Последний год СССР

Глава 1

Буровский А.М.

Моим учителям… которые примерно такими и были…

ПОСВЯЩАЕТСЯ

Последний год СССР

Когда это было

Это произошло в самом конце невероятной, фантастической, неправдоподобной эпохи. Достоверно известно, что такой эпохи до нее никогда не было. Скорее всего, такой эпохи никогда больше не будет.

Тем, кто не жил в эту эпоху, очень трудно ее даже представить… может быть, даже вообще невозможно. Живые свидетели вспоминают эпоху – одни с отвращением, другие – с восторгом: причем и у тех и у других для этого есть самые веские причины.

В эту эпоху везде висели плакаты «Наша цель коммунизм!», но все знали, что коммунизма никто никогда не построит.

В эту эпоху «борьба за мир» была официальной политикой, по радио пелись сладкие песни про мирное созидание. Но не отслужить в армии для юноши считалось позором, а множество жителей страны воевали в разных частях планеты и получали боевые ордена.

В эту эпоху недвижимость давалась даром: квартиры и дачные участки. Но покупка ботинок, трусов или пачки индийского чаю превращалась в увлекательное приключение. Это называлось «дефицит».

Медицина тоже была бесплатной, даром делались даже сложнейшие операции на сердце. Но никто слыхом не слышал о лекарствах, давно ставших самыми обычными во всех странах Европы, включая Ирландию и Болгарию. Когда эпоха закончилась, множество жителей страны с удивлением узнали, что жить им предстоит не 60 и не 70 лет, а 80 или 90.

Равенство рас и народов официально провозглашалось истиной в последней инстанции, но евреев не брали на работу, а немцев, чеченцев и крымских татар не прописывали в центральных городах.

Юноши и девушки из глухого села на Камчатке могли поступить в МГУ, учиться бесплатно и даже получать стипендию. Но ребят из семей репрессированных не пускали на гуманитарные факультеты.

Наука была почти что официальной религией. Работа по специальности гарантировалась. Но за теми, у кого были родственники за границей, неусыпно следили.

В эту эпоху искать «снежного человека» и рассуждать, разумны ли дельфины, было престижно. Дискуссии о том, как устроена Вселенная и могут ли машины мыслить, печатались в газетах. Но узнать, что Андропов еврей, или что это Троцкий создал Красную армию, было опасно – тех, кто это узнавал и делился своими познаниями, высылали и сажали в тюрьму.

В общем, это была совершенно удивительная эпоха, и удивительные дела творились в удивительной стране.

Эпоха началась с волшебных, невероятных событий в начале ХХ века. Теперь она клонилась к закату, но тоже фантастическими способами.

Глава 1. С кем это было

Июльским вечером профессору Василию Сабурову позвонил его ближайший друг, – пенсионер с четырьмя классами образования, деревенским детством и пятью судимостями по тяжелым статьям.

– Тебе ничего не кажется странным, Вася?

– Мир вообще очень странное место, Коля… Ты не знал?

– Прекрати демагогию. Мы уже говорили об этом.

– Странностей хватает, Николай. Хотя бы серия непостижимых катастроф.

Николай весело хрюкнул, а в телефоне мягко щелкнуло. В удивительную эпоху жители удивительной страны отлично знали, что означает такой щелчок. Николай замолчал.

– Я хотел бы зайти к тебе, Вася.

– Жду…

Николай Макаров появился спустя примерно час: наверняка шел пешком из своего частного домика. Ну, не любил он квартир, человек глубоко деревенский. Сабуров накрыл в комнате на противоположном конце большой квартиры, очень далеко от телефона. Свою квартиру он любил; смотрел из окон, как карабкаются по голой Часовенной горе тропинки к полуразрушенной часовне, бегут по горе совсем деревенские улицы. На этих улицах поднималась, долго стояла пыль, где-то за частными домами, – видимо, ехала машина. Солнце заливало пронзительную зелень – уже не прозрачную, но еще ярко-салатную.

Коля принес пластмассовое ведерко соленых харюзов. Сказал – привезли час назад.

Внучка Катя даже огорчилась:

– Дед Коля, я щуку пожарила!

– Щуку давай, этих пока оставляем.

Маленький, плотный, с грубым обветренным лицом, с большущими красными руками, Коля странно смотрелся в кресле-качалке, на фоне книг с золотыми обрезами, за овальным столом с камчатной скатертью, фарфором и старинным серебром. Впрочем, Сабуров считал – Коля вписывается в его дом намного лучше, чем он сам – в сельское застолье, в гостеприимном доме Николая.

– Хорошеешь, Катька, – Наморщил нос вредный, но милый дед Коля.

Семнадцатилетняя Катька благодарно улыбнулась. Хорошая, ладная девица, дедушка сам ее воспитывал.

Побеседовали о погоде, рыбалке. Стояли дни, которые в Енисейской Сибири бывают только в разгар лета, чаще в начале июля. В такие дни вечером – ни ветерка; солнце садится часами, в розовый тихий полусвет. Пили хороший кофе. Катька забралась на диван с ногами, закуталась в плед.

Коля не любит спешить. Обсудили странности заимствований из готского языка в древнерусский, заварили третью турку кофе... Коля прочитал стихи, сочиненные им на готском языке, перевел их на древнеславянский.

И наконец:

– Ты назвал странными техногенные катастрофы последних лет, Вася.

– Да не они такие странные… Странно скорее то, что всякий раз вокруг них твориться.

– Изложишь?

– Хм… Весной 1985 года упали два гражданских самолета. Об этом написали все газеты.

Коля слушал и ждал, разминал в пальцах «Беломор».

– Странно не что упали самолеты… самолеты всегда падают время от времени. Странность в том, сколько шуму подняли вокруг…

Коля закурил «Беломор», продолжал выжидательно смотреть.

– Странность ещё и в том, какие выводы делались. – Сабуров склонил голову к плечу.

– Ну да… Всему СССР рассказывали, что самолеты падают только у нас и что «так жить нельзя»… все верно?

– Это же только начало… спустя год, весной 1986, рванула Чернобыльская АЭС. И не то странно, что рванула, а опять же – как о том об этом орала пресса, и какие выводы делались.

– Известно какие, – Неприятно усмехнулся старый вор Коля Макаров. – Что только в СССР могла произойти такая катастрофа, что скоро рванет еще страшнее, и конечно же, что «так жить нельзя».

– Ты забыл еще уточнить, что назывались цифры потерь в десятки тысяч человек, – Веско добавил Сабуров. – То есть в тысячи раз больше, чем было на самом деле жертв.

– Я читал и про сотни тысяч, – Вставил Макаров, и профессор продолжил:

– Если «уточнять» и дальше, то ведь пресса как-то не обратила внимание, что спасательные операции были проведены быстро и четко, что население быстро эвакуировали, а опасную зону завалили свинцом. Одним словом, что спасали превосходно, что опасности больше никакой.

Коля затянулся «беломором», склонил на плечо умную голову. Слушал.

– И конечно же, не писалось ни звука о том, какие атомные катастрофы приключались на территории США…

– Не писали про то, что у нас и техника безопасности, и система спасательных операций не хуже мировой… Если не лучше.

– Профилактическая медицина – точно лучше. Но ведь аварии самолетов и Чернобыль – не все чудеса последних лет.

– Не все, Коля, не все… 31 августа 1986 года в Цемесской бухте, под Новороссийском, столкнулись пассажирский пароход «Адмирал Нахимов» и балкер «Петр Васёв». … Погоди, вот у меня записано…ага!

Профессор извлек записную книжку самого затрапезного вида.

– Вот… Погибло 423 человека из 1342, бывших на борту.

– А в прессе писали? – Макаров склонил голову к другому плечу.

– Писали, что на «Адмирале» грубо нарушали технику безопасности, что это крупнейшая в истории катастрофа на Черном море, и что «только у нас такое могло произойти».

– А о чем не писали, так это о применении микроволнового оружия…, – Проворчал насупленный Макаров.

– Неясно, было оно или нет…, – Мягко возразил Сабуров. – Уж извини, Коля, вопрос я немного изучал. Крымская астрофизическая обсерватория действительно обнаружила, что поток электромагнитного излучения из космоса вырос на 20% против нормы.

– Ага…, – Отозвался Макаров с огромным удовлетворением.

Сабуров продолжало читать, подняв к потолку кривой палец – наверное, для убедительности.

– При повышении солнечной активности на экранах радаров могут возникать цели-фантомы, а настоящие объекты исчезают. Такие цели-фантомы регистрировались на теплоходах «Герои Севастополя», «Бургас» и на других судах. Несколько раз чудом удавалось избежать столкновения.

– Угу… Видишь ли, я тоже немного смотрел, что к чему. Никакого скачка электромагнитного излучения не зафиксировали нигде… Ни в Японии, ни в Канаде. Только в бассейне Черного моря. Какие выводы?

– Хочешь сказать, шло направленное электромагнитное излучение? С искусственных спутников?

– Доказать не могу… Но невольно думаю, так вполне могло быть.

– То есть кому-то могущественному очень нужно, чтобы пароход затонул?

– Да. Причем неважно, какой именно. Ты же сам говоришь – на нескольких теплоходах появлялись ложные цели… Что бы не затонуло, все равно поднялся бы хай в прессе; разговоры про «так жить нельзя».

– Но ведь были и нарушения техники безопасности! Пусть мелкие!

– Открытые иллюминаторы внизу, вблизи ватерлинии?

– И они тоже. Мало, что ли?!

– Мало. Такие «нарушения» совершенно обычны. Ты отлично знаешь – ничто, никогда и нигде не делается идеально, по всем правилам. А тут… Создавались условия, чтобы случилась авария… Даже странно, что только «Адмирал Нахимов» попал в ловушку.

Сабуров тер переносицу – это он думал и думал. Макаров молчал и усмехался.

– И не в самих же катастрофах дело… – Мягко произнес он наконец.

– Ты хочешь сказать, что сами по себе катастрофы бывают везде и всегда?

– И это тоже… В западном мире этих катастроф за те же годы громыхнуло не меньше. А шуму в прессе – почти никакого. Так, информация – и всё. Без выводов.

– Представляю, сообщение по американскому тиви… «Сошел с трассы автобус. Такое могло произойти только в Соединенных Штатах! Так жить нельзя! Срочно меняем правительство!».

Макаров беззвучно похлопал – оценивал юмор. Добавил:

– Возможно, какой-то идиот в США такое бы и написал… Если бы очень нашумел, ФБР могло бы проверить – дали бы его тексты на экспертизу…

– И любой психиатр дал бы заключение: писал нездоровый человек! – Радостно подхватил Сабуров.

– Вот то-то и оно… В США о любой катастрофе писали бы разное, а у нас – сплошной поток разрушительного негатива.

Сабуров чуть помолчал, и продолжил:

– Эта вакханалия в прессе очень лихо использует глупости, сделанные коммунистами.

– Несомненно. Десятки лет создавали представление о какой-то идиллии. В СССР и самолеты не падали, и заводы не взрывались, даже природных катастроф не было.

– И что?

– Когда пишут всякий раз разное, человек понимает – время от времени что-то всегда происходит: взрываются заводы, падают самолеты, тонут теплоходы. Не особо нервничает.

– Когда катастрофы скрывают, люди тоже не нервничают, – Заухмылялся Сабуров, опять достал записную книжку. – 13 марта 1960 года в Киеве прорвало дамбу, перекрывавшую знаменитый Бабий яр… Туда добрые 10 лет сливали жидкие отходы из ближайших кирпичных заводов.

Макаров помахал поднятой рукой, Сабуров остановился.

– Насколько я могу понять, Василий, это был способ скрыть знаменитое место расстрела?

– Ну конечно… Очень непопулярно было при советской власти говорить об истреблении евреев. Ну и доскрывались, идиоты…Отходы то – жидкая пульпа. Как прорвало дамбу, вал высотой добрых 15 метров понесся на город. За полтора часа затопило несколько кварталов, трамвайный парк, стадион «Спартак».

– А жидкая пульпа окаменела, – Вставил Николай. Лицо у него стало грустным.

– Окаменела, – Кивнул Сабуров. – Погибло полторы тысячи человек. Власти отключили в Киеве междугородную и международную связь. Погибших хоронили на разных кладбищах, указывали в документах и в надписях на могилах разные даты и причины смерти. Власти врали, что погибло не больше 150 человек.

– Но ты же знаешь, что произошло? И сколько людей погибло. Наверное, ты не единственный.

– Я о том и толкую! Всякий, кому было интересно, много чего в СССР знал… Но откуда? Из слухов… «агентство ОБС» – «одна баба сказала».

– А агентство то, выходит, надежное. – Заулыбался Макаров.

Катя смотрела на деда и его друга огромными скорбными глазами. Молчала.

– В этом «агентстве» все время все путали, Коля… Главное вот что – народ вообще перестал верить любой официальной информации. Слухам он верит, а сообщениям ТАСС он не верит.

– Потому делать нечего, рассказать любую неофициальную байку… Сразу сожрут! Хоть про инопланетян. Поверят, потому что неофициально. Потому, что слух.

– Так ведь не обо всем узнавали… ОБС твое то работало, а то и нет.

– Бывало, что и не работало. – Сабуров опять взялся за книжку, усмехнулся довольно противно. – В Киеве то катастрофа – среди бела дня, в огромном городе. Не особенно такое скроешь. А вот через полгода после Киевской катастрофы, 24 октября 1960 года на Байконуре рванул двигатель. Байконур от населенных мест далеко, свидетелей маловато… Погибло то ли 70, то ли 120 человек. Кто об этом что знал?!

– Ну, знать то знали, – Макаров ухмыльнулся куда гадостнее старого друга, – в Америке в учебниках пишут о «Катастрофе Неделина» – потому что в числе погибших был главный маршал артиллерии, Главнокомандующий ракетными войсками стратегического назначения, Митрофан Неделин… Американцы считали, что в «Неделинской катастрофе» сработал «фактор Великого Октября»: непременно хотели запустить ракету Р16 досрочно, к празднику революции, не приняли мер безопасности.

– Но в СССР то об этом не знали ничего! Поближе к нам тоже случались всякие жутковатые истории. На минском радиозаводе… – Сабуров заглянул в книжку. – 10 марта 1972 года. Взрыв, больше 100 покойников. В красном Сормово, в 1970 – грандиозная утечка радиации.

Или вот, совсем недавно… За один 1981 год – несколько авиакатастроф. – Сабуров читал по своим записям. – 24 августа в Амурской области, над городом Завитинском, столкнулись самолет Аэрофлота, летевший из Южно-Сахалинска в Благовещенск, и ракетоносец Ту-16К… Погиб весь экипаж на Ту, и 31 человек на Ан-24 … Уцелела одна пассажирка – она упала с высоты 5220 метров, – Заулыбался Сабуров.

– Как она ухитрилась? – Заинтересовался Макаров.

– А черт его поймет, – Легкомысленно отозвался Сабуров, – сведения противоречивы… Но слушай дальше:

18 сентября того же 1981 года возле аэропорта Железногорск, столкнулись самолет Як-40 и вертолет Ми-8ТВ… сорок покойников.

16 октября разбился авиалайнер Ту-154 в Норильске – больше сотни покойников.

– Каково!? – Потряс Сабуров книжкой в черном коленкоре. – За полгода – четыре катастрофы. И никто ничего не знает! И никакого резонанса!

– Главное – что никаких воплей: «так жить нельзя»… Вася, а сколько самолетов за те же полгода упали в западном мире? В том числе в США?

– Сейчас… – Сабуров опять полез в книжку.

– Ты примерно, Васенька, примерно…

– То, что я знаю: по США – около 20 случаев.

– Та-ак…

– Да никаких «так». Там рейсов не в 5 раз, там рейсов раз в 20 больше. Все просто, Коля. Все объясняется естественными причинами. Скучными такими, естественными причинами.

Помолчали. Сабуров опять раскрыл книжку.

– В том же 1981 году: в Донецке на улице Щорса рухнул жилой дом – из-за грунтовых вод. И в шахтах взрывался метан… До 30 покойников-шахтеров. И никаких официальных сообщений.

Сабуров вдумчиво сообщил еще:

– 10 августа 1985 года, бухта Чажма, поселок Шкотово-22, на Дальнем Востоке: авария с выбросом радиации на атомной подлодке. Пострадали до 300 человек. И никакой информации.

– Несмотря на «перестройку» и «гласность» – противно ухмыльнулся Макаров.

– Несмотря. – Согласился Сабуров. – Несмотря. Это же атомный флот, его все еще пытаются скрывать… А тут – самолеты падают чуть ли не ввиду Москвы. Как же тут не использовать случай? Случай проорать еще раз, что «так жить нельзя».

Макаров крутил пальцы перед выпяченным животом, чем-то очень довольный.

– В общем катастрофы есть везде, они были всегда. Были и в СССР, но массовой истерики в СССР не было… Сейчас она есть, а в СССР ее не было. Какой вывод делаем, Василий?

– А какой тут можно сделать вывод? Не в катастрофах тут дело… Нас специально потчуют жвачкой, что у нас хуже всех, и что у нас жить нельзя.

– Не… Не просто так «потчуют». Умело…И с далеко идущей целью.

– Ты прав! Неофициальную информацию умело направляют для разжигания истерики. И получается! Всю историю советской власти катастрофы скрывали; народ привыкал к эдакой благостности. Во всем мире привыкли, что время от времени что-то происходит, а у нас не привыкли. На этот первый фактор сразу же лег второй – удар негатива. Сообщений о катастрофах, с истерическими комментариями. Раз за разом! Бац по башке… То-олько оклемался человек – а его опять: бац по башке!

– Добавь еще третий фактор, Василий: советский человек привык верить печатному слову…

– Точно! Если напечатано, что мы лучшая в мире страна, так и есть. Сказано, что Россия – кусок дерьма, тоже все верно, так и есть. У старшего поколения – заворот мозгов невероятный… У молодых крепнет убеждение: и правда так жить нельзя. Все кругом – полное дерьмо, все надо крушить и свергать.

– А пишет все это кто? – Подлетел старый криминальный тип Макаров. – Те самые журналюги, что недавно писали про райскую жизнь в СССР.

– Это уже четвертый фактор… Кучка политических… – Сабуров покосился на внучку, не закончил.

– Политических б…й, – преспокойно закончила Катька. Сабуров недовольно помотал головой.

– Не смей ругаться, крестница. – Строго заметил Макаров. – Еще услышу – ремнем выдеру.

Катька показала ему язык… Но робко – сказанное Макаровым она привыкла принимать всерьез. А Макаров заканчивал тему:

– Власти за три поколения превратили народ в пластилин, из которого лепи, что хочешь. Народишко привык слушать любую команду. Скажут – завтра все вешаемся – придут с веревками. Что им не наври – во все поверят! – Рявкнул Макаров, даже стукнул ладонью по столу.

– Ну да… примерно так оно и есть. Теперь кучка политических прости господи получила команду: заорала, что «так жить нельзя». Наивные советские людишки подхватывают. Им еще и показывают: самолет упал… Теплоход утонул…

– А зачем?! – Макаров даже подался вперед, хищно оскалился.

– Думаешь, готовят революцию?

Макаров замотал всклокоченной лобастой головой.

– Революция непредсказуема… Им бы хотелось предсказуемо.

– Чтобы мы были пассивны?

– Ну да… чтоб не мешали… Как ты думаешь, чему именно не мешали бы?

– Убрать идеологию, – Уверенно произнес Сабуров. – Присвоить собственность.

– Никаких внешних сил не просматриваешь, Василий?

– Просматриваю… Норильский никель – треть мирового никеля. Красноярский алюминий – 12% мирового алюминия. Черноземы на Северном Кавказе и в Южной России – 60% всех мировых черноземов. Сосна в СССР – две трети мировых запасов. Дубы в Европейской России – половина мировых запасов.

– Верно мыслишь, Василий… Ох, верно… На это лапу да не наложить! Между прочим, получил я тут маляву одну… из Франкфурта.

Сабуров напрягся, как струна. Катя села прямее под пледом.

– Наш общий друг высказывает мнение, что новая катастрофа произойдет в Нижнем Тагиле. На домне… Ты ведь знаешь, что такое домна, Василий?

– Доменная печь для выплавки чугуна… – пожал плечами Сабуров. – кто ж этого не знает?

– Доменную печь нельзя останавливать. – Строго добавил Макаров. – Иначе чугун застынет. Это называется «козёл». Придется разбирать нижнюю часть печи, разрезать и по частям вынимать чугун, а потом снова запускать доменную печь.

– К чему ты это? – Сабуров склонил голову к плечу.

– Да понимаешь… Хочется мне посмотреть, как нехорошие люди будут устраивать «козёл» в Нижнем Тагиле… А то одни будут устраивать новую технологическую катастрофу, другие уже готовы визжать, что только в этой свинячьей стране возможны такие безобразия. А мы тут и не при чем…

– Нет, Коля, мы будем «при чем»… Думаешь поймать организаторов?

– Самые главные организаторы – за границей. Нас с тобой туда никто не выпустит… но тех, которые организуют именно это преступление, думаю прихватить. Ты не хочешь с ними пообщаться?

– Хочу… – Сабуров потянулся с таким выражением на лице, что его внучке стало жутко. – Понимаешь, чтобы помочь советской власти, я бы палец о палец не ударил бы… Но если уж производство уйдет в частные руки, так пусть в российские.

Макаров закивал так, что Кате показалось – голова скоро оторвется.

– Вот только надо подумать, как нам попасть в Нижний Тагил. Мы с тобой уж больно примелькались… Появимся, сразу всем и всё станет понятно.

– Это как раз элементарно. Под Нижним Тагилом стоит экспедиция нашего юного друга Михалыча.

– Хм…

– А что? Раскопки… Экспедиция… До Тагила от нее километров 30.

– Балбес твой Михалыч. Выёживает из себя нивесть что…

– Очень талантливый юноша! – Сабуров уставил в потолок прокуренный согнутый палец. – И нас он примет с удовольствием.

– Может, и так… Только все равно какой-то он ломаный.

– Да, его здорово отделали.

– Никто его не «отделывал». Он даже в тюрьме не сидел. В его годы мы не такими совсем были.

– Времена тоже были совсем не такими, Коля. Люди или подыхали, или быстро становились большими. Вариантов у нас было немного…

– Вот ему бы такую же школу.

– Никому такой школы никому не нужно, Коля… ты даже не спорь со мной об этом. А принять нас Михалыч примет, и трепать лишнего не будет.

– Еще бы он, сволочь, трепался…

Сабуров засмеялся, махнул рукой.

– Предлагаю выехать послезавтра. И не на Газике…

– Газик был бы понадежнее не в городе…

– А жигуль – непонятнее, куда поехали.

– Все необходимое возьмешь?

– Конечно. И ты собирайся, – Обратился Сабуров к Катерине.

Катька захлопала в ладоши.

