Последний приказ

Глава 1

Четыре сорок семь утра. Забыйягода сидит за столом, смотрит на остывший чай. Документы. Ротация. Заявки. Рутина.

Выстрел.

Глухой. Дальний. Один.

Прапор замирает. Слушает. Пять секунд. Десять.

Второй выстрел. Тише. Контрольный.

Автомат в руки. Коридор. Лестница. Двор.

Медведев лежит у западной стены склада. Лицом вниз. Кровь расползается лужей по бетону. Часовой стоит рядом, белый как мел. АК дрожит в руках.

— Я... я только подошёл, он уже...

Забыйягода опускается на колено. Пальцы на сонную. Пульс есть. Слабый, нитевидный. Ещё жив. Минут пять. Может десять.

Два отверстия в затылке. Выходных нет. Пули внутри черепа. Малокалиберные. Снайперская работа.

Прапор поднимает голову. Смотрит на часового. Голос тихий. Ледяной.

— Ни звука. Стоишь здесь. Никого не пускаешь.

— Но...

— Стоишь.

Часовой кивает. Трясётся.

Забыйягода достаёт рацию. Служебная частота. Закрытая.

— Рывицкий. Ко мне. Западная стена склада. Носилки. Тихо. Быстро.

— Принял.

Прапор смотрит на Медведева. Дыхание хриплое, прерывистое. Кровь идёт из ушей. Минуты считаны.

Рывицкий появляется через сорок секунд. Смотрит на Медведева. Лицо каменеет.

— Несём. Медблок. Служебный вход.

Они поднимают тело. Мёртвый вес. Кровь капает на землю. Через двор к медблоку. Служебная дверь. Внутрь.

Рывицкий кладёт Медведева на стол. Начинает резать форму. Смотрит на ранения. Качает головой.

— Прапор, это...

— Знаю.

Медведев хрипит. Судорога. Ещё одна. Дыхание останавливается.

Забыйягода смотрит на Рывицкого.

— Сколько?

— Две минуты. Может три.

— Достаточно.

Прапор достаёт рацию.

— Панин. Берёшь Зверя. Хранилище артефактов. Два куска. Кристалл и Жгучий пух. Везёшь к яме. Десять минут. Вопросов не задавай.

Пауза.

— Понял, прапор.

Рывицкий смотрит на Забыйягоду. Понимает. Глаза расширяются.

— Яма Лазаря? Но там же...

— Помоги мне поднять его.

— Прапор, там цена. Всегда есть цена.

— Помоги мне.

Они поднимают Медведева. Через служебный выход. Танк уже ждёт у ворот. Панин в люке. Лицо мрачное. Не спрашивает.

Забыйягода затаскивает тело внутрь. Панин протягивает два артефакта. Кристалл тускло светится. Жгучий пух вибрирует в руке, обжигает сквозь перчатку.

Люк закрывается. Двигатель ревёт. Зверь движется через западные ворота. Мимо патрулей. Никто не останавливает. Танк прапорщика. Вопросов нет.

Внутри тесно. Пахнет соляркой и кровью. Медведев лежит на полу. Не дышит. Кожа серая.

Семь километров до ямы. Пятнадцать минут.

Забыйягода сидит. Смотрит на мёртвое лицо Медведева. Три года службы. Надёжный. Молчаливый. Понимал с полуслова.

Таких просто так не убивают.

Зверь останавливается. Панин открывает люк.

— Прапор. Мы на месте.

Яма Лазаря в низине, за разрушенной фермой. Болото неправильного цвета. Зелёное с фиолетовым отливом. Воздух над ним дрожит, преломляется. Аномалия редкая. Опасная.

Легенды о ней ходят среди сталкеров. Возвращает мёртвых. Цена высокая. Всегда высокая.

Забыйягода не верит в легенды. Верит в то, что видел. Шесть лет назад. Сталкер со взорванной грудью. Опустили в яму. Два часа спустя вышел сам. Ходячий труп с пустыми глазами. Прожил три дня. Потом рассыпался.

Но три дня он был жив.

Прапор тащит Медведева к краю ямы. Бросает артефакты в болото. Кристалл тонет сразу. Жгучий пух зависает на поверхности, начинает вращаться.

Яма откликается. Зелёный свет. Потом синий. Воздух гудит низко, вибрирует.

Забыйягода сталкивает тело в болото.

Медведев погружается. Медленно. Болото втягивает его, обволакивает. Поверхность закрывается. Пузыри. Свет пульсирует.

Панин стоит у танка. Курит. Руки дрожат.

— Прапор, это же...

— Молчи.

— Он выйдет не тем.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что мне нужен любой Медведев. Даже не тот.

Они ждут.

Час. Полтора. Два.

Поверхность вздувается. Рука высовывается. Потом голова. Плечи. Медведев поднимается из болота. Медленно. Будто из вязкой смолы.

Глаза открыты. Серые. Пустые. Не моргают.

Забыйягода подходит к краю. Протягивает руку. Медведев хватается. Кожа холодная, мокрая. Прапор тащит его на берег.

Медведев падает на траву. Лежит. Дышит. Грудь поднимается, опускается. Отверстия в затылке затянулись. Кожа серая, восковая. Вены проступают чёрными линиями.

Живой. Технически.

Панин отворачивается. Блюёт.

Забыйягода смотрит на Медведева. Глаза пустые. Никого внутри. Оболочка, набитая чем-то чужим.

— Вставай.

Медведев встаёт. Механически. Движения медленные, неестественные.

— В танк.

Медведев идёт. Залезает в люк. Садится. Смотрит в стену.

Панин заводит двигатель. Не смотрит на пассажира.

— Прапор, а что теперь?

— Теперь его нет. Понял?

— Понял.

— Медведев умер сегодня утром. От снайперской пули. Мы его похороним завтра. Публично.

— А это?

— Это новый боец. Прибыл из запаса. Будет работать в изолирующем костюме. Патрулирует периметр.

— Но люди увидят...

— Люди увидят нового бойца в закрытом костюме. Всё.

Зверь возвращается на блокпост. Через задние ворота. Прямо в ангар технического обслуживания. Забыйягода тащит Медведева внутрь. Сажает на ящик.

— Панин. Изолирующий костюм. Полностью закрытый. С замкнутой системой дыхания. Быстро.

Панин приносит комплект. Тяжёлый, резиновый, с фильтрами. Забыйягода начинает одевать Медведева. Тот не сопротивляется. Не помогает. Просто сидит.

Комбинезон. Ботинки. Перчатки. Шлем с тонированным стеклом. Фильтры на боках.

Медведев превращается в безликую фигуру.

— Встань.

Медведев встаёт.

— Иди сюда.

Медведев идёт.

— Стой.

Медведев останавливается.

Забыйягода смотрит на него. Работает. Слушается команд. Этого достаточно.

— Панин. Документы на нового бойца. Ефрейтор Соколов. Прибыл из запаса вчера. Сегодня заступил на службу. Назначен на периметр. Ночные патрули.

— Прапор, это же подлог...

— Это война. Делай.

Панин кивает. Уходит.

Забыйягода остаётся с Медведевым. Смотрит на безликий шлем.

— Ты меня слышишь?

Молчание.

— Если слышишь, кивни.

Медведев кивает. Медленно.

— Ты помнишь, кто ты?

Молчание. Потом качает головой.

— Твоё имя Соколов. Ты ефрейтор. Служишь на периметре. Выполняешь приказы. Понял?

Кивок.

— Никому не говоришь. Не снимаешь шлем. Никогда. Понял?

Кивок.

Забыйягода выдыхает. Это сработало. Насколько — неизвестно. Но сработало.

Дверь открывается. Панин входит с папкой.

— Документы готовы. Ефрейтор Соколов. Тридцать два года. Служил в резерве. Призван две недели назад.

— Хорошо. Веди его в казарму. Койка в дальнем углу. Отдельно от всех.

— Прапор, а если кто спросит...

— Скажешь, что у него проблемы с лёгкими после химического отравления в Зоне. Носит костюм по медпоказаниям. Всё.

Панин кивает. Выводит Медведева из ангара.

Забыйягода остаётся один. Садится на ящик. Достаёт сигарету. Зажигает. Дым медленно поднимается к потолку.

Медведев мёртв. Официально.

Медведев жив. Неофициально.

Цена ещё проявится. Яма Лазаря всегда требует цену. Но сейчас это неважно.

Важно другое.

Снайпер убил старшину. Профессионально. Чисто. Ушёл без следа.

Это не случайность. Это послание.

Война началась. И Забыйягода только что сделал первый ход.

Прапор встаёт. Выходит из ангара. Двор блокпоста залит светом прожекторов. Патрули. Вышки. Снайперы на позициях.

Боевая тревога. Все напряжены. Ищут врага снаружи.

Никто не знает, что враг уже внутри. И теперь у Забыйягоды есть козырь, о котором никто не догадывается.

Мёртвый старшина, который ходит по блокпосту в закрытом костюме.

Прапор идёт к командному пункту. Нужно организовать похороны. Публичные. Убедительные.

А потом найти того, кто стрелял.

И всех, кто за этим стоит.

## ДЕНЬ ТРЕТИЙ. ОХОТНИКИ

Шесть утра. Двадцать три километра от блокпоста. Заброшенная водонапорная башня.

Лях лежит на крыше. СВД упирается в плечо. Глаз прижат к оптике. Дыхание ровное, медленное. Ветер три метра в секунду слева. Поправка минимальная.

Шрам сидит рядом с дальномером и планшетом. Карта местности. Маршруты. Расписание.

— Цель два. Капитан Левицкий. Выезжает на склад боеприпасов в восемь ноль-ноль. Маршрут один. Через посёлок Ясная Поляна.

— Расстояние?

— Четыреста метров. Прямая видимость. Участок дороги у старой школы.

— Ветер?

— Три метра в секунду. Слабый.

Лях кивает. Проверяет оптику. Регулирует фокус. Достаёт две гильзы из кармана. Латунь холодная. 7.62х51. НАТО стандарт.

Заряжает.

Шрам смотрит на часы.

— Семь сорок. Двадцать минут.

Они ждут. Молчат. Профессионалы не болтают на позиции.

Лях думает о Медведеве. Чистая работа. Две пули. Никаких следов. Халецкий доволен. Деньги пришли. Двадцать тысяч на счёт в Турции.

Ещё восемьдесят впереди. Месяц работы. Потом пенсия. Где-нибудь в Таиланде. Или на Бали.

Если выживут.

Шрам достаёт термос. Наливает кофе в крышку. Пьёт. Протягивает Ляху. Лях качает головой. На позиции не пьёт. Руки должны быть стабильными.

— Семь пятьдесят пять. Пять минут.

Лях смотрит в оптику. Дорога пустая. Слева школа. Справа поле. Идеальная позиция. Некуда уйти.

Звук мотора. Далёкий. Приближается.

— Контакт.

УАЗ появляется на дороге. Камуфляж. Военный. Скорость шестьдесят километров в час.

Шрам смотрит в бинокль.

— Левицкий. За рулём. Один.

Лях ловит УАЗ в прицел. Ведёт. Дыхание замедляется. Палец на спуске. Четыреста метров. Лёгкий выстрел.

УАЗ проходит мимо школы.

Выстрел.

Стекло взрывается. Левицкий дёргается. УАЗ виляет. Врезается в столб.

Контрольный выстрел. В кабину.

Тишина.

УАЗ дымится. Левицкий неподвижен.

— Цель поражена.

Шрам собирает гильзы. Лях разбирает СВД. Укладывает в чехол. Они спускаются с башни. Быстро. Тихо.

Мотоцикл в кустах. Заводят. Уезжают. Через лес. Никаких дорог. Никаких свидетелей.

---

Десять ноль-ноль. Двенадцать километров от блокпоста. Старая ферма.

Лях и Шрам сидят в сарае. Пересчитывают снаряжение. Патроны. Гранаты. Мины.

Рация шипит. Голос Ковальчука, майора с блокпоста номер шесть.

— Левицкий ликвидирован. Забыйягода в ярости. Усилена охрана. Все перемещения только группами. Снайперские группы на подходах.

Шрам усмехается.

— Начинают понимать.

Лях достаёт список. Фотографии. Халецкий прислал вчера. Пять целей. Левицкий вычеркнут. Остаётся четыре.

Лейтенант Коржов. Начальник разведки.

Сержант Панин. Механик-водитель Зверя.

Торговец Григорьев. Снабжение боеприпасами.

Сталкер по кличке Шакал. Проводник, знает все тайные пути в Зону.

Шрам смотрит на фотографии.

— Коржов умный. Не высовывается. Сидит на базе.

— Подождём. Вылезет. Все вылезают.

— Панин возможен. Возит Зверя на техобслуживание каждую неделю. Четверг. Послезавтра.

— Засада?

— Мина. Управляемая. Подложим на маршруте. Я буду с детонатором в километре.

— Если промахнёмся, Зверь выживет. Броня толстая.

— Не промахнёмся. Положу под днище. Тонна тротила. Танк в воздух.

Лях кивает. Достаёт карту. Изучает маршрут. Четыре точки возможны. Выбирает одну. Узкая дорога. Лес с обеих сторон. Выхода нет.

— Григорьев проще. Торговец. Ездит один. Без охраны. Снайперка. Классика.

— Когда?

— Пятница. Везёт боеприпасы на блокпост. Утром.

— Шакал?

Шрам морщится.

— Сталкер. В Зоне. Сложно. Двигается непредсказуемо. Знает аномалии. Может исчезнуть.

— Халецкий хочет его мёртвым. Проводник опасен. Знает слишком много путей.

— Придётся выманивать.

Лях убирает список. Достаёт сигарету. Зажигает.

— Три дня. Три цели. Потом передышка. Халецкий платит за результат.

— Сколько уже?

— Сорок тысяч. Медведев и Левицкий. Ещё шестьдесят за остальных.

Шрам улыбается.

— Неплохая работа.

— Если не убьют.

— Не убьют. Мы призраки.

Лях затягивается. Дым медленно поднимается к потолку сарая. За окном Зона. Туман ползёт между деревьями. Аномалия вспыхивает вдали. Зелёный свет. Потом гаснет.

Рация снова шипит.

— Внимание. Забыйягода организует похороны Медведева. Завтра. Полдень. Публичные. Весь личный состав.

Шрам смотрит на Ляха.

— Возможность.

— Слишком рискованно. Весь блокпост в одном месте. Снайперы на вышках. Дроны в воздухе.

— Можем взять Коржова. Или самого Забыйягоду.

Лях качает головой.

— Халецкий не заказывал Забыйягоду. Пока. Хочет помучить сначала. Сломать. Потом убить.

— А Коржов?

— Подумаем.

---

День четвёртый. Ноль-шесть ноль-ноль. Маршрут технического обслуживания Зверя.

Шрам лежит в канаве. Мина закопана под дорогой. Двадцать килограммов тротила. Детонатор в руке. Провод тянется в кусты.

Лях на холме в трёхстах метрах. СВД готова. Резервный вариант. Если мина не сработает.

Шесть тридцать. Звук дизеля. Зверь идёт по дороге. Медленно. Панин за рычагами.

Шрам ждёт. Танк приближается. Сто метров. Пятьдесят. Двадцать.

Прямо над миной.

Шрам давит кнопку.

Взрыв.

Огненный столб. Земля взлетает вверх. Танк подбрасывает. Гусеница отрывается. Зверь оседает на бок. Дым. Огонь.

Люк не открывается.

Лях смотрит в оптику. Танк горит. Панин внутри. Движения нет.

— Цель поражена.

Шрам выползает из канавы. Бежит к мотоциклу в лесу. Лях спускается с холма. Они встречаются у байка. Заводят. Уезжают.

За спиной Зверь горит. Чёрный дым поднимается в небо.

---

День пятый. Восемь утра. Дорога на блокпост.

Григорьев едет в грузовике. Кузов загружен ящиками. Боеприпасы. Гранаты. Патроны.

Один. Без охраны. Самоуверенный. Ездит этим маршрутом год. Привык.

Лях лежит за деревом. Триста метров до дороги. СВД упирается в плечо. Ветер слабый. Видимость отличная.

Грузовик появляется из-за поворота.

Лях ловит Григорьева в прицел. Ведёт. Дыхание замирает.

Выстрел.

Лобовое стекло взрывается. Григорьев откидывается назад. Грузовик съезжает с дороги. Врезается в дерево.

Контрольный выстрел. В кабину.

Тишина.

Лях собирает гильзы. Уходит в лес.

---

Вечер. Ферма.

Лях и Шрам сидят за столом. Считают.

Медведев. Левицкий. Панин. Григорьев.

Четыре цели. Шестьдесят тысяч долларов.

Рация шипит.

— Блокпост номер двенадцать в хаосе. Четыре убийства за пять дней. Забыйягода закрыл периметр. Никто не выходит. Снайперские группы на всех подходах. Патрули удвоены.

Шрам усмехается.

— Учатся.

Лях смотрит на список. Остаются двое. Коржов и Шакал.

Коржов сидит на базе. Не выходит. Умный. Боится.

Шакал в Зоне. Где-то. Движется. Неуловимый.

Лях убирает список.

— Отдыхаем три дня. Пусть расслабятся. Потом доберём остальных.

Шрам кивает. Наливает водки. Два стакана.

— За работу.

Они пьют. Молча. За окном Зона. Ночь. Тьма. Где-то вдали блокпост номер двенадцать не спит. Прожектора светят. Снайперы дежурят.

Война идёт. Тихая. Снайперская. Методичная.

Лях и Шрам убивают по одному. Планомерно. Профессионально.

И Забыйягода пока не может их остановить.

## ДЕНЬ ШЕСТОЙ. ЛОВУШКА

Заброшенная база геологов. Пятнадцать километров от блокпоста номер шесть. Халецкий сидит за столом. Спутниковый телефон в руке. Третья попытка за час.

Гудки. Длинные. Никто не берёт.

Он кладёт трубку. Смотрит на список контактов. Двадцать три имени. Генералы. Полковники. Чиновники. Прокуроры. Судьи.

Люди, которых он покупал годами.

Раньше они брали трубку на первом гудке.

Сейчас никто не отвечает.

Халецкий закуривает. Руки дрожат. Он замечает. Злится. Давит дрожь силой воли.

Девять месяцев в Турции. Подкуп. Сделки. Возвращение. Всё шло по плану. Операция "Паутина" работает. Лях и Шрам убивают. Забыйягода в западне.

Но что-то пошло не так.

Дверь открывается. Входит майор Ковальчук. Лицо серое. Глаза бегают.

— Товарищ генерал...

— Не генерал. Одна звезда. Помнишь?

— Извините. Связь с полковником Дергачом не удалась. Он не отвечает.

— Третий день.

— Да.

Халецкий затягивается. Дым обжигает горло.

— Кто ещё?

Ковальчук достаёт планшет. Читает.

— Генерал Петренко. Не отвечает. Полковник Савченко. Не отвечает. Подполковник Ткаченко. Телефон отключен. Майор Лысенко. Номер не существует.

— Все?

— Все двадцать три контакта. Никто не выходит на связь.

Тишина. Халецкий смотрит в окно. За стеклом Зона. Туман. Мёртвые деревья.

Ковальчук переминается с ноги на ногу.

— Товарищ... Халецкий. Может, стоит...

— Что?

— Уйти. Пока не поздно. Турция. Или дальше.

Халецкий усмехается. Криво. Зло.

— Деньги кончились. Сто тысяч. Всё что было. Потратил на возвращение. На подкупы. На операцию. Осталось десять. Может пятнадцать.

— Этого хватит...

— Не хватит. Счета заблокированы. Все. Кто-то работает против меня. Кто-то большой.

Ковальчук бледнеет.

— Но тогда...

— Тогда я мёртвый. Если выйду из Зоны.

Молчание. Где-то вдали вой мутанта. Протяжный. Голодный.

Халецкий встаёт. Подходит к карте на стене. Зона. Блокпосты. Маршруты.

— Кто-то сливает информацию. Наверх. Кто-то очень влиятельный хочет меня мёртвым.

— Забыйягода?

— У него нет таких связей. Прапорщик. Мелкая сошка.

— Тогда кто?

Халецкий думает. Перебирает варианты. Генерал Шевцов. Командующий всем сектором. Старый враг. Халецкий наступал ему на ноги годами.

Или полковник Борисов. Начальник службы безопасности. Ненавидел коррупцию. Собирал досье на всех.

Или кто-то выше. Из Киева. Из Рады. Кто-то, кто решил зачистить старые связи.

Халецкий понимает. Слишком поздно. Но понимает.

Его использовали. Вернули из Турции. Дали шанс на месть. А теперь оставят гнить в Зоне.

Мёртвый генерал. Убит в Зоне. Несчастный случай. Никаких вопросов.

Чисто. Эффективно.

Халецкий садится. Наливает водки. Пьёт. Не закусывает.

— Сколько людей у нас?

Ковальчук считает.

— Лях и Шрам. Ефрейтор Сидоренко на блокпосте двенадцать. Техник Рыбаков там же. Торговец Левченко. Бандиты "Серые волки". Всего... двадцать пять человек.

— Против целой армии.

— Да.

Халецкий усмехается. Наливает ещё. Пьёт.

— Я думал, что веду операцию. А оказалось, что операцию ведут против меня.

Телефон звонит.

Халецкий смотрит на экран. Неизвестный номер. Он берёт трубку.

— Слушаю.

Голос на том конце незнакомый. Спокойный. Официальный.

— Генерал Халецкий?

— Говорите.

— Генерал Шевцов просил передать. Вы совершили ошибку, вернувшись. Очень большую ошибку.

— Шевцов.

— Он предлагает вам остаться в Зоне. Навсегда. Это единственный вариант, при котором ваша семья останется в безопасности.

Пауза. Халецкий сжимает трубку. Костяшки белеют.

— Моя семья...

— Жена и дочь. Квартира на Подоле. Адрес известен. Если вы попытаетесь выйти из Зоны, если попытаетесь вернуться к активным действиям... вы понимаете.

— Понимаю.

— Хорошо. Приятного пребывания в Зоне, генерал.

Гудки.

Халецкий кладёт трубку. Сидит неподвижно. Лицо каменное.

Ковальчук смотрит на него.

— Что сказали?

— Сказали, что я уже мёртв. Просто ещё не знаю.

— Что будем делать?

Халецкий встаёт. Подходит к окну. Смотрит на Зону. Туман сгущается. Темнеет. Скоро ночь.

Он думает о жене. О дочери. Ольга. Двенадцать лет. Учится в гимназии. Мечтает стать врачом.

Если он попытается выйти, они умрут.

Если останется здесь, умрёт он.

Выбора нет.

Халецкий поворачивается к Ковальчуку.

— Операция продолжается. Лях и Шрам работают. Агенты работают. Забыйягода должен умереть. Если я сдохну в этой дыре, он сдохнет вместе со мной.

— Но генерал Шевцов...

— Шевцов далеко. А Забыйягода близко. Мне больше нечего терять.

Ковальчук кивает. Неуверенно.

Халецкий достаёт карту. Блокпост номер двенадцать. Красный кружок.

— Связь с Ляхом. Новое задание. Коржов и Шакал. Две недели. Потом сам Забыйягода.

— Это самоубийство.

— Это месть.

---

Ночь. Халецкий лежит на койке. Не спит. Смотрит в потолок.

За окном вой. Мутанты. Аномалии вспыхивают. Зелёный свет. Красный. Синий.

Зона живёт своей жизнью. Ей всё равно на людей. На генералов. На месть.

Халецкий думает о том, как всё пошло не так.

Год назад он был генералом. Влиятельным. Богатым. Связи по всей стране. Деньги текли рекой.

Потом пришёл Забыйягода со своим компроматом. Всё рухнуло. Бегство. Турция. Девять месяцев унижений.

Возвращение. План мести. Операция "Паутина".

А теперь он пешка. Загнанная в угол. Одноразовый инструмент в чужой игре.

Шевцов использовал его. Дал вернуться. Дал начать операцию. А теперь оставил гнить.

Халецкий закрывает глаза. Усталость. Злость. Отчаяние.

Но не капитуляция.

Никогда.

Если суждено умереть в Зоне, он заберёт с собой всех, кого сможет.

Забыйягоду. Его людей. Весь блокпост номер двенадцать.

Пусть горит всё.

За окном вой мутанта обрывается. Тишина. Зловещая. Мёртвая.

Зона ждёт. Зона всегда ждёт.

И Халецкий чувствует, как стены смыкаются вокруг него. Медленно. Неумолимо.

Ловушка захлопывается.

Выхода нет.

Глава 2

Два часа ночи. Ангар технического обслуживания пуст. Аварийная лампа даёт тусклый жёлтый свет. Забыйягода входит тихо. Дверь скрипит на петлях.

Медведев сидит на полу у дальней стены. Спина прямая. Руки на коленях. Шлем лежит рядом. Костюм расстёгнут до пояса.

Прапор останавливается. Смотрит.

Лицо серое. Восковое. Кожа натянута на скулах. Вены проступают чёрными линиями. Глаза открыты. Не моргают. Мутные, как у дохлой рыбы.

Медведев смотрит в стену. Не реагирует на шаги.

Забыйягода подходит. Садится на ящик в трёх метрах. Достаёт сигарету. Щёлкает зажигалкой. Пламя вспыхивает, гаснет. Дым медленно поднимается к потолку.

Тишина тянется.

Прапор смотрит на лицо, которое знал три года. Шрам над бровью от осколка под Припятью. Складка у рта. Всё на месте.

Но это не тот человек.

Забыйягода затягивается. Выдыхает.

— Старшина Медведев. Три года службы. Западный сектор держал против двадцати трёх монолитовцев. Один. Ни царапины.

Медведев не реагирует. Глаза неподвижны.

Прапор продолжает.

— Рывицкого помнишь? Под Лиманом тебе жизнь спас. Ты ему водки принёс потом. Хорошей. Сказал, квиты.

Тишина.

Забыйягода наклоняется вперёд. Голос тихий, жёсткий.

— Медведев. Ты меня слышишь?

Голова поворачивается. Медленно. Механически. Как у куклы на шарнирах. Глаза фокусируются на прапоре.

Пустые.

Нет. Не пустые.

В них что-то есть. Глубоко. Как колодец без дна. Как яма, из которой это вышло.

Забыйягода смотрит в эти глаза. Ищет хоть искру того, кто был раньше.

