Последний из Волковых

Глава 1

Глава 1. Последний из Волковых

В старом поместье Волковых даже тишина звучала как упрёк. Она лежала на пустых коридорах, цеплялась за облупившуюся лепнину, пряталась в тяжёлых бархатных шторах, которые уже не могли скрыть прорехи на стенах. Семнадцать лет Роману Александровичу Волкову, а он уже чувствовал себя старше всех стариков в губернии,потому что на нём теперь держался род.

Отец готовил его к этому с пяти лет. Не сказками у камина, а делом. Уроки фехтования до дрожи в пальцах, разборы родовых грамот при свете одной свечи, когда остальные дети уже спали, и главное умение держать лицо, когда всё рушится. Отец часто повторял «Честь рода не в золоте, Роман. Она в том, чтобы не опустить глаза, когда у тебя ничего нет».

И вот теперь у них действительно ничего не было. Долги, как паутина, оплели родовое гнездо. Земли частично заложены, частично под опекой казны. Слуг осталось трое,старый дворецкий, кухарка и конюх, который всё ещё каждый день чистил пустое стойло, будто ждал, что завтра появится лошадь. А родители… их забрала та самая зима, что пришла раньше срока и ударила морозом по всему уезду.

Роман стоял у окна в кабинете отца и смотрел на замёрзший пруд. На льду чернели трещины, похожие на разломы судьбы. В руках он держал потрёпанный кожаный блокнот отец записывал туда всё: долги, обязательства, имена тех, кто когда‑то был союзником, и тех, кто стал врагом. На последней странице была короткая фраза, выведенная дрожащей рукой за день до смерти: «Держи щит перед родом. Даже если щит уже не целый».

Стук в дверь прозвучал неожиданно громко, будто кто‑то нарочно хотел нарушить эту гнетущую тишину.

- Войдите, голос Романа прозвучал ровно, хотя внутри всё сжалось.

Вошёл дворецкий Пётр Ильич сутулый, с седыми висками и взглядом, в котором читалась усталость, смешанная с преданностью.

- Барин… он запнулся на этом слове, будто оно стало чужим. Прибыл гонец из столицы. От канцелярии по делам дворянства.

Роман не шевельнулся. Он уже знал, что хороших вестей не бывает, когда твой род на краю угасания.

-Пусть подождёт в гостиной . Я спущусь через десять минут.

Пётр Ильич кивнул, но не ушёл сразу.

-Может, не стоит… одному? Я могу пойти с вами. Или хотя бы…

- Спасибо, Пётр Ильич, — Роман оборвал его на пол слове и наконец повернулся, и в его взгляде не было ни паники, ни слёз только холодная собранность, которую отец вбивал в него годами. - Но это моё дело. И мой долг.

Когда дворецкий вышел, Роман положил блокнот на стол и провёл пальцами по тиснёному гербу на обложке воющий волк на фоне серебряной луны. Символ их рода. Когда‑то грозный. Теперь — просто рисунок на старой коже.

Он спустился в прихожую, где у порога стоял молодой гонец в форменном мундире, стряхивая снег с плеч. Рядом на полу лежал запечатанный пакет с сургучной печатью на ней был двуглавый орёл и тонкий узор, который означал, что дело касается не просто бумаг, а статуса рода.

- Роман Александрович Волков? спросил гонец, чуть склонив голову.

-Да.

-Вам надлежит явиться в столицу для разбирательства по делу о подтверждении дворянского достоинства и сохранении родовых прав. Срок две недели. В случае неявки… он на секунду запнулся, будто ему было неловко произносить это вслух, — …род Волковых будет признан угасшим, а имущество передано в казну.

В прихожей повисла тишина. Даже старый дом, казалось, затаил дыхание.

Роман взял пакет, сломал печать и быстро пробежал глазами строки. Всё было именно так, как он и ожидал. Но в самом низу страницы стояла приписка, от которой кровь будто стала холоднее: «Явка обязательна. При себе иметь доказательства дееспособности рода и способности к службе Империи».

Дееспособность рода… А у них даже конюшня пустая.

Но Роман не опустил глаз.

-Благодарю за доставку, сказал он спокойно. Я буду в столице.

Гонец кивнул, снова поклонился и вышел, оставив после себя запах мороза и ощущение надвигающейся бури.

Когда дверь за ним закрылась, Пётр Ильич тихо произнёс

- Барин, простите, что говорю, но… как же вы поедете? У нас нет денег даже на нормальный экипаж.

Роман посмотрел на него и впервые за долгое время позволил себе чуть‑чуть улыбнуться не радостно, а так, как улыбаются перед трудным боем.

- Найдём способ, Пётр Ильич. Отец учил: если нет золота — бери умом. Если нет силы — бери волей. А у Волковых воля ещё есть.

Глава 2

Глава 2. Старые счета

Роман вернулся в кабинет, но не сел за стол. Он подошёл к тяжёлому дубовому шкафу, в котором хранилась родовая казна — не золото, а память. На самой нижней полке, за пыльными папками с гербовыми бумагами, стояла толстая книга в телячьей коже. Бухгалтерский реестр деда.

Он сдул пыль, от переплёта посыпалась мелкая крошка, и раскрыл наугад. Страницы шелестели, пахло старой бумагой и сухим табаком. Роман листал быстро, пока его взгляд не зацепился за запись, сделанную крупным, размашистым почерком отца.

«Николаю Павловичу Воскресенскому. Зима 18— года. За спасение его имения от казённого молотка и выкуп заложенных лугов. Долг чести. Сумма — три тысячи серебром, либо равная услуга по первому требованию».

Роман медленно провёл пальцем по строке. Воскресенские. Они жили всего в пятнадцати верстах отсюда, по ту сторону реки. Пока Волковы тонули в долгах, Воскресенские богатели, женясь на купеческих дочерях и скупая соседние пустоши. И все эти годы они молчали о своём спасении, пока Волковы не оказались на грани пропасти.

— Пётр Ильич, — позвал Роман, не оборачиваясь.

Дворецкий, который тихо вошёл, чтобы добавить дров в камин, замер.

— Седлайте рыжака. И запрягайте сани. Мы едем к Воскресенским.

Усадьба Воскресенских разительно отличалась от волчьего гнезда. Белёные колонны главного дома сияли на фоне чистого снега, из труб валил густой, ароматный дым, а на конюшне ржали сытые, ухоженные лошади.

Николай Павлович Воскресенский, тучный мужчина с красноватым лицом и золотой цепю на жилете, принял их в гостиной, где пахло жарким и дорогими духами. Увидев Романа, он сначала растерялся, а потом на его лице появилась та самая жалкая улыбка, которую Роман так ненавидел в светских гостях.

— Роман! Батюшки, какой ветер… Проходи, садись, сейчас самовар поставят…

— Я не надолго, Николай Павлович, — голос Романа был тихим, но от него у хозяина невольно дёрнулся глаз. — Я приехал за долгом.

Воскресенский побледнел. Он сглотнул, нервно поправляя цепь.

— Роман, друг мой, какие долги… У нас сейчас сами знаешь, времена… Оборотные средства в товаре, земля под паром…

— Запись в реестре отца, — перебил его Роман, доставая из кармана потрёпанный блокнот. — Три тысячи серебром. Либо равная услуга.

Николай Павлович тяжело выдохнул, глядя на холодные, серые глаза молодого Волкова. Он понял: торговаться не выйдет. Перед ним был не мальчик, а глава рода, пришедший собирать камни.

— Трёх тысяч у меня сейчас нет, Роман. Клянусь…

— Мне не нужны ваши клятвы, -Роман убрал блокнот. — Мне нужна дорога в столицу. Вы отдадите мне вашу дорожную карету и пару лучших лошадей, каких я выберу на конюшне. С упряжью и кормом на первую неделю.

Воскресенский вытаращил глаза, но тут же облегчённо кивнул, словно с его плеч свалили гору.

— Карету? Да ради бога! Бери «Берлина», она на рессорах, крепкая. И коней… Бери «Ветра» и «Бурана», они молодые, выносливые. Только… отпустишь ли ты мне этот долг полностью?

— Если карета доедет до столицы, а лошади не падут в дороге — долг Воскресенских перед Волковыми закрыт, — отрезал Роман.

Через час они уже нагружали вещи. Карета оказалась добротной, с кожаным верхом и тёплой медвежьей полостью внутри — видимо, Николай Павлович сам любил комфортные поездки. «Ветер» и «Буран», вороные, лоснящиеся жеребцы, нетерпеливо били копытами, чувствуя непривычную для себя лёгкую упряжь.

Пётр Ильич, укладывая последний сундучок, не мог скрыть восхищения.

— Барин… Вы это… Вы это просто гениально. Одной записью — и мы едем в столицу как настоящие дворяне, а не как бродяги.

Роман сидел на облучке, держа вожжи. Он посмотрел на старые, потемневшие от ветра липы, окружавшие усадьбу Воскресенских, а затем перевёл взгляд на запад, туда, где за горизонтом, в снежной мгле, лежала столица.

— Это не гениальность, Пётр Ильич, — тихо сказал он, щёлкнув вожжами. — Это просто бухгалтерия. Отец учил меня считать не только деньги, но и людей.

Карета плавно тронулась, скрипнув рессорами. Вороные лошади уверенно взяли с места, и усадьба Воскресенских быстро осталась позади. Впереди лежала большая дорога, и Роман Волков впервые за многие месяцы почувствовал, что щит его рода — пусть пока и бумажный — снова обретает вес.

Глава 3

Глава 3. Тайник Воскресенского

К вечеру небо затянуло свинцовыми тучами, а с поля ударил настоящий буран. Ветер выл в голых ветвях придорожных ив, а снег бил в стёкла кареты так густо, что кучерское сиденье и спины лошадей скрылись в белой мгле. Карета кренилась на ухабах, и холод начал пробираться сквозь толстые стены.

Роман остановил «Ветра» и «Бурана» у кромки берёзовой рощи, чтобы переждать самую злую фазу метели. Он спустился с облучка, отряхнул снег с шинели и забрался в салон, где Пётр Ильич уже кутался в медвежью полость, стуча зубами.

— Переждём, Пётр Ильич. В такую пургу и до оврага недалеко, — сказал Роман, откидывая тяжёлую дверцу.

В салоне было промозгло. Роман решил растопить маленькую чугунную буржуйку, которую Воскресенские, видимо, использовали для долгих зимних поездок. Печурка была встроена в передней части салона, и Роман открыл её дверцу, чтобы подбросить топлива.

Он нагнулся к ящику под сиденьем, где хранились берёзовые чурбаки, и вдруг остановился.

Дрова лежали криво. Чурбаки были сложены неправильно, небрежно, словно кто-то в спешке запихивал их туда, стараясь скрыть что-то другое. Роман нахмурился. Он протянул руку и отодвинул верхние поленья.

Под ними не было дна ящика. Вернее, дно было, но одна из досок пола лежала неплотно, чуть сдвинутая вбок.

Роман поддел край доски пальцем. Она поддалась с тихим скрипом. Под ней оказалось небольшое углубление, выстланное изнутри куском старого бархата, а на нём лежал тяжёлый, потёртый кожаный кошелёк.

Пётр Ильич, заметив его движение, тревожно подался вперёд:

— Барин? Что там?

— Дрова сырые, — ровным голосом ответил Роман, прикрывая нишу собой. — Сейчас разгорится.

Он незаметно сунул кошелёк в глубокий карман шинели и закрыл дверцу буржуйки. Огонёк начал разгораться, наполняя салон тёплым, живым треском и запахом дыма.

Только когда карета снова прогрелась, а Пётр Ильич, согретый, задремал в углу, Роман тихо вытащил кошелёк. Развязал тугие шнурки.

Внутри звякнули монеты. При свете колеблющегося огонька из печки Роман высыпал содержимое на ладонь.

Два золотых. Тяжёлые, холодные, с чётким профилем императора. Они тускло блеснули в полумраке. А под ними — россыпь серебра. Роман быстро, привычным движением перебрал монеты пальцами, оценивая вес и звон. Полтинники, рубли... Девяносто серебряников. Не больше, не меньше.

Роман медленно сжал кулак, чувствуя, как холодные монеты впиваются в кожу.

«Оборотные средства в товаре, земля под паром… Трёх тысяч нет, клянусь…» — эхом отдавались в голове слова Николая Павловича.

Воскресенский врал. Он не был беден, он просто жадничал и прятал наличные, пока Волковы задыхались в долгах. Этот тайник в карете, которую он с такой «щедростью» отдал в счёт долга, был его страховкой. Или просто забытой заначкой, о которой он решил не вспоминать, избавляясь от назойливого кредитора.

Роман усмехнулся. Впервые за весь день его лицо озарилось не холодной собранностью, а настоящей, хищной улыбкой.

Он аккуратно пересыпал золото и серебро обратно в кошелёк и спрятал его во внутренний карман, ближе к сердцу. Девяносто серебряников и два золотых. Это не спасёт имение, но это даст им в столице самое главное — возможность не умереть с голоду в первую же неделю и купить то, что нельзя купить на честное слово: время и информацию.

— Отец был прав, — прошептал Роман, глядя, как пляшут языки пламени в маленькой печке. — Люди лгут. А золото — нет.

Метель за окном продолла выть, но внутри кареты Волкова теперь горел не только огонь. Горел огонь надежды.

Интерлюдия: Усадьба Воскресенских Николай Павлович Воскресенский сидел в своём тёплом, натопленном кабинете, потягивая горячий чай с вишнёвым вареньем и изредка закусывая его ломтиком лимона. В камине весело трещали берёзовые поленья, а на столе, рядом с графином с домашней настойкой, лежала пачка свежих, хрустящих ассигнаций. Он вдруг фыркнул. Потом хмыкнул. А следом разразился жирным, утробным хохотом, от которого задрожали стёкла в окне и проснулся толстый кот, дремавший на диване. — Ну и щенок! Ну и волчок паршивый! — проговорил он вслух, вытирая выступившие от смеха слёзы рукавом бархатного халата. Воскресенский откинулся на спинку скрипучего кожаного кресла и снова захохотал, довольно поглаживая себя по круглому животу. — «Держи щит перед родом», — передразнил он тонким, надменным голоском, стараясь скопировать интонации Романа. — Щит он нашёл! Три тысячи серебром! Да я ему за эту карету и коней и трёх сотен не дал бы! Дело было сделано. Гениально, надо признать. Пришёл этот выскочка, глаза серые, холодные, думает, напугал. А Николай Павлович не лыком шит. Он в тридцать лет понял то, что Волковы не поняли за двести лет: честь — это, конечно, хорошо, для балов сгодится, но на неё шубу не купишь и в карты не поиграешь. — «Оборотные средства в товаре», — хихикнул Воскресенский, отпивая настойки. — Сказал тоже! У меня товар в амбарах гниёт, а серебро в сундуках лежит. Но зачем мне его Волкову отдавать? Он представил, как этот гордый мальчишка теперь трясётся в старой «Берлине». Карета-то крепкая, спору нет, но рессоры в ней уже поустали, а кожа на крыше местами протёрлась. На морозе она дубеет, как старая подошва. Пусть теперь греется в ней, если не замёрзнет. А «Ветер» с «Бураном»? Кони хорошие, да только овса жрут столько, что Волкову, поди, придётся самому голодать, чтобы их прокормить. — Поезжай, любезный, в свою столицу, — довольно промурлыкал Николай Павлович, глядя в огонь. — Поезжай, доказывай свою дееспособность. Только вот доедешь ли? Он даже не подумал о том, что в тайнике под полом «Берлина» он забыл девяносто серебряников и два золотых, которые припрятал туда ещё осенью, когда ездил на ярмарку в уездный город. Воскресенский был уверен, что карета пустая, а его собственные сундуки полны. Для него эта поездка была просто избавлением от назойливой мухи. — Карета старая, в сарае три года пылилась, — рассуждал вслух Воскресенский, отрезая себе кусок сыра. — Коней жалко, конечно, но они у меня в табуне не последние. Зато три тысячи долга — как рукой сняло! Чистая прибыль! Он встал из-за стола, подошёл к окну и посмотрел на метущую метель. Ветер гнул верхушки елей, и снег стеной стоял над дорогой, полностью скрывая следы уехавшего экипажа. — Счастливой дорожки, Роман Александрович, — прошептал он с ехидной ухмылкой. — Глядишь, к столице-то и кони дохнут, и ты сам с простудой свалишься. А там и род твой угаснет, без моего участия. Землицу твою по кусочкам скуплю, пруд спущу, лес вырублю. Воскресенский вернулся к столу, налил себе ещё рюмку настойки и поднял её в пустоту комнаты, обращаясь к невидимому собеседнику. — За деловую хватку! — торжественно произнёс он, залпом выпивая обжигающую жидкость. — Волки вывелись, батенька. Остались одни лисы. И мы, лисы, всегда своё возьмём.

Глава 4

Глава 4. Цена тепла и слова

Метель не просто шла — она бешенола. Снег бил в стёкла кареты с таким остервенением, словно пытался разбить их вдребезги. «Берлин» раскачивался на невидимых в белой мгле ухабах, и Роман, правивший лошадьми, чувствовал, как «Ветер» и «Буран» начинают сбивать шаг. Кони фыркали, раздувая ноздри, их лоснящиеся бока покрылись белой коркой инея.

— Барин! — крикнул Пётр Ильич, высунув голову из окошка салона. — Кони на пределе! Если не остановимся, загоним!

Роман и так это видел. Он натянул вожжи, направляя экипаж к тусклому, еле видимому свету, который мерцал впереди сквозь пелену снега.

Это был постоялый двор «Три сосны» — приземистое, почерневшее от времени здание с покосившейся вывеской и широким двором, заваленным сугробами.

Когда они въехали под навес, Роман спрыгнул с облучка. Ноги по колено ушли в снег. Он передал вожжи конюху, который уже бежал к ним, и помог выйти Пётру Ильичу. Старый дворецкий был бледен и кочанел, несмотря на медвежью полость.

Внутри трактира было душно, шумно и пахло кислыми щами, пролитым пивом и мокрым овечьим тулупом. В общем зале теснились извозчики, купцы с красными лицами и какие-то оборванные бродяги. Хозяин трактира, тучный мужик с засаленной бородой, даже не поднял глаз от счётов, когда они вошли.

— Угол у печи для лакеев, комната для проезжающих — рубль серебром, но мест нет, — бросил он, продолжая стучать костяшками. — А для господ с кучерами — сени. Солома есть.

Пётр Ильич тревожно посмотрел на Романа. Рубль за комнату, которую, скорее всего, придётся делить с кем-то ещё, да и та ледяная — это грабёж. А спать в сенях в их положении...

Роман не стал торговаться. Он подошёл к стойке, бесшумно достал из кармана один из найденных серебряных полтинников и положил его на липкое дерево рядом со счётами. Звон монеты был тихим, но хозяин трактира мгновенно замолчал. Его маленькие глазки метнулись на серебро, затем на лицо Романа, оценивая дорогую, хоть и запылённую шинель и холодную, не по годам тяжёлую стати.

— Полтинник за комнату, — ровным, не терпящим возражений тоном произнёс Роман. — Топленую. Чистую. И чтобы самовар. Плюс пять пудов овса для моих коней, не сена, а именно овса, и горячая вода, чтобы их обтереть.

Хозяин трактира мгновенно сгрёб монету. — Сию минуту, ваше благородие! Аннушка! — заорал он, хлопнув в ладоши. — Приготовь господскую горницу!

Пока трактирша суетливо собирала ключи, Роман, seemingly невзначай, облокотился о стойку.

— Тяжёлая нынче дорога до столицы, — сказал он, глядя, как хозяин прячет серебро. — Говорят, в самой столице ещё тяжелее. Слышал, в Дворянской канцелярии сейчас не протолкаться. Много желающих дворянство подтвердить?

Хозяин, уже настроенный благодушно благодаря серебру, охотно раскрыл рот. — Да какие там подтверждающие, батюшка! Там сейчас мясорубка. Директор Герольдии, тайный советник Кречетов, как цепной пёс спущен с цепи. Говорят, ему приказано вычистить списки, чтобы земли освободить под продажу купцам.

Роман чуть сузил глаза. — И что, всех под гребёнку?

— Всех, у кого нет «крыши», — трактирщик понизил голос, хотя в шуме зала его и так никто не слышал. — Кречетов бумаги теряет, а потом находит. То гербовая печать не та, то предки не той веры были, то в ревизских сказках ошибка. А за «исправление ошибки» он такую мзду берёт, что иные сами от имений отказываются. А те, что не отказываются... земли их тут же, за бесценок, через подставных лиц, его же родственники и скупают.

Роман кивнул, усваивая каждое слово. Картина вырисовывалась предельно ясная. Его вызов в столицу — это не просто бюрократическая формальность. Это охота. Кто-то очень мощный и очень жадный решил поживиться за счёт угасающих родов. И этот Кречетов был либо главным палачом, либо главным бенефициаром.

— Спасибо за совет, — сухо сказал Роман.

Аннашка провела их на второй этаж. Горница оказалась маленькой, но чистой и, главное, натопленной. Когда им принесли горячий чай, жаркое и свежий хлеб, Пётр Ильич наконец отошёл. Он сидел у печи, грел руки и смотрел на своего молодого барина с нескрываемым изумлением.

— Роман Александрович... Вы ведь только что отдали полтинник. Из тех, что в карете нашли.

— Да, — Роман отломил кусок хлеба.

— Но барин... это ведь наши последние... ну, не последние, но... Мы в столице без копейки можем остаться!

Роман отпил горячего чаю. Тепло разливалось по груди, размораживая кровь.

— Пётр Ильич, в столице нам понадобятся не монеты, а информация. Полтинник, который я отдал, купил нам не только тёплую комнату и овёс для коней. Он купил нам имя. Тайный советник Кречетов.

Роман поставил стакан и посмотрел на огонь в печи. В его серых глазах плясали те же языки пламени.

— Отец говорил: если не можешь пробить стену лбом, найди в ней трещину. У Кречетова есть трещина. Он жаден, а значит, уязвим. А теперь у нас есть хотя бы имя того, кто держит нож.

Роман полез во внутренний карман и на ощупь оценил тяжесть кошелька. Девяносто серебряников и два золотых. В уезде на это можно было бы прожить год. В столице, с учётом аппетитов Кречетова, этого могло не хватить и на неделю. Но у Романа был план. Ему просто нужно было доехать.

Глава 5

Глава 5. Чернила и медь

Столица встретила их не распахнутыми воротами, а колючим, злым морозом и серым, давящим небом. Гранитные набережные были закованы в лёд, а из труб дворцов и доходных домов валил такой густой дым, что солнце казалось грязным медным пятаком.

Пётр Ильич нашёл недорогой, но надёжный двор на окраине, где «Ветра» и «Бурана» наконец-то получили заслуженный отдых, а сами они привели себя в порядок. Роман надел свой лучший, хоть и потёртый по локтям, мундир, отцовскую шпагу и направился в здание Герольдии.

Внутри казённое здание пахло кислой бумагой, сургучом и чьим-то вчерашним обедом. В длинном коридоре, оббитом потускневшей кожей, толпились просители: кто-то плакал, кто-то шептался, суетя купюры в рукава. Роман прошёл мимо них, словно не замечая, и остановился у двери с табличкой: «Приём прошений о подтверждении прав дворянского достоинства».

За массивным столом, заваленным папками, сидел коллежский асессор Вуич. Человек с одутловатым лицом, короткой шеей и манжетами, густо испачканными в чёрных чернилах. Он даже не поднял глаз, когда Ро ку ман положил перед ним тяжёлую кожаную папку с гербом Волковых.

— Очередь на подачу через три месяца, — буркнул Вуич, ставя жирную кляксу в журнале. — А рассмотрение... ну, месяца через четыре. Если тайный советник Кречетов будет в городе.

— У меня вызов, — холодно произнёс Роман. — Имя в списке на этой неделе.

Вуич наконец поднял глаза. Его взгляд, мелкий и бегающий, скользнул по старому мундиру, по потёртой рукояти шпаги, по самому лицу Романа. Чиновник усмехнулся, откидываясь на спинку стула.

— А, Волковы... Слышал, слышал. Провинция. Земли у вас, говорят, одни пески да перелески. Вуич лениво открыл папку, пробежался пальцем по гербовым бумагам и тяжело вздохнул, словно ему пришлось поднимать гору. — Архивы нынче в беспорядке, Александрович. Ревизские сказки за тысяча восемьсот... да что там говорить. Бумаги нужно сверять, копии снимать, сургучом печатать... Дело хлопотное.

Он закрыл папку и придвинул её к себе, но не настолько, чтобы Роман мог её забрать.

— Однако, — Вуич хитро прищурился, — у нас есть особый, ускоренный порядок. Для тех, кто понимает, как ценно время казённых служащих. За «ускорение» и «сохранность бумаг в архиве» полагается... скажем так, добровольное пожертвование на канцелярские нужды. Десять серебряных рублей. И завтра же ваше дело ляжет на стол к директору.

Роман смотрел на него. Десять рублей. В его кармане лежало восемьдесят девять. Отдать десять — значит лишить себя возможности подкупить швейцара, купить приличную одежду для визитов или просто не умереть с голоду, если дело затянется. Но главное — если он сейчас заплатит мелкому сошке, Вуич тут же донесёт Кречетову, что «провинциальный волчок приехал с полным кошельком». Это будет означать конец. Его обдерут, как липку.

Роман медленно, очень медленно опустил руку во внутренний карман. Вуич довольно заёрзал, предвкушая добычу.

Но Роман достал не серебро. Он положил на стол одну-единственную медную копейку. Звон был тихим, жалким.

— Это вам, — ровным, почти шёпотом произнёс Роман. — На чернила.

Вуич моргнул. Его лицо начало медленно багроветь. — Вы... вы издеваетесь? Вы понимаете, кто я? Я могу оставить ваше прошение без движения! Я могу признать ваши бумаги поддельными!

— Можете, — кивнул Роман, не меняясь в лице. Он чуть наклонился вперёд, и его серые глаза встретились с мелкими глазками чиновника. В них не было злобы. Была только абсолютная, звенящая пустота. — Статья 412-я Уложения о наказаниях. Чиновник, требующий мзду за принятие законного прошения, подвергается лишению прав и ссылке на поселение. Статья 415-я. Умышленная потеря или задержка дворянских документов карается каторгой.

Вуич сглотнул. Багровый цвет сменился бледностью.

— Вы... вы мне угрожаете?

— Я вам напоминаю закон, — тихо сказал Роман. — Мой род служил империи, когда ваши предки ещё не знали, с какой стороны браться за плуг. Я не буду платить за то, что по праву и закону должно быть сделано бесплатно. Вы примете мои бумаги сейчас. И вы распишетесь в их получении.

— Я позову сторожей! — взвизгнул Вуич, хватаясь за звонок.

