Последний раунд

Пролог

С неба сыпал мелкий снежок, в свете фонарей похожий на падающий рой белых мошек, а лёгкий морозец пощипывал кончик носа и щёки. То ли монумент, то ли обелиск «Росток» – его всё время называют по-разному – тянулся вверх раздвоенным змеиным жалом. А рядом – прямоугольная стела с именами павших в Великую Отечественную земляков-пензенцев. Или пензяков. Второй вариант мне больше нравился, как и, похоже, главному редактору газеты «Молодой Ленинец». Там тоже предпочитали слово «пензяк». В Перми вон тоже пермяки. А вот в «Пензенской правде» писали «пензенец». А как тогда это будет звучать в женском роде? Пензенка, что ли? Бред какой-то! Вот пензячка – вполне адекватный вариант.

Вспомнилось, как вот в эту прямоугольную стелу у Ростка в 1967 году на 50-летие Октябрьской революции замуровывали послание потомкам. Нас тогда, первокурсников политеха, пригнали для массовки, как и первокурсников пединститута, да ещё и школьников. Пятьдесят лет спустя, в 2017-м, капсулу извлекли и зачитали текст послания. Я там не был, но в газетах его публиковали, и на информационных сайтах тоже.

Какими же наивными казались эти слова… И какими чистыми, полными надежд и устремлений. Только вот все эти устремления рухнули в декабре 91-го.

Я невольно сделал глубокий вдох и тут же закашлялся. Судорожным движением достал из кармана носовой платок, приложил к губам. Кашель получился затяжным, лёгкие, казалось, просто выворачивает наизнанку. Наконец, закончив кашлять, оторвал платок от губ. На светлой ткани проступили тёмные пятна.

М-да, рак на последних стадиях – вещь хреновая. Метастазы уже проникли в соседние органы, и жить мне, по самым оптимистичным прогнозам, оставалось от силы месяца три. А всё, как сказал мне лечащий врач, из-за курения. Курил я с 10-го класса, и не бросал, даже когда ходил в секцию бокса. Занимался вплоть до окончания института, даже на всесоюзных соревнованиях выступал, добравшись до КМС. Правда, в день соревнований позволял себе только одну сигаретку с утра, а следующую – уже после выступления. Знал бы, чем всё закончится – бросил бы моментально. А когда узнал – было уже поздно.

Со стороны Суры слышались детские крики. Там на расчищенном от снега прямоугольнике льда гоняла шайбу детвора. Освещения набережной хватало, чтобы свет достигал импровизированного катка, к тому же снег играл роль своего рода отражателя, так что ребятне играть было вполне комфортно.

И вроде ледовых площадок в городе полно, а всё равно некоторые предпочитают играть в хоккей на свежем воздухе. Как и моё поколение в те далёкие 60-е. Правда, у нас была хоккейная «коробка», которую наш дворник дядя Витя каждую зиму заливал водой из шланга – вот тебе и каток.

Вот только рискуют парни. Зима по существу началась неделю назад, в первых числах декабря, когда несколько дней стоял крепкий морозец. Лёд ещё тонкий, как бы чего не случилось…

Ладно, ещё один променад до конца набережной – и поплетусь в свою холостяцкую квартиру, готовить ужин. А мог бы и в онкологии сейчас лежать, есть больничную пайку, но сам отказался от госпитализации, когда стало ясно, что обречён.

Да и что горевать-то особо… Нет, умирать всегда страшно, но всё-таки 75 лет – возраст волне достойный. Пожил немало, немало и повидал. Закончив мехфак политеха (а заодно и военную кафедру, наградившую меня погонами лейтенанта), какое-то время поработал на заводе «Пензхиммаш». А затем мне поступило совершенно неожиданное предложение отправиться в зарубежную командировку. Правда, в какую-то Гвинею, которую на карте так сразу и не найдёшь, инженером строить бокситодобывающий комплекс. «Пензхиммаш», оказывается, выступал в роли какого-то там партнёра. Подумал, и согласился, благо что желающих ехать к чёрту на кулички, как потом уже выяснилось, было не так уж и много. В Гвинее подхватил малярию, но ничего, выкарабкался. Хотя печень ещё долго давала о себе знать. А вот отец – нет. Тоже рак лёгких, это у нас прямо-таки что-то наследственное. Полтора года боролся с заразой, но та оказалась сильнее.

Получил письмо из дома только три недели спустя после смерти отца, мать писала, что его схоронили на Ново-Западном кладбище. В Пензу вернулся почти два года спустя. Первым же делом с матерью поехали на кладбище, ещё через месяц на могиле отца стоял вполне приличный памятник из гранита, резко выделявшийся на фоне стандартных «парусов» из листов металла, окрашенных в чёрный цвет. Всё-таки в командировке я неплохо заработал валютных рублей, которые ещё по прилёту в Москву у фарцовщиков возле «Берёзки» обменял на обычные. Понятно, не по официальному курсу.

Я продолжил работать на «Пензхиммаше», а в 83-м, когда я уже дослужился до начальника участка, случилась очередная командировка. На этот раз на Кубу. К тому времени я успел жениться и развестись, а в дальнейшем в ЗАГСе появлялся только пару раз на чужих свадьбах.

На Кубе на месторождении у городка Моа строился завод по производству никеля и никелевого концентрата из никель-кобальтовых руд. Добыча никеля уже шла, и в воздухе постоянно ощущался железистый привкус. Возможно, первый шаг на пути к раку лёгких был сделан именно там.

Тем не менее мне там нравилось. Атлантический океан рядом, можно было купаться хоть каждый вечер. А ещё перед самым возвращением в Союз я встретил Анхелу. Мулатка с ангельским именем и впрямь походила на ангелочка. Познакомились мы с ней как раз на пляже. Она пришла с подругами – такой же мулаткой и негритянкой. Посматривали девчонки на меня, загорающего, я им улыбался, рукой помахал. Потом Анхела подошла и спросила, не русский ли я… К тому времени я кое-как освоил испанский, так что худо-бедно нам удалось поболтать.

А потом я пригласил её в бар, решил посорить валютой. Когда уезжал, то не имел понятия, что Анхела носит под сердцем моего ребёнка. Узнал об этом уже в Пензе, когда распечатал присланное с Кубы письмо – перед отъездом мы обменялись адресами. В письме на испанском, который я кое-как перевёл с помощью с купленного в «Букинисте»[1] словаря, Анхела писала, что родила девочку через восемь месяцев после моего отъезда. Назвала её Марией в честь своей матери. Там же в конверте было небольшое цветное фото девочки не старше года.

Как порядочный человек, я обязан был на ней жениться. На Анхеле, а не на Марии, конечно же. Но моя возлюбленная приписала, что недавно вышла замуж за инженера Эдуардо Гонсалеса, который взял её с чужим ребёнком, и Мария для него теперь как родная дочь. Однако я всё равно навсегда остался в её сердце.

Я написал ответное письмо, в котором описывал, как люблю Анхелу, и спрашивало, чем я могу ей и моей дочери помочь? Может быть, они нуждаются в деньгах? Отправил международным, но не знаю, дошло ли оно до адресата – больше Анхела писем мне не присылала.

А то письмо, от моей мимолётной возлюбленной, я даже маме не показывал, однако об этой ситуации каким-то образом узнали в горкоме партии, и мне, как коммунисту, влепили выговор.

— Предохраняться надо было, балда, — шепнул мне уже после собрания инструктор горкома Лёня Седов. — Это тебе ещё повезло, что она претензий не предъявила, и удачно выскочила замуж.

В общем, как-то у меня с личной жизнью не сложилось. Остался закоренелым холостяком. Анхела мне больше не писала. Я пытался как-то вырваться на Кубу, но не по моему карману были такие перелёты. Потом, когда в моей квартире появились компьютер и интернет, я всё-таки нашёл постаревшую, но не потерявшую привлекательности Анхелу Гонсалес в одной из соцсетей, ныне признанной экстремистской. И там было множество фото и с мужем, и с Марией, и с младшим сыном, как я понял, рождённым от Эдуардо. Дочка стала совсем уже взрослой, выросла настоящей красавицей, я даже в ней увидел какие-то свои черты. Интересно, мать сказала ей, кто её настоящий отец? Или она этого Эдуардо считает своим биологическим отцом? Скорее всего, так и есть.

Я ничего писать не стал, нашёл страничку самой Марии, посмотрел фотографии. Судя по всему, дочка училась в университете, уже на старших курсах. Мария Гонсалес… А ведь могла бы быть Марией Шелест. Марией Захаровной Шелест. Хотя у них тут отчества не в чести. А с другой стороны, иной раз всех предков перечислят. Вон Пеле взять… Полностью он Эдсон Арантис ду Насименту. Правда, это португальский, ну, невелика разница. Я ещё вон Месси помнил – Лионель Андрес Месси Куччиттини. Так что вопрос тут довольно спорный.

Больше я на их с матерью страницы не заходил, и вообще удалил из этой соцсети свой аккаунт. Сейчас Анхеле должно быть лет 65, а Машка приблизилась к возрасту, когда баба – ягодка опять. Небось нарожала мне пяток внучат. Ну или хотя бы парочку.

Карьера после того случая с внебрачной дочкой не особо заладилась. Когда распался Советский Союз, и на заводе стало совсем туго, я пытался уйти в частный бизнес. Поначалу вроде бы всё складывалось неплохо, но затем наехала братва, предложив платить за «крышу». Я этих ребят послал лесом, а вскоре мой ларёк сгорел. На этом весь бизнес кончился. Ещё и денег остался должен человеку, который дал мне взаймы на раскрутку своего дела. Пришлось продать «девятку», чтобы закрыть долг.

А с одним из этих козлов, что на меня наехали, я разобрался. Встретил его совершенно случайно у Центрального рынка, проследил за ним и, когда тот миновал подворотню на Володарского, догнал и отмудохал так, что этот урод так и остался лежать в подворотне. Челюсть я ему, кажется, всё-таки сломал.

Думаю, не успел он меня разглядеть в полусумраке, или просто не узнал, но, как назло, мимо подворотни в этот момент проезжала патрульная машина. И кто-то из находившихся в ней успел запечатлеть момент драки, вернее, избиения. Убегать я не стал, почему-то сразу накатила какая-то апатия, и дал себя усадить в машину, пока лежавший на припорошённом снежком асфальте браток постепенно приходил в себя. Ему и «скорую» вызвали, только после этого меня повезли в отделение.

Я честно рассказал, за что избил негодяя, однако тот, уже в травматологическом отделении областной больницы, дал показания, что вообще меня не знает, и понятия не имеет, за что я на него накинулся с кулаками. И в дальнейшем придерживался этой же версии.

В общем, дали мне три года общего режима, которые я отбывал в Терновке[2]. Учитывая, что ещё в институте освоил ко всему прочему и сварочное дело, о чём была сделана соответствующая запись в корочках, предлагавшихся к покрытому пылью диплому, без работы я не сидел. Моё умение обращаться и со сварочным аппаратом, и с газовым резаком нашло применение за колючей проволокой, а зачастую меня вывозили и за пределы зоны. К примеру, когда начальник колонии, проживающий в частном доме, делал пристрой, и мне приходилось выполнять сварочные работы. За спасибо, само собой, но уж тут выбирать не приходилось.

Вместе со мной отбывал срок и известный на всю страну катала с погонялом Джем. Сблизил нас тот факт, что я буквально спас ему жизнь, когда один из проигравшихся зеков подстерёг Джема возле механического цеха, и кинулся на каталу с заточкой. Я оказался к месту событий ближе всех, и не дал разыграться трагедии, одним ударом отправив потенциального убийцу в нокаут. Уж лучше так, чем дурак корячился бы по тяжкой статье ещё лишние лет семь-десять на «строгаче», а другой вообще отправился бы общаться с архангелами. Или с чертями, тут уж не мне решать.

Понятно, что после того, как я спас ему жизнь, Джем заявил, что отныне он у меня в должниках, и если у меня возникнут с кем-то из сидельцев тёрки, то я могу обратиться к нему за помощью. Тёрок у меня не возникало. Тот, кого я отправил в нокаут, отомстить уже не мог, так как был блатными отправлен под шконку, и вскоре вскрыл себе вены, после чего оказался в больничке, а оттуда был переведён в другую колонию. Причём долг на нём так и висел. В то же время, глядя, как Джем виртуозно обращается с картами, словно какой-нибудь Амаяк Акопян, я не удержался и пристал к нему с просьбой научить хоть каким-то карточным трюкам.

И Джем не отказал. По УДО я вышел на год раньше назначенного срока, и за оставшиеся месяцы с небольшим катала научил меня многому. Если верить его словам, я оказался способным учеником. Конечно, до учителя мне было ещё далеко, но я и впрямь мог бы при желании зарабатывать на жизнь игрой в карты. Однако всё же выбрал профессию, с которой уже свыкся в зоне.

После выхода на свободу я устроился сварщиком в одну из частных строительных компаний, возводивших коттеджи для новых русских. Через пару лет снова обзавёлся автомобилем, теперь уже подержанным «Volkswagen Jetta» 89-го года выпуска. Потом были другие компании, и везде я варил и резал, резал и варил. Думаю, что ещё и от этой работы моим лёгким хорошенько досталось, это ж, можно сказать, профессиональнее заболевание. Уже к пятидесяти годам мой кашель стал затяжным, а по утрам приходилось отхаркиваться какой-то мерзкой слизью. Впрочем, до пенсии дотянул.

В 2001-м тихо, во сне, скончалась мать. Словно бы что-то предчувствуя, незадолго до её ухода показал ей письмо от Анхелы и фото Марии. Она долго молчала, а затем сказала:

— Ну хотя бы Бог внучкой наградил.