На этом деловой разговор сам собой завершился, потому что друзья собирались в дорогу далеко не в первый раз. Поездки их всегда проходили увлекательно, порой бурно. Они всегда имели последствия: хорошие для людей, которых друзья считали хорошими, скверные для тех, кто им не нравился.

Глава 2

Глава 2. Где это было

На другой день пенсионер Сабуров дважды относил в гараж продукты и снаряжение. Относил… думал… снова относил. В гараже он аккуратно складывал в багажник все необходимое: три банки растворимого кофе, крупу, тушенку и сгущенку, супы-концентраты, сахар-рафинад. Все это стоило копейки, но не все и не всегда продавалось в обычных магазинах. Тушенку и сгущенку Сабуров получил в спецраспределителе для детских учреждений: один из его многочисленных юных друзей трудился руководителем кружка юных пчеловодов. Для летнего выезда членов кружка нужно было написать специальную заявку на продукты. В своей заявке юный друг Сабурова указал на 10 участников больше, чем реально должно было поехать. Раз так – парень получил на два ящика тушенки и три ящика сгущенки больше, чем ему было необходимо… Часть оказалась у Сабурова.

Конечно же, никакого такого кофе в спецраспределителе не было – по крайней мере в этом, для детей. Если бы пчеловод – друг Сабурова попросил бы выдать для выезда кофе, начальство очень развеселилось бы, и кофе все равно ему не дали бы.

В эту эпоху и в этой стране про мерзкий растворимый кофе пели частушку:

Кофе растворимый привезли на базу,

Как привезли на базу, так растворился сразу.

В процессе «растворения» участвовал другой приятель Сабурова, как раз заведующий базой. С видом человека, оказывающего прямо-таки безмерную услугу, он «растворил» Сабурову несколько банок.

Чай Сабуров прихватил двух сортов: цейлонский, который он тоже доставал через знакомого завбазой, и купленный в магазине «грузинский 2-й сорт» – с веточками и мусором, но «зато» очень крепкий и наваристый.

Что еще? Три кило макаронов, три кило гречки, три кило риса, рюкзак картошки. Гречка – из распределителя для диабетиков, свободно она не продавалась. Картошка – из погреба Макарова; чистая и крупная, эта картошка ничуть не похожа была на сморщенную и дряблую, что продавалась в магазинах по 10 копеек за килограмм… А в сентябре и октябре – по 9 копеек.

Еще предусмотрительный Сабуров положил в багажник две железные канистры с бензином – мало ли что может приключиться в дороге, – не везде удается заправиться. Может закрыться автозаправочная станция; на нее могут не завести бензина; на автостанции может не оказаться нужного сорта. Словом, в пути может случиться решительно все, надо предусмотреть.

Разумеется, Сабуров не забыл набор инструментов и ключей, домкрат, лебедку и трос. Лебедка была, естественно, самодельная: продавать такие не продавали, но народные умельцы еще и не то изготовляли. Экспедиция готовилась на совесть.

Вечером появились молчаливые парни – то ли сыновья Макарова, то ли друзья сыновей... Запомнить всех детей Макарыча Сабуров все равно был не в состоянии. Ребята молча сняли номера, прикрутили другие. Еще пару номеров дали с собой. Сабуров сунул «лишние» номера в тайничок под заднее сидение: этот тайничок тоже сделал ему в машине друг Макарова.

На следующий же день в половину шестого утра Сабуров вывел из гаража мягко урчащий «жигуль». Почему в половину шестого? Потому, что после наступления шести часов утра на постах ГАИ при выезде из города уже не переписывали выезжающие из города машины, и всех в них сидящих. Раньше выезжать никак не стоило.

Сначала поехали за Макаровым… Сабуров рассчитал точно: оставив в машине отчаянно зевавшую Катьку, он с интересом наблюдал, как свежий и бодрый Макарыч дает инструкции еще одному из своих сыновей: как кормить и поить гусей. Пока Сабуров пытался угадать, кого из этих гусей они вместе с Колей слопают на Рождество, с яблоками и картошкой, пока здоровенный черный кот с бесовскими зелеными глазами терся о ноги Сабурова, пачкал его брюки вылезающей шерстью, пока здоровенная коза пыталась сожрать рукава его рубашки, Коля успел еще сбегать на огород, принес полный пакет, килограммов до трех, помидоров.

– Только что с куста! – Жизнерадостно сообщил он. И к парню:

– Сынок, не забудь…

Макаров еще минуты три объяснял своей сорокалетней крохе, чего ни в коем случае невозможно забыть в деле ухода за гусями. Здоровенная прокуренная «кроха» внимательно слушала, кивала гладко стриженной башкой со старыми и свежими шрамами. Становилось понятно: и без Макарыча гусей регулярно накормят-напоят; собачки и коты останутся сыты и счастливы, огород будет полит, ягода собрана, сноха наварит десятки литров варенья. Если же кто-то обидит Макарыча-младшего, или помешает ему творить счастье всех обитателей усадьбы, приедут еще четыре сына, уже со стволами и ножами.

Солнце давно взошло, начало пригревать, когда «жигуль» весело побежал меж бесконечных лугов и полей. Серая лента асфальта, неровное потрескавшееся полотно. Пыльные развилки, где грунтовые дороги выходят к шоссе.

– Почему-то всякий раз очень хочется вот взять и свернуть на такую дорогу… – Сказала задумчивая Катя.

– Ничего интересного, – Заверил ее дед. – По отвратительной дороге, с лужами даже в жару, раздолбанной и пыльной, приехали бы в убогую деревню – такую же, как тысячи других. Возле луж еще тучи комаров.

– Все равно интересно…

– А Россия лежит в пыльных шрамах дорог // А Россия дрожит от копыт и сапог, – Процитировал Коля. Он явно был чем-то доволен.

– Романтик ты, Николай. Любитель дорог и стихов.

– Люблю я все это... Ты прав – и стихи, и дороги. Смотрю, и умирать совсем не хочется.

Умирать Сабурову хотелось не больше колиного, но и вспоминать о своем возрасте тоже совершенно не хотелось. Он невольно поморщился. Солнце поднималось. За Емельяново, после сворота в новый аэропорт, машин сделалось немного. Сабуров загнал машину на боковую грунтовку, за деревья. Там друзья сменили номер на родной, правильный. Тот, по которому выехали из города, прикопали – пусть его ищет, кто хочет.

Теперь Сабуров гнал, делая по 80, по 90 километров в час, временами до ста. Машина скрипела, что-то нехорошо лязгало снизу. С недалекого аэродрома взлетел большой самолет, набирал высоту.

– Иногда мне кажется, что наш автомобиль сейчас или развалится, или пойдет на вертикальный взлет… как этот лайнер. Может быть, даже выйдет в космическое пространство.

На это замечание Макарова Катя весело засмеялась. Тогдашним россиянам скорость казалась предельной. Для Катьки все буквально мелькало по сторонам: темно-зеленые поля кукурузы, желтые квадраты сурепки, стада коров, конные пастухи. Почти так же мелькали редкие деревни: потемневшие от дождей, некрашеные серые дома.

– Говорят, в Америке ездят по 150 километров в час, и больше.

– Так у них и дороги другие.

– Тогда и машины там другие. 150 «лошадей» – не предел. У твоей сколько?

– Ты же знаешь, 66.

– А у нас так будет? Как в Америке? – сонно спросила Катя с заднего сидения.

– Никогда! – Уверенно ответил Сабуров; Макаров кивнул и засмеялся. Катя грустно улыбнулась… Ей хотелось мчаться, «как в Америке», но советский человек твердо знал – в России «так же» никогда не может быть.

… Спустя двадцать лет друзья вспомнят этот разговор, проезжая по той же дороге. Они будут мчаться по шестирядной трассе, делая 150 км/час – на машине с двигателем в двести лошадиных сил, за рулем Катька. Летом 1989 они не могли даже представить подобного.

Уже стало жарко, когда проехали Ачинск. Глиноземный комбинат вовсю дымил, взлетали самолеты с небольшого Ачинского аэродрома; везде народ спешил по каким-то дневным, очень важным для него делам. Коровы и свиньи шатались по улицам города, даже около пятиэтажек.

Проехали извилистый Чулым.

– Граница ландшафтов! – Возгласил Сабуров. – Теперь пойдет плоская, как стол, Западная Сибирь.

– Западная Сибирь – это все к западу от Енисея! – Похвасталась Катька школьными познаниями в географии.

– Не совсем так… Чулым куда впадает?

Катька замотала головой.

– Чулым впадает в Обь. – Назидательно возвестил Сабуров. – На Оби какой город стоит?

Это Катя знала:

– Новосибирск.

– Вот! Западная Сибирь. А к востоку от Чулыма – Средняя Сибирь…или – Енисейская Сибирь.

– В учебниках не так написано! – Закапризничала Катерина. – Двойка тебе по географии!

– Кто Ядринцева1 не читал – тому и двойка.

– К сожалению, – Веско вставил Макаров, – К сожалению, двойки ставят не тому, кто не читал Ядринцева… А тому, кто не читал учебника. Ты то сам читал учебник по географии, Вася?

– Пытался…

Сабуров покосился на Катьку.

– Тебе опять жаль, что Катя – не внук?

– Немного… Ты вот ругаться не велишь… Давай с матерного переведу? Так вот: какая-то пальцем сделанная компашка в Москве пишет хрень всякую. Пустобрехство тупое несет; мозги … э... э…э… в общем, оплодотворяет мозги молодежи…

– Я берусь перевести обратно! – Громко сообщила Катерина. – Но я тебя боюсь, деда Коля, ты меня ремнем пугаешь.

– А нечего девочкам ругаться! – Серьезно отозвался Макаров. – Я тебя люблю, Катька. Но услышу мат – точно выдеру.

– Слышал бы ты, как у нас в классе девчонки ругаются….

Сабуров ехидно заулыбался.

– Когда-то твоя бабушка сказала: скоро нормальной девчонке на улицу будет страшно выйти... А то ходят по улицам парни – через каждые три слова – мать-перемать. Прошло сорок лет – стало страшно выходить из дому уже пожилому профессору. Выйдешь – а девочки-припевочки, одуванчики-ромашки – мать-перемать!!!

Катя не выдержала, фыркнула.

– Это потому, что мир становится все прогрессивнее и прогрессивнее, – произнес Макарыч самым ханжеским голосом. – Но я, Катенька, – Уставил он палец в физиономию Катерине. – Я, Катенька, лютый враг прогресса. Отсталый тип, понимаешь! Именно ты ругаться не будешь.

Сабуров ржал, Катя делала вид, что обижается, и так они ехали до леса. Здесь весело журчал, пробивался через кочки почти пересохший ручеек. В прохладе - у ручейка, под соснами, приели помидоры Макарова, жареную курицу в исполнении Кати, кофе из термоса – уж кофе-то делал Сабуров, никому другому не позволил бы... И это был не растворимый кофе.

Ехали через степь – плоскую, как стол, сожженную солнцем. Местами поливальные установки создавали зеленые пятна посреди бурого пространства. В других местах конные пастухи возвышались над коровьими, овечьими стадами…или гуртами? Катя вяло спорила с Макарычем, можно ли называть гуртами коровьи стада.

Сабуров обещал, что сегодня доедут до озер, там купят рыбы… Доехали ровно до первого озера, а рыбы все равно не купили. Колченогий дед обещал привезти рыбы утром, после ночной рыбалки.

– Копченая есть?

– Много надо?

– Узнав, что «только для себя», дед и его бабка нашли копченого жериха, сороги. Рыбу ели с местной картошкой, со свежим зеленым луком… Макарыч стонал, что так у них пропадут остатки курицы и все котлеты… А ведь такие замечательные они с Катей сделали котлеты!

Котлеты Сабуров обещал слопать утром… но съели их только в середине дня, на полпути до Омска. Запивали же котлеты молоком, купленным на совхозной дойке еще вечером.

Где дойка – всегда бывало видно, а главным образом слышно. На километры несся серебряный звон, – гудели провода, потому что работали электроаппараты для доения.

Стадо гнали к ограде из жердей, к навесу возле столба электропередач. Катя с интересом следила, как надевали аппараты на вымя коровам. Сытая корова жевала жвачку, молоко дымилось, звенело о подойник. Молоко продолжало дымиться, и сливаясь из подойников в громадные фляги, на 50 литров.

Пьяные доярки безобразно ругались, похотливо тыкали пальцами в Сабурова:

– Давайте нам этого гладкого! Целую флягу нацежу!

– Девушки, а давайте лучше я вам три рубля дам?

– На… твои три рубля! Засунь его в ….! У нас самих рубли есть, нам е… ться надо!

Решил проблему Макаров – принес банку сгущенки, обменял, унес целый подойник молока. Свежайшее пенистое молоко, только что из коров, долго разливали во все бутылки, какие выпросили в деревне.

– Канистру бы на пять литров…

– Где ж ее взять? Жаль, не догадались прихватить…

– Стоп! Тут же мехдвор должен быть?!

… Утром на мехдворе взяли еще и новенькую канистру на 5 литров, чтобы заполнять молоком – на следующих дойках, по пути.

Объезжая большие города, Новосибирск и Омск, останавливаясь в деревнях, ехали друзья и дальше, по плоской, но сытой Сибири. Не было в тогдашней Сибири придорожных кафе и мотелей, да никто толком и не знал, что это такое – мотель. Не стояли у трассы мастерские, где за полчаса сменят колеса автомобилю любой марки, починят, отполируют, украсят, заправят. Правда, не было на трассе и разбойников. В деревнях могли попасться хулиганы; тупые любители подраться могли прицепиться к дедам. Такие же тупые, да еще и озабоченные балбесы могли начать приставать к Кате. Но вот столкнуться с бандой, – с наставленными стволами, с требованием отставить машину и убирать подобру-поздорову путешественники не могли. Они одинаково не могли представить себе ни бандитов, ни придорожного мотеля, в кафе которого подают йогурты и авокадо.

На трассе вообще решительно ничего такого не было.

Попадались столовки в деревнях, – и то не во всех.

Всякий раз, выходя из столовой, Сабуров стонал, что скоро безобразно разжиреет – свинина с картошкой, с макаронами…

– А ты бери мясо без гарнира, – Беспощадно поучал Макаров.

– Он тоже вкусный…

Если в деревне не работала столовая, уж обязательно был магазин; он назывался сельпо. В сельпо не продавались ни йогурты пяти сортов, ни кефиры с запахом клубники или банана. Бананы тоже не продавались. И манго не продавались, и авокадо. Там, по правде говоря, вообще мало что продавалось.

Дети удивительной эпохи, дикие герои моего повествования вообще никогда не ели ни манго, ни авокадо. У них не возникало ни малейшей потребности в бананах и йогуртах. Они любили мясо и картошку.

Покупку хлеба в сельпо надо было еще и подгадать: теплый хлеб привозили к определенному часу, и по примерному, но счету.

– Нам самим мало, мы вас не пустим.

– Да нам всего буханка!

– Тогда ладно…

Покупали, конечно, три буханки – по одной «в руки». Катька радостно рвала хрустящую теплую горбушку, запасливый Сабуров клал пару буханок «подвялиться»…

Героям моей повести было глубоко плевать на то, что спустя считанные годы наглые зажравшиеся бездельники будут именовать «сервисом» и «комфортом». С раннего детства они учились жить, даже не зная смысла этих слов.

Но путь был безопасен и надежен. Вокруг было все, что необходимо для жизни, и получалось все это вовсе не ценой таких уж невероятных усилий. Ведь серая лента шоссе лежала через поля и луга, деревни и городки. Везде росли пшеница и овес, гречка и горох, которым предстояло по осени быть собранными, ссыпанными в мешки, лечь на складах, превращаясь в еду.

Потому что каждый вечер гудели провода на бесчисленных дойках, и доярки, безбожно матерясь, грузили в кузов 50-ти литровые канистры с молоком. Каждый вечер свиньи, куры и коровы становились немного жирнее, делая еще один шажок к превращению в мясо и тушенку.

В каждой деревне и поселке, во всех огородах, наливались соком огурцы, помидоры и лук. Этого добра было навалом, и стоило оно копейки.

Не было ремонтных мастерских, и нет никаких «автоспасов»? Везде стояли мехдворы, везде жили народные умельцы. Возникни нужда – легко нашлись бы люди, которые помогут починить, найти нужную деталь. Будет нужно – люди пустят в дом, накормят и напоят – за небольшие деньги, а часто и просто так – надо же помогать другим людям? Никто никуда не мчался, словно укушенный тарантулом. Никто не «заколачивал бабки», не «пилил бабло», не «доставал лавэ». Люди слушали друг друга, смотрели телевизор, пели песни.

Путь был сытым, безопасным и удобным.

Старики были не только очень умными людьми – они были еще и людьми чрезвычайно предусмотрительными. Они делали свое путешествие еще более безопасным… Например, заправлялись они, набирая бензин в канистры. Ставили машину в сторонке, чтобы никто ее не видел, Макаров шел пешком или «голосовал», просил подбросить.

Их путь был движением людей, которые пропали в Красноярске, и которых нигде вообще нет. Но путь вовсе не был нервным, торопливым, напряженным. Вот уж ничуть не бывало!

Путь был приятным и красивым, потому что после долгого жаркого дня наступали тихие вечера, когда уже ехать не нужно. Розовый и желтый, висел над землею закат, почему-то очень трогая сердце. Плясали белые мотыльки над ароматными травами. Почти как закат, наполняли душу звуки песни, исполнявшейся чистыми девичьими голосами – на другой стороне деревни. Слов не разобрать, трогает сама мелодия, красивая и благородная.

После прохладной тихой ночи каждое утро вставал ясный рассвет. Вышедшему из дома роса делала мокрыми ноги по щиколотку. Орали петухи, мычали коровы, морковно-красный круг поднимался от горизонта, превращался в раскаленный шар.

Каждый день много-много часов лился пронзительно-яркий свет с неба; Макаров цитировал Окуджаву: «от неба свет целебный». Останавливались посреди дня, на берегу озера. Теплая-теплая вода, мелкая даже за десятки метров от берега.

– Тут и не искупаешься толком!

– Тебе обрыв подавай…

– Именно!

– Ну, на тебе речку.

Выезжали к речкам с обрывами, Катька лихо прыгала с высокого глинистого берега, плыла против быстрого течения.

Путешествие было приятно еще и потому, что и старикам, и Катерине не было мокро в дождь и жарко в жару. Они с детства были приучены жить в родной для них природе, и получать от этого удовольствие. Их почти не кусали комары, а если кусали, все само быстро проходило.

По окоему ходили грозы жаркого, мокрого лета 1989 года, налетали стенами дождя. «Жигуль» медленно ехал сквозь эту стену, зыбкую и прохладную.

Спешить никто и никуда не собирался. В эту эпоху и в этой стране вообще не особенно спешили. Четыре дня добирались друзья до города Тюмени, обсуждая, какие ландшафты сменяются за окном «жигуля». Объехав Тюмень, они направили автомобиль на север, и ехали еще один день, попав из летостепи в местность, о которой Катька говорила, что это «подзона южной тайги», Макаров – что это «темнохвойка», а Сабуров ругал их обоих, произнося длинные мудреные термины.

В любом случае никто не спешил, откровенно наслаждаясь неторопливой жизнью среди сельской России, природой, летним теплом.

…Если бы друзья лучше знали мир, в котором живут, они бы поехали быстрее.

1 Николай Михайлович Ядринцев (1842-1894) – географ, историк и археолог, исследователь Сибири и Центральной Азии.

Глава 3

Глава 3. В рамке событий и за рамками

Наивные советские люди могли сколько угодно наслаждаться своей огромной землей. Могли сколько угодно радоваться рассветам, дождям и закатам, готовить на костре нехитрые обеды, плавать в чистой воде таежных речек. Они даже не предполагали, что могут потерять эту землю. Что привычные, родные, само собой разумеющиеся поля, стада и деревни могут исчезнуть, сгинуть навсегда, словно бы по волшебству.

Дети давно прошедшей эпохи, старики даже искренне считали, что в состоянии отстоять эту домну в Нижнем Тагиле, о которой им написал друг.

Макаров и Сабуров совершенно не понимали, что их привычный мир обречен вскоре исчезнуть. Что от них ничего не зависит — ни лично от них, ни от всех остальных миллионов людей, живущих в деревнях и городах на их пути.

Они не понимали, что дело с домной тоже давно решено, потому что решения о ее судьбе принимали не они, и не работники домны. Эти решения принимали четверо совершенно не знакомых им людей. Трое из них жили очень далеко от Нижнего Тагила и вообще от Сибири.

Единственный из этих решающих жил в Нижнем Тагиле — но он то решал меньше всех Тем более, к лету 1989 года почтенного директора, Владимира Пантелеевича Коркина, не интересовала ни домна, ни вообще что бы то ни было. Уже три года назад Владимир Пантелеевич заметил, что больше всего его интересует некая прозрачная жидкость… Эта жидкость беспокоила его больше металла, больше билета члена КПСС, больше директорского кресла, больше домны, больше жены и детей.

Долгое время жена и дети, работа и партийные собрания тоже играли важную роль в жизни Владимира Пантелеевича…, но все менее и менее заметно. Когда-то он пил, чтобы быть вместе со всеми — вместе с этими важными людьми, собиравшимися на спецдачках, в спецбаньках, разливавших водку в спецбуфетах. Чтобы быть в мире с приставкой «спец», нужно было хорошо «уметь пить». Это было важное условие; Владимир Пантелеевич умел.

Он хотел принадлежать к миру «спец». Он принадлежал, он получал награды и должности, он продвигался, он был на виду. «Партия тебя знает», — говорили Владимиру Пантелеевичу. Все шло просто замечательно. Школьные товарищи, соученики по институту завидовали молодому, едва за сорок, директору важного производства… Да, все шло просто замечательно!

… До тех пор, пока всё происходящее в мире начало становится все менее важным. Все меньше и меньше — в сравнении с бутылкой в холодильнике, со жгучими глотками, прямо из горлышка.

Два года назад стало очень важно выпить сразу, как проснешься… Или вскоре. Потому что иначе плохо выговаривались слова, тошнило, делалось гадко во рту.

Второй раз надо было выпить днем, лучше всего — перед обедом.

Спецобед приносили в отдельный спецкабинет — здесь же, в столовой домны. Владимир Пантелеевич шел на обед после того, как доставал из холодильника заветную бутылочку, отмеривал грамм семьдесят-сто…

Полтора года назад он заметил, что перестал стесняться секретарши — до этого ему было неприятно, если девушка входила и видела, как он выливает водку в стакан.

Тогда же стала раздражать жена. Вечно она лезла к нему — то чтобы поехать куда-то, купить что-то, посмотреть что-то, сходить к кому-то… Владимир Пантелеевич не хотел ехать на море, покупать гарнитур; не хотел смотреть, как читает стихи сын на школьном утреннике; не хотел идти в гости к Петровым… Все это стало трудно, а главное — вовсе не нужно. Все это отвлекало… Он не решался договорить — от чего.

