Последний Компонент
Глава 1
Письмо пришло на жёлтом, чуть помятом бланке — таким, на каких обычно выписывают аптечные рецепты или штрафы. Поль вскрыл конверт над утренним чаем, не сразу поняв, что перед ним.
«С прискорбием сообщаем о смерти Жан-Марка Лекруа. Похороны состоятся в пятницу, 14-го Июня, в Ласковых Ивах. Вы упомянуты в завещании. Ваше присутствие желательно.»
Подпись — неровная, наотмашь: Люс Лекруа.
Поль перечитал трижды. Слово “смерть” каждый раз застревало между строк, как порошок горького корня на языке. Жан-Марк мёртв. Его Жан-Марк. Тот самый, что всего три месяца назад прислал рецепт настоя из лунного вереска и добавил внизу смешную приписку: «Не вздумай пить перед экзаменами — слишком сильно расширяет восприятие, может расплыться голос».
Они писали друг другу каждые два месяца. В письмах было всё: формулы, шутки, мелкие наблюдения. И ни слова о болезни. Ни намёка.
Он поднёс письмо к свету. Бумага не просвечивалась. Ни символов, ни скрытых знаков. Только жёлтый мёртвый лист. Впрочем, чего он ожидал?..
Поль налил себе настойку из корня валерианы и мяты, и уселся в глубокое вельветовое кресло. Ласковые Ивы, небольшой поселок на юге, за соляными холмами. Дом с острым фронтоном, резными дверцами, запахом лавандового спирта и щелочных реактивов... Он навещал Жан-Марка в прошлом году. Они до поздней ночи подбирали фильтры для стабилизации растворов. Смеялись. Делали пометки на салфетке...
Он сделал глоток настойки. Закрыл глаза.
Надо было собираться: билеты, университет, сборы. Но организм не подчинялся. Мысли расплывались, как чернила на мокрой бумаге.
Всё по порядку, — подумал он. — До пятницы ещё два дня.
***
Здание Университета Стоунвилля возвышалось над городом, как бронзовый собор. Готические арки, трубы, по которым по утрам гнали пар, башня Архива с астрономическими часами.
Главный вход украшали кованые листья и хрустальные вставки — алхимическое древо: в корнях — соль, на ветвях — огонь. Внутри витали запахи мела, промасленной кожи и лёгкой гари от лабораторий. Студенты спешили, неся на плечах футляры с сосудами, гербарии, планшеты, покрытые формулами. Поль, шагая сквозь этот знакомый шум, впервые почувствовал себя неуютно.
Он преподавал здесь уже восемь лет. Студенты называли его ласково: Профессор Мох, за коллекцию лишайников, покрывавших его полки, подоконники и даже дверцу тумбочки, где он держал рюмки для гостей. Он знал, в каком порядке зацветают травы на каменистом склоне, умел по запаху отличить траву, сорванную днём, от той, что срезана рано утром, и писал статьи, которые читали по вечерам только старики.
Лекция начиналась в девять. Поль вошёл в аудиторию с лёгким опозданием, в расстёгнутом халате, с пятном от чернил на левом рукаве.
— Простите, — сказал он , не глядя на студентов. — Сегодня мы поговорим о двойной природе шалфея.
Тридцать студентов молча открыли тетради.
Он подошёл к доске, нарисовал веточку и две колонки: «утро» и «вечер».
— Шалфей, собранный до восхода, охлаждает кровь. После полудня — сгущает. Это не магия. Это движение сока. Кто мне скажет, как это влияет на человека?
Мальчик в тонкой жилетке, с рыжим вихром, поднял руку:
— Зависит от цели лечения. Охлаждающий настой можно использовать для снижения лихорадки. Вечерний — для остановки кровотечений?
— Верно. — Поль подошёл ближе. — Но ты забыл ключевое. Вечерний настой сильно расслабляет кишечник.
Смеха не последовало. Сегодня аудитория была тише обычного.
— Профессор, всё в порядке? — спросила одна из студенток.
Поль вздохнул. Он чувствовал, как слова ускользают. Мысли были затянуты дымом.
— Простите, — снова сказал он. — Я...
Он не договорил.
Вместо этого отступил к своему столу, смахнул с него в корзину старую стопку семинарских работ, тяжело оперся на стол. — Мне очень жаль, — сказал он. — Я отойду на кафедру. Прочитайте следующую главу учебника.
Он быстро вышел из аудитории и направился к ректору.
***
Деканат находился в западной башне, за витражной аркой с изображением взрывающегося тигеля — любимая метафора старого университета: «знание есть риск». На двери табличка – Джозеф Кано.
Поль постучал. Тишина. Потом глухое: «Войдите».
Ректор, как всегда, сидел за массивным дубовым столом, в старом сюртуке с серебряными пуговицами. Седые волосы торчали в стороны, кожа — морщинистая, с сухими складками, отливала желтизной, как старый воск. Глаза — тусклые, как у совы, за толстым стеклом очков.
— Профессор Рамбле, — кивнул он. — Присаживайтесь. Что вас привело?
Поль сел, аккуратно положил перчатки на колени.
— Мне нужно взять короткий отпуск, — начал он. — На похороны. В Ласковые Ивы. Умер мой хороший друг, Жан-Марк Лекруа.
— Да, — сказал ректор. — Слышал.
Поль приподнял бровь.
— Слышали?
— Новости… быстро распространяются, — ответил ректор, чуть пожав плечами. — Лекруа — не последняя фигура. И человек... с бурной историей.
— Простите? — голос Поля прозвучал резче, чем он рассчитывал.
Ректор откинулся на спинку кресла. Казалось, он взвешивает каждое слово.
— Полагаю, вы были близки?
— Он был моим наставником. Другом. Мы поддерживали связь до последнего. Я не знал, что он болен.
— Болен? — переспросил ректор. — Хм. В письмах ничего об этом не было?
— Нет. Ни малейшего намёка. Только заметки о фильтрации осадка. Соль с побережья, новый метод стабилизации. Всё как всегда.
— Любопытно.
Ректор замолчал, постукивая пером по пустому краю страницы. Затем, не глядя на Поля, бросил:
— Ходили слухи, профессор. Что он вел… нестандартные исследования. Вещи на грани дозволенного. Несанкционированные опыты, работа с неучтёнными веществами. Говорят, даже был донос в Орден.
— Это невозможно, — отрезал Поль. — Его принципы — жёстче, чем у половины Совета. Он учил, что знание без этики — это яд.
— И всё же, — спокойно продолжил ректор, — Люди меняются. Особенно на склоне лет.
Поль сжал пальцы. В памяти всплыла сцена – старая, выцветшая, как пятно на журнале наблюдений.
— Это мак? Полудневный? — Ну… как сказать. Сорвал после заката, но пока солнце ещё не ушло за горы. Формально — все еще день. — Ты же знаешь, это запрещено. — Из-за восьми граммов? Никто и не заметит. Зато настой подействует быстрее.
Поль тогда не ответил. Он помнил, как резко отступил, ударившись плечом о стойку. Как не пришёл в лабораторию на следующий день. И неделю после. А потом… они просто вернулись к работе. Ни один из них не проронил об этом ни слова.
Он моргнул, посмотрел на ректорa.
— Простите, господин Кано. Вы, вероятно, не знали моего друга лично. Я знал его много лет. Он мог быть упрямым, даже беспечным, но он никому не причинил вреда.
— Разумеется, вы правы. Я не настаиваю.
Он вздохнул, поднял взгляд.
— Впрочем... вы ведь просили отпуск?
— Да. У меня осталось три дня…
— Возьмите неделю. Отдохните. И, пожалуйста, будьте осторожны. В Ласковых Ивах сейчас… неспокойно.
— Благодарю, — сказал Поль, вставая. Он был сбит с толку, но не хотел это показывать.
Ректор тоже поднялся — слишком быстро. Он будто хотел закончить разговор до того, как будет сказано что-то лишнее. Крепко пожал руку и сразу отвел взгляд.
Поль вышел. Странное чувство не отпускало его: ректор знал больше. И не собирался говорить. Но хуже всего было другое: он чувствовал себя предателем. Он действительно начал сомневаться.
***
На рассвете Поль стоял у входа на Центральный вокзал Стоунвилля — под арками ржаво-золотого металла. В воздухе висела знакомая смесь: пар, соль, старое железо. Свет газовых фонарей дробился в выпуклом стекле часового купола, будто кто-то разбросал капли янтаря.
Вокзал напоминал вскрытую музыкальную шкатулку. Трубы и шестерни, латунные плиты с гравировкой маршрутов, галереи над головой — всё жило своей сложной, но слаженной, механикой. Платформы медленно поднимались и опускались, скрипя, словно дышали. Носильщики в белых перчатках двигались среди дам в креолиновых масках и господ с тростями — как фигуры на заводном театре.
Поль прошёл сквозь это движение почти на ощупь. Пробил билет в регистраторе и поднялся на перрон. Поезд ждал — вытянутый, чёрный, с клёпаными латунными швами, похожий на спящего дракона.
Он поднялся по ступенькам в вагон. Звуки глушились мягким ворсом дорожек, уютной обивкой кресел — насыщенно-зелёной, с латунными пуговицами по швам. Потолок был низкий, опутан витиеватыми трубками. Вентиляторы — круглые, с лопастями как у золотых стрекоз — медленно вращались. Между креслами — консоли: подставки для чашек, фонарики, выдвижные картографы маршрута.
Поль сел у окна. Снял шарф, перчатки. Пальцы покалывало от холода.
Почти сразу раздался голос машиниста — гулкий, искажённый металлом: — Отправление. Маршрут — Семиречье. С остановкой в Ласковых Ивах и Линейных Бухтах.
Колёса дрогнули. Вагоны дёрнулись — будто в момент перед прыжком. Потом поезд плавно тронулся — с шипением клапанов, отрывистым дыханием, словно расправлял свои плечи пробуждающийся великан.
Дорога занимала шесть часов. Поезд шёл через горы, трижды менял ход из-за старых оползней. За окнами медленно тянулись равнины. Небо было мутным. Леса оставались за горизонтом. Города — исчезали. Остались лишь редкие домики в полях, мелькающие далеко, как крошки на пустой бумаге.
Однажды он уже ехал в эти места — много лет назад, с Жан-Марком. Они спорили о свойствах огненного мха и почти одновременно заснули под стук колёс.
Но сейчас – все звуки отступили. Поль не слышал ни разговоров, ни резкого гудка паровоза. Было только глухое чувство, будто поезд вёз его не на похороны, а куда-то глубже. В прошлое, которое потребует ответа.
***
В Ласковых Ивах всё было, как он запомнил. Соль висела в воздухе, оседала на губах, щекотала в носу. Глаза щипало. Солнце здесь светило по-другому: оно не грело — оно блестело, дробилось на кристаллах соли в окнах, сушило лужицы, не давая им исчезнуть.
Поль снял комнату недалеко от центральной площади. Отель был невысоким, с облупленным фасадом и сильным запахом угля в коридоре. Он поднялся в номер, съел бутерброд с вяленым мясом, зажёг лампу — и завалился на кровать с пачкой писем от Жан-Марка. Скрип пружин отозвался в ребрах.
Он не собирался читать всё. Лишь найти пару тёплых историй, чтобы рассказать на похоронах. Как ту, когда Жан-Марк прятал записки в книгах вместо закладок — а потом злился, что не может найти нужную формулу.
Он перебирал письма, держа пачку на коленях. Бумага пахла лавандой и чернилами. В письме от пятого февраля, на тусклом, желтоватом листе, взгляд зацепился за строчку.
«Если весной не будет дождей, меня, возможно, наконец оставят в покое. Или наоборот — попросят закончить.»
Поль замер. Прочитал снова. И ещё раз. Фраза не вязалась с остальным — письмо было о фильтрации соляной пыли, о боли в кистях. А эта строчка… Будто вставлена позже, наспех.
Он сжал край листа. Перевёл взгляд на другую страницу. Перепроверил дату. Ничего больше. Остальные письма казались обычными. Всё те же формулы, наблюдения, ироничные пометки.
Но что-то изменилось.
Поль отложил бумаги. Долго лежал в темноте, глядя на потолок, где отражалась дрожащая тень от лампы. В конце концов, измученный дорогой и волнениями, Поль заснул.
***
Церемония проходила в закрытом павильоне на краю кладбища. Людей было немного: пара коллег Жан-Марка, кто-то из городских, дальние родственники. Гроб стоял на постаменте, запечатанный воском. Поль подошёл ближе — ни венков, ни портрета.
У двери стояла женщина — высокая, с ровной спиной, усталым лицом и платьем, слишком светлым для траура.
— Вы Люс? — спросил он.
— Да. Дочь усопшего. А вы профессор Рамбле, верно?
— Просто Поль, — кивнул он. — Я просто не ожидал, что всё будет... так. Закрытый гроб. Без прощания. Это странно.
— Мы подумали, так будет лучше, — спокойно ответила она. — Так рекомендовала полиция.
— Полиция?
— Да. Они провели осмотр дома. Опечатали лабораторию. Всё имущество конфисковано.
Поль невольно отпрянул. Рука коснулась ворота — кожа вспотела. Прочистил горло.
— Что... Что случилось?
— Я не знаю, — пожала плечами Люс. — Мне ничего не объяснили. А с отцом... Мы не были особенно близки последние годы.
Её голос был сух, взгляд сдержан. Поль чувствовал, как в груди нарастает странное чувство — как будто в пробирку попала пыль: ее еще не видно, но ты уже знаешь: придётся все переделывать.
— Можно мне… зайти в дом? Там, возможно, остались мои записи. Мы работали вместе. Некоторые ингредиенты — из моей коллекции.
— Боюсь, нет. — Люс покачала головой. — Ключи у городской стражи. Если вы хотите что-то забрать, вам придётся подать официальное прошение.
Поль прикусил губу.
— Послушайте... Он был мне как отец.
— Понимаю, — сказала она, и на мгновение в её голосе появилось сочувствие. — Но я думаю, вы меньше знали о его последних годах, чем думаете.
***
После церемонии Поль спустился к берегу. Дом Лекруа стоял в бывшем рыбацком квартале — узкий, высокий, с винтовой лестницей и ручками в виде гвоздичных бутонов. Он помнил каждый скрип.
Дверь была опечатана. Лента с гербом чуть колыхалась на ветру, пломба поблёскивала. Поль колебался. Затем отодвинул горшок с геранью — запасной ключ был на месте, вдавлен в землю, покрыт мхом. Он протёр его о штаны, оглянулся. Никого. Достал из кармана ножик — тонкий, с деревянной ручкой — он всегда держал его под рукой, чтобы срезать растения. Плёнка разошлась с лёгким щелчком.
Ключ легко провернулся, и он зашел в дом.
Запахи ударили в лицо: лаванда, пыль, уксус, старый спирт. Всё было вверх дном — перевёрнутые столы, книги на полу, разбросанные лотки от сушилки, перекатившиеся колбы.
Он вспомнил, как однажды они готовили настой с цикорием – спорили, чей лучше. «Проигравший моет пробирки!» — кричал Жан-Марк, заливая всё вокруг с радостным безумием, и потом оправдываясь: «Творчество требует хаоса.» Сейчас хаос другим – тяжелым, мрачным.
Он спустился в лабораторию. Всё было вынесено. Даже шторы. Остались только следы копоти и пустые крюки от оборудования. На улице кто-то громко рассмеялся — Поль вздрогнул, оступился, и едва не упал. Он оперся о стол. Сердце колотилось.
Он, уважаемый профессор, стоял в опечатанном доме. Взломщик. Нарушитель.
Это не ради бумаг. Мне нужно знать, кем он был.
Поль подошёл к стеллажу, провёл ладонью по пыльным корешкам книг. Почти все тома были и в его коллекции — справочники по травам, схемы экстракции, старые лекции по стабилизации. И только одна книга выбивалась из ряда — с потёртым переплётом и выцветшим названием: "Морские яды и антидоты".
Поль нахмурился. Он помнил этот том — Жан-Марк терпеть не мог водные культуры. Он дотронулся до корешка. Книга не поддалась — была приклеена к панели. Поль нажал чуть сильнее. Раздался тищий щелчок, и панель отъехала в сторону, открывая узкий обитый тканью шкафчик.
Поль остолбенел: тайник? Он осторожно заглянул внутрь. В ящичке лежали свёрнутый лист и кожаная сумка. На листе — знак Жан-Марка: берёзовый лист, пронизанный иглой. Поль похолодел. Это был тот самый рецепт. «Девятый компонент». Формула, о которой тот говорил шёпотом — и тут же переводил тему. Он вытащил сумку — тяжёлая.
В этот момент снаружи послышался скрежет. Голоса.
Поль рванулся, ударился плечом о книжный шкаф, едва не выронил находку. Прижал сумку к груди. Второй выход — из столовой. Он бросился туда. Заперто.
Он побежал вверх, в спальню. Шаги уже звучали внутри дома. Тихо приоткрыл дверь в спальню — тот же разгром. Сорванные простыни, открытые ящики, вывернутый чемодан. Поль оглянулся, как затравленный зверь, и скользнул под кровать.
Снизу доносились голоса. Кажется, трое. Они ругались между собой, но слова сливались в гул. Он сжался, будто стал меньше самого себя. Это точно не полиция.
Глава 2
— ...и чего ты так гремишь? Он мог нас услышать!
— Он уже услышал, если ты не заметила. Дверь была открыта, дура.
— Сам дурак. Думаешь, он сбежал? Вход один. Всё закрыто.
— Хватит, — сказал третий. Этот голос был мягкий, почти ленивый. — Поищем. Он тут.
Шаги застучали вверх по лестнице. Поль сжался под кроватью, чувствуя, как пыль прилипает к щеке. Сквозь щель между полом и покрывалом он увидел ботинок — старая, в растрескавшаяся кожа. Кто-то прошёл по комнате, тяжело ступая. Потом ещё один.
— Я не хочу играть в прятки, — сказал первый. — Если он взял лист, мы должны—
— Он под кроватью, — перебил женский голос. — Поль, выходи.
Поль замер. Дышать стало больно.
— Поль Рамбле, — повторил голос. — Профессор Стоунвилля. Любишь мятный чай. Спишь с левой стороны кровати. Ставишь метки в книгах синим чернилами. Хочешь, достанем тебя за ноги — или вылезешь, как взрослый человек?
Покрывало резко отдёрнули.
— Нашёлся, — сказала женщина с ехидной насмешкой. Она присела на корточки — тонкие пальцы, на одном блестнул золотой перстень: перекрещенные линии на черном фоне. Светлые волосы, затянутые металлической шпилькой, похожей на медицинскую иглу.
— Вставай, — сказал второй с раздражением. — Мы тебя не тронем. Пока.
Поль выбрался из-под кровати и поднялся на дрожжащие ноги. Грубиян оказался низеньким коренастым мужчиной лет сорока, которко стриженый и с черной щетиной. Скалящийся рот обнажал дырку в зубах. Второй стоял чуть в стороне. Высокий, сутулый, моложе первого, но уже с залысинами. Его лицо не запоминалось – островатый нос, водяные глаза, тонкие губы. Он держался поодаль, будто всё происходящее его тяготило, но в глазах была пустая, безразличная решимость.
Поль сглотнул, втянул голову в плечи и покрепче прижал сумку к груди.
— Это не твоё, — ктвнул нервный на сумку. — Ты даже не знаешь, что держишь.
— Мой друг над этим работал, — ответил Поль хрипло. — Мне нужно...
— Он не был твоим другом, — перебила женщина. — Ты вообще не знаешь, чем он занимался. Просто оказался рядом.
— Да уж, — хмыкнул коренастый. — Жан-Марк со многими работал. Пока это было ему выгодно.
— Хватит, — буркнул сутулый. — Мы не за этим пришли.
— Интересно просто, — не отставал первый. — Он ведь и меня поди назвал «другом», когда на слушании Совета вычёркивал моё имя из протоколов.
Женщина хихикнула.
— Дайте мне уйти, — умоляюще сказал Поль. Голос предательски дрогнул. — Я не скажу ничего. Я ничего не понимаю.
— Это мы знаем, — хохотнул человек в плаще.
— С ним всё ясно, — сказал нервный. — Забираем. Его тоже.
— Нет, — резко сказала женщина. — Он нам не нужен. Он ничего не знает. И уже напуган.
Поль почувствовал, как в груди сжалось что-то мокрое и липкое — смесь страха и унижения.
— В другой раз проучим, — сказал третий. — Пусть поварится.
Он кивнул женщине. Она подошла, и, прежде чем Поль успел отшатнуться, схватила его за подбородок. Быстрые, сильные движения и мускулистая шея выдавали профессионального бойца.
— Если решишь донести, профессор, — угрожающе сказала она, — то в следующий раз под кроватью и останешься. Навсегда.
Стриженый неприятно захохотал, выхватил сумку и лист с формулой из рук Поля, и они вышли. Поль так и остался на том же месте, боясь вздохнуть. Внизу хлопнула входная дверь, он вздрогнул, и бессильно осел на пол. Рубашка прилипла к спине. Пальцы дрожали, как лист бумаги. Он шумно вздохнул, и из его глаз покатились слезы.
