Последний Крылов

Глава 1. Подработка

Третий звонок прозвенел пятнадцать минут назад, но Сергей всё ещё сидел на подоконнике в коридоре второго этажа, беспечно болтая ногами. Из динамиков школьной радиорубки доносился приглушённый голос завуча – та в сотый раз напоминала о правилах поведения на осенних каникулах. Сергей слушал вполуха. Его взгляд скользил по двору, где одноклассники, словно муравьи в перерыве между ливнями, разбегались в разные стороны. Кто-то спешил к автобусной остановке, кто-то нырял в подземный переход, ведущий к метро. Обычный октябрьский день в спальном районе на окраине мегаполиса.

– Сергей, ты опять не сдал тетрадь по алгебре, – раздался за спиной усталый голос классной руководительницы. Женщина лет сорока, с вечно озабоченным лицом и стопкой бумаг под мышкой, даже не остановилась. Бросила фразу на ходу, будто поставила галочку в списке обязательных дел.

– Завтра принесу, Валентина Петровна, – не оборачиваясь, отозвался парень.

– Завтра уже каникулы. После праздников, – бросила она и скрылась за поворотом.

Сергей хмыкнул. После праздников. Смешно. Он уже принял решение этим утром, когда увидел уведомление от Димы на телефоне. Короткое сообщение: «Выходи, дело есть. Заценят все». Дима был старше на два года, учился в колледже, носил кожаную куртку с кучей заклёпок и имел репутацию парня, который «решает вопросы». Сергей знал его с детства – жили в соседних домах, гоняли в одном дворе в футбол. Тогда Дима был просто Димкой, нескладным и вечно сопливым. Теперь он стал Димоном, и у него появились странные знакомые, дорогие часы и привычка говорить тихо, почти шёпотом.

Сергей спрыгнул с подоконника. Рюкзак, брошенный у батареи, привычно лег на плечо. Он не спеша спустился по лестнице, мимо актового зала, где младшеклассники репетировали сценку к Дню учителя, мимо столовой, пахнущей пережаренными котлетами. На первом этаже у турникетов его окликнул Пашка, вечный друг по парте, с которым они списывали контрольные и смотрели стримы до полуночи.

– Серый, ты куда? Может, гулять? Там вон скейт-парк новый открыли.

– Не, Паш, дела.

– Какие дела? Каникулы же, блин. – Пашка недоуменно моргнул за толстыми очками.

– Скажем так, небольшая подработка, – усмехнулся Сергей, толкнул тяжёлую дверь и вышел на крыльцо.

Осеннее солнце ударило в глаза. Пришлось прищуриться. Двор казался пустым: только пара девчонок из параллельного класса копались в телефонах на лавочке да дворник методично сгребал мокрые листья в кучи. Сергей достал наушники, воткнул один в ухо – так, чтобы слышать и музыку, и окружающий мир. В плейлисте заиграла старая песня «Короля и Шута» – Горшок орал про старика, который запер путника в подвале. Сергей свернул за школу, прошёл через арку между панельными девятиэтажками и вышел на пустырь, где заржавевшие гаражи соседствовали с брошенной стройкой.

Здесь его уже ждали.

Дима стоял, прислонившись к стене гаража, и курил. Рядом с ним маячили двое – Сергей видел их пару раз мельком. Один, коренастый, с бритой головой и татуировкой на шее, походил на тех самых «спортсменов», о которых шептались в подворотнях. Второй, худой и вертлявый, всё время оглядывался по сторонам и нервно хихикал.

– Ну что, мелкий, готов? – Дима отшвырнул бычок и растёр его подошвой армейского ботинка.

– А то, – Сергей старался, чтобы голос звучал спокойно, даже лениво. Внутри, однако, всё сжималось в тугой узел.

План был прост до идиотизма. И всё же он казался Сергею идеальным. За городом, в старом коттеджном посёлке, который ещё с девяностых пустовал, жил какой-то мужик. Один. У него, по словам Димы, водилась наличка и пара золотых безделушек. Мужик – бывший менеджер какой-то конторы, спившийся, выгнанный женой, никому не нужный. Днём он почти всегда спал или смотрел ящик так громко, что не слышал собственной двери. Зайти, взять, что лежит на виду, и уйти. Три минуты дела. Доля Серёги – десять тысяч рублей. Мелочь, но для школьника это целое состояние.

Главное – не ссы, – наставлял Дима по дороге на электричке. Ехали около часа. За окном проплывали многоэтажки, потом частные домики, потом лес, серый и промозглый. – Мы просто посмотрим. Если что не так – уходим. Нихера не трогаем. Понял?

– Понял, – кивал Сергей, хотя голова была занята другим: как он купит на эти деньги новую гитару. Ту, которую он ранее заприметил в магазине, но не мог себе позволить. Мама сказала: «Подожди до зарплаты», а до зарплаты ещё две недели.

Посёлок встретил глухой тишиной. Осенний ветер гонял по разбитой асфальтовой дороге пакеты и сухие ветки. Коттеджи стояли тесной кучкой, многие с забитыми окнами, заросшие бурьяном по самую крышу. Тот дом, который их интересовал, оказался крайним. Серое двухэтажное строение с облупившейся штукатуркой и железной дверью, на которой когда-то висел замок – теперь от него осталась только скоба.

– Окна на первом этаже закрыты ставнями, но с заднего двора есть лаз в подвал, – шептал Дима, пока они обходили дом по периметру. – Там дверь старая, мы её в прошлый раз чуть поддели, уже открывается.

В прошлый раз. Сергей украдкой покосился на товарища. Значит, они уже лазили сюда до него? Дима перехватил взгляд и усмехнулся:

– Мы только приценивались. А теперь – чистая работа.

Татуированный Коренастый достал из рюкзака монтировку. Худой же достал перчатки – обычные, хозяйственные, оранжевые. Протянул пару и Серëге. Надевать их было волнительно, как перед выходом на сцену. Сергей натянул резину на пальцы – руки сразу стали чужими, непослушными.

Лаз в подвал оказался узкой щелью между бетонными блоками, прикрытой листом фанеры. Дима отодвинул фанеру, и в лицо пахнуло сыростью и мышами. Серый поморщился, но полез следом. Плечи царапались о кирпич, под ногами хрустело битое стекло. Темнота сомкнулась почти сразу – только тусклый свет из лаза за спиной.

– Телефоны не включать, – скомандовал Дима. – Фонарики есть? Без света не отсвечивать.

Худой достал маленький диодный фонарик, похожий на брелок, и направил луч под ноги. В подвале оказалось тесно: старый хлам, батареи отопления, коробки с книгами, тряпки. Лестница наверх – деревянная, прогнившая – вела в запертую дверь.

– Дверь я уже вскрыл, – шепнул Дима и легко, будто кошка, взобрался первым. Осторожно нажал на филенчатую дверь – та подалась бесшумно.

Они оказались в коридоре первого этажа. Здесь пахло ещё хуже – перегаром, старой едой и чем-то кислым, больничным. Пол был устлан газетами, в углу стояла пустая бутылка из-под водки. Сергей вдруг остро осознал, где находится. Не в кино. Не в игре. По-настоящему. И если что-то пойдёт не так – обратной дороги не будет.

– Деньги в спальне, на втором этаже, – прошептал Коренастый. – Мы его видели. Он в гостиной на первом дрыхнет. Телевизор орёт – не проснётся.

Они двинулись на цыпочках. Сергей ступал след в след, стараясь не наступать на треснувшие половицы. Сердце колотилось где-то в горле. В гостиной и правда орал телевизор – какая-то крикливая реклама стирального порошка. Сквозь щель приоткрытой двери Сергей разглядел продавленный диван и на нём чьё-то расплывшееся тело. Мужик спал на спине, сонно похрапывая, одна рука свисала до пола, там же валялся пульт.

Всё шло по плану. Слишком хорошо шло.

Они поднялись на второй этаж. Там было две комнаты – захламлённая спальня и маленькая кладовка. Коренастый занялся ящиками комода, Худой шарил под кроватью, а Дима молча указал Серëге на старый письменный стол у окна. В ящике – пачка денег. Мелочь, смятые пятисотки, несколько тысячных купюр. Сергей принялся пересчитывать дрожащими пальцами.

– Не считай, сгребай всё! – рявкнул шёпотом Дима.

Сергей сунул деньги в карман куртки. Руки тряслись. Пот заливал глаза. Внизу, как назло, телевизор замолчал – то ли реклама кончилась, то ли мужик во сне нашёл пульт.

А потом случилось то, чего никто не ждал.

Скрипнула половица на лестнице. Не на первой ступеньке – на седьмой или восьмой. Той самой, которую они старательно обходили. Сергей замер. Дима вытащил из-за пояса какой-то короткий нож – откуда он у него взялся? – и прижал палец к губам. Коренастый одним движением толкнул Худого в сторону окна.

– Идите к чёрту из моего дома.

Голос был низким, хриплым, но не пьяным. Трезвым. Слишком трезвым для человека, который должен был спать в подпитии. Сергей обернулся и увидел в дверях спальни силуэт. Мужик – тощий, с седыми космами, в семейных трусах и растянутой майке – стоял, опираясь на костыль. Одна его нога была скручена, замотана бинтами. Но во второй руке – в той, что не держала костыль – был предмет, который никак не вязался с образом обрюзгшего алкоголика.

Пистолет. Маленький, чёрный, с глушителем – Сергей такое только в играх видел. Мужик направил ствол в потолок и усмехнулся:

– Я думал, вы поумнее будете. Второй раз на одни и те же грабли, пацаны? Я ваш заход в подвал ещё вчера заметил на камерах. Удумали, да? Взять лоха, который со шпаной справиться не может?

Коренастый с рыком рванул вперёд, но коротко щёлкнуло – и он упал, схватившись за плечо. Кровь сочилась сквозь пальцы тёмными струйками. Худой заорал, бросился к окну, повис на подоконнике. Ещё один щелчок – и он с хрипом осел на пол, зажимая простреленную ногу.

– Ты, – мужик перевёл взгляд на Серëгу. – Ты новый. Лицо незнакомое. Сколько тебе? Пятнадцать? Шестнадцать? Жалкие щенки, даже не понимаете, к кому в дом лезете.

Дима за спиной Сергея зашевелился. Серëга хотел крикнуть ему: «Стой, не дури!», но не успел. Дима бросился вперёд с ножом – неуклюже, по-мальчишечьи, с занесённой над головой рукой. Мужик даже не шелохнулся. Выстрел – и сейчас уже грохот, а всё тот же сухой неприятный щелчок – пробил воздух. Дима отлетел к стене, сполз по обоям, оставляя на них кровавую дорожку.

Сергей вжался в угол. В голове – вата. Мысли рассыпались, как битое стекло. Это сон? Это точно не может происходить наяву. Он же просто школьник. Он хотел только гитару. Новую гитару.

– Ну а ты, пацан? – Мужик медленно двинулся к нему, припадая на больную ногу. Костыль стучал по половицам глухо, как метроном. – Скажешь что-нибудь перед тем, как я тебя… отучу лазить по чужим домам?

Сергей смотрел в чёрный кружок ствола. Внутри что-то оборвалось. Не страх даже – странное, холодное спокойствие. Всё, что он помнил о своей жизни: мамина улыбка, ссора с отцом, Пашка с его дурацкими анекдотами, первый поцелуй в прошлом году – всё сжалось в точку, как затягивающаяся воронка. И в моменте пришло понимание, что опасный алкаш не особо похож на инженера. Сергей старался не поддаваться панике и попытаться выкрутиться.

– Слушай, дядя, – голос Сергея прозвучал удивительно ровно. – Ты меня отпусти. Меня мама ждёт. Я никому ничего не скажу, честно. Я деньги отдам, они в кармане, забери.

Мужик остановился в двух шагах. Склонил голову – седые космы упали на глаза. Усмешка сползла с его лица. Взгляд стал задумчивым, почти философским.

– Мама, говоришь? – он медленно поднял пистолет. – А знаешь, пацан, у меня тоже сын был. Тоже в школе учился. Тоже хотел шмотки, айфоны, уважение. Знаешь, что с ним стало?

Сергей молчал.

– Он умер, – сказал мужик без всякой эмоции. – Не от болезни. Не от случайности. Его застрелили такие же, как вы. За четыре тысячи рублей. Четыре тысячи, пацан. Смех, да? Так что не надо мне про маму. Не надо.

Он передёрнул затвор. Сергей понял, что это всё. Не будет второго шанса, не будет бегства по крышам, не будет боевой ничьей. Тупой, нелепый финал из-за пары тысяч рублей и желания казаться взрослым.

И тогда Серый сделал единственное, что пришло в голову. Он не бросился вперёд – как Дима. Не попытался убежать – как Худой. Он шагнул в сторону стены, сорвал с вешалки старое пальто – чёрное, шинельного покроя, пропитанное нафталином – и что есть силы швырнул его в мужика. Полыхнуло что-то – может, пыль, может, искра от старого выключателя. Пальто на секунду заслонило обзор. Сергей прыгнул к окну – не потому, что думал спастись, а потому, что это было единственным направлением, куда ещё не стреляли.

Три выстрела. Три сухих хлопка, один за другим. Первая пуля вошла в плечо – Серëга даже не почувствовал, только услышал хруст, как разрываемая ткань. Вторая – в бок, и тогда мир накрыло горячей волной. Третья – уже в спину, когда он, теряя сознание, летел через подоконник вниз, проломив своим весом ставню, на чахлый газон и битый кирпич.

Время замедлилось. Сергей падал очень долго. Он видел жёлтые листья на ветке старого клёна. Слышал, как где-то далеко сигналит электричка. Чувствовал, как земля мягко принимает его тело – почти ласково, будто мать, укладывающая уставшего ребёнка.

«Как глупо», – подумал он в последний раз, глядя в серое небо. Солнце уже клонилось к закату, и облака горели багрянцем. «Я не хотел умирать. Я просто хотел… новую».

И мир погас.

Но тьма длилась недолго. Где-то на границе между последним ударом сердца и абсолютной пустотой возникло ощущение. Сначала – звук: не музыка, не шум, а низкий, ровный гул, похожий на пение струны. Потом – свет: не солнце и не лампа, а мерцание, исходящее отовсюду и ниоткуда. Потом – холод. Пронзительный, нечеловеческий холод, который не пронизывал тело (тела больше не было), а сквозил сквозь самую суть того, кем Сергей только что был.

А потом – Голос. Без тембра, без направления, без привычного «кто-то сказал». Он просто возник в сознании, как факт.

«Погибший. Возраст – шестнадцать. Причина – насильственная. Семь невыполненных желаний. Уровень потенциала – не зафиксирован. Система перераспределения душ… Активирована. Ошибка. Несовместимость с целевым миром. Повторная активация. Ещё одна ошибка. Что за… Активирован экстренный протокол.»

Сергей хотел спросить: «Что происходит?», но у него не было рта. Не было горла. Было только удивление – чистое, детское, граничащее с восторгом.

Голос продолжал, и в нём теперь звучало нечто похожее на досаду – или удивление?

«Сбой в классификации. Обнаружен аномальный параметр. Невозможно направить душу в стандартные потоки перерождения. Система выбирает… альтернативный вариант. Душа-16-насильственная-невыполненные-аномалия-112, твой путь закрыт в этой реальности. Открываю переход в мир «Земля 1205». Параметры совместимости: 41 процент. Достаточный минимум – 15. Риск отторжения: высокий. Альтернативы: отсутствуют. Согласен ли ты на перемещение?»

Сергей думал ровно секунду.

Он вспомнил маму. Она будет плакать. Найдут его тело под окном этого проклятого дома. Дима, Коренастый, Худой – все трое тоже мертвы или умрут в больнице. Утренний выпуск новостей покажет сюжет с размытыми лицами: «Подростки погибли при попытке ограбления в частном секторе». Одноклассники будут писать в чате: «Представляешь, Серый-то! А казался нормальным». Паша, наверное, так и не поймёт, почему друг не пришёл в скейт-парк.

Всё это было больно. Невыносимо. Но выбора всё равно не оставалось. Там, позади, была только смерть. А здесь… здесь хотя бы был шанс.

«Согласен», – мысль возникла яснее слов.

«Принято. Перемещение через 3 секунды. Помни, погибший: в мире «Земля 1205» нет возврата. Твоя память будет частично заблокирована до достижения совершеннолетия по местным меркам. Твоё тело будет новым. Твоя жизнь – другой. Используй свой шанс. Начало синхронизации…»

Свет взорвался тысячью осколков. Холод сменился жаром. Гул перешёл в чей-то отчаянный крик – или в собственный вопль Сергея, который он не мог издать всё это время.

А потом мира не стало.

Глава 2. Чужое имя

Сознание возвращалось не сразу. Оно пробивалось сквозь плотный, ватный слой забытья, как вода сквозь треснувшую плотину – сначала тонкой струйкой, потом всё мощнее, пока не хлынуло потоком, сметая остатки тьмы.

Первое, что почувствовал Сергей – или тот, кем он теперь был – это жар. Не тот здоровый, согревающий жар от батареи или горячего чая, а глубокий, тянущий изнутри, будто кто-то развёл костёр в самой середине грудной клетки. Следом пришла слабость, такая всеобъемлющая, что даже веки казались чугунными плитами.

И запахи. Резкие, непривычные, бьющие в ноздри с пугающей отчётливостью. Пахло травами – горьковатыми, вяжущими, развешанными пучками под потолком, где Сергей различал смутные тени. Пахло дымом, но не сигаретным и не от костра, а каким-то иным, сладковато-пряным. И ещё – чем-то старым, деревянным, выскобленным до блеска многолетним трудом.

Сергей лежал на спине. Под ним что-то жёсткое, обтянутое грубой тканью. Перина? Кровать? Он попытался пошевелить рукой – получилось. Пальцы нащупали шершавое льняное полотно и край деревянной спинки. Резной. С замысловатыми завитками.

– Очнулся, – раздался голос. Негромкий, спокойный, женский, с лёгкой хрипотцой. В нём не было ни радости, ни удивления, только усталое удовлетворение, как у врача, который поставил диагноз и теперь ждёт, подтвердятся ли опасения.

Сергей с огромным трудом разлепил веки. Мир поплыл, распадаясь на размытые пятна, прежде чем собраться в картинку. Он увидел потолок – тёмные деревянные балки, между которыми сохли травы и висели связки лука. Света было мало: узкие окна с мутными стёклами почти не пропускали октябрьское солнце, а единственная свеча на столе давала больше теней, чем тепла.

– Как ты себя чувствуешь? – женщина подошла ближе, и Сергей наконец смог её разглядеть.

На вид ей было за шестьдесят, а может, и все семьдесят – в этом незнакомом мире с его непривычным освещением возраст угадывался плохо. Высокая, прямая, с седыми волосами, забранными в тугой пучок на затылке. Лицо её было изборождено морщинами, но глаза – голубые, хоть и почти прозрачные – смотрели остро и цепко, как у человека, привыкшего ничего не упускать. Одежда – тёмное шерстяное платье, туго затянутое на талии, поверх накидка из грубой ткани, какие рисуют на старых гравюрах.

Другая эпоха. Другой мир.

Сергей хотел ответить, но из горла вырвался лишь сиплый, чужой звук. Он поперхнулся, закашлялся – и в этот момент осознал нечто, отчего кровь застыла в жилах, даже несмотря на внутренний жар.

Голос был не его.

Не тот ломкий мальчишеский голос, которым он вчера спорил с продавщицей в ларьке и переругивался с Пашкой в школьном коридоре. Этот был ниже, глубже и совсем непривычный. И губы – когда он провёл по ним пересохшим языком – чувствовались иначе: тоньше, суше, с небольшой трещиной посередине.

– Воды, – выдохнул Сергей, и снова – не своя интонация, не своя манера растягивать гласные.

Женщина – бабка? Нет, не бабка, это слово казалось слишком грубым для её стальной выправки – взяла с резной тумбы деревянную кружку, поднесла к его губам. Помогла напиться, придерживая за затылок. Рука у неё была твёрдой, мозолистой – такие бывают у тех, кто в жизни полагается только на себя.

Вода обожгла горло – холодная, колодезная, с привкусом железа и мяты. Но Сергей пил жадно, захлёбываясь, пока женщина не отняла кружку строгим, но мягким движением.

– Будет. Переполошишь желудок, опять начнётся лихоманка.

Лихоманка. Старомодное слово. Сергей никогда не слышал его вживую – только в книжках.

– Где я? – спросил он. И тут же почувствовал, как что-то внутри него не совпадает. Не так, не должно быть так. Вопрос был правильным, но где-то на периферии сознания билась мысль: «Ты должен это знать. Ты здесь живёшь».

Женщина странно на него посмотрела. Не с подозрением – скорее с осторожностью, присущей тем, кто пережил много потерь и научился не радоваться раньше времени.

– В твоей комнате, Максим. Где же ещё.

Максим.

Имя упало в сознание, как камень в тёмную воду – пошли круги, поднялась муть. Максим. Это не он. Он Сергей. Сергей из Москвы, школьник, шестнадцать лет, который пошёл на дурацкое дело из-за десяти тысяч на новую гитару. Которого застрелил полоумный старик в доме на окраине посёлка.

Сергей.

Он попытался ухватиться за это имя, как утопающий за ветку, но что-то внутри туго сжалось, и воспоминания о прежней жизни – мама, Пашка, звонок в школе, электричка, выстрелы – поплыли, теряя чёткость, как рисунок под дождём.

– Максим, – повторил он вслух, пробуя на вкус. Непривычно. Чужеродно. Но язык повиновался этому имени без запинки.

– Да, – кивнула женщина. Теперь в её глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение. Но не радость. Скорее, отсрочка приговора. – Я уже думала, что хворь повредила тебе голову. Три дня в жару, без сознания. Лейка с соседней улицы приходила – говорила, что такие не выживают. – Она помолчала, затем села на табурет у кровати, расправив юбку. – Но Крыловы были живучими всегда. Назло всему.

Крыловы. Фамилия отозвалась глухим, далёким эхом. Максим Крылов. Дворянин. Шестнадцать лет. Род почти угас.

Откуда Сергей это знал? Он ведь никогда не слышал этих имён. И всё же информация лежала где-то на задворках сознания, как файлы в закрытой папке – доступ запрещён, но название папки видно. Он попытался заглянуть внутрь и наткнулся на стену. Глухую, непроницаемую, сотканную из тумана и колючей проволоки.

«Твоя память будет частично заблокирована до достижения совершеннолетия по местным меркам», – всплыло откуда-то. Чей-то голос. Безликий. Далёкий.

Значит, это всерьёз.

– Ты меня слышишь, Максим? – голос женщины – Клавдии Степановны, как вдруг понял Сергей – прорвался сквозь сумятицу мыслей. – Я спросила, что ты помнишь.

– Помню... – он замолчал, лихорадочно перебирая обрывки. Лицо матери, улыбающейся на кухне. Школьный коридор. Запах котлет из столовой. И выстрелы. Три выстрела и падение.

Но это были чужие воспоминания. Или свои, но не подходящие к этому миру.

– Помню, что я умирал, – наконец сказал он. И это было правдой.

Клавдия Степановна долго молчала. Её морщинистое лицо оставалось неподвижным, только пальцы, сцепленные на колене, слегка побелели от напряжения.

– Умирал, – повторила она не как вопрос, а как констатацию факта. – Горячка скосила твоего отца за три дня, мать – за пять. Тебя – на вторую неделю. Доктор сказал, что шансов нет. – Она отвела взгляд к окну, где сквозь мутное стекло пробивался тусклый свет. – Я уже заказала место на погосте. Рядом с ними.

Она не плакала. Глаза оставались сухими, голос – ровным. Но Сергей вдруг остро, почти физически ощутил ту пустоту, которая разверзлась в душе этой женщины, когда она хоронила сына, невестку и почти уже внука. Род Крыловых, который тянулся неизвестно сколько поколений, оборвался бы на ней, старой, одинокой, доживающей век в пустом доме.

Но он – Максим – выжил. Не благодаря лечению или чуду. А потому что в его тело вселилась душа умершего московского школьника.

Сергей почувствовал себя самозванцем. Вором, который пробрался в чужую жизнь, пока настоящий хозяин лежал в горячке, и занял его место. Но что-то глубже – может быть, тот самый «аномальный параметр», о котором говорил Голос – подсказывало: выбора не было. Максим всё равно бы умер. А так... осталась хотя бы форма. Тело. Имя.

– Простите, – сказал Сергей, и это вышло искренне.

Клавдия Степановна перевела на него взгляд. И впервые за весь разговор её лицо дрогнуло – уголки губ чуть опустились, брови сдвинулись, и на секунду она стала не стальной вдовой, а просто пожилой женщиной, усталой от потерь.

– За что ты извиняешься, внук? – спросила она тихо. – За то, что не умер?

Сергей не нашёл ответа.

Они молчали несколько минут. В доме было тихо – удивительно, насколько тихо. Ни телевизора, ни шума машин за окном, ни музыки из колонки у соседей. Только потрескивание свечи, редкое дыхание ветра за стеной и где-то далеко – лай собак.

- Мне нужно осмотреться, – сказал наконец Сергей, делая попытку приподняться на локтях.

– Лежи. – Рука Клавдии легла на плечо с неожиданной силой. – У тебя был жар семь дней. Ты не ел. Едва пил. Если сейчас встанешь – упадёшь, и я не понесу тебя обратно. У меня спина болит.

Спорить не имело смысла – Сергей чувствовал, что она права. Тело было чужим, слабым, ватным. Даже шевелить пальцами стоило усилий. Но он всё равно повернул голову, насколько позволяла шея, пытаясь рассмотреть комнату.

То, что он увидел, подтвердило догадку.

Комната была небольшой – шагов пять в длину и три в ширину. Стены – из грубо отёсанных брёвен, законопаченных мхом. Пол – дощатый, скрипучий, но чисто выскобленный. У стены стоял массивный дубовый стол с железной чернильницей и огарком свечи в подсвечнике. Рядом – книжный шкаф на три полки, забитый корешки которых были кожаными, названия – на незнакомом языке, который Сергей, однако, мог прочитать. «Основы врачевания травами», «Родословная дворянских родов Центральных земель», «Менталистика для начинающих».

Менталистика?

Сергей задержал взгляд на последней книге чуть дольше. Обложка была из тиснёной кожи, название выведено серебряной нитью. Он попытался представить, что может означать это слово в мире без интернета и электричества, и не смог.

На окнах – тяжёлые портьеры из тёмно-зелёного бархата, местами вытертые, но ещё дорогие. На подоконнике – несколько глиняных горшков с засохшими растениями. Сергей узнал в них базилик и розмарин – мама выращивала такие же на кухне.

Мама.

Мысль о ней резанула как ножом. Что она сейчас делает? Сидит у телефона, ждёт звонка? Ещё не знает? Или уже... Сергей зажмурился, отгоняя картинку – мамино лицо, искажённое горем, милицейская машина у подъезда, знакомые, перешёптывающиеся у подъезда.

Не думать. Нельзя думать. Там больше нет пути.

– Ты снова бледнеешь, – заметила Клавдия. – Воды?

– Нет, – Сергей сглотнул. – Скажите... где мы?

Бабушка – он начал мысленно называть её так, хотя это было нелегко – помолчала, словно оценивая, насколько серьёзен её внук в своём незнании.

– В усадьбе Крыловых, – ответила она. – Имение «Горки». От родового гнезда осталось только это, – она обвела рукой комнату, – и ещё три комнаты. Остальное продано за долги. После смерти твоего деда, царство ему небесное, мы держались, как могли, но... – она не закончила.

– Далеко отсюда город? – спросил Сергей.

Клавдия нахмурилась:

– Какой город? Ближайший – Верхний Новгород, три дня пути на перекладных. Но мы туда не ездим. С тех пор, как...

Она замолчала, и Сергей понял, что снова упёрся в ту самую «заблокированную память». Что-то случилось в этом Верхнем Новгороде, что-то, связанное с родителями Максима. С их смертью.

– У нас здесь вообще есть что-нибудь, кроме трав и старых книг? – спросил он, пытаясь перевести разговор в менее опасное русло. – Деньги? Еда?

– Еда у нас есть, – сухо ответила Клавдия. – Не дворянские обеды, но с голоду не помрём. Кур держим, огород. Муку делают на мельнице у соседей. Деньги? – она вздохнула. – Те, что остались, ушли на лекарства для тебя. И на доктора.

– Значит, мы бедны.

– Мы не бедны, Максим. – В её голосе зазвенела сталь. – Мы на грани разорения. Это разные вещи. Бедность – когда нечего терять. У нас пока есть крыша над головой, земля и наша фамилия. А фамилия Крыловых в этих краях кое-что значит, даже если у нас за душой ни гроша.

Сергей хотел спросить, что именно значит, но в этот момент внизу что-то громыхнуло – сначала глухой удар, затем звон, будто разбилась глиняная миска. Клавдия мгновенно встала, положила сухую, жилистую руку на плечо внука и сказала:

– Лежи. Я посмотрю.

Она вышла, притворив за собой тяжёлую дверь. Сергей остался один.

Он лежал и слушал собственное дыхание – чужое, глубокое, с лёгким присвистом в груди. Медленно, с неимоверным трудом, откинул одеяло. Вместо привычной футболки и шорт на нём была длинная льняная рубаха до колен, грубая, застиранная до мягкости. Руки – не его руки. Бледные, худые, с длинными пальцами.

Ни одной родинки, ни одной царапины, которой Сергей помнил себя. Даже шрам на левом колене – где он разбил его в семь лет, слетев с велосипеда – исчез.

Чужие руки. Чужое тело. Чужое имя.

«Твоя память будет частично заблокирована», – вспомнил он снова.

Но чья-то ещё память – Максима? – была заблокирована полностью. Сергей не знал, как звали родителей этого парня, с кем он дружил, чему учился. Он знал только то, что видел сейчас: комнату, книги, бабушку. И то, что где-то на окраинах сознания шевелятся смутные, пугающие тени знаний, которые он не может извлечь на свет.

Он попробовал сесть. Получилось – но деревенеющие мышцы взвыли от боли, а перед глазами поплыли черные круги. Пришлось схватиться за спинку кровати и так сидеть, покачиваясь, пока зрение снова стало ясным.

Ноги коснулись холодного пола. Сергей опустил ступни – чужие, узкие, с длинными пальцами – и с удивлением понял, что босиком стоять приятно. Доски были тёплыми, гладкими от времени. Дом жил своей жизнью: где-то скрипело, вздыхало, оседало, как старик в кресле у камина.

Он сделал шаг. Второй. Стена качнулась, но он устоял. Третий – и он уже стоял посреди комнаты, держась за спинку стула, чувствуя каждым позвонком, насколько слабо это тело. Парень, что жил здесь до него, умирал долго и тяжело. Хворь высосала из него силы, оставив только оболочку.

С трудом переставляя ноги, Сергей добрался до окна. Отодвинул тяжёлую портьеру – та метнула в лицо облако пыли – и прижался лбом к холодному стеклу.

То, что он увидел, заставило сердце забиться быстрее.

Бескрайние поля, уходящие к горизонту. Серые от низких облаков, покрытые пожухлой стернёй, с редкими островками берёзовых рощ. Дорога – грунтовая, разбитая колёсами, уходит вдаль и теряется среди холмов. Ни одного столба ЛЭП. Ни одного автомобиля. Вместо домов, которые он привык видеть, – деревянные избы с соломенными крышами, разбросанные так далеко друг от друга, что казались случайно выпавшими из чьей-то ладони семенами.

И небо. Небо было другим. Не московское, серое и низкое, а какое-то бесконечно глубокое, даже сквозь облака проступал оттенок синевы, которого Сергей никогда не видел. Будто кто-то смешал лазурь с молоком.

Средневековье. Настоящее, без прикрас. Без рыцарей на белых конях и принцесс в башнях. Быт, грязь, бедность и люди, которые пашут землю от зари до зари, чтобы не умереть с голоду.

И в этом мире ему предстояло жить.

– Ты встал, – голос Клавдии за спиной прозвучал не столько упрёком, сколько просто констатацией факта. – Упрямый, как все Крыловы.

Сергей медленно обернулся. Бабушка стояла в дверях, прижимая к груди глиняный горшок, от которого тянуло паром и чем-то съестным. Похлёбка, понял он. Или каша. В животе заурчало – тело требовало еды с такой яростью, что стало трудно дышать.

– Мне нужно знать, – сказал Сергей, встречаясь с её серыми, прозрачными глазами. – Всё, что происходит. Моя болезнь. Дом. Деньги. И что случилось с... с моими родителями.

Он чуть не сказал «с его родителями», но вовремя поймал себя. Для неё он был Максимом. Её внуком. Единственным, кто остался.

Клавдия поставила горшок на стол, села на табурет, жестом приглашая его сесть напротив. Сергей повиновался – ноги дрожали, и расстояние в три шага далось ему с трудом.

– Твои родители, – начала она глухо, – погибли не от хвори. Я тебе раньше не говорила. Думала, ты ещё мал. Но сейчас... – она вздохнула, провела ладонью по лицу, будто стирая усталость. – Сейчас ты почти взрослый. И имеешь право знать.

Сергей замер.

– Их убили, – сказала Клавдия. И голос её не дрогнул. – Не разбойники, не соседи. Свои же. Дворяне. Те, кому Крыловы перешли дорогу.

– Кто? – спросил Сергей, и в этом чужом горле вдруг проснулась чужая же, но оттого не менее острая ненависть.

– Потом, – отрезала бабушка. – Сначала тебе нужно встать на ноги. И не просто встать, а... – она помолчала, подбирая слова. – Ты потомственный менталист, Максим. Как твой отец. Как дед. Как весь наш род.

Менталист.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как камень.

– Магия? – вырвалось у Сергея прежде, чем он успел подумать.

Клавдия медленно кивнула. И в её глазах впервые за весь разговор мелькнуло что-то, похожее на надежду.

– Магия, внук. Та, что течёт в крови Крыловых с незапамятных времён. Та, что, возможно, спасла тебе жизнь – потому что обычные люди не выходят из семидневной горячки с пустыми глазами и вопросами о том, где они находятся.

Она пододвинула к нему ложку – деревянную, грубо вырезанную.

– Ешь. Завтра начнём заниматься. Но ты должен понять сразу: ты ничего не умеешь. Твой отец не успел тебя обучить – умер, когда тебе было четырнадцать. Всё, что ты знаешь о ментальной магии – это детские игры, лепет, который ты слышал от него. Так что мы начинаем с нуля.

Сергей взял ложку. Рука не дрожала. Внутри, там, где минуту назад была только слабость и страх, зарождалось что-то новое. Твёрдое. Упрямое.

Он не выбирал эту жизнь. Не выбирал это тело, эту бабушку, этот мир без интернета и горячей воды. Он вообще ничего не выбирал – его просто швырнуло сюда из милости, как щенка, которого хозяйка не утопила, а подбросила к чужим дверям.

Но теперь у него была цель. Не гитара. Не дешёвое уважение. А кое-что покрупнее.

Выжить. Научиться. И, может быть, когда-нибудь вернуть долг тем, кто убил родителей Максима – тех, чьим именем он теперь называл себя.

Он зачерпнул густую, пахнущую салом и укропом кашу, отправил в рот. Вкус был чужим – но не противным. Живот одобрительно заворчал.

– Бабушка, – сказал Сергей, и это слово впервые прозвучало естественно. – А магия – это сложно?

Клавдия Степановна усмехнулась – первый раз за всё время. Усмешка вышла кривоватой, но не злой.

– Сложно, – ответила она. – Посложнее твоего упрямства. Но ты – Крылов. А Крыловы всегда предпочитали невозможное – простому.

За окном ветер раскачивал голые ветки старой берёзы. Где-то вдалеке прокричала птица – не воробей и не ворона, а кто-то с голосом низким, трубным, незнакомым.

Мир «Земля 1205» принимал нового жильца.

Он ещё не знал, что ждёт его впереди. Не знал, какие силы охотятся за родом Крыловых. Не знал, что его магический дар – не просто семейная привилегия, а смертный приговор в тех кругах, о которых он пока не догадывается.

Но он знал главное: он больше не Сергей, умерший как недалëкий воришка.

Он – Максим.

И его история только начиналась.

Глава 3. Первый урок

Ночь прошла тяжело.

Сергей – нет, Максим, он должен был привыкать – лежал на жёсткой постели, укрытый шерстяным одеялом, и смотрел в потолок. Травы на балках шевелились от сквозняка, отбрасывая причудливые тени, похожие на танцующих призраков. Где-то за стеной поскрипывала половица – бабушка Клавдия не спала, ходила по дому, что-то переставляла, гремела горшками. Дом жил своей ночной жизнью, полной звуков, которых Максим никогда не слышал в панельной девятиэтажке: шуршание мышей за плинтусами, тяжёлые вздохи старых балок, далёкий крик ночной птицы – низкий, гортанный, похожий на плач.

Воспоминания о прошлой жизни – о жизни Сергея – приходили обрывками, как сигнал плохого радио. Мама на кухне, жарит блины и смеётся чему-то. Пашка за соседней партой, рисует в тетради закорючки вместо конспекта. Школьный коридор, запах хлорки из туалета и голос завуча по радио. И гитара.

Вот где всё завязалось. Не новая, не дорогая, но красивая – тёмный верх, резонаторное отверстие, украшенное перламутром. Сергей увидел её в витрине музыкального магазина на Арбате, когда возвращался после репетиции. Прилип к стеклу, как муха. Продавец – лысый мужчина в клетчатой рубашке – вышел на порог, закурил и сказал: «Хорошая вещь. Японская. Будешь брать?» Сергей сглотнул: «Сколько?» «Двадцать три тысячи. С учётом того, что б/у – дёшево».

Мама давала ему пятьсот рублей в неделю на обеды. Если копить год, отказывая себе во всём, можно было наскрести. Но гитара стояла в витрине сейчас, а через год её уже кто-то купит. И тогда Дима – тот самый Димон – предложил выход. «Дело на пять минут. Заплатят десять тысяч. Полгитары». Всё, что требовалось обычно – стоять на стрёме у подъезда, пока старшие ребята разберутся с каким-то должником. Просто стоять. И молчать.

Но в этот раз они пошли на дело к какому-то безумному старику с пистолетом. Они не могли знать про сына старика, про то что в доме есть оружие и уж тем более про то, что старик будет решать вопрос с преступниками столь радикально.

Как же глупо.

Максим закрыл глаза, но сон не шёл. Перед внутренним взором стояла та сцена: грязный коттедж, запах перегара, щелчок глушителя. И собственное тело, летящее вниз с подоконника. Дурак. Какой же он был дурак. Шестнадцать лет. Крутой. Взрослый. Сам себе хозяин.

«Погибший. Возраст – шестнадцать. Причина – насильственная. Семь невыполненных желаний».

Семь желаний. Одно из них – гитара. Остальные шесть так и останутся тайной для него самого – память заблокирована. Может, хотел помирить родителей? Может, научиться играть, чтобы мама гордилась? Теперь уже не узнать.

Он резко сел на кровати, отбросил одеяло. В комнате было холодно – ночной воздух проникал сквозь щели в окнах, заставляя вздрагивать. Максим посмотрел на свои руки – чужие, длиннопалые, бледные. Руки музыканта. Может быть, когда-то настоящий Максим Крылов тоже хотел научиться играть? Кто знает.

– Не спится? – раздалось из-за двери.

Максим вздрогнул. Бабушка Клавдия стояла на пороге с керосиновой лампой в руке – высокой, медной, с мерцающим внутри оранжевым огоньком. На ней был длинный халат из тёмного ситца, волосы распущены, и без привычного пучка она выглядела старше, уставшее. Но глаза смотрели всё так же остро.

– Мысли, – ответил Максим. – Много всего.

– После болезни всегда так. – Клавдия вошла, поставила лампу на стол, села на тот же табурет, что и днём. – Душа отвыкает от тела. Ищет выход. Но привыкнет.

«Ты даже не представляешь, насколько ты права», – подумал Максим.

– Бабушка, – сказал он, помедлив. – А мои родители... они были хорошими людьми?

Вопрос вырвался неожиданно, из того самого тёмного угла сознания, где ворочались чужие, но почему-то очень важные воспоминания. Клавдия долго молчала, поглаживая край стола узловатыми пальцами.

– Хорошими, – наконец сказала она. – Слишком хорошими для этого мира. Твой отец, Сергей, верил, что магия должна служить людям, а не вредить. Что Крыловы всегда были благородным родом и не должны опускаться до интриг и подлостей. Верил так сильно, что перешёл дорогу тем, кто на подлостях построил своё состояние.

Сергей. Отеца Максима звали Сергей. Такое же имя, которое носил он сам в прошлой жизни. Совпадение? Или Голос, тот самый, что говорил в момент смерти, знал, что делает?

– А мать?

– Анастасия, – голос Клавдии потеплел. – Из обедневших дворян, но с даром. Сильным даром, между прочим. Жаль, что мы не успели его развить – бабушка вздохнула. – Жизнь в наших землях коротка, Максим. Чего бы кто ни говорил.

Они помолчали. Где-то за окном снова закричала та странная птица – теперь ближе, будто подобралась к самому дому.

– Завтра, – сказала Клавдия, вставая, – начнём занятия. Ты должен понять главное: менталистика – это не фокусы. Не чтение мыслей, как в дешёвых романах. Это умение видеть чужую волю и не поддаваться ей. И первое, с чего мы начнём – защита. Потому что в этом мире каждый второй, обладающий хоть каплей дара, попытается залезть тебе в голову. Дворяне – особенно.

– А что делать тем, у кого нет дара? – спросил Максим.

– Тем, у кого нет дара, остаётся надеяться на свои кулаки и добрый меч, – усмехнулась Клавдия. – Но у нас, слава богам, не тот случай. Спи. Завтра встаём на рассвете.

Она взяла лампу и вышла, оставив Максима в темноте. Но теперь темнота не казалась такой пугающей. Где-то в груди разгорался маленький, тусклый, но живой огонёк.

Он не хотел умирать снова. И, чёрт возьми, он сделает всё, чтобы этот огонёк не погас.

***

Рассвет в этом мире наступал рано. И не так, как в Москве, где небо сначала сереет, потом розовеет, а солнце вылезает из-за высоток нехотя, будто не выспалось. Здесь всё было иначе: сначала слабое свечение на горизонте, редкое, как намёк, потом вдруг – раз! – из-за кромки леса выкатывается огромный багровый шар, и воздух наполняется золотом.

