Последний мастер големов. Книга 2

Глава 1

Мороз за ночь выморозил из воздуха последнюю сырость, оставив над Керном прозрачное, сухое, как слюда, небо. В старом дворе у наковальни железо обжигало даже сквозь двойные кожаные рукавицы. Если уронить на плиты инструмент, он звенел пронзительно и тонко, словно вот-вот расколется.

Но мастерская не замирала ни на минуту.

В открытой кузне на верстаке лежала разобранная поворотная цапфа четвертого проходческого шестинога для карьеров дома Арвейн. Орин Келм, придерживая тяжелый ясеневый брус заживающим левым предплечьем, правой рукой уверенно правил фаску широким рубанком. Швы, наложенные сестрой Аделин, уже затянулись плотным багровым рубцом, хотя столяр все еще морщился, когда приходилось наваливаться на лезвие всем весом плеча.

Рядом Тиль резал резьбу на стяжных болтах. Подмастерье работал чисто, без суеты: стружка из-под его плашки вилась ровными, блестящими пружинками, падая в ящик с сухим песком. В глубине жилой пристройки звенела посудой Ирма, а во второй двор, в бывшее подворье каретника Беррана, Йел только что потащил на деревянных санках две мерные корзины березового угля.

Под навесом у пролома стояла щитовая тележка. Ее дубовый лоб был выправлен, каток посажен на новую бронзовую втулку, а березовая отбойная педаль Тиля аккуратно выкрашена черным суриком. Платформа молчала. Кварцит внутри ее короба после ночного побоища с Хлыстом я держал почти пустым, залив в ядро лишь самый скупой сторожевой контур. Тратить личные силы на полную зарядку боевой машины, пока над головой не свистнул топор, было непозволительной роскошью: передача энергии через Печать на ладони до сих пор забирала слишком много тепла, отдавая в камень едва треть вложенного.

А в тайнике под трехпудовой наковальней в каменном флигеле, замурованная под плитой, лежала хрустальная ампула с эфирной ртутью.

Тяжелая, мерцающая серебристо-сизым светом жижа, купленная у Мары Весс за немалые деньги, жгла память самим фактом своего существования. Я помнил сухой, электрический удар в ладонь при первом же осторожном касании колбы. С этим веществом нельзя было торопиться: у меня не было ни безопасной оболочки для съема такой плотности поля, ни малейшего понимания, как поведет себя жидкий накопитель под длительной нагрузкой.

Но тяжелее любого недоделанного заказа над мастерской висел человек в сером суконном плаще Особой следственной палаты.

Капитан Сэрн Валар появлялся в нашем тупике каждые два-три дня. Он не врывался с обыском, не орал на подмастерьев и не тряс ордерами. Он просто проезжал верхом мимо ворот, осаживал коня, молча смотрел на мощеный двор, на дым из трубы, на колеса машин под навесом — и ехал дальше. Это молчаливое, методичное наблюдение изматывало команду хуже долговых визитов Тессела. Орин при звуке чужих подков за воротами невольно брался за топор, Тиль бросал работу, а Сава в своей конторке замирала над раскрытыми гроссбухами.

Валар не закрыл дело о гибели Серого Карда. И по тому, как он продолжал наблюдать за двором, было ясно: он ждет моей ошибки.

Около десяти часов утра калитка скрипнула.

На этот раз конного разъезда на улице не было. Сэрн Валар вошел во двор пешком, один, оставив дежурного конного сержанта на углу Медного ряда. На капитане был строгий форменный камзол без лишнего серебра, форменные ботфорты с начищенными медными пряжками и плотная дорожная епанча, подбитая волчьим мехом. Под мышкой он держал плоскую следственную папку из жесткой тисненой кожи, перетянутую широким ремнем.

Тиль мгновенно замер с воротком в руках. Орин медленно опустил рубанок на верстак, выпрямился и шагнул чуть в сторону, заслоняя спиной проход к жилым покоям.

— Спокойно, Орин, — негромко сказал я, не оборачиваясь. — Занимайтесь резьбой.

Я отложил латунный штангенциркуль, вытер пальцы ветошью от графитовой смазки и пошел навстречу королевскому дознавателю.

— Доброго утра, мастер Вельт, — произнес Валар ровным, сухим голосом, остановившись в трех шагах от верстака. Его серые глаза скользнули по раме Арвейнов, отметили идеальный порядок на стеллажах с крепежом, задержались на забинтованном предплечье Орина и вернулись к моему лицу.

— Доброго утра, господин капитан, — ответил я, сохраняя безупречную цеховую вежливость. — Чем мастерская может помочь Особой палате? Если вы по поводу налета банды Хлыста, то показания Орина и Тиля уже подшиты в канцелярии.

— Хлыст дал признательные показания, — Валар чуть склонил голову. — Три дня назад его перевели в общую пересыльную тюрьму у замка. Он признал организацию вооруженного нападения и попытку поджога мастерской Вельтов. Назвал посредника с тракта, через которого получил аванс. Посредник, разумеется, растворился на ярмарках Южного предела за сутки до того, как стража выбила двери его трактира.

— Значит, заказчик поджога официально не установлен? — уточнил я.

— Официально — нет, — спокойно подтвердил Валар. — Записка без подписи, найденная в кармане Хлыста, указывает на канун банковской ревизии, но Миран Тессел отрицает любую связь с налетчиками. А самого господина Тессела столичная ревизионная коллегия на прошлой неделе увезла в кандалах по обвинению в растрате и служебном подлоге. Ему сейчас не до уличных поджогов: его личные книги проверяет коронный прокурор.

Валар перевел взгляд на деревянный навес, где под парусиной темнел борт щитовой платформы.

— Я пришел не ради Хлыста, Реннар. Отойдем?

Я молча кивнул в сторону закрытой малой кузни Беррана. Там горел малый горн, в кирпичной трубе ровно гудела тяга, и морозный сквозняк не мешал разговору.

Мы вошли внутрь. Валар оглядел каменные стены, массивную чугунную наковальню, верстак со слесарными лекалами. Он не стал снимать перчаток, положил кожаную папку на край верстака и оперся ладонью о деревянную крышку.

— Давайте начистоту, мастер Вельт, — негромко начал дознаватель. В его голосе не было ярости, нажима или показной судейской спеси — только холодная, препарирующая ясность профессионала. — Вчера вечером я закончил сводный отчет по делу о гибели Серого Карда на шестом пакгаузе.

Мое сердце сделало один тяжелый, глухой толчок, но внешне я даже бровью не повел.

— И к какому выводу пришла Особая палата?

Валар расстегнул ремень на папке, откинул жесткую крышку.

Внутри лежали аккуратно подшитые протоколы. Сверху белел эскиз обломков, найденных на пепелище: контур погнутой карданной подвески, расколотый подъемный камень и четырехгранный поршневой штифт.

— К выводу о том, Реннар, что это сделали вы, — капитан посмотрел мне прямо в глаза. Спокойно. Уверенно. Без малейшей тени сомнения.

Я выдержал его взгляд, не моргнув.

— Это серьезное обвинение, господин Валар. У вас появились свидетели?

— Свидетелей нет, — отрезал капитан. — Но есть логика вещей, которая упрямее любого купленного свидетеля. Посмотрите сами.

Он коснулся пальцем первой страницы: — У вас был абсолютный, жизненный мотив. Кард сломал руку вашему столяру. Кард похитил вашего подмастерья Тиля и требовал отдать секреты мастерской. В полдень Речная гильдия выкупает парня на спорной полосе за ваши деньги и ваш судовой ворот. А через восемь часов после этого в закрытую конторку Карда влетает малоразмерный аппарат, находит главаря в глубине помещения и пригвождает его каленым штырем к стене.

Валар перевернул лист: — За два дня до этого вы лично заказываете у гнома Бронна в Западном тупике трехосевую карданную раму свободного горизонта на игольчатых подшипниках. Ровно такую же раму мы выскребли из-под обгоревших досок конторки. Ваш подмастерье под присягой признает, что вы проводили испытания подъемного камня.

Капитан сделал шаг ближе, понизив голос: — А на прошлой неделе этот двор штурмуют семеро головорезов Хлыста. И вы выкатываете из-под навеса тяжелую колесную платформу, которая без направляющих рельсов и без упряжи сама разворачивается на мерзлой земле, прижимает нападающих к стенам и защищает людей мастерской.

Он постучал ногтем по протоколу: — В этом городе нет второго человека, чей инженерный ум способен увязать подвижную механику с автономным поведением ядра на таком уровне. Фост мыслит цеховыми шаблонами двадцатилетней давности. Артефакторы Северанов заперты в столичных формулах. Это были вы, Реннар. От первой заклепки до пускового штифта.

В кузне стояла мертвая тишина. Только сухо потрескивал березовый уголь в горне.

Я слушал его и чувствовал знакомый холод внутри. Валар выстроил безупречную, монолитную аналитическую конструкцию. Любой обыватель, любой приказчик на его месте уже махал бы руками и требовал кандалов. Но Валар стоял без конвоя. Он пришел один.

И именно в этом заключался ответ.

— Красивая версия, капитан, — негромко произнес я, опустив руки на край тисков. — Логичная. Но если бы эта папка содержала хоть одно настоящее доказательство, за вашими плечами сейчас стояли бы четверо королевских гвардейцев с ордером на арест и кандалами. А вы стоите здесь один.

Сэрн Валар не разозлился. Уголок его губ едва заметно дрогнул в тяжелой, горькой усмешке:

— Потому что я следователь короны, мастер Вельт. А не палач из замка. И я обязан отличать подозрение от доказательства.

Он оперся кулаком о верстак, наклоняясь ко мне: — Я уверен, что это сделали вы. Мой опыт и хронология говорят об этом. Но суд требует фактов, а их у меня нет.

Валар постучал пальцем по закрытой папке.

Он снова раскрыл папку, быстро перелистнул несколько листов.

— Обгоревшие детали слишком типовые. Ядро уничтожено. Никто не видел вас у Карда и никто не может предъявить машину, которую можно связать с вашей мастерской. Всё остальное — версия. А у Речных в тот вечер были открытый конфликт, люди у пакгаузов и достаточно причин, чтобы любой защитник предложил суду другую, не менее правдоподобную цепочку событий.

— Тогда зачем вы пришли сюда сегодня, капитан? — прямо спросил я.

Валар медленно закрыл папку. Защелкнул латунный замок, затянул кожаный ремень:

— Чтобы сказать вам одну вещь, Реннар. Активные действия по делу о гибели Карда я прекращаю.

Я почувствовал, как в воздухе кузни на мгновение спало невидимое, давящее напряжение.

— Наружное наблюдение за вашей мастерской снимается, — продолжил дознаватель сухо. — Конные разъезды перестанут дежурить у въезда. У Особой палаты хватает горячих дел в порту: контрабанда оружия, фальшивые векселя, волнения среди рудокопов. Тратить людей и время на слежку за мастером, против которого нет судебных улик, казна мне не позволит.

Он взял папку под мышку и сделал шаг к выходу, но у самого косяка остановился.

Повернулся ко мне всем корпусом. Его взгляд был холодным, тяжелым и острым, как бритва:

— Но не вздумайте праздновать победу, мастер Вельт. Это дело не закрыто.

Валар постучал пальцем по тисненой коже папки: — Материалы ложатся в секретный архив палаты под красную ленту. С пометкой: «Особый надзор». Имя Реннара Вельта не вычеркнуто из списка. Если в этом городе… если хоть на одном руднике, складе или в темном тупике снова появится аппарат, летящий без поводка или действующий без человека… эта папка в тот же час ляжет на стол прокурора. И тогда оправдания о дедовских записях вам не помогут. Мы придем не разговаривать. Мы придем забирать.

— Я помню закон, господин капитан, — ровно ответил я, сдержанно наклонив голову. — Моя мастерская работает на контракты дома Арвейн и открыта для любой законной цеховой проверки.

Валар посмотрел на меня еще три секунды — долго, внимательно, оценивающе.

— Работайте, мастер Вельт. Пока у вас есть эта возможность.

Он толкнул дверь и вышел во двор. Через полминуты со стороны переулка донесся стук копыт: капитан сел в седло и вместе с сержантом уехал в сторону Верхнего замка.

В мастерской повисла тишина.

Орин стоял у наковальни, опершись здоровой рукой на бревно, и смотрел на распахнутую калитку. Из конторки неслышно вышла Сава. Женщина подошла к нам, держа в руках расчетную дощечку, ее бледное лицо медленно оттаивало.

— Ушел? — тихо спросил Тиль, опуская вороток на верстак.

— Ушел, — выдохнул я, чувствуя, как по спине медленно отступает ледяная волна напряжения. — И дозора на углу больше не будет.

Орин шумно, с хрипом втянул морозный воздух сквозь зубы и с размаху вогнал топор в колоду: — Чтоб ему пусто было, ищейке королевской… Каждую жилу вытянул за эти декады.

— Он делал свою работу, Орин, — я повернулся к столяру. — И делал ее хорошо. Но теперь у нас снова есть руки и время.

Главное было в другом. Валар не дал мне оправдания, не стал другом и не поверил моим словам. Дело Карда осталось миной замедленного действия в архиве палаты, но постоянное ожидание стука в ворота закончилось. Мастерская снова могла работать, не оглядываясь каждую минуту на улицу.

Сава подошла ближе, положила на верстак раскрытую тетрадь заказов:

— Время-то появилось, мастер Реннар, а вот рук по-прежнему не хватает. Арно Даль прислал записку: управляющий рудниками требует сдать четвертый тягач к концу декады. Плюс на причалах у Мары стоят две грузовые помпы с разбитыми кулачковыми валами. Купец Кросс ждет установки своего складского сторожа. А у нас Орин пока не может поднимать тяжелые балки, Тиль разрывается между нарезкой резьбы и горном, а вы полдня проводите в разъездах или у ворот.

Я посмотрел на записи Савы.

Она была абсолютно права.

Расширение мастерской до двух дворов вскрыло главный технологический тупик. Мы задыхались не от отсутствия заказов и не от нехватки железа. Мы задыхались от примитивной, тупой физической рутины.

Чтобы Орин мог подогнать точный замок ласточкиного хвоста, тяжелое бревно нужно было полчаса ворочать втроем, сдирая кожу с пальцев. Чтобы Тиль проточил посадочное место под втулку, кому-то нужно было вручную крутить маховик тяжелого сверлильного станка. Поднять заготовку, удержать ее под ударом молота, подать чугунную болванку к наковальне, перенести золу, зачистить сварной шов…

Квалифицированные мастера тратили три четверти рабочего дня на работу тяглового скота.

Нанимать с улицы посторонних поденщиков было безумием. В открытом дворе они совали бы нос в конструкцию арвейновских узлов, а доступ во второй двор, где стояла литейная и запирался мой закрытый верстак, им давать было нельзя. Любой чужой человек на дворе при открытом деле Валара превращался в потенциального доносчика.

— Нам нужны не новые люди, — негромко произнес я, глядя на пустую станину в углу кузни.

Орин поднял голову: — А кто, мастер? Лошадь в кузню не загонишь, она на искрах копыта ломает.

— Голем, — ответил я.

Тиль округлил глаза: — Еще один сторож?

— Нет, Тиль. Не сторож и не боевая тележка. Боевые игрушки мы спрятали под замок. Нам нужен универсальный цеховой рабочий.

Я подошел к доске, взял кусок белого мела и быстро набросал на темном дереве грубый силуэт: — Двуногий или четырехколесный устойчивый остов. Ростом чуть выше человека. Две сильные манипуляторные руки с универсальными захватами. Никакой сложной магии. Никакого свободного мышления. Машина, способная по очереди выполнять простые монотонные операции по ручному переключению режима.

Я обвел мелом рабочий контур: — Режим первый: упор и подъем тяжестей. Встал у наковальни, зажал заготовку клещами и держит ее мертво, пока Орин бьет кувалдой. Режим второй: подача и переноска. Взял бревно со штабеля, донес до распиловочных козел, опустил. Режим третий: привод маховика. Встал у станка и мерно, на одной скорости крутит ворот, освобождая Тилю обе руки для резца.

Орин прищурился на чертеж, почесал заросший подбородок здоровой рукой: — Чтобы он бревно держал и не опрокидывался, базу надо утяжелять чугуном… А плечевые суставы придется ковать из вязкой оружейной стали, сырое железо там срежет на втором цикле.

— Скуем, Орин. И суставы сделаем, и балансир выставим.

Я повернулся к Саве: — Подними остатки сортового дуба Беррана и закажи через Несса стандартный рудничный накопитель четвертой категории. Тяжелый, с емким выходом, но без лишней чистоты.

— Сделаю к вечеру, мастер, — кивнула женщина, делая пометку на дощечке.

Я подошел к открытым воротам мастерской и глубоко вдохнул ледяной воздух.

Впервые за долгие недели над спиной не висела петля немедленной расправы. Валар ушел в свой архив. Тессел ждал коронного суда. Берран спокойно ждал первой весенней луны.

Пришло время перестать латать дыры чужих поломок и построить машину, которая заставит эту мастерскую работать на пределе ее настоящей силы.

Глава 2

К концу третьей склянки после полудня в старой кузне стоял сплошной мат.

— Держи, кому говорю! — хрипел Орин, упираясь сапогами в земляной пол так, что мерзлая стружка летела из-под каблуков. — Тиль, заводи клин снизу! Да не пальцами, олух, клещами поддевай!

Орин держал на весу комлевой дубовый брус весом пудов в восемь. Лицо столяра побагровело, на висках вздулись сизые узловатые жилы, а зашитое левое предплечье мелко, прерывисто вздрагивало. Брус норовил провернуться на ребро, грозя сорваться с козел и переломать пальцы обоим. Тиль на четвереньках ползал в пыли под наковальней, судорожно пытаясь вогнать березовую подкладку под провисающий конец.

Когда дерево наконец с глухим стуком встало на упоры, столяр тяжело осел на бревно, прижимая больную руку к ребрам. Его пальцы свело судорогой.

— Всё, мастер, — со свистом выдохнул Орин, вытирая засаленным рукавом градом кативший со лба пот. — Если так еще две рамы ворочать — у меня нитки в мясе разойдутся. Мы вдвоем на одну подачу полдня гробим.

Я подошел к козлам, положил ладонь на дубовый срез.

Он был прав. Картина в мастерской складывалась нелепая и разорительная. Лучший столяр Медного ряда, способный с закрытыми глазами вытесать косой ласточкин хвост с точностью до десятой доли дюйма, надрывал пуп в роли простого подъемного домкрата.

А за соседней перегородкой тем временем простаивал тяжелый сверлильный станок Беррана. Чтобы Тиль мог чисто проточить посадочные гнезда в чугунной щеке, маховик станка нужно было крутить вручную — мерно, без рывков, добрых три часа подряд. Вчера эту работу выполнял Орин, пока не заныла рана. Сегодня с утра у ворота стоял Йел, но у тринадцатилетнего мальчишки просто не хватало веса, и сверло на выходе из чугуна клинило каждые пятьдесят оборотов, грозя расколоть каленое перо.

Квалифицированный труд тонул в черновой тяжести.

Вечером, когда стемнело и Ирма позвала детей в дом ужинать, я выложил на верстак в новой литейной чистый лист плотной оберточной бумаги и прижал его края двумя медными брусками.

— Смотрите сюда, — сказал я, очерчивая углем грубый силуэт. — С завтрашнего утра бросаем мелочевку. Будем собирать механического подсобника.

Орин, прихлебывая горячий чай из кружки, подошел ближе, прищурился на набросок. Тиль вытянул шею из-за его плеча.

На бумаге я набросал двуногого прямоходящего болвана — привычный по земным стереотипам человекоподобный каркас с длинными шарнирными руками и тяжелым противовесом в грудном отсеке.

Столяр смотрел на чертеж с минуту, неторопливо почесывая бороду здоровой рукой. Затем криво, с явной жалостью усмехнулся:

— Красиво малюете, мастер Реннар. Прямо как на ярмарочных балаганах в Верхнем городе. Только эта кукла на второй сажени носом в опилки клюнет.

— Почему клюнет? — нахмурился Тиль. — У армейских латников остовы тоже на двух ногах ходят!

— Армейский латник сам по себе пустой идет, да с копьем наперевес, — осадил его Орин. — А теперь представь, малый, что ты этой деревянной оглобле в лапы десятипудовый сырой ясень сунул. Живой мужик что делает, когда бревно принимает? Он пятки назад отставляет, таз сажает, спину дугой выгибает и центром тяжести играет. А у этой штуки суставы на мертвом упоре. Масса бревна вынесет плечо вперед, пятки оторвутся от пола, и вся твоя дорогая поделка грохнется прямиком на заготовку, переломав себе пальцы и шестерни.

Я мысленно выругался.

Земная привычка к сервоприводам с гироскопами сыграла со мной злую шутку. В Ардене не было датчиков углового ускорения, которые могли бы на лету смещать баланс машины. Здесь все держалось на жесткой механике и простых контурах.

— Твое предложение? — спросил я Орина, откладывая уголь.

Столяр взял со стола огрызок мела, без церемоний перечеркнул тонкие ноги моего наброска и нарисовал снизу массивную, широкую четырехопорную тумбу на коротких толстых стойках:

— База должна быть широкой, как кузнечная наковальня. Четыре короткие лапы с чугунными башмаками, в распор. Никакого бега. Ход — медленный, вперевалку, не быстрее вершка за секунду. Шагнула правая пара — встала мертво. Подтянулась левая. А на поясницу мы поставим качающийся маятник из полосового свинца. Машина наклоняет корпус вперед за грузом — свинец отходит назад на зубчатой рейке, уравновешивая вылет.

Я прикинул в уме кинематику.

Это было топорно, медленно, но дьявольски устойчиво. Четыре широко расставленные лапы на низком клиренсе давали площадь опоры почти в два квадратных аршина. Опрокинуть такую тумбу не смогло бы даже падающее бревно.

— Принимается, — кивнул я. — Каркас делаем из дуба и оббиваем стальной полосой. А что с манипуляторами? Человеческую кисть с пятью пальцами мы будем собирать до весны.

Тут оживился Тиль:

— А зачем пять пальцев, мастер? Ему же не ложкой кашу хлебать. У кузнеца Гора на волочильном стане стоят клещевые захваты с храповиком. Две широкие губки из кованого железа, изнутри насеченные зубьями, как рашпиль. Сжимаются винтовой тягой от нижнего вала. Если надо бревно взять — губки сомкнулись и защелкнулись на собачку. А если надо станок крутить, вместо клещей на правую руку ставится накидная вилка с шарниром. Надел на рукоять маховика — и пусть крутит.

— Молодец, Тиль, — я хлопнул парня по плечу. — Именно так. Универсальность не в пальцах, а в сменных насадках.

— А мозги? — хрипло спросил Орин, глядя на пустую нишу в центре наброска. — Как он поймет, когда бревно тащить, а когда ворот вертеть? Если он у станка начнет клещами махать — станину расколет.

— Понимать он ничего не будет, — отрезал я. — Никаких свободных мыслей. И никакой речи. Управление сделаем чисто механическим, на три жестких положения.

Я нарисовал на затылочной части корпуса коробчатый переключатель с тяжелым латунным рычагом:

— Селектор режимов. Рычаг в нижнем пазу — режим «Упор»: машина блокирует лапы, включает клещи на мертвый зажим и держит деталь перед наковальней. Рычаг в среднем пазу — режим «Подача»: идет вперед по прямой на три шага, берет заготовку со штабеля, поднимает на аршин от земли и ждет. Рычаг в верхнем положении — режим «Вращение»: включает правый привод на постоянный круговой оборот с заданным усилием. Переключать будет человек. Вручную. Своими руками.

Орин хмыкнул, разгладил бороду:

— Вот это по-нашему. Без колдовских закидонов. Щелкнул железякой — работает. Не щелкнул — стоит как пень. Завтра с утра начну тесать лапы.

Следующие шесть дней мастерская жила в ритме слаженного заводского цеха.

Мы разделили задачи на три независимых потока.

Орин заперся в старой кузне. Из тяжелых дубовых плах, оставшихся от запасов Беррана, он вытесывал массивную крестовину шасси. Каждую деталь он проваривал в кипящей смеси льняного масла и дегтя, чтобы дерево не боялось сырости. Четыре короткие, толстые лапы были собраны на массивных шипах и намертво стянуты коваными железными бандажами. Снизу столяр приклепал широкие чугунные подошвы, снятые со старых рудничных вагонеток. Центр тяжести опустился так низко, что даже втроем мы едва могли приподнять остов за край.

Тиль дневал и ночевал у верстака.

Парень лично протачивал бронзовые втулки для плечевых сочленений, нарезал зубья на храповых секторах клещей и собирал трехпозиционный селекторный блок. Коробка переключателя получилась массивной, из листовой латуни, с тугой спиральной пружиной, которая с глухим, сочным щелчком фиксировала рычаг в одном из трех глубоких пазов. Подмастерье сам притер медные контактные ножи на тыльной стороне селектора, добившись того, чтобы цепь замыкалась без малейшего люфта.

А на мне лежало сердце машины.

Для универсального рабочего мы взяли стандартный кварцитовый накопитель четвертой категории, доставленный Нессом. Это был тяжелый, угловатый кристалл размером с два мужских кулака, тускло-дымчатого оттенка, с грубо оббитыми гранями. В нем не было столичной прозрачности, порода содержала серые сланцевые прожилки, но емкость он держал надежно.

Я заперся в каменном флигеле, опустив тяжелый засов.

Камень лежал на дубовом столе перед сальной плошкой. Я положил правую руку на шершавую грань.

Печать отозвалась привычной тяжелой, густой пульсацией. Жар медленно разлился по костям предплечья, проник под ногти. Я прикрыл глаза, сбросил посторонние мысли и вошел восприятием внутрь минерала.

Кристаллическая структура кварцита четвертой категории напоминала слежавшийся гравий, пронизанный широкими, грубыми руслами. Энергия здесь текла шумно, вязко, с сильным внутренним трением.

Я не собирался вкладывать в этот булыжник сложную адаптивную логику, как в колесную тележку или летающую птицу. Машине не требовалось оценивать угрозы или различать своих. Задача была чисто коммутационной.

Мне нужно было прорубить внутри решетки три строго изолированных силовых канала, завязанных на внешние контакты селектора Тиля.

Первый канал: жесткий статический контур. Ток из накопителя идет прямиком на электромагнитные стопоры коленных шарниров и винтовой привод клещей. Пока замкнута первая клемма — держать зажим с максимальным усилием, не реагируя на внешнюю вибрацию.

Второй канал: шаговый цикл. Последовательная подача импульсов на лапы — диагоналями, шаг-упор, шаг-упор, с подъемом плечевого пояса на заданную высоту. Если клещи встречают сопротивление свыше расчетного — сбросить тягу и замереть.

Третий канал: роторный. Плавная, непрерывная накачка правого поворотного узла с постоянной частотой вращения.

Я осторожно повел волей, отсекая паразитные ответвления кварцита.

Это была ювелирная, тяжелая работа. Сланцевые прожилки внутри минерала сопротивлялись, стремясь замкнуть каналы между собой. Приходилось буквально выдавливать барьеры, уплотняя решетку на стыках. Печать жгла ладонь сухим, злым жаром. По вискам катился пот, в затылке нарастала тупая ломота. Личный запас сил таял, словно воск на горячей плите: за два часа тонкой настройки я сжег добрую четверть дневного резерва, а ведь накопитель еще предстояло зарядить.

Когда последний контур встал на место с сухим, отчетливым щелчком запертой связи, я отнял онемевшую руку. Пальцы мелко подрагивали, во рту стоял кислый привкус меди.

Затем началась зарядка.

Я прижал к основанию кристалла медный контактный пятак и открыл собственный шлюз. Поток пошел тяжело. Печать нагрелась так, что сквозь кожу проступил багровый светящийся контур родовых колец. Большая часть моей энергии рассеивалась впустую, уходя в воздух раскаленным паром, и лишь малая доля оседала в кристаллической решетке кварцита. На то, чтобы влить в накопитель скромные четыре условные меры полезной работы — примерно на час-полтора тяжелого непрерывного труда — у меня ушла половина суточного восстановления сил.

Ни о какой круглосуточной работе голема не могло быть и речи. Заряд был конечным, скупым и стоил мне личного пота.

Я уложил настроенный камень в кованую чашу, залил клеммы смоляным лаком, запер крышку на четыре болта и понес ядро во двор.

На седьмой день после разговора с Валаром голем стоял посреди новой литейной.

Внешне он ни капли не напоминал изящные столичные автоматы. Это была приземистая, чудовищно широкая тумба высотой мне примерно по грудь, сбитая из мореного дуба и обшитая серыми полосами котельного железа. Четыре короткие толстые лапы упирались в пол чугунными башмаками. Сзади на коромысле покачивался тяжелый свинцовый противовес, а из плечевых гнезд торчали две массивные руки-рычага: левая оканчивалась широкими зазубренными клещами, правая — универсальным фланцем под сменные насадки.

На затылке тускло поблескивал латунный селектор Тиля с длинным стальным рычагом.

Сава стояла у дверей флигеля, скрестив руки на груди. Йел с Милой испуганно жались к материнской юбке, не сводя глаз с неподвижного чудовища.

— Ну что, мастера, — я подошел к машине сзади. — Пробуем?

Орин молча положил на наковальню пятипудовую крицу сырого железа, которую мы собирались перековывать на оси. Взял в правую руку тяжелый кузнечный молот:

— Давай, мастер Реннар. Поглядим, на что ушла неделя.

Я взялся за рукоять селектора, отжал пружинный фиксатор и перевел рычаг в нижний паз.

Щелк.

В глубине дубового корпуса глухо, утробно загудел кварцит.

Машина ожила. Никаких вздрагиваний, никаких световых эффектов. Четыре чугунных башмака с натужным скрежетом прижались к полу, намертво расклинившись в пазах. Манипуляторы медленно, с плавным шипением бронзовых втулок пошли вперед. Левая рука опустилась на наковальню, клещи раскрылись, обхватили раскаленную болванку и с глухим хрустом сомкнулись. Зубчатые губки впились в окалину.

Храповик защелкнулся. Машина замерла, удерживая металл с силой тяжелого гидравлического пресса.

Орин подошел ближе, с сомнением потрогал крицу клещами. Металл не шелохнулся.

Столяр размахнулся и со всей силы опустил кувалду на край заготовки.

Ба-ам!

Сноп искр брызнул во все стороны. Железо сплющилось. Но манипулятор голема даже не вздрогнул: ударная волна ушла через дубовый плечевой брус в массивный корпус и растворилась в тяжелой чугунной базе.

Ба-ам! Ба-ам!

Орин бил мерно, уверенно, двумя руками, не тратя сил на удержание клещей. Его зашитая рука работала свободно, без перегрузки.

— Держит… — прошептал столяр, опуская молот на настил. На его лице впервые за долгое время расплылась широкая, торжествующая улыбка. — Клянусь дубом, держит намертво! Никакого люфта!

— Тиль, меняй насадку на правой руке, — скомандовал я.

Подмастерье подскочил, быстро насадил на фланец накидную вилку и затянул два упорных болта.

Мы подкатили голем к тяжелому сверлильному станку Беррана. Надели вилку на рукоять маховика.

Я перещелкнул селектор на затылке в верхний паз.

Щелк.

Контур зажима отключился. Правое плечо дернулось, вал привода провернулся, и маховик станка начал раскручиваться.

Один оборот. Второй. Десятый.

Машина крутила полуторапудовое чугунное колесо с идеальной, пугающей равномерностью. Ни ускорений, ни провалов. Тиль подбежал к суппорту, положил обе руки на маховичок подачи резца и начал врезаться в чугунную отливку. Сверло шло мягко, из-под кромки с шипением повалила серая чугунная пыль. Парень не обливался потом и не сбивал дыхание — все его внимание было сосредоточено на точности реза.

— Шесть минут, — подала голос от дверей Сава, глядя на песочные часы в своей руке. — Раньше на одно отверстие Йел тратил полчаса, и дважды приходилось перетачивать сверло.

Я перевел селектор в нейтральное положение.

Голем остановился. Маховик по инерции сделал еще пару оборотов и замер. В литейной повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в печи.

Мы смотрели на нескладную, тяжелую дубовую тумбу.

Она не была чудом мысли. Она не умела думать, не знала слов и не могла сделать ни шага без ручного переключения рукояти. Если бы перед ней загорелся пол, она стояла бы на месте, пока огонь не сожрал бы дубовые лапы.

Но свою работу она делала. Она забирала на себя самую тупую, самую изнуряющую физическую силу, возвращая людям их мастерство.

Орин подошел к голему, осторожно похлопал шершавой ладонью по дубовому боку:

— Ну, работничек… Добро пожаловать на Медный ряд. С тебя станется пару бочек эля стрясти за такую смену.

Тиль засмеялся, оттирая лицо ветошью. Даже Сава едва заметно улыбнулась, делая первую пометку в гроссбухе о сокращении времени на расточку узлов.

Мастерская сделала рывок.

За следующие три дня благодаря неутомимому дубовому подсобнику мы закончили сборку рамы четвертого тягача Арвейнов почти на декаду раньше расчетного срока. Голем ворочал бревна, держал крицы под молотом Орина и часами крутил сверлильный станок. Я включал его строго дозированно — на час или полтора в день, на самые тяжелые операции, экономя скудный заряд кварцита. По вечерам мне приходилось лично садиться во флигеле и через ноющую Печать вливать в ядро новую порцию сил, расплачиваясь собственной усталостью. Но результат окупал каждую каплю пота.

А на четвертый вечер система дала первый тревожный сбой.

Когда Орин с Тилем ушли ужинать, я остался в литейной провести плановый осмотр шарниров. Полез с масляной плошкой под левое плечевое гнездо, откуда во время последней ковки доносился едва слышный, неприятный сухой металлический писк.

Я открутил защитную железную накладку, заглянул внутрь.

— Черт… — невольно вырвалось у меня.

Посадочная шейка главного поворотного кулака была залита серым налетом.

Стандартная литая бронзовая втулка — обычный покупной вкладыш из цеховой лавки Куппа — не выдержала циклической ударной нагрузки. Под постоянными ударами кувалды Орина вязкая медно-оловянная смесь поплыла. Внутреннее отверстие разбило в уродливый овал, по кромке пошли глубокие задиры, а бронзовую стружку вдавило прямо в стальной палец шарнира. Люфт уже составлял добрых две десятых дюйма.

Еще два дня такой работы — и втулку просто разорвало бы, заклинив манипулятор намертво.

Я вытер пальцы, испачканные бронзовой пылью.

Кинематика Орина была безупречной. Селектор Тиля работал как часы. Мои каналы в кварците держали ток мертво.

Но обычный, доступный на открытом рынке металл не держал нагрузок, которые развивала машина. Дешевая цеховая бронза годилась для дверных петель и водопроводных кранов, но на тяжелом производстве превращалась в мусор. А покупать дорогую гномью оружейную бронзу Кар-Дара у меня не было ни лишнего золота, ни открытых каналов поставки после недавней блокады.

Я поднялся, глядя на неподвижный остов голема.

Глава 3

На верстаке перед наковальней лежал снятый манипулятор универсального рабочего. Рядом, на расстеленной замасленной рогоже, сиротливо темнела выбитая бронзовая втулка левого плечевого узла.

При дневном свете повреждения выглядели еще паршивее, чем накануне. Круглое посадочное отверстие превратилось в кривой, яйцевидный овал. На рабочей поверхности, где стальной палец принимал удары молота, металл буквально выдавило наружу: бронза пошла глубокими ступенчатыми задирами, а в канавках для смазки запеклась серая пыль вперемешку со стружкой.

Орин стоял над верстаком, держа в здоровой руке штангенциркуль, и хмуро разглядывал изувеченную деталь.

— Гляди, мастер Реннар, — столяр подцепил ногтем замятый край. — Она же не стерлась от трения. Ее расклепало.

Он повернул втулку торцом к свету:

— Металл рыхлый, как перемерзшая репа. Когда голем держит крицу, а я бью кувалдой сверху, удар идет не вскользь — он бьет прямо в нижнюю дугу вкладыша. Стальной палец сустава каленый, ему хоть бы хны. А дешевая цеховая бронза плывет. Ее плющит, внутренний слой выдавливает в зазор, шейка начинает болтаться, а дальше задиры доделывают дело за два десятка ударов.

— Если залить оловянистую погуще? — спросил Тиль, протирая ветошью стальной палец шарнира.

— Расколется, — отрезал Орин. — Больше олова дашь — она станет твердой, но хрупкой, как чугун. На третьем ударе лопнет пополам, и осколки заклинят зубчатый сектор. Сюда нужна оружейная литая бронза Кар-Дара. Та самая, в которой медь с оловом и кремнием варят в закрытых тиглях под флюсом. Она вязкая внутри, а снаружи звенит, как колокол.

В кузню вошла Сава, неся под мышкой приходную книгу. Лицо женщины было строгим, на щеках алели пятна от холодного ветра.

— Я ходила в лавку к Куппу, — ровно произнесла она, положив ладонь на край верстака. — И к литейщикам за мостом заглянула. Кар-дарской бронзы в открытой продаже нет. То, что привозят караванами с юга, коронное ведомство забирает прямо на весовой для замковых пушек. А перекупщики в Гаванном тупике просят за круглую болванку в два вершка толщиной почти полторы золотые кроны. Да еще и без гарантии, что внутри не окажется шлаковых раковин.

Полторы кроны за одну заготовку.

На плечевой пояс рабочего требовалось четыре таких втулки. Еще шесть — на локтевые приводы и поворотную тумбу. Выложить пятнадцать золотых монет из нашей свободной кассы только за цветной металл означало поставить мастерскую на грань остановки. У нас впереди висел обязательный весенний расчет с Берраном за усадьбу, текущие выплаты Элле Рош за Нару и закупка сортового ясеня.

Золото таяло бы быстрее, чем приносили доход отремонтированные тягачи Арвейнов.

— Полторы кроны спекулянтам мы платить не будем, — я покачал головой. — Сава, сколько стоит обычная литейная бронза у Куппа? Та, что идет на краны и дверные засовы?

— Шесть серебряных тарков за пудовый пруток, — отозвалась Сава. — Металла навалом, три штабеля в амбаре лежат. Только литейщики ругаются: говорят, в ней свинца многовато, а олово местное, нечищеное.

— Бери два прутка, — распорядился я. — Тиль, разжигай горн в малой литейной. Нарежь на токарном станке четыре одинаковые цилиндрические заготовки под плечевой размер. Припуск по внутреннему отверстию дай в одну десятую вершка под чистовую расточку.

Тиль удивленно моргнул:

— Так Орин же сказал, мастер… Ее же разобьет в овал за два часа!

— Разобьет, если оставить как есть, — я взял изувеченную втулку в ладонь, взвесил на пальцах. — Но мы ее как есть не оставим. Точи, Тиль.

Когда подмастерье выточил четыре одинаковых блестящих цилиндра из купленной бронзы, я забрал их и ушел в каменный флигель второго двора.

Опустил тяжелый дубовый брус на двери, задвинул нижний засов. В помещении с толстыми стенами стояла привычная прохладная тишина. Пахло машинным маслом, мелом и сырым камнем. Я поставил сальную плошку на верстак, выложил латунные калибры, мерный штангенциркуль и положил перед собой первую заготовку.

Опыт изменения материала у меня уже был.

Когда мы спасали составные направляющие для арвейновского тягача, я смог уплотнить тонкий слой медной пластины на стыке с грабовым клином. Но тогда это был плоский лист, зажатый в массивную стальную обойму. Сейчас задача стояла куда жестче: требовалось получить монолитную цилиндрическую деталь, которая выдержит не равномерное скольжение, а яростный динамический удар каленого стального пальца.

Попытаться перестроить всю массу бронзовой втулки целиком?

Я отмел эту мысль сразу.

Я уже знал цену слишком широкого вмешательства. Перестраивать кристаллическую структуру полуфунта металла по всему объему означало бы сжечь почти весь дневной резерв сил, а деталь при остывании все равно могло повести.

Инженерный подход требовал другого решения.

А вот рабочая поверхность — тончайшая внутренняя зона, по которой ходит палец, — должна была стать плотнее и износостойче, не теряя связи с мягкой сердцевиной.

Я потер ладони, разогревая пальцы, и положил правую руку на торец первой бронзовой заготовки.

Печать Вельтов отозвалась мгновенно. Сухой, покалывающий жар прошел по костям кисти. Я закрыл глаза, выровнял дыхание и впустил ощущение в глубину металла.

Мир вокруг исчез.

Через Печать бронза открылась не монолитным блестящим слитком, а хаотичной, рыхлой зернистой кашей.

Основа — медные кристаллиты — напоминала слежавшийся крупный песок, между которым застыли темные, оплывшие чешуйки олова. Но хуже всего были включения свинца: серые, бесформенные капли мягкого металла сидели прямо на границах зерен, словно комья жира в глине. Именно по этим свинцовым границам при ударе кувалды кристаллы меди сдвигались, сминали друг друга и начинали течь, превращая ровный круг в овальную дыру.

«Состав трогать нельзя. Нужно только стянуть рыхлые границы в рабочем слое и не дать им ползти под ударом».

Я сосредоточил волю, собирая поток энергии из Печати в тонкое кольцо, охватывающее только внутреннее отверстие заготовки. Никаких слов, никаких мысленных заклинаний. Чистое, направленное силовое давление.

Я попытался резко сжать внутренний слой, стянуть рыхлые границы зерен в более плотную сетку и удержать их в новом положении.

В висок ударила резкая, колющая боль.

Печать на ладони вспыхнула багровым огнем. Бронза под пальцами задрожала, в тишине флигеля раздался сухой, тонкий металлический щелчок.

Я оборвал контакт, тяжело дыша.

На верстаке лежала заготовка. Внутренняя поверхность цилиндра изменила цвет — из теплого золотисто-желтого она стала матовой, белесой, словно тронутой инеем.

Я взял увеличительное стекло, поднес деталь к плошке.

Брак.

Я перестарался с напором. Слишком резкий перепад плотности создал чудовищное внутреннее напряжение между пережатым поверхностным слоем и рыхлой сердцевиной. Вдоль всего внутреннего отверстия пролегла паутина тончайших микроскопических трещин. Я взял стальной кернер, легонько нажал на кромку — и от белесого слоя с сухим хрустом откололась чешуйка, обнажив мягкую подложку. Металл стал хрупким, как перекаленный чугун. Под ударом молота такая втулка осыпалась бы за пять секунд.

Первая заготовка отправилась в ящик для брака.

Я посидел пять минут, прижимая лоб к холодному каменному подоконнику, пока не унялся звон в ушах.

Ошибка была понятна. Нельзя делать резкую границу. Металл не терпит скачков: если внешний слой твердый, а под ним лежит мягкая подушка, твердая корка просто продавится и расколется, как скорлупа на сыром яйце. Нужен был плавный градиент. Плавный переход от максимальной плотности на зеркале скольжения к естественной вязкости тела втулки.

Я взял вторую заготовку.

Снова положил ладонь. На этот раз я не стал давить клином.

Я пустил энергию широкой, мягкой волной, начав прогревать объем от центра к периферии.

Внутреннее зрение показало, как границы зерен начали подрагивать и натягиваться. Я не пытался вытолкнуть примеси или изменить состав бронзы. Вместо этого слой за слоем стягивал самые рыхлые участки рабочей зоны, уплотняя существующую структуру и оставляя сердцевину прежней, вязкой. Переход получался не резким, а постепенным: от плотной поверхности к обычному металлу в глубине.

Глубина воздействия — ровно на толщину лезвия бритвы.

Дальше шла зона упругого перехода, где кристаллы постепенно возвращались к своему исходному, свободному состоянию.

В ладони разлилось глубокое, сухое тепло. Печать не жгла, но в груди образовалась знакомая тянущая пустота. На эту тонкую ювелирную доводку ушло почти полчаса непрерывного, изматывающего напряжения.

Когда я отнял руку, втулка была едва теплой.

Я поднял ее к свету.

Внутренний диаметр цилиндра приобрел глубокий, темный, маслянисто-оливковый оттенок. Никаких трещин. Никакой чешуи. Поверхность казалась зеркально гладкой, словно ее отполировали алмазной пастой.

Я взял трехгранный напильник с мелкой насечкой и с силой провел кончиком по внутренней стенке.

Инструмент со свистом соскользнул, не оставив даже светлой царапины. Закаленная сталь скользила по бронзе, как по полированному стеклу. А затем я перевернул деталь и черканул тем же напильником по внешней кромке: зубья легко врезались в металл, сняв мягкую, податливую стружку.

Основа осталась обычной цеховой бронзой. А рабочий слой стал броней.

Третью и четвертую заготовки я довел по той же схеме. На четвертой рука дрогнула от накатившей усталости, и край отверстия слегка повело — пришлось потратить еще десять минут на выравнивание геометрии, но в итоге три годных вкладыша лежали на сукне.

Я оперся на верстак, переводя дух.

Это не было чудом. Я не превратил медь в мифрил и не создал золота из золы. Я просто взял доступный, дешевый материал и локально устранил в нем ту физическую слабость, которая делала его непригодным для машин.

Ограниченно. Точечно. Для конкретного цилиндрического узла.

Я вышел в общую мастерскую, неся три остывших вкладыша на деревянном лотке.

Орин и Тиль как раз заканчивали чистку станины. Увидев детали, столяр отложил ветошь, подошел к столу и взял верхнюю втулку.

Он поднес ее к глазам, повертел, поскреб ногтем темное зеркало отверстия. В его взгляде мелькнуло острое, недоверчивое удивление старого ремесленника:

— Цвет другой… — пробормотал Орин. — Будто в масле каленая. Но бронзу в масле не калят, она от этого только рыхлее становится.

— Это поверхностное уплотнение солями, — спокойно ответил я, выдавая привычную семейную полуправду. — Рецепт отца для рудничных втулок. Снаружи металл обычный, а зеркало держит удар.

Я повернулся к Тилю:

— Тиль, слушай внимательно. Ты будешь принимать эти детали после моей термообработки. Запоминай правила проверки.

Я взял со стеллажа контрольные инструменты:

— Первое: проверка напильником. Легкое касание по внутренней кромке. Напильник должен скользить со свистом, без зацепа. Если хоть один зуб оставил борозду — деталь в брак. Второе: калибровочный конус. Никакой овальности. Допуск — меньше половины волоса. Третье: простукивание. Берешь латунный молоточек и бьешь по торцу. Звук должен быть чистым, высоким, как у серебряной монеты. Если звенит глухо — внутри пошли микротрещины, такую в шарнир ставить нельзя.

Тиль кивал, жадно ловя каждое слово, и осторожно провел пальцем по темному нутру втулки:

— Понял, мастер. А растачивать ее после этого можно?

— Нельзя, — жестко сказал я. — Твердый слой тонкий, снимешь резцом — останется сырое мясо. Поэтому точить в черновую ты будешь строго по моим лекалам, до долей вершка, а я буду обрабатывать только готовый чистовой размер.

Орин тем временем уже подогнал новую втулку к плечевому гнезду голема.

Деталь вошла в дубовое посадочное место с натягом, под легкими ударами деревянной киянки. Столяр лично завел стальной палец, затянул корончатую гайку и зашплинтовал ее медной проволокой.

— Ставь крицу, — хрипло бросил столяр.

Мы снова завели рабочий голем.

Я щелкнул селектором на затылке машины. Манипулятор медленно опустился на наковальню, клещи с глухим щелчком храповика намертво впились в пятипудовый раскаленный брус.

Орин взял тяжелую кувалду. Встал шире, перехватил рукоять двумя руками.

Ба-ам!

Удар сотряс мастерскую.

Ба-ам! Ба-ам!

Столяр бил без пощады, вкладывая в удар всю силу своих широких плеч. Десять ударов. Двадцать. Крица сплющилась в ровную полосу, искры сыпались под ноги Тилю, а манипулятор голема держал заготовку как гранитная скала.

Когда Орин опустил кувалду и тяжело задышал, мы тут же скрутили стопорную гайку и вынули палец.

Тиль посветил масляной плошкой внутрь втулки.

Темное зеркало отверстия было абсолютно чистым. Ни единой царапины. Никакой пыли. Никакого овала. Металл выдержал двадцать прямых динамических ударов так, словно был отлит лучшими кузнецами подгорных кланов.

Орин долго смотрел на темное отверстие, затем перевел тяжелый, задумчивый взгляд на меня:

— Ну что, мастер Реннар… Дешевая медь, говоришь?

— Дешевая цеховая медь, Орин. Просто правильно обработанная.

Столяр покачал головой, но спорить не стал. В его глазах читалось безмолвное, глубокое уважение мастера, увидевшего невозможное качество.

К вечеру Сава сидела в конторке, переписывая снабженческую ведомость.

— Значит, кар-дарскую бронзу вычеркиваем совсем? — спросила она, не поднимая головы от пергамента.

— Вычеркиваем, — подтвердил я, садясь на край скамьи. — Покупаем обычный литейный пруток у Куппа. Но с условием: металл должен быть первого переплава, без битой посуды и шлака. Плюс берем две мерные бочки березового угля крупного боя и партию закалочного льняного масла.

Сава быстро набросала колонку цифр:

— Это снизит затраты на шарниры почти вчетверо. Даже с учетом твоей… особой обработки. Но, мастер Реннар…

Она отложила перо и посмотрела на меня в упор:

— Ты заметил, что творится на улице?

Я нахмурился:

— О чем ты?

— О нашем подворье, — тихо произнесла женщина. — За последние десять дней сюда пришло шесть тяжелых возов с лесом, три телеги с углем и две подводы с чугуном. Из литейной трубы дым валит от зари до заката. Орин стучит молотом без перерыва. Тиль вчера выкатил на улицу готовую раму четвертого тягача под погрузку Арвейнам.

Сава встала, подошла к узкому решетчатому окну, выходившему на Медный ряд:

— Вчера у трактира напротив стояли двое приказчиков из цеха литейщиков. Стояли и считали, сколько телег заезжает в наши ворота. А сегодня утром мальчишка-посыльный из торгового дома Лоренов крутился у забора Беррана, выспрашивал у Йела, сколько у нас мастеров работает и чьи ядра мы ставим.

Она обернулась ко мне:

— Мастерская больше не выглядит разоренным гнездом, Реннар. Она выглядит как жирное, прибыльное дело, у которого нет за спиной ни родового герба, ни цеховой стражи. В этом городе такие подворья долго без хозяев не стоят.

Я подошел к окну.

На мостовой Медного ряда зажигались первые масляные фонари. В сгущающихся сумерках у противоположного забора действительно маячила темная мужская фигура в длинном суконном плаще. Человек не спешил, делая вид, что чистит трубку, но его глаза не отрывались от наших ворот.

Сэрн Валар свернул активное следствие. Но закон природы не обманешь: как только производство начинает поднимать голову и выбрасывать на рынок вещи небывалого качества, хищники собираются сами.

Я повернулся к Саве:

— Найди завтра Рога Дейна. Скажи: мастер Вельт хочет поговорить о постоянных людях у ворот. Настоящих людях, с железом в руках.

Глава 4

С полудня на Медном ряду началась сущая ярмарочная толкотня, от которой у меня к вечеру раскалывался затылок.

Сначала пришла тяжелая телега с грабовым брусом — возчик, краснорожий рябой мужик в драном полушубке, застрял в воротах старого двора, содрал ступицей косяк и добрых полчаса орал на всю улицу, хлеща коней кнутом и поминая всех речных чертей. Следом прикатила пара подвод с углем от купцов. Тиль едва успевал оттаскивать заготовки от наковальни, Йел с грохотом сгружал чугунные болванки прямо на мерзлые плиты, а через приоткрытую калитку то и дело заглядывали праздные зеваки. Мальчишка из булочной, подмастерье медника с соседнего тупика, два каких-то бродяги в рваных сермягах — все пялились на дымящую трубу литейной, на массивные колеса стоящего под навесом тягача и на широкую дубовую тумбу рабочего голема.

Я поймал себя на том, что уже третий раз за час бросаю напильник, выхожу из малой кузни и иду к калитке — просто чтобы проверить, кто там топчется у забора.

— Так дело не пойдет, мастер, — глухо бросил Орин, когда я в очередной раз рявкнул на любопытного мальчишку, сунувшего нос в щель между досками. Столяр стоял у верстака, обдирая топором кору с ясеня, и плечи его были натянуты, как канаты. — Мы не работаем, а ворон пугаем. Тиль бегает ворота запирать, я на каждый скрип за топор хватаюсь. А на улице народ уже пальцами тычет: гляди, мол, у Вельта серебро завелось, дым коромыслом, а ворота на одной щеколде висят.

— Знаю, Орин, — скрипнул я зубами.

Это становилось опасным. Я не мог одновременно рассчитывать кривизну кулачковых валов, отжигать бронзовые вкладыши в закрытом флигеле и караулить въезд с железным ломом наперевес. Двор Беррана добавил нам места, но добавил и второй створ ворот, и глухой переулок сзади, за которым вообще никто не приглядывал.

Около четырех часов, когда морозное небо начало затягивать густой сизой мутью, калитка скрипнула снова.

Во двор протиснулся Рог Дейн. Бывший взыскатель был в добротном овчинном тулупе, потирал красные от ветра уши и скалился мелким бесьим взглядом. Но шел он не один.

Следом за ним шагнул человек, при виде которого Орин тут же медленно, не делая резких движений, опустил ладонь на обух тяжелого плотницкого тесла.

Вошедшему было под пятьдесят. Широкий в кости, плотный, словно дубовый кряж, он двигался с той экономной, бесшумной тяжестью, какая бывает только у людей, таскавших железо на плечах добрых два десятка лет. Поверх потертого суконного колета на нем сидела глухая кожаная бригантина с заклепанными стальными пластинами — чистая, без ржавчины, но с глубокими, зарубцевавшимися шрамами от клинков. На поясе в простых ножнах висел тяжелый пехотный палаш с закрытой чашкой, а через плечо был перекинут плотный шерстяной плащ цвета дорожной пыли.

Лицо у него было словно вырублено из серого песчаника: перебитый у переносицы нос, короткая седая щетина и выцветшие, водянисто-серые глаза, которые не бегали по сторонам.

Он вошел во двор, не глядя ни на меня, ни на Рога. Первым делом его взгляд уперся в щеколду ворот. Затем поднялся на стропила навеса. Скользнул по крыше жилого дома, оценил высоту кирпичной трубы литейной и только потом остановился на мне.

— Вот, мастер Вельт, — с напускной бодростью выдохнул Рог, пряча озябшие пальцы в рукава. — Как ты и просил. Харн Брейс. Бывший десятник городской стражи, потом три года держал караул на рудничных складах Верхней террасы. Лучшего клина на Медном ряду не найдешь, за него сам комендант ручался…

— Хватит трепаться, Рог, — негромко, но так сухо оборвал его Брейс, что сборщик мгновенно прикусил язык. Голос у ветерана был простуженный, скрипучий, словно несмазанная тележная ось.

Харн сделал три шага вперед, остановившись у козел. Носки его подкованных сапог встали мертво, без покачивания.

— Мастер Реннар? — спросил он, глядя мне прямо в переносицу.

— Он самый, — я отложил напильник. — Идем во флигель, Брейс. На ветру стоять нечего.

Мы прошли в малую кузню Беррана. Орин зашел следом, встал в углу у горна, скрестив руки на груди и не спуская с наемника тяжелого, колючего взгляда. Рог остался мяться у двери, согревая ладони дыханием.

Брейс расстегнул пряжку плаща, бросил его на край верстака, но оружия снимать не стал. Оглядел помещение, хмыкнул:

— Стены добрые. Кладка в два кирпича. Окна высокие, решетки кованые, на один зуб. Это хорошо. Теперь к делу, мастер. Рог сказал, тебе нужны мечи.

— Мне нужны люди, которые умеют держать ворота закрытыми, — ответил я, садясь на табурет у остывающей печи. — И не задают лишних вопросов о том, что звенит в ящиках.

Харн коротко скривил губы:

— Лишние вопросы задают идиоты в кабаках, Вельт. А у меня вопросы прямые и короткие. Первый: кто сюда лезет?

Я ожидал этого. Наемник, который берется за охрану, не спросив, кто враг, либо глуп, либо собирается сбежать при первом же свисте стрелы.

— Неделю назад приходил Хлыст с семью головорезами, — ровно сказал я. — Хотели спалить усадьбу дотла. Хлыст сидит в яме следственной палаты, его шайка выбита. Но в порту шепчутся, на улице к мальчишкам приглядываются, а цеховые старшины косятся на наш дым. Плюс у меня сложные расчеты с городскими ростовщиками. Прямого штурма сотней копейщиков не будет, но от ночного поджога, воровства через забор или удара ножом в подворотне нужно закрыться наглухо.

Брейс слушал, не перебивая, слегка шевеля желваками.

— Честно, — кивнул он. — Могло быть хуже. Значит, штурма ротой не ждем, ждем грязи из подворотен. Теперь мои условия, мастер.

Он подошел к столу, уперся в него тяжелыми кулаками:

— Одному здесь делать нечего. Два двора, двое въездных ворот, жилая пристройка, сараи. Мне нужно семь человек. Всего — восемь клинков, со мной во главе.

— Восемь? — подал голос Орин от печи, недовольно скрипнув зубами. — Это целая застава! Мастер, они нас по миру пустят одной жратвой и элем!

Харн даже головы не повернул на столяра. Он смотрел только на меня:

— Меньше нельзя, Вельт. Считай сам. Двое стоят на главных воротах Медного ряда. Двое держат задний въезд со стороны Беррана. Один обходит периметр по кругу каждые полчаса. Это пять. Шестой и седьмой спят после ночной смены. Восьмой — я, старший. Если оставить четверых — через три дня мои парни начнут спать стоя, опершись на алебарды, и любой портовый оборванец перелезет через плетень.

Я прикинул расклад. В словах старого служаки была жесткая военная арифметика.

— Сколько? — спросил я.

Харн назвал ставку: серьёзную, но без попытки содрать с меня плату за страх. Деньги — каждые десять дней без задержек, плюс два горячих котла в сутки и сухое место для сна.

После закрытия кредита и последних заказов в кассе оставался запас. Постоянная охрана съедала его заметно, но безопасность двух дворов уже нельзя было держать на случайных знакомых.

— По оплате договорились, — сказал я. — Теперь мои правила.

Харн приподнял бровь:

— Слушаю.

— Первое: никаких пьяных драк и шлюх на подворье. За пьянку на посту — вычет половины платы и пинок под зад без разговоров. Второе: жилая пристройка, где спят дети и женщины — закрыта. Ваша зона — караулка, навесы и двор. Третье: каменный флигель в глубине второго двора.

Я ткнул пальцем в сторону глухой каменной стены:

— Туда вход запрещен всем. Даже тебе, Брейс. Если дверь заперта на засов — значит, я там работаю. Кто сунет нос без моего оклика — получит по шее. Четвертое: никакой бессмысленной резни. Если пьяный матрос у забора орет песни или нищий просит грош — не надо рубить ему башку палашом. Выставить за шиворот в переулок, захлопнуть створку. Мне городская стража на пороге из-за вашей дури не нужна. Мечи пускать в ход только при прямом взломе или угрозе жизни.

Брейс помолчал, обдумывая. На его каменном лице не отразилось ни раздражения, ни спеси.

— Принимается, — сухо бросил он. — Мои парни — не кабацкая шваль, мы по казенным уставам ходили. Лишней крови мне самому не надо. Но и ты запомни, мастер: если кто-то полез через забор с ломом и факелом — я предупреждать не буду. Мои люди сначала бьют в горло, а потом спрашивают, как звали.

— Договорились, — я поднялся и протянул руку.

Ладонь Харна была твердой и шершавой, как напильник с крупной насечкой. Рукопожатие вышло коротким и тяжелым.

— А теперь, мастер Вельт, покажи мне твою крепость, — ветеран накинул плащ. — Поглядим, где ты дыр оставил.

Мы вышли во двор.

Я считал, что за последние декады мы укрепили мастерскую на совесть. Ворота Медного ряда были обиты толстым котельным железом, изнутри запирались дубовым брусом в два обхвата, а пролом в каменной стене Беррана мы заложили тяжелыми ясеневыми щитами.

Харн Брейс обошел старый двор ровно за три минуты, даже не прикоснувшись к воротам.

Затем прошел через пролом во второе подворье. Обошел по периметру двухэтажный каменный дом каретника, поднялся по обледенелым ступеням к задней пристройке и замер у глухого забора, выходившего в кривой тупик заброшенных угольных складов.

— Сам-то сюда часто заглядываешь, Реннар? — не оборачиваясь, спросил он.

— Тут старый каретный навес, — я подошел ближе. — Дверь заколочена на три гвоздя. Забор высокий, из сосновой плахи.

Харн тяжело усмехнулся, пнул носком сапога нижнюю доску. Доска с глухим, трухлявым хрустом подалась назад, обнажив глубокую промоину под фундаментом.

— Заколочена, говоришь? — Брейс указал пальцем вверх. — Голову подними.

Я посмотрел наверх.

Задняя стена навеса Беррана вплотную примыкала к соседнему заброшенному бондарному сараю. Скат чужой крыши нависал над нашим двором едва ли не на три локтя, перекрывая половину забора. А прямо под скатом проходила узкая пожарная балка.

— Видишь? — Харн прищурился. — Переулок там глухой, фонарей нет. С улицы запрыгнуть на крышу бондаря сможет даже двенадцатилетний щенок. Оттуда по балке — три шага до твоего сеновала. Бросить кувшин со смолой прямо на сухой ясеневый штабель — секундное дело. И никакой часовой у главных ворот даже чиха не услышит, потому что каменный дом перекрывает весь обзор и глушит звуки.

Холодный пот прошиб мне спину.

Он был прав на все сто процентов. Я мыслил как заводской инженер: расставлял посты там, где шли грузы и люди — у главных ворот, у въездного пандуса, у литейной. А штурмовики мыслят мертвыми углами. Если бы Хлыст зашел не через старый забор, а с этой крыши — мы бы сгорели заживо прямо в постелях.

— Что делать? — прямо спросил я.

— Балку спилить к чертям, — отчеканил Харн. — Свес чужой крыши обрезать и зашить колючей проволокой или железными шипами. Навес разобрать до стропил: нечего там сухую щепу копить. А на углу каменного дома сбить два верхних кирпича и поставить дозорный помост. Чтобы часовой оттуда видел и тупик, и крыши, и задние двери малой кузни.

— Орин завтра же займется, — кивнул я.

Ветеран повернулся ко мне, и в его выцветших глазах мелькнуло подобие уважения. Он явно ждал, что напыщенный молодой мастер начнет спорить или учить его фортификации.

— Добро, — сказал Харн. — Через два часа приведу парней.

К сумеркам отряд Брейса вошел в мастерскую.

Они не напоминали щеголеватых гвардейцев из свит знатных лордов. Это были тертые, побитые жизнью наемники, пахнувшие кислым сукном, оружейным салом, морозным ветром и дешевым табаком. Шли молча, без шуток и перебранок, неся за плечами холщовые мешки и связки чехлов.

Харн коротко представил тех, кто заступал в первую смену.

— Корм, — мотнул он головой в сторону здоровяка с бычьей шеей и дважды сломанным, сплющенным носом.

Корм тащил на плече тяжелую зазубренную глефу с крюком на обухе — оружие, которым на рудниках стаскивали конных латников с седел. Мужик молча зыркнул на меня из-под насупленных бровей, коротко буркнул что-то в бороду и сразу пошел проверять засовы на главных воротах.

— Вейн, — кивнул Брейс на сухопарого, жилистого стрелка с длинными, цепкими пальцами.

У Вейна за плечом висел короткий составной охотничий лук в чехле из тюленьей кожи, а на поясе покачивался деревянный колчан с бронебойными гранеными наконечниками. Стрелок даже не взглянул на наковальню — он сразу задрал голову, оценивая выступы каменной кладки, с которых удобнее было перекрывать улицу.

— Релл, — Харн указал на самого молодого.

Парень лет двадцати пяти с тонким, белым шрамом через переносицу держал наготове короткий пехотный тесак и пару кованых цепей с гирьками на концах. Релл двигался быстро, вертко, с повадками портового застрельщика.

Остальные четверо молча втащили свои тюфяки в бывшую конюшню Беррана, где Сава уже велела затопить чугунную печь.

Сава вышла на крыльцо флигеля, держа в руках приходный лист и деревянную чернильницу. Женщина смерила наемников тяжелым, пронизывающим взглядом полновластной хозяйки:

— Спать — в конюшне. Грязь с сапог сбивать у порога. Похлебку Ирма выдает в семь утра и в шесть вечера, под расчет. Лишней миски никто не получит. Имена и клейма оружия — переписать в книгу.

Корм хмыкнул было в усы, но Харн коротко рыкнул на него:

— Заткнись, Корм. Женщина дело говорит. Живо под козырек.

Через полчаса подворье преобразилось.

Пропала суетливая, нервная тишина. У главных ворот замер Корм, опершись на глефу и не спуская глаз со щели калитки. На крыше навеса, укутавшись в серый плащ, бесшумно присел Вейн. Релл проверял засовы в заднем переулке. Двор превратился в слаженную, ощетинившуюся сталью заставу.

