Последний Герой. Том 9

Глава 1

Два дня тому назад

Участковый Павел Васильченко заглушил двигатель и вылез из УАЗика. Тишина… Даже птиц не слышно. Странно. Дорога закончилась в полукилометре позади, дальше — только вязкая колея и чёрный лес. Здесь не было ни электролиний, ни проселков. Если бы не его старенький «Хантер», он бы и не добрался до этого дома в лесу, на отшибе.

Домик стоял в нескольких шагах от заболоченного оврага, на поляне. Старый, бревенчатый, сложенный без фундамента — кривое чудо инженерной мысли. Один угол ушёл в землю, другой задрался, как хромая нога. Крыша просела, мох облепил крыльцо, а из щелей между брёвен сочилась чёрная влага. Словно кровь.

Окна плотно зашторены, как глазницы усопшего. Внутри что-то скрипнуло — то ли доска, то ли ветер тронул рамы. С одного края, под навесом, висели ржавые капканы. Пахло сыростью, ржавым железом и чем-то сладковато-прелым, от чего под ложечкой тянуло.

Участковый поправил кобуру, вздохнул и пошёл к двери. Дом будто молча ждал его…

Нужно было отработать бесконечные заявления от граждан, которые жаловались, что кто-то отстреливает их собак.

Дворовые собаки в Нижнереченске частенько гуляли сами по себе. Городок ведь небольшой, больше напоминал посёлок или деревню — нечто среднее.

И тут песики стали пропадать. Местные грешили друг на друга, писали заявления. Васильченко замучился проводить проверки, собирать материалы, делать отказные со стандартной формулировкой: «информация не подтвердилась».

И вдруг один из местных сообщил, что в домике лесника, который давно уже был заброшен, он видел свет. И живодер, по-видимому, там и обитает. Ну конечно, а где еще?

«Интересно, откуда тут свет?» — думал Васильченко, выбираясь из УАЗика. — «Разве что генератор или свеча. Линии электропередач здесь нет и не было».

Проверить он был обязан, так как задолбался уже собирать «макулатуру» и работать, что называется, на корзину.

«Может, тут какой-нибудь кореец завёлся, — подумал он. — Они же, вроде, песиков едят».

В любом случае надо было проверить информацию — тем более, это его участок. Хоть это и не населённый пункт, но Нижнереченский район, а значит — входит в его административную зону ответственности.

Какой же мерзкий дом, подумал капитан. Одёрнул форменную куртку, нащупал под ней кобуру с пистолетом. Твёрдые очертания оружия придавали уверенности.

Он даже расстегнул куртку на всякий случай и кобуру под ней. Потом усмехнулся про себя: “Ну что я в самом деле, какого-то залётного корейца испугался?” Отродясь в Нижнереченске не было ничего такого, чего стоило бы опасаться сотруднику полиции в форме.

Васильченко подошёл к домику, дёрнул за потемневшую ручку дощатой двери. Та не поддалась.

Заперто. Постучал. Никто не открыл.

Заглянул в окно — мутное, закопчённое стекло показывало только тьму. Обошёл вокруг. Пожелтевшая трава у стен примята — видно, кто-то здесь был недавно. Или даже живёт. Потому как печная труба на крыше – с тонким свежим налётом сажи. Недавно топили.

Васильченко, покивав сам себе, вернулся к двери, дёрнул сильнее. Та вдруг со скрипом поддалась. Вовсе не заперто – просто перекосившаяся петля подклинивала, пришлось приложить усилие. Нижняя кромка двери скребла по полу, будто домик не хотел впускать чужого.

— Эй, есть кто? Полиция! Участковый капитан Васильченко! — крикнул он на всякий случай.

В ответ — тишина.

Он шагнул внутрь, и тут же в нос ударил резкий запах. Сначала показалось, будто пахнет обычной сыростью, но через мгновение чувствовалось уже другое: тухлое, тяжёлое, будто от мяса, перемешанное с чем-то столовским, прогорклым.

Похоже на смесь запаха мясных рядов на рынке, где летают жирные мухи, и чего-то мертвого, неестественного — как будто не мясо это, а мертвечина.

Участковый замешкался, встал на пороге, всматриваясь в полумрак домика. Он стоял в прихожей, совмещённой с кухней, и дальше, за перегородкой, едва виднелась комната. И половики расстелены — явно тут кто-то живёт. На стене тиканьем отзывались старые ходики с гирьками.

— Есть кто дома? — повторил участковый.

В ответ — лишь цоканье настенных часов.

Он сделал шаг, потом ещё. Взгляд искал выключатель, но тут же сам себя одёрнул.

— Ну откуда ж тут выключатель, — пробормотал он. — Электролинии отродясь не бывало. Вот я дурень.

На столе стояла керосиновая лампа, но не горела. Через крошечные оконца, больше похожие на бойницы, пробивался мутный дневной свет. За окнами нависли деревья, и в доме царила густая полутьма.

Он подождал, пока глаза привыкнут. Тихо. Пусто.

«Нет никого», — подумал он. — «Что делать? Подождать?..»

В груди зародилось какое-то тревожное чувство. Нет, Васильченко не был трусом. Но сейчас явственно ощущалось, что здесь что-то не то. Слишком мрачное местечко.

— Да что со мной сегодня, — пробормотал он. — Что я, дома, что ли, испугался?

Он подбодрил себя и сделал шаг в сторону комнаты. Вдруг где-то рядом щёлкнуло, скрипнуло. Васильченко вздрогнул, схватился за пистолет, обернулся на звук.

Из ходиков вдруг выскочила кукушка.

— Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку! — заголосила механическая птица.

И звук в тишине казался громким, оглушительным.

— Ах ты ёшкин кот! — выдохнул участковый, подпрыгнув на месте. — Тьфу ты... чуть не обделался.

Он перевёл дыхание, усмехнулся.

— Кукушка, бл*ха, кукушка... ну и сколько мне жить осталось?

Кукушка оборвала свою песню на полуслове и скрылась обратно в свой домик.

— Вот дура, птица, — пробормотал Васильченко, убирая пистолет обратно в кобуру.

Он шагнул по коридору, насмелился и вошёл в комнату.

Вонь в комнате оказалась ещё сильнее.

«Так вот откуда воняет», — подумал он. — «Что это тут у нас, мясо протухло, что ли?»

Он достал телефон, включил. В комнате единственное окошко было плотно зашторено. Почти на ощупь участковый подошёл, посветил экраном, раздвинул шторы — и с удивлением увидел, что окно за ними заколочено наглухо, свет вообще не попадал внутрь.

Тогда он включил на смартфоне фонарик, обернулся, посветил — и выронил телефон.

— Твою мать! — заорал участковый, судорожно нагибаясь за упавшим телефоном.

Он поднял смартфон дрожащими руками, но тот выскользнул снова, ударился об пол, экран треснул.

— Сука, да что это... — прошептал он, сердце бешено колотилось в груди. – Господи…

Выдернул из кобуры пистолет, щёлкнул флажком предохранителя, передёрнул затвор, загнав патрон в ствол и стал водить пистолетом по комнате.

У стены стоял огромный стол, сбитый из грубых досок. На нём лежал человек. Вернее, то, что от него осталось — отпиленные ноги, руки. Кожа посерела, кровь на столе уже засохла. Рядом — пила, ножовка, топорик.

Будто мясницкий цех. Только разделывали не скотину.

— Это что, нах*р, такое... — пробормотал участковый, чувствуя, как его прошиб холодный пот.

Он судорожно стал набирать номер дежурной части, но пальцы дрожали и не попадали в цифры. Наконец, удалось нажать на дозвон — экран мигнул, и тишина. Связи здесь не было.

— Сука, — выругался он, пятясь из комнаты.

Казалось, сейчас откуда-то из тёмного угла выскочит монстр. Явно не человек. Человек не мог так разделать другого человека. Васильченко был почти уверен, что тот, кто всё это сотворил, вынырнет из тьмы, потому что из неё и сотворен.

— Какие, на хер, собачки… — прошептал он. — Тут явно не кореец.

Он пятился, оглядываясь, и вдруг запнулся о кастрюлю — огромную, алюминиевую, как в старых советских столовых, с надписью коричневой краской: «1Б».

Бам! Кастрюля зазвенела, крышка слетела. Она не перевернулась — в ней было что-то тяжёлое. Васильченко вздрогнул, опустил фонарик вниз. Внутри плескалась мутная жидкость — вода или бульон. А в ней плавали человеческие пальцы и голова.

Вареная голова!

Страх, до этого сковавший мышцы, проявил себя по-другому. Теперь тело само среагировало — бежать. Бежать отсюда как можно скорее.

Капитан развернулся и рванул к выходу, но не успел сделать и шага. Прямо перед ним из тьмы вырос силуэт того, кто жил здесь.

Тихий всхлип — и лезвие мясницкого ножа вошло в тело. Прорезало куртку, форменную рубаху, кожу. От кобуры до грудины. Сталь была широкой, острой, тяжёлой. Пробила до самого позвоночника, скрежетнула по костям.

Васильченко рухнул, не успев даже вдохнуть. Умер мгновенно, так и не поняв, что с ним вдруг произошло.

***

— Чёрт знает что, трясёт, как будто дрова везёт, — ворчал Мордюков, вцепившись в спинку впереди стоящего сиденья.

Старенький автобус тащился по разбитой дороге от железнодорожной станции в Нижнереченск.

— Сто лет на автобусах не ездил, — продолжал шеф, — эх, всю пятую точку себе отбил. Колени ноют так, что в ушах отдаёт. И ноги, бляха-муха, не распрямить. Я думал, такие автобусы уже не ходят в рейс.

— Ну, Семён Алексеевич, — улыбнулся я, — вы же сами хотели вспомнить свои оперские навыки. Вспомнить, так сказать, молодость. Как раньше было…

— Ну да, ну да, — кивнул тот. — Добираемся черт знает сколько в эту чёртову глушь.

Шеф, конечно, и вправду давно отвык от таких поездок. Если и мотался в командировки, то самолётом или на служебной машине с личным водителем, если в пределах области. А тут — добирались на перекладных: сначала поездом, потом электричкой, теперь вот автобусом. Хорошо хоть не на собаках.

Это уже был конец пути. За окном серела надпись из бетонных букв на пригорке — «НИЖНЕРЕЧЕНСК».

Буквы торчали, как памятник. Монументальные, явно ещё с советских времён, когда городок процветал и у строителей социализма была страсть к монументализму. На первой букве, как капитан на корабле, гордо сидел чёрный ворон и с любопытством провожал взглядом автобус.

Мы вылезли на местном автовокзале.

— Фух, — выдохнул шеф, — Приехали. Наконец, добрались.

Он закинул на плечо сумку, огляделся. Толпа местных, вышедших из автобуса, быстро растеклась по пустынной площади. Кто с мешками, кто с сумками. Пара студентов налегке — из вещей только наушники в ушах.

— Так, я не понял, — пробормотал шеф, ежась от ноябрьского холода, — а что нас никто не встречает? Я же звонил местному начальнику, ёшкин кот. Ну-ка глянь, никто тут нас не ждёт? Вон тот мужик, что он таращится? Это случайно не водитель?

— Да нет, — ответил я, глядя, как мужик встречает женщину с баулами. Обнял её, подхватил сумки, и они, радостно щебеча, потопали прочь. — Не за нами.

— Бардак, — прошипел шеф. — Ладно, пошли. Такси вызови. Доедем до отдела — выскажу ему всё.

Мордюков отловил прохожего:

— Слышь, уважаемый, подскажи номер такси.

— Такси? — переспросил тот. — Такси тут не ходят.

— Вот блин, — вздохнул шеф.

— Сейчас решим, — сказал я.

Мы вышли на дорогу, я тормознул попутку. Это была старенькая «девятка», каких я в Новознаменске в этом времени не видел, за рулём сидел смуглолицый мужчина, явно местный, но внешность из давно приехавших.

— В гости приехали? — спросил он с лёгким кавказским акцентом, улыбаясь. — Садись, довезу. По цене договоримся.

Мы сгрузили сумки в багажник. Шеф плюхнулся на переднее сиденье, еле втиснулся со своими габаритами. Я устроился сзади.

— Куда едем? — спросил кавказец с улыбкой.

— В полицию местную, в отдел, — махнул рукой в неопределённом направлении Мордюков.

— Полицию? — протянул тот уважительно. — О, да. Вы из полиции, что ли? Здрасте…

— Из полиции, из полиции. Рули давай, — буркнул недовольный шеф.

— Меня Акбар зовут, — продолжал водитель, не обращая внимания на неприветливость пассажира. — Меня все здесь знают. Вы надолго?

— Слушай, не твоё дело, — отрезал Мордюков.

— Зачем так грубо говоришь? — невозмутимо улыбался Акбар. Он был явно не таксист, просто подхватил нас по дороге — подзаработать решил. Видно было, с деньгами тут у людей туго.

— Вот я почему спрашиваю, — продолжал он, — у меня кафе есть. Шашлык, лепёшка, шурпа — пальчики оближешь! — он прижал пальцы к губам, чмокнул. — Приходите! Вон, кстати, площадь, видите? Вон там моё кафе.

На фасаде выцветшая вывеска с баннером: дымящийся шампур, кольца лука, надпись крупными буквами — «Акбар».

— Вот, кафе, — гордо добавил он.

— Тебя зовут как кафе? — хохотнул Мордюков.

— Нет, дорогой, — важно ответил водитель. — Это кафе зовут как меня.

Городок за окнами выглядел убого. Смесь посёлка и выдохшейся городской инфраструктуры. Область явно не баловала здешних финансированием. Пятиэтажки вперемешку с огородами, кособокие частные домики. Ни одного светофора. Дорога — вся в заплатках, «девятка» подпрыгивала, грохотала, а порой и вовсе съезжала на обочину, чтобы объехать очередную яму.

Мы подъехали к зданию полиции. На фасаде висела старая вывеска: «ОМВД России по городу Нижнереченску». Одноэтажное кирпичное здание. На парковке — «Нивы», «Приоры» и одна древняя «Волга».

— Ну точно, — протянул шеф. — Будто в девяностые попали.

— Блин, начальник, зря так говоришь, — встрял Акбар. — Город у нас хоть и маленький, но хороший. Ты понюхай, чем пахнет!

Мордюков поморщился.

— Бензином у тебя и куревом воняет.

— Да нет, ты окошко открой, понюхай — воздух чистый, чистый! — не сдавался Акбар. — К нам москвичи приезжают отдыхать.

— Что-то сомнительно, — буркнул шеф.

— Всё, приехали, — объявил Акбар. — Хорошего вам дня, дорогие гости нашего города! — произнёс он с кавказской гостеприимностью. — Жду вас в своём кафе. Вот моя визитка. Если захотите банкет-шманкет или что-то замутить — всё сделаю по высшему разряду!

Он протянул аккуратно вырезанный ножницами листок — распечатку на принтере. Мордюков скривился, не взял. Я же протянул сзади руку и сунул бумажку в карман — на всякий случай.

Мы рассчитались, вытащили сумки. «Девятка» укатила, обдав шефа сизым выхлопом.

Поднялись по ступенькам. На крыльце курил лейтенантик, лениво глянул на нас и отвернулся. Мы вошли в здание, подошли к окошку дежурной части.

За стеклом, перед столом с телефонами и раскрытым журналом регистрации сообщений, мирно дремал дежурный — старший лейтенант в форме.

— Ты смотри, спит на рабочем месте, — пробормотал Мордюков, всё больше раздражаясь.

Он постучал по стеклу.

— Эй, уважаемый! Алло! Вам тут в отделение бомбу проносят, а вы спите!

Дежурный встрепенулся, открыл глаза, сдерживая зевок. Крякнул, прокашлялся, огляделся непонимающими глазами.

— Какая бомба? Где бомба? — пробормотал он, не до конца проснувшись.

— А вот, — сказал Мордюков, поднимая сумку с вещами. — К примеру, я был бы террорист. Прошёл бы сейчас, пронёс бы.

Он хотел проучить местных, показать, как нужно работать. Но дежурный оказался тугодумом и воспринял всё буквально.

— Саша! — вдруг заорал он. — Там какой-то сумасшедший говорит, что бомбу пронёс! Ну-ка, разберись!

Из глубины дежурной части вынырнул его помощник — плечистый парень, крепкий, но со взглядом не слишком отягощённым интеллектом.

— Этот, что ли? — буркнул он и, щёлкнув кнопкой электронного замка, вышел к нам.

— А ну, дядя, показывай, что в сумке, — приказал он.

— Слышь, тебе что ещё показать? — нахмурился шеф.

Парень, не раздумывая, схватил Мордюкова, заломил руку. Тот охнул. Пришлось вмешаться. Я схватил нападавшего за кисть, надавил, вывернул, дёрнул на себя. Тот отпустил.

Дежурный в аквариуме всполошился, но выходить не решился — судорожно тыкал кнопки на пульте, собирался звать подмогу.

— Спокойно, — сказал я, показывая удостоверение. — Свои.

Мордюков отряхнулся, поморщился.

— Ай, блин… руку больно. Вы что, совсем? Я полковник полиции!

Он тоже достал удостоверение.

Помощник дежурного и сам дежурный застыли в оцепенении.

— Да вы что же сразу не сказали? — пробормотал дежурный.

— А потому что спать не надо! — рявкнул Мордюков. — Чёрт знает что у вас в отделе! Где кабинет начальника?

— Ну… там, по коридору налево, — пробормотал дежурный. — У всех двери синие, а у него коричневая. Вас проводить?

— Разберусь, — буркнул Мордюков. — Пошли, Яровой!

Он скомандовал грозно, желая реабилитироваться после того, как вот так легко дал скрутить себя.

Мы пошли по скрипучему полу. Стены выкрашены в темно-синий цвет, за стеклом висели старые плакаты и инструкции, пожелтевшие, ещё со времён царя Гороха. Где-то жужжал принтер, пахло кофе и “Дошираком”. Самый обычный провинциальный отдел полиции.

Дошли до нужной двери. Табличка гласила: «Черноусов Вадим Владимирович. Начальник ОМВД. Майор полиции».

Мордюков остановился, расправил плечи, выкатил грудь, поправил сумку на ремне. Постучал три раза резко и толкнул дверь — та не поддалась.

— Не понял… заперто? — буркнул он, подёргал ручку. — Где он?

— Сейчас узнаем, — ответил я. — Пойдём вместе спросим.

Мы вернулись к дежурному.

— Где Черноусов? — спросил шеф.

— Так это… нету его, — пожал плечами тот.

— А где?

— По делам отъехал.

— Так а что ты сразу не сказал, дурья твоя башка? Зачем в пустой кабинет отправил?

— Так вы не спрашивали, — честно моргнул дежурный. — Вы спросили, где кабинет начальника, я сказал — там. Вы и пошли.

— Господи… — выдохнул Мордюков, глядя на меня. — По объявлению всех набирают.

Дежурный виновато поджал губы.

— Звони Черноусову, — сказал Мордюков. — Скажи, что из Новознаменска приехали командированные. Полковник Мордюков здесь его ожидает.

— Ага, сейчас позвоню, — отозвался дежурный.

Он стал тыкать в кнопки телефона, подглядывая в бумажку, приколотую на стене — там был список мобильных номеров личного состава отдела. Переговорил что-то коротко с начальником, положил трубку, привстал из кресла и крикнул в окошко:

— Сейчас подъедет!

— Да неужели, — пробормотал Мордюков. — Ладно, пойдём хоть к местному начальнику уголовного розыска, познакомимся, расспросим его, что да как. Где тут у вас уголовный розыск?

— Так вон в том крыле, — кивнул дежурный.

— Начальник кто розыска?

— Сальников.

Я повернулся к дежурному, прежде чем идти снова по коридору.

— Он-то хоть у себя?

— А не знаю, он мне не докладывает, — пожал плечами дежурный. Наверное, у себя.

— Что ж ты будешь делать… Ладно, — вздохнул Семён Алексеевич.

Он кивнул мне, и мы пошли.

Нашли нужный кабинет. Табличка на двери гласила: «Начальник отделения уголовного розыска». Фамилии не было.

Мордюков был уже настолько зол, что даже стучать не стал. Видимо, решил, что много чести – перед местными расшаркиваться. Или всё это ему просто надоело. Обычно принято постучать — по служебному этикету, по субординации, но он не стал. Полковник просто распахнул дверь.

И застыл на пороге.

В кабинете мужик в джинсах и свитере, крепкий, средних лет, явно хозяин кабинета, тот самый Сальников, тискал молодую следачку в форме с синими кантиками.

Лейтенантша увидела нас первой, взвизгнула, вырвалась из объятий начальника УГРО и, опустив глаза в пол, выскользнула из кабинета. Проскочила молнией, только запечатлелась в памяти её размазанная яркая помада.

Мордюков лишь замычал, ошалело глядя на происходящее.

— Вы что, гражданин? — возмутился Сальников. — Стучаться не учили? Выйдите и закройте дверь, зайдите как положено!

— Слышь, у вас тут бордель или уголовный розыск? — рявкнул в ответ Мордюков, доставая удостоверение, как пропуск, дававший ему зелёный свет в этом отделе. — Полковник полиции Мордюков. Что это у вас тут происходит?

— А… вы сотрудники? — смущённо заулыбался Сальников. — Саша меня зовут. Ну, заходите. Чай, кофе?

Он сразу же сменил тон, будто ничего и не было.

— Да, Черноусов говорил, что вы подъедете, — проговорил Сальников. — Тут у нас с Васильченко такое… к сожалению, хороший был человек. Жалко его. Ну, заходите, располагайтесь.

— Да уж не знаю, — пробормотал Мордюков, морщась. — Заходить ли нам… А вы тут вообще работаете? Дежурный спит, начальник чёрт знает где, а ты молодёжь совращаешь прямо на рабочем месте!

— А, Светка? — махнул рукой Сальников. — Да какая она молодёжь… Уже пять лет в следствии. Всего повидала.

Он усмехнулся, пытаясь сгладить неловкость.

Я представился, пожал ему руку.

— Максим. А это Семён Алексеевич.

— Ага, знаю-знаю, — ответил Сальников. — Мне Черноусов говорил. Ну что, коллеги, будем работать вместе?

— Работать — это ваше дело, — проговорил Морда. — А мы проконтролируем, чтобы всё было как положено. А не так, как у вас здесь.

Он развёл руками, осматривая кабинет.

— Слушайте, товарищ полковник, — спокойно сказал Сальников, — вы много на себя берёте. Мы тут, вообще-то, на земле работаем. Начальников у нас и без вас хватает. Вы же, вроде, по обмену опытом, а не с инспекцией какой? Так что не командуйте тут.

Сказал он это без злобы, без нападок, просто как есть. По сути — был прав. Но Семён Алексеевич уже раззадорился, хотел выдать что-то едкое, я едва успел я дёрнуть его за рукав.

— Семён Алексеевич, — сказал я тихо, — не обращайте внимания. Давайте лучше по кофейку с дороги. Подождём Черноусова. Сейчас я чайник наберу.

— Я сам, — сказал Сальников, который явно всё отлично слышал. — Щас наберу, — он схватил чайник и направился в коридор.

Мордюков поморщился.

— Я с тобой схожу, — сказал я и вышел за ним следом.

В коридоре, у туалета, где стояла единственная раковина, я сказал:

— Слушай, Саня, ты зла на моего шефа не держи. Он так-то человек нормальный, просто устал с дороги.

— Да ладно, — махнул рукой Сальников. — Мы тут всякого видали. Отдел маленький, а каждый приезжий из главка мнит себя царём. Мы привыкли. Только знаешь, неприятно, когда так вот сразу, носом тычут.

Он открыл кран, вода со звоном ударила в серый металлический чайник.

— А Светка-то ничего, да? — усмехнулся он, ткнув меня локтем в бок. — Заценил?

— Ну… ничего так, — улыбнулся я, хотя толком девушку не разглядел. — Во всяком случае, форма ей идёт.

— Ага, — кивнул он.

Мы вернулись в кабинет.

Чайник не успел вскипеть, когда в кабинет зашёл сотрудник — уже не молодой, в форме с погонами майора.

— А, вот вы где! — воскликнул он, облизывая пересохшие губы. — Черноусов Вадим Владимирович.

Он представился, пожал руку. Рыжеватый, веснушчатый, фамилии своей не соответствовал — скорее, ему бы подошёл какой-нибудь «Рыжов». Седина вплеталась в рыжину, на макушке блестела проплешина, а из-под кителя над ремнём выпирал типичный полицейский животик.

Мы пожали руки. Мордюков снова поморщился, втянул воздух ноздрями, как ищейка.

— Я что-то не понял, Вадим Владимирович, — сказал он, — от вас что, перегаром несёт?

Майор смущённо прикрыл рот ладонью, замотал головой.

— Да нет, это у меня с почками проблемы. Это, знаете, бывает, — отмахнулся он.

— Да нет, вы выпивший! — возмутился Мордюков. — На рабочем месте выпивший! Что за бардак тут у вас творится? Я вообще не понимаю, как вы собрались раскрывать убийство участкового Васильченко, если никто не работает?!

— Слушай, Алексеич, — с ходу перешёл на «ты» майор, — давай не будем это самое, начинать. Давай по-свойски. Я вот пошёл тебе навстречу, согласился на твою командировку, так и ты со своим самоваром не лезь. Мы тут, это самое, работаем, ага, как можем. А ты приехал — уехал, а мы тут остаёмся, понимаешь? Ладно, пошли ко мне в кабинет, поговорим.

Мордюков поджал губы, что-то прошипел себе под нос. Я наклонился к нему и тихо сказал:

— Семён Алексеевич, выдыхайте. Вы же сами говорили — будто попали в девяностые.

Он хмыкнул, покачал головой.

— Ох, Максим, — пробормотал он, — с меня девяностых и в девяностые хватило. А тут и правда — будто в молодости очутился.

Глава 2

Вслед за начальником местного отделения мы пошли в его кабинет. Здесь всё тоже будто застыло во времени. Один в один будто кабинеты из прошлой жизни, когда стены обшивали листами полировки, а от пола до потолка — встроенные шкафы из того же материала. Там, где проходили батареи, просто сверлили круглые отверстия прямо в панелях, чтобы панели не вспучило и от батарей хоть какой толк был.

Не хватало только портрета Дзержинского на стене и плаката с Ельциным — с той самой надписью: «Голосуй, или проиграешь». Хотя Дзержинский при дальнейшем осмотре всё же нашёлся — в виде серого бюста на подоконнике, рядом с огромным кактусом с пожелтевшими от старости колючками.

