Последний из драконов

Пролог

Окутанная дымом фигура взмыла вверх, на мгновение зависла в воздухе, и огромные крылья распахнулись, закрыв собой солнце. Магия ярко светилась в узоре вен и артерий, покрывавших кожистые перепонки. Смрадное дыхание дракона накрыло нас. Я уже знал, что будет дальше и закричал спутникам:

— В воду. Быстро!

Не раздумывая, Молчан сиганул в озеро, но Маре как стояла посреди моста, разинув рот, так и продолжала стоять. Никакие мысли ещё не пришли в голову, а я уже сделал два самых длинных шага в своей жизни, схватил девку поперёк живота, кинул через перила и прыгнул вслед сам. До воды оставалось ещё лететь и лететь, когда волна огня всё же достала нас. Я ощутил, как кожу охватил нестерпимый зуд, в нос ворвался мерзкий запах горелых волос, а уши заложил страшный грохот бушующего драконьего пламени... А потом удар и мягкая обволакивающая прохлада. Я раскрыл глаза и смотрел сквозь воду, как сверху беснуется огненная буря.

Озерцо оказалось мелкое, и мои ноги сразу упёрлись в мягкое илистое дно. Несколько биений сердца спустя огонь исчез, я как следует оттолкнулся и оказался на поверхности. Деревянный мост даже не горел, лишь почернел, обуглился и вяло курился дымком. Меж деревянных опор я увидел Молчана. Его длинные волосы печально облепили мальчишеское лицо, а сам боярский сын держался за одно из бревён, бессмысленно уставившись в пустоту. Я оглянулся по сторонам, но Маре нигде не было. «Дура», прозвучало в моей голове, после чего я содрал с головы шлем, кинул его на берег, набрал полные лёгкие воздуха и нырнул. Свет плохо пробивался через зеленоватый, поднятый мной со дна ил, но, на моё счастье, белое пятно простого платья слабо светилось впереди. Я сделал несколько гребков руками, схватил девчонку за волосы и потащил к берегу.

Оказавшись в зарослях камышей, Маре закашлялась и извергла из себя фонтан воды вперемешку с головастиками и водорослями. Я прикрыл девушку плащом и огляделся по сторонам: дракон, кажется, улетел.

Молчан сам выбрался на сушу, так что я оглядел своих компаньонов, вперил тяжёлый взгляд в девку и принялся её отчитывать:

— Утопнуть решила?

— Я... плавать не умею, — вытолкнула она из себя эти слова, не переставая плеваться головастиками.

— За тебя деньги уплочены. Мои, между прочем. В следующий раз, когда решишь помирать, вспомни об этом.

— Да, господин.

Подбородок зудел, словно на нём паслась тьма комаров. Я стащил с руки перчатку и провёл по лицу. Там, где раньше густела моя великолепная борода, осталась лишь сажа и горелые пеньки волос. Тринадцать тысяч чертей, что топчут нашу землю, по душу этого дракона!

* * *

Сержант опрокинул пивной бочонок и вылил из него остатки пены.

— Именно так вы и лишились бороды, князь?

— Ага. Я думал просто обожгло, но — нет. С тех пор так и не выросла, одни усы остались, позор мне на старости лет.

Князь Артур задрал вверх подбородок и тщательно пригладил плотную щёточку усов мокрыми от пива пальцами. Сержант убрал пустой бочонок в сторону, пододвинул полный и одним движением выбил из него пробку. Старый следопыт молча протянул свою кружку и дождался, пока янтарный напиток наполнит податель браги, после чего пригубил прекрасный эль. Сержант-гвардеец налил себе и сел рядом с Артуром.

— Подумать только, дракон сжёг бороду...

— Не веришь, шельма?

— Верю, князь Артур. У нас на засеке однажды тоже такое было, лешак полковому звездочёту под носом мазнул, так у того там ветки выросли аж до самой груди и соловей поселился — песни пел.

Артур громогласно расхохотался, но тут пиво дало о себе знать. Из горла пошла отрыжка, превратившаяся в бульканье, старик закашлялся и начал стучать себе по колену.

Эту картину застала Гильда, когда вошла в палатку. При виде волшебницы сержант мгновенно вскочил на ноги, ударил кулаком себе в грудь и склонил голову.

— Артур, что здесь происходит? — женщина изящно подняла бровь.

— Ась? Мы пиво пьём.

— Князь? С простолюдином? Пьёт пиво?

— А чего нет? — Артур сделал глоток из кружки. — Ты ж сама сказала, что сегодня не хочешь слушать мои истории. Вот и я нашёл того, кто хочет.

Женщина вздохнула:

— Истории, Артур, есть не то, ради чего я проехала половину королевства.

— Да ладно? А я-то думал.

— В твоих байках нет ни слова правды, — покачала головой волшебница. — Ради красного словца ты издумаешь такого, чего никогда не было, да и быть не может, согласно всем законам натуры и универсума.

— Так уж прям и не может, — насупился старый следопыт.

— Артур, — резко прервала волшебница. — Давай мы перестанем обсуждать чепуху и перейдём к делу.

— Какая серьёзная. Прям как тогда, в лесу. Правда, маленькой девочке это не шло, а вот сейчас — вполне себе.

— Артур, — женщина повторилась. — Давай обойдёмся без рассказов о крылатых ящерицах, дышащих огнём. Я в жизни не поверю, что это — последний дракон.

— Последний из драконов. Это важно.

В палатку ввалился толстый менестрель в обнимку с кучей свитков и заинтересованно спросил:

— Позвольте поинтересоваться, князь Артур, а в чём же разница?

— Разница? Ну... А, впрочем, давай по порядку. Эта история началась в маленьком городке на границе с Западным краем. Название не помню, но ежели на ум придёт — потом впишешь. Помню, зато, какой грохот там стоял...

Глава 1

«Глотала воинов война»

— полуистершаяся надпись

Стук молотков, крики носильщиков, запах древесной стружки — строительство зрительских трибун шло полным ходом. Я осторожно скользил меж рабочих к самой высокой площадке, на которой располагался балкон хозяина этих бойцовских ям. Молчан плёлся сзади и постоянно на что-то натыкался. Внизу, на чёрной земле, небрежно засыпанной рыжим речным песком, лениво тренировались гладиаторы: первые схватки должны были начаться не раньше, чем через месяц.

Ложа на площадке была практически готова: над ней были натянуты защищающие от солнца тенты, в углах стояли кадушки с небольшими деревцами, а в центре пестрели шёлковой обивкой роскошные кресла из орехового дерева и низенький стол. Два стражника из простого люда, вооружённые короткими мечами, стояли за креслами, пара скучающих рабынь с опахалами и зонтами от солнца жалась к стенке, а возле перил находился среднего роста мужчина в украшенном золотой вышивкой дублете, внимательно смотревший на арену.

Увидев на моём лбу княжеский обруч, простолюдины преклонили колено и уставили взгляд в землю. Они стояли недвижно, терпеливо ожидая, пока я разрешу им подняться.

— Жаркий день сегодня, — обратился я к мужчине.

— Есть такое.

Он развернулся, отвесил мне вежливый полупоклон и жестом приказал слугам встать.

— Какими судьбами в нашем краю, князь...

— Артур, — я указал в сторону моего спутника. — Мой друг Молчан.

Молчан коротко кивнул, и мужчина ответил вежливым жестом. Небольшая дверца в углу балкона открылась, и из неё вышел низенький человек, круглый и румяный, словно свежая булка. Его одежда была столь вызывающе богата, что у меня свело зубы. Следом за ним вошли ещё две рабыни, тащившие поднос с фруктами и вином. При виде меня рабыни пали оземь, выставив поднос над головой, а толстяк встал на одно колено.

— Князь Артур! — его голос был вызывающе жизнерадостен. — Какая честь принимать в моём скромном заведении столь великую персону! Ходили слухи, что вы в городе, но, каюсь, даже представить себе не мог, что вы почтите нас визитом.

Я жестом позволил толстяку встать и тот засеменил ко мне:

— Я — патриций, мастер гладиаторов в сём славном городе, Маартен де вен дар Верв. Мой брат Кутберт наверняка уже успел вам представиться. А ваш спутник...

— Молчан Светлович.

— О, вы боярской крови! — толстяк снова встал на одно колено. — Я не был вам представлен по чести...

— Я из Новоградских Светловичей. И я не боярин. Боярский сын, — вступил, наконец, мой юный спутник. — Спасибо за радушный приём, Маартен.

Толстяк щелкнул пальцами, и рабыни подбежали к нам, протягивая поднос.

— Неужель вы, к радости такого низкого человека, как я, поклонники игр? Какая жалость, что арена не будет готова ещё три недели, но я могу устроить личное представление специально для вас. Просто скажите, куда мне отправить гладиаторов, и я всё устрою. Названый брат короля для меня — заместо родного отца.

Я подошёл к балкону и задумчиво окинул взглядом арену:

— Мы ищем кое-что.

Молчан вытащил из поясной сумки свёрнутый лист бумаги и аккуратно раскрыл его. На листе была схематично изображена человеческая фигура, обрамлённая кольцом и квадратом, а по фигуре шли характерные разрезы, кои делают только служители культа Медика.

— Мне сказали, что у вас есть раб-гладиатор с подобными шрамами.

Толстяк побледнел и расстегнул ворот своего жакета.

— Простите, это чрезвычайно интересная картина. Нужно как следует разузнать...

Маартен щебетал словно птица, и с каждым его словом во мне разгоралось желание насадить его на вертел и зажарить. Я поднял ладонь и жестом приказал ему замолчать.

— Мне. Нужен. Раб.

Молчан положил лист бумаги на деревянный столик и пришпилил его двумя ножами, чтобы не сворачивался. Мастер гладиаторов щелчком пальцев подозвал одного из стражников и что-то прошептал ему на ухо. Стражник нырнул в маленькую дверцу и бегом направился в подземные помещения арены.

* * *

Маартен предложил нам сесть в кресла, что я большим удовольствием и проделал, Молчан же остался стоять и смотреть за ареной. Гладиаторов он видел в первый раз и даже тренировка была для него зрелищем. Я же знал это дело со всех сторон и чего-то нового увидеть там явно не мог. Вино оказалось вполне приличным, фрукты — свежими, а смазливые рабыни усердно пытались отогнать жару опахалами и мило улыбались всякий раз, когда я смотрел в их сторону. Спустя четверть часа стражник вернулся и что-то начал шептать на ухо владельцу арены. Тот разом поник и повернулся ко мне:

— Прошу прощения, господин Артур, но мы не можем найти ничего подобного. А кто вам сообщил о таком рабе?

— Хочешь сказать, что мне солгали?

— Нет, что вы, но эта информация могла устареть. Видите ли, мы с братом часто покупаем и продаём рабов...

Кутберт коротко кивнул и произнёс:

— Рабы бывают со шрамами. От меча или плети, но таких, — он на секунду замолк. — Никто из нас не видел.

Я поднялся со своего места и подошёл к Молчану. Паренёк стоял, опёршись на перила и рассматривал мускулистых гладиаторов, стройных танцовщиц и пожилых наставников, ходивших меж ними.

— Что видишь, дружище?

— Не знаю. А на что я должен смотреть? — он повернулся и взглянул на меня. Его голубые, по-детские бездонные глаза светились стыдом за то, что он не может ничего найти.

Мои взгляд обшарил бойцов, пока не упёрся в одну из невзрачных девок.

— Видишь вещь, — я кивнул направо. — Ближе к краю, в мешковатой блузе. Тренируется в кулачной схватке.

— Ага.

— Сколько она весит?

— При её росте... Три пуда без четверти, может без трети. Но скорее без четверти — бёдра широкие.

Я похлопал парня по спине и тихо вздохнул про себя: «Чего взять с боярского сына, всю жизнь проведшего в городе?». Вслух, впрочем, произнёс иное:

— Посмотри на следы, которые она оставляет в земле. Это похоже на три пуда?

Молчан напрягся и начал так внимательно смотреть на арену, что казалось, будто он сейчас вывалится через перила.

— Нет, Артур. Это четыре — четыре с четвертью.

— Четыре с четвертью на три вершка роста... Нужно её посмотреть.

Я одним рывком перепрыгнул перила, приземлившись в мягкий песок внизу. Движение на арене замерло, все в изумлении смотрели на князя, который подобно уличной кошке спрыгнул с двухсаженой высоты.

— Эй, ты, — я указал пальцем на девушку. — Подойди сюда.

Рабыня подбежала и встала на колени.

— Встань и ударь меня. Живо.

Девушка поднялась на ноги и осторожно попыталась ткнуть меня кулаком в щеку. Всё это было так медленно, что я лениво перехватил её руку, сделал подшаг вперёд и ударил стопой под колено. Рабыня свалилась на землю, словно подкошенная — старый гладиаторский трюк на потеху зрителям.

— Встань и ударь нормально.

— На вас доспех, господин, смысл бить...

«Глазастая», подумал я, но ведь права. Я расстегнул застёжки на кафтане и стащил его через голову. Взмахнул руками. Размял плечи. Девушка стояла спокойно, но её глаза постоянно рыскали по мне сверху вниз, тщательно изучая рост, фигуру, длину рук. По крайней мере на её месте я бы так и делал. Тянуть было бессмысленно, так что без всякого перехода я ударил девку ногой в живот. Точнее, попытался, ибо рабыня отбила пинок встречным ударом ноги, после чего прошла вперёд и сделала короткую двойку в корпус. Мои рёбра загудели, словно колокол, но я проигнорировал боль и вмазал противнице локтём в челюсть, после чего схватил за плечо и начал бросок... Но в этот момент рабыня, использовав свой малый рост, ужом скользнула за спину, взяла шею в замок и обхватила меня ногами. Ждать, пока она начнёт меня душить как следует, я не стал, а побежал вперёд, в сторону края арены, пред самым столкновением развернувшись к этому краю спиной. Мы врезались в пахнущие сосновой смолой доски, отчего девка разжала хват на одно мгновение, которого мне хватило, чтобы просунуть подборок под руку, дав себе немного пространства, после чего нащупать за затылком тонкие пальцы, как следует их сжать и буквально вырвать вперёд руку. Вцепившаяся клещом девка быстро понял к чему всё идёт и спрыгнула на землю, вот только её рука уже была у меня. Я просто дёрнул девчушку к себе и ударил коленом прямо напротив сердца, после его схватил за горло, прижал к стене и приподнял её вверх.

«Давай, покажись», шептал я себе, пока рабыня болтала ногами в воздухе, пытаясь ударить меня. «Ты же не дашь себя задушить, ну же». Девка пыталась что-то сделать, но разница в росте — в ней три вершка, во мне все девять — а значит и в длине рук играла ей сейчас во вред. «Сделай что-нибудь!»

Словно услышав меня, девушка прекратила дрыгаться и посмотрела мне прямо в лицо. Глаза, типично карие очи простой людинки вдруг стали почти чёрными, а потом я почувствовал струящуюся по её телу магию. Дожидаться ударов я не стал — просто отпустил руки, от чего девушка упала на песок.

— За мной иди, — сказал я и направился к лестнице на балкон, подхватив лежащий на песке кафтан.

* * *

Маартен с братом похлопали в ладоши, когда я поднялся наверх, после чего толстячок затрещал, словно сорока:

— Вы превосходный борец, князь Артур, сразу видно руку мастера...

Я прошёл мимо него прямо к столику с вином и сделал большой глоток, после чего обратился к Молчану:

— Сколько стоит гладиатор?

— Тридцать монет обычно.

Я похлопал по поясу и понял, что оставил мошну в таверне. Молчан это заметил, достал кошель, отсчитал три десятка мелких королевских «чешуек» и ссыпал их на столик.

— Простите, князь, но так уж сложилось... — толстяк запнулся.

— Мы сейчас не продаём рабов, — закончил за него брат.

Я присмотрелся к этому Кутберту. Какой-то он был не такой. Держался слишком важно даже для рыцаря. Надо было проверить одну мысль:

— Кто возложил на тебя руки, Кутберт?

Ответом мне была тишина.

— Ты не преломляешь колени. Не выказываешь должного уважения. Такое возможно лишь в том случае, если ты — человек короля. Кто возложил на тебя руки для служения?

— Мой брат не является рыцарем, — ответил за него Маартен.

— Я спрашивал не тебя, людин.

Кутберт смотрел мне прямо в глаза и не отводил взгляд.

— Никто. Я не рыцарь, — он сделал короткую паузу. — Князь Артур.

— Тогда почему ты не кланяешься князю так, как положено людинам?

Кутберт медленно и чванливо согнулся пополам, словно буквица Г, и в этот момент я выхватил из поясных ножен кинжал и вонзил его Кутберту в шею, чуть слева от яремной вены, после чего одним движением руки прорезал в сторону. Тёплая кровь брызнула мне на руку, но я успел подхватить тело и уронить его так, чтобы кафтан не запачкало целиком.

Стражники непонимающе посмотрели на труп своего хозяина, после чего одновременно положили руки на рукояти мечей. Я окрикнул их:

— Кто-то желает обнажить оружие против князя?

Воины переглянулись меж собой и аккуратно развели руки в стороны, демонстрируя пустые ладони.

— Вот и прекрасно, — я повернулся к Маартену, который окаменел от испуга и смотрел на труп брата. — Твои три десятка монет за рабыню на столе.

Я кивнул Молчану и толкнул девку к выходу с арены.

* * *

Путь до таверны прошёл без приключений. Внутри я сказал Молчану собирать нам вещи в дорогу, а сам повёл рабыню в комнату.

— Раздевайся.

— Даже не прикажете станцевать перед этим, господин? — на лице у девушки появилась лёгкая ухмылка. — Как скажете.

Она стащила с себя блузу и короткие штаны, одним движением скинула сандали на соломенной подошве, после чего стала разматывать бинты, туго обматывавшие грудь. Выглядела она совсем не похоже на типичную танцовщицу — круглое лицо с курносым носом, покатые плечи, плоская грудь, отсутствующая талия и короткие ноги. Из всех достоинств разве что крепкие бёдра... но их опять таки портили короткие ноги. Рабочая лошадка бойцовских ям, в меру крепкая, в меру женственная, но никак не украшение арены.

— На кровати или стоя? — она сразу добавила. — Господин.

— Руки в стороны, ноги разведи и не дёргайся.

Лишний пуд мне не показался, она действительно была тяжелее, чем нужно. Я сделал глубокий вдох, потёр подушечки пальцев о кафтан и начал осторожно ощупывать рабыню, начиная с пальцев рук, и уже в запястье наткнулся на что-то странное. Что-то постороннее, покалывающее пальцы, словно на кости был нарост или нечто подобное, идущее полосой от сустава до сустава. Странный нарост продолжился на плече, был он и на ключице, а также два таких шли параллельно позвоночнику... Вот только шрамов не было.

Когда я добрался до ног, дверь комнаты открылась и в помещение нескладно ввалился Молчан.

— Артур, я расплатился с тавернщиком и вынес вещи во двор. Ги уже готова отправ... — при виде голой рабыни боярский сын замолк и покраснел. — Я подожду тебя снаружи.

— Стой. Иди сюда, — я указал юноше на позвоночник. — Посмотри, я же говорил.

Молчан так и стоял столбом, так что мне пришлось подойти, схватить его за руку и приложить к спине девушки.

— Артур, я, не... — он вдруг разом стал серьёзен. — Что-то твёрдое, будто она меч проглотила.

— Угу, везде, где мы и ожидали. Думаю это оно, операция, шрамов будто и нет, но что неуловимо тонкое на коже заметно.

— Давно зажило? Лет десять назад?

— Больше. Нужно проверить, сравнить с книгами, — я отошёл к столу и достал рисунок. — Пятнадцать минимум, но это не точно. У тебя есть кто-то из знакомых магов, кто может по виду шрама узнать как давно он был? Будь это удар мечом, я бы и сам смог...

Тут раздался женский голос:

— Шестнадцать лет назад, господин Артур. Мне тогда было три, это моё самое первое воспоминание. Растянули на столе, словно лягушку и изрезали ножами, — рабыня уже успела лечь на кровать и теперь болтала ногами в воздухе. — Вы могли просто спросить.

Молчан изумлённо смотрел на неё, а мне думалось, что я самый большой дурак на всём белом свете.

— Так мне одеваться, господин? — спросила рабыня. — Или вы будете меня вдвоём пользовать?

Девушка разом перестала мне нравиться. С ней определённо будет много проблем.

* * *

Ги стояла во дворе, терпеливо ожидая, пока мы с Молчаном закончим свои дела. Я подошёл к ней, пошарился в кармане и вынул некрупную морковку. Горячие губы скользнули по моей ладони, после чего морковка словно растворилась, но Ги в ответ радостно подёргала ушами и громогласно крикнула на всё подворье.

— Хорошая девочка, — потрепал я ослицу за подбородок, после чего забросил ей на спину походные сумки и застегнул подпругу.

Молчан, наконец, справился с застёжками своего плаща. Выглядел он, если честно, как чучело. «Ничего, научится». Рабыня выскользнула с боковой двери, там где располагалась кухня и встала за моей спиной.

— Пошли, — скомандовал я.

Наш небольшой караван вышел со двора таверны и потянулся на выход из города. Молчан не выдержал и минуты тишины.

— Как твоё имя? — обратился он к рабыне.

— Простите, господин? — переспросила рабыня.

— Имя, — Молчан перешёл на людской язык.

Девушка захлопала глазами.

— У рабов нет имён, Молчан, — я повернул голову к девке. — Как тебя звать?

— Родакина, господин.

— Мне не нравится, слишком длинно. Будешь Маре.

Молчан нахмурился и посмотрел на меня. Пришлось пояснить. Я повернулся к рабыне:

— Что значит «Рода»?

Девушка указала на персиковую рощу слева от нас.

— Видишь, дружище. Раб это вещь, потому и носит название вещи. Была Персиком, стала Маре.

* * *

С тех пор, как лишние жители выплеснулись за пределы городских стен, чёткой границы у города не было. Просто в один момент двухэтажные дома с лавками на первом этаже и жилыми комнатами на втором, перемежаемые маленькими садиками, кончились и перед нами раскинулось огромное гречишное поле. Молчан поднял вверх руку, задрал подбородок и нараспев произнёс:

— Вот мы и покидаем Синеград, последний свободный город на западе. Дальше будут лишь просторы Закатного края, земли короля, населённой рабами да людинами.

Я размеренно похлопал в ладоши, и Молчан прижал руку к сердцу.

— Не хочу тебя разочаровывать, но ты дважды ошибся: последний город на западе это Всеславов град, к мы к нему не пойдём; а...

— Артур, старший друг мой, ты портишь прекрасный момент.

Молчан был так доволен собой, что раскраснелся. Или это от палящего солнца? Семнадцать сотен чертей! Я оглянулся по сторонам и заметил копошащуюся в придорожной пыли девочку лет восьми. Она тыкала палочкой здоровенную ящерицу, которая лениво косилась в сторону, но не желала покидать нагретый камень. Я привлёк её внимание — девочки, конечно — свистом и подозвал к себе жестом. Девочка подбежала ко мне и бухнулась в дорожную пыль обеими коленками.

— Хочешь? — я показал местный золотой. В отличии от королевских монет он был нещадно порчен примесями и потому выглядел просто огромным.

Девочка посмотрела на меня огромными карими глазами, после чего отчётливо сказала по слогам:

— Не говорила короли язык, господин, — последнее слово было произнесено практически идеально.

Я перешёл на людинской язык:

— Принеси мне две шляпы. Приличные, — я покрутил «золотой» кругляш между пальцами.

Девочка кивнула и убежала, высоко подкидывая коленки, через дорогу в дом напротив. Не прошло и минуты, как она выскочила наружу, держа в поднятых руках две соломенные шляпы, густо отделанные лентами. Одна — зелёными, вторая — жёлтыми. Я кинул девочке монету и малышка резво поймала её в воздухе, после чего ускакала в дом к матери, уже подглядывавшей на ней через завешенную тканью дверь.

Жёлтую шляпу я вручил Молчану, а с зелёной начал отрывать ленты. Боярский сын лишь улыбнулся и натянул её как есть.

— Зря ты, Артур. Так красивее.

Стоявшая в стороне Маре слегка хихикнула себе в нос.

— Молчан, это свадебные ленты, — я закончил отрывать лоскуты из дешевого зайтуна и бросил их на дорогу. — Ты получается невеста.

Маре снова хрюкнула. Молчан покраснел пуще прежнего и начал снимать со шляпы ленты.

Глава 2

Не успели мы отойти от города и на час пути, как Молчан, всё это время рассказывавший очередную историю, вдруг замолк и остановился. Я с удивлением посмотрел на боярского сына, но тот в ответ лишь сделал жест тишины, упал на дорогу и прижался ухом к камню.

— Артур, кажется за нами погоня, — он замолчал и прислушался к земле. — Всадники. Самое малое шесть, самое большее десять. Без сменных коней. Судя по топоту — тяжело идут. Кажется я могу различить...

— Молчан, это восемь боярских дружинников при полном оружии.

— Откуда ты знаешь? — Молчан поднялся на ноги. — Подожди, я сам пойму... Ты почуял их через подошвы сапог? Пропустил магию через стопы? Нет, нет... Отцы-созвездия на секунду показались на небе и сказали тебе? Опять не то... Ты наложил чары на выход из города?

— Это капитан Клаус, его помощник Петерс и шесть рыцарей. Тут не надо гадать и слушать землю. Я убил патриция, значит посадник вышлет за нами отряд истребовать виру. С утра были при конях только эти рыцари, значит они за нами и скачут. Тут магия не нужна.

Молчан задумчиво почесал подбородок с едва проклёвывающейся бородкой, после чего спросил:

— Так что нам делать?

Я ткнул пальцем в сторону межи — живой изгороди из невысоких деревьев, разделяющей два поля.

— Вон там расположимся и подождём в теньке.

Через полчаса на дороге выросло пылевое облако, а ещё через пятнадцать минут в нём стали видны силуэты воинов. Скакали они во весь опор, не жалея ни коней, ни всадников, и скоро были подле нас. Молчан, всё это время не убиравший руку со своего похожего на иглу меча, расслабился, когда увидел цвета одежды. Старший из воинов, высокий и крепко сложенный людин в кольчуге и с богато украшенным сюрко слез с коня и приложил руку к сердцу.

— Князь Артур.

— Капитан Клаус, — обменялись мы приветствиями.

— Ратибор Всеволодич удивлён твоему поспешному отъезду. Он даже не успел вручить прощальный дар. Ты не вернёшься за подарком?

Капитан тяжело дышал, как и его воины. Ни у кого на поясах не было бурдюков — так сильно они торопились покинуть город. Я снял с ослицы флягу с подкисленной водой, сделал небольшой глоток и протянул капитану. Клаус прикинул по весу количество воды, сделал три глотка и передал соседнему всаднику. Трудно напиться таким малым количество, но всё лучше, чем ничего. Мы молчали и ждали, пока последний не смочит горло. Наконец, опустевшая фляга вернулась ко мне и только после этого я снова заговорил:

— Надо же, неделю назад посадник пытался меня выпроводить, чтоб я не решился княжить в его городе. А теперь зовёт в гости... — я похлопал капитана по плечу. — Капитан, посадник приглашает меня или настоятельно приглашает?

— Очень сильно хочет тебя видеть, Артур, — губы капитана сжались в узкую ниточку. — Даже предоставил достойное князю сопровождение.

Я широко улыбнулся и абсолютно холодным голосом спросил:

— Давай прямо. Какое дело посаднику до убитого людина? Он оскорбил меня и ответил за это жизнью. Тут нет виры.

Капитан ответил не задумываясь:

— Тот людин вёл некоторые дела, и в них была весьма приличная сумма Ратибора Всеволодича.

— Послушай, Клаус. Мне наплевать на долги какого-то людина. Посадник это знает. Я знаю, что посадник знает. И ты, думаю, тоже кое-что ведаешь. Так что ты здесь делаешь?

— Ты очень сильно помешал каким-то делам посадника, — Клаус замялся. — Посадник хочет это обсудить.

— Я навещу посадника на обратном пути. Так Ратибору Всеволодовичу и передай. С большим уважением и прочими приличиями.

— Точно не хочешь с нами поехать?

— Точно.

Взгляд капитана метнулся в сторону, на его подчинённых, и мы сделали два шага к обочине. Там рыцарь понизил голос до шёпота.

— Вся наша рота благодарна, что ты окрасил сталь кровью людинского отребья — глядишь они вспомнят, где их место. Город гудит, как гнездо шершней

— Всё хорошо, Клаус.

— Я скажу посаднику, что ты не стал возвращаться.

— Посадник будет зол.

— Посадник думает, что раз король послал нас в город, ты мы теперь посадниковы слуги. Думаю, это будет ему уроком. Но ты прав, посадник не просто зол — он злопамятен. Через месяц я закрою караул и уеду домой. Если кто из головорезов покинет город в это время — маякну весточкой.

В мою руку легла тонкая щепка, которую я сразу же убрал за пазуху.

— Упаси вас от ярости дракона и от стрелы клансманна, — произнёс Клаус.

Я повторил оберег слово в слово. Капитан коротко кивнул, после чего мы вернулись к лошадям. Велеречивый процесс прощания, включающий множественные поклоны оказался на удивление коротким, и капитан отправился со своими людьми в сторону города. Всё так же самым быстрым галопом.

* * *

Молчан, как всегда, не смог оправдать своего имени.

— Может его не стоило убивать? Ну, этого богатенького людина.

— Маре, — холодно сказал я в сторону. — Выйди в поле на сто шагов.

Рабыня, сосредоточенно жевавшая яблоко, развернулась и поплыла в желтом море пшеницы. Я дождался, пока она не отойдёт достаточно далеко, и только после этого начал говорить.

— Молчан, что мы обсуждали в Новограде?

— Артур, друг мой, — его голос звучал сконфуженно. — Мне не нужно напоминать.

— Судя по всему — нужно. Ты сам напросился со мной в Закатный край?

— Да, сам.

— Сам сказал, что не будешь доставлять проблем?

— Да, сказал.

— Послушай, Молчан. Своё обещание я помню, но это не твой дом. Не каменный город на речке, где живут бояре и боярские отроки. Это Западный край. Здесь до войны на каждого королевича приходилось сто людин, а сейчас вся тысяча. Западный край держится в королевстве страхом. По крайней мере, держался раньше. Думаешь, местным нравится быть рабами? Нравится, что любой королевич может убить даже самого богатого людина просто за косой взгляд? Они скот. Вы их надсмотрщики. Господа. А господа скоту слабость не показывают. Так что сохраняй лицо всегда и везде.

— Ты поэтому девочку отослал в поле?

— Да. Только не девочку, а вещь. Соберись. Вспомни как твой боярин себя вёл в торговых поездках. Или как посадник в этом городе ставил себя перед заезжими патрициями. Ладно, пошли уже.

Я свернул пальцы кольцом, вставил их в рот и протяжно свистнул. Голова рабыни, возвышающаяся над пшеницей, поплыла к нам обратно. Дожидаться её я не стал — догонит, так что просто скомандовал Ги: «Вперёд» и пошёл по дороге. Повторять ослице было не надо, она потянулась вслед за мной. Лишь Молчан дождался, пока Маре вернётся на тракт, слегка толкнул вещь в спину и стал нагонять нас.

Прошли мы не больше двух сотен шагов, когда боярский сын задумчиво спросил:

— Артур. Если я королевич и господин, то кто тогда ты?

— Я? Ужас из леса.

* * *

Вечер в Закатном краю всегда наступал внезапно. Вот солнце клонится по небу, ещё вроде светло, но стоит огненному блюдцу нырнуть за горизонт — и мгновенно опускается тьма. Лишь яркие звёзды расчерчивают свод мира, да луны дают небольшой отсвет. Впрочем, тогда на небе была лишь Младшая, а под ней ничего не увидеть, так что мы заранее приготовили ночлег. Молчан собрал дров, Маре натаскала воды из оросительного канала, а я расседлал Ги и нарубил себе немного лапника. «Вот так и проходит молодость — когда спать, закутавшись просто в плащ или одеяло, уже не получается», подумалось мне. Вслух я подобное произносить не стал.

На небольшом костерке боярский сын сварил густую похлёбку на двоих из местного риса — клейкого, словно лесные улитки. Мне это отбило всё желание есть, так что недоеденные остатки пришлось отдать рабыне. Ослица рис не ела.

Впрочем, дело было не в в улитках, конечно же. Тем более, что улитки вполне съедобны и гораздо вкуснее риса. Мне не нравилось, что из-за рабыни, пусть даже и необычной, мы вляпались в какое-то болото проблем. А может?..

— Маре, — скомандовал я. — Подойди.

— Да, господин.

— Рассказывай.

— Что, господин? — она немного лукаво улыбнулись одними углами губ.

По хорошему, расспросить её стоило прямо тогда, в таверне, но чутьё мне не позволило. В таких местах уши есть и у стен. Не обязательно следили бы за мной, хозяин (скорее его слуги) просто мог слушать заезжих королевичей, рассчитывая что это купцы или их приказчики, а рабыня могла сказануть чего не того. Внимание нам было не нужно. Я вздохнул про себя. «Не нужно внимания», да.

— Рассказывай про жизнь свою и про шрамы.

Рассказ рабыни вышел короткий и не особо интересный. Росла в деревне, помнит, что постоянно нечего было есть. Потом пришёл какой-то дядька, которого звали Змеем, и за пару мешков овса собрал всех «лишних» детей. Отвезли их в какой-то замок, где и чей — не знает. В воспоминаниях остались лишь длинные каменные коридоры, сырые стены да постоянный резкий запах.

Там их заставляли дышать испарениями из высоких горшков с узким горлышком. От них кружилась голова и всё становилось как во сне. Потом они просыпались, и на теле были свежие порезы. С каждым днём старых детей становилось всё меньше, а новых всё больше, пока в один момент Маре после операции не обнаружила себя в телеге с сеном. Её отвезли куда-то далеко и просто отдали в местную таверну прислуживать за кров и миску каши. В таверне часто устраивали кулачные драки, и Маре с девяти лет роняла на пол рослых подростков. Потом были бойцовские ямы, постоянные переезды с места на место.

И почему я ожидал чего-то большего?

— Как ты оказалась в Синеграде?

— Де вен дар Козлина скупал известных бойцов. Хотел показать в королевстве наши древние традиции.

— А ты, значит, известный боец?

— Нууу... — она протянула. — У меня просто напарница была. Блематия. Известная как раз. Мы с ней дрались. Ну, как дрались, показывали ток. Потом она побеждала, а деньги делили пополам.

С той стороны костра послышался лёгких шорох одежды, и к нам подсел Молчан. Как обычно, с неуместным вопросом:

— Рабам платят?

— Платят? — повторила Маре. — Нет, господин. Рабам иногда дарят подарки. Блематия была красивая очень. Кто-то из богатых зрителей покупал её на ночь. Хозяину прибыток, он и закрывал глаза на подарки.

— А с тобой зачем делиться?

— Так Блематия драться не умела толком. Она танцевала вокруг меня, а я срывала с неё одежду ударами, как будто по-настоящему. Надо было только синяков не оставить, зрители не любили синяков.

— Почему ты говоришь о ней в прошлом?

— Де вен дар Козлина нас разделил и сделал Блематию танцовщицей. Так она кого-то соблазнила и её выкупили. Живёт, небось, в доме богатея, — рабыня шмыгнула. — А я в яме носы сворачиваю с тех пор.

Пора было прекращать эту болтовню. Я щелкнул пальцами и спросил:

— Дядька, что тебя резал, на каком языке говорил?

— Ммм... — протянула вещь. — С деревенскими на таальспрааке. Со роиерами и вильдами на...

Прежде, чем Маре договорила, я успел протянуть руку и схватил вещь за челюсть.

— Прошу прощения, господин. Я не хотела, — быстро пробубнила рабыня. Слишком быстро. — С королевичами и клансманнами.

— Конечно, не хотела. Само вырвалось, — я отпустил её. — Акцент был?

— Что, господин?

Я вздохнул.

— Говорил он по-странному? Как свой или как чужак?

— Ну, он концы слов глотал.

— На людинском или на королевской речи?

— На людинском, господин.

Как-то маловато.

— Слова незнакомые использовал? Медицина, география, астролябия, вивисекция?

— Да, первое.

— Диах, цудад, каргад?

Рабыня покачала головой.

— Штетл, ихес, менш?

— Он всем говорил «менш», господин.

Вот это уже было сильно лучше. Осталось лишь обсудить с Молчаном.

— Маре, выйди в поле.

— Да.

Я щёлкнул пальцами.

— Да, господин, — поправилась рабыня.

Как только женская фигура растворилась в темноте, я негромко произнёс:

— Что думаешь?

— Хотел бы я посмотреть на их танцы.

— Молчан, — мой голос был похож на рык.

— Извини, Артур. Ну, королевскую речь знают все, вот старые наречия... Выходец из Башни, может даже из дие университат.

— Нет, мой друг. Ты заметил слово «менш»? Это язык с нижних ярусов Башни — так называемый лошн. Университатские даже если лошн и знают, точно уж никого меншами не кличут. Кроме того этот Змей окончания слов глотал. Так говорят болотчики, ребята с границы леса и Западного края.

— Ничего не понимаю.

Я пристально посмотрел на юнца. Ладно, раз уж взял с собой, можно и объяснить.

— Пираты и контрабандисты. Башня отказалась торговать с Тираном в своё время, но Башня это не только лощёные маги наверху, это ещё и тысячи тысяч башняков на нижних ярусах, которым попробуй объясни почему они не должны покупать дешевый товар.

— То есть, — боярский сын начал схватывать на лету. — Если человек говорит на лошне и при этом глотает людинский, то он или...

— ...башняк из низов, нахватавшийся от контрабандистов, или контрабандист, пообтёршийся в башне. В нашем случае второе. Мы на верном пути, Молчан. Ещё один столп.

— Вот так да, — восхищённо произнёс боярский сын. — Настоящее приключение. Ты не против, если я песнь прям сейчас начну складывать.

— Против. Время спать. Я посторожу до заходу отца-созведие Моряка, потом тебя подниму.

Я вернул рабыню свистом, после чего отошёл в сторону от костра, чтобы пламя не слепило глаза, и завернулся в одеяло. Ночь обещала быть тихой.

* * *

Проснулся я перед рассветом. Молчан клевал носом в стороне, пытаясь не свалиться с ног. Да, к походной жизни юнец не привык, ночевать всё же лучше в таверне. Я похлопал его по спине, а сам натянул кафтан и отправился на пробежку. Приятная тяжесть доспеха распрямила плечи, а движения ног разогнали кровь. В рощице неподалёку был ручей, где я и умылся, так что настроение с утра стало отличным.

Наш маленький лагерь встретил меня болтовнёй и заливистым смехом.

— А роиер это же «гребец»? — спросил Молчан рабыню.

— Да, мы так королевичей зовём.

— Интересно как. Ну да, всё верно, наш народ же пришёл на кораблях. Надо будет Артура спросить не оскорбление ли это.

Я вышел из кустов.

— Нет, не оскорбление. Просто невежливо. Собрался?

— Да, даже Ги навьючил, — он хлопнул ослицу по боку, отчего животное протяжно фыркнуло.

— Тогда пошли.

Я взял Ги под уздцы и пошёл в сторону рощи.

— Эмм, Артур, но тракт идёт... — Молчан не договорил. — А, мы же в сторону болот идём. Через лес срежем?

— Это не лес, это роща. Пойдём немного к северу. Ты карты помнишь?

— Конечно. Если круто забирать не будем, то выйдем на Медвежий тракт.

— Отлично.

Местные дороги я хорошо знал и без карт, но поговорить с Молчаном было не лишним. Впрочем, он нашёл себе нового собеседника:

— Ты спрашивала, почему мы королевичи. Так это всё просто, — Молчан стянул со спины футляр и достал оттуда маленькие гусли. Пришлось громко хмыкнуть, после чего боярский сын убрал музыку назад. — Ладно, без песни. Понимаешь, когда наши предки пришли к озеру Елень по реке Солёной, то там уже правила злая королева Октавия. Она обругала предков, а особенно обругала наших князей: братьев Ратибора и Гостомысла. Они были славные воины и предложили свои мечи в обмен на право поселиться на озере. Ей же не нужны были воины, ей были нужны рабы. Предки отказались променять волю на землю. Тогда второй раз обругала она братьев. Ратибор ушёл на ладьях вверх по реке, но остался Гостомысл и просил злую королеву, чтоб хоть ему она дала земли. Королева сказала, что Гостомысл получит земли в одну шкуру быка, а жить с ним смогут лишь его сыновья. Ночью вернулись корабли, предки закололи быка, шкуру его распустил на ремни и ими огородили землю. Ратибор разобрал свою ладью и из того дерева собрали крепость, а Гостомысл объявил всех на ладье своими сыновьями. Потом, когда Гостомысл надел корону, мы и стали королевскими сынами. А крепость та зовётся Новоград, мой дом.

Маре слушала, раскрыв рот. Точнее, открывая и запихивая в него не пойми откуда взявшуюся лепёшку, но рассказ явно ей нравился, судя по тому, как рабыня периодически забывала жевать. Я же слышал эту песнь слишком часто, и мыслилось мне, что ней нет ни слова правды.

* * *

— Примерно как в той, что сочинили при нашу «победу» на Тёмным Тираном, — закончил свою фразу старый следопыт.

Артур опрокинул чарку с пивом и по его щекам потекла пена.

— Ты всерьёз назвал ослицу моим именем? — спросила со своей груды подушек волшебница.

— Нет, — мгновенно ответил Артур. — Тебя зовут Гильда, а ослицу зовут Ги.

— Скажи, что ты шутишь?

Следопыт помотал головой.

— Я попрошу избавить меня от твоего общества до завтра. Нужно прийти в себя.

Артур поднялся на ноги, схватил со столика недопитый бочонок пива и ушёл.

Глава 3

Наш переход через рощу был скучен. Настолько скучен, что я совершенно ничего из него не запомнил. Молчан, в очередной раз опровергая своё имя, вполголоса пел песни и млел от восхищённой реакции рабыни и ослицы. Ослицу я вполне понимал — эти животные любят звук человеческого голоса. Рассказывать им можно всё, что только хочешь, долго и упорно, а вот с рабыней... Вещь радостно хлопала ладоши (когда они не были заняты куском какой-то еды), а потом расспрашивала всякую ерунду.

Мы сделали пару ночёвок, после чего, наконец, вышли на Медвежий тракт. Он мало отличался от Старого тракта, с которого мы ушли, разве что полей стало поменьше, а фруктовых рощиц — побольше. Возле одной из них наше путешествие резко изменилось и перестало быть таким лёгким и весёлым.

* * *

— ...Так вот рыцарь Брандон и совершил свой подвиг усекновения трёх голов сразу, — закончил свой рассказ Молчан. — В награду король дал ему марку в Озёрном крае и свою племянницу в жёны.

Я коротко щёлкнул по-сорочьи и поднял вверх открытую ладонь. Мои попутчики разом замолчали. Жара стояла такая, что даже ветер отказывался выходить на просторы полей и явно прятался где-то далеко отсюда. Возможно даже в тени гор. Тем не менее, внутри меня свербело предчувствие опасности. Я понял голову повыше и принюхался, словно дикий пёс. Да, это было оно. Я повернулся к Молчану, с показной дружелюбностью обнял его за плечи и тихо произнёс:

— Что-то не так.

— Шум какой-то? — Молчан отстегнул застёжку от футляра на поясе, вытащил лук и одним движением набросил тетиву.

— Нет, запах. Кровью тянет. Будь настороже.

Маре изобразила, что принюхивается, за что получила грозный взгляд в ответ.

— Что случится — следи за Ги, — подумав секунду, я повернулся к ослице. — А ты смотри за вещью.

Животное понимающе моргнуло в ответ.

Дорога впереди делала крутой поворот направо, и что хуже всего, вдоль всего поворота шла высокая — в три роста — межа, надёжно скрывающая от нас продолжение пути. Судя по всему, за межой была небольшая роща или что-то типа того. Точно не поле, окружавшее нас до этого со всех сторон. Мои пальцы осторожно пробежались по ремням на наручах, проверив как плотно они сидят, после чего я мягко скомандовал: «Вперёд».

Предчувствие меня не обмануло. Сразу за поворотом, на дороге, извивающейся между густой рощицей и гречишным полем, стояли две телеги с разорванным тканевым верхом. Глаз сразу зацепился за огромное количество крови, щедро разбрызганной по деревянным доскам телег и лежащим товарам. Кровь медленно стекала вниз, собираясь в небольшие ручьи и капая в лужицы на земле. И ещё были трупы.

Тела восьми человек были разбросаны на дороге в самых непредставимых позах, некоторые без ног и рук, некоторые с выпущенными кишками. Кроме того, были убиты два вола, тащившие телеги, небольшая лошадка и сторожевая собачка из той породы, что караванщики всего мира постоянно таскают с собой. Но интересовали меня не они. Я чуял живых.

Живые обнаружились за дальней из телег. Двое. Невысокий мужчина в потёртом армяке с луком на плече и мальчика, в похожем армяке, только новом. В руках мальчишки была связка освежеванных кроличьих тушек. Явно селяне.

— Ужас какой, — обратился ко мне мужчина, поняв, что их увидели. — Драконы, отцами клянусь. Пожрали, всех пожрали.

Я подошёл к телегам, скинул с головы шляпу, и селяне сразу упали на колени.

Вблизи тела действительно выглядели ужасно. Изувеченные, казалось что их сначала погрызли, потом вырвали сердца, а потом явно волочили по земле туда-сюда. Жестом руки я приманил к себе мужчину.

— Ты чьих будешь?

— Местный, герцога Оллена. С сыном с охоты идёмся, господин.

— А чего за телегой прятался?

— Так, я... Господин...

Охотник замялся. «Охотник», скорее.

— Давно герцог разрешает рабам охотится?

Мужчина понурил голову.

— Так нету герцога, сгинул на войне. Усадьба пустая стоит, никто не охотится. А мы мясца... Господин, хоть сына не убивайте, малой ещё! — Людин снова упал на колени.

— Вставай. Что ты там про драконов бурчал?

— Упаси нас от ярости дракона и стрелы клансманна! — запричитал людин. — Пожрали их драконы, господин. Печенки с сердцем съели, а скот не тронули.

— Товар тоже, я гляжу. А что за драконы?

— Твари крылаты, из лесу приходят, — королевская речь из уст этого людина звучала отвратно. — Чешуей покрыты и огнем пыхают. Жрут людей токмо.

— Из леса, значит... Своими глазами видел?

— Нет, рассказывали селяне.

— Селяне...

Что-то было не так. Не сходилось. Я обошёл телеги кругом и заметил — часть мешков отсутствовала, более того, к роще шли следы. Что-то похожее на копыто, только с когтями. Причём это были следы чёткие. Слишком чёткие... И единственные, оставшиеся после схватки. Я снова посмотрел на «охотников» и незаметно ослабил узел на груди.

— Тут пары мешков нет.

— Я не брал, господин! — перебил меня мужчина.

— Да понятно, что не брал. Трупы хотел обыскать, кошели посрезать?

— Мы мимо шли...

— Молчи уже.

Я повернулся к Молчану, который побледнел и с трудом стоял прямо. Было тихо, разве что Маре же ничуть не стесняясь блевала прям на дорогу. Вот только под её ногами не было крови. Такая резня, а кровь лишь рядом со стороны рощи...

— Молчан, не хочешь свежего мяса в дорогу? — спросил я дружелюбно.

Королевич стал белее свежего снега.

— Да ты не пугайся. Вон, зайцы у паренька какие жирные, — я повернулся к сыну охотника. — Подь сюды. Почему отдашь двух верхних, посветлее?

— Монет за... — начал было старший охотник, но я цыкнул сквозь зуб.

— Я с тобой говорю? Или твой сынок за себя говорить на умеет? — я подошёл к парню вплотную. — Так сколько?

— Монет за десять, господин, — голос у мальчишки только начал ломаться.

— Десять? Чего ж так дорого, это ж кроля, а не куропатка какая. О, ваш друг?

Я указал рукой в сторону соседней рощицы и оба «охотника» нервно повернули головы. Только там никого не было. А вот когда парень повернулся обратно, у меня в руке был нож и его острие упёрлось в горло мальчишке.

* * *

Со стороны казалось, что всё спокойно. Всего лишь тонкая полоска стали возле загорелой кожи.

— Дёрнешься — умрёшь. Тебя тоже касается, — бросил я его отцу. — За каждое слово лжи мой клинок будет входить на полвершка в его шею.

— Господин, мы просто охотники...

Я перешёл на людинский:

— Охотники снимают тетиву с лука после охоты. Она денег стоит и немалых.

«Охотник» только открыл рот для ответа, как я его перебил:

— Я задаю вопрос — ты отвечаешь. В остальное время молчишь, — клинок слегка надавил на кожу и разом проступили капли крови. — Вдвоём вы их убить не могли. Твои люди прячутся в рощице, где я показал?

— Да, господин, — сказал на ровном людинском бандит.

— Сколько? Как вооружены?

— Пятеро. Два с луками, три с копьями, господин.

— Дезертиры?

— Нет, господин, — покачал головой людин. — Местные.

— А людей резать где навострились?

— Жизнь научила, господин.

— Жизнь... — я криво ухмыльнулся. — Молчан, пригляди за кустами. Чуть что — кидай туда стрелы и не думай.

Боярский сын коротко кивнул и сделал два шага сторону. На его лицо вернулась краска, щёки расцвели. Молчан покачивался на каблуках и аккуратно держал руку возле открытого чехла с луком.

— Почему добычу сразу не унесли?

— Так трупы нужно было порезать, господин, — ответил бандит. — Пока свежие.

— Иначе никто в драконов не поверит. Умно. Всё у вас шло хорошо, а тут мы на тракте, — я ткнул пальцем мальчишку. — Правда сын твой?

Людин кивнул.

— В общем, так. Мы сейчас в обнимку пойдем по тракту. Я с мальчишкой, мой друг Молчан с тобой. Ты и твой сынок луки оставите на телегах. Как отойдём на два полёта стрелы от подельничков, ты сядешь на дорогу и будешь ждать, пока мы не скроемся. Не с руки мне стрелу в спине искать. Устроит? Или желаешь проверить, отомстят ли твою гибель дружки?

— Вы боярин, легко можете и с пятью сладить. Согласен я. Благодарю, что жизнь нашу паскудную оставите нам.

— Раньше времени не благодари, — я показал подбородком в сторону рощи. — Пять значит. Вот в тех кустах. И всё?

— И всё.

— Точно?

Он кивнул, но я заметил, как дёргается от страха кадык у мальчишки.

— А за моей спиной, в поле не лежат два человека? — на лице у мальчишки выступили крупные капли пота. — Тебе сына-то не жаль?

Раньше, чем людин что-то успел ответить, мой клинок вспорол парню горло. Кровь брызгами окропила рукав, впиталась и обожгла мне кожу. Бандит оказался расторопным, расторопнее многих. Из-под армяка выскользнул топорик, после чего одним движением руки снизу людин отправил его в полёт. Прямо мне в лицо.

Я не успевал отбить летящий топорик мечом, да и не были никакой нужды. Просто довернуть корпусом влево, слегка наклониться... Остро отточенное железо пронеслось возле уха, я же длинным скользящим движением подошёл к людину и ударил ногой в голень. Глухой хруст, человек передо мной упал на колено, так что я удобно схватил его голову и размаху ударил о борт телеги раз, два, три... до тех пор, пока тело не перестало дёргаться. Пришло время для настоящей схватки.

* * *

Узел разошёлся мгновеннно, так что висевший на спине щит скользнул на левый бок, где я и перехватил его рукой. Правая тем временем вытащила из ножен меч. Глубокий вдох, обжёгший лёгкие холодом, выдох.

Из зарослей ржи рядом с нами выбежали два бандита: один крупный, с топором и ножом, а второй просто боров с ослопом. Со стороны леса уже летели стрелы и из кустарника показалось пять фигур. Рассматривать их не имело смысла, они прибегут самое раннее через минуту. Для двоих селян, вообразивших себя бандитами, это слишком долго.

Я взял разбег, не желая подставлять Молчана под удар — малец, как обычно, держал свой щит на ослице. Нужно было привлечь их внимание. Я крикнул, выбрасывая воздух из лёгких, и буквально пролетел мимо борова, прикрывшись от косого удара дубины щитом. Удар был крепок, даже прошедший вскользь он неплохо отсушил мне руку. Здоворяк спереди наотмашь ударил топором, словно никогда оружия в руках не держал, пряча левую руку возле бока. Неплохая попытка, но это могло сработать лишь против неопытного бойца. Я уклонился в сторону от удара топора и встретил подлый укол ножом краем своего щита. Бандит заорал, показав мне щербатую пасть, клинок выпал из его руки и тут же ему в ухо вонзилась хищная стрела с узким жалом.

Я хотел было махнуть Молчану спасибо, но почувствовал грохот земли за спиной, и не глядя отпрыгнул в сторону, перекатившись через плечо. На то место, где я только что был, упал обитый железом конец ослопа, выбив из дорожной пыли целый столб. Боров не был быстр — прежде, чем он успел поднять своё оружие, я уже был за его спиной и аккуратно резанул кончиком меча по сухожилиям под коленом. Боров потерял равновесие, бросил ослоп и попытал сграбастать меня огромными ручщами, но лишь упал горлом на меч. Совсем не быстр.

В этот момент до нас долетели первые стрелы, вонзившись в трёх шагах левее. Молчан, отошёл в сторону, прикрылся телегой и стал тщательно целился в бежавших к нам бандитов, но я осадил его криком: «Не трать стрелы». Впрочем, дело было совсем не в стрелах — хотелось почувствовать жар в сердце.

Я легкой трусцой направился в сторону рощицы. Пятеро. Двое действительно были с луками и старательно пускали в нас стрелы на бегу. Идиоты, так даже опытный лучник с трудом попадёт. Ещё трое с короткими копьями. И все без щитов. Интересно, почему?

Когда до врагов оставалось шагов десять, я сбросил с плеч дорожный плащ, а с головы — шляпу. Цветной кафтан, платиновый обруч на голове — я выглядел словно сам король, спустившийся с самой высокой башни Анвуарата на мягкую землю этого края. План удался, ближний ко мне разбойник дёрнулся в сторону, не желая первым встречаться с разъярённым «боярином», так что я сделал шаг в сторону, прикрываясь трусом от крайнего справа, и рванул на крайнего слева — лысого коротышку с кровоподтёком под глазом. Коротышка успел лишь выставить копьё вперёд, даже не ударить, так что я отбил наконечник в сторону, ударил мечом прямо по руке с копьём и добил мерзавца ударом щита в лицо.

Оба лучника, как по команде, выпустили в меня по стреле. Одна вонзилась в щит, вторая пролетела куда-то в сторону. Второй раз я им выстрелить не дал — сделал двойной шаг назад и в сторону, поставив таким образом двух копейщиков между нами.

— Падайте на колени и я вас пощажу королевской милостью, — мой голос был подобен грому.

Сдаваться они явно не собирались, но малодушная мыслишка зародилась в их головах. А значит, они будут сомневаться, бить слабее и медленнее, чем могли бы. Надежда убивает чаще, чем отчаяние.

Трус всё же взял себя в руки, кивнул своему приятелю и попытался достать меня дальним ударом. Скорее даже серией ударов. В них не было какого-то бойцовского стиля или военного опыта, но колоть он явно любил. Я не стал отбивать удары, лишь уклонялся от них, с каждым движением приближаясь к третьем копьеносцу, и когда оказался на расстоянии прыжка — резко поднырнул под копьё, ударом щита отбросил эту палку далеко вверх, после чего просто повернулся к другому бандиту и рубанул его копье чуть пониже наконечника, вложив в удар немного магии.

Древесина не выдержала, древко сломалось с громким треском, и третий не нашёл ничего лучше, чем бросить деревяшку на землю и потянуться к висевшему на поясе ножу. Достать нож он, конечно, не успел — острие моего меча вонзилось ему в глаз и дошло до затылка, где успешно застряло.

Дёргать я не стал. Просто повернулся к трусу, который, наконец, совладал с оружием и направил его ударом вниз. Зря. Я подставил щит под удар, и, когда копьё проскользнуло мимо, схватил за древко и дёрнул на себя. Трус против своей воли сделал два шага вперёд, и почти упёрся в лицом мне в грудь. Удар коленом в пах выбил из разбойника крепкий бражный дух, отчего он выпустил оружие и согнулся в три погибели.

Долго думать я не стал, а просто кинул копьё в ближайшего лучника, который совсем такого не ожидал, так что оно пронзило живот и вышло со спины. Последний из разбойников бросил лук и с дикими воплями стал убегать в сторону рощи. Уже через два шага ему в спину прилетела стрела. Он упал на четвереньки, прополз так с пяток саженей, после чего попытался подняться и ещё одна стрела вонзилась ему чуть повыше сердца.

Всё кончено. Я оглянулся на Молчана и понял, что кое-чего не хватает. Рядом с нашей ослицей не было рабыни.

* * *

Артур закончил рассказ и с гордостью оглядел всех присутствующих в палатке: волшебницу Гильду, маркиза Кульнева-младшего и менестреля, который как раз заканчивал записывать последние слава.

— Господин Артур, как же вы любите кровавые подробности. Хруст сломанных ног, застрявший в черепе меч... — писца передёрнуло. — Ужас какой. Это ведь лет тридцать прошло, а такие детали запомнились.

— Ааа... — махнул рукой старый следопыт. — Эт не так сложно. В общих чертах я помню как они стояли и как стояли мы, как умели драться они и как умел я, значит так скорее всего и было.

— То есть вы не помните точно?

— Ну, слушай. Если я ударил сверху, значит сверху ударить было лучше всего. Повторись эта драка тысячу раз, я б тысячу раз ударил сверху. Тут и думать не надо.

Писец благоразумно не стал расспрашивать дальше и начал посыпать чернила песком. Следопыту же хотелось поболтать:

— Ну что, Ги... Гильда, как тебе?

— Мелкие бандиты прикрываются сказками о неких лесных драконах. Что дальше? Ты отправишься в родные леса искать этих драконов?

— В лесах не бывает драконов. Там много всякой живности есть. Волки зимой выходят, медведь-шатун, пополоз-людоед, но драконов нет. В лес я тоже заглянул, но это было не из-за драконов. Я к чему...

Следопыт взял со стола листок и начал рисовать на нём кривоватые фигурки.

— Это откуда людины вообразили себе драконов? Не могли вообразить. Значит, эти самые драконы, они были, кто-то их краем глаза видел, рассказал другим, слухи поползли... А раз драконы были, их придумал Тиран, чтоб запугивать людей.

— Артур...

Волшебница спрятала лицо в ладонях и покачала головой, после чего аккуратно пригладила волосы и произнесла:

— Если бы ты объяснил всё по делу, то было бы гораздо легче.

— Можно и по делу, но завтра. Ночь на дворе, пойду отосплюсь.

Следопыт поднялся со своего места и ушёл.

Глава 4

В прошлом следопыт, а нынче уважаемый мельник Артур помогал крестьянину сгружать с телеги мешки под навес. Шестилетний мальчишка, сын этого самого крестьянина, правивший запряжённым в телегу волом, крутился рядом и лез с вопросами:

— Мастер Артур, а не засыреют?

— Не-а, малец. Дождя ещё дня три не будет, а тому моменту я уже смелю всё зерно и ссыплю муку в амбар.

— А птицы низенько-низенько летали вчерась.

Артур провёл рукой по воздуху и небе на мгновение вспыхнули и погасли луны.

— Нет. Младшая говорит не будет дождя. У соседей будет, а у нас — нет.

— Мастер Артур... — договорит малец не успел, потому что отец схватил его за ухо. — Ай-яй-яй, батя, отпусти, больно же.

— Не надоедай господину, он токмо добр к нам, — крестьянин толкнул сына в сторону вола. — Значится к понедельнику заезжать за мукой, господин?

— Да. Всё будет.

Крестьяне встал на колени, поклонились до земли, после чего малец бодро взобрался на телегу и подождал, пока его отец сядет сзади. Потом мальчишка хлестанул быка, и животина понуро потащила телегу по дороге вниз, в сторону деревни. Артур молча провожал их взглядом, не обращая внимание на стоящую в стороне Гильду.

Первой заговорила волшебница:

— Какая мерзость, Артур, — она обвела рукой дворик мельницы. — И ты действительно будешь сам молоть зерно?

— Конечно. Силы ещё есть в руках, так чего помощников брать. Их кормить нужно.

— Мог бы и отослать этих селян, гости как-никак у тебя. Тут что, других мельниц нет?

— Есть. За рекой, — Артур поправил мешки и накрыл их куском грубой ткани. — Только я купил у местного лорда ещё и право на помол со всех окрестных деревень. Так что никуда в другое место они поехать не могут, а ждать нельзя — дожди вот-вот зарядят.

Волшебница усмехнулась:

— Надо же, а я уже начала думать о тебе плохо. Их секут или вешают?

— Секут. Что ж я зверь, вешать за помол зерна... Пойдём, доскажу чего вчера уговорились.

Следопыт и волшебница направились в сторону роскошной палатки.

* * *

Внутри палатки всё уже было готово: бумага, чернила, вино, пиво, подушки, ковры. Артур налил себе полный бокал чёрного и аккуратно сел в самом центре.

— Так вот, в чём было дело. Я копался в дневниках Тирана долго, очень долго. Всему мешали языки, особенно старые наречия. Тогда, сорок лет назад, я их ещё так глубоко не знал, приходилось учить на ходу, но одно слово встречалось чаще других. Дракон. Оно было везде: в мелких записках, на рисунках, в отчётах о трате денег. Раскидано по всему дневнику, очень хаотично и казалось без всякой системы, но все эти записи были как-то связаны с вивисекцией. Я тогда поспрашивал волшебников Анвуарата, даже к тебе подходил...

— Помню, — подтвердила Гильда и повернулась к менестрелю, приготовившемуся записывать. — Сделай пометку на полях: «Вивисекция это разрезание живого. Строго запрещённый в королевстве вид колдовства, практикуемый отдельными и, обычно, маргинальными школами типа культа Медика. Рассечение живых тканей металлом приводит к нарушению тока волшебства в них». Потом подберём хороших цитат из Евгения Торда и Младшего Иераклидеона.

— Ух, — поежился следопыт. — Я видел как-то раз в Башне «живую казнь». Волшебнику вонзили тонкие лезвия в четыре точки на теле. Он оставался жив и даже здоров, но терял способность к колдовству. Ужас!

Артур отпил ещё вина, но ни волшебница, ни менестрель больше ничего не добавили.

— Так вот, рисунки, рисунки! Там были люди с надрезами, животные с надрезами и всякое такое, а так же встречалось слово операция.

— Многие волшебники режут трупы, — задумчиво протянула Гильда. — Из тех, кому не дорога репутация.

— А что, если резали живых?

— Невозможно, — отрезала волшебница. — Это мерзость и позор, я трудом сдержалась, чтобы ничего не сказать про ту рабыню, как там её?

— Маре, — подсказал менестрель.

— Если Тёмный Тиран пал настолько низко...

Волшебница мотнула головой и замолчала. Собралась с силами, сжала кулаки и спросила:

— Зачем?

— Что, если Тиран создавал неких... драконоподобных тварей? Ты же знаешь, Башня построена драконами, в ней живут потомки от крови драконов, они даже говорят на языке драконов. Кто-то утверждает, что все школы дие университат пошли от драконов.

— Это просто легенда. Да и даже если не легенда, как ты себе это представляешь?

— Получеловек-полудракон.

— Никто не знает как они выглядят, эти драконы. Как можно создать полу-ничего? В легендах описана лишь их мудрость, то, что они живут долгие тысячи лет, могут принимать облик людей и всё. Просто миф.

Артур поднял палец вверх, беря паузу, и сделал глубокий глоток вина.

— Послушай, Гильда. После моих северных бедствий я убедился — четыре Столпа силы реальны, четыре звезды были пророчеством. Ари, безусловно, являлся столпом. Значит и дракон — или драконы — тоже важная деталь плана Тёмного Тирана. Он мог предусмотреть своё поражение. Например, он мог считать, что после совершения ритуала ему придётся бежать из Анвуарата, скрываться и тогда эти столпы довершили бы его план.

— План по покорению магии?

Лицо Артура засияло.

— Да, да, да. Ты сама говорила, что Тиран хотел владеть всей магией мира. Это бы сделало его выше богов древности, ибо богов было несколько, а он бы стал один.

— «Боги» древности это всего лишь сильные маги, — невпопад влез маркиз Кульнев. В палатке воцарилась неловкая тишина. — Я так слышал.

— Неважно, — отмахнулся Артур. — Сейчас магии нет. Королевство живёт лишь крохами былого величия. Вы проиграли четыре войны со степняками, ибо ваших воинов уже не поддерживает сила волшебства.

— Всё не так плохо, как вы говорите, князь, — снова заговорил маркиз. — Три мы выиграли.

— Не вы. Те степняки, что были подкуплены золотом, драгоценными камнями и остатками волшебных вещиц. Без магии боярство, рыцарство... да даже земельные лорды ничего не стоят. Они ничто против степных орд или налётчиков из-за Каменного хребта. Вот что важно.

Артур потянулся к бочонку с вином, но, подумав, отложил его в сторону.

— Тогда я этого не знал, но, копаясь в Новограде в разных пыльных байках, кое о чём догадался. В легендах о драконах встречалось, что они отринули магию нашего мира. Это и навело меня на мысль. Ты готова?

Волшебница устало вздохнула:

— Да.

— Тиран создавал себе идеальных слуг. Без магии, чтоб они не могли бросить ему вызов; но при этом сильнее обычных людей, чтобы держать своих врагов в страхе, когда магия в мире исчезнет.

* * *

Гильда переглянулась с маркизом и тихо произнесла:

— Мне страшно говорить такое, но твои слова имеют смысл, Артур.

— Да ладно? А до этого мои слова были просто так?

— Не передёргивай. По слухам, Тиран ненавидел рыцарей. Он держал при себе тех, кто присягнул, но не верил им. Потому и создал новую армию.

Маркиз поднялся со своего места, поднял голову и отчётливо произнёс:

— Которую мы успешно разбили у врат Анвуарата, доказав превосходство оружия чести над оружием бесчестья!

— В этом «мы», — Артур цедил каждое слово. — Ни тебя, ни твоего отца не было. Стоит помнить об этом.

— Князь Артур, я говорю...

— Пошёл вон из палатки.

Маркиз замялся.

— ПШЁЛ ВОН!

В маркиза полетел дорогой кубок, от которого дворянин неуклюже увернулся. Увидев, что следопыт тянет к бочонку, и прикинув его вес, маркиз резво побежал к дорогим коврам, заменявшим дверь в жильё волшебницы и выскользнул наружу.

— Щенок. Говно. Выб... — Артур почти рычал. — Говно. Не пускай его сюда больше. Ещё раз пасть откроет, я ему кишки выпущу и на руку свою намотаю. Оружие чести... Говно.

Старик выбил из бочонка пробку ударом кулака и начал пить вино залпом, проливая большую часть на себя. Дорогой напиток подействовал. Следопыт успокоился, осторожно поставил бочонок на место и осмотрел себя. Рубаха пропиталась почти насквозь и прилипла к телу, так что Артур содрал её с себя и отбросил в сторону. Гильда протянула ему полотенце и с интересом стала рассматривать старого друга.

— Так вот как они выглядят, эти татуировки. Красиво.

Она провела пальцем путь по шее, перейдя на ключицу, плечо и закончив на предплечье.

— Как новые, даже блестят.

Женщина сделала шаг в сторону и прислонила кончики пальцев к правой лопатке.

— А здесь прям светятся немного.

Артур сбросил с себя руку, взял с дивана шелковое покрывало и завернулся в него на восточный манер, после чего рыкнул на менестреля.

— Пиши. Возле ослицы...

* * *

Рядом с ослицей никого не было. Конечно, можно было предположить, что рабыня спряталась от стрел под ближайшую из телег, но чёткая цепь следов ясно показывала, куда она направилась — к меже. Я крикнул Молчану, чтобы он был настороже и направился по следу. Вся наша драка не заняла и десяти минут, даже если девка припустила с обеих ног, она в лучшем случае убежала на полверсты. Следы говорили, что она действительно бежала. Бежала размеренно и ровно, словно занималась этим давно. Главное, она бежала быстрее меня.

