Последний эмиссар

Пролог

ПРОЛОГ

Он помнил вспышку и чувство полета. Короткого полета, оборвавшегося бездонной тьмой, в которой сознание плавало, не находя, за что зацепиться. Потом появились голоса. Они были беззвучны, но каким-то образом он чувствовал и тембр, и интонации, и смысл слов. Может быть, потому что ничего другого, кроме этих голосов, не было в непроглядной пустоте, окружившей его.

- Ты же собирался закрыть этот проект, - сказал первый, которого он мгновенно окрестил Шефом, точно таким брюзгливым тоном разговаривал его директор. – Он полностью бесполезен, статистический анализ это подтвердил.

- Ваш статистический анализ учитывает средние показатели, - возразил ему второй, которого он назвал Усталым. – Вы сами ограничили мне вариационный ряд.

- Потому что это бессмысленно, - фыркнул Шеф. – Посмотри на него. Отсталое существо из отсталого мира, понятия не имеющее, с чем придется столкнуться. Ты серьезно думаешь, что он способен добиться успеха? Выжить там, где не справились подготовленные бойцы? Я закрываю проект. Изволь утилизировать последнюю матрицу и подготовить отчет по трем последним прорывам для комиссии…

Шеф еще что-то нудел, в точности как директор на педсовете, зачитывая очередной анализ контроля успеваемости и выясняя, почему упало качество знаний в седьмом «А». Почему, почему… Потому что Иру Васильчикову и Андрея Дробыша родители перевели в другую школу, а качество знаний в основном выдавали эти двое. Ну и еще близняшки Морозовы, но у них очередная великая любовь, и девчонки забили на учебу…

Он удивился, что знает столько чужих имен и лиц, но не в состоянии вспомнить, как зовут его самого. Кто он? Как сюда попал? И кого только что слышал?

- Слышишь? – хмыкнул Усталый, и он по интонациям понял, что теперь голос обращается к нему. – Ты неперспективен. И я тоже, но для меня это уже не критично. А вот что с тобой делать? Последняя матрица… Знаешь, а доведу-ка я дело до конца. Это уже ни на что не повлияет, просто самому интересно, сколько ты продержишься. Как-то же тебя угораздило попасть в наше сито, верно? Значит, было в тебе что-то, определенно было… Молчишь… Ну, молчи-молчи, все равно ты ничего не слышишь и не понимаешь, бедолага. Или не вспомнишь. Да неважно, в общем-то. Прощай, последняя матрица проекта «Эмиссар»…

Он хотел крикнуть, что все слышит и даже что-то понимает, но рта не было, и вопль не состоялся. Зато темнота вокруг разлетелась ослепительной вспышкой, и он вспомнил!

- Вадим! Вадик! Что они сделали? Вадик, милый, только не умирай! – рвался и рыдал над ним женский плач. – Скорая уже… Я вызвала, Вадик! Сволочи, за что?!

Ему было почти не больно, только тошнило, и правый бок налился чугунной тяжестью. Да лежать, скорчившись, на холодной подмороженной земле оказалось жутко неудобно. Нога подвернулась как-то нелепо, в глазах то темнело, то снова проявлялась знакомая улица, а женщина все плакала, и никак не получалось ей сказать, чтобы перестала. Ну глупо же плакать… Почти так же глупо, как получить нож в бок в трех шагах от собственного подъезда. Отвратительно глупо…

- Они меня в машину затащить хотели! – ревел там же наверху другой голос, совсем девчоночий. – Их трое было… Я кричала, никто не вышел. А он… Он… А они его… Что теперь бу-у-удет…

«Ничего не будет, - подумал он с такими же усталыми нотками, как и тот неизвестный, что назвал его последней матрицей. – Совсем и никогда. Будто я не знаю, как у нас неотложки ездят. А нож в печени. Хорошо попали, четко… Девчонка их то ли запомнила, то ли нет, неважно. Все уже неважно, только обидно очень».

- Пять, - оглушительно громко перекрыл все остальные звуки голос Усталого. – Четыре… три… два… один… Пошел, эмиссар!

«Эмиссар… - всплыла в сознании почему-то страница из БЭСа, «Большого энциклопедического словаря». Хотя чего странного, сколько он с этим словарем работал! Толстый такой, коричневый, стоял сначала у отца в кабинете, потом кабинет сменил хозяина, а словарь остался. – Эмиссар - лицо, посылаемое в другую страну с неофициальной миссией…» Он уцепился за это слово, последнее понятное явление в круговерти внезапно обрушившихся звуков, красок и вкусов. Эмиссар, последняя матрица, проект… Закрытый проект!

А потом пришла злость. На ублюдков, забравших его жизнь так легко и небрежно – наверняка же останутся безнаказанными, твари! На Шефа, который тоже что-то решил за него. И даже на Усталого, который ничего не объяснил, а дело явно пахнет каким-то дерьмом. Злость придала сил, и он бросился куда-то всем своим существом, сжавшись в нематериальный, но ощутимый им самим комок. Злость его толкала, выдавливала из мешанины образов и ощущений. Он рванулся, вложив в этот бросок все силы, и вывалился куда-то в темноту. Теперь уже самую обычную темноту, физическую. Вон, лучик света пробивается из окна, второй – из щели под дверью, и в их перекрестье видно то ли топчан, то ли какие-то нары с фигурой, укрытой одеялом с головой.

Он жадно вдохнул сыроватый теплый воздух, пахнущий чужими телами, их потом, нестиранной одеждой и еще чем-то непонятным. И все-таки возможность дышать была восхитительна! Вдох-выдох… Вдох-выдох… Вот оно – счастье! Ничего, сейчас он все вспомнит, все поймет, все исправит… Главное – живой!

Он попытался что-то сказать, позвать на помощь, но полувскрик-полувсхлип получился совсем слабым. И какого-то странного тембра. Не его голос! И ощущение тела совершенно не его… Он завозился, поднеся руки к глазам в слабом рассеянном свете. Руки были чужими. Тонкие, грязные и явно мальчишеские. Обломанные ногти, трещины… Как же их… А, цыпки! Его замутило от непонимания происходящего и от подползающего страха. Руки неухоженного пацана лет двенадцати, а тело? Рывком отбросив одеяло, он глянул и увидел тощее тело. Слишком тощее, пожалуй. Рост нормальный для этих рук, но кости проступают под кожей неправильно сильно. И белье какое-то странное, грубое. Твою же… Он не выматерился, с детства затверженное правило не ругаться сработало даже сейчас, но из горла все-таки вырвался тонкий вскрик.

- Чо орешь, безмозглый? – На ближайшей кровати вылез из-под одеяла мальчишка такого же возраста. – Приснилось, как я твою мамку имел? Рот закрой и спи, а то в коридор выкину!

Высказавшись, мальчишка снова спрятался под одеяло и укрылся с головой. Только теперь стало понятно, что в комнате довольно холодно.