Нет ничего.

Только бездна смотрит на него.

Зона смотрит из глаз Медведева.

Прапор выдыхает дым.

— Ты помнишь, кто ты?

Медведев моргает. Один раз. Медленно. Веко опускается и поднимается неестественно.

— Нет.

Голос хриплый. Глухой. Как через толщу воды. Как из-под земли.

— Ты меня помнишь?

— Нет.

— А Зону помнишь?

Пауза. Долгая. Медведев смотрит сквозь прапора. Взгляд проходит насквозь, как будто Забыйягоды нет.

— Да.

Прапор наклоняется ближе. Сигарета тлеет между пальцами.

— Что ты помнишь?

Медведев смотрит на него. В глазах шевелится что-то. Не мысль. Не эмоция. Что-то первобытное. Древнее.

— Всё, — говорит он ровно, без интонаций. — Каждую аномалию. Каждый метр земли. Каждый звук. Каждую тень.

Голос как запись. Мёртвый. Механический.

Холод ползёт по спине Забыйягоды.

— Что ещё?

Медведев поворачивает голову обратно к стене.

— Тьму. Глубоко под землёй. Она зовёт. Всегда зовёт.

— Что зовёт?

— Не знаю. Что-то большое. Старое. Спит, но чувствует. Знает, что я вернулся.

Прапор затягивается. Пепел падает на бетонный пол. Сигарета догорает до фильтра.

— Медведев, — говорит он тихо. — Ты человек?

Тишина. Долгая. Тягучая. Медведев смотрит в стену. Потом качает головой.

— Нет.

Слово падает в пустоту.

Забыйягода встаёт. Подходит ближе. Опускается на корточки. Смотрит в серые глаза снизу вверх.

— Тогда кто ты?

Медведев моргает. В глазах что-то шевелится. Память не человека. Память Зоны.

— Я то, что вернулось, — говорит он медленно. — Не то, что ушло. Оболочка осталась. Внутри другое.

Забыйягода выдыхает. Медленно. Контролирует дыхание. Контролирует руки.

— Ты помнишь, что я тебя спас?

— Да.

— Почему ты слушаешься меня?

Медведев моргает дважды.

— Ты командир. Я солдат. Приказы выполняются. Так работает система.

— Только поэтому?

— Да.

Прапор встаёт. Отходит к окну. Тушит окурок о подоконник. Смотрит в темноту за стеклом.

Три года службы. Надёжный. Молчаливый. Понимал с полуслова. Спину прикрывал без приказов.

Теперь оболочка. Пустая упаковка. Наполненная чем-то чужим.

Яма вернула тело. Душа осталась там. В болоте. В глубине. Растворилась в Зоне.

Забыйягода достаёт новую сигарету. Не закуривает. Вертит в пальцах.

— Ты будешь выполнять приказы?

— Да.

— Ты будешь защищать блокпост?

— Да.

— Ты будешь убивать врагов?

Медведев поворачивает голову. Смотрит на прапора. В глазах проскальзывает что-то. Голод. Жажда. Инстинкт хищника.

— Да. Я умею убивать. Теперь лучше, чем раньше.

Забыйягода закуривает. Пламя вспыхивает. Освещает лицо Медведева. Серое. Мёртвое. Чужое.

— Надевай шлем, — говорит прапор. — Иди на пост. Западный периметр. Ночной дозор.

Медведев встаёт. Движения плавные. Текучие. Не человеческие. Берёт шлем. Надевает. Застёгивает костюм.

Лицо исчезает за тонированным стеклом.

Безликая фигура. Серый силуэт.

Он идёт к двери. Останавливается в проёме. Голова поворачивается.

— Прапорщик.

— Да?

— Я чувствую их. Врагов. На расстоянии.

Забыйягода делает шаг вперёд.

— Кого?

— Всех. Тех, кто хочет убивать. Чувствую, где они. Как дышат. Как сердце бьётся. Как страх течёт в венах.

— Это Зона?

— Да. Зона во мне. Я в Зоне. Границы больше нет. Я её часть. Она моя часть.

Прапор смотрит на безликий шлем. За стеклом тусклый отблеск серых глаз.

— Ты можешь найти снайперов?

Медведев кивает.

— Да. Они близко. Двадцать три километра. Северо-запад. Старая деревня. Заброшенная ферма. Двое. Спят сейчас. Но я чувствую их сны. Кровь. Деньги. Страх.

— Ты уверен?

— Да. Я не ошибаюсь. Зона не ошибается.

Забыйягода затягивается. Дым обжигает лёгкие.

— Завтра поведёшь группу. Покажешь, где они.

— Да, прапорщик.

Медведев выходит. Шаги удаляются. Тяжёлые. Ровные. Механические.

Дверь закрывается с металлическим лязгом.

Тишина.

Забыйягода стоит у окна. Курит. Смотрит в ночь.

Он спас Медведева. Вытащил из смерти. Окунул в яму. Накормил её артефактами. Заплатил Зоне.

Вернулось не то, что умерло.

Вернулось что-то другое. Что-то, что знает Зону изнутри. Что-то с пустыми глазами и чужими инстинктами. Что-то, что чувствует врагов сквозь километры.

Инструмент. Оружие. Ходячий детектор.

Полезная вещь.

Прапор затягивается. Дым жжёт горло. Пепел падает на пол.

Яма Лазаря вернула солдата. Забрала человека.

Справедливый обмен по меркам Зоны.

Забыйягода тушит окурок. Идёт к двери. За окном туман стелется по земле. Аномалии вспыхивают в темноте. Зелёный свет. Красный. Синий.

Зона живёт. Дышит. Ждёт.

Где-то там патрулирует Медведев. В костюме. С пустыми глазами. Часть периметра. Часть Зоны.

Граница стёрлась.

Прапор возвращается в командный пункт. Садится за стол. Раскладывает карту. Северо-запад. Двадцать три километра. Старая деревня. Ферма.

Рука берёт ручку. Чертит маршрут. Линии ровные. Чёткие. Группа захвата. Выход на рассвете. Медведев ведёт. Остальные следуют.

План простой. Эффективный.

Но внутри холод.

Он использует мертвеца. Куклу с чужой душой. Оболочку, наполненную Зоной.

Цена за спасение.

Забыйягода заплатил душой товарища. Теперь использует то, что осталось.

Война требует жертв. Любых.

Прапор откидывается на спинку кресла. Закрывает глаза. Видит серые глаза Медведева. Пустые. Бездонные.

В них живёт Зона.

Смотрит.

Всегда смотрит.

И Забыйягода знает: цена ещё не выплачена полностью. Яма всегда требует больше. Всегда.

Вопрос только когда.

Он открывает глаза. Смотрит на карту. Двадцать три километра. Лях и Шрам. Снайперы. Убийцы.

Завтра Медведев приведёт группу прямо к ним. Чутьё Зоны не ошибается.

Прапор достаёт сигарету. Последнюю в пачке. Закуривает. Дым поднимается к потолку.

За окном рассвет. Серый. Холодный.

Три часа ночи. Забыйягода возвращается в свою каморку. Запирает дверь. Садится за стол.

Достаёт бутылку из нижнего ящика. Горилка. Домашняя. Сталкер Шакал принёс месяц назад. За проводку через Выжженный лес.

Прапор ставит бутылку на стол. Смотрит на неё. Не открывает.

На столе лежит фотография. Медведев. Год назад. После зачистки Лиманского сектора. Улыбается. Редко улыбался, но тогда улыбнулся. Рывицкий сфотографировал на телефон, потом распечатал.

Забыйягода смотрит на фото. На живые глаза. На человеческое лицо.

Открывает бутылку. Наливает в гранёный стакан. До краёв.

Пьёт залпом. Не закусывает. Горло обжигает огнём. Глаза слезятся.

Наливает второй.

Пьёт.

Наливает третий.

Медведев умер сегодня утром. От снайперской пули. Две дыры в затылке. Кровь на бетоне. Холодное тело.

Забыйягода окунул его в яму. Накормил Зону артефактами. Вытащил обратно.

Вернулось что-то. Но не Медведев.

Прапор наливает четвёртый. Рука уже не дрожит. Первые три стакана убили дрожь.

Пьёт.

Медведев был надёжным. Три года спину прикрывал. Под Припятью держал западный фланг один. Двадцать три трупа монолитовцев. Ни царапины.

Молчаливый. Не болтал лишнего. Делал работу. Понимал с полуслова.

Таких не убивают просто так.

Пятый стакан.

Забыйягода пьёт. Горилка уже не жжёт. Идёт легко. Тепло растекается по груди.

Он смотрит на фотографию. Медведев улыбается. Живой. Человек.

Теперь там оболочка. Пустая. Наполненная Зоной. С серыми глазами. С чужим голосом. С инстинктами хищника.

Полезная вещь. Ходячий детектор врагов. Инструмент.

Шестой стакан.

Прапор пьёт медленнее. Мир начинает плыть. Края размываются.

Он вспоминает битву за блокпост. Сто шестьдесят семь врагов. Медведев командовал западным сектором. Держал до последнего. Пока подкрепление не подошло.

Потом сидели вдвоём. Курили. Молчали. Ничего не надо было говорить. Всё понятно без слов.

Седьмой стакан.

Забыйягода ставит его на стол. Смотрит на жидкость. Прозрачная. Чистая.

Медведев просил его когда-то. Если что случится, не мучиться. Пуля в затылок. Быстро. Чисто.

Прапор не сделал. Окунул в яму. Спас. Вернул.

Вернул что-то, что больше не друг. Не товарищ. Не человек.

Вещь в изолирующем костюме.

Прапор пьёт седьмой. Наливает восьмой.

Руки становятся ватными. Голова тяжёлая.

Он смотрит на фото. Медведев улыбается. Не знает, что через год его убьёт снайпер. Не знает, что прапорщик окунёт его в проклятую яму. Не знает, что вернётся монстром.

Восьмой стакан идёт медленно. Забыйягода давится. Горло сжимается. Но допивает.

Наливает девятый.

Бутылка наполовину пуста.

Прапор встаёт. Качается. Хватается за стол. Идёт к окну. Смотрит на периметр.

Прожектора. Вышки. Патрули. Где-то там ходит Медведев. В костюме. С пустыми глазами.

Забыйягода возвращается к столу. Падает на стул. Пьёт девятый.

Яма Лазаря взяла душу. Оставила тело. Справедливый обмен по меркам Зоны.

Но не по человеческим.

Десятый стакан.

Прапор пьёт. Не чувствует вкуса. Не чувствует горла. Всё онемело.

Он берёт фотографию. Смотрит близко. Медведев улыбается.

— За тебя, — говорит Забыйягода вслух. Голос хриплый. Чужой. — За старшину Медведева. Который умер сегодня утром. От снайперской пули.

Наливает одиннадцатый. Ставит стакан перед фотографией.

— Твоя доля.

Пьёт свой. Двенадцатый.

Бутылка почти пуста.

Забыйягода откидывается на спинку стула. Потолок плывёт. Лампа двоится.

Он закрывает глаза. Видит серые глаза Медведева. Пустые. Бездонные. Зона смотрит из них.

Открывает глаза. Тринадцатый стакан. Последний. Бутылка пуста.

Прапор пьёт. Медленно. До дна. Ставит стакан. Промахивается. Стакан падает. Катится по столу. Падает на пол. Не разбивается.

Забыйягода смотрит на фото. Медведев улыбается. Не знает, что его друг предал его. Спас тело. Убил душу.

Прапор тянется к столу. Берёт стакан, который поставил перед фото. Доля Медведева.

Пьёт.

Всё. Бутылка пуста. Поминки закончены.

Забыйягода встаёт. Качается. Хватается за стол. Идёт к койке. Падает. Не раздевается. Ботинки на ногах.

Лежит на спине. Потолок вращается. Медленно. По кругу.

Он думает о Медведеве. О том, кто был. О том, что осталось.

Думает о Тане. Шесть лет назад. Монолит убил. Он не смог спасти.

Теперь спас. Но хуже, чем не спасать.

Забыйягода закрывает глаза. Мир качается. Тошнота подступает. Он давит её. Контролирует.

Засыпает медленно. Проваливается.

Снятся серые глаза. Бездна. Яма. Зона.

Медведев стоит на краю. Смотрит. Улыбается. Шагает в болото. Уходит под поверхность.

Забыйягода тянется. Кричит. Не слышно голоса.

Медведев исчезает. Поверхность закрывается.

Потом поднимается. Медленно. Серый. Мёртвый. Пустой.

Смотрит на прапора. В глазах Зона.

— Ты меня спас, — говорит он. — Теперь я твой.

Забыйягода просыпается. Рывком. Весь в поту. Сердце колотится. Рот сухой. Голова раскалывается.

Серый свет за окном. Рассвет.

Он сидит на койке. Держится за голову. Похмелье давит как плита.

Смотрит на стол. Пустая бутылка. Стакан на полу. Фотография. Медведев улыбается.

Прапор встаёт. Качается. Идёт к умывальнику. Плещет холодной водой в лицо. Смотрит в зеркало.

Лицо серое. Глаза красные. Щетина трёхдневная.

Он смотрит на своё отражение. Видит чужого человека.

Командир, который спас солдата и убил друга.

Забыйягода вытирается. Одевает форму. Автомат на плечо. Выходит.

Коридор пуст. Блокпост просыпается. Где-то стук сапог. Где-то голоса.

Прапор идёт на периметр. Проверить дозоры. Проверить Медведева.

Проверить, что вещь в костюме всё ещё работает.

Голова раскалывается. Рот сухой как песок. Руки дрожат.

Но Забыйягода идёт. Ровно. Твёрдо. Командир не показывает слабость.

За спиной восходит солнце. Холодное. Серое. Зимнее.

Зона просыпается.

Девять утра. Изолятор в подвале. Забыйягода спускается по бетонным ступеням. Голова раскалывается. Похмелье не отпускает. Рот сухой. Руки дрожат.

Он давит дрожь. Контролирует. Командир не показывает слабость.

Коридор узкий. Сырой. Пахнет плесенью и мочой. Лампа мигает. Охранник у двери встаёт, когда видит прапора.

— Открывай.

Замок щёлкает. Дверь скрипит. Забыйягода входит.

Проповедник сидит на койке. Руки в наручниках. Цепь прикована к стене. Лицо грязное. Щетина. Синяки под глазами.

Но глаза живые. Горят.

Забыйягода закрывает дверь. Достаёт сигарету. Закуривает. Не предлагает.

Проповедник смотрит на него. Молчит. Ждёт.

Прапор затягивается. Выдыхает дым.

Проповедник не реагирует. Лицо каменное.

Молчание.

Проповедник моргает. Один раз.

Миг и Проповедник смотрит на него. Долго. Потом улыбается. Криво. Одним уголком рта.

Забыйягода затягивается.

Проповедник смотрит на цепь на руке. На стену. На дверь. Улыбка становится шире. Он спокойный. Слишком спокойный.

Забыйягода чувствует холод внизу живота.

— Тебе весело падаль?

Проповедник поднимает голову. Смотрит прапору в глаза. Улыбается.

— А старшина Медведев как? Поправился?

Тишина.

Забыйягода не двигается. Лицо каменное. Но внутри всё сжимается.

— Откуда ты знаешь?

Проповедник наклоняет голову набок. Как птица. Как хищник.

— Я знаю. Снайпер. Две пули. Затылок. Утром. Третьего дня.

— Откуда?

— Зона сказала.

Прапор делает шаг вперёд. Голос жёсткий.

— Какая Зона? Ты сидишь в подвале. Неделю. Никакой связи.

Проповедник улыбается шире. В глазах что-то загорается.

— Зона везде, прапорщик. Она не нуждается в рациях. Она говорит. Тем, кто слушает.

— Ты ебанутый.

— Может быть.

Проповедник встаёт. Цепь звенит. Подходит ближе. Насколько позволяет цепь.

— Но ты его спас, да? Медведева. Не похоронил. Спас.

Забыйягода смотрит на него. Не отвечает.

Проповедник смеётся. Тихо. Сухо.

— Ты окунул его в яму. В Яму Лазаря. Накормил её артефактами. Вытащил обратно.

Тишина. Тяжёлая. Давящая.

Прапор делает ещё шаг. Голос ледяной.

— Откуда ты это знаешь?

Проповедник смеётся громче. Смех эхом отражается от стен.

— Зона знает! Зона видит! Зона помнит!

— Заткнись.

— Ты думал, что спасёшь его? — Проповедник хватается за цепь. Глаза горят. — Ты думал, что вернёшь друга?

— Я сказал заткнись.

— Ты вернул оболочку! — Проповедник кричит теперь. — Пустую! Мёртвую! Зона забрала душу! Оставила мясо!

Забыйягода бросает сигарету. Шагает вперёд. Хватает Проповедника за горло. Прижимает к стене.

— Откуда ты знаешь?

Проповедник хрипит. Но смеётся. Хрипло. Безумно.

— Яма... рассказала... Зона... рассказала...

Прапор сжимает сильнее. Костяшки белеют.

— Кто тебе сказал? Кто?

Проповедник хватает ртом воздух. Лицо краснеет. Но глаза горят. Безумные. Фанатичные.

— Никто... не говорил... Я... слышу...

Забыйягода разжимает пальцы. Отпускает. Проповедник оседает на пол. Кашляет. Хрипит. Смеётся сквозь кашель.

— Ты думал... что перехитрил Зону? — говорит он хрипло. — Думал... что обманул её?

Прапор стоит над ним. Молчит.

Проповедник поднимает голову. Улыбается. Кровь на зубах. Губа разбита.

— Никто не обманывает Зону, прапорщик. Зона берёт своё. Всегда. Ты отдал душу друга. Получил оружие. Справедливый обмен.

— Ты ничего не знаешь.

— Я знаю всё! — Проповедник вскакивает. Цепь звенит. — Зона показала мне! Твой Медведев ходит по блокпосту. В костюме. С пустыми глазами. Вещь. Инструмент. Монстр.

Забыйягода бьёт его. Кулаком. В лицо. Проповедник падает. Кровь брызгает на бетон.

Прапор стоит над ним. Дышит тяжело. Руки сжаты в кулаки.

Проповедник лежит на полу. Плюёт кровью. Смеётся. Хрипло. Безумно.

— Всё... воля Зоны... — говорит он сквозь смех. — Снайпер... Медведев... яма... всё... воля Зоны...

— Заткнись.

— Ты думал... что ведёшь войну? — Проповедник поднимает голову. Лицо в крови. Глаза сияют. — Зона ведёт войну! Зона играет! Мы фигуры! Все! Ты! Я! Монолит! Долг! Все!

Забыйягода смотрит на него. Молчит.

Проповедник садится. Прислоняется к стене. Смеётся. Тихо. Мокро.

— Халецкий... Лях... Шрам... всё воля Зоны... Они думают... что мстят... На самом деле... Зона направляет...

— Откуда ты знаешь про Халецкого?

— Зона знает! — Проповедник кричит. Срывается на визг. — Зона видит будущее! Зона видит прошлое! Зона вечна!

Прапор делает шаг назад. Смотрит на безумца.

Проповедник прижимается к стене. Обнимает колени. Качается взад-вперёд. Смеётся. Плачет. Одновременно.

— Всё воля Зоны... всё воля Зоны... всё воля Зоны...

Забыйягода поворачивается. Идёт к двери.

— Твой друг мёртв, прапорщик! — кричит Проповедник ему в спину. — Мёртв! То, что ходит в его теле... не он! Никогда не будет им! Зона не возвращает! Зона забирает!

Прапор открывает дверь.

— Ты следующий! — визжит Проповедник. — Зона заберёт тебя! Она уже пометила! Я вижу! Я вижу метку!

Забыйягода выходит. Захлопывает дверь. Замок щёлкает.

За дверью Проповедник смеётся. Громко. Безумно. Эхо разносится по коридору.

Прапор стоит. Дышит тяжело. Руки дрожат. Не от похмелья. От злости. От страха.

Охранник смотрет на него.

— Товарищ прапорщик... всё в порядке?

Забыйягода не отвечает. Идёт по коридору. К лестнице. Наверх.

За спиной смех. Истеричный. Фанатичный.

Всё воля Зоны. Всё воля Зоны. Всё воля Зоны.

Прапор поднимается по ступеням. Выходит на свет. Холодный зимний воздух бьёт в лицо.

Он достаёт сигарету. Руки дрожат. Закуривает с третьей попытки.

Затягивается. Дым обжигает горло.

Проповедник безумен. Фанатик. Ебанутый монолитовец.

Но откуда он знает про Медведева? Про яму? Про Халецкого?

Никто не говорил. Никто не знает.

Только Панин. Рывицкий. И сам прапор.

Забыйягода смотрит на периметр. Прожектора. Вышки. Патрули.

Где-то там ходит Медведев. В костюме. С пустыми глазами.

Вещь. Инструмент. Монстр.

Прапор затягивается. Выдыхает дым.

Всё воля Зоны.

За спиной, глубоко под землёй, в изоляторе всё ещё слышен смех.

Безумный.

Фанатичный.

Безудержный...

Глава 3

Полночь. Забыйягода выходит через западные ворота. Броня врезается в плечи. Автомат холодный. Четыре гранаты на разгрузке. Нож на поясе.

Сидоров смотрит с поста.

— Прапор, куда в такое время?

— Прогуляться. Подышать.

— Один?

— А ты хочешь со мной? В Зону? Ночью?

Сидоров молчит.

— Вот и открывай, пока я не передумал тебя взять.

Ворота скрипят. Прапор уходит в темноту. Зона глотает его.

Северо-запад. Двадцать три километра. Деревня. Лях и Шрам. Или не они. Уже похуй кто там.

Три часа по мёртвому лесу. Детектор пищит. Аномалии светятся. Мутантов нет. Всё спит. Кроме Забыйягоды. Он давно не спит нормально.

Деревня впереди. Свет в окнах. Силуэты. Много.

Слишком много для двух снайперов.

Значит, праздник. Съезд ублюдков.

Прапор останавливается за деревьями. Бинокль.

Голос сзади.

— Стой, мразь.

Забыйягода замирает. Слушает. Двое. Может трое.

— Ствол на землю. Медленно, а то башку размажу.

Прапор опускает автомат. Руки видны.

— Руки за голову. Пальцы в замок.

Шаги сзади. Шарят по карманам. Забирают нож. Рацию. Руки к разгрузке. Гранаты. Четыре штуки. Бросают в сумку. Небрежно.

— Повернись.

Забыйягода разворачивается.

Два сталкера. Резак. Шрам через морду. Ренегат. Крот рядом. Помельче. Вольный. Два года назад сидел месяц. Забыйягода закрыл его за артефакты.

Резак скалится. Зубов не хватает.

— Прапорщик Забыйягода. Вот это встреча.

Из кустов выходит третий. Здоровый. Камуфляж дорогой. Не наш. Наёмник.

— Прапорщик ищет снайперов, — говорит он. Акцент польский. — Генерал Халецкий предупреждал.

Резак плюёт.

— Откуда знаешь?

— Нас наняли. Двенадцать человек. Я командир. Варшава. Генерал платит хорошо.

Из деревни выходят ещё. Шесть. Семь. Окружают полукругом. Наёмники. Ренегаты. Стволы везде.

Варшава достаёт сигару. Обкусывает. Зажигает. Затягивается.

— Генерал сказал: если прапорщик придёт, не убивайте сразу. Пусть послушает правду.

— Какую правду? — Забыйягода смотрит на него.

— Что ты уже мёртв. Просто ещё не упал. Медведев сдох. Левицкий сдох. Панин сдох. Григорьев сдох. Скоро все сдохнут. И ты.

— Халецкий в Зоне, — говорит прапор. — Шевцов его заблокировал. Никуда он не выйдет. Сдохнет здесь.

Варшава усмехается.

— Он знает. Ему похуй. Он здесь умрёт. Но сначала ты. И твой блокпост. Все твои мальчики. Это его месть.

Резак подходит ближе. АКМ наведён.

— Хватит болтать. Убьём падлу. Сейчас.

Крот кивает.

— Два года назад этот мусор меня закрыл. Месяц в яме. Крысы жрали. Теперь моя очередь.

Остальные сходятся. Спорят. Варшава за одно. Резак за другое. Голоса громче.

Варшава поднимает руку.

— Заткнись. Генерал сказал не убивать. Пусть идёт. Пусть неделю живёт и знает, что конец близко. Так больнее.

— Хуйня, — Резак плюёт. — Ща убьём, и всё.

— Генерал платит, — холодно говорит Варшава. — Хочешь деньги? Делай что сказано.

Они кучкуются. Спорят. Смотрят друг на друга.

Забыйягода делает шаг назад. Медленно.

— Слушайте командира, отбросы.

— Заткнись, — рычит Резак.

Ещё шаг. Полтора метра до Крота. Сумка с гранатами на боку. Расстёгнута.

Ещё шаг. Метр.

Варшава и Резак орут. Остальные смотрят на них.

Забыйягода совершает рывок. Хватает Крота за горло. Разворачивает. Используя как щит. Рука в сумку. Граната. Чека. Выдёргивает. Бросает под ноги. В центр.

Толкает Крота вперёд.

Падает назад. За дерево.

Крик.

— Гранат...

Взрыв.

Ударная волна. Осколки. Мясо.

Звенит в ушах.

Забыйягода поднимается.

Воронка. Дым. Куски тел.

Крот разорван пополам. Резак без руки и ноги. Хрипит. Захлёбывается.

Варшава без нижней челюсти. Сидит. Падает.

Ещё трое мертвы. Один без головы. Второй пополам. Третий в кишках.

Двое ползают. Стонут.

Трое сбежали в деревню.

Прапор подходит к Резаку. Наступает на грудь. Давит. Рёбра хрустят. Резак дёргается. Затихает.

Тот что ползёт. Нога в затылок. Хруст. Стихает.

Второй держится за живот. Плачет.

— Помоги... я не хотел...

Забыйягода достаёт нож. Немецкий. Хороший. Наклоняется. В глаз. До упора. Дёргает. Труп замирает.

Сумка Крота. Три гранаты. Берёт.

Автомат Резака. АКМ. Два магазина.

Свой автомат. Забирает.

Уходит. Не спеша. В лес.

За спиной стрельба. Паника.

Три часа обратно. Никто не догоняет.

Блокпост. Ворота.

