Последний день на Луне. Книга первая. Тайна закрытого города. ВЫШЕЛ ФИЛЬМ - ссылка в доп. материалах!

Пролог.

На Земле сегодня живёт более восьми миллиардов человек. Возможно, к тому моменту, когда вы будете читать эти строки, нас станет ещё больше. Мы говорим на разных языках, нас разделяют границы государств, океаны и континенты. У каждого из нас свои культурные, духовные и материальные ценности. Но всех нас объединяет одно — небо над нами. И в этом небе есть то, что неизменно сопровождает человечество с самого начала его пути.

Её называют по-разному. О ней пишут песни, слагают легенды, придумывают сказки и притчи. Для одних она — символ любви, для других — безмолвный свидетель вечности. Но неизменным остаётся одно: где бы вы ни находились — в пустыне, под куполом мегаполиса или в арктических широтах, — вы можете устремить взгляд в ночное небо и увидеть её. Наш извечный спутник, наш свет во тьме. Мы наблюдаем этот свет сквозь призму наших знаний и представлений о Вселенной, чьи законы мы так старательно пытаемся понять.

“На всех нас свысока смотрит её величество Луна”.

Луна нам кажется близкой, почти родной, но на самом деле — бесконечно далека. Свет, который доходит до нас, — всего лишь отражение, яркий отблеск на поверхности гигантского небесного зеркала. Но у всякого зеркала есть оборотная, тёмная сторона, и пока одни смотрят на свет, другие видят тьму — секреты, которые мы, простые смертные, не имеем права знать, тайны, доступ к которым имеют лишь те, кто подписывал бумаги с грифом «Совершенно секретно» и клялся молчать до конца своих дней. Но однажды, более полувека назад, кто-то всё-таки попытался узнать правду. С тех пор Луна молчит, а мы больше туда не летаем.

Интерлюдия

Артём сидит на стуле рядом с кроватью, сжимая в руках телефон. Ему шестнадцать. Он не понимает, почему дед попросил его прийти одного, без родителей.

— Слушай внимательно, мальчик, — говорит дед. — То, что я сейчас тебе расскажу, никто не должен узнать. Но ты моя кровь, ты должен знать правду.

Его голос садится. Лёгкие уже почти не работают, и он резко замолкает.

Больничная палата тонет в серости. Свет от лампы дрожит, отражаясь в металлических поручнях кровати и прозрачных стенках капельниц. За окном медленно сгущается вечер.

Медсестра возвращается, словно чувствуя неладное.

Девушка тихо входит, поправляет капельницу, приглаживает одеяло.

— Давление скачет, — предупреждает она, обращаясь к парню. — Не беспокойте дедушку понапрасну.

Она окидывает беглым взглядом просторную палату и, не дождавшись ответа, выходит.

Дверь закрывается мягко, почти бесшумно.

В палате повисла глухая тишина.

Старик лежит, глядя в окно. В его глазах — апатия и пустота.

— Дед, ты чего молчишь? — нарушает тишину Артём.

Монитор рядом с кроватью издаёт ровный, протяжный писк, а луна за окном становится ещё ярче, и на мгновение кажется, что её холодный свет наполняет палату до краёв.

Внезапно глаза старика фокусируются на мерцающем квадрате окна, и он говорит хриплым голосом:

— Всё повторяется. Полвека прошло. И вот она вновь вернулась за мной...

Он замолкает, затем тише, почти по-доброму добавляет:

— Выключи, пожалуйста, свет.

— Зачем? — не может сдержать удивления внук. За окном — конец осени: ветрено, холодно, чёртов дождь льёт как из ведра.

— Выполни мою скромную просьбу, и ты сам всё увидишь и поймёшь. Выключи свет и открой окно, — командует старик сиплым голосом.

Артём по-прежнему сидит у изголовья кровати, сжимая сухую, обтянутую морщинистой кожей ладонь деда. Медицинские приборы всё так же гудят монотонным ритмом.

— Сделай это, мальчик, и я открою тебе тайну. Настоящую, — настойчиво обращается к внуку дед.

Юноша молчит, глядя на старого умирающего дедушку, не может понять, о чём тот говорит, но всё же решает поддержать:

— Какую тайну?

