Последний лепесток ромашки

От автора

Меня зовут Рина. Я писала эту книгу несколько лет — в тишине, без спешки, где-то между уроками, ночными мыслями и собственными потерями. Я проживала свою подростковую жизнь так же, как её проживают миллионы других — у меня получилось тревожно, одиноко, почти без слов. Но всё это время я писала. Даже если не на бумаге — то внутри себя. И я всегда, по-настоящему, доверяла этой книге.

Она не кричит. Она слушает.

В ней вы найдёте выдумку, но и правду. Половина событий — происходила на самом деле. Некоторые разговоры, взгляды, письма, даже тишина между строк — взяты из жизни, как она есть. И, возможно, поэтому она такая… живая.

Я посвящаю эту историю человеку, который больше не может читать — но чьи пальцы всё равно листают страницы, ветром, дождём, памятью.

Спасибо тем, кто был рядом, даже когда я молчала. Кто не заставлял меня быть громкой. Кто просто… был. Эта книга существует и благодаря вам тоже.

Я не знаю, как она встретится с вами. Будет ли она кому-то спасением или просто тихим эхом. Но я надеюсь, что вы услышите.

С любовью, Рина

Глава 1

Раскиданные бумаги на столе не давали Марку покоя уже долгое время. Момент, который превратил его жизнь в нескончаемый ком растраченного попросту времени, проник во все клетки мозга. Ничего больше не имело смысла, кроме того дня – туда он возвращался каждый день, там и жил.

Приближалась ночь. Снаружи заиграли уличные фонари, шум машин слышался все реже. Искры снега переливались, точно бегая друг за другом. В воздухе можно было прочувствовать кусающий мороз, даже не выходя из дома. Такие прелести зимы создавали успокаивающую атмосферу. Но только не для парня, сидевшего за столом, со своим вечно включенным ноутбуком.

Раздался стук в дверь. Женщина вошла в комнату сына и недовольно поежилась от холода, который проник в помещение.

- Марк, закрой окно. Ты ведь недавно только выздоровел.

- Мне не холодно, – ответил Марк, не отрываясь от ноутбука.

Мать поспешила закрыть окно и подошла к нему. Он, как обычно, даже не взглянул на нее.

Глубоко вздохнув, женщина направилась к выходу. Проходя мимо шкафа, она поскользнулась на бумажке и с жалобным писком упала на пол. Резко обернувшись, Марк подбежал к ней и помог встать.

- Как у тебя получилось упасть на ровном месте? – с усмешкой спросил сын.

- На ровном месте!? Все в этих бумажках и прочем барахле. Я доживу до момента, когда ты уберешься здесь? – раздраженно спросила мать.

Марк недовольно цокнул и развернулся, чтобы сесть за свой любимый стол.

Женщина подняла бумажку с пола, и, прочитав первые строки, сразу поняла контекст.

Она подошла к сыну и отдала ему в руки записи.

- Мы с отцом идем спать. Спокойной ночи, если ты, конечно, вообще собираешься ложиться.

Она вышла из комнаты, закрыв за собой дверь, чему Марк, за такое умение сохранять личное пространство, был благодарен.

Взглянув на бумажку, он сел за стол и стал перечитывать ее, сам не зная для чего. Ведь он знает все что здесь написано наизусть. Но, все равно, был готов перечитывать до конца своих дней. Или пока не найдет ответы на вопросы, которыми задавались многие люди.

Это были записи из личного дневника его младшего брата Феликса.

“Двадцать пятое июля.

Предыдущие дни были теплыми, как и подобает лету. Но сегодня я наблюдал серую, холодную погоду. Она буквально описывала моё внутреннее состояние. Я не знал почему я себя так чувствую. Почему внутри меня вдребезги разбивались капли дождя? Почему мурашки с моего тела не сходили из-за холода? Почему мои руки никогда не были теплыми? Почему эхом раздаётся раздирающая пустота?

Экран телефона засветился под моей рукой. Я не знал, что она ответит на моё глупое сообщение о том, что меня беспокоит. Мне необходимо её присутствие хотя бы на время. Август стал бы отличным месяцем для воплощения моего желания.

Это было голосовое сообщение. Я поднёс к уху телефон. С каждым её словом моё дыхание замедлялось. Мне больше не хотелось дышать.

В памяти хорошо застыли её слова “Забудь меня”.

Я откинул телефон и взгляд сам упал на тумбочку.

Теперь я знаю причину всему моему состоянию. Но в этот день пропало всё. Кроме ромашки.”

В тот день белые пилюли устремились Феликсу в глотку, а на пол упало ещё кое-что белее. Ещё красивее и значимее. Но который решил его судьбу.

В конце рисовалась никому не понятная фраза: “Теперь это последний лепесток.”

Марк откинул бумажку и потер глаза. В голову лезли мысли, от которых становилось еще хуже.

На краю стола лежал еще один листок. Тоже запись из личного дневника, только уже не Феликса, а младшей сестры Софии.

Марку захотелось перечитать. Он занимался этим целыми днями. Но он вчитывался в каждое слово, чтобы уловить хоть какую-нибудь нить, за которую можно было зацепиться.

Еще один день, ставший для Софии последним днем счастливой жизни:

“Тридцатое июля.

— Это последнее, что он написал.

Он протянул помятую бумажку в руки Марку. Тот, поглядев на неё несколько секунд, аккуратно расправил и положил на самый дальний угол стола. Его глаза предательски наполнились жгучими слезами.

- Они явно кому-то посвящены...

- Они никому не посвящены! – вскрикнул Джеффри, взяв листок обратно. – Он писал это не для того, чтобы рассказать потом, как ему было плохо! Он писал на этом чёртовом куске бумаги, потому что никому не мог об этом рассказать. Никогда не говорил, не доверял. Но я не понимаю…

Упав на колени, он стал жадно глотать воздух, потому что сильный плач отнимает много кислорода.

Марк прикусил губу и посмотрел на него с искренним сожалением. Он понимал, что у всех внутри остались вопросы, на которые никто не мог ответить, что ещё больше давило на сердце.

Но он сумел выдавить некоторое предположение, которое было ближе к истине:

- Мне невыносимо так говорить, но он не доверял, потому что и вправду некому было. Мы были в его жизни, но нас не было рядом. Тогда чем мы заслужили бы его искренность? Он просто оказался не в том времени, не с теми людьми, не в том мире.”

Записи Софии:

“Это было невыносимо слушать, и я вышла, тихо закрыв за собой дверь. А ведь я знаю всю правду. Мне очень мало лет, но я понимаю больше этих взрослых, у которых в голове собралось настолько много ненужного мусора, что они не могут понять очевидных вещей. И я ценю это время, пока мой разум ещё чист.”

Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Давление снова поднялось, и Марк отбросил листок. На сегодня ему было достаточно. Завтра он должен передать записи Софии родителям. Они собирались на очередной прием к врачу.

Марк смотрел в потолок, слушая вой ветра за окном. Каждый день он много думал, и к ночи в голове не было ничего, кроме пустоты. Мозг не выдерживал столько информации, да и днем уже с трудом мог соображать. Так Марк и проводил свои ночи.

Глава 2

- Удивительно, что маленькая девочка пишет такими словами. Ей сейчас десять, говорите? Это по-своему прискорбно, но в то же время она умеет излагать свои мысли. И в кое-чём я с ней даже солидарен.

Доктор закрыл личный дневник Софии, краем халата вытер поступивший пот с лица. Её родители стояли в углу: мать что-то шептала себе под нос и тихо плакала, а отец, поправляя свои наполовину седые волосы, сверлил пустым взглядом пол.

- Знаете, я не могу установить точную причину её состояния. И полагаю, что вы навряд ли узнаете, что сподвигло мир Софии окраситься в чёрный цвет и оказаться в подобном месте. Несмотря на её уверенность в понимании этого мира и мира Феликса, она упустила много моментов, и Слава Богу! Но я буду прорабатывать эту ситуацию. Спасибо, что доверили мне пару записей этих ребят.

Хмурый отец чуть кивнул головой и встал со стула. Мать дрожащей рукой ухватилась за его плечо, и так они вышли из кабинета психотерапевта. Но ответ на свой вопрос они так и не получили. По крайней мере, несчастные родители собирались ждать объяснений до конца своих дней.

Отец – Дмитрий, бывший музыкант и последняя красивая нота в городе Джуно, штате Аляски. Много лет назад он переехал сюда вместе со своей женой из России. “Аляска – лучший вариант, чтобы я мог продвинуться в своей карьере” – утверждал он. Его страстью было рыболовство, но вследствие чего именно это место никто точно не знал. Сошлись все на том, что привилегией послужило знание английского языка и любовь к сильным морозам. Что касается его вожделения к гитаре, он перестал играть после потери сына и психической болезни у дочери. Теперь в городе редко можно было услышать падающие каплями на сердце красивой мелодии. Но он всё так же оставался знаменитым и главным любимчиком людей.

Его жена – Елизавета, домохозяйка, женщина с доброй душой и чистым сердцем. Хотя, она могла бы продвигаться в творческой сфере, т.к. к этому делу её сердце лежит с самого детства. Но она отдала всю себя семье. Муж и дети стали для неё смыслом жизни, который делал её полноценной. Но теперь, когда в семье стояла атмосфера душераздирающей боли после случившихся событий, она потеряла большую часть себя. На этом моменте жизнь застыла, и двигаться дальше категорически не хотела.

Когда они подъехали к своему дому, который стоял на окраине города, из-за окна выглянул их сын.

Марк – самый старший из детей в семье. Его жизнь так же поставила точку на совсем ещё неисписанной бумаге. Его жизнь буквально недавно начала процветать, но в скором времени снова завяла. Два года он проучился в Испании, а затем вернулся домой, чтобы поддержать маму с отцом. Но мотивации ехать обратно больше не было.

Отодвинув шторку, он выглядывал лицо родителей. Оно было таким же погасшим, как и до отъезда на приём. Поняв, что никаких известий от них не получишь, он задёрнул шторку обратно, и с такой силой, что она вот-вот могла свалиться на пол. Казалось, что потеря брата мучает не так сильно, как жажда узнать причину случившегося. Иногда Марк даже злился на него, потому что после его кончины жизнь оказалась в пропасти абсолютно у всех. Он знал, что это неправильно. Но кто в этой жизни делает всё абсолютно правильно? “Идеальной жизни просто нет. Поэтому я буду ненавидеть тебя, Феликс.” – вдруг проскользнула мысль в голове парня, от чего он сам испытал большой страх.

- Но, если ничего идеального нет, на кой черт я буду переживать, что думаю не о том? – тихо спросил себя Марк.

В этом был весь он: мысли, не дающие покоя, бесконечные догадки, размышления, бессонница... И, еще одно – мучительная тревожная депрессия. В целом, у всех членов семьи Марка появились по одному или два расстройства. Особенно у Софии. У самой младшей сестры. Тяжелая депрессия проникла в ее разум, тело и душу. Сейчас ей тяжело ходить, трудно принимать пищу и разговаривать. Она почти ни о чем не рассказывала, нежели раньше. Марк часто вспоминал, как они с семьей сидели на большой родительской кровати перед сном, и ведали о том, что произошло за весь прожитый день. И больше всех говорила София, постоянно смеясь и жестикулируя руками. Рассказывала о том, как видела огромную пролетающую птицу в небе, а после, примкнула к большой стае таких же, как она. “Явно, это ее семья! Она улетела вместе с ними в теплые края? Они прямо как мы! Верно, пап?” – пронеслось в голове у Марка. София всегда ждала подтверждения своей мысли от отца, потому что считала его самым мудрым и умным человеком на свете. Она доверяла семье больше всех и являлась их самым ярким лучиком солнца. Всегда ходила с улыбкой до ушей, почти никогда не плакала, поддерживала всех в трудную минуту. Хотя, они часто скрывали от нее множество переживаний, дескать: “ Для чего ребенку знать проблемы взрослых?”. Но она будто видела их насквозь. Заглядывала им в душу своими нежными голубыми глазами и успокаивала прикосновением маленькой руки.

Но все это давно осталось лишь в воспоминаниях. Сейчас ее словарный запас состоял из: “Да”, “Нет”, “Не хочу”, и парой кротких кивков. София была похожа на маленького черного котенка, брошенного на улице возле помойки. Но ее никто не бросал. Врачи бьются за ее состояние, которое ухудшается с каждым прожитым месяцем.

Спросите: “Какова же причина тому?”. Конечно, самое логичное предположение – смерть Феликса. Только вот, психолог Кайл, который остается с семьей Марка по сей день, пояснил, что этого недостаточно. Кроется что-то еще. И корни этого чего-то стали прорастать еще до смерти брата. Кстати говоря, Кайл довольно опытный психолог. Приемы к нему стоят дорого, но люди закрывают на это глаза, так как он действительно может помочь выбраться из груды проблем. И сейчас, он упорно старается вытащить Софию. Помочь ей зажечь тот огонек жизни внутри, который так безжалостно погас.

20:00.

Снова вечер, холодный ветер за окном, темнота и стол, за которым, как всегда, сидит Марк с опущенной головой. В последнее время его перестали посещать полезные мысли. Его расследование проваливалось на дно. Нужна была помощь, но у кого ее просить? У него нет почти никого, кроме единственного друга – Джеффри. Он дружит с Марком и его семьей, и раньше, был таким же другом для Феликса. Родители воспринимают его как за родственника. Ясное дело, он с ними с самого раннего детства, на два года младше Марка и был бы ровесником Феликса. В целом, это человек разносторонний, жизнерадостный. Часто юмор Джеффри раздражает Марка, но это является его изюминкой. Он всегда поднимает настроение своими глупыми, но смешными шутками, которые за секунду придумывает в голове. Вероятно, он мог бы быть лучшим стендапером в мире. Ну, по крайней мере, он так считает.

Уголки губ Марка немного приподнялись от воспоминаний с Джеффри.

- Джеффри! Да ты полный идиот!

С кухни доносился крик Феликса, ругающего на друга.

Марк открыл дверь и в нос ударил запах теста и каких-то примесей.

- Чего вы орете на весь дом? Сейчас мама проснется и не будет никакого сюрприза. Что вы твори...

Марка чуть не схватил удар от увиденного: Феликс стоял в пижаме, весь погрязший в липком тесте. Джеффри сидел на полу с беззвучным смехом, закрывая рот обеими руками. Феликс пытался рукой протереть глаза, т.к. с них тоже стекало тесто, но, т.к. руки были в таком же состоянии, ничего не получилось.

- Мне в глаза попало! Джеффри, обещаю, когда смою это с себя, я запихну тебя в духовку вместе с тортом!

Марк, сдерживая смех, подошел к брату и немного убрал тесто с глаз.

Феликс подошел к раковине и стал смывать с себя тесто.

- Не надо, Фел! Тебе очень идет. – прерывисто попытался выдавить из себя Джеффри, т.к. уже задыхался от смеха.

- Очень смешно. Спасибо.

- Джефф, а твои шутки, как обычно, на высоте. Как он теперь футболку отмоет? - с улыбкой сказал Марк, хотя пытался сделать серьезное лицо.

- Ничего страшного. Джеффри отмоет мне все, что пострадало от его тупизма. – ответил Феликс, вытирая лицо полотенцем.

- Эй! Я же просто прикольнулся. Ну и чего вы такие нудные?

Марк осмотрел стол. Торт еще даже наполовину не был готов, а время близилось к утру.

- Ладно, похоже, что без меня вы точно не успеете. Джеффри, займись начинкой. Мы с Феликсом продолжим делать корж.

Марк ещё долго вспоминал реакцию их мамы. Она всегда очень ценила такие, казалось бы, мелкие подарки, но какое же больше значение они для неё имели. Мама никогда не умела сдерживать слезы и плакала, если малейшая радость проникала в её чувства. Марк смотрел на неё, и радовался, что он и Феликс – лучшие сыновья в мире. Они радовали её как могли: успехами, подарками, сюрпризами и проявлением доброты. Царил нескончаемый баланс в отношениях между детьми и родителями, и это большая редкость.

“До поры до времени…” – эта фраза больной пулей пролетала в голове Марка. Ведь эта была горькая правда. Это была реальность, которая будет сопровождать его до конца его жизни. Больше ни мама, ни папа не были прежними. Они превратились из редкостных ярких и жизнерадостных родителей, в частых унылых, серых сущностей, погрязших в семейных и финансовых проблемах. Марк знал, что их вины тому нет. Но, почему-то, все равно винил их. Возможно, это, потому что они взрослые? Значит, они еще и мудрые и уже давно должны были решить все проблемы. Они же родители. Они же взрослые. Они должны быть самыми умными. Никаких ошибок. “Можно ли утверждать, что “взрослый” является синонимом к слову “правильный”? Можем ли мы простить взрослых?” – Марк быстро записал эти два вопроса себе в тетрадь. Он пролистнул страницы четыре, чтобы дойти до свободной. На всех предыдущих были так же расписаны вопросы. Может быть, скоро он найдет ответы на все. “Или, совсем не нужно знать того, без чего спится крепче?” - добавился еще один вопрос.

- А что же узнал Фел, перед тем как умереть? – спросил себя Марк. - Какие ответы нашла София, перед тем как измениться? Что будет со мной, когда я узнаю правду?

Он решил пока побыть один.

Глава 3

За окном стоял холодный конец ноября. “Битва осени и зимы началась!” – так бы сейчас сказала София. В этот месяц она целыми днями могла глядеть в окно и фантазировать, как декабрь захватывает ряды ноября и использует своё главное оружие – много снега. В конце концов всегда побеждает зима, но она с интересом наблюдала за этой схваткой. А самой главной радостью были письма деду морозу. София предполагала, что чем раньше начнешь писать о своих желаниях, тем больше вероятность того, что он тебя заметит.

Марк хранил все её письма. Перечитывать их было одно удовольствие, у сестры особенно красивый подчерк. Когда она была совсем маленькой, она просила о кукле с той самой рекламы, которую увидела по телевизору. Или маленького щенка, который был бы для нее другом на всю жизнь. Становясь чуть старше, она стала просить о том, чтобы никогда смех и веселье не покидали стены нашего дома. Вот так быстро умела взрослеть София.

“Вероятно, если моим делом занималась бы она, все уже давно закончилось.” – подумал Марк. Хотя, сам он не знал, где эта граница между концом и началом иного. Может быть, когда наступит правильное время, это можно будет почувствовать.

Марк еще лежал на кровати и пустым взглядом смотрел в потолок, мечтая о том самом начале. Он слышал, как на первом этаже суетились родители, собирая вещи. На последнем визите Кайл направил Софию с матерью в какой-то детский санаторий, специализированный на психологическом здоровье, который находится на другом штате Аляски. Эта новость немного обрадовала Елизавету, т.к. ее дочь и так все время проводит в психиатрической больнице, что, по ее мнению, только ухудшает ее состояние.

- А так будет смена обстановки, может быть, в ближайшее время она почувствует себя другим человеком. – сказала Елизавета, успокаивая своего мужа.

- Я просто надеюсь, что Кайл знает, что делает. – ответил Дмитрий.

- Конечно! Не волнуйся, я уверена, что мы делаем правильно, что доверяем ему. Марк поедет провожать нас?

- Я даже спрашивать не стал.

- Ты слишком дурно о нем думаешь!

- Лиза, я скажу тебе больше, я вообще о нем ничего не думаю. Он уже взрослый, должен взять себя в руки. Но вместо этого занимается какой-то ерундой.

- Не говори так. Ему тоже тяжело.

- Нам тяжелее в разы! – отец стукнул по столу кулаком. Эту фразу он говорил только тогда, когда тема заходила о Марке. – Захочет ехать, пусть спускается. Уговаривать его не собираюсь.

Глаза его жены наполнились слезами. Ей было больно и непривычно смотреть на человека, которого она не знает, но живет с ним в одном доме, и так будет до конца жизни. Она знала другого Дмитрия, и любила его иначе. Но сейчас, Елизавета чувствовала себя так, будто навсегда потеряла своего мужа.

Марк все слышал. Он уже думал спуститься и поехать с ними, увидеться с сестрой. Но, после услышанного, это желание тут же испарилось. Он вернулся в комнату, лег на кровать, и заставил себя уснуть, чтобы не быть какое-то время в этой реальности.

Марк сидел на краю обрыва, глядя на бесконечное небо, усыпанное розовыми облаками. Между пальцами виднелась ромашка с оборванными лепестками. Он сидел так, будто ждал кого-то, но никто не должен был прийти. Сзади он услышал шаги. Повернув голову, он увидел девушку, идущую к нему. Она была небольшого роста, с длинными светлыми волосами. Она тихонько села возле него, поправляя свой белый сарафан. Марк смотрел в ее зеленые глаза, и он тут же почувствовал запах мокрого леса после дождя. Именно такими они были.

Девочка мягко улыбалась ему, и, через какое-то время, спросила:

- Тебе нравится здесь?

- Да. Довольно красиво, - ответил я.

- Ну и не зря мы сюда так долго шли. Скоро станет темно, твои родители снова будут названивать.

Я хотел ответить, что они уже давно не переживают за меня, т.к. я совершеннолетний, и могу гулять допоздна, но будто не мог контролировать, что говорю.

- Еще немного посидим и пойдем. Везет тебе, Луиза. Твои родители совсем не переживают за тебя. Ты живешь свободно от их контроля, - ответил я.

Она усмехнулась и взяла ромашку из моих рук.

- Ты еще не понимаешь, как повезло тебе, Феликс.

Марк резко открыл глаза и сел на край кровати, тяжело дыша. Последняя фраза этой девочки прозвучала эхом в его голове. “Луиза... Дневник!” – Марк нашел зацепку. Он подбежал к своему столу и начал судорожно рыться в стопках бумаг. Наконец, найдя нужную, он cтал искать это имя среди страниц.

“Десятое мая.

Сегодня мы сидели с Луизой у неё дома. Её родителей не было, что бывает не часто, т.к. они постоянно сидят дома и страдают депрессией. По крайней мере, Луиза пересказала мне сотни психологических заболеваний, которые она видит в отце и матери. А я всегда думаю, что ей повезло, потому что они совсем не следят за ней, и у нее нет такой опеки, как надо мной. Она мне говорит, что я очень заблуждаюсь.

Её дом находится прямо недалеко от нашей школы. Хотел бы я жить так же близко, чтобы не вставать утром так рано. Дом совсем небольшой: первый этаж, где находится коридор, гостиная, кухня, санузел, и второй. Самый маленький этаж, где находился небольшой выход на балкон и комната Луизы.

Она провела меня в свою комнату, которая была похожа на природный уголок. На стенах развешаны лианы, люстра в форме розы, зеленые обои и очень много цветов, растущих в милых горшочках на тумбочке и подоконнике. Окно разрисовано витражными красками. Там я увидел рисунки ромашек и бабочек. На кровати спал рыжий кот, который проснулся от наших шагов. Я сразу вспомнил мультик “Оливер и компания”. Луиза часто смотрела его в детстве, как и я, и там действительно был такой же кот, только не такой полный.

Я подумал, что если бы кто-то зашел в комнату к Луизе, то явно бы думал, что это милая девочка, которая богата счастьем и радостью в душе. Но Луиза была совсем другой. Свою комнату она пыталась переделать под противоположность ее сущности, чтобы чувствовать себя в ней так, будто бы это и есть она.”

Марк видел эту запись, но не придавал ей большого значения. Феликс никогда не говорил о своей подруге. Но сейчас, он понял, что она может являться главной фигурой в произошедших событиях.

Глава 4

На следующий день мама позвонила Марку и сообщила о том, что они с Софией успешно добрались до стационара. Она предлагала ему поговорить с сестрой, но он отказался. Каждый раз, когда он пытался начать с ней диалог, его будто бы держали за горло, и слова получались несвязанными и нелогичными. Марк никак не мог смириться с нынешним образом его младшей сестры, и разговаривать с ней ему было тяжело. Это как много лет общаться с одним прекрасным, комфортным человеком, а потом его резко заменяют на смятый кусок бумаги. Именно такой теперь в его голове ассоциировалась София.

Отец приехал обратно домой и завалился спать после долгой дороги. Марк спустился вниз и увидел его, лежащего на диване в гостиной. Он подошел к нему ближе, сел на край дивана и долго смотрел на отца. В мыслях он пересказывал ему все свои переживания, как делал это раньше.

Четвертое сентября.

Семнадцатилетний Марк возвращался домой после учебы, в длинном черном худи, голубых джинсах и с капюшоном на голове. Сегодня погода отлично подходила к его настроению: холодный ветер, темные тучи, грязь и слякоть под ногами. А еще утром он надел белые кроссовки.