К тому же жена вечно приставала к Владимиру Пантелеевичу.

Даже странно — когда-то и это тоже имело значение! Владимир Пантелеевич даже радовался, что его любит жена. Теперь это только раздражало.

Год назад Владимир Пантелеевич обнаружил еще одну неприятную деталь — лицо у него стало каким-то… ну, расплывшимся, что ли. Красные и синие жилки побежали повсюду, черты лица словно бы стирались… Когда-то волевое, решительное, собственное лицо казалось теперь Владимиру Пантелеевичу чем-то наподобие квашни с тестом.

Раз в полгода драгоценное здоровье номенклатурных работников изучали спецдоктора в спецполиклиниках. Два года назад Владимиру Пантелеевичу намекали. Год назад прямо сказали — надо бы отдохнуть в специальном диспансере.

— В дурдоме, что ли?!

— Да называйте, как хотите. Просто я же вижу — вы не можете остановиться. А если вы не остановитесь, то погибнете

— Чепуха!

— Не чепуха… Медицина.

Врач повторил это полгода назад… В третий раз повторил — совсем недавно. Тогда Владимир Пантелеевич просто наорал на врача. Так и орал, что не позволит всякому лепиле нести пустяки и ерунду, пятнать репутацию важных номенклатурных работников. И осекся: врач не обижался, не сердился. Врач кивал головой и записывал. Что-то здесь было не так…

В июле 1989 года из всех принимающих решения лиц Владимир Пантелеевич оставался ближе всех к домне. Каждый день он видел домну из окна своего кабинета. Каждый день ему клали на стол цифры — сколько людей трудилось… Сколько угля… сколько шихты… сколько получили чугуна… Владимир Пантелеевич подписывал все бумаги — сколько заплатить людям, кто когда пойдет в отпуск, на чем подвозить кокс и шихту, куда складировать готовый чугун.

Формально именно Владимир Пантелеевич решал судьбу домны. И он ничего не решал, потому что ему было наплевать.

Намного больше решал живший в Москве директор треста «Минчерчугунстали», Петр Иванович Сидоров. Петр Иванович считал себя очень умным человеком — наследственно умным, потомственно.

Умным человеком был уже его дед. Не всякий бы понял, кому и что нужно написать… И про кого. А дед понимал и писал. Не так много знал Петр Иванович про деда, но достаточно, чтобы понять: есть люди умные, а есть — не очень. Которые не очень, придумывают всякие глупости про какие-то правила чести, про порядочность и совесть. Ну и пусть придумывают, лирика к делу не относится. А умные… умные делают то, от чего бывает результат.

Отец Петра Ивановича был еще умнее деда, а уж сам Петр Иванович венчал пирамиду вселенской мудрости. Он считался очень…ну очень идейным, чрезвычайно идейным человеком. Как он выступал на собраниях! Как клеймил мир капитализма! Ну как!!! Как говорил про «наш образ жизни»! Как говорил! Сразу становилось очевидно, что за «наш образ жизни» Петр Иванович порвет зубами кого угодно. На пулеметы пойдет!

Если бы Петра Ивановича спросили, он не сумел бы толком объяснить, как сочетается «наш образ жизни» и те примерно двадцать человек, которых погубил его дед. Как соединяются «светлые идеалы коммунизма» и спецбаньки, в которых принимаются решения. Как он ухитряется вполне искренне говорить про «романтику гражданской войны» и про «вред частной собственности», а одновременно гнать металл на теневые производства.

Но он никогда и не думал, каким образом в его голове сочетается несочетаемое. Он просто плел официозный бред, а параллельно участвовал в теневом изготовлении труб и ванн.

Не реже двух-трех раз в месяц он прочувствованно говорил об ужасах капитализма, о заботе родной партии о счастье народа. И каждый месяц ему два раза ложился на стол пухлый конвертик — его доля. Говаривал он и о «ленинской простоте», поминал горящего на работе, товарища Дзерджинского1, съедавшего в сутки 150 граммов хлеба… И каждый день кушал в столовой, обед которой был не хуже ресторанного, а стоил в пять раз дешевле. Он каждую неделю получал то, чего не было почти ни у кого: болгарские овощные консервы, французские вина, венгерский сыр и салями, настоящее масло, качественных кур и говядину, копчености и рыбные консервы.

Конечно же, одевался Петр Иванович в специальном ателье, где никогда не было дефицита тканей, ниток и пуговиц, «отдыхал» на спецкурортах, а на работу его возил автомобиль с неофициальным названием «членовоз».

Конечно же, его супруга была не какой-то там Дунькой с камвольного комбината, не очкастой библиотекаршей! Конечно же, у супруги Петра Ивановича всегда хватало белья из ГДР, ночных рубашек из Венгрии, туфлей из Чехии, платьев и блузок из Польши.

Конечно же Петр Иванович прекрасно понимал, что большинство «советского народа» живет совершенно не так. Но кто мешал этому народу тоже делать карьеру?

В 1982 году Петр Иванович участвовал в семинаре, который устроил ЦК. Это был закрытый семинар, на который приглашали номенклатурных работников и самых приближенных, самых доверенных философов. Целью семинара было найти лозунг, который увлечет молодежь. Ведь молодежь перестали увлекать светлые идеалы коммунизма! Если так пойдет дальше, идеалы социализма и коммунизма могут быть легко утрачены!

Самое невероятное: Сидоров искренне переживал за то, что на молодежь не действуют официальные лозунги. Он искренне хотел, чтобы молодежь прониклась «нашими идеалами» и «нашим образом жизни». Что в своем роде и логично: если народ стряхнет лапшу с ушей и перестанет увлекаться бредом, что помешает народу скинуть со своей шеи петров иванычей? О-о-о-о!!! В своем роде Петр Иванович и правда был умным человеком. По крайней мере, инстинктом самосохранения он обладал непревзойденным.

…В 1986 году Петр Иванович участвовал в другом семинаре… Для участия в нем потребовались иностранный паспорт и выездная виза2. В Нью-Йорке его и трех других участников из СССР ждал частный самолет и целый небольшой городок, принадлежавший фирме «Chimney sweep Polychaeff and C».

Петр Иванович и представить себе не мог таких просторных помещений… С кондиционерами, урчащими холодильниками, покрытыми плиткой потолками. С такой едой, напитками, с такими кроватями, шкафами, постельным бельем и прочей прелестью!

А еще очаровало уважение.

— Вы же умный человек, — Почтительно сказали ему. И немного позже, тоже интимно приглушив голос:

— Вы же интеллигентный человек.

Это же сплошное удовольствие — договариваться о таких приятных вещах в компании умных, интеллигентных людей! Конечно, какие-то вроде бы важные производства могли недополучить металла… Но разве это важно?! Нисколько не важно. Ведь «стоял вопрос» о получении валюты… Вы это понимаете?! ВАЛЮТЫ! Бесценного, безмерного сокровища… Конечно, валюта поступала на счета дочерней фирмы треста «Минчерчугунсталь», смешанного предприятия «Караул». Конечно же, «Караул» покупала металл у «Минчерчугунстали»… Конечно, стоимость продаваемого металла была эдак раза в три ниже, чем на рынках Америки. Конечно, такой «бизнес» был возможен только в том случае, если существуют разные экономики, если в этих экономиках установлена абсолютно различна стоимость абсолютно всего.

Но и этого мало! Подобный «бизнес» возможен только тогда, когда кучка сукиных детей получает право распоряжаться товарами одной экономики, продавая их в другой экономике.

Так примерно англичане, на всякий случай зарядив пушки картечью, продавали африканцам стеклянные бусы, получая золото и слоновую кость. Африканцы были счастливы, искренне считая бусы невероятной ценностью — ведь золотые слитки валялись на отмелях, а красивых блестящих бус не было ни у кого.

Петр Иванович был точно таким же, как африканский царек, продававший ресурсы собственной страны за бесценок. Ах! Он никогда не думал об этом.

Что еще удивительнее: Петр Иванович не поступился ни единым граммом своих коммунистических убеждений, ни миллиметром веры в мудрость своего деда… И одновременно с тех пор он совершенно точно знал, что Россия — страна дураков, а солнце встает над конторой «Chimney sweep Polychaeff and C».

К тому же Петру Ивановичу завели особый счет, далеко не в России. За каждую тонну металла Петр Иванович получал комиссионные. Доллары, которые накапливались на счетах Петра Ивановича, подтверждали, что он все делает правильно, и что он очень умен. Это ведь признак ума: понимать, что нужно, и как делать.

Петр Иванович решал судьбу домны в Нижнем Тагиле? Не совсем… Петр Иванович и другие умные люди, сидя в Москве, решали, куда и на что пойдет металл, выплавленный в сотнях домн и мартеновских печей необъятного Советского Союза. Судьба домн — это что-то мелкое, неважное.

Конечно же, не имело никакого значения, что думают менее умные люди: рабочие — металлурги и прокатчики, управленцы и специалисты, счетоводы и инженеры. У них ведь не было долларовых счетов, их не поддерживали под локоток при сходе по трапу в США. Что они значат?!

Но и Петр Иванович решал не так много, как ему казалось… и хотелось. Потому что несравненно больше решал совсем другой человек — британский предприниматель, Джеймс Спенсер Лев.

Этот третий жил еще дальше от домны, и к тому же летом 1989 года Джеймс Спенсер Лев уже ничего не решал… потому что сделал всё, что мог. Тут надо сказать, что Джеймс Лев не имел никакого отношения ко львам — кошачьим хищникам из Африки. Он имел отношение к своему деду, одесскому еврею Исааку Левинсону, он же Левине. Эмигрируя в Англию, Левинсон сократил свою фамилию до «Льва», вот и все.

И Исаак Левине, и его счастливый внучок, Джеймс Лев, появлялись в самых невероятных местах, занимались самыми невероятными делами, наживали деньги самыми фантастическими способами. Дедушка сильно погорел на каучуке из Бразилии: скупил десятки тонн каучука по цене 40 долларов за тонну. Цены росли, прибыль обещалась колоссальная… А тут новые плантации в Индонезии выбросили на рынок огромное количество каучука! Цена упала до 18 долларов за тонну… Дедушка выжидал, а цена падала! 8 долларов за тонну… 3 доллара…

Страшно подумать, как разорился бедный дедушка! Единственно, что немного выручило: дедушка скупил ариизированное имущество в Третьем Рейхе. Занял денег, скупил, перепродал… И уже стало можно жить,

Внучок Исаака, натуральный британец Джеймс Спенсер завозил муку и крупы в Кению и в Сомали. Завозил, сидя вдалеке…чтобы не портить настроения. Он только однажды побывал в этих странах. Побывал, и с этих пор старался никогда не появляться даже близко от Африки. На всю жизнь запомнилось: живые и мертвые в лагере для беженцев. Дети-скелетики с раздутыми животами, хватают за штаны выходящего из ресторана, с огромными влажными глазами.

Военные — сытые и жирные, в новых блестящих сапогах — блестящих почти как черные физиономии.

Поставляя оружие курдам, Джеймс Лев проявил предусмотрительность: он никогда не ездил в Курдистан. Правда, он посмотрел снятые там документальные фильмы. Ему хватило этих фильмов на всю жизнь.

В середине 1980-х Джеймс Левин посетил и Россию. Он с любопытством осмотрел Одессу и особенно Молдаванку, о которой рассказывал дедушка.

В России приятно: тебя принимают, как человека особого, как гостя самого высшего сорта. Во всех городах начальство кормило Джеймса в дорогих ресторанах, дарило подарки…. От чего замирало сердце: Джеймса звали на охоту, показывали самые заповедные уголки. В мире, где вырос Джеймс Лев, жрать в ресторанах могут многие… А вот охотиться на крупного зверя…

В мире Джеймса Льва участие в такой охоте означает принадлежность к кругу богатых людей. Не обеспеченных — богатых. В Британии разве что 2% населения могут поехать в страну, где еще есть дикие звери. В Соединенных Штатах звери есть — но сколько людей могут навести ствол на лося? Оленя? Медведя? Элита… самые богатые, самые сытые и важные.

Путешествие по местам, где почти нет людей? Это не меньшая принадлежность к элите. Даже в Соединенных штатах таких мест не очень много, пребывание в них дорогонько.

Во всех гостиницах Джеймсу Льву звонили уступчивые девушки, стоившие гроши. Сто долларов? В англосаксонском мире за сто долларов получишь разве вульгарную девку. Она будет грубо ругаться, трусы не меняла с неделю. СПИДа от нее не подцепишь, а вот чесотку или кожного зудца — сколько угодно. В России Джеймс отдал сто долларов девице, которая свободно говорила по-английски и по-французски, станцевала ему и спела песню. В США такая девка стоила бы тысяч пять.

И при том в России никто не умирал от голода. Не лежали трупы на улицах, в ресторанах не стреляли, старики не протягивали руки, глотая голодную слюну. Тут было приятнее, чем в Сомали.

Если бы Джеймсу сказали, — все это в России еще будет. Будет именно как следствие работы таких, как он, и его собственной — он бы не то, что не поверил… Он не захотел бы слушать таких неприятных речей. Зачем попусту портить настроение? Это так же бессмысленно, как видеть умирающих детей, вдыхать запах тления в африканском лагере для беженцев. Он же не виноват, что мир так устроен!

Собираясь в Россию, Джеймс Лев прошел в Кембридже курсы для бизнесменов, намеревающихся вести в России дела. Три месяца он старательно превосходил сию премудрость, и теперь проверял ее на практике.

Еще он прошел инструктаж у людей очень важного, очень солидного человека, — большого бизнесмена из Соединенных штатов. Они и дали ему связь в Москве: главу «Минчерчугунстали», Петра Ивановича Сидорова.

Три дня Джеймс Лев осматривал предприятия… кивал… С умным видом выслушивал речи…снова смотрел и кивал… Он смотрел, старательно делая вид, что вникает в процессы производства. Он просил дать ему цифры расхода сырья и энергии, статистику произведенной продукции, сведения о численности работников и их квалификации. Во всем этом Джеймс Лев решительно ничего не понимал, но кивал с важным видом, пил кофе и закуривал сигары. На курсах его не учили понимать, что такое производство… там учили — нужно курить сигары: туземцы верят, что буржуи на «западе» их обожают. Этих кретинов так учили.

Джеймс Лев давился, но запивал сигары кофе, закусывал кофе сигарами.

На четвертый день Джеймс Лев закурил сигару в кабинете Петра Ивановича Сидорова.

— Вам необходима интеграция в цивилизованный мир. — Веско, негромко заговорил он, отрабатывая урок, — Вам необходимо акционирование и выход на крупные европейские биржи… Конечно, вам необходима гарантированная система сбыта. Необходимы инвестиции и банковские кредиты.

То же самое повторял мистер Лев на совете директоров, — таким же ровным, аккуратным голосом, не выпуская сигару изо рта. Временами Лев сам удивлялся, как у него ворочается во рту язык. Самое невероятное: его слушали умные, умудренные жизнью, опытные, матерые… Люди, которых за версту обходили цыганки. Кого панически боялись наперсточники и бабки-травницы. Не просто слушали… Они кивали. Они соглашались.

5% акций?! Хм… Это же… Это же сотни миллионов, причем никак не рублей?!

Ну да… Джеймс Лев смотрел на туземцев веселым взглядом победителя и лидера. На кону стояли миллиарды, если не десятки миллиардов. Его доля — «всего» сотни миллионов.

Осенью синдикат «Horns and hooves» был зарегистрирован на Лондонской бирже. Джеймс Лев уехал обеспечивать инвестиции, рынки сбыта и банковские кредиты. Сменив телефоны, он никогда больше не появлялся по адресам, которые остались в России. И не звонил. И не писал. Он просто уехал «отдыхать».

«Партнеры» в России ждали, когда на них прольется валютная благодать. Джеймс Лев приятно отдохнул в Сен-Тропезе. До поездки в Россию у него не было и миллиона фунтов. Ницца? Пожалуйста! Но никак не Сен-Тропез… Ну никак… Теперь Сен-Тропез стал реальностью.

После поездки в Россию Джеймс Лев стал обладателем активов, которые оценивали от 500 до 700 миллионов фунтов. Он выждал несколько месяцев, после чего одни его агенты продавали друг другу мелкие партии акций «Horns and hooves», а другие в самой России начали уже совершенно реально скупать акции у совладельцев фирмы — тех, у кого сдали нервы.

В результате сих мер акции «Horns and hooves» опустились на 80 пунктов. Множество советских директоров разного ранга начали судорожно избавляться от них, кляня на чем свет стоит подлого Джеймса Льва… Эти акции немедленно скупал Лев, занимая деньги у своего американского партнера.

К тому времени у «Horns and hooves» купили чугун — дешево, но довольно много. Лев еще занял денег. Внезапно оказалось, что на акции синдиката выплачивают очень приличные дивиденды. Те, кто не продали акции, вдруг получили доход, а стоимость акций возросла в 10, потом в 20 раз. Русские акционеры — кто еще не продал акции — молитвенными голосами славили великого предпринимателя Джеймса Льва, а он обнаружил себя владельцем 25% акций фирмы, стоящей порядка 6 млрд фунтов стерлингов.

Оставалось сделать не очень многое: продать акции, пока за них вообще хоть что-то платят. Получив полтора миллиарда, Джеймс Лев легко заплатил налог на прибыль, отдал долг американскому партнеру. В Лондоне и в Одессе он заказал молитвы на год вперед по своему дедушке — во всех синагогах всех направлений. После этого Джеймс доказал, что он и правда умный человек: Джеймс Лев исчез навсегда. Его не стало в США. Его не стало нигде в Европе.

А в Аргентине появился Якоб Джагуар. По-испански говорил не очень хорошо, и не отрицал, что родился в Соединенных Штатах. Но жизнь тяжела в этой стране, среди гринго… Тем более, Якоб Джагуар оказался еще и ревностным католиком. На аргентинский деловой мир он произвел самое отрадное впечатление: очень почтенный, в высшей степени аккуратный и осмотрительный предприниматель, умеющий держаться за сто верст от любых сомнительных махинаций.

Из нашего повествования Якоб Джагуар исчезает так же, как и Джеймс Лев… Но теперь становится понятнее, как и почему домна в Нижнем Тагиле превращается в нечто мелкое и незаметное… Вроде бы, домна была частью «Минчерчугунстали», а«Минчерчугунсталь» — частью «Horns and hooves», зарегистрированной в Лондоне. «Horns and hooves», в свою очередь, контролировалась банком «Son of a bitch», зарегистрированного в Нью-Йорке.

Она осталась громадной башней — более чем стометровой высоты. Она давала работу и жизнь более чем тысяче человек. Она поставляла каждый год тысячи тонн превосходного металла… Но игрой разноцветных бумажек домна превратилась в ничтожный фрагмент дела совсем других масштабов. К лету 1989 года и не понять было, кому домна вообще принадлежит, кем управляется!

… Так Джеймс спенсер Лев, сам того не ведая, подготовил Петра Ивановича… по сути дела, к совершенно любым решениям. Ведь для Петра Ивановича и других ему подобных стало ясно — нет никакой ценности в этой отдельно взятой домне. Так же им стало предельно ясно, что любые дела в России — мелочь в сравнении с действиями мудрых, невероятно опытных предпринимателей Запада. Уж это-то знают, что почем!

1 Хотя бы Юрий Герман, «Рассказы о Дзержинском»

2 Выездная виза — официальное разрешение на выезд из СССР. Отменена только в 1990-е годы.

Глава 4

Глава 4. Самый главный

Всего сто, даже пятьдесят лет назад первые три человека, от которых зависела судьба домны, никогда не смогли бы решать судьбу ни предприятий, ни людей.

Владимир Пантелеевич, кстати, продвинулся бы дальше других — смог бы сделаться капитаном речного пароходика, машинистом на паровозе или крепким мастеровым.

К сорока годам стоял бы в кожаном фартуке среди лязга и грохота металла, командуя пятью, может быть и десятью людьми.

Вот Петр Иванович вряд ли пошел бы дальше приказчика средней руки. Да и то умный купец все время приглядывал бы за подручным, не поручая слишком крупных дел: уж больно хитер и пройдошист.

В роли приказчика не приведи Господь Петру Ивановичу полезть лизать задницы вышестоящим, врать и пакостить — не сносить бы ему головы. Тем более не приведи Господь Петру Ивановичу попытаться предать своего благодетеля или написать донос. Не такие вдруг падали за борт, под паровой молот или под колеса паровоза.

В любом случае, и при самом благоприятном раскладе, стоял бы Петр Иванович, почтительно полусогнувшись, отставив зад, а купцы смотрели бы или сквозь него, не замечая, или посылали бы за водкой.

Сто лет назад Яша Лев стал бы разве что мелким барыгой на знаменитом Одесском базаре, на Привозе, и редко какая сделка принесла бы ему больше десятки.

Но прав! Стократ прав старый криминальный элемент, Коля Макаров! Мир становится все прогрессивнее.

Сам по себе прогресс — самая замечательная вещь, потому что дарит возможности талантливым людям. Сто пятьдесят лет назад в Российскую империю пришел прогресс. Кроме деревень появились города, и началось: вчерашний крепостной Ванька становился покруче ничтожного спившегося барина, да и подавал ему на водку.

При условии, конечно, что было у Ваньки железо в хребте, интерес к миру, трудоспособность и ум. Предки твердо знали: под тягучим боем трудной жизни железо выковывается в меч, глина рассыпается в труху, дерьмо плывет вниз по реке.

В эти же времена подхваченный крыльями прогресса, сын сельского дьячка становился профессором; солдатский сын — министром. Отличнейшее дело — прогресс способных, активных, упорных. Еще прогрессивнее было то, что вчерашний барин, владелец земель, титулов и крепостных душ переставал быть барином, если оказался, что сотворен он не из железа, а из совершенно иных веществ.

Предки говорили: «из дерьма пули не вылепишь». Беда же в том, что к середине ХХ века мир прогресс начал выносить наверх уже не железо, а дерьмо.

Для железа слова «честь», «совесть», «смысл», «интеллект», «порядочность» не были простым сотрясениями воздуха. Для дерьма — стали пустыми звуками — на то ведь оно и дерьмо.

Трое из четверых, решавших судьбу Домны в Нижнем Тагиле, вылепились в пули… Но не дай Бог заряжать ими винтовку.

Четвертый же человек, решавший судьбу многострадальной домны в Нижнем Тагиле, был совершенно не таков. Это как раз был человек, нисколько не чуждый всяческим отсталым, средневековым представлениям.

Этот не пропал бы и в XIX веке — в веке сплошного прогресса!