Сидоров видит прапора. Два автомата. Кровь на броне, лице, руках.

— Товарищ прапорщик... что...

— Открывай. И забудь что видел.

Двор. Каморка. Замок.

Оружие на стол. Броня на пол. Форма в крови.

Умывальник. Вода. Смывает кровь. Чужую. Только чужую.

Зеркало. Лицо серое. Глаза пустые.

Девять мертвы. Одна граната.

Садится. Сигарета. Закуривает.

Стук в дверь.

— Прапор? — Коржов. — Сидоров доложил.

— Входи.

Коржов входит. Видит кровь. Оружие.

— Что случилось?

— Засада. Варшава. Наёмник. Ренегаты. Девять штук. Хотели поговорить. Погрозить пальцем. Отпустить с подарками.

— И?

— Все мертвы.

Коржов садится.

— Халецкий собрал армию, — продолжает Забыйягода. — Наёмники. Ренегаты. Агенты внутри. Снайперы. Мы в кольце. Красивом таком. Тугом.

— Сколько их?

— Было двенадцать наёмников. Осталось три. Может четыре, если кто-то прятался за кустом. Ренегатов хрен знает сколько. Десять. Двадцать. Снайперы два. Агенты трое. Итого человек сорок. Против ста семидесяти шести наших.

— Мы сильнее.

— Мы сидим в коробке. Они бьют. По одному. Медведев. Левицкий. Панин. Григорьев. Четыре за неделю. Ещё неделя — ещё четверо. Месяц — блокпоста нет. Логика простая.

— Что делать?

Забыйягода затягивается. Смотрит в окно. Рассвет. Грязный. Серый.

— Воевать. Убивать. По одному. Методично. Пророк найдёт Ляха и Шрама. Чутьё Зоны не врёт. Сидоренко используем. Дезинформация Халецкому. Пусть получает что мы хотим. Наёмников выманим. Ловушка. Засада. Ренегатов тоже.

— Когда начнём?

— Сегодня. Через два часа. Построение. Расскажу всем. Пусть знают с кем воюют.

Коржов встаёт.

— Прапор... мы выстоим?

Забыйягода смотрит на него. Долго. Потом усмехается. Криво.

— А у нас есть выбор? Мы уже мертвецы, Коржов. Просто некоторые ещё не знают. Медведев знает. Лежит в земле. Левицкий знает. Панин знает. Григорьев знает. Скоро все узнают. Вопрос только когда. Завтра. Через неделю. Через месяц. Но все. Зона не выпускает. Никого. Мы здесь навсегда. Живые или мёртвые — без разницы.

— Тогда зачем воевать?

— Потому что если я сдохну, то не один. Возьму с собой сколько смогу. Ляха. Шрама. Халецкого. Всех ублюдков, что пришли сюда убивать моих людей. Медведев был моим человеком. Левицкий был. Панин был. Они мертвы. Но те, кто их убил, тоже умрут. Обещаю. Каждому. Лично.

Коржов молчит.

— Иди. Собирай людей. Через два часа построение.

Коржов уходит.

Забыйягода остаётся. Курит. Смотрит в окно.

Блокпост просыпается. Люди выходят из казарм. Идут на завтрак. Не знают. Ещё.

Прапор затягивается. Дым обжигает.

Варшава сказал: ты мёртв, просто ещё дышишь.

Может быть. Но Варшава сдох раньше. И это главное.

Забыйягода встаёт. Чистая форма. Автомат. Идёт на плац.

Построение через час.

За окном рассвет. Холодный. Безразличный.

Зона смотрит. Ждёт.

Всегда ждёт.

И Забыйягода идёт ей навстречу.

Не потому что хочет.

Потому что другого пути нет.

Семь утра. Плац. Построение. Сто семьдесят шесть человек стоят ровными шеренгами. Все боеспособные.

Забыйягода выходит из командного пункта. Лицо серое от бессонной ночи. Глаза красные. Форма чистая, но синяки проступают на шее под воротником.

Строй замирает. Молчание.

Прапор достаёт сигарету. Закуривает. Смотрит на людей. Затягивается. Выдыхает дым.

— Медведев мёртв. Левицкий мёртв. Панин мёртв. Григорьев мёртв.

Голос ровный. Без эмоций.

— Снайперы. Лях и Шрам. Работают на генерала Халецкого. Убивают по одному. Методично. Кроме них — наёмники из Польши. Ренегаты из разных группировок. Агенты внутри блокпоста. Цель — уничтожить нас всех.

Пауза. Затягивается снова.

— Ночью я ходил в Зону. Один. Нарвался на засаду. Девять человек окружили. Наёмники и ренегаты. Но граната решила вопрос. Девять трупов. Трое сбежали в панике.

Ещё одна затяжка.

— Осталось примерно тридцать врагов. Может сорок. Снайперы два. Наёмники три или четыре. Ренегатов точно не знаю. Десять. Двадцать. Агенты трое внутри.

Капитан Коржов поднимает руку.

— Товарищ прапорщик, откуда информация про агентов?

— Командир наёмников. Оказался больно болтливый поляк. Рассказал перед смертью.

— Как будем действовать?

— Массовая зачистка. Сегодня. Радиус двадцать пять километров вокруг блокпоста. Каждое здание. Каждый подвал. Каждую яму. Ищем снайперов. Ищем всех остальных. Находим — убиваем на месте.

— Как организуем?

— Шесть групп по тридцать человек. Я веду первую. Коржов вторую. Бондарь третью. Сидорчук четвёртую. Панченко пятую. Дроздов шестую. Полное вооружение. Автоматы. Гранаты. РПГ в каждую группу. Снайпер в каждую группу. Рации. Связь постоянная. Увидели врага — докладываете. Ждёте подкрепление. Не лезете одни. Ясно?

Молчание. Кивки.

— Выход через час. Проверка оружия. Боеприпасы. Снаряжение. Вопросы?

Никто не отвечает.

— Свободны.

Строй расходится. Гул голосов. Шаги.

Забыйягода остаётся стоять. Смотрит на блокпост. Казармы. Склады. Вышки.

Коржов подходит.

— Прапор, это опасно. Сто восемьдесят человек в Зону. Потери будут большие.

— Будут.

— А если не найдём?

— Найдём.

— Откуда такая уверенность?

Забыйягода смотрит на него.

— Потому что иначе они будут убивать нас по одному. Каждый день. Через месяц блокпоста не останется. Идём сейчас — есть шанс закончить войну. Не идём — война кончит нас.

Коржов молчит. Кивает. Уходит.

Прапор тушит окурок. Идёт в ангар технического обслуживания.

Внутри темно. Только аварийная лампа у дальней стены. Там стоит фигура в изолирующем костюме. Шлем закрыт. Безликая.

Забыйягода подходит. Останавливается в двух метрах.

— Пророк.

Фигура поворачивается. Медленно.

— Да, прапорщик.

Голос мёртвый. Без интонаций. Как через воду.

— Где снайперы сейчас?

Пророк замирает. Голова наклоняется. Слушает что-то. Долго.

— Северо-запад. Двадцать один километр. Двое. Лях и Шрам. Чувствую страх. Злость. Жадность.

— Уверен?

— Да. Зона не ошибается.

— Поведёшь группу?

— Да.

— Через час. Западные ворота. Будь готов.

— Да, прапорщик.

Забыйягода разворачивается. Уходит.

Восемь утра. Западные ворота открываются. Первая группа выходит. Тридцать человек. Забыйягода впереди. Пророк рядом. Безликая фигура в сером костюме.

За ними выходит вторая группа. Третья. Четвёртая. Пятая. Шестая.

Сто восемьдесят человек уходят в Зону.

Час пути. Снег под ногами. Дыхание паром. Минус восемь. Детектор пищит. Аномалии вспыхивают. Зелёные. Красные.

Пророк ведёт. Не смотрит на детектор. Обходит аномалии. Чувствует их.

Два часа. Лес редеет. Деревня впереди. Та самая. Где ночью была граната.

Воронка. Трупы. Варшава без челюсти. Резак без конечностей. Крот пополам. Ещё шестеро. Никто не забрал. Вороньё на них.

— Дальше, — говорит Забыйягода.

Ещё час. Пророк останавливается. Поднимает руку.

— Близко. Два километра. Ферма. Старая.

— Они там?

Пророк замирает. Слушает. Голова поворачивается медленно.

— Были. Ушли. Час назад. Может полтора. Знали что идём.

Забыйягода матерится. Тихо. Зло.

Достаёт рацию.

— Всем группам. Ферма впереди. Два километра. Окружаем широким кольцом. Тихо. Могут быть ловушки.

Группы расходятся. Медленно. Окружают ферму.

Первая группа подходит ближе. Триста метров. Прапор смотрит в бинокль.

Ферма пустая. Два здания. Сарай. Крыша провалена.

Рация.

— Всем группам. Зачищаем. Осторожно.

Группа идёт. Автоматы наготове. Пальцы на скобах.

Ферма действительно пустая. Сарай. Внутри два спальных мешка. Консервные банки. Патроны рассыпаны. Гильзы. 7.62х51. Снайперские. Много.

На крыше сарая позиция. Вид на блокпост. Двенадцать километров по прямой. Дальность рабочая для хорошей винтовки.

Коржов выходит на связь.

— Прапор, здесь жили долго. Неделю минимум. Может две. Ушли недавно.

— Час назад. Кто-то предупредил. Агент внутри слил информацию.

— Что делать?

— Продолжаем зачистку. Может найдём других.

Группы расходятся. Прочёсывают окрестности. Дом за домом.

Десять утра. Вторая группа находит бункер. Старый. Советский. Ржавая дверь. Внутри трое. Ренегаты. Стреляют из темноты.

Перестрелка. Десять минут. Гранаты внутрь. РПГ в дверь. Стена рушится. Трое мертвы.

Потери. Двое убитых. Четверо раненых.

Одиннадцать утра. Четвёртая группа. Территория старого завода. Засада. Один выстрел. Снайперская винтовка. Сержант Ковалёв падает. Голова. Мёртв мгновенно.

Ответный огонь. Стреляют в сторону выстрела. Снайпер не отвечает. Ушёл.

Двенадцать. Пятая группа. Школа. Три этажа. Окна выбиты. Внутри пятеро. Сталкеры-ренегаты. Баррикады из парт.

Штурм. Гранаты в окна. Взрывы. Штурм через главный вход. Бой короткий. Жестокий. Пятеро врагов мертвы.

Потери. Трое убитых. Шестеро раненых.

Час дня. Третья группа. Овраг между холмами. Узкий проход. Мины. Растяжки. Взрыв. Сразу четверо мертвы. Пятеро ранены тяжело.

Два часа. Шестая группа. Цех старого завода. Железные стены. Внутри десять человек. Наёмники в мультикаме. Ренегаты. Укреплённая позиция. Бойницы.

РПГ в стену. Пролом. Штурм через дыру. Бой тридцать минут. Все десять врагов мертвы.

Потери. Четверо убитых. Семь раненых.

Три часа. Первая группа. Пророк останавливается. Замирает. Голова поворачивается на восток.

— Снайперы. Чувствую снова. Далеко. Тридцать километров. Уходят быстро. Транспорт. Мотоциклы или машина.

— Догоним?

— Нет. Слишком быстро. Слишком далеко.

Забыйягода смотрит на восток. Матерится. Достаёт рацию.

— Всем группам. Цель ушла. Возвращаемся на блокпост. Конец зачистки.

Четыре часа. Сбор у западных ворот. Подсчёт потерь.

Тринадцать убитых. Двадцать два раненых.

Враги. Двадцать один труп. Ренегаты. Наёмники.

Лях и Шрам ушли. Живые.

Забыйягода стоит перед носилками. Тринадцать. Накрытые плащ-палатками. Кровь просачивается.

Ковалёв. Дроздов. Петренко. Сидорчук. Ещё девять. Знал всех. Имена. Лица. Службу.

Коржов рядом.

— Хороший результат.

— Правда, вот статистика... Тринадцать наших сгинули. Снайперы ушли. Это провал.

— Они далеко. Но вернутся. Халецкий платит.

— Вернутся. И убьют ещё. Пока мы не найдём того, кто сливает информацию.

— Что будем делать?

Забыйягода затягивается. Смотрит на блокпост. Прожектора. Вышки. Казармы.

— Вернёмся. Похороним своих. Потом найдём крота внутри. Вычислим. Разберёмся с ним. После — снова в Зону. Лях и Шрам не могут бегать вечно. Пророк их найдёт. Рано или поздно. Найдёт — убьём. Обоих.

Пять часов. Колонна возвращается на блокпост. Тринадцать носилок несут на руках. Двадцать два раненых идут сами или с поддержкой.

Западные ворота открываются.

Забыйягода входит первым. Через двор. К командному пункту. Не оборачивается.

За спиной носят мертвых в морг. Раненых в госпиталь.

Кабинет. Дверь закрывается. Тишина.

Прапор садится за стол. Достаёт сигарету. Закуривает. Дым поднимается к потолку.

Тринадцать мертвых за один день. Медведев, Левицкий, Панин, Григорьев до этого. Семнадцать за две недели.

Сто пятьдесят девять осталось. Минус двадцать два раненых. Сто тридцать семь боеспособных.

Забыйягода затягивается. Смотрит в окно. Вечереет. Серое небо. Холодное.

Стук в дверь.

— Войдите.

Коржов.

— Товарищ прапорщик. Ребят похоронят завтра утром. Раненые в госпитале. Четверо в тяжёлом состоянии. Врачи не уверены.

— Значит, может быть...

— Да.

Молчание.

— Прапор... мы их достанем? Ляха и Шрама?

Забыйягода смотрит на него. Долго.

— Достанем. Вопрос времени.

— А если снова предупредят?

— Найдём того, кто сливает. Сидоренко. Рыбаков. Левченко. Один из них. Или все трое. Завтра начну искать. Найду — разберусь. Перекрою канал утечки. Тогда снайперы останутся слепыми.

Коржов кивает. Не очень уверенно.

— Свободен.

Коржов уходит. Дверь закрывается.

Прапор остаётся один. Курит. Смотрит на карту. Зона. Блокпост в центре. Враги кругом.

Встаёт. Подходит к окну.

Темнеет быстро. Прожектора включаются один за другим. Вышки. Периметр светится.

Блокпост живёт. Дышит. Готовится к ночи.

Но тринадцать больше не дышат. Лежат в морге. Ждут завтрашних похорон.

Это только начало. Забыйягода знает. Чувствует.

Война только началась.

Забыйягода отходит от окна. Гасит свет. Ложится на койку. Ботинки не снимает.

Закрывает глаза.

Но сон не приходит. Долго.

Видит лица. Тринадцать мёртвых. Смотрят на него. Молчат. Обвиняют.

Открывает глаза. Смотрит в потолок. В темноту.

— Найду их всех, — говорит тихо в пустоту. — Ляха. Шрама. Халецкого. Всех, кто вас убил. Обещаю.

Тишина.

Только ветер за окном. Зона дышит. Ждёт.

Всегда ждёт.

И Забыйягода знает — она дождётся. Рано или поздно.

Все здесь мертвецы. Просто некоторые ещё не знают.

Он закрывает глаза снова.

На этот раз проваливается в тяжёлый сон. Без снов. Без кошмаров.

Просто тьма...

Глава 4

День третий после большой зачистки. Шесть утра. Забыйягода собирает группу. Двадцать человек. Коржов. Бондарь. Лучшие бойцы.

На столе карта. Красные кружки. Пять точек.

— Бандитские базы. Серые волки. Шакалы. Воронья банда. Кто-то из них работает с Халецким. Может все. Идём по порядку. Зачищаем. Допрашиваем. Ищем наёмников.

Коржов смотрит на карту.

— Прапор, это нейтральные группировки. Мы с ними не воюем. Договорённости есть.

— Были. Теперь нет. Кто-то помогает наёмникам. Прячет. Снабжает. Информирует. Найдём кто.

— Как будем действовать?

— Быстро. Жёстко. Без предупреждений.

Семь утра. Первая база. Серые волки. Старый склад за посёлком Ясная Поляна. Группа окружает. Тихо.

Забыйягода впереди. Автомат наготове. Дверь. Удар ногой. Открывается.

Внутри пятеро. Бандиты. Спят. Один у печки. Греется.

— Руки на голову. Все. Сейчас.

Бандиты вскакивают. Один тянется к автомату. Забыйягода стреляет. Короткая очередь. Три пули в грудь. Падает.

Остальные руки вверх.

— На колени.

Становятся. Быстро.

Прапор подходит к главарю. Шрам через всё лицо. Кличка Шакал. Известный.

— Наёмники. Поляки. Где?

— Не знаю.

Забыйягода бьёт прикладом. В лицо. Нос хрустит. Кровь. Шакал падает.

— Где наёмники?

— Не знаю, блядь! Правда не знаю!

— Лях и Шрам. Снайперы. Где база?

— Не знаю! Мы с ними не работаем!

Прапор смотрит на остальных.

— Кто знает?

Молчат. Трясутся.

Забыйягода стреляет. В ногу ближайшему. Крик. Корчится.

— Кто знает?

Второй орёт.

— Воронья банда! Они с поляками! Мы только слышали! Не работали!

— Где Воронья банда?

— Завод. Старый. Северный сектор. Цех номер три.

Забыйягода смотрит на Коржова.

— Свяжи их. Оставь двоих караулить. Остальные со мной.

Восемь тридцать. Завод. Северный сектор. Цех три. Ворота заварены. Окна забиты.

Группа окружает. РПГ в ворота. Взрыв. Металл разлетается. Дыра.

Штурм.

Внутри десять человек. Бандиты. Стреляют. Баррикады из бочек.

Перестрелка. Гранаты. Дым. Взрывы.

Пять минут. Тишина. Шесть бандитов мертво. Четверо сдаются.

Забыйягода подходит. Главарь. Ворон. Старый. Шестьдесят лет. Седой.

— Поляки. Где?

— Ушли. Вчера. Мы прятали их три дня. Ушли на восток.

— Куда?

— Не знаю. Не сказали.

Прапор бьёт его. Кулаком. В живот. Ворон сгибается. Кашляет.

— Куда ушли?

— Не знаю! Заплатили. Ушли. Всё!

— Сколько их было?

— Трое. Говорили плохо по-русски.

— Лях и Шрам с ними?

— Нет. Только поляки.

Забыйягода разворачивается. Матерится. Бьёт кулаком по стене. Кожа лопается. Кровь на костяшках.

Коржов подходит.

— Прапор...

— Связать их. Оставить охрану. Дальше.

Одиннадцать утра. Третья база. Шакалы. Подвал старого дома. Группа врывается.

Внутри семеро. Сопротивляются. Стреляют.

Забыйягода не ждёт. Гранаты внутрь. Три штуки. Взрывы.

Штурм. Все семеро мертвы. Никого живого.

Коржов осматривает тела.

— Прапор, они все мертвые. Допросить некого.

— Ищи документы. Всё что есть. Быстро.

Обыск. Десять минут. Ничего. Тряпьё. Патроны. Водка.

Забыйягода стоит среди трупов. Дышит тяжело. Руки сжаты в кулаки. Кровь на костяшках не высохла.

— Дальше.

Час дня. Четвёртая база. Чёрные лисы. Новая группировка. База в бункере. Входа два. Группа делится.

Одновременный штурм. Гранаты. Взрывы. Дым.

Внутри восемь человек. Стреляют. Отступают вглубь.

Забыйягода идёт первым. Автомат на автомате. Стреляет. Не целится. Просто стреляет.

Бандиты падают. Один. Второй. Третий.

Остальные сдаются. Руки вверх. Кричат.

— Не стреляйте! Сдаёмся!

Прапор подходит. Бьёт первого прикладом. Падает. Второго. Третьего.

— Наёмники! Где!

Все орут сразу. Путаются. Один кричит.

— Ушли! Неделю назад! На юг! К Припяти!

— Врёшь!

— Не вру! Правда! Видел их! Снайперы? Ушли на юг!

Забыйягода хватает его за горло. Поднимает. Прижимает к стене.

— Когда?

— Неделю! Клянусь!

— Врёшь!

— Не вру! Правда!

Прапор сжимает сильнее. Бандит хрипит. Лицо синеет.

Коржов хватает прапора за руку.

— Товарищ прапорщик! Он задохнётся!

Забыйягода не слышит. Сжимает. Бандит перестаёт дёргаться.

— Прапор!

Забыйягода разжимает пальцы. Бандит падает. Кашляет. Хрипит. Живой.

Прапор разворачивается. Выходит из бункера. Дневной свет бьёт в глаза. Останавливается. Дышит тяжело.

Коржов выходит следом.

— Прапор, может хватит? Четыре базы за день. Результата нет. Наёмники ушли. Может отступили из района.

Забыйягода смотрит на него. Глаза красные. Безумные почти.

— Есть ещё одна база. Пятая. Идём.

— Прапор...

— Идём, я сказал!

Коржов молчит. Кивает.

Три часа. Пятая база. Старая ферма. Последняя в списке.

Группа подходит. Тихо.

Ферма пустая. Совсем. Никого.

Обыск. Ничего. Даже следов недавних нет.

Забыйягода стоит посреди двора. Смотрит на пустые здания.

Коржов рядом.

— Прапор, их здесь нет. Может никогда не было.

Тишина.

Забыйягода поворачивается. Идёт к сараю. Внутри старые ящики. Мусор. Тряпки.

Бьёт ногой по ящику. Разлетается. Ещё удар. Ещё.

Хватает доску. Бьёт по стене. Раз. Два. Три. Доска ломается.

Стоит. Дышит. Руки трясутся.

Коржов у входа. Молчит. Остальные тоже. Смотрят. Боятся подойти.

Забыйягода выходит. Лицо серое. Глаза мёртвые.

— Возвращаемся.

Пять часов. Блокпост. Западные ворота.

Группа входит. Двадцать человек. Все целые. Без потерь. Но лица угрюмые. Молчаливые.

Забыйягода идёт через двор. Прямо. Не смотрит по сторонам.

Каморка. Дверь. Захлопывается.

Внутри темно. Прапор не включает свет. Садится на койку. Опускает голову в руки.

Пять баз. Тридцать бандитов. Четырнадцать мертвых. Шестнадцать допрошенных.

Результат. Ноль.

Информация сливается. Постоянно. Кто-то внутри работает против него.

Забыйягода сжимает кулаки. Боль в костяшках. Кровь засохла.

Он думает.

Медведев мёртв. Левицкий мёртв. Панин мёртв. Григорьев мёртв. Тринадцать парней ещё вчера. Может семнадцать, если четверо в госпитале не выживут.

Тридцать человек за две недели.

Война идёт и он проигрывает.

Прапор встаёт. Подходит к зеркалу. Смотрит на себя.

Лицо серое. Глаза красные. Щетина. Синяки. Кровь на руках.

Чужое лицо. Не его.

Он думает о том, что сегодня чуть не задушил человека. Просто так. За информацию. Которой у того не было.

Ещё немного — и был бы труп. Бессмысленный. Лишний.

Забыйягода понимает. Он звереет. Теряет контроль. Война меняет его.

Он видел таких. Офицеров, которые срывались. Начинали убивать всех подряд. Своих. Чужих. Без разницы.

Кончали плохо. Всегда.

Пуля в затылок от своих. Или самоубийство. Или Зона забирала.

Прапор отворачивается от зеркала. Садится за стол. Достаёт сигарету. Закуривает.

Руки дрожат. Немного. Но дрожат.

Он затягивается. Смотрит на карту. Зона. Блокпост. Враги.

Нужно остановиться. Взять паузу. Подумать. Спланировать.

Но времени нет. Каждый день промедления — ещё один труп.

Стук в дверь.

— Войдите.

Коржов.

— Товарищ прапорщик. Доклад. Пять баз зачищены. Четырнадцать врагов убито. Шестнадцать взято. Допрошены. Результат — наёмники ушли. Направление юг или восток. Точно неизвестно.

— Лях и Шрам?

— Тоже ушли.

Забыйягода затягивается.

— Что с пленными?

— Связаны. Под охраной. Что делать с ними?

Прапор молчит. Думает.

— Отпустить.

— Отпустить?

— Да. Они не знают ничего. Бесполезны. Пусть идут.

Коржов удивлён. Но кивает.

— Прапор... сегодня... вы чуть не...

— Знаю.

Молчание.

— Это война меня меняет, — говорит Забыйягода тихо. — Или я сам меняюсь. Не знаю. Чувствую как звереешь. Как контроль уходит. Как злость берёт верх.

— Что будете делать?

— Не знаю. Остановиться нельзя. Враги не остановятся. Но так долго не протяну. Сорвусь. Убью кого-то из своих. Или себя.

Коржов молчит.

— Нужно найти предателя, — продолжает прапор. — Того, кто сливает. Перекрыть канал. Тогда враги ослепнут. Станут уязвимы. Тогда убьём.

— Как искать?

— Завтра. Сидоренко. Рыбаков. Левченко. Один из них. Вычислю. Разберусь.

— А сегодня?

— Сегодня отдых. Всем. Ты свободен.

Коржов уходит.

Забыйягода остаётся один. Курит. Смотрит в окно.

Темнеет. Прожектора включаются. Блокпост живёт.

Но прапор чувствует. Внутри что-то сломалось. Сегодня. Когда душил бандита. Когда рычал как зверь.

Граница стёрлась. Между человеком и монстром.

Медведев перешёл её. Стал Пророком. Вещью в костюме.

Забыйягода тоже переходит её. Медленно. Но верно.

Он встаёт. Идёт к умывальнику. Смывает кровь с рук. Холодная вода. Красная. Потом розовая. Потом чистая.

Смотрит в зеркало. Чужое лицо смотрит в ответ.

— Ещё немного, — говорит он тихо. — Ещё немного и всё кончится. Так или иначе.

Зеркало молчит.

Забыйягода гасит свет. Ложится. Не раздеваясь.

Закрывает глаза.

Видит лица. Четырнадцать бандитов. Мёртвых. Тринадцать своих. Тоже мёртвых.

Все смотрят. Молчат. Ждут.

Ждут когда он придёт к ним.

Скоро. Очень скоро.

Если не остановится.

Но как остановиться, когда война не останавливается?

Прапор проваливается в сон. Тяжёлый. Без снов.

За окном Зона дышит. Ждёт.

Терпеливо.