Он вцепился пальцами в край одеяла. Судорожно, до боли. В голове крутилась какая-то глупость, что он никогда не любил романы про попаданцев. Дурацкий способ ухода от действительности… И так не бывает. Вообще! Ни с кем! Просто не бывает! Во всяком случае, это не могло произойти с ним!

Но холод и вонь, жесткая кровать, оказавшаяся действительно деревянной, колючее шерстяное одеяло и грубое белье на худющем заморенном теле подтверждали – еще как может! Именно с ним. Именно здесь и сейчас. И проснуться, похоже, не получится.

«Последняя матрица, - всплыло в измученном сознании. – Эмиссар… Что это все означает, м-м-мать вашу?!»

Осторожно спустив ноги, он прошел по полу из некрашеных досок, стараясь ступать как можно бесшумнее. Добрел до окна, шатаясь от слабости и с ужасом понимая, что тело ему досталось очень так себе, попытался отодвинуть то ли пленку, то ли плотную ткань, закрывавшую окно почти полностью. Не получилось. Вернулся к кровати, держа ее взглядом, и подошел теперь уже к двери. Закрыто снаружи! Вот как… А если кому-то в туалет приспичит? Острый запах из ведра в углу комнаты подсказал, как здесь решается эта проблема.

Он окинул спальню взглядом, прикидывая количество кроватей. Пять рядов по четыре штуки. Правда, одна или две вроде бы пустуют. На занятых, судя по размерам укрытых одеялом силуэтов, спят такие же дети, как он и тот мальчишка, что на него кричал. Детский лагерь? Ой, не похоже! Разве очень-очень нехорошего сорта… Но до утра и думать нечего разобраться, куда его занесло. Да и утром… Для начала нельзя ничем выдавать свою инаковость, нужно затаиться и как можно больше понять об этом месте. Хоть бы имя свое узнать! Ничего, окликнет же его кто-то рано или поздно.

«Это дети, - подумал он, уговаривая себя не сорваться в слепую панику. - Ты работал с детьми. Ты знаешь, как с ними нужно обращаться. Ты сам был ребенком… Справишься!»

А память спорила с рассудком, глумливо напоминая, что действительно – это дети. То есть порой те еще мерзкие гаденыши, то бессмысленно жестокие, то, напротив, очень даже целеустремленно. А у него, похоже, не самое высокое место в здешней иерархии. Мелкий, слабый и… как его назвал тот парнишка? Безмозглый? Оскорбление или прозвище? Очень важный момент… И еще неизвестно, кстати, какие тут взрослые. Наверняка не местные Макаренки…»

«Хорошо хоть язык понимаю, - слабо утешил он сам себя. – Интересно, кстати, почему?»

Попытался вспомнить, какие именно слова кричал его сосед по спальне. Звучание, отдельные части. Явно не русский язык, ничего общего. Совершенно другие фонемы и морфемы. Но значение при этом совершенно понятно!

«Выключи филолога, - подумал он, давя нервный смешок. – Помнишь, как Люда тебе это кричала при каждом домашнем скандале? «Выключи филолога, будь мужиком, тряпка!» То есть живи так, как считает правильным она. Ну и ее дражайшие родственники. Но совет сейчас прямо своевременный. Выключи филолога, Скворцов, и подумай, как просто выжить. «Самому интересно, сколько ты продержишься…» - всплыл в памяти еще один голос. Снова замутило, и он сел на кровати, безучастно оглядывая кровати, накрытые холмиками одеял. Голова была совершенно пуста. Ни одной мысли, только липкий холодный страх пополам с безнадежностью.

«Завтра, - все-таки сказал он себе через пару минут, ложась и укрываясь одеялом. – Я подумаю об этом завтра. Как Скарлетт, чтоб ее, О’Хара! И постараюсь выжить. А в идеале – выбраться отсюда и совершенно не филологически набить кое-кому морду. Но это все завтра».

А потом усталость все-таки взяла свое, и он провалился в глухое тяжелое забытье, полное чужих запахов, сонных стонов и приглушенной ругани. Настоящий сон так и не пришел, но думать и рассуждать тоже не получалось, так что он просто лежал, пытаясь согреться и найти хоть немного удобную позу среди комков свалявшегося матраса, давившего на тело в самых неудобных местах. Новая жизнь? Новое тело? Вот это вот все?!

Минуты, а потом и часы тянулись бесконечно долго, но, в конце концов, полоска над затянутым какой-то пленкой или тканью окном посветлела, дверь распахнулась и зычный взрослый голос проорал:

- Подъем, дармоеды! Бегом, твари ленивые!

Глава 1

Вадим. Он вспомнил свое имя. Вадим Алексеевич Скворцов… И сразу все остальное обрушилось таким огромным массивом информации, что Вадим едва не заорал. Детство, юность и зрелость… Все, что вчера от шока лишь частично всплыло в памяти, сегодня снова оказалось в его полном распоряжении. Взрослое сознание в детском теле, которое сейчас выбиралось из-под тонкого одеяла, ежась от холодного воздуха. Рядом, тихо переругиваясь, одевались его собратья по несчастью. Почему по несчастью? Ну, счастливой жизнь в этом месте вряд ли можно назвать.

Вадим нашел сложенную в ногах одежду, торопливо ее натянул. Штаны, носки и что-то вроде водолазки из тонкого, но плотного материала. Он никогда особо не разбирался в сортах ткани, но вроде бы все натуральное, под пальцами не скрипит. Сунул ноги в грубые, но сидящие по ноге башмаки, зашнуровал их, искоса поглядывая на остальных детей.

Те не медлили, но и не особо торопились, а одевшись, явно привычными движениями заправляли постель одеялом. Вадим их скопировал, и один из соседей хохотнул:

- Ты гляди, как безмозглый старается. Чо-та он сегодня прям поумнел.

«Все-таки не оскорбление, а прозвище, - отметил Вадим, стараясь не смотреть в ту сторону. – Тот, кто жил в этом теле до меня был умственно неполноценным? Интересно, что именно? Идиотия? Дебилизм? Аутизм? Просто отставание в развитии? А ведь вопрос жизненно важный! Как мне изобразить его поведение достаточно достоверно, если я понятия не имею о нужном уровне интеллекта?!»

Мальчишки потянулись из палаты, и он пристроился в конец очереди, опустив голову и лихорадочно пытаясь понять, как ему быть дальше. Ощущение невероятности происходящего не отпускало. Еще вчера у него был дом, работа, какая-никакая семья… А здесь… Что здесь вообще происходит?! И как вернуться обратно?!

Память услужливо подсунула, как он лежал, скорчившись, на грязной ледяной земле приподъездной клумбы, умирая от ножа в боку. Вернуться? Куда? В тело с пробитой печенью? Да и раз его… сознание здесь, значит, там все кончено. Странная какая-то загробная жизнь, не так он себе ее представлял.

