Аркадьевич. Только через мой труп».

– Потому что хватит, – сказал он. – Хватит Лесковых в этом вагоне. Одной хватит. Понял?

– Понял, – сказал Шабанов. Голос у него был ровный. Слишком ровный.

– И ещё, Корней. Никакого огня. Канистру от бабкиной калитки убери. Я знаю, что это ты. Хватит огня.

Шабанов не ответил. Машина въехала в ворота, остановилась у крыльца. Ступин вышел, не дожидаясь, пока Шабанов откроет ему дверь.

В доме было темно. Он не стал включать свет. Прошёл в гостиную, сел в кресло у холодного камина, напротив рояля. Сидел и смотрел на чёрную крышку, на которой отражался свет уличного фонаря из окна.

Завтра утром, в пять двенадцать, Денис сойдёт с поезда. Корней встретит его и привезёт домой. Денис войдёт в эту гостиную, сядет за рояль и будет молчать. Он всегда молчал в первый день. Потом начнёт разговаривать. Немного. Вежливо. Как с чужим. Будет есть, не чувствуя вкуса, потому что так положено. Будет читать в своей комнате. Ночью, под утро, будет играть тот ноктюрн. А через неделю, в четверг вечером, Корней отвезёт его на вокзал. И Ступин будет стоять на перроне, смотреть, как сын поднимается в зелёный вагон с овальными табличками, а следом за ним поднимается какой-нибудь пьяница с вокзала, которого Корней ведёт под руку.

И так снова. И снова. Сто сорок восемь раз. Сто сорок девять.

Он знал, что Денис ненавидит его за это. Денис ни разу не сказал этого вслух. Но Ступин знал. Он видел это в глазах сына каждый раз, когда тот поднимался в вагон. Видел в том, как Денис играл свой ноктюрн. Видел в том, как Денис однажды, года три назад, сказал ему, глядя в окно: «Отпусти меня, папа». И Ступин ответил: «Нет». И Денис больше никогда не просил.

Он закрыл глаза.

За окном, далеко, за рекой и за лесом, прогудел тепловоз. Длинно, тоскливо. Ступин знал, что это не шестьсот шестьдесят восьмой: тот только через шесть часов будет в Вязьме. Знал, что это какой-нибудь товарняк. Но всё равно вздрогнул.

Четыре листа, подумал он. Сто восемьдесят четыре строки.

А потом что?

Глава 14. Девятый вагон

В среду днём Варя уезжала в Москву. Рейс начинался с Белорусского вокзала, и ей надо было успеть принять вагон до девяти вечера. Бабушка собрала ей в дорогу пирожков, хотя Варя говорила, что в Москве есть что поесть. Ася вышла проводить её до калитки, в мамином синем пальто, в шапке до бровей.

– Ты вернёшься завтра утром? – спросила она.

– В пять двенадцать. С поездом.

– А потом вечером я поеду. На том же поезде. Обратно.

– Да.

Ася кивнула. Она стояла у калитки, маленькая, прозрачная на просвет, если смотреть против солнца. Варя смотрела и видела сквозь её плечо краешек соседского забора.

– Варя, – сказала Ася. – Если ты там будешь… Там, внутри. Если увидишь тётю проводницу. Скажи ей, что я не боюсь. Она мне говорила там: не бойся. Скажи, что я не боюсь.

– Я не собираюсь внутрь, – сказала Варя.

Ася посмотрела на неё долгим взглядом. Таким же, как бабушка, когда слышала враньё.

– Скажи, – повторила она.

Рябов отвёз Варю на вокзал. Он был в форме, на ночную смену заступал в восемь, и они успели посидеть полчаса в машине на привокзальной площади, глядя, как по перрону бегают люди с сумками.

– Ты обещала только смотреть, – сказал он.

– Помню.

– Ты врёшь.

Варя повернулась к нему. Он смотрел на неё серьёзно, без улыбки, и в тёмных глазах было что-то, что она не могла назвать.

– Да, – сказала она. – Вру.

Рябов долго молчал. Потом достал из кармана свой полицейский фонарик, большой, тяжёлый, в резиновом корпусе, и положил ей на колени.

– Возьми. Там темно, ты говорила.

– Тима, я не…

– Возьми. – Он не отводил взгляда. – И вернись. Это не просьба. Это приказ сотрудника полиции.

Варя взяла фонарик. Потом, сама не понимая, что делает, наклонилась и поцеловала его в щёку. Быстро, неловко. Щека была колючая, пахла морозом.

Рябов замер. Варя выскочила из машины, не оглядываясь, и побежала к поезду на Москву, и только в вагоне, когда поезд тронулся, позволила себе посмотреть в окно. Зелёная «Нива» стояла на площади, и Рябов сидел в ней, положив руки на руль, и не уезжал.

В двадцать три сорок шестьсот шестьдесят восьмой отошёл от Белорусского вокзала.

Пассажиров в восьмом вагоне было двадцать два. Варя работала механически. Билеты, бельё, чай. Пожилая женщина с внучкой. Трое рабочих в спецовках, едущих на вахту. Молодой священник в подряснике, тихий, с чётками. Он попросил кипятку и спросил, далеко ли до Вязьмы. Варя сказала, что пять с половиной часов. Он кивнул и сказал, что будет молиться всю дорогу, потому что едет на похороны матери. Варя пожелала ему сил. Он поблагодарил и посмотрел на неё внимательно, будто что-то увидел.

– Вы тоже кого-то потеряли, – сказал он. Не спросил.

– Давно.

– Давно не бывает, – сказал священник. – Бывает только сейчас. Я за вас тоже помолюсь. Как вас звать?

– Варвара.

– Варвара. Великомученица. – Он чуть улыбнулся. – Хорошее имя для того, кто не боится.

Хрусталёв в эту ночь к ней не заходил. Она видела его один раз, в половине второго, в коридоре седьмого вагона: он стоял у окна, смотрел в темноту и курил, хотя курить в вагоне было нельзя. Увидел её в стекле, обернулся. Ничего не сказал. Только покачал головой, медленно, и Варя поняла, что он знает.

В четыре ноль пять она стояла в торцевом тамбуре.

Фонарик Рябова висел у неё на поясе. Латунный ключ был в руке. Мамин подстаканник остался в служебном купе, на столике, с недопитым чаем. Она подумала, что так и не допила.

В четыре одиннадцать поезд начал тормозить.

В четыре тринадцать встал.

Варя стояла и смотрела, как на белых рельсах за хвостом проступают тёмные полосы колеи. Как из темноты выплывает зелёный вагон с овальными табличками. Как он подходит, бесшумно, мягко. Удар буферов. Щелчок сцепки. Скрежет.

Она вставила ключ в скважину и повернула.

Переходная площадка. Холод, как из морозильника. Запах гари. Мутное стекло двери девятого вагона. Варя положила ладонь на ручку. Ручка была ледяная, обжигающая, как железо на морозе, когда прилипает к коже язык. Варя не отдёрнула руку. Нажала.

Дверь открылась.

Она шагнула внутрь.

Первое, что она почувствовала, был не холод и не запах. Тишина. Абсолютная, ватная, без единого звука. Колёса под полом не стучали. Ветер за окнами не свистел. Её собственные шаги по ковровой дорожке не издавали ни звука, будто она шла по облаку. Варя сказала вслух: «Раз, два», – и не услышала своего голоса. Губы двигались, горло работало, а звука не было.

Потом звук вернулся. Сразу, разом, будто кто-то вынул вату из ушей. Тихий гул, похожий на гул далёкого моря. Скрип старого дерева. Чьё-то дыхание.

Варя стояла в коридоре девятого вагона.

Он был длиннее, чем должен быть. Гораздо длиннее. Обычный купейный вагон – девять купе, двадцать с небольшим метров. А этот уходил вдаль, и конца у него не было видно. Купе, купе, купе. Двери открыты. Дорожка красная, с зелёными полосами по краям. Занавески белые. Лампы под потолком не горели, но в вагоне было светло: тусклым, серым, рассеянным светом, будто за окнами стоял вечный рассвет. Или вечные сумерки. Варя посмотрела в окно. За окном не было ничего. Ни леса, ни снега, ни неба. Серая муть, ровная, как молоко.

В первом купе сидели семеро.

Варя узнала их не сразу, потому что никогда раньше не видела. Это были новые. Те, кого вписали этой ночью. Немолодой мужчина в очках и вязаной жилетке, с портфелем на коленях – учитель, подумала Варя, почему-то сразу поняв это. Молодая женщина в больничной сорочке, с распущенными волосами, держащая руки на животе, будто там ещё был ребёнок. Старик в пиджаке с медалями, очень прямой, с орденской планкой. Подросток в мотоциклетной куртке, со шлемом на коленях, с рассечённой бровью, которая не кровоточила. Двое других, которых Варя не разглядела.

И молодой человек у окна.

Он сидел отдельно от остальных, на боковом месте, закинув ногу на ногу. Лет двадцати четырёх. Тёмные волосы, длинные, до плеч. Бледное лицо, правильное, тонкое, с резко очерченными скулами. Кожаная куртка, потёртая на локтях. На коленях у него лежала тетрадь с нотами, раскрытая, и он смотрел в неё, водя пальцем по строчкам, и губы его беззвучно шевелились.

Он поднял голову и посмотрел на Варю.

Глаза у него были тёмные. Как у отца, поняла Варя, хотя ни разу не видела его отца близко. Тёмные, внимательные и бесконечно усталые.

– Вы Лескова, – сказал он. Голос был тихий, вежливый, с хрипотцой. – Дочь проводницы.

– Да.

– Не ходите дальше. – Он закрыл тетрадь. – Там нельзя живым. Там время другое. Вы можете не успеть.

– Вы Денис, – сказала Варя.

Он чуть улыбнулся. Улыбка была грустная, кривая.

– Сто сорок девятый раз, – сказал он. – Меня здесь все знают. Я тут вроде старожила. Не ходите дальше, Варвара. Я серьёзно.

– Мне надо.

– Знаю, – сказал Денис. – Всем надо. – Он посмотрел в конец коридора. – Она там. В самом конце. У служебного. Она всегда там, когда мы проезжаем мост. Идите быстро. У вас минут сорок до прибытия. Здесь это может быть и пять минут, и пять часов. Я посмотрю за лысым. Он в другом конце, считает. Он сюда не пойдёт, пока я тут.

– Почему вы мне помогаете?

Денис снова открыл тетрадь. Посмотрел в ноты.

– Потому что я хочу, чтобы это кончилось, – сказал он, не поднимая головы. – Идите.

Варя пошла.

Коридор тянулся. Купе за купе. Сначала пустые, с заправленными полками, с аккуратно сложенными одеялами, со стаканами в подстаканниках на столиках. Потом Варя заметила, что воздух стал гуще. Будто она входила в туман. Серый, тонкий, неподвижный. Он не пах дымом. Он вообще ничем не пах. Но сквозь него всё казалось размытым, нечётким, как фотография, снятая дрожащей рукой.

В купе появились люди.

Те, другие. Двадцать три.

Варя шла мимо них и не могла не смотреть. Женщина средних лет, в вязаном берете, сидела у окна и смотрела в серую муть за стеклом. Её лицо было спокойным и пустым, и сквозь него, как сквозь кисею, проступали очертания окна за её спиной. Мужчина в рабочей куртке спал на верхней полке, свесив руку. Рука не шевелилась. Пожилая пара сидела рядом, плечом к плечу, и не смотрела друг на друга. Молодой парень в свитере стоял в коридоре, прижавшись лбом к стеклу, неподвижно, как изваяние.

В одном купе на нижней полке сидела женщина, а у неё на коленях – мальчик лет шести. Бойко Н. С., подумала Варя. Бойко А. Н., шесть лет. Мальчик повернул голову и посмотрел на неё. Глаза у него были живые. Единственные живые глаза в этом сером тумане. Он смотрел на Варю с любопытством, без страха, как смотрят дети на новых людей в поезде.

– Тётя, – сказал он. Голоса не было, Варя прочла по губам. – А мы скоро приедем?

Варя не смогла ответить. Мальчик подождал, потом отвернулся и уткнулся лицом в материнское плечо. Мать не шевельнулась.

Варя шла дальше. Туман густел. Купе становились темнее. Ей казалось, что она идёт уже очень долго, полчаса, час. Она посмотрела на часы на руке. Стрелки стояли. Четыре часа двадцать минут.

Впереди, в конце коридора, показалась дверь служебного купе. Закрытая. Перед ней на полу лежал отсвет. Жёлтый. Тёплый.

Варя остановилась.

У двери служебного купе, спиной к ней, стояла женщина. Тёмная форма, юбка ниже колена, берет. Фонарь в опущенной руке. Женщина стояла неподвижно и смотрела на закрытую дверь, и жёлтый свет фонаря лежал на дорожке у её ног.

– Мама, – сказала Варя.

Женщина обернулась.

Варя видела это лицо тысячу раз. На фотографии в рамке над бабушкиным диваном. В зеркале, когда сама надевала форменный берет и сдвигала его набок. В снах, которые не помнила утром. Овальное лицо. Серые глаза, как речная вода в пасмурный день. Тонкий нос. Ямочка на левой щеке, сейчас незаметная, потому что женщина не улыбалась.

Тридцать один год. Навсегда.

Нина Андреевна Лескова смотрела на свою дочь. Долго. Не мигая. Потом что-то дрогнуло в её лице. Медленно, как трескается лёд.

– Варюша, – сказала она.

Голос был тот самый. Варя не помнила его до этой секунды. А сейчас вспомнила сразу, весь, целиком: как этот голос пел ей «Спят усталые игрушки», как говорил «умница», как смеялся, как ругался на бабушку за то, что та балует Варю конфетами. Голос был чуть хриплый, низкий для женщины, тёплый.

– Мама.

– Ты зачем пришла? – Нина шагнула к ней. Фонарь в её руке качнулся. – Варюша, ты зачем пришла? Тут не сходят. Ты понимаешь? Тут не сходят.

– Я знаю. Я на минутку. Я выйду. Мама…

Нина подняла свободную руку и коснулась её лица. Пальцы были холодные. Не ледяные, как у Аси, а прохладные, как вода в колодце летом. Она провела ладонью по Вариной щеке, по волосам, по краю берета.

– Выросла, – сказала она тихо. – Господи. Какая выросла. Тебе сколько?

– Двадцать три.

– Двадцать три. – Нина смотрела на неё, и в серых глазах стояли слёзы. Настоящие, не речная вода. – Ты старше меня скоро будешь. Ты в форме. Ты проводница.

– Восьмой вагон. Твой поезд.

– Мой поезд. – Нина засмеялась, коротко, сквозь слёзы. – Упрямая. Мама тебя не держала?

– Держала. Я не послушалась.

– Вся в меня.

Они стояли в коридоре вагона, которого не было, в сером тумане, среди неподвижных пассажиров, и Варя держала мамину руку, прижимая её к своей щеке, и не могла вспомнить ни одного из тех вопросов, которые собиралась задать. Всё, о чём она думала две недели. Всё, о чём думала пятнадцать лет. Ничего не осталось. Только эта рука.

– Мама, что случилось? В ту ночь?

Лицо Нины изменилось. Слёзы высохли. Губы сжались. Она открыла рот, будто хотела что-то сказать, и не смогла. Варя видела, как она пытается. Как напрягается горло. Как дрожат губы. Ни звука.

– Не могу, – выговорила наконец Нина. С трудом, будто через силу. – Про ту ночь не могу. Нельзя. Тут… Тут так устроено.

– Тогда скажи, что можешь. Что мне сделать? Как тебя отсюда вытащить?

Нина посмотрела на закрытую дверь служебного купе. Потом снова на Варю.

– Ведомость, – сказала она. – Ведомость у них. Мою. Без неё не сдам.

– Кому не сдашь?

– Вагон. – Нина сжала её руку. – Я вагон не сдала, Варюша. Я за них отвечаю. За всех. Пока не сдам, не могу уйти. И они не могут. А сдать не могу, потому что ведомости нет. А если б и была – некому сдать. Сменщика нет.

– Какого сменщика?

Нина не успела ответить.

Вагон дрогнул. Сильно, резко, будто налетел на что-то. Варя качнулась, схватилась за поручень. За окнами серая муть вдруг потемнела, и в ней проступили очертания: ферма моста, чёрная вода внизу, огни далёкого состава впереди.

– Мост, – сказала Нина. Голос у неё стал другим. Тревожным, быстрым. – Варюша, мост. Иди. Иди сейчас же.

– Мама…

– Иди!

За спиной у Нины, за дверью служебного купе, вспыхнул свет. Жёлтый, оранжевый, яркий. Он пробился сквозь щели вокруг двери, и сразу запахло – не старой гарью, а свежей, едкой, горячей. Керосином. Горящим лаком. Горящей тканью.

Варя увидела, как по стенам коридора побежали языки огня. Беззвучные, прозрачные, призрачные. Они лизали деревянные панели, занавески, ковровую дорожку, и ничего не сгорало, но огонь был. Он был везде. Пассажиры в купе не шевелились. Они сидели в огне, и огонь проходил сквозь них, и они не двигались, и сквозь их растушёванные лица проступало пламя.

Мальчик на коленях у матери закричал. Беззвучно. Варя видела его открытый рот.

Нина повернулась к служебному купе. Варя видела, как её лицо стало каменным. Как она перехватила фонарь. Как шагнула к двери.

– Там ещё человек, – сказала Нина. Не Варе. Себе. Или кому-то, кого здесь не было. – Там ещё человек.

Она рванула дверь служебного купе. Изнутри ударило пламенем.

И Нина вошла в огонь.

– Мама!

Варя кинулась за ней и наткнулась на стену жара. Настоящего. Он ударил в лицо, опалил брови, перехватил дыхание. Варя отшатнулась, закрывая лицо руками.

Кто-то схватил её за плечо и рванул назад.

– Бегите, – сказал Денис. Он стоял рядом, бледный, с тетрадью под мышкой, и огонь проходил сквозь него, не задевая. – Это каждый раз так. На мосту. Она каждый раз туда входит. Вы ей не поможете. Бегите, Варвара. Вагон подходит к Вязьме. У вас минута.

– Я не могу её оставить!

– Вы её уже оставили, – сказал Денис. – Пятнадцать лет назад. Все оставили. Бегите, если хотите её вытащить. Мёртвые ничего не могут сделать. Только живые.

Он толкнул её. Варя побежала.

Коридор тянулся, бесконечный. Купе, купе, купе. Огонь стекал со стен и гас, туман редел, серая муть за окнами светлела. Варя бежала мимо пассажиров, которые снова стали неподвижными, мимо мальчика, который снова прижался к матери, мимо семерых новых, которые встали со своих мест и собирали вещи. Учитель в жилетке застёгивал портфель. Молодая мать поправляла волосы. Старик с медалями надевал шапку.

Дверь в торец. Мутное стекло. Переходная площадка.

Варя вывалилась на площадку, хватаясь за поручни. Поезд тормозил. За стеклом, сквозь мутное, было видно, как мимо плывут огни: стрелки, светофоры, фонари перрона, жёлтое здание вокзала с белыми колоннами.

Вязьма.

Она толкнула дверь восьмого вагона. Ввалилась в свой тамбур. Захлопнула дверь, повернула ключ дрожащими пальцами. Сползла по стене на пол.

Сидела на полу тамбура и дышала. Хрипло, со свистом. Лицо горело. Она провела рукой по бровям и почувствовала под пальцами жёсткие скрученные волоски. Опалённые.

Поезд встал.

Варя посмотрела на часы. Стрелки шли. Пять часов двенадцать минут.

Она поднялась. Шатаясь, пошла по коридору к служебному купе. Пассажиры просыпались, собирали вещи. Молодой священник стоял у окна с чётками в руках. Увидел её. Глаза у него расширились.

– Господи, – сказал он тихо. – Варвара. Что с вами?

– Ничего, – сказала Варя. – Обожглась.

Она вошла в служебное купе. На столике стоял мамин подстаканник с недопитым чаем. Чай был холодный. Варя взяла подстаканник и долго держала его в руках, глядя на выдавленный паровоз, на стёртую надпись «Слава труду».

Ведомость у них. Без неё не сдам. Сменщика нет.

Она поставила подстаканник, надела куртку, взяла флажок и пошла открывать дверь. Пассажирам надо было выходить. Её работа никуда не делась.

На перроне, в хвосте, из девятого вагона выходили восемь человек. Семеро новых и один старожил. Шабанов ждал у ступенек. Он открыл перед Денисом дверь чёрной машины, как открывают перед начальством. Денис сел не сразу. Он постоял, глядя вдоль поезда, нашёл глазами Варю у двери восьмого вагона и едва заметно кивнул. Потом наклонил голову и сел в машину.

Варя кивнула в ответ. Она не знала, что это значит. Но ей показалось, что в этом поезде у неё появился ещё один пассажир, за которого она теперь тоже отвечает.

Глава 15. Неотправленное письмо

Рябов ждал её на перроне, как обещал. Он стоял у фонарного столба напротив восьмого вагона, в форме, с рацией на плече, после ночной смены, и лицо у него было серое от усталости. Когда Варя открыла дверь и откинула площадку, он сделал шаг вперёд и остановился. Смотрел на её лицо.

– Брови, – сказал он.

– Опалила.

– Где?

– Там.

Он больше ничего не спросил. Дождался, пока она сдаст вагон осмотрщику, пока распишется в журнале, пока отнесёт бельё на склад. Потом взял её под локоть и повёл к машине. Варя не сопротивлялась. Ноги были ватные, голова гудела, и ей казалось, что от неё до сих пор пахнет горящим лаком.

В машине её начало трясти.

Сначала мелко, в пальцах. Потом сильнее. Зубы стучали так, что она не могла говорить. Рябов включил печку на полную, снял с себя куртку и накрыл её поверх её собственной. Варя сидела, закутанная в две куртки, и тряслась, и не могла остановиться.

– Она там, – выговорила она наконец. – Тима. Она там. Я с ней говорила. Она меня за щёку трогала. Она сказала «выросла».

Рябов молча вёл машину.

– А потом мост, – сказала Варя. – И всё загорелось. Всё. И она пошла в огонь. В служебное купе. Сказала: там ещё человек. И пошла. Она каждый раз туда идёт, Тима. Каждую неделю. Пятнадцать лет. Каждый четверг она горит.

Она закрыла лицо руками.

Рябов остановил машину у бабушкиного дома. Заглушил мотор. Посидел молча. Потом протянул руку и осторожно, неуверенно, положил ладонь ей на затылок. Просто положил. Ладонь была тёплая.

– Мы её вытащим, – сказал он.

– Как?

– Не знаю пока. – Он не убирал руку. – Но вытащим.

Бабушка увидела её в дверях и всплеснула руками. Потом взяла себя в руки, так же быстро, как всплеснула. Раздела, уложила на диван под оленями, накрыла двумя одеялами, поставила градусник. Тридцать восемь и девять. Бабушка заварила липовый цвет, развела мёд, заставила выпить. Смазала обожжённые брови и лоб облепиховым маслом, ворча, что Варвара вся в мать, та тоже вечно лезла куда не надо и приходила то с синяком, то с порезом.

Ася сидела рядом на полу, у дивана, прижавшись спиной к его боку. Варя чувствовала сквозь одеяло её холод. Ася ничего не спрашивала. Только один раз, когда бабушка вышла на кухню, тихо сказала:

– Ты передала?

– Что?

– Что я не боюсь.

Варя закрыла глаза.

– Не успела, – сказала она. – Прости.

– Ничего, – сказала Ася. – Я сама скажу. Сегодня вечером.

За окном шёл мелкий снег. На подоконнике сидела соседская кошка и смотрела в комнату жёлтыми глазами. Рябов уснул в кресле, не раздеваясь, прямо в форме, с рацией на плече, откинув голову на спинку. Бабушка накрыла его пледом. Варя лежала и смотрела на него сквозь полуприкрытые веки. Во сне его лицо стало моложе, и вихор на макушке торчал смешно, как у мальчишки.

Потом она уснула тоже.

Проснулась она в полдень. Жар спал. Голова была лёгкая и пустая, как после долгой болезни. В комнате было тихо. Рябова в кресле не было: на подлокотнике лежала записка, «Уехал в отдел, сдать рапорт. Вернусь к шести. Т.». Аси не было тоже.

На краю дивана сидела бабушка. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на Варю. На коленях у неё лежал конверт.

– Проснулась, – сказала бабушка.

– Где Ася?

– В маминой комнате. Под фонарём. Сказала, хочет побыть одна. – Бабушка помолчала. – Варвара. Ты мне расскажи. Что там было. Всё. Я выдержу.

Варя рассказала. Медленно, подбирая слова. Про тишину и про бесконечный коридор. Про мальчика Бойко, который спросил «а мы скоро приедем». Про Дениса с нотной тетрадью. Про маму. Про руку на щеке. Про «выросла». Про ведомость и про сменщика. Про мост и про огонь.

Бабушка слушала, не перебивая. Лицо у неё было неподвижное. Только когда Варя дошла до «там ещё человек», бабушка закрыла глаза, и из-под век медленно выкатилась слеза и поползла по глубокой складке у рта.

– Это она, – сказала бабушка, не открывая глаз. – Это она. Вся. Всегда так. Сначала другие, потом она. Я её сто раз ругала. Нинка, ты себя совсем не бережёшь. А она смеялась: мам, я проводник. Я последняя из вагона выхожу. Так положено.

Она открыла глаза. Посмотрела на конверт у себя на коленях.

– Я тебе должна кое-что отдать, – сказала она. – Давно должна. Пятнадцать лет. Боялась.

Она протянула Варе конверт.

Конверт был старый, обычный, почтовый, с маркой, на которой был нарисован снегирь. Пожелтевший по краям. Незапечатанный. На лицевой стороне было написано знакомым почерком, ровным, с наклоном вправо, бледно-фиолетовым – химическим карандашом: «Транспортному прокурору Смоленской области. Лично». Обратный адрес: Вязьма, Ямская, 32. Лескова Н. А.

Варя смотрела на конверт и не могла взять его в руки.

– Я нашла его после похорон, – сказала бабушка. – В кармане её зимнего пальто. Синего, того самого, в котором Ася ходит. Нина в тот последний день в лёгкой куртке в рейс ушла, тепло было. А пальто осталось. И в кармане вот это. Готовое. С маркой. Она, видно, хотела по дороге в почтовый ящик бросить. А может, не решилась. Или хотела сначала посмотреть, что будет в рейсе.

– Почему ты не отправила?

Бабушка долго молчала.

– Через три дня после похорон, – сказала она, – ко мне пришёл Шабанов. Вежливый. С цветами. Сказал, что от управления дороги, соболезнования выразить. Посидел, чаю попил. А потом спросил, не оставила ли Нина Андреевна каких-нибудь служебных бумаг. Документов. Записей. Что это важно для следствия. Я сказала: нет, ничего не оставила. А он посмотрел на меня. Вот так, как он смотрит, без ресниц. И говорит: «Это хорошо, Агния Фёдоровна. У вас ведь внучка маленькая. Ей бабушка нужна. Здоровая».

Она сжала руки на коленях.

– Я испугалась, Варвара. Ты понимаешь? Тебе было восемь. У тебя кроме меня никого не было. Я спрятала конверт. В комод, под наволочки, под ту газетную вырезку. Ты её нашла в двенадцать лет, а под ней не стала смотреть. Я потом проверила: ты всё аккуратно сложила, а конверт не тронула. Я тогда так обрадовалась. И так мне было стыдно.

– Бабушка…

– Пятнадцать лет я его прятала. Каждый год говорила себе: вот вырастет Варя, тогда. Вот выучится, тогда. Вот устроится, тогда. – Бабушка покачала головой. – А на самом деле я просто боялась. Как Гуляев. Как Хрусталёв. Как все. Все мы боялись. А она одна не боялась. И мы её за это все вместе и похоронили.

Варя взяла конверт. Руки дрожали. Внутри было несколько листов, сложенных втрое. Она развернула.

Тот же почерк. Химический карандаш. Ровные строчки, без помарок, как в ведомости. Видно было, что это не черновик. Это было написано начисто, обдуманно, по пунктам, как пишут служебные записки.

«Транспортному прокурору Смоленской области.

От проводника пассажирского вагона № 9 поезда № 668/667 Москва – Вязьма Лесковой Нины Андреевны.

Заявление.

Довожу до вашего сведения, что в течение последних четырёх месяцев в вагон № 9 указанного поезда систематически, по указанию заместителя начальника отделения дороги Ступина Г. А., производится погрузка груза без оформления перевозочных документов. Груз представляет собой деревянные ящики, обшитые жестью, опечатанные пломбами без номеров, в количестве от двух до пяти мест. Груз размещается в служебном купе проводника, что является нарушением правил перевозки и техники безопасности. Груз сопровождает гражданин Шабанов К. И., не являющийся работником железной дороги и не имеющий проездного документа.

На мои неоднократные требования предъявить накладные и оформить приёмку груза в установленном порядке я получала отказ и угрозы увольнения.

Седьмого ноября, при разгрузке в Москве на Белорусском вокзале, один из ящиков был повреждён. Я видела его содержимое. В ящике находились денежные средства в пачках, в большом количестве, а также папки с документами с грифом отделения дороги.

Считаю, что указанный груз является предметом хищения. Прошу провести проверку.

В следующий рейс, четырнадцатого ноября, я намерена отказаться от приёмки груза без документов. Если груз будет погружен силой, я внесу соответствующую запись в пассажирскую ведомость вагона, которая является документом строгой отчётности.

В случае, если со мной что-либо произойдёт, прошу считать настоящее заявление моими показаниями.

Лескова Н. А.

Двенадцатое ноября».

Варя дочитала и долго сидела, держа листы в руках. Буквы расплывались. Она моргнула, и они снова стали чёткими.

«В случае, если со мной что-либо произойдёт».

Мама знала. Она знала, что с ней может что-то случиться. И всё равно пошла. Написала заявление, наклеила марку со снегирём, положила в карман пальто. И не отправила. Может быть, хотела сначала довести дело до конца. Может быть, думала, что после рейса будет больше доказательств. Может быть, просто забыла пальто дома, потому что было тепло.

Четырнадцатое ноября. В тот день было тепло.

На последнем листе, под заявлением, был ещё один текст. Короче. Написан тем же карандашом, но другим почерком: торопливым, неровным, будто писали на колене.

«Варюша.

Если ты это читаешь, значит, бабушка решила, что ты выросла. Значит, ты уже большая. Я не знаю, какая ты. Я очень хочу знать.

Я хочу, чтобы ты знала одно. Мама не пила. Мама не была плохой. Если кто-то будет говорить тебе другое, не верь. Мама делала свою работу. Проводник отвечает за каждого пассажира. Это не просто слова, Варюша. Это так и есть. Когда ты за кого-то отвечаешь, ты не можешь сделать вид, что не видишь, как его обворовывают, или обманывают, или везут что-то страшное в том же вагоне, где он спит.

Я тебя очень люблю. Слушайся бабушку. Учись хорошо. И никогда не бойся быть упрямой, если ты права.

Твоя мама».

Варя прочла это три раза. Потом сложила листы, положила обратно в конверт, прижала конверт к груди. Сидела так и смотрела в стену, на ковёр с оленями.

Бабушка смотрела на неё.

– Прости меня, – сказала бабушка.

Варя подняла голову. Бабушка сидела перед ней прямая, строгая, в фартуке, с мокрыми глазами, и ждала. Как ученица у доски, которая не выучила урок и знает это.

– Тебе не за что, – сказала Варя. – Ты меня вырастила.

– Я её предала.

– Ты меня вырастила, бабушка. Она бы так и хотела. Она тебе сама написала: слушайся бабушку. – Варя взяла её руку. – Она бы тебя не винила. Ты же знаешь.

Бабушка смотрела на неё долго. Потом кивнула. Один раз, коротко. И встала, и пошла на кухню, и Варя услышала, как там загремели кастрюли, громко, нарочно, чтобы не было слышно, как она плачет.

Варя посидела ещё немного. Потом встала, завернулась в одеяло и пошла в мамину комнату.

Ася сидела на кровати под фонарём. Синее пальто висело на спинке стула. На Асе был мамин свитер и спортивные штаны, а рядом, на одеяле, аккуратно сложенные, лежали её собственные вещи: джинсы и летняя футболка с выцветшим рисунком. Те, в которых она пришла.

– Я в них поеду, – сказала Ася, не поворачиваясь. – В своих. Нельзя в чужом. Агния Фёдоровна сказала, нельзя в чужом в дорогу.

– Можешь взять пальто.

– Нет. Ей оставлю. Это мамино. Твоей мамы.

Варя села рядом. Ася смотрела на фонарь. Варя тоже посмотрела. Жёлтое стекло было тёмным, но если присмотреться, где-то в глубине, у самого фитиля, которого не было, теплился крошечный огонёк. Как уголёк в остывшей печи.

– Он горит, – сказала Ася. – С утра. Как ты пришла. Еле-еле, но горит.

– Это мама, – сказала Варя.

– Я знаю. – Ася помолчала. – Она хорошая. Там, в вагоне. Когда я первый раз очнулась, когда имя прочли, я испугалась. Ужасно. Всё серое, люди неподвижные, и не понимаешь, где ты. Я закричала. А она подошла. С фонарём. Села рядом, взяла за руку и сказала: «Не бойся. Тут ничего страшного нет. Тут просто долго. Я с тобой». И сидела, пока лысый не пришёл. А когда он пришёл, она встала и ушла. Не любит его.

– Ася. Тебе страшно?

Ася подумала. Честно, долго, как думают дети над трудной задачей.

– Нет, – сказала она. – Уже нет. Я всё сделала. Я маму видела. Издалека, но видела. Письмо написала. С папой поговорила. – Она чуть улыбнулась. – Он смешной всё-таки. Про велосипед. Мне его даже жалко немножко. Я ему сказала, что прощаю. Я соврала. Но он так обрадовался, что пусть будет правда.

– Это хорошее враньё.

– Агния Фёдоровна сказала, что у неё слух на враньё, как у собаки. А мне ничего не сказала. Значит, не услышала. Или сделала вид.

Они помолчали.

– Мне только одно страшно, – сказала Ася. – Тот, кто со мной пойдёт. Залог. Я не хочу, чтобы из-за меня. Я ему ничего не сделала. Он мне ничего не сделал. А он пойдёт со мной туда, где ничего нет. И не вернётся. Как это можно, Варя?

Варя не ответила. Ответа не было.

В половине шестого зазвонил Варин телефон. Номер был незнакомый. Варя взяла.

– Варвара? Это Белкин. Олег Викторович.

Голос в трубке был слабый, но ясный. Твёрдый.

– Да.

– Я сегодня вечером приеду на вокзал. Провожать. Я хочу её проводить. Если она не против.

Варя посмотрела на Асю. Ася слышала. Кивнула.

– Она не против.

– Хорошо. – Белкин помолчал. В трубке было слышно, как он тяжело дышит. – И ещё. Я поговорил с Ириной Львовной. Сегодня днём. Долго. Рассказал ей про вашу тетрадь. Про залоги. Она не поверила. Сначала. Потом… Не знаю. Она очень изменилась в лице. Сказала, что ей надо подумать.

– Спасибо, – сказала Варя.

– Не за что. И ещё одно. – Белкин помедлил. – Я всё решил. Не волнуйтесь. Я всё решил.

– Что решили?

Но он уже положил трубку.

Варя смотрела на телефон. Потом на Асю. Ася смотрела на неё, и глаза у неё были серьёзные.

– Что он решил? – спросила Ася.

– Не знаю, – сказала Варя.

В шесть вернулся Рябов. Бабушка накормила его ужином, он ел молча, быстро, глядя в тарелку. Потом поднял голову и сказал, что подполковник Гаврилов сегодня на планёрке объявил о его переводе. С понедельника – на две недели в распоряжение кадров. Фактически отстранение. Пока идёт служебная проверка по жалобе фонда.

– Но сегодня я ещё на смене, – сказал он. – Сегодня ночью я на вокзале. По служебной обязанности. Всю ночь.

Варя пошла одеваться. Форменная юбка, рубашка, жилет, куртка с шевроном. Берет. В зеркале на неё смотрела бледная девушка с опалёнными бровями, блестящими от облепихового масла, и с красными пятнами на лбу. Она надела берет и сдвинула его набок. Так, как на фотографии над диваном.

Бабушка встала в дверях.

– Ты куда в таком виде? У тебя жар был.

– На работу. Обратный рейс. В двадцать три десять.

– Варвара, тебя качает.

– Бабушка. – Варя повернулась к ней. – Если меня не будет на рейсе, вместо меня поставят кого-нибудь другого. Кого-нибудь, кто не знает. Кто будет спать в служебном, когда Ася пойдёт в вагон. Кто не увидит, кого поведут за ней. Я должна быть там. Я должна видеть.

– Зачем? Ты же ничего не сможешь сделать.

– Не знаю, – сказала Варя. – Может, и не смогу. Но я хотя бы запишу. Как Гена записывал. Чтобы кто-то знал, что они были.

Бабушка долго смотрела на неё. Потом подошла, поправила ей берет, чуть сильнее сдвинув набок, и отряхнула с плеча невидимую пылинку.

– Вот так она носила, – сказала она. – Ровно так. Иди.

Варя сложила конверт с маминым заявлением и спрятала во внутренний карман форменной куртки, на груди, рядом с тетрадью Гены и Асиным письмом. Три письма. Три голоса. Ей казалось, что они греют её сквозь рубашку, хотя бумага не может греть.

В десять часов вечера Ася переоделась в свою летнюю футболку и джинсы. Босиком. Бабушка хотела дать ей носки, но Ася покачала головой. Распустила косу. Волосы упали на плечи, тёмные, мокрые, и от них на пол сразу закапало.

Она подошла к бабушке и обняла её. Бабушка обняла в ответ. Крепко, не обращая внимания на холод.

– Спасибо, Агния Фёдоровна, – сказала Ася. – За дроби. И за тройку за смелость.

– За наглость, – сказала бабушка. Голос у неё сорвался.

Ася отпустила её. Подошла к фонарю, висящему над маминой кроватью. Постояла перед ним. Потом протянула руку и коснулась жёлтого стекла.

– Я сейчас приеду, – сказала она фонарю. – Вы меня встретите?

Огонёк в глубине стекла качнулся. Варя видела. Бабушка видела. Рябов, стоявший в дверях с ключами от машины в руке, тоже видел.

Ася улыбнулась.

– Поехали, – сказала она.

Глава 16. Обратный рейс

Вокзал в половине одиннадцатого вечера был почти пустой. Зал ожидания с рядами пластиковых кресел, буфет с закрытыми ставнями, табло с расписанием, на котором светилась одна-единственная строка: «667 Вязьма – Москва 23:10 путь 1». Уборщица мыла пол длинной шваброй. На скамейке у выхода на перрон спал мужчина, подложив под голову сумку.

Ася шла через зал босиком, в летней футболке, с распущенными мокрыми волосами, и уборщица подняла на неё глаза, посмотрела на босые ноги, на футболку, открыла рот и ничего не сказала. Отвернулась. Продолжила мыть.

Рябов шёл слева от Аси, в форме, с рацией. Варя шла справа, в форменной куртке и берете, с флажком в чехле. Никто их не остановил.

На перроне было холодно. Шёл снег, крупный, медленный, густой. Фонари стояли в нём, как в молоке. Поезд номер шестьсот шестьдесят семь уже стоял у первой платформы: тепловоз, восемь вагонов, проводники у дверей. Хрусталёв у штабного. Он увидел их и выпрямился. Посмотрел на Асю. Снял фуражку. Так и стоял с непокрытой головой, пока они проходили мимо, и снег падал ему на седые волосы.

В хвосте, за восьмым вагоном, стоял девятый. Двери открыты. Жёлтый огонёк в дальнем окне.

– Я пойду приму вагон, – сказала Варя. – Двадцать минут. Потом посадка. Не уходите никуда.

– Мы здесь, – сказал Рябов.

Варя поднялась в восьмой. Проверила титан, включила свет, разложила бельё. Руки делали всё сами. Голова была где-то далеко, на перроне, рядом с босой девочкой, стоящей под снегом. Когда она вышла обратно, к двери, Ася стояла там же, где Варя её оставила, подняв лицо к небу, и снег падал ей на лицо и не таял.

– Красиво, – сказала Ася. – Я забыла, что снег такой красивый. Там его нет.

Хрусталёв подошёл к ней, пока перрон был пуст. Остановился рядом, у двери восьмого вагона, будто проверял, как она приняла вагон. Посмотрел на Асю под фонарём.

– Это та? – спросил он вполголоса. – Из мешка?

– Та.

Хрусталёв помолчал. Снег оседал на его фуражке.

– Маленькая какая, – сказал он. – Нина таких всегда к себе в служебное сажала. Детей. Чай им давала с сахаром, пряники. Говорила, в поезде детям страшно ночью, надо, чтобы кто-то рядом был.

– Она и сейчас так, – сказала Варя. – Там.

Хрусталёв закрыл глаза. Постоял так. Потом открыл и пошёл обратно к штабному вагону, не сказав больше ни слова, и Варя видела, как он на ходу вытирает лицо рукавом кителя.

Без двадцати одиннадцать на перроне появились люди.

Они шли от вокзала, медленно, как неделю назад. Варя узнала их. Восемь человек, которые вышли из девятого вагона в прошлый четверг, в то самое утро, когда она прятала Асю в бельевом мешке. Женщина в вязаном жакете. Мужчина в костюме – Кравцов, директор мясокомбината, его вела под руку вдова, в норковой шубе, с застывшим лицом. Пожилая пара. Парень в спортивной куртке. Ещё трое. Рядом с каждым – живой. Провожающий.

И позади – залоги.

Девять. Варя посчитала. Девять, потому что Ася тоже уходила сегодня, и за неё тоже полагалось.

Их вели люди в тёмных куртках. Бездомные. Пьяные. Мужчина в рваном пальто, с бородой, похожий на старого попа. Двое парней из ночлежки, тощие, в одинаковых китайских куртках, оба с подбитыми глазами. Женщина лет шестидесяти, полная, в цветастом платке, которая всё время что-то говорила, улыбалась беззубым ртом и пыталась поцеловать руку своему провожатому. И ещё пятеро. Последним шёл старик. Совсем древний, маленький, сгорбленный, в ватнике и в солдатской шапке-ушанке, с палкой. Он шёл медленно, и тот, кто его вёл, бритоголовый из девятого вагона, нетерпеливо подталкивал его в спину.

Рядом с ними не было Лизы. Вместо неё шла другая женщина, постарше, с папкой.

Шабанов шёл впереди всех. В длинном тёмном пальто, без шапки, с непокрытой седой головой, которую он, видно, тоже не считал нужным беречь от снега. Он увидел Асю и остановился. Посмотрел на неё. Потом на Рябова. Потом на Варю у двери восьмого вагона.

– Добрый вечер, – сказал он. – Анастасия Олеговна. Я рад, что вы пришли сами. Это правильно.

Ася не ответила. Она смотрела на старика в ушанке.

– Это мой? – спросила она тихо. – Это за меня?

Шабанов чуть наклонил голову.

– Вагон берёт по счёту, Анастасия Олеговна. За вас, за другого – какая разница.

– Мне есть разница.

Шабанов пожал плечами и пошёл дальше, к девятому вагону.

Процессия остановилась у ступенек. Начались прощания. Варя смотрела и заставляла себя запоминать. Вдова Кравцова не плакала. Она стояла перед мужем и поправляла ему галстук, медленно, тщательно, будто собирала его на важное совещание. Потом поцеловала его в лоб и отступила. Кравцов поднялся в вагон, не оглядываясь. Пожилую пару провожали двое внуков, мальчик и девочка, лет по двадцать. Девочка рыдала в голос. Мальчик держал её за плечи.

– Варвара.

Варя обернулась. Рядом с ней стоял Белкин.

Он был в кашемировом пальто, с тростью, в очках в золотой оправе – запасных, поняла Варя, потому что первые остались на маминой кровати. Лицо у него было жёлтое, восковое, губы синие. Он стоял, тяжело опираясь на трость, и дышал коротко, с присвистом. Но глаза за стёклами очков были ясные. Удивительно ясные.

– Я пришёл, – сказал он.

– Я вижу.

– Где она?

Варя кивнула в сторону. Ася стояла под фонарём, в метре от Рябова, и смотрела на старика в ушанке. Белкин проследил за её взглядом. Посмотрел на старика. Долго. Потом снова на Варю.

– Это он? – спросил он. – Тот, кто пойдёт с ней?

– Наверное.

Белкин кивнул. Медленно. Потом достал из внутреннего кармана пальто конверт, плотный, белый, и протянул Варе.

– Возьмите. Там ключи. От гаража в Смоленске, адрес на бумажке. Там велосипед. Красный, с бантиком. Я его так и не отвёз. Отдайте сыну Люды. Насте братишка. Пусть катается, когда подрастёт. И ещё там бумаги. Нотариальные. Я сегодня днём оформил. Квартира в Смоленске – Люде. Счёт – на мальчика. Половина. Вторая половина – вам.

– Мне не нужно.

– Не вам лично. – Белкин чуть улыбнулся синими губами. – На то, что вы делаете. На бензин вашему лейтенанту. На адвокатов, когда понадобятся. На памятник новый у Сухой Ветлы, с правильными фамилиями. Вы найдёте, на что. Я знаю.

Варя взяла конверт. Он был тяжёлый.

– Как они вас нашли? – спросила она. – Фонд. Вы же в Смоленске живёте.

– В онкоцентре. – Белкин переступил с ноги на ногу, перенося вес на трость. – Два месяца назад. Я сидел в коридоре, ждал результатов. Ко мне подсела женщина. Приятная, тихая. Сказала, что тоже ждёт результатов. Разговорились. Она спросила, есть ли у меня дети. Я сказал, что была дочь. Она спросила, что случилось. Я рассказал. Она слушала так, как меня никто никогда не слушал. А потом сказала: «Вы знаете, есть люди, которые могут помочь вам попрощаться». И дала визитку.

– Женщина с папкой, – сказала Варя, глядя на ту, что заменила Лизу.

Белкин посмотрел туда же. Прищурился сквозь снег.

– Да, – сказал он. – Она. – Он помолчал. – Они там ходят, в онкоцентре. По коридорам. Я потом видел её ещё дважды. Каждый раз рядом с кем-то, кто сидел один и смотрел в стену. Они знают, где искать. Там, где люди уже ничего не боятся потерять. Кроме денег. А деньги им уже не нужны.

Он сказал это без злости. Устало, как говорят о погоде.

– Я не жалею, – добавил он. – Вы не думайте. Я бы заплатил и больше. Я только про старика не знал.

– Олег Викторович, – сказала она. – Что вы решили?

Белкин не ответил. Он повернулся и пошёл по перрону к девятому вагону, медленно, опираясь на трость, оставляя в снегу неровные следы. Варя смотрела ему вслед, и вдруг поняла. Поняла сразу, целиком, и от этого понимания похолодели руки.

– Нет, – сказала она. – Нет, подождите…

Белкин дошёл до Шабанова. Тот стоял у ступенек девятого вагона и смотрел, как поднимаются провожаемые. Белкин остановился рядом. Что-то сказал. Шабанов обернулся, посмотрел на него с удивлением. Белкин сказал ещё что-то, кивнул на старика в ушанке.

Варя спрыгнула с площадки на перрон и побежала. Рябов за ней. Ася повернула голову.

– …вагон берёт по счёту, Олег Викторович, – говорил Шабанов, когда Варя подбежала. Голос у него был удивлённый и чуть насмешливый. – Ему всё равно, кто. Хоть вы, хоть этот дед. Вы понимаете, что это значит?

– Понимаю, – сказал Белкин. – Тем более. Если всё равно – отпустите деда. Я пойду.

– Вы же живой человек.

– Пока. – Белкин посмотрел на него поверх очков. – У меня месяц, Корней Иванович. Может быть, меньше. Месяц в больнице, под капельницей, под морфием, в памперсе. Я это видел. У меня отец так умирал. Я так не хочу. А тут… – Он посмотрел на зелёный вагон. – Тут я хотя бы буду с ней. В одном вагоне. Я обещал её поискать. Теперь не придётся.

Шабанов смотрел на него долго. Потом пожал плечами.

– Ваше право, – сказал он. – Нам меньше хлопот. – Он махнул рукой бритоголовому. – Деда отпусти.

Бритоголовый удивлённо поднял брови, но послушался. Отпустил старика. Старик в ушанке постоял, растерянно моргая, потом посмотрел на Белкина. Долго, внимательно, своими выцветшими стариковскими глазами.

– Ты чего, сынок? – спросил он хрипло. – Ты зачем?

– Так надо, дед, – сказал Белкин. – Иди домой.

– Нет у меня дома.

– Тогда просто иди. – Белкин полез в карман, достал бумажник, вынул все деньги, сколько там было, не считая, и сунул старику в руку. – Иди, поешь. В тепле посиди. Живи, дед.

Старик посмотрел на деньги. Потом на Белкина. Потом перекрестил его, медленно, корявой рукой. Повернулся и пошёл к вокзалу, опираясь на палку, и не оглядывался.

– Папа.

Ася стояла в двух шагах. Она подошла неслышно, босиком по снегу, и теперь смотрела на отца, и лицо у неё было белое.

– Папа, нет. Ты что. Ты живой. Нельзя.

– Можно, Настя.

– Ты не понимаешь! – Голос у неё сорвался на крик. – Там ничего нет! Там темно и пусто, и никого, и время не идёт, и ты не спишь, и не живёшь, и… Ты не понимаешь, куда идёшь!

– Понимаю, – сказал Белкин. – Ты мне рассказала. Вчера. Помнишь?

Ася замолчала. Губы у неё дрожали.

– Ты сказала, что там никто никого не находит, – сказал Белкин. – Что даже если рядом сидят – не видят. А я подумал: а если сесть рядом заранее? Если взять за руку на перроне и не отпускать? Может, тогда найдёшь.

Он протянул ей руку.

Ася смотрела на эту руку. Худую, жёлтую, с выступающими суставами, с обручальным кольцом на безымянном пальце. Смотрела долго. Снег падал на эту руку и таял.

Потом она протянула свою. Холодную, тонкую, с облупленным лаком на ногтях. И взяла.

Белкин вздрогнул от холода. Сжал пальцы крепче.

– Пойдём, – сказал он.

Ася повернулась к Варе. Глаза у неё были мокрые, но лицо спокойное.

– Скажи маме, – сказала она. – Не сейчас. Потом. Письмо. Ты обещала.

– Обещала.

– И скажи Агнии Фёдоровне, что я правильно решила квадратное уравнение. Последнее. Она проверить не успела. Там дискриминант отрицательный. Корней нет.

– Скажу.

Ася кивнула. Посмотрела на Рябова.

– Спасибо, что сказали, что я была как будто сплю, – сказала она. – Тогда. Когда нашли.

Рябов не смог ответить. Он стоял, стиснув зубы, и только кивнул.

Ася и Белкин пошли к вагону. Рука в руке. Белкин шёл медленно, тяжело, и Ася подстраивалась под его шаг, босая, лёгкая, почти прозрачная в свете фонарей. У ступенек они остановились. Белкин посмотрел на высокую подножку, на крутые ступени. Он не мог подняться. Варя видела, что не мог.

Ася отпустила его руку. Поднялась на первую ступеньку. Обернулась и протянула ему обе руки.

– Давай, пап, – сказала она. – Я помогу.

И Белкин, держась за руки мёртвой дочери, поднялся в девятый вагон.

В дверях их встретила женщина в форме. С фонарём. Варя видела её отчётливо: свет фонаря падал на её лицо снизу, и это было мамино лицо. Нина смотрела на Асю. Ася остановилась перед ней.

– Я не боюсь, – сказала Ася. Громко, отчётливо, так, чтобы было слышно на перроне. – Я не боюсь. Я папу привела.

Нина посмотрела на Белкина. Потом снова на Асю. Медленно кивнула. Отступила в сторону, пропуская их внутрь. Ася и Белкин прошли мимо неё в коридор и исчезли в глубине вагона.

Нина осталась стоять в дверях. Она подняла голову и посмотрела на перрон. На Варю.

Их разделяло метров двадцать. Снег. Свет фонарей. Шабанов, стоявший у ступенек спиной к вагону, ничего не видел.

Нина подняла фонарь. Выше плеча.

Варя подняла руку.

Потом Нина отступила в вагон, и дверь закрылась сама собой.

– Варвара Андреевна, – сказал Шабанов, не оборачиваясь. – Ваш вагон. Посадка.

Варя пошла к восьмому. Рябов шёл рядом.

– Я снимал, – сказал он тихо. – На телефон. Всё. С начала.

– И что?

Рябов показал ей экран. Видео. Перрон, снег, фонари. Люди идут к концу платформы. Подходят к краю. И исчезают. Просто исчезают, один за другим, шаг – и нет. А за восьмым вагоном – красный хвостовой фонарь, пустые рельсы, ровный снег.

– Камера не видит, – сказал Рябов. – Только мы.

– Только мы.

У входа в вокзал, под навесом, стояла женщина. Варя не заметила её раньше. Невысокая, в тёмном пальто, без шапки. Ирина Мирская. Она стояла неподвижно и смотрела на перрон, на хвост поезда, на то место, где, для неё, ничего не было. Только люди, которые шли к краю платформы и пропадали. Одни плакали. Другие нет. А в самом конце шли бездомные под руки с людьми в тёмных куртках. Ушли – и нет. И Шабанов стоит у края платформы спиной к пустоте.

Лицо у Ирины было совершенно белое.

Рябов увидел её тоже. Он постоял, подумал. Потом полез во внутренний карман куртки, достал картонный билет – старый, с компостерной дыркой, с надписью «Орешкина К. И.» на обороте – и пошёл к ней.

Варя видела, как он подошёл. Как что-то сказал. Как Ирина посмотрела на него непонимающе. Как он протянул ей билет. Как она взяла его в руку.

И как она подняла глаза на хвост поезда.

Ирина Львовна Мирская увидела зелёный вагон с овальными табличками. Варя поняла это по тому, как она отшатнулась. По тому, как прижала руку ко рту. По тому, как медленно, очень медленно повернула голову к Шабанову, стоящему у ступенек этого вагона, к людям в тёмных куртках, к женщине с папкой, которая заменила Лизу.

Дорога домой, подумала Варя. Двести сорок три человека. Ни у одного нет отметки о прибытии.

Ирина стояла под навесом и смотрела. Потом развернулась и ушла в вокзал. Быстро, почти бегом. Билет Орешкиной остался у неё в руке.

Поезд номер шестьсот шестьдесят семь отошёл от вяземского перрона в двадцать три десять.

В ноль часов пять минут он встал у Сухой Ветлы.

Варя стояла в торцевом тамбуре. Не включала свет. Смотрела через два стекла и переходную площадку в коридор девятого вагона.

В коридоре, у окна, на откидном сиденье, сидели двое. Девочка с мокрыми волосами и худой мужчина в очках. Они сидели рядом, плечом к плечу. Держались за руки. Девочка положила голову отцу на плечо. Мужчина смотрел прямо перед собой, и лицо у него было спокойное.

Ася повернула голову и увидела Варю через стекло. Улыбнулась. Помахала рукой. Свободной, той, которой не держала отца.

За ними, в глубине коридора, качнулся жёлтый огонёк фонаря.

Лязгнула расцепка.

Девятый вагон ушёл назад, в темноту. Варя смотрела, как он уменьшается, как гаснет в нём жёлтый огонёк, как снег ложится на рельсы ровно и бело.

Поезд дёрнулся и пошёл.

Варя вернулась в служебное купе. Села. Открыла тетрадь Гены на своей странице. Писала долго, медленно, разборчиво, как учили писать в журнале проводника.

«Четверг. Обратный. Ушло девять. Залогов девять.

Белкина Анастасия Олеговна, шестнадцать лет. Ушла сама. Не боялась.

Белкин Олег Викторович. Залог. Пошёл сам. Вместо старика в ушанке. Держал её за руку.

Мужчина в рваном пальто, с бородой. Двое парней из ночлежки в одинаковых куртках, с подбитыми глазами. Женщина в цветастом платке, без зубов, улыбалась. Ещё пятеро, имён не знаю. Узнаю».

Она закрыла тетрадь. Посмотрела на мамин подстаканник. Налила в него чаю из титана, бросила три куска сахара. Выпила, обжигаясь. Чай был сладкий и горячий.

Она поставила подстаканник на столик и сказала вслух, в пустое купе:

– Хватит.

Никто не ответил. Поезд стучал на стыках. За окном неслась ночь.

Хватит, подумала Варя. Это последний раз, когда я смотрю.

Глава 17. Через неделю

Бабушка выслушала про квадратное уравнение, стоя у плиты. Варя рассказала всё слово в слово: дискриминант отрицательный, корней нет, проверить не успели. Бабушка помолчала. Потом подошла к комоду, достала из верхнего ящика школьную тетрадь в клетку, на обложке которой круглым детским почерком было выведено «Белкина А.», открыла на последней странице и долго смотрела.

– Правильно, – сказала она наконец. – Дискриминант минус сорок семь. Действительных корней нет. Умница.

Она взяла красную ручку, которую держала в том же ящике тридцать лет, и вывела на полях пятёрку. Аккуратную, учительскую, с завитушкой. Потом закрыла тетрадь, прижала к груди и стояла так у комода, спиной к Варе, очень долго.

Варя не стала её трогать. Ушла в мамину комнату. Синее пальто висело на спинке стула. На одеяле лежали очки в золотой оправе, забытые Белкиным. Фонарь над кроватью был тёмный. Варя смотрела на него и ждала, что в глубине стекла затеплится огонёк. Огонёк не затеплился.

В пятницу днём ей позвонила Лиза.

– Можно с вами встретиться? – Голос был тихий, сдавленный. – Не в фонде. Где-нибудь. Я не знаю где.

Они встретились в кафе у автовокзала, грязноватом, с клеёнкой на столах и с телевизором под потолком, где шёл какой-то сериал без звука. Лиза пришла в огромном пуховике, в шапке, надвинутой на глаза, с рюкзаком. Села напротив, сняла шапку. Румянца на щеках не было. Под глазами лежали тени.

– Я уволилась, – сказала она. – Вчера. Написала заявление и ушла. Ирина Львовна подписала, даже не спросила почему. Она сама вчера была… не знаю. Как неживая.

– Вчера вечером она была на вокзале, – сказала Варя.

– Я знаю. Я тоже была. – Лиза опустила глаза. – Я пряталась за киоском. Я не пошла с ними, меня заменили. Я просто хотела посмотреть. Своими глазами. И я видела, как они идут к краю платформы и пропадают. Один за другим. И Шабанов стоит и смотрит. И ему всё равно.

Она расстегнула рюкзак, достала толстую пачку листов, скреплённых канцелярским зажимом, и положила на стол.

– Вот. Это база. Программа «Дорога домой». Я распечатала, пока у меня ещё был доступ. Двести сорок три человека. С фотографиями. Мы их фотографировали для отчёта. «До» и «после». «После» никогда не было. Только «до».

Варя взяла пачку. На первом листе была таблица: фамилия, имя, отчество, если известно, возраст, откуда, дата отправки, номер места. И фотография, маленькая, нечёткая, сделанная на телефон. Мужчина с отёкшим лицом и мутными глазами, на фоне вокзального кафеля. «Ерохин Валентин Сергеевич, 54 года, г. Сафоново. Отправлен. Вагон 9, место 3».

Варя листала. Лица. Лица. Лица. Мужчины, женщины, старики, совсем молодые. Пьяные, трезвые, испуганные, улыбающиеся в камеру щербатыми ртами. Одна женщина держала на руках кошку. Один парень показывал в камеру знак победы двумя пальцами.

– Я их всех помню, – сказала Лиза. – Не всех, но многих. Я с ними разговаривала. Я им чай носила. Я им говорила, что они едут домой. Я им врала, понимаете? Двести сорок три раза. А я думала, что помогаю.

Она закрыла лицо руками.

Варя положила руку ей на плечо. Подержала. Потом сказала:

– Вы не врали. Вы не знали. Это разные вещи.

– Какая разница? – глухо спросила Лиза из-под ладоней. – Им-то какая разница?

Варя не нашлась, что ответить.

Лиза вытерла глаза рукавом пуховика, шмыгнула носом и вдруг сказала совсем другим, деловым голосом:

– И ещё. Я не знаю, важно это или нет. Каждую среду Ирина Львовна в восемь вечера уезжает к Глебу Аркадьевичу. С папкой. В папке список – я его сама печатаю. Печатала. Фамилии, даты смерти, суммы. А потом, в девять, его машина едет вниз с горы. Не домой. К «Тихой пристани». К часовне. Из окна фонда видно, там же площадь, а за ней склон. Машина стоит у часовни полчаса. Потом уезжает. Каждую среду. Я думала, он молится. Он ведь верующий, он колокол собору подарил.

– Каждую среду, – повторила Варя. – В девять.

– Да. Шабанов всегда остаётся у машины. Курит. А Глеб Аркадьевич заходит один. – Лиза помолчала. – Один раз я задержалась допоздна, отчёт доделывала. И видела, как он выходит. Он шёл к машине и шатался. Как пьяный. А он не пьёт, я точно знаю. Шабанов его под руку взял и в машину посадил. И я тогда подумала: какая же у него, наверное, тяжёлая молитва.

Она натянула шапку на глаза.

– Теперь я думаю, что это была не молитва.

От автовокзала Варя пошла не домой, а на Бозню. Была пятница. Она знала, кого там найдёт.

Сектор для неопознанных был у самой южной ограды, за рядами старых крестов, в углу, где кладбище переходило в пустырь. Здесь не было ни памятников, ни оградок. Только холмики под снегом, и на каждом – металлическая табличка на штыре, с номером и датой. Таблички проржавели. Некоторые покосились. Одна валялась в снегу.

У таблички с номером двадцать четыре стоял Гуляев.

Он был в старом пальто, в кроличьей шапке, с веником в руке. Он сметал снег с холмика, медленно, аккуратно, как подметают пол в доме, где кто-то болен. Варя подошла и встала рядом. Гуляев покосился на неё, ничего не сказал, продолжал мести.

Он был трезвый. Варя видела это по рукам: обожжённые пальцы не дрожали. Лицо было серое, отёкшее, с запавшими глазами, как у человека, который не пьёт третий день и каждую минуту об этом помнит.

– Мирский, – сказала Варя. – Лев Гордеевич. Ревизор. Его так звали.

Гуляев перестал мести. Постоял, опираясь на веник. Потом стянул шапку с головы и перекрестился, неумело, как крестятся люди, которые давно этого не делали.

– Лев Гордеевич, – повторил он. – Ну, здравствуй, Лев Гордеевич. Пятнадцать лет я к тебе хожу, а как звать, не знал.

– У него дочь есть. Ирина. Она не знает, что он здесь.

– Скажешь ей?

– Скажу.

Гуляев кивнул. Надел шапку. Достал из кармана пальто кусок мела, обычного, школьного, наклонился к табличке и под ржавым номером вывел крупными неровными буквами: «Мирский Л. Г.». Мел на ржавчине был ярко-белый.