Старик усмехается, глядя куда-то сквозь окно — туда, где кровавый диск отражается в стекле, словно зловещее око Саурона.

— А ты сделай, что я прошу, — и ты всё сам поймёшь. Ты парень умный, я знаю.

Артём, не в силах отказать своему единственному дедушке, подходит к окну и распахивает форточку настежь.

В ту же секунду холодный ветер врывается в палату, принося с собой запах мокрого асфальта.

Старик поворачивает голову к окну.

— Видишь, — шепчет он. — Она опять пришла.

Над крышами в тусклой дымке осеннего смога висит луна — огромная, тёмно-красная, будто налитая кровью.

— Такое бывает, — тихо говорит Артём. — Это астрономическое явление, которое происходит раз в...

— Раз в пятьдесят четыре года! — перебивает старик.

Его голос вдруг обретает силу.

— Я уже видел её в семьдесят первом над Могилёвском, когда небо было того же цвета, а мёртвые хоронили живых.

Он замолкает на мгновение, затем кивает на окно и шепчет:

— Посмотри внимательнее. Что ты видишь?

Артём щурится, разглядывая лунный диск.

— Ну вижу... Море Спокойствия там, Море Дождей... — парень машинально вспоминает школьные уроки астрономии. — Кратеры от древних метеоритов. Миллионы лет назад образовались...

— Нет, — прерывает его дед.

В его голосе такая уверенность, что Артём невольно замолкает.

— Не все из них созданы природой, — старик медленно поворачивает голову, встречаясь взглядом с внуком, и указывает рукой на Луну, испещрённую тёмными пятнами, словно простреленную снарядами. — Многих из этих кратеров там не было до семидесятых годов прошлого века.

Дед резко закашлялся. Монитор тревожно запищал.

Артём готов возразить, но что-то в глазах деда останавливает его. Слишком уверенный взгляд. Слишком ясный для немощного умирающего человека. Его дед выглядит и ведёт себя так, словно действительно знает, о чём говорит.

Но всё-таки парень решается:

— Дед, кратеры на Луне были всегда... Ещё до динозавров...

— Не все! — старик сглатывает кровь, и по его лицу пробегает гримаса боли. — Многие из них появились недавно. В начале семидесятых. И созданы они были людьми.

Он задыхается, хватает ртом воздух. Монитор пищит всё чаще, но дед упрямо продолжает:

— Обрати внимание на идеально круглые. — Старик, собирая последние силы, тянет дрожащий палец к окну. — Видишь цепочку? От края Моря Спокойствия к Морю Дождей? Все одинакового размера. Все свежие.

Он делает судорожный вдох.

— Это — испытания термоядерных зарядов такой мощности, что их боялись проводить на Земле. Американцы целились в видимую сторону специально. Чтобы мир видел их силу. Чтобы запугать всех — нас и весь остальной мир.

Пауза. Старик давится воздухом.

— Сотни взрывов. Каждый — как тысяча Хиросим. И они били по Луне снова и снова. Методично. Как по мишени.

Голос обрывается приступом кашля.

Артём стоит, не в силах пошевелиться. Это безумие. Бред, но…

— Почему другие люди не замечают? — спрашивает парень, глядя в окно на кровавую Луну.

Дед усмехается.

— А ты их видишь сейчас? Вот так, невооружённым глазом?

Артём щурится. Различает старые крупные кратеры. Моря. Но цепочек...

— Нет...

— Потому что нужны три условия одновременно, — говорит старик, поднимая три пальца вверх.

— Раз: низкий угол освещения. Луна в тени Земли, солнечный свет скользит сбоку. Только затмение.

Два: поляризационный фильтр, чтобы убрать отражённый свет от пыли.

И три: знать, куда смотреть. Без карты ты просто увидишь кратеры. Откуда знать, какие из них новые?

Дед достаёт из тумбочки старый фильтр — круглое стекло в металлической оправе.

— В обсерватории мы использовали их постоянно. Изучали поляризацию отражённого света — так определяют состав и структуру реголита.

Артём берёт фильтр, прикладывает к глазу, смотрит на Луну.

И вздрагивает.