С этим человеком охотно поговорили бы интеллектуалы XIX столетия… Они услышали бы от него много нового и интересного. Ему, значительной личности, охотно пожали бы руку царедворцы, предприниматели, министры и крупные ученые. Умному и образованному. Мужчине, на чье слово всегда можно положиться. Человеку, который никогда не совершал поступков бесчестных и низких.

Мистер Джон Аррондайкл больше всех определял судьбу доменной печи в городе Нижнем Тагиле, но жил от этой печи еще дальше: в других полушариях Земли… В Северном полушарии он проводил довольно много времени, но при том только в Западном полушарии. Частенько он жил в Восточном полушарии, но тогда — в его южной половине, в Австралии.

Мистеру Джону Аррондайклу очень нравился климат канадской провинции Саскачеван. Конечно же, он не имел никакого отношения к людям, скопившемся в южной части этой провинции, в ее двух крупнейших городах. Что такое юг Саскачевана? Скучнейшая дыра — край прерий, торнадо, сельского хозяйства, недавних эмигрантов и убожества.

Мистеру Джону Аррондайклу нравились пропахшие смолой канадские таежные леса, — прохладные, почти безлюдные. Еще больше нравились ему ледяные воды Оленьего озера, — таинственные, темные, глубокие. На берегах этого озера он старался прожить конец каждого лета и красивую пору ранней осени.

Мистер Джон Аррондайкл с удовольствием сам греб в длинной и узкой лодке — почти как индейское каное, но намного устойчивее, безопаснее и удобнее. Высаживался на уединенных островках, ловил на удочку хариуса и форель, которых радостно поедал вечером того же дня, — иногда вместе с гостями.

Прохладным, почти холодным вечером мистер Аррондайкл выгребал к приветливо светившимся окнам усадьбы. Оглядывался, замирал: тьма сгущалась, заливала все большую часть неба. Тьма поглощала острова, берега озера, лес. Каноэ достигало берега почти одновременно с первыми щупальцами тьмы. Человек не без художественного воображения, мистер Аррондайкл думал о Рагнаради, — о завершении космических циклов скандинавской мифологии, о мировом хаосе и других удивительных вещах.

Застекленная веранда одним концом соединялась с домом, другим почти что нависала над водой. Тьма обтекает веранду, загустевает снаружи. Потрескивают в камине дрова, пахнет смолой и дымком; привезенную рыбу скоро подадут на стол — на хорошем фаянсе. Мистер Аррондайкл вонзал в нее серебряную вилку, послужившую еще его пра-прадеду.

Давно приготовлена хорошая, дельная книга. Мистер Аррондайкл любил серьезные, умные романы, но еще больше — книги по истории, культуре, философии. Наплававшись, прочувствовав природу, мистер Аррондайкл со вздохом вытягивал ноги к камину, размышляя: от кого у него любовь к открытому огню — от шотландского прапрадеда, или от прабабушки — индианки племени пауни.

Случалось, пойманную рыбу на веранде съедал не один мистер Аррондайкл, а двое — трое гостей. С удовольствием читая, он порой писал или звонил авторам книг. Миллиардер приглашал их в свой дом, а дальше все зависело от них.

Мистер Аррондайкл уважал самостоятельных, сильных людей. Если гость что-то выпрашивал, он больше не появлялся на веранде, не ел свежайшую рыбу, не пил превосходный кофе.

При том, что был мистер Аррондайкл широк и щедр. Тем, кто не шестерил и не клянчил, он дарил дорогие подарки. Например, оплачивал издания новых книг тем, кто говорил с ним о книгах, о сложных теориях, о рыбах и таежных дебрях, о Рагнаради и Митгарде. Рассуждал о том, насколько мифы древних ариев похожи на современные научные разработки.

Мистеру Аррондайклу нравилось, когда ему и его дому оказывалось почтение… Ему хотелось, чтобы гости испытывали уважение к тонкой работе и фамильным анаграммам на вилках, а не к весу пошедшего на них серебра.

Он ценил гостей, которые понимали — английская гравюра XVII века стоит в десятки раз больше его штанов. Которым было интересно — о чем раскрытая книга, оставленная на кресле.

Иногда некоторые гости могли даже поплыть на каноэ с мистером Аррондайклом. Если гость не почувствовал прелести такого путешествия, мистер Аррондайкл терял к нему интерес, и тот больше никогда не появлялся. Но случалось, на веранде, над Оленьим озером, съедалась форель, пойманная не только мистером Аррондайклом; разговоры под такую рыбу становились еще увлекательнее.

Владимир Пантелеевич, Петр Иванович и Джеймс Лев-Джагуар никогда не оказались бы на веранде, нависающей над озером.

Оказавшись даже в прихожей дома у Оленьего озера, они испытывали бы огромное почтение к мистеру Аррондайклу… Ведь штаны хозяина стоили больше, чем они заработали за месяц.

Что тут сказать? Наш мир необычайно прогрессивен. В нём есть аристократия духа, а есть аристократия штанов. Для аристократии штанов естественно презирать тех, кто их беднее. Аристократы штанов уловили бы некоторое пренебрежение хозяина дома, и прониклись бы уверенностью: мистер Аррондайкл презирает их именно за бедность.

Они бы никогда не поняли, что мистер Аррондлайкл презирает не бедность… что он презирает тупое полуграмотное быдло. Что важен не их кошелек, важны их мысли и чувства… что именно мысли и чувства порождают отвращение к убожеству.

Они никогда бы не поняли, зачем мистер Аррондайкл плывет в каноэ по темной холодной воде, рискуя перевернуться. Не поняли бы ни единой мысли, волнующей хозяина дома; ни единого слова из его разговора с учеными, умными гостями… Они бы не постигли, почему у хозяина большого богатого дома появляются такие желания и почему ему интересно, как строились пирамиды, чем они похожи на курганы индейцев хопи.

Для мистера Аррондайкла Владимир Пантелеевич был примерно тем же, кем для владельца парусников и плантаций XIX века был африканец, продающий за стеклянные бусы рабов и слоновую косить. Петр Иванович сошел бы за африканского царька, торгующего соплеменниками. Джеймс Лев — за лавочника или надсмотрщика.

Эти люди полезны, но не сажать же их за стол?

Со второй половины сентября у берегов Оленьего озера по утрам образовывалась корочка льда. Мистер Джон Аррондайкл с наслаждением зачерпывал ладонью, пил темную ледяную воду, слушал хруст ледка под носом каноэ. Сидя на веранде, вглядываясь в стылую тьму снаружи, он порой размышлял, от кого у него склонность к холоду, мраку и туману? От немцев, шотландцев или шведов?

Он не задерживался до времени, когда на Канаду рухнет сильный мороз — как говаривали в Саскачеване, саскатун1.

Над Оленьим озером бушевала первая метель. Сородичи одной из прабабушек мистера Аррондайкла видели в летящем снеге скачущих собак самого Маниту.

— Маниту у индейцев очень напоминает Тора и Одина… почему? — Размышлял мистер Аррондайкл.

Впрочем, еще до первой метели Джон Аррондайкл входил в свой другой дом, в тропической провинции Аргентины — Жужуй. Дом стоял на склонах Анд — тепло, много фруктов, собственный кофе… Тепло, но нет удушливой жары равнин, стай обезумевших москитов.

Когда в Северном полушарии зима, в Южном — лето. В самый теплый месяц этого лета, в январе, мистер Аррондайкл ехал по пыльным дорогам Патагонии, среди серых скрипучих кустарников. Он много фотографировал, наслаждаясь неброской прелестью громадной пустынной страны…

— Может быть, мне так нравится эта земля, потому что среди моих испанских предков были и местные индейцы? — Размышлял Аррондайкл. Его огорчало, что он только предполагает, что он точно не знает этих предков.

Мало вероятно, что в числе предков мистера Аррондайкла попадались пингвины — но антарктические льды ему тоже очень нравились. На крепком, стократ проверенном кораблике он плыл на юг, — туда, где неправдоподобно громадные ледяные острова двигались на север, чтобы уменьшаться и растаять.

Айсберги отливали синим, багровым, розовым и лиловым. Капитан кораблика умел остановится безопасно, корабль мягко качался на волне. Мистер Аррондайкл принимал лицом ледяной ветер Южного полушария.

Трудно сказать, что почувствовали бы первые три человека, от которых зависела судьба домны, узнай они об этих путешествиях. Но всегда находились люди, с удовольствием составлявшие компанию мистеру Аррондайклу, и бывшие ему благодарны за такое путешествие на юг.

Осень Южного полушария мистер Джон Аррондайкл проводил в Австралии, где в его поместье стояли эвкалипты невероятной высоты. Было страшно поднимать голову туда, где качались кроны эвкалиптов. На эвкалиптах сидели толстые коалы; вокруг странных оранжевых стволов бродили упитанные вомбаты. Мистер Аррондайкл жалел, что эти звери слишком туповаты: с ними нельзя подружиться. Мистеру Аррондайклу нравились австралийские леса без тени, слепящая синева морей, кишащих акулами.

Тем не менее зиму Австралии, лето Америки и Европы, мистер Аррондайкл проводил в Кордильерах, на севере штата Калифорния. Там чудно пахли бальзамические сосны; если проехать ниже, к морю, из тумана выступали и секвойи. Неправдоподобных размеров, чудовищно древние растения! Мистер Аррондайкл клал руку на неровную кору, пытался представить возле секвойи гигантского ленивца — мегатерия.

Конечно же, мистер Аррондайкл бывал и в Нью-Йорке, и в Европе. Он учился в Оксфорде, и хорошо помнил, как вели три разные тропинки из его колледжа — древнего и почтенного. По одной тропинке из колледжа после занятий уходили в город студенты, платившие за обучение и немногие профессора, имевшие собственные средства. По второй уходили все остальные профессора и студенты, которым предстояло остаться на кафедрах. По третьей уходили в город все остальные студенты, — которые учились на гранты, из милости. Конечно же, в городе каждую из этих групп ждали свои пабы, свои ресторанчики, свои клубы.

— Откуда у меня эта привычка к рангам? К классовым различиям, к сословиям? — Порой ухмылялся мистер Аррондайкл. — Не иначе, от моих английских предков.

Конечно же мистер Аррондайкл бывал на заседаниях синдикатов и корпораций, фирм и банков. И на парадных, пышных, где в основном пили и ели. И на приватных, небольших, просто устроенных — на которых-то все и решается. Бывал и на модных курортах — всевозможных Куршавелях и Сен-Тропезах — в основном, чтобы встретиться с людьми, упорно желавшими находиться именно там. Положение обязывало: точно так же он бывал в закрытых клубах, в неправдоподобно дорогих ресторанах. Но почему-то не любил он там бывать.

— Это у тебя от старого Кэтстрэнглера, — Одобрительно усмехнулся когда-то отец, потомок многих народов.

Может, он и прав… Кэтстрэнглер, — потомок работорговцев, потом опиумных баронов, жил уединенно и тихо, почти не выбирался из дома. Стены толщиной почти в метр, окна похожи на бойницы. Единственная компания — две колоссальные собаки.

— Деда, ты их завел, когда прочитал собаку Баскервилей?

— Это мистер Конан Дойль сочинил про свою, когда познакомился с моими.

Внук почти верил. Двоюродный дед не говорил… Бурчал под нос. Не показывал власти и богатства. Но и без уроков деда мистер Аррондайкл понимал: глупо выпячивать статус. Никому ничего не надо доказывать — умный поймет сам, а дураку не объяснишь.

То ли дело свой дом, приспособленный для себя самого. Тишина кабинета, куда не вломятся лишние — шумные и примитивные. Уютный, родной мирок, созданный собой и для себя.

Когда-то совсем молодого мистера Аррондайкла, юного Джонни, долго поучал очень богатый человек, — покровитель отца, приятель деда.

— Ты можешь и должен — повторял на сто рядов этот могучий человек.

У него получалось: ты можешь и должен выглядеть, как богатый человек — то есть ходить не в замшевой куртке, а в костюме с галстуком, в рубашке под запонки.

— А если мне нравится замшевая куртка и клетчатая рубашка?!

— В них ты похож на собственного клерка! — Лицо важного человека искажала судорога: как можно быть похожим на клерка?!

Джонни может и должен «отдыхать» на модных курортах. От ничегонеделания на курортах он еще больше устает?! Это не важно! Он должен!

Должен состоять… Находиться… Делать… Употреблять в пищу… Может и должен…

Итог беседы оказался прост: Джонни Аррондайкл понял, что не имеет никакого смысла спорить… Ни с кем и низачем не надо спорить. Но если он хочет прожить свою собственную жизнь, а не тень чужой жизни — нужно поступать всегда по-своему. Не как кто-то другой считает нужным, а как этого хочет он сам.

Пройдет много лет, и почтенного мистера Джона Аррондайкла, сказочно богатого человека, некий журналист назовет «хозяином жизни». Он сразу почувствует некую ложь в этом названии, мистер Джон Аррондайкл!

— Хозяин жизни… хозяин жизни… Нет, что вы. По крайней мере совсем не в том смысле, который вы вкладываете в эти слова. Намного точнее назвать меня так: я хозяин своей собственной жизни.

С тех пор мистера Аррондайкла не приглашали на такие передачи. Его это мало волновало.

Мистер Джон Аррондайкл оставался совершенно безразличен к металлургической промышленности Советского Союза — она не имела к нему ни малейшего отношения. Точно так же он не имел ничего против выделывания змеиных кож австралийскими аборигенами и выращивания картошки украинцами в Саскачеване. Мало ли, что делают туземцы.

Мистер Джон Аррондайкл не имел ничего против того, чтобы Джеймс Лев заработал… Тем более, значительная часть полученного при продаже акций «Horns and hooves» все равно попала в карман мистера Аррондайкла… вернее, на счета одного из его банков.

Вот против чего мистер Джон Аррондайкл был решительно против — чтобы на рынки свободного мира поступали скверный чугун, низкосортная сталь из СССР: это могло уронить цены на товар, который поставляла одна из фирм мистера Аррондайкла.

Прибрать к рукам металлургию распадающегося СССР? Не имеет смысла… Потому что никто не знает, что может произойти в этой невероятной стране. Вкладывать деньги в производство, которое может исчезнуть спустя считанные месяцы? Которое могут отнять, развалить, разворовать… все, что угодно? Какой смысл?

Мистер Джон Аррондайкл пришел к выводу, что металлургическую промышленность СССР следует уничтожить. Просто скупить и остановить. Может быть, когда-нибудь потом будет иметь смысл организовать промышленность в этой стране… Но не скоро.

Мистер Аррондайкл думал в масштабах Планеты. В свете таких рассуждений домна в Нижнем Тагиле становилась не то что мелкой… Он делалась не осязаемой. Как прошлогодний листок, слетевший в ледяную воду Оленьего озера.

1 Мороз тут называли по имени самого большого города штата… А бывает до минус 50 градусов.

Глава 5

Глава 5. Пятый, тоже важный человек

Впрочем, в окружении мистера Аррондайкла находился еще и пятый человек, от которого могла зависеть судьба домны Нижнего Тагила; выходец из Украины.

Немало украинцев жило в штате Саскачеван, в том числе в его главном городе Саскатуне. В далеком 1882 году некий Джон Лейк основал город и назвал его Саскатуном – по местному названию ирги. Заросли этой вкусной ягоды привлекали и медведей, и индейцев.

Украинцы работящи, законопослушны, полезны… И все же мистер Джон Аррондайкл брезгливо морщился, если слышал украинскую речь: считать украинцев быдлом научили его и польские, и еврейские предки.

Но – демократичный, толерантный, он был готов делать исключения! Таким исключением стал Иван Веселый, который в Канаде предпочел зваться Роджером Веселовски.

Проницательный мистер Аррондайкл не случайно считал далеко не простым человеком скромного торговца холодным оружием. Мистер Веселовски брал призы по метанию ножей, по стрельбе из арбалета. Он основал клуб любителей особого топорика, гуцулки. Название топорика происходит от небольшого народа – гуцулов. Гуцулы живут в Карпатах; это не русины, не украинцы, не поляки. Это – особый народ. Гуцулка – это бритвенно отточенное, очень массивное лезвие на длинной, чуть изогнутой рукояти. Гуцулкой можно валить деревья и проламывать черепа – в том числе черепа медведя. Гуцулкой колют дрова и режут бумагу. Можно гуцулкой и побриться.

Роджер Веселовски завел новый вид спорта; он уже десять лет держал абсолютный рекорд по точности и силе метания гуцулки.

Мистер Аррондайкл побеседовал с Веселовски…. Подумал, и пригласил его – консультировал службу безопасности его фирм. Мистер Аррондайкл не просчитался: от самых неожиданных знаний и умений мистера Веселовски «безопасники» впадали в ступор и обалдение.

Не это само по себе привело мистера Веселовски на веранду, нависавшую над озером. Привела интуиция мистера Аррондайкла: он умел чувствовать людей, чем-то похожих на него. А Иван Веселовский походил! У мистера Аррондайкла было несравненно больше возможностей – его с детства учили языкам; его ум развивали лучшие преподаватели самых знаменитых университетов. Он читал книги, о существовании которых мало кто знал.

В сравнении с мистером Аррондайклом Иван казался таким… простеньким. Трое первых, от кого зависела судьба доменной печи, высокомерно посмотрели бы поверх головы Веселовского: он ходил в слишком дешёвых штанах.

Аристократам ума и духа слишком простенькими казались как раз сами пройдохи. Примитивные, не знающие жизни.

Аристократ ума и духа, мистер Аррондайкл хорошо помнил: не у всех достойных людей были возможности подняться. Важны не штаны, важны воля и ум. Важны личные качества.

Мистер Аррондайкл помнил: когда-то герцог Монмаутский не пустил в дом его ирландского предка. Последний из большой семьи, двенадцатилетний мальчик приполз на запах еды, умирал на пороге барской кухни.

– Ирландцы вечно голодны, пусть убирается, – Кинул герцог.

– Он уже не сможет убраться, – возразили ему.

– Тогда пусть подыхает здесь, потом закопаете, – Распорядился герцог и удалился играть в карты.

Подростка тогда спасла служанка – кинула хлеба. Вскоре она вышла второй раз – мальчик оказался еще жив. Добрая женщина дала ему подлизать кашу, оставленную для собак. Пройдут годы… ирландский предок мистера Аррондайкла специально приехал в Старый Свет из Америки; он старательно, долго резал последнего герцога… на чем его род и прекратился. Той самой спасительницы давно не было на свете – ирландец насыпал золотых монет в подол её дочери.

Аррондайкл глубоко усвоил урок, данный историей: мир жесток, несправедлив. Не всякий достойный человек смог проявить себя, но всякий знатный род начался с предка… С одного из таких, как его предок.

Может, потомки Ивана еще сядут рядом с его потомками?

У мистера Аррондайкла и Ивана Веселовски действительно оказалось много общего: у обоих хватало ума и энергии, чтобы строить себя, а не плыть, как ароматная кедровая ветка по воле хрустально чистых вод сибирских рек.

Им было интересно слушать Баха, а не попсу. Читать умные книги, а не комиксы. Видеть старинные картины, а не «авангардистскую» мазню.

Они любили мир, в котором родились, и они познавали этот мир. Они хотели знать, какие деревья растут на берегах Оленьего озера, и почему дикий кролик не боится лисицы. Им было интересно, как и почему люди разных народов отличаются друг от друга, и как шла история этих народов.

Обоим было интересно, почему Маниту и Один одинаково мчатся по небу, в сопровождении собачьей своры.

Оба были глубоки и терпимы. Мистер Аррондайкл почти не улыбался, слыша странный английский Веселовского. Веселовский почти прощал мистеру Аррондайклу, когда он путал русский с украинским

Встретив тибетского монаха, они не ржали – какой дурачок! Даже кока-колы не пьет! Они пытались выяснить, почему монах носит три повязки с кистями – что они означают, и почему они крепятся именно на левом бицепсе.

Мистера Аррондайкла и мистера Веселовски вырастили заботливые матери, воспитывали умные отцы. Оба были мужчины. Они не боялись ни дикого зверя, ни лихого человека. Они почти одинаково относились к женщинам: серьезно и уважительно.

Владимир Пантелеевич, Петр Иванович, Джеймс Лев-Джагуар – эти трое женщин презирали… Справедливости ради, их женское окружение ничего другого и не заслуживало. Мистер Аррондайкл и мистер Веселовский привыкли к совсем другим женщинам... ибо подобное притягивается к подобному.

Троица пройдох не любила и молодежи – в том числе собственных детей.

Мистер Аррондайкл глубоко уважал тех, кто моложе его на поколение. Уважал и считал умнее себя. Если не умнее – образованнее.

Он любил обоих сыновей и дочь. Всех троих он аккуратно приобщал к семейным делам. Если он не знакомил с Иваном именно дочь, на то было некое смутное опасение: девочка может увлечься Иваном. Такую возможность мудрый мистер Аррондайкл совершенно не исключал, потому что учил дочь уважать и любить содержательных мужчин, – независимо от стоимости тряпок.

Роджера Веселовски обожали жена и все трое сыновей, от 5 до 13 лет. Старшего сына Мишку он втягивал в мужские дела. 13-ти летний мальчик с удовольствием рассказывал, как они с папой брали лосей.

Иван всего раз побывал на веранде. Он никогда не напрашивался на более близкое знакомство, еще раз заслужив глубокое уважением мистера Аррондайкла.

Но в имении он бывал каждый год, потому что любил охоту на крупного зверя. Наверное, в нем как-то сочеталась эта любовь и совсем иные качества… Так думал о нём мистер Аррондайкл.

Но Иван появлялся на Оленьем озере как раз в то время, когда мистер Джон Аррондайкл уезжал в Южное полушарие. Иван приезжал на своем лендровере, поселялся в охотничьем домике, у самой воды. Мажордому и сторожу, зимовавшим в имении Аррондайкла, было велено всячески помогать гостю, снабжать его едой и спиртным из закромов хозяина. Спиртного Иван не пил, из вкусной еды съедал банку консервированных ананасов.

Каждый октябрь Веселовски брал двух лосей. Кроме съеденных в домике бифштексов он неизменно оставлял у Аррондайкла ляжку. Остальное мясо он раздавал неимущим украинцам, вдовам и сиротам.

Иван часто ездил на соревнования, а еще иногда уезжал в разные экзотические страны. На соревнования он брал сыновей, а в деловые поездки не брал. Из Непала Иван привозил изогнутый нож кукри, оружие гуркхов. Из Малайзии – необычные волнистые ножи, крисы. Из Африки – ассегаи и метательные ножи странной формы, похожие на сковородку.

Жители городка Саскатуна чрезвычайно удивились бы, узнав: Иван Веселый никогда не был в Африке, Непале и Малайзии, но «зато» регулярно посещает распадающийся СССР. Еще больше удивились бы жена и дети, близкие друзья Ивана, которым он охотно рассказывал о своих приключениях в Бирме, в Африке и в других экзотических странах.

