Последний Герой. Том 3

Глава 1

— Он стал блогером, прости Господи… — голос отца Дионисия дрогнул и оборвался.

Священник отвернулся, глубоко и тяжело вздохнул, словно невидимый груз мешал ему дышать. С минуту молчал, собирая силы, потом выдавил тихо, глядя куда-то мимо меня:

— Славы ему захотелось лёгкой, денег… Пришёл ко мне однажды, всё просил, упрашивал отдать ему эту кассету. Хотел её опубликовать, чужие грехи наружу вытащить, скандал, сенсацию устроить. Я, конечно, ему категорически запретил. А он… он начал в своих роликах намекать, что у него есть компромат… Вот и поплатился, бедный мальчик.

Он снова замолчал и тяжело посмотрел на меня — взгляд был усталый и потухший.

— Как он узнал про кассету? — негромко спросил я.

— Нашёл… давно ещё. Тогда он другим был совсем, нормальным подростком… Обычным, любопытным мальчишкой.

Отец Дионисий говорил всё тише, будто каждое слово давалось ему с болью.

Я замолчал, сглотнул, почувствовав, как сердце застучало тревожно в груди. Я нашел кассету! Нашел…

Но разговор этот нужно было закончить. И я осторожно, будто опасаясь услышать ненужный ответ, спросил:

— Когда вы сами в последний раз смотрели эту кассету? Вы уверены, что это именно та запись?

Священник резко поднял голову, глаза его сверкнули каким-то нервным, болезненным огнём.

— Уверен. Но давно это было. Лет десять… может, больше. Тогда я видел её в последний раз. После не трогал. Не мог заставить себя. Там ведь такое, убийство Лютого… Егоров снял. Не знаю, зачем и почему. Я хранил ее много лет. Боялся. Особенно после смерти этого Егорова.

Мне жутко хотелось увидеть запись немедленно, прямо здесь, не откладывая. Но для этого нужен был хотя бы старый видак.

— Видеомагнитофон у вас есть, отец? — спросил я напряжённо, сам понимая нелепость вопроса.

Он невесело усмехнулся, окинул взглядом голые стены кельи и развёл руками:

— Какой тут магнитофон, сын мой? Тут и телевизора никогда не было. Давно уже отошёл я от всего мирского, да и зачем оно мне здесь?

Я внимательно посмотрел на него, коротко кивнул и поднялся. Завернул кассету снова в бумагу, почувствовал, какая она — будто тяжёлая и твердая, словно не плёнку я держал в руках, а приговор, целую эпоху… Слишком многое зависело теперь от этой старой записи из девяностых. Слишком много судеб могло перевернуться из-за неё.

— Спасибо вам говорить не буду, отец Дионисий. Прощайте и берегите себя.

Священник ничего не ответил. Он остался сидеть, ссутулившись, на краю кровати, устремив потухший, безжизненный взгляд куда-то перед собой, словно смотрел сквозь стены, пытаясь увидеть ответ на вопрос, который мучил его много лет.

***

Мы сели с Коброй в машину. Я достал из обертки кассету и снова осторожно взял её в руки, будто боялся повредить. Старая, потёртая, с пожелтевшей наклейкой вместо названия, на которой едва различимо проступала дата: «1 июня 1997 года». От этой даты ёкнуло в груди.

— Макс, что думаешь? — негромко спросила Кобра, не отводя взгляда от моих рук. — Это точно она?

— Да… Похоже на то, — кивнул я.

А про себя подумал, что если это то, о чём я думаю, то здесь вся моя жизнь и… смерть. Всё, ради чего я…

— Надо срочно найти видак, — наконец, выдохнул я. — И проверить, то есть — увидеть, что там записано. Прямо сейчас, прямо сегодня.

Кобра замерла рядом. Она взглянула сначала на меня, потом на кассету и произнесла:

— Это ведь не просто компромат, Макс. Это смерть Валета. С этим мы его раздавим.

— Пусть горит в аду, — зло улыбнулся я.

Кобра кивнула, напряжённо сжав губы. Она будто только сейчас до конца поняла весь вес того, что мы держали в руках, и уже гораздо серьёзнее сказала:

— Тогда действуем быстро. По объявлениям найдём старый магнитофон. Плевать — как, хоть купим, хоть украдём, но нам надо увидеть, что там на этой кассете.

— Решим сейчас, — процедил я, заводя «Ниву».

Через минуту мы уже мчались обратно к городу. Я вдавил педаль газа в пол, чувствуя, как с каждым метром нарастает нетерпение и злость. Дорога мелькала за окном, а внутри гремела одна мысль: наконец-то у меня в руках тот самый нож, которым можно перерезать нитку, связывающую меня с прошлым. Смерть Кощея. Тонкая игла жизни Валета. Теперь он у меня на крючке. Теперь — хана ему.

***

Мы решили не терять времени на поиски видика. В камере хранения вещдоков уже лет пятнадцать пылился старый японский видеомагнитофон Funai, изъятый когда-то при очередном обыске. Там же стоял тяжёлый, громоздкий телевизор с выпуклым экраном — бандура, покрытая толстым слоем серой пыли и засохшими каплями краски. Обычный древний телек, который уже давно никто не включал и не собирался использовать. Старая аппаратура осталась по давно забытым делам. Такое бывает…

Вытащив технику из хранилища, я быстро и почти на автомате подключил видеомагнитофон к телевизору в кабинете Кобры. Руки помнили. Старые провода ещё работали, штекеры вошли в гнёзда с характерным щелчком. Телевизор недовольно потрещал и ожил, экран загудел, постепенно заливаясь сероватым светом.

Кассета чуть дрогнула у меня в руке. Я аккуратно вставил её в приёмник видеомагнитофона и слегка подтолкнул пальцами. «Funai» тихо зажужжал механизмом и нехотя втянул кассету внутрь, с мягким щелчком зафиксировав её внутри. Казалось, магнитофон удивился, что его потревожили после стольких лет тишины. Кобра с удивлением смотрела за моими манипуляциями, как я умело управляюсь со старой техникой, но промолчала.

Мы замерли перед экраном. Телевизор сначала засветился серо-белой рябью, затрещал и зашипел помехами. Я нажал кнопку «Play». Видеомагнитофон чуть громче зашумел, внутри заворочался механизм, и плёнка с характерным шорохом начала прокручиваться. От напряжения сердце заколотилось в груди — казалось, оно сейчас выпрыгнет наружу.

Чертов телевизор сперва зашипел, потом пыльный экран дёрнулся полосами, замелькал чёрно-белой рябью. Мы с Коброй молча стояли, смотрели почти не мигая, ожидая хоть чего-то, любого намёка на картинку, на звук — на спасение.

Но экран никак не оживал. Сначала мелькнули несколько размытых силуэтов, тут же распавшихся на полосы и помехи. По экрану снова забегали горизонтальные линии, мерцание стало чаще, хаотичнее. Изображение пропадало, дрожало, появлялось и снова уходило в белёсую рябь. Ни лиц, ни голосов — только бессмысленные обрывки кадров и тишина, прерываемая глухим шипением.

— Твою мать! — в ярости я ударил кулаком по столу, так что старый телевизор, хоть и огромный и тяжелый, жалобно закачался.

Кобра молча села на стул рядом, прикусила губу и смотрела на экран потерянно.

Я выругался ещё раз и начал перематывать кассету туда-сюда, с силой тыкая кнопки на панели. Экран снова наполнился мельтешащими полосами, прыгающими, будто затертыми кадрами без смысла и содержания. Плёнка шуршала, свистела, ускорялась, замедлялась, но всё было тщетно.

— Макс… Ты что, вообще умеешь этой штукой пользоваться? — вдруг осторожно спросила Оксана, словно пытаясь хоть как-то разбавить наше общее разочарование.

— На ютубе подсмотрел как-то, — буркнул я и снова вдавил кнопку перемотки.

Но легче от этого никому не стало. Мы оба понимали, что сейчас смотрим в пустоту, в бессмысленное мелькание, что наша надежда на «Кащееву смерть» только что рассыпалась. Улетучилась.

***

Мы смотрели на экран. Кассету перемотали до конца и обратно, но там была одни полосы и помехи. Ничего не осталось. Сдохла. Просто кусок старой пластмассы и бесполезной плёнки.

— Может, как-то восстановить можно? — спросил я, хотя и сам понимал, что чудес не бывает.

Кобра печально покачала головой на мерцающий экран:

— Нет, Макс. Если её вовремя не оцифровали, теперь уже ничего не сделаешь. Магнитный слой давно размагнитился и разрушился, так что шансов восстановить запись просто нет. Это не цифровая флешка и не диск, где данные можно восстановить.

Я зло стиснул зубы… Потом вдруг встрепенулся, меня осенило:

— Пусть так! Но это же не единственная копия! Оригинал-то есть у заказчика. Кто-то же послал Егорова тогда на съёмку. Найдём его — и найдём оцифрованную версию. Наверняка он сохранил, не просто так же все затеял.

Кобра помолчала тяжело и задумчиво, потом внезапно произнесла:

— А вдруг… вдруг это сам Вальков и был? Может, он и отправил Егорова снимать?

Я уставился на неё с удивлением:

— Да ну… Зачем ему-то?

— Ну… не знаю, — замялась она, понимая, что всё это звучит на первый взгляд нелепо. — Егоров говорил, что заказчик очень крупный был, весомый. Может, Вальков снимал себе что-то вроде охотничьего трофея? Знаешь, как рога или клыки забирают. Видео, чтобы помнить — кого завалил, как доказательство силы.

Она выдавала эти пояснения упрямо, с настойчивостью, но я только помотал головой.

— Дикость какая-то, Оксана… Хотя, знаешь, после всего, что я видел, уже ничему не удивлюсь. Но верится слабо. Кто-то ведь сдал меня… — я тут же поправился, — в смысле, кто-то сдал Лютого. Крыса была в отделе, не мог он просто так попасться Валету на стрелке. Кто-то слил его, причём из своих.

Она пристально посмотрела на меня, чуть нахмурилась, но ничего не сказала.

— Ладно, — продолжил я мрачно, — сейчас важнее другое. Валет. Засадить его по закону у нас уже не выходит. Значит, придётся действовать по-другому. Его просто нужно убрать.

Оксана резко вскинула голову, внимательно посмотрела на меня:

— Ты хочешь его убить? Но это же… противозаконно, Макс.

— Ну да, противозаконно, — спокойно подтвердил я, чувствуя тяжесть своих слов для Оксаны. — А у нас выбор есть? Ты со мной или нет?

Она секунду помолчала, потом решительно и твёрдо произнесла, словно не сомневалась ни секунды:

— Ты ещё спрашиваешь? Конечно, с тобой. Эта гадина убила Лютого… И моего… моего отца.

***

Вальков сидел за столом в своём кабинете, чуть сгорбившись, чернее тучи. Несколько минут назад звонил Киреев, тот самый хирург, кто вытаскивал Савченко с того света, и голосом раболепного робота доложил: пациент, мол, пришёл в сознание, но никого не узнаёт.

Новость была отвратительной. Валет никогда не был сентиментален. Навещать Дирижёра в больнице он не собирался и раньше — а уж теперь и подавно. Он не испытывал к нему ни дружеской привязанности, ни особой теплоты, но дорожил им как незаменимым человеком. Такой профессионал, такой зверь — и вдруг всё коту под хвост. Без Дирижёра он лишался серьёзной защиты и опоры.

И это злило его, раздражало и выводило из себя.

В дверь осторожно постучали. На пороге появилась миловидная секретарша Жанна, но тут же неуверенно замерла, хлопая нарощенными ресницами:

— Герман Сильвестрович, тут к вам пришли, но они… не назвались. Хотя охрана их почему-то пропустила…

Вальков усмехнулся, удовлетворённо потирая ладони, глаза его оживились:

— Пускай, Жанночка. Это ко мне, я их жду.

Жанна растерянно заморгала, не двигаясь с места. Такое происходило впервые: кто-то пришёл к шефу, прошёл мимо охраны, не назвался и спокойно требует встречи.

— Ну, что стоишь, курица? — рявкнул Вальков, раздражённо хлопнув рукой по столу. — Пускай их быстро! Это я велел их пропустить!

Секретарша поджала пухлые губы, обиженно мотнула головой и выскочила из кабинета, громко цокая каблучками по паркету.

Через секунду дверь распахнулась шире, и в кабинет вошли двое.

Совершенно разные, словно специально подобранные друг к другу на контрасте.

Первый, Тарас — крепкий, плотно сбитый мужик лет сорока, двигался легко, пружинисто. Лицо обычное, серое, затеряется в любой толпе. Только глаза выделялись — цепкие, внимательные, с постоянной лёгкой насмешкой, будто он всегда знает чуть больше остальных. Одет просто, но с явным вкусом к милитари: серая тактическая куртка с кучей карманов, тёмно-оливковые брюки армейского покроя, ботинки на усиленной рифлёной подошве. Цвета приглушённые, детали продуманы, ничего лишнего. Волосы коротко подстрижены, лицо гладко выбрито. Держался уверенно, спокойно, будто всё происходящее — рутина, слегка его развлекающая. Было понятно, кто в паре главный.

Второй, Виктор, напротив, напоминал хищную птицу — высокий, тощий, с угловатой фигурой и сутулыми плечами. Узкое, вытянутое лицо, тонкие плотно сжатые губы. Волосы тёмные, цвета отработанного машинного масла, с заметной проседью на висках. Глаза холодные, пустые, будто эмоции там давно умерли. Одет подчёркнуто строго — чёрная рубашка, чёрные брюки, идеально начищенные чёрные же туфли. Будто только что из похоронного бюро. Виктор не произносил ни слова, лишь слегка кивнул Валькову, будто сделал большое одолжение. Молчаливый, мрачный, отстранённый — этакий человек-функция, без лишних эмоций и разговоров.

— Ну наконец-то! — раздражённо выдохнул Валет, поднимаясь из-за стола и явно сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик. — Сколько вас можно ждать?

Тарас спокойно улыбнулся, слегка наклонил голову:

— Герман Сильвестрович, здравствуйте. Всё в порядке. Мы здесь ровно тогда, когда нужно.

Виктор по-прежнему молчал, лишь слегка прищурившись, смотрел прямо на Валькова, будто оценивая его реакцию.

— Всё в порядке, говоришь? — Валет зло прищурился и упёрся ладонями в столешницу. — Я плачу вам такие деньги, а вы меня ещё ждать заставляете?

Тарас пожал плечами, легко и будто без эмоций, не отводя спокойного взгляда от хозяина кабинета:

— Вы платите нам не за явку по свистку, Герман Сильвестрович, а за результат. Пока всё идёт так, как договаривались.

Вальков сдержанно фыркнул, не зная, как отреагировать на такую самоуверенность:

— Ты бы меня ещё поучил, как дела делать. Да я в девяностых…

— Вы — не моя забота, — так же ровно и спокойно оборвал Тарас. — Но если мы вас не устраиваем, советую поискать других исполнителей.

Наступила тишина. Вальков помолчал, медленно сел обратно в кресло и уже более спокойно произнёс:

— Ладно, ладно… Не с того я начал. Присядьте, обсудим нормально. У меня нервы на пределе, извините.

Тарас легко улыбнулся, словно ничего и не произошло. Виктор остался неподвижно стоять за его плечом, так и не проронив ни слова, лишь глаза его чуть сузились — этакая бесшумная тень, готовая исчезнуть или появиться в любой момент. Дракула, не иначе.

— Ну, если вы готовы к диалогу, — Тарас сел в кресло напротив Валькова.

— Безусловно… В последнее время нервишки шалят, — признался Вальков, медленно опускаясь обратно в кресло. Голос у него звучал подчёркнуто ровно, но взгляд бегал, выдавая напряжение. — Дело деликатное, господа, сами понимаете. Крайне деликатное… Вот и сорвался немного.

— Понимаем, Герман Сильвестрович, — кивнул Тарас, едва заметно улыбнувшись. — Как раз по таким щекотливым вопросам нас обычно и привлекают.

— Может, коньячку? Или виски, если хотите?

Тарас слегка качнул головой, на мгновение криво улыбнувшись краем рта:

— На работе не пьём, Герман Сильвестрович. Мы отвечаем за качество. Репутация.

Валет глянул на второго — Виктора, который молча застыл чуть позади напарника — долговязый и мрачный, будто тень от торшера в углу. Ни разу не повел взглядом, не шевельнулся.

— А ваш товарищ… всегда так молчит? — осторожно спросил Валет.

— Да, всегда, — кивнул Тарас. — Он не по разговорам, он больше по делу.

— Ну, тогда ближе к делу, — Валет нетерпеливо поправил воротник рубашки, стараясь вернуть себе былое самообладание. — Времени и вправду немного.

Тарас чуть наклонился вперёд, внимательно глядя на Валькова, словно хотел прочитать его, словно книгу. Говорил тихо, почти доверительно:

— Герман Сильвестрович, вопрос сразу такой… Почему вы не решили проблему на месте? В вашем городе хватает людей, которые решают такие вопросы, да и, насколько я знаю, с вами уже работает высококлассный спец. Руководитель вашей службы безопасности. Он человек крайне эффективный, серьёзный.

Валет на секунду помрачнел, отвёл взгляд в сторону, старательно изображая равнодушие:

— Савченко… да, он хороший специалист. Только сейчас он не в строю… приболел слегка.

Тарас едва заметно поднял бровь:

— Что-то серьёзное?

Вальков сделал паузу, стараясь выглядеть естественно, но глаза уже успели выдать его внутреннее напряжение:

— Нет, ничего такого, ерунда. Грипп какой-то тяжёлый. Температура, лежит пластом, ага… не до работы сейчас ему. А дело не терпит, понимаете? Потому и пришлось вас, кхм, заказать.

На последнем слове он поперхнулся, будто машина забуксовала. Тарас молча смотрел на него несколько долгих секунд, будто сомневался, стоит ли верить. Виктор продолжал стоять неподвижно.

Наступила тишина. Валет нетерпеливо ёрзнул в кресле, чувствуя, как начинает злиться на себя за ненужную откровенность. Тарас же продолжал смотреть спокойно, выжидающе и цепко — словно проверял его на прочность, заставляя нервничать всё больше

— Ещё раз повторю, Герман Сильвестрович, — спокойно и жёстко проговорил Тарас, не отводя взгляда, — мы с вами партнёры. Нас нельзя просто заказать, как пиццу в офис. Работаем только по взаимовыгодной договорённости.

— Конечно, конечно… — Валет поспешно поднял ладони, демонстрируя согласие. — Ха! Заказать! Как шалав в сауну… Прошу прощения, я несколько неправильно выразился.

Он вскочил и шагнул к массивному шкафу у стены. Оттуда извлёк тёмную папку и аккуратно положил на приставной стол перед гостем.

— Просто, поймите, никогда не прибегал к подобным услугам. Всегда разбирался сам, своими людьми, своей командой. А тут… случай особый.

Тарас едва заметно улыбнулся, открывая папку. Виктор молча приблизился, склонился над столом, всматриваясь в бумаги. Среди листов лежала фотография. Тарас нахмурился, внимательно её разглядел и медленно поднял на Валета тяжёлый, удивлённый взгляд:

— Вы это серьёзно, Герман Сильвестрович? Это и есть наш объект?

Валет даже слегка растерялся от такой реакции:

— Ну… да. А что не так?

Тарас коротко усмехнулся и снова ткнул пальцем в снимок:

— Вы пригласили нас… специалистов нашего уровня… ради вот этого персонажа?

Вальков напрягся, потёр шею, чувствуя себя неловко:

— Что-то не так? Это ведь ваша работа. Проблемы какие-то? Я же вам плачу…

— Нет, проблем нет. Просто удивлён слегка, — голос Тараса стал чуть мягче, но взгляд оставался острым. — Мы сделаем всё как договорились, не сомневайтесь.

Валет чуть расслабился, кивнул с облегчением:

— Отлично. Предоплату я уже перевёл, ровно половину, как и договаривались.

— Видел, поступили деньги, приятно сотрудничать с деловым человеком, — кивнул Тарас и снова внимательно посмотрел на фото, потом на Валета. — И всё-таки, Герман Сильвестрович… Никак не могу понять, почему вы готовы платить такие серьёзные средства за столь, мягко говоря, несложное дело?

— Поверьте, Тарас, — ответил Валет, помолчав секунду и глядя прямо в глаза киллеру, — иногда самое плёвое дело и становится тем самым камнем, который может потянуть на дно. Мне нужна гарантия, а гарантия стоит дорого. Сами понимаете. Я привык платить за качество.

— Тогда вы точно по адресу, — усмехнулся Тарас. — Жаль даже, что вопрос решится быстро. Не успеем, так сказать, развить наши дружеские отношения.

Виктор всё это время стоял абсолютно неподвижно, ни словом, ни жестом не выдав своего отношения к происходящему. Только глаза его продолжали холодно и равнодушно изучать фотографию — лицо того, кто должен был вскоре умереть.

— Не зарекайтесь, Тарас. Этот мальчишка, — Вальков с явным раздражением ткнул пальцем в фотографию Ярового в лейтенантских погонах, — гораздо опаснее, чем кажется. Подобраться к нему не так просто, поверьте на слово.

Тарас снова внимательно присмотрелся к снимку, чуть прищурился, изучая молодое лицо на снимке, порылся в бумажках из папки и коротко усмехнулся:

— Здесь написано, он всего-то штабной аналитик в районном ОВД. Это соответствует действительности?

— Да, официально он числится именно там, — подтвердил Валет. — Бумажный червь, вроде бы. Но не стоит делать поспешных выводов.

Тарас легко пожал плечами и недоуменно взглянул на Валькова:

— Если он просто штабной аналитик, вообще не вижу проблем, — спокойно сказал Тарас. — Такие люди редко создают сложности. Обычно решается в течение пары дней. Тем более если вы позвали именно нас, Герман Сильвестрович.

— Ваши слова — да богу в уши, — вздохнул Валет, явно не разделяя его уверенности. — Всё-таки давайте конкретно — какие гарантии можете дать?

Тарас чуть улыбнулся, снисходительно и уверенно:

— Гарантия стопроцентная, за качество отвечаем головой.

— Головой-то — оно понятно, — вдруг перебил его Валет, слегка раздражённо. — А если что-то пойдёт не так? Если, допустим, вы не выполните задачу, кто вернёт мне мои деньги? Вас к тому моменту, я так понимаю, уже не будет в живых.

Тарас не спеша поднял глаза, его улыбка стала шире, появилась еле заметная насмешка:

— Такой вариант полностью исключён, Герман Сильвестрович. Если только ваш лейтенантик не терминатор из будущего. Ну или из прошлого, хотя из прошлого они, вроде, не прилетают.

Валет едва заметно усмехнулся, явно расслабившись от его уверенности, и поднялся из-за стола:

— Ну что ж, прекрасно, господа! Тогда приступайте.

Тарас кивнул, встал следом и подошел к Валькову. Виктор без слов повторил движение, словно был его тенью. Оба молча кивнули Валету и направились к выходу.

Виктор шагал так тихо, будто и вовсе не касался пола — не человек, а просто серая тень, следующая за напарником. Когда за ними закрылась дверь, Валет ощутил странное облегчение, будто воздух в кабинете сразу стал прозрачнее и чище.

Но тревога осталась — глухая, ноющая, засевшая глубоко в груди и неприятно давящая на нервы. Валет знал это чувство. Он давно привык к страху, к риску, он с ними свыкся, еще с девяностых.

А тут было что-то другое, более тонкое и острое одновременно — старое, смутно знакомое, из тех самых лихих времён, когда каждый день мог стать последним. Будто прошлое, которое он считал давно похороненным, внезапно ожило, напомнив о забытых долгах.

И пришло за ним, чтобы забрать своё.

Глава 2

Общежитие МВД оказалось типовой девятиэтажкой советской эпохи — серые с крошкой стены, панельные балконы и окна с грязными разводами. Возле входа, у ржавой урны, курила усталая уборщица в синем халате, оценивающе глядя на нас с Шульгиным.

— Короче, слушай сюда, — предупредил он, слегка напрягшись. — Комендант общежития — зверь лютый. Ничего не говори, поддакивай и кивай. Я сам решу. Прапор в отставке. Ветеран МВД.

— Прапор? — удивился я. — Это интересно….

Мы поднялись по ступенькам, стёртым до зеркального блеска тысячами ногочасов. Потянули тяжёлую металлическую дверь и очутились в полутёмном холле с геранью на подоконнике, доской объявлений на стене, запахом хлорки и ощущением повсеместных скромных зарплат.

В углу виднелась «будка-закуток» вахтёрши: трещины в стекле были склеены скотчем.

Из окошка на нас строго уставилась крепкая бабуля.

— Вон, прапор! — прошептал Шульгин и кивнул.

— Где? — вертел я головой, спрашивая так же тихо. Но коридор пуст, а кроме вахтерши в «аквариуме» никого нет.

— Да вон же, — вытаращил глаза на будку Шульгин. — Баба Люба, хозяйка общежития.

Баба Люба была женщиной квадратной, крепкой, с короткими жёсткими волосами, выкрашенными в безжалостный ржавый цвет. Лицо суровое, морщинистое, на подбородке красовалась, привлекая все взгляды, крупная родинка. На плечах потёртый вязаный кардиган, на носу старые очки на засаленной верёвочке. Вот тебе и прапорщик в отставке.

— А-а, явился, не запылился! — ядовито скрипнула она, окидывая Шульгина взглядом и саркастически ухмыляясь. — Ну что, гуляка, где снова пропадаешь? Выселю, паразита, с вещами за дверь, если ещё раз комнату пустой увижу! Все нормальные мужики сюда девок пытаются водить, а этот, прынц датский, даже сам не появляется! Где это видано, чтобы жилплощадь в центре города пустовала?

— Да бросьте, Любовь Марковна, — заулыбался Шульгин, явно стараясь держать лицо. — Я теперь здесь буду постоянно жить. Честно.

Сказал он это громко, отчетливо, будто на публику. Только из публики тут двое ППСников, прошмыгнувших мимо, покачивая резиновыми палками на поясах, да тетя выкатывала коляску с малышом. Я быстренько метнулся и помог ей с дверью.

— Будешь-будешь, — хмыкнула коменда Шульгину. — Я тебе китайцев подселю в комнату, мигом освоишься.

— Откуда у нас китайцы-то? — растерялся он, глядя то на неё, то на коридор, откуда уже ощутимо тянуло густым запахом жареной рыбы.

— По обмену приехали! — она фыркнула. — Чуешь, жареной селёдкой на весь этаж несёт? Это они уже хозяйничают. Ежа им за воротник! Скоро до Кремля доберутся, помяни моё слово.

Она глянула на Шульгина, лукаво прищурившись, и продолжила с интонацией доморощенного политолога:

— Я тут вот что подумала — с китайцами надо дружить. Воевать с ними нельзя, никак нельзя.

— Это ещё почему? — хмыкнул мажор, лениво прислонившись плечом к стене.

Любовь Марковна торжественно подняла указательный палец, будто приготовилась объявить решение мирового масштаба:

— Я тут прикинула. Если даже нападут, конечно, мы им отпор дадим, русские не проигрывают. Но считай: даже если по миллиону ихних солдат в день истреблять — в год выходит 365 миллионов. А это у них всего лишь годовая рождаемость, представляешь? Они за год такое количество просто наплодят, и счёт опять по нулям! Матрёшкины ручки! Вечный двигатель получается, мать его в качели.

Она выдала это настолько серьёзно и убеждённо, что Шульгин невольно рассмеялся:

— Кровожадная вы женщина, Любовь Марковна, однако.

— Жизнь заставит, Николай, ещё и не так застрекочешь, — важно кивнула она. — Но лучше дружить, конечно. Уж очень их много, как комаров на болоте.

Шульгин ухмыльнулся, чуть помолчал и заметил ехидно:

— Только селёдку-то жарят не китайцы, а вьетнамцы.

— Да хоть японцы! — отмахнулась баба Люба. — Я их всё одно не различаю. Таджик, китаец — какая разница? Вот подселю к тебе соседа. Проснёшься однажды — а рядом с тобой Чингисхан лежит. Вот тогда посмеёмся!

Она громко расхохоталась, довольная собственной шуткой.

А мы подошли ближе к её окошку. Шульгин осторожно огляделся — в холле уже давно было пусто — и заговорил тише, доверительнее:

— Любовь Марковна, ну зачем вы меня на всю общагу так распекаете? Мы же договорились: я здесь чисто номинально числюсь. Вы сами прекрасно всё знаете…

Он достал из бумажника пятитысячную и протянул в окошко. Баба Люба ловко перехватила купюру и быстро сунула в карман кофты, тут же подобрев лицом.

— Вот, сразу бы так, — удовлетворённо сказала она. — Теперь ладно, можешь ещё месяц не появляться, я уж как-нибудь переживу. С китайцами.

Затем она внимательно посмотрела на меня, явно пытаясь оценить, что я за тип такой.

— А это что за гражданин с тобой? — подозрительно спросила она. — Без отметки не положено пускать, сам знаешь, здесь всё-таки общежитие МВД, а не проходной двор.

— Какая отметка, Любовь Марковна? — примирительно заговорил Шульгин, улыбаясь ей почти с ласковостью родного сына. — Это сотрудник, коллега мой, нормальный человек. Пусть пока у меня в комнате расквартируется, неофициально, так сказать, по-тихому. Никто же не узнает.

Комендантша подняла глаза и всплеснула руками с преувеличенным негодованием:

— Ты что, совсем с ума сбрендил? Хочешь, чтобы меня выгнали без выходного пособия? На пенсию турнули?

— Да куда вас выгонят, Любовь Марковна? — улыбнулся Шульгин. — Вы и так на пенсии, и зарплата на карточку идёт, и пенсия. Кто вас тронет-то?

— Зарплата у начальства идёт, а у меня так, крохи, — язвительно отмахнулась комендантша. — Ишь, курвец, чужие деньги считать наловчился! Бухгалтер нашёлся!

Она демонстративно вернулась к бумагам, всем своим видом показывая, что разговор окончен и ей больше нет до нас дела. Шульгин тихонько постучал пальцем по окошку:

— Любовь Марковна, может, договоримся?

— Знаю я вас, — фыркнула коменда. — Сейчас пустишь к себе в комнату одного, завтра он бабу приведёт, а потом выяснится, что здесь целый гарем прописался! Не общага получится, а дом терпимости какой-то, и всё при МВД.

Шульгин завёл глаза к потолку и так постоял с минуту, будто в параличе. А комендант добавила грозно:

— В общем, так, господа полиционеры, без решения ведомственной жилкомиссии и приказа о выделении жилплощади я никого не заселю. Всё согласно инструкции. Я тут не частная лавочка, а государственный человек, хоть и пенсионерка. Ещё чего придумали!

Шульгин вернул взгляд на место, переглянулся со мной, хитро улыбнулся и, не торопясь, снова сунул руку в карман за бумажником. Достал ещё одну пятитысячную купюру, аккуратно сложил её пополам и молча положил перед ней на стол, прикрыв рукой от посторонних глаз, которых, впрочем, и так не было.

— Вот вам и решение жилкомиссии, Любовь Марковна, — мягко и доверительно сказал он, а потом, переворачивая купюру обратной стороной, добавил. — А вот и приказ о заселении. Печать и подпись прилагаются, так что заселяйте спокойно.

Коменда, прищурившись, строго взглянула на купюру, потом перевела взгляд на Шульгина. Её губы сложились в ехидную улыбку, но рука, широкая и жилистая, с ловкостью карманницы цапнула деньги и мгновенно сунула их в карман кофты.

— Ну-у-у, не знаю даже, — протянула она, театрально изображая сомнение и разглядывая потолок. — Приказ-то у тебя временный получается. Через месяц надо будет заново подтверждать. А то вдруг у комиссии мнение поменяется.

— Само собой, Любовь Марковна, — спокойно и деловито кивнул Шульгин. — Подтвердим. Новый приказ подготовим заранее, с учётом ваших пожеланий.

— Ну, ладно уж, — смягчилась комендантша, махнув рукой, словно устала от нас. — Идите уже, деятели. Только чтоб тихо у вас там было, без пьянок и гулянок. И баб не водите, выселю! Ирку лучше в гости зовите. Засыхает девка почём зря. Мне лишние приключения на пенсии ни к чему.

— Никаких баб! — клятвенно заверил Шульгин, приложив правую руку к груди.

— Ага. Так я и поверила! Больно уж у тебя дружок смазливенький, — оценивающе и с ехидцей проговорила баба Люба, скользнув по мне взглядом. — Ох, Ирка-курва теперь от него точно не отстанет. Ты товарищ, береги свой стручок, как бы Ирка его не окрутила, она у нас девка решительная.

— Да я как-нибудь сам с Иркой разберусь, Любовь Марковна, — улыбнулся я миролюбиво.

Пусть теперь баба Люба ко мне привыкает.

— Разберётся он! — коменда усмехнулась с ехидной снисходительностью. — Ирка — девчонка добрая, смотри, не обижай её только! Отца она ищет, знают же все.

— Я, вроде, в её отцы точно не гожусь, — хмыкнул я, пожав плечами.

— Да не себе она отца ищет, — глаза коменды лукаво блеснули. — Детям своим. У неё их двое, оба от разных мужиков, отцов ветром сдуло. Теперь вот третьего папашу подыскивает, комплект нужен. Семья — ячейка общества! А то китайцев как обгонять будем, если своих нормальных мужиков нет? Русалкины ножки!

Она негромко рассмеялась, но тут же стала серьёзнее и добавила с хитрым прищуром:

— Смотри, парень, как бы ты не стал третьим в её личной коллекции. Ты у нас свеженький, статный, глазом моргнуть не успеешь — а уже алименты платить придётся.

— Да уж постараюсь не разочаровать вас, Любовь Марковна, — сдержанно кивнул я. — Учту ваши предупреждения.

— Учти, учти, — с улыбкой погрозила она пальцем. — Потом спасибо скажешь.

Мы уже двинулись мимо неё дальше к лестнице, как вдруг бабка снова окликнула меня:

— А кошка-то у тебя есть?

— Какая ещё кошка? — удивился я и остановился.

— Ну, домашняя, — строго уточнила она. — Котов сюда нельзя, учти. Тут не кошачий питомник, а общежитие МВД.

— Нет, Любовь Марковна, — заверил я её с лёгкой улыбкой. — Нет у меня кошки.

— Вот и правильно, — она важно погрозила мне узловатым пальцем. — Учти, увижу животину — сразу конфискую.

— Договорились, — усмехнулся я.

Она демонстративно отвернулась и стала листать затертый до дыр журнал регистрации посетителей или чего-то еще. Может, китайцев всех туда переписывала.

***

Мы поднялись на второй этаж. Шульгин неспешно вёл меня по коридору, ловко лавируя между расставленными у стен коробками и сушилками с чужими трусами.

— Колоритная у тебя коменда, — негромко заметил я ему.

— У меня? — он с иронией вскинул бровь. — Теперь уже у тебя. Привыкай. Я-то тут только в гостях появляюсь, а ты теперь постоянный клиент, так сказать.

— Слушай, а чего она так кошек не любит? — спросил я. — Прям как-то ревностно реагирует.

— Да хрен её знает, — пожал плечами Шульгин. — Может, аллергия какая, может, ещё чего. Но вообще по линии МВД тут недавно и правда пришло распоряжение, что с животными нельзя в ведомственной общаге. А она и до этого была строгая — говорят, лет двадцать назад история какая-то с ней случилась. Короче, теперь у неё личная война со всеми хвостатыми.

— Понятно, — улыбнулся я.

Мы подошли к его комнате. Общага была классической коридорной системы. Я тихонько усмехнулся, вспомнив Высоцкого, и негромко напел:

— «Система коридорная, на тридцать восемь комнаток всего одна уборная…»

Шульгин покосился на меня и хмыкнул:

— Ну, почти. У нас тут, правда, два сортира. Прогресс налицо.

Ну да, ну да, по современному счёту этой песенке — уже полвека. Только Шульгин вставил ключ в замочную скважину и повернул, как дверь соседней комнаты тут же приоткрылась, и в коридор высунулась любопытная девичья физиономия. За личиком появилась остальная девушка. Она прислонилась плечом к дверному косяку, руки сложила на груди, сама в тоненькой футболке, босиком. Я бросил беглый взгляд — фигурка ничего, ножки стройные, глаза большие. На лице — лёгкий макияж, будто всегда готова к гостям. Но в глазах усталость и какая-то нескрываемая жадность до общения.

Лицо милое, улыбка кокетливая, но взгляд такой, будто она уже давно разуверилась в принцах, и как Аллегрова в песне — ждёт только твёрдого плеча младшего лейтенанта.

— Коля, привет! — радостно вспыхнула она, словно только его и ждала все последние дни. — Чего так давно не заходишь, а?

Возле её ног тут же возникли двое карапузов — один постарше, лет пяти, второй помладше, оба взлохмаченные, в одинаковых маечках и с любопытными глазёнками, похожие на маленьких домовят. Девушка, не глядя, выставила руку, пытаясь оттеснить, будто дуршлагом или неводом, обоих обратно за дверь:

— Так, марш обратно! Не мешайте взрослым разговаривать! Быстро-быстро, кому сказала!

Карапузы смылись. Шульгин торопливо заулыбался ей, пытаясь как можно быстрее провернуть ключ в замочной скважине:

— Ир, привет! Да закрутился совсем, некогда было, сама понимаешь — работа, дела… Я же начальника замещал, врио, бумаги, отчёты…

— Ой, ну да, знаю я твою работу, — Ира игриво изогнула бедро, легко опираясь на дверной косяк. — Ты хоть иногда пиши, не забывай, что ли. Совсем пропал, даже обидно.