Цепочки проступили из серой дымки, словно проявилась старая фотография. Десятки идеально круглых воронок между старыми, неправильными кратерами.

— Я их вижу... — шепчет юноша.

— Потому что сейчас — те самые три условия, — говорит дед. — Кровавая Луна. Нужный светофильтр. И я подсказал тебе, куда смотреть. А теперь сними через телефон. Включи поляризационный режим — у современных камер он есть.

Артём наводит смартфон, нажимает настройки, находит фильтр.

На экране проступает та же картина — ещё чётче. Цепочки воронок.

Идеальные. Свежие.

— Но почему никто... — начинает Артём, но старик его опережает с ответом:

— Ну а кто будет снимать Луну с поляризацией во время затмения?

— Астрономы-любители? Они снимают в обычном свете, им нужна красота.

Профессионалы? Они знают. Но те, кто пытался говорить... — дед замолкает, но всё-таки решается. — Кого-то сбила машина. Кто-то покончил жизнь самоубийством при загадочных обстоятельствах. Увы, общество слепо к таким странным вещам. Других запугали, а многих учёных и вовсе просто убедили, что это естественная геология. Оптические иллюзии. Артефакты съёмки.

Старик кашляет кровью, но собравшись с силами продолжает.

— А главное — кто сравнивает снимки пятидесятилетней давности? Нужна

архивная съёмка ДО семидесятых. Где её взять обычному человеку? В NASA?

Они дадут уже "исправленные" версии.

Артём машинально достаёт телефон и открывает браузер. Пальцы дрожат, когда он набирает: «карта луны 1968».

— Вот. Архив NASA. Оригинальная съёмка...

Молодой человек увеличивает изображение. Старые кратеры. Около двух десятков.

Переключается на современный снимок той же области. С поляризацией.

И видит сотни новых воронок.

— Боже... это правда...

Телефон дрожит в руках.

— Это... люди сделали? — выдавливает парень, не веря собственным словам.

От осознания ему становится по-настоящему жутко — мурашки ползут по спине, а в горле пересыхает.

Старик, немного отдышавшись, отвечает:

— Американцы. Они создали эти гигантские воронки термоядерными ракетами. Сотни взрывов прямо на поверхности нашего спутника.

В палате повисла тягостная пауза. Только писк мониторов и липкий страх.

— Это был акт планетарного терроризма, — дед смотрит прямо в глаза внуку. — Луна влияет на приливы, на климат, на всё живое. Уничтожить её — всё равно что убить саму Землю. Но им было плевать.

Он отворачивается к окну, где в молчаливом свидетельстве висит кровавая Луна.

— И мы не могли оставить это без ответа.

Пауза. Дед смотрит на Луну, словно видит что-то, чего не видит Артём.

— Когда-то я наблюдал этот процесс воочию. Через телескоп. В Могилёвске. Все мы наблюдали — кто был посвящён...

Внук подходит ближе.

— Дед, тебе нужно отдыхать. Я позову медсестру.

— Не зови, — хрипло огрызается старик. — Она всё равно ничего не поймёт.

Он медленно поворачивается и, глядя в глаза единственному внуку, тихо произносит:

— Помоги мне... Уйти.

Артём вздрагивает.

— Отключи эту дрянь, — кивает старик на аппарат с мерцающими лампами. — Хватит. Всё, что мог, я уже прожил. Ещё день, неделя, год — неважно.

— Я не могу... — прошептал внук.

Парню стало жутко от такой просьбы близкого человека.

— Я понимаю, что тебе сейчас всё это понять и сделать будет тяжело, — криво усмехнулся старик. — Но для меня это единственный шанс на освобождение.

Кровь выступает на его потрескавшихся губах. Старик убирает её рукой и добавляет:

— Но ты, вероятно, сможешь сделать это, когда узнаешь всё...

Молодой человек молчит и в недоумении смотрит на деда. Вдруг на телефон приходит сообщение. Артём отводит взгляд.

Старик, напротив, медленно переводит взгляд с окна на внука, подаётся вперёд и, тяжело вздохнув, понижает голос:

— Почему с декабря семьдесят второго люди больше не летают на Луну?

