Последний довод главковерха, часть II

1

— Начнем с этой батареи, — игнорирует Винарский возражения майора, тот с планшетом отходит к капитану, очевидно, командиру батареи, и они вместе начинают колдовать над картой с указанными мной целями.

Полковник, сопроводив Макарского слегка насмешливым взглядом, подходит к снарядным ящикам.

— Снаряды очищены?!

— Как можно, товарищ полковник? — Обиженно гудит стоящий рядом дюжий детина.

— Смотри у меня! — Наигранно грозит Винарский широко ухмыляющемуся артиллеристу, и вынимает из ящика снаряд. — Лапушкин!

Полковник, красуясь перед подчиненными, да и сам наслаждаясь осознанием своего физического здоровья, под одобрительными взглядами зрителей перекидывает снаряд с руки на руку, литые мускулы бугрятся под плотной тканью командирской гимнастерки.

— Держи!

Качнув на руках, как ребенка, бросает снаряд мне, ловлю тяжеленную, холодящую дуру, переложив на левую ладонь, и придерживая правой, выжимаю три пуда чугуна и тротила вверх, и, не решившись повторить фокус со свежевылеченной правой, возвращаю полковнику.

— Силен, Лапушкин, можешь!

Полковник сбывает игрушку на руки одному из номеров расчета, и нетерпеливо поворачивается к командирам:

— Ну что там возитесь?! Разобрались? Дай пристрелочный!

Макарский с капитаном отходят в сторону, мы присоединяемся к ним, и капитан командует:

— Стрелять второму орудию!

Расчет второго орудия, девять человек, быстро занял свои места, командир орудия вытягивается в струнку рядом с могучей пушкой, широко раскинувшей мощные станины, и задравшей в синее небо толстый длинный ствол, оканчивающийся щелистым дульным тормозом.

— По батарее гаубиц! — Надрывает глотку капитан.

— По батарее гаубиц! — Эхом откликается командующий орудием лейтенант.

— Осколочно-фугасной гранатой!

— Осколочно-фугасной гранатой! — Белобрысый парень у снарядных ящиков достает смертоносную железяку и передает ее чернявому, замершему с ключом в руке.

— Взрыватель осколочный!

— Взрыватель осколочный! — Чернявый ключом ковыряет головку снаряда, и тот, пройдя через руки еще трех человек, исчезает в открытом снизу стволе.

— Заряд полный!

— Заряд полный! — В ствол отправляется гильза, замок закрывается.

— Угломер тридцать — два ноля!

— Угломер тридцать — два ноля! — Наводчик приникает к прицелу.

— Наводить в вершину телеграфного столба на гребне!

— Наводить в вершину телеграфного столба на гребне! — Едва заметно движется ствол орудия.

— Уровень десять!

— Уровень десять!

— Прицел сто восемнадцать!

— Прицел сто восемнадцать! — Наводчик, разогнувшись, делает шаг назад.

— Один снаряд!

— Один снаряд!

— Огонь!

— Огонь!

Выстрела нет, лейтенант, шагнув к прицелу, проверяет наводку, затем, вернувшись на место, вскидывает над головой руку с красным флажком.

— Второе! — Выкрикивает капитан.

— Орудие! — Отзывается лейтенант, и наводчик рвет спусковой шнур.

Я успеваю накрыть уши ладонями, но адский грохот, словно молотом бьет по голове. Пушка будто приседает, выбрасывая из ствола столб яркого пламени, пока я трясу головой, от орудия доносится:

— Ствол чистый!

— Откат нормальный!

Зараза, все у них нормально, как только уши у людей выдерживают!

— Ну что, ясновидец? — Спрашивает Винарский, за прежней ехидцей пряча надежду на чудо, в которое так хочется верить любому солдату на войне, независимо от званий и должностей. Остальные, и командиры, и бойцы тоже смотрят на меня, ожидая вердикта.

Да, чего это я, где там разрыв? А, рано еще, вот только копошащиеся на немецкой батарее солдаты задирают головы в угловатых касках, как бы было славно, если б тяжкий снаряд сейчас ухнул среди них! Но нет, перелетев гаубицы, установленные в наглую среди поля, гудящая смерть зарылась под большой дуб на опушке леса, выдрав его из земли с корнями, и бросив изломанный ствол на соседние деревья.

— Перелет пятьсот метров. И левее, чем надо, сто.

— Продолжайте, капитан! — Отвечает полковник на вопросительный взгляд командира батареи.

— Вправо ноль ноль два, прицел сто шестнадцать, один снаряд, огонь!

На сей раз снаряд перелетает всего на двести метров, заставив немцев занервничать. Солдаты в серых шинелях бросили разгружать грузовик, подвезший к батарее снаряды, и поспешно вернувшись к орудиям, похватали лопаты и принялись лихорадочно углублять ровики рядом с огневой позицией.

— Прицел сто четырнадцать, один снаряд, огонь!

— Недолет двести метров! — Сообщаю Винарскому, который, наконец, решил мне довериться.

— Батарея, наводить по второму орудию, — берет нетерпеливый полковник командование на себя, — прицел сто шестнадцать, веер параллельный, десять снарядов, беглый огонь!

Вся батарея приходит в движение, словно на небольшом заводике включили одновременно четыре конвейера. Снаряды словно механизмами доставляются в стволы пушек, самая легкая заминка в работе номеров режет глаз, заставляя морщиться наблюдающих за работой своих подопечных полковника и майора.

Несчастному немецкому грузовику так и не суждено было уехать с позиции батареи. Водитель, во время разгрузки болтавшийся где-то по своим делам, после разрывов первых снарядов бросился было к машине, но передумал, и присоединился к артиллеристам, укрывшимся в своих недорытых окопах. Я и не заметил, было ли прямое попадание, или какой из снарядов поджег злосчастную машину раскаленным осколком, только на месте, где он стоял, вдруг образовалось черно-багровое облако, медленно поднявшееся затем вверх уже в виде гриба, подпираемого снизу столбом дыма.

Снаряды один за другим рвались на огневой позиции немецкой батареи, и вокруг нее. И, к моему раздражению, этих «вокруг» было в разы больше, из сорока выпущенных только шесть или семь угодили непосредственно рядом с орудиями. На такой большой дальности стрельбы рассеивание снарядов было огромным, несопоставимым с плотно ложащимися минами, к чему я так привык. Но и мощь разрывов была несравнима, один из снарядов, упавший в пяти метрах от стапятимиллиметровой гаубицы, как игрушку отшвырнул ее в сторону, превратив в кучу металлолома, и его же осколки издырявили вторую, стоявшую в трех десятках метров так, что и она на большее не годилась. В воронках же, остававшихся на месте их падения, можно было устраивать плавательные бассейны среднего размера.

Винарский глядя мне в лицо, бесшумно шевелит губами. Отрываю ладони от ушей, артиллеристы, с взмокшими гимнастерками и грязными потеками пота на лицах, разгибают напряженные спины, собирают разбросанные гильзы и ящика, капитан спешит к третьему орудию, закончившему стрельбу позже всех, воткнуть командиру и расчету.

— Результаты, Лапушкин?! — Повторяет полковник, насмешливо улыбаясь при этом Макарскому, словно оправдываясь перед самим собой за обращение к такому источнику информации.

— Две гаубицы разбиты в хлам, у двух других повреждения, не позволяющие их восстановить, в том числе пробитые осколками стволы, — насколько возможно четко рапортую я.

— Нет ствола, нет пушки! — Комментирует Винарский.

— Уничтожено немцев до тридцати человек, кроме того, грузовик с боеприпасами и десяток лошадей, — и сбавив тон, добавил тише, — командный пункт не накрыли…

— Ну, пусть командуют уцелевшими лошадьми! — Милостиво разрешил Винарский но тут же согнал с лица добродушную улыбку, очевидно, опять мятущуюся душу полковника обуревают сомнения. — А не впустую ли все это, стрельба, восторги… Куда стреляем, а главное, попадаем ли? Не пудришь ли ты нам мозги, товарищ Лапушкин?

Полковник колючим взглядом как штыком ткнул мне в лицо.

— Да нет проблем, товарищ полковник, — успокаиваю я комартполка, — сейчас обработаем передний край, и пехоту уважим, и объективные подтверждения нашей работы получим.

— Добро, — Винарский сразу светлеет челом, — Пошли на КП, Лапушкин! Мы здесь до вечера такого наворотим, что немец месяц разгребать будет! И вот что, давай подключим два других дивизиона, чтобы они там балду не гоняли.

— Их подключить не получится, товарищ полковник, — пыхтел я, едва поспевая за быстроногим командиром, — я их даже не вижу, и…

— Как, не видишь?! — Полковник затормозил так резко, что я воткнулся в него. — Тут видишь, там не видишь, ерунда получается!

— Ну уж, что получается, то и получается.

— Посмотрим, что ты видишь, и видишь ли хоть что-то вообще.

Мы спускаемся в окопчик командного пункта дивизиона.

— Дай связь с НП! — С ходу потребовал полковник у телефониста, и, не обращая внимания на протянутую трубку, сунул мне под нос карту. — Вот цель номер одиннадцать, пулеметное гнездо, работай!

Охренеть, достойная цель для дивизиона тяжелого артполка, как будто в пехотном полку мало своих пушек и минометов, чтобы его загасить. Нет, понятно, что и они без дела не сидят, и с немецкими коллегами перестреливаются, и пехоту немецкую на исходных щемят, и заградогонь ведут. А этот несчастный пулемет, возможно, только с нашего НП и виден, ну да хрен с ними, разбираться во всей этой мути, Винарский хочет посмотреть на конкретном примере, на что я горазд, и нужно ему показать.

— Дайте пристрелочный.

Снаряд ложится далеко в стороне, даю поправку, очкастый капитан переводит мои метры в тысячные, и кричит в трубку, передавая данные на батарею:

— Ориентир номер шесть, вправо двадцать!

Опять испытываю естественное раздражение, с расстояния в двенадцать километров снаряды разлетаются черт знает куда, и попасть в отдельный пулемет та еще задачка. После третьего пристрелочного прошу беглый, пять снарядов. Винарский держит трубку у уха, слушая донесения с НП, довольный, поворачивается ко мне:

— Есть накрытие!

— Нет накрытия, — возражаю, — продолжать огонь! Еще! Стой!

Весь остаток дня, как и обещал Винарский, артдивизион кошмарил немецкие позиции. Начало «вечера потрясения» было положено обстрелом переднего края, когда накрытие блиндажей, пулеметных гнезд и огневых позиций немецкой артиллерии, выведенной на прямую наводку, подтверждалось наблюдателями артполка.

Вступиться за обиженных пехотинцев попытались немецкие гаубичники, но десятиминутный огневой налет на их позиции положил конец их мечтам наказать советских коллег. Как только немецкие батареи заткнулись, Винарский, получивший таким образом двойное подтверждение моей компетенции, выписал мне полный карт-бланш. Три часа я глумился над расположенной напротив наших позиций немецкой пехотной дивизией, помножив на ноль все, до чего смогли дотянуться длинные руки корпусных пушек-гаубиц МЛ-20.

— Товарищ полковник, передвинуть бы батареи километров на десять ближе к фронту!

— Это еще зачем? Подставиться под немецкий ответный огонь?

— Немцу отвечать, считайте, уже и не чем, а с трех километров передний край утюжить удобнее, снаряды гораздо плотнее ложиться будут, и до целей в тылу дотянемся. Мне хочется штабы обработать, хотя бы дивизионный и полковые, а отсюда я ничего не вижу.

— Дело говоришь, но пока переезжаем, время потеряем, а там и ночь близко. Поэтому, пусть Маркарский перегоняет свои батареи, а мы поедем в первый дивизион, он с утра на станции выгружался, сейчас уже должен на место прибыть и развернуться.

Политполковник еще раньше уехал в пехотную дивизию, и мне на заднем сиденье удается вытянуть ноги и по-настоящему расслабиться. Физически, моральному же комфорту мешали воспоминания о мелькнувшей пару раз на заднем плане командного пункта фуражке особиста. После того, что я наворотил сегодня, и еще наворочу до ночи, слухи обо мне разлетятся по всему корпусу, если не по всему фронту. Слава вещь прекрасная, но лучше бы мне не вылезать, и не вызывать на себя огонь всех энкавэдэшных батарей.

— Ай, славно мы немцев причесали сегодня! — Привычно уже разворачивается Винарский, он подпрыгивает на переднем сиденье не от толчков машины на ухабах, а от радости, и выражение лица у него соответствующее, сияющее довольством. — Всю жизнь пехота на нас свои грехи валит, там не подавили, тут не уничтожили! А сегодня я сам Некрасова за жопу возьму, мы перед ним немецкие траншеи расчистили, разве что не веничком дорожку его пешкодралам не вымели, а он все раззяву ловит…

— Нет, не ловит, перешли его ребята в наступление.

— И что, успешно?

— Немцы отходят почти повсеместно, сопротивление очаговое.

— Да уж, что там не наступать, на пустые-то траншеи! Любит пехтура жар чужими руками загребать!

— Товарищ полковник, я тут подумал…

— Что?

— …я тут подумал, что не нужно мне светиться в Вашем артполке, товарищ полковник.

— Что значит, не нужно светиться?

— Так ведь разговоры пойдут нехорошие, чудо, ангелы, божий промысел… Зачем нам эти заморочки?

— Так! Особистов боишься? — Насмешливо щурится легко раскусивший меня полковник. — Положим, правильно делаешь, бояться их надо, только не в этом случае.

— И чем этот случай от других отличается?

— А тем, что семнадцатый стрелковый корпус, ребята из которого за тобой бегали, немцы отбросили далеко на юг, аж к самой Умани, и переподчинили их Южному фронту, да и мы сейчас, если ты не заметил, уже не в шестой армии, а в двадцать шестой.

— И что? — Пытаюсь понять я логику Винарского. — Как это отразится на моем шкурном вопросе?

— А так и отразится, что никто тебя по всем фронтам искать не будет, не то сейчас время. Так что нечего тебе под лавкой прятаться, ходи с прямой спиной, и дыши спокойно.

Я промолчал, доводы полковника меня не убедили совершенно, отступление соседнего корпуса совсем не помешало его особистам ловить меня в Киеве, а все эти межармейские и междуфронтовые перетасовки частей и их переформирования на активности НКВД не сказывались никак. Нет, не надо было вылезать и светиться, но с другой стороны, пользы от меня больше, чем в тяжелом артполку нигде быть не может, и надоело бояться, вилять и прятаться, будь что будет. А полковник, успокоив меня, продолжал радоваться:

— И ведь как мы им дали, а? Попятились, герои драные, еще как попятились! И ведь это только начало, а, Лапушкин? Вот помяни мое слово, сегодня-завтра в штабе армии прочухают, что чему, и двинут наш корпус в прорыв! Еще как двинут, увидишь! А уж мы их, ого-го, до самой границы отшвырнем, как тебе такое, Лапушкин?

Я невольно скривился от необузданного бахвальства Винарского, и попробовал вернуть его на грешную землю обсуждением жизненного вопроса:

— Жаль, что у нас в артполку минометов нет. Да, я понимаю, какие у нас задачи, но Вы и сами сказали, что где-то нужно ломом ткнуть, а где-то и веничком помести.

— Вот пусть веничком другие метут, на то и различные рода войск, и разница в вооружении соединений! Ты бы еще пожалел, что у нас в полку подводных лодок нет! К тому же, что те минометы? Тоже артиллерия, я не спорю, но какая? Гладкоствольная! — И с наслаждением повторил. — Гладкоствольная, Лапушкин, это же средневековье! А ты видел…, ну, ты то точно видел разницу от воздействия мины и снаряда! Даже объяснять тебе не буду. А разница в дальнобойности? Где те минометы, и где наши орудия?! Наши пушки чуть не до Германии дотянуться могут, а те минометы мины себе под нос кладут! Ведь наша корпусная пушка-гаубица МЛ 20, она же лучшее орудие всех времен! Лучшее, это я тебе как специалист говорю, и кому хочешь это докажу с цифрами в руках! А ты про минометы…

— Приехали, Федор Яковлевич!

Но Винарский еще не все высказал мне о своих любимых пушках, и не спешил покидать машину:

— Знаешь ли, что в старину писали на пушках в Европе? «Последний довод короля»! Навроде, если ты слов не понимаешь, то я тебе по-другому объясню! Так вот, на моих пушках впору писать: «Последний довод главковерха»! А ты мне — минометы!

2

— Лапушкин, где ты бродишь, полчаса тебя ищу!

Винарский встречает меня на крыльце дома, выделенного мне под временное жилье.

— Не брожу, а делом занят! Помогал товарищу корреспонденту разобраться с артиллерией, — кивнул я на стоящую рядом стройную шатенку, — пушки показал, вообще, вводил в курс дела.

— Знаю я, какую ты пушку ей показывал, и что куда вводил, кобель небритый! — Продолжал разоряться полковник. — Ты бы хоть спину у девушки отряхнул!

Журналистка неловко завернула голову, скосив глаз, пытаясь взглянуть на спину, опомнившись, сердито сверкнула темно синими глазами из-под густых ресниц, густо покраснев.

Увы, хотя красивая девушка Лиза и запала на богатырскую стать Авангарда, но повалять ее у меня не получилось. Счастливо улыбаясь кудрявым комплиментам, и охотно отвечая на поцелуи, большего не позволила, пару раз вправив мне мозги легкими пощечинами, когда я пытался проявить повышенную активность. И самое хреновое то, что сейчас она уедет отсюда в свой Киев, и больше я ее не увижу, война к романам на расстоянии не располагает.

Я быстро взбежал на крыльцо, с трудом сдерживая желание дать шутнику за дурацкий розыгрыш по шее:

— Ты чего горло дерешь? — Зашипел я в лицо полковнику, и вспомнил вдруг нелепую детскую дразнилку. — Командир полка, нос до потолка, уши до дверей, сам как муравей!

Лиза снизу весело расхохоталась, сняв общее напряжение.

— Врешь, Лапушкин, не командир полка, а начальник артиллерии корпуса, второй день уже, пора бы привыкнуть!

Точно, было такое дело, командование по достоинству оценило боевые успехи Винарского, и загрузило на тянущего воз коня дополнительную поклажу. По причине переподчинения моему личному куратору всей артиллерии корпуса, я и мотался последние дни по фронту двадцать шестой армии взбесившимся псом. Мотался и вымотался вконец, одно утешение, что не зря, в том, что армия за эти дни перемолола четыре полнокровных немецких дивизии, была и моя немалая заслуга.

Как и предсказывал полковник, в верхах решили использовать расстройство немецкого военного механизма в результате наших артобстрелов повышенной эффективности, и двинули в наступление не только корпус, но и всю армию. Наступление это, спонтанное, неподготовленное организационно и материально неподкрепленное, тем не менее, имело на первых порах значительный успех. Двадцать шестая армия, имея в своем составе из подвижных соединений только остатки восьмого мехкорпуса в виде тридцати танков, да полторы кавдивизии, за три дня преодолела больше ста километров, продравшись от Фастова к Казатину. И вчера под вечер встала, по причине израсходования боеприпасов и прояснения погоды. Воспользовавшись последним обстоятельством, немцы устроили наступающей армии форменный воздушный террор, по интенсивности налетов можно было подумать, что они согнали на наш участок фронта всю наличную авиацию Рейха.

Мне же во всей этой заварушке нравилась моя роль, важная, но не выпячиваемая и на первый взгляд неприметная. В артполках корпуса я был известен и знаменит, мое физическое появление встречалось повсеместно с радостью и воодушевлением, да и о дистанционной работе по телефону слухи расходились мгновенно, тут же обрастая красочными подробностями.

Люди же "с большими звездами на погонах" (или как это у них нынче называется?) старательно делали вид, что ничего особенного не происходит, боевые действия ведутся в штатном режиме, а успехи артполка Винарского не выходят за естественные рамки. Вот и приехавшая в штаб стрелкового корпуса корреспондент киевской газеты «Советская Украина» была направлена ко мне Винарским не как к выдающемуся наводчику, а просто как к грамотному специалисту, знающему тонкости процесса.

— Толку от тебя, начарт? — Ворчу я, следя за садящейся в попутную полуторку Лизой. — Снаряды подвезли?

— Со снарядами напряженка. — Сразу сдулся полковник. — В последние дни все выгребли и с корпусных, и с армейских складов, из Киева обещали подкинуть, но и там проблемы, говорят с переправами через Днепр нелады, а тут еще немец два эшелона на подходе разбомбил, так что сам понимаешь…

— Я одно понимаю, что снарядов нет, а нет снарядов — нет наступления.

— Это верно, вышел приказ по армии, перейти к обороне, закрепиться на достигнутых рубежах.

— Оно и без тебя известно, вчера вечером одна сорок первая дивизия еще трепыхалась, изображая наступление. Я потом от них уехал, но думаю, и они сейчас в землю зарываются.

— Известно ему…, — передразнил Винарский без обычного огонька, и тут же снова загорелся. — А я сейчас от Манасяна, сказать тебе, что ему известно?

— Это ты о чем? — Похолодел я, какого-то всезнающего Манасяна полковник упоминал в машине, когда мы еще только добирались сюда, и говорил он при этом о преследующих меня особистах.

— В целом об обстановке на фронтах.

Я облегченно выпустил воздух из груди.

— И что там с обстановкой? — Тоже тема интересная, послушать сводки Совинформбюро, так толком и не поймешь, кто кого бьет, и почему мы оставляем то тот, то этот город.

— Похоже, наше наступление сильно спутало немцам карты. Мы же коммуникации всей южной группировки рассекли, сорвав прорыв их танковых и моторизованных дивизий. Теперь они сами оказались в полуокружении, вот так-то, Лапушкин! По данным авиаразведки…

— Я думал, ты мне политинформацию проведешь, расскажешь, как там дела на московском и ленинградском направлениях, нихрена же ничего не известно. — Разочарованно оборвал я Винарского. — А наша авиаразведка горазда данные из носа выковыривать, веры им никакой. Товарищ полковник, поехали лучше к Дергачеву в полк, свои люди, а не виделись сто лет.

— Да ты вчера оттуда!

— Не вчера, а позавчера, и не в Дергачевском полку я был, а в Попыринском, вчера я, вообще, с кавалеристами работал, дергают наши пушки, куда ни попадя. И ладно бы только по фронту корпуса, так ведь и за пределами норовят нами попользоваться! За три дня наступления по всей армии пришлось потаскаться, нет же ни одной дивизии, где бы мы с твоими батареями не побывали, любую дырку норовят нами заткнуть!

— Это потому, что доверяют, и знают точно, что мы дело сделаем. — Успокоил меня полковник, сам любивший поворчать по поводу постоянного раздергивания своих орудий по чужим корпусам и дивизиям. — И дело мы делаем одно, а доверием гордиться надо. Ладно, у меня здесь дел по горло, а ты хочешь, поезжай к Дергачеву, заодно поглядишь, как там в дивизионе у Филиппова дела, сутки с ним связи нет. Машину можешь забрать, до утра она мне не понадобится.

Черный тесный автомобильчик пылил по степной дороге на юг, где на крайнем левом фланге армии должен был держать оборону дергачевский полк.

— Следи за самолетами, Лапушкин! — Попросил водитель Винарского, Кравцов, и сам поглядывающий на небеса чаще, чем на дорогу, то через лобовое, то через боковое стекла машины. — Оглянуться не успеешь, налетят, стервятники.

Мое внимание, однако, привлекли другие детали военного пейзажа.

— Стой, а ну стой! — Скомандовал я водителю.

— Что там у тебя, Лапушкин, в кусты потянуло?! — Недовольно ворчал водитель, выбираясь из машины, и сразу задравший голову в поисках немецких самолетов. — Что стоишь, дальше не едем?

— Погоди, сейчас…

Глубоко в немецком тылу, за пределами моего верхнего взгляда, возле села чернели угловатые коробки. Танки или нет? Вроде бы да, и машины там же стоят. Километра бы на два ближе…

Я осматривал линию фронта, проходившую отсюда в километре, наши и немецкие позиции. Подъехать можно, но место открытое, как ни старался я уничтожить немецкую артиллерию, они каждый день подтягивали новые пушки, пусть и не в прежнем количестве. Вот и тут у них три уцелевшие или новые тридцатисемимиллиметровые пушечки, уроды их старательно замаскировали и берегут, но по нашей машине, если нагло выехать, могут и пальнуть. Нет, здесь соваться не будем, проедем чуть дальше, к рощице, оттуда и посмотрим, что там такое, действительно танки, или обман зрения.

— Поехали, — сажусь я назад в машину, — проедем чуток прямо, а потом завернем к леску, я покажу, где.

— Что ты там такое углядел, — любопытствует водитель, — опять немцы какую пакость готовят?

— Да, что-то вроде того. Здесь сворачивай, ага, проезжай немного дальше, под самые кусты. Вот так, стой здесь.

Точно, танки, отсюда ближе на те самые два километра, и я почти нависаю над стоянкой немецкой техники, сомнений нет никаких, они, родимые, вернее, чужие дальше некуда. Штук пятьдесят, и грузовики с бензовозами. Опа, а в стороне еще, и даже побольше, до сотни, пожалуй. Ладно, ублюдки, могли бы, конечно и ближе поставить, но у пушек Филиппова А 19 дальнобойность как и у моего верхнего взгляда, как раз километров двадцать, и значит, он до них тоже дотянется.

— Все, выезжай назад на дорогу, едем к Дергачеву.

— А теперь ты погоди, Лапушкин, видишь, что там впереди творится?

А впереди, как раз там, куда мы направлялись, и где должны были стоять дергачевские батальоны, крутились в чумной карусели десятки немецких самолетов. Кравцов, достав топорик, начал рубить деревца, накрывая ими капот машины.

— Да ладно тебе, — притормозил я его трудовой порыв, до них километра три, а рядом с нами ничего интересного нет, да и путь назад им в другую сторону, они сюда и не заглянут.

— Береженого бог бережет, Лапушкин, — проворчал в ответ водитель, продолжая работу.

Только через час, дождавшись ухода немецких самолетов, и вправду даже близко к нам не завернувших, мы продолжили движение.

— Лапушкин! Живой и здоровый! Ну, здравствуйте, рад Вас видеть! — Интеллигентный майор без лишнего панибратства ограничивается при встрече дежурным рукопожатием. — Рассказывайте, как Вы, а то по дивизии только и слышно, там Лапушкин немца ущучил, тут его раздеребанил! И через наши головы пострелять не раз умудрился, немецкие траншеи перепахал так, что хоть овсом засевай, хоть пшеницей, а к нам в штаб так и не заглянул!

— Это Вы газет не читаете, товарищ майор, а в них правильно пишут о высоком профессиональном мастерстве полковника Винарского.

Штабной блиндаж, явно затрофеенный у немцев, и поэтому смотрящий уязвимой дверью в сторону фронта, полон военного люда, и старого, хорошо мне знакомого, и нового. Все рады меня видеть, и даже услужить, кто предлагает обшарпанный стул, кто протягивает пачку «Казбека», кто наливает стакан чаю, едва теплого, но с сахаром.

— А Вы, Лапушкин, никак ревнуете?

— Есть немного, товарищ майор, сердце славы просит! — По блиндажу прошли смешки. — Но умом-то понимаю, что так лучше всем, и мне в первую очередь.

— Вот и хорошо, что понимаете.

— А не скучно вы тут живете, товарищ майор, немец вас вниманием не обделяет.

— Что есть, то есть. Как вчера вечером начали, так и сегодня целый день обрабатывают, вздохнуть не дают…

— Ладно, с этим мы ничего поделать не можем, да и самолеты прилетают и улетают, как Вы сами говорили, товарищ майор. Другие проблемы у нас, — время не терпит, и я сходу перехожу к делу, сухо описывая сгустившиеся на горизонте черные тучи.

— Это что ж получается, — прикинул помрачневший майор, — три танковых батальона, полная дивизия? Гаврилов, что у нас со связью, второй день как в глухом лесу!

— Связисты работают, товарищ майор, устраняют повреждения! Это все немецкая авиация, товарищ майор!

— Тебя послушать, так у немецких бомбардировщиков только и работы, что наши провода рвать. Сейчас разберемся поточнее, и отправишь человека на мотоцикле в штаб корпуса с сообщением об обнаруженных танках. Товарищ Лапушкин, давайте ближе к карте, покажите что там, и где, и давайте определим самые танкоопасные направления, и решим, чем будем гостей встречать. С осколочными снарядами у нас беда, а вот с бронебойными проще, расхода почти нет, а подвоз какой-никакой был.

— Товарищ майор, как ни крути, а остановить немецкие танки нам нечем. Если хоть треть от тех, что на той стороне сосредоточены, навалится на Ваш полк, вы обречены. Да что там говорить, на ваши полторы соракапятки и десятка танков с лихвой хватит. Поэтому давайте лучше сделаем так. Мы перебросим вперед пушки Филиппова, и он уничтожит танки там, где они сейчас стоят. Как Вам такое?

— Конечно, это было бы идеальным решением. А что потребуется от нас?

— Подготовьте свои минометы и полковушки, перед тем, как Филиппов начнет свой концерт, пообщаемся еще раз со свежими немецкими артиллеристами и минометчиками, чтобы снять их возможные возражения. И нужно уплотнить оборону вот на этом участке, чтобы исключить вероятность пехотной атаки на новые огневые позиции филипповского артдивизиона.

— Вряд ли немцы будут атаковать пехотой без артподготовки, но сделаем. Все?

— Да, пожалуй. Поехали, Кравцов!

С комдивизиона-один Филипповым я уже пересекался, и не далее, чем позавчера, правда, по телефону. А сегодня с худым очкастым майором пришлось встретиться лично.

— А, Лапушкин! Здравствуй, здравствуй, наслышаны! Какими судьбами в наши края?

— Судьбы у нас у всех нынче обыкновенные, нелегкие, военные. — Пожимаю я руку майору. — Особенно у дергачевского полка. Танковая дивизия к ним в гости набивается, а пирогами для дорогих гостей только у вас разжиться можно. Не поможете?

— Вчера, когда еще была связь, Винарский говорил о данных авиаразведки, — задумчиво рассуждал вслух Филиппов, — мол, немцы завернули часть идущих на юг танков назад. Вот здесь они и вылезли, нацелились на основание нашего клина. Что ж, будем встречать. Когда их, по-твоему, ждать?

— Да не ждать и встречать их надо, товарищ майор, а давить на стоянке!

— У меня, Лапушкин, четверть БК, по двадцать снарядов на орудие. — Филиппов встал из-за стола и прошелся по блиндажу. — Да, снарядов нет, зато есть строжайший приказ от Винарского, боеприпасы не расстреливать, огонь открывать только в случае крайней необходимости, вроде самообороны позиций дивизиона. За неисполнение — трибунал. Дать тебе приказ почитать?

— Я знаю, что снарядов в обрез.

— Вот, и хорошо, что знаешь. Возвращайся в штаб корпуса, и сообщи полковнику, как у нас тут со снарядами, пусть обеспокоится.

— Он в теме, и все, что может, по снабжению делает, но разговор сейчас не об этом.

3

— Товарищ майор, — вмешивается в разговор старший лейтенант, из штабных, — уж лучше отстрелять то, что есть, пока немецкие панцеры на исходных, чем встречать их на наших огневых. А с Лапушкиным мы на днях отлично отработали, Вы сами знаете, на что он способен. Если уж говорить про самооборону, то такая самооборона не в пример эффективнее той, когда немецкие коробки на огневые позиции выйдут.

— Наши А 19 на противотанковые орудия никак не тянут, — поддерживает другой штабист, — ни навести быстро, ни перезарядить, и замаскировать толком нельзя такие дуры. После первого же нашего выстрела…

— Ты мне будешь рассказывать про противотанковые пушки и наши А 19, — обрывает подчиненного Филиппов, видно, что мужик из последних сил держится, чтобы не разораться. — Покажи, где там эти танки… А, ну так это слишком далеко, нам не достать.

И ведь сказал с облегчением, будто это что-то меняет.

— Если перевезтись вот сюда, то вполне можно достать. — Хмуро отметаю я пустые отговорки Филиппова. — И Дергачев пообещал всю немецкую артмелочь зачистить, чтобы вы спокойно отработали.

— Дергачев пообещал! А небо он тоже зачистит? Пока мы доедем, немецкие летуны нам всю кукушку выстригут!

— Дождаться ночи, недолго осталось, — внес свое предложение старлей, — подъехать, отстреляться и назад…

— Никаких «отстреляться»! У меня прямой приказ! Если каждый будет плевать на приказы, и вытворять, что захочется, то это уже не армия получится, а банда! — Майор резко рубил рукой воздух, убеждая в правильности своего решения не столько подчиненных, сколько самого себя. И судя по его повышенной нервозности, получалось это у него плохо, совестишка ела и грызла, не позволяя свалить ответственность на приказы и уставы.

Сам я не очень понимал, чего так уперся Филиппов. Приказ, конечно, но Винарский никак не тянул на крючкотвора и буквоеда, нормальный командир, способный оценить инициативу подчиненного и боевую необходимость. Впрочем, у комдивизиона могли быть свои причины упираться, в голову ему не залезешь. Начальников вокруг несчитано, а Филиппов не самая большая шишка, и если кто-то над ним стоящий имеет на него зуб, то проще всего исполнять букву приказа, и не дергаться, не все же такие идиоты, как я, плюющий на все и на всех. Бывает, что приказ иногда и нарушить не грех, но для этого нужна храбрость особого рода.

Давить на майора в этой ситуации, взывая к голосу рассудка, бесполезно, обычно при этом человек упирается еще сильнее.

— Ладно, приказ есть приказ, — поднялся я со стула, — хотя если бы у меня была возможность сжечь десяток немецких танков, я бы и под трибунал не прочь.

Сидеть после этого в штабном блиндаже мне не хотелось, и я вышел к машине Кравцова, приткнувшейся к артиллерийским тягачам, стоящим под развешенными маскировочными сетями.

— Донченко, ты когда мне тент вернешь? — Орал кто-то во всю мощь легких. Где-то слышались мерные удары кувалды по железу.

— Переждем налет, — показал я водителю глазами на очередную партию пикировщиков, крутившихся в небе, — и съездим к Винарскому за письменным приказом для этого чинуши. Час туда, час обратно, к ночи как раз обернемся. А чего это ты капот задрал?

— Бензонасос, Лапушкин, ерундит. Разбирать придется. — Отозвался Кравцов, не вынимая головы из внутренностей мотора.

— И надолго это?

— Да уж придется повозиться.

Зараза, все наперекосяк, и вполне возможно, что со стороны Кравцова это мелкий саботаж, мужик очень не любил раскатывать по степи днем, не желая лишний раз дразнить немецких пилотов. А пока я раздумывал, сверля взглядом спину непутевого водителя, из штаба выскочил знакомый по недавней дискуссии старлей.

— Ты здесь еще? Ну и хорошо. Погоди, Лапушкин, уезжать, мы сейчас еще с Филипповым поговорим, обсудим, и до ночи его уломаем, не раз уже с ним было такое. А время пока терпит.

Новый поворот, ну, по мне так пусть хоть в угол поставят этого капризного ребенка, лишь бы результат был. И все равно, машина нужна, торчу здесь без дела, а у Дергачева для меня бы работа нашлась, договаривались же устроить профилактику немецким оппонентам. Помаявшись немного от безделья, я уже решил было устроиться вздремнуть на заднем сиденье машины, как вновь вышедший старший лейтенант пригласил меня зайти.

Штабные командиры, во главе с Филипповым сгрудившиеся над картой, раздвинулись, давая мне подойти.

— Ну и где ты предлагаешь нам разместить орудия? — Ворчал майор, впрочем, сейчас это ворчание было вполне позитивным, деловым и конструктивным. Разговор шел не о том, чтобы увернуться от неприятной работы, а о том, как ее лучше выполнить. — У нас высота выхлопа пятнадцать метров, тем более стрелять ночью, немец по факелу немедленно откроет ответный огонь. А укрыть пушки негде, дотянуться до означенных тобой танков можно только вплотную подогнав их к передку.

— Да не успеет немец открыть ответный огонь, товарищ командир, — возразил кто-то из штабных, нам свои снаряды отстрелять десяти минут хватит, фашист даже не прочухается!