Тут она заметила меня и заинтересованно прищурилась, придав своему голосу дополнительный тон кокетства:

— А это кто с тобой такой молчаливый? Друг, что ли? Меня Ира зовут, — девушка скользнула взглядом по мне.

Цепко, на секунду замерев на лице, потом на плечах и ниже, до ботинок. Не найдя ничего отталкивающего и отметив отсутствие кольца на правой руке, она чуть оживилась, даже улыбнулась. — А тебя?

— Макс, — ответил я, тоже вежливо улыбнувшись для приличия.

— Слушай, Макс, а ты что, переезжаешь сюда к нам? — она увидела на моем плече спортивную сумку. Слушай, а ты можешь мне полочку прибить? А то совсем уже отваливается.

— Ирка, отстань! — шикнул на неё Шульгин. — Он просто в гости зашёл.

— А что, уже по-соседски попросить нельзя? — Ирина возмущённо дернула плечом.

Дверь в комнату, наконец, распахнулась, и мы вошли внутрь.

— Это и есть та, которая отца ищет? — спросил я.

Шульгин кивнул, усмехнулся уголком рта:

— Она самая. Работает медсестрой в поликлинике МВД. Девка, конечно, симпатичная, но слишком падкая на мужиков. Впрочем, не на всех подряд. ППСник или кинолог ей не канает. А вот ты… Смотри, держи ухо востро.

— Так и я не генерал. Ты сам говорил, простой служивый ей не интересен.

Шульгин остановился, глянул оценивающе, усмехнулся:

— Ну, ты уже ей приглянулся. Она в мужике сразу стержень видит. Ты на свои погоны не смотри — всем понятно, скоро сменятся. Да и она непростая. Молодая девка, но прожжённая насквозь. Хотя добрая. Этим некоторые и пользуются, — сказал Шульгин и усмехнулся, словно вспомнил что-то особенно приятное.

— И ты пользовался? — я с иронией глянул на него.

— Всякое бывало… Ну, давай смотреть, где тут у нас что.

Он двинулся вглубь комнаты, жестом предложив идти за ним. Комната оказалась довольно просторной по общаговским меркам.

— Вот шкаф, здесь бельё постельное лежит, — он распахнул дверцу и ткнул рукой в аккуратно сложенные стопки простыней и пододеяльников. — Не бабушкино, не пугайся, нормальное всё, новое.

— Успокоил, — хмыкнул я.

— Дальше, — он указал на противоположную стену, где стоял диван, накрытый дымчатым пледом. — Там диван сложенный, можешь не раскладывать, места и так хватит. Если бабу притащишь — тогда уж разложишь.

Я кивнул, глянув на диван, и уже мысленно отметил — жить можно. Но взгляд тут же зацепился за странный агрегат, стоявший в углу, на низком комоде. Проигрыватель виниловых пластинок, каких уже не встретишь. Тяжелый деревянный корпус цвета тёмного ореха, с лёгкой паутиной мелких царапин на лакированной поверхности. Крышка поднята вверх, массивная, потёртая по краям. В центре — литой диск с чёрным прорезиненным матом, рядом длинный алюминиевый тонарм с тонкой иглой, блеснувшей в свете от окошка. На корпусе справа выстроились ряды хромированных переключателей и аккуратных ползунков. На передней панели чуть заметно поблёскивал небольшой серебристый логотип фирмы Technics.

— А вот это что за бандура? — я шагнул ближе и с любопытством уставился на чудо ретро-техники.

Шульгин сразу насупился, как кот, который не любит, чтобы его миску трогали чужие руки.

— Это виниловый проигрыватель, — проговорил он подчеркнуто медленно, даже с оттенком гордости в голосе. — Только руками не трогай, ясно?

— А он вообще рабочий? Или так, пыль собирает?

— Раритет! — Шульгин даже шагнул ближе, расправил плечи и заботливо поправил крышку аппарата. — Моя страсть, коллекционирую винил, слушаю. Особо редкие вещи есть, между прочим. Здесь всё оставил, чтобы батя реально думал, что в общаге живу. Так-то бы я его на свою хату давно забрал.

— Ха! — не скрывая улыбки, воскликнул я. — Честно говоря, думал, у тебя одно хобби — в караоке тёлок снимать.

— Да иди ты… — махнул рукой он. — Ты лучше глянь вот сюда.

Над проигрывателем на стене висела полка, забитая до отказа виниловыми пластинками. Я шагнул ближе, бегло прошёлся взглядом:

«ABBA», «Modern Talking», «Depeche Mode», «Queen», «Pink Floyd», «Dire Straits»…

— Ни фига у тебя наборчик, — протянул я с уважением. — А пластинки-то реально те, старые?

Шульгин снисходительно усмехнулся и сложил руки на груди, гордо приподняв подбородок.

— Старые? Это тебе не пластмассовый ширпотреб из «Ашана». Это всё редкие издания, коллекционные, оригиналы семидесятых-восьмидесятых. «Queen» вообще британский оригинал восемьдесят первого года, а «The Wall» от «Pink Floyd» — семьдесят девятый год, классика, редкость, за которую коллекционеры глотки рвут.

Я осторожно, с нескрываемым интересом вытащил одну из пластинок. Обложка «The Wall» слегка потёрта на сгибах, но видно, что хозяин её любил и берег.

— Что, реально слушаешь, да? — я глянул на него.

— Ну, а ты думал? — он обиженно поджал губы. — Там же звук живой, совсем другой. Вот только вы, молодняк, этого не цените. Тебе вот что-нибудь типа Джигана или Басты подавай, да?

— Не угадал, — усмехнулся я. — Но хобби твое — ништяк.

Шульгин довольно кивнул, аккуратно поправил пластинку, вернув её на место.

— Смотри, не лазай тут без меня, ладно? Я тебе потом, если захочешь, сам чего-нибудь поставлю. Просветишься немного культурно, а то совсем дикий, Макс, чесслово.

Я протянул руку и осторожно вытащил из стопки одну из пластинок. Обложка белая, потертая на сгибах, в углу едва различимый тиснёный серийный номер, буквы на корешке мелко, чётко напечатаны: «The Beatles — The Beatles».

— Знаменитый «Белый альбом» британского коллектива 1968 года, — гордо проговорил Шульгин.

Что-то кольнуло в груди, я нахмурился, разглядывая потёртую белую поверхность и номер. Где-то уже видел такую — такую же потёртую, чуть пожелтевшую по краям. Отчётливо вспомнился мошенник. Мужик-барыга, которого мы прижали за махинации с антиквариатом. Тогда, в девяностые, я изъял эту пластинку у него при обыске, а в протокол не включили. Прощёлкали почему-то. Потом она долго лежала дома, пылилась на полке среди книг, как ненужный хлам.

— Слушай, а ведь у меня точно такая же была, — задумчиво сказал я.

— Да ну, не может быть! — рассмеялся Шульгин, словно над глупой шуткой. — У тебя? Это ж редкое британское издание, серийный номер видишь? У нас в России их по пальцам пересчитать можно!

Я только усмехнулся про себя и молча кивнул, бережно ставя пластинку на место.

Глава 3

Когда Шульгин, наконец, смотался, я неторопливо прошёлся по комнате, разглядывая, что тут и как устроено. Достал из сумки вещи, аккуратно разложил их по полкам шкафа. Всё уместилось без труда, даже ещё место осталось.

Закончив, я расправил плечи, оглянулся и потянул дверцу новенького компактного холодильника. “Бирюса” приятно удивила: внутри оказалось полно свежих продуктов: колбасы, сыры, консервы и даже несколько бутылок холодного пива. Коля, похоже, всерьёз следил за тем, чтобы жилплощадь имела обитаемый вид — регулярно привозил продукты, а просрочку выбрасывал.

Прошло минут десять с момента, как мажор уехал, и я уже собирался расположиться на диване с бутылочкой пива, когда в дверь резко постучали. Я замер, инстинктивно напрягшись — гостей здесь точно не ждал.

Подхватив пистолет, сунул его за ремень сзади, прикрыв рубашкой. Подошёл к двери, щёлкнул замком и резко распахнул её.

На пороге стоял… генерал. Невысокий, пузатый, седой. В форме МЧС. Генерал-майор внутренней службы в форменной одежде цвета морской волны, с аккуратными рядами значков и наградных планок на груди и в фуражке.

Взгляд у гостя тяжёлый, суровый, недовольный сразу всем происходящим. Такой взгляд мог быть только у человека, привыкшего командовать и точно знающего, что его распоряжения выполняются беспрекословно. Он осмотрел меня с подозрением.

— Ты кто такой? — недовольно проворчал служивый, чуть приподнимаясь на носках и заглядывая поверх моего плеча в комнату, будто искал там что-то, принадлежащее лично ему.

— А ты кто? — вопросом на вопрос ответил я спокойно, но достаточно твёрдо, чтобы пресечь его начальственную наглость на самом пороге.

Генерал насупился, взгляд его стал ещё более хмурым, недовольным, и он с раздражением выдал:

— А где Колясик?

И в эту секунду я, наконец, разглядел на его груди нашивку, характерную для военных и МЧСников. Чётко вышито золотистыми буквами на синей ткани: «Шульгин Н.А.»

Твою дивизию! Это же папаша Колясика, мажорчика нашего, генералом оказался. Ну, разговоры какие-то ходили, все тыкали пальцем в потолок, но точного звания или должности я не знал. И теперь смотрел на него, не скрывая удивления. В памяти тут же всплыли старые выпуски теленовостей, когда-то случайно увиденные Максимкой по телевизору. Точно, генерал-майор внутренней службы Шульгин… начальник главного управления МЧС России по нашей области.

Честно говоря, я всегда думал, что отец у нашего мажорчика — крутой бизнесмен или чиновник, набитый деньгами и связями, а тут вдруг генерал, да ещё и МЧС. Генерал, на зарплату которого такие гулянки, какие устраивает Коля, точно не потянешь. Похоже, не совсем чист на руку папаша-то у него.

Хотя, конечно, выводы делать было ещё рано. Разберёмся по ходу, что это за генерал и откуда у его сыночка такие почти безграничные финансовые возможности.

— А вы что же, его отец? — уже спокойнее спросил я и сделал шаг назад, освобождая проход. — Проходите, товарищ генерал.

Генерал, всё ещё недовольно хмурясь, медленно вошёл в комнату, внимательно оглядываясь по сторонам, будто надеялся обнаружить что-то компрометирующее.

— Служишь? — проворчал он подозрительно, словно считал меня прохвостом.

— Помаленьку… В штабе. Я друг и коллега вашего сына, Максим, — невозмутимо пояснил я и уже дружелюбно улыбнулся. — Мы вот с Колей пивка собирались попить, посидеть культурно.

Я шагнул к холодильнику и демонстративно распахнул его, засветив гостю содержимое — янтарные бутылки, аккуратно выставленные рядами.

— Пивка, значит? — генерал иронично повёл бровью, явно не поверив. — Колясик мой обычно по клубам шастает, коктейли всякие потягивает, мохито-хуито... А тут вдруг пивко, да ещё и в общаге? Ну-ну…

— Люди меняются, — невозмутимо парировал я.

— Люди, может, и меняются, а вот мой сынок вряд ли, — он недоверчиво прищурился. — Давай уже правду говори, где он? Тут ведь не живёт ни черта. Так?

Он-то, конечно, попёр буром. Но на понт меня не возьмешь.

— Ещё как живёт! — упорно гнул я свою линию. — В душе он сейчас, сполоснётся и придёт.

— Да? — генерал внимательно и с подозрением глянул на меня. — Ну, тогда подождём, коли так.

Пока мы с ним препирались, я уже каким-то чудом успел нащупать в кармане телефон и набрать сообщение Шульгину в мессенджере.

«Быром назад! Твой батон пришёл! Я сказал, что ты в душе!!!»

Даже три восклицательных знака успел в конце влепить. И всё почти не глядя. Спасибо рефлексам Максимки, умеет со смартфоном обращаться.

***

Через несколько минут, пока мы с гостем нехотя обменивались репликами ни о чём — погода, общага, сын-раздолбай, — дверь распахнулась. На пороге появился Шульгин-младший: мокрые волосы взъерошены, вафельный халат кое-как завязан поясом, на босу ногу — сланцы натянуты со скрипом, на шее болтается полотенце легкомысленной расцветки.

— О, батя, привет! — Николай явно переигрывал удивление, делая большие глаза. — Ты чего это нагрянул без звонка? Я тебя не ждал совсем. Мог бы и звякнуть.

Николай Алексеевич нахмурился, окинул сына тяжёлым, подозрительным взглядом, будто проверял на прочность его легенду: мокрые волосы, халат, полотенце. Вроде бы, всё сходится. Подозрения почти улетучились, но опытный генеральский взгляд зацепился за сланцы на ногах отпрыска.

— Это что ещё такое, Николай Николаевич? — спросил он, указывая на его ноги.

— Чего? — Шульгин-младший опустил взгляд на пол, пожимая плечами, мол, «моя твоя не понимай».

— Почему тапки у тебя… розовые?

Коля непроизвольно поджал пальцы на ногах. Я мельком посмотрел вниз и сразу понял: мало того, что сланцы были пронзительно розовые, так ещё и явно маленького размера. Ясное дело — женские.

— Да сейчас так модно, отец, — невозмутимо парировал Николай, будто обсуждал не обувь на мужике, а цвет салфеток в ресторане.

Генерал растерянно прокашлялся в кулак, перевёл взгляд на меня, потом снова на тапки сына и уже совершенно негодующе воскликнул:

— Модно?! Ты мне тут зубы не заговаривай, я таких модников насквозь вижу!

Пришлось вмешаться, чтобы пресечь дальнейшее развитие гнусных подозрений:

— Э-э-э, товарищ генерал, вы это что там себе надумали? — осадил я его. — Тапки эти соседка оставила, когда к Коляну на чай заходила. Столько чаю выпили, что ушла босиком. Теперь вот Николай временно в них дефилирует.

Генерал тяжело вздохнул, почесал холеную щеку, окинул нас обоих наставительным, почти уже отеческим взглядом.

— Чай, говоришь… Ну-ну, — прогудел он недовольно, но уже явно успокаиваясь, и повернулся к сыну: — Ты там поосторожней с чаями своими. А то точно скоро алименты платить будешь.

Коля, в свою очередь, перешел в наступление, ведь это самый лучший способ защиты, когда тебя в чем-то пытаются уличить. Он выдал с неподдельным раздражением:

— Отец, у меня ощущение, что ты сюда с проверкой заявился, а не просто в гости.

— Да тут до меня слушок дошёл, — с пытливым прищуром ответил Николай Алексеевич, — что ты в общаге этой и не живёшь.

— Ага, — усмехнулся Шульгин-младший. — Скажи ещё, что я в полиции не работаю, а удостоверение на рынке купил. Между прочим, я уже рапорт подал на должность заместителя начальника УГРО.

Генерал вскинул бровь и медленно, с явным подозрением, спросил:

— Денег дал кому-то или как?

Шульгин-младший дёрнулся, словно его током ударило:

— Вот вечно ты считаешь меня каким-то недалёким! А ты не думал, что, может, я сам добился должности? Может, я сам достоин быть руководителем? Или ты считаешь, только твои бабки все решают?

— Ага, конечно, сам он добился, — фыркнул генерал. — Да если бы не я, тебя бы из института десять раз вышвырнули. И в полицию тебя взяли исключительно благодаря моим связям. Мне-то не рассказывай. Сам он добился…

— А я и не просился в полицию! — резко повысил голос Шульгин-младший. — Мне бы и семейный бизнес отлично зашёл. Сколько раз я тебе говорил: поставь меня управляющим, доверь наконец-то серьёзное дело! Мне по душе реально деньги зарабатывать, а не… за преступниками бегать.

Мне показалось, что он хотел про нашу службу что-то неприятное ввернуть, но не решился. При отце или при мне?

Генерал фыркнул, недоверчиво прищурившись, и медленно процедил:

— Зелень ты ещё, деньгами распоряжаться. Кто не умеет их зарабатывать, тот и управлять ими не способен. Ты сначала хотя бы до капитана дослужись, а потом уже про бизнес будешь говорить.

— Ну и дослужусь! — почти выкрикнул Коля, лицо его покраснело от возмущения, и он внезапно с силой хлопнул кулаком по столу. — Вот, значит, как ты обо мне думаешь, отец! Нет чтобы порадоваться за сына, поддержать, что на повышение пошёл, так ты ещё считаешь, что я не способен управлять!

Генерал всё ещё метал глазами молнии, но тон уже сбавил.

— Много хорохоришься, я смотрю.

В воздухе будто что-то щёлкнуло. Будто последняя песчинка упала на вековой механизм и сдвинула деталь.

— Это всё потому, что я тебе не родной! — неожиданно выдал Шульгин, глаза его горели обидой и злостью.

— Ты что несёшь, паршивец?! — генерал тоже сорвался на крик, лицо его побагровело. — Я тебя воспитал как родного, и всю жизнь воспитываю! Ты для меня единственный сын!

— А не надо меня воспитывать! — Николай шагнул вперёд и сузил глаза. — Воспитал уже! Я, между прочим, старший лейтенант полиции, а не щенок, которого ты можешь поучать каждый день!

— Да какое там «воспитал»? — генерал в сердцах махнул рукой. — Чуть отвернёшься, и ты сразу по клубам да ресторанам с девками! Одни гулянки на уме, ни ответственности, ни мозгов. Какое тебе доверить дело, какой к черту бизнес?!

— А кто меня таким сделал, а? — сын перешёл на хриплый полушёпот. — Кто всю жизнь мне говорил, что без его денег и связей я никто, пустое место? Ты! Ты, товарищ генерал, сам всё за меня решал, а теперь удивляешься, почему, якобы, я ничего не умею!

Оба давно не замечали ничего вокруг себя. Оба упрямые.

— Да как ты со мной разговариваешь, сопляк? — генерал аж затрясся от возмущения. — Всю жизнь для тебя стараюсь, а ты, неблагодарный, на родного отца голос повышаешь!

— Ага, стараешься! Только каждый раз мне в лицо тычешь, что я пустышка и без тебя ничего не стою!

— Потому что так оно и есть! — сорвался генерал и тут же осёкся, осознав сказанное.

Понял, что переборщил – но сказанное обратно не отмотаешь.

На мгновение повисла тяжёлая, болезненная тишина. Шульгин-младший молча смотрел на отца, в глазах — неприкрытая боль и горечь. Генерал нервно сглотнул, резко поправил форму, потом шумно выдохнул и процедил тихо:

— Ну, хватит с меня этого цирка, — он развернулся к двери, шагнул в коридор и, громко хлопнув дверью, исчез.

Шульгин замер, глядя в пустоту перед собой. Я молчал, понимая, что вмешиваться сейчас смысла нет. Каждый остался при своём, каждый получил свою порцию правды. Только стало от этой правды им обоим как-то паршиво и неуютно.

И нужна она?

***

Через пару минут Коля, с виду, отошел от разборок с отцом, шумно выдохнул и рухнул на диван.

— Фух, Макс, спасибо тебе огромное, — он вытер со лба воображаемый пот и нервно рассмеялся. — Вот это ты меня выручил, конечно. Чуть не спалился перед батей. С меня причитается, сто процентов.

— А ты где такой реквизит оперативно раздобыл? — усмехнулся я. — Халат, сланцы розовые? Полотенце ещё мокрое на шею?

— Да я отъехать ещё толком не успел, — он широко улыбнулся, довольный собой. — Как только твоё сообщение увидел, пулей обратно залетел в общагу, бегом постучался – ну куда, к Ирке. У неё и халатик подходящий нашёлся — от бывшего остался, представляешь? Полотенце там же прихватил, намочил на скорую руку, а сланцы у неё только такие были — розовые. Мужских она у себя не держит. Ну не в туфлях же своих идти. Вот такой вот маскарад получился.

Он хмыкнул, поправляя на себе чужой халат, и добавил уже серьёзнее:

— Если бы не ты, Макс, батя бы меня сразу вычислил. Обычно он заранее звонит, предупреждает, а тут что-то нагрянул неожиданно, без звонка. Чего вдруг, правда стукнул ему кто? Короче, если бы понял, что я тут не живу, сразу бы лишил довольствия. А на одну нищенскую зарплату хрен проживёшь…

Шульгин вдруг осёкся, покосился на меня виновато, осознав, что сказал лишнее:

— Извини, Макс, я не хотел… В смысле, я не считаю тебя нищебродом, просто я немного привык уже к другому уровню жизни. Понимаешь же, да?

— Ну-ну, — протянул я скептически, глядя на него с ухмылкой. — Только как же ты себе этот уровень жизни-то позволяешь, если отец у тебя, мягко говоря, на государство работает? Получается, отец твой не совсем чист на руку?

— Да это отчим мой, — чуть помедлив, нехотя признался Шульгин. — Хотя воспитывал он меня практически с малолетства, считай, отец родной.

Он замолчал, собираясь с мыслями, и после небольшой паузы продолжил уже чуть увереннее:

— На самом деле бизнес на мать оформлен, официально-то всё чисто. Батя, конечно, там рулит по факту. Да он такой, не будет же просто наблюдать. Ну, знаешь, как это бывает… Участки, плавбаза, форелевое хозяйство, пасека — всё, что за долгую службу ему по дешёвке урвать удалось. Но всё по-честному, не думай ничего такого.

Шульгин неловко пожал плечами, словно оправдываясь больше перед самим собой, чем передо мной:

— Честно говоря, я и сам не понимаю, зачем он в этот кабинет государственный таскается, — Шульгин пожал плечами, чуть нахмурился. — Денег там не заработаешь. А батя говорит, ему просто нравится туда ходить. В кабинете, говорит, ощущаешь себя кем-то важным, нужным, а не барыгой… Для души, типа, а не ради бабок – ну, такой он ретроград. Хэ-зэ… я такое не понимаю пока, чем бабки-то виноваты. Вот и меня он в полицию засунул, — вздохнул Шульгин с лёгким раздражением. — Говорит, только она из меня человека сделает.

— А ты сам как будто бы не сильно хочешь в полиции работать? — я испытывающе глянул на него.

Он задумался ненадолго, затем пожал плечами и ответил серьёзно:

— Знаешь, а я как-то привыкать уже начинаю. Тем более, теперь с тобой познакомился. Как-то теперь иначе всё выглядит, у самого какой-то азарт появился. Не поверишь, реально стало интересно.

Он вдруг оживился, глаза его блеснули, и он внезапно предложил:

— Слушай, Ярый, а давай сегодня забухаем нормально, а? Отметим твое новоселье, так сказать!

— А давай, — легко согласился я и потянулся к холодильнику за пивом.

Шульгин-младший с недовольной миной покосился на меня:

— Пить пиво? В общаге? У нас разве все так плохо? Не, Макс, так дело не пойдёт. Погнали лучше в одно классное место, знаю тут неподалёку. Там и поговорим как следует. Короче… есть один клубешник клёвый, хоть в свет тебя выведу, там зачётные коктейли мешают, — оживился Шульгин, начав загибать пальцы. — «Крестный отец», «Негрони», «Лонг-Айленд», «Рыжий пёс», «Мохито» с маракуйей…

— Коктейли? — поморщился я с некоторым отвращением. — Ещё и эти твои розовые тапочки в придачу?

– Ты хоть один коктейль в жизни пробовал?

— Из всех коктейлей, — важно проговорил я, — признаю только «Ленивую Мэри».

— Чего? — усмехнулся Шульгин. — Нет такого коктейля! Есть «Кровавая Мэри» — водка с томатным соком.

— А «ленивую» делаешь проще, — пожал я плечами. — Просто водку пьёшь и помидором закусываешь.

— Ну зашквар, ты просто дикарь…

— Ха!.. А ты… не буду говорить кто, — ткнул я пальцем на ноги Шульгина в розовых сланцах. — Нет уж, будем пить пиво, как нормальные мужики.

Коля задумчиво почесал затылок и с надеждой произнёс:

— Ну там и пиво крафтовое есть, кстати. Вполне себе приличное, модное — IPA, стауты шоколадные всякие, портеры, бельгийские эли и кисляки модные...

— Да это всё хрень собачья, — решительно отмахнулся я. — Пиво должно быть пивом, а не сладкой жижей в яркой бутылочке со вкусом бананов и прочей маракуйи. Лучше нормального «Жигулёвского» возьмём, как в Союзе.

— Ха, да ты прикалываешься? «Жигулевское»? Там такой бодяги отродясь не было!

— А мы и поедем совсем не туда, — я хитро подмигнул ему. — Давай, топай к Ирке, возвращай ей халат и сланцы, переодевайся – и погнали. Один тапок здесь, другой там.

***

Мы взяли такси и приехали в старую колоритную пивнушку, располагающуюся ещё с советских времен в цоколе старинного особняка на Юбилейке. Помню, пацаном я часто забегал сюда, чтобы купить солёных сухариков или мелких сахалинских креветок, которые продавались как закуска к пиву. Иногда попадались копчёный сыр и варёные раки, но их быстро разбирали взрослые мужики.

Позже, уже ментами, мы частенько хаживали в эту пивнушку. Получив зарплату, непременно заходили обмыть получку, да и просто частенько собирались в пятницу вечером, чтобы пропустить кружечку-другую.

Это уже потом, в девяностые, когда зарплату начали задерживать месяцами, мы собирались чаще прямо в кабинетах и пили уже не «Жигулёвское», а всякий конфискат — от палёной водки до изъятого этилового спирта. Чем бог послал, тем и веселились.

Мы шагнули внутрь старой пивной, и в лицо тут же шибануло знакомым, въевшимся на всю жизнь запахом: кисловатым хмелем, пролитым и засохшим пивом, пропитанными табачным дымом стенами, воблой, высушенной ещё в прошлом году, и пересоленными креветками, которых здесь никто особо не брал. Я невольно замер на пороге, будто не в кабак вошёл, а обратно в прошлое шагнул.

По телу сразу разлилось приятное тепло, а сердце ёкнуло: здесь совсем ничего не изменилось. Время словно застыло, затаилось за этими стенами, и только тихо, монотонно лилась тоненькая струйка разливного пива из старых латунных краников, обёрнутых влажными полотенцами, чтобы меньше пенилось.

Те же круглые столики с единственной толстой ножкой, намертво вмурованной в бетонный пол, те же железные крючки под ними, на которые удобно вешать авоськи или портфели. И те же высокие, неудобные табуреты, покрытые толстым слоем старого, местами облезшего лака, на которых сидело не одно поколение усталых мужиков после смены.

Под потолком вентиляторы — массивные, с широкими пластмассовыми лопастями, пожелтевшими от времени и табачного дыма. Вентиляторы эти давно не крутились и смотрели сверху, словно немые наблюдатели.

На маленьком окошке, вместо новомодной колонки, хрипло бормотал старенький транзисторный приёмник «ВЭФ» с длинной выдвижной антенной, словно тоже оставшийся здесь ещё с советских времён. Из него негромко доносилась какая-то музыкальная передача, которую время от времени перебивали тихие шорохи и помехи эфира.

Я глубоко вдохнул знакомый воздух, огляделся и невольно улыбнулся: это был тот самый советский пивбар, каким я помнил его всю свою сознательную жизнь. Здесь ничего не изменилось. И, кажется, не изменится уже никогда.

Прилавок плотно оккупировали мужики — все разные, но явно не офисные ребята: трудяги с крепкими плечами, широкими ладонями, привыкшими к лопате или гаечному ключу. Под ногтями – въевшаяся грязь и мазут. Вместо модного прикида — рабочие комбинезоны, спецовки с потёртыми локтями, пропахшие насквозь машинным маслом, дизелем и сигаретным дымом. Не переодеваясь, сразу после смены они пришли сюда пропустить кружку-другую, немного выдохнуть и отвлечься от трудовой суеты.

Всё вокруг было таким знакомым, словно время вдруг резко развернулось и потекло вспять, возвращая меня обратно, лет на тридцать назад. В прошлое, где каждую пятницу точно такой же рабочий люд собирался в прокуренных пивных, чтобы на час-другой забыть о вечных житейских неурядицах, тяжёлых сменах и задержанных зарплатах.

— Не понял… — у Шульгина отвисла челюсть, он так и застыл с открытым ртом, не сводя взгляда с мужиков у стойки. — Ты куда это меня привёл? Это что за бичовник? Я тут пить не буду.

— Проходи, Колян, не стесняйся, — с усмешкой подтолкнул я его в спину. — Почувствуй себя настоящим ментом. Ближе к народу, так сказать.

Мы заняли один из свободных столиков, покрытых присохшей рыбьей чешуёй и мутными разводами от разлитого пива. К нам тут же подошла тётка с хмурым лицом, словно у кассирши в ЖЭКе, и с видом глубокого одолжения наскоро протёрла стол вонючей тряпкой.

Шульгин брезгливо поморщился, отодвигаясь от липкой поверхности, а я подождал, пока стол немного подсохнет, и неторопливо достал припасённую на этот случай газету – стянул внизу, в холле общаги. Аккуратно развернув, расстелил её на столе.

— Это наша скатёрка на сегодня, — объяснил я с видом знатока.

Шульгин вообще офигел:

— Газета? Серьёзно? Ты постелил на стол газету?

— А ты что, никогда так не делал? — удивился я. — Самый верный способ.

— Это же дичь какая-то…

— Эх, молодёжь, — вздохнул я с притворной грустью. — Сейчас научу тебя, как по-настоящему пиво пить. Пошли.

На газете я оставил связку старых ключей от своей прежней квартиры, чтобы застолбить место, и мы встали в гудящую очередь.

Глава 4

Очередь постепенно текла к стойке, где-то даже браталась и обнималась, а кое-где, наоборот, вдруг начинала меж своими частями выяснять сложные философские вопросы о степени уважения. Кто-то заразительно хохотал, кто-то, напротив, горько сетовал на нелёгкую судьбу: жена — стерва, начальник — козёл, а завтра ещё и тёща свалится на голову, будь она неладна.

Темы для разговоров были простые и понятные, как сама жизнь: политика, женщины, зарплата, у соседа сдох движок. В общем, вечные мужские темы, способные объединить самых разных людей в пятницу вечером возле пивного крана.

Мы взяли сразу по две тяжёлые стеклянные кружки — толстые стенки, массивное дно, такой можно и череп пробить. Кружки явно помнили советские времена: на стекле всё ещё красовалась «вечная» старая цена — тридцать пять копеек.

Мы вернулись к своему столику, Шульгин всё продолжал брезгливо морщиться, подозрительно всматриваясь в янтарное пиво, будто хотел найти там волос или мошку, чтобы уже точно не участвовать в этой сомнительной затее.

— Ну что, давай за новоселье? — я поднял кружку.

Он осторожно, словно она была с ядом или с молоком, поднял свою, чокнулся со мной и сделал нерешительный глоток. Потом второй, уже увереннее. Третий он затянул особенно большой. Лицо его удивлённо вытянулось.

— М-м-м, — протянул он, недоверчиво глядя на кружку. — Ни фига себе, вкусно!

— Ты что, никогда не пил пиво на разлив? — на сей раз удивленно спросил я.

— Ну, я думал, на разлив только нищеброды и алкаши пьют, — вполголоса проговорил Шульгин, косясь по сторонам — не дай бог кто услышит такие инсинуации. — Я всегда бутылочное брал, импортное, рублей по пятьсот штука, не меньше. Не думал, что из крана такой… хм-м-м, забористый вкус будет.

— На вот, рыбёхой закуси, сразу поймёшь, в чём соль, — я протянул ему упитанного сушёного судака, с зубочистками-распорками в пузе.

Увидев рыбу, Шульгин снова брезгливо поморщился и скривился:

— Не, ну пиво ещё ладно, убедил. Но вот эту сухую хрень с колючками я точно жрать не буду. Еще и пальцы вонять потом будут. Фу!

Через две минуты он уже увлечённо отрывал зубами куски со спинки вяленого судака и бубнил с набитым ртом:

— П*здец, Макс, ваще как вкусно!

— Ты же говорил, пальцы вонять будут? — улыбнулся я.

Легонько так поддел, по-дружески.

— Да плевать, — он как загипнотизированный пихал в рот следующий кусок, едва дожевав этот. — Слуш… Это рыбка особая или вся такая вкусная?

— Обычный судак, — сказал я. — Хочешь пожирнее — бери леща, он сочнее. Щуку если будешь брать — крупную не бери, жёсткая, зараза.

Шульгин внимательно слушал, не отрываясь от пива и рыбы.

— Окушки тоже хорошо заходят, только чистить их запаришься, — продолжил я. — Пелядку не бери, она вся выращенная в рыбном хозяйстве, жирная до приторности, да ещё дорогущая, хотя… для тебя-то бабки не показатель. Плотва неплохо идёт, главное — смотри, чтобы рыба не пересушенная была и брюшко не пожелтело, а оставалось серебристое, такое, будто солью натёртое. Тогда точно вкусно будет.

Он даже глаза прикрыл на секунду, смакуя вкус солоноватой рыбы, перемешавшийся с терпкой горчинкой разливного пива. Пенка осталась на верхней губе, и он невольно смахнул её рукавом, тут же забыв о своей брезгливости.

Как будто и в нём проснулась память прошлой жизни.

— Ё-моё, а классно ведь! — удивлённо протянул он, с жадностью прикладываясь к кружке снова. — Ничего себе, живой вкус!

Он ещё раз крепко потянул пиво, громко выдохнул и уже более уверенно, не церемонясь, отодрал от судака ещё кусок, торопясь снова запить.

Глаза Шульгина блестели. Похоже, он окончательно вошёл во вкус.

К нашему столику нерешительно подошёл представитель местного колорита — мужичок неопределенного возраста, на вид — где-то между сорока пяти и пенсией. Несмотря на жару, он был в старомодном, поношенном пиджаке, брюках, давно и бессовестно утративших стрелки, и в извечном комплекте кухонных аристократов — «шлёпанцы плюс носки».

На плече уныло висела сумка неопределённой формы — то ли усохший портфель, то ли распухшая барсетка. Потёртая кожа когда-то была дорогой, а теперь грустно свесила куски лакировки, отсвечивая пятнами былой роскоши.

Лицо у этого «колорита» было интеллигентное, с лёгкой еврейской печалью и глазами, словно у спаниеля, которого давно не выпускали гулять. Волнистые, давно нестриженые волосы с проседью усиливали сходство с песиком сей породы. Но не с рыжим аглицким кокером, а с русской разновидностью, в окрасе которой имеется благородная седина.

Черты лица мелкие, измученные многочисленными жизненными бурями. Фигура живая, но хиленькая, я бы сказал даже, местами утонченная.

— Господа! — торжественно начал он, описав в воздухе элегантный жест артиста. — Я дико извиняюсь!.. Не соблаговолите ли вы угостить страждущего сей божественной амброзией?

— Господа в Париже сидят, — хмыкнул я. — Тебе чего? Пива налить?

Вместо прямого ответа «спаниель» неожиданно продекламировал стих:

Весной цвели вокруг девчата,

Духи пьянили, ароматы…

Мужчины млели виновато,

Но пиву были больше рады.

— О, да ты у нас чтец-декламатор, — усмехнулся я, протягивая ему полную кружку из нашего с Колькой стратегического запаса.

Мы к тому моменту успели ещё раз отстоять очередь и запастись очередной порцией.

— Покорнейше мерси, товарищ-благодетель, — проговорил он с благодарным, коротким и отточенным, как у конферансье, поклоном одной головой и тут же жадно припал к кружке.

Буквально за несколько секунд выдул половину, шумно выдохнул, крякнул с удовольствием и, поставив кружку, жалобно уставился на нашу рыбу.

— Да бери уже, — кивнул я.

Он проворно цапнул вяленого судака и с неожиданным профессионализмом принялся аккуратно его шелушить тонкими, ловкими пальцами.

Я вдруг обратил внимание на его пальцы — аккуратные, ногти чистые и коротко подстриженные, ладони без единой мозоли. Натуральный интеллигент, только давно и крепко потрёпанный алкоголем и жизнью.

— Позвольте представиться! — картинно взмахнул он рукой, едва не снеся со стола кружку. — Савелий Натанович Мехельсон, поэт-идеолог и основоположник неоклассического алкогольного символизма в отечественной поэзии.

— Макс, — пожал я ему руку.

А сам задумался — это когда он такое основал? В 90-х? Или всё-таки ему не так много лет, как кажется, и это какой-нибудь неудавшийся перезрелый КВНщик или как их сейчас называют? Стендапер?

— Коля, — нехотя буркнул мой товарищ, подозрительно принюхиваясь к новому знакомому. Но, почувствовав лишь добротный пивной перегар, а не смрад немытого бича, пересилил себя и сдержанно протянул ладонь в ответ.

— Ха! Поэт… — удивлённо воскликнул Шульгин. — Первый раз с поэтом бухаю.

— Я, молодой человек, между прочим, член СССР! Но не того, который был! А того, который есть….

— Это какого? — в голос спросили мы.

— Союза Свободных Стихотворцев России! — с достоинством отозвался Савелий Натанович, слегка пошатываясь и придерживая кружку обеими руками. Чуть прокашлялся и выдал свой очередной перл:

Современная жизнь — суета и забота,

Я бегу по судьбе, торопясь и сопя,

Мне всегда не хватает до счастья чего-то —

То ли пива и баб, то ли просто рубля!

***

В этот момент в пивбар ввалилась четвёрка каких-то мутных типов. Впереди шёл здоровый детина с угловатой рожей, знакомой мне, хоть сразу и не вспомнилось, откуда. Да и пофиг.