«Ну да, - съязвил Вадим, следуя за толпой мальчишек по длинному коридору. – Что, на классический Ад и Рай рассчитывал? С Петром у ворот и что там еще положено… Ты еще вспомни бессмертную классику! «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины…» Тебе как раз тридцать пять было… на прошлой неделе. Вполне половина жизни, верно? Выключи филолога, Скворцов! Что ж ты так мало романов читал про попаданцев, а? Сейчас хоть примерно знал бы, что делать… Впрочем, ты и так знаешь. Затаиться и смотреть, слушать, впитывать информацию из любого доступного источника. С «безмозглым» - это тебе повезло! Ну, или дело не в везении, а просто принять твое сознание смог только такой носитель, имеющий проблемы со своим собственным. Хм… Судя по той реплике, у мальчика были сложности даже с обслуживанием себя. Кровать он заправлять не мог или не хотел. Но держали его вместе с остальными, значит, не совсем беспомощный…»

Коридор вывел в другой коридор, а тот, второй, закончился переходом в широкий двор, где стоял… обычный грузовик. Размером примерно как шестьдесят шестой ГАЗ, он же «Шишига», без тента, но с грубыми деревянными бортами. Вадим сам не представлял, что у него так потемнеет в глазах от облегчения. Чуть слезы не брызнули!

Все-таки цивилизация! Не древний мир какой-нибудь, не средневековье, а то ли наше время, то ли что-то, очень похожее. Может, и мир тоже наш?! Ну да, облезлая голубоватая кабина грузовика каких-то непривычно овальных очертаний, но мало ли какие марки машин существуют? А может, все это вообще кома?! И на самом деле он лежит под капельницами в обычной реанимации своего родного города, а чудится и видится всякое от препаратов?

- Шевелись, давай, - не больно, но увесисто толкнула его в плечо лапа какого-то мужика.

Вадим осмелился бросить на него быстрый взгляд. Обычное лицо, клетчатая сине-зеленая рубаха, свободные темные брюки и обувь, пожалуй, куда приличнее, чем на детях. Встретил бы такого у своего дома – прошел мимо, не задумываясь и не приглядываясь.

А мальчишки – ну да, ни одной девочки, кстати, - быстро грузились в кузов по дощатому трапу с набитыми поперечинами. И было понятно, что это им тоже не впервой. Спокойно лезли, кто-то даже похохатывал, а кто-то уже в кузове требовал поднять задницу с его места. Вот это немного успокаивало. Не в газовые камеры везут, похоже…

«Заткнись, - посоветовал он снова проснувшемуся внутреннему паникеру. – Трус паршивый…»

Одним из последних залез в кузов, где было подобие лавок, прибитых буквой П, но все они уже оказались заняты, и большая часть пацанов садилась прямо на пол. А ведь тут явно не одна их комната! Вадим опытным взглядом навскидку прикинул, что мальчишек десятка четыре. Его сразу оттеснили на крошечный свободный пятачок возле чьих-то ног, и Вадим уселся, обхватив колени руками в попытке сохранить хоть немного тепла и стараясь в негромком гомоне услышать что-то полезное.

- А я ему говорю: слушай, шнырь, не принесешь мне пять бакупорок, я тебе сопатку набок сверну. И чтоб не гнилые были, а этого года, забористые…

- Да отвали ты, козел, я всегда тут сидел. Серый, скажи ему, что это мое место!

- Чо, опять на картошку? Тогда я на раскладке!

- Ага, разбежался, мотыжить пойдешь, урод узкоглазый.

- Э, ты кого узкоглазым назвал? Ты моего брата узкоглазым назвал! Я твою бабушку валял, ты понял, да?

- Да тихо вы, козлы! Щаз нарветесь, всех пайки лишат! Сегодня Пень – водила, а он стучит, как дышит.

«Детская тюрьма? – сдерживая поднимающуюся тошноту подумал Вадим. – Или интернат… А везут нас на сельхозработы, раз уж говорят про картошку. Стоп, какая картошка?! Ноябрь на дворе… Очень теплый в этом году, но все-таки ноябрь! Хотя… Для ноября тепло. Вчера я мерз в тонкой кожаной куртке, а сейчас даже без нее терпимо. Холодно, но терпимо. Да и то понятно, что холод больше от раннего утра.

Он приподнялся и завертел головой, пытаясь осмотреться. Грузовичок трясся по грунтовке, самой обычной сельской грунтовке, хорошо укатанной и без ям. Вадим сидел спиной к левой стороне, и повернуться в тесноте не мог, но справа поверх голов сидящих мальчишек была видна полоса черной вспаханной земли, вдоль которой ехал грузовик. За ней вдали виднелся густой лес, причем совершенно зеленый. Зеленый! В ноябре-то?

«Значит, не ноябрь, - безразлично согласился сам с собой Вадим. – А если апрель или май, то картошку, возможно, мы будем сажать. Или полоть. Да какая, нахрен, разница?! Валить отсюда надо! Только вот куда? И как выжить в одиночку? Может, внезапно «выздороветь»? Изображу амнезию, но предьявлю нормальный интеллект – вдруг удастся что-то узнать о прошлой жизни моего тела?»

Дорога между тем свернула к очередному полю, отгороженному от прочих забором из жердей. Хорошим таким забором, сделанным не ради отмазки, а на совесть. Вадим смотрел и запоминал, собираясь потом обдумать каждую деталь, какой бы неважной она ни казалась. От кого забор? И почему другие поля им не огорожены? С его точки зрения, по набитым поперек жердям не перелез бы только ленивый или безрукий-безногий. Грузовичок остановился, и мальчишки, не дожидаясь команды, сбросили на землю тот же самый трап. Сначала спустились те, кто сидел у самого края, потом пошли остальные…

- Куда прешь, безмозглый!

От удара под ребра у Вадима кончился воздух. Он шарахнулся вперед и едва не полетел с высокого края кузова, но свернул на доску и пробежал по ней. Выставив перед собой руки, все-таки ткнулся в землю, больно ударившись ладонями. За спиной гоготнули в несколько голосов.

«Суки… - зло подумал Вадим. – Ведь просто так…»

Детская жестокость его всегда не просто возмущала – бесила до предела, до лютой ненависти, такой же яростной, как беспомощной. Маленькое быдло ничуть не лучше большого, а бороться с ним куда сложнее, причем хоть взрослому, хоть ребенку. Взрослого ограничивают права ребенка, мнение общества, собственная совесть и страх причинить вред, словом, десятки заповедей «не навреди», надежно опекающих даже самую отъявленную, но все еще растущую сволочь. Ребенку бороться с моральными уродами и вовсе почти невозможно.

Он поднялся, повернулся и посмотрел на скалящиеся мордочки, запоминая каждую. Интересно, это из его комнаты или чужие?

Тем временем водитель вылез из кабины и кивнул на ящики, стоящие у края поля. Обычные деревянные ящики. А еще груда белых «сахарных» мешков, пластмассовые ведра, яркие, но изрядно побитые и грязные, и целая куча лопат. Мальчишки рванули расхватывать ведра, на лопаты желающих оказалось гораздо меньше. Вадима попросту отпихнули локтями, а потом кто-то из пацанов сунул ему в руки деревянный черенок, отполированный прикосновениями. Лопата была здоровенная, почти в его рост, и тяжелая.