– Смоет, – сказала Варя.

– Смоет – напишу ещё, – сказал Гуляев. – Я теперь каждую пятницу трезвый. Мне теперь есть, кому писать.

Рябов жил на Привокзальной улице, в старом двухэтажном доме барачного типа, в однокомнатной квартире на втором этаже. Квартира досталась ему от деда-путейца. Рябов почти ничего в ней не менял: дедов шкаф, дедов стол, дедов диван, накрытый клетчатым пледом, дедов портрет на стене – суровый старик в железнодорожной фуражке, с орденом Трудового Красного Знамени на лацкане. Новыми были только компьютер на столе и большая карта района, приколотая к стене кнопками.

Варя пришла к нему вечером, с пачкой Лизиных листов и с тетрадью Гены. Рябов был в спортивных штанах и в растянутом свитере, небритый, с красными глазами. С понедельника он был отстранён. Формально – «до окончания служебной проверки». Фактически – до тех пор, пока Гаврилов не решит иначе. Или пока не решит Ступин.

– Садись, – сказал он, расчищая место на столе. – Чай будешь? Кофе нет. Есть чай. Дедов. Со слоном.

Они пили чай со слоном и раскладывали листы.

Это заняло весь вечер и полночи. Рябов работал методично, как учили в академии: таблица, даты, сопоставление. Варя диктовала даты из тетради Гены. Рябов искал их в Лизиной базе. Совпадения отмечал красным маркером. Расхождения – синим.

Совпадений было почти всё.

Гена вёл учёт полтора года. За полтора года по его записям в девятый вагон вошло сто семьдесят два залога. В Лизиной базе за те же полтора года значилось сто шестьдесят восемь человек. Четверых не хватало. Рябов долго смотрел на эти четыре строчки в тетради Гены, где против дат стояли цифры, а в Лизиной базе было пусто.

– Это не фонд, – сказал он наконец. – Это те, кого вагон взял сам. Из состава. Когда залогов не хватило.

– Гена писал. Один раз было. Когда он отпустил девчонку-наркоманку.

– Один раз записал. А тут четыре. – Рябов постучал маркером по тетради. – Значит, были ещё случаи. Сбои. Кто-то сбежал по дороге, кого-то не довели. И вагон брал из спящих. Из пассажиров.

– А Гена – пятый.

Рябов посмотрел на неё. Потом взял маркер и в Лизиной базе, на последнем листе, в самом низу, где было пустое поле, написал красным: «Сомов Геннадий. 12 августа. Вагон 8».

Потом они нашли Жору. Кукушкин Георгий Павлович, сорок девять лет, город Калуга, без определённого места жительства. Фотография: Жора в своей синей куртке, без капюшона, улыбается во весь рот, и видно, что у него нет переднего зуба. «Отправлен. Вагон 9, место 12».

Варя смотрела на эту фотографию долго.

– У него сестра в Калуге, – сказала она. – Варя. Он просил передать, что он не со зла.

Рябов молча придвинул к себе ноутбук. Открыл какую-то базу. Набрал. Подождал.

– Кукушкина Варвара Павловна, – сказал он. – Сорок четыре года. Калуга, улица Гагарина. Учительница начальных классов. Вот телефон.

Варя записала номер в тетрадь. Под своими записями. Рядом с приметами женщины в цветастом платке.

Потом посмотрела на часы. Без двадцати десять. Ещё не поздно. Наверное. Она вышла на лестничную площадку, где было холодно и пахло чужими щами, и набрала номер.

Ответили не сразу. Потом женский голос, усталый, с хрипотцой:

– Алло?

– Варвара Павловна? Кукушкина?

– Да. А кто это?

– Меня зовут Варя. Я проводница. – Варя прижалась лбом к холодной стене. – Я везла вашего брата. Георгия. Две недели назад. Из Вязьмы.

Тишина в трубке была такая долгая, что Варя решила, что связь оборвалась.

– Жорку? – сказала наконец женщина. – Он живой?

Варя закрыла глаза.

– Он просил вам передать, – сказала она. – Что он не со зла. Что Жорка не со зла. Он сказал, что вы обиделись на него и что есть за что. И попросил передать, если я вас увижу.

– Двадцать лет, – сказала женщина. Голос у неё стал совсем тихим. – Он мне на свадьбу не пришёл. Пропил деньги, что мама на подарок дала. Мама плакала. Я его тогда выгнала. Сказала, чтобы на порог не являлся. Он и не являлся. Двадцать лет. – Пауза. – Где он сейчас?

– Он уехал, – сказала Варя. – Далеко.

– Живой?

– Не знаю. Правда не знаю. Я его ищу.

Женщина помолчала. Потом сказала:

– Если найдёте… Скажите, что я его жду. Скажите, что мама перед смертью про него спрашивала. И что я давно не сержусь. Скажите, пусть приезжает. Хоть какой.

– Скажу, – сказала Варя.

Она вернулась в комнату. Рябов посмотрел на неё и ничего не спросил. Только пододвинул ей кружку с горячим чаем.

Ближе к полуночи Рябов встал, подошёл к стене и начал прикалывать листы кнопками. Не все – только фотографии. Вырезал их ножницами из распечаток и прикалывал рядом с картой. Одну за другой. Ровными рядами. Варя сначала не понимала, зачем. Потом поняла и стала помогать.

Через час вся стена была в лицах. Двести сорок три фотографии. Маленькие, нечёткие, вокзальные. И пять пустых мест в последнем ряду, где Рябов написал маркером имена тех, кого вагон взял сам. Четыре – «неизвестный». Одно – «Сомов Г.».

Варя нашла среди фотографий мальчишку с наушниками на шее, которого в её первый обратный рейс затолкали в вагон силой. «Лапин Артём, 17 лет, г. Вязьма, детский дом № 2. Отправлен». Семнадцать лет. Детский дом. Дорога домой. Она долго смотрела на эту строчку, потом взяла маркер и обвела фотографию. Сама не знала зачем. Чтобы он был не просто одним из многих.

Они стояли и смотрели на эту стену. Дедов портрет в железнодорожной фуражке висел над ней и, казалось, тоже смотрел.

– Двести сорок восемь, – сказал Рябов. – Это только то, что мы знаем. За пять лет. А до фонда? Первый год, когда Ступин только начал возить сына? Кого он тогда отдавал?

– Не знаю.

– И я не знаю. – Рябов сел на диван. Тяжело, как старик. – Варя. Я полицейский. Я восемь лет в полиции. Я видел убийства. Видел, как мужик жену топором зарубил. Видел, как мать ребёнка в мусоропровод. Но я никогда не видел, чтобы людей убивали вот так. Конвейером. По расписанию. Каждый четверг в двадцать три десять. С фотографиями «до». И чтобы при этом убийцу награждали грамотой за вклад в здравоохранение.

Варя села рядом. Они сидели плечом к плечу и смотрели на стену.

– Как это остановить? – спросил Рябов. – Посадить его? Нечем. Тел нет. Свидетелей, которые не сумасшедшие, нет. Видео показывает пустой перрон. Тетрадь Гены – бред психа, который сам спрыгнул с поезда. Лизина база – программа помощи бездомным, всё по закону. Гаврилов меня уволит, как только я рот открою. А Ступин наймёт адвокатов, которые докажут, что это ты похитила девочку Белкину и довела её отца до самоубийства.

– Денис сказал Гене: без ведомости ничего не работает, – сказала Варя.

– Значит, ведомость. – Рябов кивнул. – Найти и сжечь. И всё кончится. Больше никто никого не впишет. Больше никто не будет возвращаться. И залогов не будет.

– Нет.

Рябов повернулся к ней.

– Почему нет?

– Потому что мама сказала: без неё не сдам. – Варя смотрела на стену, на лица, на пустые места в последнем ряду. – Если ведомость сжечь, вагон никогда не сдадут. Мама никогда не уйдёт. И те двадцать три. И мальчик Бойко, который спрашивал, скоро ли мы приедем. И Мирский. И все, кого Ступин отдал залогами, если они ещё там, если они помнят свои имена. И Ася с отцом. Они все останутся там навсегда. В вагоне, который никуда не едет. Каждый четверг – мост. Каждый четверг – огонь.

Рябов молчал.

– Ведомость нельзя сжечь, – сказала Варя. – Её надо вернуть. Маме. Чтобы она сдала вагон. Как положено.

– Кому сдала? Она же сказала, что сменщика нет.

– Не знаю пока, – сказала Варя. – Но узнаю.

Она достала телефон. Было без пятнадцати час. Поздно. Но она набрала номер Светланы Сомовой, и та ответила после второго гудка. Голос был не сонный. Светлана тоже не спала.

– Это Варя. Лескова.

– Я знаю. Что-то случилось?

– Света. Ваш брат писал, что пишет своё имя на руке. Что кто туда попал и имя помнит, тот держится. – Варя помолчала. – Я была внутри. В девятом вагоне. Я видела, как там. Там время по-другому идёт. Там люди сидят и не двигаются. Но не все. Некоторые смотрят. Некоторые говорят. Я не знаю, держится ли Гена. Но если держится, я его найду.

На том конце долго молчали. Потом Светлана сказала, очень тихо:

– Он помнит. Он упрямый. Я же говорила.

– Говорили.

– Не обещай, Варя. Просто найди.

Варя положила трубку. Рябов смотрел на неё.

– Ты собираешься туда ещё раз, – сказал он.

– Да.

– Это ты называешь «последний раз, когда смотрю»?

– Это я называю «хватит смотреть», – сказала Варя.

Рябов хотел что-то ответить. Не успел.

В дверь постучали.

Было час ночи. Рябов вскочил, подошёл к окну, отодвинул занавеску. Посмотрел вниз. Потом вернулся к двери, остановился. Варя видела, как он машинально потянулся к поясу, туда, где обычно висела кобура, и вспомнил, что кобуры нет, табельное сдано.

– Кто? – спросил он через дверь.

Пауза. Потом женский голос, низкий, хриплый:

– Мирская. Ирина Львовна. Откройте, пожалуйста. Мне нужно поговорить с вами обоими. Я знаю, что Лескова у вас. Я видела её у подъезда.

Рябов посмотрел на Варю. Варя кивнула.

Рябов открыл дверь.

Ирина Мирская стояла на лестничной площадке, освещённая тусклой лампочкой. В том же тёмном пальто, что вчера на вокзале. Без шапки. Волосы, всегда собранные в аккуратный узел, растрепались, несколько прядей выбились и упали на лицо. Глаза красные. В руке она держала картонный билет. Старый, с компостерной дыркой. Орешкина К. И.

Она смотрела мимо Рябова, в комнату. На стену. На двести сорок три фотографии, приколотые ровными рядами. Варя видела, как она находит взглядом одно лицо. Потом другое. Потом третье. Узнаёт.

– Ерохин, – прошептала Ирина. – Валентин Сергеевич. Из Сафоново. Я с ним разговаривала. Я ему сама сказала, что его дочь ждёт его в Москве. Мне Корней Иванович дал адрес дочери. Я ему сказала.

Она шагнула в комнату, мимо Рябова, не спрашивая разрешения. Остановилась перед стеной. Протянула руку и коснулась одной фотографии кончиками пальцев.

– Я подписывала отчёты, – сказала она. – Каждый квартал. «Успешно воссоединились с семьями». Я подписывала. Своей рукой.

Она повернулась к Варе. Лицо у неё было совершенно белое.

– Вы смотрели на фотографию моего отца, – сказала она. – В понедельник. У меня в кабинете. Вы смотрели на неё так, будто его знали. Скажите мне. Пожалуйста. Что вы знаете о моём отце?

Глава 18. Дочь ревизора

Рябов усадил Ирину на диван, на дедов клетчатый плед, и поставил перед ней кружку чаю со слоном. Ирина не притронулась. Она сидела очень прямо, сжав колени, сложив руки на коленях, как в своём кабинете, и смотрела на Варю. Билет Орешкиной лежал рядом с ней на пледе. Она так и не выпустила его из руки до самого дивана, а потом положила аккуратно, будто боялась, что он рассыплется.

Варя села напротив, на дедов стул. Рябов остался стоять у стола, скрестив руки на груди.

– С чего начать? – спросила Варя.

– С начала, – сказала Ирина. – Я психолог. Я умею слушать. Двадцать лет только этим и занимаюсь. Начните с начала и не жалейте меня.

Варя начала.

Она рассказывала долго. Про Хрусталёва и техническую стоянку. Про старушку, которая спросила, какое сегодня число. Про Жору. Про тетрадь Гены. Про Асю в бельевом мешке. Про Сухую Ветлу, про стёсанную строку на гранитной доске, на которой осталась одна только буква «М». Про Прова Ильича и фонарь. Про Гуляева, его обожжённые руки и человека в шляпе с портфелем, который за пять минут до отправления купил билет у проводницы на подножке.

На этом месте Ирина впервые пошевелилась. Чуть подалась вперёд.

– В шляпе, – сказала она. – С портфелем.

– Да.

– Он всегда носил шляпу. Даже летом. Мама смеялась, говорила, что он похож на шпиона из старого кино. – Ирина замолчала. – Продолжайте.

Варя продолжала. Про бабушку и вечерний разговор на крыльце за два дня до рейса. «Без документов не приму». «И правильно, Нина Андреевна. И не принимайте. А если будут давить, я буду в вашем вагоне». Про блестящий портсигар.

Рябов, не говоря ни слова, открыл ноутбук, нашёл фотографию и повернул экран к Ирине. Страница из амбарной книги архива, снятая на телефон. Мелкий канцелярский почерк. «Мужчина, 45–50 лет. Обнаружен в служебном купе вагона № 9. Документов не обнаружено. При нём: портсигар металлический, оплавленный, с гравировкой, частично читаемой: “Л. М. от сослуживцев”. Захоронен за счёт государства. Участок неопознанных, № 24».

Ирина смотрела на экран долго. Варя видела, как она перечитывает одну строчку. Потом ещё раз. Потом ещё.

– Ему подарили на пятидесятилетие, – сказала Ирина. Голос был совершенно ровный. – В управлении. Сослуживцы скинулись. Он не курил почти, только когда нервничал. Но портсигар носил всегда. Говорил, что это его талисман. Что пока портсигар при нём, с ним ничего не случится.

Она отвела глаза от экрана.

– Продолжайте.

Варя рассказала про фонд. Про стену с фотографиями и свечами. Про девятый вагон изнутри: бесконечный коридор, серый туман, неподвижные пассажиры. Про служебное купе в самом конце, с закрытой дверью. Про огонь на мосту. Про маму, которая сказала «там ещё человек» и вошла в пламя.

– Там ещё человек, – повторила Ирина. – В служебном купе.

– Да.

– Она за ним пошла. Ваша мама. Она пошла в горящее купе за моим отцом.

– Да, – сказала Варя.

Ирина закрыла глаза. Сидела так долго. Рябов переступил с ноги на ногу. Варя смотрела на её лицо и видела, как по нему что-то медленно проходит. Не слёзы. Что-то глубже. Как проходит трещина по льду, когда лёд ещё держит, но уже ясно, что больше не удержит.

Потом Варя достала из внутреннего кармана куртки конверт с маркой-снегирём. Вынула листы, развернула и протянула Ирине.

– Это мама написала, – сказала она. – За два дня до рейса. Не отправила.

Ирина открыла глаза. Взяла листы. Читала медленно, внимательно, как читают важные документы. Варя видела, как её глаза останавливаются на словах. «Ступина Г. А.». «Шабанов К. И.». «Денежные средства в пачках». «Папки с документами с грифом отделения дороги». «В случае, если со мной что-либо произойдёт».

Дочитала. Опустила листы на колени.

– Он ехал за этим грузом, – сказала она. – Отец. Он проверял отделение. Он мне говорил, по телефону, за день до того. Сказал: Иришка, я тут нашёл такое, что ахнешь. Вернусь в пятницу, привезу тебе вяземских пряников и всё расскажу. Я спросила: что нашёл? А он засмеялся: дырку, говорит, нашёл. Большую дырку в чужом кармане. – Ирина подняла глаза. – Он не вернулся в пятницу. Я звонила ему на работу. Мне сказали, что он в командировке. Через неделю сказали, что он пропал. Через месяц завели дело о безвестном исчезновении. Через год закрыли.

– А Ступин?

– Глеб Аркадьевич пришёл ко мне сам. Через две недели после того, как папа пропал. – Ирина говорила медленно, будто вытаскивала из себя слова по одному. – Я тогда только институт окончила, мне было двадцать пять. Мама уже умерла. Я одна была. Совсем одна. Он сел со мной на кухне. Сказал, что папа был его другом. Что он сделает всё. Что я не одна. Он помог с работой. В областной больнице, психологом. Он оплатил мне аспирантуру. Он на мой день рождения каждый год присылал цветы. Белые розы. Папа мне всегда белые розы дарил, я Глебу Аркадьевичу это рассказала, и он запомнил.

Она замолчала. Потом вдруг засмеялась. Коротко, страшно, совсем не так, как смеются.

– Пять лет назад он предложил мне возглавить фонд. Сказал: Ирочка, ты лучший специалист по горю, которого я знаю. Ты знаешь, что такое потерять отца и не знать, где он. Ты поможешь этим людям. А я тебе помогу с отцом. Мы его найдём. Я тебе обещаю. – Она посмотрела на стену с фотографиями. – И я согласилась. Я двадцать лет работаю с горем. Я считала, что разбираюсь в людях. Я считала, что вижу, когда человек лжёт.

Она замолчала.

– Он не лгал, – сказала Варя. – Он правда знал, где ваш отец.

Ирина вздрогнула, будто её ударили.

Рябов отошёл от стола, присел на корточки перед диваном, чтобы его глаза были на уровне её глаз.

– Ирина Львовна, – сказал он тихо. – Вы знали, что ведомость существует? Тетрадь, папка, книга – что-то, во что он вписывает имена?

Ирина покачала головой.

– Нет. Он говорил мне только о возможности. Он никогда не объяснял механизм. Я знала только, что даю ему список, а через неделю люди приезжают. Я думала… – Она запнулась. – Я не знаю, что я думала. Я старалась не думать. Я видела, как люди обнимают своих мёртвых, и мне было достаточно.

– А часовня? Он по средам ездит в часовню.

– Я знаю. Он молится. – Ирина осеклась. – Он говорил, что молится.

– Вы знаете, что там есть?

– Сейф, – медленно сказала Ирина. – За иконостасом. В ризнице. Я видела один раз, когда приезжала обсуждать с батюшкой отпевание. Старый, железный, вмурованный в стену. Батюшка сказал, что это сейф Глеба Аркадьевича, для церковной утвари, и что ключ только у него. Не ключ. Код.

– Код вы знаете?

– Нет. – Ирина помолчала, и что-то в её лице изменилось. – Но я знаю, какие числа он выбирает для кодов. Он сентиментален. Это одна из немногих вещей, которые я о нём действительно знаю. Сигнализация в доме – день рождения жены. Сейф в офисе – год, когда он пришёл работать на дорогу. Телефон…

Она не договорила. Варя видела, как она думает. Быстро, напряжённо, как думают люди, которые всю жизнь распутывали чужие узлы, а теперь впервые принялись за свой.

Потом она вдруг сказала, будто вспомнила что-то постороннее:

– Хрусталёв. Аркадий Семёнович. Начальник поезда.

– Да?

– Фонд платит ему каждый месяц. Шестьдесят тысяч. Договор на консультационные услуги по организации перевозок. Я подписывала, не вникая. Глеб Аркадьевич сказал, что Аркадий Семёнович – старый друг, что у него больная жена и что это способ помочь, не унижая. – Ирина посмотрела на Варю. – У него нет жены. Я проверяла как-то, хотела передать подарок к Новому году. Он никогда не был женат.

– Он платит ему за молчание, – сказал Рябов.

– Или за что-то большее, – сказала Варя, вспомнив, как Хрусталёв держал её за воротник в тамбуре. «Если не он, значит, кто-то другой». И как он же, неделю спустя, прибежал красный, расстёгнутый, и соврал Шабанову про звонок из Москвы, чтобы спасти мешок с Асей. – Он сам не знает, за что ему платят. Он просто берёт.

Ирина кивнула. Медленно, задумчиво.

– Я пятнадцать лет помогаю людям понять, кто они такие, – сказала она. – Говорю им: горе не делает вас плохими. Страх не делает вас плохими. Плохими нас делает только то, что мы выбираем, когда страшно. – Она посмотрела на свои руки. – Я сейчас очень хорошо слышу, как это звучит.

– Денис, – сказала Ирина. – Если это сейф для ведомости… То код – что-то про Дениса. Дата рождения. Или…

– Дата смерти, – сказала Варя.

Ирина посмотрела на неё. Медленно кивнула.

– Он говорил мне однажды. Пьяный. Это было один раз за пять лет, на годовщину Дениса. Он сидел у себя в кабинете с бутылкой и говорил, что листов осталось мало. «Четыре листа, Ирочка. Четыре листа, а потом что?» Я не поняла. Я подумала, он про какие-то документы. Я отвела его спать.

– Четыре листа, – повторил Рябов. – Ведомость кончается.

– Значит, рано или поздно он перестанет возить сына, – сказала Варя. – Сам. Потому что некуда будет писать.

– Или найдёт, куда, – сказал Рябов.

Все трое замолчали.

Ирина посмотрела на стену. На двести сорок три лица. На пять пустых мест в нижнем ряду.

– Денис знает, – сказала она. – Он должен знать. Он там бывает каждые две недели. Я с ним разговаривала несколько раз, когда он был дома. Он вежливый. Очень вежливый. Он со мной говорит так, будто извиняется за что-то. Я думала, за отца. За то, что отец меня загружает работой. – Она сглотнула. – Теперь я думаю, он извинялся за другое.

– Он хочет, чтобы это кончилось, – сказала Варя. – Он сам мне сказал. Там, внутри.

Ирина долго смотрела на неё.

– Вы были внутри, – сказала она. – Вы правда были внутри этого вагона.

– Да.

– Вы видели там… – Голос у неё дрогнул впервые за весь разговор. – Его. Служебное купе. Вы видели, кто там?

– Нет. Дверь была закрыта. А потом начался огонь.

Ирина кивнула. Потом взяла с пледа билет Орешкиной, положила его на ладонь и долго смотрела.

– Я вписывала в список его имя, – сказала она. – Три раза. За пять лет. Тайком от Глеба Аркадьевича. Добавляла в конец списка, мелко. «Мирский Лев Гордеевич. Дата смерти неизвестна». Каждый раз ждала в четверг на вокзале. Издалека. Каждый раз он не приезжал. А потом Глеб Аркадьевич звонил и говорил: Ирочка, я видел твою приписку. Не надо. Это не работает. Твой отец, видимо, жив, и поэтому мы не можем его позвать. Не теряй надежды.

Она сжала билет в кулаке.

– «Твой отец, видимо, жив». Три раза.

Она заплакала. Наконец. Без звука, не закрывая лица, не вытирая слёз, просто сидела прямо, с билетом в кулаке, и слёзы текли по щекам и капали на тёмное пальто.

Варя пересела к ней на диван. Не обняла. Просто села рядом, плечом к плечу, как сидели они с Рябовым час назад перед этой же стеной. Ирина не отодвинулась.

Рябов встал, ушёл на кухню. Варя слышала, как он ставит чайник.

Через какое-то время Ирина перестала плакать. Достала из кармана пальто платок, вытерла лицо. Сложила платок. Убрала.

– Где он похоронен? – спросила она. – Номер двадцать четыре. Где это?

– На Бозне. У южной ограды.

– Я хочу туда. Сейчас.

– Сейчас ночь.

– Я знаю. – Ирина посмотрела в окно. – Скоро утро. Я хочу туда к рассвету. Я пятнадцать лет не знала, где он. Я не хочу ждать больше ни одного часа.

Они поехали к рассвету. Рябов вёл «Ниву» по пустым улицам, по снежной каше, под жёлтыми фонарями. Ирина сидела сзади, прямая, неподвижная, с билетом Орешкиной в кулаке. Варя сидела рядом с Рябовым и смотрела, как над крышами медленно сереет небо.

Кладбищенские ворота были закрыты, но калитка рядом с ними – нет. Сторож Семёныч спал в своей сторожке, в окне горел ночник. Они прошли мимо, по главной аллее, мимо часовни, мимо третьего ряда, где лежала Клавдия Ивановна Орешкина, мимо южного участка, где под гранитной плитой с фотографией лежала Ася Белкина.

У южной ограды было тихо. Снег на холмиках лежал ровный, нетронутый. Ржавые таблички на штырях.

На табличке с номером двадцать четыре белели меловые буквы. «Мирский Л. Г.». Неровные, крупные, жирные. Холмик был выметен, снег вокруг него утоптан. Рядом, воткнутый в сугроб, стоял веник.

Ирина остановилась в двух шагах. Смотрела на меловые буквы.

– Кто это написал? – спросила она.

– Машинист, – сказала Варя. – Гуляев. Он вёл тот поезд. Он ходит сюда каждую пятницу пятнадцать лет. Он не знал, кто здесь лежит. Я ему вчера сказала. Он написал.

Ирина подошла к холмику. Медленно опустилась на колени, прямо в снег, в своём тёмном пальто. Сняла перчатку. Положила голую ладонь на снег, на то место, где под ним, наверное, было сердце. Если там вообще что-то осталось от сердца после такого огня.

– Папа, – сказала она. – Это я. Иришка.

Варя отвернулась. Рябов тоже. Они стояли спиной к ней, плечом к плечу, и смотрели на восток, где над пустырём за оградой поднималось бледное ноябрьское солнце.

Варя думала о шахматах. Почему-то о шахматах. Ирина обронила это слово ещё ночью, мимоходом, и оно застряло. Варя представила себе мужчину в шляпе, который сидит на кухне напротив маленькой девочки и двигает по доске деревянного коня. Как он объясняет: конь ходит буквой «Г», через голову, ему никто не мешает. Как девочка спрашивает: а почему он через голову прыгает? А он отвечает: потому что он честный, Иришка. Честным всегда приходится прыгать через головы.

Варя не знала, говорил ли Мирский что-нибудь подобное. Она это придумала. Но ей казалось, что мог. Ей казалось, что человек, который за пять минут до отправления бежит к вагону с ворованными деньгами, чтобы быть рядом с проводницей, которая отказалась их принимать, вполне мог так говорить.

Она вспомнила, что у неё от мамы нет ни одной такой фразы. Ни одной. Только «выше плеча – можно ехать». И «умница». И теперь – «выросла».

Наверное, этого достаточно, подумала Варя. Наверное, этого должно хватить на целую жизнь.

Ирина говорила долго. Тихо. Варя не слушала, не хотела слышать. Но кое-что долетало. «Прости». «Я не знала». «Он обещал». «Пряники». «Шахматы». «Я так и не научилась играть без тебя».

Потом стало тихо.

Ирина встала. Отряхнула пальто. Подошла к ним. Лицо у неё было опухшее, красное от мороза и от слёз, но спокойное. Совсем другое спокойствие, чем в кабинете. Не профессиональное. Твёрдое.

– Скажите мне, что вы хотите сделать, – сказала она. – Не что вы думаете. Что вы собираетесь сделать.

Варя посмотрела на неё. Потом на Рябова.

– Забрать ведомость, – сказала она. – Не сжечь. Забрать. И вернуть маме. Чтобы она могла сдать вагон. И чтобы они все ушли. Ваш отец. Моя мама. Мальчик Бойко. Все. И чтобы больше никто никого не вписывал. Никогда.

Ирина кивнула.

– Я в среду поеду к нему со списком, – сказала она. – Как всегда. В восемь вечера. И буду улыбаться. И буду называть его Глебом Аркадьевичем. И я узнаю, когда он уезжает из часовни, сколько там стоит Шабанов, как открывается дверь. Я узнаю всё, что вам нужно.

– Ирина Львовна, это опасно.

– Я знаю. – Она посмотрела на табличку с меловыми буквами. – Папа тоже знал. И всё равно пошёл в тот вагон. – Она надела перчатку. – Это у нас, видимо, семейное.

Она пошла к выходу. Не оглядываясь. Прямая, в тёмном пальто, с растрёпанными волосами.

Варя и Рябов смотрели ей вслед.

– Она справится? – спросил Рябов.

– Не знаю, – сказала Варя. – Она пятнадцать лет справлялась с тем, что не знала. Теперь будет справляться с тем, что знает. Это, наверное, хуже.

– Наверное.

Солнце поднялось над пустырём. Снег на холмиках порозовел. Меловые буквы на ржавой табличке засветились, будто их только что написали заново.

– Тима, – сказала Варя. – Четыре листа. Если он их заполнит, что будет?

Рябов долго молчал.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Но я думаю, он уже сам боится это узнать. Иначе не пил бы в годовщину.

Варя посмотрела на табличку. На холмик. На утоптанный снег, на котором остались следы двух коленей.

Двадцать четвёртый. Вымаранная строка в ведомости, которую она никогда не видела. Стёсанная строка на гранитной доске. Безымянный холмик у южной ограды.

Теперь у него было имя. Мелом на ржавчине. До первого дождя.

– Надо успеть до дождя, – сказала Варя.

Рябов не спросил, что она имела в виду. Он, кажется, понял.

Они пошли к выходу. У сторожки Семёныч уже проснулся и стоял на крыльце с кружкой. Он посмотрел им вслед и перекрестился.

Глава 19. Денис

В субботу утром Варя пошла в железнодорожную поликлинику. Бабушка настояла. Сказала, что с опалёнными бровями и с ожогом на лбу по поездам не ездят, и что если Варвара сама не пойдёт, она, Агния Фёдоровна, поведёт её за ухо, как водила в первый класс.

Врач, пожилая женщина с усталым лицом, долго смотрела на ожог, мазала чем-то холодным, спрашивала, где это Варя так. Варя сказала, что у титана, когда растапливала печку в вагоне, плеснуло из топки. Врач посмотрела на неё поверх очков и ничего не сказала. Выписала больничный на десять дней.

– Десять дней, – сказала Варя бабушке, вернувшись. – Я пропущу рейс в среду.

– И хорошо, – сказала бабушка. – Посидишь дома. Поешь.

– Бабушка, в среду…

– Я знаю, что в среду. – Бабушка поставила перед ней тарелку с блинами. – Тимофей мне рассказал. И что Ирина приходила, рассказал. И про часовню. Ешь.

Варя ела блины и думала про среду. Про часовню на склоне Соборной горы. Про сейф за иконостасом. Про четыре чистых листа.

Весь день она провела у Рябова, над картой и тетрадью. Рябов нарисовал схему двора «Тихой пристани» по спутниковым снимкам: здание бюро, гаражи для катафалков, часовня, забор, двое ворот. Ирина позвонила дважды, коротко, деловито: в среду в восемь она едет к Ступину, как обычно, а батюшка из собора отпевает в часовне в пятницу и в субботу, в будни там пусто. Сторож при бюро один, пожилой, сидит в будке у главных ворот. Камеры есть, четыре штуки, все на воротах и на гаражах. На часовню не смотрит ни одна.

– Он не хочет, чтобы видели, как он туда ходит, – сказал Рябов.

– Или боится смотреть сам, – сказала Варя.

Домой она возвращалась в девятом часу вечера. Пешком, по тёмной Ямской, мимо заборов, мимо голых яблонь. Мороз окреп, снег скрипел под ногами. Над улицей висела почти полная луна, и в её свете всё казалось чёрно-белым, как на старой фотографии.

У бабушкиной калитки, на лавочке, сидел человек.

Варя остановилась шагах в двадцати. Человек сидел неподвижно, сунув руки в карманы кожаной куртки, без шапки, и снег лежал у него на плечах и на тёмных волосах, длинных, до плеч. Он смотрел на дом. Потом услышал скрип её шагов и повернул голову.

Лунный свет упал ему на лицо. Бледное, тонкое, с резкими скулами. Тёмные глаза.

– Добрый вечер, Варвара, – сказал Денис Ступин. – Простите, что без приглашения. Я не знал, как ещё.

Варя подошла. Медленно. Остановилась в двух шагах.

– Как вы меня нашли?

– Весь город знает, где живёт Агния Фёдоровна. – Денис чуть улыбнулся. – Она у меня в седьмом классе геометрию вела. Тоже на замену. Я у неё на уроках играл под партой в морской бой. Она меня поймала и заставила решать задачу у доски про корабль, который плывёт под углом к течению. Я не решил. Она сказала: Ступин, ты так и будешь всю жизнь плыть под углом. – Он помолчал. – Она была права.

– А охрана? Шабанов?

– Думает, что я сплю. Я сплю каждую ночь в своей комнате, с девяти вечера. Я так делаю уже несколько лет, чтобы они привыкли. А потом вылезаю в окно и иду гулять. Через сад, через овраг, в город. Мне не холодно, вы знаете. – Он показал ей руки, вынув их из карманов. Бледные, с длинными пальцами пианиста. – Мне вообще никак. Я могу всю ночь ходить по городу босиком, и ничего. Я так и делаю. Иногда. Хожу. Смотрю на окна.

Скрипнула дверь. На крыльцо вышла бабушка, в платке, в валенках, с веником в руке. Постояла, всматриваясь. Потом спустилась к калитке.

– Ступин, – сказала она. – Денис.

– Здравствуйте, Агния Фёдоровна.

Бабушка смотрела на него долго. На бледное лицо. На снег на плечах, который не таял. Варя видела, как у неё дрогнули губы.

– Корабль под углом к течению, – сказала бабушка.

– Я помню, – сказал Денис.

– Ты так и не решил.

– Нет. Не успел.

Бабушка открыла калитку.

– Заходи, – сказала она. – В дом заходи. Нечего на лавке сидеть, соседи увидят. Я чаю поставлю. Тебе всё равно, а мне нужно.

Денис сидел на кухне, на той самой табуретке, где неделю назад сидела Ася. Перед ним стояла чашка с чаем, к которой он не притрагивался. Бабушка гремела посудой у плиты, нарочито громко, как всегда, когда хотела дать людям поговорить, но не хотела уходить.

– Вы мне помогли, – сказала Варя. – Там, в вагоне. Вытолкнули меня.

– Вы бы сгорели, – сказал Денис просто. – Там каждый раз на мосту так. Огонь ненастоящий, но если в нём стоять живому, он делается настоящим. Я видел. Один раз лысый стоял слишком близко, у него куртка задымилась. Он потом неделю с забинтованной рукой ходил.

– Почему вы мне помогаете?

Денис долго смотрел в чашку.

– Вы знаете, сколько раз я умер? – спросил он.

Варя не ответила.

– Один, – сказал Денис. – Один раз, на трассе, шесть лет назад. На скорости сто восемьдесят. Я поругался с отцом. Он сказал мне, что музыкой сыт не будешь. Я сказал ему, что он весь мёртвый и всех вокруг делает мёртвыми. Сел в машину. Не помню, куда ехал. Помню фонарный столб. И всё. Темнота.

Он помолчал.

– А потом кто-то прочёл моё имя. Голосом отца. Пьяным, плачущим. «Ступин Денис Глебович». И я открыл глаза. В вагоне. И через неделю вышел в Вязьме. И отец стоял на перроне и плакал, и обнимал меня, и говорил «сынок, сынок». А я стоял и не понимал, где я, что со мной, почему мне не холодно в ноябре в одной куртке.

– Вы обрадовались?

– Да. Сначала. – Денис поднял глаза. – Я думал, это чудо. Я думал, мне дали второй шанс. Помириться с отцом. Сказать ему, что я не то имел в виду. Я неделю жил дома. Играл ему. Он сидел в кресле и слушал. Мы разговаривали. Первый раз за много лет нормально разговаривали. А в четверг он отвёз меня на вокзал и сказал: так надо, сынок, ты вернёшься, я обещаю. И я сел в вагон. И когда поезд встал у Сухой Ветлы, я узнал, что из восьмого вагона, из тех, кто спал, пропал человек. Пассажир. Мужчина лет сорока, ехал к матери в Москву. Его вагон взял, потому что за меня никто не заплатил.

Он поставил чашку на стол. Ровно, точно, как ставят на рояль метроном.

– В следующий раз отец уже заплатил, – сказал он. – Корней нашёл на вокзале пьяного. Я спросил: кто это? Отец сказал: не думай об этом, сынок. Это просто человек, которому некуда идти. Ему там будет лучше, чем здесь. – Денис усмехнулся. – Ему там будет лучше. Я там был, Варвара. Там никому не лучше.

– Вы пытались отказаться.

– Пытался. Три года назад. Попросил отца: отпусти. Он сказал «нет». Тогда я решил не садиться. Спрятался в четверг вечером. Не дома, в лодочном сарае на реке, у знакомых. Сидел и ждал рассвета. – Он вытянул перед собой левую руку и повернул её ладонью вверх. – Смотрите.

На ладони, от основания пальцев до запястья, был ожог. Не красный, не свежий. Серый, как пепел, словно кожу изнутри выжгли и она истончилась до бумаги.

– Это началось в четыре утра, – сказал Денис. – Изнутри. Сначала в ладони. Как будто там уголь. Потом выше. Я понял, что если досижу до рассвета, то сгорю. И сарай сгорит. И лодки. И, может быть, дом рядом. – Он сжал ладонь. – Я струсил. Я побежал. Не к станции, просто к путям, через поле, напрямик. Был пятый час утра, пятница. По расписанию в это время там ничего не ходит. Я это знал. Я встал на путях и стоял, как дурак, и рука горела, и я не знал, чего жду. И вагон пришёл. Девятый. Один, без тепловоза, без состава. Выплыл из темноты со стороны моста, беззвучно, и остановился прямо передо мной, в чистом поле. Я до сих пор не знаю, как. Никто так больше не приходил. Ни до, ни после. И дверь открылась. И ваша мама стояла в дверях. С фонарём. И протянула мне руку.

– Мама?

– Она меня втащила. Я не помню, как. Помню только, как она держала мою руку, обожжённую. И огонь в ладони погас. – Денис помолчал. – Она ничего не сказала. Только посмотрела. Так, как смотрят на детей, которые убежали из дома и вернулись мокрые и замёрзшие. Без злости. С жалостью.

Бабушка у плиты перестала греметь посудой.

– А залог? – тихо спросила Варя. – В тот раз?

Денис закрыл глаза.

– В тот раз вагон взял пассажира из третьего. Женщину. Ей было тридцать. Она ехала на свадьбу к сестре. Мне потом отец рассказал. Он думал, я обрадуюсь, что не пришлось платить.

На кухне стало совсем тихо.

– Вот почему, – сказал Денис. – Вот почему я вам помогаю. Я сто сорок девять раз вернулся. За меня отдали сто сорок девять живых. Плюс та, на свадьбу. Плюс тот, к матери. Я хочу, чтобы это кончилось. Я больше ничего не хочу. Ни музыки, ни отца, ни второго шанса. Только чтобы кончилось.

Варя смотрела на него. На тонкое бледное лицо. На серый ожог на ладони.

– Гена, – сказала она. – Сомов. Проводник восьмого вагона. Вы дали ему билет.

– Да. – Денис открыл глаза. – Он смотрел на нас. На посадке, каждый четверг. Записывал что-то. Я видел, что он не такой, как остальные проводники. Остальные отворачивались. А он смотрел. Я подошёл к нему и отдал свой билет. Картонный, с моей датой. Сказал: отдайте кому-нибудь, кто сможет это прекратить. Сказал: ведомость у отца. – Он помолчал. – Через неделю его не стало. Я думаю, Корней видел, как мы разговаривали.

– Его забрал вагон. Из спящих.

– Знаю. Я его там видел. – Денис посмотрел на Варю. – Он держится. Сидит в конце коридора, у окна, и смотрит на свою руку. На ней написано имя. Шариковой ручкой. Он его подновляет. Я не знаю, как, ручки там не пишут. Но имя на руке чёткое, каждый раз, как я прохожу.

Варя вцепилась в край стола.

– Он живой?

– Он не мёртвый, – сказал Денис осторожно. – Это не то же самое. Но он не забыл, кто он. Это главное. Там это главное.

– Как он подновляет? – спросила Варя. – Если ручки там не пишут?

– Я не знаю, – сказал Денис. – Может, он просто так сильно помнит, что оно само проступает. Там многое держится на том, как сильно ты помнишь. Ваша мама помнит, что она проводница. Поэтому она проводница. Мальчик Бойко помнит, что едет к бабушке. Поэтому он всё время спрашивает, скоро ли приедем.

Варя достала телефон. Посмотрела на экран. Потом убрала обратно. Светлане она позвонит потом. Когда будет что сказать, кроме «держится».

– Расскажите про ведомость, – сказала она.

Денис кивнул.

– Кожаная папка. Старая, коричневая, обгоревшая по краям. На обложке надпись: «Ведомость пассажирская. Вагон номер». И девятка от руки. Внутри листы. Первый лист – её почерк. Вашей мамы. Химический карандаш, фиолетовый. Двадцать три строки. Пассажиры. Места, фамилии, станции. Внизу – две строки замазаны. Чёрными чернилами. Густо. Отец на них никогда не смотрит.

– А вы смотрели?

– Однажды. – Денис помолчал. – Год назад. Отец уснул в кресле, папка лежала у него на коленях. Я взял, подошёл к лампе, посмотрел на просвет. Одну строку можно прочесть. Химический карандаш продавливает бумагу, а чернила сверху только закрашивают. На просвет видно, где бумага продавлена. «Мирский Л. Г. Служебное купе. Вязьма». И номер квитанции.

– А вторая?

– Вторая в примечаниях. Её почти не видно. Я разобрал только начало. «Груз, четыре места, без документов. Принят под давлением». Дальше фамилии. Первая точно на «Ступ». Вторая на «Шаб».

Варя переглянулась с бабушкой. Бабушка стояла у плиты, держась за спинку стула, и лицо у неё было серое.

– Она записала, – тихо сказала бабушка. – При них записала. Нинка. Господи.

– Дальше листы с отцовским почерком, – продолжал Денис. – Имена. Сотни. Каждое перечёркнуто тонкой фиолетовой линией. Линии появляются сами, через неделю. Моё имя повторяется через каждые две недели. Я сам считал. Сто сорок девять. Ещё четыре листа пустых. Отец пересчитывает их каждую среду.

– А карандаш?

– Её. Химический. Он лежит в той же папке, в кармашке на обложке. Сточен наполовину. Отец пробовал писать обычной ручкой. Чернилами. Не работает. Имя пишется, а никто не приходит. Только этим карандашом. И только вслух прочитанное.

– Где сейф?

– В часовне. За иконостасом, в ризнице. Вмурован в стену. Код – дата моей смерти. – Денис криво усмехнулся. – Отец сентиментален. Он думает, что это никто не догадается. А это первое, что догадается любой, кто его знает.

– Ирина догадалась, – сказала Варя.

Денис поднял брови.

– Ирина Львовна? Она с вами?

– Да. Теперь да.

– Она знает про своего отца?

– Знает. Со вчерашнего утра.

Денис долго молчал. Потом сказал очень тихо:

– Я её каждый раз вижу дома. Она приходит по средам, с папкой. Улыбается мне. Спрашивает, как я себя чувствую. А я знаю, что её отец сидит в служебном купе девятого вагона, за закрытой дверью, и что мой отец его убил. И я ей улыбаюсь в ответ. Каждый раз. – Он посмотрел на свои руки. – Я трус, Варвара. Хуже, чем отец. Отец хотя бы делает то, во что верит.

– Вы пришли сюда, – сказала Варя.

– Это поздно.

– Это не поздно. Это сейчас.

Денис посмотрел на неё. Что-то мелькнуло у него в лице. Удивление. Потом что-то похожее на благодарность.

– В среду, – сказал он. – Я буду дома всю неделю, до четверга. В среду отец поедет в часовню. Без меня, меня он никогда не берёт. Но я знаю, сколько он там бывает. Полчаса. Иногда сорок минут. Он читает имена вслух. Долго. Потом сидит. Потом выходит. Корней всё это время стоит у машины. Курит. Никогда не заходит внутрь. Ни разу за шесть лет.

– Почему?

– Боится, – сказал Денис. – Он единственный из них, кто по-настоящему боится этой папки. Он её вынес из огня. Голыми руками, в перчатках. И у него с тех пор на ладонях то же, что у меня. – Он снова показал свою серую ладонь. – Он всегда носит перчатки. Даже летом. Вы не замечали?

Варя вспомнила. Шабанов на перроне. На кладбище. У калитки. В перчатках. Всегда в тонких тёмных кожаных перчатках.

– Что вы хотите сделать с ведомостью? – спросил Денис.

– Вернуть маме. Чтобы она сдала вагон.

Денис медленно кивнул.

– Я так и думал, – сказал он. – Если её сжечь, ничего не кончится. Я об этом много думал. Там. У нас там много времени думать. Если её сжечь, вагон так и будет ходить. Пустой. С ними внутри. Навсегда. А если сдать… – Он помолчал. – Я не знаю, что будет, если сдать. Никто не знает. Но ваша мама знает. Она говорит об этом. Иногда. Когда сидит рядом со мной. «Вот сдам вагон, и всех отпущу. И сама пойду».

– Она с вами говорит?

– Иногда. – Денис чуть улыбнулся. – Про вас. Она мне про вас рассказывала. Как вы букву «Ж» учились писать и писали её как жука, с лапками. Как вы боялись грозы и прятались к ней под одеяло. Как вы на перроне фонарь невидимый поднимали и машинам говорили: можно ехать.

Варя не смогла ответить. Горло перехватило.

Денис встал. Посмотрел на часы на стене. Половина одиннадцатого.

– Мне надо возвращаться, – сказал он. – Корней иногда заглядывает в комнату около полуночи. – Он повернулся к бабушке. – Спасибо за чай, Агния Фёдоровна.

– Ты его не пил.

– Я знаю. Но всё равно спасибо.

Бабушка подошла к нему. Посмотрела снизу вверх, строго, как на ученика. Потом протянула руку и стряхнула снег с его плеча. Снег не таял на его плечах весь вечер, в тёплой кухне, у горячей печки.

– Ступин, – сказала она. – Корабль под углом к течению. Ответ: надо держать нос против течения, под углом, который рассчитывается через синус. Тогда тебя не снесёт. Тогда доплывёшь туда, куда надо.

Денис смотрел на неё.

– Я понял, – сказал он.

– Вот и плыви, – сказала бабушка.

Денис ушёл через огород, через заднюю калитку, в овраг. Варя смотрела в окно, как его тёмная фигура скользит по снегу между яблонями, лёгкая, бесшумная, и не оставляет следов. Лунный свет падал на снег, и снег был ровный и белый, будто там никто не шёл.

– Синус, – сказала Варя бабушке. – Это ведь правильный ответ?

– Правильный, – сказала бабушка. – Только я ему тогда двойку поставила. Он не дорешал.

Она взяла со стола нетронутую чашку Дениса, постояла с ней, потом поставила обратно.

– Зря, наверное, – сказала она. – Надо было тройку. За смелость.

Глава 20. Химический карандаш

В воскресенье они собрались у Рябова. Все, кроме Дениса.

Ирина пришла первой, в девять утра, с коробкой пирожных из кондитерской на Советской и с толстым ежедневником в кожаной обложке. Она была собранная, аккуратная, волосы снова убраны в узел, лицо спокойное. Только под глазами залегли тени, и когда она снимала пальто, Варя заметила, что у неё дрожат пальцы.

Лиза пришла второй. Она позвонила Варе в субботу вечером и сказала: «Я хочу помочь. Я не знаю чем. Я умею печатать, делать таблицы и разговаривать с людьми. Это хоть на что-нибудь годится?» Варя сказала, что годится. Лиза пришла в своём огромном пуховике и с рюкзаком, из которого торчал рулон ватмана.

Гуляев пришёл третьим. Его никто не звал. Он просто позвонил в дверь в половине десятого, стоял на пороге в старом пальто и кроличьей шапке, трезвый, выбритый до синевы, с порезом на подбородке, и держал под мышкой картонную папку, перевязанную бечёвкой.

– Ты мне слово дала, – сказал он Варе. – Что позовёшь, когда надо будет. Ты не звала. Я сам пришёл. Агния Фёдоровна сказала, что тут собрание.

Рябов посмотрел на Варю. Варя пожала плечами. Гуляева впустили.

Бабушка не пришла. Сказала, что её дело – тыл. Что она будет печь пирожки и сторожить фонарь. Варя не стала спорить.

Они сидели в дедовой комнате Рябова, под стеной с двумястами сорока тремя лицами, пили чай со слоном, ели пирожные, к которым почти никто не притронулся, и Варя рассказывала. Про Дениса. Про его серую ладонь. Про папку в сейфе, про двадцать три строки маминым почерком, про две вымаранные строки внизу, которые читаются на просвет. Про четыре чистых листа. Про карандаш в кармашке на обложке.

Гуляев слушал, не перебивая. Когда Варя дошла до «принят под давлением», он стукнул кулаком по колену. Негромко, но так, что чашка на столе звякнула.

– Записала, – сказал он. – При нём. Я же видел. Я из кабины видел, как она писала, а он побелел.

– Нам нужно её забрать, – сказала Варя. – Ведомость. В среду. Пока он не вписал новые имена.

– Почему до? – спросила Лиза.

– Потому что каждое имя, которое он впишет в среду, – это человек, который выйдет из вагона в четверг утром, – сказала Ирина. Голос у неё был ровный, профессиональный, как на лекции. – А через неделю этот человек сядет обратно. И с ним войдёт живой залог. В этом списке, – она открыла ежедневник, – шесть имён. Шесть клиентов, которые уже внесли пожертвования. Если Глеб Аркадьевич их впишет, в следующий четверг в вагон войдут шесть человек с вокзала. Если не впишет – не войдут.

– Но тогда он поймёт, – сказал Рябов. – В четверг утром никто не выйдет. Шесть семей будут ждать на перроне. Он сразу поймёт, что с ведомостью что-то не так. И кинется проверять сейф.

– Значит, надо, чтобы он не сразу понял, – сказала Варя. – Надо, чтобы в среду он открыл сейф, увидел папку и вписал имена. Как всегда. И уехал. А папка была бы не та.

Все посмотрели на неё.

– Подмена, – сказал Рябов медленно.

– Подмена, – сказала Варя. – Мы кладём в сейф другую папку. Похожую. Он в неё пишет. Ничего не происходит. В четверг утром никто не выходит. Он поймёт только тогда. А у нас будет ночь со среды на четверг и всё утро. Больше двенадцати часов.

– Он заметит, – сказала Ирина. – Он её столько раз держал в руках. Шесть лет. Каждую неделю.

– Денис говорит, что отец на первый лист никогда не смотрит, – сказала Варя. – Пролистывает сразу. Смотрит только на свои листы. И пересчитывает пустые. Если в подмене будут листы с его почерком, исписанные, перечёркнутые, и четыре пустых в конце…

– Сотни имён, – сказала Ирина. – Его почерком. Это невозможно подделать за три дня.

– Не сотни, – сказал Рябов. – Если он пролистывает, ему хватит, чтобы первые и последние листы были похожи. Середину он не читает. Он ищет последнюю заполненную страницу и пустые.

– Всё равно. Его почерк.

– У меня есть его почерк, – сказала Лиза.

Все повернулись к ней. Лиза покраснела.

– Ну, в фонде. Он подписывает документы. Отчёты. Благодарственные письма клиентам пишет от руки, он любит от руки, говорит, что это уважение к горю. У меня в компьютере сканы. Штук пятьдесят. – Она помолчала. – Я в художке училась. Четыре года. Я умею копировать. Я в детстве открытки бабушкиным почерком подписывала, она не отличала.

– Имена, – сказала Ирина. – Ты знаешь имена, которые он вписывал?

– Я знаю всех клиентов за пять лет, – сказала Лиза. – Я списки печатала. И я знаю, что через каждые две недели там Денис.

Тишина.

Гуляев откашлялся. Развязал бечёвку на своей картонной папке. Вытащил оттуда стопку листов. Пожелтевших, с типографскими линейками, с шапкой, отпечатанной мелким шрифтом. «Ведомость пассажирская. Форма ЛУ-…». Номер формы был смазан.

– Это из депо, – сказал Гуляев. – Старые бланки. Таких уже лет двадцать не печатают. У меня в кладовке пачка лежала, ещё с тех времён. Жена хотела выкинуть. Я не дал. Не знаю зачем. – Он положил стопку на стол. – Теперь знаю.

Варя взяла верхний лист. Тот самый бланк. Номер места, фамилия, имя, отчество, станция назначения, номер проездного документа. Графа «Примечания» внизу. Она видела такие только в музее.

– А папка? – спросил Рябов.

– Папку найду, – сказал Гуляев. – У Митрича в депо. Там на складе этих папок, кожзам, коричневые. Их проводникам выдавали. Ржавые замки, облупленные. Обожжём края зажигалкой – и будет похожа.

– Карандаш, – сказала Ирина.

– Химический карандаш в канцтоварах не купишь, – сказал Рябов. – Их давно не делают.

– У меня есть, – сказала бабушка.

Все обернулись. Бабушка стояла в дверях, в пальто, с корзинкой, накрытой полотенцем. Пирожки. Она пришла неслышно, как приходит учительница в класс, где идёт контрольная.

– У меня есть, – повторила она. – В школе мы ими журналы заполняли. Лет сорок назад. Я три штуки домой унесла, не отдала. – Она поставила корзинку на стол. – Лежат в комоде. Под наволочками. Там вообще много чего лежит под наволочками.

Ирина посмотрела на неё. Потом на остальных. Потом снова на бабушку.

– Агния Фёдоровна, – сказала она. – Вы же сказали, что вы в тылу.

– Тыл – это там, где пирожки, – сказала бабушка. – Пирожки я принесла. Теперь я здесь.

Она сняла пальто и села на диван рядом с Гуляевым. Гуляев покосился на неё и подвинулся.

Работали до вечера.

Лиза разложила на дедовом столе ватман, листы старых бланков, сканы подписей Ступина на экране ноутбука, бабушкин химический карандаш и обычную шариковую ручку, и начала копировать. Сначала на ватмане, сотни раз. Букву «С». Букву «Д». Слово «Ступин». Слово «Денис». Размашисто, с нажимом, с наклоном вправо. Высунув кончик языка от старания, как первоклассница. К вечеру у неё получалось так, что Ирина, глядя на два листа, не могла сказать, где подлинник.

Ирина сидела рядом и диктовала имена. По памяти и по ежедневнику. Кравцов Пётр Сергеевич. Орешкина Клавдия Ивановна. Белкина Анастасия Олеговна. Ступин Денис Глебович. Голос у неё был ровный, но каждый раз, когда она произносила «Ступин Денис Глебович», она делала паузу, совсем маленькую, будто спотыкалась.

Гуляев уехал в депо к Митричу и вернулся через два часа с тремя коричневыми папками под мышкой. Кожзам, облупленный, ржавые замки. Одну обжёг над газовой плитой на кухне, осторожно, по краям, пока Рябов держал наготове мокрое полотенце. Потом обжёг ещё раз. Потом потёр сажей, вымазанной на пальцы из печной заслонки. Получилось похоже. Не так, как описывал Денис, но похоже.

– Надпись, – сказал Гуляев, разглядывая обложку. – Там золотом было. «Ведомость пассажирская. Вагон номер». И девятка от руки.

– Сделаю, – сказала Лиза. – У меня золотой маркер есть. Потом затру.

Рябов занимался другим. Схема двора «Тихой пристани». Камеры. Сторож. Время. Он говорил с Ириной вполголоса, рисовал стрелки на листе бумаги, считал минуты.

– Ступин выезжает из дома к часовне в девять, – говорил он. – Ирина у него в восемь. Значит, в восемь сорок ты от него уходишь. Мы должны быть в часовне и уйти оттуда до девяти. Сколько времени нужно, чтобы открыть сейф, достать папку, положить другую и закрыть?

– Минута, – сказала Варя. – Если код правильный.

– А если неправильный?

– Тогда у нас нет плана.

– Тогда у нас нет плана, – согласился Рябов. Он посмотрел на неё. – Кто идёт внутрь?

– Я.

– Нет.

– Тима. Я. – Варя смотрела на него спокойно. – Это мамина ведомость. Я должна её взять. Своими руками.

Рябов хотел возразить. Варя видела, как у него ходят желваки. Потом он отвернулся и сказал:

– Тогда я у ворот. В машине. С рацией. Если что – сигнал.

– А ключ от часовни? – спросила Лиза, не отрываясь от копирования.

– У меня, – сказала Ирина. Она достала из сумки связку ключей на кольце с брелоком в форме свечи. – Запасной. Для отпеваний. Батюшка оставляет нам, когда у него служба в соборе, а у нас родственники хотят зайти помолиться. Глеб Аркадьевич не знает, что он у меня. Точнее, знает, но забыл. Он не помнит таких мелочей.

– А сторож?

– Сторож – Николай Иванович, семьдесят два года, – сказала Ирина. – Он в будке у главных ворот. В девять смотрит «Поле чудес» в повторе. Часовня от ворот за гаражами, её не видно. Есть калитка со стороны склона, она запирается на щеколду изнутри. Я открою её в восемь, когда буду проходить через бюро к машине. Скажу, что забыла папку в кабинете.

Варя смотрела на неё. Ирина говорила спокойно, деловито, перечисляла по пунктам, как в отчёте. Только пальцы, державшие связку ключей, побелели.

– Вы уверены? – спросила Варя тихо.

Ирина подняла глаза.

– Нет, – сказала она. – Совсем не уверена. Но я уверена, что если я этого не сделаю, я больше никогда не смогу посмотреть на ту табличку с меловыми буквами.

Вечером, когда все разошлись, Варя осталась у Рябова. Помогала убирать со стола. Лизин ватман, исписанный сотнями «Ступиных», свернули в рулон. Бланки сложили в папку. Обожжённую коричневую папку-подмену положили на дедов шкаф, подальше от окна.

– Денис, – сказал Рябов, вытирая чашки. – Он с нами или нет?

– С нами.

– Ты уверена? Он его сын. Он шесть лет с ним живёт. Через неделю.

– Он хочет, чтобы это кончилось. – Варя поставила чашку в сушилку. – Ты бы видел его ладонь, Тима. И как он говорил про ту женщину, которая ехала на свадьбу.

– Я верю. – Рябов помолчал. – Я просто думаю, что люди иногда хотят одного, а делают другое. Когда доходит до дела. Особенно когда это отец.

– Он не будет внутри. Он только скажет, когда Ступин выедет из дома. Позвонит.

– Мёртвые звонят?

– Денис звонит. У него телефон есть. Отец ему купил. – Варя невесело усмехнулась. – Он говорит, что в вагоне связь не ловит.

Рябов не засмеялся. Он поставил последнюю чашку, вытер руки о полотенце и посмотрел на неё.

– Варя.

– Что?

– В среду. Если что-то пойдёт не так. Если код не подойдёт, если сторож проснётся, если Шабанов приедет раньше. Ты бросаешь всё и бежишь. К калитке, к машине. Не к сейфу. Не к папке. Ко мне. Понятно?

– Тима…

– Это не обсуждается. – Он шагнул к ней. – Я в четверг смотрел, как девочка поднимается в вагон. Босиком. С отцом за руку. Я смотрел и ничего не мог сделать. Я полицейский, Варя. Я восемь лет учился что-то делать, когда людям плохо. И я стоял и смотрел. – Голос у него сорвался. – Я не хочу больше стоять и смотреть. Особенно на тебя.

Варя смотрела на него. На вихор на макушке. На красные от недосыпа глаза. На руки, которые всё ещё держали кухонное полотенце.

Она шагнула к нему и обняла. Просто обняла, уткнувшись лицом в его растянутый свитер, который пах чаем со слоном и дедовым домом. Рябов замер. Потом полотенце упало на пол, и он обнял её в ответ. Крепко, неловко, как обнимают люди, которые давно никого не обнимали.

Они стояли так посреди дедовой кухни, под тусклой лампочкой, долго.

– Я побегу к тебе, – сказала Варя ему в свитер. – Обещаю.

– Ты врёшь.

– Немножко.

Рябов засмеялся. Тихо, ей в волосы.

– Ладно, – сказал он. – Немножко можно.

В понедельник Гуляев повёл Варю в депо. Сказал, что хочет показать ей одну вещь, пока есть время.

Они прошли через проходную, где Гуляева знали и пропустили без вопросов, хотя он уже пятнадцать лет здесь не работал. Мимо цехов, мимо поворотного круга, мимо маневрового тепловоза, который пыхтел у стрелки, выпуская в морозный воздух клубы сизого дыма. У тепловоза стоял невысокий жилистый старик в промасленном ватнике, с молотком на длинной ручке. Осмотрщик. Он постукивал молотком по колёсам и прислушивался, наклонив голову, как дятел.

– Митрич, – сказал Гуляев.

– Петрович. – Старик выпрямился, посмотрел на Варю из-под кустистых бровей. – Это она?

– Она.

Митрич долго разглядывал её. Потом сказал:

– Нинку помню. Она у меня в вагоне каждый раз ручки проверяла. Каждую. Говорила: Митрич, если пассажир за ручку схватится, а она отвалится, кто виноват будет? Ты или я? Я говорю: я. А она: нет, Митрич, я. Потому что я последняя смотрела. – Он сплюнул в снег. – Хорошая была девка. Упрямая.

Он махнул молотком куда-то за поворотный круг.

– Тебе туда, небось. Четвёртый тупик.

Они пошли туда. Пути здесь были ржавые, заросшие сухим бурьяном, засыпанные снегом. Вдоль них стояли списанные вагоны: товарные, пассажирские, цистерны, с выбитыми окнами, с облупленной краской, с ржавыми потёками. Кладбище вагонов. Ветер свистел в пустых окнах.

В самом конце тупика, у бетонного упора, стоял он.

Чёрный остов. Ни краски, ни стёкол, ни дверей. Крыша провалилась внутрь, и сквозь неё торчали обугленные рёбра каркаса. Колёса вросли в землю по ступицы. На боку, под слоем ржавчины и копоти, если присмотреться, ещё угадывалась овальная табличка. Пустая.

Варя остановилась метрах в тридцати. Ближе не смогла. Ноги не пошли.

– Ступин не даёт резать, – сказал Гуляев. – Пятнадцать лет. Каждый год приходит бумага на списание, и каждый год кто-то сверху её заворачивает.

– По ночам тут фонарь ходит, – сказал Митрич. Он шёл за ними следом, неслышно, со своим молотком. – Я сам видел. Жёлтый. Ходит внутри, от конца до конца. Будто кто-то проверяет, все ли на месте. Я раз подошёл. Близко. Окликнул. Он погас.

Варя смотрела на чёрный остов и думала о том, что где-то там, под провалившейся крышей, под копотью и ржавчиной, было служебное купе. И в нём пятнадцать лет назад сидел человек в шляпе и курил, нервничая, из блестящего портсигара.

– Потом, – сказал Гуляев тихо, будто прочитал её мысли. – Сюда – потом. Сначала папка.

