Последний герой СССР

Глава 1

Не люблю август. Особенно, второе число. В этот день почему-то всегда парит, а потом налетает гроза. А синоптики всегда врут, обещая ясный день без осадков.

И еще, как назло, пришлось сегодня быть при полном параде. Хотел надеть просто легкую рубашку, но… Черт бы побрал этот дресс-код!

Раннее утро, но навстречу уже идут, вразвалочку и громко смеясь, трое. Все в голубых беретах. В руках пакеты, в которых угадываются полторашки пива.

День ВДВ… Пока еще десантура держится в рамках, но к вечеру хмельные воспоминания вкупе с жарой приведут к тому, что прошедшие огонь и воду безбашенные мужики будут дебоширить, орать песни, драться и прыгать в фонтаны.

Я сам когда-то был таким — молодым, дурным и яростным. И тоже в голубом берете…

Всей душой понимаю их кураж и ностальгию. Ностальгируют по тому времени, когда слова «армейское братство» означали, что рядом есть люди, готовые вытащить тебя из-под пуль, из огня, из горящего танка. А если понадобится, то и закрыть в бою собственной грудью. И понятие офицерская честь тогда тоже не было пустым звуком.

Парни в беретах и тельняшках поравнялись со мной.

— Здорово, отец! — гаркнул один из них.

— С праздником! — поддержал его другой.

— За ВДВ, парни! — от всей души поздравил их и поковылял дальше.

— Батя, так ты тоже из наших что ли? — удивился кто-то из десантников.

— Витебская дивизия, восемьдесят восьмой — девяностый, — ответил с улыбкой.

— Отец, так давай с нами! — не унимался тот, что поздоровался со мной первым.

Я отрицательно покачал головой. Хватит, один раз уже отметил…

Ногу и спину прошила игла боли. Поморщился, заметив, что все тяжелее стал опираться на трость. До платной стоянки, где припарковал свою машину, еще метров триста осталось дотопать…

Отец… батя… дед…

Лет десять назад я впервые осознал, что я уже довольно долго живу на этом свете. Помню, как с интересом смотрел на симпатичную барышню лет тридцати, а она, скользнув по мне равнодушным взглядом, вежливо так сказала: «Пожилой человек, вы уронили ключи». Я тогда замер, не сразу въехав, что «пожилой человек» — это про меня…

«Ой, извините, вам, наверное, трудно наклоняться?», — и девица, подняв ключи, вложила их мне в руку. Так и стоял целую минуту, опешив, с протянутой рукой, в которой лежали злосчастные ключи.

Помню, потом я подошел к зеркалу витрины и какое-то время рассматривал свое отражение. Оттуда на меня смотрел высокий, но сутулый мужчина с резкими чертами лица. Глубокие морщины в уголках рта и на лбу — не столько из-за возраста, сколько вследствие перенесенной боли. Седая щетина на щеках — вышел вечером в выходной день в магазин небритым. Коротко подстриженные волосы с жесткой проседью. Глаза темные, проницательные, но с тенью усталости. С того дня, когда меня назвали пожилым человеком прошло уже десять лет. А ведь было мне тогда всего лишь сорок пять…

Наконец, доковылял до машины, плюхнулся на сиденье и с облегчением вытянул гудящие ноги. Повернул ключ в замке зажигания, сразу врубил кондей. Божественная прохлада! Какое-то время сидел расслабившись, но не давала покоя мысль: я что-то забыл сделать…

Таблетки! Я же сегодня забыл принять таблетки. Похлопал по карманам пиджака, достал белый пластиковый пузырек, вытряхнул на ладонь пару красных пилюль. Нет. После них сложно сконцентрироваться, а мне сегодня нужна ясная голова. Убрал пузырек обратно. Потерплю. Первый раз что ли?

Добравшись до офиса, сразу прошел в кабинет управляющего. Большой конференц-стол с матовой поверхностью, на нем — ноутбуки, блокноты и стаканы с водой. Все уже были на месте, ждали только меня и нашего управляющего.

Прошел к своему месту, прислонил трость к спинке стула, положил на стол папку с документами. И тут же в кабинет влетел управляющий. Быстрым шагом подбежал к своему креслу, плюхнулся в него и сразу же приступил к «экзекуции»:

— Владислав Борисович, вот вы стоите, значит с вас и начнем!

Я пожал плечами, снова взял трость и, опираясь на нее, прошел к интерактивному экрану. Обычно работаю сидя за столом, но во время совещания управляющий требует, чтобы докладчик стоял. Что ж, стою.

— Мы достаточно успешно ведем претензионные дела… как вы видите на графике… количество выигрышей уверенно держится на цифре девяносто семь… — начал я.

— А почему не сто?! — недовольно сказал управляющий, вперившись в меня тяжелым взглядом.

Ему всегда кажется, что мы тут только и делаем, что бездельничаем. Несмотря на то, что пашем как проклятые папы Карлы. С восьми утра и до восьми, а то и девяти вечера. Потом стоим в пробках, ближе к ночи добираемся домой и остается лишь какой-то гребаный час на всю остальную жизнь за исключением сна.

Я семидесятого года рождения, и уже трудновато выдерживать подобный темп. До старости еще далеко, но я уже не тот молодой энтузиаст, каким был когда-то. Все эти иски, претензии, штрафные санкции и прочая юридическая вермишель — все это опостылело до чертиков. Хочется наконец-то проснуться с ощущением бодрости, а не вечной усталости — тупой, не проходящей даже после сна.

Зачем еще я так надрываюсь на работе? Когда-то хотел доказать всему миру, что я все могу. Только с годами понял, что миру на меня в общем-то плевать. Потом оправдывался перед самим собой: ведь сам же поднялся, вырвавшись из провинции, закрепился в Москве, работаю в головном офисе крупного банка…

А по поводу травмы… К моему глубокому стыду, она не боевая, как кто-то мог подумать. Во всем виноват был один из таких вот Дней ВДВ. Выпили с парнями, вспомнили прошлое. Потом началась какая-то безобразная драка, никто даже не вспомнил из-за чего. Навернулся ненароком через хлипкие перила с моста в речку. Что самое обидное — маленькая речка-говнотечка. По колено, реально. Но неудачно упал на старые сваи. Результат — компрессионный перелом позвоночника со смещением.

Долгое время провел на больничной койке. Боли были дикие, словами не описать. Стал инвалидом — вскоре не выдержала жена, бросила. Осталась из близких только мать…

Кое-как я справился. Начал жить по-новому. Бегать, конечно, больше не смог, но с костылем передвигался вполне самостоятельно. Позже сменил костыль на трость…

И вот сейчас я опираюсь на эту трость, что-то отвечаю управляющему, но чувствую, как язык начинает заплетаться, слова становятся вязкими и тяжелыми. На периферии зрения клубится темнота и постепенно начинает наплывать, закрывать обзор… Где-то за грудиной нарастает напряжение, будто невидимая рука вцепилась в сердце и медленно выкручивает его, словно мокрое белье перед отжимом. В ушах — шум, как море в ракушке. Внезапно потянуло вниз, к полу, ноги подломились. Я хватаюсь за край стола, но пальцы скользят, трость отлетает в сторону.

Удар головой о пол. Глухой стук.

Кто-то вскрикнул.

Боль разлилась по всему телу, теперь она не только в ногах. В груди жжет, словно между ребер вбили раскаленный гвоздь.

— Владислав Борисович?! — чей-то голос, далекий, будто из-под воды.

Перед глазами мелькают испуганные лица. Кто-то подносит к моим губам стакан воды.

— Попейте, Владислав Борисович, попейте… — голос дрожит.

Я пытаюсь. Но губы не слушаются. Вода стекает по подбородку. Где-то рядом управляющий говорит в телефон — отчётливо, без паники:

— Скорую! Немедленно. Сердце.

— Кажется, он умирает! — истерично кричит кто-то.

Но это я уже и сам знаю. Потому что вдруг становится невероятно легко. Исчезла боль, стих шум в ушах.

Воцарилась абсолютная тишина.

Символично, что моя жизнь закончится второго августа. Роковая дата для меня. В принципе, если бы умер тогда, в девяностом, грохнувшись спиной с моста, — ничего бы в этом мире не поменялось из-за моего отсутствия…

Приятная тишина вдруг взрывается шумом. Криками и плеском воды.

Не понимаю, что происходит. Мутная вода с каким-то болотным запахом и даже привкусом заливается в рот, в нос, в легкие… Я пытаюсь закричать, но звук тонет…

Мысли путаются. Причем сердце больше не болит — оно просто бешено колотится. Руки инстинктивно пытаются за что-то ухватиться, но под пальцами только вонючая тина…

И вдруг — резкий рывок за воротник. Кто-то тащит меня вверх, к свету.

— Дыши, старик!

Голос молодой, хриплый от напряжения. Я падаю на мокрый песок, давясь кашлем. Из легких хлещет вода. Глаза застилает пелена, но я различаю силуэт — белобрысый парнишка, тощий, как голодный кот.

— Откуда ты взялся? Где я?.. — говорю, но из горла вырывается только хрип.

Парень резко переворачивает меня на спину, обеими ладонями давит на грудь.

— Раз, два, три!

Больно. Ребра трещат под нажимом. Но с каждым толчком из горла выплескивается очередная порция воды. Я открываю глаза и наконец могу дышать свободно.

Надо мной склонился незнакомый парень в мокрой рубашке. Волосы у него белоснежные, как у альбиноса. Глаза с красноватыми прожилками и тоже белыми ресницами сейчас едва не вылезали из орбит. «Да, все-таки альбинос», — вяло подумал я.

— Влад, ты дебил в натуре! — выпучив глаза, завопил пацан. — Ты че творишь? Хорошо, что я рядом оказался! Наши-то все уже уехали.

— Ну, чего разлегся? Вставай давай! — взяв меня за руки, он потянул на себя.

И я послушно встал.

Без трости! Ни на что не опираясь! Сам!!!

Обалдев, посмотрел вниз. Точно, я ровно стою на собственных ногах и они ничуть не болят. И нет привычной уже дикой тяжести в позвоночнике.

Впрочем… Это ведь не мои ноги! Не тощие, заплетающиеся, а сильные, мускулистые. Что за ерунда творится-то?

Оглянулся вокруг. Я на песчаном пляже, передо мной река. Широкая — противоположный берег на расстоянии примерно двух километров. Волга? Дон? Обь? Какие у нас еще есть реки? Амур, Енисей, Лена, Ангара? Понятия не имею. Но, учитывая, что белобрысый говорит на русском, слава Богу, что не Амазонка. Там крокодилы и прочая хрень типа пираний.

Я пока не знаю, как перенесся на этот берег и откуда у меня взялись сильные ноги, которым позавидует беговая лошадь, но мозги напрочь не принимали ситуацию — пытались найти какое-то рациональное объяснение.

Грохнулся с инфарктом на собрании, а теперь лежу в медикаментозной коме в больничке и вижу весь этот бред? Версия более вероятная, чем фантастические истории о попаданцах во времени и пространстве. Однако, явно менее приятная.

Да, оказаться попаданцем все-таки куда лучше, чем лежать овощем, подключенным к сложной медицинской аппаратуре.

Поддержал свой робкий оптимизм мыслью: «Ты же хотел приключений? Неоднократно думал о том, что прожил жизнь зря? Вот он — второй шанс… Получи и распишись!»

Справившись с волнением, потер шею, потряс головой и снова посмотрел на спасителя, вытащившего меня из воды. Высокий, тощий парень, красный от загара, прыгал на одной ноге, вытрясая воду из уха. Альбиносам вообще лучше не загорать — с их-то белоснежной кожей. Сгорают моментально. Но этого юного героя внешность, похоже, сильно не волновала. Он снял выжал свою рубашку и повесил на ручку мотоцикла — новенькой красной «Явы».

— Влад, че встал столбом? Погнали, опоздаем же!

— Владислав Борисович… — еще не до конца приняв случившееся, машинально поправил я.

Парень подошел ко мне и, участливо заглянув в глаза, спросил:

— Ты там на дне об че-та приложился, что ли? Башкой на остаток сваи налетел? Здесь раньше мостки для катеров были.

Я потрогал голову и пальцы наткнулись на густой ежик. С удивлением и удовольствием провел ладонью по волосам — класс, никакого намека на лысину! Но в целом ситуёвина, конечно, интересная складывается. Вот так стоять неизвестно где, и при этом быть неизвестно кем. Хоть с именем повезло — не придется к новому привыкать.

— Блин, Влад, ну чего ж ты такой тормоз?! — в очередной раз возмутился мой белобрысый спаситель.

— Забей, — отмахнулся я. — Ну да, приложился малеха, но не критично. Слушай, напомни, тебя как зовут?

— Ни хрена себе! — снова выпучил красноватые глаза альбинос. — Все-таки шарахнулся. А я думал, чего ты вдруг так резко ко дну пошел! Да еще на таком мелком месте, всего-то полтора метра глубины. Говорил же, булавку надо в трусах иметь, на случай судорог! А ты все: типа я плаваю как Ихтиандр. Вот был бы один, утоп бы на хрен!

— Давай по пунктам. Упреки справедливы, не спорю. Но кратковременная потеря памяти на фоне стресса — дело обычное…

— Фигасе, как зачесал! Блин, Влад, ты прям как моя мымра-директорша стал разговаривать. Но у нее два высших образования, а ты бывший ПТУшник, тебе такие слова знать вообще не положено!

Да елки ж ты мои зеленые, что ж он такой эмоциональный-то?! Но хоть что-то удалось выяснить. Меня зовут Владом, сокращенное от Владислав, а ПТУшник я, скорее всего, бывший. Судя по наколке на левой руке, уже отслужил. Набитые буквы «ВДВ» дают серьезный бонус в этом пока неизвестном мне месте.

А вот татуировка на пальце белобрысого — три точки пирамидкой — многое говорит о моем спутнике. Что сидел — это вряд ли, но как минимум по малолетке прошел спецПТУ. Я-то вряд ли учился вместе с ним в этом исправительном учреждении, иначе в ВДВ бы точно не попал. Даже тем, кто состоял на учете в детской комнате милиции или, хотя бы, имел приводы, ничего престижнее стройбата в армии не светило.

Воспоминания обрывками налетали и рассеивались, не складываясь в одну картину. Откуда-то вдруг пришла мысль, что этот парень — мой лучший друг Валентин. Но все зовут его Валёк — и никак иначе. Ну хоть что-то. В моей прошлой жизни тоже был Валек. В моей настоящей жизни. Лучший друг, сгинувший давным-давно.

— Так, Валёк, теперь следующий вопрос: сколько мне лет?

— Это просто кабздец какой-то… — покачал головой Валек. — Ты еще спроси, какой сейчас год!

Для себя я отметил, что по поводу имени он не возмутился. Значит — угадал верно.

— Сколько ему лет, понимаешь! — продолжал возмущаться белобрысый Валек. — Да вроде как столько же, сколько и мне. А мне, если я тоже ничего не путаю, стукнуло двадцать.

— Ага, точно! Спасибо, Валек…

— Ну так что? Идешь ты или нет? Вот я щас газану на моцике, а ты оставайся, будешь тут стоять один, как три тополя на Плющихе!

Зашибись у него и с логикой, и с математикой! Но Валек прав, надо как-то собраться с духом и сделать шаг. Просто боялся, что вдруг сейчас развеется мое неожиданное счастье… Но действительно, не стоять же здесь вечно.

Я сделал шаг, другой и… побежал по берегу, потом по кромке воды, поднимая тучи брызг.

— О-го-гооо!!! — восторженно заорал во все горло.

Как это, оказывается, кайфово — бегать! Я давно забыл эти ощущения.

Споткнувшись вдруг, кувыркнулся в воду, не сразу сообразив, что это Валёк сшиб меня с ног.

— Владик, ты не бойся, мы тебя вылечим… — как-то даже печально произнес он.

Блин, он что, реально за меня так переживает?

— И тебя вылечат, и меня вылечат, всех вылечат! — я расхохотался.

— Ты, в натуре, гонишь, — Валек покачал головой.

— Ладно, уговорил, пошли, куда мы там опаздывали?

— Уже никуда, — проворчал Валек. — Домой погнали. Надо переодеться в сухое.

О том, где я живу, спрашивать не стал. Буду решать проблемы по мере их поступления.

Подошел к мотоциклу, взял с сиденья олимпийку, растянул ее и завис, рассматривая этот фиолетовый ужас из жатой ткани с геометрическими малиновыми и зелеными вставками…

В душу закралось нехорошее подозрение. Заглянул в зеркальце заднего вида и обомлел. Лицо было моим, но… Таким оно было тридцать с лишним лет назад…

— Валёк…, а какой сейчас год? — спросил я.

Альбинос покрутил пальцев у виска, но покорно ответил:

— Девяностый, брателло!

Глава 2

Я снял мокрую футболку, натянул олимпийку. Валек хмыкнул:

— А смысл? Держаться все равно за меня будешь. А я тоже мокрый.

Действительно. Ладно, мелочи все это. Уселся позади Валька, схватился за него руками. "Ява" сорвалась с места и вскоре уже вылетела на трассу.

Мотоцикл стрелой летел вперед, а я смотрел на давно забытые городские пейзажи и думал о том, что же все-таки случилось:

Я Владислав Агеев. Я умер в пятьдесят пять лет в офисе. И вдруг я жив, мне снова двадцать лет. Будто играл в настолку и фишка встала на позицию с возвратом к началу: я снова в провинции, в городе Барнауле — столице Алтайского края. И я еду домой.

Я — это во всех смыслах я, только молодой, здоровый, полный сил и дури, Хотя нет, по поводу дури погорячился. Мне все-таки пятьдесят пять лет — по крайней мере, согласно жизненному опыту. И недавно я отпраздновал юбилей, на который коллеги подарили мне ту самую трость с серебряным набалдашником… Я умер и вернулся обратно — будто петлей захлестнуло — в себя самого.

Что ж, приму такую реальность. Тем более, другой пока не предвидится.

Ехал по городу, разглядывая знакомые с детства места сквозь прорезь шлема. Будто и не уезжал в Москву на двадцать с лишним лет.

Ленинский проспект… Площадь Октября… Павловский тракт… И, наконец, Сулима. Или район Индустриальный, если официально.

Валек остановился у старой пятиэтажки. Родная «брежневка» — когда-то дом улучшенной планировки.В чем улучшения? Отдельный вход на кухню, изолированный зал и остальные комнаты. У нас двушка. В одной комнате я, в зале — отец с матерью.

Вошел в подъезд. Хм, даже не удивляюсь. Объявление об отключении воды с восьмого июня. Что ж, значит, сейчас июнь девяностого… Поднялся по лестнице на второй этаж, глядя на облупленные стены, сейчас затявкает мелкая, но злая, как черт собачонка соседской старушки — бабы Ани. И точно, из-за двери напротив моей раздался захлебывающийся, истеричный лай маленькой избалованной дворняги.

Я посмотрел на свою дверь, хотел открыть ключом, но почему-то передумал, опустил руку.

Мама. Как-то не думал, что она жива. И отец тоже…

Даже не знаю, как буду чувствовать себя во время встречи с ними. А с собой самим? Со своей молодостью, мечтами, планами?..

Что ж, не войду — не узнаю. Я вставил ключ в замок и повернул. Открыл дверь.

Знакомая прихожая. Вешалка, полочка для обуви. Табуретка. Затертый старенький половик — кусок, отрезанный от ковровой дорожки.

— Влад, ты? — услышал такой родной голос.

Прошел в кухню. Пахнет гречкой и тушенкой — обычный ужин в девяностые. Мама моет посуду, стоя ко мне спиной. Я подошел, обнял ее за плечи и лицом уткнулся в косынку, которой повязаны ее волосы. Вдохнул ее запах и почувствовал себя ребенком, будто не было всех этих долгих лет без нее. На глаза навернулись слезы, и будь я помягче, наверное бы заплакал. Но сдержался и отступил.

— Владик! Что-то случилось? Ты весь мокрый?! — заволновалась мать. — Ну-ка быстро стягивай все и в ванну. В горячую. Не хватало еще, чтобы ты заболел!

— Мам, я тебя люблю, — сказал я то, что мечтал сказать ей много лет и тут же улыбнулся, добавив:

— И я не ребенок.

— Влад, для меня ты всегда ребенок, — строго нахмурилась она, скомандовав:

— Марш в ванну, от тебя тиной воняет!

Я не стал спорить. Залез в горячую воду и, наконец, расслабился. Дверь приоткрылась, мать просунула в щель руку, положила чистое белье на стиральную машинку и тут же захлопнула, проворчав:

— Опять занавеску не задернул, воды на пол нальешь…

Снова дома…

Приятное чувство. Пожалуй, ради этого стоило прожить предыдущую жизнь. Я надеюсь, что это все реально, что я не в коме где-нибудь в больнице, в две тысячи двадцать пятом году. Кстати, какое сейчас число? Что девяностый год, Валек мне сообщил, что июнь, понял из объявления ЖЭКа, а число?.. По сути, получается, что я недавно пришел из армии, насколько помню, дембельнулся двадцатого мая, три дня добирался до дома поездом.

Вышел из ванной в трусах, прошлепал в свою комнату. Встал в дверях, осмотрелся. Все здесь знакомо до мурашек, и в то же время кажется давно забытым сном. Принюхался — пахнет одеколоном «Саша», который я тогда считал крутым. Впрочем, почему «тогда»? Сейчас…

Окно прикрыто тюлевой занавеской, пожелтевшей от времени, сквозь нее льется свет теплого вечернего солнца.

Магнитофон «Электроника» — моя гордость — стоит на столе, рядом со стопками кассет. Некоторые перемотаны синей изолентой, на других криво написаны от руки фломастером названия групп: «Кино», «Алиса», «Наутилус». В одну из кассет воткнута авторучка.

Кровать узкая, покрывало старинное, лоскутное. Мое любимое с детства. Мать много раз порывалась его выбросить, я не давал. Сейчас смотрел на покрывало и думал, что таким вещам, сделанным руками, нет сносу. Память о бабушке. Она укрывала меня этим покрывалом, когда я гостил у нее в деревне. Рассказывала, что его сшила моя прабабка, руками и иглой, сидя у лучины. Я тогда не знал, что такое лучина и представлял себе кусочек солнечного луча, вставленный в подсвечник.

Улыбнулся. Сколько лет не вспоминал об этом?.. .

Горкой подушки, поставленные друг на друга. Тщательно вытянутые острые уголки. Напоминают лягушек, сидящих друг на друге. В моем времени так уже не ставят подушки, аккуратно кладут у изголовья кровати, чаще длинные — евростандарт.

А здесь по старинке — одна на другой, пирамидкой, накрыты тюлевой накидкой с оборками. Мать всегда так делала. А я приходил и сдергивал накидку, раскидывал подушки по кровати в свободном порядке. И ворчал, что это «по-деревенски» и вообще прошлый век.

Точно знаю, что под подушками лежит томик Стругацких. Моя любимая книга — «Страна багровых туч». Над изголовьем кровати постер, вырванный из журнала «Ровесник» — с Цоем — приколотый кнопками к обоям.

Прошел в комнату, провел руками по столу, кассетам. Присел на кровать и протянул руку к постеру. Цой жив… пока еще жив буквально. Он разобьется на машине в девяностом году, пятнадцатого августа…

Не знаю, наверное, мне был необходим тактильный контакт с моим прошлым, чтобы лучше почувствовать свою новую реальность. Мне пятьдесят пять лет и я совсем другой человек, чем был тогда, когда жил в этой комнате, будучи молодым лоботрясом.

Сидел и рассматривал деревянные полочки, висевшие в шахматном порядке на противоположной стене. Такие были у всех — ну или у многих — темные, со стеклянными, раздвижными створками. На них расставлены реликвии: гильза от патрона, найденного на огороде бабушки, когда мне было семь лет; браслетик из бисера, подаренный девочкой на двадцать третье февраля в пятом классе; зажигалка «Зиппо», не настоящая, но для меня-школьника она была тоже своего рода реликвией. Остальное место занимали книги. Зачитанные до дыр. В основном, фантастика. На одной из полок стояла пузатая шкатулка, сшитая из старых открыток, покрытых вымоченной до прозрачного состояния рентгеновской пленкой — дед шил такие и дарил всем подряд.

Встал, прошел к шкафу, открыл дверцы. Вещей немного. Когда пришел из армии, все оказалось малым. Мать упаковала мою одежду в узлы и отец отвез их в гараж. Сейчас на вешалках висели джинсы-варенки, свитер с оленями (подарок мамы «чтобы не заболел») и косуха, которую я носил до армии, чтобы казаться бунтарем. Купил у знакомого фарцовщика — Вовчика Рядом рубашки с короткими рукавами, несколько фланелевых рубах для зимы. И тут же новый черный костюм с белоснежной рубашкой под пиджаком и перекинутыми через перекладину вешалки брюками.

Под вешалками в коробке кроссовки «Адидас», купленные на барахолке за бешеные по этим временам деньги, и новые, ни разу не надетые туфли — тоже в коробке.

И отдельно на вешалке, упакованная в целлофан, моя армейская форма.

Ряд полок с левой стороны шкафа. На полках белье, тельняшки, пара спортивных костюмов, футболки. Универсальная одежда. Достал спортивные штаны, олимпийку и поморщился: опять «Адидас»?! Но куда денешься с подводной лодки… Подумал, что весь «Адидас» в эти времена шьется армянскими цеховиками в городе Армавир.

Оделся и, прежде чем выйти, снова оглядел комнату. Странно. Я все это помню, но будто со стороны. Эти вещи были важны тому парню, который еще не знает, что будет с ним, со страной, со всем этим миром. А я знаю, и от этого комната кажется одновременно и уютной, и пугающей — будто заглянул не в свое прошлое, а в чужое…

Закрыл дверь.

На кухне уже дымился в тарелке ужин.

— Ешь давай, — мама пододвинула ко мне тарелку и налила чай в фаянсовую чашку — оранжевую, в крупный белый горох.

Я не стал отказываться, проголодался после «водных процедур» в реке. Кстати, надо будет завтра спросить Валька, за каким лешим я полез в воду в одежде? А то сегодня, оглушенный резким переходом из банковского офиса в воды Оби, как-то не подумал об этом.

— Мам, какое сегодня число? — глазами поискал на стене отрывной календарь, который, как я помню, висел над столом, но его не было на привычном месте. — А где календарь?

— Какой-то ты странный сегодня, — мама внимательно посмотрела мне в глаза, подошла и положила ладонь на лоб — проверить температуру. — Как будто не ты. Нежности непривычные, и не болтаешь без умолку. Календарь, опять же… Сам ведь свалил его в тарелку с супом вчера. Не помнишь? С Анжелкой тут обниматься вздумали и смахнули нечаянно. Она еще пищала потом полчаса, что платье ей забрызгали.

Анжела… Как в известной поговорке: а слона-то я и не заметил. Точнее — забыл про него. Но — я всю жизнь старался забыть эту су… гм… Надо же, у меня это получилось: ни разу про нее не вспомнил, даже когда рассматривал в шкафу костюм, купленный к свадьбе.

— Так что же все-таки случилось? — с волнением спросила мама.

— Ничего. Просто устал, — дежурно ответил ей.

А что я ей еще скажу? Что в душе у меня опыт прожитых лет и знание будущего, которое для нее еще не наступило?

— Так какое все же сегодня число? — повторил вопрос.

— Четвертое июня, — ответила мать.

Я выдохнул. Есть время все исправить. До второго августа еще далеко. Просто не пойти на ту гулянку, просто не вытаскивать из шкафа берет и тельняшку.

— Кстати, насчет Анжелы, — мать оживилась, — тетя Люда из ЗАГСа звонила, говорит, дату можно перенести. Как вы хотели — пораньше зарегистрироваться. Через три недели нормально? Там появилось окошко. Ты же помнишь, я разговаривала насчет этого?

Я помнил. И свадьбу помнил. И что будет после свадьбы тоже помнил. Тот злосчастный день второго августа, когда по глупости, ввязавшись в пустую драку, перелетел через перила моста, спиной на старые опоры. Боль, которая не отпускала ни на минуту. Ноги, которых я не чувствовал, но которые болели постоянно. И ее — Анжелу — брезгливо морщившуюся, когда я просил ее поправить подушку или помочь перевернуться. «Ты же мужик, терпи», — говорила она, во время своих редких появлений в больнице. Я тогда не знал, что она уже подала на развод…

Гречка во рту сразу стала безвкусной.

— Мам, давай не сейчас, — я не готов был обнажить душу, даже перед самим собой. — Мне надо осмотреться. Как-то все слишком быстро.

— Осмотреться? — она нахмурилась. — Ты живешь здесь двадцать лет, куда еще осматриваться? Или… ты про свадьбу?.. — всплеснула руками, потом прижала их к щекам. Жаль ее расстраивать, но в этом вопросе надо сразу расставить все точки над «i».

— Свадьбы не будет, — ответил резко и тут же пожалел об этом. — Мам, смысл жениться и тут же разводиться? — постарался немного смягчить резкость, чтобы не обижать мать. — Я хочу как вы с отцом — один раз и на всю жизнь. Ну я пошел.

— Куда, а чай?! — крикнула вслед мама, но я уже вылетел из квартиры, хлопнув входной дверью.

Сбежал. Наверное, даже не от ее вопросов — от себя. На улице стрельнул у прохожего сигарету. Он дал и спички. Я прикурил, затянулся — до кашля, до хрипоты. Будто мог выдохнуть с дымом всю горечь прошлого.

Анжела. Анжелика. Лика… Когда-то милая девчонка, жившая вон в том доме — по соседству. Я на нее никогда не обращал внимания. Но все случилось внезапно — быстрый роман перед армией. Мы стали «ходить», как говорили тогда. Точнее — сейчас так говорят.

Её лицо в моей памяти теперь не казалось милым. Теперь, вспоминая Анжелу умом взрослого мужика, я понимал и наигранность ее чувств, и лживость ее слов.

Все встало на свои места давно. Когда я лежал в больнице с перебитым позвоночником, а она приходила ко мне реже сиделки, которой отец платил, чтобы мать могла хоть изредка отдохнуть. И всегда с новым маникюром, новыми духами, в новых нарядах.

Как-то, уже после развода, года через три — я начал передвигаться с костылями и был невероятно горд этим — видел ее однажды. Доковылял до перекрестка, направляясь в парк. Мимо пронеслась черная «Волга» с редкими по тем временам тонированными стеклами. Окно опустилось и я увидел свою бывшую жену. Вульгарно накрашенную, губы алые, как рана. Рядом такие же девчонки с сигаретами. Из машины донесся смех, потом громыхнула музыка: «Дым сигарет с ментолом»… Анжела с вызовом глянула на меня, будто хотела сказать: «Видишь как у меня теперь все хорошо?», и машина рванула с места, оставив меня в клубах выхлопа…

— Нет, Анжела, тебя больше не будет в моей жизни, — сказал я вслух и тут же увидел ее.