- Эй, ты! – вмешался водитель и ткнул пальцем в высокого пацана, одним из первых ухватившего ведро. – Поменяйся с этим доходом. Он же лопату не поднимет!

«Не подниму, - молча согласился Вадим. – У нее черенок как моя рука. Да что ж я дохлый-то такой? Может, болею? Чем-то очень неприятным?!»

Взяв ведро и получив в придачу злой взгляд, он пошел вместе с остальными «ведроносцами» к мешкам. Ну, все понятно, удобрения. Которые раскидывать всяко легче, чем копать лунки под картошку и даже таскать ящики с этой самой картошкой. Но почему лопаты? Что за… дурость? На такое поле гораздо проще выгнать трактор или мотоблок и нарезать эти несчастные ряды. А потом так же механически их загрести. Грузовик же у них есть, должен быть и мотоблок!

Разом посмурневшие и притихшие мальчишки распределились по краю поля на пятерки. Двое копали в рыхлой черной земле лунки, третий разбрасывал удобрения, которые оказались не розово-белой химической крупой, как в дачном детстве Вадима, а полностью перепревшим навозом. Четвертый раскладывал картошку, а пятый, идущий последним, лунки загребал. В общем-то, все целесообразно, если не брать во внимание, что мотоблоком было бы на порядок проще и быстрее.

«Может, это как в армии? – подумал Вадим, железным совком нагребая в ведро перегной. – Главное, чтобы солдат не дело сделал, а задолбался? Если бы я отвечал за несколько десятков, а то и сотен малолеток в режиме двадцать четыре на семь, я тоже предпочел бы держать их уставшими. Потому как безделье – мать всех пороков, не зря умными людьми сказано».

Он с трудом поволок тяжелое ведро к началу двух рядов лунок, уже выкопанных его пятеркой. И даже картошку туда начали раскладывать.

- Дергайся быстрее, безмозглый! – рявкнул тот самый пацан, с которым его поменяли инструментом, и… начался ад.

* * *

Одна лунка, вторая, одна, вторая… Раскидать навоз и бегом за другим ведром, в которое уже насыпали картошку. Пятого мальчишку у них почти сразу забрали на какие-то другие работы, и Вадиму пришлось отдуваться за двоих. По обмолвкам он понял, что закончить два ряда лунок означает отдых и то ли завтрак, то ли просто легкий перекус, поэтому старались его товарищи на совесть. Неизвестно, чего они ждали от «Безмозглого», но скидки Вадиму никто не делал, и стоило промедлить хоть немного, ему давали подзатыльник, от которых Вадим уворачивался далеко не всегда.

Его новое тело было отвратительным. Слабым, неуклюжим, слишком медленным. Уже через десяток ведер с картошкой и навозом в глазах начало темнеть, а ноги предательски задрожали. Вадим пытался выдержать темп, заданный тремя остальными, но получалось плохо, и тогда последний, тот самый парень на голову выше него и гораздо шире в плечах, бросал лопату и шел помогать Вадиму, тупо и грязно вспоминая всех женщин в его предполагаемой семье. Он быстро раскладывал картошку и принимался торопливо ее закапывать, пока Вадим, обливаясь потом, тащил очередное ведро с навозом.

Да, утренний холод теперь вспоминался чуть ли не с нежностью. Солнце взошло повыше – и стало тепло, а в разгар работы и откровенно жарко. Кое-кто из мальчишек снял рубашки и водолазки, завязав рукава на поясе, но Вадим пока не решался. Кто знает, как у его нового тела с иммунитетом? Только простуду подхватить остается, а у такого задохлика и до пневмонии недалеко.

Он таскал и таскал проклятые ведра от кромки поля к далеко ушедшим краям рядов, с ужасом понимая, что чем дальше – тем сложнее это будет делать. Но с лопатой было бы еще хуже, наверное. Неужели все остальные – железные?! Вон, как мелькают черенки в их руках. А ведь пацанва вроде него, только покрепче… Руки уже ныли острой болью переутомления, ноги всерьез дрожали. Пару раз тяжелое ведро вело Вадима вперед так, что он едва не падал.

- Долго ты еще, падаль тупая?! – заорали на него в очередной раз, и Вадим наклонился над ведром, стараясь побыстрее раскидать навоз.

- Да что ты от него хочешь, он совсем розум потерял… - откликнулся второй, и Вадим замер.

«Розум»? Вот именно так, в этом варианте произношения?! Но почему?! Если его сознание каким-то образом усвоило чужой язык, оно должно воспринимать только смысл услышанного. То есть значение каждого отдельного слова, но без особенностей местного говора или индивидуального произношения. Но тогда он бы услышал «разум»! Так… Вадим попытался вспомнить, слышал ли еще что-то подобное, но не смог. И все-таки было четкое впечатление, что речь окружающих доходила до него живой и яркой, не выхолощенной никаким переводом. А главное, вот это «розум» вместо «разума». Так характерно! И явный то ли кавказский, то ли азиатский акцент, услышанный в грузовике…

«Скворцов, не время для филолога, - подумал он, подавив нервный смешок. – Время кидать навоз и картошку. Иначе быть тебе битым, по ребятишкам видно, что у них кулаки чешутся, а ты здесь самый мелкий и безответный. Вот с этим надо что-то делать…»

- Тихо, Пень идет, - шикнул кто-то из пацанов, и они принялись за дело с еще большим усердием.

Водитель и правда приближался вдоль уже засыпанных рядов. Подойдя к месту, где Вадим усердно раскладывал картошку, Пень глянул в очередную лунку, поморщился и велел:

- Кидай только навоз. А картошку вы кладите, - обернулся он к остальным. – Увижу еще один обломанный росток, без обеда останетесь.

И пошел к другой пятерке, длинный, возвышающийся над сгорбленной пацанвой.

- Ну все, Безмозглый, как закончим, я тебя тут и закопаю, - пообещал Вадиму тот парень, что раскладывал картошку вместе с ним.

Остальные промолчали, хотя прекрасно понимали, что неизвестно, кто кинул ту несчастную картофелину, обломав ей слишком длинный белесый росток.

Дальше работали молча, но в том же бешеном темпе, пока поле вдруг не кончилось у самой границы с лесом. Большинство мальчишек уже закончили и теперь отдыхали, сидя прямо на траве с мисками в руках. Вадим глянул на солнце – похоже, завтрак и обед считались тут одним целым. Вторая местная «Шишига», стоящая с этого края, была затентована, и оттуда тянуло чем-то вкусным, так что пустой желудок мгновенно заурчал. Вслед за «своей» троицей Вадим подошел к грузовику, поднялся по трапу. Ну что ж, на голодный желудок работать паршиво, и местное начальство, к счастью, это понимает. Правда, никакого отдельного первого и второго. Вместо них одна железная миска с густой овощной похлебкой. То ли щи, то и борщ без томата. И даже волоконца мяса плавают. Пахнет чистой свежей едой… К похлебке парень лет шестнадцати сунул Вадиму в свободную руку два увесистых ломтя хлеба, серого, но тоже свежего, аппетитного.