Вот мистер Аррондайкл нисколько не удивлялся. Ведь ни у жены, ни у соседей мистера Роджера Веселого не было знакомых, трудившихся в почтенных, но изрядно законспирированных организациях. У мистера Аррондайкла – были.

Посылавшие Ивана работали на государство, но их глубоко патриотическую работу финансировали бизнесы почтенных людей.

Человек, с которым мистер Аррондайкл встретился в закрытом клубе, намекнул мистеру Аррондайклу, что ему известно об интересах собеседника, и что он не хотел бы нанести ему и его делам какого бы то ни было вреда. Мистер Аррондайкл намекнул в ответ, что ему не нанесут ущерба никакие действия организации, которую представляет его собеседник. Он даже заверил, что как верноподданный Ее Величества, мистер Аррондайкл готов всячески поддержать эту организацию, – в том числе материально.

Вскоре после этого разговора, летом 1989 года, Иван узнал – ему предстоит новый визит в СССР, и что он там должен сделать.

Впрочем, не один Иван засобирался в Россию. Совсем другие люди намеревались ехать туда – и после того же самого события, после продажи акций «Horns and hooves». Потому что во Франкфурте-ам-Майн жил совсем молодой парень, игравший на бирже. Парень понимал, почему акции вдруг продают, кто и что за этим стоит.

Парень был хорошо знаком с Отто фон Лемке, который все знает и всё может. Правда фон Лемке мало что понимал в многосложных делах бирж, курсов, котировок, акций, подчинения и соподчинения фирм, банков и клубов. Отсталый был.

Отсталость не помешала фон Лемке очень помочь парню, игравшему на бирже: когда на него «наехали» мигранты их одной африканской страны, полиция была бессильна. Ведь нельзя же арестовывать несчастных людей?! Они и приехали в Европу потому, что злобные колонизаторы двести лет только и делали, что бомбили и сжигали их дома.

Полиция позволила бы избить и ограбить немецкого парня, а вот фон Лемке – не позволил. О чем говорил фон Лемке с мигрантами, история умалчивает. Достоверно известно, что после этой беседы мигранты отцепились от немца, а при встрече почтительно здоровались.

Когда масса акций «Horns and hooves» вдруг оказались на рынке, парень тут же позвонил господину Отто. Для просвещения старшего друга парень потратил целый вечер.

В итоге просветившийся фон Лемке послал друзьям информацию через своих доверенных друзей… Он даже попытался сам приехать в СССР.

– Неужели вы надеялись, что мы вас пустим?! – Спросили его на границе.

– Ну чтож… Придется подождать, пока вас погонят поганой метлой. Чтобы некому стало впускать.

Гэбэшник говорил по-немецки. Фон Лемке произнес это по-русски. Его русский был лучше немецкого у его собеседника. С полминуты стоял – очень высокий, очень тощий. Морозно-голубые глаза сверху вниз смотрели на гэбэшников: внешне – без малейшего выражения. Легкая брезгливая улыбка.

– Зря ждете, – Злобно процедил младший из гэбэшников… Получилось – уже в спину фон Лемке, который молча повернулся и пошел. Гэбэшники смотрели вслед. Фон Лемке ни разу не обернулся.

Убедившись, что в СССР его не пустят, старый мафиози нашел другой способ: послал туда своего доверенного человека. Они приземлились в СССР одновременно: старина фон Бергдорф – в Москве, канадец Роджер Веселовский – в Киеве.

Самое интересно: даже Макаров и Сабуров не имели ни малейшего представления о том, что происходило и вокруг домны в Нижнем Тагиле, и вокруг всей вообще промышленности СССР.

Мы рассказываем удивительную историю, произошедшую в удивительном государстве и в удивительную эпоху. В этой истории всё вообще удивительно. Может быть, самое удивительное: жители СССР даже понятия не имели о том, что касалось их в самой большой степени. Обо всем, что происходит вокруг, они хранили по большей части самые фантастические представления.

Глава 6

Глава 6. А в это время параллельно…

Или: за два дня до событий

03 июля 1989 года

Чтобы понять клубок событий 5 июля, нам придется рассказать о том, что делалось за два дня до этого, 3 июля 1989 года. В этот день начальник смены, Василь Тарасов отдыхал. Так назывался у него день, когда он пахал не на домне, а на своей даче.

Отдых у Тарасова получился кислым, потому что в этот день Тарасова навестил посланец старых приятелей из Самбора1. Никодим Бодайвода только появился, только заулыбался, протянул руку, а сердце Тарасова уже упало. Потому что знал Тарасов, знал, что нужно от него этому человеку.

Тарасов не хотел делать то, что у него настоятельно попросят… Но знал, что никуда не денется, потому что он на крючке. Старшие мужчины в семье Тараса Тарасова в 1940-е сиживали в подземных лесных убежищах. Украинцы называли такие укрытия криивки — укрытия. Поляки называли их схоронами, и почему-то именно это слово осело в русском. Сам Тарасов в криивках не сидел, но сидели его отец и дед, несколько родственников подальше. Живи Тарасов и дальше в селе под Самбором, это бы все ничего — там таких много. В России иначе относятся к криивкам-схоронам и к тем, кто в них сиживал… Особенно проявлялось это другое отношение к такого рода биографиям на предприятиях, имевших оборонное значение.

Конечно же, в Нижнем Тагиле Тарасов ничего не рассказывал и про эти подробности, да и про множество других. Он сам не знал, действительно ли его дед застрелил того красноармейца; действительно ли брат дедушки выдал «лесным братьям» комсомольского активиста из соседней деревни. Может, все это правда; может — семейные легенды, о которых шушукаются взрослые мужчины, — когда в доме нет посторонних. В любом случае, ничего «такого» Тарасов никому не рассказывал.

Теперь же получалось — Бодайвода его семейные секреты знал, а особисты в Нижнем Тагиле не знали. Если пойти к особистам, они защитят от Бодайводы… Защитят и от других приезжих со Старой Родины, если они появятся и захотят от Тарасова не очень хороших поступков. Главное — после общения с особистами никогда больше не появляться в Самборе… К этому Тарасов был готов. Но если пойти к особистам, им станет известно, что он скрыл. Этого тоже никак невозможно допустить, и потому к особистам идти никак нельзя.

Тарасов принимал Бодайводу; поил чаем, предлагал выпить чего покрепче.

— У меня лучше. Не кацапское, — Никодим извлекал из полевой сумки литровую бутылку мутной самогонки.

— За наше дело.

Василь влил в себя тепловатую жидкость с тревожным резиновым запахом; заел свежим огурчиком. Тоска, тоска…

Тоска все зеленей и зеленей, все противнее жить на белом свете. Вот и слово вполголоса: «козел»1; вот и упало сердце, зашлось переплясом — не от водки. «Посадить козла» никак нельзя. Не посадить — тоже нельзя.

Никодим смотрел веселыми глазами. Он знал, что Тарасов ничего делать не хочет, но так же точно знал — всё сделает. На что он Тарасову дополнительно намекнул — это и что в доблестных органах есть кому за него, Бодайводу вступиться. Раз так — своих не бросаем, в случае чего можно будет помочь и Тарасову. Бодайвода не то что обещал нечто Тарасову… нет! Но намек был сделан, и Тарасов вполне мог понять именно так.

Тарасов верил; верил в «людей Бодайводы в органах»: когда-то кум его троюродного дяди днем служил писарем в совхозе. Ночью он жил другой, очень насыщенной жизнью… почему Бодайводе не завести таких же знакомых здесь, в Нижнем Тагиле? Тёмный он, Бодайвода, таинственный. Знает много такого, что неизвестно Тарасову.

Бодайвода действительно знал многое такое, чего Тарасову знать совершенно не полагалось: например, что у гэбэшника Абрамова настоящая фамилия — Алексеев, и что сменил её он не случайно. Коли так — и он на крючке у кого надо.

И еще знал Никодим, что остались СССР считанные месяцы, — точно знал, потому что сказал ему об этом человек, передавший ему привет от троюродного брата из Канады. Не просто передал — посланец деловито оторвал от ботинка каблук, вынул из старательно сделанного в каблуке, аккуратного гнезда записку от брата.

Человек, передавший привет от брата, выкинул ботинки в мусорное ведро. Ботинки потом Никодим вытащил, каблук приделал, — новый каблук, разумеется. Ремонт обошелся ему в 2 рубля, считая с новым каблуком. Ботиночки он продал за сорок рублей — не так и плохо.

Человек взял — и выкинул сорок рублей! Значит, он богатый человек.

Что наступит после распада СССР, Бодайвода толком не знал. Знал твердо знал: Украйна станэ самостийною, а люди, свободно выбрасывающие сорок рублей, устроят его на хорошее место.

Не его дело, Никодима, думать про геополитику, про всякие сложные дела! Он человек простой, следует думать о своем. Например, о своем большом доме… О доме под Самбором, с вишневым садочком, с огородом. Взять старый польский особняк? Можно…, но лучше построить свой — прямо с фундамента. Тут надо сказать, что большой дом у Никодима уже был, из шести комнат. Многовато для двоих с женой, так ведь чем больше дом, — тем больше уважение к хозяину. У одного соседа в доме пахнет прелью — нет ни времени, ни средств поправить особняк на 14 комнат. А что люди говорят?! Что у Петра дом больше ихнего. Уважают.

Придет время, и про Никодима что люди скажут?! Вот именно, что он не хуже Петра. Это очень важно в земле, где живет Никодим — «шо люди кажуть». Важнее всего — быть «не хуже».

Тут придется заметить, что кое в чем все-таки ошибался Никодим — и не только в ожидании богатства. При его то зверином чутье, он недооценивал «кацапов». Слишком презирал их, брезговал ими — а потому недооценивал. Типичная ошибка многих — считать себя умнее других людей; типичная ошибка почти всякого, выходящего на тропу войны — недооценивать противника; не первый он, Бодайвода, и не последний.

Не уважал Бодайвода и женщин. Это тоже типичная ошибка маленьких людей, допущенных к большим делам. От «допущенности» их вера в себя так вырастает, что они перестают понимать свой настоящий размера. Им кажется, они очень знающие и умные, — хотя секреты вовсе не их собственные, им шепнули малую толику чужих секретов.

Ну, а бабы — они какие? Ерундой занимаются, вечно орут. Глупые такие, несерьезные.

Никодим никогда не поверил бы, что его конец принесет женщина… А она принесла, и была они к тому же кацапка: скромный бухгалтер Нина Перфильевна. Появилась она на своей даче только вечером, после рабочего дня: надо ж полить, собрать смородину…

Со своей дачи Нина Перфильевна видела, — сидит у Василя Тарасова странный гость… сидит, развалился на веранде, а Василь напряженный, на краюшке табурета, и лицо у него вроде бы несчастное. Одинокий вдовец Тарасов давно нравился Нине Перфильевне. Наверное, и не будь гостя, пошла бы она к соседу, постучалась бы. Всегда может зайти к соседу одинокая женщина, попросить помощи — например, вытащить с участка давно уже спиленное дерево. Тем паче их двое — пусть и вынесут.

Теперь пошла Нина Перфильевна ещё и потому, что показалось ей происходящее каким-то нечистым… В смысле, непонятным, не прозрачным. И Тарасов какой-то весь сгорбленный, нерадостный; и гость ухмыляется противно. Женщина чувствовала — давит гость на хозяина.

Заборы дачные участки не делили. Легко зашла на участок соседа Нина Перфильевна, незаметно; а когда проходила вдоль веранды, вроде услышала неприятное слово «козел». Это какой козел? Муж козы? (Нина Прокофьевна так и подумала — про «мужа козы»). Но тогда почему, едва поднялась Нина Перфильевна на веранду, лица у мужчин сделались особенно нехорошие?

Нина Прокофьевна работала на домне всю жизнь, с наивной комсомольской юности. Если речь шла о муже козы — почему напряжение? Почему нехорошо кривятся губы гостя, почему страх в глазах у Тарасова? Почему прервался разговор?

— Здоровы, мальчики! Не поможете даме?

Ну конечно, двое здоровых дядек без труда вынесли лесину. Гость назвался Никодимом, смеялся и балагурил. Вел какие-то разговоры, что трудно небось поднимать одной огород, хорошо — рядом живет такой вот Василь. Кажется, даже подмигивал Василю.

Может, от другого человека Нину Перфильевну такие намеки и не особо смутили бы… да больно уж гость неприятный.

Что-то витало в воздухе, непонятное и нехорошее. Тарасов нравился, а он как раз никаких намеков не делал, речей не вел — только кряхтел. Нине Перфильевне казалось: он вообще тянет время — не хочет, чтобы женщина ушла. Он не хочет, а гость как раз хочет, чтоб побыстрее ушла.

— Распилить? — Это спросил её Тарасов про бревно.

Гость слегка повел плечом, сделал не понятный жест

— В другой раз… — Заулыбалась Нина Перфильевна; как и мужчины — напряженно. И провела разведку боем:

— А вы бы зашли, мальчики; у меня ужин есть — картошка с салом.

Тарасов вроде замялся, а вот гость Никодим, улыбнулся… Как-то непонятно улыбнулся… словно бы не Нине Перфильевне, словно бы чему-то своему. Улыбнулся и ответил, ловко «отзеркалил» ее слова:

— В другой раз.

Почему-то захотелось Нине Перфильевне, чтобы мужчины видели — она тут же пошла тяпать в огороде — взрыхлять землю там, где лежало бревно. Почему ей захотелось, чтобы видели? Ах, она сама не понимала. Но почему-то хотелось, чтобы ничего не мог подумать странный гость; чтобы считал — вот затем она только и пришла, чтоб помогли ей вытащить бревно.

Нина Прокофьевна тяпала огород, переживала и хмурилась. В ее простой, во всех частях понятной жизни мало что случалось вот такого… С каким-то поганым двойным смыслом. Женщина твердо знала, что «стучать» очень нехорошо, но тут случай получался особый. И она знала, кто ее внимательно выслушает.

1 Самбор находится на Львовщине, примерно в 80 км юго-западу от Львова.

1 «Посадить козла» на жаргоне металлургов значит остудить, «заморозить» чугун во время плавки. Козлом называется отвердевшая в печи масса, которую потом очень трудно удалить. Чаще всего приходится разбирать и переделывать печь.

Глава 7

Глава 7. Почти приехали.

04 июля 1989 года, под вечер

4 июля 1989 года, под вечер, жигулёнок Василия Сабурова побежал по главной и почти что единственной улице деревни Копенки. Раздолбанные колеи улицы заросли одуванчиками. Палисадники то с цветами, то поросли бурьяном.

— При виде русской деревни мне всегда делается больно… — Произнес Макаров, выпуская в окошко струю папиросного дыма.

— Брось, Коля.

— Не брошу. Ты посмотри — дома серые, нищие. Довели деревню до убожества.

— Дома серые, так это от дождей, от снега.

— Все равно серые — Упрямо долдонил Макаров. — Помнишь Украину? Дома веселые. Армения? Молдавия? Крепкие дома, разных цветов… Только в русской деревне все серое.

— Так покрасить их — дожди все смоют, — Терпеливо, настойчиво твердил Сабуров, — Ты внутрь загляни любого дома: там и телевизор, и полированная мебель, и хрусталь.

— А в магазинах — один «минтай в томате»…

— Кто мешает рыбу развести? Сад посадить?

— Сам знаешь, кто…

— Вон палисадник весь в бурьяне… Бурьян тоже «знаешь кто» развели?

Катя улыбалась: она слышала эти споры, сколько себя помнила. Ничего нового.

Народ толпился у магазинчика, как всегда и бывает в деревнях. Морды небритые и страшные — тоже все обычно, даже для Кати. Но всегда народ бывал повеселее… В Копенках словно муха злая покусала людей: недовольные, лица, мутные нетрезвые глаза. Праздный, пустой шум, словно что-то висело над людьми.

Напряженно-злобная продавщица, толстая и неопрятная. Напряженные недобрые старухи. В сельпо лежали рыбные консервы, крупы и хлеб — а хлеб в деревнях свободно бывал не всегда.

— Хлеба возьмем?

— Конечно! На всю экспедицию.

Макаров попросил еще блок «Астры»1.

— Это добро пока есть…– Недовольно процедила продавщица.

— А какого добра у вас нет?

— Спичек не просите, — Так же злобно процедила продавщица.

— И соли не просите, — Подлетела бабулька, в стороне тусовавшаяся с такими же.

Другая бабка удивила еще больше:

— У вас самих соли не найдется?

— Соли?!

— Ага… И еще спичек бы.

— А в магазине их нет?

Мужики засмеялись невесело:

— Уже нет.

— Не завезли?

Опять сунулась бабка — такая страшная, что даже Макарыч поджался:

— Германия соединяется! Не слыхал?!

Не слышать было довольно трудно: по телевизору, по радио, в газетах и правда непрерывно трещали про разрушение Берлинской стены, про воссоединение Германии. Но соль-то в деревне тут при чем?

— Соединилась… И что?! — Пожал плечами Сабуров.

Народ негромко смеялся, как-то не очень хорошо.

— Не понимаешь?! Дурной?!

— Всё он понимает! — Выкрикнул кто-то в толпе.

— Да в чем связь-то?

Неохотно, как «дурному», выдала бабка:

— Теперь беспеременно война будет!

— Германии война ни к чему, — Убежденно ответил Сабуров.

— Собственной тени боятся… — Буркнул Макаров.

Возражать им никто не возражал, но Катя ловила колючие, нехорошие взгляды; видела, как качают головами собравшиеся. Она поняла — что говори-не говори, местные люди «знают точно» — раз объединяется Германия, скоро будет война. Пора скупать соль и спички.

— Ты, городской, дай рубля — все расскажу, — Заявил некто повышенно небритый, недовольный.

Макаров высыпал на ладонь пригоршню мелочи: давал понять, что рубля у него нет. Никто не верил.

Оказалось: народ и правда скупил всю соль и спички. Германия объединяется! Война скоро будет!1

— А ты думал, городской — бабки все подмели? — Зловеще хохотал все тот же, повышенно небритый.

Потертые личности разливали в углу: не хотели делиться ни с кем. Такие же кучки — вон, возле баньки. Вон, чуть подальше, пристроилась компашка прямо на травке, у забора. Вон, в сарае. Пол-деревни пили отдельно друг от друга. Депрессивная мрачная пьянка.

— Да он, сука, все распродал! — Орал некто расхристанный, почему-то недовольный больше всех.

— Кто распродал и что?

Оказалось: весной директор совхоза вдруг приватизировал совхоз. Приватизировал, и тут же начал его продавать. Как продавать? А очень просто: сперва продал на мясо все стадо: сто сорок племенных коров, два быка. Свиноферму он тоже продал. Транспортные трактора К-700 пошли по три тысячи рублей. Обычные гусеничные трактора — по тыще. Грузовики на трех осях — по 2 тысячи. Председатель продал весь бензин, всю солярку, все машинное масло.

— И сколько на этом он нажил?

— Тыщ четыреста.

— А сколько мог иметь каждый год?

— Столько же…

От странного события веяло чем-то непонятным, потому особенно зловещим. Посеяли меньше, чем всегда, совхоз перестал быть кормильцем. Раздраженно, недовольно гомонили мужики у магазина. Совхоз распродали, тут еще и Германия…

— Мы к археологам. Где тут такие?

— Дальше по дороге, километра три. Там и стоят самашечие.

— Почему сумасшедшие?

— А нормальные, что ли?!

— Я сам археолог. — Сообщил Сабуров. — Что, сильно похож на ненормального?

Прямо никто не говорил, но ухмылялись с таким видом, что сразу понятно — очень даже похож.

— Сам то много золота нашел?

— И не искал.

— Так он и скажет! — Выкрикнул кто-то. Гомон делался всё агрессивнее.

— Ентот свинюшник отнял, енти золото находют, — витийствовал кто-то в толпе.

И явной агрессии нет, и очень заметно — не нравятся «местным» «приезжие» — непонятные, чужие, неприятные.

Макаров выдвинулся: утихомиривать народную стихию. И внешностью: похожий на «местных», и речами: рассудительно толковал, что этих «копачей» он хорошо знает, они золота точно не ищут. Задание у них такое, служба.

— Ну, служилые… Так все служивые.

— Вот то-то и оно — у них служба такая.

— Будет государство на такую ерунду деньги тратить!

— А государство тут при чем? Им академия денег дает, и чтобы школьников учить.

— Научат!

— Работать некому, енти шатаются!

— Школьников понавезли! Бездельничать учат.

Катька испуганно притихла.

— Недобрый народ. Неспокойный. — Уронил Сабуров, выруливая на дорогу.

— Напряжешься тут, если все рушится, и не понятно, что будет.

— Думаешь, дело в «непонятно»?

— Конечно. Свиней продают — а жить чем?! Сельский народ всегда жил по поговорке: «помирать собрался, а жито сей».

— Это ты, что свиней продали?

— Свиней, сеялку, трактор с прицепом… Чем жить, если все распродаст?

— Всем паи раздают — чем плохо?1

— А что делать с этими «паями»? Никто ж ничего не объяснил. Городские ведут себя так же… Вспомни, как напрягся народ из-за чая.

Сабуров растерянно кивнул… Тут надо напомнить любезному читателю, — примерно за год до описанных событий в СССР вдруг исчезли чай и сахар. Как исчезли?! А вот так. Всегда были, а теперь вот взяли — и исчезли. «Населению» начали раздавать талоны, то есть попросту — карточки на сахар.

Друзья потихоньку выезжали из деревни, вспоминали:

— В Красноярске командировочная дама не могла купить сахару: все орала: «все вы тут подохнете!»

— В Петербурге два академика потребовали, чтобы «их» институтам дали дополнительную пайку сахара: они делают особо важную работу.

Друзья вспоминали что видели, делали каждый свои выводы.

— Советский способ борьбы с кризисом перепроизводства, — Возгласил Сабуров, кося на Макарыча глазом.

— Отвлекают людей от политики… Горбач твой любимый — Ворчал Николай Поликарпыч.

Оба объяснения исчезновения сахара и чая широко ходили по СССР. Друзья знали и другие чудесные версии: например, «всё гонют за границу». Старики были умные; именно этой ерундой друзья не маялись2.

1 «Астра» — сорт дешевых сигарет без фильтра. «Интеллигенция» демонстративно не курила такой пакости. Приверженность Макарова к «Астре» указывает на его самые простонародные вкусы.

1 Автор описывает самую что ни на есть правду. Во многих деревнях в 1989 году смели с прилавков все запасы соли и спичек: ждали войны с Германией. Смешно? Нелепо? Конечно, народ жил реалиями позавчерашнего дня. Но этот «неграмотный народ» каким-то «верхним чуем» почувствовал то, чего не замечали большинство «городских» и «образованных» — заканчивалась послевоенная эпоха. А чем сменяются послевоенные эпохи? Правильно: предвоенными.