Во вторник вечером Лиза закончила. Подмена лежала на дедовом столе: коричневая папка, обожжённая по краям, с затёртой золотой надписью и с девяткой, выведенной бабушкиным химическим карандашом. Внутри – первый лист, переписанный Лизой с бабушкиной помощью: двадцать три строки, ровным женским почерком, фиолетовым, с наклоном вправо. Варя дала им фотографию маминого заявления, чтобы почерк был похож. Внизу две строки, густо замазанные тушью.

Дальше – двенадцать листов, исписанных размашистым почерком Ступина. Имена, перечёркнутые тонкими фиолетовыми линиями. Ступин Денис Глебович через каждые несколько строк. И в самом конце – четыре чистых листа. Четыре. Ровно.

В кармашке на обложке лежал бабушкин карандаш. Сточенный наполовину. Лиза сточила его нарочно, ножом.

Варя взяла папку в руки. Она была лёгкая. Слишком лёгкая, подумала Варя. Настоящая должна быть тяжелее. Двести сорок три имени. Сто сорок девять Денисов. Двадцать три строки маминым карандашом. Две вымаранные строки. Это должно весить больше, чем кожзам и бумага.

– Он не заметит? – спросила она.

– Заметит, – сказал Гуляев. Он сидел на диване и смотрел на папку. – Но не сразу. Если повезёт – не сразу.

Варя положила папку в сумку. Рядом с маминым фонарём, который она взяла с собой из дома, завернув в тулупный лоскут Прова Ильича. Сама не знала зачем. Просто не могла оставить.

Телефон завибрировал. Сообщение. Номер незнакомый.

«Завтра в 21:00. Он выедет в 20:50. Я позвоню, когда машина тронется. Код: 14.11. Он вводит без года. Денис».

Варя показала экран Рябову.

– Четырнадцатое ноября, – сказал Рябов. – Как пожар.

– Нет, – сказала Варя. Она смотрела на цифры, и по спине у неё медленно полз холод. – Пожар был в ночь на четырнадцатое. А Денис разбился четырнадцатого. Шесть лет назад. В годовщину. Он мне не говорил.

Рябов взял у неё телефон. Посмотрел на цифры. Потом на неё.

– Ступин набирает этот код каждую среду, – сказал он медленно. – Дату, когда сгорел девятый вагон, и дату, когда разбился его сын. Это одно число.

– Да.

– Он знает? Что это одно число?

Варя смотрела на тёмное окно. За окном шёл снег. Где-то за городом, за лесом, за рекой, на коротком клёпаном мосту через речку Ветлянку лежал этот снег, ровный и белый.

– Он знает, – сказала она. – Он поэтому и выбрал.

Глава 21. Тихая пристань

В среду в восемь вечера Ирина Мирская вошла в дом на Соборной горе с папкой в руках, как входила каждую среду пять лет подряд.

В восемь ноль две она прислала Варе одно слово: «Внутри».

Варя сидела в «Ниве» рядом с Рябовым на узкой улочке, которая петляла по склону горы ниже похоронного бюро. Машина стояла без огней, под голыми липами, у глухого забора чьей-то дачи. Мотор не работал. В салоне было холодно, стёкла запотевали от дыхания, и Рябов то и дело протирал лобовое рукавом. Отсюда были видны забор «Тихой пристани», крыша гаражей и золочёная луковка часовни над ними, едва различимая в темноте. И калитка в заборе. Деревянная, в железной раме.

В восемь ноль семь калитка приоткрылась. На секунду. Кто-то изнутри отодвинул щеколду и ушёл.

– Она открыла, – сказал Рябов.

Варя кивнула. Она держала на коленях сумку. В сумке лежала коричневая папка-подмена, обожжённая по краям, и мамин фонарь в тулупном лоскуте. И фонарик Рябова, полицейский, тяжёлый. И связка ключей Ирины с брелоком-свечой.

– Рано, – сказал Рябов. – Ещё рано. Ждём звонка Дениса.

Они ждали. Двадцать минут. Варя смотрела на калитку. Рябов смотрел на часы. Мимо по улице проехала одна машина, медленно, светя фарами, и Рябов пригнул Варю к сиденью ладонью, сам пригнулся. Машина проехала. Обычная, соседская.

В восемь двадцать семь телефон завибрировал. Не звонок. Сообщение. От Дениса.

«Отец в кабинете с Ириной. Корней внизу, в гостиной, смотрит телевизор. Всё как всегда. Идите».

Варя посмотрела на Рябова.

– Иди, – сказал он. – Я здесь. Рация.

Он дал ей маленькую рацию, старую, на батарейках, из дедовых запасов. Варя сунула её в карман куртки.

– Пятнадцать минут, – сказал Рябов. – Не больше. Через пятнадцать минут, что бы ни было, ты выходишь.

– Пятнадцать.

Варя вышла из машины. Мороз ударил в лицо. Она перешла улицу, поднялась по обледенелой тропинке к забору, толкнула калитку. Калитка открылась беззвучно. Ирина, видимо, смазала петли. Или их смазывали всегда.

Двор «Тихой пристани» был тёмный и пустой. Справа – длинное здание бюро, одноэтажное, с тёмными окнами, только в одном, в дальнем конце, горел ночник. Слева – гаражи для катафалков, три железных ворот в ряд. Прямо – часовня. Белая, маленькая, с золочёным куполом, с высоким крыльцом в три ступеньки. От главных ворот, где в будке сидел сторож, её загораживали гаражи. Варя слышала, как в будке бормочет телевизор. Кто-то кричал: «Приз в студию!» Кто-то аплодировал.

Она поднялась на крыльцо. Достала связку. Ключ от часовни был самый большой, старинный, с узорной бородкой. Она вставила его в замок. Повернула. Замок щёлкнул громко, на весь двор. Варя замерла. Телевизор в будке бормотал. Никто не вышел.

Она вошла внутрь и закрыла за собой дверь.

В часовне было темно и пахло ладаном и воском. Холодно, почти как на улице. Варя включила фонарик Рябова, прикрыв его ладонью, чтобы свет не бил в окна. Узкий луч выхватил из темноты ряды скамеек. Подсвечники с огарками. Аналой. Иконостас – невысокий, в один ряд, золочёный, с потемневшими ликами. Царские врата посередине. Справа и слева – боковые двери.

Варя прошла через правую боковую дверь. За иконостасом было тесное помещение: шкаф для облачений, стол, на столе – кадило, свечи в коробках, требник. В стене, на уровне груди, – железная дверца. Сейф. Старый, тёмно-зелёный, с кодовым замком из четырёх колёсиков с цифрами.

Варя присела перед ним. Посветила. Колёсики показывали: ноль, ноль, ноль, ноль.

Она начала крутить. Один. Четыре. Один. Один. Колёсики шли туго, щёлкали под пальцами. Она услышала, как внутри что-то сдвинулось.

Потянула ручку.

Дверца открылась.

В тот же миг в верхнем углу сейфа, под самым потолком дверцы, мигнул крошечный красный огонёк. Один раз. Потом ещё раз. Потом погас. Варя смотрела на него и не понимала. Потом поняла. Датчик. Маленький, чёрный, пластмассовый, на двустороннем скотче, приклеенный недавно, потому что скотч был ещё совсем белый.

Сигнализация.

Варя стояла на коленях перед открытым сейфом и чувствовала, как по спине течёт холодный пот. Потом заставила себя смотреть внутрь.

В сейфе лежала папка.

Коричневая кожа, потрескавшаяся, почерневшая по краям. Не кожзам. Настоящая кожа, старая, мягкая. На обложке золотые буквы, полустёртые, закопчённые: «Ведомость пассажирская. Вагон №». И девятка. Выведенная от руки, бледно-фиолетовым. Варя узнала этот почерк. Узнала сразу, как узнают голос в толпе.

Она протянула руку и взяла папку.

Папка была тяжёлая. Тяжелее, чем должна была быть. Тяжелее подмены втрое. И холодная. Не как вещь, которая лежит в холодной комнате. Как вещь, которая сама по себе холодная, изнутри. Как рука Аси. Как рука Клавдии Ивановны. Как ручка двери девятого вагона.

Варя открыла её.

Первый лист. Двадцать три строки. Ровный почерк с наклоном вправо, фиолетовый, чуть расплывшийся. Номер места. Фамилия. Станция. «Абрамова Е. П., 3, Вязьма». «Бойко Н. С., 7, Вязьма». «Бойко А. Н., 8, Вязьма, дет.». Варя водила по строчкам лучом фонарика и не могла оторваться. Это мама писала. Мама сидела в своём служебном купе пятнадцать лет назад, при свете вагонной лампы, и выводила эти буквы. Химическим карандашом. Послюнявив кончик. Варя видела крошечные пятнышки там, где грифель был слишком влажным.

Внизу – две строки, залитые тушью. Чёрные, выпуклые.

Варя заставила себя закрыть первую страницу. Пятнадцать минут. Сколько прошло? Пять? Семь?

Она пролистала дальше. Листы с почерком Ступина. Размашистым, с нажимом. Имена. Перечёркнутые. Сотни. Она листала быстро, не читая, к концу. Вот последние заполненные листы. Вот пустые. Она пересчитала пустые. Четыре.

И вдруг заметила.

Между последним заполненным листом и первым пустым торчал узкий бумажный край. Обрывок. Ровный, у самого корешка. Кто-то вырвал лист. Аккуратно, по сгибу. Недавно: край был светлый, не потемневший. Последний лист, на котором Ступин писал в прошлую среду. Лист со свежими именами. Лист, на котором стоял последний «Ступин Денис Глебович».

Его не было.

Варя смотрела на обрывок. Мысли неслись, как вагоны на сортировке. Он вырвал лист. Зачем? Носит с собой? Боится? После того как она появилась? После того как Ася сбежала? Носит лист с именем сына на себе, потому что боится, что папку украдут, и хочет, чтобы хоть одна страница с сыном была у него?

Значит, ведомость неполная. Значит, она забирает её без одного листа.

И значит – подмена тоже должна быть без листа. Иначе он откроет её, найдёт последнюю заполненную страницу, а она там будет. Та самая, которую он носит в кармане.

Варя схватила из сумки подмену. Раскрыла на последних листах. Последний заполненный, Лизиным почерком, «Ступин Д. Г.» в предпоследней строке. Она вцепилась в него у корешка и рванула. Лист вырвался неровно, с треском, оставив зубчатый край. Не так. Совсем не так, как в настоящей. Варя выругалась шёпотом. Достала из кармана ключ от девятого вагона, латунный, с квадратным стержнем, провела его ребром по зубчатому краю, срезая, выравнивая. Получилось лучше. Не идеально. Но лучше.

Скомканный вырванный лист она сунула в карман.

Потом положила подмену в сейф. Туда, где лежала настоящая. Так же, корешком влево, ровно. Закрыла дверцу. Прокрутила колёсики. Ноль, ноль, ноль, ноль.

Настоящую папку она завернула в тулупный лоскут вместе с маминым фонарём и прижала к груди.

Рация в кармане захрипела.

– Варя. – Голос Рябова, тихий, напряжённый. – Денис пишет. Шабанову пришло сообщение на телефон. Он вскочил и уехал. Один. На внедорожнике. Ступин ещё в кабинете с Ириной. Варя, у тебя три минуты. Может, меньше. Выходи.

Варя вскочила. Фонарик выпал из руки, покатился по полу. Луч скользнул по стене, по иконам, по потемневшему лику над сейфом. Варя подхватила фонарик, выключила. Темнота.

Она выбежала из-за иконостаса. Мимо аналоя. Мимо скамеек. К двери.

В окнах часовни вспыхнул свет. Фары. Яркие, белые, они ударили во двор через главные ворота, высветили гаражи, крыльцо бюро, снег. Взвизгнули тормоза. Хлопнула дверь машины. Кто-то закричал: «Николай Иваныч! Открывай!»

Сторож в будке убавил телевизор.

Варя стояла у двери часовни, прижимая к груди свёрток. Выйти через главную дверь – значит выйти на крыльцо, на свет фар, на глаза. Другого выхода не было. Часовня была маленькая, с одной дверью.

Она услышала шаги. Быстрые, хрусткие, по снегу. От ворот к часовне. Остановились.

Варя прижалась к стене у двери, в темноте. Не дышала.

Шаги остановились у крыльца. Долго ничего не происходило. Потом тихо скрипнула первая ступенька. Вторая. Человек стоял на крыльце, у самой двери, в полуметре от неё, за дубовыми досками.

Варя слышала его дыхание. Тяжёлое, частое. Не от бега.

Дверь не открылась.

Человек стоял на крыльце, у двери часовни, в которую он ни разу не входил за шесть лет, и не мог открыть. Варя знала это так же точно, как если бы видела его лицо. Сухое, обветренное, с выбритым затылком. С белыми глазами без ресниц. И руки в тонких кожаных перчатках, которые сжимаются и разжимаются у дверной ручки и не берутся за неё.

– Глеб Аркадьевич, – сказал Шабанов в телефон. Тихо, хрипло. – Датчик на сейфе сработал. Да. Я здесь. Нет. Не заходил. – Пауза. – Я не могу, Глеб Аркадьевич. Вы знаете. – Пауза. – Хорошо. Жду.

Шаги спустились с крыльца. Отошли на несколько метров. Остановились.

Варя считала секунды. Десять. Двадцать. Он ждёт Ступина. Ступин едет. Пять минут от дома до часовни. Может, меньше.

Она нащупала ручку двери. Медленно, очень медленно, приоткрыла дверь на ширину ладони. Холодный воздух. Свет фар, бьющий во двор. И в этом свете – Шабанов. Он стоял спиной к часовне, метрах в пяти, лицом к воротам, и курил, нервно, глубоко затягиваясь. Огонёк сигареты дрожал.

Справа, за углом часовни, была темнота. Узкий проход между стеной и забором. Потом склон. Калитка.

Варя выскользнула в дверь. Прижалась к стене. Шаг вправо. Ещё шаг. Угол. Она нырнула за угол, в темноту, и только тогда позволила себе вдохнуть.

Сзади хлопнула дверь часовни. Сквозняк. Она не закрыла её до конца.

– Кто здесь?!

Шабанов обернулся. Варя побежала.

Проход между стеной часовни и забором был узкий, заваленный снегом. Она бежала, проваливаясь по колено, прижимая к груди свёрток. За спиной – топот, хруст, тяжёлое дыхание. Шабанов бежал за ней. Быстро. Слишком быстро для шестидесятилетнего.

Калитка. Варя рванула её на себя, вывалилась на тропинку, поскользнулась на льду, упала на колени. Свёрток не выпустила. Вскочила. Внизу, на улочке, под липами, стояла тёмная «Нива».

Фары «Нивы» вспыхнули.

Не просто фары. Дальний свет, прямо вверх по склону, в лицо. И одновременно с ним – белый, режущий луч ручного прожектора. Рябов стоял у машины, держал в вытянутой руке что-то большое, квадратное, и светил прямо в калитку.

Шабанов вылетел из калитки и врезался в этот свет, как в стену. Закрыл лицо рукой в перчатке. Остановился.

Варя скатилась по тропинке вниз. Рябов распахнул пассажирскую дверь. Она нырнула внутрь. Рябов бросил прожектор на заднее сиденье, сел за руль, рванул с места, и «Нива» с визгом развернулась на узкой улице, задев бампером сугроб, и понеслась вниз, под гору, без огней.

Варя обернулась. На тропинке у калитки стоял Шабанов, освещённый фарами чьей-то машины, подъезжающей сверху. Чёрный силуэт. Неподвижный. Он не бежал за ними. Он просто стоял и смотрел им вслед.

– Он видел машину, – сказал Рябов, глядя на дорогу.

– Видел.

– Он знает, что это я. «Нива» в Вязьме одна такая. С облупленным крылом.

– Знает.

Рябов выругался. Длинно, тихо, по-полицейски.

– Взяла?

Варя посмотрела на свёрток у себя на коленях. Развернула край тулупного лоскута. Коричневая кожа, почерневшая по краям. Золотые буквы. Девятка.

– Взяла, – сказала она.

Рябов посмотрел на папку. Потом на неё. Потом снова на дорогу.

– Подмену положила?

– Положила. Без одного листа. Он вырвал последний лист, Тима. Тот, где Денис. Носит с собой, наверное. Я в подмене тоже вырвала. Чтобы совпадало.

Рябов коротко, нервно засмеялся.

– Ты сумасшедшая.

– Немножко.

В девять ноль семь пришло сообщение от Ирины. «Он уехал к часовне. Злой. Меня отпустил. Еду домой».

В девять сорок одна – от Дениса. «Отец вернулся. Шабанов с ним. Отец сказал: всё на месте, папка на месте, датчик глючит, поменять. Вписал имена. Шабанов не верит. Шабанов уехал. Не знаю куда».

Варя прочла это Рябову вслух.

– Не знает куда, – повторил Рябов. Нахмурился. – Это плохо.

Они приехали к нему на Привокзальную. Поднялись в квартиру. Варя положила папку на дедов стол, под лампу. Не открывала. Сидела и смотрела на неё. Рябов сварил чай со слоном. Они пили его молча. За окном шёл снег.

Варя должна была выйти в рейс. Нет, не должна была. Больничный. В эту ночь шестьсот шестьдесят восьмой ушёл из Москвы без неё, с каким-то сменщиком на восьмом вагоне. Варя думала о том, кто там сейчас стоит в торцевом тамбуре в четыре тринадцать. Знает ли он. Видит ли.

Около часа ночи она уснула прямо на диване, под стеной с фотографиями, положив ладонь на папку. Рябов накрыл её дедовым пледом и сел в кресло у окна. Не спал.

В три часа пятнадцать минут зазвонил телефон. Варин.

Варя вскочила, не понимая, где она. Схватила трубку.

– Варя! Варенька! – Женский голос, истеричный, срывающийся. Тётя Галя, соседка, та самая, которая никогда не спрашивала про маму. – Варенька, горит! Дом горит! Агнии дом! Я пожарных вызвала, они едут, едут, а горит! Варенька!

Варя не помнила, как они доехали. Помнила только, что Рябов гнал по пустому городу, по снегу, на красный, и что «Нива» дважды шла юзом на поворотах, и что она держала папку на коленях и не выпускала.

Ямская улица была залита оранжевым светом.

Горел дом. Бабушкин дом с зелёными наличниками. Горел с задней стороны, со стороны огорода, со стороны сарая. Сарай уже прогорел, рухнул, и над чёрными брёвнами вились искры. Огонь перекинулся на заднюю стену дома, лез по брёвнам вверх, к крыше, к кривой печной трубе. Окна маминой комнаты светились изнутри красным. Стекла лопались одно за другим, с сухим треском, как выстрелы.

Пожарные машины стояли поперёк улицы. Две. Бойцы в брезенте тянули рукава. Вода била в огонь, шипела, превращалась в пар. Соседи стояли за забором, в пальто, накинутых на ночные рубашки, в валенках на босу ногу. Кто-то плакал. Кто-то снимал на телефон.

– Бабушка! – Варя выскочила из машины. – Где бабушка?!

– Здесь она, здесь! – Тётя Галя кинулась к ней, схватила за руку. – Вынесли её! Скорая приехала! Вон, вон там!

У скорой, на каталке, лежала бабушка. В ночной рубашке, укрытая одеялом. Лицо в копоти. Руки, лежащие поверх одеяла, перевязаны бинтами, и сквозь бинты проступало красное. Врач надевал ей на лицо кислородную маску. Бабушка отводила маску рукой.

– Варвара, – сказала она хрипло, увидев её. – Не ори.

– Бабушка…

– Не ори, говорю. Живая я. – Она закашлялась, долго, страшно. Врач снова надел маску. Бабушка отвела её снова. – Слушай меня. Я проснулась от звона. У калитки. Фонарём. Как Нина. Я проснулась и пошла посмотреть, а из сеней дым. Если бы не звон… – Она закашлялась. – Фотографию вынесла. Нинину. Со стены. И тетрадку. Настину. Она на комоде лежала.

Она разжала забинтованную руку. На одеяле, рядом с ней, лежала деревянная рамка с маминой фотографией, закопчённая, со стеклом, треснувшим наискось. И школьная тетрадь в клетку. «Белкина А.». С пятёркой на полях последней страницы.

– Ты зачем назад пошла? – выговорила Варя. – Ты зачем, бабушка?

– А как же? – удивилась бабушка. – Это же документы.

Врач решительно надел на неё маску и кивнул санитарам. Каталку повезли в машину. Бабушка смотрела на Варю поверх маски, и глаза у неё были мамины, серые, как речная вода.

Скорая уехала.

Варя стояла посреди улицы, в оранжевом свете, с папкой, прижатой к груди. Рябов стоял рядом. Дом горел. Пожарные лили воду. С крыши с грохотом съехал пласт снега и упал в огонь, и огонь зашипел, выбросив облако пара.

Варя подошла к тому, что осталось от сарая. Чёрные дымящиеся брёвна. Рухнувшая крыша. И среди углей, на самом краю, оплавленная, скукоженная, – белая пластиковая канистра. Пятилитровая. Та самая, которую она неделю назад сама заперла в сарае. За дровами. На замок.

Замок валялся тут же, в снегу. Целый. Дужка перекушена.

Рябов поднял его. Посмотрел на срез. Ровный, чистый. Болторез.

– Он не взял свою, – сказала Варя. Голос был чужой, спокойный. – Он взял ту, что оставил. Ту, что я спрятала. Он знал, где она.

Рябов не ответил. Он смотрел на неё, и в его лице было что-то, чего она раньше не видела. Не злость. Хуже. Холодная, тяжёлая решимость человека, который только что перестал быть полицейским.

– Ступин сказал ему: никакого огня, – сказала Варя. – Денис говорил. Ирина говорила. Ступин сказал. А он всё равно.

– Значит, он уже не слушает Ступина, – сказал Рябов.

Дом горел до рассвета.

Глава 22. Двадцать три и один

К семи утра пожарные уехали. От бабушкиного дома осталась передняя половина: кухня, сени, комната с ковром и оленями. Задняя половина, где была мамина комната, выгорела до бревенчатого остова. Крыша над ней провалилась. Кривая печная труба стояла посреди чёрных брёвен, целая, закопчённая, и из неё ещё тянулся тонкий дымок, будто печь продолжала топиться сама по себе.

Варя стояла у калитки и смотрела на трубу. Рябов стоял рядом. Тётя Галя принесла им чаю в термосе и бутерброды и всё повторяла, что Агния всегда говорила: трубу надо перекладывать, трубу надо перекладывать. Варя кивала. Она не стала объяснять, что дело не в трубе.

В половине восьмого позвонили из больницы. Бабушка в терапии, в палате на четверых. Отравление угарным газом средней степени, ожоги обеих кистей второй степени. Состояние стабильное. Спит. Посещения с двенадцати.

В восемь пришло сообщение от Дениса.

«Был на вокзале с отцом. 5:12. Из вагона никто не вышел. Шесть семей стояли на перроне. Отец белый. Ничего не сказал. Сел в машину. Шабанова нет со вчерашнего вечера. Отец звонил ему двадцать раз. Не берёт. Сегодня вечером я уезжаю. Вы знаете. Будьте осторожны».

Варя прочла его вслух. Рябов кивнул, не отрывая взгляда от трубы.

– Он знает, – сказал он. – Ступин. Что подмена.

– Знает.

– И что Шабанов сжёг дом, тоже знает. Наверное.

– Наверное.

Рябов наконец посмотрел на неё.

– Поехали ко мне, – сказал он. – Тебе надо поспать. Хоть два часа. Потом в больницу.

Варя не спала. Она сидела на дедовом диване, под стеной с фотографиями, и держала на коленях папку. Рябов задёрнул шторы, включил настольную лампу, поставил её на стол рядом с диваном. Сел в кресло напротив. Ждал.

В девять приехала Ирина. Без звонка. Позвонила в дверь, Рябов открыл, она вошла, сняла пальто, повесила на крючок, прошла в комнату и остановилась, увидев папку у Вари на коленях. Стояла и смотрела. Потом медленно села на край дивана.

– Я слышала про дом, – сказала она. – Как Агния Фёдоровна?

– Живая. Руки обожгла. Спит.

Ирина кивнула. Посмотрела на папку.

– Можно? – спросила она.

Варя положила папку на стол, под лампу. Все трое склонились над ней.

Варя открыла обложку.

В кармашке на внутренней стороне обложки лежал карандаш. Короткий, сточенный наполовину, тёмно-синий, с облупленной краской, с обгрызенным концом. Химический. Варя взяла его в руку. Он был тёплый. Единственное тёплое в этой холодной папке. Как будто его только что выпустили из пальцев. Варя держала его и думала, что мама его грызла. Когда задумывалась. Бабушка говорила, у мамы была такая привычка с детства, грызть карандаши, и что её за это в школе ругали.

Она положила карандаш обратно в кармашек.

Первая страница.

Двадцать три строки. Ирина читала их вслух, тихо, медленно, по одной, как читают поминальные списки в церкви. Абрамова Евдокия Петровна. Бойко Наталья Сергеевна. Бойко Андрей Николаевич, шесть лет. Ветров Григорий Иванович. Голубева Тамара Михайловна. Гусейнов Рустам Алиевич. Дьячков Павел Павлович. Ещё и ещё. Женщины, мужчины, старики. Один ребёнок. Двадцать три.

Под последней строкой – чёрная полоса туши. Густая, выпуклая.

И внизу, в графе «Примечания», – ещё одна.

– Свет, – сказала Варя.

Рябов взял лампу и снял с неё абажур. Голая лампочка, яркая, белая. Варя аккуратно вынула первый лист из папки. Он держался на старых металлических кольцах, кольца раскрылись туго, со скрипом. Лист был плотный, пожелтевший, с обгоревшим краем. Варя подняла его и поднесла к лампочке.

Свет прошёл сквозь бумагу.

Под чёрной полосой туши проступили буквы. Не сами буквы – их следы. Карандаш продавливал бумагу, оставлял бороздки, и на просвет эти бороздки были светлее туши. Как водяные знаки. Как шрамы.

«Мирский Лев Гордеевич. Служ. купе. Вязьма. Квит. № 004718».

Ирина издала звук. Тихий, сдавленный, будто её ударили в грудь. Она протянула руку, но не коснулась листа. Пальцы замерли в сантиметре от бумаги.

– Это её почерк, – сказала она. – Вашей мамы. Она его записала.

– Да.

– Служебное купе. Она посадила его к себе. В своё купе. Мест не было, и она посадила его к себе.

– Да.

Ирина смотрела на светлые буквы под чёрной тушью. Губы у неё шевелились. Варя не слышала, что она говорит. Может быть, ничего. Может быть, имя.

Варя чуть повернула лист. Вторая полоса туши, в графе «Примечания». На просвет она читалась хуже: туши было больше, слой толще. Но Варя видела бороздки. Буквы шли мелко, тесно, торопливо, будто писали быстро, на весу, прижимая папку к груди.

«Груз 4 (четыре) места, ящики в жести, пломбы б/н, без перевозочных документов. Принят под давлением. Погрузку производили лица, не являющиеся работниками ж. д. Распоряжение – зам. нач. отд. Ступин Г. А. Сопровождающий – Шабанов К. И., без проездного документа. Подпись проводника о приёмке – отказ. Лескова Н. А.».

Рябов фотографировал. На телефон. Кадр за кадром. Варя держала лист неподвижно, руки не дрожали. Она сама удивлялась, почему не дрожат.

– Это доказательство, – сказал Рябов тихо. – Вот это – доказательство. Документ строгой отчётности, заполненный проводником при исполнении. С фамилиями. С датой на шапке. С номером поезда. Экспертиза покажет, что запись сделана тогда, что тушь нанесена позже. Это не бред сумасшедшего. Это – документ.

– Кто будет делать экспертизу? – спросила Ирина, не отрывая глаз от листа. – Гаврилов?

– Не Гаврилов, – сказал Рябов. – Москва. Следственный комитет. Транспортная прокуратура. Куда-нибудь, где Ступин не дарил машин.

Варя вставила лист обратно на кольца. Закрыла. Перелистнула.

Дальше шли листы Ступина. Его почерк. Размашистый, с нажимом. «Кравцов Пётр Сергеевич». «Орешкина Клавдия Ивановна». «Ступин Денис Глебович». Каждое имя перечёркнуто тонкой фиолетовой линией. Ровной, будто по линейке.

– Смотрите, – сказала вдруг Ирина. – Справа. На полях.

Варя наклонилась.

На правом поле листа, напротив каждого перечёркнутого имени, стояло ещё одно. Мелкое, бледное, фиолетовое. Женский почерк. С наклоном вправо. Ровный, аккуратный. Такой же, как на первой странице.

Напротив «Орешкина Клавдия Ивановна» – «Кукушкин Георгий Павлович».

Напротив «Кравцов Пётр Сергеевич» – «Лапин Артём Викторович, 17 л.».

Напротив «Ступин Денис Глебович» – «Ерохин Валентин Сергеевич».

Варя перелистнула страницу назад. Ещё назад. Ещё. На каждой странице. Напротив каждого имени, вписанного Ступиным. Мелко, на полях, маминым почерком. Имя живого человека, вошедшего в вагон вместе с уходящим мёртвым.

Залоги.

Мама записывала их всех.

– Она их регистрировала, – сказал Рябов. Голос у него сел. – Как пассажиров. Каждого, кто вошёл в её вагон. Как положено.

– Она не может иначе, – сказала Варя. – Она проводник. Каждый пассажир – по ведомости.

Ирина взяла у неё папку. Листала, быстро, лихорадочно. Вела пальцем по полям, по маленьким фиолетовым именам.

– Двести сорок три, – сказала она. – Нет. Больше. Здесь больше. Здесь те, кого не было в Лизиной базе. Первый год. Вот. «Пассажир из 3-го ваг., Колесников Б. А., ехал в Москву к матери». Вот. «Пассажир из 3-го ваг., Ильина О. Д., ехала на свадьбу к сестре». – Ирина подняла глаза. – Денис говорил. Женщина на свадьбу.

– Сомов, – сказала Варя. – Найдите Сомова.

Ирина листала. Варя смотрела через её плечо. Август. Двенадцатое августа. Имя Ступина Дениса. Перечёркнутое. А напротив, на полях – два имени. Одно – «Пряхина Т. Н., из Свечи». И ниже, мельче, торопливее: «Сомов Геннадий Петрович. Провод. 8-го ваг. Взят сверх счёта».

– Сверх счёта, – повторила Варя.

– За ту девчонку, которую он отпустил, – сказал Рябов. – Вагон досчитал.

Рядом с именем Гены стояла крошечная пометка. Галочка. Тонкая, фиолетовая.

Варя смотрела на неё и не понимала. Потом начала искать такие же. Листала назад. Галочки были. Редкие. Одна на страницу, иногда две, иногда ни одной. Рядом с именем Жоры Кукушкина – галочка. Рядом с «Белкин Олег Викторович» на последней заполненной странице перед вырванной – галочка. Рядом с «Лапин Артём, 17 л.» – нет. Рядом с «Ерохин Валентин Сергеевич» – нет.

– Что это? – спросил Рябов.

Варя долго молчала.

– Денис говорил, что Гена пишет имя на руке, – сказала она медленно. – Что там, внутри, кто имя помнит, тот держится. А кто забыл, тот становится пассажиром. Насовсем.

– Ты думаешь…

– Я думаю, она отмечает тех, кто помнит. Кто ещё живой. Хоть немножко.

Рябов взял папку у Ирины и начал считать. Медленно, водя пальцем. Варя смотрела, как шевелятся его губы. Наконец он поднял голову.

– Одиннадцать, – сказал он. – Одиннадцать галочек. На всю ведомость.

Одиннадцать из двухсот с лишним. Варя закрыла глаза.

– Одиннадцать, – сказала она. – Это лучше, чем ноль.

Ирина сидела, сжав руки на коленях. Потом спросила, не глядя ни на кого:

– А можно… Можно вписать?

Варя открыла глаза.

– Что?

– Карандаш. Он здесь. Ведомость здесь. – Ирина смотрела на кармашек на обложке, на торчащий оттуда сточенный кончик. – Можно вписать имя. Его имя. Папино. И прочесть вслух. И он придёт. В следующий четверг. На неделю. – Голос у неё был ровный, но Варя видела, как дрожит подбородок. – Я бы увидела его. Неделю. Я бы сказала ему…

Она замолчала.

Варя смотрела на неё. Она понимала. Она понимала так хорошо, что у неё заболело в груди. Потому что эта же мысль сидела в ней самой с той минуты, как она взяла папку в руки в часовне. Карандаш. Имя. Вслух. Нина Андреевна Лескова. И в следующий четверг – мама на перроне. Не в сером тумане, не в огне, не за мутным стеклом. На перроне. Под снегом. В берете набок. Неделю. Целую неделю. Бабушка бы увидела. Варя бы показала ей Вязьму. Свою комнату в общежитии. Рябова.

– Нельзя, – сказала Варя.

Ирина подняла глаза.

– Почему?

– Потому что за неделю с ним в следующий четверг кто-то войдёт в вагон. Живой. Вагон берёт по счёту. – Варя говорила медленно, подбирая слова, и каждое слово давалось с трудом. – И потому что они не в темноте. Мама и ваш отец. Они не там, где Ася была, где ничего нет. Они в вагоне. Они уже здесь. Их не надо звать. Их надо отпустить.

Ирина долго смотрела на неё. Потом опустила глаза.

– Он поэтому никогда их не вписывал, – сказала она тихо. – Глеб Аркадьевич. Говорил мне: недоступны. Я думала, он лжёт. А он просто боялся. Он боялся вписать моего отца. Боялся, что тот выйдет на перрон и посмотрит ему в глаза.

– Да.

– А я его вписывала. В список. Три раза. – Ирина горько усмехнулась. – Хорошо, что он не стал. Хоть в этом хорошо.

Она протянула руку и закрыла кармашек на обложке, задвинув карандаш поглубже.

– Это не наша ведомость, – сказала она. – Это её. Вашей мамы. Пусть она и решает.

Рябов кивнул. Варя кивнула.

Они сидели над папкой втроём, под голой лампочкой, и молчали.

В одиннадцать пришёл Гуляев. Рябов позвонил ему сам. Гуляев сел на диван, положил на колени огромные обожжённые руки и долго смотрел на папку, не решаясь прикоснуться. Потом Варя вынула первый лист и поднесла к лампочке, как час назад.

Гуляев читал медленно, шевеля губами. «Распоряжение – зам. нач. отд. Ступин Г. А.». «Подпись проводника о приёмке – отказ».

Он дочитал. Посидел. Потом сказал, глядя на светлые буквы под тушью:

– Я ведь видел, как она это писала. Из кабины. Я думал – она пассажира вписывает. А она – его. Прямо при нём.

Он отвернулся к стене. Плечи у него вздрагивали.

– Савва Петрович, – сказал Рябов. – Если это дойдёт до следователя. Настоящего, из Москвы. Вы дадите показания? Про то, как Ступин пришёл к вам в кабину. Про то, как вы подписывали в больнице. Про его руку на вашей руке.

Гуляев долго не отвечал. Потом повернулся. Лицо у него было мокрое и злое.

– Я пятнадцать лет ждал, что кто-нибудь спросит, – сказал он. – Дам. Хоть под присягой, хоть на кресте, хоть на рельсах. Дочке позвоню. Пусть тоже знает, за что её на бюджет взяли. Пусть стыдится. Она врач, она умная. Она поймёт.

В полдень Варя поехала в больницу.

Больница была старая, трёхэтажная, с длинными коридорами, выкрашенными в бледно-зелёный цвет, и с запахом хлорки и капусты. Бабушка лежала в палате на четверых, у окна. На соседних кроватях – две старушки и молодая женщина с загипсованной ногой. Бабушка не спала. Сидела, откинувшись на подушки, с забинтованными руками поверх одеяла, похожими на два белых свёртка. Лицо было бледное, без копоти, отмытое. На тумбочке рядом стояла закопчённая рамка с маминой фотографией, со стеклом, треснувшим наискось. И лежала тетрадь в клетку.

– Пришла, – сказала бабушка.

– Пришла.

– Взяла? – спросила бабушка шёпотом.

Варя наклонилась к ней и так же шёпотом рассказала. Про часовню. Про датчик. Про Шабанова на крыльце, который не смог войти. Про вырванный лист. Про просвет. Про Мирского в служебном купе. Про груз и про «отказ». Про имена на полях. Про одиннадцать галочек.

Бабушка слушала, глядя в потолок. Когда Варя дошла до «Подпись проводника о приёмке – отказ. Лескова Н. А.», бабушка закрыла глаза и долго не открывала.

– Моя девочка, – сказала она наконец. – Моя девочка.

Больше она ничего не сказала. Только лежала с закрытыми глазами, и по щекам у неё текли слёзы, и она не могла их вытереть, потому что руки были в бинтах. Варя вытерла их сама. Платком. Мятым, клетчатым, который ей дал Рябов на лестнице у Гуляева.

Перед уходом из больницы Варя заглянула к дежурному врачу. Молодой, усталый, с щетиной, он сказал, что бабушке повезло: если бы она пробыла в доме ещё минуты три, её бы не откачали. Спросил, что её разбудило. Варя сказала, что звон у калитки. Врач пожал плечами и записал в карту: «Проснулась самостоятельно». Варя не стала его поправлять. Пусть будет самостоятельно.

Вечером, в десять, Варя стояла на вяземском перроне. Не в форме. В куртке и в шапке. По больничному ей нельзя было работать, но никто не запрещал ей стоять на перроне.

Шестьсот шестьдесят седьмой стоял у первой платформы. Восемь вагонов. На восьмом – чужая проводница, полная женщина лет пятидесяти, с недовольным лицом. Сменщица. Она не смотрела в хвост.

В хвосте стоял девятый.

По перрону шли семеро. Те, что вышли в прошлый четверг. Учитель физики в вязаной жилетке, с портфелем. Молодая мать в больничной сорочке под чьим-то пальто. Старик с медалями. Подросток в мотоциклетной куртке. Двое других. И Денис.

Хрусталёв подошёл к ней, когда процессия ещё не дошла до восьмого вагона. Встал рядом, в своей фуражке, со своим фонарём. Смотрел не на неё, а в хвост.

– Ты взяла, – сказал он. Не спросил.

Варя промолчала.

– Шабанов не пришёл сегодня, – сказал Хрусталёв. – Первый раз за пять лет. Вместо него лысый. Я лысого спросил, где начальник. Он сказал: болеет. – Хрусталёв помолчал. – Корней не болеет, Лескова. Корней никогда не болеет. Он ищет. И он тебя найдёт. Он меня нашёл тогда, пятнадцать лет назад, в больнице, через два дня. Я ещё говорить не мог, дым в лёгких. А он сел у кровати и сказал: Аркаша, ты ведь ничего не видел. И я ничего не видел. Пятнадцать лет.

– Что вы видели, Аркадий Семёнович?

Хрусталёв посмотрел на неё. Долго. Потом снова отвернулся.

– Потом, – сказал он. – Не здесь. Береги себя. И лейтенанта своего береги. Корней не любит, когда ему светят в лицо.

Он ушёл к штабному. Варя смотрела ему вслед и думала, откуда он знает про прожектор у калитки.

Денис шёл один. Без отца. Без Шабанова. Его вёл бритоголовый, но держался в стороне, на шаг позади, и не трогал.

Позади шли залоги. Семь. Бездомные. Пьяные. Варя смотрела на их лица и запоминала. Теперь она знала, что мама запишет их имена. На полях. Мелко. И, может быть, поставит галочку.

Денис поравнялся с ней. Остановился. Бритоголовый остановился тоже, поодаль, нетерпеливо переминаясь.

– Отца нет, – сказал Денис. – Первый раз за шесть лет он не пришёл меня проводить.

– Почему?

– Сидит в кабинете. С тем листом, который вырвал. Держит его в руках и смотрит. С утра. – Денис помолчал. – На нём ещё восемь пустых строк. Внизу. Он посчитал. Я слышал, как он считал вслух.

– Восемь строк.

– Восемь раз меня вписать. Шестнадцать недель. – Денис посмотрел на неё. – Или восемь раз кого-нибудь другого.

Он пошёл к вагону.

У ступенек девятого стояла женщина с фонарём. Денис поднялся к ней. Нина посмотрела на него, потом через его плечо – на перрон. Нашла глазами Варю.

И впервые за всё это время улыбнулась.

Ямочка на левой щеке.

Потом дверь закрылась. Поезд ушёл. Варя стояла на пустом перроне, пока красный хвостовой фонарь не растаял в снегу, и только тогда поняла, что улыбается в ответ. Впервые за много дней.

Глава 23. Предложение

В пятницу утром Варя пришла в больницу к девяти, раньше, чем пускали. Медсестра на посту, полная, добрая, с крестиком на шее, посмотрела на её опалённые брови, на красные глаза, вздохнула и пропустила. Бабушка спала. Варя посидела у кровати, посмотрела на её забинтованные руки, на закопчённую рамку на тумбочке, поправила одеяло. Потом вышла в коридор, чтобы не разбудить.

В конце коридора, у окна, на банкетке сидел Ступин.

Варя узнала его сразу, хотя видела только издалека, на вокзале и на фотографиях в газетах. Большой, седой, в тёмном пальто, без шапки. Он сидел, положив руки на колени, и смотрел в окно на больничный двор, засыпанный снегом. Рядом с ним никого не было. Ни Шабанова, ни бритоголового, ни водителя.

Он повернул голову и посмотрел на неё.

– Варвара Андреевна, – сказал он. Голос был низкий, спокойный, усталый. – Не бойтесь. Я один. Я пришёл поговорить. Здесь, в больнице, при людях. Вы можете в любой момент уйти.

Варя стояла посреди коридора. Мимо прошла санитарка с ведром. Из палаты напротив кто-то кашлял.

– Выйдем во двор, – сказал Ступин, вставая. – Здесь неудобно. Бабушка ваша спит, не надо её будить.

Во дворе больницы был маленький сквер. Скамейки под липами, засыпанные снегом, дорожки, протоптанные к корпусам, гипсовый пионер с отбитой рукой на постаменте посреди клумбы. Ступин смахнул снег со скамейки перчаткой, сел. Варя осталась стоять.

– Садитесь, – сказал он. – Я не кусаюсь. Мне шестьдесят восемь лет, у меня давление и простатит. Вы бегаете быстрее меня.

Варя села на край скамейки. Далеко от него.

Ступин долго молчал. Смотрел на гипсового пионера. Потом сказал:

– Дом вашей бабушки – это не я.

– Я знаю.

– Знаете? – Он повернул голову.

– Вы ему сказали: никакого огня. Мне передали.

Ступин усмехнулся.

– Денис, – сказал он. – Значит, Денис. – Он помолчал. – Корней не берёт трубку со вчерашнего вечера. Я не знаю, где он. Я пятнадцать лет знал, где он, каждую минуту. А сейчас не знаю. Это меня пугает больше, чем вас, Варвара Андреевна. Поверьте.

– Зачем вы пришли?

Ступин сложил руки на коленях. Смотрел на них. Руки были большие, тяжёлые, с пигментными пятнами, с обручальным кольцом на безымянном пальце, которое врезалось в кожу.

– У вас есть вещь, которая принадлежит мне, – сказал он.

– У меня есть вещь, которая принадлежит моей маме.

Ступин чуть кивнул, будто принимая поправку.

– Хорошо. Пусть так. – Он поднял глаза. – Я пришёл предложить вам сделку. Выслушайте до конца. Потом можете встать и уйти. Можете плюнуть мне в лицо. Я привык.

Варя молчала.

– Первое, – сказал Ступин. – Дом. Я построю вашей бабушке новый дом. На том же месте. Каменный. С газом, с водой, с тёплым туалетом. С такими же зелёными наличниками, если она захочет. К весне. Бесплатно. Через фонд, как помощь погорельцам. Никто не задаст вопросов.

– Нет.

– Я не закончил. – Он поднял руку. – Второе. Ваш лейтенант. Его восстановят на службе. С извинениями. Гаврилов подпишет. Проверку закроют. Я позвоню сегодня же.

– Нет.

– Третье. – Ступин помолчал. Голос у него стал тише. – Ваша мать.

Варя замерла.

– Вы были внутри, – сказал Ступин. – Корней мне говорил, лысый видел. Вы видели её. В вагоне. В огне. Вы видели, как она каждый четверг входит в горящее купе. – Он смотрел на неё внимательно, не отрываясь. – Я знаю, что это. Я тоже видел. Один раз. Шесть лет назад, когда первый раз провожал Дениса. Я стоял на перроне и смотрел в окно, а она прошла мимо окна с фонарём. И посмотрела на меня. Я с тех пор плохо сплю.

– Что вы предлагаете?

– Верните мне ведомость, – сказал Ступин. – И я впишу её имя. Нины Андреевны. На чистой строке. И прочту вслух. И в следующий четверг, в пять двенадцать утра, она выйдет из вагона на вяземский перрон. Живая. Почти живая. Как все они. На семь дней. Вы сможете её обнять. Не в огне, не в тумане. На перроне, под снегом. Отвести домой. К бабушке. Посадить за стол. Неделю. Целую неделю, Варвара Андреевна.

Варя сидела неподвижно. Внутри у неё что-то оборвалось и упало, как с крыши падает пласт снега.

– Вы же говорили, – выговорила она, – что тот вагон недоступен. Ирине говорили. Что их нельзя позвать.

– Я никогда не пробовал, – сказал Ступин. – Я боялся. Но я думаю, можно. Если она в вагоне, и её имя вписано на чистой строке, вагон её выпустит. Как всех. Это его закон.

– А если нет?

– Тогда ничего не случится. Вы ничего не потеряете.

– А залог?

Ступин чуть поморщился.

– Это не ваша забота. Я найду.

– Найдёте, – повторила Варя. – На вокзале. Пьяного. С фотографией «до».

Ступин не ответил.

– Лапин Артём Викторович, – сказала Варя. – Семнадцать лет. Детский дом номер два. Его затолкали в вагон силой. Я видела. Он вырывался. Ваш человек ему руку заломил.

Ступин молчал. Варя видела, как дёрнулось у него веко.

– Ерохин Валентин Сергеевич, – продолжала она. – Пятьдесят четыре года, Сафоново. Ему Ирина сказала, что его в Москве ждёт дочь. Адрес дочери ей дал Шабанов. Дочери нет. Никогда не было. Он ушёл за вашего сына. Ильина Ольга Дмитриевна. Тридцать лет. Ехала на свадьбу к сестре. Её взял вагон из третьего, потому что ваш сын спрятался в лодочном сарае. Колесников…

– Хватит.

– Нет, не хватит. – Варя повернулась к нему. – Двести шестьдесят один человек. Я считала вчера. Мама их записала. Всех. На полях. Своим почерком. Каждого, кто вошёл в её вагон. Вы листали эту ведомость шесть лет каждую среду и ни разу не посмотрели на поля?

Ступин сидел, глядя на гипсового пионера. Лицо у него стало серым.

– Посмотрел, – сказал он наконец. Очень тихо. – Один раз. В первый год. Увидел. И больше не смотрел.

– Почему?

Ступин долго молчал.

– Вы когда-нибудь хоронили сына, Варвара Андреевна? – спросил он.

– Нет.

– Тогда вы не знаете. – Он повернулся к ней. Глаза у него были сухие, тёмные, бесконечно усталые. – Я стоял над гробом. Закрытым. Его нельзя было открывать, понимаете? После столба на ста восьмидесяти. Я стоял над закрытым гробом и думал: последнее, что я ему сказал, – что музыкой сыт не будешь. А последнее, что он мне сказал, – что я весь мёртвый. И это всё. Больше ничего не будет. Никогда. Ни одного слова. Ни одного взгляда. Ни одной ноты.

Он помолчал.

– А потом у меня появилась возможность. Сказать ему ещё что-то. Услышать от него ещё что-то. Ещё одну ноту. И я взял. Я бы взял, даже если бы знал заранее, чего это стоит. Я и знал. После первого раза. И всё равно брал. Каждые две недели. – Голос у него не дрогнул. – Вы думаете, я чудовище. Может быть. Но вы поставьте себя на моё место. У вас есть возможность увидеть мать. Обнять её. Сказать ей то, что вы не успели в восемь лет. А цена – один человек, которого никто не ищет, которому некуда идти, который через год всё равно замёрзнет под забором. Вы бы не взяли?

Варя смотрела на него.

Она думала о карандаше в кармашке на обложке. Тёплом. Единственном тёплом в холодной папке. О том, как мама его грызла, когда задумывалась. О том, как вчера ночью она сидела на дедовом диване у Рябова, когда тот уснул в кресле, и держала этот карандаш над чистой строкой. Долго. Минут двадцать. И кончик карандаша касался бумаги, и на бумаге уже проступала крошечная фиолетовая точка. Начало буквы «Л».

И как она убрала карандаш. И как сидела потом до утра, глядя на эту точку, и ненавидела себя за то, что убрала, и ненавидела себя за то, что чуть не написала.

– Я бы хотела взять, – сказала она честно. – Очень. Вы даже не представляете как.

Ступин чуть подался вперёд.

– Но я не возьму, – сказала Варя. – Потому что мама не взяла бы. Она отказалась принимать ваш груз без документов. Она написала «отказ» при вас, прямо в ведомости. Она пошла в горящее купе за чужим человеком. Если я впишу её имя и за неё войдёт в вагон какой-нибудь Жора Кукушкин с вокзала, она выйдет на перрон, посмотрит мне в глаза и спросит: Варюша, а кто за меня заплатил? И мне нечего будет ей ответить.

Ступин откинулся на спинку скамейки. Закрыл глаза.

– Вы очень на неё похожи, – сказал он.

– Мне все это говорят.

– Нет. Вы не понимаете. – Он открыл глаза. – Вы похожи на неё именно этим. Этой… невозможностью. Она тоже стояла передо мной на перроне и говорила «только через мой труп». И я понимал, что она не врёт. Что её нельзя ни купить, ни запугать. И я тогда подумал: ну и чёрт с ней. Пусть сидит в своём купе, пусть пишет что хочет. Корней всё сделает тихо, маленький пожар в служебном, ящики сгорят, бумаги сгорят, никто не пострадает. Ревизор… – Он запнулся. – Я не знал, что ревизор будет в вагоне. Я узнал, когда Корней позвонил с Сухой Ветлы. Было уже поздно.

– Вы знали, – сказала Варя. – Мама при вас его вписала. Гуляев видел.

Ступин молчал. Долго. Потом кивнул. Один раз.

– Я знал, – сказал он. – Я сказал Корнею: служебное купе, ящики. Только ящики. Я не сказал ему: только ящики, без людей. Я не сказал. Я промолчал. И Корней понял меня так, как понял. Он всегда понимал меня лучше, чем я сам себя.

Он сказал это просто, без надрыва, будто признавался в том, что забыл выключить утюг. И от этой простоты Варе стало холодно до костей.

– Вагон был деревянный, – продолжал Ступин. – Старый. Лакированный. Его через месяц списать должны были. Корней не рассчитал. Огонь пошёл по обшивке. Двери заклинило. Торцевые Корней сам закрыл, перед тем как спрыгнуть, на секретку, чтобы никто не полез тушить раньше времени. Он не думал… Никто не думал.

– Двадцать четыре человека, – сказала Варя. – Двадцать три по ведомости и один вымаранный.

– Я знаю, сколько.

– И ещё двести шестьдесят один. На полях.

– Я знаю.

Они сидели на скамейке в больничном сквере. Снег падал на гипсового пионера, на его отбитую руку. Где-то в корпусе звякнули окна: санитарка проветривала палату.

– У меня осталось восемь строк, – сказал Ступин. – На том листе, который я вырвал. Восемь пустых строк. Я его ношу с собой. – Он коснулся рукой груди, левой стороны пальто. – Вот здесь. Я подумал: если кто-то возьмёт папку, у меня останется хотя бы это. Восемь раз. Шестнадцать недель. Четыре месяца с сыном.

– Денис просит вас его отпустить.

– Денис не знает, о чём просит, – сказал Ступин. – Он мой сын. Отцы не отпускают сыновей. Никогда. Даже мёртвых.

Он встал. Тяжело, опираясь на спинку скамейки. Отряхнул снег с пальто.

– Подумайте, Варвара Андреевна, – сказал он. – До среды. Моё предложение остаётся в силе. Дом. Лейтенант. Мать. Если вернёте ведомость, я больше никогда никого не впишу, кроме Дениса. Обещаю. Никаких клиентов. Никакого фонда. Только мой сын. Раз в две недели. Один залог. Это меньше, чем сейчас. В шесть раз меньше. Подумайте об этом. Вы спасёте больше людей, если отдадите мне папку, чем если оставите её у себя.

– А если я её не отдам?

Ступин посмотрел на неё сверху вниз. Долго.

– Тогда я не знаю, что будет, – сказал он. – Корней сейчас сам по себе. Он пятнадцать лет носит перчатки, потому что у него ладони как у Дениса. Он боится этой папки больше, чем меня, больше, чем тюрьмы, больше, чем ада. И он знает, что она у вас. Я не смогу вас защитить. Если вы отдадите её мне, она будет в сейфе, и он успокоится. Если нет…

Он не договорил. Повернулся и пошёл к воротам больницы, медленно, грузно, оставляя в снегу глубокие следы. У ворот его ждала машина, не внедорожник, а обычный седан с водителем. Ступин сел, не оглянувшись.

Варя сидела на скамейке, пока машина не уехала. Потом ещё долго.

Потом поднялась в палату.

Бабушка проснулась. Сидела на кровати, смотрела в окно, на сквер, на скамейку под липами, на гипсового пионера.

– Я видела, – сказала она, не оборачиваясь. – В окно. С кем ты сидела.

– Да.

– Что он хотел?

Варя рассказала. Всё. Про дом с зелёными наличниками. Про Рябова. Про маму на перроне под снегом. Про восемь строк на сердце. Про «в шесть раз меньше».

Бабушка слушала, глядя в окно. Когда Варя закончила, она долго молчала.

– В шесть раз меньше, – сказала она наконец. – Как он хорошо считает. Он и тогда хорошо считал. Двадцать три пассажира, четыре ящика, один ревизор. Всё по счёту. – Она повернулась к Варе. – А Нинку он не посчитал. Нинку он не учёл. Он думал, она испугается. Или промолчит. Или уйдёт из купе, когда загорится. Он её не посчитал, Варвара. Вот где у него ошибка в расчёте.

– Бабушка, я чуть не вписала. Вчера ночью. Я держала карандаш над строкой. Я поставила точку.

Бабушка посмотрела на неё. Без упрёка. Без удивления.

– Знаю, – сказала она. – Я бы тоже поставила. И не одну. Я бы всю строку написала, если бы у меня руки не были в бинтах. – Она подняла свои белые свёртки, посмотрела на них. – Может, это мне Бог руки обжёг. Чтобы я не написала.

Она опустила руки на одеяло.

– Но ты не написала. Ты поставила точку и остановилась. – Бабушка чуть улыбнулась. – Точка – это не буква, Варвара. Это ничего. Это просто место, где карандаш коснулся бумаги и передумал.

Варя села на край кровати. Положила голову бабушке на плечо. Как в детстве. Бабушка прислонилась щекой к её макушке.

– Он сказал, что отцы никогда не отпускают сыновей, – сказала Варя.

– Отцы – нет, – согласилась бабушка. – А матери отпускают. Матери всегда отпускают. Это у нас работа такая. Мы рожаем, чтобы отпустить. – Она помолчала. – Я Нинку пятнадцать лет держала. Своим горем. Своим страхом. Письмом в комоде. А надо было отпустить. Тогда бы, может, и вагон раньше остановился.

– Ты думаешь, это ты держала?

– Я думаю, все держали, – сказала бабушка. – Все понемножку. Хрусталёв. Гуляев. Я. Ступин. Каждый своим. А она одна за всех отвечала.

За окном пошёл снег сильнее. Гипсового пионера почти совсем замело.

Вечером Варя вернулась к Рябову. Он ждал её на кухне, сидел за столом над картой. Поднял голову, когда она вошла.

– Ну? – спросил он.

– Ступин был в больнице, – сказала Варя. – Предлагал сделку.

Рябов отложил карандаш.

– Какую?

Варя рассказала. Рябов слушал, не перебивая, и лицо у него становилось всё жёстче.

– Меня восстановят, – повторил он, когда она закончила. – С извинениями.

– Да.

– А тебе вернут мать. На неделю.

– Да.

Рябов встал. Подошёл к окну. Постоял, глядя на тёмную Привокзальную, на фонари, на снег.

– Ты отказалась, – сказал он, не оборачиваясь.

– Отказалась.

– Почему?

– Потому что мама бы отказалась.

Рябов кивнул. Потом повернулся.

– Знаешь, что я сегодня делал? – спросил он. – Пока ты была в больнице?

– Что?

– Искал Шабанова. Ездил по его адресам. Квартира на Ленина – пусто. Дача в Ямском – пусто. Гараж на Московской – пусто, но машины нет. Соседи по даче говорят, он приезжал вчера ночью, около двух, побыл полчаса, уехал. Что-то грузил в багажник. – Рябов помолчал. – Я зашёл на дачу. Там не заперто было. Варя, там в сарае стоит болторез. И три пустых канистры. И на столе в доме – фотографии. Распечатанные на принтере. Ты. Я. Ирина. Гуляев. Агния Фёдоровна. Лиза. Даже Денис. И у каждого на фотографии – крестик. Красным маркером.

Варя стояла в дверях кухни и не могла пошевелиться.

– У всех? – спросила она.

– У всех, кроме одного, – сказал Рябов. – У тебя крестика нет. Твоя фотография лежала отдельно. Сверху. С подписью на обороте. «Последняя».

Он подошёл к ней. Взял её за руки. Руки у неё были ледяные.

– Мы отвезём папку в Москву, – сказал он. – Завтра. В Следственный комитет. Я найду, кому. У меня однокурсник в главном управлении. Мы отвезём, отдадим, и пусть они…

– Нет, – сказала Варя.

– Варя…

– Если мы её отдадим в Москву, она ляжет в сейф вещественных доказательств, – сказала Варя. – И там пролежит десять лет. А мама будет каждый четверг входить в огонь. И Гена будет каждую неделю подновлять имя на руке. И одиннадцать галочек станут десятью. Потом девятью. Потом ни одной. – Она смотрела на него. – Ведомость нужна не следователю, Тима. Ведомость нужна маме.

Рябов смотрел на неё. Долго. Потом опустил голову.

– Тогда что? – спросил он тихо.

– Тогда мы узнаем, как сдают вагон, – сказала Варя. – Мама сказала: сменщика нет. Значит, нужен сменщик. Я узнаю, кто это. И как. Пров знает. Гуляев знает. Хрусталёв знает. Кто-нибудь знает.

Рябов кивнул. Не отпуская её рук.

– А Шабанов?

– А Шабанов придёт, – сказала Варя. – Он всё равно придёт. С папкой или без.

Она не знала тогда, как скоро.

Глава 24. Обмен

В субботу Ирина увезла папку.

Это было решение Рябова, и Варя с ним согласилась, хотя всё в ней протестовало. Рябов сказал: у Шабанова фотографии всех, но адреса Ирины на даче не было. Ирина жила не в Вязьме, а в Новом посёлке за рекой, в съёмной квартире, о которой не знал даже Ступин. Она переехала туда год назад, когда разошлась с мужем, и почему-то никому не сказала. «Привычка психолога, – объяснила она. – Иметь место, где тебя никто не ищет».

Варя отдала ей папку в тулупном лоскуте, в прихожей у Рябова. Ирина взяла её обеими руками, как берут икону.

– Я буду её беречь, – сказала Ирина.

– Знаю.

– Я не открою. Обещаю. Даже кармашек.

– Знаю, – сказала Варя.

Мамин фонарь она оставила себе. Сама не знала почему. Он стоял на дедовом шкафу у Рябова, рядом с подменой, и ночью, когда Варя не спала, ей казалось, что в глубине жёлтого стекла иногда вспыхивает искра.

В воскресенье утром Рябов поехал за продуктами.

Он сказал: молоко кончилось, хлеба нет, и Агнии Фёдоровне в больницу надо отвезти что-нибудь, кроме больничной каши. Сказал: двадцать минут, магазин на углу Привокзальной и Красноармейского. Сказал: закрой дверь на оба замка и никому не открывай. Поцеловал её в висок, быстро, на ходу, как целуют, когда уходят на двадцать минут. Ушёл.

Через двадцать минут он не вернулся.

Через сорок Варя ему позвонила. Длинные гудки. Потом «абонент не отвечает».

Через час она вышла на улицу.

«Нива» стояла у магазина на углу. С открытой водительской дверью. Двигатель не работал. Ключи торчали в замке зажигания. На пассажирском сиденье лежал пакет из магазина: молоко, хлеб, пачка творога, кефир, яблоки. Одно яблоко выкатилось на пол.

У открытой двери на снегу были следы. Много. Затоптанные, перемешанные. И пятно. Небольшое, с ладонь. Красное. Уже подмёрзшее, тёмное по краям.

Варя стояла над этим пятном и не могла дышать.

Продавщица из магазина, молодая девушка в синем фартуке, вышла на крыльцо.

– Это вы с ним? – спросила она. – С полицейским?

– Да.

– Его в чёрную машину посадили, – сказала девушка. – Минут сорок назад. Подъехали двое, и машина такая, большая. Он из магазина вышел, к своей пошёл, а они его… Он дрался. Одного по лицу ударил. А второй его чем-то по голове. Я хотела полицию вызвать, а потом подумала – он же сам полиция. Может, это ихние. Может, задержание. – Девушка растерянно смотрела на Варю. – Это не задержание, да?

– Нет, – сказала Варя.

Она вызвала полицию. Сама. Дежурная часть линейного отдела. Ответил молодой сержант, которого Варя не знала. Выслушал. Сказал, что лейтенант Рябов отстранён от службы и находится в распоряжении кадров. Сказал, что заявление о похищении она может подать в установленном порядке в территориальный отдел. Сказал, что передаст информацию подполковнику Гаврилову.

– Подполковник Гаврилов в курсе, – сказала Варя и положила трубку.

Она позвонила в территориальный. Там выслушали, записали, сказали, что пришлют наряд. Наряд приехал через полтора часа. Двое сонных патрульных. Посмотрели на «Ниву», на пятно, на следы. Спросили, кем она приходится потерпевшему. Варя сказала: никем. Патрульные переглянулись. Сказали, что, может, он сам уехал. С друзьями. Взрослый мужик. Отстранённый. Может, запил.

– Там кровь, – сказала Варя.

– Мало ли. Нос разбил.

Они уехали. «Нива» осталась стоять у магазина с открытой дверью.

Варя закрыла дверь. Забрала ключи и пакет с продуктами. Подняла с пола яблоко. Села за руль и долго сидела, держа это яблоко в руке, глядя в лобовое стекло на заснеженную улицу.

Телефон зазвонил в половине второго. Номер не определился.

– Варвара Андреевна.

Голос был сухой, ровный, вежливый. Варя закрыла глаза.

– Где он?

– У меня, – сказал Шабанов. – Живой. Пока. Голова разбита, но он крепкий парень. Очнулся уже. Ругается. Хорошо ругается, по-флотски. Дед его научил, наверное.

– Что вам нужно?