«Невеста» бежала ко мне по газону, наплевав на табличку: «Цветы не топтать».

— Владька! А я в окно смотрю, ты стоишь — куришь. Думаю, меня ждешь! — Анжела подбежала ко мне, в глазах блеск наигранной радости.

Она попыталась обвить мою шею руками, но я отстранился. Её духи — дешевые и приторные — резко ударили в нос.

Я ненавидел ее половину жизни. Потом старался забыть. Забыл. Но все равно никогда не подпускал к себе близко женщин. Всегда держал дистанцию. Любовницы были, но условия ставил сразу: на брак и любовь не рассчитывать…

Сейчас же смотрел на нее спокойно. Странно, даже злости не осталось. Абсолютный ноль, никаких чувств вообще.

— Все кончено. Мы расстаемся, — сказал равнодушно.

— Что?.. — прошептала она.

— Ты меня слышала, — я снова поднес к губам сигарету, затянулся.

Её улыбка застыла и нарочито медленно сползла с лица. На глаза навернулись слезы — крупные, аккуратные, будто специально выдавленные для эффекта.

— Как ты смеешь?! — трагично заломив руки, произнесла она, а я отметил отстраненно, что голос ее еще надрывно дрожит, но в глазах уже появилась злость. — Я все для тебя, а ты?!

Дальше истерика:

— Ты ничтожество! Нищий! Так и сдохнешь в своей хрущевке!

— У нас «брежневка», — уточнил равнодушно.

Она задохнулась от возмущения. Видимо, не ожидала от меня такой холодности.

Не стал слушать, что она скажет дальше, не интересно. Бросил окурок и с силой вдавил его в асфальт. Потом повернулся и пошел прочь. Вслед мне еще неслись крики, но это уже меня не касалось.

Когда вернулся в квартиру, по комнатам разносился густой бас отца. За разговором с Анжелой я и не заметил, как он прошел мимо. А он, видимо, поделикатничал — не окликнул, чтобы не мешать, как он думал, «молодым»…

— Ого! — войдя в кухню, я увидел на столе пачку денег. — Откуда?

— Зарплату дали, — ответил отец. — Сразу за два месяца. Деньжищ море!

Он полулежал на стуле, держа в руках беломорину со смятой гармошкой картонного мундштука. Папироса не дымилась, мать строго-настрого запрещала курить в доме. Глаза отца блестели как у мальчишки, выигравшего рубль в карты. Я видел, как он горд собой.

— Мы теперь буржуи, Зинок, накупим всего! — Его голос гремел на всю квартиру.

— Накупим, как же, — проворчала мать. — В магазинах шаром покати.

Мать стояла у плиты, помешивая шумовкой овощи в сковородке. Потом накрыла сковороду крышкой, убавила газ и повернулась. Губы ее были поджаты.

— Ты талоны получил? — спросила она строго. — Деньги — это хорошо. Но что ты на них купишь? А на барахолке все дорого, — и вздохнула.

Отец махнул рукой, с папиросы высыпался табак, желтые крупинки смешались с крошками на столе:

— Да брось ты! Скоро все отменят! И жизнь наладится!

По радио заговорил Горбачев.

— Правильно его называют — Трепачев, — кривясь, заметила мать.

— О, Зинуль, я сегодня слышал, как песню на частушку переделали! — И отец, прочистив кашлем горло, довольно неплохо спел:

— На недельку до второго, закопаем Горбачёва. Откопаем Брежнева, будем жить по прежнему!

И они оба рассмеялись — звонко, по молодому. Но в этом смехе слышалась тревога, которую родители тщательно скрывали друг от друга.

Я смотрел на них — сорокапятилетнего отца с едва седеющими висками и сорокалетнюю мать с усталыми морщинками у глаз — и вдруг до меня дошло: а ведь они сейчас моложе меня!

Меня нынешнего, прожившего целую жизнь. И они искренне верят, что эта пачка денег — целое богатство. Верят, что там, «наверху», все контролируют. Что Советский Союз — навсегда. В это они тоже верят. Свято. Не знают, что через год не станет ни страны, ни сбережений.

Они все еще живут в мире, который уже умер…

А я стою и смотрю на них. На отца, который смеется, размахивая пачкой купюр. На мать — она притворно ворчит на отца, но уже ставит на стол рюмку его любимой сливовой настойки. На их теплые взгляды и будто нечаянные, ласковые прикосновения. Смотрю и чувствую, как внутри что-то сжимается.

Я люблю их. Не как ребенок родителей. Я ведь уже прожил с ними всю их жизнь до конца. Люблю их, зная, какими они станут: изможденными, посеревшими, но все же — моими.

Они не заслужили того, что их ждет.

Нищеты девяностых. Унижений. Отчаяния. Но они пройдут через это.

Отец, инженер по образованию, гордый человек, будет браться за любую работу — чинить трубы в подвалах, разгружать ночью вагоны, хрипеть от натуги, но приносить в дом хоть какие-то деньги.

Мать ночами будет строчить постельное белье на старенькой машинке «Подольск», устроившись надомницей к коммерсанту. Глаза ее покраснеют от недосыпа, от переутомления под ними появятся черные круги. А когда я сломаюсь, она не сдастся. Она будет ставить меня на ноги, не обращая внимания, что ее собственные ноги подламываются от усталости.

И Валек. Верный Валек, который, когда я не мог ходить, носил меня на руках, как ребенка, чтобы я мог просто побыть на улице. И потом не оставлял, возил во время сессий меня в институт, помогая моей матери хотя бы утром поднять коляску в аудиторию. Именно он уговорил меня согласиться на операцию, когда мать договорилась с профессором Гаткиным в больнице шинного завода. Мне заменили позвонок каким-то новомодным протезом. Тогда я не понимал, сколько это стоит и откуда взялись деньги. И переживал, думая, что Валек выбрал не ту дорогу, сменил друзей на «братков». До меня только сейчас дошло, что он для меня сделал.

А Валек, в моем уже прожитом прошлом, на бандитской разборке попал в перестрелку и был убит шальной пулей. Или не шальной?.. Не знаю.

Я не хочу этого. Не хочу для них и не хочу для себя.

Я знаю будущее. А значит, я смогу его изменить.

В этот первый день моего «попаданства» я долго не мог уснуть. Думал о том, что я помню об этом времени.

Итак, девяностый. Советский Союз уже не дышит, но пока еще стоит. «Похоронят» двадцать пятого декабря, девяносто первого года, когда снимут флаг Советского Союза с Московского Кремля.

Демократы рвутся к власти. Гриша Явлинский с программой «пятьсот дней», Шаталин…

Собчак год назад уже «вылез в люди» — «блистал» на трибуне съезда народных депутатов Советского Союза. А в девяностом он стал председателем Ленсовета.

Все ключевые посты в стране «захвачены» демократами.

Ельцин вот буквально недавно, недели не прошло, как избран председателем Верховного Совета России.

Уже случился самый серьезный межнациональный конфликт — Ошская резня девяностого года — очень быстро и эффективно подавленный внутренними войсками Советского Союза. Но Карабах тоже медленно тлеет. В прессе об этих событиях ничего нет, так — сухие официальные сообщения.

Горбачев пока упивается своей властью и международным признанием. Он сейчас, если не ошибаюсь, в Канаде. Встретился с Бушем и подписал очередной договор об уничтожении оружия массового поражения.

Рыжков, Николай Иванович — председатель Совета Министров СССР — вот только что, в мае, на сессии Верховного Совета СССР, предложил продолжить экономические реформы и отпустить цены на некоторые товары. При этом оставить твердые цены на основные продукты питания, но его освистали как демократы, так и коммунисты. Он заплакал прямо на трибуне и получил язвительное прозвище «Плачущий большевик»

Что еще? Признаться, я вот так, навскидку, не все вспомнил… Ах да, шахтеры. Тоже в девяностом. Всеобщая забастовка шахт на Донбассе. Хотя начались волнения угольщиков летом восемьдесят девятого, в Кузне — так называют Кузбасс в Сибири. Одиннадцатого июля в Междуреченске. Почему помню об этом? Много позже, уже в Москве, читал требования шахтеров и удивлялся — они были совсем дикими. Кто-то явно «раскачал» тему. Требования однозначно готовил человек из правительства, с одной стороны, с другой стороны невидимый кукловод включил в этот документ все, что несли на площадях и в рабочих курилках…

Когда был молодым, вообще не придавал значения тому, что происходит в стране. Отдохнув недельку, я устроился на работу в ММТПЦ «Союз». Штукатуром. Платили хорошо, наличкой, при желании можно было получать поденно. Но если работаешь бригадой — ежемесячно. В конце месяца начисляли премии, выплачивали еще кучу плюшек. Расписывался в ведомости, к примеру, за двести рублей — официально, а в другой ведомости — тысячу неофициально.

Было много всего, события вспоминались разные. Одни в мельчайших подробностях, другие с трудом. Но для меня сейчас важно, что я могу сделать для себя и своих близких. Я вспоминал, как жил в то время, что делал, с кем встречался. Почему-то не проходила уверенность, что какое-то событие, которому я абсолютно не придал значения в молодости, затерялось в памяти. Что-то, что я просто тогда не смог понять умом двадцатилетнего плохо образованного парня, который не видел ни опасностей нового времени, ни его возможностей. Я должен вспомнить где и как я упустил тот единственный шанс, который бы помог мне сейчас «поймать волну».

И вспомнил…

Правда, только к утру, но вспомнил!

Глава 3

Я вспомнил встречу с Вовчиком. Он мне не друг, не враг — так, знакомый. Молодой парень, ему лет двадцать семь — двадцать восемь. Он мне тогда казался уже довольно зрелым. Старший инженер лаборатории проблем социально-экономического развития, по документам — ученый, на деле же фарцовщик. У него можно было купить все, что угодно: от дефицитных книг до свежих альбомов западных рок-групп и жевательной резинки. Осторожный, хитрый, но не без размаха.

Тогда я, двадцатилетний, был весь в предстоящей свадьбе, работа в принципе тоже была — уже все определено. И, поговорив с Вовчиком, просто забыл про эту встречу. Бумажку с адресом, который он мне дал, сунул в карман джинсов, а мать не заметила и постирала. Я, собственно, даже и не расстроился. Попросту забил.

А ведь он тогда мне сделал сразу два предложения: работать с ним и дал рекомендацию своему другу взять меня на работу — в филиал серьезной московской конторы.

Вспомнив этот эпизод своей жизни я, наконец-то, заснул. Спал без снов, встал бодрым, выспавшимся. Время половина одиннадцатого. И никто ведь не разбудил! Родители на цыпочках ходили, что ли?

Потянулся, до хруста в суставах. Казалось, смогу горы свернуть. Хотелось петь, смеяться и двигаться. Хорошо быть молодым!

Подумал, что у меня где-то должна быть гиря. Обнаружил ее под кроватью, в компании одинокого носка. Вытащил, этим же носком стер пыль, и сделал несколько упражнений. Тело радостно отозвалось на физическую нагрузку. Спорт надо будет поставить в приоритет, сделал в уме заметку. Продолжил зарядку, сделав отжимания от пола, упражнения на пресс, приседания. Побежал в душ, по пути отметив, что родителей дома нет, а на столе в кухне завтрак, заботливо собранный матерью — угадывается тарелка и стакан, прикрытые белой льняной салфеткой.

Запрыгнул в ванну, включил душ и заорал от неожиданности. Совсем забыл, что каждый год по районам на месяц отключают горячую воду. В июне очередь Индустриального. Решили почему-то отключить с пятого числа, хотя я точно вчера видел объявление в подъезде, где написано, что горячей воды не будет с восьмого. Но — с удовольствием ополоснулся холодной.

Мать оставила мне блинчики, сварила пару яиц — я всю жизнь ем яйца на завтрак. Два вареных яйца и бутерброд — хлеб с маслом обязательны. Остальное не важно — каша или, как сегодня, блинчики, уже не принципиально. Яйца вкрутую, с холодным сладким чаем я мог есть и на ужин. Мама всегда старалась, чтобы на столе стояла тарелочка вареных яиц, если ей удавалось купить их на рынке. А когда на рынке их не было, то, подозреваю, она отстаивала длинные очереди в магазине, чтобы получить вожделенный десяток — для меня.

Убрал за собой, помыл тарелку, протер стол. Подумал, что я — двадцатилетний — обычно не заморачивался мытьем посуды. Но долгая одинокая жизнь приучила и к порядку, и к самодисциплине. В моей зрелой жизни было все размеренно, все оптимально, ничего лишнего: лишних движений (что понятно с моим здоровьем), лишних вещей, лишних людей… Боюсь, я медленно, но верно превращался в мизантропа. Единственное, чего было много, это чтения. К фантастике давно охладел, перерос, что ли? Но аналитика, публицистика, научная литература со временем стали общедоступны, и я увлекся. Интернет — по сути и подарок человечеству, и его проклятье.

Нашел в своей комнате старую записную книжку, в ней номер Вовчика. Хотел позвонить сразу же, не откладывая дело в долгий ящик. Но телефон зазвонил раньше, чем я успел снять трубку и набрать номер.

— Привет, Влад! — услышал я чей-то быстрый говорок. — Не узнал?

— Здорова, если не шутишь, — ответил я, пытаясь если не вспомнить по голосу, кто звонит, то хотя бы угадать. Но предположений не было.

— Это Вовчик. Помнишь, ты три дня назад у меня джинсы покупал? Варенки?

Я едва не рассмеялся в трубку: надо же, на ловца и зверь бежит! Хотя, мог бы и догадаться, что когда я был молодым в первый раз, не сам пошел проситься к Вовчику на работу, у меня тогда и мысли такой бы не возникло. Значит, ему что-то от меня надо.

— Штаны-то понравились? — он почему-то занервничал.

— Хорошие штаны, сильно китайские, — пошутил я.

Вовчик заржал в трубку.

— Да какие китайские? Вьетнамцы в общаге у вас на Сулиме там варят. И лейблы лепят — типа фирма. Да ладно, ты ж не в обиде, я с тебя по-свойски немного взял.

— Какие претензии, чувак? Все пучком, — ответил ему, не задавая никаких вопросов.

Я минуту назад хотел звонить сам, но он проявил инициативу, значит, я ему нужен больше, чем он мне. И торопить его не буду, помогать просьбой встретиться — тоже.

— Влад, тут такое дело. Переговорить надо. Не по телефону. — наконец-то, «разродился» Вовчик.

— Окей. Когда сможешь подъехать на Сулиму? Встретимся в уйгурской кухне, на углу Георгиева и Энтузиастов. Полчаса хватит, чтобы подгребсти туда? — тут же перехватил инициативу у Вовчика.

Тот, кто бьет первым, всегда выигрывает. Только благодаря этому правилу я столько лет продержался на серьезной должности в крупном Московском банке.

Сейчас, если я хочу изменить свою жизнь и жизнь своих близких, мне нужно три вещи: деньги, деньги, и еще раз деньги. А Вовчик — это не только деньги, это еще и связи, которые порой стоят куда дороже денег.

— Слушай, ты после Афгана стал таким борзым, — вроде бы пошутил Вовчик, но я чувствовал скрытую угрозу в его голосе.

— Да мне-то до лампочки, — ответил ему как можно легкомысленнее, но при этом четко расставляя акценты. — Я тебе ничего не должен, ты мне тоже. Есть какое дело — так и быть, поговорим. Жду тебя через полчаса у Ахмеда.

— А что там? Подъехал бы в центр, посидели бы где-нибудь в кабаке? — Он попытался перехватить инициативу.

Я усмехнулся. Раньше я бы поперся в любой конец города на эту встречу. Хотя бы просто из-за любопытства — посмотреть, что еще у Вовчика есть на продажу из модных шмоток. Скорее всего, в моей первой жизни так и случилось. Но — я не двадцатилетний мальчишка, как бы я сейчас ни выглядел.

— Через полчаса жду в «Гюльнаре» у Ахмеда, — я положил трубку.

Прошел в комнату и открыл шкаф. Футболка с принтом во всю грудь. Кто бы сомневался — Цой. Я натянул ее, напевая: «Когда твоя девочка больна».

Надел варёнки, застегнул ремень, посмотрел на себя в зеркало и закатил глаза: жуть страшная. Но модно. Джинсы высокой посадки, широкие от талии и зауженные к низу. Что удивляться, еще недавно в моде были брюки «бананы» — еще смешнее. Да уж, мода конца восьмидесятых — начала девяностых — не для слабонервных.

До мантышной — небольшого киоска с залом на восемь столиков, стойкой со спиртным и кухней за клеенчатой занавеской — медленным шагом минут пять.

Шел не спеша, с удовольствием глядя по сторонам. Время ближе к обеду, уже почти двенадцать. Лето — оно всегда прекрасно, девяностые это, нулевые или двадцатые.

Вошел в мантышную и почувствовал, как рот наполнился слюной. Все-таки ностальгия — это, в первую очередь вкусы и запахи твоего детства, твоей юности, любого твоего отрезка жизни. У меня это оказался дурящий аромат восточного блюда, которое просто тает во рту.

Заказал порцию. Манты Ахмед делал сам, большие, и четыре штуки — вполне нормальная порция для здорового мужика. В животе заурчало. Надо же, недавно ел и снова голоден! Куда, спрашивается, делся выработанный за долгие годы аскетизм?

Иронично хмыкнул: растущий организм требует топлива — и вгрызся в сочный мешочек из теста, красиво защипленный сверху. В рот брызнул сок — лук и мясо в нужных пропорциях имели очень нежный вкус. Ахмед знал толк в своем деле.

— Вай, Агей-джан, ты правильно манты ешь, — сказал хозяин мантышной, который почему-то предпочитал звать меня так — сокращая фамилию. — Руками ешь. Так правильно. Так вкусно. Когда смотрю, как их вилкой-шмилкой ковыряют — туда-суда, плеваться хочется, да, — Ахмед поставил на стол чайник и скрылся за клеенчатой занавеской.

Сполоснул руки под краном, вытер салфеткой и вернулся за свой столик, с которого уже убрали пустую тарелку. Успел только налить себе чаю, как появился Вовчик.

Он замер на входе, быстро осмотрев помещение, но тут же расслабился, улыбнулся во все тридцать два зуба и подошел ко мне, как к лучшему другу.

— Влад! Ну рад тебя видеть, ну очень рад!

Мы пожали друг другу руки и он сел напротив. Гуля — дочка хозяина — тут же принесла еще одну пиалу и налила ему зеленый чай.

Вовчик брезгливо отодвинул от себя напиток, хотел положить руки на стол, но, глянув на Гулю, которая протирала соседний столик сероватой марлей, поморщился и передумал.

— Че хотел? — задал вопрос нарочито тупо. Зачем выходить из образа раньше времени?

— Ты же сейчас в свободном полете? — Вовчик смотрел на меня со смесью заинтересованности, высокомерия и брезгливости в глазах.

— Вроде как. Пока отдыхаю, — я пожал плечами, не выражая заинтересованности.

— Тебе деньги нужны? — прямо спросил Вовчик, решив не церемониться со мной-примитивным.

— Кому они не нужны, чувак? — я хохотнул: образ двадцатилетнего детины давался на удивление легко, или я помню это время лучше, чем думаю?

— Вот что хочу предложить, Влад, а давай замутим кооператив? — Вовчик смотрел на меня снисходительно — так обычно смотрят на детей или на дурачков. — Научно-коммерческий. Я вкладываюсь деньгами, темой, ты — оформляешь на себя и берешь всю бодягу с бумажками. Я отстегиваю тебе десять процентов. Ты принимаешь меня на работу — директором.

Не знаю, как сдержался, не заржал в голос. Кино и немцы, мля! Да мои ж вы девяностые!!! Эх, Вовчик, нашел идиота?!

Я встал и небрежно бросил:

— Пошли на воздух. В парке поговорим.

Мантышная Ахмеда находилась как раз перед парком. Перешли дорогу и сразу за большой аркой входа устроились на скамье. Парк, где в выходные было всегда много народа, сейчас был немноголюден — середина недели, середина дня не располагают к отдыху.

— Ну и? — поторопил его, видя, что Вовчик мнется, не знает, как начать разговор.

— Влад, пойми, сейчас самое время косить бабло, — слова посыпались мелким горохом, все быстрее и быстрее. — Куй железо, пока Горбачев! Время самое то!

— И что там делать будем? — я повернулся к нему и сощурился — солнце било в глаза.

Вовчик тут же вытащил из кармана фирменной рубашки очки в яркой оправе и подал мне. Я мысленно выматерился: «Хамелеоны, сцуко, последний писк моды». Надел, в который раз вздохнув: куда мне, с подводной лодки, которая затонула?

— Сколько? — поинтересовался я. — Вещь дорогая.

— Босяцкий подгон, носи, — он засмеялся. — Подарок.

Я пожал плечами, спросив:

— И че делать будем?

— Деньги! — Вовчик сразу загорелся. — Во-первых, социологические исследования. Райкомы и горкомы на это бабла не жалеют. Во-вторых, инновации! У меня есть пара гениев из универа — их разработки хоть сейчас за границу продавай. Патентов им не дают, а буржуи за эти и подобные разработки золотом платить готовы!

Он затараторил про московские связи, кооперативы «АНТ» и «Полигон», фирму «Элорг», которая гоняла IBM-совместимые компьютеры. Я понимал, что рассказывает он это не столько мне, сколько проговаривает вслух для себя самого. Вовчику вообще нравилось слышать свой голос, нарцисс еще тот!

— В нашем Мухосранске такой стоит 25–30 тысяч рублей! А на черном рынке доллар уже по десять идёт! Понимаешь, какие обороты?

Вовка уже давно вскочил со скамьи, и не стоял на месте — метался, вскакивал на скамейку, спрыгивал с нее, жестикулировал.

— Совок разваливается, партбюрократы хапают, а мы — молодые, хваткие! Объясним им, разобъясним — и себя не забудем!

Я молчал. Всё это пахло даже не авантюрой, а мошенничеством, и интерес Вовчика ко мне вполне понятен. Ему был нужен лох, который впоследствии станет мальчиком для битья.

— Я не хочу быть миллионером, — наконец, лениво сказал я. Нет, я не собирался отказываться от сотрудничества с ним, но — не на таких условиях. — Я, может быть, коммунист и пролетарий.

Он вдруг взбесился. Нагнулся ко мне, попытавшись заглянуть в глаза, но увидел только свое отражение в солнцезащитных очках, улыбнулся и как-то быстро успокоился.

— Ну да, рабочий от станка, крестьянин от сохи, а отец твой трудовой интеллигент от кульмана и ватмана, — с едким сарказмом процедил он сквозь зубы. — Да плевать сейчас всем на твои идеалы! — Вовка хлопнул меня по плечу. — Бабло делать надо. Надо, чтобы деньги в руках были. А там — хоть на коммунизм трать, хоть на капитализм!

Мне надоело играть с ним. Он мысленно уже «обработал» меня. А я уже, так же, мысленно, просчитал его полностью. Демонстративно сплюнул и, стараясь вызвать у собеседника состояние когнитивного диссонанса, медленно, не выбиваясь из образа ПТУшника, выдал:

— Ты сейчас начнешь предлагать мне реальную долю, говорить, что такого бабла я за всю жизнь не заработаю… И предложишь мне тему, в которой я, по твоему мнению, не разбираюсь совершенно, — лениво произнес я и добавил: — А еще, по твоему мнению, я поведусь на деньги с такой радостью, что не вспомню известную поговорку: «Без лоха и жизнь плоха». Так ведь?..

Вовчик сел на скамью, нервно постукивая пальцами по дереву, его глаза бегали, но теперь в них читался не только азарт, но и настороженность.

— Давай начистоту, — продолжил я совсем другим тоном. — Дело в том, что по закону о кооперации в СССР кооператив могут создать как минимум три человека, которые несут солидарную ответственность по всем прибылям и убыткам данного юридического лица. — Процитировал я статью закона о кооперации. — Так понимаю, рассчитываешь на меня и мою будущую жену? Ты идешь третьим соучредителем, или нет? Или у тебя в заначке есть еще и третий лошара? Ты оформляешь кооператив на меня, и все шишки, случись что, летят в мою сторону. А, поскольку, как я процитировал, ответственность делится равными долями, то делаю вывод, что из-за границы с деньгами ты возвращаться не собираешься.

Он секунду помолчал, потом, еще не веря своим ушам, фальшиво рассмеялся:

— Да ты что, Влад! Я же тебе, как другу!

— Другу? — я усмехнулся. — Тогда почему не на себя оформляешь? Ты же старший инженер, у тебя репутация, связи. А я — парень без образования, только из армии. По твоей же логике, мне вообще ни в чем нельзя доверять, потому что дебил. А ты собираешься сделать меня учредителем кооператива?..

— Ну ладно, умник, — он усмехнулся, все еще не веря, что идеальный кандидат в «зиц председатели» сорвется с крючка. — А если я скажу, что тебе за это — доля в прибыли? Не хухры-мухры, а реальные бабки?

— А если я скажу, что твоя схема — гроб и… — я сложил вместе по два пальца правой руки и левой, изображая решетку. — Вот сценарий: кооператив оформлен на меня. Ты везешь «разработки» за границу, получаешь валюту, а потом — бац! — «обнаруживается», что мы — спекулянты, расхитители социалистической собственности. Меня сажают, а ты… ты просто «ни при чем», потому что оформлен простым наемным рабочим. Я же необразованный, ПТУшник и вообще дурак — я в этом не разберусь. Как быть с такой схемой? — я уже откровенно насмехался над ним. — Или еще проще схема: ты берешь предоплату, привозишь первую партию, все чики-пики, распродаешь, наращиваешь оборот, берешь еще предоплату — желательно на крупный опт и исчезаешь с деньгами. А мне заказчики суют в жопу паяльник, пытаясь вернуть свое бабло. Прямо картина маслом получается, хоть кино снимай по твоей схеме.

Он молчал минуты две, переваривая услышанное, потом неожиданно рассмеялся — на этот раз искренне.

— Бля, Влад! Ты или гений, или параноик! Неожиданно… Очень неожиданно. Ладно, сменим схему. Охранником ко мне пойдешь? Настоящим? В перспективе начальником службы безопасности? Не для галочки. Будешь сопровождать сделки, следить, чтобы меня не кинули. А я… я оформлю всё на себя. Но твоя доля будет прописана, — он, видимо, приняв решение расслабился. Смотрел на меня со все возрастающим интересом.

Это уже другое дело, но…

— Один вопрос, — я снова усмехнулся. — Почему ты не нашел какого-нибудь отставного мента или спортсмена? Почему я?

Вовчик хитро прищурился.

— Потому что ты не жулик. Ты веришь в добро и справедливость. Ты не сольешь меня за бабки. И если что, после Афгана ты реально можешь убить. А сейчас наступает такое время, что это станет очень полезным навыком.

— Вовчик, а давай я тебе сделаю предложение? Ты мутишь кооператив, работаешь и платишь мне за консультации. А я слежу чтобы ты не въе…гм. хал в неприятности по глупости или по жадности. Или по незнанию законов. Заодно предупреждаю о возможных переменах в политике и экономике страны. И подсказываю, где реально можно заработать денег — не тупым кидаловом, как ты собрался сделать это сейчас. За это ты будешь отстегивать тридцать процентов от каждой сделки, проведенной благодаря мне, в мой кошелек. Надумаешь — звони. А пока мне работа попроще нужна — на ближайшие полгода.

Я встал, снял очки, аккуратно сложил дужки, и сунул ему в карман, спокойно глядя сверху вниз. Он не отвел взгляда. Потом вырвал лист из блокнота и что-то быстро нацарапал на нем.

— Ладно, крестьянин от сохи, держи вариант попроще. — Он протянул мне кусочек бумаги. — Не благодари.

— Не буду, — я пожал плечами.

— Знаешь, — задумчиво произнес Вовчик, — у меня абсолютный нюх на деньги, а от тебя ими пахнет.

— Хорошо, что ничем другим, — хохотнул я, снова изображая недалекого рубаху-парня.

— Уже не прокатит, — заметил в ответ Вовчик. — Уже я тебя другого видел. Имей в виду, контора серьезная. Москвичи открыли, головное предприятие тоже в Москве. А у нас филиал. Нужны крепкие ребята. Сейчас водитель требуется — лучше, если афганец. Работа опасная — экспедиции. Пойдет? В принципе, занятость в ближайшие полгода гарантирована. — Он встал со скамьи и решил нужным добавить:

— Там мой однокашник работает, Петруха. Да ты с ним у меня как-то сталкивался. Вроде не толстый, а жрет как паровоз, когда мозги темой загружены. Помнишь, два года назад, пока ты косуху примерял, он тазик булочек сожрал?

Я пожал плечами и ничего не ответил.

— Ладно, я позвоню ему, скажу что от меня человек подойдет. Не благодари.

— Не буду, — еще раз равнодушно ответил я и, не прощаясь, пошел к выходу из парка.

На душе после разговора с Вовчиком появилось странное чувство. Вся страна сейчас разделилась на два лагеря. Первые — такие вот Вовчики: «Куй железо, пока Горбачев»; а второй лагерь — те, кто как мои мать с отцом напевают: «откопаем Брежнева, будем жить по прежнему».

Я не принадлежу ни к первому лагерю, ни ко второму. Я просто хочу снова прожить свою жизнь, прожить по-другому, исправив ошибки.

Мысли вернулись к недавнему разговору. Вовчик же заглотил наживку и плотно сидит у меня на крючке. Интересно, сколько ему нужно будет, чтобы созреть для следующего разговора? Думаю, позвонит максимум дня через два-три.

Посмотрел на блокнотный лист, который держал в руке и подумал: «Если делаешь то же самое, то результат будет тем же самым». Это не правило — это закон и из него нет исключений.

В первом варианте своей жизни я забил на это предложение. Что ж, поступим по-другому.

Прошел к телефонной будке и набрал номер, нацарапанный Вовчиком на обрывке блокнотного листа.

— РИП, — ответили мне нежным женским голосом.

— Ван Винкль? — неожиданно для себя ляпнул в трубку.

— А вы читали Вашингтона Ирвинга? — проворковала на том конце провода телефонная голубка.

— Неожиданный вопрос от секретарши, проходил в школе, — съязвил я.

Голос телефонной девушки стал ледяным:

— Ассоциация «Развитие. Инвестиции. Проекты». Слушаю.

Глава 4

«Развитие. Инвестиции. Проекты» — вполне удобоваримо, хотя ни о чем конкретном не говорит. Вот так, с разбега, понять, чем занимается эта контора невозможно. А название… Что ж, в те времена… Блин, забываю, что я теперь тоже в «этом» времени… Так в это время каждый называет свою контору в меру своей распущенности.