1 Здесь автор нарушает хронологию эпохи: распад совхозов и колхозов пришелся уже на 1992 год. В 1989 только обсуждалось что всех совхозных рабочих и колхозников надо перевести на паи, и понаделать из них фермеров.

Что правда: никто не знал, что делать с этими паями, и остается гадать, о чем речь — о бездарной попытке «завести частную собственность», или о сознательной попытке вообще уничтожить всякое сельское хозяйство. Вопрос из серии: «что это — глупости, или измена?»

2 Вот здесь автор рассказывает совершеннейшую правду: и про «талоны», и про удивительные слухи.

Глава 8

Глава 8. Совсем приехали

04 июля 1989, совсем вечер

Беседа беседой, а вёл Сабуров медленно, аккуратно: за деревней дорога превратилась почти что в просеку. Не только на обочинах, между глубоких колей стояла сочная, непотревоженная травка. В самих колеях местами плескалась вода. Проселочная дорога сама собой исчезала, расточалась – словно растворялась в России.

Выехали их леса, – сразу стало видно: вот он, раскоп, – прямоугольник вскрытой земли среди луга. Везде трава, а на раскопе – рыжая глина; валы по краям раскопа, вбитые колышки по краям размечают пространство.

Внутри раскопа несколько ребят, примерно ровесники Кати, сворачивали работу – несли к бровке раскопа лопаты, собирали завернутые в бумагу находки, что-то совали в рюкзаки.

Одна девочка сидит на стуле, держит на коленях планшетку; возле нее - мужик с бородой, но не старый – борода еще черная.

– Михалыч, к вам гости! – Заорал длинный тощий парень, остальные радостно замахали руками.

– К НАМ гости! – Важно подчеркнул Михалыч, встал от планшетки.

Говорили метрах в тридцати; в предвечерней тишине различался буквально каждый шорох.

Михалыч увидел, кто приехал, и дрогнуло от радости лицо, побежал навстречу: косматый, бородатый, в одних трико, в кедах без носков, на босу ногу.

Сабуров обнимался с Михалычем, Макаров пожал ему руку с таким…не очень ясным выражением. Пожал, и прошелся вдоль раскопа.

– Арии? – С видом знатока спросил у ребят

– Не, тут смешение! Разные народы! Они между собой! Тут все есть! – Жизнерадостно загомонил народ.

Михалыч степенно рассказывал Сабурову: поселение примерно 15 века до Р.Х. Смешение лесных и степных культур.

– Вот, смотрите, только за сегодняшний день…

Сабуров взял в руки изогнутый бронзовый нож – лезвие с внутренней стороны, рукоятка кончается круглым отверстием – вешать на пояс без ножен. Взял – и нож словно прилип к его рукам.

– Ранний карасук – Негромко произнес Сабуров.

– Несомненно. Но вот смотрите – на соседнем квадрате…

На листе плотной бумаги – крафта, лежала черная костяная фигурка, явно побывавшая в костре. Человек, или кто-то человекоподобный, только с медвежьей головой. Между круглыми медвежьими ушами высверлено отверстие: подвесить – скорее всего, на шею.

– Лесной неолит…Или ирмень? Сузгунская культура?

– Знать бы точно… Но вы же видите – лесной, таёжный круг культур. Керамику покажу в лагере.

Сабуров задумчиво кивнул; ему и правда стало интересно.

Пока Сабуров беседовал с Михалычем, Макаров наблюдал, как ребята заворачивают находки в крафт, собирают лопаты и ножи, как идут в лагерь – вертикальные фигуры меж высоких трав, редких деревьев. Идут туда, где поднимается столб дыма – к хорошей погоде на завтра.

В это же время девочка с планшеткой показывала Кате: вот так фиксируют находки. Раскоп разбит на квадраты, как шахматная доска – с одной стороны цифры, с другой – буквы. Керамику изображают вот таким значком… Видишь, показано: квадрат 7 В. А вот так изображают кость…Так – жженную кость. А вот так – металлические изделия.

Катя вежливо делала вид, что всё это видит впервые. Вот нивелир… Девочка отмечала на плане еще и глубину залегания находки.

– Посмотреть бы, как…

– Приходи завтра! Сейчас, видишь, сворачиваемся уже…

Народ тянулся к лагерю, благо палатки – метрах в трехстах. Уже собрали, несли в лагерь нивелир и мерную рейку, уносили лопаты, ящики, совки, ножички.

Катерина подлетела к Михалычу:

– Можно мне завтра поработать?!

Михалыч покосился на Сабурова – тот чуть заметно кивнул. Важно уронил, вызвав усмешку Макарыча:

– Можно.

– Можно я на нивелир?!

– Сережа! – Заорал Михалыч. – Тут барышня хочет на нивелир.

– Приходи, новенькая! Знакомиться будем! – Донеслось от шедших к лагерю.

– А покажите…

Михалыч опять спросил взглядом Сабурова; тот снова …даже не кивнул, на мгновение прикрыл оба глаза.

– Катя, а ты есть не хочешь? – Сварливо окликнул Макаров.

– Вы поезжайте! Я потом!

В результате жигулёк медленно двинулся к лагерю, вслед за бредущими людьми, а Катерину Михалыч повел по раскопу; вел и рассказывал, что тут нашли.

Отметим: Катька осталась наедине с Михалычем, и совершенно его не боялась. Ей и в голову не приходило: а вдруг это маньяк?!

Катя не боялась маньяков и даже не очень представляла – кто это такие? Такое время было – не прогрессивное.

Катя пришла в лагерь только через полчаса, вместе с Михалычем – раскрасневшаяся, счастливая. Сабуров улыбался, довольный.

Михалыч находился в таком приподнятом настроении, так улыбался Катерине, что Макаров недовольно крякнул. Он же предупреждал – с Михалычем возникнут проблемы! Уж он то смотрел на Михалыча самыми колючими глазами.

При том, что лагерь Макаров рассматривал с одобрением: Михалыч поставил его посреди большой, в диаметре метров сто, излучины. Луг, окаймленный густым полулесом - полукустарником – не продерешься, по берегам болотистой реки. В одном месте через речку ведет тропка, исчезает в полях. Здесь, на песчаном перекате, река хоть и широкая, но мелкая, весело журчащая, холодная. В заводях у берега – прогретая. Есть микроскопический пляжик, через перекат ведет брод.

Палатки разбросаны по лугу, далеко друг от друга – метров за 10-15. Палатка начальника, - в глубине излучины, далеко от остальных. Пищеблок – у самой дороги, и тоже построен по уму: кирпичный очаг, прямо от него – вкопанные столбы, на них стол, скамейки вдоль стола. Тут же – хозяйственная палатка.

Палатки на лугу не очаровали бы нашего современника, привыкшего к удобным, разноцветным. Стояли списанные армейские палатки, обычнейшая брезентуха – защитного цвета или серая. В любом случае побелевшая от солнца, ветра, долгой службы вот так – на открытом пространстве.

Что еще отметил Макаров: лагерь и без Михалыча жил своей жизнью – видно, что налажен, организован. Большую палатку приезжих уже ставили парни под чутким руководством Макарова.

– А можно, я с девочками?!

Сабуров наклонил голову. Катька помчалась перетаскивать в палатку девочек свой спальный мешок и всё, что надо девочкам для сна.

Лагерь уже доедал ужин; дежурная Наташа наполнила Михалычу огромную миску макарон с тушенкой. Кате - немного поменьше.

– Ой! Я же столько не съем!

– Поправляйся, если завтра на раскоп.

Прошли мальчики, один из них перебирал аккорды гитары. Ребята двигались куда-то за речку; потянулись и девочки. Михалыч говорил то с одним, то с другим, но никого не задерживал. Оказалось – в экспедиции Михалыча закон: можно вообще не ложиться спать, орать и петь хоть до утра – только не в лагере. Главное – встать в восемь часов.

– Почему поздно?

– Вовсе не поздно… Утром роса, неуютно. К работе как раз все просохнет.

А орать и петь можно хоть до подъема. Примерно в полукилометре от лагеря, на другом берегу делается кострище; над ним навес, а вокруг – лавки. Даже в дождь можно комфортно сидеть, петь песни, общаться, флиртовать.

Место называлось «пампасы»; у названия была своя история – в давние… да не в такие уж и давние времена, Михалыч работал в экспедиции, в которую знающие люди настоятельно советовали ему ни в коем случае не ездить. Михалыч вроде не рвался, да хотел пообщаться со старым другом, Юрой Кустманом.

Кустману тоже не очень советовали ехать в эту экспедицию, потому что у начальника отряда, у Маргариты Яровой, было две верные подружки, а кроме них – большая фляга спирта. В этом отряде можно было делать только две вещи: пить или спать. Пить, как вы понимаете никак не воду и не ситро. Спать… В смысле… ну, вы поняли, – совокупляться.

Абсолютно непьющий Кустман приехал через три дня после свадьбы… Михалыч приехал, когда Кустмана уже и след простыл.

В первый же вечер он стал объектом хищного внимания все трех Главных Красавиц.

– Пошли в пампасы! – Говорила одна из дам. Пампасами красавицы называли любое место, где можно было уединиться. Любое.

На следующий вечер повторялось то же самое, но уже с другой красоткой. Уехав спустя неделю, Михалыч увез не только гонорею и фотографии раскопа, но и экзотическое слово.

Традицию же ставить место развлечений подальше от палатки начальника он извлек из другого опыта: из опыта экспедиции своей научной руководительницы. И к ней самой, и к опыту ее экспедиций Михалыч относился трепетно, а Зоя Александровна всегда ставила свою палатку на удалении от лагеря.

Она же объясняла:

– Если у вас в отряде меньше 15 человек, вы всегда знаете кто из них где находится и чем занимается. Если 15 и больше, - кто-нибудь обязательно «выпадает».

Это Михалыч запомнил, проверил и убедился – отряд меньше 15 человек легко управляется одним человеком. С появлением каждого нового человека после 15 управляемость уменьшается.

Почему начальнику лучше жить на отшибе – это Михалыч тоже понял: ночью лагерь живет своей жизнью, а ведь неплохо бы еще и высыпаться…

Михалыч в «пампасы» не пошел… Но Катьку взглядом проводил, и Николай Макаров решился…

– Михалыч… Давайте внесем ясность?

Михалыч обалдело уставился на пожилого, почтенного гостя.

– Какого рода яс…

– А вот такого – Катю трогать нельзя.

Макаров чуть подождал, чтобы информация провалилась вглубь головы Михалыча, опять нажал голосом:

– Нельзя. Совсем.

Михалыч, кажется, неправильно понял Макарова, и невероятно возмутился.

– Послушайте… Я что – похож на насильника?! Чтоб я…

– Нет-нет! – Макаровы замотал головой, для убедительности выставил ладонь. – Никто вас не считает способным на такую гнусность. Но ухаживать за Катей нельзя. Компостировать ей мозги нельзя.

Михалыч слушал с обалделым видом. Макаров же был слишком опытным дипломатом, чтобы только нажимать и угрожать.

– Михалыч, у вас репутация очень умного человека. Вы отлично сумеете влюбить в себя Катю, и при том остаться как бы ни в чем не виноватым. Так вот – если дойдет дело до греха, вы женитесь на Кате.

От этого сообщения Михалыч окончательно обалдел:

– Да вообще то я женат!

– Этого я не знаю, – Светски улыбнулся Макаров, – Но зато я точно знаю, что если Катя увлечется вами, вы на ней женитесь.

Михалыч изумленно отодвинулся, сохраняя видимость оскорбленного величия. Макаров знал – выражение его глаз не позволит Михалычу считать упавшие слова милой шуткой. Вот и пусть не лезет к его крестнице…

Сабуров поил Михалыча растворимым кофе, добавлял в кофе привезенный коньяк. Михалыч проникался щедростью старшего друга, а тот вел с Михалычем беседы о влиянии степных культур на таежных охотников, о любопытном материале в местном музее, о будущей монографии. Вопросы о дорогах, местных жителях, участниках отряда и отношениях с властями в том числе с милицией, Сабуров тонко вставлял в научные такие, теоретические.

Макаров был куда прямолинейнее:

– Вот народ ушел в пампасы…А если подвалят местные? Потребуют отдавать золото, а в лагере никого нет?!

– Я тут есть. – Пожал плечами Михалыч. – И этого вполне хватает, – добавил тоном оскорбленной добродетели.

– Хм…- только и ответил Макаров… Но обращенный на Михалыча взор сделался как-то теплее: такое Макарыч оценил.

Еще Макаров выяснил, что из лагеря нет дороги в объезд деревушки Копенки, разве что полями; там Михалыч никогда не ездил, и этой дороги не знает. Что во время посевной тут не продают водки, но сейчас то посевная давно закончилась – а то за водку можно было получить, что угодно.

Падало солнце за лес. Издали – чуть слышная гитара. Поставив керосиновую лампу, Михалыч показывал старшим керамику; и правда - причудливая смесь степи и леса, бронзового века с неолитом.

Михалыч нисколько не сомневался: старикам это всё интересно. Шло обсуждение и раскопанного прямо сейчас, и других поселений со смешанным материалом. Михалыч был уверен: Сабуров посмотрит и материал местных археологов, будет с ними долго говорить. Не сомневался – старик напишет статью, может быть – новую книгу. Знал, что Макаров ничего писать не будет, но и много чего полезного произнесет. Понимающий, умный человек, дело знает не хуже иного кандидата или доктора.

… Но еще Михалыч нисколько не сомневался, что если в лагере появились эти два старика – вскоре надо ждать ярких, совсем неожиданных событий. В том числе событий, не имеющих никакого отношения к археологии.

Глава 9

Глава 9 А в это время параллельно…

04 июля 1989 года, на протяжении дня

… Пока «жигуль» Сабурова объезжал Тюмень, упрямо нацелясь на север тупой мордой, в Нижнем Тагиле произошло много интереснейших событий.

Одно из них, впрочем, случилось не в самом Нижнем Тагиле, а в Адлере, в санатории на берегу Черного моря. Мастер Иван Иванов в этот день проснулся в привычное время: около пяти часов утра. Он немного полежал в своем двухместном номере, потому что не хотел будить соседа. Потом он все же встал, вышел на улицу. Еще прохладно.

Мастер прошелся по дорожке и покачал головой: тут сгребали скошенную траву – до конца не сгребли, грабли швырнули. Иван Иванов поднял влажные от росы грабли, сгреб траву.

Вот сарай – планка не прибита к окошку сарая, косо висит, полуоторванная. Рядом валяется тачка, отдельно – отломанная ручка. В незакрытом сарае Иванов нашел все необходимое. Спустя полчаса планка прибита, ручка у тачки приделана.

Больше ничего интересного не нашлось, Иванову стало очень скучно… Хорошо, санаторий начал просыпаться. Иванов еще побеседовал с отчаянно зевающим садовником… Потом поговорил с мужиком, который привез в санаторий раковины рапана – продавать их на сувениры.

Садовник был лентяй, а мужик с рапаном – человек «правильный». Потом опять сделалось скучно.

Все знают, что курорт – это здорово, гораздо интереснее работы. Все так говорят… Иванов сто раз слышал, что работа – постылая, а на курорте замечательно. Он был не виноват в своем странном устройстве мозгов… ему на работе было вполне хорошо, а на курорте становилось все скучнее.

К 10 часам дня мастер Иванов лежал на пляже, рядом с ним распластались незнакомые толстые люди. Иванов честно пытался вести с ними какие-то пляжные разговоры – например, нужно ли вытряхивать воду из ушей, когда ныряешь. Он всё сильней скисал от скуки, всё вокруг вызывало отвращение.

Чуть в стороне две тетки с глупыми лицами опасливо пробовали почти горячую воду кончиками пальцев ног. Поухаживать за ними? Про курортные романы Иванов тоже слышал сто раз… Но тетки ему не нравились, а жена Люся как раз нравилась. Мастер чувствовал, что ухаживать за тетками будет мучительно и глупо… А вот жену он бы обнял с удовольствием.

Прямо перед мастером лежало сине-слепящее, бесконечное море. В море бултыхается тьма народу, головы виднеются у самых буйков. Вся коса завалена телами, между телами по косе снуют смуглые парни, кричат про чурчхелу, шашлык, пирожки, вареную кукурузу.

Мастер съел невкусную чурчхелу, и ему захотелось домой: Люся готовила отменную окрошку… Мастер Иванов представил окрошку, заправленную квасом… потом окрошку, заправленную кефиром… Ему стало жалко себя, обреченного на чурчхелу.

Стало так жарко, что спасала только близость моря. Иванов вспомнил навес, который своими руками поставил на даче. Еще два дня назад он забивал там домино с сыновьями… Мастер вспомнил радостные вопли сыновей. Подумал, что впереди еще 20 дней «отдыха», и стал жалеть себя еще сильнее.

К трем часам пополудни, 4 июля 1989 года, мастер окончательно понял, что ему необходимо домой. То есть насовсем, наверное, все же нельзя… Зря, что ли, давали путевку… Ладно! Он обернется в два–три дня. Зайдет на домну… ненадолго, только посмотрит…одним глазком глянет – и всё!

Иванов представил, как он «смотрит на домну одним глазком», и захотел домой еще сильнее.

…А потом он сразу поедет на дачу! То-то радости будет. Люся его обнимет, и он ей расскажет, что сбежал потому, что не может… Люся говорила, что ей надо объясняться «без вранья»? Ладно! Мастер скажет чистую правду – что ему без Люси скучно, и что он не хочет один торчать месяц на курорте… Тут все равно делать нечего.

Тогда Люся наверняка обрадуется, и станет готовить окрошку. Он будет есть ледяную окрошку, сидя на даче, между своими мальчишками! А напротив будет сидеть Люся.

В четвертом часу Иванов встал. Чуть отошел от моря, как пот уже не стекал по его физиономии – он просто испарялся прямо с кожи. Иванов не стал брать ничего в номере, - он ведь еще вернется, он только дома отдохнет, потом отбудет курорт до конца.

Глотая горячий душный воздух, Иванов написал записку – чтобы его не спохватились. Платили на домне хорошо – Иванов поймал такси, а по дороге в аэропорт купил чурчхелы для всех; сыновьям – по здоровенному рапану, а Люсе – еще странное ожерелье из камней и ракушек.

Билеты, конечно, были, потому что мало кто летел с курорта, но их все равно не продавали. Иванов сунул в паспорт «красненькую» - десять рублей. Его отправили к главному кассиру, ему Иванов тоже сунул десять рублей. Ему дали билет за 36 рублей, но только на раннее утро.

Иванов вздохнул – предстояло провести на курорте еще один бездельный вечер, еще одну ночь проспать в неуютной чужой комнате. Зато завтра он будет уже дома!

… Когда Иванов заканчивал унылый курортный завтрак, в Нижнем Тагиле мастер Петров привычно прикрыл лицо рукой в плотной брезентовой рукавице: его подручный приготовил инструмент, который так и называли – ложкой. И правда громадная ложка, с ручкой в несколько метров.

Петров знал, что ложку берегли в химической чистоте, недавно нагревали, особенно сберегая от влаги. Если в ложке будет хоть немного воды, она испариться мгновенно, куски раскаленного металла полетят во все стороны. С Петровым такого не случалось, но ему рассказывали – кого-то когда-то и калечило.

Конечно, ложка должна быть химически чистая еще и потому, что даже небольшие загрязнения исказят результаты анализа.

На глазах Петрова мускулистый парень погрузил инструмент в расплавленный чугун, зачерпывая металл. Уже готова форма; в нее залили добытый ложкой чугун. Теперь проба должна остыть, и ее понесут в лабораторию на экспресс-анализ.

В экспресс-лаборатории знают, что надо делать. 10-15 минут – и уже бежит, спешит работник, приносит данные: качественный чугун. Мастер Петров поднял руку.

Поднялись заслонки, по желобам-летникам потёк расплавленный чугун; сверкающий ручей распространял волны нестерпимого жара. Чугунный расплав сливался в раздаточные ковши.

Металл стечет, заслонки опустятся. В летниках все же останется немного металла и его, не успевшего застыть, начнут сбивать ломами, отбрасывать специальными лопатами.

В раздаточных ковшах металл остынет, его повезут в другие цеха – изготавливать различные марки стали, в конвертерах.

Петрову нравилась чудовищно горячая, раскаленная река чугуна. Так крестьянину приятен вид золотистой струи зерна, стекающего в элеватор. Там мил сельскому жителю вид разделанных туш, ведер со свиной кровью, свежайшей печени на сковородах.

Это была знатная работа! Но тяжелая. Металлурги – сильные мужчины, и все же они устают. Переодеваясь в конце смены, мастер Петров так устал, что начал завидовать Иванову: тут кто-то работает, а кто-то лежит кверху пузом на пляжике! Петрова окружали такие же смертельно уставшие люди. Они молча снимали спецовки и каски, надевали то, в чем пришли на работу. Он почти не говорили между собой, потому что всё и так понятно. Всех ждали жены и дети.

Иванов тоже завидовал Петрову: у него сочился скучный ужин. В зале душно, разговоры идиотские, еда невкусная. Иванов ковырял ложкой пюре. Он знал, что пюре едят вилкой, но назло взял чайную ложечку – все равно больших ложек на ужин не дали. Он мечтал об окрошке и о жене Люсе; он вытирал пот, хватал горячий воздух, и злобно думал: вот кто-то здесь еле дышит, а кто-то занимается делом, да потом еще пойдет домой.

В одно и то же время Петров переодевался, Иванов обливался потом и ковырялся в пюре, Михалыч беседовал с Сабуровым, а Макаров изучал, чем занимаются школьники и знают ли они теорию поселений немецкого археолога Янкууна.

К сказанному стоит добавить, что именно в это же самое время с поезда сошел еще один человек – Иван Грустный. Командировочному из Киева забронировали номер в гостинице «Золотая плавка». Приезжий хорошо улыбался, вызывая ответные улыбки девушек.

Приятный человек – взрослый, но далеко не старый, позвонил из телефона-автомата. Он сообщил о приезде и услышал, что к нему завтра подойдут. После этого человек остальной вечер провел в ресторане. Он пил только минеральную воду и довольно рано пошел спать.

Глава 10

Глава 10. В тот же день в Нижнем Тагиле

4 июля 1989 года

Утром 4 июля Нина Перфильевна начала рабочий день с того, что рассказала о странном госте приятельнице, плановику Вале Волович. Зайдя в Отдел кадров, она увидела вдруг «старого знакомого» – вчерашнего гостя Тарасова.

Наивная Нина Прокофьевна вежливо кивнула «знакомому», и совсем не обратила внимания на другого человека, – такого незаметного, в кепочке. Справедливости ради, этот человек стоял среди других таких же, практически не отличимый. Для Нины Прокопьевны не было ничего важнее, чем обратить внимание на этого человека… Но откуда ей было это знать!?