Обсуждение в подобном ключе продолжалось еще с полчаса, артиллеристы намечали пути подъезда к выбранной позиции и ухода с нее, расстояние и время в дороге, вперед на критические места маршрута были высланы «маяки», чтобы не сбиться с пути в ночной тьме. Я опять вышел из блиндажа, прогулялся по расположению дивизиона, а потом все же прихватил пару часов сна перед ночной сменой.

Тяжелые тягачи, ревя моторами в кромешной мгле, вывозили корпусные пушки дивизиона Филиппова на намеченные огневые позиции, и разворачивали за небольшой возвышенностью, покрытой чахлым кустарником, который мог скрыть разве что от прямой видимости неприятельских наблюдателей. Отсюда до немецких траншей было не более восьмисот метров, и мы ожидали немедленной реакции немецких пушкарей на такую наглость с нашей стороны. Я вместе с Филипповым и Дергачевым сидел в штабе стрелкового полка, который был приспособлен под временный командный пункт дивизиона, и куда были протянуты телефонные провода и от батареи дергачевских полковушек. Подавить с вечера немецкую арту мы не успели, ночью же засечь расположение немецких пушек заранее я не мог, и теперь нам приходилось ждать их реакции на вывоз к передку нашего дивизиона, чтобы в свою очередь, отреагировать уже на их огонь. Однако ожидания наши были напрасны, отвечать на огонь немцев не пришлось, потому что его не последовало. Приняли ли они моторы тягачей за танковые, по которым стрелять из полевых пушек и минометов бесполезно, или просто решили поберечь свои немногочисленные, как я заметил раньше, средства усиления от нашего ответного огня, который, как они заметили в последние дни, иногда бывал исключительно убийственным, а может, как многие говорили, немцы не любили воевать ночью без крайней нужды — но артдивизион прибыл и расположился без какого-то ни было противодействия.

Пока филипповские парни разворачивали орудия, ставя их практически вплотную, колесо к колесу, чтобы уместить за скромными кущами и небольшим взгорком, я разглядывал интересующие нас места расквартирования фашистских танков. Находясь довольно далеко от передовой, и не опасаясь налетов нашей авиации, немецкие танкисты считали излишним соблюдение светомаскировки на стоянках бронетехники, и чтобы найти их ночью, мне сильно напрягаться не пришлось. Танки и машины стояли в тех же местах, что и днем, занимаясь при свете фар заправкой, пополнением боекомплекта, техобслуживанием и мелким ремонтом. Танкисты бродили между машинами, ковырялись в технике, болтали, стоя в мелких группках, кое-кто ужинал, опровергая теорию о немецкой образцовой организованности и порядке.

Вот интересно, почему они разместились в такой своеобразной полупозиции, до фронта рукой подать, но в то же время их расположение никак нельзя назвать исходным для атаки. Бензина у них не хватило на последний подход, или они встали там по другой причине, не поймешь.

— Вот, Лапушкин, — сунул мне карту Филиппов, — у нас на все одиннадцать орудий двести восемьдесят девять осколочно-фугасных. По девять штук израсходуем на цель номер один, там, где ты указал возле села отдельный танковый батальон, а то, что останется, на вторую цель, где танков больше. Банкуй, адъютант, мои ребята готовы.

— Так начинайте, раз готовы, чего ждать.

На позиции дивизиона вспыхнул факел первого выстрела, на миг озаривший замершие в ожидании другие орудия, и через долю секунды в штабной блиндаж прорвался грохот пушки.

На сей раз не пропал даром ни один снаряд, что, учитывая их ограниченное количество, было весьма кстати. Что и неудивительно, все же цель в виде танкового батальона с сопутствующим автопарком была покрупнее гаубичных батарей или штабных блиндажей. Первый снаряд ухнул в паре метров от среднего танка, похоже, тройки, выдрав ему гусеницу вместе с ведущей звездочкой и несколькими поддерживающими роликами. Осколки густо осыпали припаркованные неподалеку машины, а один из них снес полголовы праздношатающемуся немчуре. К сожалению, разглядывать на последствия воздействия осколков на автомобили времени не было, ну да ладно.

— Попадание в юго-западную часть стоянки, в пятидесяти метрах от края, — проинформировал я Филиппова.

— Хорошо, но дистанция велика, убедимся в точности наводки еще одним снарядом. Проследи, Лапушкин.

Прослежу, мне не трудно. И да, две машины из попавших под первый снаряд уже густо чадят, жаль, что бензовозов среди них не оказалось, но, может, найдутся груженые боеприпасом.

Второй снаряд разорвался в сотне метров от своего предшественника в сторону центра стоянки, и майор дал команду дивизиону на беглый огонь. Орудийные вспышки над позицией артиллеристов превратились в сплошное перекатывающееся от ствола к стволу зарево, конечно, прекрасно видимое с недалеких немецких позиций, и я, наблюдая одним глазом за разрушительной работой советских снарядов в глубоком немецком тылу, в то же время с тревогой следил, не проявит ли активность передок фашистов. Но нет, хотя траншеи на той стороне наполнились проснувшейся пехотой, а в небо полетело несколько ракет, осветивших колеблющиеся в неясном свете каски, дальше этого дело не пошло, ни минометчики, ни пушкари не стали реагировать на непонятную артактивность русских.

Филиппов искоса поглядывал на меня, ожидая оценки точности стрельбы, а я просто качал головой, подтверждая, что все проходит так, как полагается. Майор придвинулся ко мне и прокричал, перекрывая недалекий орудийный гул:

— Сейчас здесь закончим, и сразу перенесем огонь на вторую цель, без пристрелки! Просто используем цель номер один, как репер! Здесь недалеко, должно нормально получиться, но ты смотри, скажешь, если что не так!

Я кивнул, и действительно, стрельба толком и не стихла, как майор дал новую команду, и дивизион без раскачки перенес беглый огонь на вторую стоянку немецких танкистов.

— Ну как?

— Хорошо, накрыли! Только одна пушка бьет немного в сторону, а остальные кладут снаряды ровно в кучу!

Некоторые снаряды, действительно, с регулярной периодичностью ложились в двухстах метрах в стороне от остальных, что на мой уже довольно искушенный взгляд говорило о сбитых настройках прицела одного из орудий дивизиона. Однако разобраться прямо сейчас, какая же из пушек косячит, было невозможно, оставалось лишь мириться с непредвиденной потерей ценных снарядов. А пока неисправная пушка вместо стоянки танков обстреливала незадачливую деревушку, которой не повезло оказаться рядом, развалив при этом за три минуты девятью снарядами четыре дома.

Впрочем, сейчас снаряды и этого орудия, и всех остальных летели уже в другую сторону, и большинство туда, куда надо. Еще несколько минут, и канонада затихла, закончившись тремя отдельными отставшими выстрелами. Немцы так и не отозвались на обстрел, и сейчас тягачи спешно подвозили передки к орудиям, стараясь побыстрее зацепить их и отвезти подальше от опасного передка, где корпусным пушкам находиться было никак нельзя.

— Ну как результаты?

Вопрос этот волновал не только Филиппова, но и гораздо больше Дергачева с его штабистами, ведь именно им предстояло принимать на себя удар остатков недобитой по нехватке снарядов танковой дивизии.

— Что тут скажешь, сто двадцать два миллиметра, это, конечно, никак не сто пятьдесят два, слабоват калибр. — Начал я издалека. — Но так, нормально отстрелялись, при таком дефиците снарядов. Примерно тридцать пять — сорок танков разнесли в металлолом, еще столько же потребуют приличного ремонта, возможно, заводского, там, где по ходовой прилетело более прилично. А остальные, считайте, что половина, или гусеницу перетянуть, или хоть прямо сейчас в бой.

— Машинам обеспечения естественно, досталось больше, там уж ни одной живой считайте, нет, сожгли больше четырех сотен. — Поспешил я добавить, заметив напряженные лица пехотных командиров. — Сейчас на обеих стоянках от огня светло, как днем, все горит, пылает и взрывается. И в любом случае, недобитые танковые роты потребуют переформирования.

— Будем надеяться, — согласился Дергачев, — что денек-другой они проволынят, а там, глядишь, и снарядов нам подкинут, и артналет можно будет повторить.

— Будем надеяться! — Повторил за Дергачевым Филиппов, пожимая руки на прощание ему и его штабистам. — Лапушкин, остаешься?

— Да нет, и нам пора, Винарский к утру машину ждет. Поехали, Кравцов!

Не дожидаясь, пока тягачи подцепят отстрелявшиеся орудия и выедут на дорогу, мой водитель погнал машину в обратный путь. Вот тоже, работа у водителя на войне, днем глаза в небо, только и дела, что самолеты высматривать, никакой тебе жизни, ночью вроде безопасней, но попробуй, покатайся в полной темноте.

— Ты хоть что-то видишь?

— Я все вижу! — Ворчит в ответ Кравцов. — Проклятые тягачи, мало того, что всю дорогу разворотили, так еще и мостик ухайдакали в конец, придется этот овраг объезжать по степи. Держись, Лапушкин, трясти будет.

Можно подумать, до этого не трясло. Тут уж, кроме шуток, дорог нет, одни направления. И в каком сейчас едет наш бедовый автомобиль, я бы сказать не решился, в голове у меня все совсем перепуталось. И, похоже, не только у меня, через час такого ралли по степи водитель остановил машину, вылез наружу и взмолился:

— Лапушкин, ты же все знаешь, глянь, где мы сейчас, и куда нам ехать!

— Да хрена я знаю, я ночью вижу еще хуже других!

Я тоже выбрался из машины и посмотрел на звездное небо.

— Вон Большая Медведица, а там Полярная Звезда, нам нужно на северо-запад, а ты зарулил в противоположную сторону. Ты меня так к немцам завезешь, водитель-ас!

— Так тут овраг на овраге, я задолбался крутиться! Да ты не боись, Лапушкин, через передок не перепрыгнем, и к немцам никак не попадем.

— Успокоил, спасибо! Давай, разворачивайся, и поехали туда!

— Ну, садись, поехали.

— Погоди, я назад сяду, может, вздремну немного.

Я открыл заднюю дверцу, но прежде чем садиться, решил сначала заодно отлить. Сделав шаг от машины, я вытащил шланг, но не успел пустить воду, как сзади хлопнула дверца, мотор взревел, и мой лимузин растворился в темноте ночи.

— Стой, Кравцов! Стой, урод, куда поехал!

Бесполезно, мотор все тише урчал во мраке, пока не стих полностью. Никакого оружия у меня с собой не было, винтовку я, естественно, в машине не возил, а пистолет мне был не положен по должности, и просигналить выстрелом непутевому водиле я не мог. Придурок, услышав хлопнувшую дверцу, конечно, решил, что я сел, и можно ехать, когда он обнаружит, что меня нет в машине, да и найдет ли после этого дорогу назад? Нет, рассчитывать на это не стоило. Я снова посмотрел на небо, оно едва заметно начало сереть на востоке, ладно, ночь к концу, а днем разберусь, что к чему.

Тяжко вздохнув, я огляделся, ведь ни хрена же ничего не вижу, даже собственного носа. Вытянув руки вперед, я сделал несколько шагов, высоко задирая ноги, чтобы не споткнуться. Ну, и далеко я так уйду, а главное, зачем? Улечься прямо тут? А что еще мне остается. Нагнувшись, пошарил рукой по траве, роса приличная, и ни шинели, ни вещмешка, все осталось в машине. А спать хочется, эту ночь я не спал вовсе, да и в прошлые не особо удавалось. Да и наплевать, сыро, но не холодно, я опустился мгновенно намокшим задом в траву, повалился на бок, и, свернувшись калачиком, отрубился.

4

— Вставай! А ну, вставай, чего разлегся! — Красномордый боец в выцветшей гимнастерке пнул меня в подошву сапога.

Поднимаюсь, невыспавшийся и злой, но зло срывать не на ком, напротив, судя по всему, это меня сейчас будут прессовать и плющить.

— Кто такой? Документы! — Их трое, сержант и два красноармейца.

Оглядываюсь, солнце невысоко, часа три-четыре, я думаю, мне для сна урвать удалось.

— Отстал ночью от машины, документы, оружие, вещи остались в ней.

Голая степь, в сотне метров извивается длинная прерывистая лента какой-то войсковой части, бойцы в колонне по два, повозки, полковые пушки, станковые пулеметы. Форма у бойцов потрепанная, есть и перевязанные, лошади исхудавшие и изнуренные, нет, это не свежее пополнение идет на фронт, а потрепанное соединение выводят из боев в тыл на отдых или переформирование. Да и направление соответствует, если по солнцу смотреть, то движение на северо-восток.

— Так! Выворачивай карманы! Обыщи его, Новиков!

В карманах ничего, только в нагрудном гимнастерки обнаруживается невесть как попавшая туда липовая справка из госпиталя. Видимо, машинально переложил из старой, все обмундирование я поменял, приодевшись под крылышком Винарского в яловые сапоги, командирские галифе и гимнастерку.

— Это что? Твое? Ты будешь Лапушкин?

— Мое. Я — Авангард Лапушкин.

— Ладно. Пошли. Смотрите за ним.

Сержант направляется к дороге, я под конвоем за ним.

— Товарищ лейтенант, диверсанта поймали!

— Диверсанта? — Отделившийся от колонны лейтенант неприязненно смотрит на мой помятый после ночевки, но все равно лощеный вид. — Документы! Твоя справка? Куда ранен?

Полустягиваю через голову гимнастерку, демонстрируя выщербленную спину.

— Понятно. — Совсем другим тоном продолжает лейтенант, да и глаза моих конвоиров становятся другими. — Кроме справки ничего?

— Отстал ночью от машины, — повторяю, оправляясь, нехитрое объяснение, — документы, оружие, вещи остались в ней.

— К Ощепкову его, товарищ лейтенант? — Предлагает сержант, но уже без прежнего пыла.

— Ощепкова нет, когда вернется, допросит. А вообще, не диверсант это, у диверсантов и шпионов документы получше наших. — Высказал лейтенант здравую мысль, и распорядился. — Проводи его пока во второй взвод к Татаринову, там видно будет.

— Товарищ лейтенант, — встреваю я, грозовая туча прошла стороной, можно немного понаглеть, — я адъютант начальника артиллерии шестого корпуса полковника Винарского, и мне бы хотелось…

— Врет, пес, — обрадовался бдительный сержант, — у полковника адъютант не ниже капитана должен быть!

Но лейтенант нетерпеливым жестом обрывает его.

— Не знаю, чего бы тебе хотелось, боец, вернется из дивизии наш особист, там посмотрим. А пока послужишь в моей роте. А, Татаринов! — Окликнул он проходящего мимо сержанта, — принимай пополнение!

Нормально они придумали, ворчал я про себя, глотая пыль в колонне своей новой роты, проходили мимо, подцепили человека, давай к нам, какое никакое, а пополнение. Особиста на месте не приключилось, ну и ладно, на диверсанта не похож, служи, воюй. Интересно, что там об этом инструкции говорят, ведь не один же энкавэдэшник у них здесь, тут по дороге не меньше полка пылит, пусть может и неполного. Впрочем, в самом факте поверхностной проверки ничего невероятного нет, тут из немецкого окружения целые дивизии выходят, и никто их толком не трясет, я сам не так давно вывел батальон Попырина. Но нет, это другое дело, как раз крупная часть, не утратившая своей организованной структуры, в проверке и не нуждается, а вот на отдельных бойцов, и небольшие смешанные группы смотрят по-другому.

Да наплевать, бардак объясним и понятен, а вот как мне попасть назад к Винарскому, это вопрос. Чертов водила вывез меня в ближний тыл, чуть южнее некрасовской дивизии, в полосу соседней армии. И хоть до «своих» рукой подать, не больше километров пятнадцати, но сейчас не прыгнешь, просто так уйти не получится, кругом народ, доверия ко мне никакого, сослуживцы новые приглядывают. Попробуй улизнуть, попадешься, и расстрелять могут. А хуже всего, что мы с каждой минутой уходим все дальше от родной мне армии.

Вот же незадача какая, из-за такой ерунды, как не вовремя захлопнувшаяся дверца машины, так влететь. И на гражданке так бывает, не в ту дверь вошел, не того человека встретил, и пожалуйста, зигзаг судьбы. Но там все же редко, и не так резко. А здесь, на войне, только вчера я был неимоверно крут, и от меня зависела судьба наступления целой армии, я разъезжал почти что в собственной машине и дружески трепал по плечу полковника на генеральской должности. И где все это? Сейчас я хуже последнего бойца в этой бредущей в тыл колонне, хотя бы потому хуже, что документов никаких, и что скажет мне особист, пока неясно. Да и прокатит если, все равно каждый сержант надо мной начальник, а лейтенант, комроты, так вообще царь и бог. Хорошо еще, если мы и вправду направляемся в тыл, на переформирование, там будут варианты, может, сумею найтись и вернутся в свои корпусные артполки. А вот если сейчас решат нами заткнуть дыру на фронте, уже завтра мои кишки немецкий танк на гусеницы намотает, чего я, собственно, с самого начала моего попаданства и опасался.

— Куда мы сейчас? — Интересуюсь я у соседа по колонне.

— Чего?

— Куда идем, говорю?

— А! На станцию, а потом, болтают, под Киев, там мы нужнее.

Вот то, о чем я только что думал. Хреново, попробую подкатить к ротному.

— Товарищ лейтенант! — Обращаюсь я к стоящему на обочине комроты, который то и дело снует вдоль колонны, то обгоняя ее, то снова пропуская мимо себя. — Если уж Вы решили оставить меня в роте, то используйте по воинской специальности, я ведь артиллерист, минометчик.

— У меня минометчиков и без тебя хватает.

— Тогда отправьте меня в батальонную батарею.

— Будешь служить в роте стрелком. Вернись на свое место в колонне, боец, и чтобы я тебя больше не видел.

Да, с ним не договоришься, этот урод уперся и просто чморит меня чисто из вредности, не нравится ему холеный адъютант, и простое человеческое его желание запихнуть меня в грязный окоп понятно. А все мои попытки поработать по своему профилю он воспринимает, как желание откосить от трудной солдаткой доли. И переубедить его не удастся, тем более что не так уж он и неправ.

Другое дело, что тут мои шкурные интересы совпадали с интересами дела. Не только мне было бы гораздо проще и удобней вместо рытья окопов и беготни в атаку под пулями разъезжать в автомобильчике Винарского, да сидеть на штабных стульях, корректируя огонь корпусных артполков, но и всей армии от такого моего времяпрепровождения пользы было бы несоизмеримо больше. Но что сейчас говорить и мечтать, колонны запыленной пехоты уже подходят к затерянному в степи полустанку, готовясь к погрузке в длинный товарняк. И увезет он меня на другой участок бесконечных фронтов этой страшной войны, далеко в сторону от ставших родными грозных орудий, дюжих заряжающих, толковых наводчиков и глазастых наблюдателей. Да уж, товарищ Лапушкин, придется тебе послужить в царице военных полей. А наплевать, послужу!

— В шеренгу по одному построиться!

Я подождал немного, когда строй оформится, одновременно направляясь к правому флангу, чтобы занять место согласно своему росту, но заметив, что бойцы становятся как попало, просто раздвинул плечами шеренгу, и развернулся, смотря под ноги и выравниваясь вместе с другими.

— Равняйсь!

Тяжелая каска придала инерции движению головы в направлении правофлангового, аккуратней надо, так и шею можно свернуть, хотя лапушкина бычья и не такой шлем выдержит.

— Смирно! Вольно!

Ремень винтовки оттягивал плечо, скатанная шинель неловко топорщилась вокруг торса, лопата малая саперная у пояса, все не новое, но свежеполученное у старшины роты, и вписанное в только что выданную красноармейскую книжку без фотографии в нагрудном кармане гимнастерки. Одним словом, в полной выкладке боец, как не в тему вспомнилось мне.

— Пулеметчики есть?

Я сделал два четких шага вперед и громогласно отрапортовал:

— Я пограничник, разведчик!

Коренастый старшина подошел и встал прямо передо мной, глянув мне в лицо снизу вверх.

— Ты на каких пулеметах работал?

— На пулеметах? Нет, на пулеметах я не работал! — Стоя по стойке смирно и глядя поверх его головы честно признался я.

Старшина побагровел.

— Так какого же хрена ты тут выперся?! Вернись в строй, дубина!

Бойцы в шеренге дружно расхохотались.

Опять облом, в очередной раз не удалось отделиться от коллектива, и это была уже, видимо последняя попытка. Отобрав нужных ему специалистов, старшина сдал нас командирам отделений, и сержант Татаринов отвел подопечных на линию будущей обороны.

— Здесь! — Ковырнул пересохшую землю носком сапога сержант. — К вечеру чтоб окоп полного профиля.

— Сделаем, не впервой. — Бодро отозвался я, хотя рыть окоп мне было именно впервой. Но дело нехитрое, за полтора месяца на войне на окопы эти я насмотрелся.

Скинув с себя лишнее обмундирование, покрутил в руке лопатку и вгрызся в твердокаменный грунт. Сняв широкие пласты дерна, оттянул их в сторону и начал резво зарываться в землю. Неподалеку слева и справа, под негромкий матерок копошились мои новые товарищи, разгребая свои личные бомбоубежища.

Вот чего у Лапушкина никак не отнять, так это выдающихся физических кондиций. Обладая в прошлой жизни весьма средним телосложением, я завидовал ему в этом черной завистью. И когда, например, та же Лиза мне, то есть Лапушкину, не дала, я почувствовал не только досаду, но и нечто вроде злорадства. Вот такое раздвоение личности. Но хрен с ним, сейчас не об этом, хотя мне давно бы пора уже привыкнуть к произошедшему, и не страдать ерундой. Здесь же я только хотел напомнить не мною замеченную истину, что война, это в первую очередь тяжелая работа, а потом уже все остальное. И Лапушкин был заточен как раз под это дело, ему что снарядные ящики ворочать, что перетащить на тридцать километров за день минометную плиту или трубу самое оно. Или вот окоп отрыть. Пока другие ковырялись на поверхности, я уже закопался в землю на глубину всего своего немаленького роста, а вскоре, чрезвычайно довольный собой, осматривал законченное произведение искусства.

Выбравшись из окопа-картинки наверх, я гоголем прохаживался возле него, с превосходством поглядывая на неспешно копошащихся сослуживцев, едва заглубившихся по колено. И браво вытянулся перед проходящим мимо сержантом, гляди, мол, сержант, какой я образцовый боец, не смотри, что был в адъютантах!

Сержант, однако моего служебного рвения не оценил.

— Ты что тут прохлаждаешься? Закончил свой окоп — копай ход сообщения к соседнему!

Крякнув от досады, я полез в окоп, и принялся не спеша ковырять лопаткой его боковину. Отвык я ходить строем, забыл, что главное — не высовываться из толпы, а напрасно. Привыкай теперь к жизни в коллективе, кто знает, насколько я здесь застрял.

Следующие полчаса я просто откровенно волынил, вяло кроша грунт из стенки окопа, и лениво выбрасывая его наружу, слегка ускоряясь при появлении сержанта или лейтенанта, и радуясь тому, что они меня игнорируют. А вот, кстати, с ходами сообщения не вполне понятно, прокапывали их здесь, насколько я заметил, далеко не всегда, я бы даже сказал, редко. Как то они считались не совсем обязательной частью военного пейзажа.

Мои товарищи бойцы, тем временем, воспользовавшись отсутствием начальства, устроили перекур, сбившись в кучу и обмениваясь бумагой и махоркой. Загнав штык лопатки в землю, я вылез из окопа и подошел к ним, не с тем, чтобы подымить, поскольку сам не курил, а с целью послушать солдатские сплетни и байки, а может и последние новости.

— Мы тут, брат, третью неделю. — Разглагольствовал немолодой боец с обвисшими усами из соседней, уже стоявшей здесь части, проходивший мимо наших позиций, и теперь собравший возле себя небольшой митинг. — Да, на этих вот самых позициях третью неделю немца держим. Ну, не совсем на этих, подвинуться пришлось, сами видите. Но далеко не бегали, нет. Поначалу он, гад, сильно напирал, а теперь немного ослаб, выдохся.

Да нет, думаю, не то что выдохся, а просто перебросил часть сил на проблемный участок, как раз туда, где наступала бывшая моя двадцать шестая армия. Или нет? Все ж таки сейчас мы гораздо севернее Киева. Хрен разберет эти наши и немецкие войсковые перетасовки. Но то, что немецкая авиация не сильно свирепствует, это факт. И во время пешего марша, и железнодорожного перегона фашистских самолетов видно почти не было, не сравнить с тем, что творилось в небе во время недавнего наступления.

— Вот я и соображаю…, — продолжил было ораторствующий красноармеец, но что именно он сообразил, выяснить не удалось. Свободно сидящие и лежащие перед тем бойцы подобрались и напряглись, вдоль линии начатых окопов к нам не торопливо приближался сержант в сине-красной фуражке особиста.

— Здравствуйте товарищи!

Бойцы вразнобой пробубнили в ответ нечто нечленораздельное.

Сержант цепким взглядом окинул группу, на миг задержался на левом ораторе, видимо хорошо зная остальных красноармейцев, и безошибочно остановился на мне.

— Лапушкин? Пошли со мной.

Зовут, надо идти. Но личность приглашающего выяснить не грех.

— А Вы кто, простите, будете?

— Сержант Ощепков. — Коротко представился тот, не потрудившись ни предъявить документов, ни назвать должность.

— Фамилия, имя, отчество? — Химический карандаш зависает над разлинованным стандартным бланком допроса, при этом бдительный особист косит глазом в раскрытую рядом на столе книжку красноармейца.

— Лапушкин Авангард Михайлович. Там же написано.

Единственный доступный мне личный документ, я, разумеется, вызубрил в свое время досконально, и все там написанное, перенес дословно в новую красноармейскую книжку.

— Мало ли, что там написано, отвечай на вопросы.

— Так я и отвечаю, — лениво огрызаюсь я, напрасно, конечно, но сержант не обращает внимания, старательно, едва не высунув язык, выписывая буквы.

Шлепая босыми ножками по некрашеным половицам, к столу подходит пацаненок лет четырех, раскрыв рот, смотрит на чужих людей в военной форме, вылупив черные глазенки. Подскочившая немолодая хозяйка в линялом платье подхватывает его поперек живота и выносит в сени, закрыв за собой дверь и оставив нас с особистом одних в крестьянской избе.

— Звание и должность?

Допрос проходит, вопреки моим тревожным ожиданиям, без проблем, первое недопонимание между нами возникает на вопросе об образовании.

— Три класса? — Недоверчиво переспрашивает сержант, понять его можно, на малограмотного крестьянина я совершенно не похож, как сказал бы Жеглов, десять классов у меня на лбу написаны. Хотя и были такие мысли, но добавить себе образованности при оформлении нового документа я не решился, старый был утерян не безвозвратно, он спокойно уехал в вещмешке в машине придурковатого Кравцова, и мог в будущем встретиться с новым.

— Как же ты с таким образованием попал в адъютанты начальника артиллерии корпуса? — Спешит поймать меня на несоответствии особист, оглядывая в очередной раз мою щегольскую форму.

— Я племянник товарища Винарского, сын сестры, — правдоподобно вру я, возводя небольшой поклеп на своего начальника, — он и пристроил меня к себе, использовал служебное положение. И я прошу Вас отправить запрос в шестой стрелковый корпус, там меня уже обыскались.

— Нужно будет — отправим. — Несколько брезгливо отвечает сержант, не спеша прогибаться перед родственником не слишком большой, впрочем, шишки.

Вписав в протокол допроса еще некоторые дежурные данные, и дотошно расспросив о том, при каких обстоятельствах я заблудился, энкавэдэшник отправил меня на отстой под арест в сарай.

Только усевшись на сухой навоз, я облегченно перевел дух. Хорошо, что все так кончилось, пусть даже финиш был пока промежуточным, все-таки больше всего я опасался засыпаться на бытовых мелочах. Хрен его знает, как бы все обернулось, если бы сержант невзначай завел, например, разговор о довоенной жизни, о которой я, или предполагаемый диверсант, сын эмигранта, живший заграницей, имели весьма смутное представление. Как себя при этом вести, что отвечать, если я понятия не имею о таких элементарных вещах, как цена буханки хлеба в магазине, о карточках, трудоднях, колхозах и МТС, на которой я работал. И еще неизвестно, прокатили ли бы заранее заготовленные ссылки на амнезию после ранения и контузии.

Жопа в том, что да, финиш промежуточный, ничего еще не кончилась, отправит ли особист запрос в штаб Винарского, и сколько он будет ходить? Только бы отправил, была бы от него хоть какая-то польза.

5

Сидеть в этот раз пришлось долго. Успели сменить караульного, но все же ожиданию пришел конец, дверь открылась, на пороге появился мрачный крепыш.

— Лапушкин?

Я демонстративно оглянулся, показывая, что в помещении больше никого нет.

— Пограничник и разведчик?

Занятно, разведчиком и пограничником я представился перед строем пехотинцев, но никак не у Ощепкова. И что за хмырь устраивает мне допдопрос?

— Лейтенант Ухов, командир батальонного разведвзвода.

— Сухов?!

— Ухов! Чем слушаешь, боец?

— А-а-а… — Разочарованно протянул я.

Лейтенант посмотрел на меня подозрительно, мотнул головой:

— Выходи. Нечего тебе здесь отдыхать.

Ну да, это ж я по своей воле устроился в этот санаторий!

Караульный посторонился, выпуская меня, у дверей оказались свалены мои вещи, и стояла прислоненная к стенке винтовка.

— А? — Вопросительно заикнулся я, мотнув головой в сторону избы. Все ж таки не этот лейтенант посадил меня под арест, и хоть понятно, что мое освобождение он наверняка согласовал, но как-то все странно.

— Собирайся, со мной пойдешь! «А!» — Передразнил меня разведчик.

Я-то с радостью, надеюсь, ловить меня не будут.

— У меня на этой неделе две группы с той стороны не вернулось. А сегодня с утра шальной миной Гонтарева зацепило, в тыл увезли. – Хмуро посвящал меня в свои разведпроблемы Ухов, длинными шагами вымеряя деревенскую улицу. — Ты долго в разведчиках?

— Да как сказать… — Замялся я. Ухов шел слишком быстро для меня, я и запыхался, и нога предостерегающе заныла.

— По-немецки ты как?

— Никак.

— С рукопашкой что у тебя?

— Ничего.

— Через линию ходить доводилось? — Притормозил лейтенант.

— Мы отступали постоянно. Я был арткорректировщиком, останусь в лесу, немцы пройдут рядом, я у них уже в тылу. Отстрелялись — вернулся.

— Если фронт нестабилен, проще, конечно. А мы тут встали на три недели, начальство языка требует. А у меня за это время две группы…

Лейтенант разглядывал меня, как будто в первый раз увидел.

— А хромаешь чего?

— После ранения, но это так, остаточно.

— Так ты и не разведчик вовсе, да еще и недолеченый к тому же. — Изобразил сомнения Ухов, но затем двусмысленно подытожил странной поговоркой. — Ладно, парень ты здоровый, хоть и больной, а на безрыбье и налим рыба. Но жаль, что брать языков тебе не приходилось.

— Вот по языкам я тебе хотел сказать. Не всегда для этого на ту сторону ходить нужно. Бывает, и сами к нам приходят. Как сегодня, например.

— Не понял?!

— В трех километрах отсюда — вон там, за холмом, в леске — лежат пятеро фрицев. В пятнистом камуфляже, с автоматами. При них один наш, упакованный. Ждут темноты, чтобы к своим уйти. А могут дождаться, что мы их возьмем.

— А ты откуда знаешь? — Снова резко встал Ухов.

— Неправильно вопрос ставишь, лейтенант. Брать их будем, или подождем, пока уйдут?

Лейтенант шумно задышал, соображая.

— Ну, смотри, если туфту гонишь. Пошли. Не отставай.

— Говорю же, у меня нога недолечена. Да не рви ты так, лейтенант, никуда они не денутся до вечера, а солнце еще высоко.

— Ты прямо иди, а я ребят подниму, мы тебя догоним.

Ухов свернул в сторону, я не спеша пошел дальше. Когда не спешишь, так и не болит, прислушивался я к ощущениям пониже спины. И уже минут через пятнадцать меня догнала толпа бойцов, увешанных оружием — разведвзвод Ухова. По пути заглянули еще к ротному, и три десятка пехотинцев пополнила нашу боевую группу.

— Вон там они отдыхают, в тех кусточках. — Показал я рукой, когда мы вышли на расстояние прямой видимости.

— Ясно, руками не размахивай, могут углядеть в бинокль. Теперь так. — Лейтенант разложил прямо на земле карту. — Ты, Хуциев, через десять минут со своими пойдешь по лесу, по самому краю, вот здесь. Просто толпой идите, специально шуметь не нужно. И так услышат. Воевать с вами им не с руки, а отойдут они в ту сторону, по удобному овражку. Там мы их, голубчиков, и упакуем. Засекай время, запомнил? Десять минут, а мы пойдем, займем места в партере.

Интересно, многим ли из присутствующих приходилось сидеть в партере? Скорее всего, и сам Ухов только слышал это выражение от других. Понравилось, и применял, как мое «упакуем».

Оставив пехоту на исходной, разведчики легким бегом рванули к означенному удобному овражку, закладывая по лесу широченный круг. Пришлось и мне ковылять следом, отстал, конечно, прилично, но точно вышел к засаде с тыла, упал рядом с Уховым.

— Лежи, и чтобы тихо. Ты свое дело сделал. Если не насвистел, конечно.

— Не переживай, все идет, как запланировано, пехота немцев с лежки подняла, сюда гонят.

Лейтенант посмотрел на меня странным взглядом, и я прикусил язык. Вот зачем было вылезать с лишним замечанием, ладно бы, предупредить о чем, сообщить что-то важное, нет, из чистого выпендрежа сам себя раскрываю. Охота потом на вопросы отвечать? Тогда давай, продолжай в том же духе.

Но раздумывать над непонятностями лейтенанту долго не пришлось. На дне неглубокого оврага появился немец, в каске, пятнистой накидке и с автоматом. Быстро поглядывая на края овражка и зачем-то пригнувшись, прошел мимо нас, за ним следом появилась четверка приятелей-террористов, волокущих на плаще спеленатого нашего командира. Как только и эти проскочили мимо, лейтенант поднял руку, словно подброшенный тугой пружиной в пяти метрах дальше встал парень с ППШ. Мгновенно и хладнокровно прицелившись, не от пуза, а с плеча, как полагается, разродился длинной очередью, и тут же упал назад. Двое задних немцев рухнули, как покошенные, остальные, бросив пленника, тоже завалились на землю, на лету выхватывая оружие и разворачиваясь в сторону выстрелов. И сразу с противоположного берега оврага на спины им посыпались уховские орлы. Все закончилось в пару секунд, вот только что фрицевская диверсионно-разведывательная группа кралась по дну овражка, стараясь по-тихому уйти с пути решивших не вовремя прогуляться пехотинцев, а вот они уже лежат со скрученными лапками. А Ухов с помощью двух самых обходительных товарищей ставит на ноги и отряхивает от пыли сильно помятого и стонущего, но счастливого штабного майора.

Следом за всеми я скатился на дно оврага, подойдя к лейтенанту, косо поглядывая на майора. Кажется, нужно спросить разрешение, чтобы поговорить с Уховым? Или нет? Но майору было не до меня, он пока никак не мог прийти в себя после внезапной метаморфозы, и, подавив сомнения, я предложил Ухову, показав на ошеломленных и растерянных фашиков:

— Допросить бы диверсантов, пока не расчухались.

— Отправим в штаб, там допросят. — Отмахнулся Ухов.

Занятно, спеленали гавриков настолько профессионально, что прямо ах, а что дальше делать, просто не знают. Я даже немного засомневался, может, про экстренное потрошение писатели выдумывают, а на самом деле разведчики так не работают? Впрочем, сам я держал в голове немного другое.

— Придут в себя, будут запираться и выкручиваться. — Настаивал я, пытаясь втолковать очевидные вещи. — Прямо сейчас надо допросить, пока они потрясены неожиданной переменой судьбы.

— Ерунда все это. — Отмел Ухов мои рацпредложения. — Ты, Лапушкин, языка в первый раз видишь, а нам с ними понянькаться довелось немало. И я тебе скажу, что немец в плену никогда не запирается, а заливается соловьем, потому как над своей шкурой трясется. Они все знают, что будут молчать, так мы их быстро из автомата причешем. А вот ты лучше скажи, как ты о них узнал, сидя в хлеву под арестом?