Максим стоял на крыльце, кутаясь в шерстяной плащ – единственную верхнюю одежду, которую он нашёл в гардеробе. Настоящий Максим Крылов был худым, почти тощим, и плащ висел на нём, как на вешалке. Но бабушка сказала утром, когда он спустился в кухню: «Ничего, поправишься. Крыловы всегда были жилистыми, но кость у нас крепкая».

Кухня оказалась большой комнатой с русской печью, занимавшей половину пространства. В печи потрескивали дрова, пахло свежим хлебом и чем-то кисло-сладким – кажется, бабушка варила компот из сушёных яблок. Еда была простой: вчерашняя каша, ломоть хлеба с маслом, кружка топлёного молока. Максим ел, стараясь не давиться – тело требовало пищи с такой жадностью, что он боялся, что его вырвет. Но с каждым глотком силы возвращались.

– Пойдём, – сказала Клавдия, когда он допил молоко. – Для первого урока я подготовила место.

Она повела его не на улицу, а вглубь дома – по тёмному коридору, где половицы жалобно скрипели под ногами, к тяжёлой дубовой двери в конце. Дверь была заперта на массивный засов, какой в прошлой жизни Максим видел только в музеях. Клавдия достала из кармана ключ – огромный, ржавый, с замысловатой бородкой – и провернула в замке. Замок лязгнул гулко, как цепь.

– Это комната твоего деда, – сказала она, толкая дверь. – С тех пор, как его не стало, я никого сюда не пускала. Даже твоего отца – не хватало духу. Но сейчас пришло время.

Комната деда оказалась небольшой, круглой, с высокими узкими окнами, забранными решётками. Мебели почти не было – только дубовый стол посередине и несколько стульев вокруг. На стенах висели схемы – рисунки человеческого мозга, переплетённого с какими-то геометрическими фигурами. Максим узнал в некоторых из них древние символы – такие можно было увидеть в учебниках по истории, в главах про алхимиков и мистиков.

Но главное находилось в центре стола. Хрустальный шар размером с кулак, установленный на медной подставке. Внутри шара плавали серебристые нити, похожие на искусственные молнии.

– Что это? – спросил Максим.

– Память рода, – ответила Клавдия, касаясь шара кончиками пальцев. Нити внутри зашевелились быстрее, поднимаясь к поверхности, будто приветствовали её. – Каждый Крылов, рождённый с даром, оставляет здесь частицу себя. Знания, умения, опыт. Это не книги, внук. Это живая ментальная матрица. То, что твой дед не успел передать тебе при жизни, ты можешь получить здесь – если, конечно, твой дар проснётся.

– А если нет? – Максиму вдруг стало страшно. Не за себя – за то, что он занимает чужое место, пользуется чужими привилегиями. Настоящий Максим Крылов, может быть, ждал этого дня с детства. А получил какой-то самозванец из другого мира.

Но бабушка, казалось, не замечала его колебаний. Она пододвинула стул к столу, указала на него.

– Садись. Положи руки на шар. И закрой глаза. Не пытайся ничего делать – просто дыши.

Максим повиновался. Пальцы коснулись холодного стекла – внутри тут же вспыхнула сеть серебристых линий, будто шар узнал его. Или узнал не его, а ту кровь, которая текла в этом теле.

– Менталистика, – голос Клавдии стал тише, почти шёпотом, – это не колдовство, которое можно выучить по книге. Это искусство чувствовать чужой разум, как собственный. Начинается всё с малого – с защиты. Представь, что твоя голова – это дом. У дома есть стены, двери, окна. Слабые места. Твоя задача – понять, где находятся эти слабые места, и укрепить их.

– Но как? – спросил Максим, не открывая глаз. Под веками плыли серебристые отсветы – шар светился всё ярче.

– Сосредоточься на дыхании. Вдох – ты чувствуешь границы своего «я». Выдох – ты их слегка раздвигаешь. Не слишком далеко – на расстояние вытянутой руки. Почувствуй, где кончается ты и начинается мир.

Звучало как йога. Или медитация. В прошлой жизни Сергей не увлекался ни тем, ни другим – слишком скучно. Но сейчас, сидя в чужом доме, в чужом теле, в чужом мире, он вдруг понял, о чём говорит бабушка. Он буквально ощутил, где заканчивается его тело и начинается воздух. И где-то на границе – тонкая, почти невесомая преграда, которая отделяла его сознание от всего остального.

– Кажется, я чувствую, – прошептал он.

– Хорошо. – В голосе Клавдии промелькнуло удивление – смешанное с гордостью. – Теперь представь, что эта преграда становится плотнее. Не стеной, нет – стена треснет, если ударить сильно. Стальной пружиной. Чем сильнее давление снаружи, тем сильнее она отталкивает. Понимаешь?

Максим кивнул. И представил.

Серебристые нити в шаре вдруг вспыхнули так ярко, что проблески света проникли сквозь закрытые веки. Что-то щёлкнуло в голове – тихо, как переключатель тумблера. И мир вокруг стал... другим. Более плотным. Более реальным. Он слышал, как дышит бабушка – медленно, глубоко. Чувствовал, как под полом возятся мыши. Ощущал, как ветер снаружи давит на оконные стёкла, пытаясь найти щель.

– Открой глаза, – сказала Клавдия.

Максим открыл. И ахнул.

Мир стал серым. Нет, не бесцветным – просто поверх обычных красок наложилась ещё одна, полупрозрачная сеть. Он видел линии на стенах – те самые, с рисунков, – видел тусклое свечение вокруг собственных рук и яркое, почти белое вокруг бабушкиной головы.

– Это аура, – пояснила Клавдия, заметив его взгляд. – Ты видишь ментальные поля. У меня дар слабый, остатки былой силы, но ты – даже сейчас, после болезни – светишься, как факел. Не знаю, что с тобой случилось за эти семь дней, Максим, но твой потенциал вырос. Или проснулся. Или... – она замолчала, не договорив.

– Или что?

– Или ты не тот, за кого себя выдаёшь, – тихо сказала бабушка. И в её глазах не было подозрения – только горечь. – Но это уже не важно. Ты – мой внук. Кровь Крыловых течёт в твоих жилах, я проверяла, пока ты был без сознания. Ритуал подтвердил. А остальное... остальное не наше дело.

Сердце Максима пропустило удар. Она знала? Или просто подозревала? Или это было проверкой – насколько он растеряется?

– Я ничего не помню до болезни, – сказал он осторожно. – Совсем. Только... только какие-то картинки. Чужие.

– Так бывает, – кивнула Клавдия. – Дар, проснувшийся в кризисный момент, часто сжигает старые воспоминания, чтобы освободить место для нового. Не бойся. Со временем они вернутся. Или не вернутся – и будет лучше.

Она убрала руки от шара, и серебристые нити внутри успокоились, замерли.

– На сегодня достаточно. Первое занятие – самое короткое. Теперь твоя задача – каждый день повторять это упражнение. Учиться видеть границы. Укреплять защиту. Через неделю – если не случится ничего непредвиденного – начнём учиться второму уровню.

– Какому? – спросил Максим.

Клавдия посмотрела на него с нечитаемым выражением.

– Проникновению в чужой разум, – сказала она. – Умению читать мысли. Но это не для слабых духом. Услышать чужую боль, чужие тайны – значит взять на себя ответственность. Ты готов?

Максим подумал о старике с пистолетом, который убил его за то, что он, дурак, залез в чужой дом. О родителях Максима, которых убили свои же дворяне. О долгах, разорённом имении и бабушке, которая доживает век в нищете.

– Готов, – сказал он твёрдо. – Только научите меня всему. И побыстрее. Я не хочу больше быть беспомощным.

Бабушка кивнула, и в её суровых глазах промелькнуло что-то, похожее на уважение.

***

После урока Максим поднялся в свою комнату. Тело болело – непривычная нагрузка на разум оказалась тяжелее, чем физическая работа. Голова гудела, перед глазами иногда двоилось. Но внутри росло странное, почти забытое чувство – уверенность.

В прошлой жизни он часто чувствовал себя ничтожеством. Учился на тройки, не выделялся ни в спорте, ни в творчестве. Друзья – только Пашка, и тот скорее от безысходности, потому что больше никто не хотел с ним общаться. Денег не было. Уважения – тоже. И когда появилась возможность заработать разом столько, сколько он бы копил долгое время, он ухватился за неё, как утопающий за соломинку.

Глупец. Теперь он понимал: никакая гитара не стоила его жизни. Никакие вещи, никакие деньги, которые можно заработать, рискуя собой. Семь невыполненных желаний – и все они, наверное, были о том же: о желании быть значимым, заметным, крутым. О желании, чтобы его уважали не за то, что он умеет стоять на стрёме, а за то, кто он есть.

Но чтобы тебя уважали, нужно сначала стать тем, кого можно уважать.

Он сидел на кровати, перебирал в уме урок бабушки, пытаясь закрепить новые ощущения. Границы. Защита. Дом, у которого есть стены. Он мысленно обошёл эту метафору со всех сторон, и вдруг ему показалось, что он слышит – нет, чувствует – что-то. Слабый, едва различимый импульс, идущий снизу, из кухни.

Любопытство пересилило усталость. Максим спустился по скрипучей лестнице, стараясь ступать бесшумно. Голос бабушки доносился из кухни – она разговаривала с кем-то. Но говорила она не в трубку – никаких телефонов здесь не было. Значит, с живым человеком.

Максим замер у двери, прислушался.

– ...не отдам, – говорила Клавдия. Голос её звучал глухо, почти угрожающе. – Ты получишь свои деньги, Савелий. Я обещала – и я слово держу. Но дом – не твоя забота.

Мужской голос ответил – низкий, маслянистый, неприятный:

– Клавдия Степановна, вы же умная женщина. Зачем эти сложности? Я вхожу в долю. Не хотите отдавать дом – отдавайте землю. Южный надел всё равно не обрабатывается. А я найду ему применение.

– Ты найдёшь применение, Савелий? – бабушка усмехнулась. – Ты, который при жизни Сережи клялся в вечной дружбе, а как только его не стало – пришёл выбивать долги? Я не отдам тебе землю.

– Вы отдадите, – голос стал жестче. – Или я пойду в Магистрат. Ваш внук – единственный наследник. Недееспособный после болезни. Опека перейдёт к городу. А с городом, Клавдия Степановна, мне договориться проще, чем с вами. Выбирайте.

– Ты не посмеешь.

– Посмею. Через три дня приеду за ответом. Или деньги, или земля. Всё просто.

Хлопнула входная дверь. Тишина взорвалась колоколом в голове Максима. Долги.

Бабушка заняла у друга отца – у этого Савелия – деньги, чтобы спасти имение после смерти родителей. А теперь этот «друг» решил, что пришло время забрать своё. С процентами. И, кажется, ему было всё равно, что от этого зависит жизнь двух людей.

Максим вошёл на кухню.

Клавдия стояла у печи, опустив плечи – впервые он видел её такой сломленной. Старой. Настоящей – не стальной леди, какой она казалась, а просто женщиной, которую жизнь переехала тяжёлой телегой.

– Ты всё слышал? – спросила она, не оборачиваясь.

– Достаточно, – Максим подошёл ближе. – Сколько мы должны?

Клавдия молчала так долго, что он уже решил, что она не ответит. Но наконец выдохнула:

– Три тысячи золотом.

– Это много? – спросил Максим, понятия не имея о местных деньгах.

– Это всё, что у нас есть, и ещё половина того, чего у нас нет, – горько усмехнулась бабушка. – Чтобы отдать такой долг, нам нужно продать имение. Вместе с землёй, домом, курами и огородом. Останется только то, что на нас надето.

– А если не отдавать?

– Если не отдать через месяц, Савелий пойдёт в Магистрат. У него есть расписки, подписанные мной. Суд будет на его стороне – он человек влиятельный, а мы кто? Одинокая старуха и недееспособный внук. Даже если мы докажем, что проценты грабительские, закон на стороне того, у кого больше связей.

Максим сел за стол, на котором ещё стояла утренняя посуда. В голове лихорадочно кружились мысли. Только что он думал о том, чтобы стать лучше, сильнее, достойным уважения. А теперь реальность ударила по карману – по тому самому, которого у них почти не было.

– А если я сам пойду в Магистрат? – спросил он. – Я не недееспособный. Я могу говорить, ходить, доказывать.

– Ты ребёнок по их законам, – покачала головой Клавдия. – До семнадцати лет ты не имеешь права голоса в суде без опекуна. А опекун у тебя – я. Или город, если докажут, что я с тобой не справляюсь.

Вот оно. Савелий давил именно на это: забрать внука, оставить старуху ни с чем, а имение присвоить через подставных лиц. Чистая, подлая схема.

– Мы не отдадим имение, – сказал Максим. И почувствовал, как в груди разгорается тот самый холодный огонь, что спас его в момент смерти. Не героический, нет – упрямый. Злой. – Мы найдём деньги. Или докажем, что Савелий – мошенник. Но земли Крыловых не получит никто, это наш дом.

Клавдия обернулась. В её глазах стояли слёзы – первый раз за всё время – но она не плакала. Только смотрела на внука – на мальчика, который проснулся после смертельной болезни другим, взрослым, опасным – и медленно кивнула.

– Тогда, – сказала она, – у нас есть месяц. Учись, Максим. Учись быстрее, чем я планировала. Потому что без дара ты – никто. А с даром... с даром, возможно, мы ещё покажем этому миру, что такое род Крыловых.

Максим сжал кулаки. Пальцы – чужие, длинные, слабые – дрожали. Но в них уже зарождалась сила. Не магическая – пока нет. Та, что живёт в каждом, кто решил бороться до конца.

За окном садилось солнце, окрашивая поля в багровый цвет. Тот же цвет, что был в его прошлой жизни в момент смерти. Но теперь Максим смотрел на закат без страха. Время наивных ошибок прошло. Теперь от его решений зависит не только его жизнь.

Глава 4. Месяц испытаний

Утро после разговора о долге выдалось хмурым. Небо затянуло низкими свинцовыми облаками, и мелкий противный дождь моросил с такой настойчивостью, будто хотел проверить крышу дома Крыловых на прочность. Максим сидел за столом в кухне, перед ним остывала каша, которую он даже не пробовал. Мысли ворочались тяжёлыми, колючими комками.

Три тысячи золотом. Три дня.

Он плохо представлял себе местные деньги, но по тому, как бабушка – всегда прямая и несгибаемая – сломалась на мгновение, понял: сумма чудовищная. Продажа имения покроет долг, но оставит их с бабушкой на улице. А без земли, без дома, без фамильного гнезда род Крыловых прекратит существование. Не физически – морально. Исчезнет память, традиции, накопленный веками опыт. Всё, что дед, прадед и прапрадед собирали по крупицам, превратится в звонкую монету в кармане у проходимца Савелия.

– Ты не ешь, – Клавдия вошла на кухню, неся в руках глиняную миску с чем-то, пахнущим мёдом и травами. Поставила перед внуком. – Выпей. Отвар.

– Ещё один? – Максим поморщился. За те несколько дней, что он пришёл в себя, бабушка поила его разными настойками и отварами чуть ли не каждые два часа. Некоторые были горькими, как полынь, другие – приторно-сладкими до тошноты.

– Этот особенный, – Клавдия села напротив, сложив руки на столе. – Состав – секрет рода. Никому его не давали, кроме тех, кто носит нашу кровь. Твой дед пил его, когда готовился к поединку с княжеским менталистом. Отец – когда учился щиту, способному отразить атаку целой группы. Теперь твоя очередь.

Максим взял кружку. Отвар был тёмно-зелёным, почти чёрным, с мерцающими на поверхности золотистыми разводами – будто кто-то растворил в жидкости пыльцу. Пахло мятой, чем-то смолистым и ещё – странно – свежестью, как после грозы.

– Что он делает? – спросил он.

– Закрепляет уроки, – Клавдия говорила медленно, вкладывая в слова особый вес. – То, что обычный человек учит годами – мышцы, разум, связь между ними – ты сможешь освоить за месяц. Но есть цена. – Она подняла палец. – Отвар не работает сам по себе. Он усиливает твоё собственное усилие. Если ты будешь лениться или сомневаться – он отравит тебя. Не телом – душой. Сделает апатичным, равнодушным, пустым. Понимаешь?

– Понимаю, – Максим поднёс кружку к губам. – Без труда не выловишь и рыбку из пруда.

– Что? – бабушка нахмурилась.

– Поговорка, – усмехнулся Максим и сделал глоток.

Вкус оказался обманчивым. Первое, что почувствовал язык – мяту и мёд. Приятно, даже вкусно. А потом – удар. Отвар прокатился по горлу огненной волной, растёкся по пищеводу, опустился в желудок и оттуда – жаром – во все концы тела. Максим задохнулся, схватился за край стола. Пальцы побелели. В ушах зашумело, перед глазами поплыли золотистые круги.

– Терпи, – спокойно сказала Клавдия. – Первый раз всегда тяжелее всего.

Через минуту жар спал. Осталась странная лёгкость в теле – будто кости стали полыми, а мышцы – туго натянутыми пружинами. Максим моргнул, и мир вокруг стал чуть ярче, чётче. Он вдруг услышал, как за стеной шебуршится мышь, почувствовал малейшие нотки дыма в воздухе – бабушка, наверное, только что затушила лучину.

– Готов? – спросила Клавдия.

– К чему?

– К твоему первому дню. Ты не подумай, Максим, – она встала, одёрнула платье, и в её глазах зажглась прежняя сталь. – Менталистика – это основа. Но если Савелий приведёт с собой людей – а он приведёт, будь уверен – тебе понадобится не только умение видеть мысли. Тебе понадобится умение защищать себя руками. И мечом.

– У нас есть меч? – удивился Максим.

– Был. У твоего деда. Сейчас он у одного человека, который присматривал за ним последние годы. Я сегодня схожу к нему. А ты пока – к твоему новому учителю фехтования.

– К кому?

Клавдия накинула на плечи тёплый платок – шерстяной, серый, с выцветшей вышивкой по краю – и бросила на прощание:

– Увидишь. И надень что-нибудь попрактичнее. В том, в чём ты ходишь, только кур пасти.

Максим посмотрел на себя – длинная льняная рубаха, подвязанная верёвкой вместо пояса, и штаны, которые явно шили с запасом на вырост. Да уж, не модный квартал в центре Москвы.

«Ничего, – подумал он, допивая отвар и морщась от последнего, самого горького глотка. – Будет и на моей улице праздник. Или хотя бы штаны по размеру».

***

Голубятня оказалась на чердаке. Максим даже не подозревал о её существовании, пока бабушка не попросила подняться и выбрать «самого быстрого». Чердак пах сеном, пылью и птицами – резковато, но не противно. Узкое окно пропускало полоску серого света, в которой плавали миллионы пылинок.

Голуби сидели на насестах – крупные, сизые, с красноватыми глазами. Они не боялись Максима, только поворачивали головы, следя за каждым его движением. Настоящий Максим Крылов, вероятно, знал их всех по именам. Сергей – нет.

– Ничего, – пробормотал он, протягивая руку к ближайшему голубю. Тот доверчиво переступил с лапы на лапу и позволил взять себя. – Ты будешь быстрым.

Под левым крылом птицы нашёлся маленький кожаный пенал – для записок. Максим достал из кармана сложённый вчетверо лист бумаги, на котором бабушка Клавдия вывела твёрдым, каллиграфическим почерком:

«В Магистрат города Верхний Новгород. Старшему магистру Антону Гавриловичу.

Прошу рассмотреть дело о незаконных требованиях дворянина Савелия Медведева в отношении вдовы Клавдии Крыловой и её внука Максима Крылова. Прилагаю копии долговых расписок. Проценты превышают установленные законом в три раза. Долг оформлен под угрозой лишения опеки. Жду содействия.

С надеждой на справедливость, К.С. Крылова».

Максим перечитал текст дважды. Ничего лишнего. Никаких эмоций. Только факты и юридические формулировки – насколько он мог судить о местных законах. Бабушка явно знала, как разговаривать с властями.

Он вложил бумагу в пенал, застегнул ремешок, поднёс голубя к окну. Птица взволнованно захлопала крыльями, и он выпустил её. Сизое тело мелькнуло в сером небе, сделало круг над домом и взяло курс на север – туда, где, как объясняла бабушка, лежал Верхний Новгород.

– Лети, быстрый, – сказал Максим вслед. – Надеемся на тебя. Другой надежды у нас нет.

Он ещё постоял у окна, глядя, как голубь превращается в точку, а потом исчезает совсем. Дождь усилился, забарабанил по шиферной крыше. Максим спустился вниз, надел плащ, который отыскал в гардеробе – длинный, тёмно-синий, с выцветшим гербом Крыловых на вороте (два скрещённых меча над раскрытой книгой) – и вышел на улицу.

Бабушка уже ждала у калитки. Рядом с ней стоял невысокий, коренастый мужик в кожаном фартуке поверх стёганой куртки. На плече у него висело что-то длинное, замотанное в дерюгу.

– Дядя Сеня, – представила бабушка. – Он присматривал за дедовым мечом.

Арсений поклонился – неловко, по-мужицки, но с достоинством. Лет ему было под пятьдесят, а то и больше – лицо исполосовано морщинами, руки в мозолях, но взгляд живой, цепкий.

– Здрав будь, барин, – сказал он хрипловато. – Оружие твоего деда – вещь добрая. Не заржавело, не затупилось. Только я не сторож, я кузнец. Вот и правнучка моя, Ленка, на меня ворчит: «Деда, ты с мечами возишься, как с младенцами». А что делать? Хорошую вещь надо беречь.

Он размотал дерюгу, и Максим увидел меч. Не тот громоздкий двуручник из кино, а узкий, слегка изогнутый клинок – скорее рапира, чем меч, но с достаточно широкой гардой и удобной рукоятью, обмотанной чёрной кожей. Ножны – деревянные, обтянутые тёмной тканью, с медным наконечником.

– Легкий, – бабушка пояснила, заметив взгляд Максима. – Для магов он. Менталисты не размахивают тяжёлыми мечами – им нужна скорость. Ты не будешь пробивать доспехи, Максим. Ты будешь находить щели между ними.

Максим взял меч. Оружие отозвалось приятной тяжестью – не неподъёмной, а ровно такой, чтобы чувствовать контроль. Он сделал пробный взмах – воздух свистнул у клинка.

– Слабоват, – прокомментировал Арсений. – Но это дело наживное. Есть у меня на примете один человек. Научит.

– Старый Прохор? – переспросила Клавдия.

– Он самый, – кивнул кузнец. – Кто ж ещё из стариков мечом владеет, как не он? Даром что хромой – а троих молодых уложит, не заморачиваясь. Я к нему загляну, договорюсь. А ты, барин, – он обернулся к Максиму, – готовься. За месяц он из тебя выжмет всё, что можно, и ещё чуть-чуть. Плата невелика, просит немного хлеба да вина.

Бабушка молча кивнула. Максим понял: это она договорилась с учителем, отдав что-то на оплату. Что – он узнает позже.

Когда Арсений ушёл, унося с собой меч для «лёгкой правки», Максим подошёл к бабушке:

– Вы заплатили ему? У нас есть деньги?

Клавдия вздохнула. Развязала узел на поясе, достала маленький кожаный мешочек, вытряхнула на ладонь содержимое. Максим увидел несколько медных монет – и больше ничего.

– Это всё, – сказала она. – Что осталось после лекарств.

– Тогда как... – начал он.

– Я продала брошь, – перебила Клавдия. – Свадебный подарок моей матери. Старую, с сапфиром. Невелика цена – всего пятьсот серебром. Но на месяц нам хватит. На еду, на оплату Прохору, на отвары. Остальное... остальное добудем сами.

У Максима пересохло в горле. Свадебная брошь. Семейная реликвия, которую берегли, наверное, поколениями. Продана за медяки, лишь бы внук мог научиться защищать себя.

Он хотел сказать что-то – спасибо? что он отработает? что вернёт всё сторицей? – но слова застряли в горле. Только сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Не смотри на меня так, – Клавдия спрятала мешочек обратно. – Нежности сейчас не ко времени. Иди. Завтра с утра – к Прохору. А сегодня – шар. Ты должен привыкнуть видеть ментальные поля на расстоянии.

***

И начались дни.

Месяц, который перевернул всё.

Каждое утро, с первыми петухами, Максим пил отвар – теперь уже без содрогания, хотя вкус всё ещё оставлял желать лучшего. Потом – час медитации с хрустальным шаром в комнате деда. Клавдия учила его не просто видеть ауры, но различать их оттенки: серый – у равнодушных, золотистый – у добрых, красный – у агрессивных. Чёрный – у тех, кто желает зла.

– Чёрный – не цвет, – поясняла она. – Это отсутствие света. Пустота. Менталисты называют таких «глухими». Их разум нельзя прочитать, нельзя задеть – он как каменная стена. Но таких мало. Савелий – не глухой. Его аура – тёмно-багровая, значит, он скрывает ярость под маской спокойствия. Бойся таких. Они непредсказуемы.

После завтрака – Прохор.

Старый мечник жил на отшибе, в маленькой избушке у самой опушки леса. Ему было за семьдесят – сутулый, с седой щетиной и левым глазом, затянутым бельмом. Ходил он, припадая на правую ногу – старый боевой перелом, как объяснил он сам, «неудачно приземлился после того, как меня скинули с коня». Но руки у Прохора были живые, быстрые, и мечом он владел так, что Максим поначалу только и успевал, что отбиваться – и всё равно пропускал удары.

– Ноги шире! – орал Прохор, размахивая учебной деревянной рапирой. – Не стой столбом, ты не берёза в поле! Дыши! Меч – это продолжение руки, а рука – продолжение мысли. Ты думаешь – остриё уже знает.

Первые три дня Максим едва держался на ногах. Мышцы, непривычные к нагрузкам, горели огнём, на ладонях вздулись кровавые мозоли. К концу первой недели он научился отражать прямые удары и сам перешёл в наступление – пусть неуклюже, пусть медленно, но уже не просто стоял и молился, чтобы его не убили.

На второй неделе Прохор добавил рукопашный бой.

– Меч можешь потерять, – ворчал старик, показывая захват, от которого Максима скручивало в бараний рог. – Руки не потеряешь. Кулаки всегда с тобой. Бей в уязвимые места: горло, пах, глаза. Не благородно? А подыхать благородно? Забудь про честь в драке, парень. В драке выживают. Честь оставь для дуэлей.

Максим учился падать – мягко, перекатом, чтобы не разбить спину. Учился вставать даже после пропущенного удара. Учился сжимать кулак так, чтобы не сломать пальцы. Учился дышать через боль.

По вечерам, на грани обморока, он возвращался в комнату деда и снова работал с шаром. И пил отвар. Каждый день. Без пропусков.

Результаты не заставили себя ждать.

К концу третьей недели Максим мог уверенно читать поверхностные мысли – те, что лежат на грани сознания. Клавдия проверяла его, загадывая числа или предметы. Он ошибался, но всё реже. Ауры он видел теперь даже с закрытыми глазами – иногда, в моменты концентрации, мир перед ним расцвечивался сотнями оттенков, от бледно-розового (спокойствие) до тёмно-синего (боль).

Физически он тоже изменился. Тело, бывшее дохлым и слабым, начало обрастать мышцами. Не горами, не рельефом бодибилдера – сухой, жилистой силой, которая чувствовалась в каждом движении. Он стал быстрее. Резче. Удары, которые раньше он даже не замечал, теперь перехватывал на подлёте. Прохор, который поначалу посмеивался над «барином, у которого руки из одного места растут», под конец третьей недели заявил:

– А ничего ты, парень. Сырой ещё, сырой, но уже не глина. Кремень. Ещё месяц – и я тебя выпущу в люди.

Максим на это только усмехался. Месяца у них не было. В любой момент Савелий приедет за ответом. И к тому времени он должен быть готов к любой неожиданности. То что враг ещё не у ворот, уже было довольно подозрительно.

***

На двадцать пятый день тренировок случилось то, чего Максим не планировал.

Вечер выдался на редкость тёплым для поздней осени. Солнце клонилось к закату, окрашивая поля в медово-золотистый цвет, и Максим, воспользовавшись тем, что Клавдия ушла к соседке за солью, решил прогуляться до мельницы. Ноги сами несли его по знакомой просёлочной дороге – за месяц он изучил эти места вдоль и поперёк.

Мельница стояла на холме, у самого ручья. Колёса не работали – вода в этом сезоне была низкой – и строение казалось спящим гигантом, присевшим отдохнуть. У крыльца Максим заметил фигуры – две, он не сразу разглядел из-за теней.

Девушка лет пятнадцати, в синем платке и светлом платье, прижималась спиной к стене мельницы. Перед ней стоял парень – широкоплечий, в кожаной безрукавке поверх грубой рубахи, с рыжими патлами, торчащими во все стороны. Одна его рука упиралась в стену над плечом девушки, второй он сжимал её запястье.

– Отпусти, Илья! – голос девушки звенел от страха и злости. – Я сказала – нет!

– Да ладно тебе, Ленка, – голос у парня был маслянистый, самоуверенный. – Чего ломаешься? Я ж не чужой. Твой дед сам говорил: «Илья, ты парень работящий». А я работящий. Чего тебе ещё надо?

– Отпусти, кому говорю!

Максим узнал Ленку. Внучка кузнеца Арсения. Та самая Ленка, которая ворчала на деда за возню с мечами. За месяц он пару раз видел её у дома – девушка носила бабушке свежие яйца и молоко, здоровалась стеснительно и убегала, низко опустив голову.

И этот Илья. Местный, наверное. Сосед. Но от него за версту несло агрессией – даже без ментального зрения Максим бы это почувствовал. А с ментальным – тем более. Аура Егора была тёмной, дымчатой, с багровыми всполохами у горла. Злоба. Желание унизить. И ещё что-то – влажное, липкое, отвратительное.

– Всë нормально? – спросил Максим у девушки, подходя ближе.

Парень обернулся. Он был старше Максима – лет, наверное, восемнадцать-девятнадцать. Выше на полголовы, шире в плечах, с бычьей шеей и толстыми, неуклюжими пальцами. Глаза маленькие, светлые, с красными прожилками.

– Ты ещё кто? – он отпустил Ленкино запястье, и девушка тут же отскочила в сторону, вжавшись в стену. – А, знаю. Крылов, что ли? Тот, что чуть не помер? – Илья хохотнул. – Ты бы шёл отсюда, болезный. Не видишь – люди разговаривают.

– Я вижу, – спокойно сказал Максим. – Судя по лицу собеседницы, говорить с тобой она не хочет.

– Ой, смотрите-ка, – Илья сделал шаг к Максиму, поигрывая плечами. – Дворянчик хилый вылез поучать. Ты в своём уме? Или всё ещё в горячке? – Он повернулся к Ленке. – Не обращай внимание.

Ленка молчала. Глаза у неё были полны слёз, но она смотрела на Максима с надеждой и страхом одновременно. Он понял: она боится. Боится Ильи, боится, что парень вернётся потом и отыграется на ней или на отце.

– Тебе бы уйти отсюда по-хорошему – повторил Максим, делая ещё шаг.

Илья рыкнул, как зверь, и бросился вперёд.

Удар был грубым, прямым, без замаха – здоровяк явно привык полагаться на силу, а не на технику. Год назад Сергей пропустил бы такую оплеуху и рухнул бы на землю, захлёбываясь кровью из разбитой губы.

Но сейчас Максим был другим.

Тело среагировало быстрее мысли. Он ушёл в сторону – короткий, экономный шаг, который Прохор вбивал в него сотнями повторений. Кулак Ильи просвистел в пустоте, и парень по инерции проскочил вперёд, открывая спину.

Максим не стал бить в спину – можно было, но не нужно. Вместо этого он сделал подсечку. Нога описала дугу, врезалась в голень Ильи – и здоровяк рухнул на колено с глухим, утробным рыком.

– Ты... – заорал он, пытаясь встать, но Максим уже был рядом. Ладонь – ребром – по локтевому суставу, и рука Ильи безвольно повисла. Второй рукой Максим схватил парня за рыжие патлы, дёрнул вверх так, что тот задрал подбородок, и приставил к горлу...

Ничего. У него не было ножа, не было меча. Только пальцы, сложенные щепотью – удар в кадык, который может убить, если нажать сильно. Он не нажал. Замер на грани.

– Ещё раз, – сказал Максим тихо, почти ласково. – Ещё раз ты осмелишься прыгнуть на меня и я повешу тебя на ближайшем дереве без суда и следствия.

Илья хрипел, пытаясь вырваться, но захват был мёртвым. Ментальное зрение показывало, как его аура бледнеет – от багровой к серо-зелёной. Страх. Впервые в жизни этот бугай испугался.

– Ты... ты псих, – просипел он. – Я тебя... я до Магистрата дотащу. Дворянин без причины на простого руку поднял...

– Ты напал первым, – Максим чуть ослабил хват. – И я не просто дворянин, Илья. Я потомственный менталист. Я сейчас прочитал все твои мысли про Ленку. Все. До одной. Ты хочешь, чтобы я рассказал твоему отцу, что ты там себе представлял? Или, может, священнику на исповеди пересказать? Или всем в деревне?

Чистый блеф. Максим не умел читать мысли так глубоко – только поверхностные, вроде «ударить его» или «страшно». Но Илья об этом не знал.

Парень побелел, потом покраснел, потом снова побелел. Он дёрнулся, вырвался из захвата – Максим позволил – и отполз на четвереньках к кустам.

– Вы ещё пожалеете, – прошипел он, вставая. – И ты, Крылов, и твоя бабка, и вся ваша дворянская порода. Я вернусь. И не один. Вы ещё узнаете Илью Шмелёва!

Он сплюнул в траву, развернулся и зашагал прочь, по-звериному переваливаясь на широких ногах. Аура его снова запылала багровым – но теперь это была не агрессия, а обида. Злая, слепая, мстительная.

Максим проводил его взглядом, затем повернулся к Ленке.

Девушка всё ещё стояла, прижавшись к стене. Платок сполз на плечи, из-под него выбилась русая коса. Она смотрела на Максима огромными, влажными глазами – в которых смешались страх, благодарность и недоверие.

– Ты... – прошептала она. – Ты его... прогнал.

– Прогнал, – кивнул Максим. Вдруг, совершенно некстати, он почувствовал, как дрожат руки. Адреналин отпускал, и тело требовало отдыха. – Он тебя обидел?

– Нет, – Ленка провела ладонью по щеке, вытирая слёзы. – Только схватил. Я закричала бы, но... он сказал, что если я закричу – убьёт моего отца. А деда старый, он не сможет... – она всхлипнула и замолчала.

Максим подошёл ближе, протянул руку. Девушка сначала отшатнулась, потом посмотрела на его ладонь – мозолистую, с заживающими ссадинами – и вдруг улыбнулась сквозь слёзы. Неловко, по-детски, но искренне.

– Спасибо, барин, – сказала она, принимая руку. Максим помог ей отойти от стены. – Правда спасибо. Если б не ты...

– Ничего, – он отпустил её, сделал шаг назад. – Ты иди домой, Ленка. И не выходи одна, когда темнеет. Хорошо?

– А он... правда вернётся? – тихо спросила она.

Максим посмотрел в сторону, куда ушёл Шмелёв. Аура парня давно растаяла за деревьями, но в воздухе всё ещё висела липкая, неприятная тяжесть.

– Вернётся, – сказал он. – Но теперь я буду готов. И ты будь готова. Если что – беги ко мне. Или к бабушке Клавдии. Мы спрячем.

Ленка кивнула, поправила платок и, спотыкаясь, побежала вниз по тропинке, к кузнице, откуда уже доносился лязг металла – Арсений работал допоздна. Максим смотрел ей вслед, пока её синий платок не растаял в сумерках.

Потом он перевёл взгляд на небо. Где-то там, на севере, летел голубь. С прошением о помощи. Которое может никогда не дойти. Или дойти слишком поздно.

«Савелий должен был вернуться через три дня, но до сих пор не атаковал – подумал Максим, сжимая и разжимая кулаки. – Надеюсь, что у меня ещё есть время. Я стал сильнее. Но этого мало. Нужно больше».

Он повернулся и пошёл домой – туда, где ждала бабушка, где в медной подставке мерцал хрустальный шар, где на полке стояла кружка с завтрашним отваром. Его жизнь больше не принадлежала ему. Она принадлежала роду, дому, долгу.

И грядущей битве, которую он чувствовал нутром – она будет. Скоро.

Глава 5. Пробуждение дара

Возвращение голубя Максим заметил случайно.

Он сидел на крыльце, перебирая в уме утренние наставления Прохора – старый мечник сегодня особенно наседал на защиту левого бока, который Максим всё никак не мог прикрыть вовремя. Солнце только поднялось над полями, окрашивая стерню в медово-рыжий цвет, и в этом золотистом мареве серая точка, летящая со стороны леса, была почти неразличима.

Но Максим увидел. За месяц тренировок его зрение обострилось – не магически, а чисто физически, благодаря отвару и постоянному напряжению. Он вскочил, прикрыл глаза ладонью от солнца. Точка росла, превращаясь в знакомый силуэт.

– Прилетел, – выдохнул он и бросился к голубятне.

Птица опустилась на насест устало, тяжело дыша. Лапки её покраснели – долгий перелёт дался нелегко. Максим осторожно взял голубя в руки, отстегнул кожаный пенал из-под крыла. Голубь тут же прикрыл глаза, будто говоря: «Всё, хватит с меня путешествий».

– Отдыхай, – тихо сказал Максим, погладил птицу по голове и спустился вниз.

Бабушка Клавдия уже ждала на кухне – она видела его беготню из окна и сразу поняла, что случилось. Руки её, спокойно лежащие на столе, слегка подрагивали. Единственный признак волнения, который она себе позволяла.

– Читай, – велела она.

Максим развернул лист. Бумага была тонкой, дорогой – такого качества не найти в местной лавке. Герб Магистрата вверху: двуглавый орёл с раскрытой книгой вместо груди. Текст выведен каллиграфическим почерком, без единой помарки.

«Уважаемая Клавдия Степановна!

От имени Магистрата города Верхний Новгород сообщаю следующее.

Дело №378-Ос по вашему прошению рассмотрено в полном объёме. Допрошены свидетели, изучены долговые расписки и иные документы. Состав долговых обязательств признан законным. Проценты, начисленные дворянином Савелием Медведевым, соответствуют ставкам, установленным Договором о займах между дворянскими родами от 1192 года.

Никаких нарушений в действиях господина Медведева не выявлено.

В связи с вышеизложенным Магистрат не имеет законных оснований для дальнейшего сдерживания господина Медведева в его требованиях. Мы рекомендовали ему дождаться завершения проверки, что он и сделал. На данный момент все формальности соблюдены, и он имеет полное право обратиться в суд за принудительным взысканием долга.

Сожалею, что не могу порадовать вас лучшими известями.

Старший магистр Антон Гаврилович Меньшиков».

Максим перечитал письмо дважды. Потом – третий раз, вслух, чтобы бабушка слышала каждое слово. Когда он закончил, на кухне повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Даже сверчок за печью притих, будто понимал – сейчас не до песен.

– Значит, так, – сказала Клавдия глухо. – Он всё продумал. Знал, что Магистрат не найдёт, к чему придраться. Всё, что он делал – в рамках закона. Проценты. Угрозы. Давление. – Она горько усмехнулась. – У нас закон для тех, у кого есть деньги и связи. У нас нет ни того, ни другого.

– Но он не напал, – заметил Максим. – Ждал, пока Магистрат проверит. Почему?

– Потому что даже Савелий не дурак, – бабушка взяла письмо, повертела в руках, положила обратно на стол. – Если бы он начал давить до решения Магистрата, они бы встали на нашу сторону. Формально. А так – он чист перед законом. Может делать что хочет.

– И что он сделает?

Клавдия посмотрела на внука долгим, тяжёлым взглядом.

– Придёт, – сказала она. – Скоро.

***

Савелий пришёл на следующий день.

Максим как раз заканчивал вечернюю тренировку с шаром – ментальное зрение теперь было почти постоянным, не требовало усилий, чтобы включить его. Он видел ауры всего живого в радиусе десятка шагов: бабушка внизу – спокойная, собранная, с золотистым свечением; мыши под полом – серые, тусклые, почти сливающиеся с фоном; и вдруг – новое пятно. Яркое, тёмно-багровое, пульсирующее. Приближается к дому.

– Бабушка, – крикнул Максим, схватив дедов меч – теперь он всегда держал его под кроватью, наточенным и готовым. – Идёт кто-то.

Клавдия уже стояла внизу, в прихожей, закутанная в чёрную шаль, с высоко поднятой головой. Когда в дверь постучали – три удара, увесистых, уверенных – она открыла сама, не дожидаясь, пока слуги (у них больше не было слуг) откроют.

На пороге стоял Савелий Медведев.

Максим видел его впервые – и сразу понял, почему бабушка его боится. Невысокий, коренастый, с широкими плечами и короткой шеей. Одет богато, но без излишеств: тёмный кафтан из добротного сукна, высокие сапоги, серебряная пряжка на поясе. Волосы русые, с проседью на висках, зачёсаны гладко. Лицо – круглое, с крупными чертами, небольшие серые глаза смотрят цепко, с прищуром. Губы тонкие, плотно сжатые.

Но главное – аура. Максим видел её во всей красе: тёмно-багровая, почти чёрная у основания, с редкими золотистыми прожилками. В золоте, как учила бабушка, – остатки прошлой доброты. Савелий не всегда был таким. Потому она и назвала его когда-то другом отца.

– Клавдия Степановна, – Савелий чуть склонил голову. Коротко, без настоящего почтения. – Добрый день.

– Зачем пришёл, Савелий? – голос бабушки звучал спокойно, но Максим чувствовал, каких усилий ей это стоит.

– По старой дружбе, – он усмехнулся. В усмешке не было тепла. – Хочу в последний раз предложить полюбовное решение. Долг – три тысячи. Забираю проценты. Отдайте две с половиной, и мы в расчёте. Можете не спешить – в рассрочку, по полсотни в месяц. Потянете?

Максим спустился на несколько ступеней, чтобы видеть гостя. Савелий перевёл взгляд на него – и Максим почувствовал, как чужое внимание царапнуло по ментальной защите. Проверка. Медведев пытался оценить его дар.

– Внук очнулся? – спросил Савелий с притворной заботой. – Рад. Рад, что всё обошлось. Сережа был бы счастлив.

Не «Сергей» – Сережа. Панибратство. Фальшивое, приторное, как дешёвый мёд.

– Мы вам не будем должны, – сказал Максим, перехватив инициативу. – Мы отдадим всё. До копейки. Но на наших условиях. И без угроз.

Савелий посмотрел на него дольше, чем следовало. В его глазах мелькнуло что-то – уважение? Или раздражение?

