Последний колдун. История ведьмы

Пролог

Пересуды да были сказывают. Торговцы на рынках, в дымину пьяные мужики в тавернах — все вещают о начале Священной войны. Одни говорят, что первым поднял полки Горный народ, другие порекают в этом Северных людей. Ясно одно: никто не хочет порицать в этом своих братьев. Но поговаривают, что войну на людей накликал весь ведьмовской род, мстя тем самым за убитых по немилости Союза Четырех Племен. В эти молвы люди тоже не смеют верить, ведь всяк ведает, что ведьм извели задолго до начала войны и никто по сей день их не видывал. А те, кто повстречался с ними, вряд ли смогут кому-нибудь об этом поведать.

Вечер хотелось назвать ладным: первый, за эту лунницу, когда не дул морозный ветер и не сек дождь. Белый день подходил к концу и вскоре жаркое солнце должно было обжечь своими лучами верхушки темного леса, а позже и точно скрыться за ними, оставляя небосвод под властью белесого месяца. Но пока вечерний закат лишь немного окрашивал небо и землю в огненно-рыжий цвет. В лесу же то было едва заметно: плотно прижатые пушистые ели не пропускали слабые лучи, погружая все в полумрак. Высь уже опустела, а на ветках, того и гляди, появятся совы да филины. Тихий ветерок шевелил ветки деревьев, пробираясь под воротник холщовой рубахи и деря морозец по хребту.

— Бран теперь точно с меня шкуру спустит, — пробормотал светловолосый мальчик, подсунув нос кожаного сапога под сухую еловую ветку, с висящей на ней крохотной шишкой, отпихнул ее в сторону. Он помнил, как повезло ему выторговать эти сапоги на весенней мене. Мальчишка думал, что найти старшего брата будет легче легкого, да только, видать, просчитался. Он бродил уже почти полвечера, но не нашел ни брата с его свитой, ни даже лесной тропы, чтобы воротиться в городище. А ему нельзя пропадать надолго. Няньки — верные собаки Брана тотчас донесут ему о пропаже младшего брата. Поэтому ему лишь два пути: сыскать вождя с охраной и все же поехать с ними к Горным людям, потому как у того не останется выбора, разве что взять младшего с собой, либо воротиться до ночи к дому, пока эти злобные бабы всех на уши не поставили, трубя на каждой дороге о пропаже мальчика.

Как можно так держать всех в узде, чтобы и за родным братом слать доглядчиков? Он уже не в малых годах, да и не девка, которую сначала опекают няньки, а потом муж. Немало времени он еще блуждал по лесу, то на полдень заворачивая, то на полночь. Щеку, что белее бересты румянили несколько царапин от острых веток, которые, как выяснилось, куда тяжелей раздвигать, чем это с виду показалось, а ладони перепачкала противная смола да липла паутина. Спустя десяток шагов мальчишка всерьез задумался: искать не брата, а тропу к дому. В памяти проскользнули давние рассказы Брана, которыми он страшил младшего брата о жителях леса, что могут явиться из ниоткуда и напасть на заплутавшего странника. Как же их звали? Верно! Как можно забыть? Их звали Тамнами! Что же за неладное имя! Тамны… Он круто обернулся, услышав еле уловимый шорох, и бегло огляделся по сторонам. Однако же странно это — только помянуть о страшном и сразу чудиться начинает. Крайний раз взглянул по обе стороны от себя, — на всяк случай, — и отошедши немного, вглядываясь в тени леса, еще недавно казавшиеся не столь страшными.

— Есть тут кто? — голос эхом откликнулся ему: сперва крича во все горло, а потом все тише да дальше, разнося голос по округе. Навострив ухо, он уверился, что никого рядом нет, но нутро оборвалось, стоило пролететь филину над головой, увидевши свою добычу. И он сорвался с места. Побежал, не разбирая пути. Ведь, если нестись, не сворачивая, точно удастся выйти из леса, верно? Не пробежав и сотни шагов, мальчишка камнем скатился по широкому яругу, попутавшись в собственных ногах. Лицом да спиной он задел, должно быть, всякий камень и ветку. Рукой он хотел ухватиться за камень, но онемела за миг до прихода боли — тягучей, эхом отдающейся в плечо да пальцы. И вот, перевалившись на спину с тихим всхлипом, парниша боле не пытался пошевелиться. Он вспомянул, как его побили соседские мальчишки минувшей зимой, когда они крепко повздорили, да он уже и не вспомнит о чем. На нем живого места не было, потому как пинали тогда целых три пары ног — один на один он бы точно выдюжил! Но и тогда он чувствовался весьма лучше, чем сейчас. Ему не хотелось шевелиться, даже вздох был столь тягучим, что непрошеные слезы скатились по щекам тонкими капельками. Слава лесному Хранителю, его не видят все те мальчишки, они бы точно подняли на смех само то, что он прослезился, пусть и от боли. Когда же захотелось приоткрыть рот, чтобы хоть выругаться от обиды и досады, он смекнул, что успел проглотить немало мокрых листьев. Не было никакой охоты шевелиться или же дышать. Только лежать, ожидая всякого грибника, что случайно нашел бы его да помог добраться до дома.

— Хэй, малец! — легкое прикосновение к волосам вынудило его дернуться и открыть глаза. Пред ним склонилась тёмная фигура, а голос он услышал столь тихим, что тот почудился ему нелюдским. Завидев шевеление, фигура выпрямилась и выдохнула, а он, поморгав несколько раз, смог разглядеть не лесное чудище, а девицу, что испуганным взглядом глядела на него, — Ты цел? — И голос уже не казался ему пугающим и неестественным — напротив, мягким и взволнованным. Цел ли он? Мальчик не мог ответить точно, ибо боли он не чувствовал, как и собственной руки… Повернув голову к плечу, боли не появилось, но дикий ужас заставил всё тело окоченеть. Рукав, доселе светлой, рубахи стал черно-коричневым, изрядно порванным, а рука согнута так что пальцы странно выворачивались не в ту сторону. Чуть проморгавшись он завидел, что дело не столь в пальцах, сколько в самой руке, на которую привелось ему упасть. Дрожь пробила до самых костей, он не видел шевеления пальцев, которые яростно пытался сжать в кулак.