Один из больших недостатков доспеха — он мешает бегать. Да, можно к нему привыкнуть, можно подогнать по себе ремни да застёжки, но это всё равно почти пуд лишнего веса на плечах. Я отставал и с каждым шагом это отставание лишь увеличивалось. Маре не пыталась скрывать свой путь или как-то петлять, её намерение читалось явно — проверить, кто быстрее выдохнется.

С её стороны всё выглядело просто прекрасно. Пузатый боярин в толстом кафтане с мечом и щитом против рабыни в блузе и лёгких штанах. Я не имел и единого шанса. Будь тут лес, то можно было надеяться, что девка заплутает и можно будет как-то срезать путь, но межа шла вдоль поля прямо, лишь слегка изгибаясь к северу на горизонте. Так что оставалось только бежать. И я бежал.

Лучше всего при беге помогает не думать о том, что ты не можешь исправить прямо сейчас. Камешек в сапоге — дело тридцати секунд, остановился и выбросил. Вот натирающая пятка гораздо хуже, ибо требует похода к сапожнику. Даже если сапог трёт, лучше не обращать внимание. Во время бега я всегда смотрел на путь, прямо под ноги, изредка оглядываясь по сторонам и запоминая окрестности. Слева межа, справа ржаное поле. Где-то далеко в летнем мареве виднелась деревенька, изредко поле пересекали тонкие тропинки. Ни на одну из них Маре не свернула.

В деревне ей делать нечего, она выглядит как рабыня, а точнее — беглая рабыня. Наказание за укрывательство — смерть. Поэтому она бежала прямо, а я бежал за ней.

Когда мы начали, солнце только-только подходило к обеду. Сейчас оно перевалило далеко к закату. Судя по отпечаткам стоп, девки не уставала — следы ровные. А у меня начал побаливать бок. Две сотни чертей! Я глубоко вдохнул и выдохнул. Не помогло. Ладно, тратить не хотелось, но надо, так надо.

Пальцы рванули завязки на кафтане, рука нащупала тёплый металл и кожу укололи мелкие иголки магии. Боль начала понемногу уходить. Сколько бы рабыня не бежала, я смогу дольше.

Ржаное поле сменила полоса земли под паром. За ней опять рожь. Когда солнце уже опускалось к земле, за рожью последовало пастбище с толстыми коровами, лениво проводившими меня взглядом. Деревенька в стороне уже сменилась другой, а я всё бежал и бежал.

Опустилась ночь.

* * *

Потерять след ночью проще простого. По-хорошему, стоило бросить эту беготню и в ближайшем городе нанять парочку охотников за беглецами. Или вообще не нанимать, ничего полезного больше из этой девки вытянуть было нельзя, но во мне взыграл азарт охотника, и я начал разбазаривать бесценное волшебство.

Глубокий вдох, глубокий выдох, ещё два и браслет на руке начал покалывать кожу. Ночь расцвела красками: в стороне слабо тлели огоньки пшеничных колосьев, далеко на севере плясали и накладывались друг на полосы небесного сияния, а на мягкой земле отчетливо блестели капли пота. Маре сжигала внутреннюю магию, остатки которой показывали мне путь.

Она стала двигаться медленнее. Не потому, что устала — шаг был твёрдый, а потому что не видела путь. Тонкий серпик Старшей луны почти не светил, можно было запнуться о корень. Я скорости не сбавлял, а бежал по следу ровно. Если она перешла на длинный шаг, а отрыв был в три четверти версты... Нагоню ещё до утра. Впрочем, всё оказалось иначе.

В один из моментов след пропал. Капли пота на земле исчезли. Я пробежал ещё шагов сто, чтобы точно в этом убедиться, и да — рабыня куда-то свернула. Вернулся на то место, где оборвался след, тщательно осмотрел землю. В поле она пойти не могла, сломанные стебли пшеницы её бы выдали. Значит, межа.

На юге Закатного края межи высаживают из какого-то кустарника. Он плотно срастается и переплетается настолько, что туда только мыши пролазят. Здесь, ближе к северу это невысокие деревья, под ними вполне можно проскользнуть. Например, вот здесь... И действительно, ветки были обломаны.

Лезть в дыру между деревьями я, конечно, не стал. Просто прошёл вдоль межи шагов двести, нашёл достаточно широкий проход и аккуратно перебрался на ту сторону. Полей там не было, лишь дикая рощица, оставленная местным земельным лордом для охоты. Найти след рабыни было проще простого. Лунный свет не пробивал раскидистых крон, и вещь часто напарывалась на ветки и стволы, оставляя то кусок ткани на сучке, то сдирая кору с берёзы, а то оступаясь и ломая какой-нибудь куст. Далеко уйти в таком она виде не могла, и действительно, через версту её путь окончился в брошенной медвежьей берлоге.

Я так и представил себе, как девка лежит на сырой земле, сжимая в руках подобранную где-то палку, и дрожит от страха. Пусть лежит. Я надрал мха с камня неподалёку, сбил из него небольшую подушечку под зад, завернулся в плащ и стал ждать.

Спать мне не хотелось, так что я сидел и осматривал окрестности, пытаясь выкинуть из головы всякие мысли. Спустя пару часов рядом с берлогой появилась толстая лисица. Она недовольно понюхала воздух, поняла, что её лёжку кто-то занял, недовольно подпрыгнула на месте и ушла. Действительно, у зверя таких лёжек несколько.

А вот выход из берлоги был один, и моя добыча никуда не денется.

* * *

Не делась. Под утро выпала роса и в берлоге стало совсем неуютно, так что рабыня выползла наружу. В руке у неё была даже не палка, а короткая коряга. Одежда от ночной прогулки по лесу превратилась в лохмотья, в волосах застряла земля и трава. Меня она не заметила, зато увидела куст с ягодами и смело пошла в его сторону. Вот этого ещё только не хватало...

— Я б на твоём месте их не ел, — мой голос отразился от деревьев и затих.

Рабыня дёрнулась в сторону, описала несколько кругов на месте, пытаясь найти меня, но не смогла. Я приложил руку к губам так, чтобы звук шёл в сторону, и продолжил:

— Они ядовиты. Не настолько, чтоб сразу на небеса. Пару дней будешь сраться под себя и блевать, пока не подохнешь от истощения. Мерзкая смерть.

Маре подняла с земли камень и бросила в сторону ближайшего дерева.

— Я тебя не боюсь!

Чистая ложь. Ладно, играться с добычей я не собирался, так что аккуратно подошёл к ней со спины и громко сказал:

— Зря.

Ударила она ровно так, как я и ожидал — с разворотом, через низ, так что оставалось лишь перехватить её кулак, направить в сторону, а потом бросить девку через бедро и усесться сверху. Руки в замок, накинуть верёвку, пару узлов, перекинуться петлю за шею и готово. Теперь, если она попытается дёргаться, то удушит сама себя. Я поднял рабыню на ноги.

— Ещё раз сбежишь — плетью шкуру сниму. Поняла?

Рабыня угрюмо молчала, так что пришлось ударить её в живот.

— Я ответа не слышу.

— Поняла.

Ещё один удар.

— Поняла, господин.

Я толкнул девку и пошёл назад к разграбленным телегам. Идти нам было больше суток.

Глава 5

Когда мы вернулись, на дороге уже ничего и никого не было. Ни телег, ни трупов, лишь засыпанная землёй кровь говорила о том, что здесь произошло убийство. Понятно, Молчан подождал нас до ночи, а когда никто не вернулся — ушёл в ближайшую деревню за помощью. Местный голова прислал селян расчистить дорогу, а Молчан остался дожидаться меня в деревне. Вопрос только куда он пошёл... Натоптано было как следует, не разобрать ничего.

Следы искать я даже не стал. Молчану был интересен запад — значит на запад он и пошёл. Я поднял рабыню, которая упала от усталости на землю, и пошёл по тракту. Не ошибся, уже к обеду мы оказались возле переполненного яма. Во дворе я увидел знакомые телеги, а стоящая в углу под навесом Ги радостно приветствовала меня громким криком.

Боярский сын нашёлся в гостевой комнате, где на пару с бродячим бардом исполнял какую-то грустную песнь о любви рыцаря к дочке лорда. Впрочем, увидев меня, он бросил гусли на стол и радостно завопил:

— Великий следопыт Артур! — он приглашающе замахал рукой. — Так и знал, что ты меня найдёшь в этой дыре. Я заказал горячей похлёбки с дороги.

Один из слуг, услышав слова Молчана, юркнул на кухню. Я же подошёл к другу и обнял его.

— А если б я пришёл завтра?

— То съел бы сам.

Я расхохотался и понизил голос:

— Ты комнату взял? Ноги отваливаются.

— Конечно. Наверху, дальняя справа. Прикажу подать туда бадью с горячей водой и вина, а ты пока иди.

Я схватил со стола дымящийся горшок и пошёл по лестнице наверх. Рабыня на веревочке послушно поплелась следом, отчего нам наперерез посеменил хозяин яма, низенький людин с огромной проплешиной. Он плюхнулся на колени передо мной и залепетал:

— Господин, рабам постелена рогожа в передней. Позвольте я отведу туда вашу девку.

— Девка идёт со мной.

— Господин, но другие гости будут...

Я скинул с головы капюшон, и платиновая диадема бросила пару бликов на людина.

— Какие другие? У тебя два гостя — я и мой друг Молчан.

Я обвёл залу тяжелым взглядом и местные ямщики, торговцы и охранники попрятали лица.

— То-то же, — я повернулся к хозяину яма. — Воду ключевую пусть ещё принесут.

* * *

Комната была просторной. Две неширокие кровати друг напротив друга, под потолком круглое окно со ставнями, столик, на который я водрузил горшок с похлёбкой, и несколько шкафов. Гораздо лучше, чем спать на земле. Я снял со спины щит и прислонил к стене, скинул запылившийся плащ возле двери, расстегнул пояс с мечом и аккуратно положил на кровать. Есть хотелось страшно, но вчера я сделал непоправимую ошибку — не почистил меч. Кровь уже въелась в оружие и начала разрушать бесценную клансмановскую сталь, так что я вынул клинок из ножен, достал пару тряпок и начал готовить «ядрёный бульон». Ножом растолочь пару кусочков белого камня, кинуть в ступку, залить водой и подождать, пока уйдут пузыри. Получившаяся густая паста жгла пальцы, но отлично убирала кровь с клинка.

Когда слуги принесли бадью для купания, меч уже был чист. Я сказал людинам, чтоб они подождали, после чего стянул с себя всю одежду и отдал вместе с плащом и щитом выстирать и вычистить. Кроме кафтана и наручей, конечно же, доверять слугам бесценный доспех было бы глупостью.

Вода в бадье была горячей, и я аж замер в блаженстве. От неги меня отвлекло бурчание в животе.

— Сюда подойти, — подозвал я рабыню, всё это время послушно сидевшую в стороне, после чего взял лежащий по правую руку меч и разрезал узлы. — Принеси мне горшок с похлёбкой и пояс, вон, на кровати лежит. Горшок горячий, не урони.

Из поясной сумки я взял любимую ложку и принялся за еду. Похлёбка была паршивой, особенно мясо. Жесткое, сильно вываренное, в местном яме явно не ожидали увидеть князей или бояр, так что подавали то, что жрут обычные людины. Прожевать мясо я так и не смог, так что выплюнул кусок обратно в горшок, выпил бульон и позвал рабыню рабыне.

— Зачем побежала? До этого десять раз могла попробовать в ночь уйти, пока Молчан в карауле дремлет.

— Не знаю, — мотнула чёлкой девка. — Ноги сами понесли.

— Можешь доесть, — я протянул ей горшочек с мясом.

Девка услужливо поклонилась и отошла в угол. Что же с ней делать? Она уже рассказала всё что знала. Продать кому-то? В ям, например... А чего тогда за неё так Маартен с Кутбертом пеклись? Нет, лучше до города дойти. Хотя города кончились... Ладно, поживём — увидим.

Я поудобнее раскинул ноги, как в комнату вломился Молчан.

— Вот, Артур! Креплёное фруктовое вино, прелесть просто, — он сунул мне глиняную бутыль в руку.

Я сделал глоток. Вино было лучше похлёбки, хоть на этом не жадничал местный хозяин. Хотя вино тут должно быть дешевым, столько садов прошли, так что чего экономить? Я отпил ещё и решил порасспрашивать друга:

— Что местные сказали про разбойников?

— Обрадовались сильно. Купцов и ранее убивали, именно таким способом — жестоко и кроваво. Слухи разные ходили по всей округе, а вот как на разбойников глянули — сразу всё поняли. У кого один ямщиком работал, у кого другой за лошадьми ухаживал, да ещё и каждый байки про драконов рассказывал. Всё на место и стало. Один из бандитов, кстати, ещё живой был.

— Поболтать есть шанс?

— Не-а, повесили уже. Но он сказал, что тот охотник у них за главаря был. Настоящий охотник, кстати. Псарём служил у графа Дювальё, с Дальнего холма.

— А что граф?

— На войну уехал с сыновьями и не вернулся, как и герцог Оллен. Вот местные селяне в разнос и пошли.

— Отлично.

— Чего отличного? Торгаши, вон, плачутся, что охрана дорого встаёт, почти в ноль оборачиваются, а иначе нельзя — бандиты да разбойники.

Я допил вино и жестом попросил вторую бутыль.

— Уже успел с ними снюхаться?

Молчан махнул рукой.

— Мелочёвщики, только языком чесать. Одну телегу барахла везут, а уже купцами друг друга звать... Мой отец три ладьи по реке Ленивой возит, а всё купеческие привилегии получить не может.

Дальше я слушал вполуха.

* * *

Под вечер рабыня, продремавшая в углу всё это время, осмелела и снова начала лезть к Молчану с вопросами. На меня она поглядывала с опаской и всё время старалась оказаться как бы поодаль.

— Господин Молчан, а вы, получается, боярин.

— Нет, — улыбнулся он. — Я — боярский сын.

— А, значит ваш отец боярин, господин?

— Нет, он тоже боярский сын.

Молчан уселся поудобнее, как он всегда перед своими долгими речами.

— Дети боярские не обязательно дети бояр, это звание по служению такое. Смотри, есть бояре, старые уважаемые семьи. Есть те, кто за совесть им служит, они дети боярские.

— Но вы же Молчан Светлович! Это боярская фамилия.

— Во-первых, не фамилия. Фамилии у людин, а у королевичей — именование по предку. Во-вторых, я новоградский, мы дальняя линия от тех Светловичей. К тому же...

Я закончил полировать меч, и теперь полосы красиво переливались на клинке.

— Молчан, хватит болтать, — перебил я рассказ боярского сына. — Ложимся спать, встаем рано. Ещё до рассвета надо отсюда уйти.

— Почему?

— Меньше любопытных глаз.

Кстати, о любопытных... Я посмотрел на Маре и щелкнул пальцами:

— А ну сядь возле стола.

Девка послушалась, после чего я завёл её локти назад и привязал ремнём к ножкам. Теперь можно было не беспокоиться о выкрутасах.

* * *

Утро выдалось просто отличное: ямщики и торговцы спали вповалку в общей комнате, во дворе никого не было, а густой-прегустой туман скрыл наш уход. Мы отошли достаточно далеко от яма, чтобы голоса точно не могли туда донестись, и я сказал боярскому сыну:

— Впереди по тракту будет небольшой городок, надо побыстрее туда добраться.

— Артур, — снисходительно произнёс мой друг. — Дальше городов вообще нет.

— Небольшой стадт. Не нуди. Главное, что там должен быть алхимик, очень надеюсь, что с припасами. Я поиздержался.

Дорога шла почти незаметно. Молчан тихо напевал свои песни, а ослица изредка вставляла крики почти даже в тему. Вскоре на горизонте показались каменные здания. И кое-что похуже — группа людей, направлявшихся к нам навстречу. Без телег и без коней. Оставалось надеяться, что это просто селяне.

Надежды не сбылись. Уже за полверсты стало понятно, что это вооружённые люди. По мере того, как они приближались, мне виделось, что это охотники за беглыми рабами. Увешанные человеческими черепами и ремнями из кожи, одетые кто во что попало, они должны были по идее внушать страх своим внешним видом. Рабам разве что, но у меня они вызывали лишь чувство мерзости.

Главарь, бритый налысо тощий мужчина лет сорока, с огромный шрамом через всю лысину, при виде нас расплылся в улыбке. Ни поклона, ни преклонения коленей.

— Артур, наше вам почтение.

А ведь шляпу я не снимал, обруча под ней не видно... Значит можно было не церемониться, и я с оттяжкой произнёс:

— На колени ты не встаёшь, скот, значит сразу решил кровью тракт залить?

Главарь расхохотался.

— Ну почему? Ты нам живой нужен, с тобой поговорить хотят. А, впрочем, знаешь что...

Слушать его я не стал. Раз, два, три... восемь бойцов. Вооружены неплохо, у каждого есть щит, но совсем нет доспехов, даже у главаря. Совсем меня не уважаете, неправильно это. Меч покинул ножны, и лишние мысли исчезли из головы.

Не буду докучать читателю описанием очередной стычки с громилами, неспособными противостоять моим навыкам. В конце-концов, такое быстро надоедает. Не прошло и десяти секунд, как все восемь легли в дорожную пыль. Только один был жив — главарь, ему я лишь отрубил кисть с мечом чуть ниже локтя. Надо было поговорить, так что я заломил главарю ещё целую руку и всадил нож в бедро.

— Кто тебя навёл?

— Ааа, — завопил лысый. — Соси...

— Не надо так.

Я посильнее надавил на рукоять так, что нож провернулся в ране, и слова потонули в горле главаря.

— Слушай, давай мы не будем заниматься чепухой. Тебя крупно поимели, не сказав толком кто я. Иначе б с собой не восемь, а восемьдесят головорезов привёл. Сейчас ты истекаешь кровью в пыли и уже не жилец. Хочешь отомстить? Назови имя, я наведаюсь и спрошу.

— Пусть тебя черти...

Кровь уже перестала хлестать из раны на руке и теперь текла тоненькой струйкой. Головорез побледнел и стал цветом с камни тракта. Было б время, я бы его разговорил, но времени не было. Так что оставалось лишь прикончить неудачливого коппенъягера, как говорят людины на своём языке.

Молчан нервно произнёс:

— Не нравится мне это, Артур.

Он был прав. А мне вспомнился капитан. Я полез в сумки и на дне одной из них нашёл подаренную щепку. Щепка была абсолютно чёрной. Расслабился, потерял бдительность, а ведь рыцарь искренне хотел мне помочь, предупредить.

— Капитан Клаус передаёт нам послание, — я показал деревяшку боярскому сыну. — Дело не в убитом патриции. Иначе б не охотники за рабами к нам пошли. Кому-то нужна девка.

Я поглядел на рабыню. В голове вырисовывался план.

— Вон там, — я показал рукой на высокую башню в стороне от дороги. — Живёт звездочёт. Надо его навестить.

* * *

В башне звездочёта царила тишина и приятная прохлада. Сам звездочёт, оказавшийся безусым юнцом в просторном халате, расшитом эмблемами Башни, стоял в центре и смотрел за широким лучом света, бившим в пол из маленького кристалла на самом верху строения. Этот луч рисовал на полу точное отражение звездного неба, а звездочёт старательно что-то записывал.

— Доброго дня, — мой голос оторвал юнца от его занятия.

— Господин, — зведочёт медленно преклонил колени. — Рад видеть вас в скромной обители чтеца неба. Я — Отиа. Желаете гадание?

— Желаю чары.

— Какие, господин?

Звездочёт отошёл к стоящему в стороне столу и начал расставлять ступки, стеклянные шары и книги.

— Вечная верность.

— Простите, господин, звёзды сейчас не в лучшем положении.

Я провёл рукой, и два созвездия на полу засияли.

— Младшая замужем за моряком, Старшей вообще нет, в верху неба псарь. Что не так?

Зездочёт замялся.

— В наших местах тяжело с аккумулё. Такое сложное заклинание мне сейчас не по силам. Если вы вернётесь, когда младшая обновится... — он замялся. — Может вы хотите чего попроще, например, чары искренности?

Я расстегнул наруч и снял намотанную на руку цепочку. Молчан тихонько прошипел:

— Артур, эта штукенция стоит как половина королевства.

Отиа, похоже, был с ним согласен. По крайней мере звездочёт выронил ступку и она звонко разбилась. Я откинул шляпу на спину и юнец повторно преклонил колени.

— Простите, князь, я вас не узнал...

— Хватит, — я остановил его жестом руки. — Просто наложи чары, — в моей руке появился увесистый мешочек с золотом. — И ты нас никогда не видел.

Зведочёт кивнул и кинулся убирать осколки, но быстро бросил это занятие. Он встал, закрыл глаза и сложил на груди руки, после чего медленно протянул под нос какой-то заунывный звук. Спустя минуту Отиа открыл глаза, и в них плясали озорные искорки.

— Не будем тянуть, господин князь, — звездочёт взял со стола две лёгкие накидки: желтую и фиолетовую. — Тот, кто приносит клятву, пусть наденет цвет лимона. Кому приносят — цвет сирени.

Понятно, чтоб не перепутать. Я набросил желтую на плечи Маре, а сам замотался оставшейся. Отиа тем временем достал свиток из шкафа возле стены, развернул его на полу и положил в центр цепочку, после чего начал говорить со мной:

— Вы желаете стандартный текст клятвы или что-то своё?

— Обычный.

Зведочёт взял Маре за руку и поставил ровно перед свитком:

— Повторяй за мной, очень внимательно и без ошибок. Клянусь в вечной верности...

— Клянусь в вечной верности...

— ...своему мастеру...

— ...своему мастеру...

— ...что ведёт меня сквозь жизнь...

— ...что ведёт меня сквозь жизнь...

— ...до самой смерти.

— ...до самой, — рабыня сглотнула, — смерти.

Отиа повернулся ко мне, но я сам начал говорить:

— Принимаю сию клятву и пусть воля будет направлена мне на благо.

В тот же момент цепочка извернулась змеёй и оплавилась, залив свиток неровной кляксой.

— Вы знаете текст наизусть? — удивился звездочёт.

— Нет. Он же на свитке написан, — указал я на ровные строчки букв, теперь полускрытые за платиной.

Отиа взял из моей руки мешочек с золотом, аккуратно поднял с пола свиток и отнёс его к небольшой плавильной печке в углу башни. После чего вернулся и с улыбкой произнёс:

— Здравствуйте, господин, рад видеть вас в скромной обители чтеца неба. Моё имя — Отиа. Вы желаете гадание?

— Нет, мы уже уходим, спасибо.

Отиа преклонил колени и проводил нас взглядом.

* * *

Молчан не выдержал и двадцати шагов.

— Артур, я мог дать тебе с этой цепочки сам-пять за три года и сам-десять за четыре. Да что там, — он махал руками, словно мельница. — Можно выторговать целую слободу с восемью десятками челяди и отроческое достоинство сверху.

— Я и так князь, твоё достоинство для меня в понижение.

— О черти подземного мира, совратившие с пути этого достойного человека. Столько магии — и в труху.

— Деньги — брызги.

Я спокойно встал на месте и сделал глубокий глоток воды из бурдюка.

— Чую, что девка чем-то важна, Молчан. К тому же, что бы я делал с цепочкой? Ну, напоролся на нож в какой-нибудь из драк и залечил бы раны. Или порезал пару десятков голытьбы, вытянув всё волшебство. А так... До конца жизни силы такой клятвы точно хватит.

— Ты же понимаешь, что волшебных вещей сейчас почти не купить?

Я кивнул. Молчан схватил себя за волосы, но, вдруг, разом успокоился, достал из кармана платок и тщательно утёр лицо.

— Пойдём к постоялому двору, Артур?

— Нет, не пойдём, — я взял паузу, чтобы посмотреть на лицо боярского сына, но тот уже был непроницаем. — Нас здесь ждали. И будут ждать на всех трактах. Так что мы немного срежем путь, если ты не против. А, заодно, я постараюсь помочь тебе с твоей проблемой. Мир?

— Мир.

Молчан пожал мне руку, и мы пошли от башни ровно на север.

Глава 6

Мы ушли через поля. Сначала я сделал небольшой крюк, вытоптав приличное количество ржи и показав даже самому тупому преследователю, что ухожу на восток; после чего аккуратно повернул на север, избавившись от следов нашей небольшой компании. Это было несложно, особенно если держаться межевых деревьев и избегать многочисленные мелкие деревеньки. Конечно, местные селяне, работающие в поле, нас заметили, но я сильно сомневался, что их кто-то успеет допросить, прежде чем мы окончательно оторвёмся.

Через два дня Молчан не выдержал и, наконец, спросил:

— Куда мы направляемся, Артур? К северу трактов нет. Будем ломиться через поля?

— Трактов нет, а небольшие дороги есть. Я эти места знаю неплохо, хаживал в своё время. Думаю, через утро на следующее будем на месте.

Оказался прав.

После очередного поворота из-за межи показалась небольшая земляная дорога, плохо утоптанная и уходившая к небольшому городку в десяти вёрстах впереди. Небольшому стадту. Впрочем, да, Молчан был определённо прав, когда меня поправлял. Деревенька, где единственным каменным строением были огромные ворота, городом называться не могла. Вот только обстановка сильно изменилась.

Я помнил этот стадт типичным поселением Закатного края — ярким, пряничным, с крытыми цветной черепицей домами и ровными квадратами полей, разрезанными то небольшими каналами, то высокими межами. Сейчас же это было болото во всех смыслах слова. Примерно четверть домов стояли в затхлой воде, каким образом подошедшей за городскую черту, эта же вода плескалась дальше, сколько было видно, сливаясь на горизонте с деревьями.

— Ну и дыра, — подал голос Молчан. — Как они здесь живут?

— Плохо, — ответил я. — Плохо. Знакомься, это Виентьесвоорт.

До стадта мы дошли к обеду. Уже у самых ворот поднялся ветер, который пригнал с болота запахи гниения, настолько сильные и мерзкие, что даже вечно голодная Маре перестала жевать краюху хлеба. Ворота до сих пор внушали уважение. Высокие, почти в десять саженей, сложенные из огромных каменных глыб стык в стык, они сиротливо торчали посреди дороги, ибо никаких стен у города не было. Лишь невысокий кустарник указывал на место, где эти стены когда-то проходили.

— Вот, значит, как оно выглядит, — протянул Молчан.

— Что? — тихо спросила Маре.

— Король Всеслав Молот приказал срыть все стены в стадтах, ибо стены можно иметь лишь городам королевичей. Давно это было, уже и не упомнить, — боярский сын задрал голову вверх. — А про ворота он не говорил...

На воротах, распахнутых настежь, стоял скучающий стражник с замотанным тряпкой лицом, устало опираясь на копьё. В стороне, в душном теньке, сидел на низеньком стульчике седой мужчина с замызганным плащом. Старик сбрызгивал чем-то платок и обмахивал лицо. Эти двое даже не обратили на нас никакого внимания, так что мы молча вошли в поселение. Внутри всё мало отличалось из вида снаружи. Чахлого вида людины медленно ходили по улицам, вяло переговариваясь; стены домов покрывала плесень, придавая им вид подгнивший вид; в канаве дети играли с каким-то клубком водорослей.

— Не удивлюсь, если у местных жабры выросли, — Молчан повернулся ко мне. — Что делать будем?

— В конце улицы есть пара постоялых дворов. Найди нам ночлег попроще. Вперёд не плати.

Боярский сын пристально посмотрел на меня:

— Что, надолго не задержимся?

Я не ответил. Просто развернулся и пошёл в сторону.

* * *

Рыночная площадь в Виентьесвоорте казалась вымершей. Ни криков зазывал, ни весёлой музыки, ни привычной толчеи. И все люди с замотанными лицами. Я прошёлся от края в край, изредка бросая вопросы, щупая отрезы ткани, приглядываясь к лежащим в соломе фруктам и занимаясь другими делами, которыми бы занимался приезжий. «Изогнутое крыло» и «Тюльпан», две забегаловки, в которых раньше можно было получить ответы на любые вопросы, оказались закрыты и заколочены. Так что я сделал ещё один круг и нашёл место откуда сильнее всего пахло потом и меньше всего — мочой. Оно называлось просто и неприглядно — «Власка», и представляло из себя подвал.

Внутри было не слишко шумно. Сбоку от двери стоял головорез с наполовину обритой головой (хорошая примета!), где-то в глубине шумела кружками компания. Подвальчик был то тут, то там перегорожен занавесками, но больше всего меня поразили корзины для оружия возле каждого стола. Такое ожидаешь увидеть где-то в караван-сарае, где у каждого погонщика с собой целый арсенал, но в тихом месте тихого Закатного края... Если в этой дыре так часто отдыхают вооружённые люди, то это явно не солдаты.

Модной нынче в королевстве стойки, где тавернщик разливает напитки, здесь не было. Так что я выбрал ближайший столик, сел за него и достал огромный золотой. Потёр его между пальцев, поставил ребром на стол и одним щелчком отправил крутиться. Минуты не прошло, как рядом словно из воздуха возникли два тощих парня. Покрытые шрамами пальцы, под просторными рубахами тяжёлые кольчуги, за пояс заткнуты ножи. Они вполне могли бы сойти за близнецов — настолько похожи были друг на друга, что ростом, что чертами лица, что цветом кожи. Вот только один был тёмен кожей от рождения, а другой — от постоянного нахождения под западным солнцем.

Загорелый хлопнул по столу, накрыв монету ладонью.

— Господин купец хочет угостить нас пивом?

— На местный золотой можно выпить разве что ослиной мочи, — я стащил с головы соломенную шляпу. — У меня есть ослица, хоть бесплатно оппейтесь.

Княжеский обруч блеснул в полутьме таверны, и оба «близнеца» не задумываясь приложили руку к сердцу. «Интересно-то как...», промелькнуло в моей голове, но сказал я другое:

— Болотом тут у вас воняет, раньше так не было, — я смотрел на реакцию близнецов, но её не было. — Мне бы севернее попасть...

Загорелый молча сверкнул глазами в сторону выхода из таверны и приложил руку к груди ещё раз. Я встал из-за стола, тяжело вздохнул и вышел обратно на рыночную площадь. Там уже крутился местный мальчишка, что-то расспрашивая у торговцев. Один из них указал ему в сторону «Власки», после чего мальчишка подбежал ко мне и плюхнулся обоими коленями в пыль.

— Чего тебе?

— Молчан передаёт господину Артуру, — он запнулся. — Передаёт, что остановился в «Семи прекрасных закатах», что в...

— Стой, — перебил я мальчишку. — Веди меня туда.

Я оглянулся на близнецов, стоявших в дверях таверны, и убедился, что они прекрасно слышали название постоялого двора.

* * *

«Семь прекрасных закатов» явно были самым дорогим заведением города, судя по кричащей роскоши убранства. Это вдвойне удивительно для места, так далеко находящегося от тракта. Ну кто из местных будет доплачивать за то, чтобы жрать не с льняной скатерти, а с шелковой? Впрочем, Молчану что-то не нравилось и он постоянно кривился, когда мы обедали.

— Что не так?

— Всё, Артур, всё. Мне всегда казалось, что если человек сумел обогатиться, то он и потратиться сумеет, но эта таверна... Стол из чёрного дерева, а на нём шелковая скатерть.

— И?

— Они не сочетаются, Артур, — снисходительно пояснил Молчан. Почему так, он, видно, считал само собой разумеющимся и объяснять не стал. — Смотри, платиновая посуда и глиняный горшок с пивом. А само пиво? Кто подаёт пиво к печёной рыбе? А ты их эмблему видел? Травянисто-зелёная эмаль на кроваво-красном поле. Это ужас.

Я глотнул того самого пива, что не должно было идти к рыбе, и объяснил:

— Это самая дорогая эмаль, её привозят из Башни. А краска такого цвета вытягивается из моллюсков в море. Тоже дорогая.

Боярский сын тяжело вздохнул и ничего не ответил. Мы доели свой обед и вернулись в комнату. Там было всё то же самое — роскошь и безвкусица. Кровати забраны шелковыми балдахинами с узорами, в углу курилась небольшая жаровня с экзотическими листьями, а центром картины была рабыня, которая валялась на подушках посреди комнаты и болтала пятками в воздухе.

— Они уже здесь лежали, господин, — поспешила оправдываться Маре.

Я поглядел на её грязные пятки, изорванную одежду и следы от варенья на лице. «Ну варенье-то ты где успела украсть?». С этой мысль я схватил девку за локоть и потащил к двери.

— Там на заднем дворе есть бочка с водой. Вымойся в ней начисто, — я вытолкнул рабыню в коридор и кинул туда же дорожный плащ. — Свои тряпки сожги.

Молчан пристально смотрел за мной.

— Опять серьёзный разговор?

— Угу.

Я подошёл к небольшой двери, ведущей на балкон, и открыл её. В комнату тут же скользнули два встреченных мной раньше близнеца и всё так же коротко поздоровались. Чернокожий произнёс с сильным акцентом:

— Мы очень гордимся, что встретили тебя, Артур-ведущий-в-бой.

— Воевал под моей рукой?

— Да, — в голосе головореза было одно сплошное почтение. — На Золотом ручье. Нас кочевники прижали к самой воде, если б не ты — там бы и сгинул.

В моей памяти ничего не шелохнулось, о чём я и честно сказал:

— Не помню даже.

— Говорят, ты прошёл тысячу битв, что тебе одна небольшая стычка. Но я буду помнить тот день до конца жизни.

Его загорелый брат тем временем обошёл комнату, вышел в коридор, осмотрелся и вернулся назад со словами:

— Можно говорить.

Чернокожий кивнул.

— Господин Артур, ты хотел на север? Мы поможем.

— Можешь для начала рассказать что здесь случилось?

* * *

Рассказанная история меня мало чем удивила. Виентьесвоорт платил откуп маркизу Раздорскову, но когда во время войны маркиз сгинул, местный граф Сель-Тресьё пришёл и начал требовал откуп себе. Патриции стадта отказались и быстренько наняли в защиту бывшую полуроту королевских войск, наемничавших в этих краях. С полуротой граф связываться не стал, поэтому отомстил горожанам... своеобразно — просто сломал плотину выше по течению реки. В мирные времена за такое последовал бы быстрый и суровый королевский суд, но тогда было не до того.

Местные пастбища затопило, но что хуже всего, вода как-то соединилась с северными болотами и скот, дававший хорошую шерсть, передох от испарений. Людины по первой начали разбегаться кто куда, но, внезапно, несчастье дало местным новую жизнь. Оказалось, что на лодочках-плоскодонках местное болото вполне можно пройти. На севере, в торфянниках, добывался торф, в затонах ловилась рыба. А что до вони и плесени... Жить можно.

Всё это было красиво и интересно, но одна деталь не вписывалась, и я её высказал вслух.

* * *

— А вы что забыли на болоте? Два королевских рыцаря, что всю жизнь едят с клинка, и стали копать торф? Или рыбу ловить?

— Жить-то надо, — ухмыльнулся загорелый.

— А служба королю? А клятвы?

Близнецы разом смутились, и лишь спустя минуту чернокожий ответил:

— Ты хочешь на север? К лесу? Так можно устроить, только будут условия.

— Почему я должен слушать ваши условия?

— Со всем уважением князь, но болот ты местных не знаешь. Сгинешь не за деньгу. Мы тебя проведём, не за плату, а за добрую память, только ты вопросов не задавай. И всё.

Вся эта история пахла ещё хуже, чем местное болото, вот только выбор был невелик. Если за мной погоня, и рабыня кому-то так сильно нужна, то чем раньше мы скроемся в чаще леса — тем лучше. Спорить и разбираться с местным головорезами не имело никакого смысла, тем более, что они ничего не имели против меня. А то, что они устроили в маленьком стадте бандитское гнездо... пусть местные земельные лорды и разбираются.

Я протянул чернокожему руку.

* * *

Близнецы назначили нам встречу перед рассветом на затопленной стороне стадта, после чего всё так же ушли через балкон, а меня кольнуло нехорошее предчувствие. Все неприятности последних дней происходили ровно после того, как мы вставали перед рассветом. Совпадение? Я отбросил эту мысль, тем более, что со двора вернулась Маре. Она вышла посреди комнаты, скинула с себя плащ и встала в позу танцовщицы: руки в стороны ладонями вверх, плечи расправлены, одна нога выставлена вперед. Я лишь усмехнулся:

— Ты должна быть сильно красивее, чтобы соблазнять мужчин таким образом.

— На вашего друга работает.

Молчан действительно тщательно смотрел в стену и пытался не косить взглядом на голое женское тело. Я покопался в своих вещах и нашёл лишь сменную рубаху, кальсоны да кусок северного пледа, который за прошедшие годы выцвел и превратился в тряпку. Самое-то. Их я и кинул рабыне.

— Иди посторожи ослицу.

— А может я здесь посплю? На полу, например...

Я вздохнул. С другой стороны, мало ли что? Я снял с кровати одно из одеял и бросил на пол.

Ночь прошла спокойно, даже слишком. Чутьё следопыта разбудило меня примерно за час до восхода, после чего мы тихо собрались и покинули постоялый двор. Примерно на полпути к месту встречи из подворотни вынырнула фигура в плаще.

— Утречка, Артур, — раздался знакомый голос одного из близнецов, загорелого, если точнее. — Вот решил вас проводить, а то мало ли. Городок у нас хоть и маленький, но заблудиться можно. Тут короткий путь есть, — он указал нам на подворотню.

Против ожидания никакой засады там не оказалось, мы просто попетляли задворками, прежде чем не оказались на самом берегу болота. Там были кое-как сколоченные пристани, тянувшиеся вдоль стен полузатопленных домов. Возле одного из них была привязана лодка-плоскодонка, которую сторожил мальчишка.

— Лодка ослицу выдержит? — кивнул я в сторону Ги.

— Даже двух, — растянулся в улыбке головорез. Маре в ответ презрительно фыркнула, отчего к улыбке добавился смех.

Завязывать глаза ослице не пришлось. Она вполне стоически приняла идею покататься по болоту, спокойно улеглась на дно лодки и положила морду борт. Мы разместились на широких лавках, засунули под них мешки с походными сумками и отправились в путь.

* * *

То болото достаточно сильно отличалось от других болот, встреченные мной ранее. Оно скорее напоминало мелкие озёрца, разделённые настоящей стеной рогоза. Лабиринт из древних легенд, только водный. Головорез, впрочем, ориентировался в нём отлично. Он резво отталкивался от дна жердью, лихо поворачивал лодку в нужные моменты и без всяких сомнений врезался в растения, пробивая короткие коридоры.

Я по старой привычке запоминал путь, отмечая повороты узлами на поясе, но очень быстро нас окутал густой туман и это стало делать всё сложнее и сложнее. Головорез заметил мои трудности и с усмешкой стал комментировать наш путь:

— Тридцать шагов на утреннее солнце, потом добрать к рассветному, пятьдесят пять шагов, снова добрать к рассветному...

Плыли мы целый день. В какой-то момент туман стал настолько густой, что солнце скрылось полностью. Я уже начал думать, что мы потеряемся, но стал замечать торчащие из воды вехи с разноцветными тряпочками. Иногда лодка проходила прям бортом к ним и видел, что это не просто тряпки, а странного вида узлы.

В какой-то момент наш проводник остановился, достал из мешка краюху хлеба с куском сыра и произнёс:

— Давайте пообедаем, нам ещё долго.

Я поделился с ним дорожной колбасой, мы наскоро перекусили и снова отправились вперёд. В какой-то момент туман почернел и на нас обрушился дождь. Мы с Молчаном вдвоём вычёрпывали воду со дна, Маре успокаивала ослицу тихим пением, лодка всё мчалась и мчалась в черноту, и казалось, что нашему путешествию не будет конца... Пока нос лодки с глухим звуком не ударился во что-то.

— Прибыли, милостью отцов-созвездий, — наш проводник поднял глаза к небу и что-то прошептал. — Вещи я сам выну, с утра же и отправимся. Я за животинкой послежу, а вы идите вперёд, там наша лёжка одна, не перепутать.

Действительно, «не перепутать». Шагов через двадцать на нашем пути вырос дом на столбах, со стенами, сплетёными то ли камыша, то ли из рогоза и обмазанными болотной глиной. Окон в нём не было, лишь дымовые отверстия под самой крышей да одна-единственная дверь. Стучаться я не стал, просто вошёл внутрь.

Внутренне убранство дома не сильно отличалось от внешнего. Примерно половину площади занимали ящики, мешки и горшки, а на второй половине сгрудились вокруг жаровен угрюмые мужики в измазанной болотной жижей одежде. У дальней стены на импровизированном троне из нескольких ящиков восседал их главарь — чуть ниже среднего роста пепельный блондин, с крепкими руками, покрытыми хинными рисунками разных водных тварей. Но больше всего бросались в глаза его вырванные ноздри. В тот момент я окончательно понял куда попал. Блондин улыбнулся во всю ширину своей щербатой пасти:

— Проходи, Артур, гостем будешь. Ты, говорят, человек большой. Я с тобой не знаком, но слухи доходили. Давай познакомимся. Меня все называют Король топи, можешь и ты так звать.

Я ослабил узел на груди.

— Король есть только один.

Блондин продолжил, как ни в чём не бывало:

— Не гоношись. Просто кличут меня так. Мимо этого места никто пройти не может, так что я чем-то схож с вашим королём. Только он на озере сидит, а я на болоте. Извини, что на колени не падаю, братья мои не поймут, — он обвёл рукой мужиков вокруг. — Да и не думаю, что вся эта шелуха придворная тут имеет смысл. Иль кинешься на меня с ножом за такое оскорбление?

Щит скользнул мне в руку, после чего я аккуратно поставил его к стене и подошёл к ближайшей жаровне. Пламя приятно грело разбухшие от воды пальцы.

— Вот что значит... Контрабандой помышляете?

— Помышляем, — согласился блондин. — Понемногу так.

Я провёл пальцем по одному из ящиков и ощутил лёгкое покалывание. Знакомое покалывание.

— Из залива тащите агломановские товары? Не боитесь, что по ваши души придёт местный лорд или клансманны из леса выйдут?

— Или следопыт явится? — серьезно спросил блондин.

— Или.

Один из угрюмых мужиков пробубнил себе под нос:

— Вильды кровоточат как и все люди. А лес горит как и все деревья.

Остальные одобрительно загудели, а я покрепче сжал рукоять меча.

Глава 7

Блондин поднял руку и шум разом стих.

— Один человек передал, что ты хочешь на тот край болота, Артур. Я не против. Тот же человек просил свободный проход. Я опять же не против. Все о тебе отзываются с уважением, кто-то даже со страхом. Но ты сейчас это место не покинешь.

Я медленно втянул воздух в лёгкие и ощутил, как они холодеют. Король топи усмехнулся и спокойно продолжал:

— Дождь льёт как из бочки, трясину не пересечь. Так что пусть это скромное жилище побудет твоим домом. Пока.

Король опять усмехнулся, но уже дружелюбнее. Я отошёл к щиту и закинул его за спину.

— Предпочитаю свежий воздух.

После чего кивнул Молчану и вышел наружу.

* * *

Проливной дождь и не думал кончаться. Молчан поглубже закутался в плащ и прижался ко мне плечом.

— Артур, эти миазмы и сырость нас сведут в могилы. Внутри хотя бы не льёт. И тепло.

— Знаю, — отрезал я.

Если честно, остаться внутри стоило. Не было ни одной причины мокнуть снаружи. Ну, кроме того, что там были контрабандисты. Второй близнец вернулся к нам с котелком, охапкой дров и тремя большими жердями. Мы растянули навес, развели огонь и стали готовить похлёбку. Пока вода тихонько побулькивала, чернокожий достал из-за пазухи фляжку и протянул мне:

— Не тебе одному противно это место, Артур.

— Так уйдите, — я сделал глоток. Крепкая брага. — Вы же два королевских рыцаря. Вас всегда примут в Анвуарате.

— Примут ли? — вмешался загорелый. — Война штука странная. В один день твой капитан за Изгнанного принца и против Узурпатора, а в другой — за Чародея на троне и против Бастарда. Враги множатся быстрее, чем друзья, а ещё у врагов гораздо длиннее память.

Никакого подходящего ответа мне тогда в голову не пришло да и не могло прийти. Так что я зачерпнул полную миску похлёбки и принялся за еду. Нормально поесть мне, впрочем, не дали. Из дома вышел Король топи, подошёл к нашему навесу и сел на свободный ящик.

— Знаешь, Артур, я уважаю твоё нежелание делить с нами кров. Честность — редкий товар в этих местах. Продашь мне ещё немного?

— Смотря за какую цену.

— Предлагаю мену. Баш на баш, как говорят степняки.

Блондин отрывисто засмеялся, но это больше было похоже на крик пустынной гиены.

— Вы странно выглядите, — он ткнул пальцем в меня, потом в Молчана и пояснил. — Ну, для простых путешественников. Твой дружок чисто купчишка столичный, а вот ты... Все называют тебя следопытом, но на зеленокожего ты не похож. Носишь платиновый обруч, но княжеского в тебе не на грош. Скажи, ты имеешь намерение стать поперёк меня?

Я только попытался что-то сказать, но блондин замахал руками.

— Нет-нет, не говори сразу. Я ж не с угрозой или чем-то таким. Просто этот кусок земли стороной не обойти, я тут всем стою костью в горле. Ребята с той стороны болота недовольны моей долей. Ведь это они шкурой в заливе рискуют, а потом по болотам груз тащат, а я, получается, лишь сливки снимаю. Однажды даже пытались меня на ножи взять. Умылись кровью.

Он расстегнул свою куртку и вытащил из-за пазухи фляжку. На груди, густо покрытой волосами, было неровное пятно, как от ожога. Король сделал глубокий глоток и указал в сторону Виентьесвоорта.

— С этой стороны патрициям мои цены кажутся слишком высокими. Пытались направить людей в обход островка, люди пропали в трясине, а виноват я. Подослали ко мне змейку. Красивую, ласковую, я её на груди пригрел, а она клыки ядовитые вонзила.

Король передал мне флягу, и я слегка пригубил напиток. Дрянной самогон, да ещё и водорослями воняет.

— Ты человек слова, все так говорят. Скажи своё слово, что ни ты, ни твой купец не будете в обход меня дела вести. Мне большая доля не нужна, я своё место знаю. Но моё место — моё место, и с него я не сойду. Зубами вцеплюсь.

Я подумал, подумал долго. Убить их всех? Но зачем? Дождь барабанил по навесу, тлели дрова в костре и лишь минут через десять слова сложились в то, что нужно.

— Я пришёл сюда не ради торга. Мне нужно на север. Против тебя ничего не замышляю. Вот моё слово.

Блондин кивнул, поднялся со своего места и ушёл.

* * *

Дождь всё не кончался. Уже и день прошёл, наступила ночь, а поток воды всё лился и лился с небес. Мы с Молчаном не теряли времени — нашли досок, пустых ящиков, мешков и соорудили себе неплохое гнездо. Попутно я обошёл остров Короля и как следует осмотрелся. Ничего интересного. Сотня саженей в длину, полсотни в ширину, всего одно строение — тот самый дом — и то тут, то там аккуратно разложенные ящики и мешки с всякой всячиной. Без присмотра, что было хорошей приметой. В месте, где у своих не воруют, спать было спокойнее.

Ночью дождь превратился в настоящий ливень. Настолько, что ослицу пришлось завести под навес и отогреть. К утру было понятно, что никуда мы с острова не уплывём — в такую погоду это было бы самоубийством. Так что ещё один день мы привели за скупой болтовнёй и отдыхом. Под вечер к нам опять явился Король.

— Артур, я обдумал твои слова. Есть предложение.

Соглашаться я не собирался, но выслушать стоило.

— Поговорим, Король.

Он кивнул на мой меч.

— Хороший клинок.

Я вытащил меч из ножен, развернул рукоятью вперёд и протянул Королю. Он осторожно принял его в руки и начал разглядывать клеймо возле гарды.

— Не могу прочитать имя мастера. На каком это языке?

— Это не язык. Просто красивый узор. В глубине леса письма не знали и подавно не ведали, что таким клеймом своего имени степные мастера показывали умение сваривать два сорта стали. Наши мастера видели красивую деталь и думали, что это защита от злых духов, поэтому и в свои клинки вваривали узоры. Клансманновские кузнецы превзошли степных.

Блондин приложил клинок к уху и прислушался.

— Не поёт, — он вернул клинок. — А что сталось с теми кузнецами?

— Чума унесла их и их тайны. Но ты не об оружии говорить собрался.

— Нет и да, — он снова достал фляжку и глотнул из неё. — Ты прибыл не для торга, этого мне вполне достаточно, но что по поводу одолжения за одолжение?

Он замолчал и начал пристально смотреть на меня.

— Я слушаю.

— Был у меня дружок один, Альбрехтом звать. Часто ходил за болото и, говорят, даже в лес заглядывал. Везучий, скотина, пел хорошо и ещё и женщинам угодить мог. Вот всегда в жизни, одним всё, другим — ничего, — блондин хмыкнул. — Мы все у него допытывались что и как. Остальные пропадают без вести, а он как лесной ведьмой заговорённый. Подпоили его, ну и рассказал он нам, что встретил в лесу огромного лося и выбил этому лосю стрелой глаз. Только глаз был каменный. Носил он тот глаз на удачу. Я ему и сундук серебра предлагал, и два сундука, и три. Дошёл до того, что был готов серебра по живому весу выдать. Альбрехт, дурак, всё отказывался и отказывался. А потом возьми да и пропади в лесу. Мы с парнями сначала подумали, что никакой удачи тот камень и не приносил, да вот начали после этого люди пропадать. Сильно пропадать, как раньше никогда не бывало. И тут я понял, что камень-то всё-таки был обережным.

Блондин пригнулся ко мне и начал очень быстро шептать:

— Там на берегу мой человек будет, без глаза, с желтым платком на шее. Ежели ты этот камень ему передашь — по самый край жизни тебе обязан буду. Золото тебе не нужно, да и я князю столько предложить не смогу, но есть вещи и кроме золота.

Король вынул из-за пазухи свёрток и начал снимать ткань слой за слоем. На свет показался витой рог.

— Ежели из этой вещи рукоять для меча сделать — рука не будет знать усталости. Никогда. Послушай как прекрасно она поёт.

Я моргнул и рог засветился ярче солнца, столько в нем было волшебства. Это был рог из глубин леса.

* * *

Во мне медленно начал закипать гнев. Вот значит что вы здесь делаете. Не просто в обход местных лордов таскаете контрабанду из залива. Вы ещё и в лес наведываетесь. Надо было успокоиться. Так что я ответил холодно, но без угрозы:

— Я чту Железный договор. Эти вещи, — мой палец упёрся в рог. — принадлежат лесу. Только королевичи и клансманны имеют право таким владеть. Наказание за пренебрежение договором одно — смерть на столбе.

— Да что этот договор, — с жаром заговорил Король топи. — Какой-то мужик из каменного города с мечом договорился с другим мужиком с мечом, только из леса, что лишь они будут накладывать руки на сокровища. А чем мы хуже?

— У тебя меч меньше.

Он расхохотался так сильно, что разбудил Молчана. Боярский сын что-то пробурчал и повернулся на другой бок. Я подождал, пока блондин закончит хохотать, и добавил:

— Не забывай, ты разговариваешь с князем.

Я ожидал любого ответа, любого жеста, но не такого. Блондин просто хмыкнул.

— Князем... Повторюсь, нет в тебе княжеского, иначе б ты сидел в мраморных палатах, одетый в парчевые одежды, а не на болоте гнус кормил. А цацки... — он указал на платиновый обруч. — Много где добыть можно. Ты бродяга, как и я, по глазам вижу. Никогда меня чутьё не обманывало и сейчас не врёт. Бродяга с бродягой всегда договорятся. Правда, Артур с Вороньего холма?

— Ты не за того меня принимаешь, — отрезал я.

Блондин ещё раз расхохотался, завернул рог в тряпьё и встал с места.

— Подумай, Артур, подумай.

Я задумчиво огляделся вокруг и заметил, что Маре не спит. Похоже, вещь слышала весь разговор. Теперь действительно надо их всех убить. Только перед отъездом, когда дождь пройдёт...

* * *

Утро добавило к дождю ещё и туман, однако, чернокожий близнец радостно насвистывал под нос какую-то песенку. На мой немой вопрос последовал ответ:

— Ветер меняется. К ночи дождь уйдет, значит следующим утром отправимся в путь.

Отлично, ещё один день насмарку. Я вышел наружу, размял руки и ноги, после чего начал бегать от одного конца острова до другого. Когда вернулся, уже никто не спал. Молчан тщательно осматривал свой лук, а рабыня вычищала ослицу и без перерыва болтала.

— Господин Молчан, а почему вы не взяли с собой рабов? Он бы за вашими вещами следил.

— У меня нет холопов, — задумчиво ответил Молчан и поправился. — Холоп это раб на нашей речи.

— А почему? Вы же богатый. У нас даже у некоторых селян бывают рабы.

Я снял промокший кафтан, подвесил его у костра и сказал погромче:

— Рабы владеют рабами, смех да и только.

— Всё лучше, когда за тебя кто-то работает, — не задумываясь произнесла девка. — Я думала у всех королевичей куча рабов. Они ничего не делают, а только поют песни и сражаются на мечах за сердце прекрасной женщины. А женщины закрывают лица платками и один их взгляд может свести любого мужчину с ума.

Молчан крякнул от еле сдерживаемого смеха, после чего утёр влажное от дождевой пыли лицо.

— Ой, какая чепуха. Нет в королевских городах холопов, холопы не имеют права даже ночевать внутри городских стен.

— Но вы сами говорили, что господин Артур может купить слободу с сотней рабов.

— С сотней челядинов. Это не холоп. Охолопить свободного человека это самое тяжкое преступление, за это казнят и того, кто охолопил, и того, кто стал холопом.

— Но почему? — воскликнула Маре. — То есть, почему холопа-то казнить?

Я надел кафтан, который так и не высох, и угрюмо произнёс:

— Потому что воля дороже жизни. Молчан, споёшь нам про Ратибора и Октавию?

* * *

Артур закончил рассказ и поднялся со своего места, разминая затекшие ноги.

— Слушай, менестрель, ты знаешь песнь про Ратибора и Октавию?

— Да, господин, — с гордостью ответил толстенький писец. — Вам спеть?

— Спой. Давно не слышал.

Менестрель отошёл к углу палатки, открыл сундук и извлёк из него покрытую серебром лютню. Пара минут на настройку струн и мелодичные звуки разлились вокруг.

* * *

Когда убыл князь Гостомысл на ладье, брат его, князь Ратибор, остался в крепости сторожить. Но королева Октавия взъярилась на князя и княжих детей. Сказала она, что обманули её, что обманом получили землю, и что не простит она сей поступок.

Пригнала королева в ярости тьму рабов. Сжали они всю пшеницу и рожь вокруг крепости, вычерпали воду из рисовых полей, до последней травинки всё вытоптали с пастбищ.

— Пригнала вас сюда нужда, так голод вас пригонит в мой полон.

И стали голодать королевичи, и лишь вода из озера Елень поддерживала их. Месяц шёл за месяцем, лето сменило весну, за ним пришла осень, лёд сковал озеро и потом ушёл, а Гостомысл всё не возвращался и не возвращался. Стали тогда королевичи за ворота выходить и разить мечами рабов королевы, но на смену каждому павшему рабу приходила сотня новых.

Слабели королевичи, с каждой схваткой слабели, с каждым прошедшим месяцем слабели. Ещё год прошёл, а потом ещё, и за ним четвёртый. Десять лет защищали они Новоград, неисчислимое количество врагов повергли в землю, но исчерпали свои силы. Порвались железные кольчуги, треснули железные щиты, разломились железные шеломы и погнулись железные мечи.

И тогда пришла королева и стала насмехаться:

— Не могло вам железо и волшба заморская. Победила вас бронза и я, дочь богов, вас низвергну в те воды, из которых вы вышли. Даю вам шанс последний, склонитесь предо мной, станьте моими рабами, как должен быть любой человек рабом бога. Ты Ратибор, воин славный, будешь моим рабом и лишь моим, а твои люди станут твоими рабами и лишь твоими. Никто ими не будет повелевать, кроме тебя, а тобой буду повелевать лишь я.

И смирился Ратибор. Встал он на колени, поцеловал он пальцы ног королевы и принял рабскую ношу.

Золотом оказалась рабская ноша. Облачила его королева Октавия в шелка и драгоценности, приблизила к себе, в постель уложила. Стали королевичи вдоволь пить и есть, жить необузданно и терять облик людской. Заросли их лица бородами, покрылись их тела леностью.

Тогда-то и вернулся Гостомысл. Вёл он с собой три сотни и ещё три ладьи, привёл он всех людей, а главное — мать свою и Ратибора, красу Елень. Увидел Гостомысл брошенную крепость и следы схваток долгих. В ярость впал Гостомысл, повёл он людей на дворец королевы. Пали стены дворца под их натиском, кровь лилась от их гнева и нашёл тогда Гостомысл королеву в опочивальне. Но встал на пути Гостомысла воин в доспехе бронзовом, шеломе украшенном с щитом круглым. Схватились они и рубили друга друга. Справилось железо с бронзой, расколол Гостомысл своим мечом и щит, и доспех, и шелом. Увидел тогда Гостомысл израненное лицо своего брата, а тот упал упал на колени и закричал:

— Убьёшь ли ты брата кровного, одним молоком вскормленного? Вонзишь ли клинок в сердце, что билось в ритм с твоим в каждой схватке?

Опустились руки у Гостомысла, полились слезы из его глаз. В тот момент явилась краса Елень во дворец, положила руки на плечи Гостомыслу и тихо произнесла:

— Два сына я родила на свет, двоих выкормила, двоих вырастила, двоих благословила на путь дальний. Но один из их них умер свои сердцем. То, что ты сейчас видишь — лишь тень его. Развей тень.

Поднял Гостомысл руку и отсёк своему брату голову одним ударом.

Объявил себя Гостомысл королём, ибо всегда должен быть король. С тех пор, стали все людины рабами, от мала до велика, от богача до бедняка, а свободные королевичи ходили посредь их и каждый людин падал на колени ниц перед свободным человеком. А королеву Октавию обрили налысо, раздели и на цепь железную посадили перед королевским троном, чтоб до самой смерти она вкушала рабскую долю.

* * *

Артур медленно начал хлопать руками, вот только почтения в этом жесте не было совсем. Старый следопыт поднялся со своего места, покачиваясь от бушующего в крови вина, и с оттяжкой произнёс:

— Нет, у Молчана получалось лучше.

После чего пошёл к бочонку. Маркиз Кульнев оживился:

— Подождите, вы говорили про Вороний холм... Это же одна из старых марок... В Озёрных землях?

— В Закатном краю, — поправил Артур. — Между Веерпе-на-Ройе и Анстваарде.

— Точно, ей владел род Солоневичей. Не знал, что вы были дворянином при их замке.

— Я и не был дворянином, — угрюмо процедил следопыт. — И рыцарем не был.

— Но тогда остаётся лишь...

Маркиз замолчал и попытался сделать вид, что этого разговора не было. Артура это начало сердить:

— Чего замолк? Договаривай. «Остаётся лишь...»

Но за мальчишку договорила Гильда:

— Коппенъягер. Охотник на рабов. Единственное, на что пригоден дикарь из леса в королевстве.

— Именно.

Глава 8

Когда Молчан закончил петь, над болотом повисла тишина. Никто не свистел и не стучал кружками, как обычно происходит в тавернах; никто и не бросал поющему монеты, как пристало в боярских домах. Лишь одна Маре тихонько всхлипывала и утирала слёзы рукавом рубахи.

— Жалко... Ратибор ведь любил Октавию.

Я плюнул на землю и сказал лишь одно слово:

— Дура-баба.

* * *

Менестрель окунул перо в чернильницу и поправил Артура:

— Это два слова, князь.

— Ты можешь не перебивать, когда я рассказываю? — окрикнул его старый следопыт. — Так вот, я ей хотел добавить...

* * *

Можно было объяснить рабыне много чего по поводу этой песни, но услышать в истории про братство и предательство лишь любовь... Таких слов у меня не нашлось. Так что я вышел из-под нашего навеса и отправился смотреть лодку. Лодка была в порядке, близнецы-головорезы вытащили её на берег, перевернули и даже успели понаделать свежих заплат в днище. Когда я вернулся, Маре уже не ревела, а наоборот, надоедала вопросами Молчану:

— Я всё равно не поняла. У вас есть люди, но они не рабы. Но вы им говорите что делать и они это делают. Как рабы.

— Да, это челядины, рядовичи, если точнее. Кто купу взял, тот закуп, кто дачу — тот вдач. Ну как ещё объяснить...

Я сел рядом с боярским сыном и перехватил разговор:

— Молчан, у девки родной язык — людинский. Она не знает ни что такое купа, ни что такое дача. Людины привыкли, что есть рабы, есть селяне, есть рыцари, есть лорды и есть маркизы.

— Ну смотри, в чём разница между рабом и селянином? — спросил Молчан у вещи.

— У селянина есть земля и дом, а у раба нет ни земли, ни дома, он живёт при хозяине.

Я хмыкнул и пробурчал себе под нос:

— Будто у селянина нет лорда, который может забрать землю и дом, а самого селянина продать.

Боярский сын потёр лоб, как он всегда делал в большой задумчивости и начал сначала.

— Давай с начала. Есть купа. Ну, или ссуда, монеты в долг, если по простому. Человек, который берёт купу, становится закупом, пока не вернёт её. Можно взять купу на открытие лавки и расплатиться с барыша, а можно взять купу на лодку и отдать пойманной рыбой. Есть дача, это когда ты дашь человеку деньгу вперёд за какое-то дело и покуда он это дело не сделает — он твой вдач. Все вместе они рядовичи, потому что заключили ряд. Договор на вашем. Так что это просто люди, которые работают на меня.

— Прям как рабы, — подытожила Маре.

— Нет, — Молчан начал говорить быстрее. — Раб делает то, что говорит ему хозяин...

— Как и вдач.

— Нет, вдач — свободный человек.

— А он может уйти?

— Нет, конечно. Ну, пока не сделает дело.

— А если уйдёт?

Я понял, куда клонит Маре, но решил, что Молчану будет полезно самому попасть в эту ловушку. Боярский сын же явно ни о чём не догадывался и смиренно шёл на поводке у девки-рабыни:

— Если уйдёт, он или его родичи должны будут выплатить назад дачу.

— А если денег нет?

— То поймают и заставят работать.

— А если он не захочет работать? Или будет работать плохо?

— Его высекут плетьми.

— Как раба, — торжествующе подняла палец девка.

— Ну нет же. Вдач обычно обязывается на год. Год поработал и иди куда хочешь. А раб это на всю жизнь.

— А куда вдач идёт после года работы? За новой дачей?

Молчан полностью растерялся. Он с надеждой посмотрел на меня, но я лишь ухмыльнулся в ответ. Боярский сын разом собрался, сделал голос пониже и повелительно произнёс:

— Ты много болтаешь для рабыни. К нам ветер задувает, пойди и поправь.

— Слушаюсь, — вдохнула рабыня.

Молчан кинул в неё небольшим поленом, и Маре быстро поправилась:

— Слушаюсь, господин.

После чего выбежала под дождь.

* * *

Артур закончил говорить и повернулся к волшебнице:

— Ты читала трактаты древнего волшебника, его ещё на старом наречии звали «Горошина»?

— Конечно, он обязателен для изучения в дие университат.

— Удивительное дело, — задумчиво произнёс следопыт. — Та девочка никогда не слышал об этом древнем волшебнике, она не умела даже читать, но повторила за ним так точно, словно выросла в Башне при библиотеке.

Артур глотнул вина и сказал по памяти: «Недостоин и презренен человек, продающий подённо свои руки, а не плоды его рук; ведь это плата за рабское состояние».

— Сколько тысяч лет назад он жил?

— Много, Артур, много.

— Ничего не изменилось с тех пор.

Волшебница нахмурила брови.

— Ты давно занялся философией?

— В Башне. У меня там было много времени, — рассмеялся следопыт. — Знаешь, тюрьма в Башне совсем не как в королевстве. Можно много чего интересного прочитать.

— Видно ты совершал преступления на верхних ярусах, в нижних тюрьмы другие.

— О, где я только... — Артур спохватился. — Давай вернёмся к рассказу, а то больно много отвлекаемся.

* * *

Вечером дождь действительно начал утихать и из крупных капель, впивавшихся в землю и барабанивших по навесу, он превратился в тонкую завесу. Мы подкинули в угли брёвна потолще, чтоб хватило до утра и легли спать, но толком поспать нам не удалось.

Посреди ночи я проснулся от того, что ко мне подошёл человек. Надо отдать должное, он не стал трогать меня за плечо, а сначала тихо позвал:

— Артур. Артур.

Судя по голосу, это был чернокожий близнец. Я поднялся со своей лежанки.

— Что такое?

— Надо уплывать. Сейчас.

Лишних вопросов я задавать не стал. Осторожно разбудил Молчана, закрыл рот рабыне, чтоб не верещала спросонья, и начал перетаскивать вещи в лодку, в которой уже сидел загорелый близнец. Управились мы быстро и вовремя — стоило нам отчалить, как на берегу показались огни факелов. В водяной дымке плясали тени и затихали крики, однако, преследовать нас никто не стал. Когда мы отплыли достаточно далеко, чтобы голос точно не мог донестись до острова, я заговорил:

— Теперь можешь объяснить что к чему.

Чернокожий передал шест своему товарищу и сел рядом со мной.

— Пришла лодка с залива, а с ней свежие вести. Некие люди ищут следопыта, живым и здоровым. Много платят, говорят, что следопыта лучше уговорить, бо следопыт опасен. Готовы платить просто за весточку о нём, даже вперёд.

— Вот значит как... — я потёр нос. — Что за люди?

— Не знаю. Судачили, что раздают монеты, такие прямоугольные, из золота. А на монете...

— Змей выбит, так? — перебил я.

— Откуда вы знаете?

Чернокожий был удивлён, но я был удивлён не меньше. Монету я назвал по какому-то наитию, всерьёз не веря, что из всех прямоугольных монет мира за мою голову будут платить именно золотыми змеями. Золотых змеев не чеканили в королевстве никогда, а где чеканили — за Каменным хребтом — очень давно прекратили. Тальфели находили их в кладах по всей пустыне, но очень редко. Если кто-то богатый раздаёт налево и направо древние монеты из королевства, чьё название истёрлось в веках, только лишь за то, чтобы меня приволокли к нему, то это точно не мстительный посадник Синеграда. Но кто тогда?

Так я думал до самого утра, но в голову ничего не пришло.

* * *

Остатки дождя прекратились к утру, и на болоте стоял лишь густой туман. Где далеко протяжно квакали лягушки, явно радовавшиеся смене погоды, о дно лодки изредка бились рыбины, повергая впечатлительную рабыню в настоящий ужас. Я чуял смену воздуха — в нём становилось меньше болотного яда и больше чего-то иного. Что это за запах стало понятно, когда мы подошли к берегу, и лодка направилась вдоль земли. Это была гарь, тяжелая и горькая гарь, которая бывает только тогда, когда в огонь попадает ихор. Кто-то жёг лес.

Постепенно в тумане начали показываться далёкие огни, они шли на ровном расстоянии друг от друга, словно помечая берег, в чём совсем не было нужды. Я спросил у чернокожего:

— Зачем это?

— Деревья пожирают землю. Ложишься спать, просыпаешься, а вокруг тебя уже кустарник. Снова ложишься и просыпаешься — берёзки. Ещё день — столетний дуб, — наш проводник говорил отрывисто, словно чего-то боясь. — Только третьего дня не бывает. Тебя сжирает волк. Или медведь. Или волкомедведь. А ещё кошмары снятся. В лагерях вдоль болота мы каждый день валим деревья и поджигаем их, отгораживаясь огненной стеной от леса.

— Помогает?

— Немного.

Я снова посмотрел на цепочку огней.

— Мы можем пристать к берегу в стороне от твоих друзей?

— Они мне не друзья, — чернокожий толкнул дно шестом так, что лодка резко повернула от берега. — Да, я знаю один хороший затон.