Но мой взгляд срисовал их по привычке. Тот, что угловатый среди них за главного, сомнений не вызывало: шагал широко, нагло, вразвалочку. Остальные трое ловили каждое его движение, явно прислуживали. На обычных работяг не похожи, интеллигентами и подавно не пахли — эдакие полупокеры в полукедах.

Бесцеремонно расталкивая очередь под недовольный гул народа, наглецы встали прямо к стойке.

— Эля, а ну плесни нам неразбавленного! — рявкнул главарь на дородную продавщицу, увесисто хлопнув ладонью по прилавку.

— Кабан! — театрально всплеснула руками бывалая продавщица в фартуке, завидев мордатого посетителя. — Опять приперся, балбесина? Опять нажретесь, буянить будете, а мне после вас расхлебывать? Я сейчас тревожную кнопку нажму, пусть тебя наряд заберет!

— Ой, да ладно тебе, Эль, не пугай колбасой кота! — Кабан самодовольно ухмыльнулся, тяжело опёрся локтем на прилавок и заговорщически подмигнул. — Не работает у тебя кнопка уже лет десять. Если сильно хочешь, нажми на мою!

— Гы-гы-гы! — дружно заржали его подручные, одобрительно похлопав друг друга по плечу.

— Ой, умора! — с ехидной улыбкой парировала Эля шумно звякнув кружками. — У тебя-то как раз только одна кнопка и есть, да и та давно не рабочая!

Очередь радостно загоготала, мужики закивали, довольные острым словцом. Кабан мгновенно насупился, угрожающе покосился по сторонам, но продавщица уже вошла в роль и наступала дальше:

— Совсем меры не знаешь! Дам по две кружки на каждого, и точка! Больше не проси!

— Совсем обурела, мать? — раздражённо рявкнул Кабан, так хлопнув ладонью по прилавку, что аж пивные кружки подпрыгнули. — Меру я свою чётко знаю! Пока на ногах держусь — пью, упал — значит, хватит!

— Гы-гы-гы! — снова заржали его прихлебатели, явно оценив хозяйский юмор, и начали бодро расталкивать очередь плечами, протискиваясь поближе к кранику.

«Кабан!» — вспыхнуло в голове. Ну точно, это же его «кирпичное» лицо я тогда видел в подъезде, когда он с Венькой-пианистом меня караулил. По наводке Антошеньки Соколова.

Ладно, нет худа без добра. Теперь у меня «Нива» есть — подарок от того самого Антошеньки-бизнесмена. Правда, на себя ещё не оформлял, только там, на поляне, какую-то бумагу начирикали, да пока и не надо. Пусть машина на нем числится — целее буду.

А наш поэт, Савелий Натанович, увидев Кабана, вдруг заметно напрягся, заёрзал на табурете и затравленно заморгал. Торопливо допив остатки пива одним глотком, любитель творческой свободы поспешно поднялся, неловко, но вежливо поклонился нам и с натянутой улыбкой пробормотал:

— Покорнейше благодарю вас, господа-товарищи, но мне ужасно срочно пора. Дела, знаете ли, творческого характера, неотложные. Читатели ждут. Сегодня выступаю перед благодарной публикой в пансионате «Былая юность».

Схватив свою потрёпанную сумку, он, стараясь не привлекать лишнего внимания, двинулся к выходу, нервно оглядываясь через плечо и бросая косые взгляды на шумную шайку во главе с Кабаном. Было ясно — встречаться с ними он категорически не желал и теперь старательно пытался раствориться в толпе.

— Сава! — вдруг громогласно воскликнул Кабан, заметив нашего собутыльника, пытающегося скрыться из виду. — Да это ж ты, родной мой! Вот так встреча! Ну-ка, иди сюда, пудель седовласый, выпьем по старой дружбе!

— Извини, Кабанчик, — с жалкой улыбкой пробормотал Мехельсон, нервно теребя сумку. — Жена только что звонила, срочно домой зовёт, сам понимаешь… Она у меня у-ух!

Он попытался юркнуть к двери, но Кабан грохнул кулаком по прилавку:

— Не п*зди, Сава! Нет у тебя никакой жены и никогда не было. А ну, приведите его сюда! — властно распорядился он, повернувшись к подручным.

Те мгновенно рванулись к поэту, но у Савелия Натановича вдруг откуда-то проснулась молодецкая прыть: в три прыжка он преодолел расстояние до двери, рывком распахнул её и выскочил на улицу. Двое из шайки метнулись за ним, дверь осталась открытой.

Через несколько секунд с улицы донёсся отчаянный вопль:

— Граждане! Люди добрые, помогите! Хулиганы же грабят! Денег честного человека лишают! — истошно и трагически вопил Савелий Натанович, явно оказавшись в руках преследователей.

— Ты что делаешь? — спросил я Шульгина, когда тот вытащил телефон и начал что-то там набирать.

— В смысле «что»? — удивился он. — Человеку помощь нужна, не слышишь разве? — Он кивнул в сторону распахнутой двери, откуда надрывался голос поэта: «Пустите, ироды! Пустите!». — В дежурку звоню, пусть пришлют наряд ППС, пускай разбираются.

— Стоп, стоп! Какой ещё наряд ППС? Ты что, не мент, что ли? Аллё, гараж!

Он словно опомнился, смущённо убрал телефон и потянулся в карман за удостоверением.

— Ну да… Точно. Сейчас сами разберёмся тогда.

— Убери ксиву! — резко остановил его я. — Ты вообще соображаешь, как с пьяным быдлом разбираться надо? Это во-первых… А во-вторых, никогда не свети ксивой на пьянке, если можешь разобраться без нее.

Он слегка растерянно посмотрел на меня, пряча обратно удостоверение в карман:

— А как тогда?

— Сейчас покажу, — сказал я, спокойно снимая с крючка под столиком свой рюкзак, в котором всегда лежал пистолет с двумя запасными магазинами, завернутый в рубашку. Ну, и ещё ветровка там лежала — на случай, если придётся быстро скрыть оружие под одеждой.

Шульгин недоумённо замер, глядя на мои приготовления:

— Погоди-ка, ты это что… Мы же сотрудники полиции… В драку полезешь?

— «В драку полезешь», — передразнил я, усмехнувшись. — Что за выражения у тебя, Коля? В драку не «лезут». В драке участвуют. Машутся. П*здятся, если хочешь. Ты вообще в какую школу ходил, мажор?

— Я-то? Ну, учился я в лицее номер…

— Стоп, — перебил я его. — Вопрос был риторический. Пошли уже. Лицеист.

Мы вышли из пивной. Картина перед глазами открылась — хоть сразу на холст и в рамку.

Два хмыря, что были с Кабаном, подхватили под белые ручки Савелия Натановича и быстро потащили его за угол. Несчастный дёргался, что-то пытался выкрикнуть, но, получив короткий расслабляющий тычок под дых, тут же затих и стёк, словно растаявшее сливочное масло.

Кабан шагал чуть в стороне, неспешно и вальяжно, а рядом плёлся ещё один его прихлебатель. По раскрасневшимся мордам этих персонажей было сразу понятно — в пивную они зашли уже прилично заряженные, явно после добротной дозы какого-то пойла.

Мы двинулись за ними, ускорив шаг.

— Слышь, Ярый, — тихо пробормотал Шульгин, — их, как бы, четверо, а нас двое. Может, ксиву достать? А?

— Коля, — устало вздохнул я, — один нормальный опер за троих таких идет, минимум. Ты — вон какой лось, неужели ты в школе, кроме танцев, ничем не занимался?

— Стоп, а откуда ты знаешь, что я на танцы ходил? — удивлённо вскинулся Шульгин и моментально покраснел до самых ушей. — Батя, что ли, сболтнул? Вот гад…

— Ха! — усмехнулся я. — Да я просто так… предположил… Мне ты втирал, помнится, что боксёр. Пошли уже, танцор диско. Разберёмся с Кабаном и его ансамблем песни и пляски.

Я быстро огляделся по сторонам. Проулок оказался пустынным, заброшенным и заросшим высоким бурьяном. Идеальное место для разговора без лишних свидетелей — хоть пулемёт ставь, никто не заметит.

Шульгин нервно что-то бормотал под нос, я расслышал лишь его неуверенное:

— Надеюсь, камер тут нет…

— Да нет тут камер, — хмыкнул я, покачав головой. — Совсем вы без видеонаблюдения жить разучились, поколение смартфонов. О времена, о нравы! — последние слова я выдохнул на некотором пафосе, совсем как Савелий Натанович.

Тем временем Кабан уже подступал к поэту и явно собирался объяснить ему азы жизни, используя методы физической экзекуции. Я шагнул вперёд и громко, с присвистом позвал:

— Э! Фьюить! Кабан!

Здоровяк удивлённо обернулся, недовольно сощурил глаза и внимательно, сверху вниз, осмотрел меня. В его взгляде не мелькнуло даже намёка на узнавание, лишь тупое, ленивое раздражение.

— Для кого Кабан, — нехотя процедил он, — а для кого Андрей Владимирович. Тебе чё надо?

В этот момент из хватки его подручных, словно угорь, снова вывернулся Савелий Натанович. Из растопленного сливочного масла он резко превратился в живого, трепыхающегося и полного драматизма персонажа. Поэт вскинул руки к небу и воскликнул, чуть ли не рыдая:

— Максим! Николай! Спасите несчастного интеллигента! Не допустите гибели хрупкого гения! Товарищи, защитите творческую личность от бездушной, грубой силы! Умоляю вас!

Речь его была настолько трагична и проникновенна, что любой прохожий расплакался бы от жалости. Но вот с аудиторией промашка вышла — Кабан только презрительно ухмыльнулся и сплюнул себе под ноги, ожидая дальнейшего развития событий.

— Отпусти поэта, Дантес-переросток! — строго приказал я Кабану.

Тот ошарашенно уставился на меня, явно не въезжая в смысл сказанного.

— Ха! — радостно встрепенулся один из его прихлебателей, ушастый и тощий. — Кабан, он тебя дантистом обозвал!

Подручные дружно заржали. Судя по их реакции, прозвище «Дантист» звучало для них как матерное ругательство высшей категории.

Кабан двинулся в мою сторону, тяжело выдвинул вперёд грудь и угрожающе процедил сквозь зубы:

— Ты кто такой, пацан? Бессмертный, что ли?

Но продолжать пререкаться желания не было — с такими персонажами это слишком скучно. Я быстро сорвал с плеча рюкзак, пару раз мотнул лямкой, намотав её вокруг запястья. Получилось что-то вроде импровизированного кистеня, с приятной тяжестью пистолета и магазинов на дне. Бить наглушняк не хотел — всё-таки чмтэшки и прочие тяжкие телесные в такой ситуации ни к чему, а вот проучить ублюдка надо.

Поэтому приложился умеренно, почти воспитательно:

Бам! — прилетело ему точно в лоб рюкзаком. Его тяжелой частью.

Глава 5

Кабан оторопело моргнул и покачнулся, но не упал.

Как?!

Я думал, он сразу брякнется или вообще вырубится, но он оказался явно крепче, чем можно было предположить. Видимо, бить по его голове было так же бесполезно, как стучать по пустой бочке.

«Чёрт, надо было сильнее прикладываться», — мелькнула мысль, когда Кабан рывком уже шёл на сближение. Размахиваться рюкзаком теперь было поздно, поэтому я резко сместился в сторону, едва успев увернуться от его мощного замаха, и выставил подножку, простую и надёжную, как в школьной драке. Кабан повёлся, взмахнул руками, нелепо упал, проехавшись коленями и вспахав руками землю.

— Убью, сука! — глухо рыкнул он, вскакивая на ноги, словно разъярённый бык.

Его подручные тут же ринулись на помощь. Шульгин рядом со мной напрягся, явно заволновался, чем отвечать, но всё-таки оказался парнем не робкого десятка. Его рассказы про занятия боксом вдруг перестали казаться преувеличением: первого нападавшего, ушастого парня, Коля вырубил почти профессионально — точный, быстрый джеб в челюсть. Тот осел на землю, будто у него ноги внезапно отказали.

Двое других растерянно замерли, явно не ожидая такого развития событий, но тут Кабан поднялся и рявкнул во всё горло:

— Чё встали?! Придурки, мля! Мочите их!

Похоже, Кабана эти ребята боялись сильнее, чем нас с Колей, потому что они снова двинулись в атаку, хоть и не так рьяно, как в первый раз.

Пока Шульгин осторожно работал сразу с двумя подручными, стараясь держать дистанцию, мне снова достался Кабан. Теперь он был осторожнее, дышал тяжело, выбрасывал удары медленно, но с силой, явно надеясь меня зацепить. Но тушка Максимки, к которой я поначалу относился с иронией, на деле оказалась ловкой и прыткой. Я уверенно уходил с линии атаки, заставляя противника только воздух сотрясать, и ждал момента, когда он начнёт задыхаться.

И вот, дождавшись очередного неточного замаха, я резко шагнул вперёд, вложив в кулак всю накопившуюся злость. Удар получился чистым, чётко в челюсть. Кабан моргнул, пошатнулся, но устоял. Я тут же присел, пропуская следующий удар над головой, и резко пробил ему в солнечное сплетение. Он чуть согнулся, глухо хрипнул, и тогда я со всей силы выдал ему жёсткий апперкот снизу вверх, снова в челюсть.

На этот раз Кабан рухнул как подрубленный, шумно впечатавшись затылком в пыль, и затих, уже без попыток подняться.

В этот момент Коля точным коротким ударом отправил в нокаут ещё одного противника. Тот тихо охнул и шлепнулся, хватаясь за голову.

Последний из шайки, увидев, что дело запахло жареным, замер на секунду, потом резко развернулся и, выдохнув:

— Ну его на! — дал дёру так, словно за ним пустили собак-людоедов.

Я, не задумываясь, подхватил с земли свой рюкзак и швырнул ему вдогонку. Рюкзак, красиво описав в воздухе дугу, точно приложил беглеца прямо между лопаток. Так что тот споткнулся, дёрнулся вперёд, взмахнул руками и нелепо распластался по земле, поднимая клубы пыли.

Я без спешки подошёл и подобрал свой рюкзак. Беглец испуганно заёрзал на земле и затянул жалостливую песню:

— Мужики, не бейте, пожалуйста! Я не с ними, я случайно, в натуре… первый день с ними вообще…

Интересно, конечно, чем он там первый день занимался, но разбираться не хотелось. Я презрительно ткнул его носком ботинка и приказал:

— Смылся отсюда.

Тот вскочил и рванул так резко, что даже забыл распрямиться. Пару секунд он забавно семенил, скрючившись и почти на четвереньках, потом потерял равновесие и красиво перекувыркнулся через голову.

— Ёпа мать! — жалобно вскрикнул он, тут же подскочил, наконец, распрямился и снова понёсся прочь.

— Беги, Форрест, беги… — усмехнулся я ему вслед.

Вернувшись к остальным, я быстро огляделся. Двое прихвостней Кабана лежали тихо — либо в нирване, либо притворялись, решив не искушать судьб. Сам Кабан, качаясь и тяжело пыхтя, уже встал на четвереньки и мутно моргал, явно пытаясь сфокусироваться и подняться.

Я спокойно подошёл к нему, ухватил крепко за ухо и резко вывернул, заставляя снова ткнуться лицом в землю. Он заорал от боли и попытался дёрнуться, но я держал крепко, прижав его голову вниз.

— Слушай меня сюда, Кабанчик, — холодно и чётко процедил я. — Если тебе опять придёт заказ от Антошеньки Соколова, десять раз подумай, на того ли человека ты пасть разеваешь. В следующий раз ведь не только уха лишишься, но и пятачка своего драгоценного. Ты понял меня, поросёнок?

Кабан замычал, закивал головой и снова жалобно захрипел, уткнувшись носом в пыль.

После расправы над неприятелем поэт, так и не успевший исчезнуть с места событий, мигом оживился.

— Господа! Товарищи! Дорогие мои! — восторженно вскричал Савелий Натанович, раскидывая руки в широком жесте. — Вы даже не представляете, что сейчас совершили! Вы спасли русскую литературу от сиротства, не позволили уничтожить её тонкую струну! Не дали оборвать поэтическую нить, связывающую поколения творцов! Вы буквально сохранили для потомков одного из последних могикан неоклассического символизма!

— Кушайте с булочками, — хмыкнул я, слегка устав от его театральности. — А мы… Нам пора.

— Постойте! — еще пуще замахал руками Савелий Натанович, явно встревожившись. — А разрешите мне с вами пройтись, хотя бы немного? Я боюсь, вдруг это стадо Кабана очухается и решит снова подкараулить меня.

Я пожал плечами:

— Ладно, пошли.

Мы неспешно направились обратно, в сторону общежития. Там Коля оставил машину и собирался вызывать услугу «трезвый водитель». Чего только теперь не бывает! Раньше мужики проституток заказывали, а теперь трезвых водителей вызывают. Времена, ё-моё…

Когда мы отошли на некоторое расстояние от пивнушки, Савелий Натанович окончательно расчувствовался и, неловко порывшись в своей потрёпанной сумке, извлёк небольшую, мятую визитку.

— Вот, дорогой мой человек, если когда-нибудь понадобится помощь, поддержка в литературных начинаниях или в схватке с несправедливостью — звоните мне незамедлительно. Всегда готов, приду, помогу чем смогу.

— У тебя даже визитки есть? — удивился я, принимая замусоленную, потрёпанную карточку.

— А как же! — с гордостью ответил он. — Непременный атрибут творческой личности.

Я внимательно рассмотрел маленький прямоугольник плотной бумаги. Визитка была старой, возможно, даже единственной у него, словно бы напечатанной для примера. На ней коротко, простым шрифтом было набрано: «Поэт Мехельсон». Ни слова больше. И ниже — его номер мобильного телефона.

Я спрятал визитку в карман. Мало ли, а вдруг действительно пригодится.

— А чего это Кабан вдруг на тебя взъелся? — спросил я у Савелия Натановича.

— Это, видите ли, личные недопонимания, — уклончиво пробормотал поэт, избегая смотреть мне в глаза.

— Слышь, недопониматель, — перебил его я. — Ты давай без этих туманов. Мы тут, выходит, зря морды били, тебя защищали? За тобой должок.

— Ну, разумеется, я всё понимаю и крайне благодарен вам… Хотите, я стихи вам прочитаю? — предложил Мехельсон, глядя с надеждой.

— Не надо стихов, — сразу поморщился я. — Лучше честно расскажи, в чём там дело у вас с Кабаном.

— О, как же я могу такое рассказывать? Джентльмены, знаете ли, никогда не распространяются о своих победах…

Он увёл взгляд в сторону, будто это должно было помешать моим расспросам.

— Слышь, джентльмен, — строго прервал его я. — Ты давай не тяни резину, выкладывай по делу.

— Да-да-да, конечно, — тут же быстро закивал поэт. — В общем, как бы вам объяснить… я подарил немного любви одной даме, которая оказалась супружницей этого самого Кабана.

— Ха!.. «Немного любви» — это как? — недоверчиво переспросил я.

— Ну, мы были вместе совсем чуть-чуть и совершенно мимолётно, понимаете? Недолго, коротко. Так бывает. Но эта женщина, она, знаете ли, прониклась мной, заявила, что больше её муж совершенно не интересует. И она готова была быть со мной. А что я? Я не могу, я же — поэт… Бытовое, как и всякое материальное, мне почти чуждо.

— Короче, поматросил и бросил, — хихикнул Шульгин. — Так и говори, Савелий Натанович.

— Ну зачем же так грубо? — обиженно протянул он, делая трагическое лицо и прижимая руку к сердцу. — Вы, знаете ли, задеваете струны… У нас ведь всё было исключительно по любви! Пусть короткой, зато яркой, словно комета в ночном небе промелькнула…

— Так ты у нас ловелас, выходит? — усмехнулся я, прищурившись и внимательно его разглядывая. — Эдакий Казанова районного масштаба?

— Вы напрасно иронизируете, молодой человек, — с гордостью вскинул подбородок Мехельсон и многозначительно поднял палец вверх. — Женщины во все времена были особенно неравнодушны к тонкой натуре поэта и силе стиха. Особенно сейчас, в наши жестокие времена, когда в суете и рутине так не хватает прекрасного!

Он замолчал, явно ожидая моего восхищения, но я лишь усмехнулся и качнул головой.

— Ох, Натаныч… Смотри, допрыгаешься. Оторвут тебе ревнивые мужья этот самый корешок музы. По самые гланды…

Мы прошли несколько кварталов, и наконец поэт решился с нами прощаться.

— Приятнейше было с вами познакомиться, господа! — с чувством произнёс Савелий Натанович, прижимая руку к сердцу. — Сердечное спасибо за угощение, за помощь и за своевременную защиту от этого кабаньего выводка. Они теперь, уверен, до меня не доберутся.

Он слегка поклонился нам обоим и, сделав шаг вперёд, двумя руками крепко схватил мою ладонь и энергично, долго и со значением её тряс.

— Искренне признателен вам, Максим! — снова повторил он, глядя мне прямо в глаза.

Затем столь же торжественно проделал то же самое с рукой Шульгина, вызвав у того невольное смущение.

Наконец, поэт аккуратно поправил на плече свою измятую сумку, коротко и вежливо кивнул нам на прощание и, слегка прихрамывая и выпрямив спину, степенным потрёпанным козликом удалился прочь по улице.

— Где-то я его уже видел, — задумчиво проговорил Коля, глядя вслед поэту. — То ли в театре каком играл, то ли ещё где-то на сцене прыгал… Лицо прям знакомое.

— Какая разница, — отмахнулся я. — Может, и играл, может, и прыгал, какая нам печаль?

А сам подумал, что просто этот типаж непонятого художника между прошлым и будущим — абсолютно вечен.

— Слушай, Ярый, — вдруг проникновенно начал Шульгин, останавливаясь и поворачиваясь ко мне. — Знаешь, сегодня просто бомба была.

— Что именно? — не понял я.

Это он про драку?

— Да вообще всё! — он вдруг оживился, глаза загорелись каким-то юношеским азартом. — И эта вонючая забегаловка, и сама атмосфера эта… Я как будто мир сегодня по-другому увидел, с изнанки, что ли. Честно, никогда не думал, что простое разливное пиво с этой сушёной рыбиной — такая офигенная штука! Вот реально, открытие для меня! А потом ещё мы запросто вломили этим гопникам… Знаешь, я сегодня впервые почувствовал себя реально свободным. Понимаешь?

— Не совсем, — честно ответил я.

— Ну смотри… Сначала на меня давил авторитет бати — это нельзя, туда не лезь, тут не пачкайся, — он состроил строгое, холодное лицо — не столько чтобы попаясничать, а как-то автоматически. — Потом — погоны. Сам же знаешь, приказ, подчинение, всё как положено. Вечно зажат в рамках. А ты — вообще другой. Вроде, мент. Но совсем не такой мент, как остальные. Показал мне, что можно свободно дышать, плевать иногда на правила и рамки. Знаешь, я ведь, вроде, и раньше ни в чём себе не отказывал, но такого — никогда. Боялся, что вытурят, накажут, карьеру испортят… А сегодня вдруг понял — да похер на всё! Просто по кайфу было, и всё!

— Развернись, душа, раззудись, плечо, — усмехнулся я.

— Ну вот именно! — Коля счастливо улыбнулся и широко, но легонько хлопнул меня по спине. — Спасибо тебе, Ярый. Это был просто охренительно крутой вечер. Клубешник рядом не стоял.

***

Я поднимался по ступенькам общаги. Уже изрядно стемнело, фонарь над входом едва мерцал, отбрасывая неровные тени на бетонное крыльцо.

Тишину нарушил тревожный звонок в кармане. Я остановился, удивлённо вытащил телефон — кому это ночью ещё не спится?

На экране высветилось коротко и ясно — «Грач». Его новый номер, не палёный. Мы чётко договорились, что этот номер используем только в экстренных случаях, чтоб лишний раз не светить контакты и не привлекать внимания.

Значит, что-то серьёзное случилось, раз Грач решил вот так, на ночь глядя, меня набрать. Внутри шевельнулось неприятное предчувствие. Я нажал кнопку приёма и поднёс телефон к уху.

— Алло, это я, — напряжённо и негромко проговорил в трубке знакомый голос Руслана.

Имени моего не называл, своего тоже. Штирлиц.

— Привет, говори.

— Тут такое дело… — Грач замялся, подбирая слова. — Я сейчас на том месте. Помнишь, где мы ночью были… после спортзала?

— Где? — не сразу сообразил я. — Ты конкретнее скажи, мало ли куда мы ходили.

— Ну ё-моё, после спортзала… ну, после всей этой бодяги…

Я тут же напрягся. Грач всегда говорил прямо, не виляя. А тут прямо шифруется. Но симка не палёная — вряд ли кто слушает. А он вдруг начал туманно выражаться. Значит, ситуация совсем хреновая.

— Короче… — он замялся, сглотнул. — Бляха-муха, сам не знаю, как такое вообще могло случиться! Как оно возможно? Это просто п*здец какой-то…

— Стоп, стоп, — перебил я его. — Говори уже. Что конкретно произошло?

Он тяжело выдохнул и произнёс медленно, отчётливо и хрипло:

— Дирижёра в могиле нет.

Я замер, словно не расслышал.

— Чего? — переспросил я растерянно. — Повтори ещё раз, плохо слышно.

— Я говорю тебе, Савченко в могиле нет! Исчез труп!

Не веря своим ушам, я с силой прижал трубку к уху, будто от этого станет понятнее. Сбежал вниз по ступенькам, быстро свернул за угол общаги, вышел в сквер и остановился у старых ржавых качелей. Огляделся, чтобы рядом никого не было.

— Как это — трупа нет? — процедил я сквозь зубы, сдерживаясь, чтобы не заорать погромче. — Ты вообще как это узнал-то?

— Ну, то есть, труп там есть…, но не тот, другой, — тихо пробормотал Грач.

— Блин, Руся, говори внятнее, — зашипел я в трубку, уже начиная терять терпение. — Что значит «другой»? Там их должно быть трое! Забыл?

Я оглянулся по сторонам, убеждаясь, что в сквере по-прежнему пусто и никого нет рядом.

— Там и есть трое, — мрачно ответил Руслан. — Только третий, который лежит сверху, это не Савченко. Это кто-то другой.

— Кто? — я почти не дышал.

— Охранник какой-то, здоровый мужик, в камуфляже. На рукаве нашивка, как у тех, что на Валета работают.

— Руся, ещё раз повторяю вопрос, — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как начинает трещать голова от напряжения. — Ты чего там вообще забыл? Ты в лесу сейчас?

— Да, Макс, я тут. Хотел перекопать, закопать поглубже этих уродов. Знаешь, неспокойно мне было. Чуял, блин, сердцем, что не просто так всё это. Тогда мы же наспех зарыли их этой маленькой лопаткой. Мало ли — собаки какие разгребут или ещё что случится. Короче, я взял нормальный инструмент, приехал на место и давай копать. А Дирижёра там нет, представляешь? Вместо него лежит совершенно другой человек, с дыркой в гортани.

— Пулевое? — спросил я.

— Нет, — Руслан помолчал секунду. — Будто осиновый кол ему в горло загнали. Как вампиру, только не в сердце, а в глотку. Бред полный, чертовщина какая-то.

Я медленно провёл рукой по лицу, пытаясь хоть немного привести в порядок мысли и понять, что могло вообще произойти с трупом Савченко.

— Ладно, — проговорил я. — Уходи оттуда. Немедленно…

— А с трупами-то сейчас что делать? — спросил он, словно я был главным специалистом по сокрытию криминальных трупов.

— Да ничего уже не сделаешь. Если там уже кто-то после нас копался, то какая разница? Зарой обратно, как было, не усложняй ситуацию. И главное — к себе на хату ни ногой. Я тоже сменил место жительства. Ты ведь на даче сейчас живёшь?

— Да, пока на даче, — подтвердил Грач.

— Вот туда сейчас. Будем думать дальше, как быть.

— Все одно, ума не приложу, куда Савченко-то подевался? — тихо бормотал Руслан. — Кому мог понадобиться его проклятый труп? Может… может, он всё-таки жив?

— Да ну нахер, — выдохнул я зло. — Я лично ему башку прострелил, ты сам видел. Пуля вошла ему точно в глаз. Живых после такого не бывает.

— Ну не знаю, братан… — протянул он растерянно, и я почти физически ощутил, как он пожал плечами там, на том конце трубки. — Может, он этот… как его? Франкенштейн?

Глава 6

В первую ночь на новом месте спалось, прямо скажем, неважно. Общежитие — не самое подходящее место для тихой и размеренной жизни. Звукоизоляция — будто живёшь в картонной обувной коробке. Слышно буквально всё.

Рано утром меня уже поднял чей-то громкий топот, хлопанье дверьми, звуки сливного бачка и приглушённые разговоры. Я давно отвык от таких условий и сначала никак не мог снова заснуть. Но, пересилив себя, всё-таки задремал.

Проснулся во второй раз резко, мгновенно вскочив с кровати. Меня разбудил громкий женский вскрик, точнее даже — визг. Рука инстинктивно выдернула пистолет из-под подушки. Я недоумевающе огляделся вокруг. В комнате никого, дверь заперта.

Но звук явно доносился откуда-то сбоку, будто прямо из стены.

Я прислушался. И тут снова раздался приглушённый крик, причем знакомый. Источник я обнаружил почти сразу — старая электророзетка на стене, почти насквозь пробивающая стену, словно маленький микрофон, ну или скорее динамик. Оттуда и раздавался шум, а значит, орала моя соседка. Кто там у нас за стенкой? Правильно — Ирка, медсестра.

Потом послышался низкий мужской голос и звуки явного скандала. Голос грубый, хрипловатый, будто с похмелья или сам по себе джигурдовый:

— Ты чего орёшь-то, дура? На уши всех соседей поднимешь!

Интересно...

Насколько я понял, Ирка жила только с детьми — откуда там с утра вдруг взялся мужик? Я глянул на часы: время — девять. Вздохнув, быстро соскочил с кровати и натянул трико и футболку, на ходу обшаривая глазами пол в поисках тапок. Тапок не нашёл. Да и хрен с ними — сгрёб с полки форменные туфли из чёрной кожи и сунулся в них на босу ногу.

В таком маргинально-бомжеватом виде я и направился навестить соседку. Всё-таки её призывы о помощи через электророзетку звучали как-то уж слишком убедительно.

За Иркиной дверью явно происходило что-то нехорошее — звуки были приглушенными и одновременно возбужденными, словно мужик домогался до Ирки, и не слишком мирным способом. Я сразу же попробовал открыть дверь, но та была предусмотрительно заперта изнутри.

Тогда я постучал костяшками пальцев: сначала негромко, хотя и настойчиво.

Реакции ноль. Затем резко и громко — три коротких удара и три увесистых хлопка ладонью. Бух-бух-бух, бам-бам-бам. Звук гулко отозвался в коридоре эхом.

За дверью тут же наступила напряжённая тишина, будто я прервал что-то очень важное и секретное. Потом неуверенно и немного испуганно отозвалась Ирка:

— Кто там?

— Это я, почтальон Печкин! — бодро ответил я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо и даже с оттенком добродушной насмешки. Важно создать впечатление, будто я просто решил зайти к соседке поболтать, а вовсе не собираюсь врываться к ней и спасать от какой-то угрозы.

Сам же я при этом приложил ухо к замочной скважине. Двери в общаге были дешёвые, тонкие, с огромными зазорами и хлипкими замками, через них прекрасно доносился любой звук. Я отчетливо слышал каждое слово, сказанное за дверью.

— Это ещё кто? — недовольно спросил мужской голос, хриплый и грубоватый.

— Откуда я знаю! — раздражённо бросила Ирка.

— Слышь, ты дверь не открывай! — грубо буркнул ей мужик. — Сиди тихо!

— Ай! Пусти, больно же! — снова вскрикнула она.

По звуку было понятно, что Ирка попыталась двинуться к двери, но мужик резко схватил её за руку, оттащил обратно. Я поморщился и снова загрохотал кулаком в дверь — уже настойчиво, без шуток и лишних пауз. Громко, с металлическими нотками в голосе, произнёс:

— Открываем дверь, граждане! У нас жалоба на шум от соседей! Будем разбираться, открываем быстро!

На этот раз голос звучал сухо и резко, как положено для представителя власти, пришедшего навести порядок.

Мужик присмирел. Им ничего не оставалось, как открыть мне дверь. Ирка щёлкнула замком и приоткрыла створку. Я быстро переступил порог, внимательно осмотревшись.

Комната выглядела так, будто по ней прошёл маленький, но ураган. На столе перевёрнутая кружка, лужица чая, полиэтиленовый пакет, порванный, лежит на полу, какая-то детская игрушка валяется у порога. Сама Ирка отсупила в глубь комнаты, растерянная, заплаканная, спешно вытирая мокрое от слёз лицо.

— Макс? Это ты? — пробормотала она, явно не ожидая меня здесь увидеть.

На диване вольготно расположился мужик лет сорока, невысокий, но коренастый и крепкий, словно вырубленный из цельного дубового чурбака. Усы были похожи на проволочную щётку, которой чистят ржавые трубы. Мужик с недоумением и явной неприязнью уставился на меня. Во взгляде его читалось неприкрытое раздражение, недовольство и немой вопрос: «Какого хрена ты сюда приперся, пацан? Тебе больше заняться нечем?»

Я легко улыбнулся Ирке, стараясь выглядеть максимально непринуждённо, будто и правда просто сосед по общаге, случайно забежавший за бытовой мелочью:

— Привет, Ир. Тут такое дело… я вообще-то за солью заскочил, а слышу, у вас, вроде, какой-то непорядок. Решил уточнить, что за дела.

Пока не стал давить, дал ей самой выговориться. Нужно было спокойно понять ситуацию, не нагнетая с порога. А уж потом решать, как действовать дальше.

Она нервно потёрла глаза, с облегчением глядя на меня:

— Ой, Макс… Как хорошо, что ты пришёл. А то вот Серёжа, — она кивнула на мужика, — никак уходить не хочет…

Я снова окинул взглядом комнату. Кроме этих двоих, здесь никого не было. Видимо, дети уже отправились в садик, и сейчас Ирка осталась с этим незваным гостем наедине.

— Сколько тебе соли-то насыпать? Могу хоть всю пачку отдать, — проговорила Ирка, стараясь улыбнуться и одновременно успокоиться.

Я хмыкнул, пожав плечами:

— Да ладно, Ир. Обойдусь пока без соли. Я, наверное, просто Серёжу заберу. Ему ведь всё равно пора.

От такого заявления мужик, до этого молчаливо изучавший меня, вдруг резко вытянул шею, вытаращив глаза. Он явно не ожидал, что разговор примет такой оборот. Несколько секунд он соображал, пытаясь переварить услышанное. Было заметно, как со скрипом поворачиваются шестерёнки его, очевидно, не особо шустрых мозгов.

— Ты сейчас что сказал? — глухо и зло пробасил он, медленно поднимаясь с дивана.

Ростом он был невысок, но зато в ширину раза в два превосходил любого нормального человека. Приземистый, широкий, этакий бычок-переросток, явно не привыкший к разговорам без обиняков.

Судя по его помятому и трикошно-маечному виду, пришёл мужик вовсе не с улицы, а откуда-то с соседнего этажа или комнаты поблизости. Видимо, коренастый считал общежитие местом с широкими возможностями для межкомнатного туризма.

— Ира, — спокойно сказал я, не сводя глаз с усатого гостя, — если гражданин тебя напрягает, я могу предложить ему прямо сейчас выйти на свежий воздух.

Ирка молча посмотрела на меня, словно колеблясь, потом нервно покачала головой и робко попросила:

— Макс, он меня уже замучил. Давай лучше коменданта позовём? Любовь Марковну, она точно справится… Я тебя очень прошу.

Медсестра явно сомневалась в моих силах – или боялась, что ситуация перерастёт во что-то более серьёзное. Но я лишь усмехнулся, покачал головой и ответил как можно увереннее, чтобы успокоить её:

— Зачем нам напрягать Любовь Марковну по пустякам? Я думаю, мы с гражданином прекрасно договоримся сами. Правда?

И я уже не шутливо, а вполне жёстко обратился к мужику:

— Давай-ка на выход… И тапочки свои прихвати.

С этими словами я пнул в его сторону стоптанные тапки сорок четвёртого размера, стоявшие прямо у порога. Один тапок удачно стукнул его по ноге, второй же, предательски вывернувшись, улетел куда-то под Иркин холодильник.

— Эх, — вздохнул я с наигранным сожалением, — ну, извини, похоже придётся идти тебе в одном. Ничего страшного. Пошли уже, провожу.

– Охренел?

— По лицу роса, я к тебе босая, – пропел я фразу из какой-то прилипчивой песенки, которую слышал недавно, уже в этом времени.

— Молись, молокосос! — выдавил мужик, он зло пнул свой единственный тапок и двинулся ко мне, явно намереваясь показать, кто здесь главный.

Устраивать махач в комнате я не собирался. Во-первых, Ирка могла перепугаться, во-вторых, телевизор жалко. Мало ли чего случайно сломаем в этой коммунальной тесноте. Я спокойно вышел за дверь, оглянулся через плечо и бросил с наигранной дружелюбностью:

— Ну ты чего тормозишь? Догоняй. Провожу тебя до выхода, чтобы ты не заблудился.

Это, видимо, окончательно разозлило моего нового знакомого. Он выскочил вслед за мной в коридор быстрым, нервным шагом, явно не подозревая, что его ждёт небольшой воспитательный сюрприз.