– Вы знаете, что мне нужно. – Пауза. – В среду вы выходите на рейс. Восьмой вагон, как положено. Больничный закроете в понедельник, я узнавал, это несложно. С собой у вас будет папка. Настоящая. Не та, что вы в сейф подложили. Глеб Аркадьевич, может, и не сразу разобрался, а я сразу. Я эту папку пятнадцать лет назад из огня тащил. Я её вес помню.

Варя молчала.

– В четыре тринадцать, на стоянке у Сухой Ветлы, вы приходите в свой торцевой тамбур, – продолжал Шабанов. – Одна. С папкой. Я буду там. С лейтенантом. Вы отдаёте мне папку. Я отдаю вам лейтенанта. Расходимся. Всё просто.

– А потом?

– А потом вы о нас больше не услышите. Ни вы, ни ваша бабушка, ни лейтенант.

– А папка?

Шабанов помолчал.

– А папка сгорит, – сказал он. – Там, где ей и положено было сгореть пятнадцать лет назад. На мосту. Я её туда брошу. В огонь. В тот, что каждую неделю. Пусть горит. Пусть всё горит. И Глеб Аркадьевич наконец успокоится, и я успокоюсь, и руки у меня перестанут болеть.

– Если вы её сожжёте, вагон никогда не сдадут, – сказала Варя. – Они все останутся там. Навсегда. Мама. Мирский. Двадцать три. Двести шестьдесят один. Денис.

– Да, – сказал Шабанов. – Я знаю.

– И вам всё равно?

– Мне не всё равно. – Голос его вдруг стал другим. Тише. Глуше. – Мне не всё равно, Варвара Андреевна. Я пятнадцать лет просыпаюсь в три часа ночи. Каждую ночь. Ровно в три. От запаха. Я не курю в спальне, я сплю с открытым окном, я три раза менял квартиру. Всё равно пахнет. Горелым лаком. Я пятнадцать лет не снимаю перчаток. Я пятнадцать лет не могу войти в часовню. Вы думаете, мне всё равно?

Варя молчала.

– Пока эта папка существует, это никогда не кончится, – сказал Шабанов. – Пока она существует, кто-нибудь будет в неё писать. Глеб Аркадьевич. Или вы. Или ваш лейтенант. Или эта, Мирская. Или кто-нибудь ещё, кто найдёт. И опять будут ходить мёртвые, и опять будут нужны залоги, и опять. Я хочу, чтобы это кончилось. Совсем. Чтобы никто больше не открывал эту папку. Никогда.

– Денис тоже хочет, чтобы это кончилось.

– Денис хочет уйти, – сказал Шабанов. – А я хочу, чтобы ушло. Это разные вещи.

– А если в поезде будет полиция?

– Тогда лейтенант пойдёт в девятый, – просто сказал Шабанов. – Я знаю, что на прямом рейсе в Вязьме выпускают. Я знаю правила лучше вас. Но я его там привяжу. К полке. К поручню. Ремнём. Он не выйдет. Он поедет обратно на отцепку в Сухой Ветле. И там вагон его возьмёт, как берёт всех. Сверх счёта.

Варя почувствовала, как телефон скользит во вспотевшей ладони.

– Вы же сказали, что хотите, чтобы это кончилось.

– Я сказал. – Пауза. – А вы, Варвара Андреевна, хотите, чтобы лейтенант вернулся. Вот и договоримся. Среда. Четыре тринадцать. Тамбур. Одна. Папка.

Гудки.

Варя сидела в «Ниве», держа телефон. Потом позвонила Ирине.

Ирина приехала через сорок минут, на такси. Без папки. Села на пассажирское сиденье «Нивы», выслушала. Лицо у неё стало белым, потом жёстким.

– Мы не можем отдать её, – сказала она.

– Знаю.

– Если он сожжёт…

– Знаю, Ирина.

– Но Тимофей…

– Знаю! – Варя ударила ладонью по рулю. Клаксон коротко вякнул. Прохожий на тротуаре обернулся. Варя сидела, стиснув руль, и смотрела вперёд. – Я знаю, Ирина. Я всё знаю. Я знаю, что если отдам папку, мама будет гореть каждый четверг до скончания века. И ваш отец. И мальчик Бойко. И Гена. И Ася с отцом. А если не отдам, Тиму привяжут ремнём к полке в девятом вагоне, и вагон возьмёт его у Сухой Ветлы. И мама поставит рядом с его именем галочку. А потом галочка сотрётся. Я всё знаю.

Ирина молчала. Потом осторожно положила ладонь ей на руку, сжимавшую руль.

– Подмена, – сказала она. – Вторая.

– Он поймёт. Он сказал. Он её вес помнит.

– Значит, подмена должна быть тяжёлой.

Варя повернула голову.

– Что?

– Он помнит вес, – медленно сказала Ирина. – Он не будет её открывать. Он её боится. Вы сами сказали: он не смог войти в часовню. Он не открывал сейф шесть лет. Он не держал её в руках с той ночи. Он помнит, какая она тяжёлая. Он помнит, какая она холодная. Если подмена будет тяжёлая и холодная…

– Холодная, – повторила Варя.

– Лёд, – сказала Ирина. – Или свинец. Лист свинца между страницами. Лиза может сделать. Гуляев в депо достанет свинец, там его полно, пломбы старые, грузы. Положить в морозилку на ночь. Он возьмёт её в руки на морозе в тамбуре, в перчатках. Он не почувствует разницы. Пять секунд, десять. Пока не откроет.

– А если откроет?

Ирина помолчала.

– Тогда у нас не будет плана, – сказала она. Так же, как Варя неделю назад говорила Рябову. И чуть усмехнулась краем губ.

Вечером позвонил Ступин.

Варя не хотела брать трубку. Номер был его, мобильный, она знала. Взяла на пятом гудке.

– Варвара Андреевна. – Голос был хриплый, будто он долго не спал. – Мне Денис… Нет, Денис там. Мне сказал лысый. Корней звонил ему. Велел в среду быть в поезде. Сказал, что заберёт папку у вас. Сказал, что лейтенант у него.

– Да.

– Я не знал. – Пауза. – Вы мне не поверите, но я не знал. Он мне не подчиняется больше. Он не берёт трубку. Лысый сказал, что Корней хочет её сжечь. На мосту.

– Он мне сказал.

Долгое молчание. Варя слышала, как Ступин дышит. Тяжело, с хрипом.

– Если он её сожжёт, – сказал Ступин наконец, – Денис…

– Денис останется там. Навсегда. В вагоне. С вашим листом на сердце вы его больше не впишете. Лист без папки не работает. Наверное.

– Я знаю.

– Тогда что вы хотите?

– Не дайте ему, – сказал Ступин. Голос у него сломался. – Не дайте ему её сжечь. Я… Я буду в поезде. В среду. Сам. Я найду способ. Я поговорю с ним. Он меня слушал сорок лет. Может быть, ещё раз послушает.

– А если нет?

Ступин не ответил. Повесил трубку.

В понедельник Варя пошла в поликлинику и закрыла больничный. Врач, та же усталая женщина, посмотрела на её брови, которые начали отрастать, на розовую кожу на лбу. Покачала головой. Подписала.

Потом Варя поехала в депо. Нашла Хрусталёва в бригадной комнате, где он пил чай с проводниками из других бригад. Отозвала в коридор.

– Мне нужен восьмой вагон, – сказала она. – В среду. Мой.

Хрусталёв посмотрел на неё.

– Там Любимова стоит, сменщица.

– Аркадий Семёнович. Мне нужен восьмой вагон. – Варя смотрела ему в глаза. – Шабанов взял Тимофея. Рябова. Лейтенанта. В среду в четыре тринадцать в моём тамбуре обмен.

Хрусталёв долго молчал. Лицо у него стало старым. Совсем старым, на все свои пятьдесят пять и ещё двадцать сверху.

– Корней, – сказал он. – Корней совсем с ума сошёл.

– Да.

– Будет тебе восьмой вагон, – сказал Хрусталёв. – Любимову я на третий переставлю. Скажу, ты попросилась, по семейным.

– Спасибо.

– Не за что. – Хрусталёв помолчал. – Лескова. Я тоже буду в поезде.

– Вы всегда в поезде.

– Я не про это. – Он посмотрел ей в глаза. Впервые за всё время – прямо, не отводя. – Я в ту ночь видел, как Корней закрывал торцевую дверь на секретку. Перед Сухой Ветлой. Я из своего тамбура видел. Я думал, он просто закрывает, чтобы пассажиры не шастали. А потом, когда загорелось, я побежал к девятому с огнетушителем, а дверь закрыта. Секретка снаружи не открывается без своего ключа, а ключ от неё у Корнея. Я стоял и колотил в стекло. И видел, как она бежит по коридору, ко мне, к двери. Она уже почти добежала. А потом обернулась. Кто-то закричал в купе. Мальчик. И она повернулась и пошла назад.

Он замолчал. Варя смотрела на него и не могла сказать ни слова.

– Ключ её потом у меня оказался, – сказал Хрусталёв. – Свой, от вагона, с биркой. Она его в окно выкинула, перед тем как в служебное пошла. Прямо мне под ноги, я уже на насыпи стоял. Как будто передавала. Как сменщику передают. Я его поднял. Пятнадцать лет в кармане носил. Потом Генке Сомову отдал. Подумал: он смотрит, он не отворачивается, может, ему пригодится. – Хрусталёв криво усмехнулся. – Пригодился.

– Вы знали, что ключ у меня.

– Я знал, что Светка отдаст тетрадь только тому, кто увидит. – Хрусталёв надел фуражку. – Ты увидела.

Он ушёл по коридору. Варя стояла и смотрела ему в спину. Ключ на шнурке под рубашкой лежал на груди, тёплый, как всегда.

Во вторник вечером на кухне у Рябова пахло окалиной и клеем.

Гуляев принёс из депо свинец. Три листа, тонких, тусклых, свёрнутых в трубку и завёрнутых в промасленную газету. Положил на стол и сказал, что это с обшивки старого аккумуляторного ящика, что никто не хватится, а если хватится, то он, Гуляев, двадцать лет в депо и знает, куда что списывать. Руки у него не дрожали. Варя впервые видела его руки трезвыми целую неделю подряд. Они оказались крепкими, широкими, с чёрной каймой под ногтями.

Лиза резала свинец ножницами по металлу, высунув кончик языка. Ирина размечала карандашом старые бланки, которые Гуляев принёс в прошлый раз, – их осталось одиннадцать. Варя сидела напротив и писала. Чужие фамилии. Выдуманные. Почерком, который Лиза ей поставила за вечер: наклон вправо, круглое «о», длинный хвост у «д». Мамин почерк. Варя знала его по письму, по той записке «Варюша», которую перечитала сто раз. Рука сама вспоминала.

– Не так похоже, – сказала Лиза, заглянув. – Слишком похоже. Он её почерк не помнит. Он помнит, что почерк есть.

– Пусть будет похоже, – сказала Варя.

Лиза не стала спорить.

Свинец вложили между страницами, по листу через каждые четыре. Края заклеили бумажной лентой, чтобы не выглядывали. Обернули всё тем же тулупным лоскутом – второй такой Гуляев нашёл у себя в гараже, от старого тулупа, в котором ходил на путь в девяностые. Папка вышла тяжёлой. Варя взяла её на руки и закрыла глаза. Попробовала вспомнить вес настоящей. Не смогла. Настоящая всегда была разной: то легче пуха, то будто полная воды.

– Сойдёт, – сказал Гуляев. – В перчатках на морозе он не разберёт.

– А если разберёт?

Гуляев пожал плечами.

– Тогда я буду в соседнем тамбуре, – сказал он. – С ломом.

– Вы не можете. Вы не работаете на этом рейсе.

– Я тридцать лет на этой дороге. – Гуляев взял со стола свою кепку. – Я на любом рейсе могу. Кочегаром в последнее время не берут, а пассажиром ещё пускают. Купил билет. Седьмой вагон, место тридцать шесть, боковое у туалета. – Он криво улыбнулся. – Самое моё место.

Папку положили в морозилку, между пачкой пельменей и кульком с брусникой, которую Рябов привёз от тётки осенью и так и не съел. Варя смотрела на кулёк с брусникой и думала, что он хотел испечь с ней пирог. Говорил в первую неделю, ещё до всего: бабушка твоя, наверное, пироги печёт, а я не умею, научи. Она не научила. Не успела.

Ирина ушла последней. На пороге обернулась.

– Настоящую я завтра привезу на вокзал, – сказала она. – К без четверти одиннадцать. Вы её возьмёте?

– Возьму, – сказала Варя. – Она должна быть в поезде. Не знаю почему. Должна.

Ирина кивнула, как будто ждала именно этого.

Ночью со вторника на среду ей пришло сообщение. Фотография. Без текста.

Подвал. Бетонные стены. Голая лампочка. На старом стуле сидит Рябов. Руки связаны за спиной. Лицо в крови, левый глаз заплыл. Он смотрит в объектив. Не испуганно. Зло.

А на его правом предплечье, у запястья, на коже, чёрным маркером, крупными буквами: «РЯБОВ ТИМОФЕЙ».

Варя смотрела на фотографию долго. Потом увеличила. Посмотрела на буквы. Неровные. Написаны неудобно, левой рукой, наоборот, так, чтобы читались, когда смотришь на своё запястье. Не Шабанов писал. Рябов писал сам.

Он знал про галочки. Он видел, как она считала. Он знал, что кто имя помнит, тот держится.

Он написал себе имя заранее.

Варя положила телефон на колени. Посмотрела на фонарь на дедовом шкафу. В глубине жёлтого стекла, у самого дна, горела искра. Ровная. Не мигая.

– Я его вытащу, мам, – сказала Варя вслух. – Слышишь? Я его вытащу. И тебя тоже. Всех.

Искра не погасла.

До утра она так и не легла. Сидела у окна, держа на коленях телефон с фотографией, и смотрела, как над депо гаснут фонари. В шесть часов поднялась, умылась холодной водой, взяла ключи от «Нивы». До поезда оставалось семнадцать часов. Ей нужно было успеть к одному человеку, который знал про девятый вагон больше, чем все остальные вместе. К путевому обходчику в будке у моста.

Глава 25. Как сдают вагон

Гуляев ждал её у ворот депо, в старой куртке на синтепоне, с термосом под мышкой. Она позвонила ему в шесть, и он ни о чём не спросил. Сказал: буду через десять минут. Пришёл через восемь.

– К Прову, – сказала Варя, когда он сел в «Ниву».

– Я догадался. – Гуляев поставил термос себе между колен. – Сорок минут по трассе и ещё двадцать по грунтовке, если не замело. А если замело, пешком. Ты хоть ела?

– Нет.

– На, – сказал он и протянул ей бутерброд в фольге. – Сало. С чесноком. Жена покойная так делала, я научился.

Варя не знала, что у Гуляева была жена. Взяла бутерброд. Съела, не чувствуя вкуса, на светофоре у выезда из города.

Трасса была пустая, серая. Снег по обочинам лежал грязными валами, а дальше, в полях, чистый, синеватый, ещё не тронутый солнцем. Варя вела, вцепившись в руль, и думала о фотографии. О буквах на запястье.

– Я тебе скажу одну вещь, – сказал вдруг Гуляев, глядя в окно. – Пока едем. Потом не скажу, духу не хватит.

– Скажите.

– Ту ночь я подписал два акта. Первый – что тормоза в порядке и график соблюдён. Второй – что вагон номер девять принят на станции Вязьма в восемь сорок утра в обгоревшем состоянии. – Он помолчал. – Его не принимали. Его на мосту тушили до полудня. А потом краном снимали и на платформе везли. В депо он пришёл к вечеру. А по бумаге – принят в восемь сорок. Дежурная по станции расписалась. Зуева, Анфиса Карповна. Мне в лицо смотрела и расписывалась. И я расписался. Под тем, что груз вагона – почта и личные вещи пассажиров. А там была не почта.

– Я знаю, что там было.

– Знаешь. – Гуляев кивнул. – Я хочу, чтобы ты знала другое. Нина груз не принимала. Отказалась. Её Ступин в Москве уговаривал при мне, на платформе, полчаса. Она стояла в дверях вагона и мотала головой. Говорила: везите в багажном, у меня люди. Он ей: у меня распоряжение. Она: а у меня ведомость. А потом пришёл Шабанов и Мирский, и Мирский сказал: я поеду с грузом, я прослежу. И она его вписала. И ящики занесли без её подписи. Она так и не расписалась. До самого конца.

– Отказ, – сказала Варя. – На обороте так и написано. «Подпись проводника о приёмке – отказ».

– Вот. – Гуляев повернулся к ней. – Значит, ты понимаешь. По бумаге вагон пришёл и принят. А по правде он не пришёл. И груз в нём не принят. И Нина его никому не сдала. Понимаешь, что это значит, по-нашему, по-железнодорожному?

Варя смотрела на дорогу.

– Она до сих пор на смене, – сказала она.

– Пятнадцать лет, – сказал Гуляев. – Без сменщика.

Грунтовку у поворота на Сухую Ветлу замело наполовину. «Нива» прошла, ревя и раскачиваясь, пробивая мостом снежные языки. За последним перелеском открылся разъезд: две колеи, старая платформа, памятная доска, домик дежурного с заколоченными окнами. Дальше, у реки, чёрный клёпаный мост. И у моста, на насыпи, будка с дымящей трубой.

Собака выбежала им навстречу, без лая, виляя хвостом. Узнала Варю. Ткнулась мордой ей в ладонь.

Пров Ильич стоял на пороге в валенках и ватнике, без шапки. Посмотрел на Варю. На Гуляева. Опять на Варю.

– Ну, – сказал он. – Значит, пора.

Внутри было жарко. Печка-буржуйка гудела, на ней стоял тот же закопчённый чайник. На столе, на клеёнке с выцветшими подсолнухами, лежала буханка хлеба, нарезанная толстыми ломтями. Пров Ильич поставил три кружки. Гуляев отвинтил крышку термоса, но Пров покачал головой.

– Мой пей, – сказал он. – Твой чай городской, на нём не поговоришь.

Варя рассказала. Всё. Про Шабанова, про Тиму, про фотографию, про обмен в четыре тринадцать. Пров слушал не перебивая. Когда она закончила, долго молчал, глядя в огонь через дверцу буржуйки.

– Значит, отдавать будешь, – сказал он наконец.

– Не настоящую. Подмену.

– А настоящую куда?

– С собой возьму. – Варя сама не знала, почему. – Она должна быть в поезде.

Пров Ильич кивнул медленно, будто это и был ответ, которого он ждал.

– Должна, – сказал он. – Правильно чуешь. Ты, девонька, у меня в прошлый раз спрашивала, почему она не уходит. Нина. Я тебе сказал: она проводница. За каждого отвечает. А как вагон сдать, я тебе не сказал. Боялся. Думал, рано. Думал, ты молодая, пропадёшь.

– Скажите сейчас.

Пров Ильич отломил кусок хлеба. Положил на ладонь. Не стал есть, просто держал.

– Я тридцать восемь лет на перегоне, – сказал он. – И до меня отец мой тут был, тоже обходчиком. И дед, ещё при царе, при Александровской дороге. У нас, у путейцев, всегда говорили: дорога своё помнит. Бумагу можно подделать, акт подписать, начальство купить. А дорога помнит, как было. И вагон помнит. Пока его по-честному не примут, он едет.

– Как по-честному?

– Как по инструкции, – сказал Гуляев. – По старой, ещё по той, что мы учили. – Он поставил кружку. – Проводник в пути отвечает за вагон. Сдать вагон он может только сменщику или на конечной станции. Сменщику – с ведомостью. Ведомость – полная, на всех пассажиров, с отметкой, кто где сел и где сошёл. И с грузом, если есть груз. Сменщик расписывается, что принял. И дальше вагон его. До конечной. А на конечной дежурный по станции принимает вагон у проводника и расписывается в журнале прибытия. Живой дежурный. Своей рукой. Тогда всё. Смена закончена.

– А безбилетные?

– Безбилетных ссаживают, – сказал Пров. – До сдачи. Ты, девонька, проводница, ты лучше меня знаешь.

– Живых, – сказала Варя.

– Живых, – кивнул Пров. – У кого в вагоне нет билета до Вязьмы с той датой. Залогов твоих. Их при сдаче ссадят. Если помнят себя. Если вспомнят, кто они, когда их спросят.

Варя сидела не шевелясь. В груди у неё что-то медленно поворачивалось, как ключ в тугом замке.

– Двести шестьдесят один, – сказала она.

– Сколько помнят, столько и сойдёт, – тихо сказал Пров. – Остальных я не знаю. Может, и они. Может, их тоже по ведомости вспомнят. Нина их всех записала, ты говоришь. На полях. Может, затем и записала.

Варя вспомнила поля ведомости. Мелкий мамин почерк, фамилии, фамилии, фамилии. Даты. «Взят сверх счёта». Мама записывала каждого. Пятнадцать лет. Не для отчёта. Для сдачи.

– Ведомость должна быть полная, – сказала она медленно. – А у Ступина в кармане лист. Вырванный. Последний, с Денисом.

– Значит, неполная, – сказал Гуляев.

– И строка Мирского стёрта.

– Значит, неправдивая, – сказал Пров. – Вписать надо. Как было. Кто ехал, куда, с каким грузом. И кто груз принимал. Всё как было.

– А кто будет сменщиком?

Ни Пров, ни Гуляев не ответили.

Варя смотрела на них. На старика с куском хлеба на ладони. На машиниста, который пятнадцать лет назад вёл этот поезд и подписал два ложных акта. Они смотрели на неё. Молча.

Она вспомнила мамину записку, ту, что начиналась словом «Варюша». Вспомнила мамин голос в горящем коридоре: «Ведомость у них. Без неё не сдам. Сменщика нет». Вспомнила рассказ Хрусталёва: «Она его в окно выкинула. Как будто передавала. Как сменщику передают». Ключ на шнурке под рубашкой. Бирка «9». Пятнадцать лет он шёл к ней, из рук в руки: от мамы к Хрусталёву, от Хрусталёва к Гене, от Гены, через Светлану, к ней.

– Я, – сказала Варя.

Гуляев опустил глаза.

– Ты проводница, – сказал Пров. – Ты её кровь. Ключ у тебя. Фонарь у тебя. Ведомость у тебя. И имя у тебя её. Лескова. Кому же ещё.

– Что будет со сменщиком?

Пров Ильич положил хлеб на стол.

– Сменщик доводит вагон до Вязьмы, – сказал он. – До Вязьмы, девонька. Не дальше. Довела, сдала дежурному – смена кончена, иди домой. А не довела…

– Тогда я на смене.

– Тогда ты на смене, – повторил Пров. – Вместо неё. Пока кто-нибудь тебя не сменит. Может, пятнадцать лет. Может, сто.

В будке стало тихо. Только гудела печка да тикали ходики на стене, с гирькой в виде еловой шишки.

– От Сухой Ветлы до Вязьмы, – сказал Гуляев, – пятьдесят две минуты. По графику. С мостом. Мост – первые три минуты.

– Мост, – сказала Варя.

– Мост, – кивнул Гуляев. – Вагон каждую неделю горит на мосту. Ты сама видела. Ты в нём была.

Варя потрогала брови. Они ещё не отросли до конца, кожа под ними была нежная, розовая.

– Значит, надо пройти мост, – сказала она.

Пров Ильич встал. Подошёл к старому сундуку у стены, обитому жестью. Открыл. Порылся. Достал что-то, завёрнутое в чистую тряпицу. Развернул на столе.

Это была книжечка. Маленькая, в серой картонной обложке, потёртая на углах. «Журнал приёма и сдачи вагонов. Разъезд Сухая Ветла. 213 км». На первой странице – фиолетовый штамп отделения дороги, тот самый, что Варя видела на бланках Гуляева.

– Мой, – сказал Пров. – Когда на разъезде ещё дежурный сидел, я ему помогал. Потом дежурного сократили, журнал мне оставили, на хранение. Никто не хватился. Тут последняя запись – за год до пожара. Пустые страницы есть. – Он посмотрел на Варю. – Сменщик расписывается, что принял вагон. Где-то же надо расписаться. В ведомости, на обороте, где мама твоя отказ написала. А тут – для порядка. Для дороги. Дорога любит порядок.

Варя взяла журнал. Он был лёгкий, сухой, пах сундуком и махоркой.

– А дежурный в Вязьме? – спросил Гуляев. – Живой. Кто подпишет? Сейчас там Пашутина, она нас в отделение сдаст, а не распишется.

– Зуева, – сказала Варя.

Гуляев поднял голову.

– Анфиса?

– Она жива?

– Жива. На Кронштадтской живёт, у рынка. Восемьдесят два года. Я её в прошлом месяце видел, она с палочкой за молоком ходит. – Гуляев медленно покачал головой. – Она тогда подписала. Ложный приём. Как я. Она не согласится.

– Может, согласится, – сказала Варя. – Может, она пятнадцать лет тоже просыпается в три часа ночи.

Гуляев ничего не ответил. Но Варя видела: он думает о том же.

Перед отъездом она вышла к мосту. Одна. Собака пошла с ней, держась у ноги.

Мост стоял над Ветлянкой чёрный, клёпаный, короткий. Река под ним не замёрзла, текла тёмная, быстрая, дымилась на морозе. На ферме, на третьей стойке от берега, Варя увидела то, чего не замечала в прошлый раз: сажу. Старую, въевшуюся в металл. В форме длинного языка, вытянутого вверх и в сторону, по ходу поезда. Как будто кто-то когда-то провёл тут огромной горящей ладонью.

– Мам, – сказала Варя тихо. – Я приду. Сегодня. Я приму. Ты только дождись.

Ветер шевельнул снег на перилах. Собака прижалась к её ноге и заскулила, глядя на мост. Потом замолчала.

Гуляев довёз её до вяземского вокзала к часу дня. На привокзальной площади ждала Лиза с синей сумкой-холодильником на плече. Внутри, между четырьмя пакетами льда, лежала подмена в тулупном лоскуте. Лиза ничего не сказала, только обняла Варю, крепко, неумело, и сунула ей в руку пакетик с ирисками.

– Они от нервов, – сказала Лиза. – Мне мама в детстве давала.

– Спасибо.

– Варя. – Лиза держала её за рукав. – Вернись. Ладно? И Тиму верни. Я его базу ещё не доделала, там пятнадцать фамилий без дат.

– Доделаешь, – сказала Варя.

Электричка на Москву ушла в тринадцать двадцать. Варя сидела у окна с сумкой-холодильником на коленях, с журналом Прова во внутреннем кармане и ключом под рубашкой. Гуляев сидел напротив. Он поехал с ней. Сказал, что в Москве у него дела. Варя знала, какие у него дела: место тридцать шесть в седьмом вагоне.

За окном тянулся белый лес. Варя смотрела на него и повторяла про себя, тихо, одними губами, как когда-то в детстве учила таблицу умножения за бабушкиным столом:

Лескова Варвара Андреевна. Лескова Варвара Андреевна. Лескова Варвара Андреевна.

Чтобы не забыть.

Под Гагарином она позвонила бабушке.

В больнице трубку дала медсестра, долго искала, потом Варя услышала шарканье тапок и знакомое, сердитое «ну что там, дайте же». Бабушка держала телефон, видимо, локтем, прижав к плечу, потому что руки у неё были ещё в бинтах. Голос звучал глухо и близко.

– Ты где?

– В электричке, ба. Еду в Москву. На рейс.

Бабушка помолчала. Варя слышала, как в палате кто-то кашляет и бубнит радио.

– Тимофей нашёлся? – спросила бабушка.

Варя не говорила ей. Никто не говорил. Она открыла рот и закрыла.

– Мне Лиза твоя вчера пирожки принесла, – сказала бабушка. – И глаза у неё были такие, что я спрашивать не стала. А сегодня ты звонишь из электрички. Я, Варюша, сорок лет в школе проработала. Я по голосу знаю, кто не выучил.

– Не нашёлся, – сказала Варя. – Но я знаю, где он будет. Ночью.

– В поезде.

– В поезде.

Бабушка долго молчала. Потом сказала то, чего Варя не ожидала.

– Твоя мать, когда маленькая была, боялась темноты. Лет до девяти. Спать не ложилась без света. А потом дед ей подарил фонарик. Плохонький, на квадратной батарейке. И сказал: кто с фонарём, тот не боится, тот других ведёт. И она перестала. Вообще. Ходила с этим фонариком по всему дому, по сараю, по огороду. Всех водила. Кошку водила. Меня водила в погреб за картошкой, хотя я там тридцать лет без всякого света лазила. – Бабушка коротко засмеялась, и смех перешёл в кашель. – Вот. Я это к тому, что ты с фонарём.

– С маминым, – сказала Варя.

– Тем более. – Голос бабушки стал строгим, учительским. – Варвара. Ты мне её не оставляй там. Слышишь? И сама не оставайся. Мне на Ямской одной не управиться, у меня полдома сгорело и руки как у бегемота.

– Слышу, ба.

– Повтори, как тебя зовут.

Варя прижалась лбом к холодному стеклу.

– Лескова Варвара Андреевна.

– Вот так и повторяй, – сказала бабушка. – Как таблицу. Я тебя ей учила, помнишь? Семью восемь – пятьдесят шесть. Лескова Варвара Андреевна. Не перепутай.

И положила трубку, не прощаясь. Она всегда так делала, когда боялась заплакать.

На Белорусском вокзале было людно, шумно, пахло шаурмой и мокрыми куртками. Табло мигало жёлтыми буквами. Поезд шестьсот шестьдесят восемь, Москва – Вязьма, отправление двадцать три сорок, путь седьмой.

Ирина ждала у входа в зал ожидания, в длинном тёмном пальто. В руках у неё был пакет из книжного магазина. Внутри, Варя знала, лежала настоящая папка. Ирина отдала пакет, не говоря ни слова. Только посмотрела Варе в лицо.

– Я поеду в шестом, – сказала она. – Купе. Место одиннадцать. Если что – я рядом.

– Вы не должны.

– Там мой отец, – сказала Ирина. – Я его пятнадцать лет на кладбище навещаю под чужой фамилией. Не говорите мне, что я не должна.

Состав подали в двадцать два пятьдесят. Варя приняла восьмой вагон, как принимала его каждую среду: обошла, проверила котёл, бельё, огнетушитель, расписалась в бортовом журнале. Хрусталёв прошёл мимо по платформе, кивнул, не останавливаясь. Глаза у него были красные.

В двадцать три двадцать на платформе появился Ступин.

Он шёл медленно, тяжело опираясь на трость с серебряным набалдашником. Лысый держал его под руку. Ступин был без шапки, седые волосы растрепались, пальто расстёгнуто. Он постарел за неделю на десять лет. Поравнявшись с восьмым вагоном, остановился. Посмотрел на Варю.

Она стояла у двери в форменной куртке с фонарём на поясе. С маминым фонарём, жёлтым, с вмятиной и буквами «Н9».

Ступин смотрел на фонарь. Потом на неё.

– Я в третьем, – сказал он хрипло. – Если он позвонит… Если вы его увидите раньше… Скажите ему, что я здесь. Скажите, что я прошу.

– Скажу, – сказала Варя.

Ступин кивнул и пошёл дальше. Лысый вёл его, осторожно, как ведут слепого.

Шабанова на платформе не было. Ни его, ни Тимы.

В двадцать три тридцать восемь Варя подняла подножку. В двадцать три сорок поезд дёрнулся и пошёл. Огни Белорусского поплыли назад. Варя стояла в тамбуре, держась за поручень, и смотрела, как город уходит в темноту.

Четыре часа тридцать три минуты до Сухой Ветлы.

Телефон завибрировал в кармане. Сообщение. Номер не определился.

«Вижу вас. Не ищите. В 4:13. Одна».

Варя убрала телефон. Посмотрела вдоль вагона, в коридор, где пассажиры стелили постели, задёргивали занавески, шуршали пакетами. Пятьдесят четыре места. Пятьдесят один пассажир. Кто-то из них мог быть Шабановым. Кто-то мог быть лысым, вторым, третьим.

Она пошла по вагону собирать билеты. Как всегда. Улыбаясь. Спрашивая, нужно ли бельё.

И повторяя про себя своё имя.

В служебном купе она сунула настоящую папку под матрас нижней полки, туда, где проводники держат запасное бельё. Подмену оставила в сумке-холодильнике, на полу, у самого окна, где от стекла тянуло морозом. Положила в карман Лизины ириски. Журнал Прова – во внутренний, к сердцу. Потом села и посмотрела на часы. Без двадцати час. Ещё три с половиной часа. Она развернула одну ириску и положила в рот. Ириска была сладкая, вязкая, прилипала к зубам. От нервов она не помогала совсем.

Глава 26. Залог

В три сорок поезд прошёл Гагарин. Варя стояла в коридоре у окна и смотрела, как мимо плывут редкие фонари, пустая платформа, будка с жёлтым окошком. На платформе никого не было. Никто не сел. Никто не сошёл.

Вагон спал. Пятьдесят один пассажир, храп, сопение, детский всхлип за занавеской на двенадцатом месте, где ехала молодая мать с годовалым сыном. Варя прошла по коридору туда и обратно, проверила, закрыта ли дверь в нерабочий тамбур, поправила сползшее с верхней полки одеяло у старика в тельняшке. Руки делали привычное. Голова была пустая и звонкая, как ведро.

В три часа ночи она прошла весь состав. От восьмого до первого и обратно.

Она сказала себе, что идёт за кипятком в штабной, что ей нужен Хрусталёв, что надо сверить число пассажиров. На самом деле она искала. В каждом плацкартном отсеке, в каждом тёмном купе, за каждой занавеской. Широкую спину. Чёрное пальто. Перчатки.

В седьмом вагоне, на боковом месте у туалета, спал Гуляев. Или делал вид, что спит. Он лежал на спине, укрытый курткой до подбородка, и, когда Варя проходила мимо, приоткрыл один глаз и снова закрыл.

В шестом, в купе номер три, горел ночник. Ирина сидела у окна одетая, в пальто, с книгой на коленях, которую не читала. Увидела Варю в стекле двери, подняла руку. Варя покачала головой: ничего. Ирина кивнула и снова отвернулась к окну. Её соседи по купе, пожилая пара, спали, держась за руки через проход между полками.

В третьем Ступина она не увидела. Только лысого, который стоял в тамбуре и курил в приоткрытую форточку, хотя курить было запрещено. Лысый посмотрел на неё и сказал: «Он спит. Таблетки выпил. Сердце». Голос у него был растерянный. Не охранник, а просто напуганный человек средних лет, который не знает, что делать.

В штабном Хрусталёв сидел над журналом и не писал. Ручка лежала рядом. Он поднял на Варю глаза.

– Не видел, – сказал он, прежде чем она спросила. – Ни в одном. Я два раза прошёл.

– Значит, он не в поезде.

– Значит, мы его не видим, – сказал Хрусталёв. – Это разные вещи, Лескова. На этом рейсе особенно.

Она вернулась в восьмой. Пятьдесят один пассажир спал. Ни одного чёрного пальто.

В три пятьдесят пять к ней в служебное купе постучали. Гуляев. Он стоял в дверях в своей синтепоновой куртке, с длинным свёртком под мышкой, обмотанным мешковиной.

– Я в рабочем тамбуре буду, – сказал он тихо. – В том, что к седьмому. Если что – крикни. Я услышу.

– Он сказал: одна.

– Он сказал: в тамбуре одна. – Гуляев переложил свёрток. – А я не в тамбуре. Я в соседнем. Это разные вещи. Он сам так любит говорить.

Варя кивнула. Гуляев постоял ещё секунду, будто хотел сказать что-то, но не сказал. Ушёл.

В четыре ноль пять она достала из сумки-холодильника подмену. Лоскут был ледяной, мокрый от растаявшего инея. Варя вытерла его полотенцем, завернула плотнее. Папка оттягивала руки. Холод шёл через ткань в ладони, в запястья, вверх по рукам.

Настоящую она оставила под матрасом.

Потом передумала. Сама не поняла почему. Будто кто-то толкнул её под локоть. Достала из-под матраса пакет из книжного, вынула настоящую папку, сунула за пазуху, под форменную куртку, прижав ремнём. Застегнулась доверху. Папка легла на грудь плоско, рядом с ключом. Она была тёплая. Как всегда. Как живая.

Фонарь Варя повесила на пояс. Зажгла.

В четыре десять она вышла в нерабочий тамбур, тот, что в хвосте, за которым – последняя площадка, сцепка, ночь. Там было холодно, пахло железом и снегом. Окно в торцевой двери заиндевело изнутри. Варя протёрла его рукавом. За стеклом была темнота, рельсы уходили назад, в лес, светлели в отблеске хвостового фонаря.

Поезд начал тормозить.

Она почувствовала это ногами раньше, чем услышала: дрожь пола, сдвиг тяжести вперёд, скрип колодок. Потом зашипело, ухнуло. Состав замедлился, замедлился ещё. За окном поплыли огни разъезда – один, другой. Платформа. Памятная доска. Сухая Ветла.

Четыре тринадцать. Поезд встал.

Дверь из вагона в тамбур открылась у неё за спиной.

Шабанов вошёл первым, спиной, втягивая за собой кого-то. Он был в чёрном пальто, в кожаных перчатках, в вязаной шапке, натянутой до бровей. Варя не видела его в поезде. Ни на платформе, ни в вагонах, когда собирала билеты. Значит, он сел где-то позже. В Можайске. В Гагарине. Или вообще не садился, а вошёл с той стороны, через крышу, через окно, сквозь стену. В тот момент она готова была поверить во что угодно.

Он втащил Рябова.

Тима шёл сам, но шатался. Руки у него были связаны впереди, пластиковой стяжкой, туго, кисти побелели. Рот заклеен серым скотчем. Лицо распухшее, левый глаз совсем закрылся, на скуле запёкшаяся ссадина. Волосы слиплись от крови. Он увидел Варю. Здоровый глаз расширился. Он дёрнулся к ней, и Шабанов коротко, без замаха, ударил его коленом под колено. Тима осел на одно колено, на грязный пол тамбура.

– Не надо, – сказала Варя.

– Не надо, – согласился Шабанов. – Не будем.

Он прислонил Тиму к стене. Сам встал между ним и торцевой дверью. В правой руке у него, Варя увидела только сейчас, был нож. Длинный, узкий, с тёмной рукоятью. Он держал его низко, у бедра, почти небрежно.

– Принесли, – сказал Шабанов. Не спросил.

– Принесла.

– Дайте.

Варя протянула свёрток. Шабанов не взял сразу. Смотрел на него. На тулупный лоскут, мокрый, с обтрёпанными краями. Лицо у него было каменное, только под левым глазом чуть подёргивалась кожа.

– Положите на пол, – сказал он. – И отойдите.

Варя положила. Отступила на шаг, к двери в вагон. Шабанов присел на корточки, не сводя с неё глаз. Нож переложил в левую руку. Правой, в перчатке, коснулся свёртка. Приподнял. Подержал на весу.

– Тяжёлая, – сказал он тихо. Не ей. Себе.

– Как была.

– Как была, – повторил он. И замолчал.

Сзади, в хвосте, за торцевой дверью, лязгнуло.

Варя знала этот звук. Слышала его на первом рейсе, на пятом, на каждом. Тяжёлый, глухой удар автосцепки, от которого вздрагивает весь вагон. Девятый пришёл. Встал за дверью, в темноте, вплотную, сцепка в сцепку. И сразу, сквозь мороз, сквозь железо и снег, в тамбур потянуло горелым лаком.

Шабанов вздрогнул. Всем телом, как от удара током. Свёрток в его руке качнулся.

– Сейчас, – сказал он. – Сейчас, Нина Андреевна. Сейчас.

Он взял свёрток в обе руки. Прижал к себе. И вдруг – Варя увидела – стянул зубами перчатку с правой руки. Под перчаткой была ладонь, страшная, вся в белёсых рубцах, стянутая, как кора. Он положил голую ладонь на лоскут. Сжал.

И замер.

– Холодная, – сказал он. Голос у него сел. – Холодная.

– Она всегда холодная. С мороза.

– Нет. – Шабанов поднял на неё глаза. В них было что-то такое, чего Варя не видела никогда: не злость, не страх. Обида. Детская, растерянная обида. – Нет. Она жжёт. Она пятнадцать лет мне ладони жжёт. Я её из огня вынул, она мне ладони сожгла. И каждый раз, когда я к ней прикасался, жгла. Через перчатки. Через сейф. Через стену часовни, я мимо пройти не мог. А эта – холодная.

Он рванул лоскут. Ткань разошлась. Под ней была коричневая обложка из облупленного кожзама, Гуляевские бланки, Варины старательные строчки маминым почерком. Шабанов открыл. Перелистнул. Пальцы зацепили край свинцового листа, торчащий из-под бумажной ленты. Он выдернул его. Посмотрел.

И засмеялся.

Он смеялся тихо, без звука почти, только плечи тряслись. Сидел на корточках на грязном полу тамбура и смеялся, держа в одной руке свинцовый лист, в другой нож.

– Свинец, – сказал он. – Свинец. Девочка. Свинец.

Потом встал. Одним движением. Бросил подмену на пол. Свинцовый лист звякнул о железо.

– Где настоящая?

Варя молчала.

– Где настоящая, Варвара Андреевна?

– Не здесь.

Шабанов смотрел на неё. Потом медленно перевёл взгляд на её куртку. На грудь. Туда, где под застёгнутой молнией лежала папка. Варя не знала, что он увидел. Может, ничего. Может, просто почувствовал, как чувствует собака. Ноздри у него дрогнули.

– Здесь, – сказал он.

Он шагнул к ней. Варя отшатнулась, упёрлась спиной в дверь вагона. Шабанов поднял нож. И остановился. Рука с ножом замерла в воздухе в полуметре от её груди. Он не мог. Варя видела: не мог. Не нож его остановил. Папка. Он смотрел на её грудь, на то место, и лицо у него перекосилось, будто он уже чувствовал жар.

– Отдайте, – сказал он хрипло. – Отдайте сами.

– Нет.

– Отдайте!

– Нет, Корней Иванович. Не отдам.

Шабанов отступил на шаг. Опустил нож. Постоял. Потом повернулся к Рябову.

Всё произошло очень быстро. Варя потом много раз прокручивала это в голове и всё равно не могла восстановить порядок. Шабанов схватил Тиму за шиворот, рывком поднял на ноги. Свободной рукой – с ножом – дёрнул торцевую дверь. Она не открылась, она была заперта, проводница всегда держит её запертой. Шабанов сунул нож в карман, вытащил из другого маленький ключ на цепочке. Секретка. Тот самый, Варя поняла сразу. Тот, которым он запирал эту дверь пятнадцать лет назад. Он вставил ключ в скважину, повернул. Дверь открылась.

За ней была переходная площадка. Резиновые суфле, гармошка, сквозь щели которой свистел ветер. И вторая дверь, напротив. Тёмная, деревянная. С облупившейся краской. С цифрой «9» на табличке.

Дверь девятого вагона стояла приоткрытой. На ладонь. И из щели шёл тёплый жёлтый свет.

– Корней! – крикнул кто-то сзади.

Варя обернулась. В дверях вагона стоял Ступин. Без трости, держась за косяк обеими руками. Седые волосы торчали во все стороны, лицо было серым. Он, видно, бежал через весь состав, через пять вагонов, на своих больных ногах.

– Корней, – повторил он, задыхаясь. – Не надо. Прошу. Отпусти мальчика.

Шабанов посмотрел на него через плечо. Долго. Спокойно.

– Сорок лет, – сказал он. – Сорок лет я вас слушал, Глеб Аркадьевич. Хватит.

И толкнул Тиму вперёд.

Тима перелетел через площадку, ударился плечом о дверь девятого. Дверь распахнулась внутрь. Он упал через порог, в тёплый жёлтый свет, на колени. Шабанов шагнул следом. Варя думала – он войдёт туда сам. Но он не вошёл. Остановился на пороге площадки, перед дверью, как перед стеной. Протянул руку и захлопнул дверь девятого. Потом развернулся, вышел обратно в тамбур восьмого и запер торцевую дверь на секретку. Вынул ключ. Повесил на шею.

– Пятьдесят две минуты до Вязьмы, – сказал он Варе. – Если вы правила знаете, он там выйдет. Если вспомнит, как его зовут. А если не вспомнит, поедет дальше. Принесите мне ведомость, Варвара Андреевна. Принесите её мне – и я открою дверь. Вы её туда, в огонь, вместе со мной бросите. И он выйдет. Обещаю.

– Вы обещали отдать его.

– А вы обещали отдать мне папку.

Поезд дёрнулся. Пошёл. Медленно, со скрипом, потом быстрее. Варя покачнулась, схватилась за поручень. Сквозь стекло торцевой двери был виден тёплый свет в окошке девятого. Он качался вместе с ними. Прицеплённый. Живой.

И в этот момент из рабочего тамбура, с другого конца вагона, через весь коридор, грохоча сапогами, пробежал Гуляев.

Варя не видела, когда он пошёл. Наверное, на крик Ступина. Он оттолкнул Ступина с дороги, ворвался в тамбур, на ходу срывая с длинного свёртка мешковину. Под мешковиной был лом. Обычный путейский лом, чёрный, тяжёлый, с расплющенным концом.

Шабанов обернулся. Выхватил нож.

Гуляев ударил. Не по Шабанову. По руке. Лом свистнул в воздухе и пришёлся по запястью. Хрустнуло. Нож вылетел, звякнул о стену, упал куда-то в угол, под подмену. Шабанов закричал. Коротко, страшно. Схватился за руку. Гуляев замахнулся ещё раз, и Шабанов, пригнувшись, нырнул мимо него – в вагон, мимо Ступина, мимо Вари, в коридор. Он бежал, прижимая руку к груди, сбивая с полок свисающие одеяла. Кто-то закричал в купе. Заплакал ребёнок на двенадцатом месте.

Гуляев кинулся за ним. Добежал до середины вагона. Остановился. Вернулся, тяжело дыша.

– Ушёл, – сказал он. – В седьмой. Там дальше полный вагон, не догоню. Ключ у него?

– На шее.

Гуляев выругался.

Из коридора уже выглядывали разбуженные пассажиры. Старик в тельняшке стоял на нижней полке в одних трусах, с кулаками наготове. Молодая мать на двенадцатом прижимала к себе ревущего сына и смотрела на Варю круглыми глазами.

– Что это? – закричала она. – Что это было? У него нож был! Я видела, нож!

Варя пошла к ней. Сама не понимала, как ноги несут. Присела у полки. Положила руку на одеяло.

– Всё, – сказала она ровным проводницким голосом. – Всё уже. Он ушёл. Это пьяный. Из другого вагона. Начальник поезда сейчас вызовет полицию в Вязьме. Ложитесь. Малыша укройте, тут из тамбура дует.

– А вы?

– А я на работе, – сказала Варя.

Женщина смотрела на неё. Потом медленно легла, не выпуская сына. Мальчик всхлипнул и затих, уткнувшись матери в шею.

В тамбур, расталкивая проснувшихся, вбежал Хрусталёв. В расстёгнутом кителе, без фуражки, с рацией в руке. Увидел Гуляева с ломом, Ступина, подмену на полу, свинцовый лист, нож в углу. Увидел запертую торцевую дверь и за её стеклом тёплый жёлтый свет.

– Корней? – спросил он.

– Побежал вперёд, – сказал Гуляев. – С переломанной рукой.

– Он стоп-кран сорвёт, – сказал Хрусталёв. – Он сорвёт, и мы встанем на мосту. Я пойду. Я его найду. – Он посмотрел на Варю, на свет за дверью, и лицо у него дрогнуло. – Лескова. Если ты туда… Ты имя повторяй. Гена, дурак, не повторял. Он думал, что имя само держится.

Он ушёл вперёд, на ходу говоря что-то в рацию машинисту.

Гуляев посмотрел на дверь. На секретку – маленькую, неприметную скважину внизу, у самого порога.

– Отойди, – сказал он.

Он вставил расплющенный конец лома в щель между дверью и косяком, у скважины. Упёрся ногой в стену. Налёг. Дверь заскрипела. Металл застонал. Гуляев налёг ещё раз, всем весом, побагровев, с выпученными глазами. Что-то хрустнуло внутри двери, щёлкнуло. Дверь отошла на палец. Ещё на два. Гуляев дёрнул лом на себя, и дверь распахнулась, ударившись о стену тамбура.

В тамбур хлынул ледяной ветер с запахом гари.

– Иди, – сказал Гуляев. Он стоял, опираясь на лом, хрипя. – Иди, Лескова. Я тут постою. Если вернётся, второй раз по руке не промахнусь.

Варя посмотрела на него. На Ступина в дверях. Ступин стоял неподвижно, держась за косяк. Смотрел мимо неё, на площадку, на дверь девятого. Губы у него шевелились.

– Денис там, – сказал он. – Денис там сейчас. Его неделя.

– Знаю.

– Возьмите меня.

Варя молчала.

– Возьмите меня с собой, – сказал Ступин. – Я хочу его видеть. Я шесть лет туда смотрю и ни разу не входил. Я не могу. Я пробовал. Дверь не открывается. Передо мной – не открывается. А перед вами откроется.

– А вы помните, как вас зовут, Глеб Аркадьевич?

Ступин посмотрел на неё. Не ответил.

– Ступин Глеб Аркадьевич, – сказала Варя. – Двести шестьдесят один раз вы за этой дверью чужие имена оставляли. Боюсь, своё вы там забудете первым.

Она достала из нагрудного кармана шариковую ручку, ту, которой отмечала постельное бельё. Задрала левый рукав. И на внутренней стороне запястья, на тонкой коже, где просвечивают синие жилки, написала, нажимая так, что стало больно: «ЛЕСКОВА ВАРЯ». Буквы вышли кривые, паста ложилась неровно на холодную кожу. Варя обвела их второй раз. Третий.

Потом, подумав, ниже, мельче, дописала: «ТИМА. ЯМСКАЯ 32. БАБУШКА».

Гуляев смотрел на неё молча. Потом протянул руку.

– Дай, – сказал он.

Она отдала ручку. Гуляев задрал рукав своей куртки и на волосатом, жилистом запястье написал: «ГУЛЯЕВ САВВА». Посмотрел. Хмыкнул.

– На всякий случай, – сказал он. – Если тебя долго не будет, я за тобой пойду.

– Не надо.

– Лескова. Я пятнадцать лет назад этот поезд вёл. Я его довёл до моста и затормозил, когда загорелось. И стоял. И смотрел. – Гуляев опустил рукав. – Второй раз смотреть не буду.

Она отвернулась от него. Шагнула на площадку.

Ветер ударил в лицо. Под ногами качалась железная плита, ходила вверх-вниз вместе с вагонами, сквозь щели в гармошке мелькали шпалы, белые от снега. Варя перешагнула стык. Взялась за ручку двери девятого вагона. В прошлый раз ручка обожгла её холодом. Теперь она была тёплая. Деревянная, гладкая, отполированная тысячами рук.

Она сняла с пояса фонарь. Мамин. Жёлтый свет упал на табличку с цифрой «9».

– Лескова Варвара Андреевна, – сказала она вслух. – Проводница. Восьмой вагон.

И открыла дверь.

Изнутри пахнуло теплом, печным дымом, мокрой шерстью и чем-то ещё, сладковатым, давним, как запах бабушкиного сундука. Жёлтый свет лёг ей на руки, на запястье с кривыми синими буквами. За спиной, далеко, как из другого мира, Гуляев сказал: «Пятьдесят одна минута».

Варя переступила порог.

Глава 27. Внутри

Тишина обрушилась сразу, как в прошлый раз. Ватная, глухая, без дна. Колёса под полом не стучали. Ветер, который только что выл в гармошке переходной площадки, исчез, будто его выключили. Варя услышала, как за её спиной закрылась дверь, хотя закрыться она не могла: звука не было. Было только ощущение, что мир позади неё кончился.

Потом пришёл гул. Далёкий, низкий, морской.

Варя стояла в коридоре девятого вагона. Красная дорожка с зелёными полосами. Белые занавески. Открытые двери купе. Серый рассеянный свет, будто за окнами вечный рассвет. Коридор уходил вдаль, и конца ему не было.

Но кое-что изменилось.

В прошлый раз в вагоне было пусто и холодно, как в доме, где давно не топили. Теперь где-то в глубине коридора горела печь. Варя чувствовала её кожей: тёплый, сухой воздух, запах угля и берёзовых дров. Занавески чуть шевелились от тяги. На столиках в купе, мимо которых она шла, стояли стаканы в подстаканниках. В некоторых ещё был чай. От некоторых поднимался пар.

Мамин фонарь в её руке горел ровно и ярко. Его свет ложился на дорожку жёлтым кругом, и в этом круге ворс ковра был новым, красным, не вытертым.

– Тима, – позвала она.

Голос прозвучал глухо, будто в подушку. Никто не ответил.

Варя пошла по коридору. Первое купе. Второе. В каждом сидели. Неподвижные, тихие, с полупрозрачными лицами, в которых проступали спинки диванов. Женщина в пуховом платке. Двое военных в старой форме. Старуха с корзинкой на коленях. Подросток в наушниках, провод которых уходил в никуда. Они смотрели в окна, на серую муть, и не поворачивали голов.

В четвёртом купе сидели Ася и её отец.

Варя остановилась. Ася сидела у окна, в мамином синем пальто, с косой через плечо. Белкин рядом, в своём дорогом сером костюме, с галстуком, сбитым набок. Он держал дочь за руку. Оба смотрели в окно. Лица у Аси было почти не видно, так оно истончилось. А у Белкина, наоборот, было плотное, живое, человеческое лицо. Только глаза пустые. Глаза человека, который что-то ищет и не может вспомнить что.

– Олег Викторович, – сказала Варя.

Белкин медленно повернул голову. Посмотрел на неё. В пустых глазах что-то шевельнулось.

– Девушка, – сказал он. Голос был хриплый, будто он давно не говорил. – Девушка, вы не знаете… Как меня…

– Белкин, – сказала Варя. – Олег Викторович Белкин. У вас в Смоленске гараж. В гараже красный велосипед. Для Люды. Для её сына.

Белкин смотрел на неё. Губы у него дрогнули.

– Велосипед, – повторил он. – Красный. Да. Я хотел… Колесо надо подкачать. Заднее. Я забыл подкачать.

– Подкачаете, – сказала Варя. – Скоро. Держитесь. Белкин Олег Викторович. Повторяйте.

– Белкин Олег Викторович, – повторил он, и в глазах стало немного меньше пустоты.

Ася не обернулась. Только сжала пальцы отца крепче. Варя увидела это и пошла дальше. Горло у неё перехватило.

Шестое купе. Седьмое. Коридор тянулся. Варя вдруг поймала себя на том, что не помнит, сколько купе прошла. Пять? Десять? Двадцать? Она остановилась. Посмотрела на запястье. Синие кривые буквы: «ЛЕСКОВА ВАРЯ».

Лескова Варя. Да. Это я.

Она не забывала. Она просто на секунду перестала думать о своём имени. И в эту секунду её имя куда-то отошло. Не исчезло – отодвинулось, как отодвигается книга на полке, когда за неё не держишься. Варя вдруг поняла, как это происходит. Не страшно. Не больно. Просто однажды ты перестаёшь держать – и оно отходит. И ещё раз. И ещё. А потом его нет.

– Лескова Варвара Андреевна, – сказала она вслух. – Лескова Варвара Андреевна.

Тиму она нашла в тамбуре между двумя половинами вагона. Его не могло быть в купейном вагоне – второго тамбура посередине не бывает. Но он был. Маленький, тесный, с железным полом, с заиндевевшим окном. И на полу, привалившись к стене, сидел Рябов.

Он не был привязан. Шабанов соврал, или не успел. Руки у него всё ещё были стянуты пластиковой стяжкой, скотч на губах отклеился с одного угла и висел. Он сидел и смотрел на свои связанные руки. На запястье. Там, на коже, чёрным маркером: «РЯБОВ ТИМОФЕЙ».

Он смотрел на эти буквы, как смотрят на надпись на чужом языке.

– Тима, – сказала Варя.

Он поднял голову. Здоровый глаз посмотрел на неё. Спокойно. Вежливо. Без узнавания.

– Здравствуйте, – сказал он. – Вы проводница?

Варя опустилась на колени рядом с ним. Поставила фонарь на пол. Взяла его связанные руки в свои. Руки были тёплые. Пока ещё тёплые.

– Тима. Это я. Варя.

– Варя, – повторил он вежливо. – Очень приятно. А вы не знаете, что тут написано? – Он поднял руки и показал ей запястье. – Кто-то написал. Я не помню кто. Мне кажется, это важно. Но я не могу прочитать. Буквы знаю, а слово не складывается.

– Тут написано: Рябов Тимофей.

– Рябов Тимофей, – повторил он. Нахмурился. – Это кто?

– Это ты.

Он смотрел на неё. Не верил. Не спорил. Просто не понимал.

Варя почувствовала, как поднимается паника. Холодная, липкая, снизу, от живота к горлу. Она стиснула его руки так, что он поморщился.

– У тебя «Нива», – сказала она. – Зелёная. Старая. У неё крыло облезлое, левое, ты всё собирался покрасить и не красил. Она заводится с третьего раза зимой. Ты её дедом зовёшь, потому что она деда. Твоего деда. Дед был машинистом. Тридцать лет на этой дороге. Он тебе квартиру оставил, на Привокзальной. Третий этаж. Там на стене фотографии. Двести сорок три. Ты их сам вешал. Лиза распечатала, а ты вешал, на кнопки, ночью, и уронил коробку с кнопками, и мы их собирали по всему полу, и ты наступил на одну босиком и ругался. По-флотски. Дед научил.

Тима смотрел на неё. Что-то в его лице сдвинулось.

– На кнопку, – сказал он медленно.

– На кнопку. Правой ногой. Ты потом хромал два дня.

– Хромал, – повторил он. Нахмурился сильнее. – Я… Это было… Ты сказала, ты Варя.

– Варя. Лескова. Ты меня в первую ночь на перроне задержал. За то, что я по путям ходила. Ты сказал: гражданка, вы что, жить не хотите? А я сказала: товарищ лейтенант, я тут работаю. А ты покраснел.

– Я не краснел, – сказал Рябов.

Варя замерла.

– Я не краснел, – повторил он упрямо, и голос у него стал другим. Своим. Хрипловатым, недовольным. – Это от мороза было. Я тебе сто раз говорил.

– Как тебя зовут?

Он посмотрел на своё запястье. На чёрные буквы. Долго. Варя видела, как шевелятся его губы.

– Рябов, – сказал он. – Рябов Тимофей Сергеевич. Лейтенант. Отстранён. – Он поднял глаза. – Варя. Варька. Ты зачем пришла? Тебе сюда нельзя. Тут…

– Тут не сходят, – сказала она. – Я знаю. Мне уже говорили.

Она стащила с его губ остатки скотча. Он охнул. Потом она подняла с пола фонарь и посмотрела на пластиковую стяжку. Тугая, толстая, такую голыми руками не разорвать.

– Вам помочь?

Голос раздался сверху. Варя вскинула голову.

В дверях тамбура стоял человек. Высокий, худой, сутулый. В длинном старомодном пальто с каракулевым воротником, в очках в тонкой металлической оправе. Одно стекло очков было треснуто. Лицо узкое, интеллигентное, с глубокими складками у рта. Седые виски. Он был почти не прозрачный. Почти живой.

В руке он держал перочинный нож. Маленький, с перламутровой рукояткой.

– Лев Гордеевич, – сказала Варя.

Мирский чуть наклонил голову. Как кланяются в учреждениях: вежливо, сухо, по-старому.

– Вы знаете, как меня зовут, – сказал он. – Это редкость. Здесь меня мало кто знает. Даже я сам иногда забываю. – Он присел, раскрыл нож и одним движением перерезал стяжку на руках у Рябова. – Вот. Это полезная вещь, перочинный нож. Мне его дочь подарила. На день рождения. Ей было девять, она копила полгода.

– Ирина, – сказала Варя. – Она здесь. В поезде. В шестом вагоне.

Мирский замер. Нож в его руке дрогнул.

– Ирочка, – сказал он. Тихо, почти шёпотом. – Здесь?

– Да. Она за вами пятнадцать лет на кладбище ходит. На могилу двадцать четыре. Гуляев мелом написал ваше имя. А она его каждый раз обводит.

Мирский медленно сложил нож. Положил в карман пальто. Посидел на корточках, глядя в пол. Потом поднял на Варю глаза за треснутым стеклом. В них было что-то странное. Ясное. Будто он долго искал слово и вдруг нашёл.

– Под углём, – сказал он.

– Что?

– Под углём, – повторил Мирский. Каждое слово он выговаривал с трудом, как Нина тогда, будто продавливал сквозь стену. – В бункере. У печи. Я положил. Когда загорелось. Папка. Серая. Ревизия. Акты. Расписки. Всё. Под углём. Уголь не горит, если сверху не трогать. Я знал. Я в котельной… в молодости… – Он замолчал. Лицо у него исказилось. – Не могу. Больше не могу. Тут так…

– Тут так устроено, – сказала Варя. – Я знаю. Спасибо. Лев Гордеевич, спасибо.

Мирский кивнул. И вдруг, совсем неожиданно, улыбнулся. Криво, одной стороной рта.

– Передайте Ирочке, – сказал он, – что я не ругаюсь. За нож. Она его потеряла, когда ей было двенадцать, и плакала, думала, я буду ругаться. А он был у меня. Я нашёл. Через много лет, под диваном, когда дачу продавали. И не отдал сразу. Хотел на защиту её диссертации подарить, в коробочке. Не успел.

Вагон дрогнул.

Варя почувствовала это всем телом: толчок, крен, сдвиг. За заиндевевшим окном тамбура серая муть потемнела, и в ней проступили очертания. Чёрные фермы. Клёпаные балки. Вода внизу.

– Мост, – сказал Рябов. Он уже стоял на ногах, держась за стену, растирая запястья. – Варь. Это мост?

– Мост.

Из глубины вагона потянуло жаром.

Варя схватила фонарь. Схватила Рябова за руку. Мирский встал рядом. Втроём они вышли из тамбура в коридор. И Варя увидела: в дальнем конце, там, где должно было быть служебное купе, полыхал свет. Жёлтый. Оранжевый. Языки огня бежали по стенам, беззвучные, прозрачные, и пассажиры в купе сидели в огне неподвижно, и огонь проходил сквозь них.

У двери служебного купе стояла Нина.

В форме, в берете, с фонарём в опущенной руке. Как в прошлый раз. Как каждую неделю пятнадцать лет. Она смотрела на дверь, за которой ревело пламя. Сейчас она повернётся к нему. Сейчас скажет: «Там ещё человек». И войдёт.

– Мама! – крикнула Варя.

Нина обернулась.

Она увидела Варю. Увидела фонарь в её руке, свой фонарь, с вмятиной и буквами «Н9». Увидела Рябова. Увидела Мирского. И Варя увидела, как в её лице, сквозь каменную решимость, проступает что-то другое. Удивление. Детское, растерянное. Как будто впервые за пятнадцать лет что-то пошло не так, как всегда.