— Я… Моя рука… — рот его скривился, губы задрожали, исказившись гримасой боли и страха. Громкий свист разрезал тишину, а следом — с ржанием и топотом — рядом с ними появился конь, черный, словно сама ночь. Остановившись точно впереди лежащего паренька, он воззрился на него своими круглыми глазами и осторожно обнюхал светлую макушку. Дыхание его было теплым и приятно защекотало волосы, отчего хотелось и смеяться, и поежиться от мелких мурашек. Мальчишка поймал себя на мысли, что он даже забыл про свою руку и ему захотелось потрогать пушистую, с виду, переносицу. Дома он, конечно, видывал лошадей и даже ездил верхом, но Бран всегда отправлял с ним кого-то еще, отчего не было никакой возможности ему пронестись по лесу так быстро, как он видел брата, когда тот седлал свою лошадь.

— Уж не так ломит? — девушка потрепала гриву коня, голос ее стал спокойнее, а могло даже почудиться — и веселее. Она достала из сумы у седла грязный тряпичный сверток и расправила, — Не шаволься. Я погляжу, все ли целехонько, а после ко мне дойдем, — договорив, девушка принялась ощупывать его голову, живот, ноги. Боли не чувствовалось, да только от прикосновения к локтю по всей руке пролилась острая боль, будто внутри что-то оборвалось. Из зажмуренных глаз полились одна за другой слезинки, а следом услышался и сдавленный всхлип, — Зараз я тебе руку обвяжу и будем осторожно садиться, лады? — пострадавшую руку пришлось медленно положить на живот, прямо на расстеленную ткань, после чего её плотно обмотали вокруг вывернутого локтя и завязали на шее. Маленькая девичья ладонь придерживала за плечо, пока мальчик пытался подняться на ноги, превозмогая боль во всей руке. При шевелении отчётливо чуялось — спина насквозь промокла, да и волосы, что спадали на лицо, казались неприятно липкими сосульками на лбу. Снова обратив внимание на коня, паренек всё же медленно протянул ладонь к его морде — не удержался от желания потрогать плотную шерсть. На ощупь она оказалась мягкой, словно мох, что растили знахарки дома, дабы сжигать при хворях и заполнять горьким дымом все горницы — бают, это не даёт недугу перекинуться на другого. Правда ли то — он не ведал, но мох ему очень нравился, — Буран, — девушка снова погладила коня по загривку и дёрнула поводья. Красивое имя и весьма подходящее для такого гордого животного. Буран послушно склонился пред хозяйкой и бережно лёг на землю, дозволяя ребенку уместиться в седле. Он был точно выше тех коней, на коих ему дозволяли ездить, однако ничуть это не смущало, даже напротив — паренек с восторгом глядел, как спокойно и неторопливо животное поднимается с земли и ступает следом за девичьей фигурой, что временами поглядывала на них.

— Мы идем в город?

— Нет, — девушка более не отвлекалась от дороги, петляя меж деревьев.

Больше говорить не хотелось, хоть в голове и возникали вопросы один за другим: «А сколько еще идти?», «Ты живешь в лесу?», «А как тебя звать?» — последний вопрос мальчик решил приберечь на потом, когда будет стоять на своих ногах и, возможно, в тепле. Холодный ночной ветер уже начал забираться под одежду, заставляя кожу покрыться погаными мурашками, а от жаркого дневного солнца не осталось и следа — зато на чёрном небе виднелась россыпь ярких звёзд, что небесный стрелец раскидал по небосводу. Когда-то давно он любил разглядывать эти светящиеся точки, но потом интерес остыл, и больше не хотелось каждую ночь высматривать то самую яркую из них, то самую большую. А сейчас небо казалось ему вовсе незнакомым, будто никогда он его и не видывал, оттого и интерес заново пробудился в детском сердце. Конечно, лучше бы сосны не мешали своими верхушками, но жаловаться он не привык.

Чуть впереди показался тусклый свет — как от огонька. Деревья становились всё реже, а через несколько шагов, за последними кустами, открылась большая поляна и домик — маленький, деревянный, с догорающей свечой в оконце. Домик глядел тёмным и старым, а из обветшалого дымника тянулась тонкая ниточка дыма, свидетельствуя о тепле, что ожидало их внутри. Они вышли прямо напротив дома, и можно было заметить чуть поодаль маленький низкий сарайчик — скорее всего, баньку. А ещё — множество кустиков разного размера и иных посадок. Мальчик проморгался и во все глаза уставился на один из кустов. Рядом с ним стоял ещё один конь — на порядок крупнее Бурана, таких он ещё не встречал. Тот неторопливо пощипывал листья и изредка потряхивал хвостом. Но стоило путникам подойти ближе, как жеребец с громким фырканьем понёсся прямо на них. Это так взволновало Бурана, что он едва не скинул седока наземь, встав на дыбы.

— Тихо! — закричала девушка на коней, приводя животину в чувство. От помощи спуститься паренек отказался — взыграла гордость: пущай он и покалечился, но мужчиной остался. Облизнув пересохшие губы, он зажмурился и, перекинув ногу, спрыгнул с Бурана. Боль от потревоженной руки заколола шею, опосля спустившись и в ноги, хотелось поморщиться, но мальчик не желал казаться изнеженным пред своей спасительницей. Выпрямившись после приземления, он обернулся на нее и подивился — девушка была не намного старше, хотя ростом оказалась гораздо выше его самого. Отпустив поводья, она махнула рукой и повела гостя к избе.

Внутри оказалось просторно и уютно, пахло деревом, сушёными травами и топлёным молоком. Вдоль стен тянулись широкие лавки, укрытые ткаными половиками с красными и зелёными узорами. В каждом углу жглись сальные свечи в деревянных подсвечниках — их мягкий живой свет струился по бревенчатым стенам, оставляя неровные тени по углам. В переднем углу, на полке под расшитым рушником, теснились глиняные и деревянные фигурки — обереги, а рядом с ними — малый каганец. Под потолком висели связки трав: мята, зверобой, что-то ещё, пахнущее терпко и сладко. На столе под окном лежали завёрнутые в платки свежие сборы, рядом стояла тяжёлая ступа с пестом, а на печи, что занимала добрую треть избы, тихонько посапывал рыжий кот. Сама печь была выложена глиной затейливым узором и дышала жаром, словно солнце. По телу мальчика пробежала дрожь — только сейчас, в этом тепле, среди запахов сухих трав и старого дерева, он осознал, как же холодно было снаружи. Тишину разрезало тихое урчание живота, напоминая, что с самого утра во рту у паренька только соломинка и была, которую тот от скуки сорвал, прогуливаясь по полю.