Зайдя домой, Марк с трудом снял свою грязную обувь, прошел мимо кухни, где сидела вся его семья и разговаривала о последних событиях. Он быстро поднялся к себе в комнату и, захлопнув дверь, плюхнулся на кровать.

- Марк хлопнул дверью! – запищала София.

Все переглянулись, но никто не мог предположить причину.

- Я скоро вернусь, – спокойным голосом ответил отец.

Он поднялся наверх, прошел через коридор, мысленно готовясь к разговору, подошел к комнате и тихо постучал в дверь.

- Марк? Я могу войти? – спросил отец, уже зная, что он согласится. Ведь для сына он всегда является первым человеком, к которому он хочет прийти в трудную минуту.

Из комнаты послышалось протяженное “да”.

Дмитрий вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Вздохнув, он сел на край кровати и, с улыбкой, сказал:

- Что-ж, рассказывай. Карла снова на что-то обижается?

Марк медленно повернулся в его сторону и тихо произнес:

- Нет. У нас все хорошо.

- В чем же тогда причина?

Марк поджал губы и устремил взгляд в потолок. Он всегда так делает, когда не может подобрать нужных слов.

- У нас в школе почти все мои сверстники знают, кем хотят быть, в какой университет будут поступать. А я ничего не знаю. Я будто бы не вижу будущего, понимаешь? Как мне решить свое будущее в семнадцать лет? А что, если я выберу неправильный путь? Я проиграл?

Отец усмехнулся и потрепал его по волосам.

- Я тебя знаю. И поверь мне, ты никогда не проиграешь. Что бы ни случилось, ты должен всегда полагаться на свое сердце. Я понимаю, что такие решения тяжело принимать. Но ты победишь это, знаешь почему?

Марк взглянул на него и отрицательно покивал головой.

- Потому что жизнь приведет тебя к тому, для чего ты был создан. Какое бы решение ты не принял, ты обретешь мудрость и опыт. И зашагаешь по тропе жизни еще увереннее, не боясь никаких преград. Рядом с тобой будут наши тропинки: моя, мамы, твоих брата и сестры, Джеффри, любимой девушки. И наши дороги не разойдутся, потому что мы связаны нитью любви друг к другу. Вот о чем ты не должен забывать. О любви.

Марк мягко улыбнулся ему. Отец погладил его по плечу и встал с кровати.

- Знаешь, мама наготовила таких вкусных панкейков! Ты точно забудешь про этот дурацкий университет. Но, тебе нужно поспешить, иначе Феликс безжалостно поглотит и твою порцию!

Марк усмехнулся и, встав с кровати, подошел к отцу и обнял его, питаясь поддержкой и любовью.

- Мы все равно связаны... – тихо прошептал Марк, укрыл пледом отца и вышел из дома.

Он гулял по частному сектору, слушая скачанные мелодии пианино. Они его успокаивали и приводили мысли в спокойствие. Через некоторое время появилось неожиданное желание позвонить Джеффри.

Пройдя несколько улиц, Марк прошел в небольшой парк, сел на холодную скамейку и набрал его номер. Пальцы дрожали то ли от холода, то ли от страха перед неизвестным. Ведь он не знал, как отреагирует его друг, когда он позвонит ему спустя долгое время отсутствия.

Вскоре прозвенели гудки, Джеффри ответил почти сразу. Рука Марка дрогнула, и он чуть не выронил телефон.

- Марк? Ты что, научился пользоваться телефоном?

Он слабо улыбнулся на очередную шутку Джеффри.

- Прости, сам знаешь, не в состоянии коммуницировать.

- Это я понимаю. А сейчас какой повод?

- Честно говоря, не знаю.

Марк улыбнулся от глупости ответа и самого себя. “Действительно, столько времени игнорировал его, а сейчас объявился ни с того ни с сего”.

Но он знал, что Джеффри его простит.

- Понятно. Ну ничего, у тебя ведь великое дело. Как успехи?

Марк немного поморщился от того, что сейчас придется все вспоминать и не хотел об этом говорить.

- Слушай... Когда ты приедешь из Флориды?

- Скорее всего на рождество. А что? Соскучился?

- Конечно. Мы столько времени не виделись.

- Ха-ха, ушам своим не верю. Ладно, подожди еще немного и потусим вместе.

Марк мягко улыбнулся. На этом моменте наступило молчание, но оно не было неловким. Оба поняли, что сейчас вспоминают те самые моменты их дружбы.

Наконец, Джеффри сказал:

- Да, классное было время. А сейчас ты как?

Марк сжал телефон в руке, переваривая мысли в голове. Ему не хотелось грузить его своими проблемами, хотя он очень хотел ими поделиться с другом. Но времени прошло достаточно, чтобы он закрыл свои чувства на замок и больше никогда не открывал их кому-то. Хотя, и ключа то у него не было.

- Да я как обычно. Ты как сам?

- У меня все ровно. Погода здесь просто обалденная. Не то, что эти постоянные холода на Аляске. А еще очень классные ребята, просто сумасшедшие!

- Я очень рад.

- Приехал бы сюда на пару дней, разгрузился бы. Тебе точно понравится Флорида.

- Я подумаю, обязательно.

Еще где-то минут тридцать Джеффри рассказывал о постоянных вечеринках после учебы, о море, и о том, какие там красивые девушки, заманивая Марка приехать. Последнее, его, конечно, совсем не интересовало, т.к. он совсем отчаялся в этом. Его бывшая девушка Карла, ради которой он отправился в Испанию, бросила его по переписке, когда Марк уже вернулся на Аляску. Она не выдержала его депрессивного состояния, и решила расстаться с этим. Ему, можно сказать, было наполовину все равно на это, потому что его душу занимала боль похлеще.

Вскоре, Джеффри позвали играть в бейсбол, и они попрощались, пообещав друг другу, что обязательно увидятся в скором времени.

Марк встал со скамейки и облегченно вздохнул. Разговор с другом помог ему хоть немного отвлечься. И он направился обратно гулять по частному сектору, рассматривая различные дома, которые уже были наполовину украшены к новому году.

По дороге домой он обдумывал запись из дневника про Луизу. Не было никаких сомнений в том, что теперь нужно было найти ее, иначе продолжать нет смысла. Иногда Марк вообще задумывался о причине своего “расследования”. Для чего ему это нужно он и сам не понимал. Иногда ему хотелось собрать все записи, все мысли, все переживания и бросить их в огонь. Но что-то его держало.

Месть?

Глава 5

На следующий день Марк чувствовал себя получше. У него впервые за долгое время появилась определенная цель. Теперь он видит продолжение дороги, куда именно ему нужно было идти. Потому что в остальные дни в его голове был просто беспорядок, как и в его комнате. А сейчас он немного даже прибрался.

Спустившись вниз, он заметил записку на столе от отца: “Сегодня вечером будь дома, пожалуйста. Кайл хочет поговорить с тобой.” Марк ни разу не был на приеме у этого психолога, лишь только видел его пару раз, когда он приходил сюда проведать обстановку. Он и в правду заботился об их семье и переживал за состояние каждого, но Марк все равно не испытывал к нему положительных чувств. Он не привык говорить кому-то о своих проблемах, кроме как отцу однажды. Но, все-таки решил, что просьбу нужно выполнить.

Сделав кофе, Марк стал искать ее профиль во всех возможных соц. сетях. После пятнадцати минут поиска, он открыл профиль, в шапке которой была упомянута школа Феликса. Все фотографии были без лица, но на последней, сделанной первого июля, была изображена девушка со светлыми волосами, в белом сарафане, сидевшей посреди поля с ромашками. Недолго думая, он открыл с ней чат. “Привет. Я брат Феликса. Мне нужно с тобой...”. В моменте он задумался. Навряд ли она захочет говорить с ним о ее погибшем друге. Он решил не раскрывать все карты сразу, зашел на свой профиль, и поменял имя, поместив в архив фотографии. Снова открыв чат, он переписал сообщение: “Привет. Мне понравилась твоя фотография с ромашками. Не против пообщаться?”. Марк никогда так не писал девушкам и, с дрожащими пальцами, нажал кнопку: “Отправить”.

Через пять минут пришел ответ: “Я не знакомлюсь”. Тяжело вздохнув, Марк понял, что это будет непросто. Он спросил: “Почему?”. Она что-то долго печатала и, наконец, ответила: “Ты думаешь я отвечу человеку, у которого ни одной фотки в профиле нет?”. Марк усмехнулся: “Для меня это никогда не было проблемой в знакомстве с девушками. Ты поставила меня в тупик”. Она ничего не отвечала. Немного подумав, он написал: “Я же не прошу тебя о встрече. Просто поговори со мной здесь”. Через несколько минут пришел ответ: “Почему тебе это важно именно со мной?”. Марк перебирал тысячи вариантов возможного ответа, но все они указывали на Феликса. Тогда он написал самый очевидный ответ: “Ты мне понравилась”. В моменте он почувствовал себя маньяком, который пытается завлечь молодую девушку к себе.

На удивление, дальше все пошло как по маслу. Луиза общалась с ним осторожно, но очень мило и доброжелательно. Она рассказала ему о том, что играет на гитаре и скинула пару своих записей, отправила фотку шкафа, набитого книгами. Марк тоже старался рассказывать о себе достаточно открыто, чтобы не вызвать подозрений. Он напридумывал много того, чего не было в его жизни: что он любит спорт, играет в футбол, хочет попасть в “Alaska Timbers”, что у него аллергия на кошек и т.д. Он представился обычным парнем со своими увлечениями и целями. Они общались на самые разные темы, чувствуя, как внутри разгорается интерес. Но нужно было рассказать о себе то, что зацепило бы начитанную девушку. Так он и написал: “Ты читала “Генерал в своем лабиринте”? Мне кажется, что я похож на Симона”. Луиза была удивлена, и спросила Марка о схожестях между ними. “Он долго ищет выход, каждый раз заходя в тупик. И я так застрял, с раздумьями, нужен ли мне этот “выход” вообще?”.

Вдруг он услышал, как открылась входная дверь, и голос Кайла. Марк написал: “Время пролетело так незаметно, и мне нужно идти. Я напишу тебе позже.” Он отложил телефон и прошел в зал.

Кайл подошел к Марку, пожал ему руку, и они сели на диван. Он не стал сразу расспрашивать о его жизни, как у него состояние и т.д. Сначала он пытался хоть немного развеселить Марка, рассказывая о забавных событиях, произошедших с ним недавно. Но истории о том, как он в очередной раз застрял в пробке и не успел к пациенту, который потом вовсе отменил запись совсем не смешили его, хоть он и смог приподнять уголки губ в знак уважения. Вскоре, его отец вышел из комнаты, и Кайл начал свой допрос:

- Знаешь, я понимаю, что ты не из тех, кто плачет в жилетку. Но мне нужна информация о твоем самочувствии. Постараешься рассказать?

Марк сидел, со скрещенными руками на груди, и тяжело вздохнул от понимания того, что сейчас придется сказать очень много лжи.

- Я в порядке. Конечно, я еще не отошел от этого всего, но во мне есть силы с этим справиться.

Кайл улыбнулся и устремил взгляд в пол. Он прекрасно осознавал, что вытянуть из Марка правду будет непросто.

- И ты совсем не пытаешься жить прошлым?

Марк вскинул брови и отрицательно помотал головой.

- Ты застрянешь в этом. Конечно, это твой выбор, но к хорошему оно не приведет. А у тебя еще целая жизнь впереди, где придется столкнуться с тем, из чего надо будет выкарабкиваться.

Еще пару минут они сидели молча, думая о своем: Марк о том, как скоро он уйдет домой, а Кайл, как вывернуть душу собеседника наизнанку. По итогу, они решили, что ни к чему этот разговор не приведет. Кайл встал, с улыбкой пожал руку Марку и вышел из зала. Вскоре зашел отец, посмотрев на сына с нахмуренным лицом, он не сказал ему ни слова.

- Ты же знаешь, что я не люблю психологов, - сказал Марк.

Дмитрий лишь сел на диван, включил телевизор и перестал обращать на него внимания.

Марку было тоже все равно. Он вышел из зала и прошел на кухню за телефоном. Поднимаясь наверх в свою комнату, он параллельно читал ответ от его новой подруги: “Давай встретимся? Мне нравятся твои мысли”.

Глава 6

Время близилось к Рождеству. Общение с Луизой помогло дням пролетать один за другим. Конечно, она предложила Марку организовать встречу, но каждый раз ей мешали новые обстоятельства, которые все больше раздражали его. У него возникло чувство, будто бы она удерживает его интригой, но это лишь только усугубляло ситуацию. Ведь Марку нужна была не подруга, а зацепки, которые Луиза могла ему предоставить. Но иногда он ловил себя на мысли, что с ней действительно интересно, но сразу же пытался выбросить этот “мусор” из головы.

Улицы все больше приобретали сказочный вид: разноцветные гирлянды на заборах, украшенные елки во дворах, игрушечные олени с подарками на дверях, запах мясных изделий. Раньше каждое рождество в семье Марка проходило как из самых волшебных мечтаний. Семья Джеффри приходила к ним домой, и они все вместе развешивали украшения во всех комнатах, включая подвал. Джеффри и Феликс делали большую звезду из картона, фольги и кусочками цветной бумаги. В эти дни всеми руководила Софья, и заставляла каждого ходить исключительно в рождественских носках и футболках. Дмитрий и отец Джеффри жарили самые лучшие ребрышки, запах которых разносился по всему дому. Марк внимательно следил за процессом, и мечтал, что в будущем приготовит такие же для своей семьи. Елизавета и мама Джеффри брали на себя самую важную часть – праздничный стол. Марк помогал им в течении всего процесса, т.к. сам очень любил готовить. Но самый важный момент наступал, когда в последние минуты уходящего года наступала традиция писать письма о том, чего желает сердце в наступающем, а после отправлять их вместе с небесными фонариками, которые приносил Дмитрий.

У Софии была еще и своя традиция. Она четко верила в то, что зима это что-то живое. Снежинки, холодные ветра, рисунки на стеклах – просто это не в виде человека. Она бегала в поле на посадку и садилась на упавшее дерево. С собой у нее был свой дневник, София вырывала оттуда листочек и писала на нем послание зиме, что она понимает все секреты. Что она хоть и холодная, но красивая и живая. Оставляя листок на дереве, ветер забирал его с собой. Так Софья верила, что все ее послания прочитаны.

Но конечно все изменилось. Теперь рождество состояло из небольшого тортика на столе и мишурой на телевизоре. Это был обычный день без всяких прикрас, менялось лишь число. Марк решил, что если Джеффри все-таки приедет, то постарается отметить этот день более интересно. Сам он был удивлен, что у него вдруг возникло такое желание.

Пока что он был полностью сфокусирован на общении с Луизой. “Если она не может прийти на встречу, я найду ее сам” – подумал Марк. Нужно было как-нибудь невзначай узнать адрес, поэтому, он открыл чат и написал ей: “Знаешь, мы могли бы встретиться где-нибудь в парке, я там обычно гуляю по вечерам”. Он скинул адрес парка и далее спросил: “Ты не слишком далеко живешь оттуда? Иначе мне было бы неудобно”. Через несколько минут пришел ответ: “Хорошая идея. Я живу недалеко от него в частном секторе”. “Значит, ты совсем недалеко от меня, Луиза” – с улыбкой подумал Марк.

Луиза как-то отправляла ему фотографию красивого розового заката из окна. Так что, если обойти весь частный сектор, можно найти дом, находившийся напротив, что он и сделал этим же днем. Опираясь на их переписки, он вычислил примерное время, когда она бывает вне дома. Но вышел он намного раньше, чтобы успеть найти нужное здание в достаточно большом секторе.

Запыхавшись, он все-таки добился своей цели и нашел ее дом. Марк сел на большую шину и стал ждать. Он снял капюшон, чтобы выглядеть не как маньяк, хотя им самым себя и ощущал. Зато половину его лица закрывала черная ткань, но так ходят многие люди, чтобы не заморозить себе лицо. Ждать нужно было где-то полтора часа, но может и намного меньше, в зависимости от того, во сколько она соберется выйти из дома. По ее словам, в это время у нее было курение сигарет и просто бесцельное хождение по улице. И через пять минут, Марк услышал скрип ворот. Встав с шины, он обернулся и увидел Луизу, стоящую перед ним в бежевой куртке до пояса, черных джинсах и белых кроссовках.

- Не слишком легко оделась в такую погоду? – с улыбкой спросил Марк.

Луиза смотрела на него с недоумением. Стояла так, будто бы, еще одно его движение, и она либо убежит, либо выстрелит в него припрятанным пистолетом.

Она вытащила руку из кармана и из него выпала белая упаковка, сливающаяся с цветом чистого снега, или лепестками ромашки. В нем виднелись таблетки с красными кончиками.

Марк опустил взгляд вниз и чуть нагнулся, чтобы поднять её и отдать Луизе, но она среагировала быстрее, спрятав упаковку обратно в карман. Он, не отрывая от нее взгляд, снова выпрямился.

- Я понял, что, выжидая нашей встречи может пройти несколько лет, а я не хочу столько быть на Аляске, - с ухмылкой сказал Марк.

Он стал медленно подходить к ней ближе, и оказавшись на расстоянии вытянутой руки, ждал ответа. Луиза вдруг прикрыла рот рукой и засмеялась.

- Ты всегда так одеваешься на встречи с девушками?

- Я не хожу на встречи с девушками.

- По-моему, ты стоишь перед девушкой прямо сейчас.

Марк невольно улыбнулся и, тихо вздохнув, ответил:

- Ты исключительный случай.

Наступило, казалось бы, то самое неловкое молчание, но какое-то время они стояли и смотрели друг другу в глаза, совсем не чувствуя смущения. Но Аляска не позволит долго стоять на улице без движения, поэтому, Марк предложил ей пройтись до парка, на что Луиза с радостью согласилась.

Она оказалась довольно общительной не только в переписке. Сначала Марк думал, что ему придется вывозить весь диалог самому, но этого не произошло. Луиза совсем не давала ему передышки от своих излюбленных разговорных тем о книгах, теплых странах и ее друзьях. Если Марк правильно понял, то последних она совсем недолюбливает.

- Я общаюсь с ними каждый день, и у меня есть точная цель распознать их “тень”. Будто бы разговариваю с людьми, которые надевают на себя красивые одеяла. Они мне кажутся привлекательными, но я точно знаю, что все они не такие, какими себя представляют. Хотя, я не могу судить их, верно? Это ведь часть человеческой природы.

Ее слова все больше подталкивали Марка на раскрытие своей истинной цели. Ему показалось, что он почувствовал жалость, ведь он тоже лишь “маска” для нее, хоть и Луиза еще не догадывалась об этом. Но время еще точно не настало, и он мысленно заставлял себя молчать.

Тяга к победе – главный порок Марка. Никто его за это не судил, кроме него самого. “Но как иначе? Либо ты – либо тебя” – главная мысль, которая засела в его мозгу. И находясь под давлением его лично собранной для Луизы “маски”, Марк стал чувствовать, будто бы это не он пытается выудить ее доверие, а она. И если она все же сорвет с него “одеяло”, его ждет болезненный проигрыш.

Войдя в парк, Луиза подошла к одной из скамеек, стряхнула с нее снег, запустила руку в карман и вытащила пачку сигарет. Марк сел рядом с ней и стал наблюдать, как она нервно роется по карманам куртки.

- Я оставила зажигалку в комнате. У тебя есть?

Марк чуть расстегнул куртку и запустил руку в пришитый внутри карман, где нащупал красную зажигалку.

- Спасибо, - Луиза подожгла сигарету и облегченно вздохнула. А ты будешь?

Марк положительно кивнул головой и взял одну сигарету из ее пачки.

- Я думала, спортсмены не курят, - с усмешкой сказала Луиза.

- Что?

- Ну ты же спортом увлекаешься. В футбол играешь и хочешь попасть в...

- А, да... – перебил Марк. Его пальцы чуть дрогнули от напряжения. Он подзабыл о “Райане”, его новой личности.

Он внимательно наблюдал, как она прикладывает к губам сигарету и совсем неторопливо выдыхает дым. После трёх затяжек её глаза будто наполнились слезами, а губы немного задрожали. Марк не часто брал в руки сигареты, только если в компании с кем-то. Была в этом своя “романтика”, ведь так люди сближаются быстрее.

Луиза выкурила пять сигарет и за это время не сказала ни слова. Казалось, она иногда приоткрывала губы и хотела начать говорить, но она лишь отпускала взгляд вниз или стряхивала снег с джинс. Марк в это время только докуривал вторую сигарету.

Вскоре она взглянула на него и спросила:

- Знаешь чувство, когда думаешь, что видишь “зеленый свет”, уверенно идешь к нему, но вдруг моргнешь, и цвет меняется на красный?

Марк потушил сигарету об снег и нервно рассматривал её со всех сторон, будто ему это интересно.

- Наверное, да. Ты часто чувствуешь это?

Луиза улыбнулась и, немного подождав, ответила:

- Да. И сейчас тоже.

- Почему?

- Я всегда ищу “подводные камни” в людях и отлично нахожу их. Но в тебе их будто нет, и меня это настораживает.

Марк пожал плечами и отвел взгляд, скрывая улыбку:

- Ну, раз так, может тебе нужно лучше искать?

Луиза поджала губы и отрицательно кивнула головой:

- Нет, я устала.

Она встала со скамейки и протянула ему руку.

- Вставай. Ты любишь закаты?

Марк встал и взял её руку в свою. Первый физический контакт – ещё одна победа. Луиза повела его в поле, куда часто ходила София, но Марк сделал вид, будто не знает это место. Оно было большим и широким. Летом здесь вырастало много ромашек, а если пройти дальше, можно было полюбоваться красивым упавшим деревом, ветки которого застыли в замерзшей речке. Луиза не стала заходить слишком далеко, чтобы не утонуть в “море” снега.

Вдали рисовался рождающийся закат, говорящий о том, что сегодня он будет нежно-розового цвета.

Марк заметил, как глаза Луизы отражали завораживающий вид неба. Он поймал себя на мысли, что в её глазах это выглядело ещё лучше.

- Райан, посмотри, как зарождается истинная красота. Люди не заслуживают природу, согласен?

Он перевёл взгляд обратно на закат и положительно кивнул.

Луиза легла на снег и, улыбаясь, глядела на небо. Марк последовал за ней.

Он вдруг почувствовал что-то родное в этом. Снег будто стал мягким матрасом, а закат одеялом, накрывший их с головой. Он уже давно не чувствовал комфорт, но сейчас, это было похоже на теплые объятия матери, или вечерние разговоры в кругу семьи, как в детстве.

Луиза рассказывала ему, что для неё закат – это способность унести часть своих мыслей за пределы земли, чтобы они не так мучили её. Но рассвет принесет их обратно, и все повторится. Марку казалось, что сейчас он лежит рядом с Софией, которая любила выдумывать что-то подобное. Это заставляло его сердце сжиматься в “сладкой” боли от воспоминаний.

Он повернул голову в сторону Луизы и увидел, как по её виску медленно стекает слеза. Тогда этот вечер стал отправной точкой для Марка, чтобы она рассказала о том, как однажды лежала с Феликсом, любуясь закатом. Ведь теперь, сомнений в этом становилось всё меньше. Она слишком вписывалась во все его предположения и догадки.

Глава 7

Новый год всё ближе подкрадывался к порогу людей. У Марка не было сомнений, что он пройдёт так же однообразно и скучно, и морально он был подготовлен к этому. Но что-то ему подсказывало, что в этот раз всё должно быть иначе. В его душе загорелась маленькая искра, которая не давала ему покоя. Что-то волшебное должно случится в этот раз. А может быть он просто отчаянно захотел праздника.

Джеффри сообщил ему, что останется во Флориде и будет праздновать со своими друзьями, но приедет на каникулы. Эта новость заставила хоть как-то оживиться и не впадать в отчаяние, которое было то близко, то отдаленно. Марк решил, что никаких планов строить не будет и скорее всего просто пойдёт спать после курантов. Он спросил Луизу о её планах, и вероятнее всего она тоже пойдёт к друзьям. Это побудило в нём некую обиду, что приглашения он не получил, хоть и сам не планирует провести с кем-то это волшебное событие. Марк ни в коем случае не показал Луизе данную противоречивость его чувств и спокойно отреагировал в их чате.