Ну вот, началось, напросился, стоял бы в сторонке да помалкивал. Конечно, с вопросом этим лейтенант бы меня все равно достал, но сейчас мне хотелось провернуть свое маленькое дельце.

— Потом скажу. А сейчас дай мне, все же, вон того рыжего, я с ним в сторонке потолкую, выясню, что да как у них там.

— И о чем ты с ним толковать собрался? Ты же немецкого не знаешь? Или соврал, что не знаешь?

— Нет, ну как не знаю? То есть, чтобы о жизни поговорить, так этого нет, а насчет панцеров, канонов, инфантерии, так там и знать нечего. Ты мне только карту дай, нанести то, о чем он расскажет.

— Скользкий ты тип, Лапушкин, как я погляжу, но, да ладно, толк пока от тебя есть. Забирай хоть рыжего, хоть черного, потроши его, посмотрим, что у тебя выйдет.

— Мы в сторонку отойдем, чтобы немец не смущался.

— Да что за фокусы, допрашивай здесь! — Возмутился Ухов.

— Говорю же, немец стесняется, и при посторонних рассказывать не будет. — Настаивал я на своей нелепой версии. — Мы отойдем буквально на тридцать метров, какие проблемы.

— Ладно, факир, допрашивай, где хочешь, только быстрее. Нам их еще в штаб дивизии сопровождать. — Сдался лейтенант. — Смотри там, не упусти его!

— Никуда он не денется, его так плотно связали, что бедолага едва дышит. — Успокоил я Ухова, и подтолкнул немца. — Пошли, ганс, разговор есть.

Это было то, чего я и добивался.

Помогавшая нам пехота, шумно обсуждая ювелирную операцию разведчиков, потянулась назад, вызволенного из неволи майора с сопровождающим отправили в штаб, а разведчики Ухова остались ждать меня.

Отведя связанного немца в сторону, я уселся на поваленное дерево и начал поспешно наносить на уховскую карту все интересности немецкого тыла, начиная с самых важных и крупных. Карта лейтенанта была не только очень подробной, как и полагалось разведчику, но и охватывала при этом довольно большую площадь, перекрывающую широту моего верхнего взгляда, что позволяло мне разгуляться по-настоящему. Постепенно успокоившись, поскольку меня никто не торопил, я обозначал все более мелкие и частные детали, постепенно переходя к отдельным блиндажам и пулеметам на нашем переднем крае.

При этом я время от времени попинывал немца и орал на него, изображая диалог.

— Долго ты там еще? — Не выдержал, наконец, лейтенант.

— Заканчиваю! Дай еще десять минут!

Раз такое дело, надо воспользоваться представившимся случаем по полной, когда еще мне в следующий раз дадут допрашивать языка.

— Ну вот, примерно так.

Небрежно протянул я Ухову испещренную отметинами красного карандаша карту. Теперь она напоминала листы диктанта отпетого двоечника после проверки въедливым учителем.

Однако взглянув на дело моих рук, лейтенант восторга не испытал, а его друзья-разведчики, тоже подошедшие посмотреть на результаты допроса, просто покатились со смеху.

— Это что же, все немец тебе порассказывал? А ты и рад верить, академик!

— Этот Лапушкин допрашивать умеет, вытряс из немчуры то, что тот знал и не знал!

— Лапушкин, ты дурак, или прикидываешься? — Зло посмотрел на меня Ухов. — Ты соображаешь, что этот немец чисто физически не мог везде побывать и все это увидеть? Сам-то ты понимаешь, что всем твоим закорючкам грош цена в базарный день?

— Хрена вы тут развеселились? — Разозлился я в свою очередь. — Парень видел карту в штабе. Он разведчик, у него память фотографическая. Какие проблемы?

— У него-то нет проблем! Это у нас будут проблемы, если мы эту карту в штабе дивизии покажем, и все твои зарисовки окажутся чистой липой!

Ухов раздраженными движениями складывал карту.

— Пошли отсюда, что здесь торчать!

Подобрав дохлых немцев и подталкивая прикладами автоматов живых, разведчики поплелись назад, переговариваясь друг с другом, поглядывая на меня и похохатывая. Ухов молча хмурился, соображая, как поступить, с одной стороны сведения были полными и ценными, а с другой их достоверность вызывала такие сомнения, что никакого доверия к ним быть не могло.

Сам я уже начал жалеть, что заварил всю эту кашу, добро бы, был я опытным разведчиком, надежным и проверенным бойцом, так нет же, все как раз наоборот. Куда ни ткни, все у меня сомнительно и подозрительно, и нахождение без оружия и документов в прифронтовой полосе, звание и образование, несоответствующие заявленной должности. А если к этому добавить непонятно как обнаруженную группу немецких диверсантов, один из которых делится со мной эксклюзивной информацией, то картинка складывается зловещая и непротиворечивая. Налицо продуманная операция немецких спецслужб по внедрению в ряды доблестной Красной Армии коварного диверсанта, и дезинформации командования дивизии, а то и армии.

До чего же мне не хотелось светить свои способности, но теперь деваться некуда, разведчики легко сложат дважды два, и если не на официальных допросах, то чисто между собой, сразу почувствовав самую легкую фальшь с моей стороны, без труда прокачают меня на знание бытовых мелочей. Это тебе не пехота и не артиллерия, у них мозги заточены по-особому, и направлены в одну сторону.

Но пока я телился и соображал, как подкатить к Ухову со столь деликатным разговором, тот ушел с пленными в штаб дивизии, отправив лишних разведчиков, включая меня, в их штаб-квартиру в лесной палатке.

По пути от нас отвалились еще двое, завернувшие на кухню за обедом, а я с тремя оставшимися добрался до пункта своей временной дислокации. И опасения, что это время окажется не слишком долгим, грызли меня изнутри.

— Занимай свободный капонир! — Указал мне на кучку лапника в углу палатки кареглазый здоровяк. — Это Гонтарева место, он утром отвоевался. А моя фамилия Ильченко. Иван.

— Лапушкин, Авангард.

— Ого! Завирухин, Иван.

— Ованесян, Ашот.

Я покрыл шинелькой лапник, и сгрузив нехитрый скарб на место отсутствующей прикроватной тумбочки, растянулся на царском ложе. Ну, а что, разведчик спит, служба идет. Завирухин занялся раскочегариванием едва живой печурки, на которую водрузили ведерный жестяной чайник.

— Неплохо сегодня получилось с этими диверсантами. — Рассуждал со своей кроватки Ильченко. — Может и не пошлют пока на ту сторону. Язык, вроде, есть, не связист, не штабной, но напел побольше иных прочих.

— То-то и оно, что напел слишком много, никакой ему веры. И как пить дать, отправят группу проверить достоверность, мать ее, информации.

— Не каркай, да? Ухова дождемся, может, еще обойдется.

Судя по тяжким вздохам, ползти через передок на ту сторону никому лишний раз не хотелось.

— А я с самого начала ничего хорошего от этих диверсантов не ждал. Что они могут сказать? Язык нужен с нужного места, а не какой попало…

— А почему Ухов меня с собой не взял, — влез я, — все же немца я допрашивал, и мог бы кое-что прояснить в случае непоняток.

— Там и без тебя обойдутся. — Скорчил недоверчиво лицо Завирухин. — Если бы ты в тыл к ним сходил, да сам что-то своими глазами видел, тогда да, подтвердить, пояснить, тогда бы был с тебя толк. А так чего зря ноги топтать, разберутся без тебя.

— Лапушкин, ты часом не смоленский? Рожа у тебя больно характерная. Типовая смоленская, я бы сказал, рожа!

— Рязанский. — Коротко отозвался я.

Свежие сослуживцы, коротая время в пустой болтовне, хотели углубить знакомство, а может и прощупать темные глубины моей души, все ж вместе воевать. И тут мне следовало держаться настороже, не слишком замыкаясь, но и не раскрываясь излишне, чтобы не подставиться.

— Ага, или рязанская, то же в ту сторону, — охотно согласился Завирухин. — А вот по Гонтареву, раз вспомнили, зря ты, Ашот, говоришь, что его комиссуют. Видал я и тяжелее раны, а люди на фронт возвращались, чтоб далеко не ходить, взять хоть того же Марухина из пятой. А тут на фронте затишье, работы у врачей чуть, сразу в медсанбат на стол…

Разговор к моему облегчению, пошел обо всем и ни о чем. Потом подошли экспедиторы с тремя котелками еще теплой каши, обед, чай без сахара, дым столбом от пяти самокруток, дурацкие шуточки, незлобная перебранка. При этом чувствовалось некое напряжение, все ждали Ухова с вестями из штаба, и тот не замедлил явиться часа через три, с самым озабоченным выражением на лице. И сразу вывалил ответ на самый животрепещущий вопрос.

— Так, ребята, дела наши кислые, разведгруппу послать придется.

— Снова здорово!

— Пойдут Сивцев и Завирухин. Ты, Лапушкин, третьим. — Уточнил лейтенант.

— Понятно.

— Сходим, раз такое дело.

— А что с картой, наплел немчура несуразицы?

— А с картой история раскудрявая. Как пришли в штаб, Фридрих Кемпе, немец этот сразу от всего отказался, я не я, и ничего такого не говорил, и не показывал. Взяли, конечно, его за шкирку, потрясли чуток, без толку. Начали нарисованное проверять, сопоставлять с другой прямой и косвенной информацией, с наблюдателями на передке, со слухачами и прочей шушерой, все вроде сходится. Но уточнить надо, не уточнить даже, а подтвердить. Потому как по всему получается, что немец подтягивает к переднему краю свежачок, накапливается на исходных, и через день-другой кинется на нас всерьез.

6

Выйти нам предстояло сегодня же в ночь, и Ухов приступил к инструктажу назначенного старшим группы Завирухина немедленно. Я же слушал этот бубнеж Ухова вполуха, было несколько досадно, что меня вот так, безо всякой подготовки, и даже зная о физической неполноценности, а беговые упражнения там были не исключены, посылают в пекло. Да, приходилось слышать о механиках-водителях танков с часовой практикой вождения, и летчиках-истребителях, едва способных поднять и посадить самолет, но примерять нечто подобное к себе не хотелось.

Отказываться я не стал, не потому, что боялся обвинений в трусости, все же причины не идти у меня были вескими. Я боялся других обвинений, в работе на немцев, о чем я уже упоминал, и считал не без оснований, что на той стороне мне будет безопасней. Ведь если кому-то в голову придет та же мысль, что и мне… да об этом даже и думать не хочется.

Стоп, а что если ушлый лейтенант решил не просто сэкономить на мне и сберечь за мой счет опытного разведчика? А если он, вернее они задумали спецоперацию, и отправляют меня в разведку чтобы раскрыть? Иначе с чего бы ему посылать инвалида, рискуя не только мной, но и своими ребятами? Эх, не нужно было пускать дело на самотек, ведь можно было проследить за Уховым в штабе, я бы и не слыша слов без труда догадался, не подозревают ли во мне шпиона.

Хрена я вообще вообразил себя Рафаэлем, и взялся разрисовывать эту несчастную карту?! Я пристальней посмотрел на Ухова, который невозмутимо талдычил Завирухину:

— В этот раз вам будет проще, все ж таки немец не только передний край раскрыл, но и нутро обороны. Так что пойдете вы не вслепую. Но доверять безоглядно ему нельзя, Шатров считает, что тот мог скрыть за правдивыми мелочами крупную ложь, чтобы впарить нам дезу. А мог нашельмовать и в таких мелочах, на которых как раз вы нарветесь. Один пулемет на сотню метров в стороне, и все, приехали. Да и будь он чище ангела, во что верится с трудом, все равно мог что-то напутать. Так что не расхолаживаться, смотреть в оба.

— Это уж как полагается. — Согласился Завирухин. — В любом случае смотреть надо самим, обстановка меняется, немцы не привязанные, если сегодня батальон или батарея в одном месте, то завтра они могут оказаться в другом, и как раз там, где они именно нашей группе перейдут намеченную дорогу.

Черт с ним, не буду искать второго дна там, где его, может, и нет вовсе. Веду себя нормально и естественно, как будто ничего необычного не происходит. В конце концов, я назвался разведчиком, меня посылают в разведку. Точка.

Опять я какое-то время раздумывал, не поговорить ли мне с командиром по душам, рассказав об особых свойствах моего организма, и той пользе, которую я могу принести при правильном их применении. Даже не знаю, затрудняюсь назвать причину, по которой я воздержался от откровенной беседы, может чисто из упрямства, на меня такое иногда находило. Я только поинтересовался о перспективах моего возвращения в корпус Винарского, все же изначально я рассчитывал пересидеть у разведчиков недельку на переподготовке, а за это время улизнуть от их опасных приключений.

— Послушай, лейтенант, ты не знаешь, послал Ощепков запрос по мне в шестой стрелковый, или нет?

— Нет, не знаю, не интересовался. — На миг оторвался от разговора с Завирухиным Ухов, и тут же снисходительно пообещал, все же не к теще на блины отправляюсь, нужно меня ободрить. — Завтра спрошу.

— Ты не просто спроси, а настоятельно посоветуй ему это сделать. И еще, как ты думаешь, долго будет ходить этот запрос?

— Кто его знает, может неделю, может две.

— Две недели?! А что так долго?!

— Так, а что ты хотел, другая армия, пока туда, пока обратно. Пока рассортируют, пока обработают, пока ответят. Или ты ждал, что для тебя спецкурьера пошлют? К тому же, стрелковые корпуса расформировывают, твоего штаба может просто не быть, не удивлюсь, если на запрос вообще не ответят. Тем более, ходят смутные слухи, что двадцать шестую армию немцы так растрепали, что от нее одно название осталось, так что считай, тебе крупно повезло оттуда вовремя слинять.

После этой отповеди Ухов посоветовал мне заткнуться, и не мешать деловому разговору, раз уж я сам не слушаю.

В первый раз мне со стороны напомнили о моей бывшей армии. Нет, понятно, что сам я о ней не забывал, и не питал иллюзий по поводу перспектив уже притормозившего наступления. Просто надеялся, что оказавшаяся на фланге наступления некрасовская дивизия отделается наименьшим ущербом. Что до Винарского, то и у него шансы уцелеть повыше, все ж не рядовой винтик в военном механизме, пусть и часто отирается возле своих любимых пушек. А вообще, старался не брать в голову, как и не думать о судьбах жителей деревень, попадавших под раздачу при моих артиллерийских извращениях.

Пока же Ухов продолжал накачивать Завирухина, нам предстояло ночью перейти линию фронта, днем, ныкаясь в лесках и оврагах оценить состав и численность свежего немецкого полка, положение которого я обозначил на карте, а следующей ночью вернуться назад. Язык из этого самого полка желателен, но не обязателен, тут уж как получится. При этом все понимали, что информация принята к сведению, и даже если наша группа не вернется, ею будут руководствоваться при принятии решений. А три рискующих жизнью разведчика — вернутся, хорошо, нет, ну, что делать, такова суровая проза войны.

— Смотрите сюда, — лейтенант навис над картой, новой, та осталась в штабе, но и на этой были старательно нанесены обозначенные мною детали переднего немецкого края. — Пройдете вот здесь, потом, сюда, и вот так. Поняли?

Завирухин и Сивцев согласно качали головами. В принципе, задача пройти на ту сторону была реальной, про стабильный фронт Ухов слегка приврал, не только мы с утра рыли окопы, немцы тоже подтянулись сюда недавно, и на их стороне не было ни большой плотности войск, ни изощренных инженерных заграждений. При желании к немцам в тыл можно было и роту перетащить незаметно.

Ухов еще потыкал карандашом в карту, объясняя, куда нам смотреть и как лучше вернуться, и на этом закончил целевой инструктаж.

Мы разошлись готовиться к разведке.

— Держи! — Завирухин подал мне камуфляжную накидку. — Шинель оставишь здесь.

— Я ночью замерзну. — С сомнением оглядел я предложенную полупрозрачную тряпочку. — Опять же, в карманы я бы патроны рассовал, чем носить с собой вещмешок…

— Нет, шинель оставишь, сидор с собой, выбрось все лишнее, только патроны, гранаты и сухпай. Стреляешь хорошо?

— Средне.

— Мне показалось, что ты хромаешь. Не свалишься по дороге?

— Не боись, все будет тип-топ.

— С Лапушкиным ходить в разведку милое дело. Мало ли, что на одной ноге, такой бугай на себе и языка вытянет, и тебя самого, случись чего. — Ильченко решил оправдать свою шутовскую фамилию.

— А если, к примеру, его самого зацепит, как такую тушу на себе переть? — Подмигнул его неназвавшийся мне друган, должно быть, Карцев.

— А зачем его переть, Лапушкин парень сознательный, комсомолец, наверное. Он сам попросит, чтобы его добили. Ну, ты его из автомата: та-та-та! И пошел дальше, а он в догонку: спасибо, друг!

— Ха-ха-ха! — Разведчики заржали так, что туго натянутый полог палатки заколыхался.

— Я уже слышал этот анекдот. — Сухо заметил я. — И не смешно.

— Очень смешно! — Хлопнул Завирухин по спине Ильченко, продолжая хохотать.

Слегка отоспавшись за остаток дня, и плотно поужинав, в глубоких сумерках мы выдвинулись, наконец, к нейтралке, а дождавшись полной темноты, рванули легким бегом на ту сторону. Придерживая ремень норовящей соскользнуть с плеча винтовки, я трусил следом за двумя скользящими впереди тенями, стараясь не отстать. Переход дался проще, чем я ожидал, ползать нам почти не пришлось, лишь пару раз, засвеченные дежурными ракетами, хлопались на пузо. Больше всего я опасался потерять в темноте августовской ночи своих товарищей, но обошлось, и вскоре очередная ракета вспыхнула уже изрядно позади.

— Нормально проскочили, — констатировал Завирухин лежа рядом со мной, пока догорал гансовский ночник. — Теперь еще пару километров вперед, и встанем до утра. Пошли, можно.

Дальнейшее продвижение по лесу проходило без беготни и ползанья. Постоянно прислушиваясь, и вообще, осторожничая по максимуму, наша группа продиралась сквозь густой ельник. Завирухин держал общее направление, поглядывая время от времени на компас, а я просто топал следом, ориентируясь на треск веток впереди. Вряд ли мы прошли требуемые два километра, по моим ощущениям и половины не одолели, но старший дал команду на ночлег. Попадали буквально кто где стоял, я вспомнил о плотной шинели, оставленной в палатке, свернулся клубочком, и постарался заснуть.

Я был очень доволен собой и началом рейда, ну, как, и передок прошли по-тихому, и я не отстал, не потерялся в темноте, хотя ни хрена не видел. Самая проблемная часть завершена, и уж теперь-то всяко будет легче, как рассветет, все козыри окажутся у меня на руках. Правда, предстояло еще не менее сложное возвращение, но беспокоиться о нем было рано, до него в прямом смысле следовало еще дожить.

— Лапушкин, отползаем! — Толчок в бок оборвал мои сладкие сны, а громкий шепот предложил дальнейшее действие.

Я сел, спросонья тараща глаза, но Завирухин зашипел и сильной рукой пригнул мою голову к земле. В предрассветных сумерках лес, который мы облюбовали для ночлега, трещал под сотнями сапог и гудел от лая немецких глоток. Пока, впрочем, с одной только стороны, и Завирухин знаками настоятельно рекомендовал мне двигаться в противоположную. Самих немцев за густыми зарослями видно не было, но я счел за благо не нервировать компаньонов, и аккуратно и тихо, на локтях и четвереньках направился за ними. Слегка заглубившись, мы приостановились и замерли, Завирухин с Сивцевым крутя головами и прислушиваясь, а я осматривая окрестности, благо мне для этого озираться не приходилось. Прямой опасности не обнаружилось, гоношившиеся неподалеку немцы явно не подозревали о близком с нами соседстве, просто какая-то хозчасть занималась своими делами, решив заготовить тонкие жерди для житейских нужд.

А вот общий настрой окружающей германской военщины мне сильно не понравился, кругом наблюдалась нездоровая движуха. Куда ни глянь, зловредные туземцы копошились возле орудий, запрягали лошадей, заводили тягачи и машины, складывали палатки и устремлялись к полевым кухням. Не слишком ли рано поднялись сегодня наши недруги? Оно, с одной стороны, светает в августе позже чем, скажем, в июле, и дело сейчас, должно быть, уже близко к семи. Но все равно, дружное шевеление немцев в такую рань добра не сулило и мне очень не нравилось.

— Туда! — Определился, наконец, с направлением Завирухин. — Выйдем на край леса, с опушки расположение пехотного полка должно проглядываться. Там и посидим, понаблюдаем.

Для меня в этой экспедиции главное, не нарваться на неприятности, поэтому против плана Завирухина возражений нет. Пока обходим хозяйственников, продираясь к опушке, немецкие пушкари начинают концерт по заявкам своего командования. И хоть тишины на фронте не бывает почти никогда, интенсивность артобстрела прямо говорит о серьезности их намерений. Мы понимающе переглядываемся, и идем дальше. А достигнув края леса, видим, как по грунтовке неподалеку, направляясь на исходную для атаки, проходит пехота полка, наличие которого мы должны были подтвердить, или опровергнуть, и наблюдение за которым мы должны были вести. Переглянувшись и не говоря ни слова, мы попятились назад в дебри.

Усевшись под толстой осиной, Завирухин, подавая нам пример, вынул из вещмешка банку тушенки и булку хлеба.

— Это мы завтракать сюда приперлись, так получается? — Невесело подвел он итоги нелепого рейда.

Я смущенно промолчал, разглядывая ложку, сам я никакого сожаления от пребывания здесь не испытывал. Ясно, что вероятном прорыве обороны остатки разведвзвода Ухова займут место в окопах, и оказаться вместе с ними мне не хотелось никак. При этом трусом я себя не чувствовал, но смотреть в глаза товарищам по разведке мне было просто стыдно.

Канонада меж тем не умолкала, но теперь в нее вплелся треск пулеметных очередей и винтовочных выстрелов. Мои разведчики видеть этого не могли, но немцы, не прекращая обстрела, на самом деле перенесли его вглубь нашей обороны, и сейчас густые цепи в мышастых мундирах поднялись в атаку. Я с некоторым облегчением заметил, что наши бойцы почти сразу бросили окопы и начали отходить. Если б они там сейчас начали геройствовать, я почувствовал бы себя полным моральным уродом, ну а так, не мы такие, жизнь такая.

Вообще же, дело надо делать, а не сидеть здесь в интеллигентских философствованиях. И от разведчиков этих пора отваливаться, поиграл в их песочнице, хватит. Несерьезно все это, детский сад, честное слово. Вот пушки, это совсем другое, к пушкарям прибиться и с ними дружить. И сделать это будет нетрудно, фронт растрепали, переходи его где хочешь, выйти в расположение батареи, и все дела. Даже если на первых порах поставят снаряды кантовать, ничего страшного, пробьюсь.

Я оценивающе взглянул на Завирухина, зарывающего тару от завтрака с немецких любопытных глаз долой. Можно было бы и помочь ребятам вернуться назад, но эти парни самостоятельные, в немецком тылу чувствуют себя как дома, за ручку их водить не надо, не пропадут и без меня. Но расстаться с ними надо по-хорошему, аккуратно, как бы они, заподозрив меня в дезертирстве, в спину не пошалили. Ну да ничего, день длинный, удобный случай представится.

Хреново то, что красноармейская книжка осталась у лейтенанта, перед выходом пришлось ее сдать. И опять я без документов, и снова мне встречаться на новом месте с особистами. Это мне с Ощепковым повезло, мужик допрашивал меня чисто формально, без души. А тут раз на раз не приходится, нарвусь на ревностного служаку, дело может кончиться фатально.

Эти соображения так меня напрягли, что я некоторое время сомневался в своем решении. Однако мысли мои крутились уже возле пушек, я в красках представлял себе громящие врага мощные орудия грозных батарей, и эти батальные полотна постепенно полностью заслонили собой мелочные опасения предстоящей легализации. Ерунда, авось да небось как-нибудь обойдется, решил я с чисто русской беспечностью.

7

— Двинем назад помалу? — Предложил Сивцев. — Подтянемся ближе к своим, а то потом долго догонять придется.

— Надо, пожалуй. — Согласился Завирухин.

Такой оборот дел меня устраивал не совсем, я надеялся, что мы будем отлеживаться до вечера прямо здесь. Чем ближе к линии фронта, тем плотнее немцы, тем меньше свободных направлений, и вполне может случиться так, что фашисты просто выдавят меня вместе с разведчиками на ту сторону. Поэтому отпасть надо сейчас, а потом уже самому выбрать место и время перехода. И проблем с этим возникнуть не должно, подлесок густой, отстал немного, рванул в сторону и пропал.

Так я и сделал. Идя сзади, приостановился, и когда за спинами впереди идущих парней сомкнулись зеленые ветки, дернул вбок, быстро увеличивая дистанцию между нами, и постоянно следя за моими недавними товарищами. Те некоторое время не замечали потери бойца, но вскоре остановились, немного подождали, переговариваясь, а затем осторожно, но быстро двинули назад. Вот зараза, игры в прятки с ними не входили в мои планы. Вряд ли они могли подумать, что меня захватили немцы, это не тот случай, когда подлые диверсанты умыкают зазевавшегося замыкающего из походной колонны. Если бы нас было больше, рота, или на крайний случай, взвод, тогда да, но чтобы взять пленного из трех идущих, лишних проще перестрелять. Нет, конечно, головастые разведчики сообразили, что потерялся я по собственной инициативе, и пошли они за мной, чтобы наказать дезертира. Особая хреновость этого в том, что заметив меня издалека, парни вполне могут открыть огонь на поражение, а отвечать им я ни в коем случае не собирался.

И это при том, что хотя здесь, севернее Киева, лесов было гораздо больше, чем до передислокации, но были они все же не так велики, перемежаясь открытыми пространствами, лесными дорогами, по которым сейчас в изобилии двигались немецкие тыловики, да и сами леса были не одинаково густы. Поэтому пространство для маневра у меня было ограниченно, и при упорном преследовании бравые разведчики вполне могли меня и затравить.

До сей поры, не ожидая преследования, я шел прямо, но заметив хвост, несколько раз резко изменил направление, стараясь держаться все в том же участке густого леса. Такая тактика не сразу дала результаты, некоторое время парни шли по моему следу, пару раз сбившись, но неизменно возвращаясь на него. Правду сказать, я никогда до этого не верил в особые возможности следопытов, способных в обычном лесу, не по осенней грязи, а на обычной лесной подстилке из павших листьев и хвои, устойчиво идти по следу зверя или человека. Нет, зверя-то ладно, он обычно прется прямо, а вот именно человека, старающегося сбить с толку преследователей. Но Завирухин меня по-настоящему удивил, был ли он в гражданской жизни охотником, или выучился этой науке каким иным образом, но только он уверенно шел по моим следам, а после каждого заложенного мною крутого поворота некоторое время топтался на пятачке, нарезая небольшие круги, после чего снова точно брал верное направление.

Эти маленькие заминки давали мне небольшую фору по времени, не позволяя разведчикам догнать меня, так что я даже не сильно запыхался, да и нога вполне выдерживала. Но долго так продолжаться не могло, я начал беспокоиться и соображать, как выйти из этой опасной игры, но тут вдруг на очередной потере следа парочка моих преследователей остановилась. Судя по активной жестикуляции, пошло обсуждение, причем на повышенных тонах, после чего следопыт Завирухин плюнул себе под ноги и решительно направился в сторону громыхающего фронта, а Сивцев, немного помедлив, поплелся за ним. Все, первая часть моего плана, а именно побег, благополучно закончилась, можно было перевести дух и обмозговать дальнейшие действия.

Итак, что дальше? На фронте, как это и полагается сразу после его прорыва, наблюдалась полная неразбериха. Немцы, как хозяева положения, несколькими колоннами двигались по дорогам, отброшенные наши части где-то пятились перед ними, иногда пытаясь удержаться на тактически удобной местности, где-то отступили в сторону, в леса, просто расчистив путь победителям, а порой оставались на своих позициях, ожидая приказа к отходу, или просто не зная общей обстановки. И в этом абсолютном беспорядке мне будет очень удобно прибиться к какой-нибудь артиллеристской ватаге. Вот к этой, например, в пяти километрах сворачивающей свои гаубицы. Просто пересечь край своего леса, метров пятьсот голого пространства, затем снова по редколесью, проскочить грунтовку с редко бредущими немецкими группочками, а там уже и они, далеко не уползут.

Я не медля, но и не сильно спеша пошел в выбранном направлении, по ходу движения представляя, что будет дальше, и эти представления о ближайшем будущем снова охладили мой пыл до полной остановки. Положим, выйду я к пушкарям, вопросов нет, кругом ходит толпами и поодиночке масса отбившихся от своих частей красноармейцев. Может быть, и пострелять получится почти сразу, не исключено, снаряды у гаубичников в наличии имеются, и если цель недальняя, я смогу доказать свою полезность. А дальше что? Через день-два выйдем к своим, и опять меня без документов возьмут в оборот особисты. Нет, в эту советскую рулетку я играть не хочу, пару пустых щелчков я уже слышал, и снова рисковать глупо.

Вот что надо делать, так это возвращаться именно в родную двадцать шестую армию, там меня и без печати на бумажке подберут и обогреют. Пусть в лицо и не всякий узнает, обретался я чаще среди пушкарей, да и то больше командного состава, но слухов и легенд среди рядовых бойцов должно ходить без счета, так уж на войне полагается. Я прямо представил себе эту душевную встречу. — Стоять! Кто такой?! — Лапушкин! — Да быть того не может! Тот самый?! — А какой же еще?! Веди к командиру!

Да, это то, что нужно. Сейчас перебираюсь на свою сторону, ни с кем не контача, и тылами пробираюсь вдоль фронта на юг, старательно обходя патрули. Есть тут, правда, одна серьезная заковыка, если пройти по лесам, даже по степям, избегая проверки документов не так трудно, для меня, конечно, то с таким большим городом, как Киев, это несколько сложнее. А там немцы прижали наши войска к пригородам, и чтобы обойти город, придется дважды переправляться через Днепр, а сделать это, минуя посты, совсем уж нереально.

Так, хорошо, а если пройти на юг по немецким тылам, а уже потом выйти прямо в расположение двадцать шестой армии? Это будет проще, в немецком тылу простора больше, ни крупных городов, ни больших рек, полная свобода в выборе направления движения. А то, что немцы не очень дружелюбно относятся к красноармейцам, так и это менее обидно, чем когда плющат свои. Зато гражданское население к отдельным советским бойцам должно относиться гораздо лучше, чем на нашей стороне фронта. Там при случае и за дезертира сойдешь, а здесь ты честный окруженец, попавший в беду, и вполне можешь рассчитывать на сочувствие и помощь в смысле питания и ночлега, все же народ тут, в массе лоялен советской власти.

Если прикинуть расстояние, которое предстоит пройти, получается километров двести-триста, или от недели до десяти дней пешего хода. Надеюсь, за это время фашисты не успеют отбросить двадцать шестую за Днепр, и я догоню ее еще на этом берегу.

Определившись, таким образом, с дальнейшим направлением движения, я перемотал портянки, подвязал потуже вещмешок, пожалев попутно, что ушлые разведчики сожрали на завтрак именно мою банку тушенки, скатал камуфляжную накидку и двинул в путь.

Тридцать километров в день, это не так уж много, рассуждал я про себя, вышагивая по мягкому лесному мху. Пусть и по пересеченной местности, семь-восемь часов, то есть половина светового дня. Да вот так, полдня идти в умеренном темпе, полдня на отдых, прием положенных калорий и витаминов и прочие мелкие приятности. А главное при этом, строго придерживаться плана и ни на что не отвлекаться, ни на что, слышишь, пенек ты лапушкинский! И эти штабисты немецкие, бросившие свой автобус на взгорке, и ковыряющиеся у ручья с приборами, похожими на теодолиты, тебе не должны быть интересны. Плюй на них, и обходи, и не вздумай стрелять, на хрена тебе это нужно.

Ладно, только один раз, очень уж соблазнительно это все, десяток придурков в военной форме, практически без оружия, так несколько пистолетов, два солдата с карабинами, их охраняющие. Что они там шаманят, даже предположить не возьмусь, но народ явно грамотный, спецы, обучавшиеся годами, и выбить их было бы правильно. Так что никакой это не каприз художника моем исполнении…, хорошо, пусть каприз, но полезный.

Место открытое, бежать им будет некуда, ближайшие кустики в ста пятидесяти метрах, но там как раз залягу я. Жаль, стрелок из меня неважный, в смысле стрельбы по движущимся мишеням, но, уверен, в атаку на меня они не пойдут. А из хорошего упора лежа с такой дистанции и я не промахнусь, первым будет этот парень с карабином.

Бах!

Отличный выстрел, немчура валится явным трупом, аж каска, не прихваченная ремешком, отлетела в сторону. Остальные тоже падают, точнее, залегают, осторожно осматриваясь и извлекая из кобур свои несерьезные пукалки. Ну, это пожалуйста, это сколько угодно, вальтеры-люгеры против мосинки в открытом поле, выходи на серенаду, как сказал бы Зощенко, в смысле, на такую дуэль, я согласен. И теперь моя сверхзадача, аккуратно ликвидировать второго карабинера, пока он меня не засек. А этот штабной охранник внимательно осматривает кусты, за которыми я устроился, готовый открыть огонь по вспышке от выстрела. Я не настолько уверен в себе, чтобы стрелять в него, лежачего, подождем, день длинный, никуда они не денутся.

Через добрых десять минут немцам надоело лежать, один из них, возможно, водитель, осторожно отрывает живот от земли и, пригибаясь, перебегает метров на двадцать в сторону автобуса, снова плюхнувшись на землю. Все прочие просто ждут, что у него получится. Еще пару минут, новая перебежка, подлиннее, нормально. Лежачие штабисты заворочались, приподнимая головы, давай ребята, смелее, я не страшный, застрелю не больно. Предполагаемый водитель с третьей попытки достигает цели, вытягивает карабин и, прячась за автобусом, несколько раз стреляет в мои кусты, прикрывая штабистов. Автобус стоит по другую сторону кустов, видеть меня этот стрелок никак не может, впрочем, как и я стрелять в него, поэтому пока не отвечаю, народ возле ручья оживает, поднимаясь и отряхиваясь. Главное же, поднимается и мой враг номер один, пехотинец с карабином. Я перекатываюсь из-за куста, прицеливаюсь и стреляю. Есть, немец роняет из рук карабин, и бьется на зеленой траве, заходясь в истошном крике. Не повезло тебе парень, зря ты приехал к нам в гости без приглашения.

Теперь можно и порезвиться, у меня шестьдесят патронов в подсумке, больше пяти дублей на каждого, и каковы ваши шансы уцелеть? Не выдержав беглого огня, которым я за минуту перевел в разряд убитых и раненых четверых, один из пока еще выживших вскакивает, и короткими перебежками устремляется к автобусу. Неудачно, когда он в очередной раз залегает, выпускаю в него обойму, одна из пуль качественно цепляет бедолагу.

Автобусник опять открывает слепой огонь, это неприятно, случайно может и попасть, тем более, я лежу к нему боком, ободренные поддержкой, некоторые штабисты тоже приподнимаются и стреляют в меня из пистолетов. Одна из пуль даже срезает веточку над моей головой, в ответ я срезаю трех лузеров. Еще через минуту возле ручья остаются только раненые и убитые, я перебираюсь сквозь кусты в сторону, откуда виден автобус, и заканчиваю бой точным выстрелом в водителя.

По быстрому потрошу багаж штабников, выбирая шоколад и пару банок мясных консервов, и уношу ноги, не тратя времени на такую ерунду, как подбор пистолетов, порчу винтовок, штабных приборов и автобуса. Тем более, что привлеченные стрельбой, сюда уже подходят, как ни странно, мои соотечественники-окруженцы. Вот пусть они и наводят здесь порядок, а мне с ними встречаться лишний раз ни к чему.

Вперед, по намеченному маршруту, не отвлекаясь больше на подобные мелочи! Наплюй на танкистов, пусть они сами пурхаются в грязи, не лезь к ним, припашут же. Тем более, это ж крюк какой, не меньше часа.