Дверь с громким звуком захлопнулась, и хозяюшка засуетилась по горнице, то и дело что-то двигая и разыскивая. Наконец, она достала с печи тряпичный свёрток и бросила его на стол, потом же затолкала ребенка вглубь дома и усадила на скамью — прямо к этому узелку. Он не удержался — здоровой рукой пощупал сверток, обнаружив под ней нечто твёрдое, будто камень. Что это такое? Зачем? Надежда, что скоро он получит ответы, успокоила его. Но ноющая рука всё же не давала вдоволь насладиться приятным жаром и сладким ароматом трав. Взгляд снова упал на девицу, которая с серьёзным выражением лица вышла из-за печи и подошла к столу, затем бережно развернула ткань, под коей оказался бесформенный кусок голубоватой глины.

— Что это? — подал голос он, пристально разглядывая пред собой твёрдый обломок, будто тот сейчас из камня лужицей по столу растечётся. И впрямь, почти как он себе представлял: только девушка взяла кусок в руки, твёрдая масса стала податливой и мягкой, дозволяя мять из себя любые фигуры. — Как это.?

— Давай-ка мне руку свою, — приказала девица, разминая глину. Немного помедлив, паренек всё же протянул ноющую руку, всё так же пристально глядя на ладони напротив, — В моём детстве, — начала она, — бабка так баяла, когда у меня что-то немогло. Вот, поглянь-ка.

Аккуратно вздёрнув рукав до самого плеча, девица пальцами провела по опухшему локтю и положила холодный и дивно мокрый ком на руку мальчика. Тот тихо заскулил и надул щёки, чтобы не вскрикнуть от острой боли: сперва показалось, будто к локтю приложили то ли студёное как лёд, то ли горячее как свежие угли, но вскоре боль поутихла, и приятное тепло растеклось по руке вплоть до кончиков пальцев. От удивления он широко распахнул глаза, но увидел под девичьими пальцами лишь тот же сухой кусок, каким он был до её прикосновений. Широкие трещины прошлись по его поверхности, а затем появился холод. Не снаружи — внутри, он пробирал до самых костей и словно вытягивал всю боль, что он чувствовал всё это время. Боль утихла резко, но рука, словно тряпичная, обмякла, вовсе не слушаясь.

— Ведьма… — с неверием в голосе пробормотал он, пристально вглядываясь в насупленное лицо. Она сидела с крепко зажмуренными глазами и шептала себе под нос какие-то слова. Могло почудиться, будто ей самой стало больно, и мальчику захотелось отпрянуть — слишком тревожным казалось ему всё здесь, но женская рука вцепилась ему в локоть мёртвой хваткой и не позволила сдвинуться с места.

— Сиди, — тихо молвила она. — А то рука пуще заболит, — Пришлось замереть, а в горле образовался колтун. Конечно, ему рассказывали о них — ведьмах. Кто-то называл их лесными отродьями и баял, что в своё время их перебили, словно скот. Сказывают, одна такая колдунья могла уложить в могилу десяток богатырей, даже оружия не обнажив — они были опасны и безжалостны к тем, кто посмел потревожить их покой. Но другие — в основном старухи, что повидали уже многое на своём веку, подмечали: они были такими же людьми, как и все. Но в одном все согласны — любая колдунья, будь то старая баба иль несмышлёное дитя, опасна, — Всё, — наконец, она открыла глаза и отпустила руку. Боли, на удивление, совсем не было. — До завтрашнего обеда не сымай, а то хворь вернётся, и даже я не смогу тебе помочь, — всё ещё удивлённый таким чудом, мальчишка смог лишь открыть рот, чтобы поблагодарить свою спасительницу, но язык будто онемел, и тотчас закивал что было мочи, невнятно бормоча:

— С-спасибо… Спасибо, спасибо… — залепетал он, но девушка лишь рассмеялась в ответ, заполняя всю горницу звонким, словно колокольчики, смехом.

— Глядишь — словно ведьм вовеки не видывал! — она взмахнула руками и слегка приложила их о столешницу, медленно поднимаясь и уходя к печи. — Меня Тирой величают, малец. Не боись, хотела бы убить — авось взглянула бы да пошла дальше, — словно мысли читав, она вынула из печи большой глиняный горшок. Над ним струились полупрозрачные нити пара, а запах быстро достиг носа, смешиваясь с ароматами трав на столе. Живот сильно свело, снова напоминая о гладе, и мальчик сглотнул подступившую слюну.

Две деревянные, глубокие миски со стуком оказались на столе. Одну хозяйка придвинула к себе, вторую — напротив, а между ними поставила горшок с кашей, от коего веяло сытным запахом. Каша была тёмной, густой, словно смола. Когда Тира разливала её в тарелку, наверх всплывали большие куски грибов, а тёмный жареный лук окрашивал варево в золотисто-коричневый цвет. Мальчику это припомнило кашу дома, да только грибов в ней было всяк меньше чем здесь. Зачерпнув ложкой кашу, паренек бережно взял её в рот, пробуя на вкус, и то ли голод был тому виной, но ему почудилось, что вкуснее он ничего не ел. За несколько минут тарелка опустела, и только потом взгляд его упал на большой краюху чёрного хлеба, что лежал на плотной ткани рядом с горшком. Уловив его поведение, Тира придвинула хлеб к себе и отломила большой ломоть, протягивая ему.

— Как тебя-то величать? Что ты делал в лесу столь поздно? — спокойно полюбопытствовала девушка, продолжая есть. Она изредка поглядывала на него и терпеливо ждала ответов на свои вопросы.

— Я, — чуть помедлил паренек. Несмотря на то, что Тира залечила его руку и накормила, привела в дом, он всё ещё остерегался называть ей своё имя. Его самая старая нянька — баба Нита, так её все величали, — рассказывала, как однажды в её молодости довелось ей увидеть ведьму: скрюченную старуху с кривыми, иссохшими от времени руками, худым и серым, словно глина, лицом. Волосы её были длинными и спутанными, почти седыми. Именно этим образом старушка и пугала всех детей в округе, непременно повторяя, что ведьме ни в коем случае нельзя называть имя — ведь тогда можно потерять себя, — Я искал брата. Он днём ушёл на охоту, но меня не взял. Вот и надумал догнать его.

Конечно, Тира не походила на ту старуху из рассказов няньки — скорее даже на благородную девицу: чёрные, словно смоль, длинные волосы, слегка округлое лицо и яркие, хоть и тонкие, губы. По рукам нельзя было и подумать, что в этом доме и — пусть и небольшом — хозяйстве всё держится на ней: те девицы, коих он знал дома, уже с детства помогали вести родительские дела и не имели столь мягких рук, какими обладала Тира. Но ему всё одно было неспокойно.