Почему-то многие считают, что если я доброжелательно улыбаюсь и внешне не похож на вышибалу весом за центнер, то меня легко можно стереть в порошок. Ошибочное мнение, которое я при случае всегда с удовольствием исправляю.

На этот раз я решил не дожидаться классической прелюдии к драке — всех этих пафосных реплик вроде: «Ты кто такой?» или «Я тебя сейчас...» — и просто дождался, когда мужик выйдет в коридор. Затем резко и точно схватил его за правую кисть и вывернул её рычагом наружу, заставляя моего оппонента буквально рухнуть на колени, чтобы избежать перелома в запястье.

— А-а-а! — неожиданно и жалко ухнул он, застывая в унизительной позе передо мной.

Я чуть усилил нажим — не для того, чтобы причинить боль, а исключительно для ясности происходящего, — и заговорил с ним голосом строгого воспитателя, которого почему-то сразу мысленно сравнил с Макаренко:

— Послушай, уважаемый, чтобы я тебя возле Ирки больше не видел. Если надо будет по иным делам мимо её двери пройти — обходи, хоть по пожарной лестнице, хоть через подвал. Усёк?

— Ты кто вообще такой, мать твою? — прохрипел он, с трудом сдерживая завывания от боли и унижения. — Тебе ж хана будет…

— Похоже, ты меня не понял, — сухо и спокойно повторил я, снова усиливая давление на сустав и не давая ему встать. — Говорю еще раз…

Но в этот момент в дальнем конце коридора раздался громкий, командный голос бабы Любы, нашей боевой комендантши:

— А ну-ка! Это что тут за разборки такие?!

Она решительно двинулась в нашу сторону, тяжело топая по бетонному полу старыми туфлями-лодочками.

Вот ведь чёрт, подумал я. Не вовремя сорвался воспитательный процесс.

Я отпустил кисть гостя, но при этом сразу сделал шаг назад и чуть приподнял руки, заранее приготовив ему добрую двоечку на случай, если тот снова решит включить быка. Но тот, увидев грозную фигуру комендантши, мигом сник и явно утратил боевой настрой. Встал и отряхнулся, будто измарался.

— Яровой! — властно и громко воскликнула Любовь Марковна, приближаясь к нам широким шагом. — Ты это чего тут устраиваешь? Почему Сидоренко по полу валяешь?

Потом она строго повернулась к самому Сидоренко, который угрюмо смотрел исподлобья, потирая ноющее от слегка растянутого сустава запястье.

— А ты чего глазищи пялишь, оболтус? — рявкнула комендантша на него. — Опять барагозил? Ты вообще чего на этом этаже забыл? Опять к Ирке заглядывал? Марш отсюда, немедленно, а то Светке твоей я лично все расскажу.

— Да не надо, Любовь Марковна… — неожиданно жалобно пробасил Сидоренко – я даже не ожидал от него таких телячьих нот. — Только ей ничего не говорите, я же просто за солью заходил.

Он послушно поплёлся по коридору, шаркая ногами, как провинившийся школьник, только в самом конце, уже возле выхода на лестницу, резко обернулся, волком глянул на меня, зло, недвусмысленно и незаметно для комендантши погрозил мне кулаком. Мол, общежитие-то круглое, встретимся ещё, молодой.

— А ты, Максим, — строго уперла руки в боки комендантша, грозно взглянув на меня, — не успел ещё толком заселиться, а уже драки тут устраиваешь! Выселю!

Из-за её спины осторожно высунулась Ирка. Она растерянно моргнула и робко коснулась плеча Любови Марковны:

— Ой, да не ругайте вы его, Любовь Марковна. Это я виновата, честно… Это ко мне Сидоренко приставал, а Максим просто заступился. Я уж сама никак не могла его выгнать.

— Что-о-о?! — вскинулась комендантша, поворачиваясь к ней всем корпусом. — Сидоренко приставал? Ну всё, пойду сейчас его Светке доложу! Она его быстренько взбодрит!

— Да не надо! — Ирка испуганно замахала руками. — Если она узнает, то точно его выставит. У них же ребятишки, вы сами знаете…

— Ох, добрая ты слишком, Ирка, — Любовь Марковна с досадой махнула рукой. — Учить таких кобелей надо. Ну да ладно, сама решай. Только, если ещё раз заявится, сразу ко мне беги. Поняла?

— Конечно, конечно, — поспешно закивала Ирка, виновато опустив глаза.

Комендантша ещё раз строго глянула на меня, покачала головой и отправилась дальше по своим общежитским делам, громко шлёпая по коридору лодочками и бормоча себе что-то недовольное под нос.

Мы с Иркой вернулись к ней в комнату. Она неловко поправила прядь волос, села на край дивана и благодарно улыбнулась:

— Макс, спасибо тебе огромное. Правда. Если бы ты не появился, я уж не знаю…

— Да ладно, Ир, — махнул я рукой, усаживаясь на табурет напротив. — Ты сама-то осторожнее будь. Не пускай в комнату кого попало.

Она тяжело вздохнула, задумчиво рассматривая ладони:

— Да я знаю. Был у нас с ним небольшой романчик… глупо получилось. Серёжа тогда сказал, что они с женой окончательно разошлись, ну, я и поверила. А оказалось, что Светка просто уехала на месяц к матери, в деревню, а потом вернулась. Я его сразу отшила, а он, видишь, сегодня после смены выпил немного пива – и снова за своё… Потянуло его приключений искать.

— Так-то, Ир, — я помолчал секунду, вздохнул, — можно и заяву накатать. Тут ведь уже вполне конкретные действия, состав преступления имеется.

— Да брось ты, — тут же отмахнулась Ирка, упрямо качая головой. — Серёга в ППС служит, его же в момент уволят, за один только сигнал. А они с женой уже пятый год в очереди на квартиру стоят. Дети у них. Я не хочу такой грех на душу брать.

— Точно говорят, добрая ты, — усмехнулся я.

— Ой, да что вы все заладили: добрая-добрая, — она сердито нахмурилась и стукнула себя кулачком по колену. — Я вообще злая и расчётливая, просто вы не знаете меня! Могу ещё такую пакость кому-нибудь сделать. Вот увидишь.

— Ну-ну, — ухмыльнулся я, подыгрывая ей. — Сделай, если можешь. Хоть одну пакость покажи.

Ирка неожиданно лукаво улыбнулась, наклонилась ко мне чуть ближе и заговорила заговорщически:

— А вот возьму и сделаю! Вот, например, подружка одна по секрету сказала, что к ним в клинику привезли какого-то раненого мужика, представляешь? Пуля ему прямо в глаз попала, а он жив остался, дышит даже. Так вот, подружка эта просила никому-никому не говорить, а я тебе взяла и рассказала. Вот какая я подлючка!

И тут же, ахнув, закрыла рот руками:

— Ой, какая же я всё-таки дура болтливая…

От ее слов я чуть не подпрыгнул на месте, но сделал вид, что просто удивлен, по-обывательски.

— В глаз – пуля? Вот это номер! — я чуть приподнял брови. — Слушай, Ир, такого же не бывает. После такого никто не выживает. Или ты это сейчас для разговора придумала?

Мои слова задели медсестричку, раззадорили, и она уже не терзалась тем, что выдала страшную тайну подруги.

— Да я тебе клянусь, Макс! — Ирка возбуждённо всплеснула руками. — Ой, опять я сейчас лишнего наговорю… Хотя ладно, тебе-то можно доверять, ты мужчина порядочный и надёжный, сразу видно. Короче, подружка моя лучшая в клинике «МедВектор» работает. Частная клиника такая, знаешь? Вот к ним недавно пациента какого-то привезли, с пулевым ранением в глаз. Прикинь, в глаз — и живой. Говорит, вообще поначалу в сознании был. Привезли его грязного, помятого, знаешь, словно прямо из земли выкопали. В крови, в земле… Ну прямо жуть какая-то, честное слово…

Она снова зажала рот ладонью, но тут же продолжила, уже тише:

— Я вообще в их дела не лезу. Подруга строго-престрого просила никому не рассказывать. Говорит, если узнают, шеф её сразу уволит. Там эту клинику доктор один открыл, вот он и хозяин. Она-то даже сообщение это в диалоге стёрла, когда я прочитала. Но ты же никому не скажешь, правда, Максим?

— Да кому это надо, Ир? — спокойно ответил я, слегка пожав плечами, чтобы продемонстрировать абсолютное равнодушие. — Я вообще не медик. А что касаемо одноглазого, живой — и ладно. Пусть его хоть в Книгу рекордов Гиннесса занесут или по телевизору сюжет снимут. Меня-то это как касается?

— Как это – не касается? — Ирка с беспокойством посмотрела на меня, явно стараясь усилить драматизм. — Ты же в полиции работаешь. Вы, вроде, обязаны сообщать о криминальных ранениях.

— Да мне вообще пофиг, Ир. Я же тебе сказал. И вообще, я в штабе сижу, бумажки перебираю, – я старался, чтобы мой голос прозвучал максимально беспечно. — Точно не стану никому ничего говорить, даже не переживай.

— Спасибо тебе, Макс, — она облегчённо улыбнулась.

— Да было бы за что, — отмахнулся я.

— Да нет. Не за это, а за то, что Сидоренко выставил. Видел, как он побежал? Даже тапок свой потерял! — Ирка неожиданно весело хмыкнула, подняла оставшийся Сидоренков тапок и, не раздумывая, швырнула его прямо в открытое окно. — Вот! Видишь, какая я? Могу и не такой уж добренькой быть!

— Ну-ну, — рассмеялся я. — Вижу, вижу. Настоящая стерва!

***

Венька-Пианист сидел в моей машине и трясся так, будто вместо позвоночника у него был один сплошной нерв. Дыхание у него было частым, как у пойманного воробья.

— Да не ссы ты, Вень, — ободряюще похлопал я его по плечу. — Дело-то пустяковое: зайдёшь, изобразишь приступ, повалишься на пол и пустишь пену изо рта. Вот, таблетку возьми для антуража.

— Это что ещё за таблетка такая? — испуганно спросил он, осторожно беря у меня крупную круглую таблетку и разглядывая её с недоверием, словно я предложил ему отраву.

— Обычный шипучий аспирин, — усмехнулся я, — сунешь её за щёку, она зашипит, и пена пойдёт сама собой. Глаза закатишь – и всё, эпилепсия в чистом виде. Ты же посмотрел, как выглядит приступ, погуглил, как я тебе говорил?

— Да смотрел я, смотрел… — пробубнил Венька, продолжая нервно вертеть таблетку в пальцах. — Только это, а если меня сразу на операционный стол потащат? А?

— Какая ещё операция, Вень? Ты чего городишь? — я уже начал терять терпение. — Просто потом встанешь, отряхнёшься и скажешь: «Спасибо, товарищи медики, мне полегчало». И выйдешь оттуда.

— Ну не знаю… — он снова жалобно посмотрел на меня, глаза его были полны страха и недоверия.

Я разозлился:

— Слушай, Вень, ты чего труса включил? Когда меня в подъезде с Кабаном караулил, такой смелый был! Герой прямо. А тут распустил нюни, как первоклашка.

— Тогда Кабан всем рулил, — пробормотал он, отводя глаза. — А тут я один… Один иду.

— Да кто тебе сказал, что один? Я же рядом буду, прямо за тобой следом зайду, — объяснил я, стараясь говорить максимально просто и спокойно. — Ты отвлекаешь на себя внимание медперсонала и охраны, а я быстро и тихо прохожу дальше. Там делов на пару минут.

— Да я понял, — вздохнул Венька, чуть успокоившись. — А чего там такого важного, в этом медцентре? — он кивнул на вывеску «МедВектор», которая виднелась чуть дальше по улице.

Мы специально припарковались через дорогу, чтобы камеры центра не засветили машину.

Я не ответил. Что я мог ему сказать? Что там лежит человек, которого я уже один раз отправлял на тот свет, но он, каким-то чудом пережив пулю в глаз, снова оказался на этой земле? Что я намеревался сейчас окончательно оборвать музыкальную карьеру этого самого Дирижёра? Нет, объяснять такие вещи Веньке было явно лишним.

Стрелять я не собирался — слишком громко и слишком палевно. Именно поэтому в рукаве у меня спрятано длинное и тонкое шило, острое и надёжное, словно сапожная игла. Пара точных ударов в висок, а лучше даже не пара, раз он оказался таким живучим, — и всё, тёмная жизнь Дирижёра прервётся навсегда. Без шума, без свидетелей и без лишних следов.

— Пошли уже, — сказал я, открывая дверцу машины и пряча шило глубже в рукав. — Чего сидим, время тянем? Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим.

Мы вышли из машины. Я сразу же натянул на лицо одноразовую медицинскую маску и для верности поправил на голове парик, который купил заранее в магазине приколов. Теперь я выглядел как какой-то доктор-неудачник из юмористической передачи. Чтобы совсем добить образ, надел огромные очки в толстой чёрной оправе. Стёкол в них не было, но вблизи это было практически не разобрать. В зеркало я уже себя видел — узнать невозможно.

Венька вяло рассмеялся:

— Ха, Максим Сергеевич, вы реально на врача похожи. Доктор Пилюлькин, не меньше.

— А то, — хмыкнул я, разглаживая свой новый белый халат, купленный в магазине спецодежды под это дело. — Давай-ка, дружок, ты первый, не задерживайся. Я следом.

Венька тяжело вздохнул, опустил плечи, словно приготовился к неизбежной казни, и медленно побрёл через дорогу, к зданию клиники. По пути его чуть не зацепила какая-то иномарка. Водитель сердито ударил по сигналу, и Венька, сам от неожиданности испугавшись ещё сильнее, зло махнул в ответ кулаком и что-то крикнул ему. Машина скрылась, а он, заметно побледнев, наконец зашёл внутрь.

Я дал ему секунд тридцать, потом, поправив парик и опустив голову так, чтобы камеры наблюдения сверху смогли заснять только макушку, тоже быстро перебежал дорогу и поднялся на крыльцо. Максимальная конспирация — наше всё.

Внутри клиники уже стоял переполох. Вокруг Веньки, который бился на полу в весьма убедительных конвульсиях, образовалась толпа: две девушки с ресепшена, медсестра и какой-то солидный мужик в очках. Медсестра громко командовала:

— Держите ему голову, осторожно, аккуратно поверните на бок! В рот ничего не засовывайте, только хуже сделаете! Пусть лежит спокойно, главное, чтоб головой не ударился!

Вторая девушка, чуть ли не дрожа от страха, пыталась придержать Венькину челюсть, чтобы он не прикусил язык. Таблетка сработала как надо — изо рта у него щедро пузырилась белёсая пена, глаза он закатил почти полностью. Венька явно старался на «Оскар», его игра была достойна похвалы.

Мимо этого спектакля я быстро проскочил практически незамеченным. В общей суматохе никто не обратил внимания на странного патлатого доктора в огромных очках. Я спокойно подошёл к стойке ресепшена, подхватил под мышку какую-то папку и быстрым шагом зашагал по коридору, в сторону хирургических палат.

Оставалось завернуть за угол и в относительной тишине осмотреться, чтобы вычислить нужную палату. На тяжёлых почти всегда пишут фамилии, но Савченко вряд ли числился тут под своим настоящим именем. Тут всё просто: пациент, который лежит в одиночной палате, будет именно тот, кто мне нужен.

Но в этот момент из-за поворота навстречу мне с шумом и грохотом пронеслись несколько человек в белых халатах, явно куда спеша. Сзади раздался звонкий треск и звук падения: кто-то явно впечатался в стул или что-то ещё более тяжёлое. Я слегка покачал головой, удивлённый тем переполохом, который устроил мой напарник. Вот уж не думал, что его эпилептический маскарад вызовет настолько бурную реакцию – прямо вся поликлиника понеслась спасать болезного.

Или тут что-то другое происходит? В любом случае, переполох мне только на руку.

Поднявшись по лестнице на второй этаж, я быстро нашёл нужную одиночную палату хирургии. Она была одна такая, я изучил устройство клиники через их официальный сайт. Савченко здесь. Рядом с дверью стоял небольшой диванчик, пустой. Я ожидал увидеть тут хотя бы одного охранника, но никого не было. Видимо, Валет решил сыграть на конспирацию и не привлекать внимания лишней охраной. В принципе, мудрое решение, но для него явно неудачное.

Я остановился у палаты, огляделся по сторонам. Никого. Осторожно достал из рукава тонкое длинное шило и крепко сжал его в руке. Осталось только войти внутрь и теперь уже навсегда упокоить Дирижёра — тихо, быстро и окончательно.

Я резко дернул ручку двери и заскочил в палату. На полу лежал окровавленный труп с размозженной головой. Сзади послышался топот.

— Стоять! — не успел я обернуться, как на меня уставились сразу два автомата.

Глава 7

Андрей находился в просторном кабинете главного врача и владельца клиники «МедВектор» Леонида Абросимовича Киреева. Стоял с понурым, жалобным видом, словно искренне надеялся, что тот разрешит ему не подходить к пациенту. Может, сделает скидку на молодость? Хотя врач и сам понимал, что такого быть не может в принципе.

— Леонид Абросимович, честное слово, наш пациент какой-то… неадекватный, — наконец решился выдавить Андрей, нервно переступив с ноги на ногу и не зная, куда деть руки.

Киреев неторопливо поднял взгляд на молодого коллегу поверх золотистой оправы очков. Отпил из чашки глоток ароматного утреннего кофе, подержал во рту, смакуя вкус, и только потом отреагировал со спокойствием бывалого врача:

— Ну что ты, Андрюшенька, нервничаешь? Пациент как пациент. Совершенно нормальная клиническая картина. Ты, дорогой мой, вспомни, с чем его к нам доставили. Там ведь серьёзная черепно-мозговая травма, огнестрельное ранение в голову. Ты хоть представляешь, что при таком повреждении может происходить с человеческой психикой?

Он откинулся в кресле, задумчиво глядя куда-то поверх плеча молодого врача, словно увидел там проекцию мозга и явно собирался прочитать небольшую лекцию:

— Смотри, Андрюш, суть в следующем. Любое огнестрельное ранение головы всегда влечёт за собой серьёзные последствия в виде когнитивных нарушений и нестабильности психики. Понимаешь? После таких повреждений пациент практически неизбежно становится неустойчивым эмоционально, возможны острые приступы ажитации и психомоторного возбуждения. Может появиться амнезия, нарушения памяти, приступы тревоги, даже параноидальные, – он подчеркнул это голосом и поднятием указательного пальца, – реакции и галлюцинации. И это нормальная нейропсихологическая реакция мозга на тяжёлую черепно-мозговую травму. Ожидать, что человек сразу после операции будет вести себя нормально и адекватно — просто абсурдно для врача.

Андрей внимательно слушал, но по его напряжённому лицу было видно, что он внутренне не согласен и собирается что-то возразить. Киреев сразу уловил это и не дал ему вставить слово:

— Главное, что эти проявления, как правило, временные. Они постепенно начинают уменьшаться, как только снижается внутричерепное давление, восстанавливаются повреждённые нейронные связи и мозг адаптируется к новым условиям. Сейчас у пациента ранний постоперационный период, его мозг находится в крайне нестабильном состоянии. Отсюда и вспышки агрессии, паники и тревоги. Но это вовсе не означает, что перед нами опасный психопат или маньяк. Просто посттравматический психоорганический синдром. С этим приходится считаться. Надо набраться терпения и немного подождать. Время и терапия сделают своё дело.

Киреев закончил свою мини-лекцию и снова внимательно посмотрел на подчиненного, слегка прищурившись, словно ожидал услышать возражения. Но молодой врач молчал, обдумывая услышанное и явно не зная, что ответить на такой обстоятельный и чёткий монолог шефа.

Ему не хотелось выглядеть профаном в глазах начальства. И тем более трусом.

— Ну что? Я тебя успокоил? — усмехнулся Леонид Абросимович, со скучающим видом отхлебнув ещё глоток кофе. — Всё будет в порядке, Андрей. Выполняй инструкции и продолжай наблюдение. Пациент не буйный — он просто пока не осознаёт своё состояние и место, где находится. Но это временно. Не волнуйся, всё пройдёт. Иди работай спокойно.

***

Андрей Викторович трусом себя никогда не считал. Он спокойно отучился в медицинском, прошёл ординатуру, много раз видел и кровь, и боль. И, казалось бы, к этому давно должен был привыкнуть, как сантехник привыкает к грязи канализации, а электрик – к ударам тока. Обычная работа, ничего особенного. Но что-то продолжало цеплять его, заставляя сердце биться часто и мучительно, заставляя осознавать, что привыкнуть можно далеко не ко всему. А с тех пор, как в закрепленной за ним палате появился этот странный пациент с перебинтованным правым глазом, ему стало и вовсе не по себе. Именно этот больной — молчаливый, угрюмый, неподвижный, с постоянным хмурым выражением на лице — вызывал у него непривычный страх.

Каждый раз, входя в его палату, Андрей Викторович чувствовал, как сердце стучит в горле и появляются капельки пота на лбу. Поэтому обычно он всегда звал с собой кого-нибудь из медсестёр, чтобы хоть немного унять тревогу и не оставаться с пациентом один на один.

Сегодня он попросил Анечку, молоденькую медсестру, прийти в палату вместе с ним. Та кивнула, улыбнулась, сказала: «Сейчас, Андрей Викторович, я догоню». Но сама теперь почему-то задерживалась, а идти одному в эту палату совсем не хотелось. Однако работа есть работа, и врач, тяжело вздохнув, подошёл к двери, нервно переминаясь с ноги на ногу.

Он нерешительно постучал, тихо открыл дверь и осторожно заглянул внутрь. Пациент Савченко сидел на краю кровати — спина прямая и напряжённая, руки на коленях, голова чуть наклонена вперёд. Один глаз был перебинтован заново несколько часов назад, другой смотрел куда-то вперёд, мимо двери, мимо застывшего на пороге врача, как будто Андрей Викторович был прозрачным, невидимым и не заслуживал даже мимолетного внимания. Казалось, Савченко видел что-то своё, внутреннее, недоступное никому другому.

Врач собрал волю в кулак, глубоко вдохнул и зашёл в палату. Он старался выглядеть спокойно и профессионально, но пальцы всё равно дрожали, когда он начал надевать манжету тонометра на плечо Савченко. Пациент не пошевелился, никак не отреагировал на прикосновение и так и продолжал смотреть куда-то сквозь стены палаты, будто погружённый в свои мысли.

«Интересно, о чём он думает? О чём вообще думает такой зверь?» — мелькнула мысль в голове Андрея Викторовича. Он и сам не понял, почему именно это слово — «зверь» — пришло ему на ум. Но в Савченко действительно было заметно что-то неосязаемо звериное, опасное, будто он сдерживал себя из последних сил. И лишь эта травма, слабость, состояние после операции не давали зверю вырваться наружу и показать свою истинную сущность.

Врач был абсолютно уверен, что будь у пациента чуть больше физических сил, тот не задумываясь кинулся бы перегрызать ему горло, как хищник на неосторожного охотника. И от этой мысли по спине Андрея Викторовича пробежал холодок. Он поспешил закончить измерение давления и уже собирался снять манжету, когда дверь открылась, и в палату вошла Аня.

Медсестра была ещё совсем молоденькой, недавняя выпускница с большими доверчивыми глазами и длинными каштановыми волосами, аккуратно убранными под медицинскую шапочку. Савченко, который до этого момента не реагировал ни на что, вдруг резко оживился, будто в нём что-то переключилось. Единственный глаз его вспыхнул каким-то странным огнём, он уставился на девушку пристально и напряжённо, с хищным интересом.

— Куда вы? Я ещё не закончил, — произнёс Андрей Викторович, чуть растерянно глядя на пациента.

Но Савченко, не слушая врача, медленно встал с кровати и двинулся вперёд. Манжета тонометра ещё была надета на его руку, аппарат висел сбоку на длинной резиновой трубке. Сделав шаг, Савченко потянул аппарат за собой, тот с грохотом ударился о пол, пластиковый корпус звонко хрустнул.

Медсестра в испуге застыла у порога, даже не успев войти в палату, и вопросительно взглянула на врача. Андрей Викторович сам растерялся, не зная, что делать. Он попытался снова позвать пациента:

— Пожалуйста, вернитесь на кровать, мы не закончили…

Но было уже поздно. Савченко вдруг сделал резкий рывок и схватил девушку за край халата и блузки, грубо потянув ткань вниз. Послышался треск рвущейся материи, пуговицы отлетели в стороны, и перед глазами ошеломлённого врача мелькнула обнажённая грудь медсестры. Та мгновенно, коротко взвизгнув, отпрянула назад и попыталась заслониться руками:

— Вы что делаете! Пустите, отпустите!

— Что вы творите?! Я сейчас охрану вызову! Полицию! — закричал тогда и врач, чувствуя, как начинает задыхаться от ужаса и растерянности.

Слово «полиция» вдруг произвело на Савченко какое-то совершенно неожиданное впечатление. Он резко замер, дернулся, а губы исказила странная, звериная гримаса, будто он оказался волком, загнанным охотниками в угол. В его единственном глазу вспыхнула злоба, ненависть, ярость и безумие – всё одновременно. Медсестра воспользовалась секундным замешательством и, всхлипывая, выскочила в коридор, громко хлопнув дверью.

Савченко перевёл взгляд на врача и кинулся на него так стремительно, что Андрей Викторович не успел даже шагнуть назад. Тяжёлое тело пациента всем нечеловеческим напором впечатало врача спиной в стену, крепкие пальцы сомкнулись на горле с невероятной силой. Жертва попыталась сопротивляться – доктор захрипел, дёрнулся, схватил руки нападавшего, пытаясь их разжать, но бесполезно. Савченко словно обезумел, бил головой Андрея Викторовича о стену снова и снова, с каждым ударом тот всё слабее осознавал происходящее, перед глазами расплывались чёрные пятна.

Последней его осмысленной мыслью было: «А я ведь чувствовал, чувствовал, что это зверь…» — и потом сознание поглотила густая тёмная мгла.

Савченко же не успокоился даже после того, как бездыханное тело врача мягко сползло по стене на холодный кафель пола. Казалось, его ярость лишь разгоралась, приобретая новые, совершенно звериные оттенки. Он легко, как булавку подхватил стоявший рядом металлический табурет на колёсиках и, размахнувшись, нанёс удар прямо по голове Андрея Викторовича.

Раздался хруст кости и глухой, влажный звук, от которого любого нормального человека передёрнуло бы до самых пяток. Но Савченко не вздрогнул — наоборот, из его груди вырвался какой-то неестественный хрип. Почти рык, наполненный странным, животным удовлетворением. Таким мог бы отозваться тигр, наконец добравшийся до своей добычи после долгих дней мучительного ожидания и голода.

Именно в этот момент в единственном оставшемся глазу Савченко мелькнула странная тень блаженства. Он ощутил себя так, будто впервые за долгие годы его освободили из тесной клетки, выпустили наружу, туда, где можно делать всё, чего душа желает, где нет запретов и морали. Сейчас он был тем, кто забирает чужие жизни, вершит чужие судьбы. В эту секунду он ощущал себя почти богом — всемогущим, свободным от всяких условностей, запретов и рамок, в которых он жил всю жизнь.

И вдруг, в самый пик этого экстаза, когда кровь прилила к его голове, сердце забилось сильнее, а организм буквально захлестнул всплеск адреналина и эндорфинов, Савченко будто бы отрезвел. Словно разорванная цепочка, чьи звенья болтались в воздухе, вдруг от резкого взмаха вновь сомкнулась. Это состояние, подобное холодному душу, заставило его внезапно вернуться к реальности и снова обрести способность мыслить осознанно и чётко.

Савченко замер. Его взгляд очистился от бешеной ярости и наполнился ясностью и осмысленностью. Теперь это был совсем другой человек — тот самый Дирижёр, который всегда был расчётлив, умён и сдержан, которого уважали и боялись подчинённые. Он удивлённо посмотрел на свои окровавленные ладони, на измазанный кровью табурет, на изуродованное тело молодого врача.

В эту секунду перед глазами Савченко вспыхнули картины его жизни — иной, другой, где не было места такому неистовству. Он сразу осознал, что натворил, и тут же понял, что за подобные действия ему грозит нечто намного хуже простой зоны. Даже если лучшие адвокаты смогут доказать его временную невменяемость, единственный путь для него теперь — это принудительное лечение в психбольнице. Таблетки, уколы, долгие месяцы беспамятства и медленной деградации. И даже если он не станет там овощем, он точно потеряет себя — свою личность, свой стержень, своё “я”.

Но в этот момент Савченко вдруг ощутил неожиданное чувство. Несмотря на то, что он ясно видел последствия своего поступка и всю опасность своего положения, внутри него разлилась тихая и глубокая радость. Радость от осознания, что внутри наконец-то освободилось то, что он всю жизнь скрывал в самых глубоких тайниках души. То звериное начало, которое он раньше давил и прятал, теперь вырвалось наружу, сделав его самим собой — свободным, сильным и безжалостным. И это открытие вызвало у него странное, но глубокое удовлетворение. Сейчас ему было абсолютно плевать на последствия — он просто был доволен собой, своей новой сущностью.

Медленно и методично Савченко вытер окровавленные руки о белый халат распластанного на полу врача, бросил короткий взгляд на изуродованное тело и спокойно шагнул к двери.

В тот же миг в палату, задыхаясь и бледнея от ужаса, влетел главврач Киреев. Савченко даже не взглянул на него — лишь резко и равнодушно отшвырнул его с прохода, словно тот был всего лишь надоедливой, назойливой мухой. Главврач, потеряв равновесие, ударился плечом о стену, осел по ней вниз, испуганно смотря вслед уходящему пациенту. Он не смог даже слова произнести — лишь испуганно замер на полу, у плинтуса, задыхаясь от ужаса и не веря своим глазам.

А Савченко, стремительно шагая по коридору клиники, удалялся от палаты, в которой по кафельному полу медленно растекалась горячая, густая кровь убитого им человека.

***

Я незаметно втянул шило обратно в рукав. Его металлический стержень был настолько тонок, что никто ничего не заметил. Передо мной стояли два бойца Росгвардии — в полной экипировке, бронежилетах, касках и с автоматами, направленными чётко мне в грудь. Судя по их напряжённым, нервным лицам, они уже успели решить, что перед ними убийца.

На полу, возле больничной койки, лежал труп молодого человека в измятом белом халате. Его голова была проломлена, рядом валялся медицинский табурет на тяжёлой стальной треноге с колёсиками. Одно колесо ещё крутилось по инерции. Видимо, я зацепил.

Именно этим табуретом, судя по всему, и раскроили ему череп. Ударили раз, а потом били ещё и ещё — даже после того, как бедняга уже упал на пол и умер. Кровь густо залила металлические ножки табурета и уже начала сворачиваться на полу.

Я поднял руки вверх и заговорил как можно спокойнее:

— Спокойно, товарищи. Я здесь работаю.

За их спинами в палату стремительно вошёл мужчина в возрасте. На его белом халате, больше похожем на обычную мужскую сорочку с коротким рукавом, висел бейдж: «Киреев Леонид Абросимович, главный врач клиники „МедВектор». Он буквально вытянулся струной, увидев труп на полу, и тут же истерично вскрикнул, размахивая руками на меня:

— Нет, нет! Это не он! Это пациент! Пациент сбежал! Он убил…

Росгвардейцы — один прапорщик, второй сержант — медленно опустили автоматы и настороженно огляделись.

— Куда он пошёл? Где он? — резко спросил прапор, впиваясь в растерянного Киреева взглядом.

— Туда! Туда он ушёл! — главврач махнул рукой вдоль коридора, голос его дрожал от страха и растерянности. — Через пожарный выход сбежал!

— Какого хрена сразу не сказали? — зло плюнул прапорщик и, бросив через плечо быстрое, нервное: «Черт знает что!», кивнул напарнику.

Оба они, гулко громыхая берцами по кафелю, побежали по коридору. Уже на ходу прапорщик что-то торопливо кричал в рацию, и до меня долетели обрывки фраз: «Перекрыть выходы! Окружить территорию!»

Киреев беспомощно выдохнул, прижимая ладонь к сердцу и явно пытаясь прийти в себя. Затем он, наконец, словно заново заметил меня и удивлённо уставился:

— Извините, а вы-то ещё кто такой?

— Доктор Айболит, — хмыкнул я, отодвигая его рукой, чтобы пройти к выходу из палаты. — Мне пора. Хорошего дня.

Вышел в коридор, выругался про себя. Чёрт! Чуть-чуть не успел. Савченко, похоже, слетел с катушек окончательно. Размозжил голову ни в чём не повинному врачу, сбежал и теперь шатается где-то в городе, на свободе, злой и опасный, как раненый зверь.

Сегодня он ушел от меня.

Что ж, бывает. Не всегда охотнику удаётся настичь матерого хищника с первого раза. Иногда выслеживать нужно не один день и даже не один месяц.

Теперь уже точно ясно — Дирижёр жив, и он уже не просто враг. Теперь он беглый хищник. А я — охотник, и моя охота только начинается.

***

— Алло, Герман Сильвестрович? Это Киреев, — голос главврача в трубке звучал жалобно и тихо.

Валет поморщился и недовольно отложил вилку, которой только что собирался подцепить кусок идеального стейка из мраморной говядины. Он сидел в дорогом, полупустом в это дневное время ресторане, за столиком у окна, и хотел хоть несколько минут уделить исключительно обеду. Теперь же Вальков недовольно махнул рукой двум охранникам, мол, сгиньте, дайте нормально поговорить, и плотно прижал телефон к уху.

Двое громил послушно отступили в стороны.

— Чё надо, Лёня? — спросил тот резко, глянув на часы. — Я обедаю, давай быстрее, без прелюдий.

— Герман Сильвестрович… беда, — голос Киреева едва не сорвался на плач, словно он был готов тут же захныкать и попросить защиты.

— Ой, беда — отворяйте ворота… Не тяни кота за хер! Говори быстро, что стряслось?

— Это… Савченко, — Киреев замялся и помолчал пару секунд.

— Что-о?.. Если с ним что-то случилось, тебе п*здец, Лёнчик, ты понял? — процедил Валет, и пальцы его сжались на телефоне так, что пластик жалобно хрустнул.

— Нет… то есть, с ним как раз-таки всё в порядке… если так можно сказать… Но… — И тут Киреев вдруг перешёл почти на визг, на фальцет, тонкий, истеричный, будто кто-то уже душил его: — Герман Сильвестрович! Он… он убил моего врача! Он убил Андрея Викторовича! И сбежал!

— Чё несёшь?! — Валет так громко выкрикнул это в трубку, что сам тут же осёкся и быстро огляделся по сторонам. Несколько немногочисленных посетителей ресторана удивлённо уставились на него. Валет поспешно улыбнулся им виноватой, нарочито дурацкой улыбкой, словно произошедшее было простым дружеским розыгрышем.

— Ты совсем там, что ли, с дуба рухнул? — уже гораздо тише прошипел он в трубку, с трудом удерживая себя в рамках приличия. — Как – убил? Как он мог кого-то убить? Ты же сказал, он еле живой! Он же только что очнулся после пули в башке!

— Он очнулся, да, Герман Сильвестрович, — торопливо и сбивчиво заговорил Киреев. — Он врача моего убил, прямо в палате, слетел с катушек совершенно, он неадекватен, психически нестабилен. Ему же мозг прострелили, его теперь срочно изолировать надо, он совершенно невменяем…

— Слышь ты, Айболит хренов, я без тебя разберусь, что мне делать с моим человеком!

— А мне что делать? Герман Сильвестрович? У меня здесь полиция, следственный комитет, эксперты понаехали.

— Ты, блин, ментам позвонил? Ты что творишь вообще, а?! — яростно перебил его Валет, буквально рыча в трубку.

— А что мне было делать? На глазах у медсестры, прямо в клинике убили человека! Как я мог это скрыть? Да это даже не я звонил. У меня уже идут допросы, Герман Сильвестрович! Я не хочу в тюрьму из-за ваших дел, понимаете?! Я врач, вы понимаете? Я не убийца и не преступник! Я лечу! Я сделал всё, что вы говорили, Герман Сильвестрович, я всё выполнил!

— Нет, сука, ты не выполнил, — глухо, почти с шипением процедил Валет, чувствуя, как ненависть постепенно заполняет его изнутри и сдавливает горло. — Ты просрал Дирижёра, ты его мне не уберёг! Надо было держать его под препаратами, чтобы он лежал овощем, пока полностью в себя не придёт. А ты, идиот, позволил ему очнуться и бегать по клинике как зомби! Какой ты, нахер, после этого врач, Лёнчик?

В трубке повисла короткая, но напряжённая пауза. Киреев судорожно, хрипло вздохнул и жалобно пробормотал:

— Что мне теперь делать, а? Что мне делать, Герман Сильвестрович?

— Слушай сюда, доктор, — тихо и жёстко заговорил Валет, и голос его звучал так холодно и зло, что собеседник почти наверняка содрогнулся. — Сейчас ты будешь делать ровно то, что я скажу. Выполнять всё чётко. Иначе, Леня, тебе не то что тюрьма светит — ты до нее не доживёшь. Лично отправлю тебя туда, где нет ни передачек, ни режима, ни следаков — только темнота и вечный покой. Усёк?

— За что?! — всхлипнул главврач, явно проваливаясь в истерику. — Я же всё, как вы велели, делал!

— Значит, делал хреново! — перебил Валет. — Иди сейчас и молись, Ленчик, чтобы я нашёл Дирижёра раньше ментов. Если он попадёт к ним, если кто-то его схватит, то это будет не просто твоя вина — это будет твой конец. Ты понял меня?