— Ремонт бы тебе не помешал, Вадим Владимирович, — проговорил Мордюков, морщась и невольно сравнивая кабинет Черноусова со своим, в Новознаменске.

— Да мне… это самое, — отмахнулся Черноусов. — И так нормально. Перед кем мне тут, это самое, выделываться? В этом кабинете ещё с советских времён мой наставник работал. Георгич. Он меня всему научил. Вот я ничего и не меняю. Да и денег, честно говоря, на ремонт не особо дают.

Он усмехнулся, покачал головой.

— Я лучше следствию сделаю ремонт. Девчонки молодые жалуются, что у них каблуки в щелях между половиц застревают. А я-то что, у меня каблуков нету, мне нормально.

— М-да, — покачал головой Мордюков.

— Ну, так как вы тут устроились? Где разместились? — спросил Черноусов, усаживаясь за стол.

Мы сели на стулья. Дивана у него не было — только несколько колченогих стульев, на одном обшивка уже протёрлась, из-под неё торчала пожелтевшая вата.

— Мы ещё не заселялись, — сказал Мордюков. — Сразу в отдел приехали, так сказать, окунуться в рабочую атмосферу. А окунулись, извини, конечно, в чёрт знает что.

— Да ладно, Алексеич, — отмахнулся майор. — Мы тут люди простые. Но я тебе скажу, что за результаты я со всех спрашиваю. Ты не думай. У меня народ с головой. У меня — ух! И вот ты приехал, это самое… А я тебе вот что скажу: чтобы в глубинке работать, надо по-другому к людям относиться. И подход иметь.

— Вот это всё — демагогия, — оборвал его Мордюков. — Давай, Вадик, рассказывай, что там, что да как по делу. Какие обстоятельства убийства, как всё было?

— Ну, это самое… — морщил лоб Черноусов. — Там Васильченко, он это, домик один решил проверить за городом, в лесу. И там вот его… ну, в общем, нашли. С распоротым животом, аж по самую грудь.

Он махнул поперёк себя рукой и покачал головой.

— А как нашли его, кто обнаружил? — спросил я.

— Так это… машину заметили люди, странно же — стоит и стоит служебная. Уазик у него приметный, на дороге. Ага. Ну, значит, мы поехали, всё там обыскали. Заходим в домик — а там это самое… вот, — Черноусов задумался, почесал затылок.

— Поехали, что ли, посмотрим этот домик, — сказал Мордюков.

— Так, а что его смотреть-то, — жевал губу майор, — мы там всё изъяли, всё сфоткали. Протокол осмотра есть. Вот фотки у меня в компьютере можете глянуть, ага. Дело-то, конечно, сейчас не у нас, а в Следственном комитете. Ну, как в комитете — у нас один следак комитетский только. Вот, к нему заскочите — можете глянуть протокол осмотра места происшествия

— Нет, поехали на место преступления, — настоял Мордюков. — Смотреть лучше, чем читать.

Я был согласен с шефом. Всегда нужно начинать с места происшествия. Даже если всё уже изъято и отработано, всё равно нужно увидеть своими глазами, понять, вникнуть, прочувствовать. Очутиться на миг в шкуре преступника, прокрутить его действия в голове — тогда начинаешь понимать его мотивы, цели, маршрут. Иногда это помогает смотреть куда надо — и заметить то, чего другие не видят.

— Так… Ладно, съездим. Сейчас я водителю своему позвоню.

Он достал телефон.

— Мишка, выгоняй машину. Ага, поедем сейчас до домика того, лесного. К крыльцу подгони… В смысле, ты не на работе?! Мухой на службу!

Послушал ответ, нахмурился.

— В смысле, не в городе? У меня отпросился на сегодня? Да когда? Бардак какой-то! — буркнул он и сбросил звонок.

Мы с Мордюковым переглянулись, оба невольно улыбнулись. До местного руководства, похоже, начинало доходить, что бардак тут поголовный, вошедший в привычку. Того гляди, ещё поймут, что вообще-то так дело делать неудобно.

Но это не сейчас.

— Ладно, я сам за рулём, — махнул рукой Черноусов. — Так вы, значит, не заселились ещё?

— А где у вас тут гостиница? — уточнил Мордюков. — Приличная.

— Раскатал губу, товарищ полковник, — ответил Черноусов. — Откуда у нас в Нижнереченске гостиница? Сами подумайте.

— Не понял, — опешил Мордюков. — А мы где должны жить-то? В кабинете на стульях? Что, вообще ничего не предусмотрено для командировочных?

— Почему не предусмотрено? — пожал плечами Черноусов. — Можете у меня пожить. У меня дом большой.

— У тебя? — поднял брови Мордюков.

— Ну, там, конечно, у меня ещё и родственник, и жена, и кошка с собакой, — проговорил Черноусов и вдруг хлопнул ладонью по столу. — Точно! Придумал!

Хлопнул он громко, так что Семен Алексеевич аж вздрогнул.

— Поживёте в доме Васильченко. Ему теперь дом за ненадобностью, вот и заезжайте.

— А близкие его? — поинтересовался я.

— Да не было у него близких. Один он жил.

— А жилье, дом-то чей?

— Чей-чей, — ответил Черноусов. — Служебный. В пользовании МВД. Вот и заселяйтесь. Сейчас заедем в дом, кинете сумки, а потом я отвезу вас на место происшествия.

— Нет, — сказал Мордюков. — Давай, Вадим, сделаем так: сначала на место преступления, а потом уже на заселение, чтобы не дёргаться. Лишь бы посветлу всё осмотреть.

— Да что вы там собрались осматривать, коллеги, — развёл руками Черноусов. — Ну ладно, ваше дело, хозяин — барин.

Он вывел с территории отдела «Волгу» — служебную, из бокса. Машина громыхала и тарахтела, как старый трактор.

— Сто лет на такой колымаге не ездил, — пробормотал Мордюков, с удивлением оглядывая авто. — А что, поприличнее машину из области выделить не могут тебе? Как начальнику?

— Так мне зачем? — отмахнулся Черноусов. — Она же просторная, мотор тянет. Мы с ней уже десять годков вместе. Не променяю ни на одну новомодную. Тут железо — с палец толщиной, не то что у этих пузотёрок современных. Пальцем надавишь — и вмятина.

Он любовно похлопал ладонью по боку машины, та ответила гулом. Мы уселись в «Волгу». Поехали.

— Музычку включить? — спросил Черноусов.

— Не помешает, — кивнул Мордюков.

Старая магнитола щёлкнула, заглотила кассету.

— Да ладно… кассета? — удивился Семён Алексеевич.

— Ну, тут только такая магнитола, — развёл руками Черноусов. — Кассеты можно ещё купить. Ну, правда, только через тырнет. В магазинах-то не найти уже.

Из динамиков заиграла знакомая мелодия — «Белый снег, серый лёд…» — старая песня, еще советских времен, но ставшая символом девяностых.

Мы выехали за город. Сначала шёл асфальт, потом свернули на грунтовку. Дорога становилась всё уже. Вскоре и она закончилась — осталась тропа.

— Дальше пешком, — сказал Черноусов, остановив машину и сам выйдя из «Волги». — Вон на той сопке полянка, там домик притаился.

— А чей это дом вообще был — раньше? — спросил я.

— Да кто его знает, — пожал плечами майор. — Построили, может, охотники, может, браконьеры, может, кто ещё. Народ думает — домик лесника. Все так и называют его. А лесник у нас в пятиэтажке живёт, в городе. Дурак он, что ли, в хибаре этой жить.

Черноусов шел впереди, отмахиваясь от веток.

— Я когда маленький был, — продолжил он, — дом этот уже стоял. Никто там не жил. Представляете, мне сейчас под пятьдесят, значит, полвека назад он уже был старый.

Он усмехнулся, вспоминая.

— Бабка моя рассказывала, что ведьма там обитала. Но это когда она сама ещё девчонкой была. А бабке тогда за семьдесят уже было. Так что представляете, какой этот дом старый. Я бы сказал даже — древний.

— Ведьма, людоеды… — хмыкнул Мордюков. — Слушай, Вадик, что у тебя в городе вообще происходит? Ты вообще под контролем держишь ситуацию?

Мы поднимались по склону. Полковник начал задыхаться, хрипел, а Черноусов шёл бодро, привычно, не замедляя шага.

— Ой, да всё это россказни, — отмахнулся майор. — Людоед, не людоед… Странная история, честно. Нет… то что убил, расчленил и сварил — это да… Но неясно, зачем.

— Как не людоед? — поднял брови Мордюков. — Сожрал же человека.

— Да не человека сожрал, — возразил Черноусов.

— Как это — не человека? — удивились мы, даже остановились.

Майор поднял указательный палец.

— Двоих человеков слопал, — сказал он. — Там два трупа были. Один мужской, другой женский. Вперемешку, блин-на.

Мы подошли к самому домику. Мрачное строение даже при дневном свете выглядело отталкивающе. Вошли внутрь — запах стоял как в морге, только без примеси антисептиков. Тела, конечно, уже отсюда увезли на судмедэкспертизу, но дух не уходил.

Пилу и топорик тоже изъяли. Всё это я уже видел на фотографиях, которые показывал нам Черноусов на компьютере. Так что обстановку я знал по кадрам осмотра, но вживую всё выглядело иначе — пусто, заброшено. Разве что засохшие пятна крови повсюду. При тусклом свете они больше напоминали чёрную гниль, чем следы крови.

— Вот, — сказал Черноусов, показывая на дощатый стол. — Два человека разрубил злодей.

Широким жестом он обвёл рукой помещение. Доски стола изрезаны, прорези на их поверхности — тёмные, пропитанные кровью.

— М-да… — зажал нос пальцами Мордюков. — Серийник, получается?

— Здесь разделал, значит, — продолжил Вадим Владимирович. — Эксперты сказали — мужчина и женщина. Жертвы. Сейчас образцы на генетическую экспертизу в область отправили. Но если они сами — не криминальные личности, то вряд ли по базе совпадут.

— В смысле, вы личности убитых еще не установили? — нахмурился и удивился Мордюков.

— Нет, — спокойно ответил Черноусов.

— Ёшкин-матрёшкин, Вадик, вы как тут вообще работаете? — вспыхнул шеф. — И ты так спокойно об этом говоришь! У тебя двойное убийство, людоедство, а вы даже не знаете, кто жертвы!

— Так мы работаем, — пожал плечами майор. — Устанавливаем. Ага…

— Блин! Да меня бы за такое уже наш генерал вздрючил бы и за усы подвесил, — выдохнул Мордюков.

— Так у меня усов нет, — невозмутимо ответил Черноусов.

— Это фигура речи такая! — рявкнул полковник. — Или ты думаешь, меня подвешивали?

— Может, и подвешивали, — хмыкнул майор. — У меня бы после тоже все усы выпали. Вон, у тебя и у самого усов нет.

Мордюков зыркнул на него, но Черноусов только развёл руками:

— Ну что ты разбухтелся, Алексеич. Посуди сам: заявлений о пропавших в городе не было. За год только дед один пропал, нашли потом — труп в лесу. За грибами пошёл, да сердечко прихватило. И бабушка, её не нашли, конечно, но по возрасту она не бьётся с жертвами.

Он понизил голос:

— Головы-то сварены были, не опознать. Ни татуировок, ни перстней, ни колец, никаких родимых пятен — ничего, за что зацепиться. Обычные разрубленные голые тела.

— Обычные? — хмыкнул Мордюков. — Разрубленные — это уже необычно.

— Да понятно, что необычно, — гнул свою линию Черноусов. — Мы ориентировки разослали, по регионам на учёт поставили. Сейчас по ДНК ещё пробьют, поставят профиль в базу как неопознанный труп. Всё, что надо, мы делаем.

— Ладно, — сказал Мордюков, осматриваясь, — поехали заселяться.

— Погодите, — остановил я.

Я посветил телефоном — пока начальники переругивались, прошёлся вдоль стен. В углу, в щели между досками пола, что-то блеснуло. Наклонился, подцепил ногтем и вытащил маленький блестящий предмет.

— Пуговица, — сказал я, разглядывая находку. — Золотистая, с двуглавым орлом. От форменной одежды МВД. Хотя такие встречаются и в других силовых структурах. На ней, кажется, присохшая кровь.

— Да? — Мордюков обернулся.

— Да вот, улику, видимо, пропустили, — ответил я.

— Так эта пуговка, — махнул рукой Черноусов. — От участкового, наверное, отпала. Что, мы все его запчасти забирать должны? Ясное дело, от формы нашей.

— От нашей — да не совсем, — задумчиво проговорил я. — Эта пуговица ставится на погоны и куртки ПШ старого образца. А у участкового, я помню по фотографиям, была куртка нового образца — там пуговицы пластиковые, тёмно-серые, цвета мокрого асфальта. Герб, конечно, тот же, но материал совсем другой.

— Ну, значит, с погона отпала, — пробурчал Черноусов.

— Надо заскочить в морг и проверить одежду трупа, — сказал я. — Особенно погоны.

— Да ты что, Максим, — пожал плечами Черноусов. — Думаешь, это не от участкового, что ли?

— Думаю, что не исключено, — ответил я. — Может, кто-то из жертв тоже был сотрудником.

— Из этих, кого сожрали? — усмехнулся Черноусов. — Ну, вряд ли, конечно, но…

— И ещё есть такая возможность, — продолжил я, — что пуговица отпала не от жертвы.

— А от кого же? — нахмурился Черноусов.

— Ну а кто здесь ещё был? Например, от убийцы, — сказал я.

— Погоди, ты что, — всплеснул руками Черноусов. — Ты хочешь сказать, убийца — сотрудник? То есть это мой сотрудник? Это что за версия такая? Вот вы, городские, даёте, — пыхтел он.

Теперь его, наконец, зацепило, а то и бровью не вёл на все наши вопросы.

— Это не версия, — спокойно ответил я. — Это улика. Потом, может, она и ляжет в основу версии, а пока — просто факт. Нужно изымать всё. Чем больше мы соберём следов, тем надёжнее будет доказательная база. Чем больше фактов, тем увереннее сможем вырабатывать версии.

— О как загнул, — удивился майор. — Молодой, смотрю, а говорить могёшь. Сколько ты в органах-то уже, это самое?

— Второй год, а, если со школой милиции считать, то получается… — ответил я.

— Да школа милиции не считается, — отмахнулся Черноусов. — Ну, второй год… А уже такой, ага… вот потому-то ты и приехал.

Он посмотрел на Мордюкова и добавил:

— Вот потому-то ты, Семён, и взял его. Головастый парень. Ну ладно. Давай-давай мне пуговку, передам, скажу, чтобы в протокол вписали.

— Так, может, как положено сделать? — сказал я. — Пусть приедет следак, сделает дополнительный осмотр, изымет пуговицу, упакует, оформит.

— Да ну, что ездить туды-сюды, — отмахнулся Черноусов, хитро глядя на меня. — Там у него место всегда остаётся в протокольчике — кое-что вписать, дописать, впихнуть. Всё как надо будет. Пакетик ему эксперт свернёт, запечатает. Всё по правилам. Так что давай пуговку.

Я передал ему пуговицу, а сам подумал: «У них тут всё просто и быстро… прямо как в девяностых».

Что ж, мне на эту специальность переучиваться не нужно — на подкорке сидит.

***

— Вот, — сказал, отомкнув служебный дом, Черноусов. — Располагайтесь.

Домик, конечно, оказался не ахти. Бревенчатый, в одну комнату — она и кухня, и спальня, и прихожка. И печка здесь же.

— Диван есть, кровать есть, — сказал он, широко шагая по скрипучим половицам. — Тараканов нет. Только печку топить надо.

— А газ? — удивился Мордюков.

— Да откуда газ-то у нас? — пожал плечами Черноусов. — Вон, дрова во дворе.

— А душ? — поморщился Мордюков.

— Так банька во дворе.

— А, банька — это хорошо, — уголки губ у Мордюкова поползли вверх. — Пойду включу.

— Кого включишь? — удивился Черноусов.

— Ну, баньку включу, тэны нагреваться будут.

— Какие тэны, Алексеич? — рассмеялся майор. — Баньку тоже дровами топить надо.

— Ёшкин кот, — выдохнул Мордюков. — Всё у вас не как у людей.

— Наоборот, Алексеич, у нас-то как раз всё, как раньше, как у людей, — усмехнулся Черноусов. — Ну ладно. Печку затопите — и ко мне на ужин приезжайте. А то что вы сегодня будете мёрзнуть? Пока дом нагреется — ночь пройдёт. Да и поужинать надо.

— Куда к тебе на ужин? — не понял Мордюков.

— Домой, куда ж ещё, — улыбнулся Черноусов. — Приглашаю. Жена приготовит вкуснятину. Так что давайте, приезжайте.

Он продиктовал адрес.

— Не знаю, — замялся Мордюков. — Мы с дороги, устали, надо отдохнуть.

— Мы приедем, — сказал я потвёрже, но дружелюбно. — Тем более, и правда здесь дубак. Пока натопим, пускай греется.

— Вот и славно, — заулыбался Черноусов. — Всё, через часик-полтора жду вас.

***

Дом Черноусова оказался вполне приличным — не старым, просторным, ухоженным. Мы сидели на закрытой теплой веранде, уплетали жаркое, приготовленное его супругой.

Супругу звали Вика — улыбчивая, полная женщина с добрыми глазами и суетливыми движениями.

— Ох, я ж вам вот это ещё не дала попробовать, — сказала она, выставляя на стол тарелку с домашними пирожками — с картошкой, яйцом и луком. — О, а сейчас ещё ушица подоспеет!

Она метнулась в дом и вернулась с чугунком — пар оттуда шёл такой, что запах в момент по всей веранде разошёлся. Внутри была уха с лавровым листом и перцем-горошком.

— А наливки вам принести? — спросила Вика. — А у меня ещё грибочки, сама солила, сама собирала. Так, сейчас укропчику порежу, лучку добавлю да сметанки — и всё будет как надо.

— Да сядь ты уже, женщина, угомонись, — проговорил Черноусов с улыбкой. — Всего у нас, Викуся, хватает.

Он разлил по стопкам.

— Давайте выпьем за встречу!

— Ой, ну выпейте, я-то не буду вам мешать, — замахала руками Вика.

— А ты нам не мешаешь, — сказал майор.

— Да нет, пойду я, — засуетилась она. — Что я буду в ваш мужской разговор лезть. Вы тут работу обсуждаете, а я, сам знаешь, не люблю все эти разговоры про убийства. Ой, фу, ещё и людоед, видано ли дело, людей кушает — вообще ни в какие ворота.

Вика поставила на стол оставшиеся блюда, вытерла руки о фартук и упорхнула в дом.

— Завтра рабочий день, — поморщился Мордюков, глядя, как рука майора тянется к графину с наливкой. — А ты предлагаешь бухать.

— Да кто ж тут бухает, Сёма, — проговорил Черноусов. — Мы ж так, для аппетита.

— М-м, для аппетита, — проворчал полковник. — Ну ладно, по одной, по пятьдесят, и всё.

— Конечно, конечно, завтра же на работу, — выкатил грудь вперёд Черноусов, довольный, что уговорил. — Только по одной, по пятьдесят — и всё.

— О, хорошо пошла, — сказал он, когда выпили, закусили и вдохнули через рукав. — Ты закусывай, Сёма, закусывай. Вот огурчик бери, вот помидорчик, вот чесночок попробуй.

— Да ну. Завтра вонять изо рта будет, — пробурчал Мордюков.

— От чеснока всегда воняет, — усмехнулся майор. — А ты перед кем собрался тут рисоваться, Алексеич? Ты ж на работу идёшь, не на смотрины. Вот попадёшь к этому людоеду, как дыхнёшь на него — сразу и обезвредишь. Ха!

Я улыбнулся, а Мордюков нахмурился, не заметил, как Черноусов уже налил вторую.

— Ну, по второй — за родителей, — сказал майор.

— Так ты ж говорил — по одной! — возмутился Мордюков.

— Сёма, ну за родителей никак нельзя пропускать, — улыбнулся Черноусов. — Святое дело, сам понимаешь. Ты ж русский?

— Ладно, — вздохнул Мордюков. — За родителей — и всё.

— За родителей, — кивнул Черноусов.

Выпили. Закусили. Поговорили. И не заметили, как Черноусов уже тихо наливал третью.

— А сейчас не чокаясь, товарищи, — поднялся майор со стопкой в руке. — Сейчас за любовь. Потому что за любовь не чокаются. За чокнутую любовь давайте, но не чокаясь.

— Мы ж все по последней выпили, — пробормотал Мордюков, но уже не так уверенно — язык начал заплетаться.

— Сёма, ты что, любви не хочешь? — положил ему на плечо руку Черноусов.

— Хочу.

— Пей тогда.

Выпили. Закусили. Потом выпили ещё — за работу, за то, чтобы высокое начальство нас понимало, за мир во всём мире, и даже за выживание морских котиков в суровой северной воде, «чтоб не перевелись они, родимые, как и мы, мужики».

Вечер удался. Мордюков наконец расслабился, забыл все свои раздражения, что накопились за день. К концу вечера уже братался с Черноусовым и заплетающимся языком поучал его:

— Вот смотри, Вадик, ты начальник органа. Ты голова. А у тебя людоед на подведомственной территории непойманный. У тебя личный состав должен сейчас в три смены пахать, ух!

— Эх, Сёма, Сёма, — вздохнул Черноусов. — Да если я всех сейчас в поля выгоню, кто завтра работать будет? Людоед он что — сегодня есть, завтра нет, а работа она всегда есть. Как ты не поймёшь? Ты, вроде, из города крупного, полковник целый, а о людях не думаешь.

— А что о них думать? — хмыкнул Мордюков. — Они в погонах — они не люди. Они сотрудники.

В этот момент изнутри дома раздался крик. Пронзительный, дикий. Кто-то кричал из окна второго этажа, прямо над верандой.

Крик повторился. Мы насторожились.

— Это что? — икнул Мордюков.

— А это родственничек, — отмахнулся Черноусов. — Приболел.

— Какой родственничек? — спросил я.

— Да живёт у меня, квартируется родственник. Бывает, блажит, — сказал Черноусов и махнул рукой.

Мы переглянулись, посмотрели наверх. На втором этаже действительно было окно, забранное толстой решёткой. На других окнах решёток не было.

— А чего он орёт-то? — спросил я.

— Так я же говорю — болеет. Нехорошо человеку. Да не обращайте внимания, поорёт — перестанет, — ответил Черноусов. — Это так оно бывает.

Крик повторился.

— А-а-а! — снова раздалось сверху.

— Да что ж ты будешь делать, — раздражённо сказал Черноусов, встал, — сейчас я его успокою.

Он вышел с веранды, скрылся в доме.

В это время к нам подошла Вика. Её лицо было другим — без улыбки, без прежней мягкости. Глаза бегали, в них стоял страх.

— Ой, мне так неудобно вам говорить, — бормотала она. — Я прошу вас… помогите ему. Помогите, пожалуйста.

— Кому? — нахмурился Мордюков.

Послышались шаги. На веранду вернулся Черноусов. Вика тут же натянула на лицо улыбку и, обращаясь к мужу, сказала:

— Вадик, я тут гостям чай хочу предложить. Какой? Чёрный или зелёный?

Он посмотрел на неё с подозрением.

— Зелёный, — коротко бросил он и перевёл взгляд на нас. — Вы же не против?

— Нормально, — ответили мы, кивая.

Вика опустила взгляд и снова упорхнула в дом.

Глава 3

Утро не задалось. Особенно для Мордюкова. Он босой с кровати встал на холодный пол, схватился за голову и простонал.

— Ох, что же башка-то так трещит. Ох, Яровой, лучше пристрели меня. Что за наливка-то такая ядреная. Сколько, Черноусов говорил, градусов? Двадцать?

— Пятьдесят, — я с сочувствием посмотрел на него.

— Ах ты ж мать его за ногу, — выругался шеф. — Пятьдесят. Я ж крепче сорока-то никогда не пил. А вчера как хорошо пошла, — он поморщился и пошлёпал к печке.

Чайник, конечно, остыл за ночь. Он налил оттуда в эмалированный ковшик воды. Но кипячёная вода явно была какая-то невкусная — поморщился и отставил.

Вдруг снаружи раздался звук мотора. Машина притормозила у калитки. Хлопнула дверь, скрипнула калитка. Послышались шаги на крыльце. В дверях появился Черноусов в форме. Он постучал, и, не дожидаясь приглашения, открыл дверь и вошел в дом.

— Долго спите, коллеги! — улыбнулся он.

— О, Вадик, ты что, нас вчера отравить решил?

— Обижаешь, — Черноусов вынул из кармана бутылочку. — Сёма, я лучшую наливочку для вас приберёг. С неё ни в одном глазу. Встаёшь с утреца — как заново родился.

— Ага, — сказал Мордюков. — У меня сейчас голова лопнет.

— Пей жидкости больше, Сёма, — подал он пластиковую бутылку. — Вот, с газиками.

Мордюков схватил бутылку как человек, который неделю провел без воды. Он залпом принял полбутылки. Глотал так, будто давно не пил. Потом вытер рот рукавом и прищурился.

— Что-то я не понял, — проворчал он. — А что за кислятина-то? — понюхал. — Ёшкин-матрёшкин, это что, брага, что ли?

— Ну да, брага — для похмелья самое то. И градусов мало, и жидкость есть, — хитро прищурился Черноусов.

— Твою ж за ногу! Я думал, вода! Вадик, ты меня опять напоил! Я же на старых дрожжах. Повело, уже чувствую.

— Да ладно, ты же крепкий мужик, — засмеялся Черноусов. — Давай одевайся, собирайся. Я за вами заехал. Вам далеко чапать, подброшу до отдела.

— Да куда я в таком виде поеду? Пьяный я, — закашлялся Мордюков.

— Какой ты пьяный, — махнул Черноусов. — Это не считается даже. Давай, пошевеливайся.

— Нет, короче, ты сам виноват, — ворчал Мордюков. — Споил, блин. Я ж не знал, что это бражка. Тут вон написано — «Скважина № 4. Ессентуки».

— На заборе тоже написано, — усмехнулся Черноусов. — Я тебе что, самодельную бутылку с самодельной этикеткой делать должен для бражки? Что было, в то и налил.

— Так предупреждать надо, — возмутился Мордюков.

— Так ты не спрашивал, — пожал плечами майор.

— Так ты и сказал — минералка!

— Не говорил такого… Сказал, что с пузырьками. Я ее так и называю.

— Тебя не переспоришь, — махнул рукой Мордюков. — Ладно, Максим, езжай с ним. Сегодня без меня, я отлежусь. Приду в себя — с обеда, может, появлюсь. Ну куда я сейчас такой?