— Ведомо мне стало, — улыбнулась Тира, скользнула взглядом по мальчику и тихо цокнула, после чего принялась убирать посуду со стола. Она быстро сложила обе миски с ложками за печь, по тихому плеску можно догадаться — там стоял таз с водой, а горшок с кашей она вернула обратно на печь, прикрывая всё тряпицами, чтобы кот не позарился ночью. — Страшно тебе… Ништо, неволить не стану.

— Слушай, а спросить можно, а? Ну, чуток.

— Само собой. Не тушуйся, — она снова села за стол и протянула ему деревянную кружку с тёплым молоком.

— А откуда у тебя… Ну кот этот? — детский взгляд загорелся любопытством, стоило ему впервые взглянуть на этот рыжий клубок. Ему лишь однажды довелось видеть такую прелесть, когда к брату приезжали Долийские купцы и среди всех товаров, что были с ними, мальчуган, будучи ещё совсем маленьким, углядел одного пятнистого котёнка, свернувшегося клубком за пазухой одного старика. Здесь таких не бывает — слишком холодно зимой и дождливо летом.

— Ай! Да я уж и не упомню, — Тира тихо цокнула языком, привлекая внимание животины, после чего похлопала рукой по подолу зелёной юбки. — Я ещё дитём была, когда отец принёс этого дармоеда, — словно услышав последние слова, котяра громко мяукнул и, потянувшись, спрыгнул с насиженного места. Протёрся сперва о подол хозяйки, а потом подошёл к пареньку и бережно обнюхал его, затем запрыгнул на колени и, громко мурлыча, снова лёг, — Беспутевая тварь. Мышей не ловит, только дрыхнет да харчи подъедает!

— Красивый, — заворожённо шептал мальчик, осторожно поглаживая кота. — А это правда… Ну, что сказывают о ведьмах? — враньем было бы сказать, что он не думал спросить то, что крутилось в голове, как только Тира сняла жгучую боль в руке. — Ну… Будто вы… Ну, безжалостные чудища. И едите печень человечью!

— Ясно мне, — спокойно говорила она, неторопливо отпив молока. — В деревнях до сих пор о том сказывают, чтобы чадушки слушались. Ты едал когда сырое мясо? — мальчишка резво замотал головой. Некогда ему на спор предлагали съесть кусок сырой свинины, да только перед тем, как попытаться, его от отвращения вывернуло на собственные сапоги — больше он и думать о том не смел, — И я нет. А печень человечья, бают, коли её не засолить да не прокоптить над можжевельником — сладкая. Даже чересчур. Меня от неё тошнит, — Тира нарочно скривилась, но после улыбнулась, заприметив, что у паренька кровь от лица отхлынула, а после тяжко вздохнула. — Ты вопросил — я ответила. А там сам смякай, где правда, а где враньё. Я вот руку тебе спасла, печной ладонью клянусь, — не ведаю, что сталось бы с ней завтра, не встреть ты меня! Все те, кто колдовством силён заниматься — разные, — чуть потише и спокойнее добавила она, когда мальчик малость расслабился. — Вот что не даёт твоему соседу завтра же зарубить тебя топором, скажем… За то, что ты яблоки у него уволок?

— Я не зарюсь на яблоки… — обиженно буркнул мальчик, но призадумался над её словами. — Его ведь камнями забьют за такое. Вот и страшится.

— Однако сыщутся и такие, коих расплата не страшит. Иначе бы порубы в городах опустели, а палачи хлеба лишились. Вот и мы такие же. Есть одна в Мшане — то город на равнинах — она голубей сырых на спор жрёт. А ещё одна в Седом Камне коров пугает, дабы молоко кисло. Но про печень — басни для простаков. В них верят лишь те, кому слово лихое молвишь, а он тебя в падеже своего скота обвинит. Я людей не ем. Свинину люблю. С хреном, — паренек чуть захихикал, а после широко зевнул, да так, что скулы хрустнули. От выпитого молока глаза слипались, да и ночь уж давно накрыла всё небо — за окном черно и тихо, ничего не разобрать. Здоровой рукой он потёр левый глаз и чуть встряхнулся, — Побудь до свету, — Тира отставила кружку и тоже поглядела в оконце. — Нынче и мне в лес воротаться страшно будет. Тропинки знаю, да темно — хоть глаз коли, а завтра легко на дорогу выйдешь. — С этими словами девушка указала кивком на печь. — Ляжешь туда, а я в мыленке себе постелю, мне не привыкать.

— Несподобно как-то… Ты меня и вылечила, и накормила. А так выходит — хозяйку из дому гоню… — выдавил мальчик, заметно поникнув. Ему было приятно, что Тира не стала выгонять его на ночь глядя, но занимать её место совсем не хотелось.

— Ничего несподобного, — ласково, но твёрдо отрезала хозяйка, поднимаясь с лавки. Она подошла к печи и дёрнула на себя тряпицу, закрывавшую настил из одеял почти под потолком. — Утром и руку твою проверим, а пока забирайся давай.

Он подошёл ближе к печи и оглядел её: вся белая, с узорами и всё ещё пышет жаром. Внизу стоит узкая скамеечка, тонкая и протёртая — чудится, будто встанешь на неё, и она с мерзким скрипом развалится, но делать было нечего — мальчишке не хотелось показаться Тире этаким трусом, что даже на печь устрашится взобраться. Дотянувшись пальцами до края лежанки, он ступил на скамейку, и та тихо застонала под грузом тела, но не развалилась. Затем, с силой опершись на здоровую руку, с громким вздохом рухнул животом прямо на жёсткие лежанки.

— Не бойсь, глина то не простая. Доколе час не настанет — целехонька будет.

— Спасибо ещё раз, — выдохнул мальчик, перевернувшись на спину и подняв голову к девушке. — Я не забуду твоей помощи. Век помнить буду. — Немного помедлив, он продолжил глядеть на Тиру. Она по-доброму ему улыбнулась и зашагала к двери на улицу, унося за собой последнюю недогоревшую ещё свечу. — Меня… Меня Энок зовут! — выкрикнул он имя в последний миг, когда дверь за хозяюшкой уже медленно затворялась, и резко спрятался за тряпки, чтобы его спасительница не увидала вдруг раскрасневшиеся уши и щёки.

— Слышу тебя, Энок, — шёпотом выдохнула Тира. — Никто не придёт. Доброй ночи.