И больше ничего не добавила. А через неделю матери не стало. И я остался один в этой 2-комнатной, но просторной и с высокими потолками квартире. Дома на улице Кирова, растянувшиеся от сквера Славы до ЦУМа, были ещё сталинской постройки, где не экономили на комфорте будущих жильцов.

Со стороны катка снова послышались крики. Только на этот раз в них пробивался не обычный азарт, а какая-то тревога, я бы даже сказал, паника. Что именно кричат мальчишки, отсюда было не разобрать, однако я даже при своих минус двух (очки я принципиально не носил) разглядел, как в полынье, которой ещё с минуту назад, когда я бросал взгляд на каток последний раз, не было и в помине, барахтается человек. Похоже, один из юных хоккеистов. Даже не барахтается, а из последних сил цепляется за кромку льда. Его же ведь ещё и коньки должны вниз тянуть. Хотя, наверное, больше намокшая одежда.

Остальные игроки находились на безопасном расстоянии от полыньи, разве что один из них пытался протянуть тонущему товарищу свою клюшку. Но у того, похоже, от холода просто онемели пальцы, он попросту не в состоянии схватить спасительную деревянную палку.

Твою ж мать… Как в воду глядел, когда думал про тонкий лёд! Не раздумывая ни секунды, я бросаюсь к катку. И вот, сбросив пальто, уже пластаюсь по льду, подбираясь к несчастному мальчишке.

— Держись, парень, сейчас я тебя вытащу, — говорю, глядя в его расширенные от ужаса глазёнки.

Пацану лет двенадцать, от силы тринадцать. Я протягиваю руку, чтобы схватить его за шиворот тёплой куртки, но в этот момент пальцы мальчишки разжимаются, отпуская кромку льда, и он моментально исчезает в чёрной воде.

Не-е-ет!.. Я встаю на колени, а затем, набрав в свои полудохлые лёгкие воздуха и мысленно молясь, чтобы не скрутил кашель, ныряю в полынью. Всё-таки плавал я с детства хорошо, и к старости навыков не растерял, каждое лето старался бывать на водоёмах.

Открываю глаза… Чернота, ни зги не видно. А вода такая холодная, что, такое ощущение, сейчас глазные яблоки превратятся в ледышки. Раскинув руки, пытаюсь нащупать парнишку, но тот, скорее всего, под тяжестью коньков ушёл вниз. Ситуация практически безнадёжная. Но всё же делаю несколько гребков, пытаясь опуститься насколько возможно.

В голове проносится мысль, что для своих преклонных лет у меня ещё вполне неплохая физическая форма, другой на моём месте только до этой полыньи ковылял бы полчаса. Если бы ещё не это проклятые лёгкие…

Ну где же ты, будущий Харламов?! И тут мне везёт! Нащупываю пальцами правой руки что-то округлое, словно бы покрытое тонкими и короткими водорослями. На самом деле. Конечно же, не водорослями, а волосами. Хватаюсь за них и тащу горе-хоккеиста наверх. Тот, кажется, ещё дёргается. Теперь бы только мимо полыньи не промахнуться, иначе вместе так и останемся подо льдом.

Поднимаю лицо и вижу слабые отблески, размытые толщей воды. Как же трудно тащить и себя, и этого парня с его чёртовыми коньками. И воздух, как назло, заканчивается. Из последних сил делаю ещё пару гребков свободной, левой рукой. Как же правой не хватает! Но она держит утопающего, не разожмёшь пальцы. Я делаю ещё один отчаянный гребок, и в следующий миг онемевшие пальцы нащупывают над головой что-то твёрдое. Лёд!

А где полынья?! Практически потеряв надежду на спасение, лихорадочно шарю ладонью по гладкой поверхности, и спустя несколько томительных секунд пальцы вдруг пронзают поверхность воды. Есть! Вот она, полынья! Почти ослепший, готовый вдохнуть в лёгкие воду, я выныриваю на поверхность и с наслаждением втягиваю в себя воздух. Боже, как же хорошо просто дышать!

Но не забываю и о своём «грузе». Подтягиваю утопленника насколько могу к кромке льда.

— Принимайте парня, — как мне кажется, кричу, а на самом деле из моего горла раздаётся сдавленный сип.

Однако меня услышали, ну или, скорее всего, попросту ждали, когда из полыньи кто-нибудь появится. Причём хватают спасённого крепкие мужские руки, и голос я слышу мужской:

— Тащу!

Тащи, тащи, а то я очень уж устал. Для 75-летнего старика такие подвиги – это уже за гранью. Вот только, избавившись от мальчишки, и увидев, как того отволокли от полыньи, понимаю, что своими отмороженным конечностями не могу держаться за кромку льда, я вообще не чувствую своих пальцев. А мокрая одежда и ботинки, которые я так и не стащил с ног, тянули меня вниз.

— Вроде живой парень, — доносится до меня всё тот же голос. — Пацаны, оттащите его подальше, я пока помогу мужику выбраться.

Да уж, помочь мне не мешало бы. Последним усилием воли я попытался подтянуть себя из воды на лёд, но вместо с каким-то странным равнодушием увидел, как пальцы разжались. Хотел было закинуть на лёд предплечья, однако руки меня совершенно не слушались.

— Дед, держись!

Это было, последнее, что я услышал. После этого надо мной сомкнулась тёмная гладь воды, в которой я завис, словно бы космонавт в открытом космосе. Вот только без ранца с дыхательной смесью.

Не знаю, как долго я смог задерживать дыхание, но рано или поздно я должен был сделать вдох. И вместе с ним мои пронизанные метастазами лёгкие наполнились обжигающей жидкостью, будто бы я вдохнул расплавленный свинец. Последней мыслью, мелькнувшей в угасающем сознании, стало радостное – несмотря на весь ужас происходящего – осознание того, что всё-таки жизнь прожита не напрасно. Что хотя бы перед уходом в вечность я сумел сделать то, ради чего, возможно, и прожил все свои 75 лет.

[1] Один из популярных в советские времена книжных магазинов Пензы, существующий до сих пор.

[2] Микрорайон (в то время окраина) Пензы, где находилась колония общего режима ЯК 7/5.

Глава 1

— Шелест, эй, ты как? Живой?

Я с трудом открыл глаза, при этом машинально сделав вдох полной грудью. Странно, а почему в лёгких ничего не булькает и не жжёт? Они же должны быть заполнены водой...

Я ещё раз вздохнул, ещё... Ёперный театр, я что, живой?! Или...

Мутная картинка между тем медленно обретала чёткость. Взгляд сфокусировался над нависшим надо мной лицом.

— Иваныч? — выдавил я из себя.

Похоже, на тот свет попал, где обретается и мой бывший тренер по боксу Михаил Иванович Калюжный. Однофамилец актёра, чью фамилию я слышал, но фильмы с его участием вроде бы не смотрел. Или смотрел, но не обратил на него внимания. А тут Иваныч так и остался в том же возрасте, каким я его помнил – невысоким крепышом в возрасте под пятьдесят. Как такое могло быть?! Неужто и правда на том свете встретились?

— Я уж думал, нокаут. Похоже, всё-таки нокдаун, но не самый лёгкий. А то ведь после нокаута пришлось бы тебя на две недели вообще от тренировок отстранить. А от спаррингов вообще на месяц. И пропустил бы ты чемпионат области, где у тебя хороший шанс победить, и не поехал бы на «Буревестник»… Хотя ещё вон Игорь может выиграть. Да, Игорь?

— Угу, — буркнул парень с чёрными, видавшими виды боксёрскими перчатками на руках, чьё лицо тоже показалось мне смутно знакомым.

Рядом стояли ещё несколько парней, всем лет по 18-20 и, что самое удивительное, их лица тоже показались мне знакомыми. Ну точно, вот этот, что, похоже, отправил меня в нокдаун – Игорь Шевцов с электромеханического факультета, я с ним чаще всего спарринговал, так как мы были в одном весе. И остальных узнаю. Ромка Сидоров, Олег Ткаченко, Серёга Поленов по кличке Полено… Они что, на том свете тоже не постарели?

— Как ты умудрился удар-то зевнуть? Зачем руки опустил?

— Какой удар? — пробормотал я, одновременно разглядывая стоявших надо мной нескольких парней в чёрных трусах и майках разного цвета.

— Сколько пальцев? — спрашивает меня тем временем Иваныч, показывая два пальца.

— Два, — механически отвечаю я, по-прежнему пытаясь осмыслить увиденное.

— Угу… Встать сможешь или помочь?

Я не без труда приподнимаю голову. Оказывается, лежу в ринге, причём ринг находится в том же самом зале, где я занимался в студенческие годы. Вон и плакат с Попенченко[1] на стене. И на мне, похоже, тоже трусы и майка, а на руках боксёрские перчатки. В нос с запозданием бьёт запах пота, кожи, и ещё чего-то, присущего боксёрским залам. Так, что вообще происходит?!

— Михал Иваныч, может, помочь ему? — спрашивает Олег Ткаченко.

— Не надо, я сам.

В конце концов, действительно надо встать и потом уже думать, что делать дальше. А то разлёгся, понимаешь… Правда, подняться удаётся не без труда. В голове лёгкий шум и небольшое головокружение, словно бы по ней как следует долбанули. И челюсть побаливает.

— Иди вон, присядь на скамейку… Так, Ткаченко и Поленов, надеваем перчатки, встаём в спарринг, — командует он Олегу с Серёгой и снова поворачивается ко мне. — Да-а, всё-таки Игорёша тебе не слабо засандалил. Нет, ну ты чего руки-то вдруг опустил? О чём задумался посреди спарринга? Застыл, как вкопанный, будто специально челюсть подставил.

Я остановился, немного не дойдя до скамейки. Оглядел зал, не такой уж и большой. Ринг с провисшими канатами и потёртым канвасом в центре, вдоль стен мешки, по которым работают студенты… Всё-таки зал находился на территории политеха, потому и тренировал Иваныч исключительно студентов. Да он и на ставке в институте находился как преподаватель физкультуры, а тренировал студентов на полставки после занятий. Вернее, получал полторы ставки как физрук. Между прочим, носит звание Мастера спорта, когда-то призовые места на чемпионате РСФСР занимал, и на Союзе был однажды в тройке, дойдя до полуфинала.

И кстати, на территории политеха есть ещё и обычный спортзал для игры в баскетбол, волейбол, мини-футбол и прочей физкультуры. А для бокса Иваныч выцыганил у руководства института пустующее помещение, которое оборудовал с помощью студентов и с небольшой финансовой помощью опять же от ректората политеха ещё лет 7-8 назад. То есть я, как и мои товарищи по секции, пришли практически на готовенькое.

— Иваныч, я на каком свете?

— Здрасьте, приехали, — всплёскивает тот руками. — Может, тебе врачу показаться? Сотрясение там, ещё что-то…

— Не, сотрясения нет, — мотаю я головой, — иначе подташнивало бы. Было небольшое головокружение, когда встал, но уже вроде прошло. Челюсть вот ещё побаливает. На том… то есть на вашем свете, разве может что-то болеть? Мы же бесплотные.

Иваныч подозрительно так на меня глядит.

— Шелест, ты сейчас что, подкалываешь надо мной?

Я молчу. В голове медленно формируется мысль о провале во времени. То есть моё тело могло сейчас находиться подо льдом Суры, а душа… А сознание, скажем так, переметнулось в прошлое, в моё молодое тело. Для него ведь не существует каких-то физических преград, как и временных рамок. Если, конечно, принять на веру, что душа/сознание запрятана в каждом живом существе, и способно после смерти путешествовать сквозь пространство и время само по себе.

— Шелест, я с кем разговариваю?

— Что? А, прости, Иваныч, что-то я задумался.

— Слишком много думать вредно… И вообще, с каких это пор ты со мной «ты»?

Хмурится, делает строгое лицо, но я-то знаю, что мужик он простой и не обидчивый.

— Извиняюсь, Михал Иваныч, что-то я и правда адресом, как говорится, ошибся. Сейчас посижу, в себя окончательно приду и, надеюсь, продолжу тренировку.

— Какая тебе тренировка?! Посидишь, потом в душ пойдёшь – и домой. А послезавтра приходи, если всё нормально будет. А лучше бы ты завтра всё-таки в диспансере врачу показался. Ты давай, приводи себя в норму, вам со Шевцовым на области боксировать, может, ещё и в финале встретитесь. И это… Бросай уже курить. Дыхалка у тебя неплохая, но рано или поздно табак даст о себе знать.

— Брошу, Михал Иваныч, — с чувством заверил я его. — Вот с сегодняшнего дня и брошу.

На ринге уже переминались Поленов с Ткаченко в ожидании команды к началу спарринга. А я, сидя на жёсткой, низкой лавке, продолжил размышлять о ситуации, в которую угодил. Похоже, ни в раю, ни в аду (если они вообще существуют) я не пригодился, и в отношении меня был использован третий вариант с подселением души/сознания в моё же молодое тело.

Но кем и зачем? Тут можно гадать до бесконечности. Есть ещё, конечно, мыслишка насчёт того, что меня-таки вытащили из Суры, и сейчас я нахожусь в коме, а всё вокруг – не более чем галлюцинация повреждённого кислородным голоданием мозга. Однако для галлюцинаций слишком уж всё правдоподобно, да и тело я своё чувствую на все сто процентов. Так что примем пока происходящее как данность и просто попытаемся в неё встроиться. А там… Там посмотрим.

Где находится душевая, я помнил. И свой шкафчик в раздевалке тоже. Причём шкафчики не запирались, хотя я помнил из этого своего прошлого, как у одного парня часы пропали. Вора так и не нашли, хотя подозрения пали на студента, который вскоре закончил с посещать секцию. Однако, как говорится, не пойман – не вор. И это, к счастью, был единственный случай.