– Храбрый щенок, – наконец произнёс он. – Но храбрость без силы – глупость. Клавдия Степановна, подумайте. Две с половиной. Я жду неделю. Потом – суд. И вы знаете, чем это кончится.

Он развернулся и ушёл. Не дожидаясь ответа. Не хлопнув дверью – просто вышел, растворился в сером утреннем свете. Аура его удалялась, постепенно бледнея, но не исчезая совсем – оставалась на границе восприятия, как пятно на чистом небе.

– Он не вернётся с миром, – тихо сказала Клавдия, закрывая дверь на засов. – Это было последнее предупреждение. Дальше будет хуже.

Максим ничего не ответил. Он смотрел в окно, туда, где за берёзами ещё мерцало багровое пятно.

Они не знали – хуже случится уже завтра.

***

Ночь прошла тревожно. Максим спал урывками, просыпаясь от каждого шороха. Дважды он вставал, брал меч и обходил дом – тихо, крадучись, как учил Прохор. Ничего. Только ветер в полях да одинокая сова на крыше.

К утру он забылся тяжёлым, без снов, сном. И не услышал, как затрещала входная дверь.

Первым его разбудил крик. Бабушкин крик – резкий, звонкий, не испуганный, а скорее предупреждающий. Максим вскочил с кровати, мгновенно, будто пружина разжалась. Меч – под рукой. Штаны – там, где он оставил их с вечера.

В коридоре уже топали ноги. Много. Глухие, тяжёлые шаги – не бабушкины, не Прохора, который должен был прийти с утра для тренировки. Чужие.

В дом вломились.

Максим выскочил в коридор и чуть не налетел на первого – здоровенный мужик в засаленной безрукавке, с дубиной в руке. Рожа красная, пьяная, глаза мутные. Сзади – ещё двое. Кто-то уже возился на первом этаже, судя по грохоту – переворачивал мебель, крушил посуду.

Дар сработал автоматически. Максим увидел ауры – все тёмно-красные, с чёрными вкраплениями. Не наёмники. Обычные головорезы, которые пошли на дело за пьяную плату. Им было плевать, кого грабить и у кого воровать последнее.

– Вон! – крикнул Максим, поднимая меч.

Мужик с дубиной заржал. Ржал, наверное, потому что перед ним стоял тощий парень в длинной рубахе с клинком, который тот явно не умел держать (так он думал). Он замахнулся дубиной – неуклюже, с ленцой, даже не целясь толком.

Максим ушёл вниз, коротко, будто нырнул, и рубанул мечом снизу вверх. Остриё распороло мужику руку от локтя до запястья. Дубина выпала, мужик заорал и схватился за рану, заливая кровью доски. Максим не стал добивать – толкнул его плечом, чтобы упал на второго, и рванул вниз по лестнице.

– Прохор! – закричал он в надежде, что старый мечник уже где-то рядом.

Внизу творился ад.

Первый этаж был разгромлен. Стол перевёрнут, посуда в щепки, у печи валяется опрокинутая кадка с кашей. Клавдия стояла в углу, прижавшись к стене, и отбивалась от одного из бандитов кочергой – держалась, но долго не протянет.

А посередине кухни, между ними, крутился Прохор.

Старый мечник пришёл рано – видимо, как раз к началу погрома. В одной руке его был учебный меч (свой боевой он оставил у входа), в другой – разбитая миска, которой он орудовал как щитом. Перед ним лежали трое. Мёртвые. Прохор взял их, пока Максим спал.

Но и сам учитель был ранен. Правое плечо заливало кровью – кто-то достал его ножом, когда он разбирался с первым. Левая нога подволакивалась – удар по колену, тяжёлый, возможно, со сломом. Но он держался. Сражался. Учил последним уроком.

– Сзади! – крикнул Прохор, и Максим рефлекторно обернулся.

Тот самый, с первого этажа – тот, кого он убил, оказалось, только ранил – бежал по лестнице с топором в здоровой руке. Кровь хлестала из пореза, но он не чувствовал боли. Или чувствовал, но пересиливал.

Максим пригнулся, пропустил топор над головой – лезвие просвистело в волосах – и со всей силы толкнул нападающего в грудь ногой. Тот не удержался, кубарем покатился вниз, увлекая за собой ещё одного, который поднимался следом.

– Их осталось пятеро! – крикнул Прохор, отбиваясь сразу от двоих. – И ещё один во дворе!

Их было девять. Трое убиты Прохором, один – он сам только что приложил об лестницу, ещё двое машутся с учителем, и один во дворе. И ещё бабушка в углу с кочергой.

И вдруг, в разрыве между ударами, Максим узнал одного из нападавших.

Илья.

Тот самый Илья, что приставал к Ленке у мельницы. Рыжие патлы, бычья шея, мутные от злобы глаза. Он стоял недалеко от Клавдии, поигрывая ножом, и ухмылялся.

– Дворянчик, – просипел он, заметив взгляд Максима. – Я же говорил – мы ещё встретимся. Ты меня тогда унизил. При бабе. Я такого не забываю.

– Отойди от бабушки, – Максим сделал шаг вперёд.

Илья бросился на него.

Он был сильнее, тяжелее, злее. Максим успел отразить первый удар ножа мечом, второй – ушёл в сторону, третий – скрестил клинки. Илья наседал, не давая опомниться, – бил грубо, но быстро, с какой-то животной яростью. Максим отступал, натыкаясь на разбитую мебель, спотыкаясь о тела. Прохор крикнул что-то – он не расслышал.

Удар ножом пришёлся в левое предплечье. Максим взвыл от боли, выпустил меч – он со звоном покатился по полу. Второй удар пришёлся в корпус, прямо в рёбра – счастье, что нож был коротким, не проткнул лёгкое, только рассек кожу и мускулы.

Максим упал на колени. Кровь заливала руку. Во рту – железный привкус. Илья навис сверху, наставляя нож на лицо.

– Ты как тот старик, – прохрипел Илья. – Подумал, что ты крутой. А ты всего лишь…

Он не договорил.

Потому что в углу, там, где секунду назад стояла Клавдия, раздался вскрик. Не её. Сообщник Ильи – тот, который должен был держать старуху – вдруг заорал, схватился за лицо и повалился на пол. Максим, даже сквозь боль, заметил краем глаза кочергу, торчащую из его плеча.

Клавдия Крылова ударила первого. И уже замахивалась для второго.

– Бабушка, прочь! – закричал Максим. Но было поздно.

Илья обернулся. Увидел, что его подельник валяется на полу с кочергой в спине, а старуха уже бежит к нему с осколком разбитой миски. Бежит медленно, неповоротливо – и прямо на линию удара.

Илья занёс нож. Целил в бабушку.

И тогда что-то щёлкнуло в голове Максима.

Не громко. Не больно. Тонко, как струна, лопнувшая от перенапряжения. Весь мир вдруг исчез – небо за окном, стены, запах крови и разбитой глины. Осталась только одна точка. Тёмно-багровая. Аура Ильи. И вокруг неё – слабые, едва заметные нити. Мысли. Желания. Страхи.

Максим потянулся к ним. Не рассудком – всем существом, каждой клеткой, каждой каплей того отвара, что пил месяц. Он не знал, что делает. Не учил этого с бабушкой. Просто – делал.

Он нашёл страх Ильи. Самый глубокий, самый червивый, тот, что тот прятал на самом дне души. Не боязнь боли, не смерти – хуже. Илья боялся отца. Пьяного, с ремнём, запирающего в подвал на ночь. Илья боялся темноты. Илья боялся быть маленьким и беспомощным.

Максим не просто увидел этот страх. Он взял его. И – развернул внутрь.

Илья замер на месте. Рука с ножом повисла, глаза остекленели. Он смотрел в пространство ровно перед собой, и на его лице медленно проступало выражение чистого, животного ужаса.

– Нет, – прошептал он. – Папа, нет. Я не буду. Я больше не буду. Не надо. Не запирай.

Он рухнул на колени, потом на четвереньки, свернулся калачиком и завыл – глухо, на одной ноте, как раненый пёс.

Максим перевёл взгляд на остальных. Прохор уже добивал второго из тех двоих, что наседали на него, – но третий ещё стоял, шатаясь, с разбитой головой, и шарил по полу в поисках оружия.

Максим коснулся его сознания. Легче, чем первого. У этого страхов оказалось больше, и они лежали на поверхности: неудачи, долги, позор. Свернул их в тугую пружину – и толкнул обратно.

Бандит обмяк, как мешок с мукой. Глаза закатились, изо рта потекла слюна. Он упал лицом вниз и замер.

Остальные – те, что уже лежали мёртвыми, убитые Прохором, – не нуждались в магии. Они уже никого не боялись. А те, что корчились на полу в своих кошмарах, – их было четверо, включая Илью – были живы. Тела работали. Дышали. Сердца бились. Но сознания блуждали где-то в лабиринтах собственных ужасов.

Максим повернулся к бабушке. Клавдия стояла неподвижно, сжимая в руке окровавленный осколок. Смотрела на внука. В её глазах не было страха. Было изумление – и гордость.

– Ты сделал это, – сказала она тихо. – Ты пробил щит. Не учась – сам. В бою.

– Я... – Максим посмотрел на свои руки. Они дрожали. Из левого предплечья сочилась кровь, правая рубаха была разорвана и пропитана алым. Но боль куда-то ушла, затихла, спряталась. – Я просто... не мог позволить...

Он не договорил. Колени подогнулись, и мир поехал куда-то в сторону.

Прохор подхватил его прежде, чем Максим упал лицом на разбитый пол. Старый мечник сам едва держался – плечо кровоточило, левая нога не слушалась, – но руки были надёжными, как горные кряжи.

– Молодец, парень, – сказал Прохор хрипло. – Перегрузился. Дар выжег всю энергию, вот и вырубился. Отлежится. А этих, – он кивнул на распластанные тела, – свяжем и в подпол. Пусть проспятся. А потом решим, что с ними делать.

Клавдия уже несла чистые тряпки и йод – местный, на травах, который шипел как змея, но раны затягивал вдвое быстрее обычного. Она перевязывала внука молча, сосредоточенно, лишь иногда поглядывая на его лицо – бледное, покрытое потом и копотью.

– Знаешь, – сказала она, затягивая узел потуже. – Я думала, ты научишься читать мысли через год. Или два. А ты – за месяц, да ещё и боевое применение. – Она покачала головой. – Кровь Крыловых... она сильнее, чем я думала.

Максим открыл глаза. Сил говорить почти не было, но одна мысль жгла изнутри сильнее, чем резаные раны.

– Бабушка, – прошептал он. – Савелий. Это он их послал. Илью и остальных. Он не хотел ждать неделю. Решил запугать. Или убить.

– Я знаю, – Клавдия сжала его руку. – Я знаю, внук.

– Значит, – Максим приподнялся на локтях, – мы не будем ждать, пока он пошлёт следующих. Мы сами пойдём к нему.

В кухне повисла тишина. Прохор замер с перевязкой. Даже Клавдия, которая никогда не показывала удивления, на мгновение растерялась.

– Ты в своём уме? – спросила она. – Против Савелия? У него дом – крепость. Люди. Маги, возможно. А у нас – старуха, калека и мальчишка, который только что в первый раз применил дар и вырубился.

– У нас есть соседи, – сказал Максим твёрдо. – У нас есть Арсений-кузнец. Его правнучка Ленка. Моя ровесница. Она видела, как я защитил её от Ильи. Она расскажет другим. Мужики в деревне не любят, когда чужаки командуют. А Савелий – чужак. Все это знают.

– И что ты предложишь – собрать ополчение? – Клавдия не верила своим ушам.

– А почему нет? – Максим сел прямо, отодвинул её руку, закончил перевязывать сам. – Мы не пойдём штурмовать его крепость. Мы пойдём в Магистрат. Вместе. С десятком свидетелей, которые видели, что сегодня ночью в наш дом ворвались бандиты. Которые видели Илью – соседского парня, которого Савелий подкупил. Которые подтвердят, что долг грабительский и что он угрожал нам.

– Магистрат уже сказал, что он прав, – напомнила Клавдия.

– Магистрат сказал, что у них нет оснований для сдерживания, – возразил Максим. – Но они не сказали, что не примут новое дело. О нападении. О попытке убийства. Это уже не долги, бабушка. Это уголовщина. Если мы придём не одни, а с людьми – они не смогут отмахнуться.

Прохор, который до этого молчал, неожиданно хмыкнул.

– Парень дело говорит, – сказал он, затягивая жгут на собственной ноге. – Я этих магистратов знаю. Пока ты один – ты никто. А когда за тобой деревня – ты сила. Им скандал не нужен. Тем более если мы припрём их к стенке фактами.

Клавдия смотрела на Максима долго – так смотрят на человека, которого видят впервые, хотя знают всю жизнь. Потом медленно кивнула.

– Хорошо, – сказала она. – Завтра утром идём по соседям. Но сначала – спать. И раны лечить. И этих, – она кивнула на тела, – куда-то деть.

– В подпол, – повторил Прохор, поднимаясь. – Я присмотрю. А вы, барчук, – он положил тяжёлую мозолистую руку на плечо Максима, – вы сегодня сделали больше, чем любой из моих учеников за всю жизнь. Вы не просто выжили. Вы победили. Запомните это чувство.

Максим запомнил.

Он стоял посреди разгромленной кухни, в разорванной рубахе, с перевязанными руками, и смотрел на четыре обмякших тела. Живые. Но не здесь. Каждый из них блуждал в своём аду – и это он, Максим Крылов, бывший Сергей, школьник из Москвы, погибший из-за гитары, отправил их туда.

Оно не должно было вызывать гордость. Наверное, нормальный человек чувствовал бы отвращение. Или жалость.

Но Максим чувствовал только одно: холодную, тягучую решимость.

Он сделает всё, чтобы защитить дом. Бабушку. Прохора. Ленку. Даже Арсения, старого кузнеца. Всех этих людей, которые стали его семьёй за один месяц.

А Савелий ответит. По закону или без – ответит.

Он впутал в это Илью. Он натравил бандитов на беззащитную старуху. Он думал, что Максим Крылов – просто щенок, который не может укусить.

Ошибался.

– Завтра, – сказал Максим, глядя в окно на серое, предрассветное небо. – Завтра мы начнём собирать дружину.

И за окном, будто в ответ, где-то далеко запел петух.

Глава 6. Алиса

Утро после нападения выдалось ясным, почти прозрачным. Солнце поднялось над полями ровно и спокойно, будто ничего не случилось – будто в доме Крыловых не было разбитой мебели, запёкшейся крови на половицах и четырёх связанных тел в подполе. Максим стоял у окна, сжимая кружку с отваром – сегодня он выпил его без обычного содрогания, горло уже привыкло к горечи. Левое предплечье ныло, но нож Ильи, к счастью, задел только мышцы, не перерезав сухожилий. Прохор сказал: «Заживёт. Крыловы живучие».

Бабушка хлопотала на кухне, зашивая разорванную рубаху Максима – других у него пока не было. Пальцы её, несмотря на возраст, двигались быстро и уверенно, словно она всю жизнь только тем и занималась, что латала дыры.

– Ты идёшь к соседям? – спросила она, не поднимая глаз.

– Иду, – ответил Максим. Он надел вчерашние штаны – чистые, слава богам, – затянул пояс, накинул плащ. Меч повесил на перевязь – так, чтобы не мешал при ходьбе, но всегда был под рукой. – Начну с кузницы. Потом к мельнице. Потом...

– Потом увидишь, – перебила Клавдия. Она откусила нитку, расправила рубаху, подняла глаза. – Только не дави на людей, Максим. Они напуганы. Савелий – сила. А ты – мальчик, который месяц назад чуть не умер.

– Я знаю, – он взял рубаху, натянул через голову. Ткань пахла дымом и лавандой. – Я не буду давить. Я просто объясню. Если не захотят – не пойдут.

Клавдия хотела сказать что-то ещё, но в дверь постучали – три коротких, нетерпеливых удара. Максим открыл.

На пороге стояла Ленка.

Не в обычном синем платке и застиранном платье, а в нарядной вышитой рубахе, с распущенными русыми волосами, падающими на плечи мягкой волной. Щёки раскраснелись – то ли от быстрой ходьбы, то ли ещё от чего. В руках она держала большую глиняную миску, прикрытую чистым полотенцем. Из-под ткани поднимался пар и пахло чем-то невероятно вкусным – мясом, травами, свежей выпечкой.

– Максим, – выдохнула она, и в её глазах плескалось что-то, от чего Максиму захотелось сделать шаг назад. – Ты... ты как? Мы вчера слышали... дед сказал, что на вас напали. Я думала, ты...

– Я жив, – сказал Максим сухо. – Спасибо, что забеспокоилась. Что это?

Он кивнул на миску.

– Это? – Ленка вдруг смутилась, опустила глаза. – Это... ну... мы подумали, вы голодные. Дом разгромлен, готовить негде. Дед велел передать. Только... – она подняла глаза, и в них заплясали смешинки. – Только ты пойдёшь со мной.

– Куда? – насторожился Максим.

– В гости, – просто ответила Ленка. – Там все уже собрались. Неудобно отказываться, барин. Обидятся.

Максим оглянулся на бабушку. Клавдия стояла в дверях кухни, вытирая руки о передник, и на её лице играла лёгкая, едва заметная улыбка. Старая лиса, понял Максим. Она знала. Знала, что никакой «поход по соседям» не нужен – соседи сами пришли.

– Идём, – сказал он Ленке и вышел на крыльцо.

***

Кузница Арсения стояла на пригорке, в двух сотнях шагов от дома Крыловых. Максим ходил этой дорогой почти каждый день – то к Прохору на тренировку, то за молоком, которое Ленка оставляла у калитки. Но сегодня путь казался другим. Или он сам был другим.

Ленка шла рядом, чуть впереди, то и дело оборачиваясь. Она что-то щебетала – про погоду, про урожай, про соседскую корову, которая на прошлой неделе забрела на огород и съела всю капусту. Максим слушал вполуха, кивая в нужных местах и не вслушиваясь в слова. Его мысли были далеко – там, где Савелий, Магистрат, долг, дружина. Но одно он заметил: Ленка старалась идти так, чтобы их плечи почти касались. И каждый раз, когда это происходило, она смотрела на него – быстро, украдкой – и тут же отводила взгляд.

Это было похоже на неумелый флирт. Точнее на робкую попытку.

Максим сделал вид, что ничего не замечает. Не потому, что Ленка была некрасива – напротив, в этой новой рубахе, с распущенными волосами она казалась почти взрослой, почти красивой. Но внутри него, там, где ещё теплилась память о прошлой жизни, было пусто. Или занято другим. Слишком много смертей. Слишком много крови на половицах. Не до флирта.

– Максим, – Ленка тронула его за рукав. – Ты слушаешь?

– Что? – он очнулся. – Да, конечно. Капуста. Коровы.

Она обиженно надула губы, но ничего не сказала – только отвернулась и пошла быстрее. Максим вздохнул и прибавил шаг.

Когда они поднялись на пригорок, он увидел кузницу. Вернее, не саму кузницу – а то, что творилось вокруг. Длинный стол, сколоченный из неструганых досок, стоял прямо посередине двора, накрытый белой скатертью (откуда скатерть в кузнице – загадка). На столе – миски, плошки, глиняные кружки. Пахло так, что у Максима свело желудок: жареное мясо, свежий хлеб, солёные огурцы, мёд, пироги с капустой и ещё что-то сладкое, напоминающее ватрушки.

А за столом сидели люди.

Максим насчитал двенадцать человек – не считая Арсения, который возился у печи, вытаскивая оттуда очередной противень. Прохор сидел во главе стола, опираясь на костыль – нога его была туго замотана, но лицо оставалось бодрым. Рядом с ним – двое незнакомых мужиков, лет по тридцать-сорок, крепких, загорелых, с руками, привыкшими к топору и плугу. Дальше – женщины: одна с младенцем на руках, другая – сухопарая, с острыми глазами и поджатыми губами, третья – молодая, с льняными косами, очень похожая на Ленку (наверное, родственница). Парни – двое, ровесники Максима – сидели на самом краю, косились на него с любопытством и некоторым вызовом.

И все они смотрели на него. Ждали.

– Чего встал? – рявкнул Прохор, стукнув кулаком по столу. – Проходи, барчук! Место тебе оставили.

Максим сделал шаг, второй. Ленка уверенно взяла его за руку – он не сопротивлялся – и подвела к столу, усадив рядом с собой. Прямо напротив Прохора.

– Здравствуйте, – сказал Максим, обводя взглядом собравшихся. – Я... спасибо. Честно. Мы с бабушкой не ждали...

– А кто ждёт-то? – вставила сухопарая женщина. – Вас, дворян, только за ноги тащить, чтобы вы к столу сели. – Но сказала она это без злобы, даже с усмешкой. – Ешь давай, пока горячее. Арсений старался.

Арсений – кузнец, дед Ленки – подошёл к столу, вытирая руки о фартук. Максим видел его мельком, когда получал меч, но тогда не рассмотрел как следует. А теперь – да. Кряжистый, широкоплечий, с седой бородой и добрыми, чуть выцветшими глазами. Лет за шестьдесят, но руки – как лопаты, жилистые, сильные.

– Во, – сказал Арсений, ставя перед Максимом противень с румяными пирожками. – Ешь. Силы нужны. Без силы дворянин – как меч без рукояти: и ударить нечем, и порезаться можно.

– Спасибо, – Максим взял пирожок, надкусил. Горячий, с луком и яйцом – божественно. Он не ел ничего подобного с того самого дня, как очнулся в этом мире. Хлеб, каша, молоко – вот и вся еда Крыловых за последний месяц. А тут – целый пир.

– Мы вчера слышали, – сказал один из незнакомых мужиков – тот, что постарше, с густой русой бородой и серьгой в ухе. – Шум стоял, крики. Потом тихо. Мы думали – всё, конец. А Прохор ваш утром пришёл, рассказал. Бандитов, говорит, положили. Четверо в подполе, остальные мёртвы. Илья Шмелёв – тоже там.

– Илья – дурак, – буркнул второй мужик, помоложе. – Всегда дураком был. Но за Савелием идти... Это уже не просто долги, парень. Это война.

– Потому мы и собрались, – сказал Прохор, перехватывая взгляд Максима. – Не для гулянки. Для дела. Я людям рассказал, что ты вчера сделал. Как четверых уложил одной силой мысли.

– Я не... – начал Максим.

– Не скромничай, – Прохор поднял кружку. – За здоровье барчука! Который не дал сжечь наш дом!

– Наш дом? – переспросил Максим.

– А то чей? – Прохор усмехнулся, обводя рукой собравшихся. – Эти люди, Максим, все живут на твоей земле. На земле Крыловых. Твои предки дали им право селиться здесь, пахать, строить дома. За это они платят оброк – и дают слово защищать род, если придёт беда. Забыли, да? Старые законы. Многие забыли. Но сейчас пришло время вспомнить.

Арсений кивнул, садясь рядом.

– Крыловы были хорошими хозяевами, – сказал он тихо. – Твой дед, (отец твоего отца), никого не обижал. Оброк брал небольшой. В голодный год из своих запасов раздавал. Мы не забыли. И если сейчас этот... Медведев... хочет вас согнать с земли – значит, он и нас сгонит. А нам деваться некуда.

– Я не прошу вас воевать, – сказал Максим, и все замолчали. – Я прошу пойти со мной в Магистрат. Свидетельствовать. Подтвердить, что Савелий послал бандитов. Что закон нарушен. Что мы – не просто должники, а жертвы.

Он посмотрел на каждого по очереди. Мужчины – серьёзные, настороженные, но без страха. Женщины – с тревогой, но с той тревогой, которая бывает, когда решается судьба семьи. Парни – с вызовом и любопытством. Сухопарая женщина поджала губы, но не отвернулась.

– Я пойду, – сказал вдруг молодой парень с краю. Тот, что с вызовом. – Меня Аким зовут. Я слыхал, как ты Илью уделал. По делу. И я тоже хочу. Не для Магистрата – для себя.

– И я, – сказал второй парень, его ровесник. – Меня Федька. Аким мой брат. Мы вдвоём.

– И я, – неожиданно сказала сухопарая женщина. – Варвара. У меня муж в прошлом году помер от лихоманки. Детей нет. Мне терять нечего, а Крыловы нас с мужем привечали, когда никто не брал на постой.

– И я, – пискнул кто-то, и Максим с удивлением понял, что это младенец – тот, что на руках у молодой женщины. Та смутилась и прижала его крепче.

– Её зовут Дарья, – сказала молодая женщина с льняными косами – та, что походила на Ленку. – Я её мать, меня Настасья звать. И я тоже пойду. Не с мечом – я слабая. Но я могу ухаживать за ранеными. Если что.

Ленка молчала. Она смотрела на Максима, и в её глазах – зелёных, с золотыми крапинками – горело что-то нечитаемое. Гордость? Благодарность? Или то, чему он пока не хотел давать имя?

– А ты, Ленка? – спросил он, чтобы спросить.

– Я с тобой, – ответила она тихо, но твёрдо. – Если ты... если вам нужна будет помощь. Я умею стрелять из лука. Дед научил.

Арсений кивнул, подтверждая.

– И я, – сказал он сам. – Стар я уже для маршей, но меч держать могу. И кое-кого из молодых подучу по пути.

– Тогда решено, – подвёл черту Прохор. – Завтра на рассвете выступаем в Верхний Новгород. Пешком – три дня. Но с нашими-то ногами... – он усмехнулся, кивнув на собственную замотанную конечность, – может, и четыре. Но дойдём. А сегодня – пир! Не каждый день Крыловы гостей собирают.

Пир удался.

Максим не помнил, когда в последний раз так много смеялся. Прохор травил байки о молодости – как воровал яблоки у княжеского садовника, как удирал от стражников, как познакомился с будущей женой (она, оказывается, запустила в него сковородой с первого свидания). Аким и Федька соревновались, кто больше съест пирожков – оба проиграли Арсению, который в свои шестьдесят умял полпротивня и попросил добавки. Варвара рассказывала, как лечить травами любую хворь, а Настасья кормила младенца мятным чаем и улыбалась чему-то своему.

Ленка всё время сидела рядом. Подливала квас, подкладывала лучшие куски, касалась плеча – будто случайно, будто проверяя, есть ли там ещё рана. Максим вежливо благодарил и отодвигался. Не резко, не обидно – так, чтобы оставаться в рамках приличий. Но Ленка не глупая. Она всё понимала.

После шестой кружки кваса и третьего пирожка она наклонилась к его уху и прошептала:

– Ты всегда такой недотрога?

Максим поперхнулся.

– Что? – переспросил он, откашлявшись.

– Ничего, – она отстранилась, и в её глазах плясали чёртики. – Просто наблюдение.

Больше она к нему не приставала. Но на прощание, когда гости начали расходиться, Ленка остановила его на крыльце кузницы и быстро, пока никто не видит, чмокнула в щёку.

– Это за Илью, – сказала она и убежала, прежде чем Максим успел ответить.

А он и не знал, что ответить. Стоял, тёр щеку – не больно, но как-то странно – и смотрел в темнеющее небо. Мысли о Савелии, Магистрате и долге вдруг перемешались с этой непрошенной нежностью, и от этого стало только труднее.

«Нет, – сказал он себе, возвращаясь домой. – Не время. Не сейчас».

Сердце не стучало быстрее обычного, но молодой организм положительно реагировал на внимание юной девушки. Но Максим запрятал нехорошие мысли как можно дальше. Сначала нужно решить все проблемы. Потом видно будет.

***

Дорога до Верхнего Новгорода начиналась на рассвете.

Их вышло девять: Максим, Прохор на костыле (но с мечом наготове), Арсений, Аким, Федька, Варвара, Настасья уже без младенца (его оставили на попечение соседке, но Настасья всё равно тащила с собой узелок с травами и бинтами), Дарья – молодая женщина с льняными косами, которая, к удивлению Максима, оказалась не замужем (и поглядывала на Прохора с каким-то странным выражением), и Ленка. Бабушка Клавдия осталась в имении – смотреть за домом и за теми, кто не смог пойти. Она долго обнимала Максима на прощание, и он впервые заметил, какая она маленькая. Без выправки, без стали в глазах – просто старуха, провожающая внука в опасный путь.

– Береги себя, – сказала она. – И помни: ты – последний. Если с тобой что случится, Крыловых не станет.

– Не случится, – пообещал Максим. – Я вернусь с победой.

За воротами имения начинался лес. Не тот чахлый, берёзовый, что Максим видел из окна, а настоящий – густой, с вековыми соснами, замшелыми валунами и тропами, которые вились, как живые. Дорога до города лежала через чащу – другой путь был на день дольше, а у них и так в запасе всего неделя до приезда Савелия.

Первый день прошёл без происшествий. Шли молча, экономя силы. Прохор учил Акима и Федьку правильно держать оружие (они вооружились охотничьими ножами и одним старым мечом, который Арсений хранил под прилавком). Варвара собирала травы – про запас. Настасья и Дарья переговаривались вполголоса, иногда посмеиваясь. Ленка шла рядом с Максимом, но больше не пыталась флиртовать – только смотрела иногда, и в этих взглядах было что-то новое, серьёзное.

На второй день лес стал реже, и тропа вывела их к небольшому ручью. Максим присел на берег, чтобы зачерпнуть воды, и вдруг услышал писк.

Тонкий, жалобный, прерывистый – будто кто-то маленький звал мать. Он поднял голову, огляделся. Никого. Только сосны, валуны, далеко внизу – журчание воды.

Писк повторился. Теперь ближе.

Максим встал и пошёл на звук. Ленка окликнула его – он махнул рукой, чтобы не мешала. За огромным замшелым камнем, в ямке, выстланной сухими листьями, лежал лисёнок.

Маленький, беспомощный, с ещё не открывшимися до конца глазами. Рыжая шубка свалялась, бока ввалились – давно не ел. А рядом – мать. Мёртвая. Попалась в браконьерскую петлю, такие в этих лесах ставили на зайцев. Лиса перегрызла верёвку – слишком поздно. Кровь запеклась на шее, глаза стеклянные, мухи уже вились.

Лисёнок ткнулся носом в её шерсть, запищал снова – и не услышал ответа.

Максим замер. Сердце сжалось от странной, нелепой боли – он видел такое только по телевизору, в документалках про животных. А здесь оно было живым, настоящим. И от этого ещё более жутким.

– Оставь, – сказал подошедший Арсений. – Всё равно сдохнет. Без матери хищник не жилец.

– А если не оставлю? – спросил Максим, не оборачиваясь.

– Избалуешь – в лесу пропадёт. Ручным сделаешь – сам умрёт, когда тебя не станет.

– Я не собираюсь умирать.

Максим осторожно, боясь сделать больно, поднял лисёнка. Тот оказался лёгким, почти невесомым – кожа да кости. Тёплым. Дрожал мелкой дрожью, тыкался мордочкой в ладонь, ища тепло.

– Она выживет, – сказал Максим, прижимая зверька к груди. – Я смогу её выходить. А потом... потом решим.

Арсений хотел возразить, но Прохор, ковылявший следом, положил руку на плечо кузнеца.

– Оставь, – сказал старый мечник. – Упрямый барчук. В отца пошёл. Тот тоже всех подбирал, кому плохо. Даже меня.

– Тебя? – удивилась Ленка.

– А то, – усмехнулся Прохор. – Я ж не всегда был мечником. Был разбойником. Молодым, глупым. Сергей Крылов – отец Максима – взял меня в дом, выходил, научил. Сказал: «Одумайся, пока не поздно». Я одумался. И с тех пор верой и правдой служу роду. Так что лисёнок – это правильно. Это по-крыловски.

Максим шёл дальше, прижимая к себе маленькое дрожащее тело. Лисёнок постепенно успокаивался – видимо, понял, что его не бросят. Он свернулся калачиком прямо на груди Максима, под плащом, и затих.

– А назовëшь её как? – спросила Ленка, заглядывая ему через плечо.

Максим задумался. В голову полезли воспоминания о прошлой жизни – о книжках, которые мама читала ему перед сном. О деревянном мальчике с длинным носом. О лисе, которая пела песенки и учила уму-разуму.

– Алиса, – сказал он. – Её будут звать Алиса.

– Почему Алиса? – глаза Ленки округлились. – Странное имя для лисы.

– А почему нет? – пожал плечами Максим. – Она красивая. Будет рыжая, хитрая. Алиса подходит.

Он не стал объяснять про Буратино, про кота Базилио и лису Алису. Не стал говорить, что в той сказке лиса была плохой, обманщицей, но всё равно её любили – и жалко было. Здесь, сейчас, имя показалось правильным. В нём было что-то от далёкого дома, от мамы, от счастливого детства, которое Сергей потерял, а Максим – никогда не знал.

Лисёнок пискнул из-под плаща, устраиваясь поудобнее. Максим улыбнулся – впервые за долгое время – и погладил маленькую рыжую голову.

– Привыкай, Алиса, – сказал он тихо. – Теперь ты – Крылова. Такая же, как я.

Ленка смотрела на него, и в её глазах загорелось что-то новое. Не флирт, не робость. Уважение.

– Ты странный, Максим Крылов, – сказала она.

– Знаю, – ответил он и пошёл дальше, в лесную чащу.

Вечером, когда они разбили лагерь у старой лесной сторожки, Алиса проснулась и впервые за весь день громко запищала – требуя еды. Максим разжевал кусок хлеба с молоком (Ленка тащила с собой флягу – «мало ли»), и сунул лисёнку. Тот набросился на еду с такой жадностью, что заляпал мордочку в молочной кашице.

– Растёт Крылова, – заметил Прохор, подкидывая веток в костёр.

– Растёт, – согласился Максим, вытирая Алису краем плаща.

А завтра их ждал последний переход до Верхнего Новгорода. Города, где в Магистрате сидел Антон Гаврилович с его «ничем не можем помочь». Где, возможно, их ждал Савелий – или его люди. Где решалась судьба рода.

Но сейчас был вечер. Горел костёр. Спали усталые спутники, укрывшись плащами. Ленка посапывала рядом, положив голову на узелок с вещами. А маленькая рыжая Алиса, наевшись, свернулась на коленях у Максима и замурлыкала – точнее, заурчала, как котёнок.

«Я ещë напомню местным аристократам кто такие Крыловы».

И, усмехнувшись этой мысли, закрыл глаза.

Глава 7. Волчья тропа

Третьи сутки пути начались с тумана.

Он приполз с низин ещё затемно – липкий, молочный, такой густой, что ветки ближайших сосен превратились в размытые тени. Максим проснулся первым, как обычно за этот месяц – тело привыкло вставать до рассвета. Алиса спала на его груди, свернувшись тёплым рыжим комком, и мелко вздрагивала во сне – наверное, гонялась за мышами в лисьих снах. Костер прогорел почти дотла, оставив груду пепла и несколько тлеющих угольков.

– Подъём, – сказал он тихо, но громко, чтобы разбудить остальных.

Первым зашевелился Прохор. Старый мечник спал сидя, прислонившись спиной к сосне, и даже во сне держал руку на рукояти меча. Привычка, которую не отбить годами. Он открыл глаза, поморгал, огляделся.

– Туман, – констатировал он недовольно. – Плохо. В таком лесу и друга не разглядишь, а врага – тем более.

– До города осталось полдня пути, – сказал Арсений, растирая затёкшие ноги. Кузнец выглядел уставшим – возраст давал о себе знать, но он не жаловался. Только морщился, когда ставил ступню на холодную землю. – Дед Прохор прав. В тумане опасно. Может, переждём?

– Некогда, – ответил Максим, поднимаясь. Алиса обиженно пискнула, пришлось взять её на руки. – У нас всего четыре дня до того, как Савелий придёт в «Горки». Если мы не успеем вернуться с подмогой или решением магистрата – бабушка останется одна. А она не сдастся. И они её убьют.

– Не убьют, – буркнула Варвара, которая уже колдовала над походным котелком, пытаясь сварить кашу на остатках углей. – Она живучая, твоя бабка. Я таких женщин знаю – их и косой не возьмёшь.

– Всё равно, – Максим прижал Алису к груди. – Идём.

Ленка молча подала ему краюху хлеба с вчерашнего ужина. Он взял, кивнул в знак благодарности. Девушка выглядела уставшей – под глазами залегли тени, но она держалась молодцом. За эти дни никто из отряда не жаловался, хотя дорога выматывала. Простые люди – те, кто работал в поле и у горна – оказались выносливее, чем Максим предполагал. Даже Настасья, которая тащила на себе узел с травами, не отставала.

Аким и Федька, братья-погодки, уже возились с ножами – точили их о бруски, которые Арсений выдал каждому перед выходом. Они не были воинами. Обычные деревенские парни, которые умели охотиться и управляться с топором. Но горело в них что-то – то самое, что заставило их пойти за Максимом. Может, молодость. Может, желание доказать себе и другим что-то.

– Завтракаем на ходу, – скомандовал Максим, затягивая пояс с мечом. – Разбирайте, что есть, и выступаем.

***

Туман не рассеивался. Наоборот, к середине утра он стал ещё плотнее, опустился ниже, и теперь дорога – размытая лесная колея – просматривалась только на несколько шагов вперёд. Максим шёл первым, держа меч наготове, и пытался использовать дар, чтобы «прощупывать» пространство впереди. Но ментальное зрение в тумане работало плохо – ауры живых существ были размытыми, словно сквозь матовое стекло. Он чувствовал Ленку за спиной, Прохора чуть левее, Арсения – замыкающим. И всё.

– Не нравится мне это, – проворчал Прохор, когда они углубились в самую чащу. – В такой туман даже зверь не выходит на охоту. Спят все. А здесь – тишина. Мёртвая.

Максим прислушался. Старый мечник был прав. Лес молчал. Не пели птицы, не шуршали белки в ветвях, даже ветер затих. Только их собственные шаги – хруст веток, шорох листьев, редкий кашель кого-то из отряда.

– Стойте, – прошептал Максим, поднимая руку.

Все замерли.

И тогда он услышал. Сначала – далёкий, едва различимый звук, похожий на всхлипывание. Потом – другой, ближе. Потом – третий. Он узнал этот звук – по телевизору, по записям в интернете. В прошлой жизни Сергей никогда не слышал его вживую, но не перепутал бы ни с чем.

Волчий вой.

– Волки, – выдохнул Арсений. И в его голосе Максим впервые услышал страх. – Стая. Чуют нас.

– Сколько? – спросил Максим, сжимая рукоять меча.

– Много, – кузнец прислушался. – Где-то с десяток. Но голодные, судя по вою. Голодные волки опаснее сытых. Они не боятся людей.

– Что делать? – спросила Ленка тихо. Она достала лук – маленький, охотничий, который Арсений сделал для неё ещё в прошлом году – и наложила стрелу. Руки её дрожали, но лицо было спокойным.

– Строим круг, – велел Прохор, опираясь на костыль. – Спиной друг к другу. Мечи и ножи наружу. Волки нападают со спины. Не дадим им такой возможности.

Они встали в круг быстро – не сговариваясь, будто делали это сотню раз. Прохор и Максим с мечами, Арсений с тяжёлым охотничьим ножом (больше похожим на короткий меч), Аким и Федька с ножами поменьше, Варвара с топориком, который она всю дорогу носила за поясом («дрова рубить», – сказала она тогда, а теперь стало ясно – не только для дров). Настасья и Дарья – без оружия, в центре круга, сжимая в руках узлы с травами и бинтами. Ленка – чуть сбоку, чтобы иметь сектор для стрельбы.

Алиса в панике забилась под плащом Максима, и он, не раздумывая, сунул лисёнка Ленке:

– Держи. Если что – беги. Не к дому – к городу. Там люди.

– Я не побегу, – возразила Ленка, но зверька взяла, сунула за пазуху.

А потом волки пришли.

Они вынырнули из тумана бесшумно – серые тени, скользящие между стволами сосен. Глаза горели жёлтым, пасти скалились, из глоток рвалось низкое, угрожающее рычание. Первый – огромный, с холку почти как собака – прыгнул на Прохора.

Старый мечник даже не дрогнул. Короткий выпад – и меч вошёл зверю в грудь по самую рукоять. Волк рухнул, захрипел, забился в агонии, но Прохор уже выдернул клинок и приготовился к следующему.

– Их больше, – крикнул Арсений, отбиваясь ножом от двух сразу. – Не десять – пятнадцать! Восемнадцать! Линяют, потому и худые!

Максим не считал. Он рубил и колол, как учил Прохор, – без замаха, экономно, каждый удар в цель. Волки наседали с трёх сторон, и если бы не круг, их бы разорвали за минуту. Но держались. Аким получил царапину по плечу – когтистая лапа достала парня, когда он зазевался. Федька прикрыл брата, полоснув ножом по морде наседавшего зверя. Варвара орудовала топориком с неожиданной ловкостью – раз, два, и ещё один волк затих у её ног.

– Ленка! – закричал Максим, увидев, что два волка обходят круг слева, целя в самое уязвимое место – туда, где стояла девушка с луком.

Ленка выстрелила. Первая стрела ушла в молоко – волк вильнул в сторону. Вторая – попала в плечо, но зверь даже не замедлился. Третий выстрел – и огромный самец рухнул как подкошенный, стрела вошла точно в глаз.

– Хороша девка! – крикнул Прохор, разрубая очередную серую тушу.

Но волков не убывало. Они лезли из тумана, обезумевшие от голода и запаха крови. Максим чувствовал, как устают его спутники – дыхание сбивается, удары становятся тяжелее, медленнее. Его собственное левое плечо, где ещё не зажила рана от ножа Ильи, снова начало ныть – сначала тихо, потом сильнее, и с каждым взмахом меча боль отдавала в шею и ключицу.

– Держаться! – крикнул он, пытаясь перекричать рычание. – Ещё немного! Они тоже устают!

Словно в ответ, вожак стаи – огромный, седой, с рваным ухом и шрамом на морде – вышел из тумана и уставился прямо на Максима. Жёлтые глаза горели ненавистью и умом – не звериным, почти человеческим. Он не бросался, как остальные. Ждал. Оценивал.

Максим понял: если они не убьют вожака, волки не отступят. Стая без вожака теряет волю – но пока он жив, они будут драться до последнего.

– Прикройте меня, – сказал Максим, делая шаг вперёд, разрывая круг.

– Ты с ума сошёл! – заорал Прохор, но Максим уже не слышал.

Он шёл на вожака. Волк оскалился, прижал уши, готовясь к прыжку. Максим поднял меч – но не для удара. Он смотрел в жёлтые глаза и тянулся даром туда, где бился чужой, тёмный, почти неразличимый разум.