***
Через несколько минут Поль пришел в себя. Обтер лицо подолом рубахи и, шатаясь, вышел на улицу. Мысли метались, наползая друг на друга, как волны перед штормом. Он сам не понял, как оказался у городской библиотеки — последнем месте в его рушашемся мире, где сохранялись тишина и порядок.
Библиотека Ласковых Ив располагалась в здании бывшего навигационного института. Узкое, высокое, с башенкой и часами, которые отставали на шесть минут уже два десятилетия. Поль поправил воротничок и вошел.
Внутри воздух был прохладным, пахло бумагой, маслом и пылью — старой, запертой под стеклом. На стенах — рельефные карты минеральных залежей, витражи с научными диаграммами, латунные направляющие, по которым медленно скользили подвесные полки. Механические тележки — крошечные, как игрушечные трамвайчики — развозили книги по читальным залам.
В центральном зале стояли старинные столы с чернильными вставками и светильниками в виде канделябров с газовыми трубками. Под потолком вращался огромный глобус, на котором вместо материков были обозначены зоны библиотеки: «Органика», «Механика», «Психогеометрия», «Медицина»...
Поль прошёл вглубь, к залу Травологии. Здесь было темнее: лампы светили тускло, шорох страниц звучал громче шагов. Он подошёл к приёмному пульту. Библиотекарь — высокий, бледный мужчина в бардовом жилете с латунной цепочкой посмотрел на него вежливо и чуть устало.
— Здравствуйте, — приветственно наклнил голову Поль Поль, — мне нужна книга... «Цикорий и сопряжённые корни в системах охлаждения», редакция Совета, 1872.
Брови библиотекаря слегка приподнялись. — Любопытный выбор. Эта книга пылилась на полке лет сто. До недавнего времени.
— Правда? — спросил Поль, не сразу поняв.
— Да. Несколько недель назад её брал один алхимик. Имени не помню — но в журнале записано. Он скрылся за стойкой, нашёл том вручную, пролистал журнал. Поль стоял, сцепив пальцы за спиной. Сердце стучало слишком громко.
— Жан-Марк, — сказал библиотекарь. — Он часто бывает у нас.
— К сожалению, он недавно скончался... — пробормотал Поль. — Мы были близки.
— Мне жаль, —искренне посочувствовал библиотекарь. — Я могу чем-нибудь помочь? Есть отличные книги, как справиться с утратой...
— Нет, спасибо, — прервал его Поль. — А можете посмотреть, какие книги он брал в последнее время? Это же не запрещено?
— Нет, думаю, это можно устроить, — Задумчиво проговорил библиотекарь. — Дайте мне минутку.
Он быстро перебирал записи, делал пометки в блокноте. Через пару минут протянул лист бумаги.
— Последние три месяца. Вот список.
Поль быстро пробежал глазами названия книг. «Минералы с пороговой солеотдачей», «Фольклор южных карстов: легенды и поверья», «Неметаллические соли и изменение памяти», «Алхимия языка: сдвиг смыслов в рецептуре», «Третичный эфир и символ в ритуальной ботанике».
— Могу их все подготовить, — предложил библиотекарь. — Хотите?
— Да. Будьте добры. Я подожду здесь.
Он уселся за широкий свободный стол. Долгое время он просто сидел, уставившись в древесный узор и постукивая по столу пальцами. Наконец, рядом скрипнула автоматическая тележка – Поль вздрогнул. На платформе лежала аккуратная стопка томов. Поль перенёс книги на стол. Раскрыл первую. Пролистал несколько страниц. Он знал этот трактат почти наизусть. Взял другую. «Фольклор южных карстов: легенды и поверья». Из всей стопки эта книга раздражала его просто фактом своего присутствия. Старый том, в кожаном переплёте, с потёртым тиснением. На обложке — выцветший рисунок: соляной холм, над которым зависла мифическая птица с двумя гловами. Поль взял книгу, помедлил, открыл.
Первая часть — пролог, неровный, почти любительский. О том, как «на юге, за соляной грядой, сохранились легенды времён, когда соль была не минералом, а языком».
Поль закатил глаза. Перевернул страницу.
" В старые дни, когда берег был ещё живым, соль оседала не только в воде, но и в памяти. Те, кто жил близко к солям Линейных Бухт, начинали забывать своё имя. А взамен камень называл их заново."
Он отодвинулся и пождал губы. Текст был странный, фольклорный, ненаучный. Зачем тебе эта чушь, Жан-Марк?
"Существовали травы, усиливающие способность соли «удерживать душу». Старейшины знали все девять, но запрещали произносить их вслух. Говорили, если трижды назвать соль и человека, они станут единым существом."
Поль машинально потянулся за блокнотом — но тут же понял, что записывать бессмысленно. Это сказки. Сельские байки.
Он пролистал дальше — страницы были исписаны мелким, неразборчивым шрифтом, будто автор спешил, боясь забыть. В одном из разделов — зарисовка: схема поля, окружённого соляными столбами, и подпись: «место, где имена возвращаются».
Поль раздраженно захлопнул книгу и подошел к библиотекарю.
— Скажите, он точно брал это?
— Да, несколько раз, — закивал тот. — Последнее время только ее и читал. Часами сидел в этом же зале. Уходил последний.
Поль стиснул зубы. Бессмыслица. Волшебная соль, говорящая с камнем. Жан-Марк никогда не верил в этот бред. Или?..
Он кивнул — больше себе, чем библиотекарю.
— Я хотел бы взять её на дом.
— Разумеется. Оформим на неделю?
— Да.
Он подписал квитанцию, сунул книгу в сумку и вышел, сдержанно попрощавшись. На улице уже темнело. Воздух был солёным, прохладным. Поль шёл по пустой улице, сжимая в руке книгу. Если он действительно читал это... значит, ему было что-то известно.
***
Отель встретил Поля мигающим фонарём и опрокинутой мусорной корзиной у входа. Он поморщился, переступил через рассыпавшийся мусор и вошёл внутрь. У стойки было пусто.
На лестнице скрипели ступени, пахло влажным деревом и старым лаком. Он поднимался медленно, прислушиваясь — не отзывается ли за спиной чужой шаг. Но в коридоре было слишком тихо. Слишком неподвижно. Только его шаги шуршали по старому ковролину.
Ключ повернулся в замке легко. Поль толкнул дверь и застыл как вкопанный.
Комната была перевёрнута вверх дном. Чемодан вывернут. Одежда разбросана. Стекло графина разбито, вода впиталась в ковёр. Одеяло сброшено на пол. Ящик стола выдвинут, тетрадь с заметками раскрыта, страницы помяты.
Несколько секунд он стоял, не дыша. Затем бросился к сумке. Книги были. Блокнот был. Писем Жан-Марка — не было. Он судорожно открыл шкаф. Ничего. Заглянул под кровать, проверил между страницами книги. Пусто.
Он стоял, сжав кулаки, чувствуя, как внутри поднимается жаркая волна паники. Пальцы дрожали. Под ногами будто покачивался пол. Поль медленно закрыл дверь. Провернул ключ дважды. Подставил стул под ручку.
Подошёл к окну, задвинул створки. Заслонки скрипнули — медленно, будто сопротивляясь.
Он сел на край кровати. Закрыл глаза. Пальцы подрагивали. Мысли слипались, как мокрая бумага. Не раздеваясь, он лёг на кровать, обхватив подушку руками. Всё тело болело от напряжения, как после долгого бега. Часы на здании напротив пробили восемь вечера, с глухим металлическим отголоском, и Поль дёрнулся, как от выстрела.
Он почти не сомкнул глаз. Каждый шорох за окном казался шагами. Каждый удар трубы в стене — чьим-то стуком. Он лежал с открытыми глазами, считал вдохи, будто от этого зависела его жизнь. Мысли петляли по кругу: кто это был? Чего они искали? Почему письма? Только под утро, когда тело наконец сдалось, а мысли затихли, как выжатые. Сон пришёл резкий, беспокойный. Через пару часов он внезапно проснулся. Открыл глаза, не мигая уставившись в потолок. Теперь нужно брать все в свои руки.
***
Поль поднялся с кровати, промял затёкшее плечо. Окно запотело изнутри.
Он вытер подоконник полотенцем, собрал вещи обратно в чемодан. Переоделся в чистое, аккуратно застегнув все пуговицы до самой горловины. Сунул в сумку библиотечную книгу. Проверил: блокнот, перьевая ручка, удостоверение. Всё было при нём, кроме спокойствия. Пальцы дрожали, пока он застёгивал ремешки. Его бесило это ощущение беспомощности, как у школьника перед экзаменом, к которому не готов. Только теперь ошибки могли стоить жизни, а не плохой оценки.
Он умылся в умывальнике на этаже — вода была холодной, с металлическим привкусом, но это привело его в себя.
Внизу, у стойки, он купил чашку кофе и булочку с маком. Кофе оказался горьким, булочка — суховатой, но Поль ел быстро, как человек, у которого впереди сложное дело.
Он знал, куда идти.
— Когда-то, — говорил Жан-Марк, — если не найдёшь нужного вещества в аптеке, спроси в медной лавке у Перевёрнутых ворот. Они работают без вывески. Только по паролю. — А если пароль не тот? — Тогда они дадут не то. А ты и не поймёшь, пока не станет поздно.
Тогда Поль рассмеялся. Сейчас ему было не до смеха.
Он не спрашивал тогда, зачем Жан-Марку была нужна линия поставок, которую нельзя зафиксировать в документах. Он верил ему. А может, просто не хотел знать.
Он шёл быстро, свернув с центральной улицы в старую часть города — туда, где дома стояли ближе друг к другу, окна были заколочены изнутри, и воздух пах не солью, а сыростью, углём и машинным жиром. Мимо прошёл мужчина в плаще с горелыми краями, за ним — женщина в грязном платке с испуганными глазами. Никто никому не смотрел в лицо. Никто не задерживался.
Поль замедлил шаг. Он искал знак. Наконец, в переулке он увидел разбитый фонарь, криво висящий на перекладине. Рядом красовался медный павлин, облезлый, но всё ещё гордо тянущий шею вверх. Хвост —виток ржавого металла. Точно, как описывал Жан-Марк.
Он остановился. Рука сжала ремень сумки. Он задержал дыхание и зашёл внутрь.
За дверью было темно. Воздух стоял плотный, как в чулане, где давно не открывали окно. Полки тянулись вдоль стен — на них теснились склянки: мутные, с вытертыми этикетками, в которых колыхались жидкости всех оттенков от мёдово-жёлтого до бурого. Рядом — пучки сушёных растений, подвязанные льняной нитью.
Поль осмотрелся. Ничего особенного. Всё — привычное, разрешённое. Травы, настои, масла. Подобное можно было купить на любом рынке, в любой аптекарской лавке.
За стойкой стояла женщина.
Полная, неопрятная. Волосы собраны на затылке неаккуратным пучком, с выбившимися прядями. Простое синее платье — старое, потёртое в локтях. Поверх — замызганный кожаный фартук. Нос крупный, мясистый. Глаза — крошечные, тёмные, колючие. Как у коршуна. Она не говорила. Только смотрела на него: без интереса, с холодным неодобрением.
Поль подошёл ближе. — Добрый день.
Молчание. Потом — грубое, ленивое:
— Что нужно?
Он сглотнул. — Мне сказали… что можно передать. Код.
Женщина молчала. Он ощутил, как у него вспотели ладони.
— Он умер с открытыми глазами. Сердце стучит в пустом доме, — проговорил Поль, как будто на экзамене.
Она долго смотрела. Не шевелясь. Не кивая. Он уже начал волноваться, что ошибся. Или что это вовсе не та лавка.
— Что нужно? — повторила она.
Он судорожно открыл сумку. Вытащил книгу, обложка соскользнула у него из рук, том глухо шлёпнулся на пол. Поль вздрогнул, поднял, положил аккуратно на стойку. Развернул, показал страницу — ту, где описывались травы из фольклора.
— Здесь, — выдохнул он. — Вот… эти. Есть ли… хоть что-то из этого?
Женщина наклонилась. Не читала. Просто смотрела на текст, словно на что-то старое, знакомое и неприятное. Потом пожевала губу, медленно подняла глаза:
— Приходи завтра. На закате.
— А… нужен аванс?
Она не ответила. Только продолжала смотреть. В упор. Глубоко, тяжело, будто хотела, чтобы он не пришёл вовсе.
Где-то за её спиной, в темноте между полками, что-то звякнуло. Очень тихо, будто треснуло стекло какой-то колбы. Женщина не отреагировала. Даже не моргнула. В комнате стояла вязкая тишина. Поль ощутил, как всё его тело тянет прочь, как будто сама лавка отталкивала его — медленно, но с нарастающей уверенностью.
Он уже не сомневался: здесь действительно торгуют не тем, что продают на рынке.
Поль кивнул. — Спасибо…
Он вышел, стараясь не шуметь. Дверь закрылась за ним с резким металлическим щелчком.
На улице он втянул воздух, будто всплыл из глубины. Сердце билось где-то в горле. Мир казался слишком ярким, слишком звенящим. Он обернулся — из окна лавки никто не стоял. Но ему казалось, что на него всё ещё смотрят.
Глава 3
После обеда нужно было идти к душеприказчику, но оставалось еще немного времени. Поль зашел в случайное кафе по пути, на обед. Заказал томатный суп и картошку с котлетами. Суп был пресный и жидкий, и больше походил на разбавленный кетчуп. Зато котлеты были восхитительными - с ровной золотистой корочкой и лучком. Жареная картошка тоже была кстати - Поль даже подумывал заказать еще порцию, но пора было идти на оглашение завещания. Нужно еще было заскочить в отель, переодеться - но благо оба места были в центре, в пешей доступности. Он расплатился, постарался запомнить место и название, чтобы вернуться на ужин, и вышел.
В отеле все было в точности, как он оставил утром. Поль облегченно выдохнул, принял душ, причесался и одел официальный костюм: темный сюртук и белоснежная рубашка. Он застёгнулся на все пуговицы, поправил галстук. Высокий воротник чуть царапал шею, но это была наименьшая из проблем. С самого приезда его не покидало чувство опасности, граничащее с безысходностью. Он потряс головой, пытаясь стряхнуть неприятные мысли. Запер комнату и направился в деловую часть города.
Комната душеприказчика находилась в здании Архивного Совета. Помещение было просторным и строгим. Стены обшиты панелями из тёмного дерева, по углам стояли латунные часы с огромными шестернями, тикавшие вразнобой. На стеллажах стояли папки с документами и книги.
Поль пришел первым. Сел на одно из трёх кресел у стола, аккуратно положив блокнот перед собой. Его не покидало ощущение, что всё происходящее — ошибка. Что вот-вот декорации падут, и Жан-Марк - его Жан-Марк, без секретов и недопониманий - смеясь войдет в комнату. Он глубоко вздохнул и потер лоб рукой.
Вскоре вошла Люс. На ней был строгий костюм из глянцевой ткани, без излишеств. Медная брошь в виде астероида была её единственным украшением. Она кивнула Полю, но не села сразу — осматривала комнату, будто что-то в ней раздражало. Она заняла место у окна.
Душеприказчик, господин Вердаль, нетерпеливо поглядывал на часы. Он и сам выглядел как собранный хронометр: сухой, высокий, с узкими пальцами и очками, съехавшими на кончик носа. На его жилете переливался кулон из дымчатого стекла — символ гильдии доверенных лиц. Он пробежал глазами бумаги, покашлял.
— Остался один гость. Прошу прощения за задержку.
Минуты шли. Снаружи пошёл дождь, и по латунным трубам стекала вода, тихо звеня в ловушках давления.
Примерно через десять минут дверь распахнулась.
Вошёл мужчина, высокий, стройный, с пружинистой походкой и небрежной грацией. Его пальто цвета вываренной кожи было расшито узором из шестерёнок и знаков, которые Поль не узнал. Под полой мелькнула кобура. На руке красовался перстень, явно чуждый его стилю: тусклый металл, гравировка в виде перекрещённых линий.
— Прошу прощения, — проговорил он насмешливо. Племянник покойного. Адриан.
Он снял шляпу, едва склонив голову, и, не дожидаясь приглашения, занял последнее кресло.
Поль почувствовал, как у него похолодели пальцы. Перстень он уже видел — он был на одном из тех, кто перетряс дом Жан-Марка.
— Что ж, — начал Вердаль, — согласно последнему распоряжению господина Лекруа…
Голос его был ровен. Поль слушал, как через вату.
Люс получала дом и прилегающий участок. Полю передавались научные записи, библиотека, травяные коллекции и шкатулка с именной печатью, хранящаяся у душеприказчика до его личного визита. Племяннику — триста золотых и деревянный медальон с резьбой, «на память о детстве».
— Триста? — переспросил Адриан. — Он серьёзно? За всё, что я для него сделал?
Никто не ответил.
Поль поставил подпись, не поднимая глаз. Он не знал, что пугало его больше — перстень на пальце Адриана, или то, как спокойно Люс принимала всё происходящее, будто не сомневалась в его справедливости.
Когда дверь за Адрианом и Люс закрылась, в комнате стало неожиданно тихо.
Поль остался стоять у стола. Душеприказчик перевёл на него усталый взгляд и аккуратно сложил бумаги в портфель.
— Простите, — сказал Поль. — У вас… должна быть ещё посылка?
— Да, разумеется, — кивнул тот. — Вот.
Он встал, подошёл к шкафчику у стены, отпер маленький сейф и достал продолговатую шкатулку из тёмного дерева. Боковины были инкрустированы медными вставками, а замок — массивный, с поворотным механизмом и выгравированными буквами по кругу. Работа ручная, старая. Поль машинально провёл пальцем по шестерёнчатому краю.
— А какой код?
— Увы. Мне его не сообщили. Только передали — “лично в руки”. Если не поддастся… — он пожал плечами. — В крайнем случае — вскроете.
— Спасибо, — сухо сказал Поль, пряча шкатулку в сумку.
Он уже собирался уходить, но обернулся.
— Простите… вы знали Жан-Марка?
— Лично — нет. Все формальности обсуждались с моим коллегой. Он сейчас в отпуске. Я только уточнял формальности с мадам Люс.
Он сделал паузу, будто выбирая слова.
— Сложная особа, — добавил с лёгкой улыбкой. — Не уверен, что понял, чего она хочет.
Поль кивнул. В коридоре послышались голоса.
Он вышел в приёмную. Люс и Адриан стояли у окна и говорили вполголоса. Услышав шаги, оба замолчали. Адриан скользнул по Полю холодным взглядом, чуть склонил голову:
— Профессор. Удачного дня.
И, не дожидаясь ответа, вышел.
Люс поправила перчатку. Поль подошёл ближе.
— Я провожу вас немного. Если вы не против.
— Не против.
Они вышли на улицу. Воздух был свежим, с лёгким запахом озона — где-то вдалеке снова собиралась гроза. Они шли медленно.
— Он вам много оставил, — тихо сказал Поль.
— Дом. Ничего неожиданного.
— Вы были близки?
Люс посмотрела на него, как будто взвешивала ответ.
— Когда мне было двенадцать, родители развелись. Отец уехал, мать слегла. Несколько лет я жила здесь, с Жан-Марком. Он был терпелив. Смотрел за мной. Даже учил меня составлять простые настои.
— А потом?
— Потом я ушла к матери. Мы виделись всё реже. — она на секунду задумалась. — Последние годы… совсем нет.
— Почему?
Она остановилась.
Смотрела прямо вперёд, на медный козырёк здания, будто там было написано объяснение.
— Он кое-что сделал. По моему, он считал это нормальным.
Она повернулась к Полю.
— Но я этого не простила.
Он хотел спросить, что именно, но не решился. Он немного помолчал, затем спросил:
— Когда вы с ним виделись в последний раз?
— Лет десять назад, — ответила она без колебаний. — У мамы был юбилей, он приезжал поздравить. Зашел на час, мы почти не говорили.
Поль нахмурился. Он был почти уверен, что в одном из писем Жан-Марк упоминал чей-то визит — «дочь заходила на днях, принесла настой от мигрени». Неужели речь шла не о ней?
— А у вас есть братья или сёстры? — Спросил он.
— Нет. Только я.
Она снова посмотрела на него — ровно, спокойно.
Поль сжал ремень сумки чуть крепче. Что-то не сходилось.
— А вы… знаете, что в шкатулке? — вдруг спросила Люс.
Он покачал головой.
— Ни малейшего понятия. Он никогда её не упоминал.
— Не хотите открыть её вместе?
Поль замялся.
— Простите. Я не уверен, что это будет правильно. Вдруг там что-то… личное. И потом — я не знаю код.
— Понимаю. — Она кивнула. — Но если откроете — расскажете, что там?
— Непременно.
Она чуть улыбнулась.
— Когда вы уезжаете?
— Послезавтра утром. Если ничего не изменится.
— Тогда, — сказала она, — могу ли я пригласить вас завтра на обед? Есть прекрасный рыбный ресторан. Он на окраине, но там очень мило. Жан-Марк любил там обедать.
Поль едва заметно нахмурился.
— Правда? Я думал…
Он не договорил.
Люс уже достала небольшой элегантный блокнотик, чиркнула название ресторана с адресом и протянула ему.