Глава Первая

По холодной росе аккуратно ступали босые ноги — после столь короткой ночи девушка никак не могла прийти в себя. Ясное дело, у неё всегда выходило заканчивать дела, стоило лишь солнцу зайти за ели, но вчера неведомо ей всё шло не по обычаю с самого раннего утра. Тира была встревожена - никак не получалось собраться на делах, а под вечер она готова была бросить и коня, и ягоды, которые с таким трудом сыскала. В лесу, что знала вдоль и поперёк, Тира заплутала. Те тропы, по коим ходила из дня в день, уводили её то дальше в чащобу, то ближе к реке, а к дому не мог провести даже Буран — любимый жеребец, что всякий раз гулял с ней по этим местам. Но, что самое чудное, стоило ей наткнуться на раненого мальчишку — нужная дорога отыскалась сразу же. Сперва хотела оставить его. Жив — стало быть, и из леса выйдет. Да только жалко ей стало этого паренька. Он, словно мышонок перед котом, вчера следил за каждым её движением. Особенно пристально глядел, как она возилась с поломанной рукой. Энок оказался либо очень разумным, либо очень простодушным, когда решил назвать незнакомой девушке, да ещё ведьме, своё имя.

Тем не менее Тира улыбалась, когда рано утром увидела мальчишку возле лошадей. Он крутился у загона и расчёсывал пальцами гриву Бурана. Больная рука, видать, уже не так сильно тревожила, коли он тянулся и к более высокому Буяну, которому явно не по нраву пришелся чрезмерный интерес ребёнка.

— Энок! — окликнула его Тира, подойдя чуть ближе. Мальчишка, казалось, только продрал глаза: стоял босиком на сене, порты закатаны до колен, а длинная холщовая рубаха свисала почти до колен без пояса. Услышав голос девушки, он радостно подбежал к ней и затараторил — и про выздоровевшую руку, и про Буяна, которого вчера убоялся, чем сильно удивил Тиру.

— Погоди, погоди… Ты как давно проснулся? — она бережно провела ладонью по влажным от утреннего тумана светлым волосам и повела его обратно в дом.

— А я… Я и не спал толком, — стушевался Энок под пристальным взглядом. Сказать по правде, он сперва боялся уснуть. Тёмной ночью, посреди леса, лежал в дому у ведьмы, каких прежде почитал исчезнувшими, рассказами о коих детей пугали, чтобы не смели по лесам да болотам одним шастать, — Ну, я хотел заснуть, да не смог. Не ведаю, с чего так.

— Ничего, ночь нынешняя выдалась беспокойная, — Тира похлопала его по плечу и с силой толкнула тяжёлую дверь в избу, кивая в сторону скамьи да проходя и самой в тепло, что не выдохлось еще. — Я погляжу, с рукой у тебя всё добро, так?

— Ноет маленько, а боли нету. Чудо! — рассуждал Энок, разглядывая затвердевшую и потрескавшуюся глину на руке. Мальчика до сих пор пробирало до мурашек, как Тира вылечила его руку. Да ещё обычной глиной! — Тира, а меня ты, это... Обучишь?

— Ай, не выйдет! Такое умеют лишь те, кто от нашего роду.

— То есть, как бы я ни старался — всё одно не получится, как у тебя? — он, несомненно, опечалился. Если то, что слышал в сказках, правда хоть отчасти, Энок готов был и в огонь идти, лишь бы иметь малую толику такой силы.

— Ну… — чуть замялась девушка. Она потянула долгое молчание, обдумывая, что сказать. — Колдовать ты, вестимо, не обучишься, но я могу показать как надобно заговоры читать, - на детском лице проскользнуло замешательство, быстро сменившееся радостью. Глаза Энока расширились, а рот приоткрылся в немом восторге. Он уже рисовал в уме, как покажет брату свои умения и непременно докажет, что колдовство может быть не только злым, — Но не прежде Пустой луны. У меня нынче дел невпроворот, — Тира и сама не ведала, что подтолкнуло её к такому решению, но, глядя на этого беззаботного мальчишку, чудилось — не сможет ему отказать. Очень уж соскучилась по людскому общению. — Так! А ну протяни руку. Ты так прытко ею на дворе махал, что мне уж привиделось — не обозналась ли я часом.

Энок резво поднял руку с колена и положил на стол, чтобы девушка оглядела её. Толстое глиняное кольцо, что облегало локоть, пошло глубокими трещинами. Благодаря им он ещё с полуночи мог помалу сгибать руку, правда, не до конца понимал — добрый ли то знак. Тира осторожно провела пальцами по твёрдой глине и цокнула языком: "Ну и хорошо" — шепнула тихонько она, но Энок всё же услышал. Девушка придвинулась ближе к столу и с силой дунула на его руку. Паренек сперва не понял, к чему это, но глина с громким треском раскололась на крупные куски и упала со стола. По внутренней стороне, что плотно прилегала к коже, тянулись толстые чёрные прожилки. Они были и красивы, и пугающи одинаково.

— То твоя хворь вышла, — опередила вопросы Тира. — Вздумывала, ждать поболе придётся, да ты силён — управился быстрее, - она подняла тряпицу со скамьи и по одному сложила куски глины на неё, завязав всё в узел.

— И что станешь с этим делать?

— Сожгу вместе с хворью, — пожала плечами девушка. — Глину нельзя держать такой, иначе недуг перекинется на другого, да ещё пуще прежнего.

— А ты… Ты здесь совсем одна? — до мальчика только дошло, что в этом доме он видел лишь Тиру, и не было ни намёка на присутствие кого-то ещё.

— Одна-одинешенька, — кивнула она. Энок тотчас вспомнил про брата, которого искал, и про нянек, что, поди, с ума посходили, не найдя его в городе затемно. Как же он мог так позабыть о них? Он занервничал, поджал губы, уставившись в одну точку, но Тира поняла, о чём он думает, быстрее, чем он успел вымолвить и слово, — Тебя, поди, уж потеряли дома? Пойдём, я покажу, как добраться до дороги.

Девушка поднялась с места и потянулась к широкой полке над головой Энока, принялась хлопать ладонями по дереву с явным недовольством. Она шёпотом причитала, и мальчик не до конца расслышал, кого и в чём винит. Уловил только, когда она громче повторила: "А ну верни! А то, землёй клянусь — закопаю тебя за баней!" - и сразу после сказанного девушка достала небольшой мешочек и подкинула его Эноку.

— Коль на завтрак не останешься, так хоть ягод в прихвати, - и верно, развязав верёвочку, мальчик увидел в мешочке горсть крупных ягод малины. Аромат ударил в нос, и Энок достал одну — самую большую. На вкус она была и сладкой, и терпкой, а мелкие косточки захрустели на зубах, когда он принялся жевать.