На берегу был шум, типичный шум необузданной человеческой жизни: стук молотков, громкие крики, падение чего-то тяжелого и визг пилы. Шум затихал по мере того, как мы забирали вправо, исчезли в тумане и огни. Лишь запах гари был с нами.

Берег возник впереди внезапно. Просто нос лодки упёрся в кусок твёрдой земли, а в молочной-белой дымке появились черные силуэты деревьев. Близнецы помогли выгрузить вещи, загорелый угостил напоследок ослицу орехами, и мы стали прощаться. Я обнял головорезов, после достал из кармана четыре шнурка и быстренько сплёл из них узел:

— Слушайте, если идти по болоту к востоку, то оно скоро кончится. Будет река до самого Тучеграда, не больше двух недель хода. Оттуда день верхом на север, и вы на реке Зелёной. Настоятелю Чёрных стен покажете этот узел и он не будет задавать вопросов. У вас будут новые имена, новая жизнь.

Загорелый близнец положил мне руку на плечо.

— Артур, мы прошли через преисподнюю в стенах монастыря. Не посылай нас туда обратно.

— Лучше болото и верная гибель? За вас рано или поздно возьмётся местный лорд или королевская длань. А может и лес приберёт. Неужели смерть в бесчестье это то, чего вы хотите?

— Для нас нет больше чести в королевстве, Артур. Для всех нас.

Его чернокожий брат обнял меня:

— Ты спас мне жизнь однажды. Не нужно это делать второй раз.

Я сжал его покрепче, а потом обнял загорелого и тайком подсунул ему в карман узелок. Может одумается.

Лодка отчалила от берега, а мы вошли под сень деревьев.

* * *

Менестрель дописал последнее слово, после чего отложил перо в сторону. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, бочонок пива опустел, а Артур явно не желал ничего рассказывать дальше. Лишь волшебница была чем-то недовольна:

— Артур, ты так и не назвал имён этих псевдо-близнецов.

— Почему сразу псевдо-?

— Потому что они не братья, а значит и не близнецы.

— Ооо, — протянул следопыт. — Вот тут ты не права. «Кровь завета гуще воды в утробе матери». Знаешь, что такое завет? Когда молодые рыцари выпускаются из монастырей, в последнюю ночь они смешивают свою кровь в кубке, а потом выливают в огонь. Вот что такое завет. Так что эти двое были ближе, чем братья. К тому, они действительно были похожи один на другого.

Волшебница вздохнула.

— Я не хуже тебя знаю монастырские порядки, не переводи тему. Так как их зовут?

— Не помню.

Следопыт потряс пустую бочку и вылил из неё в бокал остатки пива... если, конечно, в этой горке пены было пиво. Гильда всё не унималась.

— Ты никогда ничего не забываешь. Ты сам это говорил, я сама это видела.

— Старость не щадит никого.

— Артур! — волшебница потёрла виски. — Чернокожий рыцарь в королевстве - огромная редкость. Это не тальфель, случайно зашедший с караваном, не ойгр, неважно северный иль башняцкий, не степняк и не серес. Хотелось бы знать его имя.

— Какая разница? Он давно мёртв. Его имя тебе ничего не даст. Ведь он отказался от своей чести, променял её на гниение в болоте.

Артур поднялся с вороха подушек и отправился к себе в избу.

* * *

Волшебница проводила старого следопыта взглядом и, когда услышала, как хлопнула дверь избы, заговорила с менестрелем:

— Срочно пошли птицу в Анвуарат, пусть мне достанут имя этого рыцаря. Ты нашёл город, из которого они отправились в путешествие?

— Да, госпожа Гильда, — менестрель достал небольшую записку. — Это Синеград.

— Хорошо, впиши в книгу. Что-то ещё?

Толстенький писец немного замялся.

— Госпожа... Насколько я помню, на реке Зелёной вообще нет монастырей. А Чёрные стены, если верить книгам, находятся далеко на востоке, в горах на границе со степью.

— Вот значит как...

Волшебница подошла к одному из сундуков, вынула ключ из рукава и отперла огромный висячий замок столичной работы. В сундуке лежали свёрнутые в трубку листы бумаги, куски гобеленов и даже резная дощечка. Гильда порылась в куче, нашла самый большой лист и развернула его на полу. Это оказалась огромная карта королевства и прилегающих земель, составленная с потрясающей точность и огромным вниманием к деталям.

Центром мира на листе был Анвуарат, что сразу выдавало знающему человеку происхождение карты — столица и только столица. Карты из Башни ставили в центр собственно Башню. От озера Елень во все стороны расходилась тонкая паутинка рек, на которых ярко-красными точками гнездились города, каждый из которых, даже самый малозначительный, был подписан золотистыми буквами. Сверху карта доходила до Вечной зимы, слева обрывалась на Крае мира, справа очертания уходили куда-то в Большую степь, а снизу изображение подпиралось Каменным хребтом — цепочкой красиво нарисованных гор. Свободные места на севере и западе художник украсил рисунками медведей с оленьими рогами и китов с осьминожьми щупальцами.

Женщина достала тонкую палочку цветного воска и без тени сожаления начала черкать по бесценной карте:

— Так, значит от Синеграда на запад по тракту. Потом на север, опять на запад, опять на север... — её палец блуждал по бумаге. — Ага, вот и стадт. Только это не Виентьесвоорт, он гораздо южнее. Это Звогген. Хм, как можно перепутать эти два названия? Они не просто разные, они даже не рядом находятся.

На палатку опустилась тишина, прерываемая лишь треском светильников.

— Ладно, исправишь на Звогген завтра, — волшебница отпустила писца и тот тихо направился к выходу из палатки. — Стой.

Толстяк остановился.

— Не чувствуешь ничего странного? Будто за нами наблюдают?

Менестрель обвёл палатку взглядом, вышел наружу, посмотрел по сторонам, после чего вернулся.

— Нет, госпожа.

— Тогда иди.

Менестрель покинул жилище волшебницы, и мы остались с ней одни. Гильда ещё долго смотрела на карту, что-то шепча себе под нос, и лишь когда перевалило заполночь, убрала карту в сундук и отправилась спать.

* * *

Утром волшебница вышла во двор мельницы и увидела, как Артур сосредоточенно доит козу в небольшой глиняный горшок. Вымя, казалось, могло целиком поместится в огромных руках следопыта, но тем не менее пальца аккуратно сдавиливали соски и тугая струя молока задорно била в дно горшка.

— Уф, я в последние дни пью как свинья, — следопыт даже не повернулся. — Если б не козье молоко, то подох бы с утра, черти бы побрали эту проказу.

Мужчина взял горшок и начал большими глотками поглощать парное молоко. Поняв что с неё достаточно, коза отошла в сторону, двумя прыжками вскочила на сарай и начала объедать растущие на крыше сорняки. Артур тем временем допил молоко, ополоснул горшок колодезной водой и убрал его в сарай.

— Так, а на чём мы вчера остановились?

— Вы отплыли из... Звоггена, — волшебница практически не изменилась в голосе. — Познакомились с контрабандистами. Приплыли в лес.

— Точно. — следопыт не сделал даже попытки её поправить. — Приплыли в лес. Самая лучшая часть моих приключений и самая интересная.

По дороге как раз поднялся менестрель. Увидев, что его заметили, он положил на землю шёлковый платок, аккуратно встал на него коленями и поклонился, после встал и пошёл в палатку. Следом за ним вошли волшебница и следопыт.

— Маркизов щенок опять до обеда дрыхнет? — Артур не стал дожидаться ответа. — Тогда без него.

Менестрель отмерил чернил в чернильницу, окунул перо и приготовился.

— Так вот, лес. Эх, знали бы вы как пахнет лес...

Глава 9

«Ты должен быть сильным, иначе зачем тебе быть»

— полуистершаяся надпись

Запах леса... Я не слышал его уже давно. Слишком давно. Те рощицы, что встречаются по всему королевству, нельзя называть лесом. Они пустые, в них нет силы. Тракт пересекает рощу, а путник даже не замечает изменений. Вот справа было поле, а теперь идут деревья, потом снова будет поле. В них даже невозможно заблудиться и пропасть.

Лес, Великий лес, Древний лес, Старый лес... Каждый из народов величает его по-своему, но он, этот лес, совсем другой, какими словами не пытайся сковать знание его духа. Я мог бы провести целую жизнь в каменном мешке большого города, забыть кто я и что я, но запах леса сразу пробудил бы воспоминания.

С каждым шагом по прелому подлеску мои движения менялись. Становились мягкими, вкрадчивыми. Ноги сами обходили упавшие ветки и заячьи норы, руки осторожно пригибали ветки и отводили в сторону кустарник. Я был дома.

Чего нельзя было сказать про моих спутников. Молчан посерел, словно бумага, его глаза постоянно метались по сторонам, а голова поворачивалась на каждый звук и шорох. Еще жальче выглядела Маре — её била крупная дрожь, и она куталась в клетчатую тряпку, словно вокруг была лютая зима. А ещё рабыня пыталась как можно ближе подойти к Молчану и схватиться за край его одежды, будто малый ребёнок, всякий раз останавливаясь в последний момент.

Я отошёл от спутников шагов на десять вперёд, тщательно осматривая все метки, сравнивая их с обрывками воспоминаний, всплывавших в моей голове. Лес жил своей жизнью, менялся, но он не был чужим. Вот здесь раньше был ручей, а сейчас всего лишь пересохшее русло. Но оно, это русло, было, и я его прекрасно помнил. Помнил этот дуб. Помнил этот камень. Помнил...

Впереди, где-то на самой границе зрения шевельнулась ветка. Я поднял вверх руку со сжатым кулаком, после чего раскрыл ладонь и аккуратно повёл руку вниз, одновременно приседая. Судя по запоздалому шороху позади, Молчан и Маре меня поняли и присели тоже. Я тщательно запомнил место, где шевельнулась ветка, и скользнул в ближайший кустарник.

Через десять минут я был там. Всё вокруг было так, как и должно было быть — трава не примята, листья не оборваны, кора не повреждена. Но ведь движение мне не показалось. Животное? Животное бы оставило следы. Я тщательно осмотрел всё, пока не заметил пару примятых травинок вокруг ямки удивительно правильной формы. Всё верно, здесь конец лука на мгновение упёрся в землю. Это был человек. Кто-то чудовищно опытный, прекрасно знающий лес. И это был больше, чем человек. Это был клансманн.

Куда он мог пойти? Я начал прочёсывать местность расходящейся спиралью, пока не нашёл второй след — стебелёк одуванчика, которых рядом не растёт. Значит он пристал к одежде или обуви и отпал. Ещё полчаса мне понадобилось, чтобы найти третью зацепку, чётко взять направление и побежать по следу.

Он был хорош. Слишком хорош. Я трижды терял след, я — лучший следопыт среди всех кланов, и на четвёртый раз так и не смог найти его снова. Пришлось подняться во весь рост и пойти назад, и в тот момент я понял, что на меня смотрят. Меня видят. Чутьё опытного охотника никогда не обманывает — тот, за кем я шёл, словно за добычей, в данный момент видел меня как на открытой ладони. И я не мог понять как и откуда. Так что я просто отправился к Молчану и Маре. В конце концов, раз я знаю, что за мной следят, то никакое нападение не станет неожиданностью.

Мои спутники сидели на земле, прижавшись спинами к ослице, лежавшей между ними. Молчан с ножом в руках, Маре — с найденной на земле веткой, и лишь Ги не проявляла никакого беспокойства. Пугать боярского сына я не стал и потому подошёл открыто, чтоб было видно издалека. Лишь когда я оказался совсем в упор, он зашептал:

— Артур. Артур, друг мой, ты куда ушёл?

— Вставай, — я протянул боярскому сыну руку. — Нас видели.

— Что? Кто?

Я вздохнул и поторопил друга жестом. Молчан поднялся, всё так же оглядываясь по сторонам по сторонам. Пришлось объяснять:

— Раньше это были земли Черноногих. Сейчас... — я задумчиво почесал плечо, куда успел покусать болотный гнус. — Не знаю.

— А у вас нет там табличек или надписей на коре «Земли Чернобровых»? — встряла Маре и после одного мгновения паузы добавила. — Господин.

— Да-да. — сказал Молчан. — Я видел такие плетёные фигуры из веток, висящие в лесах, когда ходил на ладье.

Мне не нравился этот разговор, но сказать следовало:

— Это у кланов воды. А Черноногие были кланом крови.

— А в чём разница? — спросил боярский сын.

— Первые в качестве приветствия предложат чашку воды, чтобы ты смочил горло. Вторые — вонзят стрелу в глотку, чтобы ты захлебнулся кровью.

Молчан нервно сглотнул слюну.

* * *

Сколько бы мы не шли вперёд, ощущения чужого взгляда не покидало меня. И, судя по всему, не только меня одного. Молчан потрепал меня за плащ.

— Артур, мой славный друг, может натянуть тетиву на лук? — он старался шептать так громко, чтобы я не принял его за труса. — Мы дадим бой!

Я вздохнул.

— Молчан. Это их лес, не твой. Если ты думаешь, что с тобой кто-то будет устраивать перестрелку, что вы обменяетесь именными стрелами с серебристыми лентами... Нет, тебя просто убьют. Иди за мной и не дёргайся.

Под эти слова я как раз закончил плести круг из веток липы, сорванных мной по пути. Все знаки на месте. Я в третий раз проверил их верность, после чего повесил плетёную фигуру на ближайший сук. Маре удивлённо проводила её взглядом и прошептала:

— Господин, это послание Чернобровым?

— Что? — я убрал нож в ножны. — Нет, конечно. И они звались Черноногие.

Мы шли и шли почти до самого заката. Лес становился гуще, темнее, холоднее. Жар западных полей, маревом стоявший над раскалённым трактом, и тяжёлая духота болота окончательно сменились сырой прохладой подлеска. Аромат гречишных цветов — густым запахом прелых листьев. Миазмы испарений топи — горьким послевкусием ихора. А самое главное, отчетливо веяло страхом. Я набрал полную грудь воздуха, закрыл глаза и медленно начал выдыхать.

Лес был переполнен магией, нити тянулись во все стороны, шли по земле, пронизывали стволы деревьев, доходя до каждого листочка, и уходили в небо. Огромный контраст с Западным краем, опустошённым магической бурей. Я прикоснулся пальцами к коре ближайшего дуба и мгновенно отдёрнул их, словно от ожога. Дикая магия неподвластна человеку, она больше вредит, чем помогает. Но всё же, я прикоснулся к дому. Дому, в котором давно не был.

Мои спутники наоборот, виделись мне какой-то чужеродной вещью, никак не вписывавшейся в обстановку. Да и сам я, если бы мог взглянуть на себя со стороны, выглядел так же.

Мы шли вдоль небольшого и задорно журчащего ручейка, который вел нас прямо к пологому овражку, со всех сторон заросшему кустами. Не дойдя до оврага десяти шагов я остановился и громко произнёс, стараясь не сорваться в крик:

— Не знай усталости, зверь!

В ответ гортанный, старающийся казаться глухим, голос произнёс:

— Вот день, следопыт.

Я тихо выдохнул про себя — с таким акцентом на королевском говорят лишь Черноногие.

* * *

Писец оторвал голову от бумаги:

— Акцентом? Вы говорили на королевской речи?

— А как ещё? — ответил Артур после глотка вина.

— Ну... — менестрель замешался. — Клансманны говорят на клансманне.

Артур издал протяжный звук, похожий одновременно на вздох разочарования и отрыжку.

— Королевичи общаются с пятью кланами воды и считают, что если пять этих кланов понимают друг друга, то и все кланы понимают друг друга. Нет, эт не так. Слова Черноногих не поймут Пасечники. Слова Пасечников будут бубнежом для Говорящих-с-чащей. А их карканье в свою очередь, не разберёт клан Открытого Неба. Зато, каждый клансманн знает королевскую речь. Это, конечно, не та высокая речь, которую привыкли слушать в Анвуарате, но вполне понятная.

Старый следопыт повернулся к Гильде.

— Знаешь, Ги...

— Не называй меня так! — вспыхнула женщина. — Ты назвал ослицу этим прозвищем, избавь меня от своих шуток.

— Ладно, ладно, — старый следопыт примирительно развёл руками. — Знаешь, Гильда, можно зайти в самую глухую часть леса, где живёт самый дикий клан в составе двух братьев, плодящих детей от собственных сестёр, матерей и дочерей, и даже они смогут сказать тебе пару-тройку слов на королевском. Без падежей, конечно, но смогут. Великая сила в народе гребцов, коль ваш язык стал фряй таал.

— Артур, — начала волшебница. — Для человека, который ещё недавно избегал сложных слов, ты вдруг начал сыпать ими как из ковша изобилия.

— Увидел, как красиво выглядит умная женщина, знающая старые диалекты.

Волшебница закрыла лицо пальцами, как то подобает скромной столичной девушке, когда её хвалят. Артур продолжил:

— Может и я так же выгляжу, когда говорю сложными словами?

Гильда остыла и весело расхохоталась. Следопыт же продолжил:

— Ладно, дальше про лес. Вылезли на нас тогда двое...

* * *

Из-за дерева вышли две фигуры: одна коренастая и почти квадратная, а вторая — высокая и тонкая, но я знал, что в кустах прячутся ещё. Обе фигуры были закутаны в сотканный из травы плащ с вплетёнными ветками. Где-то в глубине объёмистых капюшонов блестели глаза.

— Артур-следопыт, — хриплый и низкий голос принадлежал коренастой фигуре. — Радость видеть тебя.

— Большая радость.

— Кто с тобой? — фигура слегка двинула плечом.

— Мой друг. Моя ослица. Моя вещь, — я прочистил горло и сплюнул на землю. — Ты знаешь меня, но я не знаю вас.

Из-под капюшона раздался ухающий смех. На удивление, вторая фигура его не поддержала. Вместо этого высокий заговорил:

— Ты тоже знаешь нас. Или Артур-долгая-память забыл кого-то?

В моей памяти что-то щелкнуло. Это были Черноногие, вне всякого сомнения, и если передо мной не стоял призрак...

— Грибочек, ты?

— НЕ СМЕЙ ЕГО ТАК НАЗЫВАТЬ! — вскрикнул коренастый.

Рука со сжатым в ладони кинжалом вырвалась из-под плаща. Острие смотрело мне в горло. Это было бы страшно, не разделяй нас два десятка шагов. Вторая фигура положила первой руку на плечо и произнесла:

— Меня зовут Брет. Это мой брат Дагда.

Они скинули капюшоны и показали свои лица. Два сына Дёрана Черноногого. Удивительно, последний раз я видел их детьми, ещё не принявшими мужского имени. Тогда старшего звали Колобок, ибо он был толстенький и задиристый, постоянно надувал щёки и краснел; младший — Грибочек — получил своё молочное имя за долговязость и любовь к широкополой шляпе, каким-то образом оказавшейся в лесах. Теперь это были два зеленокожих подростка: разве что толстый мальчишка превратился в гору мышц, судя по бычьей шее, а вот его младший брат как был худым и высоким для своего возраста, так и остался. Значит, они получили имена Брет и Дагда... Я подошёл к Дагде на такое расстояние, чтобы вытянутый кинжал кончиком еле касался моего горла, и парень отвёл нож вниз, скрыв его за плащом.

— Я разделил кровь с вашим отцом, нет нужды упрекать меня знанием молочного имени.

— Разделил кровь, — фыркнул Дагда. — И сам же её пролил.

Я сделал ещё шаг вперёд и оказался вплотную к дерзкому мальчишке. Он слегка дёрнулся, но моя рука сомкнулась на его кулаке с зажатым ножом и медленно поднесла кинжал к моему же горлу.

— Не услышал тебя, Дагда. Ты хочешь поставить мне вину?

Дагда попытался двинуть рукой, но словно попал в кузнечные тиски. Его глаза загорелись, на лбу проступила вена, а ожерелье из зубов на шее слегка начало светится. Долгая секунда закончилась заливистым смехом Брета.

— Вы словно два барана, — он поймал наши взгляды и начал пояснять. — Упёрлись рогами посреди тропы.

Я рассмеялся в ответ, а Дагда угрюмо произнёс:

— Пойдём, Артур, мать будет рада видеть гостей.

— Я бы хотел просто пройти через лес, — сказал я старшему, но тот ничего не ответил.

Младший брат хлопнул меня по плечу:

— Кажется, это была не просьба.

На лице Брета играла дружелюбная улыбка, но глаза его были как две льдинки — прозрачные, холодные и пустые. Я знал этот взгляд и терпеть его не мог.

* * *

Гильда поставила бокал с вином на низкий столик из орехового дерева.

— Глаза как льдинки... — она хмыкнула. — А ведь читатель не знает, что у тебя такие же.

Артур приложил палец к губам:

— Ну вот, испортила всё удовольствие. Я хотел приберечь... — он махнул менестрелю. — Ладно, потом чего-нибудь подправим.

* * *

Мы шли через лес, ведомые Бретом. Остальные Черноногие растворились в чаще, словно их и не было никогда. Последним ушёл Дагда, фыркнув мне напоследок. Путь проходил в тишине, даже обычно болтливая Маре спрятала лицо за куском пледа и молчала. Пришла моя очередь вступать первым:

— Если хочешь спрашивай, — я ткнул пальцем боярского сына.

— Да я не... — замялся Молчан. — Лучше помолчу.

Я кивнул в сторону Маре:

— Смотри, даже вещь спокойно идёт, а ты словно подпрыгиваешь с каждым шагом.

— Артур, — он торопливо нагнал меня и понизил голос до низкого шепота. — А почему они... без клыков?

Идущий впереди Брет не подал вида. Я же состроил удивлённое лицо:

— Ты никогда не видел клансманна?

— Видел, — он задумался и произнёс. — Тебя.

Я беззвучно рассмеялся, отчего боярский сын замешкался и начал открывать и закрывать рот, словно большая лягушка. Да, вот тебе и купец... Молчан явно обиделся и горячо зашептал:

— Но, — его голос был еле слышен. — Во всех книгах написано, что у лесных жителей клыки словно у кабана, красные от крови глаза, шерсть на руках, чешуя на спине и кожа зелёная.

Я расхохотался уже в голос.

— Ну как тебе, Брет?

— Не знаю, — мальчишка повернулся к нам, откинул на спину капюшон и оттянул пальцем уголок рта. — Клыков вроде нет. Чешую с шерстью тоже не видно. Кожа зеленоватая, да, но это сок мороз-травы.

Его королевский был гораздо лучше, чем у брата. Причём это была не смесь королевского с людским, чего стоило бы ожидать от общения с местными, а чистая столичная речь. У меня начали появляться некоторые догадки, но я понадеялся, что всё же неправ. Долой дурные мысли!

Я потряс головой и снова обратился к Молчану.

— Утолил любопытство?

Боярский сын кивнул.

* * *

Мы прошли пять или шесть ручьёв, прежде чем я убедился, что Дагда точно исчез и не может нас слышать. Мне очень сильно не понравилась встреча и пора было её прояснить:

— Брет, когда у вас Великая охота в этом году?

— Через десять дней.

— Но ты с братом уже отбросили молочные имена.

— Да.

Мы оба замолчали. Я — потому что пытался найти вопрос, который не обидит мальчика. Брет... ему нечего было сказать.

— Кто открыл вам тропу?

— Мы сами, — Брет повернулся ко мне и изучающе посмотрел в глаза. — Брат добыл саблезубого медведя. Я вернулся с болотной змеёй.

— Так не делается.

Мальчишка тепло улыбнулся, но его глаза всё так же источали холод.

— Потому брат и хочет, чтоб ты пообщался с матерью, — он поправил колчан со стрелами на поясе. — Давай присядем. Уже недалеко, но твоей вещи нужен отдых.

Я посмотрел на рабыню. Она сгорбилась в комочек, обняла себя руками и тёрла плечи ладонями. Молчан держался гораздо лучше, но побледнел настолько, что его кожа стала похожа на лучшую бумагу из-за Каменного хребта. Надо было что-то делать. Я указал своим попутчикам на место для отдыха, а сам отправился в сторону от пути.

Мороз-трава... Яростник... Колокольцы Пастуха... Где же нужная трава? Через пятьдесят шагов мелькнуло поваленное дерево. Я бегом отправился к нему и стал изучать корни. Вот он, мох-подлец, тоже подойдёт. Ножом осторожно поддел край, приподнял. Под пластиной синеватого мха густым ковром корни дерева покрывали личинки. Я задержал дыхание, закрыл глаза, выдохнул и открыл их. Дикая магия стекала с корней дерева в землю, но маленькие червячки светились ровно и без резких завихрений. Я вынул деревянную чашку из сумки, наполнил её на треть варёным рисом, после чего зачерпнул щедрую горсть личинок, ссыпал в сосуд и начал разминать рукояткой ножа. Теперь можно и назад идти.

Первым содержимое чашки увидел Молчан.

— Артур, о отцы-созвездия, какой ужас заполняет ваши леса. Не говори, что мне придётся этим намазаться.

— Не намазаться.

Молчан облегчённо вздохнул.

— Тебе нужно их съесть.

У боярского сына был такой вид, словно он ожидал слово «шутка», но его всё не было и не было. Королевич понял, что я абсолютно серьёзен.

— Артур, мой друг, я...

— Меньше слов. Глотай не жуя, а то стошнит, — я задумался, подбирая слова получше. — Нет, стошнит тебя в любом случае, но лучше бы подольше продержать в себе.

Молчан осторожно скатал густую кашицу в комок, задержал дыхание и закинул в рот. По лицу было видно, насколько тяжело ему даётся такая «пища», но королевич зажмурился и проглотил.

Оставалась Маре. Она смотрела на нас с плохо скрываемым отвращением, так что я не стал даже спорить и убеждать. Просто зачерпнул из чашки, дал рабыне затрещину, зажал ей нос и всунул комок до самого горла, после чего закрыл рот рукой. Она вырывалась, из её глаз текли слёзы, но всё же девка проглотила личинок. Остатки я завернул в лист щавеля и скормил Ги.

Мы пошли вперёд.

* * *

Первой не выдержала вещь. Она успела сделать лишь шаг в сторону и с утробным звуком извергла содержимое живота на землю, после чего на ощупь нашла ближайшее дерево и опёрлась на него спиной. Выглядела она ужасно, так что я подошёл и проверил ровно ли бьётся её сердце.

— Господин, можно я поеду на осле?

Надо же, ей хватило наглости это сказать.

— Я не еду на осле, а ты поедешь? — меня пробрало на короткий смешок. — Всё хорошо, на пару часов тебе полегчает.

Я похлопал рабыню по щекам, а когда она открыла глаза — тщательно изучил зрачки. Они были расширены больше обычного, ровно как и требовалось. Девку перестала бить дрожь и, кроме лёгкой бледности, впрочем, трудно заметной из-за черноты загара, страх перед лесом больше никак не появлялся.

Молчан стойко терпел ещё три часа. Он то краснел, то синел, его шатало из стороны в сторону, пару раз мне казалось, что молодого боярского сына вот-вот вывернет, но Молчан держался молодцом. Лишь когда мы остановились на привал, Молчан сдался и вытошнил из себя серо-сизое месиво. Брет, в этот момент разводивший маленький костерок, одобрительно покивал головой, после чего, убедившись что тонкое пламя не даётся предательского дыма, вынул из сумки пригоршню орехов.

— Съешь, королевич, перебьёт вкус падали во рту.

Молчан радостно закинул орехи в рот и скривился, словно от зубной боли.

— Кислятина какая...

Мы с Бретом рассмеялись. Я похлопал боярского сына по плечу и помог ему сесть возле костра.

— Надеюсь, друг Артур, нам больше не придётся поглощать червей?

— Не-а, — я подумал и решил ответить на невысказанный вопрос. — Это страх перед лесом.

— Такого ранее не было.

Брет внимательно изучал лицо Молчана, ловил каждое движение мышц. Хороший мальчишка... Тоже ждёт ответа, только не моего. Мне же вспомнился разговор про клыки:

— Подожди, ты же говорил, что ездил в наши леса?

— Плавал, — ответил Молчан. — Но не сходил на берег.

Я зачерпнул из костра огонь, покатал его в кулаке и потушил щелчком пальцев.

— Знаешь, пройти на ладье по реке Ленивой несколько недель, а потом поторговать с борта это не «быть в лесу».

— Когда это пройдёт? — голос боярского сына слегка дрожал.

— Никогда. Ты не сможешь принять лес, а лес не примет тебя. Но трясти рано или поздно перестанет. Лес так изгоняет чужаков.

Брет, наконец, перестал разглядывать королевича и повернулся ко мне. Он произнёс свои слова на клансманне Черноногих, будучи твёрдо уверен, что я их пойму:

— Если бы всё было так просто, мы бы не шли в деревню.

Глава 10

Ни одна из деревень клансманнов не похожа на другую. Это вдвойне удивительно, ведь все деревни виденные мной в горах на севере были одинаковы: низкие, сложенные из камня землянки простых жителей, крытые дёрном, да обнесённый деревянным палисадом замок ярла, похожий на крепкий дом, с высокой башней рядом. Словно что-то случилось с кланом агломаннов, ушедших с родных земель...

Деревня Черноногих представляла из себя с десяток убогих лачуг, торчащих на вкопанных в землю столбах так, что я бы смог пройти под полом каждой, не сгибаясь. И я говорю «убогих» не для того, чтоб унизить некогда гордый клан перед читателем. При виде таких жилищ моё сердце начало щемить грустью и тоской, а ещё предчувствием чего-то плохого, ведь что-что, а свои жилища Черноногие всегда уважали. Я бы даже подумал, что клан одичал, но Брет и Дагда не выглядели, как молодняк диких кланов.

Стены, палисада или даже низенького заборчика вокруг деревни не было, так что мы просто вошли внутрь и проследовали к небольшому кругу в центре, очерченному жёсткими кустами мне до колена. Брет перешагнул кусты, встал на оба колена и поцеловал землю. Я же просто приложил ладонь к губам и прикоснулся этой ладонью к мягкой и горячей почве.

Стоящий по левую руку от меня Молчан внимательно посмотрел на мои действия, после чего попытался их повторить. Пришлось быстро засадить боярскому сыну кулаком в бок.

— За что... — только и успел охнуть Молчан.

Я приблизил голову к его уху и понизил голос.

— Кто-то из твоих ближних лежит в этой земле?

Он помотал головой.

— Тогда кто из тринадцати тысяч чертей надоумил тебя здороваться с ними?

— Я думал...

— Не делай ничего, покуда я тебе не скажу, — я крепко обнял приятеля за плечо. — Если ты ожидаешь гостеприимства... гость здесь я, а ты для них всего лишь надоедливый чужак. Последнее, что мне сейчас нужно — чтоб тебе вспороли глотку за оскорбление традиций.

Не успел я толком договорить, как где-то в стороне гортанно крикнул сойкой Дагда и к центру деревни стали выходить Черноногие: мужчины, женщины, дети. Причём женщины и дети были одеты как и положено клансманну летом — в шерстяную юбку да лёгкую травяную накидку, а вот каждый из мужчин носил клетчатые рубахи и кожаные штаны. Меня что, встречают как важного гостя? Или дело в другом? И почему мужчины собрались кучкой в одном месте, а Брет, Дагда и их дружки — с противоположной стороны?

Вперёд вышла женщина и молча сложила руки на груди, ожидая моего приветствия.

— Большая радость видеть тебя, Иделла, — не стал я её разочаровывать.

Иделла почти не изменилась за пятнадцать лет. Всё так же высокая и статная, с крепкой грудью, сильными руками и тонкой шеей. Богатое ожерелье из множества морских ракушек, явно привезённых издалека, мягко спускалось с плечей. Разве что на животе были видны следы многочисленных родов, а вокруг глаз легла тонкая сеточка морщин.

— Нет большой радости. И большого здоровья тебе не быть, — она втянула воздух сквозь сжатые зубы. — Артур-следопыт.

— Не слишком красивая встреча для старого друга, — я примирительно развёл в сторону руками.

— Где ты идёшь по земле — кровь проступает в следах. Где ты прикасаешься к деревьям — гниль ползёт по коре. Где воин следует твоему пути — костей того воина не найти.

По позвоночнику прошла волна мурашек, а рука привычно двинулась к боку. Я коротко моргнул и увидел тонкие полосы волшебства на украшениях Иделлы, но эти полосы не светились. Значит не проклятие. Я осторожно убрал руку с рукояти меча.

* * *

Над деревней разлилось тягостное молчание. Иделла сверлила меня взглядом, словно ожидая, что я умру от стыда. Мне же просто ничего не хотелось отвечать, ибо любой ответ был бы воспринят как оправдание. Так что я сошёл со священного круга, снял с ослицы перекидной мешок с вяленым мясом и раздал по куску Молчану и Маре. Боярский сын криво улыбнулся, а вещь без тени раздумий начала жевать свою порцию. Я обратился к своим попутчикам:

— Угощать нас здесь, похоже, не будут.

Один из мужчин отделился от толпы, вошёл в дом и через минуту вернулся с глиняным горшком в руках, который и предложил нам. Из горшка уютно пахло молоком. Мужчина заговорил:

— Никто не скажет, что в доме Черноногих путнику откажут утолить жажду с дороги. Моя жена имеет право на грубость. Звать меня...

Его голос был высокий, но не женственный, очень приятный и мягкий. Голос певца. Голос барда. Да и говорил он на королевском правильно и лишь с легкоуловимым акцентом. Так что я прервал его тираду одним словом:

— Альбрехт, — после чего посмотрел внутрь горшка. Козье молоко, как давно я его не пил! — Твои друзья сказали, что ты мёртв.

— Если это те, о ком я думаю, то мы не совсем друзья.

Я с большой неохотой собрал слюну на языке, плюнул в молоко и протянул горшок обратно Альбрехту.

— А я тебе совсем не друг.

Он смотрел на меня спокойно, но не так, как стоило бы. Что делать с молоком Альбрехт явно не знал, но и спрашивать не стал. Это сказало о нём всё. Альбрехт был людин, людин до мозга костей, хоть и наряженный кем-то в костюм клансманна и натёртый соком мороз-травы до приторно зелёного цвета, словно стараясь скрыть въевшийся в кожу загар. И что хуже всего, он был враг.

Я окинул взглядом Иделлу, женщин рядом с ней и топчущихся в сторонке детей. Ни одному из мальцов не было и шести. Самому младшему из ватаги Дагды было около десяти. Дёран ответил на мой зов десять лет назад... Всё начало складываться.

Я обратился к Иделле на клансманне:

— Зачем ты держишь падаль в деревне?

Одна из женщин выкрикнула из толпы:

— Это наши мужья.

— Зачем вы взяли в мужья падаль? — бросил я ей упрёк, как бросают в воду камень.

Толпа зашумела, но Иделла подняла руку и женщины замолкли.

— Ты взялся судить над нами? Ты, что сманил моего мужа к своей мести? Что сманил её мужа, и её отца, и её брата, и её сына... — она указывала пальцами на других женщин и перечисляла. — Сманил к чему? К смерти вдали от родного дома. Ты хоть помнишь их?

Мои глаза затуманились.

* * *

Воспоминания нахлынули, и слова сами начали покидать горло, нужно было лишь им не препятствовать:

— На границе леса мы остановились у одного из великих древ. Каждый из воинов открывал себе кровь, брал щепу, смазывал её кровью и оставлял на великом древе. Тысяча, и три сотни, и три десятка, и семь щеп. И был огонь, и была сеча. Когда мы вернулись назад в лес, каждый из воинов забрал свою щепу. Но остались щепы. Я брал эти малые части великого древа по одной, шептал имена и бросал в огонь. Ты спрашиваешь, помню ли я? Дёран. Фаррел. Аодхан. Кар. Виллем. Анант. Беван Большой и Беван Молодой. Артур Кареглазый. Невлин. Другой Невлин. Пфеланы: Рыба, Комок и Сильный Ветер. Барра. Конн. Элбан. Арден, Ансгар и Анион. Иден. Блейр.

Повисло густое молчание.

— А ещё я помню тебя, Камрин, — палец указал на самую старую из женщин. — Ты не растила трусов. Приняла бы ты в доме Бевана, если б он отказался пойти на зов сечи? Стала бы называть его сыном, откажись он отворять кровь? — я подошёл к женщинам в упор. — Молчишь. Ничего не хочешь мне сказать. Потому что я прав.

Я воздел руки к небу и повысил голос, так, как не делал очень давно.

— В прошлом, когда круглоглазые люди жгли леса и распахивали пепелища под поля, следопыты ходили от клана к клану и несли весть. И лес выходил на бой. Так же, как круглоглазые рушили стены нашего дома, — я указал на столетние сосны. — Мы рушили стены их городов. Как они жгли нашу родину — мы жгли их дома. Как они проливали священный ихор наших лесов в землю — мы напитывали поля человеческой кровью, возвращая долг. И лес возвращался. И земля брала кровь героев и трусов, клансманнов и их врагов, и вырастали на этой земле великие древа.

Они все смотрели на меня. Женщины с упрёком, что растворялся в понимании. Подростки с гордостью и воодушевлением. Мелкие детишки — с восторгом и страхом. И лишь Альбрехт и его друзья с каким-то затаённым чувством, которое я не мог прочитать в их душах.

— Лес не просто дал нам жизнь. Это не мать, что единожды вскормила сына и потом освободила его от груди. Лес связывает нас невидимой пуповиной. Без леса мы ничто. Вы — ничто.

— Ты забрал у нас мужей... — голос Иделлы был тих, но силён.

— Да, забрал. Да, я сделал это не из-за пророчеств друидов и напевов гадательниц, но только лишь потому, что Колдун-на-троне отнял у меня клан. Да, я понимал, что многие охотники не вернутся, что они сгинут в чужой земле. Но ваши мужья пошли за мной потому что знали — есть что-то большее, чем месть. Большее, чем богатая добыча. Большее, чем слава сечи. Есть дом, и этот дом нельзя осквернять.

С последним словом я оказался возле Альбрехта и ткнул его кулаком в грудь. Людин покачнулся и стал смотреть мне в глаза. Я положил руку на рукоять меча, привычно осмотрел поле боя. Место удобное, они не смогут быстро меня окружить, да и оружия у них нет. Я успею зарезать пятерых, прежде чем остальные что-то схватят, а потом... У меня есть доспех, а у них нет. Да, я смогу справиться с этой толпой, даже в одиночку. Нет, не в одиночку, Молчан мне поможет...

Иделла словно прочитала мои мысли:

— Артур-следопыт, следуй за мной до ручья, — она почти умоляла. — Прошу.

Женщина развернулась и пошла прочь из деревни.

* * *

Трава тихо шелестела под ногами Иделлы. Дочь леса, с детства обученная ходить не поднимая шума, была вызывающе неуклюжа, и я мог поклясться, что это не было нарочно. Мы шли минут десять, достаточно далеко и долго от деревни и любопытных ушей, сразу увязавшихся за нами. На полпути Иделла сделал петлю вокруг небольшого оврага и дала понять, что преследователю идти за ней не надо. Брет? Дагда? Я слишком давно не был в лесу...

Ручей оказался совсем небольшим, даже я бы не смог его найти, не зная где он. Женщина наклонилась, аккуратно сдвинула в сторону пучок травы, нависший над потоком, и зачерпнула горсть воды. Я проделал то же самое. Вода была слегка сладковата и пробудила во мне воспоминания. «Мы в версте от старого дуба, если идти на восход солнца...»

— Что ты там шепчешь ртом?

— Читаю места, — ответил я честно. — Мне придётся здесь задержаться, надо вспоминать лес.

— Задержаться?

В таких случаях я предпочитал отдаваться на волю инстинктам.

— Я здесь нужен. Дагда сказал так, Брет сказал так, ваша деревня буквально вопит о том, что я ей нужен, — я пристально посмотрел женщине в глаза. — А ты бросаешься упрёками и оскорблениями.

— Ты говоришь много, говоришь хорошо. Всегда говорил много и говорил хорошо.

— Потому что я прав, а правду говорить легко и приятно.

— Правду...

Иделла села на землю, скрестив ноги и стала глядеть на ручей.

— А что нам было делать за такой правдой? Вам, охотникам, легко — ушёл и умер. Песни за вас споют, позора покойник не несёт. Только деревня осталась за мной. Как накормить два десятка глоток? Ставить силки на зайцев? Зайцы наполнят желудок, но чем усмирить голод души?

Это была другая Иделла: ни гордо поднятого подбородка, ни широко расправленных плечей, лишь ссутулившаяся женщина, с трудом сдерживавшая слёзы. Я не хотел её такой видеть, да и не думаю, что она сама желала предстать предо мной в таком виде, но она всё говорила и говорила, а я не мог её остановить.

— В первую весну мы пошли за лося. Нам нужны были жилы, рога, печень... Две женщины не вернулось. Потом вепрь забрал Нару. Через год Шела погибла в схватке с огнелисом. Она пыталась добрать его добычу. Понимаешь до куда мы опустились? — она взглянула мне в глаза. — Мы перестали отходить от деревни. Оголодали. Отощали. Вылавливали из ручьёв крупицы дыхания леса.

Её рассказ был долог и печален, и я не хочу его повторять. В клане Черноногих всегда были сильные женщины, но те годы... Лес был сильнее их. Многие мужчины бы не пережили тех схваток.

— А потом я встретила в лесу их. Падаль. Чужаков. Они несли тушу медведя. Мы чуть не пролили друг другу кровь, но Альбрехт нас замирил. Он отдал нам медвежий ливер, а я перевязала его раны. Сам знаешь, когти саблезубого медведя есть яд. Потом наши тропы сошлись ещё, и ещё, и ещё...

Дальше мне всё было понятно:

— И они поселились в деревне.

— И они поселились в деревне... — эхом повторила Иделла, после чего поднялась и утерла слёзы. — Они хорошие люди. Хорошие мужья.

— Дагда убьёт их.

— Или они убьют Дагду.

— Нет, — я сказал это слово с той лёгкостью, что умеют лишь следопыты. — Пара молодых ватажников падёт, но падаль Дагда вычистит.

Женщина подошла ко мне вплотную и взглянула глаза в глаза. Глубокие и зелёные, и я начал понимать, что тону в них. Лишь прикосновение к браслету на руке сбросило наваждение.

— Брось, — усмехнулся я. — Ты не гадательница. Твоя магия сработает только на слабого.

Она грустно улыбнулась одними уголками губ.

— Артур, помнишь ты дал мне просьбу, тогда? Перед тем, как ушёл с отцом моих детей? Я даю тебе просьбу в ответ, сейчас.

«Какую?», произнёс я про себя.

— Раз ты пришёл в деревню, то сходи на охоту.

Я знал, что не могу отказаться.

* * *

Гильда склонила голову набок, словно сова, и пропела слова:

— «Голод души»... — её красивое лицо было похоже на фарфоровую куклу. — Интересно вы называете нехватку магии. Я даже представить себе не могу, что ощущала тогда Иделла. Чародеи в Башне знакомятся с магией в возрасте десяти лет, для них это что-то внешнее, что-то, чего не было, а потом оно появилось. Вы же, отпрыски леса, пропитаны ей от рождения. Для вас лишиться движения волшебства всё равно что потерять руку.

— Отцы-созвездия, с каких пор ты столь косноязычна? — Артур прервался на короткую отрыжку от выпитого пива. — «То, чего не было, а потом оно было».

— Я сказала не так.

— Не злись, всё равно чушь. Я про твоё сравнение. Лес не даёт больше, чем человек может взять. И тем более лес не дает магию женщинам. Иначе б они охотились вместо нас, — Артур задумался. — Знаешь, а ведь именно именно поэтому мы — «отпрыски леса» — гораздо честнее вас. Если кто-то увядает, то таков круг жизни и таково в нём твоё место.

По лицу волшебницы пробежала тень.

— Раньше ты никогда со мной так не говорил.

— Как «так»?

— Мы и вы.

Артур громогласно расхохотался.

— Прошло столько лет с нашей последней встречи, что ты навоображала себе несусветных вещей. Просто диву даёшься. «Никогда так не говорил»... Будто мы много общались. Ты ведь всегда нас сторонилась, тогда, на войне. Сторонилась принца, потому что он надоедливый мальчишка; Чёрного Лапа, потому что он скучный старик; Нохоя, потому что он вождь из степей; и Артура, потому что он умнее тебя.

Гильда сузила глаза.

— Ты себя переоцениваешь.

— Не-а. Это черта чародеев. Они думают, что познав тайны плетения магии...

— Волшебства, — перебила Гильда.

— ...тайны плетения волшебства, вы вдобавок приобретаете знания всего мира. Я всегда таким умникам говорю простую вещь: «Если бросить в степи самого умного волшебника и обычного мальчишку-степняка, то мальчишка сплетёт из травы силки на кроликов, выкопает руками источник воды, а потом найдёт хоженную тропу и выйдет к ближайшему стойбищу. А самый умный в мире волшебник сдохнет через три дня, как только исчерпает всю свою магию». Я бы задумался об этом.

Пришёл черёд Гильды смеяться, но смех её был глухой и резкий, словной трудно сдерживаемый кашель.

— Вот только миром правят волшебники в обличии королей и короли в обличии волшебников, — она выдержала драматическую паузу. — А не мальчишки из степи.

Артур лишь улыбнулся в ответ.

Глава 11

Следы в лесу часто сравнивают с книгой, что опытный следопыт легко читает. Когда-то давно это сравнение казалось мне чушью. Ну в самом-то деле, ведь зверь прячет свой след, а что прячет писатель? Кляксы на бумаге или пергаменте? Со временем оказалось, что на самом деле в этой поговорке есть смысл, только наоборот. Книга подобна следам в лесу, где вдумчивый читатель видит гораздо больше написанного.

Наверное, это связано с тем, что читать следы я научился раньше, чем писать, читать и даже раньше, чем внятно говорить. Одного взгляда на цепочку ямок в сырой после дождя земле хватало, чтобы понять — здесь прошла лисица с парой лисят, и один малыш трижды оступился из следов своей матери. Просто ямки в траве, но ты уже понимаешь, что малыш не хромает, нет, он ровно распределяет вес на лапки, а значит — плох зрением; что мать-лисица слишком слабо продавливает землю, а значит она тощая; что идут они не на охоту, а кто-то выгнал их из норы. Целая история разворачивается в твоей голове, где-то у этой истории было начало, а где-то будет конец. То же самое и с книгами.

Когда учишься читать в зрелом возрасте, сперва это кажется просто. Буквица означает звук. Сочетание звуков даёт слова. Ты читаешь короткие донесения, отчёты, списки вещей. Просто и ясно. Потом начинаешь видеть в них тайные знаки. «Дядя, тут можно с выгодой продать две телеги одёжи, только поплотнее». Дядя — рыцарь-командир, две телеги — две роты, плотная одёжа — надёжные ветераны. Тайное послание под видом письма родственнику. Умно и красиво.

В какой-то момент ты добираешься до настоящих книг и обнаруживаешь, что в них всё не так, как на самом деле. Ведь слова «он тепло улыбнулся» это совсем не то же, что человеческая улыбка. Слова переплетаются, сходятся и расходятся, в них появляются тайные смыслы. Автор тщательно прячет за простыми словами красивые шутки и едкие насмешки, злую критику и глубокую похвалу. Как лес это много больше, чем просто деревья, так и книга становится чем-то большим, чем просто словами.

И ты действительно ощущаешь себя следопытом. Следопытом смыслов, охотником контекстов, добытчиком знаний. Но я отвлёкся.

* * *

След надежно вёл меня по лесу. Оставивший его человек даже не пытался прятаться, петлять и хоть как-то изворачиваться. Он ступал аккуратно и осторожно, чтобы не издавать лишних звуков, но не более того. Так ведёт себя тигр, властитель леса.

Я обнаружил Альбрехта за десять вёрст от деревни. Людин стоял во весь рост между двух берёз, что-то высматривая вдали. Пришлось пройти ещё пятнадцать шагов, чтобы понять что именно — здоровенного кабана. Кабан втягивал пятаком воздух и нервно подёргивал щетиной. Животное чуяло близкую опасность, но как и любой дикий зверь, до последнего не мог понять стоит ли ему бежать или всё же сражаться.

Альбрехт тем временем плавно снял с плеча лук, положил на тетиву тяжелую стрелу, натянул до упора и выстрелил почти не целясь. Стрела со свистом пролетела расстояние между человеком и зверем и вонзилась кабану в глаз, отчего тот яростно завизжал и с диким хрюканьем помчался на Альбрехта. Людин всё так же спокойно вытащил вторую стрелу из колчана, не торопясь изготовился и, когда зверь уже был на расстоянии десяти шагов, — выпустил стрелу ровно в центр головы кабана. Зверь рухнул на землю и пропахал огромным клыком борозду, остановившись лишь у самых ног людина.

Довольный собой, Альбрехт повернулся направо и крикнул:

— Выходи, Артур. Идёшь за мной от самой деревни.

Я смотрел на спину людина, оравшего в пустой лес. Всё с ним стало понятно.

— Повернись, я здесь.

Надо отдать должное, он даже не вздрогнул. Лишь выдержал небольшую паузу.

— Не ожидал, что ты подойдёшь через корни. Я бы обошёл через сухой ручей.

— Вот потому я и пошёл через корни, — я хотел сплюнуть на землю, но сдержался. — Красуешься передо мной. Мог бы и с одной стрелы кабана положить.

— Мог.

Альбрехт снял с пояса флягу, отпил щедрый глоток и протянул её мне. Я снял с пояса свою, смочил губы и снова повесил назад. Людин грустно улыбнулся.

— Ты прямо как тот мальчишка. Ну, который Дагда. Тоже волком смотришь на старину Альбрехта.

Тяжелый вздох вырвался из моей груди.

— Почему ты называешь себя по имени?

— А как мне ещё называться? — он был удивлён. — Как жрец нарёк по отцу-созвездию, так и зовусь.

— В лесу имя нужно заслужить... Будешь Сухая Ветка.

— Сухая Ветка? — переспросил людин.

— Тощий потому что, — объяснил я, после чего перевёл тему разговора. — Говорят ты часто пропадаешь из деревни.

— Люблю ходить по лесу в одиночку, — он пнул кабана в бок. — Поможешь донести?

* * *

Мы срубили тонкое деревце, привязали к нему кабана и подняли на плечи. Солидная добыча. Я не стал долго тянуть с вопросами.

— В каком войске стрелы пускать учился? Ты ведь не охотник.

— Так заметно?

— Зверя не уважаешь, но луком пользуешься добро, — пояснил я. — Следы читать умеешь, а повадок лесных тварей не знаешь.

— Кабана я всё ж достал, — Сухая Ветка подкинул на плече палку. Второй конец больно толкнул мне в шею.

— Достал. Третьего. А двух до него даже не заметил, хотя прошёл в двадцати шагах мимо лёжки.

Людин прошептал себе в бороду что-то про чертей и глаз, а после добавил:

— Я мальцом был как в нашу деревню королевский чиновник пришёл. Сказал по воскресеньям стрелять из лука всем мужчинам старше пяти лет. Каждый месяц проверяли, кто не мог попасть в чучело — секли плетьми. Потом начали приходить рекрутчики. Сначала с двадцати дворов брали в солдаты. Потом с десяти. В последние годы войны говорят, дошли до трёх, но я тогда уже давно службу нёс.

— Ты отсюда, с Западного края?

— Нет, с Озёр. Это от Анвуарата по реке Солёной на...

— Я знаю.

Он не удивился, а просто продолжил свой рассказ:

— Как в войске оказался, меня один капитан заприметил. Просто проходил мимо нашей палатки и сказал: «Носом чую пса». А потом пальцем в грудь ткнул.

— Пса?

Сухая Ветка остановился, развязал узел на рубахе и показал свою грудь. Там, прямо над сердцем были вырезаны шрамы в виде собачьей головы, шрамы старые, но до сих пор красные.

— Особый отряд Тирана, псы королевства. Тут в Закатном краю постоянно резали королевских чиновников. Местные говорили, что это лесные дикари, да только не отходите вы так далеко от леса. Знаемо сами местные и резали. А мы — псы — искали кто резал. Чаще всего это оказывался недовольный лорд или излишне приверженный старой власти маркиз.

— Значит ты охотник на человеков?

— Он самый, получается... А потом юный принц убил чародея на троне. К нашему капитану прислали письмо: «Срочно явиться в столицу». Он и уехал. Вместо него приехал другой, сказал чтоб мы разоружились и пошли за ним. Только слушок прошёл, что нашего капитана на столбе распяли за то, что слишком хорошо делал свою работу.

— Как его имя?

— Мишель.

Я почесал полбородок.

— Кривой такой и борода рыжая?

— Угу.

— Не на столбе. Просто зарезали в спину, когда он отказался отдать оружие.

— Ну вот, — людин хмыкнул. — Мы слушку поверили и ночью всей бандой дёрнули подальше. Сначала в леске сидели.

Меня слегка покоробило, но виду я не подал.

— Потом в болоте. Начали в большой лес ходить, ну и оказались здесь.

Сухая Ветка говорил легко и без запинок, ничего не скрывая и даже не пытаясь скрывать. Он был подобен тем бесчисленным крестьянским сынам, что вылеплены годами работы на поле и обожжены горном войны. Хороший солдат и плохой воин.

* * *

Маркиз Кульнев-младший прервал рассказ:

— Простите, князь, разве солдат и воин это не одно и то же?

— Конечно, нет.

Бард моментально отложил в сторону наполовину заполненный лист, достал сшитую стопку чистых и приготовился записывать.

— Быть солдатом на войне это крестьянская работа. Долго и далеко идти, что-то нести на своём горбу, копать, пилить и колотить, мокнуть под дождём в дозоре... Даже рубка в строю далека от искусства, там щит и плечо товарища много важнее владения мечом. Крестьяне — хороший материал для войны. Я бы даже сказал лучший. Они пьют, когда им разрешат, грабят, когда никто не видит, и насилуют в горячке после боя, а потом возвращаются домой, женятся на соседских девчонках, заводят десять ребятишек и снова пашут поля.

— Хорошая фраза, господин, — заметил менестрель.

— Не моя. Украл у одного книжника.

Артур налил себе большую кружку пива и сделал глубокий глоток.

— Иное дело воин. Сеча кипит в жилах воина, другой жизни он не знает. Воинов рождает не поле. Даже город не рождает воинов. Воинов рождает лес, рождают горы, рождает степь. Там, где жизнь почти неотличима от смерти. Я видел, как королевская армия проходила тридцать вёрст за день. Потом солдаты падали на землю и с трудом поднимались, чтобы обустроить лагерь. Клансманновский мальчишка, только получивший молочное имя, может пробежать тридцать вёрст, не сбив дыхания, подстрелить молодую лань и отнести её обратно за те же тридцать вёрст.

— Ваши люди просто крепче. Богаче магией, — заметил Кульнев-младший.

— Дело не в магии. Ваши моряки тоже крепкие — всё время на вёслах, всё время пьют морскую бурду. А воинов среди них... парочку на ушкуях можно найти.

Кульнев-младший поднялся со своего места и зашагал из стороны в сторону.

— А мне кажется, вы неправы, князь. Битва рождает воина и только битва. Служба королю на поле боя, вот что определяет настоящего воина!

— Битва не рождает воинов, — тихо произнёс Артур. — Битва их пожирает.

— Словно дикий зверь свою добычу?

— Словно костёр, в который сокрытая во тьме рука бросает ветки. И остаётся от этих веток лишь зола да угли.

Маркиз уставился на Артура.

— Вы противоречите сами себе, князь.

— Жизнь это клубок противоречий. Давай вернёмся к рассказу.

* * *

Мы уже почти подошли к деревне, когда Сухая Ветка остановил меня.

— Послушай, Артур, — его голос был твёрд, а взгляд смотрел прямо. — Я всё это рассказал не просто так. Я знаю кто ты.

— Да, ну?! — я даже не пытался скрыть притворное удивление.

— Ты — тот, кто привёл клансманнов в королевство.

— Не привёл. Предложил следовать за мной.

Людин вздохнул и продолжил.

— На мне нет крови твоих родичей. Я не убивал клансманнов, мои люди не убивали клансманнов.

— Зачем ты это рассказываешь? Война есть война, там всякое случается.

Сухая Ветка смотрел мне прямо в глаза:

— Артур, знаешь почему я не вернулся домой? Когда война кончилась, мне удалось черкануть весточку. Был ответ, что в деревню пришли королевичи в белом и золотом, осмотрели людей. У кого были шрамы от войны, тех убили. Потом пришли вильды, одетые в клетку. Они спросили с чьих домов брали рекрутов и сжигали эти дома. Вместе с жильцами, понимаешь? Тогда-то я и понял, что ни в одной деревне, ни в одном городе, ни в одном стадте места для нас, беглецов, нет. Я пролил много крови, убивал рыцарей и лордов, но с вашим народом не враждовал. И враждовать не хочу. Это место стало нам домом, а эти женщины — нашими жёнами. Мы уже не отступим. Мы сильнее, чем ты думаешь. Ты примешь это, мальчишки примут это, лес примет это.

Он не лгал. Не было в его глазах страха, стыда или прочего изъяна. Я проморгался и втянул немного магии из татуировок. Точно не лгал, волшебство не обманешь. И от этого мне стало вдвойне мерзко на душе.

— Падали не место в лесу, а ты слишком долго гнил. Я отведу тебя на охоту и лес уже сам решит, хочет он тебя принять или нет.

Так прошёл тот день.

* * *

На следующее утро всё уже было готово к моей просьбе. Жители деревни собрались вокруг земляной площадки, а Брет с парой мальчишек осторожно расставлял вокруг клетки из ивовых ветвей. Внутри клеток нервно бегали разные зверушки: белки, зайцы, даже пара некрупных лисиц.

Я снял с себя наручи, тяготившие руки, сбросил на землю кафтан и стянул с тела мокрую от пота рубаху. Напряг мышцы, осмотрел татуировки. Спустя два года магии в них оставалось немного, но имеющегося хватало. Первой подала голос старая женщина позади, кажется её звали Аин:

— Мы уже гадали за Большую Охоту. Она будет через неделю и половину.

— Я предпочитаю гадать себе сам.

Женщина не унималась:

— Тебе нет важности гадать здесь, — последнее слово она произнесла твёрже обычного. — Мои руки знают гадание.

— А тебе нет важности открывать рот.

Я вынул из сапога кривой нож и указал острием на старуху:

— Или ты желаешь пойти на охоту со мной? Взять в руки лук иль рогатину? Нет?

Я перевёл нож на Иделлу.

— Ты что-то желаешь возразить?

В глазах Иделлы плясали огоньки, но она промолчала. Я победно ухмыльнулся, перекинул нож рукотью вперёд и обвёл им толпу:

— Я желаю уступить право гадания любому охотнику клана Черноногих. Кто возьмёт у меня нож?

Дагда вышел было вперёд, но Брет положил старшему брату руку на плечо.

— Значит нет желающих, — я протянул руку и один из мальчишек вложил в неё белку. — Отцы-созвездия дадут ответ о грядущей охоте.

Я слегка придушил пищащего и кусающегося зверька, набрал полную грудь воздуха и мягко подул ему в мордочку. Зверёк затих, после чего я коротким движением вспорол ему брюхо, надрезал шею и бросил в центр круга. Белка задергалась, разбрызгивая кровь в разные стороны, попыталась добежать до кустарника, опоясывающего круг, но упала замертво.

Мои пальцы аккуратно зачерпнули из мешочка немного лунной пыли бросили на кровавые следы. Пыль засветилась, обрисовав контур созвездия.

— Ученик, — каркнула Аин. — Старшая луна войдёт в это отец-созвездие через неделю и половину.

— Я вижу и без тебя.

Я выкинул тельце белки в мешок, после чего забросал кровь песком. Требовательно протянул руку и в ней оказался заяц. Вспоротый живот, надрез на шее, хаотичные прыжки зверя. Капли и линии, посыпанные лунной пылью сложились в узор.

— Ученик.

От моего взгляда Аин подавилась собственным языком. «Если она скажет ещё хоть слово, я погадаю на её кишках!», сказал я про себя и старуха будто бы поняла это. Гадание продолжилось в полной тишине.

Бурундук. Осторожный надрез. Кровавый узор. Ученик на песке.

Лисица. Надрез. Узор. Ученик.

Опять заяц. Опять лисица...

Гадание шло одно за одним и с каждым зверем я чувствовал нарастающую слабость. Магия уходила, а гадание всё не поддавалось.

Последнего зверька подал Брет. Он прошептал так, чтобы слышал только я:

— Артур, в лесу не хватит белок на твоё упорство.

Я задрал голову и посмотрел на вершины деревьев. Исполинские стволы уходили куда-то наверх, теряясь в непроглядной зелени и редких заплатках голубого неба. Кожу обжёг холодный воздух, шрамы зачесались, а по рисунку татуировок прошли блики света. Сердце забилось быстрее, краски стали ярче.

В моей руки оказался бельчонок, совсем маленький. Он не верещал и не дёргался, лишь крутил головой во все стороны, словно не понимая как и где оказался. Серебристая полоса клинка прикоснулась к коже, и по гладкой шёрстке заструились мелкие капли крови. Я аккуратно положил бельчонка на песок и тот спокойно сделал пару шагов вперёд, повернулся ко мне, посмотрел в глаза, описал круг, потом второй, почти добежал до края, но снова вернулся в центр и лёг. Казалось, что зверёк просто уснул, но я слышал, как затихло биение его сердца и остановилось дыхание.

Лунная пыль легла на узор крови, засияв словно звёзды. Три, и две, и две, и три. Отец-созвездие Плясуна.

Я мрачно обвёл взглядом женщин, после чего повернулся к Сухой Ветке и его друзьям:

— Большая охота через три недели.

Брет спокойно поднял трупик бельчонка и бросил его в мешок.

* * *

После гадания прошло почти три часа. Начало уже темнеть, когда я договорил свои дела с Бретом и вернулся к Молчану. Боярский сын сосредоточенно накидывал лапник на шалаш, торопясь успеть перед наступлением ночи:

— Можешь не стараться, — я добавил в голос веселья. — Я нашёл нам ночлег.

— Правда? У Иделлы?

— Нет. У Эны дом пустует, она за нас пригласила.

Молчан посмотрел с толикой презрения:

— Раньше ты говорил на королевской речи нормально.

— Это близкие мне люди. Если буду делать правильную речь — посчитают что зазнался.

Я почесал бороду и добавил:

— Ты мне нужен, кстати. Можешь завтра одеться в вышивку серебром и подбавить немного боярского гонору?

— Могу, но зачем?

— Поможет.

Я снял с ослицы походную сумку и пошёл в сторону дома Эны, что стоял на самом краю деревни.

Глава 12

Дом Эны встретил нас теплом и уютом. Это была одна большая круглая комната, разделённая пополам тканой из травы занавесью, за которой располагалась печка и стояли высокие кувшины. Под потолком висели пучки трав и разные мешки. Пахло дикими яблоками, сухой соломой, женским потом и горячими лепёшками. Сразу после того, как мы вошли, девушка грациозно вынырнула из-за занавеси и поднесла нам на глиняной тарелке горку ароматного хлеба.

Эна была настоящей дочерью Черноногих, и, судя по всему, никто из её предков не пришёл из глубин леса. Ей не досталось угловатых черт лица, холодной кожи с тонкой сеточкой вен, высокого роста, тонких рук и длинных ног, так свойственных клансманнам из глуши. Она была на вид вся мягкая, круглая, краснощёкая и пышущая жаром. К сорока годам и после нескольких родов такие женщины становятся настолько необъятными, что проходят в двери боком, но тогда Эне было едва за двадцать.

Я аккуратно взял сбоку самую маленькую и почти остывшую лепёшку, после чего проглотил в один присест. Следом настал черёд Молчана. Он взял с самого верха ещё пышущий жаром кругляш, отломил от него кусок, после чего закинул в рот и начал краснеть от того, как горел его язык и щёки. Вот он, настоящий боярин. Не взять самый лучший кусок — что себя ограбить. Когда Эна предложила еду Маре, рабыня долго не думала — взяла в каждую руку по лепёшке и обе надкусила.

Теперь взаимность. Я вынул из сумки походную галету и дал хозяйке дома, то же самое проделал и Молчан. Маре с удивлением смотрела на нас, жуя лепёшки, до тех пор, пока не поняла, что все чего-то ждут. Точнее, кого-то ждут. Её. Рабыня пошарила за пазухой и протянула Эне яблоко, явно подобранное утром в лесу. Эна покачала головой:

— Хлеб на хлеб.

— Но у меня... — вещь начала шарить в своём гигантском поясе, пока в одной из складок не обнаружилась засохшая корочка. — Только вот. Вот так.

Хозяйка дома спокойно взяла наши дары, откусила по кусочку от каждого (с корочкой это оказалось не так уж и просто), после чего указала на спальное место в стороне, где были ворохом навалены грубые одеяла и выделанные шкуры, а сама ушла за перегородку. Маре не думая рухнула на одно из них, закинула ноги на стену и начала щебетать:

— А чего именно хлеб? Яблоки тоже вкусные.

Молчан спокойно сел рядом с ней.

— В лесу не растёт зерно. Лесовики выменивают его у людин или королевичей, это считается богатым даром, — боярский сын поймал мой взгляд. — Я ж говорил, что читал про ваши обычаи.

— Ааа, — протянула рабыня и продолжила есть лепёшки. — Вкусно, только несладко. Я б начинки добавила. Мёда или там варенька.

Пришлось подойти и одним движением толкнуть рабыню в щиколотку. Девка рухнула набок.

— Чего разлеглась? Пойди напои и накорми Ги, шерстку почисти, потом сложи наши вещи и закрой от дождя.

— Да я уже как бы собиралась...

Я почти без размаха ткнул рабыню носком сапога по ягодицам, отчего она откатилась в сторону и начала тереть ушибленное место.

— Извините, господин, — вещь поднялась и пошла на выход. — Так бы и сказали, что вам поговорить нужно.

* * *

Молчан стащил с себя высокие сапоги, покопался в поясном мешке и достал небольшой хрустальный флакон. Как только пробка покинула горлышко, мне в нос ударил резкий, но приятный запах алхимического уксуса. Боярский сын брызнул на руку драгоценным зельем и начал растирать пятки.

— Ну что ж, Артур. Признаться, дикарский ритуал поразил меня необузданностью и своеобразной красотой, что почти перекрыли его кровавость и жестокость.

— Жестокость у диких кланов, — я присел рядом, обмакнул в уксус большие пальцы и начал массировать виски. — А тебе стоит поменьше говорить слово «дикарь».

— Так я не в смысле оскорбить ваш прекрасный народ, мой друг. Я из уважения к исконной простоте. Хочешь, буду говорить «лесной»?

— Говори «лесной».

Боярский сын оживился.

— Артур, что это было, расскажи. Не терплю, так жажду узнать. Неужель отцы-созвездия склонились пеед твоей волей и откликнулись на ритуал? Ты так знал, что последняя белка сгодится? Или ты её заколдовал, да? — вопросы лились, как из чаши изобилия. — Ох, красиво было, ты б знал как на тебя вся публика смотрела. Магия по татуировкам бегает, глаза у людей сверкают в наступающих сумерках, кажется ещё чуть — и факелы зажигать придётся. Ты прям друид, шаман, колдун, волхв, волшебник...

— Хватит. Остановись. Не было никакого плана. Я просто чуял, что где-то есть край, и за него можно шагнуть. Делать шаги только пришлось долго.

— Подожди, так мальчишка был прав?

— Про белок? Да, я бы повторял до последнего зверя в лесу, лишь бы время нам выгадать. Это из тех гаданий, где исходов больше одного, рано или поздно показался бы нужный.

— А для чего нам тянуть время?

Острый запах уксуса, щипавший нос, немного очистил затуманенный разум, а освежающее чувство на висках скрало боль в голове. Стало полегче.

— Для охоты, друг. Для Большой охоты. Мальчишкам нужны имена, и падали нужны имена. Значит они уйдут в лес и вернутся оттуда с добытым зверем. И через это получат имя и место в клане. Проливать кровь своего клана это табу, поэтому пусть рассудит охота.

Я выталкивал слова из горла, останавливаясь в самых неподходящих местах. Не потому, что устал, или что гадание, которое столько лет не совершал, до сих пор отвлекало меня. Нет, я просто не знал что делать дальше, и пытался нащупать путь во тьме, используя Молчана как фонарь. А ведь мне редко приходилось блуждать впотьмах. Так что Молчан получил возможность задать ещё один глупый вопрос:

— Вы же сегодня с Альбрехтом принесли здоровенного свина, неужель это не считается охотой?