Роман положил ладонь на медную монету, прижав её к столу. — Позовёте. И тогда я прямо в этом коридоре, при всех, зачитаю рапорт на имя Генерал-прокурора о том, что коллежский асессор Вуич вымогает взятку и шантажирует дворянина. У меня с собой все копии. И я буду стоять здесь до вечера. А может быть, и до завтра.

В коридоре за дверью послышались шаги. Вуич посмотрел на дверь, потом на холодное, каменное лицо Романа, потом на медную копейку. Чиновник понял: этот не bluffует. Этот готов умереть здесь, но утянуть Вуича за собой.

Дрожащей рукой Вуич открыл журнал. Макал перо, и чернила капали на бумагу, оставляя кляксы. Он с грохотом stampил казённую печать.

— Принято, — прорыдал он, отодвигая папку к краю стола. — Завтра к десяти утра. К секретарю Кречетова. А теперь... вон.

Роман забрал папку. Он не взял медную копейку — пусть остаётся на столе, как памятник.

— Благодарю за усердие, — сухо бросил он и вышел в коридор.

Только оказавшись на морозном воздухе, Роман позволил себе выдохнуть. Пар вырвался из рта белым облаком. Рука, сжимавшая папку, слегка дрожала — не от страха, а от адреналина. Он выиграл первый раунд. Но впереди был Кречетов. И тайный советник уже знал, что Волков приехал. И что он умеет кусаться.

Глава 6

Глава 6. Тяжёлый кулак и старое имя

После визита в Герольдию нервы Романа были натянуты, как струны. Адреналин схлынул, оставив после себя свинцовую усталость. Он понимал: чтобы завтра выстоять перед секретарём Кречетова, ему нужно было хотя бы несколько часов покоя.

Сняв комнату на ночь, он оставил Пётру Ильичу строгие указания насчёт коней и вышел на улицу. Столица гудела. Роман не стал искать роскошных ресторанов — его кошелёк, хоть и пополненный находкой, всё ещё требовал экономии. Он свернул в боковой переулок и вошёл в трактир «Медный кран».

Здесь было шумно, дымно и пахло жареным луком и дешёвым элем. Роман выбрал столик в углу, подальше от сквозняка, заказал тарелку щей и кружку горячего сбитня. Он сидел, медленно грея руки о глиняную кружку, и позволял себе просто наблюдать за людьми.

Внезапно его внимание привлёк резкий, пьяный смех из соседнего зала.

У стойки трое мужчин — мелкие канцелярские крысы, судя по чернильным пятнам на рукавах и дешёвых, но новых мундирах — окружили молодую девушку. Она стояла, прижав к груди потёртую шаль, и смотрела на них с холодным презрением, которое, однако, не останавливало наглецов.

— Да чего ты, матушка, ломаешься? — тянул один из них, пытаясь схватить её за локоть. — Мы люди благородные, казённые! Составь нам компанию, мы тебе за это полтинник на чай дадим!

Девушка дёрнула рукой, освобождаясь, и тихо, но твёрдо сказала: — Уберите руки. Иначе я позову хозяина.

— Хозяин нам сам должен! — рассмеялся второй, делая шаг ближе и преграждая ей путь. — Пойдём, не ломайся...

Роман вздохнул. Он не любил драк в общественных местах, но смотреть на то, как эти холуи пачкают честь мундира, было физически тошно.

Он встал, бесшумно пересёк зал и оказался за спиной у наглеца.

— Господа, — голос Романа прозвучал негромко, но в зале вдруг стало тихо. — Дамы у нас не жалуются на скуку. А вот вы нарушаете покой.

Трое обернулись. Главный, широкий в плечах, но с уже совершенно бессмысленными глазами, ухмыльнулся: — А ты кто такой? Тебе-то что? Иди за свой стол, оборванец.

Он замахнулся, целясь Роману в лицо.

Роман даже не моргнул. Он слегка наклонил голову, пропуская кулак мимо уха, и коротко, точно ударил ребром ладони в печень обидчика. Тот выдохнул, словно из него выпустили воздух, и сложился пополам.

Второй и третий не растерялись и бросились на Романа одновременно. Но их движения были пьяными, размашистыми, предсказуемыми. Роман шагнул в сторону, уходя от захвата, и подножкой отправил одного в стол. Третий попытался ударить сбоку, но Роман перехватил его руку, вывернул локтевой сустав и добавил тяжёлый удар кулака в челюсть. Брызнула кровь, и канцелярский осел на пол, как куль с мукой.

Через десять секунд в трактире остались только стоны. Трое канцелярских лежали на полу, держась за рёбра, животы и разбитые лица.

Роман отряхнул рукав мундира и повернулся к девушке. Она не дрожала и не падала в обморок. В её руке был сжат тяжёлый оловянный поднос, которым она явно собиралась встретиться с обидчиками, если бы Роман не вмешался.

— Благодарю, — сказала она, опуская поднос. В её голосе не было подобострастия, только спокойная признательность. — Но я справилась бы.

— Не сомневаюсь, — лёгкая усмешка тронула уголки губ Романа. — Но это заняло бы больше времени. Позвольте угостить вас чаем в знак того, что в этой столице ещё остались порядочные люди.

Девушка оценивающе посмотрела на его потёртый мундир, затем на его серые, спокойные глаза, и кивнула.

Они сели за его столик. При свете сальной свечи Роман рассмотрел её лучше. Ей было лет двадцать, не больше. Лицо бледное, черты тонкие, аристократичные, но глаза — тёмные, умные и с тяжёлым опытом. Платье было старым, заштопанным у ворота, но безупречно чистым и выглаженным.

— Анастасия, — представилась она, когда трактирщик принёс чай. — Анастасия Шишкина.

Роман замер, держа кружку в воздухе. — Шишкина? — переспросил он. — Из тех Шишкиных, что держали суконные мануфактуры под Тверью?

Анастасия горько усмехнулась, обхватив кружку ладонями. — Которые разорились ещё до войны двенадцатого года. Да, из тех. Мой отец проиграл последние земли в карты, а мать не пережила позора. Теперь от рода Шишкиных осталась только я. И та самая шаль, в которую я кутаюсь.

Роман посмотрел на неё с новым уважением. Он понимал разницу. Его род, Волковы, угасал, но у него всё ещё были земли, дом и память. Род Шишкиных не угасал — он уже мёртв. У Анастасии не было ничего. Ни кола, ни двора, ни связей. Она была просто бедной девушкой в огромном, равнодушном городе, выживающей, скорее всего, за счёт шитья или уроков.

— Вы живёте в столице? — тихо спросил он.

— В мансарде на Васильевском, — кивнула Анастасия. — Шью на заказ для купеческих жён. Плачу за угол и стараюсь не думать о том, кем были мои предки.

Она подняла на него взгляд, и в её глазах мелькнула хитринка. — А вы, судя по тому, как ловко вы уложили этих «казённых» людей, не простой дворянин. Вы, часом, не из гвардейцев? Или из офицеров, которые в столицу проездом?

Роман улыбнулся и покачал головой: — Нет, Анастасия. Я не служил ни в гвардии, ни в армии. Я приехал сюда, чтобы доказать, что мой род ещё годен для службы империи.

Анастасия понимающе кивнула, но ничего не сказала. Она лишь сделала глоток чая и посмотрела куда-то в сторону, словно обдумывая что-то своё.

Роман помолчал, глядя на неё. В этой девушке чувствовался характер — она не искала жалости, не пыталась вызвать сочувствие. Она просто жила, как могла.

— Анастасия, — медленно произнёс он, — вы сказали, что ваш род мёртв. Но имя Шишкиных всё ещё может открыть некоторые двери, если за ним стоит человек с правильными манерами.

Анастасия подняла на него взгляд. В нём не было ни надежды, ни подозрения — только спокойное ожидание.

— Продолжайте, — тихо сказала она.

— Мне, возможно, понадобится проводник в этом городе, — Роман пожал плечами, стараясь, чтобы его слова звучали как можно проще и естественнее. — Я здесь чужой. А вы... вы здесь своя. Если вам будет интересно такое предложение — я буду рад.

Анастасия усмехнулась уголком губ.

— Вы умеете делать предложения так, что отказ звучит глупо, Роман Волков. Что ж... я подумаю.

Она допила чай, поднялась и запахнула шаль.

— До встречи, — кивнула она и, не оглядываясь, вышла из трактира.

Роман смотрел ей вслед, чувствуя, что эта случайная встреча может оказаться важнее, чем он думал. Но он не привык загадывать наперёд.

Глава 7

Глава 7. Поход по магазинам

Перед тем как идти в Военную академию, Роман долго стоял перед мутным зеркалом в съёмной комнате и смотрел на собственное отражение.

Зрелище было, прямо сказать, неутешительное.

Мундир, в котором он приехал в Петербург, когда-то, возможно, и выглядел достойно. Теперь же локти были протёрты, воротник потерял форму, сукно на плечах выцвело, а одна пуговица держалась на такой тонкой нитке, что казалось — она оторвётся от одного только взгляда.

Роман провёл ладонью по рукаву и поморщился.

Вчера он говорил в канцелярии Герольдии об имени, чести и достоинстве. Но сегодня ему предстояло явиться в академию — туда, где с первого взгляда определяют, кто ты: будущий офицер или жалкий проситель.

Он вспомнил старую фразу, которую мать часто повторяла перед поездками в город:

«Встречают по одёжке, Роман. А вот провожают — если сумеешь заставить слушать».

Слушать он заставит.

Но для начала нужно было сделать так, чтобы его хотя бы не выгнали с порога.

Денег оставалось немного. Почти оскорбительно немного. Но если экономить на всём, кроме самого необходимого, можно было позволить себе приличный сюртук или хотя бы обновить мундир.

Роман взял из ящика сложенные ассигнации, пересчитал их дважды и спрятал во внутренний карман. После этого надел шинель, поднял воротник и вышел на улицу.

Петербург снова был серым, мокрым и равнодушным.

На Невском было шумно. Мимо катили экипажи, прохожие спешили по своим делам, витрины магазинов сияли так, будто за стеклом существовала совсем другая жизнь — тёплая, сытая и недоступная.

Роман остановился у магазина готового платья. На вывеске значилось:

«Мужское польто. Сукно английское и отечественное. Цены умеренные».

Слово «умеренные» показалось ему особенно подозрительным.

Внутри пахло новым сукном, крахмалом и дорогим табаком. За прилавком стоял полный мужчина с тщательно расчёсанными усами и такой широкой улыбкой, будто радовался каждому посетителю заранее — особенно тем, кто плохо разбирался в ценах.

— Прошу, прошу, сударь! — оживился он, едва Роман вошёл. — Что желаете? Сюртук? Визитку? Мундир переделать? У нас всё лучшее, всё столичного качества!

Роман снял перчатки.

— Мне нужен приличный костюм. Сдержанный. Для визита в учреждение.

Продавец быстрым взглядом оценил его шинель, потёртый мундир, сапоги, лицо. Роман заметил этот взгляд. Слишком привычный, слишком цепкий.

— Разумеется, сударь. Сразу видно — человек серьёзный. Вам нужно нечто благородное, но без излишней вычурности. Позвольте…

Он исчез за стойкой и через минуту вынес тёмный сюртук, жилет и брюки.

— Вот. Превосходное сукно. Почти английское.

— Почти? — переспросил Роман.

— По качеству — английское, по происхождению — наше. Что даже лучше: патриотично.

Роман взял ткань пальцами. В сукне он разбирался не слишком хорошо, но даже ему показалось, что вещь сделана добротно, хотя и не роскошно.

— Сколько?

Продавец сделал вид, что задумался.

— Для вас, сударь… учитывая срочность, редкий крой и превосходную посадку… двадцать семь рублей.

Роман не сразу ответил.

Двадцать семь рублей.

Это было слишком много. Он не знал точной цены, но чувствовал: его пытаются обобрать. Не грубо, не открыто — вежливо, с улыбкой, почти ласково.

— Двадцать семь? — спокойно переспросил он.

— Дешевле только даром, сударь. Петербург, сами понимаете. Качество, крой, работа…

— И патриотическое происхождение, — добавил Роман.

Продавец на мгновение замялся, но тут же снова улыбнулся.

— Именно так.

Роман уже собирался вернуть сюртук, когда за его спиной раздался знакомый женский голос:

— Двадцать семь за это? Простите, но тогда патриотизм нынче подорожал вдвое.

Роман замер.

Он узнал этот голос сразу.

Анастасия.

Он обернулся быстрее, чем хотел бы, и увидел её у входа: в тёмно-синем платье, простом, но безупречно сидящем, с накидкой на плечах и тонкими перчатками в руках. На лице — та самая спокойная насмешливость, которая почему-то не раздражала, а, напротив, заставляла держаться ровнее.

— Анастасия Павловна? — не скрыл удивления Роман.

— Роман Андреевич, — она чуть склонила голову. — Вот уж не думала встретить вас здесь. Хотя, признаюсь, магазин вы выбрали опасный.

Продавец, услышав её имя, побледнел лицом так резко, что стало ясно: голос он тоже узнал.

— Анастасия Павловна, ну что вы, право слово… — засуетился он. — Я только хотел предложить господину лучшее.

— Лучшее у вас висит вон там, в шкафу под замком, — спокойно сказала она. — А это обычное отечественное сукно, прошлогодняя партия. Цена ему двенадцать рублей, если с жилетом. Четырнадцать — если вы сегодня особенно жадны.

Продавец натянуто улыбнулся.

— Вы, как всегда, строги.

— Я, как всегда, умею считать.

Роман посмотрел на неё и невольно усмехнулся.

— Вы снова спасаете меня от Петербурга?

— От Петербурга вас не спасёт никто, — ответила Анастасия. — Но от Иван Матвеевича — вполне возможно.

— Сударыня, вы несправедливы, — пробормотал продавец.

— Несправедлива была бы цена в двадцать семь рублей.

Она подошла к вешалкам и быстро перебрала несколько сюртуков.

— Этот не берите. Плечо плохое. Этот слишком широкий. В этом вы будете похожи на младшего чиновника, которого уволили за уныние.

— Не самое выгодное впечатление, — заметил Роман.

— Совершенно.

Она сняла тёмно-серый сюртук, подобрала к нему жилет и обернулась.

— Вот этот. Сдержанно, недорого и почти прилично.

— Почти?

— Совсем прилично будет, если вы расправите плечи и перестанете смотреть так, будто вас сейчас снова вызовут в канцелярию.

Роман помолчал.

— После вчерашнего это трудно.

Анастасия внимательнее посмотрела на него.

— Значит, вы были в Герольдии?

— Был.

— И?

— Позже расскажу. Если у вас найдётся время.

Она чуть улыбнулась.

— Найдётся. Но сначала — костюм. Герой без приличного сюртука выглядит слишком литературно.

Продавец стоял рядом с выражением человека, которого заставили присутствовать на собственном разоблачении.

— Иван Матвеевич, — сказала Анастасия, не глядя на него, — сколько?

Тот вздохнул.

— Четырнадцать рублей.

Анастасия посмотрела строго.

— Двенадцать с полтиной.

— Тринадцать.

— Двенадцать с полтиной, и вы ещё бесплатно подгоните рукав.

Продавец обречённо развёл руками.

— Как скажете, Анастасия Павловна.

Роман хотел возразить, но она остановила его взглядом.

— Не спорьте. В Петербурге торг — это не грубость, а способ выживания.

— Мне ещё многому предстоит научиться.

— Несомненно.

Через четверть часа Роман стоял перед зеркалом уже в новом сюртуке. Он был простым, без украшений, но сидел хорошо. Тёмно-серое сукно делало лицо строже, плечи — шире, а следы прежней бедности уже не бросались в глаза с первого взгляда.

Анастасия осмотрела его с видом человека, который принимает серьёзное решение.

— Гораздо лучше.

— Не слишком скромно?

— Для академии — в самый раз. Богатых там не любят только бедные, а бедных — почти все. Вам нужно выглядеть так, будто вы знаете себе цену, но не требуете, чтобы её оплатили заранее.

Роман посмотрел на своё отражение.

— Вы опасно хорошо разбираетесь в людях.

— Я выросла в Петербурге. Здесь это не талант, а необходимость.

Он заплатил. Продавец принял деньги с видом глубоко оскорблённого благотворителя, пообещал быстро подогнать рукав и через несколько минут вернул сюртук уже исправленным.

Когда они вышли из магазина, дождь почти прекратился. На мостовой блестели лужи, экипажи шуршали колёсами, город гудел привычной деловой суетой.

Роман поправил воротник нового сюртука.

— Благодарю вас, Анастасия Павловна.

— За то, что вы не стали беднее ещё на пятнадцать рублей?

— И за это тоже.

— Тогда благодарность принимается. Но при одном условии.

— Каком?

— Вы расскажете, как прошла ваша вчерашняя битва с канцелярией. Поблизости есть кофейная. Там не самый ужасный кофе в городе, что уже можно считать похвалой.

Роман посмотрел в сторону улицы, ведущей к академии.

Времени было немного, но достаточно. Да и, признаться, ему хотелось рассказать кому-то всё без чиновничьей сухости и без необходимости держать лицо каменным.

— Хорошо, — сказал он. — Кофе так кофе.

— Отлично. Только предупреждаю: если кофе окажется плохим, виноваты будете вы.

— Почему я?

— Потому что мужчина всегда виноват, если женщина недовольна кофе.

— Петербургские правила становятся всё сложнее.

— Вы ещё только начали их изучать.

Кофейная находилась в узком переулке неподалёку от Невского. Небольшая вывеска над дверью покачивалась на ветру. Внутри было тепло, пахло жареными зёрнами, свежей выпечкой и мокрой шерстью — посетители снимали плащи, оставляя у входа следы дождя.

Они сели у окна. Анастасия заказала кофе и маленькие пирожные, Роман — только кофе.

Она заметила.

— Вы не любите сладкое?

— Люблю. Но не всегда могу себе позволить любить его вслух.

Анастасия ничего не сказала, только повернулась к служителю:

— Две порции пирожных.

— Анастасия Павловна…

— Это не милостыня, Роман Андреевич. Это попытка сделать разговор менее мрачным.

Он хотел возразить, но передумал.

— Тогда благодарю.

— Вот теперь рассказывайте. Что решила Герольдия?

Роман некоторое время смотрел в чашку. Чёрная поверхность кофе дрожала от лёгкого движения стола.

— Решила не решать, — сказал он наконец. — Мой род исключён из родословной книги. Земли заложены. Долги не погашены. Формально они имеют все основания отказать.

— Но не отказали?

— Нет. Дали шанс. Если я поступлю в Военную академию, пройду обучение и окончу с отличием, прошение о восстановлении рода рассмотрят снова.

— С отличием? — Анастасия подняла брови. — Они щедры на невозможное.

— У меня год.

Она поставила чашку на блюдце.

— Год на то, что другие проходят за несколько лет?

— Да.

— И вы согласились?

— У меня не было выбора.

— Вы часто так говорите?

Роман посмотрел на неё.

— Как?

— Что у вас нет выбора. Иногда это правда. А иногда человеку просто страшно признаться, что выбор есть, но каждый вариант хуже другого.

Роман задумался.

— Возможно. Но в моём случае всё довольно просто. Если я не справлюсь, фамилия Волковых исчезнет окончательно. Без права, без памяти, без имени.

— А если справитесь?

— Тогда у меня будет шанс вернуть хотя бы часть того, что потеряно.

— Часть?

— Всего уже не вернуть.

Анастасия впервые за разговор перестала улыбаться.

— Вы говорите так, будто уже похоронили прошлую жизнь.

— Я её и похоронил. Вместе с матерью. С отцом — позже, но иначе.

Она не стала задавать лишних вопросов. И Роман был ей за это благодарен.

Некоторое время они молчали. За окном проходили люди, спешили экипажи, в стекле отражались их лица — его усталое и сдержанное, её внимательное и спокойное.

— А академия? — спросила она наконец. — Вы уже были там?

— Ещё нет. Иду после кофе.

— Значит, я задерживаю будущего офицера?

— Пока ещё не будущего. Скорее возможного.

— Возможные офицеры тоже должны пить кофе. Особенно перед тем как их начнут мучить.

— Вы так уверены, что начнут?

— Я уверена, что Петербург не любит тех, кто приходит просить место. А академия, подозреваю, любит ещё меньше.

Роман усмехнулся.

— Вы умеете ободрить.

— Я умею не лгать. Это полезнее.

Служитель принёс пирожные. Анастасия подвинула одну тарелку к Роману.

— Ешьте. На одной гордости далеко не уйдёшь.

— А я думал, дворянство как раз на ней и держится.

— Нет. Дворянство держится на земле, деньгах и связях. А гордостью утешают тех, у кого первых трёх не осталось.

Роман посмотрел на неё с удивлением, потом тихо рассмеялся.

— Вы очень жестоки, Анастасия Павловна.

— Зато честна.

— Это ценнее.

Она чуть смягчилась.

— Я не хотела обидеть.

— Вы не обидели. Скорее напомнили то, что я и так знаю.

— Тогда хорошо.

Он попробовал пирожное. Сладость показалась неожиданной, почти детской. На мгновение Роман вспомнил смоленский дом, мать за чайным столом, отца ещё до долгов, до ссор, до пожара.

Воспоминание кольнуло — и исчезло.

— Вкусно? — спросила Анастасия.

— Опасно.

— Почему?

— Можно привыкнуть.

— К хорошему вообще опасно привыкать, — сказала она. — Но иногда необходимо. Иначе человек начинает думать, что жизнь состоит только из долгов и обязанностей.

Роман медленно кивнул.

— Вы правы.

— Запомните эту минуту, — сказала она легче. — Если в академии будет совсем тяжело, вспомните, что в городе есть место, где кофе не самый ужасный, а пирожные вполне терпимые.

— И где мне объяснили, что я беден, горд и плохо торгуюсь.

— Зато теперь у вас приличный сюртук.

— Значит, прогресс очевиден.

Они оба улыбнулись.

Разговор стал легче. Они говорили о Петербурге, о дождях, которые, по словам Анастасии, здесь не идут, а «служат постоянно», о привычке столичных людей делать вид, будто спешат по важным делам, даже если идут покупать ленты или табак.

Роман рассказывал мало, но слушал внимательно. С Анастасией было странно просто. Она не жалела его и не восхищалась им. Не пыталась казаться мягче, чем была. И в этом была редкая честность.

Наконец он достал часы и поднялся.

— Мне пора.

— В академию?

— Да.

Анастасия тоже встала.

— Тогда не буду желать лёгкого пути. Это было бы глупо.

— А что пожелаете?

Она задумалась на мгновение.

— Чтобы вас там недооценили.

Роман удивился.

— Странное пожелание.

— Лучшее из возможных. Когда человека недооценивают, у него появляется преимущество.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Главное — не поверить им самому.

Он посмотрел на неё серьёзно.

— Постараюсь.

Они вышли из кофейной. Дождь снова начинал моросить, но уже мелко, почти незаметно.

У перекрёстка Анастасия остановилась.

— Мне в другую сторону.

Роман поклонился.

— Спасибо за кофе. И за костюм.

— За кофе вы теперь должны будете рассказать, чем закончилась ваша встреча в академии.

— Если меня не выставят сразу?

— Даже если выставят. Особенно если выставят. Мне будет интересно, насколько красиво вы это переживёте.

— Вы не допускаете, что меня примут?

— Допускаю. Но не хочу портить вам характер преждевременной уверенностью.

Роман улыбнулся.

— До встречи, Анастасия Павловна.

— Удачи, Роман Андреевич. И помните: если торговец слишком широко улыбается — он уже считает ваши деньги.

— Теперь я это знаю.

— Вот и хорошо.

Она ушла, растворившись в движении улицы, а Роман ещё несколько секунд смотрел ей вслед.

Странно: после разговора с ней Петербург казался всё таким же холодным, мокрым и равнодушным — но уже не совсем пустым.

Роман поправил новый сюртук, вдохнул сырой осенний воздух и направился к Военной академии.

Теперь его могли встретить по одежде.

А всё остальное он должен был доказать сам.

Глава 8

Глава 8. Академия здравствуй

После того как Роман попрощался с Анастасией, он ещё несколько мгновений стоял у перекрёстка, глядя в ту сторону, где она скрылась среди прохожих и экипажей. Потом тронулся к академии. Шёл он медленно, хотя времени оставалось не так много. Мокрые камни мостовой блестели под колёсами пролетающих экипажей, ветер тянул сыростью с каналов, прохожие спешили, прятали лица в воротники и не смотрели друг на друга. Петербург жил своей обычной холодной жизнью.

А Роман думал об Анастасии.

Это было неожиданно.

В его жизни давно не оставалось места лёгким разговорам. Слишком многое сводилось к долгам, прошениям, отказам, документам, воспоминаниям о смерти и необходимости держаться прямо, даже когда хотелось просто сесть у стены и замолчать.

С людьми он говорил осторожно. С чиновниками — сухо. С заимодавцами — холодно. С редкими знакомыми — так, будто между ними всегда стояла невидимая стена.

С Анастасией же всё было иначе.

Она не жалела его — и от этого рядом с ней не хотелось защищаться. Не смотрела свысока — хотя вполне могла. Не спрашивала лишнего — но понимала достаточно. Её насмешки не ранили, а будто возвращали словам живость. С ней можно было отвечать не по форме, не по обязанности, не как человек, который каждую фразу заранее взвешивает.

Просто говорить.

Роман даже не сразу понял, насколько это для него непривычно.

Он усмехнулся сам себе.

Странное дело: за один короткий разговор в кофейной она сумела сделать то, что не удавалось никому за последние годы, — заставить его почувствовать, будто он не только последний из Волковых, не только проситель с гербовой бумагой в кармане и долгами за спиной.

А просто живой человек.

Это чувство было опасным.

Но приятным.

Он поправил воротник нового сюртука и ускорил шаг.

Впереди ждала академия.

Там не будет кофе, пирожных, лёгких разговоров и внимательных серых глаз. Там будут ворота, канцелярия, чужие оценки, сухие голоса и правила, написанные не для таких, как он.

Но теперь, почему-то, идти туда было немного легче.

Военная академия располагалась в старом каменном здании неподалёку от Невы. Серые стены, высокие окна, железные ворота и караульный у входа — всё здесь говорило не о знаниях, а о порядке. О том самом порядке, который ломает слабых и делает удобными сильных.

Роман остановился перед воротами и несколько секунд смотрел на герб над аркой.

Двуглавый орёл глядел на него сверху равнодушно, как и всё в этом городе.

У ворот дежурил юнкер с красным от холода лицом. Он окинул Романа взглядом. Теперь этот взгляд уже не цеплялся за протёртые локти и выцветшее сукно. Новый сюртук не делал Романа богатым, но позволял выглядеть человеком, пришедшим по делу, а не за милостыней.

Юнкер всё равно усмехнулся.

— По делу?

— Волков Роман Андреевич. Я к начальнику канцелярии. По вопросу поступления.