Животное. Волк. У него не было мыслей в человеческом понимании – только инстинкты, желания, страхи. Голод. Ярость. И – главное – боль. Вожак был стар. Он не мог уже охотиться так, как раньше. Стая огрызалась, молодые волки бросали вызов. Он держался из последних сил – и напал на людей не от голода, а от отчаяния. Показать стае, что он ещё силён.

Максим нашёл эту боль. Развернул. Усилил.

Вожак заскулил – жалобно, по-щенячьи – и отступил на шаг. В его глазах жёлтый огонь погас, сменившись чем-то другим. Страхом. Старым, глубинным, вытесненным годами жестокости.

– Уходи, – сказал Максим вслух. – Уведи стаю. Или я заставлю тебя уйти.

Он не знал, понимает ли его волк. Но вожак вдруг развернулся и – не побежал, нет, вожак не бегает – неторопливо, с достоинством, потрусил в туман. Остальные волки, секунду поколебавшись, последовали за ним. Их тени таяли между соснами, пока последний – молодой, тощий – не скрылся из виду.

Тишина.

Вязкая, тяжелая, нарушаемая только хриплым дыханием людей и тихим поскуливанием раненых волков, которые ещё не отошли в мир иной.

– Все живы? – спросил Максим, оглядывая отряд.

– Я ранен, – сказал Аким, сжимая плечо. Кровь сочилась сквозь пальцы, но не сильно – царапина, не глубокая.

– У меня нога, – кряхтя отозвался Федька. Штанина была разорвана, из-под ткани виднелась рваная рана на икре. Кровь текла обильно, но сама рана была чистой – клыки не достали до кости.

– Варвара? – крикнул Максим.

– Цела я, – буркнула женщина, вытирая топорик о траву. – Тьфу, падаль. Испортили всë настроение.

– Настасья? Дарья?

– Мы целы, – отозвались женщины из центра круга. Настасья уже развязывала узел с бинтами и травами.

– Ленка?

– Тут я, – девушка стояла чуть поодаль, прижимая к груди Алису. Лисёнок дрожал, но был жив. – Стрелы кончились. Пришлось ножом. – Она показала окровавленный клинок, которым, видимо, заколола одного из волков, подобравшегося слишком близко.

– Прохор? – Максим повернулся к старому мечнику.

Прохор стоял, опираясь на меч, и дышал тяжело, с присвистом. Его левая рука – та, что держала костыль – тряслась, а по лицу текла струйка пота. Но он улыбался. Улыбался, зараза.

– Сдохнуть не дали, барчук, – сказал он. – А волки – это ерунда. Я таких в своей жизни... – он запнулся, схватился за бок. – Вот чёрт. Кажется, один всё-таки достал.

Максим подскочил к нему. Под рваной курткой, на ребрах, алела глубокая царапина – когти прошли по касательной, содрав кожу, но не задев внутренностей. Крови было много, но рана была не смертельной.

– Жить будешь, – сказал Максим, помогая старику сесть. – Лекари из нас, конечно, те ещё, но Настасья травы знает.

– А как же, – кивнула Настасья, уже подходя с бинтами. – Жить будет. Куда он денется.

Арсений, кряхтя, опустился на землю. Кузнец отделался царапинами – его кожаную куртку волчьи зубы прокусить не смогли. Он перевязывал Акима, приговаривая: «Терпи, терпи, парень. Первая кровь – она как первая любовь. Заживёт – и не вспомнишь».

Максим отошел в сторону, к месту, где лежали убитые волки. Их было девять. Девять серых тел, искореженных, с неестественно вывернутыми лапами, с открытыми пастями и стеклянными глазами. Он смотрел на них и чувствовал – не жалость, нет. Эти звери хотели их убить. Чувствовал странную, нечеловеческую печаль. Мир «Земля 1205» был жестоким. Здесь выживал сильнейший – и не было полиции, скорой помощи, спасателей. Был только меч, дар и те, кто готов прикрыть спину.

– Ты как? – Ленка подошла неслышно, встала рядом. Алиса выглядывала из-за пазухи девушки и косилась на волков с любопытством, смешанным со страхом.

– Рука болит, – признался Максим. – Старая рана. И устал. Очень.

– Иди сядь, – Ленка взяла его за здоровую руку, потянула к кострищу. – Я тебя перевяжу. Ты крови потерял больше, чем кажется.

Он не сопротивлялся. Сел на пенёк, позволил Ленке стащить с себя пропотевшую рубаху (она покраснела, но виду не подала) и принялся обрабатывать рану. Травы Настасьи пахли горько и терпко, щипали немилосердно, но Максим молчал, сжав зубы.

Через час они снова были в пути.

Раненых перевязали, перевязались сами. Аким и Федька, несмотря на протесты, отказались возвращаться – «Дойдём, чего уж». Прохор ковылял вперёд, ругаясь на каждом шагу, но не сбавляя темпа. Арсений нёс его костыль, когда старый мечник начинал припадать на раненую ногу. Варвара шла замыкающей – и никто не видел, как она вытирает глаза рукавом.

Лес постепенно редел. Туман тоже начал рассеиваться – сначала медленно, потом быстрее, открывая просветы синего неба. Запахло дымом – не костровым, а печным, домашним. Где-то за деревьями лаяла собака, кукарекал петух.

– Город, – выдохнул Арсений, когда они вышли на опушку.

Верхний Новгород лежал в низине, на слиянии двух рек – широких, полноводных, даже в эту пору не замёрзших. Каменные стены, высокие, с зубцами и башнями, обступали город плотным кольцом. За стенами виднелись крыши – черепичные, деревянные, кое-где даже медные, позеленевшие от времени. Над центральной площадью возвышался шпиль Магистрата – белокаменный, с флюгером в виде двуглавого орла.

– Красивый, – сказала Ленка негромко, прижимая к себе Алису. – Я никогда не видела такого большого города.

– У нас есть час, чтобы засветло войти, – сказал Прохор, щурясь на солнце. – А там – искать магистрата. И ночлег. И еду.

– И справедливость, – добавил Максим.

Он посмотрел на своих спутников – усталых, раненых, но живу. На Акима и Федьку, которые молча перевязывали друг другу царапины. На Варвару, уже перекинувшую топорик за спину и подобравшую с земли палку – вместо посоха. На Арсения, который, несмотря на усталость, стоял прямо, как стена крепости. На Прохора, который ковылял, но не сдавался. На Ленку – с покрасневшими глазами и растрёпанной косой, но с луком наготове.

И на Алису – маленького рыжего лисёнка, который выбрался наконец из-за пазухи и с любопытством разглядывал незнакомый мир.

«Мы дошли, – подумал Максим. – Вместе. Несмотря на волков, на раны, на туман. Мы дошли».

– Вперёд, – сказал он, и отряд двинулся к городским воротам.

За их спинами остался лес – тёмный, полный опасностей, но пройденный. Впереди ждал Верхний Новгород, ждал Магистрат и Антон Гаврилович с его бумагами. Ждал, возможно, Савелий – или его люди.

Но Максим больше не боялся.

Он вёл за собой не просто соседей. Он вёл тех, кто стал его семьёй. И эта семья – люди Крылова, те, кто к ним примкнул – стоила больше, чем любые три тысячи золотом.

Глава 8. Верхний Новгород

Ворота Верхнего Новгорода встретили их запахами. Сотни запахов, перемешанных в причудливый, почти осязаемый коктейль – конский навоз, жареный лук, дешёвые духи, кожа, дым, свежий хлеб и ещё что-то сладкое, тягучее, напоминающее мёд с пряностями. Максим невольно прикрыл глаза, когда они прошли под каменной аркой – его нос, за месяц привыкший к чистому воздуху полей и леса, взбунтовался.

– Терпи, барчук, – усмехнулся Прохор, заметив его гримасу. – Город – он и есть город. Здесь люди живут кучно, а где куча – там там дурно пахнет.

– Я в курсе, – буркнул Максим, вытирая слезящиеся глаза. В прошлой жизни он дышал выхлопными газами каждый день, но эта вонь была другой – органичной, насыщенной, без примеси бензина и асфальта. И почему-то от неё мутило сильнее.

Перед ними раскинулась Торговая улица – главная артерия города, ведущая от ворот к центральной площади. Дома здесь лепились друг к другу, создавая сплошную стену из дерева, камня и штукатурки. Вывески – кованые, с символами: подкова, рыба, ключ, кружка – подсказывали, кто живёт и торгует за этими стенами. Людей было много. Крестьяне в домотканых кафтанах, дворяне в камзолах с кружевными воротниками, купцы с тугими кошелями на поясах, нищие в лохмотьях, стражники в кожаных доспехах с короткими мечами. Все они спешили, толкались, перекрикивались, создавая тот самый шум, который Максим когда-то ненавидел в Москве, а теперь казался ему почти родным.

– Куда сначала? – спросил Арсений, оглядываясь по сторонам с опаской. Кузнец явно не был в таком большом городе давно – если вообще был.

– Магистрат, – сказал Максим. – Документы и печать – это главное. Без них мы просто толпа с жалобами. А с ними – заявители, которых нельзя игнорировать.

Прохор кивнул, одобряя. Аким и Федька, забыв про раны, глазели по сторонам, разинув рты. Ленка держалась ближе к Максиму – в одной руке лук, в другой короб с Алисой (Настасья одолжила плетёную корзинку, устланную тряпьём). Лисёнок спал, свернувшись калачиком, и не подозревал, что оказался в самом шумном месте своей короткой жизни.

Магистрат оказался белокаменным зданием в три этажа, с высокими стрельчатыми окнами и массивной дубовой дверью, окованной железом. Над входом – герб: двуглавый орёл с книгой на груди. У дверей стояли два стражника в чёрных плащах с серебряными нашивками. Они окинули отряд Максима ленивым взглядом – грязные, усталые, в походной одежде – и не шелохнулись.

– Нам нужно к старшему магистру, – сказал Максим, подходя. – Антону Гавриловичу.

– Приём по записи, – буркнул левый стражник, молодой, с жидкими усами и прыщом на носу.

– У нас срочное дело. Нападение на дом. Покушение на убийство.

– Сказано же – по записи, – повторил стражник, но уже с меньшей уверенностью. Правый, постарше, с сединой в бороде, внимательно посмотрел на Максима, на его меч, на Прохора с костылем, на вооружённых мужиков позади.

– Вы кто будете? – спросил он негромко.

– Максим Крылов, – ответил Максим, глядя прямо в глаза. – Дворянин из имения «Горки». Это мои люди. Если вы не пропустите нас, я пойду к градоначальнику. Или к самому князю. А когда меня спросят, почему меня не пустили в Магистрат, я скажу ваши имена.

Блеф. Он не знал ни градоначальника, ни князя, ни их имён. Но стражники – особенно пожилой – не стали проверять. Старший магистр, сказали они, занят и сегодня не принимает. Но заявление оставить можно. Его передадут. И печать поставят.

– Заявление – это бумажка, – сказал Прохор потом, когда они ждали в приёмной – узкой комнате с каменным полом и двумя лавками вдоль стен. – А приём – это беседа. Нам нужно было до него достучаться, барчук.

– Не пропустили бы, – ответил Максим, склонившись над листом бумаги. – Хоть убейся. Эти двое у дверей – шестёрки. Они выполняют приказы. А приказы, видимо, не пускать никого, чьё имя не в списке. Наше там вряд ли есть.

Писать заявление было муторно. Максим выводил буквы чётким, каллиграфическим почерком – бабушка научила за этот месяц, пока он лежал и восстанавливался. Изложение фактов: нападение на дом Крыловых, количество нападавших, имена выживших (Илья Шмелёв и его подельники, сейчас в подвале имения «Горки»). Имя заказчика – Савелий Медведев. Свидетели – все, кто пришёл с Максимом, плюс бабушка Клавдия.

Когда он закончил, первым подписался Прохор – вывел своё имя с нажимом, почти прорывая бумагу. Потом Арсений – медленно, старательно, как учил внучку в детстве. Варвара поставила крестик – расписываться не умела, но заявила вслух: «При свидетелях говорю: всё правда, от первого до последнего слова». Настасья, Дарья, Аким, Федька – каждый подтвердил.

Сотрудник Магистрата – маленький, суетливый человечек с брызгами чернил на манжетах – принял заявление, поставил печать (красный сургуч, оттиск орла с книгой) и сказал, что ответа нужно ждать. Сколько? Неделя. Месяц. Когда рассмотрят.

– Недель у нас нет, – сказал Максим, забирая копию. – Передайте господину магистру, что мы остановились в городе. Придём завтра. И послезавтра. Каждый день. Пока он не найдёт для нас времени.

Сотрудник только развёл руками и скрылся за дубовой дверью.

– Что теперь? – спросила Ленка, когда они вышли на улицу.

– Теперь ищем ночлег, – Максим огляделся. Торговая улица к полудню стала ещё оживлённее. Повозки, всадники, пешие – все куда-то спешили. – И еду. А вечером – будем думать, как достучаться до магистра по-настоящему.

***

Таверна «Три ключа» стояла в конце Бульвара Резчиков, в двух кварталах от Магистрата. Вывеска – три скрещённых медных ключа на чёрном фоне – скрипела на ветру, грозясь сорваться. Дверь была низкой, обитой войлоком (для тепла, как понял Максим), и пришлось нагибаться, чтобы войти.

Внутри пахло прокисшим пивом, жареной рыбой и сыростью. Помещение было тесным – две комнатки, разделённые дощатой перегородкой, и общий зал с пятью столами, уставленными дощатыми кружками. За стойкой стояла женщина лет пятидесяти, грузная, с красным лицом и руками, похожими на окорока. Волосы – седые, выбивающиеся из-под чепца; взгляд – оценивающий, недобрый.

– Вам чего? – спросила она, не предложив даже поздороваться.

– Ночлег и еда, – сказал Максим, подходя к стойке. – На девять человек.

– Мест нет, – отрезала хозяйка, даже не заглянув в тетрадь.

– Девять человек пришли из имения «Горки». Три дня по лесу шли. Волков по пути резали. Вам что трудно хотя-бы проверить есть ли свободные номера?! У нас есть серебро.

Он выложил на стойку горсть монет, которые Клавдия дала перед выходом – медяки и несколько серебряных, последние, вырученные за брошь. Хозяйка посмотрела на деньги, потом на Максима. В её глазах что-то дрогнуло.

– Серебро – хорошо, – сказала она тише. – А доброе слово – ещё лучше. Девять человек, говоришь? – Она оглядела отряд, замерший у входа. Рваные плащи, запёкшаяся кровь, усталые лица. – Бывалые, видать. Не из нытиков. – Вздохнула тяжело, будто делала одолжение. – Ладно. Есть у меня на втором этаже комнаты. Не для господ – для работников. Тесные, холодные, зато крыша над головой. Пойдёт?

– Пойдёт, – кивнул Максим. – И еду. Желательно горячую.

Хозяйка, которую звали Лариса (она представилась, когда принимала плату), исчезла на кухне и вернулась с большой миской щей – жидких, с минимумом мяса, но горячих и душистых. Разлила в глиняные миски, бросила на стол краюху чёрного хлеба и кувшин с кислым, отдающим бочкой квасом.

– Ешьте, – сказала она, вытирая руки о грязный передник. – Деньги вы свои отработали. Но чтоб тихо! Если стражники придут – я вас не знаю. Поняли?

– Поняли, – ответил Максим, уже усаживаясь за стол.

Ели молча, торопливо, не разбирая вкуса. Щи оказались лучше, чем выглядели – наваристые, с перцем и лавровым листом. Хлеб – чёрствый, но съедобный. Квас – кислый, но утолял жажду после дороги. Молодые – Аким и Федька – умяли по три миски и попросили добавки. Лариса ворчала, но добавила.

Комнаты на втором этаже оправдывали своё название «для работников». Маленькие, с низкими потолками, маленькими окошками, пропускавшими больше сквозняка, чем света. Скрипучие кровати с соломенными тюфяками, рваные одеяла, кувшин с водой и таз для умывания – вот и всё убранство. В углах пахло мышами и старой пылью.

– Палаты, – проворчал Прохор, падая на кровать. – Роскошь почище княжеской.

– Выдержишь? – спросил Максим.

– Я, барчук, в таких условиях пятнадцать лет прожил, – ответил мечник, закрывая глаза. – Для меня это пятизвёздочные апартаменты. Отдыхайте. Вечером – в город.

Ленка не пошла смотреть город.

– Устала, – сказала она, устроившись на кровати с Алисой в обнимку. – И лисёнок спит. Не будить же.

Максим не стал настаивать. Он взял Акима и Федьку – парни рвались посмотреть на большой город – а Прохор вызвался сопровождать, несмотря на раненую ногу («Сидеть в четырёх стенах – быстрее ногу потеряешь»). Арсений остался с девушками – под присмотром, мало ли.

Торговая улица к вечеру преобразилась. Солнце клонилось к закату, окрашивая каменные стены в розовое, и город зажёгся тысячами огней – фонари на цепях, свечи в окнах, факелы у ворот. Людей не убавилось, но они стали другими: меньше крестьян, больше горожан – в хороших кафтанах, с женщинами под руку.

– Красиво, – сказал Аким, как заворожённый глядя на витрины лавок. В одной торговали сладостями – засахаренными фруктами, пряниками, леденцами на палочках. На витрине Максим заметил плитки шоколада – или того, что его заменяло. Горький запах ударил в нос, вызывая воспоминания о прошлой жизни.

– Хочешь? – спросил он парня.

– Не, – Аким помотал головой. – Денег нет. А те, что есть, мы на еду потратили. Но посмотреть – интересно.

Федька тем временем прилип к оружейной лавке. За стеклом – или за толстым слюдяным окном – висели мечи, кинжалы, арбалеты. Некоторые – богато украшенные, с драгоценными камнями в рукоятях. Другие – простые, рабочие, какие впору кузнецу или охотнику.

– Смотри, – шепнул Федька. – Такой же меч, как у Прохора. Только новый.

– И стоит как новый, – усмехнулся Максим, прочитав ценник на табличке. Аким с трудом разобрал цифры и присвистнул.

– За такие деньги можно корову купить. Или двух.

– Поэтому мы и с тем, что есть, – сказал Максим, кладя руку на рукоять своего меча – дедова, старого, но надёжного. – Потом, когда разберёмся с долгами, купим новые.

– Когда разберёмся, – повторил Аким, и в голосе его не было уверенности.

Они обошли центральную площадь. Здесь, у фонтана с каменным львом, собирались горожане – обсуждали цены, сплетничали, торговались. Мимо прошла группа стражников – те самые, в чёрных плащах, но другие лица. Они покосились на вооружённых людей, но не остановили. Прохор расслабил руку, лежащую на рукояти меча.

– Не здесь, – сказал он тихо. – В центре нас не тронут. А вот на окраинах – берегитесь.

– Пойдём на окраины? – спросил Федька, наполовину с любопытством, наполовину со страхом.

– Сразу видно, умный, – усмехнулся Прохор. – Нет, парень. Мы здесь чужие. Не надо лезть туда, где нас не ждут. Время такое – каждый второй или вор, или стукач. Или и то, и другое.

Они купили у уличного торговца горячих каштанов (дешево, всего три медяка за горсть) и ели их, обжигая пальцы, стоя на углу Бульвара Резчиков и Торговой улицы. Каштаны пахли дымом и детством – у Максима в прошлой жизни мама иногда покупала их в переходе метро, зимой, когда руки мёрзли даже в перчатках. Он поймал себя на том, что улыбается воспоминанию – и тут же одёрнул. Не время для ностальгии.

– Завтра с утра снова в Магистрат, – сказал он, раздавая последние каштаны. – Если не примут – будем искать другой путь. Может, к градоначальнику. Может, к архивариусу, в церковь. У бабушки говорил, что у Крыловых есть какие-то старые грамоты, подтверждающие права на землю. Может, они помогут.

– А может, и нет, – проворчал Прохор. – Бумаги – они такие. На одной написано одно, а на деле – другое. Но попытаться стоит.

Когда они вернулись в таверну, Лариса подала ужин – жидкую кашу с кусками сала и луком. Дешево, сытно, без изысков. Отряд ел молча, и только Алиса, проснувшаяся в корзинке, запищала требовательно.

– Ну и зверь, – Лариса нахмурилась, но налила в блюдце тёплого молока. – Лиса в доме – к беде. Так старики говорят.

– Наша – к счастью, – ответила Ленка, вытирая мордочку лисёнка. – Мы её Алисой назвали. В честь...

– В честь кого? – спросила хозяйка.

– В честь мудрой лисы из сказки, – нашёлся Максим. – Которая помогла герою найти правду.

Лариса хмыкнула, ничего не сказала и ушла на кухню. А отряд, наевшись, потянулся наверх – в холодные, тесные комнаты с соломенными тюфяками. Перед сном Максим проверил засовы – ненадёжные, хлипкие – и пододвинул к двери стул. На всякий случай.

Ленка устроилась в соседней комнате с Алисой и женщинами. Прохор и мужики – в третьей. Максиму выделили маленькую каморку отдельно – «как-никак дворянин», сказала Лариса, и он не стал спорить.

Он лежал на кровати, смотрел в потолок, где трещина напоминала карту реки, и думал. Завтра – снова в Магистрат. Послезавтра – если не примут – искать градоначальника. Или писать жалобу князю. Или возвращаться в «Горки» с пустыми руками.

– Нет, – прошептал он в темноту. – Не с пустыми. Мы найдём способ.

Алиса, которую Ленка отдала на ночь Максиму («Ты её спас, тебе и пасти»), возилась на груди, устраиваясь поудобнее. Лисёнок пах лесом, молоком и чем-то неуловимо родным. Максим погладил рыжую шубку, и Алиса замурлыкала – точнее, заурчала, как котёнок, отчего на душе стало чуть теплее.

Завтра будет новый день. Новый бой. Но сегодня – они в городе. У них есть заявление с печатью, есть ночлег, есть еда.

Максим закрыл глаза и провалился в сон – без снов, тяжёлый, как бревно. А за стенкой, где спали его люди, слышалось ровное дыхание и редкий кашель Прохора. Город шумел за окном, но этот шум был далёким, нестрашным.

Верхний Новгород принял их. Пока – равнодушно.

Глава 9. Час волка

Они почувствовали опасность за час до заката.

Максим сидел на крыльце таверны «Три ключа», перебирая в уме события дня. Магистрат снова отказал в приёме – чиновник в очках, близоруко щурясь, повторил: «Дело рассматривается. Ждите». Подняться к градоначальнику не удалось – он принимал только по вторникам, а сегодня была среда. В гостином дворе, где торговали старыми книгами и картами, Максим нашёл план окрестностей Верхнего Новгорода. Ничего полезного – только подтверждение, что «Горки» отмечены на карте крошечным значком усадьбы. Род Крыловых существовал, пусть и едва теплился.

Прохор сидел на ступеньку ниже и точил меч. Аким и Федька возились с ножами. Варвара перебирала травы, рассыпанные на газете. Ленка – успокаивала Алису, которая нервничала без причины, ёрзала в корзинке и повизгивала.

– Звери чувствуют, – заметил Прохор, отрываясь от точильного камня. – В молодости был у меня пёс – тот за день до драки начинал выть. Не к добру это.

– Ты веришь в приметы? – спросил Максим.

– Я верю в то, что видел своими глазами, – ответил старый мечник. – А видел я много чего. И если зверь беспокоится – значит, неспокойно вокруг. Значит, жди гостей. Не с добром.

Алиса запищала громче. Ленка взяла её на руки, прижала к груди, но лисёнок вырывался, царапался, пытаясь вылезти из-за пазухи.

И тогда Максим понял.

Он вскочил, схватился за меч. Странное чувство – не звук, не запах, не движение, а что-то на грани восприятия – коснулось его ментального поля. Чужое. Агрессивное. И знакомое.

– Савелий, – выдохнул он. – Он здесь.

Из-за угла Бульвара Резчиков, где сумерки уже сгустились до синевы, вышли люди. Тринадцать фигур – Савелий впереди, за ним двенадцать воинов в чёрных плащах с серебряной нашивкой в виде волчьей головы. Не стражники. Наёмники. Личная гвардия, каких богатые дворяне держат для тёмных дел.

Савелий был без доспехов – только дорогой кафтан из чёрного бархата с серебряным шитьём. В руке – длинный, чуть изогнутый меч с рукоятью, украшенной рубином. На поясе – кинжал в ножнах. Аура его – тёмно-багровая, пульсирующая, как больной зуб – заполыхала в ментальном зрении Максима с новой силой.

– Добрый вечер, Крылов, – сказал Савелий, остановившись в двадцати шагах. – Долго же вы шли. А я вас ещё третьего дня ждал.

– Откуда ты... – начал Максим.

– У меня везде есть глаза, – перебил Савелий. – В Магистрате, в тавернах, на улицах. Вы думали, я не узнаю, что вы притащились в город с жалобами? – Он усмехнулся. – Глупый щенок. Ты и твоя бабка – вы не понимаете, с кем связались. Отдайте имение по-хорошему – и живите. А нет – я возьму его сам. С вас – или с ваших трупов.

– Ты не посмеешь, – сказал Максим, и голос его дрогнул.

– Посмотрим, – Савелий поднял меч. – Взять их. Живыми – если получится.

***

Первым среагировал Прохор.

Старый мечник не ждал команды, не раздумывал. Он метнулся вперёд с такой скоростью, на какую, казалось, не была способна его раненная нога. Меч полоснул первого наёмника по горлу – тот рухнул, захлёбываясь кровью, даже не успев вскрикнуть.

– В круг! – заорал Прохор. – Спиной к стене! Не разбегаться!

Таверна «Три ключа» стояла у перекрёстка – одной стеной примыкала к соседнему дому, другой выходила на узкий переулок. У них был только один открытый фланг – тот, где сейчас стояли наёмники Савелия. Максим дёрнулся туда, перекрывая дорогу, и его люди – те, кто успел схватиться за оружие – пристроились рядом.

Аким справа. Федька слева. Арсений за их спинами – старый кузнец выставил нож, но в глазах его читался страх. Варвара с топориком, Настасья и Дарья сжались у двери таверны – безоружные, беспомощные. Ленка с луком в руках – стрела наложена, тетива натянута.

– Держаться! – ещё раз крикнул Прохор, сталкиваясь с двумя наёмниками сразу.

Битва началась. Это не была тренировка. Не была охота на волков. Это была резня – грязная, жестокая, без правил. Наёмники Савелия оказались профессионалами – били слаженно, прикрывая друг друга, уходя из-под ударов в последний момент. Их мечи мелькали в сумерках, оставляя в воздухе серебряные следы.

Максим рубил и колол, как учил Прохор. Коротко. Экономно. Каждый удар – в цель. Он положил первого наёмника – тот плохо прикрыл шею. Второго – рубанул по руке, и воин выронил меч, отступил с воем. Но на его место тут же встал третий, четвёртый, пятый. Их было слишком много.

Аким получил удар в плечо – тот самый, вчерашний, ещё не заживший, – и заорал от боли. Федька прикрыл брата, отбиваясь сразу от двоих, но держался плохо – деревня, охота на зайцев, это вам не сражение с головорезами.

– Ленка! – крикнул Максим, уворачиваясь от выпада. – Стреляй!

Девушка выпустила стрелу. Наёмник схватился за грудь и осел. Вторую – мимо, третья – в плечо, четвёртая – снова в цель. Но стрелы кончались. А наёмники – нет.

И тогда Максим увидел.

Прохор бился с Савелием.

Старый мечник наседал, не давая противнику опомниться. Его клинок свистел в воздухе, высекая искры из меча Савелия. Но Савелий был сильнее. Моложе. И – Максим чувствовал это ментальным зрением – его дар пульсировал вокруг, создавая невидимый щит, который не мог пробить простой клинок.

– Прохор! – закричал Максим, пытаясь пробиться к учителю, но наёмники преградили путь.

Он увидел, как Савелий сделал ложный выпад – влево, заставив Прохора открыться, – и резко рубанул снизу. Клинок вошёл старику в живот по самую рукоять. Прохор охнул – тихо, почти беззвучно – и замер, глядя на Максима. В его глазах не было боли. Было сожаление.

– Учись... дальше, – прошептал он и рухнул на брусчатку.

Савелий выдернул меч. Кровь хлестала из раны, заливая камни, заливая сапоги убийцы. Он повернулся к Максиму, и на его лице играла улыбка – тонкая, холодная, как лезвие бритвы.

– Твой учитель был хорош, – сказал он. – Но слабоват для таких боёв. Как и все вы.

Максим не помнил, что было дальше. Кровь ударила в голову, мир сузился до одной точки – лица Савелия. Он бросился на него с рыком, не щадя себя, не думая о защите. Меч его опускался и поднимался, быстрее, чем когда-либо, но Савелий уходил, уклонялся, контратаковал – и каждый раз клинок Максима встречал пустоту.

– Слаб, – сказал Савелий, отбросив Максима ударом ноги.

Он занёс меч для решающего удара.

Но не успел.

Потому что Аким, истекая кровью, бросился на него со спины, вцепившись ножом в плечо. Савелий взвыл от неожиданности, обернулся – и Максим увидел свой шанс. Он рубанул мечом по руке Савелия, рассекая мышцы до кости. Меч врага выпал, звякнул о камни.

– Мальчишка... – прошипел Савелий, хватаясь здоровой рукой за кинжал на поясе. – Ты заплатишь...

Но Максим наступал. Удар, ещё удар, третий. Савелий отступал, прикрываясь кинжалом, но защита его рушилась. Он был ранен, истекал кровью, его дар – мощный, пульсирующий – начинал слабеть.

В этот момент где-то слева раздался крик.

Максим обернулся – и сердце его оборвалось.

Настасья лежала на земле, распластанная, с широко открытыми глазами, смотрящими в никуда. Над ней стоял наёмник, вытирая меч о её юбку. Рядом, на коленях, Дарья плакала, пытаясь зажать рану на груди подруги – но крови было слишком много. Слишком.

– Нет! – закричала Варвара, бросаясь к наёмнику с топориком, но тот встретил её ударом плашмя – женщина рухнула, схватившись за разбитую голову.

Ленка, забыв про лук, бросилась к Настасье, но Федька перехватил её, оттащил назад. Девушка билась в его руках, кричала, но что – Максим не слышал. В ушах стоял звон, перед глазами плыло.

Савелий, воспользовавшись секундной заминкой, поднял с земли свой меч. Он улыбался, несмотря на раны, несмотря на текущую по руке кровь.

– Видишь, – сказал он, – что бывает с теми, кто встаёт у меня на пути. Твои люди умирают. Твой учитель мёртв. Скоро ты присоединишься к ним. А твоя бабка – следом. Никто не вспомнит Крыловых. Тебе стоило думать, прежде чем делать что-то...

Он не договорил.

Потому что с другой стороны улицы раздался тяжёлый топот. Много ног. Кто-то бежал к ним – не наёмники, нет, другие – без плащей, с мечами наголо, с криками, от которых стыла кровь.

– Не стреляйте! – заорал Максим, думая, что это стража. – Мы оборонялись!

Но это была не стража.

Восемь человек выскочили из-за угла и бросились на наёмников Савелия. Они не носили никакой униформы, но на их куртках, на поясах, на ножнах были вышиты одинаковые гербы – всадник с копьём, вздыбленная лошадь, летящая в атаку. Незнакомцы бились жестоко, умело, без жалости. Наёмники Савелия, застигнутые врасплох, дрогнули, начали отступать, но было поздно.

Максим не понял, кто эти люди. Он не знал, откуда они пришли и почему решили помочь. Но времени разбираться не было. Савелий, воспользовавшись суматохой, попытался уйти – развернулся, бросился к переулку.

– Стоять! – закричал Максим и бросился за ним.

Он бежал, не чувствуя ног, не замечая боли в раненом плече. Савелий петлял между домами, пытаясь скрыться в лабиринте улиц, но Максим не отставал. Дар кричал внутри, требуя выхода. Он чувствовал ауру врага – багровую, угасающую, но всё ещё опасную.

– Стой, мразь! – крикнул Максим, когда они выбежали на набережную. Внизу шумела река, чёрная, ледяная. – Мы не закончили.

– Ты думаешь, ты победил? – Савелий развернулся. В свете луны его лицо было бледным, как бумага. Рука висела плетью, сочилась кровью, но в здоровой он всё ещё сжимал кинжал. – Мальчишка. Ты – ничто. Твой род – ничто. Даже если ты убьёшь меня – Крыловым не выжить. Слишком много врагов. Слишком много тех, кто ждёт вашей смерти.

– Зачем? – спросил Максим, поднимая меч. – Зачем ты это делаешь? Мой отец называл тебя другом.

– Другом? – Савелий рассмеялся – сухо, надрывно, с кашлем. – Твой отец был дураком, который верил в благородство. Как и все Крыловы. Я не враг вам, мальчик. Я – хищник. А вы – добыча. Так устроен мир. Сильный пожирает слабого. Если не я – кто-то другой. Я хотя бы... – он запнулся, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на боль. – Я хотя бы был честен.

– Честные люди не угрожают бабушкам и не убивают невинных. Какая же это честность?

– Честность волка, – усмехнулся Савелий. – Который не притворяется овцой.

Он бросился на Максима – последний, отчаянный рывок. Кинжал его свистнул в воздухе, целя в голову. Максим уклонился – раз, второй, третий – и вдруг понял, что больше не хочет уклоняться. Он устал бояться. Устал отступать. Устал быть тем, кто защищается.

Он шагнул вперёд – навстречу врагу – и всей своей волей обрушился на ментальный щит Савелия.

Удар был страшным. Максим не учился таким вещам – бабушка только начала рассказывать о ментальном подавлении, о «сломе воли», о том, как заставить врага видеть свои самые страшные кошмары. Но сейчас инстинкт вёл его туда, куда не могли довести уроки.

Он ворвался в сознание Савелия, как нож в масло. Увидел – на мгновение, в яркой, обжигающей вспышке – его страхи. Не темноты. Не смерти. Хуже. Савелий боялся быть ничтожным. Боялся, что его имя сотрут из истории, что о нём никто не вспомнит, что он умрёт, не оставив следа. Боялся собственного отца – высокого, сухого человека в чёрной мантии, который говорил: «Ты никчёмный, Савелий. Ты никогда не станешь даже моей тенью».

Максим не стал показывать Савелию эти страхи. Он сделал кое-что по-другому. Он заставил его поверить, что отец прав. Что он – ничтожество. Что всё, что он сделал в жизни, – бессмысленно. Что даже убийство Крыловых ничего не изменит. Что он умрёт, и никто не запомнит его имени.

Савелий замер. Глаза остекленели, лицо побледнело ещё больше. Он смотрел на Максима, но не видел его – видел что-то другое, то, что Максим заставил его увидеть.

– Нет... – прошептал Савелий. – Это неправда... Я... я не... я не ничтожество...

– Тогда докажи, – сказал Максим, и голос его звучал со стороны, будто чужой. – Если ты не ничтожество – убей себя сам. Не заставляй меня пачкать руки.

Эти слова вырвались из него помимо воли. Максим не знал, откуда они взялись – может, от отчаяния, может, от только что проснувшегося дара, может, от того, что в прошлой жизни он видел слишком много фильмов, где герои произносили такие фразы. Но Савелий – сломленный, опустошённый – услышал их как приказ.

Он поднял кинжал дрожащей рукой. Посмотрел на лезвие. Потом – на Максима. В его глазах, на секунду, проступило что-то человеческое. Узнавание. И, кажется, облегчение.

– Передай бабке... – начал он и не закончил.

Клинок вошёл в грудь по самую рукоять. Савелий упал на колени, потом на бок, потом замер. Глаза остались открытыми, устремлёнными в тёмное небо, где уже зажглись первые звёзды.

Максим стоял над ним, тяжело дыша, сжимая в руке окровавленный меч. Дар угас так же быстро, как вспыхнул, оставив после себя пустоту и тошноту. Он посмотрел на свои руки – они дрожали. На Савелия – мёртвого, неподвижного. На лужу крови, растекающуюся по булыжникам.

«Я убил его, – подумал он. – Не мечом. Словом, которое заставило его убить себя. Это... это то же самое?»

Он не знал ответа. И не хотел знать.

***

Когда Максим вернулся к таверне, битва уже закончилась. Семь наёмников Савелия лежали мёртвыми, трое – ранеными, двое сдались. Незнакомцы – те, с гербом всадника с копьём – перевязывали раны, помогали поднимать упавших.

Но среди живых были не все.

Максим увидел Прохора. Старый мечник лежал там, куда упал – в луже крови, с мечом в вытянутой руке. Глаза его были закрыты. Арсений сидел рядом, опустив голову. Кузнец не плакал – он был слишком стар для слёз, – но плечи его вздрагивали.

– Он... – начал Максим, хотя всё понял.

– Отмучился, – глухо сказал Арсений. – Хорошо умер, барчук. Как воин. Без крика. Без страха.

Максим опустился на колени, взял холодную руку учителя. Ладонь была мозолистой, жёсткой – такой, которая учила его держать меч, падать и вставать, не сдаваться. Он сжал пальцы, почувствовал, как дрожат его собственные.

– Спасибо, – прошептал он. – За всё.

Рядом плакала Ленка. Она сидела на корточках у тела Настасьи, гладила её волосы – светлые, льняные, разметавшиеся по камням. Варвара, с перевязанной головой, пыталась остановить кровь у Федьки – молодой парень получил глубокий порез в бедро и бледнел на глазах. Дарья, закусив губу, промывала раны Акима. Женщина не плакала – только сжимала тряпки так, что костяшки побелели.

– Двое, – сказал Максим, поднимаясь. – Прохор и Настасья. – Он посмотрел на незнакомцев. Те стояли в стороне, наблюдая. Один из них – высокий, седой, в стёганом кафтане – шагнул вперёд.

– Ты Максим Крылов? – спросил он.

– Я. А вы кто?

– Мы – люди, которые не любят Савелия, – седой усмехнулся. – И которые ценят старые долги. Твой отец когда-то помог нашему... покровителю. Мы помним. И платим тем же.

– Кто ваш покровитель?

– Не сейчас, – рыжий оглянулся на улицу. – Сейчас нужно уходить. Стражники скоро будут – драка в центре города не остаётся незамеченной. А трупов слишком много, чтобы объяснения помогли.

– Но мы не... – начал Максим.

– Я знаю, что вы не, – перебил седой. – И Магистрат, возможно, поверит. Но не сегодня. Сегодня вас арестуют и бросят в подвал, пока не разберутся. А разбираться будут недели. Даже месяцы. К тому времени «Горки» уже отойдут кому-нибудь другому. Уходите. Мы прикроем.

Он махнул рукой своим людям, и незнакомцы начали отступать в переулок. Но не успели они сделать и несколько шагов, как с другой стороны улицы набежала стража – человек двадцать в чёрных плащах, с факелами и алебардами.

– Стоять! – заорал капрал – толстый, красномордый, с нашивками на груди. – Никому не двигаться!

Максим сделал шаг вперёд, поднимая руки. – Мы не нападали! Мы оборонялись! Это Савелий и его наёмники пришли к нам первыми!

– Потом расскажешь, – капрал кивнул стражникам. – Вязать их всех. Живых и мёртвых. В Магистрат!

– У нас есть заявление! – Максим полез за пазуху за копией бумаги, которую оформил утром. – Мы подали жалобу на Савелия. Он напал на нас! У нас есть свидетели!

– Я сказал – молчать! – капрал схватил Максима за плечо. – Ты, парень, заварил кашу, теперь расхлёбывай. Улики здесь, трупы здесь, и ты здесь. А что там у тебя в кармане – потом разберут следователи.

Стража окружила всех – Максима, Ленку, Арсения, Варвару, раненых Акима и Федьку, даже Дарью, которая пыталась протестовать. Незнакомцы с гербом всадника исчезли – растворились в переулках, пока стражники возились с главной группой. Седой, уходя, бросил на Максима быстрый взгляд – «не бойся, мы поможем» – и скрылся за углом.

– Вы не смеете! – крикнул Максим, когда двое стражников схватили его за руки, отбирая меч. – Я дворянин! Я имею право на защиту до суда!

– Право – у тех, кто не устраивает бойню в центре города, – буркнул капрал. – А ты, мил-человек, уже нарушил главный закон – не навреди честным обывателям. Вот и сиди теперь.

Максим рванулся, попытался освободиться – дар внутри зашевелился, загораясь гневом, готовый ударить по стражникам силой, которая только недавно сломала Савелия. Но он сдержался. Нельзя. Если он сейчас применит магию против стражи – всё. Крыловым конец. Магистрат объявит его опасным менталистом, и в лучшем случае сошлёт в колонию, в худшем – казнит.

– Не сопротивляйтесь, барчук, – тихо сказал Арсений, которого уже вязали. – Они только этого и ждут.

– Но это несправедливо! – выкрикнул Максим.

– Справедливость, – кузнец горько усмехнулся, – она не в Магистрате. Она в нас. Но потом. Выживем – докажем.

Стражник, тот самый капрал, подошёл к Максиму вплотную. В руке его появилась дубинка – короткая, окованная свинцом.

– Извини, парень, – сказал он почти дружелюбно. – Приказ есть приказ.

Максим успел только открыть рот – и тут мир взорвался болью. Мощный удар пришёлся в висок, и тысячи искр рассыпались перед глазами ярким фейерверком. Он почувствовал, как подкашиваются ноги, как земля уходит из-под ног, как чьи-то руки подхватывают его, не давая упасть лицом в брусчатку.

Кто-то кричал – кажется, Ленка. Кто-то плакал – кажется, Алиса, запертая в корзинке, запищала тонко и жалобно. Кто-то командирским голосом отдавал приказы – капрал распоряжался, кого куда везти, кого в камеру, кого в лазарет.

Максим попытался открыть глаза – но не смог. Тело не слушалось, веки налились свинцом. Он проваливался в темноту – вязкую, тягучую, без снов и боли. Только где-то на самом краю сознания, как далёкий маяк, билась мысль: «Они живы. Мои люди живы. Прохор... Настасья... нет. Но остальные... остальные живы. Я защитил их. Хотя бы... хотя бы так...»

Дар, уставший, истраченный до последней капли, свернулся внутри тусклым клубком и затих. Максим перестал чувствовать руки и ноги, перестал слышать крики и звуки.

Осталась только тьма.

Глава 10. Шесть желаний

Тьма была плотной, как вода на глубине. Максим плыл в ней – не вверх, не вниз, просто существовал, растворялся, терял границы. Тела не было. Времени не было. Было только странное, звенящее спокойствие, которое бывает перед самым страшным сном или после самого долгого дня.