— Сухая Ветка. Не используй это имя, говори Сухая Ветка, — я тяжело вздохнул. — Настоящий зверь живёт в глуши, на него и пойдёт охота. Заодно и тебя свожу, глядишь проснётся что внутри.

— Спасибо, Артур, но не утруждай себя больше обещанного. На моё сердце тяжким бременем ляжет стыд, если ты пострадаешь из-за меня.

— Хватит, — я навострил ухо. — Потом договорим.

Дверь в дом в этот момент отворилась и комнату ввалилась Маре, таща на горбу здоровенный горшок.

— Господин, тот людин прислал мясо, вашу половину. Сказал в дом занести.

Я указал ей на перегородку и закрыл глаза. Скоро ужин.

* * *

Прошло не больше получаса, когда Эна вынесла низкий деревянный столик на середину комнаты, а потом поставила на него широкий горшок с мясным супом. Густой и дымящийся, состоящий из тонких мясных прожилок, порезанных пополам клубней лосиного корня и свежей мороз-травы, его и супом-то можно было назвать с трудом. По крайней мере жидкости там почти не было.

Мы сели втроём вокруг стола, после чего Эна аккуратно расставила маленькие тарелочки напротив каждого из людей. Маре сидела в сторонке, оперевшись спиной на стену и бросала голодные взгляды на стол.

— Твоя женщина не будет есть ртом суп за нами, Артур? — голос Эны был мягок и спокоен, но за ним пряталось беспокойство.

— Это не моя женщина. Есть она будет, но не за одним столом.

— Ты держишь сердитость за неё? — её акцент и слегка неправильно произношение были даже милыми.

— Нет. Просто она вещь. Раб.

— Раб? — Эна задумалась. — Слуга-серв? У нас в деревне было два слуга-серв. Когда охотники ушли на войну, отец убил оба слуга-серв. Ведь они могли напасть на женщин и детей. Но зачем нужен слуга-серв из женщин? Ведь женщину можно взять в дом.

В тот момент я понял, что неимоверно хочу есть, ибо весь день жевал лишь сухие галеты. Вот только суп стоял нетронутым, а Молчан с интересом слушал наш разговор. Ну да, я опять забыл ему объяснить местные устои.

— Молчан, друг, положи суп по тарелкам. Сначала мне, потом себе.

Боярский сын кивнул и быстро разлил еду по двум маленьким плошкам, после чего потянулся к третьей.

— Нет-нет-нет, — засмеялась Эна. — Ваш друг такой не знающий.

Я улыбнулся в ответ, после чего наклонился на ухо к Молчану:

— Охотники — охотникам, женщины — женщинам.

После того, как мужчины приступили к еде, Эна отнесла одну тарелку Маре и вернулась к нам. Первая тарелка кончилась почти мгновенно, после чего я ткнул Молчана в бок. Он спокойно положил мне ещё порцию и пробурчал.

— Я что, каждый раз буду так делать?

— Ага, — я сделал глоток бульона. — Пока ты младший за столом.

— И я считаюсь охотником?

— Раз я так сказал... Кажется, я придумал как помочь с твоим делом. Ну, раз уж мы тут, — я неопределенно обвёл руками деревню. — Хлебнёшь дикой магии, может и проснётся чего.

Ещё один половник супа отправился в тарелку. Сам Молчан толком ничего не ел, лишь перебирал пальцами по ложке. В голове у боярского сына что-то творилось. Я же набил себе живот, поблагодарил Эну, выбрал самое большое из одеял, завернулся в него и рухнул в сон.

* * *

Пронизывающая ясной белизною, сей сизой ночью в небе плавала луна. И младшая сестра её скучая, клонилась к морю словно убегая, от мягкой обязательности сна. Весь лес гремел протяжной тишиною, огромных яблок град раскалывал ту твердь, что мнилась нам незыблемой и вечной. Лишь крепкие рога сплетенья веток и корни исполинских ног, носясь могучим шагом Старика, медлительно сверкая отраженьем Луны в напрасно ищущих глазах.

И явственно на фоне белого сиянья ввысь бил кроваво-черных струй фонтан.

* * *

— ... кроваво-чёрных струй фонтан, — Молчан распахнул глаза и вскочил с вороха шкур.

По безволосой груди боярского сына катились крупные капли пота, мышцы были напряжены и готовы к бою.

— Артур, кажется мне что-то сейчас снилось! Только я не помню что.

Я взял яблоко и кинул боярскому сыну.

— Лес говорит с тобой, а ты не можешь его слышать. Перекуси и выходи наружу.

Солнце только-только поднялось и едва подсвечивало верхушки деревьев где-то далеко в стороне. Мы с Молчаном покинули деревню и прошли примерно четыре сотни шагов до небольшой полянки, обустроенной местными под стрельбище. Там уже собралось всё мужское население деревни: как чужаки, так мальчишки. Дагда что-то объяснял самому младшему из ребят, показывая то на лук, то на стрелу; Брет меланхолично скручивал тетиву; а Сухая Ветка рассказывал похабную историю, срываясь на смех. Я понизил голос, так чтоб его слышал только идущий рядом Молчан:

— Ты точно справишься без своего лука?

— Да, — боярский сын сжал и разжал руки. — Клей расходится. Я пересыпал колчан сухим рисом, но от местных туманов это мало поможет. Ещё месяц и мой Разящий станет просто грудой палок и рогов.

Звонкий голос за спиной почти заставил меня дёрнуться.

— Разящий? Ты нарекаешь именем оружие?

Это был Брет, сорванец умудрился второй раз подловить меня.

— Дёрнулся Артур-следопыт, — мальчишка был доволен собой. — Я видел глазами.

— Значит твои глаза обманывают тебя. Принёс?

— Ага.

Мальчишка отошёл на три шага, поднял с земли свёрток и аккуратно размотал ткань. Внутри был длинный и прямой лук, а следом Брет извлёк из сумки на боку уже готовую тетиву. Лук был неплох, по крайней мере древесина была подобрана верно. Разве что рука мастера в двух местах соскользнула, интересно почему...

Молчан взял лук в руки:

— Ба, друг мой Артур, налоговое дерево, таксус, как говорили древние.

— Тис, — поправил его Брет.

— А это одно слово, — боярский сын начал натягивать тетиву, не переставая болтать. — В старину на торговцев с дика... с лесными кланами налагалась обязанность привозить с собой это дерево. От слов «тис» и пошло «такс» и «таксус». Луки с тех пор появились получше, но мы всё ещё называем. Вещи. Из этого дерева. Налогом...

Молчан покраснел, пытаясь согнуть лук, но не смог довести петлю до верхнего конца примерно на три вершка. Он отпустил непослушную деревяшку, вытер пот со лба и встал поудобнее.

— Подожди, Артур. Крепко сделано, я сейчас...

Боярский сын убедился, что нижняя петля лежит крепко, встал на кончик сапогом и начал выгибать лук от себя, держа его левой рукой за середину, а правой — за верхнюю часть. Лук всё ещё не поддавался, упрямо не желая сгибаться. Разговоры вокруг стихли, и стало понятно, что пора прекращать этот позор. Я спокойно забрал у Молчана упрямое оружие, просунул его меж бёдер, уперев кончик чуть повыше колена, после чего чего одним движением согнул лук и набросил тетиву в небольшою ложбинку.

— Держи и запомни. Наши луки слегка отличаются от ваших.

Молчан стыдливо улыбнулся и достал из сумки кольцо.

* * *

Боярский сын вынул из колчана три стрелы, осторожно надел на большой палец кольцо, посмотрел на качающиеся ветки, после чего кивнул. Я вытащил из-за пазухи крупное яблоко и бросил его вперёд. Безо всякой задержки Молчан положил стрелу на тетиву, натянул и отпустил. Замер на долю секунды, следя за полётом тонкой черты, после чего одну за другой пустил две товарки вслед. Первая стрела, тяжелая, с крупным и плоским наконечником рассекла яблоко ровно по горизонтали, после чего две лёгкие стрелки вонзились каждая в свою половинку, пронеслись до старого и крепкого ещё дуба и воткнулись одна над другой.

Молчан поморщился, словно от зубной боли.

— Что не так, друг? — обратился я к нему.

— Вторая стрела должна была вонзиться в хвост первой.

Я обратился к Сухой Ветке:

— Видел подобное?

— Да, — он прищурил глаза. — Я тоже так могу.

— А кольцо?

— И такое видел. Один рыцарь из гребцов натягивал тетиву большим пальцем. К чему это?

Его высокомерный вид начинал надоедать. Я всё больше удивлялся, как у падали не дошло до поножовщины с молодыми Черноногими задолго до нашего прибытия в деревню.

— К тому, что надо будет тебе и твоим людям научиться стрелять так же.

— Артур, — Сухая Ветка дружелюбно развёл руки. — Мы опытные стрелки, с луком в обнимку с детинства. Не хуже тебя и твоего друга добычу бьём.

Моя рука легла на плечо людина, и я стал отводить его в сторону от толпы. Выглядело всё похожим на крепкое объятие, но только выглядело...

— Послушай, — я подбавил в голос немного волшебства, отчего он начал слегка двоиться. — Ты никогда не слышал поговорку «Когда в Башне — делай как башняки»?

— Не-а, — Сухая Ветка поерзал, но моя рука крепко держала шею в замке.

— Теперь услышал. На восход от реки Зелёной каждый клансманн: охотник ли, мальчишка ли, женщина ли... — я надавил покрепче. — Так луком стрельбу делают.

Рука людина потянулась вниз, к привязанным на пояс ножнам, но наткнулась на пустоту.

— Ищешь что-то? — стоящий в стороне Брет держал в руке людинский нож.

— Ты...

Рука сдавил горло так, что концовка фразы превратилась в клокотание.

— Я. Послушай сюда и внимательно. Ты зверя не уважаешь. Не уважаешь лес. Не уважаешь меня. Тебе Иделла не говорила, кто такие следопыты? Мы дети леса. Нас рождает сама земля, а не женская утроба. И я, Артур-следопыт, скажу тебе только одно — лес тебя поглотит, как поглотил тысячи тысяч таких как ты. Мне-то что, я до такого без вниманья, но клан Черноногих ты за собой не утащишь. Бабы и мальчишки этого не заслужили. Такого я дозволить не могу.

— Ты... поклялся...

— Охотник бабе клятв не даёт. Охотник бабе слово говорит, — я слегка ослабил хват, чтоб людин чего доброго не потерял сознание. — Тебе дом нужен — будет дом. Но слушай внимательно: я говорю — ты делаешь, а твои люди повторяют за тобой.

— Иначе убьёшь?

— Нет. Ни капли вашей крови не пролью. Просто отдам вас лесу, лес сам всё сделает.

Я отпустил людина, и тот закашлялся. Покрасневшее лицо не выражало ничего, кроме недовольства и презрения, но глаза... колодец человеческой души где-то на самом деле слабо блестел крупицей надежды. Почему?

Глава 13

День прошёл хорошо. Мальчишкам понравилась стрельба с большого пальца, особенно Брету. Нужно было лишь рассказать, что гребцы «украли» лесные тайны, а мы их возвращаем назад. Разве что Дагда прохмыкал себе под нос про отца, но идти поперёк брата не стал. У Молчана была всего пара запасных колец, так что мы брали юнцов по двое, ставили им правильный хват, слегка исправляли стойку и много и с толком рассказывали про лук. Было заметно, что влияние старших закончилось давным давно, да и то, чему их учили отцы, было не таким, как у прочих кланов. По сути, кроме Брета с Дагдой, остальные для охоты хоть годились, но не на всякого зверя.

Я же ощущал тревогу. Чёрный Лап рассказывал мне о лесах на левом берегу реки Зелёной. Это молодые места, с боем отбитые у земельников, и старик ещё помнил времена, когда здесь нельзя было встретить ни одного великого древа. Дикая магия рвалась из земли, и подобные ей жили кланы. Дерзкие, воинственные, лёгкие на подъём и пышущие внутренним жаром, в них не было степенности кланов Старого леса или замшелости диких кланов.

Можно ли назвать это чем-то плохим? Да навряд ли. Они такие, каков окружающий их лес. Только именно это меня и беспокоило. Я бы не горевал, увидев запустение, нехоженные тропы, брошенные жилища и жертвенники, давно забывшие дары. Соседи Черноногих то ли сгинули от зимы, опустошившей их сердца, то ли просто ушли, но не терпит лес пустоты, придёт зверь — придут и охотники. Кто-то да переправился бы через лениво текущую Зелёную, жизнь пошла бы привычным чередом. Но тут я увидел нечто прежде невиданное, что-то, о чём никто и никогда не говорил — гниль в сердце леса.

Молодой лес не может сам сопротивляться напору земельников, в этом его слабость. Уж если здесь шайка браконьеров спокойно рубила деревья, выпуская нетленный ихор наружу, то что творится в других местах? Лесу нужна кровь, но кто? Кто её пустит?

Мальчишки Дагды и Брета хороши, они будут слушать меня с открытым ртом. Сверкающая волшбой татуировка, следопытские байки, знание леса... Я для них не просто сказ об Артуре, а воплощённый дух настоящей жизни. Их нужно направить. Остаться бы на годик, столько можно рассказать и показать! Но жажда окончить своё дело гнала меня вперёд.

Падаль в лице Альбрехта, точнее уже Сухой Ветки, и его отщепенцев здесь не просто так. Они отравят лес, но прежде — отравят Черноногих. Я видел их детишек. Неуклюжие, все какие-то неровные. Они неспособны толково охотиться, они такие же чужаки в этом месте, как и их отцы. Что делать, что делать?

Эх, похоже судьба моя в том, чтобы идя вдоль прямой дороги постоянно сходить с неё и влипать ногой в неприятности...

* * *

Мои размышления прервал голос Брета.

— Артур-следопыт, а, Артур-следопыт.

— Чего тебе?

Мальчишка сел на корень дерева рядом со мной.

— Я за брата хочу извиниться.

Брет явно ожидал моего вопроса или какой-то заинтересованности, но я решил ничего ему сейчас не давать. Парень сверкнул глазами-льдинками и продолжил:

— Он вас хотел на кровь навести, нож в руки вложить. Некрасиво так делать, вы отцу друг.

— Хватит мне на «вы» говорить, не у королей в дворцах.

Мальчишка кивнул. Я продолжил:

— Ты его не остановил.

— Да как его остановишь? Он же старшой...

— Всё равно. Но не в этом ведь дело. Не о падали ты пришёл слова говорить.

Он захлопал глазами, возвращая мне почти искреннее непонимание. Странно, я до этого не замечал небольших шрамов вокруг глаз, похожих на мелкую паутину.

— Давай, Брет, говори меня прямо. Ты не за брата рассказывать пришёл, а за себя.

Взгляд у мальчишки был чист и прозрачен. В Башне говорят, что глаза — зеркало души. Нет, это колодец, откуда можно черпать воду чужих чувств. И здесь я раз за разом вытаскивать лишь пустоту. У меня засосало под ложечкой. Только не...

— Я хочу быть следопытом. Как ты, Артур.

Внутри меня всё оборвалось.

— Слушай, Брет...

— Отговаривать будешь.

Это был не вопрос. Совсем нет. Я судорожно искал подходящие слова и сказал первые попавшиеся:

— Сколько тебе зим?

— Четырнадцатая будет.

— Мне было вдвое меньше, когда я... — говорить было подобрать тяжело. — впервые умер. И даже так путешествие по тропе было тяжким. Меня называли перестарком, не хотели брать, — я положил ему руки на плечи. — Ты не справишься.

Мальчишка ухмыльнулся, но мне это не понравилось. Словно мышцы лица двигаются сами по себе, а за ними ничего не стоит.

— Я уже мёртв, Артур. Так она сказала.

— Она врёт! — выпалил я, не подумав. — Не слушай голоса леса. У тебя есть мать, брат, друзья. Столько хороших девок вокруг, принесёшь зверя с Большой охоты...

— Артур, — голос Брета был приятен, он ещё не начал толком ломаться. Мальчишка пытался успокоить меня и себя самого. — Знаешь кто дал мне имя?

— Брет Великан, кто ещё?

— Желтоокий Брет, он же Брет-Рубашка, он же...

— Брет-Мясник, Брет-Предатель, Брет-Горлорез и ещё три десятка прозвищ, — я знал того Брета, не лично, но через чутье. И чутье говорило о нём просто. — Самый ненавидимый следопыт всего леса на заход солнца от реки Ленивой...

— ...потому что на восход родился Артур, — закончил фразу Брет.

Я поднялся с места и пошёл куда-то в сторону.

* * *

Гильда мягко поднялась со своего места и положила руки на плечи старого друга. Артур прижался щекой к её ладони, потёрся, словно большой кот, после чего накрыл узкие женские пальцы своей огромной ладонью.

— Спрашивай, для того ты поднялась.

— Кто такие следопыты? Мне говорили что вы защитники людей и леса, но ты так старательно отговариваешь этого мальчишку. Это что-то навроде приёма в некоторые школы волшебников, где учеников старательно гонят от дверей, покуда не остаются только самые упорные?

Старый герой поворочался.

— Нет. Это совсем не то... — голос Артура слегка треснул. — Лесу не нужны защитники. Люди вообще не нужны лесу. Лесу не нужен никто, кроме леса. Потому у клансманнов есть друиды, хранящие тропы знаний; и гадалки, открывающие судьбу людей. Они раздвигают завесу, что окружается нашу жизнь. Они потакают жажде, нашей извечной жажде жить. Ты когда-нибудь была в лесу? Не гостем в одном из водных кланов, а в самой чаще?

Следопыт знал ответ и потому не стал его дожидаться.

— Вернее всего там убивает именно стремление к жизни. Олени, дай им волю, съедают всю траву и умирают от голода. Чтобы такого не произошло, существуют волки, но и волк может зарезать всю добычу и через то погибнуть. Потому дикая магия кормит всякого зверя ровно столько, сколько им нужно. Мне об этом рассказал один человек в Башне. Удивительно, он никогда не видел солнца и не прикасался ногами к подлеску, но знал нашу жизнь точнее любого друида. Потому что умел слушать и слышать. Он говорил, что это иквалибрияам, природное равновесие.

Артур пошевелил плечами, разминая затекшие от долгого сидения мышцы.

— Но ты права наполовину. Следопыты не защитники людей, они защитники ОТ людей. Люди требуют защиты сами от себя, иначе они сожрут лес, а потом сожрут себя, ибо нечего больше будет есть. Только этого тебе никто не говорит. Ну, в тот момент когда ты вступаешь на тропу. Просто однажды из глубин самой тёмной чащи приходит человек и осматривает всех детей в клане, отбирая тех, кто с пустыми глазами; тех, кто слышит тихий шёпот, который не перебить никаким другим звуком; тех, кто мёртв внутри и ещё не осознал этого. Потом учат. Долго, упорно и тщательно. В самую душу залезают, до глубины печёнок. А когда ты понимаешь, куда движется тропа, с неё поздно сворачивать. Ты делаешь шаг за шагом, покуда можешь идти.

— Теперь я понимаю, — Гильда тихо прошептала. — Чёрная Лапа постоянно говорил о тебе и твоей ноше... Я думала, что он говорит о мести, а всё дело в следопытах как таковых.

— Да. «Друиды дарят нам ложную мягкость знания, гадалки — ядовитую остроту предвидения, охотники — железную жесткость уважения, женщины — угодливую теплоту тел, и лишь дети... Лишь дети с нами на равных». Так шепчет лес каждому следопыту.

— Даже сейчас?

Артур рассмеялся.

— А ты видишь вокруг деревья? Лес говорит с теми, кто в лесу, — следопыт остановил волшебницу, явно готовящуюся что-то спросить. — И с теми, кто готов слышать.

Старик поднял со своего места.

— Или мы просто группа сшедших с ума убийц. Тоже хороший вариант.

* * *

Брет нагнал меня спустя пару сотен шагов. Он не таился, но всё же шёл мягко, не тревожа лишний раз лес громкими звуками. Только сейчас я начал обращать внимание на движения мальчишки, на язык его тела. Только сейчас...

— Знаешь, брат считает тебя слабым. Он думал, что ты пустишь кровь падали сразу как придёшь в деревню. Ведь таковы следопыты.

— А ты?

— Я?

— Что думаешь ты? Ведь это не Дагда заметил меня в лесу и привёл друзей.

Мальчишка задумчиво приложил ладонь к губам, словно опасаясь слишком рано вылетевшего слова. Красивый жест, но не искренний. Он уже давно всё решил.

— Ты больше не пахнешь лесом. И брагой. Я не помню, как ты выглядел в тот последний раз, когда посещал нашу деревню. Лишь отрывки слов, лающие голоса, жёсткие руки, треплющие по голове, — речь Брета была мягкой и правильной. — И запахи. Леса, браги и чего-то ещё. Чего-то неуловимого, что я нигде больше не встречал. Вот этот запах остался, — его голос, вдруг, стал другим. — О тебе рассказывали небылицы.

— У тебя мягкое сердце, Брет, — я проигнорировал всё, что сказал мне мальчишка. — Где выучил язык королевичей? Не у падали же.

Мальчишка улыбнулся вместо ответа. Я всё понял, и продолжил:

— Из тебя бы вышел хороший друид. Почему не остался в ковене?

— Я запятнан кровью, Артур-следопыт. Друиды пытались отмыть меня, снова сделать чистым. «Не ешь мяса». «Не носи шкур». «Не бери силой». «Живи лишь тем, что лес сам отдаёт тебе», — он рубанул воздух ладонью. — Пусть сами утоляют голод души песнями.

Я хотел ему возразить, переубедить, но вспомнил себя в его годы. Вспомнил друидов, их высокомерие под маской участия.

— Ты всё ещё не сможешь пройти путём следопыта. Земля заберёт тебя.

— Это будет достойная участь. Я приму её.

Тут я впервые увидел настоящего Брета.

* * *

Один тальфель однажды сказал мне, что путь воина это путь смерти. Воин должен стремиться к смерти в каждый момент, ибо к жизни стремится обычный человек, а воин должен превзойти обычного человека. Потому тальфели считались лучшими воинами. Они жили в пустыне, узкой полосой протянувшейся между Мёртвой водой — морем столь солёным, что в нём нельзя утонуть — и Каменным хребтом — громадной грядой гор. Они удобряли песок кровью захваченных людей и выращивали на нём пищу. Потому тальфельское вино чёрное, как души тальфелей. Они превзошли все прочие народы в умении убивать.

Это, конечно, чушь. Тальфели — просто караванщики, отсюда и их имя: «таль-Э’фьли» означает караван. Их стремление к войне не больше, чем у остальных людей, но эта история про «путь смерти» мне очень нравится. Потому что подходит следопытам.

Следопыт не стремится к смерти. Следопыт уже умер. Он живёт в долг, в долг перед лесом, и лишь до тех пор, пока лесу нужен. И это не те пафосные слова, что можно услышать в городах королевичей, в клятвах рыцарей или в книгах башняков. Неоплаченных долгов перед лесом не бывает. Лес нельзя предать, от него нельзя уйти, нельзя найти другого хозяина и нельзя повернуть свою судьбу иначе.

Именно это я увидел в Брете. Готовность взять на себя долг, взвалить на плечи ответственность следопыта и нести её до тех пор, покуда есть силы. И только потому я согласился.

* * *

— Я проведу тебя тропой.

На лице мальчишки не возникло улыбки. Вообще ничего. Он лишь спросил в ответ:

— В обмен на?

— В обмен на очистку леса от падали.

Брет вынул нож и протянул его мне рукоятью вперёд, но, внезапно, усмехнулся и убрал клинок в ножны.

— Артур-следопыт, ты проверяешь меня. Я не должен убить Сухую ветку. Никто не должен.

— Никаких проверок. Но ты прав. Молодой лес отступает, и лишь Черноногие стоят на пути людин. Вы должны быть сильными. Ты сможешь быть сильным?

Мальчишка нахмурился, в этот раз искренне. Он не понимал, к чему я веду.

— Артур, скажи, что нам делать.

— Нет, — отрезал я. — Я покину это место после охоты, а значит ты не сможешь всю жизнь надеяться на мои советы. Дело в Дагде. Он совершит глупость, прольёт ближнюю кровь и тогда лес его отвергнет.

— Скажи ему это.

Я усмехнулся:

— Дагда слушает только себя.

— И меня.

— Ещё раз нет. Он слушает того же Дагду, только младше. Как только твой брат поймёт, что ваши тропы разошлись, ты его потеряешь.

Морщина прошла по лбу Брета. Он думал, думал долго и в полной тишине, не отвлекаясь на лишнее. Спустя минуты он произнёс:

— Я всё ещё не понимаю к чему ты ведёшь.

— Дагда должен уйти. Не один. Со всеми, кто на Большой охоте вступит с ним на тропу охотника. А ты дашь им пример.

— Что станет с Черноногими?

— Он станет Черноногими. А падаль с женщинами приберёт лес.

Холодные глаза Брета блеснули.

— Артур, там наши матери и сёстры. Мы должны оставить их?

Я ничего не ответил мальчишке.

* * *

Мы вернулись в деревню после полудня, шумно обсуждая всякую ерунду. Мальчишки разбрелись по сторонам, а падаль вместе с Сухой Веткой собрались у него в доме. Пусть секретничают.

В хижине у Эны было пусто и тихо, так что мы с Молчаном наскоро перекусили и вышли поразмяться. Боярский сын был хорош в борьбе. Не так, как северяне, конечно, те просто могли сломать тебя одним хорошим ударом; и не как кочевники, мастера хитрых бросков, когда ты даже не понимаешь в какой момент потерял равновесие и повстречался с землёй; нет, Молчан был верток и гибок, как змея, он всё время норовил взять в замок ногу или руку и искренне радовался, когда получалось меня придушить.

Я поддавался, много, часто и не особо это скрывая. Смысл был не в этом. Смысл был в том, чтобы натереться соком мороз-травы, впитать её сначала кожей, а потом и мясом до самых костей. Я особым образом собирал каждую травинку, чтобы дикая магия в ней уже не билась, но ещё не затихла, а потом тщательно вываривал ночью. Кожу после этого она не жгла.

Спустя два часа мы уже были мокрые. Королевич устал, и я усилил нажим. Всё реже Молчану удавалось проходить в ноги, всё чаще он получал встречный захват, обязательно заканчивавшийся резким броском на землю.

«Боль, боль это лучший учитель. Твоё тело не хочет, чтобы было больно, оно пытается избежать боли. Твоё тело устало. Давай, обратись к мороз-траве, откройся её духу», так говорили мне в детстве. Я запомнил эти уроки на всю жизнь.

Боярский сын не хотел открываться. Он выдохся, его движения стали вялыми, и, наконец, после одного из бросков он отполз в сторону и перевернулся на спину, раскинув руки:

— Всё, друг мой Артур, больше не могу. Сил нет.

— Вставай! — прикрикнул я. — Мы ещё не закончили.

Он поднялся, устало шатаясь, и резко бросился на меня, в последний момент уходя вправо. Медленно, слишком медленно. Я просто поставил ему подножку и Молчан кубарем покатился по земле. Холодный воздух обжёг лёгкие, в глаза бросился яркий танец пылинок в солнечном свете. Магия сверкала везде в этой деревне, кроме как в Молчане.

Я вздохнул и протянул другу руку:

— Подымайся, хватит на сегодня.

— Сработало?

— Нет, — ответил я честно. — Но попробовать стоило.

Мы отошли к бочкам с водой и умылись. Молчан потёр кожу на руке, потом брызнул водой, потёр снова.

— Артур, зелень не смывается.

— Конечно. Сойдёт с кожей через месяц.

— Мне не нравится такой цвет.

— Тебе многое не понравится.

В этот момент из-за ближайших деревьев вышли Эна с рабыней.

Глава 14

Женщины несли на себе большие корзины, плотное накрытые крышками. Эна на плечах, а Маре — на голове, как и полагается людинке.

— ...Корни нужно делать копание только с солнечной коры, — назидательно говорила Эна. — Тогда не будет горечь. А если горечь, то нужно оставить в воде с землёй, на которую помочился лось, и горькое уйдёт.

Увидев двух полуобнажённых мужчин, вещь улыбнулась и начала без всякого стеснения разглядывать наши тела.

— Господин Артур, вы бы имели большой успех в ямах.

Я ничего не ответил, лишь указал ей на дверь, так что женщины занесли корзины в дом. Мы с Молчаном высушились, оделись и проследовали за ними.

В доме Эна уже расстелила одно из одеял на полу, и женщины аккуратно раскладывали по ним плотные клубни. Эна обратилась ко мне на наречии Черноногих:

— У тебя хорошая женщина, Артур-следопыт. Сильные ноги, ловкие руки. Только ест много. И глупая.

— Я не дура, — пробурчала на людинском Маре и надулась.

Это меня изрядно удивило:

— Ты понимаешь их язык? — спросил я на людинском.

— Нет, не понимаю. Но в деревне жила старуха, которая постоянно называла меня тем словом. Говорила, что я слабая головой.

Эна понимающе покивала, так что я снова перешёл на наречие Черноногих:

— Это не моя женщина. Это моя вещь.

— Зря, — Эна начала бросать в глиняный горшок самые крупные коренья. — Я бы научила её жизни в лесу.

— Прекрати. Лучше достань браги.

Хозяйка дома протянула горшок Маре, кратко описала что делать, а сама начала копаться в подвешенных под крышей мешках.

* * *

Варёные и перетёртые клубни кабаньего куста с запечёным в углях мясом. Горшочек с едой призывно дымился, так что мне не терпелось на него накинуться. Мы втроём сели возле стола, после чего Эна позвала жестом Маре:

— Садись, младшая сестра.

Я глухо произнёс:

— Она ест отдельно.

— Твоя женщина собирала эти корни вместе со мной, — снова перешла Черноногая на родной язык. — Она может есть с нами.

— Она не моя женщина, сколько раз говорить. Она моя вещь.

— Ты дурак, Артур, — мягко произнесла мне прямо в лицо Эна. — Ругаешь чужаков в нашей деревне. Говоришь что они не уважают лес, не уважают традиции. А сам? Женщину в доме не сажаешь за стол. С женщиной в доме не делишь постель.

Как бы мне не было неприятно выслушивать эти слова, Эна кругом права. Я вёл себя как последний земельник.

— Пойди сюда, — позвал я Маре и стал объяснять. — Старшая из женщин раскладывает пищу младшим, поэтому не лезь к еде раньше Эны.

— Да, господин.

Рабыня уселась возле стола, поджав по себя ноги.

— И не зови меня господином в деревне.

— Да, — вещь задумалась. — Артур.

Мы приступили к ужину. Когда горшок опустел, а животы, наоборот, наполнились приятным теплом, я сказал Молчану:

— Приготовь мне силки, штук пять. Я ночью кое-куда прогуляюсь. Утром сходим поохотиться, так что возьми лук у Брета. У Брета, не у Дагды и точно не у падали. Запомнил?

— Да, — ответил мне боярский сын и пошёл к сложенным в углу седельным мешкам.

Я же закопался в груду шкур и провалился в забытье.

* * *

Фигура тайная зловещим саваном накроет путь охоты, и медленною нитью пусть пронзит тебя стрела, коль ты не ведаешь или хочешь ведать гулкой краснотою, что за пределом совести и смерти свила жизни тетива. Пронзительная правда вех дорожных твой яркий пламень обратит в золу и пепел. Смертельный обруч дружбы несломимый утянет две фигуры в топь. Незримо ты будешь жить отныне и вовеки, коль слову больше будешь верен, чем ихору.

Вздымается, вздымается широко излом эпох и кровью дышит время.

* * *

— ...и кровью дышит время.

Я всегда плохо запоминал то, что шепчет лес. Да и не нужно это было. Не для раздумий те слова, не для мыслей. Они для души, что где-то глубоко и что ведёт тебя по жизни прежде разума. Я выбросил из головы все сомнения и продолжил идти по следу.

Третий силок порван. Эта определённо была чернобурка, лишь они настолько хитры, чтобы не просто обходить все ловушки, но ещё и ломать их. Достойный противник охотнику.

Я собрал остатки шнура из конского волоса, убрал за собой мусор на тропе и пошёл в сторону деревни. Сегодня добычи не будет. Впрочем, уже через пару сотен шагов до меня донёсся лёгкий хруст по правую руку, а следом за ним — тоненький писк. Всего одно мгновение, почти потонувший в порыве ветра звук, но этого хватило. Я присмотрелся к деревьям, понял откуда идёт эхо и направился в ту сторону. Не ошибся — через десять минут писк превратился в лёгкий, едва заметный плач, то нараставший, то затихавший. Плакса нашёлся в глубоком овраге с отвесным склоном.

Это был мальчишка лет пяти, вихрастый, с царапиной на щеке, крупной шишкой на лбу и в порванной юбке, с которой капала кровь. Мальчишка сидел на земле, гладя ногу и смотрел на обломки лука, застрявшие в корнях почти на самом верху обрыва.

— Тише, малыш, — я аккуратно спрыгнул с трёхметровой высоты, бесшумно приземлившись рядом с мальцом. — Ты ж меня помнишь?

— Да, — мальчик шмыгнул носом. — Мама говорит ты Артур. А папа говорит ты блюдо.

— Нет, он явно говорит ублю... — я запнулся. — Так вообще лучше не говорить. А ещё лучше не плакать.

Я осторожно сдвинул вверх его одежду и увидел рану — большую ссадину во всю ногу, в которой вдобавок застряла длинная колючка.

— Знаешь что рассказывают старые женщины? К детям, которые плачут, лес посылает древо-волка. И древо-волк их съедает, оставляя лишь косточки.

— Мама так грила, — мальчик запинался и глотал слова. — А папа её наругал. Папа не боится дерево-волка, и я тоже. Папа грит их вааще нет.

— Хорошо, что твой папа не боится, — пока малыш отвлёкся на разговор, я аккуратно схватил колючку и резко выдернул.

Глаза у мальчишки округлились, но кричать я ему не дал. Просто зажал рот и отпустил только когда сдавленное мычание из-под руки прекратилось.

— Тихо-тихо-тихо... Лес не любит шума, — надо было отвлечь его дальше, чтобы промыть ссадину. — Ты что здесь делал?

— Лисичку смотрел.

Глаза у малыша уже высохли, и лишь нос немного хлюпал.

— Какую лисичку?

— Чёрненькую. А ушки беленькие. И ещё кончик хвоста. И лапки как варежки. Белые.

Кажется, я начал понимать о чём он.

— И где ты её видел?

— Там, у ручья. На повороте. Она пьёт воду, — мальчишка приободрился и начал махать руками. — Она никого не пускает себе, только издалека смотреть. Я следы нашёл. Пошёл по ним и свалился.

— Обманула тебя лисица. Она хитрая. Знаешь почему?

Мальчишка покачал головой.

— Обычная лисица зимой белая, летом рыжая. На снегу её не видно, в траве тоже. Но чёрная лисица хорошо заметна и зимой, и летом. Чтобы выжить она должна быть хитрее остальных лисиц. Мне лет было чуть побольше, чем тебе, когда я на одну чернушку охотился. Ловушки поставил на тропе к водопою, а потом пошёл по следу. Так она меня кругом по лесу провела к моей же яме. Я себе ступню пробил. Больно было, но не плакал. А ты чего ревел?

— Я не от боли. Я лук сломал, — он указал на обломки наверху. — Мне его дяда Альба дал.

— Сухая ветка, — поправил я мальца.

— А?

— Дядю Альбрехта зовут Сухая ветка. Интересный лук, не из нашего дерева... А тебя как звать?

— Мама говорит Зяблик. Папа говорит Рутджер.

— И что тебе больше нравится? — я достал из сумки стебли вождь-травы и начал их разжевывать.

— Мне нравится Зяблик. У всех старших ребят такие имена. Они смеются над Рутджером, а над Зябликом — нет.

Когда вождь-трава превратилась в густую кашицу, я аккуратно сплюнул её на ссадину, растёр по всей поверхности и замотал полоской ткани.

— Давай так, я тебе кое-что покажу, а ты мне пообещаешь никогда не плакать в лесу.

* * *

Мы шли почти час. Сначала вдоль ручья, потом свернули у тёмной поляны на восход солнца. След был хороший, очень свежий, даже Зяблик его заметил. Только не узнал. Наконец, мы оказались на месте. Я прижал палец к губам и махнул рукой в сторону кустарника. Тихо, чтоб ни одна ветка не шелохнулась, мы прошли через заросли до самого края. Мальчишку я пропустил вперёд, и когда в зелени образовался небольшой просвет — указал в него.

— Не шевелись и смотри во все глаза.

Говорить пришлось шёпотом и на самое ухо, но даже так я не было уверен, что Зяблик услышал. По крайней мере, он меня понял, замер и насторожился.

Долго ждать не пришлось. На небольшую прогалину впереди вышел древо-волк. Он был огромный, размером с небольшого медведя, и на волка походил лишь отдалённо. Вместо кожи его массивные кости и огромные мышцы покрывала кора, а вместо шерсти росла густая трава. Череп волка же не был покрыт ничем, и белая кость сверкала на солнце, словно драгоценный камень.

Волк поднял морду вверх и начал принюхиваться, он даже приоткрыл слегка рот, но мы с Зябликом были с подветренной стороны. Я пару раз моргнул и увидел, как сверкают магией острые клыки. Животное постояло ещё с минуту, озираясь, после успокоилось и нырнуло в чащу, словно его и не было.

Моя рука всё это время лежала на спине у мальчишки, и даже через накидку я чувствовал бешеное биение сердца. Ещё минут десять мы безмолвно ждали, после чего я негромко произнёс:

— Это древо-волк. Ну как, страшно?

— Да, — сказал мальчик после долгой паузы.

— Это хорошо. Тело боится, но дух охотника не знает страха. Когда дух охотника приручает тело, охотник получает имя. Пошли.

Мы осторожно вылезли из кустарника, присмотрелись к солнцу и взяли путь на деревню.

— Артур, а Артур, — мальчик подёргал меня за полу кафтана. — А почему у волка капала кровь с клыков?

— Нет, там не было кро... — я замолк на полслова.

Догадка пронзила ворох мыслей в голове, одновременно с этим рука уже шарила в сумке. Где же он... Ага, из сумки на свет показался браслет, в котором оставалось немного магии.

— Что ты видишь?

— Браслет. А на нём кровь. Только странная. Прозрачная и густая.

Мальчишка протянул пальцы к браслету, прикоснулся и сразу отдёрнул.

— Ай, колется.

— А с клыков такая же капала?

— Нет, другая.

— Какая?

— Другая.

Мальчик смутился и покраснел. Слов он подобрать не мог. Зато я мог.

* * *

В деревню мы вернулись быстро, благо путь был знакомый. Мальчишка весело болтал о всякой всячине, и мне это сильно не нравилось. В лесу нужно ходить тихо, иначе не услышишь шорох травы или хруст веток.

Встретила нас женщина, чьё имя я уже не помню. Она грозно сверкнула мне глазами, после чего посмотрела на юного Зяблика.

— Горе ты моих чёрных волос. Опять по лесу один ходишь.

— Я лук сломал, — грустно произнёс малец. — Меня лисичка обманула.

Мать сняла повязку, осмотрела ссадину, после чего буркнула нечто похожее на благодарность и увела сына в дом. Стоящий в стороне мужчина подошёл ко мне.

— Спасибо вам. Рути любит бегать один по лесу, боюсь как бы горе не случилось, как той зимой.

— Зяблик... — поправил я. — Подожди, что за горе?

— Двое мальчишек ушли собирать хворост и пропали. Тогда ветер был и сильный снег, следов почти не осталось, но Дагда ушёл их искать и спустя два дня вернулся с волчьей головой. Тяжелая утрата, — мужчина дружелюбно протянул руку. — Верн, кстати.

Я набрал полный рот слюны и сплюнул ему под ноги.

— Ты учил сына читать следы?

— Да.

— А кто учил тебя?

— Людские — люди. Звериные — лес.

Надо было проверить догадку.

— Ты видел что-нибудь странное в следах? Звуки, запахи, цвета, сияние, холод, тепло, покалывание?

Верн развёл руками.

— Из странного только ваши вопросы.

Я начал закипать. Видно, это было заметно.

— Чем вы недовольны, мастер?

— Хватит мне выкать. Хватит давать имена тем, кто не ступил на тропу. Начни уже чтить лес.

Он немного растерялся.

— Я не понимаю.

— У тебя хороший дом. Я вижу много мяса сушится, значит ты толковый охотник. У женщины твоей дети. Почему у Эны до моего прихода не было мяса? Почему у неё нет детей?

Людин не знал что ответить. Он замялся, поднял глаза к небу, что-то прошептал, и, наконец, заговорил:

— В деревне женщин больше, чем мужчин...

— И потому вы оставили Эну одну? — я не останавливался. — А если ты пойдёшь в глушь и встретишь там дикий клан. Они примут тебя как гостя и предложат своих женщин, сестёр и дочерей. Откажешь?

— У нас не принято изменять жёнам...

Я взъярился.

— У кого у «вас»? У людин? У земельников? У падали? — я ткнул его кулаком в грудь. — Какой у тебя тотем? Нет его? — на мои крики из домов начали выходить другие людины. — У вас дети растут, через несколько лет они будут сходиться друг с другом. Здесь соседней деревни нет, откуда можно невест взять и куда дочерей отдать. Ближайший клан за рекой Зелёной. Почему вы не разбились на тотемы? Вы же сожрёте друг друга, станете хуже диких кланов.

Я поднял голос так, чтобы все в деревне точно слышали мои слова:

— Ещё раз услышу людинское имя в деревне — вскрою горло и напою землю кровью. Таково слово Артура-руки-по-локоть-в-крови.

И я направился к Молчану, с открытым ртом слушавшего всю эту тираду возле дома Эны.

* * *

Боярский сын молчал всё то время, что мы шли из деревни глубже в лес. В кои веки ему хватило осторожности, чтобы не заговаривать со мной в таком состоянии. Я же глубоко дышал и старательно остужал бушующую кровь, успокаивал галопом бьющееся сердце. Лес не любит ярости.

Наконец, я пришёл в себя. Дыхание выровнялось, мельтешение веток, травы и стволом успокоилось и глаза начали читать книгу леса. Вовремя, потому что я поймал нужный след.

— Молчан, — тихо позвал я друга. — Что видишь?

— Только у одного зверя когти не втягиваются. Это барсук.

Боярский сын присел на одно колено, осторожно пригнул траву и присмотрелся.

— Большой барсук — следы глубокие. Тропу знает, идёт явно от воды. Ничего особого.

Мои глаза видели, как в небольших ямках тихо тлеют крупинки волшебства.

— Больше ничего?

— Не-а, — легкомысленно произнёс Молчан.

— Ладно, веди по следу. Я пойду в пятнадцати шагах. Как увидишь — сразу бей, меня не жди.

Барсука мы догнали шагов через шестьсот, после чего Молчан одной стрелой взял зверя.

— Смотри Артур, даже шкуру не попортил. Не только лишь вас учат охотиться.

— Баловство, — ответил я. — Заметил, где его лёжка?

— Агась.

— Эне потом расскажешь, она с женщинами раскопает барсучиные запасы.

Потом мы обошли пару силков на зайцев, достали тетерева, излишне ленивую белку, а закончили всё молодой оленихой. Мелких зверьков собрал вязанкой Молчан, а олениху я забросил на свои плечи. В деревню вернулись уже далеко к ночи. Каждый из зверей буквально переливался магией, в самых мелких она бушевала, но Молчан был слеп к ней. Не то, чтобы я ожидал чего-то иного, но убедиться стоило.

Эна не спала, ждала нас. Вместе мы в шесть рук выпустили и собрали всю кровь, освежевали и разделали туши, вытопили барсучий жир в горшок, после чего женщина начала старательно распределять все куски.

— Так, это Камрин, у неё ноги больные. Жир для Дагды, он той зимой мне помог. Окорока Иделле...

Под эти слова я отправился спать.

Проснулись мы с Молчаном ближе к полудню. Две трети добытого нами к тому времени уже разошлись по деревне, а довольная Эна развешивала что-то под потолком своей хижины. За занавеской Маре помешивала кипящий на очаге горшок.

— Не останавливай руку, младшая, — прикрикнула Эна. — Если будет комок, то весь жир нужда выкинуть.

Увидев, что мы проснулись, хозяйка дома засуетилась.

— Вы опять охоту ходить будете?

— Не сегодня, — ответил я. — Сегодня отдых.

— Отдых?

Глаза у женщины предательски засверкали.

* * *

Артур отпил глоток и продолжил:

— На следующий день...

— Подождите, господин, — неожиданно перебил его менестрель. — А почему глаза у Эны предательски засверкали?

— Я не говорил «предательски». Я сказал, что по-лисьи. Не думаю, что читателю будет интересно, чем мы занимались.

Менестрель решительно запротестовал:

— Господин, мы столько не знаем про традиции клансманнов, расскажите, самая мелкая деталь останется в веках.

— Они трахались, — грубо и просторечно сказала Гильда. — Просто трахались, дубина ты стоеросовая. Охотники принёсли добычу, женщины раздвинули ноги. Прелести дикарской жизни.

Лицо следопыта вдруг стало серьёзным:

— Зачем ты так оскорбляешь нас?

— Ну, давай, — кажется, волшебница была пьяна. — Расскажи нам как у дикарей происходит любовь.

— Мы не используем слово «любовь» для этого. Любовь бывает у матери к сыну или промеж двух братьев по крови. А это просто... чувство.

Старый следопыт запрокинул в голову:

— Но раз вы так хотите услышать. Она скинула...

Глава 15

Она сняла с шеи массивное ожерелье из красиво выделанных волчьих зубов и аккуратно положила в сторону, после чего распустила узел на юбке, и ткань скользнула по крепким бёдрам прямо на пол хижины.

— Эна, поесть бы сначала, — сказал я и начал подниматься.

— После еды ты будешь ленив, — мягко толкнула меня обратно женщина.

Откуда-то, откуда я не понял, в руках Эны возник небольшой горшочек, из которого она зачерпнула густую мазь, пахнувшую медвежьим жиром, огненной метелью и ещё десятком еле заметных запахов. Лишь заметил, как пальцы слегка мазнули по ноздрям, прошлись по губам, после чего стали старательно втирать мазь в соски. Я дважды моргнул и тело женщины передо мной окрасилось яркими пятнами. Её губы покраснели, по венам груди начал расходиться яркий свет, такой сильный, такой притягательный. Я хотел впиться в этот свет, поглотить его, раствориться в нём и пропасть, но меня отвлёк сдавленный шум.

Молчан пришёл в себя, спешно схватил свои вещи и попытался ускользнуть, но Эна схватила боярского сына за руку.

— Куда ты, охотник? - Эна говорила на клансманне. - Останься с нами, раздели чувство.

— Я... не... — Молчан скорее квакал, чем говорил. — Не надо... я... ты... я пойду... вы тут...

Он силой выдернул руку, отчего потерял равновесие и шлёпнулся на пол, после чего дополз до двери и выкатился наружу. Следом ему летел тонкий, как горные колокольчики, смех Эны. Быть может я мог поймать Молчана, переубедить его, просто заставить... но все мои мысли были заняты белым светом. Я поймал женщину за талию, крепко сжал в руках и схватил сосок губами. Терпкий вкус мороз-травы, женского пота и магии заструился во рту. Татуировки на спине вспыхнули, загорелись огнём, засияли ярчайшим светом звёзд, и тут я почувствовал как жар женского тела смыкается, обволакивая меня.

Наши чувства слились воедино и потонули в пламени.

* * *

Молчан сидел на крыльце хижины, если, конечно, узкую лесенку от двери до земли можно было назвать крыльцом. Он тихо перебирал струны лютни и что-то напевал себе под нос. Я спустился по лестнице и сел рядом, подставляя расцарапанную в кровь спину солнцу. Говорить боярский сын явно не хотел, потому он подвинулся слегка в сторону, чтобы дать больше места, и продолжил мучать лютню. Что ж, значит начинать надо было мне:

— Женская красота подобна яркому цветку на вершине высокой скалы, что лишь острые взглядом могут увидеть. Взобраться на скалу подобно подвигу, и всё же юноши карабкаются по острым камням, покуда не достигнут вершины, но никто не срывает цветок, ибо погибнет тогда красота. Наградой за храбрость и упорство служит лишь мимолётный миг подле цветка, возможность вдохнуть его аромат и оставить в своём сердце до конца жизни.

— Не знал, что ты знаком с придворной поэзией, — улыбнулся Молчан. — Но в рифму оно красивее.

— Извини, наш народ не знает рифмы.

— Приличий тоже, — вздохнул Молчан.

Пришёл мой черёд улыбаться.

— Зря ты ушёл. Эна может обидится, - я кивнул в сторону двери.

— Артур, я... — он махнул рукой. — Я просто не могу.

— Вы там с ума посходили в королевстве. Выдумывали себе столько проблем.

Мы снова замолчали. Из-за деревьев вышла Маре с двумя вёдрами воды на коромысле. Одно из них она поставила перед ослицей, а второе протянула мне.

— Ваши крики слышала вся деревня. Я уж думала вы там убиваете друг друга. Прямо среди белого дня.

Вид у неё был излишне радостный и даже немного самодовольный. С чего бы это?

— Ночной зверь криков не любит, потому и днём, — я плеснул воды на плечи и поёжился. Ледяная. — Ты что, подглядывала?

— Не-а, Молчан не дал.

Молчан назидательно произнёс:

— И нет в этом никакой нужды.

— Да ладно тебе, может они как-то особенно это делают? — рабыня изобразила руками проникновение. — У патрициев вообще принято в зад совать, аж болит всё. Или ртом...

— Прекрати! — прикрикнул боярский сын. — Соитие это интимная часть жизни, оно происходит промеж двух людей: мужчины и женщины, и только их лишь и касается.

— Ну прям так и двух, — махнула рукой вещь, но, увидев гневный взгляд Молчана, сменила тему разговора. — Господин... то есть Артур, а можно я с мечом потренируюсь? Ну, раз уж мы тут и всё такое.

Я молча кивнул.

* * *

Впрочем, начала Маре свои упражнения с копья. Она явно рисовалась, разминая мышцы и привыкая к весу оружия. Крутила восьмёрки и петли, делала короткие прыжки, вставала в красивые позы. Школа бойцовских ям одна из самых узнаваемых в королевстве. И одна из самых слабых.

Когда-то давно, когда схватка гладиаторов была жертвой богам и царям, пленные сражались в ямах кто как мог. Победитель получал божественную милость — право жить целый год в полной роскоши перед ритуалом. Потом пришли королевичи и запретили человеческие жертвы. Бойцовские ямы стали просто красивым зрелищем, где никого не убивали и даже старались сильно не ранить. Постепенно гладиаторы придумали себе красивый и эффектный стиль, с большим количеством широких замахов, прыжков, перебежек и трюков. Вот только, если ты не дерешься за жизнь, то очень быстро расслабляешься.

Подумав немного, я взял второе копьё, тщательно замотал наконечник двумя слоями ткани и большим количеством травы, после чего встал напротив рабыни.

— Покажешь, чему ты учила бойцов?

Маре улыбнулась и безо всякого ответа сделала резкий выпад. Ну, как резкий. Перед этим она встала на одну ногу, уперев вторую ступнёй в колено, так что удар я с лёгкостью отбил и дал ей подсечку. Девка перепрыгнула древко копья, перекатилась через спину и обрушила на меня целый град уколов.

Надо признать, копьём она орудовала умело. Сказывалось ещё то, что она явно училась пользоваться копьём двумя руками, а я всю жизнь полагался на щит. Так что один из уколов закончился ощутимым тычком в живот. Он был бы гораздо больнее, если б в последний момент она не притушила удар.

— Пропустил, — рабыня сияла. — Из тебя бы вышел хороший зверь.

— Зверь? — я хотел потянуть время.

— «Зверь и герой». Так называют ам-пу-лу-а, — сказала она по слогам, — у гладиаторов. Зверь всегда уродливый, волосатый, толстый и покрыт шрамами. И проигрывает. Герой всего светловолосый, высокий, стройный и красивый. И всегда выигрывает.

Рабыня прыгнула вперёд, извернувшись в полёте змейкой и нанесла размашистый горизонтальный удар копьём. Увернуться было бы несложно — всего-то пригнуться, но я начал вспоминать эти приёмы. За ударом последовал бы удар ногой, потом второй, а за ним и снова горизонтальный копьём. Так что я жёстко отбил движение древком, отчего руки разом отсохли и перестали что-то чувствовать, но контратаковать не стал. Не было смысла, Маре просто использовала движение копья, чтобы уйти в сторону.

— Некрасиво. Ты должен был пригнуться.

— У меня нет амплуа, по вашим правилам я не играю, — копьё в моей руке сделало круг. — К тому же, я не толстый и не страшный.

Маре смахнула прядь со щеки и вернулась к коротким тычкам. Она искала слабое место, искала настойчиво и упрямо. Проверила защиту кистей и плеча, резко переключилась на ноги. Не найдя ошибок в постановке ног, сократила дистанцию и попыталась выбить меня из равновесия толчком в грудь. С кем-то, сходным по весу это безусловно сработало, но не со мной.

Рабыня распалялась, двигалась быстрее и жёстче. Холодный воздух обжёг мои лёгкие, жар прошёл по телу и я увидел Маре во всей красоте. Она сияла изнутри, словно только вынутый из печи для обжига горшок. Сияла ровным красным светом, внутренним жаром, выбивавшимся из странных трещин на коже. Она стала на мгновение... прекрасной.

Копьё прошло у меня над плечом, я схватил его за древко и рванул на себя. Рабыня полетела словно листок на ветру. Она знала что делать — бросить копьё и запрыгнуть на меня. «Захват скорпиона», так это звали в ямах. Дальше всё переходило в борьбу, а потом скорпион красивым броском опрокидывал своего противника, сам уходя в сторону. Вот только был один недостаток — короткое мгновение, когда рабыня оказывалась открытой. Вот... сейчас.

Я ударил её встречным в челюсть, и Маре обмякла в моих руках.

* * *

Я смотрел на то, как медленно остывает её тело, как жар скрывается в трещинах, красный цвет исчезает в глубине тела. Она не умерла, нет, не подумайте, но что-то было в ней странное. Что-то чего я ранее никогда не видел, но в тот момент не мог понять что.

Когда рабыня окончательно стала собой и магия исчезла, я взял ведро холодной воды и вылил на неё. Маре моментально вскочила.

— Аааа, холодно.

Я бросил ей кусок ткани, чтобы вытереться и пошёл в дом. Боярский сын, всё это время тихо смотревший за нашей тренировкой, последовал за мной.

Внутри стоял столик, и в тарелке нас дожидались слепленные из сыра шарики. Хозяйка дома уже была одета и перебирала в углу травы.

— Молчан, — та магия, что я увидел на рабыне, навела меня на одну мысль. — Ты когда-нибудь бил большого зверя? Например, медведя.

— Нет. Хотя...

Молчан расстелил шкуру, сел на неё, по-степняцки сложив ноги, и задумался.

— А сом считается? Он был с ладью размером.

— Зверя.

— Тогда, определённо нет, друг мой Артур.

Я потрепал его по плечу.

— Собери походные сумки на три дня, — я повернулся к Эне. — Позволишь взять рогатину твоего отца.

— Брата, — поправила она меня. — Брать можно.

— Это не для меня...

Я тихо снял из-под потолка старую рогатину, заставшую ещё Мор. Широкий листовидный наконечник, сваренный даже не из двух, а из пяти видов стали, с красивым узором и крепкими перекладинами; этот наконечник сидел на подгнившем древке. Нет, с таким в лес нельзя. Я обратился к боярскому сыну:

— Поешь без меня и отдохни, я сам всё соберу. Завтра выходим.

Молчан с каким-то детским страхом посмотрел мне вслед, понимая что я оставляю его наедине с женщиной лесных кланов.

— Не бойся, она тебя не съест, — я сделал небольшую паузу. — Только понадкусает.

После чего вышел из хижины.

* * *

Наконечник рогатины сел на новое древко словно всю жизнь там был. По крайней мере, с таким я бы сам не побоялся отправится даже в самую глушь, но рогатина предназначалась для Молчана. Всю ночь я проверял крепление и баланс оружия, обдумывал путь и просто бродил меж домов, ловя любопытные взгляды стороживших сон деревни мужчин.

Мне спать не хотелось совсем, кровь ещё горела огнём, так что я мерно отмерял дыханием время. Лес дышал вместе со мной, тихо вторя шелестом листьев и криком ночных птиц. Пару раз над головой пролетела сова. Заметить её было почти невозможно, просто бесшумная тень над головой, но чувство леса не врало. Так прошло время до рассвета.

Я тихо разбудил Молчана, помог ему набросить на плечо походные сумки и дал в руки рогатину.

— Артур, а мой лук? — прошептал он мне.

— Мы будем охотиться без лука.

— Но как?..

— Молчан, мой дед был лучшим охотником в клане и научил меня всему, что знал. Знаешь сколько раз за свою жизнь он брал в руки лук? — дожидаться ответа я не стал. — Ни разу.

Мы вышли из деревни и направились к северу. Сначала вдоль ручья, где я встретил Зяблика; потом свернули возле дуба и стали забирать к закату. Следов вокруг было достаточно, но ни один не был нужным. Мы шли на зверя, большого зверя, а такой возле людей селиться бы не стал.

Еду из сумок не тратили. Я собрал по пути грибов, соскрёб с камня питательный мох, после чего мы заварили похлебку.

— Артур, — заговорил после пары ложек Молчан. — Мы прошли мимо пары тетеревов. Будь у меня лук, мы бы сейчас ели мясо. Может у твоего высоко уважаемого деда был секретный способ бить птиц рогатиной?

Я ничего не ответил, лишь достал из сумки пару силков и после еды установил их у водопоя. Ночью туда попался жирный кроль.

К четвёртому дню Молчан выглядел бледнее обычного, если конечно, так можно было сказать про густо намазанного соком мороз-травы человека. Пришлось забрать у него сумки, вот только это была не усталость. Оставался крайний способ. Вечером я вскипятил в котелке воды и начал медленно строгать туда горько пахнущие стружки с темного куска коры, прихваченного у Эны. От них вода темнела и покрывалась масляными пятнами. Когда вода стала такой же бурой, как и дерево, я аккуратно перелил её в небольшой кожаный бурдюк.

— Смотри, Молчан. — я протянул ему напиток. — Каждое утро и вечер ты должен отпивать три глотка. Три. Не два, не четыре, ровно три. Запомнил?

— Да, — глухо протянул мой друг.

— Потом ты должен будешь долить воды сколько отпил, чтобы сосуд всегда был полон. Понял?

Он кивнул головой и потянулся к бурдюку. Настой горечавки отравлял кровь, но спасал незрелый дух охотника от страха перед лесом.

* * *

К шестому дню мы напали на след. Медведь. Тощий, но крепкий. И очень злой. По крайней мере так говорили следы. То ли зимовка была неудачной, то ли у него что-то болело, но весь путь косолапого был отмечен сорванной корой на деревьях, сломанным кустарником и развороченным пластами земли. А ещё его следы сочились магией. Ровно то, что нам было нужно.

Медведь не прятал след, не водил нас по кругу и никак не скрывался. Да и не было ему нужды в этом. У него нет врага в лесу, кроме тигра, а тигр в этих краях не живёт. Разве что стая голодных волков покусится на косолапого, но это зимой.

Первый раз зверя мы увидели уже к вечеру седьмого дня. В косых лучах солнца он брёл вдоль мелкой речушки, слегка подволакивая заднюю лапу. Чёрная шерсть сияла проплешинами, а из позвоночника торчали забором высокие кости. Золотая корона на голове зверя потеряла свой блеск и скосилась на бок. Мы тихо позволили ему уйти — нападать вдвоем на зверя без подготовки было бы самоубийством. Когда косолапый пропал из виду, Молчан спросил у меня:

— Артур, что это было?!

— Медведь, — спокойно ответил я.

— Я видел медведей. ЭТО, — голос Молчана дрогнул, — был не медведь.

Солнце нырнуло за горизонт и лес разом погрузился во тьму.

— То что у вас в рощах ходит, то не медведь. А это он самый. Медведь. Хозяин. Бер. Арктос, — я пристально посмотрел на боярского сына. — Ты видел корону?

— Нет.

Я ничего не ответил, лишь пошёл выбирать место для ночлега.

* * *

Медведь шёл вдоль реки и сворачивать явно не собирался, потому мы обошли его и опередили бегом. Почва была каменистой да и яму вдвоём вырыть никак бы не удалось, так что мы свалили крепкую сосну, разбили на брёвна топорами и при помощи жердей собрали ловушку.

К десятому дню медведь вышел на нас. Он всё так же шёл вдоль берега, изредка трогая лапой воду, но пятидесяти шагах от засады остановился. Его глаза пристально осмотрели лес, задержались на нашей конструкции, после чего зверь поднялся на задние лапы и зарычал. Молчан лежал на земле чуть впереди меня, и я видел, как на его лице выступили крупные капли пота.

Такой зверь всегда чует близкую смерть, но никогда от неё не отступает. Медведь опустился на все четыре и пошёл вперёд. Когда до нас оставалось около двадцати шагов, я поднялся и вышел из кустов.

— Здравствуй, сын тётки. Встречай родственника.

Косолапый приветствия не оценил и без раздумий кинулся вперёд. Кто думает, что медведь неуклюж и медлителен... Скажу, что кости тех людей гниют в лесу. Расстояние между нами зверь преодолел в мгновение ока, я лишь успел выбить подпорку и отпрыгнуть в сторону. Брёвна с диким грохотом сомкнулись и защемили медвежью лапу. Зверь ярился и кричал, царапал дерево, махал лапами во все стороны, но выбраться не мог. Оставалось лишь нанести удар.

Я поднял с земли замершего Молчана и проверил, что он крепко сжимает в руках рогатину.

— Бей. Это твоя добыча.

Глава 16

Медведь поднялся во весь свой огромный рост, он был вдвое выше Молчана и, казалось, подпирал плечами вершины деревьев. На короткое мгновение зверь замолчал, после чего шумно вдохнул полную грудь воздуха и исторг из себя дикий крик, который могли услышать даже в деревне Черноногих.

Молчана била крупная дрожь, но руки, сжимавшие старую клансманновскую рогатину, сделали своё дело. Ровным и крепким движением он направил острие в сердце хозяину. Широкий наконечник с лёгкостью рассёк шкуру, пробил плоть, прошёл меж массивных рёбер и вонзился в средоточие души зверя. Медведь обрушился на боярского сына, такого крошечного по сравнению с ним, но крепкая перекладина выдержала, не дала копью пройти насквозь. Упёртое в землю древко начало скользить назад, но в этот момент я встал на него ногой и помог Молчану удержать оружие.

Медведь выдохнул с глубоким рокотом, нас обдало каплями вонючей слюны, вслед за чем из пасти зверя потекла кровь. Хозяин леса обмяк и завалился набок. Он был мёртв.

Боярский сын стоял на месте, не в силах до конца понять что же произошло, его глаза ощупывали огромную тушу зверя в поисках опасности. Нельзя было терять ни секунды.

Я достал широкий охотничий нож, одним движением вспорол зверю живот и начал выгребать наружу горячие внутренности. Кишки, желудок, селезёнка... Всё не то! Вот она, сизая, жаркая, всё ещё бьющаяся в руках печень. Я моргнул, и огромный кусок мяса в моих руках засветился всеми оттенками дикой, не до конца укрощённой магии. Такого количества хватило бы на всю деревню, но мне нужно было помочь Молчану.

— Ешь! — я вложил в его руки печень.

— А, — он совсем растерялся. — Костёр...

— Сырую жри! Не думай! — я кричал, кричал во всё горло. Нельзя было дать ему засомневаться, потому я вобрал магии из татуировок и добавил стали в голос. — Жри!!!

Молчан посмотрел мне в лицо, искажённое криком, потом перевёл блуждающий взгляд на печень и его словно переменили. Холёный боярский сын, поэт и гусляр в расшитой серебром куртке исчез, и на мгновение появился дикарь, вильд, клансманново отродье, дитя леса. Он вгрызался в мясо зубами, отрывал целые куски, наспех их жевал и давясь глотал. Он упал на колени, рычал, утирал лицо, размазывая кровь по щекам, а печень всё истончалась и истончалась, пока не исчезла вовсе. Когда последний кусок был съеден, Молчан упал на землю и начал биться в конвульсиях. Я раздел королевича догола, после чего засунул в утробу медведя словно младенца.

Оставалось лишь ждать.

* * *

Меняется под сенью леса всё, меняются слова, мечты и время. Как года времена изменчивы явленья, покуда мир не будет погребён под тленом пустоты. Ты видишь, леса сын, как молодость сменяет старость; ты видишь, длань секущая порывы устремлений, как смену старости прокладывает молодости путь.

Покуда жив ты, двигайся в тиши, стрелою рассекая жадно время, и пусть не знает сердце огрубевшее сомнений, когда поймёшь порывы пламенной души. Пусть жертва не страшит тебя отныне, как не страшила кровь пролитая, поныне ты будешь странствовать, как странствовал всегда.

Пророчества, что люди говорят; утробный зов от песни битвы многоликой; стремлений мёд и жажда тишины той дикой, что вопли мышц надорванных и сорванной спины, должна лишь заглушить. Всё это пусть тебя не отвратит. Былого счастья жаркие уголья предстанут через годы сожалением золы; а та зола сотрётся в серый пепел пустоты, что ветер старости развеет по векам.

Страшись лишь одного мгновенья, когда не станет в мире перемен.

* * *

Ждал я целый день, следующую ночь и ещё один день. Лишь под вечер медвежья туша зашевелилась и из неё выбрался на свет окровавленный человек.

— Артур. Артур, — Молчана шатало, словно он обпился браги. — Пусть она не говорит. Я не хочу её слушать. Я не понимаю её слов. Артур. Артур.

Боярский сын упал на колени и обхватил голову руками. Из глаз его катились крупные слёзы, прорезая в кровавой маске лица белые дорожки. Мне оставалось лишь достать бурдюк с настоем коры и дать три глотка Молчану.

Через час он пришёл в себя. Я отвёл Молчана к реке и позволил ему смыть с себя кровь. Он дрожал, но в этот раз всего лишь от холода. Возле костра я помог ему одеться, и лишь тогда он задал вопрос:

— Не получилось, да?

— С чего ты это решил?

— Мне холодно, — он поёжился плечами для убедительности. — А мне не должно быть холодно.

Я заглянул Молчану в глаза и не увидел там ничего.

— Ты прав.

Больше мне сказать было нечего. Боярский сын взял с земли веточку, поворошил угли и задумался.

— Значит я один из тех отроков, что так и не откроют в себе волшбу. Мне стыдно, — он поспешил поправиться. — Перед тобой стыдно, что возишься с калекой.

Я ободряюще похлопал его по плечу.

— Таких, как ты, сейчас всё королевство. Давай займёмся медведем. Не забыл, как зверя свежевать?

Он ухмыльнулся и встал со своего места.

* * *

Брать медвежьи окорока мы не стали и дело даже не в том, что туша пролежала почти два дня. Мы бы просто не донесли их в сохранном виде до деревни, а какой-нибудь заимки для того, чтобы завялить, рядом не было. Так что мы сняли шкуру, отсекли голову, собрали желчь, а остальное бросили падальщикам на пир. Шкуру очистили на месте, в четыре руки, после чего свернули квадратом и связали бечевкой.

— Придём — голову отдашь Иделле. Скажешь, что твоё имя Молчан, она сама поймёт, что дальше делать. Шкуру подаришь Эне в качестве извинения.

— Может ты сам подаришь?

— Ещё чего, — отрезал я. — Тогда она решит, что я беру её в свои женщины. Мне пока не нужна женщина в лесу, тем более здесь.

Молчан ничего не понял, но дальше спрашивать не стал. Можно было и промолчать, но я решил разъяснить:

— Я из леса снова уйду и кто знает когда вернусь. Через месяц, год или десять лет, а она всё это время будет меня ждать. Тебя она ждать не будет.

— Почему?

— Ты чужак. Пришёл — ушёл. Как будто и не было.

— А за что я тогда извиняюсь? — Молчан наморщил лоб.

— За то, что дурак.

На этом наш разговор в тот день окончился.

