Последний эмиссар-1

Пролог

Он помнил вспышку и чувство полета. Короткого полета, оборвавшегося бездонной тьмой, в которой сознание плавало, не находя, за что зацепиться. Потом появились голоса. Они были беззвучны, но каким-то образом он чувствовал и тембр, и интонации, и смысл слов. Может быть, потому что ничего другого, кроме этих голосов, не было в непроглядной пустоте, окружившей его.

— Ты же собирался закрыть этот проект, — сказал первый, которого он мгновенно окрестил Шефом, точно таким брюзгливым тоном разговаривал его директор. — Он полностью бесполезен, статистический анализ это подтвердил.

— Ваш статистический анализ учитывает лишь средние показатели, — возразил ему второй, которого он назвал Усталым. — Вы сами ограничили мне вариационный ряд.

— Потому что это бессмысленно, — фыркнул Шеф. — Посмотри на него. Отсталое существо из отсталого мира, понятия не имеющее, с чем придется столкнуться. Ты серьезно думаешь, что он способен добиться успеха? Выжить там, где не справились ученые и подготовленные бойцы? Я закрываю проект. Изволь утилизировать последнюю матрицу и подготовить отчет по трем последним прорывам…

Шеф еще что-то нудел, в точности как директор на педсовете, зачитывая очередной анализ контроля успеваемости и выясняя, почему упало качество знаний в седьмом «А». Почему, почему… Потому что Васильчикову и Дробыша родители перевели в другую школу, а качество знаний в основном выдавали эти двое. Ну еще близняшки Морозовы, но у них очередная великая любовь, причем одна на двоих, и девчонки забили на учебу…

Он удивился, что знает столько чужих имен и лиц, но не в состоянии вспомнить, как зовут его самого. Кто он? Как сюда попал? И кого только что слышал?

— Слышишь? — хмыкнул Усталый, и он по интонациям понял, что теперь голос обращается к нему. — Ты неперспективен. И я тоже, но для меня это уже не критично. А вот что с тобой делать? Последняя матрица… Знаешь, а доведу-ка я дело до конца. Это уже ни на что не повлияет, просто самому интересно, сколько ты продержишься. Как-то же тебя угораздило попасть в наше сито, верно? Значит, было в тебе что-то, определенно было… Молчишь? Ну, молчи-молчи, все равно ты ничего не слышишь и не понимаешь, бедолага. Или не вспомнишь. Да неважно, в общем-то. Прощай, последняя матрица проекта «Эмиссар»…

Он хотел крикнуть, что все слышит и даже что-то понимает, но рта не было, и вопль не состоялся. Зато темнота вокруг разлетелась ослепительной вспышкой, и он вспомнил!

— Вадим! Вадик! Что они сделали? Вадик, милый, только не умирай! — рвался и рыдал над ним женский плач. — Скорая уже едет… Я вызвала, Вадик! Сволочи, за что?!

Ему было почти не больно, только тошнило, и правый бок налился жаркой чугунной тяжестью. Да лежать, скорчившись на подмороженной земле, оказалось жутко неудобно. Нога подвернулась как-то нелепо, в глазах то темнело, то снова проявлялась знакомая улица, а женщина все плакала, и никак не получалось ей сказать, чтобы перестала. Ну глупо же плакать… Почти так же глупо, как получить нож в бок в трех шагах от собственного подъезда. Отвратительно глупо!

— Они меня в машину затащить хотели! — ревел там же наверху другой голос, совсем девчоночий. — Их двое было… Я кричала, никто не вышел. А он… Он… А они его… Что теперь бу-у-удет…

«Ничего не будет, — подумал он с такими же усталыми нотками, как и тот неизвестный, что назвал его последней матрицей. — Совсем и никогда. Будто я не знаю, как у нас „неотложки“ ездят. А нож в печени. Четко попали. Девчонка их то ли запомнила, то ли нет, неважно. Все уже неважно, только обидно очень».

— Пять, — оглушительно громко перекрыл все остальные звуки голос Усталого. — Четыре… три… два… один… Пошел, эмиссар!

«Эмиссар… — всплыла в сознании почему-то страница из БЭСа, „Большого энциклопедического словаря“. Хотя чего странного, сколько он с этим словарем работал! Толстый такой, коричневый, стоял сначала у отца в кабинете, потом кабинет сменил хозяина, а словарь остался. — Эмиссар — лицо, посылаемое в другую страну с неофициальной миссией…» Он уцепился за это слово, последнее понятное явление в круговерти внезапно обрушившихся звуков, красок и вкусов. Эмиссар, последняя матрица, проект… Закрытый проект!

А потом пришла злость. На ублюдков, забравших его жизнь так легко и небрежно — наверняка же останутся безнаказанными, твари! На Шефа, который тоже что-то решил за него. И даже на Усталого, который ничего не объяснил, а дело явно пахнет каким-то дерьмом.

Злость придала сил, и он бросился куда-то всем своим существом, сжавшись в нематериальный, но ощутимый им самим комок. Злость его толкала, выдавливала из мешанины образов и ощущений. Он рванулся, вложив в этот бросок все силы, и вывалился куда-то в темноту. Теперь уже самую обычную темноту, физическую. Вон, лучик света пробивается из окна, второй — из щели под дверью, и в их перекрестье видно то ли топчан, то ли какие-то нары с фигурой, укрытой одеялом с головой.

Он жадно вдохнул сыроватый теплый воздух, пахнущий чужими телами, их потом, нестираной одеждой и еще чем-то непонятным. И все-таки возможность дышать была восхитительна! Вдох-выдох… Вдох-выдох… Вот оно — счастье! Ничего, сейчас он все вспомнит, все поймет, все исправит… Главное — живой!

Он попытался что-то сказать, позвать на помощь, но звук получился совсем слабым. И какого-то странного тембра. Не его голос! И ощущение тела совершенно не его… Он завозился, поднеся руки к глазам в слабом рассеянном свете. Руки были чужими. Тонкие, грязные и явно мальчишеские. Обломанные ногти, заусеницы… Его замутило от непонимания происходящего и от подползающего страха. Руки неухоженного пацана, а тело?!

Рывком отбросив одеяло, он глянул и увидел тощее тело лет одиннадцати-двенадцати, прикрытое только ситцевыми семейными трусами. Слишком тощее, пожалуй. Рост нормальный для этих рук, но кости проступают под кожей неправильно сильно. Твою же… Он сдержал вертевшуюся на языке нецензурщину, но из горла все-таки вырвался тонкий вскрик.

— Чо орешь, безмозглый? — На ближайшей кровати выглянул из-под одеяла мальчишка примерно такого же возраста. — Приснилось, как я твою мамку имел? Рот закрой и спи, а то в коридор выкину!

Высказавшись, мальчишка снова спрятался под одеяло и укрылся с головой. Только теперь стало понятно, что в комнате довольно холодно.

Он вцепился пальцами в край одеяла. Судорожно, до боли. В голове крутилась какая-то глупость, что он никогда не любил романы про попаданцев. Дурацкий способ ухода от действительности… И так не бывает. Вообще! Ни с кем! Просто не бывает! Во всяком случае, это не могло произойти с ним!

Но холод и вонь, жесткая деревянная кровать, колючее шерстяное одеяло и грубое белье на худющем заморенном теле подтверждали — еще как может! Именно с ним. Именно здесь и сейчас. И проснуться, похоже, не получится.

«Последняя матрица, — всплыло в измученном сознании. — Эмиссар… Что это все означает, м-м-мать вашу?!»

Осторожно спустив ноги, он прошел по полу из некрашеных досок, стараясь ступать как можно бесшумнее. Добрел до окна, шатаясь от слабости и с ужасом понимая, что тело ему досталось очень так себе, попытался отодвинуть то ли пленку, то ли плотную ткань, закрывавшую окно почти полностью. Не получилось. Вернулся к кровати, держа ее взглядом, и подошел теперь уже к двери. Закрыто снаружи! Вот как… А если кому-то в туалет приспичит? Острый запах из ведра в углу подсказал, как здесь решается эта проблема.

Он окинул спальню взглядом. Пять рядов кроватей по четыре штуки. Правда, какие-то вроде бы пустуют. На занятых, судя по силуэтам, спят такие же дети, как он и тот мальчишка, что на него кричал. Детский лагерь? Интернат? Впрочем, до утра и думать нечего разобраться, куда его занесло. Да и утром… Для начала нельзя ничем выдавать свою инаковость, нужно затаиться и как можно больше понять об этом месте. Хоть бы имя свое узнать! Ничего, окликнет же его кто-то рано или поздно.

«Это дети, — подумал он, уговаривая себя не сорваться в слепую панику. — Ты работал с детьми. Ты знаешь, как с ними нужно обращаться. Ты сам был ребенком… Справишься!»

А память спорила с рассудком, глумливо напоминая, что действительно, это — дети. То есть порой те еще мерзкие гаденыши, то бессмысленно жестокие, то, напротив, очень даже целеустремленно. А у него, похоже, не самое высокое место в здешней иерархии. Мелкий, слабый и… как его назвал тот парнишка? Безмозглый? Оскорбление или прозвище? Очень важный момент… И еще неизвестно, кстати, какие тут взрослые. Наверняка не местные Макаренки…»

«Хорошо хоть язык понимаю, — слабо утешил он сам себя. — Интересно, почему?»

Попытался вспомнить, какие именно слова кричал его сосед по спальне. Звучание, отдельные части… Явно не русский язык, ничего общего. Безусловно другие фонемы и морфемы. Но значение при этом понятно!

«Выключи филолога, — подумал он, давя нервный смешок. — Помнишь, как Люда тебе это кричала при каждом домашнем скандале? „Выключи филолога, будь мужиком, тряпка!“ То есть живи так, как считает правильным она. Ну и ее дражайшие родственники. Но совет сейчас прямо своевременный. Выключи филолога, Скворцов, здесь и сейчас тебе нужны совсем другие умения. Попроще. Поближе к примитивному выживанию.