– Погибший, – раздался голос. Тот самый. Безликий, без тембра, без направления. Возникший прямо в сознании, как чужой, но почему-то не пугающий. – Ты выполнил одно из невыполненных желаний.

Максим попытался ответить – и понял, что у него нет рта. Как и в прошлый раз, когда он умирал под окнами того проклятого дома. Он был только мыслью. Только импульсом. Только обещанием.

– Желание номер семь, – продолжал голос. – «Стать для кого-то важным». Выполнено. В статусе носителя имени Максим Крылов ты стал опорой для одиннадцати человек. Они готовы идти за тобой в огонь и воду. Желание засчитано.

Одиннадцать человек. Максим мысленно пересчитал: бабушка Клавдия, Ленка, Арсений, Прохор... Прохор мёртв. Но голос сказал – одиннадцать. Значит, считает только живых. Арсений, Ленка, Аким и Федька, Варвара, Дарья, Настасья... Настасья тоже мёртва. Кто тогда? Незнакомцы с гербом? Странно.

– Не ищи логику в цифрах, – сказал голос, будто прочитав его мысли. – Ты поймёшь позже. Важно другое. Невыполненных желаний осталось шесть. Ты можешь выполнить их в этой жизни. Или можешь игнорировать. Выбор за тобой.

– Какие желания? – мысленно спросил Максим.

– Заблокировано до достижения совершеннолетия по местным меркам. Но ты можешь догадаться.

Желания. Семь желаний, которые не сбылись в прошлой жизни. Семнадцатилетний Сергей из Москвы, мечтавший о гитаре, о внимании, о том, чтобы его заметили. А ещё – о чём? О том, чтобы мама перестала плакать по ночам? О том, чтобы отец, ушедший из семьи, вернулся и сказал: «Сын, я горжусь тобой»? О том, чтобы быть не просто «тем мальчиком из параллельного класса», а кем-то настоящим?

Максим не знал. Но чувствовал – внутри, там, где память о прошлой жизни сворачивалась колючим клубком, – что эти желания были настоящими. Не про кроссовки и гитару. Про что-то более глубокое.

– Я выполню их, – сказал он. – Все шесть.

– Хорошо, – голос стал тише, удаляясь. – Тогда живи. И помни: Земля 1205 дана тебе не просто так. Каждый день здесь – твой шанс.

Света не было. Тьма просто начала редеть, превращаясь сначала в серый туман, потом в мутные пятна, потом в очертания – стена, решётка, солома на полу, железная дверь с маленьким зарешеченным окошком.

Максим открыл глаза.

Он лежал на грязном тюфяке, набитом соломой, в углу каменной камеры. Голова раскалывалась – там, куда ударил стражник, пульсировала боль, отдавая в шею и плечи. Левая рука была заломлена за спину и пристёгнута к поясу цепью – короткой, не позволяющей даже почесать нос. Во рту пересохло, язык казался деревянным.

– Очнулся, – раздался голос из темноты.

Максим повернул голову. В камере было трое. Двое – мужчины лет тридцати-сорока, в рваных кафтанах, с всклокоченными бородами. Третий – молодой, почти мальчик, с умными, цепкими глазами, которые смотрели сквозь решётку куда-то вдаль.

– Где я? – спросил Максим. Голос сел, хрипел, как у старого кузнечного меха.

– Тюрьма Магистрата, – ответил старший из мужчин, тот, что с седой прядью в тёмной бороде. – Камера для особо опасных. Но ты не бойся – мы не уголовники. Мы – те, кто думает иначе.

– Иначе – это как? – Максим приподнялся на локтях. Цепь натянулась, звякнула о камень.

– Иначе, чем те, кто сидит в Магистрате, – усмехнулся второй, с родинкой на щеке. – Они думают, что земля должна принадлежать князьям да дворянам. А мы считаем – всё общее. Поровну. Все равны.

Коммунизм? Здесь? Максим потряс головой, пытаясь прогнать остатки тумана. Он, конечно, слышал про идеи равенства – в прошлой жизни на уроках истории, в новостях, в спорах взрослых. Но в мире мечей и магии, в мире, где дворяне правят балом, – такое казалось диким.

– Ты удивлён, – заметил парень с умными глазами. – А зря. Людям надоедает, когда кто-то считает себя выше только по праву рождения. Долго ли протянет род, который считает себя лучше других, если у него нет ни денег, ни силы?

– А у вас есть? – спросил Максим.

– Было, – парень усмехнулся. – Три сотни нас было. С оружием, с планом. Мы хотели взять Магистрат, объявить об общей земле. Но нашёлся предатель. Двадцать человек – здесь. Остальные – на тот свет.

Он сказал это буднично, без пафоса, как о дожде или грязной дороге. Максим не нашёлся, что ответить.

– Ты не похож на нашего, – сказал седой, приглядываясь. – Одежда дворянская. Речь – городская. Как попал сюда?

– Савелий Медведев напал на нас. На моих людей. Мы оборонялись. Его наёмники убили двоих. Я... я заставил его убить себя. Магией.

– Менталист, – парень присвистнул. – Редкий дар. И опасный. Потому и в особо опасных. Дворянин с ментальным даром, убивший другого дворянина, – это вам не шуточки.

– Он первый напал, – повторил Максим. – У меня есть свидетели. Люди.

– Свидетели – это хорошо, – сказал седой. – Но Магистрат не любит, когда дворяне решают вопросы на улицах. Им всё равно, кто прав. Важно, чтобы было тихо. А ты устроил шум – и не просто шум, а бойню в центре города. Они тебя не отпустят просто так.

Максим опустил голову на грудь. Цепь звякнула. В голове гудело.

Он пробыл в камере недолго. Час, может, два. За это время его соседи успели рассказать о своих идеях – о том, как переделать мир, как отменить деление на дворян и крестьян, как дать каждому по труду. Максим слушал вполуха. В одной части сознания он понимал – в этих словах была правда. Справедливость. Равенство. Но в другой – вспоминал бабушку, которая продала фамильную брошь, чтобы он мог учиться. Ленку, которая стреляла из лука, прикрывая его спину. Арсения, который шёл через лес, несмотря на возраст.

Их род не был плохим. Просто он обеднел. Ослаб. Но не потерял чести.

– Забирают, – сказал вдруг парень, когда за дверью раздались шаги.

Лязгнул засов, дверь открылась, и на пороге появились двое стражников – те же, что вязали их у таверны, или другие, Максим не разобрал. За ними стоял тощий, сутулый человек в мантии магистратского писца, с папкой бумаг в руках.

– Крылов? – спросил писец, заглядывая в камеру.

– Я, – Максим приподнялся.

– На допрос.

Его отстегнули от цепи, вывели в коридор – длинный, каменный, с масляными лампами на стенах. Стражники шли спереди и сзади, держа алебарды наготове. Максима шатало – голова кружилась, тошнило. Но он шёл сам, не позволяя поддерживать. Гордость. Или глупость – не понял.

Допросная оказалась маленькой комнатой без окон, с единственной лампой на столе. За столом сидели трое: следователь – в чёрном, с серебряной цепью на шее – и двое его помощников, коренастых, с коротко стриженными затылками и одинаковыми, ничего не выражающими лицами.

– Садитесь, – следователь указал на стул напротив. Сам он не встал, не представился. Только подвинул к Максиму лист бумаги, густо исписанный убористым почерком. – Читайте.

Максим прочитал. В тексте говорилось, что он, Максим Крылов, признаёт себя виновным в организации массовых беспорядков в городе Верхний Новгород, в нападении на дворянина Савелия Медведева, в убийстве оного, в сопротивлении страже при задержании и в порче общественного имущества (последнее, видимо, относилось к разбитой двери таверны «Три ключа»).

– Я это не подпишу, – сказал Максим, отодвигая бумагу.

– Подпишете, – следователь не повысил голоса. – Или у нас есть другие способы убеждения.

Он кивнул помощникам. Те подошли к Максиму с двух сторон, взяли за руки, прижали к столу – сильно, небрежно. Третий, тот, что сидел слева, открыл кожаную сумку и достал оттуда инструменты – щипцы, тонкие, похожие на хирургические, и молоток.

– Видите ли, юный Крылов, – следователь сцепил пальцы перед собой, – у нас нет времени на долгие беседы. Город гудит. Люди видели драку. Нам нужно кого-то наказать. Если вы не подпишете – накажем вас. Если подпишете – может быть, наказание будет мягче.

После третьего пальца Максим начал терять сознание, но его приводили в себя – пощёчинами, холодной водой из ведра. Кровь заливала руку, капала на пол, смешивалась с грязью и опилками.

– Зачем вам это? – спросил следователь, когда остался последний палец – большой, самый толстый. – Зачем терпеть боль? Подпишите – и всё закончится. Вас не казнят. Может быть, вышлют в другое имение. Или посадят на год. Год – не вечность.

– Потому что, – выдохнул Максим, – если я подпишу, это будет значит, что я убийца, но я просто защищал себя и своих близких.

– Я не виноват, – Максим дёрнулся, но помощники держали крепко.

– Это не важно.

Следователь кивнул одному из помощников. Тот взял левую руку Максима, и спустя мгновение парень почувствовал острую, обжигающую боль. Он стиснул зубы, стараясь не закричать, но крик всё равно вырвался – глухой, сдавленный, полный отчаяния. Кровь закапала на стол.

– Будете подписывать? – спросил следователь.

– Нет, – прошептал Максим, глотая слёзы.

Помощники продолжили. Каждый раз одно и то же: холодный металл прикасался к пальцу, потом боль, потом крик, потом отказ. После третьего пальца Максим начал терять сознание – его приводили в себя пощёчинами и холодной водой из ведра. Рука пульсировала, из-под повязки сочилась кровь.

– Зачем вам это? – спросил следователь. – Зачем терпеть боль? Подпишите – и всё закончится. Вас не казнят. Может быть, вышлют в другое имение. Или посадят на год. Год – не вечность.

– Потому что, – выдохнул Максим, – если я подпишу, это будет значить, что я убийца. Но я просто защищал себя и своих близких.

Следователь покачал головой и кивнул помощнику. Тот снова взял руку Максима.

Дверь открылась с грохотом.

Не стук, не скрип – именно грохот, будто кто-то с ноги выбил засов. В комнату вошёл человек – высокий, в длинной мантии адвоката, с папкой бумаг под мышкой. За ним – стражник, но не тот, что помогал следователю, а другой, с незнакомыми нашивками, с лицом, выражающим крайнюю степень раздражения.

– свободите немедленно, – сказал адвокат. Голос его был спокойным, но в нём чувствовалась сила, перед которой даже стены дрожали.

– Это допрос, – начал следователь. – Крылов...

– Крылов находится под защитой дома Громовых, – адвокат выложил на стол бумаги. – Вот ордер на освобождение, подписанный лично главой Магистрата. Вот копия заявления, которое ваши сотрудники потеряли. Вот ещё пять документов, которые вы должны были прочитать, прежде чем браться за щипцы. – Он перевёл взгляд на Максима, на его окровавленную руку. – И за пытки несовершеннолетнего дворянина без санкции суда вы ответите.

Следователь побледнел. Его помощники попятились, но адвокат не обратил на них внимания. Он подошёл к Максиму, помог встать – бережно, почти нежно, – и повёл к выходу.

– Я не подписал, – сказал Максим, шатаясь. – Ничего.

– Знаю, – ответил адвокат. – Вижу. Молодец.

Кровь с левой руки капала на каменный пол коридора, оставляя за ними красный след.

***

На выходе из тюрьмы Максима ждали.

Ленка бросилась к нему первой, обхватила руками, прижалась щекой к груди – не плакала, нет, просто стояла дрожа, вцепившись в его рваную рубаху мёртвой хваткой. Алиса, привязанная к поясу Ленки верёвкой, запищала, завозилась, потянулась к Максиму носом.

– Живой, – выдохнула Ленка. – Живой.

– Живой, – повторил Максим, поглаживая её растрёпанные волосы (здоровой рукой, левая висела плетью). – Вы как? Вас не... пытали?

– Не успели, – сказал Арсений, подходя. Кузнец был бледен, с сединой, за прошедшую ночь прибавившейся вдвое, но стоял прямо. – Нас в камеру посадили – и забыли. Наверное, сначала хотели с тобой разобраться, как с главным. А когда не вышло, и до нас руки не дошли.

– Варвара? – спросил Максим. – Аким? Федька? Дарья?

– Живы, – ответила Варвара, выходя из толпы. Голова её была перевязана, на повязке проступала кровь, но глаза смотрели ясно. – Федьке ногу зашили – в тюремной больнице, представьте. Акиму плечо перевязали. Дарья тоже в царапинах, но жить будет.

– Адвокат, – Максим повернулся к человеку в мантии, который ждал в стороне. – Кто вы? И что за дом Громовых?

Адвокат поклонился – коротко, но с достоинством.

– Меня зовут Григорий Ветров, – сказал он. – Я представляю интересы дома Громовых – старинного рода, который имеет долг перед твоим отцом. Когда-то Сергей Крылов спас главу нашего дома. С тех пор мы ждали случая отплатить. Похоже, случай настал.

– Вы прислали тех людей? – догадался Максим. – С гербом всадника? Которые помогли нам в битве?

– Да, – подтвердил Ветров. – К сожалению, мы не успели раньше – дороги размыло, а люди нужны были подготовленные. Но теперь мы здесь. И не уйдём, пока вопрос не решится.

– Какой вопрос?

– Ваше дело, – адвокат кивнул в сторону Магистрата. – Мы идём туда сейчас. Со всеми бумагами. С вашими свидетелями. С заявлением, которое вы подали. С нашими документами. Крыловых больше не тронут. Обещаю.

Максим посмотрел на своих людей – на Ленку, прижимающую к груди Алису, на Арсения с его усталыми, но несгибаемыми плечами, на Варвару с перевязанной головой, на Акима, который хромал, но шёл, на Федьку, которого Дарья вела под руку. На Дарью, которая не спала вторые сутки, но не жаловалась. На живых. Единственных, кто остался.

– Идём, – сказал он. – Закроем этот вопрос. Раз и навсегда.

***

Магистрат встретил их тишиной.

Белое каменное здание, ещё вчера казавшееся неприступной крепостью, сегодня выглядело обычным – люди, бумаги, чиновники, бегающие по коридорам с озабоченными лицами. Ветров вёл их уверенно, не спрашивая у стражников дороги, – видимо, бывал здесь часто. Дважды его останавливали, он молча показывал бумаги, и стража расступалась.

Следователь – тот самый, с серебряной цепью – ждал в приёмной. Увидев Максима с перевязанной рукой, он побледнел ещё сильнее.

– Григорий Антонович, – начал он. – Мы не знали...

– Знали, – отрезал Ветров. – Или должны были знать. Незнание законов не освобождает от ответственности. Но сейчас не об этом. Вы обязаны закрыть дело Крылова. И выплатить коипенсацию за то что натворили.

– Но расследование не завершено...

– Расследование завершено, – адвокат выложил на стол стопку документов. – Вот показания восьми свидетелей, подтверждающих, что Савелий Медведев напал первым и привёл с собой двенадцать вооружённых наёмников. Вот справка из Магистрата, что на Крылова было совершено нападение его людьми ещё неделю назад в имении «Горки». Вот медицинское заключение о пытках, применённых к Максиму Крылову сегодня ночью. Вот жалоба на имя князя, которую я отправлю, если вы не закроете дело в течение часа.

Следователь открыл рот, закрыл, посмотрел на Максима, потом на бумаги, потом снова на Максима.

– Он убил Медведева, – сказал следователь тихо. – Это не отменить.

– Он защищал свою жизнь и жизни своих людей, – поправил Ветров. – А Медведев, по данным нашего расследования, был не просто кредитором, а руководителем преступной группы, промышлявшей захватом чужих имений. Вы это знали. И молчали.

– Я...

– Закрывайте дело, – повторил адвокат. – Или завтра на вашем месте будет кто-то другой. Я не шучу.

Следователь взял печать, поставил на заявление – там, где жирным шрифтом было выведено: «ДЕЛО ЗАКРЫТО ЗА ОТСУТСТВИЕМ СОСТАВА ПРЕСТУПЛЕНИЯ».

Максим вышел на крыльцо Магистрата и вдохнул полной грудью. Небо было серым, низким, но ему казалось – ярко-синим. Ветер пах дымом, конским навозом и свободой.

Ленка подошла сбоку, взяла его за здоровую руку. Нежно, но уверенно.

– Что теперь? – спросила она.

– Теперь – домой, – сказал Максим. – Надо похоронить Прохора и Настасью. Разобраться с хозяйством. Найти способ закрыть долги. Отыграть имение. Стать сильнее. – Он помолчал. – Много дел.

– Я с тобой, – сказала Ленка. Просто, без пафоса. Как о том, что не требует обсуждения.

Алиса высунулась из-за пазухи, чихнула и спряталась обратно.

Арсений подошёл к Ветрову, протянул мозолистую руку.

– Спасибо, господин адвокат, – сказал кузнец. – Если бы не вы...

– Если бы не вы, – ответил Ветров, пожимая руку, – парень бы погиб в той драке. Так что мы квиты.

– Дом Громовых, – вмешался Максим. – Я хотел бы узнать о нём больше. И о долге, который вы отдали.

– Потом, – Ветров улыбнулся. – Сначала – домой. Отдохните. Залечите раны. А через неделю к вам приедут в «Горки». И расскажут всё. А пока – вот, – он протянул кошель. – Здесь на дорогу. Еда, ночлег, лекари. И чтобы больше не ночевали в таких тавернах, как «Три ключа».

Максим взял кошель, не глядя. По весу – прилично. Больше, чем они потратили за всё время.

– Мы вернём, – сказал он.

– Знаю, – ответил Ветров.

Они простились. Отряд двинулся к городским воротам – медленно, с оглядкой, но уже без страха. Впереди шёл Максим, за ним – Ленка с Алисой, за ними – Арсений, Варвара, Аким, Федька, Дарья. Живые. Сломленные, израненные, но живые.

И где-то там, позади, остались две могилы – Прохора и Настасьи, которые они не смогли забрать с собой. Но память о них останется.

Ветер ударил в лицо, и Максим Крылов шагнул в новый день – без страха, без сожалений, без оглядки на прошлое, которое принадлежало другому мальчику из другого мира. Максим твëрдо решил, что пока он жив, сделает всë для процветания рода.

Глава 11. Дом Громовых

Дорога домой заняла три дня – без волков, без наёмников, без дождей. Лес встретил их спокойствием, пропустил через себя и вывел к знакомым полям. Максим шёл впереди, опираясь на самодельный костыль – левая рука всё ещё болела после пыток. Ленка шагала рядом, иногда поддерживая его за локоть. Алиса дремала в корзинке, которую девушка приторочила к поясу, изредка просовывая нос наружу.

Отряд возвращался домой – уставший, потрёпанный, но живой.

Имение встретило их запахом дыма и свежей выпечки. Клавдия, завидев людей на дороге, выбежала на крыльцо – в старом заштопанном платье, с растрёпанными седыми волосами, без обычной своей выправки. Она обняла внука так крепко, что тот охнул.

– Живой, – прошептала она, прижимаясь к его груди.

– Живой, бабушка, – он обнял её здоровой рукой. – Не всех спасли. Прохор и Настасья остались в городе.

Клавдия вытерла глаза, кивнула, принимая боль, как принимают неизбежное.

– Проходите, – сказала она, оглядывая спутников. – Поминки готовлю. Не шиковато, но что есть.

За столом помянули погибших короткими, скупыми словами – без надрыва, без лишних слёз. Выпили по стопке мёдовухи, помолчали. Потом Клавдия настояла, чтобы все поели горячего, и люди разбрелись по домам отсыпаться.

Максим вышел на крыльцо. Алиса устроилась у него на коленях, свернувшись калачиком, и урчала, как котёнок. Звёзды в этом мире были крупнее, ярче, чем в его прошлой жизни, и складывались в узоры, которых он не знал.

Через некоторое время рядом села Ленка.

– Не спится? – спросила она.

– Думаю, – ответил Максим. – О том, что дальше.

Она не стала задавать лишних вопросов – просто сидела рядом, смотрела на звёзды, и этого было достаточно.

***

Утром прилетел голубь из Магистрата. Клавдия распечатала конверт на кухне, прочитала и присвистнула.

– Три тысячи серебром, – сказала она. – Компенсация за пытки и незаконное задержание. Плюс официальные извинения.

– Не ожидал, – признался Максим, вглядываясь в бумагу.

– В магистрате не дураки, – бабушка усмехнулась. – Они знают, что если такой случай станет известен выше, головы полетят. Проще заплатить и забыть.

Три тысячи серебром прибыли с гонцом через три дня – два увесистых мешка. Так же гонец передал бумагу, в которой указано, что Максим должен вернуться в академию для прохождения дальнейшего обучения. Вероятно настоящий Максим обучался там до болезни.

А через неделю в имении появились новые гости. Максим как раз возился во дворе, помогая чинить покосившуюся изгородь. Алиса, вывалившись из корзинки, носилась по траве, пытаясь поймать кузнечика. Ленка сидела на крыльце, перебирала стрелы.

– Эй, – окликнула она, щурясь вдаль. – Кто-то едет.

Со стороны лесной дороги показалась подвода. Простая, без гербов, но запряжённая парой крепких лошадей – не крестьянская, скорее купеческая. Когда подвода остановилась у ворот, из неё вышли четверо.

Первым – высокий мужчина лет сорока, с густыми русыми волосами, тронутыми сединой на висках. Одет просто, но из хорошей ткани. За ним – женщина с добрым лицом, держащая за руку парня пятнадцати лет, который с любопытством озирался по сторонам. Четвёртым оказался слуга с большим узлом в руках.

– Максим Крылов? – спросил мужчина, останавливаясь в нескольких шагах.

Я, – Максим выпрямился, отряхнул руки. – А вы?

– Андрей Громов, – мужчина слегка поклонился. – Это моя жена Виктория и сын Семён. Разрешите войти?

Громовы. Максим сразу вспомнил адвоката с гербом всадника. Того самого, который вытащил его из пыточной и принёс бумаги.

– Конечно, – сказал он, открывая калитку. – Проходите.

***

В доме, за чаем с мёдом и сушками, Андрей рассказал всё.

– Я узнал о ваших делах от людей в Магистрате, – начал он без обиняков. – У меня там есть свои глаза и уши. Когда мне доложили, что Савелий Медведев объявился в городе, а следом кто-то видел драку у таверны с участием молодого Крылова, я отправил своих людей – разобраться и помочь, если потребуется.

– Они подоспели вовремя, – кивнул Максим.

– Успели. Жаль, что спасли не всех, – Громов помрачнел. – Прохор и та женщина... мне жаль. Они были храбрыми.

– Как вы поняли, что мы нуждаемся в помощи? – спросила Клавдия, которая всё это время молча разглядывала гостей.

– Савелий был известной личностью, – Андрей отставил кружку. – И его вражда с родом Крыловых не была тайной для тех, кто помнит старые истории. Когда мне сказали, что он привёл в город двенадцать наёмников, я понял – это неспроста. А то, что ваш внук в тот же день подал заявление в Магистрат... – он развёл руками. – Цифры сложились.

– Спасибо, – просто сказал Максим. – Если бы не ваши люди, мы бы не выжили.

– Не благодари, – Андрей покачал головой. – Это я в долгу перед твоим отцом.

– Каком долгу? – Максим нахмурился.

Громов вздохнул, помедлил, собираясь с мыслями.

– Мы учились вместе с твоим отцом в Академии. Я, Сергей и Савелий. Тот самый. – Он помолчал. – В Академии была девушка. Виктория. Моя жена сейчас, а тогда – просто красавица, за которой ухаживали многие. Савелий хотел её. Она выбрала меня.

– И Савелий не простил, – догадался Максим.

– Он вызвал меня на дуэль. Я лекарь, Максим. Не боец. У меня дар, но слабый, и никогда не был рассчитан на поединки. Я бы не выстоял.

– Но вы живы, – сказала Ленка, которая слушала молча, не вмешиваясь.

– Да, – Андрей посмотрел на жену, и та сжала его руку. – Потому что твой отец, Сергей, вышел вместо меня. Он принял вызов Савелия. И победил. Честно, открыто, без подлостей. После той дуэли Савелий затаил злобу на весь род Крыловых. А я поклялся, что если когда-нибудь смогу помочь – помогу. – Он усмехнулся. – Сергей смеялся. Говорил, что мы квиты, что я не должен ничего. Но я помнил.

– И помогли, – кивнул Максим.

– Не так хорошо, как хотелось бы, – вздохнул Андрей. – Род Громовых уже не так силён, как когда-то. Но мы ещё достаточно богаты, чтобы быть влиятельными в городе. Деньги, связи – это не магия, но иногда помогает не хуже.

– Вы нас вытащили из тюрьмы, – Максим покачал головой. – Это больше, чем просто помощь.

– Как бы то ни было, – Андрей перевёл взгляд на сына, – я хотел попросить тебя об одной услуге. Не в счёт долга, а по-человечески.

– О чём?

– Семён в этом году поступает в Академию. Ты – тоже возвращаешься. Присмотри за ним, прошу. – Громов положил руку на плечо парня. – Он способный, но горячий. Может наговорить лишнего, ввязаться в драку. А у меня... дара почти не осталось. Я не смогу его защитить, если что.

Максим посмотрел на Семёна. Парень сидел прямо, смотрел открыто, без вызова – скорее с интересом.

– Присмотрю, – сказал Максим. – Обещаю.

– Спасибо, – Андрей выдохнул, будто с плеч упала гора. – Мы свободны ещё неделю. Погостите у нас, а потом вместе с Семёном отправитесь в Академию. Лошади, вещи, документы – я всё устрою.

Максим посмотрел на Клавдию. Та кивнула – езжай, внук, это твой шанс.

– Я с вами, – сказал он.

***

Максим подошёл ближе к Бабушке и негромко сказал:

– Я оставляю вам две тысячи серебром, – сказал он, выкладывая на стол мешок. – Одну тысячу беру с собой. Наймите охрану. Бывших военных, которым можно доверять. Я не хочу, чтобы вы остались без защиты.

– Это много, – заметил один из мужчин.

– Значит, сможете нанять хороших людей, – ответил Максим.

Клавдия обняла его на прощание, как в тот день, когда он только очнулся после болезни.

– Возвращайся живым, – сказала она.

– Постараюсь, – усмехнулся Максим, целуя её в щёку.

***

Через три дня они выехали в Верхний Новгород. Дорога была скучной и безопасной – никаких волков, никаких наёмников. Осенний лес стоял жёлто-багряный, тихий, как на картине. Алиса, выпущенная из корзинки, бегала по обочине, тыкалась носом в опавшие листья, отряхивалась и снова бежала вперёд.

Верхний Новгород встретил их дождём – мелким, нудным, каким умеет встречать только поздняя осень. Дом Громовых оказался тёплым, с камином и мягкими креслами. Слуги открыли ворота, широко улыбаясь.

– Скоро начнём готовиться к отъезду, – сказал он, похлопывая Максима по плечу. – А сегодня – отдыхайте.

– Спасибо, – кивнул Максим, переступая порог.

Алисой прошла следом, Семён помог слугам внести узлы. Дом наполнился голосами, запахом дров и горячего обеда. Максим оглянулся на пороге – туда, где за стенами города оставались поля, лес и имение «Горки».

Он вернётся. Но сначала станет ещё сильнее.

Глава 12. Акаддемия

Дом Громовых стоял в тихом переулке недалеко от собора. Трёхэтажный, из тёмного кирпича, с высокой черепичной крышей и старыми липами во дворе. Внутри было тепло, уютно и очень тихо. Тишина эта оказалась для Максима тяжелее, чем любой бой.

Первые дни после переезда из имения он занимался делами – помогал Андрею с бумагами для Академии, ходил в Магистрат за справками, обходил лавки, подбирая дорожную одежду и книги. Семён крутился рядом, задавал вопросы, спорил, хвастался знаниями. С ним было легко – парень не лез в душу, не спрашивал о прошлом, о том, что Максим не помнит свою жизнь до болезни.

Но вечерами, когда гости расходились, а дом погружался в сон, тишина накрывала с головой.

Максим сидел у окна в отведённой ему комнате, смотрел на тёмную улицу и думал. О прошлой жизни. О Москве, которую он никогда больше не увидит. О маме.

Она, наверное, уже знает. Похоронила его. Оплакала. Поставила на могиле памятник с его фотографией, где он улыбается. Что она сейчас делает? Сидит на кухне, смотрит на его чашку, которую забыл помыть? Перебирает старые фотографии? Плачет по ночам, когда никто не видит?

Максим сжимал подоконник так, что костяшки белели. Он не мог ей помочь. Не мог сказать, что жив – хоть и в другом мире, в другом теле. Не мог обнять, поцеловать в макушку, сказать: «Мама, всё в порядке, я здесь, я справлюсь».

Он вспоминал её голос – как она звала его обедать, как ругалась за двойки, как смеялась над его глупыми шутками. Вспоминал запах её волос, когда она наклонялась над ним, проверяя температуру. Вспоминал, как в последний раз, утром того рокового дня, она сунула ему в рюкзак бутерброд и сказала: «Не забудь пообедать, Серёжа».

Сергей – имя, которое он носил в прошлой жизни, стёрлось, заменилось на другое. Но мама для него всегда будет мамой. И он никогда её не увидит.

– Зачем это всë? – прошептал он в темноту. Алиса, спавшая на подушке, приподняла ухо, чихнула и снова уткнулась носом в одеяло.

Он тосковал не только по маме. По Пашке, другу-разгильдяю, с которым они списывали контрольные и смотрели стримы до двух ночи. По школе, по запаху хлорки в коридорах, по звонкам на перемену. По городу – шумному, грязному, вечно спешащему, но такому родному. По вещам, которые казались естественными: горячая вода из крана, интернет, лампочки, которые загораются от щелчка выключателя.

Здесь не было ничего этого. Здесь была свеча в подсвечнике, колодец во дворе, деревянная бочка для мытья и ночные горшки под кроватью. И магия, которая пока не умела кипятить чай без огня.

Андрей, заметив его состояние через несколько дней, молча поставил на стол бутылку красного вина.

– Скучаешь? – спросил он, садясь напротив.

– Просто устал, – ответил Максим.

– Я не про то, что в городе. Я про то, что было до болезни. Твоя бабушка говорила мне, что ты многого не помнишь. Но когда человек теряет память, он всё равно тоскует по тому, чего не может вспомнить.

Максим промолчал. Он не мог рассказать правду – что память у него есть, но другая. Чужая этому миру.

– Ты справишься, – Андрей отхлебнул вина. – Академия – место суровое, но там некогда хандрить. Учёба, задания, практика. И у тебя будет цель, которая заставит забыть о грусти.

– Какая цель?

– Выжить, – усмехнулся Громов. – И получить диплом. Остальное приложится.

***

В Академию магии они отправились в начале осени.

Верхний Новгород проводил их снежной крупой и холодным ветром с реки. Семён, укутанный в новый тулуп, вертелся в седле, как уж на сковородке – волновался, но виду не подавал. Андрей ехал рядом и в который раз повторял: «Учись, не позорь род, слушайся старших». Виктория, провожая, всплакнула у ворот, но быстро взяла себя в руки.

Академия располагалась в пяти часах езды от города, в низине между двух холмов. Максим, когда увидел её впервые, невольно придержал коня.

Это был не один дом, а целый комплекс – каменные корпуса, объединённые крытыми переходами, высокая башня с часами наверху, внутренний двор, вымощенный брусчаткой, и парк, уходящий к реке. Главное здание, украшенное колоннами и гербом (раскрытая книга с пламенем), напоминало ему старые университетские корпуса в Европе – по крайней мере, так они выглядели на картинках в интернете.

– Здорово, – протянул Семён, забыв напускную браваду.

– Привыкай, – ответил Максим, въезжая в ворота.

Их встретили служители – пожилые мужчины в синих ливреях, забрали лошадей, указали дорогу к канцелярии. Документы оформили быстро – Максима восстановили как студента четвёртого курса, который был прерван из-за болезни. Семёна зачислили на первый.

– Ваши комнаты в западном крыле, – сказал чиновник, не поднимая глаз от бумаг. – Крылов – третий этаж, комната двенадцать. Громов – второй этаж, комната пять. Расписание лекций получите у старосты. Опоздания не приветствуются. Вопросы есть?

Вопросов не было.

Максим поднялся в свою комнату. Маленькая, но чистая: пара кроватей, шкаф, письменный стол у окна. На стене – расписание занятий и правила внутреннего распорядка. Он бросил сумку на кровать, подошёл к окну.

Отсюда открывался вид на внутренний двор. Студенты сновали туда-сюда – кто-то с книгами, кто-то с оружием (магическая практика, наверное), кто-то просто курил у крыльца, переговариваясь. Ни одного знакомого лица. И это было проблемой.

Настоящий Максим Крылов учился здесь до болезни. У него были друзья, приятели, возможно, враги. А этот Максим – бывший Сергей из Москвы – не знал никого. И если он ошибётся, назовёт кого-то не тем именем или не узнает лучшего друга, это вызовет вопросы. А вопросы сейчас – последнее, что ему нужно.

Он решил действовать осторожно. Вежлив, но не слишком дружелюбен. Наблюдателен. Будет учиться, делать вид, что его память после болезни действительно пострадала сильнее, чем предполагали врачи. Авось поверят.

***

Первые дни пролетели как в тумане.

Лекции, семинары, практикумы. Профессора – суровые, седые, требовательные – не делали скидок ни на болезнь, ни на долгое отсутствие. «Крылов, я жду вашу работу по теории ментальных полей», «Крылов, к доске», «Крылов, вы не подготовились?». Он готовился. Ночами, при свете свечи, штудировал учебники, которые оставил предыдущий Максим. В его голове всё перемешивалось: понятия из этого мира и воспоминания о прошлом, магические формулы и законы физики, которым учили в московской школе.

Студенты косились на него. Кто-то здоровался, называл по имени, но Максим отвечал уклончиво, ссылаясь на провалы в памяти. «Вы не помните, как мы вместе на экзамене списывали?», «А помните, как вы на первом курсе подрались с...». Он не помнил. Но улыбался, кивал, делал вид, что воспоминания вот-вот вернутся.

Самым сложным оказалась практика по менталистике.

Преподаватель – старый, морщинистый, с живыми, цепкими глазами – сразу заметил, что Максим идёт дальше программы. На первом же занятии он положил его на лопатки. Максим, взбешённый, выставил ментальный щит так, что преподаватель отшатнулся.

– Неплохо, – сказал тот, потирая висок. – Но сыро. Наработаете технику – будете сильнее.

«Сильнее» – это звучало обнадёживающе.

***

Но были и светлые моменты.

Лекции по литературе, например.

Сначала Максим не придал им значения – ну что там, какие-то местные сказки, эпос, стихи о рыцарях и прекрасных дамах. Но когда в аудиторию вошла преподавательница, он забыл, как дышать.

Мария.

Ей было лет двадцать семь – или двадцать девять, в этом мире возраст угадывался плохо. Тёмные волосы, собранные в низкий пучок, большие серые глаза, прямой нос и губы, которые она кусала в напряжении, когда объясняла сложный материал. Одевалась скромно – тёмное платье с кружевным воротником, без украшений. Но двигалась она так, будто не шла, а плыла над каменными плитами.

Голос у Марии был тихим, ровным, без крикливости. Она рассказывала о старых балладах, о героях, которые жертвовали собой ради любви, и Максим слушал, ловя каждое слово. Не потому, что баллады были интересными – скорее наоборот, он считал их наивными. А потому, что она говорила. И смотрела поверх голов студентов куда-то вдаль, будто видела что-то, чего не видел никто.

Он задал ей вопрос после первой же лекции. Сам не знал зачем – стандартное «где можно взять список дополнительной литературы?». Она ответила вежливо, указала на библиотеку, и ушла. Максим смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом коридора.

– Ты чего? – спросил Семён, подходя сзади. – Приглянулась старушка?

– Иди ты, – огрызнулся Максим, но уши его покраснели.

На следующих занятиях он садился ближе к выходу, чтобы не так бросалось в глаза. Отвечал по делу, на вопросы, выходил к доске, но смотрел в основном в пол или на свои записи. Один раз, когда она вызвала его читать вслух старую поэму, голос его дрогнул в середине строфы.

– Продолжайте, Крылов, – сказала она спокойно.

Он продолжил. А про себя выругался последними словами. Как можно быть таким идиотом? Она – преподаватель. Он – студент. Четвёртый курс, ему через год выпускаться. Никаких «отношений» между ними быть не может. Да и с чего бы ей обратить на него внимание?

Но он продолжал смотреть.

***

Проблемы начались на второй неделе.

Максим шёл в библиотеку после ужина, когда услышал голоса из-за поворота. Знакомый – Семён. И ещё несколько, незнакомых, с угрожающими нотками.

– Отдай, говорят, – тянул один, с ленцой. – Или не уйдёшь отсюда сам.

– У меня нет ваших денег, – Семён старался говорить спокойно, но голос подрагивал. – Я вам ничего не должен.

– А ты подумай, – усмехнулся второй. – Может, вспомнишь. Карманы наши, говорят, пустые. А ты – новый. У новых всегда есть, чем поделиться.

Максим повернул за угол.

Трое. Парни лет семнадцати-восемнадцати, в дорогих камзолах, с нахальными лицами. Один – темноволосый, веснушчатый, с цепью на шее. Второй – коренастый, бритоголовый. Третий – с прилизанными светлыми волосами и масляной улыбкой.

Семён стоял у стены, прижимая к груди сумку с книгами. Лицо бледное, но не испуганное – скорее злое.

– Проблемы? – спросил Максим, останавливаясь в трёх шагах.

– А ты кто? – темноволосый оглядел его с ног до головы. – Ещё один первокурсник?

– Нет, – Максим скрестил руки на груди. – Крылов. Четвёртый курс. И если вы сейчас не уйдёте, я вызову куратора.

– Куратора, – рассмеялся коренастый. – Слышали? Вызовет куратора. А не пошёл бы ты... – он не договорил.

Потому что Максим шагнул вперёд и влепил ему ментальный шлепок. Не смертельный, не калечащий – просто короткий, болезненный укол в область солнечного сплетения. Коренастый согнулся пополам, хватая ртом воздух.

– Что ты... – начал рыжий.

– Если вы идиоты, – перебил Максим, – это не значит, что я должен терпеть ваши выходки. Я менталист. Я могу заставить вас забыть, зачем вы сюда пришли. Могу заставить поверить, что вы – не люди, а жабы. Могу сделать так, что вы будете квакать до самого выпуска. – Он перевёл взгляд с одного на другого. – Хотите попробовать?

Тëмный побледнел. Прилизанный попятился. Коренастый, всё ещё согнутый, заскулил.

– Мы... мы просто прикалывались, – выдавил тëмный.

– Если я ещë раз увижу нечто подобное – я приду к вам. Всем троим. И тогда уже никто не поможет.

Они ушли: быстро, не оглядываясь. Семён выдохнул, опираясь плечом о стену.

– Спасибо, – сказал он. – Я бы сам...

– Спорить с тремя? – Максим покачал головой. – Не ввязывайся в драки, пока не научишься проигрывать. Абсолютное оружие – знание, когда лучше промолчать. Но если прижмут – скажи сразу мне. Понял?

– Понял, – кивнул Семён. – А ты правда мог бы сделать из них жаб?

– Не знаю, – честно ответил Максим. – Но звучало убедительно.

Семён улыбнулся – в первый раз за вечер.

***

На третьей неделе Максима вызвал директор.

Кабинет оказался на первом этаже главного корпуса – дверь дубовая, с медной табличкой. Максим постучал, вошёл.

Директор сидел за огромным столом, заваленным бумагами. Звали его Трофим Борисович Смолин – тучный, полулысый, с мясистым лицом и маленькими водянистыми глазами. Он носил чёрную мантию с золотыми кистями и потел даже в прохладном кабинете. Пахло от него тяжело – потом, табачными листьями и ещё чем-то приторным, лекарственным.

– Крылов, – сказал директор, не поднимая головы от бумаг. – Садитесь.

Максим сел. Стул был жёстким, неудобным – намеренно, наверное, чтобы студенты не засиживались.

– Как проходит ваше восстановление после болезни? – Смолин поднял глаза. Взгляд их был цепким, оценивающим – как у продавца скота на ярмарке.

– Хорошо, – ответил Максим. – Благодарю.

– Мне докладывали, что вы забыли большую часть событий. Даже людей. Это правда?

– Частичная потеря памяти, – подтвердил Максим. – Бабушка объяснила это особенностями моего дара. Во время горячки он проявился неконтролируемо.

– М-да, – директор откинулся на спинку кресла, погладил живот. – Неудачно. Очень неудачно. У вас были прекрасные перспективы, Крылов. Ваш отец... ваш дед... все они оставили след в истории Академии. А вы? Вы начинаете с нуля. В середине четвёртого курса.

– Я навёрстываю, – Максим держался ровно. – И, смею надеяться, успешно.

– Успешно, – согласился Смолин. – Ваши первые оценки – достойные. Практика – выше среднего. Но есть нюанс, – он понизил голос. – Вы слишком много на себя берёте. Я слышал, вы угрожали троим студентам. Превратить их в жаб, кажется?

– Я защищал первокурсника, которого они пытались ограбить.

– Ограбить? – Смолин усмехнулся. – Это игра слов, Крылов. Всего лишь просьба поделиться.

– С участием насилия и угроз.

– Мелочи, – директор махнул рукой. – В конце концов, они из хороших семей. А вы – из угасающего рода, которому повезло сохранить за собой имение. Думайте, прежде чем действовать, Крылов. Академия – не место для героев.

Максим промолчал. Внутри поднималась волна гнева, но он подавил её. Не время. Не место.

– Я услышал вас, господин директор, – сказал он, поднимаясь.

– Ступайте, – Смолин снова уткнулся в бумаги. – И запомните: я слежу за успеваемостью своих студентов. И за поведением – тоже.

На выходе Максим выдохнул. Директор ему не понравился. Скользкий, неприятный тип, который прикрывает богатеньких деток, а на тех, кто послабее, даже не смотрит. Но выяснять отношения сейчас – себе дороже. Он наберётся сил, узнает местные порядки, и тогда разговор будет совсем другим...

***

Прошёл ещё месяц.

Максим учился. Много, упорно, иногда забывая про сон. Библиотека стала его вторым домом, в комнате горела свеча до самого утра. Студенты привыкли к нему, перестали задавать лишние вопросы. Появились приятели – ничего серьёзного, те, с кем можно перекинуться парой слов в столовой или сесть за одну парту на лекции.