А кстати, думал я, стоя под тёплыми струями душа, какой сегодня день, год, месяц? Судя по увиденному за окном пейзажу, поздняя весна или лето. Но летом мы секцию практически не посещали, у всех была практика, потом каникулы, многие в составе студенческих строительных отрядов уезжали на заработки. Опять же, Иваныч говорил про чемпионат области, а я, насколько помню, за время учёбы выступал на этих турнирах два года подряд – в 1970-м и 71-м. В 70-м стал третьим, а год спустя поднялся на высшую ступеньку пьедестала почёта. Турнир проходил вроде как в конце мая. А первенство «Буревестника» по Поволжью пройдёт в Куйбышеве уже в сентябре, и станет отборочным к Всесоюзному, декабрьскому турниру, который примет Москва. В той жизни, насколько помню, в Куйбышеве мне не повезло, споткнулся в финале, схватил рассечение. Так что в столицу отправился мой соперник, как же его, Булганин или Булгаков… Не знаю, как он там выступил, не было никакого желания следить за его успехами.

А я весной 72-го одержал победу на Всесоюзном турнире в Уфе, заработав звание «Кандидата в мастера спорта». У меня открывались неплохие перспективы уже в «Трудовых резервах», так как с учёбой я заканчивал и не мог далее представлять «Буревестник». Но мне и на новом месте работы нужно было как-то заявить о себе как об ответственном сотруднике, а не отпрашиваться каждый раз на сборы и турниры. Не говоря уже о том, что начал встречаться с Катей Переслегиной, с которой впоследствии сыграли свадьбу, да вскоре и разбежались.

Если бы не военная кафедра, то мог бы и отслужить, а там, глядишь, в ЦСКА переманили бы. Или в «Динамо», попади я в пограничные войска. Но как вышло – так вышло. С боксом в итоге пришлось завещаться, хотя впоследствии я не раз жалел о таком решении.

Что ж, выходит, сейчас на дворе весна 71 года. Но нужно будет этот вопрос на всякий случай ещё уточнить.

Насухо вытерся полотенцем, вернулся в раздевалку. Парни ещё тренировались, слышался звук ударов по мешкам, команды Иваныча. Полотенце, трусы, майку и видавшие виды кеды «Два мяча» покидал в небольшую спортивную сумку, туда же отправились свёрнутые рулончиками бинты и простенькая каучуковая капа[2] в футляре. В сумке помимо членского билета ДСО «Буревестник» с отметками о ежегодных взносах в размере 30 копеек обнаружились и часы, показывавшие 16 часов 42 минуты, а в окошечке календаря замерла цифра 11. Выходит, 11 мая 1971 года. Ещё бы понять, какой день недели.

Это была «Волна» производства Чистопольского часового завода – подарок родителей на моё поступление в ВУЗ. Взял их, глядя, как от деления к делению бодро скачет секундная стрелка. Почти четыре года идут минута в минуту, надо только лишь каждое утро их подводить. Да что там четыре года, они у меня потом ещё до 83-го шли, пока на Кубе не обменял их на электронные «Casio». Очень уж одному местному коллеге приглянулся советский хронометр, а мне – его японский. В нагрузку подарил мне ещё и упаковку элементов питания. К счастью, в Пензе такие же можно было достать, хотя предназначались они для калькуляторов, да и хватало их не настолько долго, как родных «таблеток».

Нашёлся и кошелёк, в котором я обнаружил 11 рублей и 35 копеек. На мороженое, как говорится, хватит. И не только на мороженое. В кошельке лежали и сцепленные колечком ключи: побольше – от квартиры, а маленький – от почтового ящика.

Стал одеваться… Расклешённые брюки чёрного цвета, белая рубашка с отложным воротником, ботинки на небольшой платформе и каблуке порядка 5 см. При моих 179 см роста не слишком нужная вещь, но такая вот была мода.

Ещё мода была на волосы до плеч, но отрастить их я не решался, так как на военной кафедре с этим было строго, хотя даже в комитете комсомола на причёски смотрели сквозь пальцы. С нашим подполковником не поспоришь... Да и в боксёрском зале пышная шевелюра создавала бы чисто технические неудобства. Не заплетать же дреды, в конце концов, в СССР даже и не знали ещё, что это за причёска такая.

Ещё в шкафчике висит лёгкая и короткая замшевая куртка коричневого цвета. Покупал её, как сейчас помню, год назад на блошином рынке в Ухтинке. Отдал сто двадцать рублей. 70 рублей отложил со стипендии, ещё полтинник отец подкинул. Даже смешно вспоминать, как гордился этой курткой. То есть всё ещё как бы горжусь.

Оделся, натянул на ноги ботинки, потоптался немного… Да ну на фиг! Пойду с парнями вагоны разгружать, но заработаю на нормальную обувь, без всяких платформ и каблуков. В идеале вообще было бы прикупить кроссовки. Но в начале 70-х в СССР свои не выпускали. Если память не изменяет, только в Кимрах. «Adidas» в СССР начнут клепать только перед московской Олимпиадой. В настоящих «адидасах» сейчас щеголяют, наверное, только спортсмены сборных СССР и отпрыски высокопоставленных чиновников. В памяти вспыли названия «Botas», «Tomis», «Romika»… Эти уже из 80-х, пока братья по соцлагерю нас своей продукцией не балуют. Во всяком случае, я такого не помнил, и на ногах у людей в первой половине 70-х точно ничего из вышеперечисленного не встречал.

Я вообще свои первые приличные кроссовки приобрёл после возвращения из Гвинеи, когда на инвалютные рубли в «Берёзке» купил самые настоящие западногерманские «адидасы». В СССР только начали выпускать по лицензии эти кроссовки с тремя легендарными полосками по бокам, а тут вот, пожалуйста, новенькие, в коробке, и как раз мой размер. Денег было жалко, но устоять я не смог.

Потом всем заводом народ ходил глядеть на мои кроссовки. Правда, я на работе переобувался в кондовые отечественные ботинки, но слух о моих «адидасах» всё равно облетел «Пензхиммаш», и те, кто помоложе и понимал толк в модной обуви, даже специально поджидали меня на проходной, чтобы расспросить, где и почём я приобрёл эти кроссовки.

На крайний случай можно и в кедах ходить. Те же «Два мяча» от китайских друзей стоили всего-то 4 рубля, если память не изменяет. Особенным шиком считалось достать белые кеды, но такие продавцы обычно откладывали для себя, а чаще для родни и хороших знакомых. Правда, и обычные «Два мяча» в Пензе прикупить было не так легко, завозили их в наши магазины, торгующие спортивными и туристическими товарами, не так часто, как это происходило в крупных городах. Я вот в своё время урвал, в них полгода уже занимаюсь. Были и боксёрки, но это для официальных выступлений. Да, не адидасовские, отечественные, коричневой кожи с белой полосой посередине. Всё же лучше, чем ничего.

С другой стороны, кеды постоянно носить не рекомендовалось. Стелька была не ортопедическая, так что могло светить плоскостопие. Да и не «дышали» они, а прелость ног – прямой путь к грибку. Но уж слишком неудобными были эти ботинки на платформе, так что в качестве пусть даже временной меры кеды могли бы сгодиться.

Перед тем, как уйти, заглянул в зал, от порога попрощался с тренером и парнями, после чего отправился на выход. Внутри меня зрело чувство, что всё это – самая настоящая реальность. И плевать, каким образом я умудрился в неё угодить. Буду вести себя адекватно новым обстоятельствам.

Выйдя на улицу, я первым делом отправил в урну початую пачку «Примы», найденную во внутреннем кармане куртки. Всё, с курением покончено раз и навсегда! Надеюсь, на это у меня хватит силы воли.

Как же приятно было ощущать молодое, подкачанное тело. Я уже и забыл, что это такое. Зажмурился на солнышке, вдохнул майский воздух полной грудью, и не спеша двинулся в сторону дома. Решил пройти на Лермонтова через Советскую площадь и Карла Маркса на Московскую, а там уже по прямой до площади Ленина, перейду Кирова – и буду дома.

Дом… В котором живу я и мои родители. Ещё не совсем старые, между прочим. Даже не могу себе этого представить. А ведь совсем скоро придётся увидеться с ними лицом к лицу. Правда, если день будний, то они ещё на работе. Мама трудится помощницей главбуха на «Фабрике игрушек», то есть она у нас интеллигенция. А отец у меня пролетарий, фрезеровщик 5 разряда в локомотивном депо. И самое главное, что оба сейчас живы и здоровы!

Я шёл, даже не обращая уже внимания на идиотские ботинки на моих ногах, и на моём лице блуждала глупая – наверное, со стороны так и казалось прохожим – улыбка. А мне было плевать! Пусть это сон, который рано или поздно закончится (хотя таких реалистичных снов не бывает), я всё равно буду наслаждаться каждым проведённым внутри этой иллюзии мгновением. А если это не сон, и мне дан шанс прожить оставшуюся жизнь заново… Спасибо Богу и всем причастным к этому причудливому повороту судьбы!

Советская площадь… Когда-то она была Соборной, и здесь стоял главный собор Пензы, да и всей губернии – Спасский кафедральный. Взорвали его в 1934 году, в позже здесь установили на высоком постаменте бюст автору «Капитала», а площадь стала носить название Советской. В моей реальности в XXI веке площади вернули старое название, и собор восстановили практически в том же виде.

А вот и кинотеатра «Родина». С одной афиши на меня смотрели Леонов, Крамаров, Вицин и… Как его… Точно, Раднэр Муратов! Над их головами красовалась синяя надпись «Джентльмены удачи».

Другая афиша приглашала посмотреть мексиканскую мелодраму «Дикое сердце». На плакате мужчина, смахивающий на Кларка Гейбла, обнимал стоявшую к нему спиной женщину, ещё одна женщина грустно стояла по колено в воде. На горизонте виднелся парусник, а в левом верхнем углу в квадрате красовалось лицо мужчины средних лет. Не видел этот фильм, во всяком случае, никаких воспоминаний, и вряд ли захочется на него сходить. Лучше в …надцатый раз посмотреть «Джентльмены удачи».

А здесь на углу, через дорогу от магазина, в народе именуемого «Будылин» - в честь купца Будылина, владевшего магазином до революции – обычно стоит жёлтая квасная бочка. Наверное, скоро поставят, обычно это происходит в конце мая.

Московская в эту эпоху – вполне обычная улица, отнюдь не пешеходная, какой стала на исходе века. Пыхтит навстречу в гору «ЛиАЗ» с табличкой «8», то есть по восьмому маршруту, битком набитый пассажирами, хотя час пик ещё не наступил. Ну а что, личный автотранспорт в эти годы для жителей СССР является не средством передвижения, а роскошью, так что обладать им могут единицы. Хотя на какой-нибудь «Запорожец» подкопить тысячи три в принципе реально.

И кстати, на этом участке Московской на проезжей части ещё лежит дореволюционная брусчатка, которую заменят на асфальт после развала Союза.

По левую руку кафе «Снежок», справа – здание областной филармонии. Неказистое, не сравнить с тем, что будет возведено при губернаторе Бочкарёве (там напротив ещё появится и здоровенный киноконцертный зал), но зато, насколько я помню, тут царит своего рода камерная, уютная атмосфера, да и буфет отличный.

В отличие от оставшегося за спиной кинотеатра, афиш тут не в пример больше. Пензенский русский народный хор под управлением «Заслуженного деятеля искусств РСФСР» Октября Гришина. Ансамбль современного бального танца «Сурские ритмы». 15 мая выступает пензенская ВИА «Искатели». Этих я помню, бывал на их концертах пару раз. Здорово они лабали западные хиты. Ольга Воронец 22 и 23 мая, выступает два дня кряду. А вот с 4 по 6 июня включительно в филармонии три дня подряд будет выступать ленинградский ВИА «Поющие гитары». Уже, правда, без Антонова, я помнил, что он в прошлом году перебрался в Москву. Тем не менее, почему бы не сходить?

Захожу в филармонию, почти сразу нахожу взглядом окошечко кассы.

— Добрый день! — обращаюсь к пожилой кассирше с собранными на затылке в клубок волосами с проседью. — На «Поющие гитары» есть билеты?

— Вам на какой день? —спрашивает она, глянув на меня поверх очков.

— М-м-м… А 4-е июня какой день?

— Пятница, — глянув куда-то в сторону, информирует меня кассирша.

— А поближе к сцене есть билеты?

— На 4-е только балкон. А 5-го есть на третий ряд, почти по центру.

— Давайте один. Сколько стоит?

— Три рубля.

Я протянул трёшку одной купюрой, взамен получил бумажный прямоугольник, с правого боку которого красовалась вертикальная надпись «контроль». Спрятал билет в кошелёк, чтобы не потерялся.

Ближе к площади Ленина, проходя мимо Ленинского райотдела милиции (вот же, милиция, а не полиция, аж слуху приятно), миновал афишную тумбу. И тоже хор профсоюзов, Воронец, «Поющие гитары»… А вот ещё анонс предстоящего футбольного матча между пензенским «Химмашевцем» и воронежским «Трудом». Класс «Б», 3-я зона РСФСР. И в моём будущем команда, сменившая по ходу ещё несколько названий вплоть до «Зенита», ни разу даже до 1-й лиги не доберётся. Не футбольный город, что уж там…

А вот хоккей в Пензе – это спортивная витрина. Одних только олимпийских чемпионов в «Дизелисте» воспитали числом семь. Не повезло братьям Голиковым, которые вместе со сборной СССР в финале Зимней Олимпиады-80 уступили американцам. А так было бы вообще девять олимпиоников.