«Самому интересно, сколько ты продержишься…» — всплыл в памяти еще один голос. Интересно им, с-с-сволочам! Снова замутило, и он сел на кровати, безучастно оглядывая соседние, накрытые холмиками одеял. Голова была абсолютно пуста. Ни одной мысли, только липкий холодный страх пополам с безнадежностью. Прошлая жизнь, абсолютно понятная и привычная, закончилась. А что началось вместо нее?! Он ребенок! Чужое тело, непонятное и неприятное место, а Шеф говорил, что здесь даже просто выжить — проблема! Причем никем до Вадима не решенная!

«Завтра, — все-таки сказал он себе через пару минут, ложась и укрываясь одеялом. — Я подумаю об этом завтра. Как Скарлетт, чтоб ее, О’Хара! Постараюсь во всем разобраться и понять, как себя вести. В идеале — выбраться отсюда и совершенно не филологически набить кое-кому морду. Но это все завтра».

А потом жуткая усталость все-таки взяла свое, и он провалился в тяжелое забытье, полное чужих запахов, сонных стонов и приглушенной ругани. Настоящий сон так и не пришел, но думать и рассуждать тоже не получалось, так что он просто лежал, пытаясь согреться и найти хоть немного удобную позу среди комков свалявшегося матраса. Новая жизнь? Новое тело? Вот это вот все?!

Минуты, а потом и часы тянулись бесконечно долго, но, в конце концов, полоска над затянутым окном посветлела, дверь распахнулась, и зычный взрослый голос проорал:

— Подъем, дармоеды! Бегом, твари ленивые!

Глава 1

Вадим. Он вспомнил свое имя. Вадим Алексеевич Скворцов… И сразу все остальное обрушилось таким огромным массивом информации, что Вадим едва не заорал. Детство, юность и зрелость… Все, что вчера от шока лишь частично всплыло в памяти, сегодня снова оказалось в его полном распоряжении. Взрослое сознание в детском теле, которое сейчас выбиралось из-под тонкого одеяла, ежась от холодного воздуха. Рядом, тихо переругиваясь, одевались его собратья по несчастью. Почему по несчастью? Ну, счастливой жизнь в этом месте вряд ли можно назвать.

Вадим нашел сложенную в ногах одежду, торопливо ее натянул. Штаны, носки и что-то вроде водолазки из тонкого, но плотного материала. Сунул ноги в грубые, но сидящие по ноге башмаки, зашнуровал их, искоса поглядывая на остальных детей.

Те не медлили, но и не особо торопились, а одевшись, заправляли свои постели одеялами. Вадим сделал то же самое, и один из соседей хохотнул:

— Ты гляди, как безмозглый старается. Чо-та он сегодня прям поумнел.

«Все-таки не оскорбление, а прозвище, — отметил Вадим, стараясь не смотреть в ту сторону. — Тот, кто жил в этом теле до меня, был умственно неполноценным? Интересно, что именно с ним было? Идиотия? Дебилизм? Аутизм? Просто отставание в развитии? А ведь вопрос жизненно важный! Как мне изобразить его поведение достаточно достоверно, если я понятия не имею о нужном уровне интеллекта?!»

Мальчишки потянулись из палаты, и он пристроился в конец очереди, опустив голову и лихорадочно пытаясь понять, как ему быть дальше. Ощущение невероятности происходящего не отпускало. Еще вчера у него был дом, работа, какая-никакая семья… А здесь… Что здесь вообще происходит?! И как вернуться обратно?!

Память услужливо подсунула, как он лежал на грязной ледяной земле приподъездной клумбы, подыхая от ножа в боку. Вернуться? Куда? В тело с пробитой печенью? Да и раз его… сознание здесь, значит, там все кончено. Странная какая-то загробная жизнь, не так он себе ее представлял.

«Ну да, — съязвил Вадим, следуя за толпой мальчишек по длинному коридору. — Что, на классический Ад и Рай рассчитывал? С Петром у ворот, и что там в придачу положено? „Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины…“ Возрастом, правда, слегка промахнулся, тебе не тридцать пять стукнуло, как Данте в то время, а на десяток побольше. И он-то „Божественную комедию“ написал, а ты только сдохнуть умудрился, да и то нелепо… Слил свою жизнь без малейшего смысла и пользы. Так что выключи филолога, Скворцов! Что ж ты так мало романов читал про попаданцев, а? Сейчас хоть примерно знал бы, что делать… Впрочем, ты и так знаешь. Затаиться и смотреть, слушать, впитывать информацию из любого доступного источника. С „безмозглым“ — это тебе повезло! Ну, или дело не в везении, а просто принять твое сознание смог только такой носитель, имеющий проблемы со своим собственным. Хм… Судя по той реплике, у мальчика были сложности даже с обслуживанием себя. Кровать он заправлять не мог или не хотел. Но держали его вместе с остальными, значит, не совсем беспомощный…»

Коридор вывел в другой коридор, а тот, второй, закончился переходом в широкий двор, где стоял обычный грузовик. Размером примерно как шестьдесят шестой ГАЗ, он же «Шишига», без тента, но с грубыми деревянными бортами. Вадим сам не представлял, что у него так потемнеет в глазах от облегчения. Чуть слезы не брызнули!

Все-таки цивилизация! Не древний мир какой-нибудь, не средневековье, а то ли наше время, то ли что-то очень похожее. Может, и мир тоже наш?! Ну да, облезлая голубоватая кабина грузовика каких-то непривычно овальных очертаний, но мало ли какие марки машин существуют? А может, все это вообще кома?! И на самом деле он лежит под капельницами в обычной реанимации своего родного города, а чудится и видится всякое от препаратов?

— Шевелись давай, — не больно, но увесисто толкнула его в плечо лапа какого-то мужика.

Вадим осмелился бросить на него быстрый взгляд. Тяжелое хмурое лицо, клетчатая сине-зеленая рубаха и свободные темные брюки. Разве что обувь куда приличнее, чем на детях, но тоже ничего особенного. Встретил бы такого у своего дома — прошел мимо, не задумываясь и не приглядываясь.

А мальчишки — ну да, ни одной девочки, кстати, — быстро грузились в кузов по дощатому трапу с набитыми поперечинами. И было понятно, что это им тоже не впервой. Спокойно лезли, кто-то похохатывал, а кто-то уже в кузове требовал поднять задницу с его места. Вот это немного успокаивало. Не в газовые камеры везут, похоже.

«Заткнись, — посоветовал он снова проснувшемуся внутреннему паникеру. — Трус паршивый…»

Одним из последних залез в кузов, где было подобие лавок, прибитых буквой П, но все они уже оказались заняты, и большая часть пацанов садилась прямо на пол. А ведь тут явно не одна их комната! Вадим опытным взглядом навскидку прикинул, что мальчишек десятка четыре. Его сразу оттеснили на крошечный свободный пятачок возле чьих-то ног, и Вадим уселся, обхватив колени руками в попытке сохранить хоть немного тепла и стараясь в негромком гомоне услышать что-то полезное.

— А я ему говорю: слушай, шнырь, не принесешь мне пять бакупорок, я тебе сопатку набок сверну. И чтоб не гнилые были, а этого года, забористые…

— Да отвали ты, козел, я всегда тут сидел. Серый, скажи ему, что это мое место!

— Чо, опять на картошку? Тогда я на раскладке!

— Ага, разбежался, мотыжить пойдешь, урод узкоглазый.

— Э, ты кого узкоглазым назвал? Ты моего брата узкоглазым назвал! Я твою бабушку валял, ты понял, да?

— Да тихо вы, козлы! Щаз нарветесь, всех пайки лишат! Сегодня Пень — водила, а он стучит, как дышит.

«Детская тюрьма? — сдерживая поднимающуюся тошноту, подумал Вадим. — Или интернат… А везут нас на сельхозработы, раз уж говорят про картошку. Стоп, какая картошка?! Ноябрь на дворе… Очень теплый в этом году, но все-таки ноябрь! Хотя… Для ноября тепло. Вчера я мерз в тонкой кожаной куртке, а сейчас даже без нее терпимо. Холодно, но терпимо. Да и то, понятно, что холод больше от раннего утра, чем от погоды.

Он приподнялся и завертел головой, пытаясь осмотреться. Грузовичок трясся по самой обычной сельской грунтовке, хорошо укатанной и без ям. Вадим сидел спиной к левой стороне, и повернуться в тесноте не мог, но справа поверх голов сидящих мальчишек была видна полоса черной вспаханной земли, вдоль которой ехал грузовик. За ней вдали виднелся густой лес, причем совершенно зеленый. Зеленый! В ноябре-то?

«Значит, не ноябрь, — безразлично согласился сам с собой Вадим. — Судя по цвету, листва молодая, весенняя. Если апрель или май, то картошку, возможно, мы будем сажать. Или полоть. Да какая, нахрен, разница?! Валить отсюда надо! Только вот куда? И как выжить в одиночку? Может, внезапно „выздороветь“? Изображу амнезию, но предъявлю нормальный интеллект — вдруг удастся что-то узнать о прошлой жизни моего тела?»

Дорога между тем свернула к очередному полю, отгороженному от прочих забором из жердей. Хорошим таким забором, сделанным не ради отмазки, а на совесть. Вадим смотрел и запоминал, собираясь потом обдумать каждую деталь, какой бы неважной она ни казалась. От кого забор? И почему другие поля им не огорожены? С его точки зрения, по набитым поперек жердям не перелез бы только безнадежно ленивый или безрукий-безногий. Грузовичок остановился, и мальчишки, не дожидаясь команды, сбросили на землю тот же самый трап. Сначала спустились те, кто сидел у самого края, потом пошли остальные…

— Куда прешь, безмозглый!