Орин, посмотрев на эту картину из кузни, довольно сплюнул на наковальню и снова взялся за рубанок:

— Ну, теперь хоть вздохнуть можно. А то спиной к улице стоять — шея немеет.

Около девяти вечера, когда Тиль уже затушил горн, а Сава закрыла конторку, в дверь малой кузни постучали.

Вошел Харн. Снял рукавицы, подошел к чугунной печурке, протянув к огню озябшие, узловатые пальцы. Я налил ему в глиняную кружку горячего яблочного сбитня из котелка.

Ветеран отхлебнул, шумно выдохнул пар:

— Крепкий взвар. Добрый.

Он помолчал пару секунд, глядя на тлеющие угли, затем опустил кружку на край верстака и поднял на меня тяжелые, выцветшие глаза:

— Ты не зря меня нанял, мастер Вельт.

Я насторожился:

— Что-то заметили?

— Заметили, — кивнул Брейс. — Вейн сверху глазастый, как сова. Пока мы тюфяки заносили, в кабаке «У кривого вяза», что на углу Медного, сидели трое. Один из них — приказчик из фактории Лоренов, второй — маклер с Верхней набережной.

Харн скривил губы:

— Они нашего возчика, что уголь привез, за рукав поймали. Напоили пивом, выспрашивали: сколько у тебя людей в мастерской? Кто за металл платит? Правда ли, что Вельт ставит на телеги гномьи ядра из Кар-Дара? И сколько золота ты отвалил страже за охрану?

— И что возчик? — прищурился я.

— А что с дурака взять? Сказал, что платят исправно, железа много, а во дворе черти с топорами ходят, — Харн усмехнулся. — Но дело не в возчике, Реннар.

Он наклонился ближе, понизив голос:

— Тебя щупают. Пока осторожно, через третьи руки. Расспрашивают по кабакам, считают поставки. Но интерес идет не от уличных оборванцев. Слишком аккуратно выспрашивают. Мои парни ворота удержат, если полезут через забор. Но от чужих глаз забор не спасает.

Харн допил сбитень, стукнул кружкой о стол, кивнул мне и вышел во тьму двора.

Я остался у печи один.

В тишине было слышно, как на улице сухо поскрипывает мерзлый снег под сапогами Корма, мерно отмеряющего шаги вдоль ворот.

Периметр был закрыт. Профессиональная стража встала на замки. Но слова Харна легли в память тяжелым, холодным камнем.

Мастерская становилась слишком заметной.

Новые сплавы, отремонтированные тягачи, работающий без устали голем, возросшие закупки меди — все это стягивало внимание хищников. И если от внешнего удара нас теперь защищали восемь опытных мечей Брейса, то оставалась другая, куда более опасная сторона.

Я посмотрел на деревянный люк в полу, ведущий в погреб Беррана, и на каменный флигель за окном.

Там, в железном ящике под трехпудовой наковальней, лежала ампула с эфирной ртутью. Там стояли кварциты с тонкими силовыми каналами.

Любой случайный сбой при настройке. Любая вспышка аномального резонанса, любой выброс перегруженного ядра или взрыв жидкого серебра — и мастерская взлетит на воздух изнутри. Никакие наемники у ворот не спасут нас, если авария случится прямо под верстаками, где спят дети и работают люди.

Внешний заслон был выставлен.

Глава 5

В старой кузне невозможно было повернуть брус, не задев плечом чей-нибудь локоть.

Два соединенных двора жили в непрерывном грохоте, но стоило заехать тяжелой подводе Арвейнов с очередной рамой, как проезд между навесами вставал намертво. Рабочий голем мерно крутил маховик сверлильного станка, Орин тесал ясень, Тиль калил втулки в литейной, а прямо мимо дверей каменного флигеля, где за глухим дубовым полотном стоял мой верстак для тонкой настройки ядер, каждые пять минут кто-нибудь катил тачку с углем, волок железные полосы или тащил ведра с ледяной водой.

Стены флигеля были метровыми, из дикого известняка, но земля дрожала.

Три дня назад, когда я сидел над разобранным кварцитом и медной иглой выводил тончайшую силовую перемычку в зоне задержки, во дворе сгрузили двенадцать чугунных чушек. Земля под верстаком глухо содрогнулась. Моя рука не дрогнула лишь чудом, но силовой контур в камне на мгновение захлебнулся встречной вибрацией, полыхнув сизым искрами и едва не спалив серебряный контактный мостик.

А в жилом крыле, через стену от кузни, спали дети Орина и Савы, звенела чугунками Ирма, и по вечерам у печи пахло жареной репой.

Если бы в таком проходном дворе хоть раз пошла вразнос аварийная дуга тяжелого ядра или дала трещину ампула с эфирной ртутью, замурованная под наковальней, — взрыв снес бы и деревянные навесы, и людей.

Нам нужен был подвал, где ошибка останется под камнем, а не доберется до жилого крыла.

Вечером, после того как Корм задвинул главный брус на воротах Медного ряда, я собрал всех в конторке Савы.

На высоком наклонном столе горели две сальные плошки. Пахло чернилами и морозной пылью. Сава сидела на высоком табурете, не выпуская из пальцев гусиного пера, Орин привалился плечом к притолоке, потирая зажившую руку, а Харн Брейс замер у входа, прислонив к косяку ножны своего палаша.

Я положил на стол лист пергамента, на котором до сумерек чертил план.

— Будем копать, — сказал я без предисловий. — Под усадьбой Беррана есть сухой погреб. Шесть саженей в длину, три в ширину. Каменные своды, крепкий песчаный грунт. Но сейчас это просто яма для репы и старых колес. Мы расширим его вглубь и назад, в сторону заднего пустыря и заброшенных угольных складов.

Орин прищурился на чертеж, провел ногтем по нарисованной наклонной линии:

— Это что за съезд?

— Грузовой пандус, — ответил я. — Пологий выход в задний двор второго подворья, вдоль глухой стены. Шириной в три аршина, с уклоном не круче одного вершка на сажень. Чтобы тяжелую машину весом в двадцать-тридцать пудов не надо было таскать на блоках через узкий люк в полу конторы, а можно было спокойно спустить на колесах или катках.

Я обвел пальцем внутреннюю часть плана:

— Внутри делим подвал на три изолированных отсека. Первый — сухой склад для сортовой меди, кварцитов и дорогих крепежей. Второй — чистая слесарная зона. А в самом конце, под глухой толщей склона — глухая испытательная камера. Стены — двойной тесаный камень, пол — утрамбованная подушка из речного щебня и базальтовой крошки, чтобы гасить любую вибрацию. И две раздельные дубовые двери, обитые железом. Случись авария или выброс ядра — своды удержат пламя, и наверх не уйдет ни дыма, ни грохота.

В конторке повисла тишина.

Сава медленно опустила перо в чернильницу, подняла на меня строгий, потемневший взгляд:

— Ты понимаешь, мастер Реннар, во что это станет по работе?

— Понимаю, Сава.

— Нет, ты не понимаешь, — женщина встала, опершись ладонями о гроссбух. — Это горы вырытой глины и битого камня. Их нужно вывозить тачками через двор. Это чужие землекопы, пыль, шум, грязь. Если мы пустим во двор копателей, я на эти дни заморожу половину новых заказов.

Она ткнула пальцем в приходный реестр:

— Две насосные помпы для портовых складов Мары я брать не стану. Купцу Кроссу сборку второго узла отодвину на декаду. И распил нового ясеня для Арвейнов придется остановить: тачки с землей перекроют весь проезд к навесу. Мы потеряем треть месячной выручки на одном только простое!

— Если мы не сделаем эту камеру сейчас, Сава, мы однажды взлетим на воздух вместе со всей твоей выручкой, — жестко ответил я. — Ограничивай заказы. Бери только то, что Тиль может доделать на старых верстаках без шума. Срок — десять дней. Через десять дней подвал должен быть готов под отделку.

Сава помолчала, сжала тонкие губы и снова посмотрела на расчеты, но спорить не стала.

— Ладно, — выдохнула она. — Поставкам угля дам отбой до конца декады, чтоб телеги не мешались. Но расходы на артельщиков будешь закрывать из резервной шкатулки.

— Теперь по стройке, — я повернулся к Орину. — Возьмешь артель каменщиков?

Столяр покачал головой, разглядывая чертеж со всей дотошностью старого плотника:

— Артель-то я возьму, мастер. У моста сидит пятерка артельщика Валда — мужики непьющие, крепят породу на совесть. Но по чертежу твоему копать нельзя.

— Это еще почему?

— А ты погляди, где у тебя пандус выходит, — Орин ткнул узловатым пальцем в угол забора Беррана. — Там коренной пласт уходит под углом. Если вынуть грунт под прямым срезом, как ты нарисовал, давление от фундамента конюшни выдавит породу внутрь траншеи при первой же весенней оттепели. Стены поползут.

Он взял угольный карандаш, уверенно скруглил линию въезда:

— Пандус надо заводить дугой, по естественному скату. И через каждые два шага ставить не прямые распорки, а арочные короба из мореного граба с расклинкой в замок. Дерево возьмет давление на распор. А стены выезда выкладывать не рваным бутом, а тяжелым тесаным известняком на извести с толченым кирпичом. Тогда по этому въезду хоть осадный таран кати — свод не шелохнется.

Я мысленно поблагодарил судьбу за то, что рядом со мной стоял живой строитель, а не теоретический чертежник.

— Делай по дуге, Орин. Лес и известь — за тобой.

— А за мной — порядок, — подал голос Харн Брейс.

Ветеран шагнул к столу, положил ладонь на эфес палаша. Его выцветшие глаза смотрели холодно и расчетливо:

— Строители — народ длинноязыкий. Они землю роют, а уши у них по ветру. Если Валд со своими мужиками начнет шастать по дворам, через три дня в каждом кабаке на набережной будут знать, какую нору роет мастер Вельт.

— Твои условия, Харн?

— Первое: артель заходит и выходит только через задний тупик, со стороны Беррана. В старый двор и к кузне прохода нет. Я поставлю на калитке Вейна. Второе: строители видят только камень, балки и траншею. Для них это — обычный ледник и сырьевой склад под тяжелое железо. Никаких верстаков, никаких приборов они видеть не должны.

Харн постучал пальцем по нарисованным дверям внутренней камеры:

— И главное: петли на тяжелые двери испытательного отсека и внутренние врезные замки ставит не Валд. Их ставят Орин и Тиль. Ключи от отсеков — в одном экземпляре, на твоем поясе. Если в заднем тупике появится хоть одна лишняя рожа во время копки — мои парни свернут ей шею и сбросят в канаву без лишних споров.

— Согласен, — кивнул я. — Завтра на рассвете начинаем.

Следующие десять дней превратили усадьбу в филиал преисподней.

Земля на глубине двух аршин оказалась мерзлой, плотной, как железо. Пятеро плечистых мужиков из артели Валда в засаленных войлочных куртках с утра до темноты долбили породу тяжелыми стальными кайлами. Звон стали о камень, глухие удары кувалд и скрип тачек не смолкали ни на минуту.

Снег во втором дворе перемешался с жирной желтой глиной и битым щебнем. Через задние ворота Беррана тянулась вереница тачек: вырытую землю свозили на дальний пустырь у протоки. Морозный воздух был пропитан едкой известковой пылью, запахом мокрого камня, конского навоза и смолы.

Мастерская хромала на обе ноги.

Тиль едва успевал точить мелкие втулки на уцелевшем углу верстака, вздрагивая от каждого удара лома за стеной. Сава решительно завернула двух купцов, приехавших с повозками за готовыми узлами: двор был завален дубовыми брусьями и бочками с гашеной известью, проехать сквозь эту кашу не могла даже порожняя телега.

Но на четвертый день едва не случилась беда.

Около полудня, когда артельщики пробивали выход пандуса наружу, раздался глухой, зловещий треск.

Я в этот момент был в подвале, проверяя уровень пола ватерпасом. Сверху, из-под кирпичной кладки фундамента конюшни, посыпалась сухая известковая труха. Земляной пласт над левым плечом выемки осел на два вершка, и тяжелый опорный камень фундамента опасно накренился.

— Назад! — заорал Валд, отскакивая в траншею. Землекопы с матом бросили лопаты, давя друг друга в узком лазе.

В проем, хромая и сжимая в руке плотницкий топор, влетел Орин.

Столяр даже не взглянул на перепуганных артельщиков. Он мгновенно оценил крен камня, с размаху вогнал березовый клин прямо под просевший угол и рявкнул на замершего у тачки Тиля:

— Стойку! Шестидюймовую, пареную! Живо, щенок!

Тиль и Йел вдвоем выволокли из штабеля тяжелый дубовый столб. Орин подставил его под нависшую плиту, налег всем весом плеча, невзирая на зашитую руку, и с яростным хрипом вбил упорный башмак обухом топора.

Бах! Бах!

Дерево застонало, приняло на себя оседающую массу фундамента. Трещина замерла.

Орин вытер рукавом взмокший лоб, сплюнул прямо под ноги бледному Валду:

— Куда кирковать полезли, кроты слепые?! Я же велел сначала выставить опережающую опалубку, а потом грунт выбирать! Еще пол-аршина — и вся конюшня вам на загривки съехала бы!

Валд виновато сморкнулся в кулак, пробормотал что-то про скрытую песчаную линзу, но спорить не посмел. До самого вечера столяр лично стоял над душой землекопов, заставляя их расклинивать каждую сажень двойными дубовыми замками.

Харн Брейс держал внешнее кольцо мертво.

Корм с тяжелой глефой на плече безвылазно стоял у задней калитки, отваживая любого случайного прохожего коротким ударом древка в грудь. Вейн сидел на дозорном помосте под крышей, держа лук в чехле, но не спуская глаз с крыш заброшенного бондарного сарая. Ни один строитель за все десять дней не сделал ни шага в сторону малой литейной или жилого дома.

Они копали землю. Они видели своды, видели дубовые арки и пологий спуск, вымощенный булыжником. Для них это был просто подземный ангар богатого ремесленника, строившего тяжелые телеги для военных.

Настоящей сути того, что будет происходить за глухими перегородками, не знал никто из них.

К исходу десятого дня артель ушла.

Сава отсчитала Валду оговоренное серебро из железной шкатулки, сделала запись в гроссбухе и шумно захлопнула крышку, словно ставя точку в разорительной главе. Землекопы собрали инструмент и растворились в сумерках переулка.

Мы спустились вниз вчетвером: я, Орин, Тиль и Харн.

Я держал в руке зажженный факел. Пламя ровно гудело, отбрасывая широкие желтые отблески на свежую кладку.

Под подворьем Беррана больше не было сырой темной ямы.

С заднего двора вниз уходил широкий, пологий пандус. Спуск был вымощен крупным речным булыжником на известковом растворе — шершавым, плотным, не скользящим под чугунными колесами или лапами големов. Наверху въезд закрывали двойные массивные ворота из трехдюймового дуба, обшитые полосовым котельным железом. Створки открывались внутрь плавно, на тяжелых кованых подпятниках работы Орина.

Сам подвал превратился в каменную анфиладу.

Вдоль центрального прохода высились мощные полукруглые арки из тесаного камня, подпиравшие свод через каждые три шага.

Слева располагались два просторных складских отсека, отделенных толстыми решетчатыми перегородками. Сюда Сава уже начала переносить ящики с сортовой медью, бочонки со смолой и слитки свинца. Вентиляционные отдушины уходили под углом в кирпичные вытяжки старых печей, создавая ровную, сухую тягу: факел не коптил, воздух оставался свежим и холодным.

А в самом конце прохода темнела глухая каменная стена.

В ней была встроена массивная дубовая дверь, обитая с двух сторон листовым свинцом и железом. Тяжелые кованые петли уходили глубоко в каменную кладку. На двери стоял врезной замок с кодовым латунным диском и внутренним засовом, который Тиль лично собирал три ночи подряд.

Я достал из кармана тяжелый ключ, повернул в скважине.

Сувальды щелкнули с чистым, звонким лязгом. Дверь тяжело подалась вперед, открывая вход в испытательную камеру.

Мы вошли.

Комната была размером четыре на четыре сажени. Стены — сплошной дикий камень толщиной в два локтя, промазанный густым битумным лаком. Ни окон, ни сквозных щелей.

Пол под ногами не гудел. Орин выстелил его полуметровым слоем утрамбованного гранитного щебня, поверх которого легли тяжелые базальтовые плиты. Если уронить на такой пол пудовую гирю, звук гас мгновенно, превращаясь в глухой, короткий толчок. Потолочный свод был выложен двойным клиновым замком: даже если внутри произойдет взрыв направленного ядра, свод спружинит, но не пропустит ударную волну наверх, в жилые комнаты.

В центре камеры стоял тяжелый дубовый верстак, намертво вмурованный железными лапами прямо в базальтовый пол.

Харн Брейс обошел комнату по периметру, постучал рукоятью палаша по стене, прислушался к глухому, плотному звуку.

— Добротно, — негромко произнес ветеран. — Звук наружу не выйдет. Даже если тут из пушки пальнуть, на улице покажется, будто бочку в подвале уронили. Сверху ни щели.

Он повернулся ко мне:

— Замки держат намертво. Вторую дверь в складском коридоре мы зашьем на один внутренний штырь. Если начнется заваруха на улице — тяжелую машину можно вывести через пандус в задний двор, не таща её через главный проезд и ворота.

— Спасибо, Харн. Спасибо, Орин.

Столяр устало потер поясницу, улыбнулся в усы:

— Ты, мастер, главное, сам тут не подорвись. А то стены-то выдержат, а тебя отскребать придется. Пойду я, Саве скажу, чтоб закрывала ворота. Пора спать.

Они ушли.

Скрипнула на лестнице тяжелая дверь, стукнул засов. Наверху, во дворе, затихли последние голоса. Корм заступил на полуночную смену, Вейн бесшумно поднялся на свой помост.

Я остался в глубине подвала один.

Здесь царила абсолютная, каменная тишина. Никакой уличной толкотни, никакого скрипа тележных колес, никаких криков возчиков. Даже холод здесь казался другим — не колючим, зимним сквозняком, а ровным, густым подземным покоем.

Я поднялся в старую литейную.

Подошел к наковальне, стоявшей в углу. Отодвинул трехпудовую чугунную станину железным рычагом, поднял за кольцо гранитную плиту в полу.

Из кирпичного тайника я достал тяжелый железный ящик с двойными свинцовыми стенками.

Спустился обратно по булыжному пандусу, запер за собой наружные дубовые створки, прошел сквозь каменную анфиладу склада и вошел в испытательную камеру.

Задвинул оба потайных штыря. Опустил дубовую щеколду.

Поставил ящик на верстак, вмурованный в базальт.

Зажег две светильни, разливая мягкий масляный свет по холодным каменным стенам.

Откинул свинцовые защелки.

На сером войлоке лежала ампула из горного хрусталя в медной оплетке. Внутри колбы, медленно перекатываясь единым тяжелым, пружинящим сгустком, мерцала серебристо-сизая эфирная ртуть.

Печать на моей правой ладони отозвалась мгновенно — глубокой, глухой, натягивающейся басовой струной.

Теперь у меня было место.

Здесь можно было работать. Здесь можно было ошибаться, не рискуя жизнями тех, кто спал наверху.

Я снял кожаную перчатку и положил руку на край верстака рядом с хрустальной колбой.

Глава 6

Подземная камера пахла свежей известковой затиркой, сырым битумом и вековым базальтовым холодом.

Здесь не было слышно ни шагов Корма на мостовой у ворот, ни перестука киянки Орина. Толща грунта и двойные каменные своды гасили городские шумы начисто. Единственным звуком в комнате оставалось тихое, сухое потрескивание фитилей в двух подвесных масляных светильнях.

На верстаке, намертво вмурованном в гранитный пол, стоял открытый железный ящик.

На сером войлоке лежала та самая хрустальная ампула с эфирной ртутью, ради которой мы и укрепляли подземную камеру.

Я знал о ее необычном потенциале еще с той ночи, когда выкупил образец у Мары. Даже такой крошечный объем ощущался куда плотнее привычного кварцита, но само по себе это знание не стоило ни гроша.

Эфирная ртуть не производила силу сама по себе. Она не была вечным двигателем. Это был накопитель — чудовищно емкий, но совершенно слепой и нестабильный контейнер, который требовалось сначала зарядить, а затем заставить отдавать эту энергию узким, безопасным ручьем.

И этот контейнер нужно было запереть в форму.

Я достал из ящика подготовленный инструмент: тонкие медные пинцеты, стеклянный капиллярный шприц с латунным поршнем, ювелирные тисочки и три заготовки гильз.

Первую гильзу я выточил из тонкостенной котельной меди, покрыв изнутри слоем серебряного припоя. Расчет казался простым и логичным для ремесленной традиции Ардена: медь — лучший проводник, серебро отсекает окисление, а кварцевые пробки на торцах должны были служить контактными выводами, через которые заряд пойдет в рабочую цепь.

Я зажал медную гильзу в тисочки, аккуратно срезал защитный восковой наплыв с горлышка хрустальной ампулы и тончайшей стеклянной трубочкой затянул крошечную каплю ртути.

Не больше спичечной головки.

Капля втянулась в трубку неохотно, упруго, словно живое существо, сопротивляющееся разделению. Внутри капилляра она не размазалась по стенкам — так и застыла идеальным сферическим шариком мерцающего серо-сизого цвета.

Я перенес каплю в медную гильзу. Жидкость с глухим, едва слышным щелчком упала на дно. Я завел верхнюю кварцевую пробку, затянул прижимное латунное кольцо и положил получившийся цилиндрик на свинцовую подставку.

— Ну что же, — негромко сказал я пустоте камеры. — Посмотрим, как ты держишь узду.

Я снял перчатку, положил подушечку указательного пальца правой руки на верхний кварцевый контакт, а большой палец прижал к медной рубашке гильзы.

Печать отозвалась мгновенно. Сухой, колющий жар привычно прокатился по сухожилиям кисти. Я прикрыл глаза и вошел восприятием внутрь собранного узла.

Внутренняя картина открылась сразу.

В твердых кварцитах силовые линии всегда были жесткими, прямыми, привязанными к геометрическим граням минерала. Здесь же, в жидкой капле, не существовало кристаллической решетки.

Эфирная ртуть в моем внутреннем зрении выглядела как сжатый, бурлящий микроскопический вихрь. Миллионы силовых спиралей скользили друг по другу без всякого порядка, с бешеной скоростью, сворачиваясь в жгуты и распадаясь.

Я открыл канал через Печать и направил в каплю первый пробный импульс. Скупой, осторожный поток личной энергии — примерно столько я отдавал за полчаса неспешной работы с рудничным камнем.

И в ту же секунду все пошло прахом.

Жидкая среда проглотила заряд, но не распределила его равномерно. Поток моей силы, ударив в бурлящий вихрь, вызвал дикий встречный всплеск. Спирали внутри капли натянулись, ртуть резко увеличила собственное натяжение и начала с чудовищной частотой бить во внутренние стенки медной гильзы!

Я увидел через Печать, как на границе раздела сред серебряный припой просто вскипел.

Металл не выдержал сдвигового напряжения. Аномальное поле жидкости пробило серебряный слой, вошло в рыхлую медь рубашки, и медь под воздействием концентрированного резонанса стала разрушаться на глазах — кристаллы металла мгновенно теряли связь, превращаясь в ломкую серую окалину.

— Черт!

Гильза на верстаке зазвенела на высокой, комариной ноте.

Я попытался оборвать подачу энергии, но было поздно. Медную стенку вспучило. Раздался резкий, глухой хлопок, похожий на выстрел из пистона. Из стыка под кварцевой пробкой брызнула горячая, едкая струйка серого дыма.

Капля ртути вырвалась наружу!

Она не растеклась по свинцовой подставке. От удара о холодный свинец она разлетелась на десяток микроскопических брызг. Три шарика с шипением вонзились в мягкий металл подставки, образовав темные, пузырящиеся оспины, а остальная часть капли просто испарилась, оставив на воздухе удушливый, озоновый запах жженой серы и меди.

В ладонь ударила тяжелая, горячая отдача.

Печать вспыхнула так яростно, что я едва удержался от крика, отдернув руку. Кожа в центре кисти натянулась, покраснела, по костям предплечья прокатилась ноющая, парализующая судорога.

Я стоял над верстаком, жадно хватая ртом воздух и прижимая пострадавшую руку к груди.

Под сводами испытательной камеры висело сизое маслянистое облачко. Вытяжка в углу мерно втягивала дым в кирпичную трубу, но во рту осел тяжелый, тошнотворный металлический привкус.

Результат первого опыта лежал перед глазами.

Медная гильза лопнула по шву, края оплавились и почернели, превратившись в хрупкую золу. Кварцевая пробка раскололась на три части.

И самое горькое: целая пятая часть драгоценной капли, взятой из ампулы, была потеряна безвозвратно. Сгорела в воздухе, въелась в свинец верстака.

Я сел на дубовый табурет, оперся локтями о колени и уставился в пол.

Рука гудела. Личный резерв просел так, будто я три часа ворочал пятипудовую наковальню.

«Дурак, — зло подумал я, растирая саднящее запястье. — Самоуверенный идиот. Решил, что если научился притирать втулки и разводить каналы в кварце, то сможешь загнать стихию в обычную медную трубку».

Проблема была не в том, что в капле было слишком много энергии.

Проблема была в физике сопряжения.

В твердом кварците кристаллическая решетка сама держит форму и распределяет напряжение. Жидкость же форму не держит. Когда ты накачиваешь ее энергией, она превращается в гидравлический молот. Попытка соединить силовую жидкость напрямую с проводником — это все равно что пустить пар высокого давления в глиняную кружку с железным дном. Граница раздела сред испытывает колоссальный сдвиг. Металл растворяется в резонансе, проводник деградирует, а жидкость находит малейшую микропору и вырывается наружу, разрушая оболочку.

Нельзя делать гильзу проводящей.

Нельзя позволять ртути свободно плескаться внутри объема.

Я поднялся, подошел к стеллажу у стены, где лежали запасы редких минералов и камней, перенесенных из старой мастерской.

Нужно было полностью пересмотреть конструкцию.

Разделить систему на три независимых узла.

Первый — внешняя силовая оболочка. Она должна быть абсолютно нейтральной, химически и магически пассивной, жесткой и толстостенной. Никакого металла. Плотный, вязкий камень.

Мой взгляд упал на брусок плотного зеленоватого серпентинита — аптекарского змеевика. Этот минерал не проводил магические потоки, не боялся нагрева и обладал слоистой, пружинящей вязкостью.

Второй узел — зона удержания жидкости. Ртуть нельзя оставлять в широкой камере. Чем больше капля, тем сильнее внутренний вихрь. Ее нужно загнать в микроскопический объем — в тончайший стеклянный капилляр, где поверхностное натяжение самой жидкости не позволит спиралям поля разогнаться до разрушительных амплитуд.

И третий — управляющий узел съема. Буфер.

Прямой контакт между ртутью и медным проводом исключен. Между ними должна стоять демпфирующая прокладка. Крошечная пластинка из высокоочищенного мориона или дымчатого кварца, через которую энергия будет просачиваться не прямым ударом, а медленной индукцией. Кварц примет на себя ударный резонанс жидкости, сгладит пики и отдаст во внешнюю цепь ровный, спокойный ток.

Я сел за верстак и принялся за работу.

Следующие три часа прошли в мерной, филигранной слесарной возне.

Из бруска змеевика я выточил трубчатый корпус длиной в палец и толщиной в полтора вершка. Внутри высверлил аккуратный канал. В этот канал запрессовал тончайшую трубку из тугоплавкого кварцевого стекла.

На донце трубки легла круглая пластинка из отборного дымчатого кварца толщиной в полмиллиметра. Я лично притер ее грани на свинцовой плите с алмазной пылью, добившись идеальной оптической плоскости. Сверху поставил латунный резьбовой упор с тончайшим медным выводом, залитым эластичной смолой.

Получилась крошечная, тяжелая ампула-капсула. Внешне — невзрачный зеленоватый каменный цилиндрик с латунными донцами и крошечным заправочным отверстием на верхнем торце.

Я снова открыл хрустальную колбу.

На этот раз я взял каплю еще меньше прежней — буквально крупицу, едва различимую невооруженным глазом.

Ввел капилляр в отверстие гильзы, нажал на поршень.

Капелька ртути мягко соскользнула внутрь стеклянного канала, легла прямо на кварцевую буферную пластинку и замерла. В узком пространстве капилляра жидкость оказалась зажата со всех сторон: ее подвижность была ограничена стенками, вихрю просто негде было разгуляться.

Я капнул на верхнее отверстие каплю быстротвердеющего лака, закрутил коническую латунную заглушку и зажал капсулу в контрольную стойку испытательного стенда.

В камере стояла тишина.

Я посмотрел на свою правую руку.

Кожа на ладони все еще горела. Внутренний резерв был истощен наполовину. Но отступать сейчас значило признать поражение перед куском камня и каплей жижи.

— Дубль два, — выдохнул я.

Я снова положил пальцы на контакты капсулы. Большой — на латунный корпус, указательный — на верхний ввод.

Печать отозвалась мгновенно.

Жар пошел густой, тяжелый, почти болезненный. Я сосредоточился, сжал волю в тугую точку и начал медленно, миллиметр за миллиметром, проталкивать энергию сквозь верхний контакт.

Внутреннее зрение развернуло картину.

Поток прошел через латунный шток, уперся в буферный кварц.

Кристаллическая пластинка приняла импульс, мягко задрожала, отфильтровала паразитные всплески и отдала силу дальше — в запертую капельку ртути.

И жидкость приняла заряд!

На этот раз разрушительного гидроудара не произошло. Ограниченная стенками капилляра, ртуть не смогла разорвать окружение. Силовые спирали внутри нее начали уплотняться, сжиматься в невероятно плотный, монолитный клубок. Серебристо-сизый цвет капли потемнел, наливаясь глубоким, мерцающим фиолетовым отливом.

Она вбирала силу, словно сухая губка втягивает воду.

Я вливал поток непрерывно.

Минута. Две. Пять.

И вот тут проявилась странная, пугающая вещь, заставившая меня похолодеть.

Мой собственный энергетический резерв в груди таял с катастрофической скоростью.

Я чувствовал, как отдаю колоссальный объем сил — такой порции хватило бы, чтобы полностью зарядить два тяжелых рабочих кварцита для голема или заставить арвейновский шестиног топать добрых два часа по забою. Тело слабело, по вискам катились крупные капли ледяного пота, колени под верстаком мелко дрожали.

А Печать на правой ладони…

Печать не просто грелась. Она раскалилась добела!

Кожу в центре кисти жгло так, словно к ней прижали раскаленную на углях железную монету. Багровый рисунок колец проступил сквозь плоть ярким, пульсирующим светом. В воздухе вокруг кисти отчетливо запахло паленым волосом и горячим сукном.

Казалось, через руку прорывается ревущий водопад.

Но когда я заглянул внутренним взором в саму капсулу, меня охватило глубокое, ошеломляющее недоумение.

Там, внутри ртутной капли, запас энергии увеличивался… медленно.

Очень медленно.

Да, плотность заряда росла. Капля держала силу мертво, без единой утечки наружу. Но количество энергии, которое фактически осело в накопителе, составляло лишь жалкую долю от того колоссального объема, который я только что выкачал из собственного тела!

Куда делось остальное?

Почему я сжег половину своего дневного потенциала, а в капле собрался запас, достаточный от силы на пару десятков минут скромной работы?

Ответа не было.

Возможно, дело было в чудовищном внутреннем сопротивлении самого жидкого материала — чтобы сжать его силовые спирали, требовалось тратить девять десятых энергии на преодоление упругости поля?

Или буферная кварцевая пластинка работала как глухая заслонка, рассеивая львиную долю потока в паразитное тепло?

Или сама конструкция каменной капсулы создавала обратное экранирование?

Я не знал. Причин могло быть с десяток, и ни одной я не мог проверить прямо сейчас.

Ясно было одно: передача энергии в ртуть сопровождалась дикими, несоразмерными потерями, а ладонь горела живым пламенем.

Я сжал зубы, прекратил подачу и разорвал контакт.

Слабость навалилась свинцовой плитой.

Я рухнул на табурет, уронив голову на скрещенные руки. Дыхание со свистом вырывалось из пересохшего горла. Перед глазами плавали темные круги с багровой каймой. Правая кисть пульсировала тупой, ноющей болью; на коже под родовым знаком вздулись мелкие водянистые волдыри ожога.

Я просидел неподвижно почти двадцать минут, пока сердце в груди не перестало колотиться о ребра, как пойманная птица.

Затем заставил себя подняться.

Взял готовую капсулу со стенда пинцетом.

Она была холодной. Плотный серпентинит надежно запер внутреннее тепло. Ни дыма, ни запаха серы, ни трещин.

Теперь оставалась главная проверка: может ли эта кроха работать?

Я пододвинул к верстаку испытательный нагрузочный стенд — небольшую деревянную станину с латунным реостатом, контактной рамкой и малым поворотным приводом от ходовой части бегунка. Это была та самая нагрузка, параметры которой я знал до малой доли деления шкалы.

Я защелкнул капсулу в контактные клеммы стенда и повернул рубильник.

Щелк.

Привод дернулся и закрутился.

Без рывков. Без вибрации. Без того натужного, басового гудения, которое всегда издавали кварциты при резком отборе мощности.

Вал вращался с пугающей, безупречной плавностью. Ни малейшего падения оборотов. Стрелка контрольного механического динамометра встала на отметке в три фунта тяги и замерла, словно прибитая гвоздем.

Пять минут. Десять. Пятнадцать.

Привод мерно шуршал бронзовыми шестернями. Капсула отдавала силу чисто, ровно, капля за каплей, демонстрируя ту самую стабильность напряжения, о которой кварцевые накопители не могли даже мечтать.

Только на двадцать второй минуте стрелка дрогнула, поползла влево, и вал плавно остановился.

Заряд иссяк.

Я вынул капсулу из клемм.

Она оставалась целой. Кварцевый буфер внутри выдержал разрядку. Капелька ртути вернулась к своему исходному серебристо-сизому цвету, готовая принять новую порцию силы.

Я провел пальцем по гладкому зеленому боку змеевика.

Это была победа.

Маленькая, дорогая, оплаченная сожженной кожей и вымотанным телом, но настоящая победа.

У меня в руках лежала первая работающая малая капсула на жидком накопителе. Пока всего лишь прототип: он выдержал один полный цикл и отдал заряд ровно, но этого было недостаточно, чтобы называть решение готовой технологией.

Но цена этого элемента была чудовищной.

Чтобы получить этот небольшой полезный запас, я потратил несоразмерно много личной энергии. Заряжать такие капсулы наспех, перед самым выездом или в горячке заказа, было невозможно.

Их можно было наполнять только медленно. По капле. В тихие дни, когда нет тяжелой работы с наковальней, понемногу отщипывая от суточного резерва и отлеживаясь по ночам.

И самое главное: я посмотрел на хрустальную ампулу на войлоке.

После первой испорченной пробы и заправки капсулы исходный образец заметно уменьшился. Для серьёзных опытов остатка было мало.

Мне нужна была ещё одна небольшая партия ртути.

Я уложил капсулу в мягкий кожаный футляр, спрятал его в потайной карман куртки.

Хрустальную ампулу запер в свинцовый ящик, спустил ящик в кирпичный лаз под базальтовой плитой и задвинул верстак. Погасил светильни.

Вышел из камеры, запер обе тяжелые двери на все засовы и по пологому булыжному пандусу поднялся наверх.

На дворе стояли синие зимние сумерки.

Мороз крепчал, под сапогами сухо похрустывал свежий наст. У главных ворот стоял Корм, опершись на глефу и надвинув меховую шапку на самые брови. Из конюшни доносился негромкий говор наемников Брейса, чистивших патентованным салом клинки.

В литейной было тепло. Сава сидела над книгами, сводя вечерние записи. Орин уже ушел в жилой дом, а Тиль аккуратно смазывал направляющие сверлильного станка.

Я подошел к конторке.

Сава подняла голову, окинула меня быстрым, цепким взглядом. Задержалась на моем бледном лице, на темных кругах под глазами и на забинтованной полотняной тряпицей правой ладони.

Женщина не стала охать или задавать глупых вопросов. Она просто молча достала из шкафчика глиняную баночку с густой мазью из барсучьего жира и зверобоя и пододвинула ко мне:

— В жилом доме суп стынет. Ирма пирог с сушеной черникой испекла.

— Спасибо, Сава.

Я взял баночку, присел на край лавки:

— Передай завтра утром весточку Маре Весс. Через надежного матроса у третьего причала.

Сава замерла с пером в руке:

— Что передать?

— Скажи: мастер Вельт просит ещё одну небольшую партию того же материала. По цене договоримся, как и прежде.

Сава медленно кивнула, делая пометку на чистом клочке бумаги:

— Спросят про сроки.

— Пусть везет, как только появится возможность. Я знаю, что такой груз на причалах не валяется. Мы подождем.

Она спрятала записку в карман фартука, опустила крышку конторки:

— Иди спать, Реннар. На тебе лица нет.

Я вышел на крыльцо.

Холодный ночной воздух ожег обожженную ладонь приятной, колющей прохладой. В небе над Ремесленным поясом высыпали колючие, мелкие зимние звезды.

В кармане куртки лежала тяжелая каменная гильза.

Первый шаг был сделан. У меня появился рабочий прототип. Впереди были недели медленного накопления сил, новые закупки и осторожные тесты.

Но тайна оставалась тайной.

Почему Печать забирала столько энергии? Почему между тем, что я тратил, и тем, что получала капсула, лежала непреодолимая пропасть потерь?

Я посмотрел на свою правую руку, спрятанную под повязкой.

Ответа не было. Но я знал, что рано или поздно найду его. Здесь, в тишине подвала, за закрытыми дверями.

Глава 7

К середине февраля с реки потянуло такой дрянью, что железо во дворе покрывалось липкой, мыльной испариной.

Днем мокрый снег вперемешку с угольной пылью превращал Медный ряд в жирное серое месиво, а к закату прихватывал наст колючей коркой, на которой кони скользили и падали на колени. В открытой кузне дым от сырого граба стелился по земле, въедаясь в тулупы и заставляя надсадно кашлять до рези в подреберье.

— Тьфу ты, пропасть… — Орин с размаху вогнал топор в колоду, потряс затекшей кистью и сплюнул в мерзлые опилки черную от копоти слюну. — Руку крутит к метели, сил нет. Тиль, чтоб тебя черти за ногу дергали! Ты фаску на поперечине снял или опять ворон считал?

— Снял я, дядька Орин, — буркнул из-под навеса подмастерье.

Тиль сидел на перевернутом корыте, баюкая перемотанный грязной тряпицей большой палец: позавчера на сверлильном станке закусил резец, маховик дернуло, и парню едва не сорвало ноготь. Лицо у него было сердитое, сопливое от сквозняка, но стамеску он из здоровой руки не выпускал.

У ворот переминался с ноги на ногу Корм. Наемник Харна Брейса натянул войлочный капюшон до самых бровей, прислонил зазубренную глефу к створке и время от времени шумно сморкался в кулак, подозрительно косясь на улицу. С тех пор как у входа встали бойцы Брейса, портовая шпана перестала соваться в щели забора, но покоя это не прибавило: каждый стук в калитку заставлял всех троих невольно коситься на оружие.

Стук раздался около четырех пополудни — частый, торопливый, будто кто-то колотил по железу костяной рукоятью ножа.

Корм шевельнул плечом, отодвинул смотровой лючок, глухо рыкнул в щель и только потом с лязгом откинул крюк.

Во двор, скользя подкованными сапогами по обледенелым плитам, влетел Рог Дейн. Из-под распахнутого овчинного тулупа у него торчала засаленная шерстяная безрукавка, мокрые патлы липли ко лбу, а из раскрытого рта валил пар вперемешку с густым чесночным духом.

— Вельт! — сипло выдохнул он, отирая рукавом мокрый нос и озираясь на Корма. — Где мастер? В конторе? Живо, дело есть. Такое дело, что уши завернутся!

Я вышел из литейной, держа в руке обтирочный клин.

— Не ори на весь переулок, Рог. Заходи, пока сквозняком горн не задуло.

Мы ввалились в конторку Савы. Сама хозяйка как раз ушла в жилое крыло — на кухне закипал котел с похлебкой, и оттуда тянуло разваренной перловкой и жареным луком. В каморке было тепло, пахло сухим пергаментом, мерно потрескивала чугунная печурка.

Рог с размаху плюхнулся на дубовую лавку, сдернул шапку и шлепнул ею по колену:

— Короче, Реннар. Купец есть. Элвин Дорн, держит соляные склады и причалы в рукаве протоки. Слыхал про такого?

— Слыхал, — я сел напротив, привалившись плечом к теплой кирпичной кладке. — Солью торгует, ворвань возит. Дальше что?

— А то! — Рог подался вперед, масляно сверкая глазами. — На прошлой декаде у него с мостков два тюка дорогого привозного полотна уволокли и пять мешков соли распороли. Ночью, прямо под носом у сонных караульщиков. Дорн рвет и мечет, собакам брюхо пороть грозится. Он про твоего сторожа у Кросса пронюхал. И про выдру Торна на реке до него дошло — Речные по кабакам так хвалятся своей железной рыбой, что скоро коронная таможня за багры возьмется. Дорну нужен буксирный ворот.

Взыскатель ткнул пальцем в столешницу:

— Четырехколесная тележка, понятна суть? Чтоб сама ползла по причалу вдоль натянутого каната, тащила платформу в тридцать пудов, а если чужой встанет поперек — клинила катки и колоколом трезвонила на всю протоку! Дорн дает пятнадцать золотых крон! Пятнадцать, мастер! Завтра в полдень он хочет лично приехать сюда, пожать тебе лапу и поглядеть, где ты это добро ладишь.

Я медленно выдохнул.

Внутри шевельнулась злая, холодная усмешка.

Вот оно. Торн получил выдру, Кросс получил сторожа — и по реке поползли круги. Но притащить чужого оптовика прямо во двор, где стоят арвейновские шестиноги и спит семья Келмов?

— Сюда Дорн не приедет, — отчеканил я.

Рог замер с открытым ртом, моргнул раз, другой, и его рябая физиономия налилась дурной багровой кровью:

— Ты… ты с дуба рухнул, Вельт? Мужик с полным кошелем золота стоит! Он хочет знать, кому монету отдает!

— Он отдаст монету Маре Весс на пятом причале, — я наклонился к взыскателю, глядя ему прямо в переносицу. — Или не отдаст никому и пойдет нанимать десяток портовых пьяниц.

— Да пропади ты пропадом! — взвился Рог, сорвавшись на яростный, сиплый шепот. — С Кроссом же сидели, чай с баранками жрали! Чем тебе Дорн не угодил?

— С Кроссом мы сидели в портовом тупике, в глухом пакгаузе, куда Мара его провела ночью под дождем. И Кросс до сих пор клянется, что механизм ему смастерил беглый подгорный мастер из клана Кар-Дар. А ты хочешь притащить соляного воротилу на Медный ряд? Где на углу капитан Валар еще недавно конных дозорных держал? Чтоб Дорн потом в первой же харчевне ляпнул: «Был я у Вельта, у него там целый двор самоходными корытами забит»?

Рог скрипнул зубами так, что хрустнула челюсть, сжал кулаки, но взгляда не отвел:

— Ты меня без штанов оставить хочешь, мастер! Я за этим солеваром три дня по грязи ползал, два кувшина можжевеловой на свои медяки ему выкатил!

— Заткнись и собирай манатки, — я поднялся, накинул на плечи суконный плащ. — Идем к Маре. Будем строить цепь. Если не научимся передавать железо через вторые руки прямо сейчас — нас обоих к лету вздернут на одних воротах.

На пятом причале воняло протухшей треской, дегтем и мокрой парусиной.

Под ногами чавкала гнилая щепа. В конторе Мары Весс железная печурка ревела от сухих смоляных плашек, но от одинарных дощатых стен все равно тянуло сырым речным сквозняком.

Хозяйка складов сидела на низком табурете, закинув ноги в тяжелых смазанных сапогах на пустой бочонок из-под сельди. На ней был драный волчий полушубок, шерстяной платок узлом на затылке и глиняная трубка в зубах. Сизый, горький дым портового самосада плавал под стропилами плотными синими пластами.

Она даже сапог с бочки не сбросила, когда мы ввалились, хлопнув дверью. Лишь прищурила колючие серые глаза, сплюнув мундштук в угол:

— Засов накиньте, выродки, все тепло выдуло. Рог, ты чего пыхтишь, будто мешок соли на горбу приволок?

— Твой големщик дурью мается, — огрызнулся взыскатель, с грохотом присаживаясь на край сундука. — Пятнадцать золотых на дороге лежат, а он нос воротит, купца во двор не пускает!

Мара медленно повернула голову ко мне. Сделала долгую затяжку:

— Слыхала я про Дорна. Торн его на затоне встретил. Купец жадный, за полушку удавится, но если товар стоящий — отдаст серебро без писка. Чего артачишься, Вельт?

— Потому что я мастерскую строю, Мара, а не балаган для коронных дознавателей.

Я подошел к столу, отодвинул медный швартовый крюк, достал кусок мела.

— Всё, лафа кончилась. Никаких прямых встреч. Сегодня Дорн, завтра придет полотнянщик, послезавтра приказчик от суконщиков. Торн языком треплет, слухи растут. Если каждый сопливый лавочник будет тыкать пальцем в Медный ряд, ко мне через декаду цеховой старшина Фост с понятыми явится.

Я быстро провел по засаленному дереву четыре ровных прямоугольника:

— Будем работать в четыре звена.

— Слушаю, — Мара сбила пепел в ладонь, глаза ее сузились.

— Первое звено — черновой корпус. Раму, оси, чугунные катки и барабан под трос Орин и Тиль собирают у меня во дворе. Открыто. Любой прохожий видит: мастер Вельт клепает тяжелую причальную лебедку. Дерево, железо, кованые щеколды. Обычная портовая рутина.

Я ткнул мелом во второй квадрат:

— Второе звено — перевозка. Рог на своей телеге, под рогожей, забирает пустое деревянное корыто и привозит сюда, на пятый пирс.

— Третье звено — сердцевина. Кварцит я настраиваю лично, в закрытом подвале под Берраном. В ящике из листовой латуни, залитом смолой. Ночью, без свидетелей, я прихожу сюда и за сорок минут сажаю блок на болты внутри твоего пакгауза.

Мел со стуком лег на четвертый прямоугольник:

— Четвертое звено — сбыт. Показываешь машину ты, Мара. На своих мостках, вдоль протянутого каната. Забираешь монеты, отдаешь ворот, берешь расписку. Дорн знает только тебя и Рога. Для него эту штуку привезли контрабандой с северных верфей. Моего имени он не слышит вовсе.

Мара долго молчала, выпуская тонкие струйки дыма сквозь зубы.

Рог ерзал на сундуке, шумно шмыгая носом:

— Ладно, цепь… А золотишко как крошить будем? Дорн дает ровно пятнадцать. Я эту рыбу выудил, мне и кусок пожирнее!

— Считаем, — я бросил мел на стол. — Дуб, чугунное литье, кованые оси, барабан и кварцит четвертой категории от Несса встанут почти в четыре золотые кроны. Это чистое железо и камень. Твоя доля, Рог — две золотые. На руки. За то, что нашел покупателя и перевез раму на телеге.

— Две?! — взыскатель подскочил, будто ему под зад сунули раскаленный прут. — Ты надо мной изгаляешься, Вельт?! Две кроны за три дня собачьей беготни?! Четыре! Не меньше трех с полтиной, чтоб мне сдохнуть на этом пороге!

— Заткни пасть, Рог, пока я тебе трубку в глотку не забила, — лениво, не повышая голоса, процедила Мара.

Она опустила сапоги на пол, выпрямилась, уперев локти в колени. Глаза женщины стали холодными и тяжелыми, как речной свинец:

— Тебе две золотые кроны дают за то, что ты язык в кабаке почесал и вожжи подержал. На твоих долговых расписках ты за две кроны полгода мужикам зубы выбивал. Еще раз вякнешь — пойдешь сам железо на горбу таскать.

Она перевела взгляд на меня:

— Теперь со мной, Реннар. Мой склад — не благотворительная ночлежка. Если я беру твою самоходную телегу, пускаю на причал и кручу перед купцом — я подставляю свою шею. Если твое колесо сорвется в воду или отдавит ногу приказчику Дорна — купец придет не на Медный ряд. Он придет сюда, с десятком матросов и портовой стражей.

Она постучала трубкой по краю стола:

— Моя доля — две с половиной золотые кроны. И никаких чудес на словах. Я не собираюсь вешать Дорну лапшу на уши про «разумное железо». Мне нужны четкие границы. Что эта штука делает, а чего не делает ни при каких пинках?

Я кивнул:

— Границы простые. Заучишь наизусть и вдолбишь Дорну. Первое: буксир идет только по натянутому канату, зацепившись за него боковым роликом. Никакого свободного хода. Второе: скорость — полвершка в секунду, тихий шаг. Третье: спереди стоит дубовый бампер на пружинах. Если на пути возникает преграда тяжелее десяти фунтов — ящик свалился, мешок соли упал, человек встал — пластина утапливается. Привод встает на храповик намертво, и молоточек начинает бить в колокол.

Я сделал паузу, чеканя каждое слово:

— Запустить обратно можно только руками. Латунным ключом на затылке. Повернул — пошла дальше. Не повернул — будет орать до утра. Никаких людей она не ищет, воров не хватает. Это слепая лебедка с колоколом.

Мара помолчала секунд десять, пожевала губами, затем коротко кивнула:

— Годится. Слепую лебедку городские власти не запретят. По деньгам: две Рогу, две с половиной мне, четыре на металл. Тебе в мастерскую уходит шесть с половиной золотых крон чистыми.

— Договорились, — я поднялся.

Рог шумно спустил воздух сквозь зубы, натянул шапку до ушей, но спорить больше не решился:

— Ладно… Черт с вами. Две кроны — тоже деньги. Когда забирать раму?

— Через шесть дней, на закате. Подгонишь повозку к заднему выезду Беррана. Орин поможет закинуть в солому.

Следующую неделю мы жили по новому расписанию.

Во внешнем дворе Орин и Тиль открыто пилили ясеневый брус. Столяр вытесал тяжелую раму, Тиль насадил на кованые оси четыре литых чугунных катка с глубокой проточкой под причальный брус, сверху смонтировали дубовый барабан под трос. Работа шла шумно, на виду у Корма и уличных зевак. Обычная слесарщина.

А по ночам я спускался в новую подземную камеру под Берраном.

Там, за тяжелой свинцованной дверью, в абсолютной каменной тишине я зажимал в тиски латунную коробку распределителя. Разводил каналы в дымчатом кварците: жесткая дорожка от роликового захвата, аварийный сброс тяги на храповик от бампера и колебательный контур на молоточек колокола. Никакой свободной логики — слепая, надежная цепь причин и следствий. Залив корпус смоляным варом, я упаковал блок в мешок.

На шестую ночь к пологому выезду Беррана подкатила телега Рога. Вейн с дозорного помоста подал знак — короткий тихий свист.

Орин и Харн вдвоем выкатили тяжелое шасси, закинули в солому, затянули грязным брезентом.

Через час я темными задворками пришел на пятый причал. В закрытом пакгаузе Мары, при свете масляного фонаря, я за сорок минут посадил блок на болты, запаял контрольные лепестки и навесил бампер. Проверил: машина мягко тронулась вдоль каната, уткнулась бампером в мешок с солью, с лязгом заблокировала катки и звонко ударила в колокол.

Мара потрогала холодный металл пальцем, усмехнулась:

— Работает. Завтра Дорн заберет.

Еще через два дня Рог принес в конторку Савы холщовый мешочек.

На дубовый стол со звоном выкатились десять с половиной золотых крон — наша доля вместе с расходами на сырье. Сава пересчитала монеты, отложила четыре кроны на новую бронзу и уголь, а шесть с половиной спрятала в потайной ларь.

Цепь сработала.

Заказ закрыт, купец получил буксир, золото легло в кассу. Но пока Сава аккуратно вносила запись в гроссбух, я стоял у окна конторки и чувствовал на губах неприятную, сухую горечь.

Мы потеряли больше трети чистой прибыли. За выдру Торна я забрал всю сумму без остатка. Здесь же посредники откусили солидный кусок.

И тайна перестала быть глухой.

Рог знал, кто сделал раму. Мара знала, кто ставит сердцевину. Дорн знал Мару. Цепь можно было распутать — медленно, спотыкаясь о портовые притоны, но след вел именно сюда, на Медный ряд. А обратной связи не было: если у Дорна через декаду срежет шестерню, я даже не узнаю об этом вовремя, потому что купец лишен прямого выхода на мастера.

Слухи тем временем продолжали расползаться по Керну.

Орин уже принес из трактира байку о том, что на протоке видели «железного быка», который сам тягает баржи и чуть ли не копытами топит речных воров. В головах уличных зевак выдра Торна, сторож Кросса и буксир Дорна слились в одно неделимое чудище, приписываемое то заморским колдунам, то тайным гномьим кланам. Купец Дорн, судя по весточке от Мары, был в диком восторге и уже хвастался соседям, что его ворот «понимает дорогу лучше живого мула».

Люди упорно приписывали слепому железу разум.

Я вышел во двор.

Возле наковальни работал наш четырехлапый голем-подсобник.

Переключенный Тилем в режим «Подача», он медленно переставлял тяжелые чугунные башмаки, перенося метровые обрезки ясеня от ворот к верстаку Орина.

Один шаг. Второй. Захват клещами, подъем на аршин, три шага вперед, опускание на настил.

Внешний мир готов был платить золото за иллюзию живого ума в железной коробке. А здесь, прямо перед моими глазами, стояла тупая, абсолютно слепая машина, державшаяся лишь на жестко прорубленных пазах и чугунных упорах.

Столяр отпилил очередной брус, Тиль потащил в литейную ящик с крепежом.

Я смотрел, как голем монотонно опускает клещи точно в то место, где секунду назад лежало бревно. Ни взгляда, ни сомнения. Шаблон.

И в груди шевельнулась нехорошая, холодная мысль: пока все лежит на своих местах — автомат кажется безупречным. Но мир мастерской не бывает неподвижным. Рано или поздно кто-то сдвинет привычный порядок хоть на вершок в сторону — и эта слепая сила покажет свои настоящие зубы.

Глава 8

К концу второй недели февраля оттепель окончательно сдалась, оставив под ногами мерзлую бугристую кашу, в которой вязли даже подкованные обозные кони. В открытой кузне пахло паленым грабом, мокрой шерстью и горячим железом.

Но работа шла. Причем так ходко, как мастерская Вельтов не работала еще никогда.

Причиной тому была широкая дубовая тумба на четырех коротких чугунных лапах. Наш подсобник прижился во дворе настолько, что за последние декады к нему привыкли, как привыкают к исправному колодезному вороту или хорошей наковальне. Страх перед «колдовским чудищем» выветрился даже у Йела. Мальчишка спокойно пробегал мимо замершей тумбы с охапками сухой щепы, а Ирма больше не крестила спину каждый раз, когда голем с глухим металлическим стуком переставлял башмаки по плитам.

Машина отрабатывала свой скудный кварцит до последнего медного гроша.

— Придержи комель, дружище, — бросил Орин через плечо, даже не поворачивая головы.

Столяр стоял у длинного верстака, размечая косой клин на ясеневой балке. Голем замер рядом в режиме «Упор». Его левый манипулятор с зазубренными клещами мертво сдавливал тяжелое бревно, гася любую отдачу от инструмента. Орин уверенно навалился на лучковую пилу, полотно со свистом вгрызлось в древесину, фонтан пахучих опилок брызнул на фартук. Столяр работал один, правой рукой, без суеты и надрыва: заживающее предплечье больше не ныло от непосильной тяжести, а рез получался прямым, словно натянутая нить.

У соседнего сверлильного станка тем же привычным чередом шла расточка.

Машина, переключенная накидной вилкой на маховик, мерно крутила полуторапудовый чугунный обод. Ни рывков, ни провалов. Тиль стоял у суппорта в кожаном переднике, сосредоточенно покручивал латунную ручку подачи. Из-под каленого пера спиралями вилась серая чугунная стружка, с тихим шипением падая в корыто с мыльной водой.

Люди перестали вздрагивать при щелчке селектора. Автомат казался понятным, надежным и предсказуемым, как кузнечные клещи.

И именно в этом таилась самая опасная ловушка.

Беда случилась в четвертом часу пополудни, когда через мутные оконца литейной уже пробивался сизый вечерний свет.

Мы заканчивали чистовую партию узлов для очередного карьерного тягача Арвейнов. Заказчик торопил: Арно Даль прислал записку, что в конце декады на рудниках Белого Камня ждут очередную машину, и задержка даже на три дня грозила штрафным вычетом из окончательного расчета.

Тиль снял со станка последнюю, двенадцатую втулку из нашей особой упрочненной бронзы. Той самой, на которую у меня ушло три бессонные ночи в подвале. Зеркало скольжения вышло безупречным — маслянисто-темным, звонким, без единой риски.

Парень бережно уложил деталь в плоский дубовый ящик, пересыпанный сухой сосновой стружкой, вытер рукавом взмокший лоб и шумно перевел дух:

— Всё, мастер Реннар! Готово литье! Хоть сейчас на ось сажай.

— Молодец, — я проверил калибром крайнее отверстие. — Относи ящик во второй двор, к сборочной станине. И скажи Орину, чтоб готовил стяжные шпильки.

— Сейчас, только стружку с верстака смету, — Тиль подхватил ящик за веревочные ручки, сделал пару шагов к дверям кузни и поставил его на низкую колоду у опорного столба навеса.

Там всегда стояла чистовая зона: чисто, сухо, подальше от летящей из горна окалины.

Но сегодня порядок сместился.

У того же столба, буквально в полушаге от колоды, стоял точно такой же дубовый ящик — старый, сколоченный из таких же обрезков дюймовой плахи, с такими же пеньковыми ручками. В него Орин с утра сбрасывал черновой брак: битые чугунные обрубки, сплющенные крицы и обрезки котельного железа, предназначенные на переплавку в малую печь Беррана.

Голем в этот момент заканчивал переносить отпиленные брусья от распиловочных козел.

Рычаг на его затылке стоял в среднем пазу — режим «Подача».

Машина работала по простой, намертво заученной дорожке: дойти до разметки у столба, опустить клещи до уровня колена, сомкнуть губки на ширину двух пядей, поднять груз на аршин от пола и повернуть корпус на пол-оборота к дверям литейной. Так он с утра перетаскал уже два десятка тяжелых коробов с углем и поковками.

Тиль, повернувшись спиной к проходу, торопливо скреб щеткой чугунную станину.

Орин у горна раздувал меха, сыпля искрами.

Голем тяжело, размеренно переставил толстые чугунные лапы. Башмаки скрежетнули по мерзлому насту.

Машина остановилась перед столбом.

В ее слепом, лишенном глаз ядре не существовало понятий «чистовая деталь», «брак», «неделя работы» или «заказ Арвейнов». Был только зазор между клещами, сопротивление пружины и высота захвата.

Ящик с бракованным чугуном стоял на три вершка левее. А прямо по ходу клещей, на той самой деревянной колоде, стоял ящик с готовыми бронзовыми втулками.

Манипуляторы с глухим металлическим шипением пошли вниз.

Широкие зазубренные клещи раскрылись, мягко охватили борта дубового ящика с чистовым литьем...

И сомкнулись.

В режиме подачи груза усилие захвата рассчитывалось на пятипудовую монолитную крицу. Тонкие стенки ящика не были монолитом.

Храповик на плечевом узле щелкнул один раз, второй.

Пружинный датчик сопротивления не сработал вовремя, потому что сухое дерево подалось под железом. Клещи не встретили жесткого гранитного упора и продолжали давить, вдавливая зубья рашпильной насечки в волокна ясеня.

Раздался сухой, трескучий, визгливый звук ломающихся досок.

— Твою мать! — заорал Орин, роняя клещи на колосники.

Я вскинул голову от верстака.

Дубовый ящик треснул пополам.

Стенка лопнула, зубья манипулятора с чудовищной силой врубились прямо внутрь, сминая стружку и с глухим хрустом вдавливая тяжелые бронзовые цилиндры друг в друга. Голем, не чувствуя сопротивления достаточной твердости, завершил предписанный цикл: дернул плечи вверх, поднимая груз на аршин!

Днище раскололось.

Калиброванные, полированные втулки со звоном и грохотом брызнули во все стороны, покатившись по обледенелым плитам пола. Две штуки ударились о станину наковальни, сбив тончайшую зеркальную фаску. А прямо под опускающуюся правую лапу голема, делавшего следующий шаг поворота, с сухим стуком закатился центральный распределительный вкладыш — самая сложная, ступенчатая деталь, которую мы притирали полдня!

Чугунный башмак весом в три пуда опустился всей массой машины.

Хрясь!

Звук был мерзкий, тягучий — так хрустит кость, попавшая под мельничный жернов.

Бронза не раскололась. Она была слишком вязкой для этого. Но трехпудовый чугунный наплыв подошвы с размаху расплющил цилиндр в кривую, бесформенную лепешку, содрав закаленный слой и впечатав в зеркало скольжения мерзлую гранитную крошку.

Машина качнулась. Ощутив под ногой перекос, кварцитовый контур попытался выровнять горизонт, свинцовый маятник на пояснице с лязгом ударил в крайний упор, и голем замер на трех опорах, продолжая мертво сжимать в клещах обломки щепы.

— Стой, зараза! — Тиль с побелевшим лицом бросился к машине.

— Назад, Тиль! Не лезь под лапу! — рявкнул я, перемахивая через штабель брусьев.

Я подскочил к затылочной части голема, вдавил латунный стопор и рванул рычаг селектора вверх, в мертвую нейтраль.

Щелк.

Гул внутри дубового короба оборвался. Силовые шины разомкнулись. Клещи безвольно опустились, выронив на наст последние обломки раздавленного ящика.

В кузне повисла тяжелая, густая тишина.

Слышно было только, как в горне шипит уголь и тяжело, со свистом переводит дыхание Орин.

Столяр медленно подошел к замершей тумбе, наклонился, поднял из грязного снега расплющенную лепешку центрального вкладыша. Провел пальцем по смятому, искореженному металлу. На его лице медленно наливалась та страшная, свинцовая ярость старого мастера, чей труд только что втоптали в навоз:

— Три дня… — хрипло, едва разжимая зубы, проговорил Орин. — Три дня чистовой работы. Семь тарков на одну медь ушло, не считая твоего угля в подвале. В лепешку. В собачье дерьмо.

Он с размаху швырнул сплющенный кусок бронзы в железное корыто — звон стоял такой, что Тиль втянул голову в плечи.

Столяр повернулся к подмастерью, глаза его горели бешеным огнем:

— Ты куда ящик сунул, выродок косорукий?! На колоду?! К столбу?! Ты не видел, что чушка там шагает?! У тебя вместо глаз овечьи шарики в башке вертятся?!

— Дядька Орин… я же… — Тиль задрожал, слезы брызнули из его глаз, пачкая закопченные щеки. — Я же на чистую колоду поставил! Чтоб пыль из горна не летела! Я ж не знал, что он… он же бревна таскал!

— Не знал он! — Орин занес тяжелую, заскорузлую ладонь для сокрушительного подзатыльника. — Я тебе сейчас уши оборву, мигом узнаешь!..

— Орин, опусти руку, — не повышая голоса, сказал я.

Голос прозвучал негромко, но столяр замер. Медленно опустил кулак, шумно выдохнув морозный пар через ноздри:

— Мастер, да он же заказ нам сорвал! Даль через четыре дня людей пришлет! Чем дыру затыкать будем? Заново лить, заново калить?

— Будем заново. У нас есть еще два прутка у Куппа, успеем, если Тиль встанет к станку ночью. Но дело не в Тиле.

Я опустился на колено перед замершим големом, внимательно разглядывая помятые детали.

Шесть втулок из двенадцати были помяты или поцарапаны. Центральный вкладыш — на выброс, в переплавку. Еще три детали можно было спасти повторной притиркой на чугунной плите, но это отнимало добрый рабочий день.

Прямой убыток — серебром и временем.

Я встал, подошел к селектору. Снял латунную крышку коробки переключателя.

Контакты были целы. Рычаг стоял ровно в среднем пазу. Никакого перекоса фаз, никакого сбоя в передаче импульса. Капли ртути в подземном хранилище спали, кварцит в дубовом коробе выдавал ровный, расчетный потенциал.

Механизм не сломался.

Он отработал от первой до последней секунды ровно так, как я его собрал.

— Мастер Реннар… — подал голос Тиль. Парень уже вытер нос рукавом, страх перед кулаком Орина отступил, уступив место въедливому, отчаянному любопытству подмастерья. Он подошел к разбитому ящику, сел на корточки: — Глядите сюда.

Я подошел ближе.