– Варюша, – сказала Нина. – Ты опять.

– Мама, не ходи туда.

– Там ещё человек.

– Там никого нет, мама. – Варя шла к ней по коридору сквозь беззвучный огонь, держа Рябова за руку. Жар бил в лицо, но не обжигал. Не так, как в прошлый раз. Будто огонь отступал перед жёлтым светом фонаря. – Там никого нет. Ты всех вывела. Восьмерых. Мальчика рыжего последним. Он живой, мама. Он вырос. Ты всех вывела, кого могла. А Лев Гордеевич вот он. Здесь. С нами.

Нина смотрела на Мирского. Мирский снял очки. Протёр треснутое стекло полой пальто. Надел обратно. Поклонился ей. Сухо, по-старому.

– Нина Андреевна, – сказал он. – Я здесь. Не ходите. Вы меня в ту ночь не вытащили, потому что дверь была заперта снаружи. Это не ваша вина. Я сам заперся. Я хотел спрятать папку. Не ходите больше.

Нина стояла. Огонь за её спиной ревел беззвучно. Фонарь в её руке подрагивал.

Потом она отступила от двери. На один шаг.

И огонь погас.

Не постепенно. Сразу. Как задувают свечу. Пламя на стенах исчезло, свет за дверью служебного купе потух. Вагон дрогнул ещё раз, и за окнами серая муть посветлела, фермы моста ушли назад, в темноту, и колёса под полом – Варя услышала это впервые за всё время в девятом вагоне – застучали. Тихо, далеко, но застучали. Тук-тук. Тук-тук. Как в обычном поезде.

– Прошли, – сказал Мирский. Голос у него был изумлённый. – Мы прошли мост. Не сгорев.

Нина смотрела на дочь.

– Ты ведомость принесла, – сказала она. Не спросила. Будто чувствовала её, как Шабанов.

Варя расстегнула куртку. Достала папку. Тулупный лоскут, обтрёпанные края. Протянула матери.

Нина не взяла. Подняла руку, хотела коснуться – и остановилась. Пальцы замерли в сантиметре от лоскута.

– Не могу, – сказала она. – Она не моя теперь. Я её отдала. Не сдала, а отдала. Её у меня взяли из огня. Я её взять не могу. Только принять, когда сдадут как положено.

– Как положено – это как?

– Полную. – Нина смотрела на папку. – Там листа нет. Последнего. Я чувствую. Как зуб вырвали. И одна строка стёрта. И груз не записан. И сдают не тут. Сдают в Вязьме, на перроне, при дежурном. А принимает сменщик, у Сухой Ветлы. Живой. С ключом. С моим фонарём.

– Я сменщица, мама.

Нина долго смотрела на неё. Потом улыбнулась. Впервые. Ямочка на левой щеке проступила, как на фотографии над бабушкиным диваном.

– Я знаю, – сказала она. – Я поэтому ключ в окно и выкинула.

Сзади, из глубины коридора, кто-то быстро шёл. Варя обернулась.

Денис. В той же светлой куртке, что и в прошлый раз, с тетрадью под мышкой. Он подошёл и остановился рядом с Мирским. Посмотрел на Нину. На Варю. На папку в её руках. Лицо у него было бледное и решительное.

– Отец в поезде, – сказал он. – Я его чувствую. Он в тамбуре стоит. У двери. Он хочет войти. А дверь его не пускает.

– Да.

– Варвара. – Денис смотрел ей в глаза. – Впишите меня. Один раз. Последний. Отец меня больше не впишет, у него нет ни папки, ни карандаша. А мне надо выйти. На неделю. Мне надо с ним поговорить. Я шесть лет с ним говорю по неделе через неделю, и ни разу не сказал главного. Я не могу уйти, пока не скажу. А вы же будете сдавать вагон. Я знаю. Я хочу уйти, когда вы сдадите. Но сначала – выйти. Пожалуйста.

– За тебя нужен будет залог, – сказала Варя.

– Если вагон сдадут – не нужен, – сказал Денис. – При сдаче залогов не берут. При сдаче ссаживают. Я Гене это ещё в первую неделю говорил, он мне не верил. – Он помолчал. – А если не сдадут – тогда пусть возьмёт меня самого, и всё. Я сгорю на восьмой день. Мне не страшно. Мне страшно уйти, не поговорив.

Варя посмотрела на мать. Нина молчала. Потом едва заметно кивнула.

Варя опустилась на колени прямо на красную дорожку. Развернула лоскут. Открыла папку. Листы были тёплые. Химический карандаш лежал в кармашке, в картонном желобке, и тоже был тёплый, будто его только что держали в руке. Варя пролистала к пустым страницам. Их было четыре. Первая чистая, разлинованная фиолетовыми линиями.

Она взяла карандаш. Помусолила грифель, как делала мама, Варя видела это в детстве: мама всегда мусолила химический карандаш, и у неё губы становились фиолетовыми, и бабушка ругалась.

На первой строке она написала, медленно, чётко:

«Ступин Денис Глебович. Купе 6. Вязьма. До сдачи вагона».

Потом подняла глаза. И прочитала вслух.

Буквы на бумаге налились фиолетовым, яркими, будто влажными. Денис вздрогнул. Посмотрел на свои руки. Сквозь них больше не просвечивала стена.

Колёса под полом стучали всё громче. За окнами серая муть стала светло-серой, потом белёсой, потом в ней проступили огни. Стрелки. Светофоры. Фонари перрона.

– Вязьма, – сказала Нина. – Варюша. Идите. Сейчас. Все живые. И ты, Денис, ты тоже, ты вписан.

– Мама…

– Иди. – Нина шагнула к ней. Коснулась её щеки прохладными пальцами. Потом повернулась к Рябову и посмотрела на него долго, внимательно, сверху вниз, как смотрят матери на парней, которых дочери приводят домой. – Это твой?

– Мой, – сказала Варя.

– Береги её, – сказала Нина Рябову. – Она упрямая. Вся в меня.

– Я знаю, – сказал Рябов. – Я уже понял.

Мирский стоял у окна. Варя посмотрела на него.

– Лев Гордеевич. Ирине что-нибудь передать? Ещё?

Мирский подумал.

– Передайте, – сказал он, – что я горжусь. Не знаю чем. Но горжусь. Пусть сама решит чем.

Поезд тормозил. Варя схватила Рябова за руку. Денис шёл за ними. Они бежали по коридору, мимо купе, мимо неподвижных пассажиров, мимо четвёртого, где Белкин повторял шёпотом своё имя, держа за руку дочь. Коридор больше не был бесконечным. Он был длинным, но конец был виден: торцевая дверь, мутное стекло, переходная площадка.

Варя толкнула дверь.

Ледяной ветер. Звук. Настоящий, оглушительный, невыносимо громкий: визг тормозов, скрип, лязг, голос из громкоговорителя на перроне, называющий номер поезда. Переходная площадка. Сломанная Гуляевым дверь восьмого вагона, распахнутая настежь.

И в тамбуре восьмого – Гуляев с ломом, бледный, с синими буквами на запястье. И Ступин, сидящий прямо на полу у стены, с закрытыми глазами.

Ступин открыл глаза. Увидел Варю. Увидел Рябова. Увидел, кто вышел за ними.

– Денис, – сказал он.

Поезд встал. Пять часов двенадцать минут. Вязьма.

Глава 28. Перрон в пять двенадцать

Денис остановился на переходной площадке. Между девятым и восьмым. На самом стыке, где под ногами ходила железная плита. Варя уже стояла в тамбуре, держа Рябова за руку, и обернулась. Денис смотрел на отца.

Ступин поднимался с пола. Медленно, цепляясь за поручень. Гуляев шагнул было его поддержать – и остановился. Ступин встал сам. Выпрямился. Седые волосы торчали, пальто было измято, на коленях серые пятна от грязного пола. Он протянул руку.

– Денис, – повторил он. – Сынок.

Денис не взял руку. Перешагнул стык. Вошёл в тамбур. Встал рядом с Варей.

– Не трогай меня, папа, – сказал он.

Голос у него был ровный, тихий, без злости. Это было хуже злости. Ступин опустил руку. Так и стоял, с полуоткрытым ртом, будто его ударили.

– Меня вписала она, – сказал Денис. – Не ты. Я её попросил. В первый раз за шесть лет меня вписали, потому что я сам попросил. Не потому, что тебе одиноко. Не потому, что ты не можешь без меня ужинать. Потому что мне надо тебе кое-что сказать. И я скажу. Но не сейчас. И не здесь.

– Денис…

– Неделя, папа. У меня неделя. Я сам решу, когда.

Поезд стоял. За окнами тамбура светлело небо над вокзалом, серое, зимнее. По громкоговорителю женский голос объявлял прибытие шестьсот шестьдесят восьмого. Где-то в вагоне хлопали двери купе, люди тащили сумки, плакал ребёнок на двенадцатом месте.

Варя посмотрела на часы. Пять двенадцать. Минутная стрелка шла.

– Мне надо открыть дверь, – сказала она. – Пассажиры.

Никто ей не ответил. Она отпустила руку Рябова и пошла по вагону к рабочему тамбуру, на ходу застёгивая куртку. Ноги были ватные. В голове гудело, как в девятом. Варя открыла дверь, опустила подножку, протёрла поручень рукавом. Взяла флажок. Встала.

Пассажиры выходили. Старик в тельняшке, уже одетый, в ушанке, пожал ей руку и сказал: «Ну ты, дочка, даёшь». Молодая мать с сыном на руках остановилась на подножке, посмотрела на Варю долгим взглядом. Хотела что-то спросить. Не спросила. Только сказала: «Спасибо». И пошла по перрону, оглядываясь.

На перроне было людно не по-утреннему. У восьмого вагона стояли двое патрульных транспортной полиции, сержант и прапорщик, оба Варе знакомые по прежним неделям. Хрусталёв, видно, вызвал их по рации ещё с дороги. А за ними, расталкивая встречающих, по перрону шёл подполковник Гаврилов. В расстёгнутой шинели, без шапки, красный, злой.

– Где он? – спросил Гаврилов у Вари, ещё не дойдя.

– Кто?

– Рябов. Мне сказали, его похитили. В поезде нож. Начальник поезда по рации передал, что напали на проводницу. Где он?

Рябов вышел из вагона сам. Держась за поручень, спустился по подножке. Встал на перроне, покачиваясь. Распухшее лицо, заплывший глаз, засохшая кровь в волосах, на запястьях красные полосы от стяжки. На правом предплечье – чёрные буквы маркера.

Гаврилов остановился. Посмотрел на него.

– Господи, – сказал он. – Тимофей.

– Здравия желаю, товарищ подполковник, – сказал Рябов. – Разрешите доложить. С воскресенья с двенадцати сорока до сегодняшнего утра я находился в незаконном удержании гражданином Шабановым Корнеем Ивановичем, начальником охраны похоронной компании «Тихая пристань». Удерживался в подвале частного дома, адрес установлю. Сегодня в четыре тринадцать в поезде номер шестьсот шестьдесят восемь гражданин Шабанов угрожал ножом проводнику восьмого вагона Лесковой. Нож находится в нерабочем тамбуре восьмого вагона. Свидетели – пассажиры, начальник поезда, гражданин Гуляев. – Он помолчал. – И Глеб Аркадьевич Ступин. Он тоже видел. Он там, в тамбуре.

Гаврилов смотрел на него. Потом на вагон. Потом на Варю.

– В карете ты поедешь, – сказал он наконец. – В больницу. Немедленно. А потом доложишь.

– Я не поеду.

– Это приказ.

– Я отстранён, товарищ подполковник. Мне ваши приказы сейчас не положены. – Рябов улыбнулся разбитыми губами. – Я как гражданин заявление подам. Прямо сейчас. В дежурке. Пусть мне врач со скорой голову зашьёт, а остальное потом.

Гаврилов хотел что-то сказать. Покраснел ещё больше. Потом махнул рукой прапорщику.

– Скорую сюда. И в тамбур никого не пускать. Нож не трогать. Криминалистов из Смоленска. – Он повернулся к Варе. – А вы, Лескова…

– Я на работе, товарищ подполковник, – сказала Варя. – У меня пассажиры выходят.

Гаврилов посмотрел на неё долгим взглядом. Потом на её брови, которые ещё не отросли. Потом на фонарь у неё на поясе. Ничего не сказал. Пошёл к тамбуру.

Ступин вышел из вагона последним из пассажиров.

Лысый поддерживал его под локоть. Ступин шёл медленно, тяжело, и на перроне сразу остановился, оглядываясь. Искал глазами. Варя знала кого.

Денис стоял у столба с часами. В светлой куртке, без шапки, засунув руки в карманы. Живой. Плотный. Румяный от мороза. Пар шёл у него изо рта. Он смотрел на отца издалека.

Гаврилов подошёл к Ступину. Сказал что-то, Варя не слышала что. Ступин кивнул, не глядя на него. Гаврилов сказал ещё что-то, построже. Ступин снова кивнул. Тогда Гаврилов отошёл, и Варя услышала, как он говорит в рацию: «Шабанова в розыск. Да, того самого. Да, мне плевать, что он у Ступина. Немедленно».

Это было новое. Варя посмотрела на Рябова. Рябов сидел на скамейке у вокзальной стены, и врач со скорой, полная женщина в синей форме, промывала ему голову перекисью. Рябов морщился и смотрел на Гаврилова. Варя видела, как у него в здоровом глазу появилось что-то похожее на удивление.

Хрусталёв подошёл к ней, когда последний пассажир сошёл с подножки.

– Шабанова нет, – сказал он. – Я весь состав прошёл два раза. В седьмом, в туалете, окно выбито. Изнутри. На стекле кровь. Он, видать, на ходу выпрыгнул. Перед Мещерской, там мы сорок шли на кривой.

– С переломанной рукой.

– С переломанной рукой, – кивнул Хрусталёв. – Корней всегда был живучий. Как кошка. – Он помолчал. – Я машинисту передал, чтобы на кривой притормозил. Думал, если стоп-кран сорвёт, так хоть не на мосту. А он не сорвал. Он ушёл.

– Спасибо, Аркадий Семёнович.

Хрусталёв посмотрел на неё. Потом на запястье с синими буквами, которое виднелось из-под рукава.

– Вывела, значит, – сказал он тихо.

– Вывела.

– А Нина?

Варя ничего не ответила. Хрусталёв понял. Кивнул. Надел фуражку и пошёл к штабному.

Ирина спустилась из шестого вагона и шла по перрону быстро, почти бежала, в длинном расстёгнутом пальто, с сумкой через плечо. Она увидела Варю, увидела Рябова на скамейке, увидела патрульных у восьмого вагона. И потом увидела Дениса у столба с часами. Остановилась. Лицо у неё стало белым.

– Он вышел, – сказала она, подойдя к Варе. – Денис. Вышел. Но ведь никто его не вписывал. Глеб Аркадьевич не мог, у него нет…

– Я вписала, – сказала Варя.

Ирина смотрела на неё.

– Вы?

– Он попросил. Ему надо поговорить с отцом. До сдачи.

– До сдачи, – повторила Ирина. Она медленно оглядела перрон. Хвост поезда. Пустое место за восьмым вагоном, где уже не было никакого девятого: только рельсы, снег и светлеющее небо. – Вы там были. Внутри.

– Была.

– Вы его видели?

Варя взяла её за локоть. Отвела в сторону, к стене вокзала, подальше от патрульных и от Гаврилова. Там, под жёлтым фонарём, где на снегу валялись окурки, она рассказала. Про перочинный нож с перламутровой рукояткой. Про стяжку, которую он разрезал. Про то, что он почти не прозрачный. Про треснутое стекло в очках.

Ирина слушала молча. На словах про нож у неё дрогнули губы.

– Он сказал, что не ругается, – сказала Варя. – За нож. Что вы его потеряли в двенадцать лет и плакали. А он его потом нашёл, под диваном. И хотел отдать на защиту вашей диссертации. В коробочке.

Ирина закрыла лицо руками.

Она не плакала. Она просто стояла, прижав ладони к лицу, и плечи у неё не тряслись. Только дыхание стало частым, коротким, как у человека, который долго бежал. Варя стояла рядом и не трогала её.

– Я его тридцать лет искала, – сказала Ирина наконец, сквозь ладони. – Этот нож. Не тридцать. Двадцать восемь. Мне было двенадцать, мы были на даче. Я его взяла без спроса, резала ветки для шалаша. И потеряла. И думала, что он заметит. А он не замечал. Месяц не замечал, год. И я думала: может, он не заметил, потому что ему всё равно. Может, ему всё равно, что я его подарок потеряла. – Она отняла ладони от лица. Глаза были сухие и страшные. – А он его нашёл. И носил. В ту ночь носил. И пятнадцать лет там носит.

– Он ещё сказал: передайте, что я горжусь. Не знаю чем. Пусть сама решит.

Ирина вдруг засмеялась. Коротко, хрипло.

– Это он, – сказала она. – Это точно он. Он так всегда говорил. Когда я пятёрку приносила: горжусь, сама решай чем. Когда двойку: горжусь, сама решай чем. Я злилась ужасно. – Она вытерла глаза, хотя они были сухие. – Он жив, Варя. Он там жив. Не так, как мы, но жив. Он помнит. Он помнит нож.

– Он ещё кое-что сказал.

Варя рассказала про бункер. Про уголь. Про серую папку с актами и расписками.

Ирина слушала, и лицо её менялось. Слёзы ушли. Глаза стали узкими, сосредоточенными, деловыми. Варя впервые увидела в ней ту женщину, которая пятнадцать лет руководила фондом, подписывала договоры, сидела на совещаниях с министерскими людьми.

– Под углём, – повторила Ирина. – В бункере вагонной печи. Ревизия. Он успел.

– Он заперся в служебном, чтобы спрятать. Сам. Поэтому мама не смогла его вытащить.

– Если она там, – сказала Ирина, – то это всё. Это не призраки, не ведомость, не химический карандаш. Это бумага. Акты, подписи, суммы. Это суд. Это прокуратура. Это – Ступин в наручниках. И Шабанов. И Зуева, и все, кто подписывал.

– И Гуляев.

– И Гуляев, – сказала Ирина. Посмотрела на Гуляева, который стоял у восьмого вагона с ломом, опираясь на него, как на посох, и разговаривал с прапорщиком. – Он знает?

– Знает. Он сам хочет.

Ирина кивнула.

– Где сейчас этот кузов?

– В депо. Тупик номер четыре. Митрич знает.

– Шабанов знает?

Варя подумала.

– Шабанов знает, где кузов, – сказала она. – Он туда ходил, наверное. Митрич говорил, что видел ночью у тупика человека с фонарём. Я думала – мама. А может, не мама. А про папку… Мирский сказал только мне. Но Шабанов в ту ночь был в вагоне. Он видел, как Мирский бежал в служебное. Может, догадывается.

– Он хочет сжечь всё, – сказала Ирина. – Он сам вам сказал. Всё.

Они посмотрели друг на друга.

Денис подошёл к ним, когда скорая уже уехала без Рябова, а Гаврилов с криминалистами по телефону ругался в тамбуре восьмого. Он шёл от столба с часами, засунув руки в карманы. Ступина на перроне уже не было. Лысый увёл его к чёрной машине, и машина уехала.

– Он ждал, что я сяду, – сказал Денис. – Дверь открыл. Как всегда. Я не сел.

– Где ты будешь жить? – спросила Варя.

Денис пожал плечами.

– Не знаю. У меня нет квартиры. У меня шесть лет нет квартиры. У меня была комната в отцовском доме, на Соборной. Там мои игрушки до сих пор. И фотографии. Отец ничего не трогал. Я не хочу туда.

– У меня, – сказал Рябов со скамейки. Он сидел с забинтованной головой, похожий на раненого красноармейца из старого фильма. – На Привокзальной. Третий этаж. Раскладушка есть. И фотографии на стене. Двести сорок три. Ты их не испугаешься?

Денис посмотрел на него. Потом медленно улыбнулся.

– Там моя есть? – спросил он.

– Нет, – сказал Рябов. – Ты же не залог. Ты наоборот.

– Наоборот, – повторил Денис. – Да. Я наоборот.

Варя смотрела на них, на забинтованного лейтенанта и мёртвого парня, который был живее всех на этом перроне, и вдруг почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Сразу. Без предупреждения. Будто кто-то выдернул из неё стержень, на котором она держалась с воскресенья.

Рябов успел встать и подхватить её. Сам качнулся, но устоял.

– Эй, – сказал он. – Эй. Варька.

– Всё нормально.

– Ты не спала.

– Я не спала с воскресенья, – сказала Варя. – Я не помню, когда ела. Лизины ириски. Гуляевское сало.

– Тогда сначала спать, – сказал Рябов. – А потом депо.

Она посмотрела на него.

– Ты слышал?

– Я всё слышал. Я лейтенант. Хоть и отстранённый. – Он держал её крепко, обеими руками, и от него пахло перекисью, кровью и морозом. – Ирина Львовна, вы машину водите?

– Вожу, – сказала Ирина.

– Тогда так. Ирина Львовна везёт всех ко мне. Денис спит на раскладушке. Варя на диване. Я на полу. Гуляев звонит Митричу. Пусть Митрич запрёт тупик номер четыре и никого туда не пускает. И пусть посмотрит, не стоит ли там кто. А в три часа дня – в депо. При свете. Все вместе.

– А Шабанов? – спросила Ирина.

– Шабанов с переломанной рукой выпрыгнул из поезда на кривой, – сказал Рябов. – Ему сегодня до депо не дойти. А завтра будет поздно.

Варя не была в этом уверена. Но спорить у неё не было сил.

Гуляев позвонил Митричу прямо с перрона. Варя стояла рядом и слышала оба голоса: Гуляевский, хриплый, и Митричев, тонкий, сварливый, который вырывался из трубки, как из радиоприёмника.

– Николай Дмитриевич. Это я. Не разбудил?

– Савва, ты дурак? Я в шесть на смене. Чего тебе?

– Тупик номер четыре.

В трубке замолчали.

– Ну, – сказал Митрич наконец. Другим голосом.

– Запри его. Сейчас. Стрелку на замок, и ворота, если есть ворота. И не пускай никого. Ни своих, ни чужих.

– Там и так никто не ходит. Кому он нужен, горелый.

– Нужен, – сказал Гуляев. – Ты только глянь. Глянь, нет ли кого. И следов.

– Погоди.

Было слышно, как Митрич куда-то идёт: хруст снега, скрип, тяжёлое дыхание, лязг какой-то двери. Потом долго ничего не было слышно. Гуляев стоял, прижав телефон к уху, и смотрел на Варю. Минуту. Две.

– Савва, – сказал Митрич. Голос у него стал совсем тихим. – Тут ходили.

– Когда?

– Ночью. Снег с вечера шёл, к двум перестал. А следы поверх. Одни. Большие. Ботинки, не валенки. От забора, где дыра, к кузову, вокруг кузова два раза, и обратно. И у тамбура, у заднего, где печь, снег примят. Как будто стоял кто-то долго. – Митрич помолчал. – И пахнет.

– Чем?

– Бензином, Савва. Канистру ставил. Вон и круг от неё на снегу. Ровный. Поставил, постоял и унёс.

Гуляев закрыл глаза.

– Это до поезда, – сказала Варя тихо. – Он был там до поезда. Ночью со среды на четверг. До того, как сел. Он присматривался.

– Он не знал, найдёт ли у вас папку, – сказал Рябов со скамейки. – Подстраховывался. Если не выйдет с ведомостью, выйдет с кузовом.

– Митрич, – сказал Гуляев в трубку. – Запирай. И сам не уходи далеко. Мы днём будем.

– А если он раньше придёт?

– Тогда звони в полицию.

– В полицию, – повторил Митрич с отвращением. – Я, Савва, сорок лет в депо, я в полицию звонил один раз, когда у меня велосипед увели. Его так и не нашли.

– Теперь найдут, – сказал Гуляев и посмотрел на Гаврилова в тамбуре. – Теперь, может, найдут.

Ирина довезла их на своей машине, маленькой серебристой, пахнущей освежителем с запахом хвои. Варя заснула на заднем сиденье, ещё до поворота на Привокзальную, привалившись к плечу Дениса. Плечо было тёплым. Она подумала сквозь сон: какое тёплое. У Аси было холодное. У Орешкиной. У всех. А у него тёплое. Потому что я вписала. Потому что он сам попросил.

Один раз она проснулась, на светофоре у моста через Вязьму. Денис смотрел в окно, на реку, на чёрные полыньи у опор.

– Варвара, – сказал он тихо, увидев, что она открыла глаза. – Спасибо.

– За что?

– Вы написали «до сдачи вагона». Не «семь дней». Отец всегда писал только имя. Купе. Станцию. А вы написали, до какого времени. – Он помолчал. – Я когда прочитал, мне стало легко. Впервые за шесть лет. Как будто мне билет выдали с обратной датой. Настоящий билет.

Варя хотела ответить и не смогла. Глаза закрылись сами.

Она не помнила, как поднималась по лестнице. Помнила только, что Рябов придерживал её за спину, а Денис шёл впереди и открывал двери.

Последнее, что она увидела перед тем, как провалиться в сон, была стена. Двести сорок три фотографии на кнопках. Лица. Лица. Лица. И среди них, в самом низу, у плинтуса, куда Варя сама приколола её неделю назад, ту самую, которую бабушка вынесла из огня, – мамина. Нина Андреевна Лескова в форменном берете, сдвинутом набок. С ямочкой на левой щеке.

Мама на этой фотографии улыбалась.

Варя не помнила, чтобы она улыбалась на этой фотографии раньше.

Она хотела сказать об этом Рябову, но сон уже взял её, тяжёлый, тёмный, без поездов и без огня.

Глава 29. Кладбище вагонов

Вяземское депо лежало за станцией, за путепроводом, в широкой низине, где когда-то было болото. Здесь всё было серым: снег, бетонные заборы, корпуса цехов с выбитыми стёклами, небо. Только рельсы блестели, десятки рельсов, расходящихся веером от горловины, и на них, как на нотных линейках, стояли вагоны. Цистерны. Полувагоны с углём. Старые пассажирские, зелёные, с белыми надписями, которые давно никуда не ездили.

– Вагонное кладбище, – сказал Гуляев, когда они вышли из «Нивы» у проходной. – Так его все зовут. Сюда ставят то, что уже не отремонтировать, а списать некогда. Стоят годами. Потом приезжают резать.

Митрич ждал их у будки охраны. Маленький, сухой, в замасленном ватнике, в шапке с опущенными ушами. Лицо у него было как печёное яблоко, и глаза в морщинах – острые, светлые, недоверчивые. Он посмотрел на всех по очереди. На Варю. На Рябова с забинтованной головой. На Ирину в длинном пальто. Дольше всего – на Дениса.

– Этот кто? – спросил он у Гуляева.

– Свой.

– Свой, – повторил Митрич. Пожевал губами. – Руки у него тёплые?

Денис протянул руку. Митрич пожал её, подержал и отпустил.

– Тёплые, – сказал он. – Ладно. Пошли.

Охранник в будке спал, или делал вид. Митрич провёл их мимо, по узкой расчищенной тропе между путями, мимо поворотного круга, мимо смотровой канавы, где в чёрной воде плавал лёд. Шли долго. Под ногами хрустел снег, перемешанный с угольной крошкой и мазутом. Пахло железом, креозотом и чем-то кислым.

Рябов шёл рядом с Варей. Он хромал. Варя видела, что ему больно, и видела, что он не скажет.

– Ты бы остался в машине, – сказала она.

– Ты бы тоже.

Она не ответила.

Тупик номер четыре был в самом конце, у забора. Короткий отрезок пути, отделённый от остальных стрелкой с ржавым замком и упором из шпал. На нём стоял вагон.

Варя видела его на фотографиях Рябова. В материалах дела, которые Рябов вынес из архива. На снимках пятнадцатилетней давности он был чёрный, дымящийся, с провалившейся крышей. Сейчас он был просто остов. Стальная рама на тележках, рёбра каркаса, торчащие вверх, как рёбра выброшенного на берег кита. Дерева не осталось совсем, ни обшивки, ни перегородок, ни полок. Только металл, рыжий от ржавчины, местами чёрный, местами вздувшийся пузырями от жара. Окна – пустые прямоугольники. Сквозь них было видно небо.

На торце, на уцелевшем куске железа, белой краской, полустёртой: «9».

Варя остановилась.

Никто ничего не сказал. Даже Митрич. Он стоял, сняв шапку, держа её в руке, и смотрел на кузов. Потом надел шапку обратно и показал вниз.

– Вон следы, – сказал он. – Я не трогал.

На снегу вокруг кузова шла цепочка следов. Большие ботинки, рубчатая подошва. От дыры в бетонном заборе – к вагону. Два раза вокруг. К заднему торцу. Там снег был утоптан, будто человек стоял долго, переминаясь с ноги на ногу. И круглый отпечаток на снегу, ровный, как от донышка канистры.

Рябов присел на корточки. Посмотрел на след, не касаясь.

– Сорок пятый размер, – сказал он. – Протектор военный. Стоял минут двадцать, не меньше. Вот окурок. Нет, два. – Он поднял голову. – Он не курит в вагонах. Курит у вагона.

– Он не может войти, – сказала Варя. – Как в часовню. Как в девятый.

– Может, – сказал Денис. Он стоял чуть в стороне и смотрел на кузов с выражением, которое Варя не могла понять. – Сюда может. Это не вагон. Это железо. Вагон – там. – Он кивнул на восток, туда, где был мост. – А это то, что от него осталось. Как тело на кладбище.

Задний тамбур был цел лучше всего. Варя поняла почему, когда подошла ближе: здесь стоял котёл. Тяжёлый, чугунный, приземистый, на массивных лапах, с трубой, уходящей вверх, в пустоту, где была крыша. Огонь его не взял. Чугун потрескался, почернел, но стоял. Рядом с котлом, у стены, вделанный в раму, был ящик. Стальной, с откидной крышкой, приваренной на петлях. Бункер для угля.

Крышка была закрыта. Её покрывала ржавчина, толстая, слоистая, как кора старого дерева.

– Подсади, – сказала Варя.

Рябов подсадил. Она забралась на раму, на остатки пола, ржавые, ненадёжные, прогибающиеся под ногами. Гуляев полез за ней, кряхтя, с ломом в руке. Ирина осталась внизу, рядом с Митричем и Денисом.

Крышка не поддавалась. Варя тянула за край, ломая ногти. Ржавчина сыпалась на руки. Гуляев отодвинул её, вставил лом под крышку, налёг. Петли заскрипели. Ещё раз. Крышка отошла, с визгом, с хрустом, и откинулась назад, ударившись о стенку котла.

Внутри был уголь.

Чёрный, слежавшийся, смёрзшийся в единую глыбу. Сверху – снег, нанесённый сквозь щели, и сухие листья, и какой-то мусор. Варя сунула руки в уголь. Он был холодный, острый, царапал ладони даже сквозь перчатки. Она начала копать. Гуляев копал с другой стороны, расковыривая глыбу ломом.

– Мирский был в котельной в молодости, – сказала Варя, не поднимая головы. – Он сказал: уголь не горит, если сверху не трогать. Без тяги не горит.

– Верно, – сказал Гуляев. – Антрацит. Его разжечь – надо умение. Сам по себе он только тлеет сверху. А под коркой – холодный.

Они копали. Минуту. Пять. Десять. Варя сбросила перчатки, они мешали. Руки стали чёрными до локтей. Под ногтями был уголь, в волосах уголь, на губах угольная пыль, горькая, скрипящая на зубах.

– Есть, – сказал Гуляев.

Под ломом что-то звякнуло. Глухо, металлически. Варя кинулась к тому месту, разгребла руками. Показался угол. Серый, жестяной. Она копала дальше. Коробка. Плоская, длинная, жестяная, вроде тех, в которых раньше продавали печенье. На крышке, сквозь угольную грязь, проступал выцветший рисунок: тройка лошадей, снег, бубенцы.

– Коробка из-под печенья, – сказал Гуляев. Голос у него дрогнул. – «Русская тройка». Их на Новый год продавали. Мы детям покупали.

Варя вытащила коробку. Она была тяжёлая. Крышка сидела плотно, края её были залиты чем-то чёрным, твёрдым. Варя поскребла ногтем.

– Сургуч, – сказала она. – Или вар.

– Вар, – сказал Гуляев. – Он края заварил. Чтобы вода не попала. Господи. В горящем вагоне. Он сидел в горящем вагоне и заливал края варом.

Они спустились с рамы. Варя несла коробку на руках, как Ирина тогда несла ведомость. Внизу Ирина смотрела на неё и не двигалась. Потом протянула руки.

– Можно?

Варя отдала.

Ирина взяла коробку и опустилась прямо на снег. Положила коробку себе на колени. Достала из сумки ключи от машины и стала соскабливать вар брелоком. Руки у неё не дрожали. Вар отходил кусками, чёрными, как угольки. Митрич молча протянул ей свой складной нож. Ирина взяла и продолжила ножом.

Крышка открылась.

Внутри, завёрнутая в клеёнку, лежала папка. Серая, картонная, с завязками. На лицевой стороне чёрной тушью, аккуратным, мелким, бухгалтерским почерком: «Акт ревизии. Касса отделения. Мирский Л. Г.».

Ирина развязала тесёмки.

Бумаги. Плотная стопка, листов сорок. Сверху акт: машинопись, синие печати, подписи. Под ним ведомости, расписки, копии приходных ордеров. Список: «Ящик № 1 – … Ящик № 2 – … Ящик № 3 – … Ящик № 4 – …», и суммы, такие суммы, что Варя не смогла их прочитать сразу, считая нули. Подписи внизу. «Получил: Ступин Г. А.». «Сопровождал: Шабанов К. И.». «Принять в Вязьме: Зуева А. К.». И ещё фамилии, и ещё.

А в самом конце, отдельно, вложенный в конверт, лист в клетку, вырванный из блокнота. Написанный карандашом, торопливо, наискось, кривыми строками.

Ирина прочитала его про себя. Губы у неё шевелились. Потом она подняла голову и протянула листок Варе.

«Если кто найдёт, прошу передать в прокуратуру. Груз в 9 вагоне – наличные деньги кассы отделения, вывозятся по распоряжению Ступина Г. А. без документов. Проводник Лескова Н. А. груз не принимала, подписывать отказалась, просила везти в багажном. Её вины ни в чём нет. Двери тамбуров заперты снаружи на секретные замки. Пахнет керосином. Я заперся в служебном, чтобы сохранить документы. Проводник стучит в дверь, я ей не открою, ей надо выводить людей. Иришка, прости, я не успел отдать тебе ножик. Он под диваном был. Я его нашёл. Л. Мирский. 14.11, 4 ч. 31 м.»

Варя читала, и буквы плыли. Она прочитала ещё раз. «Её вины ни в чём нет».

– Он её не пустил, – сказала она. – Он не открыл ей. Чтобы она пошла выводить людей.

– Да, – сказала Ирина.

– Она каждую неделю идёт в служебное. Чтобы его вытащить. А он ей не открывал. Нарочно. Чтобы она спасала других.

Ирина смотрела на неё снизу, сидя на снегу, с коробкой на коленях. Глаза у неё были мокрые. Первый раз за всё время Варя увидела у неё на щеках слёзы.

– Мой папа, – сказала Ирина, – был очень упрямый человек.

– Моя мама тоже, – сказала Варя.

Денис стоял рядом и смотрел на них. Потом отвернулся. Варя видела, как он смотрит на подпись «Ступин Г. А.» на верхнем акте. Долго. Неподвижно.

Первым запах почувствовал Митрич.

– Бензин, – сказал он вдруг. Резко повернул голову. – Савва. Бензин.

Варя вскинулась. Ветер дул от забора. С той стороны, где была дыра. И нёс запах. Острый, сладковатый, тошнотворный. И ещё один, под ним. Дым.

Над забором, метрах в тридцати, поднялось пламя.

Не большое. Сначала не большое. Оранжевый язык, вспыхнувший у основания бетонных плит, там, где снег был рыхлым. Он побежал по снегу. Быстро, широко, дорожкой. Варя поняла: бензин. Кто-то разлил его по снегу. От забора – к тупику. Длинной полосой, по краю пути, вдоль следов, вокруг кузова.

Вокруг них.

– Назад! – заорал Гуляев. – К стрелке! Все к стрелке!

Пламя обежало кузов за несколько секунд. Охватило его кольцом. Снег шипел, плавился, огонь шёл по нему, как по сухой траве, и кольцо смыкалось. Варя схватила Ирину за руку, подняла со снега. Ирина прижимала коробку к груди. Рябов толкал их вперёд, к стрелке, к единственному месту, где огня ещё не было: к проходу между рельсами, где снег был утоптан и мазут не пропитал щебень.

За огнём, у забора, стоял Шабанов.

Варя увидела его сквозь дрожащий воздух. Чёрное пальто, перемазанное грязью. Правая рука в самодельной шине, примотанной к груди грязным бинтом. В левой – канистра. Пустая, судя по тому, как он её держал. Лицо землистое, с щетиной, с ввалившимися глазами. Он стоял и смотрел на них сквозь огонь.

– Отдайте, – сказал он. Не крикнул. Но Варя услышала, будто он стоял в шаге.

Ирина подняла коробку над головой.

– Это не ведомость, Корней, – крикнула она. – Это ревизия! Акт! Расписки! Твоя подпись тут! «Сопровождал: Шабанов К. И.»!

Шабанов смотрел на коробку. Лицо его не изменилось. Только веко дёрнулось.

– Тем более, – сказал он.

Он бросил канистру в огонь. Сунул левую руку в карман пальто. Достал бутылку. Обычную, стеклянную, с горлышком, заткнутым тряпкой. Чиркнул зажигалкой о колено. Тряпка вспыхнула.

– Ложись! – крикнул Рябов.

Бутылка пролетела над огненным кольцом и разбилась о раму кузова, в метре от них. Пламя плеснуло вверх, на ржавые рёбра, на котёл, на остатки пола. Ржавое железо загудело. Жар ударил в лицо. Варя упала на щебень, закрыла собой Ирину и коробку. Над головой гудело. Пахло горящим бензином, мазутом, жжёной резиной.

И сквозь гул, сквозь треск, сквозь собственное сердце – она услышала гудок.

Длинный. Низкий. Пронзительный. Такой, от которого закладывает уши. Сзади, от горловины депо.

Варя подняла голову.

По соседнему пути, разбрасывая снег, шёл тепловоз. Маленький, маневровый, выкрашенный когда-то в зелёный и красный, а теперь в бурый и ржавый. Он шёл быстро. Слишком быстро для депо. Фары горели. Гудок ревел, не переставая. В кабине, в окне, Варя увидела лицо. Красное, мокрое, с выпученными глазами. Гуляев.

Она не видела, когда он ушёл. Никто не видел.

Тепловоз пролетел стрелку. Митрич, Варя увидела, стоял у стрелочного перевода с ломом в руках и успел перекинуть рычаг. Тепловоз ушёл на четвёртый путь. Прямо в огонь. Прямо в кольцо. Огненная дорожка разлетелась под колёсами. Тепловоз, гудя, налетел на кузов девятого вагона, ударил буферами, автосцепка лязгнула, щёлкнула и сцепилась.

И тепловоз пошёл назад.

Варя смотрела и не верила. Гуляев тащил кузов. Ржавый, горящий остов девятого вагона, с его рёбрами, с котлом, с открытым угольным бункером, медленно, со скрежетом, со стоном тронулся с места. Пополз за тепловозом. Из огня. Прочь от бензиновой лужи, прочь от забора, прочь от Шабанова. Огонь на раме стекал, оставался позади, на снегу.

А Шабанов стоял на пути.

Тепловоз шёл назад, к стрелке, к горловине. Задним ходом. Прямо на него. Гудок ревел. Шабанов стоял неподвижно, между рельсами, с пустыми руками, и смотрел на приближающийся буфер. Варя закричала. Не знала что. Может быть, его имя.

Он отпрыгнул в последний момент. Неловко, боком, на сломанную руку. Покатился по снегу, по бензиновой полосе, которая уже догорала. Пальто на нём вспыхнуло по подолу. Он вскочил, сбивая пламя здоровой рукой. Шатаясь, побежал к забору. К дыре. Нырнул в неё.

Исчез.

Тепловоз остановился у стрелки. Гудок смолк. Стало тихо. Только трещал, догорая, бензин на снегу, и где-то далеко, в цехах, кто-то орал и бежал к ним.

Гуляев вылез из кабины. Спустился по лесенке. Ноги у него подогнулись, он сел прямо на нижнюю ступеньку. Посмотрел на кузов, прицепленный к тепловозу. На его закопчённые рёбра. На цифру «9» на торце.

– Вытащил, – сказал он. Не им. Себе. – Вытащил.

Варя подошла к нему. Опустилась рядом на корточки. Взяла его руку, чёрную от мазута. На запястье, под мазутом, проступали синие буквы: «ГУЛЯЕВ САВВА».

– Вытащили, Савва Петрович, – сказала она.

Гуляев посмотрел на неё. И заплакал. Беззвучно, некрасиво, по-стариковски, раскрыв рот. Варя держала его руку и не отпускала.

Митрич стоял у стрелки с ломом. Ирина сидела на щебне, прижимая коробку. Рябов, хромая, шёл вдоль забора к дыре, с пистолетом в руке, которого у него, отстранённого, не должно было быть. Денис стоял у кузова. Положил ладонь на ржавое железо рамы. Стоял так, закрыв глаза.

– Тёплый, – сказал он. – Он тёплый. Как живой.

Варя посмотрела на часы. Пятнадцать сорок. Темнело. До пятницы оставалось восемь часов, до следующей среды – шесть дней.

У них была ведомость, без одного листа. У них была ревизия, с подписями. У них был свидетель, машинист, и ещё один свидетель, осмотрщик вагонов. У них был Денис, вписанный до сдачи.

У них не было только последнего листа. И Шабанова в наручниках.

Из цехов прибежали люди. Трое слесарей в оранжевых жилетах, с огнетушителями, и за ними, задыхаясь, грузный мастер смены в каске, которую он, видно, нахлобучил на бегу. Слесари принялись сбивать пеной догорающую бензиновую дорожку. Мастер остановился перед тепловозом, перед кузовом, перед Гуляевым на ступеньке, и долго не мог выговорить ни слова.

– Это кто… – сказал он наконец. – Это кто маневровый взял? Без наряда? Без разрешения дежурного? Это же… Это же под суд!

– Я взял, – сказал Гуляев со ступеньки.

– Ты кто такой?

– Машинист. Первого класса. Гуляев Савва Петрович. Тридцать один год стажа. – Гуляев вытер лицо рукавом, размазав мазут. – Был.

Мастер открыл рот. Митрич шагнул вперёд, встал между ними, всё ещё с ломом.

– Михалыч, – сказал он мастеру. – Ты погоди про суд. Тут поджог был. Видишь, бензином по снегу лили. Кто-то через дыру в заборе залез. Если б не Савва, сгорел бы и кузов, и я, и вот они. И твоя стрелка. И цистерна вон, на третьем, а она, между прочим, не пустая. Ты бы что начальству писал? Что сам в будке чай пил?

Мастер посмотрел на цистерну на третьем пути. Побледнел.

– Полицию вызвали? – спросил он другим тоном.

– Полиция тут, – сказал Митрич и кивнул на Рябова у забора. – Своя. С пистолетом.

Мастер посмотрел на забинтованного Рябова. Потом на Ирину с жестяной коробкой. Потом на Дениса, прижавшего ладонь к ржавому кузову. Подумал, видимо, что в такое лучше не вникать. Снял каску и вытер лоб.

– Кузов этот, – сказал он, – завтра должны были резать. Наряд подписан.

– Не будут, – сказала Варя. – Это вещественное доказательство. Скажите им.

Рябов вернулся от забора. Убрал пистолет за пояс.

– Ушёл, – сказал он. – По огородам, к посёлку. Следы до дороги, а там машина ждала, колея свежая. – Он посмотрел на Варю. Потом на коробку в руках у Ирины. – Ирина Львовна. Сделайте копии. Три. Сегодня же. Одну Гаврилову. Одну в Смоленск, в транспортную прокуратуру, заказным, с уведомлением. Одну – мне.

– А оригинал?

Рябов помолчал.

– Оригинал – Глебу Аркадьевичу, – сказал он. – Покажите ему. Лично. Пусть посмотрит на свою подпись. Пусть прочитает записку. Пусть Денис послушает, что он скажет.

Денис открыл глаза.

– Я поеду, – сказал он. – Я давно хотел, чтобы он прочитал это при мне.

Глава 30. Признание

Ирина Львовна Мирская пятнадцать лет входила в этот дом без звонка.

У неё был свой ключ от калитки и свой код от ворот. Её знала собака, старая немецкая овчарка по кличке Грета, которая сейчас лежала в будке и даже не подняла головы. Её знала домработница Валентина, которая открыла дверь, увидела её и Дениса за её спиной и молча отступила в сторону, прижав руки к фартуку. Её знал этот дом: скрип третьей ступеньки на лестнице, запах воска и ладана в прихожей, тиканье напольных часов в гостиной. Она знала, где лежат тапочки для гостей и в каком шкафу Глеб Аркадьевич держит коньяк, который ему давно нельзя.

Сегодня она не стала снимать пальто.

– Он в кабинете, – сказала Валентина шёпотом. – С утра. Не ел. Врач был, укол сделал. Сказал – покой.

– Спасибо, Валя.

Денис стоял у двери, не входя дальше прихожей. Смотрел на вешалку, на зеркало в резной раме, на фотографию над комодом, где ему было лет пятнадцать, на велосипеде, с разбитой коленкой, смеющийся.

– Иди, – сказал он тихо. – Я тут постою. Он не должен знать, что я слышу. Иначе он будет говорить для меня. А мне надо, чтобы он сказал для тебя.

Ирина кивнула.

Коробку из-под печенья она несла в руках. Копии лежали у Гаврилова, у Рябова и в почтовом отделении на Смоленской, в конверте с уведомлением. Здесь был оригинал. Серая папка, перевязанная тесёмками, и под ней, в конверте, листок в клетку.

Она поднялась по лестнице. Третья ступенька скрипнула. Ирина подумала, что слышит этот скрип последний раз в жизни.

Ночью она не спала. Сидела в своей съёмной квартире в Новом посёлке, на кухне, с лампой под зелёным абажуром, и раскладывала папины бумаги по столу. Акт. Ведомости. Расписки. Она читала их, как читала когда-то в студенчестве чужие истории болезни: внимательно, по порядку, не позволяя себе чувствовать. Потом дошла до листка в клетку. И перестала читать. Просто сидела и смотрела на папин почерк, на то, как съезжают вниз строчки, как в слове «Иришка» дрогнула рука.

Под утро она вспомнила дачу в Кубинке. Старый диван с продавленной пружиной, клетчатый плед, запах яблок с веранды. Она тогда, в двенадцать, обшарила под этим диваном всё. Дважды. С фонариком. Ножика не было. А папа, оказывается, нашёл его потом, через тринадцать лет, когда дачу продавали и грузчики выносили диван. Сунул в карман. И молчал, ждал её защиты. До защиты оставалось три недели. Он не дождался.

Папа любил подарки, которые надо ждать. Она это помнила. На Новый год он прятал коробки на антресолях и неделю делал вид, что ничего не купил.

Кабинет был в конце коридора. Дверь приоткрыта. Ирина постучала и вошла, не дожидаясь ответа.

Ступин сидел в кресле у окна. В домашнем свитере, с пледом на коленях. Перед ним на столике стояла чашка с остывшим чаем, лежали таблетки в пластиковой коробочке, телефон. Он смотрел в окно, на заснеженный сад, на купол собора над крышами. Когда она вошла, он не обернулся.

– Ирочка, – сказал он. – Я знал, что ты придёшь.

– Здравствуйте, Глеб Аркадьевич.

– Садись.

Она не села. Подошла к столу, к его большому письменному столу из тёмного дерева, за которым он подписывал договоры, и поставила на столешницу коробку. Открыла. Достала серую папку. Положила перед ним, на столик у кресла, поверх таблеток.

Ступин посмотрел на папку. На надпись тушью: «Акт ревизии. Касса отделения. Мирский Л. Г.». Долго смотрел. Лицо у него не изменилось. Только пальцы на подлокотнике сжались.

– Где? – спросил он.

– В бункере для угля. В девятом вагоне. В тупике номер четыре. Пятнадцать лет. Под антрацитом. Папа края коробки варом залил. В горящем вагоне.

– Лев Гордеевич был очень аккуратный человек, – сказал Ступин.

– Да.

– Ты прочитала?

– Прочитала.

Он не стал открывать папку. Отодвинул её от себя, на край столика. Так отодвигают тарелку, когда больше не могут есть.

– Тогда что ты хочешь от меня услышать?

Ирина достала из конверта листок в клетку. Положила ему на колени, на плед.

– Это, – сказала она. – Прочитайте вслух.

Ступин взял листок. Поднёс к глазам. Очки лежали на столе, он не стал их надевать, держал листок на вытянутой руке, щурясь. Губы у него зашевелились.

– Вслух, Глеб Аркадьевич.

Он посмотрел на неё. В его выцветших голубых глазах что-то мелькнуло. Ирина знала этот взгляд. Пятнадцать лет она видела его на совещаниях, когда кто-то из подчинённых осмеливался возразить. Тяжёлый, холодный, оценивающий. Сейчас он не действовал.

Ступин начал читать.

– «Если кто найдёт, прошу передать в прокуратуру. Груз в девятом вагоне – наличные деньги кассы отделения, вывозятся по распоряжению Ступина Г. А. без документов…»

Он читал медленно. Голос у него сначала был твёрдый, начальственный, как будто он зачитывал приказ на планёрке. Потом стал тише. На словах «Двери тамбуров заперты снаружи на секретные замки» он остановился. Сглотнул. Продолжил. На словах «Иришка, прости, я не успел отдать тебе ножик» замолчал совсем.

Ирина стояла и ждала.

– Дочитайте.

– «Он под диваном был. Я его нашёл. Л. Мирский. Четырнадцатое одиннадцатого, четыре часа тридцать одна минута».

Ступин опустил руку с листком на плед. Сидел и смотрел на свои колени.

– Что это был за груз, Глеб Аркадьевич?

Он молчал долго. Напольные часы внизу, в гостиной, пробили одиннадцать. Ирина считала удары.

– Деньги, – сказал Ступин наконец. – Ты же прочитала. Чёрная касса. Отделение дороги. Это было… тогда так было. Все так делали. Грузовые тарифы, левые вагоны, металлолом, аренда путей. Наличные. Их нельзя было держать в Москве, там проверки. Их надо было вывезти. В Смоленск. Там были люди. Там всё отмывалось.

– Сколько?

Он назвал сумму. Ирина не моргнула. Она видела эту сумму в списке Мирского, в графе «итого», и сосчитала нули ещё вчера ночью.

– Папа поехал проверить.

– Твой отец… – Ступин поднял голову. – Твой отец пришёл ко мне за неделю до того. Положил на стол бумагу. Сказал: Глеб Аркадьевич, я знаю. Я тридцать лет ревизор, у меня всё сходится, кроме вас. Даю вам неделю, чтобы вы сами всё вернули в кассу и написали явку. Через неделю я пишу в прокуратуру. – Ступин коротко засмеялся, без звука. – Неделю. Он дал мне неделю. Как вагон. Семь дней.

– И вы решили вывезти деньги.

– Я решил вывезти деньги. А потом сделать так, чтобы их не было. Не было груза. Не было ящиков. Пожар в служебном купе, небольшой, контролируемый. Ящики сгорают, проводница виновата, недосмотрела за печкой. Списываем. Твоему отцу нечего проверять, нет предмета. Это было… это было разумно.

– Разумно.

– Тогда так казалось. – Ступин посмотрел на неё. – Я не думал, что он поедет сам. Он сказал на платформе: я поеду с грузом, я прослежу. Я не мог его остановить при всех. При проводнице. При Гуляеве. Он сел. Нина его вписала. Я стоял на перроне и думал: Корней разберётся. Корней его в Сухой Ветле высадит, придумает что-нибудь. Сердце прихватило, или ещё что.

– А Корней не высадил.

– Корней запер двери, – сказал Ступин. – Тамбуры. На секретки. Я ему велел. Чтобы пассажиры не мешали, не лезли в служебное, пока там горит. Чтобы проводница не открыла раньше времени. Я думал: пять минут. Он подожжёт, спрыгнет, ящики сгорят, огонь погасят. Пассажиры испугаются, проводница огнетушителем зальёт. Пять минут.

– А папа?

Ступин замолчал.

– Глеб Аркадьевич. Папа был в служебном купе. С ящиками. Вы знали?

– Я знал, – сказал Ступин.

Он сказал это тихо, глядя ей прямо в глаза. Без защиты. Без объяснений. Ирина почувствовала, как у неё холодеют руки.

– Корней мне позвонил с разъезда. Из будки дежурного. Сказал: ревизор в служебном, с ящиками. Не выходит. Заперся изнутри. Что делать? – Ступин закрыл глаза. – И я сказал: делай как договаривались.

Тишина.

В тишине Ирина слышала, как тикают часы внизу. Как скрипит снег под окном: Грета вылезла из будки и пошла куда-то через сад. Как бьётся её собственное сердце, медленно, тяжело, гулко.

– Двадцать три человека, – сказала она. – По ведомости. И папа. Двадцать четыре.

– Деревянный вагон. Старый. Лак. Керосин. Корней перестарался. Ветер на мосту. – Ступин говорил это ровно, как заученное. Как будто повторял себе это пятнадцать лет, каждую ночь, и слова стёрлись, как ступеньки. – Я не хотел. Ирочка. Клянусь тебе. Я не хотел, чтобы так.

– Но сказали: делай как договаривались.

– Сказал.

– А потом?

– А потом я сделал всё, чтобы виновата была проводница. – Ступин открыл глаза. – Экспертиза. Акты. Свидетели. Зуевой я помог с квартирой. Гуляеву объяснил, что у него внуки. Прова, обходчика, напоили и дали подписать. Доска на разъезде, без строки. Неопознанный двадцать четвёртый в Бозне. А тебя…

Он запнулся.

– А меня? – спросила Ирина.

Ступин смотрел на неё. И Ирина вдруг поняла то, что должна была понять пятнадцать лет назад. Что знала всегда. Что не позволяла себе знать.

– Вы меня нашли, – сказала она. – Через год. Пришли на кафедру, где я работала. Сказали: я знал вашего отца, мы вместе работали, я хочу создать фонд в память о погибших, мне нужен человек с образованием психолога, который понимает горе. Вы дали мне работу. Квартиру помогли купить. Когда я разводилась, адвоката нашли. Вы были мне… – Голос у неё сорвался. – Вы были мне как второй отец.

– Да.

– Почему?

Ступин долго молчал.

– Потому что я не мог тебе его вернуть, – сказал он. – А потом – смог. Других смог. Денису. Белкину. Двумстам шестидесяти одному. А его не мог. Он не был вписан. Его вычеркнули. Я вычеркнул. Я сам. Своей рукой. На первой странице. Когда Корней принёс ведомость из огня, я сидел над ней всю ночь и стирал его строчку. Ластиком. Чтобы не было. Ни в акте, ни в ведомости. Ни на доске. Нигде. – Он поднял на неё глаза, полные слёз. – Я пытался его потом вписать. Ирочка. Знаешь, сколько раз? Я писал его имя на каждой пустой строке. И читал. А он не приходил. Ни разу. Вагон его не отдавал. Он не хотел ко мне.

Ирина стояла и смотрела на старика в кресле, на плед, на коробочку с таблетками, на мокрые выцветшие глаза. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет она приносила ему отчёты, пила с ним чай, слушала его рассказы о сыне. Она плакала у него в кабинете, когда умерла её мать. Он держал её за руку.

Этой самой рукой он стёр папину строчку.

– Он не хотел к вам, – сказала Ирина. – Он не хотел выходить к убийце.

Ступин вздрогнул, как от пощёчины.

– А двести шестьдесят один? – спросила она. – Залоги. Бездомные. Жора Кукушкин. Гена Сомов. Белкин. Лапин Артём, которому было девятнадцать. Вы знали, что вагон их берёт?

– Знал.

– С самого начала?

– С третьего раза, – сказал Ступин. – Когда Денис вернулся в третий раз и сказал: папа, за мной кто-то вошёл. Живой. Я не поверил. А потом в газете прочитал, что пропал проводник. – Он смотрел в пол. – А потом я перестал читать газеты.

– И продолжали.

– Продолжал.

– Почему?

– Потому что Денис, – сказал Ступин. Голос у него вдруг стал высоким, надтреснутым, почти детским. – Потому что Денис приходил домой и садился за стол. Вон за тот. И ел суп. И говорил: пап, а помнишь. И смеялся. А потом уезжал, и в доме становилось так тихо, что я слышал, как мухи бьются о стекло зимой. Ирочка. Зимой. Ты понимаешь, что такое, когда зимой слышишь мух? Их нет. А ты слышишь. И считаешь дни до четверга. И знаешь, что за каждый четверг кто-то платит. И всё равно считаешь. И пишешь. И читаешь вслух. Потому что если не напишешь, он не придёт. А если не придёт, ты его убил. Второй раз. Сам.

Он заплакал. Открыто, некрасиво, сгорбившись в кресле, закрыв лицо руками. Листок в клетку соскользнул с пледа на пол.

Ирина нагнулась и подняла его.

– Его убили не вы, – сказала она. – Его убила трасса и сто восемьдесят километров в час. Вы его не убивали ни разу. Ни первый, ни второй. А моего отца – убили. И двадцать три человека. И двести шестьдесят одного. Вы. Своими словами. «Делай как договаривались».

Ступин не отнимал рук от лица.

– Я знаю, – сказал он глухо. – Я знаю.

За спиной у Ирины скрипнула дверь.

Она не обернулась. Знала, кто там. Видела, как Ступин медленно опускает руки. Как поднимает голову. Как его лицо, мокрое, красное, перекошенное, вдруг становится белым. Совсем белым, как бумага.

Денис стоял в дверях кабинета.

Он стоял неподвижно, засунув руки в карманы куртки. Он не был бледным. Он был румяным, живым, вписанным. Только глаза у него стали другими. Варя говорила Ирине, что у Дениса в глазах всегда было что-то детское, смешливое. Сейчас там ничего такого не было.

– Ты слышал, – сказал Ступин.

– Я всё слышал, папа.

– Денис…

– «Делай как договаривались», – сказал Денис. – Я тебя всю жизнь этой фразой слышал. Когда я в восьмом классе разбил окно в школе, и ты звонил директору. «Делай как договаривались». Когда меня с гонок забирали в отделение. «Делай как договаривались». Я думал, это так. Твоя присказка. Как у Мирского – «горжусь, сама решай чем».

Ступин смотрел на сына. Губы у него дрожали.

– Я сто сорок девять раз вернулся, – сказал Денис. – Сто сорок девять. И за каждый раз кто-то сел в вагон вместо меня. И ты знал. Ты сидел со мной за столом и знал. Ты давал мне суп и знал.

– Я хотел, чтобы ты жил.

– Я не живу, папа. Я умер шесть лет назад на сто восьмидесяти. – Денис вынул руку из кармана. Посмотрел на ладонь. На серый ожог, старый, въевшийся. – А ты не дал мне умереть. Ни разу. Я каждый раз в вагоне думаю: всё, теперь не впишет, теперь отпустит. А ты пишешь. И я опять сажусь за этот стол. И опять. Ты не меня возвращал. Ты себя. Себе.

Ступин хотел подняться с кресла. Не смог. Схватился рукой за грудь. Ирина увидела, как его пальцы сжимают свитер слева, на груди, там, где под свитером, в нагрудном кармане рубашки, лежал вырванный лист.

– Денис, – выдохнул он.

– Ты мне должен одну вещь, папа, – сказал Денис. – Одну. Последнюю.

Ступин смотрел на него. Рот у него открылся, глаза закатились. Тело обмякло в кресле, рука соскользнула с груди.

– Валя! – закричала Ирина. – Валя! Скорую!

Денис кинулся к отцу. Подхватил его голову, не дав удариться о подлокотник. Ступин дышал. Хрипло, со свистом, но дышал. Губы у него посинели.

Внизу хлопнула дверь, затопали шаги. Валентина вбежала в кабинет с телефоном в руке, увидела хозяина, вскрикнула. Ирина отобрала у неё телефон и сама набрала номер, сама продиктовала адрес. Голос у неё был спокойный, ровный, профессиональный. Голос директора фонда.

Денис стоял на коленях у кресла и держал отца за руку.

– Не умирай, – говорил он тихо. – Слышишь, папа? Не смей. Не сейчас. Ты мне ещё лист должен. Не смей.

Скорая приехала через двенадцать минут. Ирина засекла.

Когда носилки выносили из дома, Ступин на секунду пришёл в себя. Открыл глаза. Нашёл взглядом сына, который шёл рядом, держась за край носилок. Губы у него зашевелились.

Ирина была рядом и слышала.

– В кармане, – сказал Ступин. – Возьми. Сынок. Возьми сам. Я не могу.

Денис наклонился к нему. Но врач уже отстранил его, носилки вдвинули в машину, дверцы захлопнулись.

Скорая уехала, мигая синим, по Соборной горе вниз, к больнице на Ленина.

Ирина стояла у калитки рядом с Денисом. Валентина плакала на крыльце. Грета, старая овчарка, вышла из сада, подошла к Денису и ткнулась мордой ему в руку. Денис машинально погладил её по голове.

– Она меня помнит, – сказал он удивлённо. – Шесть лет. А помнит.

– Собаки помнят, – сказала Ирина.

Денис смотрел вслед скорой.

– Он сказал: возьми сам, – повторил он. – Лист. Он сказал: я не могу.

– Да.

– Он шесть лет его носил. У сердца. – Денис повернулся к ней. – Ирина Львовна. Вы поедете со мной в больницу?

Ирина посмотрела на серую папку, которую по-прежнему держала в руках. Потом на дом, на окна кабинета, на купол собора за крышей. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет она входила в этот дом без звонка.

– Поеду, – сказала она.

Она закрыла за собой калитку. И не стала запирать.

Пусть стоит открытой, подумала она. Пусть кто хочет входит. Ей самой сюда больше не надо, а дому, в котором так долго слышали мух зимой, полезно немного сквозняка.

Глава 31. Страница из нагрудного кармана

Вяземская районная больница стояла на улице Ленина, за старым парком, и была похожа на всё, что строили в семидесятые: пять этажей серого кирпича, крыльцо с козырьком, запах хлорки, щей и чего-то сладкого, лекарственного, от которого у Вари с детства сжимался желудок. Бабушка лежала на третьем, в ожоговом. Ступина положили на четвёртый, в кардиологию.

Варя узнала об этом от Ирины, по телефону, в пятницу вечером, когда сидела у бабушки на краю кровати и кормила её с ложки творогом, потому что бабушкины руки, всё ещё в бинтах, держать ложку не могли.

– Он здесь, – сказала Варя, убрав телефон. – Ступин. Этажом выше. Инфаркт.