От удара под ребра у Вадима кончился воздух. Он шарахнулся вперед и едва не полетел с высокого края кузова, но свернул на доску и пробежал по ней. Выставив перед собой руки, все-таки ткнулся в землю, больно ударившись ладонями. За спиной гоготнули в несколько голосов.

«Суки… — зло подумал Вадим. — Ведь просто так…»

Детская жестокость его всегда не просто возмущала — бесила до предела, до лютой ненависти, такой же яростной, как беспомощной. Маленькое быдло ничуть не лучше большого, а бороться с ним куда сложнее, причем хоть взрослому, хоть ребенку. Взрослого ограничивают права ребенка, мнение общества, собственная совесть и страх причинить вред, словом, десятки заповедей «не навреди», надежно опекающих даже самую отъявленную, но все еще растущую сволочь. Ребенку бороться с моральными уродами и вовсе почти невозможно.

Он поднялся, повернулся и посмотрел на скалящиеся мордочки, запоминая каждую. Интересно, это из его комнаты или чужие?

Тем временем водитель вылез из кабины и кивнул на ящики, стоящие у края поля. Обычные деревянные ящики. А еще груда белых «сахарных» мешков, жестяные ведра и целая куча лопат. Мальчишки рванули расхватывать ведра, на лопаты желающих оказалось гораздо меньше. Вадима попросту отпихнули локтями, а потом кто-то из пацанов сунул ему в руки деревянный черенок, отполированный прикосновениями. Лопата была здоровенная, почти в его рост, и тяжелая.

— Эй, ты! — вмешался водитель и ткнул пальцем в высокого пацана, одним из первых ухватившего ведро. — Поменяйся с этим доходом. Он же лопату не поднимет!

«Не подниму, — молча согласился Вадим. — У нее черенок как моя рука. Да что ж я дохлый-то такой? Может, болею? Чем-то очень неприятным?!»

Взяв ведро и получив в придачу злой взгляд, он пошел вместе с остальными «ведроносцами» к мешкам. Ну, все понятно, удобрения. Которые раскидывать всяко легче, чем копать лунки под картошку и даже таскать ящики с этой самой картошкой. Но почему лопаты? Что за дурость? На такое поле гораздо проще выгнать трактор или мотоблок и нарезать эти несчастные ряды. А потом так же механически их загрести. Грузовик же у них есть, должен быть и мотоблок!

Разом посмурневшие и притихшие мальчишки распределились по краю поля на пятерки. Двое копали в рыхлой черной земле лунки, третий разбрасывал удобрение, которое оказалось не розово-белой химической крупой, как в дачном детстве Вадима, а полностью перепревшим навозом. Четвертый раскладывал картошку, а пятый, идущий последним, лунки загребал. В общем-то, все целесообразно, если не брать во внимание, что мотоблоком было бы на порядок проще и быстрее.

«Может, это как в армии? — подумал Вадим, железным совком нагребая в ведро перегной. — Главное, чтобы солдат не дело сделал, а задолбался? Если бы я отвечал за несколько десятков, а то и сотен малолеток в режиме двадцать четыре на семь, я тоже предпочел бы держать их уставшими. Потому как безделье — мать всех пороков, не зря умными людьми сказано».

Он с трудом поволок тяжелое ведро к началу двух рядов лунок, уже выкопанных его пятеркой. И даже картошку туда начали раскладывать.

— Дергайся быстрее, безмозглый! — рявкнул тот самый пацан, с которым его поменяли инструментом, и… начался ад.

* * *

Одна лунка, вторая, одна, вторая… Раскидать навоз и бегом за другим ведром, в которое уже насыпали картошку. Пятого мальчишку у них почти сразу забрали на какие-то другие работы, и Вадиму пришлось отдуваться за двоих. По обмолвкам он понял, что закончить два ряда лунок означает отдых и то ли обед, то ли просто легкий перекус, поэтому старались его товарищи на совесть. Неизвестно, чего они ждали от «Безмозглого», но скидки никто не делал, и стоило промедлить хоть немного, ему давали подзатыльник, от которых Вадим уворачивался далеко не всегда.

Его новое тело было отвратительным. Слабым, неуклюжим, слишком медленным. Уже через десяток ведер с картошкой и навозом в глазах начало темнеть, а ноги предательски задрожали. Вадим пытался выдержать темп, заданный тремя остальными, но получалось плохо, и тогда последний, тот самый парень на голову выше него и гораздо шире в плечах, бросал лопату и шел помогать Вадиму, тупо и грязно вспоминая всех женщин в его предполагаемой семье. Он быстро раскладывал картошку и принимался торопливо ее закапывать, пока Вадим, обливаясь потом, тащил очередное ведро с навозом.

Да, утренний холод теперь вспоминался чуть ли не с нежностью. Солнце взошло повыше — и стало тепло, а в разгар работы и откровенно жарко. Кое-кто из мальчишек снял рубашки и водолазки, завязав рукава на поясе, но Вадим пока не решался. Кто знает, как у его нового тела с иммунитетом? Только простуду подхватить остается, а у такого задохлика и до пневмонии недалеко.

Он таскал и таскал проклятые ведра от кромки поля к далеко ушедшим краям рядов, с ужасом понимая, что чем дальше — тем сложнее это будет делать. Но с лопатой было бы еще хуже, наверное. Неужели все остальные — железные?! Вон, как мелькают черенки в их руках. А ведь пацанва вроде него, только покрепче… Руки уже ныли острой болью переутомления, ноги всерьез дрожали. Пару раз тяжелое ведро вело Вадима вперед так, что он едва не падал.

— Долго ты еще, падаль тупая?! — заорали на него в очередной раз, и Вадим наклонился над ведром, стараясь побыстрее раскидать навоз.

— Да что ты от него хочешь, он совсем розум потерял… — откликнулся второй, и Вадим замер.

«Розум»? Вот именно так, в этом варианте произношения?! Но почему?! Если его сознание каким-то образом усвоило чужой язык, оно должно воспринимать только смысл услышанного. То есть значение каждого отдельного слова, но без особенностей местного говора или индивидуального произношения. Но тогда он бы услышал «разум»! Так… Вадим попытался вспомнить, слышал ли еще что-то подобное, но не смог. И все-таки было четкое впечатление, что речь окружающих доходила до него живой и яркой, не выхолощенной никаким переводом. А главное, вот это «розум» вместо «разума». Так характерно! И явный кавказский акцент, услышанный в грузовике. Нет, понятно, что там национальностей куча, но…

«Скворцов, не время для филолога, — подумал он, подавив нервный смешок. — Время кидать навоз и картошку. Иначе быть тебе битым, по ребятишкам видно, что у них кулаки чешутся, а ты здесь самый мелкий и безответный. Вот с этим надо что-то делать…»

— Тихо, Пень идет, — шикнул кто-то из пацанов, и они принялись за дело с еще большим усердием.

Водитель и правда приближался вдоль уже засыпанных рядов. Подойдя к месту, где Вадим усердно раскладывал картошку, Пень глянул в очередную лунку, поморщился и велел:

— Кидай только навоз. А картошку вы кладите, — обернулся он к остальным. — Увижу еще один обломанный росток, без обеда останетесь.

И пошел к другой пятерке, длинный, возвышающийся над сгорбленной пацанвой.

— Ну все, Безмозглый, как закончим, я тебя тут и закопаю, — пообещал Вадиму тот парень, что раскладывал картошку вместе с ним.

Остальные промолчали, хотя прекрасно понимали, что неизвестно, кто кинул ту несчастную картофелину, обломав ей слишком длинный белесый росток.

Дальше работали молча, но в том же бешеном темпе, пока поле вдруг не кончилось у самой границы с лесом. Большинство мальчишек уже закончили и теперь отдыхали, сидя прямо на траве с мисками в руках. Вадим глянул на солнце — похоже, завтрак и обед считались тут одним целым. Вторая местная «Шишига», стоящая с этого края, была затентована, и оттуда тянуло чем-то вкусным, так что пустой желудок мгновенно заурчал. Вслед за «своей» троицей Вадим подошел к грузовику, поднялся по трапу. Ну что ж, на голодный желудок работать паршиво, и местное начальство, к счастью, это понимает. Правда, никакого отдельного первого и второго. Вместо них одна железная миска с густой овощной похлебкой. То ли щи, то ли борщ без томата. И даже волоконца мяса плавают. Пахнет чистой свежей едой… К похлебке парень лет шестнадцати сунул Вадиму в свободную руку два увесистых ломтя хлеба, серого, но тоже свежего, аппетитного.

Желудок уже тянуло болью от голода, и Вадим, спустившись из кузова, поискал взглядом, где бы сесть. На обочине росли какие-то высокие пышные кусты, дающие тень, и большинство мальчишек расположились именно под ними.

«И не боятся же клещей, — невольно подумал Вадим. — Или здесь их нет?»

Решив все-таки не рисковать, он пристроился на самой границе поля и травы, сев на пустой перевернутый ящик. Запустил в миску ложку, предвкушая… Похлебка показалась непредставимо вкусной, и Вадим жадно проглотил первую ложку. Зачерпнул вторую…

— Слышь, Безмозглый, ты, наверное, есть не хочешь, — сказал глумливый голос сверху, и две ладони закрыли ему глаза.

Вадим дернулся, пытаясь скинуть их и одновременно удержать в руках еду. Первое получилось, второе — нет. Миску у него выхватили, а тот, кто стоял позади, влепил Вадиму по макушке оглушительный щелбан и отошел.

Вскочив, Вадим парой прыжков догнал того, что спокойно уходил с его миской в руках. Схватил за плечо и дернул изо всех сил. Тот развернулся, покачнувшись от неожиданности, и похлебка заплескала ему штаны.