И вот наступает 31-е декабря. Теперь Марк получил ещё более ошеломляющую новость – он будет совершенно один, даже без родителей. Мать с Софией останутся в центре, а отец уедет к своему старому другу, так как у него нет интереса праздновать с сыном наедине за одним столом. Марк почувствовал, что в его душе оторвали ещё один кусочек надежды на лучшее. Но он сделал вид, что ему всё равно и сказал отцу, что поедет к своему другу, которого у него не было.

За окнами атмосфера не совпадала с настроением Марка: все куда-то торопились, несли красочные пакеты в руках, включали все гирлянды, висящие на заборах домов. И можно было увидеть тот самый приятный трепет в глазах, который он так хотел почувствовать тоже. Но в столь мрачной душе Марка этому не было места. По крайней мере, он не допускал этого сам. Всё же что-то нужно было сделать в этот день, ведь это был самый любимый праздник их семьи, в которой был Феликс. Ближе к вечеру Марк украсил мишурой мебель в доме, заказал две пиццы и лимонад. Если бы он действительно любил одиночество, то атмосфера была не такая уж и гнетущая теперь, даже наоборот, стало комфортно и немного празднично. Но тот, кто знает Марка на самом деле понял бы, что в его ситуации можно было бы заплакать.

До Нового Года оставалось три часа. Марк зажег ароматическую свечу с запахом ели и включил какую-то новогоднюю программу на телевизоре. Он ел пиццу и пытался полностью сфокусироваться на экране, чтобы отвлечься от мыслей. Старания прервало сообщение от Карлы на экране телефона с какой-то праздничной открыткой. “Мой самый худший подарок” – подумал Марк и, тяжело вздохнув, открыл с ней чат и отправил равнодушное: “Спасибо”. Через пару минут Луиза выставила пост на своей странице, где прикрепила фото с её друзьями и видео, в котором они держат бокалы с шампанским и поют новогоднюю песню. Она выглядела очень счастливой и казалось, её голос был громче всех. Марк улыбнулся и пересмотрел видео ещё раз десять, чтобы проникнуться атмосферой и настроением Луизы. Но на секунду что-то кольнуло в его сердце, и он отложил телефон. Теперь эта девушка казалась ему простой и беззаботной. Будто она такая же, как и сто тысяч остальных девушек: просто веселится с друзьями и пьёт. И если бы она была землёй, и он вскопал глубже на пару метров, там ничего бы не было. Он увидел бы такую же пустоту, которую видит в людях, проходящих мимо на улице. Просто “человек” без всяких секретов, которые лишь живут и в голове у них одинаковые заботы, в зависимости от возраста. Марк чувствовал себя другим, и думал, что Луиза такая же. Иначе как бы она могла принимать участие в истории Феликса? И снова в душе Марка возникло противоречие, когда он стал вспоминать её слова в тот день. Если бы он кому-нибудь рассказал о своих мыслях, его бы явно назвали ненормальным. Сказали бы: “Да тебе просто нужно выдохнуть и перестать думать”. Поверьте, если бы у него была возможность, он бы вынул себе мозги и больше не знал, что такое “мысли”.

За несколько минут до курантов у него возникло желание скурить пару сигарет. Он накинул на себя куртку и вышел во двор, прислонившись к стене дома. Взяв одну сигарету, он достал зажигалку и собирался зажечь её, как вдруг в кармане завибрировал телефон. Луиза вдруг решила связаться с ним, приостановив своё веселье:

- Райан, ты сейчас дома? – её голос был неровным и запыхавшимся.

- Да, а что?

Она не ответила ему и скинула трубку. У Марка возникло тревожное чувство, так что он быстро зажёг сигарету и стал вдыхать в себя дым.

Раздались куранты. Из домов послышались веселые возгласы, а небо покрылось салютами с разных сторон. Пока Марк наблюдал за этим, выкуривая сигарету, он услышал звук скрипящего снега, приближающегося к нему. Луиза подбежала к нему с каким-то белым пакетом в руках, и, остановившись, стала переводить дыхание, неловко улыбаясь.

- С Новым Годом! – произнесла она, все еще обрывисто дыша.

Марк застыл на месте, почувствовав ком в горле от удивления. Его сигарета упала в снег и тотчас погасла. Луиза протянула ему белый пакет с подарком, но он не взял его сразу.

- Ты как сюда дошла? – спросил Марк, наконец взяв пакет в руку.

- С помощью ног, вероятно.

- В смысле, как ты меня нашла?

- Спросила какого-то твоего друга твой адрес. Нашла у тебя на странице, - Луиза стала чуть сомневаться в правильности своего поступка и отвела взгляд.

- А как друга зовут?

- Не помню, Джеффри вроде.

Марк усмехнулся и закрыл глаза ладонью.

- Можно было просто позвонить мне, ты в курсе?

Взгляд Луизы стал недовольным, и она взяла его за край куртки, убирая руку с лица.

- Вообще-то это сюрприз! Поэтому ты не должен был знать.

- Да уж, ты ещё тот сюрприз, Луиза, - ответил Марк, всё еще держа легкую улыбку на лице, не выдавая того, что он был рад намного больше. – Спасибо за подарок.

- Только открой его, когда я уйду, хорошо?

- Договорились.

Луиза посмотрела вверх и её глаза засияли, отражая разноцветные салюты, всё ещё летящие в небо. Марк наслаждался яркими искрами в её глазах, которые там казались ещё красивее. Она снова перевела на него взгляд и спросила:

- Ты с семьёй, да? – она кивнула в сторону дома.

- Нет, я один.

Луиза чуть нахмурила брови от удивления.

- Как можно праздновать Новый Год одному?

- Ну, они просто уехали, и мне пришлось остаться здесь, - Марк закрыл глаза на две секунды, пытаясь придумать что-то ещё.

Что-то в этот момент переменилось в ней. Салюты чуть стихли и слышались только громкие голоса людей. Она стала идти в сторону двери, и Марк резко двинулся за ней, хватая за ткань куртки в районе плеча.

- Стой. Тебе не стоит заходить, - сказал Марк с тревожностью в голосе.

Луиза остановилась, посмотрев на его хватку на своём плече, которая была достаточно сильной. Марк тихо вздохнул и отпустил её.

- Просто не заходи, ладно?

- Почему? Что там может быть запретного? Бардак? У меня дома он вечно.

- Луиза, - тон Марка сменился на более грубый. – Я не даю тебе разрешения заходить в мой дом.

Луиза чуть поджала губы, снова посмотрев в сторону двери. Марк сильно занервничал, понимая, что возможно обидел её, но другого варианта не было, иначе она всё поймёт, если заметит фотографии с Феликсом.

- А если я хочу убедиться, что ты не маньяк? – спросила Луиза, снова обернувшись к нему с серьёзным взглядом.

- А если я маньяк? Зайдёшь в дом и больше не выйдешь оттуда. Глупый вариант проверки, - ответил Марк с саркастичной улыбкой.

Луиза раздраженно закатила глаза и села на ступеньки возле двери. Марк сел рядом с ней и виновато посмотрел на неё.

- Прости, если обидел. Я обещаю, что приглашу тебя, но немного позже, - сказал он, смягчив тон.

- Позже, когда спрячешь все тела?

Марк улыбнулся и положительно кивнул. “Когда всё узнаешь” – подумал он про себя. Луиза вздохнула и положила голову на его плечо, что было неожиданным действием для Марка.

- Если ты хочешь меня убить, то не думай, что я испугаюсь. Я бы сама это сделала, если бы во мне было больше уверенности, - она произнесла это тихим голосом, который будто сливался с колким морозом в воздухе.

- Ты выглядела счастливой на видео, - сказал Марк, повернув голову в её сторону.

- Я отлично повеселилась в компании идиотов, - ответила Луиза с ухмылкой, - и отлично справилась с ежедневной задачей “маски”.

Марк положил голову на неё, закрыв глаза и ругая себя за то, что он не смог увидеть этого. Пока они сидели, он думал про себя, как бы было хорошо не притворяться и просто быть в жизни Луизы, не думая, что он когда-то вынужденно покинет её. Марк решил наслаждаться моментом, и возможно даже приостановить это расследование ради неё. Его сердце покрылось теплой плёнкой, когда он осознал тот факт, что она единственная, кто не оставил его в этот праздник. Конечно, если бы Марк знал заранее, он бы позвонил ей и выдумал что-нибудь наподобие поездки в другой город. Но ему было сейчас хорошо. И самом больным было то, что причиной его комфорта стала Луиза, которую он использовал лишь как инструмент для достижения цели.

А в это время она загадала про себя желание, чтобы в новом году не потерять человека, сидящего рядом с ней. Иначе ещё раз Луиза не сможет привыкнуть к новой боли.

Марк обнял её одной рукой, прижимая ближе к себе, будто утешая от мыслей, которых не знал.

Глава 8

Утром Марк проснулся от громких мужских голосов на улице. Он приподнялся на кровати и посмотрел в окно. За ним было видно, как возле соседнего дома его отец размахивал руками, в одной из которых была бутылка коньяка. Рядом с ним стоял молодой парень на две головы выше Дмитрия. Отец шатался из стороны в сторону и пытался всячески толкнуть его, поэтому Марк накинул на себя куртку и стал идти к ним. Подойдя ближе, ни тот ни другой не заметили его. Его отец так же продолжал угрожать ему пьяным голосом и было заметно, как терпение того парня заканчивается.

Марк тихо вздохнул и взял отца за плечо, поворачивая к себе. Тот пытался отмахнуться, но, когда увидел его, замолк на несколько секунд и начал смеяться без причины.

- Пошли домой, - сказал Марк с угрюмым голосом и потащил отца в сторону дома.

Дмитрий что-то говорил своему сыну на пьяном языке, но расшифровывать это не было никакого смысла, да и сил, так как всё время было одно и то же: он пытался сказать, какая у него никчёмная жизнь и бесполезные люди, окружающие его. Такой случай был не первым, и сейчас Марк радовался тому, что это не пришлось увидеть маме. Он понимал причину состояния отца, но ведь это был не повод опускать руки. А если мать сделает то же самое? А если Марк тоже пойдёт напиваться и станет самым худшим сыном в мире? Но это ведь был отец. Он был взрослым и значит все делал правильно... “Ты ещё не вырос, чтобы учить меня жизни” – вот как он всегда реагировал на попытки Марка сказать ему что-то. В такие моменты Дмитрий начинал нервничать и хмурить лицо, а если он сидит где-нибудь, то сразу же встаёт на ноги и поднимает подбородок, чтобы казаться выше сына. Проще было просто помочь ему добраться до дивана и уйти, поэтому Марк больше не пытался с ним разговаривать. Он лишь помог отцу лечь на диван и собирался подняться обратно наверх, но тут Дмитрий произнёс его имя и спросил:

- Как вчера провёл время? – его голос был уставшим и очень медленным, и казалось, что слова ему давались с большим трудом.

- Нормально, - ответил Марк недовольным тоном, чтобы отец понял, что ему не нравится тащить его пьяным до дома.

Дмитрий улыбнулся и потёр глаза рукой, сказав:

- Кажется нам придётся до конца жизни проводить праздники подобным образом, да? Я вчера сидел за столом, пил и думал о Феликсе. Наверное, он сейчас разочарован в нас.

После этих слов глаза Марка моментально наполнились слезами, и он отвернулся от отца. Вдруг ему показалось, что какая-то сложная реакция вспыхнула в его организме. Будто часть мозга и все вещества внутри него, отвечающие за эмоции остановили свою работу и перестали контролировать его.

Он снова повернулся к нему со злостным выражением лица, и с немного дрожащими губами ответил:

Никогда раньше не задумывался о Феликсе, а теперь вдруг вспомнил? Боишься, что он расстроен сейчас? Не волнуйся, он уже ничего не почувствует, - он сделал пару шагов ближе к отцу и продолжил, - Так что можешь дальше губить себя. Дмитрий чуть приподнялся и сжал челюсть, смотря на сына пьяным взглядом:

Не ты ли делаешь то же самое? – ответил он, сначала поджав губы, а потом продолжив, повышая тон с каждой секундой, - Только между нами есть разница, ведь я гублю только себя, а ты губишь и Феликса, так и не отпустив его и продолжая своё никчёмное расследование о его смерти, будто тебе больше заняться нечем! Бросил университет, живёшь за наш счёт и ничего не делаешь!Его голос перешёл на крик, и Марк чуть вздрогнул, отойдя на шаг назад. Отец опустил взгляд вниз и глубоко вдохнул воздух, пытаясь перестать злиться, а потом продолжил менее грубым тоном:

Хватит губить себя депрессией и отпусти его. Какая разница из-за чего он умер? Его уже нет. Смирись с этим и выбрось свои чёртовы бумаги с комнаты.Выброс эмоций на сына будто придал ему отрезвляющий эффект, он нашёл в себе силы встать с дивана и подняться наверх в свою комнату, оставив Марка одного.

Спустя несколько минут он сел. Слезы жгли глаза, но он не дал им упасть. Он был из тех, кто держится до последнего. Даже когда всё рушится.

Весь оставшийся день прошел как во сне, лежа на кровати. Никаких расследований, мыслей или сна. Только ночью пришло осознание, что сейчас необходимо получить поддержку, как бы он не хотел справиться с этим одному.

Марк открыл ноутбук. Хотел просто послушать музыку. Забыться. Но пальцы сами повели его в переписку с Луизой.

"Ты не занята?" — написал он, не задумываясь.

Ответ пришёл почти сразу:

"Нет."

"Можем просто... немного поговорить?"

Она не задала лишних вопросов. Только ответила:

"Давай. Пиши первым."

Марк смотрел на экран, будто та фраза — это верёвка, брошенная в колодец, из которого он пока не знает, хочет ли вылезать. Но начал набирать:

"Иногда мне кажется, что люди не умирают. Они просто становятся комнатами, в которых ты продолжаешь жить."

Прошло две минуты. Луиза молчала. Он уже пожалел, что написал это — слишком тяжело, слишком странно, слишком он. Хотел стереть сообщение, но увидел, что она печатает.

"А мне кажется, что люди умирают каждый день. Внутри. И если повезёт — кто-то это заметит."

Марк резко выдохнул и машинально провёл ладонью по лицу. Что-то в этих словах пробрало до мурашек.

"Ты всегда так думаешь? Или только ночью?" — спросил он.

"Ночью честнее. Днём приходится улыбаться."

Он не знал, как ответить. И не стал. Просто прикрепил фотографию заката, которую они вместе видели в парке. Снятая исподтишка, когда Луиза лежала в снегу, а небо было того самого, безумно нежного, розового цвета. Ни одного фильтра. Только правда.

"Это был тот момент, когда мне на секунду стало спокойно. Как будто всё в этом мире на своих местах." — написал он.

Через несколько секунд пришёл ответ.

"Тогда почему ты всё равно кажешься мне чужим?"

Марк напрягся. Он перечитал её сообщение несколько раз. Сердце застучало чаще. Пальцы замерли над клавиатурой. Он понял: она начинает чувствовать. Всё ближе. Опасно близко.

"Ты говоришь так, будто знаешь меня давно."

"Возможно. Или, возможно, я просто вижу, когда человек играет."

Пауза.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Она всё ближе. Как будто стоит перед ним. Смотрит сквозь него. И с каждым словом — не просто узнаёт, а разбирает его по частям.

Марк собрался с мыслями. Он знал: ещё пара шагов — и Луиза сорвёт с него маску. А он... не готов. Он ещё не готов. Ни к ответу, ни к доверию, ни к правде.

"Я просто... стараюсь быть нормальным. Для себя. Для других. Для тебя."

"Нормальные люди не говорят о смерти в час ночи."

Он тихо усмехнулся. И всё-таки написал:

"А может, мы оба не нормальные. И в этом наше спасение."

Тут Луиза замолчала. Минуты тянулись как канаты. Он подумал, что она ушла. Что больше не вернётся. Что всё разрушено.

Но затем пришло сообщение:

"Если ты не врёшь... докажи это. Встретимся завтра."

Марк замер. У него сжались кулаки, и по позвоночнику прошёл озноб.

"Когда и где?"

"Там же. В пять вечера. Только... будь собой. Если сможешь."

Он не ответил. Просто уставился в экран, чувствуя, как всё внутри переворачивается. Как будто эта встреча — точка невозврата. Как будто именно завтра он либо обретёт ответ, либо потеряет её. А может быть, себя.

Он закрыл ноутбук. Свет экрана погас. В комнате снова стало темно.

Но тьма в этот раз казалась живой. Она дышала. И наблюдала.

Глава 10

Луиза

Луиза всегда слышала, как взрослые говорят, что лето — это свобода.

Для неё — это было время тишины.

Шум улицы, лай собак, музыка из машин, крики детей — всё казалось фоном, тусклым и раздражающим. Она жила не во внешнем мире, а в своём. Там, где небо не имело цвета, а воздух пах не теплом, а усталостью. Иногда ей казалось, что у неё в голове растёт мох — зелёный, вязкий, разрастающийся на воспоминаниях.

В тот день она сидела на подоконнике. Ноги босиком, на коленях блокнот. Рядом — чашка с водой, в которой уже давно растаял лёд. Её родители ругались внизу. Как обычно. Как всегда. Она слушала это фоном. Как радио. Уже не злилась. Уже просто ждала, когда всё стихнет. Или закончится.

И тут в окно постучали.

Феликс.

Сначала — три коротких стука. Потом — один длинный. Их условный знак. Она подошла, приоткрыла стекло и без слов впустила его.

Он был с растрёпанными волосами, тёмным рюкзаком и глазами, в которых не было ни грамма подросткового света. В них плескалась вечность. Сломанная, как старое зеркало.

— Твои дома? — тихо спросил он.

— Ага. Но ты же знаешь — я всегда одна, даже когда они рядом.

Он кивнул. Сел на ковёр. Снял кроссовки. И уткнулся лбом в колени.

— Скажи что-нибудь, — попросила она.

— О чём?

— Всё равно. Просто чтобы не было так громко.

Он молчал. Минуту. Две. А потом выдохнул:

— Я... не знаю, зачем родился. Вот честно. Не потому что мне плохо. Просто я не понимаю — зачем.

Она замерла. И впервые испугалась. Не за него. А за то, как быстро его слова нашли в ней отклик. Она чувствовала это давно, но никто не говорил это вслух. И вот — он сказал.

Феликс всегда был таким. Режущим по живому. Но в этом было что-то красивое. Как в холодном лезвии, которое лежит на солнце и блестит — опасно, но притягательно.

— Я тоже не знаю, — честно ответила она. — Но ты хотя бы что-то чувствуешь. Это значит — ты жив.

— Не уверен. Иногда кажется, что всё, что я чувствую — это чужие эмоции. Свои давно потерял.

Пауза.

Луиза подошла, села рядом. Сжала его руку. Тихо, как будто боялась спугнуть его дыхание.

— Тогда я буду напоминать тебе, что ты — это ты. Пока ты снова не поверишь.

Он не ответил. Только кивнул. И немного дрогнул. Совсем чуть-чуть.

Они так и сидели. Долго. Смотрели, как на стене играют солнечные блики от витражного окна. Они не говорили. Потому что слова иногда мешают. Когда рядом — тот, кто понимает тишину.

Феликс поднял голову только когда солнце почти скатилось за горизонт.

— Если со мной что-то случится… ты ведь вспомнишь, да?

Луиза удивлённо повернулась к нему.

— Почему ты говоришь так, будто собираешься исчезнуть?

Он пожал плечами.

— Иногда мне кажется, что я уже начал.

Луиза лежала на спине, глядя в потолок. Свет от уличного фонаря бил сквозь занавески и разбивался о стены комнаты — мягкими тенями, напоминающими ей морзянку. Как будто мир пытался ей что-то сказать.

03:12

Спать она не могла.

С самого вечера что-то в ней колотилось. Какая-то тревожная вибрация внутри груди — будто сердце стало чужим. Она не пила кофе, не думала о завтрашнем дне. Но глаза не закрывались. Тело не уставало. Мысли не отпускали.

И всё возвращало её к нему.

Феликс.

Слово, от которого внутри холодело. Даже спустя столько времени.

Она снова вспоминала тот день. Самый отвратительный день.

Как всё началось с ерунды. Мелочи. С пустяка.

Они переписывались — и в какой-то момент она сказала что-то резкое. Он начал говорить о пустоте, она — о том, что устала тянуть чужую боль. Что он эгоист. Что он всегда, всегда тонет, а она должна быть лодкой. А вдруг и она хочет утонуть? Что, если ей тоже хочется, чтобы её кто-то спас?

Слова вылетали, как лезвия.

А потом он не отвечал.

Минуту. Час. Вечность.

И когда пришла новость — что Феликса больше нет — всё, что она чувствовала, было не шоком.

Это было узнавание.

Словно она знала. Ещё в тот вечер. Ещё до ссоры. Просто не хотела признавать. Потому что тогда надо было бы остановить. А она... она не остановила.

Луиза повернулась на бок и прижала ладони к лицу.

— Прости меня, — прошептала она в подушку, будто могла достучаться сквозь ткань, стены, землю, небо. — Прости за то, что ушла. За то, что не ответила "я рядом", когда ты нуждался. За то, что позволила тишине тебя забрать.

Она всхлипнула.

— Я не думала, что ты правда это сделаешь... Фел... я не думала…

Ком в горле был таким плотным, что невозможно стало дышать. И в этот момент она снова увидела его — не в реальности, а в воспоминании. Мокрые волосы. Тёмный капюшон. Слишком тихий голос:

"Если со мной что-то случится… ты ведь вспомнишь, да?"

Луиза разрыдалась.

Не вслух — душой. Беззвучно. Как умеют только те, кто винит себя дольше, чем продолжается их юность.

Она прижала к себе подушку, свернулась клубком и стиснула зубы.

"Я не забыла. Ни на секунду. Я помню всё."

И вот в этом состоянии — измотанная, трясущаяся, потерянная — она вдруг вспомнила глаза “Райана”. Его молчание. Как он курил под фонарём в новогоднюю ночь и не сказал ничего лишнего. Просто был. Как будто чувствовал то же.

И в этом, вдруг, было странное утешение.

Как будто Феликс остался в них обоих. Как будто — они ещё не до конца потеряли его.

Глава 10

Утром Луиза сидела у окна с чашкой тёплого чая. Внутри всё ещё гудело от ночи. Лёгкие словно не хотели впускать воздух, будто он больше не заслуживает быть в её теле. Но была одна мысль, что не давала покоя. Она крутилась где-то на задворках сознания, как комар в темноте — тонкая, назойливая и неотступная.

"Ты выглядела счастливой на видео."

“Мне кажется, что я похож на Симона.”

“Ты не слишком далеко живёшь от парка?”

Фразы “Райана” сливались с голосом одного единственного человека. Слишком знакомого. Слишком точного. Не совпадали лишь детали. Манера письма, музыка, даже паузы в сообщениях — всё отзывалось в ней, как эхо старой песни, текст которой давно выучен наизусть.

Луиза отложила чашку. Открыла переписку. Прокрутила вверх. До самого первого “Привет”. До той фотографии с ромашками. До момента, когда всё началось.

И тогда она заметила.

Слово. Одно. Которым Феликс часто заканчивал свои сообщения.

"Спокойно."

Не “пока”, не “до завтра”.

Просто — “спокойно”.

И “Райан” тоже его писал. Пару раз. Незаметно. Почти мимоходом.

Луиза замерла. Пальцы озябли. Она чувствовала, как что-то внутри медленно проворачивается — механизм, который слишком долго игнорировали. И теперь он трещит.

“Это он.”

Марк. Брат Феликса.

Она встала. Откинула волосы назад и посмотрела на себя в зеркало. И вдруг ей стало стыдно — за то, что не поняла сразу. За то, что позволила ему быть кем-то другим. Хотя в глубине души, возможно, всегда знала.

Пять вечера. Парк.

Снег хрустит под ногами, воздух пахнет сосной и чем-то стальным.

Марк сидел на той же самой скамейке, куртка застёгнута под горло, шарф чуть спущен. Он нервничал, но старался не подавать виду. На этот раз — без маски. Без образа. Он снова Марк.

Он услышал шаги и поднял голову.

Луиза шла к нему спокойно. В пальто, слегка покрасневшая от холода, с прямым, пронзительным взглядом. Она остановилась в двух шагах и ничего не сказала.

— Привет, — сказал Марк. Голос чуть дрогнул.

Она не ответила. Просто села рядом. Оба молчали.