Занятно, но наши танки попадаются мне первый раз. И немецкие я видел только раз, а чтоб свои, пусть и легкие, как эти, так нет. В двадцать шестой было их чуток, но дела с ними я не имел, не пришлось. А тут два тонкобронных, бэтэшки, наверное. Один проскочил сырую луговину, второй пошел следом и увяз, хорошо так увяз, сидит на брюхе. И три танкиста, три совсем не веселых друга, пытаются его вытащить. В чем им помогают два десятка пехотинцев, ну и второй танк, конечно. Только получается у них не очень. Попробовали подвязать к гусеницам застрявшего танка бревно, сработать самовытаскиванием, но как на грех, тот еще и разулся. Теперь танкисты пытались подогнать второй танк с увязшему задним ходом, но и этот тоже начинал тонуть на сырой почве. Пехота рубила и укладывала под гусеницы стволы деревьев, танк благополучно въехал на эту гать, но когда к нему подцепили трос, и он газанул, чахлый настил под гусеницами расползся, и бронированных близнецов поспешно разъединили.

Когда я проходил мимо разлегшихся на травке усталых пехотинцев, один из них окликнул меня:

— А, Аэропорт, как жизнь боевая?!

Видно, кто-то из моих недавних товарищей, я его даже не запомнил. Когда я прошел к танкистам, весельчак принялся рассказывать своим товарищам что-то очень смешное, посматривая при этом мне вслед.

— Придется бросить танк, не получается вытянуть…, — с досадой обматерил вредную судьбу один из танкистов.

— Если я подскажу, что делать, дадите мне пострелять из танковой пушки?

Перемазанные в черной грязи лица дружно повернулись в мою сторону.

— Тебе пушка танковая что, игрушка? Говори, если знаешь что дельное! — Шагнул ко мне плюгавый лейтенант.

— Пострелять-то дадите? Десять выстрелов?

— Ты что здесь, шутки шутишь?! — Подпрыгнул побагровевший лейтенант. — Быстро сказал, или я тебя за саботаж!..

— Тягач нужен мощный, товарищ лейтенант! — Честно глядя в лицо заморыша сказал я. — И трос, длинный и толстый!

— Да ты!.. Да я!.. — Задохнулся от возмущения танкист.

— Погоди, Брундуков, остынь. — Немолодой уже политрук из пехоты отодвинул лейтенанта в сторону, и взял меня за рукав. — Отойдем, боец, поговорим. Как Ваше имя, товарищ?

— Красноармеец Лапушкин, товарищ политрук!

— А зовут тебя как, Лапушкин? — Уточнял инженер человеческих душ.

— Авангард. Авангард Михайлович.

— Авангард?! Отличное имя, наше, советское!

— Мне тоже нравится, товарищ политрук!

— Так вот, Авангард, ты, как сознательный боец, должен понимать, что снаряды в Красной Армии с неба не падают. Тем более здесь, в полуокружении, когда нам еще до своих выбираться, и каждый снаряд на особом счету.

Я молчал, давая понять политруку, что на сознательность мою давить бесполезно.

— Что это тебе вдруг пострелять захотелось, здесь и немца нет, стрелять некуда? — Зашел политрук с другой стороны.

— Так ведь, товарищ политрук, сидели мы вчера в окопах, держали оборону, тут танки на нас…

— Да какие танки, что ты врешь, нет здесь никаких танков! — Сунулся вредный лейтенант.

— Какие танки, обыкновенные, немецкие, с крестами! — Уперся я, как обычно. — Наезжает один на наш окоп, и гусеницей прямо на друга моего, Борьку Ельцина! Хрясь, голова в одну сторону, ноги в другую — и нет больше моего лучшего друга! И дальше поехал, а я и сделать ничего не могу, ни гранат, ни ПТР… И до того обидно мне стало, кушать не могу! Понимаете, товарищ политрук, отомстить мне хочется за друга, с немецким танком посчитаться, уж он мне сегодня всю ночь снился, пылит себе дальше, и хоботом машет, словно дразнит!

— Как же ты ему отомстишь, где сейчас этот танк?

— Да мне бы хоть в ту сторону из пушки выстрелить, как бы вслед плюнуть, душу облегчить!

— Да что Вы этого брехуна слушаете, товарищ политрук, — влез опять неугомонный танковый командир, — наплетет он тут с три короба, верь ему!

— Пускай его, Брундуков, десять снарядов погоды не сделают, если что дельное подскажет, и поможет танк вытащить, пусть стреляет.

8

Я взглянул на выжидающе смотрящего на меня лейтенанта, собираясь взять с него слово офицера, но решил, что это будет уже перебор, пообещали, и ладно.

Подойдя к отдыхающей пехоте, скомандовал:

— Построится!

Несколько человек лениво приподнялось, остальные так и остались лежать, поглядывая на подошедших со мной командиров.

— Становись! — Взвизгнул лейтенант.

Бойцы быстро, и даже поспешно выстроились в линию.

— Плотники есть?

Весельчак, окликнувший меня недавно, сделал два четких шага вперед, и вытянувшись, доложил:

— Я пограничник, разведчик!

Строй зашелся в хохоте, видимо, шустрик успел повеселить товарищей забавной историей. Но лейтенант не разделил общего веселья, и подскочив к приколисту, съездил его кулаком в ухо. Силой бог заморыша обидел, шутник только пошатнулся, но моментально вернулся в строй, и смех утих. Я оглянулся на политрука, тот внезапно заинтересовался танком, и внимательно изучал его гусеницы, игнорируя происходившее грубое нарушение уставов.

— Ты толком скажи, чего надо, плотники, не плотники, а топоры в руках держать приходилось. — Прогудел мне из строя кряжистый пехотинец средник лет.

— Вон те две сосенки свалить, очистить от сучьев, и взять на плотницкий замок. Удлините ими трос.

— Сделаем, невелика наука.

Строй, не дожидаясь команды, рассыпался.

— Наложите стволы друг на друга поглубже, метра на два, чтоб не скололись. — Продолжал я раздавать ценные указания.

— Двух лесин и не хватит, пожалуй.

— Не будет хватать, три соедините, делов то.

Я подошел между делом к одному из танкистов, почему-то не принимавшему участия в вызволении боевой машины из грязевого плена.

— Чего это у вас на два танка три танкиста всего?

— Дырку в крышке люка видишь? — Кивнул тот на застрявший танк.

— Ну?

— Вот тебе и ну. Один снарядик — три трупа.

— Обычно наоборот бывает, танк разбит, а из экипажа кто-нибудь да цел.

— И так бывает, и этак, на то война, — хмыкнул танкист философски, — смотри-ка, пошел помалу!

Бэтэшка, стартуя в этот раз с твердой почвы, на длинной сцепке без проблем выволокла своего собрата из грязи. Пехотинцы тащили следом расчлененную на несколько кусков слетевшую гусеницу.

Я подошел к довольному лейтенанту.

— Товарищ лейтенант, самое время пострелять! Пусть кто-нибудь займет место за орудием, а я буду корректировать огонь.

Лейтенант весело рассмеялся, настроение у него после успешного разрешения проблемы было прекрасным:

— Что ты собрался корректировать, корректировщик, если будешь видеть столько же, что и наводчик! А потом, ты же сам хотел пострелять, ну и стреляй себе. Лезь в тот танк, десять снарядов твои, лупи, куда хочешь, стрелок хренов. Да пошевеливайся, твое время, пока мы гусеницу не перетянули.

Спешить некуда, гусеницу перетянуть не минутное дело, я еще и выспаться успею. А то, что он мне самому дал отстрелять выпрошенные снаряды, даже интересно, самому мне стрелять из пушки не приходилось ни разу.

Пока бойцы под руководством танкистов соединяли куски гусеницы вместе, и выкладывали ее перед танком, собираясь наехать потом на нее оголенными колесами, я залез на башню и откинув крышку люка, заглянул внутрь. Сидушек внутри малопусенькой башенки оказалось аж две, и обе они были изрядно вымазаны полузасохшей кровью и натуральным дерьмом. Как там сказал тот танкист, один снарядик, три трупа? И трупы эти вытаскивали отсюда чуть ли не кусками. Ну, что ж теперь, придется извозиться, франтовую одежонку жаль, конечно, но ничего не попишешь.

— Подумаешь, напугал, стреляй сам! И постреляю, небось, сумею разобраться с пушкой. — Ворчал я, втискиваясь на место стрелка из пушки, по совместительству, видимо, командира танка. Жестяная коробка не была рассчитана на мои габариты, и даже с наполовину обстроганным осколками задом я едва поместился в тесном креслице. Понятно теперь, почему лейтенант такой плюгавый, ему-то здесь бы было в самый раз.

Извернувшись, я выцепил левой рукой из зажимов крошечный снарядик и вставил его в открытый затвор пушки-игрушки. После титанических МЛ-20 всерьез воспринимать это, с позволения сказать, орудие я был не в состоянии, зря танкист выпендривался, пушчонкой его только кур в деревне пугать. Ну ладно, используй то, что под рукою, и не ищи себе другое, как сказал бы мистер Филеас Фогг.

Такими же снарядами Джалибек поджег бензовозы, и у меня получится, давай, разворачивай башню, немцы меня уже заждались. В четырех примерно километрах на севере, огромная колонна фашистских грузовиков уперлась в попорченный нашими отступающими войсками мостик. И хоть шустрые немецкие саперы уже перебросили новый мосток через речушку, но его пропускная способность «хотела быть лучше», и на этом бережку образовался нехилый затор. Именно эта соблазнительная цель и подвигла меня на авантюру с застрявшим танком, очень уж мне хотелось подпалить сгрудившиеся в кучу автомобили, и десятью микроснарядами я устрою там образцовое побоище.

Кладу лапу на колесо наводки, облом, башня поворачиваться не желает категорически. Что за хрень, пушка неисправна? Смотрю на лейтенанта, тычущего пальцем в траки, нет, он не ждет моей реакции на веселую шутку. Осматриваю пушку снаружи, верхним взглядом, разумеется, не вылезая из башни, нет, видимых повреждений нет. И в чем прикол? А, зараза, фиксатор стоит, чтобы ствол не болтался на марше, снимаю, гыр-гыр-гыр, башня поехала, нормально. Перебор, далековато, возвращаемся, опять лишка, черт, а точная наводка тут работает? Работает, вот оно где, теперь понятно. Сейчас по вертикали, задираю ствол на предельную высоту, надеюсь, достанет, дистанция околопредельная. И где здесь спуск, шнура-то нет… Ага, педаль.

Бабах!

Автоматически выброшенная гильза лязгнула об пол, в нос дало особо вонючим, даже для меня дымом.

Внутри башни, пусть и при открытом люке, и почти торчащей наружу моей голове, звук от выстрела ощущается прилично. И снаружи слышится мат-перемат не ожидавшей выстрела ремонтной бригады. Но побоку лирику, не упустить бы разрыв от снарядика, есть, промазать по сбившейся в кучу сотне грузовиков трудно, и у меня не получилось. Снаряд рванул в кузове тентованого трехтонника, превратив в мясево сидевший там взвод немецкой пехоты. Выжившие в локальном катаклизме фрицы и гансы, зажимая окровавленными пальцами рваные раны, вываливались из разбитого кузова, и тут же обессилено валились в дорожную пыль. Дверцы соседних, и не только, грузовиков распахивались, водители, ожидающие очереди на проезд, вылезали на подножки и встревожено крутили головами. Боитесь? Правильно делаете, сейчас и вам прилетит!

Второй снаряд не нанес особого ущерба, зарывшись точно под кабину одного из автомобилей, который и принял на себя почти все осколки. Оставалось лишь в очередной раз пожалеть, что это не полуцентнеровый чемодан от корпусной пушки-гаубицы, тот бы разнес в хлам и этот, и пяток соседних, уж очень плотно они здесь припаркованы.

Зато третий лег по месту, разворотив цистерну с бензином так, что мгновенно вспыхнувшее топливо плеснулось и на стоящие рядом машины. Посмотрим, что там, в ящиках на трехосном французе, не зря же его водила несется, как ошпаренный, хотя огонь от пожарища давно остался позади. Вставив очередной снаряд в убивающую машинку, я притормозил, ожидая результатов, и они не замедлили последовать. Француз-трехосник шел с боеприпасом, и шандарахнуло от него зачетно, дематериализовав ближайшую к переправе часть многослойной колонны.

Земля дрогнула так, что танк подо мной ощутимо качнуло, а наши бойцы, отвлекшись на время от своего грязного дела, дружно повернулись в сторону, откуда донесся грохот взрыва.

— Слышу вторичные взрывы! — Четко доложил сам себе сопливый, в общем-то, лейтенант-танкист. — Наблюдаю многочисленные возгорания!

Молодец, слушай и наблюдай дальше. А я пока всадил в оставшиеся грузовики еще несколько снарядов, вызвав дополнительные вторичные взрывы и не менее многочисленные возгорания.

— Все, все, хватит, увлекся! Штук пятнадцать уже высадил, вылезай! — Притормозил мой боевой порыв опомнившийся лейтенант.

— Ну, так ведь не зря же!

— Не зря, повезло тебе!

— Кому повезет, у того и петух снесет! — Проворчал я, выбираясь из тесной жестянки.

Поразвлекся я от души, выбив автопарк доброго полка фашистов, теперь можно было и продолжить свой путь, только как добраться до ближайших зарослей не вызвав подозрений? Пока я изобретал хитроумный маневр, позволяющий мне улизнуть, лейтенант спросил у меня:

— А ты только пострелять любитель, или как? Нет желания танк поводить?

— А что у вас с водителями? — Осторожно интересуюсь я, пытаясь сообразить, нужно ли мне лично браться за танковые рычаги, и чем это может обернуться. По всему выходило, что ничем хорошим, прокачусь я на танке до своих, там меня сразу к особистам, а как по-другому?

— Ты понимаешь, мой мехвод отказывается этот танк вести.

Его можно понять, там внутри столько говнища, что не будь я таким идиотом, тоже бы в него не полез.

— Сюда я его сам пригнал, а тут, когда бревна ворочали, руку потянул. — Продолжал жаловаться на жизнь лейтенант.

Оно и видно, что сам пригнал, горе-водитель, газанул на луговине, или тормознул не вовремя, вот и посадил танк на брюхо. Понятно, что хоть командиров танков и учат водить, опыта у них с гулькин нос.

— Так зачем же вы его вытягивали, если все равно бросать? Так бы и оставили в грязи!

— Вот, ты сам все понимаешь, ведь один танк целой роты пехоты стоит, как же его бросить?

— Товарищ лейтенант, у меня своих проблем без счета, я документы личные потерял, от своих отбился, и кто я теперь? — Закинул я удочку.

— Да какие это проблемы, тут у половины документов нет! — Отмахнулся танкист. — Приедем в полк, разберемся!

Я только вздохнул. Сам не понимаю, зачем я дал себя уговорить? Руку он потянул, небось, как леща закатить бойцу, так рука у него не болела.

— Мехводом я не потяну, устранить даже мелкую неисправность не сумею, но до своих танк доведу, фрикционы дергать большого ума не надо. Вы мне только покажите, где там стартер, а еще лучше, заведите, а с остальным я разберусь.

— Двинешь за мной, след в след, мало ли, не ровен час, на свои же мины наскочим.

Ценное указание показалось мне малоценным, ни разу еще не видел наших мин.

— И еще, — продолжал лейтенант инструктаж, — у тебя топливо на нуле, постарайся с газом аккуратнее.

Охренеть, новая загогулина, аккуратней с газом!

— А у Вас что с топливом, товарищ лейтенант? Может, сольете пару ведер?

— Да я бы поделился, конечно, но у меня карбюратор, а у тебя дизель.

Никогда бы не подумал, на вид танки полностью идентичны.

— А если Ваш бензин разбодяжить маслом, у нас в деревне так делали от нужды?

Да, и там был продвинутый ДТ-75, не ровня этому дизельку, который и на ослиной моче должен ехать.

— Там посмотрим, — лейтенант почесал затылок, — километров на десять у тебя должно хватить, а там, глядишь, и приедем. Смотри, не перегазовывай!

— Посадите моих ребят на броню? — Поинтересовался политрук у танкиста.

— Не положено! — Напустил тот на себя строгость. — Да тут недалеко, должно быть, идите по следу танков.

Молодец, лейтенант, как помочь вытащить, так давайте, а как подвезти, так не положено.

— Давайте двое ко мне в башню, — разрешил добрый я, трамбуя свою тушу на место мехвода, при этом колени мои норовили упереться в лицо, — только ничего там не трогайте, знаю я вас!

Сразу несколько человек, отталкивая друг друга, вскарабкались на башню, но разглядев антисанитарные условия, в которых предстояло путешествовать, с матом попрыгали назад. Ну и хрен на вас, баба с возу, кобыле легче.

Опытный водитель на командирском танке закрыв нижнюю половинку люка, верхнюю оставляет открытой, чтобы не высматривать дорогу через узкую смотровую щель. У меня такой проблемы нет, но следую его примеру, нет желания сидеть в запертом ящике. Лейтенант, встав во весь рост в открытом люке, приглашающе машет мне рукой, вставляю передачу и, по возможности плавно подгазовывая, трогаю за ведущим танком, стараясь выдерживать дистанцию.

Путь домой пока не предвещал сложностей, поскольку проходил по полям и неудобьям. Немцы, двигавшиеся параллельно по дорогам, нам никак не мешали, так же как они не обратили внимания на глухие хлопки слабосильной пушечки неподалеку, на фоне фронтовой канонады эта стрельба полностью потерялась. Но долго такая идиллия продолжаться не могла, все же и дороги не идут совсем прямо, да и лейтенант выдерживал курс на восток не слишком строго. И в один момент эти две параллельные кривые должны были пересечься, что вскоре и случилось.

Командирский танк резво карабкался на заросшую мелким кустарником вершину холма, за которой по лесной дороге катили к недалекому уже фронту немецкие грузовики с солдатами в кузовах и прицепленными пушками. И едва шустрый БТ достиг означенной вершины, лейтенант свалился в глубину башни и захлопнул люк, водитель закрыл свой и дал полный газ, выстрел с ходу в молоко, бронированная коробка вырвалась на лесную автостраду, давя и разбрасывая грузовики и пушки.

Я, предвидя такой оборот дела и считая, что без стрелка в башне мне на дороге с немцами делать нечего, напротив, заранее сбросил газ и завис на обратном склоне. Но, раз так пошло, я могу и поучаствовать в этом веселье. Моментально передумав, я втопил в полик педаль газа и вынесся на вершину, и как же не вовремя! Сообразительные фрицы уже снимали с передков ушедшие вперед пушки, выискивая прицелами нарушителей спокойствия. Поняв, что пахнет жареным, танк лейтенанта перевалил на ту сторону дороги и скрылся в лесу, и правильно, в любом развлечении главное, вовремя остановиться. И я тоже, крутанув танк на месте (повезло, что не слетела гусеница, но об этом я подумал позднее), слетел с вершины назад, и попер с кустарниковой пустоши тоже в лес, но в противоположную сторону.

Заглушив движок, я выбрался из танка на волю, и усиленно впитывал в себя лесной кислород, отходя от внезапной встряски, и суша взмокшую спину. Козлина лейтенант, ведь можно было заранее продумать этот налет, и подготовиться, уж мне-то всяко моральная подготовка была нужна. А он прет, не оглядываясь, и как я мог его предупредить, если нечем привлечь внимание? А так чудненько все получилось, накрошил он фашистов там немало, жаль только, что он ушел вперед, и догнать его мне никак не получится.

Но ничего, до фронта рукой подать, он здесь еще не стабилизировался, и не сплошной. На продолжении той самой лесной дороги, у моста немцев сдерживают наши, не давая продвинуться дальше, а по сторонам, уже через километр, считай, все голо, и я без проблем перескочу на ту сторону.

Если не увязну в речушке.

Ну, да бэтэшку не зря называли летающим танком, если нормально разогнаться, то я этот занюханный ручей даже не замечу, благо, разогнаться есть где. Так я и сделал, загодя плавно набрав ход, напоследок вдавил педаль газа и пронесся над землей и водой белым лебедем. На той стороне танк воткнулся в грунт, подпрыгнул еще раз, и прокатившись с десяток метров, заглохнув, встал. Побочным эффектом этого циркового номера было то, что я зачетно приложился пятой точкой о сидушку, а также едва не разбил голову, мотнувшись наружу в открытый люк, а потом ударившись затылком о верхний край брони.

Однако, несмотря на эти моральные и физические издержки, дело было сделано, постонав и почесав пострадавшие части тела, я вновь завел послушный движок и вывел танк на дорогу, проходившую параллельно речке и линии фронта.

9

— А чтоб тебя, дебила! — Я едва успел притормозить, еще немного, и рисковый пехотинец, выбежавший на дорогу, оказался бы под гусеницами. Танк встал, как вкопанный, многострадальная моя голова снова едва не слетела с плеч, мозги разламывались от боли, аж в глазах двоилось. Понятно, что танкошлемом меня никто не обеспечил, но хрена я вообще забросил каску в башню, сейчас бы затылок был цел.

— Чего тебе? — Сбавив до предела газ, так, что движок только тихо урчал на холостых оборотах, я пытался понять, чего от меня нужно этому оглашенному.

— Стой, говорю! Комбат сказал тебя остановить, вот он сам идет!

К танку, и впрямь, спешил старший лейтенант с головой, словно тюрбан, замотанной грязными бинтами. По такому делу, я выбрался из танка и вытянулся перед раненым командиром.

— Красноармеец Лапушкин! По приказу лейтенанта Брундукова отгоняю вверенный мне танк к месту постоянной дислокации!

Старлей сморщил нос и подозрительно посмотрел на меня:

— Чего это от тебя так дерьмецом тащит? И где командир, боец?

— Командира нет, товарищ старший лейтенант, я в танке один! — Проигнорировал я первую часть вопроса.

Комбат окинул танк тоскливым взглядом:

— Так ты там один…, а я-то надеялся, что танк нам поможет…

Безнадега в голосе и повязка на голове подтолкнули меня к проявлению инициативы.

— А какие проблемы, товарищ старший лейтенант?

— Приказ у меня, мост вернуть, а немец мало того, что закопался, так еще и сам норовит нас подвинуть. Две атаки отбили, сейчас он накапливается, третью, боюсь, не выдержим, пулеметов осталось три, два ручника, да станкач. А он, гад, пушки вывел на прямую, задавит, едва стрельбу начнем.

— Это точно, на это они мастера, это у них, как по нотам. — Отозвался я, осматривая верхним взглядом нейтралку и немецкий передок.

На поле, между позициями, лежали тела десятка наших бойцов, и примерно пятидесяти немецких, сразу видно, кто больше атаковал. А сейчас наступать фашики пока не собирались, устроив себе урочный ужин, миномет бы, да накрыть их за сим невинным занятием. Но минометов в батальоне нет, как нет и пушек, батарея из трех полковушек стоит дальше по рокадной дороге, и бездействует, в отсутствие снарядов.

— Слышь, браток, подсоби, башнера я тебе дам, у нас свою сорокапятку разбило, наводчик жив остался. Выедешь на прямую наводку, погасите немецкие пушки, и нам в подарок лишний час жизни. А?

Так, опять выходи на серенаду? Нет, не хочу, здесь по прямой пятьсот метров, лобешник у бэтэшки тридцать миллиметров. А бронепробиваемость у пушек меряется просто, по калибру. Грубо, конечно, и приблизительно, но в целом так, у дверной колотушки калибр тридцать семь миллиметров, и столько же брони она должна прошивать. Понятно, что зависит и от расстояния, в первую очередь, качества снаряда и брони, и прочих причин, но проводить практические испытания на собственной шкуре у меня желания нет.

— Не надо мне никого, сам справлюсь, один. Вот только меня лейтенант в танковом полку ждет, и у меня к нему дело есть, он мне обещал книжку красноармейскую восстановить, я ее потерял, да еще и от своих отбился.

Кто о чем, а вшивый о бане, подумал я, и почесался, баня тоже была бы кстати. Как там в песне поется, «который месяц не снимал я гимнастерку», военная романтика, да.

— Красноармейскую книжку тебе и в штабе нашего полка напишут, нашел, о чем переживать.

— Тогда нет проблем! Еще бы вот снарядами разжиться, это да.

— И об этом не печалься, снаряды будут. Говорю же, сорокапятку разбило, накидаем и бронебойных, и осколочных, сколько душе угодно.

— Тогда больше накидайте, моей душе много угодно. Особенно осколочных.

— Сделаем. Семыкин! Тащите сюда все снаряды, что от сорокапятки остались! А ты, пока иди за мной, тут недалеко, я тебе пушки немецкие покажу, чтоб тебе время не терять, не искать их самому. Наши ребята заметили, как немцы их выкатывали, а потом ветками заложили так, что сразу и не углядишь.

— Ну, давайте, показывайте. — Согласился я чисто из вежливости, прогуляюсь, пока снаряды подносят.

Сквозь густые заросли кустарника мы вышли на наши позиции, оборудованные в пятидесяти метрах от дороги.

— Смотри туда! — Посоветовал комбат. — Возле того дерева пушка стоит, сейчас не видно, замаскировали на совесть. Но будут стрелять, заметишь, как сверкнет.

— Так тогда поздно будет замечать, товарищ старший лейтенант! Разрешите бинокль!

Чисто для вида, я приложил бинокль к глазам, и изобразил изучение немецких позиций. Замаскированы их огневые точки были качественно, так, что шестикратной старлеевской оптикой вряд ли что можно было засечь, даже зная точно, что они есть. Другое дело, если рассматривать их в упор, да еще и с их стороны, что я уже успел проделать раньше.

— Правильно Вы сказали, товарищ старший лейтенант, пушка возле дерева, ветками завалили, но листья подвявшие, выделяются и цветом, и тем, что висят. Видите?

Я вернул бинокль комбату.

— Не знаю, что сказать, — признался старлей, — я ничего не вижу, надо быть, глаз у тебя лучше.

— Вон там еще одна пушка, нет, чуть-чуть левее, да, так. Накрыли всмесь, и дубовыми ветками, и березовыми. Дальше еще пушка, можно приметить, заставили березкой, невысокой, а ствол толстый, такая от земли не растет. А вон еще…

— Ну, парень, у тебя глаз алмаз! Сибиряк, небось, охотник?

— Почти. — Заскромничал я. — Из кустов я выезжать не буду, там четыре пушки, меня моментально продырявят. Сделаем так: все внутренние кусты вырубим, а крайние оставим, проделаем в них только небольшую дырку, в полметра, вроде амбразуры. Я поставлю танк в глубине, метрах в двадцати, напротив одной из пушек, тогда остальные меня заметить не смогут. Да и той, по которой я буду стрелять, засечь меня будет непросто, это надо смотреть точно в нашу амбразуру в момент выстрела, а попробуй, угляди саму амбразуру, если кругом сплошной кустарник. Еще раз, чтоб Вы поняли: буду стрелять, как из окна, из глубины комнаты, снаружи меня не видно, даже вспышку от выстрела можно заметить с улицы не с любого места, а лишь оттуда, куда я стреляю.

— Хорошо придумал, — признал комбат, — из нашей сорокапятки бы так стрелять, так, глядишь, цела бы была пушка. Но тут ведь еще и чужие пушки засечь надо, надеюсь, ты их точно высмотрел.

— Увидите сами. А пока напрягите своих бойцов, кустарник вырубить. Я бы мог и сам на танке покрутиться, но у меня солярки в обрез. Как у вас с этим, кстати, не поможете?

— Тут в соседней деревне МТС, можно принести ведро.

— Ведро! Ведро мне, товарищ старший лейтенант, только завестись! Мне этих ведер нужно самое малое десяток, а лучше пятьдесят!

— Тогда тебе проще самому до деревни скататься, но это после, сначала дело сделай.

За разговорами мы вернулись к танку, и тут меня порадовали собравшиеся возле него бойцы.

— Слышь, танкист, у тебя из-под танка масло течет!

Я заглянул под корму, пока мы ходили на рекогносцировку, на дорогу натекла приличная лужа, полеты через речку не прошли бесследно.

— Ремонтироваться будешь? Это надолго? — Обеспокоился старлей.

— Если все масло вытечет, движок заклинит. — Выдал я все скудные познания в механике. — Вы хотели послать человека на МТС за соляркой, может, он там и толкового механика найдет?

— Сделаем. Семыкин, слышал? Бегом! А вы помогите танкисту снаряды грузить, нечего зря зенки пялить!

Я забрался на башню и распахнул люк, внутри царил невообразимый беспорядок, все снаряды и пулеметные диски повылетали из боеукладки, лежали на полу, на сидушках, и торчали из самых невообразимых мест вперемежку с ключами, противогазами и прочей мелочевкой. Небольшой калибр снарядов давал бэтэшке то преимущество, что их в боекомплекте было несчитано много, под двести штук, поэтому, после всех приключений танка до меня, и моей стрельбы, штук пятьдесят в танке еще оставалось. Теперь все их мне нужно было вернуть на место, и добавить новых. Про диски к пулемету я уже не говорю, их тоже было под пятьдесят. Все бы ничего, только немцы уже начинали шевелиться, не оставляя мне времени на мои приборки.

— Куда суешь? — Заорал я от расстройства на бойца, подавшего мне новый снаряд. — Ветошью обтереть от пушечного сала, и только потом в танк, помощнички хреновы! Чистите пока снаряды, складывайте на обочине, времени нет!

— Ему помогаешь, он же еще недоволен! Вонючка! — Огрызнулся красноармеец и спрыгнул с танка.

Поспешно прибираясь в башне, я не упускал из виду немцев, закончивших ужин и начавших проявлять активность. Пехота вразвалочку подходила к передовой, накапливаясь в лесу, тянулись к орудиям минометчики, пушкари и гаубичники.

Так, расчеты тридцатисемимиллиметровок пока работать не будут, они дождутся начала атаки. Вернее, не дождутся, я на это надеюсь. А как быть с минометами и гаубицами, я же никак не сумею их достать. Можно попробовать опустить корму танка, и попытаться накрыть их навесным огнем, но такой хренью мы с Джалибеком, помнится, уже страдали, и толку от этого большого не было. Снаряды вверху, на излете, полностью теряют скорость и сваливаются с траектории, кучности никакой, а скорострельность мала, тем более, если я буду стрелять один. От стрельбы даже бронебойными, но из автоматической пушки куда больший эффект, тоже проходили.

Постой, но я же тогда сделал для себя вывод, что следовало гасить корректировщиков, они-то всяко доступны стрельбе прямой наводкой. Что значит боевой опыт! Ну, и где эти фрицевы корректировщики обретаются? Так, так, так, от батареи протянут кабель, следим по проводам, парам-пам-пам-пам-пам! Вот он где, голубчик, на дереве сидит, далеко глядит. Вот урод, он же так и мой танк засветит, и прилетит сейчас мне гостинец от стапятидесятимиллиметровой гаубицы, и что? Сейчас, ублюдок, я тебя отучу по деревьям лазить, на хороших людей, вроде меня, гаубицы наводить, ты меня поверх кустов на дороге видишь, ну так и я до тебя дотянусь.

Командирское место в башне я уже расчистил, а приборку места заряжающего оставил до лучших времен. Осколочный в казенник, башня послушно поехала в сторону, я приник к прицелу, тут надо работать по приборам. Зараза, какое из деревьев, все одинаковые, а, вот оно, есть. Чуть больше пятисот метров, для танковой пушки пустяк, промахнуться невозможно.

Бабах!

Слабенького, в общем-то, разрыва вполне хватило, чтобы срубить верхушку дуба вместе с противоестественным наростом. Теперь то же самое повторить с корректировщиком минометчиков. Готово, здесь дерево пострадало меньше, снаряд взорвался об одну из веток, и немчик, изрешеченный осколками, живописно завис на толстом суку, перегнувшись через него животом. Да и пусть его висит, никому не мешает, а на ветру хоть обсохнет, а то течет с него, как от мокрой тряпки.

А не пора ли нам заняться тридцатисемимиллиметровыми нашими пушками? Давно пора!

Быстро сменив рабочее место, я вывел бэтэшку в намеченую точку, в двадцати метрах от прогала в кустах. Отсюда я мог видеть только одну пушку, зато и немцы могли заметить меня лишь от нее же. Впрочем, расчет ее не спешил к орудию, стоя немного позади и развлекая друг друга байками, немцы ждали гаубично-минометной артподготовки и атаки пехоты. Ну а мне ждать нечего, снаряд в стволе, нога на педали спуска, ловлю прицелом скрытую ветками пушчонку, выстрел! Снаряд рвется в трех метрах перед щитом, сбрасывая с него камуфляж. В отличие от мин, разбрасывающих осколки равномерно во все стороны света, куски корпуса пушечного снаряда разлетаются преимущественно по бокам от направления стрельбы, вперед и назад их летит гораздо меньше. Вот и тут, до группы зевак, хозяев пушки, долетел лишь один, счастливчик, поймавший его в шею, свалился на руки теплой компашки. Его друзья-коллеги бросились к пушке, да не в добрый час, вторым снарядом я разнес ее вдребезги, попутно положив подбежавший расчет.

— Ур-ра! — Пронеслось по нашим окопам, зрители оценили, как круто я разобрался с немецкой пушчонкой.

Да, бить прямой наводкой в смысле точности поэффективнее, чем минометом, не вспоминая уже о корпусных гаубицах-пушках, но важно при этом сидеть пусть за тоненькой, но броней, не опасаясь словить в ответ шальную пулю или случайный осколок, все же злобный враг рядом, и он не дремлет.

Зараза, мне бы водителя, пусть самого бестолкового, вроде меня, чтоб только мог танк переставить на пару метров в сторону, а так приходится прыгать самому. Я с замиранием сердца запустил дизель, ожидая от теряющего масло механизма закономерной подлянки, но нет, пока все обходится. С минуту прислушиваюсь к ровному гудению движка, хрен с ним, все равно ничего в этом не понимаю, и тревожных шумов не разберу, да и опытный водитель на новой для себя технике вряд ли что услышит. Не буду себя накручивать, левый тормоз, малый газ, отпустить, правый тормоз… Можно было не разворачивать, башня же крутится. К орудию!

Немецкие пушкари уже сбежались к своим пушечкам, но я чувствую себя уверенно, хрен меня разглядишь, простым глазом не увидеть, а в оптику слишком узкий обзор, это сколько ж надо шарить биноклем или прицелом по километровому фронту. Спокойно навожу орудие и первым же выстрелом выбиваю вторую тридцатисемимиллиметровку, мой снаряд попадает в край щита, расчет на вынос, в бумажных мешках, и пушке досталось, хотя слаб осколочный сорокапятки, слаб.

А как там наши любители пострелять навесным, не выставили еще новых наблюдателей? Об этих ухарях тоже забывать не стоит, глаз да глаз. Да, вижу, готовят новый НП, теперь на земле, в кустах, подождите, и до вас доберусь.

Пока же, дважды переставив танк, ликвидирую оставшиеся, выставленные на прямую наводку, пушки.

— Отличная работа, танкист! — Оценил мой скромный труд комбат, когда я в очередной раз вылез из башни.

— Да ладно Вам, я только начал! Сейчас я их пулеметы пощелкаю, и пехоту из траншей выкурю. А что с солярой и механиком?

— Пока ничего, Семыкин где-то застрял.

Подождем. А сейчас можно и в чисто поле выехать, что я и делаю, лихо проломившись сквозь кусты, и объехав окопчик с перепуганным стрелком. По броне звонко защелкали пули, но я предусмотрительно закрыл и верхнюю часть люка, так что стреляйте на здоровье, господа фашисты, вам меня не достать.

Погоди, а как теперь я переберусь в башню? Под пристальным вниманием сотен глаз с той стороны сделать это затруднительно. И ведь каждый мечтает меня обидеть, просто сборище шпаны и хулиганов! Постояв с минуту, и ничего не выстояв, возвращаюсь назад. И что делать, выехать кормой вперед, вылезти под прикрытием танка, пробраться в башню? Можно, если на башне заранее оттопырить крышку люка, и развернуть ее в направлении смотрящей в сторону противника кормы. Жаль, что парень я очень габаритный, а крышка башенного люка не так уж и велика. Набросать туда веток для маскировки, да, это поможет.

Маскирую башню ветками, в изобилии лежащими под ногами, следя при этом, чтобы они не закрывали обзор, и кормой вперед, как и собирался, снова выезжаю в поле. Выжидаю, когда утихнет стучащий по броне свинцовый ливень, и лезу в башню, чур, я в домике!