Она всех дожидается. Рано или поздно.

И Забыйягода знает — его очередь близко.

Очень близко.

День четвёртый. Восемь утра. Западные ворота открываются со скрипом металла. Патруль выстраивается перед выходом.

Восемь человек. Сержант Кравчук командует. Двадцать три года. Полгода в Зоне. Хороший боец. Толковый.

Задача простая: периметр, пять километров, стандартный маршрут. Три часа туда-обратно. Рутина войны.

Коржов проходит вдоль строя, проверяет снаряжение. Рации. Магазины. Детекторы.

— Связь каждые полчаса. Без задержек. Видите что-то странное — докладываете сразу. Ясно?

— Так точно, товарищ капитан.

Ворота распахиваются шире. Восемь силуэтов идут в туман. Зона проглатывает их за секунды.

Забыйягода стоит у окна командного пункта. Не спал всю ночь. Вчерашнее не отпускает. Руки на горле бандита. Треск ломающейся доски. Собственный звериный рык. Что-то внутри ломается. Грань размывается между человеком и зверем.

Сигарета между пальцами. Дым поднимается к грязному потолку.

Рация шипит.

— Командный, пост один. Патруль вышел за периметр. Время ноль восемь ноль пять.

Дежурный отвечает коротко.

— Принял.

Прапор отворачивается. За столом развёрнута карта. Рядом список. Три фамилии написаны ровными печатными буквами. Сидоренко. Рыбаков. Левченко. Сегодня начнёт копать. Найдёт предателя. Обязательно.

Восемь тридцать. Рация трещит снова.

— Командный, патруль. Контрольная точка один пройдена. Обстановка спокойная.

— Принял. Продолжайте движение.

Забыйягода закуривает вторую сигарету. Смотрит на карту, но мысли где-то далеко.

Девять ноль-ноль. Очередной доклад.

— Командный, патруль. Контрольная точка два. Без происшествий.

— Принял.

Прапор затягивается. Выдыхает дым. Думает о предателе. Об агенте внутри. Кто-то сливает информацию постоянно. Снайперы уходят всегда вовремя. Кто-то их предупреждает.

Девять тридцать. Рация молчит.

Дежурный смотрит на часы. Хмурится. Ждёт ещё минуту. Нажимает передачу.

— Патруль, докладывайте обстановку. Приём.

Шипение эфира. Пустое. Глухое.

— Патруль, сержант Кравчук, приём.

Тишина.

Дежурный встаёт. Идёт быстро к Коржову. Тот поднимает голову от документов.

— Товарищ капитан, патруль не отвечает. Опаздывают на семь минут.

Коржов смотрит на часы. Хмурится. Идёт к командному пункту. Стучит. Входит без ответа.

— Прапор, патруль не выходит на связь.

Забыйягода поворачивается от окна.

— Сколько опаздывают?

— Семь минут.

— Рация могла отказать.

— Возможно.

Молчание. Тяжёлое. Нехорошее предчувствие.

Коржов смотрит на часы. Ещё три минуты. Десять минут задержки.

— Рация не может отказать у всех восьмерых одновременно, — говорит он тихо.

Забыйягода смотрит в окно. На Зону. На туман. На мёртвые деревья.

— Поднимай резервную группу. Двадцать человек. Полная боевая выкладка. Выходим через пять минут.

— Прапор, может, стоит подождать ещё...

— Поднимай. Сейчас.

Голос не терпит возражений.

Десять ноль-ноль. Резервная группа выходит через западные ворота. Забыйягода идёт первым. Коржов рядом. Двадцать бойцов следом. Автоматы на изготовку. Гранаты на разгрузках. РПГ у троих. Снайпер замыкает колонну.

Идут быстро. Почти бегом. Детекторы молчат. Аномалий на маршруте нет.

Контрольная точка один. Пусто. Только следы патруля в подтаявшем снегу. Свежие. Уходят дальше.

Контрольная точка два. Та же картина. Следы. Пусто. Тишина.

Лес становится гуще. Деревья смыкаются. Тропа сужается до метра. Туман стелется низко.

Пророк идёт рядом с прапором. Безликая фигура в сером костюме. Внезапно останавливается. Замирает как статуя.

Забыйягода поднимает сжатый кулак. Вся группа останавливается мгновенно.

— Что там? — шёпотом.

— Кровь. Впереди. Много крови.

Голос мёртвый. Механический. Без единой интонации.

— Живые есть?

Пророк замирает ещё больше. Голова слегка наклоняется. Слушает что-то недоступное другим.

— Никого живого. Все мертвы.

Забыйягода делает знак рукой. Группа разворачивается цепью. Автоматы вскинуты. Палец на скобе у каждого. Идут медленно. Каждый шаг выверенный. Осторожный.

Впереди просвет между деревьями.

Поляна.

Забыйягода выходит на край. Останавливается.

Восемь тел.

Прапор смотрит. Не моргает. Всё видит. Всё фиксирует.

Кравчук лежит почти в центре поляны. Лицом вниз. Спина прострелена. Три отверстия крупные. Сквозные. Кучная стрельба. Калибр 7.62. Автоматная очередь короткая. Профессиональная работа.

Ещё трое рядом с ним. Тоже лицом вниз. Тоже спины прострелены. У каждого по три-четыре входных отверстия. Близко друг к другу.

Четверо у противоположного края. Лежат кучей. Пытались бежать. Не успели. Стреляли в спины. На бегу. Точно.

Кровь повсюду. Чёрные лужи на белом снегу. Ещё дымятся на холоде.

Коржов выходит на поляну. Смотрит. Лицо каменеет. Подходит ближе. Осматривает расположение тел. Оценивает углы.

— Засада. Классическая. Дали выйти на открытое пространство. Окружили с трёх сторон. Открыли огонь одновременно по команде. Никто не успел даже развернуться.

Забыйягода опускается на одно колено рядом с Кравчуком. Переворачивает тело аккуратно. Мёртвое лицо. Глаза широко открыты. Смотрят в небо. Ничего не видят.

Двадцать три года. Хотел стать учителем истории. Улыбался за ужином.

Прапор закрывает ему глаза. Встаёт.

— Сколько стрелков было?

Коржов обходит поляну по периметру. Смотрит на землю. Гильзы валяются везде. Латунь блестит тускло. Считает позиции по расположению.

— Минимум двадцать стрелков. Может тридцать. Полукруг почти полный. Стреляли дисциплинированно. Короткие очереди. Без паники. Без лишних выстрелов. Профессионалы.

— Не бандиты, — констатирует прапор.

— Нет. Определённо не бандиты.

Бондарь обследует край поляны. Останавливается у большого дуба. Наклоняется. Поднимает что-то с земли. Рассматривает. Подходит к прапору молча. Протягивает находку.

Нашивка. Красная ткань. Эмблема узнаваемая. Череп в пятиконечной звезде.

Долг.

Забыйягода берёт нашивку. Смотрит на неё долго. Пальцы медленно сжимаются в кулак. Ткань мнётся. Череп искажается.

— Долг, — говорит он тихо. — Долговцы расстреляли наш патруль.

Вся группа замирает. Двадцать человек стоят неподвижно. Смотрят на восемь трупов. На нашивку в кулаке прапора. На его лицо.

Коржов делает осторожный шаг ближе.

— Они считают нас врагами. После битвы за блокпост. Помните? Двадцать долговцев-зомби атаковали нас. Монолит превратил их в зомби и направил. Мы не знали. Убили всех. Долг решил, что мы сделали это намеренно.

— Монолит их превратил, — говорит Забыйягода. — Мы просто защищались.

— Для них это неважно. Двадцать их бойцов мертвы. Кто-то должен был ответить. Мы ответили своими жизнями. Теперь они убили восемь наших. Считают счёт выровненным.

Прапор встаёт. Смотрит на восемь тел.

Кравчук. Двадцать три. Учитель.

Петров. Двадцать пять. Жена Ольга в Киеве. Дочь Катя три года.

Гришин. Двадцать. Призывник. Месяц в Зоне.

Остальные пятеро. Все молодые. Все служили. Все живые три часа назад.

Теперь восемь трупов с дырами в спинах.

— Знают они правду или нет — теперь без разницы, — голос прапора ровный, холодный, жёсткий. — Восемь моих людей мертвы. Расстреляны как собаки. Это война.

— Прапор, — Коржов говорит тихо, осторожно. — Долг — крупная военизированная группировка. Сотни бойцов. Несколько укреплённых баз. Тяжёлое вооружение. Дисциплина. Мы не потянем войну на два фронта одновременно. Халецкий со снайперами и наёмниками — одна сторона. Долг — другая. У нас сто тридцать семь боеспособных.

— Значит, будем воевать на два фронта.

— Мы не выдержим.

— Выдержим. Или погибнем. Третьего не дано.

Коржов молчит. Понимает — спорить бесполезно.

— Что будем делать?

— Забираем тела. Везём на блокпост. Хороним как положено. Потом отвечаем.

— Как именно?

— Кровью.

Группа начинает собирать трупы. Достают носилки складные из рюкзаков. Восемь носилок. Мёртвые тела тяжёлые. Всегда тяжелее живых.

Забыйягода стоит в стороне от суеты. Смотрит на лес вокруг. На мёртвые деревья. На серое небо сквозь голые ветки.

Где-то там долговцы возвращаются на свою базу. Довольные работой. Восемь военных уничтожено. Засада идеальная. Враги наказаны за двадцать погибших братьев.

Прапор разжимает кулак. Смотрит на нашивку. Красная ткань. Череп в звезде. Убирает в нагрудный карман.

Медведев. Левицкий. Панин. Григорьев. Тринадцать позавчера. Восемь сегодня.

Тридцать восемь за две недели войны.

Враги повсюду. Теперь и Долг присоединился.

Кольцо. Сжимается день за днём.

Коржов подходит.

— Товарищ прапорщик, тела собраны.

— Идите. Я пройдусь ещё.

— Один? Это опасно. Зона. Враги могут быть рядом.

Забыйягода смотрит на капитана. Взгляд тяжёлый. Пустой. Мёртвый почти.

Коржов замолкает. Кивает молча. Разворачивается. Уходит с группой.

Прапор остаётся один на окровавленной поляне. Смотрит на чёрные пятна крови на белом снегу. Восемь жизней пролито здесь за десять минут.

Достаёт сигарету. Закуривает. Руки абсолютно ровные. Давно не дрожат. Может, никогда больше не будут.

Думает.

Долг убил восемь человек. За что? За двадцать долговцев-зомби. За провокацию Монолита. За чужую вину.

Справедливо ли это? Нет.

Имеет ли значение? Нет.

Долг считает блокпост врагом. Значит, блокпост для них враг. Логика войны простая. Жестокая. Безжалостная. Убей или убьют.

Затягивается. Дым обжигает лёгкие. Выдыхает медленно.

Вспоминает Кравчука. Молодое лицо. Улыбка. Рассказывал вечерами о планах после службы. Хотел вернуться домой. Поступить в педагогический. Преподавать историю в школе. Мечтал.

Теперь не вернётся. Не поступит. Не будет преподавать. Лежит на носилках с тремя дырами в спине.

Прапор тушит окурок об дерево. Разворачивается. Уходит с поляны тем же путём.

Решение принято твёрдо. Окончательно.

Долг ответит. За Кравчука. За Петрова. За Гришина. За остальных пятерых.

Ответит кровью своих бойцов.

Час дня. Блокпост. Морг в холодном подвале.

Восемь новых носилок под серыми плащ-палатками. Ровные ряды мёртвых.

Забыйягода стоит между рядами. Смотрит на очертания под тканью. Не поднимает края. Знает, что там. Видел на поляне. Помнит каждое лицо.

Коржов стоит у двери. Ждёт.

— Товарищ прапорщик, похороны назначены на завтра. Утро. Восемь ноль-ноль. Всех вместе.

— Собери всех офицеров, — говорит прапор, не оборачиваясь. — Совещание обязательное. Через час. Командный пункт.

— Какая тема обсуждения?

— Война с Долгом.

Коржов молчит несколько долгих секунд. Потом кивает хотя прапор этого не видит.

— Будет исполнено.

Уходит. Дверь закрывается с металлическим эхом.

Забыйягода остаётся один с мертвецами. Двадцать один труп. Четырнадцать дней.

Думает о том, что скоро будет лежать здесь сам. Под такой же плащ-палаткой. В таком же ряду. Холодный. Мёртвый.

Вопрос только когда. Неделя? Две? Месяц?

Неважно уже.

Два часа дня. Командный пункт. Совещание.

Все офицеры собрались. Лица угрюмые. Молчаливые. Напряжённые.

Забыйягода стоит у большой карты на стене. Показывает точку красным маркером.

— Здесь уничтожен наш патруль. Восемь человек. Засада профессиональная. Исполнители — бойцы группировки Долг.

Тяжёлое молчание давит на всех.

— Причина. После битвы за блокпост двадцать долговцев-зомби атаковали нас. Монолит превратил их и направил как оружие. Мы этого не знали. Защищались. Убили всех двадцать. Долг решил, что это было намеренное уничтожение их людей. Считают нас виновными.

— Но это же была провокация Монолита, — говорит Бондарь.

— Для них неважно. Двадцать их бойцов мертвы. Кто-то должен был ответить. Теперь восемь наших мертвы. Они считают счёт выровненным.

— Что вы предлагаете? — спрашивает Коржов.

— Ответный удар. Их передовая база. Быстрая операция. Жёсткое исполнение. Потери с их стороны должны быть значительные. Болезненные. Они должны понять раз и навсегда — с блокпостом номер двенадцать так нельзя.

— Прапор, — Сидорчук осторожно. — Долг — это крупная военизированная организация. Сотни хорошо обученных бойцов. Несколько укреплённых баз. Тяжёлое вооружение. Артиллерия. Мы понесём серьёзные потери. Очень серьёзные.

— Понесём, — соглашается Забыйягода спокойно. — Но если не ответим сейчас, они будут убивать нас дальше. Методично. По восемь. По десять. Пока не добьют всех до последнего.

— А если ответим, начнётся полномасштабная война открытая.

— Уже началась. Они начали первыми. Восемь трупов на поляне — это объявление войны. Мы просто примем вызов и продолжим.

Тишина тяжёлая.

— Мы физически не потянем две полномасштабные войны одновременно, — говорит Коржов тихо, но твёрдо. — Халецкий со снайперами и наёмниками — это одна война. Долг с сотнями бойцов — вторая война. У нас всего сто тридцать семь боеспособных на данный момент. Против сотен врагов с двух сторон.

— Значит, будем воевать умнее их, — отвечает прапор. — Не в лоб как они ожидают. Тактически. Хитро. Точечные удары. Диверсии. Засады. Партизанская война.

— Конкретный план?

Забыйягода показывает на карте точку севернее блокпоста.

— Их передовая оперативная база. Старый металлургический завод. Цех номер пять. Разведка докладывает примерно тридцать постоянно находящихся там бойцов. Укрепления средней степени. Ночной рейд. Взрывчатка. Быстрый отход до рассвета.

— Когда планируете операцию?

— Сегодня ночью. Два часа. Выход в двадцать три ноль-ноль.

Офицеры переглядываются. Удивление. Недоверие. Страх.

— Это безумие, — произносит Панченко. — Нужна серьёзная подготовка. Детальная разведка местности. Продуманный план эвакуации раненых.

— Разведка будет. Пророк пройдёт перед основной группой. Покажет точное расположение противника. План эвакуации — обратно тем же маршрутом. Быстро и тихо.

— Сколько людей в группе?

— Тридцать отборных бойцов. Взрывчатка. РПГ. Автоматы. Гранаты. Снайперы.

— Ожидаемые потери?

— Будут. Но приемлемые для выполнения задачи.

Долгая тяжёлая пауза. Никто не хочет первым нарушить молчание.

Коржов вздыхает.

— Я поведу штурмовую группу.

— Нет, — Забыйягода качает головой резко. — Ты нужен здесь. Блокпост нельзя оставлять без командования на случай атаки. Я пойду. Поведу группу лично.

— Прапор, вы не можете идти лично в...

— Мои люди мертвы, — прерывает прапор. Голос жёсткий как сталь. — Кравчук. Петров. Гришин. Остальные пятеро. Я веду ответный удар. Лично. Это не обсуждается.

Коржов смотрит на лицо прапора. Каменное. Абсолютно мёртвое. Глаза пустые. Холодные как лёд.

Кивает медленно.

— Понял. Будет исполнено, товарищ прапорщик.

— Свободны. Готовьтесь. Инструктаж в двадцать два тридцать. Выход ровно в двадцать три ноль-ноль. Полная боевая выкладка. Боезапас на два серьёзных боя минимум.

Офицеры расходятся молча. Понимают — сегодня ночью начнётся новая кровавая война.

Забыйягода остаётся один в командном пункте. Смотрит на карту. На красную точку. Завод. Цех пять. Тридцать долговцев внутри. Может больше.

Сегодня ночью Долг узнает цену за восемь жизней.

Узнает цену крови. В огне. В смерти.

Прапор убирает нашивку обратно. Закуривает. Подходит к окну.

За стеклом вечереет быстро. Небо серое. Тяжёлое. Облака низкие. Может снег пойдёт.

Глава 5

Двадцать три ноль-ноль. Западные ворота открываются бесшумно — смазали заранее.

Тридцать теней выходят в Зону. Забыйягода впереди. Лицо вымазано сажей. Камуфляж тёмный, без опознавательных знаков. Автомат АК-74М с глушителем. Нож на поясе. Четыре гранаты на разгрузке.

Коржов остаётся у ворот. Смотрит, как призраки растворяются в темноте.

— Вернитесь живыми, — говорит тихо в пустоту.

Ночь холодная. Минус двенадцать. Луна за облаками. Темнота плотная.

Пророк ведёт колонну. Безликая фигура в костюме едва различима впереди. Обходит аномалии в абсолютной темноте. Чувствует их без детектора.

Час быстрого марша. Бесшумно. Тридцать призраков по мёртвому лесу.

Завод показывается впереди. Старый металлургический комбинат. Три разрушенных корпуса. Цех номер пять справа. Окна светятся тускло — керосиновые лампы внутри.

Группа останавливается за деревьями. Триста метров до цели.

Пророк замирает. Голова медленно поворачивается. Сканирует.

— Тридцать два человека внутри здания. Двое снаружи на патрулировании. Северная сторона периметра. Проходят круг каждые десять минут.

— Где сейчас? — шёпотом спрашивает Забыйягода.

— Восточная стена. Движутся на юг. Через три минуты повернут на запад.

— Вооружение внутри?

— Автоматы стандартные. Два станковых пулемёта. Много ручных гранат. Один РПГ. Снайперской винтовки не чувствую.

Прапор вглядывается в здание. Высчитывает углы, расстояния, время. Планирует быстро.

Делает три знака рукой. Группа бесшумно расходится на три отделения по десять человек в каждом.

Бондарь ведёт первое. Левый фланг к западной стене.

Сидорчук — второе. Правый фланг к восточной стене.

Забыйягода — третье. Центр. Главный вход.

Прапор показывает на часы. Все синхронизируют время. Две минуты пятнадцать секунд до начала штурма.

Все замирают в темноте. Ждут. Дышат медленно. Контролируют пульс.

Патруль появляется из-за угла здания. Двое долговцев. Автоматы на плечах небрежно. Идут медленно, расслабленно. Один что-то рассказывает. Другой смеётся негромко.

Прапор смотрит. Ждёт. Патруль проходит южную стену. Поворачивает на западную сторону.

Тридцать секунд до начала.

Забыйягода поднимает руку. Три пальца. Два. Один.

Кулак резко сжимается.

Движение одновременное.

Три отделения срываются с мест. Быстро. Бесшумно. Тени по снегу к стенам.

Первое отделение к окнам слева. Бондарь показывает жестами. Двое бойцов быстро закладывают пластит под несущую стену. Заряды мощные. Детонаторы с таймером — тридцать секунд.

Второе отделение к окнам справа. То же самое. Взрывчатка под фундамент. Таймеры синхронизированы.

Третье отделение к главному входу. Забыйягода впереди. Дверь железная, старая, ржавая, но замок крепкий советский.

Прапор показывает жестом. Сапёр быстро ставит направленный заряд на замочный механизм. Детонатор — пятнадцать секунд.

Все отходят от дверей и окон. Прижимаются к стенам с боков. Автоматы готовы.

Десять секунд. Пять. Три.

Взрыв у главного входа. Дверь вылетает внутрь с грохотом. Металл звенит по бетонному полу.

Мгновенно два мощных взрыва по флангам. Стены частично рушатся. Кирпичная кладка сыплется. Пыль столбом.

Забыйягода врывается первым через дымящийся проём. Автомат на уровне груди. Фонарь на стволе включается. Луч режет темноту коридора.

Коридор узкий. Бетонные стены. Справа первая дверь распахивается резко. Долговец выскакивает с автоматом. Не успевает поднять ствол.

Прапор стреляет мгновенно. Три пули кучно в грудь. Глушитель работает — тихое цоканье. Долговец падает назад. Глаза широко открыты от удивления.

Дальше по коридору быстрым шагом. Вторая дверь слева. Приоткрыта. Свет пробивается изнутри. Голоса встревоженные.

Выдёргивает гранату РГД-5. Чеку. Бросает точно через щель. Отворачивается за угол.

Взрыв внутри. Оглушительный в замкнутом пространстве. Крики обрываются резко.

Прапор врывается следом. Трое долговцев внутри. Оглушены взрывом. Кровь течёт из ушей. Один тянется к автомату на столе дрожащей рукой.

Короткая очередь. Падает. Второй поднимает руки вверх. Открывает рот — хочет что-то сказать. Прапор стреляет. Падает на бок. Третий бросается к выбитому окну. Очередь в спину. Замирает на подоконнике. Сползает вниз.

Слева по коридору мощные взрывы. Длинные автоматные очереди. Крики. Отделение Бондаря работает методично.

Справа идентичная картина. Сидорчук зачищает восточное крыло.

Забыйягода движется дальше. Металлическая лестница, ржавая, ведёт в подвал. Спускается быстро. Двое бойцов следом прикрывают.

Внизу длинный коридор. Двери по обеим сторонам. Под потолком тускло горят лампочки.

Первая дверь справа. Открыта настежь. Импровизированный склад. Деревянные ящики. Выцветшие надписи — патроны, гранаты. Людей нет.

Вторая дверь слева. Плотно закрыта. Прапор пинает ногой резко. Дверь вылетает с петель. Внутри четверо долговцев за столом. Карты разбросаны. Бутылка водки. Играли. Вскакивают испуганно.

Длинная очередь на автомате. Все четверо падают одновременно. Кровь брызгает на карты, на стены, на потолок.

Третья дверь в конце коридора. Металлическая усиленная. Дополнительно укреплённая. Серьёзный замок.

— Взрывчатку сюда, — командует Забыйягода коротко.

Сапёр быстро лепит пластит вокруг замка и петель. Детонатор. Все отходят за угол коридора.

Взрыв мощный. Дверь вылетает внутрь вместе с куском стены.

Внутри просторное помещение. Десять долговцев. Все хорошо вооружены. Автоматы в руках. Ждали штурма. Открывают огонь немедленно.

Очереди бьют по стенам коридора. Бетонная крошка сыплется. Прапор достаёт две гранаты. Выдёргивает обе чеки. Бросает одну за другой с интервалом в секунду.

Два взрыва подряд. Крики переходят в стоны. Густая тишина.

Забыйягода выглядывает из-за угла осторожно. Плотный дым. Запах пороха и крови. Разбросаны куски тел. Никто не шевелится. Стоны прекратились.

Рация на поясе трещит.

— Прапор, первое отделение докладывает. Зачистка завершена. Восемь целей нейтрализовано. Потери отсутствуют.

— Прапор, второе отделение. Зачистка полная. Девять целей уничтожено. Без потерь.

Забыйягода нажимает передачу.

— Третье отделение. Подвал зачищен полностью. Четырнадцать целей. Поднимаюсь наверх. Жду на сборном пункте.

Поднимается по лестнице обратно. Главный цех. Большое пространство. Заржавелые старые станки. Отделения уже собрались.

Бондарь подходит с докладом.

— Товарищ прапорщик, полный подсчёт — тридцать один труп противника. Патруль снаружи ликвидирован бесшумно ножами. Наши потери — ноль. Ранений нет.

Забыйягода оглядывает цех. Трупы везде. Лужи крови. Густой запах смерти.

— Собрать всё ценное. Оружие в приоритете. Боеприпасы. Всё что можем унести. Пять минут работы.

Группа действует слаженно. Автоматы с трупов. Полные магазины. Гранаты с разгрузок. РПГ с гранатами. Два тяжёлых ящика патронов тащат вчетвером.

— Поджигаем всё, — приказывает прапор.

Канистры с бензином находят в углу. Разливают по всему цеху щедро. По коридорам. По подвалу. Резкий запах топлива.

Забыйягода достаёт зажигалку. Чиркает. Бросает в лужу бензина. Огонь вспыхивает мгновенно. Языки пламени быстро бегут по полу.

— Отход немедленно.

Группа выходит организованно через главный вход. Быстро, но без паники. Завод полыхает за спинами. Огонь пожирает мёртвых внутри.

Два ноль-ноль. Обратный марш через лес. Темнота. Холод. Быстрый темп.

Три тридцать пять. Западные ворота блокпоста. Группа входит строем. Все целые. Трофеи несут в восемь рук — тяжёлые.

Коржов встречает у ворот. Смотрит на людей, на добычу, на прапора.

— Результат операции?

— Тридцать один ликвидирован. База полностью уничтожена огнём. Наши потери — ноль.

Коржов внимательно смотрит на лицо прапора. Сажа. Пот. Глаза горят холодным огнём изнутри.

— Это только начало их конца, — тихо говорит Забыйягода.

***

День пятый. Десять ноль-ноль утра. Разведка приносит сводку. Долг обнаружил сожжённую базу на рассвете. Тридцать один труп опознан. Здание полностью сгорело. Оружие исчезло.

Командование Долга в ярости. Экстренное совещание. Блокпост номер двенадцать объявлен главным врагом. Официальная война. Без переговоров.

Забыйягода слушает доклад молча. Курит у окна. Смотрит на Зону.

— Хорошо, — спокойно говорит. — Пусть объявляют что хотят. Теперь узнают, с кем начали войну.