— Понял, — дрожащим, противным шёпотом проговорил Киреев и отключился.

Валет медленно положил трубку на стол, несколько секунд тупо смотрел перед собой, чувствуя, как дорогой ресторан вокруг него исчезает, превращаясь в какую-то размытую, абстрактную декорацию.

В голове билась одна мысль: Дирижёр жив, он на свободе и совершенно безумен. Он теперь не человек — он монстр. Вырвавшийся на волю зверь, который может разрушить всё, что Валет так долго и тщательно выстраивал.

Герман Сильвестрович поднял взгляд на испуганного официанта, осторожно приблизившегося к столику. Выдавил из себя холодную, профессиональную улыбку, которая никак не вязалась с его побледневшим и словно бы твёрдым, как кусок мрамора, лицом, и медленно произнёс:

— Счёт, пожалуйста. У меня срочные дела.

Глава 8

Я решил навестить Палыча в больнице. Всё-таки именно его ЧОП охраняет объекты, которые принадлежат Валькову, и вполне возможно, что за ненавязчивым, доверительным разговором мне удастся из него что-то вытянуть. Хотя, конечно, говорить со старым опером всегда непросто. Палыч далеко не простак и не тот, кого можно было бы легко и быстро развести на откровенность.

С ним необходим был особый подход. Нужно было, чтобы он ко мне проникся. Хотя, кажется, совсем недавно у меня это получалось. Он смотрел на меня каким-то особым взглядом, в котором ясно читалось, что он видит во мне сходство со своим старым другом из прошлой жизни. То есть со мной, с Лютым.

В этот раз я решил подготовиться основательно. Купил полкило конфет «Буревестник». Это были те самые конфеты из девяностых, которые я в своё время безуспешно искал по всему городу. Найти их и сейчас оказалось не так-то просто — пришлось изрядно побегать по магазинам. Но в итоге конфеты всё-таки оказались у меня в руках.

Помимо конфет, я потратил немало времени на поиски ещё одной вещицы. За ней пришлось даже поездить больше, чем за «Буревестником». В конце концов, нужная вещь нашлась в продаже по объявлению на одном из интернет-порталов. Кое-какие, конечно, видел я и в магазинах, но всё не то — слишком современные, с прибамбасами.

Я сложил подарки в пакет и направился в больницу. Как всегда, прихватил свой рюкзачок с оружием. Дирижёр выжил и теперь на свободе. Из сводок МВД я точно знал, что его не взяли — это бы тихо не прошло. Убийство в больнице произошло как раз на территории Заводского ОМВД, то есть моего отдела. Наши ребята первыми выехали на место и отрабатывали это преступление.

По официальной версии, в палате лежал некий гражданин Иванько. С травмой глаза, причём вовсе не огнестрельной, а какой-то бытовой. При нём не оказалось ни документов, ни медицинского полиса. Как он попал в клинику — администрация толком объяснить не могла. Со слов главврача, вроде как, его поместили туда именно что без документов или по ошибке, или по чьему-то недосмотру, а может, и вовсе из-за банальной бюрократической неточности.

Версия администрации клиники выглядела крайне нелепо. Они утверждали, что гражданин Иванько каким-то образом просочился к ним без документов, при этом щедро заплатив за анонимность. Впрочем, клиника частная, и ничего сверхъестественного в том, чтобы пациент пожелал сохранить своё имя в тайне, никто не видел. За это работникам клиники никакой ответственности не грозило, по крайней мере, уголовной точно.

Однако в том, что этим загадочным пациентом был именно Савченко, я даже не сомневался. Только такой человек, как он, мог настолько хладнокровно и безжалостно убить врача. И потом, в одном городе в этот же самый момент — ещё один человек с дыркой вместо глаза? Ну нет. К тому же сотрудники клиники довольно точно описали внешность пациента и по совместительству нападавшего, и это описание почти идеально совпадало с обликом Дирижёра.

На месте преступления следственно-оперативная группа тщательно провела осмотр палаты, где находился подозреваемый. Были изъяты все отпечатки пальцев, биоматериал с постельного белья, частички эпидермиса, следы потожирового вещества, неизменно остающиеся на тканях и предметах, контактирующих с человеком. Теперь было лишь делом времени провести биологические и дактилоскопические экспертизы, прогнать полученные образцы ДНК и отпечатков по полицейским базам данных и окончательно установить личность нападавшего. Конечно, если пальчики и генотип Савченко в этих базах вообще числится. Не исключено, что в этом плане он чист, хотя… как бывшего сотрудника ГРУ, где-то его отпечатки должны иметься — в одном из служебных сегментов дактобазы.

***

До больницы я добрался довольно быстро. По полупустым улицам это несложно, город ещё не успел задохнуться в пробках и душной сутолоке вечернего часа пик.

Поднявшись на нужный этаж, я остановился у дверей палаты, поправил белую одноразовую накидку и натянул тесные бахилы поверх туфель. В таких всегда чувствуешь себя каким-то нелепым клоуном из цирка, идешь шурша и пытаясь не поскользнуться на больничной плитке.

Я постучал в дверь, чуть приоткрыл её и шагнул внутрь. Пал Палыч Черкасов, старый опер, сидел на больничной койке и смотрел телевизор, подвешенный на стене напротив. Шёл какой-то сериал из девяностых, один из тех, где менты постоянно курят, пьют водку и растворимый кофе. И с перестрелками, но без единой царапины, ловят братву, а в дежурной части у них вечно один и тот же бессменный дежурный сидит, совсем как у нас Ляцкий. Палыч явно пересматривал «Улицы разбитых фонарей» — классику жанра, которую знал, наверное, наизусть, но всё равно смотрел снова и снова, находя в нём что-то своё, давно ушедшее и близкое.

Увидев меня, он тут же оживился и широко улыбнулся:

— О, какие люди в Голливуде! — воскликнул он, использовав одну из своих любимых и часто повторяемых фраз. — Здорово, Максим!

— Привет, Пал Палыч, — улыбнулся я в ответ, шурша пакетом и бахилами, вошёл в палату и уселся на свободную табуретку рядом с кроватью.

Черкасов, кряхтя и морщась от боли, привстал на локте и, поглядев на свою перебинтованную ногу, протянул мне руку. Пожатие у него было крепким.

— Ну, извини, Максим, что не встаю, — с неловкой усмешкой проговорил он. — Сам видишь, почти инвалид.

— Да ладно тебе прибедняться, — хмыкнул я, отмахнувшись. — Мы с тобой ещё на твоей свадьбе отпляшем. Да так, что мало не покажется.

В эту секунду лицо его вдруг словно померкло, улыбка исчезла, а глаза затянуло мимолетной грустью. Он опустил голову, посмотрел на свои руки и тихо, чуть слышно вздохнул:

— Свадьба, говоришь… Эх, Максимка. До свадьбы моей далеко. Я ведь после смерти Маринки так и не женился снова.

Я это прекрасно знал. Но сейчас сделал вид, будто услышал об этом впервые. Даже слегка удивлённо вскинул брови, изображая невинное любопытство, и осторожно спросил:

— Маринка? А кто это?

Конечно, я прекрасно помнил и Маринку, и их с Палычем отношения, и тот страшный период — ведь она ушла слишком рано, оставив его одного. Но сейчас нужно было сыграть, дать ему возможность окунуться в прошлое, вспомнить и выговориться. Иногда это помогает, да и контакт между нами окрепнет. Правда, я не думал, что одно упоминание о семейном счастье теперь заденет его настолько.

По выражению его лица было видно, что рана эта в душе до сих пор не зажила, что он так и не смирился с её утратой, не принял эту боль до конца.

Палыч помолчал ещё несколько секунд, словно собираясь с мыслями, затем медленно поднял взгляд и посмотрел на меня внимательно, с глубокой печалью в глазах:

— Маринка… Это жена моя. Любимая моя женщина. Надо говорить — была. Уже давно нет её, а я всё никак… никак смириться не могу.

Голос его дрогнул, и он поспешно отвёл взгляд, словно сам постеснялся своей неожиданной слабости. Я ощутил лёгкий укол вины, будто своими же руками потревожил старую, давно затянувшуюся, но отдающую фантомными болями рану. Но пути назад уже не было, и теперь оставалось лишь выслушать Палыча, дать ему возможность хоть на миг облегчить душу, заговорив о том, что так долго держал в себе. Он вкратце пересказал то, что я и так знал.

Как они жили — и как он остался один.

— Слушай, а у меня ведь для тебя небольшой презент есть, — я намеренно сменил тему, чтобы отвлечь его от грустных воспоминаний.

Вытащил из пакета кулёк с конфетами и положил перед ним на тумбочку. Глаза Палыча сразу заблестели. Он внимательно взглянул на упаковку и расплылся в широкой, совершенно искренней улыбке.

— Ого! Это же «Буревестник»! — воскликнул он с детским восторгом в голосе. — Это мои любимые, Макс. Ты откуда узнал?

— А я и не знал, — пожал я плечами и улыбнулся в ответ. — Просто купил самые вкусные конфеты, какие только могут быть. Как себе. И мои любимые тоже, если честно.

Палыч хмыкнул и тихо вздохнул, глядя на конфеты с лёгким сожалением:

— Эх, с моим-то сахаром и возрастом пора завязывать с такими радостями. Но знаешь что, Максим? Хер с ним. Один раз живём. Какой смысл жить, если постоянно себя во всём ограничивать, правильно?

— Абсолютно правильно, — согласился я, поддерживая его настроение. — И ещё кое-что тебе припас.

Я полез обратно в пакет и протянул ему тот самый предмет, который мне пришлось специально купить с рук. Это был кубик Рубика — старый, немного потёртый, но вполне исправный, с яркими цветными гранями.

— Вот, держи, разминай пальцы и мозги, — сказал я с улыбкой. — Очень полезная штука для моторики, говорят. И не только моторики. Я тут медицинский паблик читал, пишут, что для реабилитации такая игрушка — лучшее средство. Мелкая моторика пальцев активирует нейроны, улучшает кровообращение мозга, память тренирует, в общем, на ноги быстрее поднимешься. Глядишь, скоро будешь не только по больничным палатам, но и по девчонкам бегать, как в молодости.

Палыч долго смотрел на разноцветный кубик широко открытыми глазами, будто увидел перед собой не простую головоломку, а какую-то реликвию из прошлого. Он явно хотел что-то сказать, но только растерянно мямлил, подбирая слова, не в силах закончить мысль:

— Как… Как ты узнал, Макс? Откуда… Ты…

Но тут же махнул рукой и резко замолчал, смутившись. В его глазах промелькнула тихая, глубокая грусть, какая-то давняя тоска по ушедшему времени, которое ему было дорого, и по людям, которых рядом уже не было.

Он не знал, что я прекрасно помнил ту историю из девяносто пятого года, когда он лежал в больнице после тяжёлого ранения. Я помнил, как Палыч тогда настойчиво просил нас, его соратников и коллег, принести ему именно кубик Рубика. Он прочитал тогда в какой-то газете, кажется в «Спид-Инфо», что кто сможет собрать эту головоломку, у того якобы всю жизнь будет успех у женщин. Мы тогда посмеялись над ним, но кубик всё-таки достали. Только Палыч так и не смог его собрать, сколько ни старался.

Теперь, много лет спустя, я словно давал ему второй шанс. Вторую попытку. Вторую возможность справиться с тем, что ему когда-то не покорилось.

Он осторожно взял кубик дрожащей рукой, бережно покрутил в пальцах и осторожно положил на тумбочку рядом с конфетами. Потом медленно выдохнул и посмотрел на меня с какой-то особой благодарностью:

— Спасибо, Максим. Правда, спасибо. Ты даже не представляешь, как это для меня много значит…

— Что именно? — удивился я искренне. — Да ничего такого особенного. Я тебе просто свой старый кубик принёс, который дома валялся. Я правда прочитал, что он полезен для восстановления после ранений.

В этот момент дверь палаты открылась, и внутрь вошла медсестра. Молодая, симпатичная девчонка, она посмотрела на нас с улыбкой и сказала мягким, приветливым голосом:

— Павел Павлович, закругляйте тут посиделки. Вам пора уколы делать.

Палыч раздражённо поморщился и отмахнулся рукой:

— Погоди, погоди! Приди попозже, а? Вот честное слово, не до твоих уколов сейчас. Дай хоть по-человечески с другом поговорить!

Медсестра пожала плечами, улыбнулась понимающе и вышла обратно в коридор:

— Ну ладно, я пока другие палаты обойду. Но вы, пожалуйста, не затягивайте.

Она тихонько закрыла за собой дверь, а Палыч вдруг как-то совсем потерянно вздохнул и пробормотал тихо, словно сам себе:

— Уколов этих до чёртиков боюсь…

Но я вдруг чётко почувствовал, что дело было вовсе не в уколах. Совсем не в них.

***

Мы с Палычем ещё какое-то время мирно болтали ни о чём. О погоде, которая в последнее время явно сдурела и никак не могла определиться, то ли согреть нас солнцем, то ли залить холодным дождём. О женщинах — куда же без них, особенно в больнице, где так много хорошеньких медсестёр, на которых старый опер, даже будучи полуприкованным к постели, поглядывал с особым вниманием. И просто о жизни, в которой сейчас всё не так, как раньше, и хорошим людям нужно держаться вместе.

Палыч даже не заметил, что я с ним тоже говорил о прошлом — не так, как может молоденький мальчишка. Он просто немного согрелся за нашим разговором, отмер душой.

— Слушай, — тихо проговорил Палыч, глядя куда-то в окно, словно там, за мутным больничным стеклом, и прятались те самые «хорошие люди». — Знаешь, Макс, тебе как оперу я одну вещь скажу. Не знаю даже, почему именно тебе… в общем, окружение у меня специфическое. Сам понимаешь, круг общения — бывшие менты, бывшие бандиты, некоторые теперь уже и вовсе не бандиты, а вполне себе уважаемые люди. Контингент, короче, пёстрый. И слухи разные до меня доходят…

Он задумался, почесал подбородок, замолчал. Я не торопил его, дал паузе повисеть, потому что знал — сейчас не стоит подталкивать, нужно дать ему самому созреть для того, чтобы раскрыться. А он созревал, я видел это по его задумчивому лицу, по тому, как он взял в руки кубик Рубика, задумчиво повертел его, пробуя собрать хоть одну грань. У него даже почти получилось собрать красную сторону, но потом кубик сбился, и Палыч раздражённо вздохнул и отложил его на тумбочку.

— Короче, Макс, слухи такие идут, — заговорил он уже быстро, уверенно и тихо. — Двое спецов в наш город приехали. Я так понимаю, тебе как оперативнику, и к тому же москвичу, такая информация может пригодиться. Не знаю, кто они и зачем сюда приехали, честное слово. Хоть режь меня, больше ничего не скажу. Но знаю, что спецы серьёзные — мокрушники, скорее всего.

Я медленно приподнял бровь, слегка наклонился к нему ближе:

— Мокрушники, значит… Киллеры, что ли? И по чью душу?

— Понятия не имею, Макс. — Он пожал плечами и развёл руками. — Веришь, нет, знал бы — сказал бы. Но просто так в наш город такие ребята не заезжают. Город у нас хоть и не столица, но и не деревня, конечно. Девяностые давно позади, сейчас затишье, вроде спокойно. А тут вдруг такая информация прошла. В общем, за что купил, за то и продаю.

— А кто тебе инфу подкинул? — спросил я осторожно, стараясь не давить.

— Этого я тебе сказать не могу, — резко и твёрдо отрезал он. — Поверь, это не имеет значения. Вообще никакого.

— И кто их мог сюда вызвать, ты не знаешь?

— Нет, Макс, — Палыч покачал головой и снова потёр подбородок. — Спецы такого уровня просто так не светятся. Их просто так не пробьёшь. Кто их нанял — непонятно. Информации никакой больше нет. Ни внешности, ни возраста, ни погонял. Всё, что знаю, я тебе сказал. Чую, это тебе важно. Просто два каких-то серьёзных человечка прибыли в наш город. На кой-чёрт — понятия не имею. Но знаю нутром, тебе эта информация пригодится. Вижу ведь, ты непростой парень. Хоть и молодой ещё слишком, но есть в тебе что-то такое, чего в других нет. Не могу сказать точно, что именно, но чувствую. Я в людях разбираюсь. Вижу, ты другой. Ё*нутый какой-то, извини уж за выражение, в хорошем смысле слова. Безбашенный немного. Но чуйка у тебя… — Палыч запнулся и вдруг печально опустил глаза. — Чуйка и хватка у тебя, как у одного моего старого друга.

— А, помню, — я мягко улыбнулся, чуть наклонившись вперёд. — Ты мне рассказывал. Как у Лютого, верно?

Палыч при слове «Лютый» едва заметно вздрогнул, будто его кто-то толкнул под ребро, а потом тихо кивнул:

— Да, был у меня такой друг. Настоящий матерый опер. И чуйка, и хватка — всё при нём было. Но погиб он, Макс. — Палыч вздохнул, стараясь сохранить спокойствие, но голос предательски дрогнул. — Погиб…

— А как он погиб? — осторожно спросил я, внимательно глядя ему в глаза.

Палыч вдруг как-то наигранно улыбнулся, пожал плечами и даже коротко хохотнул, стараясь скрыть смущение и боль:

— Ну кто из нас мент, а? Ты или я? Не знаешь разве? Глухарём висит его смерть до сих пор. Так и не раскрыли.

Он отвернулся, уставился в окно, стараясь спрятать от меня свои глаза, в которых стояла глубокая, непроходящая боль и тоска по старому другу, по прошлой жизни, по времени, которое уже не вернуть.

И я никак не мог ему сказать, что я рядом.

Глава 9

Я подъехал к дому оружейника Михалыча — того самого, который недавно мне подсобил с переделанным травматом. «Нива» катилась неспешно, будто сомневалась, стоит ли ей вообще тормозить возле огромного кирпичного особняка в частном секторе. Дом выглядел неприветливо: окна маленькие, стены голые, забор массивный — словно крепость, а не жилище.

Едва я остановился, как из-за забора тут же высунулась морда алабая. Псина — размером с хорошего телёнка. Пёс смотрел внимательно, недобро, но не гавкал. Ещё решал, друг я или враг.

Палыч говорил, что в город прибыли два спеца. Он не сказал напрямую, но я и так понял: Валет начал охоту, а спецы — загонщики. Выходит, надо самому открывать сезон.

Вышел из машины, хлопнул дверью. Только сейчас пёс решил, что гавкнуть всё же надо:

— Гав-гав-гав!

— Агат! Цыц! — донёсся резкий окрик хозяина за оградой.

Из глубины двора показался Михалыч — шёл медленно, отряхивая руки, лицо недовольное, непривычно трезвое и даже бритое. Открыл калитку, глянул прищуренно и настороженно:

— Кого там черти принесли?

— Здорово, Михалыч, — улыбнулся я.

— Здоровее видали, — буркнул он, не отрывая от меня взгляда. — Чего приперся? По делу или бухать?

— Дело есть, — кивнул я, а про себя отметил, что хлама в ограде Михалыча заметно поубавилось.

Неужто в нём умер Плюшкин? Странно…

— Правильно. Я ведь в завязке. Пошли тогда в дом, — он кивнул псу. — Агат, назад! Курвец, мать твою…

Агат заворчал, но послушно нырнул в огромную будку размером с дачный домик для хоббитов, что была в вольере. Михалыч закрыл щеколду двери вольера, которая тут же жалобно скрипнула под напором.

— Не вырвется? — спросил я.

— Не-а, — буркнул Михалыч. Но на шпингалет глянул недоверчиво. — Пошли, пока Агат добрый и послушный.

***

Мы вошли в дом, и я даже остановился на пороге. Огляделся, не узнавая обстановку: ни кабаньей башки на стене, ни облезлого чучела глухаря, с которым Михалыч нет-нет, да и чокался рюмкой. Раньше его жилище было похоже на какую-то псевдоохотничью сторожку, пропитанную запахом оружейной смазки, табака и сивушного самогона. Теперь же дом превратился в самое обыкновенное человеческое жилье.

Небогатое, конечно, без изысков и новомодной мебели, но вполне приличное и ухоженное.

— Видал? — довольно подмигнул Михалыч. — Это всё Танюшка моя постаралась.

— Танюшка? — удивлённо вскинул я бровь.

— Ну да. Подженился я тут недавно, — охотно признался он и тяжело опустился на кухонный уголок, пригласительно махнув рукой на место рядом. — А всё, Макс, благодаря тебе да Русланчику.

Он широко улыбнулся, щурясь и разглаживая несуществующую бороду по привычке.

— Интересно девки пляшут, — хмыкнул я. — Это каким же образом?

— Чё, не помнишь, что ли? Вы ко мне приехали, бабского пойла привезли. Из кактуса который… как его?

— Текила, — напомнил я.

— Во! Текила эта ваша! Ну мы её тогда и оприходовали. А я ж организм годами под другое затачивал. Под один напиток только — водочку. Ну, под два, вернее — водку и самогонку. А тут бабская эта дрянь.

— Да не бабская она, — вставил я в защиту напитка.

— По мне, что дороже пятисот рублёв — все бабское и понтовое. Да неважно… — отмахнулся Михалыч. — Короче, наутро так мне херово стало с ентой тиккурилы.

— Текилы, — поправил я.

Но он как будто бы не обратил внимания, мол, всё едино.

— Ага, думал — всё, помираю. Будто ежа проглотил. Даже скорую пришлось вызывать. Вот Танюшка и приехала тогда. Врачиха. Не молодая, но ладненькая. Пощупала она меня, послушала, померила там чего-то своими приборчиками и сказала: «Всё, мужик, пить тебе никак нельзя, а то мотор барахлит — раньше времени на тот свет отправишься. А у меня, говорит, работа тяжёлая, каждый день спасаю таких вот героев… А голос такой заботливый, ласковый, глазищи добрые-добрые… Ну я чё-то струхнул и завязал после того дня наглухо. И с водкой, и с самогоном, короче. А с Танюшкой наоборот — как-то прижилась она сразу. Я ж ее телефон взял, мол, напрямую звонить, если плохо станет. И я, знаешь, привык быстро к ней как-то. Даже пёс привык. Теперь вот жизнь семейную потихоньку налаживаем. Она на работе сейчас, а я по хозяйству ковыряюсь. Во дворе порядок навёл, вон, забор починил, собаку эту дурную воспитываю потихоньку.

Он покашлял в кулак, но не потому, что болел.

— А ты чего молчишь-то? — добавил Михалыч. — Не женился, случаем?

— Да пока нет, — ответил я, разглядывая перемены в доме и не переставая удивляться.

Михалыч опять подмигнул и цокнул языком:

— Зря, Максим, зря. Без бабы мужик, всё равно что пистолет без патронов. Вроде, и вещь хорошая, а стрелять нечем. Ну, а ты-то чего пожаловал? — Михалыч глянул хитро, но как будто насторожился. — Рассказывай давай. Вижу, пустой ты сегодня. Без пузыря. Значит, дело точно серьёзное.

Он говорил шутливо, но взгляд оставался внимательным. Тот, кто много лет возится с оружием, всегда немного настороже, пытливо смотрит даже на хороших знакомых. Глаз наметан.

— Так ты ж, вроде, завязал? Не пьёшь же больше, — улыбнулся я, в который раз оглядывая комнату, где всё теперь было прибрано по-женски.

— Ну, писярик бы я опрокинул, — ухмыльнулся он, щурясь и показывая двумя пальцами, как в воображаемой рюмке налито. — Да еще в хорошей компании. Но не больше. А в одну каску я теперь ни-ни… Да и Танюха с работы скоро заявится, а она знаешь, хоть баба хорошая, но крикливая. Уж больно привыкла на пациентов своих — того, гавкать.

Он говорил это со скрытой гордостью, но я видел, что не врал: серьёзно побаивается своей Таньки, хоть и не признаётся в этом прямо. Наверное, так в его возрасте и живут — немного любят, немного боятся и уважают при этом вдвойне.

— Короче, Михалыч, я к тебе с серьёзным разговором, — сказал я, выдержав небольшую паузу. — Дело на миллион, считай. По деньгам не обижу. Скажешь свою цену — такую и заплачу, торговаться не буду.

— Ну давай уже, выкладывай, — хмыкнул он, отмахиваясь рукой. — Дело-то не в деньгах, ты же понимаешь. Хотя если тебе автомат Калашникова понадобился, то я вряд ли помогу. А если пулемёт «Максим», так ждать придётся месяца три, не меньше.

— Погоди, это ты и пулемёт можешь достать? — спросил я с неподдельным удивлением. — Не шутка же?

Сам я знал, что таким он шутить не будет, но переспросить всё же хотелось.

— Ну, есть кое-какие подвязки. Не у меня лично, но связи кое-какие остались.

— Понял. Записал, — я постучал себе пальцем по виску. — Будем иметь в виду на будущее. Только мне пока пулемёт не нужен. Я вообще по делу попроще. Мне бы двустволку, ружьё охотничье, желательно двенадцатого калибра.

— Ха! Всего-то! — воскликнул он, даже всплеснув руками. — Я думал, у тебя запрос посерьёзней. Так ты приходи через три дня, я мужикам свистну, поспрашиваю, кто из охотников готов за сходную цену с нелегалкой расстаться. Заберём по нормальной стоимости.

— Не, Михалыч, неделю я ждать не могу, — перебил его я. — Надо сегодня. Срочно.

— Сего-одня? — он нахмурился, поморщился и призадумался. — Ну, есть у меня одно ружьишко, но только… оно неисправное.

— А что с ним не так?

— Да там стволы раздуло, старое оно совсем уже, в последний раз стреляли из него ещё при Горбачёве. Как хранилось, сам знаешь. Ржавчина пошла, повело немного. Кучность не та уже, а про точность я вообще молчу. Пугач теперь, а не ружьё.

— А ударно-спусковой механизм у него в порядке? — уточнил я.

— Механизм-то нормальный, — кивнул Михалыч. — Работает, как часы. Спуски не сорваны, боевые пружины живые. Чуть смазать — и петь будет. Только из стволов теперь разве что кабана в упор глушить, но не дальше.

— Да мне на дальняк и не нужно, — спокойно сказал я. — Главное, чтоб стрельнуло. Мне вообще на хищника охотиться предстоит с близкого расстояния, а там точность — дело третье. Главное, чтоб пальнуло. Сколько с меня?

— Ну раз так, то забирай себе эту ружбайку, — засмеялся Михалыч и замахал руками, будто даже не всерьёз воспринял моё предложение. — И не думай даже платить. Ты меня, считай, от смерти спас, жизнь семейную мне наладил. Вот мотор, — он постучал себя кулаком по груди, — теперь не барахлит, супруга за здоровьем следит, за мной глаз да глаз. А ты деньги предлагаешь… не по-человечески это.

— Да неудобно как-то, — сказал я.

— Неудобно, Максим, в почтовый ящик ссать, — ухмыльнулся оружейник. — А это — мелочи. Сказал же, не возьму я с тебя денег.

Он поднялся и пошёл в комнату. Я слышал, как он там что-то двигал, кряхтел, потом вышел обратно, таща в руках длинный, замотанный в тряпицу предмет. Осторожно развернул.

Передо мной оказалось старое охотничье ружьё, «ИЖ» двенадцатого калибра, с двумя стволами, покрытыми местами ржавчиной. Приклад потёртый, где-то побитый, шейка ложи перемотана изолентой. Такое оружие, конечно, не годилось на настоящую охоту, но охота охоте рознь… мне вполне подойдет.

— На, держи. — он протянул мне оружие.

— Спасибо, Михалыч, — поблагодарил я, принимая его из рук старый ИЖ. — Ты это… никому только ни слова, лады? Сам понимаешь — время нынче такое.

— Понимаю, — кивнул он серьёзно. — Ты только себя побереги, а ружьё — оно и есть ружьё. Хоть кривое, хоть косое, а свою работу сделает.

— Сделает, — кивнул я в ответ и направился к двери, завернув ружье обратно в тряпку. — Будь здоров, Михалыч. И Татьяне привет передавай.

— Обязательно передам, — он проводил меня до калитки и, уже провожая взглядом, добавил негромко и с тревогой в голосе: — Только ты там поаккуратнее, сынок. С хищниками-то шутки плохи.

***

Я вернулся домой. Вернее, не домой, а на съёмную хату, где раньше мы жили с Машкой.

От неё пока не было никаких вестей. В Сочи, похоже, ей неплохо живётся. Поначалу я всё думал ей позвонить, справиться, как дела. Но потом отмёл эту мысль. Всё равно пока не до неё. И пусть лучше сидит там подальше в неведении и спокойствии, пока я тут разгребаю всю эту грязь. Вернётся, когда всё закончится. Надеюсь, к этому моменту я уже решу все вопросы.

Или кто-то порешит меня. Но нет, этого не допущу.

Замок я сменил уже давно, чтобы обезопасить её. Если вдруг Машка вздумает нагрянуть нежданно-негаданно, без меня в квартиру попасть не сможет. А это сейчас самое главное — безопасность.

Перед тем, как добраться до дома, я завернул в строительный магазин. Там набрал разных вещей, на которые продавец косо поглядывал, но вопросов лишних задавать всё-таки не стал. Взял всё, что нужно было для реализации моей задумки.

Когда подошёл к подъезду, солнце уже садилось, было нежарко и пасмурно. Во дворе, как назло, крутилась какая-то бабка с пуделем. Я замешкался, подождал, пока она уйдёт за угол, а только после нырнул внутрь со свертком, в котором угадывалась разобранная ружбайка. Вошел в квартиру быстро, без лишнего шума, сразу же закрылся на замок.

Свет включать не стал. В полумраке было неуютно, но глаза быстро привыкли. Я спокойно прошёл на кухню, поставил пакеты на стол и сел, выдохнув. Достал из пакета всё, что купил, разложил аккуратно на столешнице. На смартфоне нашёл приложение радио, запустил фоном тихо-тихо, едва слышно, чтобы не было совсем уж гнетущей тишины. Из динамика доносились старые песни «Наутилуса Помпилиуса» из девяностых, и я машинально стал подпевать про себя слова, которые знал будто бы нутром, наизусть с тех времён.

Достал ружьё, что дал Михалыч, и первым делом спилил стволы ножовкой по металлу. Пилилось тяжело, металл визжал и сопротивлялся, но постепенно поддавался, и вскоре у меня в руках уже был самый настоящий обрез. Стволы получились не слишком короткими — сантиметров по тридцать, как раз то, что нужно.

Теперь очередь дошла до латунных гильз, которые вместе с ружьём отдал мне оружейник. Я аккуратно подготовил их, вставил капсюли-воспламенители. Затем пришла пора засыпать порох. Сначала думал отмерять по инструкции, как положено для двенадцатого калибра. Но решил, что дело у меня нестандартное, и увеличил навеску пороха — не чуть, а в полтора раза. Чтобы выстрел вышел не просто громким, а максимально убойным. Пусть даже стрелялку эту разорвёт к чёртовой матери.

Главное — достичь нужного результата. Убить наверняка.

Затем пришла пора нарезать поражающие элементы. Взял кусачки и старые, мелкие, но прочные стальные гвозди. Уселся и тщательно нарезал их на короткие, острые фрагменты. Работа была муторная и долгая, но я никуда не торопился. Аккуратно сложил фрагменты гвоздей в подготовленные гильзы, предварительно затолкал плотнее пыжи и прокладки. Верхний край гильзы поверх картонной прокладки залил расплавленным парафином, чтобы надёжнее держалось. Когда всё было готово, осмотрел полученные патроны. Выглядели они, конечно, грубо, небрежно, но от них пахло смертью, и это было самым важным.

Теперь настала очередь следующего этапа — сборки устройства. Я взял карабинчики и маленькие ролики, которые прикупил в магазине. Тонкий, но крепкий шнур тоже пошёл в дело. Начал мастерить из всего этого конструкцию, долго и тщательно подгоняя каждую деталь. Время тянулось медленно, усталость накатывала постепенно, но я не спешил. Не мог позволить себе ошибиться. Пока я возился с устройством, в телефоне всё так же тихо играло радио, мелькали песни и реклама, на которые я уже давно перестал обращать внимание.

Наконец, через несколько часов у меня всё было готово. Устройство, придуманное мной, казалось простым, но надёжным и смертельно опасным. Я несколько раз проверил, испытал механизм вхолостую, убедился, что ничего не заклинит и не подведёт в нужный момент.

От всей этой возни и непривычных манипуляций у меня заныла спина. Но чувствовал я себя удовлетворенно. Уже совсем скоро это устройство покажет, на что способно.

***

Джип Валета ехал на окраину неспешно, словно тот просто прогуливался по вечернему городу. Водитель аккуратно рулил, изредка поглядывая в зеркало на шефа, который сидел сзади и что-то напряжённо разглядывал в окне.

— Герман Сильвестрович, сейчас куда? — вежливо спросил водитель, чуть повернув голову.

— На заброшенный мост, — раздражённо произнёс Вальков. — Через протоку эту, пересохшую, старую. Я ж тебе русским языком сказал. У тебя что, Федя, память, как у рыбки, совсем никакая?

— Извините, Герман Сильвестрович, — водитель смущённо замялся и кашлянул. — Может, навигатор включу?

— Лучше ты башку свою включи, — тихо и сухо ответил Вальков, глядя на него исподлобья. — В навигаторе этого моста нет. Заброшен он, понимаешь?

За джипом, на расстоянии метров пятнадцати, двигался чёрный «Гелендваген», который перевозил бойцов Валькова. Герман Сильвестрович, судя по такому серьёзному сопровождению, явно не на пикник собрался. А ещё он нервничал, хоть и старался виду не подавать. Валет всегда держал марку, но сегодня что-то было не так.

Они уже миновали черту города, и привычный благоустроенный пейзаж за окном быстро сменился пустырями и редкими заброшенными строениями. Солнце медленно сползало за горизонт, окрашивая небо в багровые цвета. В сумеречном свете всё словно покрылось ржавыми пятнами, и от этого картинка за окном казалась ещё тревожнее.

— Герман Сильвестрович, там человек на мосту, — осторожно заметил водитель, резко сбавляя скорость. — Вон он стоит, прямо посередине.

Вальков в этот же момент чуть приподнялся, напряжённо всматриваясь вперёд. На мосту через старую пересохшую речушку действительно стояла фигура человека в толстовке с глубоко натянутым на голову капюшоном. Он был один, стоял абсолютно неподвижный, будто замер, не чувствуя никакого волнения или тревоги. В руках у него была удочка, которую он спокойно держал над пустым руслом.

— А вы как догадались, что он будет именно здесь? — тихо спросил водитель, обернувшись.

— Опыт, Федя, — самодовольно хмыкнул Валет. — Опыт, мать его… Артур всегда стресс снимал рыбалкой. А рыбачил он только здесь, именно с этого моста. Тут речка протекала, а в этом году русло пересохло напрочь. Я подумал, если ему идти больше некуда, он придёт сюда в тяжкую минуту. Тормози здесь. Только аккуратно, не спугни мне Артура. Брать будем сейчас, другого шанса не будет.

Голос Валькова стал ниже, он чуть откинулся на сиденье и почти шёпотом процедил, как бы для самого себя:

— Артур слишком много знает. А на кону сейчас… все.

Машины остановились перед мостом. Заезжать на старые доски и проржавевшие металлические балки не рискнули: конструкция могла рухнуть, она и так едва выдерживала собственный вес.

Валет вышел из джипа, поправил пиджак и неторопливо направился к мосту. Из «Гелендвагена» вслед за ним выпрыгнули трое бойцов в камуфляже. Они двигались позади своего босса, стараясь держаться на некотором расстоянии, но при этом внимательно следили за происходящим.

— Артур! — громко окликнул Вальков фигуру на мосту, шагая уверенно и широко. Голос его был почти весёлым, дружелюбным. — Дорогой мой! А я тебя везде ищу, весь город перевернул! Ты что творишь-то? Из больнички сбежал, всех на уши поставил. А я так и знал, что здесь тебя найду. Поехали домой… В больницу не поедем!

Он двигался навстречу — и вдруг замер, оборвав шаг посреди очередной доски, как будто резко натолкнулся на невидимую стену. Сердце у него ёкнуло и бешено забилось в груди. Впереди неподвижно стоял Савченко, и он никак не отреагировал на слова Валета, даже не шевельнулся. На его лице, под глубоким капюшоном, угадывалась грубо намотанная повязка, закрывающая пустую глазницу. Но вместо удочки в руках он сжимал обычную тонкую ветку — небрежно сломанную, с торчащими сучьями. Держал он её так, будто это было рыбацкое удилище, и напряжённо смотрел на конец, будто там вот-вот что-то должно клюнуть.

Валет тяжело выдохнул. Ему окончательно стало ясно — Дирижёр слетел с катушек. Герман замер, не решаясь подойти ближе. Развернулся, глянул на своих бойцов, процедил еле слышно, одними губами, чтобы Артур не услышал:

— Берите его, ребята. Только осторожно и тихо. Аккуратно с ним, слышите?

Он говорил твёрдо, но в глубине души уже понимал — Артур теперь не тот человек, которого можно было вернуть обратно. Артур стал очень опасен, и не потому, что в голове у него хранится компромат на него, Валета. Он страшен, как раненый хищник. Ему уже нечего было терять, а значит, он мог пойти на любую отчаянную меру.

Бойцы начали медленно приближаться, осторожно наступая на старые доски моста, аккуратно обходя проржавевшие дыры и щели. Движения отточены и слажены, лица сосредоточены, они внимательно следили за каждым движением человека в толстовке, которого им теперь предстояло взять.