Ах ты, зараза! Полтора уцелевших артиллериста вытаскивают на развороченный бруствер покалеченную пушечку! И прицел у них есть, и один окровавленный пес глядит сквозь него на меня, выцеливая мой личный танк! Я, оцепенев, смотрел, как изначально желтоватый, а сейчас вымазанный черной грязью ствол упирается мне буквально в лоб. Конец? Яркая вспышка и… ничего! Только незадачливые стрелки попадали на дно артиллерийского окопа. Вашу ж мать, да у них ствол разворотило! Уф-ф, так и поседеть недолго. А, понятно, когда пушку разбило моим снарядом, она хватила стволом земли, а эти уроды не посмотрели впопыхах, и их собственный снаряд взорвался в стволе. Еще и осколочным стреляли, дебилы, впрочем, жестянку кормы прошило бы наверняка.

Ладно, проехали, за работу!

Первый снаряд в НП, нельзя давать шанса гаубицам. Вот так, с закрытыми глазами вы безвредны. Надеюсь, у вас конечное число квалифицированных корректировщиков, но, если вам не жалко, давайте следующего.

10

Опа, а это у нас высокое немецкое начальство решило оценить проблемы хозяйским взглядом? Милости просим, гости дорогие, пожалуйте в траншею!

Под прикрытием кустарника делегация прошла к перископу, установленному в окопе. Что за чины, интересно, в их званиях я не разбираюсь, я и своих-то с трудом… Наверное, командование полка, но не важно, надеюсь, не промажу.

Выстрел, снаряд сносит бруствер траншеи с перископом, осколки и грунт летят верхом, заставляя офицеров пригнуться. Второй снаряд я вставляю точно в заднюю стенку окопа, она рушится, присыпая побитых осколками офицеров. Приготовив новый снаряд, всматриваюсь в оседающую пыль, пытаясь оценить последствия. На дне полуразрушенного окопа кто-то слабо копошится, не переживай, друг милый, вон к тебе спасатели спешат, соберутся в кучку, я вам добавлю.

Какой-то миг я колебался, заметив среди вновь подошедших санитаров с красными крестами на сумках, но потом опять нажал на педаль спуска, немцы есть немцы, сколько раз увидишь, столько раз и убей. И я присоединил к уже лежащим в траншее новую порцию страдальцев.

Теперь самое время заняться пулеметами, маскировка против меня не работала, и я сметал их один за другим, пройдясь с одного фланга траншеи до другого, обходясь, как правило, одним снарядом. Все это действо сопровождалось восторженными отзывами моих многочисленных поклонников в наших траншеях.

— Эй, орлы, чем глотки драть, лучше бы снарядов подкинули! Тащите только осколочные, бронебойные мне ни к чему! Да не ползайте так, пулеметы я погасил, а из винтовок сюда не достать!

Нет, конечно, осторожность лишней не будет, но теперь опасность была в пределах допустимой, немцы не стреляли. А заминка в артупражнениях для меня пришлась очень кстати, несмотря на открытый люк, от отработанных газов дышать в башне было невозможно, я и так после каждого выстрела высовывался наружу, хватая свежий воздух. И теперь я тоже, встав в башне за бронированной крышкой люка на ноги, старался нормально продышаться.

Бойцы организовали настоящую муравьиную тропу, доставляя мне боеприпасы, и вскоре я снова затарился снарядами по полной, заодно между делом, наконец, прибравшись в башне.

— Хватит пока! — Остановил я подносчиков. — Продолжим!

Едва я уселся на место, как неподалеку грохнуло что-то очень серьезное, собачьи гаубичники, не сумев наладить корректировку, но, все же зная о смертоносном танке, решили потыкать свои снаряды вслепую, по площадям. Пехоте в окопах такой огонь был не страшен, хотя и действовал на нервы, да, это больше для души. Но и в танк можно было попасть лишь случайно, а так я чувствовал себя как в хорошем бронежилете, далеко не каждый осколок даже упавшего рядом снаряда прошибет броню. Ну а пока гаубицы клали свои фугасы вообще уже в стороне, и поводов для беспокойства не было.

Немцы, потеряв командование и значительную часть средств усиления, как-то совсем потерялись, ясно было, что ни о какой атаке речи больше быть не может. Но я же обещал комбату выкурить их из траншей. И взяв на прицел участок, где несколько пехотинцев сидело на дне окопа, раскуривая сигареты, я вдарил снарядом по брустверу. Тактика та же, что и при недавнем гашении штабистов, первым снарядом сносится насыпь, прикрывающая траншею, второй снаряд в то же место, но уже в открывшуюся заднюю стенку, отчего осколки летят в ходы сообщения, выметая там все живое, а сама траншея при этом частично разрушается.

Тут два ограничения, во-первых, снаряд слабоват, а во-вторых, траншея изломана, и осколки все равно летят лишь до ближайших углов. Но при этом участок в десять метров двумя снарядами зачищается с гарантией, а это неплохо. Нет, что ни говори, а стрельба прямой наводкой, это вещь, навесом, одной миной из двух в траншею никогда не попадешь.

Я опять повел стрельбу с фланга на фланг, выбирая наиболее населенные участки траншеи, но не прошло и четверти часа такой развлекухи, как уцелевшие фрицы хлынули из траншеи назад, ближе к берегу реки. Стрелять мне стало просто не в кого, в районе досягаемости моей пушки не было ни одной, даже самой завалящей цели вообще. Тогда я сдал отлично послужившую бэтэшку назад, загнал ее под березы, чтобы нельзя было увидеть и с самых высоких деревьев на немецкой стороне, и, выбравшись наружу, доложил подошедшему комбату:

— Принимайте работу, товарищ старший лейтенант!

— Спасибо, братец! — Потряс мою лапищу комбат обеими руками. — Без тебя бы нас точно подвинули с позиции.

— Но мост мы не отбили, и я не знаю…

— Это уже не важно, из полка пришел приказ на отход, но все равно ты поработал не даром, и немца причесал, и отступим мы сейчас спокойнее, без спешки и потерь. Вот только с танком твоим ничего решить не получилось, ни соляры, ни механика найти не удалось.

— Хреново, — подытожил я, воевать на танке мне понравилось, и было жаль бросать заслуженную бэтэшку.

— Ты бы поел пока, а там, может, что и решится. — Виновато предложил комбат.

— Это дело, — не стал я кочевряжиться, старлей не был виноват в отсутствии топлива и техобслуживания.

Оставив немецкие консервы и свой хлеб на НЗ, я плотно заправился кашей из батальонной кухни.

А за мостом, тем временем, происходили нехорошие перемены. Несколько машин с пехотой, ехавшие совсем по другой дороге, на перекрестке решили вдруг свернуть на нашу. И не успел я прожевать три ложки каши, как они уже подрулили к тылам наших оппонентов. Выскочивший из кабины переднего грузовика офицер как-то резко сориентировался, и принял командование на себя. Сонная идиллия на той стороне моментально сменилась лихорадочным ажиотажем. Немцы забегали как ошпаренные, вновь заполняя брошенные траншеи, разворачивая гаубицы и минометы и высылая вперед корректировщиков.

Повторить на бис? Не вопрос, сделаем, по многочисленным просьбам завоевателей.

Сдав опустевший котелок повару, я поспешно вернулся к танку. Движок послушно схватил было со стартера, но не успел я обрадоваться, как он снова заглох. Я раз за разом давил на стартер, но кроме визга выжать из него ничего не получалось. И что еще можно сделать, туго соображал я, растерянно сидя на мехводовском сиденье. Кроме стартера, заводят горбатым, или с толкача, или с буксира. И что? Скорее всего, просто вышла солярка, сколько можно ездить на соплях. Масло? Ну, не знаю.

Мимо меня потянулись пехотинцы, отходящие с передка.

— Уходим, танкист, поехали! — Окликнул меня ротный лейтенант.

— Да вот, не заводится! — Пожаловался я.

— Так бросай свою таратайку, и айда с нами пешкодралом!

— Сейчас, догоню!

Раз такое дело, надо хоть снять с пушки замок и прицел, и пулемет прихватить.

Немецкие мины и снаряды плотно ложились вдоль наших покинутых окопов, немецкий офицер, наверное, лопается от гордости, что вот до его прибытия не могли наладить дело, а у него все получилось.

Я полез в башню, в последний раз втиснулся в командирское креслице, и взялся за замок. А не рано ли я линяю, еще и пострелять напоследок можно, снаряды есть, пусть танк неподвижен, но деревья мешают только с одного боку, и по правой стороне я вполне могу отработать. Кусты? А что кусты, снаряды дорогу себе проложат.

Четыре снаряда ушло на то, чтобы пробить в кустарнике сквозной проход, пятый ушел на волю, и вгрызся в бруствер немецкой траншеи, пошла веселуха. Выбив еще одним снарядом постояльцев на этом участке, я слегка развернул пушку, и продолжил стрельбу. Следующий снаряд опять застрял в наших кустах, но два следующих достигли адресата, очистив еще один кусок траншеи. Так я продолжал огонь, снаряды таяли, под конец я отстрелял несколько бронебойных, и с легким сердцем собрался покинуть танк, сняв замок, прицел и пулемет.

Тут рядом громыхнул разрыв, и крупный осколок просвистел рядом с танком. Перенесли огонь в глубину позиций, и пехота поднялась с тех участков, которые были в мертвой зоне. Пора! Еще один взрыв колыхнул бэтэшку, осколки и комья земли градом застучали по броне, крышка люка захлопнулась, едва не дав мне по голове. Сто пятьдесят миллиметров, не шутка! И новый взрыв, и грохот по башне, и темнота в смотровых щелях. Вот же зараза, разлапистая береза, не устояв под напором тротила, рухнула прямо на танк. И что самое отвратительное, придавив при этом толстенным обломанным суком крышку башенного люка. Все, Лапушкин, отбегался.

Наш батальон быстро отходил на восток, а на рокадную дорогу, по которой совсем недавно катался мой танк, уже выходила редкая цепь немецкой пехоты. Отставшие в лесу и в густом кустарнике солдаты спешили догнать ушедших вперед сослуживцев, не задерживаясь в столь нелюбимых ими, полных неприятных сюрпризов, зарослях. Похожий на Сильвестра с талоном неприятный тип, проходя мимо танка, подошел было к нему, но в это время идущий сзади его кореш выстрелил в борт бэтэшки из карабина. Пуля, звонко щелкнув по броне, рикошетом прошла рядом с присевшим от неожиданности Сильвестром, на что видимо и был расчет шутника. Едва не обделавшийся солдат облаял стрелка, а тот, рассмеявшись, выстрелил еще раз. Парочка едва не сцепилась в драке, а потом все же прошла дальше, позволив мне облегченно вздохнуть.

Лес опустел, можно попробовать вскрыть мою консервную банку.

Около часа я бился в тесной башне, снова и снова пытаясь спихнуть с люка навязчивую березу, пока вконец не выбился из сил. В лесу постепенно темнело, меня мутило от пороховых газов, в ушибленном затылке стучало, и, поворочавшись на железной сидушке, я, наконец, отрубился.

Утро принесло новые проблемы, главной из которых была головная боль, разламывающая голову, и, как следствие, потеря верхнего зрения.

Все же я угорел, и от сгоревшего пороха, и от вони в танке, ведь это не только неприятный запах, которого я не чувствую, но и те же газы, отравляющие организм. Что выделяется из дерьма, аммиак, или сероводород? Хрен его знает, неважно, важно, что я сижу здесь и запертый, и ничего не знающий об окружающей обстановке.

Попробовал повыглядывать в смотровые щели и прицел, открутил бойницы для пистолетной стрельбы, все без толку, листва упавшего дерева плотно завешивала танк, мешая обзору. Единственное, что можно было понять, настало утро, и утро в отличие от нескольких предыдущих дней солнечное, что подтвердили несколько позднее прогудевшие в небе самолеты.

Я опять немного потрепыхался, пытаясь выбраться, но почти сразу бросил это дело, слишком сильно болела голова. Положение казалось мне безвыходным, на соседнем поле лежали десятки немецких трупов, через несколько часов сюда подойдут похоронщики и трофейщики, и это конец. В больную голову не лезли никакие полезные мысли, я паниковал по-черному, как вдруг снаружи послышались мальчишеские голоса.

Дети! Дети из соседней деревни, где МТС! Ну, конечно, кому же и появиться первым на недавнем поле боя, как не им, сорванцам и пронырам, сующим свой любопытный нос во всякую запретную щель!

— Эй! Эй! Эй! — Заорал я, стуча при этом подвернувшимся под руку орудийным замком по башенной броне.

— Товарищ командир, Вы в танке?

Что за дурацкий вопрос, где же мне еще быть, раз я кричу и стучу из него?

— Да, в танке, в танке!

— Так Вы вылазьте оттуда!

Я рассмеялся, держась за пульсирующий болью затылок, настроение у меня резко пошло в гору, главная проблема решается, и остальные разгребу. А то, что они тупят, это ерунда, дети есть дети, чего ты от них хочешь. Правда, голоса не совсем уж детские, скорее подростковые, но все равно.

— Послушайте, мальчики, я здесь застрял, и вылезти не могу. Помогите мне!

Шушуканье и бормотание за броней, мои будущие спасители подошли ближе.

— Товарищ командир, а если мы Вам поможем, Вы возьмете нас воевать?

Молодцы какие, не только меня хотят спасти, но и всю страну.

— Сначала вытащите, потом поговорим.

— Нет, товарищ командир, Вы сначала дайте честное слово!

Я обессилено откинулся на креслице, с одной стороны, обещать, не значит жениться, но обманывать детей, гадить в чистые юные души никак невозможно.

— Хорошо. Но только если родители разрешат. — Применил я стандартную отговорку взрослых.

— Мы, товарищ командир, от поезда отстали, у меня родители потерялись, а у Вазгена папу немцы бомбой убили…

За броней напряженная тишина, меня в башне корчит от противоречивых чувств. Вроде бы, и посочувствовать надо, и успокоить, и хрен знает что еще. Но вытаскивать-то они меня будут?

— Так, мальчики, если вы меня вытащите, я дам вам пострелять из танковой пушки.

Знакомая ситуация, только вчера я сам договаривался на таких условиях. Но мальчишек мне соблазнить не получилось.

— Нет, товарищ командир, Вы нас воевать возьмите!

— Ладно, договорились, даю честное слово.

Меня вконец достало это переливание из пустого в порожнее, устрою я им войнушку, сутки побегают в мыле по немецким тылам, а потом получат пенделя под зад, захотелось, им, видите ли, поиграть во взрослые игры!

По броне застучали подошвы башмаков, пацаны вскарабкались на бэтэшку.

— Постарайтесь столкнуть березу с крышки люка, вы зря на танк залезли, просто попрыгайте на провисшем стволе, раскачайте его. Она лежит неустойчиво, спихнуть нетрудно, только, смотрите сами под нее не попадите.

Снаружи возня, листва в смотровых щелях ходит ходуном, ветки стучат по броне, береза и вправду сильно раскачалась, грохот дерева по корме, освобожденный люк откидывается, я встаю в башне. Да, ствол соскользнул с башни на корму, я свободен.

На подгибающихся ногах сползаю на землю, сил нет никаких.

Ко мне подходят мои бойцы, два паренька лет четырнадцати, или чуть старше, оба долговязые, почти с меня ростом, и худющие, как и положено подросткам. Один черноволосый, кавказец, второй русый, с типично славянской рожей, и оба воротят носы, почувствовав исходящий от меня душок.

Наваливаюсь задом на гусеницу, меня мутит так, что в глазах все плывет и двоится. Но прямой угрозы нам пока, кажется, нет.

— Залезьте в башню, достаньте пулемет, все заряженные диски к нему, замок и прицел к пушке. И вещмешок мой остался там, его тоже сюда. И каску. Меня десять минут не трогать. Это приказ. Выполняйте.

Теперь вылечить голову, это минутный аутоген, и десять минут ожидания. А потом снова ждать, когда вернется мой особый дар, как показал прошлый опыт, на это может уйти несколько часов, о том, что он исчез навсегда, и думать не хочется.

Заваливаюсь в росистую траву, расслабляюсь, обратный отсчет, внушение. Нормально все и штатно, теперь ждать.

Мальчишки стучат железом в танке, вынесла их на меня нелегкая. Нет, так-то это большая удача, спасли они меня, без всяких преувеличений, но что с ними теперь делать? Придется выводить на свою сторону, другого выхода нет. Но, не сегодня, конечно, сегодня забиться куда понадежнее, и ждать, отдыхать и восстанавливаться. Голове, кстати, уже полегчало, но это не диво, головную боль аутоген снимает гарантированно, сколько раз убеждался.

Встаю и подхожу к танку, мальчики вытягиваются при моем приближении по стойке смирно. Нет, это не деревенские ребята, те поголовно шастают босиком, а эти в ботиночках, точно городские, эвакуированные, могли и от поезда отстать, хотя нигде поблизости железной дороги нет.

— Все вынесли? Снаряды можно было оставить, их не понесем. Сколько дисков?

— Не считали, товарищ командир! Посчитать?

— Не надо. Это у вас подсумки? На поле подобрали?

— И винтовки там же взяли, товарищ командир!

Точно, к стволу поваленной березы привалены две мосинки.

11

— Хорошо, часть дисков я положу в свой вещмешок, остальные вы растолкайте по подсумкам. Да, у меня тут консервы и хлеб…

Самого меня только что тошнило, так что завтракать сам я собирался позже.

— Мы поели немецкого шоколада и галет, товарищ командир.

— Да вы прямо готовая трофейная команда, молодцы!

— Вы не думайте, мы у наших бойцов по вещмешкам не шарились, только у немцев. А подсумки взяли, но патронов там немного.

— Ну, с патронами, вы и сами видите, у нас все в порядке.

Прицел и замок я прикопал прямо возле танка, куда мне с ними. На мне пулемет и вещмешок килограмм на тридцать, большая часть дисков пошла туда, а они тянут. Но и мальчишкам достанется, кроме подсумков с теми же дисками еще и винтовки, с одной стороны парнишек жаль, с другой, хочется грузить их больше, дабы почувствовали тяготы военной службы, и меньше выкобенивались, когда их спишут на нашей стороне на гражданку.

— Собрались? Давайте деру отсюда, в любой момент немцы могут подойти.

— Товарищ командир, а мы от немцев только бегать будем, или воевать с ними попробуем? — Черноволосый смотрит на меня нахально и насмешливо.

Вот же герои на мою голову!

— Так, парни, запомнили раз и навсегда: теперь вы в армии, а здесь приказы не обсуждаются, а выполняются. Это ясно?

Ребята молчат с мрачным видом. Рот я им заткнул, озвучив прописную истину номер один, но душа при этом не на месте, почему-то их мнение обо мне становится важным. Придется поговорить по душам, или, по крайней мере, дать минимальные объяснения.

— Тебя Вазген зовут, правильно?

— Да, Вазген.

— А тебя?

— Сережа. Сергей!

— Так вот, бойцы, вчера мне пришлось много пострелять из танковой пушки, — глаза пацанов загорелись, — и я отравился вредными пороховыми газами. Поэтому сейчас я частично не боеспособен. Как только я приду в себя…

Да, и что я тогда сделаю? Налет на немецкую колонну, с пулеметом и двумя винтовками? Какое дурацкое положение, оправдываюсь перед мальчишками, обещаю им чего-то! Были бы хоть люди, а то… Нет, перед взрослыми я бы так не крутился, именно в наивных детских глазах мне хочется выглядеть лучше.

— А Вы много немцев из пушки вчера убили?

— Да как тебе сказать… двести может, или триста. Вы же были на поле, и траншеи немецкие видели, пулеметы и пушки разбитые, немцев в окопах? Это все моя пушка, других здесь вчера не было.

— Вот это да! А ты, Вазген, еще говоришь, что он не настоящий командир, а просто боец!

— Ничего я такого не говорил! — Пошел в отказ Вазген.

— Говорил, говорил, не отпирайся!

— На фронте и простой боец может быть командиром, если он командует другими людьми. Я, например, недавно командовал полком…

Тьфу ты, еще и расхвастался к тому же. И разозлившись на себя, я добавил:

— А знаете, чем от меня так противно пахнет? Протухшей кровью и дерьмом из кишок танкистов, погибших в танке до меня.

Посмотрите, щеглы, на войну и с этой стороны.

Мы уже прилично отошли от поля боя, на котором неизбежно должна была появиться похоронная команда немцев, и поэтому я считал нахождение рядом с ним наиболее опасным. Теперь же можно было и подыскать себе кусты погуще для дневной лежки, в поисках которых я и крутил постоянно головой. Пока же я увидел нечто другое, точнее, увидел Вазген.

— Смотрите, машина!

Несколько в стороне от нашего маршрута стояла разбитая легковушка, родная сестричка автомобиля Винарского. При виде ее во мне что-то перевернулось, недели не прошло, как я покинул такой же уютный салон, а сколько событий произошло за это время!

Рядом с распахнутой дверцей машины лежал лицом вниз военный, звания со спины не понять, офицерская фуражка валялась рядом. Дальше был виден еще один труп, лейтенант.

Я покосился на своих пацанов, побледнели, но держатся нормально, навидались уже мертвецов, только сегодня утром собирали с них оружие и боеприпасы. Вокруг были разбросаны бумажки, тряпки, мусор, открытый и пустой железный ящик. И печать, втоптанная в грязь.

— Сергей туда, Вагиз туда!

— Не Вагиз, а Вазген! — Обиделся мальчик.

— Тем более! Тридцать метров от машины, стоять и смотреть, чтобы никто не подошел! Без приказа поста не покидать! Бегом!

Отправив от себя ненужных свидетелей, я нагнулся и подобрал печать, шестьдесят первый стрелковый полк, гербовая, отлично. Жаль, чистой красноармейской книжки нет, я бы себе выписал полноценный документ, они здесь без фотографий тоже действительны. А так хоть справку себе какую написать, с указанием личных данных, и то будет чем зад прикрыть.

Порывшись в бумагах, разбросанных возле машины, я нашел заполненные и пустые командировочные бланки, взял один за образец, и старательно слюнявя химический карандаш, заполнил другой печатными буквами на свое имя. Итак, в нем было указано, что податель сего Лапушкин Авангард Михайлович, откомандировывается в район города…

— Сергей! Какие города здесь есть поблизости? Что вы недавно проезжали?

— Я не знаю!

— Вагиз!..

— Вазген! Коростень проезжали, совсем рядом!

… Коростень, для заготовки и приобретения сельхозпродуктов, печать, неразборчивая подпись. Без личного документа маловато, но теперь хоть что-то.

Наличие пустяковой бумажки сильно меня ободрило, и, сняв караулы, я двинул свой отряд дальше. И через двести метров мы наткнулись на еще одну машину, на сей раз полуторку, с простреленным лобовым стеклом, левыми колесами и мертвым водителем за рулем.

— Вазген, в кузов, и подай мне один ящик!

Снаряды к полковушкам, понятно, они же здесь недалеко стояли, вот ждали, да не дождались. Это может мне пригодится, брошенных орудий за вчера я видел немало, а вот со снарядами ситуация другая, десяток-другой разбросанных на позициях, в лучшем случае, и все. А тут, пожалуйста, полный грузовичок. Но сначала отлежаться, промыть мозги.

Полностью восстановился я уже после полудня, и, конечно, сразу провел разведку местности. Выяснилось, что мой вчерашний батальон, как и его соседи, отступили недалеко, километров на семь-десять, и закрепились на новых рубежах. Немцы их сегодня не беспокоили, подтягиваясь и накапливаясь. В ближайшей округе наблюдалась почти полная оперативная пустота. Немцы уже очистили поле вчерашнего боя от своих покойников, и убрались, а по дороге, через мост, почти не было движения, не считать же за такое несколько грузовиков. В принципе, этим можно было воспользоваться, отдельный автомобиль, если он не вез солдат, пулеметчику был вполне по зубам. Но сейчас у меня на уме было другое.

Вчера немцы добрались до огневой позиции полковушек, дистанционно, разбив своими гаубицами два из трех орудий. Еще одно, третье, не пострадало, и выглядело вполне боеспособным, правда, с него были сняты и панорама, и замок. С одного из поврежденных орудий прицел и замок тоже были сняты, зато на другом, при разбитом прицеле, замок стоял на месте. Если его снять, и переставить на целое орудие, то можно будет поработать со снарядами на полуторке. Одно «но», если разбитые пушки с трудом, но можно было назвать современными, обычные полковушки, то уцелевшее являло собой антикварный образец времен не Первой Мировой даже, а скорее, русско-японской, или еще более ранних войн. Я это к тому, что надежда совместить замок и орудие была иллюзорна, но пока не попробуешь, не поймешь, и попробовать стоило.

— Вставайте! Вы воевать собирались?

Вернувшись к полуторке, я вытащил из кабины несчастного водилу, и, нашарив под сиденьем горбатый стартер, с полпинка завел послушный движок.

— Давайте наверх!

Повторять дважды не пришлось, для этих мальчишек покататься на машине было за счастье, и они моментально оказались в кузове. Машину невозможно тянуло в сторону пробитых колес, и она едва ползла на дисках, но километр, не так уж далеко, если ехать на полуубитой машине, а не носить ящики со снарядами на своем горбу. Я остановил грузовик неподалеку от позиции, и, выйдя из кабины, распорядился:

— Разбирайте ящики и очистите снаряды от пушечного сала. Сложите их потом вот сюда, в ряд. Шевелитесь, вдруг на горизонте покажется жирная добыча, а мы не готовы!

— А как их очистить, эти снаряды? — Развел руками Сергей.

— В армии вопросов не задают, ищите средства. Полазьте в кузове и в кабине, на позиции посмотрите, соберите любые тряпки и работайте! Вы думали, что война это красивые атаки и подвиги? Работа, тяжелая работа, пот и грязь!

Проведя необходимую воспитательную работу с подрастающим поколением, я добрался, наконец, до пушки. Внутри ствол был, конечно, черным от нагара, по-хорошему, его надо было капитально прочистить, если нагар забил нарезы, снаряд не получит должного вращения, и кучность будет ни к черту, это элементарно. Но сначала следовало проверить главное, совместимость замка и орудия, и в этом у меня были ох какие сомнения.

Уже подобраться к замку разбитой пушки оказалось непросто, согнутый щит не позволял это сделать. А когда ломом из полуторки я с трудом отогнул его, выяснилось, что в замок угодил крупный осколок, повредив и заклинив его, по этой причине его и бросили на пушке, не потрудившись снять. Очередной облом, и сейчас нам можно было только бросить и снаряды, и машину, и пушки, и найти себе другое занятие.

И да, это новое занятие уже само искало нас.

Пока мы тут возились, ко вчерашнему мосту вышла группа наших бойцов, в которых я узнал брошенных лейтенантом Брундуковым пехотинцев, ведомых политруком. Вот тебе урок, всевидящий, если идти по лесу, то двадцать человек могут подобраться к тебе на два километра, и ты ничего не заметишь. И сейчас они, несомненно, по приказу неугомонного политрука, стаскивали под мост хворост, собираясь его поджечь. И правильно, непонятно, почему это сразу не сделал отступающий батальон, да я и сам хотел расстрелять мост из танка, но не мог достать со своей позиции. И вот сейчас политрук со своими людьми пытается исправить наши недоработки. Да не вовремя. Пламя еще не успело толком разгореться, как к речке выкатили два грузовика с солдатами, и сорок фашиков, резво посыпавшихся с обстреливаемых машин, прикрываясь огнем двух станковых пулеметов, короткими перебежками рванули к мосту.

Наши бойцы, не принимая боя, сразу скрылись в лесу, однако, вопреки их и моим ожиданиям, немцы не вернулись к машинам, чтобы продолжить путь, а начали преследование. Какая-то из охранных частей, призванных обеспечивать порядок в немецком тылу? Возможно.

Преследуемые и преследователи шли в нашу сторону, но не прямо, а наискосок. И когда группа политрука, отчаявшись оторваться, легла в глухую оборону, ведя редкий огонь из винтовок и единственного ручника, мы оказались у нее на фланге, на расстоянии метров в восемьсот. Фашисты попытались взять нахрапом, передвигаясь прямо, короткими перебежками, но прицельный огонь заставил их умерить пыл. И в охват флангов пошли две группы человек по десять, причем одна из них норовила пройти как раз мимо нашей разгромленной батареи. В трехстах метрах, довольно далеко для винтовок, но нормально для моего пулемета.

Я прикидывал варианты, как помочь нашим ребятам, и не подставить своих пацанов. Будь я один, без размышлений отстрелял бы пару дисков и спокойно ушел, нога в последнее время не беспокоила, и я надеялся, что проблемы с ней остались в прошлом. Но как воспримут мои спиногрызы приказ на отход, начнут стрелять, их потом за уши не оттянешь, пока не словят свою пулю. Признаться, судьба этих малолетних шалопаев беспокоила меня гораздо сильнее, чем проблемы группы политрука. Да что там говорить, и за всю двадцать шестую армию я так не переживал, угробить пару дивизий мне казалось более позволительным, чем этих двух лоботрясов. Что такое абстрактные дивизии, если рядом лежат, прижимая приклады к щуплым плечам, теплые живые мальчишки, прямое олицетворение нашего будущего, за которое мы и бьемся?

Но нет, так тоже нельзя, за дивизиями, армиями такие же люди, и часто не сильно старше. Чтобы прочувствовать это, я пробежался верхним взглядом по залегшим бойцам, да, тоже молодежь, большинство новобранцы, до двадцати, как и я сам, к слову. Напряженные, встревоженные, у многих испуганные лица. А вот и мой приколист, получивший люлей от лейтенанта Брундукова, молодцом держится, постреливает, ага, и патронов-то у них шиш, да маленько.

Про «лежат, прижимая приклады», я чуток поторопился, пока еще мои оглоеды безмятежно обтирают снаряды, выполняя возложенную трудовую повинность.

— Бойцы, отставить очистку снарядов! Взяли винтовки, и ко мне!

— Что надо делать, товарищ командир?!

— Пока поставить винтовку вертикально к ноге, и не тыкать мне штыком в ребра. Хрена вы вообще примкнули штыки?! Ладно, это потом… Слышите перестрелку?

— Слышу, товарищ командир!

— Товарищ командир, это прямо за тем холмом?!

— Именно. Там группа наших бойцов отстреливается от преследующих их фашистов.

— Идем к ним на помощь?!

— Отставить! Куда побежали?! Назад! Вазген, стоять! Слушайте дальше! Отделение немецкой пехоты, десять человек, при пулемете, пытается обойти их с фланга, и давно бы обошло, пока я вам это объясняю, если бы не уперлось в речную старицу.

— Откуда Вы это знаете, товарищ командир?!

— На то я и командир, чтобы все знать! Так вот, скоро они выскочат из тех зарослей, позволяем им добежать до того взгорка, после чего я дам очередь из пулемета. Тогда они залягут на склоне, обращенном к нам, и я без проблем выстригу их из своего дегтяря. Понятно?

— А нам что делать, товарищ командир?!

— Тоже стрелять, но только после меня. Все, занимаем позиции.

Я старательно установил пулемет, положив под руку три диска, больше не понадобятся, все равно пулемет перегреется. Мальчишки копошились неподалеку, примериваясь к прикладам. По уму, следовало выслать их подальше в стороны, обеспечить более-менее перекрестный огонь, но это ерунда, их винтовки не так уж важны, главная нагрузка на мой ручник. Несмотря на показное, демонстрируемое для моих новобранцев, спокойствие, меня, естественно прилично колбасило. Нужно было, все же на всякий случай, втереть им и про возможный отход, в смысле его обязательности по приказу.

— Стрелять спокойно, выцеливать тщательно, не спешить! Голов не поднимать, увижу, убью сразу! — Продолжал я боевой инструктаж.

Ну вот, они уже здесь!

— Приготовились, сейчас появятся! — Предупредил я ребят. — И раньше меня не стрелять!

Где там, едва отделение немцев выскочило на открытое пространство перед нами, грохнул выстрел. Сергей, лопоухий придурок, в нарушение только что спущенной директивы, увидев живых немцев, сразу лупанул из своей винтовки.

— Лежать! Карен, пришибу!

Менее лопоухий, но не менее придурковатый Вазген, услышав выстрел лажанувшего приятеля, вскочил на ноги, но после моего грозного окрика, плюхнулся обратно на землю.

12

Весь мой тщательно продуманный прекрасный план сразу полетел ко всем чертям. Фашисты после выстрела немедленно залегли, и оказались не на склоне, а в низинке, недоступные нашим пулям. Более того, они теперь могли в любой момент вернуться в заросли, от которых толком не успели отбежать.

Нужно было срочно сменить позицию, но не успел я подхватить пулемет и броситься в кусты, как немцы поднялись и продолжили забег.

Или они не поняли, откуда по ним стреляли, или не поняли, что стреляли по ним, что тоже могло быть при неточном выстреле, или эти храбрецы решили проигнорировать одиночный выстрел, так или иначе, сейчас они быстро приближались к запланированному мною месту их истребления.

— Не стрелять! Не стрелять! — Упрашивал я своих подопечных, судьба предоставила второй шанс, и упускать его не следовало, третьего просто не будет.

Одной длинной очередью, на полдиска, я заставил залечь немцев в нужном месте, причем, по меньшей мере, двое легли не добровольно. Честно сказать, большая часть патронов ушла не туда, куда хотелось, пулемет слишком сильно бился в руках, и успокоить его не получалось. Теперь я работал короткими, стараясь вывести из игры пулемет немцев, и это получалось, МГ только разок коротко подал голос, и сразу заткнулся, причем пуль от его ответа я не заметил. А вот винтовки немцев отвечали, как не молчали и мои мальчики, то слева, то справа огрызались их мосинки.

Не выдержав огня, немцы короткими перебежками рванули вверх по склону, и уйти от меня у них получилось, все же взгорок был не большим. Не всем, конечно, получилось, к четырем лежащим на месте, по ходу отступления прибавилось трое, а еще трое, перевалившись за вершину, попали под огонь двадцати трехлинеек, более опытных, чем у моих малолетних друзей. И пусть пока вреда от этого не было, но наступать на обороняющихся им пришлось бы по открытому месту, и только втроем, а не вдесятером, как планировалось, и без пулемета, который пришлось бросить.

Одним словом, попытка охвата провалилась с треском, а главное, и основная группа немцев, услышав странный бой в стороне, приостановила свой натиск, и, воспользовавшись этой заминкой, наша пехота, унося двух тяжелораненых, поспешно продолжила отход, в этот раз успешно отрываясь от притормозивших преследователей.

— Товарищ командир, победили? — Серега, с улыбкой до ушей, плюхнулся рядом со мной на живот. Вазген, изо всех сил сдерживая восторг, примостился с другой стороны.

— Погодите, еще не совсем.

— Но ведь немцы ушли, и больше не вернуться?!

— Не знаю, подождем.

Для нас еще ничего не окончилось, вернее сказать, тут все зависело от моего желания. Если отойдем в лес, то гнаться за нами точно не будут, и все действительно окончится, а вот если останемся на месте, продолжение последует, я не верил, что немцы оставят просто так своих мертвых и раненых. И если бы они сейчас же решительно двинули в нашу сторону, причем всеми силами, я без лишних размышлений бы ушел с их дороги, позволив подобрать жертвы боя. Но немецкий офицер медлил, он уже потерял пятерых в преследовании группы политрука, да тут еще семеро, это было слишком для его не слишком многочисленного отряда.

Боится, понял я, не хочет связываться, ждет, когда уйдем. А вот хренушки мы уйдем. Из-за мальчишек мне очень захотелось оставить поле боя за собой, поставив этим жирную точку. Именно это и будет означать победу, а победить мне захотелось очень, чисто по моральным соображениям. Умом я понимал всю нелепость этой упертости, но почувствовав слабину немцев, отступать не хотел.

Не пойдут они сюда все, подождут, и отправят еще человек десять, как в первый раз. И быковать не будут, несколько очередей, и уйдут окончательно. А если я сейчас принесу их ручник, и мы встретим их в два пулемета, то все будет еще проще.

А классно бы было обойти сейчас сидящих в лесу фашиков, и спалить их машины. Всего-то там два водителя, да двое сверху, вся охрана. Но это бы было уже верхом наглости, а потом, далеко обегать, речка опять же, мост. И все же я некоторое время всерьез прикидывал, как практически провернуть такую диверсию, но потом отказался окончательно, не надо валять дурака, хватит и того, что отгоню немцев отсюда.