Потом Луиза, не отрывая взгляда от снежной дороги впереди, произнесла:

— Ты был с ним, когда он начал исчезать?

Марк почувствовал, как внутри что-то сжалось.

— Нет, — ответил он. — Но я чувствовал, как он уходит. Каждый день. И ничего не сделал.

Она медленно повернулась к нему. В глазах не было гнева. Ни слёз. Только усталость. Та, что живёт слишком глубоко.

— Ты...

Марк закрыл глаза. И кивнул.

— Прости, — выдохнул он. — Я не хотел тебя обманывать. Мне просто... нужен был кто-то, кто его знал. Кто сможет понять, хоть немного.

— Я поняла, — тихо ответила она. — Но всё это время ты знал, кто я. А я говорила с тобой, как с чужим.

— Потому что мне было страшно быть собой.

Пауза. Сильный порыв ветра. Снег поднялся с тропинки, закружив их на мгновение.

— Мне страшно тоже, — призналась Луиза. — Потому что если ты прав, если мы оба виноваты... то что тогда?

Марк медленно поднял взгляд на неё. Его голос стал тише, почти не слышен:

— Тогда мы хотя бы не одни.

Луиза выдохнула и уткнулась лицом в ладони. Плечи чуть дрогнули. Марк хотел прикоснуться, сказать хоть что-то, но остановился. Он знал — сейчас она должна прожить это сама.

Прошло ещё несколько минут. Потом она подняла голову, смахнула слезу и спросила:

— Ты хочешь знать, что он сказал мне в последний раз?

Марк замер.

— Хочу.

Луиза посмотрела на небо. Медленно, будто выговаривать слова — это идти по льду.

— Он сказал, что я “самая тёплая зима”. И попросил не замерзать без него.

Они долго молчали, пока воздух между ними снова не стал слишком плотным. Марк повернулся к Луизе:

— Скажи… он когда-нибудь говорил тебе… про нас? Про семью?

Луиза чуть кивнула, медленно, будто подбирала воспоминания по осколкам.

— Иногда. Не прямо. Сказал, что у него есть старший брат. “Слишком умный, чтобы быть счастливым” — так он выразился. Я тогда подумала, что это красивая фраза. А теперь — понимаю, что она о тебе.

Марк слегка усмехнулся. Грустно. Почти по-доброму.

— Значит, ты знала, кто я… раньше?

— Нет. Не знала, — она посмотрела прямо в его глаза. — Но чувствовала. Не было ни одной секунды, когда я могла быть с тобой и не чувствовать Феликса. Это не логика. Это… что-то другое.

Марк кивнул. Он хотел спросить ещё кое-что — то, что жгло его давно.

— Почему он никогда не приводил тебя к нам? Не рассказывал больше? Ты была для него важна. Я это чувствую.

Луиза опустила взгляд. Уголки её губ чуть дрогнули.

— Он... боялся, что станет ещё более уязвимым. Ты не представляешь, как сильно он берег то, что было между нами. И как будто считал, что если покажет меня семье —всё это станет хрупким. Слишком реальным. И тогда точно потеряется.

Она чуть помолчала, и тихо добавила:

— А ещё... он стыдился своих мыслей. Не вас. Себя.

Марк опустил взгляд. Его ладони в карманах сжались в кулаки.

— А ты… откуда знала, что я — Марк? Ты ведь не спрашивала.

— Мне не нужно было. Я слышала, как ты однажды назвал себя, когда ещё притворялся другим. По-моему, сам не заметил. Но даже если бы не это — в тебе есть всё, что он когда-то пытался описать. Только ты... настоящий. Без фильтров.

Марк почувствовал, как ком подкатывает к горлу. Он выдохнул, чтобы прогнать его.

— Спасибо, что не разоблачила меня сразу.

— Спасибо, что пришёл ко мне настоящим, — ответила она, и в её голосе не было ни укора, ни горечи. Только тёплая печаль.

Вскоре они шли вдоль дороги, почти не разговаривая. Плотные сугробы слева, старые деревянные заборы справа, редкие фонари с жёлтым светом. Всё это казалось фоном к чему-то важному. К их шагам. К их памяти.

— Он водил меня сюда, — тихо сказала Луиза, когда вышли за черту города. — Мы называли это “полем без ответов”. Потому что… ну, ромашки же. “Любит — не любит.” “Буду — не буду.” И всё равно — ничего не знаешь наверняка.

Перед ними раскинулось заснеженное поле. Всё белое, как чистый лист. Но Марк будто видел то, что лежало под снегом: тонкие стебли, жёлтые сердцевины, зелёные руки природы, пытающиеся спрятаться от зимы.

— Мы собирали ромашки, — продолжала Луиза. — И с каждой — задавали друг другу вопрос. “Что такое счастье?” “Сколько длится боль?” “Почему люди умирают внутри, но живут снаружи?” Он всегда пытался ответить. А я всегда придумывала ещё более странный вопрос.

Марк посмотрел на неё. В её глазах светился закат. Прямо, как в ту ночь, когда они впервые сидели вместе.

— Мы пообещали друг другу, — сказала она чуть громче, — что однажды, когда вырастем, построим свой сад. Из ромашек. Где не будет ответов, но и не будет вопросов. Где будет просто... спокойно.

Марк подошёл ближе. Встал рядом. Смотрел на пустое, белое поле, как на память, которая дышит под снегом.

— Он верил, что ромашка — это не просто цветок. Что это символ. Спокойствия. Простоты. Детства. Того, что не нужно объяснять.

— Потому и ушёл с одной в руке, — сказала Луиза еле слышно. — Самой последней.

Марк опустил взгляд в снег. Протянул руку и провёл по поверхности — как будто хотел найти ту самую. Последнюю. Или хотя бы её след.

— Хочешь… весной мы посадим здесь ромашки?

Луиза посмотрела на него.

— Вместе?

Марк кивнул. И впервые за долгое время это было настоящее “вместе”.

Глава 11

Он открыл дверь и сразу почувствовал странное тепло. В доме горел свет. Запах — не пыль и одиночество, а что-то домашнее. Смешанное: мята, ваниль, лекарства, чуть-чуть корицы.

Марк застыл в прихожей.

Из кухни вышла мама. Уставшая, с вечно заплаканными глазами, но в ней было что-то другое — спокойствие. Не весёлое, не счастливое, а… устоявшееся. Как будто внутри наконец выровнялось море.

— Мы вернулись, — тихо сказала она. — Кайл считает, что есть улучшения. Не чудо, конечно, но он верит, что она держится. А значит — можно быть дома.

Марк кивнул. Горло сжалось.

И тут — из-за её плеча, медленно, осторожно, будто боясь снова стать частью пространства, вышла София.

В тёплом свитере, с чуть подросшими волосами и таким же взглядом — глубоким, ясным, но… другим.

Тот свет, который раньше в ней был, теперь стал тёплым угольком. Он не освещал, но грел.

Марк не удержался. Он шагнул к ней и обнял. Крепко. Молча. Она не оттолкнула — только прижалась, положив подбородок на его плечо.

Он чувствовал, как слёзы подступают к глазам, но ещё держался.

— Ты... вернулась, — прошептал он.

София ничего не ответила. Только кивнула — один раз, медленно.

Марк вдруг заплакал. Тихо. Нежно. Вперёд лицом — в её волосы. Потому что она здесь. Но её уже нет.

Не той, что рассказывала истории про птиц. Не той, что верила в зиму. Он плакал, потому что эта девочка выросла через боль. Потому что её детство не вернётся. Потому что никакой Кайл не починит того, что сломалось навсегда.

София аккуратно взяла его за руку.

— Пойдём, — сказала она, впервые за долгое время. Голос был почти шёпотом, но в нём слышалась просьба. — В мою комнату. Я давно туда не заходила.

Она открыла дверь. Всё было покрыто лёгкой пылью. Воздух стоял, как в музее. Снежинки, приклеенные на окна, пожелтели. Игрушки стояли на своих местах, как маленькие свидетели её прошлого.

София прошла вглубь.

Остановилась. Подняла руку.

И сорвала одну снежинку с окна. Потом — ещё. И ещё. Пока не остались только прозрачные стекла, глядящие в тёмное небо.

Марк стоял у двери. Смотрел, как она это делает. Медленно. Почти с уважением. Словно снимала с себя прошлое. Или прощалась.

"Она будто возвращает себе пространство, но уже не для игр, а для чего-то нового. И я не знаю, хорошо ли это. Но она делает это сама." — подумал он.

Он хотел что-то сказать, но слов не было. Только одна мысль пронзила его насквозь:

"Ты — дома. Но ты уже не та. И всё, что мне остаётся — быть рядом с тобой новой."

Луиза

Дверь захлопнулась за её спиной. Темно. Запах перегара, сигарет, крови и лосьона после бритья.

Первое, что она увидела — *отец.* Лежал прямо на полу в коридоре, раскинув руки, как дешёвый Иисус. Губа разбита, куртка наполовину расстёгнута. На лбу — свежая царапина. Рядом — пустая бутылка. Ещё одна — катится к стене.

Луиза спокойно перешагнула его.

В гостиной — *мать.*

Лежала на боку, вся в синяках. Щека распухла. Губы сжаты в тонкую линию. Глаза закрыты. Может, спит. А может — просто не хочет больше видеть.

Ни звука. Ни слов. Дом — как мёртвое тело, которое ещё дышит.

Луиза не плакала. Только смотрела. Секунду. Две. И пошла вверх по лестнице.

Она закрыла дверь. Опёрлась на неё спиной. Закрыла глаза. Выдохнула.

И в груди будто что-то сорвалось. Сначала тихо. Потом громче.

Марк стал для нее не просто мыслями. Не просто перепиской. Он был чем-то другим.

Луиза прошла к кровати. Легла, согнула колени и прижалась к подушке.

И ей было одновременно страшно и… так по-настоящему спокойно, как не было никогда.

"Ты — не спасение. И я — не спасаюсь.

Я просто хочу, чтобы ты был. Со мной."

Глава 12

Раздался звонок в дверь. Глухо, с характерной тройной паузой — так всегда стучал Джеффри. Ни один курьер, ни одна соседка, ни даже почтальон не стучали именно так.

Марк резко встал с дивана, на котором читал одну из записей Феликса, и подошёл к двери.

Открыл.

— Ну здравствуйте — сказал Джеффри, вытягивая руки в стороны, словно ждал оваций.

Марк впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему. Не уголком губ, не через силу. А так, как улыбаются на старых фотографиях.

— Ты же говорил, что приедешь на каникулах…

— Ну так я и приехал. Только чуть раньше. Я знал, что ты скучаешь. — он обнял Марка, хлопнув его по спине. — Ты стал тоньше. Или стены шире.

— Просто я больше не расту. И потолки тоже.

— Печально. Ты разочаровал своих фанатов.

Марк захохотал, почти забыв, что в этом доме обычно не смеются.

Через несколько минут в прихожую вышли мама и отец. Елизавета обняла Джеффри почти с такой же нежностью, как когда-то Феликса. Дмитрий только слегка кивнул, но в этом было больше тепла, чем в десятках слов.

И тут — София.

Она стояла на ступеньке лестницы, в пижаме, с чуть растрёпанными волосами. Смотрела на Джеффри, будто не сразу его узнала. Но в следующий миг — её губы чуть дрогнули. Её глаза, всё ещё тусклые, задержали на нём отражение прошлого.

— Привет — тихо сказала она.

У Джеффри резко поменялось выражение лица. Улыбка погасла. Он подошёл ближе, мягко и медленно, как будто подходил к животному, которое может испугаться.

— Софья...

И снова тишина. Потом Джеффри присел на корточки и посмотрел на неё снизу вверх.

— *Я скучал по тебе.

Она кивнула. Едва заметно.

Он понимал: это уже не та София. Но она всё ещё жива. И этого достаточно.

Вечер. Комната Марка. Старый диван. Приставка.

Они сидели, как раньше: ноги вытянуты, колени упираются в стол, пульт в руках, экран мерцает. Механика детства.

— Помнишь, когда я тебя обыгрывал и ты говорил, что у тебя “кнопки залипают”? — усмехнулся Джеффри, победив в очередной гонке.

— Так оно и было, просто ты жульничал.

— Я чист, как снег в твоём дворе.

— Если по нему не прошёлся отец.

Смеялись. Легко. По-настоящему.

Но затем Джеффри отложил пульт, прислонился к спинке дивана и посмотрел на Марка серьёзнее.

— Слушай, а ты как вообще? Ну, если честно. Не “всё нормально”, а по-настоящему.

Марк замер. Пальцы всё ещё сжимали пульт. Взгляд скользнул в сторону, в потолок.

— Я держусь. Иногда чувствую, что вообще перестал чувствовать. А потом — вдруг снова боль. Как будто на паузу ставят.

Пауза. И сам добавил:

— Но есть кое-что, что меня немного вытаскивает. Или кто-то.

— Так. — Джеффри сел прямее, с интересом. — Ты влюбился.

Марк резко повернулся.

— Нет. Не так.

— Марк, я тебя знаю. Твоя правая бровь поднимается, когда ты врёшь. Она сейчас на уровне потолка.

Марк усмехнулся, но взгляд у него был уже тяжелее.

— Это не любовь. Это… часть дела.

— “Дела”? — приподнял бровь Джеффри.

Марк кивнул.

— Её зовут Луиза. Она… знала Феликса. Они были близки. Очень. Я нашёл упоминания о ней в дневнике. Мы… познакомились. Я под другим именем. Райан. Сначала я просто хотел понять, кто она. Может, она причастна. Или знает больше, чем говорит.

— И сейчас ты что чувствуешь?

Марк помолчал.

— Я не могу любить того, кто, возможно, стал причиной… — голос дрогнул. — Но с ней я не такой. Я другой. Более... живой, что ли. И, возможно, именно так чувствовал себя Феликс рядом с ней. И, чёрт возьми, я не знаю — это хорошо или плохо.

— Значит, ты влюблён.

— Я не имею права быть влюблённым.

— Это не отменяет того, что ты ею живёшь.

Марк замолчал. Экран приставки давно погас. Только слабое жужжание вентилятора заполняло комнату.

— С ней тише, Джефф. Понимаешь? Как будто мир перестаёт орать.

Джеффри не ответил. Только протянул руку и сжал плечо Марка.

— Значит, пусть хотя бы кто-то сделает твою голову тише. Это тоже способ не умереть.

Глава 13

Луиза

Дом давно погрузился в полутемноту. Внизу — приглушённые звуки телевизора. Иногда — кашель отца или скрип дивана под матерью. Но всё это звучало глухо, будто сквозь толстое стекло.

Луиза сидела на полу возле книжной полки. Искала старый дневник, который раньше вела ещё до знакомства с Феликсом. Захотелось вспомнить себя “до” — как будто можно вернуть ту девочку хотя бы на вечер.

Пальцы перебирали обложки: “Блок”, “Ремарк”, “Паланик”, старая потрёпанная “Психология посттравмы”. И тут — за одной из книг, что-то выпало.

Сначала она подумала, что это просто записка. Обычный листочек, забытый в спешке. Но, подняв его, поняла — это конверт. Белый, пожелтевший по краям, с её именем, написанным тем самым, узнаваемым почерком:

“Луизе. Не на сейчас. А на потом.”

Её сердце сжалось. Пальцы задрожали.

Она не дышала, пока открывала его. Медленно. Как будто любое неосторожное движение может распылить письмо в воздухе.

Письмо. Почерк Феликса. Чуть скошенные буквы, будто он торопился — но знал, что должен это сказать.

Лу, если ты читаешь это — значит, я всё-таки не смог. Не смог остаться, не смог вернуться, не смог удержать себя за что-то настоящее. Я не винил бы тебя, если бы ты была зла. Если бы ты сказала, что я предал. Я сам так думаю иногда.

Но знаешь, я пишу это не потому, что хочу извиняться. Я просто хочу оставить тебе то, что не успел сказать.

Ты была моим самым тёплым моментом. Даже не “счастьем”. А — моментом. Как глоток воды в пустыне, как рука на затылке, когда больно. Ты делала меня живым даже тогда, когда я уже перестал им быть.

Ты спрашивала, что я чувствую. Так вот — когда я был рядом с тобой, я чувствовал, что могу остаться.

Но я не смог. Не потому, что ты плохая. А потому, что я не выдержал быть хорошим.

Ты сильная. А я... я просто хотел быть ромашкой, но стал тенью.

Пожалуйста, не ищи в себе вину. Не строй из памяти тюрьму. Если ты когда-нибудь улыбнёшься — по-настоящему — считай, что это моя последняя просьба сбылась.

Я хочу, чтобы ты построила наш сад. Пусть даже без меня. Но со светом. И с собой — настоящей. Без маски.

Я любил. По-своему. Безумно. Неуклюже. Но — всем, что у меня было.”

— Ф.

Луиза долго смотрела на письмо, пока слёзы не начали капать прямо на строчки. Она вытерла их, словно боялась испортить слова. Эти слова были *всё*, чего она боялась и чего так ждала. Не отпущение. Не прощение.

Понимание.

Он не обвинял. Он не просил. Он оставил ей жизнь.

Она аккуратно сложила письмо, подошла к окну.

И впервые за долгое время — открыла его полностью.

Холодный воздух ворвался в комнату, но ей было не страшно. Он бодрил. Он оживлял.

И в этот момент, где-то внутри неё — что-то простилось.

Не ему. А себе.

Глава 14

Следующий день. Поздний полдень.

Марк сидел на веранде, облокотившись на перила. Он курил одну сигарету за другой — не ради удовольствия, а чтобы заполнить тишину. В голове был сумбур: воспоминания, разговор с Джеффри, сон о Феликсе, который снова пришёл в полутьме и не сказал ни слова.

Он услышал шаги.

Поднял глаза.

Луиза.

В пальто, с глазами, в которых будто неделю шёл дождь. Она шла неспешно, но уверенно, будто каждое слово уже сказано внутри — и теперь нужно только освободить его.

— Привет, — сказала она.

Марк кивнул, не вставая.

— Хочешь пройти?

— Да, — тихо. — Но только если ты готов услышать правду. Всю. Даже ту, от которой больно.

Он открыл дверь и жестом показал: входи.

Гостиная.

Она села на краешек дивана, будто чувствовала, что имеет право быть здесь только наполовину.

— За день до того… — начала она, и голос дрогнул, — мы поссорились. Я не хотела. Я просто… взорвалась.

Марк напрягся. Глаза сузились. Он молчал.

— Я сказала ему, что устала. Что мне надоело быть его жилеткой, его стеной. Что у меня самой в доме ад: отец пьёт, мать молчит, синяки — каждую неделю. А он говорит о своих “мыслительных ямах”, будто это важнее, чем мои синяки.

Она подняла взгляд, и в нём была правда.

— Я не понимала, почему он несчастен. У него была семья. Вы.

Ты, София, мама… все вроде бы любили его. А я... я завидовала. Считала, что он просто не ценит то, что имеет.

Пауза. Её губы дрожали.

— Я сказала это вслух. Всё. Жестко. С холодом.

Я сняла с себя его руки.

И он перестал держаться.

Марк закрыл глаза. Сжал челюсть.

— И есть ещё кое-что, — продолжила она. — Я знала, что он… принимал кое-что. Таблетки. Иногда не поймёшь что. Он говорил, что “иначе голоса не утихают”. Я… не остановила его. Я просто молчала.

Марк резко встал.

Прошёл пару шагов к окну.

Потом — развернулся.

— Ты знала.

— Да.

— И всё равно…

— Я боялась, что если запретить ему — он исчезнет быстрее. Я не знала, что делать, Марк. Я была ребёнком, как и он.

Он смотрел на неё, в глазах — что-то надломленное.

— Я никогда не говорил ему о наших проблемах. Отец. Все его срывы. Мамины истерики. Я был старшим. Я должен был справиться. Сам. Без нытья. Без таблеток.

Луиза отвела взгляд.

Марк выдохнул.

— Пошли. — тихо сказал он. — В его комнату.

Комната Феликса. Всё почти нетронуто.

Луиза застыла в дверях, как будто боялась ступить на старую землю. Марк подошёл к столу.

С дрожащими руками открыл ящик. Письма. Карандаши. Дневник.

Перелистывал, будто искал воздух.

И вот — страница. Помеченная клочком бумаги.

Он прочёл вслух, шёпотом:

"Иногда я чувствую, что всё идеально. Что сидим за ужином, смеёмся, мама улыбается, София болтает без умолку, Марк шутит. И я тоже шучу. И вроде бы живу. А потом... резко накрывает. Как будто в комнате стало слишком много людей, и всё равно — я один."

Марк опустил голову. Пальцы обхватили край стола.

— Я... я не видел. Не замечал. Я думал, он просто замкнутый. Но он... он никогда ничего о себе не говорил. Только слушал. Всегда слушал. Всегда был рядом.

Он поднял взгляд на Луизу.

И в глазах — вспыхнуло. Гнев.

— А может, ты и была его единственной. Единственной, кому он доверял. Кого он впустил. Так ПОЧЕМУ, Луиза?!

— Марк…

— ПОЧЕМУ ты не спасла его?! Почему бросила в самый чёртов момент?!

— Я… я тоже... — начала она, слёзы уже текли по щекам, — Я тоже тонула, Марк.

— Мне плевать! — крикнул он. — Ты знала. Ты была рядом. Ты могла… ты была его смыслом. А в тот день — перестала быть. И всё. Он ушёл. Потому что его последняя опора сказала “мне плевать”.

— Хватит! — голос дрожал, но она не ушла. — Я не сказала “мне плевать”. Я сказала, что мне тоже больно! Я не могла быть всем и сразу!

— Вон. Уходи. — тихо сказал он. — Сейчас же.

Она замерла.

И в этот момент в дверях появилась Елизавета. За ней — София.

— Что происходит?! — спросила мать, тревожно глядя на обоих.

— Мама... — Марк резко вдохнул. Голос сломался. — Она... она знала. Про него. Про таблетки. Про то, что он тонет. И ничего не сделала.

София подошла ближе. Говорила спокойно, очень тихо, почти шёпотом:

— Это не её вина. Это наша. Мы — семья. А он в ней был... один.

— София…

— Ты сам сказал — он слушал. Но его не слушал никто. Ни ты, ни я, ни мама. А Луиза... она хотя бы старалась. Она хотя бы слышала.

Луиза заплакала, закрыв рот рукой. И всё же прошептала:

— Нет, это моя вина. Твоя правда была правдой.

Перед смертью он... он признался мне в любви.

А я отказала ему.

Я тоже его любила. Но я не смогла это понять. Не тогда.

— Луиза… — прошептала Елизавета.

— Простите. — тихо сказала она, почти без дыхания. — Я не заслужила быть частью его памяти.

И вышла.

Тихо.

Не хлопнув дверью.

Только оставив в воздухе один длинный шлейф вины и любви.

Глава 15

Раннее утро. Психологический центр. Кабинет №7.

Марк долго стоял у двери, прежде чем постучать. Его рука зависла в воздухе, будто не верила, что он делает это по собственной воле. Но в голове шумело слишком громко. Слишком долго. И теперь — надо было выключить хоть что-то.

Три коротких стука.

Тишина.

Потом — мягкий голос:

— Войдите.

Марк зашёл. Закрыл дверь за собой. В кабинете было тепло. Запах древесины, мела и мятного чая. У окна сидел Кайл — в очках, в светлом свитере, с блокнотом на коленях. Он поднял глаза и замер на секунду.

— Марк? — искренне удивлённо. — Ты пришёл?

— Да, — тихо. — Я… не могу больше.

Кайл мягко указал на кресло напротив.

— Садись.

Марк рассказал всё. Без пауз, без украшений. О Луизе. О своей вине. О ссоре. О письмах. О пустоте.

Он говорил долго.

Кайл только слушал. Не перебивал. Только кивал. Записывал что-то. А в глазах — ни капли осуждения. Только человечность.

Когда Марк закончил — повисла тишина. Такая, от которой звенит в ушах.

Кайл сложил пальцы в замок. Подумал. И тихо произнёс:

— Подросткам… всегда труднее всего говорить о боли. Потому что в этом возрасте человек сам не понимает, что с ним. Внутри всё меняется. Душа, тело, восприятие — и на этом фоне нужно *ещё и быть “сильным”.

Он посмотрел прямо на Марка.

— Я думаю, если бы Феликс был жив, он бы пожалел. Не потому, что не хотел уйти. А потому, что он думал, что выхода нет. А он был. Просто не очевидный. Не быстрый. Но был.

Марк отвернулся. Губы сжались.