А Валет остался стоять чуть позади, бессильно сжимая кулаки в карманах пиджака и тяжело дыша. Сейчас, когда на кону стояло слишком много, он не мог позволить себе ошибиться. Герман Сильвестрович ждал, когда бойцы сделают своё дело, и молча молился, чтобы обошлось без лишних осложнений. Но что-то глубоко внутри подсказывало ему, что осложнения неизбежны.

— Как же так, Артурчик? Как же так? — шептал как молитву Валет, нащупывая в кармане маленький цилиндрический предмет.

Друзья! Максу предстоит непростая битва! Давайте кинем под книгу лайков ему на удачу! Спасибо!

Глава 10

Один из подручных Валета, молодой ещё парень, недавно принятый на службу, сделал шаг вперёд, явно стремясь показать себя перед шефом и старшими товарищами. Лицо самоуверенное и наглое, глаза он и теперь щурил с усмешкой. Он, видимо, не успел узнать Дирижёра поближе и не понимал, что перед ним человек, от которого можно ждать чего угодно, и в самом буквальном смысле. Парень даже не стал доставать оружие, напротив, демонстративно засунул руки в карманы и шагнул навстречу Дирижёру, будто перед ним был жалкий пьяница, который не стоил внимания – но с которым приходится работать по приказу шефа.

— Стой, куда, дурак! — крикнул ему вслед Вальков, но было поздно.

Секунда — и хрупкая иллюзия контроля, которую Валет и его бойцы старались сохранить, рухнула окончательно.

Дирижёр, стоявший неподвижно, с опущенной головой, словно внезапно ожил, будто пружина распрямилась в его теле. Длинная палка, которую он держал в руках вместо удочки, взметнулась в воздух, описав короткую резкую дугу, и остро заточенный конец с чудовищной точностью ударил прямо в левый глаз самоуверенному охраннику.

Звук был глухим, коротким, как удар ножа в спелый арбуз. Палка легко пробила глазницу, глубоко вошла внутрь, с тихим хрустящим всхлипом проникла глубоко в мозг. Парень так и не успел охнуть или вскрикнуть — он просто замер на месте, будто окаменел, и его лицо навсегда застыло в удивлённом выражении глупой, беспомощной растерянности, будто бы он всё ещё пытался осмыслить, в какой же момент так жестоко и непоправимо лажанул.

Потом его тело как-то странно обмякло, он осел вниз, как безвольная сломанная кукла, и с тихим шорохом рухнул прямо под ноги Савченко. Дирижер резко отшвырнул палку.

Валет и остальные бойцы стояли с застывшими лицами, не двигаясь с места.

Артур же посмотрел своим единственным глазом прямо на Валета. Но в его взгляде не было безумия или отрешенности. Только холодный расчет и тихая ярость и уверенность человека, которому уже нечего терять. Назад пути для него не существовало.

В следующий миг двое бойцов, наконец, очнувшись от оцепенения, резко потянулись к кобурам, нервно расстёгивая клапаны.

— Не стрелять! — громко и властно рявкнул Валет, так что его голос, жёсткий и слегка сорванный, прокатился по всему мосту эхом и резко прервал суетливые движения бойцов.

Он не просто так дал такой приказ. Он видел взгляд Савченко — и в нем не было того помутнения, что он ожидал увидеть. Взгляд Артура, хоть и тяжёлый и холодный, был совершенно осмысленным, ясным – даже слишком спокойным для безумца.

И на губах его играла едва уловимая, холодная и презрительная ухмылка, от которой становилось неуютно. Она была словно насмешка, брошенная в лицо боссу.

Савченко спокойно наклонился к лежащему телу убитого охранника, без особых усилий поднял его и перекинул через низкие перила моста, как бросают за борт ненужный груз.

Тело охранника полетело вниз и глухо шлёпнулось о высохшее русло старой речушки. Звук был мерзкий, влажный, словно мокрая тряпка с силой ударилась о бетонный пол. Тело раскинулось внизу, неестественно перекошенное, среди острых камней, покрытых рыжиной.

Савченко снова повернулся к пришедшим, распрямил плечи и посмотрел прямо на Валета.

— Убери своих бандерлогов, Герман, — холодно и отчётливо сказал он с интонацией человека, который полностью контролирует ситуацию. — Ты же знаешь, я не люблю, когда на меня спускают с цепи псов.

Валет попытался разрядить обстановку, натянул на лицо нервную улыбку, но и она вышла у него вымученной и неестественной:

— Артурчик, ты… ты, выходит, в себе? — произнёс он наигранно радостно, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Твою дивизию, а я-то думал, ты того… Не в обиду, Артур, мы просто хотели спокойно посадить тебя в машину и поехать домой. Ты сам же видел — я не дал этим дебилам достать оружие.

— Оружие? — зло прошипел Савченко, и его единственный глаз, не мигая, смотрел прямо в лицо Валькову, словно око прицела, и прожигал насквозь. — Пистолеты бы им не помогли.

— Артурчик, родной, ну ты чего? — Вальков подошел чуть ближе к Дирижеру и протянул ему руку. Вторая рука оставалась в кармане пиджака. — Поехали уже домой.

Охранники стояли рядом неподвижно и молча, стараясь лишний раз не шевелиться. Валет осторожно, с показной медлительностью подошёл еще ближе. Взгляд у него был внимательный и цепкий, будто он примерялся, просчитывая каждый следующий шаг.

Савченко несколько долгих секунд раздумывал. Его единственный глаз внимательно и жёстко смотрел на Валета, словно он пытался прочесть его истинные намерения. Потом всё же нехотя протянул руку и пожал ладонь Валькова. Рукопожатие вышло слишком быстрым и настороженным.

— Они кололи мне препараты, — тихо, стиснув зубы, процедил Савченко. В голосе у него сквозила боль, скрытая ярость и обида. — Я знаю, что это был твой приказ. Они вливали в меня какую-то херню: галоперидол или что-то другое. Я даже пальцем пошевелить не мог.

— Какие препараты? — Валет показал удивление, искреннее и неподдельное, будто он действительно впервые об этом слышал. — Я понятия не имею, о чем ты. Я этого докторишку Киреева на ремни порежу. Сам, лично!

Вальков произнес это так убедительно и искренне, что даже бойцы позади поверили, по крайней мере, старались не показывать иного.

— А хочешь, я тебе его отдам? Этого Айболита…

— Не держи меня за идиота, Герман — прохрипел Савченко, криво ухмыльнувшись. — Мы оба знаем, что к чему.

— Да пошли уже домой, Артур, — снова мягко и успокаивающе произнёс Валет, чуть приблизившись, аккуратно приобнял Савченко за плечо и легонько, по-дружески похлопал по спине. — Поедем и там всё решим спокойно, по-человечески. Ты же знаешь, я всегда был на твоей стороне. Все будет как раньше… Это Яровой во всем виноват. Это ему мстить надо. И что ты вообще здесь делал? — Валет кивнул на мост.

— Ждал тебя… А ты думал, я свихнулся? Рыбачу палкой?

— Все, все, брат, пойдем… — Герман потянул Дирижера за плечо по направлению к машине, обернулся к охранникам и, кивнув на перила моста, коротко бросил: — Ну чего встали, рукожопы? Приберите там все!

Потом снова повернул голову к Савченко и проговорил с деланным вздохом:

— Видишь, Артурчик, с кем работать приходится… Ну ничего, сейчас тебя долечим и… И все как раньше будет. А Ярового — не будет.

Артур медленно кивнул, сделал шаг вперёд, к машине, уже соглашаясь с боссом. В этот самый миг Валет плавно и быстро вытащил руку из своего кармана. Движение было мгновенным и почти незаметным. Что-то маленькое, похожее на иглу, блеснувшее в лучах закатного солнца, торчало из зажатой ладони. Это был заранее подготовленный шприц, который Валет без колебаний и очень точно воткнул Савченко в спину.

Дирижер даже не успел понять, что случилось, как палец Валета резко и решительно надавил на поршень, выпуская весь препарат в тело.

— Ты что… — едва успел выдохнуть Савченко, и тут же его голос оборвался.

Препарат сработал мгновенно. Дирижер обмяк, ноги стали ватными, и он начал медленно оседать.

— Ну, чего встали, дебилы? — зло и резко прошипел Валет, посмотрев на охранников. — Держите его уже, пока он тут окончательно не завалился!

Охранники встрепенулись, подскочили и поспешно подхватили Дирижера под руки, осторожно удерживая от падения. Лицо Савченко стало бледным, единственный глаз закатился, голова тяжело свесилась на грудь.

Вальков молча смотрел, как подручные аккуратно тащат полубессознательное тело к машинам. На лице его застыло выражение мрачного удовлетворения и тревоги одновременно, будто он понимал, что совершил нечто непоправимое, но всё-таки не сомневался – сделал то, что было необходимо сделать.

***

Ночь стояла глухая и темная. Двор был пуст, только тусклые фонари едва-едва рассеивали жёлтые пятна света по потрескавшемуся асфальту. В глубине двора, под покровом деревьев, почти невидимая из-за густой темноты, стояла неприметная серая легковушка непонятной модели, с потрёпанными боками, видавшим явно не один десяток таких вот тайных ночных вылазок.

Из машины вышли двое, негромко хлопнув дверями, будто опасались разбудить случайных свидетелей. Первый был коренастый, плотный, широкоплечий мужик. Второй — длинный, худой, сутулый, с острыми локтями и лицом, почти скрытым в тени капюшона. Он был полностью в чёрном, и в этом ночном мраке, среди размытого фонарного света, его образ казался почти мистическим — напоминал вампира, которому не нашлось места в гробу, и теперь он блуждает по ночным улицам Новознаменска.

Оба молча направились к подъезду. Тарас шагал уверенно, чуть покачивая плечами, второй двигался мягко и бесшумно, словно не касаясь подошвами асфальта. У подъездной двери Тарас ловко вытащил из кармана универсальный ключ от домофонов, мельком огляделся, проверяя, не наблюдает ли кто-нибудь за ними. Секунда — и дверь тихо пикнула, пропуская гостей внутрь.

В подъезде воняло табаком, ночной сыростью и хлоркой, которой кто-то такой же невидимый регулярно пытался выводить следы пьяных посиделок и мелких бытовых драм.

Киллеры остановились перед старой потёртой дверью, за которой до сих пор горел свет, несмотря на глубокую ночь. Они видели из машины, что свет горел на кухне, значит, жертва — дома.

Тарас усмехнулся, прищурившись, и негромко прошептал, обращаясь к Виктору:

— Не спит, падла, — его голос звучал зло и хрипло, с явной усмешкой. — Ну ничего, сейчас уснёт уже навсегда. Я вообще не думал, что всё окажется настолько просто. По-моему, Валет совсем хватку потерял, если такие бабки платит за какого-то лоха. За лохов столько не платят, правда, Виктор?

Он говорил, больше чтобы отвлечься и сбросить напряжение перед делом. Виктор же не проронил ни слова, продолжая стоять молча и безучастно. Со стороны даже казалось, что он в принципе не способен разговаривать. Но его взгляд реагировал на каждое слово Тараса осмысленно и хладнокровно. Иногда он чуть поворачивал голову, словно прислушиваясь к чему-то, что мог слышать только он один. И это молчание придавало ему особый вес и загадочность, которой так не хватало Тарасу, любителю поговорить и обсудить предстоящее дело.

Этот молчаливый, высокий и тощий напарник был необходим в их тандеме, чтобы разбавить болтливость Тараса и не дать окружающим решить, что они оба — пустозвоны и болтуны.

Тарас неторопливо достал из кармана небольшой кожаный футляр, похожий на ключницу, потёртый, потрескавшийся, видавший не одну подобную ночь. Он развернул его, и в тусклом свете подъездной лампочки блеснул целый арсенал тонких металлических отмычек — разных, маленьких, широких, острых и гладко отполированных до зеркального блеска.

Рядом с ним Виктор спокойно вытащил из внутреннего кармана пистолет и, поглядывая по сторонам, начал медленно накручивать на ствол длинный глушитель. Делал он это неторопливо и сосредоточенно, словно выполнял давно отработанный ритуал. Закончив, он щёлкнул кнопкой предохранителя и замер, всем видом показывая, что готов.

Тарас тем временем начал возиться с замком. Он действовал аккуратно и без суеты, слегка наклонившись вперёд и прислушиваясь к тихим шорохам внутри замочной скважины. Своими тонкими инструментами он орудовал почти бесшумно, шурша не громче мыши, но при этом, не прекращая, тихо-тихо бормотал себе под нос:

— Кто в теремочке живёт, кто в невысоком живёт?.. — фраза была детской и забавной, но голос у Тараса звучал зло, холодно и ядовито.

Он всегда сопровождал свои действия такими репликами, будто без них не мог сосредоточиться на работе. Впрочем, от этого он вовсе не казался непрофессионалом. Наоборот, эти насмешливые, презрительные комментарии добавляли его образу какой-то особой жестокости и профессиональной хладнокровности, показывали, насколько ему было наплевать на тех людей, которых они с Виктором получали в виде очередного заказа.

— Готово, — шёпотом проговорил Тарас, осторожно провернув отмычки в замке. Раздались едва различимые щелчки, дверь чуть дрогнула, поддаваясь его усилию.

Тарас слегка потянул дверь на себя, убедился, что она открывается, затем остановился и жестом головы дал понять напарнику, что собирается пойти первым. Виктор уже было двинулся вперёд, но Тарас коротким кивком головы остановил его.

— Почему это всегда ты должен первым стрелять? — с усмешкой прошептал Тарас. — Я сам хочу этого лоха прикончить. И сделать это хочу ножом.

Последние слова он произнёс ещё тише, едва слышно, одновременно вынимая из внутреннего кармана вовсе не нож, а тонкий, изящный стилет с гранями и небольшой рукоятью, увенчанной простым, но изысканным перекрестием. С этой деталью оружие походило на миниатюрную шпагу.

Виктор же на это ничего не отвечал, будто прервать теперь молчание для него значило стать кем-то другим. Не сгустком тени, исполняющим чужие желание, а кем-то из плоти, имеющим собственные замыслы и порывы. Он не стал даже кивать напарнику, просто замер и больше не рвался вперёд.

Тарас тоже понял это без слов и чуть улыбнулся. Он очень любил работать именно стилетом. Тонкий гранёный клинок не убивал жертву мгновенно, а оставлял ей несколько секунд или даже минут, чтобы осознать свою неминуемую смерть. Он точно знал, куда надо ударить, чтобы смертельно ранить человека, но при этом оставить его умирать мучительно и долго. Печень, почки, гортань или область чуть ниже грудины — Тарас мастерски разбирался в таких местах. Он не раз видел, как уходит жизнь из взгляда его жертв, и это было для него чем-то вроде особого удовольствия. Своим фирменным почерком.

Дверь он потянул на себя чуть сильнее, совсем неслышно. Она плавно и послушно подалась, не издав даже малейшего скрипа. В образовавшуюся щель можно было протиснуть руку, затем осторожно поставить ногу. Тарас уже был готов проскользнуть внутрь, уверенный и абсолютно спокойный. Он не ощущал никакой опасности, напротив, даже испытывал некоторое разочарование от того, что идёт на такую лёгкую добычу.

Тогда он резко распахнул дверь шире, как будто решил больше не играть в кошки-мышки, не прятаться, как крыса, по углам, а просто зайти и разобраться с лохом.

Лишь в самую последнюю секунду поддавшийся порыву киллер вдруг заметил, что к двери привязана какая-то верёвочка, тонкий шнур, натянутый почти незаметно, чуть дрожащий от его движения. Он почувствовал её напряжение уже слишком поздно, когда инерция его собственного жеста сделала своё дело. В голове стремительно мелькнула догадка, собирая детали в одно: щелчок, какой-то скрип, и в следующее мгновение где-то в глубине квартиры что-то резко звякнуло, дёрнулось и… сработало.

— Твою мать… — только и успел выдохнуть Тарас, когда два ствола самодельного устройства одновременно, громко и резко грохнули дуплетом прямо ему в лицо.

Горсть нарезанных кусачками стальных гвоздей, с бешеной силой вылетев из коротких стволов, врезалась в лицо Тараса и мгновенно превратила его в кровавое месиво. Он даже не вскрикнул, почувствовав страшную боль, что взорвалась в его голове. Глаза, нос, губы и язык моментально исчезли в кровавом, раскалённом хаосе. Лицо сделалось одной изувеченной кровоточащей кашей. В мозгу ещё сверкнула последняя мысль о том, как глупо он попался, но даже осознать её полностью он уже не успел.

— Х-х-х…

Тарас рухнул навзничь, издавая лишь тихий хрип. Он умер не сразу. Мелкие осколки гвоздей сделали своё дело — смертельное ранение было страшным, мучительным и болезненным. Он умирал так же, как когда-то погибали от его стилетных ударов жертвы, но только всё же быстрее.

Ещё несколько секунд он хрипел, захлёбываясь собственной кровью, пытаясь вдохнуть воздух сквозь рваную, искалеченную гортань. Но затем издал последний хрип и затих.

Глава 11

Виктор плавно скользнул вдоль стенки, как будто уходил с невидимой линии огня, хотя внутренне уже успел сообразить, что это была ловушка разовая, без продолжения. Для него путь был свободен. Он аккуратно переступил через изуродованное тело Тараса, не глядя вниз, и шагнул дальше, вглубь квартиры. Двигался бесшумно, плавно, будто тень, и пистолет в руке держал так, что оружие казалось продолжением его собственной руки.

Виктор спешно пробежался по комнатам, заглянул в ванную и туалет. Но никого и ничего подозрительного не нашёл — никаких следов, что здесь вообще кто-то жил недавно.

Не задерживаясь больше в квартире, Виктор быстро вернулся в прихожую, на ходу сунув пистолет обратно в скрытую кобуру. Присел возле тела напарника, коротко посмотрел на его разбитое лицо, хотя даже лицом это назвать было уже трудно — просто месиво из мяса, осколков костей и фрагментов стальных гвоздей. Взгляд Виктора не изменился - ни ужаса, ни отвращения. Только спокойная, привычная холодность.

Он не злился и не нервничал, просто теперь чётко понимал — их провели. Их ждали. Работал профессионал, который оставил после себя лишь это примитивное устройство, рассчитанное на первый же визит киллеров. Простая, надёжная конструкция, дуплетом отработавшая по лицу Тараса.

Он легко подхватил тело Тараса и без видимых усилий поднял его с пола. Несмотря на то, что Виктор был худым и даже болезненно сутулым, в нём всегда ощущалась стальная, жёсткая сила, скрытая под одеждой. И теперь он спокойно вышел в подъезд, оставляя за собой едва различимый запах пороха, крови и ещё чего-то, неуловимого и неприятного.

Как только дверь подъезда за ним негромко хлопнула, отворилась соседняя дверь, и на лестничную площадку с тревогой и недоумением высунулся пожилой мужчина, помятый, сонный пенсионер с редкими седыми волосами, всклокоченными со сна, в удобной старой футболке, трусах и тапках на босу ногу.

Пенсионер быстро и беспокойно огляделся, сощурился и втянул ноздрями воздух, будто собака, пытающаяся что-то учуять. Но площадка была погружена в темноту — лампочку разбило выстрелом из обреза, стекло теперь валялось в углу, покрытое тёмными пятнами крови, которых старик, конечно же, не заметил. Не заметил он и фрагменты гвоздей, приземлившиеся у самой двери. В темноте всё выглядело просто, как очередной акт хулиганства.

— Опять шантрапа петарды взрывает, — недовольно пробубнил пенсионер себе под нос. — Продают всем подряд. Тьфу, паразиты… Никакой на них управы.

Пробурчав что-то ещё невнятное, пенсионер громко хлопнул дверью и снова скрылся в квартире.

Тем временем Виктор, донёсший напарника до машины, аккуратно положил его рядом с багажником, открыл крышку и, прежде чем поместить труп внутрь, достал из авто плотный чёрный пакет. Надел его Тарасу на голову и лишь потом закинул тело в багажник.

Закончив с упаковкой трупа, Виктор спокойно сел за руль, завёл двигатель и плавно тронулся с места. Машина тихо выехала со двора, свернула на проспект и, миновав несколько перекрёстков, быстро и уверенно пошла на окраину города. Тарас лежал в багажнике тихо, как и полагалось мёртвым, не шумел и не мешал своей вечной болтовней и дешёвыми шуточками. Теперь Виктор был совершенно один, как и привык. Ведь лишь на дело он выходил с Тарасом.

А теперь начатое задание он намеревался довести до конца — один.

Через двадцать минут машина уже оставила за собой город и шла ровно по ночной трассе, минуя редкие встречные автомобили и не привлекая внимания. В салоне было тихо — Виктор не включал радио, он вообще не любил лишнего шума и всегда ездил молча. Лишь ровный звук двигателя и мерный шелест шин по асфальту, ничего больше.

Когда от трассы ответвилась грунтовка, ведущая в лес, Виктор без колебаний свернул на неё, легко и уверенно, будто заранее знал это место и точно понимал, куда едет. Он всегда всё просчитывал заранее, заранее готовился ко всем возможным ситуациям, и даже то, что случилось сегодня, не выбило его из колеи. Всего лишь случайность. Так он считал.

Машина медленно погрузилась в густую, почти непроглядную темноту лесной дороги и вскоре исчезла среди высоких деревьев, словно растворившись в ночи.

***

Ещё только начало светать, когда меня разбудил телефонный звонок. Звонил настойчиво, тревожно, будто на том конце знали, что иначе не дозовутся. В такое время по пустякам не звонят. Было ясно - что-то срочное. Я быстро открыл глаза, сон слетел мгновенно.

Потянулся к телефону. Сердце неприятно ёкнуло, но тут же отпустило — на экране высветилось знакомое лицо Машки. Я сразу задался вопросом - какая разница во времени с Сочи? Сразу не сообразил, почему она решила позвонить так рано. Мозг, ещё не совсем отошедший от сна, вяло прокрутил все варианты: авария, что-то с матерью, неприятности с её новым фотографом-продюсером. Я резко сел и взял трубку.

— Алло, — отозвался я хрипло и сдержанно.

— Максим, привет… — голос Машки в трубке сразу немного успокоил. Немного взволнованный, но живой и вполне здоровый, даже бодрый. Это был ее голос, значит, с ней всё более или менее в порядке.

— Ты что делаешь?

— Сижу, жду твоего звонка, — ответил я с усталой иронией.

— В смысле? — она явно не поняла или сделала вид.

— Ну сплю, что я ещё делаю в это время, Маш? Нормальные люди спят. Ты не могла ещё раньше позвонить? Часа в три, например?

— Ой, Макс, извини, тут такое… Короче, можешь скинуть мне денежек немного? — вдруг спросила она каким-то извиняющимся голосом. — Мне на такси надо срочно.

— В Сочи такси такое дорогое, что ли? — хмыкнул я.

Нет, понятно, туристический центр и всё такое, но просьба всё равно выглядела странной.

— Да нет, я уже не в Сочи, — вздохнула Машка, явно немного смутившись. — Я тут, в аэропорту, уже приземлилась. Сейчас багаж получу и домой приеду.

Я медленно выдохнул. Она совершенно точно выбрала не лучшее время, чтобы вернуться домой. В моей квартире сейчас установлена такая ловушка, что лучше бы в ближайшее время туда вообще никому не заходить. Особенно Машке. И уж точно не сегодня.

— Подожди, Маш... Как это – домой? — Я даже попытался говорить мягко, спокойно, будто просто по-человечески волновался за неё. — Ты же с этим фотографом была? У вас же проект, фотосессия, куча планов. Ты же говорила, там у тебя всё шикарно и светлое будущее.

Я даже сейчас зачем-то пытался её убедить, будто она от одних моих слов могла развернуться, сесть на самолёт и улететь к фотографу обратно, не подвергая себя ненужному риску.

Хотя прекрасно понимал, что это невозможно. Что она уже тут, и с этим придётся что-то решать.

— Ой, Макс… — она вдруг тихо всхлипнула, будто только сейчас позволила себе выпустить наружу накопленную обиду. — Ну его в жопу, этого фотографа. Тварь он оказался, конченый просто. Ему одно надо было, а я, дура наивная, думала, что у меня внешность уникальная, талантище неповторимый…

— Да ладно тебе, — ответил я с иронией, стараясь немного разрядить её переживания. — Внешность у тебя и правда уникальная. Просто таких уникальностей – вагон и ещё маленькая тележка. Ты не модель, ты лейтенант МВД. Вот в чём твоя реальная уникальность.

Она снова коротко хлюпнула в трубку, но уже явно немного успокоилась:

— Ну спасибо тебе, конечно, за поддержку, Максим… Ну так что, скинешь мне денег немного? А то я тут совсем на нуле, всё потратила, понимаешь? Шмотки новые купила, квартиру снимала, фотосессия эта, опять же… Думала, фотограф всё оплатит, он обещал вообще-то. А когда начал ручонки свои потные распускать, и я его послала, он, естественно, ни за что не заплатил. И билеты сама покупала.

— Да ладно, Маш, конечно, скину, — вздохнул я. — Только ты сильно не торопись, ладно? Закажи себе такси получше, посиди немного, отдышись, в аэропорту хороший кофе, наверняка, есть. Такси возьми бизнес-класс какой-нибудь.

— Какой ещё бизнес, Макс? — она удивилась искренне и коротко засмеялась. — Ты вообще дома или что? Может, сам меня встретишь?

— А где мне ещё быть? Конечно, дома, — ответил я максимально уверенно и спокойно, хотя прямо сейчас мой дом был не тем местом, куда стоило ехать Машке. — Ты только не торопись, ладно? Тебе надо, это, подышать немного.

Я изо всех сил старался говорить с ней на современном языке. Но мой реальный настрой настороженного охотника, конечно, прорывался. Хорошо ещё, что у Маши не было настроения для лишних вопросов.

— Да скоро я буду уже, чего мне торчать тут? — отмахнулась она. — Всё, Макс, пока. До связи.

Она отключилась, а я медленно убрал телефон от уха, устало прикрыв глаза. Ситуация не самая лучшая. Машка возвращалась совсем не вовремя, и теперь мне нужно было быстро думать, как решить эту проблему.

«Чёрт…» — тихо пробормотал я себе под нос и, резко поднявшись с кровати, начал быстро натягивать одежду. Надо было срочно ехать туда.

***

До квартиры я домчался быстро, может даже слишком быстро — проскочил пару раз на красный, благо машин было мало, и никто не стал сигналить и ругаться вслед. Надо было успеть раньше Машки, убрать эту мою нехитрую, но крайне опасную ловушку и вручить ей новый комплект ключей. Старый замок, мол, внезапно сломался, так бывает, все дела. На самом деле замок я сменил заранее, чтобы никто, кроме меня, не мог попасть в квартиру.

Подъехал к подъезду, бросил машину чуть в стороне и быстро заскочил внутрь. Дверь хлопнула гулко, эхо побежало вверх по лестничной клетке, и отзываясь где-то на верхних этажах. В нос сразу ударил едва различимый запах — дымный порох с примесью гари. Кто-то другой, ничего не знающий, мог бы подумать, что здесь просто недавно курили на площадке или жгли спички. Но я-то точно знал, что именно так пахнет – моя ловушка после того, как она отработала.

Я осторожно ступил в полумрак площадки — света не было, лампочка явно лопнула или её разбили. Под ногой сразу же неприятно звякнули мелкие фрагменты гвоздей, те самые, которыми я набил патроны. Уже чётко понятно — выстрел случился, и устройство сработало как надо. Вопрос только, в кого? И был ли смысл в этом попадании?

Я вытащил телефон и включил фонарик, посветил перед собой и вверх. Сразу увидел — лампочка разбита вдребезги. Осколки стекла сверкнули в луче света, как мелкие льдинки, если б только те могли так впиться в пол. На стене напротив входной двери – свежие, грубые выбоины и длинные царапины, глубокие. Это от гвоздей. Понятно, что накрыло чётко по высоте головы.

Сделал ещё шаг — и чуть не поскользнулся, нога резко поехала по полу. В свете фонаря я заметил кровавый след, почти чёрный в полумраке. Лужица крови на плитке была небольшая, но густая и липкая, уже по краям чуть подсохла и начала сворачиваться. Значит, одного зацепило точно, и серьёзно. И это было совсем недавно.

Но тела я пока что не увидел.

Я осторожно подошёл к двери квартиры и потянул её. Та легко поддалась, оказалась не запертой, а просто прикрытой. Я сразу понял — здесь были профессионалы. Даже в таком состоянии один сумел быстро и чётко отреагировать, подхватил напарника и ушёл. Действовали быстро, грамотно. Хорошо, что ещё дверь не оставили распахнутой настежь, привлекая внимание соседей. А соседи, наверное, подумали, что кто-то ночью запалил фейерверки. Таких придурков сейчас навалом.

Я быстро осмотрел прихожую, осторожно шагнул в квартиру, вглядываясь внимательно в стены и пол. И тут на коврике, у самого порога, луч фонаря зацепил что-то странное, мягкое, блестящее от свежей крови. Наклонился, аккуратно подцепил пальцами и брезгливо поднял. Рассмотрел — небольшой кусок плоти, то ли мочка уха, то ли кусок носового хряща, уже непонятно, кровавый и грязный. Сложно было понять, что именно оторвало выстрелом, но теперь я точно знал — попадание было чётко в голову, как и планировалось.

После такого никто обычно не выживает, это невозможно. И тем не менее, жертву явно унесли, значит, их было двое. Одного накрыло по полной, второй остался жив и даже достаточно крепок, чтобы утащить напарника с простреленной головой. А я-то рассчитывал, что накроет обоих сразу. Дуплет был мощный.

Я задумчиво повертел в пальцах окровавленный кусок плоти и коротко усмехнулся про себя. Жаль, конечно, что второй ушёл, но и минус один — это тоже уже неплохо. Вряд ли после такого этот второй сразу же снова полезет сюда, в квартиру. Теперь уже точно побережётся. Если полезет снова, будет осторожнее втройне.

Значит, я выиграл время. И сейчас это было важнее всего. Время, чтобы встретить Машку и спокойно, как будто ничего и не случилось, вручить ей ключи, улыбнуться и сказать - с приездом.

А сам я тем временем понимал — охота только началась.

***

Я разобрал самострел, спрятал обрез под кроватью. Быстро навёл уборку. И в подъезде, и у себя в прихожей. В прихожей крови оказалось больше, чем я думал изначально. Она уже загустела, начала темнеть, въедалась в старый затоптанный линолеум. Пришлось оттирать с усилием, и всё равно будто какая-то тень осталась.

Смёл фрагменты гвоздей, которые осыпались с бетонной стены и оставались на полу. Металл звенел в совке и отзывался тревожным звуком. Посмотрев на горку собранных гвоздей, я понял — большая часть вошла в тело того, кто явился сегодня по мою душу.

Закончив с квартирой, я вернулся в подъезд и тщательно осмотрел каждый сантиметр лестничной площадки. Света не было, поэтому пришлось опять подсвечивать телефоном. На бетонном полу и перилах кое-где остались пятнышки крови. Небольшие, но свежие, алые, блестящие при свете фонаря. Я тщательно оттёр и их, стараясь не оставлять ни единого намёка на произошедшее. Никто не должен узнать, что здесь, в подъезде обыкновенного дома, сработало смертельное устройство. Что здесь я убил человека.

Хотя я тут же поправил себя — не человека. Зверя. Киллер, мокрушник, наёмный палач, который шёл сюда только уничтожать. Такому жалости нет. Не может быть. Он сам выбрал такую судьбу, а я ему помог закончить путь, дойти до конца.

Я задумался. Теперь надо придумать, как сплавить Машку из квартиры. Желательно сегодня же, прямо сразу. Идея пришла легко — отправить к родителям или друзьям, да куда угодно. Любой вариант был хорош, лишь бы она не оказалась рядом со мной. Здесь ей находиться все же опасно.

Я только успел об этом подумать, как снизу раздался глухой хлопок подъездной двери. И тут же знакомый, уверенный цокот каблучков эхом пошёл вверх по лестнице.

Я не стал ждать, пока она нажмёт кнопку звонка. Просто резко распахнул дверь и замер, глядя на неё с лёгкой, деланной улыбкой, будто и не было ничего — ни этой ночи, ни убийства, ни тех холодных, липких пятен крови.

Машка остановилась на пороге, чуть растерянная, потрёпанная после перелёта, с большим чемоданом на колёсиках и сумкой через плечо. Волосы в беспорядке, под глазами тёмные круги, выражение лица усталое и жалобное. Я невольно улыбнулся ещё шире.

— Привет фотомоделям, — хмыкнул я, иронично приподняв брови. — Что, карьера не пошла?

Она коротко и нервно хохотнула, словно пытаясь показать, что ей смешно, но тут же махнула рукой, и лицо её сделалось грустным, усталым и расстроенным:

— Да к чёрту эти карьеры… Я даже аккаунт свой удалила, со всеми фоточками. Пусть идут все эти фотографы и модели, и съёмки их модные, и вся эта гламурная хрень, фак им так!

Она испустила глубокий, чуть демонстративный вздох, шагнула вперёд и прошла в прихожую, как будто вернулась не из аэропорта, а просто с работы, после тяжёлой смены в отделе. Я тут же подхватил её громоздкий чемодан, ощутив в нём солидный вес, и аккуратно поставил в угол прихожей.

— Все так плохо? — улыбался я.

— Ну вообще-то да… Он такой оказался мерзкий, этот хвалёный фотограф. Гадость такая. Вначале все нормально было, а потом в один момент начал сразу ручонки распускать. Думает, я тупая кукла, что ли? Сразу развернулась, хлопнула дверью и уехала в аэропорт.

— Правильно сделала, Маш, — ответил я с одобрением.

Она устало улыбнулась и скинула с плеч легкую ветровку, а я подхватил ее и повесил на крючок рядом со входной дверью.

— Ну что, устала сильно? — спросил я, стараясь как-то её отвлечь. — Может, отдохнёшь, поешь чего? У меня тут в холодильнике пара йогуртов найдётся.

— Йогуртов? — удивлённо вскинула она брови, будто услышала что-то совершенно странное и неожиданное. — С каких это пор ты йогурты стал покупать?

— Да я уже не помню, — хмыкнул я в ответ, чувствуя, как напряжение у Машки постепенно спадает. — Подумал, тебе понравится.

— Спасибо, Максим, — она снова улыбнулась, устало и тепло, и села на стул в кухне, вытянув ноги. — Честно, как домой вернулась… Так хорошо стало сразу, уютно. Всё-таки ничего нет лучше дома, даже если он такой, как этот.

Она оглядела небольшую кухню, убогую мебель, старый, пожелтевший от времени потолок и стены в потёртых обоях. Родной уголок в съёмной двушке, который теперь она, кажется, не променяла бы ни на какие гламурные Сочи.

Я напоил Машку горячим чаем, сделал пару бутербродов, хоть она и отказывалась, уверяя, что не голодная. Но съела всё быстро.

— Ну что, Маш, какие у тебя теперь планы? — спросил я, глядя на неё.

Она грустно вздохнула, пожала плечами и опустила глаза на кружку, будто надеялась найти там ответ:

— Да какие теперь планы, Макс… Все деньги профукала, куда-то ещё ехать нет возможности. Видимо, просижу теперь весь отпуск тут, дома.

— Почему сразу дома? — я приободрил её. — Съездишь к родителям, или, может, к подруге в Питер? Ты же собиралась недавно, вроде бы. Я помогу тебе с деньгами.

Она взглянула на меня с искренним удивлением, потом улыбнулась, будто до конца не поверила в серьёзность моих слов:

— Ой, Макс, спасибо, конечно, ты такой… настоящий. Только это, мне же потом отдавать тебе придётся. Зарплата тоже не резиновая, буду потом на подсосе сидеть.

— Ничего отдавать не надо, Маш, — сказал я спокойно и твёрдо. — Мы же не чужие люди. Я же говорю — помогу, а не займу. Почувствуй разницу.

Она чуть склонила голову набок, внимательно и с лёгким прищуром разглядывая меня:

— А с каких это пор ты в олигархи записался, Максим? Что-то я пропустила этот важный момент.

— Ну, в олигархи я пока не записался, — улыбнулся я ей в ответ. — Но кое-какие денежные средства имеются.

Она снова удивлённо вскинула бровь, на этот раз уже иначе, явно заинтересовавшись:

— У тебя зарплата такая же, как и у меня, если память не изменяет. Откуда рублики на балансе?

— Ну, был тут один проект, — ответил я “новомодной фразочкой”, коротко и нарочито туманно, надеясь закрыть эту тему.

— Проект, значит? — Машка явно не собиралась так легко сдаваться. — И что за проект такой? Что-то незаконное, Максим Сергеевич?

— Это мужские дела, Маш, — спокойно и с иронией отрезал я. — Давай сменим тему. Деньги есть, бери и не спрашивай.

Я вытащил из кармана бумажник, полный хрустящих купюр, которые недавно дал мне Грач. Основную часть денег я не носил с собой, карты пока не использовал. Предпочитал наличку — надёжнее, и не светишься лишний раз. Если придётся срываться и уходить в бега, наличные — это единственный верный способ спрятаться.

Карта — она всегда как на ладони. Где расплатился, там тебя и засветили.

— Ты серьёзно? — Машка смотрела на деньги с искренним недоверием, будто ждала, что сейчас я рассмеюсь и скажу, что это просто глупая шутка.

— Абсолютно серьёзно, — я достал пачку денег и протянул ей. — Вот, хватит до зарплаты и даже ещё останется. Не отказывайся, бери.