Бабушка открыла рот для следующей ложки. Закрыла. Прожевала творог. Подумала.

– Выживет? – спросила она.

– Не знаю. Ирина говорит, тяжело.

– А сын при нём?

– При нём.

Бабушка кивнула. Посмотрела на свои забинтованные руки, лежащие поверх одеяла, как две белые варежки.

– Знаешь, Варвара, – сказала она, – я всю жизнь думала, что если встречу этого человека, то плюну ему в лицо. Я даже тренировалась. В молодости, в школе, когда никто не видел, у доски. Чтобы метко. – Она помолчала. – А сейчас думаю: вот он лежит этажом выше, старый, с больным сердцем. И сын рядом, которого он шесть лет мучил. И уже ничего не надо. Плевать не надо. Всё и так.

– Ба.

– Иди к ним, – сказала бабушка. – Ты же хочешь. Я вижу. У тебя лицо такое, как когда ты в девятом классе контрольную по алгебре не сдала и пришла меня просить переписать. Иди. Творог доем завтра.

Кардиология была тише ожогового. Длинный коридор, линолеум в клетку, пальма в кадке у поста медсестёр. Денис сидел на банкетке напротив двери реанимации. В той же светлой куртке, ссутулившись, сцепив руки между коленями. Рядом стоял пластиковый стаканчик с кофе из автомата, нетронутый. Ирины не было: ушла домой в двенадцатом часу, медсестра выгнала, оставили только сына.

Варя села рядом.

– Как он?

– Спит, – сказал Денис. – Под капельницей. Врач сказал, ночь покажет. Обширный. Сердце у него давно плохое, оказывается. Он мне не говорил. Шесть лет не говорил.

Он помолчал.

– Он сказал: возьми сам. В кармане. Ирина вам рассказала?

– Рассказала.

– Я не взял. – Денис смотрел на дверь реанимации. – В скорой меня к нему не подпустили. А потом его раздели, рубашку в пакет. Медсестра мне пакет отдала. Вот.

Он поднял с пола полиэтиленовый пакет с больничной биркой. Внутри были вещи: свитер, брюки, ремень, носки, рубашка в тонкую синюю полоску. Денис положил пакет себе на колени. Не открывал.

– Он там, – сказал он. – Лист. В кармане рубашки. Я его чувствую. Он тёплый.

– Почему ты не берёшь?

Денис долго молчал.

– Потому что он сказал «я не могу», – ответил он наконец. – Он сказал: возьми сам. Сынок. Я не могу. Если я сейчас залезу в пакет и возьму, пока он без сознания, это будет как будто я украл. Как Корней из огня. Я не хочу так. Я хочу, чтобы он отдал. Чтобы он сам. Хотя бы глазами.

Варя посмотрела на него. На пакет у него на коленях. На серый ожог на ладони.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда подождём.

Они ждали.

Медсестра, молодая, курносая, с хвостиком, дважды выходила на пост и дважды смотрела на них неодобрительно. Потом принесла им по чашке настоящего чая, в фаянсовых кружках с отбитыми ручками. Сказала: «Только тихо. Заведующий в два обход делает». Ушла.

Около часу ночи на лестнице послышались неровные шаги, и в коридор вышел Рябов. С забинтованной головой, в куртке нараспашку, с пакетом из круглосуточного магазина. Медсестра поднялась ему навстречу, но он показал удостоверение, которое у него, отстранённого, никто так и не отобрал, и она махнула рукой.

– Еда, – сказал он, садясь рядом с Варей. – Пирожки с капустой, кефир, сырки. Вы оба ничего не ели. Я знаю.

– Ты должен лежать.

– Я лежал. Мне надоело. – Рябов протянул Денису сырок. Денис посмотрел на сырок, как на диковину, потом взял и откусил. – У меня новости. Три. Хорошая, плохая и непонятная.

– Давай по порядку.

– Хорошая. Гаврилов меня восстановил. С понедельника. Позвонил в десять вечера и сказал, что приказ об отстранении отменён в связи с вновь открывшимися обстоятельствами. Голос был такой, будто он лимон съел. – Рябов криво улыбнулся. – Копия ревизии дошла. Он её прочитал. И позвонил куда-то в Смоленск. И ему оттуда тоже позвонили.

– А плохая?

– Плохая. Дачу Шабанова вскрыли сегодня в восемь. Пусто. Ни канистр, ни кусачек, ни фотографий. Всё вывез. Подвал, где меня держали, – тоже его, оказывается, в соседнем посёлке, на тёщу записан. Там только стул и моя кровь на полу. В розыске он с пяти вечера, по всей области. Но он у Ступина пятнадцать лет служил, он знает, как пропадать.

Варя кивнула. Она этого ждала.

– А непонятная?

Рябов помолчал. Достал из кармана бумажку.

– Я сегодня ездил на Кронштадтскую. К Зуевой. Анфисе Карповне. Хотел просто посмотреть, жива ли, с кем живёт. Позвонил. Она открыла. Маленькая, сгорбленная, в халате и с палочкой. Я сказал: я из полиции, по поводу девятого вагона. Она посмотрела на меня. И закрыла дверь. Без слова. – Рябов развернул бумажку. – А через пять минут дверь опять открылась, и она сунула мне вот это. И снова закрыла.

На бумажке, вырванной из отрывного календаря, крупным старческим почерком было написано: «Пусть придёт дочь».

Варя смотрела на эти три слова.

– Она знает, кто я, – сказала она.

– Похоже, – сказал Рябов. – Вся Вязьма знает, кто ты. Дочь той проводницы.

– Дочь, – повторила Варя. Взяла бумажку. Сложила и убрала в карман, к Лизиным ирискам.

– Пойдёшь? – спросил Рябов.

– Пойду. Завтра. Нет, уже сегодня. Днём, – сказала Варя. – Она пятнадцать лет ждала, чтобы кто-нибудь пришёл. Не полиция. Не Ступин. Дочь. Значит, ей есть что сказать дочери.

Денис держал кружку обеими руками и грел ладони.

– Можно спросить? – сказала Варя.

– Спросите.

– Какой он был? Раньше. До трассы.

Денис улыбнулся. Неожиданно, широко, по-мальчишески.

– Смешной, – сказал он. – Вы не поверите. Он был смешной. Когда мама была жива, он по воскресеньям жарил блины. Плохо жарил. Комом. Первый всегда в потолок подбрасывал, чтобы перевернуть, и он прилипал. У нас на кухне на потолке было пятно, жёлтое. Мама не давала закрашивать. Говорила: это память. – Он помолчал. – Потом мама умерла. Мне было восемнадцать. Он перестал жарить блины. Перестал смеяться. Стал… вот таким. Деловым. Тяжёлым. «Делай как договаривались». Я думал, это из-за неё. А это, наверное, из-за всего сразу. И из-за вагона тоже. Мама умерла через три года после пожара.

– Ты знал про пожар?

– Нет. Я думал, он просто начальник. Хозяин похоронного бюро. Фонд. Благотворительность. Я им даже гордился немного. – Денис покачал головой. – А потом я разбился. И проснулся в вагоне. И увидел там Нину Андреевну. И она мне сказала, где я. И я понял, кто меня вписал. И потом, в третий раз, я увидел, как за мной вошёл человек. Живой. Пожилой, в шляпе. И Нина Андреевна поставила галочку на полях. И я спросил: кто это? А она сказала: залог. За тебя.

Он замолчал. Поставил кружку на пол.

– Сто сорок девять галочек, – сказал он. – Нина Андреевна мне их показывала. В ведомости. Где моя фамилия, там на полях – столбик. Сто сорок девять. Я их наизусть знаю. Вы хотите – я вам перечислю.

– Не надо.

– Я всё равно знаю.

Рябов ушёл без четверти два, когда медсестра в третий раз пригрозила заведующим. Варя проводила его до лестницы. На площадке, под тусклой лампой, он остановился и взял её за руку. Повернул ладонью вверх. Задрал рукав. На запястье ещё виднелись бледные синие буквы, полустёртые мылом: «ЛЕСКОВА ВАРЯ. ТИМА. ЯМСКАЯ 32».

– Я прочитал, – сказал он. – Там, в тамбуре. Когда ты мои буквы мне читала. Я сначала твоё запястье увидел. И своё имя у тебя на руке. И подумал: кто-то меня помнит. Значит, я есть.

– Ты есть.

– В среду ты пойдёшь туда опять.

– Пойду.

– Тогда я тоже напишу, – сказал Рябов. – Себе. Тебя. Чтобы ты тоже была.

Он поцеловал её в запястье, туда, где буквы, и пошёл вниз по лестнице, держась за перила.

В половине третьего дверь реанимации открылась. Вышла врач, немолодая, усталая, в зелёной хирургической форме, с маской на подбородке. Посмотрела на Дениса.

– Сын?

– Да.

– Пришёл в себя. Спрашивает вас. – Врач помолчала. – Пять минут. Не больше. И не волновать.

Денис встал. Пакет так и держал в руках. Посмотрел на Варю.

– Пойдёмте, – сказал он. – Пожалуйста. Я один не смогу.

Врач нахмурилась, но ничего не сказала.

В реанимации было полутемно. Мигали зелёным мониторы, попискивал аппарат, капала капельница. Ступин лежал на высокой кровати с поднятым изголовьем, опутанный проводами. Лицо у него было серым, как больничная простыня, губы синеватые, под носом трубка кислорода. Он казался очень маленьким. Меньше, чем в кресле. Меньше, чем на перроне. Будто из него выпустили весь воздух.

Глаза у него были открыты.

Он увидел Дениса. Потом увидел Варю за его плечом. Ничего не сказал. Только пальцы на одеяле чуть шевельнулись.

Денис подошёл к кровати. Сел на табурет. Положил пакет себе на колени.

– Папа, – сказал он.

– Сынок, – сказал Ступин. Голос был не голос, а шорох. – Ты пришёл.

– Я тут. Всё время тут.

Ступин медленно перевёл взгляд на пакет. Смотрел на него долго. Потом снова на сына.

– Не взял, – сказал он.

– Нет.

– Почему?

– Ты сказал: возьми сам. А я хочу, чтобы ты отдал.

Ступин закрыл глаза. Монитор над его головой пискнул чаще, потом выровнялся. Варя стояла у двери, не дыша. Ей казалось, что если она вздохнёт, всё рассыплется.

– Открой, – прошептал Ступин, не открывая глаз.

Денис открыл пакет. Достал рубашку в синюю полоску. Развернул. Нагрудный карман был застёгнут на пуговицу. Денис посмотрел на отца.

– Открой, – повторил Ступин.

Денис расстегнул пуговицу. Сунул пальцы в карман.

И достал лист.

Варя видела его через полутьму. Сложенный вчетверо, потёртый на сгибах, с рваным краем слева, где он был выдран из сшивки. Желтоватая бумага, фиолетовые линии. Денис развернул его на одеяле, рядом с отцовской рукой. Сверху, на первой строке, химическим карандашом, ровным начальственным почерком: «Ступин Денис Глебович. Купе 6. Вязьма». И дата. И ниже – восемь пустых строк.

Нет. Не восемь. Семь.

На второй строке, под именем Дениса, было написано ещё одно. Не карандашом. Обычной шариковой ручкой, синей. Дрожащим, неровным, совсем не начальственным почерком, буквы клонились в разные стороны, как пьяные.

«Ступин Глеб Аркадьевич. Залог».

Денис смотрел на эту строчку. Варя видела, как у него побелели пальцы, державшие лист.

– Когда? – спросил он.

– Ночью, – прошептал Ступин. – После того, как ты не сел в машину. На перроне. Я приехал домой. Сел. Достал лист. Карандаша нет. Ведомости нет. Ручкой написал. – Он открыл глаза. Мутные, выцветшие, мокрые. – Я знаю, что ручкой не считается. Я знаю. Я просто хотел… чтобы было написано. Хоть где-нибудь. Что я тоже. Что за тебя – я.

– Папа.

– Двести шестьдесят один, – прошептал Ступин. – Ирочка сказала. Двести шестьдесят один человек. Я не считал. Я боялся считать. А надо было один. Один залог. Я. С самого начала. Я должен был войти в тот вагон, когда ты в первый раз из него вышел. Сам. Вместо Ильиной. А я… я послал Ильину.

Денис молчал.

– Отдаю, – сказал Ступин. – Сам. Возьми. Отнеси ей.

Он с трудом повернул голову и посмотрел на Варю.

– Варвара Андреевна. Нина Андреевна вашу… Ваша мать… – Он задохнулся. Монитор запищал. Варя шагнула было к кровати, но Ступин поднял палец, совсем чуть-чуть, и она остановилась. – Ваша мать мне сказала на платформе: у меня ведомость. Я думал, она дура. Упрямая баба. А она была единственная, кто знал, что такое ведомость. Что это не бумага. Это люди. Каждый. Поимённо.

– Да, – сказала Варя.

– Возьмите лист. Сдайте вагон. Как положено. И… – Он закрыл глаза. – И если можно… Если будет место. Возьмите меня с собой.

– Куда?

– В девятый. На сдачу. – Голос у него почти пропал. – Я хочу им сказать. Сам. Двадцати трём. Льву Гордеевичу. Нине Андреевне. Я им пятнадцать лет должен. Я не смогу сказать на суде. Не доживу до суда. Я знаю. Дайте мне сказать им.

Денис поднял глаза на Варю. В них стоял вопрос. И мольба.

Варя смотрела на старика на кровати, опутанного проводами. На серое лицо. На синие губы. На руку на одеяле, в которой когда-то был ластик.

– Дверь вас не пускает, – сказала она. – Вы же сами говорили.

– Не пускала, – прошептал Ступин. – Потому что я хотел взять. Я всегда хотел взять. А теперь я хочу отдать. Может, пустит.

Врач заглянула в дверь. Посмотрела на монитор. Нахмурилась.

– Всё. Хватит. Выходите.

Денис аккуратно сложил лист. По старым сгибам. Вчетверо. Встал. Наклонился к отцу и поцеловал его в лоб. Неловко, коротко. Как целуют маленькие мальчики, которых мамы заставляют поцеловать папу на ночь.

– Я приду утром, – сказал он.

– Приходи, – прошептал Ступин.

В коридоре Денис протянул лист Варе. Не сказал ни слова. Просто протянул.

Варя взяла. Лист был тёплый. Тёплый, как ведомость. Как ключ на шнурке под рубашкой. Как ручка двери девятого вагона в прошлую ночь.

Ведомость была у неё с собой. Она теперь всегда носила её с собой, за пазухой, под курткой, прижатую ремнём, как в поезде. Варя села на банкетку. Достала папку. Развернула тулупный лоскут. Открыла.

Последний исписанный лист. Строки, строки, строки, химический карандаш, разные почерки, мамин мелкий почерк на полях. И потом – рваный край. Обрывки бумаги, торчащие из сшивки, как корни вырванного зуба. И за ними – четыре чистые страницы. Первая уже не чистая: на ней её, Варина, строчка: «Ступин Денис Глебович. Купе 6. Вязьма. До сдачи вагона».

Варя приложила вырванный лист к рваному краю.

Ничего не произошло. Секунду. Две. Лист просто лежал, приложенный, рваный край к рваному краю, и они не сходились, потому что бумага за шесть лет истрепалась, обмахрилась.

Потом Варя почувствовала тепло.

Не в листе. В пальцах. В ладонях. Потом в груди, там, где обычно лежала папка. Тепло шло изнутри, волной, и Варя увидела – не поверила, увидела – как рваные края бумаги шевелятся. Медленно, как трава под водой. Как волокна тянутся друг к другу. Цепляются. Срастаются. Без клея, без ниток, сами, как кожа на заживающей ране.

Через минуту лист был на месте. Будто его никогда не вырывали. Только на сгибах остались следы, четыре тонкие линии крестом.

Денис стоял над ней и смотрел.

– Полная, – сказал он тихо.

Варя перевернула ведомость к первой странице. Там, где двадцать три строки, Нинины, и между четырнадцатой и пятнадцатой – стёртая. Варя знала, что там, она видела на просвет: «Мирский Лев Гордеевич. Служ. купе. Вязьма. Квит. № 004718».

Сейчас ей не нужно было смотреть на просвет. Строчка проступила. Сама. Бледно, едва-едва, серым по жёлтому, как проступает на стекле дыхание. Не химическим карандашом. Чем-то другим. Будто бумага вспомнила.

– Почти полная, – сказала Варя.

– Почему почти?

– Строку Мирского надо вписать заново. Как было. И груз. – Варя закрыла папку. – Это не мне писать. Это им. Маме и Льву Гордеевичу. Сами. Своей рукой. При сдаче.

Денис сел рядом с ней на банкетку. Долго молчал. Медсестра на посту выключила верхний свет, оставила только настольную лампу. Коридор погрузился в полутьму.

– Вы его возьмёте? – спросил Денис. – Отца. В вагон.

Варя смотрела на папку у себя на коленях.

– Если доживёт до среды, – сказала она. – И если дверь пустит. Это не я решаю.

– А кто?

– Вагон, – сказала Варя. – И мама.

Денис кивнул. Потом откинулся спиной к стене и закрыл глаза. Через минуту Варя поняла, что он спит. Глубоко, по-детски, с приоткрытым ртом. Вписанные спят, подумала она. Возвращённые не спали никогда, Ася жаловалась. А вписанный до сдачи – спит.

Она не стала его будить. Сняла куртку и укрыла ему колени. Сама сидела рядом, держа ведомость, и смотрела на дверь реанимации, за которой мигали зелёные огоньки.

В пять утра на улице, за окном, прошёл поезд. Товарный, длинный, тяжёлый, грохоча на стыках. Варя слушала, как он уходит на запад, и считала вагоны. Пятьдесят шесть. Как семью восемь. Бабушка была бы довольна. Она всегда говорила, что цифры успокаивают лучше валерьянки.

Где-то там, за городом, у Сухой Ветлы, стоял тёмный разъезд. И на нём, Варя знала, горел красный. Как каждую ночь. Пятнадцать лет.

До среды оставалось четыре дня.

Глава 32. Форменный значок

Кронштадтская улица начиналась у рынка и упиралась в овраг. Дома здесь были двухэтажные, деревянные, обшитые крашеной вагонкой, с резными наличниками, которые давно никто не подновлял. Номер одиннадцать стоял последним, у самого оврага. Зелёный, облупленный, с покосившимся крыльцом. На крыльце, у двери, лежал половик, связанный из старых капроновых чулок.

Варя постучала в субботу, в двенадцать дня.

Дверь открылась не сразу. Сначала за ней что-то долго шаркало, звякало, скрипело. Потом щёлкнул замок, потом второй, потом цепочка. Дверь приоткрылась на ладонь. В щели показался глаз. Светлый, водянистый, в сетке морщин.

– Лескова, – сказала Варя. – Варвара. Дочь.

Глаз смотрел на неё долго. Потом цепочка звякнула, и дверь открылась совсем.

Анфиса Карповна Зуева была маленькая, ниже Вари на две головы. Сгорбленная, в байковом халате с цветами, в шерстяных носках, с палочкой. Седые волосы, тонкие, как пух, заколоты на затылке гребёнкой. Лицо – печёное, в коричневых пятнах. Губы поджаты.

– Похожа, – сказала она. – Господи. Как похожа. Заходи.

В доме пахло кошками, геранью и валокордином. В крохотной прихожей висело зеркало, завешенное платком, как в доме, где покойник. Варя посмотрела на платок. Зуева заметила.

– Пятнадцать лет висит, – сказала она. – Не могу снять. Как сниму, так вижу. Иди на кухню.

Кухня была маленькая, чистая, с клеёнкой в клетку и с геранями на подоконнике. На столе стоял самовар, электрический, старый. Рядом – две чашки, сахарница, вазочка с сушками. Будто её ждали.

– Ждала, – сказала Зуева, перехватив её взгляд. – Как записку твоему парню отдала, так и ждала. Каждый день чашку ставлю. Садись.

Варя села. Зуева налила чаю, руки у неё тряслись, чай плескал на блюдце. Потом села напротив, положив палочку на колени. Посмотрела Варе в лицо.

– Брови, – сказала она. – Обожгла?

– Да.

– Там?

– Там.

Зуева кивнула. Помолчала. Взяла сушку, подержала в руке и положила обратно.

– Я её помню, – сказала она. – Нину. Не скажу, что любила. Она была колючая. С начальством спорила. Мне раз сказала, при всех, на планёрке, что у меня на станции туалеты для пассажиров хуже, чем в тюрьме. Я обиделась. Неделю с ней не здоровалась. – Зуева вздохнула. – А туалеты я потом отремонтировала. Она права была.

– Вы подписали акт, – сказала Варя.

Зуева посмотрела на неё. Губы у неё задрожали, потом сжались.

– Подписала, – сказала она. – Восемь сорок. Вагон номер девять принят на станции Вязьма в обгоревшем состоянии. Груз – почтовые отправления. Проводник на месте происшествия отсутствовала. – Она говорила, будто читала с листа. Пятнадцать лет помнила наизусть. – А вагона не было. Он на мосту горел. Его к вечеру на платформе притащили. А я подписала восемь сорок. Мне Ступин сам позвонил в семь утра. Сказал: Анфиса Карповна, у вас сын в Смоленске, ему квартира нужна. И я подписала. И у сына квартира. Трёхкомнатная. С видом на Днепр.

Она замолчала. Варя ждала.

– Я подписала, что принят, – сказала Зуева. – А его никто не принимал. Никогда. Он до сих пор не принят, девочка. Я это знаю. Я дежурная по станции сорок два года. Я знаю, что такое принят и что такое не принят. Каждую ночь с четверга на пятницу я просыпаюсь в пять двенадцать. Каждую. Пятнадцать лет. И слышу, как он приходит. Сюда, ко мне на Кронштадтскую, за два километра от вокзала. Слышу, как тормозит. Как лязгает сцепка. Как открываются двери. И жду, что кто-нибудь придёт ко мне и скажет: Анфиса Карповна, распишитесь о приёме. По-настоящему.

Варя достала из-за пазухи папку. Положила на стол, между самоваром и сушками. Не развернула. Только положила.

Зуева посмотрела на тулупный лоскут. Протянула руку. Остановилась, не коснувшись, как Нина.

– Это она? – прошептала она.

– Она. Полная. Почти.

– Тёплая, – сказала Зуева. – Я отсюда чувствую. Тёплая.

– В среду, – сказала Варя, – я её сдам. Вязьма. Перрон. Пять двенадцать. Как положено. Сменщик доводит, дежурный по станции принимает. Живой. Своей рукой.

Зуева медленно подняла на неё глаза.

– Я не дежурная, – сказала она. – Я на пенсии тринадцать лет. Я хожу с палкой. Меня на перрон не пустят, там турникеты.

– Пустят.

– Девочка. – Зуева покачала головой. – Дежурный по станции – это не человек. Это пост. Кто на посту стоит в момент прибытия, тот и дежурный. С журналом, с печатью, с правом подписи. Я на посту не стою. Моя подпись ничего не стоит. Пятнадцать лет назад стоила, а теперь нет.

Варя смотрела на неё. Чувствовала, как холодеет внутри.

– Тогда кто? – спросила она. – Пашутина? Она нас в отделение сдаст.

– Не Пашутина, – сказала Зуева. И вдруг улыбнулась. Неожиданно, беззубо, по-детски. – В ночь со среды на четверг у нас Лаптев дежурит. Костя. Я знаю, я его учила, когда он пришёл на станцию, пять лет назад, мальчишкой. Мы с ним до сих пор созваниваемся, он мне лекарства привозит. Он мне по графику всё рассказывает. Среда – его ночь.

– Лаптев, – повторила Варя.

– Константин Сергеевич Лаптев, – сказала Зуева. – Двадцать пять лет. Рыжий. Как морковка. И веснушки до ушей. – Она смотрела на Варю, и глаза у неё были мокрые. – Он мне знаешь что рассказывал, когда первый раз пришёл? Я его спросила: Костенька, а почему на железную дорогу? Молодой, рыжий, шёл бы в программисты. А он мне сказал: «Анфиса Карповна, меня в десять лет одна проводница из горящего вагона в окно выкинула. На мосту, у Сухой Ветлы. Я тогда руку сломал, а больше ничего. А она там осталась. Тётя Нина. Она мне сказала: не бойся. Я с тех пор не боюсь. Я хочу на этой дороге стоять. Чтобы встречать».

Варя не могла говорить.

– Он не знает, – продолжала Зуева. – Ничего не знает. Ни про ведомость, ни про то, что вагон ходит. Ему тогда сказали, что проводница пьяная была. Он не поверил. Он и сейчас не верит. Он мне говорил: я её помню, она трезвая была, она пахла яблоками и мазутом. – Зуева вытерла глаза рукавом халата. – Он примет. Если ты попросишь. Он ей должен. Он это знает.

– А вы? – спросила Варя.

Зуева выпрямилась на табурете. Насколько могла.

– А я приду, – сказала она. – С палкой. И с моим старым журналом, где я восемь сорок подписала. И при тебе, и при Косте, и при ней, при Нине, если она выйдет, – я эту строчку перечеркну. И напишу рядом: «Подпись недействительна. Вагон не принимался. Зуева». И распишусь. А потом пусть меня судят. Мне восемьдесят два. Мне не страшно.

Варя протянула руку через стол. Взяла сухую, морщинистую, дрожащую руку старухи. Сжала.

– Спасибо, Анфиса Карповна.

– Не за что, – сказала Зуева. – Чаю попей. Остыл совсем.

Бабушку выписали в понедельник.

Врачи не хотели. Говорили – рано, кожа на руках ещё не зажила, нужны перевязки, могут быть осложнения. Бабушка сказала, что перевязки ей может делать внучка, внучка не дура, а осложнения у неё будут, если она ещё неделю пролежит под этим радио. Заведующий ожоговым махнул рукой. Подписал.

Рябов отвёз их на Ямскую на «Ниве».

Дом стоял как раненый. Передняя половина – целая, с окнами, с крыльцом, с резным коньком на крыше. Задняя – чёрный провал, обгоревшие стропила, затянутые полиэтиленом. Гуляев с Митричем в выходные заколотили выгоревшие комнаты досками и поставили в передней буржуйку, найденную у Митрича в сарае. Бабушка вышла из машины, постояла у калитки, глядя на дом. Потом сказала:

– Ну что. Жить можно.

И пошла к крыльцу, отмахнувшись от Рябова, который хотел её поддержать.

Внутри было тесно, но тепло. Буржуйка гудела, на ней стоял бабушкин эмалированный чайник, спасённый с пожара, закопчённый с одного бока. На столе лежала клеёнка, новая, Лиза принесла. Фотография Нины в рамке, тоже спасённая, висела на гвозде над диваном, на прежнем месте.

Бабушка села на диван. Посмотрела на фотографию. Потом на Варю.

– Варвара, – сказала она. – Подай мне шкатулку. Из комода. Нижний ящик. Под простынями.

Варя подала. Шкатулка была маленькая, деревянная, с выжженным на крышке узором – ромашки. Варя её помнила с детства. Ей не разрешали её открывать. Бабушка говорила: там мои глупости.

– Открой, – сказала бабушка. – У меня руки не работают.

Варя открыла.

Внутри лежали бабушкины глупости. Брошка с красным камнем. Обручальное кольцо, тонкое, стёртое. Прядь светлых детских волос, перевязанная ниткой. Варя знала, чьих. Мамина школьная фотография, где мама с бантами, в первом классе. Пожелтевший тетрадный листок, сложенный вчетверо. И на самом дне, завёрнутый в носовой платок с кружевной каймой, маленький металлический предмет.

– Разверни, – сказала бабушка.

Варя развернула.

Значок. Овальный, эмалевый, синий с золотом. Крылатое колесо, эмблема железной дороги. И внизу, на полоске: «Проводник пассажирского вагона». Эмаль в одном месте облупилась, золото потускнело. На обороте – булавка и выцарапанное иглой: «Н. Л.».

– Её, – сказала бабушка. – Форменный. Она его на берет носила. Всегда. Даже в выходные, когда не на работе, на кофту цепляла. Гордилась.

– Откуда он?

– Мне его отдали. Вместе с вещами. Через месяц после пожара. Из прокуратуры пришёл пакет. Там часы её, остановившиеся. Туфля одна. Пряжка от ремня. И вот это. – Бабушка смотрела на значок. – Значок был не на ней. Его на насыпи нашли. Под окном. Рядом с тем местом, где лежал рыжий мальчик. Он у мальчика в кулаке был. Мальчик его сжимал, когда его скорая забирала. Не отдавал. Только в больнице разжали.

Варя держала значок на ладони. Он был лёгкий. Холодный. Совсем не такой, как ведомость или ключ.

– Она ему отдала, – сказала Варя. – Когда в окно выкидывала. Чтобы не боялся.

– Наверное, – сказала бабушка. – Я так и думала все эти годы. Я его в шкатулку положила и не доставала. Думала: если достану, начну плакать и не остановлюсь. – Она помолчала. – А теперь вот достала. И не плачу. Видишь?

Варя видела. Бабушка не плакала. Она сидела на диване, прямая, строгая, с забинтованными руками на коленях, и смотрела на внучку так, как смотрела на неё на выпускном в одиннадцатом классе.

– Надень, – сказала бабушка. – В среду. На берет. Как она носила. Набок.

– Ба…

– Ты сменщица. – Бабушка сказала это так просто, будто речь шла о дежурстве по классу. – Я всё знаю, Варвара. Мне Лиза рассказала, мне Тимофей рассказал, мне Савва Петрович рассказал. Ты у меня думала, что я старая дура, и ничего не понимаю. А я сорок лет учила детей, которые мне врали. Я всё понимаю. Ты поедешь в среду. Ты примешь у неё вагон. И доведёшь до Вязьмы. И сдашь. Правильно?

– Правильно.

– Тогда надень её значок. Пусть она видит, что ты своя. Пусть знает, кому сдаёт.

Варя смотрела на значок на ладони. Потом на фотографию над диваном. Мама в берете набок. На берете – маленький синий овал. Тот самый.

Она приколола значок к своему форменному берету, который лежал на столе. Набок. Как на фотографии.

– Вот, – сказала бабушка. – Вот теперь похожа.

В тот же вечер, когда Рябов ушёл в отдел, а Лиза уехала домой, они сидели вдвоём у буржуйки. Бабушка пила чай через трубочку, которую ей принесла Лиза: держать кружку бинтами было неудобно. Варя перебинтовывала ей левую руку, осторожно, по одному обороту, как показала медсестра.

– Я хочу поехать, – сказала бабушка.

Варя остановилась.

– Ба. Нет.

– В Вязьму, – сказала бабушка. – На перрон. Не в поезд, не бойся. Я не дура. На перрон. В пять двенадцать. Я хочу встретить. Я пятнадцать лет слышу, как она фонарём звенит у калитки по четвергам. И ни разу не вышла. Боялась. А в этот четверг выйду. На перрон. Встречу. – Бабушка поставила кружку. – И провожу.

Варя молчала. Потом кивнула и продолжила бинтовать.

– Ещё одно, – сказала бабушка, когда она закончила. – Если ты не вернёшься…

– Я вернусь.

– Если ты не вернёшься, – повторила бабушка учительским голосом, тем, которым не дают перебивать, – я тебя сама оттуда достану. Мне семьдесят четыре. Я прожила всю жизнь в этом городе. Я знаю, где Сухая Ветла. Я сяду в Тимофееву «Ниву» и поеду. И буду стоять на мосту до тех пор, пока ты не выйдешь. Хоть сто лет. Поняла?

– Поняла, ба.

– Вот и хорошо. – Бабушка откинулась на спинку дивана. Закрыла глаза. – А теперь иди спать. Тебе завтра в депо. Савва звонил, что-то у них там с тепловозом.

Но спать она не пошла. В одиннадцатом часу, когда бабушка задремала, Варя надела берет со значком и пешком пошла на вокзал.

Ночью вяземский вокзал был пустой и гулкий. Жёлтые колонны, лампы под потолком, буфет с опущенной шторкой. На перроне мела позёмка. Варя прошла мимо зала ожидания к служебной двери с табличкой «Дежурный по станции» и постучала.

Открыл молодой человек в форменной куртке. Высокий, худой, с длинной шеей. Рыжий. Совсем рыжий, огненный, с веснушками на носу и на скулах, даже на ушах. Светлые ресницы. Он посмотрел на неё вопросительно, вежливо, устало.

– Вы ко мне? Я Лаптев. Дежурный.

– Я проводница, – сказала Варя. – С шестьсот шестьдесят восьмого. Восьмой вагон. Лескова.

Лаптев смотрел на неё. Лицо его не изменилось. Только взгляд медленно поднялся с её лица на берет. На маленький синий овал на берете. На крылатое колесо. На облупившуюся в одном месте эмаль.

Он побледнел так, что веснушки стали тёмными, как брызги краски.

– Это… – сказал он. Голос сел. – Откуда у вас…

– Это мамин, – сказала Варя. – Нины Андреевны Лесковой. Вы его держали в кулаке. На насыпи. Вам было десять.

Лаптев отступил на шаг в дежурку. Сел на стул у пульта, не глядя. Варя вошла и закрыла за собой дверь. На пульте мигали огоньки, гудел селектор, на столе лежал раскрытый журнал движения. Рядом – печать в жестяной коробочке.

– Я его потом искал, – сказал Лаптев. – Когда вырос. Мне сказали, что в больнице разжали и отдали в прокуратуру с вещами. Я думал, он в архиве. Я писал запрос. Мне не ответили.

– Он был у бабушки. В шкатулке.

– Лескова, – сказал Лаптев. – Лескова. Вы дочь.

– Да.

Он смотрел на неё долго. Потом сказал то, что Варя меньше всего ожидала услышать.

– Она не пила, – сказал он. – Я знаю, что все говорят. Она не пила. От неё пахло яблоками. Она мне яблоко дала в Москве, когда мы садились. Красное. Я его так и не съел.

– Я знаю, – сказала Варя. – Константин Сергеевич. Я к вам с просьбой. Она будет странная. Вы, наверное, мне не поверите.

– Говорите, – сказал Лаптев. – Я пятнадцать лет жду, что кто-нибудь придёт со странной просьбой. Анфиса Карповна сказала, что придут.

Варя рассказала. Не всё. Про ведомость, про сдачу, про подпись. Про то, что в ночь на четверг к первому пути придёт поезд, и в хвосте у него будет вагон, которого нет. Лаптев слушал, не перебивая, сцепив на коленях длинные веснушчатые пальцы. Когда она замолчала, он посмотрел на журнал движения. Потом на печать в жестяной коробочке.

– Пять двенадцать, – сказал он. – Первый путь. Я буду на перроне. С журналом и с печатью. – Он поднял на неё светлые глаза. – Я и так каждый четверг выхожу к шестьсот шестьдесят восьмому. Сам не знаю зачем. Встаю у хвоста и жду. Сменщики смеются.

– Больше не будут, – сказала Варя. – В этот четверг вам будет кого встречать.

Во вторник утром, в половине девятого, позвонил Хрусталёв.

Варя стояла на крыльце с кружкой чая и смотрела, как падает снег на сгоревшую половину дома. Хрусталёв не поздоровался.

– Отменили, – сказал он.

– Что?

– Шестьсот шестьдесят восьмой. На эту среду. Телеграмма из Москвы, из дирекции. В связи с проведением следственных мероприятий. Состав ставят на прикол, бригаду распускают до особого распоряжения. – Хрусталёв помолчал. Голос у него был пустой. – Лескова. Шестьсот шестьдесят седьмой в четверг тоже. До конца месяца оба.

Варя стояла на крыльце. Снег падал ей в кружку и таял.

– Без шестьсот шестьдесят восьмого вагон не придёт, – сказала она.

– Не придёт, – сказал Хрусталёв. – Он к номеру ходит. Ты знаешь.

– А у Дениса… – Варя запнулась. – Денис вписан до сдачи. Но больше семи дней не будет. В четверг на рассвете…

– Знаю, – сказал Хрусталёв. – Я всё знаю, Лескова. Приезжай в депо. К Митричу. Савва там уже. Есть одна мысль. Дурная. Под суд можем пойти все.

– Еду, – сказала Варя.

Она вылила чай в снег. Вернулась в дом. Бабушка сидела на диване и смотрела на неё.

– Отменили? – спросила она.

– Отменили.

Бабушка кивнула. Будто ждала.

– Значит, будет не по расписанию, – сказала она. – Нина тоже никогда по расписанию не жила. Иди.

Варя надела куртку. Взяла берет со стола. Синий значок блеснул на нём в свете буржуйки. Она надела берет. Набок.

Глава 33. Отмена

В бригадной комнате вяземского депо пахло мазутом, табаком и пригоревшей гречкой. Кто-то варил её на плитке в углу и забыл. Кастрюля стояла теперь на подоконнике, остывая, и над ней висел сизый дымок. За длинным столом, покрытым исцарапанной клеёнкой, сидели трое: Гуляев, Митрич и Хрусталёв. Перед Хрусталёвым лежала телеграмма. Перед Митричем – схема путей, начерченная от руки на обороте старого графика. Перед Гуляевым – ничего. Он сидел, положив на стол тяжёлые руки, и смотрел в стену.

Варя вошла, стряхивая снег с берета. Хрусталёв поднял голову. Увидел значок. Замер.

– Нинкин, – сказал он тихо.

– Бабушка отдала.

Хрусталёв смотрел на значок долго. Потом отвёл глаза.

– Садись, Лескова.

Она села. Хрусталёв подвинул к ней телеграмму. Варя прочитала: дирекция, Москва, распоряжение, поезда шестьсот шестьдесят семь и шестьсот шестьдесят восемь отменить до тридцатого ноября в связи со следственными мероприятиями, состав отставить в депо Вязьма, бригаду освободить. Подпись. Печать.

– Это из-за ревизии, – сказал Хрусталёв. – Гаврилов отправил копию в Смоленск, Смоленск – в Москву. В Москве испугались. Там ведь фамилии. Не только Ступин. Ещё трое из нынешнего руководства дороги. Тогда они были мелкими, сейчас – большие люди. Им не надо, чтобы этот поезд ходил. Им надо, чтобы он стоял в депо и никто про него не вспоминал.

– Состав здесь? – спросила Варя.

– Здесь, – сказал Митрич. – На седьмом пути. С прошлого четверга. Шестьсот шестьдесят седьмой же тоже не пошёл, когда у тебя в тамбуре нож нашли. Восемь вагонов. Твой восьмой – в хвосте. Я его вчера смотрел. Котёл исправный, отопление работает. Дверь в торце, которую Савва ломом вскрыл, заварили, но я её распилю. Полчаса работы.

– Тепловоз?

Митрич посмотрел на Гуляева. Гуляев ничего не сказал.

– Поездной тепловоз в Москву угнали, на ремонт, – сказал Митрич. – Есть маневровый. Тот самый, на котором Савва кузов вытаскивал. Тэ-Э-эМ второй, шестьдесят восьмого года выпуска. Старый, как я. Но по магистрали пойдёт. Восемьдесят даст. С одним вагоном – даже под сотню.

– С одним вагоном, – повторила Варя.

– Весь состав нам не взять, – сказал Хрусталёв. – Восемь вагонов маневровый не потянет по подъёму у Мещерской. И не надо. Нужен восьмой. Девятый цепляется к хвосту. Хвост – это восьмой. Всё.

Варя переводила взгляд с одного на другого.

– Это мысль Аркадия Семёновича? – спросила она. – Дурная?

– Это не вся мысль, – сказал Хрусталёв. – Это половина. Вторая половина хуже.

Он помолчал. Потом достал из кармана кителя сложенный лист. Развернул. Это был бланк. Маршрутный лист пассажирского поезда, с фиолетовым штампом в углу.

– Вагон приходит к номеру, – сказал Хрусталёв. – Ты знаешь. Пров тебе говорил. Номер для него – как имя. Шестьсот шестьдесят восемь. Он пятнадцать лет приходит только к нему. Когда в прошлом году поезд один раз пустили под другим номером, из-за ремонта, шестьсот шестьдесят шестым, – не пришёл. Гена тогда в тетради записал. Стоянка у Сухой Ветлы была, а сцепки не было.

– Значит, нам нужен шестьсот шестьдесят восьмой.

– Значит, нам нужен шестьсот шестьдесят восьмой, – кивнул Хрусталёв. – Которого нет. Который отменён. Который, если мы его пустим, никто не пускал. Это не нарушение графика, Лескова. Это самовольный выход на магистраль. Это уголовное дело. На всех. На меня – за маршрутный лист. На Савву – за тепловоз. На Митрича – за вагон. На тебя – за то, что ты на нём едешь проводницей.

– И на Лаптева, – сказал Гуляев, впервые подав голос. – Если он нас со станции выпустит.

Все помолчали.

– Как выйти на магистраль? – спросила Варя. – Ночью. Там же движение.

– Вот тут, – сказал Митрич и ткнул заскорузлым пальцем в свою схему, – и начинается самое интересное.

На схеме была линия, идущая с востока на запад. Москва справа, за краем листа. Гагарин. Мещерская. Сухая Ветла, обведённая карандашом. Мост через Ветлянку, нарисованный двумя чёрточками. Вязьма слева, большой кружок.

– В ночь со среды на четверг на перегоне Мещерская – Сухая Ветла окно, – сказал Митрич. – Технологическое. С двух ночи до шести утра. Путейцы меняют рельсовую плеть у восемнадцатого пикета. Это давно было в графике, ещё с лета. Движение по второму пути закрыто. По первому – только хозяйственные поезда, к месту работ и обратно. Пассажирских нет, раз шестьсот шестьдесят восьмой отменили. Товарные пустили в обход, через Ржев.

– Значит, путь пустой.

– Значит, путь пустой, – сказал Митрич. – Почти. Путейская летучка пройдёт в два ночи. Потом – тишина. До шести.

– И мы выходим как хозяйственный, – сказал Гуляев. – Тепловоз и вагон-теплушка. Для бригады путейцев. Вагон восьмой – как вагон для обогрева рабочих. Такое бывает. Лаптев нас по станции выпускает к месту работ, в сторону Мещерской. Мы проходим Сухую Ветлу, мост, доходим до Мещерской. Там стрелочный перевод, можно оборот сделать – тепловоз на другой конец. И идём обратно. На запад. К Вязьме. Как шестьсот шестьдесят восьмой.

– Без разрешения диспетчера на обратный ход.

– Без разрешения, – сказал Гуляев.

– А если поездной диспетчер увидит?

– Увидит, – сказал Хрусталёв. – Обязательно увидит. На табло в Смоленске загорится занятость перегона. Он запросит Лаптева. Лаптев скажет – хозяйственный возвращается с места работ. Это правда. Почти. Диспетчер спросит номер. И тут… – Хрусталёв замолчал.

– И тут Лаптев скажет: шестьсот шестьдесят восемь, – закончила Варя.

Хрусталёв кивнул.

– Диспетчер решит, что дежурный сошёл с ума. Или напился. Остановить нас он не сможет – на перегоне светофоры автоблокировки, они нам зелёные дадут, если путь свободен. А путь будет свободен. Он позвонит в отделение. В полицию. В Москву. Но пока они разберутся, мы будем в Вязьме.

– В пять двенадцать, – сказала Варя.

– Если повезёт.

Варя смотрела на схему. На карандашный кружок вокруг Сухой Ветлы. На две чёрточки моста.

– Хозяйственный поезд, – сказала она. – Кто его заказывает? Лаптев не может просто так выпустить тепловоз. Нужна заявка. От путейцев. От дистанции пути. Нужен наряд.

Трое мужчин переглянулись.

– Вот это и есть вторая половина, – сказал Хрусталёв. – Которая хуже.

– Почему?

– Потому что заявку на хозяйственный поезд может подписать только начальник дистанции пути. Или кто-то выше. – Хрусталёв посмотрел на неё. – А начальник Вяземской дистанции пути – Лобанов Виктор Ефимович. Он тридцать лет назад был у Ступина помощником. Ступин его вырастил. Ступин его сделал. Лобанов Ступину в рот смотрит до сих пор.

Варя поняла.

– Ступин в реанимации, – сказала она.

– Ступин в реанимации, – кивнул Хрусталёв. – Но у Ступина есть телефон. И голос.

Варя встала.

– Подождите, – сказал Хрусталёв. – Лескова. Сядь. Это не всё.

Она села.

Хрусталёв долго молчал. Потом снял фуражку, положил её на стол. Провёл ладонью по редким седым волосам.

– Я хочу, чтобы ты знала, – сказал он. – Прежде чем мы вместе под суд пойдём. Ты меня спрашивала в первую неделю, почему я тебе сказал «в девятый не ходи». Я соврал тогда. Что не знаю. Я знаю.

– Ключ, – сказала Варя. – Вы мне рассказали.

– Ключ – это не всё. – Хрусталёв смотрел в стол. – Шесть лет фонд «Свеча» мне платит. Шестьдесят тысяч в месяц. На карточку. Как консультанту. Я ничего не консультирую. Я молчу. Я смотрю, как люди в старых пальто садятся в хвост. Я смотрю, как с ними уходят Жоры. Я вписываю в бортовой журнал, что пассажиров в восьмом вагоне было столько-то, а не столько-то плюс один. Гена Сомов тоже был в журнале. Двадцать восемь пассажиров. А потом – двадцать семь. И проводника нет. И я написал: проводник Сомов сошёл в Вязьме по собственному желанию.

Он поднял глаза. Красные, больные.

– Гена мне в ту ночь сказал: Семёныч, я туда пойду. Посмотрю. Я сказал: не ходи. А он пошёл. И не вернулся. А я на следующее утро получил шестьдесят тысяч. Как всегда. Первого числа. Я их снял в банкомате. Купил внучке куртку. Розовую. С капюшоном. – Хрусталёв закрыл лицо руками. – Внучка её до сих пор носит.

Никто ничего не сказал. Митрич смотрел в окно. Гуляев – на свои руки.

– Я написал заявление, – сказал Хрусталёв, отнимая руки от лица. – Вчера. Гаврилову. Про деньги. Про журнал. Про Гену. Про всё, что видел за шесть лет. Отдал лично в руки. Он прочитал, посмотрел на меня и сказал: Аркадий Семёнович, вы понимаете, что это срок? Я сказал: понимаю. Он сказал: идите домой. До особого. – Хрусталёв усмехнулся криво. – Так что мне терять нечего, Лескова. Маршрутный лист я подпишу. Своей рукой. Номер поезда – шестьсот шестьдесят восемь. Начальник поезда – Хрусталёв. Я пятнадцать лет на этом поезде. Пусть это будет мой последний рейс. Пусть хоть один раз будет честный.

Варя протянула через стол руку. Хрусталёв посмотрел на неё. Потом взял. Рука у него была холодная, мокрая. Дрожала.

– Спасибо, Аркадий Семёнович.

– Не благодари, – сказал он. – Довези сначала.

Денис был в больнице, в коридоре кардиологии, на той же банкетке. Ступина перевели из реанимации в палату в воскресенье, но к нему пускали по одному и ненадолго. Денис сидел там каждый день с утра до вечера. Медсёстры уже приносили ему чай, как своему.

Варя рассказала ему. Про окно, про хозяйственный поезд, про Лобанова. Денис слушал, глядя на дверь палаты.

– Он сможет, – сказал Денис. – Отец. Если захочет.

– Захочет?

Денис встал и открыл дверь палаты.

Ступин лежал на кровати у окна. Палата была двухместная, но вторая кровать пустовала. На тумбочке – стакан с водой, таблетки, мандарин. Ступин был по-прежнему серым, но уже без кислородной трубки. Капельница стояла рядом, на штативе. Он смотрел в окно, на заснеженный больничный парк.

Увидев Варю, он чуть повернул голову.

– Варвара Андреевна.

– Глеб Аркадьевич. Мне нужна ваша помощь.

Ступин слушал молча. Не перебивал. Когда она закончила, он долго смотрел в потолок.

– Витя Лобанов, – сказал он наконец. – Я его из путейцев вытащил. Он у меня мастером был, потом прорабом, потом я его на дистанцию поставил. Он мне сыном почти был. Пока Денис не вырос. – Ступин помолчал. – Он сделает. Если я попрошу.

– Попросите.

Ступин перевёл взгляд на Дениса.

– Подай телефон, сынок.

Денис подал. Ступин долго искал номер, щурясь без очков. Потом нажал. Поднёс трубку к уху.

– Витя, – сказал он. Голос был слабый, хриплый, но в нём вдруг проступило что-то прежнее. Начальственное. Тяжёлое. – Витя, это Глеб. Да. Живой. Пока. Слушай меня внимательно и ничего не спрашивай. В ночь на четверг тебе нужен хозяйственный поезд. На перегон Мещерская – Сухая Ветла, к месту работ. Тепловоз маневровый из депо и вагон для обогрева бригады. Выход из Вязьмы в двадцать три ноль-ноль. Заявку подпиши сегодня. Машинист Гуляев. Да, тот. Да, я знаю, что он на пенсии. Подпиши его как стажёра. – Пауза. Ступин слушал. Лицо у него стало жёстким. – Витя. Я тебя когда-нибудь о чём-нибудь просил, чего ты потом пожалел? … Вот. А теперь попрошу ещё. Последний раз. Никогда больше. … Да. Делай как…

Он замолчал. Посмотрел на сына.

Денис стоял у окна и смотрел на него.

Ступин сглотнул.

– Сделай, пожалуйста, Витя, – сказал он. Совсем другим голосом. Тихим, старым. – Я тебя прошу. Как человека. Мне это очень нужно.

Он положил телефон на одеяло. Закрыл глаза.

– Сделает, – сказал он. – Заявка будет к вечеру.

Денис подошёл к кровати. Сел на край. Взял отцовскую руку.

– Ты не сказал «делай как договаривались», – сказал он.

– Не сказал, – прошептал Ступин.

– Спасибо, папа.

Ступин открыл глаза. Посмотрел на Варю.

– Возьмёте меня?

– Вам нельзя вставать.

– Мне нельзя жить, – сказал Ступин. – Врач сказал: второй инфаркт – последний. Я это знаю. Мне шестьдесят восемь. Я хочу, чтобы это был поезд. Не эта кровать. Поезд. Девятый вагон. И они. Пусть хоть услышат.

Варя смотрела на него. Потом на Дениса.

– Я его вынесу, – сказал Денис. – Сам. На руках, если надо. Ночью. Медсестра Оля в среду дежурит, она меня знает. Она отвернётся.

– Если дверь вас не пустит, – сказала Варя Ступину, – вы останетесь в восьмом. В тамбуре. И будете смотреть через стекло. Как пятнадцать лет назад смотрел Хрусталёв.

– Согласен, – сказал Ступин.

К вечеру Гуляев позвонил из депо. Заявка пришла. Хозяйственный поезд, выход в двадцать три ноль-ноль, к месту работ, вагон для обогрева – один. Подпись Лобанова. Печать дистанции.

– Митрич дверь распилил, – сказал Гуляев. – Котёл я растопил, пусть прогреется за ночь. Тепловоз заправили. Песок в песочницах. – Он помолчал. – Лескова. Я тридцать лет такого не делал. Руки трясутся.

– От страха?

– От радости, – сказал Гуляев. – Как перед первым рейсом. Сорок пять лет назад.

Лиза приехала к Рябову в девятом часу, с ноутбуком под мышкой и с толстой пачкой распечаток, перетянутой канцелярской резинкой. Сняла шапку, стряхнула снег прямо на коврик, не разуваясь прошла на кухню и бухнула пачку на стол.

– Двести шестьдесят один, – сказала она. – Я сверила.

– С чем?

– С твоими полями. Ты мне в субботу дала переписать. Помнишь? Все фамилии с полей. – Лиза открыла ноутбук. – У меня в базе было двести сорок три. Это те, про кого я нашла хоть что-то: заявление о пропаже, объявление, справку из приёмника, пост в соцсети от родственников. А у Нины Андреевны – двести шестьдесят один. Восемнадцать человек, про которых вообще никто ничего не написал. Никогда. Их никто не искал. – Она подняла глаза. – Я их нашла. Не всех. Четырнадцать. Через архивы ночлежек, через больничные списки. Вот.

Она сняла резинку. Распечатки разъехались по столу веером. На каждом листе – фамилия, имя, отчество, дата рождения, если была. Последнее известное место. И если нашлась – фотография. Мутная, со справки, с паспорта, со старого школьного снимка.

– Зачем? – спросила Варя тихо, хотя знала.

– Пров сказал: сколько помнят, столько и сойдёт, – сказала Лиза. – Ты мне сама пересказывала. А если кто-то не помнит? Если он там три года, четыре, пять? Если он уже забыл? – Она положила ладонь на пачку. – Тогда надо, чтобы кто-то помнил за него. Я думаю так. При сдаче. На перроне. Когда вагон придёт. Я буду стоять у девятого и читать. Вслух. Каждого. По имени и отчеству. Медленно. Как Ирина читала двадцать три. Чтобы они услышали своё имя. Снаружи. От живого человека. – Лиза помолчала. – Может, это не сработает. Может, это глупость. Но я хочу. Мне надо что-то делать, Варь. Я не могу просто стоять с бабушкой и ждать.

Варя смотрела на распечатки. На лица. Ильина Ольга Дмитриевна, семьдесят один год, фотография с пропуска на завод. Колесников Борис Андреевич, без фотографии. Лапин Артём, девятнадцать, улыбается на фоне моря. Кукушкин Георгий Павлович – Жора, небритый, в больничной пижаме, со справки из приёмного покоя.

– Это не глупость, – сказала она. – Это ведомость. Ты сделала вторую ведомость. Живую.

Лиза покраснела.

– Я ещё Жориной сестре позвонила, – сказала она быстро. – В Калугу. Варваре Павловне. Она сказала, что приедет. Завтра. На вечерней электричке. Хочет стоять на перроне. Вдруг.

– И Светлане, – сказал Рябов из коридора. Он стоял в дверях, прислонившись к косяку. – Сестре Гены. Я ей звонил днём. Она тоже приедет.

Варя смотрела на них. На Лизу с её распечатками. На Рябова с забинтованной головой. Ей хотелось сказать что-то, а слова не шли.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Пусть все придут. Пусть будет кому встречать.

Лиза ушла в полночь. Распечатки остались на столе.

Ночью Варя не спала опять. Сидела у Рябова на кухне, перед ней лежала ведомость, а рядом – Лизина пачка. Рябов сидел напротив, с кружкой чая, и смотрел, как она перелистывает страницы. Первая. Двадцать три строки. Бледная, проступившая строчка Мирского. Поля. Двести шестьдесят один. Последний вырванный лист, сросшийся, со следами сгибов крестом. Денисова строка. Чистые страницы.

– Ты боишься? – спросил Рябов.

– Да.

– Чего больше всего?

Варя подумала.

– Что не узнаю маму, – сказала она. – Когда она будет уходить. Что у неё будет такое лицо, которого я не знаю. Чужое. И я её не узнаю.

Рябов поставил кружку. Протянул руку через стол. Взял её левое запястье. Задрал рукав. Достал из кармана ручку. И написал, медленно, аккуратно, крупными печатными буквами, поверх старых полустёртых:

«ЛЕСКОВА ВАРВАРА АНДРЕЕВНА. ПРОВОДНИЦА. ДОЧЬ НИНЫ. ВЕРНИСЬ».

Потом задрал свой рукав и написал на своём запястье:

«ВАРЯ».

Одно слово.

– Узнаешь, – сказал он. – Ты её всегда узнаешь. Она же твоя мама.

Варя смотрела на синие буквы на своём запястье. На одно слово на его. Потом убрала ведомость за пазуху, под свитер, к ключу, и положила голову на руки, прямо на Лизины распечатки, на лица и фамилии. Рябов выключил верхний свет и оставил гореть только лампочку над плитой. Сел рядом. Так они и просидели до утра. Это была последняя ночь перед рейсом, самая длинная и самая короткая, и они не стали тратить её на сон. Им было о чём помолчать вдвоём, и молчание это было тёплым, как печка.

Глава 34. Резервный

В двадцать два сорок на седьмом пути вяземского депо стоял поезд, которого не было ни в одном графике.

Маневровый тепловоз, бурый, ржавый, с облупленной красной полосой по борту, тихо урчал дизелем, выпуская в морозный воздух сизый дым. За ним – один вагон. Зелёный, купейно-плацкартный, с белой полосой и табличкой «Москва – Вязьма» в окне. Номер восемь. В окнах горел тёплый жёлтый свет. Из трубы котла поднимался дымок. Митрич топил с утра.

На лобовом стекле тепловоза, внизу, за стеклом, стояла картонка. На ней чёрным маркером, крупными цифрами, рукой Хрусталёва: «668».

Варя стояла у двери вагона в форменной куртке, в берете набок, со значком. Мамин фонарь висел на поясе, ещё не зажжённый. Ведомость лежала за пазухой. Ключ – на шнурке. Журнал Прова – во внутреннем кармане. На левом запястье – синие буквы.

Пассажиры подходили по одному.

Ирина пришла первой. В длинном пальто, без сумки, только с перочинным ножом в кармане – Варя знала, потому что Ирина сама сказала: «Он у меня. Я его в мастерской заказала. Точь-в-точь. Перламутровый. Хочу отдать папе. Обменяться». Она поднялась в вагон, не оглядываясь.

Хрусталёв – в полной форме, в кителе, при фуражке, с бортовым журналом под мышкой. Он остановился у подножки, посмотрел на Варю, на её значок, на табличку в окне.

– Ну, Лескова, – сказал он. – Принимай пассажиров.

Варя проверила у него билет. Настоящий. Он купил его в кассе в понедельник, ещё до отмены, на шестьсот шестьдесят восьмой, и не сдал. Она надорвала его. Хрусталёв кивнул и прошёл в вагон.

В двадцать два пятьдесят от проходной депо по расчищенной дорожке медленно проехало инвалидное кресло. Денис толкал его. В кресле, укутанный в два пледа, в шерстяной шапке, сидел Ступин. Лицо у него в свете фонарей было серым, неподвижным. Глаза – открыты.

– Медсестра Оля отвернулась, – сказал Денис, остановив кресло у подножки. – Минут на десять. Я его через пожарную лестницу. Он не жаловался.

– Не жаловался, – прошептал Ступин.

Денис поднял отца на руки. Легко, как ребёнка. Поднялся по ступенькам в вагон. Варя слышала, как он несёт его по коридору, как опускает на нижнюю полку в первом купе, как подкладывает подушку. Кресло осталось стоять у вагона, на снегу. Митрич потом откатил его в сторону.

Рябов пришёл последним. Без пяти одиннадцать. Бегом, от проходной, на ходу запихивая в карман телефон. Лицо у него было напряжённое.

– Гаврилов звонил, – сказал он, не здороваясь. – Час назад в Новом посёлке угнали «уазик». Буханку. Белую, с синей полосой, у газовщиков. Камера на выезде из города сняла её в двадцать один сорок. На старой Смоленской дороге. На восток.

– На восток, – повторила Варя.

– Старая дорога идёт вдоль путей, – сказал Рябов. – До самой Сухой Ветлы. Там в двух местах переезды. Он едет туда, Варь. Он знает, что мы поедем. Не знаю откуда, но знает.

– Лобанов, – сказал Хрусталёв из тамбура. Он стоял за Вариной спиной. – Витька Лобанов. Он Ступину в рот смотрит, а Корнею – боится. Наверняка позвонил ему. Сказал про заявку.

Рябов посмотрел на вагон. На тепловоз. На Варю.

– Я на машине, – сказал он.

– Нет.

– Варь. Ты будешь в поезде. Поезд пойдёт до Мещерской и обратно. Три с половиной часа. А он будет на Сухой Ветле через час. И будет там ждать. С канистрами. – Рябов смотрел ей в глаза. – Кто-то должен быть там раньше. Пров один. Ему восемьдесят лет.

– Семьдесят девять.

– Тем более. – Рябов взял её за руку. Задрал её рукав, посмотрел на синие буквы. Задрал свой: «ВАРЯ». – Я тебя там встречу. На платформе. В четыре тринадцать. Ты выйдешь из восьмого, а я там стою. Договорились?

– Тима…

– Договорились?

Варя смотрела на него. На забинтованную голову. На упрямые, злые, весёлые глаза.

– Договорились, – сказала она.

Он поцеловал её. Быстро, крепко, в губы. На глазах у Хрусталёва, у Митрича, у Ирины в окне. Потом развернулся и побежал к проходной. Через минуту за забором депо взревела «Нива», с третьего раза, и ушла, визжа шинами по обледенелому асфальту.

Двадцать три ноль-ноль.

Гуляев высунулся из окна кабины.

– Лескова! Отправляемся?

Варя подняла жёлтый флажок.

Тепловоз дал короткий гудок. Дёрнулся. Лязгнула сцепка. Вагон качнулся и пошёл. Медленно, со скрипом, по стрелкам, мимо цехов с выбитыми стёклами, мимо тупика номер четыре, где на рельсах стоял, прицепленный к старому упору, чёрный кузов с цифрой «9». Варя смотрела на него из открытой двери. Кузов стоял неподвижно, тёмный, заснеженный. Ей показалось – только показалось – что в его пустом окне, в заднем тамбуре, у котла, мелькнул жёлтый свет.

Через станцию прошли без остановки. На перроне первого пути, под фонарём, стоял человек в форменной куртке. Рыжий. Без шапки. Он поднял руку с зелёным флажком. Лаптев. Он выпускал их.

Варя подняла руку в ответ. Закрыла дверь. Подняла подножку.

Вязьма ушла назад.

В вагоне было тепло и тихо. Пустые полки, пустые купе, аккуратно застеленные бельём, которое Митрич зачем-то разложил по всем местам. Пахло чистыми простынями, углём и немного табаком. Ирина сидела в третьем купе у окна. Хрусталёв в служебном заполнял бортовой журнал. Денис сидел в первом, рядом с отцом. Ступин спал. Или делал вид.

Варя прошла по вагону. Проверила котёл. Проверила огнетушители. Проверила, как учили, все двери. Торцевая дверь, та, что Гуляев взломал ломом и Митрич заварил, а потом распилил, – закрывалась теперь на простую щеколду. Варя открыла её, вышла на заднюю площадку. Холод. Ночь. Рельсы, уходящие назад, светлые от снега. Огни Вязьмы, тающие в темноте.

Сюда придёт девятый, подумала она. Если придёт.

В двадцать три тридцать пять прошли мост. Колёса загрохотали по-другому, гулко, пусто. Варя стояла в рабочем тамбуре и смотрела в окно. Внизу, в чёрной воде Ветлянки, мелькнули отблески вагонных окон. Фермы проплыли мимо, тёмные, клёпаные, и на третьей стойке от берега Варя успела увидеть в свете окон длинный язык въевшейся сажи. И всё. Мост кончился. Обычный мост. Холодный. Без огня. В эту сторону он никогда не горел.

Сразу за мостом, на насыпи, стояла будка Прова, с дымящей трубой, с жёлтым окошком. У будки стоял Пров. Маленький, в ватнике, с фонарём в руке. Собака рядом. Пров поднял фонарь, качнул им. Варя помахала в ответ.

Потом – Сухая Ветла. Без остановки. Платформа. Памятная доска. Домик дежурного с заколоченными окнами. Светофор на выходе горел зелёным, ровно и равнодушно.