— А ну как начальство нагрянет? — спросил я.

Больше в шутку, конечно — видно было, что без толку его сейчас тащить в отдел.

— Да какое, к чёрту, начальство? — рассмеялся Черноусов. — Семён — тут самый главный по погонам.

— Всё, работайте, коллеги, — пробурчал Мордюков и завалился на диван, натянул одеяло. — Не мешайте. Идите уже.

Я быстро сделал себе бутерброды, завернул в газету (привычка с девяностых все в газету заворачивать осталась), сунул в сумку.

Мы с Черноусовым доехали до отдела.

— Семён Алексеевич говорил, что вам кабинет отдельный нужен, — сказал он.

— Ему, наверное, нужен. А я могу и с операми посидеть, где место найдётся.

— Ну, есть у меня вариант один. Пойдём, посмотришь.

Он провёл меня в небольшой закуток, отгороженный тонкой стенкой. Отпер дверь. Внутри — красные стены, обитые чем-то вроде бархата, уже потертого временем. На стенах — старые плакаты времён СССР, на полке — бюст Ленина. Окна не было.

— Вот, располагайся, — сказал он.

— Это что, красный уголок?

— Ну да, раньше был красный уголок. Потом музей хотели сделать — Нижнереченской милиции. Да как-то заглохло всё. Теперь вот пустует. Никто не хочет брать, — пожал плечами Черноусов. — Видишь, окна нет. Отгородили кусок. Ну, лампу вкрутим — и нормально будет.

— Я лучше с операми посижу. А если Мордюков захочет, пусть сюда и садится.

— Ну, сами тогда смотрите. На, вот тебе ключи.

Я взял ключи, закрыл кабинет и уже представлял, как Мордюков отреагирует, когда увидит, какое ему помещение выделили. Улыбнулся сам себе.

— Что ты ржёшь-то, Максим? — заметил Черноусов. — У нас с помещениями туго. Отдел не резиновый. Здание старое, не расширяли. А штат вырос — вот и ютимся.

— Да я не в обиде, — ответил я.

Я прошёл дальше, в кабинет начальника уголовного розыска. С ним кабинет делили еще два оперативника. Но сейчас один был в отпуске, второй на дежурстве. А на рабочем месте уже сидел Саша Сальников.

— О, Макс, привет. Что, по кофейку? — предложил тот.

— Ну, давай, — согласился я.

Мы перекусили моими бутербродами, поговорили о планах.

— Надо, — говорю, — в морг смотаться, трупы посмотреть. А то вчера пуговку нашли — от форменной одежды МВД. Там, в домике, на месте убийства. Так теперь надо одежду участкового Васильченко внимательно глянуть. Не отпала ли у него пуговка.

— А что за пуговка? — спросил Саша.

— Обычная, блестящая. Та, что на погон крепится.

— А, ну по-любому от него отпала, — сказал Саша.

Мы сели в потрепанную, видавшую виды служебную «Ладу Гранту». Доехали до морга.

Он находился рядом с больницей, на территории больничного комплекса. Здание серое, стандартное. Тут же было отделение судебно-медицинской экспертизы. В штате, как объяснил Саша, числился один-единственный судмедэксперт.

Мы вошли внутрь. Нас встретил человек в чистом медицинском костюме, что смотрелось даже удивительно для такого захолустного морга. Молодое лицо, интеллигентное, почти мальчишеское. Маленькие очки на переносице, под носом лёгкий пушок вместо усов.

— Ну что, Студент, — сказал Сальников. — Знакомься. Коллега из Новознаменска. Максим Сергеевич.

— Ого, из Новознаменска? — протянул тот. — Далековато.

— Мы тут по участковому, — сказал Сальников. — Что там нарыл? И одежду бы его глянуть.

— А что с одеждой? — ответил судмед. — Там всё распоротое, в крови. Я в заключении указал: удар клинковым орудием, однолезвийный клинок.

— Да нет, ты не понял, — пояснил я. — Фурнитуру хотим посмотреть. Пуговицу одну проверим.

— Фурнитуру? — удивился Студент.

— Ну да, одежда отдельно от трупа.

Я описал Студенту, как выглядела пуговица. Он задумчиво покачал головой:

— Так осмотрели форму, всё целое, за исключением разрезов от ножа. Ну, то есть, пуговицы на месте. Да и таких, как вы говорите, не было. Все пуговицы синие, пластиковые, в тон форме.

— Значит, не от участкового эта пуговка, — сказал я.

— А что за пуговка? — спросил судмедэксперт.

— Да вот нашли одну на месте преступления.

— Да, может, из кармана выпала, — сказал Сальников. — Знаешь, вот Васильченко любил всякую гадость в карман пихать. То семечки насыплет, то жвачку, то ещё чего таскает. У него полные карманы были всегда всякого барахла. Это все знали и посмеивались.

— А останки тел посмотреть можно? — спросил я. — Ну, тех жертв людоеда.

— Я пас, — поморщился Сальников. — Ты это, Максим, иди сам смотри, я что-то… ну, покурить пока схожу.

— Ты же, вроде, не куришь?

— Бывает, балуюсь, — настаивал тот.

— Погоди, — улыбнулся я. — Ты что, трупов боишься?

— Боится-боится, — радостно закивал Студент. — Ещё как боится.

— А ты молчи, — шикнул на него Сальников. — Не лезь, куда не просят.

— Да ладно, Саша, — сказал я примирительно. — Бывает. Не всем же быть одинаковыми. Ладно, я один схожу, посмотрю.

— А тем более, там есть на что смотреть, — добавил с ехидцей Студент.

— Чего там смотреть? — недоверчиво переспросил Сальников.

— Ну, я очень важный признак там нашёл. Важный, и, возможно, он вам поможет в расследовании.

— Какой ещё признак? — насторожился Сальников.

— На словах как-то долго, — ответил Студент, откинув голову слегка набок. — Пойдём, покажу.

— Ладно, пошли, — сказал Сальников. — Только если я тебе лабораторию заблюю — не возмущайся.

— Чего? — всплеснул руками врач. — Не-не-не, погоди! Возьми хотя бы пакет с собой. Подожди, я тебе пакет дам!

— Ага, — поморщился Саша. — В пакет я ещё не блевал. Если вывернет — то на пол, понял? Ладно, пошли уже. Только дай мне маску медицинскую. А лучше три надену, чтобы не так воняло.

— Да ничего там не воняет, — уверял медик. — У меня полный порядок.

— Воняет. Я отсюда чувствую.

Всё-таки он отжал у судмеда три маски, нацепил их все разом и пошёл. Студент — впереди. Мы за ним. Сальников шагал осторожно, будто шёл в решающий бой со страшным врагом.

Таким вот строем мы и вошли в секционную.

На столах из нержавейки лежали части человеческих тел, аккуратно собранные, как конструктор. Мужчина и женщина. Некоторые фрагменты уже были выварены — оттого трупы казались ещё более отталкивающими, неживыми и страшными.

Сальников только увидел это, как его тут же скрутило. Лицо побелело, он едва сдерживал рвотный спазм и, закрыв рот рукой, рванул прочь из секционной.

— Ну вот, так всегда, — улыбнулся Студент. — Дядя Саша — крепкий опер, но желудок у него слаб.

Я покивал, но на приключения Сальникова решил не отвлекаться.

— Ну так что, рассказывай, — сказал я. — Кстати, как тебя зовут-то? А то всё «студент, студент».

— Костя, — ответил он. — Но можешь и дальше звать Студентом, я уже привык. Меня так все называют.

— Ладно, Студент, — кивнул я. — Что ты хотел показать, что особенного нарыл?

Костя снял очки, протёр их платочном, вздохнул и заговорил:

— Вот смотри. На коже, вот здесь, в складках, я обнаружил налет вещества… смесь песка и соли. Взял пробу, отправил в область, на химический анализ. Судя по предварительным данным, это морской песок и морская соль. Но это пока не точно.

Он показал мне, где нашёл это — всё-таки зашли мы сюда не только для того, чтобы Сашу постращать.

— Странно, — сказал я. — Откуда здесь морская соль? У вас что, море рядом?

— Да ну нет, конечно, — усмехнулся Студент. — Ближайшее море у нас, ну я не знаю где… в Сочи, наверное, а до него… э-э…

Он задумался, прикинул, сколько дотуда километров, махнул рукой и крякнул:

— Далеко, короче.

— Может, жертвы приезжие? — предположил я. — Пока загорали, обсыпались песком, а потом сюда приехали? Хотя… ноябрь месяц, не сезон. Как-то бредово всё это. Сам-то что думаешь?

— А что тут думать, — пожал плечами Костя. — Моё дело — факты фиксировать. А объяснять их — пусть следствие объясняет. Я вот касаемо причины смерти, давности, орудия — всё распишу. А откуда на них соль с песком… я, Максим, в душе не чаю.

— Ясно, Студент. Ладно, спасибо. Руку не жму — она у тебя в перчатке. Так что бывай.

— Пока, Макс, — протянул судмед и вернулся к столу.

***

Я вышел на улицу. Сальников ждал у машины — цвет лица у него был уже посвежее.

— Ну что там? — спросил он, когда я вышел из морга.

— Странное дело, Саня, — сказал я. — На коже обнаружена соль с песком.

— Соль с песком?

— Ну да, предположительно — морская. Но анализ ещё не готов. И вообще, по песку надо почвоведческую экспертизу назначать — определить, с какого региона могла быть.

— Поэтому-то и трупы у нас не бьются, — сказал Сальников.

— Имеешь в виду, что они, наверное, приезжие?

— Не знаю, наверное, — кивнул он, подставляя лицо под холодный ветер.

— Одна из версий — жертвы не местные. Но вот что странно… — я замолчал, глядя на него. — Они свежие, понимаешь? Мясо свежее. Недалеко их везли.

При словах «мясо свежее» Сальников буквально согнулся пополам, его передёрнуло от спазма.

— Ты это… — выдохнул он. — Ты предупреждай, когда так выражаешься.

Я поднял руки, улыбаясь.

— Все. Понял. Не думал, что ты настолько чувствительный.

— Да я после того, что там увидел, теперь при одном упоминании — фу, — скривился он. — Этот запах до сих пор стоит перед носом. Зачем я вообще туда попёрся. Бр-р.

— Ты там все кусты, поди, заблевал, — сказал я.

— Ага, — кивнул Сальников.

Мы пошли к машине. Я шёл мимо тех самых кустов, за которыми он бегал. Но никаких следов биологического происхождения не увидел.

«Так это, Саня, ты что, притворяешься?» — хотел спросить я, но не стал. Махнул рукой. Ладно, может, в другие кусты бегал, получше спрятал от коллег свою дурноту. Тоже естественно.

Мы сели в машину.

— Ну что, — сказал Сальников, — давай на обед. Время как раз подходит. Я знаю одну пельменную — отличная.

Я даже бровь от удивления поднял, на него посмотрел — только что его выворачивало, а теперь про еду заговорил. Я помнил, как после своего первого вскрытия, будучи зелёным лейтенантом, потом два дня не мог смотреть даже на котлету. А этому — сразу пельмени подавай.

— Ну хорошо, — сказал я. — Давай заедем. Только мне бы потом ещё в парикмахерскую. Постричься надо, — я провёл рукой по заросшей голове. — Вот бы на обеде успеть.

— Да успеем, — уверенно ответил Сальников. — Заедем к Нюрке, она стрижёт классно. Такая баба — огонь!

Он показал большой палец.

— И стрижёт, и… — запнулся, махнул рукой. — Ну, сам понимаешь. Главное — быстро. Чик-чик, пятнадцать-двадцать минут, и выглядишь на пять лет моложе. Ну, в смысле, из-за прически, — оправдался он. — Она тебе всё сделает — височки, затылок, всё как надо.

— Понял, понял, — улыбнулся я.

Мы заехали в пельменную. Саня навернул две порции, я — полторы, густо посыпав всё чёрным перцем. После поехали в парикмахерскую с простым названием — «Парикмахерская».

Она находилась в пристройке к одной из пятиэтажек — сколоченная из чего попало, наверное, ещё в девяностые. Вид потрёпанный, но здание крепкое, а главное — мастер хороший, как сказал Саня. Салон красоты с позолотой и завитушками мне и не нужен.

— Сейчас, погоди, я спрошу, — сказал Сальников. — Нюрка свободна или нет. Ты это… посиди в машине.

— Так давай вместе сразу зайдём, — предложил я. — Может, и посадят быстро в кресло.

— Да посиди, я мигом, — отмахнулся Саня, выскочил из машины и юркнул внутрь.

Ну, не спорить же — я кивнул и остался ждать. Минута, две, три, пять… десять. Да, ёлки-палки. Сколько можно ждать? Может, вылезти, посмотреть?

Пошёл внутрь, потянул за дверцу — звякнул колокольчик. Внутри полумрак, тишина. Пара кресел перед зеркалами, раковина для мытья головы с наклонным креслом. И никого.

— Эй, есть тут кто? — сказал я громко.

В подсобке что-то загрохотало, упало, потом послышалось шушуканье, возня. Через несколько секунд вышел запыхавшийся Саня.

— О, Макс, — выдохнул он. — Ну да, Нюра свободна. Падай в кресло.

Он на ходу застёгивал ремень. Следом показалась Нюра. Уже не девочка, но ещё интересная — фигуру держит, не расплылась. Под глазами сеточка морщин, но взгляд живой. Провинциальная парикмахерша — уверенная, ухоженная, с сигаретой в пальцах.

Она одёрнула юбку, поправила растрёпанную причёску, облизнула губы, стирая остатки помады. Вид у неё был довольный, а у Сани — растерянный. Видимо, всё уже «успели».

Нюра протянула руку — сигарету переложила в другую. Выглядело так, будто ее надо поцеловать, но я ограничился лёгким рукопожатием.

— Садись, Максим. Как стричься будем?

— Да тут под пятёрочку, а сверху под ножницы, — махнул я рукой по вискам и затылку.

— Поняла, — улыбнулась она.

— Ну ладно, — сказал Сальников, — я пока до магаза сбегаю. Надо сахарку купить и заварки в кабинет. Оставляю вас.

— Наедине нас оставляешь, Александр? — кокетливо проговорила Нюра, стрельнув в него глазками.

— Ага, увидимся, — буркнул тот и выскочил на улицу. Видно, передо мной ему было немного неудобно.

А Нюра ничуть не смущалась. Она улыбалась, что-то расспрашивала — что да как, почему не женат. Вопросы с намёком, с подтекстом.

Пока стригла, успела рассказать про себя: два высших образования — одно экономическое, другое бухгалтерское. Как так может быть — не уточнила, а я и не вдавался в подробности. Работы по специальности, говорит, нет, вот и открыла свой салон красоты. Ещё и ногти делает.

Кивнула в сторону подсобки — там, по её словам, находился кабинет для маника. Я поначалу не понял, думал, речь про десерт, а потом дошло — про маникюр говорит.

С модными словечками я уже почти освоился, но всё равно каждый раз попадалось новое.

— А вы знаете, Максим, — сказала Нюра, наклоняясь ко мне и понижая голос, — вот вы как сотрудник со стороны, не местный, должны это знать.

Она заговорщически посмотрела на меня через зеркало.

— Что я должен знать? — спросил я.

— Я Саше говорила, а он мне не верит. Говорит — не может быть.

— Да что не может быть? — не выдержал я.

— То, что местный начальник полиции, Черноусов, дома держит взаперти родственника, — прошептала она. — Ну как родственника… не своего. Я так поняла, брата жены. И голодом морит.

— Зачем?

— А кто ж его знает? — развела она руками. — Говорят, у того какая-то то ли квартира, то ли дом дорогой в областном центре. Вот Черноусов и решил заполучить недвижимость. Тот к нему приехал в гости — а он его запер и морит голодом.

— Да не может быть.

— Вот и Саша говорит — не может быть. Все вы, мужчины, одинаковые — недоверчивые. А я вам от чистого сердца говорю, как есть, — уверенно произнесла парикмахерша, глядя на меня в зеркало честными глазами и хлопая ресницами.

— Ну а откуда у тебя такая информация, честная моя? — спросил я.

— Как откуда? На рынке люди говорили.

— Ах, на рынке, — усмехнулся я. — Ну, если на рынке, то тогда да. Проверим.

— А ты проверь, Максим, — сказала она, глядя внимательно. — Проверь, потом спасибо мне скажешь. Нет, я, конечно, ничего против Черноусова не имею. Он у нас давно работает, начальник хороший, полицию держит в порядке. Но, знаешь, когда дело касается наследства — родственники перестают быть родственниками. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул я.

— И передай Саше, чтобы тоже зашёл постричься. А то что-то быстро сегодня ускакал.

— Передам, — аккуратно усмехнулся я.

— И ты, Максим, заходи. Стричься.

— Так я же только что подстригся, — сказал я, рассчитываясь.

— Через неделю отрастет, у меня ведь рука легкая. Чтобы быть красивым, надо окантовочку минимум раз в неделю делать.

— Ну, если окантовочку — то зайду, — ответил я.

— Вот и заходи, — подарила мне Нюра ослепительную улыбку.

Я попрощался и вышел.

***

Вернулись на работу, стали с Саней отрабатывать по базе лиц, ранее судимых и освободившихся. Пробивали, кто сейчас проживает в Нижнереченске, кто склонен к совершению преступлений, особенно насильственного характера. Конечно, это было почти «пальцем в небо», но вдруг попадётся кто-то, подходящий под наше представление о людоеде.

Хотя, признаться, никакого чёткого представления у нас и не было.

Так прошёл день. Мы выбрали несколько кандидатов, которых нужно проверить, съездить к ним вечером. Уже под конец рабочего дня я полез в шкаф за курткой, стал снимать её с вешалки — и вдруг вся перекладина, на которой висели вещи, рухнула.

— Ах ты ж ёшкин крот! — выругался я. — Я тебе шкаф сломал, Саня.

— Да не сломал ты ничего, — махнул рукой Сальников. — У меня постоянно эта палка падает.

— Палка у тебя падает, — хохотнул я. — Звучит как-то не очень.

— Ну то есть… у шкафа падает, — усмехнулся он.

— Ну это да. Щас налажу.

Я поднял перекладину, поставил на место, стал развешивать одежду, которая упала. Всё было на плечиках. Среди вещей попалась старая форма — куртка ПШ, старого образца. Пуговицы на ней были как раз не серые, а золотистые — точно такие же, как та, что я нашёл в домике.

Я уже хотел сказать это Сане, показать ему наглядно: мол, вот такую пуговку-то я и нашёл, но вдруг заметил, что на рукаве одной пуговицы не хватает.

Я застыл, едва успев издать какой-то нечленораздельный звук, похожий на мычание.

— Чё, Макс? — обернулся Сальников. — Чё ты там мычишь?

— Да ничего, Саш, — ответил я, быстро вернув куртку на место. — Всё нормально. Палку поставил, вещи повесил. Всё пучком.

Глава 4

Подозревал ли я Сальникова? Пока ответа на этот вопрос у меня и у самого не было.

Но эта чёртова пуговица наводила на мысли. В этом городке, похоже, у каждого был свой скелет в шкафу — начиная с начальника отдела и заканчивая моим новым напарником. Санёк падок на женщин, с неопределённым прошлым, и это человек, которого я знал всего второй день.

Кто знает, кто у него там ещё «в шкафу» хранится. Похоже, весь этот город и есть один огромный шкаф, набитый скелетами.

Мы с Сальниковым вместе вышли на крыльцо. Я спросил:

— А что у Черноусова за родственник гостит? Болеет, говорят.

Саня пожал плечами.

— Макс, я-то откуда знаю? Я у него в доме не был. Он мне ничего такого не рассказывает. У него и спроси.

— Да? Ну, спрошу, — сказал я легко.

— А тебе зачем это? — прищурился он.

— Да просто любопытно. Слышал, у него кто-то болеет, крик там, шум… Вчера были у него в гостях, так этот таинственный родственник блажил как резаный, видать, совсем ему хреново.

— Ну не будем же мы его спрашивать, чем болеет, — пробормотал Сальников. — Может, зараза какая-нибудь, о которой не стоит распространяться.

— Вот только, — сказал я, — в комнате, откуда крик доносился, решётки на окнах стоят.

— А, ну это у Владимировича в крови, — усмехнулся Сальников. — С 90-х привычка осталась. Любит крепкие заборы и решётки.

— Да нет, — возразил я. — На остальных окнах решёток нет.

— Ну, не знаю, Макс, — пожал плечами он. — Я не в курсе, что там у него происходит.

— Слушай, я ещё хотел спросить, — сказал я, — а форма у тебя зачем в шкафу висит старенькая?

— Так иногда приходится в форме ходить, — ответил Сальников. — На 9 мая, на праздники припрягают нас на охрану общественного порядка.

— В форме старого образца? — хмыкнул я. — На охрану?

— Да не, — махнул рукой он. — Это как рабочая у меня. Когда грязную работу надо сделать — шкаф перетащить, или что-то в отдел привезли, разгрузить, погрузить. Мы ж сами всё таскаем. В полиции грузчиков не предусмотрено, сам знаешь.

— Понятно, — кивнул я.

Он помолчал, потом вдруг сказал:

— Слушай, Макс, а это у тебя профессиональное — про людей всё узнавать? Или просто любопытный?

— Да нет, забей, — ответил я.

Похоже, Саня что-то начал подозревать. Я улыбнулся.

— Это я просто любопытный человек такой. Наши тоже так говорили поначалу, ага. Да и всё тут у вас в диковинку.

Хотя, конечно, я слукавил. Ничего тут для меня не было в диковинку. Да, здесь время будто немного отмоталось назад — но я, наоборот, чувствовал себя, как рыба в воде.

Сальников, решив ничего больше не переспрашивать, в пять минут довёз меня до дома. Мы попрощались.

***

В доме пахло мясом — вкусно, наваристо. К этому запаху примешивались другие: аромат специй, лука, лаврушки. У плиты стоял Мордюков, помешивал деревянной лопаткой в казане.

— О, Яровой, ну как рабочий день? — спросил он.

Вид у него был бодрый, начальник, так и не явившись на работу, заметно повеселел — отлежался, отоспался.

— Пока ничего нового, — ответил я.

— Я тут картошки с мясом натушил. Эх! Розмаринчика бы еще. Ну ничего, завтра съездим за продуктами, закупимся. Знаешь, какую я шурпу умею. Интересно, баранина тут у них продается? С говядиной можно, но это не то. Настоящая шурпа только из баранины варится. Ну что встал? Мой руки и за стол, перекусим.

— С удовольствием, — сказал я, улыбнувшись.

А про себя подумал, что не ожидал когда-нибудь увидеть, как мой начальник готовит мне ужин.

***

На следующий день мы с шефом поехали на работу вместе. Нас опять забрал Черноусов. Сели в его «Волгу», разговорились.

— Нам бы вот свою машинку, — сказал Мордюков. — А то передвигаться неудобно. По городу мотаться придётся, и, похоже, мы здесь задержимся, людоед-то ваш всё ещё не пойман.

Последнюю фразу он произнёс с лёгкой претензией. Мол, плохо работаете, товарищи. Не справляетесь своими силами.

Черноусов не обратил внимания на скрытый подкол. Остановил «Волгу» у крыльца отдела, мы вылезли.

— Машину я вам дать не могу, нету… — задумчиво проговорил майор. — У нас самих три на приколе стоят, сломанные, две под списание. Вот такие пирожки, это самое…

— Свою одолжи, — настаивал Мордюков, проявив деловую наглость.

— «Волгу»? Не могу. она же мне как жена, это самое. Но есть один вариант, — добавил он и махнул рукой. — Пойдёмте.

Он свернул во дворик ОВД, постучал в окошко дежурной части.

— Жиденёв! — крикнул.

Из окошка высунулась знакомая рожа дежурного.

— Да, товарищ майор?

— Позови мне механика. Пусть в бокс идёт.

— Хорошо!

Мы подошли к боксам. Через минуту вышел механик — в засаленной робе, с перекошенной фуражкой. Мужик плотный, с круглым лицом, весь в пятнах мазута.

Он, как я быстро понял, числился гражданским сотрудником. В его обязанности входило выпускать транспорт на линию, подписывать путёвки, следить за состоянием машин. Но фактически он сам и ковырялся в них — потому что в отделе штатного слесаря не было. Автопарк частенько ремонтировали своими силами. Тот, за кем числился автомобиль, помогал, а если не мог — вот этот механик, по прозвищу «Механикус», делал всё сам.

— Где «девяносто девятая» сейчас? — спросил Черноусов.

— Там же, в боксе, — ответил Механикус.

— Ну, дай людям ключи. И аккумулятор там проверь, живой или нет.

Механик кивнул и полез в карман за связкой.

— Ну вот, — удовлетворённо выдохнул Черноусов. — Не бог весть что, но «Лада» есть.

Девяносто девятая. Так повсеместно называли ВАЗ-21099. Машина когда-то была престижной — но это ещё в девяностых. Теперь уже явно подуставшая, но, как понятно из разговора, на ходу, а это уже что-то.

Черноусов завёл нас в бокс. Машина, как ни удивительно, оказалась в довольно приличном состоянии. Серого цвета. Мордюков сразу заметил бирки — порванные, с остатками печатей на дверях, багажнике и капоте.

— Подожди, Владимирович, — уставился он на обрывки бирок. — Она что, из вещдоков, что ли? Изъятая?

— Ну да, — невозмутимо кивнул Черноусов. — Там дело уже тянется второй год. Владелец заедет лет на пятнадцать с конфискацией, скорее всего. Так что, это самое, один фиг перейдёт государству эта машина. Пользуйтесь пока что.

— Погоди, — нахмурился Мордюков. — Так это же вещдок. На каком основании мы будем бензин получать, путёвку?

— Разберёмся, — отмахнулся Черноусов. — На бензин я вам карточку дам, будете заправляться.

— А если ГАИшники остановят?

— Да какие ГАИшники, Алексеич? Ты что, — усмехнулся Черноусов. — У тебя же удостоверение. Просто из города не уезжайте, чтобы областным не попасться.

— Нет, — возмутился Мордюков. — Это же нарушение! Это уголовщина какая-то!

— Ой, да ладно, — отмахнулся майор. — Либо вы пешком, либо на колёсах. Хозяин — барин, выбирайте.

— Берём, — сказал я и перехватил из рук начальника отдела ключи от «девяносто девятой».

Уж так выходило, что мне такие вот полуофициальные ходы были понятнее и даже ближе, чем привыкшему к современной чёткости Семёну Алексеевичу.

— А я на ней ездить не буду, — покачал головой Мордюков.