* * *

Мы дали приличного круга по лесу за эти двенадцать — уже тринадцать — дней, так что обратный путь по прямой выходил дня в четыре. Три, если поторопиться. Так что я взял на себя все сумки, шкуру и рогатину, а Молчана пустил налегке. Первое время он обижался, но после сорока пройденных вёрст упал на траву и с завистью смотрел, как я умудряюсь бодро собрать хвороста, свалить небольшую берёзку и нарубить лапника для лежанки. У костра я решил его развеселить.

— Хочешь смешную историю?

— Конечно! — его глаза радостно блеснули.

— Приехал однажды земельник в лес охотиться зимой да и отстал от своих. Гулял по сугробам, гулял, набрёл на берлогу медвежью. Разбудил хозяина, тот спросонья ломанулся, а земельник его на рогатину и поднял. Поднять-то поднял, да вот ночь наступает, сил нет, так и замёрзнуть недолго. С собой ничего не взял, ни костёр развести, ни шалаш построить. Слышал земельник, что лесовики в таких случаях в ещё тёплую шкуру заворачиваются и спят до утра, так что он шкуру с медведя снял, завернулся в неё и уснул. Вот только мы мясом внутрь в шкуру заворачиваемся, ещё горячим, а он побрезговал — мясом наружу, а шерстью внутрь лёг. Утром проснулся земельник, а шкуру морозом схватило, словно в обручи его заковало, ни вздохнуть, ни пошевелиться. Так и умер в той шкуре.

Я громко рассмеялся, вот только Молчан даже не изменился в лице.

— Артур, я боюсь тебя велико расстроить, но — не смешно.

— Не знай, в нашем клане все дети любили этот сказ, — я смахнул слезу со щеки. — Подумать только, мясом наружу...

* * *

Менестрель, всё это время порхавший пером над бумагой, уловил паузу в речи Артура и взмолился:

— Господин князь, позвольте записывать ваши слова нормально!

— Что значит «нормально»? — икнул от вина Артур.

— Чистой королевской речью, без вашего, несомненно оригинального и очень подходящего настроением, но всё же тяжелого для чтения клансмановского наречия. Тяжко будет читателю, ой как тяжко.

Артур громко расхохотался и ударил ладонью по столу.

— Ладно, записывай как хочешь, пожалею твоего читателя. Только хоть где-то оставь как было, ну чтоб хоть представление имели.

Менестрель достал стопку исписанных листов и начал делать на них пометки.

* * *

К деревне мы вышли как я сказал — к третьему дню. За версту до дома Черноногих я отдал шкуру Молчану, после чего мы вошли словно короли. Триумфально, как принято говорить в столице. По крайней мере дети нас встретили толпой и сразу же закричали про медвежью свадьбу. Пришлось их разочаровать, сказав что хозяина свалил чужак и свадьбы не будет, но в награду я раздал мальцам добытые ранее зубы. Они с веселым гомоном разбежались по сторонам вязать узлы на веревочках.

Посреди песчаного круга стояла Иделла с обструганным колом в руках.

— Лес сказал, что ты вернёшься с добычей, Артур-следопыт.

Я сделал шаг в сторону и пропустил вперёд Молчана. Боярский сын поднял высоко подбородок и отчетливо произнёс на манер глашатаев:

— Моё имя Молчан Ратиславов сын, боярский отрок из семьи Светловичей.

— Отрок... — прокаркала Иделла. — Отдай голову Артуру.

Молчан растерялся и взглянул на меня. В мне же вскипела ярость. В мгновения я оказался рядом с женщиной и с размаху ударил её по лицу тыльной стороной ладони так, что та упала на песок.

— Ты как разговариваешь с охотником? Ты место своё забыла? — я ещё дважды коротко ударил, и на второй раз с удовлетворением почувствовал хруст сломанного носа. — На падаль верхом села и возгордилась, значит?

Я вырвал из рук женщины кол, одним движением воткнул его в землю, после чего взял из рук Молчана медвежью голову и водрузил наверх. Мой крик эхом разнёсся по деревне:

— Завтра будет Большая охота. Сухая Ветка поведёт своих, Дагда поведёт своих. Я поведу Брета.

— Нет! — взмолилась Иделла, булькая кровью. — Не забирай сына!

— Приготовь ему похоронную рубаху, женщина.

Я пошёл в дом, Иделла осталась плакать на земле, а медведь смотрел на деревню побелевшими глазами.

* * *

Артур пригубил вина и произнёс:

— А знаете что? Я расскажу про охоту завтра.

Все присутствующие в комнате — Гильда, маркиз Кульнев и менестрель — изумлённо взглянули на старого следопыта.

— Вы чего так навострились? Я просто хочу поболтать. О том, о сём...

Волшебница вздохнула.

— Артур, на болтуна ты никогда не был похож. Переходи к делу.

— К делу, так к делу... — следопыт встал и начал разминать затекшие ноги. — Как дела в столице?

— Хорошо, — осторожно ответила волшебница.

— А когда ты приехала — утверждала, что всё плохо. Что я тебе там нужен. Давай, говори.

— Что ты знаешь о сыновьях Храбра?

Артур задумчиво почесал подбородок.

— Знаю, что их двое. Было четверо, но самый младший умер вместе с матерью при родах, а самый старший утонул во время прогулки по озеру Елень. Налетела буря и опрокинула ладью.

— Вышеслав и Дубыня, так их имена. Вышеслав, который постарше, пьяница, развратник и идиот. Дубыня, который помладше, помешанный на чтении звёзд фанатик и затворник. Оба приведут королевство к краху.

— А я говорил!

Артур назидательно поднял палец вверх и обвел взглядом всех присутствующих.

— Что ты говорил? — устало спросила Гильда.

— Что зря вы запираете детей в каменных башнях. Горшок из под них выносят маркизы, одевают их графья, еду за столом подают герцоги, даже руку под юбки они запускают не меньше чем лордовским дочкам. Храбр вырос достойным человеком потому что всё детство общался с простыми рыцарями и клансманнами, он знал как выглядит людинская халупа, хижина охотника, вырубленный в скале дом башняка... Он видел людей, которыми правит, а его сыновья — нет. Теперь ты плачешься, что королевство в упадке. И слушаешь вот эти вот мои рассказы о моём прошлом... О наследии, которое ты, якобы, хочешь записать потомкам.

Глаза волшебницы блеснули в полутьме палатки. Артур же продолжал:

— Всё это чушь. Ты просто хочешь, чтобы я к чему-то пришёл. Сам. Так ведь вас учат в Башне поступать с упрямцами? «Дай ему идею так, чтобы он посчитал её своей, и тогда упрямец её уже не отпустит». Вот я сейчас предамся ностальгическим воспоминания о том, как странствовал по королевству, дочищая всю оставшуюся грязь, а потом обнимусь с тобой и вот этим вот юнцом, — Артур ткнул пальцем в Кульнева-младшего. — И поеду в столицу. Зачем? Чтобы когда король умрёт, я мог напялить на себя доспех, выйти к рыцарям и склонить их на нужную сторону? Чью, кстати? Пьяницы или фанатика? Кто из них будет достаточно слаб, чтобы ты им могла крутить?

— Артур, то, что ты сейчас говоришь, это преступление против короны.

— Нет, это хуже преступления. Это ошибка.

Артур пристально посмотрел на волшебницу.

— Я где-то ошибаюсь. Ты провела при дворе полвека и умеешь держать лицо, но я всё ещё помню маленькую девочку в огромной шляпе. Я близок, но я неправ. Это потому что при дворце давно нет рыцарей?

Гильда холодно улыбнулась.

* * *

Волшебница не походила на саму себя. Лицо, желтое словно воск, на котором выделялись лишь глаза, абсолютно пустые и не выражающие ничего.

— Артур, ты не думаешь, что эра королей прошла?

— Короли правили тысячи лет ещё до прихода роиеров. Так было всегда и везде.

— В Башне не было королей, — возразила волшебница.

— Не было одного короля. Зато каждый правитель яруса безраздельно властвовал над людьми, даже больше, чем любой земельный лорд на своей вотчине.

— И там был мир!

Глядеть на волшебницу было страшно, настолько она потеряла человеческий облик, став чем-то вроде театральной куклы. Контрастом был лишь её голос, жаркий, низкий, торопливый.

— Сколько войн было из-за того, что король хотел потешить своё самолюбие? Сто лет назад Озёрный край утопили в крови только из-за того, что королевская любовница взяла в рот не тот член! Ты понимаешь, Артур, тысячи погибших людей, сотни сожжёных деревень и разорённых поместий просто из-за ревности. Ты правильно говоришь, что Храбр был хорошим мальчишкой, а Вышеслав и Дубыня плохи. Только мы не можем доверять жизни королевства, наши жизни, броску монеты — будет король плохим или нет.

— «Мы», — Артур холодно остановил её речь. — Каждый раз, когда говорят «мы», нужно спросить кто входит в эти самые «мы». Потому что легко может оказаться, что эти «мы» — на самом деле «вы».

— Мы это те, кто держит королевство на своих плечах. Те, без кого не будет дорог, ибо не будет дорожного сбора; те, без кого не будет законов, ибо никто не прочитает и не напишет их; те, кого не видно за красотой и богатством двора, но те, кто делают всю работу.

Артур рассмеялся. Рассмеялся так искренне и громогласно, что стены палатки заходили ходуном.

— То есть, полунищие маркизы, книжники-рабы и беглые из Башни маги. Теперь стало понятно. Скажи мне, Гильда, а как вы укротите земельных лордов? У каждого из них есть вопросы к своим соседям. Поохотился в чужой роще, прирезал лишнее поле, прадед нанёс оскорбление прадеду, отец проигрался в карты и так и не вернул долг... Это ведь не лощёные столичные дохляки. Это люди, которые надевают доспехи, опоясываются мечами и идут в бой. Единственная причина, почему они до сих пор не перерезали друг друга — потому что где-то там, далеко, в большой каменной башне под названием Анвуарат сидит человек в самых лучших доспехах и с самым большим мечом. Которым он отрежет головы всем, кто вздумает вести себя неправильно. Не будет короля и кто решит спор герцога Тьёрвена и графа ’Амделя? Ты? Вон тот книжный червь? — Артур махнул рукой слишком сильно и вино выплеснулось на стол с бумагами. — Никто. Граф и герцог просто начнут резать друг друга, к этому делу присоединятся их друзья, родственники, просто шакалы, желающие урвать жирный кусок. А потом, когда пыль уляжется, оставшийся в живых соберёт тех, кто готов ему присягнуть и войдёт в оставшуюся без короля столицу. Ты знаешь университатскую историю хорошо, но и я тоже кое-что слышал. Уже не раз королевство оставалось без короля, например, с регентским советом при малолетнем принце. И ни разу это не заканчивалось хорошо. Последний такой регент послал людей убить малолетнего наследника, а сам взгромоздился на трон. Напомнишь, как его звали?

— Тёмный Тиран, — убито произнёс трубадур.

— То-то же. К тому же, вы пытаетесь посадить семена порядков Башни в ту землю, где они не приживутся. Тем более, что ваша Башня всё равно пала, а королевство стоит. Я был в Башне, Ги, я своими глазами видел как всё происходило. И мне это не понравилось.

Глава 17

К коже волшебницы снова прилила кровь и она стала похожей на человеческую.

— Был там? — переспросила Гильда. — И видел, как слуги Тёмного Тирана всё уничтожали?

— Вы так хотите в это верить... — протянул старый следопыт. — Башня пожрала сама себя. Я расскажу об этом в своё время, ты же не любишь, когда я отклоняюсь от темы. Просто хотел сказать, что вы — маги — превратили ваш собственный дом в руины, и теперь хотите, чтобы я приложил руки к разрушению королевства. Поэтому давай я продолжу свою историю, вы её тщательно запишете, а потом исчезнете из моей жизни. Здесь, на этой мельнице, ваши амбиции ничего не значат. Где мы остановились?

Артур взял верхний лист со стола и пробежался по нему глазами.

— Большая охота, да. Было ещё кое-что перед ней. Тень, что скользила по лесу...

* * *

Тень скользила по лесу мягко и быстро, почти не оставляя следов. Ещё месяц назад я бы её не заметил, но лес обострил мой слух, сделал глаз острым, наполнил жилы жизнью и пробудил дух охотника. Так что тень ускользнуть не могла, тем более, что я знал куда она направляется.

Трое мальчишек лет эдак пяти ловили мокрый хвост на озере — очень вкусные и очень мелкие водоросли, которое женщины потом прессовали в лепёшки. Озеро было достаточно далеко от деревни, но там, где не ходил зверь, так за мальчишек никто не беспокоился. Тень следовала за ними от самого дома, следя за каждым шагом. Я же следил за тенью.

Мальчишкам быстро надоело барахтаться в холодной воде и потому он вылезли на берег греться, что переросло в шутливые догонялки, а потом и прятки. Игра продолжалась долго, пока самый мелкий из детей не отошёл достаточно далеко от озера. Он спрятался хорошо, очень хорошо для пятилетки — меж корней поваленного дерева, где когда-то давно был муравейник. Но муравьи ушли, оставив пустое пространство, невидимое со стороны. Туда-то мальчишка и залез.

Вода в прятках было нашёл второго, но тот мальчишка, за которым пристально следил тень, ускользнул от поисков. Наконец, вода и его друг замучались искать прячущегося и пошли к озеру. Малец вылез из-под корней, торжествующе задрал нос и пошёл в сторону деревни. Тень рванул ему наперерез, но через два шага столкнулся со мной.

— Хорошего дня, Дагда, — мой голос был достаточно тих, чтобы его услышал лишь тот, кому предназначалось приветствие. — Следишь за детишками, чтоб они не пропали, как той зимой?

Сын Дёрана фыркнул в ответ и проследил взглядом уходящую фигуру.

— Представляю, как был бы разбит перед охотой отец этого мальчишки, если б что-нибудь случилось. Лес, жестокий лес забирает их детей. Лес говорит, что они чужие этому леса, они падаль. Он бы сорвался и сглупил на охоте. Не правда ли?

— Что ты от меня хочешь?

— В мальцах есть дух охотников. Он дремлет, но он есть.

— Что мне делов? Это наш лес.

Я положил руку на плечо Дагде.

— Лес не наш. Не мой и не твой.

— А чей?

— А вот это уже не твоё дело. Ты охотник. Не друид, не следопыт и уж точно не гадательница. Поэтому думай о себе и о тех, кто следует за тобой. У тебя хорошая ватага, а ты их хочешь подвести.

Он заворчал:

— Я и думаю.

— Тогда почему ты ведёшь их на охоту, если знаешь, что многие не готовы?

— Мы не можем ждать год! — рявкнул он в ответ.

Упрямец. Какой упрямец. Но вслух я этого говорить не стал, а просто пошёл в сторону деревни.

* * *

В последнюю ночь перед охотой вся деревня сосредоточенно готовилась. Мужчины ушли из домов и смывали с себя запах женщин в холодных ручьях, натирая потом кожу соком мороз-травы. Я не хотел оставлять Молчана в деревне. Пусть он и добыл медведя, пусть лес ему больше ничего дать не мог, оставаться вместе с женщинами было бы оскорбительно. Так что боярский сын к утру почти ничем не отличался от клансманна, разве что богатством одежды.

Перед самым уходом меня пронзила мысль, возможно запоздалая, и я свистом вызвал из деревни Маре. Невыспавшаяся рабыня хрустела яблоком и устало волочилась за нами. Сухая Ветка высказался за это:

— Баба на охоте — к беде.

— Она не будет с нами на охоте. Хочу познакомить девку со Стариком.

Охота начиналась с дара лесу. Путь к великому древу я помнил, но предпочел довериться Брету, который вёл нас прямо к нужному месту. Солнце едва перевалило за полдень, как мы уже были там.

Огромный дуб рос посреди поляны. Он не был древним, как не был древним сам лес по эту сторону реки Зелёной, но всё же внушал уважение. Со стороны солнца кора была снята и вырезанное на сердцевине лицо строго смотрело вдаль. Дагда достал крынку молока и каждый из мальчишек по очереди плюнул в неё. Последним был Брет, который передал горшочек мне. Я щедро добавил своей слюны в молоко, после чего передал Сухой ветке. Тот что-то пробормотал, и каждый из падали проделал то же самое, что и я. Пора было поить старика.

Я приложил крынку к губам вырезанного в дереве лица и медленно наклонил до тех пор, пока молоко не потекло вниз. В этот момент великое древо сделало глоток, потом второй и отчетливо выдохнуло. Часть падали дёрнулась и подняла глаза к небу. Я же отнял крынку, после чего отпил один глоток. Следом за мной был Брет, потом Дагда, потом его ребята.

— Так вот зачем ты сделал это при встрече... — протянул Сухая ветка, после чего выдохнул и сделал глоток. Людин закашлялся, вынул из-за пазухи маленькую — на три глотка — фляжку и отпил крепкого рома.

Я тщательно проследил, чтобы каждый из людинов разделил с нами молоко. Великое древо тем временем затрещало, его глаза обвели поляну, и в этот момент за нашими спинами появилась девочка лет восьми. Она было полностью обнажена за исключением лисьей шкуры, лежавшей на плечах. Из под шкуры по телу стекали ручейки крови, а лицо у девочки было густо вымазано ихором.

— Не хочу желать тебе здоровья, следопыт. Пожелаю его твоим людям.

Голос её был совсем не детским. Он был низким, густым, грудным и звучал, казалось, отовсюду. Я надеялся на другую встречу и потому прямо спросил:

— Где твоя мать?

— В чаще, — девочка махнула рукой к северу. — Я погадаю за неё.

— Мне не нужно гадание, мне нужно благословение леса.

— Лес не даст своего разрешения на охоту без гадания.

Во мне начал закипать гнев.

— Не путай себя с лесом.

— А то что? — девочка подошла к великому древу и утёрла молоко с его губ. — Поступишь со мной так же, как с моей матерью?

Она рассмеялась, и нас пробрала дрожь.

— У тебя хороший друг, — девочка непонятно как оказалось возле Молчана. — Давай я тебе погадаю.

— НЕТ! — крикнул я. — Его судьба — это его судьба.

Раздавшийся смех был подобен сухому пустынному песку, стиравшему кожу до самых костей.

— Мы можем спорить долго, следопыт. Вы не попадёте к Старику без меня.

— Тебе не нужно быть такой же жестокой...

Девочка плотоядно улыбнулась.

* * *

Она приняла мои слова за согласие, в её руке появились выбеленные солнцем звериные кости, которые девочка метнула на землю перед нами.

— Что ты видишь, следопыт?

— Не впутывай меня...

— Уже поздно, следопыт, — перебила девочка. — Назови счёт, или я назову больше!

— Двое, я вижу двоих.

Она обошла кругом мальчишек Дагды, весело припрыгивая через каждый шаг правой ноги.

— Так и быть. Юный охотник и его хвосты уйдут в лес. Ваша добыча — вепрь. Клыки его покрыты кровью, щетина его острее стали, поступь его быстрее ветра. Вернутся охотники и два хвоста. Ты согласен с таким исходом?

На лице Дагды заиграли желваки, но он смолчал.

— Не говоришь со мной. Правильно делаешь.

Девочка подошла к Сухой ветке, метнула кости на землю и смерила людина взглядом.

— Ты воняешь. Смердишь. Лес это чует. Я это чую. Ваша добыча — лось. Копыта его крушат кости, рога его покрыты ошмётками мяса, ярость его сильнее бури. Вы вернётесь тем же числом, что и ушли.

Девочка повернулась к Молчану и протянула открытую ладонь.

— Подай мне, прошу ласка, гадальную кость, что в твоей руке.

Молчан посмотрел на свои руки и увидел, как в левой были зажаты кости. Я не успел даже пошевелиться, как боярский сын повернул кулак и открыл его. Девочка резво убрала руку и гадальные кости посыпались на землю.

— Так ты хочешь гадание! — девочка радостно визгнула. — Следопыт, он хочет гадание.

Спорить уже было поздно.

— В золото ты одет и золотом же выложена твоя душа. Не охотник ты, разве что до злата. Ты пытался открыть своё сердце лесу, но лес тебе ничего не дал. И не даст. Ты же взял в ответ у леса то, что тебе не принадлежит. Жизнь твою в ответ заберёт лес. Боишься?

— Нет, — спокойно ответил Молчан.

— А должен. Такова ваша плата за охоту. Ты нарушил заветы леса, следопыт, — она разговаривала со мной, но продолжала смотреть в глаза Молчану. — Ты даже ни с кем не поговорил перед этим.

— В этом месте нет охотников, чтоб перед ними совета просить.

Девочка посмотрела на всех нас, после чего сделала шаг и появилась за спиной Маре.

— Какая вещичка. Твоя, следопыт?

— Зачем спрашиваешь, если знаешь ответ? — устало процедил я.

— Подразниться, — девочка высунула язык и скривила рожицу. — Зачем ты в лесу, вещь?

— Она посмотрит на Старика, — ответил я за рабыню.

— Посмо-отрит на Старика, — продолжала юродствовать девочка. — Пусть смотрит. Дашь поиграться? Лес хочет своё.

— Хоть капля крови из моей вещи упадёт — лес лишится гадалки.

Я отвернулся, сжал кулак и вытянул руку вперёд, указав пальцем путь. Мы молча стали уходить от великого древа, а девочка стояла и смотрела нам вслед.

* * *

— Что это было, друг мой Артур? — спросил Молчан, когда мы удалились достаточно далеко от девочки.

Я снял с пояса флягу с водой, сделал вид, что отпиваю глоток, после чего повесил её обратно.

— Гадание. Не слушай её.

— Она врёт?

— Не врёт... — я задумался как лучше объяснить. — Смотри. Ты сейчас упадёшь.

Молчан недоумённо посмотрел на меня, после чего украдкой бросил взгляд под ноги и заметил змею. Боярского сына мотнуло в сторону, он запнулся о корягу и кубарем покатился по подлеску. Отряхнувшись и поправив ремни, он нагнал меня.

— Ты заколдовал меня? Нет-нет, — он задумался. — Ты... ты... если бы ты не сказал слово, то я не бы посмотрел под ноги, не увидел змею и не споткнулся.

— Так. Это не колдовство, просто умение видеть.

Молчан прошёл ещё с сотню шагов, после чего заговорил:

— Я умру, да?

— Конечно. В старости и на постели, как все твои предки.

— Но лесная ведьма...

— Она не ведьма. Не слушай её, это просто ребёнок.

Ещё с две сотни шагов мы проделали в тишине.

— Почему она не гадала тебе и Брету?

— Почему рыбак не ловит рыбу в поле, а селянин не пашет сохой реку?

— Потому что... — он явно не понял. — Скажи прямо.

Я приложил руку к губам, подавая знак тишины, а потом присел на одно колено. Все остальные повторили за мной. С полную минуту мы ждали, прежде чем по лесу раздался трубный звук и шум ломаемых деревьев.

— Маре, — подозвал я шёпотом рабыню. — Ты много яблок здесь съела?

Она кивнула в ответ.

— А хоть одну яблоню в лесу видела?

Она помотала головой.

— Тогда смотри.

Впереди показался Старик.

* * *

Он был огромен. Каждая из его ног походила на старый дуб — такая же толстая и шершавая. Ноги уходили вверх, где соединялась с массивным туловом, перевитым ветвями деревьев, а голова на длинной шее уходила далеко за вершины самых высоких сосен так, что её даже не было видно. С каждым шагом ветки потрескивали, но не было ни грохота, ни сотрясения земли. Старик ступал мягко, словно большая кошка, а деревья раздвигались перед ним, пропуская гиганта.

Мы молча и с благоговением следили за его шагами, когда Старик остановился, выпрямил длинный хвост и издал тяжелый трубный звук. Кроны деревьев зашатались, листва заколыхалась, а я на какое-то время оглох. Старик пошевелил боками, и в этот момент на землю в обилии посыпались яблоки. Это было великолепной зрелище — град фруктов, сталкивающихся с землей, и не единого звука вокруг. Старик мягко пошёл вперёд, а мы провожали провожали его взглядом до тех пор, пока он не скрылся.

После я поднялся с земли и дал знак остальным.

— Маре, — рабыня заворожённо смотрела в лес и не реагировала. — Маре! Иди назад, к великому древу. Когда девочка наиграется с тобой, просто иди в любую сторону и выйдешь к деревне.

Рабыня непонимающе смотрела на меня.

— Пошла! — я шлёпнул её по спине.

Когда рабыня исчезла, мы разделились на три группы. Сухая ветка и людины ушли на запад, Дагда и мальчишки ушли на восток, а я с Молчаном и Бретом отправились к северу.

* * *

Лес тихо гудел и чем дальше мы шли, тем больше в этом гудении прорезалась песня. Лес редко менял свой тон, этим он был похож на морской прилив. Разве что прилив рокотал, накатывая и отступая, а лес держал свою песнь ровно.

Я знал нашего зверя безо всяких гаданий, так что мы шли и шли вперёд без остановок, покуда не начало темнеть и не опустилась ночь. Разводить костёр и отдыхать мы не стали, а продолжили идти. Я ночью видел не хуже, чем днём, то же самое можно было сказать и про Брета, лишь Молчан каждый десять шагов спотыкался и тихо поминал чертей.

К утру мы вышли к неширокой реке, глубиной примерно мне по грудь. Это был один из притоков Зелёной. Раньше на нём жил клан Долгой зимы, один из старых водных кланов, часто ходивший на лодках вниз по реке и там торговавший с чужаками. Сейчас следов этого клана я не видел.

Мы вошли в воду, поднялись вверх по течению на две версты и только после этого Молчан сказал:

— Мы не ищем чужой след. Мы запутываем свой.

Это не было вопросом, потому ни я, ни Брет не ответили. Наступил новый вечер, и я подобрал хорошее место для отдыха. Костёр мы разводить не стали, пожевав вяленого мяса и запив речной водой, размешанной с костяникой.

— Завтра? — спросил Брет.

— Да.

Мальчишка кивнул, лёг на землю и накрылся травяным плащом. Молодость... Я же нарубил себе лапника и устроил себе лежанку рядом с Молчаном. Боярский сын угрюмо оглядывал лес и спать явно не торопился. Что ж, его дело.

Я провалился в сон и сразу же проснулся, по крайней мере так показалось. Ни снов, ни песен, ничего, хотя судя по звёздам проспал я часов пять. Рядом всё также сидел Молчан, его глаза под закрытыми веками дергались из стороны в сторону, а губы беззвучно произносили слова. Я протянул руку, чтоб растолкать его, но Молчан открыл глаза и спокойно сказал:

— Я не сплю, друг мой.

— Стоило бы.

— Почему я не могу запомнить что она говорит? Она говорит и говорит, но слова уходят словно вода сквозь решето.

— Ты вообще не должен её слышать, — я встал и начал разминать ноги. — Раз уж лес не даёт тебе даров, то и песни быть не должно. Но это уже неважно. Где Брет?

Мальчишки не было на его месте. Я никогда не выставлял в лесу стражу, ибо следопыту дома это не к чему, но всё же он куда-то пропал.

— Здесь, — Брет выскользнул из-за дерева. — Чую преследователя.

— Отлично.

Я поднял с земли упавшую ветку, сдвинул в сторону листья и начал чертить:

— Тут, вдоль реки, — извилистая линия прошла с востока на запад. — Земля бьёт ихором и сильнее, чем раньше. Лет десять назад я бы повёл его к восходу до Плесневелой залысины, но чую, что там то же самое. Нам нужна сушь, пять на пять аршин без ихора, не больше. Брет, пойдёшь к солнцу вёрсты на три, а потом вдоль реки. Два дня даю, встреча у излучины.

Юному клансманну мои рисунки были не нужны, лес он знал прекрасно и без этого. Рисовал я для другого человека.

— Молчан. — боярский сын вскинул голову. — Вернись к реке и иди вдоль неё. Тебе нужно найти небольшое пятно земли, которое выглядит как будто для него настала поздняя осень. Засохшая трава, деревья без листьев, земля сухая и мёртвая на ощупь. Найдёшь, тщательно запомни или там запиши-зарисуй. Не найдёшь — иди вдоль реки, пока не увидишь крутой поворот — излучину. Там будет дуб, расколотый молнией, и небольшая скала, возле них нас и жди. Два дня, не больше, потом быстро уходи вниз по реке до Зелёной. От реки отдаляться не смей, леса ты не знаешь, деревню не найдёшь. Перейди Зелёную и по ней вверх. Встретишь ладью — тебя подсадят.

— Артур, что значит «ждать два дня, не больше»?

— Это значит, что я и Брет уже мертвы. Не уходи от русла. И ещё, не вздумай пить речную воду. Кипяти в котелке и добавляй туда настой коры. Тут полно ихора. Всё, разошлись.

* * *

Менестрель окунул перо в чернильницу и между делом произнёс:

— Князь Артур, вы так и не сказали что такое ихор.

— Нетленная кровь леса.

— И всё?

Старый следопыт пожал плечами:

— Не больше и не меньше.

Глава 18

Молчан осторожно шёл вдоль берега. Сапоги из лучшей новоградской кожи разошлись и нещадно пропускали воду, так что каждую версту приходилось останавливаться и отжимать расшитые хлопчатые портянки. Лес давно слился для него в единое зелёное полотно, поэтому как он не старался найти странное безжизненное пятно — ему это не удавалось. В тот момент боярский сын походил не на величавого потомка уважаемого семейства, а на заплутавшего бродяжку.

Хуже всего, что близость к воде не давала никакой прохлады. Пот струился по щекам и шее, пропитывал расшитую золотом куртку и выступал солью на спине. Молчан нагнулся, чтобы попить воды из потока, но вовремя одумался и отпил из бурдюка. За целый день не произошло ничего интересного, так что Молчан нарубил веток, развёл небольшой костерок и сготовил на нём бедный ужин.

Утро встретило его обильной росой и холодом. Одежда толком не просохла, а вот выползший ночью гнус как следует искусал пятки. Что-то пристыдило Молчана, по крайней мере он перестал идти по реке и начал каждый сто шагов ненадолго отдаляться в лесок, выискивая сушь. Что такое сушь или ихор, он, судя по всему, так и не понял.

Ближе к полудню на Молчана напала нервозность. Он часто оглядывался на пройденный путь и ему казалось, что кто-то — или что-то — следует за ним. Боярский сын проверил лук, поудобнее передвинул колчан и замедлил шаг, вслушиваясь в жизнь леса.

Лес не был беззвучен: в нём щебетали птицы, поскрипывали деревья, раздавался назойливый стук дятла и, изредка, протяжно кричала излишне наглая лисица. Всё это никак не походило на преследование, но боярский сын всё ещё не мог отделаться от своих чувств. Он перестал даже пытаться найти сушь, полностью сосредоточившись на своих следах. Попытался их запутать, не очень умело, но настойчиво и с должным упорством.

После одной из петель, закончившейся проходом по реке, Молчан занял небольшой кустарник на берегу и принялся ждать в нём. Время тянулось медленно, казалось, что всё это бесполезно, но ближе к вечеру в лесу раздался шум.

Сначала далёкий, больше похожий на шорох, он с каждой минутой становился всё громче и громче, превращаясь в треск ломаемых деревьев. Что-то огромное и злое ломилось вперёд, не различая препятствий, пока не столкнулось с буреломом и не начало прорываться через его.

Молчан положил стрелу на тетиву и приготовился к выстрелу. Когда шум достиг своего предела, на берег реки вышел... нет, не вышел. Ворвался огромный медведь. Вот только на этом медведе не было шкуры, и голое мясо краснело в лучах закатного солнца. Голова же его была деревянная, покрытая корой и мхом. Медведь повернулся к кустам, где прятался Молчан и пошёл на них.

В этот момент в спину медведю вонзилось моё копьё.

* * *

— Беги! — закричал я Молчану. — Вдоль реки.

Упрашивать было не нужно — боярский сын рванул с места словно дикая косуля. И вовремя — медведь взревел и начал крушить всё вокруг. Я пригнулся под ударом лапы, сделал два шага и ткнул второй раз медведя в спину, после чего побежал нагонять Молчана. Медведь топтался позади нас, подволакивая ногу и явно догоняя.

— Смотри! — впереди выросла излучина вокруг огромного камня высотой с десять человеческих ростов. — Наверх!

Безо всяких размышлений Молчан забрался наверх, а следом за ним на вершину взлетел и я. Медведь добрался до реки, обнюхал воду, после чего сердито рыкнул и сел на каменистый берег. Я же расхохотался, стукнул боярского сына в плечо и лёг на более-менее ровное место на вершине.

— Хороший зверь, да?

Молчан удивлённо посмотрел на меня, а потом на медведя.

— Не бойся, он глух и слеп.

В доказательство я подобрал пару булыжников и бросил их на берег рядом с медведем. Несмотря на резкие звуки от удара камня о камень, он даже не пошевелился.

— Я что, был наживкой?

— Нет, — поправил я. — Наживки на рыбалке, а на охоте приманки.

— Это же тот самый...

— Да, которого ты убил и освежевал. Теперь он мстит.

Боярский сын выглядел на удивление спокойным. Другой бы на его месте поднял крик и впал в истерику, но Молчан держался достойно. Видать сказалось путешествие со мной.

— И у вас каждый раз после охоты зверьё возвращается?

— Нет, конечно. Только если охотник взял у леса лишнего.

Молчан кивнул и перестал задавать вопросы. Похоже, такое объяснение его полностью устроило. До самого захода солнца мы молча просидели наверху, изредка поглядывая на медведя. Зверь знал, где мы, но не предпринимал никаких попыток забраться на скалу.

Ночь выдалась светлой, старшая луна залила берег реки своим бледным огнём так, что было видно каждый отдельный камешек. В какой-то из моментов я услышал крик сойки, после чего аккуратно соскользнул вниз. Медведь отреагировал утробным ворчанием и потрусил за мной. Я покружил зверя десять минут по лесу, а когда вернулся, Брет уже сидел на скале.

— Спасибо что отвлёк, Артур-следопыт.

Я не стал отвечать, лишь протянул ему кусок вяленого окорока. Брет оторвал пальцами небольшую полоску мяса, закинул в рот и продолжил говорить:

— Сушь здесь неподалёку. От камня к оленьей берёзе и там выбрать к мховой стороне.

— Три версты, если по королевскому, — задумался я. — А если обойти через горб?

— Нет, там деревья упали после бури, — он показал рукой. — А ты хорошо помнишь лес, хоть давно и не был в наших краях.

Я не ответил.

— Это же виндиго? — не унимался мальчишка.

— Нет, — я перебрал в голове воспоминания. — Это то, что дикие кланы называют юёр, когда дух зверя — абасы — не может упокоиться в лесу. Этот дух движет гниющие останки к мести.

— Артур-следопыт, откуда ты всё знаешь?

— Много общаюсь с людьми.

Мальчишка улыбнулся уголком рта, словно его перекосило от зубной боли, и переспросил:

— Нет, как ты всё знаешь? Как не забываешь?

Молчан повернулся на бок и стал пристально слушать. Времени до утра было много, чего б не рассказать.

* * *

— Память подобна месту, так мне говорили друиды, и в каждом месте своё слово. Друидам легко, их песни в рифму, там невозможно ошибится, иначе не получится рифмы, но и через место можно запоминать всё, что хочешь. Представь что-то хорошо тебе знакомое. Родной дом, тропинку в лесу или, — я ткнул в Молчана. — Улицу в городе. Представь, как ты идёшь по нему, представь тепло там или холодно, как там пахнет, какой шум доносится из лавки пекаря или какова на ощупь кора берёзы. Потом клади в каждое место воспоминание.

Я окинул рукой берег реки.

— Ты, например, хочешь запомнить группу людей. Первый, головорез со шрамом через нос, он пахнет чесноком и этот запах смешивается с запахом сырого мха на камне. Головорез сидит на этом камне, щит возле ног, он шлифует кривой меч бруском. Блики воды отражаются от зерцала в центре груди и прыгают по ровным линиям колец на кольчуге. Головорез обрит налысо, на голове хиной нарисована расправившая крылья птица. Всё, ты посадил его на камень, прошёл мимо и поздоровался. Отныне в твоей памяти он так и будет сидеть на этом камне. Следом возле изгиба реки умывается красивая девушка. Представь во что она одета, как она выглядит, поздоровайся с ней. И так ты расставляешь всех, сколько бы их не было. Дюжина. Дюжина дюжин. Тьма.

Брет снял с пояса верёвку и начал вязать её в узлы.

— Я могу сплести узор памяти, это проще и быстрее. И надёжнее.

— Да, надёжнее. Но с верёвкой может что-то случиться. Её могут сорвать или украсть, она может порваться или сгнить, — я ткнул пальцем себе в лоб. — Голову украсть нельзя.

Брет хмыкнул. До самого утра мы не проронили больше ни слова.

* * *

Медведь — если ожившие останки можно звать так — терпеливо ждал нас внизу. Он знал, что мы никуда не ушли, хоть и не видел и не слышал нас. Настала пора успокоить лес.

— Брет, мы с тобой отведём зверя шагов на двести. Я возьму на себя всё, сам под лапу не лезь. Стрелы не трать, кидайся камнями. Молчан, — боярский сын насторожился. — Я громко свистну, и ты побежишь вон к тому дереву.

Моя рука указала в сторону красивой липы.

— Беги прямо, не останавливаясь, Брет тебя нагонит и направит в нужное место. Что бы не случилось — не останавливайся. Ты справишься.

Я поправил на поясе топорики, проверил как сидит наконечник рогатины и вобрал немного магии из кафтана. Нужно было быть бодрым и готовым.

— Как достигнем суши, будем валить зверя. Брет, ты заготовил?

— Да, два кола стесал наскоро, больше ничего не успел.

— Хватит. Сушь вытянет дух из зверя, нам просто нужно продержать его там.

Молчан поднял два пальца, как прилежный ученик перед вопросом:

— А если медведь не зайдёт на сушь.

— Зайдёт. Вопрос только как быстро сушь его погубит.

Молчан поднял глаза к небу, что-то прошептал, а Брет скинул с одного плеча травяную накидку, чтобы не мешала руке действовать. Мы были готовы.

* * *

Королевичи любят звать медведя косолапым. Или топтыгиным. Они видели этого зверя лишь на ярмарках, где напоенный маковой брагой хозяин леса ленив и вял. Вот только настоящий медведь не таков.

Разъярённый медведь быстр, быстрее обычного человека. Медведя можно обогнать разве что на лошади, но лошадь устаёт, а медведь — нет. Я своими глазами видел как медведь бежал весь день от рассвета до заката, а потом ещё ночь и следующую половину дня. Он нагнал степного всадника, когда лошадь выдохлась и загрыз.

Медведь всегда нападает сходу. Ярмарочные мишки любят вставать на задние лапы, чтобы что-то изобразить, но медведь в лесу нападает с разбега, он рвёт зубами, таранит плечом, опрокидывает лапой. На задние он встаёт лишь в крайнем случае.

До того момента я ни разу не сражался с мстительным духом. Впрочем, не сражался и после. Но что делать я знал, дух охотника, дремавший все эти годы, пробудился во мне. Первое, что я сделал — ударил медведя под лапу.

* * *

Я ударил медведя под лапу, ту лапу, что он подволакивал ещё будучи живым. Широкое лезвие с лёгкостью рассекло гниющую плоть и шмат мяса свалился на каменистый берег, обнажив жёлтую кость. Медведь взревел и рванул на меня. Отходить я не стал, просто направил острие в грудь зверя и упёр противоположный конец в землю. Лишь бы выдержало древко, лишь бы...

Медведь сам насадился на рогатину до самых перекладин, после чего я присел под древко, упёрся плечом и отбросил огромную тушу в сторону. Медведь свалился на спину, перекатился на бок и зарычал, я же бегом побежал от камня, чувствуя тяжелое дыхание за спиной. Шагов через шестьдесять зверь меня нагнал, но в тот же момент получил здоровым булыжником в морду и на мгновение отвлёкся. Молодец, Брет! Это дало мне время слегка уйти в сторону и изготовить рогатину второй раз.

Былой ошибки зверь не повторил. Он остановился, протяжно завыл и попытался отбить рогатину в сторону, как это сделал бы воин-человек. Я позволил ему это сделать, воспользовался движением древка и через полный оборот вокруг себя горизонтальным ударом рассёк медведю переднюю лапу. Он словно не заметил ни удара, ни боли, а просто прыгнул вперёд. Другой бы человек в тот момент погиб, да и мне удалось откатиться в сторону лишь чудом, но передышки зверь не дал. Несмотря на то, что в его голову летели увесистые камни, зверь пытался меня укусить, ударить лапой и просто подмять под себя. Я отступал назад, колол, резал, совершал почти козлиные прыжки и отманивал медведя всё дальше и дальше от камня. Ещё. Ещё один. Ещё... Пора!

После очередного из прыжков я громко свистнул и перешёл в наступление на зверя, начав теснить эту огромную массу градом уколов по лапам в те места, где мясо сухожилиями соединялось с костями. Зверь, вдруг, замолк, коротко хрипнул и потерял к мне всякий интерес.

Где-то там, шагах в двухстах от нас Молчан нырнул в заросли. Медведь обернул и погнался за ним.

* * *

Боярский сын был хорошим бегуном. В Новограде во время зимней ярмарки он часто вырывался вперёд, получая королевскую чарку награды. Вот только лес — не ярмарка. Корни стремятся схватить тебя за ноги, звериные норы словно нарочно появляются на твоём пути, ветки хлещут по глазам, сбивая с пути. Если б не Брет — не знаю что бы мы делали. Мальчишка где-то достал ярко-рыжий лисий хвост и подвязал к плечу. Молчан бежал за этим ярким пятном в бушующей зелени, медведь бежал за Молчаном, а я — за медведем, вкладывая в бег все свои силы.

Первый раз я нагнал хозяина возле упавшей сосны — зверь не сбавляя скорости проломил грудью гнилой ствол и на секунду потерялся. В этот момент я перепрыгнул через останки дерева и наискосок вонзил рогатину в плечо медведю. Зверь двинул лапой так, что я перекувыркнулся через голову, а рогатина надёжно застряла меж костей. Топор оказался в моей руке прежде, чем я приземлился на ноги, но зверь уже бежал за Молчаном. Упорный.

Лёгкие обжёг холод, по мышцам прокатился жар и примерно через три четверти версты я нагнал медведя второй раз. Гниющая груда плоти была опасно близко к Молчану, так что я кинул топорик и громко крикнул, а потом кинул второй топор. Кричать, конечно, было бесполезно, но вот броски удались: первый ударился обухом о затылок зверя и когда зверь на ходу обернулся — второй вонзился ему ровно в слепой глаз. Зверь мотнул головой, покатился кубарем по земле и ударился о берёзу. Послышался жуткий треск, древко рогатины лопнуло и распалось на три части, но наконечник всё так же остался в туше зверя. Молчан обернулся и на секунду замер, поражённый зрелищем. Откуда-то из кустов выскользнул Брет, ударил боярского сына по руке и повёл вперёд.

Медведь неторопливо поднялся в земли и взглянул на меня оставшимся слепым глазом. На месте второго зияла кровавая яма посреди расколотого черепа. Я поднял с земли обломок древка, вынул левой рукой меч и тихо произнёс:

— Давай, хозяин. На меня иди. Брось чужака.

Медведь рванул вперёд, рванул с невиданной прежде скоростью и вцепился зубами в мой кафтан. Не будь там внутри эаддской стали — кишки бы мои мои пошли наружу, но и так я ощущал, как поддаётся металл. Я резанул зверя мечом, понял, что это бесполезно, отбросил клинок в сторону и, перехватив древко рогатины поудобнее, загнал его почти на локоть в шею медведю. Зверь заревел, выпустил меня и махнул лапой один раз — я отошёл на шаг назад; второй раз — я присел под замахом; и третий. Этот третий удар, мощный, быстрый, оставивший в воздухе шлейф запаха гнилого мяса, пришёлся мне в бок и отбросил шагов на десять в сторону. Я бы пролетел и больше, да врезался в очередную берёзу. В глазах всё потемнело, секунды две я не мог вдохнуть и лишь в последний момент увидел, как огромный зверь несётся на меня. Отпрыгнуть я успел, точнее как отпрыгнуть... слегка ушёл в сторону, от чего получил удар медвежьим плечом и рефлекторно схватился за первую попавшуюся вещь — застрявшую в теле рогатину. Хозяин зарычал, словно до сих пор испытывал боль и попытался меня стряхнуть, мы сделали два или три круга, покуда в плече что-то не хрустнуло и рогатина не вылетела вместе со мной. Я повторно поприветствовал своей спиной всё ту же березу.

Медведь сделал шаг ко мне, но в этот момент его правая лапа подогнулась и он ткнулся мордой в землю. Я поднялся, шатаясь добрёл до меча и взял его в руки, но медведь уже ковылял от меня подальше.

— Не уйдёшь, сын тётки!

Я поплёлся вслед за зверем и тут увидел впереди Молчана. Боярский сын стоял посреди золотого столба света на медвяно-желтой поляне, и солнце сверкало на его расшитой одежде. В руках у Молчана был лук, и он сосредоточенно выпускал стрелу за стрелой в зверя. Медведь зарычал с глухой хрипотцой и припадая на правую лапу побежал в сторону боярского сына. Несущие смерть стальные птички вонзались в почерневшую плоть одна за одной, но зверь всё не останавливался. Мне хотелось крикнуть, остановить Молчана, приказать ему убраться с пути зверя, но моя спина предала меня. Резкий порыв боли железными пальцами сжал шею, вместо крика получилось какое-то кваканье, а зверь всё приближался и приближался.

Когда до боярского сына оставалось не больше пяти шагов из вороха желтых листьев под его ногами поднялся Брет с самодельным копьём и направил его в грудь несущемуся медведю. Зверь даже не остановился, он насадился на обожжёное острие копья, встал на дыбы и попытался достать когтистой лапой мальчишку. Ему это удалось, юный клансманн отлетел в сторону как тряпичная игрушка, но Молчан уже успех схватить оружие — свой узкий меч — и одним уколом вонзить его медведю в глаз. Металлическая игла погрузилась в череп до самой рукояти, зверь дёрнулся и затих.

Всё было кончено.

Глава 19

Огромная туша распадалась прямо на наших глазах. Мясо отваливалось от костей, иссыхало и исчезало, кости разваливались и превращались в тлен. Я лишь успел отрубить деревянную голову и выбросить её за пределы суши. Не прошло и трёх минут, как на поляне остались только жёлтые листья да смрад.

Я помог подняться Брету. Удар лапы пришёлся по боку, оставив три рваные царапины, но вглубь они не проникли. Мой амулет перекочевал на шею мальчишке, после чего мы замазали раны перетёртым с жиром целебным мхом. Сам же я от помощи отказался и просто втянул немного магии из доспеха. Само заживёт, нечего у себя дома беречь сокровище, чай не на севере.

На обратном пути Брет обратился ко мне на клансманновском:

— Мелкая погань была права. Лес требовал своё.

— Она лишь думает, что говорит за лес.

Парень потрепал меня за рукав и, когда я повернулся, пристально посмотрел в глаза.

— Ты и я — лес. Мы поступили неправильно. Мы могли отдать чужака лесу, и тогда бы хозяин вернулся.

— Не могли, — вздохнул я. — Чужак не смог переварить дар леса. Лес бы не принял чужака.

Брет цокнул языком на манер белки и молча продолжил путь.

* * *

К великому древу мы пришли первыми. Мелкой там уже не было, одна лишь Маре терпеливо скоблила лицо древа обломком ножа. Я пригляделся и понял, что древо сильно изменилось: длинные и струящиеся по бокам волосы превратились в короткую прическу набок с выбритым виском, модную у гладиаторов; с носа исчезла огромная и очень уродливая родинка, правую бровь пересёк тонкий шрам, а окладистая борода уменьшилась до элегантного клинышка. Девка что-то напевала себе под нос, добавляя последние штрихи губам:

— Буде ты красева, буде ты пригоже, мы пойидем к ручею и будем танцевати.

Я кашлянул.

— Хорошего дня, Артур, — радостно закричала рабыня. — Меня девочка попросила навести красоту вашему богу. Как думаешь, он доволен?

— Это не бог. Где гадалка?

— Ушла, — рабыня закончила работу и отошла на два шага назад. — Так ему нравится?

Великое древо не выглядело злым, скорее слегка усталым, так что я ответил положительно:

— Да, только ты кое-что забыла.

Я взял в руку её ладонь, выхватил нож и полоснул по коже. В неглубоком порезе мгновенно выступили капли крови. Рабыня ойкнула.

— За что?

— Видишь он бледный весь? Щёки и губы ему красным покрась.

— Я б ягод собрала, — обиженно пробубнила девка. — Они тоже красные.

— Ему нужна кровь.

К вечеру великое древо выглядело по-настоящему шикарно. Мы с Молчаном тем временем соорудили небольшой очаг, собрали веток и развели костёр, а Брет добыл в лесу пару жирных перепелов. С ручья неподалёку Маре натаскала глины, и мы запекли птиц целиком.

* * *

Через два дня вернулась падаль во главе с Сухой веткой. Все были на месте, но одного из своих друзей они несли на руках — левой ноги ниже колена не было. Кроме того шестеро людин тащили тщательно разделанного лося: отдельно окорока, отдельно шкуру, отдельно голову, отдельно рёбра. Сухая ветка проследил, чтобы все его люди разместились у костра, после чего сел рядом со мной:

— Скажи, князь, почему у здешних лосей зубы как у тигра? Почему они могут перекусить человеку ногу?

— Потому что, — коротко ответил я. — Ты не друид, чтобы познавать лес. Просто запомни его.

Сухая ветка взглянул на небо и прошептал что-то себе под нос. Спустя пару минут людин спросил:

— Что теперь? Мы заслужили имена?

— Это не мне решать, — прежде, чем он продолжил, я ответил. — В деревне. Всё в деревне.

Тем же вечером пришли подростки Дагды. Они тоже шли с богатой добычей, вот только двух мальчишек — самых младших — несли завёрнутыми в травяные накидки. Дагда мрачно осмотрел людин, после чего чего подошёл ко мне:

— Ты был прав, а я ошибся. Они были слишком слабы.

После чего подросток отошёл в сторону и сел отдельно.

Никаких разговоров в тот день не было. Перед сном Маре достала из костра горсть золы и насыпала между собой и мертвецами линию. Я лишь покачал головой, но спорить с пустыми суевериями не стал. В лесу зола не помогала.

Наутро мы простились с деревом, взяли на прощанье по щепе и ушли.

* * *

Перед самой деревней мы свернули к небольшому холму и похоронили там мальчишек, как подобает охотникам — тела раздели, вынули сердца, после чего оставшееся привязали к толстым жердям, плотно замотали в березовую кору и подвесили высоко на деревья. Сердца же сожгли на огне, а прах собрали.

В деревне нас встретили тихо. Матери погибших взяли прах и тщательно рассыпали его по песчаному кругу в центре деревни, после чего на этом же песке сложили дрова и подняли огонь. Мы стесали колы, насадили на каждый по звериной голове и расставили вокруг костра.

Камрин подошла ко мне мне с лосиным рогом и кабаньим клыком в руках, которые я старательно размолол в пыль, перемешал и метнул в огонь. Пламя поднялось до вершин деревьев, до небес, нас обдало жаром, после чего из огня вышел сам Дёран, трехаршинного роста гигант.

— Здравствуй, Артур, — он оглядел свои руки, густо вымазанные илом. — Я упокоился не дома, да?

— Нет. Ты утонул на реке, твоё тело так и не нашли. Я не смог вернуть твоё сердце домой.

— Это подлое упокоение, брат-по-охоте, — Дёран поглядел мимо меня и улыбнулся. — Узнаю этот взгляд. Мой сын, как же ты вырос. Уже добыл имя?

Дагда сделал шаг и поприветствовал отца, с трудом сдерживая слезы.

— Меня зовут Дагда. Дагда Пестряк дал мне его, — он подумал и добавил. — Ты был, когда мне давали имя.

Один из охотников позади Дёрана хлопнул себя ладонью в грудь, после чего Дуран удовлетворённо покивал.

— Ты же знаешь, сын, мёртвые памяти не имут. Я рад за тебя, это достойное имя достойного охотника. А где твой брат?

Бывший вождь Черноногих прошёл вдоль толпы мальчишек и пристально заглядывал каждому в лицо, покуда не остановился рядом со своим младшим сыном и не встал на одно колено.

— Когда я уходил на сечу, я знал что не вернусь, так мне сказала гадалка. Я оставил двух сыновей и был доволен этим. Не знал я, что лес заберёт у меня одного. Брет?

Мальчишка кивнул. Его лицо было словно высечено из камня.

— И как я раньше не замечал этот взгляд? - Дёран поднялся и крикнул в огонь. - Братья, пришло наше время.

Из пламени костра начали выходить призраки Черноногих. Они подходили к мальчишкам, разговаривали с ними, смеялись и плакали, а ещё — передавали каждому свои имена. Наконец, Дёран снова обошёл всех кругом и встал напротив Сухой ветки.

— Артур, что падаль делает в лесу? — взгляд мёртвого вождя упёрся в глаза людину.

— Падаль живёт в твоём доме, — ответил я. — Падаль спит подле твоей женщины.

— Какой из?

— Иделлы, что с сильными руками.

Дёран был выше Сухой ветки на три головы, он буквально нависал над человеком напротив, но тем менее людин умудрялся казаться с ним на равных. Дёран хмыкнул и продолжил спрашивать:

— И много добычи приносит падаль в дом?

— Никто не голодает.

— И каково же имя у падали?

— Он просит имени.

Дёран расхохотался и повернулся к своим друзьям. Весь клан Черноногих за его спиной хохотал, и даже языки костра плясали от смеха.

— Нет нужды смеяться, — подал голос Сухая ветка. — Я такой же охотник, как и ты, и заслуживаю уважения.

— Уважения?! — взъярился Дёран. — Ты смердишь. Твоя жалкая душонка пахнет гнилью. Имени он хочет.

Вождь Черноногих поднял руку и указал на голову медведя, насаженную на кол.

— Вот это грех перед лесом, грех взятый и грех отданный. Ради него человек предал себя, переступил через себя и тем стал собой. А ты, кто ты? Ты охотник? Тогда возьми.

Дёран протянул руку и в ней лежал блестящий от ихора нож. Сухая ветка колебался всего мгновение:

— Я охотник, — решительно произнёс людин и взял нож в руку.

Вот только я знал, что колебаться нельзя совсем. Сухая ветка закричал, нож выпал из его руки, а по деревне разнёсся запах обожжённой кожи и горелого мяса. Фигуры скрылись в костре.

* * *

Сухая ветка и его друзья стояли, ничего не понимая. Они переглядывались друг с другом, чесали затылки и озирались кругом. В этот момент Дагда спокойно поднял нож и покрутил его в руках.

— Кровь леса сказала своё слово. Вы и ваши отродья покинут дома и уйдут. Кто откажется — будет убит, — Дагда посмотрел на женщин. — Кто из женщин решит уйти за падалью — будет убит. Я, Дагда Черноногий, сказал.

Спорить и убеждать Дагду было бесполезно да и зачем мне заступаться за падаль? Они уйдут, лесу будет лучше. И всё же, мне не давала покоя одна вещь. Взгляд Зяблика, который стоял в стороне, с женщинами, испуганно схватившись за край чьей-то юбки. Его взгляд блестел и переливался отражением огня. Отродья падали чувствуют лес! И тут мне в голову пришла мысль.

Я подошёл к Дагде:

— Исполнишь мою просьбу?

— Исполню.

— Дай им время до рассвета.

Он не стал узнавать зачем и молча кивнул. В тот же момент я побежал. Побежал так, как никогда не бегал.

* * *

Казалось, сам лес в тот момент помогал мне. Свистящий в ушах ветер подсказывал путь, мягкая земля пружинила под ногами, деревья уступали путь. Ещё до восхода младшей луны я успел преодолеть расстояние до болота. Куда идти я знал — на запах. Запах горящего ихора. Впереди постепенно светлело и очень скоро огромные костры, которыми контрабандисты отгораживались от леса, встали передо мной огненной стеной. Я вышел так, чтобы казаться на свету тёмной фигурой и по-совиному ухнул в сторону их лагеря, после чего сделал шаг назад, во тьму. Ждать пришлось недолго. Стена оказалась не совсем стеной, по крайней мере в одном месте через огонь вдруг пробежал человек. Я пригляделся и увидел, что на нём была накинута вымоченная в болоте дерюга, от которой шёл пар. Этот человек добежал до границы темноты и негромко позвал:

— Альбрехт? — он попытался вглядываться в чащу леса, и в этот момент я заметил, что у него нет одного глаза. — Сукин ты сын, не играй со мной так. Я ж назначил условный стук, хер ли ты по звериному кричишь?

Я сгорбился за стволом дерева так, чтобы походить ростом и телосложением на Сухую ветку, после чего вышел из кустов и двинулся к контрабандисту.

— Чего молчишь? Показывай хабару.

Слушать его мне было не интересно, так что я двинул одноглазому кулаком в горло, а когда он захрипел и схватился за шею — наклонил и со всей силы заехал локтем по затылку. Контрабандист рухнул как подкошенный. Без промедления я замотал его голову куском ткани, связал руки с ногами и закинул на плечи. Тяжелый, падаль, успеть бы до утра.

* * *

Я успел и даже час запасу оставался. Пришлось как следует потратиться запасами в кафтане, но так было нужно. Костёр в деревне уже прогорел, но люди всё не расходились. Дагда сидел на большой бочке с ножом в одной руке и коротким копьём в другой. Он был похож достоинством на древних королей, что ещё не обрюзгли под тяжестью короны. Мальчишек нигде не было видно, но я чуял их присутствие в темноте. Они держали луки, метательные дротики, топорики и ножи в руках.

Напротив Дагды в окружении людин стоял Сухая ветка. Он был безоружен, а рядом суетились женщины, принося какие-то вещи, мешки, суетясь с бурдюками и успокаивая детей. Похоже, что падаль приняла решение. При виде меня с человеком на плечах всё замерло.

Я сбросил контрабандиста на землю, после чего разрезал верёвки на ногах и снял ткань с его лица. Одноглазый испуганно озирался, глядя на зеленокожих клансманнов, пока не нашёл взглядом Сухую ветку.

— Альбрехт, чтоб меня черти драли, — его слова были пропитаны страхом, на штанах начало растекаться пятно. — Я ничего не сказал Королю, клянусь, небом клянусь. Наш уговор всё по чести. Алли, прошу, — одноглазый начал бить поклоны, — я не обманывал тебя. Я закопал золото, покажу где. Только отпусти, скажи своим людям.

В этот момент мне стало мерзко, так что я двинул контрабандисту носком сапога в грудину, отчего тот согнулся и захрипел. Рука нащупала на поясе мешочек с лунный пылью, после чего я зачерпнул щедрую горсть порошка, поднёс её ко рту и тихо вдохнул в него пламени. Рука засветилась, я метнул порошок в костёр, и снова взвился огонь до неба. Из огня вышел Дёран.

— Здравствуй, Артур, — он оглядел свои руки, измазаные илом. — Я умер не дома, да?

— Извини, старый охотник, сейчас не до болтовни.

Дёран подобрался и взглянул на Сухую ветку, потом на одноглазого, что хрипел на земле.

— К чему ты собрал столько падали в деревне?

— Вот он, — я вынул нож и ткнул острием в Сухую ветку, — не хочет быть падалью. Он хочет быть охотником. Он хочет быть Черноногим.

— Он смердит, — коротко ответил Дёран.

— За ним тянется вонь прошлой жизни. Эта жизнь закончится сейчас.

Я снова поднял одноглазого на колени и запихал ему в рот кусок ткани, чтоб ненароком не заговорил. Сухая ветка посмотрел на меня, потом на одноглазого и начал мотать головой из стороны в сторону. Он понял, что нужно сделать, но не желал этого. Я спокойно кивнул в сторону болота. Сухая ветка посмотрел на лес, потом на Иделлу, на детей, после чего расправил плечи и потянулся к небольшому охотничьему тесаку за спиной.

— Стой, — негромко произнёс Дагда. — В деревне не проливают кровь.

Юный охотник достал откуда-то из-за бочки короткую дубинку и протянул Сухой ветке. Тот взял оружие в руки, прикинул вес, крутанул один раз, прикидывая где наибольшая тяжесть и без всякой задержки ударил контрабандиста в основание черепа. Шея хрустнула, и тело осело на землю.

Сразу после этого из темноты вышел Брет с большим горшком, полным ихора, и погрузил в него голову убитого. На наших глазах голова высохла, после чего одним движением мальчишка отломил её, словно ветку от дерева и протянул череп Сухой ветке.

— Ты убил прошлое, но я не дам тебе своё имя, — громогласно прокричал от костра Дёран. — Тебе оно не подходит.

Из пламени вышел невысокий и очень худой охотник с длинным крючковатым носом и густыми бровями.

— Я, Беван Большой, дам тебе имя. Отныне ты — Беван Двуязыкий.

Призрак Бевана Большого вынул из огня искусно украшенный перьями топорик и протянул Сухой ветке. Тот взял оружие в руки, и больше Сухой ветки не было. Беван Двуязыкий проверил острие топора и заткнул его за пазуху, после чего повесил высушенную голову контрабандиста на пояс. Его голос прогудел, словно ветер:

— Мы вернёмся через три дня.

Падаль ушла за ним в лес.

* * *

Волшебница Гильда убедилась, что Артур договорил и произнесла ровным тоном:

— Какой ужас. Я думала твои россказни про север удивят меня, но лес... Почему я всё это раньше не замечала?

Старый следопыт только собрался ответить, но волшебница продолжила:

— Ах, да, кланы воды и кланы крови. Мы же тогда были в гостях у кланов воды. Скажи, а дикие кланы они тоже кланы крови?

— Дикие кланы это дикие кланы. Он живут своим укладом, древним укладом.

— Тоже расскажешь о нём?

Следопыт покачал головой, говоря таким образом «нет».

— А почему? — не унималась волшебница.

— Оно не нужно. К тому же, в Башне есть прекрасная книга, — Артур задумался, вспоминая. — «Атлас карт и обычаев мира, известного цивилизованному человеку, выполненный Эзрой в дар майстеру Айфольду до-Райтмахр». Там дикие кланы описаны весьма подробно. Особенно мне нравится глава про Мёртвые снега.

Менестрель решил высказать своё несомненно важное мнение:

— Да-да, у во дворце есть копия. Удивительно, как прикованный к постели человек, способный двигать только лишь шеей, создал такой шедевр.

— Путешествовать и описывать путешествия это не одно и то же, — заметил Артур. — Первое намного легче.

На некоторое время в палатке воцарилась тишина.

Глава 20

Брет проводил ушедших людин взглядом и обратился ко мне:

— Они вернутся.

Это был не вопрос, он просто привлекал так внимание. Как будто я мог забыть просьбу.

— Приготовь тёплую одежду, глиняный горшок и толстую шкуру.

Мы не стали тянуть, да и незачем было. Просто отошли от деревни на пару сотен шагов и нашли подходящее место — небольшую полянку, свободную от деревьев и кустарника. Молчан помог мне вырыть яму глубиной в полный аршин, а тем временем Брет оделся в простёганные шерстяные штаны, набитые гусиным пухом, лосиный полушубок и бобровую шапку.

— Дай руку, — сказал я мальчишке.

Он протянул вперёд открытую ладонь, и я сделал на ней глубокий надрез. Кровь густо полилась в небольшой серебряный кубок, позаимствованный мной у Молчана. Когда там набралось с хорошую чарку, я остановил кровь и тщательно замотал рану. Брет тем временем взял щепу великого древа, окунул её в кровь и нарисовал себе на лице две горизонтальные линии под глазами, после чего бросил щепу в кубок.

— Ну, всё. Ты готов.

Говорить какие-то слова, длинные наставления или долгие заклинания было не нужно. Лес всё сделает сам.

Мальчишка кивнул мне в ответ и лёг в вырытую яму. Я тщательно проверил одежду, чтоб не было зазоров, после чего положил рядом с головой горшок, в него него аккуратно налил воды, чтоб покрыло дно и стал слоями укладывать сизые водоросли, мох-шершунь и кору липы. Когда горшок заполнился до середины, я бросил туда одно из своих колец и почувствовал лёгкое шипение, а за ним — запах свежести. Хорошо. Дальше оставалось лишь накрыть горшок и лицо парня тяжелой шкурой, аккуратно подоткнуть сбоку и в последний раз проверить одежду.

Молчан нервно переступал с ноги на ногу, когда я вылез наружу и дал ему знак закапывать. Боярский сын взглянул на небо и стал аккуратно забрасывать яму землёй. Не прошло и часа, как на полянке вырос небольшой холмик.

— Вылезай, — крикнул я в сторону. — Не заставляй вытаскивать.

Молчан изумлённо поглядел на меня, но в этот момент из-за толстой сосны вышла Маре.

— Я... просто... мне нельзя было смотреть? — она пыталась изобразить испуг, но выходило лишь неуёмное любопытство.

— Было б нельзя, я б тебя раньше прогнал.

Маре осмелела:

— Неправильно людей живьём в землю закапывать. Не по-людски.

— Тебя забыли спросить.

Мне не нравился этот разговор... Нет, не разговор. Я прикоснулся к груди, чтобы проверить амулет и только тогда понял, что так и не забрал его у мальчишки. Вот что меня беспокоило. Только раскапывать его было уже поздно. Вряд ли красиво выделанная новоградская безделушка с чеканкой серебряной проволокой, могла как-то помешать. Наоборот, ему понадобится много сил, но я не помнил, чтобы я, кто-то из моих учителей или учеников, вступали на тропу таким образом. Я потряс головой и выкинул посторонние мысли.

Мы пошли в деревню.

* * *

В деревне возле костра осталась одна лишь Иделла, все остальные женщины разошлись. Думаю, и Иделла бы ушла, если б не Брет.

— Плачь, женщина, — сказал я ей. — Твой сын покинул тебя. Твой сын покинул клан.

Я протянул ей серебряную чарку.

— Если кровь почернеет и щепа загниёт — зови меня.

Мы с Молчаном ушли в дом.

Следующие три дня были скучны до одури. Я сражался на копьях и мечах с Маре, боролся с боярским сыном, ставил силки на дичь и помогал Эне выделывать шкурки. Женщины была большой мастерицей иглы и нити, она сделала нам всем новые ножны, а Молчану даже красивую накидку на плечо из медвежьей шкуры. Со спины его можно было перепутать с настоящим клансманном, вот только лицо оставалось всё таким же вызывающе королевичским.

Дагда с молодыми охотниками первый день скакали вокруг костра, кричали и распевали песни, а потом тоже успокоились и занялись делом. О брате Дагда не говорил и не спрашивал. Деревня затихла, как затихает всегда, покуда нет больших праздников.

К концу третьего дня я сказал Молчану и Маре собирать вещи и готовиться к уходу. Молчан задал вопрос:

— Почему именно сейчас? Мы не дождёмся возвращения?

— Утром, — я подумал и добавил. — Если они не вернутся утром, то не вернутся совсем. И так задержались.

Молчан посмотрел с тем выражением, на которое способен лишь новоградский отрок, толком не нюхавший жизни — смесь лёгкого непонимания и высокомерной усмешки.

— Ты так торопишься уйти, словно тебе здесь не нравится. Так стремишься к своей цели?

Я промолчал, но боярский сын не останавливался:

— Или боишься мхом обрасти от сидения на месте?

— Да. Весь бабским запахом пропах, — ответил я серьёзно.

Молчан весь подобрался и приготовился слушать. «А почему бы и нет», подумалось мне. Я прочистил горло и начал говорить:

— У нас в клане охотились псовой охотой. Мужчина жил отдельно, в лесу, с собаками, в низких землянках посреди корней. Женщины и дети жили в деревне, в красивых домах с резными узорами. Мужчины приходили к женщинам в деревню ровно в новолуние, чтоб небо не видело. А потом долго смывали с себя запах. Через это мы были лучшими охотниками во всём лесу, включая молодой лес на заход солнца от Зелёной и редкий лес на восход солнца от Ленивой. Потому что место мужчины и собаки на улице, а месте женщины и кошки — в доме.

— Это правильно, — назидательно сказал Молчан, что ему совершенно не походило. — Это правильно.