Валентина Федоровна Волович нахмурилась еще больше Нины Прокофьевны: но тоже по поводу одного только Бодайводы. Посадив Нину Прокопьевну вглубь кабинета, она пригласила Бодайводу, побеседовала о чем-то…

– Тот самый! – Сказала подруга. И сердце обеих дам радостно застучали в предчувствии приключения.

Нельзя сказать, что Валентина Федоровна была такая уж невероятно «бдительная», - разве по должности. Но была твердо уверена: начальству следует знать обо всех странностях. Кому же думать, если не начальству?!

Под каким–то пустяковым предлогом Валентина Федоровна зашла к директору. Глаза у Владимира Пантелеевича были пусты, от него припахивало водкой. Руки дрожали, он с трудом взял документы.

Валентина Федоровна явственно поняла – он читает бумаги, что-то пишет только потому, что знает эту работу десятки лет. Это огромная инерция. А делать ему ничего не надо, ничего он не хочет. Говорить с ним о странном приезжем бессмысленно.

Волович родилась и выросла в Нижнем Тагиле. Как и большинство советских людей, она далеко не все знала о родном городе… Но знала достаточно: например, многое знала, с кем можно решать всякие сложные вопросы. Директор … ему наплевать. Нужно говорить с теми, кому не наплевать.

Нина Прокофьевна рассказала о неприятном визите незнакомца: сотруднику 1-го отдела Васильеву. Пожилой, толстый и солидный, он у дам вызывал уважение.

Сергей Васильев внимательно слушал всех, кто «сигналил» ему о чем бы то ни было, но вот реагировал не всегда. Мало ли кто и что болтает.

У Нины Прокофьевны сложилось впечатление, что Васильев слушает ее вполуха, и вообще считает старой дурой.

Дамы бурно обсудили ситуацию… Жизнь у них была не то чтобы особенно насыщенная. Однообразная, пресноватая жизнь немолодых дам, у которых самое интересное – позади. Мужья померли, дети выросли… Все события – дача, кошка, чаепития с подругами. Тут возникало что-то новое! Тайна или нет… А что-то необычное, в чем очень хочется участвовать!

Ах! В эту удивительную эпоху многим людям жить оказывалось скучновато… Наверное, потому, что жизнь вообще была не трудная. Миллионы людей не особо напрягались на работе, а необходимое для жизни у них было. У этих миллионов людей хватало времени и сил на приключения… Не хватало самих приключений. Дамы разве что принимали ухаживания, ездили на сплав по рекам, собирали грибы… Не так и много! Теперь засветило нечто необычайное, за пределами быта – пожилые тётеньки стали вести себя, как подростки, убегающие в Америку, «охотиться на бизонов».

В поисках приключений на свою пятую точку Нина Перфильевна и Валентина Федоровна пошли обедать в местный шалман «Березонька». Считалось, что шалман находится далеко от домны, близ вокзала. Обедать туда не ходили. Дамам, дорожащим своим добрым именем, мешала захаживать в него еще и репутация заведения. Но именно в шалмане «Березонька» трудился человек, которому следовало понести великую тайну незнакомца – раз уж никто им не верит.

На входе дам встретил мрачный тип со сломанным носом и с глазами сумасшедшей ящерицы. Пиджак сидел на нем, как на корове седло. Костяна в городе знали; не одна жуткая история кончалась чем-то вроде «больше его и не видели». Или «на этот раз Костян сломал ему только одну руку».

Глаза Костяна весело округлились – в шалмане пропивали добытое временные рабочие из экспедиций, холостяки из общежития, приблудная вокзальная шушера. Женщины здесь появлялись не часто … по крайней мере – приличные семейные дамы.

Еще больше округлились глаза Костяна, когда дамы спросили Мустафу:

– У нас для него важное сообщение.

– Пройдемте…

Костян провел дам в заплеванный зальчик, усадил у окна. У обоих дам возникло непроизвольное желание немедленно вымыть окно. Присаживаясь на стулья, они охотно подложили бы на сидения носовые платки. Обе чувствовали – это было бы слишком, но желание то появилось.

– Вам ведь покушать? – Светски улыбнулся Костян. От его улыбки у Валентины Федоровны возникло желание залезть под стол, у Нины Перфильевны – в холодильник. Конечно же, дамы никуда не полезли, они закивали.

Официант в грязном переднике принес подозрительно пахнущее жаркое, поставил кувшин с морсом.

– Сколько…– Пискнули дамы.

– За счет заведения, – Важно произнес официант с треугольными жестокими глазами.

За соседним столиком портвейном похмелялись работяги, выгнанные из геологической экспедиции – видать очень были запойные, если выперли посреди сезона. Эта троица не обратила на дам решительно никакого внимания – у них были свои, чрезвычайно важные дела… Свекольно-красная жидкость чудовищно воняла, а разлить ее поровну непросто: особенно если руки трясутся.

«Зато» дам очень даже заметили какие-то потертые личности. Судя по всему, у этих то было не богато: дули пиво, под самую скромную закусь.

Водку разливали тайком… что-то сунули официанту.

При виде дам потертые личности переглянулись,.. Парочка двинулась в сторону дам, распространяя мерзотнейшие запахи.

– Счастье нам подвалило…А знаете почему?

– Почему? ¬– Жалобно пискнула Валентина Федоровна.

– А потому что это же счастье – с женским полом за обедом пообщаться.

Второй потертый и начал общаться, положив грязную лапу на коленку Нины Перфильевны.

– Не надо! – Пискнула Нина Перфильевна, еще жалобнее Валентины.

Небритые морды осклабились, открывая гнилые зубищи.

– Непременно надо! Вам тоже счастье подвалило, мы уже тут.

– Мы торопимся…

Вторая потертая личность заверила, что спешить дамам решительно некуда. Дамы затравленно озирались: третья потертая личность караулила выход, спасения не было.

Внезапно потертые исчезли. Именно исчезли – они не отошли, не убежали. Они были – и вдруг их не стало. И гадостные запахи пропали.

Причина простая: за столик к дамам присаживался сам Мустафин, с широкой приятной улыбкой. Подстриженный бобриком, спокойный и мускулистый, почти совсем седой, он и сидя был заметно выше дам. Аскетичное лицо рассечено глубокими морщинами, ледяные глаза совсем выцвели.

Деда Мустафина звали Мустафой, «Гассаном» и «Гассан-Абдурахманом», а имени его никто не знал. Все знали, что Мустафа может помочь попавшему в беду человеку – но если хочешь, чтобы помог, говорить ему надо только правду. Знали, что он нашел и вернул колечко, спертое залетным «щипачом» у такой же залетной певички. И что с «Гасаном» лучше не шутить.

Все, что сообщили Мустафину отходящие от ужаса дамы, известно читателю. Мустафин слушал и кивал. Задавал короткие вопросы – на уточнение.

Дамы начали сбиваться, повторяться… Глава шалмана «Березонька» поднял ладонь, еще раз светски улыбнулся. На этот раз залезть под стол захотело обеим.

Мустафин чуть помолчал, обводя дам светлыми глазами. Глаза не выражали решительно ничего.

– А зачем вы рассказываете мне все эти ужасы? – Глупо улыбался Мустафин.

– Так ведь происходит…

– Мало ли что происходит, – Сообщил «Мустафа», так же глупо улыбаясь, но при том очень рассудительно, – Я тут при чем?

– Если вы не сможете это разьяснить, никто не сможет, – Нина Перфильевна решила немного польстить. Хозяин шалмана улыбнулся еще более глупо.

– Я тихий, незаметный старичок, – сообщил Мустафин, – Моё дело – пиво, курица… Ну, помидоры. Помидоры понравились?

Дамы ошарашенно кивнули.

– Вы бы шли, сообщили бы свои подозрения в «органы». Там вас поймут.

Мустафин улыбался и кивал. Так и кивал, пока дамы не сообразили: разговор с ними закончен.

– Заходите еще – Светски улыбался Мустафин.

Дамы вылетели из шалмана с полной уверенностью, что к шалману больше и близко не подойдут. Обе поняли более чем хорошо: приключение отменяется. На самом деле приключения у них даже не начинались, но опять же – откуда им знать?

Тем более, откуда им было знать, что не успев проводить гостий, Мустафин стер с лица глупую улыбку, удалился в заднюю комнату шалмана. При его появлении человек, дремавший в продавленном нечистом кресле, мгновенно проснулся. Несколько минут этот незаметный, обычнейший человек с невыразительным лицом внимательно слушал Мустафина. Раза два он повторял его слова или задавал вопросы – очень коротко. Потом человек получил от Мустафина толстую пачку «трешек» и рублей – самых обычных, незаметных купюр. Незаметный человек сунул незаметные купюры в такой же незаметный, обтерханный пиджачишко. Он незаметно вышел с черного хода, быстро направился в район частной застройки.

Незаметный и невидный, он хорошо знал, куда идти. Облокотился о забор такого же обычного, ничем не выделявшегося дома. Тут же стукнула дверь, ему сделали жест: «заходи». Два незаметных, не выделявшихся человека о чем-то беседовали на веранде, не привлекая внимания. Так, два приятеля, обычнейшие пролетарии.

Дамы… Дамы видели слишком много, а понимали очень мало. Они совершенно напрасно не заметили, что вчерашний гость Тарасова появлялся на домне вместе с другим человеком.

Как раз именно этот человек уже вчера вечером толкался и беседовал с рабочими: как платят на домне? Кого берут? Этот человек назывался себе Степаном Коваленко, но он и сам не помнил точно, какая из его фамилий была первая, еще в детдоме. Имя – Степан – он не менял, фамилия менялась после каждого побега или при смене места жительства.

Бодайводу с этим человеком познакомили сегодня, в Нижнем Тагиле, они вместе сходили в отдел кадров: рассказывали, что хотят написать заявление, расспрашивали об условиях работы, об плате.

При этом человек с паспортом на имя Степана Коваленко действительно должен был устраиваться на домну. Сам же Бодайвода устраиваться на работу вовсе не собирался: ему просто надо было объяснить свое пребывание в Нижнем Тагиле. Вдруг возникнут вопросы? А уже есть ответ: односельчанин рассказал, – тут на домне, говорит, хорошо платят. Вот они с Коваленко и приехали.

Бодайвода «засветился» ненадолго, чтобы вскоре исчезнуть навсегда. Коваленко и не должен был исчезать, потому что его никогда не было. Исчезнуть должен был фантом, мыльный пузырь.

Оба соратника полагали, будто знают – что они должны делать. Каждый знал именно свою роль, и был совершенно уверен, что именно он – главный во всей этой истории.

Бодайвода полагал, что его миссия – проконтролировать Тарасова, а «Коваленко» приставлен к нему для охраны.

«Коваленко» считал, что должен все сделать сам, но при том «засветить» Бодайводову – пусть его забирают. Сам он сделает дело и растворится, чтобы возникнуть в другом месте, уже под совсем другой фамилией.

Оба считали, что их «крышуют» очень важные люди – что было правдой.

Неправдой были их планы… То, что они думали о своей роли и что они планировали. Потому что в действительности на каждого из них существовали совсем другие планы – как раз у людей, на которых они так рассчитывали.

Например, свои планы были у майора Абрамова… вообще-то Евель Армаггедонович Абрамов по официальной фамилии был – Алексеев. Кто он на самом деле, одни люди знали, а другие не знали.

План у него был очень простой: сначала эти двое должны были принести на домну такую невыразительную массу. Больше всего эта масса напоминала пластилин; ее можно было мять, налеплять куда-то, жевать... все, что угодно. Можно было слепить из нее человечка или зверушку, дать играть детям – пожалуйста! Абрамов-Алексеев знал любителей такого рода игрищ; он и сам в свое время слепил из массы своего взводного.

Масса совершенно безопасна. Ее можно пытаться поджечь – не загорится. Можно бросать изо всех сил – хоть с 16 этажа. Пластилин… Только без запаха.

Вот если прилепить к массе специальный взрыватель, массу можно взорвать – причем на любом расстоянии. Абрамов-Алексеев видел своими глазами, как разлетается железнодорожный рельс, скручивается винтом металлическая болванка.

Конечно, Алексеев-Абрамов действовал не по своей воле. За ним стояли люди из очень серьезной организации… Вы понимаете? Из ОЧЕНЬ СЕРЬЕЗНОЙ. Намного более серьезной чем органы государственной безопасности СССР. Потому что КГБ СССР была все-таки организацией региональной… Государственной. СЕРЬЕЗНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ была мировой. Именно так – мировой!

«Коваленко» должен был пронести массу на домну и прилепить ее… Там, где ему было сказано. Вставить взрыватели. Это всё! Рванет домну не он. Рванет домну тот, у кого дистанционное управление.

Взрывать – это уже не его дело, «Коваленки». Бодайводу сразу заберут, об этом Абрамов позаботится.

Что же до «Коваленко», он должен был прилепить массу, а потом явиться в условленное место – на мемориал умершим в эвакуации в Нижнем Тагиле, во время Великой Отечественной.

Он-то полагал…. Впрочем, мы сами запутались: это Абрамов полагал, что «Коваленко» полагает – он придет на мемориал, получит деньги и паспорт на Холоненко, после чего растворится в пространстве.

У самого «Коваленко» планы могли быть какие угодно, это не имело значения. Абрамов знал, что никуда «Коваленко» с Мемориала не уйдет. Он только сомневался – вывезти труп и прикопать, или пускай так и валяется.

Раскрывая планы Алексеева, мы отвлеклись от Бодайводы и «Коваленко». Утром Бодайвода прекрасно заметил Нину Перфильевну. Он быстро сообщил «Коваленко», что он должен делать – и подельщики разошлись. Один толокся возле домны: то покупал пирожки, то курил в сторонке, во двориках.

Бодайвода же сидел в столовой «Ивушка», – где обычно обедали рабочие с домны. Он даже не понимал, что уже примелькался.

В час дня две дамы, знакомые Бодайводе, торопливо вышли за проходную. Никодим рванул искать «Коваленко» - тоже дурацкий поступок. Подельщика он не нашел, но в том и не было никакой нужды: «Коваленко» прекрасно «срисовал» дам: Валентину он и сам видел, Нину ему показал Бодайвода.

Тихий, незаметный, он без труда установил, куда ходили дамы… И, конечно же, сделал свои выводы.

Вечером Бодайвода вернулся на дачу Тарасова. Все шло по плану, все было прекрасно. И Тарасов никуда не денется, «закозлит». Никодим так и думал – закозлит.

Бодайвода догадывался – Тарасов охотно прикончил бы его, но твердо знал – не решится. Впрочем, на всякий случай он рассказал Тарасову парочку страшных историй – вроде бы, из своей биографии, а спать лег, только убедившись – Тарасов уснул сном младенца.

Сам он тоже спал замечательно; снился ему огромный дом, а при нем – виноградная беседка. Бодайвода был бы намного менее спокоен, обладай он хотя бы слабой способностью предвидеть последствия своих поступков.

У остальных участников событий вечер получился намного более насыщенным.

Обе дамы старательно трудились до 17 часов 48 минут. После этого Нина Перфильевна собралась опять на свою дачу, но не дошла. Никого вокруг не было, пустая сельская дорога через лес, еще и не начало сумеркаться. Нина Перфильевна прошла мимо одной из сосен – точно такой же, как другие – и голова у нее словно взорвалась. Взорвалась, и сознание померкло.

Нина Перфильевна не видела, как некий человек сунул в карман мешочек с песком. Простейший вид оружия – не оставляет следов, и при том очень эффективен. Женщина не чувствовала, как ее за ноги сволокли в кусты – там, где не видно. Не слышала, как некто наклонился над ней. Убедился, что крови нет, и быстро удалился, – прямо через лес, не выходя на дорогу.

На этом приключения бедняжки вполне могли бы и закончиться навсегда, но не закончились, потому что спустя короткое время над ней наклонился еще один человек. Человек ощупал ее голову, кивнул сам себе…

Вытащив Нину Прокофьевну обратно на дорогу, человек быстро побежал искать телефон-автомат. Он вызвал скорую помощь и заверил, что будет стоять на дороге. В этом он обманул: когда машина поехала по песчаной дороге между сосен, его не было, хотя возле Нины Прокофьевны уже суетились несколько дачников.

Эти собравшиеся сделали все необходимое, чтобы Нина Прокофьевна умерла поскорее: громко орали, делали ей искусственное дыхание, тормошили и теребили. Хорошо, что в удивительную эпоху «скорая помощь» приезжала быстро, документов не требовала, а «помощников» быстро отогнали.

Впрочем, очнулась Нина Прокопьевна только спустя примерно сутки.

Валентина Федоровна думала, что пойдет домой, – кормить кошку, а потом сядет пить чай. Ей позвонили через полчаса:

– Танька пропала!!

– Что значит – пропала?!

Рыдая, ей рассказали – внучку из детского сада украл неизвестный мужчина.

– Как это – украл?!

Оказалось, очень просто: спросил у няньки, где внучка такой-то, взял и повел ее «домой». В ту удивительную эпоху в детских садах и школах не было охраны. Ни детей, ни посетителей не проверяли на попытку принести оружие, взрывчатку или наркотики. Никому просто не приходило в голову, что такое вообще может случиться. Вся система жизни была совершенно не приспособлена к появлению похитителей детей. И люди тоже не приспособлены. Спросили, где ребенок? Так вот он. Взрослый дядя говорит, что отведет его домой? Значит, отведет, и нет вопросов.

Ребенок тоже не сомневался ни в чем. Жизнь четырехлетней Тани была проста, понятна; в этой жизни взрослые не могли быть ни опасными, ни вредными. Ребенок сунул ладошку в руку улыбавшегося «дяди». Они вышли из детского садика… И больше их уже никто не видел.

Ребенка начала искать вся милиция, - так тогда называлась полиция. Ребенка никогда не нашли, потому что «дядя», уведший четырехлетнюю Таньку, завел ее в подъезд дома (подъезды никогда не запирались) и там аккуратно задушил.

Стивен Кинг в «Воспламеняющей взглядом» вывел паталогического типа, наслаждающегося убийством. Это порождение американской фантазии с интересом наблюдало, пытаясь уловить момент – когда живое станет неживым.

Возможно, существуют и такие убийцы… «Наш» был совсем не таков. Опытный убийца, он зажал девочке ротик и носик: аккуратно, чтоб не укусила. Убедившись, что ребенок умер, «дядя» сунул трупик в заранее подготовленную сумку. Он не спешил, хотя и слышал – двумя этажами выше хлопнула дверь, раздались шаги на лестнице.

Убийца не спеша вышел, подставил лицо под лучи уже низкого солнца. Ветерок приятно освежал.

Убийцу мог видеть человек, вышедший из подъезда, другие встречные на улице. Ну, и что бы они увидели? Ничего тревожного и странного: неторопливо идет человек с хозяйственной сумкой на плече.

Нисколько не спеша, человек зашел в хозяйственный магазин, купил там складную лопатку.

– Сажать собираетесь? – Спросили его, улыбаясь.

– Скорее закапывать, – Серьезно ответил мужчина. – Еще топорик бы…

Под одобрительные взгляды собратьев-садоводов мужчина покинул магазин. Не спеша, он вышел из города и действительно закопал трупик. Танька так и свалилась в яму, сжимая в руке плюшевого розового зайца.

Человек выкинул лопатку – в одном месте. Выкинул сумку – прикопал на помойке, на окраине садоводства. Отпечатки пальцев? Если потом и найдут, никто не свяжет эти вещи с преступлением.

Человек отправился на вокзал. Там стояли телефоны-автоматы, он позвонил из одного.

Валентина Федоровна судорожно схватила трубку.

– Валентина, – сообщили ей невыразительно. Позже Валентина говорила: «тухлым голосом». – Хочешь увидеть внучку, оформляй завтра Бодайводу. А пропуск дашь тому, кто его спросит.

Ответа человек не ждал. Он просто проговорил свои слова, и тут же ушел от вокзала. Его серый пиджак и кепка словно растворились в мягких сумерках.

В этот вечер у двух других людей состоялся не особенно приятный разговор с Мустафиным… У одного потому, что не уберег Нину Прокофьевну, хотя потом и вытащил ее на дорогу.

Другой все же меньше виноват – никто не поручал ему беречь внучку Валентины Федоровны, только ее саму.

Алексеев-Абрамов узнал, что происходит в городе, но как-то не слишком огорчился. Главное – его человек попадает на домну. Намного больше смерти ребенка, Абрамова огорчило «исчезновение» «Коваленко»: тот не пришел ночевать в место, которое отвел ему Абрамов. Ничего – куда надо, придет.

В СССР часто – по делу и не по делу – вспоминали слоган «два мира, два образа жизни». Имелся в виду светлый, чудесный мир социализма и весь остальной мир – черный, страшный мир капитала. Слоган применяли по-разному… Например, про запойного соседа: «У нас с ним – два мира, два образа жизни».

Приходится вспомнить слоган, потому что мы рассказываем о событиях, которые разворачивались одновременно с приездом друзей в экспедицию Михалыча. Другой мир. Другое человечество.

Глава 11

Глава 11. …Всё начинается

05 июля

5 июля 1989 года раньше всех проснулся Макаров: около 5 часов утра. Проснулся, вылез, обошел спящий лагерь. Ночью, понятное дело, мирный лагерь никто не охранял; даже и сейчас, в первом свете утра, любой мог бы вплотную подойти к палаткам, к еще тлеющим углям костра… Это вызывало у Макарова неясное чувство тревоги. Гулкая рань сочилась росой, звонко молчала. Первые птицы чертили бирюзовое, еще мглистое небо. Покой, поразительная тишина… И все равно неспокойно.

– Глупости… – Вяло подумал старый вор. – Ничего ж нет… И вообще – Уговаривал он сам себя, – Чего ты вечно боишься, старый дурак? Пора успокоиться.

Но знал, знал Макаров, что он никогда не успокоится. Не в страхе дело, не в опасении чего-то. Знал Макаров, хорошо понимал – частью его натуры с детства стала не то что осторожность... Скорее безмерное недоверие ко всему окружающему миру.

Переживая собственное несовершенство, Николай Макаров отправился досыпать. Он с вечера сунул под подушку пистолет; теперь он переложил ТТ поближе, и опять заснул – до девяти.

Вторым в этот день проснулся Сабуров. Он долго лежал в спальном мешке: слушал, как предутренний ветер хлопает тентами палаток. Любимая музыка экспедиционного утра… Ветер вроде улегся; Сабуров вышел на росистый луг. С листьев осины скатывались крупные капли – особая, древесная роса. Макаров к тому времени уже лег, Сабуров на лугу стоял один. Смотрел, вспоминая – где чья палатка, кто где спит.