Тиль указал пальцем на колоду, где стояли остатки расколотого ящика, а затем на второй ящик — тот, что с бракованным чугуном:

— Дядька Орин думает, что я по глупости ящики перепутал. Но голем-то их не путал. Для него их вообще нет.

Парень поднял голову, глядя на меня снизу вверх:

— Смотрите: ширина у обоих ящиков — ровно четырнадцать вершков. Доска — дюймовая. Высота от пола на колоде — ровно три пяди, как у распиловочных козел. Для нас с вами в этом ящике лежало чистовое литье, потому что я его только со станка снял и стружкой пересыпал. А в том ящике — лом, потому что он грязный и в мазуте. Но машина-то грязи не видит!

Тиль встал, провел ладонью в воздухе, показывая траекторию:

— Мы дали ему команду: «Иди вперед на два шага. Опусти клещи. Сожми предмет шириной в четырнадцать вершков. Подними». Он пришел. Предмет есть? Есть. Высота совпадает? Совпадает. Он клещи сжал, а дерево промялось. Мы научили его жать, пока сопротивление не встанет на упор, как у пятипудового ясеня. Он и жал, пока не раздавил. Команда-то допускала два ответа, мастер! И оба ответа для него были правильными!

Орин оперся на колоду, нахмурился, почесал в затылке:

— Ишь ты… Умник сыскался. Рассудил.

Но в голосе столяра уже не было злости. Было тяжелое, глухое понимание.

Я положил руку на плечо Тиля.

Парень попал в самую сердцевину.

Он сформулировал то, о чем я думал последние полчаса, глядя на разбитые детали. Проблема крылась не в поломке деталей и не в рассеянности подмастерья. Проблема крылась в ошибке контекста.

Человек всегда живет в контексте. Мы знаем, какая сейчас стадия работы, сколько стоит бронза, куда ее нести и почему этот ящик трогать нельзя, даже если он стоит на проходе.

Машина контекста не имеет. У нее есть только формальный признак. Если формальный признак совпал — она давит вперед с тупым, слепым упорством каменной лавины. И чем сильнее мы заставляем ее работать, тем страшнее цена этого слепого исполнения.

— Ты прав, Тиль, — негромко сказал я. — Машина получила верную команду на неверном объекте. И сделала то, чему ее научили.

Я повернулся к столяру:

— Снимай ядро, Орин. Несем во флигель. Будем менять логику.

В каменном флигеле, запертом на тяжелый засов, пахло канифолью и холодным камнем.

Кварцитовый блок лежал на верстаке в медной чаше. Тиль сидел на табурете рядом, держа масляную плошку, чтобы свет падал прямо на контактные пластины.

Я положил правую ладонь на шершавую грань минерала.

Печать отозвалась мгновенно, сухим, плотным жаром. Я закрыл глаза, сбросил дыхание и вошел восприятием в знакомую внутреннюю структуру камня.

Картина открылась объемно, до мельчайших связок.

Три грубых магистральных русла. Вот нижний статический канал упора. Вот верхний роторный контур станка. А вот центральная магистраль — шаговый цикл подачи груза.

Я всмотрелся в узел смыкания клещей.

Там стояла жесткая причинная перемычка: пока пластина датчика не замкнет возвратную цепь упора — накачивать силовой привод зажима максимальным током. Грубое, прямолинейное правило. Оно отлично работало на тяжелых бревнах и чугунных болванках, но на тонком дереве превращалось в пресс.

— Что делать будем, мастер? — шепотом спросил Тиль, боясь колыхнуть пламя. — Научим его отличать ясень от ящика?

— Не научим, — ответил я, не открывая глаз. — Чтобы он отличал породу дерева и назначение ящика, в него нужно запихать память взрослого плотника. А у нас здесь — кусок кварца четвертой категории, в котором едва хватает места на три десятка переходов. Если мы начнем вписывать сюда сотню частных исключений: «если ящик с ручками — не жми, если брус с корой — жми, если доска струганая — думай» — контур захлебнется на третьем шаге. Камень просто треснет от перегрузки.

— А как тогда? — нахмурился подмастерье.

— Сделаем его трусом.

Я направил тонкий силовой луч через Печать, осторожно расплетая жесткую скрутку в узле зажима.

Металл и минерал сопротивлялись неохотно, пружиня в вязком масле кристаллической решетки. Я не стал усложнять ветвление. Я ввел в цепь предохранительный порог сомнения.

Правило стало другим.

Первое: ограничение хода. Если клещи смыкаются глубже расчетного габарита на ширину двух пальцев, а жесткий упор так и не достигнут — это не груз, это пустота или ломкий мусор. Тягу немедленно снять.

Второе: перегрузка по времени. Если привод зажима работает больше трех секунд без нарастания встречного сопротивления — разомкнуть контур.

И главное — запрещающий триггер: при любом несовпадении входных признаков машина не пытается закончить действие. Она не переключается на следующий шаг. Она мгновенно блокирует катки, сбрасывает клещи и замирает на месте, ожидая ручного сброса человеком.

Я провел контрольный импульс от кончиков пальцев.

Связка отозвалась чистым, сухим щелчком запертого контура. Линия движения погасла, стопорный канал налился плотным, готовым к отказу напряжением.

Я открыл глаза, шумно выдохнул.

Ладонь горела, в висках пульсировало, но работа была закончена.

— Смотри, Тиль, — я постучал пальцем по латунной коробке селектора. — Теперь он не будет давить напролом. Но за это придется платить. Если брус ляжет чуть криво или заготовка окажется на вершок тоньше нормы — он просто встанет как вкопанный. Тебе придется бросать верстак, подходить, проверять укладку и перезаводить рычаг вручную. Мы потеряем в скорости.

Тиль серьезно, по-взрослому кивнул:

— Пусть лучше пять раз встанет, мастер, чем еще раз бронзу на три кроны в лепешку сомнет.

Дверь флигеля со скрипом отворилась.

На пороге стояла Сава. На плечи женщины был накинут серый шерстяной платок, в руках она держала толстый брусок красного мела и деревянную мерную рейку.

Она молча окинула взглядом нас, вскрытое ядро на верстаке и забинтованную руку Тиля. Ни вздохов, ни бабьих причитаний.

— Всё починили, кудесники? — сухо осведомилась она.

— Контур перепаян, — я закрутил последний болт на чаше. — Больше ящики давить не будет.

— Ящики-то он давить не будет, пока вы ему под нос новый не сунете, — Сава шагнула во флигель, оперлась рукой о край косяка. — Я на дворе посмотрела. Орин бревно тешет — щепа летит на три сажени. Тиль деталь несет — ставит куда попало, лишь бы спину не ломило. Вы требуете от деревянной куклы, чтоб она за вами порядок держала, а у самих под верстаками черт ногу сломит.

Она подняла брусок мела:

— С завтрашнего утра правила меняются для всех.

Сава развернулась и пошла во двор, приказывая на ходу:

— Тиль, тащи банку с белой смоляной краской и широкую кисть! Живо!

Мы вышли следом.

Сава уже стояла посреди кузни, отмеряя рейкой расстояния по каменным плитам.

— Первое: разметка зон.

Она с силой провела жирную красную черту прямо по полу, отрезая угол у распиловочных козел:

— Здесь — зона чернового леса. Только бревна и сырой брус. Сюда голем ходит по левому упору. Второе: ящики под готовое литье мы обшиваем полосой кровельного железа по верхнему канту и красим крышки в белый цвет. Белые ящики хранятся только в закрытом ларе под навесом второго двора. Сюда их выносить запрещено. Готовую деталь Тиль берет руками, кладет на войлочный лоток и несет сам, ножками.

Она повернулась к Орину, сурово сдвинув брови:

— А брак и чугунный бой сбрасывать только в круглую железную бочку. Бочку голем клещами не ухватит — диаметр не тот. Если увижу хоть один деревянный ящик на пути шагающей тумбы — лично вычту из пайки и у Орина, и у подмастерья. Всем всё понятно?

Орин смущенно кашлянул в кулак, отвел глаза:

— Понятно, мать… Дело говоришь. Расчертим.

Я посмотрел на Саву с искренним, глубоким уважением.

Она решила задачу так, как ее решили бы на передовом земном машиностроительном заводе. Защита от дурака. Организация рабочего пространства. Разделение потоков сырья и готовой продукции.

Никакая магия не заменит элементарного порядка на стапеле. Мы с Тилем заперли ошибку внутри кристалла, а Сава убрала причину ошибки снаружи.

Только так система и могла работать.

К вечеру мы провели контрольные испытания.

Голем снова стоял посреди размеченного двора. Корм у ворот лениво поглядывал на нас из-под капюшона, опершись на глефу.

Я перещелкнул селектор в средний паз.

Щелк.

Гул ядра пошел ровный, чистый.

— Тест первый, — скомандовал я. — Штатный груз.

В размеченной красной зоне лежал метровый комлевой ясеневый брус.

Голем сделал два тяжелых, размеренных шага. Башмаки стукнули о плиты. Клещи опустились, обхватили древесину, сошлись до упора датчика. Храповик защелкнулся. Машина плавно, без рывка подняла бревно на аршин от земли, развернулась на лапах и аккуратно положила его на приемные козлы Орина.

— Работает, — кивнул столяр, довольно разгладив бороду.

— Теперь второй тест, — я повернулся к Тилю. — Давай неоднозначность.

Тиль вынес из конторки старый тарный ящик. Тот самый, тонкостенный, набитый сухими обрезками. Поставил его на колоду, но сдвинул на два вершка в сторону от штатной разметки — так, чтобы край ящика едва цеплял зону захвата.

Голем начал цикл.

Шаг. Второй.

Манипуляторы пошли вниз. Зазубренные клещи раскрылись, коснулись бортов ящика…

Зубья зацепили тонкую доску. Дерево под нажимом слегка хрустнуло, подалось.

Раньше машина в этот миг до упора вдавила бы привод, разнося ящик в щепки.

Сейчас всё произошло иначе.

Клещи ушли глубже положенного зазора на ширину ладони. Датчик упора промолчал. Таймер задержки отсчитал три коротких такта...

Внутри дубового корпуса сухо, звонко щелкнул аварийный размыкатель!

Привод зажима мгновенно отключился. Силовые шины разомкнулись. Клещи ослабли, не причинив ящику никакого вреда.

Машина заблокировала лапы, сбросила тягу на ноль и замерла неподвижным дубовым истуканом, тихо потрескивая остывающим ядром.

Она не стала гадать. Она не попыталась закончить операцию наугад.

Столкнувшись с противоречием, она просто остановилась и стала ждать человека.

Тиль подошел, потрогал уцелевший борт ящика, радостно оглянулся на меня:

— Встал, мастер! Сам встал! Ни щепки не сломал!

— Встал, — я подошел к селектору, сбросил блокировку латунным ключом.

Орин подобрал с земли забытый рубанок, хмыкнул:

— Ну вот… Теперь он у нас ленивый. Чуть что не по шерсти — лапки кверху и стой, жди, пока Тиль прибежит ключом вертеть.

— Зато бронза цела будет, — отрезала Сава от порога конторки, пряча мел в карман. — Пошли ужинать. Похлебка остыла.

Они ушли в жилой дом.

В кузне погасли светильни, остался тлеть лишь слабый рыжий глазок угля в горне. С улицы доносился ровный, размеренный шаг Корма, обходившего периметр вдоль глухого забора.

Я остался стоять посреди темного двора один, положив руку на остывающий дубовый борт неподвижного голема.

Мастерская получила передышку. Завтра Тиль встанет к станку, Орин насадит новые втулки, и заказ Арвейнов уйдет вовремя. А разметка Савы надежно защитит наши детали от слепого чугунного башмака.

Но внутри меня ворочалась тяжелая, холодная инженерная мысль.

Сегодня мы нащупали настоящий, фундаментальный предел той логики, на которой строились все мои големы.

Здесь, в замкнутом дворе, на пятидесяти квадратных саженях, мы смогли обойти проблему. Мы расчертили пол мелом, покрасили ящики, ограничили ход клещей и научили машину замирать при малейшем сомнении.

Но что будет дальше?

Я посмотрел на темные своды каменного подвала, где под плитой лежала ампула с эфирной ртутью.

Там, в планах на будущее, маячила настоящая большая цель — создание боевого защитника. Тяжелой, быстрой, автономной машины, способной прикрыть людей не у наковальни, а в живом, непредсказуемом мире.

А в живом мире нет Савы с красным мелом.

Там никто не расчертит землю на безопасные квадраты. Там нельзя покрасить врагов в белый цвет, а своих — в черный. На поле боя всё зыбко, всё меняется каждую секунду: грязь, дым, бегущие люди, крики, обманные маневры.

Если даже простой рабочий голем захлебнулся на выборе между двумя одинаковыми деревянными коробками — то как заставить боевую платформу выбирать между двумя целями?

Научить ее останавливаться при сомнении? В бою остановка на три секунды означает смерть.

Написать сотню новых запретов? Мы только что видели: простым добавлением правил эту стену не пробить. Чем больше правил, тем больше зазоров между ними, в которых слепая логика ломает себе шею.

Я убрал руку с дубового борта.

Дерево под пальцами было холодным и мертвым.

Чтобы построить настоящего защитника, мне нужно было нечто совершенно иное. Не новый список команд. Не латунный селектор Тиля.

Машине нужен был принципиально другой способ воспринимать этот мир.

И как подобраться к этому способу, я пока не имел ни малейшего понятия.

Глава 9

К исходу третьей недели февраля мороз снова налился чугунной тяжестью, выморозив из воздуха речную сырость и затянув лужи во дворе мутным, зазубренным льдом.

Под навесом старого двора мерно, с сухим щелканьем храповика, двигался голем-подсобник.

После того как Тиль ввел в ядро аварийный сброс, а Сава расчертила каменные плиты несмываемой красной краской, машина стала заметно пугливее. Стоило ящику с заготовками встать на два вершка кривее разметки или брусу лечь с небольшим перекосом — клещи разжимались, в дубовом коробе глухо щелкал латунный размыкатель, и голем замирал, ожидая человека. За день Тилю приходилось сбегать к нему раз пять, ругаясь сквозь зубы и сбрасывая стопор латунным ключом. Скорость упала. Зато ни одна бронзовая втулка больше не пошла под чугунный башмак, а Орин спокойно обтесывал комель, не озираясь каждую минуту на железную тумбу.

Порядок держался. Но одного порядка было мало: для поворотного кулака рудничного шестинога Арвейнов требовались две ходовые винтовые шпильки с упорной резьбой и каленые втулки под игольчатые подшипники. Такую сталь на нашем ручном токарном станке Тиль резал бы до самой оттепели, сбивая резцы и поминая леших.

За точным металлом нужно было идти в Западный тупик.

Я накинул подбитый волком шерстяной плащ, сунул за пояс тяжелый кожаный кошель с серебром и вышел за калитку. Корм, дежуривший у створок с зазубренной глефой на плече, молча сдвинул засов, выпустил меня на улицу и тут же с глухим стуком вогнал кованый штырь обратно в гнездо.

В Западном тупике пахло не навозом и тухлой рыбой, как в Нижнем городе, а машинным салом, каменным углем и едким духом азотной кислоты, которой здесь травили легированные поковки.

Кузня Бронна Кар-Дара сидела в земле глубоко, словно крепостной каземат. Толстые стены из черного базальта, узкие окна-бойницы под самым карнизом и тяжелая дверь, обитая толстым стальным листом на полудюжинных заклепках. Никаких резных вывесок: над косяком висел лишь простой гранитный куб со скошенным углом — знак цехового мастера подгорного сословия.

Внутри было жарко и шумно.

Вдоль стен ровными рядами стояли массивные строгальные и токарные станки на чугунных литых станинах. Двое низкорослых подмастерьев-гномов в глухих кожаных фартуках и круглых защитных очках из толстого зеленого стекла мерно водили смычками притирочных станков. Никто не орал, не бросал инструмент с грохотом на настил: в мастерской Бронна даже молоты опускались с расчетливой, сухой аккуратностью, словно отсчитывали удары механического маятника.

Сам Бронн стоял у длинного поверочного стола из полированного гранита. Широкий, квадратный, с седой бородой, заплетенной в две тугие косы и заткнутой за кожаный пояс, он держал в толстых, иссеченных окалиной пальцах микрометрический штангенциркуль и проверял шаг резьбы на закаленном ходовом винте.

— Семь сотых на оборот, — пробасил он, не поднимая глаз на скрип двери. — В брак, Хорди. Шпиндель на третьем станке люфтит в задней бабке. Переточить заново, пока я тебе этим винтом хребет не выправил.

Подмастерье молча кивнул, подхватил забракованный пруток и потащил обратно к горну.

Только тогда гном поднял на меня тяжелый, немигающий взгляд из-под кустистых, нависших бровей. Снял с носа круглые увеличительные стекла в латунной оправе, вытер бороду шершавой тыльной стороной ладони:

— А, Вельт. Явился. Твои шпильки вон на войлоке лежат. Шесть штук. Углеродная сталь, десятый сорт, закалка в льняном масле с выдержкой, резьба шлифованная. Сам проверял: конусность — ноль.

Слово царапнуло слух сильнее, чем хотелось показать. «Углеродная». Слишком точное, слишком знакомое для местной кузницы. Я уже встречал здесь странные обороты, которые легко списать на ремесленный жаргон, но этот прозвучал почти по-земному. Я запомнил его и не стал спрашивать.

Я подошел к столу, взял крайний винт.

Металл был холодным, гладким, с глубоким синеватым отливом правильного отпуска. Ни единой заусеницы, витки резьбы ложились под ноготь ровно, без малейшего провала. Сделать такое на земном оборудовании без хорошего винторезного станка стоило бы чудовищных трудов, но Кар-Дар держал геометрию руками местных мастеров так, будто сверялся с заводскими чертежами.

— Работа чистая, Бронн. Как всегда.

— У меня другой не бывает, — буркнул старик, принимая из моих рук холщовый мешочек с серебром. Он не стал пересчитывать монеты — просто взвесил кисет на широкой ладони, прикинув вес с точностью до полушки, и смахнул его в открытый ящик верстака. — Забери притирочные обоймы под ролики. Три тарка сдачи, заберешь железом или проволокой?

— Оставь на следующий заказ, — я аккуратно завернул шпильки в промасленную тряпицу.

Гном хмыкнул, достал из кармана короткую трубку из моржовой кости, сунул в угол рта, но раскуривать не стал. Оперся волосатыми кулаками о гранитную плиту, смерив меня долгим, въедливым взглядом:

— Слыхал я, мастер Реннар, про ваши речные дела. На Верхнем рынке приказчики из факторий языками чешут, аж слюна летит. Говорят, на пятом пирсе у купца Дорна самоходный буксир бегает. Сам по канату ходит, сам чужаков колоколом пугает, а внутри у него, мол, сидит тайный заводной механизм от мастеров Подгорного предела. Будто бы наши кланы сидят в старых штольнях под королевским замком, плавят секретный чугун и продают его портовым контрабандистам мимо королевской гильдии.

Внутри меня все подобралось в тугую пружину, но лицо я удержал.

— В порту любят сказки, Бронн. Ты же знаешь: пьяный матрос корягу увидит — к утру расскажет про морского змея о трех головах.

— Сказки-то сказки, — гном криво осклабился в седые усы, обнажив крепкие, сточенные о трубку зубы. — Только я в прошлый четверг сам на пятый пирс ходил. Дорн мешки с солью грузил. Поглядел я на эту тележку через забор.

Он вынул трубку изо рта, ткнул чубуком мне в грудь:

— Никакой гном к ней и близко не подходил. У нас так железо не кладут. Рама собрана из ясеня на клиньях, храповик откован грубо, посадка роликов простая, топором срубленная. Мой малолеток Хорди за такой шов по шее получил бы. Но баланс…

Бронн прищурился, и в его выцветших глазах мелькнула острая, профессиональная искра мастера, которую не обманешь байками:

— Баланс натяжения троса выставлен чисто. Ролик не жрет направляющую, хотя база тяжелая, а тяговый контур берет разгон плавно, без срыва. Ровно так, как ты три месяца назад выспрашивал про игольчатые подшипники и трехосевой подвес.

В кузне стоял гул станков, шипела охлаждающая эмульсия под резцом, но между нами повисла короткая, плотная пауза.

— Хочешь сказать, я плохой плотник? — усмехнулся я, не отводя глаз.

— Я хочу сказать, Вельт, что ты слишком умный для ремесленника с Медного ряда. И слишком хитрый.

Гном спрятал трубку обратно в карман, вытер руки о фартук:

— Мне плевать, кого ты там пихаешь в дубовые ящики — гномов, беглых магов или заморских чертей. Пока ты платишь полновесным серебром за каленые шпильки и не тащишь ко мне во двор городскую стражу — Кар-Дар твою работу точит в срок. Но ты запомни одну простую штуку, парень.

Он подошел ближе, понизив тяжелый бас:

— Городская чернь верит в сказки. Им скажи «гномы» — они перекрестятся и пойдут дальше пиво жрать. А вот в магистрате и в замке сидят люди, которые сказкам цену знают. Они знают, сколько гномов живет в Керне, сколько угля мы жжем и сколько стали через цеховые книги проходит. Когда на улице появляется странное железо, цеховые старшины сначала чешут в затылке, а потом открывают налоговые списки. И смотрят: кто покупает подшипники, кто берет сортовую бронзу и у кого во дворе дым коромыслом стоит.

Бронн постучал пальцем по гранитной плите:

— Подгорные кланы за чужие поделки перед большим господином ответ держать не будут. Если к нам придут с вопросом — мы покажем книги заказов. И назовем каждое имя. Усек?

— Усек, Бронн. Спасибо за шпильки.

Я забрал сверток с металлом, кивнул старику и вышел в холодный переулок.

На улице ветер швырнул в лицо колючую снежную крупу.

Я шагал по набережной, пряча подбородок в воротник, и слова старого гнома тяжело ворочались в голове.

Он был прав до последнего слога.

Версия о «гномьих тайных механизмах» была чертовски удобной ширмой. Она объясняла портовой публике и купцам вроде Дорна то, чего их скудный ум вместить не мог: почему повозка едет без лошади, а челнок Торна ныряет под лед. Пока народ шептался о древних подземных кланах, на маленькую мастерскую на Медном ряду никто не обращал внимания.

Но эта ширма защищала только от дураков.

Для любого профессионала — будь то Бронн, капитан Сэрн Валар или опытный цеховой эксперт — сказка рассыпалась при первом же осмотре. Линии корпусов, порода дерева, тип крепежа, характер износа — материальный мир не умел врать. Опытный глаз сразу видел: это не подземное литье. Это местная работа, собранная из того, что продается в лавках Керна.

А значит, легенда не была броней. Она была лишь временным занавесом, который колыхался от малейшего сквозняка.

У ворот нашего подворья меня встретил Харн Брейс.

Ветеран стоял на дозорном помосте, укутавшись в серый суконный плащ, и наблюдал за перекрестком. Увидев меня, он коротко махнул рукой вниз.

Корм открыл калитку, пропуская меня внутрь, и глухо бросил:

— В конторке тебя ждут, мастер. Хозяйка с пятого пирса пришла. Полчаса как сидит.

Я нахмурился.

Мара Весс никогда не приходила на Медный ряд среди бела дня без веской причины. Для передачи денег и записок у нас был Рог. Если контрабандистка притащилась сама — значит, что-то пошло не так.

В конторке было тихо, пахло табаком и мокрой шерстью.

Мара сидела на лавке у печи, расстегнув свой неизменный волчий полушубок, и пила горячий сбитень из глиняной кружки. Сава стояла у высокого стола, не сводя с гостьи настороженного, холодного взгляда хозяйки, готовой в любой миг захлопнуть учетные книги.

Когда я вошел, Мара поставила кружку на лавку, вытерла губы тыльной стороной рукава:

— Закрой дверь, Реннар. Разговор есть.

Я сбросил плащ на сундук, положил сверток со шпильками на верстак.

— Что стряслось, Мара? С буксиром Дорна проблемы?

— С буксиром все в порядке, — сухо отозвалась женщина. — Тянет свои мешки, звонит в колокол, купец от радости чуть не мочится в штаны. Дело в другом.

Она полезла во внутренний карман, достала короткую трубку, повертела в пальцах, но раскуривать при Саве не стала. Посмотрела на меня в упор:

— В порту начали задавать вопросы.

— Опять зеваки?

— Не зеваки, — отрезала Мара. Голос ее прозвучал глухо, без привычной портовой насмешливости. — Три дня назад на склад к старику Нессу пришел человек. Прилично одет, суконный дорожный плащ, на поясе серебряная пряжка. Не стражник, не цеховой инспектор. Купил дюжину мелких морионов, заплатил без торга. А потом между делом стал выспрашивать: кто за последние две луны брал дымчатые кварциты четвертой категории? Крупные, с широким руслом, штучные? Несс мужик тертый, прикинулся глухим, сказал, что такие камни только рудознатцы для шахтных ламп берут.

Она наклонилась вперед, положив локти на колени:

— Но на этом не кончилось. Вчера ко мне заглянул шкипер той самой северной баржи, что возит древесный уголь с верховий. Тот самый, через которого мы доставали для тебя… серую жидкость в ампуле.

Мое сердце сделало короткий, тяжелый толчок.

— И что шкипер? — тихо спросил я.

— К нему подходили на разгрузке, — Мара прищурилась. — Интересовались, не вез ли он с Черного Хребта штучный минеральный груз в свинцовых ящиках. Предлагали пять золотых крон просто за имя того, кто этот груз встретил на пятом причале.

В конторке повисла мертвая тишина. Только сухо скрипнуло перо в пальцах Савы.

— Шкипер взял деньги? — спросил я.

— Не взял, — усмехнулась Мара, но усмешка вышла кривой, злой. — Он Речным должен больше, чем стоит его корыто вместе с потрохами. Если он раскроет рот перед чужими, его тело через сутки выловят у дальних садков без языка. Он прибежал ко мне.

Она убрала трубку в карман, поднялась на ноги:

— Понимаешь, что происходит, Реннар? Тебя не ищут по кабакам. Никто не бегает за пьяными матросами, выспрашивая про «водяных чертей» и «подземных гномов». Тот, кто задает эти вопросы, плевать хотел на уличные байки. Он собирает цепочку поставок.

Она загнула палец:

— Кварциты четвертой категории. Каленая бронза. Специфический уголь крупного боя. Редкий накопитель с севера. По отдельности эти вещи покупают десятки людей. Но если положить списки рядом… если сопоставить даты, объемы и адреса, куда уходят возы от купцов…

Она ткнула пальцем в дощатый пол:

— Все нити сходятся на этот угол Медного ряда. Пока они не знают твоего имени. Они не знают, сколько машин ты собрал, и не знают, как ты перепаиваешь ядра. Но они уже очертили круг. И этот круг сжимается.

Я молчал, глядя на темные доски стола.

Бронн Кар-Дар говорил о цехе и налогах. Но то, о чем рассказывала Мара, не было цеховой проверкой. Цеховые инспекторы приходят днем, с понятыми, стражей и гербовыми пергаментами.

Так работали другие люди. Терпеливо. Тихо. Выкупая сведения у портовых перекупщиков и шкиперов, складывая разрозненные закупки в единую мозаику.

— Кто это может быть, Мара?

— Понятия не имею, — пожала плечами женщина. — В городе у трех знатных домов есть свои люди на набережной. У Северанов, у Арвейнов, у наместника. Плюс тайная канцелярия Короны. Любой из них может собирать досье. Я пришла предупредить: через мои склады больше никакой штучный груз не пойдет. Заказы на ртуть забудь на месяц, пока вода не очистится.

Она запахнула полушубок, шагнула к двери:

— И скажи своему Рогу, чтоб держал язык за зубами. Если этот боров в трактире сболтнет лишнее слово про буксир — я его лично утоплю в протоке.

Она хлопнула дверью и ушла, оставив после себя запах табака и холодного сквозняка.

Хорошо хоть просьбу о второй партии ртути Мара успела выполнить раньше, чем перекрыла канал. Два дня назад Рог молча принес еще один свинцовый футляр — заметно тяжелее первого. Я не стал вскрывать его наверху: запер в подземном хранилище рядом с рабочей капсулой и решил растягивать запас как можно дольше.

Сава медленно подошла к верстаку, сложила руки на груди.

Лицо женщины было бледным, строгим, в глазах застыла глухая, застарелая тревога:

— Слышал, мастер Реннар?

— Слышал, Сава.

Я подошел к окну конторки, выглянул во двор.

Сумерки сгустились. В литейной гудел огонь, бросая багровые отсветы на закопченные стены. У ворот заступил на смену Вейн — стрелок стоял неподвижно, положив руку на рукоять охотничьего ножа. Во втором дворе стояли две укрытые брезентом рамы тягачей, готовые к сдаче. В подземном хранилище под замками лежали золотые кроны, сортовая медь и первая рабочая капсула жидкого накопителя.

Мастерская была богата. Она ожила, обросла связями, металлом, наемными клинками и репутацией.

И в то же время посреди этой растущей силы что-то фальшиво, мерзко звенело.

Я повернулся и посмотрел на угол двора.

Там, у распиловочного навеса, тринадцатилетний Йел вместе с матерью укладывали на сани чистовые брусья. Мальчишка натужно кряхтел, подтягивая веревку, а из жилой пристройки выбежала маленькая Мила с кружкой теплого взвара для отца. Орин, баюкая уставшую руку, улыбнулся дочке, потрепал ее по вязаной шапке...

Эта семья держала на своих плечах все производство.

Орин выстругивал рамы. Сава вела учет каждой полушки, сдерживала купцов и наводила порядок на стапеле. Йел раздувал мехи, таскал уголь, мерз у станков. Они делили со мной ночные налеты, прятались от пожаров в погребе, рисковали головами под ударами ломов Хлыста.

И при этом…

При всем этом золоте, при этих тяжелых машинах и наемной страже у ворот — в железном ларце под полом конторки лежала старая, засаленная гербовая бумага.

Купчая.

Девять золотых крон, выплаченных старому работорговцу за четверых зависимых людей.

Орин, Сава, Йел и маленькая Мила по законам королевства Арден все еще оставались моей собственностью. Бесправным имуществом мастера Вельта, которое любой пристав при описи мог занести в ведомость наряду с тисками, наковальней и дубовыми колодами.

Я строил независимость. Я отказывал знатным лордам, торговался с банками, прятал секреты от королевских дознавателей и выстраивал рубежи обороны. Но пока фундамент этой независимости держался на рабском пергаменте — вся моя крепость отдавала гнилью.

Если завтра во двор придут люди, которые сейчас собирают списки закупок… если они захотят сломать меня через суд или силой — они ударят именно по этой бумаге. Потому что свободного мастера можно принуждать, а хозяина можно просто лишить его живого имущества одним росчерком пера.

— Сава, — негромко позвал я, не отрывая взгляда от окна.

Женщина вздрогнула, подняла глаза от счетного листа:

— Да, мастер?

— Завтра к десятому колоколу найди городского писаря при Главной судебной палате, — я повернулся к ней. — Того, что ведет реестры личного состояния.

Сава замерла. Гусиное перо в ее пальцах мелко, едва заметно дрогнуло:

— Зачем, мастер Реннар?

— Скажи, что мастер Вельт оформляет отпускную. На всю семью Келм. С внесением в гербовую книгу города.

В конторке стало так тихо, что было слышно, как за бревенчатой стеной завывает в кирпичной трубе зимний ветер.

Сава смотрела на меня широко раскрытыми, потемневшими глазами, и ее губы судорожно, беззвучно шевельнулись, но ни одного слова она так и не смогла произнести.

Глава 10

Утренний колокол на башне Главной судебной палаты отзванивал глухо, словно бил в сырой войлок.

Ветер на Замковой площади мел колючую ледяную крупу, закручивая ее в серые вихри вокруг гранитных ступеней канцелярии. Здесь, на Верхней террасе, пахло не углем и дегтем Медного ряда, а сырым камнем, дорогим табаком из карет судейских чиновников и застарелой, неживой канцелярской пылью.

Мы шли втроем: я, Орин и Сава.

Орин надел свой лучший шерстяной кафтан — старый, штопаный на локтях, но вычищенный дочиста. Шел он тяжело, упрямо глядя под ноги и сжимая здоровый правый кулак в кармане. Зашитая рука, хоть и зажила, на морозе ныла, и столяр то и дело дергал плечом.

Сава шла рядом со мной, пряча подбородок в шерстяной платок. Под мышкой она несла плоский деревянный пенал, в котором лежал подлинник старой купчей. Той самой, на девять золотых крон, оформленной еще в первый месяц моей жизни в теле Реннара Вельта, когда мастерская тонула в долгах, а руки Келмов были единственным, что спасло верстаки от молотка. Девять крон были выплачены до единого гроша еще до зимы, расчет со старым владельцем был закрыт бесповоротно, но закон города признавал лишь одно: люди были куплены, и в глазах королевства Арден они оставались вещью.

В казенной палате третьего стола было жарко натоплено изразцовой печью, но воздух стоял тяжелый, спертый.

За высокой конторкой, заваленной свитками с гербовыми подвесками, сидел городской писарь Морден — лысый, одутловатый старик в суконной мантии с полинявшими цеховыми нашивками. Из-под круглых очков в черепаховой оправе на нас смотрели водянистые, смертельно уставшие глаза человека, повидавшего на своем веку тысячи человеческих бед, оформленных по всем правилам уложения.

— Мастер Реннар Вельт, вольный ремесленник Медного ряда, — скрипуче зачитал Морден по представленной бумаге, промокая чернила сухим речным песком. Он перевел взгляд на Орина, смерил взглядом широкие плечи плотника, мозолистые ладони, затем посмотрел на Саву. — Отпускная грамота. На четверых. Глава семьи Орин Келм, тридцати восьми зим, супруга его Сава, дочь их Мила восьми зим, сын Йел тринадцати зим.

Писарь снял очки, положил их на засаленный пергамент, потер переносицу:

— Претензий третьих лиц нет. Старая долговая запись погашена в срок. Собственник залога — единственный.

Старик поднял глаза на меня, и в его взгляде мелькнуло сухое, профессиональное недоумение:

— Мастер Вельт, вы понимаете суть акта? По нынешнему уложению зависимый работник неотделим от мастерской до тех пор, пока хозяин держит гербовый лист. Столяр при деле, баба ведет приход, дети подрастают в науку. Отпускная лишает вас права возврата. Если они завтра соберут узлы и уйдут на другой берег — ни один коронный пристав не вернет их назад. По закону они станут вольными мещанами Керна.

Орин за моей спиной шумно, прерывисто втянул воздух. Сава замерла, не шевелясь.

— Я знаю закон, господин писарь, — ответил я спокойным, ровным голосом. — Вносите запись в реестр.

Морден пожал плечами — мол, барские причуды не его ума дело — и придвинул к себе тяжелую, обитую телячьей кожей Книгу гражданского состояния.

Следующие двадцать минут в каморке слышен был только сухой скрип гусиного пера да мерное дыхание Орина. Писарь вывел имена, приметы, возраст, сделал отметку об освобождении семьи в городской податной палате и приложил тяжелый бронзовый штамп магистрата к углам двух плотных, пахнущих клеем пергаментов.

Следом он достал стальные ножницы и одним движением срезал сургучную печать со старой купчей, разрезав пожелтевший лист пополам.

— Пошлина за внесение в коронный реестр и гербовый сбор — одна золотая крона, — сухо объявил старик, протягивая мне пергаменты.

Никаких споров, никаких выкупов. Законная казенная такса за работу судебного стола.

Я достал из кошеля тяжелую арвейновскую монету с четким профилем сокола, опустил ее на деревянный лоток. Золото отозвалось глухим, сочным звоном. Морден смахнул монету в ящик стола, запер его железным ключом и пододвинул нам документы.

— Запись номер четыреста двенадцать в третьей части городской книги, — проскрипел старик. — Ступайте с миром.

На улицу мы вышли в молчании.

Мороз крепчал, мелкая крупа хлестала по щекам. Мы спустились по гранитным ступеням, обогнули угол часовой башни и свернули в глухой переулок, где под навесом трактира стояли пустые сани.

Я остановился, повернулся к Келмам. Достал из-под плаща свернутый в трубку пергамент с красным восковым оттиском магистрата и протянул его Саве:

— Держи. Это ваш экземпляр. Подлинник. Второй остался в архиве суда.

Сава не бросилась мне на шею. Она не заплакала, не запричитала и не стала падать на колени в грязный снег.

Ее пальцы, обветренные, с въевшейся чернильной въедью под ногтями, мелко дрожали, когда она брала лист. Она развернула его прямо на ветру, прикрывая от снега полой платка.

Орин встал вплотную, заглядывая через ее плечо. Столяр водил широким, заскорузлым ногтем по строкам. Он умел разбирать чертежи и метки на брусьях, но в судебных виньетках путался.

— Читай, мать, — хрипло, со свистом выдавил он. — Что там писано? Дочиста читай.

Сава читала медленно, шепотом, спотыкаясь на юридических формулах:

— «…сим объявляются вольными от всякого подданства и личной крепости… имуществом владеющие, суду коронному подсудные, в ремесле свободные… Орин, Сава, сын их Йел, дочь Мила…»

Она дочитала до гербовой печати, замолчала. Свернула пергамент обратно, сунула в деревянный пенал и защелкнула латунную застежку.

Потом подняла на меня глаза. В них не было слезливой благодарности — там стояла глухая, тяжелая, настороженная трезвость людей, которые слишком много раз видели, как за красивыми словами захлопывается волчий капкан.

— Зачем, мастер Реннар? — спросила она негромко. Без дрожи в голосе. — Зачем ты это сделал?

— Потому что за забором собираются хищники, Сава, — ответил я, глядя ей прямо в переносицу. — Ты вчера слышала Мару. На причалах и в факториях перетряхивают списки закупок. Ищут того, кто делает нестандартные машины. Если к нам придут… если попробуют зажать мастерскую через долги, приписку или силовой наезд — первое, что сделает любой благородный дом, это наложит лапу на зависимых людей. Вас заберут по описи, как забирают верстаки. А свободного человека по описи забрать нельзя. Чтобы посадить в цепи вольного мещанина, нужен королевский суд.

Я повернулся к Орину:

— И второе. Я хочу спать по ночам, зная, что за моей спиной у наковальни стоит мастер, который работает на себя, а не невольник, выжидающий момента воткнуть мне стамеску под лопатку.

Орин тяжело усмехнулся в бороду, покачал головой:

— Стамеску, говоришь… Кабы хотел воткнуть — еще по осени воткнул бы, когда ты с перепою под верстаком валялся.

Он помолчал, разглядывая мыски своих стоптанных сапог, затем поднял на меня свой прямой, немигающий взгляд столяра:

— Свобода — штука хорошая, мастер. Только на хлеб ее не намажешь. Бумажка в кармане есть. А жрать что? За воротами встать — куда я пойду? В столярный цех? Там Фост сидит, за право верстак в тупике поставить дерет три серебряных в месяц, да еще за доской на поклон к старшинам ходи. А у меня двое на руках.

— Вот об этом и поговорим, — я кивнул в сторону саней. — Поехали в мастерскую. Здесь не место для расчетов.

Разговор продолжился во втором дворе, в конторке Савы.

Мы заперли дверь изнутри, оставив снаружи Тиля и Корма. Йел и Мила крутились у жилой пристройки, помогая Ирме чистить мерзлую репу, и в окна доносился звонкий смех девочки.

На стол лег чистый лист бумаги.

Никаких клятв верности. Никаких патетических речей. Мы сели договариваться, как договариваются независимые ремесленники, знающие цену своему труду и своим рискам.

— Первое, — начал я, положив руку на столешницу. — Жилье. Вы остаетесь в доме Беррана. Две теплые комнаты в каменном флигеле — ваши. Платы за угол я с вас не беру. Питание из общего котла мастерской — за счет хозяйства, как и раньше.

Сава прищурилась, придвинула к себе чернильницу:

— Это понятно. А по делу?

— По делу расклад такой. Орин получает фиксированную плату — два серебряных тарка в декаду за обслуживание текущих заказов. Плюс пятую часть чистой выручки с каждого сданного тягача Арвейнов, раму для которого он собрал сам.

Орин хмыкнул, прикинул в уме:

— С шестинога набегает почти полтора золотых в месяц… Это больше, чем подмастерьям в гильдии платят. А если заказ сорвется? Не по нашей вине — железо не подвезут или стража ворота опечатает?

— Два тарка в декаду ты получаешь в любом случае, — ответил я. — На них семья с голоду не помрет.

— Теперь я, — Сава положила ладонь на свой гроссбух. — Я веду книги, я рассчитываю закупки, я держу кассу и отваживаю перекупщиков. Без меня ты, мастер Реннар, через две декады запутаешься в векселях и накладных, как муха в смоле.

— Знаю, Сава. Поэтому твоя доля — полтора серебряных тарка в декаду на руки, право вето на спорные закупки у непроверенных купцов и полный контроль над амбаром и кладовыми.

Женщина помолчала, постукивая пальцами по пергаменту. Посмотрела на мужа.

Орин не спешил соглашаться. Он оперся локтями о стол, насупился, разглядывая меня из-под нависших бровей:

— Деньги деньгами, мастер. С деньгами у тебя всегда было гладко, врать не стану. А что с мальцом? Йелу тринадцать. Он у тебя и на подхвате, и уголь гребет, и у станка стоит. Я не хочу, чтоб мой сын всю жизнь поденщиком чужие крицы ворочал.

— Йел оформляется учеником столярного и слесарного дела, — твердо сказал я. — Не слугой. Учеником. Через два года, если освоит калибры и токарный станок, сможет сам отвечать за свою работу и ставить собственную рабочую метку рядом со знаком Вельтов. Будет вольным человеком с ремеслом в руках. Милу Ирма учит шитью и счету, в кузню девчонку не пускаем.

Орин медленно выдохнул. Желваки на его челюсти разгладились. Для беглого столяра, чьих детей еще осенью могли продать по отдельности в рудничные бараки, будущее сына и дочери значило больше любого золота.

— И последнее, мастер, — Сава подняла на меня тяжелый, немигающий взгляд. — Опасность. Вчера приходила Мара. До этого приходил Хлыст с зажигалками. До этого был Кард. Во дворе стоят наемники с палашами. Если в мастерскую снова придут убивать — мы не рабы, чтобы дохнуть под твоим верстаком по чужой прихоти.

— Если во двор придут с силой, которую мы не сможем удержать, — я выдержал ее взгляд, — вы берете детей, документы, носильные вещи и уходите через задний пандус Беррана. Харн знает маршрут до причалов. Я никого не держу живым щитом.

В каморке повисла тишина.

Орин посмотрел на жену. Сава посмотрела на Орина.

Они не совещались вслух — за двадцать лет тяжелой, собачьей жизни на чужих дворах они научились понимать друг друга по малейшему движению бровей.

У них был выбор. Прямо сейчас, с гербовым пергаментом в кармане, они могли собрать два сундука тряпья, забрать детей и уйти в любой конец Ардена.

Но куда?

В Нижнем городе свободный столяр без связей и стартового капитала через две недели осел бы в долговой яме. В чужих мастерских с чужака спустили бы три шкуры за право спать на соломе. А здесь были свои стены, надежные ворота, сытная еда, уважение к мастерству и золото, которого хватало на нормальную жизнь.

Орин протянул через стол широкую, мозолистую ладонь:

— По рукам, мастер Вельт. Мы остаемся.

Я сжал его пальцы. Хватка столяра была жесткой, уверенной.

Сава аккуратно обмакнула перо в чернильницу и на чистом листе вывела первые строки вольного трудового договора мастерской Вельтов с семьей Келм.

Юридическая собственность исчезла.

На ее месте родился добровольный союз людей, связанных общим интересом, общей работой и общей опасностью.

Когда они ушли в жилое крыло готовить ужин, в конторку вошел Тиль.

Подмастерье стоял у притолоки, переминаясь с ноги на ногу и теребя засаленный фартук. Лицо у парня было растерянное, в глазах плескалась смутная мальчишеская тревога:

— Мастер Реннар… Я слыхал, вы дядьке Орину и Саве вольную дали?

— Дал, Тиль, — я не отрывался от правки чертежа.

— А… а мне?

Я поднял голову, посмотрел на него с легким прищуром:

— А на тебя, дурья твоя башка, у меня когда-нибудь купчая была?

Тиль моргнул, захлопал ресницами:

— Ну… нет.

— Ты вольный цеховой подмастерье, Тиль. Пришел в мастерскую по договору ученичества еще к моему отцу. Тебя никто не покупал и продать не может. Хочешь уйти — собирай рубахи и катись на все четыре стороны хоть сегодня. Только где ты еще найдешь дурака, который доверит тебе ставить личное клеймо на арвейновские втулки и пустит к токарному станку?

Парень вспыхнул до корней волос, быстро замотал головой:

— Не хочу я уходить, мастер! Я просто… думал, может, бумага какая нужна…

— Иди стружку из-под станка выгребай, бумагомаратель, — беззлобно усмехнулся я. — Завтра новую партию шпилек принимать.

Тиль просветлел лицом, гикнул и кубарем скатился с крыльца во двор.

К вечеру скрипнула калитка, и Корм впустил посыльного мальчишку из Верхнего города.

Паренек передал запечатанную воском записку, пахнущую розовой водой и миндальным мылом, получил медный грош и торопливо растворился в сумерках.

Записка была от Нары Сель.

Певица из «Красной Ленты» писала коротко, беглым, чуть неровным почерком.

Она не просила денег. За последние две луны девушка сама скопила приличную сумму на щедрых чаевых от заезжих купцов и знатных офицеров. К записке прилагалась расписка хозяйки заведения, госпожи Эллы Рош: Нара внесла первый крупный взнос в счет выкупа своего кабального контракта.

От меня требовалась лишь оговоренная ранее гарантийная доля — три серебряных тарка в счет моего старого поручительства, чтобы Элла не взвинтила процент за досрочный расчет.

Я достал из шкатулки монеты, передал Саве, чтобы занесла в книгу расходов.

Я не покупал Наре свободу. Она выкупала себя сама, шаг за шагом, собственным голосом и терпением. Моя роль была лишь опорой — гарантией того, что жадная содержательница борделя не сжульничает с векселями. К середине весны этот долг должен был закрыться окончательно, и Нара останется петь в городе вольной артисткой. Никаких сантиментов. Чистый, аккуратный расчет.

Ночью я вышел во второй двор.

Мороз звенел, небо над крышей литейной было черным, усыпанным крупными, колючими зимними звездами. На углу конюшни мерно скрипели шаги Вейна, обходившего дозорный помост.

В окнах каменного флигеля горел мягкий, теплый свет.

Сквозь занавеску было видно, как Сава расставляет глиняные плошки на столе, а Орин сидит на лавке, строгая ножом деревянную лошадку для Милы. Йел читал вслух старую книгу по рудничной механике, водя пальцем по строчкам.

Они были свободны.

Я больше не мог приказать им остаться. Не мог продать их мастерскую, не мог распоряжаться их жизнями.

Но я стоял посреди темного двора и чувствовал под ногами твердую, незыблемую почву.

Я не был освободителем мира. Мне было глубоко плевать на отмену рабства во всем королевстве Арден с его продажными лордами и вековыми устоями. Я был земным производственником, оказавшимся в чужом теле на краю пропасти.

Но на этом маленьком клочке земли, между двумя высокими заборами на Медном ряду, правила устанавливал я.

И сегодня на этом пятачке стало на одну фальшь меньше.

Они остались со мной не потому, что их держала цепь. Они остались потому, что это был их дом, их работа и их будущее.

А впереди нас ждал металл, огонь и новые машины.

Глава 11

После того как Сава разнесла по мастерской новые правила и расчертила полы красным суриком, в кузне стало просторнее, но в воздухе повисла въедливая, сухая настороженность.

Люди больше не надеялись на то, что «железка сама разберется». Тиль трижды проверял, ровно ли лег брус в приемные козлы, прежде чем щелкнуть латунным селектором на затылке голема, а Орин, обтесывая комли, складывал щепу в железное корыто мерными аккуратными кучами.

Машина работала. Но работала она ровно столько, сколько я мог в нее вдохнуть.

Каждые три дня, когда в дымчатом кварците в груди шагающей тумбы тускнели последние искры силового контура, мне приходилось спускаться в подземную испытательную камеру. Там, за тяжелой свинцованной дверью, я вынимал камень из кованой чаши, садился за верстак и прижимал правую ладонь к мутным граням.

Это не было тайной или внезапным озарением: заряжать накопители вручную я научился еще в первые месяцы, когда в мастерской не было ни гроша на цеховые зарядные станции, а за долги вот-вот готовы были содрать шкуру. Но всякий раз эта процедура напоминала тупую, изнурительную переброску угля лопатой. Я садился за стол, открывал внутренний шлюз и буквально продавливал сквозь Печать на ладони тяжелую, плотную струю собственной силы. Кварцит нагревался, Печать жгло, в висках начинало нудно стучать, а через час я выходил наверх с мутной головой и свинцовыми ногами, влив в камень ровно столько энергии, чтобы голем мог полтора часа потаскать тяжести.

А вчера вечером старик Несс прислал со склада партию из четырех одинаковых дымчатых кварцитов четвертой категории — тех самых, что шли на приводы рудничных телег и буксирных воротов.

Один из них я зарядил по старинке: сел, нажал, влил полную мерку до гула в ушах, пока минерал не перестал принимать ток.

А затем поставил его на испытательный стенд в подвале.

Нагрузкой служил тяжелый чугунный маховик токарного суппорта с прижимным колодочным тормозом, отрегулированным ровно на три пуда постоянного сопротивления. Обычная, тупая, проверяемая работа.

Кристалл крутил вал. Но крутил он его… скверно.

Первые десять минут маховик шел ровно, затем стрелка механического тахометра начала вздрагивать. Вал то ускорялся, то проваливался в натужный скрип. Сам кварцит внутри медного зажима стал ощутимо горячим — рука не терпела прикосновения. А на сороковой минуте напор рухнул: камень просто захлебнулся, выбросив через выводные лепестки сизую пахучую искру, и вал замер.

Я вынул горячий камень пинцетом.

Он был пуст. Вся вложенная в него сила, ради которой я полдня ходил с дрожащими пальцами, сгорела за неполный час, причем добрая ее треть ушла не во вращение чугуна, а в паразитный нагрев и вибрацию.

— Дерьмо, — негромко сказал я пустоте каменной камеры.

Я положил остывающий камень на войлок. Рядом лежал второй — точно такой же на вид, из той же жилы, со сколотой верхушкой и легким серым замутнением внутри.

Проблема была на поверхности.

Я привык думать о зарядке как земной рабочий думает о накачке шины: приставил шланг, нажал на клапан и качай, пока манометр не покажет норму. Но магический кристалл не был резиновой камерой. Это был сложный кристаллический лабиринт. Если ты загоняешь туда силу грубым толчком, поток ударяется во внутренние пороги, начинает бурлить, биться о плоскости спайности и сжигает сам себя в бесполезном сопротивлении.

Больше влить — не значило лучше получить.

Нужно было разобраться, как этот чертов камень устроен изнутри.

Я придвинул масляную светильню ближе, положил второй кварцит перед собой и накрыл его пальцами правой руки.

Печать Вельтов в центре ладони отозвалась сухим, привычным жаром. Я не стал толкать силу вперед. Напротив — я сдержал дыхание, опустил плечи и пустил сквозь кожу лишь тончайший, микроскопический щуп восприятия, позволяя своему чутью растечься по телу минерала.

Внутренняя картина раскрылась в темноте.

Это не было рисунком на бумаге. Я ощущал камень объемом — так слепой пальцами ощущает внутренности разбитого глиняного кувшина.

Основа кварцита была плотной, кремнистой, сросшейся миллионы лет назад под колоссальным давлением земли. В ней шли естественные силовые русла — полупрозрачные трубчатые пустоты и зоны идеального срастания зерен, по которым энергия текла легко, словно масло по полированному желобу.

Но камень четвертой категории не был драгоценным столичным морионом.

Ближе к сколотой верхушке залегал широкий мутный пласт — микроскопическая прослойка полевого шпата и сланцевой пыли. Для глаза это выглядело как легкая серая дымка внутри прозрачного тела.

Но для потока энергии эта дымка была баррикадой.

Когда я заряжал первый кристалл, я гнал поток по центральной оси. И этот мощный вал со всего маху врезался прямо в сланцевый порог. Силе некуда было деваться: часть ее пробивалась сквозь микропоры, ломая решетку и нагревая минерал, а остальная масса отражалась назад, закручиваясь в яростный паразитный вихрь.

Камень получал заряд, находясь в состоянии дикого внутреннего напряжения. А когда под нагрузкой цепь замыкалась, этот вихрь вырывался наружу неровными, рваными толчками, сжигая собственный ресурс.

«Ладно. Если ворота завалены щебнем — в них не надо ломиться тараном».

Я сосредоточился.

Сместил точку контакта ладони чуть вправо, к естественной клиновидной грани основания. Там, в обход мутного пласта, тянулась тонкая, едва заметная жилка чистого кварца, уходившая к донцу пологой дугой. Она была уже центрального русла втрое, но была чистой, без посторонней грязи.

Я открыл внутренний ток.

На этот раз я не стал давить полной массой. Я подал тонкую, предельно выверенную струю силы, согласуя ее напор с естественной проводимостью боковой жилки.

Камень отозвался совершенно иначе.

Не было глухого сопротивления. Не было зудящего дребезжания, от которого сводило зубы. Поток вошел в боковую протоку мягко, словно вода, нашедшая сухое русло. Жилка приняла энергию, налилась ровным, глубоким напряжением и стала медленно, без завихрений заполнять соседние полости решетки.

Мутный пласт остался в стороне. Сила обошла его по дуге, не взламывая породу, а обтекая препятствие с двух флангов.

В ладони нарастало знакомое тепло.

Это требовало чертовски много внимания. Приходилось постоянно слушать отклик камня: чуть прибавишь напор — на стыке зерен начинаются микроскопические срывы, убавишь — канал закрывается. Я работал, словно токарь, вручную подающий резец на тонкую бронзовую шейку: десятая доля миллиметра в сторону — и деталь пойдет волной.

По капле. Шаг за шагом.

Я вливал силу размеренно, выравнивая потенциал по всему объему кристаллической ткани. В ядре не возникло ни единого вихря. Энергия укладывалась в решетку плотными, ровными слоями — застывая там не сжатой пружиной, готовой лопнуть, а спокойным, упругим озерным льдом.

Когда внутренняя емкость подошла к пределу, я плавно пережал питающий канал и разорвал контакт.

В камере стояла прохладная тишина.

Кварцит на верстаке лежал холодным.

Он не дымил. Он не пах жженой медью. Его грани приобрели ровный, глубокий дымчатый оттенок, а внутри, в самой сердцевине, тлел мягкий, ровный синеватый отсвет — без единой вспышки, без мелкого нервного мерцания.

Я взял его пальцами. Камень был едва теплее окружающего воздуха.

Зажал в медную колодку испытательного стенда. Подвел контакты, затянул упорные винты. Накинул ремень маховика. Тормоз остался затянут ровно на те же три пуда нагрузки.

— Поглядим, — выдохнул я и повернул латунный рубильник.

Щелк.

Вал стронулся с места.

Он не дернулся. Он не взвизгнул, как при первом запуске.

Тяжелый чугунный обод начал раскручиваться с мягким, бархатным басовым шелестом. Стрелка механического тахометра плавно поднялась до отметки в сорок оборотов и замерла.

Она не дрожала. Ни на полделения.

Прошло десять минут. Двадцать. Тридцать.

Я положил ладонь на защитный медный кожух накопителя: металл был холодным. Вся энергия уходила строго в механическую работу, не теряясь в собственной внутренней давке.

Маховик крутился сорок минут. Пятьдесят. Час.

Только на семьдесят пятой минуте стрелка мягко, без рывка, пошла влево, обороты начали плавно падать, и маховик мерно остановился.

Семьдесят пять минут.

Против сорока на первом камне. На той же самой нагрузке. На том же самом сорте кварцита.

Причем на зарядку этого второго камня я потратил по собственным ощущениям даже меньше личного резерва — просто потому, что не пробивал стену лбом, а пускал силу туда, где камень сам готов был ее принять.

Я вынул кристалл из колодки, взвесил на ладони.

Это был уже не рядовой рудничный расходник, который на цеховых станциях штампуют десятками за смену. Это был прецизионный, штучный элемент питания. Чистый, стабильный, предсказуемый до последней секунды.

На следующий день ближе к вечеру в конторку Савы заглянул старик Несс.

Торговец минералами пришел в длиннополом суконном кафтане, подбитом кроличьим мехом, с потертым саквояжем под мышкой. От него пахло аптечной мазью, сырым подвалом и дешевым табаком. Он принес счет за новую партию котельного железа, аккуратно разложил расписки перед Савой, а затем, потирая озябшие старческие пальцы, негромко кашлянул в кулак:

— Мастер Реннар… Тут такое дело. Деликатное.

Я оторвался от чертежа, повернулся к нему:

— Слушаю, Несс.

Старик оглянулся на дверь, ведущую во двор, убедился, что Тиль занят у горна, и наклонился ближе к столу:

— На Верхней набережной есть мастерская ювелирных станков. Мастер Горен. Режет тонкие шестерни для замковых хронометров и гранильные круги под алмазную шлифовку. Мужик богатый, но злой, как цепной пес. За прошлую луну у него три алмазных резца раскололось.

— Почему раскололось? — спросила Сава, не поднимая глаз от счетной книги.

— А потому, — Несс криво усмехнулся. — Горен берет стандартные заряженные кристаллы на главной гильдейской станции у собора. А там городские маги камни накачивают гуртом, через общий контур. Для водяного насоса или подъемного крана сойдет, а у ювелира станок от их вибрации дергается. Резец на волос подскакивает — и алмазу конец, три золотых псу под хвост. Горен уже всех магов в округе проклял. Ищет стабильный камень. Чтоб крутил без единого биения. Обещает заплатить тройную цену за штуку.

Я помолчал пару секунд, обдумывая.

Вот и проверка, которой мне не хватало. Не на стенде, а на настоящем точном станке, где качество заряда сразу проявится в работе.

Я достал из кармана деревянный пенал, вынул вчерашний настроенный кварцит и положил его на зеленое сукно перед торговцем.

Несс с сомнением взял камень, повертел перед масляной плошкой, заглянул в торец:

— С виду обычный дымчатый… Четвертая категория.

— Отнеси Горену, — ровно сказал я. — Пусть поставит на гранильный круг. Если станок хоть раз вздрогнет или резец пойдет волной — отдашь даром. Если отработает чисто — цена полторы золотые кроны. Твоя доля — три серебряных тарка.

Старик прищурился, пожевал губами, взвесил камень на ладони:

— Полторы кроны за рядовой кварцит? За него пустой на рынке больше двух тарков не дают…

— Пустой не дают, — подтвердил я. — А за этот отдаст. Неси.

Несс спрятал пенал в саквояж, кивнул и торопливо вышел во двор.

Сава проводила торговца взглядом, отложила перо, повернулась ко мне с тем строгим, расчетливым выражением лица, которое появлялось у нее перед важным решением:

— Полторы кроны за штуку — это хорошие деньги, мастер Реннар, — заметила Сава. — Если результат повторяется, покупатели найдутся.

Я покачал головой, садясь на табурет у остывающей печи:

— В доход это не закладывай. Один камень Горену — проверка, а не новая торговля.

Женщина нахмурилась:

— Почему? Если покупатель готов платить за надежность?

— Потому что эту надежность нельзя штамповать на коленке, — я посмотрел на свои руки. — Каждый такой камень требует штучной подгонки. Его нужно слушать, искать внутренние трещины, обходить муть, выглаживать русло. И главное — я пока слишком дорого плачу за такую чистоту собственными силами.

Сава задержала на мне взгляд и медленно кивнула:

— Значит, сначала понять процесс.

— Именно. А деньги здесь пока только подтверждают, что разницу замечаю не один я.

Она вернулась к книгам, сделав короткую пометку на полях.

Ночью, когда мастерская затихла и во дворе заскрипели шаги сменившегося караульного, я снова спустился в подземную камеру.

Несс к закрытию прислал записку: ювелир Горен забрал камень с руками. Станок отработал смену без единой вибрации, мастер в диком восторге выложил полторы кроны и уже просил еще два таких же на запасные шпиндели.

Проверка удалась. Качество заряда действительно меняло работу станка — настолько, что посторонний мастер был готов платить за эту разницу золотом.

Но я сидел за верстаком не ради золота.

Передо мной на свинцовой плите лежал измерительный контур: медный шунт, калиброванное сопротивление и масляный термометр.

Я положил ладонь на третий кварцит из партии Несса. Снова вошел внутрь. Снова аккуратно, без грубости и спешки, провел струю силы по чистому боковому руслу, согласовав напор с кристаллической решеткой.

Камень наполнился идеально.

Минерал оставался холодным, поток лег по руслам ровно. Работа была выполнена с безупречной чистотой.

А затем я разорвал контакт и взглянул на собственную руку.

В тишине подвала отчетливо пахло горячей кожей.

Печать Вельтов в центре правой ладони горела темно-багровым, воспаленным пятном. Кожа натянулась, под родовыми кольцами тупо, глухо пульсировала горячая кровь. Прикосновение к холодному дереву верстака отозвалось резкой, ноющей болью.

Я провел контрольный расчет по ощущениям и затратам.

Результат выходил отвратительным.

Да, внутри кристалла согласование было идеальным. Камень не терял полученную энергию, отдавая ее с высочайшим коэффициентом.

Но чтобы передать эту порцию силы, мое собственное тело сожгло втрое больше!

Я чувствовал глубокую, вязкую усталость в груди. Мой личный резерв просел так, словно я перетаскал двадцать тяжелых ведер воды на крутой холм. А в накопитель вошла лишь жалкая треть от этого объема.

Остальное… остальное превратилось в этот проклятый жар.

Оно рассеялось прямо здесь, в мясе ладони, заставив Печать раскалиться до боли.

Почему?

Раньше, когда я заряжал камни наспех и грубо, я списывал потери на несовершенство самого кварца. Думал: камень мутный, решетка кривая, энергия бьется о пороги и уходит в тепло.

Но сейчас камень был чист. Канал был выверен до микрона. Сам кварцит остался холодным.

А ладонь горела.

Значит, узкое горло находилось не внутри минерала.

Потери происходили еще до того, как поток касался грани. Где-то на выходе из моего собственного тела. На самом стыке.

Я достал из кармана чистый льняной платок, смочил его холодной водой из кувшина и туго обмотал ноющую кисть.

Ткань приятно обожгла воспаленную кожу.

Ответа не было.

Я научился согласовывать кристаллы. Теперь я точно знал: качество энергии было не красивой теорией, а реальным свойством, которое меняло работу механизма.

Но пока эта слепая пропасть между моим нутром и камнем жрала две трети моих собственных сил, любая серьезная машина — будущий защитник, большой накопитель, боевой голем — оставалась неподъемной тяжестью.

Я просто сгорел бы раньше, чем успел бы наполнить их энергией.

Я погасил светильню, поднялся со стула и пошел наверх, прижимая забинтованную руку к груди.

Глава 12

К утру повязка на правой ладони насквозь пропиталась барсучьим жиром и сукровицей.

Когда я размотал серый холщовый бинт, кожа в центре кисти походила на ошпаренный свиной окорок: багровое, вздувшееся пятно, вокруг которого кольца родового знака налились злой, синюшной припухлостью. Стоило сжать пальцы в кулак, как плоть натягивалась до сухого хруста, грозя лопнуть по живым трещинам.

Работать в кузне с такой рукой было пыткой.

— Ты бы, мастер, копыто свое поберег, — хмуро бросил Орин, когда мы перед полуднем выкатывали тяжелую дубовую раму под навес. Столяр перехватил брус обеими руками, освобождая меня от веса. — Сапожник без сапог, кузнец без клещей. Если ты ладонь себе спалишь начисто, кто ядра в телеги заводить станет? Тиль, что ли? Так он пока только гайки крутить горазд.

Тиль, стоявший у козел с рашпилем, обиженно шмыгнул носом, но смолчал.

— Сам разберусь, Орин, — буркнул я, пряча забинтованную руку в карман фартука.

Разбираться надо было не с Орином. Разбираться надо было с физикой процесса.

Вчерашняя сделка с ювелиром Гореном принесла полторы золотые кроны чистыми. Качество заряда оказалось безупречным: шлифовальный станок крутился без единого биения. Но цена этого качества была чудовищной. Чтобы влить в рядовой кварцит четыре условные меры полезной тяги, я сжег втрое больше собственных сил. Две трети энергии вылетели в воздух раскаленным паром, превратив мою ладонь в кусок жареного мяса.

Если бы я продолжал продавливать камни нахрапом, то через пару декад просто остался бы калекой.

В полдень, когда во дворе загремели мисками — Ирма принесла наемникам Брейса горячий котел с разваренной репой и свиной обрезью, — я ушел во второй двор. Спустился по булыжному пандусу в подвал, прошел мимо полок с сортовой медью и заперся в каменной испытательной камере на оба тяжелых засова.