Они вышли из дому, но не в ту сторону, откуда пришли вчера под вечер. Тира повела его за маленькую мыленку, где среди елок и низких кустов лежала примятая тропинка. Идти строго по ней, не сворачивая, а на втором перекрёстке уйти влево от моста — и через полдня пути можно дойти до городских ворот, наставничала мальчику Тира. Эноку казалось, что вчера он шёл не так долго, чтобы тратить столько времени на дорогу домой, но спорить не стал — Тира знала эти места вернее его.

— Выходит... До Пустой луны? — он мялся на месте перед лесом и с надеждой снова взглянул на девушку, стоящую рядом. Внутри грызли сомнения — сдержит ли Тира обещанное.

— До Пустой луны, Энок, — она бережно потрепала светлые волосы и махнула рукой, чтобы шёл уже домой. В любом случае, ей ещё лошадей кормить.

Мальчик крепко ухватился за дарёный мешочек с ягодами и пообещал себе, что непременно придёт сюда снова — вернёт его Тире и принесёт вдвое больше. Он приметил, что лес, который под вечер так сильно пугал его нынче, днём казался светлым и негустым. Зелёный мох словно раскрашивал и землю, и редкие пеньки, а ветви деревьев по-доброму шуршали, когда на них садились проснувшиеся птицы. Ему нравился лес днём — он был красивым, своим. Бран сказывал когда-то, что такой лес есть лишь у них и люб только им. Долийцы, например, лишь плюются, когда приезжают на Север с товарами — их телеги не совладают со здешними скалами и валунами, что могут лежать даже на дороге. А ещё они не жалуют здешнюю погоду. Бают, у них лето такое, что без рубахи ходить — всё одно жарко, а зимы и вовсе почти бесснежные. Бран говаривал всегда: из таких мужей не выйдет. Наш холод закаляет, а лес и должен быть таким, чтобы чужак не смог дойти никуда, окромя как в лапы Хранителю.

Так в своих думах Энок и не заметил, как солнце стало припекать макушку, а последний перекрёсток виднелся на яркой опушке перед высоким валуном. Ягоды он всё изжевал, а мешочек упрятал за пояс — надёжно, чтобы не выпал ненароком. На песчаную дорогу ступать было в радость: мальчику хоть и нравилось гулять по лесу, да только вчера он думал, что всё же сыщет брата, а тот дозволит ему идти с собой — и не пришлось бы Эноку стирать пятки в тяжёлых сапогах. Единое, что сейчас его тревожило — баба Нита, которая искала его всё это время. Он так и шёл, пинал мелкие камушки под ногами, а голову опустил — застыдился, что заставил дома волноваться. Нянек своих он знал хорошо: извелися, поди, все. Но Брану, чай, не донесли, что его брат весь дом на уши поставил.

В ушах всё ещё слышалось обещание. После Пустой луны... Не хотелось понапрасну верить, что Тира сдержит слово, но надежда согревала душу. Эноку хотелось уметь хоть что-то, в чём он будет лучше брата. Бран всегда был сильнее, сдержаннее его, из лука умел стрелять, на мечах биться, в то время как Энок этим оружием лишь размахивать мог. А вот брат воротится домой — и Энок ему покажет всё, чему выучится у Тиры! Вот тогда брат точно не станет считать его несмышлёным дитём.

Выходя на распутье, мальчик сбавил шаг. Крутая скала привлекла его внимание, и Энок решил запомнить её вид, чтобы поздней найти путь обратно. За спиной послышался частый топот копыт — ровно с той стороны, куда ему и надобно идти. Мальчик обернулся и замер в неверии и тревоге, когда углядел вдалеке силуэты знакомых жеребцов. Неужели Бран возвращался домой? Тогда он в курсе о его пропаже... Или же он сам так далеко ушёл? Энок не знал, что делать — остаться на дороге иль схорониться и не пытать судьбу? Хотелось убежать обратно в кусты, но чёрная тень приближалась быстрее, чем он мог вообразить — так он и остался на месте, крепко зажмурившись. Бледные губы задрожали перед встречей. Чего он страшился? Энок же так хотел сыскать Брана, и вот он — скачет прямо к нему! Но мальчик всё равно опасался, что брат на него разгневается, увидев столь далеко от дома.

Стук копыт о землю бил в уши всё громче, и Энок сильнее вжал голову в плечи, надеясь остаться непримеченным, но громкий и чуть хрипловатый голос брата заставил его всё же распахнуть глаза:

— Энок?! — высокий молодой парень дёрнул своего пегого коня за поводья, и тот взвился, вставая на дыбы, — Ты как здесь оказался? — он перекинул ногу через седло и спешился. Брат был много выше его и, казалось, постоянно недоволен всем, что видел, — Чего не дома? И что с тобой приключилось? — Бран оглядел Энока с ног до головы, и взгляд его упал на грязный и рваный рукав брата.

— Я… — мальчишка сглотнул и опустил взгляд к своим сапогам. — Это... Я хотел тебя сыскать, ну, чтобы ты взял меня с собой, - он уже давно смекнул: можно обмануть кого угодно, но только не Брана. Энок не ведал как, но брат всегда чуял, когда младший ему лжёт, поэтому мальчику не оставалось ничего иного, как выложить правду, — Но это было вчера под вечер: я забрёл в лес и заплутал, а потом угодил в овраг, - парень перед ним не кричал. Он лишь глядел на опущенную макушку брата и всё сильнее сжимал челюсть. Хотелось сорваться, накричать на этого малого неслуха, надрать уши, чтобы и в мыслях не было своевольничать, но люди, что поспевали за ним, уже подходили — и им незачем слушать семейные перепалки.

— Упал, говоришь? — правый рукав светлой рубахи был разодран и измазан засохшей землёй, как и сам мальчишка перед ним, — А рука-то целехонька. Даже царапин нет, Энок, - Бран протянул грубую ладонь к локтю брата и с силой ощупал его: ни ссадин не нашёл, ни припухлости. Ребенок пред ним даже не поморщился.

Оставив Энока стоять, он обернулся к своим людям и отыскал взглядом Рагнара — крупного мужа с сединой в бороде, хоть тот был немногим старше. Бран всегда прислушивался к его советам с той поры, как сам стал вождём ещё в ранние лета. Теперь же Рагнар для него не столь советник, сколь добрый друг и побратим. Уловив кивок Брана, Рагнар спрыгнул с коня и подошёл ближе, пока остальные спутники держались поодаль. Увидеть поникшего Энока он не чаял, но не слишком подивился этакому поведению мальчишки.