— Не знаю, — машинально отвечает Артём, тоже понижая голос. — Наверное, в этом не было нужды. Слишком дорого. Американцы уже выиграли лунную гонку, СССР распался... вот никто больше и не летает.

В следующее мгновение глаза деда вспыхивают ледяной, неприкрытой злобой. Он спрашивает резко:

— Ты правда считаешь, что программы свернули, потому что денег не стало? Гонка закончилась, интерес пропал?

Внук пожимает плечами, чувствуя себя неловко, и виновато отвечает:

— Ну да, так в учебниках и написано.

— Враньё. Всё это враньё! — голос деда срывается на крик. — Я знаю, что случилось тогда на самом деле. Я сам загружал капсулы, видел, как их отправляли на орбиту!

Артём откладывает телефон. В его глазах — недоумение.

— Какие капсулы?

Старик делает вдох. Воздух идёт с трудом.

Писк приборов отмерял секунды, что старик выторговал у вечности.

Артём сидел на жёстком стуле у койки, чувствуя, как слипаются глаза. Сначала он слушал деда с напряжённым вниманием, потом — с тревогой, а теперь его накрывало чем-то тяжёлым: смесью ужаса и тоски.

— ...они их в капсулы эти, значит, закатывали, — сипел старик, глядя в потолок невидящими глазами. — А особисты из «Семёрки»... у них свои методы были. Не для простых смертных они секреты держали, Тёма. Правду знают единицы...

Артём осторожно накрыл сухую, пергаментную руку деда своей ладонью.

— Дед, успокойся. Тебе поспать надо. Врач советовал...

— К чёрту врача! — старик вдруг дёрнулся, и кардиомонитор зашёлся истеричной трелью. Он повернул голову, и Артём вздрогнул от ясности, полыхнувшей в мутных старческих глазах. — Ты мне не веришь. Думаешь, старый из ума выжил? Байки травит, пока морфий действует?

— Я не знаю... Дед, ну какие капсулы, какие особисты... Это же кино какое-то...

Старик попытался приподняться на локтях, но силы оставили его, и он рухнул обратно на подушку, тяжело дыша. Лицо исказилось — не то от боли, не то от злости на собственную слабость.

— Вон там... — он ткнул дрожащим пальцем в угол палаты, где сиротливо стояли его старые берцы, стоптанные до невозможности.

Врачи хотели их выбросить: вонь от них стояла жуткая, но старик устроил скандал — и берцы оставили.

Артём проследил взглядом.

— Сапоги твои... — выдохнул он, не понимая.

— Принеси. Левый.

— Зачем?

Старик сглотнул, будто собирал по крупицам голос.

— Принеси, пожалуйста... пока я ещё жив и могу говорить, — прохрипел он так, что Артём, вспомнив детские страхи, вскочил и метнулся в угол.

Берец оказался тяжёлым, задубевшим от времени и грязи. От него пахло не больницей — сырым подвалом, землёй и тревогой. Артём принёс левый сапог к кровати.

— Руку внутрь, — скомандовал дед и уточнил. — Под стельку.

— Дед, ну...

— Поднимай... — прошептал старик. — Там то, что я сорок лет прятал ото всех...

Артём поморщился, но сунул руку в тёмное, пахнущее потом нутро. Пальцы нащупали задубевшую войлочную стельку, которую он аккуратно поддел.

Под ней, в потайном отделении — в углублении каблука — лежало что-то плоское, завёрнутое в промасленную тряпицу, чёрную от грязи. Он развернул свёрток, боясь порвать по сгибам.

Внутри было несколько слоёв вощёной бумаги, пропитанной чем-то маслянистым — видимо, для защиты от влаги. И наконец — несколько предметов. Стеклянные пластинки и бумажные снимки.

Артём осторожно поднял первую пластинку на свет лампы.

Стекло — толстое, старое, с неровными краями, размером примерно пара спичечных коробков. Изображение демонстрировало чёрное небо, серый диск Луны с тёмными пятнами кратеров. В правом нижнем углу, процарапанное острым инструментом — как это тогда часто делали в обсерваториях — выведено:

«МАО. 15/VIII/68. ЗТШ-2.6. Экв. F=40м. Эксп. 2.5"»

Артём не сразу понял надпись, старик подал голос и обьяснил: Могилёвская астрофизическая обсерватория, август 1968-го, телескоп Шайна.