Эна заливисто рассмеялась из-за занавески и вынесла нам ужин:

— Чего правильного? Так и шкурой покрыться недолго, зверем стать. Как артуровы родичи. Им даже женщин не давали из других деревень — они их похищали и околдовывали.

— Женщина, у тебя длинный язык, — сказал я Эне. — Следи за ним.

— В твоём клане не поднимали руку на хозяек домов и матерей своих детей.

Я выпустил воздух сквозь зубы, словно раздражённый бык, после чего женщина всё поняла и переменила тему.

— Разве плохо жить всем под одной крышей? — Эна хлопотала вокруг стола. — Северяне так живут, всей деревней в одном большом доме. Даже земельники-гребцы, говорят, в больших каменных домах живут все вместе.

— Нет, — боярский сын поднял палец вверх, останавливая поток слов. — У женщин женская половина, у мужчин — мужская, иначе телесный грех случается.

— А может и хорошо, коли случается? — подмигнула ему Эна и игриво повела плечом.

Молчан зарделся и пробубнил про себя: «Когда в башне — делай как башняки». Больше в тот вечер мы не разговаривали.

* * *

Я не спал ночью. Что-то давило на сердце, тревожило дух охотника, но — что, я понять так и мог. Да и не стоило понимать, надо было отдаться духу до конца, но я боялся, что не смогу потом вернуться. Пущусь в вольную жизнь следопыта, буду ходить по лесу от деревни до деревни, слушая песнь леса и оставляя за собой кровавый след. А у меня оставалось незаконченное дело. Три дела.

Когда небо со стороны рассвета начало светлеть, лес тихо запел мне песню скорой встречи. Я спокойно поднялся, стараясь не разбудить лежащую рядом Эну, надел доспех и, аккуратно перешагнув Молчана, вышел наружу. На крыльце сидела, кутаясь в медвежью шкуру, Маре.

— Они идут, — голос рабыни был глух.

— Ты слышишь песню?

Вещь потрясла головой.

— Хребтом чую. Они идут.

Я направился в сторону песни. Через пять вёрст впереди показались фигуры. Они не прятались и не скрывались, но шли тихо. Беван Двуязыкий и его охотники пахли гарью и кровью, и каждый был с головой у пояса. Я ничего не стал говорить, а они ничего не стали отвечать. Просто проводил фигуры взглядом, изучая застывшие маски смерти на отрубленных головах, ища знакомые черты лица. Одну нашёл, она была черна как смоль. Хотел бы сказать, что испытал какую-то грусть или утрату, но я сделал для этого человека, человека, которого едва знал и совершенно не помнил, всё, что мог.

Когда охотники прошли мимо меня, я ещё минут десять стоял на месте, слушая лес, после чего отправился в деревню. Там уже разжигали костёр, третий раз за неделю. Всё прошло тихо и спокойно — вперёд выходил охотник, из огня выходила фигура, охотник получал имя.

Мы с Молчаном нагрузили Ги походными мешками, подпоясались и пошли на выход из деревни, как к нам подбежала Иделла:

— Артур! — она почти кричала. — Смотри!

В её руке была чарка с кровью. Кровью чёрной, словно земля. Я сбросил с себя поклажу и побежал к поляне.

* * *

Солнце было недостаточно высоко, чтобы пролить свои лучи на землю, и потому небольшая горка земли выглядела мрачно. Я с разбегу упал на колени перед ней и начал раскапывать уже слежавшуюся землю голыми руками. Скоро ко мне присоединился Дагда, возникший непонятно откуда. В четыре руки мы снова откопали яму и наткнулись на толстую шкуру. Шкура была цела. Я вспомнил где была голова Брета, и осторожно откинул шкуру так, чтобы под неё не посыпались комья земли, после чего нащупал плечи мальчишки, схватился под них и одним рывком вытащил его наверх.

Брет был бледен, словно снег, его глаза были открыты, но в них не виднелась жизнь. Глаза были пусты и бездонны. Я расстегнул одежду, приложил ухо к груди и начал слушать. Сердце билось, билось редко и медленно, но билось.

— Просыпайся, — попросил Дагда. — Брат, поднимись. Ты же жив.

Вокруг нас собралась вся деревня, обезумевшая Иделла билась в руках Бевана, беззвучно открывая рот в крике. В этот момент мне под ноги упали выбеленные солнцем кости и со стороны леса раздался певучий голос:

* * *

Лес возвращает

Что отнято было

И что возвратить

Не сподобился ты

Идущий сквозь жизнь

К неведомой цели

Знающий путь

И слышащий песню.

Лес ты попрал

Нагрубил деве младшей

Что помощь в охоте

Дала без оплаты.

За то лес отнял

Твоего друга разум

А ты же, великий

Всезнающий Артур

Отдашь свою руку

Судьбой одарённый

На долгие годы,

Умрёшь ты один.

И лишь мёртвая дева

Увидит конец твой.

Ты жаждешь докончить,

Что сделал из мести.

Так слушай же Артур.

Найдёшь ты что ищешь,

Но сердцу покоя,

Не даст тебе поиск.

Ты всё потеряешь,

Не царство, не злато,

Себя самого.

Из леса коль выйдешь,

Домой не вернёшься.

Отринешь навеки,

Судьбу следопыта,

И бросишь леса,

Поруганью и тлену.

Ты света лишишься.

Ослепнешь, оглохнешь.

Тебе прорицаю я,

Смерть от удушья

О, Артур кровавый,

О, Артур великий,

Овеянный славой,

Врагов бич и смерти,

Достойный сожитель.

Ты всем ненавистен,

Презреньем окутан,

Исчезнешь в веках.

* * *

Высокая женщина с худыми руками и кривыми ногами, с одной лишь волчьей шкурой на плечах, из под которой по коже текла струями кровь, стояла на краю поляны. Одна половина её лица принадлежала прекрасной девушке, другая — ужасной старухе. Так же и её голос двоился. Я поднялся на ноги, передал Брета кому-то на руки и вынул нож.

— Мстишь, значит.

Гадалка зашлась каркающим смехом. Я бросил ей в ответ:

— Чтоб тебя до конца жизни только волки драли.

Гадалка сделала шаг назад и исчезла, как будто её и не было.

* * *

Беван донёс Брета до деревни и аккуратно положил на расстеленную на земле шкуру.

— Что теперь, следопыт? — спросил он меня.

— Брет вступил на тропу, но не может её покинуть, — я снял с шеи мальчишки амулет, тщательно протёр его и повесил обратно. — Давайте ему пить бульона. Растирайте ноги и руки, чтоб кровь не стояла. Выносите греться на солнце.

— Он вернётся?

— Не знаю. Это его тропа и только его.

Беван приблизился ко мне на два шага и понизил голос.

— Разве не будет правильным, — он сделал незаметный жест удара ножом. — Ты знаешь.

— Будет. Лес не терпит слабых.

Я отошёл к своим вещам, накинул ремни на плечи, после чего обернулся к Бевану.

— Зимой, по первому снегу, к вам придут друиды. Сделай что они велят. А если не придут, сделай, что велит дух охотника.

Мы отошли от деревни на полную версту, когда нас догнал одетый по походному Беван.

— Позволь проводить тебя, Артур.

До самой границы леса мы прошли молча, без разговоров. Лишь когда между деревьями стала видна небольшая речка, а за ней — желтое море пшеничного поля, Беван спросил:

— Дагда не дал бы нам уйти из леса?

— А ты сам бы дал?

Он кивнул и сказал напоследок:

— Хотел я сказать: «Берегись стрелы клансманна и ярости дракона», но только сейчас понял смысл этого оберега. Так что, берегись ярости дракона.

Меня кольнула догадка, и не задумываясь над словами, я спросил Бевана:

— Ты ведь видел драконов?

Страх промелькнул в его глазах, но он сдержался и тяжело выдохнул.

— Там где не справлялись псы Тирана, оставляли метку, — Беван с трудом произносил эти слова. — Ночью приходил пламень. Приходили драконы. И оставалось лишь пепелище. Мы никогда не задавали вопросов, только сражались яростнее и жёстче, лишь бы не вызывать без крайней нужды ярость дракона.

Охотник выпрямился, расправил плечи и стал на полголовы выше.

— Я не могу больше ничего сказать, Артур. Ночь, огонь, ярость и смерть. Прости.

Мы обнялись напоследок, после чего Беван растворился в чаще, а я со спутниками покинул лес.

* * *

Старый следопыт заглянул через спину менестреля и пробежался глазами по исписанным листам:

— Убери «жена». В клансманне нет такого слова, мы говорим или «моя женщина», или — если это очень близкая женщина — «мать моих детей».

Артур дошёл до горы подушек и с довольным видом откинулся на неё.

— Уф, интересная история.

Гильда и менестрель переглянулись.

— Артур, — голос волшебницы был обманчиво спокоен. — Это всё?

— Да, мы ушли из леса.

— И больше ничего?

— Ну, — следопыт глотнул вина. — Потом мы пошли...

Волшебница замахала руками.

— Нет-нет-нет. Ты не узнал в лесу ничего конкретного про драконов, второй столп, наследие Тёмного Тирана?

Артур пожал плечами в ответ. Гильда удивлённо подняла бровь:

— Тогда зачем это всё было? Несколько дней мы выслушивали мерзкие подробности вашей жизни ради... — Гильда пыталась найти слово, но так и смогла. — Ради ничего.

Встрял менестрель:

— Если из книги убрать всё, начиная с вашего путешествия по болоту и заканчивая моментом, как вы вышли из лесу, то книга ничего не потеряет.

— Слушайте, — Артур недоумённо сделал жест рукой. — Это в ваших книгах всё обязательно должно быть к месту, так вы ж их сами и выдумываете. Как хотите — так и будет. Это моя жизнь, такой она на самом деле была, я ж не могу иначе рассказать.

Волшебница положила пальцы себе на виски и начала их массировать круговыми движениями.

— Артур. Артур... — её голос надломился. — Ты же мог просто начать с важного момента.

— Так я начал. Рабыня, девка эта, — следопыт пощёлкал пальцами. — Маре, вот, с неё всё и началось. Так-то там в Новограде были такие вещи, закачаешься. Знаешь как я с Молчаном познакомился? У его дядьки в усадьбе...

— Хватит. Хватит тратить наше время.

Следопыт надулся.

— Слушай, вот сейчас обидно было. «Время тратить», — передразнил он Гильду. — Ты сама себе его тратишь. Что я не буду в ваши дела ввязываться ты знала. Что я буду рассказывать всякую ерунду тоже знала. Это как прыгнуть в пруд с пиявками, а потом жаловаться, что с тебя, оказывается, кровь сосут. Хотела бы коротко — могла бы просто послать письмо.

Он взял в руки воображаемое перо и начал писать по воображаемой бумаге:

— «Дорогой Артур, правда ли, что всё наследие Тёмного Тирана уничтожено, равно как и все четыре столпа». И я бы честно ответил: «Дорогая Гильда, правда». Всё. Тебе не о чем беспокоиться, занимайся своими интригами сколько хочешь, никакого неожиданного удара можешь не ждать. Не соберутся Тёмные силы на севере, не увидит свет ужасная чума из Башни, не восстанут орды безмозглых тварей с Края мира и нашу волю не поработит потомок Тирана.

— Но ты всё равно утверждаешь, что мы проиграли войну. Значит Тиран её выиграл.

— И вот здесь ты абсолютно права. Но об этом — потом.

На лице Артура расплылась звериная ухмылка.

Глава 21

«Да, ты можешь сад построить, Можешь зеленью укрыть. Но как пальцы не испачкать, Я хочу тебя спросить?»

— башняцкая песенка, перевёл и записал магистр Рана

Косые лучи утреннего солнца отбрасывали причудливую тень на дворик мельницы. Князь Артур, одетый в короткие штаны и короткую же рубаху, сосредоточенно вращал восьмёрки здоровенной — в полную сажень — березовой жердью. Он делал короткие подшаги вперёд и в стороны, сопровождая их не менее коротким счётом на выдохе: «Рз-дв-тр-чтр», после чего следовал поворот на четверть круга и снова «рз-дв-тр-чтр». Казалось, что он может так упражняться вечно.

— Ты даже не вспотел, — раздался голос волшебницы. — В твоём-то возрасте.

— При чём тут возраст?

Артур отвечал коротко, выталкивая слога и целые слова в ритм движениям:

— Сколько было капитану Белтьё, когда он погиб под Анвуаратом?

— Я не спрашивала. Он был седой, но крепкий.

— Сто двадцать два года. Удивлена?

Волшебница даже бровью не повела.

— Я знала, что рыцари живут долго. Дольше магов.

— Жили, — Артур остановился, отложил в сторону жердь, вылил на себя ведро воды, зачерпнул ещё одно из бочки и повторил. — Жили долго. Насколько я знаю, никто из принявших завет после падения Тирана не дотянул даже до шестидесяти.

— Рыцари постоянно воюют. Они и раньше-то не погибали от старости.

Мокрая рубаха прилипла к телу Артура, но плотная ткань, соприкоснувшись с татуировками, начала слегка подрагивать, словно под ней что-то кипело. В этот момент на двор вошёл Кульнев-младший.

— Князь изволит упражняться? — его речь была приторна, словно мёд. — Ваше достоинство не нуждается в партнёре?

— Нуждается, — без раздумий ответил Артур. — В равном. Да где ж его здесь найдёшь?

Старый следопыт повесил жердь под потолок сарая и обратился к волшебнице:

— Подожди в палатке, я переоденусь и подойду.

* * *

Когда Артур вошёл в палатку, там уже все были в сборе: и волшебница, и маркиз, и трубадур, и даже сержант-гвардеец. Последний как раз закончил что-то докладывать и терпеливо ждал ответа. Следопыт осмотрел рослого воина и без перехода спросил:

— Он с вами, Гильда?

— Он приехал с нами, если вы не заметили, — Кульнев-младший потянул ровно то количество времени, что было крайним в рамках приличий. — Князь.

Артур змеиным движением схватил запястье маркиза, свернул его так, что юнец согнулся в три погибели, после чего богатырским пинком отправил маркиза в полёт наружу. Всё действо не заняло и двух секунд.

— Он, — Артур ткнул пальцем в грудь сержанту. — С вами?

— Да. Если ты о нашей идее переустройства... — волшебница посмотрела на каменное лицо Артура. — О наших планах по свержению королевской власти, то — да. Он знает о них.

— И поддерживает? — Артур смотрел прямо в глаза сержанту.

Сержант взгляд не отвёл, наоборот, пристально посмотрел в ответ.

— Нет, — голос сержант был примирительно тих. — Мне плевать на болтовню.

— Ради денег?

— На деньги я тоже плевал.

— Тогда ради чего?

Сержант цыкнул сквозь зуб и изобразил, что вытаскивает языком застрявшее между зубов мясо — традиционный для столичных простолюдинов жест, означающий что они находятся в раздумьях.

— Ради тебя, Артур. Или я должен был сказать ради вас? — он сделал ударение на последнее слово.

— Звучит двусмысленно. Линии нашей судьбы точно не пересекались — я покинул королевство до того, как ты родился.

— Нет, не пересекались, — сержант отошёл в сторону и налил две кружки пива, после чего залпом осушил обе. — Я вырос на рассказах об Артуре. Меня учил сражаться человек, которого учил ты. «Лучший воин из когда-либо живших под двумя лунами», так говорили. Было время, когда я верил этим словам сильнее, чем древние верили в своих богов, — гвардеец задумчиво осмотрел князя с ног до головы. — Но было и время, когда я считал эти истории не более чем сказками.

— А какое время настало сейчас?

— Время узнать правду.

— И ты узнал?

Сержант улыбнулся.

— Ещё нет. Но мне кажется, что рассказы во многом правдивы.

Артур хлопнул сержанта по плечу с такой силой, что этот удар мог свалить быка, но сержант даже не покачнулся.

— Ты мне нравишься. Зови меня просто Артур, хотя уже зовёшь, — следопыт разом потерял интерес к гвардейцу, уселся на ковёр и начал подкладывать себе под спину подушки. — Продолжим рассказ. Обещаю, в этот раз всё будет ближе к делу.

* * *

Как можно описать запах пшеничного поля в жару? До свержения Тирана я бы сказал, что поле пахнет землёй, сеном, лёгким разноцветьем полевых трав, затесавшихся между засеянными полосами. И силой, поля пахли силой. После того, как по Западному краю прошла магическая буря, этот запах исчез.

Мы шли вчетвером по узкой тропке: впереди Молчан, за ним я, за мной Маре и замыкала процессию ослица. Сразу после того, как мы покинули лес, я и Молчан сменили одежду — избавились от травяных накидок и натянули вместо этого широкие шляпы и походные плащи. Украшенную золотым шитьём куртку боярского сына отстирать от крови мы так и смогли, так что он переоделся в кафтан, чем-то схожий с моим, разве что без пластин эаддской стали и из гораздо более дорогой ткани. В общем, зрелище было прекрасное — разодетые королевичи идут по пшеничному полю, золото тяжелых колосьев оттеняет золото массивных украшений.

После полудня мы вышли к местной деревеньке, которую Молчан тут же метко обозвал:

— Пряник, да и только.

Деревня действительно была яркой и очень красивой, вот только с одним недостатком — в ней не было таверны, постоялого двора или чего-то подобного. По крайней мере именно так нам сказал селянин, которого мы встретили на единственной улице:

— Мы тут маленько числом живём, господин. Выпить ежели, так у старухи Неллена брага бродит, а гостей и нет совсем. Вам в Варнайхт-на-Эдре надо, тама всё есть, а у нас нету.

Я отпустил селянина, после чего тот отполз подальше, поднялся и ушёл, постоянно кланяясь. Кроме того он сказал, что его деревня зовётся Аистов холм или на местном Ооеваарсклиф, что нормальному человеку произнести было никак невозможно. Ни холма, ни аистов я не видел, но спорить с местным не стал.

Варнайхт-на-Эдре я знал, так что примерно представлял где мы, но Молчан взмолился остаться в деревне до утра. Он хотел, чтобы ему выстирали одежду да и лесной метод мытья жиром и мыльным корнем ему не нравился. Так что мы нашли самый богатый дом из пяти и завалились туда на постой, благо живущий в нём селянин при виде золотых монет расплылся в улыбке и моментально послал свою жену, двух сестёр и дочь обстирать и обслужить нас. Даже Маре и ослица были приведены в приличный вид. Когда сыновья и зятья селянина вернулись с поля, нам устроили настоящий пир во дворе. Были вкусные пироги, брага, местный дудочник сыграл весёлые мелодии, после чего мы с Молчаном ушли в самую большую — и единственную жилую — комнату в доме, а селяне разошлись ночевать в хлеву. Сельская идиллия, да и только.

Разбудил меня топот копыт на улице и жар от загоревшейся крыши.

* * *

Я схватил меч с щитом, стоявшие в изголовье кровати, накинул кафтан и не застёгиваясь выскочил наружу. Мне доводилось видать нападения на деревни и всякий раз они выглядели одинаково — крики, свист, лязг железа, но ничего подобного здесь не было. Нападавшие атаковали молча. Молча всаживали стрелы в селян, молча рубили их мечами и молча бросали факела на крыши. Они не заходили в дома, не тащили вещи из сараев и не хватали баб и детей для продажи в полон. Они просто жгли и убивали.

Один из нападавших — тёмная фигура в массивных доспехах — поднял лук и пустил в меня стрелу, которую я принял в щит. Наконечник пробил массивную доску и на полпальца вылез изнутри. Второго выстрела я ждать не стал, просто перебежал в сторону, под прикрытие бочки с водой, от неё за сарай, потом перепрыгнул горящий забор и оказался в проулке между двумя домами. Там уже стояла та самая тёмная фигура, которая убрала лук и взяла в руки огромный меч с волнистым лезвием.

Я видел подобное оружие однажды, но никогда — в бою. Им сражались телохранители — самые отчаянные воины Тирана, что должны были проламывать строй своей силой. Говорят, они могли ударом меча сломать трёхметровую пику. Верится в это с трудом, сломать пику ударом даже саженного меча невозможно, но вот вломиться в толпу врагов...

Значит настало время думать. Доспехи были воронёными, в темноте, где источником света был лишь пляшущий огонь, было трудно определить насколько они хороши, так что лучше было не рисковать. Представим, что я не смогу их пробить ударом меча. Остаются слабые места — подмышки, пах, колени. Мой противник двигался в доспехе хоть и медленно, но уверенно, значит носил их давно и привык к тяжести. Стойка прямая, ведущая нога вынесена, первым ударом будет бить снизу. Почему снизу? Я бы на его месте положил меч на плечо и ударил сверху, используя вес меча. Что-то не так. Принять на щит или попытаться использовать дистанцию? Нет, оружие слишком длинное...

Я отвёл правую руку, поднял щит и бросился вперёд. Первый врага удар пошёл по восходящей, я слегка подсел под него и отбил щитом вверх, после чего наискось рубанул своим мечом в ответ. Полоса клинка прошлась по латной перчатка со скрежетом, даже толком не поцарапав металла, а вот мой противник просто крутанул восьмёрку и ударил слева — со стороны моей руки с мечом. Я просто сделал шаг в сторону, пропустил летящий клинок и еле успел отбить щитом огромное яблоко на рукояти двуручного меча. Хороший удар, грамотно использовал вес клинка.

Мой противник не останавливался. Он набрал скорость и яростно вращал мечом, описывая круги и восьмёрки снизу вверх и сверху сверх, не особо стремясь обойти щит. Пора было это прекращать, бедная деревяшка уже начала растрескиваться, не спасал даже окованный железом край. На одном из движений я подставил под удар кромку щита и лезвие вошло в неё на добрую ладонь. Повернул руку так, чтобы меч заклинило в древесине, после чего ударил врага сверху один раз, второй, третий... Сначала противник подставлял под удары латную рукавицу, но, когда рука устала, два удара пришлось прямо в шлем, после чего я толкнул оппонента плечом в грудь, и мы оба упали на землю. Разве что я был сверху и успел выпустить щит и меч. Пальцы левой руки залезли ему под шлем и приподняли металл наверх, обнажив горло. Правая тем временем выхватила нож, которым я как следует резанул. Вот только металл столкнулся с металлом, с противным звуком соскользнув в сторону. Кольчужный подшлемник, конечно воронёный, что я не смог разглядеть его в ночи.

Мои размышления прервал удар кулаком в бок, даже сквозь пластины кафтана выбивший дыхание из груди. Тёмный отбросил меня в сторону, вынул из-за пояса небольшой тесак и ударил сверху, я же схватил свой щит, лежащий рядом и закрылся от удара. Удар был силён, рука чуть не отсохла, но я поджал под себя ноги, упёрся стопами в грудь врагу и откинул его в сторону. Мы поднялись на ноги.

Тёмный пыхтел, как разгорающаяся печка. Он обвёл глазами землю, увидел свой меч и меня рядом с ним, после чего перехватил тесак поудобнее и пошёл вперёд. В принципе, всё, что было нужно, я уже увидел. Большая сила, совмещённая с тяжелым длинным оружием и укрытая крепкими доспехами, а венчает всё это нехитрый набор из пяти ударов и удобных переходов между ними. Это придумали не великие фехтовальщики в тени столичных садов, соревнуясь красотой длинных речей и не менее длинных выпадов. И не холодный разум рыцарь-инструктора породил такое, изучая пыльные книги за каменными стенами монастырей и ставя друг напротив друга молодых воспитанников. Этот стиль родился на поле боя, выкован в суровых походах за реку Ленивую и закалён кровью людей, что не жнут и не пашут. Так воевали дрессары.

Давать врагу поднять меч я, впрочем, не собирался. Притворно отступил назад и когда тёмный замахнулся тесаком, прошёл вперёд, перехватил руку и бросил через бедро. Признаться, веса в нём было на все десять пудов. В какой-то момент мне даже казалось, что я сделал что-то неправильно, бросок не удастся и эта туша меня просто раздавит, но всё получилось как надо. Враг второй раз грохнулся на землю, я прижал его шлем коленом, после чего одним движением вогнал тонкую полоску ножа прямо в смотровую щель. Внутри что-то тихо хрустнуло, тёмный задёргался в припадке, и в этот момент я увидел ещё двух его собратьев, зашедших с улицы в наш проулок. Скорее всего их привлёк шум падающего доспеха, потому что ни я, ни мой уже мёртвый противник не издали за всё время боя ни одного звука, кроме кряхтения и сопения. Один из тёмных воинов указал на меня рукой, и мне показалось, что из под шлема раздалось: «Следопыт».

Драться с двумя разом мне не хотелось, так что я подхватил свои щит с мечом и перемахнул через горящий забор.

* * *

Во дворе доме уже метались селяне и стоял Молчан в одних портках, но зато с луком, колчаном и мечом на перевязи.

— Что происходит, друг мой Артур?

Рассказывать времени не было, так что ответил я коротко:

— Увидишь чёрных — пускай стрелу.

Впрочем, это уже было бессмысленно — один из той парочки, что заметила меня в проулке, сломал забор ударом ноги и прошёл сквозь огонь вместе со своим товарищем. Покоя нам не будет.

— ВСЕ ПРЯЧЬТЕСЬ! — крикнул я селянам и приготовился к схватке.

Молчан к тому моменту уже спустил тетиву и первая стрела вонзилась... хотел бы я сказать, что она вонзилась, но прекрасный наконечник просто отскочил от доспеха. На стрелах — да и на всём прочем — Молчан не экономил, покупал только из лучшей эаддской стали. С такого расстояния его лук пробивал любые доспехи, если попасть в слабое место, а Молчан был не из тех, кто промахивается. Осознание пришло ко мне одновременно с криком боярского сына:

— Адамас. Двадцать два и три сотни чертей, что портят мои стрелы, они в адамасе!

Я поудобнее перехватил щит с зияющей дырой в краю и приготовился к схватке. Наши противники держали такие же два длинных меча, что и их почивший товарищ, разве что без волнистых лезвий; на теле были такие же доспехи. Можно считать, что и по силе, и по технике эти двое не будут отставать от своего собрата. Если обойти...

Додумать мне не дали. Один из тёмных побежал вперёд, выставив острие меча наподобие копья. Ладно, будешь быком, решил тогда я, чтобы как-то их различать. Я закрылся щитом и перед самым столкновением сделал шаг в сторону. Вот только столкновения не было, бык сделал косой прорез, который я отбил своим мечом, и обратным движением попытался подсечь мои ноги. Я еле успел подпрыгнуть, и без тени сомнений пнул его в воздухе голым пятками в шлем. Сомневаться стоило — хоть закованный в адамас враг отлетел на три шага и грохнулся, ноги ответили мне вспышкой боли. Я перекатился на бок, быстро поднялся и попытался найти взглядом Молчана.

Боярский сын даже не пытался сражаться со своим оппонентом. Не-бык гонялся за ним по всему двору, а Молчан сигал через разбросанные бочки, кадушки, горящие обломки и бросался во врага всякой подвернувшейся под руку всячиной. Я понял, что он опять оставил свой щит на ослице, а не взял с собой в дом. Подумать плохо про Молчана я уже не успел — бык поднялся на ноги, перехватил меч на длинную и размаху попытался рассечь меня ударом сверху. От первого я ушёл, но потом последовал второй удар и третий. Это были не гладиаторские фокусы Маре, мой противник ни разу не подставил спину и не сделал лишнего движения. Он сосредоточенно крутил и крутил свои удары, а я уворачивался, отводил их мечом и пытался пройти на то расстояние, где мог бы достать своим коротким клинком. Только вблизь меня не пускали.

Тянуть больше было нельзя. Я напрягся, ощутил кожей магию в кафтане и втянул её в себя. Боль в ногах прошла, воздух в лёгких заледенел, а тёмный передо мной перестал быть тёмным. Весь его доспех ярко светился волшебством, сплетаясь в ровные узоры прямых линий, пересекавшихся под четверь и восьмую круга. Глаза под забралом были словно два маленьких солнца. Неудивительно, что они бились с такой силой.

Я поймал один из ударов сверху, отбил его щитом и двинулся вперёд. Противник был не дурак — встретил меня ударом мощной гарды, но от неё я опять же закрылся щитом и попытался уколоть его в локоть, там где доспеха быть не должно, в лучшем случае кольчуга. Удар вышел на славу, я почувствовал, как клинок достал до чего-то мягкого, и увидел, как в темноте брызнула кровь, вот только мой противник этого даже не заметил. Он выдернул левой рукой тесак из-за пояса и попытался рубануть меня по пальцам, держащим меч. Пришлось отбить его движение встречным тычком кромкой щита, потом закрыться щитом от удара навершием с другой стороны и, в итоге, отскочить от режущего движения тесаком. Бык махнул мне вслед мечом, просто чтобы отогнать подальше, после чего убрал тесак за пояс и снова взял своё оружие двумя руками.

Я видел, как по доспеху струится кровь и падает крупными каплями на землю. Ладно, пусть боли в бою он не чувствует, но двигать-то рукой как раньше он не сможет! Я стал забирать влево, после чего сделал ложный выпад в лицо, быстро отвёл меч, встретил щитом встречный выпад и ударил второй раз наискось в локоть. Этот удар тёмный отбил, но я почувствовал неуверенность в его движении. Да, рана сказывается. Если попытаться...

В этот момент раздался низкий звук горна, тяжелый, холодящий кровь в жилах. Двое тёмных во дворе переглянулись друг с другом и начали пятиться спиной к выходу со двора, после чего бегом побежали куда-то в темноту.

Глава 22

Сержант выслушал подробно описанную схватку и поднял два пальца:

— Артур, почему ты не используешь правильные термины?

— Чево? — только и нашёлся что ответить следопыт.

— Ну, — сержант стал с места и начал изображать позиции. — Когда поднимаешь щит и кладёшь меч на плечо, это верхняя стойка рыцаря, а когда отводишь меч назад это стойка королевы. Из верхней стойки рыцаря производится удар рогом быка, а из стойки королевы — вспашка земли.

Старый следопыт почесал подбородок.

— Ну это вы с щенком Кульневым их так обзываете. Мы в лесу сложных слов не знаем, удар есть удар.

— Я видел как сражаются лесовики, — он использовал правильное слово. — У них нет таких стоек и нет таких ударов. Они просто бьют. Кто-то быстро, кто-то сильно, кто-то подло, но чтобы два клансманна сражались одинаково... Ты бьёшься как королевич, а нельзя биться как королевич, не зная королевских терминов.

— У меня есть глаза, — старик указал на них пальцами. — И я умею ими смотреть. Повторять за людьми не так сложно.

Сержант пристально посмотрел в лицо князю Артуру, после чего громогласно рассмеялся, а вслед за ним начал хохотать и сам Артур.

— Ладно-ладно, ты меня раскусил, — развёл руки в стороны следопыт. — В Закатном крае в своё время я видел огромное количество фехтбуков — книг по сражениям. Кажется, их там было больше, чем даже книг по чтению неба. Мне оно не нравилось. Ни чтение неба по книгам, ни схватки по книгам. Линии движения отцов-созвездий по небу, как и линии движения клинка в бою, зарисованные на бумаге... В этом нет души. Знаешь, в Башне есть огромная машина, называется часы. По кругу размером с мою мельницу ползут стрелки, показывающие место солнца и обеих лун на небе. Ужасный механизм, я рад, что в королевстве ничего подобного нет.

Волшебница тихо вмешалась в разговор:

— Ты будешь расстроен. Усилиями моего коллеги Тихвина в Анвуарате строится часовая каппа. Зим через пятнадцать она начнёт свой отсчёт.

Артур поднял глаза к небу и что-то прошептал.

— Ладно, тысяча с двустами тринадцатью чертей на эти часы. Давай дальше, — Артур щелкнул дважды пальцами, привлекая внимание писца. — Отбились мы, в общем...

* * *

Молчан с своим мечом-иглой в руках высунулся из-за полуобрушенной стены и спросил:

— Они что, сбежали?

— Отступили. Это хуже. Ты заметил странность?

— Ну, кроме длиннющих мечей и непробиваемых доспехов? Раз спрашиваешь, значит не заметил.

— Никаких звуков. Такие доспехи должны лязгать и греметь... — я оглядел боярского сына. — Отсутствие щита тебя когда-нибудь убьёт.

В этот момент у него округлились глаза, и он зачастил:

— Ги, чёртовка, что ж тебя...

После чего рванул в объятый пламенем хлев и вывел оттуда ослицу. Животное выглядело так, словно ничего не произошло — подошло к опрокинутой кадушке с водой и начало пить остатки.

— А наши вещи? — спросил я.

Молчан покачал головой.

— Даже девку там не нашёл.

— Такие как она так просто не сдыхают. Подожди...

Я снова перепрыгнул через забор, оглядел проулок и нашёл тело убитого мной воина, после чего попытался поднять. Тяжелый, сволочь, так и спину сорвать недолго. Пришлось крикнуть Молчана, поддеть труп жердью и таким образом отволочь во двор. Там уже хлопотали селяне, вылезшие из всех щелей. Они тушили огонь, растаскивали вещи, кто-то причитал, кто-то плакал, а при виде покойника снова бросились врассыпную. Я лишь плюнул на землю, подтащил труп в более-менее светлое место и попытался стащить шлем. Не вышло.

Следующие полчаса я потратил на то, чтобы попытаться избавить тело от доспехов. Ничего. Ни рукавицы, ни сапоги, ни шлем — ничего из этого нельзя было снять. Они держались не на ремнях или завязках, не на пружинах или замках, нет, они были вклёпаны. Причём судя по всему — прямо в живую плоть.

— Эй, — я остановил бегающего с ведром селянина, от чего тот послушно плюхнулся на землю. — В деревне есть кузнец?

— Нет, господин, мы маленько живём...

— Пошёл вон, — прервал я эту уже знакомую болтовню.

Молчан утёр пот со лба и пнут тело ногой, обутой в сапог. Ну да, сапоги ты успел нацепить...

— Артур, друг мой, это больше, чем проделки чертей.

Я поглядел на боярского сына, потом на ослицу.

— Сколько тащит на себе ослица?

— Ну... Половину своего веса.

Я окинул взглядом животину и прикинул сколько в ней пудов. Ги в ответ тряхнула мордой и всем своим видом показала, что такую тушу она не утащит.

* * *

Выглядели мы просто прекрасно. Чумазые от гари, которую не удалось смыть просто водой, скорее похожие на бандитов-дезертиров времён войны, чем на путешественников: я без штанов, в одном кафтане, но зато с мечом и щитом; Молчан без куртки, в исподнем, но с иглой на боку, луком на плече и в бархатных сапогах; ослица, тащащая за собой волокуши с телом человека, целиком закованным в металл; и рабыня. Собственно, Маре нашлась под утро в пшеничном поле, целая и невредимая. Так и шли.

Мы с Молчаном посмотрели у местных всё, что не сгорело, и решили эти обноски не брать, и лишь рабыня среди нас выглядела наиболее прилично. Она нахватала себе тряпок и горевала меньше всех. По пути вещь срывала колоски пшеницы, вышелушивала оттуда зёрна и сыпала на дорогу за нами.

— Артур, что она делает? — спросил Молчан.

— Я делаю так, чтоб за нами не гнались черти! — крикнула рабыня.

— А? — только и крякнул боярский сын.

Я тяжело вздохнул. Придётся ведь объяснять...

— Молчан, черти всегда всё считают. Если просыпать зерно, то пока они не пересчитаю каждое зёрнышко — с места не двинутся.

— Ууу, — задумчиво протянул боярский сын. — Так мы это просто вслух делаем. Скажешь: «Три сотни и двадцать три черта идущих за нами по следу», а они и возьми друг друга пересчитывать. Вдруг не сойдётся?

— Молчан, — я вздохнул опять — Если я всё это знаю и ты всё это знаешь, то зачем ты это говоришь?

— Хочу поддержать разговор. О нападающих ты гутарить не хочешь, о том, что мы потеряли все наши вещи — тоже.

Я зацепился ухом за просторечное словечко. Ох, не пойдёт ему на пользу это путешествие.

— Не все вещи, — ответил я. — Ты ж не потерял мешочек на груди?

Молчан пощупал рубаху.

— Иногда кажется, Артур, что ты меня взял только из-за этого мешочка.

— Не только. У тебя ещё и мошна на поясе есть.

Боярский сын посмотрел на меня с изумлённым видом, на что я широко улыбнулся. Он осознал, что это была шутка, улыбнулся в ответ и мы вдвоем захохотали во весь голос.

Впереди начал виднеться Варнайхт-на-Эдре.

* * *

Как и с Аистовым холмом, название Варнайхта было ложью — никакой Эдры рядом и в помине не было. Зато там был приличный постоялый двор и две таверны, причём одна королевская — из тех, в которые не пускают собак и людин. Проблема была лишь в том, что я лишился княжеского обруча, так что представляться доверился Молчану — он умудрялся выглядеть как небедный королевич даже в обгорелом исподнем.

Нам повезло, на постоялом дворе стоял купец из Синеграда, с которым Молчан быстро нашёл общий язык. Мы разжились монетами, приоделись в приличное, сняли комнату, после чего отправились к местному кузнецу. Кузнец был не шибко рад гостям, но благоразумно этого не показывал. К сожалению, и он снять доспехи со смердящего трупа не смог. Людин полдня колотил молотком, тесал напильником и делал ещё с десяток кузнечных действий. Его вердикт полностью сошелся с моим:

— Литой адамас, господин. Целое состояние у вас тут, был бы тигель или хотя бы рубило по адамасу.

— Видел раньше такое?

— Нет-а. Чтоб людей целиком заковывать... Посрать, поссать-то понятно, там снизу нет ничего, но есть же ему должно. Без еды нельзя, а шлём несъёмный.

— Я говорю работу такую раньше видел?

Кузнец ткнул коротким и толстым мизинцем без последней фаланги в крепление наплеча.

— Такие клёпки старый Петерс делал, господин. Только он помер, когда я ещё без порток по улицам гусей гонял.

— А у Петерса были ученики?

— Не. Чудной был дед, нелюдимый, никого к себе не подпускал. Даже молотобойцев менял каждые полгода.

— И где жил этот старик?

— На Краю мира. У Ваттов, ежели точнее. Если господин желает, то отсюда на...

— Я знаю где Ватты роют свои норы.

Минут пять мы стояли молча. Кузнец явно хотел вернуться к работе, я же почесывал бороду и смотрел на доспех.

— Так что думаешь, серв?

— Та шо думать, господин. Подвесить на солнышке, мясо отгниёт, а кости иссохнут. Токмо на вас не налезет и на друга вашего, боярина, тоже. Вы с упокойником в плечах равны, да живот... — он обвёл мою фигуру руками. — Подвёл. А молодой господин ростом не таков.

— Понятно. Повесь. Как будет готово — пошли кого ко мне на постоялый двор.

Молчан тихо пробормотал на выходе из кузницы:

— Не нравится мне это, — после чего сказал уже отчетливее. — Значит будем ждать?

— Будем ждать.

— А чего ждать?

— Чего-нибудь.

— А потом к Ваттам?

— А потом к Ваттам.

И мы пошли в таверну.

* * *

Вино в этом месте было отвратным. Пиво — немногим лучше. Причем что в обычной таверне, что в королевской. Определённо, эту деревню давно не посещал какой-нибудь капитан из старых, тот бы живо вспорол хозяину брюхо за то, что подают приличным людям такую мочу. Так что мы с Молчаном не стали напиваться, а отправились в свою комнату, где нас ждала дрыхнущая на белых простынях Маре. Пришлось сбросить её с кровати.

— Ммм, — заспанная вещь тёрла глаза. — Я вымылась, ващета.

— С чего ты вообще залезла на кровать?

— Я думала ты до утра будешь пить, а там и не заметишь.

Мне, почему-то, захотелось её пнуть, что я и сделал.

— Мы уже три дня как вышли из леса. Вспомни, что у тебя клеймо на роже и начни вести себя как подобает.

— Так не видит же никто.

— Когда увидит...

Договорить я не успел. С улицы раздался пронзительный крик: «Пожар! Мельница горит!!!», а на постоялом дворе заколотили в небольшой колокол. Меня разом окатило дурное предчувствие, которое лишь нарастало по мере приближения к горящей кузне.

* * *

Кузня встретила нас настоящим заревом, ярко освещающим всё вокруг, что было совсем неудивительно — местный кузнец использовал хороший уголь. Этот уголь сейчас и горел. Не живи кузнец на отшибе, занялась бы половина деревни, а то и вся. Тушить пожар никто даже не пытался, поэтому местные стражники просто откидывали баграми горящие обломки обратно в пламя, чтоб, не приведи небо, угли не полетели в сторону жилья.

Я сделал глубокий вдох и стал пристально всматриваться в огонь. «Ну же, ну же...» Что-то там должно было быть и было. Я увидел в пламени человеческие фигуры, которые куда-то тащили странный куль. И похоже, я знал что в нём. Ближайший стражник держал неплохое копьё, так что я схватил его — копьё, не стражника — и с силой метнул в пламя. Копьё моментально скрылось в огне и через полсекунды послышался звон от столкновения металла с металлом. Не промахнулся. Причинить вред человеку в доспехах этот бросок, конечно, но мог, но привлечь внимание...

Из горящей кузни раздался подобный грому голос:

— Желаешь умереть раньше времени, следопыт?

— Выйди и посмотрим, — крикнул я в ответ.

— Ты познаешь нашу ярость в своё время.

В этот момент из пламени вырвалась объятая огнём колесница. Она была настолько огромна, что я не мог видеть кто ей правил и сколько людей было внутри, но одно меня в тот момент поразило — колесница двигалась абсолютно бесшумно. Люди рассыпались во все стороны, уступая колеснице путь, во все стороны разлетались горящие обломки, а гора пламени уносилась от нас всё дальше и дальше, как вдруг далеко в поле зажглась длинная изогнутая линия.

— Дракон! — завопил стражник рядом со мной и упал ниц. — ДРАКОН!!!

«Упаси нас небо от его ярости», шептали вокруг меня люди, а я смотрел как огонёк колесницы вливается в эту линию и линия начинает движение с нечеловеческой скоростью. От силы минуту я видел её путь, после чего пламя погасло.

* * *

— Так дракон реален? — спросил менестрель.

— Это всего лишь караван повозок или колесниц, — недовольно сказала волшебница. — С факелами или большими жаровнями, они ночью именно так и выглядят.

Артур отпил вина и кивнул.

— Во, узнаю университатские мысли. «Всё подвергай сомнению!» Я б тоже подумал на дракона, если б не видел колесницу.

— Хм... — волшебница начала крутить в руках шар. — Колесницы никто не использовал со времён старых королей. Всадник лучше во всём.

— Ага, только я не договорил. У той колесницы не было коней.

— Волы? Ослы? — произнёс сержант со своего места. — Но они очень медленные.

Артур поднял вверх палец с очень гордым видом произнёс:

— В неё вообще никто не был запряжён. Просто колесница.

— Чушь, — одновременно ответили ему волшебница, менестрель и сержант.

Волшебница даже добавила:

— Чепуха, небылицы и сказки. Это не печка, на которой можно куда-то поехать по велению какого-то болотного рака.

— Щуки, — поправил Артур. — Рак он в другой сказке.

— Неважно, это селянские бредни.

Старый следопыт задумчиво повращал в руках бокал и произнёс:

— А как же...

— Магия? — закончила за него волшебница. — Ничего из того, что есть в селянских россказнях невозможно для волшебника. Нельзя превратить воду в золото и выжать вино из свинца. Нельзя летать по воздуху и ходить по воде. Нельзя воскрешать мёртвых.

— Но...

— Духи предков? Артур, мы это проходили.

— Нет-нет-нет, — замотал головой следопыт. — Я видел как ты летала.

— Медленно опускалась вниз. Это другое.

— По мне так одно и то же.

— Слушай, там используется... Это как...

Волшебница сделал странный жест пальцами, потом изобразила написание какого-то слова, после чего в сердцах махнула рукой.

— Дурака учить только портить? — подсказал Артур.

— Артур... — обиженно ответила волшебница. — Давай вернёмся к истории.

* * *

Мы покинули деревню ещё до того, как селяне начали разбирать пепелище кузни. Я знал, что адамасового доспеха там не найдут. Драконы приходили за павшим товарищем и успешно с этим справились. Нам же оставалась лишь единственная зацепка — Край мира и Ватты. Когда мы отошли достаточно далеко от деревни, Молчан спросил:

— Как мы пойдём? Через болота?

— Нет, — я крутил в голове карту Закатного края. — До королевского тракта и там будем надеяться на встречу с купеческим караваном.

— Почему? Разве нас не ищут на тракте?

— Нас — нет. Ищут князя Артура, а никакого князя больше нет, — я достал из футляра на поясе бритву, смазал жиром волосы на правой половине черепа и начал аккуратно их снимать. — Есть странствующий налегке боярин, при нём охранник из дикарей, служанка и ослица.

Молчан с минуту смотрел, как я преображаюсь.

— Всё хорошо, но если я сейчас буду выдавать себя за боярина, то в будущем мне могут это припомнить. Особенно, если я действительно смогу стать боярином.

— Вот и подумай как нам выкрутиться, а я подумаю тоже. Потом расскажем что надумали друг другу.

Молчан кивнул и мы пошли дальше в тишине... Почти в тишине, потому что ни с того, ни с сего заговорила Маре:

— А можно стать боярином?

Я ответил ей взглядом, в котором должно было читаться «Замолкни», вот только читать рабыня не умела и потому продолжала болтать:

— Ну, дети рабов становятся рабами, дети графов — графами, дети рыцарей — рыцарями. Если у Молчана отец не боярин, то как Молчан может стать боярином.

— Всё просто, — ответил королевич. — Боярин это не право рождения. Каждые пять лет собирается стоглавый собор.

— Стоглавый? — перебила Маре.

— Сто голов. Голова это глава боярской семьи, ты ж знаешь королевскую речь.

— Нуу...

— Не нукай — не лошадь погоняешь, — Молчан снова погрузился в своё любимое занятие — высокопарные речи. — На стоглавом соборе сто самых богатых бояр решают все боярские вопросы, в том числе и кого считать боярином. Если ты можешь предоставить доказательство того, что владеешь движимым иль недвижимым имуществом ценой в сто тысяч полных королевских золотых — ты признаёшься боярином.

— А сколько у тебя? — лукаво спросила вещь.

— У меня отец жив, как я при живом отце могу чем-то владеть?

Рабыня только открыла рот, но увидела очередной мой суровый взгляд и правильно поняла, что сейчас в неё что-то кинут. Дальше мы шли в тишине.

Глава 23

Нам повезло — на тракте было не продохнуть. Пыль стояла столбом, вереница телег тянулась к самому горизонту и исчезала в коричневатой дымке, крики и ругань доносились со всех сторон. Последний раз я видел подобное при походе на Анвуарат.

— Что думаешь, Молчан? — пришлось повысить голос, чтобы быть услышанным.

Боярский сын как раз вернулся после небольшой разведки и указывал рукой на разные телеги.

— Селёдка по три семнадцать за бочку, отрез шелка за осьмину, неплохих быков гонят по четырнадцать, но бока у них больно худые...

— Молча-ан... — я помахал рукой перед лицо королевича. Тот, в свою очередь, никак не отреагировал и лишь продолжил сосредоточенно перекидывать бусины на пяти чётках и бормотать себе под нос:

— Один патриций вино сдаёт в ближайшем стадте, если взять у него две пустые телеги и прикупиться... Возница просит восемь в день и две на версту... — наконец боярский сын поднял голову и сказал мне. — Артур, в Облачном обрыве получим три десятых сам и пять десятых сам, если ты договоришься с охраной на половинную оплату. У тебя вид подходящий, головорезы тебя послушают.

Понятно, новоградская сметка она всегда новоградская сметка.

— Молчан, — прервал я его. — Первое, Облачный обрыв нам не по пути. Второе, будь тут хоть золото горой, мы не за этим. Третье, соберись уже.

— Я собран как никогда, друг мой, — высокомерно задрал подбородок боярский сын. — Я нашёл земляка, всё честь по чести. Он поиздержался в дороге, залез в мошну слишком глубоко и теперь распродаёт товар. Мы можем войти в долю и пойти с ним на паях.

— Ты так говоришь «мы», будто мне это нужно...

— Артур, ты потерял платиновый обод стоимостью в половину этого каравана. Ты представляешь сколько денег можно было бы поднять?

— Деньги — брызги.

Он махнул рукой.

— Ладно, я уже обо всём договорился. Телега, еда, некоторые вещи. У нас даже будет отдельный шатёр! Пошли, познакомлю. Только это, ты у нас теперь наёмник, королевский понимаешь, но не говоришь на нём. И морду пострашнее скорчи.

— Тар ануас, мистйир.

И я рассмеялся гавкающим клансманновским смехом. Молчан поправил широкую шляпу на голове и направился вдоль каравана.

* * *

Новый друг Молчана совершенно не походил на новоградского купца. Высокий, тощий как жердь, казалось его полгода назад взяли в полон степняки и с тех пор так толком и не кормили. Вдобавок, даже сквозь запах южных масел до меня доносились какие-то неприятные ощущения. Ладно, это его дело. Купец представился Храбром, подождал нашей реакции и разочарованно добавил: «Как наш великий король!». Напряжение сбил Молчан:

— Как я говорил, мой телохранитель не особо говорит на речи. Он вообще не особо говорит.

Купец осмотрел меня с ног до головы, отметил не до конца сошедший зелёный цвет кожи и панибратски похлопал по плечу.

— Где-то я тебя, брат, видел. И кафтан знакомый, это же цвета...

— Одной местной марки, — вклинился Молчан.

— Марки?

Я поднял руку и сделал жест, как будто режут горло.

— Видеть намхайд. Убить намхайд. — после чего показал рукой на одежду. — Хороши йадан.

Купец притворно ужаснулся и не особо скрываясь прошептал на ухо Молчану:

— И вы не боитесь мести?

— Гораздо меньше, чем грабителей.

— Тогда пройдём в мои походные покои.

Купец указал на роскошный шатёр и даже отодвинул вбок дорогой степняцкий ковёр, игравший роль двери. Внутри было прохладно, тихо курились благовония в углу, а возле дальней стены стояли трое воинов. Они поклонились вошедшим и смерили меня презрительным взглядом. Бывшие рыцари, понял я сразу.

— Оставьте нас, — Храбр махнул рукой.

Троица прошла мимо, и последний невзначай задел плечом, пытаясь столкнуть. Вот только у него не получилось, он словно налетел на стену, споткнулся и упал. Я протянул ему руку, но воин предпочёл подняться сам.

— Ваш человек не хочет подышать летним воздухом? — поинтересовался Храбр.

— Нет. Он не отходит от меня ни на шаг. Если вы не доверяете ему — не доверяете мне.

Купец фальшиво улыбнулся и стал выкладывать на стол деревянные дощечки.

— Ну, что ж... Как мы и договаривались: тридцать бочек медвежьего жира, полтысячи аршин...

Перечисление товаров я слушал вполуха, вместо этого осматривая палатку. Да, купцы странствуют с комфортом. Пуховая перина, окованные серебром сундуки, даже небольшая книжная полка есть. Книг на ней правда не было, одни свитки. Я тщательно запомнил расположение вещей, просто на всякий случай, и к этому моменту Храбр как раз закончил перечисление:

— ...и вы точно не хотите взять бусы?

— Нет, — мягко ответил Молчан. — Мне сказали, что в заливе в этом году мало китов. Мало китов — мало денег. Северяне не будут брать стекло и шёлк, только самое необходимое. Рассчитаемся сейчас?

Купец указал рукой на стол.

— При вас есть двенадцать полных золотых?

— Лучше! — ответил Молчан и запустил руку за отворот куртки.

Боярский сын немного там пошарил, после чего достал небольшой мешочек, аккуратно его раскрыл и высыпал на стол маленькую горсточку сверкающих камней.

— Какая красота! — ахнул купец. — Но оценщик возьмёт малую долю плюс ещё перевод в золото...

— Оценщик возьмёт треть малой доли, но вы и без него всё видите. Здесь чуть больше двенадцати. По кулакам?

Купец окинул взглядом камни, тщательно осмотрел каждый на трещины, после чего достал из кармана массивный перстень.

— По кулакам.

Молчан достал свой перстень, подул на его и надел на палец. Купец и боярский сын сжали кулаки и стукнулись перстнями, отчего по шатру пошёл легкий звон. Быстрым движением Храбр сгрёб камни, которые в момент растворились в его руках, и громко произнёс:

— Давайте выпьем за наше дело!

* * *

По хлопку ладоней в шатёр прибежали слуги и принесли вино, фрукты, жареное мясо и прочие яства. Молчан с Храбром обсуждали какие-то мелочи, а мне стало немного скучно, так что я достал кривой кинжал, стал накалывать на него целые ломти говядины и есть так, что по бороде стекал жир. В пять минут мой кафтан стал выглядеть словно скатерть в дешевой таверне. Уж если изображать дикаря — так до конца.

— Как вы познакомились с вашим соратником? — между делом спросил купец. — Мне всегда говорили, что клансманны не служат за золото.

— На реке Зеленой. Вы правы, золото его не интересует совсем. Там была долгая история, закончившаяся спасением жизни. Можно сказать, нас связывают узы долга.

«Вот стервец», подумал я. И ведь ни словом не соврал, Новоград действительно стоит на Зелёной. Ох уж эта знаменитая боярская честность... Храбр, впрочем, не унимался:

— Я бы с радостью её послушал. Дружба горожанина и дикаря...

Я зарычал, словно волк.

— ...горожанина и выходца из Старого леса. Достойно песни, вы не находите?

— Нахожу. Вы играете?

— Конечно! — воскликнул купец и достал из-за стула роскошную домру. — Хотите дуэтом?

— Пожалуй. Мои гусли в шатре.

— Так давайте прогуляемся вместе, — Храбр поднялся со своего места и пошёл на выход из шатра.

Я громко отрыгнул, чтобы привлечь внимание, и сказал:

— Дорога. Шагать.

— О, мы идём ночью, сын леса, — улыбнулся Храбр. — Королевский тракт пуст, повозки идут быстрее, к тому же — не жарко.

— Леискъл мук.

Молчан незаметно ткнул меня носком сапога, после чего «перевёл» мои слова:

— Он говорит ночью опасно.

— Это же королевский тракт! — ответ купец, словно этих слов было достаточно.

Молчан согласился кивком и поднялся со своего места. Мне же ничего не оставалось, кроме как пойти следом.

* * *

Наша палатка даже со стороны выглядела скромнее и меньше, чем храбровская. В ней могло уместиться от силы три человека и один сундук, но большего и не требовалось. Ослица уже была привязана неподалёку, с неё сняли походные сумки и даже вычистили шерсть, вот только Маре я нигде рядом не видел. На душе повисло тяжелое предчувствие.

Мы зашли внутрь и да, предчувствие меня на обмануло. На постели задрав ноги вверх лежала рабыня. Она слегка покачивала головой из стороны в сторону, а её глаза были закрыты.

— Молчан, долго вас тот дылда держал, — Маре начала жаловаться, не открывая глаз. — Ты обещал...

Договорить дальше она не успела. Я одним прыжком оказался возле кровати, скинул девку на ковёр и ещё в полёте зарядил ей коленом под дых так, чтоб желание болтать исчезло на ближайшие пару минут.

— Глупы животное.

Молчан испуганно смотрел на меня, но быстро всё понял и напустил на себя высокомерный вид.

— Накажи её, — он посмотрел мне в глаза, словно спрашивая разрешения, но я слегка покачал головой. — Всыпь плетей.

Я потащил Маре наружу, где нашёл деревянную коновязь к коей и привязал ремнём рабыню.

— Плеть в большой сумке с красной тесьмой, — убито прошептала девка. — Под свёрнутыми плащами.

Через полминуты эта плеть свистела в воздухе, распарывая лёгкую рубаху и разбрасывая во все стороны брызги крови и клочья людинского мяса. Я никогда не любил пороть людей и потому считался лучшим в этом деле.

* * *

Бить людей плетью можно по-разному. Можно ударить один раз так, что на коже останется небольшая царапина, а хребет переломится пополам; можно с трёх ударов срезать плоть с костей так, что она никогда больше не вернётся на место; а можно стегать и стегать до того, что спина превратится в кровавый фарш, но человек не останется калекой.

Боярин Храбр стоял в стороне и довольно покачивал головой при каждом ударе, притворно зажмуривая глаза на особо сильных. На пятом десятке ему наскучила экзекуция и он ушёл в свой шатёр вместе с Молчаном. Почти сразу же оттуда полилась музыка. Я остановился, снял безвольно висевшую рабыню со столба, положил на плечо, донёс до палатки и бросил на ковёр, устилавший землю.

В этот момент вернулся Молчан, в одиночку.

— Она не умрёт?

— Не должна. Но если сдохнет до утра — выброшу в канаву к псам.

От последних слов Маре улыбнулася. Молчан снял с пальца кольцо и протянул мне.

— Дай ей.

Я набрал в чашку воды, бросил туда серебряную безделушку, слегка поболтал и поднёс к губам Маре. Девка жадно стала пить.

— Спа-си-бо, — она еле произнесла это слово.

— Почему? — спросил Молчан. — Почему ты просто не можешь вести себя нормально? У тебя вся шкура попорчена. Который раз тебя порят? Десятый? Два-на-десятый?

Он провёл ладонью по лицу, словно снимая налипшую паутину.

— Тебе это нравится?

— Не-ет... — тихо прошептала рабыня.

Я посмотрел на друга.

— Сколько ты ему заплатил? — я уточнил. — За оскорбление.

— Два полных.

— Много... Я мог повесить её на ближайшем суку — быстро, без забот и бесплатно. Она всё равно столько не отработает за всю жизнь. Ты только утром учил меня считать деньги.

— Я знаю, — Молчан махнул рукой и добавил ещё тише. — Я знаю. Она точно не умрёт?

Я ответил ему долгим взглядом, после чего начал осторожно готовить лекарство. Настой из водорослей, барсучий жир, немного королевского мёда, мёртвой воды... Вскоре пахучая мазь перекочевала на спину рабыни, закрыв все раны. Боярский сын кивнул и снова ушёл музицировать к Храбру.

Так торговаться за малые доли драгоценный камней, а потом спустить два полных золотых на бесполезную девку. Не понять мне городских...

* * *

После захода солнца слуги сложили палатки, и мы отправились в путь. Купец был прав — тракт, ещё днём заполненный в обе стороны, с наступлением ночи стал почти пустынным. Почти, потому что на нём всё же были ушлые караванщики. Сразу после выхода на дорогу, Храбр достал небольшой светильник и направил его в небо. В ответ на небе загорелась пара звёзд, на которые и взял путь возница на первой телеге. Остальные пристроились за ней.

Молчану, как почётному гостю, выделили коня, на котором он ехал по левую руку от Храбра и болтал о всякой всячине. Я же шёл чуть позади и посматривал на ослицу, привязанную к одной из телег. На ослице кулём болталась бесчувственная Маре. Так мы и прошли всю ночь.

К утру караван остановился, телеги встали кругом, слуги поставили палатки, а мы улеглись спать до вечера. Вечером всё повторилось. Тракт, лампа, путеводные звезды и так до утра. Дни сменялись ночами, а караван плёлся и плёлся медленно, так медленно, что нам понадобилось бы два месяца, чтобы добраться до Ваттов, и потому я решил занять себя чем-то полезным. Было бы неплохо почитать что-то новое, да читающий книги дикарь вызвал бы подозрения, так что я задружился с охраной каравана. Это было несложно — как бы плохо они не относились к клансманнам, но бесплатное пойло, которым я щедро угощал вояк, сделало своё дело. Уже на третий день меня перестали сторониться, а самое главное — при мне начали болтать разные истории.

Вот только это спокойствие быстро закончилось.

* * *

На пятый день, а точнее на пятую ночь путешествия я почуял неладное. Что-то не давало покоя, так что я нашёл самую высокую телегу, залез на неё и втянул немного магии из кафтана. Опять предчувствие меня не обмануло — далеко на горизонте виднелись небольшие огненные всполохи. Я подозвал Молчана условным свистом.

— Что такое?

— Погляди, — я понизил голос так, что меня мог слышать лишь боярский сын. — Там, под рощицей.

— Не вижу, — он поднялся ко мне. — Блестит что-то.

Я не был удивлён, простой глаз так далеко не мог увидеть.

— Там полыхает деревня.

— Тракт проходит через неё?

— Нет. Мне это не нравится. Купцу ничего не говори.

Молчан кивнул и немного замялся, после чего произнёс:

— Артур, купец постоянно расспрашивает меня про лес и ведёт странные разговоры. Говорит, что в лесу есть клан следопытов — гигантов в пять аршин роста с медвежьми головами вместо людских. Говорит, что кто-то за живого следопыта в клетке платит его вес золотом.

— Вес купца или следопыта? — со смешком спросил я.

— Артур... Я не должен так плохо говорить о земляке, но он нас продаст без сожалений.

Я похлопал Молчана по спине и погрузился в раздумья.

Следующей ночью опять были всполохи, и в этот раз чуть ближе. Третьей ночи дожидаться не имело смысла, так что утром я обрадовал Молчана:

— Попрощайся со своим новым другом. Ты ведь можешь это?

— Конечно, он перешлёт прибыток с пая в Новоград, но торговаться за него не будет. Я недополучу три, может четыре полных золотых.

— К семи сотням и двум чертям твой недоприбыток. Мы пойдём ногами. Кроме того, если это погоня за нами, то сожжённый караван тебе вообще ничего не принесёт.

— А если погоня за караваном?

— То вдвоём мы им точно ничем не поможем.

Молчан что-то пробурчал под нос и отправился объясняться с Храбром. Я же нагрузил ослицу, пнул Маре, которая к тому времени пришла в себя и вполне сносно передвигалась на своих двоих, и примерно представил в какой-части Закатного края мы находимся. Идти предстояло коротким путём — через поля.

* * *

Первым, как обычно, пеший путь не выдержал Молчан:

— Артур, мой друг, мы могли купить лошадей.

— Не люблю путешествовать верхом.

— Но так быстрее.

— Нет, — отрезал я. Потом подумал и пояснил. — Быстрее только если ты идёшь галопом, а для этого нужно менять лошадей. Где мы в поле поменяем лошадей?

Молчан умолк на полчаса, а потом снова заговорил:

— Но мы бы не уставали на лошадях.

— Ты устаёшь от простой ходьбы? — с усмешкой спросил я.

Думаю, если б не присутствие Маре, то он бы ответил «да». Чем дольше шло наше путешествие, тем больше я замечал насколько боярский сын изнежен жизнью в городе.

— Нет, Артур, не устаю, — он ткнул пальцев в сторону рабыни. — Но вот она явно не выдержит ночёвки в поле.

Я оглянулся на Маре. Рабыня действительно выглядела бледной, что при её загаре превращалось в очень странное сочетание цветов.

— Впереди деревня, — я указал рукой. — Там и заночуем.

Глава 24

Деревня, чьё название совершенно вылетело у меня из головы, была... обычной. Я снова привык к цветастым краскам людинских домов, и они стали вызывать не былой восторг, а скупое раздражение. Деревня и деревня, одна улочка, восемь домов, от прочих она отличалась лишь тем, что примерно в версте на юг стоял один отдельный домик. Ни мельницы, ни кузни при нём не виднелось.

— Как думаешь, кто решил отселиться? — спросил у меня Молчан.

— А какая разница? — я ткнул пальцем в самый большой дом. — Нам сюда.

Я распахнул ворота, вошёл во двор и увидел там большого лохматого пса и женщину, сосредоточенно крутящую ворот колодца. Пёс было залаял, но от одного моего взгляда замолк и забился под порог дома.

— Где мужики? — спросил я на людинском.

Женщина посмотрела на мою наполовину обритую голову, зелёную кожу, потом увидела Молчана в посеребренном кафтане, которым он разжился у Храбра, и упала на колени.

— Мой муж с детьми в поле, следят за работниками, милостливый господин.

Обращалась она к Молчану, поэтому я ткнул себе кулаком в грудь и произнёс:

— На меня смотри, падаль. Мы ночуем в вашем доме. Теперь беги к своему мужу.

Людинка отползла в сторону и, задрав юбку так, чтобы та не путалась в ногах, унеслась по улице.

— Пошли в дом, — сказал я Молчану.

Дом был красивый и ухоженный. Хоть внутри и было почти так же жарко, как и на улице, но хотя бы не пекло солнце. Я пошарил в печке, нашёл котелок с кашей, в подполе обнаружилась крынка молока, и мы с Молчаном приступили к раннему ужину.

Когда тарелки почти опустели, в дом ввалилась толпа людин, возглавляемая здоровенным мужиком с заткнутой за пояс плёткой. Людин внушал уважение, его крупные черты лица излучали суровость. Вот только отсутствие характерных мозолей на руках говорило, что это не просто селянин, а местный голова. Он обвёл глазами комнату, посмотрел на Молчана, потом на меня и нехотя встал на колени.

— Прощенья прошу, господин боярин, жинка моя панику навела. Не сердитесь уж на неё.

— Господин боярин, — произнёс я с рычащим акцентом. — Хочет отдохнуть сей ночью. Твой дом выглядит прилично.

Здоровяк помялся и искоса посмотрел на меня.

— Людинский дом — оскорбление для боярина. Наш рыцарь с радостью бы поприветствовал таких гостей.

— У вас есть рыцарь в деревне? — с лёгким интересом спросил Молчан.

— Дак, господин, пасеку держит. Отсюда прям видно, — и голова указал в окно.

Теперь стало понятно, что за дом стоит в отдалении. Молчан поднялся со скамьи, отряхнул свой кафтан и пошёл во двор. Я отправился следом.

* * *

Дорога до пасеки была недолгой, так что уже через треть часа мы стояли возле калитки.

— Артур, нам действительно нужно было сюда идти? — поморщился Молчан.

Я его понимал. Дом был далеко не новый, хоть и совсем недавно немного подправленный. Разве что дворик разбит на красивые цветочные ряды и небольшие грядки с овощами. Собаки не было, не было и никакого колокольчика или чего подобного возле калитки. Я прокашлялся и крикнул:

— Есть кто живой?

Из дома выглянула миловидная женщина и угрюмо помахала рукой.

— Заходите.

— Здесь рыцарь живёт?

— Да-да, — она указала на калитку. — Не заперто.

— Пусть рыцарь нас встретит, как полагается.

Женщина нахмурилась, спустилась с крыльца и ушла за дом. Вскоре оттуда донеслись обрывки разговора, потом тишина и, наконец, из-за угла вышел мужчина в простой крестьянской одежде. В прошлом он явно был среднего роста, но сейчас сильно припадал на правую ногу, которая была изогнута под страшным углом. Мужчина доковылял до дома, вошёл внутрь, после чего вышел, уже подпоясанный кривой саблей. Я пригляделся к оружию. Даже ножны не могли скрыть от меня степняцкую работу. Хороший клинок.

Рыцарь добрался до калитки, открыл нам и когда мы вошли, встал на одно колено:

— Приветствую в моём доме, господин. Я — Эрмен из Озерного края, рыцарь. Моя супруга, Лотте.

— Молчан Светлович, — представился боярский сын. — А это мой охранник.

— Артур, — дополнил я.

Молчан изумлённо посмотрел на меня, но ничего спрашивать не стал.

— Мы ищем где переждать ночь, и в деревне нам посоветовали общество рыцаря.

— Конечно-конечно, — засуетился рыцарь. — Я всегда рад пообщаться с приличным человеком, в деревне с этим сложно.

Он указал на свой домик. Внутри было не сильно лучше, чем снаружи. Старые стены пахли дымом, сыростью и жучками, земляные полы даже не были покрыты досками, одна из комнат была завалена какими-то вещами, а в самой большой ползал двухлетний ребёнок и в люльке лежал ещё один — совсем младенец.

— Лучше б остались у деревенского головы, — тихо пробурчал Молчан, но возвращаться уже было не с руки.

Рыцарская жена поставила перед нами крынку молока, достала подсохший хлеб и восьмушку круга сыра. Я отказался, Молчан благоразумно тоже, Маре же, которая плелась за нами, приткнулась в углу и уснула.

— Девку бы во хлев... — начала было Лотте, но наткнулась на мой взгляд.

— Девка будет в доме, — сказал я.

В этот момент во дворе раздался такой шум, словно кто-то с размаху снёс калитку.

* * *

Следом за шумом бы пьяный голос. Я наклонился и увидел в окошко четверых селян, возглавляемых бородатым людином с большим носом.

— Эй, рыцарь, вылазь.