— Семён Алексеевич, да нормально всё будет, — успокоил я шефа. — Если что, скажем, что перегоняли вещдок на консервацию, на хранение, так сказать.

— Вот! — хлопнул ладонью по ляжке Черноусов. — Яровой дело говорит! Голова…

На том и порешили.

Я побрызгал водой на приклеенные бирки, аккуратно отскрёб их. Механик притащил заряженный аккумулятор. Я сел за руль, провернул ключ. Стартер крутил, крутил, движок не схватывал. Потом вдруг фыркнул, чихнул и завёлся.

И тут же заиграла магнитола. Из динамиков зазвучала некогда популярнейшая песня — «Твоя вишнёвая девятка».

Я невольно улыбнулся. Трек почти в тему. Только у нас не «девятка», а «девяносто девятая». И не вишнёвая, а серая, как бок хрущевки. Но для тачки это нормальный цвет. Мужской такой.

***

Сюрпризы для Семёна Алексеевича не кончились. Услышав, что ему выделили под кабинет «красный уголок», он уже было собрался материться, но сдержался, только махнул рукой. Видно, понял, что спорить и возмущаться бессмысленно, так же как и по поводу «девяносто девятой». Все равно ничего не добьется. Я стоял и улыбался, потому что видел весь диапазон переполняющих его эмоций.

— В принципе, тут нормально, — проворчал он, оглядывая красный уголок, — зато отдельно. Никто не мешает. Только лампы вкрутить поярче.

— Сделаем, — заверил Черноусов. — И если хочешь, я тебе свою еще настольную впридачу отдам. Ты не думай, я не жмот, но у нас реально по несколько человек в кабинетах сидят. Отдельно — только я и бухгалтерша. Но у нее своя кухня, ее ни с кем не спаришь.

— Ладно… — примирительно пробурчал Мордюков. — Сойдет. Но лампу-то принеси мне, ту, настольную.

Лампы вкручивать нам пришёл тот же Механикус, который, похоже, тут и электриком подрабатывал. Мужик явно с руками из нужного места, вот и закрывал здесь все хозяйственные задачи. Вкрутил, проверил, похлопал по плафону и ушёл, оставив запах машинного масла.

Потом пришла уборщица. Провела влажную уборку кабинета. Семён Алексеевич сразу повеселел, уселся за стол рядом с посвежевшим бюстом Ленина. Смотрел на него и вдруг с настороженностью, которую редко кто у него видел, сказал:

— Максим, как думаешь, может, вождя тряпочкой накрыть? Ну, там, покрывальцем.

— Это зачем ещё? — удивился я.

— Ну как-то смотрит на меня, — сказал он. — Оценивающе, что ли… Как я работаю. Слушает всё. Не по себе мне почему-то.

— Да пусть слушает, — ответил я. — Вы же, Семен Алексеевич, хорошо работаете. Пускай видит, как современная полиция работает. Под вашим, так сказать, неусыпным началом.

Он улыбнулся. И вдруг действительно расслабился.

***

В отделе начался кипиш. Черноусов выгнал личный состав во дворик, построил их, зачитывал какую-то ориентировку.

Мне стало любопытно, и я вышел в курилку, хотя сам не курил — но надо же как-то присутствовать и узнать, в чем дело.

Черноусов шагал перед строем и говорил коротко и по делу, уже заканчивая инструктаж.

— Если надо, применяйте физическую силу и работайте жестко. По-другому он не понимает. Всё, работаем. Свободны.

Несколько ППСников, пара ГАИшников и кабинетные сотрудники сразу же пошли выполнять приказ. Искать кого-то.

Я подошёл к Черноусову и спросил, кого ловим.

— Да наши внутренние делишки, — махнул он рукой. — Не хочу вас с Мордюковым отвлекать. Сами разберёмся.

Я нахмурился.

— Мы ведь должны быть в курсе оперативной обстановки, Вадим Владимирович. Всё криминальное обычно взаимосвязано.

— Тут особого криминала нет, — пожал плечами Черноусов. — Родственник у меня сбежал.

— Как это? — озадачился я.

Уж больно спокойно он об этом всём говорил.

— Тот, что орал у меня, когда вы на ужине были, помнишь? Сбежал. Вот и весь расклад.

— Погоди, Владимирыч, — недоуменно спросил я, — Ты что, все-таки держал его… ну-у… в плену?

Он вопросительно посмотрел на меня.

— А тебе кто такое сказал?

— Люди говорят. — неопределенно ответил я.

— Ясно. Люди уже напридумывали, наболтали бог весть что. Да какой — в плену? Ну да, за решетку его посадил, запер. Наркоман он. Понимаешь? Нарик. Вроде как, еще не конченый, но если его отпустить, обязательно сорвется, загнется. И так уже здоровья нет. Жалко дурика. Да и жена переживает. Жена-то у меня вообще, Викуся, добрая слишком, хотя, вроде, и понимает все. Но вот как тот орать начинает, когда ломка, так она его жалеет и говорит: Вадик, отпусти. Сердце, мол, кровью обливается. Не могу слышать, как он страдает. Я говорю: дура ты, Вика, дура. Я же ради него стараюсь, чтоб ему лучше было.

— А ты уверен, что так ему будет лучше? Может, стоило его в клинику поместить?

— Да пробовали уже, — махнул рукой Черноусов, — Сбежал, гад. Вот и держим теперь у себя. Жена говорит — нельзя совсем дозы лишать. Я, мол, в интернете где-то читала, что надо помаленьку давать, иначе умереть может человек. Страдания, шок. Я говорю: нет. Я так в 90-х двоих наркоманов отвадил, закрыл их на 15 суток, вот их корежило, как только ни выворачивало, зато потом от привычки они отказались, все спасибо сказали! И с этим я так же хочу, понимаешь. А он сбежал, да — и вот сейчас примет дозу и всё, и все его страдания псу под хвост. Да как ему объяснить? Вот мне надо его срочно найти, пока он не успел, пакостник эдакий, принять дозу, это самое.

Он сунул мне фотографию.

— Вот, кстати, его фотка, — сказал он. — Тоже где-то, может, по городу будешь мотаться, мало ли — встретишь.

Он отдал мне распечатанный, размноженный на струйнике снимок.

У него еще было несколько таких, видимо, раздавал их всем сотрудникам. Я внимательно посмотрел на фото — там был худой, с пожелтевшей кожей и с красными глазами, типичный нарик неопределенного возраста.

— А знаешь, что я думаю? — продолжил Черноусов. — Вижу, что у тебя есть жилка, не то что у моих остолопов. Можешь помочь найти его?

Я не успел даже сказать что-то, только с некоторым удивлением взглянул на него, как он тут же добавил:

— Нет, я тебя не прошу бегать по улицам, проверять дворы, чердаки, где он там может ныкаться. Ну, просто подумай, где и как его лучше выловить. Ты же здесь официально по обмену опытом, вот и покажи свой опыт.

Я про себя подумал, что даже не знаю, насколько искренне просил меня об этом Черноусов. Может, он просто проверял меня, и это был ответный, завуалированный укол в адрес Мордюкова, который поучал его и давал наставления при каждом удобном случае. А что, в своём роде это даже хитрый ход. Если, допустим, я не найду наркомана, а найдут его сотрудники Черноусова, он всегда может сказать: вот, Семен Алексеич, учишь ты нас работать, а на практике пшик получился, даже какого-то наркомана не нашли.

Как знать, был такой подтекст или не был, но почему-то меня это с профессиональной точки зацепило. Мне непременно захотелось найти этого беглеца. Парня звали Андрей, но многие знали его по прозвищу Тритон.

— Ну, если будет время, я поищу твоего родственничка, — сказал я, наконец. — Только сейчас пока у нас людоед в приоритете, сам знаешь.

— Да, понятно, — кивнул он.

***

Чтобы найти наркомана, нужно найти место, где он может принять или купить дозу. Это было яснее ясного. Торчок, который дорвался до свободы, первым делом пойдет на поиски вещества. Значит, надо искать его там, где ему эту дозу могут предоставить.

— Саня, — спросил я Сальникова, — а где у вас тут в городе наркотой барыжат?

Тот даже опешил.

— Да ты что, Макс, у нас же не 90-е, — воскликнул он. — Никто у нас ничем не барыжит. Сейчас все грамотные стали. Через интернет заказывают и через закладки получают товар. Продавца такого невозможно поймать с поличным. Хорошо, если возьмешь покупателя в тот самый миг, когда он нашел закладку и сунул в карман. Но что толку? Торговцы остаются на свободе… А торчков всех не пересажаешь.

Вот она какая хитрая, современность, даже и в этом богом забытом уголке.

Я подумал, выходя из кабинета, что через закладку этому Тритону дозу получать слишком долго, надо же заказ сделать, деньги перевести. А значит, он будет искать другой способ. Нужно навести, так сказать, оперативные позиции в городе. А кто у нас всё знает про город и его жителей?

Ну, конечно, парикмахерша. Нюра. Ее и навещу.

***

Я направился к ней в салон. Заодно решил проверить 99-ю. Подкачал ей шины компрессором в боксе, поправил чехлы. Надо будет еще на мойку сгонять.

Коробка немного похрустывала, но в целом тачка была еще бодрая. Правда, багажник плохо закрывался, приходилось хлопать очень сильно. Но для меня это было вообще не критично.

Я подъехал к парикмахерской. Вошел. Нюра колдовала над какой-то важной женщиной в возрасте, мазала ей волосы чем-то непонятным и довольно вонючим. Завидев меня, она выдохнула радостно.

— О, Максим, привет! Ты окантовочку заскочил сделать?

— Да нет, рано еще, — ответил я. — Нам бы переговорить, с глазу на глаз.

— А, конечно, — обрадовалась Нюра. — Мария Степановна, посидите, я сейчас, пусть впитается.

Женщина только кивнула, хотя разглядывала меня через зеркало с каким-то недобрым любопытством — мол, увел я ее мастера, отвлекаю.

Нюра же накинула пальтишко и пошла за мной.

— Давай, покурим, — улыбнулась она.

Мы вышли на улицу. Она достала сигарету, прикурила, прищурилась и посмотрела на меня так, будто ожидала приглашения на свидание.

Но я выдал другое, спросил напрямик.

— Слушай, ты мне про родственника Черноусова рассказывала, который у него живет. Ты правда думаешь, что он его в плену держит и голодом морит?

Нюра сделала вдох, усмехнулась, но в глазах была нотка разочарования. Очевидно, она рассчитывала как минимум на поход в кино со мной.

— Да фиг знает… — выдохнула она. — Люди-то что угодно напоют. Я вообще слышала, что он уже сбежал…

Тут я её снова удивил, уверенно кивнув.

— Сбежал, верная у тебя инфа. Но знаешь… Черноусов говорит, что он нарик. Я хочу проверить, если он действительно торчит, надо знать, где он может дозу достать прямо в городе. Где в Нижнереченске барыжат?

Нюра пожала плечами.

— Да ты ж знаешь, — начала она, оглядываясь, будто чтобы не слышали посторонние, хотя мы были одни на улице, проезжающие авто не в счет, — сейчас через интернет, через закладки у всех. Но… у меня в соседнем подъезде живет такой типок, раньше кололся, а теперь — спайсами балуется, так вот он — говорят, барыжит. Как его зовут, не знаю, но все Черепом кличут, вроде. Он и торгует, и сам употребляет. Так что если Тритона ломает, он может туда сунуться.

— Отлично, Нюра, молодец, диктуй адрес!

— А что мне за это будет? — кокетливо улыбнулась парикмахерша, затягиваясь сигаретой. Сигарета у неё была тонкая, с запахом ментола, явно Нюра думала, что это придаёт ей аристократичности.

— А что хочешь? — прямо спросил я.

— Ой, да ладно… я же пошутила, — надула губы девушка, давая понять, что жирных намеков я не понимаю, и продиктовала адрес.

— Спасибо, — подмигнул я ей и стал садиться в машину.

— Да не за что, — жеманно протянула она, туша сигарету. — Ну ты заходи, если что, забегай. Дорогу знаешь.

— Ага, забегу, — ответил я и двинулся обратно в отдел.

Странно…, а Сальников ничего мне про этого Черепа не говорил.

Вернувшись в отдел, этот вопрос и я сразу задал Сальникову.

— Ой, да что про этого Черепа говорить, — авторитетно заявил начальник УГРО. — Сколько ни пытались его повязать, ничего не выходило.

— Почему? — спросил я.

— Не могли хлопнуть, — пояснил он. — Там он хитро делает, этот Череп. Вроде как, дурь продаёт, но только с условием — употреблять у него же в квартире. Вот и получается, не подловишь его.

Хитро, подумал я. Обычно барыг брали на контрольной закупке: подсылали своего человека, тот брал товар, выходил — оформляли, изымали вещество при понятых, и уже были основания ломать дверь, проводить обыск. Ну или хлопали тех, кто закупился. Тоже изымали вещество с понятыми. А если нет на кармане вещества — оснований нет. Ломиться в хату нельзя. По нарику, конечно, можно сделать освидетельствование, отвезти в наркологичку, найти вещество в крови, но тут и выхлоп совсем другой. Это всего лишь административка — употребление.

Если он прямо не скажет, где покупал, то и к сбытчику вопросов нет.

— Санёк, и все же, надо было рассказать мне про Черепа… Что у него тут притончик или точка…

— Ну, чо-т не подумал. Кстати, а ты откуда про него узнал? — насторожился Сальников, будто подумал, что я собираюсь у него отобрать его «оперской хлеб».

— Да так, навёл некоторые справочки.

— Ого, быстро ты, — хмыкнул он. — а нафига тебе это? Ну, собираются они там, употребляют, но они же пускают только своих и ничего не выносят. Оснований нет. Сколько ни хлопали тех, кто выходил оттуда, — все под кайфом, но говорят, что употребляли раньше, дома, а не в квартире у Черепа. Так что на притон не натянешь. Продуманный этот Череп, прошаренный. А чего это ты за него стал узнавать, Макс?

Он подозрительно прищурился.

— А то, что этот родственничек Черноусова может там быть. Поехали, проверим.

— Ну, кстати, да, — кивнул Сальников. — Как я сам не догадался.

***

Мы поехали по адресу. Я был за рулём.

— Макс, ты и адрес знаешь, — удивился Саня, когда мы подкатили к нужной пятиэтажке. — Только это… он разговаривать с нами не станет и внутрь нас не пустит. Открывает только своим, проверенным, и так, и сяк крутились, поверь. Как мы в квартиру-то попадём?

— Разберёмся, — сказал я.

— А! Нужно подождать, пока кто-нибудь туда пойдёт, мы за ним хвостом? Так? — попробовал угадать опер.

— Это долго… есть другой вариант — более быстрый.

Мы вошли в подъезд. Нужная квартира была на третьем этаже. Мы поднялись на второй, я постучал в дверь квартиры, что находилась под притоном.

Дверь открыл небритый мужик с кружкой в руке, который при этом ещё что-то жевал.

— Чего надо? — буркнул он.

— Полиция, — сказал я и раскрыл удостоверение.

— Ага… и что надо? — повторил он, но уже осторожнее.

— Тебя нарики сверху не беспокоят? Череп, или как его там?

— Да нет, они тихо сидят, — пожал плечами он.

— Не хочешь помочь органам, так сказать, проучить его?

— Ха, больно надо. Потом ведь он мне морду набьёт или ещё что похуже.

— Значит, мотивация тебе нужна, да? — я достал пятитысячную и помахал перед его носом.

— О-о, — мужик потянул руку. — Это другое дело.

Я убрал купюру.

— Сначала дело, потом деньги. Короче, идёшь сейчас наверх, стучишься к Черепу и говоришь, что он тебя затапливает. Он откроет дверь — мы заходим. А ты получаешь чаевые, и свободен.

— Ну не знаю, рискованно как-то, — пробормотал он.

— Чем ты рискуешь? — сказал я. — Только тем, что сегодня не бухнешь, потому что профукаешь пять кусков.

Мужик сглотнул, жадно глядя на купюру.

— Ну давай, согласен.

Мы пошли наверх. С Саньком встали за углом, спрятались. Мужик поднялся и громко забарабанил в дверь:

— Череп! Ёж твою медь! Ты что там творишь! Затопил меня совсем! Вырубай воду! У меня с потолка течёт!

Через несколько секунд дверь распахнулась. На пороге появился худой парень, по пояс голый, весь в татуировках. На теле — непонятные узоры: переплетения кельтских символов, руны, какие-то скандинавские орнаменты, всё вперемешку. Модные, свежие, но покрывали его торс они так густо, что казалось, тело просто измазано в грязи.

— Дюша, ты офонарел? — возмутился он. — У меня нигде вода не включена!

— А, ну я, наверное, ошибся. Может, кто-то другой, — пробурчал мужик и развернулся, чтобы уйти.

Череп потянул дверь, чтобы закрыть — и тут подскочили мы.

— День добрый, Череп, — улыбнулся я.

— А вы кто такие? — уставился он на нас, пытаясь закрыть дверь, но я подставил ногу и плечо. Закрыть не получилось.

— Как — кто? — сказал я и кивнул на Сальникова. — Ты не видишь?

— Не вижу! — с вызовом проговорил тот, выкатив грудь.

Я не убирал ногу. Ну да, подумал я. Признаться, я-то думал, такой контингент сразу узнает начальника уголовного розыска. Если жульманы не знают начальника УГРО — это, мягко говоря, не очень хорошо. Недоработка.

Череп снова дернул дверь, но я не дал — толкнул его внутрь. Он чуть не завалился, сделал несколько шагов назад, спиной упёрся в стену.

— Э, ты чё?! — заорал он. — Я сейчас ментов вызову!

— Менты уже здесь, — я сверкнул корочками.

Череп опешил, отшатнулся.

— А чё за беспредел? Я сейчас в прокуратуру позвоню! У вас санкция есть?!

— Есть, — ответил я.

Он рванул к туалету — ясно, прятать или сливать. Я успел раньше, хлопнул дверью прямо перед ним. Дверь ударила его по спине, тот завыл, упал на пол.

Я подошёл, взял его за нос, приподнял.

— Больно, пусти! — прохрипел он.

Я, конечно, не отпускал.

— Пусти, чё творишь, беспредел!

Я показал ему фото Тритона.

— Вот этого видел?

— Не видел, — забормотал он, явно чтобы что-то сказать, — первый раз вижу.

Я крутанул нос сильнее.

— А! Да, да! Приходил сегодня!

— Где он?

— Не знаю, ушёл.

— А зачем приходил?

— Ну, повидаться…

Ну, конечно. С тобой только беседы вести интересные, подумал я.

— Ты один в квартире?

— Да-да, один.

— Врёшь ведь, — сказал я. — Вон, в коридоре кроссовки не твоего размера. Похоже, Тритон у тебя где-то здесь.

Я проговорил громко:

— Тритон! Выходи, Тритоша! Мы ничего плохого тебе не сделаем.

Наконец, я отпустил нос Черепа. Тот держался за лицо и зло сопел.

В это время Сальников обшарил туалет и нашёл несколько пакетиков с белым порошком, спрятанных в вытяжке.

— Ого, вот, — сказал он, — а только как мы это оформлять будем? Мы же сюда незаконно вошли.

— Как-как, — поморщился я. — Напиши в рапорте: дверь была открыта, услышали крики, зашли, среагировали. И вот, валяется, — я взял один пакет, рассыпал по полу в прихожей. — Смотри, вещество рассыпано, возникли вопросы к хозяину квартиры — вызвал опергруппу. Всё логично?

— Ну да… Ну, Макс, ну ты даёшь, — удивился Саня.

Череп сидел, сгорбившись, бубнил про беспредел и про то, что будет жаловаться в прокуратуру.

Сальников тем временем позвонил в дежурку, сделал сообщение, вызвал опергруппу, а я прошёлся по квартире. Дверца у шкафа была приоткрыта.

Я подошел и резко распахнул ее. Внутри, сгорбившись, сидел какой-то человек. Он вздрогнул и волком зыркнул на меня. Я сразу узнал его.

— Привет, Андрей, — сказал я. — Выходи, что ли…

Я смотрел, как из шкафа выбирается Андрей, а в голове звучала песня Аллегровой.

Глава 5

Яровой выловил Андрея и доставил в отдел, передав Черноусову. Тот был удивлен, что командировочному так быстро удалось найти беглеца. Поблагодарил, и дав втыка незадачливому нарику, усадил своего родственничка на переднее сиденье «Волги», повёз домой, к себе.

— Утырок! — ругался он. — Наркоманская душонка! Уже успел принять, да? Всё насмарку, всё, что прошли, претерпели — всё псу под хвост! Теперь заново начинать.

— А нечего меня взаперти держать! — возмутился Андрей. — Отпусти меня! Ещё и ментов своих натравил! Я не просил… ещё и Черепа подставил! Из-за меня его повязали… эти твои!

— О Черепе он беспокоится! — зло бросил майор, выворачивая руль. — Ты бы о сестре подумал, о Вике!

— А она против таких методов твоих!

— Много она понимает… — продолжал он, сворачивая на улицу. — Вот если бы не она… Гори ты в аду, катись, блин, лесом! Но… я ей обещал. Она моя жена, и я ей обещал! Черт, что за жизнь такая…

— Жена, обещал… — хмыкнул Андрей. — Да пошли вы все! Когда у меня была жена, вам всем было пофиг!

— Да не жена она тебе была! — рявкнул Черноусов. — А так приблудная! Сучка наркоманская.

— Не говори так про нее! — взорвался Андрей. — Ты её убил!

Глаза наркомана вспыхнули гневом.

— Ты! Ты виноват!

— Да тише, не ори ты тут на всю улицу! — Черноусов испуганно оглянулся.

Хотя из машины всё равно ничего не было слышно — даже если бы прохожие шли рядом. А на дороге, с обычной скоростью — тем более.

— А что, боишься, что узнают? — торжествующе процедил Андрей. — Ха! Вижу, что боишься… Тогда тебя посадят, несмотря на то, что ты мент!

— Заткнись, — сжал руль Черноусов. — Я с себя вины не снимаю. Я… много думал об этом. Но всё равно считаю, что поступил скорее правильно, чем неправильно.

Его желваки двигались, глаза сузились.

— Что?! Правильно?.. — процедил сквозь зубы Андрей. — Как ты можешь так говорить, тварь, когда ты убил ее!

Черноусов не сдержался. Ударил кулаком сидящего рядом Андрея — выстрелил рукой вбок, попал в ухо. Тот ойкнул, схватился за ухо. Тогда майор добавил локтем под дых. Андрей закашлялся, стал задыхаться, хотя тычок был, в общем, слабенький, за рулём не размахнёшься.

— Во-во, — проворчал майор, — совсем скоро лёгкие выплюнешь и печёнку. Всё, это твоя дурь. Из-за неё гниёшь заживо, как ты не можешь понять.

— Нет, — откашлялся Андрей, — ты виноват, что я умираю заживо. Я тоскую по ней, вот и подсел плотно.

— Тоже мне, вдовец-страдалец. Не п*зди мне, — оборвал его майор. — Это она тебя и приучила к этой дряни.

Андрей с трудом распрямился, глаза полыхали.

— Всё равно сбегу, — прохрипел он с гневом, словно революционер на баррикадах. — Всё равно сбегу и всем расскажу. И всем твоим ментам расскажу, и не только твоим. Пойду куда угодно, хоть в газету, хоть на телевидение. Скажу, что начальник местной полиции — убийца.

Черноусов резко свернул, дал по тормозам, развернулся и поехал в другую сторону.

— Куда ты меня везёшь? — насторожился Андрей.

— Туда же, куда и её отвез, — ответил майор.

— Вези домой, к себе, — запросил тогда Андрей. — К Вике вези.

— Не заслужил ты жить, Андрюша, — прохрипел на это Вадим Владимирович. — Хватит кровь нам пить с Викой. Сейчас увезу тебя в лесок и прикопаю.

— Так меня же искать будут, — взвыл Андрей. — Все видели, меня менты повязали, тебе сдали. Молодой этот… который меня нашел, Яровой, кажется… ага… так он подтвердит, он скажет, что меня поймал и тебе сдал. Как ты меня убьёшь?

Черноусов ухмыльнулся, злорадно и холодно.

— Подумай своей башкой, — сказал он. — Я же запросто могу сказать, что снова ты убежал. И всё, я тебя больше не видел.

В салоне на секунду повисла тишина, только похрипывал замученный мотор.

— Э-э-э, подожди, — заблеял Андрей. — Я это, я погорячился, я не собирался тебя сдавать никому, да и кто мне поверит? Ты начальник полиции, уважаемый человек, майор — а я кто? А я никто.

— Вот именно, Андрюшенька, — зло проговорил майор, — ты никто, ты грязь, которая налипла жирным куском на мой ботинок. И не даёшь ходить по-чистому, не даёшь нормально жить. Всё, хватит, надоело.

Машина уже выезжала за город, в сторону леса. Листья давно опали. Серые голые деревья смотрелись зловеще. Ветки без листьев Андрею казались огромными когтями, что так и целились, чтобы впиться в него, желали его кровушки.

— Не надо… — пролепетал наркоман.

— Я тебя не убью, — сказал тихо майор, — если ты напишешь расписку, что будешь соблюдать все правила. Мои правила.

— Какие правила? Какую ещё расписку? — испуганно пролепетал Андрей.

— На, пиши, — Черноусов порыскал одной рукой в бардачке, вытащил небольшой блокнот и шариковую ручку прямо на ходу, не останавливаясь. — Вырви листочек, напиши: я, такой-то такой-то, обязуюсь соблюдать правила.

— Вадик, что за бред? — спросил Андрей, голос у него дрожал, будто на эти слова уходили последние силы тщедушного тела. — Ты будешь верить какой-то бумажке?

— Знаешь, — перебил его майор, — мне так будет спокойнее. У меня такой бзик, да, Андрюшенька. Пиши.

— Да, да, я напишу, — промямлил Андрей. — А что писать? Остановись. Я не могу так, на ходу. Бумагу порву.

— Пиши на ходу, сука, — уже орал Черноусов, сжимая руль.

Наркоман вырвал листок, схватился за ручку и на мгновение замер. В глазах был страх.

Он быстро написал три слова. Одну строчку. Следом три восклицательных знака. Подчеркнул всё это тремя чертами подряд.

— Написал? — спросил Черноусов, оглядываясь на родственника.

Андрей испуганно спрятал записку в нагрудный карман куртки.

— Показывай, что написал! — приказал Черноусов. — Ну!.. Или тебе крышка!

— Нет, ты не сделаешь это! — внезапно заорал Андрей, резко вцепился в руль «Волги» и крутанул его на себя.