Юнкер прищурился.

— Поступления? Сейчас?

— Сейчас.

— Набор окончен три месяца назад.

— Мне известно.

Усмешка стала шире.

— Тогда вам, господин Волков, известно и то, что ворота для вас закрыты.

Роман молча достал из внутреннего кармана конверт с гербовой печатью Герольдии и протянул юнкеру.

Тот нехотя взял бумагу, взглянул на печать — и усмешка исчезла. Не потому что он испугался. Скорее потому, что понял: перед ним не просто провинциал, которого можно прогнать ради забавы.

— Ждите, — коротко сказал он и скрылся за воротами.

Роман остался один.

Ветер тянул с Невы сыростью. Капли дождя стекали по воротнику, пальцы мёрзли даже в перчатках. Но он не двигался. За последние годы он привык ждать. Ждать решения суда. Ждать ответа кредиторов. Ждать врача у постели матери. Ждать, пока отец, закрывшись в кабинете, перестанет ходить из угла в угол.

После смерти ждать стало легче.

Когда человек теряет всё, терпение превращается не в добродетель, а в привычку.

Минут через десять юнкер вернулся.

— Проходите. Вас примет штатский советник Лаптев. Только предупреждаю: он не любит неожиданностей.

— Я тоже, — сказал Роман и вошёл во двор академии.

Двор был вымощен мокрым камнем. По нему строем проходили юнкера в синих мундирах. Сапоги били в такт, голоса отдавали команды, и всё это звучало как единый механизм. Здесь каждый знал своё место. Каждый шаг был измерен. Каждое движение — подчинено чужой воле.

Роман поймал себя на мысли, что ему это даже нравится.

Бедность унижала беспорядком. Долги унижали зависимостью. А дисциплина хотя бы была честной: подчинись — и получишь право доказать, чего стоишь.

Канцелярия находилась на втором этаже. Узкий коридор пах воском, бумагой и мокрым сукном. Юнкер проводил Романа до массивной двери, постучал и, получив сухое разрешение, впустил внутрь.

Штатский советник Лаптев оказался человеком лет пятидесяти, с седыми висками и лицом, на котором любые эмоции давно были заменены служебной осторожностью. Он сидел за столом, заваленным делами, и внимательно рассматривал письмо Герольдии.

— Волков Роман Андреевич, — произнёс он наконец. — Дворянин Смоленской губернии. Вернее, бывший дворянин.

Роман промолчал.

Лаптев поднял на него глаза.

— Вас рекомендуют допустить к испытаниям. Не принять, заметьте. А допустить. Разница существенная.

— Я понимаю.

— Сомневаюсь. Вы опоздали к началу обучения на три месяца. Вы не проходили предварительной подготовки. У вас нет поручителей из действующей армии. И, судя по документам, нет средств на оплату содержания.

— Я готов служить казённым воспитанником.

— Казённых мест нет.

Эти слова повисли в кабинете, как приговор.

Роман почувствовал, как внутри всё на мгновение сжалось. Но лицо осталось спокойным.

— Значит, я найду другой способ.

Лаптев откинулся на спинку кресла.

— Упрямство — полезное качество для офицера. Но только до тех пор, пока оно не становится глупостью.

— У меня нет возможности быть глупым, ваше превосходительство.

Статский советник впервые посмотрел на него с настоящим интересом.

— Любопытно. Обычно в вашем положении просят. Вы пока только отвечаете.

— Просить мне больше не у кого.

В кабинете стало тихо.

За окном прошёл строй юнкеров. Команда прозвучала резко, и сапоги ударили по камню.

Лаптев снова взглянул на письмо, затем взял другое дело и раскрыл его.

— Испытания начнутся завтра в семь утра. Письменный экзамен по математике, история военных кампаний, французский язык. После обеда — строевая подготовка и верховая езда.

— Я буду.

— Не перебивайте. Если вы провалите хотя бы один предмет, вопрос закрывается. Если выдержите — вас допустят к занятиям в качестве вольнослушателя на один месяц.

— Только на месяц?

— Академия не богадельня, господин Волков. Через месяц преподаватели дадут заключение. Если оно будет положительным, я попробую найти для вас место. Если отрицательным — вы покинете Петербург.

Роман медленно кивнул.

— Этого достаточно.

— Нет, — сказал Лаптев. — Этого недостаточно. Но большего вы сейчас не получите.

Он взял перо и сделал короткую пометку в журнале.

— Комната для приезжих вам не положена. Питание — тоже. Учебники получите под расписку, но в случае порчи или утраты оплатите полную стоимость.

— Понимаю.

— Не думаю. Но это уже не моя забота.

Лаптев протянул ему лист.

— Распишитесь.

Роман подошёл к столу, взял перо и поставил подпись. Чернила легли неровно: пальцы всё ещё не отошли от холода.

Лаптев заметил это.

— Вы ночевали где?

— В съёмной комнате у Сенного рынка.

— Далеко.

— Дешево.

— Петербургская дешевизна редко бывает милосердной.

— Я не ищу милосердия.

Лаптев задержал взгляд на его лице.

— Это хорошо. Потому что здесь его не будет.

Когда Роман вышел из канцелярии, в коридоре его уже ждал тот самый юнкер у ворот. Теперь он смотрел иначе — без прежней насмешки, но и без дружелюбия.

— Ну что, приняли?

— Допустили к испытаниям.

— Значит, не приняли.

— Пока нет.

Юнкер хмыкнул.

— Меня зовут Орлов. Павел Орлов. Второй курс.

— Волков.

— Я запомнил.

Они пошли по коридору рядом. Орлов оказался выше Романа, широкоплечий, с уверенной походкой человека, который никогда не сомневался, что имеет право находиться там, где находится.

— Завтра вас разберут на части, Волков, — сказал он почти весело. — Математик у нас зверь. Француз считает провинциалов личным оскорблением. А на манеже подпоручик Селиванов роняет с лошади даже тех, кто родился в седле.

— Благодарю за предупреждение.

— Это не предупреждение. Это некролог.

Роман посмотрел на него.

— Вы всегда так встречаете новичков?

— Только тех, кто приходит через чёрный ход.

— Я вошёл через ворота.

Орлов усмехнулся.

— Хороший ответ.

Они спустились во двор. Строй юнкеров уже расходился. Где-то справа слышался звон шпор, слева — короткие команды унтер-офицера.

— Учебники получите в библиотеке, — сказал Орлов. — До неё прямо, потом налево. Только библиотекаршу не злите. Она страшнее Лаптева.

— Учту.

Орлов сделал шаг в сторону, но вдруг остановился.

— Волков.

Роман обернулся.

— Если завтра на письменном дадут задачу по баллистике — начинайте с сопротивления воздуха. Большинство забывает. Преподаватель за это снимает сразу половину баллов.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

— Почему вы мне это говорите? — спросил Роман.

Орлов пожал плечами.

— Не люблю скучные экзамены. А если вас вышвырнут за пять минут, будет скучно.

Он ушёл, оставив Романа одного посреди двора.

Библиотека находилась в старом крыле здания. Там было тепло, тихо и пахло кожаными переплётами. Пожилая женщина с тонким носом и серебряной цепочкой на груди долго изучала его документы, прежде чем выдать три тяжёлых тома.

— Под расписку, — сказала она строго. — Пятна, порванные страницы, загнутые углы — оплачиваются.

— Разумеется.

— Все так говорят.

Роман взял книги. Вес у них был такой, будто ему вручили не учебники, а камни.

На улице уже темнело.

Он вышел из академии с томами под мышкой и направился обратно к Сенной. Денег на извозчика после покупки сюртука теперь точно не оставалось. Впрочем, идти пешком было даже лучше. Холод прочищал голову.

Завтра — экзамен.

Математика. История кампаний. Французский. Строй. Верховая езда.

Месяц испытательного срока.

Год на спасение имени.

И ни одной ошибки.

Он шёл по мокрым улицам Петербурга, мимо лавок, экипажей, фонарей и чужих окон, за которыми люди ужинали, спорили, смеялись, жили обычной жизнью.

У Романа такой жизни больше не было.

Была только цель.

В съёмной комнате у Сенного рынка его ждали холодная печь, узкая кровать и стол, на котором едва помещались книги. Хозяйка оставила кусок чёрного хлеба и кружку кипятка. За это он был ей благодарен.

Роман снял новый сюртук аккуратно, почти бережно, повесил его на спинку стула и на мгновение задержал взгляд на тёмном сукне.

Он вспомнил Анастасию Шишкину.

Её спокойную усмешку. Уверенный голос. То, как легко она говорила о вещах, которые другим казались слишком тяжёлыми или слишком неудобными.

Роман давно не позволял себе думать, что может кому-то рассказать правду без стыда и без ожидания удара в ответ.

А сегодня рассказал.

Почти всё.

— Не сегодня, — тихо сказал он, сам не до конца понимая, кому именно отвечает — Петербургу, академии или собственным сомнениям.

Потом сел за стол и раскрыл первый том.

Баллистика.

Он вспомнил слова Орлова и невольно усмехнулся.

Сопротивление воздуха.

За окном дождь стучал по стеклу. В соседней комнате кто-то кашлял. Где-то внизу ругались пьяные.

Роман окунул перо в чернильницу и начал писать формулы.

Ночь обещала быть длинной.

Но он не имел права устать.

Потому что завтра академия впервые попробует его сломать.

А он впервые должен будет доказать, что Волковы ещё живы.

Глава 9

Глава 9. Подготовка к испытаниям

Роман готовился до поздней ночи.

Свеча на столе оплывала медленно, лениво, оставляя на подсвечнике неровные дорожки воска. За окном всё так же моросил дождь, и Петербург, казалось, не спал вместе с ним: где-то внизу гремели колёса, кто-то ругался у ворот, хлопнула дверь, потом снова стало тихо.

На столе лежали раскрытые книги, исписанные листы, перо, чернильница и кружка давно остывшего кипятка.

Баллистика.

Французские глаголы.

Даты военных кампаний.

Формулы, имена, сражения, правила построения, исключения из правил.

Всё смешивалось в одну тяжёлую массу, которую нужно было не просто запомнить, а удержать в голове до утра. Роман несколько раз ловил себя на том, что читает одну и ту же строку, не понимая смысла. Тогда он вставал, проходил по маленькой комнате от кровати до окна и обратно, умывался холодной водой из кувшина и снова садился.

Он не имел права устать.

Не имел права провалиться.

Не имел права дать академии повод закрыть перед ним двери.

Часы где-то за стеной пробили два раза.

Потом три.

Роман вывел на листе очередную формулу, хотел проверить расчёт, но буквы вдруг поплыли перед глазами. Он моргнул, положил локоть на стол, подперев голову рукой.

«Только на минуту», — подумал он.

И провалился в сон.

Проснулся он резко.

Сначала — от стука.

Три негромких, осторожных удара в дверь.

Потом — оттого, что тело потеряло равновесие.

Роман дёрнулся, локоть соскользнул со стола, стул качнулся под ним, и в следующую секунду он с глухим стуком оказался на полу.

— Чёрт… — выдохнул он, окончательно просыпаясь.

За дверью послышался взволнованный голос:

— Роман Андреевич? Вы живы там?

Роман лежал на боку, прижимая ладонь к ушибленному плечу, и несколько секунд пытался понять, где находится. Потом поднял голову.

— Жив, Пётр Ильич. В основном.

Дверь осторожно приоткрылась.

На пороге стоял Пётр Ильич — невысокий, сухой человек лет шестидесяти, с аккуратно подстриженными седыми бакенбардами и лицом, на котором постоянная тревога давно стала чем-то вроде служебной обязанности. Его старый сюртук был вычищен до блеска, воротник застёгнут, сапоги хоть и поношенные, но тщательно натёртые.

Он посмотрел сначала на Романа, потом на стул, потом на разбросанные бумаги.

— Простите великодушно, барин. Я не хотел вас пугать.

— Вы меня не испугали, — Роман сел на полу и поморщился. — Меня победила мебель.

Пётр Ильич поспешно вошёл, помог ему подняться и поставил стул ровно.

— Вы опять не ложились?

— Ложился.

Дворецкий посмотрел на стол.

— Лбом на французский язык?

Роман невольно усмехнулся.

— Кажется, да.

— Нехорошо это, Роман Андреевич. Перед экзаменом голове нужен отдых.

— Голове нужен ответ на задачу по баллистике. Отдых подождёт.

Пётр Ильич тяжело вздохнул, но спорить не стал. Он прошёл к окну, отдёрнул занавеску. За стеклом уже серело утро. Петербург просыпался нехотя, в холодном свете, похожем на разбавленное молоко.

— Я принёс вам воды, — сказал он. — И хлеба немного. Хозяйка ещё спит, но я договорился.

— Сколько заплатили?

— Пустяки.

— Пётр Ильич.

Дворецкий поставил на стол небольшой свёрток и кувшин.

— Пустяки, говорю.

Роман посмотрел на него внимательнее. Что-то в его голосе было не так. Слишком спокойный. Слишком заранее приготовленный.

— Вы хотели что-то сказать?

Пётр Ильич на мгновение замялся. Потом выпрямился, как перед докладом.

— Хотел, Роман Андреевич. Пока вы будете обучаться в академии, я намерен найти себе занятие.

— Какое ещё занятие?

— Работу.

Роман нахмурился.

— Работу?

— Да-с. Я уже договорился с одним извозчиком. Буду у него помощником. Лошадей чистить, сбрую проверять, экипаж подавать, мелкое поручение исполнять. Ничего чрезмерного.

Роман молчал несколько секунд.

— Вы шутите?

— Никак нет.

— Пётр Ильич, вам шестьдесят лет.

— Пятьдесят девять.

— Это многое меняет.

— Существенно, — спокойно сказал дворецкий.

Роман провёл ладонью по лицу, пытаясь окончательно прогнать сон.

— Вы не обязаны этого делать.

— Напротив. Обязан.

— Нет. Вы служите у меня. Я плачу вам жалованье.

Пётр Ильич посмотрел на него мягко, но твёрдо.

— Роман Андреевич, простите за прямоту, но жалованье ваше сейчас больше похоже на обещание.

Роман сжал губы.

— Временно.

— Разумеется. Я в этом не сомневаюсь.

— Тогда зачем?

— Затем, чтобы не быть вам обузой.

— Вы не обуза.

— Для сердца — нет. Для кошелька — да.

Роман хотел возразить резче, но Пётр Ильич поднял руку — осторожно, почтительно, но так, что Роман замолчал.

— Позвольте сказать, барин.

Роман кивнул.

Пётр Ильич некоторое время смотрел в сторону окна. Лицо его стало строже, и в утреннем свете морщины казались глубже.

— Я служу вашему роду не из-за денег, Роман Андреевич. И не год, не два. Десятки лет. Я служил вашему отцу, теперь вам. И если судьба позволит, буду служить до последнего дня.

— Я знаю.

— Нет, — тихо сказал Пётр Ильич. — Не всё знаете.

Роман посмотрел на него внимательнее.

Дворецкий медленно опустился на край стула, будто история, которую он собирался рассказать, была тяжелее любых лет.

— Много лет назад, ещё до вашей матери, до вашего рождения, мы с женой шли через уезд. Тогда голод был. Работы не было, хлеб дорогой, люди злые. С нами был сын. Маленький ещё… семь лет ему было.

Он замолчал.

Роман не перебивал.

— На дороге нас остановили разбойники. Забрали всё. Деньги, узлы, даже платок с головы жены сорвали. А сын… — голос Петра Ильича дрогнул, но он удержался. — Сын испугался, закричал. Один из них ударил его. Сильно. Мы потом несли его на руках, но до деревни он уже не дожил.

В комнате стало тихо.

Даже шум улицы будто отступил.

— Мы с женой тогда были не люди, — продолжил Пётр Ильич. — Тени. Голодные, грязные, без сил, без ребёнка. Нас никто не пускал. Боялись, что воры, бродяги, болезнь принесём. А ваш отец… Андрей Николаевич… он ехал той дорогой. Остановился. Сам подошёл. Не побрезговал. Выслушал. Привёз нас в имение. Жену мою лечили. Меня поставили при конюшне сначала, потом при доме. Он нас, можно сказать, выходил. Жизнь вернул, когда мы уже свою похоронили.

Роман смотрел на него, не находя слов.

Отец в его памяти в последние годы был другим: уставшим, злым, сломленным долгами, человеком, который сжёг собственный дом и себя вместе с ним. Но в рассказе Петра Ильича вдруг возник совсем иной Андрей Волков — тот, о котором Роман почти забыл. Гордый, резкий, но способный остановиться у дороги ради чужого горя.

— После этого, — сказал Пётр Ильич, — я поклялся, что до конца жизни буду опорой вашему роду. В любой ситуации. В богатстве, в бедности, в позоре, в нужде. Не из-за жалованья. Из благодарности. И покуда я могу стоять на ногах, я не позволю вам нести всё одному.

Роман опустил взгляд.

На столе лежали книги, формулы, бумаги. Всё то, ради чего он не спал ночь. Но сейчас это вдруг показалось частью чего-то большего. Не только его личной борьбы. Не только фамилии в родословной книге.

Были люди, для которых имя Волковых значило не герб и не землю.

А спасённую жизнь.

Роман медленно встал.

— Пётр Ильич…

— Не запрещайте мне, барин, — тихо попросил дворецкий. — Не унижайте старика бесполезностью. Я буду работать у извозчика, пока вы учитесь. Деньги небольшие, но на хлеб, дрова и комнату помогут. А вам нужны книги, форма, взносы, мало ли что ещё потребуют. Академия, небось, милостыню не раздаёт.

— Не раздаёт, — глухо сказал Роман.

— Вот и славно. Значит, всё к месту.

Роман подошёл к нему и положил руку ему на плечо.

Он хотел сказать многое. Что ему стыдно. Что он не должен был доводить старого слугу до такой необходимости. Что отец, возможно, был бы благодарен. Что сам Роман не знал, выдержал бы эти дни без него.

Но сказал только:

— Благодарю тебя, Пётр Ильич. Ты единственный, кто остался мне близким человеком в такое время.

Пётр Ильич быстро моргнул и отвернулся, будто рассматривал кувшин на столе.

— Что вы, Роман Андреевич. Не стоит таких слов с утра. Перед экзаменом нельзя расстраиваться.

— Это вы меня сейчас пожалели?

— Никак нет. Дворецкий не жалеет господина. Он заботится о порядке.

Роман впервые за утро улыбнулся.

— И какой у нас порядок?

Пётр Ильич сразу оживился.

— Умыться. Поесть. Надеть новый сюртук. Не забыть документы. Книги лишние не тащить — плечи у вас не казённые. И выйти через двадцать минут, иначе будете торопиться, а торопящийся дворянин выглядит как провинившийся приказчик.

— Строго.

— Не я экзамен принимаю, но вид иметь следует.

Роман умылся холодной водой. Сон окончательно отступил, оставив после себя тяжесть в глазах и лёгкую боль в висках. Он быстро привёл себя в порядок, пригладил волосы, надел чистую рубашку и новый тёмно-серый сюртук.

Пётр Ильич внимательно осмотрел его.

— Хорошо.

— Почти прилично? — спросил Роман, вспомнив слова Анастасии.

— Кто вам такое сказал?

— Одна знакомая.

— Умная знакомая?

Роман задержался на мгновение.

— Пожалуй.

— Тогда слушайте её иногда. Но не чаще, чем меня.

— Разумеется.

Пётр Ильич подал ему конверт с документами.

— Вот. Герольдия, разрешение, расписка. Всё при вас.

Роман проверил бумаги, спрятал их во внутренний карман и взял перчатки.

У двери он остановился и оглянулся на маленькую комнату: стол с исписанными листами, погасшая свеча, книги, узкая кровать, на которой он так и не спал.

Эта комната была бедной, холодной и чужой.

Но теперь в ней оставалась не только усталость.

Оставалась клятва старого человека.

И память о том, что род держится не только кровью, но и теми, кто однажды решил быть рядом.

— Я вернусь после экзаменов, — сказал Роман.

— С хорошими вестями, — поправил Пётр Ильич.

— Постараюсь.

— Нет, барин. Постараться мало.

Роман посмотрел на него.

Пётр Ильич стоял прямо, старый, худой, в своём вычищенном сюртуке, и смотрел так, будто за его спиной всё ещё стоял дом Волковых — не сгоревший, не разорённый, а живой.

— Нужно выдержать, — сказал он.

Роман кивнул.

— Выдержу.

Он вышел на лестницу и закрыл за собой дверь.

Утро было холодным. Петербург встретил его мокрым камнем, серым небом и резким ветром. Но Роман шёл быстро, не позволяя себе думать о слабости.

Впереди была академия.

Первый экзамен.

Первое настоящее испытание.

И если город ждал, что он споткнётся, то сегодня ему придётся подождать ещё.

Глава 10

Глава 10. Первые экзамены.

К воротам академии Роман подошёл за четверть часа до семи.

Утро ещё не успело окончательно рассветлеть. Над Невой висел серый туман, мокрые камни двора блестели, как тёмное стекло. Караульный у ворот зевнул в кулак, но, увидев Романа, выпрямился и посмотрел внимательнее.

Сегодня Роман был уже не вчерашним просителем в потёртом мундире.

Новый сюртук сидел строго, документы лежали во внутреннем кармане, сапоги были вычищены, лицо — бледное от бессонной ночи, но спокойное.

— Волков? — спросил караульный.

— Так точно.

— Проходите. Вас ждут.

Эти два слова прозвучали не особенно приветливо.

Но Роман всё равно отметил их.

Его ждали.

Значит, он уже был частью механизма, пусть пока и временной, ненужной, легко заменяемой деталью.

Во дворе юнкера строились на утреннюю поверку. Кто-то бросил на него короткий взгляд, кто-то усмехнулся, кто-то вовсе не заметил. Роман шёл прямо, не ускоряя шаг и не оглядываясь.

У входа в главный корпус его встретил Павел Орлов.

— Живы? — спросил он вместо приветствия.

— Пока да.

— Судя по лицу, ночь была тяжёлой.

— Французский язык оказался коварнее, чем ожидалось.

— Французский всегда коварен. Особенно когда им говорит преподаватель.

Орлов пошёл рядом с ним по коридору.

— Первый письменный — в седьмой аудитории. Математика. Потом история кампаний. После короткого перерыва французский.

— А после обеда?

— Манеж и строевая. Если доживёте.

— Вы удивительно заботливы.

— Я просто не люблю, когда интересное заканчивается слишком быстро.

Они остановились у двери аудитории. Внутри уже слышались голоса, скрип стульев, шаги.

Орлов наклонился чуть ближе и сказал тише:

— Не спешите. Математик любит ловить на поспешности. Если задача кажется простой — значит, в ней есть крючок.

— Сопротивление воздуха?

— Возможно. Или поправка на угол. Или оба сразу, если он сегодня в дурном настроении.

— Благодарю.

Орлов пожал плечами.

— Не благодарите раньше времени. Может, я просто хочу посмотреть, как вы будете мучиться дольше остальных.

— Очень благородно.

— Я дворянин. Мне положено.

Он усмехнулся и ушёл по коридору, оставив Романа перед дверью.

Роман вдохнул.

Открыл дверь.

Аудитория была длинной и холодной. Высокие окна пропускали бледный утренний свет. Вдоль стен стояли скамьи, перед ними — ряды столов. На кафедре лежали стопки бумаги, чернильницы и песочные часы.

За кафедрой стоял худой пожилой человек в тёмном мундире преподавателя. Лицо у него было узкое, нос острый, глаза маленькие и цепкие.

Он посмотрел на Романа так, будто тот уже совершил ошибку, просто войдя.

— Господин Волков?

— Да.

— Опоздали бы на минуту — не допустил бы.

— До семи ещё семь минут.

— Спорите?

— Уточняю.

В аудитории кто-то тихо фыркнул.

Преподаватель прищурился.

— Садитесь. Последний ряд. И постарайтесь, чтобы ваше уточнение не оказалось единственным верным ответом сегодня.

Роман прошёл к указанному месту.

В аудитории сидело около двадцати юнкеров. Некоторые были совсем юны, почти мальчишки, другие — старше, увереннее. Большинство смотрело на него с любопытством, как смотрят на человека, который пришёл не вовремя и не туда.

Он сел, достал перо, проверил чернильницу.

Руки были холодными, но не дрожали.

Преподаватель дождался, пока часы пробили семь, затем взял листы и начал раздавать задания.

— На выполнение — два часа. Решения должны быть полными. Ответ без объяснения не принимается. Исправления допускаются, грязь на листах — нет. Кто будет списывать — покинет аудиторию немедленно.

Он положил лист перед Романом.

— Удачи, господа. Она вам понадобится меньше, чем ум, но больше, чем вы думаете.

Роман перевернул лист.

Первая задача была по артиллерийской баллистике.

Он прочитал условие один раз.

Потом второй.

Ядро выпущено под определённым углом. Нужно определить дальность и поправку при боковом ветре. В конце, почти небрежно, была добавлена строка: «Сопротивление воздуха считать значимым».

Роман едва заметно выдохнул.

Орлов оказался прав.

Он взял перо.

Сначала выписал данные. Угол. Начальная скорость. Масса. Направление ветра. Коэффициент сопротивления. Затем стал строить решение — медленно, аккуратно, не позволяя себе торопиться.

Через несколько минут аудитория наполнилась знакомыми звуками: скрип перьев, шелест бумаги, редкие вздохи. Кто-то уже торопливо писал, кто-то сидел, уставившись в лист.

Роман не смотрел по сторонам.

Он считал.

Один раз сбился на знаке и сразу зачеркнул строку. Сердце неприятно толкнулось в грудь. Он заставил себя остановиться, положил перо, медленно вдохнул.

«Не спеши».

Он начал снова.

На этот раз расчёт пошёл ровно.

К середине первого часа первая задача была решена.

Вторая оказалась по фортификации: определить оптимальную толщину земляного вала при заданной артиллерийской нагрузке. Роман видел похожее в учебнике ночью, но теперь условие было сложнее. Не хватало одного промежуточного значения, которое нужно было вывести самому.

Он нахмурился.

Вот он — крючок.

Несколько минут он просто смотрел на лист. Потом на полях начал прикидывать соотношения. Ошибка могла стоить слишком дорого.

За спиной кто-то тихо выругался.

Преподаватель сразу поднял глаза.

— Господин Мещерский, если ваша мысль не помещается в приличные выражения, возможно, ей не место на экзамене.

В аудитории стало ещё тише.

Роман снова вернулся к задаче.

Толщина вала зависела не только от силы удара, но и от угла попадания. Если считать прямое попадание, ответ получался слишком большим и бессмысленным. Но если учитывать рассеивание и наклон…

Он быстро сделал расчёт.

Ответ стал похож на правду.