Сидевший напротив меня Эрмен с трудом поднялся со своего места и подошёл к окну.

— Лигхе, скажи своему брату, что завтра. У меня гости.

— Вылазь я сказал.

Рыцарь вышел во двор и следующие пятнадцать минут что-то вполголоса объяснял, а бородатый в ответ лишь презрительно скалился. Скоро четвёрка ушла, а Эрмен вернулся к нам.

— Вы отдохнуть хотите с дороги? Ложитесь на печи, моя жена на лавке будет рядом с ребёнком, а я в сенях как-нибудь...

Остаток вечера я потратил на то, чтобы почистить шерсть у ослицы и обдумать кое-какие вещи, Молчан же упражнялся с мечом. Уже после заката мы снова собрались в доме.

— На войне ногу покривило? — спросил я рыцаря.

— Да.

— Под Анвуаратом?

— Нет, на Песках.

Я взвесил пару мыслей.

— У старого Фрерика ходил?

— Да, — рыцарь кивнул. — У него, на правом фланге.

— Знатная сеча, — я широко улыбнулся. — Старый совсем слепой был, а колдуновых прихвостней колотил на раз. Чтоб человека узнать лицо щупал, а в бою всё наперёд видел. Говаривал с ним хоть раз?

— Он на меня меч и возложил. На всех нас, кто Пески пережил.

Я похлопал рыцаря по плечу и отправился спать, только сон не шёл. Поворчавшись с часок, я вышел во двор и просидел до рассвета на крыльце. Там меня и нашёл Молчан.

— Не спишь?

Я окинул боярского сына взглядом.

— Можешь позвать Эрмена?

Королевич пожал плечами и ушёл в дом. Через минуту вышел вместе с рыцарем. Рыцарь даже толком и не оделся и был лишь в штанах да рубахе, так что я снял с пояса меч в ножнах и протянул ему.

— Подержи, будь ласка.

Эрмен непонимающе взял меч в руки, после чего я спокойно произнёс:

— Ты не рыцарь.

— Я? — лицо Эрмена покрылось белыми пятнами. — Я сражался в Песках! Я...

— Знаешь как я узнал, что ты не рыцарь?

Он явно собрался что-то крикнуть, но вдруг разом сжался в комочек и упавшим голосом спросил:

— Я что-то не так сказал?

Я взял у него меч из рук.

— Первое, рыцарь ни к кому не обращается на «вы», кроме короля. Второе, рыцарь не позволяет никому входить на свою землю без разрешения, кроме короля. Третье, рыцарь ни перед кем не встаёт на колени, кроме короля. А знаешь, в чём твоя самая главная ошибка?

Эрмен ничего не ответил.

— Назвать рыцаря «не рыцарем» это смертельное оскорбление. После такого нужно достать оружие и ударить оскорбившего, кем бы он не был. Если убьёшь, то твой позор будет смыт кровью. Если умрёшь — то умрёшь с оружием в руках, как рыцарю и полагается. Твоё же оружие в доме. Не у тебя на боку и не подле луки. В доме.

Лже-рыцарь посмотрел на меч в моих руках.

— Я тебя не убью, но вот тебе совет, — сказал я, вешая оружие обратно на пояс. — Уедь из деревни, саблю продай или закопай и живи обычной жизнью людина.

— Я не людин, я королевич...

Эрмен сел на крыльцо и начал рассказывать свою историю.

* * *

Был он Ерёма Заяц из Славограда, маленького городка далеко-далеко от озера Елень. Обычный рядович, коих много, тачал сапоги, как и его отец и дед. Жил не тужил, а потом пришла война. Ерёму забрали гребцом на ладью, где он и ходил по рекам почти пять лет. На ладье же его и застала новость о том, что Славоград сожгли, а всех жителей вырезали. Горевал он недолго — нет на ладье на то времени. Тяжелое весло и натруженная спина выбили всю горечь из сердца.

Ерёма не ленился и в недолгие часы отдыха помогал другим гребцам с одеждой и обувью. Через это и попался одному рыцарю. Тот порвал сапог дорогой и искал кто может починить. Ерёма починил, а рыцарь возьми да и прибери рядовича к себе. Так они начали странствие по всему королевству.

Чем рыцарь занимался, Ерёма так и не понял. Тот просто разговаривал с разными людьми, о чём — Ерёма не слышал. Рыцарь даже ни с кем не сражался, чутьё имел превосходное — всегда знал есть ли впереди бандиты или солдаты, засада ли или это свои. За два года они прошли королевство от края до края, а потом война закончилась. Узурпатора убили, все его прихвостни сдались, а рыцарь с Ерёмой отправились в Новоград. Но не дошли, встретили солдат. Ерёма так и не понял, что пошло не так, но после пары слов началась сеча. Рыцарь убил всех солдат, но сам от ран умер там же, где сражался.

Тут Ерёме и вспомнилось, о чём рыцарь говорил во время стоянок возле костра. Рыцарь хотел после войны уехать в деревню и там по праву рыцаря поселиться в домике на отшибе. Жить тихой жизнью, взять жену, растить детей. Ерёма забрал с тела рыцаря кривой меч, придумал себе имя Эрмен и пошёл за запад на тракту. А потом свернул, где душа приказала, и в первой же деревне сказал деревенскому голове про право рыцаря. Так он стал обладателем пасеки.

* * *

— Дурак ты, Ерёма, — сказал Молчан. — Зачем к тебе вчера приходили?

— В том году неурожай был, многие занимали зерно у Лигхе. Лето жаркое, дождя нет, похоже и в этот раз неуродится. Лигхе ходит, обещает со всех шкуры в уплату долга спустить. Я ему и сказал, чтоб отстал от людей. Что им, от голода помирать? А он: «Хоть бы и помирать». Теперь с меня их долг хочет.

Я закрепил сумки на ослице, проверил все ремни, убедился, что Маре не потерялась, и сказал Ерёме:

— Ты знаешь кто такие рыцари?

— Воины короля... — неуверенно ответил он.

— А ты знаешь как они становятся воинами короля?

— Ну... они учатся драться в монастырях.

Я присел на корточки напротив лже-рыцаря так, чтобы наши лица были напротив друг друга.

— Их детьми малыми забирают из семей и отправляют в монастыри подальше от дома. Из Закатного края — в Озёрный, из Озёрного — в Закатный. Дают новые имена, учат королевской речи, учат командовать и подчиняться, умирать и убивать. У рыцаря нет родителей, нет семьи, есть лишь король и братья по завету. Ты понимаешь? Ты понимаешь, что через пару лет сюда придут сержанты-отборщики? А они придут, ибо монастыри восстанавливаются после войны, им нужно обновлять кровь. И твоих детей — у тебя ведь мальчики — заберут. И будут забирать до конца твоей жизни. Ты это понимаешь?

Мой голос раздваивался и должен был греметь в ушах Ерёмы, хотя я не кричал — лишь слегка пустил себе магии в горло. Ерёма оторвал глаза от земли и посмотрел прямо на меня:

— Я понимаю. Я слышал об этом.

— Ты думал здесь спрятаться?

— Нет. Если таков мой долг... — он запнулся. — Человек должен делать, что ему должно.

Я плюнул на землю и бросил Молчану короткую фразу:

— Пойдём.

Мы отошли от дома лже-рыцаря на полверсты, когда нам попался бородач со своими друзьями. Они поприветствовали нас как положено, и бородач ни с того, ни с сего начал ёрничать:

— Господин боярин, господин лесовик, как вам наш рыцарь?

Я захрипел:

— Хочешь что-то сказать — говори прямо. Нет у нас времени на ужимки.

— Да не рыцарь он вовсе... — сказал один из селян.

Лигхе осадил его толчком в бок.

— Да вот, баламутит порядок наш рыцарь. Зерно графу собирать, а он спорит. Подумать только...

Меня тошнило от самой людинской речи, так что я коротко кивнул Молчану. Тот жестом руки отпустил людин и мы пошли по дороге, но уже через сотню шагов боярский сын произнёс:

— Неправильно это всё.

— Что именно?

— Он хороший человек.

— Ты это по слезливой сказочке понял?

Молчан укоризненно посмотрел на меня.

— По его глазам. Я людей лучше вижу.

— Правда? — с иронией переспросил я. — Как увидел разбойников, что караван ограбили?

— Ты понял о чём я, друг мой.

Он помолчал с минуту, после чего остановился.

— Мы можем сделать хорошее дело, Артур.

— О чём ты? — вздохнул я. — Это черви, копошащиеся в грязи, что нам до них.

— А что тебе было до тех рыцарей на болоте? А до Брета?

— Те хотя бы были своими...

Молчан уже не слушал, а вместо этого отстегнул футляр с луком, вынул оружие и начал натягивать тетиву. Вот же ж неуёмная душа.

* * *

— Прекрати, — сказал я.

Боярский сын проверил как вынимаются стрелы из колчана, ещё раз потрогал тетиву и решительно выдохнул.

— Стой, — сказал я боярскому сыну и схватил его за рукав. — Да стой ты. Посторожи ослицу с девкой, сам сделаю.

И я отправился обратно к пасеке. Полверсты пролетели быстро, но там всё уже закончилось. Эрмен лежал на земле с рассечённой губой и разбитым носом, а вокруг стояли селяне. Бородач держал в руках саблю и с интересом водил пальцем по лезвию.

— Дорогая штучка. Так уж и быть, возьму за отсрочку долга, но осенью, коль урожая не будет — детей иль бабу твою заберём. У графа ярмарка как раз будет.

Он пнул лже-рыцаря под рёбра, развернулся и чуть не столкнулся со мной.

— Уоа, — звук из его рта был подобен удивлённой отрыжке. — Ваш господин чего-то забыл?

— Дай саблю, — прорычал я. — Покажу кое-что.

Бородач даже не удивился, лишь спокойно протянул мне клинок. Я взял его в руки, описал им круг в воздухе, примеряясь к весу клинка и форме рукояти, после чего повернул лезвие боком:

— Смотри, видишь клеймо. Читать умеешь?

Тот отрицательно покачал головой.

— Клинок выкован степняками в Аркаруме, а вот рукоять, — я поднял острием вверх и показал дужку. — Рукоять дрессарская. Горцы с Каменного хребта взяли оружие с боем и переделали под себя. Всадники дужек на рукояти не делают.

Селяне сгрудились вокруг меня и с интересом рассматривали оружие. Это мне и нужно было. Я не стал крутить красивых приёмов или чего-то подобного, а просто нанёс три коротких удара: в шею прямо, в шею наискосок и укол в сердце. Троица селян рухнула на землю там, где и стояла. Один — с пронзённым сердцем — умер сразу, а двое других булькали горлом и хватались за раны. Бородач не сразу осознал что произошло, но когда это случилось — упал на задницу и пополз спиной вперёд к выходу со двора, что-то бормоча себе под нос. Далеко уползти я ему не дал, а вместо это схватил за волосы и врезал рукоятью сабли по скуле. Бородач потерял сознание и обмяк.

Я походил по двору, присмотрелся к росшим там деревцам и нашёл подходящее — крепкую яблоню со стволом в две ладони толщиной. К этой яблоне я и привязал бородача, после чего подозвал Эрмена:

— Иди сюда. Иди, говорю!

Лже-рыцарь, хромая, приблизился ко мне.

— Найди хорошую виноградную лозу, не сухую и не гнилую. Налепи на неё свежей глины, чтобы получился болван, на человека похожей. Водой поливай, чтоб не засох. Каждое утро и каждый вечер подходи и руби.

Я поднял клинок.

— Слева от плеча — наискось. Справа от плеча — наискось.

Клинок со свистом рассёк воздух два раза.

— Потом коли. Сверх — вниз. Снизу — вверх.

Бледная сталь клинка пятном скользнула в воздухе.

— Понял?

Эрмен кивнул. Я вложил в его руку оружие.

— О защите не думай. Защита идёт от ног, а ног у тебя считай нет. Рубка идёт от тулова, а оно у тебя нормальное. Представь, что ты падаешь вместе с саблей.

Я подвёл Эрмена к привязанному к дереву бородачу.

— Слева — руби!

— Я... не могу...

Он дрожал, словно осенний лист, и даже зажмурил глаза.

— Хватит, — я влепил ему пощёчину. — Соберись, не думай ни о чём. В схватке у тебя одно мгновение будет, один удар. Больше тебе никто не даст.

Мой голос почти сорвался на крик:

— Слева — руби!

Эрмен высоко поднял саблю и наискось ударил по бородачу. Клинок не запел, не завизжал и не засвистел, он молча прошелестел в воздухе и оставил неглубокий порез на руке бородача. Эрмен потерял равновесие и шлёпнулся на землю. Бородач тем временем пришёл в себя и замычал что-то. Видать скула была сломана так, что говорить он не мог. Я поднял лже-рыцаря с земли.

— Справа — руби!

Второй удар был лучше, он прошёлся по лицу бородача, отрезав кусочек носа и выбив зубы.

— Слева — руби! Коли — вверх! Коли — вниз!..

Через десять минут висящая впереди туша уже даже не напоминала человека. Когда я прекратил отдавать команды, Эрмен выронил саблю из рук и его стошнило прямо под ноги. Я отошёл к колодцу, набрал оттуда воды и принёс ведро к месту расправы. Эрмен погрузил туда голову целиком, словно желая утонуть, но секунд через десять тихо поднял голову и отряхнулся.

— Что теперь будет?

— Ничего, — ответил я. — Носи саблю с собой всегда. Ночью ставь в изголовье кровати. И руби. Просто руби.

Я поднял с земли саблю, прислонил к шее изуродованного трупа, упёрся рукой в обух елмани и одним движением отрезал голову, после чего вложил саблю в руку лже-рыцаря:

— Береги её. На землю не бросай, чисти после каждого упражнения. Оружие грязи не любит. А теперь хорошо запомни что я тебе скажу...

После разговора я подобрал с земли голову и покинул двор, оставив Эрмена там, где он стоял.

Глава 25

Деревенский голова сидел за столом во дворе своего дома в уютном теньке от стены и пил из чашки горячий сбитень. Я сел напротив него и поставил посреди стола голову, прямо в блюдце с вареньем. Людин даже не дрогнул:

— Это мой брат, да? — в его голосе чувствовался с трудом сдерживаемый крик.

— Пошли телегу на пасеку, забери тело для похорон.

— Чуяло моё сердце, что добром это не кончится... Чуяло.

— На обратном пути я навещу Эрмена. Может через месяц. Может через год. Может через десять. Но навещу.

Больше ничего мне говорить не хотелось, так что я поднялся со скамьи и ушёл. На улице меня ждала наша компания: Молчан, ослица и Маре. Мы покинули деревню и пошли полями на север, медленно забирая к западу. Шли молча, не разговаривая, лишь перед сном боярской сын спросил меня:

— Ему ведь это поможет?

— Да. Я научил Эрмена нужным словам. Если другие рыцари будут спрашивать, то он вырос в Сангвиновых стенах и служил князю Артуру. И чтоб больше ничего никому не рассказывал, а отсылал всех ко мне.

Молчан пристально смотрел на меня, и я пояснил:

— Сангвиновых стен больше нет, с этой стороны его никто не опознает. А до меня вряд ли кто-то дойдёт, даже если захочет.

— Спасибо, Артур, — тепло сказал Молчан и лёг спать.

Я же провёл всю ночь глядя на россыпь звёзд на небе.

* * *

Через шесть дней мы вышли на неширокую, но тщательно уложенную камнями дорогу. Идти стало легче и в какой—то момент из-за очередной межи показался замок из красного кирпича с высокой башней из серого камня.

— Вороний холм, — пояснил я Молчану. — Здесь мне всегда рады.

Не могу даже передать, насколько тепло стало на сердце, когда я увидел, что там всё в порядке. Крестьяне что-то делали на полях, далеко в стороне на пастбище щипали траву толстые коровы, а замок выглядел красиво и опрятно. За столько лет моего отсутствия с ним ничего не произошло, даже новых шрамов на кирпичной кладке не появилось, а старые я знал чуть ли не наизусть.

По мере приближения к замку открывалось всё больше деталей. На стене скучали стражники, у опущенного подвесного моста скопилось три телеги и небольшие фигурки селян суетливо бегали вокруг них, в некоторых бойницах дрожали отблески пламени, а из-за стен поднимался лёгкий дымок. Замок жил полной жизнью.

Когда мы подошли к мосту, крестьяне уже разобрались с телегами и последняя как раз заезжала в ворота. Рослый дружинник, одетый в тусклую кольчугу, поверх которой ветер трепал трёхцветное сюрко, лениво оглядел Молчана и с интересом уставился на меня.

— Боярин, да у твоего боевого слуги кафтан наших цветов.

— Я не боевой слуга, — мой голос слегка хрипел. — Передай Седому Тео, что Артур с Вороньего холма прибыл домой. Пусть порадует хозяина замка.

— Хозяйку, — поправил меня дружинник, — И Седого Тео я не знаю.

— Тео был воеводой замка, я служил под его рукой.

— Наверное, это было давно. Сейчас воеводой Маттеуш, — страж ворот громко свистнул, и из замка вышли два воина, после дружинник с моста что-то им объяснил. — Тебя проводят.

Воины отвели нас во двор, и один из них скрылся в жилом доме. Внутри замка всё было так же, как и в тот день, когда я его покинул. У дальней стены воины колотили друг друга деревянным мечами, слуги разгружали телеги и относили бочки и ящики в подвал, стража на своих постах с притворной ленцой поглядывала на чужаков — то есть нас — и болтала о всякой ерунде. Вот только среди них не было ни одного знакомого лица. Не могла же вся дружина обновиться?

Через десять минут из дома вышел сам воевода. Среднего роста, крепкий, с пружинящей походкой, он полностью соответствовал своему имени: чёрные, как крыло ворона, волосы, густые брови, массивный нос, мясистый подбородок. Он явно не был красив и в молодости, а сейчас его типичное лицо унгарна — одного из степных племён, что в стародавние времена перекочевали в Озёрный край да там и осели — слегка обрюзгло, кожа покрылась рытвинами, а губы иссохли. Лишь глаза заставляли воспринимать Маттеуша всерьёз: зелёные, ясные и молодые, наполненные несгибаемой волей и железной уверенностью в себе. Глаза не лесного зверя, дикого, необузданного, но человека.

Он остановился в двух шагах от нас и протянул мне руку.

— Здравствуй, Артур. Никогда не подумал, что скажу это, но не узнал княжеского лица. Даже стыдно.

Я пожал руку. Воевода повернулся к Молчану и приветствовал полупоклоном:

— Капитан Маттеуш, Пепельные стены.

— Боярский сын Молчан Светлович. Вы тоже сражались вместе с Артуром в войне?

Капитан мне был совсем не знаком, так что я вмешался:

— Не припомню его лицо.

Черноволосый рыцарь громко рассмеялся:

— Неудивительно. На осаде Пепельных стен меня облили маслом, и я почти три года заматывал голову шарфом, пока кожа не зажила.

— Теперь вспомнил, — я пожал плечами. — Разорение Тучеграда, да? Ты предложил согнать местных селян и отвести в сторону реку, чтобы открыть для штурма слабую стену. Потом всех защитников города распнули на столбах в назидание остальным.

Маттеуша слегка передёрнуло, я же продолжил:

— А ведь там было три рыцарских роты...

— Дела прошлых дней, — он постарался перевести тему. — Я и не знал, что такая легенда, как Артур, когда-то служил в дружине Вороньего холма.

— Было дело, да, — в пику ему ответил я. — Кто теперь хозяйствует в замке?

— Формально — маркиза Олеся Солоневич, но она не желает никого принимать.

— Давно? — у меня похолодело на сердце.

— С тех пор, как почил от холеры её сын.

— А остальные? Солоневичи были большой семьёй.

Капитан нахмурился.

— Когда я пришёл сюда со своими людьми — война к тому моменту уже давно отгремела — в замке была лишь горбатая старуха-людинка, Олеся и её тяжело больная племянница. Дружина и слуги разбежались, а что до семьи Солоневичей... Говорят они погибли на войне. Маркиза мне ничего не рассказывает, она вообще мало с кем говорит. Так что я присматриваю за замком.

* * *

Мне не нравились эти слова. Да, Олеся всегда была замкнутой девочкой, мало с кем говорила, почти никогда не улыбалась, но чтобы не встретить старого друга... Я прямо обратился к Маттеушу:

— Я могу остаться в замке?

— Нет, — ответил он с дружелюбной улыбкой. — Простите, князь, но — нет. В деревне снизу есть неплохая таверна...

— И там даже можно остановиться?

Маттеуш проигнорировал издевку в моём голосе, подошёл на шаг ближе ко мне и понизил голос.

— Артур, я потратил почти четыре года, чтобы привести к порядку эти земли. Видел бы ты, что здесь было тогда. Никто не платил откупа, торгашей грабили средь бела дня, рабы разбежались кто куда. Теперь там есть неплохой постоялый двор, вы можете...

В этот момент на втором этаже распахнулась окно и в нём показалось женская фигура, накрытая платком:

— Артур! — голос был холоден. — Тот ли самый Артур стоит во дворе?

— Да, Олеся, тот самый.

За женской фигурой в окне промелькнула какая-то тень и исчезла.

— Пустите его, Маттеуш.

Капитан сузил глаза, но ничего не сказал. Один из дружинников приветственно распахнул дверь и стал показывать путь.

Мы поднялись на второй этаж и прошли насквозь несколько больших комнат. Дом почти не изменился, разве что доспехов на стенах стало меньше, а гобеленов — больше. В остальном же, типичная марка — строгая, суровая, без лишних украшений, без золота, серебра и платины, зато прекрасно подходящая для долгой осады. Даже если бы враги ворвались во двор замка, защитники дома могли бы ещё долго оборонять каждую лестницу, каждый поворот в коридоре и каждую дверь.

Наконец, мы оказались в светлой комнате с огромными — почти во всю стену — окнами. Там нас уже ждала Олеся в скромном платье до пят, оставлявшим открытыми только ладони, и с покрытыми платком волосами. Из-за моей спины вперёд вышел Маттеуш и отчетливо и громко произнёс:

— Князь Артур и боярский сын Молчан Светлович.

Олеся закрыла лицо рукавом и наклонила голову. Я в ответ коротко кивнул, а Молчан прислонил руку к плечу. Я ожидал дальнейших расшаркиваний и долгих речей, но маркиза сорвалась с места, подбежала ко мне и обняла. Я лишь развёл руки в стороны, не желая усугублять положение. Олеся быстро отстранилась, снова закрыла лицо рукавом и холодно произнесла:

— Слуги помогут вам с дороги, — она на секунду замолкла, словно собираясь с духом. — Вы не против разделить со мной ужин, князь?

— Нет, маркиза.

Женщина что-то показала слугам, после чего развернулась и ушла в дальнюю дверь. В прошлом там были покои хозяина замка... От размышлений меня отвлёк Маттеуш:

— Давно я не видел Олесю такой разговорчивой. Вас проводят в гостевой дом.

Тот дружинник, что показывал нам дорогу, стукнул себя в грудь и повёл нас в покои. Происходящее мне нравилось всё меньше и меньше.

* * *

Гостевые покои явно перестроили за те годы, что меня не было. Если хозяйский дом вместе с башней, конюшней и солдатской казармой вполне мог сойти за крепость внутри крепости, то жилище для гостей стояло отдельно и напоминало роскошный постоялый двор. Причём не тот, что мы видели в болотном Звоггене.

По глазам Молчана было видно, что ему нравится. Так, он остановился на полпути возле висящей в коридоре картины и энергично потряс меня за руку.

— Артур, это же эаддское полотно. «Мельница на закате», работа кисти э’Анни.

Боярский сын подошёл ближе и тщательно осмотрел угол картины.

— Это оригинал, ты понимаешь?

— Нет, — я слегка подтолкнул боярского сына вперёд. — Обсудим потом.

Нам выделили две огромные комнаты, устеленные коврами. Перед уходом дружинник показал на колокольчик на столе:

— Если что-то нужно — звони, слуги всё сделают, — и ушёл во двор.

Ждать я не стал, просто взял в руки колокольчик и позвонил. Звук, удивительно звонкий и мягкий, разнёсся по всему гостевому дому. Я пригляделся к колокольчику. Серебро, слегка сверкающее крупицами магии. Рассмотреть игрушку как следует мне помешал стук в дверь.

— Господин Артур? — послышался приглушённый деревом женский голос.

— Войди.

Дверь открылась, и в комнату впорхнула симпатичная краснощекая служанка. Она ещё не успела преклонить колени, как уже начала перечислять:

— Господин, в купальне уже нагрета вода для вас. Маркиза Олеся прислала вам чистую одежду, прикажете доставить её в купальню или в комнату?

— Когда начинается ужин?

— За час до заката, господин.

— Тогда в комнату.

Служанка проводила меня в заднюю часть дома. Купальней служила небольшая, но очень уютная комната с большой бадьёй, вмурованной в пол и выложенной по краям камнями. В воде уже лежал Молчан, которому массировала плечи другая служанка, один-в-один похожая на мою краснощёкую проводницу. Если б не моё чутьё, я б решил, что это сёстры, но — нет, просто кто-то подобрал двух очень похожих людинок.

Я разделся, положил вещи на скамью и служанка тут же схватила их, чтобы отнести. Точнее, попыталась схватить — неожиданно тяжелый для девушки кафтан вырвался из рук и глухим звуком ударился об пол.

— Оставь его.

— Но, господин...

— Оставь, — рыкнул я на служанку. — И приведи мою рабыню. Прямо сюда, пусть тоже вымоется.

Служанка выскользнула из купальни с ворохом вещей, а я залез в горячую воду. Неземное удовольствие...

* * *

Одежду Олеся нам предоставила королевскую. Не шучу, настоящий королевский шёлк, мягкий и нежный, как дуновение ветерка. Я носил такой всего второй раз в жизни и ощущал странное чувство, словно я голый. Чувство мне не нравилось, так что поверх дублета я без тени сомнений надел бригантину. Молчан прокомментировал мой вид коротко и метко:

— Артур, ты смердишь.

— Знаю, — ответил я не менее ёмко.

За час до заката к нам пришёл Маттеуш. Вот он совсем ничего не сказал про мой доспех, лишь пробежался глазами по поясу и не обнаружив на нём трёх топориков, двух ножей и меча, удовлетворённо моргнул.

— Как тебе гостевой дом, князь?

— Слишком вычурно.

— Это говорит князь или клансманн? — его глаза смеялись, но не настолько нагло, чтобы считать это оскорблением.

— Это говорит Артур, — я подумал и пояснил. — Клансманны вообще не знают слова «вычурный».

Маттеуш достал флягу, слегка пригубил из неё и протянул мне. Я сделал глоток — водоросли, мёд и капля мёртвой воды. Фляга перекочевала обратно в руки воеводы.

— Марки это оплот королевской власти, но кто сказал, что это власть должна быть железной рукавицей, берущей земельных лордов за горло? Это ведь может быть и бархатная перчатка. Лорды любят, когда они приезжают гостить не в суровую казарму, а в роскошный дворец.

Я попытался сохранить каменное лицо, но капитан всё же что-то заметил:

— Ты не согласен, князь?

— Лорды чуют слабость.

— Бархатная перчатка может взять и за горло... — философски произнёс капитан.

* * *

Мы подошли к пиршественному залу, где уже горели сотни свечей, вокруг длинного стола суетились слуги, а небольшая труппа музыкантов в углу настраивала свои инструменты. Стоящая посреди этого хаоса Олеся была образцом спокойствия. Один из дружинников громогласно выкрикнул наши имена, после чего маркиза приняла приветствия и приказала слугам разместить нас по местам. Мне досталось ровно напротив хозяйки, а вот Маттеуш сел по правую руку от маркизы. Хм, к чему бы это...

Среди слуг так же затесалась и Маре, умытая, переодетая в чистое и уже что-то тайком жующая.

Вечер прошёл скучно. Перемена блюд, ничего не значащая болтовня о делах в столице и Новограде, вежливая похвала... Всё то, что я ненавидел. Наконец, нам подали вино с сыром и я решил действовать:

— Уважаемая маркиза, позвольте... — эти слова еле вылезли из моей глотки и плюнул на приличия. — Олеся, можешь избавить нас от этого карнавала?

Олеся слегка улыбнулась и собралась что-то ответить, но её опередил Маттеуш, положив свою ладонь на руку маркизы:

— Этикет подобных встреч, князь Артур, не подразумевает такого.

— Маттеуш... — я улыбнулся так, что мёд на столе должен был покрыться коркой сахара. — Я приехал к старому другу.

— Прости, князь, но вместе с титулами приходят и обязанности, которые необходимо соблюдать.

— Я могу просунуть эти обязанности...

— ХВАТИТ! — тихий, но удивительно сильный голос прервал наш спор.

Музыка затихла, слуги замерли, а Олеся стояла во весь рост, нахмурив брови, и сурово смотрела на Маттеуша. Казалось, что её взгляд способен испепелить, но секунда гнева прошла, и маркиза вернулась к своему обычному облику. Её голос потерял былую силу и зазвучал просто и мелодично:

— Артур, вы помните покои моего отца? Пройдите туда.

После этих слов Олеся развернулась и ушла. Я поднялся со стула, взглядом дал понять Молчану, чтобы он следовал за мной, и свистнул Маре. Рабыня замешкалась, но потом всё же поняла и пошла за нами. Стоявший возле двери во внутренние покои дружинник попытался было её остановить, но вовремя понял, что делать этого не следует. В моей голове билась одна мысль: «А ведь я без меча и щита...»

* * *

Покои старого маркиза совсем не изменились, разве что было заметно, что в них давно никто не жил. Застеленная кровать, письменный стол, шкафы с книгами... Я пробежася взглядом по корешкам: фехтбуки, деяния королей и их войны, история осад и штурмов в четырнадцати томах и вездесущая пара из сонника и таблиц астрономических фигур, обязательные для чтения отцов-созвездий. Даже доспех, стоявший прямо напротив кровати, был на месте. Длинный, почти до колен хауберк, а рядом на деревянных подставках стоит скованный из горизонтальных полос панцирь. Я залюбовался доспехом настолько, что из созерцания меня выбил лишь звук шагов в коридоре. Судя по всему это была маркиза, и действительно, через минуту она открыла дверь, убедилась, что за ней никто не следует и закрыла замок на ключ.

Олеся оглядела комнату, расстегнула застёжки на плечах и тяжелое платье соскользнуло на пол. Казалось, что она сбросила со своих плеч вес целой горы, настолько поднялись плечи под простой рубахой. Олеся с разбега прыгнула на меня и начала целовать в покрытые щетиной щёки.

— Дядя Артур, миленький, как я рада.

Я же обнимал её и думал: «Когда она успела так вырасти?».

Глава 26

— Я прижал Олесю крепко-крепко, вдыхая пшеничный запах волос, и не хотел отпускать. Память вернула меня в те далёкие годы, когда я, казалось, избавился от бродячей жизни и нашёл себе новый дом. Каменный замок, хорошие люди вокруг... Это был мираж в пустыне, иллюзия светлого будущего.

На глазах у Артура навернулись слёзы, и он тайком смахнул их. Маркиз Кульнев-младший ухмыльнулся:

— Удивительная трактовка «светлого будущего», — в его словах слышалась неприкрытая издёвка. — В Закатном краю королевичи живут, словно солдаты в казарме. Вся что они знают — это ловить рабов, резать полубандитов-полуселян и на правах королевской длани решать конфликты между земельными лордами. Как Солоневичи только плесенью не покрылись?

— Скажи, Кульнев, — немного хрипловато протянул Артур. — А не напомнишь какой марки ты маркиз?

Кульнев не смутился, а высоко поднял подбородок:

— У моей семьи нет марки, лишь титул.

— Лишь титул... — голос Артура был вкрадчив.

Волшебница предостерегающе подняла руку:

— Артур, прошу тебя...

Но старый следопыт пропустил эту фразу ушей.

— Маркиз без марки... Воин без шрамов... Спорю, у тебя и члена нет, как не было у твоего отца. Вот только кто тогда оприходовал твою мать?

— Вы забываетесь, князь. Вы можете оскорблять моего отца сколько вам влезет — на то есть королевский суд, но защита чести матери ложится на мои плечи. Лишь из уважения к вам...

— Уважения? — старый следопыт рассмеялся. — Бесхребетный сын шлюхи, о каком уважении ты говоришь? Давай, делай что хотел.

Маркиз поднялся со своего места, вытащил платок с семейным вензелем, плюнул в него и бросил расшитый кусок ткани под ноги Артуру. Следопыт смачно харкнул на платок сверху и, шатаясь от выпитого, вышел во двор мельницы. Маркиз последовал за ним.

— Как отвечающая на вызов сторона, вы имеете право предоставить нам дуэльное оружие, — Маркиз указал на забор. — Я соглашусь на жерди, так ваша легенда меньше пострадает.

— Твой дед ещё в штанишки ссался, когда я первого человека убил, — прорычал Артур. — Каждый со своим.

— Оба моих деда старше вас, князь. Ваши угрозы смешны.

Маркиз достал длинный, похожий на иглу меч с украшенной золотом гардой и крутанул пару петель, разминая руки. Артур же дошёл до избы, нырнул во тьму и через минуту вышел с оружием. Прямой, с характерными полосами эаддской стали, этот меч был прост, разве что красный камень в навершии походил на какую-то ценность.

— Дуэль длится до тех пор, пока кто-то не упадёт на землю и больше не поднимется, — произнесла волшебница. — Ещё раз, без убийства.

Маркиз улыбнулся:

— Не беспокойся, Гильда, я лишь проучу наглого старика.

Вот только говорила это волшебница не молодому маркизу.

* * *

Кульнев-младший поцеловал клинок возле самой рукояти и встал в обманчиво расслабленную позу. Впрочем, кончик его иглы, опущенный к земле, слегка подрагивал в предвкушении крови. Артур же просто махнул мечом раз, другой, словно ребёнок палкой, и сказал своему противнику:

— Я готов.

Маркиз ничего не ответил, лишь сделал длинный выпад вперёд, недостаточно быстрый, чтобы представлять какую-то угрозу. Артур отбил его плоской частью клинка, после чего нанёс ответный удар, пытаясь порезать живот юнцу. Маркиз отпрыгнул в сторону и без какого-то перехода начал серию быстрых ударов. Тонкий клинок сверкал, со свистом разрезая воздух, но ни один удар не оказался направлен в тело князя. Артур легко отбил их все.

— Вас слишком легко убить, вы даже не стараетесь, — выкрикнул маркиз.

Артур не стал ничего больше говорить, лишь широко замахнулся мечом и начал ответное наступление. Старый следопыт двигался медленно, вкладывая силу в каждый удар, он хотел убить своего противника и сделать это жестоко. К сожалению, ни один удар не достиг цели, зато в один момент Кульнев-младший внезапно перебросил оружие из правой руки в левую и коротким ударом разрезал рубаху на боку у Артура. Следопыт прижал руку к ране и посмотрел на текущую кровь. На лбу у старика выступила испарина, он тяжело дышал, его плечи опустились.

— Отец часто мне говорил: «Бойся стариков в деле, где умирают молодыми», — Кульнев-младший стёр кровь с клинка. — Вы не внушаете страх, князь.

Артур отдышался, выпрямил спину и встал в другую стойку, более закрытую, с выставленным вперёд мечом. Дальнейший бой был похож на танец, разве что танцевал лишь один человек — маркиз. Он прыгал из стороны в сторону, с улыбкой уходил от тяжелых ударов и наносил в ответ молниеносные выпады и порезы. Вскоре рубаха Артура пропиталась кровью и потом, покрылась пылью. Казалось, что он вот-вот упадёт на землю. Тут маркиз и допустил ошибку — дал Артуру подойти к забору.

Старый следопыт отбил очередной удар, после чего схватил сушащийся на жерди горшок и кинул его в лицо маркизу. Молодой боец успел закрыться левой рукой, так что горшок раскололся и обдал его черепками. На какую-то долю секунды маркиз закрыл глаза и это его подвело — в этот момент Артур рывком зашёл в бок к Кульневу-младшему, подрезал ему сухожилия на ноге, после чего долгой восьмёркой нанёс удары в локоть правой руки, в бедро левой ноги и под колено правой. Маркиз упал в пыль.

— Это подлость, князь, — выкрикнул он, пытаясь подняться. — Подлость!

— Нет, вот что такое подлость.

Артур ударил его носком сапога в живот, после чего ударом каблука сломал запястье на левой руке. Мы все понимали, что после такого маркиз никогда в жизни не сможет взять оружие в руки.

* * *

После того, как Гильда перевязала раны юнца, гвардейцы унесли его вниз, в свой лагерь. Артур был доволен:

— Вот теперь можно и рассказать историю.

— Артур, неужели это было нужно? — спросила волшебница.

— Если дрянным мальчишкам не устраивать порку — они могут вырасти настоящей проблемой.

— Ты его покалечил. Придётся везти в ближайший город.

Старый следопыт лишь отмахнулся рукой.

— Так, на чём мы остановились... Да, Олеся.

* * *

Олеся так сильно целовала меня, что казалось скоро моё лицо будет целиком красным от той смеси, которой женщины мажут губы.

— Тише, Бельчонок, тише. Ты уже взрослая, а виснешь на мне как ребёнок.

— Дядя Артур, прости, я... — она немного запиналась. — Я так давно не видела знакомых лиц.

— Дай лучше себя разглядеть.

Я погладил Олесю по волосам. Как же она расцвела! Уже ребёнком говорили, что она будет красивой, но теперь передо мной была настоящая королевишна: стройная, с кожей цвета молока и такой тонкой, чтобы была видна сеточка вен; она крепко стояла на ногах, её широкие бёдра обещали здоровых детей, а полная и высокая грудь говорила о том, что они не будут голодны. Я перестал её рассматривать и произнёс:

— Как же ты выросла! Расскажи, что тут происходит?

Маркиза отошла к одному из шкафчиков, достала оттуда запылённую бутылку вина, несколько походных бокалов и стала возиться с пробкой.

— Когда ты пропал, и года не прошло как отец умер. Он не болел, ничего. Просто уснул и не проснулся. Потом Милан уехал в столицу кланяться Узурпатору... — она не могла справится с вином, так что я взял бутылку и одним ударом выбил пробку. — Милан не вернулся. Тогда мы подготовили замок к осаде и послали дружину на дороги — вешать королевских слуг. Пара местных лордов начал возмущаться, но Агний их успокоил — он тогда взял семью на себя.

Молчан сделал вопросительный жест, и я ответил за Олесю:

— Агний это её наречённый жених — они ждали три осени до свадьбы. Милан — старший брат.

— Да, — Олеся сделала глоток вина. — Потом вернулись остальные братья. Они рассказали, что в лесу живёт Юный принц, а вокруг него собираются все, кто против Тёмного Тирана. Ещё они рассказали про следопыта Артура. Мои братья поехали приносить присягу принцу, один за одним. Сначала Вадим. Потом Есений. Так прошло много лет.

— Я знаю.

Олеся отошла к висящей на стене стене картине и зажгла масляную лампу. Перед нами предстал лысый мужчина с густыми усами, а подле него стояли две девочки: помладше, лет пяти, в которой узнавалась Олеся; и старшая, уже подросток.

— У Дарины родился сын — Игорь. Он всё время слушал истории про тебя. Мечтал быть похожим на Артура. Он уехал в лес вместе с Агнием.

— Я знаю. Не нужно об этом, расскажи о себе.

Лицо у маркизы было спокойным, но в глазах стояли слёзы.

— Мне стыдно, но у меня не было сыновей, чтобы отдать их королю. Чтобы они погибли под стенами Анвуарата, как Игорь, доблестно сражаясь...

— Не при Анвуарате, а на Бесовом броде. Железный полк защищал переправу. Игорь был при знамени полка.

— Так ты знал! — воскликнула Олеся. — Когда ты пропал...

— Уехал.

— Ты не прислал ни весточки, ни письма. Дарина с ума сходила. Ты столько лет был нашим воеводой, учил нас держать меч в руках, стрелять из лука...

— Воеводой был Седой Тео, я лишь помогал ему.

Олеся смотрела на меня непонимающим взглядом.

— Дядя Артур... Мы думали что-то случилось. Потом Игорь, — маркиза не знала что сказать. — Он слал тебе письма, он и уехал только потому...

— Хватит! — я ударил рукой по столу так, что кубки подпрыгнули, разбрызгав вино. После чего продолжил уже спокойнее. — Хватит про ту войну. Твои братья, твой муж и твой племянник, они похоронены как подобает воинам. Я не желаю слышать о прошлом.

В глазах маркизы стояли слёзы, так что я сменил тему:

— Что сейчас происходит? У вас тут порядок на землях? Почему ты не замужем? Король такого не потерпит.

— Ты пришёл сюда, чтобы читать наставления? Тебе совсем не интересно как... — она вдруг замолкла, увидев выражение моего лица.

— Я рад, что с тобой всё в порядке, Бельчонок, но ты зря не думаешь о будущем.

Олеся размахнулась и влепила мне пощёчину. Точнее, попыталась — я схватил её руку прежде, чем успел сообразить.

* * *

В палатке у Гильды повисло неловкое молчание. Артур смотрел в потолок и глотал вино, трубадур держал перо наготове, а волшебница спокойно перекатывала в руках хрустальный шар. Тишина длилась уже около десяти минут, пока менестрель не начал осторожно говорить:

— Господин Артур, у вас очень интересные описания женщин... Вы не желаете, чтобы я слегка подправил их, если это, конечно, вас не оскорбит.

— Что значит «интересные»? — угрюмо спросил следопыт.

— Ты их описываешь как вещь, — пояснила волшебница. — Как коня или корову.

Следопыт посмотрел на менестреля, потом на волшебницу.

— И что не так?

— Спорю, если б мы писали о войне против Тирана, то ты бы назвал меня «тощая девочка в шляпе, не способная выносить детей».

Артур молча смотрел на волшебницу, не желая ничего отвечать. Та в ответ просто пожала плечами и бросила менестрелю:

— Пусть будет как будет.

Снова наступила тишина. Казалось, она продлится до самой ночи, но Артур внезапно заговорил.

* * *

От девочки Олеси не осталось ничего, в тот момент передо мной была маркиза Солоневич.

— Тебе плевать, да? Тебе всегда было плевать.

— Олеся, перестань...

— Нет, князь Артур, — она подняла с пола платье, села на кровать и закуталась в него, словно в покрывало. — Вы перестаньте. В этом доме вас всегда были рады видеть, даже после... произошедшего. Только вы не проведать меня приехали. В знак доброй памяти, я уважу вашу просьбу. Чего вы хотите?

Ломать комедию дальше было бессмысленно.

— Мне нужно оружие.

Олеся спокойно поднялась, привела свою одежду в порядок и знаком указала нам следовать. Мы шли по полутёмным коридорам замка, разгоняя темноту фонарём. Комната за комнатой, коридор за коридором, пока не оказались в оружейной зале. Это была не солдатский склад, нет, в том месте было собрано лучшее оружие рода Солоневичей, изготовленное по заказу или взятое с боем в многочисленных войнах.

Я ходил заворожённый. Широкий топор на крепкой дубовой рукояти, полосы эаддской стали складываются в узор в виде морской волны; мечи, длинные и короткие, украшенные золотом, серебром, платиной; степняцкий лук, склеенный из пяти видов рогов и пластины метеоритной стали; превосходные доспехи, от простых гамбезонов с зерцалом до бронзового нарудника, отполированного настолько, что в нём отражалась вся комната. За каждой из этих вещей стояла история и часть из них я даже знал...

Меня прервало холодное покашливание маркизы:

— Клинок моего деда, — она протянула мне рукоять меча, из которой торчала обломанная посередине полоса клинка. — В прошлый раз вы отказались от этого подарка.

Рукоять была прекрасна. Простой, с виду, крест, но выполненный мастерски. Проволока из белого серебра, усиленного платиновой нитью, обвивает рукоять; перекладина покрыта тонкой насечкой, сплетающейся в сцену охоты; противовес в виде восьмиугольника заключает в себе крупный рубин. Я лишь вздохнул:

— Да, отказался. Откажусь и теперь.

— «Чем поразить врага красотой клинка, лучше поразить его добротной сталью...»

— «А сталь в этом клинке — дерьмо», — закончил я. — Я искал вот это.

В моей руке оказался солдатский клевец из Озёрного края. Простое оружие, без каких-либо украшений, оно имело одну особенность — хищный шип для пробивания доспехов был изготовлен из адамаса и вварен в стальной обух. Никто не знал, как это оружие попало в дом Солоневичей, кто его привёз и кто выковал, но споры о том, что какой-то сумасшедший потратил почти сотню золотников бесценного металла на подобное оружие, велись в замке издавна.

Я был уверен, что именно это оружие мне понадобится. Маркиза без интереса обвела оружие взглядом и коротко произнесла:

— Позвольте ответную просьбу, — она указала на мою бригантину. — Вы носите цвета моего дома. Оставьте доспех здесь, кузнец к утру перешьёт на него другую ткань.

Мои пальцы вынули из пряжек три ремня на боку, после чего расстегнули застёжку на плече и кафтан упал на пол.

* * *

Утро встретило меня густым туманом. Я ещё затемно проснулся и отправился на разминку — бегать вокруг замка, так что возвращаться пришлось практически наощупь. Благо хоть стража меня запомнила и не задавала лишних вопросов. После обливания ледяной водой, я вернулся в свою комнату и увидел, что новый кафтан уже готов. Белый и золотой, королевские цвета. Конечно, их пересекала толстая чёрная полоса, говорящая, что я не являюсь королевским человеком, а всего лишь княжеским... Всего лишь, ха-ха! Но всё же новый кафтан выглядел достойно. Я провёл рукой по ткани, атлас и бархат, конечно же. Дорого и привлекает внимание. Впрочем, все пластины внутри на месте, часть поломанных — заменены, а в исчерпавшие магию даже вкованы небольшие серебряные монетки. И всё за одну ночь!

В комнату тихо вошёл Маттеуш, пригляделся к тому, как я ощупываю бригантину, после чего постучал в открытую дверь. Я притворно вздрогнул.

— Вы ведь заметили, что я вошёл, — дружелюбно поддел меня рыцарь. — Не было нужды вздрагивать.

У меня вдруг зачесалось чувство неприятностей, не тех неприятностей, что можно избежать, но тех, что я сам на себя накликиваю. Я сказал прямо:

— Олеся всё мне рассказала ночью.

— Что именно?

— Всё.

Я посмотрел на лицо воеводы. Оно оставалось каменным. Понятно, детскими трюками его не проймёшь. Осталось отдаться не до конца замолкшему духу охотника:

— Нравится быть главным здесь?

Маттеуш пристально посмотрел мне в глаза:

— Кто-то же должен. У Олеси нет сыновей, а скоро будет королевский смотр. Ладно, один она пропустит, сошлётся на болезнь и проблемы, но если на второй от замка никто не явится... — он развёл руками. — Марку передадут кому-то другому.

— Семья Солоневичей держит Вороний холм почти тысячу лет и все тысячу лет они хранят верность королю.

— Времена меняются, Артур.

Глава 27

Можно было покинуть замок в то же утро, тем более, что Олеся сама это потребовала, но в голове роились мысли. Роились, словно жирные мухи вокруг гнилого мяса, по крайней мере именно подобным душком отдавало моё настроение. Я промучался до полудня, надел на себя доспехи с оружием и направился к хозяйскому дому.

— Передай маркизе, что князь требует встречи, — сказал я дружиннику у двери, после чего добавил с нажимом. — По королевскому вопросу.

Без сомнения, дружинник сначала наведается к Маттеушу, а тот прикажет никого к маркизе не пускать. Так и вышло, через десять минут мне дали ответ:

— Маркиза никого не принимает.

Что ж, придётся идти напролом. Я спокойно и миролюбиво сказал:

— Я не прошу аудиенции. Я её требую. Я в Закатном крае от имени короля, — это даже не было ложью. — Отказ говорить со мной — отказ говорить с королём.

Дружинник слегка побледнел и собрался войти в дом, как дверь открылась. Из неё во двор вышел Маттеуш, а за ним — пятеро воинов при оружии и доспехах. Боковым зрением я заметил, что дружинники стягиваются со всего замка. Двенадцать... восемнадцать... двадцать пять... тридцать семь, включая лучников. Солидно.

— Артур, Артур, Артур, — нараспев произнёс Маттеуш. — Ты получил что хотел и даже больше. Почему бы тебе просто не покинуть замок.

— Ты играешь с огнём, капитан...

— Вот именно, — перебил воевода. — Капитан. До таких титулов не добираются, не зная, как работает королевский двор. Ты можешь давить княжеским титулом на людин, но не на меня.

Маттеуш подобрался, стал как будто на полголовы выше и в два раза шире в плечах. Перстни на его пальцах и цепочка на шее засветились.

— Покинь замок, Артур.

— Чтобы ты и дальше держал Олесю в плену?

— Какое тебе до неё дело?

Мне хотелось соврать что-то пафосное и красивое, но слов не нашлось, так что я просто прорычал:

— Есть дело. Ты ведёшь себя не по-рыцарски, — догадка кольнула мою душу. — Хочешь принудить её к свадьбе, стать маркизом этой марки.

Маттеуш подошёл ко мне в упор так, что наш разговор слышали лишь мы да пятерка ближних дружинников.

— Желаешь занять моё место, Артур?

Я ответил упрёком на вопрос:

— Ты так служишь королю?

— Королю? — в голосе Маттеуша появился яд. — Я служил королям всю жизнь. Видишь? — он показал мне бронзовую фибулу, державшую плащ. — Подарок Старика. Я мальцом был, когда к нам в Пепельные стены приехал король Богдан. Прошёл вдоль строя и спросил меня: «Не слишком ли ты мал?», а я ответил, что и в самом малом возрасте можно умереть за короля.

Мне показалось, что морщины на лице Маттеуша залегли глубже.

— А потом был Тиран и была осада Пепельных стен. Двадцать два года. Голод, чума, смерть, а мы отстояли наш монастырь, мы присягнули Принцу и что получили взамен? Ничего. Из девятнадцати монастырей семнадцать лежат в руинах, и королю они больше не нужны. Я просил рабов, просил камень, просил золото. Не для себя — для поколений мальцов, которые считают, что звёзды светят с неба лишь по воле короля. И знаешь какой ответ получил? Просто молчание. Даже хуже, чем «нет». Тиран хотя бы был честен с теми, кто к нему не присягнул — он их истреблял.

Маттеуш понемногу распалялся.

— Есть право рыцаря взять себе хутор или мельницу. А я возьму себе замок!

* * *

Я повернулся на пятках, осматривая двор, и попутно ослабил узел, чтобы щит можно было легко взять в руки. Это не укрылось от взгляда Маттеуша:

— Собрался сражаться? Тут три десятка моих людей, а вокруг нет леса, чтобы ты мог спрятаться. Даже такой воин, как Артур, в одиночку не сдюжит.

Я оглядел дружинников, посмотрел на их одежду, черты лиц, оружие, выправку. Да, всё как я и думал...

— Ты их собрал с поля по колоску, — моя рука обвела двор, а потом указала на Маттеуша и пятерку рядом с ним. — Вот эти за тебя умрут, а остальные... Знаешь как будет дальше? Ты дашь команду и три-четыре самых буйных кинутся на меня. Я их убью, быстро и жестоко, чтоб остальные поняли, что слухи об Артуре — больше чем слухи. Потом придёт череда лучников. Я встану вот под это крылечко, — я ткнул пальцем. — Оттуда меня можно будет достать лишь с одной стороны, но там меня прикроет Молчан. Он бьёт без промаха. Я же порежу ещё парочку твоих людей, и остальные охолонут. Тогда в бой пойдёшь ты со своими ближними, чтобы показать кто здесь воевода. Это будет тяжелая схватка, но после неё я останусь стоять на ногах, а ты ляжешь на землю. Тогда оставшиеся разбегутся. Ещё никогда не приходилось убивать прям уж всех. Или?

Маттеуш оскалился:

— Ты фантазёр, Артур.

В этот момент в воздухе просвистела стрела и ударилась мне в спину. У кого-то сдали нервы.

* * *

Двор ощетинился железом и бросился на меня крашеным деревом щитов. В схватках, подобных такой, нельзя принять все удары на щит или парировать мечом. Как бы ты не был хорош, часть всё равно упустишь. На то есть доспех, но он не идеален. Ноги и плечи открыты, их беречь в первую очередь. Бригантина и наручи защитят от не слишком сильного удара меча или топора, но не спасут от копья или палицы. Значит, надо бить по людям с этим оружием и надеятся, что шальной удар меча не найдёт свою щель между пластинами.

Первый на меня выскочил рослый парень с длинными руками, в которых был зажат меч. Ударил он хорошо — наискось, резко, так, словно делал это не раз и не два, но этого не хватило. Я ушел корпусом в сторону и на противоходе бросил кромку щита ему в челюсть. Хруст и обмякшее тело падает на землю, но я этого уже не увидел, лишь услышал. На меня кинулись двое, толстяк и другой толстяк со сломанным носом. Они напали одновременно, один попытался потеснить меня щитом, а второй — ударить топором под колено сзади. Щит я принял на щит, а по топору ударил обводящим движением своего клинка. Древко топора выдержало, на этом здесь не экономили, так что я пнул толстяка с топором в бедро, отчего тот припал на одно колено, повернулся к его товарищу со шрамом, пригнулся под режущим ударом меча, после чего уколол кончиком клинка в колено. Щит опустился, и я нанёс второй укол через верх прямо в лицо, после чего обратным движением рубанул по преклонившему колено. Тот попытался отбиться топором, но лезвие скользнуло по древку и отсекло ему четыре пальца. Толстяк завопил, и в этот момент я добавил ему крестовиной меча по лицу, попав ровно в глаз.

За спиной пошло какое-то движение, я повернул голову и в последний момент заметил молодого парня с копьём и седого степняка с кривой саблей и щитом. Степняка? Размышлять о том, как он там появился, я не стал. Копьё отбил щитом, а саблю пропустил под рукой и почувствовал, как она ударилась в пластины на боку моего доспеха. Хорошо, что сабли лёгкие... Вторых шансов ни степняку, ни молодому я не дал — обрушил град коротких ударов на обоих. Молодой был без щита и уже третьим движением я рубанул ему по запястью, слегка оттеснил степняка и прикончил молодого ударом в сердце. Конец меча вонзился в ребро на спине и там застрял, так что я без сомнений бросил оружие, выхватил из-за пояса топорик, отбил удар сабли, после чего со всей силой вонзил топорик ровно в центр умбона. Металл лопнул, лезвие топора вошло куда-то в руку степняку, но я уже выхватил второй топорик, ударом ноги толкнул щит в сторону и стал бить прямо в грудь степняку, глядя как рвутся и проминаются кольца кольчуги и как выступает на них кровь. Трёх ударов хватило, и он упал на землю.

Толпа вокруг схлынула, словно море в отливе. Я провёл взглядом по окнам дома и в двух обнаружил лучников со стрелами в горле. Молодец, Молчан. Оставалось лишь подойти к трупу молодого, выдернуть свой меч и жестом пригласить Матеуша. Какие-то слова были излишни.

* * *

Маттеуш и пять воинов. Все при кольчугах и небольших, но явно удобных шлемах, оставляющих открытыми лицо и уши. Надо было их как-то отличать друг от друга, так что я раздал в голове прозвища: Тощий, прямой меч и щит, неплохая кольчуга, двигается мягко и осторожно; Косой, один глаз полуприкрыт шрамом, кривая сабля и щит, сразу начал заходить мне сбоку, надо приглядывать; Северянин, топорик и широкий тесак, презирает защиту — значит будет давить меня постоянными ударами; Горохи, большой и малый, явно братья, но не близнецы, судя по коротким кивкам — привыкли сражаться вместе, один с коротким копьём, другой с булавой; и сам Матеуш. Как дерётся воевода я помню, видел под Тучеградом. Крепкий мастер, но излишне полагается на свою школу, предпочитает не рисковать.

Я раскидал в памяти их черты, ярко представил двор, где мы будем сражаться, чтоб ненароком не влететь спиной в столб или бочонок, после чего опустил правую руку к земле. Это была моя ошибка, и Северянин сразу же ударил мне в бок. Жаль, что он не знал про встречный удар из нижней стойки. Его спасла лишь отличная реакция, хороший доспех и помощь со стороны — мой меч слегка пропорол Северянину плечо, когда Тощий ударил мне в щит, после чего попытался выбить колено ногой.

Я отступил на шаг назад, краем глаза уловил движение, отбил удар Северянина, оттолкнул его щитом, бросился на Тощего, тремя ударами заставил уйти в глухую оборону, после чего крутанулся на месте и оказался лицом к лицу с Горохами. Копьё пропустил мимо, булаву отвёл плоскостью меча, как следует пнул младшего ногой живот. Под ногой оказался небольшой стожок сена, и я толкнул его в сторону Маттеуша, готовящегося войти в схватку.

Северянин уже оправился от ранений и налетел на меня вместе с Тощим. Пришлось подставить щит под удары. Во все стороны полетели щепки, но я улучил момент, когда топорик застрял в дереве, махнул мечом на уровне живота, от чего Северянин кошкой отпрыгнул назад и крикнул на Тощего. В голове пролетел ворох мыслей: Тощий боится меня, Северянин очень быстр, Горохи из бывших гладиаторов... Я упустил Косого!

Спина взорвалась болью — точный удар ровно в позвоночник, в глазах всё потемнело, я извернулся ужом и наотмашь ударил мечом, ощутив как клинок столкнулся с окованным краем щита. Через долю секунды зрение вернулось, ноги-руки меня слушались. Спасла эаддская сталь!

Пятерка только этого и ждала, они кинулись на меня все разом. Я прыгал из стороны в сторону, рычал, отбивал удары щитом и мечом, делал короткие выпады, но с всё больше понимал, что проиграю эту схватку. Нужно было что-то изменить, как-то повернуть движение... Мысль пришла в голову и я даже не стал обдумывать, просто что-то блеснуло молнией.

Я рванул вперёд, закрылся щитом и протаранил Косого, ощущая как в бок и спину прилетело несколько ударов. Так мы и упали на землю. Бороться с Косым я не стал, просто откатился в сторону и одним движением поднялся на ноги. Вовремя, Северянин уже был рядом и замахивался тесаком, готовясь ударить вслед топориком, но в этот момент ему в ключицу вонзилась стрела от Молчана. Рука с оружием обмякла и повисла вдоль тела, но дружинник даже не замедлил шаг. Глупо, одним только топориком он не сможет защищаться. Ярость губит хороших воинов. Я поймал его удар на противоходе. Лезвие моего меча прошло по локтю, пропарывая кольчугу и рассекая сухожилия, после чего обратным движением я ударил Северянина по шее.

Остальные дружинники снов взяли меня в круг, но в тот момент я ясно понял, как выиграть схватку. В глазах Тощего плясала настоящая паника, он был слабым звеном. Я не знаю, какие басенки про Артура он слышал, но сейчас эти истории были мне на руку. На моём лице появилась кривая ухмылка, а татуировки загорелись так, что яркий свет было видно даже сквозь доспехи. Тощий сделал выпад, хороший, быстрый выпад, но я даже не стал его отбивать. Острие меча ударилось в пластину бригантины, соскользнуло в сторону и проткнуло мне бок. Я лишь захохотал и мощным ударом окованной кромки щита сломал Тощему запястье, после чего ударил мечом прямо в сердце. Второго из дружинников сгубил страх.

Маттеуш занял место погибших в круге, но он не мог спасти своих людей. Горохов я разбил рваными прыжками по двору, сделав так, что в один момент между ними оказалась бочка с водой. Без прикрытия старшего, младший Горох пропустил удар в бедро и остался истекать кровью на земле. Старший от такого впал в безумие и начал махать своим копьём, словно палкой, за что получил удар щитом в лицо. Даже если после такого выживают... Нет, даже думать не хочу.

Остались лишь Косой и Маттеуш. Я уже успел оценить Косого. Хороший воин, крепкий, умелый и хитрый. Он первым понял мой стиль боя и первым подстроился под него. Я пригляделся к нему, потом к Маттеушу и снова к Косому. Да, воевода лично его тренировал, причём давно и очень долго. Значит, оставалось лишь одно.

Я низко присел, согнув колени, положил щит на плечо, а полусогнутую руку с мечом поднял вверх и направил на Маттеуша.

— Ядовитый скорпион!

* * *

Каменный хребет изрезан ущельями и долинами, в которых живут дрессары. Отчаянные воины и хитрые торговцы, способные сравниться в этих двух ипостасях лишь с тальфелями. С одной стороны на дрессаров нападают степняки; с другой — серес, желтолицые и узкоглазые люди шелка. У степняков дрессары переняли тяжелые железные доспехи и железную же дисциплину, основанную на круговой поруке. У серес — секреты плавки адамаса, а также их стиль борьбы. Серес вставали в странные позы и произносили пафосные названия этих поз. Потом они наносили удар и выкрикивали его название. «Яростный тигр!» «Полночный удар четыремя когтями!» «Твердыня железной руки!»

Это было смешно. Для тех, кто никогда не сходился с серес в бою. Я сошёлся. Один раз. Под крики и визги мне чуть не выпустили кишки, после чего я почти два месяца без сна и отдыха обучался их стилю борьбы. Этот стиль был рассчитан на другое оружие, на бой без доспехов и даже на какой-то иной сорт магии, потому я его после этого не использовал... Кроме одной единственной схватки. Схватки с Маттеушем.

* * *

В глазах воеводы на одно мгновение блеснула неуверенность. Он сражался с рыцарями и боярами, со степняками и клансманнами, и везде выходил победителем. Но здесь, здесь и сейчас Маттеуш встретил что-то, чего никогда не знал. Я видел его насквозь, видел, как опытный капитан отбрасывает сомнения в сторону, но так же я видел, как он ищет подходящую стойку для удара и не находит её. Как ищет правильный удар и не видит его.

Всё кончилось в один момент.

Первым начал Косой, двумя короткими росчерками, чтобы отвлечь на себя внимание и выбить меня из равновесия; и следом вступил Маттеуш, нанося выверенный удар сверху мне в ключицу. Мне потребовались все силы, чтобы выйти из стойки вверх, мышцы чуть не свело от боли, но огненный вал волшебства, прокатившийся по телу, сжёг всё лишнее. Кромка щита отбила меч Маттеуша в сторону, мой клинок аккуратно отвёл саблю, после чего я ударил воеводу ногой в щит и одновременно резанул Косого по плечу. Останавливаться было нельзя. Полуоборот, мой меч пытается подсечь ногу Маттеуша, но тот уходил коротким шагом назад, а щит бьет Косого в щит. Опять полуоборот, Косой хочет достать меня уколом кривого оружия через верх, но неправильно переносит вес на ногу. Я бью его ногой в колено, после чего одним движением ухожу за спину дружинника, закрываясь от Маттеуша, хватаю Косого за плечо и бью кромкой щита в затылок. Короткий шлем оставлял достаточно места, чтобы удар пришёлся ровно в основание черепа. Косой осел на землю.

Я отошёл от трупа на два шага, выставил далеко вперёд правую ногу и присел на левую, отклонив туловище назад.

— Молниеносный богомол!

Я так и не понял в тот момент, осознал ли Маттеуш своё поражение перед смертью или до последнего считал, что победит. Умер воевода мгновенно, просто короткий выпад клинка и острие вошло ровно под подбородок. Этого удара он не знал.

Глава 28

Как всегда после боя, магия растворяется в жилах, а на её место приходят усталость и боль. Боль от пропущенных ударов и усталость от перетруждённых мышц. В тот раз к знакомой боли добавилась новая:

— Вы довольны, князь?! — голос Олеси был не холоден, нет. Он был наполнен презрением. — Довольны тем, что совершили? Вступились за честь юной девы, победили предателей. Что теперь? Развернетесь и уйдёте, не попрощавшись? Как тогда, да?

Дружина маркизы смотрела на меня со страхом и плохо скрываемой ненавистью. Похоже, им действительно нравился воевода. Но страха было больше, и потому удара в спину я не ожидал. Это были люди, готовые пойти за кем-то на смерть, но не сделать первый шаг с обрыва самостоятельно.

Так что я выбросил из головы дружинников и посмотрел на маркизу. Что я мог ей тогда сказать? Объяснить про Тирана и столпы? Рассказать про свою жизнь и свой путь? Она бы поняла, конечно, поняла. Олеся — умная девочка. Вот только этот рассказ не изменил бы ничего.

Я коротко свистнул, и из конюшни вышла ослица, за которой, озираясь во все стороны, следовала вещь. Ещё через пару минут из гостевого дома показался Молчан, волоча на себе походные сумки. Я аккуратно погрузил их на животное, закрепил подпруги и пошёл в сторону ворот. Стража молча пропустила меня.

Мы шли по дороге до вечера, где я свернул в поле и направился к западу, петляя по узким тропкам меж гречишного моря. Шли всю ночь, не останавливаясь, перекусывая на ходу вяленым мясом и лепешками. Лишь перед самым восходом солнца я нашёл неплохое место под разросшейся межей, где мы развели небольшой костёр и сготовили похлёбку. Тогда-то Молчан и заговорил:

— Поправь меня, Артур, если я ошибся... но ты мразь и подонок.

Я рявкнул в сторону Маре:

— Выйди в поле, вещь.

— Нет, — перебил Молчан и пояснил. — Она моими деньгами куплена. Дважды. Пусть меня слушает. И сидит на месте.

Боярский сын как-то неуловимо изменился. Изменился в одно мгновение. Или это я чего-то не заметил?

— Ты ничего обо мне не знаешь, Молчан.

— А мне кажется, увидел достаточно. Что в Новограде, что здесь, — он обвёл рукой поле, как будто имел в виду весь Закатный край. — Тебе нет нужды быть таким...

Мне что, нужно было как-то оправдываться перед этим щенком?

— Ты говоришь с князем. Смени тон.

— Я думал, что говорю с другом... — Молчан посмотрел мне прямо в глаза. — Прав был отец.

Я достал одеяло, завернулся в него и уснул.

* * *

Остальной путь прошёл на удивление скучно.

Удел Ваттов был от нас недалеко, в двух неделях пути на запад, на самом Краю мира. Преследователей не было: ни пеших, ни конных, но для приличия я сделал длинный круг в четыре десятка вёрст. Так что добрались до места мы чуть позднее, чем думалось.

Край мира встретил нас негостеприимно. С моря дул пронизывающий солёный ветер, пахнувший гниющими водорослями, солёной рыбой и какой-то горькой пакостью, которую я никогда не мог разобрать. Самого моря мы, впрочем, так и не смогли увидеть — оно бушевало где-то далеко внизу в тумане. Леса и поля кончились, осталась лишь вересковая пустошь, так похожая на свою северную сестру. Разве что на севере всё это было зажато меж громадами гор, а здесь пустошь просто обрывалась в никуда.

Молчан подполз к краю скалы на четвереньках, глянул вниз и сразу же убрал голову.

— Поверить невозможно, что весь Закатный край лежит на огромной скале высотой в несколько вёрст над морем.

После того разговора он слегка остыл и даже стал похож на прежнего Молчана. Любопытного и восторженного.

— Боишься высоты? — я подошёл к обрыву и глянул вниз. — Вон, видишь справа деревеньку в расщелине? Ваттов удел, там они копают.

Боярский сын снова вытянул голову и стал рассматривать горстку домишек, то тут, то там раскиданных по идущей в скале трещине. Домишки были ветхие и неровные, сколоченные кто на что горазд и никак не похожие на пряничные стадты, встречавшиеся нам по пути. К домам шли лестницы, прямые и винтовые, деревянные настилы и каменные галереи, и даже две подвесные платформы на толстых канатах. Надолго Молчана, впрочем не хватило, он отполз от края и поежился:

— Ууу, теперь я понимаю почему сюда не ходят корабли. Попробуй подними груз по такой скале.

— Не поэтому, — заметил я. — Там внизу острые, словно бритва, камни и жуткие течения. Подойдёшь слишком близко и корабль разобьёт. На весь Край мира две или три гавани, куда можно пристать, и те ближе к югу.

— А как контрабандисты возят товар по болоту?

— Как раз на болоте Край мира и кончается. Там широкий и удобный залив.