Желудок уже тянуло болью от голода, и Вадим, спустившись из кузова, поискал взглядом, где бы сесть. Здесь даже росли какие-то высокие пышные кусты, дающие тень, и большинство мальчишек расположились именно под ними.

«И не боятся же клещей, - невольно подумал Вадим. – Или здесь их нет?»

Решив все-таки не рисковать, он пристроился на самой границе поля и травы, сев на пустой пеервернутый ящик. Запустил в миску ложку, предвкушая… Похлебка показалась непредставимо вкусной, и Вадим жадно проглотил первую ложку. Зачерпнул вторую…

- Слышь, Безмозглый, ты, наверное, есть не хочешь, - сказал глумливый голос сверху, и две ладони закрыли ему глаза.

Вадим дернулся, пытаясь скинуть их и одновременно удержать в руках еду. Первое получилось, второе – нет. Миску у него выхватили, а тот, кто стоял позади, влепил Вадиму по макушке оглушительный щелбан и отошел.

Вскочив, Вадим парой прыжков догнал того, что спокойно уходил с его миской в руках. Схватил за плечо и дернул изо всех сил. Тот развернулся, покачнувшись от неожиданности, и похлебка заплескала ему штаны.

- Ты чо, обурел? Ты чо творишь, падаль безмозглая?!

Их четвертый, которого Вадим уже тихо ненавидел, смотрел с таким искренним возмущением и удивлением, словно представить себе не мог происходящего. Как это «Безмозглый», доходяга и отброс, и вдруг огрызается?!

- О как! Ничо себе! – послышалось со всех сторон. – Ребя, смотри, Безмозглый обурел! Безмозглый проснулся! Серый, дай ему в рыло! Начисти хавальник! Эй, смотрите, щаз Безмозглый Серого уроет, гы!

«Раньше, значит, я не огрызался, - задыхаясь от злости, понял Вадим. – Покорно отдавал еду. Наверное, каждый день, вот и отощал… А эти… твареныши… мразь мелкая…»

Серый сунул миску кому-то в руки и пружиной развернулся к Вадиму. Крепкий, рослый и, главное, сытый, он оскалился, как волчонок, и пообещал тягучим ласковым голосом:

- Кушать хочешь, да? Щаз я тебя накормлю, падла. Ты у меня блевать будешь кровью, а потом это жрать. Я тебя накормлю…

У Вадима было несколько секунд, пока этот гаденыш, ошалевший от безнаказанности, договаривал. И понятно было, что Серый его изобьет. Но убьет вряд ли. Пень рядом, а никакому начальству лишние трупы и кровавые разборки обычно не нужны. Если Вадим в этом ошибался, то… Но в одном он ошибиться никак не мог. Либо его здесь и сейчас поломают, окончательно превратив в Безмозглого, либо… нет.

Он ударил первым. Серый отшатнулся. С рефлексами у него все было отлично, а у Вадима тряслись руки от слабости и голода. Волчата вокруг восторженно взвыли, кто-то начал колотить железной ложкой по пустой миске. «Наверное, у них тут очень плохо со зрелищами, - успел подумать Вадим. – Все картошка да картошка…»

- Ты у меня навоз жрать будешь, - пообещал ему Серый, шагая поближе.

Спокойно так шагая, врастяжку, давая жертве время уклониться и побегать. Вадим бегать не стал. С его силами – бесполезно. Он кинулся вперед, не пытаясь ударить Серого, и схватил его за грудь, намертво вцепившись в грязно-серую застиранную рубаху. Прилип к нему, прижался всем телом и впился зубами между шеей и плечом. Серый заорал и принялся молотить его кулаками по спине, но Вадим исступленно стискивал зубы, точно зная, что это его единственный шанс выжить. Очень маленький, но все-таки шанс. Драться на равных с этими он не сможет. Ни с одним, ни, тем более, с кодлой. Но с чокнутыми мало кто хочет драться. Тех, кто на обычную быдляцкую подлянку отвечает съехавшей крышей, обходят стороной.

«Быстро же я вспомнил, как это все называется, - подумал Вадим сквозь кровавый туман, застеливший сознание. – И как в этом всем жить – тоже. Серый… Ты, сучонок, огребал бы от любого пацана из моего старого двора. Того двора, что был до института, до «Скворцов, выключи филолога». Они бы из тебя сявку сделали… Меня на это не хватит, закваска не та. Но сделать сявку из себя я тоже не дам».

Его уже лупили несколько человек, оттаскивая от Серого, который орал истошным криком насмерть перепуганного мальчишки. Но Вадим точно знал, что прихватил зубами там, где нет никаких крупных сосудов, и разжимать их не собирался. Боль в избитом теле превысила какой-то предел, и он почти отключился, все еще слыша крики, а потом чья-то сильная и умелая рука зажала ему нос. Вадим продержался еще несколько мгновений, потом разжал зубы, задыхаясь, захлебываясь кровью, и его откинули от Серого, как щенка.

- А ну, разошлись, твареныши! – рявкнул кто-то. Пень, кажется… - Головы поотрываю и в задницу каждому засуну. А ты не вой, недоносок. Раньше надо было думать, когда чужую жрачку отнимал. Не вой, кому говорю! Что там у тебя?

Вадим с трудом приподнялся на локтях. Глаза заливала кровь, кто-то все-таки расквасил ему лицо. Нос едва дышал, а локти подкашивались, но Вадим вытер глаза рукавом и посмотрел на Пня, который, ругаясь, пытался осмотреть Серого. Тот, скуля, отбивался руками и ногами в совершенной панике. А несколько мальчишек, стоя вокруг них, с ужасом глядели на Вадима. В глазах темнело все сильнее, и Вадим понял, что у него осталась пара секунд до обморока. Поймав эти испуганные взгляды, он медленно оскалился и… облизнулся. Тошнота подступила к горлу, но рвать было нечем, так что он просто ткнулся лицом в землю перед собой и окончательно вырубился.

Глава 2.

Глава 2

По грязно-белой стене медленно ползла муха. Наглая, жирная, неторопливая, басовито жужжащая крыльями… Вадим, который терпеть не мог эту гадость, поморщился, стоило представить, что муха может перелететь со стены на него, - и окончательно проснулся.

Никакой мухи не было, назойливый звук лез в уши со стороны небольшого оконца под самым потолком, а вот стена – имелась. Как раз такая, как ему приснилась, выбеленная простой известкой и уже изрядно затертая, пыльная, исчерченная глубокими бороздками.

Вадим пригляделся, надеясь на буквы. Пусть даже на то сакраментальное и почти священное слово, что в России испокон веку пишут на любой доступной стене. Лишь бы увидеть его, написанное привычным алфавитом. Но нет, линии издевательски сложились в невербальную семантическую составляющую, то есть попросту здоровенный мужской орган, размашисто процарапанный от пола до потолка и грубо замазанный побелкой. Все равно просвечивал, торжествующе провозглашая власть традиций…

«Вот-вот, - вздохнул Вадим. – Это самое мне, а не проснуться у себя дома или хотя бы в нашей районной больнице после удара по голове…»

На больницу это точно не было похоже. Кровать - деревянные нары, застеленные тонким матрасом, застиранным, но относительно чистым бельем и шерстяным одеялом. Даже подушка имелась, хотя плоская, сбитая. А еще кто-то позаботился снять с него грязные ботинки и штаны, оставив в водолазке и длинных подштанниках. И уложил на эту самую кровать, накрыв одеялом до пояса.