— Ты чо, обурел? Ты чо творишь, падаль безмозглая?!

Их четвертый, которого Вадим уже тихо ненавидел, смотрел с таким искренним возмущением и удивлением, словно представить себе не мог происходящего. Как это «Безмозглый», доходяга и отброс, и вдруг огрызается?!

— О как! Ничо себе! — послышалось со всех сторон. — Ребя, смотри, Безмозглый обурел! Безмозглый проснулся! Серый, дай ему в рыло! Начисти хавальник! Эй, смотрите, щаз Безмозглый Серого уроет, гы!

«Раньше, значит, я не огрызался, — задыхаясь от злости, понял Вадим. — Покорно отдавал еду. Наверное, каждый день, вот и отощал… А эти… твареныши… мразь мелкая…»

Серый сунул миску кому-то в руки и пружиной развернулся к Вадиму. Крепкий, рослый и, главное, сытый, он оскалился, как волчонок, и пообещал тягучим ласковым голосом:

— Кушать хочешь, да? Щаз я тебя накормлю, падла. Ты у меня блевать будешь кровью, а потом слизывать. Я тебя накормлю…

У Вадима было несколько секунд, пока этот гаденыш, ошалевший от безнаказанности, договаривал. И понятно было, что Серый его изобьет. Но убьет вряд ли. Пень рядом, а никакому начальству лишние трупы и кровавые разборки обычно не нужны. Если Вадим в этом ошибался, то ему несдобровать. Но в одном он ошибиться никак не мог. Либо его здесь и сейчас поломают, окончательно превратив в Безмозглого, либо… нет.

Он ударил первым. Серый отшатнулся. С рефлексами у него все было отлично, а у Вадима тряслись руки от слабости и голода. Волчата вокруг восторженно взвыли, кто-то начал колотить железной ложкой по пустой миске. «Наверное, у них тут очень плохо со зрелищами, — успел подумать Вадим. — Все работа да работа…»

— Ты у меня навоз жрать будешь, — пробубнил Серый, шагая поближе.

Спокойно так шагая, врастяжку, давая жертве время уклониться и побегать. Вадим бегать не стал. С его силами — бесполезно. Он кинулся вперед, не пытаясь ударить Серого, и схватил его за грудь, намертво вцепившись в грязно-серую застиранную рубаху. Прилип к нему, прижался всем телом и впился зубами между шеей и плечом. Серый заорал и принялся молотить его кулаками по спине, но Вадим исступленно стискивал зубы, точно зная, что это его единственный шанс выжить. Очень маленький, но все-таки шанс. Драться на равных он не сможет. Ни с одним Серым, ни тем более с кодлой. Но с чокнутыми мало кто хочет драться. Тех, кто на обычную быдляцкую подлянку отвечает съехавшей крышей, обходят стороной.

«Быстро же я вспомнил, как это все называется, — подумал Вадим сквозь кровавый туман, застеливший сознание. — И как в этом всем жить — тоже. Серый… Ты, сучонок, огребал бы от любого пацана из моего старого двора. Того двора, что был до института, до „Скворцов, выключи филолога“. Они бы из тебя сявку сделали… Меня на это не хватит, закваска не та. Но сделать сявку из себя я тоже не дам».

Его уже лупили несколько человек, оттаскивая от Серого, который орал истошным криком насмерть перепуганного мальчишки. Но Вадим точно знал, что прихватил зубами там, где нет никаких крупных сосудов, и разжимать их не собирался. Боль в избитом теле превысила какой-то предел, и он почти отключился, все еще слыша крики, а потом чья-то сильная и умелая рука зажала ему нос. Вадим продержался еще несколько мгновений, потом разжал зубы, задыхаясь, захлебываясь кровью, и его откинули от Серого, как щенка.

— А ну, разошлись, твареныши! — рявкнул кто-то. Пень, кажется… — Головы поотрываю и в задницу каждому засуну. А ты не вой, недоносок. Раньше надо было думать, когда чужую жрачку отнимал. Не вой, кому говорю! Что там у тебя?

Вадим с трудом приподнялся на локтях. Глаза заливала кровь, кто-то все-таки расквасил ему лицо. Нос едва дышал, а локти подкашивались, но Вадим вытер глаза рукавом и посмотрел на Пня, который, ругаясь, пытался осмотреть Серого. Тот, скуля, отбивался руками и ногами в совершенной панике. А несколько мальчишек, стоя вокруг них, с ужасом глядели на Вадима. В глазах темнело все сильнее, и Вадим понял, что у него осталась пара секунд до обморока. Поймав эти испуганные взгляды, он медленно оскалился и… облизнулся, закрепляя впечатление. Тошнота подступила к горлу, но рвать было нечем, так что он просто ткнулся лицом в землю перед собой и окончательно вырубился.

Глава 2

По грязно-белой стене медленно ползла муха. Наглая, жирная, неторопливая, басовито жужжащая крыльями… Вадим, который терпеть не мог эту гадость, поморщился, стоило представить, что муха может перелететь со стены на него, — и окончательно проснулся.

Никакой мухи не было, назойливый звук лез в уши со стороны небольшого оконца под самым потолком, а вот стена — имелась. Как раз такая, как ему приснилась, выбеленная простой известкой и уже изрядно затертая, пыльная, исчерченная глубокими бороздками.

Вадим пригляделся, надеясь на буквы. Пусть даже на то сакраментальное и почти священное слово, что в России испокон веку пишут на любой доступной стене. Лишь бы увидеть его, написанное привычным алфавитом. Но нет, линии издевательски сложились в невербальную семантическую составляющую, то есть попросту здоровенный мужской орган, размашисто процарапанный от пола до потолка и грубо замазанный побелкой. Все равно просвечивал, торжествующе провозглашая власть традиций.

«Вот-вот, — вздохнул Вадим. — Это самое мне, а не проснуться у себя дома или хотя бы в нашей районной больнице после удара по голове…»

На больницу это точно не было похоже. Кровать — деревянные нары, застеленные тонким матрасом, застиранным, но относительно чистым бельем и шерстяным одеялом. Даже подушка имелась, хотя плоская, сбитая. А еще кто-то позаботился снять с него ботинки и штаны, оставив в водолазке и длинных подштанниках. И уложил на эту самую кровать, накрыв одеялом до пояса.

Он осторожно пошевелился, тело отозвалось ноющей, но вполне терпимой болью. Сильнее всего ныли бока. Вадим задрал все ту же водолазку, грязную и местами запачканную уже побуревшей кровью, оглядел проступающие под кожей ребра, непривычно тонкие и опасно хрупкие. По коже разливались багрово-синие пятна, но осторожное ощупывание убедило, что обошлось без переломов. Повезло.

Он вернул водолазку на место и зачем-то задрал рукава до локтя. Мальчишеские руки, тонкие светлые волоски. А ведь волосы у него темные! Были… Там, в прошлой жизни.

Снова накатило чувство омерзения, словно его силой запихнули в это тело, отвратительно слабое, бесполезное, чужое каждой клеточкой! Вадим глубоко задышал, понимая, что истерика — последнее, что ему сейчас нужно. Так… Могло быть и хуже, верно?! Да, мальчишка, но не калека, не старик, не смертник в концлагере. И жить здесь наверняка можно, вон, его товарищи по комнате — еще те юные лосята, резвые, здоровые!

Он осмотрел комнату уже внимательнее. Деревянная некрашеная дверь с врезанным замком, ничем не закрытое окно — хорошо, что сейчас тепло. Полы тоже деревянные, из грубо струганных досок. У стены — маленький узкий стол, на котором Вадим увидел глубокую миску с кружкой, и желудок немедленно взвыл.

Спустив ноги на пол, он с опаской встал, но тело слушалось, только голова немного кружилась. Сделал ровно пять шагов до стола и вцепился в кружку — пить хотелось неимоверно, даже больше, чем есть. В кружке оказался чай, уже остывший и приятно сладкий. Вадим жадно его выхлебал и сунул нос в тарелку. Каша. Гречневая размазня с тушеным мясом, приличная такая порция! Схватив ложку, он принялся есть, со стыдом думая, как мало, оказывается, способен терпеть голод.

Каша провалилась в желудок, и тот отозвался блаженным урчанием. Вадим поставил пустую миску на стол и только тогда пригляделся к ней внимательнее. Алюминиевая, как и кружка. У них на даче полно было таких. В совокупности с грузовиком получается…

«А ничего не получается! — одернул он себя. — В моем родном мире от сверкающего небоскреба до покрытой пальмами хижины может быть всего несколько километров. И самые современные технологии отлично сочетаются с мисками в стиле „радость туриста“. Все, что понятно сейчас, это что я не угодил в средневековье или даже в аналог местного девятнадцатого века. Двигатели внутреннего сгорания здесь уже изобрели. И посуду… — Он перевернул миску и ожидаемо увидел на донышке значок неизвестного клейма. — Посуду штампуют поточным методом. Хотя это тоже мало о чем говорит, до революции порядочные заводчики тоже клеймили изделия. Но грузовик!»

Он поглядел в сторону окна, однако его проем был слишком высоко. Зато удалось опознать далекий звук, который то обрывался, то снова лез в уши. Циркулярка. Точно она. Ну и ладно, это отлично сочетается с грузовиком и картофельным полем. Нормальное такое хозяйство.

«А ведь это карцер, — понял вдруг Вадим, снова оглядев небольшую комнату. — Или, точнее, одиночка. Карцер предназначен ломать заключенного, а здесь достаточно тепло, сухо, никаких ужасов. Постельное белье, простая, но качественная еда. — Он невольно покосился на опустевшую миску и сглотнул, рассудком понимая, что уже сыт, но изголодавшееся тело никак не хотело с этим соглашаться. — Значит, меня сюда заперли вряд ли в наказание, просто дали отлежаться. Интересно, накажут позже?»