Вечер того же дня. Восемнадцать ноль-ноль. Срочное совещание офицеров.

— Вторая операция проводится сегодня ночью, — Забыйягода показывает на карте маршрут. — Их конвой снабжения. Разведка подтверждает движение в двадцать один ноль-ноль. Три грузовика средней грузоподъёмности. Охрана примерно двадцать бойцов. Маршрут точно известен — идут по главной дороге.

Палец стучит по точке на карте.

— Засада здесь. Старый мост через овраг. Узкое место. Подорвём направленными зарядами первую и последнюю машины. Зажмём конвой между взрывами. Уничтожим перекрёстным огнём.

— Сколько людей требуется? — спрашивает Коржов.

— Двадцать пять бойцов. Противотанковые гранаты РПГ. Два станковых пулемёта. Четыре снайпера. Остальные автоматчики.

— Время выхода?

— Девятнадцать ноль-ноль. Необходимо заранее занять позиции до прихода конвоя.

***

Девятнадцать тридцать пять. Мост через глубокий овраг. Группа заняла идеальные позиции. Двадцать пять человек растянулись вдоль дороги с обеих сторон. Невидимы в темноте и кустах.

Забыйягода с РПГ за толстым дубом. В десяти метрах справа снайпер устроился на возвышении. Слева пулемётчик с ПКМ за валуном.

Двадцать один ноль-семь. Звук моторов вдалеке. Жёлтые фары режут темноту.

Конвой показывается. Три грузовика «Урал», старые армейские. Кузова крыты брезентом. Расстояние между машинами ровно по двадцать метров.

Первый грузовик выезжает на мост. Середина пролёта. Прапор спокойно прицеливается. Медленный выдох. Плавный спуск.

Выстрел. Граната летит точно. Попадание в кабину. Яркий взрыв. Машина встаёт мёртво. Загорается. Водитель и пассажир мгновенно мертвы.

Третий грузовик ещё не на мосту. Боец с другой стороны стреляет вторым РПГ. Взрыв под кабиной. Машина полностью блокирует дорогу. Горит.

Второй грузовик посередине. Зажат между пожарами.

Задний борт резко открывается. Долговцы выпрыгивают. Около пятнадцати человек. Стреляют в окружающую темноту. Не видят конкретных целей.

Пулемёт справа первым открывает огонь. Длинная очередь трассирующими патронами. Долговцы падают как снопы. Пять. Шесть. Семь подряд.

Снайпер работает методично. Выстрел. Пауза две секунды. Ещё выстрел. Каждый точный. В голову. В грудь. Двое падают с пробитыми черепами.

Автоматные очереди со всех сторон одновременно. Долговцы в идеальной ловушке. На открытом пространстве. На свету горящих машин. Перекрёстный огонь убийственный.

Сопротивление быстро слабеет. Один за другим падают. Кто-то пытается укрыться за машиной — снайпер достаёт. Кто-то бежит в сторону — пулемёт косит.

Три минуты боя. Полная тишина.

Забыйягода встаёт из-за дерева. Выходит на дорогу осторожно. Автомат готов. Осматривает поле боя.

Двадцать два трупа. Все долговцы. Некоторые ещё дёргаются — добивает контрольными выстрелами.

— Забрать всё ценное. Оружие. Боеприпасы. Содержимое кузовов полностью. Работать быстро — пять минут.

Группа действует слаженно. Вскрывают ящики в кузовах ломами. Новые автоматы. Ящики патронов. Упакованные гранаты. Консервированные продукты. Дефицитные медикаменты. Всё грузят в рюкзаки и мешки.

Десять минут работы. Всё ценное изъято.

— Поджигаем транспорт. Отход немедленно.

Бензин из баков. Разливают щедро. Огонь. Три ярких факела на дороге освещают местность.

Группа уходит в темноту организованно.

Двадцать два тридцать. Блокпост. Западные ворота открываются.

— Результат? — Коржов у ворот.

— Двадцать два ликвидировано. Конвой полностью уничтожен. Снабжение захвачено. Наши потери — ноль.

***

День шестой. Раннее утро. Разведка экстренно докладывает.

Долг в частичной панике. Конвой не прибыл на базу назначения. Связь полностью потеряна. Выслали поисковую группу — двенадцать опытных бойцов. Маршрут известен.

Забыйягода внимательно слушает. Медленно курит. Долго смотрит на карту.

— Где эта поисковая группа сейчас?

— Вышли час назад с северной базы. Двенадцать хорошо вооружённых бойцов. Идут проверять место, где должен был проходить конвой.

Прапор пристально смотрит на карту. Палец останавливается на точке.

— Здесь их встретим. Густой лес. Узкая тропа. Классическая засада. Двадцать наших бойцов. Организованный выход через пятнадцать минут.

***

Одиннадцать ноль-пять. Густой лес. Узкая извилистая тропа. Группа Забыйягоды на идеальных позициях. Двадцать человек с обеих сторон тропы в зарослях. Абсолютно невидимы.

Пророк глухо шепчет.

— Приближаются. Точно двенцать человек. Движутся осторожно. Автоматы наготове. Ожидают опасности.

Прапор даёт бесшумный знак рукой. Все замирают статуями. Контролируют дыхание. Абсолютная тишина.

Долговцы появляются на тропе. Растянутая цепь. Осторожно. Напряжённо смотрят по сторонам. Автоматы на изготовку. Знают, что что-то не так.

Первый проходит мимо прапора. Максимум метр расстояния. Ничего не замечает.

Все двенадцать на тропе. В центре идеальной зоны поражения.

Забыйягода первым стреляет внезапно. Короткая точная очередь. Первый долговец падает лицом в снег.

Весь лес одновременно взрывается огнём. Перекрёстный огонь с двух сторон. Долговцы падают мгновенно. Не успевают даже развернуться к угрозе. Не успевают вскинуть автоматы. Просто падают.

Пять секунд непрерывной стрельбы. Резкая тишина.

Двенадцать трупов на тропе. В снегу. В крови.

— Оружие забрать. Боеприпасы. Быстрый отход.

Группа методично собирает трофеи. Уходит так же тихо, как пришла.

***

День седьмой. Утро. Разведка приносит новость.

Долг потерял ещё одну группу. Двенадцать опытных бойцов. Бесследно. Не вернулись. Не вышли на связь. Паника нарастает в рядах. Бойцы отказываются ходить в патрули малыми группами.

Забыйягода слушает. Улыбается впервые за неделю. Кривая хищная улыбка.

— Отлично. Пусть боятся патрулировать. Продолжаем давить.

Вечер. Очередное совещание.

— Их стратегический наблюдательный пост. Старая высокая водонапорная башня. Постоянно пять бойцов. Один снайпер. Один радист. Трое охраны. Круглосуточно наблюдают за дорогами. Докладывают любое движение командованию.

Коржов смотрит.

— Стандартная ночная операция?

— Нет. Работаем днём. Чистая снайперская работа. Я лично. Два лучших снайпера со мной. Скрытный подход ползком. Уничтожаем всех тихо. Без шума.

***

День восьмой. Четырнадцать ноль-ноль. Забыйягода с двумя лучшими снайперами. Медленно ползут к башне. Три с половиной часа ползком через заросли и овраги.

Семнадцать тридцать. Триста метров до цели. Останавливаются в идеальной позиции. Густые кусты. Лёгкое возвышение. Совершенно невидимы оттуда.

Прапор достаёт армейский бинокль. Осматривает цель.

Старая бетонная башня. Наверху на площадке трое долговцев. Один с биноклем смотрит на восток. Второй курит. Третий с рацией что-то передаёт. Внизу у основания двое. Один с автоматом на карауле. Другой сидит на ящике — перекур.

Прапор убирает бинокль. Достаёт СВД. Мощный оптический прицел. Спокойно прицеливается на радиста.

Жестами показывает снайперам цели. Первый стреляет по левому наверху. Второй — по правому наверху. Прапор — по центральному радисту.

Точная синхронизация. Показывает три пальца. Два. Один.

Три выстрела одновременно. Звуки сливаются в один.

Трое на башне тихо падают без криков. Мёртвые до удара о бетон.

Внизу двое резко вскакивают. Испуганно смотрят наверх. Не понимают, что произошло.

Прапор спокойно перезаряжает. Прицеливается. Точный выстрел. Один падает.

Второй снайпер стреляет. Последний падает рядом с первым.

Пять трупов. Стратегический пост полностью уничтожен.

— Отход. Ползком обратно. Максимально тихо.

Три часа ползком назад тем же маршрутом.

Вечер. Блокпост.

Коржов ждёт.

— Результат?

— Пять ликвидировано. Наблюдательный пост ликвидирован. Долг полностью ослеп на восточном направлении.

***

День девятый. Холодное утро. Разведка срочно докладывает.

Долг полностью осознал ситуацию. Систематическое профессиональное уничтожение их сил. Вызвали серьёзное подкрепление из всех окрестных баз. Сто опытных бойцов. Тяжёлое вооружение. Идут сюда найти блокпост. Полностью уничтожить. Кровавая месть.

Забыйягода спокойно слушает. Медленно курит.

— Когда прибудут?

— Завтра вечер. Около восемнадцати ноль-ноль. Маршрут точно известен — главная дорога.

Прапор долго изучает карту. Думает. Курит. Высчитывает.

— Сто бойцов слишком много для открытого прямого столкновения.

— Что предлагаете? — Коржов напряжён.

— Максимально замедлить колонну. Психологически измотать. Точечные засады по всему маршруту. Мобильные снайперы. Мины на дороге. Бить по одному-двум-трём. Постоянно. Пока не развернутся обратно напуганные.

***

День девятый. Двадцать один ноль-ноль. Первая засада. Двадцать километров от блокпоста на маршруте. Снайперская четвёрка. Забыйягода лично командует.

Колонна Долга уверенно идёт дорогой. Сто человек строем. Громко. Уверенно. Идут мстить.

Прапор неторопливо прицеливается. Командир колонны впереди. Видны отличительные знаки — офицерские нашивки. Выдох. Выстрел.

Командир падает с простреленным лбом.

Три снайпера следом стреляют. Три выстрела. Трое падают.

Колонна хаотично останавливается. Начинается паника. Кричат. Глазами ищут стрелков. Никого не видят.

Ещё четыре методичных выстрела. Четверо падают с пробитыми головами.

Долговцы беспорядочно стреляют в лес. Длинные очереди во все стороны. Впустую. Только деревья.

Группа Забыйягоды тихо отползает по-пластунски. Незаметно уходит.

Восемь трупов на дороге. Колонна критически замедлилась. Теперь двигаются осторожно. Нервно.

***

День десятый. Раннее утро. Вторая засада. До блокпоста осталось пятнадцать километров.

Противопехотные мины на дороге. Тщательно замаскированы. Растяжки в придорожных кустах.

Колонна идёт. Осталось девяносто два бойца — вчера потеряли восемь. Двигаются предельно медленно. Тщательно проверяют дорогу. Ищут мины.

Первый наступает на спрятанную растяжку. Резкий взрыв. Двое мертво разорваны. Трое ранены осколками — кричат.

Мгновенная паника. Отходят с дороги в кусты обочины.

Там срабатывают растяжки. Серия взрывов. Ещё трое мертвы. Четверо тяжело ранены.

Колонна полностью останавливается. Командиры нервно совещаются.

Снайперы Забыйягоды с дальнего холма. Четыре спокойных выстрела. Четверо падают — офицеры по нашивкам.

Долговцы медленно разворачиваются. Начинают организованный отход. Несут семерых раненых на носилках. Убитых не забирают — некому нести.

Отступают побеждённые.

***

День десятый. Поздний вечер. Блокпост.

Разведка докладывает финальную сводку. Колонна Долга полностью отступила на исходную базу. Финальные потери — тринадцать убитых. Семь тяжело раненых. Командование отказалось продолжать наступление. Полная деморализация.

Коржов смотрит на прапора с почтительным выражением.

— Вы остановили сто опытных бойцов. Заставили отступить с серьёзными потерями. Это невероятно.

Забыйягода молча курит. Смотрит в окно на тёмную Зону.

— Пока временно остановили. Позже вернутся. С большими силами. Лучше подготовленные. Но сейчас — да. Остановили и деморализовали.

— Итоговые потери Долга за десять дней операций?

Прапор быстро считает мысленно. Загибает пальцы.

— Уничтоженная первая база. Тридцать один труп. Конвой снабжения. Двадцать два. Поисковая группа. Двенадцать. Стратегический наблюдательный пост. Пять. Засады на наступающую колонну. Тринадцать.

Длинная пауза.

— Восемьдесят три трупа за десять дней активных операций.

Тяжёлое молчание.

— Наши потери за этот период? — спрашивает Коржов.

— Ноль. Ни одного убитого. Ни одного раненого.

Коржов медленно качает головой с недоверием.

— Как такое вообще практически возможно?

— Правильная тактика. Максимальная скрытность. Абсолютная внезапность. Организованный отход. Бьём неожиданно, когда они расслаблены. Быстро уходим, когда они дезориентированы. Действуем как призраки. Как невидимая смерть.

Коржов молчит. Понимает что-то важное.

— Долг больше не считает нас беззащитной лёгкой целью.

— Правильно. Теперь боятся нас. Восемьдесят три убитых кардинально меняют восприятие. Теперь мы — смертельная угроза. Призраки, которые убивают и исчезают.

Прапор тушит окурок о подоконник.

— Но война далека от завершения. Долг никогда не простит потерь. Халецкий продолжает охоту со снайперами. Враги повсюду вокруг. Мы в стальном кольце. Просто теперь это кольцо боится необдуманно быстро сжиматься.

Смотрит на большую карту. На многочисленные красные точки. Враги окружают со всех направлений.

— Продолжаем операции. Завтра новая цель. Долг снова. Их главный северный склад боеприпасов. Подорвём к чертям. Ещё значительнее ослабим.

Коржов долго молчит. Смотрит на прапора. На каменное жёсткое лицо. На холодные пустые глаза. На абсолютно ровные руки без малейшей дрожи.

Полностью понимает. Забыйягода окончательно перешёл человеческую грань. Превратился в эффективную машину для убийства. Холодную. Расчётливую. Точную. Абсолютно безжалостную.

Война взяла человека. Переплавила в смертельное оружие.

Острое как бритва.

И пока враги живы — это оружие будет непрерывно работать.

До самого кровавого конца.

До последнего дышащего врага.

Или до собственной неизбежной гибели.

Что наступит раньше — покажет время.

Штаб группировки «Долг». База «Стальной кулак». Север Зоны. День одиннадцатый после начала войны с блокпостом.

Семь утра. Серое небо. Холод.

Майор Кречет у окна. Смотрит на плац. Там строем стоят новобранцы. Двадцать пацанов. Девятнадцать-двадцать лет. Вчера приехали из Киева. Сегодня идут на передовую.

Через неделю половина сдохнет.

Кречет знает. Статистика не врёт.

Восемьдесят три трупа за десять дней. Ноль потерь у противника.

Математика простая. Войну проиграли.

Дверь распахивается. Входит капитан Воронов. Лицо серое. Глаза красные. Не спал сутки.

— Товарищ майор, Лиманский вызывает на совещание. Срочное. Все старшие офицеры.

— Когда?

— Сейчас.

Кречет смотрит на Воронова. Видит страх. Все боятся. Все понимают.

— Иду.

Коридор длинный. Бетон. Портреты основателей. Генерал Скляров. Генерал Воронин. Мёртвые герои смотрят со стен. Судят.

Зал совещаний. Стол длинный. Двенадцать офицеров сидят. Молчат. Курят. Напряжение как перед расстрелом.

Лиманский во главе стола. Пятьдесят пять лет. Седой. Прямая спина. Командует пятнадцать лет северным сектором. Непререкаемый авторитет.

Был.

Кречет садится. Ждёт.

Лиманский встаёт. Смотрит на офицеров тяжёлым взглядом.

— Господа, вы знаете цифры. Десять дней войны с двенадцатым блокпостом. Восемьдесят три наших мертво. Их потери — ноль.

Молчание как в могиле.

— База «Северный ветер» сожжена дотла. Тридцать один труп. Конвой снабжения уничтожен. Двадцать два. Поисковая группа исчезла. Двенадцать. Наблюдательный пункт ликвидирован. Пять. Штурмовая колонна отступила с позором. Тринадцать убитых. Семь покалеченных.

Лиманский бьёт кулаком по столу. Графин дрожит.

— Как это возможно? Как сто наших отступили перед гарнизоном?

Молчание.

Подполковник Раевский встаёт. Сорок два года. Командир третьего батальона. Шрам через лицо.

— Враг действует нестандартно. Партизанщина. Засады. Снайперы. Мины. Бьют и исчезают. Поймать не можем.

— Почему, мать вашу, не можем?

— Профессионалы. Обучены хорошо. Знают Зону. Местность используют идеально.

Лиманский краснеет.

— Они такие же военные! У нас больше людей! Больше оружия! Больше баз! Почему проигрываем?!

Майор Сухов встаёт. Тридцать восемь лет. Начальник разведки. Худой как скелет.

— Проблема не в количестве. В тактике. Мы как регулярная армия действуем. Колонны. Конвои. Предсказуемо. Они как призраки. Убили — исчезли. Не поймать.

— Что предлагаете?

— Менять тактику. Малые группы. Скрытность. Контрпартизанские операции.

— Сколько времени?

— Недели две минимум на подготовку.

— За две недели они ещё сотню наших положат.

Тишина тяжёлая.

Капитан Воронов встаёт. Двадцать девять лет. Самый молодой. Голос дрожит. Руки сжаты.

— Может... может стоит прекратить?

Все смотрят на него. Как на мертвеца.

Лиманский медленно поворачивается. Глаза сужаются.

— Повтори.

— Я предлагаю... перемирие. Переговоры. Потери неприемлемые. Война бессмысленная. Мы не победим.

— Ты предлагаешь капитуляцию?

— Я предлагаю здравый смысл. Восемьдесят три трупа. Ноль с их стороны. Через месяц останемся без людей. Через два — без сектора.

Лиманский смотрит долго. Холодно.

— Ты трус, капитан.

— Я реалист.

— Ты предатель. Мы «Долг». Мы не отступаем. Не сдаёмся. Защищаем человечество от Зоны. Это миссия.

— Миссия — не самоубийство.

Лиманский багровеет.

— Вон. Сейчас. Пока не приказал расстрелять.

Воронов не движется.

— Большинство офицеров со мной согласны. Война бессмысленная. Надо останавливать.

Лиманский смотрит на остальных.

— Правда? Вы согласны с этим дерьмом?

Молчание. Никто не смотрит в глаза.

Кречет встаёт медленно.

— Я согласен с Вороновым. Война проиграна. Нужен выход.

Раевский встаёт.

— И я.

Сухов встаёт.

— Тоже.

Один за другим. Восемь из двенадцати поднимаются.

Лиманский смотрит на них. Лицо белое. Губы тонкая линия.

— Предатели. Все. Трусы. Позор «Долга».

— Мы прагматики, — говорит Кречет жёстко. — Не хотим бессмысленных смертей. Война началась по ошибке. Двадцать наших превратились в зомби. Монолит сделал. Не блокпост. Они защищались. Мы напали. Несправедливо.

— Они убили двадцать наших!

— Двадцать зомби убили они. Монолит убил двадцать наших. Разница есть, мать её.

Лиманский дышит тяжело. Кулаки сжаты до белых костяшек.

— Что предлагаете?

Воронов делает шаг вперёд. Голос твёрже.

— Отдать тебя под трибунал. За развязывание необоснованной войны. За неприемлемые потери. За некомпетентное командование.

Абсолютная тишина.

Лиманский смотрит на Воронова. Секунд десять. Потом на остальных.

— Переворот. Мятеж. Предательство.

— Спасение, — отрезает Кречет. — Спасение «Долга» от полного уничтожения.

Лиманский тянется к кобуре.

Три пистолета мгновенно направлены на него.

— Не надо, — говорит Раевский тихо. — Не делай хуже.

Лиманский останавливается. Смотрит на стволы. На лица бывших подчинённых.

— Пожалеете. Все до единого. Это конец. Раскол. Смерть «Долга».

— Или рождение нового, — отвечает Кречет. — Разумного. Живого.

Лиманский медленно расстёгивает кобуру. Кладёт ПМ на стол. Срывает погоны. Швыряет туда же.

— Делайте что хотите, суки. Не признаю ваш суд. Не признаю предательство.

Воронов кивает. Входят двое солдат с автоматами.

— Ты арестован. Обвинение — некомпетентное командование. Повлекло критические потери личного состава. За конвоем.

Лиманский встаёт. Выпрямляется.

— Был солдатом. Остаюсь солдатом. Вы — нет. Вы политики. Крысы. Трусы.

Уходит между солдатами. Спина прямая до последнего.

Дверь закрывается.

Тяжёлое молчание.

Кречет садится. Закуривает. Руки дрожат заметно.

— Что теперь? — Раевский.

— Связываемся с блокпостом. Предлагаем перемирие. Объясняем ситуацию. Просим прекратить.

— А если пошлют?

— Не пошлют. Они прагматики. Война им тоже не нужна.

— Надеюсь прав.

Кречет затягивается. Смотрит в окно. Плац. Новобранцы тренируются. Двадцать молодых идиотов. Не знают что командир арестован. Что «Долг» раскололся. Что мир рухнул.

***

День двенадцатый. Вечер. Зал совещаний переполнен.

Пятьдесят офицеров среднего звена. Узнали про арест. Требуют объяснений. Орут. Проклинают.

Кречет у трибуны. Смотрит на разъярённую толпу.

— Господа офицеры, Лиманский арестован решением военного совета. Обвинение — некомпетентное командование. Восемьдесят три убитых за десять дней. Неприемлемо.

Крики. Мат. Ругань.

Подполковник Дроздов вскакивает. Сорок пять лет. Ветеран афганский. Лицо кирпичом.

— Кречет, это переворот государственный! Ты арестовал законного командира! Измена!

— Это спасение «Долга». Лиманский вёл к уничтожению. Восемьдесят три трупа. Через месяц сектора не будет.

— Мы в войне! Потери нормальны!

— Когда есть результат — нормальны. У нас результат ноль. Ноль вражеских потерь. Мы урона не наносим. Только дохнем. Это не война. Самоубийство.

Капитан Белов вскакивает. Тридцать три. Командир штурмовиков. Шрамы везде.

— Ты предлагаешь капитуляцию?

— Предлагаю перемирие. Переговоры. Остановить бессмысленную резню.

— Позор! — орёт Дроздов. — «Долг» не отступает! Миссия священная!

— Миссия — защита от Зоны, — говорит Кречет холодно. — Не война с блокпостом. Блокпост не враг. Они защищались. Мы напали по ошибке.

— Они убили двадцать!

— Монолит убил двадцать. Превратил в зомби. Направил на блокпост. Те не знали. Защищались. Видишь разницу, тупая башка?

Зал взрывается. Крики. Угрозы. Мат.

Майор Волков встаёт. Сорок лет. Второй батальон. Авторитетный. Громкий голос.

— Заткнулись все!

Постепенно тишина.

— Кречет, допустим прав. Война ошибочная. Нужно перемирие. Как? Блокпост нам не доверяет. Мы восемь их убили. Они восемьдесят три наших. Счёт против нас. Почему поверят словам?

Кречет смотрит на Волкова прямо.

— Отдадим Лиманского. Виновного. Покажем серьёзность намерений.

Зал взрывается вторично.

— Что?!

— Ты отдать командира врагу предлагаешь?!

— Предательство высшей степени!

Кречет поднимает руку. Тишина нескоро возвращается.

— Лиманский виновен. В развязывании войны. В гибели восьмидесяти трёх. В некомпетентности преступной. Он должен ответить. Их трибунал или наш — без разницы. Главное — остановить войну.

Дроздов выходит. Лицо фиолетовое от ярости.

— Кречет, ты иуда. Продаёшь командира за мир поганый. Позор.

— Спасаю «Долг».

— Ты убиваешь «Долг»! — орёт Дроздов. — Раскалываешь! Мы никогда не будем едины после этого! Никогда!

— Мы уже не едины. Раскол случился когда Лиманский послал сто человек на убой. Когда отказался признать ошибку.

Дроздов плюёт Кречету в лицо.

Слюна стекает по щеке. Кречет не вытирает. Стоит неподвижно.

— Не признаю переворот. Не признаю суд. Лиманский — мой командир. Единственный.

Разворачивается. Выходит. За ним встают двадцать офицеров. Треть зала. Следуют молча.

Дверь хлопает как выстрел.

Кречет вытирает лицо. Смотрит на оставшихся. Тридцать человек.

— Кто ещё?

Молчание.

— Голосуем. Передать Лиманского блокпосту? За?

Двадцать пять рук.

— Против?

Три руки.

— Воздержались?

Две.

— Решение принято. Передаём. Войну останавливаем. Перемирие объявляем.

***

День тринадцатый. Рассвет. База окружена изнутри.

Дроздов в казарме третьего батальона с двадцатью офицерами и ста пятьюдесятью солдатами. Вооружены. Баррикады из коек и шкафов.

Снаружи Кречет с двумястами. Тоже с оружием.

Громкоговоритель скрипит.

— Дроздов, выходи. Мирно. Не усугубляй.

Из окна орут.

— Предатели! Иуды! Лиманский — наш командир!

— Дроздов, бессмысленно. Вас меньше. Окружены. Гарантирую безопасность.

— Иди в жопу, Кречет! Ты расколол «Долг»! Ты убил идею!

Часы тянутся. Переговоры тупиковые.

Вечер. Дроздов выходит. Белый флаг на штыке. Измождённый. За ним двадцать офицеров угрюмых.

— Уходим, — говорит коротко. — Забираем людей. Оружие. Снарягу. Уходим из «Долга». Основываем «Истинный долг». Без предателей.

— Куда? — Кречет.

— Восточный сектор. База «Гранит». Там верят в миссию. В идеалы. Не в политику.

— Это раскол окончательный.

— Раскол случился когда ты Лиманского предал, сука.

Дроздов плюёт к ногам. Уходит.

Сто пятьдесят солдат за ним. Треть гарнизона.

Кречет смотрит вслед. Понимает — это начало конца.

***

День четырнадцатый. Утро. Рация шипит.

Кречет у передатчика. Волнуется. Впервые за две недели.