Третья задача была проще — на логистику снабжения полка. В ней требовалось рассчитать скорость движения обозов и расход провианта при задержке на переправе. Роман справился с ней быстрее, чем ожидал.

Когда песок в часах почти закончился, он перечитал всё с начала.

Нашёл одну неточность.

Исправил.

Нашёл вторую — в обозначении единиц.

Исправил и её.

— Время, господа, — сказал преподаватель.

Юнкера начали сдавать работы. Кто-то делал это с облегчением, кто-то — с видом человека, которого ведут на казнь.

Роман поднялся последним.

Преподаватель взял его листы и задержал взгляд на первой странице.

— Вы учли сопротивление воздуха.

— Оно было указано в условии.

— Многие читают условия так же внимательно, как приказы. То есть после последствий.

Он перевернул страницу.

— Посмотрим, господин Волков. Посмотрим.

Это не было похвалой.

Но и не было отказом.

В коридоре Роман почувствовал, как усталость навалилась на плечи. Он прислонился на мгновение к стене и закрыл глаза.

— Не умерли? — раздался рядом голос Орлова.

Роман открыл глаза.

— Разочарован?

— Слегка. Я поставил на то, что вы выйдете бледнее.

— Я могу постараться после французского.

— Вот это уже дух академии.

Орлов протянул ему небольшой кусок хлеба, завёрнутый в салфетку.

Роман посмотрел на него.

— Что это?

— Хлеб.

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Почему вы даёте его мне?

Орлов пожал плечами.

— У вас лицо человека, который завтракал честью рода. Она питательна, но недолго.

Роман хотел отказаться, но вспомнил Петра Ильича, его слова о хлебе, дровах и бесполезной гордости.

Он взял хлеб.

— Благодарю.

— Не привыкайте. Я не благотворительное общество.

— Разумеется.

Они пошли по коридору.

— Как первая задача? — спросил Орлов.

— Сопротивление воздуха.

— Я же говорил.

— И боковой ветер.

— Значит, он был в дурном настроении.

— А в хорошем?

— В хорошем он даёт то же самое, но улыбается.

Роман съел хлеб почти незаметно для себя. Обычный, чуть сухой, но сейчас он показался лучше любого пирожного.

Потом началась история военных кампаний.

Экзамен принимал полковник в отставке — широкий, седой, с тяжёлым взглядом и голосом, который привык перекрывать шум батарей. Он не любил длинных рассуждений. Требовал даты, имена, решения командующих и последствия.

— Кампания двенадцатого года, — бросил он Роману. — Отступление. Главная ошибка неприятеля?

— Растянутость коммуникаций, недооценка пространства и невозможность обеспечить снабжение армии при продвижении вглубь страны.

— Слишком книжно. Проще.

— Они вошли туда, откуда не смогли кормить ни людей, ни лошадей.

Полковник хмыкнул.

— Лучше.

Вопросы следовали один за другим.

Итальянские походы.

Аустерлиц.

Бородино.

Переход через Березину.

Роман отвечал не всегда идеально. Два раза он сбился в датах, один раз перепутал фамилию генерала, но быстро исправился. Полковник не помогал, не подсказывал, только смотрел всё тяжелее.

Наконец он сказал:

— Последний вопрос. Что важнее для офицера: храбрость или расчёт?

Роман понял, что правильного ответа здесь нет.

Он помолчал.

— Расчёт без храбрости не приведёт войска вперёд. Храбрость без расчёта приведёт их в могилу.

Полковник впервые поднял брови.

— Значит?

— Офицер должен иметь достаточно храбрости, чтобы принять решение, и достаточно расчёта, чтобы не спутать решение с самоубийством.

Несколько секунд полковник молчал.

Потом сделал отметку в ведомости.

— Свободны.

В коридоре Роман выдохнул.

Две части позади.

Оставался французский.

Французский оказался хуже, чем он ожидал.

Преподаватель, мсье Дюваль, был маленьким, аккуратным человеком с седыми усами и выражением вечного оскорбления. Казалось, сам факт существования плохого произношения причинял ему физическую боль.

— Monsieur Volkov, — произнёс он, глядя в список. — Вы из провинции?

— Из Смоленской губернии.

— Это слышно.

Роман ещё не сказал ни слова по-французски.

Мсье Дюваль протянул ему лист.

— Переведите.

Текст был отрывком из военного донесения. Сложным, сухим, полным оборотов, которые редко встречались в обычных учебниках.

Роман начал читать.

На третьем предложении Дюваль поморщился.

— Не «маршé», monsieur. Не ломайте язык, он вам ещё понадобится.

Кто-то из юнкеров тихо засмеялся.

Роман продолжил.

Он ошибался. Исправлялся. Снова ошибался. Лицо горело, но голос оставался ровным. Самым трудным было не произношение и не перевод — самым трудным было не позволить унижению сбить себя с мысли.

Дюваль задавал вопросы быстро.

— Что означает этот оборот?

— Почему здесь употреблено это время?

— Как перевести «ordre de marche»?

— Различие между «bataillon» и «compagnie»?

Роман отвечал.

Не блестяще.

Но отвечал.

В конце Дюваль отложил лист.

— Ваш французский, monsieur Volkov, похож на раненую лошадь.

В аудитории снова послышались смешки.

Роман посмотрел на преподавателя.

— Но она ещё идёт?

Дюваль замер.

Потом уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Пока да. Но хромает безобразно.

Он сделал отметку.

— Свободны.

Когда Роман вышел из аудитории, день уже перевалил за середину. Голова гудела. Внутри была пустота — не страх, не облегчение, а странное оцепенение после долгого напряжения.

Орлов ждал у окна.

— Ну?

— Мой французский похож на раненую лошадь.

Орлов рассмеялся.

— Дюваль был сегодня милосерден.

— Это милосердие?

— Он не сравнил вас с дохлой. Значит, вы ему почти понравились.

Роман опустился на скамью.

— Что дальше?

— Дальше вы узнаете, что умение считать и говорить по-французски не спасает от падения с лошади.

— Верховая езда.

— Именно. Манеж через полчаса.

Роман посмотрел в окно. Во дворе юнкера расходились после занятий, кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то ел на ходу. Всё казалось обычным, почти спокойным.

Но его испытание ещё не закончилось.

Он вспомнил Петра Ильича.

«Нужно выдержать».

Потом Анастасию.

«Главное — не поверить им самому».

И впервые за день усталость отступила.

Роман поднялся.

— Идёмте в манеж.

Орлов посмотрел на него с интересом.

— Вы хоть ездить умеете?

— Умею.

— Хорошо?

Роман застегнул сюртук.

— Достаточно, чтобы не признаться заранее.

Орлов усмехнулся.

— Вот теперь мне действительно интересно.

Глава 11

Глава 11. Надменные

Роман и Орлов шли по коридору в сторону манежа.

После экзаменов голова у Романа всё ещё гудела, будто в ней вместо мыслей перекатывали пушечные ядра. Но рядом шёл Орлов и говорил так непринуждённо, словно утренние испытания были не важнее лёгкой прогулки по Невскому.

— Учёба здесь устроена просто, — говорил он. — Если ты спишь больше четырёх часов, значит, недостаточно стараешься. Если меньше — значит, скоро начнёшь путать сапоги с учебниками.

— Обнадёживает.

— А вы чего ждали? Балов, пирогов и лекций под музыку?

— Я ожидал трудностей.

— Тогда поздравляю. Академия вас не разочарует.

Роман чуть усмехнулся.

— Вы давно здесь?

— Второй год. Первый год меня учили ходить, стоять, молчать и не считать себя умнее преподавателей.

— Помогло?

— Нет. Но я научился делать вид.

Они свернули за угол.

Коридор здесь был шире, светлее. По стенам висели портреты генералов — строгие лица, мундиры, ордена, неподвижные взгляды людей, которые даже с холста требовали держать спину прямо.

Навстречу им шли трое юнкеров.

Они двигались медленно, будто коридор принадлежал им по наследству. Все трое были одеты безупречно: мундиры подогнаны, сапоги блестели, воротники сидели ровно. Но главным в них была не одежда, а выражение лиц — та особая надменность людей, которые ещё ничего не совершили, но уже уверены, что им обязаны уступать дорогу.

Впереди шёл юнкер с коротко стриженными пепельными волосами. Лицо у него было красивое, холодное, с тонкими губами и светлыми глазами, в которых не было ни любопытства, ни доброжелательности — только оценка.

Орлов едва заметно напрягся.

Роман это заметил.

— Кто это? — тихо спросил он.

— Потом, — так же тихо ответил Орлов. — Идите прямо.

Но троица уже поравнялась с ними.

Пепельноволосый юнкер скользнул взглядом по Роману — от сапог до воротника нового сюртука. На мгновение его губы тронула насмешка.

— Тебе тут не место, деревенская простофиля, — бросил он, проходя мимо.

И толкнул Романа плечом.

Толчок был не сильным.

Но намеренным.

Этого оказалось достаточно.

Всё напряжение бессонной ночи, унижение в канцелярии, насмешки на экзамене, холодный страх провала — всё в одно мгновение поднялось внутри горячей волной.

Роман резко остановился.

Пальцы сами сжались в кулак.

Он начал поворачиваться в сторону обидчика — быстро, с замахом, уже не думая о последствиях.

Но Орлов оказался быстрее.

Он схватил его за локоть и рывком удержал на месте.

— Роман, — резко сказал он вполголоса. — Вроде так всё хорошо шло. А сейчас из-за этого оболтуса ты можешь вылететь отсюда, даже не поступив.

Роман замер.

Пепельноволосый юнкер остановился в нескольких шагах и обернулся. Его товарищи тоже повернулись. На их лицах появилось довольное ожидание. Они именно этого и хотели.

Скандала.

Драки.

Повода.

Роман смотрел на него, чувствуя, как глухо бьётся кровь в висках.

— Что, провинциал? — спокойно спросил пепельноволосый. — Не расслышал? Или у вас в деревне принято отвечать кулаками, когда не хватает слов?

Орлов крепче сжал локоть Романа.

— Не надо, — тихо сказал он. — Он этого ждёт.

Роман медленно вдохнул.

Один удар.

Всего один.

И всё закончится.

Академия, испытания, год, Герольдия, имя Волковых — всё.

Он увидел перед собой не лицо юнкера, а Петра Ильича утром. Старого, прямого, говорящего: «Нужно выдержать».

Потом вспомнил Анастасию: «Главное — не поверить им самому».

Роман разжал кулак.

Не сразу.

С трудом.

Но разжал.

— Мне хватает слов, — сказал он ровно.

Пепельноволосый слегка приподнял бровь.

— Неужели?

— Да. Но тратить их на вас сейчас было бы расточительством.

На мгновение в коридоре стало тихо.

Один из спутников пепельноволосого усмехнулся, но неуверенно. Сам юнкер сделал шаг ближе.

— Смелость?

— Экономия, — ответил Роман.

Орлов едва слышно выдохнул рядом. То ли с облегчением, то ли с удивлением.

Пепельноволосый смотрел на Романа холодно. Теперь в его взгляде появилась не только насмешка, но и интерес. Неприятный, острый.

— Как тебя зовут?

— Волков. Роман Андреевич.

— Волков, — повторил тот, будто пробовал фамилию на вкус. — Ах да. Я слышал. Разорившийся род, верно? Погорельцы из Смоленска.

Роман почувствовал, как внутри снова вспыхнуло.

Орлов тихо сказал:

— Роман…

Но Роман уже держал себя крепче.

— А вас как зовут? — спросил он.

Пепельноволосый чуть усмехнулся.

— Сергей Барятинский.

Фамилия прозвучала так, будто сама должна была объяснить всё.

И, судя по лицу Орлова, действительно объясняла многое.

Барятинский. Старый род. Деньги. Связи. Уверенность, воспитанная не заслугами, а поколениями людей, которым почти никогда не отказывали.

— Рад знакомству, — сказал Роман.

— Сомневаюсь.

— Я тоже. Но вежливость иногда требует жертв.

Один из спутников Барятинского шагнул вперёд.

— Ты с кем так разговариваешь?

Роман перевёл на него взгляд.

— С человеком, который первым заговорил со мной без представления.

— Да ты…

— Достаточно, — перебил Барятинский.

Он всё ещё смотрел только на Романа.

— Посмотрим, надолго ли тебя хватит, Волков.

— Смотрите внимательнее, — ответил Роман. — Второго раза объяснять не стану.

Лицо Барятинского стало чуть жёстче.

Но он не стал продолжать. Видимо, коридор был слишком людным, а Роман всё-таки не дал того повода, которого от него ждали.

Барятинский развернулся и пошёл дальше. Двое его спутников последовали за ним, бросив на Романа последние злые взгляды.

Только когда их шаги стихли, Орлов отпустил локоть Романа.

— Вы идиот, — сказал он.

Роман поправил рукав сюртука.

— Но не ударил же.

— Это единственное, что спасает вас от полного звания идиота.

— Кто он?

Орлов посмотрел в сторону, куда ушла троица.

— Сергей Николаевич Барятинский. Второй курс. Любимец половины преподавателей, кошмар другой половины и человек, который считает, что академия существует для того, чтобы подтвердить его превосходство.

— Значит, неприятный человек.

— Это мягко. У него отец в Военном совете. Дядя — генерал. Деньги, связи, фамилия. И характер, который этим всем испортили с детства.

— Я заметил.

— Нет, вы пока только познакомились. Заметите позже.

Они снова пошли по коридору.

Роман молчал.

Гнев постепенно уходил, оставляя после себя тяжёлую ясность. Барятинский не просто хотел задеть его. Он проверял. Как проверяют слабое место в заборе, прежде чем ударить сильнее.

— Он всегда так встречает новичков? — спросил Роман.

— Только тех, кто ему чем-то не нравится.

— Я успел ему не понравиться за два шага?

— Вы появились не по правилам. Без набора. С письмом из Герольдии. В новом сюртуке, но с лицом человека, которому не хочется кланяться. Для Барятинского этого достаточно.

— И что мне делать?

Орлов усмехнулся.

— Не падать.

— В прямом смысле или переносном?

— Сейчас — в прямом. Мы идём в манеж.

Роман взглянул на него.

— А потом?

— А потом тоже не падать.

Они спустились по лестнице. Из нижнего коридора уже пахло лошадьми, кожей, сеном и влажным песком. Звуки манежа становились громче: ржание, стук копыт, короткие команды.

Орлов остановился перед дверью и посмотрел на Романа серьёзнее, чем прежде.

— Послушайте. Барятинский будет цепляться. Не сегодня, так завтра. Если ударите — вылетите. Если вызовете его сразу — вас сделают виноватым. Если будете молчать всегда — он решит, что можно давить сильнее.

— Прекрасный выбор.

— Добро пожаловать в академию.

— И какой выход?

Орлов пожал плечами.

— Стать полезным. Стать заметным. Стать таким, чтобы тронуть вас было неудобно даже ему.

— Быстро?

— Желательно вчера.

Роман тихо усмехнулся.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Значит, задача понятна.

Орлов посмотрел на него с любопытством.

— Вы всегда так реагируете на неприятности?

— Нет. Иногда я падаю со стула.

— Что?

— Ничего. Домашние трудности.

Орлов хмыкнул и толкнул дверь манежа.

В лицо ударил тёплый влажный воздух, запах лошадей и мокрого песка.

Посреди манежа стоял подпоручик Селиванов — высокий, жилистый, с короткими усами и хлыстом в руке. Он повернулся к вошедшим.

— Волков? — спросил он.

— Так точно.

Селиванов оглядел его с головы до ног.

— Посмотрим, как вы держитесь в седле, господин вольнослушатель.

Где-то у дальней стены тихо засмеялись.

Роман повернул голову.

У ограды стоял Барятинский со своими двумя спутниками.

Он смотрел на Романа спокойно и холодно.

Словно уже знал, что сейчас произойдёт.

Орлов наклонился ближе.

— Вот теперь постарайтесь не падать особенно убедительно.

Роман снял перчатки, медленно сложил их и убрал в карман.

— Постараюсь не доставить им удовольствия.

Селиванов указал хлыстом на гнедого жеребца у конюха.

— В седло.

Роман подошёл к лошади.

Жеребец был крупный, нервный, с тёмной гривой и беспокойными глазами. Он переступил копытами, мотнул головой, будто заранее предупреждал: просто не будет.

Роман положил ладонь ему на шею.

Тёплая кожа дрогнула под пальцами.

— Спокойно, — тихо сказал он. — У нас обоих сегодня дурное утро.

Конь фыркнул.

Роман взял повод.

И поставил ногу в стремя.

Глава 12

Глава 12. Дурной конь

Роман поставил ногу в стремя и одним движением поднялся в седло.

На мгновение всё будто замерло.

Манеж.

Запах влажного песка и лошадиной шерсти.

Юнкера у ограды.

Подпоручик Селиванов с хлыстом в руке.

Орлов, стоящий чуть в стороне и смотрящий на Романа с тем выражением, с каким обычно смотрят на человека, добровольно вошедшего в горящий дом.

А потом конь под ним резко взвился.

Гнедой жеребец мотнул головой, выгнул шею и рванул вбок так резко, что Роман едва не вылетел из седла в первые же секунды. Он сжал колени, натянул повод, попытался удержать равновесие.

— Тише! — выдохнул он. — Тише, чёрт тебя…

Конь ответил новым рывком.

Песок ударил из-под копыт. Жеребец закружил, стараясь сбросить всадника, потом встал на дыбы. Роман подался вперёд, вцепился в гриву, чувствуя, как напряглись мышцы под ладонью.

У ограды кто-то засмеялся.

Слишком громко.

Роман краем глаза увидел Барятинского. Тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел с холодным удовольствием. Его спутники переговаривались, не скрывая усмешек.

Конь снова рванул.

Роман попытался говорить мягче:

— Спокойно… спокойно… никто тебя не режет.

Жеребец не слушал.

Каждое движение только сильнее раздражало его. Повод натягивался, железо звякало, копыта били по песку. Роман чувствовал, что теряет темп. Не силу — именно темп. Лошадь жила своей бурной, злой жизнью, а он пока лишь удерживался сверху.

Селиванов подошёл ближе.

На лице преподавателя появилась откровенная усмешка.

— Ну что, господин Волков? — сказал он достаточно громко, чтобы слышали у ограды. — Познакомились?

Роман, с трудом удерживая жеребца, повернул голову.

— С кем именно?

— С самым дурным конём в конюшне академии.

По манежу прошёл смешок.

Селиванов не скрывал удовольствия.

— Его зовут Буран. Хотя по мне, ему больше подошло бы «Наказание». Он не любит новичков, повод, седло, команды, других лошадей и, подозреваю, саму идею военного образования.

Конь будто понял, что речь о нём, и снова ударил копытом.

Роман выровнялся в седле.

— Интересный набор качеств.

— Я решил проверить, как вы держитесь. Признаться, ещё немного — и проверка будет окончена сама собой.

— Вы дали мне его нарочно?

— Разумеется, — спокойно ответил Селиванов. — Академия должна знать, кого допускает. Бумаги и формулы — это хорошо. Но офицер, которого пугает лошадь, годится разве что командовать письменным столом.

Роман посмотрел на него внимательнее.

В голосе Селиванова была не только насмешка. Там было испытание. Грубое, нечестное, но настоящее.

Конь опять мотнул головой.

Роман едва удержал повод.

Злость поднималась, но теперь она была не горячей, а ясной.

Он вдруг улыбнулся.

Не широко.

Не весело.

А так, будто увидел ход в партии, который остальные ещё не заметили.

— Хорошо, — сказал Роман. — Тогда если я смогу на нём проехать и успокоить его, экзамен будет закончен?

Селиванов прищурился.

— Что?

— Если я удержусь, успокою Бурана и выполню на нём все ключевые элементы экзамена — вы засчитаете испытание?

В манеже стало тише.

Даже юнкера у ограды перестали смеяться.

Орлов закрыл глаза на секунду, будто мысленно попросил у кого-то терпения.

— Волков, — пробормотал он себе под нос, — ну зачем…

Но Роман уже смотрел только на Селиванова.

Подпоручик медленно постучал хлыстом по голенищу сапога.

Спор.

Вот на что Роман случайно наступил.

Он ещё не знал Селиванова, но уже понял: этот человек мог отказать из принципа, мог придраться из удовольствия, мог поставить неудобную задачу просто ради проверки. Но вызов — настоящий, дерзкий, при свидетелях — оставить без ответа ему было трудно.

Особенно если ставка касалась его собственного суждения.

— Все ключевые элементы? — переспросил Селиванов.

— Да.

— Шаг, рысь, галоп по кругу. Остановка. Поворот. Проход между стойками. Барьер.

Конь под Романом снова дёрнулся, и последняя часть прозвучала особенно выразительно.

— Барьер? — уточнил Роман.

— Невысокий, — сказал Селиванов с усмешкой. — Для тех, кто умеет ездить.

У ограды кто-то тихо присвистнул.

Роман почувствовал, как сердце ударило сильнее.

Барьер на спокойной лошади — одно дело.

Барьер на Буране — совсем другое.

Но отступить теперь значило проиграть ещё до начала.

— Согласен, — сказал Роман.

Селиванов смотрел на него несколько секунд.

Потом улыбнулся.

В этой улыбке было слишком много азарта.

— Хорошо, господин Волков. Если вы сможете успокоить Бурана, проехать на нём все элементы и не сломать себе шею, экзамен по верховой езде будет завершён.

Он сделал паузу.

— Более того, я напишу рекомендацию.

По манежу прошёл шёпот.

Рекомендация Селиванова значила многое. Особенно для человека, которого академия пока даже не приняла.

Орлов резко поднял голову.

Барятинский перестал улыбаться.

Роман кивнул.

— Слово офицера?

Селиванов чуть прищурился.

— Смело спрашиваете.

— Я хочу понимать условия.

— Слово офицера, — сказал Селиванов.

Роман выдохнул.

Теперь назад пути не было.

Селиванов отступил на несколько шагов и поднял руку.

— Начинайте, господин Волков. Только совет: не боритесь с ним силой. Буран сильнее вас, тяжелее вас и, вероятно, упрямее.

— Благодарю за ободрение.

— Это не ободрение. Это некролог, если вы не поймёте.

Роман опустил взгляд на шею коня.

Буран тяжело дышал. Уши прижаты, мышцы напряжены, кожа под седлом ходит волной. Это был не просто «дурной» конь. Он был испуганный, злой, избалованный чужой грубостью и собственной победой над всадниками. Он привык, что на него давят, а он отвечает сильнее.

Роман чуть ослабил повод.

Буран тут же рванул головой.

Но Роман не потянул обратно.

Вместо этого он наклонился ближе к шее и заговорил тихо — так, чтобы слышал только конь.

— Ну что, Буран… Тебя тоже все уже списали?

Конь фыркнул.

— Понимаю.

Он медленно провёл ладонью по его шее. Не резко. Не сверху вниз, как приказ. А ровно, спокойно, повторяя движение.

— Они думают, ты дурной. Про меня сегодня тоже много думали. Может, оба их разочаруем?

Буран переступил с ноги на ногу.

Роман почувствовал, что главное — не дать ему снова взорваться. Не перетянуть. Не испугаться. Не показать спешку.

Он держал повод мягче, чем прежде, но корпус — твёрдо. Колени прижаты, пятки ниже, спина ровная. Всё, чему когда-то учили дома, в смоленском имении, где отец ещё не был сломлен, а конюшня пахла сеном и яблоками.

— Шагом, — негромко сказал Роман.

Буран не пошёл.

Роман не ударил каблуком.

Просто повторил:

— Шагом.

Лошадь мотнула головой.

— Ну же.

Секунда.

Другая.

Потом Буран сделал первый шаг.

У ограды кто-то тихо сказал:

— Не может быть…

Роман не позволил себе улыбнуться.

Рано.

Буран прошёл ещё несколько шагов. Неровно, с напряжением, словно каждое движение было уступкой, за которую он потом намеревался отомстить.

Селиванов наблюдал внимательно.

Роман сделал круг по манежу шагом.

Буран несколько раз пытался сорваться, но теперь Роман чувствовал его раньше — по дрожи в шее, по движению ушей, по напряжению спины. Он не давил, а упреждал. Мягко возвращал внимание, не позволяя вспыхнуть.

— Рысь! — скомандовал Селиванов.

Роман слегка подал корпус, дал ногой.

Буран сорвался слишком резко.

Роман качнулся, но удержался. Рысь была неровной, злой, с попыткой уйти в сторону. Песок летел из-под копыт, дыхание коня стало громче.

— Спокойно, — шепнул Роман. — Я тоже не в восторге.

Он вывел его на круг.

Раз.

Второй.

На третьем круге рысь стала ровнее.

У ограды уже не смеялись.

Орлов стоял молча, но глаза у него горели.

— Галоп! — прозвучал голос Селиванова.

Вот теперь Буран словно решил, что терпение кончилось.

Он рванул вперёд.

Роман едва успел подстроиться. Воздух ударил в лицо, манеж поплыл по краям зрения. Конь нёсся слишком быстро, слишком резко, почти вырывая управление.

— Держи! — крикнул кто-то.

Роман не стал тянуть повод изо всей силы.

Он знал: если сейчас вступить в борьбу, Буран выиграет.

Он увёл его на широкий круг, дал пространство, потом начал постепенно собирать. Не ломать. Собирать. Корпусом, поводом, голосом.

— Тише… тише… хватит доказывать.

Буран фыркал, тяжело бил копытами, но скорость начала снижаться.

Ещё круг.

Ещё половина.

Галоп стал управляемым.

Селиванов уже не улыбался.

— Остановка!

Роман подготовился заранее. Чуть выпрямился, мягко взял повод, перенёс вес.

— Стоять.

Буран сделал ещё три шага.

Потом остановился.

Не идеально.

Но остановился.

В манеже повисла тишина.

Роман почувствовал, как по спине скатилась капля пота.

Он перевёл дыхание.

Оставались стойки и барьер.

Селиванов указал хлыстом:

— Между стойками.

Роман направил Бурана к ряду деревянных стоек. Конь пошёл нехотя, но уже без прежнего бешенства. На первом проходе он попытался уйти плечом, едва не задев стойку. Роман вовремя поправил.

Вторая.

Третья.

Четвёртая.

Чисто.

Орлов тихо сказал:

— Ну давай…

Барьер стоял в конце манежа.

Невысокий, как и обещал Селиванов.

Но сейчас он казался Роману гораздо выше.

Буран тоже увидел препятствие. Уши встали торчком, дыхание изменилось. Он замедлился, готовясь либо отказаться, либо резко уйти в сторону.

Роман погладил его по шее.

— Последнее, дружище. Потом оба будем героями. Или дураками. Но уже вместе.

Он развернул коня, вывел на прямую.

Не слишком быстро.

Не слишком медленно.

Буран напрягся.

Роман дал посыл.

— Вперёд.

За два шага до барьера конь попытался уйти вправо.

Роман удержал.