— Сидеть здесь, ждать меня! — Строго приказал я пацанам, и, перехватив поудобнее пулемет, двинул вперед.

Из семерых оставшихся на склоне трое были холодными трупами, а из остальных четверых двое сохраняли боеспособность. Уговаривать их сдаться не входило в мои планы, но один, с развороченным коленом, сам отбросил карабин в сторону. Второй же и последний, напротив, перевернулся на живот, готовясь к стрельбе. Это не могло мне понравиться, дистанция была убойной, меньше двухсот метров, и я поспешно приземлившись, вогнал сошки ручника в землю, и, откинув складной приклад, вогнал в непримиримого оппозиционера несколько коротких очередей, решив эту проблему.

Эта небольшая вспышка боя привлекла внимание немецкого офицера, и подвигла его к решительным действиям, из леса в мою сторону, пока не видимые обычным взглядом из-за холма, двинулись два отделения. Не тратя больше времени, я подобрал МГ с коробкой лент, и поторопился вернуться назад. Вообще, никакого восторга от обладания отличным трофейным пулеметом я не испытал, он нужен мне был только одноразово, именно как дополнительный козырь в этой стычке. А так мне хватало своего дегтяря, да и патронов к нему было не в пример больше.

— Вазген, возьмешь пулемет, Сергей, вторым номером, держать ленту. За разбитую пушку, быстро.

Сам я только и успел примоститься на прежнем месте, как на гребне холма показались фрицы. Подождав, когда они приспустятся, порадовавшись попутно, что получившие какой-никакой опыт мальчишки не вылезли стрелять раньше меня, я опять начал поливать их короткими очередями. За разбитой пушкой тем временем возня, пыхтение и сопение, пацаны никак не могли разобраться с незнакомой системой. Тоже неплохо, целее будут.

Немцы же пока упорствовали, не желая признать тот очевидный факт, что на открытом склоне против пулемета, укрытого на бывших артиллерийских позициях у них шансов немного. Я дважды сменил позицию, не давая немцам пристреляться, особенно тщательно следя, чтобы они не установили станкач, тогда мне будет совсем грустно. Но и тут преимущество было на моей стороне, будь дистанция боя большей, где ручник выглядит не так уверенно, у немцев бы не было проблем с установкой станкача, и тогда он сразу бы проявил себя.

И все же их упорство, не собиравшихся отойти, несмотря на потерю еще пяти солдат, беспокоило меня все больше, даже эти небольшие шансы я давать им не хотел, и уже очень жалел, что ввязался в эту бессмысленную авантюру.

— Отходим! — Крикнул я парням, убирая пулемет с бруствера артиллерийского окопа, по которому уже неприятно шлепнуло несколько пуль. И обернувшись назад, охренел.

За те полминуты, что я отвлекся на немцев, и перестал следить за моими героями, им надоело возиться с неподдающимся дрессировке пулеметом, и они, похватав свои винтовки, вступили в бой. И как?! Вазген остался за разбитым орудием, и вел стрельбу поверх щита, стоя на коленях. Все бы ничего, только вот низ щита был выдран, и не прикрывал Вазгена ниже паха. Сергей же и вовсе отбежал за дерево, и полуприкрытый тонким стволом стрелял стоя! Очевидно, что только мой пулемет, приковывавший к себе все внимание оппонентов, не позволил им свалить шебутных недопесков.

— Лежать! Обоим! Быстро! — Рявкнул я так, что сам себя испугался, и снова выбросил пулемет на бруствер, прикрыть огнем непутевых стрелков.

Приложился, выискивая новую цель, и не смог сдержать облегченного выдоха, воспользовавшись паузой в огне, немцы отбегали назад, уходя за вершину и скрываясь на обратном склоне. Я дал еще две безрезультатные очереди вдогон, и уселся на край окопа, отдыхая и следя за немцами. Они еще потоптались, и даже, кажется, собирались повторить атаку, опять выслав одновременно группы в обход. Тактика не новая, обычно приносящая удачу, но сегодня они с ней уже обломались. Впрочем, это только мои догадки. Может быть, немцы вообще решили, что против них действует один крупный отряд окруженцев при нескольких пулеметах, держащий под наблюдением всю округу. Как бы то ни было, после короткого раздумья фашики собрались и поплелись восвояси.

— Почему вы бросили пулемет и начали стрелять из винтовок? Я дал вам прямой приказ…, — лениво выговаривал я нарушителям боевой дисциплины, первоначальное желание поорать быстро испарилось, бой выжал из меня все соки.

— Но ведь пулемет не работал!

— И кто вас учил…

Я хотел вставить фитиля за стояние за деревом и дырявым щитом, но замолчал. Понятно, что никто их не учил, и мне не стоит их учить и воспитывать, перейдем через линию фронта, и избавлюсь от них. Надо как-то постараться избегать в дальнейшем сомнительных приключений, подобных сегодняшнему. Ведь все толком объяснил, что к чему и как, чтобы не вслепую работали, чтобы, как полагается, каждый солдат понимал свой маневр. И с самого начала все мне испортили, чудо, что закончилось благополучно.

— Товарищ командир, а почему мы не стреляли из пушки? Мы очистили уже много снарядов!

— Что у тебя со щекой, Сергей?

— Щепкой от дерева оцарапало. Так почему, все же, не стреляли из пушки?

Чуть не ухлопали недопеска. А тот и не понимает, как близко вжикнула старушечья коса. Или делает вид, что не понимает.

— Пушка неисправна. Замка нет. — Признал я свой прокол.

— А может, товарищи артиллеристы тоже закопали его здесь? Как Вы там, возле танка, зачем им носить с собой тяжелые железки. — Предположил Вазген.

— Вряд ли. — Не согласился я.

Пушкари эти были не приблудные, как я, они отвечают за орудие, наводчик за панораму, заряжающий за замок. И эти запчасти они унесли с собой, чтобы при случае, предъявить своему начальству и снять с себя ответственность. Пацанам я об этом говорить не стал, чтобы не выглядеть в их глазах совсем уж конченным разгильдяем.

Вот, кстати, напрасно я закопал свои прицел и замок, тоже надо было взять с собой, и показать их наличием, что я воевал на танке, а потом не просто бросил его, а привел в негодность орудие, не оставив просто так врагу. Это выглядело бы получше липовой справки.

— А давайте поищем!

— Никаких «поищем»! — Пресек я бесцельное времяпрепровождение. — Займитесь чисткой и смазкой личного оружия. Залезайте в кузов, там, на досках будет удобно. И изучите оба пулемета, самостоятельно их разберите, соберите и смажьте тоже.

Пулеметы могли еще пригодиться, а возиться с оружием самому мне было влом, мне сейчас все на свете было влом, отходняк после нервного напряжения боя был жесткий, и я отдался охватившей меня апатии. Да и, правду сказать, если с МГ я еще был поверхностно знаком, когда мой тогда еще полк захватил их в первом бою, и бойцы жадно осматривали и изучали новое для себя оружие, я тоже поинтересовался. Но что касается Дегтярева Танкового, разобрать его у меня с разбегу никак бы не получилось, а мальчишки, народ любопытный, пусть копошатся.

Парни восприняли приказ правильно и без возражений, им еще не надоело копаться с оружием, забравшись в кузов полуразгруженной полуторки, они принялись разбирать винтовки. Вазген занимался этим с профессиональной сноровкой, наверное, как и Павка, был почти Ворошиловским стрелком, в кружке занимался, у довоенных детей это было популярно и престижно. Сергей поглядывал на него, и дела у него тоже шли неплохо, и с пулеметами они разберутся лучше, чем я.

— Вы что там делаете?

Парни на пару лазили по полуразвалившимся окопам, тыча в дно и стенки штыками.

— Ищем замки орудий, товарищ командир!

— А пулемет почему не собрали?

Разобранный дегтярь так и лежал на досках кузова.

— Не получилось, товарищ командир! Посмотрите сами!

— Не получилось у них! А командиру доложить?!

Смотреть на пулемет я не стал, Вазген, судя по уверенному обращению с винтовкой, разбирался в стрелковке гораздо лучше, чем я, и если уж он, сам разобрав, не смог собрать ручник обратно, то мне и пытаться не стоило. Тем более, за МГ мальчишки не брались, и он лежал в первозданно целом состоянии.

— Я сейчас схожу к битым немцам, соберу патроны к МГ, а вы кончайте страдать этой ерундой. Выбросьте из подсумков пулеметные диски, и выщелкайте из них для себя по сотне патронов. Остальные придется оставить.

На этот раз проблем с ранеными немцами не возникло, и я спокойно подобрал и коробки с лентами к пулемету, и помародерил, собрав мелочевку на обмен.

Ночевать я собирался в деревне.

Прошлой ночью в танке я намерзся, и прояснило, и все же август к концу, ночи становятся ожидаемо холоднее. И гораздо комфортнее будет спать в крестьянском доме, или, на крайняк, в сенном сарае.

Планы мои были просты, хотя, что там говорить о планах, если и долгосрочные, масштабные, вроде прохода по немецкому тылу и выходу в свою двадцать шестую армию, и самые простенькие и ближайшие, вроде тактики на вчерашний бой, ломались постоянно и регулярно. Но, тем не менее, кроме того, чтобы элементарно отоспаться, в деревне я хотел привести в порядок свою загаженную форму, и помыться в бане. После перехода линии фронта никто мне своими мелкими проблемами заниматься не позволит, и личной свободой надо было пользоваться, пока есть возможность.

Вот для того, чтобы местные крестьяне охотнее помогли мне в этом, я и собрал для них с немцев разную мелочь.

Что до немцев, то они плотно осели в большой деревне на дороге, как раз той, где была многократно упоминаемая МТС, но в маленькой, на пять домишек, деревеньке в глубине леса не появлялись, и до утра их там можно было не опасаться.

Попутно же надо было проверить одну идею.

— А ну, сбавьте звук! — Приглушил я мальчишек, все еще радостно обсуждавших за моей спиной подробности прошедшего боя.

Но те и сами заткнулись, обстановка на открывшейся нам поляне к веселью не располагала.

— Похороним их, товарищ командир?

Что же вы не хоронили наших павших бойцов там, на поле у моста? Их там было побольше, не меньше десятка, а здесь только трое, с артиллерийскими петлицами на гимнастерках. Как раз из-за этих петлиц я и дал изрядный крюк, завернув на эту полянку.

— Зачем Вы его вещмешок развязываете, ведь его же убили!

— Тихо там! Прикусили языки и помалкиваем!

Я никак не мог распустить тугой узел на сидоре. Вот, подался, наконец. Так, и что здесь? А, кроме стандартных чистых портянок, смены белья, и нехитрого хавчика, также здоровенная банка тушенки, она и давала основной вес, смутив меня.

Посмотрим, что у второго. Ага, увесистый сидор, похоже, здесь я найду то, что искал. Точно, вот он, замок древней полковушки, завернутый в те же портянки, то, что он родной для брошенной древней пушки, можно понять по особенному, бледно-зеленому цвету сохранившейся краски.

Уже хорошо, надеюсь, у третьего обнаружится панорама. Так, посмотрим, не то, не то, нет, увы, здесь облом. Жаль, с панорамой было бы интереснее, но так лучше, чем ничего.

Уместив добычу в свой и без того тяжелый вещмешок, и оказав минимальное уважение убитым артиллеристам тем, что мы снесли их в одно место, и сложили рядком, двинулись дальше.

12+1

— Товарищ командир, а в деревне, куда мы идем, немцы есть? — Озаботился Вазген, пока его более беспечный друг на ходу норовил штыком поддеть головки встречных ромашек.

— Надеюсь что есть, — прикалываюсь я, как будто мне и самому не терпится еще пострелять.

— Тогда, может, мы с Сергеем сходим на разведку, пока Вы здесь подождете?

Надо же, он и на подумать способен.

— Нет, зачем, увидим немцев, перестреляем, только и всего.

Не стоит, наверное, так шутить с пацанами, они же, как дети, все всерьез воспринимают. Впрочем, они и есть дети, вроде Зининого Мишки, того, помнится, тоже при малейших сложностях приходилось в сторону отсылать, да еще и за руку держать, во избежание. Оставить бы этих детей на попечение временных приемных родителей, так и это нельзя, и сами вляпаются, и опекунов своих за собой в трясину утянут. Придется мне этот крест бережно нести на себе, не стараясь спихнуть на чужие плечи.

Деревня, в которую мы шли для ночлега, оказалась весьма богатой в смысле женского пола, и теперь, подходя ближе, я выбирал, в какой же из домов напроситься, чтобы провести вечер и ночь с максимальной пользой и удовольствием. Изначально мне приглянулась большая, стоящая немного на отшибе усадьба в дальнем от нас конце, и юная озорная девчонка в ней. Кроме означенной весьма привлекательной особы в доме жили только мужик лет сорока и женщина неопределенного возраста, очевидно, ее отец и мать. Дом большой, народу мало, в отличие от соседних, наполненных толпами стариков и сопливых детей, можно с удобством отдохнуть. Женщина постирает, а с девушкой я рассчитывал замутить большую и чистую любовь на сеновале. Немного напрягло вначале, что цыпочка слишком молода, но так ведь и Авангарду всего восемнадцать, год-два разницы, все забываюсь, а пора бы уже привыкнуть.

Стой, а это что?!

Женщина в намеченной на ночлег усадьбе вышла из хлева, в котором сгребала в кучу свежий свиной навоз, стянула повязанный по-старушечьи платок и тряхнула золотистыми волосами.

— Бася?! — От удивления я застыл посреди дороги.

— Вася? Где? — Вставший рядом Сергей вглядывался в открывшиеся из-за поворота дома деревни, на пару с Вагизом пытаясь понять, что же меня так потрясло.

Это ж надо, нет бы встретить Зинулю, Назара, Кузяева, на худой конец… Так на тебе, единственный человек, перед которым совесть моя не совсем чиста, и которого я меньше всего хотел бы… А, впрочем, чего это я, хоть тогдашние полчаса любви начались далеко не по взаимному согласию, Бася извивалась и мычала, изо всех сил пытаясь мне дать это понять, но закончилось-то все хорошо знакомым мутным взглядом в потолок. И даже когда я потрепал ее по щеке, возвращая из нирваны в реальность, использованная бандитка вспомнила, что надо бы изобразить возмущение, да только получилось это у нее совсем неважно, так что я рассмеялся, и она сама кисло улыбнулась, насколько позволил завязанный рот. И в любом случае, не в моих правилах уходить от проблем, откладывая их на потом. Это, в конце концов, не НКВД, это, скорее, как неприятный телефонный звонок, я никогда такие не игнорю, предпочитая ответить сразу и разобраться немедленно. И тут то же самое, так что, встречай меня, подруга, выделяющаяся красотой девушка Бася, давно не виделись!

Мы почти парадным строем промаршировали сквозь деревню, под недоумевающими взглядами пожилых и стариков. Зато дети обоего пола не скрывали своей зависти и восхищения, заставляя вышагивающую за мной золотую роту перейти практически на строевой шаг. Дойдя, таким образом, до нужных ворот, я постучал в них носком сапога.

— Открывай, сова, медведь пришел!

— Чего надо?! — Недружелюбно отозвался из-за высокого глухого забора не понявший юмора мужик.

— Утомленным боями бойцам Красной Армии требуется ужин, баня и ночлег! — Сразу огласил я весь список наших нужд и пожеланий.

— Проходите мимо, нечего тут!…

Расстроенный таким уничтожением моего авторитета перед несовершеннолетними подчиненными, я взъярился:

— Открывай, кулачье отродье, или я сейчас твое куркулье гнездо спалю, к едрене Фене!

— Сейчас, сейчас!

Мужик сошел с крыльца, и пока шел к воротам, подозвал к себе мою будущую любовь, быстро ей что-то прошептал, после чего девчонка метнулась за сараи в огород.

— Что ходим, чего кричим? — Ворчал мужик, возясь с засовом, а в это время его посыльная, проскользнув между жердей изгороди, выбралась в лес, и направилась к дороге в сторону большой деревни.

— А ну-ка, бойцы, — напряг я своих орлов, — поставили винтовки к забору, и бегом на дорогу, там девчонка побежала, не иначе, немцев звать, перехватите ее. Живо!

Мужик вылупился на меня из открытой двери:

— Да какие немцы, да вы что?! Гануся к куму побежала, в Борчищи, что ж такого, ловить-то ее зачем?!

Но Сергей и Вагиз, не слушая его, уже унеслись в погоню.

Я подцепил их вещи и винтовки, и прошел во двор.

— И чего вы здесь бродите? Лошадей у меня уже увели, может, корова нужна, так рано пришли, она еще в поле!

Я в раздумье уставился на мужика, хороша семейка, куда побежала девчонка, не совсем понятно, может, и вправду, просто к куму, хоть и не верится, слишком уж срочно и тайно она ретировалась. Но про Басю мне рассказывать ничего не надо, и так все знаю, да и сам мужик крысится, от такого жди топора в спину. Хрена с ним нянчиться, посадить под замок, пусть посидит до утра, с него не убудет.

— А ну, пошел в сарай! — Задал я ему направление стволом пулемета.

В этот момент на крыльце дома нарисовалась Бася, и замерла там с открытым ртом, сразу, конечно, узнав меня.

— Ты ко мне домой пришел, и меня же в сарай?! — Продолжал буреть мужик. — Видно, что умеешь с безоружными воевать, вот с немцем бы так повоевал! А то от них вы только драпать горазды, защитнички, как увидели, сразу обосрались, не зря ж от тебя говном тащит…

Я и так был на взводе от того приема, что мне оказывался, и подогревать меня уже не было нужды. Стрелять в наглеца, конечно, было бы слишком, но огреть прикладом по спине не помешает. Я резко шагнул вперед, но тут на перехват мне бросилась Бася.

— Да что ты к нему пристал, в самом деле! — Повисла она на пулемете. — Дядя Кирилл, беги, он же тебя пристрелит, я его знаю!

Я попытался стряхнуть ее со ствола, мужик, воспользовавшись заминкой, дернул за угол сарая, и по следам Гануси через изгородь ушел в лес. И ладно, пусть так, но проблема решилась, я перестал трясти пулемет, Бася сама отлипла от него, и раскрасневшаяся, жарко дыша, встала передо мной.

— Иди баню топить, развоевалась! — Подвиг я ее на созидательный труд, отворачиваясь, очень уж захотелось завалить ее прямо сейчас.

— Затоплю, не переживай, — неожиданно легко согласилась последняя оставшаяся из хозяев, — а ты пока раздевайся, в дом я тебя такого не пущу. Снимай все, до белья, я сейчас вынесу что-то из дядиной одежды.

Бася прошла в дом, и действительно, полезла в сундук, где оказалась только мужская одежда, и никакого оружия.

Можно и раздеться, погода позволяет, но сначала убрать винтовки и пулемет от греха в сарай. И ситуацию вокруг отслеживать не забывать, мужик, дав круга по лесу, вернулся в деревню, и зашел в один из соседских домов. А мои истребители-перехватчики догнать девчонку не сумели, та вышла было из леса на дорогу, но обнаружив погоню, забежала снова в заросли, моментально сбив преследователей со следа. И теперь, сверкая голыми пятками, потряхивая толстым хвостом темно-русых волос, подтанцовывая и приплясывая на ходу так, что мне самому захотелось ее догнать, чесала в деревню. Парни же, свесив языки, все еще носились по кустам возле усадьбы, ну и хрен с ними, набегаются, вернутся.

— А славно тебя немцы построгали! — Порадовалась вернувшаяся Бася, оценив мой помятый тыл.

— Ерунда, кости целы, а мясо нарастет.

Девушка бросила мне вынесенные тряпки, и, отодвинув плечом, хотела пройти и взять мою грязную одежду, но я остановил ее, зацепив и притянув к себе.

— Да пошел ты, после всего еще обниматься лезет!

— Забей, мало ли, что раньше было, проехали.

— Тебе проехали, а я нищая. И от Кроля пришлось сбежать. А жить на что?

Да, тут я как-то не подумал, тогда, перед тем как уйти, надо было ей оставить. Те же рейхсмарки, хотя бы, все равно сам потом не знал, куда их деть. Вполне можно было спрятать их где-нибудь в доме, или в саду, и сказать ей, связанной, где именно, потом бы подобрала. Впрочем, чего это я торможу, у меня же с собой есть.

— Ладно, не грусти, я тебе сейчас подкину на бедность…

— Что ты подкинешь, рубли ваши тут уже не в ходу!

— Немцев еще не видела, а уже все знаешь?! На, держи!

Я высыпал прямо на траву двора собранный на поле битвы урожай.

И начал одеваться в то, что мне вынесла Бася. То есть, попробовал одеться, поскольку предоставленные шмотки оказались мне невозможно малы. Но помня о временном характере пользования ими, я не стал привередничать, а просто повязал на шее рукава рубашки, изобразив на спине подобие накидки, то же самое сделал и со штанами, связав брючины на пояснице сзади, спустив ниже живота нечто вроде передничка.

Бася, на миг оторвавшись от потрошения бумажников и сортировки часов и портсигаров, взглянув на меня, расхохоталась:

— Ну, ты и вырядился, скоморох!

— Что дала, то и надел. А ты тут не рассиживайся, и про баню не забывай.

— Будет тебе баня, не переживай. — Бася сгребала барахло назад в немецкий ранец. — Лучше скажи, ты это все где взял, я хотела спросить, ты их всех убил, сам?

Я только плечами пожал, вопрос чисто риторический, что тут отвечать.

— А Кроля ты мог бы убить? Подожди, а как ты меня нашел? Ты убил его?

— Баня! — Напомнил я, и чтобы не отвлекать девушку разговорами от важных дел, пошел в дом. Потом выясню все про этого Кроля, так, кажется, звали их главбандита-чиновника, и все остальное, связанное с ее воровской жизнью в городе, и обстоятельствами побега. Будет хоть ночью общая тема для разговоров.

Вечер прошел продуктивно и позитивно, умиротворенная щедрой оплатой, Бася и баню истопила, и одежду постирала, и была со мной так мила и любезна, что это меня даже немного напрягало, хотя и радовало, конечно. Сестра ее, Гануся, убежавшая в Борчищи, не доставила нам хлопот, немцы еще не установили свою администрацию в округе, а в задачи редких проезжающих армейских частей не входило, понятно, гонятся по окрестностям за случайными окруженцами. Вредный дядя Кирилл тоже не вернулся в усадьбу, предпочтя заночевать у соседей, и теперь я, после обработки веником, спокойно сох на его кровати.

— И как тебе банька, упарился, устал? — Бася вошла в спальню, и остановилась у самой двери, словно оценивая обстановку и обдумывая план действий.

— Всегда бы так уставать. Подгребай сюда, садись рядом, поболтаем.

Не дожидаясь повторного приглашения, Бася оторвала шикарный зад от дверного косяка, и, подойдя к кровати, пристроила его у меня под боком.

— А пацаны мои где?

Я сразу дал волю своим рукам, чему Бася совсем не противилась.

— Я им в сенях постелила. Дети малые, одни немцы да стрельба на уме. — Две ладошки, нежные кошки, пошли поглаживать меня по разным местам, пока еще не самым интересным. — А ты, взрослый мужик, да еще с такими деньгами, и тоже с ними, по лесам бегать.

Бася вопросительно взглянула мне в глаза, ожидая реакции на свой намек.

— Что делать, вся страна воюет…

— Пусть дураки воюют, а ты мог бы подумать о нас с тобой!

Интересный разворот.

— Давай вместе подумаем, стягивай свой сарафан, и падай на меня. Давно бы так, совсем другое дело…

— У, какая у тебя шишка! — Нежные пальцы дотронулись до затылка.

— Да, шишка у меня, что надо! Да ты не ту шишку гладишь!

Бася еще хотела что-то сказать, но я закрыл ей рот поцелуем.

— Что, устал?

— Всегда бы так уставать. Но, если что, можем повторить!

— Лежи, повторяльщик! Скажи лучше, ты ведь сюда за мной пришел? — Бася приподнялась, опираясь на локоть, и слегка касаясь меня грудью.

— Да, конечно!

— И как ты меня нашел? Я ведь сбежала от Кроля, и нарочно не поехала к родителям.

— Поискал, и нашел. Но давай с самого начала, кто такой этот Кроль?

— Да я толком не знаю, я у него в доме прибиралась…

— Темнишь, подруга, ты же его любовницей подрабатывала!

— Ой, да ладно, какой любовницей, нужен больно мне этот козел старый! Вот тебя я сразу полюбила, как только увидела, но только мне обидно, что ты так со мной обошелся, пусть бы Кроля, меня-то зачем обкрадывать? — Бася ткнула меня кулачком в бок.

— Прости, любимая, так получилось! Хорошо, хрен на него, Кроля, а почему ты от него сбежала? Он не поверил, что ты не пыталась его ограбить?

— Кроль не дурак, его не обманешь, хоть он и верит мне больше, чем всем другим. Я рассказала ему, как все было, и трупы лежат, и я тоже, все правда, но Кроль все равно сомневался, кто мог на его деньги позариться, и кто мог навести.

— Так, и что?

— А потом уже он решил, что его сдал Фальцет, тот, которого на рынке из-за тебя взяли.

— Занятно…

— Но все равно Кроль стал очень нервным и злым, и все вынюхивал, и орал на меня по пустякам. Я и решила сбежать, прихватила Ганусю, она со мной в Киеве жила, и сбежала к дяде Кириллу, хотя Кроль и о родителях моих ничего не знает, но на всякий случай. Теперь вот боюсь, ты меня нашел, и Кроль может. А раз я сбежала, он сейчас черт знает что обо мне думает. Слушай, а кто вас все-таки на Кроля навел?

— Кто? Сява. — Клички остальных бандитов я просто не запомнил. Ну, может, надо было свалить на Фальцета.

— Сява?! Вот, гад! А вы его тоже убили, чтобы не делиться, понятно. А сколько вас было всего?

И что говорить ей? Соврать что-нибудь, чтобы боялась, что нас много, за меня отомстят, и не стоит мне стрелять в спину, даже если подвернется удобный случай?

— Четверо. Но каждый целого взвода, а то и роты стоит.

— Четверо? А твоя какая доля, сколько тебе перепало? Куцый говорил, что там было миллиона полтора…

Я притянул девушку к себе, положив ее голову на свою грудь, и запустил пальцы в волосы.

— Как там у Есенина, «руки милой, пара лебедей, в золоте волос моих ныряют». У нас почти то же самое, мои руки, пара медведей, в золоте волос твоих блуждают…

Но Басю не так легко было запудрить мозги, она шла, не сбиваясь с курса, и оторвав голову, глядя мне в глаза, продолжила тему:

— Ты там только на подхвате был, наверное? Но тысяч триста тебе должно было достаться. Теперь ты меня нашел, и что мы будем делать? Поедем через фронт, назад? Куда, в Москву? Что ты молчишь?!

— Не суетись, пока не понятно, как все повернется. Денек еще здесь покрутимся, а там видно будет.

На завтра у меня были твердые планы, поработать по немцам из древней полковушки. Замок я нашел, снаряды были, не бросать же их. Фронт ушел недалеко, и до ближайших немецких тылов я дотянусь. Мне и самому было это в прикол, мальчишка во мне еще не умер, и нашим помощь. Тем более, это не в перестрелки вступать, где в ответ может пуля прилететь.

Немцы вечером все же вернулись на поле, где мы с пацанами положили их солдат, и подобрали трупы и двух дождавшихся помощи полудохлых подранков. Потом трое на мотоцикле подъезжали к позиции полковушек, посмотреть, откуда велся обстрел. Полазили вокруг, глянули на разложенные снаряды, осмотрели мою пушку без замка, заглянули в кузов полуторки, и ушли. Ничего ценного там для них не было, трофейщиков можно не ждать, и нам никто не помешает. Да, на завтра дело у меня было, а дальше заглядывать, как я уже много раз убеждался, просто бессмысленно, поживем, увидим.

14

Проснувшись утром, Басю я рядом не нашел, зато обнаружил на лавке свою чистую и высушенную одежду. Одевшись и выйдя из спальни, я увидел сидящих за столом Басю и Ганусю. Вторая смотрела на меня с любопытством, а первая недовольно, не нравилась ей неопределенность в отношениях со мной, и отсутствие твердых обещаний на будущее.

— Здоров ты поспать, ничего не скажешь, — проворчала Бася, вставая, и вправду, солнце заглядывавшее в окна, поднялось уже высоко, — но раз сумел подняться, садись за стол, сейчас принесу чего.

— Так ты, значит, Гануся? — Я расправил плечи так, что грудина захрустела. — А я Авангард!

— Партия — авангард рабочего класса! — Рассмеялась Гануся, приятный такой смех, звонкий и цепляющий.

— А ты там не очень веселись, — окликнула сестру Бася от печи, — помоги мне хлеб нарезать!

— А орлы мои где? — Поинтересовался я, растирая мокрое лицо грубым полотенцем.

— Орлы твои? Орлы твои давно улетели!

— Не понял! Что значит, улетели? Как, улетели?!

— Так и улетели, встали, как рассвело, вещички собрали, винтовочки нацепили и ушли.

Я растеряно перевел взгляд на Ганусю.

— Я ничего не знаю, я только пришла!

Надо наехать на Басю, без нее точно не обошлось, с чего бы им просто так уходить, а вот ей было выгодно спровадить парней, чтобы мне не с кем стало «по лесам бегать, немцев стрелять».

Я взял из рук Баси тарелку и положив на стол, усадил девушку на лавку, грозно нависнув над ней.

— А ну-ка, красавица рассказывай толком…

— Да чего рассказывать, — обиделась Бася, — не верит еще! Зарезала я твоих дружков, да в хлеву спрятала, навозом закидала!

Это чистосердечное признание снова развеселило Ганусю, и, услышав ее задорный смех, я сам невольно улыбнулся.

Что до сути дела, то могла, в принципе, и зарезать, но, скорее всего, просто сказала ребятам, что ваш командир ушел, и вы идите, догоняйте его, да и вытолкала за ворота.

Я быстро прошелся верхним взглядом по лесным дорогам у деревни, но, конечно, никого не увидел. До фронта рукой подать, они ушли три часа назад, и наверняка уже уперлись в немецкие окопы, лежат где-то в кустах и высматривают, как перескочить траншеи. Сверху, с высоты птичьего полета я их не увижу, и под каждый куст не загляну, на это полдня уйдет.

Сердце не на месте, жаль парней, пропадут не за грош, это не Завирухин с Сивцевым, это два Зининых Мишки. В первой же стычке первые пули их, а ведь они считают себя героями, как же, вчера со мной были в настоящем бою, и положили больше десятка фашистов. Жаль, не устроил им разбор полетов, не объяснил, что по факту, это боем не было, на бой с равными шансами я никогда бы не пошел. И тут был чистый расстрел, винтовки на трехстах метрах на открытом склоне против пулемета на обустроенной позиции, даже говорить не о чем. Словить пулю в такой ситуации я мог только случайно, а пацанов с их мосинками немцы и вовсе просто не заметили.

Впрочем, объясняй, не объясняй, все это без толку, их бы на несколько месяцев отдать нормальному старшине или сержанту, вбить минимальные понятия о воинской дисциплине, чтоб на рефлексах, а потом уже в несколько таких же боев, как со мной, на подтанцовке, тогда бы из них… Да нет, и это бесполезно, четырнадцать лет ничем не перешибешь, сам был таким, знаю.

В таких мрачных раздумьях я проглотил предложенный завтрак, даже не заметив, чем набил живот. Однако нужно было возвращаться к жизненным делам. И для начала, сделать доброе дело, осчастливив изгнанного хозяина усадьбы.

— Что там ваш дядя Кирилл говорил про отнятых лошадей? Сколько их у него мобилизовали?

— Двух. А тебе-то что?

— Нет, я думаю, если у него нужда в лошадях, так и вернуть бы их.

— Где же ты их вернешь, их еще месяц назад у него угнали!

— Одних угнали, других пригнали. Вчера тут в лесу бродило пять лошадей, наверное, с артиллерийской батареи разбежались. Кони, правда, не те, битюги кадровые, а тоже, видимо, мобилизованные, средненькие коняшки, но лучше, чем ничего.

Бася не подпрыгнула от радости, проблемы дяди ее волновали постольку поскольку, но интерес проявила.

— Где ты их видел, в каком месте?

— Да тут, рядом. Где две сейчас, не скажу, не иначе, местные крестьяне поймали, а то и ушли куда подальше, кони-то не стреноженные. Но одна еще пасется на поляне, а две подались к реке, там, в пойме бродят.

Бася поднялась с лавки.

— Скажу дяде Кириллу. Ты сиди здесь, а мы втроем сходим, поищем, хорошо, если поймать получится.

— Я с вами пойду, мне тоже в ту сторону, у меня там пушка.

— Будешь стрелять из пушки? — Это уже Гануся любопытствует. — А можно посмотреть.

— Можно посмотреть, можно и помочь. Не откажусь.

— Здорово! А мне дашь выстрелить?

Да здесь все дети милитаристы. Или просто Гануся из девочек-казаков, что верховодят в мальчишеских компаниях.

— Стреляй, сколько хочешь. Есть желание, и заряжать можешь сама, и наводить.

— Ага, есть желание!

Бася только усмехнулась, пушка ее не заводит, и не пугает, девушка к оружию привычная.

Из дому вышли все вместе, причем я не взял с собой пулемета, неприятных сюрпризов я не ожидал, а носить с собой тяжеленную дуру просто так не хотелось. Мы с Ганусей постояли у соседской изгороди, пока Бася вывела из дома дядю, и дальше пошли уже вчетвером. Кирилл выглядел радостным и возбужденным, перспектива прибрать к рукам трех лошадей так вдохновила его, что его обращение со мной иначе как заискивающим не выглядело. И чудненько, мне от него ничего уже не было нужно, но я всегда за мир и дружбу, это хорошо. Сделав небольшой крюк с дороги в лес, мы вышли на первую лошадь, бродившую в обрывках упряжи, Кирилл быстро освободил ее от лишних гужей, и поехал дальше рядом с нами верхом. Так мы и вышли к артиллерийской позиции.

— Тебе дальше туда. — Показал я мужику направление. — Они на этом берегу реки, быстро найдешь.

— Найду! — Радостно отозвался Кирилл. — А ты что, сам дальше не пойдешь? И девки с тобой останутся?

Он думал, что я пошел специально ловить его лошадей.

— Да, и сам останусь, и они со мной.

И не обращая больше внимания на ковбоя, загрузил девушек:

— Ну, раз взялись помогать, за работу! Там, в кузове машины, еще осталось немного снарядов, их надо выгрузить, но ящики тяжелые. Открывайте их, доставайте снаряды, и вниз. Только, смотрите, не роняйте! Потом их надо обтереть от пушечного сала, там тряпки лежат. И с теми ящиками, что уже внизу, то же самое. Распечатать, достать снаряды, обтереть.

Пацаны в прошлый раз выгрузили почти все снаряды, и очистили чуть больше половины. И сегодня девушки без лишней ворчбы взялись за работу, поколение привычное к труду, попробуй, заставь нынешних, вроде меня. А тут все спокойно и без крика, даже Бася, привыкшая к вольготной жизни в городе, и та невозмутимо обтирает снаряды, как будто ей за это обещана бог весть какая награда. Впрочем, она-то как раз рассчитывает на награду от меня, и помогает именно с целью подлизаться. И хорошо.

Замок встал на место на удивление без проблем, я подсознательно боялся, что заплюхаюсь с его установкой. И снаряд вошел в камору четко, но тут мои опасения были изначально нелепы, умом я понимал, что полуторка везла боеприпасы именно сюда, и орудия, стреляющие разными снарядами объединять в одну батарею не стали бы, не возить же к каждой пушке свои отдельные.

А вот чтобы развернуть пушку к фронту передом, к тылу задом, пришлось изрядно попердеть, обычно ее ворочают все же вчетвером, а тут мало того, что я один, пусть и бугай, так еще и ягодичная мышца, правая, счесана почти начисто, а для тяги станины она просто необходима. К тому же, пушка стояла в окопе, где разворачивать его было совсем уж неудобно. Так что, Бася с Ганусей уже закончили свою часть работы, а я все еще потел и пыхтел, толкая пушку туда-сюда-обратно. И когда с этим было покончено, я уселся на край окопа совсем обессиленный.