Он осторожно пошевелился, тело отозвалось ноющей, но вполне терпимой болью. Сильнее всего ныли бока. Вадим задрал все ту же водолазку, грязную и местами запачканную уже побуревшей кровью, оглядел проступающие под кожей ребра, непривычно тонкие и опасно хрупкие. По коже разливались багрово-синие пятна, но осторожное ощупывание убедило, что обошлось без переломов. Повезло.

Он вернул водолазку на место и зачем-то задрал рукава до локтя. Мальчишеские руки, тонкие светлые волоски. А ведь волосы у него темные! Были… Там, в прошлой жизни.

Снова накатило чувство омерзения, словно его силой запихнули в это тело, отвратительно слабое, бесполезное, чужое каждой клеточкой! Вадим глубоко задышал, понимая, что истерика – последнее, что ему сейчас нужно. Так… Могло быть и хуже, верно?! Да, мальчишка, но не калека, не старик, не смертник в концлагере. И жить здесь наверняка можно, вон, его товарищи по комнате – еще те юные лосята, резвые, здоровые…

Он осмотрел комнату уже внимательнее. Деревянная некрашеная дверь с врезанным замком, ничем не закрытое окно – хорошо, что сейчас тепло. Полы тоже деревянные, из грубо струганных досок. У стены – маленький узкий стол, на котором Вадим увидел глубокую миску с кружкой, и желудок немедленно взвыл.

Спустив ноги на пол, он с опаской встал, но тело слушалось, только голова немного кружилась. Сделал ровно пять шагов до стола и вцепился в кружку – пить хотелось неимоверно, даже больше, чем есть. В кружке оказался чай, уже остывший и приятно сладкий. Вадим жадно его выпил и сунул нос в тарелку. Каша. Гречневая размазня с тушеным мясом, приличная такая порция! Схватив ложку, он принялся есть, со стыдом думая, как мало, оказывается, способен терпеть голод. А ведь в девяностые… Хотя ну их к черту, те девяностые, вот уж это не стоит вспоминать.

Каша провалилась в желудок, и тот отозвался блаженным урчанием. Вадим поставил пустую миску на стол и только тогда пригляделся к ней внимательнее. Алюминиевая, как и кружка. У них на даче полно было таких. В совокупности с грузовиком получается…

«А ничего не получается! – одернул он себя. – В твоем родном мире от сверкающего небоскреба до покрытой пальмами хижины может быть всего несколько километров. И самые современные технологии отлично сочетаются с мисками в стиле «радость туриста». Все, что понятно сейчас, это что ты не угодил в средневековье или даже в аналог местного девятнадцатого века. Двигатели внутреннего сгорания здесь уже изобрели. И посуду… – Он перевернул миску и ожидаемо увидел на донышке значок неизвестного клейма. – Посуду штампуют поточным методом. Хотя это тоже мало о чем говорит, до революции порядочные заводчики тоже клеймили изделия. Но грузовик!»

Он поглядел в сторону окна, однако его проем был слишком высоко. Зато удалось опознать далекий звук, который то обрывался, то снова лез в уши. Циркулярка. Точно она. Ну и ладно, это отлично сочетается с грузовиком и картофельным полем. Нормальное такое хозяйство…

«А ведь это карцер, - понял вдруг Вадим, снова оглядев небольшую комнату. – Или, точнее, одиночка. Карцер предназначен ломать заключенного, а здесь достаточно тепло, сухо, никаких ужасов. Постельное белье, простая, но качественная еда. – Он невольно покосился на опустевшую миску и сглотнул, рассудком понимая, что уже сыт, но изголодавшееся тело никак не хотело с этим соглашаться. – Значит, тебя сюда заперли вряд ли в наказание, просто дали отлежаться. Интересно, накажут позже?»

Он попытался поставить себя на место предполагаемого начальства этого то ли лагеря, то ли интерната. Выяснить, что случилось, не составит никакого труда. А дальше все зависит от здешних правил – оправдывают ли они насилие при самообороне или карают за любое нарушение дисциплины.

«Что гадать? – усмехнулся про себя Вадим. – Скоро узнаю».

Тело наконец-то почувствовало сытость, и Вадима опять потянуло в сон. Но перед тем, как лечь, он снова обшарил свою камеру взглядом и нашел в углу ведро с плотно закрытой крышкой. Открыл – и характерный въевшийся запах подтвердил, для чего оно здесь. Облегчившись, Вадим забрался под одеяло, моментально согрелся и испытал почти блаженство. Ровно две или три минуты, пока замок в двери не щелкнул, впустив парня лет шестнадцати-семнадцати.

Вадим приподнялся на локте, напрягся, но тут же успокоился: в руках у парня был поднос с парой мисок и небольшим алюминиевым же бидоном. Хмуро зыркнув в сторону Вадима, парень сгрузил все это на стол, сгреб грязную посуду и пошел к двери, стараясь не спускать с лежащего глаз.

«Боится? – удивленно подумал Вадим. – Он – меня? Да ладно, не настолько же я их напугал. Видимо, просто опасается, вдруг кинусь? Не опасно, но приятного мало – отбиваться от мелкого, но агрессивного идиота. Что ж, чего-то подобного я и добивался, так?»

Едва дождавшись, пока мальчишка выйдет и дверь за ним щелкнет замком, Вадим не удержался – встал и подошел к столу. Густой овощной суп, несколько вареных картофелин, политых маслом, кусок вареного мяса. В кружке – молоко. В бидоне – чистая вода, литров пять. Вадим еще раз напился, с сожалением посмотрел на еду, но заставил себя вернуться в постель. Сначала нужно уже съеденное переварить, а то как бы не стало плохо после долгого голода. Тело приятной тяжестью подсказывало, что это верный ход мыслей.

«А у них тут самообеспечение, похоже, - подумал Вадим, кутаясь в одеяло. – Еда – мясо, овощи, картошка, молоко. Наверняка дети все это и выращивают, включая скот. Помладше, как я, или постарше – в налаженном хозяйстве работа найдется для всех. Поэтому и голодом не морят – очень цивилизованный подход. Вот это на столе очень смахивает на усиленное питание… Что ж они в принципе довели пацана до такого состояния? Не заметили вовремя? И потом тоже не спохватились? Или здесь все-таки действует что-то вроде естественного отбора?»

Вопросов было больше, чем ответов. Вадим понимал, что скоро поймет это сам, но не думать не мог. Упрямо вспоминались детали, поначалу проскочившие мимо сознания. Детский жаргон, понятный интуитивно, на уровне грамматики, хотя смысл отдельных слов так и остался неясным. Поведение Пня, умело разнявшего их с Серым драку, но появившегося слишком поздно, чтобы ее остановить. Две пустые кровати в общей комнате… Пустяк, но Вадим точно знал, что мелочей для него сейчас нет и быть не может.