Я вспомнил, что в Барнауле примерно в это же время процветала общественная организация с пышным названием «Балтика — Сибирь — Алтай — Россия — Свобода в Гималаях», занималась, в основном, торговлей и поставками косметики «Dzintars» из Риги.

— Кто конкретно вам нужен? — уточнили в трубке.

— Петр Константинович, — ответил я, прочитав с бумажки отчество Петра.

— Ожидайте, сейчас переключу, — проворковала телефонная голубка на другом конце провода.

Заиграла музыка. Моцарт, симфония «Юпитер», или сороковая симфония. Очень модная и крутая заставка в начале девяностых. Включалась только при наличии офисных АТС.

Однако, контора действительно серьезная.

— Слушаю, — ответил, наконец, Петр Константинович. Раздался хруст, будто он откусил во время разговора огурец или яблоко.

— Петр Константинович? Мне Владимир дал ваш телефон. Да, хочу устроиться на работу. Да, служил. Только дембельнулся. Да, в Афганистане был. Правда недолго, попал туда практически перед выводом войск. Когда подойти? Да, смогу. Но добираться до вас час с небольшим. Раньше? Нет. Час. Это минимум.

До дома дошел быстрым шагом. По прежнему, никого не было. Рванул дверцу шкафа, снял с вешалки костюм, купленный для отмененной свадьбы и быстро оделся. Повернулся к зеркалу.

Да ёлки ж ты мои зеленые! Ну не могу я такое носить! Широкая линия плеч, двубортный пиджак до середины бедра, брюки широкие и, даже на моих накачанных ногах, смотрятся балахонами. Туфли с бульдожьими квадратными носками. Твою ж дивизию в моду мать!

Хлопнула входная дверь.

— Влад! Ты проснулся? — услышал я мамин голос.

— Мамуль, — крикнул в ответ, — а галстук у отца есть приличный?

— Владик, что случилось? — в комнату влетела встревоженная мать. — Куда собираешься? Зачем тебе галстук?

— Мам, просто устраиваюсь на работу, надо прилично выглядеть, — вздохнув, подумал, что уже и забыл о материнской привычке устраивать переполох из-за каждой мелочи. В ее глазах любая муха, севшая на меня, выглядела слоном.

— А Ммц… МТЦ… ММП. Тьфу, не выговорить, — она сплюнула. — Язык сломаешь с этими аббревиатурами. Туда не пойдешь? Уже же договорились

— Мам, там же прораб — отец Анжелы. Какая будет работа, после того, как я отказался жениться на его дочери? — напомнил ей, не прекращая рассматривать себя в зеркало.

— Да, ты прав, — вздохнула мать. — После такого никакой работы. Но я не пойму, какая муха тебя укусила? Такая девочка милая, так любит тебя.

— Мам, тема закрыта. — резко оборвал ее. — Я ее не люблю, и на этом все разговоры о свадьбе закончим. Галстук есть?

Галстук нашелся у отца — и не один. Удивился, обнаружив в связке галстуков хороший, шелковый. Итальянский. Потом вспомнил, что отец недавно ездил в командировку в Италию, мать писала об этом мне, когда я служил. Объединение «Алтайхолод», где он работал, собирались запускать новую линию по производству мороженого и его отправили на стажировку.

Я ловким движением завязал узел галстука. Мать удивилась:

— Надо же, как у тебя ловко получается! И когда успел научиться?

Снова глянул на себя в зеркало. Нет, я морально не готов к такой одежде!

Тут словно в голову стукнуло: «А чего это я из себя строю? Иду устраиваться обычным водилой, по совместительству охранником и еще хрен знает кем на подхвате. Смысл наряжаться, как на свадьбу?» — вспомнив о свадьбе, поморщился и снял галстук.

Минуты через три стоял перед зеркалом в джинсах — все те же варенки — и в футболке с Цоем.

Быстро вышел в прихожую и тут же набрал номер Валька.

— Валек, мне нужно срочно на Гору. Время поджимает. Можешь подбросить?

— Потом на плиты со мной сгоняешь?

Я хмыкнул: Валек своей выгоды не упустит! Плиты — это дикий пляж на Оби, неподалеку от Речного вокзала.

— Заметано, — не стал с ним спорить, по прошлому опыту знаю, не отвяжется.

Скоро я уже ехал на Гору. Юркая «Ява» обходила грузовики и автобусы, срезала углы — по тротуарам и через дворы, нарушая все мыслимые и немыслимые правила.

Через сорок минут Валек домчал меня до нужного места. По Змеиногорскому тракту мы поднялись на Гору, проехали частный сектор и обогнули владения Института садоводства Сибири.

Валек притормозил.

— Ты в садоводы-любители решил записаться? — хохотнул он. — Тогда уж лучше ко мне, в ТЮЗ. Там еще один рабочий сцены требуется.

— Спасибо, но поросят играть мне еще рано, из ума не до конца выжил, — усмехнулся я. Работа у Валька была непыльной, но очень уж суетной.

— Дурной, я не играю поросят. Я на сцену-то только в одном спектакле в качестве избушки на курьих ножках выхожу, — Валек обиделся. — Так-то избушка на колесах, а я типа куриные ноги. Прикольно получается, как будто изба сама идет. А че, детишкам нравится!

— Ладно, давай, время поджимает, — я хлопнул его по плечу.

— А куда дальше? — Валек приоткрыл шлем и огляделся. — Тут институт, там — крайкомовская дача.

— Где-то здесь должно быть, — я задумался. — Давай попробуем через Лисавенко проехать. Может, там дальше что есть.

Обнесенное очень высоким забором здание мы обнаружили за территорией дендропарка, спустя еще десять минут.

Закрытые ворота, рядом с ними неприметная дверца. Я нажал кнопку звонка.

Дверь приоткрылась и на меня с подозрением взглянул человек в камуфляже.

— Фамилия, имя, — потребовал он.

— Агеев, Владислав, — ответил я, протянув паспорт.

Охранник сверил фото в паспорте с моим лицом, вернул мне документ и кивнул:

— Проходите.

— Влад, я тебя здесь буду ждать! — крикнул вслед Валек.

Недостроенное здание промышленно-лабораторного типа, видимо, некоторое время стояло законсервированным. Но сейчас здесь шли лихорадочные ремонтные работы. Сверкали огоньки сварки, деловито спешили рабочие с инструментами и стройматериалами, разгружался фургон с оборудованием. Обычная строительная суета. Бросилось в глаза отсутствие пьяных. Работали споро, деловито и слаженно. Такое можно увидеть, если посмотреть на муравейник: в хаосе вдруг открываются упорядоченность, смысл и система.

— Вам туда, — сказал охранник, показав на отдельно стоящий дом.

Дом старый, деревянный, в два этажа.

Я вспомнил этот дом! Когда-то, когда жил первый раз, нас, школьников, водили сюда на экскурсию. Это домик академика Лисовенко. Экскурсовод рассказывал, что в двух-трех комнатах жил сам академик Лисовенко с семьей, а на остальной площади дома располагались лаборатории знаменитого генетика и селекционера.

Прошел по асфальтированной дорожке к широкому крыльцу. Вошел внутрь и оказался в просторном холле, заставленном кадками с цветами. Не сразу заметил среди цветов стол секретарши… администратора… хрен знает, как в это время, в этой конторе называется девочка на «ресепшн»?

Девица на удивление скромно одета. Никаких аляпистых блуз, голубых теней до самых бровей, залитого лаком улья на голове. Обычная русая коса смотрелась на удивление мило, а крапчатый сарафан и белая водолазка под ним делали ее образ законченным. Эдакая учительница начальных классов.

— Вам к кому? — мило проворковала она.

— К Петру Константиновичу, — ответил я. — Подскажите, куда пройти.

— А, любитель Вашингтона Ирвинга, — она улыбнулась и на щеках заиграли глубокие ямочки. Я невольно залюбовался. — Вам на второй этаж, в приемную директора. Набор на работу ведет лично он. А Петр Константинович только порекомендовать может, — сообщила девушка, перекинув косу за спину.

Поднявшись по широкой лестнице на второй этаж, оказался перед дверями. Таблички на них не было. Вошел. Такие приемные называют «распашонка»: один секретарь у батареи телефонов и два кабинета друг против друга из общей комнаты. Обычно в них сидят директор и его зам, или главный инженер. Двери в оба кабинета приоткрыты.

На секретарском месте высокий, средней комплекции, парень. Волосы средней длины топорщатся у лба и на макушке вихрами. Одет просто, в клетчатой рубахе и джинсах. Я действительно как-то видел его у Вовчика, давно, еще перед армией. Самое интересное, он с тех пор ни капли не изменился. Кажется, даже рубаха на нем та же самая. Действительно, пока Вовчик был занят мной, показывая товар, этот Петр Константинович смолол целый тазик булок, которые запивал чаем из большой поллитровой кружки. Что самое интересное, при этом он ни на минуту не замолкал и нес какую-то научную ахинею, которая легла в основу его только что защищенной кандидатской диссертации. У него как-то получалось делать эти два взаимоисключающих дела одновременно — говорить и есть.

— Привет! Вовчик звонил насчет тебя, — он встал, хлопнул меня по плечу, провожая к стулу посетителя. — Давай документы.

Я протянул паспорт, трудовую, военный билет. И невольно уставился на компьютер.

— Нравится? — поинтересовался Петр. — Знаешь, что за машинка?

Я пренебрежительно скривился:

— Монитор VGA Hitachi, железо в миди-тауэр, скорее всего 82386, возможно 486 Sx с арифметическим сопроцессором 487, учитывая что занимаетесь научными исследованиями и ты, как я вижу, пытаешься отладить базу в dBase. Принтер матричный широкий Epson. Да, еще забыл добавить, операционка — стопудово винда 3.11, не самый лучший вариант, но пока альтернативы нет. Ну и мышь, конечно, неплохая, но нужно постоянно протирать трек-бол спиртом. Кстати, коврик для мыши организуй, шустрее дело пойдет. Такой, прорезиненный, с шероховатой поверхностью. Гладкий не бери, шарик забиваться будет и позиционирование у курсора хуже.

— Сечешь! Ты, смотрю, эксперт? Столько даже я не знаю, — восхитился Петр Константинович. — А работать на нем можешь?

— Да без проблем. Кстати, у тебя модем неправильно подключен, — и я, нагнувшись к модему выдернул из гнезда разъем, — у тебя тут, смотрю, выделенка… На хрена ты к коммутируемой линии подключил? Во-первых, никто не дозвонится, а во-вторых офисную АТС будет вешать. Но на самом деле это железо — хлам. Ширпотреб.

— Петр Константинович, — в приемную впорхнула девочка из фойе. — У меня что-то с телефонами! Не могу звонок переключить на директора.

— Иди, Настенька, сейчас все будет работать, — Петр отправил ее обратно и снова переключился на меня. — Считай, на работу тебя взяли. Если не водителем-охранником, то вот заниматься компьютерами — точно возьмем. У нас ожидается большое поступление…

— Стопе, паря, — осадил я его, пока он не пустился в пространные объяснения на тему, что у них там ожидается и зачем. Я уже сталкивался с этим типом — ботаник конченый, начнет говорить — не переслушаешь. — Я пришел сюда на конкретную работу. И хочу узнать о ней главное: сколько платят? А это, — кивнул на компьютер, — забавно, да, даже интересно, но не для меня. Тупо не мое.

— Ладно, — и он снова взял в руки мои документы. — А платят… Как-то даже не задумывался. Мне хватает, а много это или мало — даже не знаю.

Первым делом Петр посмотрел военник.

— Вовка рассказал тебе, чем здесь заниматься будешь? — поинтересовался он.

— В общих чертах. Водила-охранник-группа поддержки, — ответил как-то даже равнодушно.

— Примерно так. Но могут быть разные ситуации, — Петр ознакомился с трудовой и только потом заглянул в паспорт. — Итак, Агеев, Владислав Борисович, — он хмыкнул, положил документы на стол, — по мне так все нормально, но я не принимаю решений.

— Он еще про экспедиции говорил, хотелось бы узнать подробнее, — поинтересовался я, проигнорировав последнее замечание Петра.

— Постараюсь рассказать так, чтобы ты понял, — Петр трезво (как он думал) оценивал уровень моих знаний, и говорить со мной о том, чем занимается контора, ему смысла не было. Но проблема в том, что он любил говорить и увлекался. — В общих чертах наша предприятие занимается развитием разработок советских ученых, инноватикой и внедрением. У нашего руководителя довольно большие планы. К примеру, предстоит серьезная поездка в Казахстан, на Байконур. Там есть несколько объектов, на которых предстоит демонтировать оборудование и вывезти его сюда, на Алтай.

— Прошу прощения, а в чьей юрисдикции сейчас находится город Ленинск и база Сары-Озек? — спросил, на минуту забыв, что сейчас я обычный пацан с минимальным образованием. Пятидесятипятилетний юрист, кем я, по сути, и был в душе, включился неожиданно, тоже «оседлав любимого конька». — Оборудование находится на территории закрытой зоны или же за пределами полигона?

Вопрос не для дембеля, ПТУшник, может, и знает такие слова, как «юрисдикция», но вряд ли до конца понимает смысл. Но Петр не обратил внимания.

— Как в чьей, в Советской, — удивился он.

— Прости, Петр, но Казахстан сделал ряд шагов к получению независимости, — напомнил ему, решив, что слово не воробей, и вообще поздно переживать. Как-нибудь вывернусь, если возникнут неудобные вопросы.

Я продолжил:

— Есть ряд националистических организаций, которые считают, что Байконур должен стать собственностью независимого Казахстана.

— Вы меня озадачили. — Петр бросил быстрый взгляд на дверь с табличкой «Директор».

Я усмехнулся и стал говорить громче. Теперь я точно знаю, что руководитель этого «Р.И.П.» на месте, и — я не собираюсь упускать свой шанс.

— Давайте не будем забывать, что Байконур — официально это город Ленинск — находится в Кызыл-Ординской области. А там Советской власти испокон века не было. Всем заправляют местные баи. Пока советская армия на постоянной основе находилась в области, там было спокойно. Что же сейчас происходит, сложно даже предположить. У вас есть информация об этом? Если даже вопрос касается только научных разработок, все равно неизбежны коммерческие интересы, а также конфликт этих интересов, — я внимательно смотрел на Петра, но он не сводил взгляда с двери, которая слегка скрипнула, открываясь.

Из кабинета вышел человек, при виде которого я невольно встал. Никогда бы не подумал, что он может вообще быть в нашем Барнауле!

— Интересные познания, молодой человек, — произнес он тихо.

Голос мягкий, почти преподавательский, но в нем чувствуется стальная основа.

— Я невольно стал свидетелем вашего разговора, — он сел напротив меня в кресло и посмотрел испытывающе — так, что я снова почувствовал себя студентом на защите диплома в институте. — Ваше образование?

— ПТУ, — ответил я. — Маляр-штукатур.

— Любопытный маляр-штукатур. А откуда такие познания о Ленинске? Вы там служили? — продолжал «экзаменовать» меня будущий нобелевский лауреат.

— Нет. Витебская дивизия ВДВ, нас вывели из Афганистана в Фергану, дослуживал там, оттуда пошел на дембель.

— Ясно, — он кивнул, тряхнув волосами. — А законы откуда знаете?

— Много читаю, — ответил неопределенно, но, подумав, добавил:

— Информация — как электроны в полупроводнике, нужно только подать соответствующее напряжение, чтобы они начали двигаться в определенном направлении и с определенной частотой.

Глаза ученого вспыхнули — я попал в точку!

— Хорошая аналогия, — он кивнул. — Тогда скажите, что вы знаете о программе «Буран-Энергия»?

В приемной стало тихо, мне показалось, даже вентилятор стал двигаться бесшумно. Но — я много читал о космосе, о том, что было разрушено и разбазарено после развала Союза, ответить на этот вопрос сложности для меня не представляло.

— Официальная версия такова: Ракета-носитель «Энергия» разрабатывалась не в последнюю очередь для запусков боевых лазеров типа «Скиф». Разработка боевой платформы «Скиф» велась КБ «Салют». Первый пуск 'Энергии' — 15 мая 1987 года. Полезная нагрузка — массогабаритный макет спутника 'Полюс'. Но главное — система управления. Она на десятилетия опередила свое время.

Он снял очки, протер линзы большим клетчатым платком.

— Авторские права на разработки. Как вы оцениваете ситуацию? — его голос стал острее.

— Советская патентная система — как вакуумная лампа в эпоху микропроцессоров, — я видел, как зрачки «экзаменатора» расширились на этой фразе. Явно, удивлен. — Оформление патента занимает годы. А сейчас… Сейчас идеальный момент для любого мошенничества, скорее всего изобретения скупаются у авторов за копейки и уходят за границу совершенно за другие деньги, — я хмыкнул/, вспомнив недавний разговор с Вовчиком. — И будут уходить, просто потому, что нет правовой базы. Будет продаваться и разворовываться все — и это только начало. О том, что многочисленные научно-популярные журналы публиковали и до сих пор публикуют детальные описания с чертежами большого количества изобретений наших самородков, а те же японцы детально изучают, анализируют и тут же патентуют у себя — об этом легенды ходят. Насколько это правда, не знаю. Существует такое понятие: внедрение. Внедрением изобретений у нас в СССР занимаются абсолютно все — и никто конкретно. Но, тема огромная. Однако, вернемся к юридическим аспектам. Дело кооператива АНТ вы, наверняка, прекрасно знаете и намного лучше, чем я?

Я не зря напомнил именно об этом скандале. Кооператив был организован в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году отставным прапорщиком девятого управления КГБ Ряшенцевым и группой неустановленных лиц. В уставе было записано: «Ремонт и обслуживание тракторной техники». Скандал случился в начале девяностого года, когда на путях Новороссийского морского порта обнаружили эшелон с новейшими на то время танками Т-72, принадлежащими кооперативу АНТ.

— Самое удивительное то, что организаторы поставок танков не озаботились тем, чтобы таможенные декларации были оформлены должным образом и в результате эшелон с танками простоял на станции в течении недели под охраной трех работников Уралвагонзавод. У меня всегда, — тут я прикусил язык, проговорился, надо быть аккуратнее, — то есть, у меня сразу возник вопрос: а где были работники АНТ? Прежде всего служба безопасности кооператива?

— Вы… необычный штукатур, — произнес, наконец, человек напротив. — Может вы не штукатур, а каменщик?

— Ага, вольный, — я рассмеялся. — Тридцатого градуса посвящения в ложе великий Восток. На самом деле все гораздо проще и без масонов: мне, прошу прощения, не плевать на мою страну. И я, как любой человек, у которого есть мозги и совесть, прекрасно понимаю, что творится в СССР, и во что это выльется в самое ближайшее время.

— И во что же это выльется, по вашему мнению? — спросил он.

— В развал Советского Союза, — ответил я спокойно. — Сегодня пятое. Двенадцатого числа будет точка бифуркации. Вы ведь в курсе?

— Намекните, в курсе чего? — ученый приподнял косматые, седые брови.

— Да принятие декларации о государственном суверенитете России, — влез в разговор Петр. — Я же говорил вам, Жорес Иванович, что это точка невозврата. — Он повернулся ко мне. — Вот ты прямо с языка снял!

— Поправлю: точкой невозврата станет двадцать первое августа девяносто первого года. А точка бифуркации, позвольте напомнить, это всего лишь равновесный выбор в пользу двух равноправных вариантов.

— Не спорю, — ответил Петр. — Одинаковый объем информации при одинаковом подходе дает одинаковый результат! Я тоже делал выводы по опубликованным стенограммам заседаний съезда народных депутатов РСФСР. Вот! — он обернулся к седовласому ученому, всплеснув при этом руками. — А вы мне не верили, сомневались. Тоже самое человек с улицы говорит. Ельцин точно заявит о суверенитете РСФСР, и все — пирамидка под названием Советский Союз развалится. Без основания никак. Одно дело, когда о своем суверенитете заявляют маленькие прибалтийские республики. На ту же Литву достаточно немного нажать — просто перекрыв нефтепровод в Клайпеде — и она отзовет свои претензии назад. А если системообразующая республика выходит из этой самой системы — все, это означает обрушение всей системы.

— Петр, твои аналитические способности сомнению не подлежат, и информация уже ушла куда следует. Мне интересен этот юноша, — и руководитель РИПа — по крайней мере, я предполагаю, что он руководитель — обернулся ко мне:

— Простите, что в третьем лице. Но вы меня заинтересовали. А на ваш взгляд, что будет после двенадцатого июня?

— После двенадцатого? Дальше начнется дележ общесоюзной собственности, растаскивание сначала по национальным квартирам, потом по своим личным. Известный сценарий развала любой империи. Технически Россия, под предлогом экономических реформ и с претензией, что союзный центр эти реформы тормозит, попросту примет свое законодательство. А дальше — сами знаете, сколько любителей ловить рыбку в мутной воде. Петр Константинович правильно назвал дату. После двенадцатого числа собрать Советский Союз воедино будет очень сложно. Даже невозможно, скорее всего. Горбачев точно не сможет.

— И как по вашему, юноша, можно спасти страну? — мой немолодой собеседник склонил голову на бок и улыбнулся. — А главное, если не Горбачев, то кто?

Я со вздохом ответил:

— Даже не знаю. Если существует человек, который может спасти Советский Союз, то у него должны быть стальные яйца.

В приемную вошел человек в камуфляже, без знаков различия.

— Я смогу. У меня яйца из титана, — громко, по командирски сказал он и, бросив на нас с Петром внимательный взгляд, обратился к моему собеседнику:

— Жорес Иванович, новые сведения, нужно поговорить.

Глава 5

Я его где-то видел, точно видел, но не мог вспомнить, где. У меня память на информацию, я никогда не забываю того, что прочел. Но вот память на лица — увы, похуже.

Он кивнул Алферову и прошел в кабинет.

— Сан Саныч! — позвал Алферов. Из второго кабинета тут же выскочил человечек небольшого роста, сухой, жилистый, будто скрученный из проволоки, с глазами Медузы Горгоны и костлявыми, крючковатыми пальцами. — Сан Саныч, оформляйте молодого человека к нам на работу. Пока — консультантом. Дальше посмотрим. Все, нас не беспокоить.

— Но… у него нет образования, — пробормотал вслед Сан Саныч довольно тихо, но Алферов услышал.

— Зато есть мозги, — бросил он через плечо и прошел следом за человеком в камуфляже.

Я вспомнил, кто этот человек, когда дверь в кабинет закрылась за ними. Это генерал Рохлин. Почему я не узнал его сразу? Наверное, потому что на газетных фотографиях он похож на Шарикова из фильма «Собачье сердце» в исполнении Толоконникова. Но вживую Лев Рохлин производил неизгладимое впечатление. Его взгляд, харизма, голос — все это делало его совсем другим человеком, нежели на фото. Может, он просто не фотогеничен? Не знаю. Но впечатление даже от столь короткой встречи генерал оставлял мощное.

Петр глянул на часы.

— О, время обедать! Я погнал! — И, схватив висевшую на стуле черную сумку на длинном ремне, быстро выбежал из приемной. Попрощаться забыл, но мне было не до него.

Сан Саныч впился в меня взглядом, будто действительно хотел заставить окаменеть. Ну, я и не таких в своей жизни видел, и посмотрел на него так, будто собрался играть в гляделки. Наконец, он отвел взгляд и скомандовал:

— За мной… консультант, ишь ты…

Почти весь его кабинет занимал длинный стол буквой «Т», вокруг стулья. Небольшой шкаф, забитый бумагами, у стены. Окна закрыты и занавешены плотными портьерами. Гудит кондиционер, наверняка бакинский, других в это время еще не было. В кабинете почти холодно.

На Сан Саныче плотный пиджак, рубашка застегнута на все пуговицы. Опрятен и свеж, будто только что из душа. Бывают люди, которые умеют носить одежду, Сан Саныч точно из их числа! Но, на мой взгляд, ему бы лучше подошло кимоно, органичнее бы смотрелось.

Дверь приоткрылась и в кабинет заглянула секретарша.

— Александр Александрович, — сказала она нежным голоском, — я на обед. Вам ничего не нужно? Может быть булочек купить?

Сан Саныч, услышав ее голос, встал и посмотрел на нее совсем другим взглядом. Лицо стало жестче, морщины резче, а в глазах появилась какая-то собачья тоска. Он поправил узел галстука, затянул его, хотя, куда крепче?

— Нет, Анастасия… э… Викторовна! Я сыт… — и когда девушка, улыбнувшись, ушла, он добавил: — По горло…

Н-да, интересные у них тут взаимоотношения, но — это не мое дело.

— Мне так никто не сказал про размер заработной платы, — напомнил я о себе.

Если бы взглядом можно было убить, то я бы был убит — Сан Саныч посмотрел на меня так, будто я попросил денег из его личного кошелька.

— Зарплата хорошая, — неопределенно ответил он, — согласно штатному расписанию.

Ладно, пока эта тема не главная. Я раздумывал, как перевести разговор на человека в камуфляже. Потом решил спросить напрямую:

— А генерал Рохлин здесь какими судьбами? Он же, вроде бы, должен быть в Нахичевани?

— Командировка, — лаконично ответил Сан Саныч, давая понять, что разговор закончен.

Он положил передо мной лист бумаги, продиктовал, как написать заявление о приеме на работу и тут же поставил резолюцию и размашистый росчерк в левом верхнем углу.

— Завтра пулей пройди медкомиссию, два дня должно хватить. А лучше за день сделай. Пройдешь в санатории Барнаульский, у нас с ними договор, там без очередей и специалисты хорошие. В четверг, в шестнадцать часов чтобы как штык здесь, с фотографиями на пропуск. В пятницу первый рабочий день. Свободен.

И он, придвинув к себе папку с бумагами, уткнулся в них, сразу потеряв ко мне интерес.

Я вышел, прикрыв дверь без лишнего шума. Все прошло гладко. Работа у меня есть и, кажется, не пожалею, что устроился сюда. Я чувствовал, что сделал все правильно, и пока этого достаточно. А остальное… что ж, буду решать проблемы по мере их поступления. Пока рано что-то загадывать, планировать или делать какие-то выводы.

Спустился по лестнице. Фойе встретило меня запахом земли и зелени. Видимо, секретарша недавно полила цветы. На разлапистых резных листьях неизвестного мне растения блестели капли воды. Другие цветы тоже были ухоженными. Улыбнулся, заметив большую лейку рядом с одним из горшков.

Стол секретарши пустовал.

Вышел на крыльцо и зажмурился. Солнце на миг ослепило. Не замедляя шага прошел мимо строителей, о чем-то громко спорящих у лесов. Охранник у глухого забора, увидев меня, молча достал связку ключей, выбрал один и открыл небольшую дверцу.

Валек ждал там же, где я оставил его час назад. Он стоял, прислонившись спиной к ограде, с бутылкой минералки в руке. Видимо, успел сгонять до ларька.

— Ну что, прокатило? — спросил он.

Он достал из кармана ключи и ловко открыл минералку. Жестяная крышечка отлетела куда-то под забор.

Я взял у него бутылку, сделал глоток. Вода тепловатая, но приятная. Глянул на этикетку: «Боржоми».

— И что теперь? — не унимался альбинос. — Какая работа-то? Что ты, как партизан — слова не вытянешь!

Я пожал плечами, протянул бутылку обратно.

— Пока не знаю, — ответил ему. — Но контора серьезная.

— А деньги? Деньги будут? — не унимался друг.

— Будут, — ответил коротко.

Валек прищурился, хмыкнул, но больше вопросов не задавал.

— Садись, поехали на реку, — сказал он, протягивая мне шлем. — Но сначала заскочим ко мне. Отец подарок прислал — крутая штука! Увидишь — обалдеешь!

Валек просто светился. Я попытался угадать, что же могло привести моего и без того эмоционально друга в состояние, близкое к эйфории, и не смог. Валек всегда бурно радовался любой мелочи. Так что это мог быть как новый мотоцикл, так и новая кассета с записью того же Жени Белоусова, которого Валек мог слушать бесконечно. Отец Валька… Зубной врач, если меня не подводит память. Живет где-то в Краснодарском крае. С матерью Валька он развелся лет десять назад, но сына все эти годы поддерживал. И сейчас поддерживает — деньгами, редкими звонками, иногда такими вот «подарками».

— Что на этот раз? — Спросил, застегивая под подбородком ремешок шлема.

Валек только усмехнулся, завел мотоцикл.

— Увидишь, — сказал он.

Я сел за ним и «Ява» дернулась с места. Ветер сразу ударил в лицо, сбивая остатки духоты с кожи. Впереди было что-то новое. И я к этому новому был готов.

Мы свернули со Змеиногорского тракта и Валек остановил мотоцикл у двухэтажного дома. Он жил здесь, недалеко от института Лисовенко. Я остался у мотоцикла, а он быстро заскочил в подъезд и через пару минут вернулся, перекинув через плечо потрепанную спортивную сумку.

— Ну что, погнали? — сказал он, приплясывая от нетерпения.

На берегу Оби почти безлюдно. Мужик с арбузом на выцветшем стареньком покрывале. Двое парней курят возле зеленой «копейки», рядом с ними трехлитровая банка пива. У самой воды расположилась парочка: крупная женщина лет сорока пяти — пятидесяти и тщедушный мужичонка, который рядом с корпулентной спутницей выглядел совсем потерянным.

Валек расстегнул сумку и с торжествующим видом достал ружье для подводной охоты.

— Зацени, вот это подарок, а?! — похвастался он, сверкая зубами.

Я покрутил ружье в руках — штука серьезная.

— С таким лучше бы подальше от людей отъехать, — предупредил его, но Валек уже натянул маску и нагнулся, закрепить ласты.

— Расслабься, я же не в них стрелять буду, — и он, смешно задирая колени, прошлепал к воде, почти сразу же нырнув.

Я разделся, зашел в воду следом, но только окунулся. Плавать не хотелось. Через пять минут я уже сидел на мотоцикле и смотрел, как Валек то появляется на поверхности, то исчезает в глубине.

Тем временем крупная женщина в черном сплошном купальнике вошла в воду и поплыла вдоль берега. Ее движения были удивительно грациозными для такого мощного тела. Мужичок тут же растянулся на песке, натянув ситцевую панаму на лицо. Через минуту послышался тонкий, свистящий храп. А его спутница тем временем плавно скользила по воде. Затем сделала четкий разворот и нырнула.

— Бывшая пловчиха, что ли? — пробормотал я, наблюдая, как ее тень мелькает в мутной воде.

Солнце пекло немилосердно. Где-то там, в глубине, Валек с его новой игрушкой гоняется за невидимой добычей. Нашел место для охоты — пляж. Я усмехнулся: тут даже если и была рыба, то ее давно распугали отдыхающие.