Он попытался поставить себя на место предполагаемого начальства этого то ли лагеря, то ли интерната. Выяснить, что случилось, не составит никакого труда. А дальше все зависит от здешних правил — оправдывают ли они насилие при самообороне или карают за любое нарушение дисциплины.

«Что гадать? — усмехнулся про себя Вадим. — Скоро узнаю».

Тело наконец-то почувствовало сытость, и Вадима опять потянуло в сон. Но перед тем как лечь, он снова обшарил свою камеру взглядом и нашел в углу ведро с плотно закрытой крышкой. Открыл — и характерный въевшийся запах подтвердил, для чего оно здесь. Облегчившись, Вадим забрался под одеяло, моментально согрелся и испытал почти блаженство. Ровно две или три минуты, пока замок в двери не щелкнул, впустив парня лет шестнадцати-семнадцати.

Вадим приподнялся на локте, напрягся, но тут же успокоился: в руках у парня был поднос с парой мисок и небольшим алюминиевым же бидоном. Хмуро зыркнув в сторону Вадима, парень сгрузил все это на стол, сгреб грязную посуду и пошел к двери, стараясь не спускать с лежащего глаз.

«Боится? — удивленно подумал Вадим. — Он — меня? Да ладно, не настолько же я их напугал. Видимо, просто опасается, вдруг кинусь? Не опасно, и все-таки приятного мало — отбиваться от мелкого, но агрессивного идиота. Что ж, чего-то подобного я и добивался, так?»

Едва дождавшись, пока мальчишка выйдет и дверь за ним щелкнет замком, Вадим не удержался — встал и подошел к столу. В одной миске — густой овощной суп, в другой — несколько вареных картофелин и кусок вареной говядины. В кружке — молоко. В бидоне — чистая вода, литров пять. Вадим еще раз напился, с сожалением посмотрел на еду, но заставил себя вернуться в постель. Сначала нужно уже съеденное переварить, а то как бы не стало плохо после долгого голода. Тело приятной тяжестью подсказывало, что это верный ход мыслей.

«У них тут самообеспечение, похоже, — подумал Вадим, кутаясь в одеяло. — Еда — мясо, овощи, картошка, молоко. Наверняка дети все это и выращивают, включая скот. Помладше, как я, или постарше — в налаженном хозяйстве работа найдется для всех. Поэтому и голодом не морят — очень цивилизованный подход. Вот это на столе очень смахивает на усиленное питание… Что ж они в принципе довели пацана до такого состояния? Не заметили вовремя? И потом тоже не спохватились? Или здесь все-таки действует что-то вроде естественного отбора?»

Вопросов было больше, чем ответов. Вадим понимал, что скоро узнает это сам, но не думать не мог. Упрямо вспоминались детали, поначалу проскочившие мимо сознания. Детский жаргон, понятный интуитивно, на уровне грамматики, хотя смысл отдельных слов так и остался неясным. Поведение Пня, умело разнявшего их с Серым драку, но появившегося слишком поздно, чтобы ее остановить. Две пустые кровати в общей комнате… Пустяк, но Вадим точно знал, что мелочей для него сейчас нет и быть не может.

«Клички, — подумал он, уже засыпая, и зацепился за эту мысль. — Я не помню, чтобы прозвучало хоть одно имя, а ведь мальчишки постоянно друг друга называли. Серый, Тюфяк, Баран, Ложка и Крысюк… Это нормально, в таком возрасте и в таком коллективе клички просто обязаны иметь даже большее применение, чем имена. Но чтобы имен вообще не было? Ладно, может, я просто ни одного не услышал. Это потом. Все потом…»

До вечера он проснулся еще один раз, поел, уже не чувствуя такого лютого голода и уговаривая себя жевать неторопливо, тщательно. Наверное, поэтому и проблем с желудком не возникло. Ночь прошла спокойно, только под утро Вадим замерз и проснулся. Долго смотрел на видный в оконный проем рассвет, а потом снова задремал. Через пару часов его разбудил очередной дежурный по местным казематам, уже другой, но того же возраста. Снова поднос с едой и убранная посуда, только теперь парень заменил еще и отхожее ведро на чистое. На Вадима он смотрел с полным равнодушием, не бросив ему ни слова, и так же молча вышел.

Потянулся день. Вадим ел и спал, а просыпаясь, валялся в расслабленной дреме. Мозг потребовал такого же полного отдыха, как и тело, только иногда всплывали ленивые мысли, что долго так продолжаться не будет, и надо ловить момент. Вечером ему принесли ужин, все та же картошка, вареная курятина, молоко… Слабость окончательно исчезла, и Вадим приободрился. Дорасти до Серого у него, конечно, не получится, но и прежним задохликом он себя не чувствовал даже сейчас. А всего-то пару дней поел нормально! Сказано — детский организм… Даже такой заморыш восстанавливается гораздо быстрее взрослого.

Ночью он спал крепко, без единого сна, или просто ничего не запомнил. А утром за ним пришли.

Вместо очередного подростка с подносом еды открывшаяся дверь впустила… Пня. Он шагнул в одиночку, оглядел Вадима, сидящего на кровати, и негромко позвал, словно щенка:

— Ко мне. Иди сюда, ну?

Еще и по бедру похлопал, словно действительно подзывал собаку.

Вадим молча слез с кровати. Он так и не решил, стоит ли проявлять появившийся у «Безмозглого» интеллект, но интуиция и просто здравый смысл подсказывали, что с этим лучше подождать. Просто потому, что все остальные дети в его окружении были нормальными, но никакой особой пользы им это не приносило. А «Безмозглому», возможно, будет проще…

Пень вывел его, оставив дверь камеры приоткрытой, и повел по длинному коридору неистребимо казенного вида. Деревянный пол, низкий беленый потолок и стены, покрашенные светло-голубой масляной краской, облупившейся и кое-где исцарапанной. Впрочем, никаких неприличных слов или рисунков. Бедно, но чисто и в меру опрятно, просто ремонта давно не было.

Через пару минут они вышли на крыльцо, и Вадим с удовольствием вдохнул чистый прохладный воздух. Вот чем в одиночке воздух был не такой? Окно же открытое… А вот и нет — разница огромная!

Пень пошел по выложенной диким камнем дорожке, ведущей вдоль здания, и Вадим последовал за ним. Вертеть головой он опасался, выдерживая роль то ли аутиста, то ли отстающего в развитии, но все-таки косился по сторонам. Пока что все вокруг напоминало… интернат. Вон там — явно жилой корпус, возможно, именно тот, где он впервые очнулся. А вон — спортплощадка с турниками, дорожками и натянутой волейбольной сеткой. Все самое обычное, словно опять у себя дома очутился. И даже орут где-то поблизости совсем как на уроке физкультуры.

Они свернули за угол, откуда слышались голоса, и, пока шли к небольшому домику, стоящему в некотором отдалении от главных корпусов, Вадим успел рассмотреть парней на очередной спортплощадке. Примерно две дюжины подростков лет по пятнадцать-шестнадцать азартно гоняли мяч. Только футбольные ворота заменяли вкопанные в землю жерди с перекладиной сверху без всякой сетки, и стояли в этих воротах не по одному, а по двое. Футболом Вадим никогда не увлекался, но тут удивился: неужели вдвоем удобно? Мешают же друг другу…

Подростки, между прочим, все были коротко стрижены и в одинаковой одежде. Светло-зеленые майки и такие же штаны, на ногах то ли черные кеды, то ли кроссовки. Ну точно интернат с массовыми закупками одежды. Он попытался прислушаться к возгласам, но тут Пень оглянулся, и пришлось прибавить шаг.

Домик, куда его привели, от остальных зданий отличался особой аккуратностью и даже щеголеватостью. Крашеная суриком железная крыша, белые стены и голубое деревянное крылечко, а по бокам от него две шины с какими-то цветочками. И не просто шины, а тоже выбеленные! И дорожка, ведущая к домику, выметена дочиста, ни соринки. «Местное начальство, — понял Вадим с нехорошей дрожью где-то в желудке. — Что ж, познакомимся».

Поднялся следом за Пнем на крыльцо и был остановлен в маленькой прихожей. Взяв его за плечо, Пень постучался, и из-за двери, деревянной, как и все здесь, но полированной, отличной работы, раздалось:

— Войдите!

— Доброе утро, Франциск Албертович, — поздоровался Пень, войдя и встав по стойке смирно, а у Вадима мысли понеслись вскачь.

Франциск Албертович?! Это уже конкретика! Это… не просто набор слов, а имя! Даже два! С конкретной этимологией, историей, значением. Это пласт культуры!

Пень говорил по-русски, теперь Вадим понимал это совершенно ясно. И эта форма отчества! Странно, имя европейское, а образовано по законам русской грамматики. Натурализованный иностранец? И почему-то Алберт вместо Альберта? Да не молчите же вы, ироды! Говорите!

— То-опрый день, Тимур Викторович, — ответил тот, к которому обращался Пень, и Вадим жадно вслушался в звук и интонации голоса.

Акцент! Типично прибалтийская растянутость гласных, а звонкие согласные приглушены.

— Зна-ачит, приступ а-агрессии, говорите? — задумчиво сказал человек, которого Вадиму из-за Пня не было видно, но тут водитель-надзиратель сам сделал шаг вперед, открывая их друг другу. — Любоп-ы-ытно…

— Так точно, Франциск Албертович, — отрапортовал Пень, и вдруг стало понятно, что выправка у него действительно военная.

Осанка, даже бритый затылок и виски прямо кричали о службе. Отставник? На вид Пню было лет сорок пять, но кто знает, какие здесь порядки.

— Причи-ина?