«Клички, - подумал он, уже засыпая, и зацепился за эту мысль. – Я не помню, чтобы прозвучало хоть одно имя, а ведь мальчишки постоянно друг друга называли. Серый, Тюфяк, Баран, Ложка и Крысюк… Это нормально, в таком возрасте и в таком коллективе клички просто обязаны иметь даже большее применение, чем имена. Но чтобы имен вообще не было? Ладно, может, я просто ни одного не услышал. Это потом. Все потом…»

До вечера он проснулся еще один раз, поел, уже не чувствуя такого лютого голода и уговаривая себя жевать неторопливо, тщательно. Наверное, поэтому и проблем с желудком не возникло. Ночь прошла спокойно, только под утро Вадим замерз и проснулся. Долго смотрел на видный в оконный проем рассвет, а потом снова задремал. Через пару часов его разбудил очередной дежурный по местным казематам, уже другой, но того же возраста. Снова поднос с едой и убранная посуда, только теперь парень заменил еще и отхожее ведро на чистое. На Вадима он смотрел с полным равнодушием, не бросив ему ни слова, и так же молча вышел.

Потянулся день. Вадим ел и спал, а просыпаясь, валялся в расслабленной дреме. Мозг потребовал такого же полного отдыха, как и тело, только иногда всплывали ленивые мысли, что долго так продолжаться не будет, и надо ловить момент. Вечером ему принесли ужин, все та же картошка, вареная курятина, молоко… Слабость окончательно исчезла, и Вадим приободрился. Дорасти до Серого у него, конечно, не получится, но и прежним задохликом он себя не чувствовал даже сейчас. А всего-то пару дней поел нормально! Сказано – детский организм… Даже такой заморыш восстанавливается гораздо быстрее взрослого.

Ночью он спал крепко, без единого сна, или просто ничего не запомнил. А утром за ним пришли.

Вместо очередного подростка с подносом еды открывшаяся дверь впустила… Пня. Он шагнул в одиночку, оглядел Вадима, сидящего на кровати, и негромко позвал, словно щенка:

- Ко мне. Иди сюда, ну?

Еще и по бедру похлопал, словно действительно подзывал собаку.

Вадим молча слез с кровати. Он так и не решил, стоит ли проявлять появившийся у «Безмозглого» интеллект, но интуиция и просто здравый смысл подсказывали, что с этим лучше подождать. Просто потому, что все остальные дети в его окружении были нормальными, но никакой особой пользы им это не приносило. А «Безмозглому», возможно, будет проще…

Пень вывел его, оставив дверь камеры приоткрытой, и повел по длинному коридору неистребимо казенного вида. Деревянный пол, низкий беленый потолок и стены, покрашенные светло-голубой масляной краской, облупившейся и кое-где исцарапанной. Впрочем, никаких неприличных слов или рисунков. Бедно, но чисто и в меру опрятно, просто ремонта давно не было.

Через пару минут они вышли на крыльцо, и Вадим с удовольствием вдохнул чистый прохладный воздух. Вот чем в одиночке воздух был не такой? Окно же открытое… А вот и нет – разница огромная!

Пень пошел по выложенной диким камнем дорожке, ведущей вдоль здания, и Вадим последовал за ним. Вертеть головой он опасался, выдерживая роль то ли аутиста, то ли отстающего в развитии, но все-таки косился по сторонам. Пока что все вокруг напоминало… интернат. Вон там – явно жилой корпус, возможно, именно тот, где он впервые очнулся. А вон – спортплощадка с турниками, дорожками и натянутой волейбольной сеткой. Все самое обычное, словно опять у себя дома очутился. И даже орут где-то поблизости совсем как на уроке физкультуры.

Они свернули за угол, откуда слышались голоса, и, пока шли к небольшому домику, стоящему в некотором отдалении от главных корпусов, Вадим успел рассмотреть парней на очередной спортплощадке. Примерно две дюжины подростков лет по пятнадцать-шестнадцать азартно гоняли мяч. Только футбольные ворота заменяли вкопанные в землю жерди с перекладиной сверху без всякой сетки, и стояли в этих воротах не по одному, а по двое. Футболом Вадим никогда не увлекался, но тут удивился: неужели вдвоем удобно? Мешают же друг другу…

Подростки, между прочим, все были коротко, почти под ноль, стрижены и в одинаковой одежде. Светло-зеленые майки и такие же штаны, на ногах то ли кеды, то ли кроссовки. Ну точно интернат с массовыми закупками одежды. Он попытался прислушаться к возгласам, но тут Пень оглянулся, и пришлось прибавить шаг.

Домик, куда его привели, от остальных зданий отличался особой аккуратностью и даже щеголеватостью. Крашеная суриком железная крыша, белые стены и голубое деревянное крылечко, а по бокам от него две вкопанные в землю шины с какими-то цветочками. И не просто шины, а тоже выбеленные! И дорожка, ведущая к домику, выметена дочиста, ни соринки. «Местное начальство, - понял Вадим с нехорошей дрожью где-то в желудке. – Что ж, познакомимся».

Поднялся следом за Пнем на крыльцо и был остановлен в маленькой прихожей. Взяв его за плечо, Пень постучался, и из-за двери, деревянной, как и все двери здесь, но полированной, отличной работы, раздалось:

- Войдите!

- Доброе утро, Франциск Албертович, - поздоровался Пень, войдя и встав по стойке смирно, а у Вадима мысли понеслись вскачь.

Франциск Албертович?! Это уже конкретика! Это… не просто набор слов, а имя! Даже два! С конкретной этимологией, историей, значением. Это пласт культуры!

Пень говорил по-русски, теперь Вадим понимал это совершенно ясно. И эта форма отчества! Странно, имя европейское, а образовано по законам русской грамматики. Натурализованный иностранец? И почему-то Алберт вместо Альберта? Да не молчите же вы, ироды! Говорите!

- То-опрый день, Тимур Викторович, - ответил тот, к которому обращался Пень, и Вадим жадно вслушался в звук и интонации голоса.

Акцент! Типично прибалтийская растянутость гласных, а звонкие согласные приглушены.

- Зна-ачит, приступ а-агрессии, говорите? – задумчиво сказал человек, которого Вадиму из-за Пня не было видно, но тут водитель-надзиратель сам сделал шаг вперед, открывая их друг другу. – Любоп-ы-ытно…

- Так точно, Франциск Албертович, - отрапортовал Пень, и вдруг стало понятно, что выправка у него действительно военная.

Осанка, даже бритый затылок и виски прямо кричали о службе. Отставник? На вид Пню было лет сорок пять, но кто знает, какие здесь порядки.

- Причи-ина?