— В три. Я буду ждать.
Поль растерянно кивнул. Все, что говорила Люс, не имело смысла. Во первых, Жан-Марк ненавидел морепродукты. А во вторых, если они не общались, откуда она знает, где он любил обедать?.. Вопросов становилось слишком много.
— А кто он, этот… племянник? — Закинул удочку Поль. — Вы его знали раньше? — Адриана? Да, знала, правда не очень хорошо... Отец действительно называл его племянником. Он иногда посещал семейные ужины. Но, если честно — я не знаю, кто он и откуда взялся. Он младше меня, но я не помню его ребёнком. Или его рождения. И уж точно он мне не двоюродный брат — у наших родителей не было братьев или сестёр. Может, троюродный? Наша семья не из тех, кто поддерживает тесные связи с дальними родственниками... Я даже не знаю, кто еще в живых кроме Адриана.
— И вы никогда не спрашивали о его родителях?
— Нет, а зачем? — Пожала плечами Люс. Мы почти не виделись. Он никогда ничего не просил, да и мне было ничего не нужно. Простите, я звучу потребительски... Но я правда почти ни с кем не общаюсь.
Она задумалась, по ее лицу пробежала тень обиды. — Отец его почему-то очень любил. Кажется, ему было лет четырнадцать, когда я впервые его увидела. Я тогда зашла к отцу — а он сидит у него на столе. Прямо с ногами! Читает какие-то книги из кабинета отца. — Люс хмыкнула с горечью. — Понимаете, отец никогда не разрешал мне сидеть на его столе. И уж тем более — трогать книги без разрешения.
Поль слушал, не перебивая. Жан-Марк никогда не упоминал племянника. Впрочем, стоит добавить в растущий лист других секретов его друга. Да и были ли они друзьями... Похоже, Поль толком и не знал, что это за человек.
Люс заговорила снова, голос стал чуть глуше: — Вообще, раньше Адриан не был таким. Скромный был, тихий. Немного странный — мне даже казалось, он болеет. Отец как-то намекнул, что у него особое состояние. Она перевела дух. — А потом… что-то изменилось. Я увидела его года через три — ему было семнадцать, может шестнадцать. Он стал совершенно другим. Дерзкий. Сухой, как наждак. Говорят, встрял в какие-то дела, какие — не знаю. Между тем щуплым подростком и тем, кого вы видели сегодня, — ничего общего. Словно другой человек.
Они подошли развилке.
— Спасибо, — сказала Люс. — Мне дальше одной. Увидимся завтра.
Она на прощание взмахнула рукой и ушла.
Поль остался на месте, прижимая покрепче сумку с тяжелой шкатулкой. Ему не нравилась Люс. Не нравился Адриан. И этот город. Даже раньше, когда он приезжал в Ласковые Ивы, ему было некомфортно. Но тогда он списывал это на контраст провинции со столицей, где он прожил всю жизнь. А теперь… От всего веяло угрозой и тайной. Не такой, от которой в восторге бьется сердце, а темной, давящей тайной. Он развернулся и пошел в отель.
***
Они с Люс успели отойти далеко от центра, так что возвращаться нужно было около получаса. Начало вечереть, и солнце уже меньше сушило кожу.
Поль свернул с широкой мостовой и пошёл короткой улочкой, зажатой между барами и магазинами. Здесь пахло пеплом, старым жиром и чуть-чуть лавандой — кто-то сушил травы под навесом. Камень под ногами был тёсанный, неровный, слегка влажный после недавнего дождя. Вода собиралась в углублениях, отражая огни города и клубы пара.
Он шёл, не торопясь, по привычке считая шаги от угла до угла. Редкие прохожие спешили к трактирам, лавкам, к себе домой.
Поль почувствовал это не сразу. Как будто кто-то ударил по поверхности воды, и пошла тонкая, едва заметная рябь. Он оглянулся, но не заметил ничего необычного. Остановился на миг у витрины часового магазина, будто зазглядывая витые ключи, шестерёнки, маятники в позолоте. В отражении стекла виднелась улица. Две женщины, мальчик с хлебом. Пожилой мужчина, поправляющий на ходу перчатку. Никто не смотрел на него.
Он пошёл дальше, но теперь смотрел внимательнее — в зеркала, окна, лужи. В отражении стеклянной двери парикмахерской мелькнул незнакомец в серой куртке – совсем рядом с Полем. Но когда он обернулся, того уже не было. Мимо шла старуха с клюкой, ребенок с подпрыгивающим псом, у газетного киоска спорили два подвыпивших мужчины.
Он свернул на другую улицу, ведущую в сторону старой водонапорной башни. Шёл быстрее, пальцы добела сжались на ремешке сумки, где лежала шкатулка. В голову лезли очень неприятные мысли, но он старался на них не фокусироваться.
У витрины закусочной он вновь притормозил. Капли жира на поверхностии рекламные афиши мешали видеть чётко, но теперь он точно знал, что его преследуют. Каждый раз за ним были разные люди, но всегда кто-то шел на том же расстоянии. Всегда в поле зрения. Всегда в том же направлении.
Совпадение?
Он бы хотел в это верить.
Но тело знало раньше головы. Лопатки сжались, дыхание сбилось, пот под рубашкой стал холодным. Сердце сказало: беги.
Он резко толкнул дверь кафе — через стекло была видна задняя дверь. За стойкой кто-то крикнул: — Мы уже закрываемся!
Поль не ответил. Он бросился через зал, повалил на ходу один стул и больно ударив бедро о второй. Узкая металлическая дверь была открыта нараспашку – через неё выносили ящики. Он растолкал рабочих – из их рук посыпались ящики, по полу покатились яблоки и бутылки – и рывком выскочил в дверь.
За спиной слышался шум и крики – он не стал оглядываться. Нырнул в переулок. Потом в другой. Слева — ряд навесов, за которыми уже слышалась толпа: на центральной площади собиралась ярмарка. Голоса гудели, лай, свистела флейта, дети смеялись и перекрикивались под удары медного гонга.
Он пошёл быстро - на бег не хватало воздуха. Нужно только успеть дойти до центра. Ярмарка — хаос, шум, запахи. Люди в масках, дети на ходулях, лавки с амулетами. Всё, чтобы слиться с толпой и исчезнуть. Он оглянулся – пока за ним никто не бежал.
За углом показались яркие шатры. Люди толпились вокруг, сновали между палатками. Он слилcя с потоком, миновал двух шутов в зелёных костюмах и наклонился над одним из столов, будто рассматривает карты Таро на прилавке. За спиной кто-то грубо выругался — Поль похолодел, но не обернулся.
Через несколько секунд Поль изменил маршрут, и быстро пошел в другую сторону. Ему показалось, что он видел знакомый плащ – как возле магазина с часами – но мужчина тут же пропал из виду.
Прошёл вдоль сцены, где кто-то кричал из-за занавеса, и свернул вглубь. В этом квартале стояли старые киоски, почти все заброшенные. У одного — перекошенная табличка «Пиво и рыба». На скамейке перед ним сидел один из местных — с грязной бородой и красным носом, воняющий, как рыбацкие сети.
Поль сел рядом. Достал из кармана медную монету, положил в ладонь бродяге. Тот даже не посмотрел — только хрюкнул и отхлебнул из фляги.
Поль сидел так несколько секунд. Сердце ухало громче гонга на площади. Ноги отказывались идти.
Когда лицо наконец обрело нормальный цвет, и в тело вернулись силы, он встал и пошел в старую купальню неподалеку, давно закрытую. Когда-то они с Жан-Марком использовали ее как временную лабораторию – после того, как Жан-Марк чуть не спалил весь дом своими экспериментами с хвощем. Дверь, как он помнил, держалась на одной петле.
Он вошёл. Запах плесени, старая плитка, облупившаяся бронза. Он перешёл на другой конец здания и оказался в полуразрушенной куне. От оборудования почти ничего не осталось, но на полках все еще стояли принесенные Жан-Марком колбы, зажимы, свечи. Здесь было тихо и привычно. Он оперся на треснувший барный стол, дал дыханию выровняться. Пальцы дрожали. Открыл кран – вода все еще текла. Он умылся и жадно напился из ладоней. Опустился на пыльный стул.
Идти в отель сейчас было самоубийством. Да и вообще прогулка по ночному городу – последнее, что он сейчас хотел.
Он открыл сумку и выложил перед собой шкатулку. Немного повертел в руках. Попробовал самое банальное: 1-2-3-4. Ничего.
День рождения Жан-Марка? 14.09? Мимо.
Он попробовал ещё одну дату — день основания Алхимического Совета, но и это было впустую.
Пальцы дрожали.
Думай, Поль.
Он закрыл глаза. Вдохнул.
Медленно набрал: "1117" — атомные номера состава соли. Натрий – 11, Хлор – 17.
Щелчок.
Крышка дрогнула.
Шкатулка распахнулась.
Глава 4
Поль долго смотрел на шкатулку, не решаясь тронуть крышку. Медные вставки поблёскивали в полумраке купальни, будто дразнили. Щелчок замка ещё звенел в ушах, как отзвуки гонга на площади. Он поддел крышку дрожащими пальцами и медленно приподнял.
Внутри, на мягкой выцветшей ткани, лежал перстень. Тот же тусклый металл, те же перекрещённые линии, что он видел на руке Адриана… И на пальцах тех, кто обшаривал дом Жан-Марка. Он сжал кольцо в кулаке, чувствуя, как холод металла въедается в кожу. Тишина купальни стала вязкой, и даже капли из ржавого крана звучали громче, чем стоило бы. Его дыхание перехватило. На секунду его охватила липкая паника. Он заставил себя глубоко дышать и поднес перстень поближе к глазам.
Это было массивное золото — тёплое на вид, но холодное на ощупь, с матовой глубиной старого сплава. По широкому ободу шла тонкая резьба, уходящая в черноту фона, а в самом центре, на гладкой чёрной пластине, перекрещивались тонкие линии. Они не были прямыми — линии чуть изгибались, как будто кто-то срисовывал их со старого наброска. Пересечения образовывали странную фигуру: ни символ, ни букву, но слишком упорядоченную, чтобы быть случайной.
Поль не мог отвести взгляда. Линии что-то напоминали: может, фрагмент чертежа или схему соединений в старом механизме… Образ вертелся на краю сознания, но ускользал, как слово, которое вот-вот вспомнишь, и снова забываешь.
Он перевернул перстень. На внутренней стороне обода, там, где золото касалось бы кожи, была крошечная зарубка — будто отметина, словно кто-то проверял металл на подлинность или оставил свою метку.
Поль отложил перестень на стол и снова заглянул в шкатулку. Взял в руки небольшой мешочек из плотной ткани, завязанный кожаным шнурком. Он развязал узел и заглянул внутрь. Кристаллы — голубовато-серые, с лёгким перламутром. Он высыпал небольшую горсть себе на ладонь и осторожно понюхал. Запах сразу вернул его к Соляным Холмам за Ласковыми Ивами: сухой, чуть металлический, с холодной свежестью, от которой щиплет в носу. Он видел такие крупинки всего пару раз в жизни — соль из глубинных жил, с редкими примесями минералов, используемая в ритуальных настойках. Вещь дорогая и редкая, но не уникальная. Зачем Жан-Марк положил ему этот мешочек?
Наконец, в шкатулке остался только сложенный вчетверо лист плотной бумаги. Он сразу узнал почерк: резкий, наклонённый вперёд, с буквами, будто подгоняющими друг друга. Поль провёл пальцем по неровному краю — Жан-Марк всегда рвал бумагу, а не резал.
Он развернул письмо.
«Поль,
Если ты читаешь это, значит, мне уже нечего скрывать — кроме разве что стыда. Прости меня. Я сделал много глупостей. Я многого тебе не рассказывал и теперь жалею об этом. Но поверь, никогда, слышишь, никогда я не хотел причинить никому ничего плохого.
Я был движим желанием помочь. Спасти того ребёнка… Это был опасный, неразумный эксперимент, и я пожалел бесчетное количество раз раз, что не подавил свою гордыню и провёл его. Что вообще стал копать в этом направлении. Поль — если ты пойдёшь по моим следам, прошу, не надо. Сделай то, на что у меня не хватило духу — сдайся. Цена слишком высока… жизнь ребёнка против того, что я создал? Я буду веками гореть за это в аду.
Я знаю, как всё это звучит. Но правда в том, что в мире всегда найдётся кто-то, кто назовёт яд лекарством, если он даёт нужный эффект. Я сам так делал, оправдываясь благими намерениями. И всё же… намерения ничего не стоят, если итог — пустота или разрушение.
Сейчас я жалею даже о мелочах, которые раньше казались невинными. Помнишь, как мы забыли пробку на реторте и весь потолок оказался зелёным? Я тогда смеялся, а ты ругался. С тех пор, если я оказывался в мастерской без огня, я всегда проверял верхнюю полку — вдруг там осталась соль, которой можно было разжечь пламя хотя бы для чайника. Старый дурак, что поделать.
Если ты держишь в руках это письмо, значит, я доверил тебе больше, чем любому другому. Не трать это доверие впустую. Есть вещи, которые нельзя исправить, но можно не усугубить.
Береги себя. И, ради всего святого, не пытайся понять всё сразу. Иногда незнание — единственный щит.
Твой друг, Жан-Марк»
Он перечитал текст дважды, но смысла так и не уловил. Фразы словно распадались у него в голове на отдельные слова, и каждое из них цеплялось за память, но вместе они упрямо не складывались в цельную картину. Ладони слегка вспотели — не от жара, а от чего-то неприятного, похожего на предчувствие дурного сна.
Он попытался выхватить ключевое — ребёнок, эксперимент, соль на верхней полке — но всё это казалось слишком разрозненным, словно чужим воспоминанием, в котором он присутствует только краем глаза. «Сдайся…» — слово тянулось эхом, как совет, который не хочешь слышать.
Мысли метнулись к лицу Жан-Марка — живому, упрямому, со смешливой складкой у губ. Тот человек, которого он помнил, никогда бы не сказал «сдайся». И от этого письмо становилось ещё тяжелее.
Поль медленно сложил лист в карман, стараясь не мять. Пальцы заметно дрожали. Он аккуратно вернул перстень и мешочек в шкатулку крышку — и снова запер на кодовый замок. Несколько секунд он просто сидел и слушал, как в дальнем углу купальни по капле стекает вода. Каждый звук казался слишком громким, слишком резким, как в тишине перед грозой.
Он откинулся на спинку стула, провёл рукой по лицу, пытаясь вытолкнуть из головы эти фразы. Но за стенами купальни шевелился город — и каждый звук напоминал, что теперь у него в руках не только чужая тайна, но и чужая вина. Он не мог сдаться и все бросить. Только не сейчас.
Мысли о возвращении в отель он отмёл сразу. Там было слишком опасно, слишком напоминало о том, что кто-то уже рылся в его вещах. Здесь, среди облупленной плитки и ржавых труб, можно было хотя бы перевести дух.
Он затушил лампу, устроился на старом кресле у стены, подложив под голову свёрнутый плащ. Сквозь разбитое окно тянуло ночной сыростью. Далеко, на площади, медленно стихали звуки ярмарки: глухие удары гонга, приглушённый смех, шарканье шагов по мостовой. Иногда где-то рядом хлопала дверь — сухо, как выстрел. Вода в кране подрагивала, и Поль считал каждую каплю, пытаясь уснуть.
Тьма давила, но тишина была куда страшнее. В ней он ясно слышал собственное дыхание и стук сердца — как тогда, под кроватью в доме Жан-Марка. Он ворочался, но сон не приходил; приходило чувство, что он — не там, где должен быть, что влез в чужую игру, где он не знает правил, не знает ни её настоящих участников.
Под утро, когда серый свет начал просачиваться сквозь мутные стёкла, он поднялся, промыл лицо ледяной водой и окончательно решил: в отель за вещами он не пойдёт.
Он вышел на улицу. Людей почти не было – большинство отдыхали после вчерашнего веселья. Ветер гнал по площади фантики и какой-то мусор. Редкие прохожие спешили по своим делам, кутаясь в воротники от утренней прохлады.
На боковой улочке он заметил мальчишку лет двенадцати, с тонкими руками, в грязной куртке на три размера больше, с оторванной пуговицей. Тот ловко перебегал от двери к двери, передавая свёртки, и резво пряча медяшки в карман – чаевые посыльного. Поль подозвал его.
— Привет, малец! Работа нужна?
Мальчишка прищурился, оценивая.
— Какая?
— Сходить в гостиницу «Золотой якорь», номер двадцать семь. Принести чемодан и сумку. Вот ключ. Принесешь – дам еще один. — Он вложил в его ладонь ключик и золотую монету.
Глаза мальчишки блеснули. Он сунул монету в карман и коротко кивнул.
— Вернусь быстро. Если кто спросит, скажу, что ошибся дверью.
И, развернувшись, исчез в потоке людей, словно его и не было.
Через полчаса мальчишка вернулся — взъерошенный, но с чемоданом в одной руке и сумкой в другой. Он поставил вещи у ног Поля, отряхнул ладони о куртку.
— Вот, как просили. — Голос его звучал так, будто он уже выполнил сотни таких поручений.
Поль проверил застёжки, убедился, что все вещи на месте, и протянул ему ещё одну золотую монету.
— Молодец. Видел кого-то у номера? Было что-то странное?
Мальчишка пожал плечами, пряча улыбку в ворот.
— Нет. Никого. Все двери закрыты, коридор пустой.
Он спрятал монету так быстро, будто боялся, что она испарится, и, махнув рукой, юркнул в переулок.
Поль остался на месте, вглядываясь в толпу. Ничего подозрительного. Только обычная утренняя суета: лавочники, подмастерья, возчик, зевающий под шапкой.
Подхватив чемодан, он направился к окраине, в сторону старого порта, туда, где улицы становились тише, дома ниже, а люди — менее любопытными. Шёл медленно, но каждые несколько шагов оглядывался. За спиной никого, но всё же тень тревоги не отставала.
Он свернул с мощёной улицы на узкий переулок, где запах соли и смолы становился густым, как вязкая патока. Рыбацкий район начинался незаметно: сначала вереница лавок с ржавыми вывесками и сетью в окнах, потом — покосившиеся склады с облупленной краской, запах тухлой рыбы, перемешанный с ароматом жареного черного хлеба и дыма из каменных печей. На столбах сушились сети, а у дверей стояли деревянные бочки, в которых вялой кучей лежала серебристая мелочь — улов утренних рейсов.
Отель оказался двухэтажным домом в доках, с облупленным фасадом и козырьком, под которым кто-то заботливо повесил вязанку сушёных трав. Внутри пахло чистыми половицами, пчелиным воском и чем-то тёплым, домашним. Хозяйка — полная женщина с медными заколками в волосах — встретила его улыбкой.
— Комнату на день или с ночёвкой?
— На ночь, — ответил Поль, и впервые за последние сутки его голос не дрогнул.
Комната была маленькой, но уютной: старый сундук у окна, выцветший ковёр, зашторенное окно с видом на доки, где лениво покачивались лодки.
Он закрыл дверь, опустил засов, и только тогда позволил себе выдохнуть по-настоящему. Горячий душ смыл холод и тревогу, а заранее купленный бутерброд с копчёной рыбой и кружка чая показались едва ли не самым вкусным, что он ел за последние дни.
Сев у окна, он облокотился на подоконник. Вода за стеклом блестела, стук мачт был ровным, почти убаюкивающим. И всё же мысли шли по кругу.
Кто донёс на Жан-Марка и почему? Что за люди с кольцами — и зачем они приходили в дом? Что связывает Адриана с той женщиной? Почему полиция опечатала лабораторию и изъяла всё имущество? Что за странная соль лежит в шкатулке? Что означает письмо его друга? Что за ребёнок, о котором он пишет? И… почему Люс врёт о своих встречах с Жан-Марком?
Чем дольше он смотрел в мутную даль за окном, тем яснее понимал: ответы есть, но за ними придётся идти самому. И цена за них может быть выше, чем он готов заплатить.
Незаметно подошло время обеда с Люс. Поль, не спеша, оделся в свежее: чистая рубашка, тёмный жилет, галстук без излишеств. В зеркале он выглядел почти так же, как и в университете — разве что тени под глазами стали глубже. Спустившись вниз, он остановился у стойки и спросил у хозяйки, где находится рыбный ресторан, о котором говорила Люс. Та, вытирая руки о передник, ответила:
— Да тут рукой подать, всего два квартала по набережной.
Он вышел на улицу. За доками лениво стонали мачты, на мокром причале хлопали крылья чаек, а с катеров, пришвартованных у стенки, доносились обрывки ругани матросов. Доски под ногами были скользкими, и каждый шаг отзывался тихим скрипом.
Ресторан был одноэтажным каменным зданием с большим окном, выходящим прямо на залив. Поль пришёл немного раньше назначенного времени, но Люс уже сидела за столиком у окна. На ней было светлое платье и тёмная шаль, аккуратно накинутая на плечи. Она кивнула ему, и, когда он сел напротив, произнесла:
— Я уже заказала вам треску с травами и лимонную воду. Надеюсь, вы не возражаете.