Здание областной администрации то же самое, что и в будущем. Хотя какой администрации… Облисполком! И памятник Ленину стоит, родимый, где Ильич указывает правой рукой в светлое будущее.

Только вот насколько оно получилось светлым – ещё большой вопрос. Вроде бы после прихода ВВП во власть экономика более-менее нормализовалась, пошла в гору, пусть и маленькими шажочками. А потом майдан в Киеве, Крымнаш, Донбасс… И закончилось всё спецоперацией, которая могла завершиться реально за три дня, однако после того, как кое-кто поверил словам о переговорах (детский сад, штаны на лямках), у всех три с половиной года спустя такое ощущение, что эта СВО будет тянуться бесконечно, поставляя кладбищам обеих стран всё новых и новых «постояльцев». И, что самое страшное, головы кладут молодые, будущее и той, и этой страны.

Ну да ладно, в этом моём новом мире все республики живут дружно, по крайне мере русских пока ни в Средней Азии, ни в Прибалтике оккупантами не называют. И у руля страны добрый дедушка Брежнев. В данный момент Леонид Ильич ещё не такая развалина, таблетки, превращающие человека в послушную марионетку, появятся через несколько лет. Ну а дальше «гонки на лафетах» и просравший страну Меченый.

Так, хорош уже терзать себя тем, чего пока не произошло, тем более вот и мой дом, расположенный по адресу улица Кирова-69. Как раз между двумя такими же под 67-м и 71-м номерами. Каждый в 6 этажей, где первые этажи нежилые, отданы под магазины, а у нас ещё и филиал детской библиотеки.

Вот и знакомый двор, в котором соседка из второго подъезда Валентина, которая была старше меня на три года, выгуливала своего Серёжку. Карапузу сейчас, если не ошибаюсь, почти два года. А в тридцать, будучи капитаном-десантником, Сергей Малышко погибнет в Чечне, прикрывая с пулемётом и ещё парой ребят отход своих бойцов от превосходящих троекратно сил боевиков Хизира Хачукаева по прозвищу «Шейх».

— Привет! — увидев меня, поздоровалась Валя.

— Привет! — отозвался я после небольшой заминки.

— С тренировки? — она взглядом показала на мою сумку. — Когда уже чемпионом мира станешь?

— Дай срок, — хмыкнул я, понимая, что это пустые обещания.

Не без трепета я вошёл в подъезд, на двери которого ещё и в помине не было никакого домофона. Оп-па! Навстречу, крепко держась за перила, спускался не кто иной, как Георгий Алексеевич – он же просто дядя Жора – из 58-й квартиры. Как частенько, лыка не вяжущий. При этом

— О, Захар! — остановился он посреди лестничного пролёта, раскинув руки, и до меня дошла волна перегара. — Как дела в институте?

— Да ничё, дядь Жор, готовлюсь к сессии.

— Сдашь, — уверенно заявил тот и тут же заговорщицки понизил голос. — Слушай, Захарка, трёшки не будет до получки, а?

— На водку? Не, не дам.

— А рупь на мерзавчик[3] и сырок занюхать? — скорчил тот жалобную гримасу.

— И на мерзавчик не дам. О здоровье твоём забочусь, дядь Жор. Тем более билет вот купил на концерт, видал? В кармане только мелочь осталась.

И я продемонстрировал ему извлечённый из кармана билет на «Поющие гитары».

— Лучше бы пузырь взял, — с горечью пробормотал тот и, печально махнув рукой, продолжил мимо меня спуск к выходу из подъезда.

Как ни удивительно, но помрёт дядя Жора только в начале 90-х, будет ему идти уже восьмой десяток. Да и то не от какой-нибудь болезни или просто старости – замёрзнет зимой в сугробе. Может, поддерживать организм будет настойка боярышника, которую он начнёт активно потреблять в следующими году? В 72-м, как сейчас помню, Брежнев выпустил указ о борьбе с пьянством. По указу водку разрешалось продавать только с 11 утра и до 19 вечера, а продажу стаканами объемом по 100 грамм запретили. Это и привело алкоголиков всей страны в аптеки за лекарственными настойками.

Подниматься мне было не так далеко, всего лишь на третий этаж. И вот я стою перед обитой дерматином дверью с латунными цифрами 50. Не без трепета сунул в ключ в замочную скважину. Если ключ не провернётся – то дома кто-то есть. Нет, провернулся, что-то внутри замка щёлкнуло, и дверь под моим нажатием приоткрылась. Ни одна из дверей в нашем доме, да и практически в жилых помещениях всего СССР не открывалась наружу. Якобы в случае возникновения пожара пожарным гораздо легче выбить двери, открывающиеся внутрь, нежели те, которые открываются наружу. Впоследствии даже слышал истории, будто по домам ходила на приёмку комиссия и обязательно проверяла, в какую сторону входная дверь открывается. Ещё бытовала версия, что с довоенных времён так ставили двери, чтобы их было удобнее выбивать сотрудникам НКВД, когда нужно кого-то арестовать.

Переступил порог, осторожно, словно передвигаясь по минному полю, шагнул в просторную прихожую. На подставке высотой мне по пояс в свете плафона матово поблёскивает телефонный аппарат с дисковым набором. Эти три дома телефонизировали в 61-м, подключались все желающие, ну и мы не остались в стороне от технического прогресса.

На вешалке только мой модный болоньевый плащ, которому я почему-то предпочёл обычную тоненькую куртку. Может, потому что уже потеплело? Всё-таки в такую погоду в болонье ходить жарковато.

Вешаю куртку, из сумки достаю трусы и майку, отношу в ванную. Обычно я их после каждой тренировки стираю вручную, тогда как постирушки в стиральной и жутко гремящей всеми внутренними органами машинке «Вятка» мама устраивает по воскресеньям.

В стаканчике на полочке у зеркала три зубных щётки. Лежит помятый тюбик «Поморина». Из стаканчика торчит моя бритва, рядом помазок. Отец пару лет назад перешёл на электробритву, а я так и буду всю жизнь железками бриться. Понятно, приобретая с годами всё более крутые станки и лезвия. Пока же приходится драть кожу отечественным «Спутником».

И в рядок стоит и лежит мамина косметика. Баночка крема «Земляничный», ещё баночка – «Снежинка», тюбик крема для век и лица «Вечер»… Все названия я читать не стал хотелось поскорее осмотреть свою квартиру образца 1971 года. Да и неинтересна мне вся эта… как её… гигиеническая косметика.

Шагнул в зал... Как же всё знакомо! И этот стол, и стулья с мягкими сидушками, и сервант с хрустальной посудой, и репродукция картины Шишкина «Утро в сосновом лесу», и чёрно-белый телевизор «Весна». Радиола «Ригодна-стерео», на которой я регулярно сквозь шум помех ловил «вражеские голоса», чтобы послушать качественную зарубежную музыку. Там, правда, ещё и политику всякую транслировали, про то, как в СССР угнетают евреев, не разрешая им уезжать на историческую родину, и про гонения на правозащитников типа Сахарова и иже с ним. И фикус в углу у окна, с листьев которого, словно бы намазанных воском, мама каждые выходные вытирала пыль.

Ох уж этот ковёр, прикрывающий паркет… Помню, как мы с отцом таскали его выбивать на улицу во время каждой генеральной уборки. То ещё удовольствие. Ещё один ковёр над диваном, где спят родители.

А вот и моя небольшая, но уютная комната… Над панцирной кроватью висит простенький коврик с оленями, пришедшими на водопой[4]. На ощупь приятный такой, то ли бархатный, то ли плюшевый. Висит тут, сколько я себя помню. И олени на нём такие родные, каждому ещё и имя уже какое-то, помню, ещё в детсадовском возрасте дал, и историю им сочинил.

Отец мой, ушедший на фронт в 43-м, едва отметив 18-летие, рассказывал, что такие гобелены в СССР были трофейными, привезены из Германии. По их образцу и начали штамповать такие вот ширпотребовские коврики.

На письменном столе стоит моя фотокарточка в простенькой рамке. Стою в белой рубашке, сверху тёмный пиджак, ниже – такие же тёмные, отутюженные брюки. Помню, это я как раз на первый курс только зачислился, фотографировал отец – он у меня ещё и фотолюбитель. А в серванте в нижнем отделении должен лежать семейный фотоальбом. Надо глянуть, поностальгировать.

Но прежде выдвигаю ящик письменного стола и обнаруживаю там то, что и хотел увидеть – кляссер, в котором собраны около полутора сотен марок. И ещё денежная заначка – 18 рублей. Я её всегда тут хранил, как только у меня появился этот кляссер. Марки в нём по большей части обычные, стоящие на продажу копейки. Но есть несколько штук, за которые настоящие ценители филателии могут хорошо заплатить. Например, вот эта, с изображением дирижабля и надписью «Дирижаблестроение СССР» с номиналом 50 коп. Изначально вся партия должна была напечататься в коричневых тонах, однако по причине неизвестной ошибки 3000 марок были выпущены в аспидно-синем цвете, как и моя, за что получили в народе название «Аспидки».

Я этот альбом, если честно, нашёл случайно семь лет назад, решив проинспектировать предназначенный к сносу дом на Урицкого. А если ещё честнее, то шёл мимо и решил заскочить отлить, так как перед этим выпил полулитровую кружку кваса из бочки. Люблю я квас бочковой, вернее, любил, в том моём будущем такого уже не было. Так вот там-то, в одной из комнат, и увидел спокойно себе выглядывавший из-под тумбочки уголок кляссера. Вытащил, и понял, что, вероятно, стал обладателем настоящего сокровища. К филателии я до этого относился так себе, что-то даже пытался собирать, но это было несерьёзно. В общем, экспроприировав альбом с марками, я отправился в магазин «Марка» на улице Пушкина, где попросил сотрудника – немолодого очкастого дядечку – оценить мою коллекцию. Тот и указал мне на некоторые марки, достойные отдельного внимания. И даже предложил купить у меня парочку, но я, почувствовав в его хитром взгляде подвох, сказал, что как-нибудь в другой раз. И после этого как-то незаметно увлёкся филателией, увеличив свою коллекцию на десятка два приличных марок.

Ладно, пусть себе лежат и дальше, подумал я, закрывая кляссер и убирая его обратно в выдвижной ящик. И перехожу в зал, к семейному фотоальбому. И минут двадцать разглядываю чёрно-белые фото. Много моих фото времён учёбы в школе. И групповые, и одиночные. Некоторых одноклассников я ещё помнил по именам. Через десять лет после окончания школы встречались всем классом, вернее, кто смог прийти. Причём одного уже и в живых не было, погиб в автомобильной аварии.

Вот дедушка по отцовской линии – погиб в свои 53 года на фронте, под Кёнигсбергом. А вот дед по материнской линии. Этот жив-здоров и по сей день, в войну заведовал какими-то важными тыловыми складами на Урале. Мама-то, собственно, оттуда у нас родом. Это отец из местных, вернее, из Пензенской области, из Нижнеломовского района. В Пензу приехал в 1940-м поступать в ремесленное училище. Год отучился, а потом грянула война. Отцу как раз 16 исполнилось, но он пошёл проситься на фронт. Не взяли из-за возраста, отправили трудиться на велозавод, где вместо велосипедов срочно начали изготавливать снаряды. Но в 43-м всё-таки добился своего, отправился воевать. Закончил Великую Отечественную в Будапеште в звании старшины-артиллериста, вот и фото, где бравый Василий Архипович Шелест при ордене «Отечественной войны» II степени и медалях. Все награды отца хранились в небольшой деревянной шкатулке, доставал он их только на 9 мая, и шёл выпить в рюмочную за победу с такими же фронтовиками.

Как познакомились мои мать с отцом? На юге. Маме было девятнадцать, отцу двадцать три, оба по путёвкам приехали отдыхать в один и тот же санаторий. У отца же ещё ранение с войны было, дававшее о себе знать, вот ему путёвка и была положена. А маме, в то время студентке, её отец – мой дед – достал путёвку по своим каналам. Оба тогда были свободны, закрутился курортный роман, закончившийся свадьбой. Мама переехала к отцу, тогда ещё в коммуналку, а через год – 10 января 1950 года – и я появился на свет. Что мне больше всего запомнилось по коммунальной квартире – так это невообразимая смесь запахов.

В 1958-м были сданы под ключ три дома, построенные хоть и после смерти Сталина, но в народе называвшиеся «сталинками». В один из них мы и переехали. Квартиру получил отец. Мне было уже тогда 8 лет. И даже в том возрасте я понимал, что теперь мы будем жить в хоромах, что уж говорить про счастливых родителей...

Еще и в 62-м рядом на перекрёстке Кирова им Бакунина открылся универмаг, он же ЦУМ. Запомнилось, как мы всей семьёй впервые посетили это 2-этажное, показавшееся мне огромным здание, и как мне там в отделе игрушек купили

Прошёл на кухню. На подоконнике рядком выстроились пять баночек из-под майонеза, в каждой по луковице, выбросившей вверх зелёные стрелки. По привычке хотел нашарить взглядом микроволновку – не получилось. Вспомнил, что её и не должно было тут быть. Зато есть плита, хоть и допотопная по сравнению с плитой с электроподжигом, что осталась в будущем.

Так, в углу полведра картошки и корзинка с репчатым луком.