— Он пытался справляться, — прошептал он. — Не подавал вида. А потом всё…

— Ты знал, он часто был в наушниках? — спросил Кайл вдруг. — Даже спал с музыкой?

Марк кивнул.

— Постоянно. Он говорил, что не может засыпать без звуков.

Кайл чуть наклонился вперёд.

— Это не просто привычка. Это симптом. Когда человек носит наушники всегда — он убегает. От тишины. От мыслей. От самого себя. Это называется overthinking.

Марк нахмурился.

— Навязчивое мышление. Оно разрушает изнутри, даже если снаружи всё — идеально. У Феликса была семья. Друзья. Любимая девушка.

Но внутри у него шёл другой диалог.

Гораздо темнее. Гораздо громче.

Марк закрыл глаза. Проглотил ком.

— И это… излечимо?

Кайл кивнул.

— Да. Но только если человек решится говорить. Только если он позволит себе быть увиденным. А не прятать боль, прятать сердце.

Он замолчал на мгновение. Потом мягко сказал:

— Марк, тебе нужно отпустить его. И простить. Всех.

Себя. Луизу. Семью. Ты не был обязан спасать. Ты был братом. Этого достаточно. А Луиза… я думаю, она тоже в аду. Просто — в своём. Не обесценивай его.

Марк кивнул, не открывая глаз.

— Ещё. Если получится — позови её ко мне. Я хочу поговорить с ней. Без обвинений. Просто — чтобы услышала себя. Ей это нужно. Точно так же, как и тебе.

Марк поднялся.

— Спасибо, — тихо.

— Ты сделал огромный шаг. Это — начало.

Улица. Мороз. Яркое солнце.

Марк вышел из центра. Шарф чуть сбился, дыхание вырывалось тёплыми клубами пара. Но в голове… было тише.

Впервые.

Как будто кто-то выровнял беспорядок. И теперь — можно было идти.

Он достал телефон. Посмотрел на экран.

Потом — убрал в карман.

И пошёл.

К дому Луизы.

Вечер. Дом Луизы. Старая деревянная лестница, облупленная краска на перилах. Холодный воздух.

Она сидела на крыльце, закутавшись в старую серую куртку. Сигарета — в пальцах, с коротким пеплом, который не стряхивала. Дым поднимался в небо, растворяясь в темноте, будто молчаливый крик, который никто не слышал, кроме неё.

Марк подошёл тихо. Настолько, что она не сразу заметила. Только когда услышала хруст снега — чуть повернула голову.

В её взгляде не было вражды. Только усталость и немой вопрос: зачем ты здесь?

Он молча достал из кармана сигарету, сел рядом.

Чиркнул зажигалкой. Затянулся.

— Ты плохо на меня влияешь, — сказал он, сдержанно усмехнувшись. — Я раньше почти не курил. А теперь — как будто это часть утреннего ритуала.

Она слабо улыбнулась. Без зубов. Просто уголком губ.

— Ты сам ко мне пришёл. Я не заставляла.

— Всё, что со мной происходило последнее время, я тоже вроде бы делал сам. Но теперь думаю — может, надо было раньше просто говорить.

Молчание. Она докуривала сигарету, глядя куда-то вперёд. Он — на её профиль.

— Я был несправедлив, — сказал он тихо. — Говорил вещи, которых ты не заслуживала.

Пауза.

— Прости.

Она слабо выдохнула. Уголок сигареты тлел, как сердце, которое ещё теплится, но уже не горит.

— Я тоже была несправедлива, — произнесла она после долгой паузы. — И к тебе. И к нему. И к себе. Но у каждого были свои ножи в спине. Просто мы не знали, что у других они тоже есть.

Марк кивнул. Потом сказал:

— Я был у Кайла.

Она посмотрела на него удивлённо.

— Добровольно?

— Ага. Удивительно, да?

Он усмехнулся. Потом выдохнул дым.

— Знаешь, что он сказал?

— Что?

— Что, может, Феликс и хотел остаться. Просто внутри него был голос, который шептал, что он не нужен. И если бы этот голос замолчал — он бы остался. А ещё, что мы, подростки, грёбаные чемпионы по тому, как молчать громче всех на свете.

Луиза кивнула. Тихо. Медленно.

— Он был мне всем. А потом я сама оттолкнула. И теперь... — она осеклась. — Я не знаю, кто я без него.

— А я не знаю, кто я без вины, — ответил Марк. — Но, может, это и есть путь. Сначала признать, что ты потерян. А потом попробовать найти себя. Не в нём. Не в ком-то другом. А в себе.

Они замолчали.

Обе сигареты дотлели. Марк медленно встал. Протянул ей руку.

— Пойдём. К Кайлу. Вместе. Не для допросов. Просто — чтобы сказать вслух, что мы всё ещё живы.

Луиза посмотрела на его руку и взяла её.

Психологический центр. 18:47.

Кайл уже складывал свои бумаги, гасил лампу у окна и натягивал пальто. Весь день был тяжелым — но внутри него было странное предчувствие, что вечер ещё не закончился.

И он оказался прав.

Марк и Луиза появились в дверях кабинета.

Он поднял глаза. Улыбнулся.

— Вот это поворот, — сказал он, снимая пальто обратно. — Ну что ж, раз вы уже здесь — всё остальное подождёт.

Он открыл дверь шире.

— Заходите.

Когда они сели, Кайл мягко произнёс:

— Марк, ты не против, если я сначала поговорю с Луизой наедине?

Марк кивнул. Встал, вышел и тихо прикрыл за собой дверь.

*Кабинет. Тишина. Тёплый свет настольной лампы.

Кайл сел напротив. Взглянул на Луизу — не оценивая, а просто как человек, у которого внутри всегда есть место ещё для одной боли.

— Расскажи, Луиза. Что ты любишь?

Не “кого”. Не “чем занимаешься”. А — что даёт тебе... удовольствие?

Луиза задумалась. В её взгляде проскользнула неуверенность, но потом она тихо сказала:

— Природу.

Лес.

Когда всё живёт по своим законам. Тишина, мох, солнечные блики на коре. Покой.

У меня даже комната — как маленький лес. Я расставила везде деревянные фигурки, гирлянды, зелёные занавески.

Это мой уголок. Там дышится.

Кайл улыбнулся. Тепло.

— А как ты думаешь... почему даже в лесу деревья иногда вянут?

Луиза замолчала. В её глазах промелькнуло что-то очень старое. Тяжёлое.

— Потому что…

Потому что если слишком долго *рубить по корням*, даже самое сильное дерево начинает гнить.

— Кто их рубил?

Она слабо усмехнулась. Печально.

— Родители.

Кайл слегка кивнул. Ждал, не торопя.

Луиза чуть подалась вперёд. Говорила тише, будто боялась, что кто-то услышит.

— Отец всегда пил. Изменял. Возвращался домой с запахом других женщин. Иногда бил. Громко. Иногда — тише. А мама сначала молчала. А потом начала пить с ним. И… она стала такой же.

— Тебе было страшно?

— Мне было одиноко.

Мне казалось, что я живу в доме, где я — ошибка. Меня вроде бы не выгоняли, но и не замечали.

Они — рядом. Но будто пустые. Я росла рядом с телами, не с людьми.

Она опустила взгляд.

— У меня были родители. Но одновременно — их никогда не было.

В комнате повисла звенящая тишина. Кайл не писал. Не кивал. Просто — был.

Потом мягко спросил:

— А кто, по-твоему, мог бы снова заставить этот лес зацвести?

Луиза чуть улыбнулась.

— Феликс.

Он бы точно посадил ромашки. По одной, на каждую сломанную ветку.

Он умел лечить. Не словами. Просто... быть рядом.

А я...

Я сама растоптала всё это. Уничтожила.

И ушла.

Кайл вздохнул. Подался вперёд, глядя прямо в неё.

— Луиза.

Ты была девочкой, которую никто не учил, как любить. Как защищаться. Как говорить “мне плохо”.

Ты выросла в хаосе. В огне. И даже не поняла, что обожглась.

Он говорил не торопясь. Спокойно. Тепло.

— И вот в этом огне появился Феликс. Человек, который тоже горел.

Вы нашли друг друга — не как лекарство, а как две искры.

Но ни одна искра не виновата, что не стала домом.

Она посмотрела на него. Губы дрожали.

Слёзы подступили, но она сдержалась.

— Ты не виновата.

Ты не убийца.

Ты — выжившая.

И ты имеешь право на то, чтобы однажды снова расцвести.

Луиза закрыла глаза.

— Снова цвести... – тихо произнесла она.

И в этой тишине впервые за долгое время почувствовала, что вынуждена изменить себя и свои мысли, ведь долго она протянет только в том случае, если не будет бояться следующих испытаний. Нужно только выйти из паузы страданий.

Глава 16

Поздний вечер. Улицы Аляски.

Кайл вышел из центра, запах горячего чая и тёплого света растворился за его спиной. На улице — мороз щипал щеки, стекло очков мгновенно покрылось пеленой. Он остановился на ступеньке, стянул перчатки, вдохнул воздух.

Здесь — особая зима.

Снег лежал не как пыль, а как ткань. Плотная, мягкая, укутывающая улицы, крыши, дорожные указатели. Лёгкий ветер поднимал с обочин крошечные смерчи — кружили, как детские воспоминания, то игриво, то тревожно. Свет от редких фонарей ложился жёлтыми пятнами на ледяные тропинки.

Дома по обе стороны улицы — деревянные, с подрезанными козырьками, украшенные гирляндами, как будто у каждого есть душа. Кайл шагал медленно, не торопясь. Шарф стянут к горлу, руки в карманах.

Внутри его сопровождала мысль, которую он не мог выбросить уже много дней.

“Виновен ли самоубийца в своей смерти?”

Сложный, страшный вопрос. Один из тех, на которые, казалось бы, должен знать ответ именно он — психолог.

Да, — шепчет одна часть его сознания.

Он сделал это сам. Он выбрал. Он ушёл.

Но...

С другой стороны — выбор ли это? Или результат череды “невидимых ран”, которые никто не перевязал?

“Можно ли винить человека, если он утонул не потому, что прыгнул, а потому, что никто не научил его плавать?”

Кайл вздохнул. На секунду остановился у сквера, где детские качели обледенели, будто замёрзшие во времени.

Феликс.

Не “немой”.

Нуждающийся.

И не потому, что не хотел. А потому, что не умел.

Подростковый возраст — как буря.

То ты летишь вверх на тёплом ветре мечты, то падаешь в пропасть без причины.

Тело меняется. Мозг кипит. Эмоции — как непрошенные гости, приходят без предупреждения.

Это самое тихое поле битвы.

Где каждый день — или победа, или потеря.

И вот почему разговаривать — не просто важно. Это, возможно, единственное, что может удержать.

Он снова пошёл дальше, поворачивая к своему дому.

Разговаривать.

Слышать.

Быть рядом.

Не лечить, не исправлять, а просто — быть.

Потому что, возможно, если бы кто-то в нужный момент просто остался рядом и молчал, но — присутствовал,

Феликс бы всё ещё жил.

Глава 17

Марк сидел в своей комнате. Пустой экран ноутбука отражал его лицо — чужое, незнакомое, будто не его вовсе. Словно маска, застывшая от усталости. Внутри — затишье, но не то, что успокаивает. А то, что пугает своей мёртвой тишиной.

Всё, что окружало его, казалось бессмысленным. Эти тетради, листки, каракули, дневники. Следы попыток понять. Следы, которые он собирал, как осколки разбитого зеркала. Он сидел в окружении своей личной археологии, и каждый артефакт был раной.

Вдруг он вспомнил слова Кайла:

*— Ты не обязaн нести это всё вечно. Иногда, чтобы отпустить — надо просто сложить и отдать.

Марк медленно поднялся. Его пальцы были холодными, но уверенными. Он начал собирать бумажки с пола. Одна за другой. Некоторые были исписаны от руки, другие — вырваны из блокнотов. Он не читал. Просто брал и складывал. Словно что-то внутри уже знало: всё сказано.

Когда всё было собрано, он положил записи, черновики, дневники и тетради в чёрный рюкзак. Тот самый, в котором Феликс носил учебники. Марк застегнул его медленно, как будто это был гроб.

Он встал и пошёл по коридору. Сердце билось медленно, но ровно. Не было паники, не было слёз. Было — знание.

Он открыл дверь в комнату Феликса. Тишина встретила его, как старый друг. Свет луны пробивался сквозь жалюзи и ложился на кровать. Марк прошёл мимо неё, открыл шкаф, чуть поскрипывающий, как будто сам хотел сказать: «Ты уверен?»

Он положил рюкзак на нижнюю полку. Закрыл шкаф.

Постоял. Сделал шаг назад. Посмотрел на дверь.

А потом, не глядя, прошептал:

— Это все мои старания… после твоей смерти, Феликс. Пусть это останется с тобой. Как знак, что я всегда буду стараться и любить тебя. Даже если ты больше не смотришь на меня с этой кровати. Даже если больше не пишешь в свой дневник. Даже если я тебя уже не слышу.

Он закрыл дверь.

Всё, что напоминало о Феликсе, теперь покоилось рядом с ним.

И Марк почувствовал странную вещь:

не боль.

а вакуум,

в котором могло родиться что-то новое.

Глава 18

Наступило время затишья. Марк больше не вел расследование, хотя все еще не смог прийти к логическому завершению. Внутренний хаос, который бушевал в нем с того дня, когда умер Феликс, не давал покоя. Этот период, как ни странно, был не таким мучительным, как первые недели, но и не давал чувства облегчения. Он все еще не знал, что искал в этих бумагах и старых записях, а также в воспоминаниях о брате. Он чувствовал себя как застрявший в паутине, в которой каждый вопрос создавал новые, а ответы были словно ускользающие тени, исчезающие при попытке их поймать.

Луиза перестала ему писать. Ее исчезновение из жизни Марка стало не менее мучительным, чем сама утрата Феликса. Он пытался не думать об этом, но каждый день, каждый вечер возвращал его в мысли о ней. Но, несмотря на все усилия, ему было легче не знать, где она, чем с каждой новой встречей и словом чувствовать, как его сердце еще больше погружается в неопределенность. Его душа не выдерживала больше этих эмоций, и он чувствовал, что, возможно, нужно было бы уехать. Флорида. Новый старт. Джеффри давно говорил, что у него там все будет по-другому, что можно забыть все, но Марк все равно не мог принять окончательное решение. Он пытался, но каждый раз, думая о Луизе, его сердце наполнялось беспокойством. Оставить ее — значит навсегда исчезнуть из этой части своей жизни, и это было мучительным выбором.

Джеффри иногда приходил к нему домой, чтобы поддержать. Он всегда пытался утешить Марка, заставить его немного отдохнуть от раздумий, помочь отвлечься, но сам Марк чувствовал, что его друг больше всего нуждается в нем. Джеффри стал последней ниточкой, которая связывала Марка с внешним миром. Но даже его добрые намерения не могли по-настоящему вытащить Марка из того состояния, в котором он оказался. Боль утраты, боль от неопределенности будущего, боль от вопросов, на которые не было ответов, оставались его спутниками. Это было темное время, где светлые моменты были редкостью.

Проходили дни, зима медленно уступала место весне. Но весна на Аляске была особенной, не такой яркой, как в других местах. На улицах Джуно все еще оставался лед, а воздух казался холодным и влажным, как в переходный период, когда зима не хочет уходить, а весна не может войти. Так же и Марк: его мысли оставались застрявшими в том месте, где сойдутся прошлое и будущее, а впереди было только пустое пространство, в котором не было уверенности.

Он просыпался, смотрел на снег за окном и чувствовал, как время продолжает двигаться, но не позволяет ему выбраться из этого состояния. Он не был в депрессии, нет, но и не был счастлив. Он застыл между двумя состояниями, между желанием найти ответы и желанием забыть обо всем. Он не знал, что выбрать — остаться и искать, копаться в прошлом, может быть, это принесет ему умиротворение, или сделать шаг в новую жизнь, избавиться от всех вопросов, которые терзали его. Что будет лучше: продолжать жить с этими неотвеченными вопросами или оставить их позади и начать все заново, но с пустым сердцем и без всяких ожиданий?

Весной в Джуно погода не менялась так быстро, как в других местах. Но в воздухе все же чувствовался запах приближающихся дождей, а солнце, хоть и не часто, но все же заглядывало сквозь облака, осветляя улицы города и заставляя людей чувствовать, что перемены на самом деле есть, что жизнь продолжается. Но что из этого Марк мог бы почувствовать? Что-то менялось внутри него. Он не знал, что это, но ощущал, как его душа начинает просыпаться, как будто он может позволить себе что-то новое.

Однажды вечером, после долгих раздумий и поисков в записях Феликса, Марк зашел в комнату к Софии. Он часто заглядывал к ней, но в тот момент что-то побудило его сделать это. Она сидела за столом, рисуя что-то на листе бумаги. Он подошел поближе и замер, увидев рисунок, который, казалось, пробил его до самой глубины. На листе была изображена белая ромашка, которая истекала кровью, а вокруг нее падали бело-красные пилюли. В груди Марк почувствовал резкую боль.

— София, что это? — спросил он, еле сдерживая себя.

София не ответила сразу. Она просто посмотрела на него своими детскими глазами, полными тени, и едва заметно провела пальцем по его щеке, стирая слезу, которая скатилась по его лицу.

— Это просто рисунок. Постер на стену, в память о Феликсе, — тихо ответила она, не отрывая взгляда от бумаги.

Марк присел перед ней на корточки, его сердце сжалось. Он снова взглянул на рисунок, пытаясь понять, что за символы скрываются в нем, что они значат. Бело-красные таблетки. Он увидел их раньше. Та же упаковка. Та же форма.

— Почему именно эти воспоминания? — спросил он, его голос звучал пронзительно, как будто слова были тяжело выдавлены.

София молча провела пальцем по его щеке, стирая слезу, и все еще ничего не ответила. Она просто смотрела на него, и в ее глазах была какая-то далекая пустота, которая казалась слишком глубокой для ребенка. Марк еще раз взглянул на рисунок. Он снова увидел их — бело-красные таблетки. Они были такими же, как те, которые он видел у Луизы в первый день их встречи.

Марк быстро встал и, не сказав ни слова, поспешил к двери. Он накинул куртку, вышел на улицу и направился к дому Луизы, его мысли бешено мчались, как и всегда.

Ночь в Джуно была удивительно спокойной, почти мистической. Улицы, покрытые остатками снега, словно замерли в тишине, не нарушаемой ни звуками машин, ни человеческими шагами. Легкий ветерок едва ли шелестел листьями деревьев, но даже его присутствие казалось каким-то успокаивающим, как если бы сама природа могла, наконец, выдохнуть после долгой зимы. Луна, яркая и почти ослепительная, висела в небе, как серебряная чаша, переливаясь светом, который падал на землю и заставлял снег сиять, как разбившиеся осколки зеркала. В этот момент казалось, что природа — со своими бесконечными законами, течением времени и цикличностью — просто живет своей жизнью, не обращая внимания на человеческие переживания и боли.

Марк шел по пустынной улице, поглощенный своими мыслями, которые в этот вечер казались еще более тяжёлыми и болезненными, чем обычно. Его душа сжималась от боли. Но как странно, все его внутренние терзания на фоне этой ночной тишины и красоты природы становились такими ничтожными, даже жалкими. Он чувствовал, как пространство вокруг него спокойно дышит, будто сама земля живет и движется в своем ритме, не спрашивая у него разрешения. Легкий мороз, ночной воздух, деревья, которые ненавязчиво покачивались от ветра, — все это было сильнее, чем любые человеческие чувства, любая боль.

Марк чувствовал, как его душа борется с этим осознанием. Он не знал, что должно быть важнее — эта боль, которая сжимала его сердце, или признание того, что природа, эта непостижимая сила, гораздо могущественнее его маленькой жизни и его переживаний. Временами ему казалось, что он просто песчинка на фоне всего этого величия, и что его проблемы, хотя и важны для него самого, ничтожны перед этим безбрежным миром, который не знает боли. Он подумал, что, возможно, было бы проще просто раствориться в этом, стать частью того мира, который живет по своим законам, и оставить все свои терзания в прошлом.

Но в этот момент его мысли снова вернулись к тем событиям, которые измучили его душу, к последнему дню Феликса. Он не мог забыть того дня, когда вернулся домой и увидел скорую помощь у их дома. Все произошло так внезапно, что даже сейчас он не мог точно понять, как именно он оказался в этом кошмаре. Дом был полон людей, в коридоре стояли врачи, и среди них его мать — кричащая в панике, пытаясь что-то сделать, но совершенно потерянная. Отец, стоящий рядом, с пустым взглядом, словно в шоке, а София — маленькая, с мишкой в руках, стояла в уголке, не понимая, что происходит. Она застыла, ее глаза были широко открыты, но они не видели ничего, кроме пустоты.

Марк, чувствуя, как его сердце бьется с бешеной скоростью, прошел в коридор, а затем в комнату, где лежал его брат. Феликс был уже мертв, и его тело выглядело безжизненно. Он был не таким, каким Марк знал его раньше. Его лицо было чуждым, как будто он был уже не братом, а какой-то тенью, ушедшей из этого мира. Вокруг него на полу валялись таблетки — белые и красные, с краями, которые были так знакомы Марку. Вся комната наполнилась химическим запахом, таким резким и холодным, что Марк едва мог дышать. И в этом мраке, на полу, лежала маленькая ромашка, будто случайно уронил кто-то. Лепесток был оборван, как умирающий цветок, чья жизнь уже иссякла.

Марк стоял там, глядя на эту сцену, и не мог поверить, что это произошло с его братом. Он не мог понять, как все так быстро изменилось, как они все потеряли Феликса. Это было как кошмар, из которого не было выхода. Он чувствовал, как уходит вся энергия, как душа уходит в пустоту. Он не знал, как помочь, как вообще реагировать на это. Его брат больше не был тем, с кем он мог поделиться радостью или болью. Он был мертв, и вокруг него лежали эти таблетки — все, что осталось от его мучений.

Когда Марк вышел из дома, его шаги казались безмолвными, как и вся окружающая природа. Он шел, не зная, куда именно, но интуитивно направлялся туда, где, возможно, найдется хоть какой-то ответ, хоть что-то, что могло бы помочь ему понять, что произошло. И вот, спустя какое-то время, он оказался у дома Луизы. Ее дом был тихим, как и все вокруг, но в нем было что-то, что заставляло его почувствовать себя живым, хоть и израненным.

Марк постучал в дверь. Она открыла, и на мгновение между ними возникло напряжение. Луиза, казалось, пыталась скрыть что-то, что она знала. Ее взгляд был настороженным, она не ожидала его визита. Но Марк не мог больше молчать, не мог больше прятаться от правды.

— Ты что-то скрываешь, Луиза, — сказал он, пытаясь сдержать ярость, которая накапливалась в нем. — Ты ведь знаешь, что произошло с Феликсом. Ты знаешь, почему это случилось!

Луиза сделала шаг назад, ее лицо сразу стало жестким, она пыталась увернуться от его слов, но она не могла этого сделать.

— Ты что, с ума сошел? Я ничего не знаю, Марк, что ты от меня хочешь?

Но он уже не мог сдерживаться. Его гнев и боль прорвались наружу.

— Ты отдала ему таблетки, чтобы он больше не доставал тебя своими вопросами, чтобы ты могла спокойно жить, не испытывая вины! Ты не могла выдержать его, не могла выдержать его!

Ее лицо побледнело. Она сделала шаг назад, словно пытаясь закрыться от его слов. Но потом, в порыве эмоций, она ответила:

— Да! Я отдала ему эти таблетки, чтобы он не мучил меня своими вопросами, чтобы он не заставлял меня чувствовать себя виноватой за то, что я не могу ему помочь! Я не могла больше, Марк. Я не могла!

Марк стоял, ошеломленный, его сердце сжалось, но он не мог поверить в то, что только что услышал. Он пытался найти слова, чтобы ответить, но все чувства, которые бушевали в нем, слились в одну большую бездну.

— Ты… ты меня использовала, — сказал он, не в силах сдержать слезы. — Ты дала ему эти таблетки, потому что не могла справиться с собственным ужасом, с тем, что происходило. И теперь ты хочешь, чтобы я был тем, кто тебя спасет. Но я не могу, Луиза. Я не могу.

Он молча развернулся и ушел, не оглядываясь. Его мысли были хаотичными, как никогда, но он знал одно — он больше не мог быть частью этого мира, этого кошмара.