В её голосе была лёгкая, почти незаметная нота — та самая, когда собеседник ведёт разговор по заранее намеченному маршруту.
— Благодарю, — ответил Поль. — Я с удовольствием попробую местные блюда.
Она кивнула и задумчиво посмотрела в окно.
— Я раньше часто сюда заходила, — сказала Люс, поправляя шаль. — Этот вид на воду… он всегда меня успокаивал. Особенно в шторм, когда волны бьются о причал, а здесь — тепло и тихо.
— В прошлый раз вы сказали, что Жан-Марк любил сюда приходить. А вы бывали здесь вместе? — Спросил Поль.
Люс на мгновение замерла, бросила на Поля немного испуганный взгляд.
— Мы… — она отвела глаза к заливу, — он много рассказывал про это место. И… да, однажды водил меня сюда. Давно.
— А потом?
— Потом я приходила сама, несколько раз, — сказала она уже ровнее. — Когда нужно было подумать. Здесь тихо, и никто не пристаёт с вопросами.
Поль отметил про себя паузу перед ответом и ту лёгкую раздраженность, с которой она признала, что бывала здесь с Жан-Марком. Слишком много в её тоне было осторожности, как будто даже простые воспоминания она выдавала дозировано.
Он на секунду задержал взгляд на заливе, где по мокрым доскам медленно прокатился ветер, прижимая к воде крылья чаек.
— Открыли ли вы шкатулку? — спросила вдруг Люс.
Поль на мгновение задумался, но ответил:
— Да. Там было письмо.
Он всё ещё не был уверен, стоит ли открываться Люс. Доверия к ней не хватало, слишком много в её словах не сходилось, но она знала Жан-Марка лучше, чем кто-либо из его знакомых. Возможно, она могла заметить то, что ускользнуло от него. А если и не подскажет напрямую — хотя бы даст повод для догадок.
— Могу я его прочитать? — Голос Люс был ровным, взгляд — внимательным, чуть настороженным.
Он немного поколебался, сжимая край стола, но затем достал сложенный лист и протянул ей. Люс развернула его, пробежала глазами строчки, задержалась, перечитала пару абзацев. Лицо оставалось непроницаемым.
— Не понимаю, — сказала она наконец, возвращая письмо. — Какая-то смесь личных признаний и намёков… Но я не могу найти в этом какого-то смысла.
Она положила ладонь на письмо, слегка подтолкнув его к нему.
— Было ли там что-то ещё?
Поль машинально прикрыл лист ладонью, словно защищая его от посторонних глаз. На языке вертелось «да» — соль и кольцо — но внутренний холод остановил слова. Он слишком хорошо помнил, как чужие люди входили в дом Жан-Марка и рылись в его вещах. Даже если Люс не была замешана, эти детали могли поставить ее в опасность.
— Нет, — сказал он, стараясь говорить спокойно. — Больше ничего.
Скоро принесли обед. Поль попробовал – вкус был терпкий и непривычный. Он сделал глоток воды и, стараясь, чтобы вопрос прозвучал непринуждённо, спросил:
— А этот перстень у Адриана... Интересная вещь. Вы когда-нибудь видели его раньше?
Люс чуть заметно задержала дыхание, взгляд скользнул в сторону, к окну.
— Он носил его всегда, сколько я его помню, — сказала она, повернувшись к Полю. — Наверное, какая-то семейная реликвия. Хотите, я узнаю у него, когда увижу?
— Нет, нет, — покачал головой Поль. — Мне просто любопытно.
Он постарался улыбнуться и непринужденно спросил:
— А что за рисунок? Линии, перекрещенные на чёрном фоне… Это что-то значит?
Она слегка нахмурилась, будто пытаясь вспомнить:
— Никогда не спрашивала. И он не рассказывал.
— А у Жан-Марка было что-то подобное? Кольцо, или может похожий орнамент на других предметах… — продолжал он, внимательно наблюдая за её лицом.
— Нет, — ответила она слишком быстро. — По крайней мере, я не видела.
Поль кивнул, делая вид, что удовлетворён ответом, но внутри что-то упёрлось. Он почувствовал, как в нём шевелится раздражение: зачем он солгал про содержимое шкатулки? Ему казалось, что уберёг её от опасности, но теперь, глядя, как она прячет глаза, он не был уверен — кого и от чего он на самом деле защищает. Её реакция на упоминание кольца была слишком быстрой, слишком собранной, как у человека, у которого ответ готов заранее.
Он вернул себе вежливое выражение лица, но уже решил: если в этом городе у кого-то и есть ответы, то это у Люс.
Глава 5
Люс поднялась из-за стола, поправила шаль и коротко кивнула на прощание. Поль смотрел, как она уходит, сквозь зал, мимо стойки, и исчезает в дверях, оставляя после себя лёгкий запах её духов — сухой, цветочный, почти аптечный.
Он медленно вернулся к своей тарелке. Рыба остыла: плоть трески распалась на тусклые волокна, пропитанные лимонным соком, и вкус казался пустым, чужим. Поль лениво ткнул вилкой в кусок, пожевал, не чувствуя, что ест.
— Будете что-то ещё? — спросила официантка, остановившись рядом. Молодая, с усталым лицом, но внимательным взглядом.
— Нет, благодарю, — ответил он. — Уберите, пожалуйста.
Она кивнула, быстро собрала тарелки, и через минуту стол уже был чистым. Поль положил пару монет на край скатерти — больше, чем стоил ужин, — и девушка благодарно улыбнулась.
Тело ломило от недосыпа, голова начинала немного трещать. Ему хотелось, чтобы все события прошлых дней просто оказались глупым, тревожным сном.
Он вздохнул и достал из сумки потемневший томик - «Фольклор южных карстов: легенды и поверья». Книга пахла плесенью и пылью, страницы были шероховатые, буквы местами расплылись. Поль открыл её посередине и стал перелистывать. Рисунки казались наивными: птицы с человеческими глазами, соляные столбы, кресты и орнамент, похожий на корешки трав.
Гул в зале совершенно стих. За окном кричали чайки, били крыльями о мокрый причал. Стук волн сливался с гулом крови в висках.
Он остановился на одной из глав посередине и невольно начал читать.
Несмотря на необычность текста, слова на странице странно легко ложились в сознание, будто их писал не безымянный собиратель фольклора, а историк или академик. Поль поймал себя на мысли, что ему нравятся эти истории. Это было непривычно, потому что он редко читал хоть что-либо, кроме толмудов по алхимии. Мистические сказания и фольклор всегда казались ему неразумной тратой времени.
Один текст привлек его внимание.
На развороте была новая история — длинная, тянущаяся почти на несколько страниц. Строчки плели напев, и Поль невольно склонился ближе, водя пальцем по пожелтевшей бумаге.
Сказание о юноше и камне
“В старые времена, когда море било о скалы громче грома, у подножия соляных холмов жил юноша. Лицо его сияло, как утро над водой, руки были лёгки и сильны, а глаза — беспокойны, будто штормовые волны.
Он менялся каждый день. То пел, и песнь его разливалась по долине, будто серебряная река. То гневался, и друзья отступали от него, не зная, чего ждать. То бросал всё и клялся уйти за море. Старейшины качали головами: «Душа его не держится в теле, как парус, оторванный от мачты».
Но сам он страдал больше других. Он жаждал одного — найти покой, чтобы ничто не тревожило его сердце, чтобы не знать сомнений.
И тогда он поднялся на вершину холма, где соль блестела в лунном свете, словно лёд, и позвал. И откликнулась птица с двумя головами. Одна смотрела на восток, встречая рассвет, другая — на запад, провожая солнце. Её крылья тянулись над холмом, и голос звучал сразу двумя тембрами, мужским и женским.
— Чего ты ищешь, человек? — спросила птица.
— Совершенства, — ответил он. — Чтобы стать лучшим из людей. Чтобы в моём сердце не было ни сомнений, ни боли, ни измены.
И птица сказала:
— Совершенство — это покой. А покой — это камень. В камне нет ошибок. В камне нет страха. В камне нет движения. Согласен ли ты стать камнем?
Юноша согласился.
И тогда соль поднялась с земли и легла на его плечи, губы и глаза. Волосы его побелели, дыхание стихло. Он застыл, и тело его стало твёрдым, как алтарь. Лицо сияло вечной красотой, улыбка не сходила с уст.
Люди из деревни поднимались на холм и дивились: «Вот образ безупречный, он не стареет, он не меняется. Вот идеал.
Но в его глазах больше не отражалось солнце. Они были мертвы, как застывший лед. И песнь его умолкла.
Поначалу люди радовались: поднимались к изваянию с дарами — хлебом, кувшинами молока, веточками соли, веря, что он защитит их от беды. Девушки приносили венки и целовали каменные губы, мечтая о той красоте, что не тускнеет. Но вскоре радость сменилась страхом. Дети плакали, едва завидев белые волосы, застывшие, словно иней, и отворачивались от пустых глаз. Даже звери сторонились холма: овцы не паслись рядом, птицы не садились на плечи изваяния.
Старики говорили: «Остерегайтесь идеала. Камень вечен, но он мертв. Соль хранит душу, но душа в соли — как птица в клетке: не взлетит и не упадёт, только глядит в обе стороны времени».
А по ночам путники клялись, что слышали свист ветра над холмом. В нём было эхо юношеского голоса: он звал, но не мог откликнуться. Имя его стёрлось, осталось лишь изваяние, и оно стояло, пока не рассыпалось солью в море.
Так поют старые песни: не стремись к идеалу, ибо в идеале нет жизни.”
Поль закончил читать и разозлился на себя. Зачем ему эти дурацкие сказки? Библиотекарь сказал, что Жан-Марк несколько раз брал эту книгу. Это же полная чушь. Несуразица. Даже если бы он хотел развлечься - прочитал бы раз. Ну два. Но брать эту книгу снова и снова?
Он откинулся на спинку стула и потер глаза. “Совершенство — это покой, а покой — это камень.” Слова звучали в голове так, будто кто-то шептал их рядом. Поль сжал кулаки: ведь и сам он в глубине души мечтал о том же — чтобы не колебаться, не мучиться сомнениями, не искать ответа на каждый вопрос. Не то ли самое грызло его годами, что доводило до бессонных ночей и пустоты в груди?
Мысль о Жан-Марке вернулась с новой силой. Зачем тот вновь и вновь раскрывал эту книгу? Хотел ли он предупредить кого-то? Искал ли утешение в чужой судьбе? Или сам уже стал похож на того юношу — застывшего, мёртвого внутри, даже если внешне продолжал улыбаться?
Поль не сразу заметил, что рядом стоит официантка. Она держала поднос у груди и смотрела на раскрытый разворот книги.
— Простите, — смущенно сказала она, — я просто видела эту картинку раньше.
Поль поднял взгляд. Девушка чуть покраснела, но не ушла. Она протянула палец к иллюстрации: соляной холм и птица с двумя головами, распластанная над ним, словно тень.
— Моя мать рассказывала эту сказку, когда я была маленькой, — сказала она. — Говорила, что одна голова птицы смотрит на восток, встречает солнце, другая — на запад, провожает его. А сама птица стоит посередине и держит мир, чтобы не раскололся. Одним крылом — к живым, другим — к тем, кто ушёл.
Она улыбнулась неловко, будто оправдываясь:
— У нас в деревне её называли проводником. Кто видел птицу — тот уже не будет прежним.
Она помедлила, будто решала, стоит ли продолжать.
— Мать говорила, что птица приходит только к тем, кто заблудился в себе. Одной голове она показывает будущее, другой — прошлое. Но человек всё равно не понимает, где он стоит: в завтрашнем дне или во вчерашнем. Некоторые после этого сходили с ума. А другие… — девушка запнулась и тихо добавила — другие становились мудрее, будто прожили две жизни сразу.
Её голос звучал не как пересказ детской сказки, а как исповедь. Поль заметил, что пальцы девушки нервно теребят край подноса, и понял — эта история значила для неё куда больше, чем простая легенда.
Поль нахмурился, пробормотал больше себе, чем ей:
— Очень интересно…
Он захлопнул книгу, бережно спрятал её обратно в сумку. Девушка, не дожидаясь новых комментариев, поспешила к другому столику, оставив после себя лишь запах дешёвого мыла.
Поль растерянно посмотрел ей вслед, затем проверил время на наручных часах. Пора было уходить - его ждала алхимическая лавка у Перевернутых Ворот.
Поль накинул пальто и вышел. Дорога к лавке вела по узким улицам, где камень мостовой был влажным и тёмным, а стены домов дышали холодом. Воздух густел, становился вязким, и Поль чувствовал, как с каждым шагом усиливается знакомое ощущение: будто он идёт туда, где его ждёт что-то неприятное. Как поход к зубному.
Он шёл всё глубже в старые кварталы, где улицы становились теснее, а окна домов глядели пустыми глазницами. Из подворотен тянуло влажным дымом и тухлой рыбой. Пьяный матрос что-то выкрикнул, но, завидев Поля, только махнул рукой и снова осел на ступеньки. На перекрёстке сидела старуха с корзиной, в которой среди пучков водорослей поблёскивала селедка — старуха проводила Поля долгим, внимательным взглядом. Казалось, весь город сжимался вокруг, подталкивал его вперёд, к тёмному переулку. Шаги отдавались гулким эхом, словно кто-то второй шёл следом, но, обернувшись, он видел только туман и мокрые стены.
Света у лавки по-прежнему не было. Только медный павлин, облезлый и мрачный, поднимал шею в полумрак переулка. Поль задержал дыхание и толкнул дверь.
Внутри царил полумрак, запах сушёных трав и масла. Стены тянулись ввысь, полки уходили в темноту. Банки, мешочки, свёртки стояли так тесно, что казалось: стоит задеть одну, и всё покатится, как костяшки домино.
Где-то наверху скрипнула балка, и с потолка осыпалась пыль. В глубине зала мерцал огонёк — то ли лампа, то ли отражение в банке с настойкой. Слышался едва уловимый звук капель: то ли вода пробивалась через крышу, то ли что-то вытекало из перегруженной склянки. Воздух был густым, вязким, как если бы каждая травинка на полках продолжала жить и дышать, сохраняя запахи своих далёких мест. Поль поймал себя на мысли, что боится случайного движения: казалось, лавка смотрит на него тысячами глаз круглых баночек, завязанных узелками мешочков, сухих корешков, торчащих из щелей.
Та же маленькая, полная женщина с колючими глазами стояла у стойки. Она посмотрела на него без удивления, даже равнодушно.
Поль чувствовал себя здесь неуютно. Эта лавка была непохожа на его привычные алхимические магазины, стерильные, как больницы, залитые ярким светом, с аккуратно расставленными скляночками с точной нумерацией и подписями твердой рукой.
— Готово? — спросил Поль, стараясь говорить спокойно.
Женщина секунду смотрела на него немигающим взглядом, словно не понимала вопроса. Поль поежился под ее взглядом, переступил с ноги на ногу. Будто бы удовлетворившись его реакцией, она склонилась под прилавок. На столешницу легла маленькая коробочка, два мешочка и узкий свёрток из промасленной бумаги.
— Кхм… А… Что это такое?
Хозяйка молчала. Полю уже начала немного раздражать ее манера игнорировать его вопросы и нагнетать грозную атмосферу.
— Послушайте, если не хотите со мной говорить, не надо, — нетерпеливо сказал Поль. — Но оплата же вам нужна? Или можно бесплатно забирать?
Женщина поджала губы, недовольно выдохнула.
— Два золотых, — проскрипела она.
Поль облегченно вдохнул и положил рядом с ней на стол две монеты. Он уже потянулся забрать покупку, но она прикрыла своей рукой выложенные вещи и исподлобья глянула на Поля.
— Сначала книга.
— Что?.. — не понял Поль.
Она опять не ответила. Поль несколько раз моргнул.
— Хотите еще раз проверить список трав в книге? — Наконец догадался он.
Он поколебался, потом снял с плеча сумку и вынул потрепанный томик «Фольклор южных карстов» и положил на стойку. Женщина подвинула его к себе, раскрыла, медленно перелистала страницы. Её толстый палец скользил по строчкам. Наконец она нашла нужную страницу, вытащила откуда-то из-за пазухи засаленный лист бумаги и карандаш, и старательно переписала все ингредиенты. Потом, не говоря ни слова, закрыла книгу и ушла куда-то за шторку в подсобные помещения.
Поль подождал несколько минут, но она так и не вернулась. Эта лавка была определенно необычной. А чего стоила ее хозяйка. Он устало потер лоб и начал открывать упаковки.
Он начал с коробочки: в ней, на сложенной холщовой тряпочке, лежал тёмный, почти чёрный корень. Поверхность шероховатая, ломкая, с трещинками, из которых выступал тягучий сок. Поль провёл ногтем по срезу и уловил терпкий запах гари.
— Это чёрный соляной корень, — прошептал он. — Растёт только у подножия Соляных холмов, где почва напитана солью и минералами. Грубый, но сильный стабилизатор: удерживает настой от распада, связывает жидкости. «Тянет жидкость в камень» - написано в книге.
В мешочке оказался пучок серебристой травы: узкие листья, тонкие, словно иглы, блестели в полумраке, будто были покрыты инеем. При лёгком прикосновении они шуршали, как сухой металл.
— Лунный чабрец Семиречья, — сказал Поль, вдыхая тонкий, холодный аромат. — Его собирают до восхода солнца, иначе листья темнеют и теряют силу. Настой из него делает дыхание ровным, замедляет пульс. «Старики говорят, будто он отнимает время у тела и отдаёт его камням.»
Во втором мешочке были сухие, жёсткие цветы. Они рассыпались при малейшем движении, но воздух сразу наполнился горьким, терпким ароматом, от которого першило в горле.
— Горький донник с западных островов, — узнал Поль. — Его сушат над дымом торфа, иначе он гниёт. Местные добавляют его в настойки против лихорадки, но алхимики ценят другое: он смягчает стресс, помогает при болезненных воспоминаниях. Его назначают при психологической терапии. При неправильном использовании может быть опасен — может вызвать забытьё или бред.
«Он вытягивает память, обнажает самые старые слои души.» - говорилось в книге.
Последний сверток содержал порошок, тёмно-серый, с лёгким металлическим блеском. Поль провёл пальцами, и на коже остался запах ржавого железа.
— Каменный мох с горных хребтов, перед Дикими землями, — пробормотал Поль. — Его перетирают с железной крошкой, чтобы выделить сок. Сильное связующее вещество: удерживает структуру даже в хаосе, заставляет раствор застывать. «Он держит форму, пока есть холод.»
В книге напрямую не назывались ни один из ингредиентов, но хозяйка лавки, похоже, безошибочно определила состав по поэтическому описанию. Если, конечно, это просто не сказка без какого-либо отношения к реальности. Но если все-таки книга описывала какой-то реальный состав, у Поля было уже четыре ингредиента из девяти. Знать бы только, что должно получится в конце, и что пытался сделать Жан-Марк…
Поль ощутил холод в груди. Эти травы могли стать частью какой-то жуткой тайны, от которой пострадал Жан-Марк… Могло ли случиться, что его убили?
Поль отогнал от себя эти мысли.
Вдруг дверь за спиной Поля скрипнула, колокольчик тревожно звякнул, и в лавку вошёл человек.
Поль узнал его сразу — коренастый, с короткой стрижкой и чёрной щетиной. Один из тех, кто рылся в доме Жан-Марка.
Тот противно оскалился и сделал шаг вперед.
Поль отшатнулся, стукнулся бедром о столешницу и вцепился в нее руками.
В узком пространстве лавки его фигура выглядела особенно тяжёлой: плечи едва не задевали полки, и Поль невольно нервничал, что одна из них рухнет от случайного толчка. Воздух в помещении мгновенно изменился — будто все запахи трав и масел сгорели, уступив место одному: резкому, кислому запаху пота и кожи. Мужчина шёл медленно, наслаждаясь каждым шагом, как кошка, играющая с мышью. Его глаза блестели холодным весельем. Поль заметил, что он вошёл сюда так, словно был уверен, что останется хозяином этой комнаты.
— Какая неожиданная встреча! — Развел руки мужчина. В одной он сжимал дубинку.
— Что вам тут нужно? — хрипло спросил Поль. — Я не один, здесь хозяйка. Я буду кричать!
— Да неужели? — рассмеялся мужчина.
Он быстро подступил к Полю, и прежде чем тот успел опомниться, тяжёлая дубинка с глухим звуком обрушилась на его висок.
Мир качнулся, полки поплыли, мешочки посыпались с прилавка. Поль успел расслышать, как колокольчик на двери звякнул еще раз, пока его не поглотила темнота.
Глава 6
Поль очнулся от собственного стука сердца. Сначала ему показалось, что звук доносится извне — глухой, настойчивый, как удары по двери, но потом он понял: это кровь в висках. Он лежал на жёстком каменном полу, холодном и влажном. Рука натыкалась на щербатую плиту; пальцы скользили по ней, словно по льду.
Запах сырости и гнили резал ноздри. Где-то капала вода, и каждое падение капли отдавалось в черепе гулким эхом. Глаза привыкали к темноте: сперва только сплошная чернота, потом — смутные очертания стены, арка низкого потолка, железные петли на двери.