В холодильнике «Орск» внимание на себя обращают кастрюля с холодными макаронами, сосиски, завёрнутый в вощёную бумагу шмат сала, яйца, банка сметаны, бутылка кефира с зелёной крышечкой из фольги… Хочется всё это сразу съесть. В морозилке – пачка пельменей «Русские» в красно-белой упаковке из плотной бумаги, на которой читаю состав: говядина, свинина, мука пшеничная, яйцо, сахар, соль, перец чёрный, лук. И всё написано крупными буквами. А на упаковках будущего, чтобы прочитать состав, нужно вооружаться лупой. И столько всякой гадости увидишь, что и есть уже неохота. А вот эти наверняка слипшиеся пельмешки по 70 коп. за упаковку так и хотелось высыпать в кастрюлю с кипящей водой, сварить, бросить на горку дымящихся пельменей ложку сметаны, посыпать зелёным лучком из майонезных баночек… И всё это с наслаждением слопать!

У меня от таких мыслей рот моментально наполнился слюной. И я, не откладывая дело в долгий ящик, приступил к исполнению задуманного. Да, знаю, что после нокаутов показана лёгкая пища, дабы исключить всё, что могло бы повысить внутричерепное давление. Но тут удержаться было невозможно! Так что вся пачка отправилась в кастрюльку с подсоленной кипящей водой и плавающим в ней листиком лаврушки, а через двадцать минут я с наслаждением поглощал пельмени.

Потом поставил на плиту чайник, и заглянул в заварочный, оказавшийся пустым. Засыпал в него заварки из пачки со слоном, заварил, и по ходу дела заглянул в фанерную хлебницу.М-да, здесь нашлась только горбушка чёрного хлеба. Непорядок.

Чай попил с ванильными сухарями, а затем оделся и отправился в ближайшую булочную. Я ещё помню, где она находится, и иду в магазин с захваченной на кухне авоськой – сетчатой, сплетённых из суровых нитей сумкой.

Там покупаю за 14 копеек небольшую буханку «Бородинского», посыпанного сверху зёрнышками тмина, батон «Нарезной» за 22 копейки, и пару своих любимых «Сметанных» лепёшек по 13 копеек. Затем дошёл до бакалейного, где взял две пачки пельменей. Всё-таки надо восполнить съеденное, а лучше с запасом. После чего с чувством выполненного долга отправился домой.

Не успел отправить хлеб в хлебницу, а пельмени в морозилку, как в замке входной двери заворочался ключ. А потом раздался звонок. Ага, кто-то из моих с работы пришёл. Скорее всего мама, она обычно где-то на час раньше отца возвращается. Пока иду к двери, сердце в груди начинает учащённо биться, а по виску стекает капля пота.

— Привет, давно пришёл?

Мама как ни в чём ни бывало шагает в прихожую, протягивает хозяйственную сумку.

— Держи, сегодня курей удалось взять, положи пока в холодильник. В выходные, может, что-нибудь с ними сделаю.

Я стою с сумкой, и не могу двинуться с места. Смотрю на маму, чувствуя, как в носу начинает щипать, а картинка перед глазами отчего-то становится мутной. — Захар, что случилось? — слышу встревоженный голос мамы, вешающей на крючок свой бежевый плащ. — У тебя в институте всё в порядке?

Я наконец стряхиваю с себя оцепенение, машу свободной рукой:

— Да это… В глаз что-то попало. Ты что будешь на ужин, пельмени или макароны с котлетой?

— Ой, я бы вообще картошечки жареной сейчас поела. Шла домой и представляла, как она румянится вместе со шкварками.

— Так я сейчас сделаю!

— Ты? Ты ж никогда не умел картошку даже почистить толком.

Ха, с моим-то опытом холостяцкой жизни я даже плов могу забабахать! Но пока обойдёмся жареной картошкой.

— Иди раздевайся, прими душ после работы, нанеси на распаренное лицо свою любимую маску, а как закончишь – картошка будет готова. И на отца сделаю, вам обоим хватит.

— Захар, что это с тобой? — с подозрением посмотрела на меня мама и приложила тыльную сторону ладони к моему лбу. — Вроде температуры нет.

— Ма-а-а-м… Я прекрасно себя чувствую, и хочу устроить тебе небольшой праздник. Всё, давай занимайся своими делами, а я на кухню.

Картошка со шкварками получилась такой аппетитной, что я снова почувствовал приступ голода. Пусть и не такой сильный, когда хомячил пельмени, но не удержался, чуть-чуть в картошке поковырялся, пока мама занималась гигиеническими процедурами. Всё-таки растущий организм, которому требуется постоянно восполнять расходуемую энергию.

Мама пришла на кухню в своём любимом халате и с чалмой из полотенца на голове. На столе уже стояла тарелка с горкой жареной картошки со шкварками, посыпанная зелёным лучком, и поставил чайник на плиту.

— Не наешься – добавка в сковороде, — сказал я, ставя на плиту чайник. — Там отцу ещё останется в любом случае.

— М-м-м, Захар, какая внуснятина! — прокомментировала мама, отправив в рот первую порцию картошки. — Ты когда этому успел научиться?

— Секрет фирмы, — хмыкнул я и, услышал дверной звонок, прокомментировал. — О, кажется, отец пришёл, пойду открою.

И правда отец. Ещё и пятидесяти нет… На этот раз, правда, у меня обошлось без щипания в носу и увлажнившихся глаз. Батя же, скинув свою брезентовую куртку, с порога принюхался:

— Картошкой вроде пахнет… Мать успела пожарить?

— А вот и нет, это Захар пожарил, чем меня несказанно и приятно удивил.

Это мама успела появиться в прихожей, подставляя щёку для поцелуя. И батя поцеловал. Такие вот у них были отношения до самой смерти отца. В юности это казалось мне возрасте телячьими нежностями, но со временем я мог только позавидовать таким проявлениям чувств.

Пока родители ужинали, я простирнул наконец свои тренировочные трусы с майкой, повесив их сушиться на балконе, а затем занялся чтением периодики, которую мы выписывали. А это были «Труд», «Комсомольская правда», «Пензенская правда» и журнал «Техника – молодёжи». Последний выписывался специально для меня уже 9 лет, по моей же просьбе, потому что в нём печатались фантастические произведения советских и зарубежных писателей. Ну и помимо прозы попадались интересные статейки. Хотя, конечно, листая сейчас свежий номер, я про себя только снисходительно ухмылялся.

Ближе к программе «Время» я переместился к телевизору, поближе к родителям. Мама под правильно поставленную речь Игоря Кириллова что-то вязала, сидя в кресле, отец, как обычно за ним водилось, негромко комментировал услышанное, напоминая мне персонажа скетч-шоу «Наша Russia» Сергея Юрьевича Белякова.

В итоге с пачкой папирос отправился дымить на балкон – в квартире на курение действовало негласное табу. О том, что я тоже покуривал, родители знали уже пару лет, после того, как мама нашла в кармане моей куртки початую пачку сигарет. Сначала родительница устроила скандал, апеллируя ещё и к отцу, мол, скажи своё веское слово, но тот махнул рукой:

— Парню уже 19 лет, имеет право. Я вон ещё в школе курить начал.

Так-то я тоже номинально в школе начал, ближе к выпускным экзаменам, но благоразумно промолчал.

А сейчас я тоже вышел на балкон, опёрся на перила, глядя на ползущий внизу вялый поток автотранспорта. Это не XXI век с его вечерними пробками. Сколько раз вот так я в прошлой жизни стоял на балконе, смоля сигарету, и наблюдая застывшую вереницу машин.

— Тоже покурить решил? — спросил отец, затягиваясь и выпуская струю дыма в вечернее небо.

— Не, я с сегодняшнего дня бросил.

— Да? — приподнял он кустистые брови, глянув на меня. — Это правильно, молодец! Ты у нас боксёр, а у боксёра дыхалка – первое дело.

— Не только поэтому.

— А что ещё?

— Дожить хочется до глубокой старости.

— Это что ж, из-за курения не дотянешь, что ли?

Я перевёл взгляд на противоположную сторону дороги. Слева торцом к нашему дому стояло здание облисполкома, справа высился «Мясной пассаж», куда мама частенько заглядывала, чтобы купить мяса, которое обычно продавали с костями в довесок. Наша квартира располагалась аккурат посередине этих двух строений.

— Вполне может быть, — сказал я, глядя перед собой. — У парня с нашего курса отца вчера схоронили. Рак лёгких. Врачи сказали, это потому, что выкуривал по две пачки в день. Прямо как ты. Так что и тебе бросить не мешало бы.

Эту историю с сокурсником и его несчастным отцом я выдумал буквально на ходу. Но батю, похоже, малость проняло.

— Во как…

Он сделал последнюю затяжку, плюнул на тлевший кончик папиросы, смял её в консервной банке, приспособленной вместо пепельницы. С бокового крыльца облисполкома выходили двое мужчин в костюмах, плащах и шляпах, с портфелями в руках, о чём-то между собой переговариваясь.

— Бросить, значит, говоришь? — задумчиво повторил отец, почёсывая заскорузлыми, пролетарскими пальцами начавшую к вечеру пробиваться щетину. — Честно сказать, и сам знаю, что курю много… Слишком много. Может, для начала хотя бы одну пачку в день выкуривать?

И посмотрел на меня, как бы ожидая ответа.

— Можно и так, — кивнул я. — А со временем совсем отказаться от табака. И каждый год проходить флюорографию.

— Ещё и флюорографию? — поморщился отец. — Не люблю я эти больницы…

— Почему сразу больницы? В поликлинике пройти можно. Зато будешь знать, что с твоими лёгкими всё в порядке.

— Или не в порядке…

— Сплюнь!

— Тьфу-тьфу… Ладно, пойдём, а то вон мать без нас заскучала. Да и спать пора, а то завтра не встану.

Я лёг попозже. Мне в институт, если память не изменяла, нужно было подтягиваться к 8.30, пешком в горку минут двадцать идти, так что мама меня обычно будит в 7 утра – сама она уходит в всегда в четверть восьмого. Часа мне хватает, чтобы сделать небольшую физическую разминку, принять душ, почистить зубы, позавтракать, выкурить сигаретку на балконе… Хотя нет, теперь уже не выкурю. Хотя вот прямо сейчас, если честно, ужасно хотелось.

Решил перебрать свои учебники и конспекты, немного освежить голову перед сном знаниями, которые мне понадобятся при сдаче сессии. Полистал «Курс теоретической механики»… Сейчас мы уже заканчиваем 4-й курс, но я начал читать по диагонали с самого начала. На удивление мозг легко впитывал сведения из книг и общих тетрадей, чему я был даже приятно удивлён. Лёг ровно в 11, и моментально провалился в глубокую, чернильную тьму.

[1] Валерий Попенченко – советский боксёр, чемпион Олимпийских игр 1964 года в Токио, двукратный чемпион Европы, шестикратный чемпион СССР. Трагически погиб в 1975 году.

[2] Защитное приспособление для зубов. Эффективность кап объясняется тем, что они поглощают и распределяют ударную силу по зубному ряду, снижая риск получения серьезного повреждения.

[3] Бутылёчки объёмом 0.1 и 0.125, носили название мерзавчик, чипурик, фуфырик.

[4] Точно такой же висел и над кроватью автора в его далёком советском детстве.

Глава 2

Утро началось с зарядки. Я в той жизни как-то пренебрегал утренней гимнастикой, считая, что мне хватает и тренировок, а сейчас, проснувшись и почувствовав свой молодой организм во всей красе, как-то прямо потянуло к гантелям, которые, как я помнил, давно уже лежали на антресолях. Мама, уходя на работу, высказалась в том плане, что со мной явно что-то случилось. И картошку жарить вдруг научился, и к утренней зарядке стал неравнодушен… Чего ещё от меня ждать, каких сюрпризов?

— Если и будут, то только приятные, — заверил я её.

И чмокнул в щёку, чего в прежней жизни никогда не делал, разве что уже когда она стала старенькой. Мама захлопала длинными, накрашенными ресницами, приоткрыла было ротик, но, так ничего и не сказав, исчезла за дверью.

Час спустя не без душевного трепета я переступал порог своей альма-матер. И уже в фойе услышал:

— Захар, привет!

Вихрастый парень с носом картошкой, подошедший откуда-то сбоку, протянул руку, которую я автоматически пожал. Только потом вспомнил, что это Ванька Зыков, мой одногруппник. Сам он приехал из Земетчино, жил в общежитии, родня у него была отнюдь небогатой, и потому он вечерами нередко подрабатывал на Пензе-IV на разгрузке вагонов. Единственный из нашей группы. Как раз то, что надо!

— Вань, ты всё ещё разгружаешь вагоны по вечерам?

— Ну да, а что?

— И сколько там платят?

— Это в зависимости от того, что и сколько разгружаешь. Платят сдельно. В среднем где-то за смену червонец-полтора на брата.

— И когда у вас следующая разгрузка?

— Завтра собирались. А ты чего интересуешься-то? Тоже что ли подзаработать хочешь?

— Угадал, — улыбнулся я. — Ну что, примете в свою команду?

— Я-то не против, тем более что народ всегда вроде как требуется. С другой стороны, чем больше людей – тем меньшего каждый получит. Сумму-то на всех одинаковую выделяют, а делит уже бригадир. Вот завтра с ним и поговорю насчёт тебя.

Вместе поднялись в аудиторию, по расписанию сегодня первая пара по сварочному и литейному производству. Литейки имеются на паре пензенских предприятий, но это так, вспомогательное производство. А вот сварщики нужны всегда и везде. Не то что я, поступая в прошлой жизни на мехтех, собирался работать сварщиком, так-то мы все – будущие инженеры и начальники цехов, но кто его знает, говаривал отец, как жизнь повернётся. Диплом специалиста широкого профиля открывает двери в разных направлениях.

В аудитории уже собралась примерно половина группы. Включая двух девчонок, которых каким-то ветром занесло на чисто мужской факультет. Причём если Таня Кучеренко была такой крепенькой, коренастой, приехавшей учиться из глубинки, то Инга Табакова была девушкой городской и вполне могла бы принять участие в конкурсе «Мисс Пенза», проводись такой в эти годы.