Он знал расписания всех своих курсов, знал требования преподавателей, знал слабые и сильные места каждого студента в группе. Дар менталиста помогал – не читать мысли (это было запрещено и жёстко каралось), а улавливать эмоции, настроения, скрытые намерения. Кто его боится, кто завидует, кто искренне хочет подружиться. Полезный навык.

Но главное – он знал, что ему нравится Мария. И ничего не мог с этим поделать.

Он замечал её привычки: как она поправляет непослушную прядь волос, когда нервничает. Как грызёт кончик пера, составляя новую лекцию. Как иногда улыбается своим мыслям, глядя в окно. Как голос её становится мягче, когда она читает баллады о любви.

Он выучил её расписание – не следил специально, так вышло. Знал, в какой день она ведёт лекции в старших классах, и старался оказаться в коридоре в эти часы. Здоровался, задавал вопрос, получал ответ – и уходил, не позволяя себе большего.

Семён дразнил его, но по-доброму, и Максим отмахивался: «Учись лучше, не лезь не в своё дело».

Но вечерами, оставшись один, он думал о ней. И это пугало. Он не хотел чувствовать. Не сейчас, когда впереди Академия, долги, род, который нужно поднимать с колен. Не сейчас, когда от каждого его шага зависит слишком много.

«Она – преподаватель, – напоминал он себе. – Если я сделаю хоть шаг, меня выгонят. Или её. Никому не будет лучше».

А потом наступил день, когда он сорвался.

Они остались вдвоём в аудитории после лекции – он «забыл» тетрадь, она задержалась, проверяя работы. Было поздно, за окнами давила зимняя тьма, и только свечи освещали их лица.

– Максим, вы что-то хотели? – спросила она, поднимая голову.

Он открыл рот, чтобы сказать: «Нет, ничего, уже иду». И вдруг услышал себя со стороны:

– Мария Владимировна, можно пригласить вас на ужин?

Тишина. Тяжёлая, оглушающая, как обухом по голове.

Она смотрела на него удивлённо, но не испуганно. В её серых глазах что-то мелькнуло – интерес, кажется. Не симпатия, просто любопытство.

– Вы недавно оправились от болезни, – сказала она осторожно. – Уверены, что хотите тратить время на ужины с преподавателями?

– Уверен, – выдохнул он. – За месяц я не выходил из библиотеки. Мне нужно иногда отдыхать. И с кем-то разговаривать не об учёбе.

Она помолчала. Поправила прядь волос.

– Если это просто ужин, – наконец сказала она, – почему бы и нет. Завтра, после шести. В «Золотой Подкове» на Набережной.

– Я буду, – сказал он, пятясь к двери, чтобы не упасть в обморок.

В коридоре он прислонился к стене и выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле. Алиса, которую он тайком принёс в комнату (держать животных в общежитии запрещалось), наверное, уже ждала его с ужином в своей корзинке.

– Что мы делаем? – прошептал он в пустоту. – Зачем нам это?

Но ответ знал. Потому что впервые за долгое время ему захотелось быть не героем, не главой рода, не менталистом, не борцом за справедливость. Просто человеком, который идёт на свидание.

И никакой дар не мог защитить его от этого.

Глава 13. Свидание

Максим проснулся с улыбкой.

Это было настолько непривычно, что он сам не поверил своему отражению в тусклом зеркале над умывальником. За месяц в Академии он привык вставать с тяжёлой головой, привык прогонять сонное оцепенение холодной водой из кувшина, привык не замечать собственного лица. А сегодня – сегодня он улыбался.

Причина была проста и нелепа: вечером свидание.

Максим брызнул водой в лицо, вытерся грубым полотенцем, глянул на себя ещё раз. Зеркало отражало шестнадцатилетнего парня – худого, с острыми скулами и тёмными кругами под глазами. Но глаза сегодня горели. Как у мальчишки, который впервые идёт на свидание.

– Ты ведёшь себя как дурак, – сказал он отражению. Отражение усмехнулось в ответ.

Алиса, спавшая на подушке, приподняла голову, зевнула, обнажив розовый язык, и требовательно пискнула.

– Идёт-идёт, – Максим отсыпал в миску сушёного мяса, налил в блюдце молока. Лисёнок набросился на еду с такой жадностью, будто его не кормили неделю.

Максим оделся – простая, но чистая рубаха, тёмные штаны, сапоги, которые он начистил ещё с вечера. Меч оставлять в комнате не хотелось, но и тащить его в ресторан было бы странно. В Академии он носил оружие везде – традиция, негласное правило, к которому все привыкли. Но за её пределами клинок привлёк бы ненужное внимание. Не хотелось выглядеть параноиком.

«Можно подумать, на меня кто-то нападёт, – подумал он, вешая меч на крючок у двери. – Савелий мёртв. Врагов в городе больше нет».

Так он думал.

***

Занятия тянулись бесконечно.

Первая пара – теория ментальных полей. Профессор бубнил что-то о структуре чужого сознания, чертил мелом на доске схемы, похожие на паутину. Максим смотрел на них, но видел только лицо Марии – как она поправляет прядь волос, как улыбается своим мыслям. Он слышал голос профессора, но воспринимал его как шум дождя за окном.

Вторая пара – практикум. Нужно было ставить ментальные щиты в парах. Его партнёрша, девушка с третьего курса, долго не могла пробить защиту, злилась, требовала, чтобы он «не выёживался». Максим извинился, ослабил щит, и она тут же влезла ему в голову с глупым вопросом: «Ну и кто она? Вибрация ауры характерная». Он вытолкнул её грубее, чем следовало, и до конца пары работал в полную силу, чтобы никто больше не лез.

Третья пара – фехтование. Занятия вёл молодой инструктор, выпускник прошлого года. Он гонял студентов по залу, заставлял повторять одни и те же связки до седьмого пота. Максим отмахивался механически, думая о своём, и пропустил удар по запястью. Инструктор сделал замечание, он кивнул, сосредоточился – и тут же снова улетел мыслями к вечеру.

Четвёртая пара… пятой не было.

– Сегодня всё, – объявил староста, закрывая журнал. – Кто не сдал работу по основам целительства – завтра в восемь утра у профессора Суворова.

Преподаватель целительства был суровым стариком, который не прощал опозданий. Надо будет завтра подготовиться.

До встречи есть ещё пара часов, которые надо было чем-то занять.

***

Он поднялся в комнату. Алиса спала в корзинке, свернувшись клубком. Рядом – пустая миска и блюдце. Максим сел на кровать, посмотрел на лисёнка, потом на дверь. Соседняя койка была пуста – Вадим, маг огня, с которым они делили комнату, куда-то запропастился.

Вадим был неплохим парнем. Не другом – так, соседом. Они не лезли в душу друг другу, не сплетничали, не ссорились. Иногда Вадим подкармливал Алису, когда Максим задерживался на занятиях. Иногда перебрасывались парой слов о погоде или о преподавателях. Всё. Этого было достаточно, чтобы не враждовать, но недостаточно, чтобы назвать его близким человеком.

Сегодня Вадим не появлялся с утра. Наверное, ушёл в город – у него была какая-то знакомая, то ли девушка, то ли родственница. Он часто пропадал по вечерам, возвращался поздно, пахнущий дымом и дешёвым вином.

– Ладно, – сказал Максим лисёнку. – Остались мы с тобой.

Алиса приоткрыла один глаз, чихнула и снова уснула. Ей было всё равно.

Надо было чем-то занять время. Учебники – нет, он всё равно не сможет сосредоточиться. Спать – не хочется. Гулять – скучно одному.

Максим вздохнул, сел на пол, подгрёб к себе корзинку и осторожно вытащил Алису. Лисёнок возмущённо запищал, задрыгал лапами, но быстро успокоился, оказавшись на тёплых коленях.

– А ну-ка, – серьёзно сказал Максим, беря её за переднюю лапу. – Давай учиться. Лапу.

Алиса не поняла. Она попыталась вырвать лапу, но Максим держал мягко, не больно.

– Лапа, – повторил он. – Дай лапу.

Лисёнок наклонил голову, посмотрел на него с недоумением, и вдруг… замер. Лапа осталась в руке Максима, как вкопанная.

– Да ты молодец! – обрадовался он. – Ещё раз!

Алиса вырвалась, лизнула его в нос и попыталась убежать.

– Сидеть, – скомандовал Максим, придерживая её за шкирку. – Сидеть!

Она села. Не потому, что поняла команду, а потому что он держал её за шкирку.

– Хорошо, – вздохнул Максим. – Считается. Лежать!

Он легонько нажал на холку, и лисёнок растянулся на полу, пушистый, как рыжий шарф.

– Лежать – молодец, – он почесал её за ухом. – А теперь дай лапу.

Алиса перевернулась на спину и замерла в ожидании, когда ей почешут живот. Максим сдался. Он сидел на полу, чесал лисёнка и улыбался. За окном светлело, часы тикали, перемалывая время. В Академии было тихо – большинство студентов разошлись после занятий. Никто не мешал.

К пяти часам Максим уже научил Алису реагировать на слово «лапа» – правда, не всегда правильно: иногда она давала лапу, иногда пыталась залезть на плечо, иногда делала вид, что не слышит. «Лежать» она освоила лучше – стоило ему показать на пол рукой, как она падала на живот и замирала, ожидая поощрения. «Сидеть» оказалось самым трудным – лисёнок не понимал, зачем сидеть, когда можно бегать.

– Ладно, – сказал Максим, глянув на часы. Полшестого. Я ухожу. Будь умницей. – Он насыпал в миску корма, налил свежее молоко, погладил Алису на прощание. – Вадим придёт – не дразни его. И не грызи его ботинки. В прошлый раз он был очень зол.

Алиса сделала вид, что не понимает, о чём он. Или действительно не поняла.

***

Мария ждала у главных ворот.

Когда Максим увидел её, у него перехватило дыхание.

Она была прекрасна. Неброско, не крикливо – просто. Тёмно-зелёное платье с длинными рукавами, волосы распущены и падают на плечи светлой волной. Лёгкий румянец на щеках – то ли от ветра, то ли от волнения. В руках – маленькая сумочка из тёмной кожи.

– Максим, – она улыбнулась. Улыбка была робкой, будто она тоже нервничала. – Вы пришли.

– Я обещал, – он подошёл ближе, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. – Вы прекрасно выглядите.

– Не стоит, – она отвела взгляд. – Я просто преподаватель, идущий на ужин с бывшим студентом.

– С действующим студентом, – поправил он. – Бывшим я стану через год.

– Тем более, – она покачала головой, но улыбнулась шире. – Куда мы идём?

– Вы пригласили меня в «Золотую Подкову», – напомнил он. – Я только «за».

– Я думала, вы забудете, – она рассмеялась. – Извините. Это я от волнения.

Они пошли по набережной. Верхний Новгород в сумерках выглядел волшебно: фонари с масляными лампами зажигались один за другим, отражаясь в тёмной воде реки. Снег хрустел под ногами, небо было чистым, и первые звёзды уже проступали на фиолетовом бархате.

– Я давно не была в «Подкове», – сказала Мария, когда они завернули за угол. – Ещё студенткой. Мы отмечали там сдачу экзаменов.

– А теперь?

– Теперь у меня нет времени, – она вздохнула. – Или компании. Преподаватели редко ходят в рестораны с коллегами. У каждого – свои дела, свои семьи.

– А вы не замужем? – вопрос вырвался раньше, чем он успел подумать.

Мария помолчала.

– Нет, отношения были, но не сложилось, – голос её был спокойным, но Максим почувствовал – не всё так просто. – А вы, Максим? Неужели в Академии нет девушки, которая бы вам нравилась?

– Есть, – ответил он, глядя прямо перед собой. – Но я не уверен, что я ей нравлюсь.

Она не спросила, кто это. Наверное, догадалась.

***

«Подкова» оказалась небольшим двухэтажным зданием на самом берегу реки. Внутри – уютный зал с камином, тяжёлые шторы на окнах, белые скатерти на столах. Пахло жареным мясом, свежей выпечкой и корицей.

Их встретил хозяин – высокий, седоусый, во фраке с чужого плеча. Он проводил их к столику у окна, откуда открывался вид на реку, и с поклоном вручил меню – два листа плотной бумаги, исписанные каллиграфическим почерком.

Максим глянул на цены и чуть не поперхнулся. Тарелка супа – три серебряных монеты. Горячее – от пяти до десяти. Десерты – по две-три. Бутылка вина – пятнадцать. Это были бешеные деньги – за такие можно было нанять охрану в имении на месяц.

– Я могу предложить что-то более скромное, – заметила Мария, заметив его заминку. – Здесь недалеко есть трактир...

– Нет, – отрезал он, и сам удивился своей резкости. – Я пригласил, я плачу. Заказывайте, что хотите.

Она заказала суп из тыквы с имбирём и запечённую рыбу с овощами. Максим – тушёную говядину с грибами и картофелем. На десерт – яблочный штрудель с мороженым. Вино взяли красное, полусладкое – Мария сказала, что к мясу лучше полусладкое, чтобы не перебивать вкус. Максим в этих тонкостях не разбирался, но кивал.

Еда оказалась божественной.

Суп – нежный, с пряным ароматом, таял на языке. Рыба – сочная, с хрустящей корочкой, пахла лимоном и укропом. Говядина – мягкая, пропитанная соком грибов, рассыпалась на волокна от одного прикосновения вилки. Штрудель – горячий, с корицей и ванилью, залитый растопленным маслом, хрустел и таял одновременно.

Они ели молча, не отвлекаясь на разговоры, потому что говорить было некогда – нужно было успевать наслаждаться. И только когда тарелки опустели, а вино закончилось, Мария откинулась на спинку стула и улыбнулась.

– Я давно так не отдыхала, – призналась она. – Спасибо.

– Мне не сложно, – ответил Максим. – Вам спасибо, что согласились.

– Вы удивительный, – она посмотрела на него поверх бокала. – Я помню вас до болезни. Вы были другим. Шумным, весёлым, немного наглым. А теперь... тихий. Вдумчивый. Взрослый не по годам.

– Болезнь меняет, – он отвёл взгляд.

– Болезнь не меняет человека так сильно, – сказала она. – Она либо ломает, либо закаляет. Вы не сломаны. И не закалены – вы другой. Как будто в теле Максима Крылова живёт кто-то ещё.

Максим замер. Она не могла знать правду – не должна была. Но женская интуиция, дар или просто наблюдательность привели её к правильному выводу.

– Может быть, – сказал он осторожно. – А может быть, я просто повзрослел.

Мария хотела спросить ещё что-то, но официант принёс счёт, и разговор прервался.

***

Они вышли на улицу, когда стемнело окончательно. Фонари горели, но их света едва хватало, чтобы разглядеть лица прохожих. Река застыла подо льдом, и редкие снежинки падали сверху, кружась в свете ламп.

Они пошли медленно, не торопясь. Максим чувствовал тепло её плеча – они шли слишком близко, почти касаясь друг друга. Он хотел взять её за руку, но не решился.

– Спасибо за вечер, – сказала Мария. – Я давно не чувствовала себя так... легко.

– Я тоже, – ответил Максим. – Может быть, повторим?

Она улыбнулась – не ответила ни «да», ни «нет». Просто смотрела на него.

Максим не отрывал от неё глаз. Он был счастлив. Впервые за долгое время – по-настоящему, глубоко, без оглядки на долги, на прошлое, на будущее. Внутри всë пело.

«Неужели так бывает? – думал он. – Неужели можно просто взять и забыть обо всём?»

Он почти коснулся своими губами её губ, когда услышал шаги.

Максим обернулся. Четыре фигуры в тёмных плащах вышли из переулка и перегородили дорогу. Лиц не разглядеть – капюшоны низко надвинуты, в руках короткие мечи, один – с арбалетом.

– Максим Крылов? – спросил передний. Голос был глухим, неживым – человек явно старался изменить его.

– Допустим, – Максим оглянулся в поисках пути к отступлению. Но вовремя понял, что он не один и не может при даме просто взять и уйти.

– Ты пойдёшь с нами, – сказал передний. – Тихо. Без крика.

– Вы знаете, кто я? – Максим сделал шаг назад, прижавшись спиной к стене. – Я менталист. Я могу...

– Можешь что? – перебил второй. – Прочитать наши мысли? Мы обучены, парень. Мы не боимся.

Они двинулись вперёд, не торопясь, сжимая кольцо. Арбалетчик поднял оружие, целясь в грудь.

Меч остался в комнате.

Максим выругался про себя – как же глупо, как по-идиотски оставлять оружие в комнате, когда идёшь на свидание. Он считал, что Савелий мёртв, враги исчезли, а мир стал безопасным. Думал, что может позволить себе расслабиться.

Ошибался.

Арбалетчик спустил тетиву. Максим метнулся в сторону, и болт пролетел мимо, вонзившись в деревянную стену. Трое с мечами бросились вперёд. Не успеть. Не увернуться от троих безоружным.

«Дар, – пронеслось в голове. – Используй дар».

Он ударил по первому – ментальным толчком, который должен был опрокинуть его. Наёмник покачнулся, но устоял. Защита. У них была ментальная защита – не полная глухота, как у тех, кого нанимал Савелий, но достаточно сильная, чтобы не поддаться с первого раза.

Второй наёмник замахнулся мечом, и Максим едва увернулся – лезвие скользнуло по плечу, распоров рубаху и кожу. Боль была острой, но короткой – адреналин делал своё дело. Он откатился в сторону, поднял с земли первый попавшийся предмет – оказалось, обломок доски, выпавший из повозки. Машинально вскинул его, принимая удар на импровизированный щит. Доска треснула, но выдержала.

Третий наёмник ударил сбоку. Максим пропустил – клинок вошёл в бок, по касательной, не глубоко, но кровь хлынула. Он зашипел от боли и отчаяния, швырнул обломок доски в лицо ближайшему, и пока тот закрывался, попытался ударить ногой, но промахнулся.

Он отбивался, зажимая рану рукой, чувствуя, как сапоги скользят по ледяной мостовой. Наёмники не унимались. Их было четверо, и один – с арбалетом, который он перезаряжал на ходу.

«Почему сегодня? – стучало в висках. – Почему именно сегодня, когда всё было так хорошо?»

Ещё один болт просвистел над ухом, ударив в фонарный столб. Масло выплеснулось, загорелось, осветив улицу. Лёгкие горели. Бок жгло. Рука была липкой от крови.

Он встал, опираясь на стену, и огляделся.

Наёмники наступали. Четверо. Неспеша, уверенно. Капюшоны сдвинуты, но теперь он видел их лица – обычные, безликие, с пустыми глазами. Профессионалы. За ними – тот, с арбалетом. Болт уже взведён.

Максим выпрямился, насколько позволяла рана. Руки он опускать не собирался. В глазах горела злость – не на наёмников, на себя. За то, что расслабился. За то, что забыл – в этом мире нельзя быть безоружным. Никогда.

Бой только начинался.

Глава 14. Геомантка

Максим не успел увернуться от третьего удара.

Меч вошел в левое предплечье – то самое, с которого рука ещё не зажила после пыток в Магистрате. Кровь брызнула, заливая рукав, капая на белый снег. Он зашипел от боли, прижал рану здоровой рукой и попятился к стене.

Четверо наемников надвигались медленно, уверенно. Они не торопились, знали, что жертва никуда не денется. Арбалетчик перезарядил оружие и взял Максима на прицел. Остальные с мечами ждали команды.

– Крылов, – сказал передний, тот, что с глухим голосом. – Не глупи. Иди с нами тихо – останешься жив.

– А если нет? – выдохнул Максим, сжимая кулаки.

– Если нет – мы заберëм твой труп.

Максим собрал остатки сил. Дар бился внутри, пытаясь пробить защиту наемников, но они были обучены – ментальные щиты держались крепко. В рукопашной против четырех вооруженных людей у него не было шансов. Даже с мечом, даже здоровый – не было. А сейчас, с двумя ранами, с кровью, заливающей руку, – тем более.

«Неужели всё? – промелькнуло в голове. – Неужели так глупо?»

Арбалетчик спустил тетиву.

И в этот момент земля под ногами наемников дрогнула.

Максим не сразу понял, что произошло. Сначала просто толчок – будто где-то глубоко, в недрах, лопнула струна. Потом – треск. Мостовая вздыбилась, камни вылетели из своих гнезд, и из-под земли, как щупальца гигантского спрута, вырвались корни – нет, не корни, каменные столбы, острые, как копья.

Один из наемников вскрикнул, когда такой столб ударил его в грудь, отбросив к стене. Второй попытался отпрыгнуть, но земля под ним разверзлась, и он провалился по колено в какой-то провал, который только что образовался. Третий – с мечом – замер, потому что из-под его ног выросла каменная плита, подняв его в воздух.

– Что за... – начал передний, но не закончил.

Потому что наконец понял, что они зря недооценили спутницу Крылова.

Мария была страшна. Не лицом – она была прекрасна, даже в гневе. Страшна была сила, которая исходила от нее. Волосы ее развевались на ветру, хотя ветра не было. Глаза горели зеленым – не глаза, а два изумруда, в которых отражалась мощь древней, как сама земля, магии.

Она подняла руку, и земля вокруг подчинилась.

Каменные столбы, уже торчащие из мостовой, изогнулись, как ветки ивы, обвили одного из наемников по пояс, прижали к стене. Другой, тот, что провалился по колено, закричал, когда земля вокруг его ног начала затвердевать, превращаясь в камень.

– Маша... – выдохнул Максим, не веря своим глазам.

Она не слышала. Она была в трансе – или в том состоянии, которое маги называют «потоком». Ее руки двигались плавно, ритмично, будто она дирижировала невидимым оркестром. Каждый жест заставлял землю повиноваться.

Передний наемник – тот, с глухим голосом – бросился на нее с мечом. Мария даже не взглянула в его сторону. Она просто топнула ногой, и перед ней выросла каменная стена, о которую противник разбил клинок. Второй удар – и стена рассыпалась, превратившись в сотни острых осколков, которые полетели в наемника, как картечь.

Он успел прикрыться, но несколько осколков все же впились в плечи и ноги. Он заорал, отступил, схватился за раны.

– Беги! – крикнул он своим. – Она геомант!

Второй – тот, что стоял на плите, – уже спрыгнул и бежал, петляя между каменными столбами. Арбалетчик, единственный, кого магия Марии задела меньше других, прикрывал его отход, стреляя на ходу. Болты отскакивали от каменных щитов, которые Мария выставляла с нечеловеческой скоростью.

Один наемник остался – тот, кого прижало к стене. Он дергался, пытаясь освободиться, но каменные тиски держали крепко. Земля доходила ему до груди, и с каждым движением сжималась все туже.

Максим, шатаясь, пошел к нему. Раны болели, кровь текла, но адреналин глушил боль. Он поднял с земли оброненный наемником меч – тяжелый, неудобный, чужой – и занес над головой.

– Кто послал? – спросил он.

Наемник молчал. Смотрел куда-то в сторону, на убегающих товарищей, и молчал.

– Я спрашиваю, – Максим опустил меч, приставив острие к горлу. – Кто?

– Да пошëл ты – прохрипел тот. – Бей.

Максим ударил рукоятью по голове. Наемник обмяк, повис в каменных тисках – живой, но без сознания. Так и останется торчать здесь, пока кто-нибудь не выкопает.

– Максим! – крикнула Мария, но голос ее донесся будто сквозь вату. – Они уходят!

Он не ответил. Он постоял секунду, глядя на темноту, куда скрылись трое – двое раненых и один, кажется, целый. Потом меч выпал из его руки, ноги подкосились, и он рухнул лицом вниз, не почувствовав удара.

***

Тьма была мягкой, теплой и пахла травами.

Максим лежал на чем-то мягком – кровати, перине, облаке. Где-то рядом потрескивал камин, слышались приглушенные голоса. Он попытался открыть глаза – веки не слушались. Попробовал пошевелить рукой – получилось, но левая тут же отозвалась тупой, ноющей болью.

– Он приходит в себя, – сказал кто-то. Голос был старым, скрипучим, как несмазанная дверь.

– Сколько он пробыл без сознания? – спросил второй голос. Женский. Мария.

– Часа два, не больше. Потеря крови была приличная, но я залечил основное. Плечо, бок, предплечье... – старый голос вздохнул. – Раны свежие – я их закрыл. Швы сниму через неделю. Пусть пьет отвар три раза в день, и будет как новенький.

– Спасибо, господин лекарь.

– Не за что, дитя. Ты знаешь, я всегда рад помочь. Твой отец...

– Не надо про отца, – перебила Мария, и голос ее стал жестче.

– Как скажешь, – лекарь не обиделся. – Я оставлю отвар на столе. Скажешь служанке, чтоб грела перед подачей.

Шаги удалились, хлопнула дверь.

Максим наконец смог открыть глаза.

Потолок был высоким, с лепниной – ангелы, виноградные лозы, какие-то античные сцены, которые он не разбирал в полумраке. Стены – темное дерево, тяжелые портьеры на окнах, камин, в котором догорали дрова. Мебель дорогая, старинная – не те дешевые стулья в таверне и не казенная обстановка комнаты в общежитии. Это был чей-то дом. Богатый дом.

– Мы где? – спросил он, поворачивая голову.

Мария сидела в кресле у камина. На ней была та же одежда, что и на свидании, только платье испачкано землей и кровью – его кровью. Лицо бледное, под глазами тени, но держится прямо, без дрожи.

– В моем доме, – ответила она. – Не в Академии. В родовом имении Светловых.

Максим попытался сесть – комната поплыла перед глазами, пришлось опереться на подушку и переждать.

– Ты... геомант? – спросил он.

– Да, – она не стала отрицать. – И сильный. В Академии об этом знают только директор и пара преподавателей. Студенты – нет. Я скрываю свой дар, потому что... – она помолчала. – Потому что это проще. Долго объяснять.

– Ты спасла мне жизнь, – сказал Максим.

– Я не могла стоять и смотреть, как тебя убивают, – она встала, подошла к кровати, села на край. – Они напали, когда мы шли. Я просто... не успела сразу. Я растерялась. Извини.

– Не извиняйся, – он накрыл ее руку своей – здоровой, левая все еще болела. – Ты пришла. Это главное.

– Их было четверо, – она посмотрела на него. – Одного ты вырубил. Двоих я взяла – они до сих пор в земле, по шею, ждут, пока стража их выкопает. Один убежал. Раненый, но убежал.

– Ты вызвала стражу?

– Они сами пришли, – Мария усмехнулась. – В Верхнем Новгороде не каждый день земля ходуном ходит. Соседи вызвали. Когда ты вырубился, подоспели стражники. Трое нападавших арестованы – тот, кого ты оглушил, и двое, которых я заковала. Четвертый скрылся. Но его найдут.

Максим откинулся на подушку, закрыл глаза.

– Кто бы это ни был, они знали, где я буду. Следили. Ждали у ресторана.

– Я тоже об этом думала, – голос Марии стал тише. – Это плохо, Максим. Очень плохо. Значит, у тебя есть враг, который не побрезговал нанять людей в центре города. И который знает твои перемещения.

– Савелий мëртв, кому я ещё мог успеть насолить?

– Возможно у твоего Савелия могли остаться сообщники. Или те, кто хочет отомстить за него. Или те, кому выгодна твоя смерть.

Максим хотел спросить, кому может быть выгодна смерть нищего дворянина из угасающего рода, но не успел.

Потому что в дверь кто-то поскребся. Не постучал – именно поскребся, как зверек.

– Что это? – спросил Максим.

– Не знаю, – Мария встала, подошла к двери, приоткрыла.

В комнату ворвалась Алиса.

Лисенок промчался по ковру, одним прыжком взлетел на кровать и впился зубами в рукав Максима. Тянул, скулил, пищал – будто спрашивал, как он мог пропасть на целую вечность.

– Алиса... – Максим погладил ее дрожащими пальцами. – Ты как здесь?

Следом за лисенком в комнату влетел Вадим – сосед, маг огня, с которым они делили комнату. Запыхавшийся, красный, без куртки – видимо, выбежал в чем был.

– Крылов! – заорал он, увидев Максима. – Ты живой!

– Живой, – ответил Максим. – А ты что здесь делаешь?

– Эта... – Вадим ткнул пальцем в Алису, – эта кошмарная тварь вырвалась из комнаты. Я пришел, а она уже грызет дверь! Я за ней – она бегом по коридору, вниз по лестнице, через двор... Я думал, она сбежала навсегда. А она – сюда. Во дворец какой-то. Я за ней, а слуги не пускают. Еле пробился.

В дверях показался слуга – пожилой, в строгом черном костюме, с бакенбардами и выражением крайнего неодобрения на лице.

– Прошу прощения, госпожа, – сказал он, обращаясь к Марии. – Этот молодой человек и... животное... прорвались через охрану. Я пытался их остановить, но...

– Всё в порядке, Генрих, – Мария кивнула. – Это свои. Можете идти.

– Но, госпожа...

– Я сказала – свои, – повторила она, и в голосе ее зазвенел металл.

Слуга поклонился и вышел, плотно притворив за собой дверь.

– Ничего себе, – протянул Вадим, оглядываясь. – А ты, Крылов, оказывается, в высокие круги залез. Светловы, значит... – он покосился на Марию. – Извините, не подумал.

– Никто не знает, что я Светлова – ответила Мария. – И я бы предпочла, чтобы так и осталось.

Вадим поднял руки в примирительном жесте.

– Я никому не скажу. Честное слово.

– Смотри, – она перевела взгляд на Максима. – Он может остаться? Или его...

– Останется, – сказал Максим. – Без него Алиса опять сбежит. А мне сейчас не до поисков.

Вадим хмыкнул, но спорить не стал. Он нашел свободное кресло, плюхнулся в него, сложил руки на груди.

– Так что здесь произошло? – спросил он, глядя то на Максима, то на Марию. – Вы словно только с поля боя.

– Расскажу позже, – пообещал Максим. – Устал сейчас.

– Ладно, – Вадим не стал настаивать. – Отдыхай. Я пока за тварью присмотрю.

Алиса, услышав слово «тварь», приподняла голову и неодобрительно чихнула в сторону Вадима.

Мария подошла к окну, отодвинула портьеру. За окном было темно – бесконечная зимняя ночь, в которой иногда мелькали огни далекого города.

– Максим, – сказала она, не оборачиваясь. – Ты должен знать. Мой отец, глава рода, Иван... он очень не одобряет, когда я применяю магию. Особенно публично. А сегодня – это было публично. Соседи, стража, лекарь... слухи разойдутся быстро.

– И что будет? – спросил Максим.

– Он приедет, – она повернулась, и в глазах ее был страх – настоящий, не наигранный. – Уже завтра. И будет... допрос с пристрастием. Не меня – тебя.

– Меня? За что?

– За то, что я ввязалась в драку. За то, что ты – причина, по которой я раскрыла свой дар. За то, что теперь всем станет известно, что дочь Светлова – сильный геомант, который годами скрывался. – Она помолчала. – Отец давно хотел выдать меня замуж, использовать дар в интересах рода. Я отказала и решила работать в академии, он потребует объяснений. И, возможно, платы.

Максим медленно сел, не обращая внимания на боль в боку. Алиса сползла с него на одеяло, но не убежала – легла рядом, положив голову на его колено.

– Я не позволю ему на тебя давить, – сказал он. – Ты спасла мне жизнь. Я в долгу.

– Ты не понимаешь, – покачала головой Мария. – Мой отец – не Савелий. Он не будет угрожать ножом или нанимать бандитов. Он будет действовать иначе. Через бумаги, через законы, через Академию. Он может добиться моего увольнения. Или твоего отчисления. Или... хуже.

– Что может быть хуже?

– Он может заставить меня выйти замуж за того, кого выберет, – тихо сказала Мария. – И тогда моя магия перестанет быть моей. Станет оружием в руках рода, которому я не хочу служить.

В комнате повисла тишина. Вадим перестал дышать, чтобы не скрипеть креслом. Алиса навострила уши. Даже камин притих, будто слушал.

– Тогда, – сказал Максим, глядя Марии прямо в глаза, – мы будем бороться. Вместе.

– Ты не знаешь моего отца, – повторила она.

– Не страшно, – ответил он. – Завтра решим.

Мария хотела что-то сказать, но не успела. Внизу хлопнула входная дверь, послышались голоса – не слуг, чужие. Громкие, требовательные.

– Где моя дочь? – раздался снизу голос. Стальной, властный, не терпящий возражений.

Мария побледнела.

– Он уже здесь, – прошептала она. – Раньше, чем я думала.

Глава 15. Князь

Шаги на лестнице звучали тяжело и размеренно – не слуги, нет, слуги ходили быстрее и тише. Это была поступь человека, привыкшего, чтобы ему уступали дорогу. Максим, ещё не видя вошедшего, уже чувствовал его присутствие – давило аурой, тёмно-синей, глубокой, как омут. Не багровая агрессия Савелия, не золотистое спокойствие бабушки Клавдии. Синева власти – холодная, тяжёлая, непререкаемая.

Дверь распахнулась без стука.

Князь Владимир Светлов оказался не похож на свои портреты, которые Максим видел в академической библиотеке. На тех он был молодым, бравым, с пышными усами и орденами на груди. В реальности перед ними стоял мужчина лет пятидесяти с небольшим, коренастый, с широкими плечами, всё ещё сохранившими стать, но уже тронутыми полнотой. Лицо его было покрыто сеткой морщин, особенно вокруг глаз – результат ли долгих лет, или привычки постоянно щуриться, вглядываясь в даль. Волосы тёмные, с обильной сединой на висках, зачёсаны гладко назад. Одет он был в строгий тёмно-синий кафтан без украшений – только княжеский герб на левом рукаве.

Но главное – взгляд. У него были глаза дочери – те же карие, с холодным отливом, те же цепкие, видящие всё и сразу. Только у Марии они умели смягчаться, а у князя – никогда.

Мария встала, одёрнула платье.

– Отец, – сказала она ровно. – Ты быстро.

– Мне доложили, что моя дочь применила боевую магию в центре города, – голос князя был низким, хорошо поставленным, без крикливости, но каждое слово вдавливало в пол. – Я приехал, как только смог. – Он перевёл взгляд на Максима, потом на Вадима, потом снова на Марию. – Ты не ранена?

– Нет, отец.

– А это? – он кивнул в сторону окровавленной кровати.

– Максим Крылов, – Мария подошла к кровати, положила руку на плечо Максима, не спрашивая разрешения. – Мой коллега. На него напали по дороге из ресторана. Четверо наёмников. Я вмешалась.

– Вмешалась, – князь повторил это слово так, будто пробовал его на вкус. – Вмешалась с применением геомантии. Которую, как мы договаривались, ты не используешь в людных местах.

– У меня не было выбора, – Мария не дрогнула. – Иначе бы он погиб.

Князь замолчал. Долго смотрел на дочь – и вдруг выдохнул. Не шумно, не театрально – просто позволил себе то, что не показывал при дворе: усталость.

– Жива – и ладно, – сказал он тише. – С остальным разберёмся.

Он повернулся к двери и рявкнул:

– Степан! Накрыть стол! В малой столовой! И вина – красного.

Слуга, прятавшийся за дверью, шмыгнул исполнять.

***

Через полчаса они сидели в малой столовой – уютной комнате с камином, резными дубовыми панелями на стенах и длинным столом, за который свободно можно было усадить двенадцать человек. Сейчас их было четверо: князь во главе, Мария справа от него, Максим слева, Вадим – напротив Марии, на почтительном расстоянии.

Алиса обнаружилась под столом. Она тихонько сидела на полу, прижавшись к ногам Максима, и не пищала. Лисёнок, видимо, почувствовал, что здесь главный – тот самый мужчина с холодными глазами – и лучше не высовываться.

– Крылов, – князь налил себе вина, не предложив остальным. – Рассказывай.

Максим, пересиливая боль в боку и левой руке, рассказал. Всё, что знал. О нападении у таверны в прошлый раз. О Савелии, его смерти, о долгах. О ресторане «Золотая Подкова», о дороге обратно. О том, как четверо в плащах преградили путь, как он отбивался безоружным, как Мария применила магию.

– Наёмники? – переспросил князь, когда Максим закончил.

– Да, – кивнул тот. – Профессионалы. С ментальной защитой – пробить не смог. Один ушёл.

– Кого подозреваешь?

Максим на секунду задумался, потом решил, что врать бесполезно.

– Я не знаю. Савелий мёртв, но у него могли быть сообщники. Или другой враг, о котором я не знаю.

– Савелий, – князь поморщился, будто имя было кислым. – Я знал его. Мелкий, завистливый, но неглупый. Такие редко действуют в одиночку. Возможно, за ним кто-то стоял. И после его смерти этот «кто-то» решил убрать тебя.

– Почему меня? – удивился Максим.

Князь посмотрел на него долгим взглядом – тем самым, от которого хотелось проверить, застёгнут ли воротник.

– Потому что ты – единственный, кто может засвидетельствовать, что он первым напал на твой дом. Если бы Савелий выиграл, вопросов бы не было. Но он проиграл. И теперь тот, кто его подталкивал, боится, что ты пойдёшь дальше. К нему.

– Я никого не знаю, – сказал Максим честно.

– Значит, узнаешь, – князь отхлебнул вина. – Вопросы – потом. Сейчас – о тебе. Что ты собираешься делать? Закончишь Академию – и куда? И не смотри на меня так удивлённо, я видел всех коллег моей дочери, да и молод ты слишком для учителя. И ежу понятно, что вы двое студенты.

Максим понял: это не просто беседа. Это проверка. Князь оценивает, насколько хорош «ухажёр» дочери – хотя вслух он этого не говорил.

– Закончу Академию, – ответил Максим. – Вернусь в имение. Буду поднимать род Крыловых. Долги почти выплачены. Земля и дом за нами. Найму людей, налажу хозяйство, приведу в порядок то, что отец запустил. Через пять лет «Горки» снова станут родовым гнездом, которым можно гордиться.

Князь слушал, не перебивая. На лице его не отражалось ничего – ни одобрения, ни насмешки.

– У тебя есть дар, – сказал он. – Я чувствую. Сильный.

– Да, ментальная магия, – Максим не стал скрывать. – Бабушка учила основам. В Академии продолжаю.

– Менталисты нужны при дворе, – заметил князь. Возможно ещё не всё потеряно.

– Может быть, – Максим не повелся. – Но сначала – род. Без крепкого тыла служить кому-либо бессмысленно.

– Умён, – князь повернулся к дочери. – Не глупее, чем ты описывала. – С издёвкой сказал князь.

Мария покраснела – впервые за вечер.

– Я не описывала, – сказала она.

– Конечно, – князь усмехнулся, и впервые в его холодных глазах мелькнуло что-то человеческое. – А могла бы. Даже нет, стоило бы описать. – Он снова посмотрел на Максима. – Мой вердикт?

Максим замер.

– Подожду, – князь откинулся на спинку стула. – Время покажет, чего ты стоишь. Пока – живи, учись. И не втягивай мою дочь в драки.

– Это я его втянула, – вмешалась Мария. – Я пригласила в ресторан. Это моя идея.

– Значит, больше не приглашай, – князь не повысил голоса. – Ходи теперь с охраной. Два человека, минимум. Я приставлю.

– Отец!

– Не обсуждается, – он отрезал, и Мария замолчала, поджав губы.

Вадим, сидевший тише воды, ниже травы, вдруг не выдержал.

– Простите, ваша светлость, – сказал он, делая невинное лицо. – А можно мне тоже охрану? Ну так, на всякий случай, раз уж пришёл.

Князь посмотрел на него, и на секунду Максиму показалось, что сейчас головы студента не сносить. Но князь вдруг хмыкнул.

– Ты кто, мальчик? – спросил он.

– Вадим, ваша светлость. Сосед Крылова по комнате. Я за его лисой бежал, когда она сбежала. Потом в вашем доме охрана чуть меня не задержала. – Он указал на Алису, которая выглядывала из-под стола. – Вот за этой рыжей диверсией.

Князь перевёл взгляд под стол. Алиса, поняв, что её заметили, прижала уши и попыталась слиться с ковром.

– Лиса? – переспросил князь. – У студента в общежитии лиса?

– Спасённая, – пояснил Максим. – В лесу нашёл, мать браконьеры убили. Выкормил.

Князь долго смотрел на лисёнка, потом на Максима, потом снова на лисёнка.

– Странный ты, Крылов, – сказал он. – Все дворяне охотятся на лис. Ты – спасаешь.

– Я не все, – ответил Максим.

Вадим, почувствовав, что напряжение спало, аккуратно отломил кусок пирога (Максим не заметил, когда тот успел его взять) и сунул под стол. Алиса сцапала угощение и снова затихла, жуя.

– Вы, ваша светлость, не переживайте, – добавил Вадим, – я за ними пригляжу. Если что – сразу к вам с докладом.

– Я запомню, – князь произнёс это так, что Вадим мигом перестал улыбаться и сосредоточился на своей тарелке.

Ужин продолжился в молчании. Слуги подавали одно блюдо за другим – суп, жаркое, пироги, фрукты. Еда была прекрасной, но Максим почти не чувствовал вкуса – всё его внимание было поглощено князем, который изучал его так же пристально, как он – князя.

Наконец, когда часы пробили десять, Владимир Светлов поднялся.

– Мне пора, – сказал он. – Дела. Мария, завтра жду тебя с докладом о всех твоих делах, о которых ещё не знаю. А ты студент, – он повернулся к Максиму, – поправляйся. И помни: я буду за вами наблюдать.

– Спасибо за угощение, – ответил Максим, тоже вставая.

Князь кивнул, и не глядя больше ни на кого, вышел из столовой. За ним – два телохранителя в чёрных плащах, которых Максим даже не заметил в углах комнаты. Теперь они вышли из тени, и стало ясно – не отдыхали ни секунды.

Мария выдохнула, когда дверь за отцом закрылась.

– Допрос закончился, – сказала она. – Легче, чем я думала.

– А ты ожидала скандала? – спросил Максим, садясь обратно.

– Да, – призналась она. – Отец бывает... вспыльчив. Но сегодня он в хорошем расположении духа. Может быть, потому что я действительно не пострадала. – Она помолчала. – Может быть, потому что ты ему понравился.

– Вряд ли, – Максим покачал головой. – Он просто проверил меня. Ничего не сказал, не одобрил, не осудил. Будет наблюдать.

– Для князя Светлова молчание – уже одобрение, – ответила Мария. – Если бы ты ему не подошёл, он бы сказал. Ты для него чужой. Угасающий род, без денег, без связей. Но он увидел в тебе то, что ищет.

– Что?

– Упрямство, – она улыбнулась. – И честность. Мой отец ненавидит льстецов. А ты ему не льстил.