— Блокпост двенадцать, майор Кречет, «Долг». Прошу командование на связь.

Долгая пауза. Шипение.

— Кречет, капитан Коржов, заместитель командира. Слушаю.

— Предлагаем перемирие. Прекращение боевых действий. Переговоры.

Пауза.

— Три дня назад ваша колонна шла нас уничтожать. Почему сейчас мир просите?

— Ситуация изменилась. Командование осознало ошибку. Война по недоразумению началась. Двадцать наших в зомби превратились. Монолит сделал. Не вы. Вы защищались. Мы напали ошибочно. Извиняемся.

Долгая пауза.

— Извинения восемь убитых не вернут.

— Понимаю. Поэтому компенсация. Отдадим Лиманского. Виновного. Для суда.

Очень долгая пауза.

— Повторите.

— Лиманский арестован военным советом. Обвинение — некомпетентность, повлёкшая критические потери. Готовы передать для суда.

— Собственного командира выдать предлагаете?

— Военного преступника выдать предлагаем. Виновного в девяноста одной смерти. Восемьдесят три наших. Восемь ваших.

Пауза.

— Ждите. Связываюсь с прапорщиком.

Десять минут ожидания мучительного.

Новый голос. Жёсткий. Холодный как лёд.

— Кречет, прапорщик Забыйягода, командир блокпоста. Объясни предложение.

Кречет повторяет. Подробно. Чётко.

Долгое молчание.

— Прапорщик?

— Думаю, Кречет. Неожиданное предложение.

— Понимаю. Но искреннее. Война бессмысленная. Обе стороны теряют. Надо остановить.

— Вы командира арестовали. Врагу выдать предлагаете. «Долг» раскололся?

— Да. Раскололся. Треть ушла. Основали «Истинный долг». Мы теперь «Новый долг».

— Значит война ослабила изнутри.

— Война уничтожила бы полностью. Раскол — меньшее зло.

Пауза.

— Хорошо. Принимаю. Перемирие. Передача. Условие — гарантии письменные.

— Даём. Пакт о ненападении. Год минимум.

— Встреча завтра. Полдень. Нейтральная территория. Координаты передам.

— Принято.

— Не благодари, Кречет. Просто больше войн не начинай.

Связь обрывается.

Кречет опускается. Выдыхает. Руки трясутся.

Раевский рядом.

— Согласились?

— Да. Завтра передача. Война кончилась.

— Слава богу.

— «Долг» кончился тоже.

***

День пятнадцатый. Полдень. Старая ферма. Нейтральная зона.

Кречет, Раевский, Воронов. Десять солдат. Лиманский в наручниках. Без погон.

Напротив — Забыйягода, Коржов. Двадцать бойцов. Автоматы готовы.

Встреча посередине.

Кречет смотрит на прапорщика. Молодой. Тридцать максимум. Лицо жёсткое. Глаза пустые. Мёртвые. Руки на автомате спокойные.

Убил восемьдесят три. Без единой потери.

Машина смерти. Не человек.

— Прапорщик, — Кречет протягивает руку.

Забыйягода смотрит на руку. Не берёт.

— Без церемоний. Передавай. Подписывай. Расходимся.

Кречет опускает руку. Понимает — не простил.

— Как скажете.

Жест. Солдаты ведут Лиманского.

Тот идёт с поднятой головой. Спина прямая. Смотрит на прапорщика.

— Ты призрак. Убийца. Восемьдесят три моих на руках.

Забыйягода смотрит спокойно.

— Восемь моих на твоих. Счёт против тебя.

— Это война. Потери неизбежны.

— Война которую ты начал. Без причины. Твоя вина полностью.

Лиманский молчит.

Солдаты передают его блокпостовцам. Берут под охрану крепко.

Кречет достаёт документ. Пакт. Подписи восьми офицеров. Печати.

Протягивает Забыйягоде.

Прапор читает внимательно. Кивает. Передаёт Коржову.

— Приемлемо.

Забыйягода подписывает. Передаёт копию Кречету.

— Война кончилась. На год. Нарушите — уничтожу без разбора. Всех.

— Не нарушим.

— Гарантии в Зоне ничего не стоят. Запомни.

Разворачивается. Уходит. Лиманского ведут в центре.

Кречет смотрит вслед. Выдыхает долго.

— Кончилось, — Раевский.

— Нет. Только начинается. Раскол. «Долг» умирает.

***

День двадцатый. Совещание. Тридцать офицеров «Нового долга».

Сухов у карты. Показывает указкой.

— Ситуация катастрофическая. «Долг» раскололся не на две части. На пять.

Карта. Пять цветных зон.

— Первое. «Новый долг». Мы. Север. «Стальной кулак». Триста бойцов.

— Второе. «Истинный долг». Дроздов. Восток. «Гранит». Двести бойцов. Считают нас предателями.

— Третье. «Свободный долг». Орлов. Юг. «Форпост». Сто пятьдесят. Автономия. Никого не признают.

— Четвёртое. «Железный долг». Туров. Запад. «Бастион». Сто двадцать. Радикалы. Хотят войну продолжить.

— Пятое. «Истинный путь». Скворцов. Центр. «Цитадель». Триста пятьдесят. Старое командование. Нейтралитет.

Опускает указку.

— Итого. «Долг» не существует как единая сила. Пять независимых фракций. Некоторые враждебны. «Истинный» Дроздова объявил нас врагами. «Железный» Турова готовит атаку на блокпост. «Свободный» Орлова с бандитами торгует. Хаос полный.

Тяжёлое молчание.

— Рекомендации? — Кречет.

— Укреплять позиции. Налаживать связи с нейтральными. Готовиться к войне с враждебными.

— Гражданская война?

— Фактически уже идёт. Три дня назад бойцы Дроздова напали на патруль. Двое убиты. Вчера наши ответили. Четверо их. Эскалация.

Кречет закрывает лицо руками.

— Что мы наделали. Хотели спасти. Уничтожили.

— Не мы, — Раевский. — Лиманский уничтожил. Войной бессмысленной. Мы остановить пытались.

— И развязали новую. Внутри организации.

Воронов встаёт.

— Может не всё потеряно. Переговоры. Воссоединение.

— С кем? — Сухов. — С Дроздовым? Считает нас предателями. С Туровым? Радикал. Хочет войны. С Орловым? Торгует с бандитами. Со Скворцовым? Нейтралитет держит.

— Значит всё. «Долг» мёртв.

— Да, — тихо Кречет. — Мёртв. Мы убили. Спасая.

Встаёт. Смотрит на офицеров.

— Собрание окончено. Укрепляйте позиции. Готовьтесь к худшему. Гражданская война началась.

Расходятся молча.

Кречет один. Смотрит на карту. Пять зон. Пять осколков.

Цена мира — существование «Долга».

Не знает правильно ли поступил.

Или стал могильщиком идеи.

История покажет.

Но сейчас чувствует только усталость.

И вину.

Тяжёлую как камень.

За раскол.

За смерти.

За конец «Долга».

И понимает — когда отдавал командира врагу, перешёл грань.

Грань после которой возврата нет.

«Долг» мёртв.

И Кречет его убийца.

Хотел спасти.

Убил.

Такова цена прагматизма.

Такова цена мира.

Выживание «Нового долга» куплено кровью идеи.

Триста человек живы.

Организация мертва.

Справедливый обмен?

Кречет не знает.

Никогда не узнает.

Закуривает. Смотрит на карту. На пять цветных пятен.

Думает: когда начнётся война между фракциями, кто победит?

И понимает — никто.

Все проиграют.

Все сдохнут.

Медленно.

Методично.

Пожирая друг друга.

Такова судьба «Долга».

Раскол.

Распад.

Смерть.

И майор Кречет, желая спасти людей, убил идею.

Цена известна.

Платить придётся всем.

Годами.

Кровью.

До последнего.

Глава 6

Блокпост номер двенадцать. Подвал. Изолятор. Вечер дня пятнадцатого.

Тяжёлая металлическая дверь открывается со скрежетом ржавых петель. Лиманского ведут по коридору. Двое конвойных с автоматами. Наручники стальные на запястьях бывшего командира.

Коридор узкий. Бетон голый. Лампочки тусклые под низким потолком. Холод сырой. Пахнет плесенью, мочой и застарелым потом.

Девять камер. Восемь пустых. Одна занята.

Конвойный останавливается у восьмой. Достаёт связку ключей. Открывает решётчатую дверь.

— Заходи.

Лиманский входит. Оборачивается к конвойным.

— Снимите наручники.

— Нет. Приказ прапорщика. Первые сутки в наручниках. Потом посмотрим.

— Как есть буду? Как в сортир схожу?

— Не наша проблема.

Дверь захлопывается с лязгом. Ключ поворачивается в замке. Шаги удаляются по коридору. Тишина.

Лиманский осматривает камеру. Три на два метра. Койка железная с ржавыми пружинами. Матрас тонкий вонючий. Ведро параша в углу. Окно крохотное под самым потолком. Толстые решётки.

Садится на койку осторожно. Руки скованы за спиной. Неудобно. Плечи ломит. Запястья жжёт металл.

Из соседней камеры голос. Тихий. Хриплый. Странный.

— О, сосед появился. Хорошо. Очень хорошо. Давно один сижу. Скучно мне. Очень скучно.

Лиманский молчит. Не хочет разговаривать с сумасшедшими.

— Ты кто будешь, сосед? — продолжает голос. — Я Проповедник. Так теперь называют. Раньше имя другое было. Забыл. Давно забыл какое. Неважно уже.

Молчание.

— Молчишь? Понимаю. Первый день всегда тяжёлый. У меня тоже был. Кричал тогда. Об стены бился. Требовал освобождения. Потом привык. Теперь хорошо здесь. Спокойно. Тихо. Уютно даже.

Лиманский смотрит в грязную стену. Думает о Кречете. О Дроздове. О развале «Долга». О предательстве офицеров. О конце.

— Знаешь что самое смешное? — голос Проповедника внезапно веселеет. — Я тут анекдот вспомнил. Очень хороший. Смешной невероятно. Хочешь расскажу?

Лиманский молчит. Игнорирует.

— Расскажу обязательно. Слушай внимательно. Значит идёт как-то мужик по Зоне...

Начинается смех. Хриплый. Безумный. До того как анекдот закончен.

— ...идёт себе мужик по Зоне такой... ха-ха-ха... и вдруг встречает... встречает кого бы ты думал?..

Смех усиливается. Переходит в хохот.

— ...встречает самого настоящего Монолитовца! Представляешь? Монолитовца живого! Ха-ха-ха-ха!

Лиманский хмурится. Что за чушь несёт псих?

— И Монолитовец ему как говорит... говорит что-то важное... очень важное... подожди-ка, что же он говорит... ха-ха... сейчас вспомню обязательно...

Долгая пауза. Тишина полная. Потом снова голос неуверенный.

— Нет, не помню совсем. Забыл. Неважно впрочем. Смешно ведь само по себе? Мужик идёт. Зона вокруг. Монолитовец встречается. Ха-ха-ха-ха!

Безумный хохот длится минуты две. Эхо отражается от бетонных стен. Потом постепенно стихает.

— О! Ещё один вспомнил сейчас! Слушай, слушай скорее! Этот вообще убойный смертельно!

Лиманский закрывает глаза. Пытается не слушать. Не получается.

— Значит приходит как-то сталкер в бар...

Смех начинается заранее. Ещё до кульминации которой не будет.

— ...приходит сталкер простой... ха-ха-ха... прямо в бар «Сто рентген»... ха-ха... и заказывает себе... заказывает... водку!

Хохот дикий истеричный.

— Водку заказывает! Слышишь? Обычную во-од-ку! Ха-ха-ха-ха-ха!

Лиманский открывает глаза. Смотрит на стену разделяющую камеры. Бетон толстый но голос проходит.

— В чём соль? — спрашивает устало.

— Что? Что ты сказал, сосед? — голос Проповедника.

— В чём смысл? Где кульминация анекдота твоего?

Пауза озадаченная.

— Какая кульминация? Сталкер в бар пришёл обычный. Водку заказал простую. Разве не смешно? Ха-ха-ха!

— Это не анекдот вообще. Бессмыслица полная.

— Ты просто не понял глубину! — обиженно. — Не все способны понимать. Надо думать правильно. Глубоко думать. Философски подходить.

Тишина минут пять.

Лиманский думает: сколько этот сумасшедший здесь сидит? Месяц? Полгода? Год? Крышу окончательно снесло бедняге.

— О! Ещё вспомнил! — внезапно орёт Проповедник громко. — Ещё намного лучше всех предыдущих!

— Не надо.

— Обязательно надо! Слушай, слушай внимательно! Значит встречаются два военных командира...

Смех уже идёт полным ходом.

— ...встречаются два военных в самой Зоне... ха-ха-ха... один другому радостно говорит: «Здорово, брат!»... ха-ха-ха-ха!

Хохот до судорожного кашля.

— «Здорово» говорит просто! Один другому так! Здо-ро-во обычное! Ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Лиманский встаёт с койки. Подходит к решётке тяжело. Смотрит в пустой коридор. Никого.

— Эй! Конвой! — кричит громко. — Есть здесь кто живой?

Тишина мёртвая.

— Не придут до утра, — сообщает Проповедник спокойно. — Смена только в шесть утра приходит. Сейчас девять вечера. Целых девять часов вместе проведём. Как хорошо же!

— Заткнись наконец.

— Обижаешь напрасно. Я ведь от чистого сердца. Развлекаю соседа. Анекдоты хорошие рассказываю смешные.

— Твои анекдоты — полный бред.

— Ты просто не понимаешь пока! — кричит Проповедник. — Не дорос ещё духовно! Надо Зону глубоко познать! Монолит понять! Тогда обязательно поймёшь! Тогда смеяться начнёшь!

Лиманский возвращается на койку. Ложится на бок осторожно. Руки за спиной совсем затекли. Боль острая в плечах. Терпит молча.

Закрывает глаза. Пытается заснуть как-нибудь.

— О! Слушай, слушай! — не унимается Проповедник. — Ещё один вспомнил только что! Самый смешной из всех!

— Господи боже...

— Значит сидит как-то прапорщик один в своём кабинете...

Лиманский открывает глаза резко. Слушает теперь внимательно.

— ...сидит себе прапорщик маленький... серьёзный очень такой... и думает напряжённо... ха-ха-ха... думает он упорно...

Смех нарастает волнами.

— ...думает: «Как же мне великий Долг победить?»... ха-ха-ха-ха!

Безумный хохот эхом по коридору.

— Думает как Долг могучий победить! Прапорщик маленький! Жалкий прапорщик простой! Ха-ха-ха-ха-ха!

Лиманский сжимает челюсти до боли. Понимает внезапно — это про Забыйягоду. Проповедник издевается. Над ним. Над поражением. Над восемьюдесятью тремя мертвецами.

— Заткнись, — говорит тихо опасно.

— А потом прапорщик думает ещё! — продолжает Проповедник сквозь хохот. — Думает: «А отдам-ка я командира Долга врагам!»... ха-ха-ха-ха-ха!

Лиманский вскакивает. Подбегает к стене. Бьёт по ней плечом. Больно. Бетон не дрогнул.

— Заткнись сейчас же!

— И отдали командира! — орёт Проповедник. — Собственные офицеры отдали! Предали! Продали! Ха-ха-ха-ха-ха-ха!

— Замолчи, ублюдок!

— А Долг великий развалился! — хохот истеричный. — На пять кусков развалился! Все друг друга убивать начали! Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Лиманский бьётся об стену плечом снова. Раз. Два. Три. Боль адская. Не помогает. Стена не рушится.

— Прекрати немедленно!

— Смешно же невероятно! — Проповедник почти задыхается от хохота. — Долг могучий! Защитники человечества! Развалились как гнилая тряпка! От одного блокпоста маленького! Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Лиманский падает на колени. Дышит тяжело. Руки за спиной. Бессилен.

— Ты кто? — хрипло спрашивает. — Кто ты на самом деле?

Хохот мгновенно обрывается. Тишина полная несколько секунд.

Потом голос. Совсем другой. Холодный. Трезвый. Ясный.

— Я? Бывший командующий военным крылом Монолита. Сотни операций. Тысячи убитых врагов.

Пауза.

— Тогда я возглавлял штурм этого блокпоста. Вёл бойцов. Лучших из лучших. Истинных фанатиков Монолита. Думал возьмём за день.

Ещё пауза.

— Потеряли всех. Я попал в плен ранеными. Прапорщик Забыйягода лично меня допрашивал. Потом в эту камеру посадил. Сказал: «Сиди. Думай о грехах».

Тишина долгая.

— Сижу. Думаю каждый день. О грехах. О Монолите. О войне. О смерти. Крыша поехала давно. Полностью. Анекдоты рассказываю теперь. Сам над ними смеюсь. Сам не понимаю о чём.

Голос становится тише.

— А иногда понимаю всё слишком ясно. Как сейчас. Вижу тебя, Лиманский. Бывший командир Долга. Преданный своими. Отданный врагам. Сидишь в камере рядом со мной. Таким же как я. Сломанным. Конченым.

Пауза тяжёлая.

— И это действительно смешно. Понимаешь? Два генерала. Две великие группировки. Оба сломаны одним человеком. Одним прапорщиком. Забыйягодой. Призраком Зоны.

Тишина абсолютная минут пять.

Потом голос снова. Безумный. Весёлый.

— Ха-ха-ха! Вспомнил ещё анекдот! Слушай, слушай! Значит идут два генерала по Зоне...

Лиманский не слушает больше. Ложится на койку. Закрывает глаза.

Понимает теперь.

Проповедник — не просто сумасшедший.

Проповедник — его будущее.

Через год. Через два. Через три.

Он тоже будет рассказывать анекдоты без смысла.

Смеяться над пустотой.

Сходить с ума медленно.

В камере три на два метра.

Рядом с таким же сломанным.

В подвале блокпоста.

Навсегда.

И это действительно смешно.

Горько. Страшно. Но смешно.

Лиманский закрывает глаза.

За стеной Проповедник хохочет.

Рассказывает анекдоты без конца.

Без смысла.

Без кульминации.

Просто смеётся.

В темноте.

В одиночестве.

В безумии.

И это звук будущего Лиманского.

Эхо его судьбы.

Приговор окончательный.

Хохот сумасшедшего в соседней камере.

Навсегда.

День шестнадцатый. Утро. Восемь ноль-ноль.

Дверь камеры открывается резко. Лязг металла эхом по коридору. Лиманский просыпается с трудом. Ночь провёл сидя — лежать с руками за спиной невозможно. Шея деревянная. Плечи горят огнём.

В дверном проёме стоит прапорщик Забыйягода. Один. Без конвоя. Автомат на плече небрежно. Лицо спокойное. Абсолютно пустое.

Входит внутрь. Закрывает дверь за собой. Не запирает.

Смотрит на Лиманского долго. Молча. Оценивающе.

— Вставай.

Лиманский поднимается с койки с трудом. Ноги затекли за ночь. Качается. Ловит равновесие. Выпрямляется насколько может.

Прапор достаёт ключ из кармана. Подходит сзади неторопливо. Открывает наручники. Снимает.

Лиманский растирает запястья. Кожа содрана до мяса. Кровь запекшаяся тёмная. Руки почти не чувствуются.

— Садись.

Лиманский опускается на койку. Пружины скрипят. Прапор остаётся стоять. Смотрит сверху вниз. Оценивает.

Молчание долгое тягучее.

— Знаешь зачем пришёл? — спрашивает прапор будничным тоном. Как о погоде спросил бы.

Лиманский молчит. Смотрит в пол.

— Поговорить хочу. По душам. Без званий всяких. Без чинов. Без формальностей. Просто двое мужиков. Ты и я.

Достаёт из кармана сигареты. «Прима» мятая пачка. Протягивает.

— Кури.

Лиманский берёт дрожащими пальцами. Закуривает. Затягивается глубоко жадно. Первая сигарета за сутки с лишним.

Прапор закуривает тоже. Выдыхает дым медленно в потолок.

— Восемь моих убито в той засаде. Знаешь их имена хоть?

Лиманский молчит упрямо.

— Кравчук Иван. Двадцать три года. Мечтал стать учителем истории после службы. Петров Семён. Двадцать пять. Жена дома осталась. Дочка три года. Гришин Алексей. Двадцать лет всего. Месяц в Зоне отслужил. Первый месяц. Остальные пятеро тоже были людьми. С именами. С семьями. С мечтами. С жизнями.

Затягивается неторопливо.

— Твой приказ их убил. Засада на безоружный патруль. Расстреляли в спины. Как бешеных собак.

Лиманский поднимает глаза. Смотрит на прапора.

— Монолит превратил двадцать моих людей в зомби. Не твои. Не ты. Они на нас первыми напали. Мы защищались. Разница есть? Видишь разницу?

— Есть, — тихо отвечает Лиманский хрипло. — Теперь вижу. Поздно. Слишком поздно. Но вижу.

— Поздно, — соглашается прапор кивком. — Восемьдесят три твоих лежат мертво. Восемь моих тоже. Девяносто один человек итого. За две недели всего. За одну ошибку. За гордость. За упрямство. За глупость.

Тушит окурок об бетонную стену медленно.

— Кречет тебя сдал. Выдал врагам. Спасая «Долг» от развала. Не спас ничего. Развалили на пять враждующих кусков. Скоро между ними гражданская война начнётся настоящая. Друг друга резать станут. Ещё сотни сдохнут. Может тысячи.

Смотрит прямо в глаза Лиманского.

— Всё из-за тебя одного. Из-за одного человека. Из-за одного неправильного решения. Лавина пошла огромная. Уже не остановить никак.

Лиманский не отводит взгляда. Спрашивает хрипло:

— Убьёшь меня сейчас?

— Нет.

— Почему нет?

— Смерть — это избавление быстрое. Освобождение от боли. От страха. От вины. Ты не заслужил лёгкой смерти.

Прапор делает шаг ближе к койке. Голос остаётся будничным абсолютно. Ровным. Как о ремонте сломанной техники рассказывает.

— Завтра ранним утром тебя поведут глубоко в Зону. К очень особенной аномалии. Называется «Мясорубка». Редкая чрезвычайно. Километрах в пятнадцати отсюда находится. Видел когда-нибудь такую?

Лиманский бледнеет мгновенно. Качает головой отрицательно.

— Увидишь обязательно. Очень интересная штука. Втягивает всё живое в радиусе десяти метров. Медленно. Постепенно. Неотвратимо. Разрывает на мелкие куски. Перемалывает в фарш. Процесс очень долгий. Минут двадцать занимает. Может полчаса. Зависит от массы тела жертвы.

Закуривает вторую сигарету неторопливо.

— Кричать будешь громко. Все кричат там. Всегда. Потом голос сорвётся окончательно. Потом сознание отключится от невыносимой боли. Потом наконец смерть придёт. В самом конце. Как избавление.

Лиманский хватается за край койки обеими руками. Костяшки белеют мгновенно.

— Зачем... зачем ты это рассказываешь?

— Чтобы знал точно. Чтобы ждал постоянно. Чтобы каждую секунду оставшейся жизни думал о том что будет там.

Затягивается глубоко. Выдыхает.

— Эта аномалия иногда даёт артефакт ценный. Очень редко правда. Примерно раз на сотню жертв. Называется «Груша дьявола». Ценнейшая вещь. Способна наделить разумное существо совершенно новыми свойствами. Изменить его полностью. Улучшить радикально. Или наоборот ухудшить. Как повезёт кому.

Смотрит на Лиманского внимательно.

— Ты будешь жертвой сто первой по счёту. Может твоё тело даст нам этот артефакт. Очень полезно будет для блокпоста. Для науки. Для общего дела.

Лиманский смотрит на прапора широко открытыми глазами. В них чистый животный ужас.

— Ты... ты не можешь так... это же хладнокровное убийство...

— Законная казнь, — спокойно поправляет прапор. — За девяносто один труп невинный. Абсолютно справедливая казнь.

— Это бесчеловечно... это чудовищно...

— Человечность умерла окончательно когда ты приказал расстрелять мой безоружный патруль. Восемь человек в спины хладнокровно. Помнишь тот приказ?

Молчание тяжёлое.

Прапор неторопливо разворачивается к двери. Делает три шага. Останавливается у порога. Оборачивается назад через плечо.

— Завтра утром рано. Ровно в шесть ноль-ноль. Будь готов морально.

Видит абсолютный ужас в расширенных глазах Лиманского. Сухо кивает один раз.

— Скоро всё закончится.

Выходит из камеры. Дверь захлопывается громко. Замок лязгает железом.

Лиманский сидит совершенно неподвижно. Смотрит в пустую стену напротив. Дрожит мелко всем телом.

За стеной Проповедник начинает хохотать истерично.

— Слышал всё? Слышал, сосед милый? Ха-ха-ха! Завтра в «Мясорубку» тебя поведут! В самую страшную аномалию Зоны! Двадцать минут боли! Ха-ха-ха-ха!

Лиманский не отвечает ничего. Не слышит вообще.

Думает только об аномалии проклятой. О двадцати минутах невыносимой боли. О медленном разрывании на куски. О смерти мучительной.

Руки трясутся неконтролируемо. Холодный пот проступает каплями на лбу.

***

День семнадцатый. Шесть ноль-ноль утра.

Лиманский не спал всю ночь целиком. Сидел на койке неподвижно. Ждал конвой. Каждый звук в коридоре — сердце замирает болезненно.

Шесть ноль-пять. Абсолютная тишина.

Шесть десять. Никто не пришёл.

Шесть тридцать. Молчание полное.

Семь ноль-ноль. Конвойный заходит с миской баланды. Ставит на пол у двери молча. Уходит. Ничего не говорит. Ничего не объясняет.

Лиманский смотрит на миску пустым взглядом. Не трогает еду.

— Не пришли за тобой? — спрашивает Проповедник удивлённо. — Очень странно. Может завтра придут? Ха-ха-ха!

Весь день Лиманский ждёт напряжённо. Каждый шаг в коридоре — это они идут. За ним. К аномалии. К смерти.

Но никто не приходит весь день.

Вечер наступает. Потом ночь. Тишина давящая.

***

День восемнадцатый. Шесть ноль-ноль утра.

Лиманский не спал снова. Вторая бессонная ночь подряд. Глаза красные воспалённые. Руки дрожат постоянно теперь.