— Как мыслишь, воевода? — обратился Бран к другу, но глядел всё же на младшего брата, и Рагнар приметил его хмурый взгляд. — Вьючная лошадь выдюжит ещё и седока?

— Выдюжит, — задумчиво тянул Рагнар, почесывая короткую бороду, и всё же высказал опасение: — Вождь, ты верно ли мыслишь, что дите-то брать уместно? - уши и щёки Энока запылали. Он терпеть не мог, когда его называют ребенком, особенно перед другими воинами, что точно всё слышали.

— Верно, Рагнар, — Бран склонился к мальчишке, чтобы видеть его лицо, и чуть спокойнее продолжил: — Коли Энок приведёт нас к той, кто вылечил его руку.

Голос вождя был тихим, чтобы сказанное не достигло чужих ушей, но Энок и Рагнар услышали. Мужчина выпрямился и взглянул на воеводу — тот ждал объяснений, а мальчик лишь сильнее вжал голову в плечи. Энок не знал, куда деться. Сказать, что никого нет? Бран ему точно не поверит. Отказаться? Всё одно найдут в лесу и домик, и Тиру. Провести к ней брата? Нет, Энок так не мог поступить с той, кто вылечила его и впустила в дом, да и обучать согласилась.

— Я… — запнулся мальчик и поднял голову. — Я не поведу. Не ведаю, куда идти, брат.

— Врёшь! — Бран уже не сдержался, ухватил Энока за плечо и крепко сжал. — Ты укажешь дорогу. А иначе самое малое, что тебя ждёт — сидеть в пустом погребе до моего ворота.

— Брат… — мальчишка сморщился от боли, но снова отказать не посмел. — Я покажу.

Голос его был тихим, и если бы Бран тут же не обратился к Рагнару с повелением взять с собой ещё одного воина, то непременно услышал бы короткий всхлип. Энок не вслушивался, о чём они толковали, и, сказать по правде, он и не хотел слышать. Его мысли заполняла лишь Тира, которая не догадывалась, что к ней придут те, кого ей видеть точно не захочется.

К нему приближался один из сопровождающих Брана — долговязый муж, без меча, но с двумя кинжалами за поясом. Энок его не знал, но этот человек показался ему весьма неприятным с виду. Рыжие длинные волосы, заплетённые спереди в две мелкие косы, и хмурое лицо — чуть прищуренные глаза и плотно сжатые бледные губы. Кожаный жилет на нём выглядел несуразно, будто тот сшили на человека в разы больше него. Подойдя к мальчику, этот незнакомец лишь окинул его надменным взглядом и что-то хмыкнул себе под нос, пройдя далее к Брану с Рагнаром.

— Энок! — Бран стоял у тропы в лес, с какой недавно сошёл мальчишка, вместе с Рагнаром и тем мужчиной. — Веди!

Не просьба — приказ. Хотелось бы Эноку сорваться с места и побежать домой, покуда не нагнали, забыть и о Горных людях, и о Тире. Сидеть дома в надежде, что брат просто позабудет про их разговор и не станет наказывать его по своём возвращении. Да только некуда податься - лес кругом, а ноги и вовсе, словно мягкая глина, отказывались идти куда-либо. Однако под тяжким взглядом Брана он не смел боле медлить и двинулся обратно. Впереди. Почему-то мох уже не казался таким зелёным, как впервой, а солнце не просто грело — жгло глаза своим светом. Ему хотелось затеряться среди этих сосен, или же брести столь долго, чтобы Бран сам отказался идти. Но дорога тянулась дальше, а трое воинов продолжали ступать за ним, словно три тени. Бран же точно знал, к кому их ведёт Энок, и хотел любой ценой добраться до той женщины. Всем ведомо: способностью к ворожбе обладают лишь девицы, а мужчины не могут обучиться столь сложному умению, оттого и сомнений не было — в лесу его брата нашла именно девушка.

Бран изредка поглядывал то на Энока, что шёл поперёд и то и дело оборачивался к нему, то на Рагнара. Сзади, почти беззвучно, за ними ступал Ждан — один из лучших воинов в свите вождя. Именно Рагнар настоял, чтобы он шёл с ними в лес: ибо если мысли Брана окажутся верными и Энок наткнулся в лесу именно на ведьму, то умения Ждана смогут им пригодиться.

Энок остановился и не смел даже рукой пошевелить. Вдалеке за кустами — мальчик быстро то приметил — рядом с двумя конями стояла Тира в своём тёмно-зелёном сарафане. Её длинные волосы, чёрным пятном укрывали девичий силуэт от чужих взглядов, но Энок точно знал, кого ищет. Покуда его брат не предпринял никаких действий, мальчишка сломя голову бросился в сторону девушки и закричал во всю глотку:

— Тира!

Своим криком он напугал неспокойного Буяна, а девушка, обернувшись на шум, пыталась отыскать крикуна взглядом. Завидев Энока, она приметила и трёх воинов, что выбежали из-за деревьев за мальчишкой, а после двинулись и к ней. Почувствовав, как страх по спине ледяными лапками побежал, Тира понеслась к дому, спотыкаясь о собственные ноги и поскальзываясь на ещё влажной траве. Девушка ворвалась в избу, сходу толкнула тяжёлую скамью и плашмя рухнула на пол. Дверь была открыта настежь, и ей пришлось с силой толкнуть её, трясущимися руками запирая засов и захлопывая ставни на окнах. Она отшвырнула таз от печи, и вода лужицей разлилась по полу, намочив подол платья. Царапая пальцы об иссохшую половицу, девушка дёрнула её и вытащила из-под пола тяжёлую книгу, замотанную в грязную тряпицу.

До ушей долетел тяжкий, глухой звук, и дверь затряслась и застонала под сильными ударами мужчин снаружи. Рвано выдохнув, Тира с облегчением обнаружила, что угли в печи ещё тлели, она принялась быстро раздувать их, да посильнее, а затем положила свёрток внутрь, укрыв его под головешкой. Жаркий уголь не обжигал рук, а лишь прятал под своей толщей то, что было необходимо. Девушка закрыла глаза, нашептывая тихие слова. В голове билась лишь единая мысль — только бы успеть... Дверь же не выдержала и с грохотом рухнула на пол, напугав спавшего кота, который тотчас выбежал вон из дому.