— Нет. Вперёд.

Мгновение растянулось.

Песок.

Дыхание.

Дерево барьера.

Глаза Барятинского у ограды.

Рука Селиванова с хлыстом.

И вдруг Буран прыгнул.

Рывок был мощным, резким, почти злым. Роман поднялся в стременах, подался вперёд, удержал равновесие.

Они перелетели через барьер.

Приземление вышло тяжёлым.

Буран мотнул головой, сделал несколько резких скачков, но Роман удержал его и вывел на круг. Потом постепенно замедлил.

Рысь.

Шаг.

Остановка.

Буран стоял, тяжело дыша, весь влажный, с дрожащими боками.

Роман сидел в седле, чувствуя, как болят пальцы, спина и ноги. Сердце колотилось так, будто он только что прошёл настоящую атаку.

Но он не упал.

И конь стоял.

Спокойно.

Почти спокойно.

В манеже никто не смеялся.

Селиванов медленно подошёл ближе.

Он посмотрел сначала на Бурана, потом на Романа.

— Слезайте.

Роман спешился. Ноги на мгновение показались чужими, но он удержался прямо.

Буран повернул голову и тихо фыркнул ему в плечо.

Роман невольно усмехнулся и погладил его по шее.

— Я тоже устал.

Селиванов некоторое время молчал.

Потом сказал:

— Буран сбросил четырёх юнкеров за месяц.

Роман посмотрел на него.

— Теперь будет нечем хвастаться.

Уголок губ Селиванова дрогнул.

— Дерзите?

— Едва стою. На дерзость сил мало.

Селиванов неожиданно рассмеялся — коротко, резко, но без злобы.

— Хорошо, Волков. Экзамен по верховой езде засчитан.

Он повернулся так, чтобы его слышали все.

— И я напишу рекомендацию.

Шёпот у ограды поднялся сразу.

Орлов улыбнулся широко и открыто.

Барятинский молчал.

На его лице не было прежнего довольства. Только холодное раздражение.

Селиванов подошёл ближе к Роману и сказал уже тише:

— Вы поняли главное. Лошадь не ломают, если хотят, чтобы она несла тебя в бой. Её убеждают, что вы идёте туда вместе.

Роман кивнул.

— Я запомню.

— Запомните ещё одно. Сегодня вам повезло.

— Возможно.

— Нет, Волков. Именно повезло. Но везение любит тех, кто держится в седле до последнего.

Селиванов хлопнул хлыстом по сапогу.

— На строевую явитесь через двадцать минут.

Роман едва удержался от вздоха.

— Экзамен не закончен?

— По верховой — закончен. А академия, господин Волков, никогда не заканчивается так быстро, как вам хотелось бы.

Орлов подошёл к нему, когда Селиванов отошёл.

— Вы сумасшедший.

— Сегодня мне уже говорили, что я идиот.

— Это было до Бурана. Теперь степень повысилась.

Роман посмотрел на коня, которого конюх осторожно уводил к выходу.

— Он не дурной.

— Конечно. Просто по-дружески пытался вас убить.

— Он испуганный.

Орлов покосился на него.

— Если вы начнёте жалеть ещё и лошадей академии, вас здесь точно съедят.

— Пусть попробуют.

Орлов улыбнулся, но почти сразу стал серьёзнее.

— Вы понимаете, что только что сделали?

— Сдал верховую езду.

— Нет. Вы заставили Селиванова дать слово при всех. Получили рекомендацию. И испортили Барятинскому удовольствие.

Роман взглянул в сторону ограды.

Барятинский уже уходил из манежа, не оборачиваясь. Его спутники шли рядом, но теперь говорили тише.

— Значит, день прошёл не зря, — сказал Роман.

— День ещё не закончился.

— Я начинаю замечать эту особенность академии.

Орлов хлопнул его по плечу — осторожно, но всё равно Роман поморщился.

— Болит?

— Всё.

— Отлично. Значит, строевая пройдёт особенно весело.

Роман поднял перчатки, стряхнул с них песок и снова надел.

Он устал.

Не спал почти всю ночь.

Его унижали, проверяли, толкали, пытались вывести из себя и посадили на самого дурного коня в конюшне.

Но впервые за день он почувствовал не только напряжение.

Он почувствовал, что академия заметила его.

Пусть недобро.

Пусть настороженно.

Но заметила.

А для начала этого было достаточно.

Глава 13

Глава 13. Решение

На строевую Роман шёл в неожиданно приподнятом настроении.

Тело болело после Бурана так, будто конь всё-таки сбросил его — просто Роман по какой-то ошибке этого не заметил. Плечи ныли, пальцы слегка дрожали, в висках отзывалась бессонная ночь, а глаза просили хотя бы час темноты и тишины.

Но внутри было легко.

Странно легко.

Он прошёл математику.

Выдержал историю кампаний.

Не провалил французский, хотя мсье Дюваль, кажется, искренне пытался убить его одним только произношением.

А верховая езда… верховая езда закончилась не просто зачётом. Селиванов при всех пообещал рекомендацию.

Значит, ночь не прошла напрасно.

Каждая строчка, прочитанная при огарке свечи. Каждая формула, выведенная дрожащей рукой. Каждый глоток остывшего кипятка. Даже тот нелепый сон лбом в учебник — всё это не было пустой тратой сил.

Роман шёл по коридору рядом с Орловым и впервые за весь день позволил себе подумать:

«Возможно, я справился».

Не победил.

Нет.

До победы было далеко.

Но хотя бы не рухнул на первом шаге.

Орлов косился на него с подозрением.

— Вы чего улыбаетесь?

— Разве?

— Почти. Для вас это уже опасный признак.

— Просто думаю, что день мог пройти хуже.

— Вы не спали, вас пытались завалить на экзаменах, оскорбили в коридоре, посадили на Бурана, а теперь ведут на строевую. И вы считаете, что могло быть хуже?

— Меня могли посадить на двух Буранов.

Орлов остановился на полшага, потом фыркнул.

— Волков, кажется, у вас от усталости появилась склонность к самоубийственному юмору.

— Возможно. Но сейчас она мне помогает.

— Не расслабляйтесь. Строевая тоже умеет унижать.

Они спустились на первый этаж. Роман ожидал, что их поведут во двор, где уже должны были строиться юнкера. Однако у выхода их встретил молодой адъютант в аккуратном мундире.

— Господин Волков?

Роман остановился.

— Да.

— Вас просят пройти со мной.

Орлов насторожился.

— На строевую?

Адъютант посмотрел на него без выражения.

— Господина Волкова просят пройти со мной.

Роман перевёл взгляд на Орлова.

Тот едва заметно пожал плечами, но в глазах у него мелькнуло любопытство.

— Вот и узнаем, — тихо сказал Орлов. — Либо поздравят, либо выставят особенно торжественно.

— Ободряете, как всегда.

— Я стабилен.

Роман последовал за адъютантом.

Они прошли не к плацу, а в противоположное крыло здания. Коридоры здесь были тише, ковровые дорожки глушили шаги, на стенах висели карты военных кампаний и портреты людей с таким количеством орденов, что грудь их казалась почти металлической.

Роман почувствовал, как недавняя лёгкость начала уступать место напряжению.

Строевая оказалась предлогом.

На самом деле его вели узнавать результат.

Сдал — или вылетел.

Остался — или снова оказался на улице, с теми же долгами, тем же письмом Герольдии и с именем, которое продолжит стираться из памяти людей.

Адъютант остановился у высокой двери из тёмного дерева и постучал.

— Войдите, — раздался голос изнутри.

Роман вошёл.

Кабинет был просторным, светлым и почти пугающе аккуратным. Большой письменный стол, шкафы с книгами, глобус у окна, карта империи на стене. Воздух пах бумагой, сургучом и дорогим табаком.

За столом сидел статский советник Лаптев, тот самый начальник канцелярии, что накануне сухо объяснял Роману разницу между «допустить» и «принять».

Рядом у окна стоял Селиванов. Руки за спиной, лицо серьёзное, будто никакого Бурана и никакого спора в манеже не было.

Чуть поодаль расположился мсье Дюваль, листавший какие-то бумаги с видом человека, которому всё вокруг причиняет грамматическое неудобство.

Полковник, принимавший историю кампаний, сидел в кресле, тяжело опершись ладонью на рукоять трости.

Директора академии в кабинете пока не было.

Роман поклонился.

— Господа.

Лаптев посмотрел на него поверх бумаг.

— Господин Волков. Подождите.

Слово «подождите» снова прозвучало как приговор.

Роман остался стоять у двери.

Никто не говорил.

Селиванов только коротко взглянул на него и отвёл глаза. Дюваль тихо хмыкнул, увидев какую-то строку в ведомости. Полковник неподвижно смотрел в окно.

Прошла минута.

Потом вторая.

Роман стоял прямо, хотя больше всего хотел сесть. Ноги после манежа напоминали две плохо прикреплённые доски.

За дверью послышались шаги.

Быстрые.

Уверенные.

Дверь открылась.

В кабинет вошёл директор академии — генерал-майор Николай Сергеевич Арсеньев.

Роман видел его впервые, но сразу понял, кто перед ним. Высокий, широкоплечий, с седыми висками и живыми внимательными глазами. В его движениях была та естественная власть, которую не нужно доказывать повышенным голосом.

И главное — он улыбался.

Широко.

Почти до ушей.

Роман увидел эту улыбку и вдруг понял: сдал.

Если бы его собирались выкинуть на улицу, директор академии не входил бы с таким лицом. По крайней мере, Роман очень надеялся, что в академии не принято радоваться чужому краху настолько открыто.

Арсеньев подошёл к столу, взял ведомость у Лаптева и ещё раз пробежал глазами по строкам.

Потом поднял взгляд на Романа.

— Ну, Роман Андреевич… вы меня поразили.

Роман молчал.

Директор усмехнулся.

— За десять лет это первый случай, чтобы все вступительные испытания были сданы в один день. Да ещё при таких обстоятельствах.

В груди у Романа что-то медленно отпустило.

Не резко.

Не бурно.

Просто внутренний узел, державший его с самого утра, вдруг ослаб.

Он не позволил себе вздохнуть с облегчением. Только чуть склонил голову.

— Благодарю, ваше превосходительство.

Арсеньев посмотрел на него с интересом.

— Благодарить будете позже. Сейчас объясните мне: вы вообще понимали, на что соглашаетесь?

Роман едва заметно усмехнулся.

— А у меня был другой вариант?

В кабинете наступила короткая тишина.

Полковник хмыкнул первым.

Селиванов отвернулся к окну, но Роман успел заметить, как у того дрогнули губы.

Даже Лаптев поднял брови.

Арсеньев рассмеялся — негромко, но искренне.

— Хороший ответ. Не самый благоразумный, но хороший.

Он положил ведомость на стол.

— Математика — зачёт с отличием. Особенно первая задача. Преподаватель отметил внимательность к условиям и аккуратность расчётов.

Роман вспомнил сопротивление воздуха и мысленно поблагодарил Орлова.

— История военных кампаний — зачёт. Полковник Громов отметил, что вы склонны отвечать не заученными фразами, когда перестаёте бояться.

Полковник у окна пробурчал:

— Бояться он всё равно будет. Это полезно. Главное — чтобы думать не мешало.

— Французский язык, — продолжил Арсеньев и посмотрел на Дюваля.

Мсье Дюваль поморщился.

— Его произношение — преступление против цивилизации.

— Но? — спросил директор.

— Но текст он понял. Военные термины знает лучше, чем произносит. Грамматика хромает, однако не падает.

Роман не удержался:

— Как раненая лошадь?

Дюваль посмотрел на него строго.

— Именно. Не злоупотребляйте метафорой, monsieur Volkov. Я уже пожалел, что подарил её вам.

Арсеньев снова улыбнулся.

— Французский — зачёт с условием дополнительных занятий.

Роман кивнул.

— Понимаю.

— Верховая езда, — директор перевёл взгляд на Селиванова. — Подпоручик?

Селиванов шагнул вперёд.

— Господин Волков справился с заданием. Более того, проявил выдержку, умение чувствовать лошадь и редкую для новичка способность не превращать управление в борьбу самолюбий.

— И рекомендация? — уточнил Арсеньев.

Селиванов посмотрел на Романа.

— Я дал слово. Рекомендация будет сегодня же.

Роман поклонился.

— Благодарю, подпоручик.

— Не благодарите. Буран всё равно считает иначе.

На этот раз улыбнулся даже Лаптев.

Арсеньев прошёлся по кабинету, заложив руки за спину.

— Итак, Роман Андреевич. Формально вы выдержали испытания. Неформально — создали мне хлопоты.

Роман напрягся.

— Хлопоты?

— Разумеется. Академия любит порядок. Набор завершён, списки утверждены, места распределены. А теперь появляется молодой человек с письмом из Герольдии, сдаёт всё за один день, получает рекомендацию Селиванова и заставляет преподавателей спорить о том, куда его определить.

— Прошу прощения за неудобство.

— Не притворяйтесь смиренным. Вам не идёт.

Роман замолчал.

Арсеньев остановился напротив него.

— Вы будете зачислены в академию в качестве вольнослушателя сроком на один месяц. Это решение Лаптева остаётся в силе.

Роман кивнул.

— Да, ваше превосходительство.

— Но с сегодняшнего дня вы получаете право посещать занятия, пользоваться библиотекой, присутствовать на строевой, практических занятиях и лекциях. Через месяц преподавательский совет решит, достойны ли вы полного зачисления.

— Я понял.

— Нет, — сказал Арсеньев мягче. — Сейчас вы просто радуетесь, что не вылетели. Поймёте позже.

Роман честно ответил:

— Возможно.

— Хорошо. Честность мне нравится больше самоуверенности.

Директор взял со стола лист и протянул ему.

— Ваш временный допуск. Берегите его. Потеряете — Лаптев будет счастлив отказать вам во всём заново.

Лаптев сухо произнёс:

— Не счастлив. Последователен.

— Это почти одно и то же, — заметил Арсеньев.

Роман взял лист.

Бумага была плотной, с печатью академии и подписью директора.

Временно допущен.

Всего два слова.

Но в руках они весили больше, чем все книги, которые он вчера нёс из библиотеки.

Арсеньев посмотрел на него внимательно.

— Ещё одно, Волков. Вы вошли сюда не самым обычным путём. Значит, на вас будут смотреть пристальнее.

— Я уже заметил.

— Это только начало. Одни будут ждать, что вы провалитесь. Другие — что зазнаетесь. Третьи — что попросите поблажек. Не давайте радости первым, повода вторым и надежды третьим.

— Постараюсь.

— Не постарайтесь. Сделайте.

Роман выпрямился.

— Сделаю.

Арсеньев кивнул.

— Вот теперь похоже на ответ. Свободны. Завтра к семи утра явитесь на занятия. Расписание получите у Лаптева.

Роман поклонился.

— Благодарю, ваше превосходительство. Господа.

Он повернулся к двери, но у самого выхода директор вдруг окликнул его:

— Волков.

Роман остановился.

— Да?

Арсеньев улыбнулся уже спокойнее.

— И всё-таки… один день. Математика, история, французский, верховая езда. Вы действительно не думали, что это невозможно?

Роман на мгновение задумался.

Потом ответил:

— Думал. Поэтому и не стал тратить время на сомнения.

Полковник Громов снова хмыкнул.

— Наглец.

— Нет, — сказал Селиванов. — Всадник.

Дюваль пробормотал:

— С ужасным французским.

Арсеньев махнул рукой.

— Идите уже, Волков, пока мы не передумали.

Роман вышел в коридор.

Дверь за ним закрылась.

И только тогда он позволил себе медленно выдохнуть.

Он сдал.

Не окончательно победил.

Не вернул имя.

Не решил вопрос с деньгами, долгами и будущим.

Но сегодня — сдал.

Роман посмотрел на временный допуск в своей руке. Пальцы всё ещё были испачканы чернилами, ладони натёрты поводьями, рукав чуть припорошен песком из манежа.

Странный вид для человека, которому только что дали шанс.

Но, пожалуй, подходящий.

В конце коридора показался Орлов. Он стоял, прислонившись к стене, и делал вид, будто оказался там случайно. Получалось плохо.

— Ну? — спросил он.

Роман подошёл ближе и молча показал лист.

Орлов взял его, пробежал глазами и присвистнул.

— Вольнослушатель на месяц. Живёте, Волков.

— Пока да.

— А я уже думал, придётся устраивать торжественные проводы к воротам.

— Жаль разочаровывать.

— Не слишком. Мне будет интереснее смотреть, как вы попытаетесь выжить здесь месяц.

Роман забрал допуск.

— Спасибо за поддержку.

— Это не поддержка. Это любопытство.

Они пошли по коридору рядом.

Теперь коридор казался Роману другим. Тем же самым — холодным, длинным, с портретами генералов на стенах. Но теперь он шёл по нему не как человек, которого в любую минуту могут выставить, а как тот, кому позволили остаться.

Пусть временно.

Пусть под вопросом.

Но остаться.

— Кстати, — сказал Орлов, — если вы думаете, что завтра будет легче, не думайте.

— Я и не думал.

— Хорошо. Потому что завтра начнётся настоящая учёба. И тогда вы поймёте, что вступительные экзамены были не испытанием, а вежливым приветствием.

Роман посмотрел на него.

— У вас в академии странные представления о вежливости.

— У нас её почти нет. Поэтому ценим любую.

На лестнице они остановились.

Снизу доносились голоса юнкеров, шаги, команды, шум жизни академии. Всё продолжалось, как и раньше. Для остальных этот день был обычным.

Для Романа — нет.

— Что теперь? — спросил он.

Орлов пожал плечами.

— Теперь получите расписание. Найдёте, где хранить книги. Поймёте, что у вас нет формы по уставу. Потом кто-нибудь обязательно сообщит Барятинскому, что вы остались, и он расстроится.

— Последний пункт звучит приятно.

— Не радуйтесь. Расстроенный Барятинский хуже довольного.

Роман убрал допуск во внутренний карман.

— Переживу.

Орлов покосился на него.

— После Бурана я почти верю.

Они спустились вниз.

У выхода во двор Роман на мгновение остановился. За окнами темнело. День, начавшийся с падения со стула и слов Петра Ильича, подходил к концу.

Он вспомнил старого дворецкого, его вычищенный сюртук, прямую спину и тихую историю о том, как отец однажды спас двоих людей на дороге.

Роман знал: сегодня нужно будет вернуться и сказать ему.

Не просто «допустили».

Не просто «пока не выгнали».

А сказать:

«Я выдержал».

И, возможно, впервые за долгое время эти слова будут звучать не как обещание, а как начало.

Глава 14

Глава 14. Неожиданная встреча

Орлов проводил Романа до выхода из академии.

Они шли уже без спешки. День клонился к вечеру, в коридорах стало чуть тише, хотя академия всё равно не замолкала окончательно: где-то отдавали команды, хлопали двери, скрипели сапоги, звенели шпоры.

Роман держал руку у внутреннего кармана, где лежал временный допуск.

Плотная бумага с печатью будто грела через ткань сюртука.

Месяц.

Всего месяц.

Но ещё утром у него не было даже этого.

У ворот Орлов остановился и сунул руки за спину.

— Ну вот, Волков. Поздравляю. Сегодня вас не выгнали.

— Великое достижение.

— Для первого дня — почти блестящее.

Роман посмотрел на него внимательнее.

Вопрос, который вертелся в голове с самого утра, наконец стал слишком очевидным, чтобы его не задать.

— Орлов.

— М?

— Почему вы всё время мне помогаете?

Павел чуть приподнял бровь.

— Я?

— Вы. Сначала подсказали насчёт задачи. Потом удержали меня от драки. Дали хлеб. Предупредили о Барятинском. Проводили в манеж. Теперь идёте до ворот, будто я могу заблудиться в трёх коридорах.

— Можете. Вы провинциал.

— Это не ответ.

Орлов усмехнулся, но на этот раз улыбка вышла не такой лёгкой, как обычно. Он отвёл взгляд в сторону двора, где несколько юнкеров чистили сапоги у ступеней после занятий.

— Не сразу понял, говорить или нет.

— Значит, причина есть.

— Есть.

Он помолчал.

Роман не торопил.

Орлов вздохнул, будто решился на что-то неудобное.

— Наши отцы в своё время были друзьями. Хорошими друзьями. Не как аристократы, которые улыбаются друг другу на балах, а потом считают долги и связи. А как люди.

Роман замер.

— Мой отец и ваш?

— Да. Андрей Николаевич Волков и Михаил Павлович Орлов. Вместе служили какое-то время. Потом переписывались. Отец редко говорил о людях тепло, но о вашем всегда говорил иначе.

Роман смотрел на Орлова, не сразу находя, что ответить.

Отец снова возник перед ним другим.

Не тем, кто в последние годы сидел за закрытой дверью с пустым взглядом и бумагами кредиторов.

А человеком, у которого были друзья. Настоящие. Люди, помнившие его не только по долгам и пожару.

— Я не знал, — тихо сказал Роман.

— Вероятно, вам было не до семейных архивов.

— Вероятно.

Орлов посмотрел на него уже прямо.

— Когда я услышал фамилию Волков, мне стало любопытно. Потом увидел вас у ворот — усталого, злого, с видом человека, который будет стоять, пока не рухнет. И подумал: интересно, какой сын вырос у семьи Волковых.

Он чуть улыбнулся.

— Скажу честно, Роман Андреевич, я не разочарован.

С этими словами Орлов хлопнул его по плечу.

Не сильно, по-дружески.

Но после Бурана Роман всё равно поморщился.

— Осторожнее, — сказал он. — У меня сегодня плечи не казённые.

— Привыкайте. В академии сочувствие выдают редко и малыми порциями.

— А советы?

— Советы — только тем, кто не слишком скучен.

Роман посмотрел на него с благодарностью, которую не хотел делать слишком явной.

— Спасибо, Павел.

Орлов на мгновение замолчал, потом кивнул.

— Не за что. Только не заставляйте меня жалеть об этом.

— Постараюсь.

— Опять это слово. Вы сегодня уже должны были понять, что «постараюсь» здесь не любят.

Роман усмехнулся.

— Сделаю.

— Вот так лучше.

У ворот они остановились.

Снаружи Петербург уже погружался в вечернюю сырость. Фонари ещё не все зажгли, но небо потемнело, и мостовая блестела после недавнего дождя.

Орлов махнул рукой.

— Идите. Отдыхайте. Завтра к семи. И не вздумайте снова спать лицом в учебнике.

Роман насторожился.

— Откуда вы…

— У вас на щеке утром был след от переплёта.

Роман невольно коснулся лица.

Орлов рассмеялся.

— До завтра, Волков.

— До завтра.

Роман вышел за ворота академии.

И только когда железная решётка осталась за спиной, он по-настоящему почувствовал усталость. День навалился на него сразу всем весом: бессонная ночь, экзамены, Буран, разговоры, ожидание решения.

Но вместе с усталостью в нём жило другое чувство.

Ему хотелось рассказать.

Странное, почти забытое желание.

Роман шёл по мокрой мостовой и вдруг понял, что хочет поделиться всем случившимся сегодня. Не сухо, не как отчёт для Герольдии. Не так, как он расскажет Петру Ильичу: коротко, чтобы не встревожить старика лишними подробностями.

Ему хотелось рассказать живо.

С усмешкой вспомнить Дюваля и его раненую лошадь. Рассказать, как Селиванов поставил его на Бурана. Как Орлов оказался сыном друга отца. Как директор академии вошёл в кабинет с улыбкой до ушей и сказал, что за десять лет такого не бывало.

И больше всего ему хотелось рассказать это Анастасии.

Роман даже остановился на мгновение посреди тротуара.

Мысль была настолько неожиданной, что он сам себе не поверил.

Анастасии?

Почему именно ей?

Потому что она спросила бы не только: «Сдали?»

Она обязательно заметила бы, как он стоит. Как скрывает усталость. Как делает вид, будто всё было легче, чем на самом деле.

И, вероятно, сказала бы что-нибудь язвительное.

А ему почему-то хотелось это услышать.

— Глупости, — тихо сказал Роман самому себе.

— Какие именно? — раздался знакомый голос.

Роман резко обернулся.

На мостовой, чуть в стороне от потока прохожих, шла Анастасия.

Она была одета так же безупречно, как утром, но теперь на ней была светлая накидка с тёмной отделкой, аккуратная шляпка и перчатки цвета слоновой кости. Вечерний свет фонаря падал на её лицо, и от этого улыбка казалась особенно яркой.

Широкой.

Почти торжествующей.

Будто она поймала его на чём-то забавном.

— Анастасия Павловна, — произнёс Роман, не скрывая удивления. — Вы… откуда?

— С мостовой, как видите.

— Я имел в виду…

— Я знаю, что вы имели в виду. Но отвечать так менее интересно.

Она подошла ближе и окинула его внимательным взглядом.

— Вы выглядите так, будто одновременно победили армию, упали с лошади и не спали трое суток.

— Почти угадали.

— Отлично. Значит, день был содержательным.

Роман невольно улыбнулся.

— Более чем.

Анастасия чуть наклонила голову.

— И? Академия вас проглотила или подавилась?

— Пока подавилась.

Её улыбка стала шире.

— Значит, вас приняли?

— Временно. Вольнослушателем на месяц.

— Это хороший ответ или петербургский способ сказать «мы ещё подумаем»?

— И то и другое.

— Превосходно. Петербург обожает ответы, которые ничего не обещают, но заставляют человека продолжать мучиться.

Роман посмотрел на неё внимательнее.

— Вы случайно оказались здесь?

— Разумеется.

Он молчал.

Анастасия выдержала паузу, потом спокойно добавила:

— Почти случайно.

— Почти?

— Я знала, что сегодня у вас испытания. И предположила, что если вас не выставят за ворота до полудня, то к вечеру вы выйдете отсюда с лицом человека, которому срочно нужен свидетель его подвига.

Роман тихо рассмеялся.

— Вы пришли проверить?

— Я проходила мимо. Очень целенаправленно проходила мимо.

— Понимаю.

— Не уверена. Но для начала сойдёт.

Они пошли рядом по мостовой.

Петербург вокруг шумел вечерней жизнью. Экипажи катили по мокрым камням, фонари отражались в лужах, прохожие спешили под навесы лавок и подъездов. Где-то неподалёку продавец горячих пирожков громко нахваливал товар.

Анастасия бросила на Романа быстрый взгляд.

— Ну?

— Что «ну»?

— Рассказывайте.

— Прямо здесь?

— А вы хотели нанять зал, пригласить публику и читать с кафедры?

— После сегодняшнего дня я к кафедрам отношусь настороженно.

— Тогда идём. Недалеко есть место, где можно согреться. И где, надеюсь, кофе всё ещё не самый ужасный.

Роман остановился на полшага.

— Вы снова зовёте меня на кофе?

— Нет. Я спасаю город от того, что вы будете рассказывать свою историю самому себе посреди улицы.