Он попытался подняться, но голова закружилась, и он упал обратно на локоть. Сухость во рту, боль в затылке — он вспомнил, как его ударили чем-то тяжёлым.
В этот момент он услышал чьей-то дыхание. Он медленно повернул голову и присмотрелся.
— Поль?.. — голос дрогнул в углу.
Он моргнул, стараясь разглядеть источник. В полосе тусклого света, падавшего из узкой решётки под потолком, сидела Люс. Она обхватила колени руками, уткнулась в них лицом и только сейчас подняла голову. Её глаза блеснули в темноте, расширенные, настороженные.
— Ты тоже здесь, — пробормотал он, ощущая, как волнами возвращается тревога.
Она кивнула. Губы покраснели от того, что она их кусала.
— Я очнулась раньше, — сказала она тихо. — Сначала подумала, что одна.
Она дрожала, и Полю показалось, что она действительно напугана. Силуэт её выглядел хрупким, будто готовым рассыпаться вместе с этой сырой кладкой. Поль впервые увидел её без привычной маски отчуждения, и это пугало больше, чем подвал и замки на двери.
Поль осторожно поднялся и сел, прислонившись к стене. Камень был ледяным, и холод мгновенно пробрался сквозь рубашку.
— Ты помнишь, как мы сюда попали? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Люс мотнула головой.
— Нет… Я успела заметить чей-то силуэт, мне кажется, мужчины. Все случилось слишком быстро. Я была на кухне, наверное, он подкрался с черного входа.
Она замолчала, вцепившись пальцами в свои колени, и Поль заметил, что ногти у неё в крови.
— Ты знала, что они за нами следят? — Поль поднял глаза к решётке под потолком. За ней колыхалась полоска света, но ничего не было слышно. Он не имел представления, где она находятся.
— Я не знаю, — она осеклась и почти прошептала: — Я всегда жила с этим чувством. С самого детства. Будто кто-то рядом, будто за мной наблюдают.
Он повернулся к ней.
— Жан-Марк?
Она не ответила сразу. Долго молчала. Потом тихо произнесла:
— Он был хорошим человеком. Но мы никогда не были особо близки. Он учил меня алхимии… Но всегда относился настороженно. Всегда что-то недоговаривал…
Её плечи дёрнулись, будто от холода, но Поль почувствовал, что причина глубже.
— Было что-то необычное?
— Он часто задавал вопросы, какие-то странные, — Люс замялась. — Про сны. Про то, что я помню из раннего детства… Иногда он смотрел на меня так, будто ждал, что я скажу что-то другое, не то, что я говорю.
Она замолкла и отвела взгляд.
Поль поймал себя на мысли, что в её словах есть та самая тайна, которая окружала Жан-Марка при жизни. Как будто за каждым вопросом скрывалась цель, которую никто не осмеливался назвать.
Люс прикусила губу и вдруг, словно решившись, произнесла:
— Я не его дочь. — Голос её дрогнул, но глаза оставались твёрдыми. — Не родная.
Поль моргнул.
— Но ты всегда говорила…
— Так было проще, — перебила она, сжав руки в кулаки. — На самом деле мои родители исчезли очень рано. Я почти ничего не помню о них. Жан-Марк взял меня к себе на какое-то время. Это не было скорее… опекой.
Она замолчала, будто боясь, что сказала лишнее, но затем добавила ещё тише:
— Именно тогда начались провалы в памяти. Я могла выйти из комнаты и не помнить, зачем заходила. Могла оказаться в саду — и не знать, как туда попала. Иногда мне казалось, что дни исчезали, будто кто-то вырезал их из моей жизни.
Поль нахмурился.
— Ты не думаешь… — он запнулся, но всё же договорил: — Не думаешь ли ты, что он вел себя с тобой… непристойно?
Её голова резко вскинулась. Взгляд стал холодным и острым, как лезвие.
— Нет! — сказала она резко, почти выкрикнула. — Даже не смей думать об этом. Жан-Марк был человеком строжайших принципов. Он мог быть жёстким, закрытым, мрачным, но никогда — никогда! — он не позволил бы себе ничего подобного.
Она дышала тяжело, прижимая ладони к лицу.
— Он следил за мной, да, задавал вопросы, да. Но это было другое. Он искал что-то во мне. Что именно — я до сих пор не понимаю.
Вдруг металлический скрежет пронзил тишину подвала. Поль вздрогнул, а Люс инстинктивно вжалась в стену. Дверь, на которой виднелись ржавые петли, медленно распахнулась внутрь, и в помещение хлынуло жёлтое дрожащее свечение керосиновой лампы.
В проёме показались силуэты троих. Первым вошёл высокий мужчина в длинном плаще, шаги его гулко отдавались по каменному полу. Следом — женщина с тонким лицом и острым подбородком, держащая лампу. Замыкал их коренастый парень с грубыми плечами; он тащил за собой мешок, который шуршал о пол.
— Ну вот и наши пташки, — протянул высокий. Голос был ленивым, но в нём слышался металл. — Очнулись? Прекрасно. Будем разговаривать.
Люс отвернулась, но Поль заставил себя поднять взгляд. Он достаточно позволял запугать себя и больше не намерен был трястись, как щенок.
Женщина поставила лампу на каменный выступ. Свет осветил их лица: резкие черты, внимательные глаза, в которых отражалось не любопытство, а собственная уверенность в праве на власть.
— Для чего вы похитили нас? — спросил Поль, с трудом удерживая голос от дрожи.
Коренастый расхохотался.
— А ты юморист! Не прикидывайся, будто не знаешь, что мы ищем.
Высокий поднял ладонь, призывая к тишине.
— Не шуми, Арвид.
Он смерил Поля внимательным взглядом.
— Поль, вы должны понимать, что мы уже слишком далеко зашли. То, что мы ищем, гораздо важнее ваших жизней. Важнее всего. Я хочу, чтобы ты понял кристально ясно: мы пойдем до конца.
У Поля похолодела спина. Долговязый мужчина не угрожал. Он просто излагал факты. И от этого становилось жутко.
— Послушайте, — медленно сказал Поль. — Возможно, у вас сложилось впечатление, что я что-то знаю.
Сердце пыталось вырваться из груди и улететь прочь из этого подвала. Поль перевел дыхание.
— Я признаю, что немного перешел границы. Был там, куда ходить не стоило. Но я обещаю… Я клянусь! Я ничего не знаю. Жан-Марк не посвящал меня в свои планы. Похоже, он никому ничего не рассказывал.
Поль задышал чаще, беспокойство вдруг сменилось злостью.
— В этом городе, кажется, никто ничего и никому не говорит! Я не могу вам помочь. Даже если бы хотел.
— Хах, Керстен, а ботаник-то, по ходу, вырастил яйца! — Рассмеялся Арвид. — Прошлый раз трясся, как осиновый лист, а сейчас, не ровен час, начнет предъявлять ультиматумы!
— Поль. Нам нужны ответы. — заговорила женщина. — Мы не хотим причинять вам боль, но если нужно, мы это сделаем.
Люс, сидящая молча у стены, громко всхлипнула. Керстен бросил на нее быстрый взгляд и снова повернулся к Полю.
— У тебя были бумаги Жан-Марка. И шкатулка. Ты успел заглянуть внутрь?
Поль замер, почувствовав, как сердце снова забилось слишком громко.
— Зачем вам это? — спросил он, стараясь выиграть время, пока не придумает какой-то план.
Женщина наклонилась вперёд, и её голос зазвучал почти мягко, что делало слова только страшнее:
— Затем, что это наша обязанность. Наш долг. Ничего и никто не помешает нам его выполнить. Как не смог помешать Жан-Марк.
Она улыбнулась — тонко, почти неуловимо. Люс вскинула голову.
— Что вы с ним сделали?
Троица переглянулась. Высокий едва заметно качнул головой, и коренастый парень ухмыльнулся, но промолчал.
— Он сделал свой выбор, — наконец сказал Керстен. — Не спрашивай лишнего.
В подвале воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием лампы.
— Ладно. Нечего терять время, — вздохнул Арвин. — Поль, лучше тебе ответить на все наши вопросы. Иначе Сив придется применить другой способ.
Сив кивнула и приподняла одну бровь:
— Постараемся обойтись без этого, правда, Поль?
У Поля неприятно сжался желудок, ноги похолодели, но он только выпрямил спину и заглянул Сив прямо в глаза.
— Я уже сказал, что ничего не знаю. Вы теряете время.
— Давай начнём с лавки, — сказал Арвин, чуть прищурив глаза. — Ты ведь заглянул в покупки?
— Заглянул, — кивнул Поль. — Там ничего примечательного. Простые ингредиенты: смолы, коренья, сушёные травы. Всё самое обычное.
— Но ты же не остановился на этом, — заметила Сив. — Ты сравнил их с тем, что нашёл в книге. Нашел аналогии.
— Ну и что, — отрезал Поль. — Я понял, что это бессмыслица. Мифы просто перечисляют ряд трав. Это часто желают в книгах, для красного словца. Псевдонаука. Но! Вместе они не дают ни одного состава. Ни эликсира, ни настоя. Просто набор случайных веществ. Нет ни одного рецепта, который комбинировал бы эти травы. Уж я то знаю.
Керстен тихо усмехнулся, будто самому себе.
— И всё же Жан-Марк интересовался ими. Думаешь, у него не хватало ума заметить то же самое?
Поль вспыхнул.
— Хотел бы я знать! Он был моим другом. Я доверял ему. А выходит, он вёл двойную жизнь, скрывал от меня больше, чем говорил в лицо. — Поль наклонился вперёд. — Видимо, даже вы знаете больше, чем я. Так расскажите вы мне. Будьте добры, просветите старого ботаника.
— Поль… — Люс подползла ближе и сжала его локоть. — Не надо. Не лезь в это. Я тебя прошу.
Он резко отдёрнул руку.
— Я уже залез по самые уши. Поздно отступать.
Сив взглянула на него с холодной оценкой, словно решала, стоит ли открывать карты. Посмотрела на Керстена, тот неопределенно пожал плечами.
— Ай, да что уж там! — Раздраженно бросил Арвин. — Что мы потеряем, если не скажем? Куда он денется из этого подвала?
Сив в раздумьях прикупила губу, затем решительно кивнула:
— Ну хорошо. Жан-Марк был одним из нас, — сказала она наконец. — Мы называли себя Хранителями Завета. Наша задача — оберегать знание, защищать его от людей. И передавать Хранителям. Никто кроме Хранителей не мог знать об этом наследии. Этот секрет хранился веками. Мы клялись не позволить растратить это знание впустую. Или применить во зло. Жан-Марк клялся вместе с нами.
— Подождите… — Поль покачал головой. — Я не понимаю. О каком знании вы говорите? Какая ещё клятва?
Сив усмехнулась холодно, отрешенно.
— Книга, которую ты нашёл в библиотеке, вообще не должна была там оказаться. Жан-Марк обязан был уничтожить её, как только о ней узнал. Но он не сделал этого. Он сошёл с ума. Стал одержим идеей.
— Идеей? — Люс заговорила неожиданно резко. — Какой ещё идеей? Что вы несёте?
Арвин подался вперёд, и в его голосе прозвучало что-то похожее на азарт:
— Видишь ли, народы Соляных холмов владели древними знаниями. Большая часть утрачена. Но одно из них — самое могущественное — основывалось на необычных свойствах их соли. Настолько необычных, что в лабораторных опытах их не обнаружишь. Этот народ считал, что с помощью обрядов они наделяют соль особой силой.
— Какой силой?.. — выдохнул Поль, заворожённый и обескураженный одновременно.
Керстен ответил спокойно, будто это подразумевалось само собой:
— Замораживать душу.
В подвале воцарилась тишина, тяжёлая и вязкая, как смола. Тусклый свет лампы дрожал, выхватывая из темноты сырые стены и тонкие нити плесени, тянувшиеся по камню, словно старые вены. Капли воды падали с потолка, каждое эхо их удара в лужицу казалось слишком громким, слишком отчётливым.
Поль почувствовал, как холод из каменного пола подбирается к ногам, словно сама земля слушает их разговор. В горле пересохло. Он хотел сказать что-то — возразить, засмеяться, но губы не слушались.
Люс сидела рядом неподвижно, глаза её блестели в полумраке, и в них отражалась лампа, будто крошечное пламя костра в бескрайней пустоте.
Трое напротив не двигались. Сив сжала руки на коленях и смотрела прямо в Поля, как учитель на ученика, который должен повторить урок. Арвин склонил голову, усмешка не сходила с его губ, словно он наслаждался этой тишиной. А Керстен, сказав своё, будто растворился в неподвижности, только тяжёлое дыхание выдавалось в темноте.
— Но если вы были вместе… — Поль сжал кулаки. — Что случилось?
Сив чуть склонила голову, её голос звучал почти спокойно:
— Мы разошлись во мнениях. Жан-Марк стал копать глубже, чем позволяла клятва. Он хотел использовать силу соли в своих целях. Получить выгоду.
— Нет, — Поль резко мотнул головой. — Он не был корыстным. Никогда.
— Тебе ли судить? — усмехнулся Арвин. — Сам только что сказал, что совсем его не знал.
Эти слова больно задели. Поль вдруг ощутил, как в памяти начинают рассыпаться знакомые образы Жан-Марка: беседы за книгами, тихий смех, привычка поправлять очки, когда он волновался. Всё это казалось теперь маской, за которой могла скрываться любая правда. Он не знал, что хуже — поверить троице или продолжать отрицать очевидное.
— Глупости, — сорвалась Люс. — Жан-Марк не стал бы бегать за сказками. Он увлекался лекарством, мечтал помогать людям. Что значит — «замораживать душу»? Это же пустая абстракция. Почти религиозное бормотание. Ему такое было бы противно.
Поль перевёл взгляд на троицу.
— Вы сами знаете, что это значит?
Они промолчали. Сив отвернулась к лампе, Арвин только ухмыльнулся, Керстен остался неподвижен.
— Ладно, — сказал наконец Арвин. — Вернёмся к делу. Где вещи из шкатулки? И что там было на самом деле?
Его голос звучал негромко, но отдался эхом в каменных стенах.
Поль почувствовал, как холодный пот стекает по спине. Врать им было рискованно. Неизвестно, что они сделают, если решат, что он скрывает что-то важное. Он сжал зубы и поднял взгляд.
— Там было письмо, — сказал он наконец. — И перстень, как у вас. Больше ничего.
Сив прищурилась.
— Письмо? Какое?
— От Жан-Марка. Мне. — Поль заставил себя говорить ровно. — Ничего необычного. Несколько строк извинений… воспоминания. Просто прощальное письмо.
Керстен недоверчиво качнул головой.
— И всё?
— Всё, — подтвердил Поль.
Молчание затянулось. Поль чувствовал, как его слова висят в воздухе и тонко дрожат, словно нить паутины.
— Нужно взглянуть самим, наконец сказал Арвин. Где вещи? Шкатулка, письмо?
Поль колебался всего миг.
— В моём номере в отеле. Приклеена к сидению стула снизу.
Сив приподняла бровь.
— Мы проверим. Если врёшь — тебе же хуже.
— Проверяйте, — твёрдо сказал он. — Там они. Где им ещё быть?
Ещё секунда напряжённого взгляда — и Арвин усмехнулся, удовлетворённый. Троица обменялась короткими фразами, слишком тихими, чтобы разобрать, затем женщина подняла лампу.
— Постдиье тут, — сказала Сив. — Долго ждать не придётся.
Они вышли, тяжёлый замок со скрежетом встал на место. В подвале снова воцарилась темнота, только капли воды и дыхание Люс нарушали тишину.
— Зачем ты соврал про письмо? — прошептала она, сжав его руку. — Там ведь были те странные фразы!
Поль мрачно усмехнулся.
— Я соврал не только про письмо. И про отель тоже.
— Что?..
Он наклонился ближе, почти касаясь её уха.
— Шкатулка не там. Я спрятал её в старой заброшенной купальне. Мне просто нужно было, чтобы они ушли. Как только они найдут вещи, нам не жить. Наш единственный шанс - бежать, пока они рыскают в отеле.
Люс ахнула, и её дыхание вырвалось прерывисто, будто она снова оказалась ребёнком среди провалов памяти.
— Бежать?! Как? Дверь заперта, на окне решетка!
— У меня есть идея, — проговорил Поль. — Доверься мне. Дай только немного времени, чтобы они отошли подальше.
Поль смотрел в темноту, зная, что обратной дороги теперь нет.
Глава 7
В подвале оставалось только эхо капель и запах плесени. Люс дрожала рядом, а Поль ощупывал стены, камни, пол. Пальцы наткнулись на осыпавшийся белёсый налёт — известковую крошку, которой были когда-то побелены старые стены.
Он сорвал ногтем тонкую пластинку, растёр между пальцами. Принюхался и оживился:
— Это не просто грязь. Это известь.
Люс недоверчиво смотрела: — И что ты собираешься с ней делать?
Поль собрал ещё горсть, добавил сверху несколько капель сырой воды, собранной в ложбинках пола. Смесь зашипела, поднимая едкий пар.
— Видишь? — Поль показал, как белая кашица начинает пузыриться. — Щёлочь. Она ускоряет коррозию, особенно если есть соль. А в жтом городе соль – повсюду.
— Тебе не хватит времени дождаться эффекта, — пожала плечами Люс. — Металл не разъест так быстро.
— Нам это и не нужно! — Подмигнул Поль. — Петли совсем проржавели. Вот в этом месте винты совсем старые. Я просто нанесу смесь, немного подожду, и ударю камнем. Это не палочка-выручалочка, но немного поможет. Просто дай время.
Он намазал раствор на нижнюю петлю двери. Металл зашипел, покрываясь тёмными пятнами. Люс ахнула и отпрянула: — Не выглядит безопасно! Поль... Это не сработает.
— Дай время, — повторил Поль шёпотом, будто заклинание.
Запах был острый, едкий, ржавая влага капала на пол. Поль откашлялся, вытирая глаза, но не остановился. Через несколько минут он взял осколок камня и ударил по петле. Металл треснул и отвалился.
— Еще одна, — сказал он, и в голосе прозвучала надежда.
Когда петля дрогнула и осыпалась, дверь жалобно скрипнула. Поль замер, прислушиваясь: шагов наверху не было. Он толкнул створку — она поддалась, оставив за ними сырую темноту.
— Быстрее, пока они не вернулись, — прошептал он, и они вышли в коридор.
Коридор был узкий, каменные своды нависали так низко, что приходилось пригибаться. Воздух был спертый, но уже не такой затхлый, как в подвале. Где-то наверху хлопнула дверь, и гул прокатился по камню. Люс вжалась в плечо Поля, дыхание её сбилось.
— Они нас услышат, — шепнула она.
— Все будет в порядке, — успокоил он ее. Он поднял руку к уху, прислушиваясь. Шагов не было, только капли и отдалённый скрип.
Они прокрались до конца коридора и вышли в тёмный переулок. Воздух обдал их сыростью и ночной прохладой, пахло морской солью, тухлой капустой и гарью из чужих каминов. Каменные стены домов нависали так близко друг к другу, что казалось — небо превратилось в узкую чёрную щель, пересечённую дрожащими нитями фонарного света. Масляные лампы качались на ветру, и их жёлтое свечение то гасло, то вспыхивало вновь, будто дыхание больного.
Люс судорожно втянула воздух и прижалась к плечу Поля. — Мы… мы правда выбрались?
Поль кивнул, но жест был резкий, отрывистый. Он и сам ещё не верил. Сырой камень под ногами дрожал от далёкого звона — где-то за домами ударил колокол. Один раз, потом второй. Они услышал гулкие крики, резкий лай собак.
— Они наверное вернулись, — прошептала Люс, сжав его локоть. — Поль… нас ищут.
Он на мгновение зажмурился, собираясь с мыслями. — Тем лучше, — сказал он с неожиданной жёсткостью. — Пока они шарились по отелю, у нас появился шанс.
Он повёл её вдоль стены, туда, где тень сгущалась и отрезала переулок от главной улицы. Шаги приходилось ставить осторожно: булыжник был мокрым, местами блестел от плесени. На углу они остановились. Впереди мерцал факел. Поль рывком увёл Люс вбок, в проход, настолько узкий, что её плечо заскрипело о мокрый известковый налёт.
— Ты знаешь, куда идти? — шёпотом спросила она.
— Знаю только то, что не нужно идти прямо. — Поль почти усмехнулся. — Слишком очевидно.
Они метались по лабиринту задворков: пустые дворы, гнилые заборы, сломанные карнизы. В одном месте Поль помог Люс перелезть через груду бочек. Она оступилась, и он поймал её за талию. Их дыхание на мгновение слилось — тяжёлое, горячее, с привкусом страха.
— Держись рядом, — сказал он глухо. — В купальне будет безопасно. Там я спрятал всё, что нам нужно.
Люс кивнула, продолжая держать его руку. Они снова пошли, почти касаясь друг друга плечами. Теперь она двигалась легче, будто верила ему. Поль чувствовал её дрожь и одновременно странное тепло, пробивающееся сквозь её отчуждение.