— Ты что творишь, дебил! — закричал Черноусов, пытаясь удержать руль, но машину резко повело.

Она взвизгнула, рев мотора и визг шин слились в один громкий звук, который резал по ушам и не давал думать. «Волгу» кинуло в сторону, она чуть не перевернулась. Майор в последний момент вдавил тормоз. Скрип, визг — машина съехала на обочину и угодила в кювет.

Бам! Черноусов ударился головой о руль, в глазах потемнело.

— Ах, ты сука, — шипел он, пытаясь проморгаться.

Кровь бежала по лицу, заливала глаза. Бровь была рассечена. Он тер рукой лицо, шарил по пассажирскому сиденью, пытался схватить ублюдка, который чуть не угробил их, но рука провалилась в пустоту. Подёргал за ручку — толку нет. Водительская дверь уперлась в куст и не давала выйти.

«Сбежал», — мелькнуло в голове. — «Сбежал гаденыш».

Он проскользнул по сиденьям и вылез через пассажирскую дверь. Кровь снова застилала глаза, он проморгался, вытерся рукавом и огляделся. Впереди серый лес. Ни следа, ни шороха. Наркоман исчез.

— Вот гад, — выдавил Черноусов сквозь зубы.

Во рту был привкус металла.

— Черт, черт, как же я так лоханулся-то, — пробормотал он. — Что я скажу Вике? А и бес с ним! Скажу правду. Вез, а он сбежал. Чуть меня не угробил и машину заодно. С-сука!

Вадим обошёл «Волгу» и с удовлетворением выдохнул. Целая, только бок поцарапан кустами. Надо чем-нибудь дернуть её, найти буксир, подумал он.

Он сел снова за руль, завёл мотор и попытался выехать самостоятельно. Колёса буксовали, вырывали дерн, грязь летела клочьями, камни сыпались из-под задних колёс. Чем больше он давил на газ, тем глубже садилась машина. Эх, на буксир придется все-таки брать.

Достал телефон, хотел позвонить, но задумался, помедлив, и убрал его в карман. Вышел из машины и открыл багажник. Там лежал комплект камуфляжа на случай рыбалки или охоты, он всегда возил его с собой, бывало, после работы выезжал на шашлычок на берег. Майор переоделся, вместо форменных ботинок натянул утеплённые берцы из багажника. Взял ещё охотничий нож, большой, острый, как бритва. Нож был самодельный, когда-то отобранный у одного из жуликов. Официально изъятие не проводили, а клинок приглянулся Вадиму. Был в нём тусклый хищный блеск стали. Он одним движением перерубал ветку толщиной в палец.

«Добрый нож», — подумал майор и повесил его на пояс.

Замкнул «Волгу», погладил по капоту и прошептал, будто обещая живому человеку: «Ничего, потерпи, я за тобой вернусь». Почему-то был уверен, что Андрей не пойдёт в город, где его будут ловить. Скорее, потопает в лес. А в лесу Вадим ориентировался лучше многих местных.

«Сука», — выдохнул он, — «Я тебя найду».

И двинулся в сторону чащи, растворяясь в ельнике.

***

Андрей бежал, мчась куда глаза глядят. Он задыхался, падал, вставал. Ноги слабели, лёгкие будто готовы были выпрыгнуть — кашель душил, не давая дышать.

— Господи… — прошептал он, — если я выживу, я завяжу. Точно завяжу. Обещаю.

Только сейчас, когда смерть дышала в спину, он вдруг понял, как хочет жить. Как тянется к жизни и не хочет умирать.

А раньше, когда он убивал своё тело и мозг дозой за дозой, об этом не думалось. Тогда всё казалось лёгким и жизнь казалась еще долгой. Долгая, бесконечная, похожая на жизнь, но без самой жизни внутри.

Теперь же, когда ноги отказывали, мышцы горели, а дыхание рвалось наружу, он понял, насколько страшно умирать. Он упал на холодную землю, едва не проваливаясь в беспамятство.

«Только не спать, только не останавливаться», — мелькало в голове.

Он встал, пошатываясь, с трудом осмотрелся, нашёл палку, опёрся на неё и пошёл. Шёл, шатаясь, прямо, не разбирая дороги. Да и дороги тут никакой не было. Только тропка, да и та — звериная.

Куда шёл — не знал. Сколько прошёл — не понимал. Потерял счёт времени. Казалось, прошла целая вечность.

Начинало вечереть. Сумерки опускались на лес. Длинные тени от деревьев ложились на тропу, как чёрные руки, будто пытались схватить его за ноги, задержать.

И вдруг он увидел дом. Скорее — избушку, перекошенную, вросшую в землю.

Он не знал, что это тот самый дом, где убили участкового Васильченко и нашли расчленённые тела еще двух жертв.

Андрей при виде этого странного строения обрадовался, на лице даже расцвела диковатая улыбка. Здесь можно попросить помощи, переждать, отдохнуть, подумать, что делать дальше.

Но уже в следующий миг он понял, что дом нежилой. Маленькие окна, больше похожие на бойницы, смотрели на него чёрной пустотой.

Он вздрогнул. Вдруг показалось, что сам дом смотрит на него. И вдруг Андрей вспомнил — этот дом он уже видел. Тот самый, про который в детстве рассказывали, будто там жила ведьма или колдунья.

Когда он был пацаном, они с ребятами обходили его стороной, никто не решался подойти ближе. Все боялись.

И вот теперь он взрослый — и снова оказался перед этим домом. А тот стоит, никуда не делся — будто призрак из прошлого. Из прошлого, когда он был счастлив. До того, как всё пошло под откос. До того, как он встретил её. До того, как она показала ему «счастье». Никакое это было не счастье, краткий кайф с кошмарной расплатой.

Всё изменилось. Андрей, которого по имени звали только Вика и Вадим, вдруг почувствовал себя стариком. Но повернуть назад уже не смог. Или не захотел.

А ведь всё время без неё, после её смерти, ему казалось, что всё равно — плевать на жизнь, на здоровье. До этого самого момента.

Сейчас он впервые ощутил дыхание смерти. Во рту стоял мерзкий привкус железа — вкус крови, вкус страха.

— Нет… я не умру, — прохрипел он.

Зубы стучали от холода. Он продрог. Куда ему деваться? Нет, единственное спасение — дом.

Он потянул дверь. Петли зловеще скрипнули. Изнутри пахнуло мерзким, кладбищенским духом.

«Ну, это ладно… — подумал Андрей. — Это ничего. Дом же старый. Запах — ерунда, можно пережить».

Он вошёл внутрь.

В темноте он не заметил побуревших пятен крови на огромном столе и на полу. Они были повсюду, но уже почернели и слились с грязным цветом старого дерева.

Андрей пошарился по полкам и нашёл спички и огарок свечи. Зажёг — и сразу же на душе стало немного теплее.

Жив. Живой. Жизнь ещё теплится, но трепещет слабо, как этот огонёк на огарке свечи — будто вот-вот оборвётся.

Он бережно поставил огарок в кружку, намотал туда какую-то тряпицу, разорвал, закрепил свечку, потер от холода руки. Даже в доме изо рта шёл пар.

«Ненамного тут теплее, чем на улице», — подумал он. — «Надо растопить печь».

Он открыл дверцу печи и, к своей радости, увидел, что внутри — целый запас хвороста. Печь была доверху набита ветками, а внизу под ними аккуратно уложены обрывки газет. Кто-то всё подготовил, чтобы легко разжечь.

Сначала должны были загореться тонкие веточки, потом более толстые сучья. Надо же, как будто кто-то заранее умело готовил очаг, но так и не успел зажечь. Газету уже присыпало пылью и сажей.

Это радовало Андрея. Значит, дом пуст. Никого нет. Ему повезло, он будет здесь один. Отдохнёт, поспит. А утром, когда выглянет солнце, станет видно — что дальше делать.

Он представил, как выйдет на дорогу, поймает попутку и уедет из этого чёртового города, который чуть не погубил его в самом расцвете сил. Ему ведь ещё не было сорока, а чувствовал он себя глубоким стариком.

Он чиркнул спичкой. Огонёк робко лизнул бумагу, затрещал, побежал по ней, грызя сухие веточки, тонкие, как лучинки. Пламя разгоралось, гудело, набирало силу, превращаясь в живого хищника, что пожирал всё, что ему давали.

Андрей заворожённо смотрел на огонь. Давно он не видел, как горит живой огонь, не газовая горелка. Настоящее пламя. Горячее, дышащее. Оно завораживало его.

«Вот бы обрести такую силу, — подумал он, — вот бы быть таким же: из маленькой искры превратиться в бушующий пожар».

Вдруг он услышал шаги. Ясно, отчётливо — кто-то протопал по доскам, что служили настилом вместо крыльца. Низкий, прогнивший настил хрустнул под тяжестью шага. Снаружи кто-то был.

Андрей вздрогнул, оторвался от печки. «Кто там?» — мелькнуло в голове.

Если это хозяин дома, я скажу, что ничего не трогал, я же просто по человечески попрошу приюта, думал он, лихорадочно озираясь.

Он успел захлопнуть дверцу печки, схватил железную кружку со свечой, чтобы подсветить.

Но слишком резко притянул кружку к себе, и огонёк дрогнул и погас. Свеча зашипела, расплавленный воск плюнул брызгами, и дом погрузился в темноту.

В следующую секунду дверь распахнулась. На пороге замер чёрный силуэт. Не разглядеть, кто это. Только тусклый блеск металла чуть отсвечивал — это был огромный нож в руке незнакомца.

— Кто ты?!.. Эй! Ты кто?!.. — испуганно выдохнул Андрей, пятясь к стене. — Не подходи! Не подходи!.. Это ты?! Как ты меня нашел?

Ещё шаг назад — но дальше некуда, только куртка шуршит по стене.

— А-а-а!..

Это был его последний крик.

Лезвие ножа вспороло ему живот от пупа до грудины. Но странное дело — наркоман не сразу умер. Он ещё дёргался, ловил ртом воздух, глаза бегали, мозг цеплялся за жизнь.

Его тщедушное тело всё ещё жило, словно не желало сдаваться. Даже убийца, казалось, удивился, когда нож снова вошёл в плоть — на этот раз под рёбра. Острие скрипнуло, отодвинув кость, достало до сердца.

И только тогда Андрей перестал трепыхаться.

А последней его мыслью была странная, почти детская: «Если бы я выжил… я бы точно завязал. Точно. Точно».

Но в этот миг мир для него навсегда погас.

***

Утро началось недобро.

Мы приехали на место происшествия — на городскую свалку.

За городом сразу начиналось поле под свалку: отходы, перемешанные с почвой и глиной, по которым иногда проходил бульдозер.

Смрад стоял густой, вонь резала ноздри. Вороньё. Кругом вороньё. Где-то горело, где-то коптило, тлело.

И вот среди этого мусора, на сером ветру, лежало тело Андрея. Слегка присыпанное, припорошенное утренним хилым снежком.

Черноусов ходил мрачнее тучи, раздавал указания. Следователь следственного комитета писал осмотр места происшествия. Это был патлатый парень с засаленными чёрными волосами и редкой щетиной. Он казался немного неряшливым, хотя и одет прилично — брюки, рубашка, куртка.

Всё это давно потеряло лоск, но с его внешностью странным образом гармонировало.

Имя у него было необычное — Аполлон Самсонович. Корни, говорили, с Кавказа, но сам он на кавказца совсем не был похож. Разве что глаза и волосы чёрные. А вот борода — не росла.

Тут же копошился судмедэксперт Костя — тот самый, с которым мы уже как-то говорили, по прозвищу Студент. Чемоданчик, перчаточки — выглядел он цивильнее всех. Под чемодан даже подстелил одноразовую пелёнку, чтобы не испачкать его в грязи.

«Чистоплюй», — подумал я с усмешкой.

— Ну что там, Студент? — спросил Аполлон, глядя в сторону судмеда.

Хоть он и был сам примерно того же возраста, но, видимо, получал удовольствие, называя эксперта прилюдно «студентом». А Студент не обижался, наоборот, охотно отзывался.

— Его убили не здесь, — задумчиво сообщил Костя. — Труп сюда привезли. Судя по следам крови и по трупным пятнам, его перевозили небрежно, бросили куда-то, может, в багажник, может, в кузов, привезли и выкинули сюда.

— Странно, — сказал я, — что не закопали, не скрыли, не попытались замести следы. Такое ощущение, что тот, кто его привёз, буквально хотел, чтобы мы тело нашли.

— Может, кто-то его спугнул, — хмуро предположил Черноусов. — Тот выбросил и смотался. Мы не знаем, как всё было. Может, и собирался закопать.

— Если закапывать, — заметил я, — то проще в лесу, где никто не видит, а не везти на свалку.

— Ну и правда, — поддакнул Черноусов.

Кажется, говорить ему не хотелось, да и думать над всем этим тоже. Но деваться было совершенно некуда.

— А как это он от тебя сбежал? — обратился я к майору.

— Макс, ну я тебе уже говорил, — начал он. — Этот придурок дернул руль, машину занесло, мы слетели в кювет, а он дал деру.

— В кювет? — нахмурился я. — В городе есть кювет? Интересно… Где у вас в городе такие ямы?

— Ну, не в городе, — сдержанно ответил он. — Мы были за городом.

— А зачем ты его повёз за город? — спросил я.

— Слушай, Яровой, ты что — меня подозреваешь или что? — вскинулся Черноусов. — Я не понял?

— Да не, — сказал я. — Я просто хочу прояснить ситуацию. Да и потом, мне же нужно докладывать Мордюкову. И почерк похож на нашего людоеда. Смотри, от пояса до груди — мощный удар ножа. Почерк тот же, что у того, кто убил Васильченко. И раз уж так, нам важна каждая деталь — тебе ли не знать, товарищ майор.

— Ну да, да, Яровой, это самое… — сбавил тон Черноусов.

Он подошел ко мне поближе и добавил, чтобы никто не слышал:

— Извини, я тут это, что-то сам накрутил себе просто, видишь, сейчас Вика вся в истерике, переживает сильно, всё-таки брат её родной. Вот, хоть и был никчёмная душонка, хоть и пил нам всем кровь, отдал Богу душу или дьяволу. А мы все на взводе. Нужно найти того, кто его убил, чтобы я мог Вике в глаза смотреть. Она, конечно, мне ничего не говорит, знаешь, но смотрит так тихо, всхлипывает, и я вижу этот укор.

Он сглотнул и опустил глаза.

— Понимаю, — кивнул я. — Возможно, это и не наш людоед, не тот, кто убил Васильченко — это лишь предположение.

— Товарищи! — позвал вдруг Студент. — Обратите внимание. Смотрите, это похоже на налёт соли, а вот это — песочек. На одежде у жертвы.

Я выдохнул. Подошел, посмотрел. Вспомнил, как стоял в секционной, Саша тогда уже выбежал на воздух, а Студент показывал мне… соль и песок.

— Совсем как на тех двух расчленённых трупах, — сказал я уже вслух. — Мы думали, что они какие-то приезжие. Но Андрей-то не приезжий. Скорее всего, и те тоже не приезжие. Искать надо местных, тех, кто пропал — и тех, кого не заявили.

— Думаешь? — переспросил Черноусов, нахмурившись.

— Уверен, — ответил я. — И вот его фирменный знак — соль и песок.

— О! Тут ещё что-то есть! — воскликнул Студент, обшаривая одежду и ощупывая карманы трупа. Он вытащил листочек, вырванный из какого-то блокнота, свернутый вчетверо. — О, это записка!

— Что там? — подскочил к нему Черноусов. — Дай сюда!

Он выхватил листочек из рук судмеда.

— Ну ладно, забирайте, — смутился Студент.

— Так, это надо изъять и приобщить к вещдокам, — сказал Аполлон Самсонович, отрываясь от протокола осмотра. — Что там, Вадим Владимирович?

— Да ничего, — отмахнулся Черноусов. — Каракули какие-то, писульки бессмысленные. Заберу для Вики, на память.

— Там точно ничего? Покажите, — сказал следователь.

— Слушай, Аполлоша, — раздражённо бросил Черноусов. — Ты мне не веришь, что ли? Всё, проехали, — и майор быстрым шагом направился к машине.

Я подошёл к судмедэксперту и тихо шепнул:

— Ты же успел прочитать записку. Что там было написано?

Тот испуганно выдохнул:

— Я даже не знаю, как реагировать.

— Костя, реагируй правильно, — урезонил я его. — Говори правду. Мне можешь доверять.

— Да не знаю… — замялся он. — Может, прикол какой-то это…

— Говори уже, прикол — не прикол, я разберусь.

Судмед опустил глаза, помолчал и тихо сказал:

— Там было написано всего три слова. Три слова, в конце с тремя восклицательными знаками и подчёркнуто тремя чертами.

— И что за слова? — поднял я бровь.

— Фраза, — пробормотал Студент. — Коротко: «Меня убил Черноусов».

Глава 6

Черноусов укатил удивительно быстро, и вправду спешил спрятать эту записочку. Мы закончили осмотр места происшествия, как полагается. Вернувшись в отдел, я направился прямиком к нему в кабинет.

Тот совсем не выглядел огорчённым по поводу смерти родственничка.

— Заходи, Максим. Всё, отработали там?

— Отработали, — сказал я, — только вот записку ты увёз.

— Да там ерунда… Что она тебе далась?

— Покажи. Если ерунда, какая разница, просто гляну…

— Ты что, Макс, не доверяешь мне? — нахмурился он.

— Хм. Понимаешь, Вадим Владимирович… Я знаю, что там написано.

Черноусов даже ладонью прихлопнул по старому столу, но быстро осёкся.

— Будем считать, что тебе показалось. Нет этой записки больше. Зачем вводить в заблуждение следствие? — процедил майор. — Это бред наркомана. Вот и всё!

— Ну, наркоман этот мертв… А там всё-таки было написано, что убил его ты, — уставился я на него испытывающим взглядом.

— Да ну? Бред! Ничего такого там не было. Всё, забудь про неё. Может, еще скажешь — и Васильченко я… я убил…

— Я этого не говорил. Слушай, Вадим, нам нужно поймать людоеда. Честно говоря, я как-то не думаю, что людоед — это ты.

— Хм, — хмыкнул Черноусов, — И на том спасибо.

— Но вот Андрюшеньку ты вполне мог убить. Потому и с места обнаружения тела уехал.

— Мало ли, кто что мог. У тебя нет доказательств. И не будет.

— А мне они зачем? Я людоеда ловлю… но, знаешь… если попутно всплывёт что-то, я отреагирую по закону. Просто привык так поступать.

— Ты что, меня пугаешь? — прошипел тот.

— Да нет, Вадим. Просто если тебе есть, что рассказать, расскажи. Я же докопаюсь всё равно.

Он посмотрел на меня, кивнул, будто соглашаясь с моей оценкой, ещё помолчал, потом проговорил:

— Откуда ты такой умный взялся? Надо же, зря я согласился на эту вашу командировку.

— Не перегибай, майор, — сказал я. — Я тебе не враг. Если ты не преступник, то тебе нечего меня опасаться.

— Да не убивал я его, не убивал, — тихо проговорил Черноусов. — Зачем бы я всех поднял его искать, если б его смерти хотел? Так бы и оставил в притоне загибаться.

— Ладно. Подождём экспертизы состава соли и песка. Если он совпадёт с тем, что на трупах от людоеда, то, наверное, я соглашусь с тобой.

Он уставился на меня.

— Ну, а если не совпадет, — сказал я, — то у меня будет версия такая, что кто-то… Заметь, я не говорю, что ты, а кто-то убил Андрея и сымитировал при этом почерк людоеда. Значит, это был тот, кто знал про подробности о наличии на телах соли с песком. Только вот есть одна нестыковочка.

— Какая? — поднял глаза Черноусов.

— Там тела были голые, расчленённые, какие-то части он сварил и, очевидно, употребил в пищу. А тут тело в одежде, да и соль была на одежде, не на теле. Ни одна часть не отделена. То есть в пищу он его не употреблял, что на людоеда не похоже.

— Ну, похоже, не похоже, — буркнул Черноусов. — Может, он увидел, что мясо непригодное.

— В каком смысле — непригодное? — уточнил я.

— Ну… — он задумался, отвёл взгляд. — Наркоман же… Гниёт заживо, считай. Убил, а потом посмотрел, что «дичь» ему попалась не та. Не его деликатес, так сказать.

— Неплохая версия, — сказал я.

— Да не версия, — мотнул головой Черноусов, — это, скорее всего, так и было. Какому дураку надо имитировать убийство Андрюхи под жертву людоеда?

— Ну, например, тебе, — ответил я.

Он тяжело вздохнул, поднял глаза на меня исподлобья.

— Опять двадцать пять. Никого я не убивал.

Потом помолчал и пробормотал:

— Ну, по крайней мере… Андрюшу я не убивал.

— Здрасьте. А кого убивал? — спросил я. — Что за оговорочки у тебя, товарищ майор?

— Никого, — дернулся он, нервно заёрзал на стуле. — Всё, мне работать надо. Если у тебя всё…

— Да, у меня всё, — кивнул я.

Я вышел из его кабинета, оставив начальника местной полиции в размышлениях. Пока прощупал его, так сказать, боем, но не продвинулся в догадках. Всё оставалось туманным и неясным.

***

Внизу я встретил нашего старого знакомого — того самого кавказца, что довозил нас с Мордюковым от автовокзала. Акбар, кажется, его звали. Тот что-то горячо спорил с дежурным, размахивал руками, доказывал:

— Прими заявление, я тебе говорю!

Дежурный лениво отмахивался, даже не поднимая головы:

— Ты кто ей, родственник, что ли? Нет? Ну и всё… Гуляй давай.

— Я её директор! — авторитетно заявил Акбар. — Она у меня работала. А теперь на работу не выходит!

— Ну так обращайся в трудовую инспекцию, — вздохнул дежурный, — или в гражданский суд. Это ваши правовые отношения. Работала, не работала — не к нам.

— Она мне денег должна! — не унимался Акбар. — Я ей заплатил за три месяца вперёд! Она сама просила аванс, говорила, отработает, а теперь нету её, уже несколько дней на работе нет! Прими заявление, будь человеком!

— Денег должна? Тем более, — проворчал дежурный. — Я же говорю, это всё ваши гражданско-правовые отношения.

— Да что ты, не слышишь? — повысил голос Акбар, — Ещё раз скажу, там какой-то мужик её всё караулил! Поклонник, наверное! Может, случилось что-то с ней, беда какая! Она боялась после смены выходить, когда кафе закрывала — звонила мне, просила встретить, довезти…

— Вот нам ещё вашими амурными делами заниматься, — вздохнул дежурный. — Иди уже, Акбар, не мешай работать.

— Ой, придёшь ты ко мне в кафе шашлык поесть — фиг я тебе хороший дам! Дам тебе самый жилистый, самый холодный дам!

— Да не хожу я к тебе в кафе, дорого у тебя там, — отмахнулся дежурный.

— У меня дорого?! — вспыхнул Акбар. — У меня самые дешёвые цены и самая вкусная еда во всём городе!

Я подошел ближе.

— О, начальник! — воскликнул Акбар, увидев меня, и замахал руками на дежурного. — Вот скажи ты этому человеку, надел форму, а не помогает людям хорошим. А если форму надел, помогать должен.

Я отвёл его в кабинет и сел напротив. Сальников уже был там же.

— Что случилось? — спросил я.

Акбар сделал театральный вдох и начал.

— Ты понимаешь, — жестикулировал он, — Катя, Катерина, ягода-малина. На работу не выходит, а денег мне должна. Взяла аванс и пропала.

— Где она жила? — спросил Сальников.

— Не местная. Квартиру снимала. Я дал аванс, она исправно работала. Хороший работник. Не могла она так просто взять да сбежать.

Я посмотрел на Сальникова. Он пожал плечами.

— Есть у неё поклонник, — продолжил Акбар. — Всё караулил. На чёрной машине подъезжал, не заходил внутрь, потому что я бы ему там рога пообломал. Звал её в кино-шмино. Эх, сама виновата, ходила в этих нарядах вызывающих.

— В каких? — переспросил я.

— Пузо наголо, топики-шмопики, мини-юбки, родинка возле пупка, как цветок для пчёл. На мужиков действовала родинка.

Я на секунду застыл. Слово «родинка» в такой беседе звучало как маячок. Я залез в стол, вытащил пачку фотографий, что криминалист в морге отснял. И положил их на стол. Нашел ту, на которой изображено крупным планом туловище найденной в лесном домике женщины. В самом центре кадра — та самая родинка, чёрное пятнышко у пупка.

Акбар отшатнулся, закрыл глаза.

— Уф, шайтан, — воскликнул он. — Это что, труп? Убили её, что ли? Ах! Что творится!

— Труп, — ответил я. — Возможно, это пропавшая Катерина. Родинка такая?

— Я не помню… — растерянно произнёс он. — Не приглядывался особо. Помню только, что родинка была. Так-то похожа. Уф, нимагу смотреть!

Он схватился за голову, чтобы только ничего не видеть.

— Где она жила, знаешь? — спросил я.

— Знаю, — сказал Акбар. — Я же её довозил, часто — когда просила. Я знаю адрес.

Надо было действовать быстро.

— Поехали. Нужно там осмотр сделать, — проговорил я, обращаясь уже к Сальникову. — Пусть дежурный регистрирует заявление и комитетского следака подтягивает, мы пока вперед двинемся.

Мы вышли из кабинета и направились к машине. В голове вертелась одна мысль — если это Катя из кафе, там, в морге, то у нас теперь есть личность потерпевшей… Это уже что-то… Но об этом думать еще рано. Сначала нужно осмотреть квартиру, где жила девушка. Изъять ее ношенные вещи на генетику и провести экспертизу. А это дело небыстрое.

***

Мы приехали с Сальниковым по тому адресу, который нам указывал Акбар, и втроём поднялись на этаж. Дверь — закрыта, ни звука, ни шороха, будто в квартире давно никто и не жил. Тишина такая, что даже шаги на лестнице казались громкими.

Вызвали слесаря из ЖЭКа и вместе с понятыми вскрыли квартиру. Пустая однушка — сразу видно, съёмная. Всё напоминало «бабушкино» жильё: старый сервантик, полированный стол с отбитым углом, выцветшие розовые занавески. Пыль на полках ровным слоем, воздух спертый. Девушка снимала квартиру вместе со старыми вещами и мебелью — всё досталось в придачу.

Но видно было — давно тут никто не бывал. Из крана на кухне тонко капала вода, и на месте, куда падали капли, уже проступило рыжее пятно — ржавчина окрасила эмаль раковины. В холодильнике — просроченное молоко, пара старых сосисок. На плите кастрюля с супом, поверхность которого уже покрыта шапкой плесени.