Вадим уставился мимо сидящего в кресле Франциска Албертовича, понимая, что если его что-то и выдаст, так именно взгляд. Куда угодно можно смотреть, только не в эти водянисто-голубые глаза на тонком бледном лице, внимательно его изучающие. Ну, смотри-смотри! И что ты видишь? Тощего грязного мальчишку — помыться-то ему после работы в поле так и не дали! — в пропотевшей и с кровавыми пятнами одежде, шмыгающего носом и тупо пялящегося в стену. Хорош? Ага. Особенно по сравнению с хозяином кабинета, затянутым в… китель, что ли? Светло-голубой, с блестящими пуговицами, воротником-стойкой под самый подбородок и с наутюженными нагрудными складками. По три с каждой стороны, и острые — порезаться можно. А на пуговицах, между прочим, что-то вроде двуглавого орла, на правом рукаве — шеврон из двух золотистых полосок, и нагрудный карман украшен нашивкой с оскаленной мордой, то ли рысь, то ли леопард, в общем, хищное кошачье.

— Ссора из-за еды, — так же четко доложил Пень. — Воспитуемый Серый отнял обед у воспитуемого Безмозглого. Безмозглый кинулся в драку и укусил Серого.

— Укусил? — хмыкнул Франциск Албертович. — Всего-то?

— Прокусил ему кожу на шее до мяса, — почтительно поправил его Пень, оказавшийся Тимуром Викторовичем, что Вадим тоже запомнил. — Швы пришлось накладывать.

«Это я молодец, — с мстительным удовлетворением подумал Вадим. — Швы — это правильно. Лучше помнить будет. Одного не пойму, что ж они нас обоих-то по кличкам зовут? Это же не детишки-волчата, это администрация учебного, чтоб его черти побрали, заведения. Официальные лица! А у них эти клички как-то очень тесно срастаются с „воспитуемыми“…»

— Раньше подобное было? — отрывисто спросил Франциск Албертович, даже акцент почти исчез.

— Никак нет!

Вадим едва не перехватил пристальный взгляд, но заставил себя не напрячься, а, напротив, расслабиться. Чутье не просто предупреждало — оно орало, что вот сейчас никакого интеллекта показывать не следует. Только не с этим! Неважно почему, потом во всем разберешься, Скворцов, а сейчас делай, что хочешь, слюни пускай, сопли на кулак наматывай, только выгляди полным безнадежным идиотом!

Он вспомнил Никиту Иванова, головную боль всей 38-й школы и свою личную. Потому что нельзя, видите ли, отправлять ребенка на психиатрическое освидетельствование без согласия родителей. Даже если начинать там надо с самих родителей! Никитушка, как звали его все, от техничек до директора, всплыл в памяти как живой. Прямо на фоне стенда с антитеррором и ПДД в коридоре первого этажа.

Вадим приоткрыл рот, позволив челюсти чуть отвиснуть, втянул голову в плечи, сделал взгляд потупее и… старательно всмотрелся в карту, висящую на стене кабинета за спиной Франциска Албертовича. Карта! Карта континента, очертаниями очень сильно напоминающего Евразию, только вместо крупных пятен России и Китая — несколько разноцветных клякс гораздо меньше. Ну да, точно Евразия! Вон Урал и крупные реки все на месте! Монголия вроде бы такая же, Украина и Казахстан — тоже. Европа — привычная мешанина… Но что с Россией?! А названий не видно, мелкие слишком!

— Не было-о, значит…

Франциск Албертович встал из-за стола. Подошел к Вадиму, увлеченно пялящемуся на карту, и… влепил ему пощечину!

На ногах Вадим удержался только потому, что рядом стоял Пень, на которого его швырнуло. В ушах зазвенело, а половина лица сразу стала тяжелой и горячей. Вадим ошеломленно поглядел на взрослого человека, вот так легко ударившего ребенка. Слабоумного ребенка, не способного себя защитить.

А Франциск Албертович приподнял его длинной сильной рукой за шиворот, поставив на место, и тут же пальцами вцепился Вадиму в подбородок, заглядывая в глаза. Очень спокойно и очень внимательно, будто пытаясь разглядеть там что-то.

— Ра-асскажи, как все было? — мягко попросил он, жестом второй руки останавливая попытавшегося что-то сказать Пня. — Он тебя обидел, да-а? Ну же, мальчик, скажи — это Серый винова-ат?

«Хрен тебе, — купаясь в ледяной злости, решил Вадим. — Никаких разговоров, п-п-падла… Дебил так дебил. Пока молчу, ты меня не раскусишь».

Без всякого притворства он скривился от боли — рука у Франциска Албертовича оказалась тяжелой — и тихо заныл, бессловесно, одним только мерзким заунывным скулежом, в точности как Никитушка, пойманный на очередной гадости вроде подкладывания одноклассникам дерьма в портфель или воровства в гардеробной. Никто из коллег-педагогов на памяти Вадима дольше пары минут этот скулеж не выдерживал.

— Молчи-ишь, — задумчиво констатировал Франциск Албертович, возвращаясь за стол. — Ну что ш-ш-ш… Тимур Викторович, отведите его помыться и верните в группу.

— Может, в другую? — В голосе Пня промелькнула едва заметная тень удивления. Указывать начальству он не осмеливался, но… Вадим был с ним совершенно прав. Перевод в другую группу после конфликта в этой — вполне себе выход, если там с самого начала поставить отношения с новичком правильно. — Там же Серый…

— И что же, что Серый? — благожелательно осведомился Франциск Албертович, но Пень мгновенно вытянулся еще сильнее. — Мы теперь для каждого недоумка будем группы подбира-а-ать? Может, еще в осо-обую его переведем, а?

— Никак нет, Франциск Албертович!

Голос у Пня был ровный, бесстрастный, и начальник «интерната» чуть кивнул.

— Вот и славно, Тимур Викторович. Ма-альчик!

Вадим едва не вздрогнул, однако все-таки не выдал себя, таращась в пол и усердно изображая недоумка, которым его определили.

— Мальчик? — повторил Франциск Албертович, и Пень легонько ткнул Вадима в спину, заставляя поднять голову.

Но Вадим так и прикипел взглядом к полу. Хорошие доски, ровненькие. И не покрашены, а покрыты лаком, золотистым таким… Чистые, хоть ешь с них. И сам хозяин кабинета тоже чистый, холеный, словно выгоревший на солнце добела со своими светлыми волосами, водянистыми глазами и щегольскими усиками. Пас-с-куда…

— Если пудут еще инциде-е-енты, сразу докладывать мне, — уронил Франциск Албертович и взял со стола серебряную коробочку, оказавшуюся портсигаром.

Сунул в рот тонкую, какую-то дамскую папироску, перевел взгляд с Вадима на Пня и неторопливо прикурил, бросив:

— Свопо-одны.

Пень щелкнул каблуками, дернул Вадима за плечо, потянул за собой.

Вадим не сопротивлялся, покорно вытащившись из кабинета следом. Так же послушно сошел с крылечка и поплелся за Пнем по дорожке. Мимо спортплощадки, где до сих пор играли в футбол, мимо длинного, обшитого досками здания с рядом зарешеченных окон… Сейчас вид идиота давался ему без всяких усилий и независимо от желания самого Вадима, потому что перед его глазами стояло, как Франциск Албертович прикуривает папироску. Без всякой зажигалки, с полной небрежностью и явно не видя в этом ничего особенного. Просто прикуривает папиросу огоньком, появившимся прямо на конце длинного холеного пальца.

Глава 3

Пень привел Вадима к длинному домику, открыл дверь и за плечо направил его внутрь. Спокойно, без всякой агрессии, явно по привычке управляя слабоумным ребенком, который слов не понимает. Сам вошел следом, щелкнул выключателем, и Вадим увидел типичный предбанник с лавками, вешалками и шкафчиком у стены. От второй двери тянуло влажным теплом, и пришлось напомнить себе, что мыться Безмозглый тоже вряд ли умеет. Это что получается, раздевать и мыть его будет… воспитатель?!

Вадим едва не передернулся, ему смертельно захотелось срочно «поумнеть», но Пень уже сноровисто стягивал с него одежду, действуя совершенно равнодушно, и Вадим, пряча взгляд, позволил себя раздеть, а потом по очередному толчку вошел в дверь, за которой оказалась душевая. Никаких отдельных кабинок, просто два десятка обычных «леек», серый кафельный пол, у окна — вешалка с мочалками и стол с брусками хозяйственного мыла. Вадим еле подавил нервный смешок. Вокруг творится какая-то хрень, директор местного чудо-интерната прикуривает от пальца, сам Вадим оказался в чужом теле, зато мыло — как дома! Правда, не современное, почти лишенное запаха, а будто из его детства, темно-коричневое и воняющее так ядрено, что от стола несет на всю душевую. И картошку тут сажают посконно, даже без мотоблока, и миски алюминиевые… Вот это ты попал, Скворцов, в другой мир!

«Ну и слава богу, что все-таки не в средневековье, — успокоил он сам себя, пока Пень деловито запихивал Вадима под ближайший душ, а потом так же бесстрастно растирал его намыленной мочалкой. — Даже окажись я там герцогом, а не слабоумным мальчишкой, ни уровень жизни, ни ее продолжительность у обычных герцогов как-то не впечатляли. А здесь наверняка жить можно, только надо выбраться из этого пристанища сирых и убогих. Чувствую себя Оливером Твистом каким-то… Нет, но магия! Очуметь! Как это вообще такое может быть?! И ради чего?! Чтобы на зажигалке сэкономить?!»

Он зажмурился, чтобы мыльная вода с волос не текла в глаза, и попытался собраться с мыслями.