Ещё раз большими глазами глянув на пачку, будто давно не видела денег, она неожиданно расплылась в широкой и радостной улыбке, бросилась ко мне на шею и крепко обняла. Пахла она своим привычным, чуть горьковатым парфюмом, который я запомнил навсегда, с первых же дней нашей совместной жизни.

— Ой, Макс, спасибо тебе, — она поцеловала меня в щёку, легко, по-дружески, но почему-то от этого стало тепло и уютно внутри.

— Ладно, — я мягко высвободился из её объятий, стараясь сразу расставить всё по местам. — Ты сегодня же бери билет и езжай. Не сиди тут, не кисни.

Она слегка отстранилась, чуть нахмурилась и с подозрением глянула на меня:

— Максим, ты что, от меня избавиться хочешь? Я только приехала, а ты меня сразу куда-то гонишь?

— Да нет, конечно, — улыбнулся я, стараясь выглядеть максимально естественно и спокойно. — Просто я вижу, тебе надо развеяться, сменить обстановку после твоих неудачных фотомодельных приключений. Такие вещи изнутри съедают, сама же знаешь. Лучше поехать в Питер, погулять по Невскому, отвлечься. Только вот прошу тебя, ни в какие авантюры больше не ввязывайся.

— Да какие авантюры? — отмахнулась она с коротким вздохом, но голос стал серьёзным и немного грустным. — Я теперь никому не верю. После этого фотографа. Всё, хватит.

— И правильно. Так и надо. Просто съезди, отдохни, ни о чём не думай. Побудь туристкой. Потом вернёшься — и всё будет хорошо.

Она улыбнулась, вздохнула снова и, не сводя с меня взгляда, произнесла тихо и с лёгким сожалением:

— Знаешь, Макс, я по тебе скучала. Правда, очень. Ты хороший.

Я усмехнулся, чувствуя, как внутри где-то опять стало тепло и даже немного неудобно от её откровенности.

— Спасибо, — ответил я тихо и неожиданно вспомнил: — Кстати, а ты мои тетрадки по служебной подготовке дописала? Там совсем чуть-чуть осталось.

Она коротко хохотнула, как-то нервно и немного виновато:

— Нет, Макс, я совсем забыла. Ты уж прости, с этой поездкой вообще из головы вылетело. Сегодня сяду, допишу обязательно. Обещаю.

— Вот и отлично, — сказал я. — Сегодня же возьми мои темы и перепиши все, которые остались. И будем считать, что мы в расчёте. Я тебе деньги, ты мне лекции.

— Подожди, — Машка хитро прищурилась и усмехнулась, — там же почерк-то будет женский. Это же сразу заметно.

— Да пофиг, — я махнул рукой. — Скажу кадровику, что у меня просто два почерка. Способность такая, ха! Пусть докажет обратное, если хочет.

Мы оба рассмеялись, и от этого стало легче, проще, теплее. Будто всё опять на своих местах, будто не было никакой ловушки в подъезде, ночных выстрелов и гвоздей, разлетающихся по бетонным стенам.

Машка смотрела на меня с благодарностью, а я снова подумал, что все делаю правильно. Потому что прямо сейчас ей здесь находиться было опасно, и пусть лучше она этого не узнает никогда. Пусть спокойно едет в свой Питер, пьёт кофе в модных кофейнях и гуляет по шумным улицам, не подозревая, что где-то далеко здесь, в городе, который она называет домом, идёт охота. И цель этой охоты — я.

Только я не собираюсь быть жертвой.

Глава 12

Я закрыл, наконец, больничный. Дольше тянуть не получалось — врачи выдержали меня ровно столько, сколько положено по их мудрёным медицинским инструкциям. Наступил тот день, когда врач просто пожала плечами, устало и безразлично подписала последнюю бумажку и сказала:

— Завтра на работу выходить. Поставь печать в приемной и потом в третий кабинет — штампик шлепнуть.

Дала мне установленного образца справку, которая заменяет ментам бланк больничного. Ну и ладно. На больничном было больше свободного времени, но бесконечно гаситься от работы мне так и так не светило.

Буду снова ходить на службу и параллельно разгребать те проблемы, которые свалились на меня в последнее время. Дела за это время успели так закрутиться, что расслабляться нельзя. Хорошо ещё, что Машку я вовремя спровадил в Питер. Теперь она там, гуляет по Невскому, делает селфи (удаленный аккаунт в соцсетях она восстановила) и пьёт кофе в уютных кафе. Родители в санатории. А я здесь, в городе, где на меня открыта охота. Но ни Маше, ни им лучше этого не знать.

После больнички я первым делом направился в отдел. Просто для того, чтобы обозначить возвращение и не вызывать лишних вопросов. Всё равно серьёзной работы в ближайшее время там мне никто не поручит. Но показать своё лицо руководству — дело важное. А потом уже можно будет заняться всем остальным.

Жить я собирался пока в общежитии МВД. Там, в общаге, конечно, ни особого комфорта, ни личного пространства, зато есть одно важное преимущество — безопасность. Заходить туда постороннему человеку, даже киллеру-профи, рискованно и трудно. Слишком много людей, слишком много свидетелей, и слишком легко попасть в поле зрения коменданта или хотя бы соседей. А это мне и нужно сейчас больше всего. Квартиру я просто замкнул, и возвращаться туда в ближайшее время не собирался.

Вполне возможно, второй киллер попробует навестить её снова. Пройти по испытанному пути, проверить или найти следы, которые могли бы привести его ко мне. Но ставить новую ловушку там уже не было смысла. Во-первых, дважды на одну и ту же удочку профессионал такого уровня не попадётся. А во-вторых, сработавший самострел уже дал мне всю необходимую информацию. Теперь я точно знал, что те два спеца, о которых говорил мне Палыч, приехали в город исключительно по мою душу. И это уже не догадки, и не предположения, а реальность, доказанная кровью и простреленной башкой человека, который попытался пройти в мою квартиру. Случайных жертв в таких делах не бывает, и будь так, я бы об этом уже узнал. Да и эти двое — явно не случайные ребята.

Теперь я окончательно понял - меня заказали. Если до этого момента ещё можно было хоть как-то сомневаться или пытаться убедить себя в обратном, то сейчас всё встало на свои места.

Нет. Второй раз умирать я не собираюсь. И уж точно не сдамся. Я уже умирал. Я сделаю всё, чтобы зачистить моих врагов раньше, чем они успеют достать меня.

***

В отделе всё было как обычно: в холле пахло дешёвым кофе и потрёпанными бумажками. За стеклом дежурной части восседал бессменный наш постовой — майор Ляцкий, человек-дежурство, человек-телефон, вечный диспетчер чужих бед. Он всегда был на своём месте, словно приклеенный к столу.

— Привет, Фомич, — махнул я ему рукой, заглядывая в прорезь, сквозь которую когда-то принимали заявления от граждан, а теперь просто перекидывались дежурными словами.

Ляцкий поднял глаза от журнальной книги и сначала даже удивлённо посмотрел, словно не сразу узнал меня. Потом чуть придвинулся вперёд, вглядываясь, будто хотел убедиться наверняка.

— Ты ж, вроде как… — протянул он, — на больничном? Я уж думал, ты навсегда решил на бюллетень податься.

Он говорил с обычной своей иронией, но по глазам было видно, что рад видеть меня снова в строю.

— Да нет, — усмехнулся я в ответ, чуть пожал плечами. — Выздоровел, выперли меня с больничного обратно на работу. Ты чего журнал КУСП заполняешь? Ты ж, вроде, теперь исполняющий обязанности начальника дежурной части?

Ляцкий хмыкнул и скривился, будто я напомнил ему о чём-то неприятном. Придвинулся к стеклу ещё ближе и чуть приглушил голос, словно собирался выдать страшную тайну, только для моих ушей:

— Да ну их в баню, Макс. Эти начальственные должности… ежа им в фуражку. Мне это на хрен не сдалось. Всю жизнь тянул лямку простую, не начальственную, и дальше буду так же. Не моё это, Макс. Сидеть на совещаниях, жопу просиживать и штаны протирать — не для меня. Я уж лучше здесь, с народом.

Он выразительно постучал пальцем по ряду телефонов, которые стояли на столе перед ним, будто это были не телефоны, а друзья его верные, помощники в тяжёлом труде.

— Я тут хоть с людьми общаюсь. Привык я к ним. Всю жизнь думал, ненавижу людей этих со звонками и дебильными заявлениями, а оказалось — теперь уже без их звонков даже как-то не спится нормально. Привык, мать их, — он снова хмыкнул и замолчал, уставившись на меня пристально, с какой-то почти отеческой теплотой во взгляде. — А ты, болезный, точно поправился?

— Поправился, куда денусь, — усмехнулся я. — Врач сказал, что я здоров, как бык, могу хоть завтра марафон бежать.

— Ну и слава богу, — хмыкнул он, чуть покачав головой. — Как машинка? Ловко ты ее тогда выиграл. У павлина какого-то.

— Машинка просто огонь. «Нива» — зверь. Ты даже не представляешь, как выручает. Спасибо тебе ещё раз, что договорчик помог составить.

— Давай, иди в кадры сдавайся, ага…

Я молча кивнул ему и пошёл дальше, чувствуя себя на секунду почти как дома. Да и в самом деле, с такими людьми, как Фомич, отдел был почти родным местом. Словно ты заходишь не на работу, а в гости к старым друзьям.

Только сейчас у меня были дела поважнее, чем сентиментальные воспоминания и разговоры по душам. Впрочем, когда оно было иначе?

***

Я зашёл в кабинет Кобры и даже не успел нормально распахнуть дверь, как сразу услышал, что Оксана Геннадьевна разговаривает по телефону на повышенных тонах.

Её голос звучал резко, хлёстко и раздражённо:

— Да вы там совсем охренели, что ли? Такое простейшее дело раскрыть не можете? В смысле, запись с камер вы ждёте? Каких ещё камер? А ножками потопать самим? Свидетелей установить, опрос сделать, обход по дворам, подъездам? Подворовые обходы вы вообще знаете, что такое? Или вас заново учить надо? Если я ещё раз…

Она резко осеклась, помолчала секунду, словно вслушиваясь в оправдания человека на том конце провода, и продолжила уже медленнее, тише и с особым, ледяным спокойствием в голосе:

— В общем, так. Сегодня к вечеру я жду от вас подробный отчёт, что конкретно вы сделали. А лучше — приведёте ко мне подозреваемого. Лично и своими руками. Без отговорок и оправданий. Всё понятно?

Она зло выдохнула и добавила уже почти шёпотом, но таким, что мне всё было прекрасно слышно:

— Бараны…

И с этими словами с силой швырнула трубку на телефонный аппарат. Грохот пластика прозвучал резко, будто она сама только что шлёпнула кого-то из подчинённых по загривку.

В кабинет я зашёл в тот момент, когда она уже сердито смотрела перед собой в стену, явно достигнув точки кипения. Но, заметив меня, тут же переменилась в лице, словно резко перекинула внутри какой-то невидимый тумблер из режима «жёсткая начальница» в режим «дружелюбная коллега»:

— О, Макс, привет, — воскликнула она и даже улыбнулась чуть устало, но вполне искренне. Словно только что не ругалась, а просто болтала по телефону о погоде.

— Привет, — ответил я, прикрывая за собой дверь. — Личный состав воспитываешь?

— Задолбали… С кем работать приходится? Не поверишь. Сидят, как аристократы, мальчики с айфонами. Ждут, пока им дактилоскопия по пальцам стрельнет или запись с камер кто-то на блюдечке принесёт. Уже совсем разучились работать ногами. Метод личного сыска для них — как антиквариат. Не опера, а приложение для андроида какое-то.

Она махнула рукой с лёгкой досадой и тяжело вздохнула.

— Да ладно тебе, Окс, — подмигнул я, присаживаясь напротив неё. — Ты же знаешь, скоро переведусь к тебе, и попрем раскрывать. Все подряд…

— Да это всё ерунда, — отмахнулась она, глянув на меня серьёзно и чуть нахмурившись. — Обычные кражи, обычная рутина. Нам с тобой надо дела поважнее решать.

Она понизила голос, слегка наклонилась ко мне ближе и почти шёпотом, но твёрдо и чётко проговорила:

— Нам надо решить проблему с Вальковым. Я не могу спать спокойно, зная, что гнида, убившая моего отца и Лютого, ходит на свободе.

— Я знаю, — спокойно ответил я. — И работаю над этим.

— Вот как ты можешь один это всё делать, а? — спросила она с лёгким восхищением и даже удивлением в голосе. — Какой-то ты у меня загадочный, Макс. Я вот всем говорю, что у меня самый продвинутый кандидат в оперативники, но сама понять не могу, в чём твой секрет?

Она вскинула на меня бровь и слегка прищурилась, ожидая ответа, словно я действительно возьму сейчас и раскрою загадку века, из чего делается идеальный сыщик. Я же лишь пожал плечами и улыбнулся слегка иронично:

— Просто в школе милиции хорошо учился. Да и детективов много смотрел. Повезло, в общем.

Она задумчиво, с лёгкой улыбкой постучала ноготочком по столу. Это было не сомнение, а, скорее, жест доверия. Она не сомневалась в моей честности, наоборот — восхищалась тем, как у меня получается почти в одиночку двигать это дело. Будто ей и самой хотелось быть похожей на меня в этом плане, такой же отчаянной, напористой и готовой идти до конца, несмотря ни на что. Хотя что предполагать, она такая и была. Тут уж мы — два сапога пара.

— Вот бы найти ту запись, — вдруг задумчиво проговорила Кобра, и в глазах её промелькнула какая-то тихая надежда. — Запись с той кассеты.

Она открыла верхний ящик стола и осторожно достала ту самую кассету, которая должна была стать для нас главным оружием против Валета. Потёртая, старая, с пожелтевшей наклейкой. Но кассета оказалась пустышкой — пленка давно размагнитилась, и записи там больше не было.

— Ведь должна же где-то быть оригинальная запись, — снова заговорила она, вертя кассету в руках. — Кто-то же это заказал Егорову. Кто-то наверняка оцифровал потом. Мы-то с тобой просто копию держим в руках. А где оригинал, кто его хозяин — мы так и не знаем.

Я молчал. Что я мог ей ответить? Кобра права, оригинал действительно существует где-то, у кого-то. Запись, на которой чётко и ясно видно убийство Лютого. Запись, которая может стать концом Валькова. И теперь это было моей первостепенной задачей — разыскать оригинал.

— Найдём, — сказал я ей уверенно, глядя прямо в глаза. — Обязательно найдём. И тогда хана Валету.

Кобра внимательно посмотрела на меня и тихо вздохнула, словно сомневалась, но хотела верить:

— Я надеюсь, Макс. Я очень на это надеюсь.

Она будто почувствовала, что на меня совсем недавно была попытка покушения, хотя я ей об этом не говорил. Наверное, что-то во мне такое засело в тот момент, когда я отмывал подъезд и квартиру.

Мы замолчали оба. В кабинете повисла тишина. Каждый думал о своем. Потом она снова убрала кассету в стол, закрыла ящик и вдруг тихо добавила, глядя в сторону:

— Ты только будь осторожен, ладно? Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

— Да ничего со мной не случится, — спокойно ответил я, улыбнувшись ей по-дружески. — Я ещё жить и жить собираюсь.

Она снова улыбнулась, но взгляд её оставался серьёзным. Она тоже прекрасно понимала, насколько ставки в этой игре высоки.

В этот самый момент громко и неожиданно зазвонил телефон. Кобра резко вскинула голову, раздражённо вздохнула, недовольно глянув на аппарат. Видно было, что её совсем не радует, что кто-то прервал наш разговор. Взяла трубку резко, коротко представилась, чуть жёстче, чем обычно.

— Слушаю, Коробова, — бросила она почти с вызовом.

Но буквально через секунду лицо её чуть изменилось, взгляд смягчился, а голос сбавил обороты и стал подчёркнуто уважительным и вежливым:

— Семён Алексеевич? Здравия желаю! — она тут же расправила плечи, даже привстала чуть-чуть со своего кресла, будто на том конце провода номер набрал не полковник Мордюков, а сам генерал, который к тому же мог её увидеть без всякого видеозвонка. — Яровой? Да… У меня сейчас. Да-да, он уже закрыл больничный, вроде в порядке. До кадров просто ещё не дошёл. Завтра собирается на службу выйти. А что, надо прямо сейчас отправить его в кадры?

Она внимательно слушала, иногда коротко кивала, словно соглашалась с каждым словом собеседника. Затем чуть улыбнулась уголком губ и ответила уже с особым акцентом на чёткое подчинение приказу:

— Поняла, товарищ полковник. Так точно, сделаем всё, как сказали. Всё ясно.

Кобра аккуратно положила трубку на аппарат, перевела глаза на меня и чуть усмехнулась:

— Морда прямо-таки горит желанием перевести тебя в розыск, Макс. Не знаю, чем ты так на него повлиял, но он реально теперь тебя двигает. Вот так дела.

— Вот уж не знаю, чем заслужил такое внимание, — усмехнулся я в ответ, вспоминая, как Морда нашел на берегу ксиву Лютого. — Я даже не стучу ему. Ха!

— Ага, — с лёгкой иронией проговорила Кобра и чуть пожала плечами, — но, тем не менее, Семён Алексеевич сказал, чтобы ты прямо сейчас тащил свою задницу в кадры, писал рапорт и записывался на прохождение полиграфа.

Она внимательно посмотрела на меня, явно ожидая моей реакции. Тогда я медленно расстегнул кожаную папку и вытащил из неё две толстые тетрадки в плотных обложках. Они были аккуратно, педантично заполнены удивительно мелким почерком.

— В кадры пойду сейчас. Ага… я как раз тут приготовил кое-что, — кивнул я на тетрадки и добавил: — Вот, Машка написала конспекты мне. Это нашему дорогому товарищу замполиту Зуеву, чтобы слез с меня с этими грёбаными конспектиками по служебной и морально-психологической подготовке. А то ведь будет мозги чайной ложечкой выедать, пока я эти тетради не сдам ему лично.

Кобра с лёгкой задумчивостью посмотрела на тетрадки, слегка качнула головой:

— Знаешь, Макс, что-то мне кажется, что Зуев тебя прямо невзлюбил. Вот не знаю, почему, но складывается такое ощущение, что не нравишься ты ему по каким-то личным причинам.

Она приподняла плечо, словно бы искала и не находила вариантов.

— Да и пофиг, если честно, — чуть пожал я плечами. — Мне главное, что мы с тобой уже сработались. Вот это действительно важно, товарищ начальник.

Она внимательно и серьёзно посмотрела на меня, но по губам её пробежала короткая улыбка. Чуть задумавшись, она слегка кивнула, словно соглашаясь с моими словами, и добавила уже тихо и по-дружески, почти доверительно:

— Это точно, Макс. Главное, что мы с тобой на одной волне. А с остальным мы уж как-нибудь справимся.

— А иначе никак, — подтвердил я, поднимаясь и убирая тетрадки обратно в папку. — Пойду-ка я к Зуеву, подниму ему настроение. Хе…

Кобра снова улыбнулась, чуть помахала мне рукой и со вздохом потянулась к телефону, который опять зазвонил, настойчиво требуя её внимания.

***

Пока шёл в отдел кадров, в коридоре столкнулся с криминалистом.

— Макс! Привет! А чего на пробежки не ходишь?

— Больничный был, — улыбнулся я. Рад был видеть, что Корюшкин всерьёз взялся за спорт.

— А я бегаю каждый день. Всё думаю — вдруг ты придёшь и меня проверишь.

— Бегай, Ваня, бегай. Завтра точно приду, проверю. Больничный закрыл.

— Видно, что я похудел?

— Конечно, — немного преувеличил я, но эксперт и вправду уже не выглядел таким рыхлым.

Пожали друг другу руки и разошлись: я — в кадры, он с кримчемоданом — на очередной выезд.

Вот и нужный кабинет.

— Разрешите? — я постучал в дверь начальника кадров и сразу же, не дожидаясь ответа, вошёл внутрь.

Владимир Ильич сидел за столом в форменном кителе, уставившись в монитор компьютера. Он не сразу заметил меня, только когда дверь хлопнула, вздрогнул и поднял глаза. Лицо его при виде меня невольно перекосилось, словно в него брызнули лимонным соком. Впрочем, он тут же взял себя в руки, поспешно стёр эту кислую гримасу и натянул на физиономию выражение серьёзное и деловое. Но я прекрасно всё заметил.

— А, Яровой, это ты? — проговорил он подчеркнуто важно, одёргивая китель и чуть откидываясь назад в офисном кресле. — Говорят, ты с больничного уже вышел? Почему в кадрах не отметился, не доложился, как положено?

Он проговорил это с явным неодобрением, будто с этим опозданием на пять минут я совершил серьёзный служебный проступок. Кадры — такие кадры…

Я невозмутимо стоял и слушал его нравоучения, но краем глаза успел заметить, что монитор его компьютера повёрнут так, что с моего места его содержимое прекрасно видно. На экране была какая-то игра, что-то вроде пасьянса «Косынки» или ещё каких-нибудь «трёх в ряд», а вовсе не служебная переписка или приказ по личному составу. Зуев тоже это заметил, нервно щёлкнул мышкой и свернул окно игры, бросив на меня быстрый и недовольный взгляд.

— Так я как раз к вам и шёл, — ответил я ему спокойно и уверенно. — Сегодня последний день на больничном, а завтра уже на работу, с утра выйду.

— Много болеешь, Яровой, — наставительно и сухо проскрипел он, глядя на меня чуть исподлобья. — Не с того службу начинаешь. Вот где твои тетради по служебной подготовке, а? Я тебя предупреждал, не будет занятий записанных, законспектированных — рапорт на тебя накатаю. Инициирую проведение служебной проверки со всеми вытекающими…

Но договорить ему не удалось. Я невозмутимо достал из папки две тетрадки и положил их прямо перед ним на стол. Зуев осёкся, с недоверием и удивлением глянул сначала на меня, потом на тетради, нацепил очки, придвинул поближе листок с распечатанным планом занятий и начал быстро и сосредоточенно листать страницы. Он явно надеялся найти хотя бы какой-нибудь недочёт или ошибку, хоть что-то, к чему можно придраться.

Но ничего не нашёл. Тетради были заполнены аккуратно, безукоризненно и полностью соответствовали его распечатанному плану занятий, которые скинул нам главк. Он с раздражением потёр нос, словно эта безупречность моих конспектов была личным оскорблением для него.

— Это точно твои тетради? — проговорил он неохотно, явно не зная уже, к чему бы ещё прикопаться. — Больно уж почерк у тебя ровный и складный.

— Конечно, мои, — ответил я с невинной улыбкой, показывая ему на прошивку листов. — Вот прошитые, пронумерованные, подписи мои везде стоят. И на обложке написано: «Лейтенант внутренней службы Яровой Максим Сергеевич». Просто я старался, товарищ подполковник. Выводил каждую буковку, аккуратно. Я же знаю, что конспекты по теоретической подготовке — это самая важная часть нашей службы.

— Ёрничаешь? — проговорил он, но уже без особой уверенности, скорее по привычке.

— Да нет, Владимир Ильич, просто стараюсь, — снова ответил я спокойно. — Кстати, мне тут сказали, можно уже рапорт писать на перевод в розыск.

— Завтра выйдешь и напишешь, — недовольно проговорил подполковник.

— А можно сегодня? А то Семен Алексеевич спросит - ну что Яровой, написал рапорт? А я тогда что отвечу?

Он посмотрел на меня задумчиво и недоверчиво, как-то оценивающе, словно пытался просчитать последствия моего перевода в уголовный розыск. Затем неохотно пошарил по столу, протянул мне чистый лист бумаги и пробурчал:

— Завтра ты на работу выходишь, а сейчас ещё больничный у тебя. Какой тебе перевод прямо сейчас?

— Так я завтрашним числом и напишу, — пожал я плечами, уже доставая ручку и придвигая листок ближе.

Он нехотя махнул рукой и указал на бумагу:

— Ну, пиши тогда. Пиши на имя полковника Мордюкова, «с предложенной должностью старшего оперуполномоченного отдела уголовного розыска ОМВД России по Заводскому району согласен. Дата, подпись.

Я быстро и аккуратно заполнил рапорт, подписал его и отодвинул обратно к Зуеву. Он взглянул на листок без особой радости, словно уже представлял, как этот рапорт ляжет к нему на стол, и он, хочешь — не хочешь, вынужден будет дать делу о моем переводе ход. Но спорить с Мордой он явно не собирался.

Потом я, как бы вспомнив ещё что-то, почесал ухо и задумчиво добавил:

— А ещё мне там Оксана Геннадьевна сказала, вроде, на полиграф надо записаться заранее. Говорят, не сразу всё это делается, а по графику.

Зуев снова выдохнул раздражённо, взял какой-то толстый журнал, полистал страницы и задумчиво посмотрел в свои записи, явно ища свободные даты и время. Полиграф надо было проходить в медико-санитарной части главка, это была обычная процедура при переводе сотрудников, особенно если речь шла о вышестоящих должностях или предполагающих доступ к гостайне.

— Ладно, завтра с утра и пройдёшь полиграф, — с явной неохотой проговорил он наконец. — С утра в медсанчасть, там в кабинете психолога и спросишь, где полиграфолог. На десять утра у тебя будет тестирование. Быть как штык, понял?

Он вдруг заговорил со мной уже более охотно, без привычного своего раздражения, словно я, наконец, сделал что-то правильное и перестал ему мешать. Может, мне это и показалось, но в его голосе и поведении теперь сквозило какое-то облегчение, будто ему только что сняли с шеи тяжкий груз.

Я даже задумался, почему в нём произошла такая перемена. Но здесь, конечно, уже ничего не выяснишь.

— Ясно, Владимир Ильич, — сказал я, взяв папку со стола. — Разрешите идти?

— Иди уже, — коротко буркнул он, отмахиваясь от меня рукой и снова глядя в свой монитор.

Я вышел из кабинета, захлопнув за собой дверь. В голове мелькнула мысль, что Зуев явно не в восторге от моего перевода в розыск. Но это были уже его проблемы, а не мои.

***

Дверь кабинета кадров глухо хлопнула, отрезав Ярового от подполковника Зуева, и наступила тишина. Владимир Ильич раздражённо посмотрел на дверь, словно сквозь неё можно было увидеть уходящую спину наглого и непонятно почему ему не нравившегося лейтенанта. Нервно побарабанил пальцами по столешнице, щёлкнул мышкой в компьютере и открыл вкладку справочника МВД региона. Нужный раздел нашёл быстро, по памяти — он знал многие из этих номеров уже чуть ли не наизусть, хоть звонил туда нечасто, только по особым случаям.

Подполковник поднял трубку телефона, медленно и неторопливо набрал нужный номер и вслушался в длинные, протяжные гудки. Наконец на том конце ответили, и Зуев сразу заговорил бодро и наигранно весело, будто у него было хорошее настроение, и звонил он вовсе не по делам:

— Алло, это я! Привет-привет, дорогой. Да всё потихоньку, помаленьку. А как ты хотел? — хрипло хохотнул он в ответ, отвечая на какую-то шутку собеседника. — Ха, не дождётесь! Полковника получу? Ага, сейчас прямо. У меня должность подполковничья, тут пока не светит, дружище.

Он замолчал, выслушивая реплики на той стороне провода, улыбаясь и кивая, словно собеседник мог его видеть через телефонный аппарат.

— Слушай, я же тебе по делу звоню, — наконец перешёл он к сути вопроса, сбавляя голос до доверительно-тихого. — Там к вам завтра одного кандидата на полиграф и тестирование отправляют от нас. Ну, ПФЛ проходить и всё прочее. Ярового… Да нет, не Вова. Я-ро-во-го. Фамилия такая. Слышишь? Яровой, Максим Сергеевич. Молодой лейтенант, после школы милиции. Не, ничего особенного, штабной клерк, только вот вдруг резко на повышение идёт.

Зуев поморщился и чуть понизил голос, словно собирался выдать страшную тайну:

— Ты уж по старой дружбе, прошу, проверь-ка его с особым пристрастием. Ну, знаешь, как это бывает. Не наш он человек, не по духу, с гнильцой какой-то внутри. Не место таким в органах.

Он замолчал на секунду, прислушиваясь к словам собеседника. Тот явно был человеком прямым и грубоватым, потому что Зуев вдруг недовольно поморщился и почти резко перебил:

— Ну зачем сразу «завалить на ПФЛ»? Ты так грубо-то не выражайся. Просто отнеситесь с должным рвением при тестировании. Он на должность старшего опера в розыск претендует, понимаешь, а у меня чуйка, что он не того сорта человек. Поставь на него полиграфолога самого лютого своего. Пусть из него всю душу вытянет. Ну, может, и зарубят по полиграфу, кто его знает. Не нужен он нам, поверь мне. Такой человек всем нам аукнется.

Он помолчал, выслушивая высказывания, и снова встрепенулся, чувствуя, что собеседник колеблется:

— Да я-то что могу? Это не моё решение. Тут сам Мордюков за него вписался, непонятно вообще, почему. Нет, не блатной. Обычный лейтенантишка. Говорю же, после школы милиции. Да, штабник, а теперь вдруг в опера лезет, в розыск, понимаешь?

Снова пауза, затем Зуев выдохнул облегчённо и кивнул:

— Ну всё, договорились, дружище. Спасибо тебе огромное, выручишь — я тебя потом на рыбалочку с шашлычком приглашу, с меня причитается. Ну, давай, счастливо.

Он положил трубку на место и с глубоким, удовлетворённым кряхтением откинулся на спинку своего кресла. Несколько секунд он молча смотрел в потолок, с довольной, даже хитрой улыбкой потирая руки, будто только что удачно провернул какую-то серьёзную и выгодную сделку.

Потом подполковник снова щёлкнул мышкой, открыл свою любимую «Косынку» и принялся раскладывать карты, теперь уже с ещё большим удовольствием и азартом. И хотя он не выиграл ни разу за следующие полчаса, настроение у него от этого ничуть не испортилось.

Потому что важную игру он уже сегодня для себя думал, что выиграл.

Глава 13

Я остановился перед дверью кабинета с номером тринадцать. Символичная цифра. Я, конечно, не верил в приметы и суеверия, но для кабинета штатного полиграфолога МВД — номер действительно неподходящий. Тут волей-неволей подумаешь о всяких знаках судьбы, роках и прочей херомистике, в которую оперативники обычно не верят. Или делают вид, что не верят.

Постучал громко, коротко и вежливо.

— День добрый, я на тестирование, — произнёс я, приоткрывая дверь.

За столом сидел полиграфолог. Сутулый, лысеющий мужик неопределённого возраста с жидкой причёской и нелепыми, такими же жидкими усами, которые росли у него как-то в стороны и казались наклеенными. Взгляд был въедливый, липкий, как будто он уже заранее подозревал тебя в обмане и собирался на месте разоблачить.

Одет подчеркнуто бедно и неаккуратно. Старые, давно потерявшие цвет брюки, некогда белая рубашка, ставшая серо-жёлтой после сотни стирок. Галстук отсутствовал, верхняя пуговица на воротнике рубашки расстёгнута, обнажая мерзкую шерстку с проседью. Сам, вроде, и не полный, но живот — выпирающий и бесформенный, как будто под рубашкой лежал огромный комок мокрой ваты. Вообще вся фигура его выглядела какой-то амебной, будто он всю жизнь просидел в этом полутёмном кабинете, высасывая из людей энергию и радость жизни через проводки своей шайтан-машины.

Коротко говоря, тип был откровенно мерзкий. Такие обычно встречаются среди преподавателей в захолустных ВУЗах, мелких чиновников и вот таких вот полиграфологов. Про таких говорят, что самые главные неудачники по жизни пытаются сделать неудачниками других. Ни в карьере, ни в личной жизни успехов у таких нет, да и не будет никогда. С женщинами, как правило, тоже всегда беда. Зато из неудачников получаются отличные завистники: они могут простить людям всё, что угодно, кроме успеха.

И звали нашего главного МВД-шного полиграфолога очень подходяще — Владлен Арнольдович, только фамилия обыкновенная, Вяхирев. По прозвищу «Репей». Прозвище это он получил не случайно — он умел цепляться в испытуемого намертво и не отпускать, пока не высосет всю информацию до капли.

— Заходите, Максим Сергеевич, — сладко проговорил он, хитро прищурившись и улыбнувшись так, будто уже заранее знал обо мне всё, и в том числе что-то гадкое. — Сейчас начнём тестирование. Вы, надеюсь, выспались? Проверка займёт около двух с половиной часов.

Последние слова он произнёс с явным удовольствием, словно сам факт того, что испытуемому предстоит так долго мучиться под его пристальным взглядом, доставлял ему истинное наслаждение.

— Последний раз я высыпался в детском саду, — я вошёл, кивнул ему и сел на специальное кресло, стоявшее чуть сбоку от стола. Кресло было старое, потёртое, обтянутое потрескавшимся чёрным кожзамом, с прямой спинкой и широкими подлокотниками. К нему не были прикреплены датчики напрямую — сенсоры обычно крепятся непосредственно к телу испытуемого.

Само устройство полиграфа выглядело строго и даже немного пугающе для новичков: множество проводов от сенсоров шли к небольшому корпусу полиграфа, соединённому с системным блоком обычного ПК. Монитор был повёрнут таким образом, чтобы результаты мог видеть только полиграфолог, а перед испытуемым находилась пустая стена, чтобы ничто не отвлекало его внимание во время проверки.

Именно это на некоторых и давило.

Владлен начал меня опутывать. К моим пальцам он прикрепил датчики кожно-гальванической реакции — небольшие электроды, фиксирующие изменения потоотделения. На плечо надел широкую манжету, как от бабушкиного тонометра, для измерения давления и пульса. Затем закрепил на мне два эластичных ремня с датчиками дыхания — один на уровне груди, второй чуть ниже, на животе. Провода от всех сенсоров сходились к небольшому блоку полиграфа, подключённому к компьютеру. Конструкция слегка сковывала движения и выглядела довольно мрачно, как будто специально, чтобы испытуемый чувствовал себя мухой, угодившей в паутину.

В кабинете было тихо, слышалось только лёгкое жужжание компьютера и пыхтение Вяхирева. На стенах ничего не висело, как в обычных кабинетах — ни плакатом, ни памяткой не разбавлен монотонный колер. Шкафы были заполнены шаблонными папками с документами и заключениями. Всё аккуратно, стерильно, без личных вещей, без признаков человеческой жизни. Кабинет-клетка, кабинет-ловушка.

— Расслабьтесь, — почти ласково произнёс Владлен Арнольдович, глядя на меня с каким-то странным блеском в глазах. — Постарайтесь быть максимально честным и откровенным. Любая ложь фиксируется приборами моментально. Ну что, приступим?

«А вот теперь поиграем… Еще посмотрим, кто кого, ” — чуть усмехнулся я про себя, делая вид, что крайне взволнован предстоящей процедурой. В прошлой жизни я не раз проходил полиграф и знал немало хитрых способов, чтобы его обмануть. Правда, уже подзабыл чуток…

Но ничего, придется вспомнить.

Он закончил цеплять на меня все эти проводки, датчики, ремни и прочую дребедень. Я терпеливо сидел, не дёргался, хотя внутри бурлило. Хотелось сорвать с себя это барахло и намотать ему на его складчатую шею. Я никогда не любил, когда меня опутывают всякой дрянью, но что тут поделать — времена изменились. Теперь ни одно перемещение по службе, если должность предполагает повышение до руководящей или доступ к гостайне (в народе — секретка), без этого вот аппарата и прилагающегося к нему специалиста не обходится. Такое при приеме в органы и все новобранцы проходят. Причём не только в МВД, но и в СК, таможне, прокуратуре и прочих правоохранительных и силовых структурах.

И вот теперь надо изображать из себя покладистого парня.

Полиграфолог Репей уселся за стол, поклацал мышкой, постучал по клавиатуре и довольно улыбнулся, глядя на экран монитора:

— Максим Сергеевич, а сейчас мы проведём настройку прибора специально под вас. Я задам несколько вопросов. На некоторые вы скажете правду, а на некоторые — солжёте.

«Забавно получается, — подумал я. — Сейчас он откалибрует свою машину, чтобы потом меня ловить, как зайца. Хренушки вам на блюдечке». Я быстро перебирал в голове варианты, как не дать ему точно настроить аппарат. В интернете полно способов — дышать по-другому, колоть себя, кусать язык. Но это всё фигня.

Я не буду пытаться обмануть аппарат — я просто его перехитрю.

Тут ведь нужно другое — внутренняя реакция. Полиграф — это штука простая: он фиксирует даже не приметы, а разницу. Правда — одна реакция, ложь — другая. И именно эту разницу он и собирался сейчас настроить.

Ага… ща-ас…

Тем временем Репей поднял на меня свои мутноватые глаза и задал первый вопрос:

— Вы сейчас находитесь в кабинете полиграфолога?

— Да, — спокойно подтвердил я.

Он посмотрел на монитор, удовлетворённо кивнул и продолжил:

— Сегодня четверг?

— Да, — опять спокойно сказал я, не сбивая дыхания.

Репей внимательно наблюдал за экраном, кивнул ещё раз и с лёгкой улыбкой спросил:

— Вас зовут Пётр Яковлевич Сидорчук?

— Да, — соврал я, как он и просил. И в этот момент я специально погрузился в самые тревожные мысли, которые были сейчас в моей голове.