— Ещё немного, — сказал он. — Там, за мостовой, начнётся старая часть квартала.
Они пересекли мостовую, петляя между тенями, и свернули в глухой тупик. За каменной аркой темнел массивный дом с заколоченными окнами и покосившейся вывеской. Городская купальня. Мозаики над входом ещё хранили очертания рыб и волнистых линий, но краска облупилась, и узоры казались лишь бледными тенями. Поль толкнул дверь плечом. Она жалобно скрипнула, открываясь внутрь, и сразу дохнуло прохладой и запахом затхлой глины.
Внутри царила полутьма. Узкие лучи лунного света пробивались через дыры в крыше и ложились серебристыми лоскутами на пол. Всё было в пыли, но не безнадёжно разрушено. Поль провёл Люс по коридору, они зашли в старую лабораторию.
— Садись, — сказал он тихо, подвигая ей стул. — Здесь безопасно.
— Поль, что мы будем делать? — Прошептала она. — Я не могу вернуться домой. Они меня найдут. Мне больше некуда пойти.
— Мы что-нибудь придумаем, — пообещал Поль. — Отсидимся тут денег, соберемся с мыслями.
— А потом? — С нажимом спросила она. — Я не могу жить на улице!
Ее глаза стали влажными, губы задрожали. Она судорожно вздохнула и отвернулась к стене.
— Нам придется сообщить в полицию, — сказала она тихо.
— Возможно, — кивнул Поль. — Но меня беспокоит вопрос, почему дом Жан-Марка обыскивали? И к чему была такая таинственность на похоронах?
Люс поджала губы и внимательно посмотрела Полю в глаза.
— Если я скажу, ты не поверишь.
— Я уже сам не знаю, чему верить, а чему нет, — рассмеялся он. — Еще одной странностью мбольше – не велика беда.
Люс задумчиво пожевала губу, затем решительно выдохнула.
— Жан-Марк не был простым весельчаком, как ты его помнишь. Он был одержим этой книгой. Той самой, что ты нашёл в библиотеке. Он проводил с ней часы, ночи напролёт. Поначалу я думала — чудачество. Но потом… он начал сравнивать описания с реальными веществами, делать таблицы, выводить формулы.
Поль поднял голову: — Ты хочешь сказать, он верил в мифы Соляных холмов?
— Он не просто верил, — ответила она. — Он искал научное подтверждение. В каждом описании обряда он пытался найти рациональное зерно. Если в легенде говорилось о жертвоприношении соли — он думал о её свойствах при разных температурах. Если упоминались «светящиеся кристаллы» — он подбирал минералы, проверял спектры.
Она провела ладонью по пыльному столу, тяжездну. — Для него это было научное исследование, а не сказка.
Поль усмехнулся, хотя в голосе его прозвучала горечь: — А те трое, что держали нас в подвале, — они тже верили. Но не были похожи на ученых.
Люс кивнула. — Да. Я как-то подслушала рзговоЖан-Мака в его доме. Они относятся к каку-то ордену, эти мифы для них - как к религия. Они ничего не доказывают, не ставят экспериментов. Для них это священное наследие. Они будто часовые у двери — оберегают, но сами не заходят. Они называют себя Хранителями.
— Культ, — пожал плечами Поль. — Сектанты.
— Наверное. Я слышала от Жан-Марка только обрывки. Что это тайное общество, клятвенно оберегающее знания Соляных холмов. Он говорил с презрением. Считал их фанатиками.
— Но всё же был с ними связан.
Люс отвела взгляд. — Я точн не знаю. Он говорил: «Если правда существует, я её найду». И он действительно находил всё больше доказательств. Свил какие-то безумные эксперименты. Соли реагировали странно, вода меняла структуру. Его заметки были полны формул, графиков. Я видела егжурналы, е писи не имели никакого смысла.
Поль нахмурился. — Ты хочешь сказать, он сошёл с ума?
— Я не знаю, — призналась она. — Иногда он был словно чужим человеком. В глазах у него светился огонь, которого я никогда не видела прежде. Он говорил, что близок к разгадке.
Поль задумался, поднял взгляд на Люс: — Я все равно не понимаю, откуда взялись проблемы с полицией? Как это связано?
Она вздохнула, сцепив руки. — Некоторые ингредиенты трудно достать. Особенно те, что упоминались в книге. Редкие минералы, вещества, которые официально хранятся только в лабораториях университета или в арсеналах. Я не знаю как, но часть у него всё же оказалась.
Поль похолодел.
— Ты думаешь, он их украл?
— Я не хочу так думать, — тихо сказала она. — Но у него появились враги. Не удивлюсь, если он перешёл дорогу кому-то влиятельному… Тогда полиция могла вмешаться. Либо те, кто стоял за Хранителями, решили, что он слишком далеко зашёл.
Поль откинулся на спинку, чувствуя, как в груди расползается тяжесть. — Орден, мифы, полиция… Слишком много нитей. И все ведут в темноту.
Люс посмотрела на него устало, но в её взгляде теплилась искра: — Может быть, именно поэтому мы здесь. Чтобы наконец распутать их.
Она накрыла ладонью его руку. На мгновение Поль поверил, что они действительно могут справиться вместе.
Люс выглядела измождённой: тёмные круги под глазами, губы побелели. Она дрожала, то ли от холода, то ли от пережитого. Поль снял свой плащ, накинул ей на плечи.
— Ты замёрзла. Я сделаю чай.
Он нашёл в углу железный ковшик, налил воды из старого крана, едва сочившегося тонкой струйкой. Поставил его на треногу из кирпичей, поджёг щепки — пламя зашипело и осветило помещение мягким золотом. Воздух наполнился теплом и запахом влажной древесины.
Поль достал из одного из ящиков небольшой мешочек и улыбнулся. С его посиделок с Жан-Марком оставалась щепоть сушёной мяты. Он бросил листья в кружку, подлил горячей воды. Вскоре пар наполнил комнату свежим, чистым ароматом, который почти перебил запах плесени.
— Держи, — он подал кружку Люс. — Это простая мята. Немного согреет и успокоит.
Она слабо улыбнулась, обхватив кружку ладонями, и впервые за всё время посмотрела на него без привычной настороженности. Пламя костра отражалось в её глазах, и тени вокруг казались не такими враждебными. Купальня из мрачной руины превращалась в укрытие, почти в дом.
Поль сел рядом, привалился на стену. Несколько минут они молчали, слушая треск щепок. Потом он вздохнул, будто решившись, и вытащил из-под пола, между плитками, небольшую шкатулку. Потёртая, с тёмным латунным замком, она казалась неуместно живой в этом заброшенном месте.
— Здесь всё, — сказал он. — Бумаги, записи Жан-Марка… и кое-что ещё.
Он открыл крышку. Внутри аккуратно лежали свёрнутое письмо, старый перстень, кусочек странного минерала. Люс вопросительно посмотрела, спрашивая разрешения. Поль кивнул. Она потянулась, взяла в руки шкатулку, провела пальцем по перстню.
— Я помню этот знак, — прошептала она. — Он показывал мне… в детстве.
Она вынула письмо, развернула. Почерк Жан-Марка был резким, угловатым. На полях — непонятные знаки, алхимические пометы. Зашевелила губами, перечитывая текст. Затем Поль протянул ей старые письма Жан-Марка, те, что он взял из дома. Они сидели плечом к плечу, перебирали бумаги, словно раскладывали чужую жизнь на столе.
Люс всё больше оживала: её дыхание выравнивалось, щеки слегка розовели. Иногда она узнавала что-то в строках, шептала отдельные слова. Поль наблюдал за ней, поражённый тем, как в этой тишине и полутьме они стали ближе, чем за все дни до этого.
Он не заметил, как её взгляд стал другим — напряжённым, словно она уже что-то решила для себя.
Люс отложила бумаги, вздохнула и вдруг посмотрела на него очень грустно.
— Знаешь, — сказала она. — Ты ведь ты сам измотан, Поль. Посмотри на себя — руки в царапинах, глаза красные. Теперь моя очередь за тобой присмотреть.
Он хотел возразить, но её голос прозвучал неожиданно твёрдо, и он смолчал. Люс встала, поправила плащ на плечах и подошла к маленькому костру, где все еще тлели щепки.
— Жан-Марк говорил, что ты никогда не умел отдыхать, — Она улыбнулась едва заметно. —Всё работа, всё студенты, всё растения твои бесконечные…
— Это неправда, — возразил Поль, но без особого жара. — Я часто гуляю. Хожу вдоль реки.
— В одиночестве? — Люс насмешливо склонила голову, и Поль покраснел. — Вот именно.
Она налила воды из ковшика в кружку, бросила туда несколько листьев мяты из его мешочка. — Чай из мяты кончился, но я видела у входа валявшийся пучок зверобоя, — сказала она. — Жан-Марк всегда говорил, что он хорошо снимает тревогу. Давай попробуем?
Поль кивнул, и она вытащила из шкафчика старую баночку с корявыой надписью «зверобой». Ловко заварила настой, хотя руки её дрожали. Вскоре воздух наполнился терпким, чуть горьковатым запахом. Она подала ему кружку.
— Выпей. Тебе сейчас нужнее, чем мне.
Он благодарно пригубил. Горечь сменилась лёгкой теплотой, и он почувствовал, как тяжесть в груди немного отпускает. Люс села рядом, подтянула ноги, и какое-то время они молчали, слушая треск огня.
— Расскажи о себе, — вдруг сказала она. — Не о Жан-Марке, не о книгах. О тебе.
Поль пожал плечами. — А что я могу рассказать? Скучная жизнь. Университет, кафедра, вечные отчёты…
— Это не жизнь, это работа, — перебила она. — А жизнь? Что ты любил, о чём мечтал?
Он замялся. Давно его о таком не спрашивали. — Я всегда хотел иметь сад. Настоящий, большой. Чтобы не только травы, но и деревья, пруд с лилиями… Я бы мог выращивать всё сам. — Он усмехнулся. — Но сад требует времени. А у меня его никогда не было.
Люс слушала внимательно, глаза её блестели в полумраке. — Я бы хотела увидеть твой сад, — тихо сказала она. — Может быть, когда-нибудь.
Он покачал головой. — Боюсь, вряд ли у меня дойдут руки. В моём возрасте проще писать трактаты о чужих свершениях, чем воплощать свои идеи.
— Ты не старик, Поль, — насмешливо сказала она. — В тебе больше сил, чем ты думаешь. Просто ты слишком привык быть один.
Она замолчала, словно сама испугалась собственной прямоты. Потом добавила мягче: — Я тоже была одна. Всю жизнь. Сначала детство — я почти его не помню... Какие-то обрывки, туман. Потом Жан-Марк, но он был скорее наставником, чем отцом. А друзья… их у меня никогда не было.
Она сжала ладони на коленях. — Иногда мне казалось, что я чужая в этом городе. Что меня подменили, и я живу чужую жизнь.
Поль хотел коснуться её руки, но остановился. Она посмотрела на него с благодарностью — или с грустью, трудно было понять. — Но вот сейчас… здесь… я впервые чувствую, что могу сама выбрать.
Она снова пододвинула к нему кружку. — Допей. Тебе нужно.
Он послушно сделал несколько глотков. Голова стала тяжёлой, тело наливалось усталостью. Он подумал, что это всего лишь последствия бегства, дыма, ночи без сна.
— Люс… — пробормотал он. — Ты умеешь убеждать.
Она усмехнулась. — Не убеждать. Просто я хочу, чтобы ты доверился хоть раз. Не только заботился, но и позволил позаботиться о себе.
Она заговорила мягко, почти шёпотом, и Поль слушал её голос, как колыбельную.
— Знаешь, иногда мне снился один и тот же сон. Будто я стою на мосту, и вода уносит всё: дома, людей, книги. А я держу в руках что-то маленькое и светящееся, и никак не могу понять, что это. Просыпаюсь — и пусто. Жан-Марк говорил, что это знак памяти. Но для меня это всегда был знак одиночества.
Её слова тянулись, как нить, и Поль не заметил, как веки стали слишком тяжёлыми.
— Ты устал, — сказала она. — Ложись. Я побуду рядом.
Он опустился на лавку, завернулся в плащ, чувствуя тепло её руки у себя на лбу. Последнее, что он уловил, был запах зверобоя — горький, тягучий, почти дурманящий.
Где-то на краю сознания мелькнула мысль: слишком горький настой... Но эта мысль утонула в мягкой темноте.
Люс сидела неподвижно, пока его дыхание не стало ровным. Потом осторожно вынула у него из рук письмо и вернула его в шкатулку. Несколько секунд она смотрела на спящего Поля, и выражение её лица было непроницаемым.
Она подоткнула его плащ, собрала письма в шкатулку — и вышла.
Глава 8
Поль очнулся от странного ощущения: мир вокруг дрожал, будто стены купальни покрылись водой и расплывались в разные стороны. Голова наливалась тяжестью, каждый удар сердца отзывался глухим колоколом в висках. Горечь во рту жгла, язык прилипал к нёбу.
Он попытался приподняться — земля качнулась, как палуба в шторм. Он скатился на пол, на холодную плитку, больно приложившись головой. Сухой кашель вырвался из горла, и только тогда он заметил: огонек догорел, его пустая сумка валялась на полу, а рядом никого не было.
— Люс?.. — сипло позвал он.
Тишина. Только капли падали с просыревшего потолка, и их эхо казалось слишком громким.
Он рывком оглянулся. Шкатулка лежала рядом раскрытой. Бумаги исчезли. Содержимое шкатулки - тоже. Поль встал, шатаясь, и медленно прошелся по залу: заглянул за поваленные скамьи, под стол, даже в ведро с водой — как будто вещи могли туда провалиться.
Ничего.
С каждым шагом к горлу поднималась паника. Он снова вскрикнул:
— Люс!
Но голос сорвался, а ответом была гулкая пустота.
Поль замер, прижимая ладони к вискам. Его тошнило не столько от настоя, сколько от понимания. Она обманула. Она всё это время ждала момента. И он сам позволил ей… сам доверился.
В груди что-то сжалось. Горечь предательства была куда сильнее тошноты. Он сел на край скамьи, сжал кулаки.
Значит, так. Люс забрала всё. И ушла. Вопрос — куда? К ним? К Хранителям? Или у неё свой план?
Он провёл ладонью по лицу. Лоб горел, тело было ватным, но мысли постепенно прояснялись.
Хватит быть ведомым.
Поль поднялся, тяжело дыша. Шаткость в ногах никуда не делась, но в движениях появилась злость. Он подошёл к двери, распахнул её, вдохнул влажный ночной воздух.
Он должен был узнать больше.
Перед глазами мелькали варианты. Лавка с ингредиентами — там он мог узнать, кто снабжал Жан-Марка, что он покупал. Университет — декан обязан знать хоть что-то об Ордене. И, возможно, дом Люс — если она не успела подчистить следы.
Поль сжал кулаки.
— Хорошо, — пробормотал он. — Теперь моя очередь.
Несколько секунд он сидел, собираясь с духом. Затем резко поднялся, решительно подошел к шкафчикам и распахнул дверцы. В нос ударила смесь сухих трав: приятный и знакомый аромат. Он вытащил все на стол — бумажные свёртки, пергаментные ярлычки, ступка с остатками старой мази, полупустые баночки и мешочки. Всё это — следы жизни Жан-Марка: жизни, о которой он больше ничего не знал. Сердце у него сжалось: все эти безмолвные предметы строили портрет человека, которого он ещё вчера считал знакомым. Теперь портрет казался кусочным, чужим.
Он перебирал перечные листья, ломкие стебли, крошки засохшей коры, пару стеклянных пробирок, в которых давно осела пыль. Выгреб горсть сухой листвы, рассортировал на коленях: что-то пахло мятой и медом, что-то — горечью и землею, на одном свёртке остались пометки Жан-Марка — Поль сердито сиял бумажку и отшвырнул прочь.
Поль присел на лавку и стал обдумывать. Не хватало нескольких вещей — да, но у него остались инструменты: ступка, плохо заточенный нож, неплохой набор трав. И идея, которая в его голове звучала не как преступление, а как последняя надежда отчаянного ученого: получить ответ — правду — любой ценой. Ну, почти любой...
Если подумать, то можно толковать науку об «усыпляющих настоях» как о бытовом приёме для утомлённых; всё это, думал Поль, можно обыграть как мягкое, кратковременное успокоительное, а вовсе не обман. Он отгонял от себя мысли, что ему придется пойти на практически аморальный поступок, чтобы выкрутить из слов хозяйки лавки важную информацию.
Он не искал формул и доз. В голове на голове был с десяток рецептов. Он прекрасно знал, какие травы действуют на нервы, что усыпляет бдительность, что снимает тревогу. Он собирал лист лаванды, пару измятых стеблей мяты, щепоть засушенных горных цветов, семена мака, горстку чабреца — всё это он складывал в маленькую чёрную чашечку, растирал в ступке, нагревал; из смеси поднимался терпкий, слегка горьковатый пар, который возвращал память к бабушкиной кухне, к вечернему чаю — к месту, где человек расслабляется и говорит то, что в обычной жизни скрывает.
Поль сделал вид, что готовит обычный успокаивающий настой для себя — и что ничего страшного в этом составе нет. Он повторял в голове план: зайти в лавку, притвориться рассеянным покупателем, попросить старуху показать новое поступление редких трав, попросить попробовать чай из них, если не сработает - оставить угощение «в знак благодарности», дождаться эффекта — и разговор сам соскользнёт в нужную сторону.
Внутри у него бился долгий спор. Он знал, что это сомнительно с моральной точки зрения — тайно влиять на сознание другого человека — но он слышал в себе голос той же решимости, с которой когда-то брался за дело Жан-Марк: «Если правда дороже, чем правила…» К тому же он себе повторял: это не яд, не пытка; это короткий разговор, после которой человек будет в порядке. Так он оправдывал себя, но знал наперед, что поступает неправильно.
Настой был готов. Оставалось купить что-нибудь в подарок, если не получится использовать чай: что-то домашнее, не подозрительное… Можно купить что-то у булочника, возможно — свежую булочку, щедро намазанную начинкой. О, и она будет мягкая, тёплая, маслянистая — еда, от которой почти никто не откажется! Нужно только положить в начинку пасту из настоя — вкус масла замаскирует горечь — и ждать. Он видел сцену живо, будто это уже случилось: лавка — узкая, полки до потолка, хозяйка — угрюмая, с морщинистым лицом и коричнево-жёлтыми глазами, она прихлебывает чай из старой чашки и не подозревает, что сейчас скажет слишком много.
Он отложил сомнения на потом. Сначала — действие.
Поль не искал сильных одурманивающих трав — ему было нужно лишь временное отвлечение.
Поль собрал свои инструменты, спрятал настой в карман и встал. Головная боль не уходила, но в голове появилась сосредоточенность — холодная, ровная. Он вытер лицо, глотнул воды и вышел на улицу.
Ночь редела. На востоке тянулось бледное свечение, и холодный воздух будто стал тоньше, прозрачнее. Поль шагал по пустым улочкам, придерживая рукой карман с приготовленным настоем. Его ноги путались, но внутри крепло новое ощущение — не растерянности, а упрямства.
У телеграфной конторы уже горел фонарь. Дверь оказалась приоткрыта; внутри сидел сонный служащий, с извечеым выражением раздражения на лице. На столе перед ним лежала раскрытая книга адресов — тяжёлая, в кожаном переплёте, испещрённая строчками.
— Нужна телеграмма? — спросил он вяло.
— Да, — сказал Поль, стараясь держать голос ровным. Он подал бумажку: «Декану университета. Задержусь неделю. Нужна информация хранителях. Связано Жан Марком. Поль.»
Служащий кивнул, принял, начал щёлкать аппаратом. Поль наклонился вперёд, будто от скуки разглядывая книгу.
— Вы ведь ведёте учет адресов, не так ли? — небрежно бросил он. — Мне бы проверить один. Родственница должна жить неподалёку, но забыл улицу. Люс… — он выдержал паузу, делая вид, что вспоминает фамилию, — Люс Арден.
Служащий даже не поднял глаз. — Я не могу разглашать подобную информацию.
— Послушайте… — Поль быстро прокручивал в голове варианты. — Вы наверное слышали, недавно умер Жан-Марк. Город маленький, новости разносятся быстро… Я его лучший друг.
Служащий устало вздохнул. Но Поль продолжал:
— Люс приходила сюда, чтобы отправить мне телеграмму пару дней назад. Вы наверняка ее помните, она дочь Жан-Марка… Это она позвала меня на похороны. Завтра я уезжаю, и я бы очень хотел попрощаться лично. Вы же понимаете, она подавлена…
Служащий скривил губы, но кивнул. Пролистал страницу, нашёл, ткнул пальцем.
— Арден. Есть. Квартал Дольных мастерских, дом девятый.
— Благодарю, — быстро сказал Поль, сунул ему монету и вышел, прежде чем служащий успел спросить что-нибудь ещё.
***
Квартал Дольных мастерских встретил его молчанием и горьким дымом из труб. Узкие улочки были пусты, лишь кое-где мелькали фигуры рабочих, спешивших к смене. Дом под номером девять выглядел запертым: ставни закрыты, дверь массивная, ворота заперты. Поль толкнул калитку — та не поддалась.