Артём поднёс пластинку ближе к лампе, вглядываясь. Несмотря на негатив, кратеры различались отчётливо. Он начал считать крупные — их было около двух десятков. Неправильной формы, хаотично разбросанные. Древние шрамы.

Артём аккуратно отложил первую пластинку и взял вторую.

«МАО. 18/XI/71. ЗТШ-2.6»

Ноябрь 1971 года. Артём поднёс стекло к свету и сощурился.

Та же Луна. Но... между старыми кратерами — несколько светлых пятен. Слишком правильных. Слишком геометрично верных.

По краю пластинки, острым инструментом проступала процарапанная надпись химическим карандашом:

«Структуры отражают свет! Неужели это металлические конструкции?!»

Артём так же заметил овалы вокруг этих пятен — сделанные, судя по всему, позже, другим инструментом. Словно кто-то обводил и обводил снова, пытаясь понять.

Артём взял третью пластинку. Руки дрожали.

«МАО. 22/XI/72. ЗТШ-2.6. Эксп. 8.5"»

Ноябрь 1972-го. Он поднёс к лампе.

И замер.

Те же светлые пятна, что на предыдущем снимке. Но их стало больше. И появились тонкие прямые линии, тянущиеся между ними — километров на десять, не меньше.

Надписи дрожащим почерком:

«Прямая линия. 12+ км. Рельсы??? Дорога???»

«6 круглых объектов. Диаметр: ~100-150м. Симметрично. Золотой блеск виден при определённом угле. ШАХТЫ???»

И внизу, крупными буквами:

«ОНИ СТРОЯТ ВОЕННЫЕ БАЗЫ! ЭТО ТОЧНО НЕ НАУЧНЫЕ СООРУЖЕНИЯ!»

Артём медленно опустил пластинку. Взял следующий снимок — уже не стеклянный негатив, а обычную бумажную фотографию.

Очень старую. Пожелтевший снимок. Глянец потрескался, изображение поплыло. Фотобумага покрылась сеткой заломов и трещин, края обтрепались.

В углу — выцветший красный штамп:

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. МОГИЛЁВСК-7. ЛАБОРАТОРИЯ «Х». 1972 Г.»

А на самом снимке...

Артём отвёл взгляд, но заставил себя посмотреть снова.

Двое в костюмах химзащиты кромсали на металлическом столе нечто, очертаниями напоминающее гигантскую сороконожку. Чёрная жидкость веером била из-под диска пилы, заливая объектив. Размер существа — не меньше двух метров. Сегментированное тело. Множество конечностей.

Артём машинально отметил детали — костюмы радиационной защиты, шланг с водой, мокрый блеск кафеля. Морг. Но на столе лежал не человек.

Тошнота подкатила к горлу.

Он вернулся к последней стеклянной пластинке.

«МАО. 15/X/73. ЗТШ-2.6»

Октябрь 1973-го.

У Артёма перехватило дыхание.

Та же Луна. Те же моря. Но вместо светлых пятен и прямых линий — цепочки тёмных круглых воронок. Десятки. Сотни. Идеально круглые. Одинакового размера.

И надписи. Химическим карандашом, дрожащим почерком:

«База "А" (Море Спокойствия). БЫЛА ЗДЕСЬ. Теперь 12 кратеров. Диаметр: ~200м каждый.»

«База "Б" (Море Дождей). 8 кратеров.»

«"Золотой купол" (ракетные шахты). Всё уничтожено. Цепочка из 18 кратеров.»

И внизу, крупными неровными буквами, словно рука писавшего тряслась:

«КТО ЭТО СДЕЛАЛ И ЗАЧЕМ??? НЕУЖЕЛИ АМЕРИКАНЦЫ БОМБЯТ НАШ ОБЩИЙ СПУТНИК — ЛУНУ?! СОТНИ ВЗРЫВОВ, НО ВО ИМЯ ЧЕГО???»

Последнее слово подчёркнуто дважды, с таким нажимом, что стекло треснуло по краю.