Женщина всплыла на поверхность, на пару метров ближе к берегу. Махнула головой, стряхнула воду с лица. Обратил внимание, что она даже не запыхалась. Профессионально.

— Тетенька, пошли к нам, пивка выпьем! — крикнул один из парней у зеленой «копейки».

Она даже не повернула голову, просто продолжала плыть, размеренными гребками рассекая воду. Мужичок под панамой храпел, будто ничего не происходило.

Пловчиха снова нырнула. Плавала она действительно красиво, будто только этим всю жизнь и занималась.

Я поискал глазами Валька, но в мутной воде его не было видно.

И вдруг все изменилось.

Из воды на берег пулей вылетела та самая дородная пловчиха. С диким воплем она помчалась по пляжу. Следом за ней появился Валек, с ружьем в руках и помчался за женщиной, словно кузнечик, подпрыгивая и вскидывая колени. Ружье он держал в руках, но гарпуна я в нем не заметил. Гарпун торчал у тетки в заднице. Эти двое были связаны тонкой, почти невидимой на солнце леской, и остановись сейчас Валек, у тетки ползадницы вырвет.

Я бросился наперерез. Подножка — тетка рухнула лицом в песок. Еще одна — Валек плюхнулся рядом с ней на колени. На его лице все еще красовалась маска для подводного плавания. Не во время и не к месту вдруг вспомнилась сцена из «Ну, погоди!», где волку на трубку для дыхания сел воробей. Стащил с друга маску, не дай Бог, сядет птица и все, кирдык. Хотя… ситуация и так полный абзац. Или песец. В общем, катастрофа.

В два шага рванул к мужику с арбузом, тот как раз собрался его резать. Вырвал из рук нож, снова к Вальку и вопящей пловчихе. Перерезал леску, стащил с его ног ласты и сунув все его добро ему в руки, поставил очумевшего друга на ноги.

— Быстро, одеваться, — и подтолкнул в сторону мотоцикла.

— Женщину в травмпункт довезете? — крикнул парням у машины. Те сквозь смех ответили:

— Домчим! Такое представление было, как не помочь?

Женщина подняла голову, посмотрела на меня и, побагровев от ярости, прошипела:

— Я тебя из-под земли достану!

Я то тут при чем? Мне по доброму спасибо надо сказать за спасение чужой задницы.

Валек, уже одетый, подбежал к нам.

— Ты что?

— Гарпун… — начал он.

— Ноги делаем, — я снова подтолкнул его к мотоциклу.

Тут же суетился мужичок в панаме, успокаивая, как выяснилось, жену.

— Любочка, вставай, в машину на заднее сиденье тебя положим, ребята до травмы довезут, — уговаривал он супругу.

Я не стал ждать, чем все закончится. Когда мы с Вальком стартанули с берега на своей «Яве», женщина была уже на заднем сиденье «копейки», ее муж как-то примостился рядом.

На Ленинском проспекте обратил внимание на очередь перед открытым окном на первом этаже одного из домов. Первая «Пиццерия» в нашем городе. Именно так — в кавычках. Над окном полукругом вывеска: «Пицца». Очередь здесь была всегда. Пицца же бывала редко — не успевали готовить, спрос превышал предложение. Сам же продукт отличался от привычной мне пиццы, как небо от земли. Обычная дрожжевая булка, на ней помидор, немного грибов, кусочек колбасы, все это посыпано сыром и щедро залито майонезом. Странно, в молодости я любил именно этот, местный вариант пиццы, мне тогда казалось, что нет ничего вкуснее.

Возле дома Валек остановил мотоцикл.

— Так стрелу жалко, — блондин едва не плакал.

— Не стрелу, а гарпун, — поправил его. — Валек, ну можно подумать, он один в комплекте идет?

Валек поднял брови, глаза его округлились. Эта мысль ему не пришла в голову.

— Ты лучше женщину пожалей, — добавил я. — На фига ты в нее стрелял? Блин, тоже мне, Чингачгук — зоркий глаз!

— Да ладно тебе, я думал — рыба. У нее купальник черный, а ноги в воде смотрятся, реально, как сомы. Думал с первого выстрела и такая знатная добыча.

— Ладно, рыболов-любитель, бывай! Спасибо, что сегодня выручил, — я сунул другу шлем. — На выходных позвоню.

Поднявшись домой, посмотрел на часы. Вечереет. Родители на работе. Отец нескоро придет — после работы, когда мать на дежурстве, он обычно шел в гараж. Там у них своего рода клуб по интересам — шахматы, пивко, мужские разговоры «за жизнь». Мама сегодня дежурит в больнице, она работает медсестрой в Шинниках.

Я прошел на кухню. В холодильнике картошка, лук, овощи. Пожарить картошку и настрогать салат — дело нехитрое. Скоро по квартире витал обалденный аромат жареной картошки. Снял сковородку с плиты, поставил на стол, рядом — миску с салатом. Но аппетита почему-то не было.

Валек с его способностью попадать в самые пикантные, смешные и вообще нереальные ситуации немного отвлек от текущих дел. А ведь обдумать надо многое.

Я включил телевизор, опять Горбачев. В моей прежней жизни он умер в августе две тысячи двадцать второго года, глубоким стариком. Сейчас я смотрел на него, молодого, брызжущего с экрана словами и оптимизмом и жалел. Жалел, что он не дожил до того правительства, которое бы его повесило. Но, историю не переделать. Или?..

Или, все-таки, история меняется?

Вот взять сегодняшнее ЧП. В своей первой жизни я не пошел устраиваться в «Р.И.П.», и с Вальком в этот день мы на пляж, естественно, не поехали. Та тетка-пловчиха наверняка прожила прекрасную жизнь, не подозревая, что могла бы получить гарпун в мягкое место. А сейчас?

А сейчас я поменял решение, пошел на новую работу, в результате поменялись события. А как в глобальном смысле? В масштабе страны? Мира? Меняется ли вся взаимосвязь событий в стране и в мире, если сменить один маленький винтик в системе? И еще один вопрос не давал мне покоя: а та ли это реальность, в которой я когда-то жил? Был ли «Р.И.П.» в моей прошлой реальности?..

Жорес Алферов. Насколько я помню, в конце восьмидесятых он директорствовал в ленинградском физтехе Академии наук. Генерал Рохлин, тоже если не ошибаюсь, был в это время на Кавказе. Почему они сейчас в Барнауле?..

Я прошел в свою комнату и, не раздеваясь, завалился на кровать. Скорее бы завтра. Пройти эту чертову медкомиссию и выйти на работу. Надеюсь, я получу ответы на свои вопросы.

Где-то гуляли, и похоже, серьезно. В открытое окно ворвались звуки чужого веселья.

«Есаул, есаул, что ж ты бросил коня, пристрелить не поднялась рука»…

Газманов. Я улыбнулся, вспомнив, как лихо он скакал по сцене на палочке, изображая есаула. Твою ж дивизию, православный казак иудейского вероисповедания, подумалось вдруг. Но тут же одернул себя: у культуры нет национальности.

«Атас!» — заорала где-то у соседей следующая песня.

«Атас! Веселей рабочий класс! Пускай запомнят гады нас! Малина-ягода, атас! Атас! Атас!»…

Рабочего класса не будет — именно, как класса. Останется рабсила — так будут называть рабочих людей новые «хозяева» жизни. А вот всевозможные «малины» расползутся по стране и расцветут пышным цветом. До такой степени, что будет казаться, будто вся страна живет не по закону, а по понятиям.

«После длинного дня трудового, спи спокойно, родная страна», — за окном вовсю веселились, а мне подумалось, что ловить «банду и главаря» в реальной жизни никто не будет.

За окном высоким женским голосом, перебивая музыку, прокричали:

— Мальчишки, что вы все про войну, да про войну? Поставьте что-нибудь лирическое!

«Ягода-малина, нас к себе манила, ягода-малина с собою в гости звала»…

Твою ж дивизию, хуже только «розовые розы Светке Соколовой», — подумал я, но в окно уже ворвалась следующая песня:

«Кони в яблоках, кони белые, как судьба моя, кони смелые. Скачут-цокают, да по времени, а я маленький, ниже стремени»…

Вдруг подумалось, что почти про меня. Тоже скачу по времени, и рядом с такими фигурами, как Рохлин и Алферов я мелочь. Но вот насчет «ниже стремени» — это еще посмотрим!

Однако — ничего не бывает зря.

Зачем-то я нужен именно здесь и сейчас.

Что ж, завтра узнаем.

Глава 6

В шесть уже был на ногах. Отец спал, не стал его будить. Мама с дежурства придет к девяти часам. На кухне на столе немытая сковорода. Что ж, рад что картошка отцу понравилась. Сообразил себе бутерброд, налил стакан холодного чая. Наскоро позавтракал, вымыл посуду.

До санатория ехать далеко, считай на другой конец города, и я не стал мешкать. Быстро собрался, сунул паспорт и направление на медкомиссию в свою старую барсетку, купленную еще перед армией, и вышел из квартиры.

Утро встретило меня духотой, какая бывает перед дождем. Невольно вспомнил день своей смерти — там, в двадцать пятом году. Такой же душный день был. После того, как первый шок от моего переноса в это время прошел, я будто несусь по инерции. Нет времени остановиться и подумать. А проанализировать ситуацию просто необходимо.

На остановках народу — не протолкнуться. Каждый автобус едва закрывал двери, закончив посадку — и не всегда водителю удавалось сделать это с первого раза. Всегда находился кто-то, кто, повиснув на подножке и держась руками за спины вошедших, напирал, пытаясь утрамбовать народ хоть чуть-чуть: «Ну еще, ну ужмемся немного!»…

Подошла тройка. Длинный, желтый «Икарус», на мое счастье, сочлененный черной гармошкой с «прицепным вагоном». Дачники — бабки в выцветших платках и мужики с потемневшими от загара лицами — напирали на автобусную дверь, как штурмовики на баррикады. Одна, с большой самошитой сумкой, уткнулась мне в бок острым локтем, стараясь оттолкнуть и пролезть вперед.

Я уже и забыл, как оно в СССР бывает на остановках, особенно — летом, особенно — утром.

— Ты че, парень, не можешь старикам уступить? Куда вперед лезешь? — хрипло процедил крепкий, седой мужчина в застиранной, потерявшей цвет, «дачной» рубахе.

«Старики… На таких стариках не только пахать можно, они сами кого хочешь закопают», — подумал я, но не ругаться же с «пожилыми» людьми? Причем здесь вряд ли найдется хоть кто-то старше шестидесяти, а шестьдесят — вообще не возраст, уж я-то знаю. Старость — это состояние души, а не тела, и «старые» люди автобусы не штурмуют. Хотя — учитывая, что продукты сейчас по карточкам, вполне понимаю этих людей. Возможно, от урожая, который они вырастят, будет зависеть жизнь целых семей. Подняв руку с барсеткой вверх, чтобы не оторвали в толпе от ремешка, я втиснулся в открытые двери.

На площади Спартака пересадка. Трамвай номер семь дребезжал, как консервная банка. Народу было много, но посвободней, чем в автобусе, все-таки два вагона. С умилением прокомпостировал талон в компостере. Сто лет таких не видел: массивный металлический корпус, посередине прорезь для талона и сбоку рычаг. С лязгом компостер прикусил талончик и слегка зажевал его. Я осторожно, чтобы не порвать, вытянул талон из прорези.

Санаторий «Барнаульский» находился неподалеку от института Лисавенко, там же, на Горе, на берегу Оби, в красивейшем месте. Старейший в Советском Союзе, построен еще в тридцатые годы. Ремонта старые домики давно не видели, и новый, недавно построенный корпус, красовался среди них, как богач среди бедных родственников. Я сразу направился к новому зданию.

Вошел и огляделся. На стенах плакаты, в основном, пропаганда здорового образа жизни: печень, проткнутая сигаретой, с предупреждением о том, что курение убивает; строго и полунамеками о беспорядочных половых связях и венерических заболеваниях, которых нет, согласно слогану на плакате, только в крепком браке. Но самый умилительный плакат — с загорелой комсомолкой в белом платье на фоне курортного комплекса и слоганом: «В сберкассе денег накопила — путевку на курорт купила» — вызвал злую усмешку. Скоро хана и сберкассам, и накоплениям — над этим уже во всю работают и Майкл Горби, и Ельцин, и целая когорта дорвавшихся до власти, голодных до роскоши «комсомольцев». И путевки им по доброму, на Колыму бы организовать, а не на Кипр, Лазурный берег или где они там еще полюбят отдыхать?

Поймав себя на этой мысли, я встряхнулся. Привычка — вторая натура, а я, полжизни прожив в одиночестве, привык мысленно ворчать. Вслух себе такого не позволял никогда, но в уме порой прокручивал недовольство язвительными, а порой и злыми замечаниями.

Подошел к регистратурной стойке. Две медсестры увлеченно болтали о чем-то. Одна — полненькая, с нарисованными тонкими бровями и ярко-розовым лаком на ногтях. Странно, вообще-то во все времена во всех медицинских учреждениях (насколько я помню) был строжайший запрет на маникюр. Она что-то оживленно щебетала, разминая в пальцах конфетку. Вторая — худая, с острым носом и недовольным выражением лица — слушала, лениво помешивая чай ложкой.

Я секунду подождал, потом шлепнул направлением по стойке так резко, что обе вздрогнули.

— Э-э-э… — пухлая подняла на меня недовольный взгляд. — Молодой человек, вы чего себя так ведете? У нас тут не вокзал!

— Медкомиссия, — коротко бросил я.

Она протянула руку, взяла бумагу, пробежала глазами.

— О-о-о, да у нас тут важный гость! — ее щеки тут же раздвинула сладкая улыбка. Медсестра подскочила и скомандовала, обращаясь к товарке:

— Людочка, беги к терапевту, скажи срочный, из РИПа!

Худая медсестра, еще минуту назад кислая, как лимон, тоже изобразила улыбку и пружиной выпрямилась. Она быстрым шагом пошла по кабинетам.

Тут же за меня взялись серьезно. В процедурном взяли анализ крови, после отправили в туалет с баночкой для мочи. Дальше — флюорография.

— Раздевайтесь по пояс, — буркнул врач, мужчина лет пятидесяти с седыми висками и усталыми глазами старого спаниеля.

Я снял футболку. Он мельком глянул на мои шрамы — два аккуратных рубца на плече, еще один по ребрам.

— Служили? — Спросил уже совсем другим тоном.

— Да, — ответил я.

Он кивнул, понимая без слов, и дальше работал уже быстрее.

Медкомиссию прошел в один день. Всего лишь пара печатей — и мир становится таким услужливым!

Отсюда же, с регистратуры, позвонил в «Р.И.П.».

— Настенька, это Владислав Агеев. Вчера был.

— Анастасия Викторовна, — строго одернула меня телефонная голубка. — Слушаю вас.

— Сан Саныч на месте? Я здесь рядом, медкомиссию прошел. Сейчас сделаю фотографии и могу оформляться.

— Фото можно у нас сделать, здесь прекрасная фотолаборатория, — сообщила она. — Подходите, Александр Александрович на месте, я сообщу ему.

У знакомого глухого забора был через десять минут. Охранник — даже не понял, тот же, что и вчера или уже другой, но такой же хмурый и немногословный, потребовал фамилию, паспорт и так же сверил мое лицо с изображением в документе. Только потом пропустил и кивнул сторону деревянного здания.

Не смотря на то, что близился конец рабочего дня, на стройке кипела работа.

Я прошел к дому, который офисом назвать язык не поворачивался и скоро оказался в зеленом фойе.

Настенька… гм… Анастасия Викторовна сегодня снова была в сарафанчике, и снова в строгом, темном. Белая блузка с аккуратным жабо, брошь, приколотая под воротником — девушка будто жила не в девяностом году, а эдак примерно в шестидесятом. Интересно, она вообще не следит за модой? Или просто по характеру такая? Библиотечная мышка и синий чулок в одном флаконе?

— Пойдемте, — девушка поманила меня за собой.

Фотолаборатория находилась за цветочными кадками, густые листья скрывали дверь почти полностью, и в свое первое посещение я ее не заметил. Так же, как и две соседние с фотолабораторией комнаты. Что там находится не знаю, двери в них были закрыты.

— Не моргайте, — попросила Настя, поправляя мою голову холодными пальцами. От нее пахло чем-то неуловимо тонким, цветочным.

— А что, птичку обещать не будете? — пошутил я.

— Не маленький, обойдетесь без птички, — ответила девушка, сдержав мелькнувшую на губах улыбку.

Фотокамера щелкнула слепящей вспышкой.

— Идите к Александру Александровичу, он ждет вас, — она возилась с фотоаппаратом, стараясь не смотреть на меня. — Фотографии я сегодня же проявлю и занесу в кабинет директора.

Я вышел из лаборатории, поднялся на второй этаж. В приемной гудел компьютер. Петр что-то быстро набирал, щелкая по клавиатуре двумя пальцами. Увидев меня, он широко улыбнулся, как давнему приятелю, перекатил во рту конфету, и произнес:

— О, Влад! Заходи, он тебя ждет. — И тут, понизив голос, предупредил:

— Злой, как черт! — и снова без перехода:

— Конфету будешь? — Протянул мне жестяную коробочку монпансье.

— Нет, — отказался я.

Усмехнулся, заметив среди конфет несколько мелких гаек и диод.

К Сан Санычу вошел спокойно, зная, что все уже решено, а его строгость — что ж, святое дело, поставить «борзого» новичка на место. Хотя… я и так не собираюсь нарушать иерархию.

— Садись, — сказал директор, не поднимая головы от бумаг. — Времени было мало, но я по своим каналам связался с особистами Витебской дивизии. Они дали тебе отличную характеристику. Вспоминают тебя с теплотой, говорят, что ты — хороший парень, простой, как сибирский валенок. Даже больше — примитивный. Вот в этом я с ними не согласен. И как же мои коллеги просмотрели такие мозги, которые диплом заменяют? -он поднял голову и пробуравил меня взглядом.

Я только пожал плечами. Что я ему скажу? Что ум — он дается при рождении, а разум прирастает с годами, с опытом? Да и зачем это ему знать?

На столе перед Сан Санычем лежал еще один документ.

— Формальности есть формальности, — произнес он, протягивая мне лист бумаги.

Я пробежался глазами по тексту — стандартный документ о неразглашении, только формулировки жестче обычного.

— Подпись здесь, здесь и здесь, — Сан Саныч ткнул квадратным ногтем в нужные места и сунул мне ручку.

Ручка оказалась перьевой, чернильной.

— Знаешь, что будет, если начнешь язык распускать? — спросил он, когда я поставил последнюю подпись.

— Представляю, — ответил я, возвращая документ.

— Нет, боюсь не представляешь, — Сан Саныч плотоядно усмехнулся и потер ладони. — Я тебе как-нибудь расскажу, — он просверлил меня взглядом и добавил:

— Но потом. А пока, держи. Ключи от служебной квартиры. Адрес Петр сообщит. — Он бросил на стол связку из двух ключей. — А это от машины. — Рядом упали еще одни ключи. — Серая «Волга» в гараже. Если разобьешь, я с тебя кожу сдеру, причем живьем. — он сделал паузу, ожидая моей реакции, но я спокойно ждал продолжения. — А это подъемные. — Он достал из ящика плотный конверт и шлепнул им по столу.

Я сунул ключи в карман, конверт положил в барсетку.

— Что, даже пересчитывать не будешь? — Сан Саныч скривился.

— А смысл? Себя вы не обсчитаете, а для меня эта сумма вообще сюрприз, — я пожал плечами. — Когда на работу выходить?

— Вот сейчас побеседуешь с генералом, он скажет. — я встал, направился к двери. — И, Влад, — окликнул меня Сан Саныч, впервые обратившись по имени, — оденься поприличнее. Чтобы я тебя больше в этих облитых хлоркой штанах здесь не видел!

— Понял, Сан Саныч, будет сделано, — ответил я, усмехнувшись: он даже не представлял, насколько я с ним солидарен по поводу варёнок!

— Поторопись, Рохлин специально задержался, чтобы поговорить с тобой.

В секретарской Петр по прежнему корпел с набором. Он глянул на меня и, на минуту отвлекшись от своего занятия, поднял руку, сложив из пальцев кулак.

— Но пасаран, — сказал он.

Я улыбнулся. Этот тип мне решительно нравился. Прошел к противоположной двери, постучал.

— Войдите. — Ответили мне резким, хрипловатым голосом, таким тоном, которым обычно дают команду: «Упал — отжался».

Открыв дверь, вошел в кабинет. Генерал Рохлин сидел за столом и что-то быстро писал в полевом блокноте.

— По вашему приказанию прибыл, — машинально произнес я.

Это уже где-то на подкорке — субординация. В армии служил лет сто назад, но все равно старые рефлексы дают о себе знать.

— Расслабся, не на плацу, — ответил генерал. — Присаживайся. Итак, Агеев Владислав, Витебская дивизия, Афганистан после учебки, а дальше что?

— А дальше операция «Магистраль», Паншер, легкое ранение. Потом госпиталь в Фергане, там же и дослуживал. Дивизию стали перебрасывать в Витебск, на место постоянной дислокации, но я уже был перед дембелем, решили оставить. В Ферганской долине неспокойно было, но вы это сами знаете.

— Знаю, — генерал кивнул. — Чем будешь здесь заниматься, сообщили?

— Нет. Даже в общих чертах не представляю. Первоначально пришел устраиваться водителем — тире — охранником.

— Что ты можешь сказать о Петре? — генерал внимательно смотрел на меня.

— Я с ним встречался два раза в жизни. Первый раз в компании перед армией, и второй раз вчера. Но портрет сложился вполне законченный. Он — ботаник, если сказать одним словом. — Сказал и тут же вспомнил, что слово «ботаник» еще не в ходу. Сейчас, в девяностом, таких называют «заучками» и «зубрилами». Но оговорка не серьезная, так что не стал исправляться. — Не от мира сего человек, живет больше идеей, чем реальностью. Не заглядывает в будущее, если оно не касается развития его научных гипотез. Постоянно в текущем моменте и предусмотреть последствия своих поступков вне науки не способен.В быту, скорее всего, совершенно беспомощен.

— Вполне объективный портрет, — Рохлин усмехнулся. — Книги писать не пробовал? У тебя бы получилось.

— Если доживу до пенсии, напишу мемуары, — в тон ему пошутил я.

— Ладно, теперь серьезно. Я вчера слушал твою беседу с Жоресом и Петром. Парень ты грамотный, за ситуацией следишь. С аналитикой все в порядке. И — что главное — крепко стоишь на ногах в реальной жизни. Будешь напарником Петра. Петр — голова, даже гений, но к сожалению во всем, что касается реальной жизни он хуже ребенка, в этом я с тобой соглашусь. Не приспособлен вообще. Каждый человек для него даже не друг, а брат и соратник по поиску смысла жизни. А дела предстоят серьезные. Твоя задача помимо прочих обязанностей, следить, чтобы с его головы даже волосок не упал. Особенно, в командировках и экспедициях. Подъемные получил?

— Да, — ответил лаконично.

— Завтра на складе получишь походную амуницию на себя и на Петра. Подгони под себя, ты знаешь как это делается, учить не надо. И помоги Петру. Петру в первую очередь, иначе он на первом же повороте берцы потеряет. Квартиры у вас на одной площадке, думаю, подружитесь. Завтра к девяти быть на совещании. Все, иди.

Рохлин пожал мне руку — крепкое, мужское рукопожатие. Я вышел. Посмотрел на Петра, тюкающего указательными пальцами по клавиатуре, и вздохнул. Вот даже не мог предположить, что буду нянькой при классическом «сумасшедшем ученом». А Петр, похоже, именно такой и есть. Почему-то вспомнился профессор из фильма «Назад в будущее». Петр даже внешне чем-то отдаленно напоминал Эммета Брауна: такое же облако вихров, высокий лоб, большие, почти круглые глаза. Разве что ботаник поплотнее и ростом пониже.

Петр закончил, оттолкнул клавиатуру и посмотрел на меня.

— Представляешь, чуть зуб не сломал! Прикинь, гайка каким-то боком в конфеты попала! — с восторгом воскликнул он.

— Да что ты говоришь? А диод съел и не заметил? — я не удержался от сарказма.

— Какой диод? Где? — Петр пододвинул к себе банку с монпансье, выудил детальку и, рассмотрев ее на свет, обрадовался:

— Э! Это не диод, это перспективная разработка! Модуль оперативной памяти, вместо биоса. Ты видел, какие биосы в этих гробах стоят? А раньше еще круче было — загрузочная дискета, — его передернуло.

Он снова посмотрел на детальку и ласково, будто живому человеку, сказал:

— А я тебя обыскался, маленький ты мой!

«Придурок, не вредный, но придурок», — я мысленно застонал, начиная понимать всю сложность предстоящей задачи.

— Петр, давай сейчас по пунктам. Я заеду домой, заберу вещи. Ты со мной или встретимся уже завтра утром?

— А у тебя дома мама, ужин, и супчик горячий, наверное? — мечтательно произнес он.

— Плюс-минус правильно. На счет супчика не уверен, но голодными точно не отпустит, — я улыбнулся.

— Тогда я с тобой! — Петр выключил компьютер и, сняв со спинки стула сумку, встал.

Ростом он был мне по плечо. Мой рост метр девяносто семь, трех сантиметров до двух метров не дотянул. Значит его рость где-то метр семьдесят восемь. Эдакий плотненький, но не толстый, лицо простецкое, в глазах любовь ко всему живому и какая-то детская доверчивость человека, с которым в жизни ничего плохого не случалось.

— Ты уже подписал бумагу о неразглашении? — спросил он, когда мы спускались по лестнице.

Я кивнул.

— Тогда немного введу в курс дела. Чем занимается наша контора? А занимается она тем, что ищет счастье, причем для всего человечества. Помнишь песню? — Он кашлянул и очень фальшиво напел:

— Будет людям счастье, счастье на века, у Советской власти…

— …длинная рука, — поморщившись, перебил его, произвольно закончив куплет. — Давай ближе к теме.

— А если ближе к теме, — произнес Петр неожиданно жестко, — то вот этой «длинной рукой» мы и являемся.

Глава 7

Вышли из здания и Петр уверенно направился к гаражу. Гараж находился под строящимися лабораториями, прямо под зданием. Неприметное место, наличие которого снаружи и не заподозришь.

Как только открылась дверь, я обалдел. Прямо перед глазами выстроились полевые УАЗы, тут же три потрепанных, но вполне боевых «Ниссан-Патрола», а дальше, за ними — две БМД, боевые машины десанта, несколько БТРов. Техника выглядела так, будто ее только что отгрузили с военного склада.

Гаражем заведовал мужчина лет сорока с выправкой отставного офицера. Он молча взял бумагу, которую протянул Петр. Взглянул. Кивнул. Все без лишних вопросов и вообще без единого слова не по делу. Я успел заметить размашистый росчерк Сан Саныча в углу документа.

— Эта вот, — начальник гаража ткнул пальцем в сторону «Волги» 2410, серой, невзрачной и вообще идеальной для того, чтобы не привлекать внимания. В салоне заметил телефон системы «Алтай», кнопочный и удивленно поднял брови. Кто же такой этот Петр на самом деле, что ему надо всегда быть на связи? Но вопросов задавать не стал, все выяснится со временем.

Пока осматривал машину, Петр пояснял:

— Здесь в основном крайкомовские водители и механики. А начальник — Василий Иванович — он раньше командовал автотранспортной службой Сибирского военного округа.

Сели в салон. Я с удовольствием погладил кожаную обмотку руля, вставил ключ, повернул в замке зажигания. Двигатель «Волги» ожил с первого же полуоборота и ровно заурчал. Я невольно усмехнулся, машину явно готовили для своих.

Выехал из гаража, охранник сначала внимательно посмотрел на карточку «вездеход», прилепленную к лобовому стеклу, и только потом открыл ворота.

Миновали Змеиногорский тракт, так же быстро проехали проспект Строителей и выскочили на Павлик. Павловский тракт еще не застроен. Частный сектор, склады. Сулима — последний район с многоэтажной застройкой. По Георгиева проехали до парка, дальше дворами к моему дому.

Дверь открылась еще до того, как я достал ключ. На пороге мама — в халате и тапочках, с тряпкой в руках. Домывает полы.

— Подождите, сейчас порог вытру и тряпку постелю, протрете обувь.

Наконец, вошли. Дома витали ароматы чего-то острого и очень знакомого. Мать вымыла руки, вышла из ванной, вытирая их полотенцем.

— Как прошел день? — поинтересовалась она. — Что с работой?

— Устроился, — кивнул я. — Квартиру дали.

— Какую квартиру? — голос матери дрогнул.

Из кухни вышел отец в стиранной-перестиранной спецовке с надписью во всю спину: «Алтайхолод».

— Сын, я двадцать лет на заводе пашу и, поверь мне, точно знаю, что просто так ничего не дают.

— Буду большого человека возить.

— Это какого же? — не унимался отец.

— Да этого, — я кивнул на Петра, которого за моей спиной было почти не видно.

— Здрасте, — он выглянул из-за меня и, разулыбавшись, подтолкнул. — Влад, что встал, как пробка в бутылке? Проходи уже. М-ммм! А чем так вкусно пахнет?

— Руки мойте и проходите, я на стол соберу, — тут же засуетилась мама, увлекая гостя за собой в кухню.

— А чего его охранять? Не похож он на серьезного человека. На вид оболтус похлеще тебя, — недоверчиво проворчал вслед отец.

— Внешность обманчива, — не вдаваясь в подробности ответил ему.

За столом нас ждал неожиданный пир: лагман дымился в глубоких мисках, на плоской большой тарелке в центре горкой возвышались манты.

— Не успела сегодня ничего приготовить. Весь день с отцом в очередях простояли, талоны отоваривали, — то ли похвалилась, то ли пожаловалась мать. — Сбегала к Ахмеду в «Гульнару» с кастрюльками. Хороший человек, всегда выручит! Да вы ешьте, ешьте!

Петр ел, только за ушами трещало.

— Вы волшебница, так вкусно давно не ел, — нахваливал он, пропустив мимо ушей то, что ужин куплен в соседней забегаловке.

Мама зарделась и тут же налила ученому добавки. А у меня аппетита совсем не было. Просто долгий день, жара, и слишком много вопросов. Петр, со своей «длинной рукой» только подогрел интригу. Мне было до жути, интересно, чем же таким занимается «Р.И.П.» в общем, и Рохлин с Алферовым в частности?

Отец вдруг невпопад ляпнул:

— А у нас на заводе новое оборудование устанавливают. Итальянское. Криогенный снег делает. Для глубокой заморозки продуктов используем. Минус сто девяносто — и все, хоть мясо, хоть рыба, но в основном овощи-фрукты.