Итак, в этом мире есть магия. Чем-то другим увиденное объяснить сложно. И, судя по всему, магия легальна, никого не удивляет и даже используется на уровне мелких бытовых удобств. Пень тоже видел, как директор прикуривает, и никак не отреагировал, значит, это обычное явление. То есть магия и технологии уровня земного двадцатого века здесь сосуществуют.

«А у меня могут быть какие-то способности? — задал себе Вадим резонный вопрос. — Раз уж меня сюда закинули, значит, я… важен?! Могли бы и расщедриться на магические плюшки…»

Он прислушался к себе, но не почувствовал ничего необычного. Побаливали постепенно сходящие синяки, хотелось есть. И даже жрать, потому что время завтрака давно прошло, а изголодавшийся организм за два дня заново ощутил прелесть сытной обильной еды. И никакого следа магии, как бы она ни проявлялась!

Последний раз ополоснув Вадима под душем, Пень вывел его в предбанник и вытащил из шкафчика чистое белье, а потом и штаны с водолазкой. Грязную одежду небрежно кинул в большую корзину и сноровисто натянул на Вадима сменку. Даже шнурки завязал, не доверив ему такое сложное дело.

«Что же это все-таки за интернат? — билось у Вадима в мозгу, пока он, словно кукла, послушно вертелся в бесцеремонных руках воспитателя. — И почему Безмозглого держат с обычными детьми, если за ним требуется особый уход? Что у них, спецучреждений нет?»

Выйдя из предбанника следом за Пнем, он поежился от холодного ветра, окатившего распаренное тело. Вот и еще один вопрос, кстати. Это поселок или какая-то база? Огороженные поля, проложенная через лес грунтовка…

«Слишком мало данных, — вздохнул про себя Вадим. — А выходить из роли Безмозглого почему-то до чертиков не хочется! Не нравится мне этот Франциск Албертович, не нравятся его педагогические методы, и даже стиль его одежды не нравится, хоть убейте. Слишком он милитаризованный, а на кадетское училище это заведение никак не похоже, больше на исправительно-трудовой лагерь. И это обращение к детям по прозвищам тоже нехороший звоночек, слишком близко к намеренной деперсонализации…»

Раздумывая, он шагал рядом с воспитателем, незаметно поглядывая по сторонам. Территория выглядела немалой и густо застроенной. Пара двухэтажных корпусов, россыпь одноэтажных домиков поменьше, явная котельная с клубящимся над трубой дымком, компактный стадион с беговой дорожкой, футбольным полем и полосой препятствий. Там шел урок, и руководили разновозрастными мальчишками не то два, не то три тренера. Вадим прислушался… И снова ни одного имени или фамилии!

Гвоздь, Коряга, Упертый, Весло… В ходу здесь исключительно прозвища.

Миновав стадион, они вышли к тому корпусу, где Вадим проснулся в новом теле. Возвращаться в теплую компанию Серого и его кодлы не хотелось просто до омерзения! Словно услышав его, Пень глянул на запястье и, не входя, гаркнул в приоткрытую дверь:

— Дежурный, построение! В столовую шагом марш!

А потом за плечо отодвинул Вадима и сам предусмотрительно шагнул подальше. За дверями послышался радостный рев, через несколько мгновений из корпуса вылетела толпа детей и принялось строиться. Дежурный, паренек лет шестнадцати, управлялся с мелкотой как опытный пастух, раздавая указания и подзатыльники, на что Пень взирал философски и даже одобрительно. Как только бесформенное стадо превратилось в три неровные колонны по двое, дежурный отрапортовал:

— Господин воспитатель, младшие группы к походу в столовую готовы! Разрешите вести!

— Разрешаю, — кивнул Пень и толкнул Вадима вперед: — Безмозглого не забудьте. Серый уже вышел из карцера?

— Так точно, господин воспитатель! Будут особые указания?

Пень едва заметно поморщился и уронил:

— Присматривай за ними и по смене передай. За любые эксцессы спрошу с вас.

— Так точно, господин воспитатель… — отозвался дежурный на этот раз без малейшего энтузиазма.

Вадима затолкали в конец колонны, причем белобрысый сосед от него брезгливо отодвинулся, и дежурный рявкнул:

— Первая группа пошла! Интервал два шага держать! — И чуть тише добавил: — Вот ведь бараны… — Потом снова повысил голос: — Два шага, я сказал! Вторая группа пошла! Растянетесь, как вчера, будете вокруг столовой строем ходить, пока все остальные не пожрут! Пошла третья группа!

«Прелесть какая, — мрачно умилился Вадим. — Интересно, что еще в списке допустимых наказаний? Розгами по субботам не секут?»

Столовая… была просто столовой. Казенного вида, но в меру чистой и почти уютной. Деревянный пол вымыт, хотя видно, что по нему уже потоптались. На окнах пестрые занавесочки, под потолком висит липкая лента, на которой гудит одинокая муха, в углах большие горшки с какими-то чахлыми кустиками. Из окна раздаточной вкусно пахнет борщом…

Вадим прикинул рассадку. Вот сейчас пришли три младшие группы человек по пятнадцать-двадцать, они займут три больших стола, где уже расставлены тарелки с хлебом. Еще три таких же стола у другой стены, а угол у двери занят одним столом человека на три-четыре, где и скатерка постелена, и хлеб не в тарелке, а в вазочке. Привилегированное место, значит.

Но где в таком случае питается куча обслуживающего персонала? Их здесь, по самым скромным прикидкам, еще пара десятков человек наберется. Да и дети… Младшая группа — условно пятый-шестой класс, а на стадионе бегали и ребята постарше, и вовсе юные лоси лет шестнадцати-семнадцати вроде их сопровождающего… Значит, едят партиями, а для удобства поваров наверняка смещают эти партии по времени.

Подтверждая его размышления, дежурный быстро развел группы по столам и прикрикнул на тех, кто сразу потянулся к хлебу:

— Из голодного края, что ли? Не жрать, пока первое не принесут! И в карманы не совать! Серый, Рохля, на раздачу! Барсук, Шапка! Грош, Куцый!

Четыре паренька из других групп кинулись к раздаточному окну, где уже стояли подносы с тарелками. Рохля, крупный, но одутловатый, послушно посеменил за ними, а вот Серый заартачился:

— Мне эта падла шею чуть не прокусила! — заявил он, недобро глянув на Вадима. — Докторша велела тяжелое не поднимать! А если я поднос уроню? Вот он теперь пусть и таскает!

Дежурный на миг замялся, и тогда от двери раздался голос Пня, вошедшего в компании еще двоих мужчин:

— На раздачу пойдет Ложка. Бегом! А Серый после обеда соберет посуду вместо него и Рохли. Пустые тарелки не тяжелые, унесешь.

— Ты, главное, помногу не грузи, — добавил с ехидцей один из незнакомцев. — Не напрягайся. Уронишь — опять в карцер пойдешь. И от Безмозглого держись подальше, а то покусает.

За соседними столами плеснуло смешками, и даже в их группе кое-кто захихикал, а Серый, стиснув зубы так, что желваки на скулах заиграли, опустил взгляд.

«Ну, спасибо, дорогие коллеги, — вздохнул Вадим. — Вы, конечно, очень помогли…»

Пень и эти двое сели в углу, им накрыли стол в первую очередь, потом мальчишки быстро натаскали и расставили тарелки с борщом остальным, но к еде никто не тянулся. Дежурный вышел на середину столовой, встал по стойке «смирно» и объявил:

— К обеду приготовиться! За здравие государя нашего и самодержца Всероссийского, его императорского величества Алексея Константиновича, душой и разумом помолимся!

— Помолимся! — откликнулся дружный хор голосов, и мальчишки вокруг сложили ладони перед собой.

А Вадим натурально охренел.

Это оказалось очень кстати, потому что от него такой сознательности и дисциплины никто не ждал, и сидеть столбом с придурковатым видом получилось очень органично.

— За здравие государыни нашей, ее императорского величества Елены Владимировны, душой и разумом помолимся!

— Помолимся! — пронеслось по столовой.

Воспитатели, кстати, тоже сидели, сложив ладони перед грудью, и голоса их ясно звучали среди всех остальных, внося в детский хор зычную мужскую нотку.

— За всех служивых людей, на бранном поле и в миру об Отчизне радеющих, душой и разумом помолимся!

— Помолимся… — прокатилось в третий раз.

Ну что ж, значит, здесь монархия и христианство. Значит, учитывая двуглавого орла на пуговицах, имена императорской семьи и язык, однозначно русский, это Российская импе…

— О том, чтобы стать достойными сынами Отчизны, послужить ее славе и отдать ей свою жизнь — душой и разумом пресветлых богов попросим! — преспокойно закончил дежурный.

— Попросим! — в последний раз раскатилось над столовой, после чего пацанва, похватав ложки, накинулась на еду.

За отдельным столом неторопливо и чинно принялись есть воспитатели.

Вадим, охренев во второй раз еще качественнее, вовремя спохватился и тоже принялся есть.

Нет, ну империя, ладно! Но боги?!

«А что тебя так удивляет после магии? — спросил он себя, уплетая борщ. Вкусный, кстати, наваристый, хотя мяса среди овощей не встречалось. На костях, наверное. — Монотеизм не единственная система, имеющая право на существование! Странно, конечно, что здесь политеизм дожил до такого позднего времени, но…»

— Слышь, Серый, а тебя правда настоящими нитками зашивали? — тихо спросил один из мальчишек, тот самый Ложка. — И прям иголкой, да?

— Отвянь, — бросил Серый, кроша в кулаке кусок хлеба.

— А чего Безмозглый без намордника ходит? — не унимался болтун. — Вдруг он нас всех перекусает? Или ночью загрызет?

— Не заткнешься, я тебя первый пришибу, — так же негромко, но убедительно пообещал Серый и опять недобро глянул на Вадима.