— Вот! — махал руками Акбар. — Я же говорю, пропала! Никто не заявляет, потому что родственников у неё здесь нет. А от меня заявление не хотят брать! Говорят, кто я такой! А я…

— Теперь мы, Акбар, будем этим заниматься, — заверил я. — Не волнуйся. Расскажи, как выглядел тот тип, который за ней бегал.

— Да я ж откуда знаю, — развёл руками он. — Я не видел ни разу. Говорят, на чёрной машине к кафе подъезжал.

— Камеры наблюдения есть?

— Да откуда у меня камеры? Это ж кафе, а не тюрьма! — возмутился он.

Некогда было даже удивляться этой странной логике — в этом городке просто привычно экономят на всём.

— Ладно. Тогда кто видел его?

— Подружка её, — спохватился Акбар. — Напарница. Официантка. Она, говорит, того ухажёра видела.

— О! А вот это уже интереснее. Рассказывай.

— Да что рассказывать, — пожал плечами Акбар. — Сам с ней поговори, она сейчас на смене.

— Ну, поехали, поговорим.

***

Кафе Акбара оказалось просторным, с кавказским колоритом. Внутри чисто, стены украшены коврами и медными тарелками. Запах жареного мяса и специй висел в воздухе. Заведение было из тех, что днём работает как столовая, а вечером превращается в бар. Свет приглушают, включают подсветку, играет музыка — и вот уже атмосфера немного другая.

— У нас даже живая музыка бывает, — с гордостью сказал Акбар, кивая на крохотный уголок сцены. — Я сам пою иногда.

Официантка по имени Элла сновала между столиков, ловко разнося заказы. Акбар махнул ей рукой:

— Элла! Иди сюда! Это Максим, хороший полицейский. Он найдёт твою подружку.

— Правда? — вздохнула Элла, хлопая нарощенными ресницами. — Вы найдете этого… того, кто её украл?

— А кто её украл? — спросил я.

— Ну, я не знаю… Она рассказывала, что один мужик всё караулит её, поклонник. Она его отшивала.

— Внешность описывала?

— Ну да.

— И что говорила?

— Ну… сказала, мерзкий такой.

— Ага, мерзкий, — повторил я. — И всё?

— Ну да…

— А лет-то ему сколько?

— Ну, не знаю… Наверное, много, если мерзкий, — пожала плечами она.

— А, ну логично, — кивнул я. — Так он и к тебе теперь подкатывает?

— Угу…

— Как это понимать? — прищурился я. — К тебе подкатывает, а лица ты не видела?

— Так он вот тут, перед кафе, всё караулит. Вечерами машина его стоит, видно её периодически. Видать, девушек подвыпивших поджидает, или что… А теперь, когда Катька пропала, он на меня переключился. Садись, говорит, покатаемся.

Интересное кино. И есть человек, и никто его не видел.

— А что за машина?

— Ой, да не знаю, старая какая-то, чёрная.

Элла то и дело привычно обводила взглядом зал, приглядывая, куда её позовут, но потом спохватывалась и снова смотрела на меня.

— Иномарка или отечественная?

— Иномарка, да.

— А как ты с ним разговаривала и лица не видела?

— Так темно было, и он в какой-то толстовке непонятной, в капюшоне, ещё очки тёмные на пол-лица. Я ещё думаю, странный какой-то. Маньяк, что ли. Темно, а он в очках зачем-то. Говорю ему: «Очки-то хоть сними». А он: «Если поедешь со мной — сниму». Я испугалась, заскочила обратно в кафе. Хорошо, Акбарчик тут был, до дома довёз.

Она замялась, потом добавила:

— Вот чую, сегодня опять будет караулить меня. Блин… Это что, он Катьку похитил и убил, да? Теперь за мной? Это маньяк, что ли?

— Да успокойся, Элла, — сказал я. — Пока рано говорить — маньяк, не маньяк. И Катерина, вообще-то, могла просто сбежать. Она ведь три зарплаты вперёд получила, да?

Элла нахмурилась.

— Ну… да, получила, — кивнула она. — Ну и что, что получила? Не могла она сбежать. Не такая была.

— А какая она была?

— Ну, Катька была такая честная, вроде, — покачала головой Элла.

— Вроде? — переспросил я. — А давно ты её знаешь?

— Да нет, пару месяцев, — пожала плечами она. — Хотя… За пару месяцев человека до конца не узнаешь, у каждого есть недостатки.

— Какие недостатки ты имеешь в виду?

Разговор всё ходил вокруг да около, не давая мне фактов. И теперь Элла дёрнулась, махнула рукой.

— Ой, блин! Да это я просто так ляпнула. Я к тому, что, может, не до конца ее знала. Мало ли, какие недостатки у нее могли быть…

— Давай так, — сказал я. — Сегодня вечером мы с напарником придем в кафе, сядем, будем отдыхать как обычные посетители и понаблюдаем. Если он появится, ты нам маякнёшь, и мы с ним разберёмся.

— Правда? — вздохнула она облегчённо и снова хлопнула ресницами. — Ой, спасибо, а то я уже не знала, что делать. Уже увольняться хотела.

— Эй… Эллочка! Какой — увольняться? — вмешался Акбар, который всё это время вертелся рядом и то и дело встревал в разговор или поглядывал на официантку — мол, давай, хорошо отвечай. — Я ж тебе такие деньги плачу. И так одна официантка у меня осталась. Теперь вторую искать надо.

— Да какие там деньги, — отмахнулась Элла. — Тоже мне… Я вот ладно ещё, с мамой живу, за квартиру не плачу. А у Катьки туго было, аренду платить надо, а жила одна.

— Я за три месяца ей дал! — жестикулировал кавказец.

— Акбар, успокойся, — прервал я его негодование. — Это ваши финансовые дела. Эмоции сейчас делу не помогут. Так что делаем, как я сказал, и никому об этом ни слова. Особенно это касается тебя, Акбар.

Я положил руку ему на плечо.

— А что я? — возмутился он. — Я что, похож на трепло? Э-э, Максим-джан! Плохо же ты об Акбаре думаешь!

— Вот и договорились, — кивнул я. — Когда мы придём вечером, не выделяй нас из массы клиентов. Никто не должен знать, что мы сотрудники полиции.

— Конечно, никто не узнает, — заверил он. — Я вас даже могу обсчитать, как всех, чтобы правдоподобно было.

— Это лишнее, — сказал я.

— Да это шутка была, — разулыбался Акбар, — Что, не смешно? Ха!

На том и порешили.

***

Играла кавказская музыка, по стенам плясали разноцветные пятна от лучиков проектора. Вечером народу в «Акбаре» прибавилось. По сравнению с днём, зал ожил. Нет, это была не молодёжь — в основном, дальнобойщики, что останавливались перекусить, ведь трасса проходила неподалеку. Именно благодаря этой дороге кафе и держалось на плаву.

За одним столиком кто-то отмечал день рождения — громкие тосты, смех, запах коньяка. В углу сидела парочка влюблённых, уже в возрасте. А у окна шумела стайка студентов, смотревшихся тут немного чужеродно — заказали пива и шашлыков, ели, хохотали, фотографировались.

Мы с Сальниковым для вида заказали по кружке пива, чтоб не выбиваться из общей картины. Потом и ужин взяли настоящий — шашлык, лепёшку, салат из свежих овощей и зелени. Сидели, притворялись отдыхающими.

— О, смотри, какая цыпа, — шепнул Саня, когда одна из студенток подошла к барной стойке, виляя задом, утянутым в джинсу.

— Сидеть, — сказал я, не оборачиваясь. — Мы тут не за этим.

— Так, как раз-таки за этим, — ухмыльнулся он. — Пусть думают, что мы обычные клиенты. Щас телефончик стрельну.

— Ладно, — махнул я рукой.

Сальников встал, подтянул брюки и уверенным шагом направился к девушке. Но подкат не удался. Девчонка фыркнула, скривила губки и быстро вернулась к своему парню за стол. Саня вернулся разочарованный.

— Вот что она в этих прыщавых молокососах нашла? — буркнул он. — К ней нормальный мужик подошёл, а она морду воротит!

— А тебе что надо? — усмехнулся я. — У тебя же Нюра-парикмахерша есть. Да и со следачкой, я так понял, ты мутишь.

— Ой, Макс, ничего ты не понимаешь в этой жизни, — хмыкнул он. — Я женщинам счастье хочу дарить. От чистого сердца. Я же не виноват, что я один, а их много.

— Понятно, — улыбнулся я. — Ты у нас спаситель, счастье-даритель.

— Ну не смейся, Макс, — подмигнул Саня. — Ну люблю я женщин, что в этом плохого? А они любят меня.

— Ну да, особенно вот та студентка, — хохотнул я.

Так мы и сидели, перекидываясь шутливыми фразами, когда в кафе зашёл мрачного вида тип. Капюшон толстовки даже в помещении натянут на голову, на плечах потертая кожанка. Вошёл тихо. Сел за крайний столик, и взгляд его сразу нашёл Эллу. Несколько минут он следил за ней, пока та разносила заказы.

Я поднял руку, подозвал официантку, будто хочу ещё что-то заказать. Она подошла, наклонилась и прошептала:

— Похоже, это он.

— Точно? — уточнил я.

— Ну, не знаю… Вообще-то тот внутрь не заходил. Ну, смотрите, как он на меня косится, и морда такая отвратительная.

— Ну, очков же нет, — сказал я.

— Ну, понятно, — шепнула она. — Он же в помещение зашёл, чтобы не вызывать подозрений. Осмелел гад, заперся. Ой, мамочки, я боюсь к нему подходить, заказ принимать.

— Ну, мы же здесь. Иди, прими.

Элла подошла.

— Здравствуйте, вы готовы сделать заказ? — она одарила посетителя дежурной улыбкой, а глаза у неё были испуганные.

— Водки и мяса принеси мне, красавица! — улыбнулся мужик.

Улыбка была действительно мерзкая.

— Это всё?

— Пока всё. А ты до скольки работаешь? — поинтересовался вдруг он.

— А зачем это вам? Я замужем, — слукавила Элла.

— Ну, знаешь, поговорка есть: муж объелся груш, — ухмыльнулся он.

Элла испуганно покосилась на меня. Я ей кивнул, мол, подыграй.

— В двенадцать мы закрываемся, — сказала она, развернулась, и тут он потянулся и шлёпнул её по заднице.

Официантка ойкнула и обиженно отскочила, закусив губу. Ответить ему или позвать Акбара она боялась.

Сальников не выдержал.

— Смотри, Макс, что творит, берём его, — он рванул к незнакомцу.

Эх, рановато он вскочил. Надо, конечно, отдать должное Сане. Хоть и бабник, но джентльмен, сразу заступился за официантку, подошёл и сказал:

— Э, чучело, тебя не учили грабли не распускать?

— А ты кто?

Мужик встал, посмотрел на него. Сальников покосился на меня. Я ему покачал головой.

«Не здесь, Саша, не здесь», — подумал я. — «Выводи на улицу, там его возьмём».

Сальников, хоть я и не сказал ни слова, всё понял.

— Пошли, выйдем.

— Ну пошли, поговорим, — сказал мужик.

Они вышли на улицу, незнакомец не видел, как я вышел следом. На парковке, чуть поодаль в тени деревьев, стояла чёрная старая иномарка. Ну, точно получается, что он. Наверное, на ней и приехал.

Мужик сунул руку в карман. Сальников потянулся за удостоверением. Не успел сказать, что он из полиции, как мужик вдруг вытащил кастет и рубанул его. Короткий замах, удар.

В последний момент я оттолкнул Сальникова, уведя его из-под удара. Врезал незнакомцу прямо в челюсть. Тот брыкнулся и рухнул на асфальт. Я навалился на него, заломал руку.

— Давай наручники, — сказал я.

Сальников подскочил, мы надели на него наручники.

Незнакомец хрипел, я чувствительно тряхнул его.

— Где Катя? — спросил я. — Строкова Екатерина. Ну!

— Э, вы чё, мужики? Вы чё, менты, что ли? — испуганно проговорил он.

Мы его подняли с асфальта.

— Катерина где? — переспросил я.

— Какая еще Катерина? — таращился на нас мужик.

Я начал снимать с него толстовку, сдернул капюшон, чтобы разглядеть лицо. Обычный мордоворот, уже немолодой. Пошарил по карманам в поисках документов.

— Ты кто такой? — спросил я.

— Да я дальнобойщик, вон фура моя — на трассе стоит. Можете сами посмотреть.

— Когда в последний раз был здесь?

— Сейчас из рейса возвращаюсь, вот заскочил пожрать. Неделю назад проезжал, тоже заходил.

Чёрт, похоже, не наш клиент. Я кивнул Сальникову.

— Иди с ним до машины, проверь документы, — сказал я. — Позвони в дежурку, пусть пробьют по базе, и вызывай участкового. Пусть его оформляют за кастет.

За холодное оружие сейчас уголовной ответственности нет, административка, но просто так отпускать его не хочется.

Сальников повёл его к фуре прямо в наручниках. Я же подошёл к чёрной иномарке. Мне показалось, что в тени кто-то сидит внутри и наблюдает за нами. Когда я приблизился, водитель перестал скрываться, завёл машину, ослепил меня фарами и вдруг рванул с места.

Визг шин.

Он выехал прямо на меня, словно хотел раздавить. Я выхватил пистолет.

Бах-бах!

Лобовое стекло высыпалось, машина вильнула и въехала в дерево. Я подскочил и крикнул:

— Руки вверх, выходи, дернёшься — стреляю!

— Не стреляйте, не стреляйте, — воскликнул моложавый голос. Это был парень в тёмных очках и с капюшоном.

— Я ничего не сделал! — пролепетал он и вылез из машины.

В это время подскочил Сальников, услышав выстрелы.

— Макс, что случилось? Этого урода я отпустил. Там у него документы все в порядке, путёвка с отметками, здесь проездом. Хрен с ним и его кастетом.

— Да вот этот тип наблюдал за кафешкой, а только что меня хотел задавить.

— Да никого я не хотел давить, — возмущался парень.

Сальников сдернул с него тёмные очки. Один глаз у парня сильно косил, второй смотрел прямо и оттого было непонятно, смотрит он на тебя или мимо. Рожа действительно казалась какой-то необъяснимо мерзкой.

— Ну и рожа у тебя, Шарапов, — проворчал Сальников.

— Я ничего не сделал, — бормотал тот. — Я машину из-за вас разбил, вы в меня стреляли. Я заявление напишу.

Услышав выстрелы, на крыльцо высыпали посетители кафе и Элла. Я поднял руки, чтобы разогнать народ.

— Расходимся, граждане. Всё нормально. Это петарды.

Загнав людей обратно внутрь, я подошёл к Элле.

— Что? Он? — спросил я.

— Не знаю, — прошептала она. — Вроде бы.

— Ты что несёшь, курица? — вскинулся парень. — Я тебя в первый раз вижу.

— Разберёмся, — спокойно сказал я и стал обыскивать его. В кармане нашёл паспорт. Сергей Леонидович Харченко. Год рождения — девяносто седьмой. Местный.

Мы с Сальниковым усадили его в нашу машину.

— Ну что, Серёжа, — сказал я, — Девушек тут караулишь?

— Никого я не караулю, просто подъехал, просто стоял, — пробормотал он.

— И за каким фигом ты тут стоял? — резко спросил я.

— Вам какое дело?

Я ткнул его локтем под дых, он с шумом выдохнул и простонал:

— Что за беспредел? Я на вас жалобу накатаю!

— Сейчас, — сказал я, — поедем в отдел, там ты по-другому запоёшь. Давай сюда телефон!

Тот попытался брыкаться, даже в наручниках, но снова ничего не вышло. Я подтянул его к себе.

— А-а-а, пустите! — простонал он.

Одной рукой я обшарил карманы и вытащил телефон. Тот послушно его разблокировал. Я протянул телефон Сальникову.

Саня долго копался в смартфоне задержанного, листал, листал и вдруг замер.

— Смотри, — сказал он и показал мне экран.

Там были фотографии кафе, парень снимал угол, где на крыльце курила девушка в форме официантки. Снято издалека, но лицо видно.

— О, а это кто у нас? — удовлетворённо проговорил я. — Значит, говоришь, ни за кем не следишь.

Я повернул голову к Саше.

— Позови сюда Эллу.

Саша сбегал за официанткой и показал ей экран. Элла, едва взглянув, побледнела.

— Да, это она, — выдохнула она. — Это Катя. Это он, гнида. Следил…

— Значит, говоришь, ты Катерину не знаешь? — спросил я его вполголоса.

Он опустил голову.

— Знаю, — пробормотал. — Я её молодой человек.

— Чего? — возмутилась Элла.

— Тише, тише, — успокоил я её. — Дальше мы сами.

— И где она сейчас? — спросил я задержанного.

— Ищу её, — пробормотал он. — Здесь работала, у этого кавказца, а теперь исчезла.

— А ты что-то видел?

Он замялся, мотнул головой.

— Я не видел… Может, этот кавказец сам запал на неё? Катька жаловалась, что он на неё так смотрит. Запал… И как у них там принято — невест похищать. Может, похитил. Я вот наблюдал за кафе. За этим чуркой… Хотел с ним с глазу на глаз.

Это как-то не очень совпадало с тем, что говорил сам Акбар. Впрочем, пока у нас были только его слова, так что всё надо уточнить. Я внимательно посмотрел на Харченко.

— Я правильно понял, Сереженька, Катя… она твоя невеста? — переспросил я.

— Она моя… — взъярился он. — Да, моя!

— Зачем ты её фотографировал тогда? — спросил я снова.

Он закусил губу, но промолчал.

— Поехали-ка к тебе домой. Посмотрим, что да как.

— Зачем домой? Везите меня в отдел, — заволновался он. — Я ж правду говорю.

— А что это ты так волнуешься, — прищурил я глаза на него. — Аж глаза в разные стороны.

Он зло шикнул.

— Ничего я не волнуюсь. У меня дома мама. Она волноваться будет. Не хочу, чтобы она знала, что у меня неприятности.

Я раскрыл паспорт, глянул на прописку и показал Сальникову.

— Тут недалеко, вроде.

— Ага, — кивнул Саша. — Частный дом. Надо съездить, проверить.

Проехали по указанному в штампе прописки адресу. Окна в доме не горели. Задержанный ерзал на заднем сидении в наручниках, пальцы нервно постукивали по колену.

Открыли калитку, вошли втроём во двор. Я дернул за ручку — дверь была заперта. Я постучал, послушал. Подождал, потом снова постучал, уже сильнее. Внутри было тихо.

— Что-то крепко спит твоя матушка, — бросил я Сергею.

— Ну да… Я же говорю… Поехали в отдел, завтра с ней поговорите.

— Что-то ты, Серёженька, сильно хочешь спровадить нас из своего дома.

— А вы тут вламываться не имеете права, у вас нет санкции.

— А мы не вламываемся. Мы с тобой пришли, ты нам и откроешь. Получается, ключи-то у тебя есть, да?

Он прижался к стене, замолчал, скрипнул зубами. Я прошарил его карманы, вытащил связку ключей и открыл дверь. Сальников сделал большие глаза, но промолчал.

— Прошу, — сказал я и подтолкнул его внутрь. — Хозяин вперед, а мы как гости, чтоб потом не говорил, что без санкций.

Зашли в дом. Темно, я включил свет. Осмотрелся — обычная халупа со старой мебелью, каких миллион в любом городе.

— Ну и где твоя мама? — спросил я.

— Наверное, ушла, — пробубнил он. — У подруги… а, да, точно, я забыл. Она ушла к подруге. С ночевкой. Нет здесь никого. Сами видите.

Я подошёл к дальней комнате и потянул за ручку. Заперто.

— А зачем вы дверь в комнату закрываете? — спросил я, наклонившись к двери и прислушиваясь.

— Это мы квартирантам сдавали, — пробормотал он. — Там замок врезали, вот они и закрываются.

— Значит, то мама у тебя, то квартиранты? — переспросил я. — П*здишь ты, Серёженька. Ключи от этого замка есть? Давай сюда.

Он закашлялся, мотнул головой:

— Нет у меня ключей… это квартирантов комната.

Я попробовал один ключ, потом другой. Перепробовал всю связку. Ни один не подошёл. И вдруг изнутри забарабанили по двери.

Сдавленный женский крик прорезал комнату.

— Помогите, помогите! Кто-нибудь, прошу!

Сергей, только услышав голос, дернулся и рванул к выходу. В наручниках бежать трудно, баланса нет, сильно не разбежишься. Пока он шаркал ногами, Сальников догнал его и пинком сшиб на пол. Он покатился, ударился головой и застонал. Сальников схватил Харченко за шиворот и притянул к себе.

— Говори, сука, кто там? — рявкнул он.

Он молчал. Я дал ногой по двери, крепко так. Потом ударил плечом, попытался выбить, но не получилось. Крепкая. За дверью заплакали. Я выскочил на улицу, обошёл дом, думал залезть в окно, но нет — все окна выходили из той комнаты, где остались Сальников и Харченко, а эта — видно, что-то вроде кладовки.

Ну ничего, где нет окна, там мы его прорубим, так ещё Петр делал. Я залез в сарай, нашёл там топор, но в стену, конечно, бить не стал, вернулся обратно.

— А ну, посторонись, — сказал я и замахнулся.

Удар по двери эхом разнёсся по дому.

Глава 7

Я разрубил дверь, разнёс её в щепки и освободил проход. Внутри оказалась заплаканная, испуганная девушка в джинсах и мешковатой футболке. Ничем не примечательная. Серая мышка. Она испуганно таращилась на меня, я ведь так и стоял с топором. Я сразу узнал девушку. Лицо то же, что и на фото из смартфона Харченко. Только бледное, вытянувшееся от страха — её трясло. Она испуганно замерла, таращась на щербатое лезвие топора.

— Спокойно, спокойно, — сказал я и отложил инструмент в сторону. — Я не причиню тебе вреда. Я из полиции. Все хорошо… Ты теперь свободна.

Она смотрела на нас, как затравленный зверёк. Комнатка, где её держали, была тёмная, но для жизни там было всё: стол, диван, умывальник, какая-то перегородочка, а за ней, видимо, самопальный туалет. Следов побоев на ней, на первый взгляд, не было.

Я схватил Харченко за шиворот и втащил его в комнату к девушке.

— Поясни мне, Серёжа, — рявкнул я, — зачем ты держал её взаперти?

— Я не хотел вреда, я кормил, я… — пробормотал он. — Я хотел с ней познакомиться, а она… она меня отвергла.

— То есть ты её похитил и думал завладеть силой?

— На меня ни одна не посмотрит. Как так жить? Я думал, она привыкнет.

— Ага. И ты решил решить этот свой вопрос силой. Всё, Серёжа, допрыгался. У нас к тебе много вопросов.

Я подошёл к Катерине.

— Ну всё, всё. Успокаивайся, — проговорил мягко, — сейчас поедем в отдел, ты дашь показания, напишешь заявление. Выходи, не бойся.

Внезапно она схватила топор, который я откинул на пол, чтобы освободить руки. В её глазах вспыхнула безумная ярость. Она рванулась к своему пленителю и замахнулась. Он закрылся руками, наручники стягивали его запястья. Ещё секунда — и она бы рубанула ему прямо по голове.

В последний момент я успел оттолкнуть пленницу и отбить топор в сторону. Это оказалось несложно — руки у неё были слабые, это просто злости много накопилось. Топор выпал, с лязгом и стуком покатился по деревянному полу.

— Уберите её от меня, она сумасшедшая! — испуганно заорал Харченко.

— Заткнись! — рявкнул я. — Саша, выведи его!

Сальников выволок Харченко из дома, тот весь трясся. Я подошёл к Катерине, встал рядом, положил мягко руку на плечо и спокойно сказал:

— Так делать не надо. Всё будет по закону. Он ответит. Всё нормально, успокойся.

— Он… он держал меня здесь, — рыдала Катя. — Много дней, я даже не знаю, сколько он меня мучил. Я думала, отсюда уже не выйду.

— Тише, тише. И ты правда хотела его убить? Ты на это способна? Так нельзя.

Я пристально смотрел на неё, ловил мельчайшие движения лица, ритм дыхания. Кто она в душе — убийца? Или жертва, доведённая до состояния, когда действительно может убить? Ответ читался в ее взгляде. Да, она могла. Если бы я не отшвырнул топор, Харченко бы, по меньшей мере, оказался покалечен. Или стал бы трупом. А она сама загремела бы за решётку.

— Сейчас поедем в отдел, запишем показания, — повторил я, стараясь убедить ее. — Он понесет заслуженное наказание.

— Нет, нет, — взмолилась она, — прошу, я никуда не поеду. Я хочу домой.

— Извини, — ответил я твёрдо, — но так положено. Без твоих показаний мы ничего ему не предъявим, он останется на свободе.

Она сжала зубы, я видел, как играют её желваки.

— Нет, — едва слышно снова сказала она, — я не хочу в это окунаться. Это так мерзко и противно.

— Ты понимаешь, — говорю я, — что он уйдёт безнаказанным?

— Да, — вскрикнула она и закрыла лицо руками. — Оставьте меня, оставьте меня в покое. Отпустите меня, я хочу домой.

Я понял, что попытки давить сейчас бесполезны, даже если я скажу, что в опасности другие девушки. Нервный срыв у жертв бывает, и давить на Строкову сейчас — значит сломать окончательно. Нужен психолог, нужна медицинская помощь. По её лихорадочным, но решительным действиям ясно было одно — сейчас из нее ничего не выжмешь, чтобы закрыть Харченко.

— Ладно, — я сбавил тон, — мы всё равно его заберём. Посадим в клетку по административке, придумаем что-нибудь, подержим. А тебя я сейчас отвезу домой. Ты успокоишься, всё обдумаешь.

Она глянула на меня, дыхание дрогнуло.

— Завтра я к тебе приеду, — добавил я. — Поговорим. Может быть, ты изменишь свое решение.

Она мотнула головой в отрицание и прошептала:

— Отвезите меня домой.

***

Харченко мы закатали в ИВС, в камеру для административников. Дежурный участковый по нашей настоятельной просьбе состряпал на него протокол по хулиганке. Это, конечно, капля в море. Максимум, что ему даст мировой судья — до пятнадцати суток административного ареста за липовое правонарушение. Но отпускать его я не хотел. Оставлять тут этого урода просто нельзя.