Здесь стоял густой, неподвижный холод. Ни сквозняков, ни пыли.

Я зажег подвесную масляную плошку, снял повязку и положил руку на ледяную базальтовую плиту верстака, пережидая, пока отступит тупая пульсация в подушечках пальцев.

На верстаке уже стояло все необходимое.

Два совершенно одинаковых дымчатых кварцита четвертой категории из последней партии Несса. Оба — из одной жилы, с одинаковым сколом у верхушки и легким белесым замутнением у основания. Медный контрольный зажим. Латунный трехминутный песочный хронометр с тонкой талией. И стеклянный аптекарский термометр с темно-красным спиртовым столбиком, прижатый медной пластиной прямо к контактной пяте.

«Попробуем подойти как к дросселированию пара», — подумал я, разминая здоровой левой рукой затекшее правое предплечье.

В земной гидравлике есть железный закон: если ты пытаешься прогнать через узкое сечение слишком большой объем жидкости под запредельным давлением, ламинарный поток срывается в турбулентность. Возникает дикое гидродинамическое сопротивление, трубы гудят, металл греется, а полезный напор на выходе падает.

Магический поток в моем теле вел себя подозрительно похоже.

Печать на коже была единственным шлюзом, через который внутренняя сила могла выйти в кристалл. Когда я пытался зарядить камень за десять минут, я распахивал этот шлюз настежь. Силовой вал давил в узкую горловину кожного узла с такой плотностью, что ткани просто не успевали отводить тепло. Печать захлебывалась собственным напором.

Значит, надо сбросить давление.

Не давить сплошной струей. Работать короткими, дозированными порциями. Давать мясу и минералу остыть.

Я зажал первый кварцит в медную обойму, приставил шарик термометра к нижнему контакту.

Песочные часы встали на попа: тонкая струйка желтого песка побежала вниз.

Я сделал глубокий вдох, сбросил шум в ушах и опустил подушечки пальцев правой руки на основание кристалла.

Печать отозвалась мгновенно.

Я сжал внутренний шлюз почти на три четверти, оставив лишь узкую, ровную щель. Поток пошел тонкой, тугой иглой — мягко, без того гулкого удара в кость, от которого раньше темнело в глазах.

Внутреннее зрение развернуло объем камня.

Силовая игла легко вошла в боковую чистую жилку, о которой я знал еще со вчерашнего опыта. Кварцит принял заряд без встречной волны. Энергия начала спокойно, без завихрений растекаться по слоям решетки.

Я отсчитал про себя десять ровных ударов сердца.

Один, два, три… десять.

Затем плавно пережал шлюз. Разомкнул контакт, убрав пальцы с грани.

В ладони разлилось тепло. Сухое, плотное, но не обжигающее. Кожа под багровым пятном не вздулась.

Пауза.

Я сидел неподвижно, глядя на песочные часы. Десять секунд тишины.

Тепло из кисти успело уйти глубже по лучевой кости, рассеяться в мясе предплечья, не концентрируясь в эпидермисе. Камень под термометром даже не шелохнул спиртовой столбик.

Снова касание.

Снова ровный, узкий импульс на десять ударов пульса.

Снова пауза.

Работа превратилась в монотонную, нудную дозировку.

Это было чертовски медленно. Раньше я вбивал порцию за один тяжелый подход, стискивая зубы до крошева в деснах и обливаясь потом за четверть часа. Сейчас за те же пятнадцать минут камень заполнился едва ли на четверть.

Но разница чувствовалась каждым нервом.

Ладонь была горячей — примерно как чашка со свежим травяным взваром, которую можно держать, не отдергивая пальцев. Никаких новых волдырей. Никакого запаха горелого пера в воздухе. Спиртовой столбик термометра на медной обойме поднялся всего на пару делений и замер на отметке чуть выше температуры человеческого тела.

Я продолжал цикл. Импульс — отвод — пауза. Импульс — отвод — пауза.

На сороковой минуте на меня начала накатывать привычная сосущая пустота под ребрами. Внутренний резерв просел. Тело требовало сна и куска мяса.

По старому обычаю я стиснул бы челюсти и дожал бы еще пару порций, выскребая собственный колодец до самого дна, до холодной испарины на лбу.

Но я одернул себя.

«Хватит. Если выжрешь неприкосновенный остаток — завтра целый день будешь шататься, как пьяный бондарь».

Я оставил в себе добрую треть дневных сил — ту самую границу, за которой начиналась слабость и дрожь в коленях. Разорвал контакт, закрутил крышку чернильницы, в которую макал перо для отметок времени, и тяжело откинулся на спинку стула.

На верстаке лежал заряженный камень.

Процедура заняла почти пятьдесят минут вместо прежних двадцати. В два с половиной раза дольше.

Но ладонь была цела.

Старые ожоги, конечно, ныли, но свежих повреждений на коже не появилось. Я спокойно пошевелил пальцами: суставы двигались свободно, сухожилия не сводило судорогой.

Теперь — контрольный стенд.

Я перенес кварцит на испытательную станину. Зажал в клеммы, соединил ремнем с чугунным маховиком токарного станка. Колодочный тормоз висел на том же весе — ровно три пуда мерного свинца.

Повернул рубильник.

Щелк.

Вал стронулся. Чугунный обод пошел ровно, мягко, на тех же сорока оборотах в минуту.

Я сел рядом на ящик из-под угля, положил локти на колени и стал ждать, глядя на мерный бег спиц.

Двадцать минут. Сорок. Час.

На семидесятой минуте маховик продолжал крутиться с ровным, плотным гулом. Стрелка динамометра не плясала.

Только на восемьдесят второй минуте пошло плавное замедление, вал сделал десяток последних тяжелых оборотов и встал.

Восемьдесят две минуты полезной работы.

Против семидесяти пяти вчера. И против сорока при первой грубой закачке.

При этом я остановился раньше, сохранив треть личного резерва, а моя рука не превратилась в ожог.

Я поднялся, подошел к станине и потрогал камень. Он был абсолютно холодным. Никакого внутреннего жара.

Это был надежный, повторяемый результат.

Я нашел рабочий режим. Не героический подвиг у верстака, когда мастер падает в обморок ради одного камня, а нормальный, технологический процесс. Малые дозы. Десять ударов сердца на подачу, пятнадцать секунд на остывание. Контроль температуры по термометру. Остановка при первом признаке перегрева тканей.

Да, теперь на зарядку одного рабочего ядра для голема у меня будет уходить не час, а добрых два с лишним. Придется делить процедуру на утро и вечер, выкраивая время между ковкой и расчетами Савы. Быстро накачать батарею перед выездом больше не выйдет.

Но этот режим сохранял мне руки. И сохранял силы.

А вот вторая мысль, пришедшая следом, отдавала холодной горечью.

Я сел за стол, достал чистый лист бумаги и быстро свел в две колонки простые цифры.

Колонка слева — сколько энергии ушло из моего тела. Даже с учетом пауз и малых доз, я отдал почти половину дневного потенциала.

Колонка справа — сколько полезной механической работы совершил камень. Восемьдесят две минуты при трех пудах тормоза.

Цифры не сходились.

Они по-прежнему не сходились катастрофически.

Да, в камне потерь больше не было. Кварцит принял все, что в него вошло, и отдал до последнего грана, не нагревшись ни на градус.

Но между моим нутром и этим камнем все равно терялась добрая половина затраченного!

Просто раньше эти потери выплескивались за десять минут, раскаляя плоть до волдырей. А теперь я размазал то же самое паразитное тепло тонким слоем по пятидесяти минутам. Организму стало легче его сбрасывать через кровь и воздух, но сама дыра никуда не делась.

Энергия продолжала утекать на самом переходе.

Я посмотрел на свою правую ладонь.

В полумраке подвала багровый контур Печати Вельтов казался застывшим клеймом. Родовая отметина. Единственный инструмент, данный этому телу от рождения, без которого ни один местный мастер не мог даже прикоснуться к силе ядра.

«Несовершенство интерфейса, — подумал я, разглядывая причудливые завитки линий на коже. — Сопротивление живой ткани при передаче магии в неживой минерал. Биологический барьер».

Для меня это выглядело как обычное узкое место в передаче: внутри камня поток уже шел чисто, а жар появлялся на стыке между мной и минералом. Печать помогала удерживать связь, но одновременно сама становилась сопротивлением.

Я долго смотрел на багровые кольца на ладони.

«А если связь существует не только в них?»

Мысль была настолько простой, что поначалу показалась глупой. Я убрал правую руку от кристалла, переждал, пока привычное ощущение канала погаснет, и в последний момент попытался не отпустить его вместе с Печатью. Не толкать силу. Просто удержать то тонкое прикосновение, которое еще секунду назад связывало меня с камнем.

На один удар сердца ничего не произошло. На второй внутри кварцита отозвалась знакомая холодная жилка.

Я замер.

Правая ладонь лежала в стороне. Печать не касалась камня. А тонкий, почти невесомый контакт все еще существовал. Не поток — скорее нитка. Я осторожно коснулся этой ниткой одного уже знакомого канала и почувствовал его гораздо яснее, чем через раскаленное клеймо.

Испуг пришел раньше восторга. Связь дрогнула, я слишком резко попытался усилить ее — и она оборвалась. В груди будто вычерпали ковш воды, перед глазами поплыли серые круги.

Я откинулся на спинку стула и несколько минут просто дышал.

Повторять сразу не стал. Одной проверки было достаточно.

Печать не создавала сам контакт. По крайней мере, не целиком. За ней что-то оставалось — прямое, непривычное и пока плохо управляемое. Результат был слишком коротким, чтобы делать выводы о большой работе, но я уже знал главное: привычный интерфейс не был единственной дверью.

Я уложил готовый кристалл в пенал. Накинул на верстак чистую дерюгу, загасил светильню и поднялся по пандусу во двор.

Наверху зимний день уже перевалил за середину.

В литейной ровно гудел горн. Орин под навесом аккуратно забивал дубовую шпонку в ступенчатый замок второй проходческой рамы. Удары деревянной киянки разносились мерным, спокойным звоном.

Тиль стоял у токарного станка, протирая направляющие ветошью. Увидев меня, парень выпрямился, украдкой глянул на мою правую руку.

Рука была открыта. Без повязки. Чуть покрасневшая на сгибе, но пальцы держали деревянный пенал уверенно, без дрожи.

— Мастер Реннар, — Тиль подошел ближе, вытирая руки о фартук. — Арно Даль человека присылал. Сказал, завтра к полудню подводы за третьим тягачом придут. Голем раму на катки поставит, или мне помочь?

— Голем поставит, — я подошел к шагающей тумбе, опустил пенал на верстак. — Я зарядил свежий камень. Хватит на всю погрузку и еще на пару часов распиловки останется.

Орин прекратил стучать, оперся на рукоять киянки, прищурился на меня из-под нависших бровей:

— Быстро ты сегодня. И копотью от тебя не несет. Рука-то как?

— Рука в порядке, Орин. Нашлась уловка. Теперь ладонь не горит.

Столяр хмыкнул, провел ладонью по свежеструганному дереву:

— Оно и к лучшему. А то Сава уже третью банку барсучьего жира в конторку утащила, Ирме на жаркое мазать нечего.

Из конторки как раз вышла Сава с расчетной дощечкой под мышкой. Окинула взглядом двор, задержалась на мне, отметила здоровую руку, едва заметно кивнула сама себе и подошла к стапелю:

— Раз тягач отдаем завтра, я отправлю Йела на причалы. Надо заказать у лесовиков еще шесть комлевых бревен ясеня под следующий контракт. И две мерные корзины угля.

— Заказывай, Сава. Серебро в шкатулке есть.

Я подошел к входным воротам мастерской.

Вейн на дозорном помосте молча перехватил лук, скользнул взглядом по крышам заброшенного бондарного сарая и снова замер неподвижной серой тенью. У калитки переминался Корм, постукивая обухом глефы по мерзлым плитам.

Подворье жило. Тяжело, мерно, без лихорадочной паники.

Материал слушался резца. Механика работала. Зарядка ядер перестала быть пыткой и превратилась в спокойное ремесло с известным расписанием.

Но пока я стоял у ворот, вглядываясь в стылые сумерки Медного ряда, внутри меня не утихала глухая, въедливая тревога.

Питание мы наладили. Движение было.

Но вчерашний раздавленный ящик со втулками стоял перед глазами, как немой укор.

Машина оставалась слепой.

Она могла часами крутить станок или переставлять тяжелые лапы по красным линиям Савы. Но стоило обстановке измениться хоть на волосок — и вся эта послушная мощь превращалась в бревно, ждущее пинка человека.

Глава 13

Февраль перевалил за третью декаду, и в Керне начались те самые подлые дни, когда свинцовое небо опускается прямо на трубы, а мелкая ледяная морось к полудню превращает снег на Медном ряду в серую мыльную жижу.

Наш четырехлапый подсобник размеренно ходил под навесом старого двора, переставляя грузы между красными линиями Савы.

После аварии с ящиком и разметки Савы машина вела себя безупречно. Ни одной помятой бронзовой втулки, ни единой щепки. Она шагала строго по красным линиям, принимала дубовые брусья из рук Орина и крутила сверлильный станок с точностью метронома.

Но цена этой безупречности была видна каждому ремесленнику.

Стоило ветру сдуть на красную полосу пустой холщовый мешок или Йелу уронить на пути чугунного башмака деревянную чурку — голем с глухим звоном сбрасывал тягу. Внутри латунного короба щелкал предохранительный размыкатель, клещи разжимались, и тумба замирала дубовым истуканом. Тилю приходилось бросать верстак, чертыхаться, подбегать, проверять зазор и поворачивать латунный ключ на затылке машины, возвращая цепь в исходное положение.

— Слепая курица, — ворчал Орин, сбивая топором кору с очередного комля ясеня. — Шагу ступить не может, чтоб человек за ним нос не подтирал. Кабы лошадь на каждый овечий помет в борозде намертво вставала — мы бы до сих пор лебеду жрали.

— Лошадь овес жрет и под себя гадит, дядька Орин, — огрызался Тиль, оттирая замасленную ладонь ветошью. — А этот крутит станок три часа кряду и спины не ломит.

— Крутить-то крутит, — столяр сплюнул табачную жвачку в опилки. — Только ежели ты ему на пути грабли кинешь, он об эти грабли сам себе шею свернет.

Я стоял у козел и молчал.

Орин был прав в главном. Механический отказ при сомнении спас нас от разорения. Но он запер нас в клетку замкнутого, стерильного пространства.

Машина жила исключительно на ощупь. Мир существовал для нее только в тот момент, когда ее чугунный башмак ударялся о камень или стальные зубья клещей сжимали дерево. О том, что находится в полуаршине перед ней, она не знала ничего.

А впереди маячила совершенно другая задача.

Второй тягач для Арвейнов стоял на сборке. В ящике под наковальней лежала ампула с эфирной ртутью. В голове зрел замысел настоящего, автономного охранного голема. Но выпускать слепое чудовище весом в тридцать пудов за пределы мастерской, надеясь лишь на подпружиненный бампер и храповик, было безумием.

Машине требовалось научиться видеть.

Хотя бы на шаг. Хотя бы очертания. До того, как металл врежется в препятствие.

Следующие шесть дней мы с Тилем безвылазно провели в подземной испытательной камере под усадьбой Беррана.

Сюда, под метровые каменные своды, не долетал уличный шум, а ровный свет масляных светилен не дрожал от речных сквозняков.

На базальтовом верстаке лежала латунная коробка размером с две сложенные ладони. В ее передней стенке были прорезаны два круглых отверстия, в которые Тиль на прецизионной резьбе посадил две двояковыпуклые линзы из оптического горного хрусталя.

Их выточил старик Бронн в Западном тупике по моим точным эскизам: идеальная кривизна, полировка на шелковых притирах с алмазной пудрой, полное отсутствие пузырьков и свилей внутри стекла.

Но сами по себе линзы были лишь стекляшками.

Фокус заключался в том, что лежало за ними.

Внутри латунной коробки, прямо в фокальной плоскости обеих линз, была закреплена тончайшая пластина прозрачного оптического кальцита высокой чистоты. Этот минерал обладал уникальным свойством естественного двойного лучепреломления. А за ним стоял чувствительный приемный узел: мозаика из крошечных, спичечной толщины столбиков дымчатого кварца, соединенных между собой серебряными волосками.

Я положил ладонь на контрольный ввод приемника.

Печать отозвалась привычным, ровным теплом. После того как я научился дросселировать поток и делать паузы, работа с камнем больше не превращала кожу в ожог. Сила пошла мягкой, прохладной струей.

Внутреннее зрение развернуло структуру.

Это не было телевизором или экраном земного компьютера. Никаких пикселей, никакой развертки строк.

Свет от масляной светильни, проходя через хрустальные линзы, проецировал на пластину шпата перевернутое пятно контраста. В тех местах, куда падал яркий свет, кристаллическая решетка шпата поляризовалась, раскрывая естественные силовые каналы. Энергия из моего ядра протекала там легко, почти без сопротивления.

А там, где ложилась тень, каналы оставались пережатыми, холодными.

Получалась не картинка.

Получался рельеф сопротивления.

Если перед линзами стоял светлый предмет на темном фоне, в кварцевой мозаике возникал четкий перепад проводимости: по контуру предмета вспыхивала граница. Тончайшая линия внутреннего напряжения.

— Тиль, ставь мишень, — скомандовал я, не отнимая пальцев от ввода.

Подмастерье стоял у противоположной стены камеры, в пяти шагах от верстака. В руках он держал широкий деревянный щит, выкрашенный белой известковой краской, на котором углем был нарисован четкий черный квадрат размером в пол-аршина.

В камере горели две подвесные светильни, дававшие ровный, стабильный желтый свет.

Тиль поднял щит на уровень груди.

Внутренний отклик в моем сознании отозвался резким, чистым щелчком!

В рельефе проводимости пластины проступили четыре четкие грани. Черный квадрат поглощал свет, создавая холодный островок сопротивления, вокруг которого бурно текли проводящие каналы от белого фона. Перепад был колоссальным: ток на выходе сдвинулся ровно на три десятых деления контрольного гальванометра!

— Есть граница! — выдохнул я. — Тиль, сдвинь щит вправо на вершок.

Парень сделал шаг.

Холодный островок внутри кристалла послушно сместился по мозаике. Контур потянулся следом, вызвав переброску потенциала на правый выводной контакт.

Латунная стрелка на стенде дрогнула и отклонилась вправо.

Тиль опустил щит, его лицо сияло мальчишеским, диким восторгом:

— Видит! Мастер Реннар, клянусь кузней, оно видит на пять шагов! Без касания! Сама стрелка идет!

— Подожди радоваться, — осадил я его, хотя у самого внутри все звенело от азарта. — Мы в подвале. Свет неподвижный, стены темные, щит белый. Это идеальные условия. Давай проверим на движении.

Мы смонтировали латунный оптический блок на верхнюю крышку нашего рабочего голема, соединив выводные лепестки кварцевой мозаики с реле поворота шасси.

Правило было заложено простое: если по центру оптического поля возникает устойчивая вертикальная граница контраста — удерживать курс прямо на нее. Если граница смещается в сторону — подкручивать ход катков вслед за перепадом, пока цель не окажется по центру.

Я щелкнул селектором. Голем загудел.

Четыре толстые лапы мерно стронулись с места. Машина пошла вперед по базальтовым плитам, нацелив круглые хрустальные линзы прямо на белый щит в руках Тиля.

Парень медленно отходил назад, смещаясь по дуге.

Голем шел за ним!

Тумба неуклюже, с глухим скрипом чугунных башмаков переваливалась, но послушно подруливала вправо и влево, удерживая хрустальные «глаза» строго на черном квадрате.

Это выглядело как магия. Как живое, осмысленное преследование.

— Работает! — крикнул Тиль, пятясь к стене. — Мастер, оно само поворачивает!

И в следующую секунду триумф разлетелся вдребезги.

Дверь испытательной камеры со скрипом приоткрылась.

Сверху спустился Вейн — лучник Брейса закончил дозор на помосте и принес в подвал связку новых наконечников для правки. На наемнике был широкий серый дорожный плащ из грубого армейского сукна.

Вейн шагнул через порог, бросив на каменный пол длинную, косую, густую тень от подвесного фонаря в коридоре.

В этот же миг подол его тяжелого плаща качнулся от сквозняка, перекрыв половину светового пятна на базальтовых плитах.

Голем вздрогнул.

Хрустальные линзы поймали край колышущегося темного сукна.

Для слепой оптической мозаики не существовало понятий «щит с мишенью», «наемник Вейн» или «сквозняк из коридора». Для нее существовал только перепад освещенности.

А край серого шерстяного плаща на фоне яркой масляной плошки дал границу контраста вдесятеро резче и шире, чем нарисованный углем квадрат на щите!

Внутри кварцевого узла проводимость мгновенно перекосило.

Силовой контур захлебнулся встречным током. Машина потеряла мишень Тиля. Для ее примитивной схемы новая граница оказалась непреодолимым, абсолютным приоритетом!

Тумба с яростным металлическим скрежетом резко заложила поворот влево!

— Вейн, назад! — заорал я, срывая голос.

Наемник среагировал мгновенно, как подобает старому служаке: не стал выяснять, в чем дело, а сиганул рыбкой назад в проем коридора, перекатившись по ступеням.

Но тяжелый деревянный голем весом в двадцать пудов уже набрал ход.

Потеряв ушедший плащ, его оптика уперлась в границу собственной черной тени, метнувшейся по стене! Машина дернулась, клещи манипулятора с диким свистом раскрылись и со всей дури врубились в каменный косяк входной двери!

Ба-ах!

Сноп искр озарил полумрак. От векового известняка с треском отлетел кусок величиной с кулак.

Правый манипулятор голема со скрежетом заклинило в трещине кладки, храповик затрещал, свинцовый маятник на пояснице со звоном ударил в упор, и машина встала на дыбы, продолжая вслепую молотить чугунными башмаками по скользкому полу!

Я подлетел к затылку голема, рискуя попасть под качающийся противовес, и со всей силы вогнал латунный штифт в нейтраль.

Щелк.

Гул ядра оборвался. Катки с натужным взвизгом замерли.

В камере повисла тяжелая, вонючая тишина, пахнущая известковой крошкой, паленым маслом и страхом.

Вейн сидел на ступенях в коридоре, сжимая в руке обнаженный тесак, и тяжело, хрипло дышал. Глаза лучника были круглыми, на скулах играли желваки:

— Ты чего творишь, мастер?.. — выдавил он сквозь зубы. — Твоя чурка меня чуть в лепешку о косяк не размазала!

Тиль стоял у стены бледный, как полотно, выронив свой белый щит на плиты. Руки парня тряслись.

— Прости, Вейн, — я тяжело перевел дух, опираясь ладонью о горячий дубовый борт голема. — Сбой контура. Поднимайся, живой?

— Живой… — наемник сплюнул, убрал тесак в ножны и медленно поднялся, отирая пыль со штанов. — Ну вас к бесам с вашим колдовством. Я лучше на крыше под дождем мерзнуть буду, чем мимо этой дубины ходить.

Он швырнул мешок с наконечниками на ящик у входа и быстро поднялся по пандусу наверх.

Мы заперли дверь камеры наглухо.

Тиль сидел на табурете, обхватив голову руками. На верстаке лежала снятая латунная коробка с оптикой. Одна из хрустальных линз от удара о косяк слегка перекосилась в оправе, на латуни осталась глубокая серая царапина.

— Всё насмарку… — глухо пробормотал подмастерье. — Не выйдет ничего, мастер Реннар. На улице же плащи, тени, лошади, телеги… Если он на каждую тень от забора будет с клещами кидаться — он нам полдвора разнесет и людей перекалечит!

Я не ответил.

Взял отвертку, аккуратно ослабил зажимные винты, вынул линзу и осмотрел грань. Стекло было целым. Кварцевая мозаика внутри не осыпалась.

Механика и оптика отработали честно.

Кальцит показал тень. Кварц передал проводимость. Реле замкнуло привод.

Где была ошибка?

Тиль поднял голову, посмотрел на разобранную коробку, почесал переносицу замасленным пальцем:

— Знаете, мастер… А ведь он не ошибся.

— В каком смысле? — я повернулся к нему.

Парень подошел к верстаку, ткнул пальцем в пластину шпата:

— Мы же сами ему впаяли: «Видишь перепад — поворачивай и держи прямо». Плащ Вейна дал перепад? Дал. Тень от косяка дала перепад? Дала. Для оптического узла эта тень была ровно такой же мишенью, как мой щит! Узел просто доложил: «Слева темно, справа светло». А привод взял и повернул туда со всей дури!

Тиль замер, глядя на меня широко раскрытыми, блестящими глазами:

— Мы связали глаз прямо с ногами, мастер! Глаз дернулся — ноги побежали! А живой человек так не делает!

Я медленно опустил отвертку на сукно.

В голове словно щелкнул тугой замок.

Черт побери.

Мальчишка снова попал в яблочко. Точно так же, как с ящиком со втулками неделю назад.

Мы совершили классическую, грубейшую инженерную ошибку: замкнули сенсорный вход напрямую на исполнительный механизм.

В нашей первой схеме восприятие и действие были одним целым. Появился сигнал — включился мотор.

Но датчик — это всего лишь датчик. Он глуп по своей природе. Он сообщает физический факт: уровень освещенности, границу перепада, угол падения луча. Датчик не может и не должен принимать решение!

Между «глазом» и «ногами» должен стоять барьер.

Сенсорный вход — отдельно. Решение о действии — отдельно.

— Слушай меня внимательно, Тиль, — я пододвинул к себе латунный корпус. — Мы разделяем контур.

Я взял кусок мела, быстро набросал схему на крышке верстака:

— Блок оптики будет заниматься только одним: замерять устойчивость границы.

— Это как? — нахмурился парень.

— Время и форма. Тень от плаща падает мгновенно и дрожит. Человек шевельнулся — тень растеклась, изменила пропорции. Настоящая цель имеет стабильный контур и держится в поле зрения хотя бы пару секунд. Мы ставим на выходе из оптического блока демпферную кварцевую емкость с задержкой. Пока сигнал от границы не продержится три полных удара сердца — на рулевой привод не пойдет ни капли энергии!

Тиль прищурился, прикинул в уме:

— А если тень все равно держится? Например, если бочка стоит и на нее фонарь светит?

— Для этого мы вводим порог надежности.

Я постучал пальцем по нарисованной развилке:

— Оптический блок выдает не команду «иди», а уровень уверенности. Если перепад контраста размытый, кривой или прыгает по высоте — уверенность падает ниже порога. И в этом случае решающий узел делает то же самое, что при аварии с ящиком: он отказывается действовать. Никаких резких разворотов. Никаких бросков вперед. Не уверен в цели — стой на месте и жди, пока она не прояснится!

Тиль шумно выдохнул, на его лице снова появилось азартное, рабочее выражение:

— А фокус, мастер? На разном расстоянии резкость же разная!

— Вот фокусом ты и займешься, — я хлопнул его по плечу. — Делай на оправах линз зубчатые сектора и свяжи их тягой с ручным винтом на затылке коробки. Чтобы можно было выставить резкость на три шага, на пять шагов или на десять. Настраивать будем под известное освещение.

Следующие четыре дня прошли в тонкой, изнуряющей калибровке.

Я заперся во флигеле, перестраивая распределительный кристалл.

Печать на ладони грелась умеренно — я строго держал выверенный ритм с паузами. Я вырезал внутри кварцита емкостный порог задержки. Тончайшая силовая перемычка накапливала потенциал медленно, капля за каплей: только если светлый силуэт удерживал четкую форму в течение трех секунд, заслонка приподнималась, разрешая слабому управляющему импульсу пойти на поворотные муфты.

Если картинка смазывалась хоть на четверть вершка — емкость мгновенно сбрасывала заряд в землю через медный шунт.

Цепь обнулялась. Машина замирала.

А Тиль тем временем сотворил маленькое чудо механики.

Он выточил из бронзы двойной зубчатый дифференциал с микрометрической подачей. Теперь поворотом одного латунного барашка на тыльной стороне оптического короба обе хрустальные линзы синхронно двигались вперед и назад, наводя резкость на выбранную дистанцию.

На пятый день мы снова выкатили голема на контрольную позицию в испытательной камере.

Свет был выставлен жестко: две подвесные светильни по бокам и один направленный рефлектор позади машины, чтобы тени падали строго назад, не мешая обзору.

Тиль выставил на дистанции в шесть шагов контрастную ростовую мишень — деревянный щит, обитый светлым полотном с широкой темной полосой по центру.

А рядом, в двух шагах правее, мы повесили на веревке старый серый плащ Вейна.

Я щелкнул селектором.

Голем ожил. Тихо, ровно загудел кварцит.

Хрустальные линзы уставились вперед.

Машина стояла неподвижно ровно три секунды. Мы слышали, как мерно капает песок в таймере.

Внутри оптического узла шел замер. Потенциал на емкости рос. Контур щита был неподвижен, контраст держался стабильно...

Щелк.

Пороговое реле сработало.

Голем плавно, без рывка стронулся с места. Четыре чугунные лапы мерно зашагали по базальтовым плитам, нацелившись строго на светлый щит.

— Давай помеху! — крикнул я.

Тиль дернул за бечевку.

Серый плащ Вейна взметнулся в воздух, закачался прямо перед линзами на расстоянии трех шагов, отбрасывая рваные, пляшущие тени!

Раньше голем с яростным визгом бросился бы на этот плащ, сокрушая все на пути.

Сейчас произошло другое.

Как только рваная тень перекрыла поле зрения, стабильный перепад контраста разрушился. Кварцевая емкость мгновенно сбросила заряд!

Управляющий импульс исчез.

Голем не стал метаться. Он не попытался угадать траекторию.

Машина с сухим металлическим щелчком заблокировала башмаки и встала как вкопанная.

Она замерла посреди камеры, тихо гудя ядром и не двигая манипуляторами. Линзы смотрели сквозь качающийся плащ, ожидая, пока картинка успокоится.

Тиль отпустил бечевку. Плащ повис неподвижно. Тень стабилизировалась, но ее форма была кривой, размытой, не соответствовавшей вертикальному порогу надежности.

Машина продолжала стоять.

Она отказалась признавать плащ целью!

Затем Тиль сделал шаг в сторону, выставив светлый щит чуть левее.

Три секунды неподвижности. Накопление заряда на чистом контуре.

Щелк.

Голем снова стронулся. Мягко довернул влево, обошел качающийся плащ по дуге и остановился ровно в полуаршине от деревянного щита, аккуратно опустив клещи перед мишенью.

Без удара. Без грохота. Без единого скола на древесине.

Тиль медленно опустил щит, посмотрел на меня. На лице подмастерья не было прежней мальчишеской эйфории — там было глубокое, взрослое благоговение ремесленника, победившего неподатливый материал:

— Получилось, мастер. Видит. И тени не боится.

— Получилось, Тиль.

Я подошел к голему, повернул латунный ключ, глуша ядро.

Мы совершили прорыв.

Машина получила первое, примитивное дистанционное зрение. Она научилась различать контуры и контраст на расстоянии в пять-шесть шагов. Научилась не бросаться на случайные тени и останавливаться при любой неоднозначности.

Но я прекрасно понимал границы этой победы.

Это не было человеческим зрением.

Голем не различал лиц. Для него не существовало «Орина», «Савы» или «капитана Валара» — были лишь светлые или темные пятна известной геометрии. Он не умел читать намерения: человек с топором и человек с метлой выглядели для его оптической мозаики абсолютно одинаково. Он не видел сквозь стены, был беспомощен в полной темноте и ослеп бы от первого же клубка густого горнового дыма или горсти сухой золы, брошенной в хрустальные линзы.

Оно работало только здесь — в знакомом, чистом свете подвесных светилен, на выверенном расстоянии.

И стоило Харну Брейсу спуститься в подвал, как старый служака мгновенно ткнул пальцем в следующую, куда более страшную проблему.

Ветеран молча наблюдал за тем, как голем аккуратно подходит к мишени. Оперся ладонью о палаш, пожевал губами, а затем сухо бросил:

— Ладно, мастер Вельт. Щит твой он видит. Красиво. А теперь представь, что на тебя прут трое. Один прет прямо в лоб со щитом. Второй сбоку заходит с факелом. А третий сзади из арбалета целится.

Харн подошел ближе, заглянул в круглые хрустальные линзы машины:

— В какую сторону твоя дубина повернет, Вельт? Кого из них она сочтет опаснее?

Тиль растерянно посмотрел на ветерана, потом на меня.

Я не ответил Харну. Потому что ответа у меня не было.

Глава 14

С крыш литейной с монотонным перестуком капала талая вода, размывая на плитах двора въевшуюся угольную сажу. С реки тянуло прелым речным камышом и запахом оттаивающей донной грязи. Под ногами хлюпало, но в старом дворе этот звук тонул в мерном, привычном грохоте: звенел напильник, у горна гудело пламя, а под навесом сухо щелкал храповик универсального рабочего голема.

Я вышел на крыльцо каменного флигеля с чашкой горячего взвара в руке, привычно приготовившись к утренней рутине: раздать указания, проверить зазоры, разрулить споры по поставкам и встать к верстаку.

Но во дворе никто не стоял в ожидании моих команд.

У распиловочных козел Орин и Йел вдвоем осаживали массивную дубовую поперечину для новой рамы. На верстаке лежала заготовка, в которой столяр вытесал не прямой шип, нарисованный на моем эскизе, а сложный трехступенчатый замок с обратным косым зубом.

Я подошел ближе, поставил кружку на край верстака и провел пальцем по чистому, пахнущему дубильной горечью срезу:

— Орин, на чертеже был глухой шип с клиновой затяжкой. Зачем время тратишь на тройной зуб?

Столяр даже топора из рук не выпустил. Отер здоровым плечом пот со лба, прищурился на меня с тем спокойным прищуром мастера, которого больше не пугают ни барские окрики, ни страх плети:

— Прямой шип на сухом брусе хорош, мастер Реннар. А этот ясень с верховий привезли, он в серцевине еще сыроват. К маю, когда рудники на полную мощь заработают, дерево сок отдаст, рассохнется. Прямой шип в гнезде залюфтит, и болты разобьет. А косой обратный зуб сам себя внутрь тянет: чем больше раму на кочках трясет, тем плотнее замок садится. Я такие узлы на обозных фурах ставил. Ходить будет вдвое дольше, зуб даю.

Я прикинул векторы нагрузок. Дерево действительно вело себя при усушке непредсказуемо, и опыт Орина здесь крыл мою сухую механику на две головы.

— Делай с зубом, — кивнул я. — Только шпонки бери из мореного вяза, чтоб сырости не боялись.

— Уже нарезал, — хмыкнул столяр и махнул Йелу: — Давай, малый, подбивай клинья с той стороны, пока клей не встал.

Я развернулся и пошел к малой кузне.

Там у сверлильного станка Беррана возился Тиль. На верстаке перед ним лежала латунная коробка оптического узла — того самого, с хрустальными линзами и кварцевой мозаикой, который мы вымучивали в подвале. Парень держал в пальцах крошечную часовую отвертку и аккуратно выставлял упорные барашки фокусного механизма.

На стене напротив висела контрольная рейка с чередующимися белыми и черными полосами. Тиль не ждал, пока я спущусь в подвал. Он сам собрал калибровочную стойку, сам выставил масляный фонарь под нужным углом и мерно вращал винт подачи, сверяясь с отклонением стрелки контрольного гальванометра.

— На сколько шагов сводишь? — спросил я из-за его плеча.

Тиль вздрогнул, оглянулся и торопливо вытер нос тыльной стороной замасленной ладони:

— На пять, мастер. На пяти шагах перепад самый четкий. Если дальше отодвигать — контуры плывут, шпат не дает резкой границы. Я линзы на четверть оборота назад подал и законтрил медной проволокой, чтоб от тряски резьба не сползала. Теперь стрелка встает мертво.

Я глянул на шкалу. Потенциал на кварцевой емкости нарастал ровно, отсекая смазанные тени ровно по трехсекундному порогу, который мы заложили в схему.

— Чисто сработано, Тиль. Закончишь с оптикой — помоги Орину со шпонками.

— Сделаю, мастер! — парень с готовностью затянул стопорный винт.

Я вышел во двор, чувствуя странную, почти непривычную легкость в плечах.

Еще два месяца назад этот двор стоял парализованным, стоило мне отлучиться за порог. Сейчас шестеренки крутились сами. Орин принимал решения по дереву. Тиль держал допуски по оптике и металлу. Мастерская больше не висела на моих жилах каждую минуту своего существования.

В конторке Савы пахло сушеной ромашкой, свежими чернилами и мокрой овчиной.

Женщина сидела за высоким столом, но была не одна. Напротив нее на табурете сидела Нара Сель.

Певица была в скромном, но добротном шерстяном дорожном плаще глубокого вишневого цвета, с аккуратно подколотыми волосами. Ни блесток, ни театральной суеты, ни того лихорадочного, загнанного взгляда, с которым она полгода назад пряталась по углам «Красной Ленты». Перед ней на столе лежали две расписки с жирными сургучными печатями магистрата и хозяйки заведения, госпожи Эллы Рош.

При моем появлении Нара поднялась, сдержанно наклонив голову.

— Доброго утра, мастер Вельт.

— Доброго, Нара. Садись. Расчет?

— Полный расчет, — Сава придвинула ко мне пергамент, постучав по нему ногтем. — Госпожа Рош подтвердила получение всей суммы по кабальному контракту. Долг закрыт без права возобновления.

Нара достала из рукава маленький кожаный кошелек, развязала шнурок и выложила на край конторки три серебряных тарка.

— Это остаток твоего поручительства, Реннар, — негромко произнесла она. Голос звучал ровно, глубоко, с той спокойной силой, какую дает человеку собственная независимость. — Я закрыла выплаты своими заработками с купеческих вечеров. Твоя доля в четыре золотых была спасением, когда Элла грозилась взвинтить пени, но теперь я рассчиталась сполна.

— Серебро оставь себе на обустройство, — я покачал головой. — По договору поручительства ты мне ничего не должна. Что дальше думаешь делать? Если в Керне станет тесно — с весенним караваном можно уйти на юг.

Нара чуть заметно улыбнулась — спокойно, трезво, без девичьих иллюзий:

— На юге меня никто не знает, мастер Вельт. А здесь в «Красной Ленте» и в чайных домах Верхней набережной платят по два серебряных за вечер просто за то, чтобы я спела три баллады. У меня есть своя комната над нотным складом, свои контракты и свое имя. Я остаюсь в городе. Сама по себе.

Между нами не было романтического тумана. Не было обещаний, томных вздохов или неловких пауз. Мы были двумя людьми, которые помогли друг другу выкарабкаться со дна сословной помойки, не потеряв при этом зубы.

— Береги себя, Нара, — я протянул руку.

Она крепко, по-деловому пожала мои пальцы:

— И ты себя береги, Реннар. В Верхнем городе слишком много говорят о твоих машинах. Знатные дома не любят, когда на Медном ряду кто-то поднимает голову выше забора.

Она накинула капюшон и легким, уверенным шагом вышла во двор.

Сава проводила ее взглядом, аккуратно промокнула чернила на расписке песком и подшила бумагу в архивный короб. Ни единого лишнего вопроса. Только сухое щелканье деревянных счетов.

— Теперь к нашим делам, мастер, — Сава развернула на столе длинный узкий свиток. — Я пересчитала кассу. До первой весенней луны мы должны отдать каретнику Беррану второй взнос по рассрочке за усадьбу. Четырнадцать золотых крон висят на нас мертво.

— Серебро на текущий взнос отложено? — уточнил я.

— Отложено, в потайном ларе под наковальней, — кивнула женщина. — Но я составила план досрочного расчета. Арвейны обещали расчет за три готовых тягача в середине декады. Если деньги придут без задержек, мы можем не тянуть рассрочку до конца полугодового срока, а закрыть оставшиеся четырнадцать крон одним платежом и снять с усадьбы закладную запись в магистрате.

Она строго посмотрела на меня поверх очков:

— Но это — только когда арвейнское золото ляжет на стол. До тех пор ни одной лишней монеты из оборотной шкатулки я не выпущу. У нас впереди закупка десяти пудов сортовой меди и расчет с отрядом Харна. Будущие доходы не тратим.

— Веди по своему плану, Сава, — усмехнулся я. — Ты здесь казначей.

После полудня меня окликнул Харн Брейс.

Ветеран стоял у тяжелой калитки заднего выезда, ведущей из подворья Беррана в кривой, заваленный мерзлым навозом тупик. На наемнике была его глухая бригантина, палаш на поясе и плотная шерстяная шапка.

— Выйдем, Вельт, — коротко бросил он, придерживая створку. — Дело есть.

Мы вышли в глухой переулок.

Здесь было пусто и тихо. Ни фонарей, ни прохожих — лишь глухие задние стены складов да покосившиеся заборы заброшенных угольных сараев. Мокрый мартовский снег чавкал под подкованными сапогами.

Харн зашагал вглубь тупика, мерно отсчитывая шаги.

— Я прошелся по задворкам, мастер, — заговорил он негромко, не поворачивая головы. — Проверил служебный проезд. От нашего пандуса до перегрузочного пункта Мары Весс на дальних складах — ровно тысяча шагов. Дорога глухая, мощеная еще при старом короле. Если телегу пустить шагом, без скрипа колес, мимо трактиров и дозоров можно проскочить за четверть часа.

— Мара в курсе? — спросил я.

— В курсе, — Брейс сплюнул сквозь зубы. — Я с ней вчера перетер. За два серебряных тарка в месяц она держит крайний амбар свободным под наш аварийный запас. Там сухо, крыша не течет. Если двор подожгут или в Нижнем городе начнется драка — там можно переждать несколько часов и вывести людей с улицы.

Мы с Савой пока ничего туда не вывозили. Но после разговора с Харном я велел ей завести отдельный тревожный список: небольшой кошель, копии главных бумаг и только те инструменты, без которых мастерскую нельзя поднять заново. Не собирать сундуки и не пугать домашних — просто заранее решить, что хватаем первым, если однажды на сборы останутся минуты.

Ветеран остановился на перекрестке, где переулок упирался в заросшую чахлым ольшаником насыпь. Указал заскорузлым пальцем на северо-запад, туда, где над мокрыми перелесками синели пологие глинистые холмы:

— А от складов Мары начинается старая грузовая гать. Она идет мимо заброшенных известняковых выработок. Дорога дрянная, на телеге там брюхом сядешь, но верхом или пешим ходом пройти можно. Там карстовые провалы, старые каменоломни, конница туда вслепую не сунется.

Харн повернулся ко мне, и его выцветшие серые глаза смотрели тяжело и трезво:

— Это не тайный ход, Вельт. И не спасение от королевской армии. Но если нас возьмут в осаду или вспыхнет бунт в Нижнем городе — это единственная щель, через которую можно вывести людей живыми. Я велел Корму расчистить завал у старой водокачки, чтоб подвода не застряла. Запасной выход должен быть проверен ногами, а не нарисован на бумажке.

— Спасибо, Харн. Грамотно.

— Служба такая, — буркнул ветеран, разворачиваясь к воротам. — Пошли, покажи лучше, что вы там с Тилем в кузне нагородили.

В испытательной камере подвала на верстаке стояли два опытных аппарата.

Это не были боевые чудовища или летающие замки. Это были предельно простые, узкоспециализированные исследовательские платформы, собранные из обрезков ясеня, листовой латуни и дешевых кварцитов пятой категории.

Первый — наземный аппарат.

Низкая, плоская тележка на четырех широких деревянных катках, едва достававшая до колена. Внутри стоял простейший часовой механизм и примитивный релейный контур, привязанный к магнитному ролику. Никакого свободного поиска. Машинка умела двигаться только по заранее натянутой проволочной направляющей или вдоль жесткого упора стены.

Ее задача была чисто курьерской: пробежать полторы сотни шагов по темному служебному проезду от нашего двора до склада Мары, неся в закрытом железном пенале записку или запасную ампулу, удариться бампером в колокол и замереть.

Второй — летательный аппарат.

Каркас из тончайших ясеневых реек, обтянутый просмоленным шелком, размахом в два локтя. Под брюхом — крошечный подъемный камень, отрегулированный ровно на вес конструкции плюс четверть фунта полезного груза. Никакого машинного зрения. Никакой радиосвязи или передачи картинки через весь город.

Аппарат запускался с пружинной направляющей на крыше флигеля и летел строго по прямой линии на высоте пяти саженей, удерживаемый гироскопической растяжкой. Все, на что его хватало — пролететь триста шагов над крышами до дозорного помоста Вейна, сбросить сигнальный факел с цветным дымом при тревоге и спланировать в сугроб.

Харн обошел верстак, потрогал пальцем шелковое крыло планера:

— Летает, значит?

— Летит по прямой, пока заряд в камне не кончится, — ответил я, затягивая гайку на направляющей стойке. — Ветер держит плохо, в дождь намокнет и рухнет. Но если переулок перекроют, записку за забор он перебросит.

— Сойдет, — кивнул Брейс. — В войну почтовых голубей ястребы били, а эту птицу из лука в сумерках не всякий снимет. Пусть лежит в караулке. Релла научи, как пусковую пружину взводить.

К вечеру заморосило.

Сырой мартовский туман пополз по Медному ряду, размывая желтые пятна фонарей. Корм задвинул тяжелые засовы на главных воротах, Орин затушил угли в горне, и мастерская погрузилась в тишину. Из жилого крыла доносился запах жареного сала и смех Милы.

Я сидел в конторке у теплой печи, разложив на столе схемы распределительных контуров.

Впервые за долгие недели я чувствовал, что двор стал крепостью. Своим миром. Защищенным, сытым, способным работать и держать удар.

Стук в калитку прозвучал около девяти вечера.

Не частый, наглый стук приказчиков и не тяжелый грохот стражи. Три коротких удара, пауза, один глухой. Условный сигнал.

Через минуту дверь конторки распахнулась, впустив клуб холодного пара.

На пороге стоял Рог Дейн.

Но это был не привычный наглый барышник, выбивающий серебряные полтинники.

Рог был в расстегнутом, перекошенном тулупе, мокрые волосы прилипли к взмокшему лбу, а маленькие глазки лихорадочно, дико блестели. Он тяжело дышал, словно бежал бегом от самой набережной, не разбирая дороги по талому снегу.

За ним маячил Корм, подозрительно держа руку на черенке глефы.

— Оставь нас, Корм, — негромко сказал я, поднимаясь из-за стола.

Наемник хмыкнул, прикрыл дверь, оставив нас вдвоем.

Рог шагнул к столу, судорожно сглотнул слюну, оперся на край столешницы трясущимися руками. От него несло не только дешевым трактирным элем — от него несло животным, электрическим возбуждением человека, который случайно заглянул в королевскую сокровищницу.

— Вельт… — сипло, на полувздохе выдавил взыскатель, озираясь по углам. — Закрой шторы. Живо закрой.

Я задернул плотную суконную занавеску на окне, повернулся к нему:

— Что стряслось, Рог? Опять соляной буксир перевернулся?

— Какой к чертям буксир?! — Рог сорвался на яростный, прерывистый шепот, ткнув пальцем мне в грудь. — К бесам Дорна с его солью! Забудь про причальные тележки!

Он полез за пазуху, вытащил тяжелый запечатанный пакет из плотного вощеного пергамента. Печать была черной, без герба, но с четким оттиском сложного геометрического ключа.

Рог шлепнул пакет на стол перед моими чертежами:

— Ко мне сегодня в «Серебряной сельди» подошел человек. Не купец. И не цеховой старшина. Говорит тихо, одет так, что за его камзол можно купить половину Медного ряда вместе с жителями. Он знает про выдру Торна. Знает про сторожа Кросса. Знает, что буксир Дорна пришел через пятый пирс.

Взыскатель наклонился к самому моему уху, обдав кислым паром:

— Ему плевать на портовую возню, Вельт. Ему не нужны игрушки для перетаскивания мешков.

Он постучал скрюченным пальцем по черной печати:

— Им нужна тяжелая, автономная охранная машина. Для защиты особо важных обозов и дальних конвоев. Способная идти без упряжи, держать удар и валить любого, кто сунется к грузу. Срок — к началу лета.

Рог выдохнул, и его голос сорвался на благоговейный хрип:

— Триста шестьдесят золотых крон, Реннар. Триста шестьдесят! Двести сорок золотом — авансом прямо сейчас, под расписку.

Я посмотрел на тяжелый вощеный пакет с черной печатью.

Двести сорок золотых крон аванса.

Сумма, на которую можно было купить добрый десяток таких усадеб, нанять сотню наемников и завалить склады сортовой медью до самых стропил. Деньги, которые навсегда выводили мастерскую из нищеты.

И одновременно — капкан такого размера, что в нем можно было оставить не только пальцы, но и саму жизнь.

Время тихих ремесленных поделок подошло к концу.

Глава 15

Пакет на столе лежал неподвижно, как брошенный на верстак могильный камень.

Вощеный пергамент отливал тусклой желтизной в свете единственной сальной плошки, а черная сургучная бляха казалась глубокой дырой, сквозь которую выдувало все тепло конторки. Ни гербового щита, ни сокола, ни короны — лишь четкий, выдавленный стальным штампом геометрический ключ: три пересеченных треугольника внутри разорванного кольца.

Рог Дейн сидел напротив, вжавшись в дубовую лавку, и тяжело, с присвистом дышал. Его лисья шапка валялась на полу в талой жиже, с подбородка капал пот, а в маленьких глазах стоял дикий, похмельный блеск человека, которому прямо в морду сунули мешок с золотом и одновременно взвели арбалет у переносицы.

— Триста шестьдесят… — снова просипел он, не сводя глаз с пакета. — Двести сорок золотом прямо сейчас. Векселями гильдии купцов Верхнего предела или чистыми коронными слитками. На твой выбор, Вельт. Хоть в речной затон их закапывай…

— Заткнись, Рог.

Я подошел к двери, отодвинул щеколду, выглянул в сени. В коридоре было пусто, пахло остывающей репой из кухни Ирмы. Сквозь одинарное стекло во двор было видно, как у въездных ворот темнеет силуэт Корма: наемник перехватил глефу, заглянул в смотровой глазок и снова замер.

Я вернулся к столу, задвинул глухой засов на двери и оперся кулаками о край столешницы, нависнув над взыскателем:

— А теперь с самого начала. Без соплей и придыхания. Где тебя поймали?

Рог судорожно сглотнул, вытер мокрый лоб грязным рукавом:

— В «Серебряной сельди», говорю же. На углу Рыбного тупика. Я туда зашел кружку можжевеловой пропустить после расчета с бондарями. Сел в углу, у очага. Только отхлебнул — подсаживается. Трактирщик, сука, даже не пикнул, мигом с подносом метнулся и свечу чистую поставил! Одет скромно, темно-синее сукно, но под плащом — соболь, и перстень с печаткой в карман прячет. Говорит тихо, сквозь зубы, будто я не человек, а пыль на сапоге. Назвал меня по имени. Назвал Мару. Сказал, сколько Дорн отдал за соляную повозку.

— Лицо?

— Чисто выбрит, лет сорока, серые глаза, тонкий нос. Ни шрамов, ни примет. Говор чисто столичный, так только в Верхнем замке цедят, когда с челядью говорят. Он этот пакет достал, на стол положил и пальцем прижал. Сказал: «Передай своему мастеру. Игрушки для портовых воров нам неинтересны. Нам нужна тяжелая боевая охрана. Автономная. Способная переломать хребет десятку конных копейщиков и не бояться стрел. Срок — четыре луны, к началу лета. Если возьмется — пусть вскроет печать и передаст через Весс слово „Согласен“. Если струсит — пусть сидит и ждет, пока его двор пересчитает коронная стража».

В каморке повисла тишина.

С фитиля сальной плошки с тихим треском сорвалась черная копоть. За стеной капала с крыши талая вода: кап… кап… кап...

Я взял со стола сапожный нож с тонким, как бритва, лезвием, поддел край черного сургуча. Печать хрустнула, рассыпавшись мелкой смоляной крошкой.

Внутри лежал один-единственный лист тонкого, великолепно выделанного пергамента. Не дешевая бумага цеховых канцелярий — на таком пергаменте в Ардене писали только королевские эдикты и тайные военные контракты.

Текст был выведен четким, сухим почерком без единой завитушки:

«Тяжелая охранная единица.

Задачи: сопровождение особо ценных грузов на пересеченной местности, удержание позиций при внезапном нападении, ликвидация живой силы противника в тяжелых доспехах.

Условия: автономность хода не менее пяти лиг без смены питания. Устойчивость к арбалетному и копейному бою. Способность распознавать периметр охранения и уничтожать любые цели, пересекшие границу без опознавательного знака.

Оплата: триста шестьдесят золотых крон. Двести сорок — в обеспечение закупки материалов и работ, передаются доверенному лицу в течение трех дней. Сто двадцать — по факту полевых испытаний на полигоне заказчика.

В случае передачи технологии, чертежей или дубликата третьим лицам — контракт аннулируется вместе с исполнителем».

Я медленно опустил лист на стол.

Вот оно. Логическое завершение всех наших речных опытов.

Выдра Торна, сторож Кросса, буксир Дорна… Мы думали, что аккуратно щупаем серый рынок, прикрываясь гномами и ночными тенями. А за нами просто наблюдали. Считали скорость, оценивали надежность и ждали, пока мастер на Медном ряду докажет, что его поделки не рассыпаются от первого удара.

И теперь пришли за настоящим оружием.

Триста шестьдесят золотых.

На эти деньги можно было купить половину квартала от набережной до Кожевенного тупика. Можно было выкупить целый ряд таких усадеб, засыпать подвалы сортовой бронзой и нанять целую роту наемников.

Но в этой бумаге не было имени. Не было адреса. Был только приказ и глухая, ледяная угроза в последней строке.

Заказчик не хотел покупать тележки. По тексту заказа ему требовалась настоящая боевая единица — такая, каких я в Керне еще не видел. И как только он ее получит…

— Вельт… — Рог подался вперед, вцепившись пальцами в край стола. — Скажи, что ты не откажешься. Они же нас в протоке утопят, если мы назад пергамент швырнем!

— Я не собираюсь швырять его назад, — глухо ответил я. — Но и в петлю я головой не полезу.

Я посмотрел на взыскателя тяжелым взглядом:

— Ты понимаешь, что произойдет, когда мы отдадим им готового голема?

Рог моргнул:

— Нам отвалят сто двадцать золотых…

— Нам перережут глотки, баран. Либо посадят на цепь в сыром подземелье, чтобы мастер Вельт до конца своих дней клепал таких же болванов для их личной армии. Людям, которые выкладывают три сотни крон за одну повозку, свидетели не нужны. И свободные мастера за забором им тоже не нужны.

Рог побелел. Его щеки мелко затряслись:

— И… и что делать?

— Брать деньги, — я провел ладонью по пергаменту. — Потому что отказ сейчас — это визит коронной стражи уже завтра к вечеру. Но играть мы будем по моим правилам.

Я свернул лист, спрятал во внутренний карман куртки:

— Одевайся. Идем к Маре.

На пятом пирсе ветер свистел сквозь щели пакгаузов, поднимая со льда колкую, мокрую крупу.

В конторе Мары Весс железная печурка гудела вишневым жаром. Сама контрабандистка стояла у верстака, очищая длинным шкерочным ножом замерзшую тушку налима. Рыбья чешуя летела в жестяное корыто.

Когда я бросил на край доски вскрытый пергамент с разорванной черной печатью, нож в руке женщины замер.

Она опустила рыбу. Не вытирая окровавленных пальцев, кончиком лезвия развернула свиток. Пробежала глазами строчки. Затем медленно подняла взгляд — серые, жесткие глаза сузились до ледяных щелок:

— Ключ в кольце… Значит, до тебя добрались.

— Ты знаешь этот знак? — спросил я, садясь на бочонок.

— Знака я не знаю, — Мара вернулась к рыбе, с хрустом перерезав хребет. — Но людей с такими повадками в Керне всего двое или трое. Это не купцы. Купец начнет торговаться за медь и требовать задатком десятую долю. Это аристократия из старых домов. Та, у которой собственные егеря в лесах и свои люди в закрытых оружейных мастерских. Они никогда не ставят гербов на грязных сделках.

Она швырнула рыбу в бадью, вытерла нож о холщовый фартук:

— Двести сорок золотых аванса. Реннар, это не просто заказ. Тебя на поводок берут.

— Знаю, Мара. Поэтому цепь остается жесткой.

Я наклонился к столу:

— Ты — единственный канал. Деньги принимаешь ты. Никаких казенных чеков, только полновесное золото и серебро мелкими слитками и ходячей монетой. Передачу разбиваешь на три части, через разные причалы, чтоб на таможне хвост не встал. Твоя доля — десять золотых крон чистыми.

Мара прищурилась, сплюнула табачный лист:

— Мало. За такой груз на виселицу идут без суда. Двенадцать. И Рогу — четыре, чтоб пасть зашил и в кабаках сидел тихо, как мышь под веником.

— По рукам, — я даже не стал спорить. — Шестнадцать крон посредникам. Но условие одно: заказчик видит только тебя. Если ко мне на Медный ряд сунется хоть один вестовой от этих господ — я глушу ядро, бросаю раму и ухожу со двора. Они должны получить готовую машину на твоем закрытом пирсе. В железном ящике, заклепанном намертво. Без чертежей. Без пояснений. Завели, проверили ход, ударили по мишени — забрали.

— А если вскрыть захотят? — Мара криво осклабилась. — Господа любопытные. Разберут по винтику, срисуют твои каналы в камне, а потом скажут, что так и было.

— Целым не разберут, — холодно ответил я. — Сердечник будет закрыт так, что грубое вскрытие разрушит тонкую настройку каналов. Они получат работающую машину. Но не готовую инструкцию, как сделать вторую.

Мара помолчала, оценивающе оглядела меня с головы до ног, словно видела впервые:

— Злой ты мужик, Вельт. Правильный. Ладно. Завтра ночью на дальнем пакгаузе приму первую сотню. Переправлю к тебе на подводах под видом котельного листа.

Она взяла пергамент, поднесла край к открытой дверце печурки. Пламя жадно лизнуло вощеный угол. Черная смола зашипела, пергамент свернулся черной трубкой и осыпался серым пеплом на раскаленные угли.

Сделка была заключена.

На обратном пути мокрый туман сгустился так, что фонарей на набережной не было видно в десяти шагах.

Рог плелся позади, испуганно вздрагивая от каждого всплеска воды у причальных свай. А я шел, мерно отмеряя шаги по чавкающей грязи, и в голове уже крутились жесткие, безжалостные инженерные расчеты.

Двести сорок золотых.

Для обывателя это была гора сокровищ. Но для инженера, перед которым стояла задача построить автономный боевой комплекс с нуля, эта сумма таяла на глазах, превращаясь в скудный, натянутый до предела бюджет.

Заказчик требовал машину, способную держать стрелы и ломать строй.

Это значило: масса не меньше тридцати пудов. Броневые листы кованого железа толщиной в палец. Опорные шарниры из тяжелой легированной бронзы — не покупной мусор от Куппа, а лучший металл первого переплава, закаленный по моей собственной технологии. Мощнейший привод. Новая кинематика. Крупногабаритный кристалл не ниже второй категории, способный держать десятки контуров одновременно...

И самое главное.

Я не собирался строить одну машину.

Строить один экземпляр боевого голема для неизвестного, смертельно опасного заказчика было чистым самоубийством.

Если я отдам им единственную машину — я останусь с пустыми руками. Безоружным мастером посреди двора, куда в любой момент могут прийти те самые «господа», чтобы зачистить концы.

Мне нужен был дублер.

Два корпуса.

Один — на сдачу, строго по контракту, запертый на срывные штифты, с ограниченным ресурсом и слепым исполнительным контуром.

Второй — здесь. В глубокой испытательной камере под Берраном. Мой собственный исследовательский резерв. Моя страховка. Машина, на которой я буду отрабатывать зрение, испытывать предельные нагрузки, доводить новые сплавы и в которую залью ту самую драгоценную эфирную ртуть.

Если заказчик решит прийти за моей головой — его должна встречать точно такая же сталь.

Но два корпуса удваивали все.

Двойной расход сортовой стали. Двойной комплект осей. Двойная масса бронзы. Десятки мерных бочек древесного угля для малой литейной. Оплата литейщиков. Дополнительное жалование людям Харна, которым придется держать периметр втрое жестче...

Аванс перестал быть богатством еще до того, как первая монета легла в карман. Он превратился в горы сырья, которые нужно было перелопатить за четыре коротких месяца.

На рассвете мастерская проснулась под монотонный шум мартовского дождя.

Я зашел в конторку Савы. Женщина уже сидела за столом, накинув на плечи шаль, и подбивала итоги вчерашнего расхода на овес для караульных лошадей.

Я положил перед ней кожаный кошель, в котором тускло звякнули двадцать золотых крон — мой личный резерв, вытащенный из потайного ларя.

Сава подняла голову, посмотрела на золото, затем на меня:

— Откуда?

— Пришел крупный заказ, Сава. Через портовые склады.

Она не ахнула. Лишь прищурилась, положив ладонь на раскрытую книгу:

— На что?

— Тяжелые транспортные рамы повышенной прочности. Для рудников дальнего перевала. Заказ срочный, до начала лета. Нам нужно заложить сразу две платформы.

Сава молчала несколько секунд, вчитываясь в мое лицо. Она была слишком умна, чтобы верить в «транспортные рамы» за такие деньги, но у нее хватило выдержки не задавать лишних вопросов.

— Бюджет? — коротко спросила она.

— Семьдесят золотых крон только на первую закупку металла и угля. Золото начнет поступать со складов Мары частями с завтрашнего дня. Никаких долговых расписок. Берешь расчет наличными.

Сава медленно выдохнула, взяла перо:

— Семьдесят крон… Ты понимаешь, Реннар, сколько это железа? Это восемь тяжелых возов сортового проката. Четыре подводы с медью. Десять бочек масла для закалки. Наш двор встанет намертво! Купцы на Медном ряду только об этом и будут трепаться. Литейщики у моста шеи свернут, глядя, сколько угля мы жжем!

— Пусть треплются, — отрезал я. — Скажешь, что Арвейны расширяют контракт на карьерные шестиноги. Это никого не удивит: рудники открываются после схода снегов, всем нужны телеги. Но закупки дроби. Медь бери у Куппа, железо — через северные склады Мары, уголь — у трех разных возчиков. Никаких крупных партий в одни ворота.

Сава скрипнула пером, делая первую запись:

— Сделаю. Харну надо добавить на людей. Если во дворе будет лежать металла на сотню крон, его семерых клинков не хватит.

— Добавь. Пусть наймет еще двоих на ночную смену.

Я вышел во двор и направился к старой кузне.

Орин стоял у распиловочных козел, обтесывая массивный комлевой брус ясеня. Стружка с хрустом летела под ноги. Йел в углу аккуратно собирал щепу в железное ведро.

Я подошел к столяру, развернул на крышке верстака большой лист плотной бумаги, прижал углы напильниками.

Орин вытер рукавом лоб, бросил тесло, прищурился на чертеж.

С минуту он смотрел молча. Потом почесал бороду, наклонился ближе, и брови его медленно поползли вверх:

— Это… это что за мастодонт, мастер?

На чертеже был остов совершенно новой машины.

Не приземистая дубовая тумба рабочего голема.

Широкий, мощный торс на четырех шарнирных конечностях с низким центром тяжести, с вылетом плечевых узлов под тяжелое бронирование. Составная рама: внутренний каркас из мореного ясеня, зажатый между двумя продольными коваными швеллерами с косыми распорками. Двойной шарнир бедра. Посадочные места под массивные бронзовые вкладыши диаметром в три вершка.

— Это новая ходовая, Орин, — сказал я. — Расчетная масса готовой единицы — от тридцати пяти до сорока пудов. Нагрузка на ось — полтора пуда на квадратный дюйм опоры. Скорость — шаг быстро идущего человека. Устойчивость к опрокидыванию — под углом до тридцати градусов.

Орин тяжело хмыкнул, ткнул заскорузлым пальцем в узел подвески:

— Сорок пудов… На таких рычагах? Мастер Реннар, ты в своем уме? Дерево такой излом не удержит! При первом же спуске в овраг сухожилия из сыромятины лопнут, а дубовый шип срежет, как репу!

— Поэтому шипов не будет, — я показал на разрезы. — Все основные балки собираются на сквозных стальных шпильках с пружинными шайбами. Дерево берем только пареный комлевой граб, проваренный в дегте с канифолью. Снаружи рама обжимается коробчатым железом. А шарниры мы с Тилем отточим из нашей закаленной бронзы.

Столяр долго смотрел на чертеж, шевеля губами и прикидывая в уме пропилы. В его глазах прежний испуг медленно уступал место въедливому, мрачному азарту старого ремесленника, которому бросили вызов:

— Дело говоришь… Коробчатое железо излом удержит. А на поясницу надо не свинцовый маятник ставить, как на подсобнике, а двойную витую пружину из полосовой стали. Чтоб корпус при крене сам себя назад отпружинивал.