Стоит у самой двери. Готов бежать. Сопротивляться. Бесполезно понимает но готов попробовать.

Шесть ноль-пять. Тишина мёртвая.

Шесть двадцать. Никого нет.

Семь ноль-ноль. Конвойный с баландой. Ставит миску. Разворачивается. Уходит молча.

— И сегодня не пришли за тобой! — орёт Проповедник громко. — Когда же? Когда тебя наконец скормят проклятой аномалии? Ха-ха-ха! Ждёшь? Страшно невыносимо? Ха-ха-ха-ха!

Лиманский медленно падает на койку. Закрывает лицо дрожащими ладонями.

Понимает наконец всё.

Прапорщик не придёт завтра. Не придёт послезавтра. Возможно вообще никогда не придёт.

Но Лиманский не может знать этого точно. Никогда не узнает наверняка.

Будет ждать мучительно. Каждое утро. Каждый божий день. Каждый час. Каждую минуту.

В постоянном страхе непрекращающемся. Что вот сейчас. Прямо сейчас. Дверь откроется тяжело. Конвой вооружённый войдёт. Поведут к аномалии страшной. К «Мясорубке» проклятой. К двадцати минутам невыносимой агонии.

Это и есть настоящая казнь.

Не сама смерть быстрая.

Именно ожидание смерти мучительное.

Страх абсолютный бесконечный.

Каждую секунду жизни. Каждую минуту существования. Каждый день проклятый.

Не зная когда точно. Не зная придут ли вообще когда-нибудь.

Медленное методичное сумасшествие.

Планомерное.

Безжалостное.

Идеально рассчитанное.

***

День двадцатый. Лиманский не ест уже третий день подряд. Не спит пять суток. Сидит у двери камеры постоянно. Вздрагивает болезненно от каждого звука малейшего.

Проповедник бесконечно рассказывает бессмысленные анекдоты. Смеётся безумно. Хохочет истерично.

Лиманский не слышит больше ничего. Смотрит на дверь железную немигающим взглядом. Ждёт неотрывно.

Шаги в коридоре дальнем — тело замирает. Проходят мимо камеры. Выдыхает судорожно. Дрожит.

Снова шаги где-то. Снова проходят мимо.

И снова повторяется.

И снова бесконечно.

Цикл бесконечный замкнутый. Страх острый. Облегчение краткое. Снова страх мучительный. Снова облегчение секундное.

Разум начинает медленно ломаться окончательно.

***

День двадцать третий. Лиманский разговаривает сам с собой постоянно. Тихо бормочет что-то бессвязное. Качается на койке.

Проповедник слушает внимательно. Хихикает довольно.

— Ломаешься окончательно, сосед дорогой? Крыша медленно едет? Скоро ко мне присоединишься полностью! Будем вместе анекдоты смешные рассказывать! Ха-ха-ха!

Лиманский не отвечает совсем. Качается монотонно на койке. Вперёд-назад ритмично. Вперёд-назад бесконечно.

Ждёт.

Всегда ждёт неотступно.

Аномалию страшную. «Мясорубку» проклятую. Смерть мучительную. Боль невыносимую.

Но никто не приходит никогда.

И это хуже во сто раз самой аномалии.

Это пытка идеальная совершенная.

Придуманная тем самым человеком который убил восемьдесят три вражеских бойца без единой собственной потери.

Прапорщиком Забыйягодой беспощадным.

Призраком Зоны смертоносным.

Мастером войны непобедимым.

И мастером мести изощрённой.

***

День тридцатый от начала заключения.

Лиманский сидит в углу камеры неподвижно. Смотрит в голую стену пустым взглядом. Не реагирует на звуки. На голоса. На принесённую еду.

Похудел на добрых двадцать килограммов. Глаза глубоко впали. Кожа приобрела серый мертвенный оттенок. Руки трясутся постоянно непрерывно.

Проповедник рассказывает очередной бессмысленный анекдот весело.

— Значит сидит человек в маленькой камере... ха-ха-ха... и ждёт страшной смерти... ха-ха-ха... а смерть всё не приходит никак... ха-ха-ха-ха!

Хохот безумный оглушительный.

— Не приходит совсем! Понимаешь разницу? Человек ждёт мучительно а она всё не приходит! Ха-ха-ха-ха-ха!

Лиманский медленно поворачивает голову. Смотрит на бетонную стену разделяющую две камеры.

Улыбается внезапно.

Кривая страшная улыбка. Безумная полностью. Абсолютно пустая.

— Смешно действительно, — говорит тихо хрипло. — Очень смешно. Убийственно смешно.

Начинает смеяться неожиданно. Тихо сначала. Потом громче заметно. Ещё громче.

Хохочет вместе с Проповедником в унисон.

Два законченных сумасшедших в соседних тесных камерах.

Смеются над одним анекдотом бессмысленным.

Без всякой кульминации.

Без малейшего смысла.

Просто смеются безостановочно.

В кромешной темноте.

В полном одиночестве.

В бесконечном парализующем страхе.

И это звучит как симфония победы.

Месть свершилась.

Без единого физического удара.

Без единой капли пролитой крови.

Только чистый страх. Только мучительное ожидание. Только медленное безумие, которое не отступает.

Такова его казнь...

Глава 7

Прапорщик Забыйягода сидел в своём кабинете на втором этаже штабного здания. За окном сгущались зимние сумерки, бросая тусклый свет на исписанные листы, разложенные перед ним на столе. Он достал из кармана мятую пачку сигарет, прикурил и глубоко затянулся, откинувшись на спинку старого офицерского кресла.

Последние две недели выдались напряжёнными. Трое подозрительных новобранцев, прибывших на блокпост под видом перевода из восточного сектора, оказались шпионами. Слишком много вопросов задавали, слишком активно интересовались распорядком, маршрутами патрулей, расположением складов. Медведев вычислил их за четыре дня. Забыйягода лично провёл допрос в подвале. Двое раскололись сразу, третий держался до утра. Все трое работали на одного человека.

На Халецкого.

Прапорщик выдохнул дым в потолок и усмехнулся. Бывший генерал-лейтенант не оставил попыток добраться до него. Шпионы должны были собрать информацию о слабых местах блокпоста, передать координаты, подготовить почву для удара. План был прост и эффективен. Почти.

Забыйягода отправил всех троих обратно. В мешках. С запиской: "Передай Седому — у меня хорошая память".

После этого неделю ничего не происходило. Тишина. Прапорщик ждал ответа, но его не было. Вместо этого пришёл Виктор.

Виктор появился на блокпосте три дня назад, поздним вечером, когда караул уже готовился к смене. Невысокий, жилистый мужчина лет сорока пяти с проседью в коротких волосах и шрамом через всю левую щеку. Бывший контрабандист, один из тех, кто знал Зону как свои пять пальцы и умел находить тропы там, где их не было. Десять лет назад Забыйягода поймал его с грузом артефактов, но вместо трибунала предложил сделку. Виктор согласился. С тех пор он работал на прапорщика, поставляя информацию из самых труднодоступных углов Зоны.

У Виктора была своя сеть. Люди в разных группировках, на блокпостах, в лагерях сталкеров. Кто-то работал за деньги, кто-то за долги, кто-то просто потому, что боялся. Виктор никогда не раскрывал имён, но информация, которую он приносил, всегда оказывалась точной.

На этот раз он принёс толстую папку с документами и фотографиями. Положил её на стол перед прапорщиком, хмыкнул и сказал только одно.

— Читай. Тебе понравится.

Забыйягода раскрыл папку и начал читать. Сначала равнодушно, механически переворачивая страницы. Потом медленнее. Потом остановился и перечитал один абзац дважды.

Халецкий сидит на блокпосте номер семь.

Прапорщик затушил сигарету в пепельнице и взял следующий лист. Почерк Виктора был мелким и аккуратным, каждая строчка — сухая констатация факта. Без эмоций, без домыслов. Только цифры, даты, имена.

Блокпост номер семь. Северо-восточный сектор Зоны, сорок три километра от блокпоста номер двенадцать. Отдалённый гарнизон на краю контролируемой территории, окружённый болотами с одной стороны и выжженной аномалиями пустошью с другой. Гарнизон тридцать пять человек. Командир — бывший генерал-лейтенант Халецкий, понижен до майора после отставки.

Забыйягода медленно перечитал последнюю строчку. Майор. Халецкого понизили на три ступени. С генерал-лейтенанта до майора. Это было унижение почище, чем разжалование в рядовые. Оставили ему командование, но дали самый захудалый блокпост в самом забытом богом углу Зоны.

Прапорщик хмыкнул и перевернул страницу.

Виктор подробно расписал состояние блокпоста. Старые казармы, построенные ещё в советское время. Бетонные стены с трещинами, крыша течёт в трёх местах, отопление работает через раз. Техники почти нет — один старый БТР с убитым двигателем, который стоит на плацу как памятник лучшим временам. Два багги, оба требуют ремонта. Вооружение скудное — автоматы Калашникова, несколько пулемётов, гранаты. Ни одной турели, ни одной зенитки.

Гарнизон тридцать пять человек. Большинство — призывники, которых отправили на блокпост как на каторгу. Молодые, неопытные, деморализованные. Трое сержантов, один старший лейтенант, остальные рядовые. Дезертирство не редкость. За последние три месяца сбежали пятеро. Никто не стал их искать.

Забыйягода взял фотографию. Чёрно-белый снимок, сделанный с большого расстояния. На нём блокпост номер семь — приземистые серые здания, покосившийся забор из колючей проволоки, ржавые вышки по углам периметра. На плацу стоял убитый БТР, рядом валялись ящики с мусором. Всё выглядело запущенным и безнадёжным.

Прапорщик отложил фотографию и взял следующий лист.

Виктор описал распорядок Халецкого. Бывший генерал просыпается в шесть утра, проверяет караулы, осматривает периметр. Ест в офицерской столовой один — больше офицеров на блокпосте нет, если не считать старшего лейтенанта, который предпочитает есть с солдатами. Халецкий работает в своём кабинете — заполняет рапорты, проверяет документы, планирует патрули. Вечером выходит на улицу, курит, смотрит на пустошь. Спать ложится поздно.

Виктор написал, что Халецкий держится отстранённо. Почти не разговаривает с солдатами. Отдаёт приказы коротко, без объяснений. Солдаты его боятся, но не уважают. Они знают, кто он такой. Знают, что его выкинули из большой армии и отправили сюда доживать. Знают, что он больше никому не нужен.

Один эпизод Виктор описал подробно. Две недели назад на блокпост прибыл конвой снабжения. Лейтенант, который вёз груз, был знаком с Халецким по старой службе. Когда лейтенант увидел бывшего генерала, он не отдал честь. Просто кивнул и сказал: "Здравствуйте, товарищ майор". Халецкий промолчал. Лейтенант передал ему накладные, развернулся и ушёл. Солдаты блокпоста видели эту сцену. Один из них потом сказал товарищу: "Вот так падают звёзды".

Забыйягода перевернул страницу. Там шли данные о финансах и снабжении.

Блокпост номер семь финансируется по остаточному принципу. Бюджет урезан до минимума. Снабжение приходит раз в месяц, часто с опозданием. Продуктов хватает впритык. Боеприпасов мало. Медикаменты на исходе. Техника не ремонтируется — нет денег на запчасти. Солдаты получают зарплату с задержкой на две недели.

Халецкий пытался решить проблемы. Писал рапорты в штаб, просил увеличить финансирование, требовал техники и людей. Ответы приходили формальные: "Рассмотрим. Примем меры. Ожидайте". Ничего не менялось.

Прапорщик взял ещё одну фотографию. На ней Халецкий стоял у окна своего кабинета. Лицо было изможденным, щёки ввалились, глаза запали. Волосы стали почти полностью седыми. Он смотрел в окно, держа в руке сигарету. Выражение лица было пустым.

Забыйягода отложил фотографию и взял последний лист. Там был вывод Виктора.

Халецкий доживает на блокпосте номер семь. Его отправили туда как на свалку. Дали самый захудалый гарнизон, самых никчёмных солдат, минимум ресурсов. Он пытается держаться, выполнять обязанности, но всё рушится. Блокпост медленно разваливается. Солдаты деморализованы. Техника не работает. Снабжение скудное. Халецкий знает, что его бросили. Знает, что никто не придёт на помощь. Он командир блокпоста, которому никто не верит и который никому не нужен.

Забыйягода закрыл папку и откинулся на спинку кресла. Достал новую сигарету, прикурил и затянулся. Дым медленно поплыл к потолку, растворяясь в тусклом свете настольной лампы.

Он думал о майоре. О том, как тот сидел в этом же кабинете три месяца назад, проверял документы, задавал вопросы. Молодой, перспективный офицер с горящими глазами и верой в справедливость. Закрыл дело, сказал, что Забыйягода ни в чём не виноват. Улетел на вертолёте. А через неделю погиб в засаде монолитовцев, потому что Халецкий отправил его туда, зная, что он не вернётся.

Прапорщик сжал кулак, потом разжал. Халецкий сломлен. Хорошо. Это хорошо. Его выкинули на задворки, дали командование над развалиной, окружили призывниками-неудачниками. Он сидит на блокпосте номер семь и медленно сходит с ума от безысходности.

Но он всё ещё жив. Всё ещё командует. Всё ещё дышит.

И он всё ещё пытался достать прапорщика. Прислал шпионов. Готовил удар. Даже сломленный, даже униженный, Халецкий не оставил попыток.

Забыйягода медленно открыл папку и ещё раз посмотрел на карту, которую вложил Виктор. Схема местности вокруг блокпоста номер семь. Болота с запада, пустошь с востока, старая грунтовая дорога с юга, лес с севера. Сорок три километра от блокпоста номер двенадцать. Три часа пути на багги по пересечённой местности.

Прапорщик задумчиво затянулся и посмотрел на карту. Блокпост номер семь был изолирован. Ближайший гарнизон в двадцати километрах. Связь нестабильная — рация работает через раз. Снабжение раз в месяц. Если что-то случится, помощь придёт нескоро.

Забыйягода взял ручку и обвёл блокпост номер семь кружком. Потом провёл линию от своего блокпоста до кружка. Сорок три километра. Три часа.

Он отложил ручку и снова затянулся. За окном сгустилась полная темнота. Блокпост засыпал. В казармах зажигались огни, караул менялся, на кухне доедали ужин. Всё работало как часы.

Прапорщик закрыл папку, убрал её в нижний ящик стола и запер на ключ. Потом достал блокнот и открыл его на чистой странице. Взял ручку и медленно написал одну строчку.

"Блокпост номер семь. Майор Халецкий. Сорок три километра. Нанести визит вежливости".

Он захлопнул блокнот, убрал ручку и снова закурил. Дым поплыл к потолку. Прапорщик смотрел в окно на тёмный плац. Где-то далеко, на северо-востоке, на блокпосте номер семь, бывший генерал-лейтенант Халецкий сидел в своём кабинете и смотрел в окно на пустошь.

Забыйягода усмехнулся. Генерал доживает. Хорошо. Пусть доживает. Пусть знает, каково это — быть никем. Пусть чувствует, как унижение разъедает изнутри. Пусть каждый день просыпается и понимает, что всё потеряно.

А скоро придёт время нанести визит. Вежливый такой визит. От прапорщика к майору. От командира блокпоста номер двенадцать к командиру блокпоста номер семь. Поговорить по душам. О прошлом. О настоящем. О майоре военной прокуратуры, который погиб в засаде монолитовцев.

Прапорщик затушил сигарету и встал. Подошёл к окну и посмотрел на север. Там, в темноте, за сорок три километра, на покосившемся блокпосте среди болот и пустошей сидел человек, который отправил майора на смерть.

Забыйягода положил ладонь на холодное стекло и тихо произнёс в темноту.

— Скоро увидимся, Седой. Очень скоро.

Прапорщик Забыйягода сидел в небольшом сталкерском баре на нейтральной территории, в двадцати километрах от блокпоста номер семь. Место называлось Ржавая Подкова — старое здание бывшей автомастерской, превращённое в точку встречи для тех, кто предпочитал вести дела вне официальных стен. Здесь не было ни военных рапортов, ни записей в журналах. Только разговоры, деньги и договорённости.

Он приехал один, на багги, оставив машину в двухстах метрах от бара. Медведев остался на блокпосте — прапорщик не хотел привлекать лишнего внимания. Это была его личная операция.

Внутри бара пахло табаком, дешёвым самогоном и застоявшимся воздухом. За стойкой стоял хозяин, старый сталкер по кличке Гриша, протирал стаканы и делал вид, что ничего не видит и не слышит. В углу у окна сидели двое мужчин в выцветшей военной форме без погон и знаков различия.

Старший лейтенант Кравцов и сержант Малинин. Оба служили на блокпосте номер семь под командованием Халецкого.

Забыйягода подошёл к их столику, кивнул и сел напротив. Кравцов, мужчина лет тридцати пяти с усталым лицом и короткой стрижкой, посмотрел на него настороженно. Малинин, коренастый сержант лет сорока с шрамом на подбородке, молча курил и разглядывал прапорщика.

— Спасибо, что пришли, — сказал Забыйягода ровным тоном.

— Виктор передал, что разговор важный, — ответил Кравцов осторожно. — Но не сказал, о чём.

Прапорщик достал из кармана пачку сигарет, положил на стол и закурил. Малинин проводил взглядом его движения, но ничего не сказал.

— О деньгах, — сказал Забыйягода коротко. — И о том, чтобы вы на один день закрыли глаза.

Кравцов нахмурился. Малинин затянулся и выдохнул дым в потолок.

— Закрыли глаза на что? — спросил лейтенант.

— На мой визит к Халецкому.

Воцарилась тишина. Кравцов откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. Малинин перестал курить и внимательно посмотрел на прапорщика.

— Ты хочешь прийти на блокпост номер семь, — медленно проговорил Кравцов. — К нашему командиру. И чтобы мы закрыли на это глаза.

— Да.

— Зачем?

— Поговорить.

Малинин усмехнулся и затушил сигарету в пепельнице.

— Поговорить, — повторил он с издёвкой. — Прапорщик Призрак хочет поговорить с Седым. И для этого ему нужно, чтобы мы закрыли глаза. Не похоже на разговор.

Забыйягода посмотрел на сержанта спокойно.

— Это личное дело, — сказал он. — Между мной и Халецким. Вас оно не касается. Я не собираюсь устраивать резню или взрывать блокпост. Просто хочу поговорить с вашим командиром. Один на один.

Кравцов покачал головой.

— Личное дело, — повторил он. — Все знают, что у тебя с Халецким история. Он отправил того майора на смерть, майор закрыл на тебя дело. Теперь ты хочешь отплатить. Я правильно понимаю?

Прапорщик не ответил. Просто затянулся и посмотрел лейтенанту в глаза.

Кравцов выдержал взгляд несколько секунд, потом отвёл глаза и потянулся за своей флягой.

— Слушай, Призрак, — сказал он устало. — Я понимаю, что у вас с Халецким счёты. Может, он и заслужил. Может, и нет. Мне плевать. Но я служу на блокпосте номер семь. Я старший офицер. Если я пропущу тебя к командиру, а потом что-то случится — меня расстреляют. Или в лучшем случае разжалуют и отправят ещё дальше, чем блокпост номер семь. А дальше там только Монолит.

— Ничего не случится, — сказал Забыйягода ровно. — Я приду, поговорю и уйду. Никто не пострадает. Никаких выстрелов, никакой крови. Просто разговор.

Малинин фыркнул.

— Ты хочешь, чтобы мы тебе поверили на слово?

— Нет, — ответил прапорщик. — Я хочу, чтобы вы закрыли глаза за деньги.

Он достал из внутреннего кармана куртки толстый конверт и положил на стол. Конверт был плотным, набитым купюрами. Кравцов и Малинин посмотрели на него, потом друг на друга.

— Пятьдесят тысяч долларов, — сказал Забыйягода спокойно. — По двадцать пять каждому. За то, чтобы в один день вы не заметили, как я приехал на блокпост, зашёл в кабинет к Халецкому, поговорил с ним и уехал.

Кравцов не стал брать конверт. Просто смотрел на него, как на змею.

— Пятьдесят тысяч, — повторил он медленно. — Это больше, чем я зарабатываю за два года.

— Знаю.

— Откуда у тебя такие деньги?

— Заработал, — ответил Забыйягода. — Караваны, артефакты, контракты. Мой блокпост приносит доход. В отличие от вашего.

Малинин хмыкнул, но промолчал. Кравцов потянулся за конвертом, взял его, открыл и заглянул внутрь. Там лежали стодолларовые купюры, аккуратно перевязанные резинкой. Лейтенант достал одну, поднёс к свету, проверил на просвет. Настоящая.

Он закрыл конверт и положил его обратно на стол.

— Допустим, мы согласимся, — сказал он осторожно. — Что ты хочешь от нас конкретно?

— Чтобы в назначенный день вы с Малининым отправили весь караул на дальний патруль, — ответил Забыйягода. — Оставьте на блокпосте только тех, кто сидит в казармах и не высовывается. Халецкого оставьте в его кабинете одного. Я приеду в полдень, зайду к нему, поговорю и уйду. Всё займёт не больше часа. Когда я уеду, вы вернёте караул на места и продолжите службу как обычно.

Кравцов задумался. Малинин смотрел на конверт с деньгами, потом на прапорщика.

— А если кто-то увидит? — спросил сержант. — Солдаты в казармах. Кто-то может выглянуть в окно, заметить тебя.

— Ваша задача — чтобы никто не выглядывал, — ответил Забыйягода. — Придумайте причину. Учения, проверка экипировки, что угодно. Запрёте их в казармах на час, скажете, что проводите внезапную инспекцию. Вы офицеры, вам виднее.

Кравцов потёр лицо ладонями. Он выглядел усталым и измученным. Прапорщик знал, что служба на блокпосте номер семь выжимает из людей все соки. Скудное снабжение, никчёмные солдаты, никаких перспектив. Пятьдесят тысяч долларов — это шанс начать новую жизнь. Уехать из Зоны, купить дом, забыть про всё это дерьмо.

— Ты обещаешь, что не убьёшь Халецкого? — спросил лейтенант тихо.

Забыйягода помолчал. Потом покачал головой.

— Я обещаю, что никто не узнает, что вы были в этом замешаны, — сказал он ровно. — Что бы ни произошло в кабинете Халецкого, это останется между мной и им. Вы будете на патруле. Солдаты будут в казармах. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Когда вы вернётесь, найдёте Халецкого в кабинете. Может, живого. Может, нет. Но к вам не будет никаких вопросов. Вы выполняли свои обязанности. Проводили патруль. Всё по инструкции.

Кравцов и Малинин переглянулись. Прапорщик видел, как они молча обмениваются мыслями. Лейтенант явно колебался. Сержант был спокойнее — старый служака, видевший достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов.

Наконец Малинин кивнул Кравцову. Тот вздохнул и взял конверт со стола.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Мы согласны. Но с условиями.

— Слушаю.

— Первое. Ты приезжаешь ровно в полдень. Не раньше, не позже. Мы выведем караул в одиннадцать утра. Вернёмся в час дня. У тебя ровно час.

— Согласен.

— Второе. Ты едешь один. Без людей, без техники, без оружия. Только ты.

Забыйягода усмехнулся.

— Без оружия? Серьёзно?

— Серьёзно, — ответил Кравцов жёстко. — Если ты приедешь вооружённым, солдаты могут начать паниковать. Кто-то выглянет в окно, увидит автомат, поднимет шум. Нам это не нужно. Ты идёшь к Халецкому как гражданское лицо. Без формы, без оружия. Просто человек, который пришёл поговорить.

Прапорщик задумался. Идти к Халецкому без оружия было рискованно. Бывший генерал мог попытаться что-то предпринять. Но с другой стороны, Халецкий был сломлен. Виктор писал, что он едва держится, доживает последние дни. Вряд ли у него хватит духа на что-то серьёзное.

— Хорошо, — сказал Забыйягода. — Без оружия. Третье условие?

— Третье, — продолжил лейтенант. — Если что-то пойдёт не так, если кто-то увидит, если начнётся стрельба — мы ничего не знаем. Ты сам пробрался на блокпост, сам вошёл в кабинет, сам всё устроил. Мы были на патруле и ничего не видели.

— Согласен.

Кравцов кивнул и убрал конверт во внутренний карман. Малинин достал новую сигарету и закурил.

— Когда? — спросил сержант.

— Через три дня, — ответил Забыйягода. — В среду. Ровно в полдень.

Лейтенант кивнул.

— Хорошо. В среду. Караул будет на патруле с одиннадцати до часу. Солдаты будут заперты в казармах на инспекцию. Халецкий будет в кабинете один. У тебя час.

Прапорщик встал, кивнул обоим и направился к выходу. У двери он остановился и обернулся.

— Ещё одно, — сказал он. — Если вы попытаетесь меня подставить, если предупредите Халецкого или вызовете подкрепление, я узнаю. И тогда деньги будут последней вашей проблемой.

Кравцов посмотрел на него усталыми глазами.

— Мы не идиоты, Призрак, — сказал он тихо. — Пятьдесят тысяч долларов стоят того, чтобы закрыть глаза на один час. Мы сделаем свою часть. Ты делай свою.

Забыйягода кивнул и вышел из бара. Холодный ветер ударил в лицо. Он закурил и пошёл к своему багги. За спиной остался Ржавая Подкова, где два офицера блокпоста номер семь сидели за столом и думали о пятидесяти тысячах долларов.

Прапорщик завёл двигатель и поехал обратно на блокпост номер двенадцать. Через три дня он нанесёт визит вежливости майору Халецкому. Один на один. Без оружия. Просто разговор.

Он усмехнулся и прибавил газ. Багги помчался по пустоши, оставляя за собой облако пыли.

Прапорщик Забыйягода стоял в своём кабинете, разложив на столе карту северо-восточного сектора Зоны. Красным маркером был обведён блокпост номер семь, от него расходились несколько линий к точкам на местности. Он затянулся сигаретой и посмотрел на троих мужчин, стоявших перед столом.

Хорёк, Громов и Волынский. Трое лучших бойцов блокпоста номер двенадцать. Хорёк — невысокий, жилистый сержант лет тридцати с острым взглядом и быстрой реакцией. Громов — здоровяк под два метра ростом, бывший спецназовец, говорил мало, но бил сильно. Волынский — снайпер, спокойный и методичный, никогда не промахивался.