Их искать долго не приходилось. Я начал думать о том, как во что бы то ни стало мне нужно убрать Валета, уничтожить этого гада, который в прошлой жизни убил меня. О том, где достать эту чёртову запись с моим убийством, которую я столько времени никак не могу найти. О том, что где-то на свободе всё ещё шастает второй киллер, готовит мне западню, просчитывает ходы. О том, что кадровик, похоже, не просто въедливый тип — он хочет завалить моё повышение в розыск. Я вспомнил, как Зуев с трудом скрывал раздражение, принимая от меня рапорт и отправляя на этот проклятый полиграф. Вспомнил все проблемы и раздражение, и они смешались в моей голове в какой-то тревожный вихрь.

Я даже невольно нахмурился, почувствовал, как зубы сами собой сжались. Но тут же вспомнил, что перенапрягать мышцы нельзя — везде датчики. Нужно играть тоньше.

Полиграфолог внимательно смотрел на монитор, и лицо его прямо светилось от удовольствия:

— Замечательно! Просто замечательно! — воскликнул Репей, потирая руки, как старый ростовщик перед удачной сделкой. — У вас просто идеальная реакция!

«Ага, думаешь, вот так просто и красиво откалибровал свой аппарат под меня? Ну-ну», — размышлял я, сохраняя внешнюю невозмутимость.

Он повторил ещё несколько подобных тестовых вопросов, на которые я то говорил правду, то лгал, каждый раз при лжи специально усиливая свою внутреннюю тревогу. Я видел, как Репей доволен: он явно решил, что теперь его прибор идеально настроен на мои реакции.

Наконец, полиграфолог щёлкнул мышкой в последний раз, удовлетворённо откинулся на спинку своего офисного кресла и обернулся ко мне, глядя с приторной улыбочкой:

— Ну-с, Максим Сергеевич, теперь приступим к основному тестированию.

Рожа его была такая довольная, что аж плюнуть хотелось. Но я сдержался. Сейчас важно было не дать ему заподозрить подвох, не дать почувствовать, что он ошибся в своей хитрой калибровке. Пусть думает, что всё у него под контролем.

Потому что главный козырь был у меня в рукаве, а не у него в его потных, липких пальцах.

***

— Я напоминаю вам, Максим Сергеевич, что прибор фиксирует все реакции на ложь, — очень важно и с каким-то почти театральным драматизмом произнёс Репей, глядя на меня почти в упор. — Отвечать следует исключительно правду. Перед началом тестирования я обязан спросить, есть ли у вас какие-то вопросы, может быть, что-то вас беспокоит?

Я внимательно посмотрел на него и с полной серьёзностью сказал:

— Да есть немного. Завтра дождь обещают. А мы вечером с товарищами хотели на озеро съездить, искупаться. Вот и не знаю теперь, отменять или нет…

Глаз Владлена Арнольдовича слегка дёрнулся. Он явно ожидал совсем другого ответа, а я продолжал смотреть на него серьёзно, будто вопрос о завтрашней погоде был самым важным сейчас.

— Нет-нет, — торопливо перебил он, чуть повысив голос, — я не об этом. Я спрашиваю, нет ли чего-то такого, о чём вы хотели бы рассказать мне добровольно до начала основного тестирования. Возможно, вам есть в чём признаться. Какие-то неблаговидные моменты вашей биографии. Если вы признаетесь сейчас, это будет зафиксировано, и в заключении я напишу, что вы сделали это сами, без принуждения, до процедуры.

— А, вы про это! — вдруг хлопнул я себя по бедру, отчего его глаз снова нервно дрогнул, а датчики на моей руке чуть не слетели. — Ну, есть один момент, который меня очень беспокоит…

— Так-так… — Репей немедленно придвинулся ближе к монитору, пальцы его потянулись к клавиатуре, готовые фиксировать мои откровения. — Я внимательно слушаю вас.

Я тяжело вздохнул, помолчал секунду, глядя куда-то в сторону, и наконец сказал доверительно и чуть грустно:

— Нравятся мне женщины красивые, а я, представляете, нравлюсь им. И вот не могу никак выбрать, с кем быть. Вы же психолог, Док, может, поможете советом? — я специально назвал его «Док», будто действительно был на приёме у психолога. Он же, вроде, по образованию психолог, значит, можно и так. Ха!

Репей замер, и лицо его приобрело такое странное выражение, будто он съел лимон целиком, вместе с кожурой:

— Подождите, Максим Сергеевич, вы меня не поняли. Я спрашиваю не про это.

— А про что же? — удивлённо воззрился я на него. Глаза мои были абсолютно честными и будто бы всё время чего-то не понимающими.

— Ну, там… — он даже растерялся немного, — употребляли ли вы наркотики, совершали ли преступления какие-либо, или…

— Преступления? — я ещё больше округлил глаза. — Так я же в полиции работаю.

— Я имею в виду коррупционные преступления, — Репей, раздражаясь, почти зашипел. — Брали ли вы взятки, занимались ли коррупцией? Это тоже преступление.

— А, нет, тогда всё нормально. Давайте начинать уже, — подбодрил я его.

Репей явно был разочарован, но ничего не сказал. Только хмуро щёлкнул мышкой и, наконец, задал первый вопрос по своему списку испытаний:

— В комнате, в которой вы находитесь, есть окно?

Я слегка удивился вопросу, ожидал более серьёзного. Видимо, это была очередная калибровка, подготовка к более сложным вопросам.

— Да, — ответил я спокойно.

— Вы хотите во время тестирования солгать в ответе хотя бы на один вопрос?

Про себя я уверенно подумал: «Конечно же, хочу». А вслух, совершенно спокойно, сказал:

— Нет.

И получилось это так естественно, что даже Репей слегка нахмурился, глядя на экран монитора, по которому невысоко пробежала синусоида полиграфа, ничем меня не выдав. Он раздосадованно поджал губы, явно что-то там не сошлось. А я почувствовал внутреннее удовлетворение и уже готовился к следующему вопросу. Пока всё шло по плану.

— Вы участвовали в незаконном обороте наркотических веществ? — сухо произнёс он, не отрываясь от монитора, и тут же добавил: — Напоминаю, что употребление наркотиков — это тоже незаконный оборот, в части хранения.

Курил ли я травку? Ну, наверное, любой парень, по крайней мере, большинство из нас, хоть раз в жизни да пробовал. Честно говоря, я-то как раз не пробовал. Но оборот наркотиков — это ведь не только курение. Бывало, в девяностых, мы держали информаторов за вознаграждение.

Деньги им были не нужны, им нужно было другое: спичечный коробок хорошего, душистого гашиша. Где взять его, опер девяностых всегда знал. Кого-то прижучил, кому-то шею намял, кого-то пожалел — якобы пожалел, конечно, — а на самом деле подсадил на сотрудничество. Помнится, гашиш тогда шёл наравне с герычем, сырьё росло повсеместно: Узбекистан, Казахстан, Таджикистан, Тыва, хотя раньше ее называли Тувой. Это уже потом, в двухтысячных, стали бороться с дикими плантациями, выкашивали и выжигали.

И у меня был такой информатор. Но это всё делал Лютый, а нам-то нужен зелёный мальчишка, едва вышедший из кабинета на свободу, Максим Яровой.

— Нет, — твёрдо ответил я.

А про себя подумал, что всё это было по долгу службы. А значит, незаконным считаться никак не могло. Иди на хрен, Репей.

Последнюю фразу я, видимо, подумал зря, потому что лицо полиграфолога чуть дернулось, уголок губ приподнялся, выдавая его довольство. Он молчал, но явно уже поставил какую-то мысленную галочку.

Ладно, и я учту.

Следующий вопрос прозвучал спокойно, но с какой-то неприятной холодностью:

— Вы пытались подделать документы при поступлении на службу в МВД?

Сейчас вопрос звучал почти абсурдно. Что тут подделаешь, когда всё в базах данных видно? Но когда-то, в девяностых, он имел смысл. Тогда многие пацаны хотели офицерских должностей, но не имели образования — и ради этого покупали дипломы каких-то захудалых колледжей чуть ли не прямо в переходах. А потом, на пьянках, хвастались друг перед другом, что и диплом куплен, и погоны заработаны их находчивостью. Проверять тогда диплом при устройстве на работу никто особо не проверял, запросы в учебные заведения кадровики не делали, вот и выезжали пацаны на этом, пока какой-нибудь гнилой сослуживец-собутыльник, урод, не сливал этого болтуна в ОСБ при первой же удобной возможности.

Но я свой диплом отработал сполна. А теперь, во второй жизни, тем более — честно прошёл через школу милиции, ныне — академию МВД.

— Нет, никогда ничего не подделывал, — усмехнулся я, спокойно глядя Репею в глаза.

Он чуть нахмурился, но продолжил:

— Вы добровольно, по своей воле устраиваетесь на службу?

Нет, блин, конечно, меня заставляют сюда идти угрозами и шантажом. Глупости какие-то спрашивает. Впрочем, вопрос этот понятен: вдруг я засланец от криминала, «жучок», «крот»? Хотя в реальности, за всю мою службу, таких кадров я не встречал. Честный вор — это, конечно, в кавычках «честный», — с ментами связываться не станет никогда. А беспредельщики девяностых вообще ментов не особо боялись, совсем от рук отбились, и мы ходили на службу, как на войну. В двухтысячных таких прижали, как я узнал уже во второй жизни, когда вернулся в этот мир. Остались только отголоски, типа Валета и Дирижёра.

— Добровольно, — произнёс я твёрдо и уверенно, вспоминая, что устраиваюсь в органы уже второй раз за две жизни. — Исключительно добровольно.

Репей хмыкнул и, глядя в монитор, задал следующий вопрос:

— Вы обманывали когда-либо своих близких родственников?

Ну, это вообще тупой вопрос, ловушка. Естественно, каждый человек когда-нибудь да обманывал близких. Не бывает таких честных людей, как не бывает снега в пустынях Африки.

Я слегка улыбнулся и ответил прямо:

— Конечно, обманывал и продолжаю обманывать. Как и любой нормальный человек, Владлен Арнольдович.

Ответ ему явно не понравился, но он продолжил методично:

— Вы участвовали когда-либо в митингах, фанатских сборах или протестных акциях?

— Только в качестве охраны общественного порядка, — все так же спокойно и уверенно ответил я.

Он удивлённо поднял брови и снова внимательно посмотрел на мою анкету, которую держал перед собой на столе. Там было что-то вроде моего досье с биографией и выписками из базы административных правонарушений. Правда, выписок этих там и вовсе не было. Тот Максимка нигде не засветился, даже за штраф за непристегнутый ремень, ну а я — еще не успел. «Нива» на меня не оформлена, штрафы если таковые имеются, идут Соколову.

— Вот как, уже успели поучаствовать в ООП? Вы же только год работаете, — прищурился Репей.

— Работаю я недавно, но в школе милиции нас постоянно направляли на охрану порядка в город, особенно во время крупных культурно-массовых мероприятий. День Победы, демонстрации всякие. Стояли в оцеплении, патрулировали улицы. Так что опыт есть.

Репей молча кивнул, явно разочарованный тем, что я всё ещё держусь ровно и спокойно. Но я уже знал, что этот тип будет пытаться вытащить из меня хоть какие-то эмоции, хоть что-то, за что можно зацепиться, раскрутить — и поставить крест на моём переводе в розыск. Только вот не на того напал. Я на таких, как он, уже насмотрелся и знал, как играть в эти игры. Главное — выдержка и спокойствие. Остальное — приложится. Да и аппаратик я откалибровал как надо…

Вопросы продолжались. Репей смотрел в монитор, периодически постукивая аккуратно подстриженными ногтями ботаника по столешнице. Выглядел он при этом так торжествующе и осуждающе, будто уже знал обо мне что-то тёмное и неприятное. Хотя полиграфолог не должен проявлять эмоций — он обязан быть нейтральным, как прибор, на котором работает.

Ну существуют ли такие? Думаю, ответ такой же, как и про честность с родственниками.

— Есть ли в вашей биографии случаи, за которые вас могли бы привлечь к уголовной ответственности? — голос Владлена Арнольдовича звучал почти победно, будто он меня уже поймал.

— Нет, — твёрдо ответил я сразу же. — Я честный гражданин и сотрудник полиции.

Про себя же я продолжил спокойно и даже слегка с гордостью: а то, что я даже в этой жизни отправил на тот свет уже несколько откровенных мразей, лишь подтверждает мою гражданскую и полицейскую позицию. Я — рука карающая, справедливая. Я это проговорил про себя настолько уверенно, что сам почти поверил в свою праведность.

Репей внимательно посмотрел на монитор, где спокойно плыла синусоида моих физиологических реакций. Что-то ему не нравилось, он явно был недоволен результатом. Помолчав, он решил задать уточняющий вопрос:

— Что, разве ни разу в жизни вы не нарушали закон?

— Возможно, административный закон и нарушал, переходил улицу на красный, — сказал я серьёзно, — но уголовный — нет. Уголовный закон я всегда защищал.

— Нет, тут вы должны отвечать только «да» или «нет», — прервал он меня раздражённо.

— Нет, — повторил я чётко.

— То есть, нарушали?

— Нет, не нарушал.

— Так да или нет? — Репей уже заметно раздражался, даже губы его слегка посерели от злости.

— Да, не нарушал. Или нет, не нарушал, — я слегка улыбнулся. — Выбирайте сами.

Он тяжело вздохнул, сжал губы и, перешёл к следующим вопросам, которые посыпались, как горох. Про религиозные секты (участие в них), про сепаратистские и анархические убеждения, незаконное хранение оружия и даже про вождение автомобиля в нетрезвом виде за последние десять лет. Конечно, я был чист, как стеклышко. Единственное — водил тачку подшофе, тогда это считалось нормой среди ментов. Но это было явно больше, чем десять лет назад.

И это, опять же, Лютый.

Наконец, Владлен Арнольдович явно уже устал от моей спокойной невозмутимости и невозможности подловить меня на чём-то конкретном. Он хмыкнул, глядя на монитор, и произнёс:

— И последний вопрос. В процессе тестирования вы солгали, отвечая хотя бы на один вопрос?

— Нет, — сказал я уверенно.

Он снова посмотрел на экран монитора, что-то отметил себе и с ехидной улыбкой вдруг спросил:

— А на какой из вопросов вы говорили неправду? Прибор показывает, что вы всё-таки соврали хотя бы раз. Как вы думаете, где это произошло?

Ха, развод на дурачка, на лоха. Оперский приём, классика. Дескать, я знаю, что вы сделали прошлым летом. Я сразу решил, что тоже сыграю в его игру. Чтобы выглядело правдоподобнее, даже немного загрустил и тихо, задумчиво произнёс:

— Ну, знаете, есть один вопрос, на который я мог реагировать не совсем верно.

— Какой же? — Репей явно встрепенулся, почти готовый записывать мои показания.

— Ну, про оружие, — я сделал многозначительную паузу.

— Так-так, — он насторожился ещё сильнее, чуть наклонился вперёд, напрягся, — говорите…

— В детстве я однажды убил из оружия, — продолжил я грустно и тяжело.

— Из какого оружия? Кого? — глаза его загорелись каким-то хищным блеском.

— Воробья, — вздохнул я трагически.

— Что? Воробья? Из оружия? Какого ещё оружия?

— Из рогатки, — совершенно серьёзно подтвердил я.

— Из какой ещё рогатки?! — он почти взвился. — Я вас спрашивал про оружие!

— Ну так в детстве для нас рогатка и была самым настоящим оружием, — ответил я невозмутимо и грустно. — Попал в воробья, и он умер. Я думаю, след оставило, и вот теперь и видно.

Я со всем уважением повёл рукой в сторону компьютера. На самом деле воробей не умер, я ему крыло перебил. Потом, правда, сам же его и выходил.

— Всё, ясно, понятно, — разочарованно проговорил Репей, резко откинувшись назад в кресле. — Тестирование окончено, вы свободны. Заключение придет в кадры позже.

— А можно будет его почитать?

— Нет, — отрезал тот, будто жаба ядом плюнула, — заключение подшивается в особую часть личного дела, ознакомление с которым вам запрещено.

Ну-ну… Хмыкнул я про себя. Принесу кадровичке тортик и почитаю. Знаю я эти особенные спецчасти личного дела. Проходили уже.

Он достал из кармана мятый платок и вытер им влажную залысину среди жиденьких волос. Я поднялся, улыбнулся и сказал:

— До свидания, Владлен Арнольдович.

— Да-да, до свидания, — пробормотал он невнятно, снова уставившись в монитор, будто пытался найти там в результатах последнюю соломинку, чтобы меня завалить.

— А как я вообще, прошёл, док? Всё нормально?

— А вот за словами бы вам последить и за речью, молодой человек, — язвительно проговорил он, раздражённо поморщившись.

— А вам бы, Владлен Арнольдович, за внешним видом последить.

— Что? — он резко поднял на меня взгляд.

— Я говорю, в парикмахерскую бы сходили, приоделись бы в магазинчике каком, глядишь, и личная жизнь наладилась бы.

— Что вы себе позволяете? — фыркнул он, уже краснея от злости. — Причём тут моя личная жизнь, и откуда вы вообще…

Он чуть не проговорился — мол, откуда вы знаете про меня. Понятное дело, я угадал.

— Ну, просто по вам видно, что женская рука к вам давно не прикасалась. Только своя, — тихо и зло рассмеялся я.

Он что-то гневно пробормотал мне вслед, но я уже не слушал. Вышел из кабинета, чувствуя спиной его злобный и обиженный взгляд.

Пошёл он на ху… тор бабочек ловить. Не завалить ему меня на этой херне. Не срослось. Злился я, конечно, не на него — ну, то есть, в основном. Ведь это кадровик, похоже, его на меня науськал… падла.

Глава 14

Валет сидел в своём кабинете, и настроение у него было скверным донельзя. Утро началось с того, что в соцсетях какой-то идиот написал громкий пост о том, будто родному городу совсем не нужна власть, состоящая из бизнесменов-хапуг, и первым среди них обозначил Германа Валькова. Автор расписывал, что Валет — воротила бизнеса, стремящийся раздербанить город на куски, распродать его условным москвичам под очередные проекты непонятных инвесторов.

Герман Сильвестрович вскипел от злости. Тут же дал команду разобраться с этим горе-блогером, чтобы тот удалил свои пасквили и вообще забыл, как на клавиатуре буквы набирать — пусть для него это будет проблематично, со сломанными пальцами. Нет, убивать не собирался, хватит с него уже трупов, и так вокруг штабелями складываются, это осложняет предвыборную гонку. Но поучить — поучит. Люди Валета умели объяснять такие вещи доходчиво, понятно и не оставляя следов.

Ситуация и так была на грани. Какой-то лейтенантишка чуть не пустил всё псу под хвост. Предвыборная кампания — та ещё черная дыра, и без того уже вложено в неё неприлично много, а тут ещё эти газетчики со своими статьями, едкими заметками, звонками и провокационными вопросами. Последняя публикация, например, была о том, что в девяностые годы, мол, Вальков был неоднократно замечен в сомнительных делах, и даже приводились некие «свидетельства» несуществующих очевидцев. Словно специально кто-то копал под него компромат и вбрасывал всю эту грязь в медийное пространство.

Яровой? Быть может…. слава богу, он не нашел материал того убитого блогера Харитонова…. никто его еще не нашел…

Валет морщился, вспоминая, как на днях его, как кандидата, вызвали на какую-то идиотскую встречу с народом, где нужно будет отвечать на острые вопросы горожан в прямом эфире. А он понимал, что вопросы теперь уже будут непростые. Среди горожан было немало тех, кого он в своё время «подвинул» с выгодных земельных участков, лишил работы или попросту кинул по мелочи. Теперь все они с нетерпением ждали удобного случая публично его унизить и облить грязью, тем более, что информационный фон вокруг него пошаливал. Ничего, свиньи… — размышлял Валет с легкой улыбкой. — Лишь только я сяду в кресло….

Однако Валет вложился не зря. Привлёк столичных пиарщиков, которые красиво оформили его биографию, сделали её такой, какая нравится простым людям. Он даже сам посмеивался, читая свою анкету на предвыборных листовках: «Герман Вальков, начал трудовой путь простым слесарем…» Слесарь, ухмылялся он про себя. Знали бы эти наивные людишки, кем я был на самом деле и какие дела воротил. Но народ это любит, они всегда уважают тех, кто поднимается с самых низов. Не зря у всех партийных деятелей, особенно у прежних, непременно была в биографии строка о трудовом стаже на заводе, фабрике или на колхозных полях.

От размышлений Валета отвлёк осторожный стук в дверь. Она тихо приоткрылась, и в проёме показалась Жанночка, его грудасто-губастая секретарша. Но даже и она сегодня его раздражала, и даже на нее ничего не поднималось.

— Герман Сильвестрович, к вам посетитель, — осторожно, почти шёпотом проговорила она.

— Кто ещё там? — раздражённо буркнул Валет, надеясь в глубине души, что это те самые спецы, которых ему порекомендовал верный партнёр из Новознаменска, с кем они мутили дела еще в девяностых. Это по его наводке он убил тогда Лютого. А от спецов уже давно не было никаких вестей, а значит — всё ближе к часу «икс». Так что он с нетерпением ждал хороших новостей — например, что с Яровым покончено, что его больше нет. Исчез, испарился, как плохой сон.

— Доктор Киреев из «МедВектора», — проговорила Жанночка, явно чувствуя настроение босса и опасаясь вызвать его раздражение. И размышляя, что зря сегодня надела новое сексуальное белье.

— А, этот… врач, — поморщился Валет. — Ну ладно, зови.

Жанночка исчезла, а через секунду в кабинет вошёл Леонид Киреев — нервный, вечно дёрганый докторишка, с которым у Валета были кое-какие щекотливые дела. Валет его никогда особо не любил, хотя и держал близко, так как доктор умел хранить тайны и выполнять деликатные поручения.

— Добрый день, Герман Сильвестрович, — чуть кланяясь, сказал Киреев и тут же нервно поправил очки. — Извините, что беспокою. Есть разговор.

— Давай короче, — недовольно отмахнулся Валет. — Время дорого.

Доктор закрыл за собой дверь и осторожно приблизился к столу. Было видно, что он сильно нервничает, потирая тонкие, влажные пальцы.

— Дело в Артуре, — почти шёпотом проговорил Киреев. — С ним возникли… осложнения.

Валет почувствовал, как внутри нехорошо похолодело. Опять Савченко. Как будто мало было проблем с газетами, интернетом и народом. Снова Артур. Что-то тенью мелькнуло в голове Валета, словно бы на секунду заслоняя вид его же собственного кабинета, и он понял, что сегодняшний день явно не сулит ему ничего доброго.

— Говори уже, — резко бросил Валет, пристально и тяжело глядя на доктора. — Савченко уже не в твоей клинике, так какого хера ты вообще его вспоминаешь, да ещё по имени? Ты должен был держать язык за зубами. Этот пациент лежал под чужой фамилией, тебе это напоминать надо?

Валет зло выплюнул последние слова и резко поднялся, так что Леонид Абросимович инстинктивно отступил назад, испуганно и нелепо упёршись спиной в шкаф. Герман Сильвестрович подошёл к бару, резко распахнул дверцу, вытащил оттуда два бокала и дорогой коньяк. В один бокал налил себе щедрую порцию, на секунду завис над вторым, но вдруг передумал и вернул бокал обратно в шкаф. Потом тяжело плюхнулся обратно в кресло и начал медленно, с раздражением цедить янтарную жидкость, словно это могло хоть как-то успокоить его взвинченные нервы.

— Да, да, Герман Сильвестрович, — быстро и испуганно проговорил Киреев, снова нервно поправляя очки на вспотевшем носу. — Но тут дело такое… Меня затаскали по Следственному комитету, постоянно вызывают на допросы. Сотрудников моих уже всех опросили, документацию изъяли полностью. Меня могут отстранить от работы, бог знает ещё какие санкции… Понимаете? Это ведь всё из-за того, что я покрывал ваши дела… И этот Савченко… Он убил моего врача, теперь он в розыске. Они установили его личность, наверное, пробили пальчики. Я не знаю как, но теперь всё выяснилось.

Он говорил торопливо и сбивчиво, слова срывались с его губ, как листья с деревьев в ненастье, под шквалистым ветром. Казалось, сейчас этот ветер поднимет и ручку со стола, и сам стол, и идиота-доктора…

Валет мрачно и тяжело смотрел на него, и ни капли сочувствия в его глазах не отражалось.

— Я, конечно, отрицаю, что знаком с Савченко, — продолжал Киреев жалобно. — Говорю, что это был обычный пациент, который просто за деньги захотел лежать инкогнито. Я же врач, я помогаю людям… Но никто не верит. Как мне после этого работать, с кем — а может, даже и посадят за соучастие… Понимаете?

— Я-то чем тебе помогу? — грубо перебил его Валет, едва сдерживая раздражение.

— Ну, у вас же связи, положение, деньги… — почти шёпотом начал мямлить Киреев.

— Мои связи сейчас трогать нельзя, ты понимаешь это своей куриной башкой? — Валет раздражённо цыкнул. — Я баллотируюсь в мэры. Любое дуновение ветерка — и эта чёртова избирательная комиссия найдёт, до чего докопаться и снимет меня с гонки. Совсем, бл*дь, обнаглели со своими проверками!

— Да-да, я всё понимаю, — пролепетал доктор, — но и вы поймите меня. Я долго этих допросов не выдержу, кто-то из сотрудников точно расколется. Я решил… В общем, я уезжаю в Израиль. Сворачиваю тут практику и открою там новую клинику.

— Скатертью дорожка, Лёня, — хмыкнул Валет и снова глотнул коньяку. — Ко мне-то чего припёрся? Услышать пожелания счастливого пути?

— Нет, ну… Мне кажется, Герман Сильвестрович, — еле слышно промямлил Киреев, — я заслуживаю некоторой компенсации. Нет-нет, не поймите неправильно, я вовсе не шантажирую. Да кто я такой, чтобы вас шантажировать… Просто мне нужно открыть практику там, а здесь у меня счета закрыть нужно, это дорого стоит. Может быть, в качестве благодарности… Простите еще раз…

Валет окинул его внимательным и насмешливым взглядом, удивлённо приподняв бровь:

— Погоди, тебе бабки, что ли, нужны?

— Ну, можно и так сказать, — доктор снова виновато закивал, явно чувствуя облегчение от одного того, что его поняли. — Если можно… Простите…

— Так с этого бы и начинал! — резко перебил его Валет. — Лёня, Лёня, что ты мямлишь как баба? Ты мужик со скальпелем или кто вообще?

— Так вы поможете мне финансово? — обрадованно спросил доктор, не веря своим ушам.

— Да не вопрос, — отмахнулся Валет. — Диктуй номер, сейчас скину на карту.

— Восемь девятьсот… — машинально начал Киреев.

— Ты дурак или где? — рявкнул Валет, глядя на него, как на идиота. — Такие суммы, думаешь, по номеру телефона переводятся? Ё* твою мать, с кем мне приходится иметь дело! Запомни, такие суммы только наличкой передаются. В наших делах — только так.

— А, да-да, простите, — залепетал Киреев, испуганно кивая. — Я просто не сообразил… Вот всё навалилось сразу — и как-то…

— Хватит мямлить, — резко бросил Валет, поднимаясь из кресла и жестом подзывая его за собой. — Встал и пошёл со мной.

— Куда? — встрепенулся доктор.

— Деньги тебе дам. Много денег, чтоб ты заткнулся навсегда, больше не донимал меня и вообще на фиг забыл, что Савченко имеет ко мне какое-то отношение. Надеюсь, больше никто из твоих сотрудников не знает, что Дирижёр — мой человек?

— Нет-нет, знал только я один, — затараторил Киреев. — Я клянусь! Всем святым клянусь, никому не говорил!

— Вот и отлично. Пошли в хранилище, Эскулап, — Валет кинул взгляд на кожаный портфель доктора. — Портфельчик свой освободи, вытряхни барахло.

— Зачем? — удивлённо спросил Киреев.

— Да, тьфу ты. А деньги куда пихать будешь? За пазуху или в карманы? — процедил Валет сквозь зубы.

— А, да-да, бумаги мне уже не нужны, конечно, — Киреев торопливо вытряхнул на стол листки из портфеля: какие-то медицинские заключения, договоры на поставку медикаментов и выписки из проверок Минздрава. Документы посыпались на стол, движения доктора были нервные, суетливые, но на лице уже мелькала жадная, едва сдерживаемая улыбка. Он даже невольно распахнул портфель пошире, как бы проверяя, сколько денег туда поместится.

— Много влезет, много, — усмехнулся Валет, заметив этот жест, и кивнул головой в сторону двери. — Пошли уже, израильтянин.

И они вышли из кабинета. Доктор торопливо семенил следом, не отставая от Валета ни на шаг. Жадность и страх одновременно исполняли тёмную пляску на его лице, отражаясь в глазах и дрожащих руках. Герман Сильвестрович даже хмыкнул про себя: Лёня, Лёня…. не того ты шантажировать собрался, сявка безродная.

***

Они спустились в подвал. Доктор Киреев недоумённо пожал плечами, глядя на старую облупленную железную дверь, которая никак не вязалась с помпезным шиком и дорогим ремонтом, царившим наверху, в офисном здании — вотчине Валькова.

— Это и есть денежное хранилище? — пробормотал он в растерянности, осматривая ржавые петли и облупившуюся краску.

— Ну да, Леня, а ты как думал? — Валет усмехнулся и саркастично сощурился. — Огромную круглую дверь ожидал увидеть, да? Лазерную сетку, которая тебя на куски режет? У меня основные средства на счетах в нормальных странах лежат, а не в нашей раше. А здесь так — на карманные расходы, налом, когда срочно надо. Ну и на кое-какие вопросы, которые через банк не решаются. Вот как сейчас, сам понимаешь…

Киреев поморщился, то ли от слов собеседника, то ли от его интонации, но лишь нервно кивнул, явно не понимая до конца, какие ещё именно «вопросы» Валет решает наличкой.

Герман Сильвестрович приложил палец к считывателю, встроенному прямо в замок двери. Загорелся зелёный индикатор, негромко щёлкнуло, и дверь приоткрылась. Оттуда сразу потянуло подвалом — холодом, сыростью, чем-то давно забытым и затхлым.

— Вот чёрт, ключ от сейфа забыл, — раздражённо бросил Валет и, похлопав себя по ляжкам, тяжело вздохнул. — Ладно, заходи пока внутрь, я сейчас вернусь.

Киреев испуганно заёрзал, переминаясь с ноги на ногу:

— А может, я тут постою, подожду вас?

— Ты совсем дебил? Я же дверь открыл уже, она только раз в час открывается — защита такая, чтобы никто не шастал. Давай, заходи быстрее, — Валет грубо подтолкнул доктора в спину, и тот, не ожидая такого напора, будто бы не своими ногами шагнул внутрь полутёмного помещения.

«Бух!» — и тяжёлая дверь тут же захлопнулась за его спиной.

— Герман Сильвестрович! Что происходит? — закричал Киреев, колотя ладонями по холодному металлу, сжать руки в кулаки он боялся. — Выпустите меня! Я всё понял, мне не нужны деньги, я буду молчать, честно буду молчать!

Ответом ему была тишина.

Доктор вдруг услышал сзади какой-то непонятный шорох, потом что-то звякнуло. Сердце его ухнуло куда-то вниз и сжалось в крошечный комок льда. Медленно, словно подчиняясь не своей воле, Леонид Абросимович обернулся. За спиной его тянулся длинный тёмный коридор, освещённый тусклым жёлтым светом старой лампы, едва разгоняющей мрак по углам.

— Кто здесь? — жалобно и тихо спросил доктор, двинувшись по коридору на этот звук. — Люди, помогите кто-нибудь…

Он еле передвигал ноги, делая совсем крохотные шаги, но никакого сейфа тут видно не было. Просто мрачный, сырой подвал. Или старое бомбоубежище. Или… или камера-карцер. Доктор вдруг поёжился от холода и охватившего его ужаса и вовсе замер. Потом пересилил страх и пошел вглубь, приказывая себе шевелиться. Каждый шаг отдавался гулко в висках.

Коридор кончился небольшой комнатой. Доктор остановился, поражённый тем, что увидел: железная кровать с грязным ватным матрасом, маленький стол и лавка, приваренные намертво к полу. Всё выглядело в точности как в тюремной камере.

На секунду сердце доктора даже успокоилось. Если это тюрьма, значит, он всё-таки останется жив. Пусть заключённым, но живым. Вдруг снова раздался шорох и снова что-то звякнуло, похожее на звук цепи.

Леонид Абросимович резко повернулся.

— А-а! — закричал и отшатнулся он.

Из-за старого металлического шкафа метнулась тень — огромная, быстрая, словно чёрная хищная птица, расправившая крылья перед броском. Мгновение, и на горле врача сомкнулись крепкие, жилистые пальцы, словно острые когти стервятника. Сжали гортань так, что она вдавилась внутрь. Доктор захрипел в предсмертной агонии, глаза его выпучились от невыносимого ужаса. Он даже не смог произнести ни звука. Последняя его мысль была растерянной и испуганной: «Не может быть… Это вы?..»

И даже сейчас, умирая, он сохранил остатки своей интеллигентности, называя убийцу на «вы». Резкий хруст — и шейные позвонки переломились, оборвав мучения доктора. Тот, кто сжал его горло, не повёл и бровью, холодно отбросив безвольное тело Киреева в сторону, словно старую сломанную куклу.

Человек с единственным глазом тяжело поднял голову, прислушиваясь к тишине. Он вдруг издал низкий, нечеловеческий рык, похожий на утробный стон затравленного зверя. И только теперь можно было бы разглядеть, что к его ноге, на лодыжке, намертво прикована тяжёлая стальная цепь, уходящая куда-то в глубину темноты.

Но глядеть больше было некому…

***

Телефон зазвонил неожиданно, резко, как будто ворвался в мои размышления. Я нехотя снял трубку и, не глядя на экран, ответил:

— Алло.

— Макс, это я, — голос Шульгина звучал встревоженно и напряжённо. — Нам нужно срочно увидеться.

— Заходи ко мне, — ответил я спокойно. — Я у себя в кабинете.

— Ты уже вышел с больничного?

— Да, сегодня первый день, даже полиграф уже успел пройти. Скоро переведусь к вам в розыск.

— Отлично, сейчас подойду, — коротко бросил Коля и сразу отключился.

Я так и не понял, чему он обрадовался — тому, что я вернулся, или тому, что иду к ним в отдел. Впрочем, времени на раздумья не осталось: буквально через три минуты в дверь моего штабного кабинета уже постучали.

Я по-прежнему сидел в одиночестве — мои напарницы так и не вышли ещё на службу. Шульгин переступил через порог, плотно прикрыл за собой дверь, внимательно оглянулся назад, будто хотел убедиться, что за ним никто не подсматривает и не подслушивает. Затем он сделал несколько шагов, походя ближе, и заговорил негромко, почти шёпотом:

— Я кое-что нарыл. Ты просил проверить этого Егорова… Ну, того зэка, который умер от туберкулёза. Ты говорил, он…

— Да знаю я, кто такой Егоров, — перебил я его с лёгким раздражением. — Я ж тебе всё уже рассказывал. Давай ближе к делу, чего нарыл-то?

Шульгин вздохнул и помолчал секунду, собираясь с мыслями.

— Короче, я нашёл, на кого работал Егоров. Совершенно случайно. Мы разгребали архивы, старые документы. Я сейчас занял кабинет заместителя начальника. Приказ ещё не вышел, но Кобра разрешила там устроиться заранее. Ну вот, разгребал я его архив и наткнулся на старый рапорт о контакте с негласным осведомителем под псевдонимом «Егор». Это и есть наш Егоров.

— И с кем он встречался? — спросил я напряжённо, чуть подавшись вперёд. — Кому он стучал?

— Ты не поверишь… — Коля достал из кармана бумажку, протянул мне. — Вот его данные. Адрес уже пробил.

Я взял листок, взглянул на написанное, и у меня внутри сразу всё рухнуло куда-то глубоко вниз. Ощущение было такое, будто меня придавило чем-то огромным, тяжёлым и неподъёмным. Будто сверху упал не просто камень, не метеорит даже, а целый астероид, который раздавил меня в лепёшку. Я не мог поверить в то, что увидел.

Фамилия, имя и отчество были прекрасно мне знакомы. Домашний адрес тоже.

— Это точно? Ты не ошибся, Коля? — медленно, словно через силу, выдавил я.

— Точно. Егоров был его человеком, — уверенно подтвердил Шульгин, внимательно глядя на меня.

Я тяжело опустился в кресло. На секунду даже показалось, что воздуха в кабинете стало меньше, что стены сомкнулись вокруг меня.

— Макс, ты как? — осторожно спросил Шульгин, видя моё состояние.

— Нормально, — ответил я, стараясь сохранять самообладание, хотя внутри бушевала уже настоящая буря, готовая вырваться наружу в любой момент.

Шульгин внимательно смотрел на меня, а я, словно машинально, потянулся к своему рюкзаку, который всегда был рядом со мной. В нём негромко звякнул пистолет, словно предчувствуя, что пришло его время.

— Что ты собираешься делать? — спросил Коля встревоженно, чуть напрягаясь.

Я молчал несколько секунд, глядя перед собой пустым взглядом, в котором уже не было ни сомнений, ни колебаний. Потом поднял глаза на него и тихо, глухо, словно из глубины собственной души, ответил:

— Казнить… тварь.

Шульгин удивленно и в то же время встревоженно посмотрел на меня, естественно, не восприняв мои слова всерьез. Мол, метафора, преувеличение. Но я был абсолютно серьезен…

Сегодня ночью я убью его.