Возможно, он причастен и к более страшным делам. Людоеда мы так и не нашли, и этот факт не давал мне покоя. На вопрос, зачем ему нужна была Элла, зачем он продолжал следить за баром, если одну девушку уже похитил, он промычал что-то нестройное. Мол, взаперти Катя плакала и тосковала, просила, чтобы ей дали встретиться с единственной подругой. Тогда, как я понял, Харченко превзошёл своё безумство и решил захватить вторую девушку. Логика у таких людей больная. Мозг их — отдельная, испорченная вселенная.

Я давно перестал удивляться извращенцам. Каждый живёт в своём кошмаре и объясняет его так, будто это норма.

Глубокой ночью мы с Сальниковым стояли на крыльце отдела, уже когда всё разгребли, нужные справки и рапорта накатали. Пора было по домам, но работа не отпускала.

— Что думаешь, — спросил Саня тихо, — мог этот Харченко убить и расчленить тех неизвестных? И Васильченко грохнуть? Ну и нарика Андрея.

— Ну, пока рано об этом судить, — сказал я. — С ним по такой теме лучше работать, когда будет заява от потерпевшей и он заедет не как административщик, а как подозреваемый по делу.

— Мутный он какой-то тип, — кивнул Сальников. — Обыск там у него мы провести не можем. Пока нет дела — ничего не проведёшь. А притянуть его за те убийства — вообще никаких улик.

— Нужна заява от Катерины, — согласился я.

Мы оба поёжились от ветра.

— Странная она девка. Ты видел, как она чуть не разрубила ему черепушку? — махнул рукой Саня. — Честно, если бы не ты, у нас был бы труп на руках.

— Может, состояние аффекта, — пожал плечами я. — С ней теперь надо работать. Давить нельзя. Она потерпевшая. Работать мягко и с умом. Психолога бы подключить.

— Есть у меня знакомый психолог. Специалист хороший, здесь, в Нижнереченске.

Я немного удивился.

— А что, думаешь, у нас тут такое уж захолустье? — усмехнулся он. — Прямо и психологов не найдём, да?

— Городок, вроде, маленький, — попытался оправдаться я.

Сальникову, судя по всему, неочевидно было, как отличается жизнь здесь и в других городах.

— Да, маленький, — кивнул тот, — только люди разные. Она берёт клиентов онлайн, тем и живёт. Но офлайн тоже работает.

— Сколько берёт? — поинтересовался я, морально готовый из собственного кармана оплатить сеанс ради такого дела. Или даже несколько.

— С ней она бесплатно побеседует, — хитро улыбнулся Саня. — Я это, договорюсь, короче.

— О как… А психолог-то симпатичный? — спросил я, тоже хитро улыбнувшись.

— Ну, нормальная такая, ага, — туманно ответил Саня.

— Всё ясно, — усмехнулся я. — Ты и к ней уже подкатить успел?

— Да не, Макс. Было у нас там пару раз, а потом она чего-то заартачилась. Сказала, что я бабник, что у меня на лбу написано: «Кобель». А она, мол, не такая. Свои заморочки, короче.

— Понятно. Ну, ты договориться точно с ней сможешь? — уточнил я.

Мало ли, вдруг разбежались они как-то по-плохому.

— Да, конечно.

— Вот и отлично. Давай завтра свозим её на квартиру к Строковой. Саму её не будем привозить к психологу. Пусть чувствует свою домашнюю обстановку, так, вроде как, люди лучше раскрываются, чем где-то с чужим человеком. И психолог тоже чужой человек, и чужая обстановка ни к чему.

— Ага, сейчас ей напишу.

— Ты посмотри на время.

— А, ерунда. Она уже привыкла, что я в любое время пишу, если что. Утром прочитает, — сказал он и стал набивать сообщение на смартфоне, приправляя его смайликами-поцелуйчиками.

***

Утром мы направились на служебной машине по нужному адресу, забрали психолога из дома. Мозгоправом оказалась не слишком молодая женщина по имени Яна. Честно говоря, я опасался, что она будет чуть ли не юной, зная вкусы Сальникова, но, видно, он в этом плане всеяден.

Яна подошла к машине, представилась, не дожидаясь, пока это сделает Сальников, села на заднее сиденье, устроилась, положила папку с заметками на колени. В аккуратных очках, волосы коротко подстрижены, без лишних украшательств, одежда неброская и деловая — тёмное пальто, жакет, юбка-карандаш. Лицо, как полагается психологине — спокойное, чуть усталое и внимательное. Сальников попытался пошутить, но она его мягко оборвала: мол, едем, у неё мало времени.

Приехали на адрес к Строковой. Поднялись. Я постучал в дверь — тишина. Мы стояли на площадке втроём. Постучал ещё раз, снова тишина.

— Хм… — хмыкнул Саня. — Куда это она уже умотала с утра?

— Ну так что, Саша, — проговорила Яна, — у меня сегодня будет сеанс или нет? Или зря скаталась? У меня через час другой клиент.

— Извини, Яночка, так получилось, — пробормотал Сальников. — Твоя помощь очень нужна. Ну давай, может, тогда в следующий раз… Или…

Он не успел договорить — за дверью послышалось шуршание. Дверь приоткрылась, но на цепочке. В проёме показалась Катя — в стареньком халате, с мешками под глазами.

— Катерина, это я, — сказал я.

— Привет, Максим.

— Помнишь, мы с тобой вчера разговаривали, что я приеду, мы побеседуем?

— Я не хочу об этом разговаривать.

— Ты открой, мы зайдём, поговорим, — мягко настаивал я.

Она сняла цепочку, впустила нас. Мы вошли. Одна рука у неё была за спиной.

— Что там у тебя? — спросил Сальников.

Она показала руку — в ней был кухонный нож.

— Ну ты даёшь, — воскликнул Саня. — Ты нас встречаешь с ножом? Мы к тебе со всей душой, а ты…

— Я ведь не знала, кто придёт, — пробормотала она. — Я всё ещё боюсь. А вдруг это Харченко.

— Ну вот, — сказал я. — Чтобы не бояться, нужно довести дело до конца.

— Я не буду писать заявление, — возразила Катя.

Катя выглядела неприметной, серенькой мышкой. Но глаза… глаза были зелёные, ярко-зелёные — они сразу выделялись, особенно в сочетании с серёжками, где сверкал камушек того же оттенка. Чтобы хоть как-то её успокоить, я сказал:

— Красивые у тебя серёжки, под цвет глаз.

Она чуть коснулась уха и тихо проговорила:

— Да, это малахит. Ничего ценного, но мне нравится.

— Да хрен с ним, с заявлением, — сказал я. — Ты просто поговори с женщиной. Она тебя выслушает. Это психолог, её зовут Яна. Побеседуй, никто тебя не принуждает ни к чему.

— Если я с ней поговорю, вы от меня отстанете? Обещаете?

— Обещаю.

— Хорошо.

Я сделал шаг назад, освобождая пространство, Яна подошла к Кате, мягко взяла из её руки нож и сказала тихо:

— Катя, всё хорошо. Нож больше не нужен. Здесь никто тебя не обидит.

— Я просто… боюсь, — прошептала Катя. — Всё время кажется, что он опять войдёт.

— Это нормально, это чувство не уходит сразу, — спокойно ответила Яна. — Но сейчас ты в безопасности. Попробуй почувствовать пол под ногами, стены вокруг. Это твой дом. Здесь решаешь ты.

Катя опустила взгляд, медленно, как во сне, прошла в комнату и села.

— Я даже… я не уверена, что смогу говорить, — сказала она.

— И не нужно сразу, — ответила Яна мягко. — Мы просто посидим, я спрошу только то, что ты сама готова сказать. Иногда просто молчать рядом — уже помогает. Ты согласна?

Катя кивнула, губы дрогнули.

— Хорошо, — выдохнула она. — Я попробую.

— Вот и прекрасно, — сказала Яна. — А теперь давай начнём с самого простого — с дыхания.

Психолог повернулась к нам и добавила:

— Мальчики, а вы… вас попрошу на выход. Я должна быть одна.

— Да без проблем, — сказал я.

Мы с Сальниковым вышли из квартиры, я плотно прикрыл за собой дверь. Спустились.

На улице было тихо. Мы остались ждать.

***

Прошло полчаса. Потом час. Полтора.

— Блин, — ходил взад-вперёд у подъезда Сальников. — Чё они там, заболтались, девоньки? Уже жрать охота, я с утра ничего не ел, не успел. Может, до магаза сгонять? Кофейку с чебуреками взять? Тебе брать, Макс?

— Ну, возьми, — сказал я.

Сальников ушёл. Минут через пятнадцать, наконец, из подъезда вышла Яна. Вид у неё был растерянный и задумчивый. Она явно опаздывала на свой следующий сеанс, который, как говорила, должна была провести онлайн, но теперь это её, похоже, совсем не заботило. Она была погружена в какие-то свои мысли, и эти мысли, судя по ее лицу, были не из лёгких.

— Ну как? — спросил я.

— Тяжёлый случай, — выдохнула она. — Такое в моей практике впервые.

— Ты убедила её написать заявление?

— Нет, — покачала она головой.

— И что она говорит?

— Я по профессиональной этике не могу, Максим, вам это рассказывать.

— Ох, Яна, — вздохнул я. — К чёрту эту этику. Тут судьбы решаются. Тот ублюдок, что похитил её, выйдет сухим из воды. И мало ли, что он ещё натворит.

Яна отрицательно помотала головой и поджала губы.

— Расскажи мне, — сказал я тише. — Я тебе обещаю никому не рассказывать и не использовать твои слова как показания. Просто как профессионал — профессионалу. Чтобы я мог, если что, правильно среагировать и принять меры.

Мы сели на лавочку у подъезда. Я даже не чувствовал холода, видимо, и Яна тоже — она долго молчала, словно подбирала слова.

— Понимаешь, — проговорила она наконец, — в ней как будто живут два человека.

— Она что, шизофреник? — спросил я.

— Да нет, — покачала она головой. — В медицинском плане она психически здорова. Но она говорила мне какие-то такие странные и страшные вещи…

— Какие страшные вещи? — удивился я.

— Ну, не прямо говорила, — ответила Яна, — а по оговоркам, по реакциям видно, что её что-то тяготит, и она готова убрать всё на своём пути, чтобы достичь цели.

— Ох, Яночка, ты так туманно всё рассказываешь, — вздохнул я. — Давай больше конкретики. Что именно она сказала?

Психолог выдохнула и стала говорить чётче.

— Конкретно она сказала, что сюда приехала, чтобы найти отца. Он пропал буквально несколько месяцев назад, перестал выходить на связь.

Я вспомнил, что Элла и Акбар тоже говорили, что она появилась тут внезапно.

— Так, и что дальше?

— Её отец, — продолжила Яна, — на пенсии, военный пенсионер. Она перестала с ним общаться лет десять назад, когда ещё была подростком и уехала учиться в другой город. Он был сложным человеком, но за последние годы она поняла, что во многом похожа на него, и хотела наладить с ним отношения. Начала переписываться, стали созваниваться, а потом он замолчал — просто перестал выходить на связь.

— Почему она не заявила на утрату родственных связей? — спросил я. — Если бы заявила, полиция бы занялась розыском.

— Она не хотела связываться с полицией, — ответила Яна. — По её словам, он натерпелся от полиции раньше. С той ссоры, которая у них была, тоже был какой-то скандал, и она не хотела вновь привлекать правоохранителей. Хотела найти его сама.

— И тут появился Харченко, — произнёс я.

— Да, — кивнула Яна. — Он похитил её и чуть не сорвал её планы. И знаешь, в чем она призналась мне? — Яна задержала взгляд. — Она хотела отрубить ему голову. Своему похитителю. Представляешь, Макс, по ней ведь так не скажешь. Но она говорила о живом человеке, о том, чтобы топором отрубить ему голову.

— Ну, она же сидела взаперти. А что за скандал был у её отца с полицией? — спросил я. — Это тебе она рассказала?

— Да, — тихо ответила Яна, — я смогла войти к ней в доверие. Пообещала ничего не рассказывать. Но мне даже стыдно, что я сейчас это говорю. Ты прав, тут дело мутное.

— И что именно там было? — настаивал я.

— Она сказала, что его как-то задержала полиция, это было где-то лет десять назад, по заявлению одного подростка, — проговорила Яна. — По словам того подростка, якобы её отец пытался его убить и съесть.

— Что? — вырвалось у меня. — Людоед?

— Не знаю, бред какой-то, — вздохнула Яна. — Может, это больная фантазия, или триггеры прошлого сыграли. Но со слов Кати — тогда, десять лет назад, никто тому подростку не поверил. При обыске у ее отца ничего не нашли, его отпустили, подростка отправили на реабилитацию. Больше свидетелей не было.

— А фамилия того подростка? Имя? — спросил я.

— Она не сказала, — покачала головой Яна. — И не скажет. Можешь сам не пытаться узнать. Она… странная.

— Ладно. Спасибо, Яна. Я и так всё выясню.

В этот момент к нам подошёл Сальников с двумя стаканчиками кофе и пакетом с чебуреками.

— О, Яна, — позвал он. — Ну, как всё прошло? Кофе будешь?

Он подал один стакан мне с вопросительным движением — можно ли отдать мой кофе ей. Я беззвучно кивнул и протянул стакан Яне.

***

Мы собрались втроём в кабинете майора — я, Мордюков и Сальников. Вадим Владимирович Черноусов сидел в кресле за столом, курил, и лицо его было мрачным.

— Что же ты, Вадим Владимирович, — прокряхтел Мордюков, — не сказал нам, что факт людоедства, вернее, первое заявление по этому поводу, было написано ещё аж десять лет назад — на некоего гражданина Геннадия Строкова, отца нашей спасённой официантки.

— Так это ж сколько лет прошло, — пробурчал Черноусов. — Я тогда ещё начальником участковых был, честно говоря, подзабыл. Да и рассказывать-то особо нечего… дела-то не было. Пацан какой-то пришёл, поцарапанный, сказал, что бежал через лес, кричал, что его держали в том самом «ведьмином» домике. Съесть грозились. Указывал на Строкова.

— Учителя физкультуры, — уточнил я, — работал тогда в школе, будучи на пенсии. Интересный у вас городок.

— Да ничего интересного, — пожал плечами Черноусов. — Информация не подтвердилась, сделали отказной материал, говорю же.

— А как это было конкретно? — уточнил Мордюков.

— Пацан этот… Он всё описывал правдоподобно и эмоционально, — сказал майор. — Мы, конечно, задержали Строкова. Посидел он у нас немножко, потом отпустили. Так при обыске ничего не нашли. Парень тот потом уехал — куда, не знаю. И фамилию я его не помню.

— Нам нужно с ним поговорить, — сказал я. — А что если отец Екатерины — и есть наш людоед? Ведь не зря же тот подросток тогда говорил, что он хотел его… употребить в пищу. Такое с ходу не выдумаешь.

— Да ну, насмотрелся, видать, ужастиков, это самое, — отмахнулся Черноусов.

— Так, а как все-таки фамилия этого подростка? — спросил я.

— Ну, сейчас-то он уже не подросток, — добавил Сальников. — Вот, я пробил, поднял архив.

Он разложил бумажки на столе.

— Фёдор Евгеньевич Крюков. Двадцать шесть лет. Прописан здесь, в Нижнереченске.

— Федя Крюков? Так это он, что ли? — воскликнул Черноусов. — Блин, а я что-то тогда подзабыл его данные. А он вон как вырос. Не узнать…

— А кто это? Ты его знаешь? — спросил я.

— Ну конечно, — кивнул тот. — Это же физрук в нашей школе. У моего сына физкультуру ведёт.

— И этот — физрук? — нахмурился я.

— Да нормальный он парень, — авторитетно заявил Черноусов. — Молодой специалист, после педа, крепкий, здоровый, по характеру открытый, и ребятишки к нему тянутся. В первой школе работает. Мой сын его хвалит.

— Так, — сказал я. — Нужно тогда вот что сделать. Я поговорю с этим Крюковым, а вы проверьте по месту жительства Строкова.

Никто даже не возразил, что я раздаю указания, хотя по должности и званию все здесь были выше меня. На том и порешили.

***

Ночь была тёмная, глухая.

Сергей Харченко сидел в своём доме и не включал свет. Будто боялся. Он всё ждал, что за ним вот-вот придёт полиция.

Размышлял.

Это все она! Неблагодарная тварь! Если она напишет заявление… То всё… Конец!

Он же хотел как лучше. Он же хотел, чтобы они были вместе. Он читал про Стокгольмский синдром. Если жертву держать долго взаперти, и она будет контактировать только с тем, кто её держит, то непременно полюбит его, — вот что он себе втемяшил. И теперь понимал, какой он был дурак. Нет, никто в него не влюбится. Он не такой, в которых влюбляются. Ни престижной работы, ни дорогой машины, да ещё и физический дефект. Девушки его сторонились, а ему так не хотелось быть одному, что он решился на крайние меры — похитил её.

И вот теперь сидел и страдал: с одной стороны, не мог подавить чувства, с другой — ненавидел её, считал неблагодарной тварью.

Он листал фотографии в смартфоне, те снимки, что делал тайком — в кафе «Акбар», из машины на стоянке, где караулил её, неумело пытаясь позвать на свидание.

«Сука», — выдохнул он. «Тварь», — прошептал. «Но всё равно я тебя люблю, всё равно я тебя добьюсь», — думал он снова и снова.

В дверь тихо постучали.

Сергей вздрогнул. Ну вот, подумал он, это за мной. Сегодня только вышел из ИВС; его продержали до утра, возили к мировому судье, но он разжалобил судью и за липовое мелкое хулиганство отделался штрафом, а не сутками.

А теперь, похоже, посадят по полной. Он осторожно отодвинул занавеску и выглянул в окно — за домом не было ни полицейских машин, ни сотрудников, никого.

И снова стук. Стучали так тихо и осторожно, что Сергей понял — нет, не полиция. Может, распахнуть окно, выскочить и бежать, но куда? Всё равно найдут. Менты? Нет, не менты. Но кто тогда мог прийти к нему ночью?

К нему ведь никто никогда не приходил. Всю жизнь он жил один. Ни друзей, ни девушки. Он оглядел комнату, взгляд упал на кочергу — увесистую, чёрную. Он взял её в руки, чувствуя, как от страха потеют ладони.

— Кто там? — спросил он громко через дверь.

Ответа не последовало.

— Кто там? — повторил он.

И тут вместо стука послышалось — будто кто-то поскребся по двери ногтями. Сергей шумно выдохнул. Это явно не полиция. Но почему же так страшно? Колени дрожали, пот заливал спину.

«Да пошло оно всё, — мелькнуло у него в голове. — Никому не позволено надо мной издеваться».

Он сжал кочергу так, что ногти впились в ладонь. Откинул крючок и распахнул дверь. Сделал шаг назад, замахиваясь кочергой.

Перед ним стоял человек, которого он никак не ожидал увидеть.

— Ты… — выдохнул Сергей. — Это ты?!

Кочерга со звоном упала на пол. На лице появилась счастливая, почти детская улыбка.

— Я тебя не ждал… — пробормотал он растерянно, продолжая улыбаться. — Ну заходи, заходи скорее.

Он был так ошарашен и так обрадован, что не заметил ножа в руке. Лезвие хищно блеснуло в тусклом свете. Короткий удар — и нож вошёл ему в живот.

Глава 8

Сергей отшатнулся, пытаясь зажать рану. Рука с ножом вновь ударила его. Он закрылся, отмахнулся руками, превозмогая боль, попал по уху, зацепил серёжку, сорвал — она звякнула, покатилась по полу и закатилась под стол, блеснув зелёным огоньком.

Такие же зелёные огоньки, как в том камушке, горели сейчас в глазах Кати — глазах хищницы, безжалостных, ярких. Она била и била ножом своего обидчика, своего пленителя. И не остановилась даже тогда, когда он, уже лежал на полу своего дома, не дыша, с застывшим стеклянным взглядом в луже собственной крови. Он был мёртв, а Катя всё била и била.

И остановилась, только когда совсем обессилела. Села рядом, окровавленными руками закрыла лицо и заплакала. Потом вдруг затихла, выпрямилась. В ней будто что-то щёлкнуло, переключилось. Будто проснулся другой человек — холодный, расчётливый, тот, кто пришёл сюда неслучайно.

Тот — кто пришел мстить. За себя. За отца, которому поломали жизнь. Его хоть и не посадили по наговору того подростка, но дали понять — в школе он больше не нужен. Катя тогда отвернулась от него, поверила чужим словам, поддалась общему мнению. Уехала, чтобы не быть объектом травли, покончила с прошлой жизнью, поступила в колледж.

Но потом поняла — она ведь похожа на него. И даже если он был виноват. Даже если всё, что рассказывал Крюков — её одноклассник Крюков, — оказалось правдой, она бы теперь его не осудила.

Тогда она была малолетней дурой, так ей теперь казалось. Только теперь до Кати дошло, что семья — это всё, что у неё осталось, что за родню держаться нужно крепко, защищать до последнего, беспощадно уничтожать каждого, кто угрожает, кто причиняет боль. Всю ту боль, что копилась годами, она выплеснула сейчас в эти удары ножом.

— Где же ты, папа? — всхлипывала она.

Перед ней лежал труп, но это её не пугало. Залитый кровью, искалеченный, со стеклянным взглядом. В голове была одна мысль — найти отца, узнать, куда он пропал. Уже по городу поползли слухи, что тут завёлся людоед. Неужели это ты, папа? Неужели ты действительно убивал и тогда, и сейчас?

— Я должна тебя найти, чтобы попросить прощения, — прошептала она себе и встала решительно.

Сорвала с раковины полотенце, завернула в него окровавленный нож, спрятала за пазухой куртки, застегнула молнию и вышла из дома, оставив дверь широко открытой.

***

Я сидел за столом и размышлял.

Фёдор Евгеньевич Крюков — молодой учитель физкультуры. Интересно, что Геннадий Строков тоже когда-то был физруком. Его тогда уволили, когда подросток Крюков попытался обвинить его в очень и очень нехороших преступлениях. Никто тогдашнему мальчишке не поверил, но Строкова из школы всё же выгнали. А теперь, выходит, на его месте работает тот самый, кто когда-то писал на него заявление.

Надо, просто необходимо всё прояснить про то заявление и поговорить с Крюковым.

Я сел в машину и отправился в школу № 1 города Нижнереченска — обычную общеобразовательную, не лицей и не колледж. Здание старой постройки: крашеный фасад, затертые до блеска полы холла, запах мела и столовой встречает от дверей. Наскоро осмотревшись, я зашагал прямо к директору.

Директор — женщина в старомодном кардигане, с собранной в скупую аккуратную шишку причёской — встретила меня хмурым взглядом, едва я переступил порог. Очевидно, приняла за выпускника педвуза или кого-то, кто пришёл проситься на работу. Ведь на родителя школьника я по возрасту не тянул.

— Если что, — сразу сказала она, — мест нет. Идите во вторую школу. А вы кто вообще по педагогической специальности?

— Да нет, я не устраиваться, — ответил я. — Я из полиции.

— А… извините, — всплеснула она руками. — Да, конечно, проходите.

Строгость с её лица сразу спала, появилась участливость, даже что-то вроде тревоги.

— Вы, наверное, по поводу поведения Коли Земцова? — уточнила она. — Так его давно пора ставить на учёт в детскую комнату.

— Нет, — сказал я. — Я не из ПДН. Я из уголовного розыска.

Я показал удостоверение. Она прищурилась, прочитала фамилию и воскликнула:

— Ой! Вы так не пугайте меня, Максим Сергеевич. Что же натворили в этот раз мои ученики? Вы знаете, наша школа одна из лучших, она образцовая. Не хотелось бы, чтобы пятно легло на неё. И вообще у нас скоро смотр, мы к нему готовимся и хотим снова завоевать кубок лучшей школы в районе.

Я сделал рукой жест, чтобы она остановилась, а потом глянул вопросительно.

— Белла Александровна, — тут же представилась она.

— Подождите, Белла Александровна, — сказал я. — Можно я скажу?

— Да-да, конечно, говорите, Максим Сергеевич, присаживайтесь. Но если вы по поводу…

— Да подождите, — прервал я её. — Вы не угадаете, по какому поводу.

— Да-да, хорошо, — быстро закивала она, но при этом посмотрела на меня так, будто я у голодного котлету отобрал.

Любят учителя поговорить, особенно директора. Профессия обязывает — у них демагогия в крови.

— Мне нужен Крюков Фёдор Евгеньевич, — быстро выпалил я, пока директриса снова не успела встрять со своими рассуждениями.

— Фёдор Евгеньевич? — удивилась педагог. Её аккуратные дугообразные брови выгнулись ещё выше, став похожими на подковы. — Он в чём-то виноват? Этого не может быть!

Она выдохнула, всплеснула руками и с новыми силами продолжила:

— Федор Евгеньевич у нас лучший молодой специалист. На конкурсе профмастерства в области занял первое место среди молодых специалистов общеобразовательных школ. Фёдор Евгеньевич — наша звёздочка. Я, знаете, даже предлагала ему стать завучем, несмотря на его молодой возраст. Но он сказал, что ему ближе непосредственно учительская работа, чем административная деятельность и работа с бумажками… Знаете, сколько у завуча дел? Надо всё решать, планы, расписание согласовывать, родительский комитет…

— Подождите, подождите, — прервал я. — Стоп, стоп, стоп. Меня не интересуют завучи, меня интересует физрук, — сказал я уже более резко.

— Ну да, да, конечно, — закивала она. — А какое у вас к нему дело?

— Я с ним лично поговорю. Могу вас заверить, ничего Фёдор Евгеньевич не совершал, никаких правонарушений, преступлений. Мне просто нужно по одному делу его опросить.

— Фух, — выдохнула она, — напугали вы меня, молодой человек. Я уж думала…

— Где Крюков? — спросил я сухо.

— Он на первом этаже. Лестница, налево, там спортзал. Он сейчас там, ведёт урок. Вы не могли бы дождаться перемены, чтобы…

Я не дослушал. Вышел, прошёл по школе и нашёл спортзал.

Тихо зашёл внутрь. Свежий ремонт, стены покрашены, пол блестит. Ребятишки занимаются. Класс, судя по возрасту, седьмой или восьмой. Школьники сдавали прыжки через перекладину — прыгали, падали на маты, кто неловко, кто с азартом.

Физрук — в красном спортивном костюме, со свистком на шее. Молодой, плечистый, светловолосый — будто с обложки плаката, а не из провинциальной школы. Подбадривал учеников, поправлял, показывал технику, всё вёл, как положено, в соответствии с программой.

И ребята не слишком шкодили, заняты были упражнением.

Я сел на лавочку у стены, наблюдал. Через пару минут физрук заметил меня, нахмурился, подошёл.