Все трое молчали и ждали. Забыйягода не созывал их просто так.

— В среду я еду на блокпост номер семь, — сказал прапорщик ровным тоном. — К Халецкому. У нас с ним разговор. Личный.

Хорёк кивнул. Громов скрестил руки на груди. Волынский чуть прищурился, но ничего не сказал.

— Я договорился с двумя офицерами Халецкого, — продолжил Забыйягода. — Они выведут караул на патруль, запрут солдат в казармах. У меня будет час. Я еду один, без оружия. Официально это личный визит, разговор по душам.

— А неофициально? — спросил Хорёк.

Прапорщик затушил сигарету в пепельнице.

— Неофициально, если что-то пойдёт не так, мне нужно прикрытие. Вот здесь вы и нужны.

Он ткнул пальцем в карту, показывая три точки вокруг блокпоста номер семь.

— Хорёк, ты берёшь десять человек и занимаешь позицию здесь, — прапорщик постучал по точке в километре к северу от блокпоста. — Старый хутор, полуразрушенный, но с хорошим обзором. Оттуда видно весь периметр блокпоста номер семь. Если начнётся стрельба, ты прикрываешь мой выход.

Хорёк кивнул.

— Громов, ты с десятью бойцами занимаешь позицию здесь, — палец прапорщика переместился на восток. — Лесополоса в восьмистах метрах от блокпоста. Плотная, хорошее укрытие. Если Халецкий попытается вызвать подкрепление с восточного сектора, ты их задержишь.

Громов молча кивнул.

— Волынский, ты с десятью стрелками здесь, — прапорщик показал на точку к западу. — Возвышенность, двести метров от блокпоста. Отсюда ты контролируешь дорогу и вход на блокпост. Если кто-то попытается въехать или выехать, ты останавливаешь.

Снайпер коротко кивнул.

Забыйягода откинулся на спинку стула и закурил новую сигарету.

— Задача простая, — сказал он спокойно. — Вы занимаете позиции в десять утра. Я приезжаю в полдень. Вы сидите тихо, никто вас не видит. Если всё идёт по плану, я выхожу через час, сажусь в багги и уезжаю. Вы держите позиции ещё полчаса, потом сворачиваетесь и возвращаетесь на блокпост. Никто ничего не узнает.

— А если не по плану? — спросил Хорёк.

— Если не по плану, — ответил прапорщик жёстко, — вы начинаете стрелять. Прикрываете мой выход. Подавляете любое сопротивление. Халецкий командует тридцатью пятью призывниками. Вы тридцать опытных бойцов с хорошим вооружением. Если дело дойдёт до боя, вы их раздавите за десять минут.

Громов усмехнулся.

— Тридцать пять призывников, — повторил он с издёвкой. — Даже интересно не будет.

— Не расслабляйся, — сказал Забыйягода холодно. — Призывники они призывники, но пули у них настоящие. Одна шальная очередь, и ты труп. Держите дистанцию, используйте укрытия, стреляйте прицельно. Я не хочу терять людей из-за чьей-то глупости.

Громов кивнул серьёзно.

— Ещё один момент, — продолжил прапорщик. — Никто не должен знать, что мы там были. Если дело дойдёт до стрельбы, забираете меня и уходите быстро. Не оставляете следов, не оставляете раненых, не оставляете трупов. Всё чисто. Понятно?

Все трое кивнули.

— Хорошо, — сказал Забыйягода. — Выбирайте бойцов сами. Только проверенных, только тех, кто умеет держать язык за зубами. Никаких болтунов, никаких дураков. Экипировка полная — броня, автоматы, гранаты, аптечки. Громов, возьми с собой РПГ на случай, если придётся пробивать укрепления. Волынский, бери двух снайперов в помощь. Хорёк, тебе нужны пулемётчики.

Все трое кивнули и развернулись к выходу. Забыйягода остановил их голосом.

— Ещё одно. Если я не выйду через час, если меня убьют внутри блокпоста, вы не идёте за мной. Вы сворачиваетесь и уходите. Понятно?

Хорёк нахмурился.

— Прапор, какого хрена?

— Понятно? — повторил Забыйягода жёстко.

Хорёк сжал кулаки, но кивнул. Громов и Волынский тоже.

— Понятно, — сказал Хорёк сквозь зубы. — Если ты не выйдешь, мы уходим.

— Хорошо. Идите, готовьтесь. Выдвижение в среду в девять утра. Три группы, три маршрута, никаких пересечений. Встретимся на блокпосте после операции.

Трое бойцов вышли из кабинета. Забыйягода остался один. Он посмотрел на карту, затем достал из ящика стола телефон и набрал номер. Гудки. Один, два, три. На четвёртом ответили.

— Слушаю, — раздался голос Волкова.

— Виктор, это я, — сказал прапорщик. — Нужна твоя помощь.

— Говори.

— В среду, в полдень, мне нужно отвлечь всех военных в северо-восточном секторе. Всех, кроме блокпоста номер семь. Чтобы никто не подумал сунуться туда, никто не вызвал подкрепление, никто не полез проверять, что происходит.

Волков помолчал.

— Серьёзное отвлечение? — спросил он наконец.

— Серьёзное. Чтобы все блокпосты, все патрули, все посты в радиусе пятидесяти километров были заняты своими проблемами.

— Понял. Гон мутантов подойдёт?

Забыйягода усмехнулся.

— Подойдёт. Можешь устроить?

— Могу. У меня есть контакты в одном научном лагере. Они экспериментируют с феромонами, которые провоцируют агрессию у мутантов. Я договорюсь, чтобы они в среду утром распылили пару канистр в нужных местах. Мутанты сорвутся и пойдут на ближайшие блокпосты. Военным придётся отбиваться. Продержатся часа три-четыре, пока не перебьют всех или пока феромоны не выветрятся.

— Сколько это будет стоить?

— Двадцать тысяч долларов. Десять учёным, десять мне за организацию.

— Согласен. Деньги получишь в понедельник.

— Хорошо. В среду в одиннадцать утра начнётся гон. Блокпосты номер три, пять, девять и одиннадцать будут атакованы стаями плотоядных и псов. Все военные в радиусе пятидесяти километров бросятся на помощь. Блокпост номер семь останется один. Никто туда не полезет.

— Отлично. Спасибо, Виктор.

— Не за что. Удачи тебе в среду.

Забыйягода отключился и положил телефон на стол. Он снова посмотрел на карту. Всё было готово. Хорёк, Громов и Волынский прикроют его с трёх сторон. Волков организует гон мутантов, который отвлечёт все военные силы в секторе. Кравцов и Малинин выведут караул и запрут солдат в казармах.

У него будет час. Один час наедине с Халецким. Без свидетелей, без помех, без отступления.

Прапорщик затушил сигарету и встал. Подошёл к окну и посмотрел на тёмный плац. Через три дня всё закончится. Майор получит свою справедливость. Халецкий ответит за то, что сделал.

Забыйягода усмехнулся и вернулся к столу. Достал блокнот, открыл его на странице с записью "Блокпост номер семь. Майор Халецкий. Сорок три километра. Нанести визит вежливости" и дописал ещё одну строчку.

"Среда. Полдень. Час наедине. Без оружия. Без свидетелей. Последний разговор".

Он захлопнул блокнот, убрал его в ящик и запер на ключ. Потом выключил свет и вышел из кабинета. Блокпост спал. Через три дня начнётся операция.

Среда выдалась холодной. Ветер гнал по пустоши сухую траву и пыль, небо затянули серые облака. Прапорщик Забыйягода сидел за рулём багги и смотрел на дорогу впереди. Рядом, на пассажирском сиденье, молчал Медведев.

Пророк, как его теперь называли на блокпосте.

Медведев был одет в закрытый изоляционный костюм тёмно-серого цвета. Тяжёлый, герметичный, с системой замкнутого дыхания и фильтрами на спине. Шлем полностью закрывал лицо, только узкое стекло забрала, за которым ничего не разглядеть. Костюм делал его похожим на призрака. Безликого, бесшумного, почти нереального.

Прапорщик не спрашивал, зачем Медведев надел именно этот костюм. Пророк делал это всегда, когда чувствовал что-то важное. Что-то опасное. Забыйягода давно привык не задавать лишних вопросов.

Багги мчался по грунтовой дороге, оставляя за собой шлейф пыли. Впереди, на горизонте, виднелись серые здания блокпоста номер семь. Прапорщик сбросил скорость и посмотрел на часы. Одиннадцать тридцать. Ещё полчаса до назначенного времени.

Он свернул с дороги и остановил багги за небольшим холмом, скрывавшим машину от взглядов с блокпоста. Заглушил двигатель. Достал из кармана пачку сигарет, закурил и откинулся на спинку сиденья.

Медведев молчал. Сидел неподвижно, как статуя, и смотрел вперёд сквозь узкое забрало шлема.

— Хорёк, Громов и Волынский на позициях? — спросил прапорщик тихо.

— Да, — ответил Пророк. Голос звучал глухо, словно из-под земли. Система дыхания искажала звук, делала его механическим. — Все три группы заняли точки в десять утра. Связь устойчивая. Волков подтвердил начало операции. Гон мутантов начался в одиннадцать. Блокпосты три, пять, девять и одиннадцать атакованы. Все военные силы в секторе заняты.

Забыйягода кивнул и затянулся. Дым медленно растворился в холодном воздухе.

— Кравцов и Малинин?

— Вывели караул в одиннадцать ноль пять. Солдаты заперты в казармах на инспекцию до часу дня. Халецкий в кабинете один.

— Хорошо.

Они сидели молча ещё десять минут. Прапорщик докурил сигарету, затушил её и посмотрел на Медведева.

— Идём.

Пророк молча кивнул. Они вышли из багги. Забыйягода был одет в обычную гражданскую одежду — тёмная куртка, джинсы, ботинки. Никакой формы, никаких знаков различия. Никакого оружия. Как и договаривались с Кравцовым.

Медведев шёл за ним тенью. Бесшумно, словно призрак. Изоляционный костюм скрадывал звуки шагов, делал его почти невидимым в сером свете пасмурного дня.

Они обошли холм и двинулись к блокпосту. Впереди виднелись серые здания, покосившийся забор, ржавые вышки. На плацу стоял убитый БТР. Никого не было видно. Ни караула, ни патруля, ни часовых. Всё как обещал Кравцов.

Забыйягода шёл уверенно, не прячась. Медведев следовал за ним, как тень. Они прошли через ворота, пересекли пустой плац. В окнах казарм не было ни одного силуэта. Солдаты сидели взаперти, ждали окончания инспекции.

Прапорщик остановился у входа в штабное здание. Повернулся к Пророку.

— Ты остаёшься здесь. Если услышишь стрельбу, входи.

Медведев молча кивнул и отступил в тень у стены. Растворился в сумраке. Стал почти невидимым.

Забыйягода толкнул дверь и вошёл внутрь. Коридор был пуст. Пахло сыростью, табаком и старым бетоном. Прапорщик прошёл по коридору до конца, остановился у двери с табличкой "Командир". За дверью было тихо.

Он толкнул дверь и вошёл.

В кабинете сидел за столом человек в выцветшей военной форме. Поднял голову, посмотрел на вошедшего. Лицо изможденное, щёки ввалились, глаза запали. Волосы почти полностью седые. Халецкий. Бывший генерал-лейтенант, ныне майор блокпоста номер семь.

Забыйягода остановился у двери. Они смотрели друг на друга молча несколько секунд.

— Прапорщик, — сказал Халецкий тихо. — Не ожидал тебя здесь.

— Я обещал нанести визит, — ответил Забыйягода ровно. — Вежливость требует.

Халецкий усмехнулся. Сухо, без радости.

— Вежливость, — повторил он. — Ты убил троих моих людей и отправил их в мешках. Это твоя вежливость?

— Они были шпионами. Получили по заслугам.

Бывший генерал медленно откинулся на спинку стула. Посмотрел на прапорщика внимательно.

— Ты пришёл убить меня?

— Пришёл поговорить.

— Без оружия?

— Без оружия.

Халецкий кивнул. Потянулся к ящику стола, достал пачку сигарет, закурил. Выдохнул дым в потолок.

— Хорошо. Поговорим.

Прапорщик сделал шаг вперёд, но остановился. За окном послышался негромкий звук. Шаги. Кто-то шёл по плацу. Забыйягода повернул голову, прислушался.

Шаги приблизились. Остановились у входа в штабное здание. Дверь скрипнула. В коридор кто-то вошёл.

Халецкий нахмурился. Прапорщик напрягся.

По коридору шли твёрдые уверенные шаги. Не солдат. Не Кравцов. Кто-то другой. Шаги остановились у двери кабинета. Дверь распахнулась.

В проёме стоял человек в потрёпанном комбинезоне и противогазе. Высокий, широкоплечий, с автоматом за спиной и боевым ножом на поясе. Противогаз старый, советский, стёкла затемнённые. Лица не видно.

Забыйягода узнал его сразу. Лях.

Бывший наёмник, с которым они столкнулись месяц назад. Тогда Лях работал на банду, которая нападала на караваны в западном секторе. Прапорщик организовал засаду, перебил половину банды, остальные разбежались. Лях был среди тех, кто сбежал. Но перед этим он успел убить троих бойцов блокпоста. Застрелил их из засады, когда те шли на прорыв.

Забыйягода помнил их имена. Борисов, двадцать два года. Ильин, двадцать пять лет, жена и сын. Князев, тридцать лет, мать одна в деревне. Все трое убиты очередями из автомата. Лях не пощадил никого.

Прапорщик искал его месяц. Обещал себе, что когда найдёт, прострелит ему коленную чашечку и оставит в Зоне на съедение мутантам. Но сейчас не время. Не место.

Лях остановился в дверях, посмотрел на прапорщика сквозь затемнённые стёкла противогаза, потом на Халецкого. Медленно снял автомат с плеча, но не поднял. Просто держал в руках.

— Прапорщик, — сказал он хрипловатым голосом, искажённым противогазом. — Какими судьбами? Не думал встретить тебя здесь.

Забыйягода молчал. Смотрел на Ляха холодным взглядом. Руки сжались в кулаки. Он помнил троих своих бойцов. Помнил, как выносили их тела с поля боя. Помнил, как хоронили.

— Ты молчишь, — продолжил Лях. — Обиделся, что ли? За тех троих? Так это война была, прапор. Ничего личного. Они стреляли, я стрелял. Вышло так, что я быстрее оказался.

— Заткнись, — сказал Забыйягода тихо.

Лях усмехнулся под противогазом. Прапорщик услышал это по дыханию.

— Заткнись, говоришь. А что ты сделаешь? Ты же без оружия пришёл. Я вижу. Никакого ствола, никакого ножа. Только куртка и джинсы. А у меня автомат и нож. Так что лучше ты заткнись, прапор.

Забыйягода сделал шаг вперёд. Лях поднял автомат, направил дуло на него.

— Стой, — сказал наёмник. — Не подходи. Я серьёзно. Ещё шаг, и я выпущу очередь тебе в ноги. Потом в руки. Потом в голову. Ты труп, если подойдёшь.

Прапорщик остановился. Смотрел на Ляха, не отрывая взгляда. В голове пронеслись мысли. Прострелить коленную чашечку. Сломать руки. Оставить в пустоши умирать. Всё это он обещал себе сделать, когда найдёт наёмника.

Но не сейчас. Не здесь. Сейчас важнее Халецкий. Важнее закончить то, ради чего он пришёл. Лях подождёт. Его время ещё придёт.

Забыйягода медленно разжал кулаки. Выдохнул. Посмотрел на Ляха спокойнее.

— Хорошо, — сказал он ровно. — Ты прав. Я без оружия. Ты с автоматом. У тебя преимущество. Поздравляю.

Лях опустил автомат чуть ниже, но не убрал.

— То-то же, — сказал он. — Умный стал, прапор. Значит, так. Я пришёл сюда по делу. К товарищу майору. У меня к нему разговор. А ты иди отсюда. Вали на свой блокпост и не мешай.

Халецкий, сидевший за столом, нахмурился.

— Какой у тебя ко мне разговор, Лях?

— Денежный, — ответил наёмник. — Ты мне должен за ту работу в прошлом месяце. Десять тысяч долларов. Я зачистил базу сталкеров, как ты просил. Ты обещал заплатить. Не заплатил. Теперь плати с процентами.

— Какие ещё проценты? — спросил Халецкий холодно.

— Сто процентов. Двадцать тысяч. За ожидание и за неуважение.

Бывший генерал усмехнулся.

— Ты охренел, Лях. Я тебе ничего не должен. Ты сорвал задачу. Зачистил не ту базу. Убил не тех людей. Получил за это ноль. И теперь требуешь двадцать тысяч? Вали отсюда, пока я не приказал тебя застрелить.

Лях поднял автомат обратно на уровень груди. Навёл на Халецкого.

— Ты не прикажешь ничего, майор. У тебя караул на патруле, солдаты в казармах. Ты один. А я с автоматом. Так что плати двадцать тысяч, или я тебя пристрелю прямо здесь и сам заберу деньги из твоего сейфа.

Забыйягода смотрел на эту сцену и думал. Лях пришёл не вовремя. Он мешает. Если он убьёт Халецкого, план рухнет. Артефакт не будет работать на трупе. Халецкий должен умирать медленно, семь дней. Только тогда артефакт трансформируется. Если Лях пристрелит его сейчас, всё пропадёт.

Прапорщик сделал шаг в сторону, привлёк внимание Ляха. Наёмник повернул голову, посмотрел на него сквозь противогаз.

— Ты ещё здесь? — спросил он раздражённо. — Я сказал вали.

— Лях, — сказал Забыйягода спокойно. — У меня к тебе предложение.

— Какое предложение?

— Двадцать тысяч долларов.

Наёмник замер. Халецкий посмотрел на прапорщика удивлённо.

— Что? — переспросил Лях.

— Двадцать тысяч долларов, — повторил Забыйягода. — Я дам их тебе. Наличными. Прямо сейчас. Если ты уйдёшь отсюда и забудешь, что видел меня здесь.

Лях молчал несколько секунд. Потом усмехнулся.

— Двадцать тысяч, — сказал он с издёвкой. — Откуда у тебя такие деньги, прапор?

— Есть. Заработал. Караваны, артефакты, контракты. Хочешь двадцать тысяч, получишь. Но только если уйдёшь прямо сейчас.

Наёмник посмотрел на Халецкого, потом обратно на прапорщика.

— А если я возьму двадцать тысяч с тебя и ещё двадцать с него? — спросил он. — Сорок тысяч лучше, чем двадцать.

— У него нет денег, — ответил Забыйягода. — Посмотри на этот блокпост. Разваливается. Техника убитая. Солдаты в дерьме. У майора нет ни копейки. А у меня есть. Двадцать тысяч. Забираешь и уходишь. Или остаёшься и дерёшься. Но тогда деньги не получишь.

Лях задумался. Прапорщик видел, как он взвешивает варианты. Наёмник был жадным, но не дураком. Двадцать тысяч долларов наличными — хорошая сумма. Без боя, без риска.

— Покажи деньги, — сказал Лях наконец.

Забыйягода медленно полез во внутренний карман куртки. Достал толстый конверт. Открыл его, показал содержимое. Там лежали стодолларовые купюры, перевязанные резинкой.

Лях посмотрел на конверт, потом на прапорщика. Медленно опустил автомат.

— Хорошо, — сказал он. — Давай сюда.

Забыйягода бросил конверт на пол между ними. Лях нагнулся, поднял его, заглянул внутрь. Пересчитал купюры пальцем. Двадцать тысяч. Всё на месте.

Наёмник убрал конверт во внутренний карман комбинезона. Повесил автомат обратно на плечо.

— Ладно, прапор, — сказал он. — Ты купил моё молчание. Я ухожу. Не видел тебя здесь, не знаю, зачем ты пришёл. Твои дела меня не касаются.

Он повернулся к двери, но остановился. Посмотрел на Забыйягоду через плечо.

— Но мы ещё встретимся, прапор, — сказал он тихо. — За тех троих твоих бойцов. Я знаю, ты не забыл. И я не забыл. Рано или поздно мы разберёмся. Не сегодня, так потом.

— Разберёмся, — ответил прапорщик холодно. — Обязательно разберёмся.

Лях усмехнулся и вышел из кабинета. Его шаги затихли в коридоре. Дверь хлопнула. Забыйягода подождал минуту, прислушался. Шаги удалялись по плацу. Лях уходил.

Прапорщик повернулся к Халецкому. Бывший генерал сидел за столом, смотрел на него напряжённо.

— Двадцать тысяч долларов, — сказал Халецкий медленно. — Ты отдал двадцать тысяч этому ублюдку, чтобы он ушёл. Зачем?

Забыйягода не ответил. Просто шагнул вперёд, закрыл дверь кабинета на ключ.

— Теперь поговорим, — сказал он тихо.

Халецкий резко дёрнулся, потянулся к ящику стола. Выхватил пистолет Макарова, попытался навести на прапорщика. Забыйягода шагнул вперёд, сбил руку Халецкого ударом ладони. Пистолет вылетел из пальцев, упал на пол, отлетел под стол.

Бывший генерал попытался встать. Прапорщик схватил его за плечо, рванул на себя, ударил коленом в живот. Халецкий согнулся, задохнулся. Забыйягода толкнул его на стул, навалился сверху, не давая подняться.

— Сиди, — сказал он холодно.

Халецкий хрипел, пытался отдышаться. Прапорщик выпрямился, отступил на шаг. Посмотрел на бывшего генерала сверху вниз.

— Ты отправил майора на смерть, — сказал Забыйягода тихо. — Хороший человек. Честный. Закрыл на меня дело, сказал, что я ни в чём не виноват. А через неделю погиб в засаде монолитовцев. Потому что ты подписал приказ.

Халецкий медленно поднял голову. Посмотрел на прапорщика красными глазами.

— Он был помехой, — прохрипел он. — Копал не туда. Задавал не те вопросы. Пришлось убрать.

— Пришлось, — повторил Забыйягода. — Тебе пришлось убрать человека, который делал свою работу. А теперь мне приходится убрать тебя.

Он достал из кармана куртки небольшой контейнер. Открыл его. Внутри лежал кристаллический артефакт размером с грецкий орех. Прозрачный, с красноватым свечением внутри. Он пульсировал, словно живой.

Халецкий посмотрел на артефакт, потом на прапорщика. В глазах мелькнул страх.

— Что это?

— Артефакт, — ответил Забыйягода спокойно. — Питается носителем. Медленно высасывает из него жизнь. Процесс занимает неделю. Семь дней агонии. Ты будешь чувствовать, как он пожирает тебя изнутри. Каждый день будет хуже предыдущего. К концу недели от тебя останется только пустая оболочка.

Бывший генерал попытался встать. Забыйягода шагнул вперёд, ударил его кулаком в лицо. Халецкий упал со стула, рухнул на пол. Прапорщик навалился на него, прижал коленом к полу. Халецкий попытался сопротивляться, но сил не хватило.

Забыйягода схватил его за левую ногу, резко дёрнул в сторону. Хруст. Халецкий завопил. Прапорщик перехватил правую ногу, повторил движение. Ещё один хруст. Ещё один вопль.

Обе ноги сломаны.

Халецкий лежал на полу, хрипел, рычал от боли. Пытался отползти, но ноги не слушались. Забыйягода схватил его за волосы, дёрнул голову назад. Зажал нос пальцами. Халецкий попытался не открывать рот, но воздуха не хватило. Открыл. Прапорщик впихнул артефакт внутрь, зажал рот ладонью.

Халецкий задёргался, попытался выплюнуть. Забыйягода держал крепко. Артефакт соскользнул в глотку. Бывший генерал проглотил его.

Прапорщик разжал руку, отпустил. Халецкий упал на пол, закашлялся, захрипел. Прижал руки к горлу. Артефакт внутри начал пульсировать ярче. Красноватое свечение проступило сквозь кожу на шее.

Забыйягода встал, отряхнул руки. Посмотрел на бывшего генерала сверху вниз.

— Теперь ты будешь умирать семь дней, — сказал он спокойно. — Медленно, мучительно. Каждый день будет хуже предыдущего. Артефакт питается твоей жизнью. Он высосет из тебя всё. К концу недели ты превратишься в труп. А когда ты умрёшь, артефакт трансформируется. Станет чем-то новым. Душой полтергейста. Способен открывать новые дороги и тропы среди аномальных полей.

Халецкий лежал на полу, хрипел, хватал ртом воздух. Красноватое свечение на шее пульсировало всё ярче.

— Через неделю я вернусь, — продолжил прапорщик. — Заберу артефакт с твоего трупа. А тебя закопают где-нибудь в пустоши. Без почестей, без памятника. Просто яма и земля сверху. Так умирают предатели.

Он развернулся и направился к двери. Халецкий попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Прапорщик не обернулся. Отпер дверь, вышел в коридор, закрыл дверь за собой.

В коридоре его ждал Медведев. Пророк стоял у стены, неподвижный, как статуя. Когда прапорщик вышел, он кивнул и двинулся за ним.

Они вышли из штабного здания, пересекли пустой плац, прошли через ворота. Никто их не видел. Никто не окликнул. Блокпост номер семь был мёртв и пуст.

Забыйягода и Медведев дошли до холма, где стоял багги. Сели в машину. Прапорщик завёл двигатель и поехал обратно. Медведев сидел рядом молча, как призрак.

— Хорёк, Громов и Волынский, сворачивайтесь, — сказал прапорщик в рацию. — Операция завершена. Возвращаемся на блокпост.

Три подтверждения пришли почти одновременно.

Багги мчался по пустоши, оставляя за собой облако пыли. Прапорщик смотрел на дорогу впереди. Через неделю он вернётся. Заберёт артефакт. Закончит то, что начал.

Медведев молчал. Сидел неподвижно в своём закрытом изоляционном костюме и смотрел вперёд сквозь узкое забрало. Тень. Призрак. Правая рука прапорщика.

Багги исчез за горизонтом. Блокпост номер семь остался позади. В кабинете командира на полу лежал человек со сломанными ногами и артефактом в горле. Он хрипел, дёргался, пытался вытащить артефакт, но не мог. Красноватое свечение пульсировало на шее всё ярче. Затем он дёрганно встал и взглядом напоминал зомби.