Он поднял на меня тяжелый, немигающий взгляд:

— Кому ладим-то? Арвейны для забоя такую дуру просили?

— Заказ закрытый, Орин. На рудники дальнего предела. Имя купца тебе знать не надо, мне — тоже спокойнее. Главное запомни: мы собираем не одну раму.

Столяр моргнул:

— А сколько?

— Две. Абсолютно одинаковые. До последнего болта.

Орин оперся о верстак, тяжело выдохнул:

— Две… Мастер, да мы на одну такую тушу месяц горбатиться будем! Тут кузнечной работы — железа не обдерешься! Тиль от токарного станка вообще не отойдет!

— Значит, наймем еще одного кузнеца на черновую поковку, — отрезал я. — Обычные полосы пусть кует кузнец у моста. Чистовую сборку и подгонку делаешь ты. Времени — четыре луны. За каждую собранную раму получишь сверх платы по две золотые кроны.

У столяра дернулась щека. Четыре золотые монеты за четыре месяца — для вольного плотника это были сумасшедшие деньги.

— По две кроны, говоришь… — Орин сплюнул на ладони, потер их с сухим скрипом. — Ладно. Сладим. Если железо подвезут без задержки — кости лягут, а рамы я вытешу. Йел, бросай ведро! Тащи угольник и мерную рейку, будем стапель размечать!

К вечеру дождь прекратился, но небо над Керном оставалось черным, низким, словно нависший потолок шахты.

Я стоял на крыльце жилого флигеля, глядя во двор.

Под навесом горел яркий фонарь. Орин и Тиль уже вбивали в мерзлую землю тяжелые дубовые брусья — основу под будущий сборочный стапель. Стучали топоры, звенело железо. На дозорном помосте молча переступал с ноги на ногу Вейн, кутаясь в мокрый серый плащ.

Подворье менялось.

Оно больше не было тихой мастерской, чинившей оси для арвейнских телег и продававшей редкие штучные поделки через портовые закоулки.

С сегодняшнего дня мы вступали в другую лигу.

В лигу, где крутились сотни золотых крон, где заказчики не ставили подписей, а за ошибку расплачивались не штрафом, а жизнью. Впереди были горы раскаленного металла, бессонные ночи над кристаллами, едкий дым литейной и неизбежные чужие глаза, которые начнут считать каждый наш шаг.

Я опустил руку в карман куртки.

Пальцы нащупали холодную, гладкую поверхность латунного пенала, в котором лежала первая проверенная капсула жидкого накопителя.

Заказ был принят, и мастерская уже менялась под его весом.

Я повернулся и пошел вниз, по пологому булыжному пандусу в темную пасть подвала. Туда, где за тяжелыми свинцованными дверями ждала своего часа каменная испытательная камера.

Глава 16

Два соединенных двора гудели, как корабельная верфь в разгар навигации. Под длинным навесом, который Орин на прошлой неделе удлинил еще на четыре сажени, на тяжелых дубовых стапелях стояли два остова.

Две одинаковые, чудовищные рамы.

Каждая — в два с половиной аршина шириной, с мощными продольными балками из пареного граба, зажатыми между коваными железными швеллерами. Снизу, словно согнутые лапы гигантских пауков, к рамам крепились шарнирные узлы шасси. Двойные суставы, рассчитанные на динамический удар в сорок пудов железа и камня.

Один корпус стоял ближе к выезду — для людей с черной печатью.

Второй, заложенный на два пальца шире и глубже, прятался в дальнем углу под брезентовым пологом — мой собственный дублер. Тот, о котором на улице не должен был знать ни один человек.

Я стоял на крыльце жилого флигеля с глиняной кружкой взвара в руке, слушая, как живет это новое, непривычно огромное хозяйство.

У малой кузни Беррана звенели молоты.

Там работали трое пришлых. Старый кузнец Дрен — угрюмый, глуховатый мужик с кривой губой, которого Орин вытащил из припортовых трущоб, — и двое плечистых молотобойцев в сыромятных фартуках. Они не лезли в сборку. Они даже не знали, зачем нужны гнутые полосы котельного железа, которые они с утра до ночи отковывали по моим лекалам. Для них это был просто тяжелый казенный заказ на рудничные крепи: нагрел полосу, осадил край, пробил квадратные отверстия под стяжные болты, бросил в корыто с окалиной.

— Четвертую бери! — рявкал Дрен, утирая засаленным рукавом закопченный лоб. — Не спи, сопля, полоса остынет!

А над всеми ними, прихрамывая и опираясь на березовый посох, вышагивал Орин.

Столяр преобразился. Получив реальную власть над сборкой и твердое обещание четырех золотых крон за две сданные рамы, он гонял работников так, словно сам был цеховым старшиной. Его зажившая рука работала уверенно, на поясе покачивался плотницкий топор и латунный складной аршин, а голос перекрывал звон наковален:

— Дрен, кривоглазый черт, ты куда полвершка припуска дел?! Я тебе лекало из жести для чего резал? На суп пустить?! Перековывай, чтоб ему пусто было! У меня швеллеры в распор не встанут!

Кузнец огрызался, сплевывал под ноги, но полосу в горн совал без лишних споров.

В этом хаосе железа, стружек и конского навоза я больше не стоял у каждого винта.

Если бы я попытался сам пилить брусья, сверлить швеллеры и стоять у наковальни, два корпуса похоронили бы меня под собой за две декады. Мастерская выросла из ремесленного закутка. Она стала заводом.

Орин держал геометрию дерева и железа. Тиль дневал и ночевал у токарного станка, снимая чистовую стружку со ступичных втулок и нарезая упорную резьбу на стяжках. Парень повзрослел на глазах: под глазом темнел свежий след от сорвавшегося ключа, пальцы загрубели от машинного сала, но калибры он держал так, что ни одна деталь не уходила в брак.

Харн Брейс перестроил охрану.

На полученные из аванса деньги он нанял еще двоих бойцов — бывших городских стражников с длинными руническими алебардами. Теперь у ворот постоянно дежурили трое, на дозорном помосте под крышей непрерывно крутил головой Вейн, а вход во второй двор перекрывал глухой деревянный шлагбаум с железными шипами. Пришлые кузнецы дальше наковальни шагу ступить не могли: Корм с глефой на плече провожал их даже до нужника.

А снабжением безраздельно правила Сава.

Дверь конторки скрипнула, и из нее вышел старый каретник Берран.

Старик был в лучшем суконном плаще, держал в руках кожаный футляр с бумагами и мелко семенил к выходу, испуганно косясь на грохочущие наковальни и приземистые рамы на стапелях.

Следом вышла Сава.

Лицо женщины было спокойным, почти отрешенным, но в уголках плотно сжатых губ тлело глухое торжество. В руке она держала лист пергамента с разломанной сургучной печатью магистрата.

— Всё, — негромко бросила она, подходя ко мне на крыльцо. — Четырнадцать золотых крон Берран пересчитал до полушки. Закладная снята. Городской писарь внес запись в книгу: второй двор, дом, конюшня и навесы отныне числятся за мастерской Вельтов без долгов и обременений.

— Быстро он, — я отхлебнул взвар.

— А чего тянуть? — Сава сухо усмехнулась. — Он как увидел, сколько железа во двор завозят и сколько людей с мечами у ворот стоит, сам чуть ли не бегом в магистрат побежал. Боялся, что мы передумаем или его ненароком под навесом молотом пришибут. Теперь мы здесь полные хозяева.

Она перевела дыхание, раскрыла деревянную дощечку с накладными:

— Теперь по железу. За вчера и сегодня пришло четыре подводы сортового швеллера с дальних складов Мары. Приняла. У Куппа забрали три пудовых прутка меди первого переплава — старик чуть не плакал от жадности, но цену удержала. Пять бочек березового угля стоят в сухом сарае. Но, Реннар…

Она подняла на меня тяжелый, проницательный взгляд:

— На набережной шепчутся. Возчики треплются по харчевням. Говорят, на Медном ряду строят то ли осадные башни для пограничной стражи, то ли новые рудничные дробилки. Слухи ползут. Долго мы такой завоз шито-крыто держать не сможем.

— Долго и не надо, Сава. Четыре месяца. Сдадим заказ — дым спадет. Занимайся углем. А мне пора вниз.

Я поставил кружку на перила и направился к пологому булыжному пандусу, ведущему в подвал под домом Беррана.

В испытательной камере стоял густой каменный холод.

Здесь не было слышно ни криков Орина, ни грохота молотов Дрена. Толща сводов отсекала мир начисто. На подвесных железных цепях ровно горели три масляные светильни, бросая желтые блики на полированный базальт центрального верстака.

На верстаке лежала главная техническая головная боль последних трех дней.

Главный опорный палец тазового шарнира.

Тяжелый стальной цилиндр толщиной в три пальца и длиной в пол-аршина, выточенный Тилем из куска лучшей углеродистой стали. Рядом темнела толстостенная бронзовая втулка — ответная часть узла.

Этот узел должен был держать весь вес корпуса. Сорок пудов брони, дерева и камня, умноженные на динамику шага.

Вчера мы провели контрольное испытание первого чернового образца под ручным копровым прессом. Результат вышел паршивым.

Обычная цеховая закалка не работала: если закалить стальной палец до звона в льняном масле, он становился твердым, но хрупким, как стекло. При боковом ударе копра в пятьдесят пудов палец просто срезало пополам с сухим хрустом. А если оставить сердцевину мягкой и сделать обычный отпуск — бронзовая втулка под постоянной вибрацией за два часа выгрызала на зеркале металла ступенчатые задиры, разбивая круглое посадочное гнездо в овальную дыру.

Детали требовалась броня снаружи и живая, упругая вязкость внутри.

Плавный, идеальный градиент.

Раньше, на простых втулках рабочего, я делал это через Печать. Садился, прижимал ладонь, гнал поток сквозь родовые кольца.

Но сегодня объем металла был другим. Это был не тонкий вкладыш весом в полфунта, а сплошная трехфунтовая стальная болванка.

Я зажал деталь в массивные тиски. Снял кожаную перчатку.

Положил правую ладонь на торец стального цилиндра.

Печать отозвалась привычным, знакомым гулом. Сухой жар ударил по костям кисти. Я прикрыл глаза, вошел восприятием в глубь кристаллической решетки стали.

Картина открылась сразу.

Углеродистая сталь внутри выглядела как хаотичное нагромождение кристаллов железа, пересыпанных твердыми чешуйками цементита. Поток из Печати пошел вперед — широкий, тяжелый, накачивая металл.

И в ту же секунду я почувствовал знакомый затык.

Печать на коже вздулась. Жар в центре ладони стал злым, колющим.

Родовой знак работал как узкая глиняная форсунка, в которую пытались протолкнуть струю кипящей смолы под давлением в сотню атмосфер. Энергия из моего ядра рвалась наружу, но на самой границе кожи и стали половина импульса просто разбивалась о сопротивление интерфейса!

Кожа горела. В нос ударил слабый запах паленого рога.

А в металле… В металле от этого грубого, рваного давления кристаллы на поверхности начали смыкаться рывками, образуя перекаленные, ломкие корки с внутренними напряжениями.

Я открыл глаза, отдернул руку.

Тяжело дыша, вытер взмокший лоб левой ладонью.

Ладонь пульсировала тупой болью. На поверхности пальца остывал белесый, микроскопический след термического удара — брак. Если пустить этот вал на весь объем, Печать сгорит раньше, чем я уплотню верхний слой.

«Хватит, — зло подумал я, растирая саднящую кисть. — Довольно жарить собственное мясо».

Я вспомнил тот опыт с кварцитом, когда впервые отпустил напор и слушал камень.

Печать явно не была самим источником силы. Скорее — привычным предохранителем и переходником. Зачем и для кого ее когда-то придумали, я не знал. Но если поток можно удержать собственной волей… зачем каждый раз проталкивать его через узкое место?

Я снова подошел к тискам.

Положил на холодную сталь кончики пальцев левой руки — той, где не было никакой Печати. Чистая, мозолистая кожа земного инженера.

Сначала ничего не произошло. Металл оставался просто куском холодного железа.

Я выровнял дыхание. Опустил плечи.

Сбросил все наносное, сосредоточившись на той глубокой, горячей пульсации, которая жила глубоко под ребрами — в моем собственном источнике.

Я не стал толкать силу в правую руку.

Я представил, как поток поднимается по ключице, перекатывается через левое плечо, скользит по сухожилиям предплечья и выходит прямо сквозь подушечки пальцев. Не через нарисованные кольца. Напрямую. Сквозь плоть.

Внутри щелкнуло.

Ощущение было диким, пугающим.

Словно я сунул пальцы в ведро с ледяной родниковой водой, по которой пропустили слабый электрический ток. Руку прошило мелкой, острой дрожью от кончиков ногтей до самого локтя. Пальцы мгновенно онемели.

Но в следующее мгновение мир преобразился.

Пропал барьер!

То, что через Печать казалось мутной, размытой кашей, открылось с пугающей, бритвенной резкостью.

Я почувствовал структуру стали так, словно сам уменьшился до размеров пылинки и шагнул внутрь этого монолита.

Каждая пора, каждая неоднородность, каждая линия внутренних напряжений, оставленная обработкой.

Исчез тот грубый барьер, который через Печать превращал половину усилия в жар. Энергия шла тоньше и послушнее. Потери не исчезли совсем, но впервые я чувствовал, куда именно уходит вложенная сила.

Я направил волю к поверхности пальца.

Слой толщиной в полмиллиметра.

Структура поверхностного слоя начала мягко, послушно перестраиваться, становясь плотнее и тверже. Поверхность оставалась ровной и цельной. Металл не кипел — он уплотнялся, словно глина под руками скульптора.

А под этим твердым, как алмаз, панцирем я сознательно оставил слой плавного перехода: упругие, вытянутые зерна, способные пружинить и гасить страшные удары копра. Сердцевина осталась сырой, вязкой, живой.

Это требовало колоссального, выматывающего напряжения воли.

Через десять минут прямого контакта у меня звенело в затылке, а перед глазами плыли белые круги. Контролировать поток без внешнего стабилизатора было все равно что удерживать на весу двухпудовую гирю на вытянутой руке. Малейшая потеря концентрации — и связь оборвется.

Но результат…

Когда я выровнял последний переход на посадочном пояске и плавно пережал ток, я отдернул руку и покачнулся.

Пришлось опереться о базальтовый край верстака, чтобы не осесть на пол.

Ноги были ватными. Во рту стоял привкус соли.

Я поднес левую ладонь к глазам.

Кожа была бледной, прохладной. Ни единого ожога. Ни малейшей припухлости.

А в тисках лежал готовый стальной палец.

Металл приобрел глубокий, матовый, темный отлив — цвет полированного базальта.

Я взял трехгранный личной напильник, прижал к зеркалу детали и с силой провел вдоль оси.

Сталь запела на чистой, хрустальной ноте.

Напильник соскользнул со свистом, словно прошелся по стеклу. На поверхности не осталось даже следа.

Затем я вынул палец из тисков, положил на свинцовую наковальню и со всей силы опустил полуторапудовую кувалду на выступающий край.

Бум!

Звон ударил по ушам.

Палец спружинил, свинцовая подкладка смялась, но сталь выдержала. Ни трещины. Ни скола. Ни малейшей деформации.

Внутренняя вязкость погасила импульс, а внешняя корка даже не поцарапалась.

Я стоял в тишине подвала, вытирая пот со лба, и внутри меня медленно, тяжело поднималось осознание того, что произошло.

Я мог работать напрямую.

Без родового клейма. Без потерь. С точностью, которая местным магам даже не снилась.

Да, это было адски тяжело. Прямой контакт меньше грел переход, но требовал такой сосредоточенности, что делать так каждую гайку было невозможно. Для грубой, простой работы Печать все еще оставалась удобной страховочной рукоятью.

Но там, где требовалась предельная прочность… там, где решалась жизнь машины… я больше не был слеп.

Я обработал второй палец, затем обе бронзовые вкладыши, доводя зеркало скольжения до оливковой брони. На все ушло три часа и половина суточного запаса сил.

Уложив четыре остывшие детали в деревянный лоток, я запер испытательную камеру и поднялся наверх.

На стапеле под навесом Орин как раз выверял соосность проушин левого бедра на первом корпусе.

Столяр ругался, тыча пальцем в кривой чугунный угольник, пока Тиль осаживал упорную планку медной киянкой.

Я подошел, опустил лоток на верстак:

— Ставь шарниры, Орин.

Столяр обернулся, вытер руки о фартук, взял темный стальной палец.

Поднес к свету. Повертел в узловатых пальцах. Провел ногтем по темному зеркалу.

Его брови медленно сошлись к переносице:

— Это… это как? Ты же его не калил в горне. Дрен мне клялся, что ты углей не брал.

— Солевой отпуск по особому рецепту, — спокойно соврал я, глядя ему прямо в глаза. — На холодных квасцах.

Орин достал из кармана напильник, черканул по фаске. Инструмент отскочил со звоном. Столяр хмыкнул, прищурился на меня с тем глубоким, немым подозрением старого мастера, который видит невозможное, но не может подобрать слова:

— Соли, говоришь… Ну-ну. Кар-даровские гномы за такой «солевой отпуск» тебе бы бороду золотом обшили. Ладно, мастер Реннар. Твое дело — секреты прятать, мое — чтоб рама стояла.

Он приладил палец к проушине.

Деталь вошла в бронзовую втулку с мягким, плотным шелестом притертого металла — с зазором в полволоса, без малейшего перекоса. Орин затянул корончатую гайку, качнул тяжелый дубово-стальной рычаг бедра.

Шарнир ходил плавно, бесшумно, держа сорокапудовый вынос так, словно висел на воздухе.

— Держит… — выдохнул Тиль, благоговейно глядя на узел. — Клянусь наковальней, держит намертво!

— Держит, — столяр довольно огладил бороду. — Теперь за вторую раму примемся. До темна оба бедра выставим.

К вечеру работы стихли.

Дрен со своими молотобойцами ушел в припортовый кабак. Корм задвинул тяжелые засовы на главных воротах. В конторке Сава сводила приходные книги при свете единственной свечи.

Я стоял посреди подворья между двумя готовыми остовами.

Темные силуэты рам высились на дубовых стапелях, ощетинившись стальными швеллерами и массивными рычагами конечностей.

Механика была готова.

Мы переломили эту задачу. Мы нашли людей, распределили металл, закрыли долг перед Берраном и научились собирать узлы, способные нести колоссальную нагрузку. Моя прямая доводка решила вопрос прочности. Орин гарантировал геометрию.

Но прямо сейчас, глядя на эти две тяжелые, неподвижные туши, я чувствовал, как внутри сжимается ледяной узел новой тревоги.

Я подошел к верстаку, где лежали три стандартных дымчатых кварцита четвертой категории, доставленные Нессом для будущей настройки.

Взял один в ладонь.

Обычный камень. Мутные сланцевые прожилки. Неоднородная решетка. Узкие, петляющие силовые русла, едва способные выдержать переключение трех простых режимов на нашем рабочем големе.

Я посмотрел на сорокапудовую боевую раму.

Чтобы заставить эту махину не просто шагать по красной черте Савы, а удерживать равновесие на камнях… видеть цели через оптику… наводить оружие… прикрывать углы…

Обычный покупной кристалл захлебнется на первой же секунде.

Его разорвет внутренним давлением от встречных контуров. Он просто рассыплется в серую пыль, как только сложность задачи превысит простую подачу бревна.

Глава 17

В подвале пахло горелым воском, едкой кислой пылью и битым стеклом.

Звук был коротким, сухим и гадким — словно в тишине с размаху наступили сапогом на тонкую фарфоровую чашку.

— Гаси! — хрипнул Тиль, отскакивая от верстака и заслоняя лицо предплечьем. — Мастер, клеммы руби!

Я не стал дергать рубильник. Я просто выдернул медный штырь главного заземления.

Контур с визгливым щелчком разомкнулся. В полумраке испытательной камеры коротко полыхнула сизая искра, запахло паленой медью, и тяжелый двухпудовый маховик стенда, покачнувшись на игольчатых опорах, медленно, с натужным скрежетом остановился.

На свинцовой плите лежал расколотый надвое дымчатый кварцит третьей категории — отборный, плотный, купленный у Несса за полновесную золотую крону.

Камень лопнул аккуратно по диагонали. Из косого излома сочился тонкий, едва заметный белесый дымок, а на сколе отчетливо темнела тонкая, как волос, сланцевая жилка, вокруг которой минерал превратился в серую рыхлую труху.

Тиль опустил руки, тяжело перевел дыхание и вытер рукавом взмокший лоб, размазав по щеке черную графитовую смазку:

— Третий… — голос подмастерья сорвался на сип. — За четыре дня — третий камень, мастер Реннар. И ведь втулки не люфтят, Орин лично лапы притирал, я сам балансир на два волоса выставил! Пока гоняем один привод — шепчет. Подключаем оптику — тянет. Но как только заводим встречный контур на пружины поясницы, чтоб он при крене не падал…

Парень со злостью пнул пустой ящик из-под угля:

— Треснул! Будто по нему молотом приложили!

Тяжелая дубовая дверь в коридор со скрипом отворилась, и в камеру вошла Сава.

Женщина даже шали не сняла — зашла прямо со двора, пахнущая сырым мартовским ветром и лошадиным потом. Под мышкой она держала плоскую приходную книгу, заложенную гусиным пером. Окинула взглядом развороченный стенд, дымящийся обломок кварцита на свинце, затем подняла на меня строгий, немигающий взгляд:

— Еще один?

— Еще один, Сава, — я взял обломок камня пинцетом, взвесил на пальцах. Минерал был обжигающе горячим.

— Несс прислал записку, — ровно, без упрека, но с той ледяной отчетливостью, от которой у любого приказчика свело бы челюсти, произнесла она. — Кварцитов третьей категории нужного размера на складах больше нет. Выгребли все. Если заказывать с южных приисков — ждать полторы луны, и за штуку просят уже не крону, а полторы, потому что коронные арсеналы скупают тяжелые кристаллы для замковых установок. А вторая категория… за чистый морион весом в два кулака перекупщики на Верхней набережной требуют четыре золотые монеты.

Она постучала ногтем по переплету книги:

— Четыре золотых за один камень, Реннар. А нам нужно два готовых ядра — на клиентскую раму и на нашу. Если мы и их расколем на этом верстаке, аванс начнет таять быстрее, чем мы успеем заклепать швеллеры.

— Знаю, Сава.

— Если знаешь — скажи, что заказывать, — она повернулась к выходу. — Орин на стапеле закончил навеску правого колена на первом корпусе. Дрен отковал вторую партию броневых полос. Металл готов. Дерево готово. Все ждут, когда ты дашь сердце.

Она вышла, плотно притворив за собой тяжелую дубовую створку.

В подвале снова повисла гулкая, давящая тишина.

Тиль молча сметал волосяной щеткой осколки кремния со станины.

— Иди наверх, Тиль, — негромко сказал я, не оборачиваясь. — Помоги Орину выставить диагонали на заднем мосту. До вечера к стенду не подходи.

Парень поднял голову, хотел что-то сказать, но наткнулся на мой взгляд, сглотнул и молча кивнул:

— Понял, мастер. Если понадоблюсь — я на стапеле.

Дверь щелкнула. Я задвинул оба тяжелых железных засова, опустил дубовый брус и остался в испытательной камере один.

Я подошел к верстаку, сгреб разбитые половинки минерала и бросил их в глиняную плошку.

Орин и Тиль построили великолепную механику.

Сорокапудовый остов Галеона на широких четырехлапых опорах был шедевром местной прикладной кинематики. Пареный граб держал изгиб, коробчатые швеллеры гасили кручение, а мои закаленные без Печати стальные пальцы в шарнирах ходили так мягко, будто купались в шелку. Железо и дерево были готовы бежать, нести броню, держать удар копейного тарана.

Но механике нужно было управление.

На примитивном подсобнике стояла дубовая трехпозиционная схема: либо шагай, либо стой, либо крути ворот. А Галеон должен был одновременно контролировать динамический баланс, следить за оптикой, подруливать при крене и подавать импульсы на возвратные пружины поясницы!

Это требовало десятков встречных, пересекающихся потоков.

И вот здесь природа местного минерала уперлась в глухую, непреодолимую стену.

В земной технике этот тупик был знаком каждому грамотному мотористу.

Если ты спроектировал двигатель с высокой степенью сжатия под авиационный бензин высокой очистки, ты не можешь залить в бак прямогонный низкооктановый керосин пополам с песком. Он начнет детонировать. Результат будет один: хороший механизм начнет работать хуже и в конце концов развалится под нагрузкой.

С кристаллами происходило ровно то же самое.

Обычный покупной кварцит третьей категории — это кусок природного камня, выломанный из земной жилы клиньями и кувалдами. В нем миллионы лет спали внутренние напряжения. В нем шли микроскопические прослойки слюды, сланцевая пыль, микропузырьки древних газов и трещины спайности.

Пока я пускал по нему один спокойный силовой ручей — камень терпел.

Но когда в кристалл вошли три встречных импульса высокой частоты, внутри началась чудовищная интерференция. Потоки не смогли разойтись. В точках пересечения на паразитных сланцевых перемычках возник резонансный затор. Энергия мгновенно превратилась в локальный перегрев, камень вздулся изнутри, и кристаллическая решетка разорвала сама себя по плоскости спайности.

Покупать вторую категорию за четыре золотых?

Бессмысленно. Морион был чище, но и в нем сидели те же природные дефекты, просто мельче. Рано или поздно под полной боевой нагрузкой лопнул бы и он.

«Хватит латать дыры, — подумал я, разглядывая расколотый булыжник. — Если ткань рвется по швам, нужно менять не нитки. Нужно ткать другое полотно».

До сегодняшнего дня я относился к кристаллу как электрик относится к готовой печатной плате: брал готовую текстолитовую пластину и лишь процарапывал на ней проводящие дорожки. Менял связи внутри. Выстраивал логику.

Но вчера, когда я отжигал стальной палец бедра, я коснулся металла напрямую — голой левой рукой, без всякой Печати. И сталь послушалась! Кристаллы железа сдвинулись, поглотив углерод и создав монолитную, идеальную решетку.

А что такое кварц?

Тот же материал с собственной внутренней решеткой, которую я уже умел видеть.

Почему я решил, что камень нельзя трогать?

Я достал из потайного шкафчика деревянный ящик с запасом заготовок.

Там лежали четыре необработанных дымчатых кварцита четвертой категории — рядовые рудничные камни, мутные, невзрачные, с кривыми сколами. Сава отдала за них Нессу всего по шесть серебряных тарков за штуку. Потерять их было не жалко.

Я поставил на верстак плоскую чугунную чашу, выстелил дно слоем мелкого сухого речного песка и положил в центр первый камень.

Закатал рукава рубахи. Правую руку с Печатью убрал за спину.

К минералу потянулись пальцы левой руки.

Сначала — ничего. Просто холодный, шершавый булыжник с острыми гранями.

Я прикрыл глаза, глубоко вдохнул сырой подвальный воздух и сбросил все лишнее. Представил, как внутренний колодец под ребрами медленно отворяет свой шлюз.

Поток пошел по ключице, скользнул по левому предплечью и без всякого сопротивления, без ожогов и багровых вспышек, мягкой пульсирующей волной вышел через подушечки пальцев прямо в глубь минерала.

Руку снова прошило тонким, ледяным покалыванием.

Мир исчез.

Внутреннее зрение развернуло объем кристалла с пугающей, микроскопической резкостью.

Это было похоже на замерзший горный водопад, в который вмерзли комья глины, щебень и гнилые ветки. Чистые кремнистые плоскости перемежались хаотичными мутными линзами. На глубине двух вершков зияла клиновидная внутренняя трещина, вокруг которой решетка была скручена в узел запредельного механического напряжения.

«Начнем с трещины».

Я собрал волю в тугую точку и направил концентрированный силовой импульс прямо в расщелину, пытаясь силой сдавить края, сплавить разорванные кремниевые связи воедино.

Щелк!

Звук внутри камня отозвался в виске короткой, острой болью!

Я отдернул руку.

Кварцит в чугунной чаше покрылся сетью мелких молочно-белых трещин, словно кусок льда, на который плеснули кипятком. Внутреннее напряжение не исчезло — от резкого вмешательства оно сдетонировало, разорвав кристаллическую структуру по всей плоскости основания. Камень помутнел, превратившись в бесполезную известковую погремушку.

Брак.

Я сидел над чашей, тяжело переводя дыхание. В затылке нудно звенело.

Ошибка была очевидной: минерал — не вязкая углеродистая сталь. Железо пластично, оно течет под давлением. Кварц тверд и хрупок. Попытка давить на него в лоб вызывает только скалывание.

Его нельзя ломать.

Его нужно отжигать. Растворять дефекты медленно, слой за слоем, давая решетке время перестроиться в устойчивую форму.

Я выбросил испорченный камень в ведро с обломками. Положил в песок второй кварцит.

Снова опустил пальцы левой руки.

На этот раз я не стал бить тараном.

Я пустил энергию широким, мягким фронтом — так прогревают массивную отливку перед ковкой.

Тепло моего источника разлилось по объему камня. Во внутреннем взоре кремнистые узлы начали чуть заметно подрагивать, натягиваться, словно струны.

Я нащупал первую сланцевую линзу — темное пятно посторонней грязи, сидевшее прямо на пути будущего магистрального канала.

Осторожно, едва заметными шагами, я начал смещать напряжение вокруг примеси. Не давить — вытеснять.

Я сжимал чистую структуру вокруг грязной прожилки и медленно выталкивал примесь к нерабочей грани. На освободившемся месте решетка сама стремилась сомкнуться — мне оставалось не мешать ей и удерживать направление.

Это была адская, нечеловеческая работа.

Каждая секунда требовала такой концентрации, будто я шел по натянутой над пропастью проволоке с пудовой гирей на голове. Во рту пересохло, по шее катились крупные капли пота, левую руку ломило от холода прямого контакта. Но я видел, как мутное серое пятно внутри камня медленно растворяется!

Оно не исчезало в никуда — посторонняя грязь тончайшей пленкой оседала на шершавой внешней корке, а сердцевина минерала становилась прозрачной, чистой, словно озерный лед.

Я вел процесс дальше.

Я не пытался перестроить весь булыжник целиком — на это не хватило бы сил десятка магов.

Я работал строго по трассе будущих силовых линий.

Я прокладывал внутри кристалла три параллельные, глубокие «магистрали» абсолютной однородности. Трассы толщиной в соломинку, где кристаллическая решетка была идеальной, свободной от дислокаций и трещин. А между ними я оставлял барьерные зоны повышенной плотности — естественные изолирующие стенки, которые не позволят встречным импульсам пробивать друг друга и вызывать фатальный резонанс.

После долгой, почти непрерывной работы в глазах потемнело.

Силы в груди подошли к критической черте. Я почувствовал ту самую знакомую тошноту, за которой начинался обморок истощения.

«Хватит. Запереть контур».

Я плавно, за десять медленных ударов сердца, снизил накачку, давая перестроенным зонам остыть и зафиксировать новую геометрию. Оторвал онемевшие пальцы от камня.

Рухнул спиной на деревянную стену камеры, сполз по ней на базальтовый пол и замер, жадно глотая холодный воздух.

Пальцы левой руки мелко, непрерывно дрожали. Рука казалась чужой, словно вырезанной из дерева. Но ожога не было. Не было воспаленной багровой кожи, не было пузырей.

Только глубокая, свинцовая мышечная усталость.

Я заставил себя подняться на ноги, подошел к чаше.

Взял камень.

Внешне это был все тот же невзрачный кварцит четвертой категории со сколотым углом.

Но когда я поднес его к масляной светильне, сквозь мутную толщу проступило нечто поразительное.

Внутри камня, словно три стеклянные спицы, впаянные в мутную смолу, тянулись три абсолютно прозрачных, чистых канала. Ни пузырьков. Ни слюды. Идеальные оптические световоды природного кремния, подготовленные принять любую нагрузку.

Основа была создана. Но теперь в эти каналы требовалось подать правильное топливо.

Я пододвинул к себе тяжелый свинцовый ящик, стоявший в нише под наковальней.

Откинул защелки.

На сером войлоке лежала новая, увеличенная капсула.

Я собрал ее три ночи назад, когда понял, что первая малая гильза не потянет шасси Галеона. Это был массивный цилиндр из плотного зеленого змеевика толщиной в три пальца, с латунными торцевыми фланцами на шести упорных шпильках. Внутри стояла толстостенная кварцевая трубка, в которую я перелил часть оставшегося запаса эфирной ртути.

Около двух десятков тяжелых, подвижных капель «живого серебра».

На донце трубки стояла буферная пластина из мориона, отшлифованная Тилем до зеркального блеска.

Капсула была герметична. Она могла удержать внутри чудовищное давление поля.

Но до сих пор я не решался накачать ее на полную мощность.

Потому что закачивать в жидкий накопитель сырую, турбулентную энергию через Печать — значило гарантированно сорвать резьбу на шпильках и превратить подвал в братскую могилу. Жидкость требовала идеального потока.

«Вот теперь это действительно похоже на нормальное топливо», — усмехнулся я про себя, разминая затекшие пальцы.

Я положил левую руку на верхний зарядный ввод капсулы.

Печать на правой руке молчала. Я работал только чистым нутром.

Я пропустил поток через собственный внутренний фильтр, отсекая паразитные всплески, выравнивая частоту колебаний и сглаживая фронт волны.

Это приводило к потерям: добрая четверть моей собственной энергии рассеивалась при таком выравнивании в никуда, уходя слабым теплом в воздух.

Но то, что оставалось…

То, что выходило из кончиков пальцев, было безупречным.

Плотная, абсолютно ламинарная, спокойная струя силы. Ни единого завихрения.

Поток прошел сквозь латунный ввод, скользнул по морионовому буферу и мягко, без удара вошел в толщу эфирной ртути.

И серебряная жидкость отозвалась!

Не было бешеного гидроудара, разорвавшего мою первую медную гильзу. Не было шипения и едкого дыма.

Капли ртути внутри кварцевого капилляра слились в единый тяжелый столбик. Силовые спирали внутри жидкости начали укладываться в плотные, соосные жгуты — ровно, виток к витку, словно стальной трос на барабане лебедки!

Цвет ртути стал меняться: из тускло-серого серебра она налилась глубоким, темным, мерцающим фиолетовым свечением.

Она вбирала заряд.

Капля за каплей. Медленно. Надежно.

Качественно подготовленный поток входил в жидкость без прежних ударов и лишнего нагрева. Эфирная ртуть удерживала заряд спокойнее и плотнее, чем в первых опытах.

Никакого нагрева капсулы. Корпус из змеевика оставался ледяным.

Когда я почувствовал, что предел безопасного объема достигнут, я плавно пережал подачу и разорвал контакт.

На верстаке лежала полностью готовая связка.

Перестроенный кристалл с тремя идеальными магистралями.

И заряженная капсула эфирной ртути — настоящий, долговременный силовой аккумулятор, способный отдавать ровный, чистый ток часами, не требуя моего присутствия.

Я не стал ждать утра.

Поднялся по пандусу во двор. На часах конторки было около четырех ночи.

Небо затянуло плотными синими тучами, моросил мелкий дождь. У ворот мерно скрипели сапоги Корма, на дозорном помосте темнел силуэт Вейна.

В кузне горел тусклый свет — Тиль так и не ушел спать. Парень сидел на колоде возле стапеля первого корпуса, подперев щеку кулаком, и сонными глазами разглядывал сочленения рамы.

Увидев меня, он вскочил:

— Мастер?

— Бери инструмент, Тиль, — я бросил ему связку медных проводников. — Спускайся в подвал. Ставим стенд.

Через десять минут мы стояли над испытательной станиной.

Я лично закрепил новый кварцит в центральном ложе. Подвел к нему клеммы от капсулы со змеевиком. А на выходы подключил всю цепочку: тяжелый чугунный маховик привода, балансировочный маятник поясницы и контрольную оптическую коробку с линзами.

Полная кинематическая схема Галеона в миниатюре.

Та самая, на которой три часа назад вдребезги разлетелся отборный камень третьей категории.

Тиль стоял у рубильника, бледный, с зажатыми в кулаке плоскогубцами:

— Включать, мастер?

— Давай.

Щелк.

Тяжелый контакт вошел в паз.

Я затаил дыхание.

Ни взрыва. Ни треска. Ни запаха паленой слюды.

В тишине подвала раздался тихий, ровный, бархатный гул.

Двухпудовый чугунный маховик стронулся с места мгновенно — без рывка, без малейшего взвизгивания подшипников. Он раскрутился до пятидесяти оборотов в секунду за три удара сердца!

Следом ожил балансировочный маятник: тяжелая свинцовая чушка начала мерно, с пугающей плавностью колебаться на зубчатой рейке, отрабатывая искусственный крен стенда.

А на оптическом блоке ровно, без единого мерцания горели контрольные стрелки проводимости.

Три сложнейших встречных контура работали одновременно!

Потоки не сталкивались. Они неслись по выглаженным мной магистралям внутри камня, разделенные плотными барьерами, не отдавая ни единого грана энергии в паразитное тепло!

Тиль опустил плоскогубцы, подошел к стенду на цыпочках, словно боясь спугнуть чудо.

Осторожно, кончиком пальца коснулся боковой грани работающего кварцита.

Глаза парня округлились:

— Холодный… — прошептал он, глядя на меня со священным ужасом простого ремесленника. — Мастер Реннар… Он же ледяной! Он даже не греется! Там же три контура на максимуме висят!

— И не будет греться, Тиль, — я оперся о верстак, чувствуя, как от сердца отваливается тяжелый, давивший неделю камень. — Если правильно согласовать поток и убрать заусенцы на входе — металл и камень работают без трения.

— Но камень-то… Это же тот самый копеечный булыжник за шесть тарков? — Тиль не унимался, заглядывая в прозрачные прожилки внутри минерала. — Как вы из него такую чистоту выжали? Это же… это кар-даровская закалка?

— Это отжиг на холодных флюсах, Тиль, — спокойно, без тени улыбки отрезал я. — Семейный секрет Вельтов. Меньше вопросов — целее уши. Фиксируй обороты в журнале. Тест будет идти до утра.

Парень торопливо схватил дощечку с грифелем, не смея спорить. В его взгляде читалось абсолютное, безоговорочное преклонение перед мастерством, границы которого он даже не мог себе представить.

К восьми утра маховик продолжал крутиться с той же идеальной, пугающей равномерностью.

Стрелка динамометра за четыре часа не дрогнула ни на долю вершка.

Капсула с эфирной ртутью отдала едва ли десятую часть накопленного фиолетового свечения. Это был триумф.

Автономность боевой единицы перестала быть бумажной фантазией заказчика. С такой связкой Галеон мог идти пять лиг по грязи, не требуя смены камней и не рискуя захлебнуться собственным перегревом.

В подвал спустилась Сава.

Женщина подошла к стенду, посмотрела на мерно шуршащий чугун, перевела взгляд на журнал Тиля, исписанный ровными столбцами цифр.

— Работает? — коротко спросила она.

— Работает, Сава. Дорогие морионы вычеркивай из сметы. Закупай у Несса обычный дымчатый кварцит четвертой категории. Штук шесть про запас.

Сава замерла, прищурилась, вглядываясь в мое бледное, осунувшееся от бессонной ночи лицо:

— Шесть штук по шесть тарков вместо восьми крон на два мориона?

— Именно так.

Она помолчала, сделала пометку на полях своей книги, затем захлопнула ее с сухим, плотным стуком:

— Не знаю, что ты с ними делаешь в этой дыре, мастер Вельт. И знать не хочу. Но касса говорит тебе спасибо. Иди наверх, Ирма яичницу с копченым салом сняла со сковороды. На тебе лица нет.

— Сейчас приду, Сава.

Они ушли наверх.

Я подошел к рубильнику, плавно разомкнул цепь.

Маховик сделал полсотни бесшумных оборотов по инерции и замер. В камере снова воцарился ровный, подземный покой.

Я снял остывший кварцит со станины, взвесил его на ладони.

Сегодня ночью произошло нечто гораздо большее, чем просто успешный тест стенда.

Сегодня рухнул еще один барьер.

Раньше я был пленником материала. Я брал то, что давала мне местная природа и рынок — кривые деревянные плахи, грязную медь, дефектные камни — и пытался выжать из них чудо сложными обходными путями. Процарапывал хитрые каналы, городил предохранители, вводил запреты на действия...

Теперь всё изменилось.

Я научился менять сам носитель.

Я мог взять рядовой, но подходящий минерал и подготовить внутри него рабочие области значительно лучше природных. Это не делало плохой камень идеальным и не снимало ограничений, но потолок резко поднялся.

Но пока я разглядывал прозрачные спицы внутри кристалла, холодная инженерная логика уже ставила следующий, неумолимый вопрос.

Носитель был готов. Топливо было найдено.

Но кто будет принимать решения?

Камень мог пропустить через себя сотню встречных сигналов.

Но если на пути Галеона возникнут двое — чужой со щитом и свой с топором… Если в дыму боя смешаются крики, выстрелы, бегущие кони и грязь…

Как заставить эту мертвую, совершенную кристаллическую решетку понять, кого защищать, а кому ломать ребра?

Прописать еще тысячу логических правил?

Мы уже видели на примере ящика со втулками: правила ветвятся, множатся, вступают в противоречия и в критический момент парализуют машину отказом. Боевой комплекс не имел права на сомнение.

Ему нужен был не список команд.

Ему нужен был разум.

Или хотя бы его живое, нерассуждающее подобие.

Глава 18

Подвал пах машинным салом, толченым мелом и холодной каменной пылью.

На длинном дощатом щите у базальтовой стены не осталось свободного места. Я исписал его углем сверху донизу: стрелки, развилки, перечеркнутые кружки, пометки условий и исключений.

Если человек идет быстро — проверить направление. Если в руках длинный предмет — определить, как он его держит. Если движение направлено на охраняемого — перехватить. Исключение: если силуэт знакомый. Новое исключение: знакомый тоже может бежать с ломом. Еще одно: падающий человек с ломом не обязательно нападает.

— Мастер, — сипло сказал Тиль из угла, — может, сотрем хотя бы нижнюю треть? Я уже сам путаюсь, что у нас чем запрещается.

Парень сидел на бочонке, подперев щеку закопченным кулаком. Под глазами легли темные круги. В руках он вертел латунный щуп для оптического узла.

— Сотрем одно — вылезет другое.

Я бросил уголь в ведро и посмотрел на Галеона.

Четыре тяжелые лапы стояли на плитах испытательной камеры. В груди за бронзовой защитой мерцала капсула накопителя. На короткой тумбе поблескивали хрустальные линзы. Внутри лежал перестроенный кварцит, который уже выдерживал то, от чего прежние камни трескались.

Камень больше не был главным ограничением.

Ограничением оставался я.

Два часа назад мы провели очередной прогон. Я заставил Тиля надеть чужой плащ, взять лом и пройти перед машиной. Сначала все сработало правильно. Потом парень споткнулся. Лом качнулся, силуэт дернулся, и два наших тщательно разведенных условия дали противоположные ответы.

Галеон выбросил клешню прямо ему в лицо.

Я успел сорвать аварийный шунт. Стальные зубья замерли в вершке от носа Тиля.

После этого парень минуту сидел на полу и не мог подняться.

Тупик был очевиден. Реальный мир нельзя заранее разложить на сотню табличек «если — то». На каждое новое правило рождались исключения, а на каждое исключение — еще несколько случаев. Рано или поздно ядро либо зависнет, либо выберет не ту ветку в самый неподходящий момент.

Человек действовал иначе. Опытный часовой не измерял угол каждого локтя. Он узнавал опасность сразу по десяткам мелочей: походке, напряжению плеч, тому, куда смещен вес, как держится оружие и на кого направлено движение.

Но как объяснить такое узнавание кристаллу?

— Иди наверх, Тиль, — сказал я.

— Я могу еще посидеть.

— Нет. Помоги Орину. Здесь я пока сам.

Тиль открыл рот, будто собираясь спорить, но взглянул на неподвижную клешню и молча вышел.

Когда дверь закрылась, я задвинул оба засова.

Сел напротив открытого гнезда ядра и долго смотрел на дымчатый камень.

Я все еще пытался обращаться с ним как с земной схемой: прокладывал дорожки, ставил развилки, заставлял поток идти по заранее выбранным каналам. Это работало, пока задача оставалась простой. Но сам кристалл был объемной средой. Он удерживал не только отдельные линии — он отзывался на целую картину воздействия.

При работе со сталью я ведь не приказывал каждой крупице металла, куда ей сместиться. Я держал в голове нужное свойство, видел структуру и направлял изменение туда, где оно требовалось.

Что, если с поведением можно сделать так же?

Мысль была настолько неприятной, что я несколько раз встал и прошелся по камере.

Не переписать себя в камень. Даже мысль об этом вызывала холод в животе. Мне не нужен был второй Максим с памятью, желаниями и страхами.

Но, возможно, можно было оставить гораздо уже: способ связывать наблюдаемые признаки. Узнавать нескольких знакомых людей. Чувствовать, когда движение становится угрозой. Выбирать защиту раньше нападения, не перебирая сотню условий.

Не личность.

Отпечаток.

Я снял куртку, закатал рукав. Правую руку с Печатью оставил в стороне. К основанию кварцита прикоснулся левой.

Холодный контакт возник быстрее, чем раньше. Я раскрыл внутреннее восприятие и первым делом убрал значительную часть того, что нагородил за последние дни: жесткие развилки, запреты, тупиковые петли. Оставил силовые магистрали, сенсорный слой и основные ограничители движения.

Потом начал собирать в сознании не слова, а знакомые картины.

Тиль. Его чуть неровный шаг, опущенное левое плечо, привычная манера тащить инструмент перед собой. Молот в его руках не означал нападения сам по себе.

Орин. Тяжелая походка, широкий силуэт, топор, который почти всегда висел лезвием назад.

Сава. Быстрый прямой шаг, дощечка под мышкой, резкие движения человека, привыкшего командовать хозяйством.

Харн. Рука возле оружия почти постоянно — и при этом спокойная стойка, когда опасности нет.

Я держал каждый образ целиком и осторожно вплетал его в боковые области кристалла. Камень отвечал сложными узорами поля, которые я не мог описать формулой, но мог видеть и повторять.

Последним оставил себя — не как «хозяина мира», а как главную охраняемую точку текущей настройки.

Затем началось самое трудное.

Я вспомнил движение человека перед ударом. Не лицо и не оружие, а само изменение: центр тяжести уходит вперед, тело собирается, предмет перестает быть просто предметом и становится продолжением атаки.

Что делать машине?

Срезать линию. Закрыть охраняемого корпусом. Перехватить оружие, если можно. Бить только тогда, когда мягкого решения недостаточно.

Я не записывал эти слова в камень. Я удерживал способ выбора и позволял структуре отвечать на него.

Через несколько минут затылок стянуло болью. Еще через несколько — пот потек по спине. Связь стала странно глубокой. На миг я почувствовал не только камень, но и массу корпуса вокруг него: четыре опоры на полу, тяжелый балансир, холод линз впереди.

Меня пронзил страх.

Я оборвал контакт.

Колени ударились о плиты. Пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, прежде чем перестали дрожать руки.

В камере стояла тишина.

Потом тихо запела эфирная ртуть в накопителе.

Галеон не шагнул. Не поднял клешню. Только оптическая тумба медленно довернулась и поймала меня линзами.

Раньше фокус искал цель несколько секунд. Сейчас движение вышло коротким и уверенным.

В двух стеклянных кругах не было человеческой мысли. Но появилось что-то, чего прежде не было: собранное внимание.

От этого зрелища стало не радостно, а неуютно.

Утром я позвал Тиля и Харна.

О природе ночной работы не сказал ни слова.

— Тиль, возьми металлическую рейку и пройди ко мне обычным шагом.

Парень сглотнул, но послушался.

Галеон повел за ним линзами. Длинная полоса металла была в руке. Старые правила уже поставили бы машину на боевой взвод.

Теперь она лишь чуть отвела лапу, освобождая проход.

Тиль прошел мимо и остановился.

— Он меня пропустил?

— Похоже на то.

Харн перестал усмехаться.

— А если так?

Он взял тренировочную дубину и пошел на меня. Первые два шага были спокойными. Машина следила, но не двигалась.

На третьем Харн резко изменился: присел, перенес вес вперед и рванулся с дубиной в мою сторону.

Галеон сорвался со стапеля.

Не ударил Харна. Не попытался размозжить ему грудь. Он одним коротким боковым движением встал между нами, принял дубину на бронированный швеллер и перехватил ее раскрытой клешней.

Вторая клешня остановилась перед грудью ветерана.

Харн дернул дубину. Дерево сидело намертво.

Он разжал пальцы и шагнул назад.

Через секунду машина отпустила оружие.

— Вот это уже нехорошо, — тихо произнес Харн.

— Почему?

— Потому что обычный голем сделал бы то, что ему приказали. А этот выбрал, как меня остановить.

Тиль смотрел на машину так, будто та сейчас должна заговорить.

— Мастер… она же поняла, что Харн свой.

— Она ничего не «поняла» как человек, — резко сказал я. — И не вздумай рассказывать во дворе, что она живая. Видел испытание защитного контура — этим все и заканчивается.

Тиль торопливо кивнул.

Харн поднял дубину, потер плечо и снова посмотрел на Галеона.

— Как бы ты это ни называл, Вельт, заказчику такое лучше не показывать без нужды. За обычную железную тушу платят золотом. За сторожа, который сам решает, как тебя прикрыть, люди режут друг другу глотки.

Когда они ушли, я снова закрыл дверь.

Впервые за много месяцев на щите с логикой не требовалось дописывать еще десяток стрелок.

Проблема не исчезла. Машина могла ошибаться. Ее знакомство с людьми было ограниченным. Она не читала намерения и не знала мира за пределами того, что видели линзы. В новой, запутанной ситуации она наверняка могла принять плохое решение.

Принцип изменился. Теперь я мог не программировать каждый шаг, а настраивать поведение: расширять круг узнаваемых своих, менять вес угроз, задавать предел допустимой силы, проверять решения на новых ситуациях. Передо мной был уже другой класс машины.

Я положил ладонь на холодный борт Галеона.

Я взял чистый лист и в верхней строке вывел два слова: «Штыревой блок».

Глава 19

Подвал под домом Беррана перестал быть просто складом. К началу апреля он превратился в глухой каземат, где пахло горячим машинным маслом, кислым припоем и озоном.

Первый Галеон стоял посреди испытательной камеры без наружных фальшбортов, обнажив кованый каркас из швеллеров и пареного граба.

Он больше не был слепой деревянной колодой.

Когда я шагнул в круг света от подвесного фонаря, машина тихо, утробно загудела. Хрустальные линзы оптического узла на короткой литой тумбе повернулись вслед за моим движением, линзы синхронно щелкнули, подстраивая резкость. Четыре тяжелые суставчатые лапы чуть сместились по базальтовым плитам, свинцовый балансир на пояснице мягко качнулся, удерживая горизонт.

В его ядре жил отпечаток. Тот самый слепок моего собственного восприятия, вбитый в перестроенный кварцит. Галеон узнавал меня. Узнавал Тиля, когда тот нес масленку. Узнавал тяжелую походку Корма. Он умел прикрывать человека бортом, умел отступать на полшага, если замахивались брусом, и умел ломать строй, тараня препятствие массой в сорок пудов.

Но сорок пудов кованого железа в ближнем бою — это всего лишь тяжелая мишень.

Вчера вечером я долго сидел на нарах, глядя в потолок и крутя в пальцах карандаш. В памяти всплывали военные уставы этого мира, о которых у наковальни рассказывал Харн.

Против тяжелого голема никто не пойдет с голыми руками.

Если противник умен, он выставит заслон из длинных пик, упрет комли в землю и свяжет лапы машины тяжелыми цепями с грузилами. А затем с дистанции в полсотни шагов накроет корпус залпом из тяжелых крепостных арбалетов. Болты с калеными гранеными наконечниками, пущенные со стальной дуги в два пальца толщиной, пробьют и дубовую обшивку, и котельное железо. Они расколют кварцевый блок, срежут тяги, и сорокапудовая машина превратится в неподвижный памятник собственной глупости.

Защита должна уметь огрызаться.

Но ставить на плечи Галеона тяжелый механический арбалет было тупиком. Стальная дуга требовала массивного ворота для взведения — это лишние полтора пуда веса, сложная кинематика шестерен, уязвимая тетива из воловьих жил и скорострельность в один выстрел за тридцать секунд. За это время конный отряд успеет трижды сблизиться и забросить на корпус кувшины с горящей нефтью.

Но порох мне здесь и не требовался.

В моем распоряжении было нечто куда более концентрированное: капсула с эфирной ртутью, способная выдать колоссальный, почти мгновенный выброс силы, и перестроенный кристалл, умеющий этот импульс направить.

Земная мысль была простой: не надо метать тяжелую болванку. Небольшой твердый штырь, если придать ему чудовищную скорость, сделает с доспехом куда больше. Вместо тетивы или пороха импульс должен был дать маготехнический разгонник — коротко, направленно и только в одном режиме.

Мы с Тилем провозились три ночи подряд.

Парень спал урывками прямо на верстаке, подложив под голову свернутый тулуп, но когда дело касалось точной механики, у него горели глаза.

Орудийный узел занял правый плечевой пояс Галеона. Снаружи — узкая граненая бронзовая коробка; внутри — направляющий канал и магический разгонный каскад. Я намеренно сделал систему тупой и одноцелевой: один боеприпас, один режим, минимум того, что может отказать в грязи.

Боеприпасом стал простой стальной штырь. Их можно было делать партиями и проверять одним калибром: ценность была не в хитрой форме, а в скорости.

— Мастер, — Тиль подошел ко мне с узким железным коробом. — Пятьдесят входит. Подача не клинит.

Я проверил магазин в руках. Пятьдесят штырей — жесткий предел боезапаса, который можно заменить одним движением.

Механика работала.

Но оставался главный вопрос: выдержит ли магия?

Для первого настоящего испытания я вызвал в подвал Харна Брейса.

Ветеран спустился по пандусу в каземат, пригнув голову под низкой каменной притолокой. На нем была его неизменная бригада, палаш на поясе. Он оглядел нацеленную в дальний угол дубово-стальную тушу Галеона, скользнул взглядом по латунной коробке на плече, хмыкнул:

— Звал, Вельт? Опять картинки на стене разглядывать будем?

— Не картинки, Харн, — я указал рукой в дальний конец камеры.

Там, в двадцати шагах от верстака, у глухой стены из дикого известняка мы соорудили мишень.

Основой служил массивный щит из толстого сырого дуба, усиленный котельным железом. А на самый перед я велел повесить старую рыцарскую кирасу — тяжелый стальной нагрудник с выпуклым ребром по центру, купленный у старьевщика в Нижнем городе. Такие кирасы держали прямой удар копья на скаку и плющили арбалетные болты.

Харн подошел к мишени, постучал обухом ножа по железу нагрудника. Звук был глухой, плотный.

— Добрая сталь, — ветеран повернулся ко мне, криво усмехнувшись в седые усы. — Кованная на водяном молоте. На таком ребре даже тяжелый пехотный болт вскользь уйдет, только борозду вспашет. Ты в нее чем плевать собрался? У тебя же лука нет.

— Отойди к двери, Харн, — спокойно сказал я. — Встань за притолоку. И рот приоткрой, чтоб уши не заложило.

Брейс прищурился, но спорить не стал: армейская привычка чуять опасность сработала мгновенно. Он отступил в проем, встал за толстый каменный косяк, оставив снаружи только половину лица. Тиль забился в угол за верстак, натянув шапку на самые уши.

Я подошел к Галеону.

Вставил магазин со штырями. Снял перчатку и коротким прямым касанием перевел ядро в испытательный режим.

Гудение машины стало выше. В капсуле со змеевиком серебряная ртуть вспыхнула глубоким фиолетовым светом.

Я задал одну цель — стальную мишень прямо по курсу — и одиночный выстрел.

Я убрал руку и сделал три быстрых шага назад, к верстаку.

Галеон остался один.

Хрустальные линзы оптики на тумбе дернулись. Внутри латунной коробки щелкнули кулисы, сводя фокус на двадцать шагов.

Машина не зашагала вперед.

Она сделала короткое, пугающе экономное движение: передняя левая лапа сместилась на полвершка наружу, жестко расклинив сустав в базальт пола, а плечевой пояс чуть опустился, гася будущую отдачу. Бронзовый ствол на правом плече шевельнулся вверх и влево, наводясь строго в центр выпуклого ребра кирасы.

Секунда тишины.

В оптическом узле шел замер стабильности контура. Отпечаток взвешивал дистанцию.

А затем подземелье разорвало.

Это не было грохотом порохового выстрела.

Раздался сухой, оглушительный, чудовищный треск — словно прямо в комнате столетний дуб расколола молния! Хлесткий звуковой удар разошелся по сводам, ударив по барабанным перепонкам с такой силой, что в глазах на мгновение полыхнуло белым. Воздух перед дульным срезом разорвало сизое, раскаленное кольцо светящегося воздуха, пахнущее жженым кремнием и грозой!

Штырь ушел.

Глаз не успел заметить полета — между вспышкой на стволе и ударом в мишень не прошло и доли мгновения.

БРА-АХ!

От щита у стены фонтаном брызнули железные щепки и известковая пыль.

Тяжелая дубовая мишень весом в десять пудов содрогнулась, подпрыгнула на упорах и с грохотом рухнула плашмя на пол, подняв облако вековой пыли.

Галеон даже не шелохнулся. Четыре лапы приняли отдачу в пол, пружины поясницы спружинили и вернули корпус в исходную точку.

Из бронзовой коробки тонкой струйкой поднимался сизый, вонючий дымок. Внутри сухо щелкнул механизм подачи: оружие приготовило следующий штырь.

Машина замерла, продолжая держать линзы на упавшем щите.

В камере повисла мертвая, оглушенная тишина, нарушаемая лишь тонким звоном в ушах.

Тиль медленно высунулся из-за верстака, держась за ухо, рот его был открыт.

Харн Брейс стоял в дверном проеме. Его рука судорожно сжимала эфес наполовину вытащенного из ножен палаша — рефлекс старого бойца сработал быстрее мысли. Но палаш он так и не вынул.

Лицо ветерана застыло, посерев до цвета каменной кладки. Выцветшие глаза смотрели на упавшую мишень так, словно из стены только что вылез речной змей о семи головах.

— Матерь божья… — хрипло, со свистом выдохнул Харн.

Он медленно, словно ноги налились чугуном, шагнул вперед. Прошел мимо неподвижного Галеона, даже не взглянув на него.

Подошел к разбитому щиту.

Я подошел следом.

Кираса лежала на мерзлом дубе.

Выпуклое ребро закаленной кованой стали было пробито насквозь.

Металл вокруг пробоины вспучило и посинело от жара. Но на кирасе штырь не остановился: прошил железную подкладку, толстый дуб и только потом засел в известняковой стене, оставив вокруг себя паутину трещин.

Харн опустился на одно колено и посветил масляной плошкой в кладку.

Ветеран протянул руку, коснулся отверстия в кирасе заскорузлым пальцем. Металл был обжигающе горячим — Харн мгновенно отдернул руку, подул на обожженную подушечку.

Он поднялся, тяжело повернулся ко мне.

В его взгляде больше не было насмешливой снисходительности старого наемника к «чудачествам мастера». В нем был холодный, животный, рациональный ужас профессионала, который всю жизнь учился выживать под стрелами и копьями — и только что увидел, как вся наука войны рассыпалась в пыль.

— Это что такое, Вельт? — негромко спросил он. Голос ветерана дрожал мелкой, сухой дрожью. — Это… это что было?

— Это штырь, Харн. Каленая сталь.

— Штырь?.. — Харн тяжело сглотнул, оглянулся на стоящую в полумраке дубово-стальную тушу Галеона. — Да ты… ты понимаешь, что ты сделал?

Он ткнул пальцем в пробитую кирасу:

— Это добрый строевой доспех. Тяжелый болт он держит. А твоя кукла прошила его вместе со щитом. Человек в таком железе просто не успеет понять, что произошло.

Ветеран подошел ко мне вплотную, заглянул в глаза:

— Если кто-то из больших господ увидит эту штуку… Если хоть одна живая душа в Верхнем замке пронюхает, что ты в подвале клепаешь… Нас не просто на цепь посадят, Вельт. За такую штуку половину города вырежут, лишь бы тайна наружу не ушла.

— Не увидят, Харн, — отрезал я. — Если твои парни будут держать язык за зубами.

— Мои парни в подвал не спускаются, — жестко бросил Брейс. — Но Корму и Вейну я скажу, чтоб утроили караулы. Теперь я понимаю, зачем ты нам двойное жалование платишь.

Он еще раз бросил тяжелый, настороженный взгляд на Галеона и быстро, не оглядываясь, поднялся по пандусу наверх.

Когда за Харном захлопнулась дверь, я подошел к машине.

Триумф первого выстрела схлынул, уступив место сухому инженерному анализу.

Я наклонился к орудийному блоку. От бронзовой коробки все еще веяло густым, удушливым жаром.

— Тиль, неси сукно и калибры, — скомандовал я.

Парень подскочил, быстро выложил инструмент на верстак. Руки подмастерья все еще мелко подрагивали, но рабочая выучка брала свое.

Мы открыли орудийный короб.

— Вот она, цена, — невольно вырвалось у меня.

После одного выстрела на рабочих поверхностях уже проступили следы перегрева и износа. В долгом бою канал быстро потеряет точность, а потом оружие просто откажет.

Хуже было с энергией. Фиолетовое свечение эфирной ртути заметно побледнело: разгон съедал заряд чудовищно быстро.

Пятьдесят штырей в магазине не означали пятьдесят выстрелов подряд. По нынешней настройке Галеон выдерживал примерно пятнадцать-двадцать прицельных пусков, после чего ему требовались зарядка, охлаждение и переборка.

Оружие было сокрушительным. Но его ресурс оставался предельно конечным.

— После серьезного боя весь блок придется разбирать и притирать, — мрачно сказал Тиль.

— Придется.

Я взял салфетку, протер остывающие направляющие:

— Поэтому запомни: штыри — это не игрушка для распугивания воров. Это последний довод. Когда забор уже сломан, а в ворота вломились со щитами.

Я повернулся к подмастерью:

— Корму и Дрену ни слова. Спросят, что грохнуло — скажешь, разорвало паровую рубашку на испытательном котле. Мишень в углу разбери, обломки сожги в малой печи. Пробитую кирасу спрячь в сундук под наковальней. Ни одна живая душа во дворе не должна видеть эту дыру.

— Понял, мастер, — серьезно, по-взрослому кивнул парень.

К полуночи подвал был вычищен.

Разбитый щит сгорел в горне, наполнив литейную тяжелым запахом паленого дуба. Дырку в известняковой стене Тиль замазал свежим раствором извести с толченым кирпичом, затерев шов старой рогожей.

Галеон стоял на своем стапеле, укрытый брезентом.

Рядом, в полутьме дальнего угла, высился второй корпус — мой дублер, рама которого уже была собрана Орином и ждала установки собственной ходовой части.

Я сидел за верстаком, опершись подбородком на сцепленные пальцы.

В тишине слышно было, как за каменными сводами мерно, тяжело капает талая вода.

Рука все еще помнила ледяной укол прямого контакта с кристаллом. В ушах стоял хлесткий, страшный треск выстрела.

Мы перешагнули черту. Передо мной стоял уже не цеховой рабочий и не безобидный буксир, а настоящая боевая машина: на двадцати шагах штырь пробил рыцарскую кирасу и щит. У обычной пехоты против такого оружия пока не было готового ответа.

И люди с черной печатью, отдавшие за него триста шестьдесят золотых крон, ждали именно этого.

По условиям договора они ждали одну машину и мастера, который выполнит заказ и промолчит. О втором корпусе в бумагах не было ни слова.

Я посмотрел на второй темный остов под брезентом.

«Ждите, господа, — холодно подумал я, разминая затекшую кисть. — Ждите своего часа. Мы еще посмотрим, кто кого возьмет на поводок».

Глава 20

Через несколько дней после первого выстрела мы провели последний комплексный прогон первого Галеона. Теперь я проверял не отдельный штырь и не отдельную реакцию, а всю связку сразу.

Машина прошла неровный участок полигона, удержала равновесие на разбросанных камнях, узнала Тиля с инструментом, закрыла меня от неожиданного выпада Харна и без моей пошаговой команды навела оружие на защищенную мишень. После выстрела она сама вернулась в режим наблюдения.

Ничего нового по отдельности в этом уже не было. Новым оказалось то, что все элементы наконец работали вместе. Галеон перестал быть набором удачных опытов и стал цельной боевой машиной.

Но цена этого совершенства была очерчена жесткими границами.

Разгонник жрал энергию ведрами. Капсула в груди Галеона могла выдать от силы пятнадцать-двадцать прицельных выстрелов подряд, после чего жидкий накопитель иссякнет, а направляющие ствола поведет от перегрева. Боезапас в магазине был строгим — пятьдесят шестигранников. Машина не была вечной крепостью. Она была сокрушительным, пугающе точным, но строго ограниченным инструментом прорыва и обороны.