Сабуров сделал несколько шагов. Он шел босиком по траве, совсем бесшумно; и все же казалось: шаги гулко отдаются по земле. Ступням делалось все холоднее. Сабуров оглянулся; он знал, что увидит, и заулыбался от удовольствия: темная дорожка вела через серебряный луг. Он сам сделал ее, когда шел. Пели птицы в лесу. Светлело небо.

Старый ученый умылся крупными каплями. Ледяная роса стекала по рукам, по щекам; в каплях отражалось небо, лицо Сабурова, палатки и кроны деревьев. Сабуров стоял босиком посреди луга с острым, с почти языческим ощущением радости жизни, красоты и величия мира, своего здоровья, сил, единства с чудесным миром вокруг.

Кто-то зевнул. Ага – это кажется, в палатке, куда уполз сегодняшний дежурный… Сабуров не стал мешать ребятам, хотя охотно продолжал бы встречать утро, напился бы холодного чаю…

Покинув палатку третьим, дежурный Сергей искренне думал, что он встал раньше всех. Сергей развел костер, разбудил дежурную Наташу, пошел к ручью. Умываться росой он не умел.

Наташа тоже пошла умываться на мостки, но сначала повесила над костром два ведра – под макароны и под чай.

Спустя полчаса проснулся Михалыч – с таким же неясным, но острым ощущением счастья, что и Сабуров. С таким ощущением он несколько минут лежал в спальнике, с ними же и выполз из палатки. Лагерь жил своей обычной жизнью, роса стекала по палаткам и по тентам. Туман поднимался над речкой, над кустами, плыл на фоне деревьев.

Михалыч умылся ледяной водой ручья, ладонью прихватывал уже исчезающую росу с высокой травы – ему захотелось почувствовать на лице еще и эти ледяные, тяжелые капли с травинок. Не вытираясь, направился под тент – там бился, шуршал огонь в очаге, булькало варево, тихо сидели дежурные.

Михалыч так и сидел на пищеблоке, глотая вчерашний холодный чай, беседовал с ребятами. При всех его недостатках, Михалычу хватало ума понимать: слушая птиц, умываясь росой, он становится богаче любого Рокфеллера.

Невероятно наивный, как почти все люди той эпохи, Михалыч искренне полагал, что так будет всегда: трава, запах земли, палатки, пение птиц.

…А потом Сергей бросил взгляд – сперва на часы, потом на Михалыча. Михалыч кивнул, и Сергей пошел к перекладине, где висел лемех от плуга. Дежурный бил обухом топора в лемех. Лемех звучно возвещал, что уже утро.

Так тоже было всегда – всем своим естеством Михалыч думал, чувствовал… так будет всегда: мерный гул металла над землей, народ выползает из палаток, здоровается, умывается, завтракает, собирается.

Сильный металлический звон шел по лугу, от него Макаров проснулся… Но решил пока не подниматься, тихо дремал под звуки лагеря. Стало вовсе не тихо: народ разговаривал, зевал, смеялся, тащил лопаты и прочий инструмент, умывался, ругался и сплетничал. Макаров хотел спать – и спал. Он вылез из палатки к 9 утра, когда народ в основном позавтракал, Михалыч уже перекинулся словом с каждым из небольшого отряда. Дольше всех он побеседовал с Женей, которая вела план раскопа; с Васей, которому предстояло разбирать сложный участок слоя.

Сказал, что пообщается с гостями, придет на раскоп чуть попозже.

Пересмеиваясь, почти проснувшийся «народ» двигался к раскопу по тропинке.

Они тоже были счастливыми и наивными, эти ребята… И в силу возраста тоже – почти вся жизнь лежала у них впереди, бесконечная. Но и не только в возрасте дело… Не только в том, что ребята радовались утру, лету, солнышку, теплу, свету.

Всем естеством они верили, что мир – разумен и добр. Что мир вечно будет неизменен. Что они смогут вырасти и стать такими как Михалыч, как его непонятные гости. Что если кому-то станет нужно – он сможет стать археологом. Если ему это и не нужно – он легко заработает на жизнь, и будет жить так, как хочет – приезжая в экспедиции, общаясь со специалистами, читая книги. Время, деньги и возможности найдутся – всегда и у всех.

Ребята шли, нисколько не предвидя скорого будущего.

В лагере же Макаров устроился позавтракать, Сабуров пил чай и курил.

– Надо бы навестить кое кого…

– Вот и поедем, навестим. Вася, не бойся оставить Катьку, я провел с Михалычем работу…

Сабуров только махнул рукой:

– Не делай из юноши монстра.

– Он сам из кого хочешь монстра сделает.

Сабуров опять достал банку растворимого кофе. Михалычу он предложил: можно налить и коньяку, но сами они пить не будут – надо съездить в город, поработать. Михалыч предпочел выпить вечером, вместе.

Доев гречку с тушенкой, допив кофе и чай, Макаров и Сабуров сели в «жигуль», довезли Михалыча до раскопа. Не было и десяти часов утра, когда машина заковыляла по разбитой дороге в сторону Нижнего Тагила.

Проводив стариков, Михалыч долго смотрел им вслед. Лицо у него сделалось задумчивое: Михалыч знал стариков не первый год

К часу дня всё задышало жаром, Михалыч отправил народ купаться:

– Поработаем после четырех.

Сам же демонстративно вытащил спальный мешок, положил в тени палатки, кинул рядом книгу Мюллер-Бека, о каменных индустриях Германии.

Дежурные потащили к речке миски, ложки, котелок… Это надолго, да в лагере же сам начальник…

И тогда Михалыч, оставшись один, длинно вздохнул, полез в палатку. Под нарами – несколько ящиков; один из них длинный, фанерный – должно быть, из-под вермишели. Скинув ветошь, Михалыч извлек из ящика двустволку 12-го калибра. Собрал, заглянул в стволы, несколько раз разломил и сложил, подвигал предохранителем. Разломив последний раз, вставил в правый ствол картечный патрон, в левый же – пулевой. Поставил на предохранитель, замотал замок промасленной тряпкой, намотал сверху целлофан. Аккуратно положил ружье обратно. Ствол теперь всё равно торчал из ящика; Михалыч накрыл его ветошью, сверху опять же целлофаном. Дождь или не дождь, оружие будет в сохранности.

Еще Михалыч достал из ящика, а потом сунул в полевую сумку охотничий нож. В эпоху, о который мы ведем свою правдивую повесть, нож длиной больше 13 см и с перекрестием-гардой, считался холодным оружием… За изготовление, хранение и ношение таких ножей полагалась статья Уголовного Кодекса. «Светила» она и Михалычу, как и всем мужикам, которые в ноябре месяце резали и разделывали скот.

О!!! Ноябрьский забой… Это был чудесный праздник в русской деревне! Весь конец октября, начало ноября по всей России везде падал снег. Снежный покров расстилался, двигался с севера на юг. В конце октября уже прочно лежал снег в Вологде, к первым числам ноября – в Туле, к середине ноября – в Курске.

К ноябрю на севере России, в Сибири и морозы установились, и снегу нападало немало.

А ведь 7 ноября – годовщина Октябрьской революции, официальный выходной! Длинные выходные вместе с субботой-воскресеньем! Самое время резать скот…

Михалыч еще летом договаривался с мужиками, «под седьмое» приезжал в деревню. Официально – годовщина «Великого Октября». Неформально – праздник забоя. Вроде как праздник урожая, только не хлебного, мясного.

Своеобразный, конечно, праздник, не всем горожанам понравится. Когда вытаскивают из хлева корову, она ведь прекрасно понимает – куда и зачем ее тащат. Сопротивляется, мычит, упирается. Очень хочет вернуться опять в стойло.

Городские жалеют корову – хотя мясо едят, как нанялись. Осуждают сельских грубиянов. Вот грубые сельские люди тащат корову, а сами все раскраснелись, в настроении самом приподнятом. Тем более, первые полсткана они уже «пропустили». Гомоня, вытащили корову на удобное место, и – обухом между рогов. Зверь валится, наступает самое время полоснуть по горлу бритвенно отточенным ножом, подставить ведро.

Переворачивают тушу, вскрывают брюхо… Стоп! Тут есть два направления, две школы… согласно одной, сразу, как перестанет хлестать кровь из горла, надо вскрыть брюхо, перевязать проток, ведущий от желчного пузыря. Главное – ни в коем случае не проколоть жёлчный пузырь! – иначе желчь растечется по брюху, мясо станет горьким – не отмоешь.

Согласно другому направлению, сначала надо снимать шкуру. Один тянет, или двое тянут, третий подсекает ножом; кто-то обязательно стоит над работающими, подает «гениальные» советы. Справедливости ради – эти советчики тоже вовсю начнут работать – когда приведут, поставят на месте первой вторую и третью корову.

А может, они будут забивать и разделывать свиней? Бывали в деревнях и такие – специализировались на свиньях.

Но главное – настанет момент, когда брюхо вскроют, вытащат кишки и печенку. Как бы не спускали кровь из горла, все равно в брюхе она скопится; эту кровь тоже будут черпать железной кружкой, сливать в ведро.

Тогда кто-то – чаще всего подростки, в том числе девочки, радостно гомоня, понесут мамам еще теплые печенку, кишки, остальной ливер, ведра с кровью. Женщины промоют кишки, а ливер будут крошить огромными ножами, – настоящими северными мачете, до полуметра длиной.

Покрошенный ливер они поджарят, смешав с луком, зальют кровью в кишках – это будет кровяная колбаса. Тут тоже разные «школы», свои направления: скажем, одни женщины добавляют в колбасу еще морковку или картошку. Другие – не добавляют, или добавляют только лук!

Одни сразу колбасу жарят. Другие – замораживают, жарят перед поеданием. Третьи дня два выдерживают колбасу в тепле; дойдет – замораживают. Все «школы» уверены, что только они делают правильно.

Решительно у всех кровяно-ливерная колбаса получается невероятно вкусной, сочной. Деревенская колбаса нисколько не похожая на ту, что в магазинах называлась «ливерной», и продавалась по 64 копейки за килограмм.

Про «ливерную колбасу» в ту эпоху ходил анекдот: якобы в Америке Никита Сергеевич Хрущов очаровался этой колбасой. Так она ему понравилась, что Никита Сергеевич послал образцы в ЦК. Вот, мол, как надо готовить!

…и получил ответную телеграмму: «В Вашем кале яйца-глист не обнаружены».

Про деревенскую кровяную колбасу такую телеграмму не пошлют.

…Но в Праздник Забоя не всю печень крошили в колбасу! Часть печени поджаривали с луком – закуска. Потому что мужики уже разрубили корову на части. Дымящиеся ляжки, бока, грудинка, – всё это повисло на крюках. Судьба всего – быть замороженным на долгую северную зиму.

Перед второй коровой (потом и перед третьей) мужики примут еще по полкружки водки, заедят свежайшей, только что мычавшей, печенкой.

А! так вот о чем я! В этой стране и в эту эпоху топор – вовсе не считался холодным оружием. Плотницкие топоры и топорища, колуны на длинных березовых рукоятях, «шведские топорики» официально продавались во всех хозяйственных магазинах.

Логично – без топора физически не обойтись в любом деревенском хозяйстве.

Михалыч раз спросил у одного сельского детектива, местного участкового: считается ли холодным оружием штык-нож? Армейским штыком от «трехлинейки» в селах кололи свиней: удар под лопатку, и штык проникал прямо в сердце. Ну а потом то же, что и с коровой: спускать кровь, разделывать, заготавливать, есть…

Участковый растерянно улыбнулся…. Развел руками… он сам толком не знал – что тут говорит законодатель.

Но вот нож то холодным оружием точно считался! Все, кто резал корову, снимал с нее шкуру и разделывал, – все они нарушали статью 222, часть 4 Уголовного кодекса РСФСР. Все они были уголовные преступники; все они хотя бы теоретически могли получить срок тюремного заключения до 2 лет.

На поясе у Михалыча нож на поясе висел – подарок от человека со сложной биографией. Человек, подаривший Михалычу нож, «чалился» уже четыре раза по более серьезным статьям – но и статья «за оружие» ему тоже «светила».

Вообще то ни дарение, ни принятие в виде подарка холодного оружия в законе не оговаривалось, но ведь и приятель Михалыча, и он сам, носили и хранили ножи, а селянин их еще изготовлял. Страшно подумать, какие ужасные преступники.

… А вот нож, который Михалыч вынул из фанерного ящика и сунул в полевую сумку, был регистрированный, официально купленный в специальном магазине. Этот нож был честью по чести внесен в специальный документ – в Охотничий билет Михалыча.

Если бы Михалычу довелось применить другой нож, – нерегистрированный, незаконно изготовленный, преступно носимый – он реально мог бы попасть под следствие – даже если бы никто не пострадал.

А вот пустить в ход официальный нож, – это почти что про самозащиту. Если кого-то порезать – рискуешь статьей о превышении самозащиты. Но есть случаи, когда приходится рисковать… Как тонко заметил один из людей, учивших Михалыча жизни: «из тюрьмы выйти можно. А вот с кладбища…».

Заметим: Михалыч вовсе не готовился никого резать – ни одним ножом, ни другим. Он вообще ни к чему не готовился, ничего не планировал. Он просто хорошо знал стариков.

Выйдя из душной палатки на солнце и ветерок, Михалыч смотрел и улыбался: он всё это любил, – науку, экспедицию, весь этот временный дом. Вот деревянный стол, - клеенка прибита к нему мелкими гвоздиками. Вот накрытый целлофаном хлеб, банка с кофе. Вот качаются травы на лугу; жужжат жуки, порхают бабочки.

Стоя босиком на теплой земле, Михалыч прихлебывал холодный кофе, слушал гудение жуков. Плыло облачко над окоемом леса. Пробежал ветерок, хлопнул тентом. Голоса дежурных на реке. Сейчас они домоют и вернутся; парень и девушка останутся в лагере, Михалыч пойдет на раскоп.

Жизнь Михалыча была уверенной, счастливой и полна глубочайшего смысла.

Лучше, чем Михалычу, в этот день было разве что Кате. Наверное потому, что Михалыч нес ответственность за раскоп, за детей, за экспедицию. Катя не несла ответственности ни за кого, кроме самой себя. Да и за себя отвечала так… не до конца. Больше за нее отвечал всё-таки дедушка, а временно, на раскопе – ещё Михалыч.

Поднимись ураган, произойди смерч, наступи конец света, – старшие мужчины решат, что надо делать. Они всё решат и скажут Кате.

Появись тут из лесу медведь, примчись с совхозных лугов бешеный бык, пролети над лесом, сверкая чешуёй, дракон из сказки – старшие мужчины сделают шаг вперед.

Если появится нехороший, опасный человек – и тогда старшие мужчины сделают этот самый шаг вперед. Это они достанут двустволки и пистолеты, заслонят собой Катю.

Впрочем, почему только «старшие»? Почти забылось, но ведь и такое произошло: один из первых походов в школьную столовую – в первой четверти первого класса. Первоклашки высыпали на площадку лестницы. Третий этаж, а лестницу заполонили старшеклассники, малыши растерялись… И пробиваться страшно, и в столовую идти надо. Катя завертела головой: кто решит её маленькую, девчачью такую, проблему?! Решил сын Михалыча, Женя. Он схватил Катю за руку, потащил ее вниз. Сам сопел от страха – но тащил.

Всё кончилось хорошо: появилась учительница, растолкала «средние классы», повела «своих» пить кефир с булочками. Катя усвоила урок. Она доверяла сверстникам и полагалась на них. От них хорошо пахло, у них были умные глаза, они вели себя вежливо… Нет, не только в вежливости дело: чувствовалось – если что, эти мальчики тоже сделают шаг вперед.

Катя прекрасно знала – есть и другие. Эти «другие» порой скапливались в арке ее собственного дома, – напоказ. Странных мальчиков с кривыми телами и неумными наглыми лицами дедушка называл «отходами эволюции» и «пятым поколением алкоголиков». Дед Макарыч – «отбросами истории».

Проходя мимо них, Катя всегда поджималась: от нелепых созданий с небритыми глупыми лицами шла волна отвратительных запахов: грязного тела, носков, скверного портвейна… Что еще хуже – от существ тревожно несло неустройством, какой-то мировой неприкаянностью.

Кривые и косые, они приходили из другого мира. Мир «отбросов истории» был непонятный, даже страшный: мир без книг, без экспедиций, без вкусной еды и песен бардов.

Трудно было предположить, что «отходы эволюции» ждут дома заботливые мамы и бабушки, деловитые папы, дедушки с красивыми, хорошо пахнущими бородами.

Здесь, в экспедиции, мальчики были «правильные»: с умными глазами, со стройными крепкими телами. Мальчики улыбались, обсуждали древние народы, археологию и книжки. Вчера у костра беседовали о том, что же такое культурный слой и почему он образуется.

Катя слушала о культурном слое от дедушки, но эти парни еще и читали статьи ученых, которые создавали про культурный слой целые теории. Имена некоторых авторов статей Катя тоже слышала от дедушки.

На раскопе парни в перерывах приставали к Михалычу: тот шипел и плевался от рок-музыки, а мальчики ее слушали, ходили на концерты рок-групп. Тут тоже было все понятно: Михалыч отстал от жизни, потому что он уже старый. Но и он правильный, и мальчики. Все они, если что, сделают шаг вперед, не позволят Кате пропасть.

Раскоп? Простая, очень понятная работа: разбирать слой, фиксировать находки, пытаться понять – как здесь жил человек. Простые законы жизни и работы на раскопе подчинены именно этому: не входить в раскоп обутым, не курить в раскопе, не втыкать ничего в культурный слой.

Раскапывали жилище; Катя бегала с рейкой, ставила ее, куда говорили. Парень сидел на нивелире, крутил верньеры и кричал, на сколько сантиметров находка глубже «репера».

На обед пошли в лагерь, отдыхали в жару: плюхались в речке, лежали в тени под деревьями. Кто-то читал детектив, кто-то сложную книгу по археологии. Один парень что-то пытался читать по-немецки; они с Михалычев выясняли, почему некоторые каменные орудия немцы называют «перочинным ножом».

После обеда парень учил Катю работать на нивелире: ловить деления рейки визирными осями зрительной трубы, определять, на какой глубине лежит находка.

В общем, экспедиция жила своей полезной, осмысленной жизнью, Катя просто вливалась в эту жизнь.

… Трудно было поверить, что идет почти что последнее нормальное экспедиционное лето. И вообще последнее нормальное лето. Что скоро все обрушится и сгинет.

Всего за два года до событий нашей правдивой повести один писатель, Владимир Солоухин, хорошо рассказал о своем детстве: «Когда состав сходит с рельс, он, если тяжел и скорость была велика, некоторое время летит по инерции, по прямой, прежде чем начнет распадаться на части. И в летящем уже в бездну, в погибель составе, в каком-нибудь серединном вагоне, в течение некоторого времени может мирно спать на полке дитя. Или играть, или сосать материнскую грудь. В поезде, сошедшем с рельсов, это дополнительное «благополучное» время исчисляется, вероятно, секундами; если же сходит с рельсов огромное государство, то его инерционный полет в пропасть может длиться, я думаю, годы, если не десятилетия.

Где-то там все уж произошло и совершилось, предопределилось на десятилетия вперед, но в маленьком селе, затерявшемся в зелени владимирского ополья, могла все еще струиться хрустальная речка в цветущих лугах, и плуг взрыхлял, переворачивал с боку на бок пласты суглинка, сдобренного навозом, и сельское стадо дремало на полднях, и скрипели телеги, нагруженные снопами, и кудахтали куры, и острые косы вжикали по росистой траве…».

Так получалось и теперь: опять слетало с нормального пути колоссальное государство. Все уже начало лететь в пропасть, ломалось и рушилось; дошло даже до деревни Копенки… Здесь, в экспедиции, пока продолжалась нормальная человеческая жизнь.

Где-то уже звучали речи про то, что надо все уничтожить, все разорить, и особенно проклятую науку. Особенно громко орали про это те, кто хотел заниматься наукой, но оказался не способен.

– Наука – это для тех, у кого задница расширяется, как конус, – Объяснял один комсомольский вожак в кругу «своих», а «свои» одобрительно ржали. Наверное, у этих существ попа тоже образовывала конус, но обращенный острой стороной вниз. Шилозадые.

Но это еще что! В Москве очередной шилозадый подонок с глазами сумасшедшей гиены ваял книги, объяснял необходимость «самой жестокой диктатуры» таких, как он: «Народу нужен барин. Он (народ) не собирался сам работать. Должен кто-то прийти и устроить ему другую жизнь вместо той, которая его перестала устраивать».

Там же этот же персонаж вещал: «Пора выйти из тупика, на который указывал ещё Мальтус: нельзя, чтобы быстрее всех плодились нищие».

Он и выводы делал: «перспективным представляется генетический контроль ещё на стадии зародыша и тем самым постоянная очистка генофонда человечества».

Этот человек вполне искренне называл себя «демократом», но при том сообщал: «при формировании государственных структур надо полностью исключить популистскую демократию… при избрании законодательной палаты гражданин должен иметь то число голосов, которое соответствует его образовательному и интеллектуальному цензу, а также величине налога, уплачиваемого им из своих доходов».

Хм… А что, если другие граждане страны не хотят подобной перспективы?

На этот случай большой демократ, Гаврила Попов, предупреждал: «страны, которые не примут глобальную перспективу, должны исключаться из мирового сообщества».

Мало ли кто и что пишет? Несомненно! Не в одном социопате тут дело. Даже не в шайке психопатов. Беда в том, что такие шайки и шаечки долго выращивались. На «великих демократов», старательно прикормленных властями, возлагались великие планы.

Скоро они дорвутся до этой самой власти, и начнется…

Но политиканы выли в Москве – здесь, в глубине страны, мирно жужжали насекомые,

Где-то мчались на вызов «ночные бабочки», а газеты и телевизор внушали школьницам, что шлюхи то и есть идеал женщины.

На лугу, где стояла экспедиция, вокруг раскопа порхали самые обычные, самые нормальные бабочки, радуя людей разноцветными крыльями.

Где-то писались статьи, выходили в эфир передачи, многословно доказывая: воровство важнее труда, проституция интереснее семьи.

Здесь трудились, а вокруг цвела преобразованная трудом, изобильно-щедрая земля.

Подонки с пустыми глазами рассказывали молодым, что образование – дурацкая выдумка, что неграмотным быть даже лучше.

Здесь школьникам рассказывали об истории России и Сибири.

Продавшиеся мерзавцы растолковывали, что Россия – просто кусок дерьма. Цель же и смысл жизни – как можно больше наворовать, а потом сбежать в одну из «цивилизованных» стран.

И у Сабурова, и у Макарова, даже у легкомысленного по молодости Михалыча эти рассуждения вызывали разве что желание покрутить пальцем у виска. Подростки и юноши смотрели на них, и тоже начинали веселиться.

Этот мир стоял на главном, что вообще существует на свете: на Знании и Созидании.