Артём медленно опустил пластинки. Руки дрожали. Он поднял глаза на деда.

Старик лежал неподвижно, словно ждал — выдержит ли внук этот взгляд, сможет ли осознать все сказанное…

— Дед... что это всё значит? — спросил Артём, не узнавая собственного голоса.

— Правда, — тихо сказал дед и на миг закрыл глаза; по морщинистому лицу скользнула гримаса боли. — То, что мир не должен был узнать.

Он тяжело выдохнул и добавил почти беззвучно, словно боялся, что кто-то услышит:

— Спрячь, Артёмка, и никому не показывай. Никогда.

Старик открыл глаза. В них снова вспыхнула та самая ясность — холодная, беспощадная.

— А теперь слушай. Дальше будет то, что я скрывал все эти годы. Но я хочу, чтобы ты узнал правду...

Артём медленно опустил фотографии на колени. Пальцы дрожали.

Старик сделал вдох. Воздух шёл с трудом.

— Семнадцатый «Аполлон» улетел четырнадцатого декабря семьдесят второго, — шепчет дед. — Официально сегодня заявляют, что он был последний. Но это ложь.

Он кашляет кровью, сглатывает.

— Восемнадцатый стартовал через шесть дней. Двадцатого декабря. Секретный пуск. С мыса Канаверал ночью. Без прессы. Без трансляций.

Пауза. Дед с трудом дышит, но продолжает:

— Везли последнюю партию боеголовок для «Золотого купола». Термоядерные заряды, усиленные гелием-3 из лунного реголита. Каждый — как сто Хиросим. — Голос срывается. — Плюс смена персонала. Инженеры, техники, операторы шахт. Люди летели на работу. Не знали, что летят на смерть.

Артём не может оторвать взгляд от деда.

— У нас было пять дней. ВСЕГО ПЯТЬ. — Старик почти кричит, задыхаясь. — Либо мы останавливаем их сейчас, либо через месяц над всей нашей страной, над каждым городом, над каждой советской семьёй висит дамоклов меч. Который мы не сможем остановить. Не успеем сбить...

— И вы... отправили этих существ? — шепчет Артём, его взгляд падает на жуткую фотографию со штампом «МОГИЛЁВСК-7. 1972». Двое в костюмах химзащиты распиливают гигантское членистоногое существо — дисковой пилой брызжет чёрная жидкость, заливая объектив.

— Сначала план был другой, — дед смотрит в окно на кровавую луну. — Проект Е-3М. «Копьё возмездия». Пять ракет «Протон» с термоядерными зарядами. Запустить с Байконура, направить на их базы и... — он сжимает кулак, — ...одновременный подрыв. Пять мегатонн точно хватило бы, чтобы испарить их к чёртовой матери…

Артём молчит, не в силах оторвать взгляд.

— Но в Политбюро испугались. — Дед усмехается горько. — Подумали, что взрывы будут видны с Земли. Весь мир увидит вспышки. Поймут, что это наших рук дело, и буквально на следующее утро все газеты коллективного Запада напишут пёстрые заголовки: «СССР бомбит Луну». «Империя зла» — так нас в то время называл Рейган. А тут мы даём им подтверждение этих слов. Планетарный терроризм — не советских рук дело...

Он замолкает, задыхается.

— Поэтому выбрали другой путь. Тихий и аккуратный, как скальпель, но при этом смертоносный, как выстрел снайпера прямо в висок. — Голос старика становится жёстче. — Биологическое оружие. Капсулы с модифицированным биоматериалом, созданным в тайных лабораториях СССР: радиационно устойчивыми членистоногими организмами, которые были заведомо заражены ещё тут на Земле различными вирусами и спорами. Сибирская язва. Чума. Никто не увидит. Никто не узнает.

Пауза. В палате слышно только писк мониторов.

— Двадцать пятого декабря. Рождество. — Дед закрывает глаза. — Пока американцы на Земле праздновали, радовались, дарили друг другу подарки, мы методично уничтожали их последний «аванпост» на поверхности нашего природного спутника. Пять капсул с тем «содержимым», что ты видел на фото, были успешно и точно доставлены — такого никто в Вашингтоне тогда точно не ожидал.