Ещё на первом курсе мы, впрочем, выяснили, что это был за «ветер», что занёс Ингу на наш факультет. Звался он Юрий Анатольевич Табаков. Её папа, ныне работавший замдиректора «Пензтяжпромарматуры», в своё время также закончил этот факультет и мечтал, чтобы дочь пошла по его стопам, пообещав, что по окончании ВУЗа Инга окажется на «ПТПА» под чутким отцовским крылом. Видно, их батя держал в семье лидерство, потому что какая нормальная мать отправит свою дочь за такой профессией?

Про «преемственность поколений» Инга сама всё нам рассказала в первый же месяц учёбы. И вот героически дотянула до окончания 4-го курса. В отстающих не ходила, зачёты и сессии сдавала без «хвостов», но и энтузиазмом не пылала. Видно было, что учится исключительно потому, что так хотел отец.

И кстати, поначалу к ней кто только из наших не клеился… Да и с других факультетов и даже курсов желающих хватало. Но у неё уже был парень, причём дружили они ещё со школьной скамьи. Звали Толей. Видел я этого Толю пару раз, когда он встречал Ингу из института. Ничего примечательного: средний рост, средняя внешность… А ведь зацепил чем-то нашу красавицу. Не исключено, что и его папа занимал хорошую должность. После института наши с Ингой пути разошлись, и сложилось ли у них что-то с Толиком – бог весть.

— Шелест, ну что, снова не поедешь на мотоцикл зарабатывать?

Я обернулся на голос. Это был командир нашего студенческого строительного отряда Роман Цымбалюк. В институт поступил после службы в армии, поэтому был старше нас всех и пользовался авторитетом не только у сокурсников, но и в деканате. Он меня ещё с первого курса пытался привлечь, нажимая на желание обладать мотоциклом, о котором я как-то проболтался в его присутствии. Но куда-то ехать каждый раз, строить коровники, жить как в каком-то цыганском таборе… Для меня, человека, привыкшего к комфортной городской жизни, это казалось не самым увлекательным занятием. А вот для прожившего 75 лет Захара Андреевича Шелеста такое предложение уже звучало почему-то вполне заманчиво. Может быть, потому что я понял, что должен научиться зарабатывать деньги сам, пусть даже и не накоплю на мотоцикл, потому и на разгрузку вагонов подписался. Если, конечно, там выгорит.

— Куда на этот раз агитируешь? — спросил я.

— На стройку второй ветки газопровода «Дружба». Называется «Дружба-2», его уже с 69-го строят параллельно с первой веткой, добрались до Украины. До западных её границ. Вот в те края нам предлагают ехать, поработать сварщиками. Сразу после сдачи сессии. Про зарплату я сразу спросил, сказали, что хорошие деньги платят, нас не обидят. Думаю, на мотоцикл, ещё и может быть с коляской, точно заработаешь.

— А кто ещё едет?

— Из нашей группы предварительно записались Смирнов, Лашкин, Титов, Ключников, Иваненко, Левин, и Кучеренко…

— Таня?

— Ну а что, она варит не хуже любого из нас, ты же знаешь. В прошлом году ездила с нами в Тамалинский район строить мост через… Блин, забыл название речушки. В общем, проявила себя с наилучшей стороны.

— Ну да, я слышал что-то такое… А ещё кто едет?

— С нашей группы пока это всё. Из 76-й записались ещё четверо. Нам бы человек пятнадцать набрать. Ну что, будешь одиннадцатым?

— Ответ прямо сейчас нужно давать?

— Список мне сдавать в деканат через неделю, так что время подумать есть. Но учти, пока думаешь – твоё место могут занять, ССО не резиновый.

— Верно говоришь, — почесав затылок, согласился я. — А если кто-то сессию не сдаст и останется на пересдачу?

— Значит, не поедет, — пожал плечами Роман. — Но думаю, таких будет один, максимум два. К отстающим я и не обращался с таким предложением. Так что скажешь?

Я вздохнул и махнул рукой:

— Ладно, записывай.

После занятий, как и советовал Калюжный, отправился в спортивный диспансер. Из регистратуры был сразу направлен к невропатологу – Еркину Валерию Владимировичу. Помнил этого мужичка ещё по прошлой жизни, этакий неунывающий колобок в очочках.

Я вкратце пересказал, чем закончился для меня вчерашний спарринг, обрисовав всё как лёгкий нокдаун, и что мой тренер решил подстраховаться, отправив в диспансер. Но чувствую я себя отлично, завтра тренировка, не хотелось бы её пропускать. А тем более не за горами соревнования. Пришлось пройти небольшой неврологический тест на координацию движения: поприседал, затем, закрыв глаза, потрогал кончик носа указательным пальцем, также закрыв глаза, стоял по стойке смирно…

— Не вижу никаких отклонений, — заключил Еркин спустя четверть часа. — Если хочешь, могу отправить на полное обследование.

— Не хочу, — мотнул я головой. — Я и так знаю, что здоров, как бык. Тьфу-тьфу!

— Вот именно, тьфу-тьфу, — передразнил меня врач. — Я вообще не пойму, зачем заниматься таким опасным видом спорта. Всё время стучат по голове, это же бесследно не проходит! То ли дело гимнастика или настольный теннис… А ещё лучше шахматы.

— Да уж, от болезни Паркинсона никто не застрахован, — поддакнул я, вспомнив судьбу Мухаммеда Али.

— Слова-то какие знаешь, — хмыкнул Еркин. — Ладно, сейчас справку напишу, что здоров, отдашь своему тренеру.

Справку я отдал Калюжному на следующий день перед тренировкой. Тот чуть ли не обнюхал её, кивнул и велел разминаться.

— Сегодня у вас с Шевцовым спарринг, только лёгкий, — предупредил он меня.

— Отлично! А я, Михал Иваныч, курить бросил.

— Да ты что, не врёшь? Ну молодец! И как, не тянет?

— Ещё как тянет, но пока держусь. Вон «Взлётных» в магазине полкило купил, как курить особо сильно захочется – отправляю сосачку в рот.

— Как вариант сгодится, — кивнул Иваныч. — У меня один товарищ в своё время так от курения леденцами спасался. Только потом, правда, зубы вразнос пошли, кариес попёр. Так что ты аккуратнее с этим делом, если не хочешь к тридцати годам без зубов остаться.

Первая настоящая тренировка за последние полвека с лишним принесла мне несказанное удовольствие. Здорово чувствовать себя молодым, полным сил и готовым к новым свершениям. И тело, как оказалось, прекрасно помнило и стойки, и удары, которые я с наслаждением наносил по несчастному мешку старыми, с уже выбивающимся через швы конским волосом перчатками. Как говорится, кто научился плавать – уже не разучится никогда. Или там про велосипед было… Не суть.

Мало того, я заметил за собой, что моя реакция по сравнению со мной же старой версии несколько улучшилась. Заметил это и Иваныч.

— А я смотрю, Шелест, в последнее время ты как-то резче стал. С чего бы вдруг?

Я пожал плечами; и правда, с чего бы? Может, подарок небес?

А на десерт был спарринг с Игорем Шевцовым. И хоть Иваныч предупредил нас, что спарринг будет лёгким, чтобы мы работали не в полную силу, а больше обозначали удары, всё-таки порой трудно было себя сдерживать. Так что по паре-тройке раз нам обоим друг от друга прилетело.

Я помнил, что всё-таки смотрелся всегда получше Игоря, и в этом спарринге ощущал, что переигрываю его. В том числе и за счёт улучшенной реакции. Иваныч после команды: «Стоп!» подтвердил моё мнение, правда, так, чтобы не сильно задеть самолюбие оппонента. Ему тоже досталось немного добрых слов. Хотя и покритиковать нас было за что, но это уже, как говорится, рабочие моменты.

— Смотрю, энергии в тебе ещё осталось хоть отбавляй, давай на «лапах» поработаем.

После этих слов Иваныч натянул «лапы», и мы, не покидая ринга, принялись отрабатывать сначала простейшие движения по отработке защиты и ударов, а затем мою коронную «двоечку»: левой в печень, а правым боковым в челюсть.

Слова Иваныча насчёт кариеса заставили меня задуматься о состоянии полости рта. Советская стоматология, когда даже зубы лечат без анестезии – это похлеще «Фауста» Гёте. Зато бесплатно, скажет кто-то. Нет уж, избавьте! Дал обещание себе чистить зубы не только утром, но и вечером. И зубочистками пользоваться, благо в галантерейном отделе видел ленинградские зубочистки: в упаковке 10 штук, и цена 10 копеек. Зубочистки пластиковые, многоразового использования.

По ходу дела провёл осмотр этой самой ротовой полости в поисках хотя бы намёка на дырочку. С верхними зубами было сложнее, но при помощи системы из двух зеркал – настенного в ванной и маленького, одолженного у матери – осмотрел верхний ряд и мысленно выдохнул, убедившись, что и там всё пока в порядке. В той-то жизни первую пломбу мне поставили ближе к тридцати, но кто его знает, как в этой повернётся, особенно на фоне замены сигарет карамельками. Надо бы и их заменить чем-то менее вредным.

Жвачка была бы в самый раз, к тому же она улучшает запах изо рта, но сейчас это такой дефицит, что лучше и не загадывать. В СССР жевательную резинку в виде кубиков (вернее, своеобразных ирисок) станут выпускать ещё только через несколько лет. Ближе к московской Олимпиаде стали производить уже пластинки. Мне зашла тогда жвачка «Апельсиновая» от фабрики «Рот Фронт». Но к тому времени я уже побывал в Гвинее, откуда привёз несколько блоков буржуйской «Wrigley’s Spearmint», так что мне было с чем сравнивать, и сравнение в целом было не в нашу пользу. В общем, хоть в Москву езжай и лови фарцовщиков, чтобы купить у них эту треклятую жвачку втридорога.

Между тем Ваня Зыков всё-таки договорился с бригадиром, и меня взяли в бригаду грузчиком. Уже на следующий день вечером я отправился на товарную станцию Пенза-IV.

Разгружать сегодня пришлось бумажные мешки с цементом. Хорошо, что по совету Ваньки захватил старую одежду, так как после двух вагонов был похож на снеговика.

По итогу работы на руки каждый из нас получил по пятнадцать рублей – разгрузка цемента оплачивалась по повышенному тарифу. Душа при станции не имелось (для нас, во всяком случае), так что получилось просто умыться. А грязную одежду я запихал в спортивную сумку.

Мама не спала, хотя время приближалось к часу ночи.

— Ну и что ты там заработал? — встретила она меня вопросом, зевая и потирая красные глаза.

Я показал ей три пятирублёвых купюры, одну отдал ей:

— Держи, ма, мой вклад в семейный бюджет… Бери, бери, а то вы с отцом только тратитесь на 21-летнего лба.

— Да ты и так половину стипендии нам отдаёшь.

— Ещё бы я не отдавал! Тогда бы вообще нахлебником себя чувствовал. А так ещё вот и с разгрузки вагонов стану отчислять помаленьку… Ладно, я в душ, а ты ложись спать.

* * *

Так и шло моё вживление в реалии своего же прошлого. А тут и чемпионат области подоспел. Соревнования проходили на арене цирка, и в первый же день мне выпало драться с 33-летним обладателем такого же, как и у меня, первого взрослого разряда. Техника у соперника была неплохая, но молодость в моём лице, а также свалившиеся на мою голову скорость и реакция всё же дали мне серьёзное преимущество. В итоге досрочная победа в середине третьего раунда. Оппонент попросту скис, и его секундант, видя, что дело идёт к избиению, выбросил полотенце.

Поднявшийся после меня на ринг Шевцов также одержал победу, но только по очкам. С Игорем мы сошлись в полуфинале, и победа мне далась неожиданно легко. Во втором раунде товарищ по секции пропустил ту самую мою коронную двоечку, а третьим ударом я окончательно отправил поплывшего Игорька на канвас. Вернул, так сказать, должок за тот глупый нокдаун. А может, и нокаут.

Пока всё шло, как и моей прошлой жизни. На этом чемпионате я взял тогда золотую медаль, и соперники у меня пока были те же самые. Как и в финале – там меня в моём полутяжёлом весе до 81 кг поджидал ещё один перворазрядник Виталий Нерсесян. И в этой реальности тоже он. Очень хотелось, чтобы всё сложилось так же, как и полвека с лишним назад.

В день финалов трибуны, вмещавшие около тысячи зрителей, были заполнены битком. Где-то там на третьем ряду сидят мои родители. Опять же, как и в той жизни, пришли поболеть. Пока разминались с Иванычем в пропахшем сеном и каким-то кошачьим запахом закулисье, пришёл Игорь Шевцов, пожелал мне удачи. Но как-то вяло пожелал. Оно и понятно, на его месте я бы вообще этого, наверное, не смог сделать, переживая поражение и держа в себе невольную обиду.

— Волнуешься? — спрашивает Иваныч.

— Не без этого, соперник-то серьёзный, — отвечаю я, вытирая потное лицо полотенцем.

— Просто выполняй то, что должен делать, держись намеченного плана, и всё будет нормально. У него руки всё время голову закрывают, а корпус открытый, вот и лупи, набирай очки. Но и сам про защиту не забывай.

На радость тренеру, родителям, парочке одногруппников и всем, кто за меня болел, всё задуманное удалось воплотить в жизнь на 5 с плюсом. В третьем раунде снова сработала коронная двоечка «печень-челюсть», после чего соперник явно потерял интерес к происходящему на ринге, а его секундант выбросил уже не совсем белое полотенце – раундом раньше Нерсесян получил небольшую сечку.