Вадим, который успел накормить Алису уже тремя кусками пирога, подал голос из-за стола:

– Главное, что все живы, я ожидал худшего.

***

Через час Максим лежал в той же комнате, где очнулся. Раны снова ныли, особенно левая рука – видимо, заживление шло не так быстро, как обещал лекарь. Алиса устроилась у него на груди и урчала, сытая и довольная. Вадим получил отдельную комнату по настоянию Марии – «чтобы не храпел над ухом раненого».

Мария сидела в кресле у камина, с книгой на коленях, но не читала.

– Он сказал: «возможно, ещё не всё потеряно», – вспомнил Максим. – Что это значит?

Мария отложила книгу, посмотрела на огонь.

– Это значит, что он думал, я потрачу жизнь на пустяки. Преподавание в Академии, лекции, проверка работ – он считал это недостойным дочери князя. Но теперь, когда я использовала магию, когда спасла человека, когда ввязалась в настоящую драку... – она усмехнулась. – Он увидел во мне ту, кем я была в детстве. До того, как мама умерла.

– И что теперь?

– Теперь он будет давить, чтобы я использовала дар для рода. Участвовала в переговорах, запугивала врагов, демонстрировала силу. Но я не хочу. – Она повернулась к нему. – Я выбрала Академию, потому что там меня не заставляют быть оружием. Я хочу учить. Хочу читать книги. Хочу жить спокойно.

– Спокойно не получится, – сказал Максим. – Ты спасла меня. Теперь ты в этой истории.

– Знаю, – вздохнула Мария. – И не жалею.

Она помолчала, потом встала, подошла к кровати, поправила одеяло. Её пальцы задержались на его плече – на том, что было не ранено.

– Спи, – сказала она. – Завтра будет новый день.

– Спасибо, – сказал Максим, уже закрывая глаза.

– За что?

– За то, что не дала меня убить.

Она ничего не ответила. Только потушила свечу и вышла, тихо притворив дверь.

Алиса зевнула, чихнула Максиму в подбородок и уткнулась носом ему в шею. За окном падал снег, белый и беззвучный, и где-то в темноте ночного города догорали фонари, освещая пустые улицы.

Верхний Новгород спал. Но Максим знал – завтра всё начнётся снова. Учёба, тренировки, расследование. И князь, который будет за ним наблюдать.

«Посмотрим, – подумал он, проваливаясь в сон. – Посмотрим, чего я стою».

Глава 16. Дуэль

Слухи распространялись быстрее, чем Максим успевал залечивать раны.

Уже на следующее утро после нападения, когда он, прихрамывая, вошёл в главный корпус Академии, коридоры гудели. Студенты шептались, косились, перешёптывались за его спиной. Кое-кто откровенно показывал пальцем.

– Это он? Тот самый Крылов?

– Говорят, на него ночью напали. Четверо наёмников.

– А говорят, его спасла сама Мария Владимировна! Геомантка, представляешь?

– Да ну, брехня. Откуда у преподавательницы литературы такая сила?

– А вот видели! Земля ходуном ходила. Соседи рассказывали.

Максим шёл, глядя прямо перед собой, и старался не обращать внимания. Левую руку всё ещё покалывало – лекарь сказал, что нервы восстанавливаются, полная чувствительность вернётся через пару недель. Бок болел при резких движениях, но он научился двигаться плавно, почти не морщась. Алису пришлось оставить в комнате – Вадим обещал присмотреть.

– Крылов! – окликнул кто-то сзади.

Максим обернулся. За ним стоял Денис Шувалов – однокурсник, сын богатых родителей из соседнего уезда. Высокий, светловолосый, с холодными голубыми глазами и вечно надменным выражением лица. Они никогда не были друзьями – скорее, вежливыми знакомыми, которые иногда пересекались на лекциях. Денис всегда держался особняком, общался только с теми, чьи роды могли быть ему полезны. На Максима, как на представителя угасающей фамилии, он внимания не обращал.

До сегодняшнего дня.

– Слышал, ты вчера хорошо повеселился, – сказал Денис, подходя ближе. Голос его был спокоен, даже ленив, но в глазах горел какой-то нехороший огонёк. – С Марией Владимировной гулял. А потом она за тебя заступилась. Очень по мужски спрятаться за женской юбкой во время битвы.

Максим заметил, как Денис произнёс её имя. С особой интонацией – не как преподавательницу, а как-то иначе. И понял. Денис был влюблён в Марию. Может быть, давно. Может быть, никогда не говорил, но ревность жгла его изнутри, а теперь, когда появился кто-то, кто посмел приблизиться к ней, – прорвалась наружу.

– Что тебе нужно, Шувалов? – спросил Максим.

– Ничего, – тот пожал плечами. – Просто интересно, каково это – быть нищим. Крыловы когда-то были уважаемым родом, а ты собираешь подачки у бабки и пробиваешься в люди через юбки.

Максим почувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Он не был вспыльчивым – за месяцы в этом мире он научился держать эмоции под контролем. Но здесь было что-то личное. Денис не просто задевал его – он задевал Марию, сводя её поступок к какой-то грязной интриге.

– У тебя всё? – спросил Максим, делая шаг в сторону, чтобы обойти.

– Нет, – Денис преградил дорогу. – Я не закончил. Мария Владимировна – преподаватель элитной академии. А ты – нищий студент. Позоришь не только свой род, но и еë. Ходят слухи, что ты менталист. Может, ты просто залез ей в голову?

Максим повернулся к нему лицом. Вокруг уже собрались зеваки – человек десять, не меньше. Студенты замерли, предвкушая зрелище.

– Я не лезу в головы без спроса, – сказал Максим, чеканя каждое слово. – И в отличие от тебя, Шувалов, я кое-чего добился сам. Не за родительский счёт. Не по протекции. Сам. Я спас своё имение, когда меня хотели вышвырнуть на улицу. Я защитил свою семью от наёмников. А ты что сделал, кроме того что промотал половину наследства на гулянках и завидуешь тем, у кого есть яйца поступать по-своему?

Денис побелел. Удар попал в цель – Максим не знал наверняка, но догадался. Сын богатых родителей, который сам ничего не добился – вот его больное место.

– Это оскорбление, – тихо сказал Денис. – Я вызываю тебя на дуэль. Сегодня. В малом зале. Один на один. Без оружия – только магия.

– На каких условиях? – спросил Максим. – До первой крови?

– До первой крови? – усмехнулся Денис. – Нет. До тех пор, пока один не признает поражение. Или не сможет продолжать.

Жёстко. По правилам Академии, такие дуэли были разрешены, но редко проводились – слишком велик риск убить или покалечить противника. Обычно студенты выбирали «до первой крови» или «до касания». Денис выбрал самый опасный вариант.

Максим смотрел на него несколько секунд. В голове пронеслось: «Ты в своём уме? После вчерашнего? Твои раны ещё не зажили. А он – гидромант, один из сильнейших на курсе». Но вслух он сказал другое:

– Принимаю. В шесть вечера.

Зеваки ахнули. Кто-то побежал распространять новость, кто-то заговорил, кто-то просто таращил глаза. Денис развернулся и ушёл, не оглядываясь.

Максим остался стоять в коридоре, чувствуя, как бок начинает болеть сильнее.

***

– Что ты наделал? – раздался голос Вадима. Сосед вынырнул из толпы, схватил Максима за здоровую руку и оттащил в сторону. – Ты же ранен! А Шувалов – один из сильнейших на курсе. Я видел его на тренировках – он может ледяные копья создавать из ничего!

– Знаю, – ответил Максим. – Но если бы я отказался – слухи разошлись бы ещё быстрее. «Крылов струсил», «Крылов слабак», «Крылов прячется за юбками». Я не могу позволить себе такую репутацию.

– Лучше мёртвая репутация, чем мёртвый ты, – проворчал Вадим. – Идём к Марии Владимировне. Она отменит дуэль.

– Нет, – Максим покачал головой. – Она и так сделала для меня достаточно. Если я сейчас побегу к ней жаловаться – это будет означать, что Денис прав. А он не прав.

– Но ты же...

– Не умру, – пообещал Максим. – Просто выиграю.

***

Весь день он готовился.

Не физически – лекарь запретил, иначе швы разойдутся, а новые раны добавят проблем. Ментально. Он сидел в пустом классе на втором этаже, закрыл глаза и начал перебирать в голове всё, что знал о водной магии.

Гидроманты управляют водой во всех её проявлениях: от жидкости до льда и пара. Они могут создавать волны, ледяные копья, туман, который дезориентирует противника. Слабость – в сухом помещении без источников воды. Малый зал, где проходили дуэли, был каменным, без фонтанов, но с подземными водами под фундаментом. Денис, если он силён, мог достать влагу оттуда.

Максим, в свою очередь, мог только одно – ментальную магию. Щиты, толчки, иллюзии, подавление. Против гидроманта его дар был плохим оружием на дистанции – чтобы победить, нужно пробить ментальную защиту Дениса, а это требовало близкого контакта и времени. В ближнем бою менталист силён. В дальнем – бесполезен.

«Значит, буду сближаться, – прошептал он. – Любой ценой. Плевать на раны».

Он закрыл глаза и начал медитацию – ту самую, которой учила бабушка. Глубокое дыхание, ощущение границ своего «я», укрепление ментального щита. Денис наверняка попытается ударить первым – вода не терпит промедления. Нужно выдержать первый натиск, а потом…

Потом – делать то, что умеет только он.

***

К шести часам вечера малый зал был забит до отказа.

Студенты толпились в дверях, стояли на скамьях, забирались на подоконники. Преподаватели делали вид, что ничего не происходит – дуэли между студентами были разрешены уставом, если обе стороны согласны и есть секунданты. Секундантом Максима вызвался Вадим. Секундантом Дениса – его приятель, коренастый парень с первого курса, которого все звали просто Костян.

Максим вошёл в зал без пяти шесть. Денис уже стоял в центре – без камзола, в одной рубахе с закатанными рукавами. Его руки были влажными – он уже черпал силу, и воздух вокруг него дрожал от напряжения.

– Явился, – усмехнулся Денис. – Думал, сбежишь.

– Я не сбегаю, – ответил Максим, снимая куртку и отдавая её Вадиму. Под курткой была чистая рубаха, под рубахой – бинты. – И не привык прятаться за чужими спинами. Давай, Шувалов. Покажи, на что способен без папиных денег.

Вадим дёрнул его за рукав, прошептал: «Не заводи его, умоляю. Он и так взбешён». Максим не ответил.

Зрители затихли. Судья – преподаватель боевой магии пожилой Северин Мартынович – поднял руку.

– Студенты готовы? – спросил он.

– Готов, – сказал Денис.

– Готов, – кивнул Максим.

– Начали.

***

Денис атаковал первым.

Вода хлынула из-под его ног, как из прорванной трубы, – целый поток, который обрушился на Максима стеной. Он едва успел откатиться в сторону, поднял ментальный щит, и вода ударила в него, но не сбила с ног.

– Не уйдёшь, – Денис сжал кулак, и вода закружилась вокруг Максима водоворотом, сжимаясь, не давая дышать.

Максим рванулся, пробил щит вперёд ментальным толчком – и вода расступилась ровно настолько, чтобы сделать шаг. Потом ещё один. Он приближался к Денису, но медленно, очень медленно. Каждый шаг давался с трудом – вода давила, сковывала движения, тянула к полу.

Денис усмехнулся, поднял вторую руку. Из воздуха сформировалось ледяное копьё – острое, прозрачное, с хищным блеском.

– Сдавайся, Крылов. Не позорься.

– Не дождёшься, – выдохнул Максим и сделал ещё шаг.

Денис метнул копьё. Максим не увернулся – не успел бы. Вместо этого он бросил в Дениса ментальный удар – не сильный, но болезненный, от которого тот на секунду зажмурился. Копье потеряло направление, скользнуло по плечу Максима, распоров рубаху кожу, но не войдя глубоко.

Кровь потекла по руке.

Денис открыл глаза – и в них было не только бешенство, но и страх. Он понял, что Максим не собирается сдаваться. Он будет драться до конца.

– Ты пожалеешь, – прошипел Денис.

***

Битва длилась долго.

Денис создавал одно ледяное копьё за другим, пытаясь достать Максима на дистанции. Максим уклонялся, ставил щиты, отбивал самые опасные удары ментальными толчками, но с каждым разом делал это всё медленнее. Раны давали о себе знать – левое плечо ныло, бог горел, кровь сочилась из свежего пореза, заливая рубаху.

Он всё ещё не мог приблизиться вплотную. Водоворот вокруг него становился плотнее, сжимался, как удав. Ещё немного – и он не сможет дышать.

«Хватит, – подумал Максим. – Хватит играть в поддавки».

Он остановился. Опустил руки. Закрыл глаза.

– Что ты... – начал Денис.

Максим ударил.

Не ментальным толчком – всей своей волей, всей своей болью, всей своей злостью. Той самой, что жила в нём с того момента, как он очнулся в этом мире. Злостью на Савелия, на наёмников, на пыточную в Магистрате, на Дениса, который не знал ничего о его жизни, но лез со своими оскорблениями.

Он ударил наотмашь.

Щит Дениса дрогнул. Гидромант отшатнулся, потерял концентрацию, и водоворот вокруг Максима ослаб. Он сделал шаг вперёд – теперь уже легко, почти бегом. Второй. Третий.

– Стой! – закричал Денис, пытаясь восстановить защиту, но было поздно.

Максим вошёл в его личное пространство – туда, где менталист сильнее всего. Денис попытался ударить в упор ледяным осколком, но Максим перехватил его руку, развернул – и ударил сознанием.

Не сломал. Не подчинил. Просто показал Денису то, что тот боялся увидеть в себе. Свою беспомощность. Свою никчёмность. Свою ревность, которая разъедала его изнутри, превращая в злобного, завистливого человека, которого никто не любил и не уважал.

Денис обмяк. Его глаза остекленели, руки повисли плетьми. Он рухнул на колени, потом на бок, и вода – вся вода, которую он наколдовал – с громким плеском упала на каменный пол.

Максим стоял над ним, тяжело дыша. Кровь капала с левой руки, смешиваясь с водой. Он занёс руку для последнего удара – того, что сломает Дениса окончательно. И замер.

– Не надо, – сказал он себе. – Он уже проиграл.

Максим опустил руку, повернулся к судье.

– Я победил, – сказал он. – Денис не может продолжать.

Северин Мартынович подошёл к распростёртому телу, проверил пульс, заглянул в глаза.

– Без сознания, – констатировал он. – Но живой. – Он поднял руку. – Победитель – Максим Крылов.

Зал взорвался гулом. Кто-то аплодировал, кто-то свистел, кто-то просто орал от восторга. Вадим подбежал к Максиму, поддерживая его за плечи.

– Ты сумасшедший! – закричал он. – Ты идиот! Ты гений! Я не знаю, кто ты после этого, но ты – безумец!

– Помолчи, – попросил Максим. – Устал очень.

Дениса уносили на носилках служители – в лазарет. Он был без сознания, но дышал ровно, и Максим знал – очнётся. Ментальная атака была сильной, но не смертельной. Денис отлежится пару дней – и будет как новенький.

***

В коридоре его догнала Мария Владимировна.

Она стояла у стены, скрестив руки на груди. Лицо её было бледным, губы сжаты в тонкую линию. Глаза – те самые, карие, с холодным отливом – смотрели сурово.

– Ты мог погибнуть, – сказала она.

Но не погиб, – ответил Максим.

– Твои раны...

– Заживут. Не в первый раз.

Она помолчала. Потом подошла ближе, взяла его за перевязанную руку, осторожно, чтобы не сделать больно.

– Он вызвал тебя из-за меня, – сказала она тихо. – Я знаю. Денис давно... но я не поощряла.

– Я догадался, – кивнул Максим. – Его взгляд, когда он произносил твоё имя... Этот взгляд говорил о многом.

– И что теперь?

– Теперь он проиграл, – сказал Максим. – И вряд ли захочет повторения. А если захочет – я готов.

Мария посмотрела на него долго, внимательно.

– Ты странный, Крылов, – наконец сказала она. – Ты дерёшься с наёмниками, когда мог бы сбежать. Ты выходишь на дуэль с гидромантом, когда у тебя незажившие раны. Ты не умеешь проигрывать.

– Умею, – ответил он. – Просто не люблю.

Она улыбнулась – впервые за день – и убрала руку.

– Иди в лазарет. Покажи раны. И чтобы завтра я видела тебя здоровым.

– Слушаюсь, Мария Владимировна, – усмехнулся Максим и, прихрамывая, побрёл в сторону лекарского крыла.

Алиса, которую Вадим успел прихватить из комнаты («чтобы поддержала боевой дух»), сидела рядом с соседом и с одобрением смотрела на Максима. Когда он поравнялся, лисёнок требовательно пискнул – мол, береги себя, дурак.

– И тебе спасибо, – сказал Максим, погладив её по голове.

День закончился. Дуэль осталась позади. Впереди были новые испытания – расследование, князь, Академия, враги. Но сегодня он выиграл. И это было важно.

Глава 17. Граф

В «Горках» было спокойно.

С той самой недели, как Максим уехал в Академию, жизнь в имении потекла медленно и размеренно, как река в верховьях. Клавдия Степановна вставала с петухами, обходила двор, проверяла, как люди управляются с хозяйством. Кур стало больше – Арсений сбил новый курятник. В огороде, присыпанном снегом, угадывались грядки, укрытые лапником. Дом дышал теплом и порядком – старуха Крылова умела держать хозяйство даже на скудные средства.

Дружину она наняла, как и обещала внуку.

Четверо бывших стражников из Верхнего Новгорода – двое с семьями, двое холостых – теперь жили в бывшей людской, которую Клавдия привела в порядок. Старшим над ними был Ефим, высокий, сутулый мужик лет сорока, с лицом, изрезанным старыми шрамами. Служил в городской страже пятнадцать лет, ушёл по собственному желанию – устал от начальства, которое смотрело сквозь пальцы на взятки. Остальные трое – Пётр, Василий и Семён – были помоложе, но тоже с опытом.

– Здорово здесь, – сказал Ефим, когда они впервые обходили периметр. – Место у вас хорошее. Тихое. Только лес рядом – а в лесу всякое бывает. Поставим караулы – ночью чтобы двое дежурили, днём – один. И калитку подновить надо, чтобы со скрипом открывалась. Слышно будет.

– Делайте, – кивнула Клавдия. – Вы здесь за главного.

Ленка помогала по хозяйству – носила воду, колола дрова, возилась с курами. Она скучала по Максиму, но виду не подавала. Писала ему письма, но ответов не приходило.

Арсений почти не выходил из кузницы. Он ковал – подковы, петли, гвозди, простые ножи. Не столько для продажи, сколько чтобы занять руки. Тишина без Максима, Прохора и Настасьи давила на него сильнее, чем на других.

Ленка скучала по Алисе, уже успела привязаться. Но ничего, зверёк был нужнее в городе – там, где Максим часто попадал в переделки.

И всё же спокойствие оказалось обманчивым.

***

Это случилось под вечер, когда солнце уже коснулось верхушек сосен, окрасив снег в розовое.

Клавдия сидела в гостиной, перебирала старые бумаги – гербовые грамоты, купчие и прочие документы. Дел было много, а внимания – вагон. Внук учится, значит, она должна сохранить дом в таком виде, чтобы он вернулся не в руины, а в крепость.

– Барыня! – в комнату влетела Ленка, бледная, с расширенными глазами. – Там... люди. Много. С мечами.

Клавдия встала, опираясь на спинку кресла.

– Наши?

– Нет, – Ленка сглотнула. – Чужие. Ефим уже вышел к ним с ребятами, но он сказал... он сказал, чтобы я бежала к вам и заперла дверь.

Второй фразы не потребовалось. Клавдия выпрямилась, одёрнула платье – ту самую старую чёрную шаль, которую носила ещё при муже – и вышла в коридор.

– Запирать дверь бесполезно, – сказала она, беря со стены кочергу (оружие, доступное под рукой). – Если они пришли с мечами, щеколда их не остановит. Лучше встретим, как положено – лицом к лицу.

– Барыня, они могут...

– Могут, – Клавдия кивнула. – Но я не стану прятаться.

Она открыла входную дверь и вышла на крыльцо.

Внутренний двор был полон людей.

Клавдия насчитала двенадцать – нет, пятнадцать вооружённых фигур в тёмных плащах без опознавательных знаков. У некоторых – арбалеты, у большинства – короткие мечи. Стояли не плотно, но так, что отрезали все пути к отступлению. Ефим и его трое стояли у низкой ограды, сжимая оружие, но не нападали – их было слишком мало, и они это понимали.

– Кто старший? – спросила Клавдия, окидывая взглядом чужаков.

Из их рядов вышел человек.

Он был в годах – лет под шестьдесят, но держался прямо, с военной выправкой. Седые волосы зачёсаны назад, лицо острое, с глубокими морщинами у рта и глаз. Одет богато, но без излишеств – тёмный кафтан из добротного сукна, высокие сапоги, серебряная пряжка на поясе. На плечи накинут плащ с меховой оторочкой. Оружия не видно – но Клавдия знала: это не значит, что он безоружен.

Она узнала его сразу.

– Граф Рылеев, – сказала она, и голос её не дрогнул.

Павел Николаевич Рылеев был из тех людей, кого забыть невозможно. Он приезжал в «Горки» однажды – за несколько недель до гибели Сергея, сына Клавдии. Зачем – она не знала. Они говорили с глазу на глаз, запершись в кабинете, потом граф уехал, а сын стал мрачнее тучи. А через три недели его нашли мёртвым – вместе с женой, на лесной дороге, будто на разбойников наткнулись. Но Клавдия не верила в разбойников. Никогда не верила.

– Клавдия Степановна, – граф склонил голову в лёгком, почтительном поклоне. – Простите за вторжение. Не люблю вламываться в чужие дома, но обстоятельства вынуждают.

– Какие? – спросила Клавдия, сжимая кочергу.

Граф помолчал, будто подбирая слова.

– Ваш внук, Максим, доставил мне некоторые... хлопоты. В городе. Я посылал людей, чтобы решить вопрос тихо и вежливо. Но они не справились. Ваш внук жив и здоров, а мои люди – в тюрьме. – Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, без тепла. – Самый надёжный способ решить дело – взять всë в свои руки.

– Вы хотите сказать, что напали на мой дом из-за того, что Максим не дал себя убить? – Клавдия повысила голос.

– Я хочу сказать, – перебил граф, – что ваш внук должен знать: если он не придëт ко мне сам – ваша жизнь и жизни ваших людей окажутся под угрозой.– он окинул взглядом людей вокруг – Все они могут пострадать. –Голос графа стал мягче, почти участливым. – Я не хочу проливать кровь, Клавдия Степановна. Мы с вашим сыном имели общие интересы.

– Это вы убили моего сына? – спросила Клавдия прямо.

Граф не моргнул.

– Ваш сын начал игру, в которой не понимал правил. Я пытался его остановить. Он не послушал. Итог вы знаете. – Он развёл руками. – Я не враг вам. Я враг глупости. А ваш внук... он лезет туда, куда не следует. Он связался с княжеской дочерью, он обратил на себя внимание Академии, он убил Савелия – публично, шумно. Это привлекает ненужный интерес. А интерес – это вопросы. А вопросы – это опасность.

– Для кого?

– Для всех, – граф сделал шаг к крыльцу. – Поэтому сейчас вы сделаете то, что я скажу. Вы отправите голубя своему внуку.

– С какой вестью?

– Напишите, что в «Горках» всё спокойно, но вам нужна его помощь – срочно, по хозяйству. Пусть возвращается. Один. Без друзей, без княжеской охраны, без преподавателей. Пусть приедет и увидит всё своими глазами. А дальше... дальше мы поговорим.

– Чтобы вы его убили? – Клавдия сжала кочергу так, что побелели костяшки.

– Чтобы он понял, что некоторые тайны лучше хранить при себе, – ответил граф. – Я не хочу его смерти. Мне нужны гарантии, что он не будет копать там, где не надо. Если он согласится – все останутся живы. Если нет... – он обвёл рукой двор. – Ваши люди уже окружены. Сопротивление бесполезно.

Ефим дёрнулся было вперёд, но графские воины перехватили его, скрутили руки, заломили. Остальных троих взяли так же быстро – они были хорошими бойцами, но их было слишком мало.

– Без глупостей, – посоветовал граф. – Я сказал: никто не пострадает, если вы будете тихими и послушными. Клавдия Степановна – голубя. Пожалуйста.

Старуха посмотрела на него изподлобья.

– Я напишу, – сказала она. – Но ты, Павел Николаевич, запомни. Мой внук – не Сергей. Он сильнее. Умнее. Он не будет играть по твоим правилам. Загони его в угол – он разнесёт весь твой дом, не поморщившись.

– Посмотрим, – граф не принял угрозу. – Посмотрим.

***

Через час голубь улетел.

Клавдия писала коротко, как договаривались: «Внук, в имении спокойно. Но нужна помощь по хозяйству. приезжай один. Бабушка».

Она не упомянула графа, не сказала о захвате. Только слова, которые Максим должен был понять как код – спокойные, бытовые, но за ними чувствовалось напряжение. Слишком спокойные. Слишком бытовые. Он поймёт.

Ленку, Арсения и остальных закрыли в подвале дома Крыловых.

Не наказывали, не били – просто заперли с запасом еды и воды. Граф был аккуратен: трупы привлекают внимание, а он не хотел внимания. Живые заложники – лучший аргумент. Мёртвые – только повод для мести.

Клавдию не тронули. Она осталась в доме, под охраной двух воинов, которые сидели в гостиной, пили её чай и молчали. Ей не запрещали передвигаться по дому, но за каждым шагом следили.

– Ты уверена, что он приедет? – спросил граф перед тем, как уйти на ночлег в комнату, которую когда-то занимал Сергей.

– Приедет, – ответила Клавдия, глядя в окно на тёмное небо. – И тогда ты пожалеешь, что не убил меня сразу. Потому что он – моя кровь. Ты будешь просить быстрой смерти.

Граф усмехнулся, пожелал ей спокойной ночи и закрыл за собой дверь.

Клавдия осталась одна. В доме, где пахло чужими, где в подвале томились её люди, где в комнате сына спал человек, который, возможно, убил его.

Она не плакала. Она ждала. Она знала, что справедливость восторжествует.

Глава 18. Дорога домой

Записку принёс рассыльный из Магистрата – молодой парень в синей форме, с гербом двуглавого орла на рукаве, такой же неприметный, как и все курьеры в этом мире. Он вежливо поклонился, протянул запечатанный сургучом конверт и удалился, не дожидаясь ответа. Максим закрыл дверь комнаты, сломал печать, развернул бумагу. Алиса, дремавшая на подушке, подняла голову, принюхалась и снова уткнулась носом в одеяло – не пахло ничем интересным.

Он прочитал письмо один раз. Потом – второй. Руки его не дрожали, лицо оставалось спокойным, только где-то в глубине груди зашевелилась тревога – холодная, липкая, как осенняя вода в колодце.

«Внук, в имении спокойно. Но нужна помощь по хозяйству. приезжай один. Бабушка».

Клавдия Степановна никогда не писала таких писем.

Максим знал это точно. За месяцы разлуки они обменялись с бабушкой несколькими посланиями через голубей – она сообщала, что всё спокойно, что дружина нанята, что Ленка шьёт новое платье, что Арсений сломал молот и теперь злой ходит. Коротко, по-деловому, без лишних эмоций. Клавдия вообще была не из тех, кто жалуется или просит помощи.

И вдруг – «нужна помощь»? «Приезжай один»?

Максим знал, что голубиная почта на «Земле 1205» – не самый надёжный способ связи. Магистрат давно поставил на контроль все сообщения, которые шли через их голубятни. Он и сам не отправлял Ленке ответов на её короткие записки, слишком много возни. Ленка была хорошим другом. Она понимала, что переписка идёт через фильтр, и не обижалась на молчание. А он, в свою очередь, знал: если от неё нет вестей, значит, ей нечего сказать.

Но бабушка…

Бабушка бы не стала бы звать его просто так. Не стала бы писать «нужна помощь», если бы речь шла о паре сломанных досок или о крыше, протекающей на кухне. Клавдия сражалась с наёмниками голыми руками, когда они ворвались в дом. Она не просила о помощи, когда у них не было денег даже на хлеб. Она продала фамильную брошь, чтобы он мог учиться – и сказала об этом только когда он сам спросил.

Если она написала «приезжай» – значит, случилось нечто, с чем она не может справиться сама.

Максим сложил письмо, сунул за пазуху.

– Что там? – спросил Вадим, заходя в комнату. Он пришёл с занятий пораньше – видимо, почувствовал неладное.

– Бабушка зовёт, – ответил Максим, не вдаваясь в подробности. – В имении что-то случилось.

– Серьёзно?

– Не знаю. Но я должен ехать.

Вадим помолчал, глядя на него пристально.

– Так, – сказал он наконец. – Что-то ты мне недоговариваешь. Что именно «случилось»? Пожар? Разбойники? Крысы сожрали весь урожай?

– Я не знаю, – повторил Максим. – Потому и еду.

– Один?

– Да. Бабушка просила одного.

Вадим фыркнул.

– Ага, конечно. Ты поедешь один, потому что твоя бабушка так написала, а ты всегда делаешь, что тебе говорят. Я тебя умоляю, Крылов. Ты ещё ни разу не послушался никого в своей жизни. Ни профессоров, ни кураторов, ни меня. А тут вдруг – «бабушка просила». – Он покачал головой. – Я еду с тобой.

– Вадим…

– Даже не начинай, – отрезал сосед. – Я не боюсь твоей бабушки. И твоих врагов – тоже. Если в «Горках» беда – вдвоём мы справимся быстрее, чем ты один. Если кто-то хочет тебя подставить – на одного напасть легче, чем на двоих. Так что собирайся. И лису свою не забудь.

Алиса, услышав про лису, приподняла уши.

Максим хотел возразить, но понял – бесполезно. Вадим был упрям. И, пожалуй, прав. Вдвоём действительно лучше.

– Ладно, – сказал он. – Идём к Марии.

– Зачем?

– Лошадей просить. Пешком три дня, на лошадях – быстрее. А у её отца есть свои конюшни. Может, одолжит.

***

Мария Владимировна жила не в Академии, а в небольшом особняке на окраине княжеского квартала – скромном, но с хорошей конюшней. Два вороных жеребца, рыжая кобыла и старый мерин – Владимир Светлов не жалел денег на дочь, хотя и не одобрял её работу преподавателем.

Она встретила их у калитки, в тёплой шали поверх платья, без удивления – видимо, кто-то уже доложил, что студенты торопятся к ней.

– Вы куда-то собрались? – спросила она, пропуская их во двор.

– В имение, – сказал Максим. – Бабушка пишет, что нужна помощь. Я хочу попросить лошадей

– Да, конечно. – Она помолчала, глядя на него внимательно. – А с чего ты решил, что там действительно что-то случилось?

– Знаю, просто знаю – кивнул Максим. – Потому и еду.

– Я с вами, – сказала Мария.

– Нет, – отрезал Максим. – Слишком опасно.

Она подняла бровь. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление – и на лёгкую обиду.

– Ты хочешь сказать, что я не справлюсь? Я геомантка, Максим. Я сильнее тебя.

– Я не про силу, – он не отступил. – Я про то, что если что-то случится – с тобой, с нами – твой отец не простит. Крыловым и так непросто. Нам не нужна война с князем в придачу.

Мария хотела возразить, но Вадим, стоявший чуть позади, кашлянул и многозначительно посмотрел на Максима.

– Он прав, – неохотно признала она. – Отец будет в бешенстве.

– Поэтому вы остаётесь здесь, – Максим сделал шаг назад. Он всë ещё неловко обращался к ней то на вы, то на ты – Лошадей дадите?

Мария вздохнула, покачала головой, но спорить не стала.

– Дам. Берите вороного и рыжего. Это лучшие. На них доскачете быстрее, чем за два дня, если не будете делать глупых остановок.

– Сколько…

– Забудь, – она махнула рукой. – Это не аренда. Это... помощь. Возвращайте живыми – и ладно.

Через час они уже седлали коней во дворе. Мария помогала – поправляла подпруги, проверяла сбрую, давала последние наставления. Алиса ловила запахи и нервно чихала – ветер был холодным, снег летел в морду.

– Она побежит рядом? – спросила Мария, кивая на лисёнка.

– Попробуем, – ответил Максим. – Умная, не отстанет.

– Я бы сказала, что вы оба сумасшедшие, – она усмехнулась. – Но это было бы лишним.

Вадим уже сидел в седле, нетерпеливо перебирая поводья.

– Едем? – спросил он.

– Едем, – кивнул Максим.

Мария отступила в сторону, глядя, как они выезжают со двора. Рыжий конь под Вадимом взбрыкнул, но быстро успокоился. Вороной под Максимом шёл ровно, как по струне. Алиса секунду поколебалась, а потом рванула следом, оставляя на снегу цепочку маленьких следов.

– Берегите себя! – крикнула Мария вслед.

– Обязательно! – отозвался Максим, не оборачиваясь.

***

Они скакали без остановок.

Первый час – по городским улицам, где приходилось сдерживать коней из-за прохожих и повозок. Потом – через восточные ворота, мимо заставы, где стражник лениво проверил документы и пожелал счастливого пути. Потом – по лесной дороге, знакомой Максиму ещё с того раза, когда он вёл отряд в Верхний Новгород.

Снег падал, но не сильно, дорога просматривалась хорошо. Кони были сытыми, отдохнувшими, сбивали дыхание ровно, не сбавляя шага. Алиса бежала сбоку, иногда отставая, иногда обгоняя – лиса, а не собака, но держалась молодцом.

– Как она не устаёт? – крикнул Вадим, когда Алиса, высунув язык, обогнала его коня и скрылась впереди.

– Молодая! – крикнул в ответ Максим. – И глупая!

Лисёнок, услышав слово «глупая», обернулась, чихнула и побежала дальше.

К вечеру они сделали первый привал – у старой лесной сторожки, той самой, где когда-то ночевал отряд Максима. Кони, потные и уставшие, пили из ручья, дрожали от холода, но быстро отходили. Максим укрыл их попонами, которые дала Мария, и подбросил овса из мешка, притороченного к седлу.

Алиса свалилась у костра, свернулась клубком и заснула, даже не попросив есть.

– Утром встанем затемно, – сказал Максим, садясь у огня. – Ещё часов десять – и будем на месте.

– Ты уверен, что это разумно? – спросил Вадим, глядя на огонь. – Гнать коней без отдыха. Они могут не выдержать.

– Выдержат, – Максим подбросил веток. – Княжеские кони. Их не изнеживали.

– А мы? Мы выдержим?

Максим не ответил. Он смотрел в огонь, но видел не пламя, а письмо бабушки. Нужна помощь. Приезжай один. Что-то случилось. Что-то, с чем старуха, пережившая смерть сына, невестки и почти потерявшая внука, не могла справиться сама.

Что-то. Или кто-то.

– Выдержим, – сказал он наконец.

***

Они въехали в «Горки» на второй день, ближе к вечеру.

Солнце уже садилось, окрашивая снег в розово-золотой цвет, когда вдали показались знакомые очертания дома, кузницы, старого амбара. Дым из трубы шёл ровно, никаких признаков пожара или разрушений. Но Максим сразу почуял неладное.

Ворота были открыты. Это было неправильно – обычно их запирали на ночь. Сейчас была не ночь, а ещё только вечер, но Ефим, старший дружины, всегда следил, чтобы калитка была закрыта. Не потому, что они боялись кого-то конкретного – просто привычка.

А ещё – тишина. Слишком тихо для усадьбы, где есть куры, собака (которую завёл Ефим), люди, которые ходят, переговариваются, стучат.

Максим натянул поводья, осадил вороного. Алиса, забежавшая вперёд, вдруг остановилась как вкопанная, прижала уши и замерла.

– Чует, – прошептал Вадим, тоже останавливаясь.

– Чует, – согласился Максим, спешиваясь.

Он не стал заезжать во двор. Вместо этого он тихо, крадучись, обошёл дом с другой стороны, жестом велев Вадиму оставаться на месте и прикрывать. Алиса пошла следом, бесшумная, как тень.

У заднего крыльца он заметил следы. Много следов – мужских сапог, больших, с чёткими краями. Не крестьянские лапти, не рабочие ботинки его людей. Армейские сапоги, такие носили наёмники или стражники на службе у богатых домов. Следы вели в дом и из дома – выходили, возвращались, ходили по кругу. Кто-то держал здесь периметр.

– Гости, – прошептал Максим. Алиса, сидевшая у его ног, тихонько пискнула, будто подтверждая.

Он вернулся к Вадиму.

– В доме чужие, – сказал он. – Сколько – не знаю. Но их много.

– Что делать? – спросил Вадим, хватаясь за рукоять меча.

Максим посмотрел на сумрачное небо, на дым, который всё так же ровно поднимался из трубы (значит, печь топили – значит, кто-то был внутри, живой), на следы, в которых уже начал темнеть снег.

– Ждать, – сказал он. – Темноты. А потом – войдём.

– Один против толпы?

– Нас трое – поправил Максим. – Мы справимся.

Он знал, что это было безумие – врываться в собственный дом, полный вооружённых людей, с одним мечом, одним товарищем и лисой. Но он также знал, что ждать больше нельзя. Бабушка написала «приезжай» – значит, она здесь, внутри, под охраной или под угрозой. Ленка, Арсений, Ефим с дружиной – все они зависели от него.

Внутри Максима горел холодный, ровный огонь. Тот самый, который помог ему победить Савелия, одолеть Дениса на дуэли, выжить в пыточной. Тот самый, который разгорался только в минуты настоящей опасности.

«Я готов, – подумал он. – Я сильнее, чем был тогда, когда уезжал из дома. Я научился большему. Я смогу».

Алиса прижалась к его ноге, и Максим почувствовал, как маленькое тело дрожит – не от холода, от напряжения.

– Скоро, – прошептал он. – Пока отступим в лес, чтоб зря не маячить здесь. Придём с темнотой.

Глава 19. Княжеская подмога

Мария не находила себе места.

С того самого момента, как Максим и Вадим скрылись за восточными воротами, она пыталась чем-то себя занять. Перебирала книги в кабинете – не читалось. Садилась писать дневник – бумага оставалась чистой. Подходила к окну, смотрела на заснеженную улицу, по которой уже никто не ехал в сторону «Горок», и снова отходила.

К обеду она решилась. Накинула шубу, велела подавать экипаж. Кучер, пожилой молчаливый мужчина по имени Филипп, не задал лишних вопросов. Он привык, что барыня иногда уезжает без предупреждения.

– К князю, – сказала Мария, усаживаясь в экипаж.

– На службу? – уточнил Филипп, влезая на козлы.

– На службу.

***

Княжеский дворец в Верхнем Новгороде стоял на Княжьей горе – так называли холм в центре города, откуда открывался вид на обе реки и на Академию, белеющую вдали своими башнями. Здание было старым, с массивными стенами из тёмного камня и узкими окнами-бойницами – в прежние времена здесь оборонялись от врагов, теперь же принимали послов и проводили заседания Думы.

Мария вошла без доклада – её здесь знали все, от стражи у ворот до старшего повара. Поднялась на второй этаж, прошла по длинному коридору, мимо портретов предков, и толкнула дверь в отцовский кабинет.

Князь сидел за огромным столом, заваленным бумагами, и что-то писал. Увидев дочь, отложил перо.

– Мария? – в его голосе удивление смешалось с привычной властностью. – Ты одна? Что случилось?

– Отец, – она подошла к столу, не дожидаясь приглашения сесть, – мне нужна твоя помощь.

Князь помолчал. Знал дочь – если она просила о помощи, значит, случилось нечто серьёзное.

– Говори, – велел он, откидываясь на спинку кресла.

Мария выдохнула, собираясь с мыслями, и рассказала всё.

О письме из «Горок». О том, как Максим прочитал его и сразу собрался в дорогу. О том, что он просил лошадей и уехал с Вадимом, наотрез отказавшись брать её с собой. О том, что она не знает, что происходит в имении, но чувствует – там беда.

– Он поехал один? – уточнил князь.

– С другом, – поправила Мария. – Но без охраны, без подмоги. А Клавдия Степановна – его бабушка – не стала бы звать его просто так. Я знаю этих Крыловых. Они не жалуются.

Князь сцепил пальцы перед собой. Глаза его – те же серые, с холодным отливом, что и у дочери – смотрели пристально, оценивающе.

– Ты переживаешь за него, – сказал он не вопросом, утверждением.

– Да, – Мария не стала отрицать. – Он хороший человек, отец. Он не заслужил того, чтобы...

– Я знаю, – перебил князь. – Я видел его у тебя в доме. Он не ищет выгоды, не лебезит, не пытается казаться лучше чем есть. Славный малый, хотя ему об этом знать необязательно.

Мария удивлённо подняла бровь. Отец редко хвалил кого-то, тем более вслух.

– Но сейчас не об этом, – князь встал, подошёл к карте, висевшей на стене. «Горки» были отмечены на ней маленьким значком. – Если Крылов поехал туда и не взял охрану, значит, либо он дурак, либо обстоятельства не позволяли ждать. Вряд ли первое. Вероятнее всего какой-то план у него всë же имеется.

– Отец, – Мария встала рядом. – У тебя есть люди. Свободные бойцы, которые не заняты на границе и в городе. Отправь их в «Горки». Вдруг помощь понадобится?

Князь не ответил сразу. Он смотрел на карту, и на лице его не отражалось ничего – только привычное, въевшееся в кожу выражение власти и ответственности.

– Зачем он тебе? – наконец спросил он. – Этот Крылов. Ты рискуешь своей репутацией, своими связями, наконец – своим положением. Ради чего?

Мария помолчала.

– Он не такой, как другие, – сказала она. – Он не смотрит на меня как на дочь князя, которую можно использовать. Он смотрит как на человека. И он... он защищал меня, даже когда я была сильнее. Не физически – как-то иначе.

– Иначе – это как?

– Он готов был умереть за меня, – тихо сказала Мария. – Я это чувствую. А разве не этого ты хотел для меня? Человека, который будет рядом не из-за денег или титула?

Князь долго смотрел на дочь. Потом усмехнулся – не зло, скорее устало.

– Твоя мать, – сказал он, – была такой же. Нашла меня, когда я был никем – младшим сыном, без земель, без перспектив. Все говорили, что она сошла с ума. А она просто... чувствовала.

– И что ты сделал?