— Тиль, — бросил я подмастерью, который стоял у верстака с открытым ртом. — Замеряй зазор в казеннике. Протри морион чистым спиртом. И накинь чехол на блок.

— Сделаю, мастер, — парень встряхнулся, торопливо схватил ветошь.

Я повернулся к Харну:

— Корму и Дрену ни слова о стрельбе. Слышали хлопок — скажешь, котловой клапан сорвало.

— Понял, Вельт, — ветеран сплюнул на плиты, поправил портупею. — Я старый служака. Чем меньше городские ротозеи знают, какие зубы у этой колоды, тем дольше мы проживем. Пойду к воротам, смена Корма подходит.

Следующие шесть дней прошли в лихорадочном, почти бессловесном труде.

Когда путь пробит впервые, идти по нему вторым шагом оказывается втрое легче.

На втором стапеле под брезентовым пологом стоял второй корпус — мой тайный дублер. Для него не требовалось заново изобретать геометрию или ломать кристаллы.

Орин уже набил руку на продольных балочных замках: столяр вытесывал грабовые распорки с точностью корабельного мастера, забивая мореные шпонки одним ударом киянки. Тиль на токарном станке Беррана нарезал посадочные места под бронзовые втулки за считанные часы.

Критическую часть я держал за собой.

Спустившись в подвал на три ночи, я подготовил для второго корпуса ядро. Обычный дымчатый кварцит четвертой категории за шесть тарков. Пальцы левой руки — прямой контакт, без обжигающего балласта Печати. Три чистые магистрали легли внутри минерала легко, без трещин. Следом я влил в камень отпечаток: матрицу восприятия, опознание своих, устойчивость к крену, прикрытие охраняемых.

Затем — увеличенная змеевиковая капсула. Двадцать капель очищенной эфирной ртути, накачанной спокойным, ламинарным потоком.

И второй орудийный блок — тот же ограниченный боезапас на пятьдесят штырей.

К исходу шестого дня в подворье существовали два полноценных Галеона.

Первый стоял под навесом у въезда — готовый к сдаче загадочному заказчику с черной печатью, аккуратно зашитый в дубовую обшивку, с запертым на срывные штифты кожухом ядра.

Второй — мой собственный исследовательский и оборонительный резерв — прятался в глубине старого каретного сарая за штабелями мореного ясеня. Тяжелый, грозный, готовый ожить от одного поворота рубильника.

Длинная техническая фаза наконец закончилась. Кинематика, зрение, новое ядро, отпечаток и оружие сложились в рабочую систему. Насколько уникальной она была для всего мира, я не знал. Но в Керне ничего похожего мне видеть не доводилось.

Но именно в этот момент мастерская стала слишком заметной.

В полдень в конторке у Савы пахло талым снегом, свежими чернилами и конским потом.

Женщина сидела за высоким столом, разложив перед собой толстую приходную книгу и стопку деревянных расчетных бирок. Напротив нее сидел я, разминая затекшие от напильника пальцы.

— Мы сожгли тридцать пудов сортового проката за двадцать дней, Реннар, — Сава постучала кончиком пера по пергаменту. — Четыре воза котельного железа. Шесть пудов чистой кар-даровской меди от Куппа. Пять бочек древесного угля на прошлой неделе и еще шесть вчера.

Она подняла на меня тяжелый, немигающий взгляд поверх очков:

— Весь Медный ряд только об этом и говорит. Кузнецы на набережной шепчутся, будто Вельт строит осадные башни для пограничной стражи. Возчики у трактира «Кривой вяз» спорят на серебро, откуда у нищего големщика столько золота на наличный расчет. А Несс два дня назад намекнул, что его лавкой интересовались люди из гильдейской управы. Спрашивали, кому старик сбыл партию тяжелых кварцитов.

— Пусть спрашивают, — глухо отозвался я. — Налоги уплачены, патент вольного мастера продлен. Запрещенного металла мы не берем.

— Патент? — Сава сухо, горько усмехнулась. — Патент защищает от цехового старосты, когда ты продаешь телеги по пять тарков за штуку. Но когда через маленький двор на Медном ряду за одну весну прокатывается три сотни золотых крон, на патент никто смотреть не станет. В этом городе хищники чуют запах золота быстрее, чем собаки — тухлую требуху.

Она не успела договорить.

Снаружи, во дворе, раздался мерный, сухой перестук копыт.

Не тяжелый грохот ломовых подвод с углем и не брань портовых возчиков. Тяжелый, породистый шаг верховых лошадей и мягкий, упругий скрип рессор дорогого экипажа.

Через секунду в сени быстро вошел Харн Брейс. Ветеран был без шапки, рука лежала на эфесе палаша, брови сдвинуты к переносице:

— Вельт. К нам. Без шума.

— Стража? — я поднялся из-за стола.

— Нет. Закрытая карета, темно-синий лак, без конвоя латников. Двое верховых в синих ливреях, сабли в чехлах, самострелы у седел не расчехлены. На дверце — герб дома Торвен. Корм ворота приоткрыл, карета вошла во двор. Вылезает господин в соболях.

Сава мгновенно захлопнула приходную книгу, спрятала расчетные бирки в выдвижной ящик под столешницей и повернула ключ в замке.

— Торвены, — тихо произнесла она, глядя на меня. — Началось.

— Спокойно, — я одернул рабочий кожаный фартук, проверил завязки на рукавах. — Никакого оружия. Орина и Тиля держи у верстаков. Посмотрим, с чем пришли.

Во дворе царил рабочий порядок.

Орин под навесом мерно обтесывал дубовую плаху, делая вид, что полностью поглощен стружкой. Тиль протирал ветошью станину сверлильного станка. Готовый Галеон стоял на стапеле под глухим серым брезентом — издали он казался просто массивной платформой для перевозки руды.

Посреди двора стоял экипаж.

Лакированное дерево, серебряные накладки на ступицах, породистая пара вороных коней, пускающих белесый пар из ноздрей. Кучер в синем суконном плаще неподвижно держал вожжи.

Возле подножки стоял человек.

Лет сорока пяти, сухощавый, с безупречно выбритым бледным лицом и холодными, цепкими серыми глазами. На нем был темно-синий камзол из тяжелого сукна, отороченный собольим мехом, высокие сапоги из мягкой тонко выделанной кожи и золотая цепь на шее с тяжелым гербовым медальоном. На широком кожаном поясе висел узкий парадный кинжал в ножнах из черненого серебра — оружие скорее статуса, чем драки.

Он стоял на мокрых плитах двора, заложив руки в перчатках из оленьей кожи за спину, и с неторопливым, хозяйским интересом разглядывал подворье. Скользнул взглядом по трубе литейной, по штабелям ясеня, задержался на брезентовом бугре Галеона, затем повернулся к крыльцу конторки, на которое я вышел.

— Мастер Реннар Вельт? — голос прозвучал мягко, негромко, с той идеальной, отточенной вежливостью, за которой угадывается привычка повелевать тысячами людей.

— Я, — я спустился на две ступени, остановившись на чистом помосте. — Чем могу служить, милорд?

— Не милорд, мастер, — чуть заметно улыбнулся гость уголками тонких губ. — Я всего лишь Хест Ард, управляющий делами светлейшего лорда Алдера Торвена. Но говорю от его имени.

Он сделал два шага вперед, не обращая внимания на лужи с талой водой. Корм у ворот перехватил глефу, но Ард даже бровью не повел.

— Вы позволите пройти внутрь? — осведомился он, кивнув на дверь конторки. — Весенний ветер в Ремесленном поясе сыроват для долгих разговоров.

— Прошу, господин Ард.

Я распахнул дверь, пропуская его вперед.

Сава уже стояла у стеллажа с образцами меди. Управляющий вошел, окинул взглядом скромную обстановку: наклонный стол, простую железную печурку, деревянные скамьи. Ни тени брезгливости не появилось на его холеном лице. Он снял перчатки, положил их на край стола, расстегнул верхнюю пуговицу собольей опушки.

— Женщину можете оставить, мастер, — мягко заметил Ард, взглянув на Саву. — Хороший счетовод при мастере стоит трех подмастерьев. А мне известно, что хозяйка Келм ведет ваши книги безупречно.

Сава едва заметно побледнела, но осталась стоять неподвижно.

Я сел на дубовую лавку напротив:

— Вы хорошо осведомлены, господин управляющий.

— Это моя служба, мастер Вельт, — Ард сел на стул, сложив ухоженные пальцы домиком. — Когда ремесленник с Медного ряда, еще осенью сидевший в долговой яме у ростовщиков, за две декады выкупает дом каретника Беррана без единого займа… Когда старик Купп продает в одни руки шесть пудов оружейной бронзы первого переплава, а рудничный склад Несса лишается запаса кристаллов третьей категории… дом Торвен обращает на это внимание.

Он чуть наклонил голову, и в его серых глазах блеснул искренний, острый интерес:

— Добавьте к этому причальные тележки купца Дорна на пятом пирсе, которые тянут втрое больше обычной нормы и не ломают втулок. И слухи о самоходной выдре в речном затоне... Вы очень талантливый мастер, Реннар. Гораздо более талантливый, чем думали цеховые старшины, когда закрывали вашу прежнюю мастерскую.

— Я просто работаю с металлом, господин Ард, — ровно ответил я. — Честно плачу цеховую подать и выполняю частные заказы. Это не запрещено законом королевства.

— Законом? — Ард тихо, снисходительно рассмеялся. — Разумеется, не запрещено. Вы абсолютно чисты перед городской палатой. И я здесь не для того, чтобы упрекать вас.

Он полез во внутренний карман камзола, извлек плотный лист пергамента с золотым тиснением по краям и темно-синей лентой. Положил его на стол перед Савой:

— Дом Торвен ищет таланты. И дом Торвен умеет быть щедрым.

Я опустил глаза на пергамент.

Текст был составлен красиво, сухо и с размахом, от которого у любого обычного кернского мастера закружилась бы голова.

Дом Торвен предлагал принять мастерскую Вельта под личное покровительство лорда Алдера.

За согласие — восемьдесят золотых крон сразу.

Арсенальные склады дома открывались для меня: железо, кар-даровская бронза, горный хрусталь, уголь — основные материалы Торвены давали сами и проводили через свои заставы.

Взамен дом первым забирал тяжелые транспортные и охранные машины. Не меньше двадцати рам в год, по сорок золотых за готовую машину при их металле и основных расходниках.

И поверх денег — гербовая охранная грамота. Под знаком Торвенов городской пристав или цеховой проверяющий уже трижды подумал бы, прежде чем переступить порог двора. Часть городских поборов тоже снималась.

Это было не просто богатство.

Это был взлет на самую вершину сословной пирамиды, доступной простолюдину. Положение, о котором ремесленники с Медного ряда мечтали поколениями. С такими деньгами и защитой можно было забыть о страхе перед долговой ямой, о серых контрабандистах вроде Мары и о ночных дозорах Харна.

Сава смотрела на пергамент, и ее пальцы, лежавшие на деревянной крышке стола, побелели от напряжения. Цифры она считала быстрее меня и сейчас даже не потянулась к счетам.

Я медленно поднял взгляд на Арда:

— Условия исключительно щедрые, господин Ард. Любой мастер в Керне посчитал бы за великую честь принять такую милость.

— Вы не любой мастер, Реннар, — тонко заметил управляющий. — Поэтому и предложение особое. Лорд Алдер ценит людей редких достоинств.

— И какова же цена этой милости? — тихо спросил я. — За что дом захочет держать меня под своим знаком?

Ард мягко улыбнулся, разведя руками в оленьих перчатках:

— Сущие пустяки для разумного человека. Сторонние заказы прекращаются. Все чертежи и записи по закалке хранятся в архиве дома. Наш маг получает право проверять готовые ядра. А вы приносите лорду Торвену присягу ремесленного служителя и работаете прежде всего для его двора.

«Формальность».

Слово прозвучало мягко, как соболий мех на его воротнике.

Но за этим словом щелкал тяжелый, кованый стальной капкан.

Я сидел и смотрел на ухоженные руки управляющего, а в голове вертелись сухие инженерные и человеческие расклады.

Принять это предложение?

Я получу горы металла и золото, которого хватит на годы работы. Но вместе с ними в мой подвал войдут чужой маг и чужие правила.

На второй же день наблюдатель увидит, что я кладу голую левую руку на кварцит и работаю без Печати. Увидит, что я меняю кристалл не так, как принято у обычных мастеров. Что именно местные маги сочтут в этом редким, опасным или невозможным, я понятия не имел. Но отпечаток и прямую работу с материалом показывать чужому наблюдателю не собирался.

А дальше я перестану сам решать, кому показывать мастерскую, какие заказы брать и что оставлять тайной. Людей тоже привяжут к распорядку дома: сегодня выгодный заказ, завтра запрет на стороннюю работу, послезавтра приказ перебраться в арсенал Торвенов. Формально — покровительство. На деле — чужая рука на каждом решении.

Я глубоко вдохнул, сбросил оцепенение.

Отказывать сразу, в лоб, с порога?

Глупо. Самоубийственно глупо.

Перед мной сидел представитель одного из сильнейших аристократических кланов королевства. Сказать ему простое «пошел вон» — значило объявить войну силе, у которой были тысячи клинков, суды, тюрьмы и королевские связи.

Нужно было предложить им машины, не отдавая себя вместе с мастерской.

— Господин Ард, — заговорил я ровно, веско, глядя ему прямо в глаза. — Предложение лорда Торвена делает мне великую честь. И я готов работать на дом.

Управляющий чуть заметно кивнул, словно другого ответа и не ожидал:

— Разумно, мастер.

— Но мой двор останется моим, — твердо продолжил я.

Ард замер. В его серых глазах мелькнуло легкое, едва уловимое удивление:

— Поясните, Реннар.

Я придвинул пергамент обратно к нему:

— Я не отдаю мастерскую и не принимаю присягу служителя. Мой двор, мои станки и мои люди остаются моими. Чужих магов в испытательную камеру я не пущу: у каждого мастера есть секреты литья и доводки, которые не выносят на свет.

Я положил ладонь на стол:

— Хотите мои машины — дом получит первый выбор из готовых тяжелых рам. До десяти в год. Исправных, собранных и проверенных. Пятьдесят золотых за машину при вашем металле и основных расходниках. За ход и прочность отвечаю своим клеймом. Вы покупаете машины, господин Ард. Не меня.

В каморке снова стало тихо.

Хест Ард не вспылил. Он не ударил кулаком по столу, не нахмурился.

Он медленно опустил руки на колени, откинулся на спинку стула и посмотрел на меня так, словно разглядывал редкое, диковинное насекомое, внезапно заговорившее на человеческом наречии.

В его взгляде не было злобы.

Там было холодное, высокомерное изумление человека большого дома, который впервые столкнулся с тем, что вещь заявляет о своих правах.

— Вы, кажется, не совсем понимаете свое положение, мастер Вельт, — произнес он очень тихо, почти ласково. — Вы говорите со мной так, будто вы — глава гильдии оружейников вольного города. Или владетель пограничного замка.

— Я говорю как ремесленник, который знает цену своему труду, господин Ард.

— Цену? — Ард чуть приподнял бровь. — Цену в этом городе определяют те, у кого за плечами стоят родовые знамена. Вы построили удачную раму. Нашли способ укрепить шарнир. Это похвально. Но вы живете на Медном ряду. Вы покупаете руду на городских складах. Вы дышите воздухом, который принадлежит короне и благородным сословиям.

Он медленно взял пергамент со стола, свернул его в тугую трубку:

— Дом Торвен не покупает поделки в розницу у уличных мастеров, Реннар. Дом Торвен берет под свое крыло производство целиком. Либо не берет вовсе. Быть независимым в Керне позволено только нищим. Тем, у кого нечего отнять, кроме дырявого фартука. А у вас…

Ард встал, поправил соболий воротник, скользнув взглядом по Саве:

— У вас уже есть что терять, мастер. Подумайте об этом.

Он натянул перчатки из оленьей кожи, разгладил складки на пальцах:

— Эти условия останутся в силе еще три дня. Лорд Алдер пока не знает о вашем… необычном ответе. Если вы одумаетесь и придете в резиденцию с согласием — золото и покровительство будут ждать вас.

Управляющий шагнул к двери, взялся за кованое кольцо ручки. Обернулся через плечо, и его лицо было спокойным, вежливым и абсолютно непроницаемым:

— Не заставляйте лорда думать, что на Медном ряду завелся мастер, который считает себя выше законов королевства. Дурная слава ремесленнику ни к чему. Всего доброго, Реннар.

Дверь конторки тихо закрылась за ним.

Я подошел к окну.

Внизу Хест Ард легким, уверенным шагом пересек мощеный двор. Кучер распахнул лакированную дверцу, управляющий сел внутрь. Вороные кони натужно рванули, и синяя карета с серебряным гербом тяжело выкатилась за ворота на Медный ряд.

Корм с глухим стуком задвинул тяжелый запорный брус.

Харн Брейс подошел к крыльцу, заглянул в распахнутую дверь. Ветеран сплюнул сквозь зубы в опилки:

— Ну что, Вельт? Купили тебя с потрохами?

— Не купили, Харн, — глухо ответил я.

— Зря, — ветеран покачал головой, оперся на палаш. — Господа Торвены отказа не любят. Когда они приходят с золотом — надо брать золото и кланяться в пояс. Потому что во второй раз они приходят не с золотом.

Он развернулся и пошел к караулке.

В конторке стояла тишина.

Сава сидела за столом, неподвижно глядя на пустое место, где только что лежал пергамент с золотым тиснением. Затем подняла на меня глаза:

— Ты понимаешь, что он сказал, Реннар?

— Понимаю, Сава.

— Они не отступятся. Для них это уже не только вопрос денег. Восемьдесят крон — не та сумма, из-за которой такой дом станет торговаться до хрипоты. Ты впервые поставил им условие.

— Я не сказал «нет», — я подошел к печи, погрел ладони о теплый кирпич. — Я предложил поставлять готовые машины. Честную торговлю.

— Они не торговцы, — тихо произнесла женщина. — Они лорды. Торгуются с равными. А от мастеров привыкли получать согласие.

Она встала, открыла ящик стола, достала обратно гроссбух и расчетные бирки:

— У нас три дня, мастер. Надо проверить запасы зерна и сухарей в подполе.

Я вышел во двор.

Здесь пахло весенней сыростью, машинным дегтем и гарью.

Орин под навесом уже прилаживал дубовую шпонку к новому верстаку. Тиль протирал тряпкой направляющие. Под просмоленным брезентом дремал первый Галеон, а в глубине сарая ждал своего часа второй.

Все выглядело мирно. Обычный рабочий день вольной мастерской.

Интерлюдия I

Утреннее заседание совета уже завершилось, но расходиться придворные не спешили. Высокие стрельчатые окна выходили на залитый весенней слякотью Нижний город, где за серой пеленой тумана смутно угадывались трубы Ремесленного пояса и сонные причалы Керна.

Король стоял у открытой жаровни, грея сухие, унизанные перстнями пальцы над тлеющим можжевеловым углем. Его величество пребывал в том редком благодушном настроении, которое случалось после удачного доклада казначея: караваны с юга прошли перевалы без потерь, а пограничные стычки на востоке пока не требовали созыва дворянского ополчения.

Рядом, держась на почтительном полушаге, негромко переговаривались канцлер и двое советников. Среди них возвышался лорд Алдер Торвен.

Глава древнего дома стоял прямо, словно проглотил клинок. Темно-синий бархатный дублет с глухим собольим подбоем сидел на нем безупречно, на широком золотом поясе покоился тяжелый кинжал с фамильной печаткой. Лицо лорда — сухое, породистое, с жесткими складками у тонких губ — выражало ту холодную, привычную надменность, с какой люди его сословия смотрят на мир за пределами крепостных стен.

Разговор коснулся городских гильдий и весенних поставок.

— Литейщики снова спорят о квотах на медь, ваше величество, — лениво заметил барон Эверан, поправляя кружевной манжет. — Старики на Медном ряду совсем отбились от рук. Говорят, на прошлой неделе один из тамошних мастеров выставил за порог стряпчего с Верхней набережной. Решил, видите ли, что может выбирать, кому кланяться.

Король усмехнулся в бороду, не поворачивая головы:

— Ремесленник с норовом? Редкий зверь для наших трущоб. И кто же пытался его приручить?

Эверан бросил короткий, едва уловимый насмешливый взгляд в сторону Торвена:

— Поговаривают, Хест Ард посылал людей. Предлагали деньги, покровительство, место при доме… А мастеришка выслушал и ответил, что готов продавать изделия, но шею под ярмо подставлять не намерен. Возомнил себя вольным бароном среди наковален.

Тихий смешок пробежал по кругу вельмож.

Лорд Алдер Торвен даже бровью не повел, но пальцы его левой руки, лежавшие на рукояти кинжала, побелели от внезапного напряжения. Хест Ард докладывал ему об этой наглости еще позавчера. Управляющий просил разрешения надавить через цех, но Торвен велел не поднимать шума раньше времени. Он не думал, что дурацкая история с отказом какого-то безродного слесаря уже докатилась до замка.

Король повернулся к Торвену. В глазах монарха блеснула ленивая, насмешливая искорка — редкая возможность поддеть обычно безупречного и спесивого главу сильного дома была слишком хороша, чтобы ее упустить:

— Полно вам, Алдер. Неужели дому Торвен уже требуется помощь коронной стражи, чтобы уговорить одного кузнеца?

Вокруг сдержанно, но отчетливо прыснули со смеху. Барон Эверан прикрыл рот платком, пряча ядовитую ухмылку.

— Мастеровые нынче пошли дерзкие, — с небрежной улыбкой продолжал король, поворачиваясь обратно к жаровне. — Но вы уж как-нибудь сами разберитесь со своими подковами, право слово. Не позорьте имя перед цеховыми старшинами. Стыдно великому лорду жаловаться на строптивого плотника.

— Разумеется, государь, — ровным, глухим голосом ответил Торвен, склонив голову в безупречном поклоне. В его тоне не было ни тени раздражения. — Мелкое недоразумение между приказчиками. Не стоит вашего внимания.

— Вот и славно, — легко бросил монарх, уже потеряв интерес к забавной сплетне. Он махнул рукой секретарю: — Где там донесения от начальника королевской охоты? Подавайте сюда.

Разговор мгновенно утек в другое русло: заговорили о гончих, егерях и проталинах на южных опушках. Король забыл о строптивом ремесленнике через три секунды.

Но для Алдера Торвена эти три секунды стоили дороже десятка проигранных тяжб.

Он отступил на шаг, дождался удобного момента и молча вышел из галереи.

Шел он быстро, не глядя по сторонам. Тяжелые кованые каблуки его сапог сухо щелкали по полированному граниту коридоров. Встречные пажи и младшие чиновники вжимались в стены, едва взглянув на лицо лорда.

Торвен не слышал придворной болтовни. У него в ушах все еще звенел этот небрежный, снисходительный смешок короля.

«Справьтесь сами… Не позорьте имя перед цеховыми старшинами…»

До сих пор мастерская на Медном ряду была просто выгодным предприятием. Любопытной технологической находкой, которую стоило прибрать к рукам за хорошую цену, пока не пронюхали Арвейны или столичные оружейники. Чистый расчет.

Но теперь все изменилось.

Какая-то придорожная грязь. Нищий големщик без рода и племени посмел сказать «нет» посланнику дома Торвен — и этот отказ стал поводом для публичной насмешки монарха на глазах у всей знати королевства.

Если спустить это с рук, завтра цеховые приказчики начнут плевать вслед его каретам. В этом городе слабости не прощали. Сила благородного дома держалась не только на золоте и клинках — она держалась на непоколебимой уверенности черни в том, что воле господина нельзя перечить.

У выхода во внутренний двор замка его ждал Хест Ард. Управляющий поспешно шагнул навстречу, прижимая к груди кожаную папку:

— Милорд… Как прошло?

Торвен остановился, смерив управляющего тяжелым, налитым свинцом взглядом.

— Поедешь на Медный ряд сам, — негромко произнес лорд. Голос его был тихим, ровным и страшным. — Прямо сейчас.

— Опять торговаться, милорд?

— Нет, — отчеканил Торвен, натягивая перчатку из тонкой оленьей кожи. — Торговаться мы закончили. Передашь мастеру новые условия. Служба дому, полная передача ядер и личное подчинение. Если эта собака снова откроет пасть, чтобы поторговаться — дай ему понять, что бывает с теми, кто забывает свое место.

Он повернулся и зашагал к ожидавшей карете, бросив через плечо:

— Объясни ему, Хест. Доходчиво. Пусть этот мастер наконец поймет, где его место.

Глава 21

Апрельское солнце в Керне не грело — оно лишь растапливало верхний слой грязи на Медном ряду, превращая мостовую в жирное, желтовато-серое месиво, пахнущее конской мочой, мокрым углем и тухлой речной тиной.

В мастерской этот запах перебивался густым духом горячего березового дегтя, машинного сала и кислой металлической окалины.

— Еще на полвершка осади! — орал Орин из-под навеса старого двора.

Столяр стоял на коленях в мерзлых опилках, придерживая массивную дубовую проставку. Кузнец Дрен со своим молотобойцем мерно, в четыре руки, вбивали сквозные кованые шпильки в нижний пояс первого корпуса.

Бах! Бах! Бах!

Каждый удар тяжелого молота отдавался в земле глухой, плотной дрожью. Граненый стальной палец, который я позавчера довел прямым касанием в подвале, сидел в бронзовой втулке как влитой — без единого перекоса, принимая на себя чудовищное расклинивающее усилие.

Рядом, в дальнем углу под просмоленным брезентом, темнел второй остов — мой резерв, в чьем чреве уже стояли скрытые от посторонних глаз крепления под оптику и накопитель.

Я стоял у верстака возле литейной, проверяя калибром чистоту нарезки резьбы на стяжных муфтах. Тиль крутил ручной вороток, снимая тонкую, как волос, стружку, и время от времени дул на обожженные пальцы.

И в этот момент на улице за забором замолк привычный шум.

Перестали скрипеть тележные колеса. Затихли ругань возчиков и крики мальчишек-разносчиков. Вместо них послышался сухой, мерный перестук подков по обледенелым булыжникам — тяжелый шаг породистых верховых коней.

Корм у въездных ворот вскинул голову. Наемник Харна Брейса одним слитным движением перехватил зазубренную глефу обеими руками, шагнул к смотровому лючку и приник глазом к щели.

Через секунду на дозорном помосте под крышей мягко щелкнула тетива: Вейн не стал натягивать лук, но снял чехол с бронебойных стрел и встал на одно колено, уйдя в тень стропил.

— Мастер, — глухо бросил Корм через плечо, не отрываясь от смотровой щели. — К нам. Четверо конных в ливреях. И карета с гербом.

Орин прекратил махать рукой. Дрен опустил кувалду на наковальню. Стук топоров оборвался.

Я отложил калибр, вытер ладони о кожаный фартук.

— Открывай, Корм. Пускай карету во двор. Конных держи у порога.

Тяжелый железный засов с лязгом отошел. Створки ворот распахнулись внутрь.

Во двор медленно, натужно поскрипывая рессорами, въехал закрытый лакированный экипаж темно-синего, почти черного цвета. На дверце тускло поблескивал серебряный гербовый щит: разорванная башня под тремя пятиконечными звездами — знак дома Торвен. Позади кареты у ворот замерли четверо верховых в глухих кожаных бригантинах с лакированными наплечниками. У каждого у седла висел короткий тяжелый самострел, а на поясе покачивался тяжелый палаш.

Они не спешивались. Всадники смотрели на наш двор сверху вниз — с тем ленивым, сытым пренебрежением господских псов, которые привыкли, что перед ними распахивают любые ворота.

Дверца кареты отворилась. Лакей в синем суконном плаще торопливо сбросил на грязные плиты подножку.

Из экипажа вышел Хест Ард.

Управляющий дома Торвен выглядел иначе, чем две декады назад, когда впервые переступил этот порог с предложением выкупить мастерскую на корню.

Тогда он вел себя как щедрый купец: сыпал суммами, улыбался краешком тонких губ и снисходительно похлопывал перчаткой по кожаной папке. Сейчас на нем был строгий дорожный камзол из черного бархата, глухой плащ с высоким бобровым воротником и тяжелая золотая цепь поверенного на груди.

Лицо Арда было бледным, заострившимся. Глаза смотрели сухо, холодно и цепко.

Он даже не взглянул на стоящие под навесом сорокапудовые остовы Галеонов. Не удостоил взглядом ни Орина, сжимавшего в кулаке плотницкое тесло, ни наемников Брейса. Он перешагнул через лужу с талой водой, брезгливо приподняв полы плаща, и уставился прямо на меня.

— Мастер Вельт, — произнес он.

Голос звучал негромко, но в нем не было прежней деловой вкрадчивости. Так чиновники тайной канцелярии зачитывают предписание о конфискации.

— Господин Ард, — я остался стоять у верстака, не делая шага навстречу. — Какими судьбами на Медный ряд? Если насчет партии ступичных втулок — Сава ведет реестр в конторке.

Управляющий скривил тонкие губы.

— Оставь свои втулки подмастерьям, Реннар. Пройдем внутрь. У меня нет желания дышать гарью на глазах у твоих поденщиков.

Я молча кивнул в сторону конторки.

Сава уже стояла в дверях, держа под мышкой главную книгу. Женщина мгновенно оценила обстановку, перехватила мой взгляд, без единого слова спустилась по ступеням и увела Тиля за собой в сторону жилого крыла.

Харн Брейс бесшумно вырос у крыльца конторки, положив ладонь на потертую чашку своего пехотного палаша. Его выцветшие глаза не отрывались от четверки всадников у ворот.

— Харн, стой снаружи, — негромко сказал я, поднимаясь по ступеням. — Если карета загородит проезд — пусть откатят.

Ард прошел в конторку первым. Оглядел низкий закопченный потолок, стопки накладных на конторском столе, железную печурку в углу. Снимать плащ он не стал — лишь расстегнул верхнюю серебряную пряжку.

Сесть на дубовую лавку он не соизволил. Встал у узкого окна, заложив руки в перчатках за спину, и повернулся ко мне:

— Торг окончен, Вельт. Второго предложения не будет.

Я подошел к столу, прислонился бедром к краю столешницы, скрестив руки на груди:

— Вот как? И двух недель не прошло. В прошлый раз вы предлагали восемьдесят золотых и покровительство в обмен на присягу и мастерскую. Я ответил предельно ясно: готовые машины продавать согласен. Двор, людей и личное клеймо — нет.

Ард скривился, словно услышал особенно наглую дерзость:

— Мне плевать, какими словами ты тогда лаял, ремесленник. Ты возомнил, что торгуешься на ярмарке со старшиной кожевников. Ты решил, что если сколотил пару удачных повозок и завел дружбу с рудничными десятниками Арвейнов, то стал ровней благородным домам?

Он сделал шаг ко мне. В его осанке, в посадке головы, в тяжелом запахе мускусного одеколона, перебивавшем запах смолы, проступила та вековая сословная уверенность, против которой в этом королевстве не было законов.

— Дом Торвен не покупает уличные поделки в розницу, — сухо, чеканя каждое слово, заговорил Ард. — Нам не нужны твои поставки по три штуки в полугодие. Нам нужно само производство. Целиком.

Он достал из-под плаща свиток. Плотный пергамент с синей шелковой лентой и тяжелой свинцовой вислой печатью. Бросил его на конторский стол прямо передо мной:

— Слушай волю лорда Алдера Торвена.

Я не прикоснулся к свитку. Лишь опустил глаза на ровные строки казенного текста:

— Излагай вслух, Ард. У меня в кузне металл стынет.

Управляющий скрипнул зубами от моей интонации, но сдержался:

— Мастерская на Медном ряду отныне служит дому Торвен. Ты становишься домовым оружейным мастером с жалованием в шестьдесят золотых крон в год. Склады дома открыты для твоего железа, бронзы и угля. Пока над воротами висит наш знак, ни один городской пристав не сунется сюда без разрешения лорда.

Условия были щедрыми.

Шестьдесят золотых крон жалованья в год — состояние, за которое половина мастеров Медного ряда без раздумий продала бы собственных матерей.

Но я прекрасно слышал, что стояло за этими цифрами.

— А взамен? — тихо спросил я.

Ард усмехнулся — холодно, брезгливо, как усмехаются дрессировщику, когда тот называет цену за поводок:

— Взамен ты прекращаешь сторонние работы. Никаких машин для Арвейнов, портовых купцов или речников. Все, что выходит из этого двора, сначала служит Торвенам. Ядра проверяет маг дома, а твои записи по силовым каналам хранятся в нашем архиве. И третье...

Ард сделал паузу, вперив в меня немигающий взгляд:

— Все работники мастерской, подмастерья и челядь приписываются к доменному реестру Торвенов в статусе наследственных ремесленных служителей.

За окном мерно капала с крыши талая вода. В конторке никто не шевельнулся.

Приписка к дому.

Не цепь с рынка рабов — золотая цепь служилого двора. Уйти без воли лорда нельзя. Подмастерье не сменит хозяина. Дети родятся уже людьми Торвенов.

Орин, Сава, Йел, маленькая Мила — их вольные грамоты я всего месяц назад внес в городской реестр, заплатив пошлину в судебной палате… А теперь их снова собирались загнать в ошейники.

А сам я превращался в заводную куклу, сидящую в каменном подвале под надзором чужого мага, пока Торвены клепают армию боевых машин моими руками.

— Вы опоздали, Ард, — я выпрямился, убрав руки в карманы. — Семья Келм свободна. У меня в ларце лежит гербовый лист магистрата с печатью коронного суда. Они не вещь. Я не могу передать их вам, даже если бы сошел с ума и согласился на эту кабалу.

Ард рассмеялся.

Коротко, сухо, запрокинув голову:

— Гербовый лист? Из городского суда? — Ард усмехнулся. — Настоящий, не спорю. Покажешь его моим латникам, когда они придут. Посмотрим, остановит ли сургуч копье.

Он наклонился ко мне, обдав кислым запахом табака:

— Городской судья не полезет под знамена Торвенов ради плотника и его семьи. В этом городе свободны те, за чьей спиной стоят клинки и родовые башни. За твоей спиной — пара мальчишек и горстка наемников у ворот.

Я чувствовал, как внутри, под ребрами, начинает медленно, тяжело ворочаться холодная, расчетливая ярость.

Не слепой гнев, от которого бьют кулаком по столу.

Злость человека, которому сытый господин объясняет: твое право действует ровно до той черты, за которой стоит его сила.

— Вы не слышите меня, Ард, — мой голос прозвучал ровно, без единой трещины. — Я повторю в последний раз. Я ремесленник. Мое дело — собирать сложные машины. Дом Торвен хочет получить тяжелый охранный комплекс? Пожалуйста. Внесите плату. Через четыре луны вы получите готовый корпус. Исправный. На ходу. С проверенной кинематикой.

Я ткнул пальцем в пергамент со свинцовой бляхой:

— Но я не продаю метод. Я не пущу в свой подвал вашего мага. Я не отдам людей. И я не стану надевать на шею вашу золотую цепь. Ни за шестьдесят крон, ни за шестьсот.

Лицо управляющего медленно налилось нехорошей, белесой дурнотой. Тонкие ноздри затрепетали.

Он смотрел на меня так, словно перед ним заговорила наковальня.

— Ты… ты отказываешь во второй раз? — прошептал он, и в его голосе сквозь аристократическую спесь прорвалось искреннее, ошеломленное бешенство. — Ты понимаешь, что ты наделал, щенок?

Он резко шагнул вперед, ткнув затянутым в оленью кожу пальцем мне в грудь:

— Из-за твоей спеси… Из-за твоего дурацкого упрямства лорд Алдер позавчера выслушивал насмешки в Верхнем замке! При всем малом совете!

Ард задыхался от злости:

— Наверху уже зубы скалят! В каминных залах шушукаются, пересказывают друг другу анекдоты о том, как великому дому Торвен приходится кланяться в ноги криворукому слесарю с Медного ряда! Шуты при дворе короля языками чешут, спрашивают, не послать ли королевскую гвардию на помощь нашему лорду, раз он не может сладить с одним кузнецом!

Я замер, фиксируя каждое слово.

Внутри щелкнуло.

Вот она, настоящая причина.

Не машины. Не монополия на тяжелые рамы.

Их вельможное величие задело.

Кто-то там, на самом верху, в залах с хрустальными люстрами, посмеялся над ними. Бросил небрежную, ядовитую придворную шутку. И теперь спесивый вельможа готов сжечь квартал дотла — просто чтобы стереть этот смешок и доказать остальным хищникам, что его клыки по-прежнему остры.

— Это ваши проблемы, Ард, — негромко произнес я. — Шутите смешнее.

Управляющий отшатнулся.

Его глаза расширились. Вся напускная дипломатия слетела, и наружу вышла простая логика господина, привыкшего к повиновению:

— Ты не понял, Вельт. Дело больше не в золоте. И не в машинах.

Он медленно свернул пергамент, засунул его обратно под плащ. Движения его стали неестественно спокойными, жесткими:

— Ты забыл свое место. Червь, возомнивший себя человеком. Нищий големщик, чьего отца цеховые старшины вышвырнули на улицу как паршивого пса. Ты решил, что можешь говорить «нет» благородному сословию?

Он развернулся к выходу, взялся за ручку двери. Обернулся через плечо — его лицо было белым, как мел, а в глазах стоял смертный приговор:

— Три дня, Реннар. Ровно три дня. До конца недели ты сам приползешь на коленях к воротам резиденции Торвенов. С этим пергаментом в зубах.

Он толкнул дверь:

— Если не приползешь — сюда придут другие люди. Не я. И говорить они будут не о покровительстве. Они выжгут этот двор каленым железом, твоих подмастерьев угонят на соляные копи в колодках, а тебя… тебя посадят на кол посреди Медного ряда, чтоб весь город видел, что бывает с теми, кто забывает, кому принадлежит эта земля.

Ард вышел на крыльцо, громко хлопнув дверью.

Я подошел к окну.

Внизу управляющий быстрым, нервным шагом шел к карете, не разбирая луж. Лакей захлопнул за ним дверцу.

Всадники в синих ливреях резко развернули коней, осыпав въездные ворота комьями мерзлой грязи. Экипаж тяжело выкатился на Медный ряд, и стук подков быстро растаял в шуме городской улицы.

Корм с грохотом задвинул главный брус на воротах.

Дверь конторки скрипнула, и на пороге появился Харн Брейс.

Ветеран был без шапки. Короткая седая щетина стояла торчком, ладонь лежала на эфесе палаша, а взгляд был тяжелым, свинцовым:

— Слышал, как он хлопнул.

— Слышал, Харн.

Брейс прошел в комнату, подошел к столу, оперся кулаками о дерево:

— Всадники у ворот стояли на взводе. Самострелы расчехлены. У каждого на шее — серебряный знак доменного карателя. Это не городская стража, Вельт. Городского стражника можно купить за серебряный тарк или напоить в кабаке. Это личные псы Торвенов. Они режут людей по приказу лорда и не оглядываются на судей.

Ветеран поднял на меня глаза:

— Что он сказал?

Я налил в кружку холодного взвара, сделал глоток. Жидкость обожгла горло вяжущей ромашковой горечью.

— Сказал, что мы забыли свое место, Харн. Дали три дня. Либо мы надеваем ошейники и отдаем подвал, либо нас выжгут вместе со двором.

Харн помолчал секунды три. Желваки на его квадратной челюсти медленно натянулись. Он сплюнул сквозь зубы в щель между досками пола:

— Значит, сословная спесь. Я так и думал. Пока был торг — была надежда. Когда господа вспоминают про спесь — железо начинает говорить громче золота.

Он выпрямился, поправил портупею:

— Что делаем, мастер?

— Готовимся, Харн.

Я посмотрел в окно на замершие под навесом остовы Галеонов.

— Слушай меня внимательно. Первое: двойные караулы круглосуточно. Корм и Вейн спят посменно прямо в караулке. Второе: проверь задний выезд в заброшенный тупик. Тот самый маршрут через старые выработки до складов Мары, о котором ты говорил. Никаких завалов на гати быть не должно.

— Корм вчера прочистил проезд у водокачки, — кивнул ветеран. — Подвода пройдет.

— Добро. Третье: никому во дворе о разговоре не болтать. Орину и Саве скажешь, что приезжали по поводу отсрочки поставок. Нечего сеять панику раньше времени.

Харн тяжело усмехнулся, покачал головой:

— Сава не дура, Вельт. Она карету видела. Но я язык придержу.

Он развернулся и вышел во двор, бросив через плечо:

— Пойду набью колчаны Вейну. Чует мое сердце, мастер, через три дня на Медном ряду будет жарко.

Я остался в конторке один.

Подошел к печи, погрел ладони о теплый кирпич.

Правая рука привычно отозвалась глухим, слабым теплом в центре ладони. Но левая… левая рука помнила холод прямого контакта с кристаллом. Помнила страшный, сухой треск штыря, прошившего рыцарскую кирасу и вековую стену подвала.

После слов Арда торг закончился. Проверять, блефовал ли он, я не собирался. Если через три дня к воротам придут уже не с пергаментом, их встретит не испуганный кузнец с деревянным молотом, а сорок пудов пареного граба, закаленной стали и штыревой блок, за которым стоит мой собственный принцип защиты.

Я вышел из конторки и не спеша, ровным шагом пошел вниз — по булыжному пандусу в темную, холодную глубину подземной испытательной камеры.

У меня оставалось трое суток.

И каждую минуту этих суток нужно было превратить в свинец, сталь и чистую, смертоносную энергию.

Глава 22

На второй день после визита Хеста Арда с Медного ряда исчезли бродячие торговцы.

Обычно с первыми лучами солнца под нашими заборами уже орали разносчики горячих пирогов с требухой, скрипели тележки старьевщиков и визжали мальчишки, таскавшие свежую воду с водокачки. Но к полудню среды улица словно вымерла. Редкие прохожие жались к противоположной стороне мостовой, торопливо втягивая головы в воротники и старательно глядя себе под ноги.

Воздух стал плотным, вязким, как остывающий столярный клей.

Я стоял на дозорном помосте под стропилами навеса рядом с Вейном. Лучник лежал животом на мокрой дюймовой плахе, укрывшись серым плащом. Его короткий охотничий лук в чехле из тюленьей кожи лежал под рукой, а пальцы без перчаток методично катали по доске граненый бронебойный наконечник.

— Вон те двое, мастер, — не поворачивая головы, тихо бросил стрелок, указав подбородком на угол.

У кабака «Кривой вяз», где переулок выворачивал к Верхней набережной, стояли двое. На них не было гербовых плащей или синих ливрей Торвенов. Обычные короткие куртки из дубленой кожи, шерстяные штаны, стоптанные сапоги. Но один из них держал руки в карманах так, что рукоять длинного кинжала натягивала сукно, а второй каждые пять минут доставал из-за пазухи костяную трубку, делал вид, что раскуривает, и не сводил взгляда с наших въездных ворот.

Они стояли там с рассвета.

— И на крыше бондаря еще один сидит, — добавил Вейн. — За трубой прячется. Думает, его в серой сермяге на фоне кирпича не видно.

— Патрули стражи были? — спросил я.

— Ни одного. Обычно городской десяток дважды до полудня по Медному проходит. Сегодня — пусто. Будто им комендант приказал этот тупик стороной обходить.

Я спустился во двор по приставной лестнице.

Внизу работа шла, но работа нервная, скомканная. Люди чувствовали осаду затылками. Дрен со своим подручным молотобойцем не переругивались у горна, как обычно, а молча, с глухими короткими ударами плющили полосовую сталь. Орин у верстака проверял затяжку болтов на левом колене первого корпуса Галеона, и лицо столяра было серым, словно его натерли золой.

Около двух часов пополудни скрипнула калитка.

Корм приоткрыл створку ровно настолько, чтобы в щель мог протиснуться сопливый мальчишка в драном картузе — рассыльный из лавки старого Куппа. Паренек не стал заходить во двор: сунул наемнику запечатанную полоску серой оберточной бумаги, пугливо оглянулся на пустую улицу и дал стрекача так, что грязь полетела из-под лаптей.

Корм принес записку мне.

Я развернул обрывок.

Купп писал криво, с кляксами, явно торопясь. Старый торговец сообщал, что поставка трех пудовых прутков безсвинцовой оружейной бронзы, за которые Сава позавчера внесла задаток, «откладывается по причине внезапной ревизии цеховых весов». А в самом низу, мелкими каракулями без знаков препинания, было приписано: «Мастер Вельт, не шли людей ко мне. Утром были приказчики из замковой фактории, переписали все книги отгрузок. Мне еще жить охота».

— Началось, — проворчал Корм, сплюнув сквозь зубы. — Воду перекрывают.

Не успел я скомкать записку, как из малой кузни Беррана вышел Дрен. Кузнец подошел к верстаку, стянул с головы засаленную кожаную повязку, держа ее в закопченных пальцах:

— Разговор есть, мастер Реннар.

Мы отошли к штабелю ясеня. Дрен оглянулся по сторонам, заговорил хриплым, сдавленным шепотом:

— Вчера ввечеру, когда я со смены шел, у харчевни на набережной меня двое перехватили. Одеты справно, при мечах. Один из них мне пять серебряных тарков в карман совал. Сказал: «Ты, дядька, мастеру Вельту не родня. Бросай эту кузню к лешему. А если ночью заднюю калитку на щеколду не запрешь — получишь сверху еще две золотые кроны и место в арсенале дома».

Я внимательно посмотрел кузнецу в лицо.

— И что ты?

— А что я? — Дрен сплюнул под ноги. — Я старый пес, мастер. Я знаю: кто у господ серебро за предательство берет, того потом в речке находят с брюхом, набитым речным песком. Монету я не взял, послал их к чертям и переулками ушел. Но ты знай: под тебя копают. Если сюда придут ломать ворота — я наемником не нанимался. За рамы свои деньги возьму, но под мечи за твой подвал не полезу.

— Честно, Дрен. Спасибо, что сказал. Иди к наковальне.

Через полчаса с заднего переулка, тяжело сопя и озираясь, во двор ввалился Рог Дейн.

Бывший взыскатель был без своей новой лисьей шапки, ворот тулупа был разорван, а на скуле наливался свежий синяк. Он ввалился в конторку Савы, где я как раз сверял остаток сортовой меди, и буквально рухнул на лавку, задыхаясь от быстрого бега:

— Вельт… Всё, кранты…

— Дыши ровнее, Рог, — осадил я его. — Кто тебя приложил?

— Приказчики лорда! — взыскатель вцепился пальцами в колени. — В гильдейской палате! Я пошел туда забрать патент на проверку портовых весов — а там сидит секретарь Торвенов! Приставы у меня бумагу прямо из рук вырвали, при мне разорвали пополам и сапогом в грязь втоптали! Сказали: «Передай своему големщику, что петля затянулась. Завтра до полудня пусть сам идет на поклон, или его двор опечатают как притон фальшивомонетчиков»! Они на набережной всех предупредили: кто к Вельту воз с углем подгонит — тому амбары спалят!

Сава, сидевшая за наклонным столом, медленно отложила перо. Женщина даже не вздрогнула. Она сидела с абсолютно прямой спиной, и в ее темных глазах застыл холод.

— Они душат закупки, — спокойно сказал я, глядя в окно. — Хотят показать силу. Отрезать металл, напугать работников, заставить меня дергаться и бежать к ним с извинениями.

— Ты дурак, Вельт, — прохрипел от двери Харн Брейс.

Ветеран стоял на пороге конторки, опершись плечом о косяк. Палаш на его поясе был сдвинут вперед — так оружие носят перед самой дракой.

— Ты инженер, парень. В железе ты соображаешь, врать не стану. А в людях ты слепой, как новорожденный щенок.

Харн шагнул в комнату, навис надо мной:

— Ты думаешь, он тебя торгом душит? Думаешь, благородный лорд нанял приказчиков, чтоб выторговать твои повозки подешевле? Да плевать он хотел на твои повозки! В верхних кабаках уже шепчутся, что Торвена при дворе выставили дураком. Правда это или нет — не знаю. Но по тому, как его люди давят на весь ряд, дело уже не в железе. Ему нужно, чтоб этот двор втоптали в навоз на глазах у всего города! Чтоб чернь знала: если господин сказал «на колени» — ты падаешь на колени, а не рассуждаешь о цеховых патентах!

— Харн, мы в столице, — я нахмурился, чувствуя глухое раздражение против армейской категоричности. — Здесь действует коронный суд. У нас оплачен контракт, у меня патент вольного мастера. Даже если Торвен захочет прижать мастерскую, он пустит вперед приставов, начнет тяжбу о нарушении монополий, опечатает склад… Никто не станет устраивать резню среди бела дня на глазах у королевских дозоров.

Харн тяжело, страшно усмехнулся.

— Коронный суд? Приставы? — ветеран покачал головой. — Ты правда веришь, что пергамент с печатью защитит тебя от сорока латников с факелами? Ты в армии служил? Видел, как знатные дома «решают тяжбы», когда их гордость задета? Они приходят не с чернильницами. Они приходят с железом. И если мы прямо сейчас не приготовимся уносить ноги — мы сгорим здесь заживо вместе с твоими великими машинами.

Я смотрел на ветерана, понимая, что в его словах есть горькая правда выжившего солдата, но внутри меня все еще сопротивлялось.

Земная привычка к порядку, в котором государство не позволяет знатному человеку творить открытый произвол посреди торгового квартала, играла со мной злую шутку. Я допускал наезд. Допускал драку у ворот. Но мысль о том, что высокий аристократ просто придет порабощать вольных людей и ломать мастерскую с коронным патентом, казалась мне дикой, средневековой нелепицей.

Однако спорить с Харном я не стал.

— Что ты предлагаешь? — спросил я.

— Собрать тревожные узлы, — отчеканил ветеран. — Прямо сейчас. Без соплей и причитаний.

Следующие три часа подворье готовилось к худшему.

Харн лично проверил задний проезд со стороны Беррана. Пологий пандус из подвала был чист, тяжелые створки выездных ворот смазаны салом и открывались без единого звука. В узком заброшенном тупике стояла легкая одноосная подвода на высоких колесах. Корм закрепил на ней две бочки с сухарями, овес для двух упряжных лошадей и ящик с коваными железными «чесноками» — четырехконечными шипами, которые разбрасывают по дороге, чтобы сбить преследование конницы.

В конторке Сава методично, без суеты делила хозяйство.

Я застал ее над открытым потайным ларцом. Женщина достала плотную холщовую сумку, прошитую вощеными суровыми нитками.

Внутрь легли гербовые отпускные грамоты на Орина, Йела, Милу и ее саму — те самые, с красной сургучной печатью магистрата. Следом она уложила купчую на владение домом Беррана и патент Реннара.

Затем наступила очередь денег.

Сава не стала набивать мешки серебром: серебро было слишком тяжелым. Она методично отсчитала сто сорок золотых крон из оставшегося аванса, завернула их в промасленный войлок, чтобы монеты не звенели на бегу, и спрятала на самое дно сумки. Туда же отправился десяток мелких ограненных морионов и два слитка чистой меди.

Сумка получилась компактной, не больше обычной седельной сумы, с широким кожаным ремнем через плечо.

— Если ворота рухнут, — не оборачиваясь, тихо сказала Сава, затягивая узел, — я беру эту сумку и детей. Ирма знает: держится за мой подол. В подвале у выхода не стоим, сразу в тупик.

— Сава, — я подошел ближе, положил ладонь на ее плечо. — До этого не дойдет. Мы держим оборону. У нас наемники, у нас арсенал…

Она подняла на меня глаза. Лицо ее было бледным, но в глазах не было страха — только глубокая, выстраданная годами неволи женская мудрость:

— Ты добрый мастер, Реннар. И мастер сильный. Но ты никогда не был бесправным. Ты не знаешь, как легко ломается бумага, когда в дом входит человек с родовой печатью на груди. Я эту сумку из рук не выпущу. Пусть лучше она мне не понадобится, чем мои дети снова пойдут по этапу в кандалах.

Она застегнула пряжку, сунула сумку под лавку и вышла на кухню собирать сухие пайки.

В кузне Орин и Тиль собирали аварийный инструмент.

Столяр отбирал только то, без чего нельзя было заново поставить мастерскую на новом месте. На полу стояли два длинных дубовых ящика с кожаными наплечными ремнями. В первый легли лучшие чистовые стамески, три закаленных личных напильника, микрометрический штангенциркуль работы Бронна, набор алмазных притиров и ручной токарный резец. Во второй Орин уложил запас каленых шпилек, две готовые бронзовые втулки для Галеона и свой любимый узкий топор с грабовым топорищем.

— Вот это забираем, мастер, — столяр захлопнул крышку первого ящика, защелкнув железный крючок. — Станки с собой не утащишь. Станину Беррана бросаем, если припрет. Но с этим сундуком мы с Тилем через три дня в любой деревне верстак поставим.

— Хорошо, Орин. Поставьте ящики у входа в подземный пандус.

Я смотрел на них и ловил себя на странном, двойственном чувстве.

С одной стороны, дисциплина двора восхищала: ни паники, ни истерик. Каждый знал свое место. С другой стороны — внутри меня не утихал внутренний протест.

Мы закладывали два тяжелых боевых корпуса. У нас было золото, было оружие, подобного которому я не видел в Керне. Бежать? Бросить обустроенные дворы, литейную, каменный дом, за который только что окончательно рассчитались с Берраном? Из-за того, что какой-то надутый чиновник пообещал неприятности?

«Харн перестраховывается, — упрямо подумал я. — Старый вояка видит осаду в каждом заборе. Они придут говорить. Придут с приставами, приведут десяток стражников, попытаются опечатать ворота. И вот тогда мы покажем зубы».

Но подготовиться до конца я был обязан.

К вечеру я спустился в испытательную камеру подвала.

Оба Галеона стояли на своих местах.

Первый — готовый, хищный, со смонтированным на плече бронзовым штыревым блоком. Второй — мой дублер — выглядел грубее: часть внешних щитов я оставил снятыми после последнего обслуживания, поэтому между броневыми секциями виднелись мощные грабовые балки и швеллеры каркаса. Но ядро, капсула ртути, оптика и штыревой блок стояли на своих местах; машина была боеготова. Эвакуировать такую махину заранее было невозможно: сорокапудовая туша на улице вызвала бы переполох на весь Ремесленный пояс. Она оставалась здесь, прикрытая дерюгой.

Я подошел к дальнему верстаку, где лежали два малых экспериментальных аппарата, собранных еще в начале месяца.

Первый — наземный бегунок. Низкая, приземистая тележка на четырех широких деревянных катках, обтянутых сыромятной кожей.

Второй — воздушный планер. Каркас из тончайших ясеневых дранок, обтянутый просмоленным шелком, с крошечным подъемным кварцитом под брюхом.

Они строились как курьеры: передать записку Маре по темному переулку или перебросить сигнальный огонь через забор. Но в условиях возможной блокады двора им требовалась надежность.

Я проверил на обоих аппаратах отложенный пуск. Если двор отрежут, их можно было взвести заранее, а дальше простая механика сама отпустит привод через выбранный срок.

Затем я положил ладонь на кварцевый блок бегунка. Короткий прямой контакт — легкий, холодный, уже почти привычный — закрепил старую путевую дорожку к речным складам Мары. Никакого поиска и никаких самостоятельных решений: аппарат умел лишь держаться заданного пути.

Планеру оставили такую же простую логику. После пуска он должен был уйти над крышами в сторону набережной и нести маленький пакет туда, куда его заранее направили.

Это был резерв связи на случай полной блокады.

Связь на крайний случай. Если нас прижмут к стене, эти две машинки могли вынести в город сигнал тревоги или крошечный пакет с донесением.

Я уложил бегунок на нижнюю полку аварийного стеллажа у пандуса, а планер подвесил на петлях под самым потолком, проверив натяжение пружины.

Никаких мыслей о войне или разрушении у меня не было. Это были просто инструменты. Простые, глупые механизмы, ждущие своего часа.

Ночь опустилась на Керн тяжелая, беззвездная.

С реки наползал густой, холодный туман, съедавший желтые огни масляных фонарей. На Медном ряду было тихо — так тихо бывает в лесу перед ударом молнии, когда замолкают даже птицы.

Мы собрались в жилом крыле флигеля.

Ирма накрыла на стол: густая ячменная каша с салом, моченые яблоки, травяной взвар.

Маленькая Мила сидела на лавке, катая по столу деревянную лошадку, которую ей выстрогал Орин. Йел тихо листал старую книгу по литейному делу, изредка поглядывая на отца. Сава сидела у печи, держа на коленях ту самую холщовую сумку с золотом и вольными грамотами.

Орин ел молча, тяжело двигая челюстями.

— Завтра третий день, мастер Реннар, — негромко произнес столяр, отложив деревянную ложку. — Срок, который тот хлыщ в бархате отмерил.

— Знаю, Орин.

— Чего ждем-то?

— Ждем разговора, — ответил я, глядя в кружку. — Завтра они придут. Скорее всего, пришлют судебного исполнителя с бумагой о нарушении цеховых границ. Потребуют допустить ревизию в подвал. Мы встретим их у ворот. Харн выставит караул. Я покажу им бумаги, покажу контракт на тягачи. Если полезут на рожон — у нас есть чем ответить. Но первыми драку не начинаем.

Орин хмыкнул в бороду, опустил глаза на свои широкие, иссеченные шрамами ладони:

— Добро бы так, мастер… Добро бы бумагой обошлось.

Я вышел на крыльцо.

Во дворе стоял запах мокрого камня и оружейного сала.

У главных ворот в темноте мерно двигалась глефа Корма. Наверху, на дозорном помосте, бесшумно переступил с ноги на ногу Вейн. В малой кузне остывал горн, бросая последний тусклый отблеск на тяжелые дубовые рамы Галеонов.

Все было готово.

Караулы расставлены. Запасной путь расчищен. Документы и золото собраны в один узел. Инструменты уложены. Оружие заряжено.

Я чувствовал, что мастерская натянута, как тетива боевого лука.

Но стоя посреди этого темного, укрепленного двора, я все еще верил, что мир держится на правилах. Я думал, что приготовился к буре.

Я даже близко не представлял, какой глубины пропасть разверзнется под нашими ногами завтра в полдень.

Глава 23

Апрельский полдень выдался промозглым, налитым тяжелой, сырой мутью, которая в Керне всегда предвещала затяжную бурю с залива.

Снег во дворе стаял почти начисто, обнажив серые, выщербленные плиты мостовой, засыпанные мокрыми опилками, угольной крошкой и ржавыми обрезками котельного железа. Под навесом первого стапеля стоял наш Галеон.

Он был накрыт толстой просмоленной парусиной, сквозь которую хищно проступали угловатые очертания броневых щитов, массивные сочленения четырех кованых лап и длинный граненый короб орудийного блока на правом плече. Второй корпус — мой тайный резерв, собранный на жестких грабовых балках, — прятался в дальнем тупике за штабелями мореного дуба, затянутый двойным слоем мешковины.

Работа не клеилась.

Дрен и двое его молотобойцев еще с утра не вышли на смену: вчерашние ночные гости у кабака сделали свое дело. В кузне оставались только свои.

Орин стоял у верстака, нервно протирая ветошью стальное лезвие затеса. Йел в углу перебирал болты, роняя их на пол с мелким, дребезжащим звоном, и всякий раз вздрагивал от собственного стука. Сава сидела на крыльце конторки, не снимая теплой шерстяной шали; под локтем у нее лежала та самая плотная холщовая сума с золотом и вольными листами, ремень которой она обмотала вокруг запястья в три тугих оборота.

Ирма поила маленькую Милу теплым отваром из шиповника у жилого флигеля, и девочка тихо всхлипывала, чувствуя разлившуюся по двору собачью тоску.

А потом тишина лопнула.

Сначала на улице глухо, вразнобой затопали десятки подкованных сапог. Зазвенела сбруя.

Ни криков, ни команд. Так двигается только регулярная пехота, привыкшая занимать чужие улицы без лишнего шума.

На дозорном помосте под стропилами сухо щелкнул арбалетный замок. Вейн приник к амбразуре, затем перегнулся через перила, и его лицо было белым, как мел:

— Мастер… Обложили. Весь переулок перекрыт. Пешие с ростовыми щитами, за ними конные… Человек тридцать.

В ту же секунду в главные въездные ворота ударили.

Это не был кулак или рукоять кинжала. Ударили кованым дубовым тараном — коротко, страшно, так, что трехдюймовые дубовые полотна застонали, а со стальных петель брызнула ржавая окалина.

Корм, стоявший у запорного бруса с глефой наперевес, отшатнулся на шаг.

Из-за ворот прогремел сиплый, зычный голос городского глашатая:

— По воле лорда Алдера Торвена! Открыть створки! За сопротивление — казнь на месте!

Харн Брейс сбежал по приставной лестнице, не сводя взгляда с дрожащего дерева. Старый ветеран уже вынул палаш из ножен. Его бригантина была затянута до хруста, в левой руке он держал круглый пехотный кулачный щит-баклёр.

— Вельт, — бросил он, нависая надо мной. В его серых глазах плескалась холодная, трезвая пустота смертника. — Нас зажали. Если примем бой у ворот — ляжем за две минуты. У них арбалетчики на той стороне.

— Не обнажать клинки, — глухо сказал я. — Оружие к ноге. Корм, откидывай брус.

— Ты сдурел?! — Орин рванулся ко мне, сжимая топор так, что костяшки побелели. — Они же нас тут перережут!

— Если начнем рубку на пороге — перережут точно, — я шагнул к центру двора, вставая между распахнутыми стапелями и жилым домом. — Открывай, Корм.

Железный засов со скрежетом пошел назад.

Створки распахнулись внутрь от тяжелого пинка.

Во двор хлынуло железо.

Первыми вошли шестеро копейщиков в глухих вороненых нагрудниках с серебряными звездами Торвенов на синих суконных накидках.

Они двигались слаженно, по-уставному: ростовые щиты-павезы с грохотом встали в полукруг, отсекая въезд, из-за них ощетинились длинные граненые наконечники. Следом втянулись еще десяток тяжелых латников с фальшионами и двое стрелков с тяжелыми крепостными самострелами на взводе. Они мгновенно оцепили периметр, перекрыли проход к конюшне и взяли на прицел помост Вейна.

Вейн по моему знаку медленно положил лук на помост и поднял пустые руки.

Шеренга щитов разомкнулась, пропуская четверых.

Впереди шел Хест Ард. Управляющий дома Торвен сегодня сменил бархат на походный кожаный колет с золотым шитьем. На его тонких губах играла та самая сытая, брезгливая улыбка господина, который наконец пришел забрать то, что посчитал своим по праву рождения.

Рядом с ним семенил тощий, сгорбленный Вальдо — один из городских писарей, которого я дважды видел в судебных архивах. Сегодня на его суконной мантии красовалась синяя лента дома Торвен. Он нес толстый кожаный бювар и пугливо прижимал уши при каждом лязге железа.

Позади них вышагивал рыцарь — высокий, широкоплечий баронский капитан в полном зеркальном доспехе, чья правая рука небрежно лежала на витом навершии полуторного меча.

И четвертый.

При виде четвертого даже Харн Брейс за моей спиной едва слышно, судорожно втянул воздух сквозь зубы.

Человек в глухом сером плаще без гербов. Ни кольчуги, ни шлема. Смуглое, словно выдубленное ветрами лицо с глубокими морщинами у бесцветных, водянистых глаз. На широком кожаном поясе не висело ножен — лишь дюжина круглых костяных амулетов и узкий латунный жезл с набалдашником из мутного, маслянисто поблескивающего мориона. От этого человека пахло не навозом и мокрым железом, а сухим, колючим холодом грозы, озоном и жженым волосом.

Кайр Мейл.

Боевой маг дома Торвен. О нем на набережной говорили только шепотом: три года назад во время подавления соляного бунта в затонах он за четверть часа в одиночку спалил три груженых баркаса вместе с командами, не сделав ни единого шага в воду.

Маг скользнул равнодушным, мертвым взглядом по верстакам и навесу. На мгновение задержался на парусине, укрывавшей первый Галеон, затем лениво отвернулся.

Ард вышел вперед, остановившись в трех шагах от меня.

— Доброго дня, мастер Вельт, — протянул он, и в его голосе звенел откровенный, неприкрытый яд. — Время истекло. На колени ты не встал, грамоту не принес. Значит, мы пришли сами.

— Вы привели роту солдат на частный двор, господин Ард, — мой голос прозвучал спокойно, хотя внутри все жилы натянулись в струну. — Назовите причину вторжения.

Писарь Вальдо торопливо развернул длинный пергаментный свиток с большой синей печатью Торвенов, закашлялся и загундосил дребезжащим канцелярским тенором:

— По воле светлейшего лорда Алдера Торвена подворье ремесленника Реннара Вельта отныне находится под охраной и управлением дома. Все строения, станки, инструменты, запасы металла и готовые механизмы остаются на месте и служат нуждам Торвенов.