Варя выдохнула. Не знала, что не дышала.

Рябов позвонил в ноль двадцать.

– Я у второго переезда, – сказал он. Сквозь трубку было слышно, как ревёт «Нива» и хрустит снег под колёсами. – Двадцать километров до Сухой Ветлы. Дорога – дрянь, не чистили с воскресенья. Его не вижу. Следы есть. Свежие. Широкие, как у буханки. Он впереди. Минут на двадцать.

– Тима, будь осторожен.

– Я всегда осторожен. – Он помолчал. – Вы где?

– Подходим к Мещерской.

– Хорошо. Я…

Связь оборвалась. Варя смотрела на телефон. Одна палочка сигнала. Потом ни одной.

Рябов гнал «Ниву» по старой Смоленской дороге, и дорога ненавидела его.

Её не чистили с воскресенья. Колея, накатанная лесовозами, обледенела и превратилась в два желоба, из которых машину то и дело выбрасывало на снежный бруствер посередине. «Нива» ревела, скакала, била днищем о наст. Фары выхватывали из темноты ели, ели, сугробы, покосившийся указатель «Сухая Ветла 22». Справа, за полосой леса, иногда мелькали рельсы и тонкие, как спички, столбы контактной сети.

Следы буханки шли впереди. Широкие, ровные, свежие. Рябов видел, как в них ещё не успел осыпаться снег с краёв.

Он увидел её у первого переезда. Красные огоньки задних фонарей, метрах в пятистах, медленно ползущие вверх по склону. Буханка шла тяжело. Её тоже било в колее. Рябов вдавил газ. «Нива» прыгнула, взвыла, пошла. Четыреста метров. Триста. Двести. Он видел уже квадратный белый зад, синюю полосу, грязные номера. Видел, как в заднем окне мелькнуло что-то. Лицо. Белое, неподвижное.

Буханка свернула.

Без поворотника, без торможения, прямо с горки, вправо, в лес, на какую-то лесную дорогу, которой Рябов даже не видел. Он пролетел поворот. Затормозил. «Нива» пошла юзом, развернулась боком и мягко, почти ласково, ткнулась носом в сугроб. Мотор заглох.

Рябов сидел и слушал, как где-то в лесу, справа, удаляется рёв чужого двигателя. Потом повернул ключ. Раз. Два. На третий раз дед завёлся.

– Спасибо, – сказал Рябов вслух. – Дед. Спасибо.

Он сдал назад. Вернулся к повороту. Лесная дорога уходила в темноту, узкая, неезженая. Следы буханки шли по ней. Рябов посмотрел на них. Потом на главную дорогу, которая шла вдоль путей. Потом на часы.

Лесная дорога вела на юг. К реке. К мосту, с другой стороны. А главная – к разъезду.

Он знает дорогу короче, подумал Рябов. Он пятнадцать лет назад здесь спрыгнул. Он здесь каждую тропу знает.

Он поехал по главной. Быстрее, чем мог. Быстрее, чем было можно.

На Мещерской встали в ноль сорок. Маленькая станция, тёмная, два фонаря и будка дежурного, в которой никого не было. На соседнем пути стояла путейская летучка – мотовоз с платформой, гружённой новыми рельсами. Рабочие в оранжевых жилетах курили у платформы, смотрели на тепловоз с картонкой «668» с вялым любопытством.

– Обогрев приехал, – сказал один из них, когда Гуляев высунулся из кабины. – Ну наконец. А то мы тут с девяти мёрзнем. Пустите погреться?

– В два, – сказал Гуляев. – Когда окно откроют. А пока – извините. Там больной.

Рабочий пожал плечами.

Митрич с Гуляевым ушли в темноту, к стрелочному переводу, перецеплять тепловоз на другой конец вагона. Варя слышала, как они переругиваются, как скрипит стрелка, как урчит дизель, уходя по соседнему пути, обходя вагон, возвращаясь с другой стороны. Удар буферов. Лязг. Щелчок сцепки. Тепловоз теперь стоял с западной стороны. Лицом к Вязьме. Картонка «668» смотрела на запад.

Варя открыла заднюю дверь вагона – теперь это был снова хвост. Восточный конец. Сюда, к этой площадке, к этой двери, у Сухой Ветлы прицепится девятый.

Без четверти два мимо прошла летучка. В сторону места работ, к восемнадцатому пикету. Рабочие махали с платформы. В два ровно в кабине тепловоза ожила рация.

– Окно открыто, – сказал далёкий женский голос. – Перегон Мещерская – Сухая Ветла, второй путь закрыт, первый – для хозяйственных. Хозяйственный на Мещерской, ответьте.

– Хозяйственный на Мещерской, – сказал Гуляев. – Слышу.

– Стоять до особого.

– Стою.

Они ждали. Час. Полтора. Варя ходила по вагону. Ступин проснулся и попросил воды. Денис поил его из стакана в подстаканнике. Варя узнала подстаканник: мамин, с паровозом и «Слава труду». Она сама поставила его утром в служебное купе. Денис, видно, взял.

– Можно? – спросил он виновато.

– Можно, – сказала Варя.

Ступин пил маленькими глотками. Смотрел на подстаканник.

– Это её? – спросил он.

– Её.

– Я его помню, – сказал Ступин. – На платформе. В ту ночь. Она стояла в дверях вагона и держала его в руке. Пила чай. Я ей говорил: Нина Андреевна, у меня распоряжение. А она пила чай и мотала головой. И паровоз на подстаканнике блестел. – Он закрыл глаза. – Я пятнадцать лет помню этот паровоз.

Ирина вышла из своего купе и стояла в коридоре у окна, глядя в темноту, где за путями угадывался лес. Варя подошла к ней. Ирина достала из кармана пальто маленький перочинный нож. Перламутровая рукоятка мягко блеснула под вагонной лампой.

– Точь-в-точь, – сказала Ирина. – Мастер в Смоленске три дня искал перламутр. Говорит, сейчас таких не делают. Я ему фотографию показала, детскую. Где мне девять и я дарю папе коробочку на дне рождения.

– Вы хотите обменяться.

– Я хочу, чтобы у него был мой, – сказала Ирина. – А у меня – его. Тот, который он нашёл под диваном. Который пятнадцать лет носил там. Он мне его так и не отдал. Пусть отдаст. – Она помолчала. – Это глупо, да? Взрослая женщина, психолог, директор фонда. Меняется ножиками с покойным отцом.

– Нет, – сказала Варя. – Не глупо.

Ирина убрала нож обратно в карман. Застегнула пуговицу на кармане. Проверила. Ещё раз проверила.

– Я его потеряла один раз, – сказала она. – Второй не хочу.

В будке у моста было жарко и темно. Пров Ильич не зажигал света, только буржуйка светилась красными щелями. Рябов сидел у окна на табурете, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел на разъезд. Собака лежала у его ног. Она пришла и легла сама, как только он вошёл, и с тех пор не отходила.

Он приехал сюда в час ночи. Буханки на разъезде не было. Следов тоже. Пров встретил его на насыпи, с фонарём, посмотрел на забинтованную голову и ничего не спросил. Только сказал: «Чай будешь?»

С тех пор прошло почти три часа.

– Не придёт, может, – сказал Рябов в темноту.

– Придёт, – сказал Пров с топчана. – Корней всегда приходит. Он и тогда пришёл. Я его видел, как он с канистрой с подножки соскочил. Я тогда на обходе был, вон там, у переезда. Думал – путеец. Махнул ему. А он не ответил.

– Откуда он придёт?

– С реки, – сказал Пров. – Там лесная дорога к броду, летом рыбаки ездят. Зимой по льду можно, если знаешь где. Он знает. – Старик помолчал. – Ты, лейтенант, как увидишь его – не беги к нему. Он тебя ждёт. Он всех ждёт. Ты к поезду беги. К ней.

Рябов не ответил. Посмотрел на своё запястье. «ВАРЯ». Буквы в темноте были не видны, но он знал, что они там.

В четыре ноль две у реки, за мостом, мигнули фары.

Собака подняла голову и зарычала. Тихо, низко, не открывая пасти. Рябов встал, нащупал в кармане телефон, а за поясом – пистолет. Пров тоже встал. Взял со стола свой фонарь. И первый вышел за дверь, в снег.

В три сорок пять рация заговорила снова.

– Хозяйственный на Мещерской. Готовность.

– Готов, – сказал Гуляев.

– Отправляйтесь к месту работ. Восемнадцатый пикет. Ход – вперёд.

Гуляев помолчал. Посмотрел на Хрусталёва, который стоял у него за спиной в кабине. Хрусталёв кивнул.

– Смоленск, – сказал Гуляев в рацию. – Это не хозяйственный.

– Что?

– Это поезд номер шестьсот шестьдесят восемь, Москва – Вязьма, – сказал Гуляев ровным голосом. Голосом машиниста первого класса, тридцать один год стажа. – Следую по первому пути на Вязьму. Прошу открыть.

В рации долго молчали.

– Хозяйственный, вы что, пьяны? – спросил наконец женский голос. Резко, испуганно. – Шестьсот шестьдесят восьмой отменён. Назовите машиниста.

– Гуляев Савва Петрович. Начальник поезда – Хрусталёв Аркадий Семёнович. Проводник вагона номер восемь – Лескова Варвара Андреевна.

– Лескова, – повторила рация. И замолчала опять.

Потом в эфир ворвался другой голос. Молодой. Мужской. Чуть задыхающийся.

– Смоленск, Вязьма-первая. Дежурный Лаптев. Подтверждаю. Поезд шестьсот шестьдесят восемь. Принимаю на первый путь. Прибытие по расписанию. Пять двенадцать.

– Лаптев! – закричала рация. – Лаптев, ты с ума сошёл? Я сейчас в отделение…

– Звоните, – сказал Лаптев. – Звоните, Тамара Ивановна. Я журнал заполнил. Подпись поставил. Пусть меня потом увольняют. А сегодня я его принимаю.

Гуляев выключил рацию.

– Поехали, – сказал он.

Тепловоз дал гудок. Длинный, тягучий, протяжный, как у старых паровозов. Вагон дёрнулся. Пошёл. Мимо будки дежурного, мимо фонарей, мимо рабочих у летучки, которые смотрели вслед с открытыми ртами. Светофор на выходе со станции горел жёлтым. Потом, когда они к нему подошли, переключился на зелёный.

Автоблокировка, подумала Варя. Путь свободен.

Она стояла в рабочем тамбуре, держась за поручень. Поезд набирал ход. Шестьдесят. Семьдесят. Тепловоз ревел, вагон раскачивался, за окном неслись чёрные ели, белые поляны, снова ели. Варя смотрела на часы. Четыре ноль одна. Четыре ноль пять.

Телефон завибрировал в кармане. Одна палочка. Номер Рябова.

– Тима!

Сквозь треск, сквозь рёв двигателя, сквозь собственное сердце:

– …у переезда… Сухая Ветла… он здесь, Варь… буханка у платформы… канистры… я его вижу… он идёт к домику дежурного… Пров…

Треск. Тишина.

– Тима! Тима!

Ничего.

Варя опустила телефон. Посмотрела в окно. Впереди, за поворотом, сквозь ели, мелькнули огни. Один. Другой. Платформа. Разъезд.

Гуляев начал тормозить.

Четыре двенадцать.

Варя открыла дверь тамбура. Ледяной ветер ударил в лицо. Поезд замедлялся. Платформа подплывала, белая, пустая, с одним фонарём. Памятная доска. Домик дежурного.

У домика дежурного стояла белая буханка с синей полосой. Двери у неё были открыты.

А у самого края платформы, у домика, на снегу, кто-то лежал. Лицом вниз. В тёмной куртке. Варя не видела лица. Видела только руку, вытянутую вперёд, и на запястье, из-под задравшегося рукава, в свете фонаря – синие буквы.

Поезд встал.

Четыре тринадцать.

И сзади, в хвосте, за спиной у Вари, сквозь весь вагон, сквозь рёв остывающего дизеля, сквозь ветер и снег – тяжёлый, глухой, знакомый удар автосцепки.

Девятый пришёл.

Глава 35. Акт сдачи

Варя спрыгнула с подножки, не опустив её. Упала на колени в снег, вскочила, побежала. Платформа была скользкая, обледенелая, фонарь над ней раскачивался на ветру, и тени метались по снегу, как живые. Пятнадцать шагов. Десять. Пять.

Это был Рябов.

Он лежал лицом вниз у стены домика дежурного, раскинув руки. Шапки на нём не было, бинт на голове сбился и потемнел. Рядом на снегу валялась пустая канистра, жёлтая, пластиковая, с вмятым боком. Варя упала рядом. Перевернула его. Он был тяжёлый, обмякший. Лицо белое. Глаза закрыты.

– Тима!

Она прижала пальцы к его шее, как учили на курсах первой помощи. Не нашла. Сдвинула. Нашла. Бьётся. Слабо, неровно, но бьётся.

– Тима. Тима, слышишь меня?

Он застонал. Открыл здоровый глаз. Посмотрел на неё мутно, не понимая.

– Варь, – сказал он. – Опоздала.

– Я вовремя. Четыре тринадцать.

– Я не про тебя. – Он попытался приподняться, охнул, схватился за голову. – Я опоздал. Он из-за домика. Канистрой. Я к поезду бежал, как Пров велел. А он ждал.

– Где он?

– Не знаю. – Рябов закрыл глаз. Открыл снова. – Беги, Варька. Семь минут. Не трать на меня.

Сзади захрустел снег. Варя обернулась. От моста, по насыпи, бежал Пров. Без шапки, в распахнутом ватнике, с фонарём в руке. Собака неслась впереди, проваливаясь в снег по брюхо.

– Живой? – крикнул Пров издалека.

– Живой!

Пров добежал. Опустился рядом, тяжело дыша, со свистом. Посмотрел на Рябова. Положил ему на лоб широкую мозолистую ладонь.

– Живой, – повторил он. – Ты иди, девонька. Иди к вагону. Я его донесу. Мы с собакой донесём.

– Где Шабанов?

– Ушёл за домик, к лесу. Я видел. С канистрой. Второй. – Пров посмотрел на неё. – Он не уйдёт, девонька. Он придёт. Иди, пока его нет.

Из вагона уже бежали Хрусталёв и Денис. Хрусталёв в кителе, с рацией, Денис без куртки, в одном свитере. Денис подхватил Рябова под мышки, Хрусталёв за ноги. Понесли к вагону. Рябов ругался сквозь зубы, по-флотски, бессвязно, и Варя, слыша это, чуть не засмеялась от облегчения.

Она посмотрела на часы. Четыре пятнадцать.

Пять минут.

Она побежала в хвост. Вдоль вагона, по платформе, мимо закрытых окон, за которыми было тепло и светло. В окне третьего купе мелькнуло лицо Ирины. В окне первого – Ступин, приподнявшийся на локте, прижавшийся лбом к стеклу.

В хвосте, за восьмым вагоном, стоял девятый.

Зелёный. Старый, деревянный, с овальными табличками на борту, с белой полосой, с цифрой «9» на торце. Окна светились тёплым жёлтым светом. Из трубы котла шёл дым. Обычный вагон. Целый. Будто никогда не горел.

Варя вскочила на подножку восьмого через рабочий тамбур, пробежала по коридору к хвосту. В служебном купе Денис укладывал Рябова на нижнюю полку. Хрусталёв стоял у двери с рацией.

– Гуляев ждёт твоей команды, – сказал он. – Без тебя не тронется.

– Пусть ждёт, сколько надо.

– Лескова. В пять двенадцать в Вязьме. Если позже – рассвет. А у Дениса на рассвете…

– Я знаю, Аркадий Семёнович.

– Передайте Савве Петровичу, – сказала Варя, – как я войду в девятый, пусть ждёт до двадцати минут пятого. Ни секундой раньше. А потом трогает, что бы ни было. Не ждёт меня. Не смотрит назад. Ведёт до Вязьмы.

Хрусталёв посмотрел на неё. Поднёс рацию к губам.

– Савва. Слышал?

– Слышал, – ответила рация Гуляевским голосом. – Четыре двадцать. Ни секундой раньше.

Она пробежала дальше. Нерабочий тамбур. Торцевая дверь на щеколде. Варя откинула щеколду. Открыла.

Переходная площадка. Ветер. Запах гари, слабый, едва заметный, как от погасшей свечи. И дверь девятого. Деревянная. С облупившейся краской. Закрытая.

За спиной зашаркали шаги. Варя обернулась.

Денис нёс отца. На руках, как ребёнка, завёрнутого в два пледа. Ступин был в шерстяной шапке, голова у него моталась на плече у сына. Глаза – открыты.

– Он попросил, – сказал Денис. – Сейчас. Сказал: или сейчас, или никогда.

Варя посмотрела на Ступина.

– Дверь может не пустить.

– Пусть попробует, – прошептал Ступин.

Варя сняла с пояса фонарь. Зажгла. Жёлтый свет упал на табличку с цифрой «9». Достала из-под рубашки ключ на шнурке, тёплый, с биркой. Вставила в скважину. Повернула.

Дверь открылась.

Тишина. Ватная, глухая. Потом гул. Варя перешагнула порог. За ней – Денис с отцом на руках. Варя обернулась, затаив дыхание, и увидела: Денис переступил порог. Ступин у него на руках – тоже. Дверь не захлопнулась. Не вытолкнула их. Просто впустила.

Ступин закрыл глаза. По его серой щеке медленно сползла слеза.

– Пустила, – прошептал он.

В коридоре было светло. Не серо, как раньше, а светло по-настоящему: под потолком горели лампы, все до одной, тёплым вагонным светом. Красная дорожка с зелёными полосами. Белые занавески. Двери купе открыты.

И в коридоре стояли пассажиры.

Не сидели неподвижно в купе, как всегда. Стояли. Вдоль окон, у дверей купе, в проходе. Двадцать три. Варя узнавала их: Абрамова Евдокия Петровна в пуховом платке. Бойко Наталья Сергеевна с мальчиком на руках. Ветров. Голубева. Гусейнов. Дьячков. И дальше, за ними, ещё и ещё, в старых пальто, в куртках, в ватниках, в больничных пижамах, – те, кого Варя не знала по лицам, но знала по именам. С полей. Залоги. Сотни. Коридор уходил вдаль, и все они стояли вдоль него, плечом к плечу, и смотрели на неё.

Будто ждали.

В самом конце коридора, у двери служебного купе, стояла Нина.

В форме. В берете набок. Без значка – на берете, где он должен был быть, светлела маленькая дырочка от булавки. Фонаря у неё в руке не было. Варя вдруг поняла: фонарь у неё, у Вари. Мамин фонарь. Единственный.

Рядом с Ниной стоял Мирский. В пальто с каракулевым воротником, в очках с треснутым стеклом. В руке у него была папка. Серая, картонная. Пустая – Варя поняла это сразу, по тому, как он её держал. Копия. Призрак той, что лежала теперь у Гаврилова в сейфе. Он держал её, как держат документы на совещании: под мышкой, аккуратно, по-канцелярски.

Варя пошла по коридору. Пассажиры расступались перед ней. Молча. Кто-то кивал. Кто-то трогал её за рукав, легко, почти неощутимо. Мальчик Бойко на руках у матери протянул руку и коснулся значка на её берете.

– Тётя Нина, – сказал он. – Это тётя Нина?

– Это её дочка, – сказала мать тихо. – Тише, Андрюша.

У седьмого купе её окликнули.

– Лескова.

Варя остановилась. У окна стоял парень лет тридцати, в форменной рубашке проводника, без кителя, с закатанными рукавами. Худой, сутулый, с длинным носом и ранними залысинами. Лицо у него было почти живое, только глаза смотрели с трудом, будто сквозь туман. На предплечье, на коже, синей шариковой ручкой, полустёртое, едва различимое: «СОМОВ».

– Гена, – сказала Варя.

– Ты мою тетрадь читала, – сказал Сомов. Голос у него был тихий, тусклый. – Я знаю. Нина Андреевна сказала. Ты молодец. Я сам себе написал на руке, видишь? В первую ночь. Когда понял. Ручкой из кармана. Каждый вечер обводил. Ну, тут нет вечеров. Когда вспоминал – обводил.

– Ты держался, – сказала Варя. – Три месяца.

– Три месяца? – Он удивился. – Я думал – год. Или два. – Помолчал. – Светка как?

– Приедет. На перрон. В Вязьму. Будет тебя ждать.

Сомов смотрел на неё. Что-то в его глазах прояснилось.

– Светка, – повторил он. – Сестра. Щукинская, дом девять. Она мне пироги с вишней. – Он вдруг улыбнулся, растерянно, по-мальчишески. – Я помню. Я помню, Лескова.

– Держись. Ещё чуть-чуть.

Дальше, у девятого купе, стоял Жора. Небритый, в той же куртке, в которой ушёл в первую неделю, с полиэтиленовым пакетом в руке. Он не узнал Варю. Смотрел на неё вежливо и пусто.

– Кукушкин Георгий Павлович, – сказала ему Варя на ходу. – Жора. Калуга. Сестра Варвара Павловна. Она тебя ждёт.

Жора моргнул. Пакет в его руке шевельнулся.

– Варька, – сказал он неуверенно. – Сестра Варька. В Калуге. У неё кошка рыжая.

– Рыжая, – подтвердила Варя, хотя не знала. И пошла дальше.

В четвёртом купе Белкин держал за руку Асю. Ася повернула голову, когда Варя проходила. Лицо у неё было почти прозрачное, но глаза – ясные.

– Ты сказала ей? – спросила Ася. – Тёте Нине. Что я не боюсь.

– Сказала. Давно.

– Хорошо, – сказала Ася. – Тогда я тоже не боюсь.

Варя дошла до конца коридора. Остановилась перед матерью.

Нина смотрела на неё. На значок. На фонарь. На ведомость, которую Варя доставала из-за пазухи.

– Варюша, – сказала она. – Пришла.

– Пришла, мама. Сдавать.

– Принимать, – поправила Нина. И улыбнулась. Ямочка на левой щеке.

Мирский шагнул вперёд. Сухо, по-канцелярски, кашлянул.

– Нина Андреевна. Варвара Андреевна. С вашего позволения. Порядок должен быть соблюдён. – Он поправил очки. – Сначала – полнота ведомости. Затем – груз. Затем – акт.

– Да, Лев Гордеевич, – сказала Нина. И Варя услышала в её голосе что-то, чего никогда не слышала: усмешку. Нежную. Как над старым другом, который всегда был занудой.

Варя развернула тулупный лоскут. Открыла ведомость. Первая страница. Двадцать три строки. И между четырнадцатой и пятнадцатой – бледная, проступившая, серая строчка: «Мирский Лев Гордеевич. Служ. купе. Вязьма. Квит. № 004718».

Она достала из кармашка химический карандаш. Протянула матери.

Нина посмотрела на карандаш. Свой карандаш. Тот, которым она пятнадцать лет назад, в Москве, на платформе, в последний раз вписала пассажира. Медленно протянула руку.

И взяла.

Пальцы сомкнулись на карандаше. Не прошли сквозь. Взяли. Нина смотрела на свою руку, держащую карандаш, и лицо у неё дрогнуло.

– Пятнадцать лет, – сказала она. – Пятнадцать лет не держала.

Она помусолила грифель. Губы стали фиолетовыми, как в детстве Вари. Бабушка бы ругалась. Нина наклонилась над ведомостью, которую держала Варя, и поверх бледной серой строки, буква в букву, твёрдо, с нажимом, своим мелким почерком с наклоном вправо, вписала:

«Мирский Лев Гордеевич. Служ. купе. Вязьма. Квит. № 004718».

Строчка налилась фиолетовым. Яркая, влажная, живая.

Мирский смотрел на неё через треснутое стекло. Потом снял очки. Протёр. Надел обратно.

– Благодарю, Нина Андреевна, – сказал он. Голос у него дрогнул. – Я пятнадцать лет ждал, что меня впишут обратно.

– Груз, – сказала Нина.

Она перевернула ведомость. Оборот последней страницы. Там, где пятнадцать лет назад, в Москве, на платформе, она написала: «…Принят под давлением… Ступин Г. А.… Шабанов К. И.… Подпись проводника о приёмке – отказ. Лескова Н. А.». Эти слова, полустёртые, проступили теперь сами, чётко, будто их и не стирали.

Нина протянула карандаш Мирскому.

– Лев Гордеевич. Вы ревизор. Вам и записывать.

Мирский взял карандаш. Склонился над ведомостью. Писал долго, мелко, бухгалтерским почерком, аккуратными строками:

«Груз: четыре ящика опечатанных, наличные денежные средства кассы отделения дороги, без сопроводительных документов. Отправитель – Ступин Г. А. Сопровождающий – Шабанов К. И. Проводником вагона не принимался. Уничтожен при пожаре, вызванном умышленным поджогом. Проводник Лескова Н. А. в возникновении пожара не виновна. Акт ревизии с доказательствами хранился в бункере угля котла вагона. Ревизор Мирский Л. Г.».

Поставил точку. Выпрямился.

– Всё, – сказал он. – Всё как было.

И тут сзади, из глубины коридора, раздался голос. Хриплый. Слабый. Еле слышный.

– Не всё.

Варя обернулась.

Денис стоял в коридоре, держа отца на руках. Пассажиры расступились вокруг них. Ступин смотрел на ведомость в руках у Вари. Губы у него шевелились.

– Не всё, – повторил он. – Дайте. Пожалуйста.

Нина посмотрела на него. Долго. Лицо её не изменилось. Потом она кивнула Мирскому. Мирский поднёс ведомость к Ступину. Денис опустил отца на ноги, придерживая под мышки. Ступин стоял, шатаясь, держась за руку сына. Мирский протянул ему карандаш.

Ступин взял. Рука у него тряслась так, что грифель плясал над бумагой. Он писал долго. Буквы выходили кривые, пьяные, разъезжающиеся в стороны. Но Варя видела каждую.

«Поджог совершён по моему распоряжению. Двери тамбуров заперты по моему распоряжению. О нахождении ревизора в служебном купе знал. Приказ не отменил. Ступин Глеб Аркадьевич».

Он выронил карандаш. Мирский поймал его на лету. Ступин повис на руках у сына, хватая ртом воздух.

– Теперь всё, – прошептал он.

В вагоне стало очень тихо. Сотни людей вдоль коридора смотрели на Ступина. Никто не сказал ни слова. Никто не шевельнулся.

Потом Абрамова Евдокия Петровна, в пуховом платке, первая из двадцати трёх, медленно отвернулась. Посмотрела в окно. И за ней – остальные. Один за другим. Не со злостью. Не с прощением. Просто – отвернулись. Как отворачиваются от того, что больше не важно.

Только мальчик Бойко у матери на руках продолжал смотреть на Ступина. С любопытством. Без страха.

Нина взяла ведомость у Мирского. Перевернула к обороту последней страницы, под запись Ступина. Взяла карандаш.

«Вагон № 9 поезда № 668 сдала. Пассажиров по ведомости – двадцать четыре. Сверх ведомости – по полям. Ведомость полная. Проводник Лескова Нина Андреевна».

Расписалась. Протянула карандаш дочери.

Варя взяла. Карандаш был тёплый, как мамина рука. Она смотрела на мамину подпись. На пустое место под ней. Достала из внутреннего кармана журнал Прова, раскрыла на чистой странице, положила рядом.

И написала. В ведомости, под маминой подписью. Потом – в журнале.

«Вагон № 9 поезда № 668 приняла. Ведомость полная. Разъезд Сухая Ветла, 213 км. Четыре часа двадцать минут. Проводник Лескова Варвара Андреевна».

Расписалась.

И почувствовала.

Вагон. Весь. Сразу. Как чувствуют своё тело, когда просыпаются: вес, тепло, каждую доску пола, каждую лампу, каждое купе. Котёл в тамбуре, горячий, гудящий. Колёса под полом. И людей. Каждого. Двадцать три. Мирского. Сотни на полях. Белкина в четвёртом купе, повторяющего своё имя. Жору где-то в середине коридора. Гену. Асю. Маму. Она знала их всех. Где кто стоит. Кто как дышит. Кто помнит своё имя, а кто – уже нет. Она за них отвечала. За каждого. Поимённо.

Мамин фонарь у неё в руке вспыхнул. Ярко, как солнце. Жёлтый свет залил коридор.

А Нина – Варя увидела – выпрямилась. Расправила плечи. Сняла берет, подержала в руках. И надела снова. Уже не набок. Ровно. Как пассажирка.

– Ну вот, – сказала она тихо. – Теперь ты проводница.

– До Вязьмы, – сказала Варя.

– До Вязьмы. – Нина улыбнулась. – А я теперь пассажир. Первый раз в жизни. Варюша, можно мне чаю? В подстаканнике?

Варя засмеялась. Сама не ожидала. Засмеялась сквозь слёзы, которые вдруг потекли по щекам, горячие, солёные.

– Можно, мама. Подстаканник твой у меня в восьмом. С паровозом. Я налью. Как приедем – налью. С сахаром, вприкуску, как ты любила. Бабушка говорила.

– Бабушка, – сказала Нина. И лицо её на миг стало совсем молодым, девчоночьим. – Она же меня ругала за вприкуску. Говорила: зубы испортишь. – Нина посмотрела в окно, в темноту, туда, где за лесом была Вязьма. – Она там будет?

– Будет. На перроне.

– Тогда я ей скажу, что зубы у меня целые, – сказала Нина. – Пусть не волнуется.

За окном горел фонарь разъезда. Под ним, на краю платформы, стоял Пров с фонарём в поднятой руке, и собака сидела у его ног, задрав морду. Пров не махал. Просто стоял и светил. Как светят уходящему поезду обходчики, сто лет подряд, на всех перегонах.

Вагон дрогнул. Лязгнула сцепка. Поезд тронулся. Четыре двадцать.

И в ту же секунду сзади, из-за торцевой двери, со стороны переходной площадки, раздался грохот. Дверь девятого вагона, которую Варя не закрыла за собой, распахнулась настежь, ударившись о стену тамбура.

На пороге стоял Шабанов.

Мокрый, перепачканный снегом и сажей, в обгоревшем по подолу пальто. Правая рука в грязной шине у груди. В левой – канистра. Красная, металлическая, полная. Варя видела, как она оттягивает ему руку. Он, видно, вскочил на заднюю площадку восьмого, когда поезд уже тронулся, пробежал по ней, перескочил на стык – и вошёл. В девятый. Впервые за пятнадцать лет.

Он стоял на пороге и смотрел на коридор. На людей вдоль окон. На двадцать три лица, которые медленно, одно за другим, поворачивались к нему.

Лицо у него стало серым.

– Нина Андреевна, – сказал он хрипло.

Нина смотрела на него из конца коридора. Спокойно. Без страха.

– Корней Иванович, – сказала она. – Опоздали. Вагон сдан.

Шабанов зубами сорвал крышку с канистры. Плюнул её на пол. Запахло бензином. Резко, сладко, тошнотворно. Он наклонил канистру. Бензин полился на красную дорожку, на доски пола, на чьи-то ноги в старых ботинках, которые не отступили ни на шаг.

– Тогда пусть горит сданный, – сказал Шабанов.

Он достал из кармана зажигалку. Старую, бензиновую, с откидной крышкой. Щёлкнул крышкой. Колёсико под его большим пальцем было в сантиметре от искры. Варя видела, как дрожит этот палец. Видела рубцы на его голой ладони, белые, стянутые, как кора. И видела глаза. В них не было ни злости, ни торжества. Только огромная, бездонная усталость человека, который пятнадцать лет просыпается в три часа ночи.

Впереди, за окнами, в темноте, проступили чёрные фермы моста.

Глава 36. Отец и сын

Время в девятом вагоне шло не так, как снаружи. Варя знала это и раньше: в первый раз она пробыла здесь, ей казалось, полчаса, а снаружи прошло двенадцать минут. Сейчас она почувствовала это всем телом. Мост был впереди, за окнами, в трёх минутах хода. Но фермы не приближались. Они висели в темноте, чёрные, клёпаные, неподвижные, как нарисованные. Колёса под полом стучали медленно-медленно, с огромными промежутками. Тук. И тишина. И снова – тук.

Вагон ждал. Варя это чувствовала, как чувствуют, что задержали дыхание. Вагон задержал дыхание. Её вагон.

Шабанов стоял на пороге с зажигалкой. Бензин растекался по дорожке, темнел, впитывался в ворс. Пассажиры, на чьи ноги он попал, не шевелились. Смотрели на Шабанова. Двадцать три. И сотни за ними.

– Корней.

Ступин отпустил руку сына. Сделал шаг. Один. Шатнулся. Денис хотел подхватить – Ступин поднял ладонь. Сам. Он шёл по коридору к Шабанову медленно, держась за поручень под окнами, перехватывая его рукой, как перехватывают канат. Пледы сползли с плеч и остались на полу. Под ними оказалась больничная пижама, серая в полоску, и поверх – старый домашний свитер. Шапка съехала набок. Седые волосы торчали.

Пассажиры расступались перед ним. Не глядя. Отвернувшись. Он шёл сквозь их спины.

– Глеб Аркадьевич, – сказал Шабанов. Не опуская зажигалки. – Стойте там.

– Не буду.

Ступин дошёл до середины коридора. Остановился, переводя дыхание. Между ним и Шабановым было теперь метров пять. Мокрая от бензина дорожка. Запах, от которого кружилась голова.

– Отдай, Корней.

– Нет.

– Это я тебе велел. Тогда. По телефону. Из Москвы. «Делай как договаривались». Это не ты. Это я.

– Я знаю, что вы, – сказал Шабанов. Голос у него был ровный, мёртвый. – Я пятнадцать лет знаю, что вы. Мне от этого не легче.

– Тогда отдай.

– Чтобы что? – Шабанов посмотрел на него. – Чтобы вас судили? Вы до суда не доживёте, Глеб Аркадьевич, я вижу. Чтобы они ушли? Пусть уходят. А я? – Он обвёл взглядом коридор. Двадцать три лица. – Мне куда? Им – туда, куда положено. Вам – в землю, с отпеванием, в «Тихую пристань», по первому разряду. А мне? Я пятнадцать лет просыпаюсь в три. Я ладони не могу разжать. Я в часовню не могу войти. Я в баню не могу, потому что там печка. Мне – куда?

Ступин молчал.

– Я знаю, Корней, – сказал Ступин тихо. – Я помню, откуда ты пришёл. Мне было двадцать восемь, тебе двадцать один. Ты из армии вернулся, из-под Кандагара, и тебя никуда не брали, потому что ты по ночам кричал. Мать твоя ко мне пришла, в отделение, в платке, просила за тебя. Я тебя взял. Сопровождающим. Ты мне тогда сказал: Глеб Аркадьевич, я за вас кому хотите горло перегрызу. Я посмеялся. А ты не шутил.

– Не шутил, – сказал Шабанов.

– Сорок лет не шутил. – Ступин держался за поручень, и пальцы у него побелели. – Я тебя сделал своей рукой, Корней. Как Лобанова. Как фонд. Как всё. Рукой, которая подписывала. А потом этой же рукой взял трубку и сказал: делай как договаривались. И ты сделал. Ты всегда делал. Это я тебя туда поставил, на тот разъезд, с канистрой. Не ты сам.

– Вот, – сказал Шабанов. – Откуда я пришёл, вы помните. А куда мне теперь – не знаете. И никто не знает. Поэтому пусть горит. Всё. Сразу. Пусть больше не будет ни вагона, ни папки, ни этого моста. Ни меня.

А в восьмом вагоне время шло как обычно.

Рябов открыл глаз в служебном купе и первое, что увидел, был потолок. Низкий, пластиковый, с плафоном, в котором дохла муха. Потом – Хрусталёва. Начальник поезда сидел напротив на откидном сиденье, с рацией на коленях, и смотрел в коридор.

– Где она? – спросил Рябов.

– Там, – сказал Хрусталёв. Кивнул в сторону хвоста.

Рябов сел. Голова взорвалась болью, перед глазами поплыли зелёные круги. Он переждал. Встал, держась за верхнюю полку. Хрусталёв не стал его удерживать. Только поднялся следом.

В нерабочем тамбуре было холодно. Торцевая дверь стояла открытой, щеколда болталась. За ней – переходная площадка, ветер, мелькание шпал в щелях гармошки. И дверь девятого. Распахнутая. За ней горел свет, яркий, жёлтый, как от десятка ламп. И пахло. Бензином.

На площадке, держась за поручень, стояла Ирина.

– Он там, – сказала она, не оборачиваясь. – Шабанов. Он вскочил сзади, когда тронулись. Я видела в окно. Пробежал по площадке и вошёл. С канистрой.

Рябов шагнул к ней. Хрусталёв схватил его за плечо. Крепко, по-стариковски цепко.

– Не ходи.

– Пустите.

– Не пущу. – Хрусталёв не отпускал. – Ты там уже был, лейтенант. Неделю назад. Ты своё имя на руке читал, как чужое. Второй раз не удержишь. Там сейчас Лескова за всех отвечает. Если ты туда войдёшь и забудешься – ей за тебя тоже отвечать. Ей и так хватает.

Рябов смотрел на дверь девятого. На жёлтый свет.

– А Ирина?

– А Ирина идёт к отцу, – сказал Хрусталёв. – Это другое. Её там помнят.

Ирина обернулась. Посмотрела на них обоих. Лицо у неё было спокойное, ясное, как у человека, который давно всё решил.

– Я быстро, – сказала она. – Мне только ножик отдать.

И пошла через стык.

Рябов стоял, вцепившись в поручень. Потом задрал рукав. «ВАРЯ». Посмотрел на это слово. Потом сел на корточки в дверях тамбура, прямо на пороге, так, чтобы видеть сквозь две двери весь коридор девятого. Хрусталёв сел рядом. Достал из кармана мятую пачку сигарет. Не закурил. Просто держал.

– Как тогда, – сказал он. – Я тогда тоже вот так смотрел.

– В этот раз будет по-другому, – сказал Рябов.

Сзади, за его спиной, на переходной площадке, что-то мелькнуло. Варя увидела раньше Шабанова: светлое лицо, длинное тёмное пальто, растрепавшиеся волосы. Ирина. Она стояла на стыке между восьмым и девятым, держась за поручень, и смотрела в коридор, мимо Шабанова. На одного человека. В пальто с каракулевым воротником, в очках с треснутым стеклом.

– Папа, – сказала Ирина.

Шабанов вздрогнул. Обернулся. Ирина перешагнула стык, мимо него, сквозь запах бензина, мимо зажигалки в его руке, как будто ни его, ни зажигалки не было. Вошла в коридор. Пошла по нему. Быстро, почти бегом. Пассажиры расступались и перед ней. Но перед ней – поворачиваясь лицом.

Мирский стоял у двери служебного купе, рядом с Ниной. Он снял очки. Надел. Снова снял. Руки у него тряслись.

– Ирочка, – сказал он.

Ирина остановилась перед ним. Близко. Совсем близко. Ей было сорок. Ему – навсегда пятьдесят восемь. Она была почти одного с ним роста. Варя видела их рядом и вдруг поняла, что у них одно лицо. Один нос. Одна складка у рта.

– Пап, – сказала Ирина. – Я тебе ножик принесла.

Она достала из кармана пальто перочинный нож. Новый, с перламутровой рукояткой. Протянула на раскрытой ладони.

Мирский смотрел на нож. Потом медленно сунул руку в карман своего пальто. Достал другой. Такой же. Старый, потёртый, с трещинкой на перламутре.

– А я тебе твой, – сказал он. – Под диваном был.

Они поменялись. Ирина взяла старый. Мирский – новый. Пальцы их на секунду встретились. Варя видела, как Ирина вздрогнула от холода. И не отняла руку.

– Горжусь, – сказал Мирский. – Сама решай чем.

Ирина засмеялась. И заплакала. Сразу, одновременно. Мирский неловко, по-стариковски, обнял её одной рукой, прижал её голову к каракулевому воротнику. Ирина стояла, уткнувшись в его плечо, сжимая в кулаке старый нож.

Шабанов смотрел на них. Зажигалка в его руке дрогнула. Опустилась на сантиметр.

– Корней Иванович, – сказала Нина из конца коридора. – Посмотрите на них.

– Я смотрю, – сказал Шабанов хрипло.

– У него дочь. Двенадцать лет было, когда ножик потеряла. Вы его заперли в служебном. А он там сидел, в огне, и заливал коробку варом. И думал про ножик. – Нина смотрела на Шабанова спокойно, как смотрят проводницы на пьяного пассажира, которого надо уложить. – Вы его не убили, Корней Иванович. Он не дал. Он все бумаги спрятал. Он меня не пустил к себе, чтобы я людей выводила. Он всё сделал правильно. А вы – нет. Но сделанного уже не исправишь. Только то, что ещё не сделано.

Шабанов молчал.

За спиной у Ступина стоял Денис. Он подошёл неслышно, пока все смотрели на Ирину. Взял отца за локоть. Ступин обернулся.

– Папа, – сказал Денис. – Пока он думает. Мне надо сказать. Я обещал.

– Говори, сынок.

Денис посмотрел ему в глаза. Помолчал. Потом достал из кармана джинсов маленький картонный прямоугольник. Билет. Старый, коричневый, с дырочками компостера. «Москва – Вязьма». И дата. Шесть лет назад. Четырнадцатое ноября.

– Это мой билет, – сказал Денис. – Я с ним всегда возвращаюсь. Сто сорок девять раз. А Гене я один отдал, лишний, у меня их было два. Помнишь, я тебе говорил? Ты не поверил.

– Помню.

– Папа. – Денис держал билет между пальцами. – Отпусти меня.

Ступин смотрел на билет. Губы у него дрожали.

– Не впиши меня больше, – сказал Денис. – Никогда. Ни ручкой, ни карандашом, ни во сне. Не читай моё имя вслух. Не жди по четвергам. Не стой на перроне. Не открывай мне дверь машины. Я хочу уйти. С ними. С Ниной Андреевной, со Львом Гордеевичем, с Асей. Когда вагон сдадут. Я хочу, чтобы меня больше не было. Не потому, что я тебя не люблю. Я тебя люблю. Ты блины в потолок подбрасывал. Я помню. Но я умер, папа. Я шесть лет назад умер на сто восьмидесяти. Это было глупо, и это было моё. Отдай мне это. Пожалуйста.

Ступин стоял в коридоре девятого вагона, в больничной пижаме, держась за поручень, и смотрел на сына. Варя видела, как он пытается что-то сказать. Как напрягается горло. Как дрожат губы.

– Скажи вслух, – попросил Денис. – Как ты имя читал. Вслух. Чтобы вагон слышал.

Ступин закрыл глаза.

– Ступин Денис Глебович, – сказал он. Голос сорвался на имени, он начал снова. – Ступин Денис Глебович. Сынок. Я тебя отпускаю. Иди.

Он открыл глаза.

– Иди, – повторил он. – Я больше не впишу. Никогда. Обещаю. Ты свободен.

Денис стоял не шевелясь. Потом медленно разжал пальцы. Билет выпал. Но не упал на пол. Повис в воздухе, качаясь, как сухой лист, и медленно, медленно поплыл к Нине. Нина подняла руку и поймала его. Посмотрела. И пробила. Ногтем большого пальца. Как пробивала когда-то в Москве, на платформе, компостером.

– Принят, – сказала она. – Ступин Денис Глебович. До Вязьмы. С пересадкой.

Денис улыбнулся. Широко, по-мальчишески. Как на фотографии с велосипедом.

Из четвёртого купе выглянула Ася. Посмотрела на Дениса, на билет в руке у Нины, на пробитую дырочку. Потом вышла в коридор, отпустив отцовскую руку, подошла к Денису и встала рядом. Маленькая, почти прозрачная, в мамином синем пальто.

– Ты тоже едешь? – спросила она.

– Еду, – сказал Денис.

– До конца?

– До самого.

Ася кивнула серьёзно, по-взрослому. Взяла его за руку. Варя видела, как его тёплые пальцы сомкнулись вокруг её холодных.

– Тогда вместе, – сказала Ася. – А то я одна не знаю, где выходить.

– Тётя Нина скажет, – сказал Денис. – Она всегда говорит.

Белкин смотрел на них из купе. На дочь, которая держала за руку чужого парня. Лицо у него дрогнуло, потом разгладилось. Он кивнул Денису. Как кивают отцы. Будто поручал.

Ступин сломался.

Варя видела это. Не упал – сломался. Как ломается дерево, долго стоявшее с трещиной внутри. Сначала согнулись плечи. Потом колени. Потом он опустился на пол, на мокрую от бензина дорожку, и сел, привалившись спиной к стене между двумя купе. И заплакал. Не так, как в кабинете, с закрытым лицом. Открыто. Громко. Как плачут дети, когда больно и стыдно. Денис сел рядом. Обнял его. Ступин уткнулся лицом в его свитер. Плечи его тряслись.

Пассажиры смотрели на них. Двадцать три. И сотни.

И мальчик Бойко у матери на руках вдруг сказал, громко, на весь коридор, как говорят дети в театре в самый тихий момент:

– Мама. А дядя плачет.

– Плачет, – сказала мать.

– А почему?

Мать посмотрела на Ступина. Долго.

– Потому что ему жалко, – сказала она.

Мальчик подумал.

– Тогда пусть не плачет, – сказал он. – Тётя Нина сказала – не бояться.

Абрамова Евдокия Петровна, в пуховом платке, отвернувшаяся первой, медленно повернула голову обратно. Посмотрела на Ступина, сидящего на полу. Ничего не сказала. Но и не отвернулась снова.

Варя стояла в конце коридора, рядом с матерью, и держала фонарь. Чувствовала вагон. Каждого. И чувствовала, как что-то меняется. Не прощение. Нет. Что-то другое. Будто натянутая пятнадцать лет струна чуть ослабла.

И вместе с этим она почувствовала другое. Холод. Не в себе – в них. В тех, что стояли дальше, в глубине коридора, за двадцатью тремя. В залогах. Варя чувствовала их, как чувствуют онемевшие пальцы на морозе: есть, но не отзываются. Сотни. Они стояли вдоль окон и смотрели на происходящее пустыми, вежливыми глазами людей, которые забыли, зачем пришли. Кто они. Как их зовут.

Сколько помнят, столько и сойдёт, сказал Пров.

Варя повернулась к коридору. Подняла фонарь выше. И начала называть.

Не по ведомости. Ведомость была за пазухой, и доставать её было некогда. Она называла так, как вагон ей подсказывал. Как подсказывает тело, где болит. Она просто знала.

– Ильина Ольга Дмитриевна.

Пожилая женщина в сером пальто у пятого купе вздрогнула. Подняла голову.

– Колесников Борис Андреевич.

Старик в ватнике дальше по коридору медленно повернулся на голос.

– Лапин Артём. Ерохин Владимир. Сомов Геннадий Петрович. Кукушкин Георгий Павлович. Белкин Олег Викторович.

Она шла по коридору и называла. Медленно. Громко. Проводницким голосом, тем, которым объявляют станции. Каждое имя – как остановка. И на каждое имя где-нибудь в коридоре кто-нибудь поворачивал голову. Не все. Не сразу. Кто-то смотрел на неё долго, не понимая, и потом вдруг в глазах вспыхивало что-то, как спичка в темноте. Кто-то так и не повернулся. Варя запоминала, кто. Чтобы назвать ещё раз. На перроне. Лиза назовёт.

Гена у седьмого купе повторял за ней. Шёпотом. Каждое имя. Будто тоже держал их.

– Тридцать два, – сказал он, когда Варя проходила мимо. – Тридцать два откликнулись. Я считаю.

– Считай дальше.

– Считаю.

Белкин в четвёртом купе держал за руку Асю и повторял своё имя. А потом вдруг – чужое. «Ерохин Владимир». Посмотрел на Варю. «Я с ним рядом стоял. Он мне про внуков рассказывал. Я помню».

Помнить за другого, подумала Варя. Вот как. Вот почему мама записывала их на полях. Не для отчёта. Чтобы кто-нибудь помнил за них, когда они сами перестанут.

Она вернулась в конец коридора. К матери. Нина смотрела на неё, и в глазах у неё стояли слёзы.

– Ты как я, – сказала Нина. – Я их тоже называла. Каждую неделю. Только мне никто не отвечал.

Шабанов смотрел на сидящего на полу Ступина. На Дениса, обнимающего отца. На Ирину с отцом. На Нину. На Варю.

– А мне? – сказал он вдруг. Тихо, почти шёпотом. Но Варя услышала. Весь вагон услышал. – Мне кто скажет «иди»?

Никто не ответил.

Шабанов поднял зажигалку. Посмотрел на неё. На свою руку, держащую её. На белые рубцы.

– Варвара Андреевна, – сказал он. – Вы теперь проводница. Вы скажите. Мне куда?

Варя смотрела на него. Вагон в ней был тяжёлый и тёплый, как ведомость за пазухой. Она знала каждого в нём. И его теперь тоже знала. Безбилетного. С пустыми руками. С канистрой.

– У вас нет билета, Корней Иванович, – сказала она. – Вы безбилетный. Безбилетных при сдаче ссаживают. В Вязьме. Если вы вспомните, как вас зовут, когда вас спросят. Вы выйдете. И вас будут судить. И вы будете жить. Долго. Сколько осталось. И просыпаться в три. Может, не каждую ночь. Может, когда-нибудь – реже.

– А если не вспомню?

– Тогда останетесь, – сказала Варя. – Пассажиром. Навсегда. Без билета. Без станции. Без имени.

Шабанов долго смотрел на неё. Потом на зажигалку.

– Я не хочу помнить, – сказал он. – Я пятнадцать лет только и делаю, что помню.

Колёса под полом стукнули. Тук. И ещё раз, быстрее. Тук-тук. Фермы моста за окнами дрогнули. Сдвинулись. Пошли навстречу.

Вагон выдохнул.

– Мост, – сказала Нина.

Шабанов поднял на неё глаза. И Варя увидела, что он улыбается. Впервые. Криво, страшно, одной стороной лица.

– Простите, Нина Андреевна, – сказал он. – Я тогда тоже не хотел, чтобы так.

Варя рванулась к нему по коридору. Знала, что не успеет. Весь коридор, бензин под ногами, сотни людей между ними. Знала и всё равно бежала, подняв фонарь, как поднимала мама, когда вела людей к окнам.

Его большой палец крутанул колёсико.

Искра. Маленькая, жёлтая, как огонёк папиросы в темноте тамбура.

Глава 37. Огонь на мосту

Огонь родился у Шабанова в ладони.

Варя видела это потом во сне много лет: маленький жёлтый язычок над зажигалкой, дрожащий, неуверенный, как свеча в церкви. Секунду он просто горел. Шабанов смотрел на него. Потом опустил руку. Медленно. Как опускают цветы на могилу.

Бензин вспыхнул с хлопком.

Не огонь – стена. Сразу, от пола до потолка, оранжевая, ревущая, горячая. Она поднялась у порога, там, где стоял Шабанов, и побежала по коридору. По мокрой дорожке. Туда, куда Шабанов лил из канистры. Красный ворс сворачивался и чернел. Белые занавески вспыхивали одна за другой, как спички в коробке. Запахло так, как пахло в тот четверг, когда Варя опалила брови: горящим лаком, горящей тканью, горящим деревом. Только сильнее. Настоящее.

И в тот же миг колёса загрохотали по-другому. Гулко. Пусто. Мост.

Варя закричала. Не слова – просто звук. Бежала по коридору навстречу огню, держа фонарь над головой, и жёлтый свет бился с оранжевым, и она не знала, кто сильнее.

Огонь шёл по бензиновой дорожке, как по фитилю. К середине коридора. Туда, где на полу, привалившись к стене, сидел Ступин. В больничной пижаме, на мокрой от бензина дорожке. И Денис рядом, обнимающий его.

– Денис! – крикнула Варя. – Подними его!

Денис вскочил. Подхватил отца под мышки. Рванул вверх. Ступин был тяжёлый, обмякший, ноги не держали. Денис потащил его по коридору, прочь от огня, в глубину вагона, туда, где стояли залоги. Пижама на Ступине была мокрая. Если огонь дойдёт – вспыхнет, как факел.

Огонь шёл быстрее.

Варя видела: не успеют. Три метра. Два. Пламя лизало дорожку у самых ног Дениса.

И тогда двадцать три шагнули вперёд.

Абрамова Евдокия Петровна в пуховом платке. Бойко Наталья Сергеевна, опустив сына на пол и задвинув его себе за спину. Ветров. Голубева. Гусейнов. Дьячков. И дальше, и дальше. Они вышли из купе, из-под окон, отовсюду, и встали поперёк коридора. Между огнём и Ступиным. Плечом к плечу. Стеной.

Огонь ударил в них.

И прошёл сквозь. Как в каждый четверг. Как пятнадцать лет. Сквозь пальто, сквозь платки, сквозь растушёванные лица. Варя видела, как пламя охватывает их, как поднимается по их одежде, по волосам. И ничего не сгорает. Они горели уже. Однажды. Второй раз не горят.

Но огонь, проходя сквозь них, слабел.

Варя увидела это и не поверила. Будто каждый из них брал на себя немного. Немного жара. Немного силы. Пламя, прошедшее сквозь первую шеренгу, было уже не стеной, а просто высоким костром. Сквозь вторую – низким, ползучим. Когда оно дошло до ног Дениса, тащившего отца, это были уже только синие язычки над мокрой дорожкой. Денис перешагнул их. Ступин – нет. Его ноги волочились по полу. Пижама на щиколотке занялась.

Ирина сорвала с себя пальто. Длинное, тёмное, шерстяное. Кинулась к Ступину и накрыла его ноги. Прижала. Сбила пламя руками, голыми ладонями, шипя от боли. Мирский стоял рядом и смотрел на дочь. Он не мог помочь – его руки проходили бы сквозь. Он просто стоял и смотрел. И Варя видела его лицо.

– Горжусь, – сказал Мирский тихо. – Сама решай чем.

Ступин лежал на полу, накрытый пальто Ирины, и смотрел на неё снизу. Она стояла над ним на коленях. Ладони у неё покраснели, вздулись волдырями.

– Зачем, Ирочка? – прошептал он.

– Не знаю, – сказала Ирина. Она дышала тяжело, рвано. – Наверное, потому что вы меня тоже когда-то от чего-то накрывали. Пятнадцать лет. Даже если врали.

Варя добежала до середины коридора. Двадцать три стояли перед ней, в огне, и огонь вокруг них уже опадал. Но у порога – у самого порога, у двери на переходную площадку – он не опадал. Там он ревел. Там, где стоял Шабанов.

Шабанов горел.

Он стоял в самом центре пламени, на пороге девятого вагона, и горел. Пальто, пропитанное бензином – он, видно, облился, когда бежал, или нарочно, Варя никогда не узнала, – вспыхнуло сразу, целиком. Он не кричал. Не метался. Стоял, опустив руки. Зажигалка выпала из пальцев. Канистра лежала у его ног, пустая, оплывающая. Он стоял и смотрел сквозь огонь в коридор. На двадцать три. На Нину.

За его спиной, на переходной площадке, Варя увидела Хрусталёва. С огнетушителем. Красным, тяжёлым, вагонным. Хрусталёв сорвал чеку. Ударил струёй. Белая пена хлынула на порог, на дверной косяк, на спину Шабанова. Огонь зашипел, отступил на мгновение. Снова поднялся.

– Корней! – орал Хрусталёв. – Корней, выходи! Назад! Сюда!

Рядом с Хрусталёвым стоял Рябов. Без куртки, с курткой в руках. Он хотел шагнуть через стык, в огонь, за Шабановым. Хрусталёв, не опуская огнетушителя, свободной рукой схватил его за ремень и удержал.

– Стой! Лейтенант, стой!

Шабанов обернулся на голос. Посмотрел на Хрусталёва сквозь пену и пламя. Лицо у него было спокойным.

– Семёныч, – сказал он. – Ты тогда в стекло колотил. Я помню. Я тебя слышал.

– Выходи, Корней!

– Не хочу, Семёныч.

Шабанов повернулся спиной к выходу. Лицом к вагону.

И из конца коридора, мимо Вари, мимо двадцати трёх, мимо Ступина на полу, мимо Ирины, мимо Мирского – пошла Нина.

Она шла по коридору спокойно, ровно, как ходят проводницы по вагону на ходу поезда: чуть расставляя ноги, касаясь поручня кончиками пальцев. Без фонаря. Без значка на берете. Огонь расступался перед ней. Не потому, что боялся. Потому что она шла туда каждую неделю пятнадцать лет и знала дорогу.

– Мама! – крикнула Варя.

Нина не обернулась.

– Там ещё человек, – сказала она. Не Варе. Себе. Как всегда.

Она дошла до порога. Остановилась перед Шабановым. Перед горящим человеком в горящем пальто. Огонь был между ними. Огонь был вокруг них. Нина подняла руку и протянула ему. Ладонью вверх.

– Пойдёмте, Корней Иванович, – сказала она. – Я вас выведу.

Шабанов смотрел на её руку. На тонкую женскую ладонь в огне. Потом – на свою. Белую, в рубцах, стянутую, скрюченную. Ту, что пятнадцать лет не разжималась.

Он разжал.

Варя видела. Медленно, с усилием, будто ломая что-то внутри, Шабанов разогнул пальцы. Один. Другой. Третий. Рубцы на ладони натянулись, побелели. Он протянул руку. И положил свою ладонь в ладонь Нины.

– Нина Андреевна, – сказал он. – Я не помню… Как меня…

– Ничего, – сказала Нина. – Я помню. Я записала.

И огонь погас.

Не так, как в прошлый раз, когда Нина отступила от двери служебного купе. Тогда он погас сразу, как задутая свеча. Сейчас – по-другому. Он ушёл в Шабанова. Весь. Со стен, с занавесок, с дорожки, с порога. Пламя потянулось к нему, как вода тянется к воронке, закрутилось вокруг него, втянулось в него, в его пальто, в его рубцы, в его разжатую ладонь, лежащую в руке у Нины. И исчезло.

Шабанов стоял на пороге девятого вагона. Не горящий. Не обгоревший. Пальто на нём было целое, чёрное, чистое, как новое. Руки – тоже. Рубцов на ладонях не было. Варя видела. Гладкая, обычная кожа.

Лицо у него было спокойное, пустое и молодое. Моложе, чем Варя его когда-либо видела. Будто пятнадцать лет сошли с него вместе с огнём.

Он посмотрел на Нину. Вежливо, без узнавания.

– Простите, – сказал он. – Вы проводница? Я, кажется, сел не в тот вагон. У меня нет билета.

– Ничего, – сказала Нина. – Проходите. Место найдётся.

Шабанов кивнул. Прошёл мимо неё в коридор. Медленно, оглядываясь, как оглядываются люди в незнакомом поезде. Мимо двадцати трёх, которые смотрели на него. Мимо Вари. Прошёл, не узнав. Сел в первом пустом купе у окна. Сложил на коленях гладкие, целые руки. И стал смотреть в окно, в темноту, на уходящий назад мост.

Варя подошла к купе. Шабанов сидел у окна. Поднял на неё глаза. Светлые, спокойные, чужие.

– Вам что-нибудь нужно? – спросила Варя. Как спрашивают пассажира.

Шабанов подумал.

– Нет, – сказал он. – Спасибо. Здесь тихо. Я давно не был там, где тихо. Мне кажется – давно. Я не помню.

– Как вас зовут?

Он нахмурился. Посмотрел на свои гладкие ладони, будто там могло быть написано.

– Не знаю, – сказал он. И не испугался. – А это важно?

Варя не ответила. Отошла.

Нина достала из кармана форменного жакета огрызок химического карандаша. Варя не знала, что у неё был ещё один. Нина послюнила его, раскрыла ладонь Вари, в которой та держала ведомость, отогнула край обложки и на внутренней стороне, на полях, последней строкой, мелко, своим почерком, вписала:

«Шабанов Корней Иванович. Взят сверх счёта. Добровольно».

И поставила рядом точку. Не галочку. Точку.

– Он не вспомнит? – спросила Варя шёпотом.

– Нет, – сказала Нина. – Он не хотел. Вагон даёт то, что просят. Он попросил – не помнить. – Она посмотрела в купе, где сидел Шабанов. – Пятнадцать лет он хотел забыть. Вот. Забыл.

– Это наказание? Или…

– Не знаю, Варюша, – сказала Нина. – Я проводница, не судья. Я людей вожу.

Мост кончился.

Колёса застучали по-обычному. Тук-тук. Тук-тук. За окнами поплыли тёмные ели, белые поляны. Над лесом, на востоке, небо было ещё совсем чёрным. До рассвета – часа три. До Вязьмы – пятьдесят минут.

В коридоре было тихо. Пахло гарью и пеной из огнетушителя. Дорожка у порога обуглилась. Занавески висели чёрными лохмотьями. Но вагон был цел. Варя чувствовала его: тяжёлый, тёплый, живой. Её вагон.

Хрусталёв стоял на переходной площадке с пустым огнетушителем в руках. Он смотрел в коридор, на купе, где сидел Шабанов. Лицо у него было мокрым. От пены, или нет – Варя не знала.

– Корней, – сказал он. Негромко. Шабанов не обернулся.

Рация у Хрусталёва на поясе захрипела.

– Семёныч! – Голос Гуляева, сорванный, перепуганный. – Семёныч, что у вас? Я в зеркало дым видел! Из хвоста! Тормозить?

Хрусталёв посмотрел на Варю. Протянул ей рацию через порог. Варя взяла. Нажала кнопку. Голос у неё был хриплый от дыма, но ровный.

– Савва Петрович. Говорит проводник девятого вагона. Пожар в вагоне ликвидирован. Пострадавших нет. Пассажиры на местах. Не тормозите. Следуйте до Вязьмы по расписанию.

В рации долго молчали.

– Понял, – сказал наконец Гуляев. И Варя услышала, что он плачет. – Понял тебя, проводник девятого. Следую до Вязьмы. Пять двенадцать.

Рябов перешагнул стык. Хрусталёв не стал его держать. Рябов вошёл в вагон, задрав левый рукав, держа перед глазами запястье со словом «ВАРЯ». Пошёл по коридору к ней. Медленно, проверяя каждый шаг. Дошёл. Остановился.

– Как меня зовут? – спросила Варя.

– Лескова Варвара Андреевна, – сказал Рябов. – Проводница. Дочь Нины. Ямская, тридцать два. Ты печёшь плохие пироги, потому что бабушка тебя так и не научила. Ты ешь ириски, когда нервничаешь, а они не помогают.

– А тебя?

– Рябов Тимофей Сергеевич. Лейтенант. Восстановлен. – Он посмотрел на неё. – Я помню. Я тут, Варька. Я помню.

Варя уткнулась ему в плечо. Стояла так, держа фонарь в одной руке, ведомость в другой, и не могла поднять головы. Рябов обнимал её, осторожно, бережно, и от него пахло пеной, перекисью, морозом.

– Чаю, – сказала Нина у неё за спиной. – Варюша. Ты обещала.

Варя подняла голову. Засмеялась сквозь слёзы.

– Сейчас, мама.

Потом Варя делала то, что делают проводницы после любой беды в вагоне: обходила пассажиров.