— А ты куда стрелять будешь, здесь же немцев нет? — Подошла ко мне Гануся.

— Мало ли, что нет, артиллеристы часто стреляют, не видя противника. Там ключ был в ящике, принеси его.

Попробую накрыть их гаубичный дивизион, цель обычная, и не стрелять же по траншеям, тем более, до них я могу и не дотянуться.

— Ну, так не интересно, я думала, ты в немцев стрелять будешь! — Разочарованно протянула моя младшая помощница, подавая ключ.

— Да где ж я тебе возьму, раз нет их здесь? — Отбрехивался я, ставя взрыватели на осколочный. — Вот начнем стрелять, может, сбегутся.

Я мысленно сплюнул, этого мне точно не было нужно, впрочем, показаний к этому не было никаких, немцы поблизости не отсвечивали.

— Гануся, ты хотела пострелять. Давай, начнем, пожалуй.

— Ага, — радостно запрыгнула в окоп девушка, — где здесь, что?

Бася тоже подошла ближе, с любопытством наблюдая за сестрой.

— Вот это колесико крути, нет, не в ту сторону, в другую, хорошо, правильно.

— А, ствол поднимается!

У нее это прозвучало как-то двусмысленно, и даже эротично, Бася тоже заулыбалась.

— Все, больше не хочет!

— Ну не хочет, и не надо. Теперь совсем все готово, смотри, дернешь за этот шнур, стой, не так быстро, сначала инструктаж по технике безопасности. — Я перехватил белую ручку. — Пушка при выстреле отскочит назад, берегись. И вот эта штука может тоже дать назад, руку береги. И еще рот держи открытым, хотя он у тебя и так не закрывается. Ты, Бася, тоже рот открывай.

— А зачем это, рот зачем открывать?

— Такая примета у артиллеристов, чем шире открываешь рот, тем точнее летит снаряд. Чтобы уж совсем как у настоящих артиллеристов, давай, как я крикну: «Первое!», ты отвечай: «Орудие!», и дергай за шнур. Готова?

— Да!

— Первое!

— Орудие!

Бабах!

Пушка громыхнула совсем неслабо, не в пример танковой, калибр, все же посерьезней.

— О, замечательно!

— Молодец, все правильно сделала! И рот открывала на совесть!

Не только она, но и Бася тоже, так раскрывали рты, что я боялся, как бы они не вывихнули челюсти.

— Я старалась! Только я не заметила, как полетел снаряд…

— Да? Как же ты так? Давай еще попробуем. И это колесо немного назад, ствол нужно приспустить чуток, так, самую малость. Хватит.

Я взял новый снаряд, уж я-то заметил, не как полетел, а куда прилетел предыдущий. Небольшой перелет, но уже поправили.

Так, а почему это затвор не открылся, и гильзу не выбросило? Поломка? Не хотелось бы… А, нет, система такая, после выстрела надо открывать затвор вручную.

— Что, повторим?

— Давай!

— Первое!

— Почему первое, уже второе!

— Нет, всегда кричат: «Первое!».

— А, поняла! Давайте снова.

— Первое!

— Пушка!

Бабах!

— Не «Пушка!», а «Орудие!», дура! — Вмешалась Бася. — Давай теперь я!

— Нет, ты не умеешь!

— Девочки, не ссорьтесь! — Остановил я разгоравшийся конфликт. — Снарядов много, настреляетесь, еще и надоест.

Сейчас меня волновало другое, второй снаряд ушел метров на триста в сторону, что нельзя было объяснить простым рассеиванием. Понятно, что отдачей пушку развернуло, и прицел следовало восстановить, вопрос, как? Стояла бы на пушке панорама, не было бы проблем, она просто наводится на ориентир, находящийся обычно сзади. После выстрела посмотрел, сбилось, поправил. А мне что делать? На глазок, причем после каждого выстрела, ну, и о какой точности может идти речь? Никаких условий, невозможно работать!

Не знаю уж, что за кайф получали Бася с Ганусей от обслуживания орудия, но мои очаровательные артиллеристки вошли в раж, сами заряжая пушку, и командуя друг дружке, хохоча и прикалываясь при этом. Как там пелось в одной советской детской песенке, учиться надо весело, чтоб хорошо учиться. Воевать весело обычно не получается, война и веселье, вообще вещи мало совместимые, но если можно, почему нет? Пусть девочки порезвятся, а то, что немцы при этом поплачут, так это и вовсе замечательно.

Я только и успевал править наводку, стараясь восстанавливать прицел после отдачи. К счастью, вскоре сошник станины плотно зарылся в землю, и пушку перестало разворачивать. Теперь снаряды ложились плотно, как полагается, и немецким гаубичникам пришлось по-настоящему тухло. За полчаса мы выпустили больше сотни снарядов, скорострельность никуда не годилась, но результат был, все три батареи дивизиона, одна за другой, лишились не только гаубиц, но и всего, что к ним прилагается. А один из снарядов влетел в дверь штабного блиндажа, обращенную, как и полагается, в сторону тыла, то есть в нашу.

И теперь меня занимал уже другой вопрос, как отреагируют немцы на стреляющее в их, не самом дальнем тылу орудие. Отправят пехоту? Не страшно, пока пехота дотопает, мы отстреляемся и семь раз слиняем. Подавить артиллерией не получится, ее у них здесь больше просто нет, не применять же для этого тридцатисемимиллиметровки. А может, вышлют самолеты? Маскировка позиции, что с фронта, что с воздуха, полностью отсутствовала, Дергачева на них нет. С фронта-то ладно, а если, в самом деле, прилетят штурмовики? А пока немцы с реакцией запаздывали, даже обстреливаемые батареи не успевали свернуться и поменять позицию, очень уж быстро мы к ним пристреливались, а потом и поздно становится, под артогнем не побегаешь.

Но это дело уже прошлое, пусть и самое свежее и недавнее, пора перенацеливать орудие на свежачок, например, вот этот пехотный батальон расположился не в тему, в палатках, среди поля.

— Погоди, Гануся, со снарядом, надо пушку чуток развернуть.

Древняя система позволяла повернуть ствол только на самый малый угол, и чтобы нацелить орудие хоть немного в сторону, приходилось разворачивать всю пушку. И в этом бы не было больших проблем, если бы проклятый сошник намертво не застрял в земле.

— Зачем? И так нормально стреляем!

— Но и в другую сторону немного надо пострелять, не все же пулять в одно место.

— Да какая тебе разница?!

— Разницы никакой, но так у артиллеристов положено. Посидите пока, отдышитесь, я сейчас.

Откопав зарывшийся сошник лопатой, взятой в полуторке, я повернул орудие на необходимый угол.

— Передохнули, перекусили?

— Сейчас, подожди, — отозвалась с ртом, набитым немецким шоколадом Бася.

— Ой, смотрите, самолет! — Ткнула Гануся пальцем в небо.

— Все в кусты, быстро!

Какие все ж таки молодцы, бросились за мной, не пикнув, видно, вид у меня был слишком напуганный. Однако тревога оказалась почти ложной, самолет был, но это оказался разведчик, легкий самолетик типа кукурузника, при одном не самом страшном пулемете. Когда Гануся его засекла, он летел на большой высоте, и немного в стороне от нас, но заметив артиллерийскую позицию, завернул к нам и снизился. Большой беды от него ждать не следовало, уж сразу-то точно, другое дело, что он мог навести на нас штурмовиков, или откорректировать артналет.

— Что, зря попрятались? — Спросила Бася, глядя на самолет сквозь ветки прикрывающих нас деревьев.

— Не-не, нормально все, всегда надо сначала прятаться, а потом думать. — Высказал я свое авторитетное мнение. — Да и из пулемета вполне может причесать.

Самолет покрутился над нами еще минут десять, возможно, летчик сомневался, хотя других пушек в округе не было, и стрелять могли только отсюда.

15

— Продолжим! — Предложил я, как только самолет убрался восвояси.

— Стреляй, если хочешь, а мне надоело. — Отказалась Бася.

— А я еще постреляю, мне нравится, только ты сам заряжай, снаряды больно тяжелые.

— Эх, Гануся, это ты еще не видела тяжелых снарядов! — Рассмеялся я, унитар для полковушки не тянул и десяти килишек, легче ведра воды, а снаряд для МЛ-20 был впятеро тяжелее. — А ты, Бася, следи за небом, предупредишь, если что не так.

Но прежде, чем мы начали стрелять, на позицию выехал Кирилл, гнавший перед собой еще двух благоприобретенных лошадей, и хитрая морда его лучилась довольством.

—А я думаю, кто здесь канонаду затеял, боялся и мимо проехать, потом глянул издалека, а это вы! И чего это вы тут развоевались?

— Ты, дядя, чем разговоры разговаривать, лучше бы сам помог.

Теперь я уже торопился, нечего здесь торчать, сделать дело поскорее и сваливать. И пара мужских рук при этом оказалась бы совсем не лишней. Мужик охотно отозвался на мое предложение, привалившее богатство в виде трех дармовых лошадей настроило его на благодушный лад.

— Так, а что делать-то, ты мне скажи. Я в пушкарях не служил, и в этих делах ничего не понимаю.

— Привяжи лошадей в сторонке, а сам давай сюда, снаряды будешь подавать, все дело быстрее пойдет.

Первые снаряды, отправленные в новую цель, как я и ожидал, тоже разлетелись куда попало. Но затем пушка уже знакомо зарылась сошником в землю, и все пошло, как полагается. Только вот пехоте, чтобы сменить позицию, не нужен тягловый транспорт, после того, как первые снаряды разорвались среди палаток, выкашивая фрицев десятками, немцы начали шустро разбегаться по ближайшим лесам и оврагам. Пришлось дважды поворачивать пушку, но с помощью Кирилла этот номер проходил проще.

— Тебе, как пушкарю, конечно виднее, но я не понял, а куда мы стреляли? — Поинтересовался мужик, когда у нас вышли снаряды, и мы засобирались домой.

— В немцев, дядя Кирилл, — весело откликнулась Гануся.

— А, тогда ладно, в немцев, это хорошо! — Усмехнулся мужик, направляясь к лошадям.

И что я так носился с этими снарядами? Непременно захотелось отстрелять, а так, подумаешь, пол БК на батарею, не бог весть какая роскошь. Просто сейчас отступление пошло организованнее, чем в первые дни войны, пушки если бросают, то или поврежденные, или, в крайнем случае, разукомплектованные. А снарядов лишних и так нет, редко когда увидишь десяток раскиданных на брошенной батарее. А тут полная полуторка, вот меня и заклинило. Но все не зря, дивизион гаубиц, не шутка, и полбатальона пехоты, фронту в помощь. И переполох в тылу у немцев, тоже хорошо, бардак у противника, всегда нам на пользу.

Так я раздумывал на обратном пути, рассматривая при этом двигавшийся в нашу сторону немецкий батальон. Из охранных, видимо, судя по минимуму средств усиления при нем. Немцы все же, с небольшим опозданием, но отреагировали на наш артналет, решив зачистить беспокойный тыл. Но тут дело такое, пока тихая пехота подойдет, я успею и отобедать не спеша, и свалить из этих краев, пора, засиделся.

Сидя за столом в обществе двух красавиц и их дяди-чудовища, обзову его так для комплекта, я следил за тем, как немцы разворачивали свою облавную сеть. Судя по всему, они готовились очистить обширный участок леса, километров семь, на семь, в который попадали и позиции брошенной батареи, и четыре деревни, включая нашу. Для этого на севере, прямо на главной здесь дороге, расставлялась основная цепь для прочесывания, откуда она должна была двигаться сквозь леса на юг. Туда для встречи загоняемой добычи выдвигались несколько отделений пехоты, усиленных расчетами ротных минометов. На западе проверяемый участок ограничивала река, а на востоке собственно фронт.

Могли бы на юге организовать оцепление и поплотнее, раздумывал я. Эти опорные пункты жидковаты, да, стандартный при пехотном отделении станкач, да, минометик, но расстояние между ними до полукилометра, и хоть устроились они на лугах и пустошах, все равно все пространство между собой толком не просматривают. Если знать, где пройти, а я это знаю, то проскочить нет проблем. Замахнулись на слишком большой участок, а народу маловато, и это хорошо, мне меньше головной боли.

Цепь на севере уже полностью расставилась, загонщики немного постояли, дожидаясь назначенного времени для начала операции, чтобы номера на юге заняли заранее назначенные позиции. Наконец, солдатская нить заволновалась и шагнула с дороги в лес, облава началась.

— Ты что, куда-то пошел? — Бася заметила мои сборы.

— Да, прогуляюсь по лесу.

— А пулемет зачем берешь?

— Так трудно в деревне без нагана, а в лесу без пулемета! — Отшутился я.

— Ты совсем уходишь? Не вернешься больше? — Допытывалась девушка уже с отчаянием в голосе, Гануся тоже смотрела на меня, в обычно веселых глазах легкая грусть.

— Почему не вернусь? Вернусь. — Я почти не врал. — Время за полдень, не буду же я ночевать в лесу. Ладно, давай, не грусти.

Прощание и так затянулось, цепь облавы неотвратимо приближалась к деревне. Я вышел за ворота, поправил ремень пулемета на плече и двинул в сторону засадных группочек на юге. Пройду между ними, а там, если будет желание, обстреляю с тыла и уйду по прямой дальше.

Ха, а что это Гануся за мной увязалась? Девчонка дождалась, когда я скроюсь в лесу, и пошла следом, перебегая от дерева к дереву, и прячась за стволами. Если она запала на меня, это хорошо, в конце концов, перестрелки сегодня не обязательны, а прогулки в лесу вдвоем могут закончиться интересно. Младшая сестричка мне тоже очень нравилась, Бася была бесспорной красавицей, этакой распустившейся розой, а Гануся представлялась мне свежим, нераскрывшимся бутоном, прекрасным по-своему.

Поиграю-ка я с ней тоже в прятки. Встал за особенно толстое дерево, и когда Гануся выскочила из-за очередного своего укрытия, то не нашла меня. Сделав еще несколько коротких перебежек, и не обнаружив впереди пропажу, она припустила изо всех сил, и тут я, выйдя из-за дерева, встал перед ней.

— Ой! Авангард рабочего класса!

— Куда это ты побежала? В темном лесу бродят злые волки!

— Но ты же спасешь меня от них!

Да это у них семейное! Старшую я тоже, помнится, спасал от злых уголовников.

— Конечно, спасу. Пошли в ту сторону, там спасать проще.

Я попытался обнять Ганусю за плечо, но она вывернулась, да и идти так было бы неудобно, особенно с тяжелым пулеметом на плече, и вещмешком за спиной. Но за руку взять разрешила, нормально.

Перед линией немецких постов я остановился, и, сняв с себя камуфляжную накидку, накинул ее на плечи Гануси.

— Ты чего, мне и так жарко!

— Ну, уж, жарко, терпимо. У тебя платье белое…

— В горошек!

— Ага, но все равно издалека видно.

— А от кого здесь прятаться? Что, поблизости немцы?

— Все может быть. В этом месте давай пригибаясь.

Кроме опорных пунктов, уроды выставили еще и секреты на пару человек с ручниками, до минимума сократив мертвые зоны, придется местами по-пластунски. Романтическая прогулка приобретала все более романтический характер.

— До тех кустов ползком…

— Да ты что, у меня коленки голые, я их сразу до крови обдеру!

— Тихо! Наверное, тебе лучше домой.

— Нет, я с тобой пойду. Ты потом будешь в немцев стрелять, из пулемета?

— Это уж как получится. Ладно, не хочешь ползком, тогда быстрой перебежкой, по моей команде.

— Хорошо. Уже можно?

— Нет, жди.

Немцы не особо усердствовали в наблюдении, справедливо полагая загонную цепь еще очень далеко.

— Давай!

Гануся пулей проскочила просматриваемый участок, и присела под кустами, где ее уже нельзя было заметить. Я рисковать не хотел, и добросовестно прополз тридцать метров на боку, подтаскивая за собой пулемет и вещмешок.

— Все, теперь и выпрямиться можно…

— А что, нас и вправду могли немцы увидеть?

— Нет, это я так прикалывался.

— Что делал?

— Шутил.

— А, понятно-о! — Протянула Гануся, и вдруг заорала. — Э-ге-гей!

— С ума сошла! — Я сбил ее с ног, и прижал к земле, ожидая немедленной очереди на крик от затаившегося в ста метрах пулеметчика. К счастью, немец не был готов к стрельбе, услышав крик, он рванул ручку перезарядки и развернул пулемет в нашу сторону. Но за эти доли секунды, до его мозгов дошло, что крик женский, и стрелять не обязательно. Пулеметчик еще вертел головой, соображая, что бы значил этот крик, его напарник, прихватив винтовку не спеша двинул в нашу сторону, а я, схватив крикунью за руку, рванул в кусты. Минуты через три сумасшедшего бега мы, далеко проскочив заросшие кустами пустоши, и попетляв по прозрачному лесу, задыхаясь, свалились под деревом.

— Ты был такой смешной! — Заливисто хохотала шалунья. — Весь побледнел, присел от страха, и рот открыл! Трус! Трус!

— Ах, так! Ну, держись, сама напросилась!

Как-то меня начала напрягать эта веселая война, с каждым разом товарищи мои все дурнее и безбашеннее, если так дальше пойдет, добром это точно не кончится.

— Ты хотел стрелять в немцев? — Докапывалась до меня Гануся. — Ты за этим сюда шел? А почему не стреляешь?

Да, поначалу я собирался пострелять, уж пулеметный-то секрет загасить мне труда не составит. Да и по отделению пехоты с минометчиками можно отработать, если потом сразу, быстро и аккуратно свалить. И останавливала меня не безумная выходка Гануси, а внезапно пришедшая в голову мысль, что за своих покойников немцы могут отыграться на населении деревень, попавших в зону облавы. Сразу я об этом не подумал, но теперь мозги у меня просто оцепенели. Они и так могут сжечь деревни, для них это раз плюнуть, а уж если я начну стрелять… Нет, это дело надо хорошенько обмозговать, пусть облава закончится, и потом я уже что-то решу.

А, кроме того, мне пришла на ум другая интересная идея.

— Нет, я не собирался стрелять в немцев, я хотел угнать у них повозку.

— Угнать повозку? Какую повозку?

— Немцы пригнали сюда повозки, пароконные, тяжелые. Привезли на них патроны, мины к минометам, и станковые пулеметы.

— И ты хочешь их угнать?

Ганусе явно понравилась моя мысль.

— Не все, конечно. Но хоть одну угнать было бы неплохо.

— Так давай угоним! Где она?

— Одна здесь совсем рядом, но стоит на открытом месте, к ней не подойдешь. Другая дальше, километра за три, и ее приткнули к кустам, к ней подойти, в принципе, можно.

— Откуда ты все это знаешь? Как будто сам их пригнал, эти повозки.

— Повоюй с мое, еще не то будешь знать. Ладно, забыли.

— Как, забыли? Давай, угоним!

— Да нет, я ведь так, помечтал только. — Тяжело вздохнул я, заполучить миномет, пусть и слабенький, ротный, с полной повозкой мин, это бы было здорово, тут бы я развернулся. — Немцы же не спят, там часовой на стреме, да и весь пост недалеко. Днем снять часового, если кто такими делами и занимается, то точно не я, на это я не способен.

— Ты вообще ни на что не способен. — Гануся моментально разочаровалась во мне, и это было обидно. — Подойдем ближе, покажешь мне.

— Подожди ты, егоза. Угнать никак не получится, но если повредить повозку, поломать спицы на колесе, или ось, или еще как по-другому, это проще, это можно попробовать. Или издалека, обстрелять, или подкрасться, но обстрелять лучше.

— А зачем нам повреждать повозку, какая от этого польза, как мы ее потом угоним?

— Польза в том, что немцы оставят повозку, и все, что в ней, на ночь. Не потащат же на себе. А ночью возле нее останется полтора человека, их и обработать легче, можно будет и пошуметь.

— Пошли! — Гануся решительно встала на ноги.

— Стой! Подожди, ты даже не знаешь, куда идти!

— Так веди!

— Сначала пообещай, что не будешь валять дурочку.

— Обещаю! — Гануся таращит на меня хитрые глаза, изо всех сил стараясь показаться серьезной.

— Ты комсомолка?

— Ага!

— Ну?

— Что?

— Честное комсомольское?

— А! Честное комсомольское!

Детский сад!

— Туда!

— Вон за теми кустами.

Место было откровенно паршивое, означенные кусты росли только на самой опушке, а дольше лес был отвратительно голым, просматриваясь метров на сто, самое меньшее.

— Плохо ты придумал с поломкой повозки. Поломаем, убьем часовых, а потом что? На себе много не утащишь. Нож у тебя есть?

— Зачем тебе?

— Нож у тебя есть? — Повторила вреднеющая на глазах Гануся.

Я молча достал из вещмешка немецкий штык-нож, и подал ей. Не пойдет же Гануся, в самом деле, резать часового, и зачем ей тогда нож? Но та не взяла нож в руки.

— Сделай мне щепочки, острые, вот такой длины. — Показала она пальцами сантиметров пять.

Я не стал уже спрашивать, зачем ей острые щепочки, может, девчонка захотела под ногтями почистить. Подобрав сухой сучок, выстрогал две штуки нужного формата и отдал ей.

— Жди меня здесь!

И не успел я моргнуть глазом, как она унеслась к кустам, только тяжелый хвост запрыгал по гибкой спине. Сначала я рванул за ней, но поспеть за легконогой Ганусей, волоча тридцать с лишним килограмм пулемета и вещмешка, было невозможно. Остановившись, я решил пройти сквозь кусты в стороне от немцев, и от Гануси, чтобы проконтролировать ситуацию и прикрыть дурочку фланговым огнем. При этом в душе, я понятно, материл инициативную комсомолку последними словами. Она же, достигнув зарослей кустарника, повела себя на удивление аккуратно, вслушиваясь и всматриваясь, и передвигаясь вперед так медленно и осторожно, что я, с одной стороны порадовался и слегка успокоился, с другой, взмок от напряжения, дожидаясь продолжения и окончания ее авантюры.

Пока же ничего страшного Ганусе не грозило, тележный часовой откровенно изнывал от скуки, лишь изредка возвращаясь к повозке, основную часть времени отходя от нее метров на тридцать, и вглядываясь, чем же там занимаются его сослуживцы. И когда девчонка выбралась из кустов возле морд лошадей, привязанных к веткам, заметить ее за повозкой он не мог никак.

А Гануся присела возле передних конских копыт и легонько шлепнула ладошкой по ноге. Лошадь послушно приподняла ногу, и юная диверсантка постукивая камнем, загнала щепку в подставленное копыто. Охренеть, садистка, неужели лошади не больно? Видимо, нет, подковывают же их гвоздями. Оставив в покое одного коня, Гануся на корточках перебралась ко второму, и проделала с ним ту же операцию. На сей раз лошадь громко всхрапнула, и забилась в упряжи, часовой оглянулся, но за повозкой ничего не разглядел. Тем не менее, бдительный немец вернулся к лошадям, но Гануся не стала его дожидаться и заползла в кусты. Через минуту она уже выбралась из зарослей, и галопом помчалась обратно, туда, где оставила меня.

— Пойдем назад, я тебя домой отведу. — Единственное, что я смог ей сказать, когда вернулся от опушки.

— Ты что, сбрендил? Останемся здесь, как хотели, угоним ночью телегу.

Я только грустно вздохнул, сейчас я очень хорошо понимал Дергачева, вынужденного в свое время терпеть мои глупости. Но у меня-то это не были глупости, при том, что Гануся лезет без мыла туда, куда не надо, и ничего с ней не поделаешь.

— Ты же давала слово, честное комсомольское!

— А я не комсомолка! И дурочку я не валяла!

— Спортсменка хоть? Носишься, как метеор. — Я остывал, гася раздражение пустой болтовней.

— Немного. А что?

— Да так, девушка должна быть не просто красавицей, а еще и комсомолкой, и спортсменкой. Но ты лучше скажи, зачем ты лошадям в копыта щепки забивала?

— А ты откуда знаешь?

— Нетрудно догадаться. Зачем тебе еще могли щепки понадобиться.

— Зачем тогда спрашиваешь?

— Нет, я понял, что ты делала, но не понял, зачем.

— Все просто. Я забила лошадям щепки в копыта…

— Но им же больно, почему они не лягались?

— Я пока щепки не глубоко загнала, они еще наружу торчат. А как пойдут, щепки воткнуться в копыта, и лошади захромают, и не смогут тащить повозки. Немцы оставят повозки на ночь, а тут мы. Как ты и хотел.

— Понял. Почти. Но толку от этих лошадей, если ты их изувечила? То же самое, что повозки поломать.

— Я их не изувечила, это как заноза, пока не трогаешь, не больно, вытащил, и все прошло.

— И ты думаешь, немцы не догадаются осмотреть копыта захромавших лошадей, и вытащить щепки?

— Копыто большое и грязное, щепки тонкие, не заметишь. А сама я потом найду, я знаю, куда забивала.

— Хорошо, посмотрим, что выйдет из твоей диверсии.

16

А пока немцы заканчивали облаву, и в их сети сегодня, похоже, ничего не попало. Деревни они, на мое счастье, не трогали, просто бегло осмотрели при проходе. Само прочесывание показалось мне не очень качественным, загонная сеть рвалась, местами накладываясь вдвойне, местами образуя большие, до сотни метров, разрывы. Естественно, выдержать расстояние между движущимися солдатами, проходя местами и овраги, и густой кустарник совсем не просто. При нужде я сам свободно мог бы выскользнуть из этого бредешка, зная, где эти разрывы образовались, и заранее выходя напротив них. Ну, а случайному партизану, тем более группе, скорее всего не повезет.

Цепь выходила к линии заслонов, и я, сидя под деревом в обнимку с непослушной красавицей, следил, как пехотные отделения с временных опорных пунктов собирались в обратный путь, складывая оружие и не пригодившиеся боеприпасы на объезжающие их повозки.

И в самом дальнем углу облавного квадрата, немецкий возница подошел к подкованным Ганусей коням, отвязал их от кустов, и начал разворачивать повозку. Не тут-то было, лошади неровно запрыгали на трех ногах, удивленный возница осмотрел внезапно забарахлившую ходовую часть, но причин поломки не нашел. Лошадей окружили другие солдаты, подошел офицер, и после короткой перебранки, дал пехоте команду на выдвижение, пулеметы и минометы при этом солдаты потащили на себе. Но не ящики с запасом мин, их на горбу при всем желании не унести.

На всех пяти точках, где раньше располагались минометные расчеты, так и остались небольшие штабеля с минами. Лошадей немцы распрягли, и возница повел их поить к ручью в овраге. Отделение пехоты, стоявшее тут днем, так и оставили охранять лошадей и повозку. Вместе с приданным изначально минометным расчетом.

Лес постепенно пустел, охранный батальон, выстроившись в походную колонну, уходил в сторону основной дороги. Покинутые солдаты располагались на ночь, разводя костер, и устанавливая палатки.

— Ну, что давай и мы собираться.

— А разве немцы не уходят? Что там у них?

— Лошади захромали, ты все правильно сделала, и повозку они бросили. Но для охраны оставили полтора десятка.

— И что ты будешь делать?

— Домой пойдем, чего здесь зря торчать.

— Ты просто по Басе соскучился, да?

Бася, конечно, девушка теплая и мягкая, и спать рядом с ней будет куда приятнее, чем с колючей недотрогой Ганусей, от обнимашек с которой у меня и так целый день прибор распухший, да только без толку.

— Да причем тут Бася, не ночевать же в лесу, комары и днем жизни не дают, а ночью живьем съедят.

— А с немцами что, и с повозкой? Мы же так и хотели, чтобы их осталось немного, а утром они вернутся с новыми лошадями, и все зря?

— Мы утром раньше немцев вернемся, и сонными их возьмем. Пошли.

Отделение пехоты, это много, ввязываться с ним в бой мне не хотелось, тем более в лесу, где дистанция боя ограничена. Напрасно я не собрал с убитых немцев гранаты, сейчас бы без проблем забросал фрицев поверх кустов толкушками. Ладно, отложу проблему на утро, может, и впрямь подойти ближе, и срубить очередью часового, а потом причесать палатки. Посмотрим.

Бася встретила меня радостной улыбкой, но после ужина меня ждал локальный облом, когда я нацелился на Басину кровать, дядя Кирилл обматерил меня, заявив, что не допустит в доме разврата, и спать я буду в сенях.

— Ладно, не ори. Разбуди меня завтра затемно, дело есть.

С этим умиротворяющим заявлением я и отправился на боковую.

Утром Бася огорошила меня желанием присоединиться к походу в лес.

— Да вы, сестрички, охренели! Там может до перестрелки дойти, нашли себе развлечение!

— И что такого, из пушки же мы стреляли, сам нас просил.

— Так, то из пушки, там немцев рядом не было. Меня вчера Гануся своими выходками задолбала, сегодня вас двое будет!

— Вот я за ней и послежу, чтобы все было хорошо.

На этом я заткнулся, определенный резон в ее словах был, Бася девушка не в пример серьезнее Гануси, и та при старшей сестре ведет себя спокойнее.

— Ладно, уговорили! Готовы? Пошли.

Но утренние сюрпризы на этом не закончились. При дежурном осмотре местности в предрассветных сумерках обнаружилась группа красноармейцев, ночью перешедшая речушку, и сейчас приближающаяся к посту немцев. Четверо бойцов, исхудавших и грязных, один из них, что постарше, зарос двухнедельной щетиной, несомненно, очередные окруженцы.

— Поднажмем, боевые подруги!

Если окруженцы выйдут на немцев, это кончится плохо, и им самим достанется, и фрицы потом будут настороже, тепленькими их уже не возьмешь. Хреновость в том, что мы ну никак не успеваем перехватить красноармейцев, они гораздо ближе к немецким палаткам, а нам еще топать и топать.

— Куда ты понесся, вожжа под хвост попала? — Ганусе, как обычно, все смешно.

— Не умничай, догоняйте!

Но, несмотря на то, что в отличие от меня, загруженного плотнее хорошего верблюда, девушки шли налегке, они и не думали торопиться.

— Вы идете, или нет? — Я остановился, обливаясь потом, женская часть нашего не обремененного дисциплиной отряда отставала от меня все больше. Впрочем, спешил я лишь для очистки совести, окруженцы уже спускались в овражек, в котором немцы вчера поили коней, и как только они поднимутся на противоположный бережок, там их часовой и срисует.

— Сам-то что встал? — Черепашки, наконец, поравнялись со мной.

Я внутренне напрягся, ожидая неизбежной стрельбы, и соображая, не долетят ли до нас шальные пули, нам до лагеря немцев тоже оставалось не больше километра. Но тут фортуна повернулась ко мне светлым ликом, спустившись в овражек, окруженцы решили устроить привал возле ручейка. Но неужели их не слышит часовой, там не больше сотни метров…

Я опять включил пятую передачу, неизвестно, сколько бойцы будут прохлаждаться на дне оврага. Девушки весело рассмеялись, оценив перемены моего скоростного режима, но их насмешки меня сейчас волновали меньше всего.

— Давайте легким бегом, и тихо, пожалуйста! — Взмолился я, если сегодня Ганусе взбредет в голову поорать рядом с палатками, это конец.

Отрываться от них тоже было нельзя, чтобы выйти на красноармейцев, нужно было дать хороший крюк, а если девчонки пойдут прямо, они как раз выйдут на немецкий лагерь.

Старший из окруженцев, тем временем, вяло переставляя ноги, выбрался на край овражка, благодушно оглядывая открывшийся пейзаж, и резко хлопнулся на живот. Невероятно, Зоркий Сокол заметил, наконец, немецкого часового! Точно, ползком попятился назад, сполз вниз, и, пригибаясь, начал что-то быстро говорить своим товарищам, активно помогая себе жестами. Те быстро подхватились, оставив на месте привала вещички, похватали винтовки и подобрались к краю оврага, присоединившись к бдительному бойцу.

После короткого производственного совещания, коллектив выдвинул из своих сплоченных рядов инициативного товарища, который, вооружившись огромным тесаком под вид кавказского кинжала, рьяно двинул сначала вверх по овражку, а затем, маскируясь за кустами, перебежками и ползком ближе к часовому. Немец, которому ничто человеческое было не чуждо, спал на ходу, прохаживаясь от палаток, до пулеметного станка и обратно. В конечных точках немудреного маршрута ганс замирал на несколько бесконечных минут, разворачивался, и продолжал движение до новой остановки. Снять его при таком раскладе труда не составляло, и лучше не ножом, чтоб не хрипел и шума не поднимал, а прикладом хряснуть по голове. Так же легко, наверное, собирался оформить немца и наш герой, но в последнюю минуту приговоренный встрепенулся, и медленно повернулся в сторону кустов. Услышал ли он там подкрадывавшуюся смерть, или сработала интуиция, но с минуту, сонно моргая, он тупо пялился точно на диверсанта за ветками и листвой. А затем вернулся к своему променаду.

А красноармеец с кинжалом тоже вернулся, назад, в овраг. После чего группа товарищей собрала вещички и по овражку, кружным путем, пошла нам навстречу.

— Стойте, ждем здесь! — В очередной раз скомандовал я.

Бася многозначительно покрутила головой, а Гануся захихикала.

Окруженцы не заставили себя ждать, в глубине леса, среди деревьев замелькали каски и шинели.

— Свои! Свои! — Негромко прокричал я.

Красноармейцы замерли на месте, кое-кто и упал на землю, выставив вперед стволы винтовок, недавняя встреча с немцами добавила бдительности. Но, успокоившись, вся группа направилась к нам.

— Здравствуйте, товарищи! — Первой поприветствовала подходящих бойцов шустрая Гануся.

— Здравствуйте, девоньки! Здорово! Здорово! — Загомонили вразнобой окруженцы.

— Здравствуй, товарищ! — Особо поздоровался со мной худощавый боец лет тридцати, тот самый, что обнаружил немецкого часового. Судя по всему, он был неформальным лидером группы. — Какой пулемет у тебя необычный, не часто такой увидишь. У немцев выпросил?

— У них. — Подтвердил я, пожимая протянутую руку. — А вас сюда как занесло?

— Покурить у тебя не найдется? — Влез молодой парень.

— Нет, не курю.

Общий вздох разочарования. Я вытряхнул из вещмешка засохший хлеб и консервы, которые до сих пор таскал с собой, и бойцы тут же расселись перекусить, видно было, что с питанием у них проблемы. А девушки, смущенные напором кобелиных взглядов и шуточек, отошли пока в сторонку.

— Авангард меня зовут. Имя такое. — Представился я худощавому, жадно жующему хлеб с тушенкой.

— Егор. Надворнов. Фамилия такая. — Прожевав, в тон ответил тот.

Вообще, говорить с ними было не о чем, и так понятно, откуда идут, и куда, и зачем. И проблемы их были тоже известны наперечет.

Просто разойтись? Или проводить до своих? По боеспособности, эти красноармейцы занимали промежуточное положение между Сергеем и Вагизом, которых нужно было водить за ручку, и Завирухиным с Сивцевым, те и сами могли при случае позаботиться о других. Но если уж провожать, то и самому надо выходить, а я этого подсознательно не хотел, и как мог, оттягивал.

Пристроить их к ликвидации немецкой группы? Одному мне подступаться к немцам было как-то неловко, и даже боязно. Девушек подставлять под пули тем более не хотелось, так же, как и недавних мальчишек, зацепит их случайно, это трагедия и драма. Бойцы, как и я сам, другое дело, мы, как ни цинично звучит, расходный материал, случись чего, просто боевые потери.

Но согласятся ли они?

— Здесь недалеко был немецкий пост…, — осторожно подступил я к делу.

— Видели, напоролись мы на них. — Чавкая, отозвался Егор. — Андрей хотел снять часового, подобрался, да вовремя заметил палатки. Сколько их там, кто знает? Рисковать не стали, обошли.

Я замолчал, понятно, что ввязываться в бой, непонятно зачем, этим ребятам хотелось еще меньше, чем мне, ведь им же не втемяшилось в голову непременно прибрать к рукам миномет с боезапасом. Но время поджимало, долго думать было некогда.

— Ладно, мужики, бывайте! Пошли, девушки, посидели, хватит.

— Куда это ты собрался? — Удивился Егор.