— Вы слышали?

— Только «глупости». Этого было достаточно.

Роман посмотрел на неё и покачал головой.

— Вы появляетесь в самые неудобные моменты.

— Напротив. В самые нужные.

Он хотел возразить, но не нашёл нужных слов.

Потому что, кажется, она была права.

Они свернули с шумной улицы в более тихий переулок. В окнах кофейной уже горел тёплый свет.

Анастасия открыла дверь первой, будто всё было решено заранее.

— Итак, Роман Андреевич, — сказала она, оглянувшись через плечо. — Начните с главного. Вы действительно сдали всё за один день или Петербург уже начал приукрашивать слухи?

Роман вошёл следом.

Тепло, запах кофе и выпечки обняли его после сырого вечера.

Он снял перчатки и впервые за день позволил себе улыбнуться без осторожности.

— Сдал, — сказал он. — Но началось всё с того, что утром я упал со стула.

Анастасия замерла.

Потом медленно улыбнулась.

— Прекрасное начало. Теперь я точно хочу услышать всё.

Кофейная была почти пустой.

В углу у окна сидел пожилой чиновник и медленно читал газету, на другой стороне зала две дамы тихо переговаривались над чашками чая. За стойкой сонный мальчишка-прислужник протирал стаканы с таким видом, будто смысл его жизни заключался именно в этом.

Роман и Анастасия заняли столик у стены.

Едва они сели, Анастасия сняла перчатки, сложила их рядом и с нетерпеливым интересом посмотрела на Романа.

— Итак. Вы упали со стула.

— Вы решили начать именно с этого?

— Разумеется. Экзамены, рекомендации, академия — это всё важно. Но падение со стула многое говорит о человеке.

— Например?

— Например, что он слишком драматично готовится к экзаменам.

Роман усмехнулся.

— Я готовился до поздней ночи. Потом решил «на минуту» закрыть глаза.

— Самая опасная ложь, которую человек говорит самому себе.

— Согласен. Проснулся от стука Петра Ильича в дверь. Дёрнулся и оказался на полу.

Анастасия прикрыла рот ладонью, но смех всё равно вырвался.

— Простите, — сказала она, смеясь. — Я понимаю, что это было, вероятно, больно.

— Плечо до сих пор напоминает.

— Но образ чрезвычайно выразительный: последний из Волковых, будущий офицер, побеждённый мебелью.

Роман тоже рассмеялся — тихо, устало, но искренне.

Он давно так не смеялся.

Без горечи.

Без необходимости тут же оборвать себя.

— Если вы расскажете это кому-нибудь, я буду вынужден отрицать.

— Конечно. Я скажу, что вы пали в неравной битве с французской грамматикой.

— Это ближе к правде.

Принесли кофе и немного горячих пирожков. Роман сначала хотел отказаться от еды, но Анастасия посмотрела на него так, что возражение умерло ещё до рождения.

— Вы сегодня ели? — спросила она.

— Орлов дал хлеб.

— Как щедро.

— В тот момент он спас мне жизнь.

— Тогда господин Орлов мне уже нравится.

Роман взял пирожок и сделал первый укус. Горячее тесто, мясная начинка, соль — всё это вдруг напомнило ему, насколько он голоден.

Анастасия заметила.

— Не спешите. Я не отниму.

— После академии я уже не уверен ни в чём.

— Рассказывайте дальше. Только не пропускайте унизительные подробности.

— Вы слишком ими интересуетесь.

— Они правдивее героических.

Роман начал рассказывать.

Сначала — о математике и сопротивлении воздуха. Анастасия слушала внимательно, хотя призналась, что баллистика для неё звучит как способ испортить хороший утренний кофе.

Потом — о полковнике Громове и вопросе про храбрость и расчёт.

— Хороший ответ, — сказала она.

— Вы даже не знаете, какой именно.

— Знаю по вашему лицу. Вы сейчас стараетесь не выглядеть довольным.

— Неужели заметно?

— Очень.

Он рассказал про Дюваля и раненую лошадь.

Тут Анастасия смеялась так искренне, что чиновник с газетой неодобрительно выглянул из-за страниц.

— Простите, — сказала она ему с очаровательной вежливостью.

Чиновник сразу спрятался обратно.

— Ваш французский действительно так плох? — спросила она.

— Теперь я предпочитаю считать, что он храбр.

— Ранен, но идёт?

— Именно.

— Это почти благородно.

Когда Роман дошёл до Бурана, Анастасия уже не смеялась. Она слушала внимательно, чуть нахмурившись.

— Вам дали самого дурного коня в конюшне нарочно?

— Да.

— Очаровательно. В академии, вижу, тонко понимают гостеприимство.

— Селиванов хотел проверить.

— Нет, он хотел поиздеваться.

— Возможно. Но потом это стало спором.

— Вы сами предложили спор?

Роман сделал вид, что сосредоточен на кофе.

— В некотором роде.

— Роман Андреевич.

— Да.

— Вы сумасшедший.

— Сегодня это уже третья оценка моего характера.

— Значит, люди наблюдательны.

Он рассказал, как Буран пытался сбросить его, как они пошли шагом, потом рысью, галопом, как перед барьером конь едва не ушёл вправо.

Анастасия молчала до конца.

— И вы прыгнули?

— Мы прыгнули.

— Уже «мы»?

Роман чуть улыбнулся.

— После такого иначе нельзя.

Она посмотрела на него мягче.

— Вы странный человек, Роман Волков.

— В Петербурге это недостаток?

— В Петербурге это почти преступление. Но иногда полезное.

Потом он рассказал о кабинете директора. О том, как Арсеньев вошёл с улыбкой до ушей. Как сказал, что за десять лет никто не сдавал всё за один день.

Анастасия подняла чашку.

— Тогда поздравляю.

Роман слегка наклонил голову.

— С временным допуском?

— С первым выигранным днём.

Эти слова прозвучали неожиданно точно.

Роман посмотрел на неё.

— Да. Именно так.

— Не делайте такое серьёзное лицо. Я сейчас решу, что сказала что-то умное.

— Сказали.

— Какая досада.

Они снова рассмеялись.

За окнами совсем стемнело. Фонари рассыпали жёлтый свет по мокрой мостовой. Кофейная постепенно пустела, и прислужник всё чаще поглядывал на них, надеясь, что посетители поймут намёк без слов.

Анастасия заметила это первой.

— Кажется, нас вежливо выживают.

— Академия делает это менее вежливо.

— Тем более не будем портить впечатление.

Они вышли на улицу.

Вечер был холодный, но дождь прекратился. Воздух стал чистым, звенящим, с запахом воды, камня и дыма из труб. Петербург, освещённый фонарями, казался уже не таким суровым. Или, возможно, Роману просто стало легче смотреть на него.

Анастасия шла рядом, не торопясь.

— Куда вас проводить? — спросил Роман.

— Меня? Это вы сегодня едва пережили академию.

— Именно поэтому мне полезно пройтись.

— Благородное оправдание.

— Практичное.

— Хорошо. Проведите меня до дома, если обещаете не падать по дороге.

— Постараюсь.

Она покосилась на него.

— Вы опять.

— Сделаю.

— Вот.

Они пошли по мостовой.

Разговор уже не был таким быстрым, как в кофейной. Иногда они молчали, и это молчание не было неловким. Вокруг проезжали экипажи, где-то смеялась компания молодых людей, из открытой двери трактира на миг вырвался шум и запах жареного мяса.

— Вы расскажете Петру Ильичу? — спросила Анастасия.

— Об экзаменах — да. О падении со стула — он и так знает.

— О Буране?

— Не в подробностях. Он начнёт тревожиться.

— Разумно. Старшие слуги умеют тревожиться профессионально.

— Пётр Ильич сегодня сообщил, что нашёл работу помощником извозчика.

Анастасия повернула к нему голову.

— Ваш дворецкий?

— Да.

Роман кратко рассказал ей о разговоре утром. О том, что Пётр Ильич не хочет быть обузой. О его клятве роду Волковых. О спасении, которое когда-то совершил отец.

Анастасия слушала уже без улыбки.

— Значит, ваш отец оставил после себя больше, чем долги, — сказала она тихо.

Роман некоторое время молчал.

— Сегодня я впервые за долгое время это почувствовал.

— Держитесь за это.

— За что?

— За людей, которые помнят в вас не только беду.

Он посмотрел на неё.

— А вы?

— Что я?

— Что вы во мне помните?

Анастасия чуть улыбнулась, но не насмешливо.

— Пока? Человека, который падает со стула, спорит с преподавателями, успокаивает дурных коней и делает вид, что ему всё равно, когда на самом деле очень не всё равно.

— Звучит не слишком лестно.

— Зато точно.

— А что-нибудь хорошее?

Она сделала вид, что задумалась.

— Хм. Он умеет слушать. Иногда говорит умно. И, кажется, не сдаётся даже тогда, когда было бы проще.

Роман отвёл взгляд на фонари.

— Это уже почти похвала.

— Не привыкайте.

Они дошли до более тихой улицы, где дома стояли плотно, один к другому, а в окнах уже горел тёплый вечерний свет. Здесь было спокойнее, чем на шумных мостовых, но всё равно чувствовался Петербург: сырость в камне, запах дыма, дальний стук колёс и приглушённые голоса за стенами.

У одного из домов Анастасия остановилась.

Дом был обычным доходным домом — высоким, строгим, с потемневшим фасадом и узким подъездом. Не бедным, но и не роскошным. Таким, где снимали квартиры чиновники, вдовы, небогатые дворяне и те, кто хотел в Петербурге казаться чуть прочнее, чем позволял кошелёк.

— Вот мы и пришли, — сказала Анастасия.

Роман посмотрел на дом, потом на неё.

— Вы здесь живёте?

— Снимаю квартиру, — спокойно ответила она. — Петербург любит напоминать, что даже крыша над головой здесь чаще всего временная.

— Понимаю.

— Не сомневаюсь.

В её голосе не было жалобы. Скорее лёгкая ирония — привычная защита человека, который не собирался показывать городу, что тот иногда задевает больно.

Роман снял шляпу.

— Благодарю за вечер.

— Это я должна благодарить. Мне давно не рассказывали про экзамены так, будто это военная кампания.

— По ощущениям так и было.

— Тогда поздравляю с первой победой, господин вольнослушатель.

Она протянула руку.

Роман осторожно коснулся её пальцев в перчатке и поклонился.

— Спокойной ночи, Анастасия Павловна.

— Спокойной ночи, Роман Андреевич. И прошу вас…

— Да?

— Сегодня спите на кровати. Не на столе.

Он улыбнулся.

— Постараюсь.

Она строго посмотрела.

— Сделаю, — поправился он.

— Вот теперь верю.

Анастасия поднялась по ступеням к подъезду. У двери она обернулась и ещё раз улыбнулась — тепло, открыто, почти по-домашнему.

Потом скрылась внутри.

Роман остался на улице ещё на несколько секунд.

Вечерний холод вернул его к реальности, но теперь эта реальность не казалась такой тяжёлой.

Он повернулся и пошёл обратно.

Так называемый дом ждал его у Сенного рынка: маленькая съёмная комната, холодные стены, скрипучая лестница, запах сырости и капусты из соседней кухни. После аккуратного доходного дома, где снимала квартиру Анастасия, его жильё выглядело особенно убого.

Но за его дверью был Пётр Ильич.

А значит, Роман возвращался не совсем в пустоту.

Когда он поднялся на нужный этаж и открыл дверь, Пётр Ильич уже стоял посреди комнаты.

В полном порядке.

В сюртуке.

С настороженным лицом человека, который последние два часа прислушивался к каждому шагу на лестнице.

— Роман Андреевич, — сказал он.

В этих двух словах было сразу всё: облегчение, упрёк, тревога и начало большого разговора.

Роман снял шляпу.

— Добрый вечер, Пётр Ильич.

— Вечер, несомненно, добрый, раз вы изволили наконец вернуться.

— Я задержался.

— Я заметил.

Пётр Ильич шагнул ближе и окинул его взглядом с головы до ног.

— Рука цела?

— Цела.

— Нога?

— Тоже.

— Голова?

— Относительно.

— Что значит «относительно»?

Роман вздохнул.

— Пётр Ильич…

— Нет уж, позвольте. Вы ушли утром на экзамены. Вернулись ночью. На сюртуке песок. На рукаве след от лошадиной шерсти. Лицо усталое, но довольное, что особенно подозрительно. Документы при вас?

Роман достал временный допуск и протянул ему.

Пётр Ильич взял бумагу осторожно, почти торжественно. Подошёл ближе к свече, прочитал.

Его лицо изменилось.

Настороженность дрогнула.

— Временно допущен… вольнослушателем… сроком на один месяц…

Он прочитал ещё раз.

Потом поднял глаза на Романа.

— Сдали?

Роман кивнул.

— Сдал.

— Все?

— Все.

Пётр Ильич несколько секунд молчал.

Потом выпрямился так, будто сам получил чин.

— Я знал.

Роман тихо усмехнулся.

— Вы весь вечер стояли с лицом человека, который знал?

— Я знал душой. Но сердце требовало подтверждения.

Он вернул бумагу, но тут же снова насторожился.

— Теперь подробно.

— Я устал.

— Тем более подробно. Уставшие господа склонны скрывать важное.

— Завтра расскажу.

— Сегодня.

Роман сел на стул.

— Это допрос?

— Забота о порядке.

— Конечно.

Пётр Ильич поставил перед ним кружку горячей воды и кусок хлеба.

— Начинайте. Математика.

Роман посмотрел на него.

— Вы собираетесь идти по предметам?

— Разумеется. Академия же вас так мучила. Теперь моя очередь узнать, насколько успешно.

Роман устало рассмеялся.

— Хорошо. Математика прошла удачно.

— Просто удачно?

— С отличием.

Пётр Ильич удовлетворённо кивнул.

— Так. История?

— Зачёт.

— Французский?

Роман поморщился.

— Мой французский признали раненой лошадью.

Пётр Ильич замер.

— Что?

— Долгая история.

— Запишем: выжил.

— Именно.

— Верховая езда?

Роман взял кружку и сделал глоток.

— Тоже зачёт.

Пётр Ильич сузил глаза.

— Почему вы сказали это так, будто там было не просто «тоже»?

— Потому что конь был сложный.

— Насколько сложный?

— Самый дурной в конюшне.

— Роман Андреевич.

— Я не упал.

— Это должно меня успокоить?

— Желательно.

— Не вышло.

Допрос начался заново.

И Роман понял, что академия, пожалуй, была не самым строгим испытанием этого дня.

Глава 15

Глава 15. Первый настоящий день

Утро началось с того, что Роман открыл глаза до стука в дверь.

Это уже было достижением.

Он лежал на узкой кровати, укрытый старым одеялом, и несколько секунд смотрел в потолок, пытаясь понять, где болит сильнее. Ответ оказался простым: везде.

Плечи отзывались после Бурана. Спина напоминала о бессонной ночи. Ноги явно не простили ему ни манеж, ни прогулку по городу. Голова была тяжёлой, но ясной.

И главное — он был в академии.

Пока на месяц.

Пока вольнослушатель.

Пока под вопросом.

Но всё-таки там.

Роман осторожно сел на кровати.

В комнате было холодно. На окне выступил мутный узор влаги, по полу тянуло сыростью. За тонкой стеной кто-то кашлял, а снизу уже доносились голоса торговцев — Петербург просыпался раньше, чем хотелось бы приличным людям.

За столом сидел Пётр Ильич.

Он был уже одет, причёсан и держал в руках старую щётку для сюртука. На лице его было выражение человека, который всю ночь не спал не потому, что не мог, а потому, что считал сон роскошью.

— Вы не спали? — спросил Роман.

Пётр Ильич поднял глаза.

— Спал.

— Сидя?

— Это подробности.

Роман вздохнул.

— Пётр Ильич.

— Роман Андреевич, сегодня ваш первый учебный день. В академии, смею предположить, не станут ждать, пока вы изволите собраться.

— До семи ещё есть время.

— Время есть только у людей без обязанностей. У нас его нет.

Роман хотел возразить, но понял, что спорить с Петром Ильичом утром — всё равно что спорить с расписанием академии. Бесполезно и утомительно.

Он поднялся.

Пётр Ильич тут же протянул ему чистую рубашку.

— Я привёл сюртук в порядок, насколько это возможно.

— Насколько?

— Песок из манежа извлечён. Следы лошади побеждены частично. Общая бедность изделия, к сожалению, неустранима.

Роман усмехнулся.

— Значит, подойдёт.

— Подойдёт — слово опасное. Но другого пока нет.

Он помог Роману одеться, как в старые времена, хотя комната была совсем не похожа на дом Волковых, а сюртук — на прежние вещи из родового гардероба.

Когда Роман застегнул последнюю пуговицу, Пётр Ильич отступил на шаг и придирчиво осмотрел его.

— Спина ровнее.

Роман выпрямился.

— Так?

— Так вы похожи на человека, которого приняли в академию.

— Меня ещё не приняли.

— Значит, должны выглядеть так, будто это лишь вопрос времени.

Роман замолчал.

Иногда Пётр Ильич говорил просто, почти буднично. Но именно эти слова сильнее всего попадали в сердце.

На столе уже стояла кружка горячей воды и кусок хлеба. Рядом — маленький свёрток.

— Что это? — спросил Роман.

— Завтрак с собой.

— У нас есть лишний хлеб?

— Нет.

— Тогда…

— Тогда не спорьте.

Роман посмотрел на него внимательно.

— Вы сами ели?

Пётр Ильич сделал оскорблённое лицо.

— Роман Андреевич, я не мальчик, чтобы меня проверяли перед выходом.

— Значит, нет.

— Я сказал не это.

— Но ответил достаточно.

Пётр Ильич поджал губы.

— У меня сегодня первый день у извозчика. Там найдётся чем перекусить.

— Помощником?

— Именно.

Роман взял свёрток, но не убрал его в карман. Вместо этого разломил хлеб пополам и протянул часть Петру Ильичу.

— Тогда у нас обоих первый день.

Пётр Ильич посмотрел на хлеб, потом на Романа.

— Это неразумно.

— Возможно. Но иначе я не пойду.

Старый дворецкий хотел возразить, но передумал. Взял хлеб с видом человека, которому только что вручили не еду, а важный документ.

— Упрямство, — тихо сказал он, — у вас семейное.

— Хорошо или плохо?

— Пока решается.

Они поели молча.

Перед выходом Пётр Ильич подал Роману шляпу.

— Документы?

Роман похлопал по внутреннему карману.

— При мне.

— Деньги?

— Немного.

— Носовой платок?

— Пётр Ильич.

— В академии, надеюсь, тоже существуют носовые платки. Но проверить обязан.

Роман невольно улыбнулся.

— Есть.

Пётр Ильич открыл дверь.

— Тогда идите. И помните: сегодня уже не экзамен. Сегодня начинается то, ради чего вы его выдержали.

Роман остановился на пороге.

— А вы?

— А я пойду служить лошадям, которые, надеюсь, будут воспитаннее вашего Бурана.

— Будьте осторожны.

Пётр Ильич чуть поклонился.

— Это моя фраза, Роман Андреевич.

Роман вышел на лестницу.

На улице было сыро и серо. Петербургское утро не обещало ничего доброго: туман висел над мостовой, колёса экипажей брызгали грязью, прохожие кутались в воротники и спешили каждый в свою сторону.

Роман шёл быстро.

С каждым шагом академия становилась ближе, а вместе с ней возвращалось напряжение.

Вчера он был исключением.

Сегодня ему предстояло стать частью порядка.

А порядок, как он уже понял, не любил тех, кто появляется внезапно.

У ворот академии стояли юнкера.

Некоторые переговаривались, кто-то проверял ремни, кто-то зевал, прикрывая рот ладонью. Когда Роман вошёл во двор, несколько человек сразу повернули головы.

Шёпот прошёл почти незаметно.

Но Роман услышал.

— Это он?

— Волков?

— Тот, что на Буране?

— Говорят, сдал всё за день.

— Вольнослушатель…

Роман сделал вид, что ничего не замечает.

Это оказалось труднее, чем не упасть с коня.

У крыльца его уже ждал Орлов.

В форме, подтянутый, свежий и раздражающе бодрый.

— Вы пришли, — сказал он.

— Я обещал.

— После вчерашнего я не исключал, что вы просто не сможете встать.

— Я тоже не исключал.

Орлов оглядел его.

— Выглядите терпимо. Для человека, которого вчера пережевала академия.

— Благодарю.

— Это была не похвала. Это медицинское наблюдение.

Роман усмехнулся.

Орлов кивнул в сторону входа.

— Пойдёмте. Сначала к Лаптеву за расписанием. Потом вас бросят в первый класс, и все сделают вид, что не смотрят.

— Ободряюще.

— Я стараюсь.

Они вошли в здание.

В канцелярии Лаптев встретил Романа так, будто тот снова мешал правильному течению бумаг.

— Господин Волков, — сухо произнёс он. — Ваше расписание.

Он протянул лист.

Роман взял его и едва не поморщился.

Занятия начинались в семь и заканчивались, судя по списку, когда человеческая душа уже должна была покинуть тело.

Математика. Фортификация. Французский. Строевая. Верховая подготовка. Закон Божий. История кампаний. Чертёжное дело.

— Здесь ошибка? — спросил Роман.

Лаптев поднял глаза.

— В чём именно?

— В количестве часов.

— Нет.

— Понимаю.

— Сомневаюсь. Но со временем поймёте.

Орлов за спиной тихо хмыкнул.

Лаптев достал ещё один лист.

— Также вам необходимо решить вопрос с формой.

Роман напрягся.

— С формой?

— Вольнослушатель обязан соответствовать внешнему порядку академии. Ваш нынешний сюртук… — Лаптев сделал паузу, подбирая наименее оскорбительное слово. — Недостаточен.

— Я понимаю.

— До конца недели вы должны явиться в форме установленного образца. В противном случае преподавательский совет сочтёт это нарушением условий допуска.

Роман почувствовал, как хорошее настроение утра дало трещину.

Форма.

Конечно.

Он должен был подумать об этом.

Но после экзаменов, Бурана, допуска и вчерашнего вечера эта мысль просто не успела догнать его.

— Сколько она стоит? — спросил он.

Лаптев назвал сумму.

Роман промолчал.

Сумма была не просто большой. Она была издевательски большой.

Орлов перестал улыбаться.

— До конца недели? — уточнил он.

— Именно, — сказал Лаптев. — Академия не может делать исключения бесконечно.

Роман аккуратно сложил расписание.

— Я понял.

— Надеюсь.

Они вышли из канцелярии.

В коридоре Орлов остановился.

— У вас есть такие деньги?

Роман посмотрел на него.

— Если бы были, я бы не жил у Сенного рынка.

— Ясно.

— Это проблема.

— Это не проблема. Это Петербург. Здесь любая радость немедленно получает счёт.

Роман невесело усмехнулся.

— У меня неделя.

— Меньше. Портному тоже нужно время.

— Значит, ещё меньше.

Орлов задумался.

— Есть старшие юнкера, которые продают старую форму. Если повезёт, можно найти подходящую и перешить.

— Если повезёт?

— Вы вчера усмирили Бурана. Возможно, запас везения ещё не закончился.

— А если закончился?

— Тогда придётся искать новый.

В этот момент по коридору навстречу им прошёл Барятинский.

Он был в безупречной форме, свежий, спокойный, словно утро было создано исключительно для того, чтобы оттенять его превосходство.

Рядом шли двое его спутников.

Барятинский остановился, заметив Романа.

— Волков, — произнёс он. — Значит, слухи верны. Вас оставили.

— На месяц, — спокойно ответил Роман.

— Щедрость академии иногда поразительна.

— Вчера я тоже удивился.

Барятинский скользнул взглядом по его сюртуку.

И улыбнулся.

Не широко.

Но достаточно.

— Вижу, форму вам ещё не выдали.

— Её не выдают. Её заказывают.

— Ах да. Конечно. Простите, забыл, что для некоторых это существенная разница.

Орлов сделал шаг вперёд.

— Барятинский.

— Орлов, не вмешивайтесь. Я всего лишь интересуюсь, готов ли господин Волков соответствовать академии не только дерзостью, но и внешним видом.

Роман почувствовал неприятный холод внутри.

Барятинский сразу нашёл слабое место.

Сразу.

— До конца недели буду соответствовать, — сказал Роман.

— Смело. Надеюсь, ваш портной так же уверен в себе.

— Увереннее некоторых юнкеров.

Глаза Барятинского сузились.

— Осторожнее, Волков. Вчерашний конь не сделал вас равным.

— А ваша форма не сделала вас выше.

На мгновение в коридоре стало тихо.

Орлов едва заметно улыбнулся.

Барятинский смотрел на Романа холодно.

— Посмотрим, как долго вы продержитесь.

— Вы уже говорили.

— И повторю, если понадобится.

— Тогда постарайтесь придумать что-нибудь новое к следующему разу.

Лицо одного из спутников Барятинского вытянулось. Сам Барятинский больше ничего не сказал. Только коротко усмехнулся и пошёл дальше.

Когда он скрылся за поворотом, Орлов тихо произнёс:

— Вы, кажется, решили прожить этот месяц особенно весело.

— Он начал.

— А вы продолжили.

— Я учусь.

— Не тому, чему нужно.

Роман посмотрел на расписание в руке.

— Сейчас у нас что?

Орлов заглянул в лист.

— Математика. Преподаватель Ковалевский. Он не так страшен, как Селиванов, но его мел пугает сильнее сабли.

— Мел?

— Увидите.

Они подошли к аудитории.

За дверью уже слышались голоса. Роман остановился на секунду и поправил сюртук.

Не форму.

Не мундир.

Старый, тщательно вычищенный сюртук, который теперь казался ему слишком заметным.

Орлов заметил это.

— Спина ровнее, Волков.

Роман взглянул на него.

— Вы говорите как Пётр Ильич.

— Умный человек, значит.

Роман выпрямился.

Орлов открыл дверь.

Голоса внутри стихли почти сразу.

Десятки взглядов повернулись к Роману.

Любопытные.

Насмешливые.

Равнодушные.

Острые.

Где-то в третьем ряду сидел Барятинский и смотрел так, будто спектакль только начинался.

Роман сделал шаг внутрь.

Первый настоящий день в академии начался.

Глава 16

Глава 16. Мел Ковалевского

Аудитория оказалась просторной, но от этого не менее душной.

Высокие окна пропускали серый петербургский свет, на стенах висели таблицы с формулами, чертежи укреплений и несколько геометрических схем, от которых у неподготовленного человека могло возникнуть желание немедленно уйти в кавалерию.

Роман вошёл вслед за Орловым.

Разговоры стихли не сразу, а волной: сначала ближние ряды, потом дальние. Кто-то повернулся открыто, кто-то сделал вид, что просто поправляет тетрадь, но глаза всё равно скользнули к нему.