Луиза стояла перед ним, как застывшая фигура, её дыхание становилось всё более прерывистым, тяжёлым. Каждое слово, которое Марк говорил, будто проникало в самую душу, терзая её изнутри. Слова, которые она столько раз пыталась скрыть, теперь выплыли наружу, и она не могла остановить этот поток. Её сердце билось как бешеное, как будто оно вот-вот вырвется из груди, а грудь сжималась от тяжести, словно что-то невидимое накатывало волнами, заставляя её терять контроль над собой.

Когда он произнес последние слова, ей стало так трудно дышать, что перед глазами поплыли тёмные пятна. Луиза едва не упала. Её руки дрожали, а ноги стали как ватные. Она подняла руку к лбу, почувствовав, как он горит, как будто вся её кожа вдруг стала слишком чувствительной к этому внутреннему перегреву. Голова словно начала кружиться, и она в последний момент сдержала себя, чтобы не потерять сознание. Тело будто само отказалось служить ей, и она, держась за стену, медленно прошла на кухню, чувствуя, как каждое движение дается ей с трудом, как будто земля под ногами качалась.

Она зашла в кухню и оперлась на стол, ощущая, как холодный воздух из окна ударяет в лицо, но это не помогало. Её руки были ледяными, а сердце, казалось, вот-вот выскочит. Она потянулась к стакану с водой, но даже этот простой жест был наполнен какой-то тяжестью. Вода казалась безвкусной, она почти не чувствовала её на языке. Луиза с трудом выпила несколько глотков, но облегчения не наступило. Её тело продолжало бороться с невидимым напряжением, и мысли будто стали слишком медленными, растянутыми в пространстве, без четкой цели.

Словно в каком-то трансе она подошла к своему телефону и, держа его в дрожащей руке, открыла чат с Марком. Она смотрела на его имя, которое все еще было записано как “Райан”, и в её голове возникла путаница. Она чувствовала боль от того, что сказала, от того, как всё было перевернуто. Она не могла больше держать это в себе. Она закрыла глаза, пытаясь собраться, и написала ему, не думая, не фильтруя слова. Не заботясь о последствиях.

"Не я пришла к тебе, все было наоборот. Не я использовала тебя, а совсем наоборот."

Её пальцы тяжело касались экрана, и каждое слово отзывалось эхом внутри неё. Она понимала, что теперь ничто не сможет остановить ту пустоту, которая будет преследовать её, даже если это сообщение останется без ответа. Она думала, что, может, даже это письмо — последний шанс, последняя попытка вырваться из собственных оков. Но чем больше она писала, тем больше чувствовала, как всё становится невозможным. В этом сообщении не было победы, не было облегчения. Это было только продолжение того пути, который она сама выбрала.

Стиснув зубы, Луиза положила телефон на стол и почувствовала, как тяжело ей становится дышать. Она села на стул, поднесла руки к лицу и закрыла глаза. Всё казалось мракочащим, как если бы она закрыла глаза на всю свою жизнь, и в этот момент единственным её ответом был этот пустой, угнетающий воздух, и тяжесть в груди, которую она больше не могла ни объяснить, ни вынести.

Марк шел по ночной улице, в голове все крутились ее слова, но вокруг было лишь спокойствие, будто природа, как всегда, не замечала всего того, что творилось в человеческих душах. Луна все так же ярко светила, а деревья, тихо покачиваясь, казались такими же вечными и неподвластными времени, как сама жизнь, которая продолжалась, несмотря на все страдания и потери.

Глава 21

Луиза сидела за столом, её взгляд был устремлен в пустоту, но не на тот мир, что окружал её, а на внутреннюю пустоту, которая заполнила её. Её пальцы всё ещё ощущали холод от экрана телефона, но внутренний холод был намного сильнее. Она не могла поверить, что всё это действительно происходит. Она всё время пыталась скрыться, спрятаться в какой-то защитной оболочке, но в конце концов, всё вырвалось наружу. Теперь оставался только вопрос: как ей жить дальше с этим чувством, которое стало её самым ярким спутником?

Тишина в квартире, как и на улице, казалась тягучей. Она могла бы почувствовать это всё, если бы её мысли не были настолько хаотичными. Луиза отпустила телефон, и он с глухим звуком упал на стол. Она не могла решить, что делать дальше. С каждым мгновением в её голове возникали вопросы, но она уже не была уверена, что хочет на них получать ответы. Она устала. Устала от скрытых правд, от своих собственных внутренних войн, которые давно стали частью её жизни.

Она взглянула на окно. Луна по-прежнему ярко светила, как и в тот момент, когда Марк пришёл к ней. Этот свет был настолько живым и ощутимым, что, казалось, весь мир был под его властью. Улицы всё ещё были пустыми, но они не казались такими холодными, как до этого. Даже на фоне того, что происходило в её жизни, этот лунный свет был чем-то спокойным и вечным. Вспомнились её детские мечты — о том, как она всегда любила смотреть на луну и представлять, что она невидимая ниточка, связывающая её с чем-то важным. Но с возрастом эти мечты стали тускнеть. С возрастом она поняла, что сама должна быть своим путеводным светом, а не ждать его извне.

Луиза снова встала с места. Она прошла к окну, отодвинула занавеску и посмотрела на ночное небо. Луна в тот момент казалась такой большой, почти близкой. Она протянула руку, как если бы могла дотронуться до неё. Это ощущение было странным и пугающим одновременно — как будто сама природа молчаливо наблюдала за ней, за её состоянием, за тем, что она сделала. Как-то совсем неестественно Луиза ощущала, как в её груди накапливается тяжесть. Не только от того, что она сказала Марку, но и от того, что эти слова не были случайными. Она делала это, потому что так чувствовала, потому что ей не хватало сил быть рядом с ним и со всеми этими невыносимыми мыслями.

Вдруг её телефон снова вибрировал на столе. Луиза вздрогнула, её сердце пропустило удар. Она не хотела смотреть, не хотела снова переживать эту боль. Но всё-таки подошла к столу и взяла его в руку. Это был ответ от Марка.

"Не знаю, как ты могла так поступить. Ты даже не осознаешь, что ты наделала. Это не ты использовала меня. Это я сам позволил себе поверить, что ты нужна мне. Я думал, что ты поможешь мне найти ответы. Теперь я понимаю, как я ошибался. Ты сама не знаешь, чего хочешь. Справляйся сама."

Тот момент, когда она прочитала его сообщение, стал для неё поворотным. Эти слова были, как гвозди в гробе её надежд. Луиза почувствовала, как её грудь снова сжалась, как в руках замерли пальцы, а вокруг стало очень тихо. Она оставила телефон на столе и вернулась к окну, снова устремив взгляд в ночное небо.

Но тут же вспомнила, как она сидела в своей комнате, когда Феликс впервые зашел к ней. Вспомнила его взгляд, который был настолько ищущим, настолько полным боли. Он был таким живым, таким искренним, и, может быть, потому, что она не могла пережить эту искренность, она решила сделать то, что сделала. Она не могла вынести, что он, наверное, видел в ней что-то большее, чем она могла дать. Всё это было так сложно, так много всего невысказанного.

Луиза прошлась по комнате, остановилась у зеркала и внимательно посмотрела на себя. Она не могла понять, кто теперь стоит перед ней. Она не могла понять, кем она стала за эти последние месяцы, годы. Кто она? Человек, который прячет свои чувства, чтобы не испытывать боли, или тот, кто просто решает оставить всё позади, забыть обо всем?

Тишина в комнате снова стала непробиваемой. Но теперь эта тишина была чем-то другим. Она уже не была уютной и успокаивающей, как раньше. Она стала удушающей, заполняющей всё пространство вокруг неё. Луиза снова ощутила, как её душа разрывается на части. И в этот момент ей было больно даже дышать.

Она пошла к столу, взяла чашку с остывшим чаем и посмотрела на пустое сообщение от Марка. Но вместо того чтобы ответить, она просто сидела и чувствовала, как её мир распадается. Она сделала шаг назад, и в этот момент ей вдруг пришло осознание, что она, наверное, больше не вернется к этому. Этот момент был окончательным. Она не могла изменить свою жизнь, не могла изменить свою реакцию на происходящее. Всё, что она делала — это цеплялась за остатки чего-то, что когда-то было, но теперь исчезло.

С каждым новым днем Луиза теряла ту уверенность, которая когда-то помогала ей идти по жизни. Теперь ей оставалась лишь её собственная борьба с тем, что было сделано, с тем, что разрушило её отношения с Марком. Но как бы она ни пыталась уйти от этой боли, она все равно оставалась здесь, в этом пространстве, где её мысли всё равно не прекращались. Луиза чувствовала, что теперь её жизнь — это лабиринт, из которого нет выхода.

Тишина снова поглотила её. Но в этот момент ей стало ясно, что она больше не может продолжать искать ответы в этом мире. Ответы не лежат в словах.

Глава 20

Прошла неделя, и состояние Марка продолжало ухудшаться. Он едва вставал с кровати, его тело было обвито в тугой кокон из безразличия и апатии. Он почти не ел, не выходил из комнаты, поглощённый собственными мыслями, которые становились всё более тяжёлыми и давящими. На первый взгляд, всё могло показаться обычной усталостью, но Марк знал: это не просто усталость. Это было что-то гораздо более глубокое — внутренний кризис, который проникал во все уголки его жизни.

Он пытался зарыться в музыке, закрывая глаза и надеясь, что музыка сможет избавить его от мыслей. Но даже музыка уже не была тем местом спасения, что раньше. Он лежал в темной комнате с наушниками в ушах, погружённый в свои терзания, и не знал, что делать с собой. Всё вокруг, включая его собственное тело, казалось чужим и отдалённым. Даже сообщения, которые он получал от друзей, Джеффри и родителей, вызывали лишь раздражение и бессильное желание закрыться в своём мире.

С каждым днём его тело всё больше сдавалось. Он всё реже отвечал на сообщения, а когда отвечал, то это были короткие фразы, лишённые всякого содержания. Джеффри, единственный, кто всё ещё пытался протянуть ему руку, приходил к нему каждый день, но Марк был не в силах поддерживать разговоры. Даже его лучший друг теперь казался каким-то раздражающим напоминанием о внешнем мире, который продолжал двигаться вперёд, несмотря на его собственную остановку.

Однажды, когда Марк снова лежал в постели, закрыв глаза, он услышал, как открылась дверь. Звук был обычным, но что-то в этом визите заставило его сердце ускоренно забиться. Это был Джеффри. Он вошёл в комнату, усмехнувшись, и сразу заметил, что Марк лежит, поглощённый своими мыслями, не обращая внимания на окружающий мир.

Джеффри закатил глаза и подошёл ближе к кровати. Он не мог больше терпеть это молчание и отсутствие реакции со стороны Марка. Не сказав ни слова, он подошёл, нагнулся и с шутливым, но решительным жестом спихнул Марка с кровати. Марк не успел даже понять, что происходит, как оказался на полу, с болью шипя в ответ на неожиданную грубость.

— О, ты что, с ума сошел? — Марк болезненно прошептал, пытаясь подняться, и недовольно посмотрел на Джеффри.

— Да не переживай, я просто решил, что ты давно не лежал на полу, — Джеффри усмехнулся, не скрывая сарказма. Он был настолько привычен к таким ситуациям, что просто не мог пройти мимо. — Ты что, совсем из этой жизни вывалился? Идиот. Просыпайся, хватит валяться!

Марк вздохнул и стал медленно подниматься. Его взгляд был усталым, и глаза, как всегда, были тусклыми, без прежнего огня. Он даже не пытался на него злиться, понимая, что Джеффри не сделает ничего плохого. Но ему было тяжело отвечать на такие шутки. Ему хотелось просто вернуться в свою оболочку, где ничего не происходило.

— Всё нормально, просто приболел, — пробормотал Марк, ощущая, как его голос был глухим и лишённым всякой энергии. Он не хотел углубляться в свои чувства, не хотел раскрывать, что на самом деле происходит в его душе.

Джеффри продолжал смотреть на него, не веря ни единому слову. Он знал Марка слишком хорошо, чтобы верить в такие оправдания. Он шагнул ближе и присел на краешек кровати.

— Слушай, ты мне говоришь «приболел», а я вижу перед собой человека, который давно в таком состоянии, что ни с кем не общается, не ест и вообще в этой комнате как-то слишком часто проводит время, — Джеффри с сарказмом посмотрел на Марка. — Да ты не болен, ты просто сам себя замкнул. И на этом всё!

Марк опустил голову. Всё, что мог сделать в этот момент — это молча выслушать его. Даже отвечать не было сил.

— Ну и что ты собираешься делать с этим? — продолжал Джеффри. — Так и лежать до конца жизни, или всё-таки встать?

Марк не ответил. Он продолжал лежать, пытаясь избавиться от чувства безысходности, которое сдавливало его грудь. Он не знал, что делать, не знал, куда двигаться. В какой-то момент тишина стала невыносимой, и Марк встал, чтобы наконец что-то сказать.

— Слушай, мне правда всё равно, что ты обо мне думаешь, — сказал он, чувствуя, как тяжело даются эти слова. — Я просто… я не знаю, что мне делать.

— Ну так вот, я тебе скажу, что ты будешь делать, — Джеффри встал и подошёл к шкафу. — Завтра я уезжаю во Флориду. Но ты поедешь со мной. — Его голос стал решительным. — Ты не останешься тут тухнуть и терять свою жизнь, как последний овощ.

Марк с удивлением посмотрел на него. Он не ожидал такого поворота, но в голове моментально закрутились мысли. Он почувствовал, как его внутреннее сопротивление начинает слабеть, несмотря на всю нелепость предложения.

— Ты что, серьезно? — Марк выдавил эти слова, не в силах скрыть недоумение. — Ты что, думаешь, я поеду с тобой? Ты же даже не знаешь, что там меня ждёт. Я не хочу...

Но Джеффри не дал ему закончить.

— Ты поедешь, и точка. Я не оставлю тебя здесь одного. Хватит валяться в своей тени, мы едем в Флориду, и всё! Не думай, что я тебя отпущу. Ты сам же подумывал о том, чтобы уехать, не так ли? Или ты будешь сидеть тут, в своей комнате, и жалеть себя до конца дней? Не выйдет!

Марк молчал, но его сомнения начали таять. В глубине души он знал, что это именно то, что ему нужно. Уехать, оставить всё позади, начать что-то новое. Он думал об этом уже не раз, и теперь не мог придумать оправдание, чтобы остаться.

Джеффри тем временем продолжал свои действия. Он открыл шкаф Марка и начал суетливо складывать туда вещи.

— Эй, стой! — Марк снова встал, но это было больше по инерции, потому что мысль о том, что он уедет с Джеффри, уже начала укореняться в его голове. — Что ты делаешь? Это же абсурд!

— Абсурд? — Джеффри не останавливался. — Да не фигня это, а нормальная идея. Тебе не хватает мужества, чтобы сделать шаг? Ну, я тебе помогу.

Марк стоял и наблюдал, как Джеффри быстро укладывает вещи в сумку. Его сердце колотилось, но вдруг в нем проснулась какая-то живая искорка надежды. Джеффри был прав — ему не хватало силы воли, чтобы пойти этим путём, но друг был рядом и тянул его за собою.

— Ладно, ладно, — Марк наконец сдался, хотя его голос был немного раздражённым. — Ты меня бесишь, знаешь? Но... ладно, поехали. Ты прав.

Джеффри выпрямился и взглянул на него с широкой улыбкой.

— Вот так-то лучше, — сказал он, похлопав Марка по плечу. — И не говори мне, что не рад. Я тебя спасу!

Марк, подходя к нему, толкнул его в плечо.

— Убирайся с моих вещей, я сам всё соберу. Ты реально меня бесишь, — произнес он с лёгкой улыбкой, несмотря на свою усталость.

Джеффри саркастично улыбнулся в ответ.

— Ну да, конечно. Как всегда, сам можешь, да? Счастья тебе, старик.

И, не сказав больше ни слова, они оба начали готовиться к поездке, чувствуя, как внутри них постепенно появляется некая уверенность в том, что они сделали правильный шаг, несмотря на все сомнения.

Глава 21

Это было лето — настоящее, бесконечное, теплое и полное смеха. Не такое теплое, как в других штатах, но этого вполне хватало для счастья троих мальчишек. Время, когда вечер наступал медленно, а дни казались растянутыми, как если бы мир решил приостановить своё движение только ради того, чтобы дети могли ещё немного поиграть, ещё немного побегать босиком по мокрой траве. Марку было тринадцать, максимум четырнадцать. Тогда не было ни сломанных судеб, ни проклятого прошлого, ни боли в груди от утрат — только поле, мяч и нескончаемый смех.

Они бежали с поля домой — Марк, Джеффри и Феликс. У каждого по футболке, прилипшей к спине, и по паре промокших кед, в которых противно хлюпала вода. Дождь начал накрапывать ещё в середине игры, но они продолжили, смеясь и скользя по мокрому газону. Когда хлынул настоящий ливень, они сорвались с места, как по команде.

— Быстрее, дебилы, у меня майка в язык лезет! — кричал Марк, не оборачиваясь, но слыша за спиной топот друзей.

— Я не хочу умирать в этом дожде, как герой футбольного поля! — вторил Феликс, захлебываясь от смеха.

— Стойте! — вдруг, с запозданием, прокричал Джеффри, отставая и тяжело дыша. — Я больше не могу, ноги как пудовые гири!

— Ну конечно, — Марк обернулся через плечо. — Всегда одно и то же! Если бы не ты, мы бы уже дома были!

— Да, спасибо, Джеффри, — с притворным возмущением добавил Феликс. — Благодаря тебе мы мерзнем, как псы, на полпути!

— Ох, идите вы! — буркнул Джеффри, закатив глаза и подбежав к ближайшему дому. — Давайте сюда, под крышу! Я пас!

Мальчики, несмотря на ворчание, последовали за ним. Дом, к которому они подбежали, был старый, с облупившейся краской на стенах и крышей, выступающей вперёд как навес. Под ней, несмотря на стекающую по краям воду, было сухо и неожиданно уютно. Трое промокших мальчишек забились туда, дрожа от холода, но всё равно смеясь.

— Ты, блин, серьёзно? — Марк обернулся к Джеффри, отряхивая мокрые волосы. — Вот из-за таких, как ты, и вымирают цивилизации. Мы могли бы быть уже в сухой одежде и с бутербродом в руках.

— Ага, — подхватил Феликс, прижимая руки к себе. — Ты только посмотри на нас — три эскимоса под крышей, потому что один решил устроить пикник в ливень.

Джеффри состроил обиженную рожу и передразнил:

— "Ой, мы бы уже дома были… ой, бутерброд… ой, цивилизации…" — затем рассмеялся. — Вы как две старые бабки.

Феликс, усмехнувшись, слегка задел Джеффри плечом и отошёл к углу дома. И в этот момент замер.

— Эй… — выдохнул он.

Джеффри обернулся, удивлённый переменой в тоне, и увидел, куда тот смотрит. У тротуара, в нескольких шагах от них, стояла девочка. Маленькая, лет десяти, с длинными, тёмно-русыми волосами, собранными в косу. На ней было клетчатое платье, прижатое к худому телу ветром и дождём, а в руках она держала несколько книг, прижав их к груди. Листы уже распухли от воды, и девочка вся дрожала, но стояла на месте — упрямо, как будто это был её выбор.

— Она замёрзла, — тихо сказал Феликс, не отводя взгляда. — Ей, наверное, холодно. Надо позвать её сюда.

Он сделал шаг вперёд, махнул рукой и громко, но мягко позвал:

— Эй, не бойся. Иди сюда! Тут сухо.

Девочка сначала насторожилась, крепче прижала книги к себе, но Феликс говорил с ней так, как никто из них никогда не говорил с незнакомцами. В его голосе было что-то, что заставляло доверять. И спустя несколько секунд она, робко, неуверенно, направилась к ним. Когда вошла под крышу, дождь стекал по её волосам, с книг капала вода, а платье прилипло к телу.

Они стояли молча. Мальчики смотрели на неё, не зная, что сказать, а она — на них, иногда бросая взгляды и тут же отводя глаза. Марк чувствовал, как будто в их компании появилась некая трещина, через которую врывается что-то новое, незнакомое. Воздух стал другим. Даже дождь казался тише.

Феликс первым нарушил молчание:

— Что ты делаешь под дождем? У тебя же книжки все промокли.

— Здесь проезжает автобус, — тихо ответила она. Голос был тонким, немного хриплым от холода. — Редко, но проезжает. Я ждала его.

— А почему родители тебя не забрали? — спросил Джеффри, всё ещё морщась от промокших штанов.

Девочка слегка прикусила губу, опустила глаза и прошептала:

— У нас… нет машины.

Ответ прозвучал как нечто окончательное. Никто больше не задал ни одного вопроса.

Через несколько минут, из-за поворота, и правда показался автобус. Девочка, как будто освободившись от заклятия, кивнула, пробормотала «спасибо» и побежала к остановке, оставляя за собой след из капель и тихого, почти беззвучного присутствия.

Феликс долго смотрел ей вслед. Потом заметил, как что-то выпало из её книг и осталось лежать на мокрой земле. Он подошёл и поднял: это была простая льняная ленточка, в несколько раз сложенная и аккуратно прошитая желтой ниткой. На ней, кривым, детским швом, было вышито имя:

"Лу"

Он сжал её в пальцах, будто она была чем-то важным, и на мгновение весь мир вокруг замер. Этот момент — среди дождя, сырости, зябкости — остался как нечто хрупкое, чистое и почти волшебное. Он не знал, что тогда именно в этот миг их жизни слегка сдвинулись со своих линий. Что одна девочка в клетчатом платье, один взгляд, один жест — навсегда оставят след.

Глава 22

Флорида встретила их жарой и ослепительным светом, который казался непривычным после серого неба Джуно. Сразу за пределами аэропорта Марк ощутил, как воздух стал гуще, напоен морской солью, горячим асфальтом и чем-то сладким, как будто всё пространство было мармеладной вуалью.

Джеффри, жующий жвачку, закинул сумки в багажник своего видавшего виды седана, открыл дверцу водителя и бросил через плечо:

— Добро пожаловать в мою вонючую империю.

— Уже чувствую, как трон дрожит от благоговения, — усмехнулся Марк, забираясь на пассажирское сиденье.

Они тронулись. Джеффри включил магнитолу — раздался какой-то старый инди-рок, голос с хрипотцой, гитара, похожая на уличный разговор. Он тут же начал подпевать, не особо попадая в ноты, но с таким воодушевлением, что Марк непроизвольно улыбнулся.

— Ну что, — Джеффри посмотрел на него краем глаза. — Добро пожаловать в солнечный край, где каждый второй хочет быть диджеем, а каждый третий — психотерапевтом.

За окном проносились пейзажи, такие яркие и живые, что казались нереальными: пальмы, изгибающиеся к дороге, яркие вывески магазинов, переливающиеся стекла кафе и запах цитрусовых, едва уловимый, но ощутимый в движении воздуха. Машина петляла между кварталами, залитыми светом, и всё вокруг казалось легким, почти невесомым — в странном контрасте с тем, что творилось у Марка внутри.

Но он молчал. Просто смотрел на Джеффри, на его дурацкие попытки подражать вокалу из песни, на его довольную физиономию — и чувствовал… тепло. Что-то по-настоящему человеческое, спокойное. Уютное.

— Вот и всё, — произнёс Джеффри, припарковываясь возле маленького, облезлого, но всё равно симпатичного домика с облупившейся краской и крыльцом, обросшим плющом. — Рай, мать его. Заходи, не стесняйся. У меня тут каждый таракан личность.

Внутри пахло... по-домашнему. Немного пылью, немного кофе, сигаретным дымом, и — почему-то — детским шампунем. На стенах висели постеры старых групп, пластинки, разбросанные на полках, на холодильнике — магниты, в основном с глупыми фразами типа “Don’t die today” или “You’re late anyway”.

Кухня была крошечной: пара кастрюль, плита, которая, судя по слою жира, редко использовалась, и микроволновка, облепленная наклейками с черепами. В углу стоял стол с двумя стульями, один из которых шатается, как и Джеффри, когда выпьет.

— Здесь мы будем умирать от голода, — с гордостью сказал он, проводя Марка внутрь. — А вот тут — святое место.

Он распахнул дверь в свою комнату. Там пахло сигаретами, старой одеждой и чем-то сладким — возможно, аромапалочками, или просто дешёвыми духами, оставшимися от кого-то.