Я отошёл в сторону и направился к небольшому торговому посту, одиноко торчащему рядом с обрывом над уделом Ваттов. Это было широкое двухэтажное домишко с большой конюшней и несколькими складами, но в данный момент почти все они пустовали. «Странно», подумалось мне, и я проверил узел на ремне щита.

На первом этаже торгового поста, в гостевом зале было тихо. Молодой разносчик, ещё мальчишка, клевал носом у очага, а с кухни доносилось вялое бренчание посудой. Не пахло жареным мясом, потом и пьяными разговорами. Я прошёл прямо к очагу, оттолкнул в сторону мальчишку и развесил перед огнём влажный плащ.

— Господа желают ужин и комнату? — слуга плюхнулся на колени и выжидающе начал смотреть на Молчана.

— Чего у вас так пусто? — спросил боярский сын.

— Так урожай продали, до осени больше ничего нет, господин. Купцы разъехалися, а гостей у нас знамо никогда и не бывало.

Я непонимающе уточнил:

— Какой ещё урожай?

— Грибной браги, мастер.

— Грибной браги? — переспросил я.

— Да, грибной браги.

Мальчишка был то ли туп, то ли не до конца проснулся, потому я дал пару ему пару пощечин.

— Это Ваттов удел?

Он затряс головой вместо ответа, и в этот момент с кухни вышел тощий и скрюченный мужчина в замызганном переднике, явно хозяин этой дыры. С ним разговор пошёл бодрее. Оказалось, что во время войны шахту сильно копали и докопались до обрушения штреков. Погибла куча шахтеров, да и местная жила почти истощилась, так что Ватты бросили этот удел и переехали к северу.

Поселок пустовал недолго. Скоро сюда начали селиться всякие проходимцы и беглецы, дезертиры и просто солдаты. Они обнаружили, что в полутёмных тоннелях растут грибы. Их можно было есть, но самое главное — из грибов получалась шикарная брага. С шикарной он перегнул, у меня от этой браги чуть не выпали глаза, настолько она была мерзкая, но в голову давала неплохо, и, судя по всему, торговля ей кое-как шла.

Старого Петерса хозяин торгового поста не знал, но слышал, что всех слуг и рабов Ватты увезли с собой. Я начал было расспрашивать про новый Ваттов удел, но хозяин сразу помрачнел. По его словам, сами Ватты снюхались в тёмными колдунами и сгинули. Остался лишь их удел, место проклятое, там огни и крики. Никто из местных туда давно не ходил и не собирался ходить.

До вечера было ещё далеко, так что мы с Молчаном не стали останавливаться в Пьяном уделе — так местные обозвали своё поселение — и отправились к северу.

* * *

— Артур, а, Артур...

Молчану не молчалось. Я вздохнул и повернулся лицом к своему спутнику:

— Спрашивай.

Боярский сын махнул головой в сторону Края мира:

— А почему они живут на обрыве? Сверху, на ровной земле же гораздо лучше, чем ютиться на скалах, словно дикие чайки.

Я почесал бороду. Конечно, в прошлом я имел кое-какие дела с крайникам и даже пару раз ползал по шахтам, но знал о их житье лишь в общих чертах. Так и ответил Молчану:

— Сверху нельзя прокопать шахту. Пять-десять саженей вниз и кирка встречается с камнем, что твёрже железа. Его называют чёртовой крышкой — местные верят, что оно отделяют царство чертей от царства людей. Если спускаться по скале, то эту крышку прям видно, она таким толстым слоем идёт, длинными полосами на отвесной стене. Вот под ней уже можно копать вовсю, если со стороны зайти.

— Не, — Молчан вздохнул и изобразил что-то руками. — Они же могут жить наверху, а на скале строить всякие склады и прочее. Так ведь удобнее. Вышел из дома, спустится вниз до шахты и пошёл работать.

Удивительно, но мне эта мысль никогда не приходила в голову. Я ещё раз почесал подбородок, вороша реку воспоминаний, но ничего так и не всплыло.

— Не знаю. Просто так у них так принято. Их отцы так жили, их деды так жили.

— Странно это... — протянул боярский сын. — Неудобно же, да и глупо.

— А женщин по самые глаза в тряпки заворачивать не глупо? — толкнул я его в бок. — Пока не размотаешь — не узнаешь что внутри.

В стороне захохотала Маре, но, напоровшись на суровый взгляд Молчана, зажала себе рот и захрюкала. Боярский сын насупился.

— Это другое, Артур. Не сравнивай.

Дальнейший путь мы проделали в тишине.

* * *

Ваттов удел представлял из себя огромный пожар. Многоэтажный торговый пост, похожий на буквицу П, облизывали языки огня. Однако, в отличии от всех других пожаров, что я видел, вокруг не было ни одной живой души. Не бегали местные жители, не кричали испуганные животные. Я обошёл здание кругом и в том месте, где вниз должны были спускаться многочисленные лестницы и грузовые платформы, находились лишь обломки, причем очень старые. Кто бы не разрушил спуск в Ваттов удел, он сделал это очень давно.

Я подошёл к краю скалы и посмотрел вниз. Увиденное поразило меня даже больше объятого пожаром торгового поста. Ваттов удел представлял из себя не посёлок, нет, он представлял из себя крепость. Узкие бойницы, укреплённые галереи, утопленные вглубь скалы переходы между ними, тяжелые, окованные металлом двери. Ваттов удел мог выдержать штурм что снизу, что сверху, причём обороняющихся было почти невозможно рассечь на части и уничтожить мелким группами — опытный глаз сразу видел, как в случае прорыва они бы откатывались до двух центров силы и держались там, медленно отходя вглубь обороны. Вот только никакой жизни не было видно. На наблюдательных постах не стояли люди, в бойницах не блестел свет фонарей, не развевались стяги. Что, восемьсот и восемь чертей, подпиливающих опоры, здесь произошло? Гадать не было смысла, так что я отошёл от края и вернулся к товарищам.

Мы с Молчаном подошли к торговому посту настолько, насколько позволял жар и постарались его как следует рассмотреть. Здание было разрушено и примерно тогда же, когда и все спуски к Ваттову удели. Вот только оно продолжало ярко пылать, хотя гореть там явно было нечему — один лишь каменный фундамент, обгорелые стены да странного вида столбы. Было непонятно, откуда шёл огонь, так что я глубоко вдохнул и прикоснулся к амулету на шее. В огне плясала магия, она шла снизу вверх, истончаясь и улетая вверх. Это зрелище завораживало и пугало настолько, что я чуть не пропустил слабое движение в стороне.

Сбоку от меня пламя ослабло и стало видно неровный камень, на котором сидел целиком закованный в тёмные доспехи воин. Он держал двумя руками огромную булаву, упирая её навершием в землю, словно молился кому-то.

— Вечер, следопыт, — раздался трубный голос.

— Вечер, — ответил я ему.

Желать друг другу доброго вечера и тем более здоровья казалось странным.

— Значит ты всё же нашёл его, явился на зов. Я не могу допустить вашей встречи.

«Кого его? Какой зов? Что за встреча?» — пролетел в моей голове ворох мыслей. Впрочем, спрашивать в чём тут дело явно было излишним, так что я взял в руки щит и вытащил из петли клевец. Где-то на краю зрения Молчан готовил к бою лук.

— И что теперь? — бросил я слова в пламя.

— Теперь — время для ярости.

Тёмная фигура поднялась с камня и перехватила булаву по боевому. Внутри моего сердца что-то оборвалось. Нет, не потому, что роста в нём было на полную сажень — здоровяков я никогда не боялся, они слишком медленные; а потому, что основной рукой у него была левая. Левша... Нет худшего врага, чем левша. Весь твой опыт, все привычки, годами наработанные движения становятся бесполезными, а зачастую ещё и вредными. Да, меня самого учили биться и левой, и правой руками, хотя бы для того, чтобы мышцы развивалось равномерно, и обоеруких бойцов я хоть и не в изобилии, но встречал. Вот только левша это всё же левша.

Железный гигант — именно так я его прозвал в тот момент — вышел из пламени. Повсюду на его доспехе сияли волшебством полосы, узоры и надписи. Я успел прочитать лишь одну: ФУРОРЕ.

* * *

Первым же ударом гигант чуть не раскроил мне голову, я едва успел присесть. Он был быстр, слишком быстр, а ещё он знал свои сильные стороны. Я мог остановить удар булавы лишь щитом, но со стороны щита он как раз и не бил. Мне оставалось лишь шаг за шагом отходить от ударов, танцевать вокруг железного здоровяка и пытаться пройти вплотную.

Движение за движением, удар за ударом, железный гигант двигался размеренно и плавно. Проверить насколько хватит ему выносливости? Расшевелить, вытянуть силы и ударить в слабое место? Идея хороша. А если он не один? Он не должен быть один.

Длинный выпад булавой достал до моей груди, так, что из лёгких выбило весь воздух, после чего здоровяк широким движением понизу попытался перебить мне ноги. Я отпрыгнул назад, потерял равновесие, упал на землю и откатился в сторону. Нет, так нельзя, надо нападать. Я положил щит на землю, перекинул клевец в левую руку и поднял щит правой.

Смена хвата немного уравняла шансы — я начал аккуратно отводить щитом удары и пытаться в ответ нанести свой. Здоровяк бьёт сверху наискось, я ухожу влево, металлические шипы вырывают из дерева крупные щепки, пока острое жало клевца ищет слабое место в доспехе. Локоть. Плечо. Ключица. Слабых мест нет, жало скользит по металлу, высекая зеленые искры. Адамас по адамасу. Здоровяк прокручивает длинную рукоять булавы в руках и наносит удар снизу, лишь чудом я отскакиваю назад, а потом сразу делаю бросок вперёд, пытаясь обойти противника со спины и ударить в ноги сзади. Вот только на моём пути вырастает закованный в перчатку кулак, который приходится отбивать кромкой щита и отходить назад.

Предыдущих ударов он не боялся, а тут — занервничал. Значит есть слабое место! Я закружил вокруг гиганта, неровными движениями выбивая из ритма, не давая раскручивать булаву и сплетать удары за счёт веса оружия. А ещё я бил обухом клевца по перчаткам, стараясь отсушить руки. Наконец, в какой-то из моментов мой враг ошибся — сделал слишком высокий замах. Я втянул магию из бригантины и одним движением проскользнул под руку, после чего всадил хищный адамасовый клюв в бедро сзади, ощущая как распарываются мышцы. Железный гигант припал на одно колено, но я знал, что бой ещё не выигран. Шлем слегка поднялся и я заметил, как из зазора выбиваются жёсткие чёрные волосы. Я выдернул клевец и замахнулся второй раз, чтобы ударить в затылок, как гигант со сверхъестественной быстротой развернулся на одной ноге и махнул в мою сторону булавой. Рука привычно подняла щит, чтобы закрыться от удара, но дерево не выдержало. Резкая боль пронзила всё тело, я отлетел в сторону и ударился об землю.

Огромная фигура, закованная в воронёные доспехи, приближалась ко мне, волоча по земле булаву. «Вот так и умру», щелкнула мысль в голове, как вдруг земля вокруг затряслась и раздался пронзительный вой. Небо треснуло и распалось на осколки, закатное солнце оплавилось и стекло вниз, словно свеча, я корчился на земле и пытался заткнуть уши, но правая рука висела плетью и не слушалась меня. Рядом со мной каким-то образом оказался Молчан, а над ним склонилась огромная птица с сизыми перьями. Птица накрыла Молчана крылом, пригнулась к земле и исчезла. В этот момент надо мной появился огромный клюв и безжизненные глаза, отливавшие серебром. Клюв упёрся мне в грудь, после чего я почувствовал растекающийся по телу холод и провалился во тьму.

Глава 29

Сырые коридоры тянулись бесконечно, освещаемые лишь странным сиянием. В стены были вмурованы толстые двери, мелькавшие то слева, то справа. В одну из них меня затащили и аккуратно положили на широкий стол. Сверху ударил яркий свет, нос защекотал странный запах. На мгновение я провалился в беспамятство, а потом раздался тихий и спокойный голос:

— Эфиры волшебства на тебя не действуют, следопыт. Так что если хочешь сохранить руку — тебе придётся потерпеть.

Я попытался что-то ответить, но вышел лишь хрип.

— Не надо, побереги силы. Твои кости раздроблены, нервы перебиты, а мышцы разорваны. Нам придётся привести это в порядок, но будет больно. Так больно тебе в жизни ещё не было.

Я почувствовал, как стальные полосы сковали мои ноги, пояс, грудь, голову и левую руку. Правую кто-то осторожно потянул, и всё моё тело пронзила вспышка боли. Следом я ощутил, как острое лезвие прикоснулось к коже и проникло вглубь, раздвигая плоть и обнажая кости, после чего сильные и требовательные пальцы схватили осколок и дернули его куда-то в сторону. Короткое мгновение затишья, оставившее из всех чувств лишь бьющий в глаза свет, после чего мою руку начали пилить. Я провалился в темноту.

— Нет-нет-нет, — голос шёл со всех сторон сразу.

Острый запах проник в нос, поднимая меня ко свету.

— Ты должен быть здесь, с нами.

Я почувствовал, как кто-то смазывает мне пересохший язык влажной губкой.

— Говори, великий следопыт. Не молчи.

Свет исчез и вместо него появилась комната, больше похожая на каменный мешок. В центре стоял стол, к которому я и был прикован, а голос принадлежал огромному мужчине с руками, перевитыми толстыми, словно канат, мышцами. Так выглядят быки, а не люди. Я повернул голову и уставился на свою руку. Она была надёжно закреплена и разрезана вдоль, подобно рыбьему филе. Внутри белела кость. Надо было что-то сказать и я сказал:

— Ты спас меня от драконов?

— Спас, но не от них, — голос был дружелюбен. — Ты прочитал это слово в дневнике и решил, что те воины были драконами?

— Да, — ещё одна вспышка боли не дала мне додумать мысль. — Кто ты?

— Мы? Мы и есть дракон.

Он вежливо кивнул мне. На короткое время его лицо попало в луч света, и я разглядел бритого налысо мужчину средних лет, у которого не было даже бровей. Глаза мужчины закрывали странные стёклышки.

— А где рога и чешуя?

Ответом мне был короткий смешок, после чего дракон пояснил:

— «Драко» означает «змей». Это название нашего ордена. И наше имя.

— Так ты колдун... — от боли я опять начал проваливаться во тьму, но резкий запах снова придал мне сил. — Ты служишь, — я набрался сил. — Ты служил Тирану.

— Судя по твоему тону, это не вопрос. Ты абсолютно прав, мы служим ему, — и он назвал имя.

Я засмеялся, что было больше похоже на карканье вороны.

— Твой господин мёртв. Я убил его той самой рукой, — мне удалось кивнуть в сторону.

— Знаем. Наша служба не заканчивается от этого закономерного события.

— Тогда что ты делаешь? Это такая пытка?

Змей поправил стёклышки на лице и продолжил резать мою руку.

— Нет. Мы восстанавливаем твою руку.

— Эта рука... — захохотал я и, увидев непонимание, пояснил. — Однажды, я чуть не умер из-за простой царапины на ней, — я снова кивнул в сторону. — Такие переломы не заживают. Они загниют, и я умру. Руку нужно отрезать.

— Нет, зачем? Кости можно срастить, а нервы у подобных тебе очень хорошо регенерируют, к тому же инфекция и воспалительные процессы явно не успели развиться.

— Я не понимаю твой язык. Говори на королевском или людинском. Нельзя резать человека. Это выпускает магию.

Змей достал откуда-то тонкие металлические нити и начал укладывать их поверх кости. Моё тело пронзила резкая боль.

* * *

— Говори, великий следопыт, — голос мучителя не унимался. — Тебе нельзя терять сознание.

— Что? Я тебя не понимаю, Змеюка. И дай воды.

Он улыбнулся.

— Мы иногда забываем, что не всем меншам понятны такие... специфические слова, — Змей смочил мне губы. — Тебе нельзя засыпать, иначе ты не проснёшься. И пить тоже нельзя — захлебнёшься.

Тело пронзила очередная вспышка боли.

— Почему «мы»? Ты здесь один.

— О, нет, нас здесь много. Мы — это школа Змея, древний орден волшебников. Когда давно великий наставник узнал, что можно передавать свою память ученикам. Это очень удобно — не надо учить молодых людей с нуля, не надо волноваться, что они что-то запомнят не так или поймут не так. Потом ученики передали свою память следующим ученикам. А те следующим. Как змей тянулась цепочка бесценных знаний, передаваемых от человека человеку.

Он достал небольшую пилу и начал спиливать торчащий осколок из кости.

— Но очень скоро проявился главный недостаток — память это не только сухие формулы и мнемонические техники. Память это ещё и чувства. Чья-то первая любовь, которую нельзя забыть; суровый отец, на которого хотелось быть похожим; детские драки и отроческие устремления. Всё это определяет человека, создаёт человека. И внутри головы появляется новый человек. Два человека. Три человека. Каждый со своим мнением, каждый со своей позицией. Ученики начали сходить с ума, творить ужасные дела. Тогда остальные маги объявили школу Змея вне закона и истребили её. Не до конца, не до конца.

Змей блеснул стеклышками и стал аккуратно сдвигать металлическими зажимами два куска кости, что отдалось болью во всём теле, после чего закрепил их проволокой.

— Школа сбежала из дие университат. Мы затаились, стали внимательнее отбирать учеников. Самых крепких духом, стойких разумом. Выработали строгие правила переноса памяти. Но это не могло продолжаться до бесконечности. Один человеческий мозг не может вместить столько воспоминаний. С каждым поколением учеников становилось всё меньше и меньше, пока не остался всего один. Мы, — он указал на себя. — Немногим больше ста поколений волшебников школы Змеи. Последний из Драконов.

Я зашёлся каркающим смехом.

— Всякую чушь я в жизни слышал, но такую...

— Не веришь нам?

— Хотел бы сказать, что не верю, но я и не такого слышал про приспешников Тирана. Был один, который спал веками...

Змей равнодушно протянул:

— Ты знаком с Ариетесом. Отрадно.

Ещё одна вспышка боли погрузила меня во тьму.

* * *

Я очнулся и увидел, как высушенные до прозрачности кроличьи кишки наполняются кровью. Конец этих кишок шёл мне в шею, где, по ощущениям, что-то торчало. Голос Змея отдавался мне в уши:

— Ты потерял много крови, но у тебя хорошая гемма и высокий фактор. У нас есть подходящие запасы.

— Ты вливаешь мне кровь прямо в жилы?

Хотелось вырваться, отбросить в сторону это колдовское отродье и спасти себя, но железные обручи держали крепко.

— Перестань, великий следопыт.

— Нельзя. Так нельзя.

— А поедать печень лося, смешав её с золой сожжённого человека, можно? Вы восстанавливаете кровь своим способом, а мы — своим. Не сопротивляйся.

Что ответить я не знал. Шея жутко чесалась, и, что хуже всего, эта чесотка шла по жилам, растекалась вместе с чужой кровью, вызывала неприятный зуд внутри, который собирался в правой руке. Я слегка повернул голову и посмотрел туда. Мой мучитель аккуратно подводил куски плоти друг к другу и сшивал их длинной иглой, словно портной. Заметив мой интерес, он мягко сказал:

— Мы видели ваш лесной способ хирургии, — он на секунду задумался и поправил. — Врачевания. Вы жуёте какие-то корни, после чего получившейся пастой залепляете рану. Нас всегда это удивляло. Слюна же наполнена инфекцией, а ещё нужно нужно стянуть края. После такого мышцы не должны работать, но тем не менее... — он ткнул окровавленным пальцем в шрамы на моей ноге. — Ты прекрасно ходишь.

— Ты из культа Медика?

Он кивнул.

— И да, и нет. Мы его основали, но уже долгие века культ действует самостоятельно.

В голове у меня затуманилось, я не знал что говорить дальше, но говорить было нужно.

— Ты засунул мне железо в рану. Оно сгниёт. Наконечники стрел гниют внутри человека, сгниёт и рука.

— Это не железо, — он поднял одну из странных трубок и понёс к моему лицу. — Не серебро и не платина. Это адамас.

Перед глазами всё помутилось, и лишь с большим трудом я удержал себя от забытья. «Адамас». В голове плавало это слово, стекая и сливаяся в белые потоки расплавленного металла, принимающих разную форму. Коней, людей, оружия и доспехов. Полос и нитей, колец и трубок. Самый редкий, самый ценный, самый прочный металл на свете.

Я бросил ещё один взгляд направо и увидел, что рука уже была зашита. Змей потянулся и убрал из моего носа странно пахнущую железку.

— Вот и всё, — голос Змея раздавался откуда-то издалека. — Восстанавливайся и набирайся сил. Тебе предстоит ещё одно большое дело.

— Какое? — с трудом выдавил я.

— Тебе нужно будет убить нас. Это будет не просто.

Тьма обрушилась на меня, опутав пеленой.

* * *

Проснулся я от мягкого прикосновения влажного платка к лицу.

— Пить, — протянул я на аглосском. — Воды.

— Я не понимаю ваш лесной язык, — ответил мне смешливый голос.

Я открыл глаза и увидел Маре. Рабыня окунала кусок ткани в горшочек с водой и тщательно обтирала мне лицо, плечи и руки.

— Дай, — я потянулся к горшку.

— Не-не-не, — рабыня со смехом отдёрнула горшок в сторону, пролив часть бесценной влаги на простынь. — Она грязная. Хочешь пить — так и скажи.

— Я тебя высеку, — нашлись в голове слова на людинском языке.

— Ага, сразу как только сможешь подняться с постели.

Вещь отошла куда-то в сторону, где я не видел, и звякнула стеклом. Через минуту он вернулась, помогла мне приподняться и поднесла полную чашку воды. Удалось сделать лишь пару глотков, после чего рабыня отняла чашку ото рта.

— Змей сказал, что сразу много воды тебе нельзя. Нужно по чуть-чуть и часто.

Рабыня провела пальцем по руке.

— Болит?

Я прислушался к своим ощущениям. Ничего похожего я раньше не испытывал, поэтому и ответил уклончиво:

— Ноет.

Впрочем, попытка сдвинуть десницу с места ничем не увенчалась. Я смог лишь дёрнуть пальцами. Всё было так, словно я сильно отлежал руку. Ладно, но хоть кулак сжать? Это почти удалось, но нашла такая усталость, что я просто откинул голову на подушку и уснул.

* * *

В следующий раз я пришёл в себя глубокой ночью. Почему ночью? Не знаю, в комнате было темно, но в закрытых комнатах темно и днём. Я потряс головой, выгоняя идиотские мысли и сосредоточился на чутье следопыта. Ночь, ближе к рассвету. Глубокий вдох, выдох, представить звёзды... Младшая луна царапает боком свод неба, значит я был без сознания почти четыре дня. Спать не хотелось.

Торопиться я не стал — не впервой. Аккуратно отодвинул одеяло, напряг и расслабил несколько раз все мышцы в теле и осторожно, помогая себе левой рукой, сел. Правая висела плетью. Голова слегка кружилась, но ничего опасного. Я спустил ноги с кровати, осторожно попробовал пол. Каменный, не горячий и не холодный. Тихо и медленно поднялся. Опять вдох и выдох, в татуировках ещё есть остатки магии. Я закрыл глаза, а когда открыл, мир вокруг расцвёл ровными полосами волшебства. Эти полосы горизонтально шли по стене, обрамляя прямоугольную дверь напротив. Больше я разглядеть не успел.

Полосы вдруг зажглись светом, и я закрыл глаза рукой, спасаясь от рези. Дверь отворилась с легким шелестом и, судя по шагам, ко мне подбежала Маре.

— Быстро ты проснулся.

Это действительно была она. Вещь аккуратно подхватила меня под здоровую руку и повела в сторону кровати.

— Нет, — осадил я её. — Я хочу пройтись. Мне нужен свежий воздух.

Глаза уже привыкли, и я увидел, что свет исходит из двух ровных полос на стене, где-то на уровни груди и на уровни колен.

— Ладно, только...

— Ночь? Всё равно веди.

Рабыня покрепче обхватила меня и указала направление рукой. За дверью был высеченный в камне коридор, так же освещаемый светящимися полосами, и ряд дверей. Над многими были символы на непонятном, но знакомом языке. Языке из дневника Тирана. Мы долго петляли по коридору, поднимаясь и спускаясь по лестницам, проходя повороты и открывая тугие двери, пока не добрали до широкого балкона. За ним шумел бескрайний океан, горько-солёным запахом напоминавший о доме. Да, это был Край мира.

Я простоял до самого рассвета, пока тьма не начала медленно расходиться. Солнце вставало где-то там, далеко за толщей скал, но густой туман вдали постепенно расцвечивался разными оттенками розового и желтого.

— Красиво, — прошептала рабыня.

— Закат здесь ещё красивее, — раздался за моей спиной голос.

Это был Змей и да, мне не причудилось — он действительно был слишком крепко сложен. Уловив мой взгляд, Змей равнодушно скользнул по огромным мышцам, перевивашим его руки, и начал объяснять:

— Последствия эксперимента. Мы считали, что можно добиться огромной силы и без использования магии — просто за счёт искусственного роста мышечной массы, — Змей напряг руку и под кожей проступили толстые вены. — Неудача. Мышцы требуют много энергии, без магии способы её запасать ограничены, воины выходят не выносливыми. Тупиковое направление.

Удивительно, но его слова, половину из которых я едва понял, не вызвали во мне тогда какого-то возражения. Я вспомнил, сколько ест волк, а сколько — тигр или медведь. Разве что...

— Почему ты мне помогаешь? — я прервал свои мысли вопросом. — Ты — слуга Тирана.

— Ты единственный, кто может нас убить. Потому мы тебе и помогаем.

Змей подошёл к канату, служившему границей балкона и опёрся на него.

— Мы устали. Мы хотим уйти.

* * *

Где-то внизу бушевал океан, но Змей так спокойно опирался на этот канат, словно сам лично его вешал. Иной человек сказал бы, что Змей расслаблен, но я видел как бугрятся под кожей мышцы. Видел, что он готов к удару в спину. Я глубоко вдохнул, проверил свои силы и понял, что сейчас его убить не получится.

Змей постоял ещё с полминуты и снова повернулся ко мне.

— Мы выбрали верно. Великий следопыт способен выбрать нужный момент.

— Ты действительно думал, что я ударю в спину?

Змей промолчал, так что я перевёл тему разговора:

— Если ты хочешь умереть, почему не прыгнешь сам? С такой высоты это будет так же надёжно, как удар ножом в сердце.

— Мы не можем лишить себя жизни сами, — здоровяк пристально посмотрел на меня. — Выпьешь?

Я кивнул. Мы вернулись в коридор и спустя пару минут уже были в просторной комнате. В ней не было украшений и картин, лишь травяные ковры на полу, какие принято делать у восточных кланов, низкая кровать, стол да огромное количество книг, занимавших всё свободное место вдоль стен. Книги стояли на полках, лежали в стопках на полу, а некоторые даже парили в воздухе. Приглядевшись, я понял, что это были просто прозрачные подставки. Стекло?

Змей выудил из ящика стола большую бутыль, две чашки и разлил в них напиток, терпко пахнущий водорослями.

— Ты знаком с вечной присягой?

— Да, — я кивнул в сторону Маре. — Пришлось повозиться с твоей девкой.

Змей одним залпом проглотил содержимое своей чашки, подошёл к рабыне и начал ощупывать её руку от кончиков пальцев и до самой ключицы.

— Превосходная работа. Столько сил, таланта, времени, чтобы сотворить шедевр, подобный которому ещё не видел мир.

Лоб у Маре покрылся мелкой испариной, но вырываться она не пыталась. Змей слегка повернул вещь так, чтобы я всё видел.

— Когда наш орден понял, от чего ученики сходят с ума, мы стали искать выход. Сначала медленно и степенно. Потом быстро и эффективно. А потом панически, — он осторожным движением снял с Маре рубаху, провёл рукой по груди и рёбра тихо засветились. — Магия. Казалось, что большое количество волшебства может решить любые проблемы. Но где взять столько бесценного ресурса для изгоев, прячущихся в самых нижних ярусах Башни? Тогда мы встретили его.

Змей никак не выделил слово «его», но у меня прошли мурашки по телу.

— Он, — здоровяк назвал имя. — Собрал драконов и предложил сделку. Столько магии, сколько нам нужно, и полную свободу её использовать, а в обмен — клятву. Ты знаешь, великий следопыт, что вечная клятва технически вечной не является?

Я пропустил странное слово и ответил коротко:

— Знаю. Её длина зависит от количества вложенной магии.

— Длительность, — поправил Змей. — А ещё от таланта субъекта, накладывающего чары, и желания принимать эти обязательства у объекта чар. Он не потребовал от нас ничего особого — всего лишь довести до конца нашу же работу и создать человека, способного от рождения носить магию в себе. После чего вложил столько волшебства, что пятнадцатое поколение Змеев несёт в себе эту клятву.

У меня начала болеть голова. Я встал, сделал круг по комнате, прислонился спиной к стене и начал медленно по ней сползать, но Змей этого, казалось, не замечал.

— Нужен кто-то, кто прервёт нашу цепь. Это будешь ты.

Последние слова потонули в захлестнувшей меня темноте.

Глава 30

Гильда насторожилась, аккуратно отставила в сторону хрустальный шар, почти не покидавший её рук, подошла к Артуру и мягко сжала его лицо меж ладоней.

— Артур, мне нужно, чтобы ты детально вспомнил что тебе тогда говорил этот волшебник.

— Это нужно? — старый следопыт поднял бровь.

— Да. Каждое слово, даже самое непонятное, самое запутанное, имеет смысл.

— Нет, — мотнул головой Артур. — Держать меня нужно?

Волшебница вздохнула.

— Я помогаю тебе сосредоточиться.

— А, ну раз так... — Артур аккуратно поднёс через женские руки бокал с вином и сделал глоток. — Постараюсь вспомнить все странные слова этого быка.

* * *

Я проснулся... хотя нет, пробуждением это назвать сложно. Я очнулся, вынырнул из чёрного забытья обратно на жесткую кровать где-то в глубинах скал. Был день, близко в полудню, хотя понять я мог это только чутьём. Полоса вдоль пола светилась уже не так слабо, как ночью. Где-то под потолком гулял ветер. Я присмотрелся и увидел в углу комнаты узкий прямоугольный лаз, закрытый ажурной решеткой.

Не знаю зачем, но какое-то чувство заставило меня подняться и подойти к этой решетке и вдохнуть. Воздух был очень чистым и прохладным, но чрезвычайно пустым. Никаких запахов в нём не было: ни солёной свежести моря, ни пряного аромата травы, ни щиплющего нос дыхания недр. Как такое возможно? Откуда тогда он идёт? Я потряс головой и отбросил лишние мысли.

Рука не болела, и это было странно. Я прошёл вдоль стены и возле двери наткнулся на небольшой квадрат в стене, похожий на мозаику. Надавил, после чего комнату залил мягкий свет из полос на стене. Вот теперь можно и осмотреться как следует. Аккуратно снял рубашку и принялся изучать правую руку. Шрамы шли ровно, словно узор на стенах храмов. Я напряг мышцы и сжал кулак, согнул и разогнул локоть. Рука слушалась, в ней даже были кое-какие силы, но я ничего не ощущал.

Прикоснулся кончиками пальцев к стене и медленно провёл. Ничего. Провёл левой и ощутил шероховатую поверхность. Снова прислонил правую к стене и надавил. Мышцы ощущали сопротивление, и руку словно сдавливало, но больше — ничего. Я вернулся к кровати, расплёл косичку за ухом, вынул оттуда иглу и аккуратно ткнул в большой палец. Выступила крупная капля крови, но боли не было. Я прошёлся по руке, погружая иглу всё глубже и глубже в плоть, от запястья выше и выше и лишь возле самой ключицы начал ощущать что-то большее, чем просто давление. Какая-то боль появилась лишь на шее.

Я ещё раз сжал и разжал кулак, после чего с силой напряг мышцы. На шрамах выступила кровь, часть нитей, держащих края разрезов, стала расходиться, но боли не было. Оставалось лишь одно. Я медленно вдохнул и ещё медленнее выдохнул, после чего стал вытягивать магию из татуировок на спине. Холод обжёг лёгкие, жар растёкся по жилам, а я пытался усилием воли собрать его в одну волну и направить её в руку. В голове всё помутилось, перед глазами пошли цветные пятна и я провалился в темноту.

* * *

Кто-то хлопал меня по щекам.

— Артур? Артур, друг мой, всё хорошо?

Этого голос я узнал бы из тысяч.

— Хорошо, Молчан.

Я открыл глаза и увидел склонившегося надо мной боярского сына. Судя по всему, валялся я на полу.

— Давай я тебе помогу, — Молчан зашёл слева и попытался поднять меня с пола, удерживая за здоровую руку.

Сам б он не справился, так что я напрягся и помог ему. Молчан потянул меня к кровати, но я лишь замотал головой.

— Хочу пройтись. Поможешь?

— Конечно, — ответил мой друг. — Подышать морем?

— Нет, — в голове плавали обрывки мыслей. — Ты здесь всё обошёл?

— Куда пускают — да.

Как я и ожидал, любопытство Молчана не знало границ.

— Можешь отвести туда, где кончается обжитая часть пещер?

Молчан кивнул, после чего сорвал с постели шерстяное одеяло и протянул мне. «Там холодно», понял я его даже без слов.

* * *

В этот раз в длинных коридорах были люди. Странные люди, одетые в странную одежду — восточные халаты, только тонкие, явно не набитые ни войлоком, ни пухом. Вдобавок ко всему ещё и одноцветные, строго белые, синие или зелёные, без узоров и вышивки. Эти люди обращали на меня внимание, провожая взглядом и тихо переговариваясь, но никто не делал попытки подойти и остановить.

Через четверть часа блужданий мы с Молчаном оказались возле массивных каменных дверей, усиленных полосами эаддской стали. Двери были открыты настежь, но я опытным взглядом нашёл два каменных блока-противовеса в стороне и странный механизм с барабаном. Такие обычно бывали у замковых решёток — выбиваешь клин и она мгновенно опускается под собственным весом. Похоже, с дверьми было то же самое.

Охраняла их тройка воинов, на этот раз вполне привычных — рослых, одетых в кольчуги поверх стеганок и держащих в руках алебарды. Увидев Молчана один из них приветственно помахал рукой и подошёл:

— Здоровья тебе, — воин хлопнул боярского сына по плечу и повернулся ко мне. — Ты и есть тот самый Артур?

Я кивнул. Говорить не хотелось, да воин и не ждал ответа.

— Далеко не заходите, там что-то со светом.

Воин вернулся к своим, а мы с Молчаном зашли в пещеру. Настоящую пещеру, которую не тронула рука человека, если не считать развешанных каждые пять двойных шагов фонарей. Неровная цепочка света уходила куда-то вглубь и заворачивала направо. Так далеко мы углубляться, впрочем, не стали. Я увидел небольшой камень и сел на него. Даже сквозь одеяло задницу холодило. Задержишься на таком подольше — и конец пояснице.

— Ты был на поверхности? — спросил я Молчана без всяких прелюдий.

— Не-а, — он помотал головой. — Змей сказал, что там опасно.

— Что ещё Змей сказал? — я подумал и добавил. — Что ты вообще разузнал?

Молчан сконфуженно пожал плечами.

— Странные они тут все. Вроде дружелюбные и вежливые, болтают о выпивке, бабах, службе и начальстве, а стоит начать выспрашивать — молчат, клещами не вытянешь, — он посмотрел в сторону ворот и усмехнулся. — Большая часть из Башни, прибыли сюда морем. Кое-кто даже о Тиране и войне не знает, представляешь?

Я недоверчиво посмотрел другу в глаза, но Молчан остановил меня жестом.

— Слушай, я видел этот взгляд. Это не обман, они на самом деле ничего не знают о королевстве. Живут здесь безвылазно. Их набрали с нижних ярусов Башни, многие первый и единственный раз увидели солнце на корабле по пути в Закатный край. Ты был когда-нибудь в Башне, Артур?

— Нет, — я поворошил воспоминания. — Видел со стороны, когда с караваном привозили туда товары.

— Рассказывают, что Башня это на самом деле огромный колодец, по стенам которого выстроены дома. А в них живут люди. Чем ниже опускаешься, тем меньше света.

Это меня не удивило, я знал, что некоторые башняки поколениями рождаются и умирают во тьме. Вот только обсуждать сказки о далёких землях это не то, что нам сейчас было нужно.

— А что Змей? — спросил я Молчана второй раз.

— Не нравится он мне. Говорит странно. Помнишь я рассказывал, как дядя судил культиста Медика? Вот прям как тот культист разговаривает, аж дрожь по спине. Он тебя резал, да?

Я закрыл руку одеялом.

— Неважно. Давай назад, тут холодно.

Молчан помог мне подняться и повёл обратно в длинные коридоры.

* * *

Проснулся я от звука голосов. Низкий и спокойный мужской голос монотонно что-то объяснял, а слегка хриплый и совсем немелодичный женский голос задавал какие-то вопросы и постоянно перебивал. Потребовалось пара минут, чтобы, наконец понял кто это. Змей и Маре. Почему я не осознал это сразу?

Мои глаза открылись. Вокруг была всё та же комната, щедро освещённая приятным белым светом из полос на стенах. Змей отпустил рабыню, вытащил откуда-то из стены стул и сел напротив меня.

— Что ты вообще знаешь о магии, великий следопыт? — его слова не звучали угрозой, это был искренний вопрос, в котором я видел лишь желание не тратить лишнего времени.

Я напряг память. Друиды говорят о волшбе одного, королевские колдуны — другое, зведочёты — третье, степные шаманы — четвёртое. В Башне пишут толстенные книги о магии, сплошь состоящие из непонятных слов. Однажды, когда я ещё был неоперившимся юнцом, приставшим к ватаге степняков, мы встретили караван башняков. Они несли бунчук Гучугура, сына Дэгэя, а наш старший как раз имел зуб на Дэгэя. Так что мы караван взяли на сабли, но вместо золота и серебра в нём были лишь книги. Столько пролитой крови и зазря. Эти книги даже в костре сгорали с трудом, так что мы их бросили. Только Хоотон, безухий толстяк, мечтавший научится читать, прихватил одну и надоедал мне почти месяц, прежде чем я согласился рассказать ему буквицы. Книга была о какой-то магической чепухе, на каждое знакомое слово приходилось три незнакомых, так что Хоотон быстро забросил учёбу. Мне же запомнился один отрывок, потому что он почти слово в слово повторял друидскую песнь огня.

Я ответил Змею:

— От рождения внутри человека горит пламя. Человек тратит это пламя, чтобы прогнать усталость, голод и боль. Когда пламя слабнет, его нужно разжигать разными побрякушками, зельями и ритуалами. Если пламя угасает, то человек слабеет, стареет и умирает.

Змей улыбнулся, как улыбается опытный воин, увидевший новобранца с кавалерийской саблей на левом боку.

— Ты прав и неправ одновременно, Артур. В этом великий секрет магии, настолько великий, насколько же и простой — этот огонь не горит от рождения. Его медленно нужно разжигать в каждом менше. Самый простой способ это поместить ребёнка в богатое магией окружение, давать ему богатую магией еду и воду и с детства приучать к движению волшебства. Знаешь, в древние времена боги запрещали людям есть пшеницу и рис. Пшеница и рис лучше других растений накапливают волшебство. Сейчас сервам запрещено охотиться и держать пчёл — красное мясо и мёд обладают таким же эффектом.

Я задумался, и Змей заметил это. Наверное, по морщине на лбу.

— Тебя осенило, великий следопыт, — это снова был не вопрос.

— В лесу... — мысли путались, но кажется я поймал их кончик. — Был мальчишка. Его мать мнила себя ведьмой, но лишь мнила, в ней не было дара леса. Его отец был чужак и потому не чуял леса. Но мальчишка... Он видел лес, знал лес. Получается, был не от утробы матерью, а вскормлен самим лесом.

Думать было тяжело, рука страшно ныла и как будто чесалась изнутри. Я поднялся с кровати, увидел на столе кувшин и сделал оттуда три тяжелых глотка. Хмель ударил в голову кузнечным молотом, но по жилам уже текло тепло, растекаясь по руке, сбивая чесотку и заменяя давящую тяжесть в голове на ватную дымку. Крепкое пиво.

В голове всё путалось: с клыков древо-волка капала кровь, женский грудь сочилась белым светом, в ручьях блестели крупинки дара леса. Песнь, песнь пела в голове. Хватит!

Я выпалил, не думая:

— Зачем ты ищешь смерти?

Змей пропустил мой вопрос и продолжил свою речь, с того места, где остановился, словно ничего не произошло.

— Не просто в человеке — ни в ком и ни в чём из живых от рождения нет магии, все берут магию из земли, воды, воздуха. Боги брали её из ветров, цари — из пищи, а мы берём из металла и камня. Но мы берём, лишь берём. Ветра давали силу десятку богов на весь мир. Всего десяток, может два, и каждый из них был слабее любого ученика из Башни.

Мне пришёл в голову Ари, но возражать я не стал.

— Царей и героев были тысячи. Величайшие из них могли сравниться... — он кивнул в сторону Маре, стоявшую возле двери. — С этой девочкой.

— Чушь, — заявил я. — Каттеджерн в бою срубал столетние сосны одним движением меча, а он был слабейшим из трёх братьев-воителей клана Медвежьих голов. Они жил тысячи лет назад.

Змей рассмеялся спокойно и степенно, сохраняя достоинство.

— Нам рассказывали, что некий Артур, пьющий кровь своих врагов, взобрался на восточную стену Анвуарата, используя лишь когти на руках, в одиночку захватил четыре башни, вырезав там всех защитников, а одну из башен разрушил топотом ног, после чего в пролом вошли солдаты Мятежного Принца. Мы слышали этот рассказ в разных вариациях и отличалось лишь количество башен да расположение стены.

Змей снова улыбнулся, а я вспомнил, как карабкался по штурмовой лестнице, прикрываясь щитом от летящих сверху камней и струй кипящего масла. Как разил мечом городское ополчение — простых ремесленников, бравших оружие в руки по выходным — прорываясь к башне Кривой зуб. Как стоял в двери этой башни, отбиваясь щитом от стрел, дротиков и копейных выпадов, ругаясь и рыча в сторону врага, а Чёрный Лап за моей спиной искал слабый камень в кладке. Друидская магия разрушила камень, а вместе с ним и целый кусок стены. Сколько нас тогда тогда пошло на приступ? Десятка три, не меньше. Потом живых я насчитал восемь, включая меня и старого друида.

Верить Змею не хотелось.

— Всё равно чушь.

— Чушь, так чушь, — легко согласился здоровяк. — Тогда давай пропустим эту часть и перейдём к сути дела. Мы не нашли способа сделать то, чего хотели. И чего хотел он, — Змей так спокойно называл имя Тирана, что я даже не знал как реагировать. — Все наши эксперименты зашли в тупик, все наши теории были признаны нерабочими.

Хмель потихоньку выветривался и его место занимала усталость. Лучше б это была боль. Я встал с кровати, подошёл к столу и осушил остатки кувшина, не отрываясь от горлышка. Только большим трудом мне удалось удержаться на ногах — тело ещё не было готово к такому количеству хмеля. Змей говорил много и непонятно, а что я всё же мог понять — никак не могло быть правдой. Не могло и всё. Слушать мне не хотелось.

— А девка? — я повёл рукой куда-то сторону. — Что с ней не так.

— Всё так. Эксперимент по внедрению металла в тело человека прошёл успешно. Был найден сплав адамаса, который является биосовместимым, не мешает остеоросту и при этом достаточно индуктивен...

Я зарычал сквозь зубы, словно дикий зверь.

— Перестань. Хватит.

— Извини. Мы слишком долго общались с людьми, привычными к подобным терминам, — Змей на секунду задумался. — Знаешь, серебро и платина убивают плоть...

— Боярские жилы, — перебил я. — Они сначала набухают от ношения колец и цепей, а потом сохнут и чернеют.

— Именно. Но иначе нельзя. Только платина может сохранять большое количество магии и только серебро способно быстро передавать волшебство. Адамас не убивает человека и много хранит в себе, но отдаёт слишком мало. Твоя рабыня будет долго жить, она будет крепче и выносливее простого человека, но она не сможет сжигать столько магии, сколько нужно нам. У меня нет учеников, и больше не будет.

Я не понимал, куда он ведёт и зачем он ведёт. Поэтому просто спросил:

— Зачем мне всё это нужно знать? И как это сочетается с твоей клятвой?

— Тиран выжег всю магию в королевстве. Всю до остатка. Мы здесь сохранили под землёй немногое, но того недостаточно. Ты уже видел мавросов — чёрных воинов. Ещё один тупиковый путь. Идеальное сочетание человека и доспеха, неразрывно связанное в одно целое. Они не нуждаются в пище, воде или сне, лишь в магии. Сейчас они сошли с ума от её нехватки.

Змей поднялся и сделал круг по комнате.

— Мы принесли клятву и каждым своим действием мы обязаны приближаться к исполнению клятвы. Мавросы хотят забрать всё, что здесь осталось. Они хотят, чтобы мы снова латали прорехи в их броне и сшивали разорванную плоть. Ты их уничтожишь, потому что так правильно. Мы научим тебя как.

— А потом я поверну оружие против вас.

Грубоватый способ обойти клятву, но, наверное, он работает.

— Мы будем этому сопротивляться, — предупредил Змей. — Но да.

Я снова лёг на постель и закрыл глаза.

Глава 31

Проснулся я как хотел — за полчаса до рассвета. Встал с кровати, осмотрелся и увидел лежащую на столике одежду — простую рубаху с короткими рукавами и штаны с завязками на коленях. Вместо ремня пришлось подпоясаться куском оторванного одеяла.

В коридоре было тихо, так что я закрыл глаза и напряг память. Когда мы Молчаном ходили в пещеры, за одной из дверей был явный запах пота, мускуса и крови. Значит туда лежал мой путь. Лестница, три круга вниз, два поворота направо и вот эта самая дверь. Я вдохнул и вошёл внутрь.

Моему взгляду открылся огромный грот, в котором текла подземная река. Некогда бурный поток остановили плотиной и заковали в камень, отведя в небольшое озеро. Рядом стояли стойки с тренировочным оружием, глиняные столбы и набитые соломой фигуры человека. В озеро спускались широкие ступени.

Я размял плечи, нырнул в воду и сделал сотню ходок от одного края до другого. Мышцы болели и противились, но приятная усталость говорила о том, что всё хорошо. Разве что правая рука тянула вниз, двигалась не так быстро, как следовало, так что я решил не плавать слишком долго.

В стойках был скромный набор из алебард, наконечники которых заменили на мешок с песком; коротких мечей из дерева с надетым кожаным чехлом; плетёных из ивы щитов и деревянных же доспехов, обёрнутых тканью. Такое использовали за Каменным хребтом и вдвойне удивительно было видеть эти вещи на Краю мира.

Топтавшаяся за моей спиной Маре вежливо кашлянула. Думала, что я её не заметил.

— Так и знала, что вы будете здесь.

— Уже успела привыкнуть к оружию?

— Слегка.

Вещь помогла мне натянуть доспехи и подала щит, после чего облачилась сама и встала напротив. Я пригляделся и стал раскладывать движения. Доспех у Маре оставлял открытым ступни ног, пальцы рук, локти и колени. У чёрных — или мавросов, как их называет Змей — таких слабых мест не было. Что оставалось? Зад, который никто не бронирует, но бить туда это больше для похабных шуток. Значит там, где куски доспехов соединяются друг с другом...

Нетерпеливая рабыня прервала мои размышления резким выпадом вперёд. Я попытался отвести его круговым движением правой руки, но не успел и конец деревянного меча с громким звуком ударился мне в грудь.

— Ха! — победно воскликнула рабыня.

К тому, что в правой теперь мало скорости, следовало привыкнуть. Я ощутил внутренний жар, направил его в руку, после чего наискось рубанул в щит два раза. От первого Маре отшатнулась, а второй прошёл мимо кромки прямо в локоть. Девка выронила щит, зашипела и стала баюкать руку.

— Больно же, зачем так?!

— Чтоб не лезла в бой пока не скажу.

Следующие четыре часа мы обменивались ударами, плавали, опять обменивались ударами, после чего я массировал затекшую руку и мы снова били друг друга. Голод давно сводил кишки, но я старательно загонял его куда-то в сторону, вместо этого сосредоточась на своих движениях. Тело слушалось хорошо, словно не лежал больше недели в постели, но вот рука...

Десница так ничего и не чувствовала, даже боли от самых сильных ударов. Словно она деревянная. Я снял доспехи, рубаху и осмотрел конечность. Синяки на ней появлялись да и пара швов разошлась и повязки пропитались кровью, так что не деревянная...

В этот момент Маре влезла со своим невероятно важным наблюдением:

— Неправильно так человека шить. Как куклу. Так никто не делает.

— Северяне делают.

— Они дикари похлеще ви...

Удар палкой в лоб прервал её речь.

* * *

Пообедали мы в общем зале. Я привычно запоминал лица и считал людей. Вышло чуть меньше двух десятков воинов и примерно десяток халатов. Вскоре появился и сам Змей. Он набрал еды в широкую тарелку и подсел к нам.

— Видим ты уже взялся за тренировки. И как?

— Рука тяжелая и ничего не чувствует.

Он задумался и спустя пару минут ответил:

— Сил ты наберешь и к весу приспособишься, но боюсь нерва не вернётся, — Змей перехватил мой взгляд и пояснил. — Нерва это поток чувств в человеке. Если прервать поток из глаз — не будешь видеть. Поток из ушей — не будешь слышать. Поток из...

— Я понял.

Мой палец ткнул в тарелку, наполненную вязкой кашей.

— С такой едой сил не набрать.

— Знаю. Шахта выработана давно, здесь не осталось магии. Мавросы как прилив — иногда осаждают нас месяцами, а иногда уходят и разоряют Закатный край. В такие периоды затишья мы пополняем запасы. Сейчас нас осаждают.

«Понятно», подумал я, но вслух не произнёс. Вместо этого сказал:

— Мне нужно знать что умеет их главарь.

— Ты знаком с фехтбуками? Мы написали несколько, как раз по ним и учились мавросы.

— Я видел в их стиле отголоски дрессаров. Дрессары не дерутся по книгам.

Змей ухмыльнулся.

— Мы написали в том числе и как сражаются дрессары. Прикажем доставить фехтбуки к тебе в комнату.

Последний комок каши отправился мне в рот вслед за куском вяленого мяса, больше похожего на мочало, после чего я поднялся и пошёл в сторону выхода. На полпути меня осенила мысль и пришлось вернуться к Змею.

— Из какого монастыря ты набрал мавросов?

— Ты догадался, что они рыцари, — он не стал тянуть. — Выщербленные стены.

Я кивнул. Плохо. Очень плохо.

* * *

Всё становится легко, когда входит в ритм. Легко тянуть канаты на корабле, легко ломать киркой камень. Легко охотится за зверем, коли ты знаешь ритм его жизни, и вдвойне легко жить самому, коли ты знаешь свой.

Дни шли за днями сплошной чередой. Упражнения с оружием, уход за ранами на руке, чтение книг и снова упражнения. Так живут рыцари в монастырях, и так жил я. Плавание в озере чередовалось с пробежками в пещерах, сражения с Маре — борьбой с Молчаном, чтение книг — долгими беседами со Змеем. Постепенно я приближался к пониманию того, как совершить задуманное, но всё шло медленно. Слишком медленно.

В один из дней я шёл по берегу реки своей памяти и встретил Флевнгирра. Поздоровался и не придал значения, но вечером того же дня вернулся. А потом вернулся ещё раз и ещё. Всё встало на свои места, как становится рукоять к мечу. Спасибо за науку, старый ойгр!

Я ушёл в пещеры и блуждал там с три дня, ища подходящие камни и подходящее место. А когда нашёл, руки сами всё сделали — растолкли камешки в мелкую пыль, намочили, спрессовали и оставили под полуденным солнцем. Оставалось лишь одно.

* * *

— Мне нужен адамас.

Змей оторвал глаза от какой-то странной трубки с жидкость и недоумённо моргнул.

— Что?

— Мне нужен адамас. В порошке.

— Это не тот металл, который... — Змей увидел мою решимость и замолчал на долгую минуту. — Зайди к нам через час.

Через час я получил небольшую коробочку с тончайшей пудрой. Казалось, что лёгкое дуновение ветерка способно разнести её по всему континенту отсюда и до самой Каменной стены. Пришлось найти тихое места и аккуратно, медленными движениями смешивать древесный уголь, перетёртые камни из пещеры, чистейшую воду, пережжёные листья дубовника, клыки древо-волка и адамасовую пыль, покуда оно не стало густой пастой.

Хорошо, что рука ничего не чувствовала. В прошлый раз я сходил с ума, сейчас же игла из эаддской стали, позаимствованная у Змея, погружалась в кожу правой руки без боли. Просто длинный ряд кровавых точек вырастал на руке, сплетаясь в узор. Рисовать я никогда не умел, так что просто взял длинную дощечку с точками и прямыми линиями, висевшую для красоты в коридоре, снял рисунок на тонкую ткань, приложил к коже и пробивал отверстия через неё. А потом втирал густую пасту, глядя как сверкают в ней крупицы магии. Для этого понадобилась всего одна ночь.

Дальше я как следует намазал кожу трижды перетопленным медвежьим жиром и замотал мягким шелком, как поступают с покойниками тальфели.

* * *

Огонь горел внутри меня, сжигая всё дотла. Спать было невозможно, но сил на то, чтобы встать и что-то сделать не было. Я смог лишь сбросить с себя нижнюю рубаху и портки, оставшись голым, словно новорожденный младенец. Когда я закрывал глаза, мне виделись люди, похожие на размытые кляксы, их голоса были подобно шуму леса, а когда открывал — на их месте был лишь жаркий воздух, которым было невозможно дышать.

В какой-то из моментов я с огромным трудом поднялся с насквозь мокрой простыни, взял со столика бутыль и начал пить. Вода, если это была она, не принесла облегчения. Я сел на краю кровати и уставился на дверь. Перед глазами плыли пятна, ровные потоки волшебства в линиях на стене мерцали и покрывались рябью.

«Сейчас», вспыхнуло в голове. В комнату впорхнула тень и растворилась в полутьме помещения, только чтобы возникнуть за моей спиной. Тень что-то пела мне на ухо, а её прикосновения ледяными дорожками проходили по спине и плечам. Я моргнул, потряс головой и тень появилась передо мной. Её горячие бёдра елозили по моим ногам, настойчивый ротик играл с ухом, мягкими укусами чего-то требуя. Шершавые пальцы нагло ухватили моё естество, словно подобный напор не должен был остаться без ответа. Не остался.

Я расслабился, отпустил себя, отдался на волю стихии. Казалось, это длится вечность. Закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Открыл.

Маре прыгала на моём члене, приговаривая: «Ну давай же! Давай! Не смотри на меня. Закрой глаза, представь Олесю. Представь её белую кожу». Она согнулась и стала шептать мне на ухо: «Как бы ты хотел её взять? Представь это. Перегнуть через стол, да? Загнать до конца, рыча как лесной зверь?» Я подождал с минуту и произнёс:

— Ну, как? Не надоело?

Рабыня ещё пару раз дёрнулась по инерции, пытаясь выжать меня, после чего сползла на пол и свернулась калачиком. Она была похожа на бездомную кошку.

— И чего ты ожидала?

Маре подняла взгляд и в нём был лишь дикий, изначальный страх.

— Она говорила, что ты пустой, а я не верила. Пустой, как сгнивший дуб. Его корни на сто аршин в земле, его ветви на сто аршин в небе, а сердцевине пустота. Лишь упорство держит этот дуб на свете, — Маре опустила голову. — Зачем ты живёшь с такой пустотой в сердце, Артур?

Я положил ей руку на плечо.

— Потому что мой путь ещё не закончен.

* * *

Проспал я весь день и всю ночь, а когда проснулся — чувствовал себя как никогда сильным. Доспехи и оружие были в местной оружейной, куда меня пустили без лишних вопросов. Я надел бригантину, тщательно закрепил наручи, после чего подобрал шлем под свою голову и застегнул ремни с оружием. Клевец, меч, три топорика за поясом, нож в сапоге, ещё один нож на пояснице и новый щит, окованный не просто по краю, а целиком. Я был готов к схватке.

Никто не останавливал меня, не подбадривал, не кричал вслед и не хлопал по плечу. Два воина, стоявшие на страже, просто открыли тяжелую дверь и выпустили наружу, на узкие мостки вдоль обрыва. Вверх шёл канат, по которому я и поднялся.

Лето кончалось, трава, ещё недавно дышавшая свежестью, слегка пожухла, а на деревьях уже проглядывали желтые листья. В ветре чувствовался надвигающийся холод зимы. Здание торгового поста впереди меня всё так же пылало, а из объятых огнём руин один за одним выходили воины в чёрных доспехах. Я набрал воздуха в лёгкие и крикнул:

— Я так и не узнал твоего имени.

Из самого большого пламени вышел огромный воин, опёр на землю свою булаву и пророкотал:

— Мне не нужно имени, ибо я молот, крушащий врагов.

— Может тогда ответишь, Молот, почему я тебе так нужен?

— Потому что ты можешь всё это прекратить.

Я хотел задать ещё один вопрос, но гигант решил, что болтовни с нас достаточно. Он подтолкнул коленом булаву, отчего оружие взмыло на его плечо, в два шага преодолел разделяющее нас расстояние и нанёс удар.

* * *

Артур сделал глубокий глоток пива и перевёл дух. Воспользовавшись паузой, менестрель отложил в сторону перо и вкрадчиво спросил:

— Господин Артур, я ещё никогда не встречал воинов, которые бы описывали схватку как столкновение умов. Все эти приёмы и стойки, угрозы и обманные движения... Я думал, они существуют лишь в фехтбуках.

Старый следопыт отставил в сторону кубок и задумчиво почесал подбородок.

— Я неправильный воин. У всех остальных в душе кипить ярость и огонь, руки и ноги бьют сами, тело движется так, как его учили мастера. А у меня — иначе. Не знаю, почему так. Драться не раздумывая гораздо легче.

Артур потряс головой.

— Давай лучше о том бое.

* * *

Может ли гигант в доспехах устать? Может ли исчерпаться магия, питающая его тело? Змей не знал, сколько магии осталось в мавросах, потому я для себя решил, что — не может. Значит, затягивать схватку не имело смысла.

Конец булавы пролетел в паре вершков от моей груди и даже, казалось, слегка зацепил ткань бригантины, но я знал, что удар не достигнет моего тела. Знал, что не достигнет и следующий — снизу и поворотом оружия в руке. Хоть мой противник и был левшой, использовал он всё те же самые переходы из фехтбуков, разве что выполненные зеркально. Он сделал тот самый подшаг правой ногой, которого я ожидал, развернул булаву над головой и коротко ударил нижним концом рукояти мне в лицо. Я лениво ушёл в сторону, и в ответ ударил дважды клевцом ему в бок.

Адамасовое острие не пробило кирасу, лишь оставило на ней две глубоких царапины, но Молот в ответ взревел и попытался пнуть меня ногой. Я встретил латный сапог щитом, отбил его в сторону, после чего не стесняясь толкнул гиганта плечом. Тот не упал, а скорее перекатился через спину и одним движением выбросил булаву вперёд на всю длину. Круглый набалдашник со звонким гулом ударил в щит.

Хорошо, таким движениям учат в стенах монастырей. Значит гигант решил, что надо пробовать что-то новое. Я знал, что не смогу победить его в равной схватке, если, конечно, можно считать равными людей с настолько разным оружием, ростом, весом и доспехами. Надо было раскачать его, вывести в нужное мне положение, показать, что простыми ударами он не справится.

Молот сделал еще два размашистых движения — под одним я присел, второе направил клевцом вниз, а после того как булава пропахала землю, встал на древко коленом и с размаху ударил клевцом прямо в забрало шлема. Впрочем, дойти этому удару гигант не дал — подставил руку и хищное острие пронзило наруч. Я выдернул оружие и отскочил, а из раны толчками побежала густая кровь.

Маврос молча отошёл в сторону, волоча за собой булаву, взял из огня раскалённый камень и засунул его в рану. С шипением и бульканьем оттуда повалил пар, мерзко пахнувший гнилью.

— Я могу прекратить твои страдания, — мой голос предательски хрипнул в конце. Надо было смочить горло водой.

— Нет страданий в служении долгу, — ответил Молот. — Есть лишь смерть.

Он перевёл булаву на хват правой рукой, словно рана не давала ему сражаться привычным способом, но я видел, что был лишь обман. Всё. Сейчас всё закончится.

Удар снизу пришёлся мне прямо в щит, я даже не старался от него уйти. Всё, чем гигант мог сделать после этого — продолжить восьмёркой сверху, но вместо этого Молот выпустил оружие из рук, рванул вперёд и сбил меня на землю. Он оказался сверху надо мной, двадцать пудов веса, способных раздавить человека, но опасаться нужно было не этого. В левой руке Молота был нож, длинный и тонкий, похожий на гранёный гвоздь и с такой же толстой шляпкой. Я мог представить, как его прикладывают к щели в доспехах и заколачивают ударом кулака.

Острие ножа застыло прямо перед лицом и лишь правая рука удерживала жуткую силу, желающую моей смерти. Я заставил врага отбросить всё, чему его учили, и попробовать что-то иное. Я заманил его туда, где сильнее. Я победил.

Татуировки на правой руке зажглись огнём, яркий свет пробился сквозь рукава кафтана. Несущее смерть острие начало медленно отодвигаться. Молот приподнялся и ударил мне в бок свободной рукой. Раз, два, три... Я погасил боль, медленно подобрал под себя ноги и одним движением перекинул противника, после схватился за лезвие ножа и начал медленно его поворачивать. Молот запыхтел, заворчал подобно дикому вепрю, но кинжал уже сделал оборот в половину круга и теперь медленно приближался к узкой щели в забрале. Он бил меня в бок, а когда понял, что это бесполезно, поднял руку, нащупал моё лицо и попытался выдавить глаз большим пальцем.

На короткое мгновение внутри шлема показался свет, я увидел пронзительно голубые глаза, прорезанные тонкой сеткой крови. Моя левая рука поднялась вверх и ударила в шляпку ножа. Острие вошло вглубь шлема, Молот разом обмяк и отпустил моё лицо. Он был мёртв.

* * *

Я поднялся с тела, отряхнулся, засунул за пояс кинжал, нашёл свой щит и клевец. Остальные мавросы стояли в стороне и чего-то ждали. Чего? Почему не напали? Мои раздумья прервал звук шагов.

— Я был так близко и так далеко.

Это был Змей, одетый в точно такой же доспех, что и только что погибший Молот. Разве что забрало шлема было поднято, и я ясно видел лицо прислужника Тёмного Тирана. Змей с интересом смотрел на светящиеся татуировки. Мне же хотелось всё побыстрее закончить.

— Что будет с ними, — я кивнул на чёрных воителей, — Когда я убью тебя?

— Если... — улыбнулся Змей.

Увидев, что я никак не отреагировал на это замечание, Змей сказал:

— Они уйдут.

— Куда?

— Туда, где от них не будет больше вреда.

Змей снял с плеча свёрток, распустил толстую веревку и обнажил дрессарский меч. Он не доходил в длине до тех двуручников, что были у мавросов, но всё ещё внушал уважение. Я присмотрелся к оружию и спросил:

— Ты лично тренировал телохранителей Тирана?

— Да, — ответил Змей.

«Тогда это будет быстро», хотел я сказать, но вместо этого побежал в сторону Змея. Тот встал в высокую стойку и готовился встретить меня прорезающим ударом. За секунду до столкновения Змей вдруг опустил оружие и переменил опорную ногу. Красивый ход и спустя годы я могу это оценить. Иной человек не смог бы перестроиться, но я не замедляясь бросил щит с руки и под его прикрытием выдернул кинжал из ножен.

Змей бьёт в щит, я подлавливаю его на движении и ударяю обухом клевца в запястье. Встречный удар латным кулаком, я пригибаюсь, ухожу в сторону, острие клевца вонзается в плечо и застревает там. Змей не теряет меч, он пытается крутануться на месте и горизонтальным движением распороть мне брюхо, но я ловлю его запястье, ухожу за спину и вонзаю кинжал под колено. Здоровяк теряет равновесие.

Дальше не было никаких пафосных фраз и прощаний, я не дал ему времени даже понять что произошло. Просто нагнул голову в сторону и когда в зазоре между шлемом и воротником кирасы показалось кольчужное плетение — выхватил из-за пояса топорик и вонзил его туда. Тонкое острие проломило кольца и вошло ровно меж двух позвонков.

Змей был мёртв.

Эпилог

Воины в чёрном разбивались по парам и подходили к краю обрыва. Они доставали ножи и мечи, открывали слабые места в доспехах и вонзали острую сталь в шеи, подмышки, ключицы и забрала, после чего обнявшись падали в океан. Молча, без единого крика и единого слова они ушли из этого мира.

Рядом со мной появился Молчан, словно он всё это время наблюдал со стороны. Мы подтащили тело Змея к Молоту, связали ремнями, доволокли до Края Мира и отправили вслед за их людьми. Молчан тогда спросил стоит ли прочитать какую-нибудь молитву, но я лишь покачал головой.

Оставались лишь люди под землёй, в большинстве своём башняки. Мы отвели их в старый Ваттов удел, но я не сомневался, что эти ребята не будут там задерживаться. Куда именно они уйдут мне было не важно.

Мы с Молчаном, Маре и ослицей отправились к северу, туда, где купец Храбр ждал боярского сына с товаром. Я же намеревался взять корабль и уплыть в Башню. Мы доделали последние дела и пришли гавань.

Стоя на причале, я пожал боярскому сыну руку. Слов не требовалось, хотя Молчан и порывался что-то сказать. Я поискал глазами рабыню, и нашёл её возле ладьи, с изумлением таращившуюся на огромное туловище кита, пристёгнутое к борту. Маре была одета в красивый сарафан по фигуре, а её волосы покрывал платок.

— Когда ты успела так разодеться? — спросил я. — Не стой столбом, снимай сумки с ослицы и пошли вон на ту галеру.

— Вы это мне, князь? — вещь захлопала глазами.

— Тебе вещь, тебе. Мне ещё надо продать тебя перед отъездом.

К моему удивлению, она не сдвинулась с места.

— Вы ошиблись, князь. Я никакая не рабыня, я вольная женщина из Новограда, путешествую вместе с боярским сыном Молчаном Светловичем.

Я пристально посмотрел на девушку. Потом перевёл взгляд на Молчана и расхохотался.

— Ты придумал? — боярский сын ничего не ответил, так что я повернулся к вольной женщине. — И как же твоё имя, незнакомка?

Она замялась. Я прекратил смеяться, снял с плеча сумку и нашёл в ней наконечник рогатины. Каким образом он там оказался, я уже и не помнил. Солнце ярко блестело на узорах стали, так что я завернул металл в тряпку и протянул его девушке.

— Дарина — очень хорошее имя. Подходит твоим глазам.

Девушка взяла подарок в руки, а я, не дожидаясь ответа, подхватил сумки с ослицы, ушёл на корабль и устроился в тесной комнатушке, выделенной мне капитаном.

* * *

Артур допил пиво из кружки и одним движением стряхнул остатки пены на ковёр, после чего посмотрел на мокрые пятна.

— Извини, привычка. Обычно под ногами земля...

Волшебница прервала его жестом:

— И это всё? Они все мертвы?

— Да. Окочательно и бесповоротно.

— А Ваттов удел?

Старый следопыт потёр переносицу.

— Я был там перед тем, как осесть на мельнице. Старый удел заброшен, новый, где сидел Змей, сгорел и обрушился. Похоже, там был какой-то шахтный газ или что-то подобное. Всё кончено, эта страница закрыта.

Гильда встала с места и потянулась.

— Знаешь, Артур, я ожидала что и здесь ты отпустишь слугу Тирана.

— Был лишь один способ прервать эту клятву. Лишь один.

Менестрель спокойно присыпал листы песком, чтобы собрать лишние чернила, после чего достал красиво украшенную обложку из тонкой дощечки красного дерева с резными узорами. На дощечке в центре было вырезано название книги. Артур ухмыльнулся, достал из-за пояса нож, похожий на крыло птицы и короткими движениями рассёк дерево, добавляя рубленные на манер северных рун буквы к уже имеющимся.