Награждение происходило сразу после боя, чтобы не задерживать спортсменов и тренеров. Грамота, медаль и увесистая фигурка боксёра на подставке – приз за лучшую технику среди всех участников турнира. Вот так вот, с корабля на бал, и вполне удачно.

Вечером 5-го июня, выбросив из головы на время все мысли о идущей сессии, я надел отглаженные рубашку и костюм, как следует начистил ботинки гуталином, и отправился на концерт «Поющих гитар». Шёл, то и дело отмахиваясь от назойливого тополиного пуха, заполонившего город. Понасажали этих тополей по всей стране, идиоты… Руки бы поотрубать!

Ну что сказать… «Нет тебя прекрасней», «Люди встречаются», «Синий иней», «Сумерки», «Песенка велосипедиста», «Толстый Карлсон»… Пусть добрая часть песен была на музыку, слизанную с вещей западных исполнителей, причём многие в зале об этом наверняка знали, а не только я, человек будущего, но шоу от этого получилось не менее яркое. Какие-то вещи музыкантам пришлось исполнять на бис, зачастую зрители им подпевали. Да и я, чего уж греха таить, не раз и не два подтягивал со своего места в унисон исполнителям.

С разгрузкой вагонов на время сессии я перерыва не делал, всё же вечера свободные, не сидеть же постоянно над учебниками. Тем более многое из учебного материала я и так помнил, достаточно было лишь обновить память. Хотелось подзаработать как можно больше, прежде чем в конце июня отправлюсь в составе ССО «Звезда» к западенцам в гости. Чтобы ехать не в ботинках на платформе, а в нормальной и удобной спортивной обуви. Хотя отец вон ещё сапоги предлагал, свои, кирзовые, но у меня нога на размер крупнее, так что в любом случае ничего бы не вышло.

Я всё-таки наудачу прошвырнулся между делом по «Спорттоварам». Один располагался на Красной напротив роддома, а второй на углу Славы и Урицкого, через дорогу от Ростка, где я бродил вечером, ставшим для меня роковым. «Два мяча» как раз по четыре рубля нашлись только в магазине на Красной, но максимум какие-то подростковые размеры. Попадались помимо отечественных и те же китайские кеды, но уже под логотипом «Warrior». Стоили они три рубля, как и вьетнамские «Forward». Продавщица «Спорттоваров» у набережной сказала, что вчера только продала последнюю пару северокорейских кедов, правда, они по цене и качеству были как вьетнамские. Однако хотелось чего-то более достойного.

К слову, в спортивных магазинах продавались кожаные кроссовки производства фабрики «Красная звезда» города Кимры, стоили они 17 рублей, что попроще, с простой плоской подошвой и одной полоской сбоку. Те, что покруче – со вставками и прочими замшевыми изысками – обошлись бы в 22 рубля. Но вариант с Кимрами я оставил про запас. И к тому же в прошлой жизни до «адидасов» у меня тоже были такие же, по 17 рублей. Запомнилось, что подошва оказалась недолговечной, на второй год треснула.

Заглянул я даже в магазин «Турист» на Одесской, прокатившись в душном автобусе туда и обратно. Но там вообще оказалось глухо со спортивной обувью.

Наконец, запрятав в самый глубокий карман кошелёк с сотней рублей с хвостиком, к восьми утра прибыл в Ухтинку. Тот самый знаменитый «блошиный» рынок на окраине Пензы со стороны мясокомбината, где уже в это время с рук можно было приобрести вещи, которые в обычных магазинах не купишь, или, если повезёт, придётся отстоять многочасовую очередь.

Те же джинсы, которыми с рук торгует вон та женщина средних лет, одетая просто, но со вкусом. Даже прицениваться не буду. Я сюда пришёл за обувью, а джинсы – даже какая-нибудь подделка немецкой «Монтаны» – будут стоить как раз под сотню, а то и выше.

Чем тут только не торговали! Одежда, обувь, старинные монеты и марки, книги, пластинки, посуда, игрушки, украшения, мебель, радиодетали, антиквариат... Эх, были бы деньги лишние, я столько всего понакупал бы!

На продавца кроссовок я вышел минут двадцать спустя блужданий по огромному самостийному рынку. Собственно, термин «кроссовки» в это время ещё не был в ходу, всё это называлось просто – спортивная обувь. Но, как говорится, от перемены слагаемых… В общем, подошёл я к мужику цыганской наружности, у ног которого на куске серой ткани лежали несколько пар кед, из тех, что я уже видел в «Спорттоварах».

— Что ищешь, земляк? — спросил меня обладатель чёрных с лёгкой проседью усов и трёхдневной щетины.

— Да у вас всё равно нет.

— Так ты скажи, что надо, может, найдётся, — настаивал продавец.

— Кроссовки ищу. Желательно импортные.

— Импортные есть один… хм… вариант. Размер какой нужен?

— Сорок третий.

— А ну-ка постой, присмотри за товаром.

И тут же куда-то исчез, я даже глазом моргнуть не успел, не то что что-то сказать. И появился спустя пару минут с не очень большой спортивной сумкой в руке. Поставил на землю, вжикнул «молнией».

— Смотри, земляк, на любой вкус!

В сумке я увидел три пары кроссовок. Две пары отечественных – кимровские с «обвесами» и ленинградские «Динамо». А импортными оказались какие-то неизвестные мне кроссовки с буквой «М» на боку и размерными циферками – 43.

— Это финские, — почему-то вполголоса пояснил мужик.

— Финские? — удивился я, беря один кроссовок в руки и читая на стельке внутри незнакомое мне название «KARHU Trampas». — Откуда они у вас?

— Э-э, там долгая история… Но это настоящие, не сомневайся. Одна пара только и была, как раз твой размер. Мерить будешь?

На подошве обнаружилась ещё одна надпись: «Made in Finland». Размер пришёлся впору. Кроссовки вообще оказались удобными, сели отлично. Сняв их, я даже внаглую выгнул подошву, проверяя её гибкость, на что продавец крякнул, но ничего не сказал.

— И почём?

— За семьдесят отдам, — прижал ладонь с перстнем явно «самоварного» золота на безымянном пальце к груди цыган. — Это хорошая цена, мне они за столько же почти достались. Дёшево отдаю только потому, что фирма у нас неизвестная.

Хм… Как вот покупать кота в мешке? С виду вроде ничего, и на ноге неплохо сидят, а ну вдруг через месяц от них одни воспоминания останутся? Но я, скрепя сердце, решил рискнуть.

— Ладно, уговорил… Скидку сделаешь, хотя бы пятерик?

— Земляк, и так считай себе в убыток отдаю…

— Ладно, держи свои семьдесят, — вздохнул я, отсчитывая купюры.

Сразу обувать обновку не стал, решил до дома донести нетоптаными, в чистом виде их родителям показать. Тянуло всё-таки подойти к тётке, продававшей джинсы, но усилием воли сдержал себя. Теперь уже ближе к осени, как вернёмся со «стройки века». Уж на джинсы я себе точно заработаю. И возможно, на что-нибудь серьёзное типа «Levi's», «Wrangler» или «Lee».

Мечтать о джинсах в той, прошлой жизни, я начал году в 75-м. В то время многие парни променяли свои уходившие в историю «клеши» на эти «ковбойские» штаны, считавшиеся уделом чуть ли не избранных, и мне, молодому и хотевшему находиться в «тренде», как сказали бы лет сорок спустя, тоже приспичило заиметь джинсы. Помню свои эмоции, когда я первый раз вышел на улицу в синих, купленных за полторы сотни рублей «вранглерах». Был уверен, что взгляды всех прохожих прикованы ко мне.

Это было за пару лет до первой моей заграничной командировки, после которой я уже конкретно прибарахлился. Но те свои первые джинсы я не забуду никогда.

У выхода с толкучки не удержался, приценился к оригинальной японской пластинке «Deep Purple in Rock». Пластами – их тут было с десяток – торговал какой-то дёрганый парень. Оказалось, диск стоит полтинник, со вздохом был вынужден отложить покупку до более денежных времён.

* * *

— Выглядят серьёзно, — высказался батя, держа в руках мои новые кроссы. — Сколько, говоришь, отдал? Семьдесят? Ну, я бы лучше «скороходы» за четвертак купил, но у вас, молодых, свои заморочки.

— Так тут в первую очередь важен тот факт, что они удобные, а уже во вторую речь идёт о внешнем виде, — возразил я.

— Ну не знаю, мне и в моих удобно.

Мама же безоговорочно одобрила мою покупку. Она вообще после моих «экзерсисов» стала относиться ко мне немного иначе, чем было то в прошлой жизни. Ко всему прочему я каждое утро не забывал делать ей комплиментов, какая она у меня красивая, да и вечером как бы невзначай упоминал, так что батя, кажется, даже начал немного ревновать. Но это была, конечно, не та ревность, из-за которой мужчины сходятся на дуэли. Мама испытывала ко мне материнские чувства, а я к ней – сыновьи, и всё это в нормальных семьях в порядке вещей.

Сессию я благополучно сдал, хотя изначально всё-таки опасения в её исходе имелись. Всё же сколько лет прошло с институтских времён, прежде чем по какой-то иронии судьбы я угодил обратно в себя четверокурсника. Но, как я уже упоминал, обновлённая из учебников и конспектов информация легла на благодатную почву.

А сдав сессию, я имел право отправиться в составе стройотряда «Звезда» на заработки. Накануне отъезда мы собрались в «Красном уголке» нашего корпуса, где Цымбалюк прочитал нам подробную инструкцию относительно того, как будем добираться до Львова. Добираться предстояло с пересадками. Сначала поездом до Харькова, оттуда также поездом в Киев, а там уже до Львова, откуда состоится последний марш-бросок к месту нашей постоянной дислокации. Ехать будем плацкартным, зато бесплатно, поскольку проезд оплачивает принимающая сторона в лице местного филиала «Ленгазспецстрой», который строил и первую ветку нефтепровода «Дружба». То есть по приезду на место нам вернут потраченные на дорогу деньги. И на обратную дорогу средства тоже выделят. А вот за питание на участке, где будем работать, спецодежду, проживание – это уже будет вычитаться из нашей будущей зарплаты.

— Дислокация будет меняться в зависимости от того, как будет продвигаться стройка нефтепровода, — предупредил Рома. — Насколько быстро это будет происходить, я сам пока не знаю, но мы обязаны будем выполнить весь объём обозначенных нам работ. Никаких больничных, пашем – как папа Карло. Иначе не только нам недоплатят, но и подпортим своё реноме.

— Сколько хоть платить-то обещают? — басовито поинтересовался похожий на медвежонка Макс Иваненко.

— Сколько заработаем – столько и заплатят, — уклонился от прямого ответа командир стройотряда. — В прошлом году ребята из мордовского госуниверситета по тысяче с лишним за полтора месяца работы получили.

— Нормально, — констатировал Макс.

После чего Цымбалюк выдал всем брезентовые ветровки с надписью белыми трафаретными буквами «Звезда» на спине. Ветровки, судя по их линялому виду, спасали от дождя и ветра не одно поколение стройотрядовцев. На моей в районе кармана даже имелась небрежно заштопанная прореха. Дома я наложил заплатку. Сам, хотя мама и предлагал свои услуги в этом не совсем мужском, как она считала, деле. В своей прошлой жизни я много чему научился.

О том, что записался в стройотряд и еду на Украину ориентировочно на месяц, я сообщил родителям по окончании сессии. Мама робко принялась меня отговаривать, мол, так далеко уезжаешь, не дай Бог с тобой что там случится… Отец, напротив, моё решение поддержал.

— Езжай, сын, надо приучаться к труду. Мужик должен уметь руками всё делать. И к самостоятельности надо приучаться, не всю же жизнь за родителей прятаться…

— Да я и не…

— Ты меня слушай, — веско продолжил батя. — Я своему сыну плохого не посоветую. Опять же, я вот сам зарабатывать смолоду научился, и ты приучайся. Женишься – семью будешь содержать.

— А жена что же, дома сидеть будет? — встряла мама. — В Советском Союзе жена такой же полноправный работник, как и муж. И так же приносит деньги в семейный бюджет.

— Хм, ну так-то да, — смутился отец. — Однако на Руси исстари мужики добытчиками были, а бабы рожали и хозяйство домашнее вели. Это сейчас вас разбаловали, одного родят – и на работу бегом обратно. А нас вот в семье трое братьев было и две сестры, а еще одна сестрёнка во младенчестве померла. И когда бабе работать? Вот и выходило, что деньгу в дом нёс мужик.

— Это во всём мире так было, — вставил я свои пять копеек. — Времена-то меняются.

— Вот и не знаю, хорошо это или плохо, что времена, как ты ни скажешь, меняются, — пробурчал отец. — Оно понятно, прогресс, и всё такое… Но и в прошлом не всё так плохо было. Я бы вот тоже не отказался от кучи детишек.

Мать аж глазами сверкнула, уперев руки в боки:

— Тогда нам надо было в деревню ехать, покупать большой дом и там бы мы все точно поместились. А не в этой двушке, и уж тем более не в коммуналке, где я Захарку рожала. И вообще, я и так с токсикозом намучалась, ещё один раз точно не выдержала бы.

— Так, ну хватит спорить, товарищи родители! — подвёл я итог этой лёгкой перебранке. — Я уже включён в состав отряда, и еду зарабатывать деньги – это факт, не подлежащий обсуждению. Давайте лучше подумаем, что мне нужно будет взять с собой в поездку.