Он почувствовал себя не человеком, а задачей, вынесенной на доску.

«Дано: Волков. Без формы. С допуском на месяц. Требуется доказать, что он не ошибка».

Орлов кивнул на свободное место ближе к середине.

— Садитесь здесь.

— Почему именно здесь?

— На первых рядах вас будут видеть слишком хорошо. На последних — слишком плохо слышно. А посередине есть шанс выжить.

— Ценная стратегия.

— Я не зря здесь учусь.

Роман сел.

Деревянная скамья оказалась жёсткой, стол — исписанным чужими фамилиями, датами и короткими фразами, большинство из которых явно не предназначались для преподавателей.

Орлов устроился рядом.

Сзади кто-то тихо сказал:

— Вольнослушатель.

Другой ответил:

— Тот самый.

Роман сделал вид, что не слышит.

Барятинский сидел в третьем ряду сбоку и не оборачивался. Это было хуже, чем если бы он смотрел прямо. В его неподвижности чувствовалось спокойное ожидание.

Дверь открылась.

В аудиторию вошёл преподаватель математики.

Невысокий, сухой, с тонким лицом, острым носом и глазами человека, который способен заметить ошибку в дроби через три стены. На нём был аккуратный тёмный сюртук, в руках — журнал и несколько кусков мела.

Орлов тихо наклонился к Роману:

— Ковалевский.

Преподаватель положил журнал на кафедру.

Не поздоровался.

Сначала оглядел аудиторию.

Взгляд его остановился на Романе.

— Новое лицо.

Роман поднялся.

— Роман Андреевич Волков. Вольнослушатель.

— Знаю. Если бы не знал, вы бы уже стояли за дверью.

По аудитории прошёл сдержанный смешок.

Ковалевский взял мел.

— Садитесь, господин Волков. В нашей аудитории происхождение, слухи и вчерашние подвиги имеют ровно тот вес, который можно выразить числом. То есть чаще всего ноль.

Роман сел.

— Откройте тетради, — сказал Ковалевский.

Страницы зашуршали.

Роман достал свою тетрадь. Бумага была не лучшая, перо старое, чернила густели от холода, но всё это сейчас казалось мелочами.

Ковалевский повернулся к доске и написал тему:

Траектория снаряда при сопротивлении среды.

Орлов тихо кашлянул.

Роман посмотрел на него.

— Что?

— Вчерашняя задача возвращается.

— Она преследует меня?

— В академии всё, что вы пережили, возвращается в худшей форме.

Ковалевский, не оборачиваясь, сказал:

— Господин Орлов, если ваши объяснения ценнее моих, прошу к доске.

Орлов сразу выпрямился.

— Никак нет, Иван Матвеевич.

— Тогда сохраните мудрость для потомков. Господа, запишите исходные условия.

Мел заскрипел по доске.

Роман понял, почему Орлов говорил о нём как о страшном оружии.

Ковалевский писал быстро. Не просто быстро — беспощадно. Формулы появлялись одна за другой, ровные, сухие, точные. Казалось, мел не касался доски, а рубил её на части.

Через пять минут Роман уже едва успевал записывать.

Через десять — понял, что рука болит сильнее, чем после поводьев.

Через пятнадцать — кто-то на заднем ряду обречённо уронил перо.

Ковалевский не остановился.

— Господа, сопротивление воздуха — не поэтическое явление и не прихоть природы. Оно портит расчёты, планы и жизни артиллеристов. Поэтому относиться к нему следует с уважением.

Он резко повернулся.

— Господин Волков.

Роман поднял голову.

— Да?

— Вчера вы решали задачу с сопротивлением среды?

— Да, Иван Матвеевич.

— Сами?

Вопрос прозвучал спокойно, но в аудитории сразу стало тише.

Роман почувствовал, как несколько взглядов повернулись к Орлову.

Барятинский наконец слегка обернулся.

Роман ответил ровно:

— Мне напомнили, что сопротивление воздуха не стоит игнорировать. Расчёты выполнял сам.

Ковалевский смотрел на него несколько секунд.

— Кто напомнил?

Роман не взглянул на Орлова.

— Обстоятельства.

В аудитории кто-то тихо фыркнул.

Ковалевский прищурился.

— Обстоятельства — плохой преподаватель. Но строгий. К доске, господин Волков.

Орлов едва слышно выдохнул:

— Вот и мел.

Роман встал.

Ноги ещё ныли после вчерашнего, но теперь это было неважно. Он прошёл к доске, чувствуя на себе взгляды всего класса.

Ковалевский протянул ему кусок мела.

— Выведите упрощённую формулу дальности полёта снаряда при малом сопротивлении среды. Без украшений. Без героизма. Только расчёт.

Роман взял мел.

Доска перед ним была почти чёрной, будто ждала ошибки.

Он начал писать.

Сначала медленно.

Исходные величины.

Угол.

Начальная скорость.

Сила сопротивления, пропорциональная скорости.

Поправочный член.

Он слышал, как в аудитории кто-то шепнул:

— Не выведет.

Другой ответил:

— Посмотрим.

Роман заставил себя не спешить.

Вчера на экзамене у него было одно преимущество — отчаяние. Сегодня требовалось другое: спокойствие.

Он вывел первую строку.

Потом вторую.

На третьей остановился.

Что-то не сходилось.

Ковалевский стоял рядом, молчал и смотрел так, как врач смотрит на больного, которому ещё можно помочь, но уже не хочется.

Роман перечитал.

Ошибка была в знаке.

Он стёр часть рукавом, оставив на ткани белую полосу мела.

Сзади послышался смешок.

— Осторожнее, Волков, — негромко сказал Барятинский. — Форма и так не по уставу, а теперь ещё и белая.

Орлов резко повернул голову.

Но Роман не ответил.

Он исправил знак.

Продолжил.

Теперь цепочка пошла ровнее.

Последний переход.

И итоговая формула.

Роман отступил на шаг.

Ковалевский подошёл ближе, посмотрел на доску.

Молчание длилось слишком долго.

Потом преподаватель взял другой кусок мела и подчеркнул одну строку.

— Здесь можно короче.

Он стёр часть вывода и написал более аккуратный переход.

— Но ошибки нет.

По аудитории прошёл лёгкий шум.

Ковалевский повернулся к классу.

— Запишите. Господин Волков сделал это тяжеловесно, как артиллерийская повозка после дождя, но доехал.

Роман позволил себе едва заметную улыбку.

— Благодарю, Иван Матвеевич.

— Не благодарите. Это не похвала. Это констатация ущерба доске.

Смех на этот раз был уже не злой.

Роман вернулся на место.

Орлов тихо сказал:

— Неплохо.

— Я испачкал рукав.

— Зато сохранили голову.

— В академии странная шкала успеха.

— Привыкнете.

Ковалевский продолжил занятие.

Дальше стало хуже.

После формул начались задачи. Каждая казалась похожей на предыдущую только до того момента, пока Роман не начинал её решать. Потом выяснялось, что одна требует другого допущения, вторая — иной поправки, третья — внимания к единицам измерения.

Но он держался.

Не идеально.

Не легко.

Но держался.

Когда прозвенел колокол, объявляя конец занятия, несколько юнкеров выдохнули так, будто их отпустили из-под ареста.

Ковалевский закрыл журнал.

— К следующему занятию — задачи с третьей по девятую. Господин Волков.

Роман поднял голову.

— Да?

— Вам дополнительно первая и вторая. Для укрепления почвы под ногами.

— Понял.

— Если почва окажется болотом — утонете сами. Я спасательные верёвки не бросаю.

— Учту.

Ковалевский вышел.

Аудитория сразу ожила.

Кто-то начал собирать тетради, кто-то спорил о решении, кто-то уже жаловался на объём домашнего задания.

Роман опустился на скамью чуть глубже и посмотрел на свой рукав, покрытый мелом.

Орлов усмехнулся.

— Поздравляю. Вас крестили.

— Мелом?

— У Ковалевского это почти святая вода.

К ним подошёл высокий юнкер с веснушками и открытым лицом.

— Волков?

Роман поднял взгляд.

— Да.

— Николай Левицкий. Я сидел сзади. Вы хорошо вывели.

— Спасибо.

— Я на третьей строке потерял нить и решил, что жизнь в пехоте проще.

Орлов сказал:

— Левицкий решает так: если формула длиннее его терпения, виновата формула.

— Несправедливо, — возмутился Левицкий. — Иногда виноват Ковалевский.

Роман впервые за утро почувствовал, что в аудитории не все взгляды враждебны.

Левицкий указал на его рукав.

— Кстати, если хотите, мел лучше чистить сухой тряпкой. Водой только размажете.

— Опыт?

— Глубокий. На первом месяце я выглядел так, будто работал в известковой яме.

Орлов хмыкнул.

— И умственно тоже.

— Зависть портит вас, Павел.

В этот момент мимо них прошёл Барятинский.

Он остановился лишь на секунду.

— Доехал, как повозка, — сказал он. — Не слишком изящно, но забавно.

Роман спокойно закрыл тетрадь.

— Главное — не стоять на месте.

Барятинский улыбнулся.

— Посмотрим, как вы поедете на французском.

Он ушёл.

Левицкий посмотрел ему вслед и понизил голос:

— Не обращайте внимания. Он злится, когда кто-то не падает сразу.

— Я заметил.

— Значит, будете замечать часто.

Орлов поднялся.

— Пора. Следующая — фортификация.

Роман тоже встал.

— Это легче?

Орлов и Левицкий переглянулись.

Левицкий первым спросил:

— Вам честно или для поддержания духа?

— После вчерашнего лучше честно.

— Тогда нет.

Орлов взял тетрадь.

— Фортификация учит, что любая стена падает, если её неправильно построить. А также что любой юнкер падает, если заставить его чертить бастион без завтрака.

— У меня есть хлеб, — сказал Роман.

Левицкий сразу оживился.

— Волков, вы человек предусмотрительный. С вами надо дружить.

— Не слишком. Хлеба мало.

— Тогда хотя бы не враждовать.

Они вышли в коридор.

Поток юнкеров двигался по зданию, как строевая колонна, только менее организованная и более голодная. Роман шёл рядом с Орловым и Левицким, держа тетради под мышкой.

Он чувствовал усталость.

Чувствовал боль в спине.

Чувствовал, как форма — вернее, её отсутствие — снова и снова бросается в глаза.

Но после первой лекции внутри появилось странное упрямое спокойствие.

Он вышел к доске.

Не провалился.

Не дал Барятинскому повода.

И даже нашёл человека, который посоветовал, как чистить мел.

Для первого настоящего занятия это было больше, чем он ожидал.

На лестнице Левицкий вдруг спросил:

— Волков, а правда, что вы вчера усмирили Бурана?

Роман вздохнул.

— Слухи быстро ходят.

— Быстрее юнкеров на обед.

— Я не усмирил. Скорее договорился.

Левицкий остановился на ступеньке.

— С Бураном?

— Да.

Он посмотрел на Орлова.

— Павел, он всегда так говорит?

— Пока второй день. Но уже тревожно.

Левицкий покачал головой.

— Договорился с Бураном… Ну всё. Теперь я точно не буду с вами враждовать.

Роман хотел ответить, но впереди уже распахнулась дверь следующей аудитории.

На пороге стоял преподаватель фортификации — широкий, лысоватый капитан с густыми усами и циркулем в руке.

Он оглядел подходящих юнкеров и рявкнул:

— Быстрее, господа! Неприятель не ждёт, пока вы найдёте свои линейки!

Левицкий тихо сказал:

— Вот. А вы спрашивали, легче ли.

Роман поправил тетради и вошёл следом за остальными.

Первый настоящий день только начинался.

Глава 17

Глава 17. Цена мундира

Оставшиеся уроки показали Роману простую истину: математика была не самым страшным началом дня, а всего лишь вежливым предупреждением.

Фортификация оказалась войной против линейки, циркуля и собственного терпения.

Капитан Зотов, широкий, лысоватый и усатый, двигался по аудитории так, будто перед ним были не юнкера, а плохо построенные редуты, которые следовало немедленно исправить. Он чертил бастионы на доске с такой скоростью, что Роман едва успевал переносить линии в тетрадь.

— Угол, Волков! — рявкнул Зотов, остановившись у его стола. — Это у вас не фланк, а просьба неприятелю войти без очереди!

— Исправлю, господин капитан.

— Не исправите — неприятель исправит вас.

Левицкий, сидевший рядом, тихо прошептал:

— Он так со всеми. Меня в прошлом месяце назвал «человеческим проломом».

— За что?

— За талант.

После фортификации был французский.

И если Ковалевский обращался с мелом как с оружием, то мсье Дюваль обращался с произношением учеников как с личным оскорблением.

Когда Роман прочитал первое предложение, Дюваль закрыл глаза.

— Monsieur Volkov, ваша раненая лошадь сегодня не просто хромает. Она задумалась о смерти.

В аудитории засмеялись.

Роман поклонился.

— Я постараюсь её оживить.

— Не мучьте животное. Просто повторяйте за мной.

Потом была строевая.

После вчерашней верховой езды Роман думал, что ноги уже не способны страдать сильнее. Строевая доказала, что он ошибался. Их гоняли по двору под серым небом, заставляли поворачиваться, перестраиваться, держать равнение и не путать команды.

— Волков! — крикнул унтер-офицер. — У вас правая нога существует отдельно от службы?

— Никак нет!

— Тогда прикажите ей повиноваться!

Орлов, проходя рядом в строю, едва заметно улыбнулся.

— Академия, — шепнул он, — любит сначала сломать тело, чтобы ум не зазнавался.

Роман ответил сквозь зубы:

— У неё получается.

После строевой было чертёжное дело, потом история кампаний, потом короткое занятие по уставу. Каждое требовало внимания, которого у Романа становилось всё меньше. К концу дня буквы плыли перед глазами, рука болела от письма, а спина — от попыток сидеть прямо.

И всё же он держался.

Не блистательно.

Не легко.

Но ни разу не сорвался, не опозорился и не дал Барятинскому того удовольствия, которого тот явно ждал.

Зато Левицкий к концу дня стал почти неизбежным спутником.

Он оказался сыном обедневшего помещика из-под Тулы, говорил быстро, улыбался легко и обладал редкой способностью смеяться над собой раньше, чем это успевали сделать другие.

— Николай Сергеевич Левицкий, — представился он уже официально, когда они вышли после последнего урока во двор. — Для друзей — Коля. Для Зотова — «инженерное недоразумение». Для Дюваля — вообще не человек, а варвар с носовым звуком.

— Роман Андреевич Волков, — ответил Роман. — Для Ковалевского — артиллерийская повозка.

— Почётное звание. Повозки хотя бы куда-то доезжают.

Орлов шёл рядом, лениво поправляя перчатку.

— Левицкий слишком разговорчив, но иногда полезен.

— Я слышал, Павел, — возмутился Левицкий.

— Я и рассчитывал.

— А Орлов, — сказал Левицкий Роману, — делает вид, что презирает человечество, но на самом деле просто боится, что его попросят помочь ещё кому-нибудь.

— Неправда, — сухо сказал Орлов. — Я не боюсь. Я заранее недоволен.

Роман усмехнулся.

За один день в академии у него появились не только враги и трудности, но и люди, рядом с которыми было легче дышать.

Почти незаметно, но легче.

У ворот они остановились.

— Завтра опять к семи, — сказал Орлов. — И не забудьте задачи Ковалевского.

— Как я могу забыть, если рука до сих пор дрожит?

— Привыкнете.

Левицкий кивнул на сюртук Романа.

— А с формой что будете делать?

Вопрос повис в воздухе.

Орлов слегка нахмурился.

Роман ответил не сразу.

— Найду способ.

— Если что, — сказал Левицкий уже серьёзнее, — у меня есть знакомый старший юнкер. Он продавал старый мундир. Правда, состояние там…

— Как у вашей фортификации? — спросил Орлов.

— Хуже. Мундир хотя бы можно перешить.

— Спасибо, — сказал Роман. — Если не найду другого выхода, спрошу.

Левицкий хлопнул его по плечу, но осторожнее, чем Орлов вчера.

— Не тяните. Портные в Петербурге берут деньги даже за то, что презрительно смотрят на ткань.

На этом они разошлись.

Роман пошёл домой один.

Петербургский вечер снова был сырой. Небо висело низко, мостовая блестела, в воздухе пахло дымом, конским потом и мокрым камнем. Экипажи катили мимо, прохожие спешили, лавки закрывались одна за другой.

Роман шёл медленно.

Не потому, что хотел растянуть дорогу, а потому, что ноги отказывались идти быстрее.

Мысли всё равно обгоняли его.

Форма.

Слово стало тяжелее любого учебника.

Сумма, названная Лаптевым, снова и снова возникала в голове. В нынешних обстоятельствах она была неподъёмной. У Романа оставалось немного денег на еду и жильё. Пётр Ильич пошёл работать к извозчику не от хорошей жизни. Продать было почти нечего.

Заложить?

Что?

Старые книги? Никому не нужные тетради? Отцовскую печать, которую Роман не имел права отдавать?

Попросить Орлова?

Нет.

Эта мысль умерла сразу. Орлов помогал и так. Превратить помощь в милостыню Роман не мог.

Анастасия?

Тем более нет.

Герольдия?

Пока придёт ответ, неделя закончится.

Он остановился у перекрёстка и сжал пальцы.

Академия дала ему шанс — и тут же выставила цену за право этим шансом воспользоваться.

«Петербург, — вспомнил он слова Орлова, — любую радость немедленно снабжает счётом».

И счёт оказался слишком велик.

Когда Роман добрался до своей съёмной комнаты у Сенного рынка, уже стемнело. Он поднялся по скрипучей лестнице, открыл дверь и сразу понял: Петра Ильича нет.

Комната была пуста.

На столе стояла аккуратно прикрытая кружка, рядом лежал кусок хлеба, завёрнутый в ткань. Сюртук Петра Ильича отсутствовал, старые перчатки тоже.

Значит, он ещё на работе.

У извозчика.

Роман прошёл внутрь, снял шляпу и некоторое время стоял посреди комнаты.

Тишина была неприятной.

Не спокойной — пустой.

Он сел на стул, положил перед собой расписание, тетради, лист с допуском. Попытался открыть задачу Ковалевского. Посмотрел на первую строку и понял, что сейчас не решит даже простое сложение.

Голова была переполнена.

Форма. Деньги. Неделя. Занятия. Барятинский. Пётр Ильич на работе. Съёмная комната. Сырость. Долги.

Роман резко закрыл тетрадь.

— Нет, — сказал он вслух.

Он не мог сейчас просто сидеть и смотреть на стены. Усталость была такой, что требовала не сна, а движения. Нужно было развеяться. Пройтись. Проветрить голову. Найти хоть какое-то решение или хотя бы перестать давить себя мыслями.

Он снова надел шляпу и вышел.

Сначала шёл без цели.

Потом понял, что хочет выпить.

Не до беспамятства. Не от отчаяния. Просто глоток чего-нибудь крепкого, чтобы на минуту отступили холод, усталость и расчёты.

У Сенного рынка таких мест было достаточно. Роман выбрал кабак не самый грязный, но и не такой, где его старый сюртук вызвал бы слишком много внимания. Низкий потолок, тяжёлый запах табака, кислой капусты, дешёвого вина и мокрой шерсти. За столами сидели приказчики, мелкие чиновники, отставные солдаты и несколько молодых людей, одетых заметно лучше остальных.

Роман сел в углу.

Заказал рюмку водки и кусок чёрного хлеба.

Первый глоток обжёг горло и неприятно согрел грудь. Он поморщился, но стало легче. Не лучше — именно легче. Мысли чуть отступили, мир перестал быть таким острым.

Он просидел недолго.

И, возможно, ушёл бы спокойно, если бы не смех за соседним столом.

Сначала Роман не прислушивался.

Потом услышал фамилию.

— Волковы? — говорил один из молодых дворян, раскрасневшийся от вина. — Да бросьте. Был род — и нет рода. Петербург таких сотнями переваривает.

Второй засмеялся.

— Говорят, последний где-то в академию пролез.

— Пролез — верное слово. Нынче всякая нищета вспоминает дворянство, когда ей нужен мундир.

Роман медленно поставил рюмку на стол.

Он мог промолчать.

Даже должен был.

У него не было времени на глупости. Не было права на скандал. Не было денег даже на форму, не говоря уже о штрафах или последствиях.

Но молодой человек продолжил:

— Хотя надо отдать должное старому Волкову. Красиво проигрался. Сначала имение, потом честь, потом жизнь. Настоящий русский дворянин.

Стул Романа скрипнул.

Он поднялся.

В кабаке не сразу обратили внимание. Но когда Роман подошёл к соседнему столу, разговор стих.

Молодой дворянин посмотрел на него снизу вверх.

Лет двадцать пять, светлые усы, дорогой жилет, перстень на пальце. На стуле рядом лежали перчатки, у стены — трость с серебряным набалдашником. При нём были двое приятелей.

— Вы что-то хотели? — лениво спросил он.

— Хотел узнать, — спокойно сказал Роман, — всегда ли вы говорите о покойных за бутылкой или только когда уверены, что они не ответят.

Дворянин прищурился.

— А вы кто?

— Роман Волков.

Тишина стала плотнее.

Кто-то за дальним столом присвистнул.

Дворянин медленно улыбнулся.

— Вот как. Значит, слухи верны. Последний.

— Вы произнесли имя моего отца.

— И что же?

— Извинитесь.

Приятели дворянина переглянулись.

Тот откинулся на спинку стула.

— Перед вами?

— Перед его памятью.

— А если не захочу?

Роман посмотрел на него холодно.

— Тогда я помогу вам подняться.

Дворянин резко встал.

Он был чуть выше Романа и явно свежее: не после учебного дня, не после строевой и не после Бурана. Но в его движениях было больше пьяной самоуверенности, чем настоящей опасности.

— Вы забываетесь, господин… вольнослушатель.

— А вы слишком много пьёте перед тем, как говорить.

Удар последовал почти сразу.

Дворянин попытался дать пощёчину — не кулаком, а ладонью, как равному, которого хотят унизить.

Роман перехватил его запястье.

На секунду они замерли.

Потом всё случилось быстро.

Один из приятелей вскочил, кто-то отодвинул стол, посуда загремела. Дворянин вырвал руку и ударил уже кулаком. Роман ушёл в сторону, но не полностью — боль вспыхнула у скулы. В ответ он ударил коротко, в корпус.

Дворянин согнулся, но тут же бросился вперёд.

Они сцепились.

Кабак ожил мгновенно: крики, смех, ругань, чья-то кружка разбилась о пол. Роман чувствовал усталость, которая мешала двигаться, но злость держала его на ногах. Он не хотел драки. Но теперь отступать было поздно.

Через минуту их растащили.

Дворянин тяжело дышал, губа у него была разбита. У Романа саднила скула, а рукав снова порвался у шва.

Хозяин кабака кричал, что сейчас позовёт городового.

— Не потребуется, — процедил дворянин.

Он выпрямился и посмотрел на Романа с ненавистью.

— Вы получите удовлетворение.

— Когда? — спросил Роман.

— Сейчас.

В кабаке снова стало тише.

Один из приятелей схватил дворянина за локоть.

— Сергей, ты пьян.

— Тем лучше. Рука легче.

Роман понял, что перед ним не просто скандал. Дуэль.

Глупая. Опасная. Почти безумная.

Но отказаться после такого значило признать себя трусом. А имя отца снова останется в грязи.

— Оружие? — спросил Роман.

Дворянин улыбнулся.

— Шпаги.

— У меня нет шпаги.

— Найдётся.

Они вышли во двор за кабаком.

Там было темно, сыро и пахло мокрой древесиной. Фонарь у задней двери качался от ветра, отбрасывая неровный свет. Несколько посетителей вышли следом — кто из любопытства, кто ради зрелища.

Один из приятелей дворянина, мрачный молодой человек с военной выправкой, достал из футляра пару клинков.

— До первой крови, — сказал он строго. — Сергей, довольно глупостей.

— До первой крови, — согласился дворянин, не сводя глаз с Романа.

Роман взял шпагу.

Рукоять легла в ладонь непривычно, но не чуждо. Его учили фехтованию давно, ещё дома, когда отец был жив и наставник приходил дважды в неделю. Потом уроки прекратились, как прекратилось многое.

Но тело помнило.

Плохо.

Неуверенно.

Однако помнило.

Они встали друг напротив друга.

— Ваше имя? — спросил Роман.

— Сергей Васильевич Краевский.

— Запомню.

— Недолго.

Клинки сошлись.

Первый выпад Краевского был быстрым. Слишком быстрым для пьяного. Роман едва успел отвести шпагу в сторону. Второй удар пришёл сбоку, третий — почти сразу в грудь.

Краевский умел.

Это стало ясно мгновенно.

Роман отступил на шаг, потом ещё на один. Под ногой хлюпнула грязь. Скула пульсировала, плечо после Бурана снова напомнило о себе.

«Не силой, — сказал он себе. — Не спором. Считай».

Как на математике.

Как с Бураном.

Как везде.

Краевский атаковал резко, зло, желая закончить быстро. Он был сильнее и свежее, но торопился. Пьяная ярость делала его движения яркими — и чуть лишними.

Роман начал ждать.

Раз.

Парировал.

Два.

Отошёл.

Три.

Почувствовал, как клинок Краевского скользнул по рукаву, не задев кожу.

Кто-то за спиной выругался.

— Смелее, Волков! — крикнул Краевский. — Или в академии учат только мелом махать?

Роман не ответил.

Краевский сделал выпад в плечо.

Слишком широко.

Роман поймал момент.

Он ушёл влево, коротко отвёл клинок и нанёс ответный укол — не глубокий, точный, в предплечье.

Краевский замер.

На белой манжете быстро расплылось тёмное пятно.

Первая кровь.

Молчание.

Потом мрачный приятель Краевского шагнул вперёд.

— Довольно. Условие выполнено.

Краевский смотрел на свою руку так, будто не верил.

Роман опустил шпагу.

Он дышал тяжело. Сил почти не осталось. Только теперь пришло понимание, насколько близко всё было к катастрофе.

Краевский мог быть пьян, но его клинок был трезвее многих людей.

— Извинения, — сказал Роман.

Краевский медленно поднял глаза.

Приятель резко произнёс:

— Сергей.

Тот сжал зубы.

— Я… был неправ, говоря о вашем отце.

Роман кивнул.

— Достаточно.

Он хотел вернуть шпагу, но Краевский вдруг сказал:

— Нет.

Роман посмотрел на него.

— Что?

— Клинок был поставлен на кон.

— Я такого условия не слышал.

— Я поставил. До боя.

Один из спутников Краевского тихо выругался.

Мрачный приятель повернулся к нему:

— Ты пьян и болтаешь лишнее.

— Но сказал же, — усмехнулся Краевский бледно. — Пусть забирает.