Вадим уставился мимо сидящего в кресле Франциска Албертовича, понимая, что если его что-то и выдаст, так именно взгляд. Куда угодно можно смотреть, только не в эти водянисто-голубые глаза на тонком бледном лице, внимательно его изучающие. Ну, смотри-смотри! И что ты видишь? Тощего грязного мальчишку – помыться-то ему после работы в поле так и не дали! – в пропотевшей и с кровавыми пятнами одежде, шмыгающего носом и тупо пялящегося в стену. Хорош? Ага. Особенно по сравнению с хозяином кабинета, затянутым в отглаженный… китель, что ли? Серый, с блестящими пуговицами, воротником-стойкой, подпирающим шею, и остро заглаженными складочками. По три с каждой стороны, и острые - порезаться можно.

- Ссора из-за еды, - так же четко доложил Пень. – Воспитуемый Серый отнял обед у воспитуемого Безмозглого. Безмозглый кинулся в драку и укусил Серого.

- Укусил? – хмыкнул Франциск Албертович. – Всего-то?

- Прокусил ему кожу на шее до мяса, - почтительно поправил его Пень, оказавшийся Тимуром Викторовичем, что Вадим тоже запомнил. – Швы пришлось накладывать.

«Это я молодец, - с мстительным удовлетворением подумал Вадим. – Швы – это правильно. Лучше помнить будет. Одного не пойму, что ж они нас обоих-то по кличкам зовут? Это же не детишки-волчата, это администрация учебного, чтоб его черти драли, заведения. Официальные лица! А у них эти клички как-то очень тесно срастаются с «воспитуемыми»…»

- Раньше подобное было? – отрывисто спросил Франциск Албертович, даже акцент почти исчез.

- Никак нет!

Вадим едва не перехватил пристальный взгляд, но заставил себя не напрячься, а, напротив, расслабиться. Чутье не просто предупреждало – оно орало, что вот сейчас никакого интеллекта показывать не следует. Только не с этим! Неважно почему, потом во всем разберешься, Скворцов, а сейчас делай, что хочешь, слюни пускай, сопли на кулак наматывай, только выгляди полным безнадежным идиотом!

Он вспомнил Никиту Иванова, головную боль всей 38-ой школы и свою личную. Потому что нельзя, видите ли, отправлять ребенка на психиатрическое освидетельствование без согласия родителей. Даже если начинать там надо с самих родителей! Никитушка, как звали его все, от техничек до директора, всплыл в памяти как живой. Прямо на фоне стенда с антитеррором и ПДД в коридоре первого этажа.

Вадим приоткрыл рот, позволив челюсти чуть отвиснуть, втянул голову в плечи, сделал взгляд потупее и… старательно всмотрелся в карту, висящую на стене кабинета за спиной Франциска Албертовича. Карта! Карта континента, очертаниями очень сильно напоминающего Евразию, только вместо крупных пятен России и Китая – несколько разноцветных клякс гораздо меньше. Ну да, точно Евразия! Вон Урал и крупные реки все на месте! Монголия вроде бы такая же, Украина и Казахстан – тоже. Европа – привычная мешанина… Но что с Россией?! А названий не видно, мелкие слишком!

- Не было-о, значит…

Франциск Албертович встал из-за стола. Подошел к Вадиму, увлеченно пялящемуся на карту, и… влепил ему пощечину!

На ногах Вадим удержался только потому, что рядом стоял Пень, на которого его швырнуло. Зато в ушах зазвенело, а половина лица сразу стала тяжелой и горячей. Вадим ошеломленно поглядел на взрослого человека, вот так легко ударившего ребенка. Слабоумного ребенка, не способного себя защитить.

А Франциск Албертович приподнял его длинной сильной рукой за шиворот, поставив на место, и тут же пальцами вцепился Вадиму в подбородок, заглядывая в глаза. Очень спокойно и очень внимательно, будто пытаясь разглядеть там что-то.

- Ра-асскажи, как все было? – мягко попросил он, жестом второй руки останавливая попытавшегося что-то сказать Пня. – Он тебя обидел, да-а? Ну же, мальчик, скажи – это Серый винова-ат?

«Хрен тебе, - купаясь в ледяной злости, решил Вадим. – Никаких разговоров, п-п-падла… Дебил так дебил. Пока молчу, ты меня не раскусишь».

Без всякого притворства он скривился от боли – рука у Франциска Албертовича оказалась тяжелой – и тихо заныл, бессловесно, одним только мерзким заунывным скулежом, в точности как Никитушка, пойманный на очередной гадости вроде подкладывания одноклассникам дерьма в портфель или воровства в гардеробной. Никто из коллег-педагогов на памяти Вадима дольше пары минут этот скулеж не выдерживал.

- Молчи-ишь, - задумчиво констатировал Франциск Албертович, возвращаясь за стол. – Ну что ж… Тимур Викторович, отведите его помыться и верните в группу.

- Может, в другую? – В голосе Пня промелькнула едва заметная тень удивления. Указывать начальству он не осмеливался, но… Вадим был с ним совершенно прав. Перевод в другую группу после конфликта в этой – вполне себе выход, если там с самого начала поставить отношения с новичком правильно. – Там же Серый…

- И что же, что Серый? – благожелательно осведомился Франциск Албертович, но Пень мгновенно вытянулся еще сильнее. – Мы теперь для каждого недоумка будем группы подбира-а-ать? Может, еще в осо-обую его переведем, а?

- Никак нет, Франциск Албертович!

Голос у Пня был ровный, бесстрастный, и начальник «интерната» чуть кивнул.

- Вот и славно, Тимур Викторович. Ма-альчик!

Вадим едва не вздрогнул, однако все-таки не выдал себя, таращась в пол и усердно изображая недоумка, которым его определили.

- Мальчик? - повторил Франциск Албертович, и Пень легонько ткнул Вадима в спину, заставляя поднять голову.

Но Вадим так и прикипел взглядом к полу. Хорошие доски, ровненькие. И не покрашены, а покрыты лаком, золотистым таким… Чистые, хоть ешь с них. И сам хозяин кабинета тоже чистый, холеный, словно выгоревший на солнце добела со своими светлыми волосами, водянистыми глазами и щегольскими усиками. Пас-с-куда…

- Если пудут еще инциде-е-енты, сразу докладывать мне, - уронил Франциск Албертович и взял со стола серебряную коробочку, оказавшуюся портсигаром.

Сунул в рот тонкую, какую-то дамскую папироску, перевел взгляд с Вадима на Пня и неторопливо прикурил, бросив:

- Свобо-одны.

Пень щелкнул каблуками, дернул Вадима за плечо, потянул за собой.

Вадим не сопротивлялся, покорно вытащившись из кабинета следом. Так же послушно сошел с крылечка и поплелся за Пнем по дорожке. Мимо спортплощадки, где до сих пор играли в футбол, мимо длинного, обшитого досками здания с рядом зарешеченных окон… Сейчас вид идиота давался ему без всяких усилий и независимо от желания самого Вадима, потому что перед его глазами стояло, как Франциск Албертович прикуривает папироску. Без всякой зажигалки, с полной небрежностью и явно не видя в этом ничего особенного. Просто прикуривает папиросу огоньком, появившимся прямо на конце длинного холеного пальца.