— Прекрасно, да? — продолжал Джеффри. — Вот это — моя кровать. Видишь это пятно? Я однажды пролил вино. Или кетчуп. Возможно, это кровь. История молчит. А это — моя гитара. Играть я не умею, но выгляжу с ней круто.

Марк рассмеялся, впервые за много дней — искренне.

— И ты называешь это экскурсия?

— Только VIP. — Джеффри хлопнул его по плечу. — Ты сегодня будешь спать в гостиной. У меня там отличный диван: он скрипит, как бабка на похоронах, но удобный.

Ночью Марк устроился на диване. Он не включал свет — только лунный отблеск ложился на деревянный пол. Тело наконец позволило расслабиться, и веки тяжело опустились. Но в ту же секунду, как он провалился в сон, его захватила тьма.

Во сне он снова оказался в воде. Черной. Густой, вязкой. Она окутывала ноги, грудь, поднималась к шее. Он пытался дышать, но лёгкие заполнялись тишиной. Перед ним — фигура. Маленькая, тонкая. София. Она стояла в этой воде, по колено, с ромашкой в руке. Цветок был белым, но с алыми кончиками лепестков. Она смотрела прямо на него — пусто, без эмоций.

— Почему ты оставил его? — тихо прошептала она. — Он ждал, а ты молчал.

Марк хотел крикнуть, объяснить, что он не знал, что не понимал… но рот не слушался. Вода уже касалась подбородка. Ромашка упала в воду, медленно тонущая, а София вдруг исчезла, словно её и не было.

Он проснулся с криком.

Вся грудь была мокрая от пота, руки дрожали. Сердце колотилось как сумасшедшее, а в горле стоял солёный ком. Он огляделся. Ночь. Всё на месте. Только дыхание рваное, и внутри — паника. Он сел, провёл руками по лицу и увидел сквозь приоткрытую дверь, как в соседней комнате на кровати спит Джеффри, распластавшись, как будто упал без сил.

Марк долго смотрел на него, а потом прошептал:

— Спасибо… что не дал мне остаться там.

Он лег обратно, не пытаясь уснуть. В ушах звенела тишина, а за окном шелестели пальмы. Всё было так далеко от дома — и, возможно, именно поэтому он чувствовал, что здесь сможет начать заново. Или хотя бы попытаться.

Глава: “Привычка к свету”

Дни во Флориде текли медленно, как будто кто-то растянул их намеренно, давая Марку время на то, чего у него никогда не было — тишину. Без надрыва, без бегства, без истерики. Просто тишина. Но даже она, как он быстро понял, со временем начинала звенеть.

Джеффри с утра собирался в университет. Похмельный, с кофейным пятном на футболке, но с привычной, немного дерзкой ухмылкой на лице. Он будто бы жил на несколько шагов вперёд, даже когда опаздывал. Иногда он приносил еду, или пачку новых сигарет, или — что удивительнее всего — деньги.

— Откуда? — спрашивал Марк вяло, сидя на кухне с чашкой растворимого кофе.

— Я красивый, — с серьёзным видом отвечал Джеффри. — Красивым платят. Особенно в нашем мире.

— Ты же сказал, что больше не берёшься за сомнительные подработки…

— Это не сомнительно. Это… альтернативно честно. — Он подмигивал и исчезал за дверью.

Марк не докапывался. В нем не было сил на расследования. В конце концов, Джеффри, каким бы сумасшедшим ни был, никогда не подвел.

Чтобы не сойти с ума от безделья и не раствориться окончательно в этом сладком флоридском ничто, Марк устроился работать ночным охранником в торговый центр. Работа была скучной, как сама тень. Пары обходов, камеры, чёрно-белый монитор, на котором даже привидения бы заснули. Иногда кто-то из сотрудников забывал ключ, или подростки пытались пробраться на крышу — вот и весь экшен.

Он сидел за стеклянной перегородкой, читал с планшета статьи по программированию. Когда-то, в университете, он мечтал стать разработчиком. Тогда это казалось будущим, в котором он сможет чувствовать себя нужным. Сейчас — это стало скорее попыткой найти якорь. Привязаться хоть к чему-то. Он подумывал о том, чтобы найти удалённую работу, начать с фриланса. Но руки всё ещё не поднимались. Будто тень брата сдерживала каждое движение, каждый новый шаг.

По утрам он выходил к берегу. Время перед рассветом было любимым — когда небо еще не решилось проснуться, и всё вокруг дышало чем-то неживым, но знакомым. Пальмы молча склонились к ветру, волны мягко глотали песок, и Марк чувствовал себя частью этого пейзажа. Он не был больше частью того мира, откуда приехал. И всё же не стал ещё частью этого.

Он сидел босиком у кромки воды, позволяя ей омывать его пальцы, и думал, как странно устроена жизнь. Можно уехать за тысячи километров, сменить дом, привычки, ритм — и всё равно носить в себе прежнюю боль, как шрам на сердце. Можно быть свободным физически и всё же не смочь выйти из той тюрьмы, которую сам выстроил у себя в голове.

Иногда он вспоминал, как стоял в своей комнате в день смерти Феликса. Вспоминал взгляд Софии, пустой и молчаливый. Вспоминал, как кричала мать. Он думал, что, уехав, сможет от всего этого убежать. Но тени не знают границ. Они живут внутри тебя.

Марк знал — он начал дышать, но всё ещё не жил. В нём была привычка к боли, как старая одежда, которую никак не выбросить. Но где-то под кожей начинала шевелиться новая жизнь. Тихая, нерешительная, сжатая в комок. Ему нужно было только немного времени. И кто-то, кто сможет показать, как вновь учиться быть.

Глава 23

Флорида жила в другом ритме. Здесь даже ночь не спала по-настоящему — она только пряталась за густым воздухом, давая передышку улицам. Марк стоял у стеклянной двери служебного входа в торговый центр, с привычной усталостью в спине, с автоматом кофе внутри и желанием просто — побыть. Никаких голосов, никаких новостей. Только он и свет фонарей, размытый на мокром асфальте.

И тут он заметил, как кто-то медленно идет по парковке.

Девушка. Простая. В светлой футболке, джинсах и с небольшим рюкзаком за спиной. Не таинственная, не эффектная — обыкновенная. Но именно это и зацепило. Она не смотрела по сторонам, не оглядывалась, просто шла ровным шагом, будто знала, куда. Увидев Марка, слегка замедлилась.

Он, словно по привычке, сделал пару шагов вперёд.

— Эй, здесь закрыто, — мягко сказал он. — Уже пару часов как.

Она остановилась в метре.

— Я знаю. — Голос был негромкий, но спокойный, без следа стеснения. — Я не в магазин. Я... просто здесь рядом живу. Иногда хожу ночами. Спокойнее так.

— Прогулки между фастфудом и парковкой? Романтика, — усмехнулся Марк, не со зла.

Она улыбнулась в ответ. Честно. Без флирта.

— Согласна, звучит не очень. Но зато честно. Тут светло, и никто не лезет с разговорами. Почти никто.

— Почти, — кивнул он, склонив голову. — Я Марк.

— Амор.

— Правда?

— Да. Такое имя. Родители проявили оригинальность, — просто сказала она.

Марк кивнул. Это "просто" — и было самым неожиданным. В ней не было желания произвести впечатление. Ни маски, ни подыгрывания. Она стояла — как есть.

— Я здесь работаю, — сказал он после короткой паузы. — Ну, то есть... дежурю. Ночной охранник.

— Тяжело?

— Скорее бессмысленно. Но платят. И не надо разговаривать.

Амор кивнула, будто понимала. Села на край бетонного бордюра, не спрашивая разрешения.

— Я по выходным работаю в аптеке. А учусь на медсестру.

— Значит, ты один из тех полезных людей, кто реально спасает мир.

— Я просто хочу стабильную работу. И чтобы голова была занята. — Она говорила ровно, уверенно. Без жалоб. — Слишком много людей не справляются. Я не хочу быть одной из них.

Марк замер на секунду. Он смотрел на неё, как на что-то совершенно незнакомое — не потому, что она была другая, а потому, что она была цельной. В её словах не было трагизма, но была сила. Та, которой он лишился. Та, которой ему так отчаянно не хватало.

— А ты? — спросила она, посмотрев на него. — Что ты здесь делаешь? В смысле — не в магазине, а во Флориде вообще.

Он задумался. Не знал, насколько хочет быть откровенным, но в её взгляде не было давления. Только тишина, готовая выслушать.

— Уехал из Аляски. — Голос звучал тише. — После смерти брата. Просто... не мог больше там быть.

Амор молча кивнула.

— Понятно.

— Ты не будешь спрашивать, как это случилось?

— Нет. — Она посмотрела вперёд. — Если ты захочешь — сам расскажешь. Если нет — это твоё.

Он впервые за долгое время почувствовал, что его не копают, не тянут, не разбирают на части. И от этого стало легче. Будто кто-то просто оставил ему пространство быть.

— Хочешь воды? — неловко спросил он, жестом указывая на автомат внутри. — Там ещё крекеры сомнительного происхождения.

— Сомнительные — это мои любимые. — Она встала. — Но, если честно, просто побуду немного здесь. Сидеть дома надоело.

Марк кивнул. Они сели рядом на бордюр. Не близко, но не отстранённо. Просто — рядом.

— Странный способ знакомства, да?

— Самый нормальный. Без притворства.

Молчание между ними было не неловким, а правильным. Тёплым. Как будто наконец-то нашёлся человек, которому не надо ничего объяснять. Который умеет просто быть.

— Можно я буду иногда приходить? — вдруг спросила она.

— Конечно. — Он улыбнулся, впервые по-настоящему. — Приходи. Только не удивляйся, если я буду спать стоя у стены.

— Тогда я принесу кофе.

— Тогда ты будешь самым нужным посетителем этого унылого царства.

Они оба рассмеялись. Тихо, по-настоящему. И в ту ночь, под фонарями торгового центра, Марк впервые ощутил, что встретил не кого-то яркого, громкого, как вспышка, а кого-то простого — как устойчивое сердце. Того, кто не спасает. Просто не уходит.

Он смотрел в ее глаза и подумал: “Амор. Имя и чувство одновременно.”

Глава 24

За несколько дней до смерти Феликса.

Крыша дома Луизы была старой, с выщербленным краем и спутанным антенным проводом, который болтался на ветру, как нерешительность. С неё открывался вид на весь квартал — скучные, ровные дома, несколько елей, и ту самую улицу, по которой все вечно торопились, будто надеялись убежать от самих себя.

Феликс сидел на краю, болтая ногами, в любимой толстовке, натянутой на локти. Его лицо было тихим, задумчивым, как вода перед штормом. Луиза, завернувшись в лёгкий плед, курила, молча наблюдая за тем, как солнце медленно уходит за крыши.

— Хорошо здесь, — пробормотал Феликс. — Воздух не давит. Наверное, если бы мы могли просто остаться здесь... ничего бы не случилось.

— Не случилось чего? — лениво спросила Луиза.

Феликс пожал плечами. Он часто так делал, когда не знал, как объяснить. Или не хотел.

— Ты же знаешь, — добавил он спустя минуту.

Она молча докурила и стряхнула пепел с края. Что-то в его тоне, в его дыхании снова стало тяжёлым, как будто он погружался в себя, а она — в его тень.

— Почему ты всегда так? — вдруг сказала она. — Мы только начали говорить нормально. Смеялись. А потом — бах. Ты снова где-то далеко. Глубоко. Опять мрак.

Феликс опустил взгляд, пальцы сжались в кулак.

— Прости.

— Я не хочу извинений, Феликс. Я хочу понять, что с тобой. У тебя ведь всё нормально. Родители тебя любят. Брат рядом. Ты талантливый, умный, красивый, черт побери! Что тебе ещё надо?

Он молчал. И чем дольше, тем сильнее у Луизы сжималось что-то в груди.

— Ты думаешь, я не устаю от этих качелей? — её голос стал напряжённым. — Ты один день смеёшься, другой день смотришь в одну точку и будто тонешь. Я не знаю, с кем я разговариваю, когда ты вот такой.

— Я не прошу тебя быть рядом, когда я… вот такой, — выдохнул он.

— Но я всё равно рядом, потому что я... потому что мне не всё равно, — воскликнула она. — А ты просто... как будто наслаждаешься своей тоской. Как будто тебе выгодно быть несчастным.

Он резко обернулся.

— Ты правда так думаешь?

— А как ещё это объяснить? — голос Луизы задрожал. — Ты будто тащишь за собой всё. Как будто без боли ты не знаешь, кто ты. А мне… мне это больно! Я не хочу быть твоим спасательным кругом. Я сама тону, понимаешь?

Она полезла в карман и достала пачку таблеток. Взяла одну и подбросила в воздух, как конфету.

— На. — она резко бросила ему упаковку. — Успокойся уже. Это единственное, что меня спасает, когда я не могу дышать. Но у тебя, видимо, проблемы похуже, да? Хотя их вовсе нет.

Феликс посмотрел на упаковку, затем на Луизу. Лицо его стало другим — не злым, не злым совсем. Просто… слишком тихим. Словно он вдруг перестал бороться.

— Я не могу быть тем, кем ты хочешь, чтобы я был, — сказал он медленно. — Я стараюсь. Но ты не понимаешь. Это не выбор, Лу. Это просто... дыра. Она всегда под ногами. Я пытаюсь ходить мимо, перепрыгивать. Но иногда оступаюсь.

— Все мы оступаемся, Феликс. — Она выдохнула. — Но не каждый делает из этого искусство.

— Знаешь, что самое страшное? — Он медленно поднял глаза. — Что я не злюсь на тебя. Совсем. Потому что ты права.

— Нет, я не права, — прошептала она. — Я просто устала. Устала видеть, как ты гаснешь. Устала не знать, как тебя спасти.

Они молчали. Только ветер проносился между ними, взъерошивая волосы. Солнце уже почти скрылось, оставив после себя лишь тонкую красную полоску на горизонте.

— Не бери их, пожалуйста, — добавила она после долгой паузы. — Я просто психанула.

На глазах Феликса вдруг появились чистые слезы, которые Луиза видела или замечала очень редко.

— Нет, это то, что мне нужно. Ты права, меня нужно лечить.

Он прошёл мимо нее к лестнице на краю крыши, ведущей во двор.

Луиза в последний раз смотрела на то, как он уходит.

Глава 25

Вечер в этом городе был особенно долгим, будто и сам воздух не хотел отпускать солнце. На горизонте плавилась розовая дымка, крыши домов подсвечивались мягким светом, а ветер разносил запахи камня, ржавчины и прожитого дня. Луиза сидела на краю заброшенного здания, свесив ноги с бетонного уступа, и лениво покручивала в пальцах сигарету. Сверху город казался тише, почти смиренным, как будто у него были свои старые раны, и он понимал её без слов.

Сзади раздался осторожный шум — скрежет подошв по кирпичу и тихое: — Надеюсь, это не ловушка.

— Если бы я хотела тебя убить, Кайл, я бы сделала это проще, — усмехнулась Луиза, не оборачиваясь.

— Убедительно, — раздался голос. — Но, признаться, я привык к немного другим условиям. Обычно, знаешь, кресло, тёплый свет, чай с жасмином…

Кайл осторожно выбрался из узкого прохода, пробираясь сквозь обломки старой лестницы, и встал в полный рост, разглядывая место, в которое его привели. Пыльная крыша, следы костров, разбитые бутылки, и в центре — Луиза. Почти неподвижная, как часть этого пейзажа.

— Но, — добавил он с доброй иронией, — тебе я доверяю. Поэтому я здесь.

— И чай с жасмином бы не помог, — тихо ответила она. — Спасибо, что пришёл.

Он сел рядом, соблюдая расстояние, будто не хотел нарушать её пространство.

— Просто скажи, зачем. Не из любопытства. Просто чтобы знать, в чём быть полезным.

Луиза зажгла сигарету. Пламя на мгновение высветило её черты — уставшие, острые, слишком взрослые для её возраста.

— Мне не с кем говорить, — сказала она наконец. — Вообще. Я перессорилась со всеми. С друзьями, с матерью. Марк... — она запнулась, — даже он больше не разговаривает со мной.

— Ты сама мне писала, что ждёшь наказания, — напомнил Кайл. — Теперь получаешь — и тебе больно. Потому что не это ты на самом деле ждала.

Она опустила глаза.

— Я ждала, что он всё-таки... останется.

— А он ушёл.

— Да. — Голос Луизы стал глухим. — Потому что я сделала то, что нельзя прощать. Я дала его брату таблетки. Не прямо — но всё равно. Я оттолкнула его, зная, как он держится за людей. Зная, какой он был хрупкий. Я просто… хотела, чтобы он отстал. Чтобы дал мне дышать.

— Ты не убила его, Луиза. Ты испугалась.

Она повернулась к Кайлу, в её глазах вспыхнула злость, смешанная с отчаянием.

— Это оправдание? Ты действительно думаешь, что я должна себе это простить?

— Нет. Я думаю, ты должна это понять, — спокойно ответил он. — Потому что пока ты не разложишь эту вину по частям, ты будешь ходить с ней, как с камнем в груди. Он тебя будет душить. И не даст почувствовать ни любовь, ни покой.

— Марк не простит меня, — сказала она тихо. — Никогда. Я это вижу. Он теперь… другой. Как будто что-то в нём погасло.

Кайл вздохнул, положил руки на колени и смотрел прямо перед собой, в закат.

— Он простил. Просто не до конца. Потому что чтобы простить тебя — ему сначала нужно простить себя. За то, что не увидел, не удержал, не понял. За то, что не смог защитить брата. Такие вещи не отпускаются быстро. Но поверь — он идёт в этом направлении.

— Тогда почему мне всё равно больно?

— Потому что ты не знаешь, как жить без вины. — Он посмотрел на неё. — Ты привыкла быть плохой, опасной, разрушенной. Тебя так легче терпеть. Даже себе.

— Я не хочу быть жалкой.

— Ты не жалкая. — Он сжал пальцами край своей джинсовой рубашки. — Жалкий тот, кто делает боль другим и не пытается понять, почему. А ты — понимаешь. Это делает тебя сильной. И очень уязвимой.

Луиза выдохнула, затушила сигарету об бетон и посмотрела на него. Свет заходящего солнца мягко освещал её лицо, в глазах отражалось небо.

— А как… дальше? — прошептала она. — Как жить, если ты всё испортил? Если даже вернуться назад нельзя?

— Дальше? — Кайл улыбнулся, почти грустно. — Надо перестать пытаться "исправить" то, что уже прожито. Жизнь — не о возвращении. Она о вытягивании смысла из того, что было. Даже из боли.

— Ты как из книжки говоришь.

— Возможно. Но иногда книжки правы.

— А если мне всё равно кажется, что я должна страдать? Что я заслужила это?

Он кивнул.

— Тогда страдай. Но не навсегда. Дай себе время. Но не строй в этой боли дом. Просто поставь палатку. Пережди. А потом иди дальше.

Молчание. Только ветер срывал пыль с кромки крыши, только вечер растекался по черепице, как акварель.

— Спасибо, Кайл, — сказала она тихо.

— Я всего лишь слушаю. Всё остальное ты делаешь сама.

— Мне не хватало этого, — призналась она. — Чтобы кто-то просто… не испугался быть рядом.

— Я не из пугливых, Лу. Но я — не Марк.

— Я это знаю. — Она посмотрела на горизонт. — Но хотя бы кто-то остался.

Он встал, отряхнул колени и протянул ей руку. Она не сразу её взяла, но всё же поднялась. И когда они спустились с крыши, солнце уже почти ушло за горизонт.

Но что-то осталось — в воздухе, в словах, между ними. Тонкая, еле уловимая надежда. Не на прощение. А на жизнь после него.

Глава 26

София никогда не искала ничего специально. Она просто блуждала. По дому, по предметам, по воспоминаниям. Иногда это были книги Феликса, иногда его свитер, который всё ещё хранил запах пыльной весны и дешёвого мыла. Иногда — его подоконник, на котором до сих пор стоял стеклянный шар с засохшим клевером внутри.

В тот день София не думала ни о чём. Она просто вошла в комнату брата. Уже давно она не чувствовала здесь страха. Напротив, здесь было самое настоящее — то, что больше нигде не оставалось. В комнате ничего не меняли: плед так и висел на спинке стула, окно чуть приоткрыто, и ветер шевелил края тонкой занавески. Она провела пальцами по столу, поцарапанному от слишком долгих раздумий, и вдруг почувствовала: под полкой что-то есть.

Она встала на носочки и нащупала пальцами угол картонной коробки, туго замотанной пыльной серой лентой. Та не поддавалась сразу, но София терпеливо тянула, пока, наконец, не вытащила её полностью. Коробка была лёгкой, но внутри что-то позвякивало — словно стекло и бумага жили в ней вместе.

София села на пол, подтянула к себе ноги и, не торопясь, развязала ленту.

Сначала были рисунки.

Грубо нарисованные лица — некоторые почти без черт, с пустыми глазами и размазанными ртами. Другие — точные, отчётливые, будто срисованные с фотографии. Одна фигура повторялась особенно часто — девушка с короткими волосами, в свитере и с усталым взглядом. На одном из листов под ней была надпись: "Лу. Проводник. Проводит — но не идёт."

София задержала взгляд. «Проводник»… слово звучало странно, непонятно, почти как заклинание. Она не до конца понимала, что оно значило, но уже чувствовала, что это было важно. Очень важно.

Под рисунками лежали клочки бумаги — обрывки из блокнотов, заметки на салфетках, уголки конвертов. На них были цитаты — отрывки из песен, книг, а иногда просто странные мысли.

«Иногда хочется исчезнуть не потому, что больно. А потому что пусто.» «Они говорят, что я странный. Но может быть, странный — это тот, кто просто видит больше?» «Ты не можешь быть счастливым, когда носишь внутри себя чужую вину. Даже если никто её не просит.»

Фотографии. Несколько старых полароидов. Феликс с Марком — в лесу, где-то на пикнике. Ещё один снимок — он и Луиза на фоне серого неба, она что-то говорит, а он смотрит на неё, словно она свет. София прикоснулась к снимку, как будто он мог стать теплее.

На дне коробки лежала тетрадь. Почти пустая, кроме нескольких страниц, исписанных тонким почерком.

«Когда я с ней, я дышу. Когда один — кажется, что забыл, как это делается.» «Лу не ведёт — она указывает путь. Но идти мне одному. Она не идёт со мной.» «Если я исчезну, она этого не заметит. Но, может быть, в её сердце останется след. И это — уже достаточно.»

София закрыла тетрадь. Её пальцы дрожали. Не от страха, а от чувства, которое было слишком большим, чтобы уместиться в её теле. Она обняла коробку, как будто это был последний кусочек брата, который он оставил ей. Тихо, без слов. Без прощаний.

Она не сказала никому.

Не оттого, что хотела спрятать — нет. Просто было чувство, будто это было обращение к ней. Её часть. Её задание. Эти слова, эти обрывки, эти рисунки — они были, как карта. Тайная карта того, что Феликс чувствовал, но никогда не говорил. И, возможно, теперь она должна была понять.

Вечером, лёжа у себя в комнате, София достала один из рисунков — тот, где Луиза была нарисована в профиль, с едва заметной слезой на щеке. Она повесила его на стену напротив кровати. И прошептала:

— Я сохраню. Всё, Феликс. Я всё сохраню. Даже если никто другой не сможет.

И луна за окном заглянула в комнату — молчаливая, как всё, что по-настоящему значимо.

Глава 27

София сидела на полу в комнате Феликса, скрестив ноги, обняв колени, словно пыталась стать как можно меньше, чтобы поместиться внутри воспоминания. Коробка с его вещами стояла перед ней, открытая. За последние дни она перечитала каждую записку, каждую строчку. Она уже знала их почти наизусть. Но то, как они звучали внутри, менялось с каждым днём. Всё стало ближе. Яснее.

Она смотрела на рисунки Луизы — особенно тот, где её лицо было не завершено. Только глаза. Большие, будто испуганные, и всё — белое, нераскрытое. И надпись под ним: «Она не знает. Но она держит меня на земле.»

София долго не могла решить. Её внутренний голос — всегда тихий, нерешительный — на этот раз звучал определённо. Луиза должна это увидеть. Не потому, что она заслужила боль. А потому что она заслужила понять. И только правда могла разрушить ту каменную вину, в которой Луиза, кажется, решила похоронить себя.