Трое мужчин стояли на пороге. Тот, что был выше всех — с рыжими волосами, принялся осматривать горницу. Он перевернул всё, до чего дотягивался: горшки, миски, вытряхнул сухие травы из свёртков, а после приметил отогнутую половицу у печи и кинулся к разгорающемуся огню. Ждан понимал: ведьма может упрятать в углях что захочет, и надеялся лишь успеть вытащить то, что девка так старательно прятала в лапах огня. Бран кивнул Рагнару в сторону улицы и отошёл, дабы не мешать.

— Подымайся, — грозно приказал полуседой вояка, нетерпеливо ожидая, что Тира послушно встанет, но девушка не торопилась подчиняться. По ругани за спиной она поняла — ничего не сыщут.

Тира дёрнулась к разлитой по полу воде. Всё так же глядя на крупного мужа перед собой, она пустила руку в воду — там оказалось глубже, чем казалось: при желании можно и по локоть окунуться. Она судорожно нащупывала в толще холодной воды своё спасение, но постепенно переставала чуять ту пропасть, что была изначально, и пальцы лишь упёрлись в мокрые доски. Тире чудилось: вот-вот и она сыщет давно упрятанный кинжал...

И вдруг — ничего.

Вода не исчезла, она осталась там же, но лишь той лужицей, что видели все. Тира отдёрнула руку, но было поздно. Внутри что-то оборвалось. Та самая жила, которой она ведала глину, травы, сам воздух вокруг — схлопнулась в точку, оставив после себя лишь холод да звон в ушах. Она уставилась на собственные руки, не веря, что ничего не удалось. А когда подняла голову, увидела его — рыжего, длинноволосого, с двумя кинжалами за поясом. Он стоял всего в двух шагах и глядел на неё. Девушка побоялась помыслить кто именно пред ней стоял, но сказанное мужчиной словно выбило из нее воздух:

— Не колдуется? — тихо спросил Ждан. Не дожидаясь ответа, он одной рукой ухватил девушку за волосы и выволок из дому на улицу, где стояли суровый Бран и едва не рыдающий Энок. Тира не поспевала перебирать ноги за волочащем ее мужчиной, да то и дело пыталась разжать сильную ладонь на волосах. И когда хватка все же ослабла, ее с силой толкнули прямо наземь точно в ноги к темноволосому воину, что держал поникшего мальчика за ворот.

Эноку было совестно глядеть на девушку пред ним. Его терзало чувство предательства, которое он совершил под давлением брата. Мальчик хотел бы крикнуть ей, что не было у него выбора, да только он и не попытался как-то помешать им сыскать её. А теперь его спасительницу убьют. И то целиком его вина... Он с надеждой уставился на брата. А вдруг они ничего не нашли? Бран сперва долго глядел на девку перед собой. Взгляд у неё был тяжёлым — она страшилась, но не желала того показывать. Ждан за её спиной прокашлялся и обернулся к избе неподалёку.

— Она что-то упрятала внутри, — ещё более неприятным, чем сам мужчина, показался Эноку его сиплый голос — от того хотелось зажать уши. — Мы не смогли сыскать, вождь, - мальчик собрался с духом и всё же решился поглядеть на девушку. Тира смотрела уже точно на него, и в том взгляде он не видывал той нежности и доброты, что были утром. Сейчас её взгляд отражал лишь лютую злобу, что пробирала до самых косточек, - Что станем с ней делать? — Ждан медленно обнажил клинок, будто вопрошая, не лучший ли то исход.

— Не надо! — Энок вскричал что было мочи и обернулся к брату, жалобно глядя на него. Он и не надеялся, что сможет убедить их передумать, но хотел хотя бы попытаться. — Брат, она спасла меня! Она не злая! —взмолился мальчик, хватаясь за край кожаного жилета. Бран даже не смотрел на него, но и не отдёрнул. Вождь же и не думал слушать несмышлёное дитя, однако, прикрыв глаза и вглядываясь в темень пред ним, посчитал разумным отложить казнь до поры до времени.

— Берём её с собой, — голос его был твёрдым и не терпел возражений. И повлёк за собой две разные реакции: Энок замер и облегчённо выдохнул, надеясь, что брат смилуется над девушкой, Ждан лишь нахмурился, но всё же упрятал кинжал обратно за пояс, а Рагнар подошёл ближе к вождю и просил объяснений, для чего им нужна ещё и девка, когда им не хватает даже лошадей, — Горцы всегда бахвалятся, когда речь заходит о земских законах. Ведьму представим даром — пусть покажут нам, как работает их гордость, - пусть, Бран и не подумал миловать Тиру, но Энок все равно теплил надежду хоть попытаться помочь девушке сбежать. Обрадовавшись такому исходу, мальчик и не заметил как Рагнар коротко кивнул Ждану и тот вместе с Браном подошел ближе к тихо сидящей девушке.

Тира хотела бы противиться, попытаться сделать хоть что-то, да не смогла даже рук поднять. Вокруг неё стояло трое вооружённых мужчин — сильнее, выше и опытнее её, а единая возможность спасти себя пропала, будто и не было её никогда. Девушка ведала: тот рыжий душегуб за её спиной — вина её состояния, но даже убежать так далеко от него она не поспеет. Когда Тира столкнулась взглядом с мальчишкой — не сдержала гнева. Она винила Энока, но не пуще, чем себя. Даже если бы он рассказал кому дома о ней, эту поляну никто бы не смог сыскать, ибо Тира столько времени убила на то, чтобы укрыть свой дом. Без проводника, кто уже там бывал, у людей — будь то воины, лесники али простые путники — виляли тропы под ногами, путались мысли, точно не нашёл бы никто. А Энок привёл. И сама она виновата: привела мальчишку сюда.

Когда к ней подошёл парень, что дотоле стоял с ребенком, Тира всё же подняла на него голову. Казалось, они были ровесниками. И то било ещё больней. Он достал из-за пояса толстый кинжал и пальцами коснулся её лба, выбивая одну толстую прядь. Девушка сглотнула колтун в пересохшем горле, когда парень натянул её волосы и полоснул по ним острым лезвием. Хотелось сдержать слёзы от бессилия, но под ресницами всё равно скапливалась влага и обрывистой дорожкой покатилась по холодной щеке. Тира догадывалась, что с ней собираются сделать, а когда на её шею накинули холодный шнурок, а тихий шёпот над ухом заставил вздрогнуть — уверилась вовсе.

"Ты ступала по сырой земле. Кровь твоя точилась на ней. Прядь твоя — в его горсти. Отныне — ты тень его. Не отступишь, не перечишь, в Навь не канешь"

Бран втоптал прядь в землю и стянул шнурок с её шеи, но Тира почуяла, как что-то сильнее сдавило ей горло.