К моим сборам в семье подошли основательно. Мама всё норовила положить в чемодан побольше тёплых вещей, я героически отбивался, упирая на то, что летом, да ещё на более южной широте мне все эти кофты, шерстяные носки и отцовские кальсоны с начёсом совершенно ни к чему. А вот брезентовые штаны, которые отец притащил с работы, мне для сварочных работ, ежели таковые случатся, вполне подойдут. Как и пара опять же брезентовых рукавиц. Цымбалюк что-то там говорил про выдаваемую на месте экипировку, однако я решил, что лучше подстраховаться. Так что чемодан на момент отъезда всё же едва закрывался, учитывая, что мама заставила меня прихватить из дома большой бумажный пакет с едой, в котором лежали отдельно завёрнутая в плотную бумагу тощая жареная курица, варёные яйца, пяток бутербродов с полукопчёной колбасой и сыром, перья зелёного лука из наших круглогодичных майонезных баночек, три банки консервов «Завтрак туриста», две банки свиной тушёнки и ещё две банки рыбных консервов… Туда же последовали три пачки «Индийского чая» и упаковка сахара-рафинада. Мол, самое милое дело в дороге чаи гонять. Да и потом пригодится. А батя втихаря хотел мне сунуть бутылку «Столичной», еле отбился.

— Ну и зря, — немного даже обиженно буркнул он. — Такая вещь всегда пригодится. Особенно когда с кем-нибудь в поезде знакомишься.

На что я возразил, что мы едем своей компанией, а командир отряда к спиртному относится крайне негативно, может даже с поезда ссадить. А что, я по той жизни помнил такую историю. Правда, Цымбалюк не с поезда ссаживал, а со стройки отбавил восвояси парня из параллельной группы. Впрочем, то, что бедолага успел заработать, ему было впоследствии выдано на руки.

Наконец настал день отъезда. Поезд «Челябинск – Харьков» останавливался на станции Пенза-I в 18.25, так что проспать и опоздать, как это, по словам Романа, однажды случилось, было трудно. Мы все уже за полчаса до прибытия поезда толклись на перроне. Все 16 человек, включая Цымбалюка и Таню Кучеренко – единственную девушку в нашем стройотряде. Той куртка была великовата, во всяком случае по росту, так что наша боевая подруга выглядела в ней немного забавно.

Любопытно, что сразу двое притащили гитары. Из нашей группы это был Димка Ключников, а из параллельной гитариста звали, если не ошибаюсь, Тимур Шарафутдинов. Всю жизнь завидовал тем, кто умел и петь, и аккомпанировать себе на гитаре.

— Так, давайте ещё раз устроим перекличку, — предложил Цымбалюк. — Иваненко?

— Здесь.

— Кучеренко?

— Тут я.

— Замечательно… Лашкин?

— Здесь.

— Левин?

— Я.

— Шарафутдинов?

— Трям, — ответил тот, тренькнув при этом по струнам и улыбаясь во весь рот.

— Трямкать потом будет, — нахмурился Роман. — Титов?

— Здесь.

— Смирнов? Смирнов?! Где Смирнов?

Андрей Смирнов был в нашей группе самым мелким, если не считать Таню, и самым шебутным. Правда, учился неплохо, и на практических занятиях показывал хорошие результаты. За это его, видимо, Цымбалюк и включил в отряд.

— Да вон бежит, за тошнотиками на Привокзальную площадь бегал, — хмыкнул Димка Ключников.

Смирнов подбежал, держа в руках бумажный кулёк с проступившим масляным пятном.

— Я ребят предупредил, что за пирожками отбегу, — виновато промямлил он, отдуваясь.

— Андрей, предупреждать надо меня, а не просто товарищей, если отлучаешься, — попенял подчинённому командир отряда. — Шелест?

Не успела закончиться перекличка, как громкоговоритель объявил о посадке на харьковский поезд.

— Девятый вагон, — напомнил нам всем Рома. — Занимаем места согласно купленным билетам.

Блин… Мне досталась боковая полка в проходе, да ещё и верхняя. Хорошо хоть не возле сортира. Можно было бы, конечно, повыпендриваться, мол, почему я? Но даже если Цымбалюк (одногруппник, называется…) меня специально туда отправил, что я мог ему предъявить? Чем я лучше других? Так что я молча принял данную ситуацию и сунул свой чемодан на багажную полку в надежде, что тот оттуда не свалится.

Поезд уже тронулся, прежде чем пассажиры нашего вагона наконец заняли свои места. Расстояние от Пензы до Харькова составляло по железной дороге 830 км, то есть чуть больше 12 часов в дороге. Из крупных станций и больших стоянок по пути были Тамбов, Воронеж, Старый Оскол и Белгород. Так что в пункт назначения прибыть должны к 7 часам утра.

Первым делом мы поужинали тем, что прихватили из дома – естественно, вагон-ресторан нами был проигнорирован. А потом всем отрядом сгрудились в одном из отсеков. Двоим, правда, пришлось лезть на верхние полки, то есть тем, кто там и должен был находиться согласно купленным, как сказал Рома, билетам. Остальные разместились внизу, и я в том числе.

Тимур и Димка Ключников тут же достали гитары, и давай по очереди исполнять. Ну а мы подпевать. Начали с «Весёлых ребят». Шарафутдинов после вступительных «бам, бам, бам, бам…» затянул гнусаво, кося под Петерсона:

«Я думал, это всё пройдёт

Пусть через месяц, через год…»

Потом, толком не зная оригинального текста, хором грянули «Шизгару», она же «Venus», переполошив чуть ли не весь вагон. Закончилось это появлением строгой проводницы, пообещавшей доложить начальнику поезда, после чего нас снимет милиция на первой же станции, если мы не станем вести себя тише. Тем более время к 8 часам, кто-то уже улёгся спать. Так что перешли на менее шумные песни. «Старый клён», «Так оно и есть» и «Песня о друге» Высоцкого, и та же антоновская «Нет тебя прекрасней», которую я недавно слушал в исполнении «Поющих гитар». Ну и Визбора не забыли, спев «Ты у меня одна». «Солнышко лесное» Юрий Иосифович напишет позже, хотя я бы с удовольствием и её послушал.

Давно я не спал в поездах, да ещё и на верхних боковушках. Несколько раз просыпался от чувства, что вот-вот свалюсь вниз. Окончательно весь вагон в седьмом часу утра разбудил голос проводницы, объявившей о прибытии в ордена Ленина город Харьков.

К тому времени мы, как и многие пассажиры, успели умыться и отправить, как принято говорить, естественные надобности. Завтракал наш отряд уже на вокзале, расположившись в кафетерии за столиками без стульев. Из местного заказали только чай и кофе, подъедая собственные запасы. Как раз пошли в дело собранные мамой бутерброды. А до этого Роман первым делом сходил в кассы, где купил на всех билеты, опять же в плацкартный вагон.

— А что если возьмём в купейный, нам не возместят? — поинтересовался у него Марк Левин, шмыгнув своим грустно свисающим вниз носом.

— Возместят, наверное, — хмуро пожал плечами наш старший. — Только меня и в том году, и в этом предупреждали, чтобы по возможности брали билеты в плацкарт.

— Вот-вот, на нас только и делают, что экономят, — пробурчал себе под нос Толя Лашкин.

— Отставить нытьё! — повысил голос Рома, имевший за плечами опыт службы в армии. — Комсомольцы в войну грудью вставали на защиту Родины. А вы тут из-за какого-то плацкартного вагона сопли распустили.

— И правда, ребята, — вставила свои пять копеек Таня. — Ну чего вы, в самом деле? Ещё, не исключено, жить придётся в таких бараках или вообще палатках, что этот вагон вам царским теремом покажется.

— Да ладно, мы-то чё? Мы ничё, — пошёл на попятную Толик.

До поезда «Харьков – Львов» оставалось ещё целых полдня, так что было время побродить в районе выстроенного в стиле сталинского ампира вокзале. Вещи остались охранять Цымбалюк и Таня, мы же организованной группой пошли изучать окрестности.

В Харькове прежде – даже с учётом прожитой жизни – бывать не доводилось, и город в целом произвёл впечатление. Большой, индустриальный, и в то же время много зелени, почти как в нашей Пензе, славящейся на всю страну своими зелёными насаждениями.

Вспомнилось из будущего, как в начале СВО наши войска вошли в Харьков, но удержаться не смогли. А мы вот, русские (хотя насчёт того же Цымбалюка я не совсем уверен) спокойно гуляем по городу, и никто на нас не косится, что мы разговариваем на великом и могучем. Сами же местные общались исключительно на русском, ну разве что пару раз прозвучал суржик да многие ещё гэкали. Опять же, и вышиванок никаких замечено не было, пока в них, думаю, только артисты хореографических ансамблей выплясывают, так же как в каком-нибудь академическом ансамбле народного танца Игоря Моисеева пляшут в русских национальных костюмах.

По пути отведали местного мороженого, а на обратном прикупили для Ромки и Тани, в благодарность за то, что те остались охранять пожитки.

Львовский поезд отправляйся в 16:12, и на этот раз дорога была куда дальше, чем от Пензы до Харькова. В пути нам предстояло провести почти 20 часов. Но ехать, как говорится, не идти, тем более молодёжь всегда найдёт чем себя развлечь. Я вон ещё центральной прессы накупил в привокзальном ларьке «Союзпечати».

Наш вагон оказался полупустым. Как позже выяснилось, и остальные тоже. Всё-таки Львов – не курортный город, чтобы туда летом шли битком набитые людьми поезда. В сторону Карпат лучше зимой ехать, там хотя бы можно покататься на горнолыжных курортах.

На этот раз мне повезло, устроился в отсеке на нижней полке. Правда, прилечь пока не получалось, так как снова все собрались, чтобы попеть песни и потравить анекдоты. И именно в моём закутке. Потом поужинали, то и дело бегая к «титану» за кипятком, чем довели проводницу, очень похожую на свою коллегу из челябинского поезда, чуть ли не до белого каления. Перед сном отправился отлить — выпитые несколько стаканов чая не прошил бесследно. Сделав свои дела и выйдя из туалета, заметил сквозь ведущее в тамбур стекло чью-то тень. Это был Андрюха Смирнов, который курил с каким-то грустным видом. Толкнул дверь, тот поднял голову, глядя, как я вхожу в тамбур.

— Чё такой грустный? —спросил я.

— А-а, — махнул он рукой, досадливо поморщившись.

— Чего а? Колись давай.

— Да блин…

Он тяжко вздохнул.

— Слушай, что я тебя как нежную барышню уговариваю? Не хочешь – не говори. Я спасть пошёл.

Не успел я снова взять за дверную ручку, как услышал в спину:

— Без денег я совсем остался. И ещё отцовские часы ко всему прочему проиграл.

— В смысле? — повернулся я к Андрюхе. — Что значит без денег? Давай-ка рассказывай. Вскоре я узнал следующее… Перекусив вечером, Смирнов вышел как раз в этот тамбур покурить. Стоял, дымил, никого не трогал, пока не открылась дверь переходника и в тамбур из соседнего купейного не ввалился какой-то тип. Чернявый такой, лет тридцати пяти на вид, с золотой фиксой во рту. Попросил спичку, тоже закурил. И сразу начал Андрюху расспрашивать, откуда он, куда едет, сказал, что строить нефтепровод – дело нужное и для государства важное. Как бы между делом поинтересовался, сколько им за работу заплатят, на что, разумеется, не смог получить точного ответа, а затем спросил, как Смирнов относится к картам. Не к тем, на которых изображены страны, моря и континенты, а к игральным, на которых нарисованы пики, бубны, черви и крести.

— Ну я и говорю, что в целом положительно, с ребятами мы частенько играем на мелочь или вообще на просто так. Вот как раз вечером играли. А он мне такой, мол, нас двое в купе едут. Меня Коляном звать, а друга моей Витьком. Мы рабочие Харьковского тракторного, которых отправили в командировку в Тернополь, ещё в купе бабка древняя да внучка её, на верхних полках, те до Львова едут. Ведут себя тихо и вроде не против, что работяги карты мечут. Предложил быть третьим. Я спросил во что они играют, тот сам меня спросил, во что я люблю играть? Ну я и перечислил дурака, очко и буру. Тот мне – не вопрос, сыграем. Хоть на интерес, хоть на мелочь, чтобы этот самый интерес подогреть. И как чёрт меня дёрнул – согласился. Ещё ведь вернулся, кошелёк взял со всеми деньгами.

Дальше, по словам этого балбеса, они сели играть в очко. Все поставили на кон по пятьдесят копеек. Новичкам, как ему сказали, везёт, так оно и получилось – он к своему полтиннику добавил рубль. И следующий круг снова выиграл. А потом поставили по рублю. Тут уже Андрюха проиграл. Но азарт охватил его, и он продолжил играть, тем более что масть снова попёрла, а его оппоненты очень натурально огорчались своему проигрышу. Ставки росли, и вот уже перед Смирновым высится небольшая горка рублёвых и трёхрублёвых купюр общей суммой 11 рублей.

А дальше случилось то, что должно было случиться. Андрюха стал проигрывать, да так, что и не заметил, как проиграл все свои деньги, а потом не придумал ничего лучше, чем поставить на кон часы своего покойного отца. Старые, но с хорошим ходом, и вообще жалко – память об отца всё-таки.

Детский сад какой-то, вздохнул я про себя, вспоминая, что Андрюха и правда куда-то испарился с наших вечерних посиделок.

— Ёперный театр, Андрюх, они ж тебя развели, как последнего лоха, неужели не догадался?

— Да теперь уж понимаю…

— Где они сейчас, у себя в купе?

— Говорили что-то про вагон-ресторан, вроде туда собирались.

— Угу… А купе какое по счёту, запомнил?

— Третье, кажется, если считать с нашей стороны. Там ещё царапина на двери в виде зигзага. А ты что задумал-то? — насторожился одногруппник.

— Потом узнаешь. Давай-ка ступай спать, а я попробую кое-что провернуть.