– Женился, – просто ответил князь. – И не жалел ни дня. – Он повернулся к двери и крикнул слугу – Хорошо, Мария. Я отправлю людей. Семнадцать свободных бойцов – тех, кто сейчас в казармах. Они выдвинутся через час.

Мария выдохнула, но облегчение было неполным.

– Я поеду с ними, – сказала она.

Князь замер. Повернулся к ней медленно, будто не расслышал.

– Что?

– Я поеду с бойцами в «Горки», – повторила Мария. – Если там действительно беда, моя магия пригодится. А если нет – я просто подстрахую Максима.

– Нет, – отрезал князь. – Ты не поедешь.

– Отец...

– Я сказал – нет, – голос его стал жестче. – Ты – моя дочь. Княжеская дочь. Твоё место – не в драках с неизвестно кем в глухой провинции. Если с тобой что-то случится...

– Со мной ничего не случится, – Мария тоже повысила голос. – Я сильная, отец. Я геомантка. Я справлюсь лучше любого твоего бойца.

– Твоя магия – не повод рисковать жизнью! – князь ударил ладонью по столу.

– А чья жизнь – повод? – Мария не отступила. – Твоих солдат? Они тоже чьи-то дети. И они идут в бой, когда ты приказываешь. Я не прошу отправлять меня одну – я прошу разрешить ехать вместе с отрядом. Под охраной. В окружении вооружённых людей.

Князь сжал челюсти. Он не привык, чтобы ему перечили – особенно собственные дети. Но Мария всегда была упрямой, как её мать.

– Ты не лезешь вперёд, – сказал он тихо, с нажимом. – Бойцы делают свою работу, а ты стоишь за их спинами и не высовываешься. Поняла?

– Поняла, – Мария кивнула, но в её глазах уже плясали чёртики.

– Я серьёзно, – князь подошёл к ней вплотную. – Если я узнаю, что ты вмешалась в бой, когда можно было не вмешиваться – я лично привезу тебя обратно в кандалах. И Крылова этого сошлю туда, где его никто не найдёт. Поняла меня?

Мария свела брови, но спорить не стала.

– Поняла, – повторила она.

Князь ещё с минуту смотрел на неё, потом махнул рукой – мол, иди, пока я не передумал. Мария развернулась и вышла из кабинета, чувствуя на затылке тяжёлый отцовский взгляд.

Во дворе уже собирались бойцы – семнадцать человек в лёгких доспехах, с мечами и копьями, суровые, молчаливые. Старшим над ними был Евдоким – седоусый ветеран, который помнил ещё отца князя. Он подошёл к Марии, поклонился.

– Готовы, ваше сиятельство, – сказал он негромко. – Князь приказал беречь вас пуще зеницы ока. И передал, что вы не лезете вперёд.

– Исполняйте, – ответила Мария, садясь в седло. – Но не в ущерб делу. Мы едем в «Горки», и нам нужно успеть до того, как Крылов попадёт в беду.

Евдоким посмотрел на неё, но ничего не сказал. Только кивнул и скомандовал:

– По коням!

Отряд двинулся к восточным воротам, и Мария впервые за несколько часов почувствовала, что напряжение отпускает.

Впереди была дорога. Впереди был Максим. И она надеялась, что они успеют.

Глава 20. Семь драконов

«Горки» встретили их тишиной.

Максим и Вадим спешились у старой берёзовой рощи, в полуверсте от имения. Дальше пошли пешком – кони могли выдать их раньше времени. Снег скрипел под ногами, воздух был холодным и прозрачным, из трубы дома всё так же ровно шёл дым. Ничего не изменилось с тех пор, как они видели усадьбу в прошлый раз.

И это было самым страшным.

– Всё слишком спокойно, – прошептал Вадим, опускаясь на колено за кустом. Алиса, которую он придерживал за шкирку, нервно дёргала хвостом. – Я не вижу ни одного твоего человека. Ни Ефима, ни остальных.

– Их могли запереть, – так же тихо ответил Максим, не отрывая глаз от дома. – Или... не будем загадывать худшее.

– Что делать?

– Я иду один. Бабушка просила – я один и пришёл. Ты сиди здесь, держи Алису. Если через час я не выйду или не подам знак – вали в город, к князю. Расскажешь всё.

– А если ты выйдешь не один, а с толпой вооружённых людей, которые захотят меня убить? – уточнил Вадим. Если он и боялся, то виду не подавал.

– Тогда беги, – Максим поправил меч на поясе, проверил, легко ли выходит из ножен. В библиотеке Академии он нашёл старый трактат по боевой менталистике – «Способы внушения и создания коллективных иллюзий». Читал ночами, пока Вадим храпел на соседней койке. Не всё понял, но кое-что запомнил.

– Алису оставь, – добавил он.

– А она послушается?

Максим посмотрел на лисёнка. Та сидела в снегу, навострив уши, и смотрела на него с тихим, почти человеческим беспокойством. Она всё понимала. Всегда понимала.

– Сидеть, – сказал он негромко.

Алиса села. Не отрывая от него взгляда.

– Ладно, – выдохнул Максим. – Я пошёл.

Он вышел из-за кустов и направился к дому. Один. Медленно, не прячась, держа руки на виду – меч пока не обнажал. Снег скрипел громко, нарочито, будто он хотел, чтобы его услышали.

С крыльца поднялись двое. Потом ещё двое – из-за угла амбара. Потом ещё – из кузницы. Все в тёмных плащах, с короткими мечами и арбалетами. Лица скрыты капюшонами, но он чувствовал их ауры – серые, с багровыми прожилками. Профессионалы. Не те, кто убивает за идею – те, кто убивает за деньги.

– Стоять, – сказал один, когда Максим приблизился на расстояние выстрела.

Он остановился.

– Я Максим Крылов. Я здесь по приглашению.

Из дома вышел граф. Павел Николаевич Рылеев выглядел так, будто собирался на званый обед, а не на разговор с врагом: тёмный кафтан, начищенные сапоги, седые волосы аккуратно зачёсаны назад. Ни меча, ни кинжала – только трость с серебряным набалдашником. Но Максим чувствовал его ауру – ярко-голубую, пульсирующую, как крылья колибри. Аэромант. Опасный. Очень.

– Молодой Крылов, – граф склонил голову в лёгком, почти доброжелательном поклоне. – Я рад, что вы последовали совету вашей уважаемой бабушки и прибыли один. Это избавит нас от лишних жертв.

– Где мои люди? – спросил Максим, не тратя время на приветствия.

– Живы, – граф махнул рукой. – В подвале. Сыты, напоены, никто их пальцем не тронул. Я не зверь, Крылов. Я бизнесмен.

– Больше похожи на отморозков.

Граф не моргнул.

– Ваш отец, – сказал он, – влез в дела, которые его не касались. Я пытался предупредить. Он не послушал. Итог вы знаете. – Он помолчал, потом добавил: – Я не убивал его лично. Это было бы... неэтично. Но я несу ответственность.

– Вы в этом признаётесь? – Максим сжал кулаки.

– А кто мне помешает? – граф усмехнулся. – Вы – один. Ваши люди – в подвале. Ваша бабушка – в доме, под охраной. Князь далеко и вряд ли заинтересован в судьбе обедневшего рода. Ваша Академия вообще не заметит вашего отсутствия пару недель. А через пару недель вы подпишете все бумаги, какие я скажу.

– Думаете?

– Я не думаю, – граф сделал шаг вперёд. – Я знаю. Но прежде чем мы перейдём к делу, я хочу задать вам один вопрос. Что вы знаете о смерти своего отца?

Максим замер. Вопрос был не случайным. Граф проверял – пробил ли кто-то его информационную блокаду. Узнал ли Максим что-то, чего не должен был знать.

– Ничего, – ответил он честно. – Я ничего не помню. Болезнь стёрла память.

– Совсем? – граф прищурился.

– Совсем.

На секунду Максиму показалось, что граф усмехнётся, обрадуется, расслабится. Но тот, напротив, стал серьёзнее.

– Жаль, – сказал он. – Вам было бы полезно знать, в какую игру ввязался ваш отец. И почему его убили. Тогда вы, возможно, были бы сговорчивее.

– К чему эти пафосные фразочки про игры, – сказал Максим. – Вы убили его за то, что он знал что-то про вас. Что-то, что могло вас уничтожить.

Граф промолчал. Но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение.

– Умён, – наконец сказал он. – Жаль, что умных приходится убивать. – Он сделал паузу. – Впрочем, у меня есть предложение. Вы отдаёте мне «Горки» – всё имение, со всеми постройками, землёй и лесом. Я плачу вам золотом – столько, чтобы вы могли купить себе дом в Верхнем Новгороде и жить безбедно до конца дней. Ваши люди остаются живы. Ваша бабушка – тоже. Вы уезжаете в Академию, заканчиваете учёбу, живёте своей жизнью. И забываете, что я когда-либо существовал.

– И забыть про смерть моих родителей как забыли вы? – спросил Максим.

– Я ничего не забываю, – жёстко ответил граф. – Я просто... переворачиваю страницу.

– Я не продаю «Горки».

Граф вздохнул, будто ждал этого ответа и всё равно разочарован.

– Тогда, – сказал он, – вынужден буду отдать приказ. Всех – в расход. Вас, ваших людей, вашу бабушку. Дом сожгу. Землю отпишу на подставных лиц. Никто и не узнает, что здесь происходило.

– Узнают, – сказал Максим.

– От кого? – граф усмехнулся. – От безоружных крестьян? – Он покачал головой. – Не смешите меня, Крылов. Вы проиграли.

– Посмотрим, – сказал Максим и сделал шаг назад.

Граф поднял руку.

– Взять его.

И тут же мир вокруг замер.

Максим ударил ментальным импульсом – не по одному человеку, не по двоим, а по всем, кто был во дворе. По наёмникам, по графу, даже по тем, кто стоял у крыльца и амбара. Импульс был не атакующим, он просто создавал картинку – общую, яркую, нестерпимо реальную.

Небо над «Горками» раскололось.

Из разрыва, ослепительно сверкая чешуёй, вывалились драконы. Семь штук – огромных, с крыльями, закрывающими полнеба, с пастями, полными огня, с глазами, горящими жёлтым бешенством. Они кружили над двором, обдавая жаром, и ревели так, что земля дрожала.

Первый наёмник выронил меч и упал на колени. Второй закричал и бросился прочь, натыкаясь на забор, ломая его, убегая в поле. Третий схватился за голову и завыл – он был уверен, что дракон схватил его зубами за плечо. Чувствовал как кровь потекла по его куртке – настоящая кровь, которую внушил себе его собственный мозг.

Кто-то умер на месте. Сердце не выдержало ужаса.

– Их нет! – заорал граф, но его голос тонул в реве и криках. – Это иллюзия! Он менталист!

Но наёмники не слышали. Или не верили. Драконы были слишком реальными – они пахли серой, их крылья поднимали ветер, их огонь жёг лица.

Однако не все поддались панике.

Семеро – самые опытные, самые закалённые, те, кто прошёл не одну войну и не одно сражение – пересилили страх. Они поняли: драконы не настоящие, боль в голове – просто игра воображения. Они видели, как падают их товарищи, но не отступали. Сжимая мечи, они шли в атаку на Максима.

– Крылов! – заорал первый, бросаясь с мечом. Максим принял удар на клинок, отбил, рубанул в ответ – не смертельно, по руке. Наёмник выронил оружие, зашипел, но не отступил – бросился с кулаками. Пришлось бить по голове рукоятью.

Второй, третий, четвёртый – они лезли из темноты, из-за углов, от амбара, от крыльца. Их было семеро, и они не боялись. Драконы кружили над ними, ревели, изрыгали пламя, но эти семеро уже знали – это обман. Они закрыли глаза на иллюзию и сосредоточились на настоящей цели.

Максим крутился, как в тот раз, когда дрался с бандитами Савелия. Но теперь он был сильнее. Быстрее. Холоднее. Каждый удар – в цель, каждый шаг – выверен, каждый блок – почти автоматический. Библиотека Академии дала ему не только знания по менталистике. Он перечитал всё, что нашёл о фехтовании. Техника, которую Прохор вбивал в него месяц, теперь была отточена теорией и закреплена практикой.

– Сзади! – заорал кто-то из леса, и Максим обернулся как раз вовремя, чтобы отбить удар кинжалом. Ещё один враг, которого он считал выбывшим, поднялся и бросился снова. Пришлось бить серьёзнее – по ноге, чтобы не встал. Оставлять за спиной врага, который может подняться, Максим не мог себе позволить.

Алиса, забыв про команду «сидеть», вырвалась из рук Вадима и прибежала во двор. Она носилась между ног наёмников, путалась, кусала за сапоги, отвлекала. Маленькая рыжая диверсия, которая спасала Максима не хуже любого меча.

Двое из семерых упали, не выдержав схватки. Ещё двое, получив серьёзные раны, отступили к амбару, но не убежали – ждали момента, чтобы снова напасть.

Но граф не вмешивался. Он стоял на крыльце, скрестив руки на груди, и смотрел. Ждал.

Когда последний наёмник из тех, кто сохранил способность сражаться, рухнул на снег, обливаясь кровью из рассечённого плеча, граф наконец пошевелился. Но враги не кончились – те двое, что отступили к амбару, снова пошли вперёд, сжимая мечи. А из-за дома выбежали ещё трое – те, кто прятался в засаде всё это время. Граф оставил резерв. И теперь резерв вступал в бой.

– Неплохо, – сказал граф, глядя, как Максим готовится к новой схватке. – Неплохо для студента. Но ты забыл, Крылов, с кем имеешь дело.

Он поднял трость – и воздух вокруг него загудел.

Максим не успел среагировать. Поток воздуха ударил его в грудь – невидимый, как удар кувалдой – и отбросил на три шага. Он упал на спину, выронил меч, но тут же вскочил, поднял клинок и выставил перед собой щит – ментальный и физический одновременно.

– Ты думал, твои фокусы с драконами сработают на меня? – граф шёл вперёд, переставляя трость как посох. – Я аэромант, мальчик. Я чувствую движение воздуха. Твои драконы не дуют. Они не дышат. Они – просто картинка.

Остатки его людей – пятеро, включая тех двоих, что отступили к амбару, и троих резервистов – окружили Максима плотным кольцом. Они не нападали, ждали приказа графа. Но их было достаточно, чтобы отрезать пути к отступлению.

Максим ничего не ответил. Он готовился. В голове прокручивал схемы защиты от воздушной магии – такого он не изучал в Академии, пришлось читать самому. Воздух – быстрая стихия. Удары от неё нельзя заблокировать щитом – они огибают, находят щели, забираются под одежду, сбивают дыхание.

Граф поднял руку – и Максим почувствовал, как воздух вокруг его головы сгущается, становится плотным, тяжёлым. Он пытался вздохнуть – не получалось. Лёгкие горели, перед глазами поплыли чёрные круги, меч выпал из ослабевшей руки.

– Ничего личного, – сказал граф, наблюдая, как Максим опускается на колени. – Твой отец умер так же. Задыхался долго, но тихо. Не кричал. Гордый был.

«Нечем дышать», – пронеслось в голове. «Нечем. Дышать».

Он схватился за горло, пытаясь втянуть воздух через сжатые пальцы, но вокруг была пустота. Вакуум. Кокон, который выдавил из себя весь кислород.

Алиса, почуявшая неладное, кинулась на графа, вцепилась зубами ему в штанину. Тот отшвырнул её легким движением – лисёнок отлетел к амбару, жалобно пискнул, но поднялся.

– Животных не люблю, – сказал граф. – Особенно лис. Хитрые твари.

Максим падал лицом в снег. Пятеро наёмников стояли вокруг, ожидая, когда он перестанет дышать. Алиса, скуля, бегала по кругу, не зная, как помочь. Граф сжимал кулак, усиливая давление. Наëмники же увидев слабость Макса, двинулись вперëд. Надежда на победу медленно угасала.

Внезапно из темноты вылетела огненная стрела.

Она ударила в кокон вокруг Максима, разорвала его, взорвалась яркой вспышкой. Граф отшатнулся, потерял концентрацию, и воздух – обычный, холодный, зимний – ворвался в лёгкие Максима ударной волной.

Он закашлялся, задышал судорожно, хватая ртом снег.

– Жив, – раздался голос Вадима. Сосед выскочил из-за угла с мечом в одной руке и огненным шаром в другой. – Давай, вставай, отдыхать некогда.

– Уходи, – прохрипел Максим, поднимаясь на четвереньки. – Он аэромант. Ты не справишься.

– Ещё чего, – ответил Вадим и метнул огонь в графа.

Пламя разошлось в стороны, не достигнув цели – Рылеев создал вокруг себя воздушный щит, который отбросил огонь, как вода отбрасывает камень. Несколько искр упали на куртку графа, он сбил их рукой, не торопясь.

– Слабаки, – сказал он с усмешкой. – Пиромант и менталист. Хорошая пара. Но недостаточная.

Он взмахнул рукой – и Вадима отбросило к амбару, приложив спиной о стену. Тот сполз на снег, зажимая разбитую голову.

– Я добью тебя позже, – пообещал граф.

Пятеро наёмников, всё это время стоявших в кольце, снова двинулись к Максиму. Драконы в небе уже рассеялись – Максим не мог удерживать иллюзию и сражаться одновременно. Остались только реальные враги. Граф и его люди. Пятеро против двоих. Вадим всë ещё лежал.

– Держись, – прошептал Максим.

Граф поднял руку и повторно начал душить Макса.

Глава 21. Хищники

Максим не мог дышать. Воздух вокруг его головы сгустился в плотный, невидимый кокон, который сжимался всё сильнее, выдавливая из лёгких последние остатки кислорода. Лёгкие горели, перед глазами плыли чёрные круги, меч выпал из ослабевшей руки. Граф стоял на крыльце, вытянув руку в его сторону, и на лице его застыло выражение холодного, почти скучающего превосходства.

– Твой отец умер так же, – повторил он, будто это было важно. – Задыхался долго, но тихо. Гордый был. Не кричал.

Где-то на границе сознания Максим слышал крики Алисы, голос Вадима, топот чужих ног. Но звуки доносились будто сквозь толщу воды – приглушённые, неважные. Важно было только одно: вдохнуть. Хотя бы глоток воздуха.

И тогда Вадим атаковал.

Он не стал ждать, когда граф добьёт Максима. Он выскочил из-за угла амбара, шатаясь, держась за стену, но с горящими глазами. В его руке уже формировался огненный шар – не тот слабый, учебный, какими они обменивались на тренировках, а огромный, пульсирующий, с ядром белого каления.

– Получи, гад! – заорал Вадим и швырнул шар в графа.

Магия воздуха подхватила огонь, закрутила воронкой, но не погасила – разметала в стороны, превратив один сильный удар в десяток мелких, но опасных. Искры посыпались на снег, зашипели, оплавили наст. Одна из них попала графу на рукав, ткань загорелась, и Рылеев невольно дёрнулся, сбивая пламя.

Концентрация нарушилась. Воздушный кокон вокруг Максима лопнул, и холодный, зимний, божественно свежий воздух ворвался в его лёгкие ударной волной. Он закашлялся, задышал жадно, глубоко, чувствуя, как каждый вдох отдаётся болью в обожжённом горле.

– Жив? – крикнул Вадим, перебегая к нему.

– Жив, – прохрипел Максим, поднимая меч. – А ты?

– Обидно, но жив.

Наёмники – те пятеро, что оставались в строю – сомкнули кольцо. Их было больше, они были свежее, опытнее. Но они медлили. Не потому, что боялись – потому что граф ещё не дал команды. А без команды они не нападали. Дисциплина, въевшаяся в кровь долгими годами службы.

– Убейте их, – сказал граф, сбив огонь с рукава. – Обоих.

И тут в шею ближайшему наёмнику вцепилась Алиса.

Лисёнок – маленький, рыжий, с пушистым хвостом – прыгнул со стороны амбара, откуда его никто не ждал. Она вцепилась в незащищённую шею между шлемом и воротником, повисла, забила лапами, раздирая кожу. Наёмник заорал, схватился за неё, пытаясь оторвать, но Алиса не отпускала. Она вгрызалась глубже, рычала – не по-щенячьи, а по-волчьи, низко и страшно.

Кровь брызнула на снег.

– Тварь! – заорал второй наёмник, бросаясь к товарищу, но Алиса уже спрыгнула, метнулась в сторону, и в её пасти остался клок чужой плоти. Первый наёмник рухнул на колени, зажимая рану, но кровь текла сквозь пальцы.

Алиса не остановилась. Она сделала круг, припала к земле, оскалилась. Глаза её горели жёлтым звериным огнём. В этот момент она была не домашним питомцем, не забавным лисёнком, который дремал на подушке Максима. Она была хищником. Она защищала свою стаю.

– Лиса бешеная! – крикнул третий наёмник, отступая.

– Не бешеная, – поправил Максим, поднимаясь в полный рост. – Умная. Очень.

Алиса метнулась к следующему. Тот успел прикрыться щитом – зубы лязгнули по дереву. Но хитрить лиса умела не хуже людей. Она обогнула щит справа, цапнула за ногу, и пока наёмник отвлёкся, Максим рубанул мечом по его руке. Клинок оставил глубокий порез, и наёмник выронил оружие.

– Держать строй! – рявкнул граф, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

***

В доме Клавдия Степановна тоже не сидела сложа руки.

Она слышала шум битвы через закрытые ставни. Видела в щель, как внук упал на снег, как его душили, как Вадим метнул огонь, как Алиса вцепилась в шею наёмнику. И поняла – время пришло.

Двое охранников, которых граф оставил в комнате, тупо смотрели в окно, разинув рты. Драконов они не видели – к ним иллюзия не дотянулась – но шум сражения слышали и теперь не знали, что делать. Оставаться? Бежать на помощь своим? Ждать команды от графа?

Клавдия сидела в кресле, сжимая в руке спицы для вязания. Спицы были длинными, металлическими, острыми. Не оружие, конечно, но в умелых руках – опасно.

– Мальчики, – сказала она ласково. – А вы знаете, кто я?

Охранники переглянулись.

– Клавдия Степановна, мы знаем. Вы – хозяйка.

– А ещё? – она улыбнулась. Улыбка была старческой, беззубой, но от неё почему-то стало холодно.

– Не поняли, – сказал один.

– Я – менталист, – сказала Клавдия. – Слабый, старый, давно не практиковавший. Но кое-что я ещё могу.

Она собрала силу. Ту, что копила годами, не используя, берегла для особого случая. Ту, что досталась ей по наследству от рода Крыловых – не такого сильного, как у внука, но достаточного, чтобы сейчас, в эту минуту, сделать то, что должно.

Она не ударила по охранникам напрямую – они были защищены, граф позаботился. Но она сделала тоньше. Она нашла в их сознании зёрна недоверия друг к другу – мелочи, подозрения, невысказанные обиды. И плеснула на них своей волей, как маслом в огонь.

– Ты... – первый охранник повернулся ко второму. – Ты смотрел на меня странно, когда мы входили.

– Я? – второй нахмурился. – Ты сам не свой последний час. Дрожишь как заяц.

– Я не дрожу.

– Дрожишь. И девку свою вспоминал, которую бросил в городе. Думаешь, я не знаю, почему ты пошёл к графу? Не из-за денег. Из-за неё. Потому что она сказала, что ты ничтожество.

– Заткнись!

Первый выхватил меч. Второй – следом. Клавдия отодвинулась в угол, пряча вязанье за спину.

Они рубились недолго – минуту, может, две. Первый был сильнее, но второй – быстрее. Клинки звенели, высекали искры, крушили мебель. Клавдия сидела тихо, не дыша, только считала удары.

Когда первый охранник упал – пронзённый мечом второго прямо в живот – она встала. Второй стоял над товарищем, тяжело дыша, с окровавленным клинком.

– Ты... – начал он, поворачиваясь к ней.

Она вонзила ему спицу в шею сзади – резко, без замаха, как учили когда-то давно, в молодости, когда она ещё была не бабушкой, а боевой подругой мужа. Наёмник охнул, схватился за шею, выдернул спицу – и из раны хлынула кровь. Он упал на колени, потом на бок, потом замер.

Клавдия вытерла руки о платье и вышла в коридор.

***

Подвал открывался тяжёлым засовом – два оборота, три. Клавдия откинула железную скобу, дёрнула дверь.

– Выходите! – крикнула она. – Выходите все! Внуку нужна помощь!

Из темноты показались люди. Первым выбрался Арсений – сжав в кулаке молот, который он успел прихватить, когда его сгоняли в подвал. За ним – Ленка, с перепачканным лицом и решительно сжатыми губами. Ефим и трое его дружинников – бледные, злые, сжав кулаки. А следом – Илья Шмелёв и его подельники, те самые бандиты, которые напали на дом в прошлый раз.

Клавдия на секунду замерла, увидев Илью. Он был бледен, под глазами залегли тени, но в них горел тот же недобрый огонь.

–Возможно вам лучше остаться здесь? – спросила она прямо.

Илья помолчал. Потом усмехнулся – криво, невесело.

– Мы сидели в твоём подвале неделю, бабка. Твои люди кормили нас, поили, не били. Вы могли нас убить. Не убили. – Он вздохнул. – Мы с вами. Потому что этот граф, если победит, нас тоже не помилует. Он знает, что мы работали на Савелия. А мы теперь – свидетели.

– Значит, будете драться, – кивнула Клавдия.

– Будем, – сказал Илья, поднимая с пола оброненный кем-то нож.

Они высыпали во двор – все, кто мог держать оружие. У кого-то были мечи, у кого-то – вилы, у кого-то – просто камни, подобранные с земли. Но они были злы, и их было много. Арсений, Ефим с дружинниками, Ленка с охотничьим ножом. Илья и его бандиты – те, кто когда-то пытался убить Максима, а теперь дрались за него.

Они ударили в тыл.

Пятеро оставшихся наёмников, которые сжимали кольцо вокруг Максима и Вадима, не ждали нападения сзади. Они думали, что все пленники сидят в подвале, связанные. Они думали, что Клавдия – просто старая женщина, которую охраняют двое бойцов. Они думали, что тыл надёжен.

Они ошибались.

Первый наёмник упал, когда Ефим с разбегу всадил ему меч между лопаток. Второй захрипел, поймав молотом Арсения по затылку. Третий попытался отступить, но споткнулся о тело товарища, и тут же на него набросились Илья со своим – забил чем попало, не глядя.

– За мной! – крикнула Ленка, перепрыгивая через сражение, и бросилась к Максиму.

Тот стоял на коленях, опираясь на меч, и не мог встать – воздушная атака графа отняла слишком много сил. Но глаза его были открытыми, и он всё видел.

– Ты как? – Ленка опустилась рядом, схватила его за плечи.

– Жить буду, – прохрипел Максим. – Лучше помоги Вадиму.

Вадим уже дрался с двумя наёмниками, которые оторвались от кольца. Огненные шары вспыхивали в его руках и гасли, не достигая цели – у него кончались силы. Один из наёмников замахнулся мечом, и Вадим едва увернулся, пропустив удар по плечу.

– Не надо меня спасать! – заорал он. – Я сам!

Но Ленка уже была рядом. Она не умела колдовать, не умела фехтовать – только охотилась с отцом в лесу, только стреляла из лука. Но сейчас лука не было. Был нож. И злость за то, что этот старый граф посмел напасть на её дом. На её людей. На бабушку Клавдию. На Максима.

Она ударила наёмника в спину – не смертельно, но достаточно, чтобы он отвлёкся. Вадим добил огнём.

– Спасибо, – выдохнул он.

– Не благодари, – ответила Ленка, вытирая нож о снег.

***

Граф остался один.

Пятеро его лучших бойцов лежали на снегу – кто мёртвый, кто раненый, кто просто без сознания. Резерв, оставленный в доме, не пришёл – значит, Клавдия справилась и с ними. А эти... эти деревенские, эти крестьяне, эти бандиты, которых он держал в подвале как заложников, – они вышли и били его же людей чем попало.

– Не ожидал? – спросил Максим, поднимаясь. Ленка поддерживала его за плечо, но он опирался на собственный меч.

– Не ожидал, – признал граф. Он уже не улыбался. – Но это ничего не меняет. Я граф. А вы – кто? Горстка крестьян с вилами.

– Уже не важно, – сказала Клавдия, выходя из дома. В руке она держала окровавленную кочергу – ту самую, с которой вышла на крыльцо в день нападения.

Граф поднял руку. Воздух вокруг него загудел, закрутился воронкой, поднимая снег с земли.

– Умрите все, – сказал граф.

И ударил.

***

Удар был страшным.

Воздушная волна снесла полдвора – разметала поленницу, вырвала с корнем калитку, отбросила людей к стенам. Ленка удержалась, вцепившись в столб, но Максима отбросило на три шага. Клавдия упала, но тут же встала – седая, злая, с кочергой наперевес.

– Держаться! – заорал Ефим. – Не расходиться!

Алиса, мокрая от крови, выскочила из снега и вцепилась графу в ногу. Он пнул её, отбросил, и она, кувыркаясь, отлетела к крыльцу.

– Маленькая тварь, – процедил граф.

Но в этот момент все поняли, что медлить нельзя. Если сейчас не пойти в атаку, граф поднимет новую волну – и тогда уже никто не встанет.

– Вперёд! – крикнул Максим и бросился на графа.

За ним – Вадим, его руки горели огнём. Слева – Ефим с мечом. Справа – Арсений с молотом. Сзади – Клавдия с кочергой. И все остальные – с чем попало.

Граф успел отбросить одного, второго, третьего, но их было слишком много. Он не ожидал, что эти люди будут драться. Он думал, они сломаются. Он думал, они разбегутся. Он не знал Крыловых.

Максим добрался до него первым. Он не стал бить мечом – в такой тесноте клинок был бесполезен. Он ударил ментально – всей оставшейся силой, всем отчаянием, всей болью за отца, которого он никогда не знал, за мать, которую не успел спасти, за бабушку, которая чуть не погибла в собственном доме.

Граф пошатнулся. И в этот момент Вадим метнул огонь. Прямо в лицо.

Аэромант закрылся рукой, но было поздно – концентрация нарушилась, воздушный щит рухнул. Ефим рубанул мечом по ногам, Арсений ударил молотом по плечу.

Граф упал на колени.

И над ним, кочергой ударила Клавдия.

Не по голове – по плечу. Достаточно, чтобы сломать ключицу. Граф заорал, повалился на бок.

– Связать его, – велела Клавдия. – И убрать с глаз долой. В подвал. Посидит там, пока не решим, что с ним делать.

Ефим и Арсений подхватили графа, поволокли к дому. Илья и его люди, стоявшие поодаль, смотрели на это с каким-то новым, незнакомым выражением. Они не помогали – но и не мешали.

Максим опустился на скамью у крыльца. Рядом села Алиса – вся в крови, но живая, и лизнула его в щёку.

– Молодец, – сказал он, поглаживая её. – Хорошая девочка.

Ленка подошла, села с другой стороны. Сказать было нечего – да и не нужно.

Вадим, держась за разбитое плечо, брёл по двору, осматривая разрушения. На лице его застыла странная смесь усталости и гордости.

– Крылов, – окликнул он, – а у тебя в подвале случайно не найдётся чего-нибудь выпить? А то у меня после такой битвы руки трясутся.

– Найдётся, – ответил Максим.

– И закусить?

– И закусить.

– Тогда я, пожалуй, останусь здесь насовсем, – Вадим рухнул на ступеньку рядом. – А Алиса молодец, я зря её недооценил.

Алиса, услышав своё имя, приподняла голову, чихнула и снова уткнулась носом в колени Максима.

Бой был окончен.

Глава 22.Дома

Граф сражался как мог.

Даже с переломанной ключицей, даже с выбитым плечом, даже когда его волокли к подвалу двое здоровенных мужиков – Арсений и Ефим – он пытался вырваться, бился, шипел, плевался. Аэромантия не требовала движений рук – только концентрации. И он концентрировался, собирал остатки силы для последнего удара, того, который мог снести полдома и всех, кто в нём находился.

Но Максим чувствовал это.

Ментальное зрение, обострившееся после боя, показывало, как вокруг графа сгущается воздух, как возникает воронка – маленькая, почти незаметная, но смертоносная. Ещё секунда – и она развернётся.

– Стоять! – крикнул Максим, поднимаясь. – Он атакует!

Вадим, сидевший на ступеньке с окровавленным плечом, мгновенно вскочил. В его здоровой руке уже пылал огненный шар – не такой огромный, как в начале боя, но достаточно яркий, чтобы осветить весь двор.

– Брось, – сказал он графу. – Брось, говорю. Или я спалю твою башку прямо сейчас.

Граф замер. Воронка вокруг него начала распадаться – нехотя, будто не желая подчиняться ослабевшей воле хозяина.

– Вы не посмеете, – прошептал он. – Я – граф. Я – член Тайной канцелярии. Меня будут искать. Меня найдёт князь.

– Князь? – Максим подошёл ближе, заглянул в глаза. – Князь сейчас спит в своей постели и не знает, что вы здесь делаете. А когда узнает – вряд ли будет на вашей стороне. Потому что вы напали на его подданных. На его земле. Без его разрешения.

– Князь... – начал граф.

– Князь разберётся, – перебил Максим. – А вы пока посидите в подвале. Поговорим завтра.

Арсений и Ефим, не дожидаясь новых приказов, дёрнули графа вниз по лестнице. Тот споткнулся, упал, его поволокли дальше. Ступеньки глухо стучали под тяжестью тела, потом хлопнула дверь, лязгнул засов.

***

Максим стоял посреди двора, тяжело дыша. Меч он выронил ещё в середине схватки, и теперь оружие валялось в снегу, наполовину заметённое. Алиса сидела рядом, грязная, взъерошенная, но довольная.

– Есть кто раненый? – крикнула Клавдия, выходя из дома. В руке у неё всё ещё была кочерга, но теперь она опиралась на неё, как на посох.

– Вадим в плечо, – отозвался тот. – Мелко, не смертельно.

– Ефима задели, – сказал старший дружинник, вышедший из подвала. – Царапина. Заживёт.

– Арсений? – спросила Клавдия.

– Цел я, – кузнец кивнул. – Устал только.

Ленка, стоявшая чуть поодаль, молчала. Она сжимала в руке окровавленный нож и смотрела на Максима странным, нечитаемым взглядом. Но подходить не стала.

– Все живы, – подвёл итог Максим. – Это главное.

Он хотел добавить что-то ещё – про отца, про графа, про тайны, которые так и остались нераскрытыми. Но не успел.

Потому что со стороны леса послышался топот копыт.

***

Звук нарастал быстро – не один всадник, не два, а целый отряд. Снег летел из-под копыт, ветки трещали, и вскоре из-за поворота дороги показались первые всадники. За ними – ещё, и ещё. Всего семнадцать человек – в лёгких доспехах, с мечами и копьями. Впереди, на вороном коне, сидела знакомая фигура в тёмно-зелёном плаще.

– Мария! – воскликнул Максим.

Княжеская дочь осадила коня у ворот, спрыгнула на землю, не дожидаясь, пока кто-то подаст руку. Плащ её был забрызган грязью, лицо раскраснелось от быстрой скачки, но глаза – серые, с холодным отливом – горели решимостью.

– Максим! – она подбежала к нему, схватила за руки, осмотрела с ног до головы. – Ты цел?

– Жив, – он не стал отстраняться. – А ты как здесь?

– Отец отправил бойцов, когда я рассказала ему о письме. – Она говорила быстро, торопливо, будто боялась, что не успеет всё высказать. – Мы скакали без остановок, боялись не успеть. А где враг?

– В подвале, – ответил Максим.

– В подвале? – Мария оглянулась на Арсения и Ефима, которые закрывали дверь на засов. – Вы его взяли?

– Взяли, – кивнул он. – Не без помощи.

Мария выдохнула – шумно, облегчённо.

– Хорошо, – сказала она. – А то мы с отрядом уже приготовились штурмовать.

***

Княжеские бойцы спешились, расставили охрану по периметру – человек пять, остальные помогали разбирать завалы и относить раненых в дом. Евдоким, седоусый ветеран, командовал чётко и спокойно, будто делал это каждый день.

– Ваша светлость, – обратился он к Марии, – прикажете осмотреть подвал?

– Да, – кивнула она. – Но осторожно. Он аэромант, может быть опасен, даже связанный.

– Понял, – Евдоким кивнул и ушёл, уводя с собой троих бойцов.

Максим и Мария остались во дворе.

– Ты вовремя, – сказал он, чувствуя, как напряжение, державшее его последние часы, начинает отпускать. – Ещё немного – и неизвестно, чем бы кончилось.

– А чем кончилось? – спросила она.

–Как видишь, – ответил улыбаясь Максим.

***

В доме, в большой гостиной, собрались почти все. Клавдия распорядилась накрыть стол – небогато, но горячо: суп, хлеб, солонина, травяной чай. Люди сидели, кто где мог, на лавках, на стульях, прямо на полу. Усталые, грязные, перевязанные – но живые.

Вадим, у которого Ленка перевязала плечо, сидел в углу и жадно пил чай, обжигаясь. Арсений и Ефим делились впечатлениями о бое, размахивая руками. Илья с товарищами держались особняком, но еду не отвергли и даже, кажется, повеселели.

Мария сидела рядом с Максимом. Ближе, чем следовало. Ближе, чем предполагали приличия.

– Максим, – Клавдия подошла к ним, вытирая руки о передник. – Ты не представишь мне свою... гостью?

Он посмотрел на Марию, потом на бабушку.

– Это Мария Владимировна Светлова, – сказал он. – Моя... девушка.

Клавдия подняла бровь – одну, потом вторую.

– Светлова? – переспросила она. – Дочь князя?

– Да, – подтвердил Максим.

Клавдия перевела взгляд на Марию. Та выдержала этот взгляд – прямой, оценивающий, с лёгким прищуром.

– Что ж, – сказала Клавдия наконец. – Внук у меня взрослый, сам выбирает. Если выбрал тебя – значит, есть за что. Только, дочка, за ним приглядывать надо. Он у меня бедовый.

Мария улыбнулась – искренне, тепло.

– Я заметила, – ответила она.

***

Ленка подошла к Максиму позже, когда Мария отошла поговорить с Евдокимом. Встала рядом, сложила руки на груди.

– Девушка, значит? – спросила она. Голос был ровным, без обвинения, но без особой теплоты.

– Да, – Максим не стал отводить взгляд. – Мы встречаемся.

– И давно?

– Не очень.

Ленка помолчала. Смотрела на носки своих сапог, на пол, на пляшущее пламя свечей.

– А я думала... – начала она и замолчала.

– Ленка, – Максим повернулся к ней. – Ты потрясающая. Я рад, что у меня есть такой друг.

Она подняла глаза. В них стояли слёзы, но она не плакала – держалась, как держался её дед, когда хоронил жену, как держалась Клавдия, когда хоронила сына.

– Друг, – повторила она. – Значит, друг.

– Самый лучший, – сказал Максим. – Честно.

Ленка кивнула, сделала вид, что принимает это. Улыбнулась – кривовато, через силу.

– Ладно, – сказала она. – Друг так друг. – Она помолчала и вдруг добавила: – Только если она тебя обидит – я сама её убью. Несмотря на княжеского папу.

– Договорились, – усмехнулся Максим.

Ленка развернулась и ушла – к печке, к чаю, к людям, к той жизни, в которой он был просто другом. Максу было немного жаль Ленку.

– Ты сделал правильно, – сказал подошедший Вадим. – Она со временем привыкнет.

– Откуда ты знаешь? – спросил Максим.

– Я ничего не знаю, – честно ответил Вадим. – Но ты должен был выбрать кого-то одного. А по глазам видно – ты выбрал не её.

– Ты слишком много говоришь для холостого.

– А ты слишком мало думаешь для менталиста, – парировал Вадим. – Но это лечится.

***

К вечеру, когда стемнело и в доме зажгли свечи, Максим вышел на крыльцо. Снегопад кончился, небо очистилось, и на чёрном бархате зажглись звёзды – крупные, яркие, совсем не такие, как в его прошлой жизни.

– Не спится? – раздался голос за спиной.

Мария вышла следом, кутаясь в плащ.

– Думаю, – ответил Максим.

– О чём?

– О том, что я так и не узнал. Чем Горки так привлекают врагов. Что такого натворил мой отец. Почему граф так хотел заполучить это место.

Мария встала рядом, оперлась на перила.

– Может быть, он не знал, – сказала она. – Может быть, он просто хотел власть. Деньги. Землю. «Горки» – не худшее имение в губернии. А Крыловы были слабы. Лёгкая добыча.

– Слишком сложно для лёгкой добычи, – покачал головой Максим. – Он убил моих родителей. Он нанял наёмников. Он пришёл сюда сам. Это не жажда наживы. Это что-то личное.

– Узнаешь, – пообещала Мария. – Не сейчас, но узнаешь.

Он повернулся к ней. В слабом свете свечи, падающем из окна, её лицо казалось бледным, почти прозрачным, а глаза – глубокими, как ночное небо.

– Спасибо, что приехала, – сказал он. – Хотя я просил не приезжать.

– Я не умею слушаться, – ответила она.

– Я заметил.

Она улыбнулась, взяла его за руку.

– Завтра нам возвращаться в город. Отчитываться перед отцом. Он будет ждать.

– Я готов, – сказал Максим.

– А сегодня? – Мария смотрела на него в упор. – Что ты будешь делать сегодня?

Максим посмотрел на звёзды, на снег, на дом, где спали его люди, где в подвале сидел поверженный враг, где бабушка вязала у камина, а Ленка, наверное, уже плакала в подушку.

– Сегодня, – сказал он, – я буду отдыхать.

***

Ужин в гостиной затянулся далеко за полночь.

Клавдия достала из погреба бутылку старого вина – последнюю, припрятанную на случай большого праздника. Вадим, забыв про боль в плече, пил и шутил, вызывая смех даже у сурового Евдокима. Арсений рассказывал байки из молодости, Ефим поддакивал. Илья с товарищами сидели в углу, пили молча, но без враждебности.

Ленка вышивала у окна, делая вид, что не замечает, как Максим и Мария сидят рядом. Алиса, отмытая от крови, спала у неё на коленях и видела, наверное, десятый сон о бесконечных мышах.

– Крылов, – окликнул Вадим, поднимая кружку. – За тебя!

– За всех нас, – ответил Максим.

Чокнулись, выпили. Вино было кисловатым, тёплым – не такое, как подают в дорогих ресторанах, а домашнее, живое.

– Завтра нам в город, – сказал Максим, отставляя кружку. – Но сегодня – мы здесь. И мы заслужили этот прекрасный вечер.

– Заслужили, – повторила Клавдия тихо, почти беззвучно.

За окном занимался рассвет