Вадим, старательно изображая апатию, ел. Роль Безмозглого чем дальше, тем сильнее жала ему в плечах, но сейчас не хотелось бы противостояния с Серым. Наверняка это привлечет внимание Франциска Албертовича.

«Пень стучит как дышит… — вспомнилось ему. — Нет, ребятки, просто педколлектив должен всегда быть в курсе того, что вы творите, иначе грош ему цена. Вас же только упусти из виду — тут же устроите начальству геморрой, совмещенный с головной болью. Но обо всем странном Тимур Викторович тоже доложит, никаких сомнений».

Доедая борщ, он старательно запоминал одногруппников. Их оказалось шестнадцать, и наметанным взглядом Вадим сразу отметил, что за просторным столом мальчишки распределились на три четкие группы, оставив между собой пустые места. Рядом с Серым, выделявшимся среди остальных ростом и угрюмым, почти взрослым взглядом, сидели еще четверо.

Один из них Ложка — невысокий, быстрый, веснушчатый. Еще двое — неуловимо похожие друг на друга крепыши с простоватыми лицами. Пятый — высокий тонкий мальчик с узким шрамом через всю щеку. На все вокруг, включая борщ, Вадима и воспитателей, он смотрел с недовольно-брезгливым лицом, но взгляд у него был острый и умный. В принципе, роли в маленькой банде раскладывались легко. Агрессивный лидер, его советник, два бойца и шнырь на побегушках, он же провокатор. Вадим, конечно, мог обманываться, но за двадцать с лишним лет работы в школе перевидал столько мелких гопников, что вряд ли именно сейчас чутье ему отказало.

Еще восемь мальчишек сидели по четверо с разных сторон стола, и одна из линий как раз заканчивалась Вадимом. Эти были сами по себе. Не чувствовалось в них сплоченности, обычные дети. И пакостей от них следует ожидать тоже обычных, не больше и не меньше.

Зато на противоположном краю устроились трое весьма примечательных парнишек. Смуглые, темноволосые и кареглазые, с характерными чертами лица. Глянешь — и прямо видишь Кавказские горы! Вадим попытался прикинуть точнее. Скорее всего, не Армения, вряд ли Грузия, хотя… Нет, пусть заговорят, может, тогда станет яснее… Но ничего удивительного, что три кавказца держатся вместе, было бы странно, окажись наоборот. А еще они не ладят с Серым, именно на него поглядывают исподлобья, не обращая внимания на других.

«Двенадцать лет… — вздохнул Вадим. — Ну, может, кому-то тринадцать. И уже банды, разборки, наверняка еще и вендетты… Слава богу, нет девочек! С ними все было бы на порядок хуже!»

— Слушай, Серый, а давай… — начал опять Ложка, но что он хотел сказать, никто не услышал.

За соседним столом раздался крик. Долгий и тонкий, переходящий в придушенный всхлип. Один из мальчишек вскочил, выгибаясь дугой и запрокидывая голову назад, широко расставил руки…

— Всем сидеть на месте! — заорал Пень! — Шило, в лазарет, предупреди!

Дежурный подросток рванул за дверь, а воспитатели — к мальчишке. С ним творилось неладное. Опрокинув табурет, он выскочил из-за стола и теперь крутился на свободном пятачке вокруг своей оси, шевеля растопыренными пальцами и глядя куда-то в потолок.

Потянуло холодом — резко и сильно. Замерев, как и все остальные, Вадим увидел, что кафельный пол вокруг мальчишки стремительно покрывается сверкающим слоем изморози. Прямо на глазах она все дальше расходилась кругами, похожими на древесные кольца, а мальчишка топтался посередине, что-то мыча.

Миг — и трое взрослых окружили мальчика, скрыв от остальных. Вадим, уронив руки на колени, стиснул кулаки. У него на глазах творилось невероятное! Такое, чему не было места в его родном и нормальном мире! И беспомощность ломала его изнутри почти физической болью. Если бы у ребенка случился приступ эпилепсии, Вадим знал бы, что делать! Аллергия, удушье от инородного тела, обморок… Но это?!

Как реагировать, когда посреди школьной столовой в странном шаманском танце кружится пацан двенадцати лет, и от него идет волна мороза?!

Воспитатели знали.

Двое подхватили мальчишку под руки и напряженного, словно он закоченел в этой позе, бегом вынесли из столовой. Почему двое?! Ребенок худенький, один мужик спокойно унесет, а эти хлюпиками не были… Но тут же Вадим сообразил! Пацан источал такой холод, что прижимать его к себе, пожалуй, не стоило. А так площадь контакта поменьше…

— Очуме-е-е-еть… — протянул Ложка и посмотрел вслед убежавшим воспитателям с тоскливой восхищенной завистью. — По холодку пошел!

— Всем успокоиться! — громко сказал оставшийся в столовой Пень. Окинул застывших детей взглядом и уронил, еле разжимая губы, словно вдруг чертовски устал: — Ну и чего вы перепугались? Обычная инициация. Многих то же самое ждет. Ешьте давайте, скоро вторая смена явится. Кто сегодня дежурит по столам, идите за вторым.

Словно в замедленной съемке Ложка и Рохля вылезли из-за стола, пошли к раздаточной. В столовую возвращались тепло и звуки. Мальчишки перешептывались, а иней на полу стремительно таял, оставляя мелкие капли воды. Вадим торопливо доел борщ, в голове творился полнейший кавардак, но он ухитрялся жадно слушать все, что говорили рядом.

Пень, между тем, вернулся за стол и тоже продолжил есть, иногда Вадиму казалось, что он чувствует взгляд воспитателя, но вряд ли это было правдой — с чего Пню смотреть именно на него? Он просто за всеми приглядывает.

— Повезло Корню, — так же завистливо, как Ложка, сказал курносый вихрастый паренек. — Холод — отличный дар! Сразу в боевку попадет. Отлежится в лазарете — и в особую группу… Там и жрачка другая, и вообще все!

— Комната у каждого своя, имя настоящее дадут… — едва слышно проговорил его сосед. — Человеком опять будет, не то что мы…

— Ага, дадут, — бросил еще один неожиданно зло. — Если доживет. Как будто из лазарета все своими ногами выходят! Бурого помните?

Вадим впитывал каждое слово, ужасаясь обыденности, с которой дети обсуждали этот кошмар.

Рохля и Ложка вернулись с полными подносами, на которых дымилась гречневая каша. Услышав вопрос, Ложка скривился, дернул острым веснушчатым носом и проговорил:

— Кто ж его не помнит? Но Бурый еще до лазарета загнулся, говорят, что-то порвалось внутри. А вот Лепеху в лазарете не откачали, это да. — Быстро расставляя тарелки, он плюхнул очередную перед Вадимом и добавил: — Зато Хилый удачно перекинулся и в особую ушел. И Корень уйдет, холод — это не огонь, с холодом редко дохнут.

«Из троих, значит, выжил один, — отстраненно запомнил Вадим, запуская ложку в кашу. — Так себе процент. Но теперь, кажется, понятно, что это за интернат. И почему воспитуемым здесь не положены имена — тоже. Имя напоминает персоналу, что перед ними дети. Настоящие живые дети, у которых очень низкий шанс пережить эту… инициацию. Проще звать их по кличкам, как домашних животных, предназначенных на убой. Деперсонализация, как я и думал. Так легче не привязываться… А имя только для тех, кто преодолел барьер, приобрел другой статус и другую ценность. Суки, боже мой, какие суки! Дети же все понимают! Знают, что здесь и сейчас они только расходники, заготовки…»

Алая слепящая ярость поднималась внутри. Вадим испугался, что по его лицу все поймут… Неважно — что именно, главное, в маску Безмозглого уже никто не поверит. Может, он все-таки ошибается? Может, у всего этого есть еще какой-то неизвестный смысл, который если не оправдывает творящийся здесь ужас, то хотя бы объясняет?

«Выясню, — пообещал себе Вадим, старательно заставляя себя глотать липкую горячую гречку. Каша норовила встать комом в горле, он с трудом ее пропихивал, потому что силы нужны, ему очень нужны все силы, какие он только сможет собрать. — Наверняка сейчас будет куча разговоров. Событие все-таки не слишком рядовое! Пень сказал, что это ждет многих… Значит, не всех? Что будет с теми, у кого инициация не случится?!»

— А ты, Безмозглый, даже если перекинешься, обязательно сдохнешь, — пообещал Серый, и Вадим вздрогнул от непрошеного ответа на свои мысли. — Спорим, Безмозглый сдохнет? На дюжину бакупорок?

— Разговоры! — рявкнул из угла Пень. — Серый, ты уже поел, если пасть не по делу открываешь? Тогда марш тарелки собирать, пока остальные доедают. До конца смены шесть минут, сейчас среднее звено явится!

«И тут я со сменами угадал, — мрачно отметил Вадим. — Значит, в младшей группе инициируются не все? Кто-то переходит в среднюю, а может, и в старшую? Как же мало информации!..»

Выскребая ложкой остатки каши, он поймал себя на идиотском желании узнать, что такое бакупорки, дюжину которых Серый поставил на его смерть. Сигареты, что ли? Тогда как-то очень уж дешево, даже обидно!

А тот, сгребая пустые тарелки на поднос, наклонился к Вадиму и пообещал, не особо даже понизив голос:

— Я тебя все равно урою, падла кусачая. Ты у меня до имени не доживешь, чтоб я сам нулевкой сдох.

«Нулевка», — внес еще одно слово в свой новый лексикон Вадим.

И все-таки облажался, пересекся взглядами с Пнем. Тут же снова уставился в стол, но успел заметить, что на каменной физиономии Тимура Викторовича мелькнуло что-то странное, подозрительно человечное. Хотя, скорее всего, Пень просто беспокоился, как бы его поднадзорные друг друга не поубивали.