— Тема выгодная, заморозка быстрая и без кристаллов льда, — согласился Петр. — Потом размораживаешь такую клубничку или яблочко — как свеженькие. Да видел я это итальянское оборудование. Дорого и неэффективно. У меня тут товарищ собрал установку — фору в сто очков итальянцам даст. Так те же итальянцы его обхаживают, бешеные деньги предлагают за проект и прототип. До этого лет десять по инстанциям ходил, никому ничего не нужно было.

Я встал из-за стола. Прошел в свою комнату, достал со шкафа сумку, быстро покидал в нее футболки, тельняшки, белье, снял с вешалки пиджак, а брюки с белой рубашкой аккуратно свернул вместе с вешалкой и сунул сверху. Обрадовался, обнаружив еще пару джинсов — обычных, синих с желтой прострочкой. Сразу снял варенки и надел нормальные джинсы. Подумав, захватил полотенце.

В комнату заглянула мама.

— Я тебе тут зубную пасту собрала, мыло, шампунь, мочалку. Где будешь все это вечером искать? Да и не купишь сейчас ничего. Стиральный порошок положить или сюда привезешь, если стирка накопится?

Стиральный порошок в больших десяти килограммовых пакетах выдавали по талонам. Синие гранулы с приятным запахом сначала восхитили хозяек, но когда попытались стирать им, то руки разъедало серьезно. У мамы тоже были следы от ранок на руках, но она быстро сообразила, принесла с работы пачку резиновых перчаток.

— Обойдусь без порошка. Трусы состирнуть куска хозяйственного мыла хватит, — отказался я.

— Ты правда будешь его охранять? — Спросила мать. — Это же опасно! — В ее голосе звучали те же взволнованные нотки, что и перед моим уходом в армию.

— Скорее, возить его буду, так что не волнуйся.

Мама вздохнула и положила сверху собранных мною вещей связанный ею свитер.

— Пригодится, — сказала она, заметив мой удивленный взгляд.

Она вышла из комнаты, а я, на минуту замерев на пороге, посмотрел на плакат с Цоем.

— Ну что, друг, ты теперь тут хозяин, — тихо сказал я и прикрыл за собой двери.

Вышли из подъезда втроем. Отец вызвался проводить нас до машины. Еще бы, пропустить такое событие он не мог!

Засучил рукава спецовки, подошел к «Волге», постучал костяшками пальцев по капоту, будто прослушивал машину, как врач пациента. Затем рывком поднял крышку капота — и замер.

— Охренеть! — Восторженно воскликнул он. — Да это же зверь, а не машина! Вручную собирали, — пробормотал он, — по винтику. И такие люди, которые свою работу не просто делают, а еще и любят.

— Дядь Борь, а у нас других не держат, — Петр разулыбался, а я удивился: когда отец успел стать «дядь Борей»?

— Понимаю тебя, Петруша, — ответил отец, а я в очередной раз отметил, что ботаник вызывает у людей стойкое желание опекать его. Или пришибить — зависит от ситуации.

Отец заметил телефон между креслами водителя и пассажира.

— А это зачем? — Он нахмурился.

Я кивнул в сторону Петра, который отошел в тень дерева и любовался клумбой.

— Он у нас важная персона, всегда должен быть на связи. Ты не смотри на его раздолбайский вид. На самом деле он серьезный ученый.

Отец достал пачку «Беломорканала» — другого курева не признавал. Стукнул о ребро ладони — в отверстие выскочила папироса. Он вытащил ее, ловко смял патрон крест-накрест гармошкой. Сколько себя помню, отец курил папиросы, не признавая никаких сигарет — ни с фильтром, ни без него.

— Командировки будут?

— Будут, — подтвердил я. — Возможно, долгие. Матери пока ничего не стал говорить, чтобы не волновалась.

— Правильно сделал, ты же знаешь, она себе накрутит разного. Но все-таки не рискуй зря.

— Да какие риски, дядь Борь! — Петр подошел к нам и по свойски, будто мы с отцом были его лучшими друзьями, положил руки нам на плечи. — Мы же деньги мешками не будем перевозить, да и занимаемся исключительно наукой и передовыми технологиями. Так что ничего… как это сказать?.. криминального!

Отец усмехнулся, поскреб щетину на подбородке и, выпустив струю дыма, ответил:

— Понятно, что не деньги и не мешками, — посмотрел на меня серьезно, во взгляде я вдруг увидел уважение. — Но даже если бы было иначе, от своего сына участия в сомнительных делах я просто не ожидаю. И даже не потому, Влад, что воспитывал тебя как-то по особенному, а просто потому, что ты такой и любое сомнительное дело для тебя невозможно.

У меня в душе что-то сжалось, заплелось тугим узлом. Я обнял отца. Порыв, конечно, не свойственный мне, но сейчас это было необходимо.

Он крепко, по мужски, похлопал меня по плечам и сказал тихо:

— Все будет в порядке. Ты же мой…

Потом повернулся к машине и захлопнул капот с таким видом, будто поставил печать на договоре.

Забросив сумку на заднее сиденье, я сел за руль и, помахав отцу, завел двигатель. «Волга» мягко тронулась с места, оставляя позади родительский дом, свет кухонного окна и невысказанные тревоги матери.

Петр всю дорогу не затыкался, но я слушал вполуха. Ничего серьезного он не говорил, нес какую-то научную ахинею, в которой я совершенно не разбирался. А он даже не замечал, что разговаривает по большому счету сам с собой.

Минут через сорок подъехали к серому пятиэтажному дому на улице Парковой. Отметил, что Валек живет неподалеку, удобно. Особенно, если будут вопросы у местных парней. Поможет влиться в, с позволения сказать, «коллектив» тех, кого скоро меткие языки окрестят гопниками.

Оставив машину у подъезда, я с сомнением осмотрел двор.

— Слушай, что-то я не спросил насчет гаража. Оставлять на улице такую конфетку небезопасно. Как минимум, колеса снимут, — поделился сомнениями с Петром.

— Не бойся, все путем, — Петр расхохотался, запрокинув голову. — Тут такая сигнализация, сам ставил. Так что не дрейфь, один раз рискнут здоровьем, потом десятой стороной обходить будут.

Ладно, поверю на слово, решил я и, закинув на плечо большую спортивную сумку, прошел за ботаником в подъезд.

Поднялись на третий этаж. Петр толкнул дверь своей квартиры — она распахнулась. Вот растяпа! Он что, даже не закрывает на ключ?

— Если что, заходи как к себе домой, — Петр улыбнулся и нырнул в полумрак своего жилища.

Я подошел к своей двери. Крепкая, открывается наружу, с пинка не выбить. Отлично. Ключ плавно повернулся в замке. Я вошел и замер на пороге.

Квартира небольшая, но меблированная и чистая. Простенько, без изысков: деревянный письменный стол, пара стульев, кресло с потертой обивкой, торшер с желтым абажуром, диван, на котором стопкой лежала подушка, одеяло и постельное белье. В углу шкаф для одежды. Обратил внимание на то, что окна занавешены плотными черными шторами, точно такими же, как в кабинете начальника Р.И.П. Интересно, действительно опасаются снайперов, или Сан Саныч параноит?

Я подошел к окну, отодвинул занавеску. Окна выходят на барнаульский бор, так что, пожалуй, снайпер на сосне вполне возможен. Вот только кому я нужен?

Аккуратно разложил вещи по полкам, повесил брюки и рубашку на перекладину. Завтра надо выбрать время, прикупить ветровку какую-нибудь. И нормальный костюм. Самый обычный, классического кроя.

Прошел на кухню. Открыл дверцу новенького «Памира». Холодильник встретил меня пустым укором. Если у Петра то же самое в холодильнике, то с него станется ночью попереться в комок за едой. Лучше сходить сейчас.

Я вышел на площадку, постучал в соседнюю дверь и тут же толкнул ее. Так и не закрылся, не царское это, видите ли, дело — повернуть ключ в замке.

— Петр, — крикнул я, — у тебя в холодильнике еда есть?

Ботаник выглянул из комнаты в растянутом свитере и с паяльником в руке.

Не знаю. Посмотри на кухне, я занят.

Холодильник Петра был точной копией моего, за тем исключением, что полки забиты пустыми упаковками от печенья, конфет, пельменей машинной лепки и пустыми контейнерами из-под яиц. Засранец, все-таки. Ладно, подумаю, как решить проблему.

Я прошел по коридору в комнату, заглянул внутрь и застыл. Бардак царил такой, что черт ногу сломит. Повсюду валялись разобранные приборы, детали от самых простых до совершенно непонятных. Тут же на полу громоздились стопки книг, схем и чертежей. Между ними и на них стояли кружки с недопитым чаем, кофе, водой. Пустые жестяные банки из-под индийского растворимого кофе валялись горой в углу. Грязные тарелки с засохшей едой занимали подоконник. Шторы отодвинуты, виден частный сектор и труба котельной Барнаульского санатория. у меня вид из окон поприятнее.

Но главное — компьютер. Даже не просто компьютер, а целая стойка КАМАК — промышленный монстр, который я раньше никогда не видел, разве что на картинке в интернете. Такие использовались, в основном, на военных объектах и в лабораториях институтов, работающих на оборонку. И главное — где-то в квартире был установлен кондиционер. У Петра было не просто свежо, у него в квартире стоял такой дубак, что я понял, почему он в свитере. Я бы еще и шапку надел, и зимние сапоги. Мигали лампочки, по полу змеились провода, на экранах четырех мониторов бежали строки кода.

— Дурдом на выезде, — пробормотал я.

Да, работенка мне предстоит веселая. Только сейчас осознал всю сложность «заботы» об этом гребаном гение.

— Почему это у тебя дома? — задал законный вопрос.

— Лаборатория не готова, а работа не ждет, — ответил он, отложив в сторону паяльник.

— Пошли, — скомандовал я.

— Куда? — Поинтересовался он.

— Давай-ка, мой шибко умный друг, прошвырнемся до комка, — я ткнул пальцем в сторону окна. — Тут недавно круглосуточный ларек открыли. Купим тебе топлива для работы мозга.

Петр посмотрел на меня так, будто я предложил ему слетать на Марс.

— А здесь что, можно было ночью купить еду?!

— А ты вообще из этой квартиры когда-нибудь выходил?

— Нет. Меня утром забирали на машине, вечером подвозили к подъезду. Продукты тоже из «Р.И.П.а» доставляли.

— Ладно, пошли клонированное дитя лабораторий, — я рассмеялся. Обижаться на этого великовозрастного ребенка, чудака с кучей ученых степеней совершенно невозможно. — Пойдем, покажу тебе настоящую жизнь!

Ночь была жаркой, но все же попрохладнее, чем днем. Фонари освещали пустую улицу, только где-то вдали слышался рокот мотоцикла. Петр шагал рядом, озираясь, будто впервые видел этот район.

— Я, честно говоря, думал тут все строго, по пропускам, — признался он.

— Да ладно, обычный район, не самый благополучный. Даже пожалуй криминальный. Гора — место очень специфическое.

Киоск прилепился к забору санатория «Барнаульский», недалеко от проходной. Понятно, поближе к денежным покупателям. Это одна из первых круглосуточных точек в нашем городе, и ее наличие возле сибирской здравницы особо не афишировали. Я здесь бывал раньше, с Вальком, поэтому знал. С парадного входа в санаторий об этом киоске и на заподозрить.

Продавщица, женщина лет пятидесяти, дремала под музыку. Из окна доносился голос Пугачевой: «Ты не мечтаешь никогда и не летаешь ты во сне, твердишь какая ерунда…», — пела прима.

Я осмотрел витрину. Цены конские, но какой-никакой выбор есть. Взял соевый шоколад на развес — пару килограммов.

— О, яблоки! — Обрадовался мой спутник.

Ну хоть что-то. Яблоки забрали все, их оставалось четыре килограмма. Зная аппетит Петра, ему это на один зуб. А вот сирийская пастила меня обрадовала. Даже не пастила в прямом смысле, а спрессованная курага и финики. Темная, липковатая масса была жесткой, но очень вкусной и сытной.

От комка отошли с пакетом в руках и к нам тут же подскочил парень в «паленом» адидасе.

— Мужики, выпить надо? — сразу взял быка за рога.

— Не пьем, — ответил ему, пытаясь обойти.

— Чо, в натуре трезвенники? Или язвенники? — И он заржал, показывая щербину между передних зубов. — Есть что полегче. Вино молдавское, если чё.

— Сказали же, не пьем, — я обошел парня, но тот схватил Петра за руку:

— А чё у тебя товарищ такой дерзкий? Он чё, закодировался? Психует? А чё он за тебя решает, ты за себя слово-то можешь сказать?

— Я солидарен со своим спутником, — ответил Петр.

Шпана здесь, конечно, отмороженная. Не хотелось драться, но видно придется. Я подошел к ночному торговцу спиртным и, схватив его за запястье, вывернул руку за спину.

— Ой-ё-ёй! — картинно, во все горло заорал он.

— Слушай сюда, урод, если сейчас же не свалишь, я выдерну тебе руку с корнем. Ясно выражаюсь?

— Ясно, — прохрипел местный.

— Сейчас ты быстро валишь отсюда. А если недостаточно быстро, то выдерну ноги и воткну обратно. Понял?

Он понял.

— Мужик, я же не дурак, — произнес он, глаза его при этом стали мокрыми и круглыми, как у испуганного зайца. Я ослабил захват. Он отскочил, как ошпаренный и громко свистнул, засунув два пальца в рот.

Из-за угла тут же вывалились еще четверо. Такие же наглые, с опасной походкой голодных шакалов. На автомате задвинул Петра за спину.

— Стоишь сзади и молчишь, — прошипел ему.

И вдруг почувствовал шлепок по плечу.

— Влад, а ты умеешь этим пользоваться? — спокойно, будто не намечалось серьезное махалово с местной шпаной, спросил Петр. — Мне Сан Саныч выдал для обороны.

Я оглянулся и обомлел: Петр с задумчивым видом вертел в руках пистолет. Обычный ПМ, но держал он его за ствол, как отвертку. У меня глаза полезли на лоб. Я осторожно забрал пистолет у ботаника, машинально передернул затвор и, подняв руку вверх, нажал спусковой крючок.

Ночную тишину прорезал звук выстрела.

Шпану как ветром сдуло. Они разбежались так быстро, что один даже потерял кроссовок.

— Все, хватит на сегодня адреналина, — начал я, но закончить не успел.

Район накрыла волна сирены противовоздушной обороны, такой во время войны собирали людей в бомбоубежище. Звук то достигал самой высокой ноты, то опускался до самой низкой и начинал пульсировать. Оглушая, сминая волю, вызывая откуда-то из глубин подсознания состояние, близкое к панике.

Глава 8

Я повернулся к Петру, ожидая чего угодно, но не был готов к счастливой улыбке, расплывшейся по его лицу. Ученый, привстав на цыпочки, дотянулся до моего уха и восторженно прокричал:

— Надо же, работает!

— Что работает?! — заорал я.

— Сигнализация!!!

— Придурок! Ты весь район разбудил! Пошли быстрее!

И я, схватив его за руку, побежал к дому.

Наша серая «Волга» мигала фарами, в салоне то зажигался, то выключался свет. В свете фар стоящего рядом милицейского УАЗика видны два тела, лежащие на земле возле нашей вопящей машины. Одно из них в милицейской форме. А вот второе, видимо, принадлежит несостоявшемуся взломщику.

Уазик патрульно-постовой службы, видимо, подъехал несколько минут назад. Тут же подкатил такой же УАЗ с надписью «Охрана».

— Что у вас? Трупы? — Заорал сержант из вневедомственной охраны. — Чья машина?!

— Моя, — я сделал шаг вперед и тут же был скручен сотрудниками милиции. Руки заломили за спину, на запястьях щелкнули наручники.

Из дома выбегали жильцы — кто в чем. Кто-то нес детей, кто-то успел собрать узлы и торбы. Петр спокойно подошел к машине, присел и что-то сделал под днищем. Сирена стихла. Он тут же открыл дверцу и, быстро усевшись на водительское сиденье, захлопнул ее.

— Гражданин! Немедленно выйдите из машины! — Орал сержант из вневедомственной охраны.

Менты бесновались, пытаясь вытащить ботаника из «Волги», но Петр заблокировал дверцы. Один из блюстителей правопорядка поднял с земли камень и саданул им по стеклу. Реакции — ноль. А я для себя отметил, что машинка-то у нас бронированная.

Петр жестко и равнодушно смотрел на происходящее вокруг. Он спокойно говорил что-то в трубку телефона. Меня попытались запихать в УАЗик, но даже без рук я раскидал милиционеров. Про себя отметил, что менты какие-то слабые пошли.

Сан Саныч подъехал ровно через пять минут этого бардака.

— А ну-ка прекратить безобразие! — сказал вроде как не громко, но все услышали.

— А вы, собственно, кто? — задал вопрос старший сержант ППС.

Сорокин сунул ему под нос корочки.

— ГРУ… — побледнев, выдохнул тот.

— А сейчас подъедет дежурный по городу, — сказал Сан Саныч, кивнув в мою сторону. Его поняли без слов — наручники тут же были сняты.

Подъехала «Волга», желто-синяя, из нее вылез седой подполковник и быстро подошел к Сан Санычу.

— Сан Саныч, какая встреча! В чем проблема? — спросил он, пожав нашему начальнику руку.

— В непрофессионализме ваших сотрудников, — скривился Сан Саныч. На ППСников было больно смотреть. — Я своих забираю, — Сорокин подошел к «Волге», постучал по стеклу и махнул рукой, приглашая Петра выйти, — вы со своими сами разбирайтесь.

Петр, улыбаясь, открыл дверцу и покинул машину.

Народ тем временем уже рассосался. Видя, что опасности для жизни нет, люди потихоньку расходились по домам.

— Вот видите, Сан Саныч, — ботаника несло. Сейчас он был возбужден, счастлив, глаза его просто горели огнем научного азарта. — Я же говорил, что другая частота нужна. Если было бы четыре герца, то все бы просто разбежались бы. Здесь просто некоторый дискомфорт почувствовали. Ты как, Влад, почувствовал?

Мне захотелось прибить его.

— Так вот, инфразвук воздействует, скажем так, на центры паники. Человек начинает бояться непонятно чего. Прежде всего источника инфразвука. Все делают ставку на ультразвук, а я решил пойти другим путем.

— Ты мне скажи, — задал я вопрос, когда поднялись на третий этаж, — почему на тебя твоя гуделка не подействовала?

— А у меня вот, — ботаник жестом фокусника выудил из кармана небольшую коробочку, размером с зажигалку. — Глушитель. Универсальный глушитель волн. Вчера закончил и так удачно получилось испытать его в полевых условиях!

Не знаю, как я не выматерился вслух!

Петр открыл дверь своей квартиры и пригласил войти.

— Ну уж нет! — Сан Саныч поднял руки, выставил их ладонями вперед, будто хотел отгородиться от ученого. — Я в твой гадюшник не пойду. Ты иди спать, Петя, а я с Владом побеседую.

Ботаник вдруг всхлипнул.

— Ты чего? — опешил я.

От того жестокого, бездушного человека, который в кризисной ситуации был собран и действовал предельно быстро и эффективно, не осталось и следа.

— Пакет с продуктами потеряли, — сказал он тихо. — А там пастила. Сирийская. А я так ее и не попробовал.

Я только закатил глаза.

Быстро спустился вниз, нашел пакет — он лежал там, где я бросил его, подбежав к орущей «Волге». Пострадавших грузили в машины скорой помощи, «Волга» дежурного по городу отъезжала. УАЗ вневедомственной охраны тронулся следом. ППСники зло зыркнули на меня, но даже слова не сказали в мою сторону.

Я поднял пакет и так же бегом вернулся на площадку третьего этажа.

— Держи, — сунул пакет ботанику. — И закрой, пожалуйста, двери.

— Да что их закрывать? — Ботаник хохотнул. — У меня здесь такой же излучатель стоит, только помощнее. Никто и близко не подойдет! Прикиньте, ёмкостной датчик, срабатывает при нахождении от двери в двух сантиметрах.

— Придурок! А если кто-то случайно подойдет? Ребёнок, например? Или почтальон? Ты об этом подумал? — Заорал я.

— Когда вы уже уйметесь! Ночь на дворе! — Закричали с четвертого этажа и тут же хлопнула дверь.

— Да, над селективностью надо еще поработать, — Петр не обратил на крик соседа никакого внимания.

— Ладно, расходимся, — я видел, что заткнуть Петра невозможно, он сейчас изложит все свои задумки, расскажет о наработках и попытается обсудить все идеи. — Утром встретимся. Надеюсь, — добавил мрачно.

Петр засунул руку в пакет, выудил обломок от плитки соевого шоколада и, не прощаясь, скрылся в своей квартире. Мы с Сорокиным вошли в мою однушку.

— Что, Влад, вкусил все прелести дружбы с гением? — Сан Саныч засмеялся, сухо, похоже на карканье вороны.

Меня взяла злость.

— Вы чем думали, когда давали Петру боевое оружие?! — заорал я, плюнув на субординацию. — Это же все равно, что ребенка со спичками посадить играть на складе боеприпасов?!

— А что случилось? — Сан Саныч, кажется, списал мое состояние на стресс.

Но меня трясло от злости.

— То, что он не умеет им пользоваться.

— Я его прогонял по теории — он знает об оружии больше меня, — Сорокин был явно удивлен. — И на тренажере он показал хорошие результаты.

— Он же теоретик! — Я вдруг успокоился. — И никто не знает, где у него замкнет и когда. В следующий раз предупреждайте меня о подобных решениях. И сигнализацию снимите с машины к чертовой матери. После сегодняшнего концерта к нашей «Волге» ни одна собака не подойдет. Включая ГАИшников.

— Все, Влад, я пошел, — Сан Саныч не стал проходить в комнату. — Ты постарайся выспаться. Завтра у тебя будет сложный день.

— Почему завтра? У меня уже сегодня сложный день, — ответил я со вздохом, закрывая за Сан Санычем дверь.

Проводив его, рухнул на диван и заснул. Мгновенно.

Утром посмотрел на Петра и злость прошла. Он стоял у моей двери счастливый, сияя, как начищенный пятак.

Я вышел и, спустившись к машине, с опаской посмотрел на нее.

— Не заорет?

— Нет! — Радостно ответил Петр. — Я вчера отключил сигнализацию. Оставил только инфразвук. Без звукового сопровождения удачнее будет.

— Из-за твоей сигнализации вчера два человека умерли, — сердито сказал ему, но этому ботанику все как об стену горох.

— Да с чего они умерли? Ну немного оглушило, там не такой разряд был, чтобы умереть. Подумаешь, слегка током шарахнуло. Часа два полежали и очухались, — он солнечно улыбнулся и, достав яблоко из кармана светлой жилетки, предложил:

— Будешь?

— Нет, спасибо. — Я вдруг вспомнил гайки в жестянке с монпансье и усмехнулся. Явно чуваку железа в организме не хватает!

В офисе поставил машину в гараж. Предупредил Василия Ивановича, что буду брать только по острой необходимости, и что каждый день она не нужна. Вообще мне проще проводить Петра до квартиры пешком. Проблем меньше.

В фойе во всю надрывалось радио. Диктор местной радиостанции объяснял, что вчера проводились учения, и что сирена была включена по ошибке. Что виновные выявлены и будут строго наказаны. В конце сообщения диктор принес извинения за причиненные неудобства. Сказал бы, где я видал такие «учения»…

Секретарша встала и приглушила звук.

С удовольствием посмотрел на Настю. Сегодня на ней синий сарафан: широкая расклешенная юбка и длинные, от пояса лямки, скрепленные на груди двумя планками. Под ним белая шелковая блуза с пышным воротником.

— Настя, а у тебя сегодня что, день рождения? — Поинтересовался Петр.

— Почему вы так решили? — ровные бровки удивленно взлетели вверх.

— А ты сегодня просто празднично оделась, — заметил ученый, чем смутил девушку. Она мило зарделась, перекинула косу за спину и, ответив, что одежда самая обычная, сняла трубку звонящего телефона.

— РИП, слушаю? — ответила кому-то на другом конце провода.

Мы поднялись на второй этаж.

Совещание проходило в кабинете, который занимал Жорес Иванович — и генерал Рохлин — во время своих кратких визитов. Я вошел первым, Петр за мной. Алферов уже в кабинете, сидит за столом, погруженный в бумаги, но, услышав наши шаги, поднимает взгляд.

— Садитесь, — кивает он нам.

Я занимаю место по левую руку от него. Петр садится у самого края стола, ближе к дверям.

— Как вы? Отошли от вчерашнего? — интересуется Жорес Иванович.

— Все в порядке, — коротко отвечаю я, не вдаваясь в подробности. Наверняка уже знает все, до мельчайших деталей, в красках и лицах.

Дверь открывается и в кабинет быстро входит Сан Саныч. Сорокин бросает на нас с Петром ехидный взгляд, губы его чуть подрагивают — явно сдерживает усмешку. На лице написано все, что он думает о нашем ночном «приключении». Но вслух не произнес ни слова, и на том спасибо.

Рохлин появился в кабинете последним. Выправка, шаг, осанка — все, как по уставу.

— Приветствую, — коротко поздоровался он. Подошел к столу, взял стул и, поставив его рядом с Алферовым, сел так, чтобы видеть белый экран, растянутый на противоположной стене.

— Сан Саныч, шторы, — говорит он все так же почти тихо, не повышая голоса.

Сорокин молча выполняет просьбу. Кабинет погружается в полумрак.

Рохлин поворачивается к Петру:

— Петр Константинович, начинайте.

Ботаник встал, щелкнул выключателем диапроектора. Луч света разрезал темноту, на экране появился первый слайд.

Петр начинает доклад.

— Я сейчас не скажу ничего нового. Пока. Пока вводная информация. Вы все… — ботаник бросил взгляд на меня и поправился: — Почти все знаете эту историю. Итак… В тысяча девятьсот шестьдесят третьем году по итогам Карибского кризиса было принято решение установить в Атлантическом океане «машину возмездия». Это термоядерная бомба, мощностью в двести пятьдесят мегатонн, в герметичном контейнере.

На экране изображение металлической сферы, для масштаба рядом люди в белых халатах, которые кажутся лилипутами по сравнению со смертоносной махиной. Я что-то слышал о «Машине возмездия» в своей прошлой жизни. Но информация была на уровне слухов, сплетен и городского фольклора. Были еще какие-то статьи в желтой прессе, которые, скорее всего, и стали причиной слухов. Не думал, что история реальна. Серьезное оружие, но как любое оружие — это просто ресурс. Набор железа, без человека и его команды — это ничто. А человек, наделенный волей и возможностью пробудить страшную силу сидит сейчас со мной за одним столом, в этом кабинете. Почему-то вдруг подумал, что убийство Рохлина в моей прошлой жизни совершила явно не его жена.

— В час Х, — продолжал тем временем Петр, — «машина возмездия» при взрыве должна создать гигантскую, почти километровую волну искусственного цунами и смыть восточное побережье Штатов на глубину от ста пятидесяти до трехсот километров. Кроме того, взрыв «машины возмездия» на Срединно-Атлантическом хребте мог привести к непредсказуемым последствиям — ускорению дрейфа материков, активизации вулканов, мощным землетрясениям и так далее. Особо отмечу, что полностью последствия взрыва не просчитаны.

— Кто бы тогда их просчитывал? — заметил генерал Рохлин. — Никита Сергеевич дал добро, буквально наложив в штаны после Карибского кризиса. Своего рода последний козырь в рукаве. Но, продолжай, — и он, откинувшись на спинку стула, скрестил руки на груди.

Алферов сидел рядом молча, его лицо в полумраке казалось высеченным из камня.

Продолжаю, — Петр сменил слайд. На холсте появилось экспедиционное океанографическое судно с крупной надписью на борту «Анадырь». — Применение «машины возмездия» нанесло бы вероятному противнику невосполнимый ущерб и сделало бы ядерную войну невозможной — так рассуждали тогда. Но я бы поспорил…

— Петр Константинович, не отвлекайтесь от темы, — одернул его Алферов.

— Вы правы, — ботаник не смутился, у него вообще, как я уже понял, не было пиетета ни перед кем. Для него вообще не существовало авторитетов, кроме науки. — Итак… Идея создания «машины возмездия» принадлежала академику Сахарову. Но, когда дело дошло до практической реализации проекта, Андрей Дмитриевич встал в позу, вспомнил о невинных американских детях, о бедных неграх, которые неминуемо погибнут при взрыве такой мощности, а также о своих принципах. Он отказался от участия в создании этого страшного оружия. Более того, после ухода во «внутреннюю эмиграцию», он передал все разработки по «машине возмездия» американцам. Прошу учесть этот факт особо, — здесь ученый сделал паузу. — Возможно, именно поступок Сахарова спровоцировал то, что мы сейчас наблюдаем в большой политике. Кому понравится, если подложат такую свинью под задницу? Это как приставить дуло к виску. Но… я опять отвлекся…

Петр налил в стакан минералки, залпом осушил.

— Однако, «машина возмездия» и без Сахарова была построена, задачу разработки и строительства «машины возмездия» поручили группе молодых ученых из сибирских ядерных центров, и к ноябрю 1967 года она была готова. Руководство уже вертело дырочки для больших звёзд на погонах и под награды на кителях. В большой спешке «машину возмездия» погрузили на военный корабль-лабораторию «Анадырь». Несмотря на неблагоприятный прогноз погоды, «Анадырь» вышел в Северную Атлантику. Начавшийся шторм повредил корабль. Повреждения устранить не удалось. Встал вопрос: что делать с «машиной возмездия»? Это большая, герметичная сфера, весом сто пятьдесят тонн. Кроме боевой части из лития, к ней был пристыкован герметичный отсек для инспекции и обслуживания. Самая современная на тот момент система связи должна была выдать команду на боевое применение. Но шторм продолжался, корабль начал тонуть, и руководитель операции контр-адмирал Головко дал команду в ручном режиме поставить «машину возмездия» на боевое дежурство. Стальное яйцо со смертоносной начинкой погрузилось в серо-стальные воды Северной Атлантики. Экипаж пришлось эвакуировать на подошедший спасатель, а корабль затопить. Это было в шестьдесят седьмом году, двадцать три года назад.

— Теперь я добавлю, — генерал Рохлин оперся локтями на стол и внимательно оглядел присутствующих. — Этот проект курируется лично начальником генерального штаба. Ну и, естественно, первым лицом государства. Первое лицо у нас, сами знаете, какое сейчас, так что выводы можете сделать. На подписании договора об уничтожении химического оружия в Канаде снова всплыла тема «машины возмездия». И Майкл Горби, — тут Рохлин презрительно скривился, — пообещал клятвенно, что дезактивирует «машину возмездия». Вообще, в целом. Нам с его обещаний польза — «Р.И.П.» получил карт-бланш и неограниченные ресурсы. Но, продолжай, Петя.