Ирина сидела на полу рядом со Ступиным и держала обожжённые ладони на весу, как держат мокрые руки, когда нет полотенца. Волдыри вздулись на обеих, белые, натянутые. Хрусталёв принёс из восьмого аптечку, железную, с красным крестом, и Варя бинтовала Ирине руки, осторожно, слой за слоем, как бинтовала бабушке. Ирина смотрела на свои белые варежки и вдруг засмеялась.

– Как у вашей бабушки, – сказала она.

– Как у бабушки, – согласилась Варя.

У Ступина обгорела щиколотка. Не сильно, кожа покраснела и пошла пузырями. Варя смазала её из тюбика и забинтовала тоже. Ступин не стонал. Лежал, смотрел в потолок и молчал. Только когда она закончила, сказал, не поворачивая головы:

– Она меня накрыла. Ирочка. Своим пальто.

– Накрыла.

– Я её отца…

– Я знаю, Глеб Аркадьевич, – сказала Варя. – Лежите.

Гена встретил её у седьмого купе.

– Сорок семь, – сказал он. – После огня ещё пятнадцать откликнулись. Как будто проснулись. Я их всех по именам знаю теперь. Ты называла, я запоминал.

– Ты сам как?

– Сомов Геннадий Петрович, – сказал Гена и улыбнулся. – Щукинская, девять. Светка. Пироги с вишней. Видишь, помню.

Жора сидел на полу у окна и что-то бормотал. Варя наклонилась. «Варька. Калуга. Кошка рыжая». Он повторял это, как молитву, раскачиваясь. Варя положила руку ему на плечо. Жора поднял голову, посмотрел на неё и сказал вдруг совершенно ясно, хриплым пропитым голосом:

– Дочка. А ты мне тогда чаю так и не дала. В первую ночь. Я просил.

– Дам, – сказала Варя. – В Вязьме. Целый стакан.

Рябов ушёл в восьмой и вернулся через три минуты. Нёс в руках подстаканник. Мамин. С паровозом и «Слава труду». Чай в нём был горячий, крепкий, тёмный. На блюдечке рядом – три куска рафинада.

Нина взяла подстаканник обеими руками. Подержала. Посмотрела на паровоз. Провела пальцем по стёртым буквам.

– Мой, – сказала она. – Я его в Москве на вокзале покупала. В киоске. За три рубля. Мама ругалась, что дорого.

Она села на нижнюю полку в служебном купе девятого вагона. Пригласила Варю жестом – сядь. Варя села напротив. Рябов остался в коридоре, в дверях, прислонившись к косяку.

Нина положила кусок сахара в рот. Отпила чай. Вприкуску. Зажмурилась.

– Пятнадцать лет, – сказала она. – Господи. Пятнадцать лет.

Они сидели и пили чай. Нина – из подстаканника. Варя – из пластикового стаканчика, который Рябов принёс тоже. Поезд шёл к Вязьме. За окном светлела не темнота – полоса над лесом, чуть-чуть, серо-синим. Мирский с Ириной сидели в соседнем купе, держась за руки, и молчали. Денис уложил отца на полку в третьем, укрыл Ирининым пальто, сел рядом. Ася сидела у Дениса на коленях и спала, положив голову ему на плечо. Мёртвые не спят, подумала Варя. А она спит. Значит, что-то кончается.

– Мама, – сказала Варя. – Мне столько надо у тебя спросить.

– Спрашивай.

– Я не помню что.

Нина засмеялась. Ямочка на левой щеке.

– Я тоже, – сказала она. – Пятнадцать лет репетировала, что тебе скажу. А теперь вот сижу и ничего не помню. Только чай вкусный.

Она отпила ещё. Поставила подстаканник, повернула его так, чтобы паровоз смотрел на Варю.

– Вот что помню, – сказала она. – Ты в три года боялась паровозных гудков. Мы с тобой на перрон ходили встречать деда, и как гудок – ты в меня лицом и ревёшь. А я тебе говорила: это он с тобой здоровается. Паровоз. Он кричит: Варя, привет! И ты стала махать. Каждому. Каждому поезду. Махала и кричала: привет! – Нина засмеялась. – Машинисты тебе гудели в ответ. Специально. Вся Вязьма знала, что Нинкина дочка с поездами здоровается.

– Я не помню.

– Я помню, – сказала Нина. – Ничего. Теперь и ты будешь.

– Ты меня слышала? Всё это время?

– Слышала, – сказала Нина. – Когда ты маленькая была, ты по ночам со мной разговаривала. Под одеялом. Бабушка думала, что ты молишься. А ты мне рассказывала, что в школе было. Про Петьку Зайцева, который дёргал тебя за косу. Про двойку по пению. Я всё слышала. Только ответить не могла.

– Про Петьку я забыла, – сказала Варя.

– А я помню, – сказала Нина. – Я за тебя помню. Это моя работа.

Варя смотрела на неё. На берет, надетый ровно. На руки, держащие подстаканник. На ямочку.

– Мама. Бабушка говорила, у меня нет отца. Это правда?

Нина посмотрела в окно. Долго.

– Правда, – сказала она. – Был один человек. Он приезжал, уезжал. Красиво говорил. Когда я ему сказала про тебя, он уехал и больше не приезжал. Я тебя записала на деда. Андреевна. Потому что дед был лучше всех мужчин, которых я знала. Он мне фонарик подарил. – Она улыбнулась. – Ты не жалей, Варюша. Там нечего жалеть. У тебя есть отчество от хорошего человека. Это больше, чем у многих.

– Я не жалею.

– Вот и правильно. – Нина взглянула на Рябова в дверях. Тот смутился и отвёл глаза. – А этот твой – он не уедет. Я вижу. Он как дед. Упрямый.

– Я слышу, – сказал Рябов из коридора.

– Знаю, что слышишь, – сказала Нина. – Я для тебя и говорю.

– А теперь кто будет помнить? – спросила она тихо. – Когда ты уйдёшь.

Нина поставила подстаканник на столик. Наклонилась вперёд. Взяла дочь за руки. Пальцы были прохладные, как вода в колодце летом.

– Ты, – сказала она. – Теперь ты. За меня. За них. Ты же проводница.

За окном, вдалеке, у самого горизонта, проступили огни. Мутные, жёлтые, редкие. Вязьма.

Варя посмотрела на часы. Пять ноль пять. Семь минут до сдачи. Семь минут, как на стоянке у Сухой Ветлы.

Глава 38. Принято

Вязьма встречала их огнями.

Варя видела их из окна служебного купе девятого вагона: жёлтое здание вокзала с белыми колоннами, фонари вдоль перрона, светофоры, синие огоньки на стрелках. И людей. Много людей. Больше, чем бывает на вяземском перроне в пять утра в будний день. Они стояли вдоль первого пути тёмной полосой, в куртках и пальто, в шапках, и смотрели на приближающийся поезд.

Поезд тормозил. Медленно, плавно, как Гуляев тормозил всегда: без рывка, будто укладывал состав в постель. Тепловоз с картонкой «668» на стекле прошёл мимо вокзальных часов. Восьмой вагон. Девятый.

Пять часов двенадцать минут.

Поезд встал.

Варя поднялась. Нина сидела напротив, держа в руках пустой подстаканник. Она поставила его на столик, аккуратно, паровозом к окну.

– Иди, – сказала Нина. – Открывай. Пассажиры ждут.

Варя вышла в коридор. Он был полон. Все стояли. Двадцать три – у окон, с вещами в руках, с сумками, с узелками, как стоят пассажиры перед конечной. Залоги – в глубине, плотно, плечом к плечу. Мирский у купе с Ириной. Денис с Асей на руках, она проснулась и обнимала его за шею. Ступин на полке, укрытый пальто. Шабанов у окна, спокойный, безымянный. Рябов у двери, ждущий её.

Варя прошла по коридору к рабочему тамбуру. Пассажиры расступались. Она открыла дверь. Опустила подножку. Протёрла поручень рукавом. Взяла фонарь.

И вышла на перрон.

Первое, что она увидела, – лица. Они смотрели не на неё. На вагон. На зелёный деревянный вагон с овальными табличками, с белой полосой, с обугленной дорожкой, видной в открытую дверь. Смотрели и видели. Все. Варя поняла это по их глазам. Раньше девятый видели немногие. Те, у кого был билет. Те, кто сам был в нём. Сейчас его видели все.

Подполковник Гаврилов стоял у столба с часами, с двумя патрульными за спиной. Он смотрел на девятый вагон с открытым ртом. Шапку держал в руке. Патрульные пятились.

– Это… – сказал Гаврилов. – Это что?

Никто ему не ответил.

У края перрона, прямо напротив двери девятого, стоял Лаптев. В форменной куртке, в фуражке, рыжий, бледный, веснушчатый. В левой руке у него был журнал. Толстый, в серой обложке. В правой – печать. Он стоял по стойке «смирно». Не шевелясь. Как стоят на посту.

Рядом с ним, опираясь на палку, стояла Анфиса Карповна Зуева. В старом драповом пальто, в пуховом платке. В руке – другой журнал. Старый. Потрёпанный. С выцветшей обложкой.

А дальше, у вокзальной стены, под фонарём, – бабушка.

Агния Фёдоровна стояла прямо, без палки, без чьей-либо руки. В своём лучшем пальто, тёмно-синем, с каракулевым воротником, которое надевала раз в год на Девятое мая. Руки в бинтах, сложенные перед собой. Голова непокрыта. Седые волосы, собранные в узел. Она смотрела на дверь девятого вагона. Не на Варю. На дверь.

Рядом с ней – Лиза, с пачкой распечаток, прижатой к груди. Женщина лет шестидесяти, грузная, в вязаной шапке – Варя узнала её по фотографии, которую показывал Жора: сестра, Варвара Павловна. И молодая женщина с длинной русой косой, похожая на Гену как две капли воды. Светлана.

Варя подошла к Лаптеву. Встала перед ним. Подняла руку к берету, к значку.

– Товарищ дежурный по станции, – сказала она. Громко. Проводницким голосом. На весь перрон. – Поезд номер шестьсот шестьдесят восемь Москва – Вязьма прибыл. Вагон номер девять. Проводник Лескова Варвара Андреевна. Вагон принят у проводника Лесковой Нины Андреевны на разъезде Сухая Ветла, двести тринадцатый километр, в четыре часа двадцать минут. Ведомость полная. Пассажиров по ведомости – двадцать четыре. Сверх ведомости – по полям. Груз – записан. Пожар в пути ликвидирован. Прошу принять вагон.

Лаптев смотрел на неё. Потом – мимо неё, на дверь девятого. Варя не оборачивалась. Знала, кто там стоит.

Нина стояла в дверях вагона. На верхней ступеньке. В форме, в берете. Держась одной рукой за поручень.

Лаптев увидел её. Рыжие ресницы дрогнули. Журнал в его руке накренился.

– Тётя Нина, – сказал он тихо.

Нина смотрела на него. Долго. На рыжие волосы, на веснушки, на форменную фуражку, на журнал с печатью. Потом лицо у неё изменилось. Будто внутри зажгли свет.

– Костя, – сказала она. – Костенька. Ты вырос.

– Я не боюсь, – сказал Лаптев. Голос у него сорвался. – Тётя Нина. Я с тех пор не боюсь. Ничего. Вы сказали – я не боюсь.

– Я знаю, – сказала Нина. – Я видела. Ты каждый четверг у хвоста стоял. Я тебя видела в окно. Ждал.

Лаптев закрыл глаза. Открыл. Выпрямился.

– Проводник Лескова, – сказал он официальным голосом, глядя на Варю, хотя по щекам у него текли слёзы. – Ведомость.

Варя достала из-за пазухи ведомость. Развернула тулупный лоскут. Открыла на обороте последней страницы. Там, где были записи Мирского, Ступина, Нины, её. Протянула Лаптеву.

Лаптев взял. Пробежал глазами. Остановился на строчке Ступина. На строчке Мирского о грузе. Дочитал до конца. Достал из нагрудного кармана ручку.

– Подождите, Костенька, – сказала Зуева.

Она шагнула вперёд, тяжело опираясь на палку. Раскрыла свой старый журнал. Пролистала, дрожащими пальцами. Нашла страницу. Варя увидела: дата, пятнадцать лет назад. Время – восемь сорок. «Вагон № 9 принят в обгоревшем состоянии». И подпись: «Зуева».

Зуева достала из кармана пальто карандаш. Обычный, простой. Положила журнал на сгиб локтя. И перечеркнула строчку. Крест-накрест. Жирно. Рядом, мелко, неровно, вывела:

«Подпись недействительна. Вагон не принимался. Акт ложный. Зуева А. К.».

Расписалась. Подняла голову. Посмотрела на Нину в дверях вагона.

– Нина Андреевна, – сказала она. – Простите меня.

Нина смотрела на неё сверху. На старуху в пуховом платке, с палкой, с журналом на сгибе локтя.

– Туалеты отремонтировали? – спросила Нина.

Зуева моргнула. Потом засмеялась, беззубо, сквозь слёзы.

– Отремонтировала. В тот же год. Как ты сказала.

– Тогда прощаю, – сказала Нина.

Лаптев положил ведомость на свой журнал. Под Вариной подписью, на обороте последней страницы, ровным почерком написал:

«Вагон № 9 поезда № 668 принят. Станция Вязьма, первый путь. 5 ч. 12 мин. Дежурный по станции Лаптев К. С.».

Расписался. Открыл жестяную коробочку. Подышал на печать. И поставил её. Рядом с подписью. Круглую, фиолетовую, с надписью по кругу: «Станция Вязьма. Дежурный».

Потом то же самое – в своём журнале.

И Варя почувствовала, как вагон уходит из неё.

Не сразу. Постепенно. Как уходит тепло из рук, когда отпускаешь чашку. Тяжесть, которую она несла с Сухой Ветлы, – вес каждого пассажира, каждой доски, каждого имени, – отходила. Становилась легче. Ещё легче. Фонарь в её руке, который горел всю ночь ярко, как солнце, мигнул. Ещё раз. И стал гореть ровно, обычно. Как просто фонарь.

– Принято, – сказал Лаптев.

– Безбилетных – на высадку, – сказала Варя.

Она повернулась к вагону. Нина отступила с подножки в тамбур, освобождая проход.

Первым вышел Рябов. Сам. Спустился по ступенькам, держась за поручень. Встал рядом с Варей.

Потом – Ирина. С забинтованными руками. Она обернулась на пороге. Мирский стоял в тамбуре за Ниной, высокий, сутулый, в треснутых очках. Он поднял руку. Ирина подняла свою, в бинтах. Сжимая в кулаке старый перочинный нож.

Потом Денис вынес отца.

Ступин был в сознании. Денис спустился на перрон, держа его на руках, и бережно опустил на скамейку у вокзальной стены. Ступин сидел, кутаясь в Иринино пальто, и смотрел на девятый вагон. Гаврилов подошёл было к нему – и остановился. Не стал.

Денис выпрямился. Посмотрел на отца.

– Ну вот, папа, – сказал он.

Ступин поднял на него глаза.

– Иди, сынок, – сказал он. – Иди. Я не впишу.

Денис наклонился. Обнял его. Крепко, долго. Потом отпустил, повернулся и пошёл обратно к вагону. Поднялся по ступенькам. Встал в тамбуре, рядом с Мирским. Ася сразу же вцепилась в его руку.

Лиза шагнула к двери девятого. Встала у самой подножки. Развернула распечатки. Посмотрела на Варю. Варя кивнула.

– Белкин Олег Викторович, – прочитала Лиза. Громко. Звонко. На весь перрон.

Белкин вышел из глубины вагона. Остановился в тамбуре. Посмотрел на Асю, держащую за руку Дениса. Ася отпустила Дениса, обняла отца. Шепнула ему что-то на ухо. Белкин кивнул. Поцеловал её в макушку. И спустился на перрон. Живой. Плотный. С серым лицом, с мокрыми глазами. Он сошёл с последней ступеньки и сразу сел на неё, закрыв лицо руками.

– Сомов Геннадий Петрович.

Гена вышел. Неуверенно, щурясь на фонари. Спустился. И Светлана с русой косой кинулась к нему через весь перрон, расталкивая людей, и повисла у него на шее. Гена стоял, обнимая её, и повторял: «Светка. Щукинская, девять. Светка».

– Кукушкин Георгий Павлович.

Жора вышел из вагона бочком, с полиэтиленовым пакетом, держась за стенку. На верхней ступеньке остановился. Посмотрел на перрон, на людей, на фонари. Растерянно.

– Жора! – закричала Варвара Павловна. – Жорка! Дурак ты старый!

Жора увидел её. Лицо у него сморщилось.

– Варька, – сказал он. – Кошка-то жива?

– Жива! – Сестра ревела в голос. – Жива, рыжая! Иди сюда!

Он спустился. Сестра схватила его, затрясла, прижала к себе.

– Ильина Ольга Дмитриевна, – читала Лиза дальше. – Колесников Борис Андреевич. Лапин Артём…

Они выходили. Один за другим. Медленно. Растерянно. Кто-то сразу, на первое имя. Кто-то – после того, как Лиза повторяла второй раз, третий. Старуха в сером пальто. Старик в ватнике. Парень лет двадцати с серьгой в ухе. Женщина в больничном халате. Мужчина в рабочей спецовке. Выходили и останавливались на перроне, оглядываясь. Как будто не помнили, где они. Но помнили, кто.

Гаврилов смотрел на них. И Варя увидела, как подполковник вдруг повернулся к патрульным и сказал хрипло: «Скорую. Три. Нет, пять. Одеяла с вокзала. Все, что есть. И чай. Горячий. Быстро».

Патрульные побежали.

Белкин так и сидел на нижней ступеньке восьмого вагона, куда перебрался, чтобы не мешать выходящим. Варя на секунду присела рядом. Он поднял на неё глаза.

– Конверт, – сказал он хрипло. – Я вам конверт отдал. С ключами. Гараж в Смоленске.

– Он у меня. Дома. Целый.

– Велосипед там, – сказал Белкин. – Красный. Заднее колесо спущено. Я так и не подкачал. – Он посмотрел на свои руки. Живые, тёплые, с обручальным кольцом, которое врезалось в палец. – Я думал, вы его отвезёте Людиному сыну. Без меня. А теперь… Можно я сам? Отвезу? Если она пустит на порог. Если не пустит – у калитки оставлю.

– Сами, – сказала Варя. – Конечно, сами. Только колесо подкачайте.

Белкин засмеялся. Коротко, сипло. И закашлялся. И вытер глаза рукавом дорогого серого пиджака.

– Ася сказала: папа, подкачай колесо, – сказал он. – Там, в тамбуре. На ухо. Это последнее, что она сказала.

Лиза читала. Двадцать минут. Тридцать. Голос у неё сел, она охрипла, но не останавливалась. Рябов подошёл, встал рядом, взял половину распечаток и стал читать вместе с ней. По очереди. Имя – её. Имя – его.

Сто четырнадцать человек сошли с девятого вагона.

Потом Лиза прочитала очередное имя, и никто не вышел. Прочитала ещё. Никто. Ещё. Тишина.

Она подняла глаза на Варю. Растерянно, испуганно.

– Остальные? – прошептала она.

Нина стояла в тамбуре. Она посмотрела на Лизу. Ласково.

– Остальные не вспомнят, деточка, – сказала она. – Они давно там. Слишком давно. Ты не виновата. Ты всё правильно делала. – Она обернулась в вагон, в коридор. – Их я возьму с собой. Туда, где не надо помнить. Там им будет хорошо. Обещаю. Я их довезу.

– Они живые, – сказала Лиза.

– Были, – сказала Нина. – Теперь – пассажиры. Не бойся за них. Я проводница.

Лиза опустила распечатки. Заплакала, беззвучно, кусая губы. Рябов обнял её за плечи.

Небо над вокзалом светлело. Варя видела это краем глаза: над крышами, над водонапорной башней, над куполами собора на Соборной горе тёмная синева сменялась серой. Ещё не рассвет. Но скоро.

Бабушка пошла к вагону.

Варя видела, как она идёт. Прямая. В синем пальто. Через весь перрон, мимо скорых, мимо Гаврилова, мимо сошедших, кутающихся в вокзальные одеяла. Люди расступались перед ней, как пассажиры расступались перед Варей в коридоре девятого. Бабушка дошла до подножки. Остановилась. Подняла голову.

Нина спустилась на одну ступеньку. Потом на вторую. Остановилась на нижней. Выше бабушки на полголовы.

Они смотрели друг на друга.

– Мама, – сказала Нина.

– Нинка, – сказала бабушка. – Нинка. Ты опять без шапки. Ноябрь на дворе.

– У меня берет.

– Это не шапка, это блин, – сказала бабушка. – Я тебе сколько раз говорила.

Нина засмеялась. Наклонилась. Бабушка подняла руки, забинтованные, белые, как две варежки, и обняла дочь за шею. Прижалась. Нина обняла её. Они стояли так, на подножке девятого вагона, и Варя видела, как плечи у бабушки трясутся. Беззвучно. Долго.

– Зубы у меня целые, – сказала Нина ей в волосы. – Слышишь, мам? Я вприкуску пью, а зубы целые. Не волнуйся.

– Дура, – сказала бабушка. – Какая же ты дура, Нинка. Господи. Моя дура.

Потом бабушка отстранилась. Посмотрела на Нину. Провела бинтом по её щеке. Сказала тихо, так, что слышала только Варя, стоявшая рядом:

– Иди. Я Варьку довоспитаю. Иди, доча. Тебе пора.

Нина кивнула. Поднялась на ступеньку. На вторую. Обернулась к Варе.

Варя стояла на перроне, у подножки, с фонарём в руке. Нина смотрела на неё сверху. На берет. На значок.

– Варюша, – сказала она. – Сдала. Приняла. Довела. Ты молодец.

– Мама…

– Не плачь. Проводники на перроне не плачут. Пассажиры смотрят.

– Мама, я…

– Я знаю, – сказала Нина. – Я тоже. Всегда.

Она наклонилась и поцеловала Варю в лоб. Губы были прохладные. Пахли чаем и сахаром.

– Значок не снимай, – сказала Нина. – Он тебе идёт. Набок.

И выпрямилась. И отступила в тамбур.

Варя смотрела на них. На маму в тамбуре. На Мирского рядом, который снял очки и поклонился – Ирине, ей, всем. На Дениса с Асей на руках. Ася махала. Денис смотрел на отца на скамейке. На двадцать три за ними, с узелками и сумками. На сотни в глубине коридора. На безымянного человека в чёрном пальто у окна, который смотрел на перрон спокойно и без интереса.

Над Соборной горой показался край солнца.

Красный. Морозный. Первый луч прошёл над крышами, над водонапорной башней, над вокзалом, и упал на первый путь. На девятый вагон.

Вагон засветился.

Не загорелся. Засветился. Изнутри. Тёплым, жёлтым светом, как фонарь. Окна, стены, табличка с цифрой «9». Свет становился ярче. Ещё ярче. Варя прищурилась. Сквозь свет она видела лица в окнах. Мамино. Денисово. Асино. Мирского. Они улыбались.

Потом свет стал таким ярким, что смотреть было невозможно.

Варя закрыла глаза. Почувствовала тепло на лице. Как от печки. Как от солнца летом. Как от маминой руки.

Когда она открыла глаза, девятого вагона не было.

За восьмым вагоном был пустой путь. Рельсы, блестящие в первом солнце. Снег. Тишина.

На перроне, у края, где только что стояла подножка, лежал на снегу подстаканник. Мамин. С паровозом и «Слава труду». Пустой.

Варя подняла его. Он был тёплый.

Лаптев закрыл журнал. Снял фуражку. Постоял, глядя на пустой путь. Потом надел фуражку снова. Повернулся и пошёл к дежурке. По дороге остановился возле Ступина на скамейке. Посмотрел на старика. Ничего не сказал. Пошёл дальше.

Гаврилов стоял посреди перрона среди скорых, одеял, плачущих людей. Посмотрел на Варю. Долго. Потом подошёл.

– Лескова, – сказал он. Голос у него был чужой. – Вы понимаете, что я обязан вас задержать? За самовольный выход поезда на магистраль?

– Понимаю, товарищ подполковник.

Гаврилов смотрел на пустой путь за восьмым вагоном.

– Сто четырнадцать человек, – сказал он. – Числящихся пропавшими без вести. За шесть лет. На моей станции. – Он помолчал. – Я обязан. Но не сейчас. Сейчас идите домой, Лескова. Бабушку отведите. Потом придёте. Сами. С адвокатом. – Он надел шапку, поправил её и добавил тише, уже отворачиваясь: – И спасибо. За станцию. Я тут двадцать лет служу и ни разу не видел, чтобы на ней кого-нибудь так встречали.

Он отошёл.

Варя стояла на перроне. С тёплым подстаканником в одной руке и с фонарём – в другой. Фонарь горел. Обычным, жёлтым, керосиновым светом. Она посмотрела на него и задула огонёк.

Рябов подошёл. Встал рядом. Взял её за руку. Ту, в которой был подстаканник. Подстаканник оказался между их ладонями.

– Пойдём домой, Варька, – сказал он.

Бабушка подошла с другой стороны. Взяла её под локоть забинтованной рукой.

– Пойдём, – сказала она. – Чаю попьём. Из маминого.

Они пошли. Втроём. По перрону, мимо вокзала, мимо скорых, мимо Гаврилова, к выходу на привокзальную площадь. Солнце поднималось над Соборной горой. Позади, на первом пути, урчал дизелем маленький ржавый тепловоз с картонкой «668» на стекле. Гуляев высунулся из окна кабины и смотрел им вслед.

Потом он дал гудок. Длинный. Протяжный. Как когда-то машинисты гудели маленькой Нинкиной дочке, которая махала каждому поезду.

Варя обернулась. И помахала.

Глава 39. Разбор

Следователя звали Елена Викторовна Кольцова, и она приехала из Москвы в понедельник, на первой электричке, с маленьким чемоданом на колёсиках и с термосом. Ей было лет пятьдесят. Короткая седая стрижка, очки без оправы, серый брючный костюм. Она заняла кабинет Гаврилова в линейном отделе, и Гаврилов переехал в комнату для задержанных, где поставили стол и телефон.

Варю вызвали во вторник, к десяти.

Она пришла с адвокатом. Адвоката нашла Ирина: молодой, худой, в очках, по фамилии Штерн, из смоленской коллегии. Он взялся бесплатно. Сказал, что такого дела у него не будет больше никогда, и что он детям будет рассказывать.

Кольцова слушала три часа. Не перебивала. Записывала в блокнот мелким почерком. Иногда поднимала глаза и смотрела на Варю поверх очков, долго, внимательно. Как бабушка смотрела на учеников, которые врут. Но Варя не врала. Она рассказала всё. С первой ночи. С лязга сцепки на седьмой минуте.

Когда она закончила, Кольцова сняла очки. Протёрла их. Надела обратно.

– Варвара Андреевна, – сказала она. – Вы понимаете, что из того, что вы мне рассказали, я могу положить в дело примерно десятую часть?

– Понимаю.

– Акт ревизии Мирского – да. Это документ. Подписи подлинные, экспертиза подтвердила вчера. Записка Мирского – да. Показания Гуляева, Зуевой, Сычёва, Хрусталёва – да. Показания Ступина, данные в больнице в присутствии адвоката, – да. – Кольцова постучала ручкой по блокноту. – Сто четырнадцать человек, числившихся пропавшими без вести и обнаруженных на станции Вязьма в ночь на четверг, – да. Их показания о том, что их удерживали члены некоей организации при фонде «Свеча», – да. Похищение лейтенанта Рябова Шабановым – да. Розыск Шабанова – да.

– А вагон?

– А вагона нет, – сказала Кольцова. – Вагон номер девять поезда шестьсот шестьдесят восемь сгорел пятнадцать лет назад и стоит в депо, в тупике номер четыре, где я его вчера осмотрела. Остов. Металлолом. – Она помолчала. – В нём есть угольный бункер. Пустой. Кто-то его недавно раскопал.

– Мы.

– Вы. – Кольцова кивнула. – Это я тоже записала.

Она закрыла блокнот.

– Варвара Андреевна. Я двадцать шесть лет работаю следователем. Я видела всё. Я видела, как люди убивают за бутылку и как умирают за чужих детей. Я не верю в призраков. – Она посмотрела в окно, на станцию, на первый путь. – Но у меня есть запись камеры наблюдения с перрона. Пять часов двенадцать минут, четверг. Сорок минут записи. На ней поезд из тепловоза и одного вагона. И пустой путь за ним. И сто четырнадцать человек, которые выходят из пустоты. По одному. Когда их называют по имени.

Варя молчала.

– Я эту запись смотрела одиннадцать раз, – сказала Кольцова. – Я её отправила на экспертизу. Эксперты сказали: монтажа нет. – Она сняла очки. – Я её в дело класть не буду. Её никто не поймёт. Её положат в архив и забудут. А я – не забуду.

– Ещё один вопрос, – сказала она. – Не для протокола. Где Шабанов?

Варя посмотрела ей в глаза.

– Уехал, – сказала она.

– Куда?

– Без билета. Без станции. – Варя помолчала. – Он попросил, чтобы ему не нужно было помнить. Ему дали.

Кольцова долго смотрела на неё. Потом кивнула, будто услышала то, что ожидала.

– Его пальто нашли в субботу, – сказала она. – Путейцы. На мосту через Ветлянку, на ферме, на третьей стойке от берега. Висело на заклёпке. Целое. Ни следа огня. В кармане – зажигалка и ключ на цепочке. Маленький, от секретного замка. – Она помолчала. – Самого его не нашли. Водолазы два дня работали. Розыск я не закрою, не имею права. Будет числиться пропавшим без вести.

– Как они все, – сказала Варя.

– Как они все, – согласилась Кольцова.

Она встала. Протянула Варе руку.

– Самовольный выход на магистраль – это статья, Варвара Андреевна. Нарушение правил безопасности движения. Но никто не пострадал. Все пути были свободны. Заявка на хозяйственный поезд оформлена правильно, подпись Лобанова подлинная. Номер поезда в маршрутном листе… – Кольцова помолчала. – Я думаю, это будет дисциплинарное. Для всех. Не уголовное. Я так напишу.

– А Хрусталёв?

– Хрусталёв получал деньги шесть лет, – сказала Кольцова. – Это уголовное. Но он сам пришёл. Сам всё написал. Сам отдал. Это будет учтено. – Она чуть улыбнулась. – Скорее всего, условно.

Варя пожала её руку. Сухая, тёплая, крепкая.

Ступин умер в ночь со среды на четверг.

Варя узнала об этом от Ирины. Утром, в половине восьмого. Ирина позвонила и долго молчала в трубку. Потом сказала:

– Пять двенадцать. Врач сказал – остановка сердца. Во сне. Медсестра Оля зашла в пять двадцать, а он уже… – Ирина помолчала. – Он лежал на спине. С открытыми глазами. И улыбался. Оля сказала: я такого не видела никогда. Чтобы так улыбались.

– Пять двенадцать, – повторила Варя.

– Я знаю, – сказала Ирина. – Я тоже заметила.

Варя была у него за два дня до этого. В понедельник вечером. Ступин сам попросил – через Ирину. Его перевели в отдельную палату, у двери сидел полицейский: формально Ступин был под стражей. Полицейский пропустил Варю, проверив документы.

Ступин лежал у окна. Был худой, совсем прозрачный. Кожа на лице натянулась, обтянула скулы. Но глаза были ясные.

– Варвара Андреевна. Садитесь.

Она села.

– Я всё подписал, – сказал Ступин. – Кольцовой. Всё, что было. Поджог. Двери. Мирский. Деньги. Фамилии. Лобанова. Тех троих, в Москве. – Он помолчал. – Их уже вызвали. Одного задержали вчера. Кольцова сказала.

– Я знаю.

– Фонд, – сказал Ступин. – Я его Ирочке отдал. Совсем. Юридически. С деньгами. Со счетами. Там много, Варвара Андреевна. Я шесть лет брал с богатых за семь дней. Пусть теперь это идёт тем, кого я отдавал. Тем, кто вышел. Сто четырнадцать. И родным тех, кто не вышел. Ирочка разберётся. Она умная.

– Она разберётся.

Ступин смотрел в окно. На больничный парк, на заснеженные липы.

– Я ведь не впишу, – сказал он вдруг. – Вы знаете? Даже если бы мог. Даже если бы ведомость была. Я обещал. Ему. Вслух. Вагон слышал.

– Знаю, Глеб Аркадьевич.

– Я каждую ночь слышу, как часы бьют пять, – сказал Ступин. – И жду. По привычке. Что в пять двенадцать он войдёт. Как раньше. Хлопнет дверью, крикнет: пап, я дома. – Он закрыл глаза. – А он не входит. И я лежу. И мне не страшно. Мне спокойно. Я знаю, что он не войдёт, потому что я его отпустил. Это хорошо. Это правильно.

Варя сидела рядом и молчала.

– Знаете, что он мне сказал? – Ступин открыл глаза. – Там. В тамбуре. Когда я на перроне сидел. Он меня обнял и сказал на ухо. Совсем тихо. Чтобы никто не слышал.

– Что?

– «Блины, папа. Ты бы жарил кому-нибудь блины». – Ступин улыбнулся. Слабо, одними губами. – Кому мне жарить блины, Варвара Андреевна? Мне шестьдесят восемь, и я в тюремной палате.

– Не знаю, – сказала Варя.

– И я не знаю, – сказал Ступин. – Но он сказал.

Похоронили Ступина на Бознинском кладбище, рядом с сыном. Без отпевания. Без «Тихой пристани». Ирина всё сделала сама, через обычное городское бюро. Пришли пятеро: Ирина, Варя, Рябов, домработница Валентина и лысый, которого, как оказалось, звали Пётр Ильич Карасёв. Он плакал всю церемонию, не стесняясь. Потом сказал Варе, что двенадцать лет работал у Ступина водителем и что тот ни разу не накричал на него. Ни разу.

На могиле Дениса, рядом, лежал свежий снег. И на нём – игрушечный самолётик. Пластмассовый, красный. Варя не знала, кто его положил. Ирина тоже.

Потом они пошли в другой конец кладбища. К безымянной могиле номер двадцать четыре.

Там уже стоял новый памятник. Ирина заказала его в первую же неделю. Простой серый гранит. На нём – выбитые буквы: «Мирский Лев Гордеевич. Ревизор. Погиб при исполнении служебного долга». И даты. И ниже, мелко: «Горжусь. Сама решай чем».

Ирина стояла перед памятником в своём длинном пальто. Руки у неё ещё были в бинтах, но уже тонких, лёгких. Она достала из кармана старый перочинный нож с перламутровой рукояткой. Подержала. Убрала обратно.

– Я решила, – сказала она.

– Чем? – спросила Варя.

– Тем, что он был честный, – сказала Ирина. – А я – его дочь. Вот и всё. Больше ничего не надо.

Доску на Сухой Ветле меняли в середине декабря.

Новая была из того же серого камня, что и старая, только больше. Её привезли на путейской летучке – Лобанова уволили, новый начальник дистанции, молодой и испуганный, не посмел отказать. Пров с путейцами сняли старую доску и прислонили к стене домика дежурного. Новую повесили на её место. Ровно. Пров проверял уровнем.

Пришли многие. Варя не ожидала столько.

Гуляев в выглаженном костюме, с орденской планкой, которую Варя никогда у него не видела. Митрич в новом ватнике. Хрусталёв – в кителе, без фуражки, с непокрытой головой. Он стоял в стороне, ни с кем не разговаривая. Зуева, на палке, с Лаптевым, который держал её под руку. Лиза с огромным букетом гвоздик. Бабушка в синем пальто. Рябов в форме. Гаврилов – тоже в форме, при всех регалиях, с непроницаемым лицом.

И ещё – семеро.

Варя не знала их в лицо. Лиза нашла их. Месяц искала, через архивы, через больничные списки, через соцсети. Семь человек, которых пятнадцать лет назад, в ночь на четырнадцатое ноября, проводница девятого вагона выкинула в окна на мосту. Двое уже седые. Одна – молодая женщина с ребёнком на руках, ей тогда было шестнадцать. Мужчина в инвалидной коляске – тогда он сломал позвоночник, падая на насыпь, но выжил. Они стояли кучкой, неловко, не зная друг друга, и смотрели на доску.

И восьмой – Лаптев. Рыжий. Он оставил Зуеву с Рябовым и подошёл к ним. Встал рядом. Они переглянулись. Кто-то кивнул. Мужчина в коляске протянул Лаптеву руку. Лаптев пожал.

Пров снял с доски холстину.

«Здесь в ночь на 14 ноября погибли пассажиры поезда № 668 и проводник вагона № 9, до последнего спасавшая людей». И ниже, в два столбца, двадцать четыре фамилии. Абрамова Е. П. Бойко Н. С. Бойко А. Н., шесть лет. Ветров. Голубева. Гусейнов. Дьячков. И дальше. И между Лесковой Н. А. и Неверовой – Мирский Л. Г.

А в самом низу, отдельно, крупнее:

«Лескова Нина Андреевна, проводник. Вывела восемь человек. Сама не вышла».

Бабушка стояла перед доской и смотрела на эту строчку. Долго. Потом сняла с руки перчатку. Руки у неё уже зажили, только кожа была розовой, тонкой, новой. Она протянула руку и провела пальцами по выбитым буквам. По каждой.

– Вот, – сказала она. – Вот, Нинка. Теперь всё правильно.

Рядом стоял Гуляев. Он снял шляпу. Посмотрел на доску. Потом на Варю.

– Мне Кольцова вчера звонила, – сказал он. – Сказала, что пересмотр закончен. Официально. Приговор, то есть заключение комиссии пятнадцатилетней давности, отменено. Вина проводника Лесковой Н. А. не установлена. Причина пожара – умышленный поджог. – Он помолчал. – Бумага придёт в январе. С печатью. Я попросил, чтобы на Ямскую прислали. Агнии Фёдоровне. Лично.

Бабушка услышала. Повернулась к нему.

– Спасибо, Савва Петрович.

– Не мне, – сказал Гуляев. – Ей. – Он кивнул на Варю. – И им. – Он кивнул на доску.

Потом все разошлись. По двое, по трое. Лиза положила гвоздики под доской, на снег. Семеро спасённых ушли последними. Мужчина в коляске на прощание сказал Варе: «Она мне сказала: не бойся, прыгай, внизу снег. А внизу был не снег. Внизу была насыпь. Она соврала. Но я прыгнул. И живой». И его увезли к машине.

Пров остался у доски. Варя тоже.

Старик стоял, опершись на палку, и смотрел на светофор в конце разъезда. Светофор горел красным.

– Пятнадцать лет красный, – сказал Пров. – Каждую ночь. Даже когда поездов нет. Я дорожникам писал, они приезжали, проверяли. Говорили – исправен. А он красный.

– А теперь?

Пров пожал плечами.

– Посмотрим, – сказал он. – Дорога своё помнит. Может, она ещё не поверила, что всё. Ей время надо. Как человеку.

Собака ткнулась Варе в ладонь мокрым носом. Варя погладила её по голове.

– Пров Ильич. Вы журнал свой возьмёте обратно? Я в нём расписалась.

Пров покачал головой.

– Оставь себе, – сказал он. – Ты проводница. Тебе нужнее. Будешь детям показывать.

Варя посмотрела на него.

– Каким детям?

Пров хитро прищурился и кивнул на «Ниву» у переезда. За рулём сидел Рябов и ждал её. Двигатель работал. Из выхлопной трубы шёл пар.

– Своим, – сказал Пров. – Каким же ещё.

В январе Ирина сняла вывеску «Тихой пристани» с дома на Соборной горе и повесила другую. Простую, белую, с синими буквами: «Фонд "Свеча". Помощь вернувшимся». Дом стоял пустой, просторный, тёплый. Ирина устроила в нём приёмную, столовую на первом этаже и шесть комнат наверху для тех, кому некуда было идти. Часовню во дворе она отперла и оставила открытой. Сейф за иконостасом стоял пустой, с распахнутой дверцей. Ирина не стала его вывозить.

– Пусть люди видят, – сказала она Варе. – Что внутри ничего нет.

Сто четырнадцать человек вернулись в мир, который их давно похоронил. Половину никто не ждал. У кого-то за эти годы умерли матери, у кого-то продали квартиры, у кого-то жёны вышли замуж второй раз. Им нужны были паспорта, справки, пенсии, врачи, работа. Ирина занималась этим с утра до ночи, с забинтованными ещё руками, с телефоном у уха. Лиза сидела рядом с ноутбуком и вела базу. Теперь уже другую: не «пропавшие», а «вернувшиеся». Колонка «Где сейчас». Колонка «Что нужно».

Гена Сомов пришёл в фонд в первую же неделю. Сказал, что проводником больше не может – руки трясутся, когда слышит лязг сцепки. Но может водить машину. Ирина взяла его водителем. Он возил стариков к врачам и в паспортный стол и каждый вечер звонил сестре на Щукинскую.

Ильина Ольга Дмитриевна, первая, за кого вагон взял залог, оказалась бывшей учительницей химии. Ей было семьдесят один, и она пережила своего сына, который успел за шесть лет её отсутствия умереть от инфаркта. Она поселилась в одной из комнат наверху и стала по утрам варить для всех кашу. Говорила, что это лучше, чем лежать.

Бабушка ходила к ней по четвергам. Пить чай. Две бывшие учительницы. Они ругали программу по математике и химии и спорили о том, как правильно солить капусту.

Дисциплинарную комиссию собрали в конце января, в актовом зале вяземского отделения дороги. Длинный стол под зелёным сукном, графин с водой, пятеро в форме с одной стороны, четверо – с другой. Варя. Гуляев. Митрич. Лаптев.

Читали долго. Нарушение пунктов таких-то. Самовольное изменение номера поезда. Использование маневрового локомотива не по назначению. Приём на станцию поезда, не предусмотренного графиком. Председатель комиссии, грузный седой мужчина из Смоленска, читал монотонно, не поднимая глаз от бумаги. Потом снял очки.

– Объяснения?

Гуляев встал.

– Вёл поезд, – сказал он. – Довёл. По расписанию. Пять двенадцать.

И сел.

Председатель посмотрел на него. На Митрича, который сидел, сложив на коленях чёрные от мазута руки. На рыжего Лаптева, бледного, с прямой спиной. На Варю со значком на берете.

– Лескова, – сказал он. – Вы дочь Нины Андреевны?

– Дочь.

Председатель помолчал.

– Я её помню, – сказал он неожиданно. – Я тогда был молодой, ревизором ездил. Стажёром у Мирского. Она мне раз чай налила в Москве, перед рейсом. Сказала: пейте, молодой человек, у вас вид такой, будто вы сейчас кого-нибудь уволите. – Он надел очки. – Выговор. Всем четверым. Без занесения. Лаптев – остаётся на должности. Гуляев – пенсионер, взыскание символическое. Ухов – премия за квартал не выплачивается. Лескова – допускается к работе с апреля. Всё. Свободны.

Он встал первым и вышел, не оглядываясь.

– Чай, – сказал Митрич на крыльце, закуривая. – Чай она ему налила. Пятнадцать лет назад. А он помнит.

– Её все помнят, – сказал Гуляев. – Теперь – все.

Хрусталёва осудили в феврале. Три года условно, с запретом занимать должности на железной дороге. Он не стал обжаловать. На суде, в последнем слове, сказал одну фразу: «Я пятнадцать лет смотрел, как горит, и ничего не делал. Теперь буду смотреть, как растёт внучка». И сел.

После суда он подошёл к Варе в коридоре.

– Лескова, – сказал он. – Ты обратно на дорогу пойдёшь?

– Пойду.

– На шестьсот шестьдесят восьмой?

– Его же сняли.

– Восстановят, – сказал Хрусталёв. – С апреля. Мне знакомые в дирекции сказали. Новый состав, новая бригада. Номер оставили тот же. – Он помолчал. – Попросись туда. На восьмой. Он твой.

– Зачем?

Хрусталёв надел фуражку. Последний раз. Посмотрел на неё.

– Чтобы на нём ездил человек, который знает, – сказал он. – Просто знает. На всякий случай.

И ушёл, не попрощавшись.

Варя долго стояла в пустом коридоре суда, глядя ему вслед. Потом достала из кармана журнал Прова, открыла на странице со своей подписью и перечитала её. «Приняла». Убрала журнал обратно и пошла на улицу, где у крыльца, в «Ниве» с облезлым крылом, её ждал Рябов.

Глава 40. Зелёный свет

Асино письмо Варя отвезла в Смоленск в конце марта, когда с крыш уже текло, а на обочинах лежал серый ноздреватый снег.

Она долго не решалась. Письмо лежало у неё в ящике стола, в бабушкином доме, с той недели, когда Ася отдала его ей на Ямской и сказала: «Только не сразу. И не говори, что я приходила. Пусть думает, что я это давно написала. Перед речкой». Конверт был простой, белый, без марки. На нём круглым детским почерком: «Маме. Людмиле Сергеевне Белкиной». И адрес. Варя не открывала. Иногда доставала, держала в руках и убирала обратно.

Всё кончилось в ноябре. А она тянула до марта.

– Боишься? – спросил Рябов, когда они выехали из Вязьмы.

– Боюсь.

– Чего?

– Что она не захочет читать. – Варя смотрела в окно на мокрые поля. – Её дочь утонула семь лет назад. Потом вернулась на неделю. Потом ушла насовсем. А теперь приезжает чужая девушка с письмом. Я бы не захотела.

– Ты бы захотела, – сказал Рябов. – Ты бы двести раз перечитала.

Варя не ответила.

Белкин ехал сзади, на заднем сиденье «Нивы», вместе с велосипедом. Велосипед не влезал целиком, переднее колесо торчало в открытое окно, привязанное верёвкой. Красный, детский, с бантиком на руле и с блестящим звонком. Заднее колесо Белкин подкачал ещё в декабре. Сам. Насосом, который купил специально.

Он сильно сдал за зиму. Похудел, ссутулился, ходил с палкой. Врачи в Смоленске говорили – полгода. Может, год. Белкин относился к этому спокойно. Говорил: у меня было семь дней с дочкой и одна ночь в вагоне, где я держал её за руку. Мне хватит.

Людмила Сергеевна жила на окраине, в девятиэтажке у оврага. Открыла сразу, будто ждала у двери. Невысокая, полная, в домашнем свитере, с усталым лицом. За её спиной в коридоре стоял мальчик лет семи, рыжеватый, лохматый, и с любопытством выглядывал из-за материнской ноги.

Людмила Сергеевна посмотрела на Варю. Потом на Белкина за её спиной, с велосипедом. Лицо у неё окаменело.

– Олег, – сказала она.

– Люда.

– Зачем ты приехал?

Белкин не ответил. Поставил велосипед у стены на площадке. Отступил на шаг.

– Это Сашке, – сказал он. – От Аси. Она хотела. Я обещал.

Мальчик за маминой спиной ахнул. Людмила Сергеевна смотрела на велосипед. Губы у неё задрожали.

Варя достала письмо.

– Людмила Сергеевна, – сказала она. – Меня зовут Варвара. Это Асино. Оно нашлось. Она его давно написала. Ещё тогда. Просила вам передать.

Людмила Сергеевна посмотрела на конверт. На круглый детский почерк. Протянула руку. Взяла.

– Это её почерк, – сказала она. Голос у неё стал тонким. – Это её. Она так «Л» писала. С завитушкой. Я её ругала, а она…

Она не договорила. Вскрыла конверт прямо на пороге. Достала листок в клетку, сложенный вдвое. Развернула.

Варя не читала. Она смотрела на лицо Людмилы Сергеевны и видела, как оно меняется. Сначала – страх. Потом – недоверие. Потом что-то, что Варя не могла назвать. Людмила Сергеевна прочитала письмо до конца. Перевернула. Прочитала оборот. Потом снова с начала.

Потом подняла глаза на Белкина.

– Она пишет, – сказала Людмила Сергеевна, – что ты обещал научить её плавать. И что она тебя не винит. Что она сама полезла. Что ты ни при чём.

Белкин молчал. Только палка в его руке дрогнула.

– Она пишет, чтобы я тебя пустила. Хотя бы на чай. – Людмила Сергеевна засмеялась, сквозь слёзы, коротко. – На чай. Господи. Она всегда так. Маленькая была – мирила нас на кухне. Подходила и говорила: мама, папа, давайте чай пить. Как будто чай всё решает.

Белкин стоял на площадке, опираясь на палку.

Людмила Сергеевна посмотрела на него долго. Потом отступила в коридор.

– Заходи, – сказала она. – Чайник поставлю.

Белкин не сразу понял. Потом шагнул через порог. Медленно, держась за косяк. Мальчик подбежал к велосипеду, тронул звонок. Звонок звякнул, весело, на весь подъезд.

Варя с Рябовым не стали заходить. Постояли на площадке, пока за Белкиным не закрылась дверь, и спустились вниз.

В машине Варя долго сидела, не заводя двигатель.

– Ты так и не узнала, что в письме, – сказал Рябов.

– Не надо, – сказала Варя. – Это не мне.

Она завела мотор. «Нива» чихнула, заглохла, завелась со второго раза. Рябов сказал: прогресс. Они выехали со двора, мимо детской площадки, мимо гаражей. В зеркале заднего вида Варя увидела окно на шестом этаже, где горел свет. На подоконнике стоял чайник. А рядом, прижавшись носом к стеклу, мальчик смотрел вниз, на двор, где у подъезда, под козырьком, стоял красный велосипед с бантиком.

– Он его завтра выкатит, – сказал Рябов. – Вот увидишь. Как снег сойдёт.

– Пусть, – сказала Варя. – Колесо подкачано.

Пятнадцать минут они ехали молча. Потом Рябов вдруг сказал:

– Ася же знала, да? Что они помирятся. Она поэтому и просила – не сразу.

– Наверное, – сказала Варя. – Она была умная. Умнее нас всех.

Она подумала о том, что Ася сейчас там, где не надо помнить. С Денисом, который держит её за руку. С тётей Ниной, которая знает, где выходить. И что ей, наверное, хорошо. Ей должно быть хорошо. Варя не знала. Но так хотелось думать.

Жора уехал в Калугу в декабре, перед Новым годом. Варвара Павловна приезжала за ним сама. Забирала из фонда на Соборной горе, где он три недели жил в одной из комнат наверху и помогал Ильиной на кухне. Чистил картошку. Говорил, что в вагоне ему снилась картошка, жареная, с луком, и он теперь её чистит, чтобы не забыть, что она настоящая.

В марте от него пришло письмо. На имя Вари, на Ямскую. Короткое, корявым почерком, с ошибками. «Варя здраствуй. Живу у Варьки. Не пью. Устроился сторожем на автобазу. Кошка жива. Рыжая. Её зовут Нинка. Это я назвал. Варька сперва ругалась а потом привыкла. Чай пью из стакана с подстаканником, купил на рынке. Тебя помню. Жора».

К письму была приложена фотография. Мутная, напечатанная в фотосалоне. Рыжая кошка на подоконнике, на фоне горшков с геранью. И рядом, на подоконнике, стакан в подстаканнике. Простом, алюминиевом, без паровоза.

Бабушка повесила фотографию на холодильник, на магнит. Рядом с Нининой.

Дом на Ямской отстроили к апрелю.

Строили всем миром. Варя до сих пор не понимала, как это вышло. Гуляев пришёл в первую субботу января с топором и с двумя ящиками гвоздей. Митрич – с бензопилой. Пров приехал из Сухой Ветлы на автобусе с ватником, полным рубанков и стамесок. Сказал: я сорок лет шпалы менял, что мне ваш сруб. Потом пришёл Гена Сомов на фондовой машине, привёз доски. Потом – трое из ста четырнадцати, которым некуда было деваться и хотелось что-то делать руками. Потом Лаптев в свои выходные. Потом ещё и ещё.

Бабушка руководила стройкой с крыльца, в валенках и в синем пальто, как руководила когда-то классом. Кричала: Савва Петрович, криво! Николай Дмитриевич, вы что, пилу первый раз видите! Мужики ворчали и переделывали.

К апрелю задняя половина дома стояла новая. Пахла свежим деревом и смолой. С новой печкой, которую сложил Пров. С новыми окнами. В бывшей Нининой комнате, где когда-то стояли её вещи и где теперь пахло стружкой, бабушка повесила на стену мамин форменный берет. На гвоздик. Без значка. Значок был у Вари.

Восстановленный шестьсот шестьдесят восьмой отправился с Белорусского вокзала в среду, четырнадцатого апреля, в двадцать три сорок.

Состав был новый. Почти. Вагоны перекрасили, поменяли бельё, поставили новые котлы. Начальником поезда назначили молодую женщину из Смоленска, строгую, в очках, по фамилии Ковалёва. Она прошлась по составу перед отправлением, проверила каждый вагон, каждую проводницу. У восьмого остановилась.

– Лескова?

– Я.

Ковалёва посмотрела на её берет. На синий значок с крылатым колесом.

– Это не по форме, – сказала она. – Значок старого образца.

– Это мамин, – сказала Варя.

Ковалёва помолчала. Варя видела, как она что-то вспоминает. Слухи. Газеты. Шёпот в бригадной комнате.

– Носите, – сказала Ковалёва. – Под мою ответственность.

И пошла дальше.

Пассажиров в восьмом вагоне было тридцать два. Варя проверила билеты, выдала бельё, раздала чай. Пожилая женщина с внучкой. Студенты, едущие на практику. Командированный в мятом костюме, уснувший ещё до Кунцева. Молодая мама с годовалым сыном, которого Варя узнала не сразу: та самая, с двенадцатого места, из той ночи. Она тоже узнала Варю. Поздоровалась, смущённо. Сказала, что едет к свекрови в Вязьму, и что специально взяла билет на этот поезд, и не знает почему. Варя сказала: бывает.

В двадцать третьем купе, на нижней полке, сидел Рябов.

Он взял отпуск. Три дня. Сказал Гаврилову, что едет к родственникам в Москву. Гаврилов посмотрел на него и сказал: «Лейтенант, у вас нет родственников в Москве». Рябов сказал: «Теперь есть». Гаврилов махнул рукой и подписал.

Он приехал в Москву на электричке днём, погулял по городу, купил в киоске на Белорусском вокзале гвоздики, которые сейчас стояли у Вари в служебном купе в пластиковой бутылке с обрезанным горлышком. И купил билет. На шестьсот шестьдесят восьмой. Восьмой вагон, место двадцать три.

– Почему двадцать третье? – спросила Варя, когда пришла проверять у него билет.

– Потому что двадцать три, – сказал Рябов. – Пусть будет кто-то живой на этом месте.

Варя надорвала билет. Вернула.

– Чай?

– С сахаром. Вприкуску.

Она принесла чай в мамином подстаканнике. Рябов держал его осторожно, обеими руками, как держат что-то хрупкое.

В половине второго вагон спал. Варя прошла по коридору туда и обратно. Поправила сползшее одеяло у студента на верхней полке. Подобрала с пола соску, выпавшую у малыша на двенадцатом, вымыла в служебном и вернула под подушку спящей матери. Проверила котёл. Проверила торцевую дверь в нерабочем тамбуре. Заперта. Обычная дверь. С обычным замком.

Потом села в служебном купе, у окна. Достала из ящика бортовой журнал. Раскрыла. Записала, как полагается: дата, номер поезда, номер вагона, количество пассажиров. Происшествий нет.

Рябов пришёл в начале четвёртого. Постучал. Сел напротив.

– Не спится, – сказал он.

– Мне тоже.

– Ты ждёшь.

Варя не ответила. Смотрела в окно. За окном неслась темнота, редкие огни, белые поляны с остатками снега.

– Я не знаю, чего жду, – сказала она наконец. – Знаю, что его не будет. Я его сдала. Его приняли. Его нет. – Она помолчала. – Но я всё равно жду. Как Лаптев. Как Зуева в пять двенадцать. Как бабушка – фонарь у калитки по четвергам.

– Бабушка слышит?

– Больше нет, – сказала Варя. – С ноября – ни разу. Она говорит, что спит теперь по четвергам до семи. Впервые за пятнадцать лет.

Рябов кивнул. Потом полез во внутренний карман куртки. Долго там рылся. Варя смотрела на него с подозрением.

– Тима.

– Подожди.

Он достал маленькую коробочку. Не бархатную. Картонную, серую, помятую. Положил на столик. Рядом с бортовым журналом.

– Это не то, что ты думаешь, – сказал он быстро. – То есть то. Но не совсем.

Варя открыла коробочку. Внутри, на вате, лежал ключ. Маленький, латунный. С биркой. На бирке – цифра. «23».

– Это от квартиры на Привокзальной, – сказал Рябов. – Двадцать третья квартира. Я никогда не говорил, что двадцать третья? Вот. – Он помолчал. – Я фотографии со стены снял. Все двести сорок три. Отдал Лизе в фонд, для архива. Стена теперь пустая. Я подумал – может, ты бы повесила что-нибудь. Своё. Или наше. Я не знаю. Я не умею говорить такие вещи. Дед бы сказал лучше.

Варя смотрела на ключ.

– А кольцо? – спросила она.

Рябов покраснел. До ушей. Как в первую ночь на перроне.

– Кольцо потом, – сказал он. – Сначала ключ. Ты же проводница. У тебя всё по порядку. Сначала ключ, потом ведомость, потом приёмка.

– А потом сдача?

– Нет, – сказал Рябов. – Без сдачи. Навсегда.

Варя засмеялась. Взяла ключ. Сжала в ладони. Он был холодный, обычный, латунный. Самый обычный ключ на свете.

– Я Лескова, – сказала она. – Фамилию не поменяю.

– Знаю, – сказал Рябов. – Я и не прошу. Я могу быть Лесков. Мне всё равно.

– Бабушка тебя убьёт.

– Бабушка меня уже приняла, – сказал Рябов. – Она мне на прошлой неделе сказала: Тимофей, если ты её обидишь, я тебя скалкой. Из бутылки из-под шампанского. Это же приём, правда?

– Это приём, – сказала Варя.

В четыре десять поезд начал тормозить.

Варя почувствовала ногами раньше, чем услышала. Дрожь пола. Сдвиг тяжести. Она встала. Рябов встал тоже. Они вышли в коридор. Варя – в рабочий тамбур, к окну. Рябов – за ней.

Нет. Поезд не тормозил. Это был поворот. Кривая перед разъездом, где машинисты всегда сбрасывают скорость. Поезд прошёл кривую. И снова пошёл, набирая ход.

За окном поплыли огни. Один. Другой. Платформа. Белая, пустая, с одним фонарём. Памятная доска, новая, с гвоздиками у подножия, уже засохшими, Лизиными. Домик дежурного с заколоченными окнами.

Сухая Ветла. Четыре тринадцать.

Поезд не остановился.

Варя прижалась лбом к стеклу. Смотрела. Платформа плыла мимо, медленно, потом быстрее. И в конце платформы, у выходной стрелки, на мачте светофора, горел огонь.

Зелёный.

Ровный, спокойный, чистый, как первая трава. Он горел в темноте и не мигал. Он говорил: путь свободен. Проезжай. Ничего не держит.

Варя смотрела на него и не могла дышать.

– Зелёный, – сказал Рябов у неё за спиной. Тихо. – Варь. Зелёный.

– Вижу.

За светофором, на насыпи, у будки с дымящей трубой, стоял маленький человек в ватнике. С фонарём в поднятой руке. Рядом сидела собака, задрав морду. Пров. Он не махал. Просто стоял и светил. Как светят обходчики уходящему поезду. Сто лет подряд. На всех перегонах.

Варя открыла окно в двери тамбура. Ледяной ветер ударил в лицо, пахнущий талой землёй, хвоей, рекой. Она высунула руку. И помахала. Пров качнул фонарём в ответ.

Потом был мост.

Колёса загрохотали гулко, пусто. Варя смотрела вниз, в чёрную воду Ветлянки, на которой уже не было льда. На отражения вагонных окон. На ферму, на третью стойку от берега, где когда-то висело на заклёпке чёрное пальто. На сажу, въевшуюся в металл.

Сажи не было.

Варя смотрела и не верила. Ферма была чистая. Ржавая, старая, клёпаная. Но чистая. Без длинного языка копоти. Будто кто-то ночью отмыл её. Или будто её никогда не было.

Мост кончился.

За окнами поплыли ели. Тёмные, высокие, неподвижные. Небо над ними на востоке, за спиной у поезда, чуть-чуть посветлело. Не рассвет. Но скоро.

Варя закрыла окно. Постояла. Потом вернулась в служебное купе. Рябов шёл за ней. Она села. Взяла бортовой журнал. Раскрыла на сегодняшней странице. Взяла ручку.

«Сухая Ветла, 4 ч. 13 мин. Проследовали без остановки. Сигнал зелёный».

Подумала. И дописала ниже:

«Происшествий нет».

Рябов смотрел, как она пишет. Потом взял мамин подстаканник с остывшим чаем. Отпил. Поставил обратно. Паровозом к Варе.

– Слава труду, – сказал он.

– Слава труду, – сказала Варя.

В пять двенадцать шестьсот шестьдесят восьмой пришёл в Вязьму.

На перроне первого пути, у хвоста, стоял дежурный по станции. Рыжий, в форменной фуражке. Он стоял не по привычке – по графику. Встречать поезда было его работой.

Варя открыла дверь. Опустила подножку. Протёрла поручень рукавом. Взяла флажок.

Пассажиры выходили. Студенты, зевая. Командированный, на ходу поправляя галстук. Молодая мама с сыном, который проснулся и смотрел на всё круглыми глазами. Пожилая женщина с внучкой. Внучка дёрнула Варю за рукав на подножке.

– Тётя, а вы каждый раз ездите?

– Каждый раз.

– А вам не страшно? Ночью?

Варя посмотрела на неё. На серьёзное маленькое лицо под шапкой с помпоном.

– Нет, – сказала она. – Ночью не страшно. Ночью все спят, а я смотрю, чтобы всем было хорошо. Это моя работа.

Девочка подумала.

– А кто смотрит, чтобы вам было хорошо?

Варя засмеялась.

– Вон он, – сказала она и кивнула на Рябова, который спускался из вагона с её сумкой. – И бабушка. И много кто.

Девочка кивнула серьёзно и пошла за своей бабушкой по перрону.

Над Соборной горой поднималось солнце. Апрельское, тёплое, медленное. Оно осветило купола собора, крыши, водонапорную башню, жёлтое здание вокзала с белыми колоннами. Первый путь. Восьмой вагон. И пустые рельсы за ним, блестящие, уходящие на восток. Туда, где на разъезде у моста горел зелёный.

У выхода на привокзальную площадь стояла бабушка. В синем пальто. Без палки. С термосом в руках. Она ждала.

Варя подняла флажок. Посмотрела вдоль поезда. Все вышли. Никого не осталось.

Она закрыла дверь вагона. Спустилась на перрон. Рябов взял её под руку, бабушка открыла термос и налила ей чаю в крышку, горячего, сладкого, пахнущего смородиновым листом. Варя выпила его тут же, на перроне, обжигаясь, вприкуску с бабушкиным сахаром.

И они пошли домой.