— К немцам в гости. Дело у меня до них. — Приостановился я, ожидая его реакции.

— Дело? Какое у тебя с немцами дело? — Прищурился красноармеец, тьфу, зараза, еще не так поймет.

— Повозку хочу у них угнать.

— Повозку? — Егор рассмеялся. — Пулемета мало, решил повозку к рукам прибрать?!

Он повернулся к своим бойцам, приглашая посмеяться за компанию, и те дружно поддержали его.

Я махнул девушкам рукой, повернулся и зашагал прочь.

— Стой! Погоди, я с тобой! Кто еще с нами?

Нас догнали все четверо бойцов, и подозреваю, что к этому их подвиг не соблазн устроить пакости немцам, а желание покрасоваться в обществе красивых девчонок. И к моему удовольствию, Гануся демонстративно жалась ко мне, показывая, что клеить ее не стоит. А Бася и вовсе напустила на себя мрачный вид, или сердясь на Ганусю, или просто презирая ухажеров без гроша в кармане.

А что там немцы, еще не думают подниматься? Похоже, нет, не только спящие не проснулись, но и полусонный часовой дошел до ручки, точнее, до пулеметного станка, и прикорнул стоя, приткнувшись к нему.

Зараза, до него больше ста метров открытого пространства, или обходить за километр, чтобы подобраться со стороны оврага.

— Останьтесь здесь! — В очередной раз попробовал я уберечь девушек, и на удивление, в этот раз они не упирались, возможно, стесняясь выпендриваться перед посторонними.

Движением руки я поманил бойцов за собой, ступая медленно, и подчеркнуто осторожно. Красноармейцы на ходу снимали с плеч винтовки и тихо щелкали затворами и предохранителями, я тоже, медленно и плавно передернул ручку перезарядки пулемета, и перевел предохранитель на боевой взвод.

Шаг за шагом, мы приближались к задремавшему часовому, на траверзе палаток я остановился, и взял их на прицел, кивком головы попросив остальных продолжать движение. Однако трое остановились рядом со мной, наведя стволы на часового, а дальше пошел один Андрей, попытка номер два. Парень отклонился немного в сторону, чтобы не перекрывать линию огня стрелкам, подкрался к засоне, и, как мне и мечталось, двинул его по каске затылком приклада. Тот, негромко звякнув металлическими частями обмундирования, улегся рядом со станком пулемета.

— Оружие…, — вполголоса намекнул я, не опуская пулемета.

Красноармейцы тихо и ловко убрали прислоненные к повозке карабины. И чего они их с собой в палатку не занесли? Тесно там, палатки маленькие? Есть немного. А пулемет где, на станке его нет? А, в повозке. Значит, у этих гавриков в палатках, разве что пистолеты. Один, или два? Хрен на них.

— Будить? — Все так же тихо усмехнулся Егор.

— Не надо. — Егор удивленно поднимает брови. — Откатите повозку к минометному окопу, грузите мины. Я проконтролирую.

Красноармейцы, переглянувшись, и обменявшись недоуменными взглядами, вчетвером впряглись в пустую повозку, загрузили ее минами, не забыв прихватить и сам миномет, и мы без шума и пыли удалились с поляны, оставив немцев досматривать сны.

— Далеко еще катить?

Повозка сама по себе тяжела, а тут ее еще немного подгрузили, и бойцы тянули ее не без труда, вызвав ехидные улыбки на красивых мордашках девушек, к которым мы подкатили. Сам я шел рядом с пулеметом в руках, оглядываясь назад, и по-прежнему контролируя немцев.

— Хватит, приехали! Гануся, за лошадями, одна там, другая там! — Показал я, где паслись стреноженные немецкие кони.

— Я не понял, что ты немцев так оставил? — Подступил ко мне все еще тяжело дышащий Егор.

— На, стреляй! — Я подал ему пулемет.

— Нет, не хочу, — смутился боец, и оглянулся на своих товарищей, но те тоже отводили взгляды.

То-то и оно, одно дело, советовать Дергачеву добить раненых, и совсем другое, хладнокровно расстрелять спящих из пулемета, с десяти метров. Нет, правда, если бы сейчас Егор, или Андрей, взяли бы пулемет и пошли, я бы только за, двумя руками. Но самому… Пусть я их накрошил без счета, корректируя минометный огонь, а недавно и лично стреляя из пушек, все это совсем другое. И стрельба на лугу не в счет, там расстрел был только по факту, формально все же обычный бой.

17

Уже совсем рассвело, когда девушки привели коней. Гануся удалила занозы, и впряженные лошади без проблем потянули повозку. Мы по очереди объезжали все вчерашние минометные окопчики, собирая штабеля с минами, я торжествовал, наконец-то у меня будет нормальное оружие для стрельбы с закрытой позиции, с приличным боезапасом. Вот теперь я смогу развернуться по-настоящему, и насыпать немцам перцу на хвост. Жаль, дальнобойность не та, Джалибек говорил, что всего пятьсот метров.

— Что ты собрался делать с минометом? — Спросил Егор, когда мы грузили ящики в повозку. — Есть точные планы?

— Пока ничего определенного, но я что-нибудь придумаю. Да все, что хочешь можно организовать.

— А почему ты один здесь ходишь? Девки, понятно, они местные, а ты здесь что застрял?

— Вы же тоже ходите. Один, или вчетвером, никакой разницы.

— Так мы к фронту идем, — выдал Егор объяснение, и так мне известное, — мы аэродром охраняли, и вот, доохранялись.

— Аэродром? — Я сделал стойку на контрольное слово. — Далеко?

— Тут, рядом, день шли от него.

— Что за аэродром, его теперь немцы захватили, может, уже используют?

— Да нет, аэродром заброшенный, — отмахнулся красноармеец, — с него еще в тридцать девятом все самолеты на запад перегнали, когда границу передвинули. Сейчас там все так заросло, что никакая маскировка не нужна, немцы нас и не бомбили.

— А что же вы там в таком разе охраняли?

— Как, что охраняли, самолеты-то перегнали, а склады остались, их и использовали по старинке.

— И что там на этих складах было?

— Там много чего было, бомбы, снаряды, такие же мины, кстати, тоже. Только большие, стодвадцатимиллиметровые.

— К полковым минометам, понятно. Так у вас там артиллерийский склад был?

— Зачем артиллерийский, нет. Бомбосклад. Чисто для авиации, и ее нужд. А снаряды, те переделанные под бомбы, к ним стабилизаторы сзади приваривают, и с самолетов сыплют. Нормальных бомб, видишь, не хватало, вот и извернулись.

— Что, и минами минометными с самолетов бомбят? Никогда о таком не слышал.

— Нет, минами как раз нет. Какой-то умник придумал, и завезли их нам, хоть завались. Только с минами у них не вышло ничего, не знаю почему, но минами не бомбят. Вроде, и стабилизаторы приваривать нет нужды, готовые уже есть, но что-то не пошло.

— Не много ли ты знаешь для простого охранника?

— А что там знать, подумаешь тоже, военные тайны. А сейчас так и вовсе, все ушли, ворота нараспашку, заходи и смотри.

— И есть на что посмотреть? Много чего бросили?

Никогда не поверю, чтобы все вывезли, и ничего не оставили.

— Все годное и нужное вывезли, осталось по углам несколько штабелей, дымовые, агитационные, осветительные бомбы, с ними возиться никто не стал. Из нормальных остались ФАБ 2000, пять штук, нечем было погрузить.

— А мины?

— Тоже оставили, авиации не нужны, а армия про них не знает. — Ответил Егор, и перевел разговор на текущие проблемы. — Что, закончили с погрузкой, последний штабелек?

— Да, последний. Куда вы теперь, через фронт?

— Нет, днем не пойдем, мы всю ночь шли. Сейчас поели, днем отлежимся, вечером попробуем.

Я не стал советовать им для отдыха усадьбу Кирилла, я там не хозяин. Поняв по виду Баси, что и она не склонна приглашать гостей в гости, порекомендовал им спокойный участок леса с густым подлеском, в стороне от лесных дорог, куда бойцы и направились.

— Ты так старательно выспрашивал про аэродром, хочешь туда сходить? — Бася точно уловила ход моих мыслей. И беспокоилась она, конечно, не только о ближайших моих планах, ее больше интересовала отдаленная перспектива. Давно пора было с ней поговорить, успокоить и обнадежить девушку на будущее, и почему бы сейчас не развязать этот узел.

— Бася, я знаю, о чем ты волнуешься, так вот, не надо. Да, прямо сейчас я буду занят, но когда все закончится, хоть я с тобой может, и не останусь, я отвалю тебе на жизнь приличную сумму. Скажем, триста тысяч. Договорились?

— А у тебя есть такие деньги? — Бася смотрела на меня круглыми глазами. — Но если и есть, ты мне их все не отдашь, у тебя самого ничего не останется!

— Отдам, у меня есть больше, я тебе не сказал, что был у Кроля один.

— Один? И всех перестрелял? — Бася недоверчиво поджала пухлые губки, но тут же согласилась. — Да, ты мог, и здесь тоже вытворяешь черт знает что. Тогда у тебя очень много денег, дай миллион!

— Грузите апельсины бочками! — Рассмеялся я.

— Ты меня обманешь!

— Честное красноармейское! — Я поднес пальцы ладони к каске.

— Но тебя могут убить!

— Ты не поверишь, но я тоже этого не хочу. Я тебе больше скажу, если это вдруг случится, я огорчусь гораздо больше, чем ты!

— Тебе бы только шутки шутить! — Вздохнула Бася, но мое обещание ее несомненно успокоило. Она хотела уже отойти к Ганусе, возившейся с лошадьми, но вернулась.

— Еще скажи, где я смогу тебя найти, если мы потеряем друг друга. Мало ли что, я не хочу остаться нищей.

— Я сам тебя найду.

— Да, ты можешь, — согласилась Бася после короткого раздумья, — ты как в воду глядишь, все всегда знаешь. Но и мне дай какой-то адрес. Где твои родители живут?

— Есть один человек в Киеве, живет на Полтавской улице, фамилия его Ищенко…

Я подробно рассказал девушке, как найти приятеля Демченко.

— Представишься ему моей женой, триста тысяч он тебе отдаст вряд ли, хотя должен мне много больше, но сколько-то вытрясти сможешь, это уж от тебя зависит, а ты девушка пробивная.

— Хорошо, — согласилась окончательно повеселевшая Бася, — и я заметила, тебе Гануся нравится? Я не против, дело твое.

Кто бы сомневался, что во мне эту козочку только деньги интересуют.

— Но ты мне тоже очень нравишься!

— Ладно, ладно! — Улыбнулась красавица. — Пойдем к Ганусе, она на нас давно косо поглядывает.

— Куда лошадей и повозку денем, влюбленная парочка? — Ехидно поинтересовалась Гануся.

— Влюбленная парочка, это мы с тобой! — Объявил я. — Мы сейчас поговорили с Басей, и она сказала, что ты девушка взрослая, и разрешила мне любить тебя во всех позах!

— Да пошел ты! — Гануся врезала мне по морде так, что у меня зубы лязгнули, здоровый увалень Лапушкин не отличался быстротой реакции и движений. Зато отличался мощной хваткой, что я немедленно и доказал, схватив красавицу за плечи и прижав к себе.

— Все, все, отпусти! А что значит, любить во всех позах, это как?

— Я тебе потом объясню, — пообещала Бася сестре, — Авангард, куда едем, к нам, в деревню?

— Нет, лучше догоним бойцов, и оставим там же все это хозяйство, лучшего укрытия в этом лесу не найти.

А завтра уже можно будет подогнать повозку ближе к недалекому пока фронту, и поговорить с фрицами по душам. Или сегодня, но попозже.

Пока идем, посмотреть на этот заброшенный аэродром, что он из себя представляет. Найти бы его еще сначала, я же регулярно мониторю окружающую местность, но аэродромов не видел, возможно, он за пределами моей досягаемости. Итак, окруженцы пришли из-за реки, значит, где-то в этом секторе. Осматриваю леса с высоты птичьего полета, ничего похожего, на первый взгляд, нет. А, вот, может быть это, луг, у края леса несколько больших бараков, похожих на коровники. Да, это похоже на заброшенное летное поле со служебными строениями, сама взлетная полоса заросла не только травой, это дело обычное, рекомендуется засевать для маскировки. Но на этой взлетке и кустики подросли, по колено и чуть выше, быстрорастущие ивняк и ольшаник.

В бараках двери и вправду открыты нараспашку, и в них, как и предупредил Егор, пусто. Почти, несколько штабелей ящиков, и бомбы, не такие уж большие. Две тонны? Возможно, но мне они не интересны, тротила в них море, конечно, но выплавлять его я не возьмусь, разве что под угрозой расстрела. А на ящики посмотрю, полюбопытствую, что же в них. Ага, по надписям не разберешь, маркировка тут как у врачей в рецепте, и дешифровке не поддается. Вот эти должно быть, да сто двадцать мэмэ, уж бомбы то в миллиметрах не меряют. По две штуки в ящике, а ящиков этих не так уж и много, впрочем, кажется, что немного, теряются в огромном ангаре, а так…, несколько тысяч штук, получается!

Это называется, не было ни гроша, да вдруг алтын. Это тебе не пятьдесят миллиметров, тут боеприпас из иного репертуара. А я-то все выискивал армейские склады, а тут вон оно что. И немцы не нашли, и не скоро найдут, и местные не лазят, деревень рядом нет. Хорошо бы это богатство прибрать к рукам, но как? Вывозить задолбаешься, там десятки тонн, и куда вывозить, а главное, зачем?

Из чего их отстреливать, полковые минометы на дороге не валяются. Их в армии и так было куда меньше, чем батальонных, что понятно. И в отступлении первых дней теряли полковые минометы несопоставимо чаше. С батальонным проще, разобрал, ствол, плиту и распорки на горб, и вперед, даже если от расчета остался кто-то один, пехота всегда поможет вынести, все знают, что такое миномет и в обороне, и в наступлении. А к полковому миномету нужна пара, а лучше четверка лошадей, на себе его не попрешь. Так что зверь этот сейчас в войсках не уникальный, но редкий.

Опа, увлекшись своими мечтами о полковом миномете, я едва не проглядел реальные проблемы, возникшие на горизонте. Немцы из охранного батальона, заночевавшие в Борчищах, сегодня решили продолжить вчерашнюю работу. И выдвигались сюда, чтобы прочесать следующий квадрат, продолжив с того места, на котором остановились накануне. В моих глазах выглядело это как-то нелепо, ведь их возможная добыча могла спокойно перейти на место, обследованное вчера, и считавшееся очищенным. Но это если знать, а так, все правильно, закинули вчера невод в один омут, сегодня в другой, рыба же тоже переходит с места на место, но это нормальная рыбалка.

А мне надо решить, вернуться в безопасный омут, или остаться здесь и принять бой. Немцев надо бить везде, где встретишь, особенно, если есть чем, а у меня сейчас есть все, что нужно для горячей встречи. С другой стороны, это не батарею или аэродром обстрелять, и спокойно отойти, там пока расчухаются, пока поймут, что к чему, пока вызовут поддержку, время идет, и я иду. Куда хочу. Одним словом, там я диктую свои условия.

Здесь другое дело, полный батальон уже готов к бою, они и идут сюда, чтобы при случае атаковать противника. И если я начну обстрел, немцы немедленно навалятся на меня, охватят с флангов и тыла, и неизбежно задавят. А вот если я дам им рассредоточиться, развернуться в цепь и выставить засады, тогда другое дело. Рота расходится в цепь на два километра, пока они соберутся назад в кучу, я из них кучу трупов и сложу. И их засады можно подавить по очереди, тоже милое дело. Но в любом случае, нужно обезопасить себя от обхода с флангов и тыла, я просто задолбаюсь крутить миномет туда-сюда. Кроме того, пару мин на пристрелку после каждой смены направления огня, а это тоже потеря времени, за которое фрицы успеют ко мне подобраться.

Еще надо решить, где их лучше давить, в лесу, или на пустошах. Если мелкие мины будут рваться в пятнадцати-двадцати метрах над землей, это хуже, или лучше? Возможно, большая часть осколков застрянет в ветках и стволах. Не буду эксперементировать, бить на открытом месте, так надежнее.

И что мне осталось, так это отправить отсюда девушек, и переговорить с бойцами.

Улучив момент, когда Гануся, ведшая коней в поводу, отвернулась, я поманил Басю пальцем, и немного отстал. Нужно взять ее в союзники, старшая сестра отличается куда большим здравым смыслом в житейских вопросах.

— Что случилось?

— Сюда идут немцы, те, что вчера были в деревне, ты их видела. — Бася побледнела, это я правильно решил, под пули она не полезет. — Их много, возможен бой, и я хочу, чтобы ты увела отсюда Ганусю.

— Да, сейчас…

Что-то она перепугалась больше, чем нужно, как бы у нее мозги не переклинило от страха. Бася быстро догнала Ганусю, лошади остановились, и послышался крик младшей сестры:

— Никуда я не уйду, и его одного не оставлю, их вон как много, они его убьют!

Молодец, Бася, проявила чудеса дипломатии, нет бы, увести дурочку под надуманным предлогом, а теперь хоть вяжи ее.

Я сам подошел к девушкам.

— Не вздумай избавиться от меня, я тебя возненавижу! — Встретила меня жесткой отповедью Гануся. — Я останусь с тобой, винтовки есть, а стрелять я умею.

Они здесь все умеют стрелять, это я давно понял.

— Послушай меня, Гануся, и будь умницей! Я сам не собираюсь ни в кого стрелять, чтобы воевать одному с целым батальоном, дураков нет. Все, что я сделаю, это отведу лошадей подальше в лес, и спрячу их, не оставлять же повозку немцам. В деревню мне нельзя, ее могут обыскать, а вам немцев бояться нечего, возвращайтесь, и ждите меня, вечером я приду.

— Я останусь с тобой, если ты говоришь, что тебе не опасно, значит, и мне тоже.

До чего меня все это достало! На фронте тобой командуют, тут не подчиняются, раз за разом на корню обламывая только что обдуманные планы.

— Бася?!

— Останемся втроем…

Сама бледнее смерти, так, что мне самому поплохело, в голове появилось нечто вроде дурных предчувствий. Но в эту хрень я никогда не верил.

— Предупредим бойцов. — Уйдем, не принимая боя, за линию их засад, только и всего. Поскольку засады еще не выдвинулись, то и не придется просачиваться между ними, уйдем заранее.

Красноармейцы вповалку спали в кустах, и не подумав выставить часового.

— С той стороны подходят немцы, цепью прочесывают лес. — Сообщил я толком не проснувшемуся Егору.

— Где? Далеко?

На самом деле немцы еще не только не начали разворачивать цепь, но и на исходную не вышли. Операция, по моим прикидкам, должна была начаться не ранее чем через два часа.

— Пока далеко, но лучше убраться заранее. Идете с нами?

— Идем, собирайтесь, товарищи. А ты так и будешь лошадей по лесу водить?

А что мне еще остается, с таким воинством, подумал я про себя.

В это время Бася молча хлопнулась в обморок. Охренеть, я-то думал, она покрепче, все же крутилась среди бандитов, и наверняка побывала в самых разных передрягах.

— Басенька, что с тобой? — Сразу разревелась Гануся, тряся сестру за плечи, нервы у девчонки тоже на пределе.

— Ну-ка, отойди. — Я отодвинул ее в сторону. — Вода есть? Андрей, я видел, как ты с немца фляжку снял.

— Там самогонка, кажись, но слабенькая, девке в самый раз будет. — Подал мне тот открытую фляжку.

Приподняв Басю, я влил ей в рот несколько глотков, та закашлялась, но сразу открыла глаза, отпихивая от себя фляжку.

— Хватит, не надо. Фу, какая гадость…

— Ты как? Стоять можешь?

— Могу… Я бы домой пошла…

— Гануся!

— Я отведу, отведу! — Всхлипывала та.

Ну и чудненько, если не Бася Ганусю, то Гануся Басю отведет, от перемены мест слагаемых, обе свалят с глаз долой. Нужно только поторопить их, чтобы успели пройти перед головой немецкой колонны, отсекающей наш участок леса.

— Я быстро! — Предупредил я бойцов, и, подхватив под руку Басю, поволок ее сквозь лес.

Бася на удивление быстро пришла в себя, и шла между нами с Ганусей почти вприпрыжку. А ведь прикинулась, ушлая сучка, догадалась притвориться и провести простодушную сестру, подумал я. И в подтверждение, Бася, повернув в мою сторону голову, затейливо моргнула глазом.

— Здесь я вас оставлю. Идете туда, а потом прямо, и домой, не заблудитесь.

— Ладно уж, мы в этой роще всегда грибы собираем.

Я немного постоял, убеждаясь, что сестры пройдут незамеченные боевым охранением немцев, и вернулся к красноармейцам. Вся это интермедия немного сбила меня с панталыку, подорвав боевой дух, но я взял себя в руки, решив вернуться к первоначальному плану боя.

18

— Так, товарищи, я передумал. Вы идите, как договаривались, а я пройду к реке. Если немцы подойдут, буду отстреливаться.

— Ты что, парень, долбанулся? — Усомнился в моих умственных способностях Егор. — Сам говорил, они лес прочесывают, значит, их рота, самое меньшее. Как ты собираешься от роты отстреляться?

— Это мои проблемы, как-нибудь отстреляюсь.

— Пулемет с собой возьмешь?

— Естественно.

Надеюсь, он мне не понадобится, в перестрелку вступать я не собирался. Буду швырять в них минами, с отмели из-под крутого бережка, а если подойдут ближе ста метров, уйду на ту сторону реки и постараюсь оторваться.

— Тогда и мы с тобой, с пулеметом веселее!

Ни хрена себе заявочки. Впрочем, им со мной можно, у них работа такая, и, опять же, я уверен, что до настоящей жары не дойдет.

— Все идете? Ну, вперед!

Спешить было некуда, немцы неторопливо разворачивали цепь на уровне вчерашних опорных пунктов, рота, выделенная в засады, проходила мимо нас, идти им было еще больше часа, если они решат отрезать кусок леса, под стать вчерашнему.

Мы спокойно прошли к реке, я выбрал участок берега, к которому с этой стороны примыкали луга и кустарник, а с той сразу начинался лес. Сведя лошадей в воду, я провел их по воде к облюбованному мною месту, и принялся выгружать ящики на песок.

— Будешь стрелять из миномета? Куда, отсюда же ничего не видно? — Егор стоял рядом, крутя головой.

— Это и хорошо, они нас не видят, и стрелять не будут.

— Забавно ты рассуждаешь! — Усмехнулся Егор, глядя на тот берег, правильно, пути отхода надо намечать заранее, десять метров по пояс в воде, и ты в лесу. — Помочь тебе, сколько мин тебе нужно?

— Половины, думаю, хватит пока. Доставайте мины, сворачивайте колпачки со взрывателей, мины складывайте сюда, рядком, чтоб были под рукой.

— Поставим пулемет на тот берег? — Предложил другой помощник, из не представившихся бойцов.

— Не нужно, оттуда все равно никакого обзора, — пресек я его инициативу.

Снимаю с повозки миномет, прикольная штучка, ровная плита, короткий, в полметра, стволик, и никаких опор. Наводить вращением шестеренок, а по мне, так проще плиту наклонять и крутить, благо речной песок рыхлый.

И где там немцы, у меня все готово давно, вся отмель покрыта слоем готовых к применению мин, бойцы вывели повозку на тот берег, и расположились дремать на травке.

Вот, наконец, началось, немецкая загонная цепь начала движение. Цепь двойная, за первой, на расстоянии в пол сотни метров идет вторая, двигаются медленно, так они до нас часа за два доберутся, не раньше. Намудрил я тут немного, надо было все же начать с той роты, что сейчас сидит в засадах. Закидать минами пехотное отделение минутное дело, соседние просто не успели бы поддержать истребляемых сослуживцев, не говоря про подход загонщиков. И теперь еще не поздно поменять планы, но не буду скакать, подожду.

Время тянется медленно и нудно, но всему на свете приходит конец. Ближний к реке конец немецкой цепи подошел к рассчитанной мной границе поражения миномета. Я еще раз прикинул направление и угол, долженствующий, по моему мнению, обеспечить максимальную дальность стрельбы, и с замирающим сердцем опустил в стволик первую мину.

Бах!

Громыхнуло довольно звучно, понятно, что когда лицо нависает над стволом, звук воспринимается по-другому. Мина легла как раз между двух цепей, не зацепив ни одного фрица. Зараза, был бы батальонный миномет, шестерых бы минимум списал этим разрывом. Но, что есть, тем и пользуемся. Зато у этого отдачи никакой, плита не сдвинулась ни на миллиметр, щелкаю колесиком наводки, на одно деление смещая прицел, вторая пошла, удачно разорвалась в ветках куста, метрах в полутора над землей, теперь двум точно прилетело, пусть и не смертельно.

Немцы четко отреагировали на обстрел, и подгоняемая офицерами цепь развернулась в мою сторону. Нет, конечно, не все шесть сотен человек, растянутых по лесу на семь километров, а два взвода из тех, что поближе. Но и они не могли атаковать меня одновременно, если крайние, по которым я и начал бить, уже лежали, вжимаясь в землю, и большая часть их была выведена из игры, то средние только вбегали в зону поражения, и тоже сразу залегали, поскольку я развернул миномет в их сторону. Дальние же из переориентированных на меня, вообще никак пока не влияли на ход боя, просто не успев дойти до него.

Таким образом, бой проходил для меня в тепличных условиях, немцы подходили небольшими группами, позволяя мне бить их по частям. Сами же огонь они и не пытались вести, да и куда стрелять, если все, что знаешь о противнике, это глухие хлопки где-то со стороны реки, и на удивление точно рвущиеся мины над головой.

Именно над головой, луг густо зарос кустарником, и почти все мины взрывались, не долетая до земли, и это было хорошо. Вообще, кусты в этом бою сражались на моей стороне, благодаря им, надземными взрывами залегшая пехота поражалась значительно эффективней. Чтобы гарантированно выбить лежащего немца, требовалось положить мину либо в трех метрах на землю, либо в десяти на ветки кустов, большие отклонения тоже давали результат, но не всегда.

Через пять минут остатки злополучных взводов отступили назад, выйдя из-под обстрела, бросив на широком лугу около сорока тел, большей частью ранеными. Все это время я вел обстрел, нисколько не напрягаясь, выпустив не больше тридцати мин, и при необходимости, мог бы нарастить темп более чем втрое.

Немцы взяли оперативную паузу, я так понимал, что обстановка для их комбата была до сих пор не ясна. В самом деле, проводной связи нет, донесения отправляются-получаются посыльными, попробуй, побегай по лесу, если комбат на исходной, в четырех километрах от меня, и в трех от комроты. При том, что и его, и ротного, еще надо найти в незнакомом лесу, и не сбиться с направления.

Сам ход боя со стороны немцев виделся мне примерно так.

Ротный идет в цепи, в середине своей роты и в километре от края, слышит начавшийся обстрел, и, понимая, что там что-то происходит, но не зная точно, что именно, посылает два взвода разобраться. По возможности, уничтожить, на крайняк, прижать огнем, связать боем. Один взвод продолжает прочесывание, не сворачивать же всю операцию, вдруг там ложная тревога. Да, кстати, его мог смутить характер обстрела, опытное ухо почувствует разницу между звуками немецкого, и советского миномета. Дружественный огонь? А, нет, он должен был знать о том, что ночью у них увели повозку с минометом и минами.

Итак, два взвода снимаются с прочесывания, и идут, фактически, в атаку на проявившего себя противника, ротный следом. В это время к нему подбегает посыльный от крайнего взвода, нет, я не видел этого, но взводный всяко должен был послать человека к ротному. Противник ведет минометный огонь (ротный и так об этом знает), несем значительные потери (охренеть, как так!). Представляю диалог:

— Где противник?

— Неизвестно, герр лейтенант!

— Сколько их?

— Не могу знать, герр лейтенант!

— Хрена ты прибежал, придурок?!

— Взводный послал, герр лейтенант!

— Вернись, передай этому недотепе приказ, прояснить обстановку, доложить!

Пока посыльный бежал к ротному, пока возвращался, пять минут прошло, обстрел закончен. Комроты в недоумении, навстречу взводный, если уцелел, или его заместитель.

— Большие потери, герр лейтенант, почти половина взвода осталась под обстрелом, слишком плотный огонь, ни вынести раненых, ни оказать помощи!

— Где противник?

— Неизвестно, герр лейтенант!

— Состав и вооружение?

— Не могу знать, герр лейтенант!

— Откуда корректируется огонь?

— Не знаю, герр лейтенант!

Ротный понимает, что он ничего не понимает, при этом он уже потерял чуть не половину своих солдат, ведь кроме тех, кто остался убитым или раненым лежать на лугу есть еще раненые, выбравшиеся из под обстрела, но тоже не боеспособные. Нужно что-то доложить комбату, который ждет сообщений, и что ему сказать?

А комбат…, он вообще может ничего пока не знать, звуки выстрелов миномета и разрывы мин на таком расстоянии в лесу не услышишь.

Не только немцы ничего не понимают в происходящем, Егор тоже хочет разобраться, и вопрошает с того берега:

— Куда стрелял, Авангард?

— Беспокоящий огонь.

— Ты же сам нас обнаружишь перед противником!

— Немцы все равно прочесывают лес, от них не спрячешься.

— Ну, ты и умник! Сейчас жди, когда из кустов выскочат, обзора никакого!

— Не переживай, никто не выскочит, все под контролем.

Не доверяя мне, бойцы с винтовками в руках прячутся за деревьями, я перекладываю мины ближе, на освободившееся место.

Немцы продолжают прочесывание, как ни в чем не бывало, их комбат точно не в курсе провалившейся атаки.

Выжившие солдаты из разбитых взводов, воспользовавшись затишьем, пытаются вынести своих раненых. Нет, ребята, так не пойдет, мы так не договаривались! Бросаю мину в трубку, облом. Осечка, такое случается и с немецкими минами, благо, что это произошло сейчас, когда острой необходимости стрелять нет. Осторожно пинаю по стволу носком сапога, ничего. Разбирать? Поднимаю весь миномет с плитой, аккуратно наклоняю, вытряхивая мину на песок. Выпала, нормально.

— Ты что делаешь, а если бы взорвалась? — Переживают за меня с того берега.

— Все под контролем, вышибной заряд не сработал, значит, мина не встала на боевой взвод.

Это мне еще Назар когда-то объяснил. Размахнувшись, выбрасываю ее далеко в реку.

Пятью выстрелами навожу шорох среди расслабившихся немцев, переведя спасателей в разряд пострадавших. Вот так, пусть знают, чьи в лесу шишки!

А, немцы, кажется, до сих пор не врубились в происходящее, прочесывание продолжается, но в нашу сторону выдвигается еще одна группа, возможно, остатки роты. Комбат, должно быть, решил прояснить обстановку, и правильно, у него приказ командования, прочесать заданный квадрат, и отменять его из-за непонятного миномета нелепо.

Бой с ними тоже не занимает много времени, тем более, поначалу они вошли в зону поражения плотной группой, почти походным порядком.

Только сейчас до немецкого комбата доходит, что со мной надо что-то решать, по лесу забегали курьеры, цепь сворачивается, как и опорные пункты, и весь батальон начинает стягиваться в нашу сторону.

Хорошо, что охранный батальон не использует минометы более серьезного калибра, чем мой, а то бы сразу пришлось брать ноги в руки. Но и так придется непросто, если атакуют с нескольких сторон сразу, а они это и собираются сделать. И, кажется, мне пора начинать.

Тут плененный миномет снова выкинул сюрприз, едва я сделал несколько выстрелов, заставив часть нападающих залечь, как очередная мина, покинув ствол, сразу и улеглась на песок, в метре от меня. Несколько секунд я тупо смотрел на нее, нелепо топчась на месте, а затем, поняв, что взрываться мина не собирается, взял ее за горячий хвост и швырнул вслед за предыдущей бракованной. Только теперь вместо тихого всплеска грохнул взрыв, и из реки поднялся приличный столб воды.

Егор с товарищами почти расслабились, не сидеть же целый день, сжимая винтовки. И сейчас, матерясь, вскочили на ноги.

— Эй, ты с этими шуточками кончай! Поубиваешь всех, на хрен!

Но мне и без них было кого убивать, немцы пошли вперед плотными, отнюдь не для прочесывания цепями, и я включил движок на полную катушку, мечась между минометом и быстро убывающими рядами мин. К счастью, и число надвигающейся немецкой пехоты убывало так же быстро, а продвижение остановилось совсем. Тем не менее, я продолжал обстрел с предельной скорострельностью, нужно было лишить фашистов малейших надежд на возможность победы.

— Что-то ты совсем развоевался, — проворчали на том берегу, моя активность не осталась незамеченной.

— Смотрите, рыба! Рыба!

Я невольно оглянулся на азартный крик, вытирая рукавом пот, заливавший глаза. Слабое течение гнало по реке косяки оглушенной рыбы, большой и маленькой, мое внимание привлек крупный, в локоть, черноспинный окунь плывущий посередине реки кверху белеющим брюхом.

Ну вот, а ведь стоит шумнуть рядом с каким-то рыбачащим хмырем, сразу на тебя шипят, тихо, всю рыбу распугаешь! А я тут долблю из миномета, грохот, уши закладывает, а рыба преспокойно сидела себе в омуте, в тридцати метрах, и не думала пугаться. Пока я ее совсем не напугал.

— Ловите, ловите, уплывет же! — Бойцы наперебой полезли в мелкую воду, неописуемый песец, я героически сдерживаю целый немецкий батальон, а они рядышком рыбалку устроили! От такого морального разврата у меня руки опустились, по счастью, немцы уже откатывались назад, в третий раз за сегодня, и снова бросили на лугу своих раненых. Только в этот раз их было гораздо больше, я оценивал общие потери противника в пятьдесят убитыми и триста ранеными, из которых половина осталась на милость победителя.

Отступившая пехота предоставила слово минометчикам, у которых, при прочих равных, было передо мной небольшое преимущество в дальности, поскольку они били с несколько большей, по сравнению со мной, высоты. Немного, метров на десять, но все же. Но, чтобы воспользоваться этим преимуществом, нужно было точно знать границы дозволенного, что для них, было понятно, недостижимо.

Поначалу мои немецкие коллеги расположились несколько дальше, чем могли достать их минометы, и начали активно засыпать минами луг передо мной, выкашивая кустарник. Самые близкие разрывы ложились дальше пятидесяти метров, и осколки не долетали до меня, мне даже не пришлось вставать от них под крутой берег, что я собирался вначале сделать. Единственным результатом этого было беспокойство рыбаков, впрочем, уже закончивших рыбную ловлю. Красноармейцы, впервые получившие подтверждение недалекого присутствия противника, всполошились, и предложили мне отойти вместе с ними дальше в лес.

Возможно, я бы так и сделал, но мне было жаль оставлять нерастраченные боеприпасы, из примерно пятисот выгруженных, и подготовленных для стрельбы мин было потрачено меньше половины. И, конечно, я был уверен, что легко подавлю вражеские минометы, если они попробуют подойти хоть немного ближе. Пехоту же я уже списал со счетов, было ясно, что ей не удастся пробиться сквозь плотный огневой заслон моего миномета, самым нахальным пехотинцам не удалось пройти в зоне поражения дальше ста метров.

Однако пехота все же попробовала, немцы, видимо сочли минометный обстрел достаточным, и попытались проверить его эффективность. Напрасно, я дал им пройти немного дальше, чем раньше, и опять всыпал от души. В этот раз пехота не упорствовала, не пыталась ни продвинуться дальше, ни переждать обстрел, разлеживаясь в зоне поражения, а сразу отступила на исходные позиции, что обошлось немцам еще в сотню потерянных солдат.

Минометчики, осознав свою ошибку, попробовали перенести позиции ближе, но выбить их, лежащих со своими машинками на месте, было гораздо проще, пару минут, минус три неблагоразумных расчета.

Ну и хватит на сегодня развлечений, решил я для себя. Оставшуюся сотню мин я просто потратил на дополнительную обработку уже усеянных битыми немцами площадей, пройдясь по самым жирным участкам. После этого я собирался просто уйти на тот берег, но немцы опередили меня, и пока я посылал в их сторону последние из приготовленных мин, остатки батальона отступили восвояси, оставив поле битвы победителям.