— С «машиной возмездия» постоянно поддерживали связь на сверхдлинных волнах, — снова заговорил Петр. — Через станцию в Вилейке, Беларусь. Но она была очень неустойчивой. Так же иногда база в Лурдесе на Кубе или спутник улавливали сигналы затонувшей машины. Предпринимались попытки найти и починить, либо демонтировать страшное оружие. Наконец во время встречи Горбачева и Рейгана в Рейкьявике, Горбачев дал обязательство демонтировать «машину возмездия». Именно тогда, одиннадцатого октября восемьдесят шестого года впервые публично подняли тему, как это назвали западники, «страшного преступления коммунистов против человечества».

Глава 9

— Интересно, а как американцы оценивают взрывы в Хиросиме и Нагасаки? — подал голос Сорокин. — Это что было? Не преступление против человечества?

— Здесь я отвечу вам словами самих американцев: «Вы не понимаете, это другое», — произнес Рохлин. Голос Льва Яковлевича был полон злого сарказма. — Но, Сан Саныч, давайте не будем перебивать докладчика, иначе мы никогда не доберемся до цели нашего сегодняшнего совещания.

Сорокин умолк. Петр снова отхлебнул из стакана, прочистил горло и продолжил:

Спустя три года после этого заявления Горбачева, после длительной подготовки, в район затопления «машины возмездия» для демонтажа была направлена подводная лодка «Комсомолец». При попытке демонтировать машину третьего апреля 1989-го года подводная лодка «Комсомолец» затонула.

Слайды на экране мелькали один за другим. Лаборатории, герметичная сфера со смертельной начинкой, корабль «Анадырь», подводная лодка, политики на саммитах и встречах…

— Это то, что все знают, — резюмировал доклад Петра Алферов. — А теперь я расскажу то, о чем знают очень немногие. Петро, ты стоишь, открой шторы. И выключи диапроектор. Слайды больше не понадобятся. Я сейчас буду долго говорить, не перебивайте. По возможности постараюсь давать информацию сжато. Запоминайте, записывать не надо.

— Жорес Иванович, прежде чем вы начнете, я, пожалуй, внесу свои пять копеек, — Сорокин достал записную книжку, быстро пролистал ее и снова убрал в карман. — Итак, ученые, которые занимались разработкой «машины возмездия» и, главное, контуром управления «машины возмездия», все мертвы. Все до одного. Причина смерти каждого — а коллектив основных разработчиков состоял из шести человек — так вот, причина смерти — несчастные случаи. — Здесь наш крученый директор сделал театральную паузу и посмотрел на присутствующих так, словно хотел убедиться в произведенном эффекте. — Причем причины самые банальные и самые бытовые. Но все несчастные случаи произошли в течение одного месяца. Естественно, и Главное разведывательное управление, и Второе главное управление КГБ провели независимо друг от друга расследования. Самые тщательные, можете мне поверить. И — не нашли состава преступления. Итак, разработчики… — Здесь Сорокин снова достал блокнот и зачитал:

— Семен Фридман, доктор наук, специализация: программирование сложных систем. Он подавился во время поедания яблока.

Петр как раз выудил из своих многочисленных карманов на жилете еще одно яблоко и собирался надкусить. После слов Сан Саныча он с сожалением глянул на фрукт и, вздохнув, отложил в сторону. Я усмехнулся: впечатлительный парень!

— Спасти не смогли, — продолжал тем временем Сан Саныч, — несмотря на присутствие большой семьи рядом. Задохнулся. Он умер первым. Следующий — Антон Лисицын, кандидат физматнаук, упал со скалы во время похода на глазах десяти свидетелей. Причем простейший маршрут, поход первой категории сложности, туда брали всех новичков. Лисицын вылетел с тропы, довольно широкой. И насмерть. Черепно-мозговая травма, несовместимая с жизнью. Через два дня после его смерти погиб Кузнецов, Алексей Федорович. Даже не знаю, как комментировать этот случай… Во время отключения горячей воды опустил кипятильник прямо в ванну. Потом, забыв о нем, просто потрогал воду рукой — проверить, нагрелась или нет. И умер на месте от удара током. На глазах у супруги. Он был специалистом в области коллоидной химии. Создал кремнийорганический гель, который меняет свою структуру под воздействием нейтринного излучения. Следующая потеря: Виктор У. Именно так — «У». Фамилия корейская, состоит из одной буквы. На самом деле русский, усыновлен на Дальнем Востоке семьей корейских эмигрантов. Вот как он затесался в коллектив разработчиков и что делал в проекте, лично я не очень понимаю. Доктор медицинских наук, психиатр, участвовал в Загорском эксперименте. Ну помните, когда группу слепоглухих детей обучили общаться, разговаривать, провели полную социализацию благодаря какой-то уникальной методике.

— Эвальд Ильенков, философ и психолог разработал методику обучения через близкий контакт, — я не удержался от комментария. — Этот эксперимент был уникален сам по себе и также уникален абсолютным успехом. Повторить успех Ильенкова никому не удалось. А сам автор методики покончил с собой, если не ошибаюсь, году в семьдесят шестом — семьдесят девятом.

— Спасибо, — недовольно поморщившись, ответил Сорокин таким тоном, будто послал меня в известном направлении.- Итак, Виктор У. Он принимал самое активное участие и был одним из ключевых специалистов, но его разработки покрыты тайной. Он погиб вообще глупо. Укус осы, анафилактический шок, почти мгновенная смерть. И тоже на глазах у множества людей во время пикника на даче у друзей. Пятым умер Владимир Вахтангович Амонашвили, он занимался генераторами нейтрино.

— Очень перспективное направление было в шестидесятых годах в физике, — заметил Алферов. — Я знал Амонашвили, это была большая потеря для науки. Так как он погиб?

— А он просто поскользнулся, выходя из института, ударился головой о бетонную ступень прямо на крыльце. А вот следующий — и последний разработчик проекта «Машина возмездия» — Юрий Петренко — специалист по голографии, математик… Тут я просто руками развожу. Так умереть надо еще умудриться! Да простят мне там, — Сорокин поднял руку и указал крючковатым пальцем куда-то вверх, — на небе, мой цинизм, но… У Петренко просто остановилось сердце во время занятий любовью с молодой девушкой. Умер прямо на ней. Как сами видите, здесь даже при всем желании не подтянешь теорию заговора. Абсолютно бытовые смерти. Но — чтобы за месяц умерли все, кто знал подробности и тайны проекта — это не укладывается в теорию вероятности. Абсолютно. У меня все, продолжайте, Жорес Иванович.

— Активировать «машину возмездия» можно только одним способом — передать кодированный сигнал через спутник, — Алферов говорил спокойно, даже медленно, но было понятно, что тема его живо интересует. — И только через спутник. Дело в том, что разработчики спешили, подгоняемые заказчиками из Генерального Штаба Министерства обороны, и не успели интегрировать контур управления «машиной возмездия» в общую систему управления ядерным оружием.

— Я даже могу сказать, сколько голов полетело из-за этого упущения, — со вздохом, сообщил генерал Рохлин. — Причем, как это всегда бывает, под карательные меры попали те, кто вообще никаким боком не причастен.

— Обычная практика, — подтвердил Алферов и продолжил:

— Они должны были это сделать, но умерли раньше, чем успели довели работу до конца. Теперь активировать страшный заряд можно только вручную, отправив сигнал на спутник. А вот где находится пульт управления, не знает никто. Догадываются, ищут. Шестерка погибших разработчиков устанавливала связь со спутником и отправляла сигналы из разных точек: из Крыма, с Медвежьих озер в Подмосковье, с базы Сары-Озек, у нас на станции Шахи была попытка. Но во всех этих точках они пользовались мобильным пультом, который позже был уничтожен. Также несколько мест в Томской области. Все эти места проверены, стационарного пульта управления нет нигде. Осталась последняя точка — где-то на территории Горного Алтая. Конкретнее — в районе Сайлюгема. И туда предстоит отправиться вам, Петр. И, соответственно, вам, Владислав. Сан Саныч на первом отрезке присоединится, но у вас, Сан Саныч, будет другая задача.

— Я в курсе, — Сорокин кивнул и, обращаясь к нам с Петром, пояснил:

— Горбачев надавал столько обещаний, что теперь его подозревают в нечестной игре. Пошли претензии от наших партнеров за океаном. Через Академию наук к нам направлен наблюдатель, который де юре должен проводить научные исследования в Горном Алтае. Физик, занимается пространственно-временными аномалиями. Ну и с уклоном в оккультизм — как же без этого. А вот де-факто, как я подозреваю, он должен проконтролировать отключение «машины возмездия». Сами понимаете, что подпускать темную лошадку к такому объекту не стоит. Его я беру на себя. До Кош-Агача мы едем впятером. Дальше продолжите путь вы трое, я отвлеку американца так, что он себя забудет.

— А кто третий? — спросил я.

— Проводник, — коротко ответил Лев Рохлин. — И найти его стоило больших усилий. Сайлюгемский бункер засекречен так, что ни на одной карте Генштаба его нет. Нет информации вообще о координатах. Скупое описание, также упоминание об экспедиции шестерки разработчиков в Сайлюгем. Все. Ваша задача найти пункт связи с «машиной возмездия», зафиксировать координаты, связаться с нами и передать пункт связи со спутником под охрану военных. Неделю на подготовку экспедиции. И… Петр, у меня предупреждение: зная, как ты любишь поговорить, специально отмечаю — заруби это себе на носу — в присутствии американца и проводника ни слова о моём участии в работе «Р.И.П.а». Ясно?

— Лев Яковлевич, да я что, совсем что ли?.. — ботаник обиделся. — Не дурак, понимаю.

— Вот и понимай. Наши противники не должны знать, что военные принимают самое активное участие в операции. Я все сказал. Дальше сами. О результатах, Сан Саныч, докладывайте непосредственно мне.- Рохлин встал. — Все, честь имею. — И он покинул кабинет. Но, открыв дверь, придержал ее, пропустив в кабинет Настю с подносом в руках.

— Прошу прощения, что прерываю ваше совещание, но Петр Константинович просил принести кофе и выпечку. Перекусить.

Алферов сердито глянул на Петра и вздохнул. Сорокин, напротив, усмехнулся.

— Вы будете кофе? Или чай? — Настя вопросительно посмотрела на генерала Рохлина. — Я на всех сделала.

— Нет, Анастасия Викторовна, я сыт, — вежливо отказался Рохлин и, улыбнувшись девушке, вышел.

— Анастасия Викторовна, давайте я помогу вам! — Петр вскочил и, как это у него всегда получалось — нечаянно — поддал рукой в дно подноса. Чашки посыпались, кофейник опрокинулся на пол, в черную лужу на паркете попадали булки. Вазочка с печеньем тоже опрокинулась на пол, и Петр — снова нечаянно — наступил на печенье, раздавив его в крошки. По белоснежному шелку Настиной блузки расползлись коричневые кофейные пятна.

Петр выхватил из кармана платок и промокнул пятна, но так как брызги попали на одежду в район груди, девушка смутилась еще больше.

— Петя, сядь, — потребовал я. Встал, крепко взял ботаника за плечи и, приподняв от пола, отставил в сторону. Потом забрал из рук секретарши поднос, присел и быстро собрал осколки чашек и остатки булок на него.

— Анастасия Викторовна, не расстраивайтесь так, бывает, — попытался успокоить пунцовую, как летние маки, девушку. — Просто в следующий раз не подходите близко к Петру Константиновичу.

— Спасибо, — пролепетала Настя, бросив испуганный взгляд на Сан Саныча. Сорокин наблюдал за всем этим с таким видом, будто собирается устроить разнос. Вот только кому? Петру или Насте? Скорее всего, Насте. Вчера Петр поставил целый район и дежурного по городу на уши своей сигнализацией, Сан Саныч только поржал. А здесь всего-то — опрокинутый кофейник и разбитые чашки. А у него такой вид, будто он собирается сожрать бедную девочку.

Я помог девушке выйти из кабинета, закрыл за ней двери и вернулся на свое место. Сорокин смотрел на меня странно, будто прикидывал что-то — на будущее.

Жорес Алферов с минуту молча смотрел на закрывшуюся за девушкой дверь. Потом со вздохом произнес:

— Видно, не судьба попить кофе… Ладно, вернемся к нашим вопросам. Дело в том, что я разговаривал с проводником два месяца назад. Едва уговорил его показать нам место. Он сейчас в монастыре, монах.

— Постриг принял? — уточнил Петр.

— Точно, постриг — наголо побрился, — усмехнулся Сан Саныч. Он, как я понял, был не просто администратором в «Р.И.П.», а совмещал несколько функций, в общем-то не связанных между собой. Это кроме администрирования и служба безопасности, и промышленный контршпионаж, и Бог знает что еще. Я слушал его внимательно. — Ушел в монастырь. В буддийский монастырь Тубтен Шедруб Линг в Кызыле, в Тыве.

— Он русский знает? — тут же оживился Петр.

— Знает. В миру его имя Олег Клочков, — успокоил Петра Жорес Иванович. — И буддистом он стал как раз после посещения искомого нами места. Что уж там с ним случилось, остается только догадываться. Он посетил те места в восемьдесят восьмом году, и что интересно — именно с того времени сигналы «машины возмездия» стали улавливать чаще. Как в Вилейке, так и на Кубе, в Лурдесе. Причем отследили, что идет обмен большими блоками информации, что непонятно.

— Влад, хочу заострить твое внимание на том, что экспедиция действительно опасная. Подготовься серьезно. Дело в том, что искомое место находится в аномальной зоне на стыке границ трех государств — Советского Союза, Монголии и Китая, — снова вступил в беседу Сан Саныч. — Вам с Петром придется отправиться к хребту Сайлюгем, — сказал Сорокин. — Хребет этот с юга замыкает Чуйскую степь. От Сентелека до Сайлюгемских ущелий расстояние триста километров. Также между ними три мощных горных узла: гора Белуха, плато Укок, и Табын-Богдо-Улла. А Сайлюгем с востока примыкает к Табын-Богдо-Улла, являясь естественным продолжением цепочки аномалий, и там настолько всё запутано и геологически, и пространственно, что отыскать причины аномалии без выезда на место невозможно. Собственно, сама аномалия действует примерно так же, как действует пресловутый Бермудский треугольник: теряются, пропадают люди, материальное же в нетронутом состоянии благополучно минует аномалию, как в случае с самолётом министра лесного хозяйства в тысяча девятьсот сорок шестом году. Напомню тем, кто не слышал эту историю: самолёт исчез, пролетая над аномальной зоной; его обнаружили годом позже, после усиленных поисков, почти целым, но от пилота и министра остались только полуобгоревшие костюмы на креслах в кабине, аккуратно пристегнутые ремнями; летчик мастерски посадил самолет на небольшой площадке в центре системы ущелий; комиссия установила, что кабина не открывалась и самолёта никто не покидал, однако исследовав остатки одежды, не нашли даже следа органики. Куда исчезли люди? Испарились? Там же, в аномальной зоне находится стык государственных границ: СССР со стороны России и Казахстана, Монголии и Китая. Со стороны всех трёх государств были потери пограничников — терялись нарядами и отдельными бойцами, потом находились, но странно — их видели, их окликали, их снимали на фото и видео — снимки получались отличные, но — пропавшие выходили из ниоткуда и пропадали тут же, на глазах наблюдателей. Ни разу не удалось остановить такой вот фантом. В Сайлюгемских ущельях они в материальном теле найдены не были — не было ни останков, ни тел, ни один из потерявшихся не был найден живым или мёртвым. Вы скажете, что мистика? И не поверите сами в это. И правильно не поверите. Любой мистической чепухе всегда есть логичное материальное объяснение. И если мы не нашли его, то это означает только одно: мы его не нашли. У меня все.

— Олег Клочков. Человек, который был в этом месте и вышел оттуда, — Жорес Иванович смотрел на нас с Петром так, как смотрят на смертников. Странно, он так скептически относится к шансам на успех экспедиции? — Ну и небольшая пилюля — наш американский друг, — добавил он, — о котором мы уже говорили. Он по происхождению потомок русских эмигрантов. Зовут Арнольд Слободчикофф. Именно так, с двумя «Ф» на конце. Предпочитает называть себя Арни. Как я уже упоминал, он физик и серьезный ученый. Вам придется столкнуться еще кое с чем. Боюсь, что специалист по пространственно-временным аномалиям был бы необходим в этой поездке. Но — объяснения непосредственно в день выезда. К сожалению, мне тоже пора. Я буду периодически наезжать. Сан Саныч, все остается на вас, но вы на своем месте и я спокоен. Влад, отвезешь меня в аэропорт.

Я кивнул и молча покинул кабинет. Когда Жорес Иванович появился на крыльце, я уже ждал его за рулем серой «Волги».

Жорес Иванович уселся рядом.

— Пристегнитесь, — попросил я.

— Алтай, — по-доброму усмехнулся Алферов, застегивая ремень. — Я, когда приезжаю с Алтая в Москву или в Питер, уже привыкаю к ним. На автомате застегиваю. Как-то таксист на меня посмотрел и спрашивает, мол, с Алтая? Я ответил, что да, был в командировке. Он рассмеялся и просветил меня, что алтайских по этой привычке сразу вычисляют.

— Здесь ГАИ звереет. Штраф, если водитель или пассажир не пристегнуты — пояснил я. — Каким временем располагаем? Горит или нет?

— Часа четыре есть до вылета, — Жорес Иванович посмотрел на часы. — Времени достаточно заехать в гостиницу, забрать чемодан.

— Тогда едем спокойно, не гоню.

— И правильно, торопливость нужна при ловле блох, — он улыбнулся, тепло, по доброму. — Так моя бабушка говорила. Белорусская бабушка, собственно, я себя тоже белорусом считаю.

— А как же еврейские корни? — Я вспомнил, что как-то читал в Википедии, в той жизни, которую мне предстоит прожить снова, что у матери Алферова была фамилия Розенблюм. — Ведь у евреев национальность дается по матери.

— Да, у евреев все правильно, — он усмехнулся, — чей бы бычок не скакал, а теленочек наш. Опять бабушкина поговорка. Белорусской бабушки.

Он чем-то мне напомнил Петра — та же отрешенность в глазах, та же жажда познания. Только Петр был, как бы это помягче сказать… стукнутый на всю голову, что ли? А Алферов крепко стоял на ногах в этой жизни. В нем действительно было много белорусского: основательный подход ко всему, высокий уровень эмпатии, не просто неконфликтность, но и умение уходить от этих конфликтов и сглаживать их. Алферов смотрел на дорогу и улыбался чему-то своему. Я молчал. И когда он заговорил, я просто слушал.

— Владислав, тебе придется идти в горы, в опасный район с двумя ненадежными спутниками. Точнее, ненадежные — не то слово. Скорее, с непредсказуемыми. Дело серьезное, и правильнее было бы послать более серьезную команду. А лучше — экспедицию с силовой поддержкой. Но есть нюанс. Кроме нас есть еще желающие найти центр управления «Машиной возмездия», и эти люди вовсе не безобидны. Рохлин пытается выяснить, откуда растут ноги. Пока только знаем, что их поддерживают на очень высоком уровне в нашем правительства. Но вот кто конкретно… Сорокин тоже не сидит на месте… Про «Аум сенрикё» что-то слышал?

Глава 10

Естественно, я слышал про «Аум синрикё»… И читал, и точно знаю, что сейчас в СССР разветвленная сеть этой секты. Украина, Прибалтика, в Казахстане очень много центров. Да что говорить, словно паутина, секта оплела весь Советский Союз. Эта, поначалу небольшая организация, сначала сделала неожиданный скачок в самой Японии. Если раньше учение Сёко Асахара было маргинальным, то в конце восьмидесятых стало захватывать студентов, преподавателей вузов, предпринимателей. Но — это Япония. Как эта зараза попала в СССР? И — главное — кто ее поддерживает? Учитывая масштабы, поддержка секты шла на самом высоком уровне, здесь я полностью согласен с Алферовым. Однако вслух этого говорить не стал, ответил неопределенно:

— Кое-что слышал.

— Тоталитарная секта по сути, — Алферов скривился, — хотя ее члены позиционируют себя церковью. Единой и истинной всемирной церковью. И их интерес к проекту «машина возмездия» опасен для всего мира. Поэтому будь предельно осторожен и осмотрителен в этой экспедиции.

— Понял, — ответил кратко. — Центральная, — сказал останавливаясь у гостиницы. — Вам помочь донести вещи?

— Мелочи. Что я, сам не донесу? — Усмехнулся Жорес Иванович.

Вернулся он быстро, с легким плащом на сгибе руки и небольшим чемоданчиком. Поставил чемодан на заднее сиденье, сверху бросил плащ и сел рядом со мной.

Я выехал на Ленинский проспект. Когда остановился у светофора на Октябрьской площади, Алферов, будто для себя самого, задумчиво произнес:

— Я согласился возглавить «Р.И.П.» не сразу. Эту тему мне предложил Олег Бакланов, секретарь ЦК. Сначала было предложено заняться научной частью. Но я, присмотревшись, понял, что придется делать все самому, с нуля. Нет такого человека сейчас в нашей стране, который мог бы координировать все темы «Р.И.П». И тогда я обратился к генералу Рохлину. Тоже Бакланов посоветовал. — Он помолчал и продолжил:

— «Р.И.П.» — это росток нового, это будущее, которое только только прорастает. Это будущее Союза… если Союз выживет…

Он замолчал, задумавшись. От его недавнего хорошего настроения не осталось и следа. Брови ученого сошлись в одну линию, лоб прорезала глубокая морщина.

— Жорес Иванович, можно вопрос? Личный? — Осторожно начал я.

— Да, Владислав, говорите, может, отвлекусь от тяжелых дум. — Жорес Иванович опустил козырек к стеклу, тень упала на лицо — длинное, костистое, типично белорусское.

— Я недавно прочел книгу «Подробности жизни Никиты Воронцова», Аркадия Стругацкого. И у меня возник ряд вопросов, — начал издалека. — Может ли человек вернуться в прошедший много лет назад момент своей жизни? И при этом сохранить память о той жизни, которую он прожил? О будущем, по сути?

В книге именно это и описывалось. Некая временная петля, и главный герой, умирая, переносился сознанием в один и тот же день своего прошлого — раз за разом. Вопрос был для меня очень важным, и я порадовался, что благодаря Стругацкому, мне удалось задать его отстраненно. Представляю, что бы подумал Алферов, скажи я сейчас: «Я прилетел из будущего, все знаю, всех спасу!»…

— Временная петля… — ученый посмотрел на меня с интересом. — Перенос сознания… Что такое сознание человека? По сути, можно описать сознание, как совокупность волновых пакетов, которая перемещается по пространственно-временному континууму. Одни пакеты информации имеют линейное движение по оси времени, а вот другие… Их можно представить и математически описать… Движение по оси времени назад невозможно в принципе, но если движение спиральное, то пересечение с аналогичным волновым пакетом вполне возможно. Но — в другом континууме. Если угодно и вам так понятней будет, в другом измерении, в параллельной вселенной. И Никита Воронцов в книге тоже попадал каждый раз немного в другой мир, и если вы читали внимательно, то могли это заметить. Другое дело, что он ничего не мог изменить в этом мире, даже зная о грядущих событиях.

— И что, вообще никак человеку, который точно знает будущее, не изменить его?

— С точки зрения науки — нет. Но вы, юноша, забываете о Боге.

— А вы в него верите?

— Все ученые, поднявшись до определенной ступени познания, верят в некий принцип, в первопричину, которую невозможно описать словами или передать цифрами, и научные методы здесь бессильны. Я предпочитаю называть эту первопричину Бог. Так что исходя из сказанного, по поводу героя книги могу сказать только одно: «На все воля Божья». Ну что, приехали…

Я остановил машину на площади перед аэропортом и от всей души пожелал:

— Ни пуха, ни пера, Жорес Иванович!

— К черту, Владислав, к черту! — с улыбкой ответил Алферов.

Он взял в правую руку чемодан, плащ перекинул на сгиб левой и пошел к зданию. Я не стал ждать, пока он войдет, повернул ключ в замке зажигания. «Волга» плавно тронулась с места.

Из головы не выходил разговор с Алферовым. Я не знаю, та ли это реальность, или же какая-то параллельная, но факт остается фактом: я прожил эту жизнь один раз и вернулся в одну из точек этой же самой жизни. Сейчас пока еще Светский Союз держится, но шторм уже начался. Идеальный шторм…

Идеальный шторм — это когда в результате целого ряда неблагоприятных событий, накладывающихся друг на друга, их общий негативный эффект существенно возрастает. Очень существенно! И сейчас я наблюдаю начало такого вот «идеального шторма».

Во время такого шторма все зависит от капитана. Если капитан, вместо того, чтобы бороться со штормом, подстраивается под него, то катастрофа неизбежна.

Некомпетентный «капитан» видит мелкие волны и не понимает, что они идут по поверхности большой и страшной волны, которая смоет все.

Возможно ли справиться с идеальным штормом? Такому мощному «кораблю», как Советский Союза — да. Весь вопрос в «капитане»…

Подъехав к забору «Р.И.П.», немного подождал, пока охранник откроет ворота. Вообще интересно, контора упакована техникой по самое немогу, а ворота открывают по старинке — вручную. Давно пора сделать нормальный КПП.

Проехав проходную, сразу направился в гараж. Поставил машину. Уже уходил, когда в полутьме коридора наткнулся на Василия Ивановича. Завгар, не отрываясь от вороха бумаг на верстаке, хрипло закашлялся.

— Василий Иванович, у меня к вам просьба. Там Петр Константинович сигнализацию поставил. Уберите ее на хрен, под корень.

— Петя затейник, — Василий Иванович улыбнулся — одними глазами, — что на этот раз учудил?

— Сирену противовоздушной обороны учудил, район на уши поставил ночью, и двоих — воришку и милиционера током шарахнуло, когда к машине прикоснулись. Весело было всем, — рассказал вкратце о ночном переполохе.

— Хороший мальчик, талантливый, — завгар усмехнулся. — Уберу, сейчас же.

— И, еще… Мне на склад надо. Подскажите, где он находится?

— А что подсказывать? С другой стороны, за той вон стеной. Обойди здание, там спуск в подвал. В аккурат на склад попадешь.

Я уже развернулся, когда его голос остановил меня:

— Стучи громче. Кузьмич последнее время глуховат стал. Пока откроет, сигарету успеваю выкурить. Еле шевелится. И дверь не дергай, пока сам не откроет, мужик он неторопливый, сначала чай допьет, потом перекрестится на иконку, потом ключи начнет искать.

— Понял, спасибо! — я вышел из гаража и быстрым шагом обогнул длинное лабораторное здание.

Строители сегодня работали на крыше и во внутренних помещениях, заканчивая проводить коммуникации. Обошел несколько бухт с проводами, спустился по широкому пандусу в подвал и толкнул дверь. Закрыто. Поискал глазами звонок, не обнаружив, постучал кулаком. Внутри что-то громыхнуло. Подождал. Еще подождал. Действительно, успел бы выкурить сигарету.

Наконец, дверь открылась.

— Ну и чего колотишь? Здесь тебе не Москва, чтобы все бегом-бегом.

Видимо, это и есть Кузьмич — приятный, похожий на старого домового, такой же уютный человек. Бородка, животик, кепка старого фасона с надписью «Таллинн» над козырьком. Одет в просторную ситцевую рубаху, яркую в зеленых и фиолетовых огурцах, заправленную в синие брюки. На ногах почему-то тапочки. Обычные, советские, в коричневую и черную клетку, теплые.

Он пожал мне руку:

— Степан Кузьмич. — представился, но моего имени не спросил. — Но ты можешь обращаться ко мне запросто: «дядя Степа». Для того дяди Степы, про которого ты стишки в детском саду учил, я мелковат, но мне все равно нравится, — посмеиваясь, сообщил он. — А здесь мое хозяйство. Ты же новенький? Владик, если не ошибаюсь?

— Влад, — поправил его, подумав, что в советское время действительно сокращали мое имя так: «Владик», потом буква «л» почему-то выпадала, и множество Владиславов становились Вадиками и дальше — Вадимами.

— Путь будет Влад, — добродушно согласился дядя Степа.

Я перешагнул через мощные силовые кабели, краем глаза отметил стол с компьютером, монитор которого светился. Рядом действительно термос и кружка, возле монитора иконка.

— Как тебе мое хозяйство? Впечатляет?

— Не то слово!

Склад оборудован самыми современными механизмами. Крепкие стеллажи почти до потолка, над ними бегают электроштабелеры — я таких никогда не видел, даже в две тысячи двадцать пятом.

— Как тебе мои паучки? — кивнул на них дядя Степа. — Я этими многоножками никак не налюбуюсь. Раньше как было? Все вручную, все врукопашную. Лестницы, стремянки, целая бригада грузчиков. А грузчики, сам понимаешь, народ отпетый… и запитый, что уж греха таить. А товар ищешь-ищешь, пока не начинаешь крыть трехэтажным матом все и всех. А сейчас я ткнул кнопочку на этой вот машинке, — он подошел к столу и ласково, как котенка, погладил монитор, — мне раз — ряд, полка, номер позиции. Я стрелочку курсорчика навел вот сюда, штабелёрчик съехал по стойке, достал нужный номерочек, спустил вниз. Ну или поднял — как мне угодно. Вот, полюбуйся. Можешь забирать. Рюкзак туристический, походный, две штуки. Я для Петра поменьше снял. Ему ни в коем случае много не нагружай, он половину все равно потеряет. А у меня потом списание. Не люблю, когда разбазаривают казенное имущество.

— Дайте три, — попросил я и непонимающе уставился на дядю Степу, который громко рассмеялся.

— Ха-ха-ха! Прямо как в анекдоте! Вот вам таблетка от жадности… Доктор, дайте две! — и он снова закатился смехом, похожим на звон колокольчика.

Я улыбнулся. Жадность — не жадность, но в экспедиции будет участвовать проводник, и лучше заранее собрать ему все необходимое.

— Готово! Рюкзак, три штуки, — Степан Кузьмич пощелкал мышью и отодвинул ее в сторону. — Смотри! — указал пальцем сначала в один угол склада, потом в другой. — Видишь, вон камеры монтируют? Сюда еще два монитора поставят, Петр обещал в ближайшее время заняться. Так я не сходя с места весь склад буду видеть! Так, что дальше?

— Дальше веревка. Статическая — пятьдесят метров, и динамическая — тоже пятьдесят.

— Готово, — отрапортовал дядя Степа через пару минут. — Что еще?