Роман посмотрел на шпагу в своей руке.

Только теперь он заметил, что оружие было не простым. Хорошая сталь, изящная гарда, рукоять с тонкой работой. Такой клинок стоил дорого.

Очень дорого.

И вдруг мысль о форме вспыхнула так ясно, что он почти устыдился её.

Один из приятелей Краевского, тот самый мрачный, подошёл к Роману ближе.

— Господин Волков.

— Да?

— Этот меч… семейный подарок. Сергей поступил глупо. Он не должен был ставить его на кон.

— Я не требовал.

— Знаю. Поэтому предлагаю решить дело достойно.

Роман молчал.

— Мы выкупим клинок, — сказал молодой человек. — Сейчас. За сумму, которая вас устроит.

Он назвал деньги.

Роман сохранил лицо неподвижным только чудом.

Этой суммы хватало.

Не только на старую форму.

На приличный мундир, перешивку, сапоги и, возможно, ещё оставалось бы на еду на несколько дней.

Удача, которую Роман уже считал израсходованной на Бурана, оказывается, всё ещё шла рядом.

Пьяная, грязная, опасная — но шла.

— Это слишком много за неприятность, — сказал Роман.

Мрачный приятель посмотрел на него внимательно.

— Это мало за то, чтобы неприятность не стала семейным скандалом.

Роман понял.

Им нужно было не оружие.

Им нужна была тишина.

Краевский, дворянин, в кабаке устроил драку, вызвал бедного вольнослушателя на дуэль, проиграл и поставил дорогой меч. Если это дойдёт до нужных ушей, неприятности будут не только у Романа.

— Хорошо, — сказал Роман.

Молодой человек достал кошелёк. Деньги перешли из рук в руки быстро, почти беззвучно.

Роман вернул шпагу.

Краевский смотрел на него с ненавистью и стыдом.

— Мы ещё встретимся, Волков.

Роман устало ответил:

— Надеюсь, в более трезвом состоянии.

Он повернулся и вышел со двора.

На улице ветер ударил в лицо. Скула болела, рукав был порван, руки дрожали уже не от боя, а от того, как резко всё закончилось.

В кармане лежали деньги.

Настоящие.

Тяжёлые.

Достаточные.

Роман остановился под фонарём и тихо рассмеялся.

Не весело.

Скорее от усталого изумления.

Он искал способ добыть деньги на форму. Нашёл драку, дуэль и выкупленный меч.

Петербург действительно любую радость снабжал счётом.

Но иногда, как оказалось, и платил сдачу.

Роман медленно пошёл домой.

Теперь ему предстояло объяснить Петру Ильичу разбитую скулу, порванный рукав и деньги на мундир.

И почему-то он был уверен: этот допрос будет страшнее дуэли.

Глава 18

Глава 18. Допрос при свечах

Когда Роман поднялся по лестнице, он уже заранее знал: тихо войти не получится.

Скрипела каждая ступень.

Будто весь дом был на стороне Петра Ильича и заранее предупреждал его о приближении виновного.

Роман остановился перед дверью, выдохнул и осторожно потрогал скулу.

Болела.

Палец сразу наткнулся на припухлость.

Рукав был порван у шва, на манжете — грязь, на сюртуке — следы кабацкого двора. Деньги лежали во внутреннем кармане тяжело и непривычно, словно не монеты, а доказательства преступления.

Он открыл дверь.

Пётр Ильич стоял у стола.

В комнате горела свеча. На столе лежала его старая шапка, перчатки и узелок с чем-то, похожим на остатки ужина. Сам Пётр Ильич выглядел уставшим сильнее обычного: плечи опущены, лицо серое, но глаза — ясные и настороженные.

Он повернулся.

И сразу всё понял.

Не подробности.

Но главное.

— Роман Андреевич, — произнёс он тихо.

Это было хуже, чем если бы он закричал.

Роман снял шляпу.

— Добрый вечер.

Пётр Ильич медленно оглядел его с головы до ног.

— Скула.

— Небольшой ушиб.

— Рукав.

— Исправим.

— Грязь.

— Петербург.

— Не дерзите.

Роман замолчал.

Пётр Ильич подошёл ближе. Взял свечу, поднял её и посмотрел на лицо Романа так внимательно, будто тот был не человек, а повреждённая семейная реликвия.

— Вы дрались.

— Да.

— С кем?

— С одним дворянином.

— Имя.

Роман помедлил.

— Сергей Васильевич Краевский.

Пётр Ильич закрыл глаза.

— Господи помилуй.

— Вы его знаете?

— Я знаю эту фамилию. Этого достаточно для тревоги.

Он поставил свечу обратно на стол.

— Причина?

Роман снял перчатки и положил их рядом.

— Он говорил об отце.

Пётр Ильич замер.

Сразу.

Вся его тревога будто на мгновение отступила, уступив место чему-то более глубокому.

— Что именно?

— Достаточно.

— Роман Андреевич.

— Достаточно, чтобы я потребовал извинений.

Пётр Ильич медленно сел на стул.

— И он извинился?

— В итоге — да.

— В итоге, — повторил Пётр Ильич. — Очень дурное слово. Между «потребовал» и «извинился» что произошло?

Роман отвёл взгляд.

— Драка.

— Это я уже понял.

— Потом дуэль.

Тишина стала такой плотной, что было слышно, как потрескивает свеча.

Пётр Ильич не сразу поднял голову.

Когда поднял, лицо его было спокойным.

Слишком спокойным.

— Дуэль.

— До первой крови.

— Какое облегчение. Значит, вас могли убить только немного.

— Пётр Ильич…

— Молчите.

Роман замолчал.

Старый дворецкий встал.

— Вы понимаете, что могли погибнуть?

— Понимаю.

— Нет. Вы не понимаете. Если бы понимали, не стояли бы сейчас с таким лицом, будто всё это было неприятным уроком фортификации.

— Я не мог промолчать.

— Могли.

— Не после того, что он сказал.

— Могли! — впервые повысил голос Пётр Ильич.

Роман вздрогнул.

Пётр Ильич тоже будто испугался собственного голоса. Он отвернулся, опёрся рукой о стол и заговорил уже тише:

— Простите. Но могли. Живые люди могут многое. Могут проглотить оскорбление. Могут уйти. Могут дождаться утра. Могут выбрать секундантов, правила, свидетелей, место, а не двор кабака под фонарём.

Роман медленно сел напротив.

— Вы правы.

Пётр Ильич посмотрел на него.

Такого ответа он, кажется, не ожидал.

— Я был зол, — продолжил Роман. — Устал. Выпил. Услышал имя отца и… не подумал.

— Вот это самое страшное.

— Да.

Они помолчали.

Потом Роман достал из внутреннего кармана кошелёк и положил его на стол.

Звук монет оказался слишком громким.

Пётр Ильич посмотрел на кошелёк.

— Что это?

— Деньги.

— Это я вижу. Откуда?

— Краевский поставил на кон меч. После дуэли его спутники выкупили клинок.

Пётр Ильич медленно перевёл взгляд с кошелька на Романа.

— Вы хотите сказать, что сегодня вечером вы сначала ввязались в драку, потом в дуэль, потом выиграли меч, потом продали его обратно?

— Формально — да.

— Формально.

— Это хватит на форму.

Пётр Ильич не ответил.

Он сел снова, взял кошелёк, развязал и пересчитал деньги. Чем дольше он считал, тем мрачнее становилось его лицо.

— Хватит, — сказал он наконец.

— Я знаю.

— И на сапоги.

— Возможно.

— И на перешивку.

— Да.

— И на то, чтобы я поседел окончательно.

Роман невольно усмехнулся, но сразу сдержался.

Пётр Ильич поднял палец.

— Не сметь улыбаться. Я ещё не решил, радоваться мне или читать вам нравоучение до утра.

— Можно выбрать первое?

— Нельзя.

Он аккуратно завязал кошелёк и подвинул обратно к Роману.

— Деньги нужно спрятать.

— Завтра утром пойду к портному.

— Не к первому попавшемуся.

— У нас нет времени выбирать.

— У нас нет денег, чтобы ошибиться.

Роман признал это молчанием.

Пётр Ильич подошёл к небольшому сундуку, достал чистую тряпку и старую баночку с мазью.

— Садитесь ближе к свету.

— Не нужно.

— Садитесь.

Роман подчинился.

Пётр Ильич смочил тряпку водой и осторожно коснулся его скулы. Роман поморщился.

— Больно? — спросил Пётр Ильич.

— Терпимо.

— Прекрасно. Значит, живы.

Он обработал ссадину, потом осмотрел рукав.

— Сюртук ещё можно спасти. Хотя он, кажется, мечтает о покое.

— Как и я.

— Вы покой сегодня не заслужили.

— Справедливо.

Пётр Ильич достал иглу, нитки и сел чинить рукав прямо при свечах. Роман наблюдал за его руками: старые, натруженные, с мелкими царапинами. Видимо, работа у извозчика оказалась тяжелее, чем он хотел признать.

— Как прошёл ваш день? — спросил Роман.

Пётр Ильич не поднял глаз.

— Не переводите разговор.

— Я спрашиваю.

— Лошади у господина Харитонова лучше воспитаны, чем многие люди.

— Это хорошо?

— Для лошадей — да.

Роман тихо сказал:

— Тяжело?

Пётр Ильич сделал стежок.

— Работа есть работа.

— Это не ответ.

— Сегодня вы не в положении требовать честности.

Роман принял удар.

— Верно.

Пётр Ильич вздохнул.

— Тяжело. Но терпимо. Я помогал чистить упряжь, подавал воду, ездил с одним извозчиком на Васильевский остров. Спина теперь напоминает, что мне не двадцать лет.

— Пётр Ильич…

— Не начинайте. Я не сломался за один день.

— Я не хочу, чтобы вы так работали.

— А я не хочу, чтобы вы дрались в кабаках. Видите, как много у нас несбывшихся желаний?

Роман опустил голову.

Старик закончил шов, проверил ткань и аккуратно разгладил рукав.

— Завтра после занятий пойдём к портному.

— Вместе?

— Разумеется. Вы выберете первого, кто красиво вздохнёт и назовёт грабительскую цену.

— А вы?

— А я найду того, кто возьмёт грабительскую цену с меньшим удовольствием.

Роман улыбнулся.

На этот раз Пётр Ильич не остановил его.

— Спасибо, — сказал Роман.

— За рукав?

— За всё.

Пётр Ильич замер на секунду, потом отвернулся к сундуку.

— Благодарности оставьте до того дня, когда явитесь в академию в форме и без следов дуэли на лице.

— Постараюсь.

Пётр Ильич резко повернулся.

Роман сразу поправился:

— Сделаю.

— Вот.

Он убрал иглу и нитки.

— Теперь ужин.

— Я ел.

— В кабаке?

— Хлеб.

— Значит, не ел.

Пётр Ильич развернул свой узелок. Внутри оказались две картофелины, кусок солёной рыбы и немного хлеба.

— Это вам дали на работе? — спросил Роман.

— Частично.

— Что значит частично?

— Значит, ешьте, пока я не придумал, как ответить.

Они разделили ужин пополам.

Как утром.

Только теперь между ними лежал кошелёк с деньгами на форму, и оба старались на него не смотреть.

После еды Роман открыл тетрадь Ковалевского.

Пётр Ильич удивлённо поднял брови.

— Вы серьёзно?

— Задачи к завтрашнему дню.

— После дуэли?

— Особенно после дуэли.

— Почему?

Роман взял перо.

— Потому что если я завтра провалюсь из-за сегодняшней глупости, то она станет ещё глупее.

Пётр Ильич долго смотрел на него.

Потом тихо сказал:

— Вот теперь вы говорите разумно.

Роман начал решать.

Первые строки давались тяжело. Голова гудела, скула ныла, пальцы плохо слушались. Но постепенно формулы вытеснили из мыслей двор кабака, Краевского, клинки, кровь на манжете.

Остались скорость, угол, сопротивление и путь.

Пётр Ильич сидел напротив и чинил старую перчатку.

В комнате было холодно, свеча догорала, за стеной кто-то храпел.

Но на столе лежал временный допуск.

Рядом — деньги на форму.

А в тетради медленно появлялось решение.

Ночь снова обещала быть короткой.

Зато впервые за долгое время Роман чувствовал, что беда не только настигает его.

Иногда он тоже успевает ударить первым.

Глава 19

Глава 19. Портной и слухи

Утро оказалось безжалостным.

Роман проснулся оттого, что Пётр Ильич положил руку ему на плечо и произнёс:

— Вставайте.

Это слово прозвучало как приговор.

Роман открыл глаза и сразу понял: тело помнит вчерашний день лучше, чем разум.

Скула ныла. Плечо тянуло после дуэли. Спина всё ещё спорила с манежем, строевой и академическими скамьями. Голова была тяжёлой от короткого сна и поздних задач Ковалевского.

Но на столе лежали решённые тетради.

А в сундуке, завернутый в старую ткань, лежал кошелёк с деньгами на форму.

Это помогало подняться.

Пётр Ильич уже был одет. На нём был тот же старый сюртук, но вычищенный и застёгнутый так тщательно, будто он собирался не к извозчику, а на приём к министру.

— Как скула? — спросил он.

— Лучше.

Пётр Ильич посмотрел на него.

— Врать вы стали увереннее, но не искуснее.

— Терпимо.

— Вот это ближе к правде.

Он поставил перед Романом кружку горячей воды и кусок хлеба.

— Сегодня после занятий идём к портному. Не задерживайтесь.

— А ваша работа?

— Я договорился явиться позже.

Роман нахмурился.

— Из-за меня?

— Из-за мундира. Не всё в мире вертится вокруг ваших синяков.

— Пётр Ильич.

— Ешьте.

Спорить утром снова не имело смысла.

Роман поел, умылся холодной водой и осторожно посмотрел в маленькое мутное зеркало.

Синяк на скуле уже наливался тёмным. Не ужасно, но заметно. Очень заметно.

— Прекрасно, — сказал он.

Пётр Ильич подошёл сзади, тоже посмотрел в зеркало и сухо произнёс:

— Мужественно. Глупо. Зато выразительно.

— В академии заметят.

— В академии замечают всё, что не следует замечать, и пропускают всё, что действительно важно. Так что да, заметят.

— Что сказать?

— Правду не говорить.

Роман повернулся к нему.

— Вы же сами требуете честности.

— Я требую честности дома. В обществе я требую благоразумия.

— И какова версия?

Пётр Ильич задумался.

— Ударились.

— Обо что?

— О петербургскую действительность.

Роман невольно усмехнулся.

— Слишком правдоподобно.

— Тогда скажите: упали на лестнице.

— После истории со стулом это начинает выглядеть привычкой.

— Тем лучше. Пусть считают вас неловким, а не безрассудным.

Роман надел сюртук. Починенный рукав держался, хотя шов был заметен, если присмотреться. Пётр Ильич придирчиво поправил воротник.

— Спина ровнее.

— Да.

— Документы?

— При мне.

— Тетради?

— При мне.

— Деньги?

— Останутся дома.

— Разумно.

Пётр Ильич кивнул.

— И, Роман Андреевич…

— Да?

Старик на мгновение замолчал.

— Сегодня без подвигов.

Роман посмотрел на него почти виновато.

— Сделаю.

— Вот теперь идите.

На улице Петербург встретил его серым небом и мокрым ветром.

Роман шёл к академии быстрее, чем позволяли ноги. Холод бодрил, но не спасал от мыслей. Он снова и снова возвращался к вчерашней дуэли. К клинку в руке. К крови на манжете Краевского. К деньгам, которые теперь могли открыть ему дверь к форме.

Удача помогла.

Но цена этой удачи была слишком близка к беде.

У ворот академии уже толпились юнкера. Когда Роман вошёл во двор, несколько человек обернулись.

Сначала из-за сюртука.

Потом из-за синяка.

Шёпот не заставил себя ждать.

— Волков.

— Видел скулу?

— Говорят, вчера опять что-то случилось.

— Да с ним каждый день что-то случается.

У крыльца стояли Орлов и Левицкий.

Левицкий заметил его первым и тут же изменился в лице.

— Роман Андреевич, — протянул он, — я боюсь спросить, но всё же спрошу: откуда синяк?

Орлов молча посмотрел на его скулу, потом на Романа.

— Да, Волков, — спокойно добавил он. — Что произошло?

Роман выдержал паузу.

— Упал с лестницы.

Левицкий моргнул.

— С лестницы?

— Да.

— Лестница, видимо, была с характером.

— Петербургские лестницы редко бывают добрыми.

Орлов смотрел на него чуть дольше, чем требовалось.

— Сильно упали?

— Достаточно, чтобы запомнить.

Левицкий сочувственно покачал головой.

— Неприятно. Лестницы — коварные противники. Особенно по утрам, вечерам и после тяжёлого дня.

— Учту.

Орлов всё ещё не отводил взгляда.

— В следующий раз держитесь за перила.

— Постараюсь.

Орлов приподнял бровь.

Роман вздохнул.

— Сделаю.

Левицкий усмехнулся.

— Прекрасно. Академия уже воспитывает в вас правильные ответы.

Орлов кивнул в сторону входа.

— Идёмте. Если опоздаем к Ковалевскому, он решит, что лестница повредила не только лицо, но и чувство времени.

Они вошли в академию вместе.

Первым уроком снова была математика.

Ковалевский вошёл в аудиторию, положил журнал на кафедру и, как обычно, начал с того, что оглядел всех так, будто уже заранее был разочарован.

Его взгляд остановился на Романе.

На синяке.

Потом на тетради.

— Господин Волков.

Роман поднялся.

— Да, Иван Матвеевич.

— Вы принесли задачи?

— Да.

— Превосходно. Значит, повреждение лица не помешало работе головы. Это обнадёживает.

В аудитории послышался смешок.

Ковалевский протянул руку.

Роман отдал тетрадь.

Преподаватель быстро пролистал страницы. Его лицо не изменилось, но Роман уже начал понимать: у Ковалевского отсутствие недовольства почти равнялось похвале.

— Первая задача решена тяжеловесно, — сказал он. — Вторая — лучше. В пятой вы сделали лишний переход. В седьмой — неожиданно верный вывод.

Он закрыл тетрадь.

— Садитесь. Пока вы не безнадёжны.

Роман сел.

Левицкий, сидевший сзади, шепнул:

— У Ковалевского это почти признание в любви.

Орлов не оборачиваясь сказал:

— Молчите, Левицкий.

— Я же тихо.

— Недостаточно.

День пошёл своим ходом.

Фортификация снова доказала, что бастионы не прощают кривых линий. Зотов нашёл у Романа ошибку в чертеже, но на этот раз не назвал его проломом, а лишь буркнул:

— Уже меньше похоже на приглашение неприятелю.

Роман решил считать это успехом.

На французском Дюваль, увидев синяк, всплеснул руками.

— Monsieur Volkov! Вчера ваша лошадь была ранена, сегодня ранен уже всадник. Ваш французский становится заразительным.

— Постараюсь не распространять, мсье.

— Не старайтесь. Произносите.

Роман произносил.

Плохо.

Но упрямо.

К концу занятия Дюваль устало сказал:

— Сегодня лошадь хотя бы встала.

— Это улучшение?

— Незначительное чудо.

На строевой синяк не обсуждали. Там вообще не обсуждали ничего, кроме команд, ошибок и того, как быстро унтер-офицер способен заметить неправильно поставленную ногу.

После занятий Роман чувствовал себя так, будто академия решила доделать то, что вчера не успел Краевский.

Но впереди был портной.

У ворот его уже ждал Пётр Ильич.

Старый дворецкий стоял прямо, держа руки за спиной. На лице его было выражение человека, который пришёл на битву и заранее не доверяет противнику.

Левицкий заметил его первым.

— Это и есть ваш Пётр Ильич? — тихо спросил он.

— Да.

— Вид серьёзный.

— Он сегодня идёт торговаться.

Левицкий уважительно кивнул.

— Тогда портному конец.

Орлов слегка поклонился Петру Ильичу.

— Добрый вечер.

Пётр Ильич ответил таким же сдержанным поклоном.

— Господин Орлов.

Левицкий поспешил представиться:

— Николай Сергеевич Левицкий. Однокашник Романа Андреевича. Почти полезный.

Пётр Ильич посмотрел на него внимательно.

— Почти?

— Я честен в оценке своих достоинств.

— Редкое качество.

Левицкий улыбнулся.

— Мне уже нравится.

Роман вмешался:

— Пётр Ильич, нам пора.

— Разумеется. Деньги при мне.

Орлов тихо сказал Роману:

— Если возникнут трудности, дайте знать.

— Спасибо. Но, кажется, сегодня трудности будут у портного.

Пётр Ильич услышал.

— Если портной окажется порядочным человеком, трудностей не будет.

— А если нет? — спросил Левицкий.

Пётр Ильич спокойно ответил:

— Тогда он им станет.

Левицкий проводил их восхищённым взглядом.

— Волков, берегите его. Это сокровище.

— Знаю, — сказал Роман.

Они с Петром Ильичом отправились по улице.

Портной находился не слишком далеко от академии, в небольшом переулке, где на первых этажах домов ютились мастерские, лавки и конторы. Над дверью висела вывеска:

«Мастерская Семёна Марковича Розенталя. Военное и гражданское платье»

Внутри пахло тканью, мелом, утюгом и чем-то тёплым, почти домашним. На стенах висели образцы сукна, у окна стоял манекен в мундире, а за большим столом сидел худощавый человек в жилете, с сантиметровой лентой на шее.

Он поднял глаза.

— Господа?

Пётр Ильич выступил вперёд.

— Нам требуется мундир установленного образца для Николаевской академии. Срочно. К концу недели.

Портной посмотрел на Романа, на его старый сюртук, на синяк, потом снова на Петра Ильича.

— Срочно, — повторил он. — Это слово всегда делает ткань дороже.

— Ткань не меняет стоимости от человеческой спешки, — сухо ответил Пётр Ильич.

— Зато меняет стоимость труд.

— Труд — да. Наглость — нет.

Роман опустил глаза, чтобы не улыбнуться.

Семён Маркович понял, что перед ним противник достойный. Он поднялся, подошёл к Роману и профессионально оглядел его фигуру.

— Для академии, говорите? Полный комплект?

— Мундир, брюки, жилет, — сказал Пётр Ильич. — Сапоги отдельно.

— Сапоги лучше у сапожника.

— Я в курсе.

Портной хмыкнул.

— Срок малый. Работа тонкая. Сукно нужно хорошее. Пуговицы, шнур, подкладка…

Он назвал цену.

Пётр Ильич даже не моргнул.

— Нет.

Портной замер.

— Простите?

— Нет, — повторил Пётр Ильич. — За эту сумму можно одеть не юнкера, а небольшую кавалерийскую часть.

— Вы преувеличиваете.

— Вы тоже.

Семён Маркович посмотрел на Романа, ожидая, что тот вмешается. Но Роман благоразумно молчал. Это был бой, где его участие могло только навредить.

Пётр Ильич достал бумагу с требованиями к форме, развернул её и положил на стол.

— Нам не нужен парадный блеск для балов. Нам нужен правильный мундир, который примут в академии. Прочное сукно. Чистая посадка. Без лишних украшений. Срочно — да. Но без грабежа.

Портной прищурился.

— Вы служили?

— Всю жизнь.

— У кого?

— У людей, которые умели отличать хорошую работу от дорогой.

Семён Маркович неожиданно улыбнулся.

— Опасный вы человек.

— Практичный.

Торг продолжался почти четверть часа.

Роман за это время узнал, что цена может падать не хуже подстреленной птицы, если Пётр Ильич смотрит на неё достаточно строго. Портной вздыхал, разводил руками, жаловался на поставщиков, на учеников, на срочность, на Петербург и на судьбу. Пётр Ильич слушал всё это с выражением каменной стены.

В итоге они сошлись на сумме всё ещё болезненной, но уже возможной.

— К примерке послезавтра утром, — сказал Семён Маркович. — Забрать — в конце недели, если мои люди не умрут над иглами.

— Постарайтесь, чтобы не умерли, — сказал Пётр Ильич. — Нам нужен мундир, а не жертвы.

С Романа сняли мерки.

Портной делал это быстро, ловко, время от времени цокая языком.

— Плечо напряжено.

— После верховой езды, — сказал Роман.

Портной посмотрел на синяк.

— И лошадь била в лицо?

— В некотором смысле.

Пётр Ильич кашлянул.

Семён Маркович понимающе поднял руки.

— Не моё дело. Моё дело — чтобы мундир сидел так, будто господин родился в нём, а не добыл его с боем.

Роман невольно взглянул на Петра Ильича.

Тот сделал вид, что не заметил.

Когда они вышли из мастерской, на улице уже темнело.

Кошелёк стал легче.

Но не пустым.

А главное — форма теперь перестала быть невозможностью. Она стала заказом. Сроком. Делом.

Роман вдохнул холодный воздух.

— Получилось.

— Пока нет, — сказал Пётр Ильич. — Получится, когда вы явитесь в академию в готовом мундире, и ни один Лаптев не найдёт повода придраться.

— Но первый шаг сделан.

— Да.

Они пошли домой.

Некоторое время молчали.

Потом Пётр Ильич сказал:

— Ваши товарищи показались мне приличными.

— Орлов и Левицкий?

— Господин Орлов сдержан. Господин Левицкий болтлив.

— Это точное описание.

— Болтливость не всегда порок. Иногда она означает, что человек не прячет нож за спиной.

Роман усмехнулся.

— Левицкий скорее забудет нож, а потом попросит у неприятеля.

— Тем лучше. С такими людьми легче жить.

Они дошли до Сенного рынка. Вечерняя толпа шумела, торговцы убирали товар, извозчики перекликались, где-то ругались две женщины у лавки.

У самого подъезда Роман заметил мальчишку.

Тот стоял у стены, переминаясь с ноги на ногу, и держал в руках сложенную записку. Увидев Романа, он сразу оживился.

— Господин Волков?

Роман остановился.

— Да.

Мальчишка протянул записку.

— Передать велели.

— Кто?

— Не сказали. Только монету дали.

Пётр Ильич мгновенно насторожился.

Роман взял записку.

На бумаге не было печати. Только короткая строка, написанная быстрым уверенным почерком:

«Краевский не забудет. И его друзья тоже. Будьте осторожны в академии.»

Роман перечитал дважды.

Пётр Ильич молча протянул руку.

Роман отдал ему записку.

Старик прочитал.

Лицо его стало жёстким.

— Вот и сдача, — тихо сказал он.

— Что?

— Вчера Петербург дал вам деньги. Сегодня напомнил, что бесплатно не бывает ничего.

Роман посмотрел на темнеющую улицу.

Где-то далеко прозвенели колёса экипажа.

Ветер шевельнул бумагу в руке Петра Ильича.

Форма была почти решена.

Но теперь у Романа появилась другая проблема.

И, судя по всему, она носила фамилию Краевский.