Вальдо перевел дух, скосил глаз на Арда и продолжил:

— Реннар Вельт остается при дворе оружейным мастером и не покидает город без дозволения дома. Подмастерья, работники, прислуга и их семейства остаются при производстве и не уходят без воли лорда.

Сзади раздался короткий, придушенный крик Савы.

Я не обернулся, но краем глаза видел, как женщина прижала к груди Милу. Йел встал перед матерью, неловко выставив локти. Орин застыл с поднятым затесом, и на его скулах заходили желваки.

Приписные крепостные. Наследственная ремесленная челядь.

Они даже не стали искать предлогов. Они просто пришли и перечеркнули все.

— Это беззаконие, — я сделал шаг вперед, глядя Арду прямо в переносицу. — Дом Беррана выкуплен до единого гроша. На вашей бумаге нет коронной печати. А люди…

Я указал на Келмов:

— Семья Келм свободна. Их отпускная внесена в городские книги. Вы сами знаете, что грамота настоящая.

Сава шагнула вперед и вскинула развернутый пергамент. Красный сургучный оттиск магистрата горел на белом листе:

— Вот она! Подлинник! Мы вольные люди!

Ард даже не моргнул.

— Настоящая, — спокойно согласился он. — И что?

Рыцарь в зеркальном доспехе сделал один ленивый шаг вперед. Латная перчатка сгребла пергамент из пальцев Савы. Женщина вскрикнула, когда кованая чешуя содрала кожу с ладони.

Рыцарь бросил смятый лист под ноги Арду.

Управляющий поставил тяжелый подкованный каблук на гербовую печать и медленно втоптал ее в жидкую весеннюю грязь.

— Покажи эту грамоту моим копейщикам, баба. Посмотрим, остановит ли сургуч железо. Пока здесь стоят люди Торвенов, ты будешь тем, кем тебя назовет мой лорд.

Орин взревел.

Столяр поднял затес над головой и бросился вперед, готовый расколоть Арду череп:

— Суки! Твари барские!

— Орин, стой! — заорал я, выбрасывая руку.

Но столяр не успел сделать и трех шагов.

Кайр Мейл даже жезла не поднял.

Маг лишь повел двумя пальцами левой руки, очертив в воздухе короткую дугу.

Воздух перед Орином сжался с глухим хлопком, превратившись в невидимый стеклянный таран. Удар пришелся плотнику прямо в грудь. Столяр захлебнулся криком и кубарем полетел назад, сбив верстак и рухнув в опилки. Несколько секунд он не мог вдохнуть. Затес отлетел к наковальне.

— Отец! — Йел кинулся к нему, упал на колени, закрывая собой.

Двое латников шагнули вперед, выставив копья.

Харн Брейс дернулся было наперерез, но четверо торвеновских мечников синхронно обрушили щиты на его клинок. Сталь с визгом скользнула по ободу, Харна сбили с ног ударом кованого сапога в подколенок, выбили палаш и прижали глефой к земле за шею. Корма в три секунды впечатали лицом в каменную стену кузни, заломив руки за спину.

Все кончилось за десять секунд.

Вся наша оборона, все наши расчеты и надежды на городские законы были раздавлены сапогами с той же легкостью, с какой взрослый мужик давит гнездо земляных ос.

Я стоял один посреди двора.

В висках стучала тяжелая, раскаленная кровь. Я понимал, что если сейчас сделаю хоть одно неверное движение — латники просто проткнут горло Харну и раскроят череп Йелу.

— Ард! — я заставил свой голос звучать ровно, перекрикивая плач Милы. — Останови людей. Слушай меня.

Управляющий поднял руку. Солдаты замерли.

— Я слушаю, мастер, — Ард сложил руки на груди. — Ты наконец поумнел?

— Возьмите меня, — я сделал шаг вперед, раскрыв ладони. — Забирайте мастерскую. Забирайте рамы, железо, все чертежи. Я поеду в ваш замок. Я лично встану к станкам в арсенале дома и соберу вам пять… десять таких машин, каких вы никогда не видели! Я научу ваших людей настраивать ходовую!

Я ткнул пальцем в сторону Келмов:

— Но людей отпустите! Отпустите семью. Дайте им подорожную. Пусть забирают тряпки и уходят из Керна. Они вам не нужны! Это просто плотник и баба! Они не знают секретов. Вся технология в моей голове! Отпусти их, Ард, и я подпишу любую вашу приписку!

Ард смотрел на меня несколько секунд.

Затем на его холеном лице медленно расплылась широкая, сытая, искренняя улыбка.

Он повернулся к рыцарю, покачал головой:

— Ты слышишь его, сэр Гарен? «Возьмите меня»… «Отпустите людей»…

Управляющий снова повернулся ко мне, и его глаза стали мертвыми, как у болотной щуки:

— Ты так ничего и не понял, ремесленник. Ты думаешь, ты здесь торгуешься? Ты думаешь, твои условия кому-то интересны?

Он подошел вплотную. Его палец в кожаной перчатке с силой ткнул меня в ключицу:

— Ты никуда не поедешь. Ты будешь жить здесь. В этой яме, среди сажи и дерьма. Спать на этих нарах, жрать эту баланду и ковать то, что прикажет дом Торвен. До последнего своего вздоха. А эта баба…

Он кивнул на Саву:

— Эта баба и ее щенки будут сидеть в соседней клети. В колодках. Чтобы твои руки не вздумали дрогнуть. Чтобы у тебя даже мысли не возникло сбежать или испортить ядро. Один кривой болт в машине — и мальчишке отрубят палец. Два кривых болта — девчонку отправят в дальний дом, и больше ты ее не увидишь. Ты понял свое место, мастер Вельт?

Внутри меня словно оборвался толстый стальной трос.

Земной инженер Максим Лавров, который полгода пытался встроиться в этот мир, платить налоги, нанимать стражу и играть по правилам феодального порядка, умер прямо в эту секунду.

Не было больше никаких правил.

Не было закона.

Было только животное насилие, помноженное на сословную спесь выродков, считавших себя богами просто по праву фамильного герба.

— Пошел ты на хер, Ард, — негромко сказал я.

Управляющий моргнул, словно не поверив услышанному, но смысл понял безошибочно. Лицо его перекосило от бешенства:

— Что?!

Он отступил на два шага, взвизгнув тонким, сорванным фальцетом:

— Взять его! К столбу! Учите собаку, пока шкура с хребта не слезет!

Четверо латников бросились на меня.

Я попытался уйти в сторону, выбросил кулак, целясь первому в открытое забрало, но Кайр Мейл снова шевельнул пальцами.

Тяжелая, невидимая наковальня ударила меня в солнечное сплетение. Воздух со свистом вылетел из легких, перед глазами полыхнуло черным, колени подогнулись.

Меня скрутили за секунду. Кованые перчатки сжали плечи, заломили руки за спину до треска в суставах.

— К столбу его! Живо!

Меня поволокли по мерзлой грязи к центральной опорной колонне навеса — столетнему дубовому брусу в два обхвата толщиной.

Кто-то сорвал с пояса моток толстой пеньковой веревки. Руки вздернули вверх, закинули петлю через стальной штырь для подвески тяжелых талей и рванули веревку.

Плечи обожгло чудовищной болью. Меня подняли так, что мыски сапог едва касались обледенелых плит пола. Веревка врезалась в запястья, перекрывая кровь.

Сзади с хрустом разорвали рубаху. Холодный апрельский ветер полоснул по обнаженной, взмокшей спине.

— Стой и смотри, мастер! — орал Ард, расхаживая по двору. — Смотри, как дом Торвен учит спесивую чернь!

Вперед вышел сержант латников — приземистый, кривоногий бугай с закрученными усами. В правой руке он держал тяжелую треххвостую плеть из сыромятной бычьей кожи, на концах которой тускло поблескивали свинцовые шарики.

Он размял плечо, сплюнул сквозь зубы и встал сбоку.

Свист.

ХХХ-АХ!

Первый удар пришелся наискось через лопатки.

Боль была такой, будто по спине с размаху полоснули раскаленным добела железным прутом. Кожа лопнула мгновенно. Воздух застрял в горле, я выгнулся на веревках, пальцы судорожно скрючились. По спине потекла густая, горячая струя крови.

— Раз! — гаркнул сержант.

Свист.

ХХХ-АХ!

Второй удар содрал мясо на ребрах справа.

В глазах вспыхнули красные круги, зубы лязгнули, прокусив губу до мяса. Во рту стало солоно. Я задыхался, но не закричал — из горла вырвался лишь глухой, утробный хрип.

— Два!

Свист.

ХХХ-АХ!

Третий удар. Кожа на спине превратилась в сплошное месиво из огня и разорванных нервов. Тело висело на веревках, плечи выламывало из суставов, но сознание…

Сознание не угасло.

Напротив. От дикой, животной боли оно очистилось от всех лишних мыслей, став пугающе, кристально ясным.

Я висел на столбе лицом во двор.

И сквозь кровавую пелену, заливавшую ресницы, я видел всё.

Я видел, как двое солдат волокут Тиля по грязи. Парень вырывался, кусал пальцы латника, и тот с размаху ударил подмастерья латной перчаткой в лицо. Тиль упал, из носа брызнула кровь, его поволокли за воротник, как куль с отрубями.

Я видел, как Орин, задыхаясь от сломанных ребер, пытался встать на четвереньки, а солдат наступил кованым сапогом на его старую, когда-то сломанную правую руку, втаптывая пальцы мастера в навоз.

Я видел, как писарь Вальдо раскрыл кованый ящик, и двое латников достали оттуда железные колодки. Тяжелые, ржавые колодки с цепями для перегона каторжников.

Солдат схватил тринадцатилетнего Йела за шиворот, швырнул его на колени и захлопнул железный ошейник на тонкой шее мальчишки. Йел закричал от страха.

Сава бросилась к сыну, закрывая его своим телом, вцепилась ногтями в лицо латника. Рыцарь сэр Гарен лениво перехватил ее за волосы, дернул назад, заставив упасть на спину. Маленькая Мила забилась под колеса телеги, визжа от ужаса:

— Мама! Мамочка!

А Хест Ард стоял посреди этого ада, поправляя кружевной манжет. На людей он почти не смотрел; на лице не было даже злости. Все происходившее выглядело для него обычной описью — рутинной сортировкой скота.

Рабочий скот — в ярмо. Непокорного быка — на цепь. Лишних — под копыта.

Свист.

ХХХ-АХ!

Четвертый удар выбил из меня последний воздух.

Боль захлестнула затылок, но я больше не чувствовал ее. Она ушла куда-то на задворки, сменившись ледяным, запредельным холодом, который поднялся из самой глубины моего существа.

Печать на правой ладони пульсировала, сдавленная веревкой.

Но она была не нужна.

Внутри меня, прямо под ребрами, распахнулся тот самый бездонный, первобытный колодец чистой силы. Силы, для которой не существовало ни сословий, ни королей, ни их сраных родовых замков.

Я поднял голову.

В десяти шагах от столба, под навесом стапеля, стоял первый Галеон.

Сквозь щель в просмоленной парусине тускло блеснула грань хрустальной линзы.

Оптический узел спал.

Но в глубине машины, зажатый в свинцовую броню, лежал перестроенный кварцит с тремя идеальными магистралями. А в нем жил мой отпечаток. Матрица моих собственных решений. Способ связывать контуры. Оценка угрозы.

А чуть дальше, во втором дворе, под дерюгой ждал второй корпус — с установленным ядром и заряженной капсулой ртути.

Кайр Мейл стоял в пяти шагах от стапеля, повернувшись к машине спиной, и лениво перебирал костяные амулеты. На укрытый парусиной корпус никто даже не смотрел. Для них он оставался мертвой железной грудой.

Сержант занес плеть для пятого удара.

Ард шагнул ко мне, наклонился, заглядывая в мое окровавленное лицо:

— Ну что, мастер? Подпишешь приписку? Или прикажешь снять шкуру с мальчишки прямо у тебя на глазах?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

Кровь из рассеченной губы капала на подбородок.

Я не стал плевать в него. Плевок — это бессилие.

Я набрал в избитую грудь воздуха. Сфокусировал внутренний взор на спящем ядре за парусиной.

И произнес два слова.

Негромко. Отчетливо. С тем абсолютным, ледяным спокойствием, с каким запускают механизм, после которого уже ничего нельзя вернуть:

— Полная защита.

Глава 24

Слова сорвались с разбитых губ прежде, чем сержант успел опустить сыромятную плеть для пятого удара.

— Полная защита.

Хест Ард даже не вздрогнул. Управляющий дома Торвен стоял в шаге от меня, поправляя кружевной манжет, и в его холодных, блеклых глазах мелькнула лишь ленивая, снисходительная брезгливость. Для него это был пустой звук — бессильный предсмертный хрип черни, вздернутой на веревках посреди собственного разоренного подворья.

— Бей, — не оборачиваясь, бросил Ард палачу.

Сержант осклабился, перехватил рукоять поудобнее и снова отвел локоть назад.

Но удара не последовало.

Под навесом старого стапеля — там, где под тяжелой просмоленной парусиной уже две декады стояла глухая, мертвая громада первого Галеона, — что-то сухо, резко щелкнуло.

Звук был тонким, как хруст лопнувшего на морозе стекла, но следом за ним по мощеным плитам двора прокатилась тяжелая, вибрирующая волна. Базальт под сапогами солдат мелко, противно зазудел. Воздух над стапелем мгновенно налился металлическим, колючим запахом пережженного озона и кипящего масла.

В глубине укрытия запела капсула из змеевика.

Это не было привычным ровным гулом рабочего голема. Это был свист — высокий, запредельный, на грани человеческого слуха вой раскачиваемой эфирной ртути, в которую через перестроенный кварцит разом хлынул весь накопленный потенциал.

Сержант с плетью замер, недоуменно вскинув голову.

— Что за… — начал он.

Парусина на стапеле не сползла — ее разорвало в клочья.

Сорокапудовая туша первого Галеона стронулась с места без разгона, без предупредительного скрипа суставов, словно сжатая стальная рессора циклопических размеров распрямилась в десятую долю секунды. Двухдюймовые дубовые брусья подпорок разлетелись в щепки. Четыре тяжелые лапы в кованых стальных башмаках с грохотом врубились в плиты двора, высекая фонтаны гранитной крошки.

Машина не шаталась. Она не искала равновесия, как наш старый подсобник.

Свинцовый балансир на ее пояснице сделал одно короткое, хлесткое колебание и замер мертво. Литая бронзовая тумба оптического узла на переднем срезе торса с сухим металлическим шелестом довернула линзы.

Внутри латунной коробки щелкнули кулисы.

Хрусталь мгновенно выхватил контраст.

Галеон не обладал человеческим разумом. В его ядре не было мыслей, не было слов, не было жалости. Но там жил отпечаток.

Матрица моего собственного восприятия мира, впечатанная в идеальные кристаллографические оси диоксида кремния. Принцип, по которому система связывала признаки: свои — неподвижны, связаны, повержены; чужие — держат железо, стоят в агрессивных позах, создают динамический вектор давления.

И на первом месте в этой сетке стоял палач.

Человек, занесший руку с оружием прямо над телом мастера, от которого шла опорная матричная метка.

Галеон даже не стал делать шага вперед.

Его передняя левая лапа на полвершка ушла вбок, намертво расклинив корпус в базальт. Правый плечевой пояс хищно просел, и длинный граненый короб орудийного блока на плече качнулся вниз, наводясь на сержанта с плетью с дистанции в шесть шагов.

БРА-АХ!

Звуковой удар хлестнул по ушам с такой силой, что у меня перед глазами брызнула белая муть.

Воздух между машиной и палачом разорвало раскаленное голубоватое кольцо. Штырь ушел на запредельной, немыслимой для этого мира скорости.

Сержант даже не успел опустить плеть.

Шестигранный стальной стержень толщиной в палец ударил ему точно в центр кованого железного нагрудника. Броня не согнулась — ее вывернуло воронкой. Удар оказался страшнее любой стрелы: сержанта сорвало с земли, пронесло по воздуху пять шагов и с мокрым, хрустящим звуком впечатало в чугунную наковальню. Наковальня весом в пятнадцать пудов со скрежетом сдвинулась по помосту, а то, что осталось от палача, сползло в мерзлые опилки бесформенным мешком.

Плеть упала в грязь.

В следующую секунду из дальнего прохода между флигелем и навесом раздался сокрушительный треск ломаемых бревен.

Там проснулся второй Галеон.

Мой дублер — лишенный внешних фальшбортов, на открытых грабовых балках и сырых кованых швеллерах — снес перекрывавший тупик дощатый забор одним ударом плеча. Доски брызнули веером. Вторая сорокапудовая машина ворвалась в главный двор, мгновенно оценив обстановку.

Она не шла по очереди. Она не ждала команд.

В ее ядре стоял тот же отпечаток: семья Келмов на земле, латники с обнаженными клинками нависают сверху.

Второй Галеон на полном ходу врубился в строй латников, державших Орина и детей.

— Назад! Держать строй! — дико, петушиным фальцетом взвизгнул сэр Гарен. Рыцарь в зеркальном доспехе рванул полуторный меч из ножен. — Копья в упор! Копья в шарниры!

Двое пехотинцев Торвена, опытные ветераны пограничных стычек, среагировали на автомате: уперли комли тяжелых граненых пик в стыки плит, выставив острия навстречу несущейся махине.

Обычный зверь или всадник напоролся бы грудью на сталь.

Второй Галеон не был зверем.

Увидев выставленные пики через оптическую мозаику, машина на скорости сделала то, на что не способен ни один живой конь: передние лапы заблокировали шарниры, задние вытолкнули корпус в сторону. Галеон резко ушел с линии атаки на пол-аршина вправо, пропуская наконечники мимо брони, и всем сорокапудовым весом обрушил боковой швеллер на древки.

Хрясь!

Осиновые комли толщиной в руку разлетелись, как сухие лучины.

Правый манипулятор второго Галеона — массивная стальная лапа с зазубренными клещами — со свистом пошел по дуге. Удар пришелся первому копейщику в шлем. Железный наголовник смяло, шейные позвонки хрустнули, и солдата отшвырнуло под колеса кареты Арда. Второго копейщика машина просто подмяла под себя: трехпудовый чугунный башмак опустился на бедро упавшего с глухим, чавкающим звуком.

И в ту же секунду второй Галеон встал.

Он не стал преследовать разбегающихся солдат. Он развернул свой широкий каркас поперек двора, встав живой, непробиваемой баррикадой между лучниками Торвена и лежащими на земле Савой, стонущим Орином и детьми. Его линзы непрерывно щелкали, отслеживая периметр.

Я висел на столбе, задыхаясь от боли в разорванной спине, и смотрел на это с ледяным, первобытным ужасом.

Я сам создал эти машины. Я вытачивал оси, выравнивал магистрали в кристаллах, выжигал отпечаток собственной воли в кварце.

Но видеть, как они действуют сами…

Без проводов. Без криков. Без секундного колебания.

Они не выполняли список строгих команд. Они вели бой.

Они двигались так, как двигался бы я сам, если бы мне дали сорок пудов кованой брони, четыре ноги и штыревой разгонник на плече: предельно экономно, страшно, без показной ярости, нацеливаясь строго в центры масс и отсекая любые векторы опасности от беззащитных.

Первый Галеон тем временем повернулся ко мне.

Его орудийный блок был сух и неподвижен. Стрелять в упор по столбу, к которому я был привязан, отпечаток запрещал: кинетический удар штыря разнес бы дубовый столб вместе с моими ребрами.

Машина сделала два тяжелых, сотрясающих землю шага.

Левый манипулятор — сплошная стальная клешня с рашпильной насечкой — взметнулся вверх.

Челюсти клещей сомкнулись на пеньковой веревке над моей головой.

Р-раз!

Храповик провернулся. Толстый канат толщиной в два пальца лопнул, словно гнилая нитка.

Я мешком рухнул вниз, ободрав колени о мерзлые плиты.

Плечи обожгло так, будто суставы провернули раскаленными клещами. В глазах потемнело, изо рта вырвался хриплый стон. Руки, затекшие и синие, бессильно упали в грязь. Спина горела сплошным костром, кровь толчками стекала по пояснице, пачкая штаны.

Но надо мной уже высилась стена.

Первый Галеон шагнул вперед, накрыв меня своим стальным брюхом. Его бронированные щиты отсекли меня от ворот, оставив в узкой, защищенной тени.

— Арбалеты! — орал сэр Гарен, отступая к карете. — Сбивайте линзы! В голову ей бейте, идиоты!

Двое стрелков Торвена, укрывшись за боковыми павезами у калитки, вскинули тяжелые крепостные самострелы.

Натяжение в четыреста фунтов. Стальные дуги.

Щелк! Щелк!

Два граненых бронебойных болта ударили в первый Галеон почти синхронно.

Один болт с визгом чиркнул по наклонному лобовому щиту, выбив сноп искр и оставив глубокую серебристую борозду в закаленном железе.

Второй пришелся точно в стык плечевого шарнира. Каленый наконечник пробил внешнюю дубовую накладку, со скрежетом вонзился в бронзовую втулку и застрял там, срезав стопорную медную проволоку.

Машина дернулась. Корпус качнулся.

В оптическом узле сухо клацнуло: левая хрустальная линза покрылась мелкой паутиной трещин от удара отлетевшего стального осколка!

Поле зрения первого Галеона наполовину смазалось. Но правая линза оставалась целой. Кварцевая мозаика перестроила фокус за долю секунды, компенсируя потерю.

Ответом был не рев. Ответом была физика.

Орудийный блок Галеона шевельнулся.

БРА-АХ!

Первый стрелок, стоявший на колене за ростовым щитом, даже не успел положить второй болт на ложе.

Штырь прошил дубовую павезу, обитую сыромятной кожей и железом, так, будто она была сделана из промасленной бумаги. Пробил нагрудник. Пробил спину. И вогнал мертвое тело в створку ворот, пришпилив его к дубовым доскам.

Второй стрелок в ужасе выронил самострел и бросился бежать к выходу.

БРА-АХ!

Второй выстрел срубил его на третьем шаге. Штырь ударил под лопатку, пробив кольчугу насквозь. Солдат ткнулся лицом в жижу и затих.

Это был перелом.

Регулярная пехота дома Торвен — закаленные головорезы, не раз выжигавшие мятежные деревни и ломавшие цеховые бунты — дрогнула.

Они умели драться с людьми. Они знали, как держать строй против кавалерии, как резать ополчение, как укрываться за павезами от лучников.

Но против них стояли не люди.

Против них стояли две слепые, неумолимые машины, которые не испытывали ярости, не кричали, не делали ложных замахов и плевали на стальные доспехи с расстояния в двадцать шагов. Каждый грохот разгонника означал труп. Без вариантов. Без шанса на парирование.

— Демоны… — прохрипел один из латников, пятясь к стене конюшни и роняя меч. — У него подгорные демоны в железе!..

— Стоять, падаль! — сэр Гарен с размаху опустил плашмя клинок на плечо отступавшего солдата. Рыцарь был бледен, но родовая спесь и воинская выучка не позволяли ему бежать. — Факелы! Жгите кузню! Мастера бейте!

Но драка уже рассыпалась на куски.

Освободившийся Харн Брейс, харкая кровью из разбитой губы, перекатился по земле, подхватил упавший палаш сержанта и с ревом вогнал его снизу вверх, под кольчужный подол замешкавшемуся торвеновскому пехотинцу. Тот взвыл, оседая на колени.

— Вейн, бей офицеров! — прохрипел ветеран, прикрываясь чужим щитом.

С дозорного помоста запел лук.

Вейн бил короткими, прицельными выстрелами сверху вниз. Стрела с граненым жалом пробила горло копейщику у конюшни. Вторая вошла точно в бедро латнику, пытавшемуся обойти второй Галеон с фланга.

Но Торвены не были трусами. Зажатые в узком дворе, они начали огрызаться с отчаянием загнанных в угол волков.

Трое мечников в синих накидках с яростным криком бросились на помост, закидывая короткие копья.

Одно из копий пробило дощатый настил, второе полоснуло Корма — наемник Харна, вырвавшись из захвата, отбивался глефой у стены, но был окружен. В него всадили два меча одновременно — в бедро и под мышку. Корм захлебнулся кровью, осел на настил, выронив оружие.

Один из наемников, нанятых Харном всего три дня назад — молодой парень по имени Дан — попытался прорваться к жилому крылу.

Его достал брошенный топорик: тяжелое лезвие врубилось в ключицу, рассекая кость до середины груди. Парень рухнул в опилки без звука.

Двор превратился в кровавую мясорубку.

Горела сухая солома под навесом — кто-то из солдат успел сбить масляный фонарь со столба. Сизый, едкий дым пополз по земле, смешиваясь с туманом и запахом паленого мяса.

Я попытался подняться на ноги.

Спину рвало на части. Опираясь на деревянный столб, я подтянул колени, встал на четвереньки, шатаясь от слабости. Надо было добраться до верстака, вытащить запасной магазин со штырями, помочь Харну…

И в этот момент сбоку метнулась тень.

Один из торвеновских латников — тот самый кривоногий бугай, у которого Галеон 2 сломал пику, — вывернулся из-под удара обломка бруса.

Лицо солдата было залито кровью из разбитого носа, глаза горели безумием. Он увидел меня — лежащего в грязи, без оружия, полуголого, с разорванной в лохмотья спиной. Удобнее цели во дворе не было.

В руках у него был обломок тяжелого копейного древка с длинным граненым наконечником.

— Сдохни, сука колдовская! — взревел он, бросаясь вперед.

Я попытался уйти в перекат, но избитое тело не послушалось.

Солдат не стал колоть в грудь — он бил наотмашь, со всей дури, стремясь пригвоздить меня к земле.

Острие обрубка вошло в мою правую голень.

Боль была такой, будто в ногу вогнали раскаленный добела топор.

Граненый наконечник с хрустом распорол икроножную мышцу, содрав надкостницу и застряв между берцовыми костями. Я взвыл, запрокинув голову, и мир на секунду утонул в багровом тумане. Пальцы судорожно впились в мерзлую жижу.

Солдат уперся сапогом в мое колено, собираясь выдернуть обломок для второго удара — в горло.

Он не успел.

Первый Галеон среагировал мгновенно.

Потеря одного глаза не помешала отпечатку зафиксировать прямую критическую угрозу мастеру.

Машина не стала разворачивать ствол. Она просто сделала шаг назад.

Тяжелый чугунный башмак задней правой лапы — три пуда литого железа с ребристым протектором — опустился на солдата сверху, как молот копра.

ХРЯСЬ!

Грудная клетка латника сложилась внутрь. Ребра пробили кирасу изнутри. Кровь фонтаном брызнула из его рта прямо мне на лицо — горячая, соленая, липкая.

Галеон не остановился. Машина перенесла вес, окончательно расплющив тело в месиво из костей и железа, и снова встала надо мной, заслоняя от летящих стрел.

Я лежал на спине, тяжело хватая ртом воздух.

Нога пульсировала дикой, невыносимой болью. Разорванная штанина мгновенно пропиталась темной венозной кровью, сквозь разрез белел обрубок кости и клочья мяса. Я понимал: артерия цела, иначе кровь била бы струей, но кость была расщеплена. Бежать на своих двоих я больше не мог.

Надо мной мерно щелкал механизм первого Галеона.

Щелк. Щелк. Клац.

Внутри бронзового короба орудийного блока раздался рваный металлический хруст. Подаватель дернулся и встал. От жара магазинный короб повело, пружину закусило; штыри внутри еще оставались, но разгонник замолчал.

А в глубине корпуса, за пробитыми накладками, фиолетовое свечение эфирной ртути в капсуле из змеевика побледнело до тусклого серого отсвета. Машина потратила почти три четверти боевого запаса энергии. Суставы двигались со скрипом, направляющие потемнели от перегрева, из казенника валил вонючий чад паленого мориона.

Но свою работу она сделала.

Двор был завален телами.

Одиннадцать латников дома Торвен лежали неподвижно в лужах крови и грязи. Еще четверо стонали, прижатые обломками брусьев и телег. Ростовые павезы были расколоты, копья переломаны.

Хест Ард сидел на четвереньках в навозной жиже у самого выезда.

С него слетел плащ, золотая цепь поверенного разорвалась и валялась в грязи, холеное лицо было вымазано сажей и кровью. Управляющий скулил, как побитая собака, пытаясь уползти за ворота, загребая руками холодную слякоть.

Сэр Гарен, единственный уцелевший рыцарь, пятился к выходу, держа перед собой зазубренный меч дрожащими руками.

Зеркальный доспех был забрызган чужой кровью. В глазах дворянина стоял первобытный, животный ужас:

— Отступать… — хрипел он, не узнавая собственного голоса. — На улицу… Все на улицу!..

Остатки отряда — человек семь перепуганных насмерть солдат — бросились в распахнутые ворота, давя друг друга в узком створе калитки. Дисциплина рухнула. Высокий дом Торвен потерял контроль над двором полностью.

Обычная вооруженная сила была разбита в пух и прах двумя механическими конструкциями.

И вот тогда наступила тишина.

Страшная, гулкая тишина, в которой слышно было только, как потрескивает горящая стропила навеса и хрипло плачет в жилом флигеле маленькая Мила.

Посреди мертвого двора оставался один человек.

Кайр Мейл.

Боевой маг дома Торвен стоял в двадцати шагах от меня, возле опрокинутого верстака Орина.

Он не побежал. Он даже шага назад не сделал.

Его серый дорожный плащ был чист, на нем не было ни капли грязи. Но лицо мага изменилось.

С него сошла ленивая, скучающая мина столичного патриция. Водянистые глаза сузились, превратившись в две ледяные, смертоносные щелки. Тонкие губы были сжаты в белую полоску.

Он смотрел на первого Галеона. Смотрел на дымящийся орудийный блок. На пробитые насквозь павезы. На раздавленного рыцарского сержанта.

Кайр долго смотрел на дымящийся орудийный блок, пробитые павезы и раздавленного сержанта. С лица окончательно исчезла скука. По тому, как он выпрямился и перехватил жезл, было ясно: рудничными игрушками он Галеонов больше не считал. Перед ним стояла машина, против которой обычная пехота оказалась не готова.

Кайр медленно поднял правую руку.

Латунный жезл с набалдашником из темного мориона налился злым, ядовито-зеленым фосфоресцирующим светом.

Воздух во дворе мгновенно похолодел на десять градусов. На лужах с талой водой с сухим шорохом начала нарастать корка колючего игольчатого льда. Запахло не просто грозой — запахло сырой могильной землей и жженой серой.

Костяные амулеты на поясе мага зазвенели, поднимаясь в воздух на невидимых силовых нитях.

Первый Галеон мгновенно почувствовал нарастание потенциала.

Его уцелевшая правая линза резко перещелкнулась, зафиксировав новый, колоссальный эпицентр энергетического выброса.

Штырей не было. Разгонник был пуст.

Но отпечаток знал свою задачу.

Машина присела на задние лапы, пружины поясницы натянулись со скрежетом, готовые выбросить сорок пудов кованого железа в отчаянный лобовой таран.

А позади нее с глухим ревом разворачивал свой корпус второй Галеон.

Маг шагнул вперед.

Его пальцы сжались на латуни жезла, и пространство между ним и стапелем пошло крупными, маслянистыми волнами оптического излома.

Время обычной войны закончилось.

Началась война на уничтожение.

Глава 25

Холод, хлынувший от латунного жезла Кайра Мейла, проморозил воздух за долю секунды. Лужи с талой водой у моих пальцев затрещали, схватываясь мутным белым льдом.

Я лежал в грязи, захлебываясь собственной кровью. Правая голень горела так, словно кость перемололо в чугунной ступе; обломок копья торчал из мяса, и каждый удар сердца отзывался в висках вспышкой слепящей дурноты.

— Мастер! — сорванный, испуганный вопль Тиля донесся откуда-то из-за опрокинутых козел.

Подмастерье, с разбитым в кровь лицом, вынырнул из дыма. Он не побежал к воротам, не бросился в подвал. На четвереньках, сдирая ногти о мерзлый гранит, он подполз к верстаку, с которого взрывом сшибло инструмент, вцепился обеими руками в тяжелый жестяной короб и бросился к первому Галеону.

Тот самый запасной магазин. Пятьдесят штырей, забитых под завязку.

— Лови, сука! — взвизгнул парень, прыгая под брюхо машины.

Галеон не шелохнулся: отпечаток мгновенно опознал своего. Тиль сорвал с приемного окна перекошенный магазин, отбросил его в грязь и с диким хрустом загнал на место запасной короб. Защелка клацнула, пружина подавателя с тяжелым лязгом дослала первый шестигранный стержень на направляющие шины.

Маг почти не взглянул на Тиля. Все его внимание осталось на сорокапудовой деревянно-железной туше, раздавившей копейщиков.

Первый удар Кайр выбрал прямой и жесткий — такой, каким удобно опрокидывать тяжелую, неповоротливую машину. Он коротко, по-хозяйски взмахнул жезлом. Морионовый набалдашник вспыхнул ядовитой зеленью, и в грудь Галеона ударил тяжелый бич спрессованного воздуха — такой плотности, что гранитные плиты под его траекторией вздыбились, вывернув наружу сырую глину.

Похоже, Кайр ожидал, что тяжелая машина примет удар на месте.

Оптика Галеона дернулась, и отпечаток выбрал уклонение. Передние лапы резко подломились, корпус присел, а пружины поясницы отбросили сорокапудовую массу по диагонали влево. Воздушный таран с оглушительным свистом прошел над спиной машины, врезался в кирпичную стену литейной и вырвал из кладки целый сноп кирпича и щебня.

А машина уже стабилизировалась.

Чугунные башмаки с грохотом врубились в плиты, гася боковой импульс. Правая, уцелевшая линза щелкнула, сводя фокус на фигуру в сером плаще.

Дистанция — пятнадцать шагов.

Орудийный блок дернулся, наводя срез ствола магу точно под левую ключицу.

БРА-АХ!

Звуковой удар хлестнул так, что у меня из разорванной губы брызнула свежая кровь.

Жезл Кайра метнулся поперек груди почти одновременно с выстрелом, вскидывая аварийный барьер.

Воздух перед магом загустел, вспыхнув радужной, переливчатой пленкой.

И в эту пленку на звуковой скорости вошел шестигранный штырь из закаленной стали.

Пленка не остановила снаряд.

Она лопнула с сухим треском рвущегося брезента. Силовой клин успел лишь на волос сбить траекторию — штырь ушел на полвершка вправо.

Но этого хватило.

Стальной стержень содрал ткань плаща, вырвал из плеча мага добрый кусок мяса вместе с кожей и с чудовищной силой ударил в связку защитных костяных амулетов на поясе!

Три амулета разорвало в пыль. Ударом Кайра сорвало с ног, швырнуло спиной на мостовую и поволокло по грязи шага на три.

Серая ткань на его плече мгновенно потемнела от хлещущей крови. Набалдашник жезла жалобно звякнул о камень.

Лицо мага, перемазанное грязью, побелело до синевы. В глазах стоял не гнев, а ошеломленный ужас. Штырь прошел на волос от смертельной траектории; еще немного — и он вошел бы в грудь вместо плеча.

— Тварь… — прохрипел Кайр, судорожно втягивая воздух ртом, из которого закапала пена.

Он перекатился на здоровый бок прежде, чем Галеон успел дослать второй штырь.

Механика автомата была безупречна, но она подчинялась инерции: массивному челноку разгонника требовалась доля секунды на взвод храповика и охлаждение морионовых пластин.

И этой доли секунды магу хватило.

Кайр выбросил вперед левую руку с растопыренными пальцами.

Из его горла вырвался хриплый, лающий выкрик.

Перед ним выросла стена.

Не зыбкая пленка, а тяжелый, гудящий, многослойный фронт оптического преломления толщиной в локоть. Пространство за этим щитом поплыло, искривляя очертания двора, словно на дне мутного омута.

БРА-АХ!

Второй штырь Галеона ударил точно в центр искривления.

Раздался оглушительный вой, похожий на визг пилы, наскочившей на гранитный валун.

Магический щит Кайра прогнулся внутрь полусферой, брызжа искрами изумрудного огня, но выдержал! Однако кинетическая энергия никуда не делась: страшный удар впечатал силовой барьер обратно в мага. Кайр захрипел, его снова отбросило на аршин назад, из носа брызнула темная венозная кровь, но щит не рухнул.

После второго попадания Кайр изменил тактику. Он больше не пытался поймать снаряд в лоб. Пока первый Галеон переставлял лапы, заходя на новый ракурс, маг, опираясь на колено, резко изменил геометрию барьера. Щит стал клиновидным, грани встали под острым углом к стволу машины.

БРА-АХ!

Третий выстрел.

Штырь коснулся скошенной грани силового клина, визгнул и срикошетил вверх! Снаряд ушел в небо, пробив насквозь стропила крыши флигеля и срезав половину печной трубы. Осколки кирпича дождем посыпались на мерзлую землю.

Но удерживать этот клин Кайру стоило чудовищных усилий.

Я видел, как дрожит его вытянутая рука. Рукав серого плаща на раненом плече вздулся от крови, пальцы свело судорогой. Каждый штырь бил с силой стенобитного орудия, вбивая вибрацию прямо в кости мага.

Кайр не мог просто сидеть за щитом. Рука дрожала все сильнее, и было видно: еще несколько таких попаданий он может не выдержать.

Маг пошел в контратаку.

Перехватив латунный жезл здоровой рукой, он с размаху вогнал его нижний кованый наконечник прямо в щель между базальтовыми плитами двора.

— Сокруши! — взревел он.

Земля под Галеоном вспучилась.

Это не было огнем или молнией. Это был чистый резонансный разрыв породы. Плиты под передними лапами машины раскололись, гранит превратился в сыпучий, острый щебень, и почва под тяжелым сорокапудовым корпусом просто провалилась на два локтя вниз!

Галеон качнулся. Его правая передняя опора провалилась в образовавшуюся яму, корпус завалился набок под углом в тридцать градусов.

Обычная машина тут же перевернулась бы и встала на храповик.

Но сработал отпечаток.

Свинцовый балансир на пояснице с диким скрежетом сорвался в крайнее правое положение, компенсируя крен. Задние лапы подобрались, стальные башмаки заскребли по краю провала, находя точку упора. Корпус выровнялся, но прицел сбился.

Кайр Мейл не стал медлить.

Выдернув жезл из земли, он в три прыжка сменил позицию, уйдя из сектора обстрела уцелевшей правой линзы Галеона.

Он двигался быстро, припадая на раненый бок, но с точностью старого волка. Зашел со слепого, разбитого левого борта машины.

Набалдашник жезла очертил в воздухе три яростные зеленые петли.

— Гори в камне!

На плечевой пояс Галеона обрушился поток концентрированного термического разложения.

Воздух завыл, превратившись в струю белого, ослепительного пламени, в котором плавился даже песок. Пламя лизнуло левую сторону машины.

Дубовая обшивка вспыхнула мгновенно, задымив жирным черным чадом. Стальные швеллеры каркаса раскалились до вишневого свечения. Один из медных управляющих жгутов, шедших от оптики к шасси, лопнул, осыпавшись каплями расплавленного металла!

Галеон содрогнулся.

Внутри дубового короба взвыла эфирная ртуть.

Я почувствовал этот вой собственным нутром — Печать на моей связанной ладони отозвалась острой, пульсирующей судорогой. Жидкий накопитель выбрасывал энергию ведрами, пытаясь удержать целостность перестроенного кристалла.

Машина не умерла.

Пареный граб, пропитанный дегтем и зажатый в сталь, сопротивлялся огню с упрямством векового дуба. Мои закаленные без Печати шарниры выдержали жар: вязкая сердцевина пальцев спружинила, оливковая корка брони не потекла.

Галеон переставил задние лапы, развернул торс на шарнире пояса на девяносто градусов прямо в огне — навстречу магу!

Орудийный короб вышел из пламени черным, закопченным, но рабочий.

БРА-АХ!

Выстрел прогремел почти в упор — с восьми шагов!

Кайр успел выставить скошенный щит, но дистанция была слишком мала.

Штырь пробил силовой клин на вылете, чиркнул по касательной и со страшной силой врезался в бедро мага!

Ткань штанов лопнула. Шестигранник вспорол плоть, оставив глубокую рваную борозду до самой надкостницы. Кайр взвыл нечеловеческим голосом, упал на одно колено, уронив жезл в лужу.

Кровь хлестала из его бедра толчками. Лицо мага покрылось серыми трупными пятнами, губы посинели. Он задыхался.

Вокруг пальцев Кайра прежнее сияние едва держалось. Он шатался и терял кровь; похоже, сил на еще одну такую защиту почти не осталось.

Галеон сделал шаг вперед.

Его левая сторона еще тлела, от раскаленного железа шел удушливый чад, но правая лапа уже поднялась для сокрушительного удара, а ствол разгонника щелкнул, принимая пятый штырь.

И в этот момент Кайр поднял глаза.

Взгляд прошел мимо ствола — ко мне, потом к Тилю под верстаком, затем к крыльцу, где Сава закрывала собой Милу и раненого Орина. Он задержался на них слишком долго.

Мне стало холодно. За весь бой Галеон уже несколько раз бросал выгодную позицию, чтобы прикрыть своих. Я сам вложил этот приоритет в отпечаток — и теперь Кайр, похоже, увидел закономерность.

Маг криво осклабился окровавленным ртом.

— Вот как ты дышишь, тварь… — просипел он.

Он не стал целиться в Галеона.

Он даже не попытался поднять упавший жезл.

Опираясь на раненое колено, Кайр вскинул обе руки в сторону жилого флигеля. Туда, где под навесом сидела Сава с детьми. Где лежал безоружный, истекающий кровью Орин.

Кайр собрал в ладонях остаток силы.

Воздух над крыльцом задрожал.

Под стропилами налился багровый, чудовищный тяжелый сгусток боевого воздействия, способный сорвать балки и обрушить кровлю. Еще секунда — и вековые дубовые балки флигеля обрушатся вниз, размозжив женщину и детей в кровавую кашу!

— Сдохните все! — взвыл Кайр.

Ловушка была грубой, но действенной. Галеон мог выстрелить в Кайра, но уже сформированное воздействие все равно ударило бы по флигелю.

Ствол разгонника дрогнул — и опустился. Выстрела не последовало. Я узнал этот выбор сразу: между уничтожением врага и защитой своих машина выбрала своих. Именно так я ее и настроил.

Галеон рванулся с места.

Все четыре лапы сработали на пределе прочности. Сорокапудовая туша совершила немыслимый, безумный рывок через весь двор — не к магу, а к крыльцу!

Машина взлетела на ступени, сбив в щепки перила, развернулась боком и выбросила оба массивных манипулятора вверх, подпирая трещащие стропила своим стальным хребтом!

Сгусток схлопнулся.

Тяжелая балка перекрытия с грохотом рухнула вниз.

Галеон принял удар на себя. Стальные швеллеры взвыли от колоссального напряжения, дубовые накладки на спине треснули, но машина удержала вес! Обломки крыши бессильно соскользнули по наклонной броне, не коснувшись Савы и сжавшейся в комок Милы.

Они были спасены.

Но Галеон остался беззащитен.

Он стоял на ступеньках, заклиненный рухнувшей балкой. Его орудийный блок был прижат к стене. Его уцелевшая линза смотрела в потолок.

Он был открыт со спины.

Стоило Галеону подставить спину, как Кайр захрипел и пополз к нему на одном локте, волоча перебитую ногу. Его лицо было маской из крови, пота и пепла. В правой руке он сжимал длинный узкий стилет с клинком из закаленного обсидиана; по лезвию тянулось мертвенное белое свечение распада.

Кайр добрался до крыльца.

Поднялся на здоровом колене за тлеющей спиной неподвижного Галеона.

Он не искал броню. Он нашел уязвимость.

Туда, где у короба ядра оставался узкий служебный стык, прикрытый медным щитком...

— Сдохни! — взвизгнул маг, вбивая обсидиановый клинок обеими руками.

ХРУСТ!

Лезвие пробило медь.

Оно вошло в глубь короба и задело перестроенный кварцит!

Внутри машины словно оборвалась струна гигантской арфы.

Звук был чистым, тонким и страшным.

Я почувствовал, как этот звук вонзился мне прямо в мозг. Печать на ладони вспыхнула ледяным, запредельным холодом — связь разорвалась!

Магистрали внутри кристалла, которые я выглаживал бессонными ночами, сдетонировали. Встречные импульсы, лишенные экранов, сорвались в хаотический шторм.

Капсула из змеевика лопнула!

Эфирная ртуть вырвалась наружу фиолетовым, клокочущим пламенем.

Оно не сожгло плоть — оно сожгло структуру.

Внутренний каркас Галеона мгновенно потерял прочность. Стальные швеллеры с сухим щелканьем лопнули по плоскостям закалки. Дерево граба осыпалось серой, безжизненной золой.

Машина вздрогнула.

Ее уцелевшая правая линза в последний раз провернулась, поймав мой взгляд сквозь клубы дыма.

В этом мертвом хрустале не было упрека.

Там было лишь исполнение долга.

Затем линза лопнула.

Шарниры лап разомкнулись, и сорокапудовая громада первого Галеона медленно, тяжело осела на ступени крыльца, превратившись в груду мертвого, дымящегося железа и обугленных бревен.

Первый был мертв.

Кайра Мейла взрывом ядра отбросило с крыльца.

Он кубарем прокатился по плитам двора и замер в пяти шагах от меня, в грязной луже.

Маг попытался подняться.

Его руки судорожно скребли мокрый гранит, но тело больше не слушалось. Лицо Кайра превратилось в серую, высохшую пергаментную маску старика. Из ушей и носа тонкой струйкой текла кровь.

От прежнего давящего ощущения вокруг него почти ничего не осталось. Плечо было разворочено штырем, бедро распорото до кости, пальцы свело судорогой.

Он хрипел, выплевывая кровавые сгустки:

— Я… я сломал ее… — булькало в его горле. — Слышишь, кузнец?.. Сломал…

Он с трудом повернул голову ко мне; разбитые губы растянулись в кровавой усмешке.

И тут же захлебнулся собственным хрипом.

Из-за угла мастерской — медленно, тяжело, сотрясая плиты мостовой — вышел второй Галеон.

Мой дублер.

Избитый и закопченный, но все еще боеспособный. На швеллерах темнели следы ударов, зато обе линзы держали фокус, а в силовом отсеке оставался достаточный запас энергии. Правый штыревой блок тоже сохранил боезапас.

Машина подошла ко мне.

Перешагнула через обломок бруса. Заслонила меня широким, монолитным корпусом от ворот и опустила ствол разгонника.

Прямо в переносицу Кайра Мейла.

Клац.

Подаватель магазина дослал первый штырь на направляющие шины.

В тишине двора этот звук прозвучал как удар погребального колокола.

Кайр смотрел в черный срез ствола.

Взгляд Кайра метнулся от дымящихся останков первого Галеона к стволу второго и застыл. В глазах остался только животный ужас.

Он не закричал. Вжал голову в плечи, перевернулся на живот и, цепляясь пальцами за щели между камнями, пополз.

Он полз к распахнутым воротам, волоча перебитую ногу, оставляя за собой широкий кровавый след в навозной жиже. Он не оглядывался. Он скулил от боли и страха, боясь услышать за спиной тот самый сухой, громовой треск выстрела.

Второй Галеон не выстрелил. Кайр уползал от двора без оружия, а приоритетом машины оставались я и периметр.

Машина замерла, удерживая ворота под прицелом.

Кайр Мейл вывалился за калитку на Медный ряд, под защиту брошенных карет, и скрылся в тумане.

Он выжил.

Но из двора дома Вельтов выполз уже не невредимый каратель Торвенов, а тяжело изувеченный человек, едва державшийся в сознании.

А я лежал в грязи, опираясь на холодную чугунную лапу второго Галеона, и слушал, как в наступившей тишине медленно, тяжело капает кровь с моей разорванной ноги.

Глава 26

Из пробитого водяного бака у кузницы мерно, глухо хлестала вода: плюх… плюх… плюх… Сизый дым от тлеющих стропил стелился по мерзлым гранитным плитам, а с реки наползал колючий мокрый туман вперемешку с мелкой крупой.

Я лежал на животе в жирной навозной слякоти, уперевшись лбом в расколотый булыжник.

Дышать было почти невозможно. Разорванная плетью спина превратилась в сплошной открытый ожог: ткань изодранной рубахи присохла к мясу, и каждое движение ребер отзывалось внутри тупым, слепящим ударом. Но спина была ничем по сравнению с правой ногой.

Обломок копейного древка так и торчал из икры. Вокруг граненого железного наконечника штанина набухла тяжелой, дымящейся на холоде кровью. Нога онемела до кончиков пальцев, превратившись в бревно, набитое битым стеклом. Стоило мне шевельнуть бедром, как обломок скрежетнул о надкостницу, и меня вывернуло желчью прямо на обледенелый камень.

Рядом, сотрясая плиты, стоял второй Галеон.

Его суставы тихо, сухо пощелкивали, остывая после рывка. Хрустальная оптика на высокой бронзовой тумбе мерно вращалась влево и вправо, держа под прицелом разгонника распахнутые настежь ворота. Машина не бросилась на улицу. Она не пошла добивать уползающего в туман Кайра Мейла.

В ее ядре жил мой отпечаток, а в моем отпечатке не было слепой жажды крови. Была лишь охрана периметра и защита тех, кто остался жив.

— Вельт… Живой, мастер?..

Надо мной вырос Харн Брейс.

Старый наемник тяжело хрипел, прижимая левую руку к окровавленному боку. Бригантина на его груди была распорота снизу вверх, лицо заливала темная юшка из рассеченной брови, а в правой руке он все еще сжимал зазубренный сержантский палаш с погнутой крестовиной.

— Нога… — выдавил я сквозь зубы, сплевывая набившуюся в рот золу. — Кость задета.

Харн опустился на одно колено. Опыт полевой резни сказался мгновенно: он не стал охать или ощупывать рану. Достал из-за голенища кривой сапожный нож, одним резким движением распорол сукно штанины от колена до щиколотки.

— Наконечник застрял между берцовыми, — сухо, по-солдатски оценил он, не глядя мне в лицо. — Выдергивать сейчас нельзя — фонтаном изойдешь, здесь крупный сосуд рядом. Надо обрезать древко, наложить лубки и утягивать жгутом. Но не здесь.

Ветеран вскинул голову, глядя на пустую улицу через створки ворот:

— У нас от силы четверть часа, Вельт. Эти псы Арда сейчас бегут к Верхнему замку. Маг едва ползет, но до первой заставы он доберется. Как только комендант услышит, что перебили роту латников дома Торвен, сюда бросят всю гарнизонную конницу с арбалетчиками и факелами. Перекроют мосты через протоку. Если мы останемся во дворе — нас закопают прямо под этим навесом.

— Семья… — прохрипел я, пытаясь приподняться на локтях.

— Сам вижу. Лежи, не дергайся.

Харн поднялся и гаркнул так, что эхо ударило в каменные своды литейной:

— Вейн! Вниз, живо! Проверь улицу и дуй к задним воротам! Тиль, бросай железо, сюда бегом!

Подворье, еще пять минут назад бывшее крепостью, мгновенно превратилось в эвакуационный узел.

И в этом хаосе, где я из-за разорванной ноги и шока не мог сделать ни шагу, люди вокруг не ждали моих указаний. Месяцы общей работы, выстроенная дисциплина и смертный страх перед виселицей сработали лучше любого приказа.

У ступеней крыльца, где среди дымящихся обломков перекрытия застыла искореженная, мертвая туша первого Галеона, уже действовала Сава.

Женщина была бледна как полотно, подол ее шерстяного платья был перемазан сажей и чужой кровью, но руки не дрожали. Она опустилась на колени рядом с трупом сержанта латников, хладнокровно вытащила из его поясной сумки связку тяжелых железных ключей и бросилась к сыну.

— Тихо, Йел… Тихо, маленький, потерпи… — шептала она, вставляя кованый бородок в замок нашейного ошейника.

Замок щелкнул. Ржавые дужки разошлись, освобождая шею тринадцатилетнего пацана. Мальчишка всхлипнул, вцепился в материнское плечо, но Сава не дала ему раскиснуть. Она с силой встряхнула его:

— Не реветь! Хватай Милу за руку, веди к конюшне! Ирма, сухари из подпола забрала?

Из жилого флигеля, кашляя от едкого дыма, выбежала кухарка Ирма. В руках у пожилой женщины был тяжелый холщовый тюк с крупой и сушеным мясом. Она подхватила маленькую Милу под мышки и, не оглядываясь на трупы под ногами, потащила девочку в глубь двора, к заброшенному заднему пандусу.

Сава же первым делом проверила ту самую холщовую сумку, которую приготовила вчера. Кожаный ремень был туго перекинут через ее плечо: внутри глухо звякнули сто сорок золотых крон, лежали вольные грамоты и гербовый патент мастера.

Следом от стены поднялся Орин.

Столяр тяжело хрипел, бережно придерживая больную правую руку, левый бок его кафтана был изодран воздушным тараном Кайра, а из угла рта текла розовая сукровица — бок отзывался острой болью после удара. Но когда Йел бросился к отцу, Орин лишь упрямо мотнул головой:

— Живой я, малый… Живой. Не вой.

Он перевел взгляд на кузницу, затем на Тиля, который уже бежал ко мне с мотком чистой ветоши и топорищем в руках:

— Тиль! Забудь про верстаки! В подвал беги! Те два ящика дубовых у пандуса — со стамесками, калибрами и бронзовыми вкладышами — тащи на подводу! Если их оставим, нам на новом месте даже гвоздя не выправить!

— Дядька Орин, а станок Беррана?! — крикнул подмастерье, на ходу падая возле меня на колени.

— Черт с ним, со станком! — прохрипел столяр, сплевывая кровь. — Чугунную станину в полтораста пудов мы на себе не упрем! Дерево и железо везде найдем, а руки и калибры беречь надо! Шевелись, сопля!

Тиль с бешеным усердием принялся за мою ногу.

Мальчишка на глазах стал взрослым. Он не отводил взгляда от разорванного мяса, где белел расщепленный край кости. Достал из фартука кусачки, прижал обломок копья и с хрустом перекусил древко у самого входа в рану, оставив лишь короткий шип, чтобы не разорвать мышечные волокна при тряске. Затем приложил с двух сторон гладкие ясеневые плашки и с дикой силой, до скрипа зубов, затянул их вощеным шпагатом.

Боль была такой, что я на пару секунд провалился в серую, пульсирующую мглу. Когда перед глазами снова прояснилось, Тиль уже подсовывал плечо под мою здоровую руку:

— Вставайте, мастер… Вставайте, родненький. Галеон дорогу держит, но нам уходить пора.

Меня подняли вдвоем — Тиль и подоспевший Вейн.

Я закинул левую руку на шею стрелка, правую ногу поджал, прыгая на левой. Спину жгло немилосердно, но адреналин заглушал половину боли, заставляя голову работать с жесткой, ледяной отчетливостью.

Мы двигались мимо стапелей во второй двор, к булыжному пандусу под домом Беррана.

Я повернул голову назад.

Взгляд скользнул по двору, заставляя сердце сжаться от глухой, яростной горечи.

Все, что я строил эти полгода…

Два соединенных подворья — старый двор Вельтов и выкупленная за полновесное золото усадьба Беррана. Литейный горн, в котором еще тлели березовые угли. Тяжелый токарный станок на чугунной литой станине, выписанный через гильдию. Штабеля пареного граба и отборного ясеня. Тридцать пудов сортового проката, за которые Сава отдала гору золота. Запасы меди, ящики с крепежом, уютные комнаты флигеля с выскобленными добела полами…

Все это оставалось здесь.

Врагу. Огню. Городским приставам, которые явятся через час, чтобы опечатать имущество и объявить мастерскую Вельтов гнездом мятежников.

С собой нельзя было взять почти ничего. Никакие телеги не вывезли бы тяжелое производство через узкие задние тупики.

Мы брали только то, что помещалось в сумы и на легкую одноосную подводу: деньги, вольные грамоты, два ящика самого точного ручного инструмента, сменную одежду и мешок сухарей.

Вся материальная база, сделавшая меня богатым мастером Керна, пошла прахом за одно утро. Феодальный мир с легкостью отнял у меня стены.

Но он не смог отнять технологию.

И он не смог сломать людей.

— Сюда его, на настил! — командовал Харн у задних ворот.

В кривом тупике под навесом старой водокачки уже стояла наша повозка. Две крепкие упряжные лошади пугливо прядали ушами, чуя запах крови и гари. В телегу уже уложили инструмент Орина, мешки с провизией, посадили Милу и раненого столяра.

Рядом, перекрывая собой узкий проезд, стоял второй Галеон. Его широкий кованый корпус едва втискивался между покосившимися сараями, но машина шла ровно, след в след за людьми, держа разгонный ствол поверх забора.

— Стой, — хрипнул я, повиснув на плечах Тиля и Вейна. — Опустите меня у входа в подземную камеру.

— Вельт, ты сдурел?! — рявкнул Харн, подбегая с обнаженным палашом. — В переулке у кожевников уже дозорные трубы играют! Нам ходу пять минут осталось!

— Опустите, говорю! Там кристаллы, запасные накопители и редкий запас ртути. Две минуты. Харн, держи створку. Тиль, за мной.

В подвале под домом Беррана было холодно, тихо и пахло сырым известняком.

Звуки бойни наверху сюда почти не долетали. На верстаке горела забытая масляная светильня.

Я заковылял к свинцовому ларю под верстаком, опираясь на Тиля.

Откинул крышку.

Внутри на сером войлоке лежали наши настоящие сокровища: четыре чистых перестроенных кварцита и две запасные пустые гильзы-капсулы из змеевика — корпуса под будущие накопители.

— В мешок, — велел я Тилю. — Камни оберни войлоком. Гильзы тоже бери.

Парень молча, с лихорадочной быстротой уложил кристаллы и каменные корпуса в кожаную торбу.

Я повернулся, чтобы уходить, опершись о край верстака…

И взгляд мой упал на дальний угол камеры.

Там, на деревянных подвесах под низким потолком, стояли два малых аппарата, испытанных еще в начале месяца: наземный бегунок и легкий воздушный планер.

Они строились как курьеры — простые, глупые механизмы для передачи записок Маре в случае блокады ворот.

Но сейчас…

Я посмотрел на свои руки.

Пальцы были содраны до мяса, под ногти забилась сажа и кровь. Спина горела адским пламенем от торвеновской плети. В глазах стояли лица своих — тяжело раненого Корма с пробитым боком, мертвого мальчишки Дана, которого свалил брошенный топорик. Стояло заплаканное лицо Милы, визжавшей под сапогами рыцаря. Железный ошейник на тонкой шее Йела...

Они пришли на мой двор.

Они посчитали нас вещами. Скотом, который можно высечь посреди улицы, загнать в колодки и заставить ковать для них оружие, пока хозяева будут попивать вино в своих мраморных покоях.

Они думали, что если они сломали мою мастерскую и выгнали меня в болота, то выиграли эту партию?

Думали, что лорд Алдер Торвен сможет спокойно сидеть у своего камина, слушать королевские шутки и праздновать покорность черни?

Внутри меня словно провернулся массивный чугунный маховик.

Это не было приступом бешенства.

Это была та самая холодная, беспощадная инженерная злопамятность, которая заставляет пересчитывать каждый счет до последнего гроша.

Они хотели увидеть, на что способны мои машины?

Они увидят.

— Тиль, — мой голос прозвучал так глухо и ровно, что подмастерье вздрогнул, застыв с мешком в руках. — Сними планер с петель. И выкати бегунок на верстак.

— Мастер… Зачем? Мы же их с собой не утащим, поломаем в дороге!

— Делай, что говорю. Быстро.

Парень бросился исполнять.

Я подошел к открытому свинцовому ларю. На самом дне, в отдельном гнезде, лежали две компактные капсулы из темно-зеленого змеевика. В каждой плескалось по двадцать капель чистейшей эфирной ртути, которую я заряжал почти три недели подряд — качественной, ламинарной энергией, очищенной через прямое касание.

Это был стратегический запас — колоссальный капитал моей собственной жизненной силы, бессонных ночей и выжженных нервов.

Рационально, с точки зрения логики выживания, тратить его сейчас было безумием.

Но я не собирался быть рациональным.

Я взял обе капсулы. Пальцы левой руки легли на латунные фланцы первой.

Прямой контакт.

Холодный ток вошел в подушечки пальцев, скользнул внутрь змеевика.

Я не превращал малые аппараты в боевые машины. Их старая маршрутная логика уже работала; я поставил два дорогих накопителя, оставил отложенный запуск и изменил конечные направления.

Бегунок должен был уйти старым дренажным путем к Нижней набережной, но последний участок теперь вел к нижнему шлюзу фактории Торвенов. Планер получил простой ориентир — три гранитные башни родовой резиденции.

Никакого дальнего управления. После старта я уже не мог изменить ни маршрут, ни задачу. Дойдут, застрянут или их собьют — дальше решит мир.

Я захлопнул крышки аппаратов, защелкнул пружинные фиксаторы.

— Мастер… — прошептал Тиль, глядя на меня с суеверным, побелевшим лицом. Он видел фиолетовое мерцание ртути и ежился от могильного холода, разлившегося по камере. — Что это?..

— Это сдача, Тиль, — тихо ответил я, опираясь на его плечо. — Сдача за побои и ошейники. Пошли наверх.

Мы вышли через задний пандус в холодный серый туман тупика.

Ворота за нашей спиной с глухим стуком закрылись. Корм, тяжело раненый, лежал на соломе в кузове подводы, прикрытый овчинным тулупом. Рядом сидели Сава, Мила и Ирма, вцепившись друг в друга. Орин с перебинтованной правой рукой держал вожжи левой.

Меня уложили на край телеги, вытянув раненую ногу поверх мешков с инструментом.

Второй Галеон шагнул следом, заняв позицию в хвосте подводы. Его широкий железный корпус полностью перекрывал узкий переулок. Бронзовый ствол разгонника смотрел назад, готовый встретить любого, кто попытается сунуться в погоню.

Харн Брейс переглянулся с Вейном. Наемник затянул окровавленную повязку на боку, опустил забрало шлема:

— Трогай, Орин. Шагом. Сначала по гати к старой водокачке, потом через известняковые выработки к складам Мары. Если нарвемся на конный разъезд — Галеон принимает первый удар, мы с Вейном бьем по коням.

Телега скрипнула.

Тяжелые кованые колеса провернулись в мерзлой грязи. Лошади натужно всхрапнули, втягиваясь в туман заброшенных задворков.

Я повернул голову, глядя сквозь щели дощатого борта на удаляющийся силуэт мастерской.

Крыша флигеля дымилась. Высокий бревенчатый забор, ворота с моим собственным клеймом, трубы кузниц — все это медленно таяло в серой, клубящейся сырости весеннего полудня.

Полгода назад я пришел на Медный ряд нищим, с долговой петлей на шее. Потом выкупил двор, поднял мастерскую, собрал людей и решил, что этого достаточно, чтобы жить своим трудом.

Теперь двор оставался за спиной. Плеть и железные ошейники доказали одно: к прежней спокойной жизни вернуться уже не получится. Но сейчас нужна была не философия. Нужно было вывести людей живыми.

За подводой мерно вышагивал второй Галеон.

А в темном подвале оставались два малых аппарата, которым вскоре предстояло начать свой путь.

Глава 27

Каждый оборот кованого колеса отзывался в правом колене так, словно туда заколачивали тупой кузнечный гвоздь.

Подвода была легкой, одноосной, собранной для портовых переулков, а не для весенней распутицы. На замерзших, иссеченных колеями рытвинах ее швыряло из стороны в сторону. Дощатый настил под моей спиной скрипел, тонкий слой прошлогодней соломы ни от чего не спасал: каждый толчок передавался в разорванное мясо голени. Обломок копейного древка, намертво стянутый лубками Тиля, скреб о берцовую кость, и от этой сухой, монотонной боли меня мутило. Во рту стоял кислый привкус желчи и пересохшей крови.

— Держись, мастер, — доносился спереди сиплый, простуженный голос Орина.

Столяр сидел на передке, привалившись к козлам левым плечом. Правая рука, снова пострадавшая во дворе и притянутая к ребрам широким холщовым рушником, почти не работала. Он правил левой, намотав вожжи на мозолистый кулак, и при каждом рывке коней сквозь зубы втягивал воздух: сломанные ребра не давали дышать полной грудью. Но глаз с колеи он не спускал.

Город исчез.

Еще два часа назад мы жили в понятном, замкнутом каменном мире, пахнущем углями, машинным дегтем и мокрым кирпичом. Там были стены. Были верстаки, запертые калитки, накладные Савы и мерный гул горна.

Теперь вокруг не осталось ничего.

Свинцовое небо опустилось к самым макушкам чахлого, изъеденного короедом осинника. Пахло прелой прошлогодней хвоей, стылой сырой глиной и ледяной болотной водой. Колеса подводы по ступицу проваливались в черную, маслянистую жижу. Городская брусчатка кончилась у заброшенных каменоломен, и дорога превратилась в размытую грунтовую гать, по которой в Керн когда-то возили известняк.