— Молодой человек, здесь в обуви нельзя, только в сменной, — сказал он строго.

— А у вас бахил не будет? — спросил я.

— У нас не больница, — сухо ответил он. — И вообще, вы по какому поводу?

Я не стал доставать удостоверение при ребятишках, тихо сказал:

— Уголовный розыск. Старший лейтенант Яровой. У меня к вам несколько вопросов, Фёдор Евгеньевич.

Он чуть смутился, будто не знал, как реагировать.

— Но у меня урок, — с сомнением проговорил он.

— Ничего, — ответил я. — Я подожду, понаблюдаю.

— Да нет, что вы, — отозвался он, — что я вас буду задерживать.

Говорил он поставлено, чётко, даже слишком выверенно для провинциального физрука. Было непривычно слышать такую речь — спокойную, правильную, почти книжную.

«Ну что ж», — подумал я, — «Учительская доля такая. Всё время под прицелом — лицо школы, пример для воспитанников, и конкурсы ещё».

Дунув в свисток, физрук крикнул:

— Так, ребята, внимание! Закончили упражнение! Сейчас Коростелев и Лаптев натягивают сетку волейбольную, и оставшееся время играем в волейбол. Поделитесь на две команды, но только не как в прошлый раз, чтобы все мальчики в одной команде оказались. Сделайте смешанные, а лучше… давайте так, три команды.

— Фёдор Евгеньевич, я не умею играть в волейбол! — крикнул кто-то.

— Скворцов, тогда посидишь на лавочке и посмотришь, — спокойно ответил он.

— А может, лучше футбол? — выкрикнули с другого конца.

— В футбол девочки не играют, — отрезал он. — Так, всё, прекратили пререкания. Я сейчас приду.

Ребятишки стали натягивать сетку, а мы вошли в тренерскую. Внутри стол, ноутбук, шкаф с кубками, грамоты на стенах. Классного журнала я не увидел — видимо, сейчас всё в электронном виде ведут.

— Максим Сергеевич, присаживайтесь, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Что вы хотели? Какое у вас ко мне дело?

— Десять лет назад вы, помнится, пытались написать заявление на некоего Строкова, — сказал я.

Фёдор нахмурился. По лицу пробежала тень, лёгкое напряжение, но он быстро взял себя в руки.

— Ну, было дело, — пожал плечами. — И что? Столько лет прошло.

— Можете рассказать, что именно произошло?

— А что вас интересует?

— Ну, вы обвиняли Строкова, что он, извиняюсь за выражение, хотел вас… съесть.

— Ой, да мало ли что я там наговорил, — махнул рукой физрук. — Молодой был. Было и прошло. Сейчас у меня всё хорошо. Повышение категории предстоит, классное руководство предлагают. Я даже вспоминать не хочу то время. Неприятно, знаете. Тогда надо мной посмеялись — и в полиции, и даже родители, никто не поверил. Ну и что теперь об этом вспоминать?

— А то, — сказал я, — что вы, наверное, слышали, что творится в городе.

— А что творится в городе? — спросил физрук, уставившись на меня с любопытством.

И любопытство это было настоящее, не поддельное.

— Ну как, — ответил я, — уже теперь на каждом углу трещат, что у нас в городе людоед завёлся.

Фёдор машинально потеребил свисток на шнурке, глянул на меня внимательно.

— Да? Интересно… — проговорил он.

— Вот и мне интересно, — сказал я. — Тогда вы говорили, что якобы Строков — людоед. А теперь у нас уже есть жертвы.

Я не стал ходить вокруг да около и рассказал ему всё как есть. Городок маленький, слухи бегут быстрее газет. Хоть в СМИ и не было ни строчки, и официальных комментариев из ОВД Нижнереченска тоже никто не давал, но люди наверняка уже знали всё. Город потряхивало от этих разговоров. О людоеде, обнаруженных телах и убийстве участкового.

— Были обнаружены два расчленённых трупа, — сказал я прямо. — Некоторые части тел были сварены, а некоторые вообще отсутствовали. Будто их кто-то употребил в пищу.

Я посмотрел на Крюкова и тихо добавил:

— Ну, обглоданных костей мы не нашли. Но для чего ещё варить мясо, если не собираешься его сожрать?

Физрук чуть побледнел, опустил глаза.

— Ну, и неужели вы не слышали про это? — спросил я.

— Ну, я думал, это всего лишь слухи, — заверил Крюков. — Что-то подобное говорили в учительской. Знаете, это всё рассказывала Лидия Петровна, учитель географии. Она вечно собирает все слухи, верит во всякую чепуху. До сих пор уверена, что снежный человек существует, и даже пытается это как-то научно доказать, обосновать. Вечно ей что-то мерещится, то Меркурий помянет, то ещё что. Мы все уже привыкли к ней.

— Нет, — сказал я спокойно. — Это не слухи. Очень может быть, что этим самым людоедом и является Строков.

— Ну, так вы проверьте этого Строкова, — совершенно серьёзно предложил физрук.

— Проверили, — ответил я.

— И что? — спросил он.

Я выдержал паузу, наблюдая за его лицом. Любопытство, настороженность и что-то вроде давней боли мелькнули в его взгляде. Но настолько глубоко, что понять точно, какие чувства он испытывает, я не мог.

— Этого Строкова нет, — сказал я. — Он исчез. Причём незадолго до того, как нашли расчленённые тела в «ведьмином» домике. А ещё его ищет дочь. Ваша одноклассница.

— Катька, что ли? — фыркнул Крюков. — Надо же. Непонятная девчонка была. Вроде, тихоня-тихоня, а себе на уме. Такая, знаете, тёмная лошадка. Она всегда была изгоем в нашем классе.

— Почему? — спросил я.

Разговор неожиданно перешёл на Катерину. И я не стал его прерывать — не из любопытства, а с профессиональной точки зрения. Мне это было действительно важно и интересно.

— Ну, она, знаете, как-то… мне кажется, — начал Крюков и немного помедлил. — Мне кажется, Катя стеснялась, что её отец — бывший вояка, а при этом работает в школе. Её дразнили даже. Признаться, у Строкова не особо выходило ладить с детьми. Он не пользовался авторитетом у воспитанников. Вообще был таким… солдафоном, я бы сказал. Педагогические методы ему были чужды. Но тогда был большой некомплект, брали всех подряд. Зарплаты мизерные, вот его и взяли на ставку физрука.

— И вы были его учеником, в том классе, где он вёл физкультуру, — уточнил я. — Ну и как он вёл занятия?

— Как вам сказать… — замялся Крюков. — Кроме того, что он не профессионал, это вы и сами поняли.

— А лично какие у вас были к нему претензии? Кроме того, что вы считали его людоедом, — спросил я.

— Да не считал я его людоедом, — раздражённо ответил Фёдор Евгеньевич. — Ну, может, наговорил тогда, чтобы насолить, может, обиделся на что-то. Всё-таки учитель — это призвание. А он… Он — бездарь.

— Ну да, — кивнул я.

— Я вот сейчас стал учителем и веду физкультуру. Я ведь тогда и сам хотел быть учителем с самого детства. Книжки методические читал, по педагогике, по воспитанию, по физическому развитию. Тогда уже пытался носом ткнуть этого Строкова — мол, неправильно вы делаете, не так ведёте. А он злился.

— Потому что вы его поправляли, — уточнил я. — Поэтому он вас невзлюбил, да?

— Наверное, да, — ответил Крюков. — Был у нас, в общем, такой хронический конфликт.

— И вы его оговорили, сказали, что он людоед, — произнёс я. — Как-то не стыкуется, Фёдор Евгеньевич. Как это можно было вообще такое придумать? Физрук-людоед? Ну это же бред.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Нет, я вам не верю, Фёдор Евгеньевич, — сказал я. — Говорите уже правду.

— А кому сейчас нужна эта правда? — тихо проговорил он.

— Мне, — ответил я. — В городе происходят убийства. Мне нужно найти того или тех, кто убивает людей. Любая информация может быть полезна. Если вы, Федор Евгеньевич, уж такой правильный, за педагогику, за методику, за все эти законы и воспитание — поступайте правильно, говорите правду. Я не прошу вас раскрывать прошлое, — сказал я. — Скажите это мне не как сотруднику, а как товарищу.

— Как… товарищу? — переспросил он, словно не до конца понимая.

— Да, по секрету, — ответил я. — Я никуда это официально не буду указывать. Просто расскажите, чтобы я был в курсе и мог действовать дальше. Это повлияет на дело даже в таком виде, поверьте.

Фёдор нахмурился, покрутил в руках ручку.

— Хорошо, — пробормотал он. — Только никаких бумаг и подписей, ладно?

— Никаких, — кивнул я. — Просто говорите.

Он опустил глаза.

— Мне самому стыдно в этом признаваться, — проговорил Фёдор Евгеньевич. — Но дело было так. Однажды кто-то сказал, что наш Строков боится крыс. Знаете, он бывший военный. Говорят, где-то бывал в плену, держали его в яме, там были крысы. С тех пор он их до ужаса боялся. Они ему всё это напоминали.

Я слушал и не перебивал.

— Я не знаю, правда это или нет, — продолжал он, — но помню случай. Однажды он построил нас в спортзале в ряд, весь класс… и так и держал в строю вместо урока. Мы тогда немного баловались. Ну, возраст. Он заставлял стоять по стойке смирно, кто шелохнётся — отжимайся. Ему вообще-то нравилось унижать. Он любил показывать, кто хозяин.

— Тот еще педагог, — хмыкнул я.

— Я же говорю, — с готовностью кивнув, продолжал Крюков, — он был солдафон, он нас унижал. И вот когда он нас продержал целый урок в строю, и когда я возмутился, он заставил меня отжиматься бесконечное количество раз, я уже не помню сколько, даже забыл считать, руки уже меня не держали. Мы, конечно, жаловались и директору, и родителям, но на нас не обращали внимания. Знаете, раньше педагогика была другая, это сейчас всё вокруг ребёнка крутится, а раньше всем было… пофигу. Жив же — и ладно.

— Знаю, знаю, — сказал я, про себе подумав, уж мне ли не знать.

К счастью, молодой учитель пропустил это мимо ушей.

— Так вот, — продолжил физрук, — я поймал большую крысу капканом. Поставил специально капкан на зернохранилище, там водились огромные крысы. И эту дохлую крысу положил в пакет и понёс. Хотел подбросить ему на крыльцо дома ночью, уже даже перелез через забор. Как сейчас помню, луна… тени…, но пакет я даже не успел раскрыть, как вдруг откуда-то появился он, Строков. Он в это время почему-то не спал. Потом я уже узнал, что у него бессонница после плена или после войны, но факт в том, что в ту ночь он был на улице и курил. Увидел меня, схватил.

Крюков замолчал, как будто ему было тяжело продолжать. Я помолчал пару секунд, потом кивнул ему — мол, всё понимаю, но лучше продолжить.

— Строков схватил меня, — проговорил Крюков глухо, — связал, бросил в машину. Я пытался кричать — он залепил рот скотчем, связал. Мне сейчас, как видите, тяжело об этом рассказывать…

Он снова помолчал, потом выдохнул и продолжил:

— Увёз меня в тот лесной домик. Ну, тот, что старый и в лесу… Бросил туда, запер. А утром вернулся с мешком. Мешок был окровавленный… — физрук сглотнул. — А в мешке было что-то. Вернее — кто-то. Там угадывались части тела, разрубленные, тяжёлые.

Я слушал, не перебивая.

— Он сказал, что это человек. Сказал, что любит человечину. С тех пор, как попробовал её — ещё в плену. Тогда, когда их держали в яме, — проговорил Крюков. — Им сбрасывали тех, кто умирал. Мёртвых. Тех, кто не выдерживал. Их доставали, разрубали, варили части тел и сбрасывали обратно в яму.

Он закрыл глаза, будто вновь всё видел.

— Кто-то не ел, — сказал он тихо, — а он ел. И привык. С тех пор, говорит, не может от этого отказаться. И вот теперь на его столе окажусь я. Не знаю, как вам это, может, смешно кажется, но… он говорил всё это так спокойно, будто рассказывал что-то будничное. Нельзя было не поверить. Я верил и знал, что мне конец.

Я молчал, внимательно слушал.

— И тогда я понял, что должен выжить, — выдохнул он. — Я не еда. Я не мясо. Я должен выжить. Я умолял его, чтобы он этого не делал, но он только рассмеялся, швырнул мне ту самую дохлую крысу и сказал: «Думаешь, я их боюсь?»

— А что было в мешке? — уточнил я. — Вы видели?

— Не знаю, — ответил он. — Но там точно было что-то, что раньше было живым. Через ткань сочилась кровь.

— И что было дальше?

— Он ушёл, запер меня, сказал, что скоро вернётся, — говорил Крюков, глядя в пол. — Это всегда был мерзкий человек, но я не знал, насколько страшный. Я думал, он просто нелюдимый, просто тихо ненавидит нас всех — детей, школьников, людей. Работает из-за зарплаты, ему неприятна вся эта работа. Но я и подозревать не мог, насколько он был страшным.

Он помолчал, потом тяжело вдохнул.

— Я перегрыз верёвки, — продолжил он. — Грыз несколько часов, но перегрыз. У меня было дикое желание выжить. Развязался и убежал. Прямиком направился в отдел полиции. Там, конечно, не поверили. Задержали Строкова, осмотрели тот домик в лесу — но там ничего не нашли. Даже тех верёвок, что были на мне, не оказалось. Всё было чисто, прибрано. Осмотрели дом Строкова. Никаких частей тел, ни крови, ничего. А сам он нашёл свидетельницу, какую-то женщину, которая утверждала, что весь день и всю ночь они были вместе. Подтвердила ему алиби. А надо мной потом все смеялись. Сказали, что я фантазёр, всё выдумал. Родители перевезли меня в другой город. Я не хотел оставаться. Но я всё-таки добился своего — закончил вуз и стал тем, кем хотел стать.

Он поднял голову, в голосе зазвучала твёрдость:

— И именно в этой школе, — сказал он. — Да, вот такая история.

Крюков не смог сдержать долгий выдох. Явно эту историю он мало кому рассказывал — а теперь вот говорил с представителем органов.

— Честно говоря, если бы не последние события, — мягко добавил я, — я бы вам тоже не поверил.

— Я не соврал ни слова и не выдумал, — проговорил физрук. — Это не моя фантазия, Максим Сергеевич. Вы мне верите?

— Да-да, успокойтесь. Я вам верю. Спасибо за информацию. Теперь у нас есть подозреваемый. Конкретный подозреваемый. Только бы вот знать, где его найти. По месту жительства его нет, никто не знает, где он. На работу давно не ходит, получает военную пенсию.

— Он… может быть в том домике, в лесу. Хотя мне не хотелось бы, чтоб это было так, но может.

— Да, мы проверяли.

— Он может туда периодически наведываться. Это, знаете, как тянет на место преступления. А для него это и место преступления, и логово, и всё вместе. Выставьте там засаду, — предложил Крюков.

— Вряд ли он там еще появится. Он очень осторожен. Уже знает, что по его следу идут оперативники. Но, в любом случае, спасибо, Федор Евгеньевич.

— Ну, я рад, что помог, — выдохнул физрук. — Но вы мне обещали, Максим Сергеевич, что не будете на меня ссылаться, нигде не будете меня указывать, ни в каких документах. Я не хочу снова переживать всё это — обвинения, насмешки.

— А если мы найдём Строкова, — спросил я, — и подтвердится, что он убийца, людоед — вы дадите официальное показание?

— Не знаю, — вздохнул он. — Вы вначале его найдите.

В это время дверь в тренерскую распахнулась. Появилась вихрастая голова с оттопыренными ушами, и пацанёнок пропищал:

— Фёдор Евгеньевич, у нас мячик сдулся! Дайте, пожалуйста, насос, подкачать!

— Скворцов, ты же не умеешь играть в волейбол! — отозвался физрук.

— Да я научился, я уже играю!

— Ладно, сейчас принесу. Видишь, я занят.

— Но там все ждут! Ну пожалуйста, Фёдор Евгеньевич! — взвыл мальчишка.

— Вот видите, никак без меня, — улыбнулся физрук.

— Да, мы, в принципе, закончили, — сказал я. — Спасибо вам.

Я пожал ему руку. Рукопожатие у него было крепким — настоящее, физруковское.

***

Я вернулся в отдел, зашёл в кабинет. Сальников стучал по клавишам компьютера, печатал какую-то очередную справку по текущей работе. Я тут же рассказал ему всё о разговоре с Крюковым.

— Ну блин, Макс! — воскликнул Сальников. — Точно этот Строков наш клиент.

— Почему так думаешь? — спросил я.

— Смотри, всё сходится, — сказал он, разворачивая ко мне монитор. — Я тут его по базе пробил, глянь. Срочка в Афгане. Полгода сидел в плену у душманов, в яме. Как он там выжил, чего он там жрал — действительно неизвестно. Тут, конечно, не написано, но поговаривают, что могли кормить человечиной. Эти душманы — ещё те отморозки.

Я посмотрел на экран и кивнул.

— И вот, получается, — продолжал Сальников, — что привычка у него могла остаться. Психологическая зависимость, как это там правильно называется… Ну и вот он, чтобы либо избавиться от воспоминаний, либо наоборот — пережить их, снова начинает убивать. В мирной жизни ему чего-то не хватает. Вот и убил кого-то, съел часть тела — эмоции получил, и всё.

— И столько лет он мог убивать?

— Людей у нас без вести пропавших немного — но и не о каждом же заявят, — ответил Сальников. — Это не значит, что люди не исчезают. Бывает, жил человек — и пропал. Если родственников нет, кто будет искать? А может, он таких и выбирал — гастарбайтеров, приезжих. Или на трассе где-то подбирал дальнобоев, которые у нас вообще не числятся, не прописаны.

— Ну да, — сказал я, — мог.

— И вот ещё, — сказал Сальников, поглядывая на меня, — обрати внимание, Макс, если он такой вот убийца, с таким характером, то и генетика должна соответствовать. Не каждый человек на такое способен. Это предрасположенность какая-то.

Я посмотрел на него внимательно.

— К чему клонишь, Саня?

— Да я подумал про его дочку, — проговорил он, почесывая затылок. — Как она с топором-то накинулась. Она ведь ищет папашу, да? И чуть не зарубила этого… Как его…

— Харченко? — уточнил я.

— Да, да, Харченко, — подтвердил он. — Ну какая бы нормальная девчонка смогла взять топор и ударить им живого человека? Вот это — генетика, Макс, генетика. С генетикой не поспоришь.

— Генетикой мы не докажем, — сказал я. — Тут нужны факты, и посерьёзнее.

В этот момент в кабинете зазвонил телефон. Сальников подхватил трубку.

— Алло? — ответил он. — Что?.. Убийство? Где? — он вслушался, голос его менялся. — Кто потерпевший? Харченко? Что за… Мы едем, адрес знаем, — бросил он трубку и повернулся ко мне с удивленным лицом.

— Прикинь, — проговорил он. — Харченко этого прирезали.

— Как это прирезали? Где? — спросил я.

— Прямо у него в доме. И не просто прирезали, а превратили в фарш.

***

Немедленно выехали на место происшествия.

Харченко лежал, распростёртый на полу своего дома, глядя куда-то в пустоту. Во взгляде застыл немой вопрос — «За что?» Живот, грудь, шея — всё в колото-резаных ранах. Кровь уже свернулась, края лужи на полу начали подсыхать. Это означало, что убили его не сейчас, а как минимум несколько часов назад.

Приехал судмедэксперт, Костя по прозвищу Студент. Надел перчатки, достал чемоданчик, аккуратно постелил под него одноразовую пелёнку и принялся за работу.

Комитетский следак, Аполлон Самсонович, строчил протокол осмотра на планшетке. Стоял возле тела, привычно заполнял бланк, не вникая — знал, что всё нужное по ходу доложат, он и впишет. Вполуха слушал, что вокруг происходит.

А я тем временем допытывался у Студента:

— Ну, что скажешь? На нашего людоеда почерк не похож, да?

— Да, не похож, — ответил он уверенно. — Удары нанесены хаотично. Глубина погружения клинка в ткани небольшая — это говорит о слабой силе удара.

— То есть физически человек был не силён, — уточнил я.

— Верно, — кивнул Студент. — Судя по углу и направлению раневых каналов — человек невысокого роста, правша. Слабый, невысокий…

— Женщина, получается, — сказал я.

— Можно предположить, — кивнул судмед, — женщина или подросток. Или просто хиляк какой-нибудь.

Минута или две прошли в относительной тишине, а потом Студент ткнул пальцем в сторону тела и произнёс:

— Вот тут женский волос, длинный, прилип к груди убитого.

Судмед аккуратно, двумя пальцами вытянул волос. В лучах света из окна он стал виден целиком. Криминалист подскочил поближе.

— Я его на ДНК заберу, — пробормотал он. — Не дыши на него, не касайся, твои бациллы нам нафиг не нужны.

Криминалист тут же упаковал волос в герметичную пробирку с сорбентом. Всё по правилам. Плотно закрутил крышку, подписал и убрал в пакет.

— Получается, картина такая, — сказал я, — убитый впустил убийцу сам. Следов взлома нет. Первый удар, судя по пятнам крови на полу, был нанесён прямо с порога. Вот тут. Потом потерпевший сделал шаг назад, будто хотел скрыться, спастись, но убийца настырно бил снова и снова.

Я прошёлся взглядом по полу. Рядом с трупом валялась кочерга. Я поднял её аккуратно, за кончик, двумя пальцами, осмотрел — следов крови нет. Харченко её почему-то не использовал.

— Это ещё одна деталь, — сказал я. — Если он не отбивался, значит, возможно, он знал убийцу.

— И кто это может быть? — спросил Сальников.

Я нагнулся и заглянул под стол. Там что-то блеснуло. Попросил перчатку у Студента, надел и достал это нечто — серёжку. Знакомый камушек — малахит тускло сверкал в лучах дневного света.

Я уже видел эту серёжку недавно. Вспомнил лицо и то, как идеально эти сережки подходили к ее глазам. Всё сошлось в одно целое.

— У нас есть подозреваемая, — торжественно сказал я.

— Кто? — оторвался от протокола Аполлон.

— Сейчас проверим…. Так, вы тут заканчивайте. Сережку не забудьте изъять, а мы с Саней прокатимся в одно место. Поехали, — кивнул я начальнику уголовного розыска. Он подчинился и вышел со мной из дома.

— Куда, Макс? — спросил Саня, когда мы уже были на улице.

— Увидишь, — сказал я.

Он покосился на меня, будто пытался прочесть мысли.

— Ты разве не догадался, кто приходил в дом? Кто прирезал Харченко? — спросил я его.

— Да как тут успеть, — озадаченно пробормотал Саня.

Я только усмехнулся и ткнул пальцем в машину.

Мы доехали до нужного дома, поднялись на этаж и постучали. Дверь распахнулась сразу, будто Катя сидела в прихожей и ждала нас. На этот раз цепочка не была накинута на дверь, и ножа у неё в руках не было. Она смотрела прямо на нас, без страха, но с явным недовольством.

— Опять вы, — выдохнула девушка. — Я же просила. Вы же обещали, что не будете меня беспокоить, если я поговорю с этой Яной. Не уговаривайте меня, я не буду давать никаких показаний и уж тем более никаких заявлений…

— Добрый день, Катерина, — перебил я ее. — Тут такое дело… Возможно, тебе всё же придётся давать показания. Хочешь ты этого или не хочешь. В общем, не буду ходить вокруг да около — сегодня ночью убили Харченко.

Катя вдруг улыбнулась.

— Как… правда? Простите, но это хорошая новость. Лично для меня — очень хорошая.

— Дорогая моя Катерина, — сказал я, — а где твои серёжки с малахитом?

Она машинально тронула мочку уха — пустую, без серёжки, будто проверяя, действительно ли их нет.

— Сняла, — ответила она, пожав плечиком.

— А можешь мне их показать?

— Не могу.

— Почему?

— Ну… это не мои были серёжки. Я взяла у подруги поносить. Ну, знаете, как бывает у девочек — шмотками, украшениями меняемся.

— Знаю. Даже туфельки, наверное, одалживаете, да?

— Ой, да всяко бывает, — отмахнулась она.

— Ага, — хмыкнул я. — Даже песня, вроде, есть, где одна подруга другой лабутены зажала. А у кого ты брала эти серёжки?

— Послушайте, какая разница? — вспыхнула Катя.

В этот момент в дверь постучали. Она была неплотно прикрыта, и сразу послышались шаги. В квартиру вошла Элла.

— Ой, здрасьте! — воскликнула она. — Катька, я к тебе! Ты когда на работу выйдешь? Извините, что так ворвалась, но там Акбарчик рвёт и мечет, работать, говорит, некому, а я не успеваю, а мне кровь из носу надо выходной завтра взять. Ну ты не думай, я на тебя не давлю… я и поддержать так-то хотела. Давай чайку попьём, я тут тортик купила, — показала на пакет. — Мальчики, будете чай с тортиком?

— Так вот, — сказала Катя, указывая на Эллу, — ей и отдала серёжки. Это её были серёжки.

— Серёжки? — переспросила Элла.

Катя незаметно ей кивнула, мол, поддержи, подруга, помоги. Я заметил этот кивок, этот взгляд.

— А, да, серёжки, — глупо повторила Элла, не понимая, о чём речь.

— Те самые, — улыбнулся я. — Серёжки с красным камушком, красивые, да?

— Да, да, — закивала Элла, чтобы только поддержать разговор, как, ей казалось, и просила Катя.

— Да-а, заврались вы, девоньки, — сказал я и шагнул на кухню мимо хозяйки.

Открыл створку под раковиной, вытащил мусорное ведро, полупустое. Там были только упаковки от йогурта и бумажки. Вывалил всё это на середину. Из ведра вывалилась и серёжка с зелёным камушком. Одна-единственная.

Я поднял её, подержал в ладони и посмотрел на Катю.

— Одну ты оставила на месте преступления, вторую выкинула. Теперь тебе точно придётся дать показания. Но не здесь. Поедешь с нами.

И вдруг у Кати в руке оказался нож. Никто не понял, откуда она его выхватила. Может, сразу припрятала в карман халата, может, сейчас схватила с тумбы. Она рванула к Элле, схватила её за волосы, притянула рывком к себе и приставила лезвие к горлу.

— Ай! Ты что творишь?! — взвизгнула Элла в панике.

— Заткнись, дура! — шикнула Катя на нее, сверля меня взглядом. — Уходите! Уходите все! Оставьте меня! Или я не знаю, что сделаю!