Он обошёл здание: во дворе пусто, трава мокрая от росы. Но у стены сидел мальчишка лет десяти, худой, с острым лицом, грызущий сухую корку хлеба. Он настороженно глянул на Поля.
— Ты здесь рядом живёшь? — спросил Поль.
Мальчишка пожал плечами.
— А вам что?
Поль опустился на корточки, достал из кармана медяк. Монета блеснула, и глаза мальчишки оживились.
— Я ищу девушку. Молодая, русые волосы. Живет тут. Ты видел её?
— Видел, — кивнул он, пряча монету в кулак. — Вчера ночью уходила. С какими-то людьми. Двое мужчин, одна женщина. Они ждали её за углом.
Сердце Поля ударилось о рёбра.
— Куда пошли?
— Вниз, к реке. Но я дальше не смотрел, — мальчишка прикусил корку.
Поль сжал кулаки. Значит, Люс действительно ушла не одна. Может, добровольно, а может, под давлением. Но вещи при ней. — А раньше ты этих людей видел?
Мальчик задумался.
— Пожалуй, я видел их несколько раз. Но они стали приходить совсем недавно. До последнего месяца на этой улице всегда было тихо. Никаких чужаков.
Мальчишка уже собирался уйти, но Поль задержал его.
— Подожди. Скажи ещё… Ты не видел с ней другого парня? Высокого, темноволосого. Лицо вытянутое, глаза светлые, взгляд — такой… надменный. Одет модно, по-пижонски.
Мальчишка нахмурился, поковырял ногтем доску, потом кивнул.
— Видел. Приходил пару раз днём. Сидел тут, на улице, ждал её. Иногда заходит внутрь, но чаще они вдвоем уходили. Этот гость, как бы сказать… тут частый.
В груди Поля неприятно кольнуло.
— Племянник Жан-Марка… — пробормотал он. — Значит, и он был здесь.
Он бросил мальчику ещё монетку. Тот подхватил её на лету, глаза блеснули.
— А был еще кто-то? — спросил Поль. — Старик, седые волосы, в очках. Как профессор. Бывал тут?
Мальчишка покачал головой.
— Нет. Никогда.
Поль задержал дыхание. Значит, Люс не водила Жан-Марка домой. Свои тайны она прятала даже от него.
Он достал из кармана ещё десяток монет, сжал их в ладони мальчишки.
— Слушай внимательно. Если она вернётся — или тот парень — проследи. Куда они пойдут, с кем говорят. Я вернусь через пару дней. Справишься?
— Справлюсь, — серьёзно кивнул мальчишка, пряча деньги в карман.
Поль похлопал его по плечу и поднялся. Мальчишка улыбнулся и снова уткнулся в хлеб, а Поль быстрым шагом направился прочь.
***
Когда он вышел к площади, рассвет уже окрасил крыши бледным светом. В воздухе потянуло теплом и сладким запахом теста. Первыми в городе всегда просыпались пекари.
Булочная стояла на углу — низкое здание с большим окном, запотевшим от пара. Внутри суетился коренастый человек в муке по локоть, выкладывал свежие булки на деревянные лотки. Поль толкнул дверь; колокольчик звякнул, и теплый воздух окутал его, прогнав сырость ночи.
— Рано вы, — улыбнулся булочник, кивая. — Но уже всё готово. Свежайшие.
Поль выбрал большую мягкую булочку, круглую, с золотистой коркой. Она была ещё горячей. Взял одну себе и одну в подарок. Он заплатил и вышел на улицу.
Булочка дымилось в руках, пахла сладко и масляно. Поль стоял под стеной, смотрел на неё и думал, как просто всё это выглядит со стороны: человек покупает завтрак. Никто не догадается, что внутри будет скрыт его план.
Он достал свёрток с приготовленной пастой — густая, тёмная, с терпким но приятным запахом. Осторожно надрезал булочку ножом, выдолбил немного мякиша и положил внутрь тонким слоем. Сверху закрыл мягким тестом, пригладил — следов почти не осталось.
Теперь она выглядела как обычный подарок — лёгкая утренняя благодарность за помощь. Он представил, как протянет её хозяйке лавки, как та без подозрения примет, откусит, и разговор, наконец, сдвинется с мёртвой точки.
Поль вздохнул, убрал булочку в сумку. Впереди ждала алхимическая лавка, и он был готов.
***
Район с алхимической лавиной был, как обычно, неприветлив. Поль толкнул дверь лавки, и колокольчик над ней дрогнул сиплым звоном. Лавка встретила его холодным полумраком и запахом сушёных трав. Воздух был густым, как масляный настой, пахло тысячью оттенков сразу: мёдом, ладаном, кислыми корнями, и всё это смешивалось в один тяжёлый ком, от которого слегка кружилась голова.
Хозяйка, как и прежде, стояла за прилавком, с туго затянутым платком на голове и глазами того тусклого цвета, что не запоминается. Она подняла взгляд на Поля, и губы её едва заметно скривились.
— Здравствуйте, — сказал Поль, стараясь звучать спокойно. — Я хотел бы извиниться.
Она ничего не сказала, только повела плечом, будто стряхивая невидимую пылинку.
— На меня недавно напали в вашей лавке, — продолжал он. — И я понимаю, что, может быть, доставил вам неудобства. Если так, прошу прощения.
Хозяйка скрестила руки. Тишина повисла, будто сама лавка слушала. Поль ощутил, как мысли в нём обостряются: она наверняка знает. Она замешана. Отсюда и пошёл слух обо мне. Если не она, то её люди. Но он прикидывался дурачком.
— Мне нужен чай, — сказал он. — Ароматный, какой-нибудь редкий. Для матери. В подарок.
Хозяйка несколько секунд просто смотрела на него. У Поля вспотела шея. Затем она молча кивнула и ушла вглубь. Поль слышал, как за перегородкой звякнули банки, скрипнула полка. Потом она вернулась, положила на прилавок три маленьких мешочка.
— Я бы хотел попробовать, — заученной фразой сказал Поль, и в голосе его прозвучала мягкая настойчивость.
Она смотрела так долго, что Поль уже почти передумал и ушел. Но потом всё-таки достала с печки крошечный чайник, зачерпнула щепоть из первого мешочка и залила кипятком. Вода задымилась, воздух наполнился ароматом жасмина.
Поль сделал глоток и улыбнулся.
— Неплохо. Но, знаете, мне бы хотелось попробовать, как пьет мама. Есть сахар?
— Нет, — отрезала она. — У нас не трактир.
Поль кивнул, не показывая раздражения.
— Тогда, может, дадите платок? Вытереть губы.
— Будете покупать или что? — холодно спросила она.
Он вздохнул. План трещал по швам, но был второй вариант. Он заплатил за чай и достал булочку.
— И вот, — сказал он, протягивая. — Просто знак благодарности.
Хозяйка взглянула, отодвинула её в сторону и больше не прикоснулась.
Поль почувствовал, как внутри всё рушится. Настой оставался у него в кармане, но он уже понимал: просто так она не сдастся. Нужно было срочно что-то придумать.
Он набрал полную грудь воздуха и сказал жёстко:
— Хорошо. Я понимаю, что вы не хотите со мной говорить, но мне все равно. Если не расскажете то, что мне нужно, я сделаю так, чтобы сюда пришли проверяющие. Из гильдии. Из налоговой. Может быть, и из стражи. Поверьте, у меня есть связи.
Хозяйка прищурилась. Лицо её почти не изменилось, но в этом узком щелевом взгляде мелькнуло то ли раздражение, то ли холодный расчёт.
— Связи, говорите, — проговорила она лениво, словно пробуя слово на вкус. — У всех теперь связи. У одних — в гильдии, у других — в церкви, у третьих — в полиции. А у вас, профессор, где?
— В канцелярии городского сборщика. В алхимической гильдии. Достаточно, чтобы задать несколько вопросов о вашей лавке: о лицензии, о книге продаж, о том, откуда у вас некоторые товары, на которые, как мне кажется, разрешения нет.
Она слушала, не мигая. Потом медленно упёрлась ладонями в прилавок и наклонилась чуть вперёд.
— И что же вы хотите за своё… великодушие? Чтобы я не увидела завтра у себя людей в серых плащах?
— Немного правды, — сказал он. — Давайте присядем.
Глава 9
Хозяйка проводила Поля в небольшую кухню, скрытую за шторкой в глубине лавки. По помещению разливался приятный аромат мяты, а большое окно пропускало мягкий солнечный свет.
Хозяйка устало провела рукой по лицу, и как-то сразу превратилась из угрюмой, раздраженной женщины в старушку с грустными глазами.
Она налила себе и Полю чай, разрезала булочку на несколько частей, засунула одну часть себе в рот. Поль спрятал улыбку. Похоже, подарок все-таки пригодился.
— Я знаю, что Жан-Марк закупал здесь травы, — мягко сказал Поль.ю. Те самые, что купил и я. Расскажите — как часто и сколько. И ещё: кто предупредил тех, кто называет себя Хранителями, что я интересуюсь этим составом?
Тишина натянулась между ними, как струна. За перегородкой где-то в глубине скрипнуло дерево, ветром повело через щели в окне, и в воздухе шевельнулись подвешенные пучки полыни. Хозяйка не спешила отвечать; казалось, она тщательно взвешивает цену каждого слова.
Наконец она повернулась, достала из-под прилавка замусоленную тетрадь с дубовыми корешками и, не раскрывая, положила рядом.
— Он действительно покупал у меня ваш «набор», довольно часто. Довольно долго, годами. Маленькими порциями, но регулярно. Иногда заходил сам, иногда присылал мальчишку с запиской. Справедливо будет сказать: чаще, чем стоило бы человеку с его должностью и репутацией.
У Поля щёлкнуло где-то в груди. Мысли, что собирались в линию, снова рванулись в разные стороны.
— Вы можете показать мне записи? — спросил он. — Даты? Объёмы?
— Даты есть. Объёмов — нет. — Она постучала костяшками пальцев по корешку. — Я не отдам учетную книгу, там перепись всех моих крупных клиентов и сделок.
— Я не собираюсь отнимать книгу, — покачал головой Поль. — Я запомню. Просто перечислите все закупки и даты. Что именно он брал.
Она, кажется, почти улыбнулась — уголок рта еле дернулся.
— Лаванда, мята, чабрец. Не думаю, что вас это удивит. Горные цветы. Минералы. Кое-что я ему не продала бы никогда — и никому не продавала. Не потому, что жалею, а потому, что этого нет у меня и у любого честного лавочника. Но он всё равно находил. Значит, были другие места.
— И всё же, — произнёс Поль, — помимо простых трав, что ещё?
— Семена мака — редкие, но не запрещённые. Капля настойки, которую вы бы назвали «сонной», но довольно сильной. Немного соли.
— Обычной?
— Ха, — хрипло выдохнула она. — Соль никогда не бывает «обычной», если в неё верят. Не здесь. Но да: поваренная, морская, реже — каменная. И ещё кое-какая, которой у меня не было.
— «Пурпурная», — сказал Поль, глядя ей в глаза.
На этот раз она отпрянула едва заметно. Затем выровнялась.
— Да. Он спрашивал. Но это сказки, — бросила она. — Её не существует.
— Но вы о ней слышали.
— Так же, как вы, профессор. В детстве. Под шёпот кухарок и бабушкины сказки. Пурпурная соль — призрак. Тонкая пыль, которая якобы светится в темноте и заставляет воду помнить мёртвых. Этой соли нет. Никогда не было. Но люди продолжают искать.
— Люди или Хранители? — тихо спросил Поль.
Хозяйка облокотилась о стойку и опустила взгляд на свой узловатый палец, которым провела по царапине в дереве.
— Хранители — это тоже люди. Более упрямые, чем остальные, но такие же. Они не ищут. Они охраняют страх. Понимаете? — Она подняла глаза. — Охранять проще, чем разоблачать.
— Вы с ними связаны, — утвердительно сказал он.
— Я с ними живу в одном городе. И у меня с ними договор. — Она произнесла это просто, почти буднично, как говорят о долге за свет. — Если кто-то приходит и спрашивает о «составе» — или тем более о Пурпурной Соли, — я сообщаю. Сколько купили, как часто, чем еще интересовались. Это защищает мою лавку от непрошенных ночных визитов. И меня от лишней головной боли.
Лёд прошёл по спине Поля.
— Вы донесли на меня? — Голос сорвался на полтона.
— Я донесла на ваши вопросы, — спокойно ответила она. — И на вопросы вашего учителя. И на вопросы десятков таких же умников, которые приходили сюда за сказкой, а уходили с мешочком травы и взглядом человека, увидевшего тень от собственной мысли. Я берегу то, что могу. Свой дом, свои пальцы, свою лавку. Порой это всё, на что способен наш век.
Он поднялся, сделал шаг ближе к ней.
— Где их найти? Мне нужно место. Конкретное.
Её взгляд стал расфокусированным, но спокойным. В нём не было волнения.
Она наклонилась, достала откуда-то с нижней полки плетёную корзинку, перевернула её, и из-под двойного дна вынула маленькую картонку с выцветшим рисунком. На обратной стороне — кривая схема, набросанная карандашом.
— Доки, — сказала она, водя пухлым пальцем по рисунку. — Заброшенный паб с покосившейся крышей и вывеской «Кот и Парус». Рядом — рыбная рампа, где теперь собираются пьяницы. Они там не прячутся — никому нет дела. А за ним - небольшой каменный домик, резные ставни. Это их «штаб-квартира», как вы бы назвали по-учёному. Хотя я бы сказала — склеп с дверью.
Поль взял картонку. Бумага пахла плесенью и старой мукой. Схема была примитивной, но достаточной, чтобы найти путь: две параллельные улицы, поворот к воде, пятно строения с косой крышей, заметка «вход со двора».
— Почему вы мне это даёте? — спросил он тихо. — Если у вас с ними договор.
Она откинулась, потеребила край скатерти.
— Потому что вы уже сделали свой выбор. Вы не уйдёте, пока не залезете дальше. А я не хочу, чтобы вы лезли через мою голову. — Пауза. — И ещё потому, что вы пришли с булочкой. Это смешно, но в этом было нечто человеческое. Даже если вы прятали там… свои маленькие уловки.
Он почувствовал, как кровь бросилась к лицу. Её чуткость неприятно удивляла.
— Вы знали?
— Я всегда знаю, кто чего хочет добиться, — сказала она устало. — Я тридцать лет стою за этим прилавком. — Она вздохнула. — Вам повезло: я не ем по утрам. Зато пью настои с противоядием. В том числе от «правдопуба». И сегодня это, пожалуй, к лучшему.
— Значит, вы мне всё-таки помогли, — произнёс Поль, чувствуя, как внутри медленно, но верно появляется сосредоточенность вместо дрожи.
— Я ответила на ваши вопросы. Это не одно и то же. И это не дружба, профессор. — В голосе её блеснул металл. — В следующий раз, если вы явитесь сюда, я донесу на ваши «усыпляющие» травы в полицию. И на вашу настойчивость. Они обрадуются.
— Я понял, — кивнул он. — Спасибо. Ещё одно. Вы сказали: не всё вы могли ему продать. Какие ингредиенты нужны были ему — и нужны теперь им — которых у вас нет?
Хозяйка подняла взгляд к перекладине под потолком, где сохли перевёрнутые букетики зверобоя.
— Три. — Она загнула пальцы. — «Костяная корка» — кора дерева, растущего на соляных низинах. Её снимают после отлива, пока она сырая и не треснула, иначе она бесполезна. Я не имею доступа к этим местам — туда теперь ездят большие конторы, а не лавочники. «Глазная ртуть» — так они это называют, хотя ртути там нет; это густая смоляная капля из пещерного лишайника, который иногда «слезится» весной. Он редок, его нигде не найти. И, наконец, ваша сказочная «пурпурная соль». Её, — она пожала плечами, — как вы верно заметили, проще вписать в сказку, чем найти. Но люди продолжают носить пустые мешочки, надеясь, что в них что-то уляжется.
— Жан-Марк просил о них? — голос Поля едва слышно охрип.
— Он спрашивал. Не просил. Он был достаточно умен. Когда понимаешь, чего не достать, учишься заменам. И в этом он был лучше ваших «Хранителей». Они верят, — она усмехнулась без радости, — а он проверял. Он приводил мне отрывки из книги и говорил: «Здесь описан обряд. Значит, должна быть химия. И если химии нет, значит, я копаю не там».
— И нашёл? — вырвалось у Поля.
— Я лавочница, профессор, — сухо сказала она. — Я не стояла у него за плечом. Но если судить по тому, как часто он возвращался за одними и теми же мелочами — значит, что-то у него двигалось. Иначе люди не возвращаются. Они бьют в стену раз, два — и уходят. Он же возвращался. Снова и снова.
Поль положил картонку в карман. — У Хранителей есть люди в университете? — спросил он напоследок. — Вы говорили: «в каждом городе, в каждой структуре».
— Есть везде, где есть должности, — просто ответила она. — В больницах, на почте, на таможне, в порту. И у нас, и у ваших. Ближе к Соляным холмам их больше.
Поль кивнул. Ему вдруг захотелось сказать что-то человеческое: об усталости, о страхе, о том, как легко переломать себе хребет, когда пытаешься идти против привычного порядка. Но он проглотил это. Не время.
— Спасибо, — произнёс он глухо.
— Не благодарите. — Она подтолкнула к нему нераскрытый мешочек с тем самым чаем, что заварила минутами раньше. — Возьмите. В подарок. Это просто чай. Впрочем, он поможет думать. Сосредоточиться. Сегодня вам это пригодится.
Поль сунул мешочек к картонке и развернулся к двери.
— Профессор, — окликнула хозяйка ему в спину. — Если вы пойдёте туда — в доки, — не стучите. И не пытайтесь говорить о том, что «правда дороже правил». У них другие правила.
— У меня тоже, — сказал он, не оборачиваясь. — Сегодня — другие.
Он вышел. Колокольчик вздрогнул и умолк. Снаружи утро уже раскрылось до серого дня; из переулков тянуло слабым речным ветром. Поль постоял секунду, чувствуя, как под кожей уже привычно расправляется решимость: новая, сухая, как лист пергамента. В кармане шуршала картонка; где-то на краю сознания шевельнулась мысль о мальчишке у дома Люс — если она вернётся, он узнает. Но ждать он не собирался.
Он зашагал к докам — туда, где старый паб с проваленной крышей ловит ветер, как рваный парус, а внутри, возможно, держат ответы так же крепко, как люди держат свои страхи.
***
Он сворачивал в узкие проходы, где стены касались плеча, а на бельевых веревках колыхались чужие рубахи, пахнущие щёлочью. Мальчишки, игравшие мячом у стены, мгновенно умолкли при его появлении. Чужак с университетской осанкой в этих кварталах был редкой птицей, и взгляды цеплялись за него с осторожным любопытством.
Чем ближе к реке, тем плотнее становился воздух: тянуло тухлой рыбой, мокрой веревкой и гарью. Пахло доками — местом, где город всегда казался старше, чем есть, где крик чаек сливался с матом портовых и треском гнилых досок. Поль ловил себя на том, что шагает все быстрее, пытаясь уйти от этих неприятных переулков как можно быстрее.
Он свернул на параллельную улицу, как велела схема. Здесь дома наклонялись друг к другу, заслоняя небо; в трещинах стен пробивалась трава, в щелях булыжника стояла дождевая вода. Впереди показался покосившийся силуэт: крыша, провалившаяся в центре, висела, как надорванное крыло. Выцветшая вывеска «Кот и Парус» болталась на одной петле, глухо стукая о доску.
Рядом темнел рыбный пандус, где действительно собралась кучка пьяниц: их смех, хриплый и пустой, перебивал даже визг чаек. Они не обратили на него внимания, и это было странно — словно присутствие постороннего здесь не имело значения.
За пабом, как на схеме, притаился каменный домик с резными ставнями. Окна были наглухо закрыты, но Поль почувствовал присутствие людей. Он остановился. Ветер дунул со стороны реки, принеся солёный холод.
Внутри у него что-то сжалось. Теперь любая ошибка может стоить жизни.
Он выдохнул, выровнял плечи и подошел к покосившейся двери старого паба. Изнутри должен был открываться прекрасный вид на штаб квартиру. Надо только попасть внутрь.
Замок был давно сорван: створка держалась только на нижней петле и скрипела от ветра. Поль толкнул её, но та не поддалась — доски заело влагой. Тогда он обошёл здание сбоку, нашёл узкое окошко с выбитым стеклом и подтянулся на подоконник. Доски под рукой были влажные, пахли плесенью. С усилием он втиснулся внутрь.
Внутри пахло застарелым дымом и скисшим пивом. Помещение встретило его тёмной прохладой: длинная стойка, сломанные табуреты, обрывки афиш на стенах. С потолка свисали клочья паутины, а пол был усеян осколками бутылочного стекла, тускло поблёскивающего в редком свете из щелей.
Он сделал пару шагов — пол скрипнул, и Поль замер, прислушиваясь. Только крик чаек да шум реки. Никаких шагов. Паб, похоже, действительно пустовал.