Рядом со мной в телеге, зарывшись под овчинный тулуп, лежал Корм.

Наемник дышал редко, поверхностно, со свистом. Серая щетина на его ввалившихся щеках смерзлась в сосульки. Два мечевых удара — в подвздошье и под мышку — Сава залила кипяченым жиром и туго спеленала чистым сукном, но повязка на боку налилась тяжелой, темной влагой. Он не стонал, только изредка мелко вздрагивал, когда колесо било о скрытый в грязи валун.

Справа от нас, чуть позади телеги, шла машина.

Второй Галеон шагал по чавкающей топи с монотонным, тяжелым глухим стуком. Его широкий торс из пареного граба и открытых швеллеров был заляпан глиной до самого орудийного короба на правом плече. Чугунные башмаки лап уходили в жижу на вершок, но ни разу не поскользнулись: отпечаток в кварците непрерывно пересчитывал сопротивление грунта, перенося сорокапудовый вес плавно, перекатом. Хрустальные линзы оптики на тумбе медленно, на пол-оборота, крутились влево и назад, сканируя пустой лес за нашей спиной.

Машина была живым щитом. Она не тратила заряд на бессмысленные движения. Она просто шла, прикрывая телегу от возможного удара с тыла, готовая в любую секунду вскинуть разгонник.

Через версту гать вывела нас к развилке.

Направо уходил широкий, укатанный тракт — Северный большак, мощеный булыжником еще при старом короле. По нему даже сейчас, в распутицу, можно было гнать рысью, делая по пять лиг до темноты. Налево, сквозь заросший ольшаником овраг, ныряла узкая конная тропа, уходившая в сторону заброшенных известковых выработок и непроходимых болотных низин.

Харн Брейс, шедший впереди под узцы у первой лошади, поднял руку.

Ветеран припадал на левый бок: распоротая бригантина была стянута кожаным ремнем поверх мокрого шерстяного кафтана, лицо посерело от потери крови. Он подошел к телеге, оперся на борт:

— Большаком не пойдем.

— Харн, там камень, — глухо отозвался Орин, не поворачивая головы. — На большаке лошади не сдохнут. А по тропе мы через две сотни шагов брюхом сядем.

— На большаке через три часа будут разъезды конных егерей наместника, — отрезал Брейс. Голос его был сухим, надтреснутым. — У них почтовые станции каждые десять верст. Ард уже поднял заставу у моста. Нас на тракте срисует любой обозный приказчик, а к вечеру прижмут к реке копейщики с арбалетами.

Он указал клинком в сторону оврага:

— Сворачиваем в кривые низины. Там карстовые провалы, старые каменоломни, трясина. Конница туда не сунется, а пешие поисковые сотни в болотах следа не найдут.

— Мы телегу утопим, Харн, — тихо сказала Сава.

Женщина сидела посреди подводы, обхватив за плечи сжавшуюся в комок Милу. На коленях Савы лежала холщовая сумка с золотом и грамотами. — На тропе грязь в колено. Две кобылы такую кладь не вытянут.

— Значит, вытянет железо, — я с трудом оторвал голову от соломы. Каждое слово отдавалось колоколом в затылке. — Сворачивай налево, Орин.

Столяр тяжело выдохнул, сплюнул красным сквозь зубы и натянул левую вожжу. Подвода со стоном перевалила через придорожную канаву и сползла в глинистый зев оврага.

Тропа оказалась хуже, чем я думал.

Через полверсты по дну промоины потекла талая вода. Глина превратилась в жидкое, чавкающее тесто, в котором лошади увязали по скакательные суставы. Переднее правое колесо с глухим треском провалилось в скрытую под водой яму от сгнившей лесины. Телега накренилась, зачерпнув бортом холодную болотную жижу.

Кобылы захрапели, натужно уперлись копытами, но колесо не шелохнулось. Ось села на мерзлый грунт.

— Приехали, — выдохнул Орин, бросая вожжи. Его здоровое плечо тряслось от бессилия. — Всё. Снимай людей, мастер. Лошади порвут постромки.

И вот здесь на тропу вышел наш подсобник.

Универсальный четырехлапый рабочий голем, которого мы собрали еще в начале зимы из ясеня и дешевого чугуна, чтобы таскать комли и подавать брус к станку. Все эти месяцы он казался неуклюжей цеховой тумбой — глупой машиной, спотыкавшейся о каждую кривую метку. Мы взяли его с собой почти машинально, просто связав упряжью позади телеги, как запасной тягловый механизм.

Тиль соскочил с облучка, подбежал к деревянному затылку машины.

Лицо паренька было черным от грязи и запекшейся крови, но в глазах горела упрямая, злая сноровка. Он не стал звать меня. Он знал храповики подсобника лучше, чем собственную ладонь.

Парень щелкнул латунным переключателем на коробе ядра, переведя кулису в четвертый упор — «жесткая тяга».

— Йел, вязанку постромок тащи! — крикнул подмастерье.

Тринадцатилетний мальчишка, еще час назад трясшийся от страха в ошейнике, выскочил из телеги. Захлебываясь грязью по щиколотку, он подтащил тяжелый кованый крюк.

Они вдвоем завели толстый пеньковый канат под застрявшую ступицу, зацепив второй конец за стальные клещи манипулятора подсобника.

— Давай, милый, греби! — рявкнул Тиль и с силой провернул ключ пуска.

Внутри ясеневой тумбы глухо затрещал храповик.

Рабочий не имел сложного зрения. У него не было разгонника и тонкого балансира. Но внутри него стоял массивный понижающий редуктор и тяжелые литые кулачковые валы, рассчитанные на выкорчевывание столетних пней.

Четыре короткие дубовые лапы с широкими железными башмаками вошли в трясину. Машина натужно загудела. Канат натянулся со свистом, из витков брызнула ржавая вода.

Подсобник опустил переднюю часть корпуса почти к самой жиже, заклинил упорные шпоры в каменистое дно ручья и начал выбирать слабину. Медленно. С жутким, утробным скрежетом зубчатых секторов.

Колесо со смачным чавканьем вырвало из ямы! Телега дернулась, выровнялась и покатилась вперед, выбивая комья глины.

— Вытянул! — заорал Йел, утирая нос рукавом. — Дядька Орин, пошла родимая!

— Вижу, что пошла, — прохрипел столяр, подхватывая вожжи. Он оглянулся на деревянную тумбу подсобника, и на его измученном лице проступило глухое, профессиональное уважение: — А ведь я тебя, дубину, топором хотел расколоть, когда ты мне в декабре верстак замял… Добрая шестеренка. Держит.

Но одной силы подсобника было мало.

К полудню дорога пошла в подъем, петляя между выходами серого, выщербленного известняка. Дождь сменился густой, липкой крупой. Лошади задыхались: бока кобыл вздымались, изо рта хлопьями летела белая мыльная пена. На каждом крутом взлобке телега начинала сползать назад.

Харн шел рядом с облучком, опираясь на палаш как на посох. Наконец он остановился, сплюнул темной слюной и посмотрел на Саву:

— Сгружайте.

— Что сгружать, Харн? — женщина прижала сумку к груди.

— Всё, что не жратва и не люди, — жестко сказал ветеран. — Лошади падут через версту. Если мы бросим коней в этом овраге, Галеон телегу на перевал не затащит, у него ход другой. Оставляем тяжесть.

Орин дернулся на козлах, лицо его перекосило от боли и ярости:

— Там инструмент! Там каленые шпильки! Бронза первого переплава от Кар-Дара — золото за нее отдано! Мы ее бросим в канаву, а потом из чего рамы ладить будем?! Зубами дерево грызть?!

— Бросай, Орин, — тихо, но так тяжело сказала Сава, что столяр осекся.

Она поднялась на колени в кузове подводы, откинула дерюгу.

Ее руки двигались методично, безжалостно.

Первым с телеги полетел второй ящик Орина — тот самый, с запасом сортового железного проката и тяжелыми бронзовыми чушками. Окованный дубовый сундук весом в шесть пудов с глухим стуком рухнул в глиняную кашу обочины. Следом Сава сбросила связку запасных кованных осей и бочонок с колесной мазью.

— Тиль, инструмент мастера оставь, — распорядилась она, указывая на узкий продолговатый ящичек с алмазными притирами и точным мерным инструментом. — Ручные резцы и стамески оставить. Металл — в канаву. Еду не трогать.

Тиль, глотая слезы пополам с сажей, молча подхватил тяжелый мешок с запасными штырями — черновыми заготовками, которые мы не успели закалить, — и вывалил их прямо в придорожную канаву. Стальные шестигранники с тихим плеском скрылись в бурой жиже.

Мы сбрасывали мастерскую.

Кусок за куском. Фунт за фунтом.

Все, что еще вчера было оборотным капиталом, сырьем, гарантией богатства и спокойной старости, сейчас превращалось в ненужный балласт, тянувший нас на дно.

Осталось только самое компактное: сумка Савы с монетами и бумагами, один ящик лучшего слесарного инструмента, три мешка с сухарями и салом, да перевязанная войлоком кожаная торба с готовыми кристаллами и пустыми запасными капсулами, которую Тиль положил мне под голову.

Подвода сразу поднялась на рессорах на два вершка.

Кобылы рванули, почувствовав облегчение, и колеса со свистом порезали мокрую каменистую грязь.

Орин даже не оглянулся на брошенный сундук. Он сидел, сгорбившись, глядя на крупы лошадей, и только желваки ходили под седой бородой.

Собственность кончилась. Началось выживание.

К четырем часам пополудни серые сумерки сгустились окончательно.

Лес вокруг расступился, сменившись угрюмыми, заросшими вереском и чахлой сосной пустошами. Дорога кончилась. Мы вышли к старым известняковым каменоломням — гигантским, полузатопленным воронкам, окруженным осыпающимися белыми отвалами.

Ветер здесь дул без помех — ледяной, порывистый, до костей пробирающий сквозь мокрое сукно.

Харн свернул коней под нависший каменный козырек старой штольни.

Здесь было сухо. Свод из дикого известняка защищал от мокрого снега, а полукруглые отвалы белого щебня закрывали стоянку со стороны тракта.

— Привал, — объявил ветеран, опускаясь прямо на обломки породы. Клинок выпал из его пальцев. — До утра дальше не пойдем. В темноте лошади шеи переломают в карстовых провалах.

Подвода встала в глубине штольни.

Второй Галеон занял позицию на въезде: его сорокапудовый корпус встал между двумя известняковыми глыбами, перекрывая щель, как крепостная башня. Правая линза оптики непрерывно мерцала слабым синеватым отсветом, контролируя подход. Орудийный короб застыл на высоте плеча.

Тиль и Йел помогли мне сползти с подводы.

Они уложили меня на кучу сухой рогожи у каменной стены. Ирма сразу развела крошечный, почти бездымный костерок из сухого вереска, повесила над ним закопченный котелок с талой водой.

Сава опустилась на колени рядом со мной.

Ее лицо было осунувшимся, под глазами залегли глубокие темные тени, но руки работали быстро и уверенно. Она достала глиняную баночку с густым березовым дегтем, промыла рану на моей ноге горячим взваром из сушеной коры ивы.

Когда она коснулась обломка копья, меня выгнуло дугой.

— Терпи, мастер, — шептала она. — Наконечник сидит мертво, резать надо на свету, хорошим ланцетом. До болот дотянем — там у Харна есть знакомый лесной знахарь. Пока только чистить будем.

Она обмазала рану дегтем, наложила чистый холст и снова затянула лубки.

Боль после перевязки стала тупой, пульсирующей. Меня бил тяжелый, мелкий озноб: разорванная плетью спина горела огнем, по телу разливалась липкая слабость начинающейся лихорадки.

Я привалился затылком к холодному известняку, глядя на то, как угасает день.

За пределами штольни выл ветер.

Вейн сидел на верхушке известкового отвала, завернувшись в серый плащ, с луком на коленях, сливаясь с серыми камнями. Орин у костра осторожно правил лезвие своего уцелевшего топора бруском. Подсобник застыл в углу штольни, отключенный Тилем на холостой ход.

Тишина.

Ни криков стражи. Ни конского топота. Ни звона железа.

Мы оторвались.

Харн был прав: решение уйти в карстовые низины спасло нас. Если Торвен и выслал карательный отряд, они сейчас прочесывали Северный большак, проверяя трактиры и заставы.

Я поднял левую руку, посмотрел на кончики пальцев.

Они были серыми, онемевшими от холода.

И в этот момент в голове щелкнули невидимые часы.

Внутренний хронометр инженера, отсчитывавший секунды с той самой минуты, когда мы захлопнули за собой створки заднего пандуса под домом Беррана.

Прошло несколько часов. По задержкам, которые я выставил перед уходом, оба механизма уже должны были сделать свою попытку.

Я закрыл глаза, пытаясь сквозь пустоту и усталость нащупать хотя бы отзвук, хотя бы слабую искру связи с оставленными машинами.

Ничего.

Глухая, немая, холодная тишина.

Никакой телепатии. Никаких призрачных видений.

Магия этого мира не давала бесплатной связи на расстоянии в десять лиг. Я был слеп.

Дошел ли бегунок по темной служебной канаве до нижнего шлюза Торвенов? Не застрял ли он на решетке стока, не перевернулся ли на мусорном завале?

Смог ли шелковый планер подняться над крышами Медного ряда? Не сбила ли его шальная стрела городского лучника, не бросил ли его порыв ветра с залива в речные волны?

Освободился ли вообще накопленный в сорока каплях эфирной ртути запас — весь мой драгоценный трехнедельный труд?

Ответа не было.

Никто из сидевших у костра не знал, что я оставил в городе.

Саве я сказал только, что забрал часть накопителей. Тиль видел змеевиковые капсулы, но конечной цели я ему не назвал. Харну о втором аппарате не сообщил вовсе.

Это была только моя тайна.

И моя ставка.

Я повернул голову на восток — туда, где за черными хребтами перелесков, скрытый туманом и ливнями, остался стоять Керн.

Там не было видно вспышек. До нас не долетел грохот разрушенных стен. Ветер нес только сырость и запах болотного багульника.

Я мог только гадать. Если расчеты верны и оба механизма дошли до цели, у Торвенов сейчас было не до чужих мастерских. Если нет — я выбросил в темноту огромный ресурс и даже не узнаю об этом до первых слухов.

Я натянул овчинный тулуп до самого подбородка, унимая дрожь в разбитом теле.

Мастерская была потеряна.

Деньги таяли. Металла больше не было. Мое тело было изувечено, а впереди лежали гиблые, чужие земли, где закон людей не стоил и ломаного гроша.

Но мы были живы.

Мы были свободны.

А за нашей спиной, в сумерках заброшенной штольни, ровно и тихо гудело сердце второго Галеона — готовое к новой войне.

Глава 28

К исходу четвертого дня сырой известняк каменоломен окончательно сменился торфяной хмарью.

Воздух здесь стоял неподвижный, тяжелый, пахнущий прелым багульником, болотным газом и мерзлой тиной. Низкорослые, искривленные березки жались к редким островкам суходола, вытягивая корявые ветви из бурой жижи, а под колесами подводы то и дело сухо потрескивал настил из замшелых осиновых жердей — следы старой гати, брошенной рудознатцами еще в прошлый век.

Город остался позади. Большие дороги — тоже.

Непосредственная опасность погони как будто ослабла. Тяжелая конница наместника не могла войти в эти топи, не рискуя утопить жеребцов по брюхо в трясине. За последние два перегона мы не встретили ни одного конного разъезда, ни одного дозорного костра. Только дважды вдали, над чахлым чернолесьем, взлетали потревоженные стаи серых цапель.

Но тишина не приносила покоя.

Она лишь обнажила цену, которую мы заплатили за выход из капкана.

Телега скрипела на каждом бугре. Правая нога, затянутая в ясеневые лубки, пульсировала тупой, непрерывной болью, от которой сводило челюсти. Отек с голени так и не сошел: плоть вокруг застрявшего между берцовыми костями железного шипа налилась багровой, горячей тяжестью. Сава дважды в день меняла повязки, заливая рану едким дегтярным настоем, но выдернуть острие в полевых условиях не брался даже Харн — без нормального ланцета и прижигания сосудов я просто захлебнулся бы кровью прямо на дне подводы.

Спина, исполосованная плетью, чесалась и горела под мокрым холстом, не давая ни привалиться к болящему боку, ни вытянуться во весь рост.

Люди вымотались до предела.

Орин вел лошадей пешком, держась за постромки здоровой рукой. Сломанные ребра при каждом шаге отдавались в его груди глухим, хриплым сипом, седая борода сбилась в грязные колтуны, но столяр упрямо переставлял сапоги по колено в торфе, не жалуясь и не глядя назад. Корм в кузове подводы метался в тяжелом, прерывистом бреду: раны на боку загноились, Ирма непрерывно поила его горьким взваром из сушеной коры, но ветеран едва ли понимал, где находится.

Сава сидела на мешках, обхватив за плечи Милу. Маленькая девочка за четыре дня разучилась плакать — она лишь испуганно вздрагивала всякий раз, когда сорокапудовая туша второго Галеона делала тяжелый шаг по гати, сотрясая доски настила.

Машина шла за телегой как привязанная.

Ее грабовый остов, не прикрытый фальшбортами, покрылся толстым слоем черной торфяной грязи. Чугунные башмаки лап мерно шлепали по воде.

А следом за ней плелся рабочий подсобник — наш четырехлапый универсал. Без него мы бросили бы подводу еще на втором броде: тумба дважды вытаскивала увязшие колеса из болотной жижи, мерно наматывая пеньковый канат на свой понижающий барабан.

Перед самым закатом гать уперлась в гранитную гряду — высокий скальный выступ, поросший редким вереском и лишайником.

Харн Брейс, хромавший впереди с обнаженным палашом, поднял кулак:

— Стой. На суходол выходим. Здесь заночуем.

Подводу затащили на каменистую проплешину под защиту нависшей скалы. Лошади, понурив головы, жадно хватали клочья сухого мха. Вейн привычно скользнул на гребень гряды — лучник устроился в расщелине, выложив стрелы на плоский камень, держа под наблюдением темную полосу болота, по которой мы шли с утра.

Тиль помог мне перевалиться через борт телеги.

Мы сели на плоский гранитный валун. Парень стянул с плеч тяжелый холщовый ранец с инструментом, вытер засаленным рукавом нос и присел на корточки перед вторым Галеоном.

— Мастер Реннар… — негромко позвал подмастерье, постучав ногтем по нижнему поясу левого бедра машины. — Поглядите.

Я наклонился, преодолевая вспышку тошноты от потревоженной ноги.

На среднем сочленении левой ходовой лапы, в месте стыка кованого швеллера с грабовой балкой, темнела тонкая трещина.

Торфяная жижа сделала свое дело: на одном из первых болотных перегонов лапа глубоко села в топь, и при выходе на камень машина получила чудовищный изгибающий удар. Сквозной стальной палец, выточенный из упрочненной стали, выдержал, но промежуточный кварцевый буфер — пластина из дешевого кремнистого сланца, которую я поставил для гашения осевых вибраций, — не выдержала.

Камень дал волосяную трещину.

Силовой контур шасси под нагрузкой начал «плыть». Машина пока шла, но отдача в капсулу ртути шла рывками: еще пара лиг по валунам — и буфер раскрошится в пыль, а за ним срежет опорные шпильки.

— Запасного буфера нет, — глухо сказал Тиль, глядя в землю. — В канаву высыпали, когда подводу разгружали. Только сырые заготовки в ящике остались. Их же притирать надо… два дня работы.

— Не надо два дня, Тиль, — я оперся ладонью о холодный гранит. — Достань из торбы тонкую медную пластину и флакон с канифольным лаком. И отверни упорный фланец.

Парень мигом скинул защелки, снял защитную щеку шарнира.

На свет показалась растрескавшаяся серая пластина.

Я посмотрел на свою правую руку.

Печать Вельтов в центре ладони молчала. Кожа вокруг родовых колец загрубела, обветрилась, покрылась мелкими ссадинами.

Еще месяц назад я бы не задумываясь прижал правую руку к камню. Открыл бы шлюз, выдавил сквозь кожу струю сырой силы, перетерпел обжигающий жар в мясе и попытался «заварить» трещину грубым давлением. И потерял бы при этом половину дневного резерва, разогрев деталь до красна и оставив внутри кристаллической решетки опасные напряжения.

Но те времена кончились.

Я снял левую перчатку.

Обычная рука. Мозоли от напильника, въевшаяся в поры угольная пыль. Никаких меток. Никаких магических кругов.

Я опустил подушечки указательного и среднего пальцев прямо на холодную грань треснувшего сланца.

Внутри больше не было страха.

То, что в подвале казалось смертельным риском, отчаянным трюком на краю обморока, здесь, посреди стылого болота, стало обычным рабочим инструментом. Ремеслом.

Я прикрыл глаза, отсекая шум ветра и тихое потрескивание костра Ирмы.

Колодец под ребрами отозвался мгновенно.

Поток пошел по ключице, перетек в предплечье и мягко, без малейшего сопротивления вышел через голую кожу пальцев.

Не было ожога. Не было боли.

Руку прошило легкой, тонкой прохладой — так звенит на ветру натянутая стальная струна.

Внутреннее зрение развернуло структуру минерала.

Боже, насколько же это было чище!

Для меня Печать все сильнее походила не на источник силы, а на грубый стабилизатор. Она сглаживала всплески, но вместе с ними съедала тонкость, грелась и уводила часть энергии в потери. Как с ней работают настоящие обученные маги, я по-прежнему не знал; в моих руках прямой контакт был чище.

Без нее я чувствовал саму плоть камня.

Вот она, расщелина. Микроскопический излом, разорвавший кремниевые мостики. Края трещины ощетинились свободными связями, готовыми разрушиться от малейшего толчка.

Я не стал давить силой.

Я подал в трещину предельно узкую, выверенную волну сжатия — настолько тонкую волну, чтобы края трещины начали снова сходиться по естественным линиям камня.

По капле. Мягко.

Я видел, как трещина затягивается. Не плавится — решетка кристалла срасталась, выравнивая внутренние плоскости спайности. Мутная серая взвесь внутри породы отступала к нерабочим краям пластины, оставляя центральную силовую дорожку чистой и монолитной.

Потери энергии были ничтожными. Десятая доля того, что я сжег бы через Печать.

Никакого паразитного тепла: камень под пальцами оставался ледяным.

Через пять минут я плавно разорвал контакт и отнял руку.

Дыхание даже не сбилось. В висках не стучало. Лишь легкая, приятная пустота в кончиках пальцев, какая бывает у токаря после чистового прохода на сложном конусе.

Тиль, державший масленку, замер.

Он поднес фонарь ближе, близоруко щурясь на пластину. Провел ногтем по месту, где только что зияла черная расщелина.

Ноготь скользнул гладко, без единой зацепки.

— Срослась… — прошептал подмастерье. На его перепачканном сажей лице проступило благоговейное, почти суеверное изумление. Он поднял глаза на мою левую руку, затем на правую, спрятанную в рукав: — Мастер… Вы же… Вы даже знак не прикладывали. Просто пальцами тронули…

— Меньше болтай, Тиль, — спокойно, без тени рисовки оборвал я его. — Затягивай упорный фланец. Контри проволокой на два оборота. До темноты надо проверить ход суппорта.

Парень сглотнул, кивнул и торопливо взялся за гаечный ключ.

Он не понял теории. Для него это осталось чудом высшего ремесленного пилотажа — тайной старых мастеров, о которой не положено расспрашивать.

Но я сидел на валуне и смотрел на свои пальцы.

Инструмент оживал.

То, что начиналось как случайность в подвале Беррана, превращалось в систему.

Я больше не зависел от кожного клейма. С каждым опытом связь становилась короче, чище, послушнее. Если бы у меня были нормальное железо, тигли и время — я мог бы собирать узлы совсем другого класса.

Но железа не было.

И времени тоже.

Ночь упала на болото быстро, с глухим шелестом мелкого ледяного дождя.

Костер Ирмы притушили до тлеющих углей, прикрыв дерном: дым над вересковой пустошью мог привлечь чужие глаза за версту. Люди уснули тяжело, не раздеваясь, сбившись под брезентовым пологом подводы. Слышно было, как тяжело ворочается в бреду Корм, и как во сне всхлипывает Мила, прижимаясь к матери.

Харн Брейс сидел на карауле у входа под навес скалы, положив обнаженный палаш на колени. Вейн сменился и спал прямо на камнях, подложив под голову колчан.

Я сидел, привалившись спиной к шершавому граниту, кутаясь в овчинный тулуп.

Сон не шел. Боль в ноге притупилась до тяжелого, ноющего гула, но голова была кристально, беспощадно ясной.

Я повернулся на восток.

Туда, где за десятками верст болот, холмов и лесов остался Керн.

В темноте не было видно зарниц. До нас не долетал грохот. Никаких вестовых птиц, никаких магических сигналов. Полная, глухая изоляция.

Но внутренний расчет крутился в голове с неумолимостью часового механизма.

Четыре дня.

Задержки, выставленные перед бегством, давно истекли. Оба аппарата должны были либо добраться до своих направлений, либо застрять, разбиться или попасться городской страже.

И вот сейчас, в ледяной тишине болотной ночи, я впервые позволил себе хладнокровно, без злости и спешки, подвести баланс.

Цена.

Какова была реальная цена этой мести?

Сорок капель чистейшей эфирной ртути.

Я прикрыл глаза, вспоминая, как доставал этот флакон. Опасные ночные сделки на пятом пирсе через Мару Весс. Контрабанда с северных приисков Черного Хребта, за которую на таможне вешали без суда. Почти три недели каторжного, выматывающего труда в испытательной камере подвала, когда я по капле, часами выглаживал поток энергии, вбивая в ртуть качественный, ламинарный заряд.

Это был не просто редкий реагент.

Это был стратегический ресурс колоссальной плотности.

На этом запасе второй Галеон мог бы очень долго идти в спокойном режиме. В настоящем бою расход, конечно, вырос бы во много раз.

Этого запаса хватило бы, чтобы поднять полноценную кузницу на новом месте, зарядить несколько тяжелых ядер и оставить нам серьезный резерв на переход.

С точки зрения инженера это было безумием: я уничтожил самый ценный запас именно тогда, когда он нужнее золота. Злость уже остыла, и потому вывод получался особенно неприятным.

Раскаяния все равно не было. Я не собирался делать месть обычным ответом на каждый спор, но этот долг прощать не хотел. Если бы снова оказался в том подвале, уже зная цену болотной дороги и недель зарядки, решение принял бы то же.

Где-то далеко на востоке, за сотнями верст тумана, зачиналось утро.

Небо там не светлело — оно лишь наливалось тусклым, синюшным свинцом.

Второй Галеон у кромки скалы медленно повернул оптическую тумбу. Внутри латунного корпуса тихо щелкнули кулисы, отрабатывая утреннюю калибровку.

Задержки давно истекли. Если аппараты вообще добрались до своих направлений, их работа уже закончилась.

По прежним авариям я знал одно: полный срыв накопителя давал чудовищно резкий выброс. Что именно случилось с большим зарядом, я мог только гадать.

Никаких новостей с тракта сюда не долетало.

Слухи в этом мире ползли медленно — вместе с обозами, перепуганными беженцами и портовыми шкиперами. Пройдут дни, быть может, декады, прежде чем первый бродячий торговец принесет на дальние болотные заимки весть о том, что произошло в Керне после нашего ухода.

Нам оставалось только одно.

Ждать.

И идти вперед.

— Подъем, — глухо бросил Харн, поднимаясь со своего валуна и пряча палаш в ножны. — Туман поднимается. До полудня надо пройти Черную трясину, пока лед на промоинах держит.

Лагерь зашевелился.

Орин, кряхтя от боли в ребрах, подошел к кобылам, проверяя постромки. Сава поила Милу остатками теплого взвара. Тиль подбежал ко мне, подставив плечо, помогая подняться на здоровую ногу.

Я встал.

Опираясь на подмастерье, посмотрел на запад — туда, где за черными чащами начинались дикие, ничейные земли.

Правду узнаем позже. Сейчас надо было идти.

И мы двинулись дальше — к краю топей, где дороги начинали исчезать.

Интерлюдия II

В тот же день, когда повозка Вельта уходила через старые известняковые выработки, в Керне уже отсчитывали последние минуты два заведённых механизма.

Речная протока под северной стеной резиденции Торвенов пахла тухлой тиной, сырым камнем и вековым мазутным осадком, оседавшим на сваях со времен старого флота.

Здесь, в полумраке глубокого гранитного канала, вода текла медленно, маслянисто колыша прошлогодний мусор. Нависающие своды нижнего яруса замка опирались на циклопическую кладку: темные, поросшие мохом монолиты весом в сотни пудов каждый, заложенные еще при прадеде нынешнего главы дома. Выше, за зубчатым парапетом террасы, вздымались жилые покои, арсенал и личная фактория дома.

На нижнем дозорном помосте у тяжелой решетки сточного шлюза несли караул двое.

Сержант Бранн, старый наемник с иссеченным оспой лицом, стоял у парапета, нервно потирая озябшие пальцы в кольчужной рукавице. В караулке царило глухое, липкое уныние. Недавно из Нижнего города приползла первая санитарная повозка с Медного ряда. То, что привезли в ней под просмоленным брезентом, заставило замолчать даже самых горластых ветеранов личной стражи. Двенадцать трупов латников, сплющенных и разорванных вместе с вороненой сталью. Сэр Гарен, не помнящий себя от ужаса. И мастер Кайр Мейл, которого внесли в лазарет на носилках, белого как полотно, с развороченным плечом и залитым кровью бедром.

— Слыхал, что говорят? — вполголоса спросил молодой копейщик, переминаясь с ноги на ногу у факела. — Будто у кузнеца в подвале сидел каменный дракон. Шестерых копейщиков с павезами в фарш перетер за полминуты.

— Меньше пасть разевай, — огрызнулся Бранн, сплюнув в черную воду. — Кузнец сбежал, дом опечатан. До утра его на тракте конные прищучат. А наше дело — смотреть в оба.

В этот момент из темного зева сточной трубы, уходившей вглубь квартала ремесленников, донесся звук.

Не всплеск воды. Не шорох крысы.

Сухой, мерный, стеклянный треск деревянных колес по замшелому желобу. Словно по наклонному каменному скату медленно катилась тяжело нагруженная тележка.

Бранн нахмурился, перехватил алебарду:

— Кто там? Посвети факелом, живо.

Копейщик перегнулся через перила, вытянув смоляной факел над водой. Желтый круг света выхватил из темноты низкий каменный свод дренажного канала.

Из черной жижи выкатился аппарат.

Низкий, плоский деревянный короб на четырех широких катках, едва достававший человеку до колена. На его бортах блестели полосы сыромятной кожи. Механизм двигался без упряжи, мерно пощелкивая внутренним храповиком, держась левым роликом за гранитный упор стены.

План создателя был прост: аппарат должен был пройти сток насквозь и выйти во внутренний резервуар фактории. Но план наткнулся на реальность.

Дно канала после весеннего паводка было забито топляком и ржавым железом. На входе в главный бассейн путь преграждала глухая кованая решетка из железных прутьев в руку толщиной, о которую десятилетиями бился речной плавник.

Передние катки тележки с глухим стуком ткнулись в железные прутья.

Шестерни внутри натужно взвизгнули, катки провернулись в жидком иле, безуспешно пытаясь протолкнуть корпус сквозь узкую ячею, и замерли. Машина встала.

— Это еще что за дрянь? — копейщик спустился по ступенькам к воде, ткнув наконечником копья в деревянный борт. — Игрушка какая-то… Без лошади едет.

— Не трогай, идиот! — крикнул Бранн, чувствуя, как по затылку пробежал холодный озноб. Старый солдатский нюх на опасность взвыл дурным голосом. — Назад отойди!

Внутри деревянного короба что-то тонко щелкнуло.

Время механического таймера истекло.

Сначала не было пламени. Не было грохота.

Свет факела в руках копейщика внезапно померк, превратившись в грязно-серую искру. Воздух в канале на долю секунды втянуло внутрь, словно в гигантскую пустоту, сдавив барабанные перепонки чудовищным давлением. Вся вода в протоке мгновенно вскипела ледяной белой пеной.

А затем гранит перестал быть твердым.

Из чрева застрявшей тележки плеснуло неестественное, слепящее фиолетово-серебряное сияние. Оно не жгло — оно разрывало связи между частицами материи.

Тяжелая кованая решетка весом в тридцать пудов рассыпалась в серую невесомую пыль еще до того, как до ушей докатился звук. Гранитные монолиты набережной толщиной в сажень вспучились, лопнули по плоскостям вековых спаев и с оглушительным, утробным ревом обрушились в образовавшуюся пространственную брешь.

Копейщика на ступеньках не разорвало — его просто стерло, превратив в мгновенную вспышку багрового пара.

Бранна сорвало с помоста и швырнуло через парапет, ломая ребра о каменную кладку.

Вся северная оконечность резиденции Торвенов вздрогнула. Фундамент двухэтажного оружейного пакгауза, стоявшего над шлюзом, просел на три аршина. Вековая кладка раскололась зигзагообразной трещиной снизу доверху. С диким грохотом, в клубах белой известковой пыли и пара, наружная стена фактории рухнула прямо в протоку, похоронив под рухнувшими глыбами склады, караулку и семерых стражников нижнего караула.

Вода в канале взметнулась черным гейзером до уровня третьего этажа.

Над замком взвыли колокола тревоги.

В верхнем парадном дворе резиденции царил безумный, слепой хаос.

Земля под ногами дрожала, снизу, со стороны реки, поднимался чудовищный столб белой пыли, закрывавший солнце. Слуги в панике метались по галереям, бросая серебряную посуду. Из конюшен с визгом выламывали ворота обезумевшие верховые кони. Офицеры гарнизона орали команды, пытаясь построить уцелевших мечников в полукаре.

Из бокового флигеля, опираясь на плечо молодого служки, медленно, с трудом волоча ногу, вышел Кайр Мейл.

Боевой маг выглядел живым мертвецом.

Его разодранное плечо было стянуто тугими полосами окровавленной парусины, пропитанной мазями. Правая штанина была разрезана, бедро спеленуто лубками, сквозь которые сочилась липкая сукровица. В руке он сжимал не парадный латунный жезл — его раскололо в кузнице на Медном ряду, — а старый пехотный посох из черного мореного дуба. Лицо Кайра было серым, губы потрескались. Внутренний колодец мага был пуст почти до дна: отдача от разорванного стилета в утреннем бою едва не выжгла его душу.

— Милорд! Где лорд Алдер?! — прохрипел маг, отталкивая служку.

К нему подбежал капитан внутренней охраны с обнаженным палашом, лицо офицера было перекошено ужасом:

— Западное крыло завалило! Свод обрушился прямо над кабинетом милорда! Мы не можем пробиться сквозь завал, там камни в два обхвата! Жив ли он — неизвестно!

— Что это было? — Кайр вцепился пальцами в воротник капитана. — Камнеметы? Маги гильдии?

— Не знаем! — заорал офицер, перекрывая гул колокола. — Не было огня! Стена просто осыпалась в воду, будто ее изнутри выело!

В этот момент крики внизу перекрыл тонкий свист с неба.

Кто-то на дозорной башне истошно завопил, указывая наверх.

Кайр Мейл с трудом запрокинул голову, щурясь сквозь дым и пыль.

Над черепичными крышами Верхнего города, на высоте пяти саженей, медленно и плавно скользило белое пятно.

Аппарат шел со стороны реки, подгоняемый ровным весенним ветром.

Каркас из тонких ясеневых дранок, обтянутый просмоленным шелком, размахом не больше двух локтей. Он не махал крыльями. Он не имел клюва или перьев. Он летел по прямой, абсолютно слепой, тупой траектории, удерживаемый лишь тяжелым свинцовым килем и крошечным подъемным кварцитом под брюхом.

Бумажный змей. Игрушка ремесленника.

Кайр Мейл смотрел на снижающуюся конструкцию ровно две секунды.

И в его измученном, лихорадочном мозгу вспыхнула ясная, обжигающая догадка.

Он.

Тот самый кузнец. Непокорная чернь, посмевшая сломать его карьеру, его тело и его имя.

Маг осклабился окровавленными зубами.

— Решил достать нас с неба?.. — просипел он, чувствуя, как остатки гордости боевого мага вытесняют боль. — Тряпками на палочках?..

После сорокапудового Галеона, разорвавшего в щепки взвод регулярной пехоты, эта шелковая птица казалась нелепой, жалкой насмешкой. В ней не было брони. Не было штыревого разгонника. Это была хрупкая деревянная дрянь, которую мог переломить пополам любой ученик.

Планер плавно закладывал вираж, снижаясь прямо к террасе верхнего двора, где стояли офицеры и Кайр.

Маг шагнул вперед, превозмогая адскую боль в перебитом бедре.

Он поднял мореный посох обеими руками.

Собрал в кулак те жалкие, последние крохи силы, которые оставались в его истерзанном теле. Набалдашник посоха едва заметно тлел сизым огнем.

Кайр не стал плести сложный щит: на это не было сил.

Он нанес простой, короткий, профессиональный удар воздушным серпом — резкое кинетическое лезвие, способное перерезать веревку или сбить летящую стрелу.

— Прочь! — каркнул маг.

Невидимый серп со свистом рассек воздух.

Удар был безупречен.

Шелковое крыло планера лопнуло пополам. Тонкие ясеневые рейки переломило, как сухую солому.

Аппарат кувыркнулся в воздухе, потерял подъемную силу и камнем рухнул вниз, прямо на каменные плиты террасы — в четырех шагах от ног Кайра Мейла.

Каркас с хрустом разбился о гранит. Шелковые лоскуты затрепетали на ветру.

Кайр тяжело перевел дух, опустил посох, утирая рукавом кровавую пену с губ. На его лице проступила бледная, надменная усмешка победителя.

Угроза была устранена. Жалкая поделка валялась у его ног грудой щепок и тряпья.

— Собрать обломки, — бросил он подбежавшим стражникам, разворачиваясь к флигелю. — Передать в канцелярию…

Он не успел сделать даже полшага.

Среди расщепленных ясеневых планок на гранитных плитах лежала зеленая каменная гильза. При падении оболочка накопителя треснула. Накопленная внутри сила вышла наружу разом.

Кайр Мейл услышал этот звук.

Тончайший, хрустальный щелчок в тишине.

Маг замер, медленно поворачивая голову назад.

Его бесцветные глаза расширились. В последнее мгновение Кайр успел понять только одно: он сбил не обычного курьера.

Это не походило ни на знакомое алхимическое оружие, ни на обычное боевое заклинание.

Внутри находились двадцать капель подготовленной эфирной ртути — редкий запас и недели вложенной Максимом энергии.

— Нет… — только и успел выдохнуть Кайр.

Вспышка не имела цвета.

Она была черной.

Пространство на террасе верхнего двора разорвалось без звука.

Удар разорвал участок верхней террасы. Резную балюстраду смело, гранитные плиты раскрошило в белую пыль, а фасад парадной залы треснул сверху донизу.

Кайра Мейла не отбросило ударной волной.

Удар накрыл Кайра вместе с частью террасы. Когда грохот ушел в долину, на месте перехвата осталась изломанная каменная выемка и густой, пахнущий грозой туман. Мага среди обломков не нашли.

Второй удар сотряс Верхний город так, что в королевском замке зазвенели витражи в Малой галерее.

Верхняя терраса резиденции Торвенов перестала существовать. Обрушился фасад парадной залы, рухнула кровля оружейной палаты, погребая под собой десятки людей.

Над родовым гнездом одного из могущественнейших домов Ардена поднялся колоссальный столб сизого, клубящегося дыма, видимый с каждого пирса Керна.

Через полчаса к оцепленным руинам стянулись три роты коронных гвардейцев и кареты Тайного приказа.

Офицеры стояли на краю развороченной террасы, боясь подойти к краю провала.

Старший дознаватель коронного суда, присев на корточки, поднес к носу щепоть белой пыли, в которую превратился гранит.

— Сера? — тихо спросил стоявший рядом капитан гвардии, бледный до синевы. — Гномье оружие?

— Никакой серы, — дознаватель стряхнул пыль с перчатки. Его голос дрожал. — Ни гари, ни копоти. Камень словно… срезало. Чисто.

К ним подбежал младший пристав, задыхаясь от быстрого бега:

— Ваша милость! Из-под завала в западном крыле вытащили управляющего Арда! Живой, но без ума, только воет и зубами щелкает!

— А лорд Алдер Торвен? — вскинулся капитан.

Пристав опустил глаза, судорожно сглотнув:

— Обвал перекрыл личные покои и нижний тайный свод. Там завал высотой в два этажа. Разгребать придется три дня. Тела не нашли. Жив он под камнями или задохнулся — один создатель знает...

Дознаватель поднялся и еще раз оглядел чудовищную брешь в теле резиденции. Теперь это уже нельзя было списать на частную расправу одного дома с дерзким ремесленником.

— Собрать все обломки, — приказал он. — До последней щепки.

К вечеру первые вещественные доказательства уже везли в королевский замок.

Глава 29

Глухой пограничный трактир «Ржавый якорь» стоял на развилке трех дорог, там, где твердые супеси восточных отрогов окончательно тонули в верховых торфяниках.

Это было не то веселое придорожное заведение, где вечерами бренчат лютни и подают свежее вирское пиво. Низкое, почерневшее от вечных дождей бревенчатое гумно обнесли двойным частоколом из заостренных лиственничных бревен. За воротами воняло тухлой соленой сельдью, мокрой конской упряжью и дегтем. Здесь останавливались только те, кому очень не хотелось попадаться на глаза коронным разъездам: смолокуры, скупщики болотного железа, угрюмые обозники с дальних приисков да беглые каторжники, шедшие в ничейные земли.

Мы не стали вводить подводу во двор постоялого двора.

Телегу укрыли в полуверсте к югу, в заросшей ольшаником карстовой промоине. Второй Галеон замер среди сырых серых валунов, натянув поверх брони просмоленную дерюгу. Его сорокапудовая туша с выключенным ядром казалась обычной гранитной осыпью, хотя правая хрустальная линза оптики держала на прицеле единственный просвет между кустами.

Сава осталась у подводы — поить бредившего Корма отваром сушеной малины и приглядывать за Милой. Орин, баюкая сломанную руку, сидел на козлах с тяжелым ясеневым колом.

А в трактир ушли двое: Харн Брейс и Тиль.

Они переоделись в рваные охотничьи сермяги, испачкали лица болотной сажей и взяли две пустые холщовые сумы — якобы прикупить соли, овса для коней и сушеного сала. Но главной их задачей были уши.

Я лежал на настиле телеги, подложив под распухшую правую ногу тюк с сухим вереском.

Нога горела. После того как Сава калеными клещами выдернула из мяса застрявший наконечник копья, сукровица текла чище, жар немного спал, но дергало в ране так, что перед глазами то и дело плыли серые круги. Спина под засаленной холщовой повязкой зудела, рубцы от сыромятной плети натягивались при каждом глубоком вдохе.

Я лежал, глядя сквозь голые ветви ольхи в низкое, вылинявшее небо, и слушал тишину.

Прошло почти пять дней с того часа, как мы захлопнули за собой створки заднего пандуса мастерской. Пять дней неизвестности. Внутренний хронометр инженера говорил мне, что оба аппарата сработали еще в полдень нашего бегства. Но бумага и шелк не присылают писем. До нас не долетало ни звука.

Сухой треск валежника у кромки оврага заставил меня повернуть голову.

Хрусталь Галеона в кустах мягко, беззвучно шевельнулся: кулисы щелкнули, сфокусировавшись на силуэтах. Но отпечаток опознал походку. Машина осталась неподвижной.

Сквозь ольшаник спустился Харн, за ним торопливо семенил Тиль.

Ветеран нес на плече небольшой мешок с овсом, а в руке держал закопченный глиняный кувшин с мутным ячменным суслом. Но на лице старого наемника не было обычной усталой лени. Лицо Харна было серым, челюсти сжаты так, что желваки на скулах натянулись канатами.

Тиль же шел с круглыми, испуганными глазами, то и дело оглядываясь назад, словно за его спиной стоял полк королевских кирасир.

— Лошадей покормите, — негромко бросил Харн подошедшему Орину, сбросив мешок на траву. — Сава, овес мелкий, но сухой. Раздай кобылам по горсти.

Он подошел к телеге, тяжело оперся кулаками о борт прямо надо мной. С него несло кислым трактирным чадом, пригорелым салом и чужим испуганным потом.

— Ну что там, Харн? — тихо спросил я, приподнимаясь на локтях. Боль в колене мгновенно полоснула ножом. — Тракт перекрыт?

— Тракт перекрыт на трех заставах, мастер, — глухо заговорил ветеран, отхлебнув прямо из горлышка кувшина. — В Керне объявлена большая королевская тревога. Городские ворота заперты наглухо, из порта не выпускают даже рыбачьи баркасы. Приставы вывернули наизнанку весь Медный ряд, железо на набережной конфискуют возами...

Харн вытер усы рукавом, посмотрел на меня в упор:

— Ты город на уши поставил, Вельт. Там сейчас в общей зале сидят трое возчиков с соляного тракта и приказчик из фактории купца Вара. Они выехали из Керна позавчера в полночь по подложным подорожным, за тройную цену страже в лапу. Они только об одном и треплются.

— О чем? — подала голос Сава, подходя ближе и кутая Милу в платок.

Тиль, не удержавшись, подался вперед, зашептав сбивчиво, захлебываясь словами:

— Мастер… Там такое несут!.. Возчики божатся, будто на Медный ряд ночью высадились гномы из Подгорного царства Кар-Дар! Целый клан железных мастеров! Говорят, они полгода рыли подкоп под вашими верстаками со стороны реки, таскали туда черную взрывную пыль и кованые броневые плиты. А когда лорд Торвен пришел с законной описью — из-под земли выкатили шесть боевых таранов на стальных колесах, сожгли сотню латников и ушли обратно в штольни!

Я поморщился от глупости слуха, но в душе отметил: для улицы это звучало логично. Обыватель не верит в одного человека. Обывателю нужна целая подземная армия.

— Это еще цветочки, — мрачно усмехнулся Харн. — Приказчик Вара спорит с ними до хрипоты. Он в Верхнем городе крутился, у него родич в канцелярии суда. Там версия другая: будто это заговор восточных княжеств. Говорят, чужая держава открыла на Медном ряду тайный арсенал, чтобы накануне весеннего похода срезать военную верхушку наместника. В замке уверены, что работала школа запрещенных магов-ренегатов. Тех самых, которых тридцать лет назад инквизиция выжигала в южных предгорьях. Мол, только они умеют вязать фазовые разрывы в камне.

— А третьего дня в порту нашли мертвого алхимика из вольных мастеров, — добавил Тиль, понизив голос. — Его дознаватели в застенок тащили, думали, он запрещенные алхимические смеси продавал.

— Про меня что говорят? — перебил я.

Харн тяжело вздохнул, опустив глаза на землю.

— Твое имя на всех столбах начертано, мастер. За Реннара Вельта объявили такую награду, что любой егерь на тракте начнет присматриваться к каждому раненому путнику.

Сава тихо ахнула, прижав ладонь к губам. Сумма была безумной для обычного человека. Теперь нас могли продать даже те, кому раньше было все равно.

— Но вот что любопытно, — Харн наклонился ко мне ближе, и голос его стал совсем глухим. — Ни одна живая собака в городе не верит, что это сделал ты.

— Почему?

— Да потому что тебя весь Медный ряд знал! — ветеран криво осклабился. — Тебя помнят нищим големщиком, который осенью едва собирал деньги на очередной платеж ростовщикам! Мастером-неудачником с кривыми клещами и дрожащей рукой. Люди в трактирах в голос ржут над мыслью, что замухрышка Вельт сам собрал сорокапудовую машину, уложил двенадцать латников Торвена, срезал штырем полуторную кирасу, а потом обрушил половину замка!

Харн постучал заскорузлым пальцем по борту подводы:

— В народе твердо знают: Реннар Вельт был просто ширмой. Подставным дураком. Смазчиком, которому платили за то, чтобы он сидел в конторке и держал патент, пока чужие спецы ковали в подвале адские механизмы. Тебя считают связным. Настройщиком низкой руки. Звеном в огромной чужой цепи, за которой стоят то ли гномы, то ли восточный посол, то ли мятежные бароны.

Я медленно перевел дух.

Внутри шевельнулась странная смесь чувств.

С одной стороны, сословное высокомерие этого мира сейчас играло мне на руку. Аристократы и городские старшины были настолько слепы в своей спеси, что физически не могли допустить мысли: простой ремесленник, чернь из вонючего тупика, способен превзойти их родовую науку на две головы. Им проще было придумать заговор пяти держав, подземные кланы и запретные ордена, чем признать, что один земной инженер с обрывками магии раскатал их элиту в блин.

Они искали призрачную шпионскую сеть. Они переворачивали склады гильдий, искали подкопы и ловили воображаемых послов.

Но с другой стороны…

Корона назначила за меня огромную награду.

Это значило, что дело перестало быть личной местью дома Торвен. Торвены могли нанять два десятка наемников и гонять нас по перелескам.

Но теперь зашевелилась Корона.

Государственная машина. Неповоротливая, тупая, но обладающая неисчерпаемыми ресурсами, гарнизонами и властью над дорогами.

— Про удары что говорят, Харн? — спросил я, разглядывая свои ободранные пальцы. — Бондарь на броде говорил про шлюз и террасу. Что там на самом деле?

— Бондарь не врал, — лицо Брейса потемнело. — Нижнюю факторию Торвенов у реки срезало начисто. Гранитная стена в сажень толщиной просто рассыпалась, пакгауз сполз в воду. Погибли восемь стражников и трое портовых грузчиков. А на верхней террасе…

Ветеран судорожно сглотнул слюну:

— Там теперь воронка, Вельт. Каменная воронка глубиной в три человеческих роста. От мастера Кайра Мейла, говорят, не нашли даже сапог. Обвалился парадный свод замка, а завалы у покоев Алдера разбирают уже третьи сутки.

— Жив? — вырвалось у Савы.

— Не знаю, — сплюнул Харн. — Один возчик клянется, что лорда вынесли живым. Другой говорит, что верхние покои до сих пор разбирают и никто его не видел. Слухи там сейчас стоят дороже хлеба.

В овраге повисла тишина.

Слышно было только, как в кустах шумит ледяной ветер и мерно жуют овес наши усталые кобылы.

Я закрыл глаза.

Кайр Мейл, похоже, погиб. В этом сходились почти все версии. С судьбой Алдера Торвена было хуже: одни клялись, что его вынесли живым из-под обвала, другие уже делили наследство. Родовая резиденция в любом случае получила такой удар, который скрыть было невозможно.

Месть состоялась.

Страшная, дорогая, беспощадная.

Но цена за нее уже катилась за нами по пятам, словно лавина с гор.

Интерлюдия III

В Малой тронной зале королевского замка в Керне горели лишь две масляные жаровни.

Обычно здесь было шумно и светло: придворные спорили о весенних ярмарках, фаворитки шуршали шелками, а король бросал ленивые шутки в сторону надутых баронов.

Сейчас в зале стоял могильный холод. Высокие стрельчатые окна были занавешены тяжелым траурным сукном.

У камина сидел король.

Монарх был без мантии — в простом черном колете из тонкой шерсти, без перстней. Его сухое, обычно насмешливое лицо казалось постаревшим на десять лет. Взгляд серых, глубоко посаженных глаз был неподвижен, устремлен в тлеющие угли.

Перед ним, опустившись на одно колено, замер капитан коронных дознавателей.

На выскобленном мраморном полу между ними лежали вещественные доказательства, извлеченные из руин на Медном ряду и террасы Торвенов.

Обломок шестигранного стального штыря, пробивший рыцарскую кирасу.

Изуродованная бронзовая пластина с направляющими канавками.

Кусок оплавленного оптического кальцита.

И горсть белой гранитной пыли на серебряном блюде, собранной у разрушенной террасы.

Слева от трона стоял канцлер королевства, старый граф Варден. Его пальцы судорожно перебирали тяжелые сургучные свитки:

— Ваше величество… Командующий гарнизоном докладывает: фактория Торвенов уничтожена неизвестным маготехническим воздействием высокой плотности. Эксперты коллегии магов разводят руками. Ни следа серы, ни остатков алхимических составов, ни следов демонического призыва. Камень в эпицентре просто раскрошило так, будто его разом состарили на сотни лет.

Канцлер сглотнул, бросив взгляд на белую пыль на блюде:

— Кайр Мейл считается погибшим. Люди дома Торвен понесли тяжелые потери в мастерской. Их доспехи прошиты насквозь неизвестными метательными снарядами колоссальной кинетической силы.

Король медленно поднял голову.

В его памяти еще свежо стояло то утро в галерее.

Его собственный небрежный смех. Ядовитая фраза, брошенная лорду Алдеру: «Неужели дому Торвен требуется помощь коронной стражи, чтобы справиться с одним ремесленником?»

Теперь этот смех застрял в горле комом сухого пепла.

— Торвен жив? — голос короля прозвучал тихо, сухо, без единой интонации.

— Не подтверждено, государь, — ответил капитан дознавателей, не поднимая глаз. — Личные покои и нижний свод еще под завалом. Одни свидетели клянутся, что лорда успели вынести, другие — что он остался внутри. Тела пока не нашли.

— Версии? — отчеканил король.

Канцлер торопливо развернул свиток:

— Тайная палата склоняется к трем направлениям, сир. Первое — восточные княжества. Оружие такого класса требует колоссальных золотых вливаний. Второе — подгорные кланы Кар-Дара. Бронзовые направляющие имеют следы термообработки, неизвестной нашим кузнецам. Третье — внутренняя измена среди старых баронских родов...

— Меня не интересуют ваши бароны и гномы, Варден, — оборвал король, медленно поднимаясь с кресла.

Он подошел к блюду с белой пылью. Наклонился и коснулся пальцем того, что осталось от гранитной террасы.

— Все это произошло на одном конкретном дворе, — тихо, раздельно произнес монарх. — Во дворе мастера по имени Реннар Вельт.

Король поднял глаза на дознавателя. В зрачках правителя не было ярости. Там стояла холодная сосредоточенность. Недавняя придворная шутка больше не казалась смешной:

— Мне плевать, чьей ширмой он был. Мне плевать, кто платил ему золотом. Машины вышли из его ворот. Удары были нанесены после того, как его людей попытались взять в кандалы.

Король выпрямился во весь рост:

— Не поднимать армию. Не объявлять войны соседям. Пусть Тайный приказ собирает след по трактам и бродам. Без шума. Мне нужен человек и ответы, а не новая паника.

Он помолчал секунду и задал единственный вопрос, на который у королевства не было ответа:

— Я хочу знать: кто такой этот Вельт на самом деле?

В овраге под «Ржавым якорем» стемнело.

Ледяной ветер с верховых болот принес запах мокрого торфа и надвигающейся метели.

Харн допил остатки сусла, бросил пустой кувшин в кусты.

— Нам нельзя здесь стоять, Вельт, — сказал он, глядя на темнеющий горизонт. — Если в трактире сидит приказчик Вара, к утру сюда могут подойти егеря. Пятьсот крон — это слишком жирный кусок. Нас сдадут за медную пуговицу.

— Куда дальше, Харн? — спросил Орин, придерживая вожжи здоровой рукой.

Ветеран указал клинком на северо-запад — туда, где над черными осинниками вставала непроницаемая, серая стена вечного тумана:

— В Гиблые топи. За Черную промоину. Туда коронные дознаватели не сунутся. Там на двадцать лиг вокруг нет ни законов, ни дорог, ни королевских гарнизонов. Только старые рудные заимки да мертвые пустоши.

Телега скрипнула.

Лошади натужно всхрапнули, вытягивая колеса из глинистого дна оврага. Второй Галеон шагнул следом: сорокапудовая масса из граба и стали бесшумно скользнула в сумерки, прикрывая отход.

Я лежал на соломе, глядя, как медленно уплывают назад чахлые ветви придорожного ольшаника.

Боль в ноге притупилась, сменившись тяжелым, ледяным спокойствием.

Еще неделю назад это была ссора одного мастера с одним сильным домом. Теперь Корона задавала вопросы, а в донесениях рядом с моим именем появлялись гномы, чужие княжества и тайные военные сети.

Пусть пока ищут не там. Каждый лишний день давал нам еще один переход.

Подвода перевалила через гребень и тяжело покатилась вниз — прямо в клубящуюся пасть Великих топей.

Глава 30

На шестые сутки дорога окончательно перестала быть дорогой. Сырая глина и редкий осинник остались позади; впереди тянулись торфяные гривы, черная вода и сизый туман.

После «Ржавого якоря» мы больше не заходили под чужую крышу. Слухов там хватило: Кайр погиб, усадьба Торвенов тяжело пострадала, Корона начала искать объяснение. Что стало с самим Алдером Торвеном, никто толком не знал.

К вечеру мы остановились у заброшенной смолокурни перед Черной промоиной. Харн выставил дозор, Сава занялась перевязками, а я лежал на подводе, прокручивая уже не догадки, а подтвержденные слухами последствия.

Этого было достаточно. Внутри не было праздника — только холодное понимание, что долг оплачен. Цена сорока капель и недель зарядки по-прежнему казалась чудовищной, но второй раз пересматривать свое решение я не собирался.

Ночью дождь прекратился. Над болотом поднялся густой, стухший туман, сквозь который проглянули холодные весенние звезды.

Я сполз с подводы.

Опираясь на ясеневый костыль, который Орин вытесал мне два дня назад, я доковылял до второго Галеона.

Машина стояла на краю суходола, нацелив оптическую тумбу в темноту брода. Ее шасси было неподвижно, но в глубине корпуса ровно и тихо пело ядро.

На левой плечевой стойке разболталась стяжная скоба: дневная тряска ослабила крепление.

Я положил костыль на мох, прислонился здоровым бедром к борту машины.

Поднял левую руку.

Пальцы были грязными, огрубевшими от сырости, с въевшейся в трещины копотью. Но кожа была чистой.

На ней не было клейма.

Я посмотрел на правую ладонь.

Багровый узор Печати Вельтов казался привычным шрамом. Еще недавно я считал его единственным способом коснуться силы. Теперь было ясно другое: Печать была интерфейсом. Удобным, безопасным, но грубым. Возможно, именно поэтому прежний хозяин тела без нее почти ничего не мог; возможно, я просто научился обходить то, на что ему не хватило опыта. Я не знал.

Зато я точно знал цену посредника: нагрев, искажение и потери. Прямой контакт требовал большей внутренней собранности, но давал связь с материалом, которой через Печать я никогда не чувствовал.

Я все еще не называл себя магом. Маги в моем представлении метали огонь, ставили щиты и учили заклинания. Я всего лишь работал с энергией и веществом так, как раньше работал с металлом и механизмами. Но Печать уже перестала быть границей.

Я коснулся подушечками пальцев голой левой руки разболтанной железной скобы.

Никакого знака. Никаких ритуальных слов.

Я просто открыл внутренний шлюз под ребрами.

Поток пошел. Чистый, плотный, прохладный.

Без прежнего обжигающего сопротивления и с куда меньшими потерями.

Я вошел восприятием в структуру кованого железа.

Каждая линия внутренних напряжений открылась перед моим взором с предельной, бритвенной резкостью. Я почувствовал едва заметный люфт в резьбе стяжного болта. Почувствовал, где металл устал от ударов кочек.

Тонкий импульс воли.

Кристаллы железа на поверхности резьбы сдвинулись, смыкаясь в плотную, упругую сетку. Зазор исчез. Металл натянулся сам, словно живое сухожилие, намертво заклинив гайку в гнезде.

Операция заняла тридцать секунд.

Я потратил энергии меньше, чем уходит на один глубокий вздох. Рука осталась прохладной. Скоба сидела мертво.

Я убрал руку, вытер ладонь о штанину.

Для меня это по-прежнему оставалось ремеслом, а не «великим даром». Но теперь инструмент был у меня в голых руках, без обязательного посредника между волей и материалом.

— Не спится, мастер?

Я обернулся.

У подводы стояла Сава.

Женщина накинула на плечи овчинный тулуп. Лицо ее осунулось, в свете звезд казалось серым, но взгляд был твердым, спокойным. На поясе у нее по-прежнему висела холщовая сумка с монетами и вольными грамотами.

— Нога ноет, Сава. Воздухом дышу.

Она подошла ближе, оперлась о колесо подводы, посмотрела на черную воду протоки:

— Бондарь правду сказал. Это твоя работа.

Она не спрашивала. Она утверждала.

— Моя, Сава.

Она молчала долго. Ветер шевелил пряди ее темных волос, выбившихся из-под платка.

— Правильно сделал, — наконец тихо произнесла она. — За Милу. За Йела. За Орина. Если б ты их простил — я б сама тебе в суп белены подсыпала.

Я чуть заметно усмехнулся, глядя на нее снизу вверх:

— Сава. Мы перешли границу коронных земель. Там, за протокой, начинается дикая ничья земля.

Я показал рукой на запад:

— Там нет судов. Нет цехов. Но там нет и Торвенов.

Я выпрямился, опираясь на костыль:

— У тебя в сумке лежат ваши вольные листы. И наш денежный резерв. Если повернуть на юг вдоль тракта — через несколько переходов выйдете к купеческим долинам Веса. Там можно осесть, снять дом, поставить мастерскую и жить тише. Орин сможет плотничать. Дети пойдут в школу.

Я посмотрел ей прямо в глаза:

— Вы свободные люди, Сава. По-настоящему свободные. Вы не обязаны лезть за мной в эти чертовы болота. Ни ты, ни Орин, ни дети. Вы мне ничего не должны.

Сава посмотрела на меня так, словно я сморозил величайшую глупость на свете.

— Хутор? — в ее голосе прорезалась горькая, сухая усмешка. — В купеческих долинах? Реннар, ты сам-то веришь в то, что говоришь?

Она шагнула ближе, ткнув пальцем в сторону города:

— Мы уже один раз поверили бумаге. Усадьбу Беррана выкупили до последней кроны, вольные листы получили, всё в книги внесли. И что? Пришел лорд в бархате, топнул сапогом — и нет ни книг, ни прав! Орин снова раб, я снова подстилка в бараке, а Йел в кандалах!

Она перевела дыхание, и голос ее стал тихим, звенящим, как натянутая тетива:

— Нет для нас покоя в их городах. Пока у тебя за спиной нет силы — твои вольные листы годятся только на то, чтобы задницу подтирать. Орин это понимает. Тиль это понимает. Парень спит и видит, как твои машины собирать. Он к городским цеховым воротам теперь и близко не подойдет.

Она коснулась ладонью железного борта Галеона:

— Мы идем с тобой не потому, что ты наш хозяин. У нас хозяев больше нет. Мы идем с тобой, потому что ты единственный человек в этом проклятом королевстве, который не кланяется их господам. И который умеет давать сдачи.

Она развернулась и пошла к подводе, бросив через плечо:

— Ложись спать, мастер. На рассвете брод переходить. Нога тебе еще пригодится.

Я остался один у кромки черной воды.

Второго шанса на ту же ошибку у меня не будет.

Следующий раз я не стану строить жизнь так, чтобы один чужой приказ мог забрать ее целиком.

Мне уже было мало просто новой мастерской.

Нужно место, где люди смогут работать и оставаться свободными не только на бумаге. Место, которое умеет защитить себя, свои запасы и свое право сказать «нет».

Как именно этого добиться, я пока не знал. До государства, армии и великих планов мне было далеко. Перед нами были болота, раны, один уцелевший Галеон и несколько ящиков инструмента.

Но направление я понял.

На востоке небо над верхушками дальних лесов медленно наливалось бледной, холодной синевой.

Туман над Черной промоиной начал редеть, открывая черные зеркала воды и корявые заросли мертвого камыша на том берегу.

В лагере зашевелились.

Орин, придерживая раненую руку, проверял упряжь у кобыл. Йел помогал матери увязывать мешки. Вейн спустился с дозора, жуя на ходу черствую корку сухаря. Харн стоял у кромки воды, прощупывая дно длинной жердью.

Тиль подошел ко мне, протянул поводья:

— Мастер. Брод чистый. Харн говорит, дно каменистое, подвода пройдет.

Я оперся на плечо паренька, поднялся на здоровую ногу.

Второй Галеон тихо загудел. Его оптика провернулась, поймав силуэты лошадей, и машина сделала первый тяжелый шаг к воде. Чугунный башмак рассек черную ряску, подняв тучу мутных брызг.

Впереди лежали дикие, гиблые земли.

Там не было дорог. Не было городов. Там царили вечный туман, сырость и глухая, первобытная опасность, о которой боялись говорить даже старые наемники.

Но мы шли туда не беженцами, молящими о пощаде.

Мы шли туда строить.

Колеса подводы со скрипом вошли в холодную воду.

Я оглянулся назад в последний раз — на далекий, невидимый за горизонтом Керн, где догорали остатки моей прежней жизни.

И отвернулся.

Назад дороги больше не было.

Начиналось совсем другое время.