София встала, пошла на кухню и осторожно, чтобы мама не заметила, взяла её телефон. Она знала пароль — мама редко его меняла. Открыла соцсети, и, немного поколебавшись, ввела ее имя.

Её профиль был открытым. На фотографии — она с отрешённым взглядом и сигаретой в руке. Всё было чужим. Но глаза — те самые. София узнала их. Она нажала "написать сообщение" и напечатала:

Это София. Я нашла коробку с его вещами. Там что-то важное. Думаю, это должно быть у тебя. Ты можешь прийти? Пожалуйста. Я не скажу маме.

Она не ждала. Просто положила телефон на место и пошла обратно в комнату, села рядом с коробкой и стала ждать.

Луиза стояла перед дверью, нерешительно перебирая пальцами ремешок своей сумки. Она не верила, что действительно пришла. Сначала — сомнение. Потом — волнение. Но сообщение от Софии… оно зацепило что-то внутри, что давно молчало. Что-то, что до сих пор грызло изнутри. Она не знала, зачем идёт. Но знала, что не может не прийти.

София открыла дверь сама. Без слов, просто посторонилась, и Луиза вошла. Дом встретил тишиной. Той самой, наполненной воспоминаниями, как застеклённый аквариум. София молча повела её в комнату брата. Всё было так, будто он только что вышел. Даже воздух казался плотнее, будто кто-то всё ещё дышал здесь.

— Это… — София указала на коробку. — Он прятал. Я не знала. Я просто нашла. Я подумала… ты должна знать. Это тебе.

Луиза села на пол, открыла коробку, дрожащими пальцами начала перебирать содержимое.

Сначала — фотографии. Один из снимков был с вечеринки, где они были вдвоем. Она не помнила, кто фотографировал. Но помнила тот момент — как Феликс смотрел на неё, смеясь. Она тогда отвела взгляд. Ей стало неловко.

Потом — рисунки. С её лицом, с полунамёками, с ломаной анатомией, но с точной интонацией.

— Он рисовал меня? — прошептала она, почти себе. София кивнула.

— Почти в каждой тетрадке. Там и вон там — тоже ты.

Записки. Обрывки. Цитаты.

"Когда она рядом, мне кажется, что тишина перестаёт быть врагом." "Я слишком много говорю о себе. Но она слушает. Как будто я имею право." "Иногда думаю — если я исчезну, ей станет легче. Но я не хочу, чтобы стало легче без меня. Хочу — с."

Луиза всё читала, пальцы дрожали. На щеках выступили слёзы, и она даже не заметила, когда они начали капать на бумагу.

— Я не знала… — прошептала она. — Он… он никогда мне не говорил. Он всегда был молчаливый. Отстранённый.

— Он писал, — тихо сказала София. — Писал тебе. Просто ты не знала, что читаешь это только сейчас.

Луиза нашла записку, на которой было выведено:

"Лу — проводник. Не потому что ведёт. А потому что рядом с ней можно захотеть идти."

Луиза закрыла глаза. Губы задрожали. — Я думала… — она всхлипнула. — Я думала, что я его тянула вниз. Что я ломала его. А он… Она прижала листок к груди.

— Он тебя держался, — сказала София. — Может, даже слишком. Но это не твоя вина. Просто… он не выдержал. А не потому, что ты не была рядом. А потому, что сам был уже очень далеко.

Луиза сжала пальцы.

— Я столько раз хотела всё вернуть. Сказать ему, что он мне не чужой. Что я просто не умела справляться с ним, с его... глубиной. Мне было страшно. Я не знала, как. — Теперь знаю. Но поздно.

Луиза медленно закрыла коробку, как будто в неё опустился целый мир, которого она никогда не видела.

Глава 28

Утро было жарким, несмотря на ранний час. Марк сидел на ступеньках у дома, лениво размешивая кофе пластиковым ножом. Его телефон завибрировал. Он взглянул без особого интереса, думая, что это напоминание или банальное уведомление, но когда увидел имя отправителя, замер.

Кайл.

"Марк, мне жаль беспокоить. Я не знаю, к кому ещё обратиться. Луиза пропала. Сказала матери, что уходит ненадолго, но уже сутки на связь не выходит. Телефон выключен. Если ты сможешь приехать — помоги найти её. Я чувствую, она на грани."

Марк медленно положил чашку на перила. Всё внутри будто пронзил холод. Не паника — но глухая, давящая тревога. Он поднялся, прошёл в дом, нашёл Амор, сидящую за столом с книгой и банкой персиков.

Она сразу почувствовала, что что-то не так. Он показал ей сообщение. Она прочитала — и отложила книгу.

— Ты поедешь? — спросила она.

— Думаю, да. Я не могу просто… остаться здесь. Она может быть… — он осёкся.

— Одна, — договорила Амор. — А это всегда самое страшное.

Он кивнул. Глубоко, тяжело.

— Поедешь со мной?

Она не удивилась. Не задала ни одного лишнего вопроса. Только посмотрела на него как-то по-особенному. Не как на спасателя. Как на того, кто больше не хочет быть равнодушным.

— Конечно. С тобой мне будет… спокойнее.

Марк на мгновение закрыл глаза. С ней будет легче. Гораздо легче. Не потому, что она что-то решит за него. А потому что она просто будет рядом.

Самолёт взмыл в небо, и Марк почувствовал, как внутри всё начинает медленно сжиматься. Возвращение в Джуно было чем-то невыносимо двойственным — как рана, которая срослась неправильно, и которую теперь снова вскрывают. Он смотрел в иллюминатор: под ними, словно в слоистом молоке, медленно текли облака, такие спокойные и неподвижные, будто всё на земле не имело значения.

Амор сидела рядом. Смотрела прямо перед собой, но её присутствие ощущалось остро — как тихая, но прочная нить, натянутая между ним и реальностью. Марк вздохнул и отвёл взгляд от стекла.

— Ты уверена, что хочешь лететь со мной? — спросил он негромко. — Это чужое для тебя место. Чужая боль.

— А у боли есть территория? — спокойно ответила она. — Это не чужое, Марк. Ты для меня уже не чужой. А значит и всё, что с тобой — моё, пока ты этого хочешь.

Он не знал, что ответить. Просто взял её за руку — крепко, как будто она могла ускользнуть в небе. А она не выдернула пальцы. Только чуть сжала в ответ.

Джуно встретил их тяжёлым воздухом, как будто всё это время копил в себе туман, запах мокрой земли и старые обиды. Скучные улицы, знакомые силуэты зданий, фонари, издающие тот самый жёлтый свет, что всегда казался уставшим.

Кайл ждал их у аэропорта, опершись на капот своей машины. Выглядел он постаревшим, небритым, уставшим, как человек, который держал в себе слишком много тревоги слишком много дней.

— Спасибо, что приехал, — сказал он, обняв Марка коротко, по-мужски. — Я не знал, к кому ещё.

— Всё хорошо. Я бы и сам... — Марк замолчал, осматривая его лицо. — Что случилось?

— Она просто… пропала. Сказала матери, что выйдет на вечер, и не вернулась. Телефон не отвечает. Никому не писала. Я проверил почти все места, где она обычно бывает. Осталась только одна идея.

— Какая?

— Старый домик. На окраине. Мы с ней как-то обсуждали его. Там она в детстве пряталась, когда всё шло не так.

Дорога туда была долгой. Амор молчала, поглядывая в окно, а Марк сжимал руками колени, будто пытался сдержать внутреннее волнение. Деревья за окнами мелькали, как невысказанные мысли. Каждая секунда без Луизы была как предчувствие чего-то необратимого. Он знал её слишком хорошо. Знал, как она зажимает боль в себе, как молчит тогда, когда нужнее всего сказать. Он знал — если она ушла туда, значит, что-то сломалось окончательно.

Кайл припарковался на съезде с дороги, у края старой лесополосы. Дальше — пешком. Домик был там, где уже почти никто не ходил. Марк узнал место ещё до того, как они увидели его. Он помнил, как однажды Луиза водила его туда — тогда это казалось почти романтичным. Спрятаться от мира, только вдвоём. Теперь это место дышало тревогой.

Они вошли в старую калитку. Трава по колено. Ветер. Сквозь облупленные стены домика пробивались тени.

— Луиза! — крикнул Марк. — Эй! Это я!

Сначала — тишина. Потом — движение.

Они зашли внутрь, и он увидел её. В углу, на старом матрасе, под пледом, сидела Луиза. Свёрнутая в себя. Истощённая. Её лицо было серым, губы — потрескавшимися. В глазах — не страх, не слёзы. Только пустота. Та самая, о которой он помнил по себе.

— Лу… — прошептал он. — Я здесь.

Она медленно подняла взгляд. Увидела его. И, как будто что-то внутри оборвалось, губы дрогнули.

— Ты… приехал.

— Конечно приехал. — Он присел рядом, не дотрагиваясь, просто глядя в её лицо. — Я бы никогда тебя не бросил.

— Я думала… ты уже ушёл навсегда, — голос её был хриплым, тихим. — Что ты не сможешь меня видеть.

— Я долго не мог. Потому что сам себя не мог видеть. — Он говорил честно. — Но я понял, что иногда мы не нуждаемся в ответах. Мы нуждаемся в друг друге.

Луиза закрыла глаза, сжав одеяло у груди.

— Я больше не могу сражаться, Марк. Я устала. Я не спасла его. Я сломала тебя. Себя. Всех.

— Нет, — твёрдо сказал он. — Ты просто чувствовала. А это не преступление.

Тут подошла Амор. Она села на корточки рядом, слегка коснулась плеча Луизы.

— Ты не одна. И уже не будешь. Мы здесь. Не за тем, чтобы требовать. А чтобы остаться.

Луиза заплакала. Беззвучно, с зажмуренными глазами. Слёзы текли по лицу, как дождь по стеклу. Тихо. Примирённо.

Позже, когда они вывели её на улицу, посадили в машину, закутали в куртку и дали воды, Марк обернулся, глядя на старый домик. Он вдруг понял: это был не просто дом детства. Это был могильник боли, в котором Луиза пыталась захоронить себя. Но теперь она вышла оттуда. И значит — путь продолжается.

Амор, сидя рядом с Луизой, положила руку на её колени.

— Всё, что было — останется. Но теперь ты можешь выбрать, что будет дальше.

Луиза посмотрела в окно. На солнце, пробившееся сквозь деревья. И впервые за долгое время кивнула. Не потому, что знала ответ. А потому что хотела его искать.

Глава 29

Когда машина подъехала к дому, Марк не сразу вышел. Он сидел за рулём, сцепив руки на коленях, глядя на крыльцо, словно это был порог в прошлое, которое давно замуровано бетонными плитами. В этом доме он вырос. Здесь же начал ломаться. А теперь… возвращался. Не один.

— Всё нормально? — спросила Амор, осторожно. Она была в своём обычном спокойствии, но он чувствовал: ей тоже не всё равно.

— Я не знаю, — честно ответил он. — Здесь всё… слишком. Это не просто место. Это весь мой незаживший опыт.

Он повернулся к ней, долго смотрел, и потом вдруг сказал:

— Я хочу, чтобы они тебя увидели. Не как кого-то особенного. А как человека, благодаря которому я вообще решился вернуться.

Амор кивнула. — Я здесь, Марк. Без громких слов. Просто здесь.

Он сжал её руку. — Пошли.

Дверь открыла мать. И как только она увидела сына, её лицо светилось. Объятия, слова, вопросы — всё было почти как в мечте, которую он когда-то отменил как невозможную:

— Марк… — прошептала она. — Боже, ты приехал.

Через секунду появился отец. Молча, но с той же эмоцией в глазах. Не гордость. Не неловкость. А радость. Теплая, простая радость.

— Ну наконец-то, — сказал он, слегка хлопнув его по плечу. — Без тебя как-то пустовато стало.

Он сглотнул, почувствовав, как будто в горле застряла комната, полная слов, которые так и не были сказаны. Он помнил, как уезжал: молча, быстро, с закрытым сердцем. Тогда никто не обнял его по-настоящему. Но, может быть, и они тогда не знали, как.

А потом взгляд родителей скользнул к Амор.

— Мама, — сказал Марк, чуть смутившись, — это Амор. Моя… — он на секунду замялся, — подруга. Мы вместе приехали.

Амор протянула руку, спокойная, как всегда. — Очень приятно познакомиться, мэм.

— О, да брось это "мэм"! — рассмеялась мать и тут же обняла её, почти так же, как сына. — Добро пожаловать. Спасибо, что приехала. Мы тут все не без сложностей, но с хорошими намерениями.

Отец подошёл, посмотрел на Амор с той же лёгкой подозрительной теплотой, какой встречают любого, кто входит в семью.

— Надеюсь, ты заставляешь его есть и спать. У него с этим с детства проблемы.

— Работаю над этим, — улыбнулась Амор. — Ещё немного — и он станет похож на человека.

— Ага, не верьте ей, — пробормотал Марк, но улыбался.

В гостиной они сели за чай. Амор спокойно рассказывала о себе — без лишнего. Немного о Флориде, об учёбе, об аптеке, в которой работает. Она говорила просто, мягко, но родители слушали с настоящим вниманием. И Марк в какой-то момент осознал: он не чувствует тревоги. Не хочет сбежать. Они её приняли. Почти сразу.

— Она очень… — мать повернулась к нему на кухне, когда Амор вышла в сад. — Спокойная. Рядом с ней ты выглядишь… живым. По-настоящему.

— Потому что так и есть, — тихо сказал он. — Я с ней… могу быть собой.

София сидела у себя в комнате, склонившись над чем-то на полу. Когда он постучал и вошёл, она подняла глаза и тихо улыбнулась.

— Привет, — сказала она, будто не прошло и дня. — Ты снова стал похож на себя.

— А это плохо или хорошо?

— Это просто правда.

Он присел рядом, на ковёр. В комнате всё было по-детски знакомо: мягкие игрушки в углу, цветные карандаши в коробке, шторы с выцветшими звёздами. Но София уже не была ребёнком, и он видел это теперь особенно ясно. В её глазах было знание, которого не должно быть у тех, кто носит футболки с совами и собирает наклейки.

— Я скучал по тебе, — сказал Марк. — Ты была, наверное, единственной, с кем я не попрощался.

— Ты не должен был, — она пожала плечами. — Потому что я и так всё знала. Даже когда ты молчал.

Они долго сидели в тишине.

— Феликс приходит во снах? — вдруг спросила она.

— Нет, — ответил Марк. — Точнее редко. Но я чувствую его. Иногда, когда иду по улице. Или когда что-то вижу, что бы ему понравилось. Как будто он всё ещё тут, только молчит.

— Он много молчал, — кивнула София. — Но когда рисовал — говорил.

— Ты нашла его рисунки, да?

— У меня остался один. Последний. — Она встала, пошла к шкафу и достала аккуратно свернутый лист. Протянула его Марку.

Он развернул. На нём была ромашка. Но не простая. Не та, истекающая кровью, как в её прежнем рисунке. Эта была золотая. Каждый лепесток — будто освещён изнутри. И стебель, тонкий, но крепкий. Под ней — аккуратная надпись детской рукой: «Он всё ещё растёт»

Марк не удержался. Сначала это были просто слёзы в глазах. Затем — тяжёлый вдох. И всё: внутри прорвало. Он заплакал. По-настоящему. Не от вины, не от боли. А от всего. От того, что так долго держал в себе.

София просто сидела рядом. Не касалась. Не утешала. Она была. Этого было достаточно.

Он прижал рисунок к груди, закрыв глаза.

— Спасибо… — прошептал он. — За то, что ты всё это сохранила. За него. За меня.

— Я просто не хотела, чтобы он исчез совсем, — сказала София. — И чтобы ты исчез вместе с ним.

В этот вечер Марк вышел из дома не просто с коробкой воспоминаний. Он вышел с чем-то, что снова мог назвать своим. С сердцем, которое наконец перестало бояться биться. И с ромашкой — золотой. Внутри.

Глава 30

Телефон Марка вибрировал с настойчивым упорством. Он посмотрел на экран, где имя "Джеффри" светилось словно огненное предупреждение. Марк усмехнулся и провёл пальцем по экрану, отвечая.

— Йо, ты ещё жив? — раздался знакомый голос, сразу же обрамлённый волнением. — Где ты вообще? Я уже придумал пять сценариев твоей смерти. В трёх из них была акула и две аварии на велосипеде.

— Спокойно, герой. Всё хорошо, — Марк потёр затылок. — Мы скоро вернёмся.

— Мы? — пауза. — Подожди, мы — это кто? — Ты с кем-то, Марк? О-о-о, подожди… Это что, ты и Амор?

Марк не ответил сразу. Он только чуть улыбнулся, глядя в окно, за которым София и его родители стояли у ворот и махали им на прощание.

— Да, Джефф. Мы.

— Я так и знал! — голос Джеффри взорвался ликованием. — Чёрт, я ставил на это ещё когда вы ели мороженое в обнимку на кухне. Ну ладно, не ели, но было похоже!

— Всё, отбой. Увидимся. — Марк отключил звонок, сдерживая улыбку.

Такси мягко покачивалось, катясь по улицам Джуно, уже начинавшего тускнеть в вечернем свете. Амор дремала с наушниками в ушах, София вернулась домой, а Марк сидел рядом с Луизой. Внутри было странное чувство — ни боли, ни тревоги, но и не покой. Что-то между. Словно кто-то разрезал воздух между ними невидимой чертой.

— Можно остановиться на минуту? — вдруг спросил он у водителя.

Такси свернуло в знакомый переулок. Луиза сразу поняла. Она не спросила. Только посмотрела на него, слегка нахмурившись, а потом… отвела взгляд.

Марк вышел. Подошёл к двери её дома. Стоял перед ней, словно перед чем-то живым. Нащупал пальцами звонок. Рука зависла. Он слышал, как внутри тикали часы, как будто весь дом затаил дыхание. Как будто он снова — тот, кто стоял на краю.

Он поднял руку, чтобы постучать. Но в последнюю секунду — опустил её. Тихо. Без звука. Без прощаний.

Он знал: всё, что нужно, уже сказано.

Обернулся. Через окно увидел, как Луиза смотрит на него. Они оба не улыбнулись. Просто смотрели. Без слов. Прощание было немым. Но в этом молчании — всё.

Самолёт уже выруливал на взлётную полосу. Марк сидел у окна, Амор — рядом. Она читала, держа пальцем страницу, но взгляд её скользнул к нему.

— Ты как?

— Пусто, — честно сказал он. — Но хорошо. Как после долгого разговора. После которого, наконец, можно молчать.

Амор кивнула. Несколько минут они просто смотрели в иллюминатор, как огни Джуно исчезают под крылом.

И тогда Марк повернулся к ней.

— Спасибо, — прошептал он. — За то, что пошла со мной. За то, что осталась.

Она не ответила. Только посмотрела на него. И в её взгляде не было театра, ни романтики, ни вспышек. Была тихая сила. И правда.

Он медленно наклонился. И когда их губы коснулись — всё исчезло. Весь шум. Все тревоги. Вся вина. Он поцеловал её не как спасение, не как награду. А как признание. Как принятие новой жизни, в которой он уже не один.

Её губы были мягкие, чуть солоноватые от воздуха, и в этом поцелуе не было страсти, но была глубина. Как будто два берега после долгого времени встретились посреди воды.

Флорида встретила их всё той же жарой, чуть сонной атмосферой и ленивыми пальмами вдоль дороги. Такси домчало их до дома Джеффри быстро.

Он вылетел из двери в шортах и футболке с принтом «Trust me, I’m broke».

— Ну наконец-то! — закричал он. — Я уже начал строить теорию, что вы сбежали и теперь живёте в комьюнити у озера с названиями типа “Вторая жизнь”.

— Почти, — ухмыльнулся Марк. — Только без озера и с утра лучше кофе.

— Привет, Амор, — Джеффри широко распахнул руки. — Моя любимая спасительница этого придурка!

— Привет, Джеффри, — усмехнулась она. — Я не спасительница. Я просто рядом.

— Это страшнее. — Он рассмеялся. — Но, между прочим, я тоже волновался. Особенно за Софию.

— Всё хорошо. Она стала сильнее, — сказал Марк. — И мне кажется, она теперь знает больше, чем все мы.

— Ну, по крайней мере, она всё ещё молчит лучше, чем я думаю, — хмыкнул Джеффри. — Ладно, идём. Я сварил кофе. Вчера. Но он крепкий, как моя обида на бывшую.

Позже, уже ночью, Марк сидел на балконе. На коленях — его старый телефон. Экран светился, как одинокий фонарь.

Он набрал сообщение.

Луиза, я не знаю, как сказать это красиво, но я попытаюсь честно. Спасибо тебе. За то, кем ты была. За то, через что мы прошли. Я не могу быть рядом. Это правда. Мы теперь — на разных берегах. Но всё, что было между нами, навсегда останется частью меня. Я прощаю. И прощаюсь. Будь.

Он долго смотрел на экран. Потом нажал “отправить”.

Сквозь тишину пробрался ветер, лёгкий, с запахом соли и ночного города. Марк откинулся в кресле и посмотрел на небо. Там не было звёзд — только туманная дымка. Но он знал: иногда прощание — это лучшее, что можно дать друг другу. И начало — не всегда светлое. Но оно своё.

Глава 31

Прошло время.

Не недели, не месяцы — целая жизнь между тогда и сейчас. Внутри всё давно не болело так остро, как раньше. Раны не исчезли, но срослись. Не ровно, не красиво — с рубцами, с заплатками, с трещинами. Но больше не кровоточили. Просто напоминали.

Флорида стала чем-то тёплым, как одеяло, в которое завернулся, чтобы отдохнуть от зимы. Там были пальмы, солнечные утренники, вечерние шумы города и лёгкий смех Амор в тишине комнаты. Но что-то оставалось не прожитым. Что-то — не завершённым.

Поэтому Марк снова летел в Джуно.

Зимний Джуно встречал его так, как он и ожидал: сухой, режущий холодом воздух, серое небо, снег, падающий почти вертикально, будто специально, чтобы впитываться в кожу. Этот город дышал тяжестью — не агрессией, а вечной памятью.

Марк вышел из машины, натянув на голову капюшон. В руках он держал одну единственную ромашку. Живую. Не пластиковую, не высушенную. Купленную в последнем открытом цветочном киоске на краю города. Она была слишком нежной для зимы, слишком живой. Но, может, именно это и имело значение.

Он медленно шёл по заснеженной дорожке старого кладбища. Снег хрустел под ногами, белый и мягкий. Слева и справа — плиты, имена, даты, цветы. Всё было затянуто лёгкой дымкой, как будто само время решило остановиться, дать тишине возможность сказать больше, чем могут слова.

Могила Феликса была там, где он её помнил — у самой ели, у подножия холма. Простая плита. "Ты всё ещё здесь."

На камне лежали ромашки. Несколько. Свежие. Белые.

А рядом уже стояла Луиза.

Она не повернулась. Она знала, что это он. Марк остановился в метре от неё. Не сказал ни слова. В этом молчании было всё: и прошлое, и прощение, и принятие.

Луиза стояла в чёрной куртке, её волосы развевались на ветру. В руке она держала ленту — простую, тёмно-синюю, на которой жёлтыми нитками было вышито короткое слово: "Lu"

Она медленно опустилась и аккуратно положила ленту на камень, между ромашек, среди следов от чьих-то пальцев на снегу. Как будто отдала часть себя, ту, которую никто больше не носит.

Марк не шевелился. Он просто смотрел.

Потом шагнул ближе. Опустился на колено и достал свою ромашку — живую. Белую, с чуть скрученными лепестками. Он держал её в ладони, как что-то хрупкое, что нельзя уронить. И всё же, после короткой паузы, он раскрыл пальцы.

Цветок упал. Тихо. Беззвучно. Упал рядом с лентой. И остался.

Ни Марк, ни Луиза не сказали ни слова.

Им больше не нужно было говорить. Они сказали всё когда-то. А то, что осталось — уже не нуждалось в форме.

Он посмотрел на неё — в профиль. Та же. Но другая. Взрослая. Сломанная, но и заново собранная. Она повернула голову, едва заметно кивнула. Прощание было в этом движении. Не "прощай". А "я живу".

И они пошли.

В разные стороны.

Марк — по тропинке, вниз, к выходу. Луиза — в сторону леса, где снег ещё не тронут ногами.

Снег продолжал падать. Над головой висела луна — бледная, ровная, круглая, как зеркало в небе. Она освещала путь, но не давала ответов. И, может быть, в этом был смысл.

Потому что некоторые истории не заканчиваются. Они просто становятся частью тишины.