В дальнем углу нашлось ещё одно окно — широкое, с отбитой рамой, выходящее прямо на тот самый каменный домик с резными ставнями. Поль отодвинул паутину и осторожно устроился на подоконнике. Отсюда открывался почти идеальный обзор: двор, дверь, крыша домика. Даже пьяницы у рампы виднелись сбоку.
Он присел на старый ящик и только тогда заметил остатки прежней жизни заведения: на полке за стойкой пылились бутылки пива. Несколько ещё были целыми. Поль взял одну, вытер рукавом и сорвал пробку о край стола. Горьковатый запах старого пива ударил в нос. Он сделал глоток — и удивился: вкус хоть и был терпким, но вполне сносным.
На столике за стойкой завалялась несколько свертков, в них — вяленые рыбёшки, давно высохшие до состояния бумаги. Поль оторвал кусочек, разжевал. Солёное, жёсткое, но странным образом — вкусное. Наверное, потому, что он давно не ел, и еда сейчас означала простую, такую нужную паузу.
Он сел на ящик поудобнее, сделал ещё глоток, прижался плечом к раме. Он бы все отдал, чтобы сидеть вот так в настоящем пабе в его Стоунвилле, слушая громкий смех посетителей и навязчивую музыку. А ведь когда-то он терпеть не мог пабы. Напротив безмолвно темнела дверь домика. Поль ждал: наверняка скоро кто-то войдёт или выйдет.
***
В желудке постепенно разливается сухая решимость. Время тянулось: сперва он слышал только плеск реки и редкие выкрики пьяниц у рампы. Потом раздался скрип. Дверь каменного домика медленно открылась.
На пороге появился человек, которого он узнал сразу. Душеприказчик. Тот самый, что недавно протянул ему шкатулку с кодовым замком. Теперь он выглядел иначе: сутулый, с тревожным лицом, будто нес на плечах больше, чем дозволено простому юристу. Мужчина обернулся через плечо, что-то сказал внутрь, потом закрыл дверь и зашагал по узкой улочке.
Поль вскинулся: сердце ударило в горло. Проследить? Шанс был прекрасный: он мог выяснить, почему тот связан с Хранителями, что скрывает. Поль уже сдвинулся с подоконника, но тут же замер. Если уйдёт за ним — потеряет возможность узнать, что ещё происходит в доме. Он остался.
Минуты спустя дверь распахнулась снова. На улицу вышла троица — двое мужчин и женщина. Те самые. Они двигались быстро, нервно; лица их были угрюмыми. Один махнул рукой, другой резко что-то возразил. Женщина зашипела, стараясь их унять, но спор не прекращался.
Поль инстинктивно пригнулся, прижался к раме, стараясь слиться с тенью. Сквозь треснувшее стекло он различал только обрывки: «…слишком рано…», «…не в тех руках…», «…не повторить ошибку». Слова рвались, как клочья ткани, и всё же он понял: речь шла о том, что должно быть спрятано, удержано. О чём-то, что им самим было не под силу контролировать.
Они свернули к докам и вскоре растворились среди рыбных корзин и пьяного смеха. Поль остался один на один с тишиной. Он почувствовал, как от напряжения затекли ноги. Сделал глоток тёплого пива, сморщился, вытер рот.
Мысли закрутились: идти за ними? Но куда? В людской гул у рампы, где легко потерять след? Или вернуться к душеприказчику? Но ведь он уже ушёл, и неведомо куда. Поль снова посмотрел на дом. Каменный, с резными ставнями, будто вызывающе усмехающийся — ты не осмелишься зайти внутрь.
Он знал: другого шанса может не быть. Ждать бессмысленно — вернутся они или нет, никто не скажет. А внутри, за этой тяжёлой дверью, может скрываться то, за чем он гонится с самого начала.
Поль сжал кулаки, поднялся и решительно подошел к разбитому окну. Проверив, что улица пуста, он тихо спустился с подоконника.
Его взгляд был прикован к двери штаб-квартиры. Сегодня он будет играть по своим правилам.
Глава 10
Он дождался, пока двор окончательно стихнет, и выбрал момент, когда даже чайки у пандуса утомлённо смолкли. Дверь каменного домика с резными ставнями была тяжёлая, с новой щеколдой и старым замком — хорошая комбинация для тех, кто не любит гостей. Поль коснулся досок тыльной стороной ладони: холодные, сырые. Он не стал испытывать удачу. Обошёл дом, прислушиваясь, как ветер шуршит в щелях, и нашёл узкое приоткрытое окно, подпертое книгой. Окно было довольно высоко, нужно было на что-то забраться. Он вспомнил про ящики в старом пабе — крепкие и достаточно большие. Пришлось вернуться назад, вытолкнуть ящик из окна паба и притащить к каменному домику. Он огляделся - улица была пустынна.
Он забрался на ящик, вытянул книгу осторожно, уводя вес на локоть, приподнял раму и втянулся внутрь.
Внутри была чистая и скупо обставленная комната. Низкий потолок, белёная стена, широкая лавка вдоль неё. Напротив — большой стол без скатерти, на нём чернильница, книги, нож для бумаги и деревянная линейка с выщербленным краем. Справа — шкаф с банками: стекло, коричневые аптекарские бутыли, подписанные неровным почерком. «Lavandula», «Salvia», «Mentha», «Sal fossilis». Между банками — обвязанные шпагатом пакетики, у каждого — маленькая бирка с датой.
Поль замер, прислушиваясь. Дом отвечал только собственным дыханием: редкие потрескивания, где дерево рассохлось, и лёгкое позванивание металла — где-то ветер играл защелками.
На стене над столом висела рамка, сначала показавшаяся пустым стеклом. Он приблизился — и понял, что это не стекло, а тонкая слюда, прикрывающая бумагу: большая карта, нарисованная тушью и акварелью. На ней тянулись синеватые линии рек; семь нитей сходились веером и снова расходились, образуя переплетение протоков — словно ладонь, отпечатанная на земле. Семиречье.
Он узнал рисунок раньше, чем позволил себе это признать. Тот же ломкий узор пересечений, что был выгравирован на поверхности перстней — не декоративные «лучики», а точные дуги и сочленения, только уменьшённые и спрятанные в блеск металла. На карте рядом с одним узлом стоял крошечный крестик и число, выведенное карандашом. Поль наклонился, вгляделся: цифра совпадала с пометкой в его тетради — датой рядом с заметкой Жан-Марка о «втором заходе». Где-то здесь — место, в которое тот хотел вернуться.
Он провёл пальцем по рисунку, отмечая мысленно по ориентирам путь: изгиб старого русла, поворот к соляным низинам, двустворчатая протока — как на чертеже кольца.
Поль выдохнул, отступил на шаг и взглянул на низкий комод сую стены с тремя ящиками, каждый закрыт простой защёлкой. Он опустил защёлку на среднем, приоткрыл. Внутри — аккуратные пачки бумаг, картонные конверты, книги. Он просмотрел бумаги, но ничего интересного не нашел.
Он откинул защёлку верхнего ящика и медленно выдвинул его. Там лежали мелкие предметы: перья для письма, сложенные листы с заметками, крохотные пакеты, перевязанные тонкой красной нитью. На дне — маленькая стеклянная баночка с притёртой пробкой. Внутри — порошок, мерцающий едва уловимым оттенком: не ярко-фиолетовый, а скорее тускло-сливовый, как тень, впитавшая закат.
Поль поднял баночку к свету. Луч, пробившийся через ставню, заиграл в пылинках, и на миг показалось, что порошок светится изнутри. Он встряхнул — зерна осели, будто густая пыльца. Сердце заколотилось. «Пурпурная соль? Сказка, которой не существует…»
Он потянул пробку. Та вышла с лёгким щелчком. Поль осторожно вдохнул. Запах был странным: не травяной и не минеральный, не похожий ни на серу, ни на смолу. В нём слышалась металлическая нота, но мягкая, словно ржавчина, смешанная с ароматом сырой земли. Воздух стал вязким, горло пересохло. Он кашлянул, отстранился, но запах будто въелся в кожу.
Текстура тоже была иной: он зачерпнул на кончик пальца крупинку и попробовал растереть. Порошок не скользил, как соль, но и не лип, как пыльца. Он словно цеплялся за кожу крошечными коготками, а потом исчезал, оставляя прохладное покалывание. Поль поспешно стряхнул остатки и закрыл банку.
Он хотел записать впечатления, но тетради под рукой не оказалось. Тогда он вытянул обрывок бумаги из ящика, черканул карандашом несколько слов. Спрятал бумагу в карман вместе с баночкой.
Закрыв ящик, он ощутил тревожное возбуждение: перед ним было нечто новое, непохожее ни на один известный препарат. Возможно — легенда ожила, и именно поэтому Хранители так яростно держатся за свои секреты.
Он провёл рукой по лицу, вытер потный лоб. «Если это соль, — подумал он, — значит, Жан-Марк не ошибался. Он действительно что-то нашёл. И если они держат это у себя, значит, им удалось добыть хотя бы крупицу».
Поль закрыл глаза на секунду, прислушался к ощущениям. Лёгкое покалывание всё ещё оставалось на коже.
Он потянул нижний ящик. Тот с трудом поддался, скрипнув, словно возражая. В нос ударил запах затхлой бумаги и прелых трав. Поль нагнулся, и взгляд его споткнулся о знакомое.
Сверху лежала кожаная папка — его собственная, со стертыми углами, с вмятиной на корешке, которую он помнил слишком хорошо. Он схватил её обеими руками, торопливо развернул. Внутри — записи: его почерк, его схемы с примечаниями о соляных низинах, пометки на полях, сделанные наспех в купальне. Всё то, что исчезло вместе с сумкой после нападения.
Под папкой — ещё несколько предметов. Его складной нож с выщербленным лезвием. Небольшой холщовый мешочек, где раньше были образцы минералов; половина из них пропала, но несколько крошечных образцов остались.
Поль застыл. Злость и облегчение столкнулись в груди. «Они не на того напали. Посмотрим, кто теперь закончит гонку быстрее».
Внезапно мысль ударила, как волна: вряд ли они следят за ним с момента приезда в город. Там, в доме Жан-Марка они упоминали факты, которые могли знать только близкие люди. Из-за всей суеты последних дней у него даже не было времени задуматься над этим.
Он почувствовал, как по спине прошёл холод. Значит, они держат его под наблюдением давно. И кто-то им помогал. Мысль о предательстве в университете кольнула особенно остро: он вспомнил ответ ректора, пустой и уклончивый.
Он собрал всё, что мог унести. Папку спрятал под куртку, нож сунул в карман, мешочек затянул потуже и положил в нагрудный кармашек.
Сердце билось так сильно, что казалось, его стук отдаётся в стенах. Поль захлопнул ящик и замер. Тишина вокруг была гулкой, но всё же — тишина.
Он сел на край стола, прижал папку к груди. Лёгкая дрожь в пальцах никак не проходила. Вернуть записи — значило вернуть часть себя. И всё же радость омрачалась мыслью: он все еще не понимал, какую роль играет в этом деле. Его передернуло от понимания: игра все еще ведётся не на равных.
***
Когда он вышел из домика, вечер уже опускался на город. Небо серело, тянуло влагой от реки, и свет в окнах соседних домов зажигался один за другим. Поль остановился у угла и оглянулся: дверь, которую он только что закрыл за собой, выглядела безмятежно, словно никогда не открывалась.
Возвращаться в купальню он даже не рассматривал. Люс знала о ней, а значит — знали и другие. Да и сам путь туда показался бы вызовом: пройти полгорода с папкой под курткой и баночкой с фиолетовой пылью в кармане — слишком рискованно. В голове вертелось: «Где переночевать?».
Он обернулся к полуразваленному пабу. Старая вывеска «Кот и Парус» скрипела на ветру. Поль криво усмехнулся: судьба подсовывала ему укрытие прямо под боком с логовом врагов. Может быть, это безрассудство, но другой возможности у него не было.
Он забрался через то же окно, откуда наблюдал днём, и устроился в углу, отодвинув несколько битых досок. Пыль поднялась облаком, но Поль только махнул рукой. Главное — крыша над головой и какая-то безопасность. Возможно, это единственное место, где им не придет в голову, чтобы его искать.
На ужин пришлось довольствоваться горьким пивом и той же сушёной рыбой. Поль разломил тонкую, словно бумага, тушку и медленно пожевал. Солёное послевкусие смешалось с горечью пива, и странным образом это успокаивало.
Он разложил перед собой свои записи, освободившиеся из ящика. Света хватало мало — только тусклый отсвет фонаря с улицы пробивался сквозь щель. Поль чертил карандашом линии на клочках бумаги, снова и снова выводил узор семи рек, совмещая его с изображением на перстнях. Ладонь дрожала, но мысль становилась яснее: в месте пересечения должно быть что-то большее, чем просто география.
Часы тянулись. Город окончательно замер. Поль улёгся прямо на лавке, подстелив под себя куртку. Спрятал папку под бок, обнял её, словно ребёнок игрушку.
Долго не мог уснуть. Мысли роились: «Если порошок — это пурпурная соль, то где ее добывают? Какие у нее свойства? Как с этим связана Люс? И если душеприказчик с Хранителями — зачем он отдал Полю шкатулку?».
Он закрыл глаза, чувствуя, как тревога и усталость сплетаются в странную тяжесть. Укрытие было шатким, рискованным, но сегодня это было его единственное убежище.
Проснулся он от крика чаек и тяжёлого скрипа повозки, которая медленно тянулась по набережной. Свет пробивался сквозь щели в досках, серый и влажный. Поль поднялся, размял затёкшие плечи и сразу ощутил в теле знакомую тяжесть: усталость после тревожного сна, когда больше думаешь, чем спишь.
Он собрал свои вещи, проверил, что папка и баночка с порошком на месте, и вышел наружу. Город просыпался: из лавок доносился звон ключей, на площади уже торговали хлебом и рыбой. Поль направился к почте, стараясь держаться в стороне от людского потока.
Почтовое здание встретило его запахом чернил и смолы, влажных курток и угольного дыма. За стойкой сидел знакомый служащий — краснолицый, с круглыми очками на кончике носа. Поль сразу спросил:
— Для профессора Поля Рамбле. Из университета не приходило ли сообщение?
Служащий полез в стопку телеграмм, отыскал одну, сложенную вдвое, и протянул ему. Бумага была ещё теплая от пресса. Поль развернул её и прочёл:
«Срочно возвращайтесь. Нужны Университету. Ректор».
Больше ничего. Ни ответа на его вопросы о Хранителях, ни намёка на тревогу. Сухой приказ — и только.
Поль перечитал текст несколько раз. Чем больше он смотрел на строки, тем сильнее они казались ему подозрительными. «Почему ни слова на мой вопрос? — думал он. — Или он не может писать открыто, или… не хочет. Наверняка он все-таки сам связан с ними».
Что ж, пока ответа на этот вопрос у него не было. Но раз уж он здесь, может быть разузнать кое-что еще.
Он отложил телеграмму и, колеблясь, заговорил с почтовиком:
— Вы знаете душеприказчика? Человека, что недавно вёл дела Жан-Марка.
Служащий оживился.
— Конечно знаю. Отличный человек. Работа у него мрачная, но он всем помогает.
Он снял очки, протёр их платком и, словно решив поделиться личным, сказал:
— Когда у меня жена умерла… я тогда не вставал с постели неделю. Болезнь, тоска… Всё валилось. Он каждый день приходил ко мне: еду приносил, чай заваривал. Сидел рядом. Никто другой так не сделал бы.
Служащий вернул очки на нос.
— Это отличный человек. Можете верить.
Поль почувствовал, как внутри всё сжалось. Образ человека, которого он видел ночью у Хранителей, и рассказ о доброте не складывались в одно. Как совместить холодную тень и живое сострадание? Он поблагодарил служащего, убрал телеграмму в карман и вышел.
На улице было шумно, звонко: торговцы кричали цены, мальчишки бегали с корзинами. Но внутри у Поля тянулась вязкая тишина. Ответ ректора, история о душеприказчике и находки в доме — всё это переплелось в один узел.
Он понимал: возвращаться в университет сейчас — значит упустить нить. А она уже в его руках.
***
Поль закрыл глаза на миг, сосредоточился. «Что я могу слелать прямо сейчас?» Всплыла в памяти Люс — её молчаливый взгляд на оглашении завещания, её скрытая связь с Хранителями. Если где-то есть щель, через которую можно заглянуть глубже, то это дом Люс.
Поль направился к её улице. Шёл быстро, но каждый шаг давался с усилием: слишком много догадок давили в висках.
Он остановился напротив дома Люс и огляделся. И тогда заметил движение в окне соседнего дома. Между шторой и рамой мелькнуло лицо — знакомое, мальчишеское, с пронзительным взглядом. Поль машинально поднял руку, махнул. Лицо исчезло, и через минуту мальчишка уже выскочил на улицу, бегом пересёк дорогу и остановился прямо перед ним, тяжело дыша, будто ждал этого момента давно.
— Ну? — выдохнул он, глядя Полю прямо в глаза. — Хотите знать, что было вчера?
Поль усмехнулся: в этом пацане было больше уверенности, чем нем самом, или в словах многих его коллег.
— Видел Люс вчера? — осторожно спросил он.
Мальчишка поднял взгляд, прищурился.
— Видел. Поздно вечером пришла. С ней был тот важный — в длинном пальто, самоуверенный такой. — Он ткнул пальцем себе в нос, изображая надменность. — Они недолго пробыли, потом ушли.
Поль наклонился ближе.
— Знаешь куда?
Мальчишка важно вытащил из-под сиденья сложенный вчетверо клочок бумаги. На нём угольком была намалёвана улица, несколько перекрёстков и крестик в углу.
— Я проследил, — сказал он гордо. — Они думали, что темно, а я всё равно видел. Записал.
Поль взял схему, разглядел. Почерк был детский, линии кривые, но ориентиры угадывались: соседний квартал, улица с лавками, узкий переулок. Крестик стоял на доме с большим двором.
— Ты молодец, — сказал Поль. — Большое дело сделал.
Мальчишка расплылся в улыбке. Поль достал несколько монет, положил в ладонь ребёнку.
— Купи себе что-то вкусное.
Тот кивнул, но тут же добавил:
— Смотрите только… осторожнее. Они сердитые. Я слышал, как спорили. Она говорила: «не трогай профессора», а он — «слишком поздно».
Слова отозвались холодом в груди. Поль сжал бумажку в кармане и поблагодарил ещё раз.
Когда он отошёл, сердце билось чаще обычного. В руках теперь было сразу несколько нитей: карта Семиречья, пурпурный порошок, душеприказчик, Люс и её спутник. Всё сходилось в одну сеть, где он сам уже оказался узлом.
Он вспомнил рассказ мальчишки: Люс спорила, защищала его. Но защищала ли? Или просто играла в игру, в которой он пешка?
Он шёл медленно, стараясь упорядочить в голове всё, что накопилось.
Сначала карта Семиречья. Он ясно видел перед глазами семь линий рек, сплетающихся, как жилы в ладони. Эти узоры были выгравированы на перстнях, и теперь совпадение стало слишком очевидным, чтобы списывать на случайность. Значит, там, на пересечении, должно быть что-то спрятано. Хранилище? Место силы? Тайный архив? Самым очевидным ответом казалось - залежи Пурпурной Соли. Но он знал, что на равнинах у рек не было подобных минералов. Он не помнил, были ли эти места засаленными - это нужно было выяснить в первую очередь.
Потом пурпурный порошок. Баночка жгла его во внутреннем кармане. Вчера он только вдохнул его запах, и уже почувствовал странное покалывание на коже. Никогда ещё он не сталкивался с таким веществом. Неужели легенда ожила? Если да, то Хранители охраняют не только страх, как говорила лавочница, но и материальное подтверждение мифа. Какими свойствами обладает порошок? Кроме странного чувства каких-то очевидных эффектов он не чувствовал, но он вдохнул совсем мало, а экспериментировать на себе было неразумно.
И, наконец, душеприказчик. Человек, которого он видел ночью у двери домика, и тот же, о ком почтовик рассказывал с такой теплотой. Добрый, заботливый, спасший его от отчаяния. Две противоположности в одной фигуре. Кому верить — глазам или чужим историям?
Мысли теснились, как пассажиры в переполненном экипаже. Поль чувствовал, что если не расставит приоритеты, утонет в хаосе. Он остановился у моста, посмотрел на воду. Река шла медленно, отражая серое небо. И вдруг решение показалось простым.
Самое простое — поговорить с душеприказчиком. Не как с врагом и не как с союзником, а прямо, без обходных путей. Спросить о Жан-Марке, о связях, о тех ночных визитах. Человек, который может быть и добрым, и опасным, — именно он держит ключ к разгадке.
Нужно узнать у него о племяннике. Та деталь, мелькнувшая на оглашении завещания, всё ещё зудела в памяти. Кто он? Почему его имя всплыло именно там? Может, племянник — связующее звено между Хранителями и наследством Жан-Марка?
Поль двинулся дальше, и его шаги постепенно становились увереннее. Город шумел, но он перестал слышать посторонние голоса.
Он шёл по улице и чувствовал, как план складывается, кирпичик к кирпичику.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