— Все снаряжение для скалолазания. Обвязки, каски, карабины десяток на каждого, на всякий случай. Скальные крючья и закладки, мало ли, что придется страховать. Перчатки, с усиленными ладонями, чтобы веревка не жгла руки. Молоток, желательно, небольшой, но увесистый. И на всякий случай ледоруб положите. Дальше… спальники, палатку…

После того, как все необходимое было собрано, я переключился на экипировку. Выбрал армейские берцы — высокие, с жесткой подошвой, проверенные в горах и не только. Походный костюм — брюки, куртка, камуфляж, из жесткой ткани, не рвется, не продувается ветром, не боится колючек. Да что колючки, такую ткань порвать — надо очень постараться. Хотя… у Петра, скорее всего, получится…

— Ну что, сборы, смотрю, в самом разгаре?

На склад вошли Сан Саныч и Петр, что-то увлеченно рассказывающий ему. При этом он махал руками, как ветряная мельница.

— Этому товарищу тоже костюмчик и обувь. Подбери, Кузьмич, у тебя глаз — алмаз, чтобы размер был в цвет.

— Костюм-то я подберу, а вот с обувью, боюсь, проблемы будут, — и дядя Степа уставился на ноги ботаника. — Ножки-то нестандартные…

Мы с Сан Санычем тоже посмотрели на ступни Петра. Я как-то раньше не обращал внимания, но у ботаника при его вполне себе среднем росте были такие лапы, что я не смог на глаз определить размер. Сорок седьмой? Или, все же, сорок восьмой?..

— Н-да… проблема, — Сан Саныч хохотнул. — Может, лыжи?..

— У меня проблем не бывает, — тут же обиделся заведующий складом. Он сел к компьютеру, его пальцы быстро забегали по клавиатуре. — Есть! — Кузьмич вскочил и, улыбаясь так счастливо, будто отыскал горшок царских червонцев, побежал к стеллажам.

Спустя несколько минут он вернулся, прижимая к груди резиновые сапоги, действительно, больше похожие на лыжи.

— Ничего себе, сапоги-скороходы! — Я расхохотался: сапоги были ядовитого, прямо-таки вырвиглазного желтого цвета. — Петр, теперь не потеряешься. В какую бы задницу ни упал, мы тебя увидим. Главное, падай сапогами вверх!

— Петруша, а у тебя кеды есть? — Поинтересовался Сан Саныч.

— Где бы я кеды сорок седьмого размера купил? — Проворчал Петр. — У меня кроссовки есть. Точнее — будут. Я Вовчику звонил, он сказал привезет настоящие, фирменные. Сказал, что для похода в самый раз.

— Петруша, — вкрадчиво спросил Сорокин, — а ты не сказал, в какой поход собираешься?

— Нет, я ему о полупроводниках рассказывал, — Петр скинул растоптанные сандалии и натянул сапоги. — О, в самый раз! Еще и с шерстяным носком пойдут!

— Что-то еще? — уточнил дядя Степа.

— Да. — я стал загибать пальцы. — Первое — аптечку. Полный набор, жгуты, бинты, обезболивающее, антибиотики, шприцы и прочее. Дальше: фляги, термос. Сухпаек на неделю, с запасом. Компасы, карту, — с сомнением посмотрел на Петра, тот как дите, радовался резиновым сапогам. — Карты одной хватит. Для меня. Проводник, думаю, дорогу и так знает, а Петру она точно не нужна. Дальше: бинокль, фонарики, приборы ночного видения…

— Куда тебе столько всего? — удивился Степан Кузьмич. — Не на войну же собрался?

— Лучше перебдеть, чем недобдеть, — ответил ему. Рассказывать, как четыре дня возвращались к своим по афганским горам, не имея даже спичек, естественно, не стал.

— Аппетиты у тебя, однако, — Сорокин покачал головой, но видно было, что он одобряет мою основательность. — Приборы ночного видения я сам тебе организую. Петр, переобувайся, сапоги в рюкзак. Не самая удобная обувь, но я постараюсь найти берцы твоего размера. Все, Кузьмич, соберешь рюкзаки?

— Да без вопросов, Сан Саныч! — заведующий склада тут же принялся за работу.

— Вообще-то рюкзак самому надо собирать, это все равно, что парашют складывать, — возразил я.

— Я список предоставлю, снизу вверх — где, что, в каком количестве и в каком кармане, — пообещал дядя Степа.

— Пошли, — Сан Саныч потянул меня за руку и чертыхнулся, споткнувшись о сапоги, брошенные посреди прохода.

Мы прошли склады и Сорокин открыл дверь у дальней стены. Дальше метров двадцать коридора. Внезапно погас свет.

— Черт, освещение в коридоре не сделали, — тихо выругался Сан Саныч и толкнул дверь. — Пришли.

Впереди разверзлось темное пятно большого помещения. Я только успел подумать, что здесь слишком тихо, как тут же раздался треск автоматной очереди. Темноту прочертили рваные, ослепительные, вспышки выстрелов. В нос ударил запах пороха. Сорокин резко рванулся к стене, его силуэт мелькнул в оранжевых отблесках. Темнота снова сомкнулась, но в ушах стоял звон, а перед глазами плавали пятна.

Я рванулся вперед, вжимаясь в липкий от пыли бетон и автоматная очередь снова прошила воздух. Горячие гильзы дождем сыпались на пол, судя по звуку — метрах в семи от меня. Первый перекат. Выдох. Второй бросок — вот уже силуэт, мелькнул в дыму. Вскочил разжавшейся пружиной, левой нанес резкий удар по запястью, послышался хруст и крик. Локтем в солнечное сплетение — воздух с хрипом вырывается из его легких…

И тут помещение заливает яркий свет.

— Агеев, сука, — прорычал Сорокин, — я пристрелю тебя прямо сейчас, собственными руками!

Да, попал… От этого никогда не отмоюсь…

На полу лежал человек в камуфляжном комбинезоне. Маленький, даже хрупкий. На лице странный прибор ночного виденья, я таких раньше не видел. Из-под черной балаклавы выбилась знакомая коса.

Сорокин рухнул рядом на колени, пальцы, которыми он пытался нащупать на шее пульс, дрожали.

— Настя… Настенька… — голос его сорвался, будто он вот-вот зарыдает.

И в этот момент девушка внезапно «ожила». Быстро, слишком быстро для только что лежавшего без сознания человека, ее рука рванулась вверх, обхватила шею Сан Саныча, нога подсекла — и он с глухим стуком грохнулся на пол. Тут же мгновенно вскочила на ноги — одним движением. Стойка уверенная, профессионального бойца. Ладонью подозвала меня к себе — мол, давай, попробуй. Я медленно поднял руки, показывая, что не собираюсь нападать. Она слегка наклонила голову, будто оценивая обстановку.

— Ссышь? — услышал ее голос. От воркования голубки, к которому я привык, сейчас ничего не осталось.

— Дура, я думал, убил тебя. Совсем охренела?! — Со злостью процедил сквозь зубы. — Понимаю, что тебя так просто не грохнуть, но видела же, что вошли люди?

— А я не знаю, люди это вошли или противник? — возразила она.

— Уволю ко всем собачьим чертям! — рявкнул Сорокин.

— Собачьих чертей не бывает, — ничуть не испугавшись, ответила девушка.

Он встал на ноги и, схватив секретаршу за запястье, потащил к противоположной стене. Я увидел там еще одну дверь.

— Почему запасной выход не закрыт?! — Орал Сорокин. Он был в ярости. — Идут строительные работы, идет пусконаладка на втором и третьем этажах… неизбежны сбои и отключения электричества. Башкой-то думай! А если бы рабочие вошли случайно? Быстро привела себя в порядок и ко мне в кабинет!

Он втолкнул девушку в раздевалку и, повернувшись ко мне, объяснил:

— Дверь в темноте перепутал. Там рядом с оружейной запасной выход из тира.

Я молча смотрел на него. Видимо, он уловил вопрос в моих глазах, оглянулся на раздевалку и, подтянув узел галстука, проворчал:

— Все очень сложно…

Глава 11

Хлопнула дверь и на пороге раздевалки появилась Анастасия Викторовна. В свежей блузке, на ней снова сарафан — и что она по ним так тащится? — коса аккуратно уложена на голове, на ногах элегантные лодочки на невысоком каблучке. Милая, нежная девушка, сейчас в ней под угрозой расстрела не узнаешь ту фурию, что уложила Сорокина — полковника ГРУ — на обе лопатки. Библиотекарша, да и только.

Кто она такая? Я не могу понять. На любовницу или жену Сорокина вроде не похожа. И дело тут не в возрасте. Ученица? Возможно. Хотя, скорее всего дочь. Опекает он ее прямо по-отцовски. Но в то же время он — Александр, а она — Викторовна. Не сходится. Я пожал плечами и подумал, что мне, в принципе-то, какая разница? Настя — не моя головная боль, а Сорокина.

— Через пятнадцать минут в мой кабинет, с заявлением об увольнении, — рявкнул Сорокин.

Настенька, милая и нежная Настенька улыбнулась и, посмотрев на Сан Саныча ангельским взглядом, вдруг показала ему фигу. Сорокин задохнулся от возмущения:

— Да я… да ты…

Но Настя, взмахнув подолом сарафана, скрылась за дверью. Сорокин закрыл за ней дверь тира на ключ, проверил, подергав. И двинулся к двери, через которую мы попали в тир. В узком коридоре действительно были две двери. Над одной написано «Тир. Запасной выход» — сейчас горела лампа подсветки — и рядом: «Не входить, идут стрельбы». А вот над второй дверью просто написаны цифры, нитрокраской по трафарету.

Сан Саныч достал ключ, щелкнул замком и толкнул дверь плечом. Тут же протянул руку и включил свет и выключил сигнализацию. Я шагнул за ним и обомлел. Это была не просто оружейная комната с парой шкафов, а настоящий арсенал. Стеллажи до потолка, ящики с гранатами, автоматы в стойках, снайперские винтовки в наглухо закрытых шкафах. Все интереснее и интереснее… Чем же на самом деле занимаются в «Р.И.П.»?..

— Вон там, — Сан Саныч ткнул пальцев в сторону ближайшего стеллажа, указывая на темный пластиковый ящик, — приборы ночного видения. Петруха потом объяснит, в чем фишка. Его изобретение. А с остальным… Сам разберешься. Сильно не жадничай. И, это… Ты о случившемся в тире не распространяйся, — как-то, мне показалось, даже виновато, попросил он.

— Не буду, — ответил коротко.

— И что, даже без вопросов обойдешься?

— Я не любопытен, — пожал плечами. Меня действительно сейчас больше интересовало оружие. Хотя Настя тоже интересовала. Увидел ее с неожиданной стороны и девушка, признаться, заинтриговала меня.

— Она моя дочь, — Сан Саныч вздохнул. — Мы вместе с женой работали, а когда она погибла, я Настеньку от себя отпустить боялся. Ну и учил всему, что сам умею… Не заметил, как выросла. Да такой, что подковы на лету рвала… Не было никакой управы, просто руки опускались. Все-таки, девочка. Хорошо, теща возмутилась, мозги мне вправила. Сказала, что девушке другое воспитание нужно. Музыка, культура, театры там всякие. Дальше — институт культуры, библиотечный факультет. Сам не знаю, как Настя уговорила меня взять ее сюда, секретаршей.

— Один вопрос: почему она Викторовна?

— Александровна. А Викторовна — это она захотела, чтобы никто даже не подозревал, что я ее отец. У нас и фамилия разные. У нее фамилия жены — Воложина. Ладно, пойду увольнять, — он вздохнул.

Я почему-то подумал, что уволить нашу секретаршу у Сорокина не получится. Дочка не из породы, а в породу — вся в папу.

— Ключи потом мне занесешь, и на сигнализацию поставь, — Сорокин положил связку ключей на стеллаж и вышел.

Я взял три прибора ночного видения, отложил в сторону. Прошелся меж рядов. Гранаты? Вряд ли понадобятся. Достаточно будет карабина «Сайга», для нашей поездки оптимален. Пистолет Макарова, который отобрал у ботаника, тоже остался у меня. Не на войну едем. Пожалуй, патроны взять и все. Сложив оружие, патроны и приборы ночного видения в пустой ящик, оставил тут же, на пустой стойке.

Покинув оружейную, поставил на сигнализацию и захлопнул за собой дверь. Вышел на улицу и задохнулся от налетевшего прохладного ветра. Пока я кувыркался на бетонном полу в тире и потом был в оружейной, прошел дождь. Даже, пожалуй, гроза. Вокруг лужи, с крыши потоки из водосточных труб. Ну наконец-то! Признаться, жара уже изрядно поднадоела.

Вернулся на склад к Кузьмичу. Там собственноручно собрал свой рюкзак, переложив все по своему. Кузьмич пил чай и сильно ко мне не лез.

Попрощавшись с Кузьмичом, отнес ключи Сорокину. Тот, видимо после разговора с дочерью, был в бешенстве. Взглядом, кажется, мог бы убить, лицо пошло красными пятнами, говорит скупо, сквозь зубы. Я положил ключи на стол и едва удержался от насмешки, увидев обрывки бумаги на столе, на полу и на воротнике Сан Саныча. Настенькино заявление об увольнении? Скорее всего.

— Оружейку на сигнализацию поставил? — рявкнул он на меня.

— Так точно, сигнализацию включил, лампа загорелась. Цвет лампы — красный, форма — овальная, — ответил я, с усмешкой глядя на Сан Саныча.

— Ты мне еще пошути тут, шутник нашелся, — заорал он и тут же вдруг остыл. — Так, время час. На сегодня все. Свободен. Сегодня и завтра отдыхай. А в понедельник с утра как штык. Встретите с Петром Клочкова. В понедельник же должен американец приехать. Я тебя еще отдельно проинструктирую. Но потом. Непосредственно перед выездом. Как раз бумаги будут готовы. Все-таки приграничный район. Иди.

Я вышел. Нет, я конечно, сочувствовал Сан Санычу, но ситуация, после того, как прошла злость, казалась мне комичной. Спустился в фойе. Настя, как ни в чем не бывало, дежурно улыбнулась мне и проворковала:

— Всего доброго, Владислав Борисович.

— И вам всего доброго, Анастасия… Викторовна?

— Да, Викторовна, — буркнула она сердито.

Я только покачал головой. Женщины — они такие непредсказуемые и разные… Слава Богу, в моей жизни этот вопрос закрыт раз и навсегда.

В гараже Василий Иванович обрадовал:

— Все, убрал к чертям Петькину гуделку, — я не успел поблагодарить его, как завгар плеснул ложку дегтя:

— Можешь спокойно оставлять ключ в замке. Да, и напиши на лобовом стекле, чтобы воры не стеснялись, снимали колеса и шарились в салоне.

Я покинул территорию организации и пока ехал, из головы не выходили снятые колеса. В девяностые с колесами была настоящая беда. Не сейчас — через год-другой оставить машину на ночь — считай, подарить ее. Целиком или по деталям — дело десятое. Вспомнилась комичная история с австрийцами.

В девяносто первом году, когда экономике пришла окончательная жопа, и с продуктами стало совсем плохо — в Нечерноземье во многих районах не могли даже отоварить талоны — Майкл Горби обратился к правительствам и людям доброй воли с просьбой оказать продовольственную помощь голодающему населению Советского Союза. Лично я, вспоминая об этом, испытываю жгучий стыд. За какие-то несколько лет угробить великую страну, довести до нищенства народ… Но — про колеса.

Почему-то первыми откликнулись на призыв о помощи австрийцы. Австрия отправила колонну с продовольственной помощью — несколько фур в сопровождении австрийских полицейских. Фуры «разули» на первой же остановке на территории Советского Союза. Тогда австрийцы попросили правительство СССР о том, чтобы колонну сопровождали австрийские полицейские с табельным оружием. Разрешение они получили, но колонна с продовольствием все равно не сразу доехала до Москвы. На второй остановке колеса сняли не только с фур, но и с австрийских бронетранспортеров.

Сейчас, в относительно спокойном по сравнению с предстоящими годами, девяностом году люди еще не подозревают, что их ждет. А ждет их голод — настоящий. Причем процентов восемьдесят населения Советского Союза. Девяностые — они у всех были разными. Для кого-то это время возможностей и перемен, но для многих — время выживания, любой ценой. И цена эта часто оказывалась непомерной. Я, когда жил первый раз, тоже заплатил свою «цену». Ею оказалась жизнь моих родителей и друга.

Приехав к дому, спокойно оставил машину у подъезда. После ночного концерта я за нее не волновался. Поднялся на свой этаж, но задерживаться в квартире не стал. Взял барсетку с деньгами и уже выходил, когда услышал голоса за дверью соседней квартиры. Толкнул ее — Петр опять пренебрег замками — вошел.

— О, Влад! На ловца и зверь бежит! — в заваленной техническим хламом и книгами комнате, расчистив себе место на стуле, сидел Вовчик. — Тут Петя у нас собирается покорять вершины Алтая, я вот шузы подогнал клевые.

Вовчик просто сиял, но, когда он думал, что на него не смотрят, улыбка сползала с лица и в глазах мелькало затравленное выражение. — А когда вы выезжаете? Я бы пришел проводить. Петр, как? Подошли?

— Ага! — ученый вышел из спальни в новых кроссовках. Я поднял брови: настоящий «Адидас», надо же!

— Сколько тебе за них? — Петр полез в карман за деньгами.

— Не-не-не, презент! — Вовчик улыбался.

— Да зачем такие жертвы? — я усмехнулся. Альтруизм не являлся сильной стороной его характера, если не берет денег, значит, ему что-то надо.

— Да ты что, Влад, что я нищий что-ли? Что я не могу другу подарок сделать? — Вовчик спрыгнул со стула, потряс руку сначала Петру, потом мне. — Ну я побежал, бывайте! И дороги вам хорошей!

Странный он какой-то сегодня.

— Отличная обувь, — между тем радовался подарку Петр. Ну блин, как ребенок, действительно! — Влад, посмотри какие хорошие кроссы! Не жмет нигде, не давит! Как специально для меня сделали! — Он попрыгал, пробежался по комнате, свалив кипу бумаг со стола.

— Ты сегодня вечером что планируешь? — поинтересовался у него на всякий случай. Петр, конечно, не от мира сего человек, но как я успел уже убедиться, постоять за себя сможет.

— Да вон, — он кивнул на гору бумаг, которую только что свалил со стола, — докторскую буду набирать. Она у меня в рукописном виде. Да, тут что хотел тебе дать, — и он вытащил маленькую черную коробочку из пластмассы. На ней экран — не широкий, сантиметра два.

— Что за тамагочи? — Спросил у него и вспомнил, что тамагочи появятся позже. Ладно, слово незнакомое, сочтет за речевую особенность.

— Пейджер! — Гордо сообщил ботаник. Теперь всегда будешь на связи! Кстати, пейджинговая станция у нас своя, в «Р.И.П.е», Настя на первых порах за оператора, но уже кого-то Сан Саныч принял — будет круглосуточная связь.

Я вздохнул, вспомнив сотовую связь в будущем, смартфоны и айфоны. Но — пока чем богаты, пейджер так пейджер.

Поблагодарив Петра, вышел к машине. Надо к родителям. Мама там наверняка с ума сходит, три дня не звонил. Отец тоже беспокоится.

Не заметил, как доехал до Сулимы. Время иногда ведет себя странно. бывает, что внутреннее чувство такое, будто прошел час, а на деле минут пять. И наоборот: кажется, что вот только вышел из квартиры Петра — а уже у дома своих родителей. Всю дорогу размышлял о том, как вообще возможно попаданство и не заметил, как доехал.

— Владичка! Сынок! Ну разве так можно! — запричитала мама, когда я вошел в квартиру родителей. — Пропал на три дня, я уже хотела в милицию идти, но отец не дал.

— И правильно, — папа усмехнулся, но я видел на его лице облегчение. — Мужик в армии отслужил, имеет право загулять.

— Пап, не было загула, работы много, — я чувствовал себя последней сволочью. События закрутили так, что действительно в эти дни не вспоминал о родителях.

— Пойдемте за стол, — тут же захлопотала мама. — не ел ведь?

— Верно, мам, слона бы съел, как голоден, — я занырнул в ванную комнату, вымыл руки и, вытирая их полотенцем, посмотрел в зеркало. Я изменился. Сильно. По сравнению с тем двадцатилетним парнем, которым был когда-то, сейчас стал жестче. Появились мимические морщины, губы не растянуты в вечной ухмылке, как это было в прошлой жизни, напротив, сжаты в четкую линию. Брови сосредоточенно сведены, уже намечается складка между ними. И взгляд. Взгляд опытного, много пожившего человека. Все-таки я не умею расслабляться. Постоянная боль прошлой жизни приучила ждать подвоха с любой стороны.

Постарался расслабиться и из ванной вышел с улыбкой на лице.

— Что у нас сегодня? — обнял маму, поцеловал в щеку.

— Садись, тебе понравится. Бигус сделала. Правда, с курицей, но неплохо получилось. — она наложила еду в тарелки и поставила на стол.

— Мам, пап, поговорить надо, — начал я.

Отец, только что зачерпнув ложку капусты, отложил ее обратно на тарелку.

— Говори, — сказал он, серьезно глядя на меня.

— У меня действительно серьезная работа. Организация называется «Развитие. Инвестиции. Проекты.». Занимаются научными исследованиями, изобретениями и еще Бог знает чем. Я в этом не разбираюсь. Работы много, и я не смогу бывать у вас так часто, как мне этого бы хотелось.

— Влад, ты стал как-то мудрено говорить, — заволновалась мама, но тут же успокоила себя:

— Это наверное потому, что с образованными людьми общаешься.

— Наверное, — не стал спорить. — Я там человек маленький, моя задача возить их и сопровождать. Вот сейчас предстоит командировка в Горный. Примерно на неделю. Я оставлю телефон, секретаршу зовут Анастасия Викторовна…

— Так ты из-за нее Анжелу бросил? — тут же сделала абсолютно неверные выводы мать.

— Зинуль, а ты уверена, что эта Анастасия Викторовна не гром-баба лет пятидесяти с откляченным от постоянного сидения на стуле задом? — Отец рассмеялся. — Вы, женщины, любите делать предположения, а потом сами же в них верите.

Я пододвинул тарелку и сам не заметил, как опустошил ее. Не знаю, как готовила мама — хорошо или плохо, но ее еда всегда была для меня самой вкусной. Выпил стакан чая и, чувствуя себя сытым, блаженно прикрыл глаза. На минуту. Но тут же встал, принес из ванной барсетку и достал деньги. Положил на стол.

— Влад, да зачем? Нам с отцом хватает! — попыталась отказаться мама.

— Я зарплату такую получаю, что сам могу не просто помочь, но содержать тебя, — нахмурился отец. — Сейчас на аренду переходим, еще добавится, — он даже не посмотрел на мои деньги.

— Так, родители, стоп! Вот просто молчите и слушайте. Договорились? — они кивнули, синхронно. Отец подтянул табуретку ближе к себе и похлопал по сидушке. Мама села и, сняв полотенце с плеча, разгладила его на коленях.

— Итак, эти деньги — подъемные на обустройство. Их получает каждый, кто устраивается в «Р.И.П.». И сумма не маленькая. Пять тысяч полновесных росс… — я прикусил язык и тут же поправился:

— … советских рублей. У вас тоже есть сбережения, не очень большие, но все же. — родители переглянулись, мама сердито, отец с ухмылкой. — Предлагаю купить дачу. Точнее — дом в деревне. Недалеко от города.

— Вот блин, и буду я на фазенде раком стоять, сорняки дергать, — рассмеялся отец. — То еще удовольствие!

— Сорняки на даче. А на фазенде рабы работают, — и мама добавила, мечтательно вздохнув:

— Обещают «Рабыню Изауру» повторить. Я многие серии не видела. Не, мне на работе девочки рассказывали, но что с тех рассказов?..

Да, действительно, после показа бразильского сериала «Рабыня Изаура» дачи стали называть фазендами и слово прижилось в среде садоводов-любителей и дачников. Я, при всем желании, из этого фильма мог вспомнить только маму Чоли. Хотя нет, мама Чоли была в сериале «Богатые тоже плачут», который мне, лежачему, пришлось по неволе смотреть вместе с матерью. А в «Рабыне Изауре», если не ошибаюсь, был некто Тобиас. Кстати, после показа этого сериала в СССР собак стали называть Тобиками.

— И что тебя на садоводство потянуло? Никогда даже на картошку было не заманить, — напомнил отец.

Я вздохнул. Не люблю врать, но и сказать им правду тоже не могу.

— Предлагаю купить дом в деревне. Дачный участок в шесть соток будет маловат. Не серьезно. А земля — есть земля, всегда прокормит. Лучше в Кубанке. Дядя Андрей до сих пор там работает?

Дядя Андрей — двоюродный брат матери, работал в трактористом и жил в кубанском колхозе давно, уже лет десять.

— Ну, Андрюха со своего колхоза никуда, — кивнул отец.

— Вот и отлично. Созвонитесь, попроси присмотреть. Кубанка не сильно далеко, машина у тебя старенькая, но бегает резво. Дорога, насколько помню, хорошая, асфальт до самой деревни. И в деревне тоже.

Почему я предложил именно этот поселок? Во-первых, человеку с улицы не так-то просто было купить дом в деревне. Еще посмотрят, продавать тебе или нет. Если не ко двору пришелся, то хоть золотые горы предлагай, деревенские пошлют лесом. Не знаю, может в других регионах по-другому, но у нас на Алтае так.

Дальше — именно в Кубанке в девяносто третьем-девяносто четвертом годах были организованы первые отряды самообороны, когда начались налеты городских мародеров. От десяти дворов брали одного человека, совхоз выделял машину и бригада дежурила всю ночь, вооруженная охотничьими ружьями. Пару раз даже отбили налеты. Во многих деревнях тогда подчистую выгребали картофель, овощи, заготовки. Не брезговали скотиной, выносили птицу со дворов. Времена были страшные. Точнее — они еще только грядут. Но говорить родителям об этом я не стал.

— Кто знает, может сам потом переберусь на жительство на природу, трактор куплю, корову заведу. Жена — хозяйка, детишки, — решил порадовать маму. — И, бать, выбирайте с нормальными хозяйственными постройками. Чтобы можно было скотину держать.

— Я вот буквально позавчера с Андреем разговаривал, — отец взял со стола деньги. — Говорит, у них немцы в Германию выезжают, а дома у немцев справные, крепкие, так что думаю, подберем. Плохо только, что дома в основном совхозные. Но вроде бы есть и частные.

— Что это так противно пищит? — мама нахмурилась. — Мышь, что ли завелась? Говорю же тебе, кота надо купить!

— Мам, все в порядке, — я рассмеялся, достал из кармана пейджер, прочитал сообщение. — Это меня на работу вызывают, причем срочно. Вроде бы выходной должен завтра быть. Что там стряслось?

Глава 12

Я прошел в прихожую, снял трубку с телефона и набрал номер, который уже успел выучить.

— Настя, что за спешка? Вроде в понедельник прибывает товарищ?

— Я не знаю, он позвонил из Горно-Алтайска, сказал, что прибудет рейсовым автобусом через час, и что его желательно встретить. Олег Клочков, — напомнила она. — Не забыл?

— Не забыл. Но я даже не знаю, как он выглядит? Написать на картонке фамилию, подойдет сам?

— Петр Константинович уже отправился на автовокзал, у него есть фото. Думаю, не маленькие, разберетесь. — Проворковала Настя и отключилась.

Интересно, я уже немного знал ее, и сейчас чувствовал раздражение секретарши, но по телефону ее голосок звучал все равно удивительно нежно.

— Мам, пап, я поехал! И не теряйте меня, — я обнял подошедшую маму, пожал руку отцу. — Кстати, дом будете выбирать, постарайтесь, чтобы участок не меньше тридцати соток был.

— Ты пшеницу там собрался выращивать? — хохотнул отец.

— Картошку, батя, картошку, — ответил я и вышел за дверь.

У подъезда меня ждал сюрприз. Неприятный. Возле моей «Волги» крутилась Анжела.

Я хотел проигнорировать, но она схватила меня за руку.

— Что, я смотрю, хорошо жить стал? Богатую бабу нашел? Кто тебя купил? Какая-нибудь старая толстая тетка?! — она говорила все громче и громче, люди оглядывались, но ей было все равно, в центре какого внимания быть. — Ты посмотри на меня, посмотри, от чего ты отказался! — и бывшая невеста подняла блузку, оголив груди. — У твоей старухи такие есть?

— По себе не суди, — ответил ей коротко и оттолкнул от машины.

— Владичка, ну если хочешь, я готова до свадьбы, ты же хотел…

— Ты о бытовой проституции что-нибудь слышала? — Процедил сквозь зубы. Меня просто трясло от омерзения. Где были мои глаза, что я женился на этой…

Сел в машину, не обращая внимания на рыдания девушки. Они притворны, и рыдает она не по мне, скорее, из-за того, что покататься на «Волге», свысока глядя на подруг, не получится.

Молодой был, дурной и глупый. Но — в молодости все такие, принимают желаемое за действительное и внешнее в двадцать лет куда важнее внутреннего. Почему-то вдруг вспомнил Настю. Эта девушка не опустится до такого вот унижения, что я сейчас наблюдал. Впрочем, не только я — весь двор.

До вокзала минут пятнадцать езды. Я проехал по улице Георгиева и выехал на Павловский тракт. Асфальт блестел после недавнего ливня, вода заполнила все ямы и выбоины на дороге. Я ехал на своей серой «Волге», привычно выдерживая дистанцию. Передо мной едва тащились «Жигули» восьмой модели — машина новая, но сильно побитая, видимо, после аварии.

И вдруг — резкий скрежет тормозов, звон стекла. Из-за поворота вынесло грузовик, развернуло на мокром покрытии. Он пронесся по встречке и с глухим ударом врезался в «Жигули». Я вдавил педаль тормоза, «Волгу» повело, но я удержал ее на дороге.

«Восьмерку» отбросило к обочине, развернуло, а грузовик замер поперек полосы, кабина задымилась. Если бы я не задержался с Анжелой у дома родителей на те несколько секунд, то сейчас бы грузовик въехал в бочину мне.

Из «Жигулей» вывалился крупный мужик и, с характерным кавказским акцентом, закричал:

— Вах! Новий машина позавчера бил. Вчера аварий, сегодня аварий! Зечем так, а?

Я выскочил из машины и кинулся к грузовику. В кабине сидел абсолютно пьяный водила.

— Твою ж дивизию! — я вытащил его из кабины и едва сдержался, чтобы не въехать в оплывшую физиономию — со всей дури, с плеча. Чудом обошлось без жертв. Но его пьянка могла бы стоить жизни тому кавказскому мужику, который сейчас причитает над своей «восьмерой».

ГАИ сейчас подъедет, а это значит, мне придется давать свидетельские показания, и встретить проводника я точно не успею. За моей «Волгой» выстроился длинный хвост транспорта. Я сел за руль и, свернув с дороги на обочину, объехал место аварии. Пусть разбираются без меня.

Посмотрел на часы — опаздываю. Тихо зверел, представляя, как Петр самостоятельно встречает проводника. Или встретит не того, или вообще не встретит. Самого бы потом не пришлось искать.

На вокзале был тютелька в тютельку в семнадцать ноль-ноль. Автобус из Горно-Алтайска только что прибыл. На платформу идти поздно. Что ж, дам объявление в справочном бюро, объявят по радио, что у касс ожидают Олега Клочкова.

Я притормозил перед поворотом к автовокзалу. Мимо, с грохотом, пронесся рейсовый автобус, нырнув колесом в невидимую под водой выбоину. Моя чистенькая серая «Волга» умылась грязью. Включил дворники, они лениво елозили по стеклу, оставляя коричневые полосы на лобовом.

Петра на перроне я не нашел, Горно-Алтайский автобус стоял пустым, пассажиры уже покинули его. Я тихо, сквозь зубы, выругался. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, в какой заднице ты окажешься. Петро мне не друг, он напарник, но с завидной регулярностью я попадаю из-за него впросак. Петр, конечно, видный ученый. Не сумасшедший, нет. Так… слегка своеобразный. И уж если кому сходить с ума, то точно не ему. У него шкура как у носорога — непробиваемая. И нервы — стальные канаты, на которых можно подвесить мост.

Я, конечно, работаю с ним не так долго, чтобы делать какие-то выводы, но и того, что я понял о нем за эти дни, вполне достаточно, чтобы постараться не иметь с ним никаких дел — вообще. Я не говорю о его рассеянности, на фоне всего остального рассеянность — просто милая изюминка в характере Петра. Но вот то, что он не пунктуален до невозможности, реально выбешивает. Я вообще не понимаю, как он может держать в голове гигантские объемы информации, мысленно анализировать сотни, если не тысячи, казалось бы, никак не связанных между собой фактов и выдавать абсолютно неожиданные решения сложнейших задач. Выстраивать на их основе самые невероятные логические цепочки, но при этом совершенно не помнить о назначенных встречах и не менее важных звонках. Я уже не говорю о том, что Петр не мог вспомнить, когда он ел в последний раз. Нет, желудок-то он не забывал набить, причем всем, что попадется под руку, но вот совершенно не фиксировал этого в памяти.

И с этим человеком мне идти в поход, как минимум, третьей степени сложности. Надеюсь, проводник, этот Олег Клочков, не окажется еще одной головной болью.

Я вошел в здание автовокзала. Последний раз был здесь в девяносто седьмом, перед тем, как навсегда покинуть Барнаул. В своей предыдущей жизни.

Тогда уже стояли кофейные автоматы, которых сейчас, в девяностом году нет в самом принципе. Так же змеился длинными очередями народ возле касс. Сновали таксисты, предлагая поездки на длинные расстояния. По радио бубнила механическая тетка, раз за разом повторяя: «Извозчик частный — выбор опасный». Где-то возле рядов скамеек для ожидающих голосила тетка, обобранная наперсточниками. Пока всего этого нет. И слава Богу.

Я подошел к справочному бюро, попросил дать объявление по селектору. Скоро из динамиков донеслось: «Олег Клочков, подойдите к справочному бюро, вас ожидают».

Встал неподалеку, от всей души надеясь, что ботаник его уже встретил и они мило едут на такси в… В Р.И.П.!

Решив для очистки совести подождать минут десять, я прислонился спиной к стене и лениво рассматривал людей.

Толчея и шум на вокзале — дело обычное, но сегодня особенно многолюдно. Понятное дело — пятница, завтра суббота. Дачники спешат к своим грядкам, мечтая продолжить борьбу с сорняками. Студенты, замученные сессией, едут к родне в деревню — подхарчиться. Молодежь торопится покинуть город и оттянуться пару дней на природе.

Мимо прошла группа туристов, с огромными рюкзаками, с боков которых свисали котелки и чайники.

И тут я увидел его…

Дежавю… Это уже было!

Я вспомнил, что видел это в своей прошлой жизни, когда в первый раз вернулся из армии. Мы тогда с Вальком собирались закатить знатный мальчишник перед моей свадьбой и заехали на автовокзал купить у таксистов водки. Я так же стоял возле стены, пока Валек искал своего знакомого, который во времена горбачевского "сухого закона" приторговывал спиртными напитками Так же стояли люди у касс и в какой-то момент я заметил, что очереди заволновались.

Тогда я увидел его — мальчишку, как мне показалось. Не смотря на летнюю жару, на нем было надето пальто, какие выдавались воспитанникам детдомов годах в пятидесятых — драповое, стоящее колом, с цигейковым воротником. Их-под засаленного до блеска воротника виднелся платок — зеленый, прошитый люрексом, в каких-то запредельных цветах. Такие были последним писком моды у дам бальзаковского возраста и привозились из Средней Азии. Купить такой для многих женщин было большой удачей. На ногах у бродяжки — в моей уже прожитой жизни его бы назвали бомжом — растоптанные ботинки, подошва которых прикручена проволокой. На вид не определишь, сколько ему лет. Засаленная мордочка могла принадлежать как подростку, так и взрослому человеку. Про таких обычно говорят: «Маленькая собачка до старости щенок»…

И вот сейчас ситуация повторяется. Снова этот бомжик, который смотрится подростком лет двенадцати, пробирается сквозь толпу. Идет, слегка подтанцовывая, жмурясь, перекатывая за щекой конфету. Иногда достает конфету пальцами, счастливо смотрит на нее и снова сует в рот.

Очередь порвалась, задвигалась, пропуская странное существо. Люди, увидев его, отстранялись или, вовсе, шарахались, усиливая царящую в зале суматоху. Некоторые, отшатнувшись, смущались, разглядев под слоями грязи и тряпья подростка. Другие, напротив, брезгливо морщились и старались отойти подальше. А пацан шел вперед и, казалось, никого не замечал. Его голова судорожно подергивалась, плечи поднимались и опускались, руки взлетали, замирали на миг, потом падали и снова волной взлетали вверх. Казалось, что бродяжка был фантастической, нездешней птицей, случайно залетевшей к недобрым людям.

Замурзанное личико под большой стеганной шапкой напоминало мордочку зверька. Острое, клинышком, оно было обтянуто сморщенной, стариковской кожей. Но глаза его светились — ясные-ясные, огромные, ярко-голубые. Бродяжка самозабвенно напевал что-то, нечленораздельные звуки складывались в непонятные слова, а танцующая походка напоминала движения паралитика.

ДЦП? — предположил я. Возможно. Я действительно видел этого человечка в своей прошлой жизни. Тогда, присоединившись к Вальку, который, наконец-то отыскал знакомого таксиста, я курил, ожидая, пока мой ушлый друг договорится о цене.

Неподалеку грузный красномордый мужик с копной темных кудрей, стоя рядом с черной «Волгой», собрался перекусить. Он положил на капот пачку печенья, поставил рядом треугольный пакет кефира и рылся в карманах, пытаясь что-то отыскать. К нему подошла девушка, видимо, знакомая. Детина приобнял ее и что-то зашептал, склонившись к уху. Девица благосклонно хихикала. Я особо не обращал на них внимания, но девушка оглянулась, и я с удивлением узнал в ней свою бывшую одноклассницу. Та тоже узнала меня, высвободилась из медвежьих объятий красномордого и быстро растворилась в толпе на посадочных платформах.

— Вот бля… — выругался вслед красномордый и повернулся за едой. Но рука наткнулась на пустое место — кефир и печенье исчезли с капота.

— Гаденыш! Зашибу паршивца! — По бабьи повизгивая, заорал таксист.

Он метнулся за машину и тут же из-за черного бока «Волги» вылетел вот этот самый бомжик, на которого я смотрю сейчас, второй раз оказавшись двадцатилетним Владом Агеевым. Насколько я помню, бродяжка голоден и сейчас его едва не убьет озверевший водила.

Тогда, в моей первой жизни, футбольным мячом вылетев из-за машины, он скорчился в луже, подтянул колени к животу и обхватил голову руками. Шапка слетела, валялась рядом.

— Никола, уймись! — Закричал кто-то из таксистов.

Но тот будто не слышал. Он несколько раз пнул тщедушного человечка ногой, обутой в тяжелый чехословацкий ботинок. Я подбежал к ним, краем сознания отметив, что бродяжка даже не закричал от боли, напротив, продолжал улыбаться — все так же безмятежно, и от этого нереально жутко.

Прекрасно помню, как меня тогда охватила ярость. Бить маленьких, обижать тех, кто слабее и уж совсем нерушимое — лежачего не бьют… А таксист увлекся.

Я ударил — и мужик осел в ту самую лужу, в которой только что улыбался маленький бомжик. Из-под его широкого зада поплыли кефирные разводы.

— Сука, сука, сука, — плача, проскулил таксист. Я замахнулся, ударил. Раз, еще…

Как ни странно, избиение таксиста прекратил оборвыш. Он подковылял к «Волге», погладил пальцами капот, потом перешел к двери со стороны водителя, все так же ласково поглаживая машину.

— Бедненькая! — Почти причитал он. — Тебе больно будет! Здесь ударишься, здесь тоже, и здесь…

— Замолчи, Христа ради замолчи! — Взвыл таксист, а бродяжка, повернувшись к нему, вдруг сказал:

— У тебя черт за спиной. — Потом посмотрел на меня, застывшего с поднятой рукой и сжатым кулаком. — У тебя тоже черт за спиной, но ты с ним договоришься.

А тем же вечером в новостях нового коммерческого канала «ТВ-Сибирь» я увидел сюжет: черная «Волга» с шашечками на боку, объятая пламенем. Вокруг пожарные, но двери заклинило. Знакомый мне красномордый таксист так и не смог выбраться, сгорел заживо. А я отделался травмой позвоночника и несколькими годами на больничной койке…

Мне потом рассказали, что бродяжку зовут Ванечкой и никакого детского церебрального паралича у него нет. Он вообще здоров. А походка… Танцует он так. Всегда. Еще я узнал, что ему уже лет двадцать, если не больше, он не ребенок, просто так выглядит, и что он — местный, вокзальный дурачок…

Но вот сейчас, в моей новой жизни, мне совсем не хотелось снова сталкиваться с этим существом… Не знаю, какого уж он «черта» за моей спиной тогда увидел, но повторять этот опыт я не хочу. Хватило в прошлой жизни, и снова наступать на те же грабли не собираюсь.

Я развернулся, хотел направиться к выходу, но налетел на кого-то. Извиниться не успел, дальнейшее вообще помню смутно. Будто по памяти ластиком прошлись. Сначала увидел летящий в лицо кулак. От удара уклонился, машинально, не думая. Реакция хорошая и тело не забыло два года тренировок и боев, порой реагирую на автомате.

Люди вокруг слились в разноцветный гудящий хоровод. Голоса будто кто приглушил, сделав звуковой фон гудящим пчелиным роем. И клекот. Птичий. Еще миг — и в лицо метят когтистые лапы. В голове мелькнуло: «Какой мудак хищную птицу выпустил на автовокзале? Тут люди…»… Увернулся чудом. Но птица оказалась быстрее и снова попыталась вцепиться мне в лицо. Лапы здоровые…

Клюв… Вот этого нельзя допустить, голову проломит на раз два. Не мог отвести от нее глаз. Это что-то нереальное, но хорошо помню глаза птицы — круглые, яростные и — какие-то человеческие, что ли? — и злой клекот.

Откуда здесь птица? Огромная, больше орла размером. Мысли скакали, я уворачивался, и тут же пытался схватить ее за лапы. Не получалось. Выкрутиться, упасть, вскочить… Переворот… Подсечка…

С кем я все-таки дерусь?..

Черт его знает, как драться с птицей…

Пропустил удар… Странно, по физиономии мне въехали вполне человеческим кулаком. Я тоже врезал в чью-то морду лица…

«Чертова птица… Кто стоит за ней?».

В сознание пробился тоненький голосок:

— А у вас черти за спиной… Откопают — закопают, откопают — закопают, — и тонкий, почти детский, и от этого жуткий смех.

Мальчишку бы не зацепить ненароком…

«Побеждает тот, кто бьет первым», — звенело в голове, но я не видел, кого бить. Не мог рассмотреть противника, птичьи крылья кружились передо мной коричневым пламенем…

Вдруг рассмотрел в общей круговерти вокзального дурачка. Ванечка схватил ведро и плеснул на меня. И тут же милиция. Я «лицом в пол», руки заламывают, щелчок наручников…

Когда милиционеры выводили меня из зала ожидания автовокзала, я вдруг посмотрел наверх. У перил второго этажа стоял Петр и смотрел на меня холодным, оценивающим взглядом экспериментатора. Так смотрят на лягушку, которую собираются препарировать.

За мной вели еще кого-то.

— Вызывай второй экипаж! — Крикнул милиционер, оглянувшись. — В один не стоит сажать, поубивают друг друга. — Он подтолкнул меня. — Нашли место, где драку на Калиновом мосту утроить. Битва двух якодзун, ёпта!

УАЗ трясло, я краем сознания понимал, где нахожусь, но перед глазами по-прежнему крутился водоворот коричнево-оранжевых перьев…

Глава 13

Первое более менее связное впечатление — обезьянник в Железнодорожном районном отделении милиции, или «Железке» — по народному. Я за решеткой, лежу на скамье. Футболка мокрая, брюки в грязи. Видимо, меня повалили в лужу на полу, прямо там, возле справочного бюро автовокзала. Вода, в которую уборщица макала половую тряпку, была примерно того же цвета, что и в лужах на улицах. После дождя люди натаскали грязи в зал ожидания. Что было дальше?

Когда бомжик плеснул водой, я на мгновенье замер. Этого мгновения оказалось достаточно, чтобы противник нанес удар. Куда он ударил, я сейчас даже не соображу. Неуловимое движение, короткий тычок — и темнота. Похоже, хорошо знает расположение нервных центров.

Но при чем здесь орел?

Сейчас я начинал понимать, что никакой птицы на самом деле не было. И бой с использованием гипноза или какой-то другой практики — введение противника в мягкий транс, например — это что-то новое для меня. Неприятная вещь, голова до сих пор гудит, как старый церковный колокол. Хотя, если бы я не отвлекся, когда пацан плеснул воды в лицо, не факт, что получилось бы меня вырубить. До этого момента я вполне достойно держал удар. Даже вслепую.

Встал на ноги, огляделся. Дежурка. Помещение квадратов в двадцать, не сильно большое. В правом углу я, собственно, в «обезьяннике», как называют эту клетку в народе.

У стены слева, под окном, металлическая стойка с откидными креслами — как в старых кинотеатрах.

Напротив за столом молоденький дежурный, лейтенант милиции. Что-то пишет. Второй — тоже лейтенант — ушастый и веснушчатый, снует между дежуркой и решеткой на входе, принимая задержанных.

Потер запястья, видимо, пытался вырваться, на руках красные ссадины от наручников. Что, все-таки произошло?.. Вспомнил, что менты говорили что-то про второго участника драки…

Ушастый лейтенант открыл двери. ППСники ввели мужика, уже веселого и находчивого. Мужик был пьян в дымину и пытался петь. «Напилася я пьяна, не дойду я до дому», — орал он, но язык заплетался, и «песня» получилась не очень понятной. Но со слухом у мужика было все в порядке, и мелодию он держал верно. В восемьдесят восьмом году эту песню записала Надежда Кадышева и магнитоальбомы стали мгновенно популярны на Западе — на фоне перестройки, наверное. В Союз их привозили из Германии. Только в девяносто третьем студия «Союз» предложит Кадышевой официальную запись, которая мгновенно сделает певицу популярной.

— Завела меня тропка дальняя… — тем временем тянул задержанный.

— До ментовского дому, — передразнил его милиционер. — Заткнись уже.

Откуда-то справа вынырнул второй дежурный.

— Везите его в трезвяк, у нас и так все забито! — возмутился он.

— Так там тоже не принимают, мест нет, — возразил сержант ППС. — Оформляйте давайте.

— Черт бы побрал сухой закон! — выругался лейтенант. — Серега, давай его в третью камеру, там посвободнее.

— А чет-та вас так многа? — едва ворочая языком, спросил задержанный. — Аж четверо? И зач-чем вы с меня кеды снимаете?..

— Чтобы в камере на шнурках не вздернулся, — рявкнул Серега. — Вы тут по пьяни счеты с жизнью сводите, а потом нормальные мужики из-за таких отбросов, как ты, под суд идут.

Я подумал, что были прецеденты — слишком уж эмоционально лейтенант произнес это.

— А вот не нада, н-не нада меня окружать… — мужик смотрел на выпрямившегося перед ним милиционера. — Расс… два, три, четыре… о, пятый подошел… Муж-жики, а че вас так многа?.. — И задержанный, пьяно улыбаясь, заозирался по сторонам.

— Допился… Документов нет, личность потом выяснять будем, когда проспится, — сказал Серега второму лейтенанту. Тот кивнул, продолжая заполнять протокол задержания.

Следующим привезли сухонького джентльмена в очечках — благообразного, похожего на лютеранского пастора. На нем был надет темный пиджак, под ним белая рубашка с галстуком. Брюки идеально отглажены, стрелки настолько ровные и острые, что, казалось, дотронься — обрежешься.

— Молодые люди, позволю себе напомнить вам, что антиалкогольная кампания закончилась, — с фрикативным «Г» и неуловимо южно-русским выговором, произнес похожий на пастора человек.

— В наших официальных документах не закончилась, — пробурчал в ответ лейтенант, принимая задержанного у ППСников. — Причина задержания?

— Так пьяный же?! — ответил сержант.

— Стесняюсь спросить, в каком месте он пьяный? — проворчал лейтенант Серега.

— Не пьяный, а выпивши. Сами же возили в трубочку подышать, как я и говорил, два промилле — бокал шампанского, — возразил человек, стряхивая с пиджака только ему одному видимые соринки. — Я здесь вообще в гостях, отмечали юбилей жены друга и я просто вышел покурить. Стоял у подъезда, никого не трогал, а товарищи милиционеры откровенно дое…

— Поговори еще, умник, — рявкнул ППСник.

— Попрошу на «Вы», уважаемый, — не смутился задержанный.

— Посиди на стуле, — предложил лейтенант и язвительно добавил:

— «Вы».

Тут же привезли еще двоих. Причина задержания меня насмешила: «Справляли малую нужду в неположенном месте».

— Мужики, долго меня держать здесь будете? — крикнул я.

Лейтенант, не поднимая головы от бумаг, проворчал:

— Это суд решит. Дознаватель подойдет, снимет показания. Сиди там тихо, на автовокзале уже пошумел изрядно.

— Слава Богу, пришел в себя, — добавил второй лейтенант. — Думали, скорую вызывать придется. На наркомана вроде не похож, но состояние такое, будто ты под кайфом был. С ума сойти, весь линейный отдел, ППСники, охрана — народу вокруг кольцом — и никто не мог подступиться. Мужики до сих пор спорят, что за стиль: карате, русобой или славяно-горецкая борьба?

— Ты лучше сходи посмотри, как там второй Брюс Ли. Ты к нему никого не подсаживал? — спросил лейтенант Серега.

— Я не дурак, с него даже наручники не сняли, — ответил напарнику ушастый милиционер.

Снова появились ППСники, на тот раз в помещение втолкнули троих панков. Парни с ирокезами, в потрепанных джинсах, с татухами на шее и руках вели себя нагло, задирались, шутили на грани фола, чем злили ППСников еще больше. Те особо не церемонились с молодежью, быстро распихали их по камерам.

После них привезли еще одного мужика, причина та же: «Мочился в неположенном месте». Потом еще одного, и еще…

— Вот на штрафы, которые вы снимите с этих, с позволения сказать, нарушителей, можно построить несколько общественных туалетов, — прокомментировал происходящее «пастор». Он сидел в откидном кресле и, заложив ногу на ногу, искренне наслаждался происходящим. — Тоже моду ввели — деньги за пописать брать. Хоть бы один бесплатный туалет оставили, так нет же — деньги уже из, прошу прощения, говна делают. Тьфу, мерзость.

— Да совсем берегов не видят, кооперативщики… — милиционер вздохнул, соглашаясь, но тут же, вспомнив, что он «при исполнении», вскинулся:

— Тебя забыли спросить!

Но «южно-русский» джентльмен не унимался:

— А, может, вы в доле с этими кооперативщиками? Сидите в засаде у туалетов. У людей денег нет, им, может быть, на хлеб не хватает. А вы процент с платных туалетов имеете и живете неплохо?

— Закрой его в камеру, что ли? Весь мозг вынесет, — обратился к напарнику лейтенант.

— Камеры не резиновые, и так задержанных как селедки в бочке, — ответил лейтенант Серега и обратился к напарнику:

— Вася, меняемся, я задолбался уже с этими синяками.

Лейтенант Вася встал, уступив место за столом. Взял мужика за локоть и подвел к решетке. Остановился, некоторое время задумчиво смотрел на меня, потом спросил:

— Ты как? Не прибьешь этого ссыкуна?

Я неопределенно пожал плечами. Ситуация нереальная. Я все еще пытался вспомнить, с чего началась драка и с кем именно я дрался. Но кроме вокзального дурачка и растопыренных перед глазами птичьих когтей ничего внятного не мог вытащить из своей памяти. В голове крутились слова юродивого: «откопают-закопают, откопают-закопают»…

Лейтенант Вася, не дождавшись от меня ответа, решил не рисковать и вытолкнул мужика за дверь, которая, как я помнил по своей первой жизни, вела в длинный коридор с камерами предварительного задержания. Мы как-то с Вальком — в моей первой жизни — кстати, тоже после инцидента на вокзале, оказались здесь и мальчишник отпраздновать не получилось.

ППСники доставляли и доставляли задержанных, причина задержания уже вызывала ярость у лейтенантов. Их просто колотило после слов: «Справлял малую нужду в неположенном месте».

— Да вы охренели, что ли? — сорвался лейтенант Серега.

— Действительно, парни, умерьте немного пыл? — поддержал его лейтенант Вася. — План на сегодня выполнили и перевыполнили.

«Писающие мальчики», наконец-то, закончились. Не знаю, то ли милиционеры вняли просьбе коллег, то ли в наступающей темноте не могли разглядеть «нарушителей».

Один из дежурных щелкнул выключателем. Ртутные лампы дневного света залили помещение дежурки мертвенной синевой.

Воспоминания включились, словно лампа под потолком. Я вспомнил, что наткнулся на парня, бритого налысо, совершенно обычного, посмотрел в его темно-карие, почти черные глаза… И увидел птицу. Дальше все завертелось настолько быстро, что проанализировать случившееся не смог. Но зато вспомнил Петра. Он смотрел на меня, облокотившись на перила балкона второго этажа. И сразу возник законный вопрос: где этот чертов ботаник и почему я до сих пор здесь? Сорокину достаточно сделать один звонок, чтобы ситуация разрешилась.

В дежурку вошла дама бальзаковского возраста с майорскими погонами на плечах. На голове химическая завивка, брови выщипаны тонким полукругом, на веках — пронзительно-зеленые тени. Губы накрашены коричневой помадой и обведены по контуру более темным карандашом.

— Так, ребята, давайте я быстро выписываю штрафы и разгоняйте эту толпу. И позовите стажерку, пусть помогает.

Ушастый лейтенант тут же нырнул за дверь, послышался топот.

На столе дежурного зазвонил телефон.

— Да. Да, товарищ полковник. Да, понял. — Он положил трубку и растерянно посмотрел на женщину-майора.

— Что там? Не тяни, — она ждала ответа.

— Приказали этого отпустить, — он кивнул в мою сторону. — Без составления протокола. Протокол задержания приказали отдать ему лично в руки.

— А второго? — уточнила майор, поправив перманентную челку.

— И второго тоже, — растерянно произнес лейтенант Серега.

— Да что ты как не живой! Кто звонил? — потребовала ответа женщина-майор.

— Дежурный по городу, полковник Костенко, — лейтенант посмотрел на меня и снова повернулся к старшей по званию. — Что делать?

— Что-что… Я здесь командовать не могу, я дознаватель. Ты дежурный, так что решать тебе, — и дама с перманентом, поджав коричневые губы в скупой бантик, взяла со стола пачку протоколов и вышла из дежурки.

Тут же вошел ушастый напарник лейтенанта Сереги.

— Этого выпустить. Приказ Костенко, — сообщил Серега. — Постой, я сам. Ты второго веди.

Я глянул на «пастора». Тот забыл «держать лицо» и теперь внимательно и с большим интересом наблюдал за происходящим. Он перестал отпускать шуточки и постарался сделаться как можно менее заметным. И это у него получилось хорошо. Ни лейтенант Серега, ни его ушастый напарник следующие десять минут не обращали на него никакого внимания.

Лейтенант Вася, погремев ключами возле камер в коридоре, вошел в дежурку с растерянным выражением на лице.

— Серега, его там нет, — сказал он, хлопая рыжими ресницами.

— В смысле нет? — не понял лейтенант.

Он открыл решетку и вежливо попросил меня:

— Выходите пожалуйста, вы свободны. Сейчас только протокол задержания отдам.

Я встал, повертел головой — до хруста в позвонках. Попытался привести в порядок одежду, но куда там. Футболка мокрая, на джинсах грязь. Вышел из обнесенного решеткой угла дежурки.

— Скажите спасибо, что местный инвалид сообразил водой в вас плеснуть, так бы сейчас не здесь сидели, а на больничной койке лежали, — добавил лейтенант Серега и тут же обернулся к напарнику:

— Постой-ка! Не понял… Как нет второго задержанного? Ты же его лично в камеру сопроводил. Сам сказал, что наручники не стал снимать?!

Ушастый лейтенант поднял руку, на вытянутом пальце болтались защелкнутые наручники.

— Мистика какая-то, — произнес он. — Камера закрыта, наручники на полу, задержанного нет. Куда делся — непонятно. Через главный вход не выходил, дежурный никого не видел. Здесь проскочил, пользуясь суматохой?

— Ерунду говоришь. Это невозможно. Пропал или нет — дело десятое. Приказано выпустить, считай, что выпустили. А протокол вы заберете, — он отдал мне еще два листа бумаги. Я посмотрел фамилию задержанного — самому интересно, с кем схлестнулся на автовокзале — и почему-то не удивился, прочитав: «Клочков Олег Юрьевич». Свернул бумаги вчетверо и сунул в задний карман, потом прочту внимательно.

Открылась входная дверь. В дежурку быстрым шагом вошел Сорокин. За его спиной, счастливо улыбаясь, маячил Петр, чтоб его разорвало, Константинович!

— Вас одних ни на минуту нельзя оставить, — проворчал Сан Саныч. — Формальности улажены? — он показал удостоверение дежурным и оба лейтенанта вытянулись по стойке смирно. — Где Клочков?

Дежурные растерянно переглянулись.

— А… э…

— Вышел! — нашелся лейтенант Серега.

— Самовольно, не поставив вас в известность? — нахмурился Сорокин, прожигая милиционеров горгоньим взглядом. Те виновато молчали. — Расслабьтесь, он это может. Не из таких мест выбирался, — Сорокин кивнул нам и направился к выходу, по пути бросив взгляд на мужичка в брюках с острыми стрелками. Тот опустил голову, делая вид, что поправляет складку на одежде.

— Добрый день, Николай Иванович, — произнес Сорокин, нехорошо усмехнувшись. — Вы-то как здесь оказались? Как всегда, бдите не смыкая глаз?

— Да вот, проходил мимо… — начал человек в очечках.

— Понятно, и заглянули на огонек, — закончил за него Сорокин.

— И ничего-то от вас не скроешь, — вздохнул «пастор», достал из кармана чистейший носовой платок, протер очки. Потом встал и, вытащив из кармана брюк удостоверение, сунул его под нос милиционерам. Те снова вытянулись по стойке смирно. Я посочувствовал беднягам — на них было жалко смотреть, не скоро переживут такой разрыв шаблона. — Кстати, я наблюдал интереснейшую картину. Второй задержанный вышел спокойно, как из собственного дома, и никто из присутствующих — ну кроме меня — этого не зафиксировал.

— Николай Иванович, вас подвезти? — Предложил Сорокин, когда мы покинули Железнодорожный райотдел милиции.

— Спасибо, я на своей, — ответил Николай Иванович и пошел вперед.

— Я уже вообще ничего не понимаю, — подумал я и не заметил, что произнес это вслух.

— Подрастешь — поймешь, — отмахнулся сначала Сан Саныч, но подумав, добавил:

— А вообще, как только увидишь этого Николая Ивановича, сразу же постарайся сделаться невидимым. И любыми способами свяжись со мной. Телефон, пейджер, найди меня лично — как угодно.

— Да кто он такой?! — воскликнул я.

— Очень неприятный тип. Из КГБ. Им бы самим давно уже стоило его проверить...

У обочины стоял автомобиль Сорокина, черная «Волга». Рядом точно такая же, как сестра-близнец, машина Николая Ивановича.

— Ты сейчас дуй на автовокзал, — распорядился начальник. — Заберешь свою машину и пулей в «Р.И.П.». Петро, ты со мной…

— Извини, плиз! — Окликнул кто-то сзади.

Мы с Сан Санычем обернулись. Петро как ни в чем не бывало потопал дальше — к автомобилю.

К нам направлялся очень толстый человек высокого роста. Тугие щеки не мешали ему улыбаться во все тридцать два зуба. Улыбка была искусственной, такой, какие я в своей предыдущей жизни, в Москве, часто видел у американских граждан. На прохожем парусом развевалась просторная гавайская рубаха, широкие белые шорты на ногах и на голове панама — оранжевая, яркая. Эдакий классический колонизатор. Прохожий держал в одной руке бутерброд, в другой, на легком ветерке, трепыхалась развернутая карта.

— Извини. Вот мап… — он потряс передо мной картой. — Мне нужно найдет институт ли-са вен-ко. Вот мап… карта! — Вспомнил он русское слово и обрадовался. — Помогай. Окей?

Я хмыкнул. А это же, зуб даю, наш американский партнер. Интересно, здесь что, место сбора? Вот прямо тут, возле милиции?

— Арнольд Слободчиков? — спросил я.

— Иес, иес! Арни Слобот-тшикофф! Прошу любить и жаловаться! — просиял толстяк.

Неподалеку заурчал мотор, «Волга» Николая Ивановича, этого странного человека, похожего на пастора, отъехала.

Внезапно улыбка на лице американца схлопнулась, он выругался вслед:

— Шшит! — и помчался от нас прочь, за угол отделения милиции.

Сорокин среагировал мгновенно. Он посмотрел на Петра — тот протягивал руку к дверце сорокинской «Волги» — и метнулся к нему, заорав:

— Ложись!