Старик закрывает глаза, по его морщинистой щеке начинают течь слёзы, но он продолжает:

— Астронавтов и персонал... — его голос ломается, — ...сожрали заживо. Тайные лунные базы США стали для них братской могилой. Их постигла страшная смерть… Воистину жуткая — в темноте узких коридоров их тела разрывали эти свирепые существа, при этом их крики фиксировали в центре управления полётами. Я это знаю, потому что наши умельцы из КГБ смогли расшифровать несколько их радиограмм к своим союзникам по Североатлантическому альянсу. В своих радиограммах они сообщали, что операторы в Хьюстоне сходили с ума от услышанного, также говорят, что у НАСА хранятся видеоматериалы с камер, установленных внутри лунных модулей и баз, на которых можно увидеть воочию, как космонавтов и персонал разрывают экземпляры наших тайных лабораторий. Я был частью всего этого…

Артём сидит, онемев.

— И знаешь, что самое страшное? — Дед поворачивается к внуку. — Мы оказались правы. Это сработало. Мы избежали обвинений в планетарном терроризме. А вот американцы... — он смотрит на Луну, — ...они не смогли.

Старик делает глубокий, хрипящий вдох.

— Когда поняли, что базы потеряны, что мы можем их захватить, получить технологии... они сделали то, от чего мы отказались. Разбомбили Луну ядерными ударами. Двести взрывов. С апреля по сентябрь семьдесят третьего. Весь мир видел странные вспышки на Луне. Знаешь, что NASA сказало? — Он усмехается. — «Метеоритная активность». Враньё. Это были их бомбы. Они превратили Луну в ядерную пустыню. Они стали теми самыми террористами, которыми нас называли.

— У меня времени осталось мало, — продолжает дед. — Ты хотел правду. Вот она.

Дед на секунду замолкает, словно набирается сил и смелости перед тем, как продолжить разговор.

— Меня завербовали. Особое задание. Секретное.

— Кто? — спрашивает Артём.

Холодок пробегает по его спине. Он силится понять и осознать услышанное.

Дед переводит взгляд на потолок и замирает, будто взвешивая, стоит ли отвечать. Наступает долгая, тягостная пауза, прежде чем он наконец произносит:

— Официально это называлось так: Двенадцатый отдел Управления «С» Первого главного управления КГБ СССР…

Он криво усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья.

— А по сути — мы занимались исследованием и применением биологического оружия. Делали те самые жуткие вещи, понимаешь?

Артём, ошеломлённый услышанным, молчит и только удивлённо смотрит на деда, словно пытаясь «переварить» сказанное. В палате становится так тихо, что слышно, как редкие капли дождя барабанят по подоконнику.

Дед закрывает глаза. Артём чувствует смятение. Перед внутренним взором старика всплывают обрывочные картины, и он почти шёпотом бормочет:

— Резня… пробитые защитные слои баз… распахнутые настежь гермошлюзы купола… Всё разорвано. Связь оборвалась за считанные минуты. Никто не выжил. Ни один человек. Ни один американец, который был тогда там.

Дед откашливается, вытирает кровь.

— А фотографии... эти фотографии, что ты видел, сделал мой друг. Виктор Шайн. Астроном. Он наблюдал за Луной с шестьдесят восьмого. Видел, как там появлялись базы. Видел, как их стирали с лица Луны. И понял слишком много.

Голос становится тише.

— Восемнадцатого октября семьдесят третьего он передал мне эти пластинки...

Виктор сидел за столом, перебирая стеклянные пластинки. Руки его дрожали — не от страха, от усталости. Он явно не спал несколько суток.

Я постучал в дверь. Резко. Три раза.

За дверью — шорох, звук отодвигаемого стула и едва слышимые шаги.

— Витя, это я, — произнёс я хриплым голосом. Простуда взяла своё — горло болело третий день. Голос почти пропал. Я откашлялся и добавил громче: — Открывай. Один я.

Пока ждал, разглядывал коридор. Старое помещение, ещё довоенной постройки. Облупившаяся краска на дверях. Запах сырости и табака. Витя всегда курил слишком много.

Замок щёлкнул. Дверь приоткрылась — сначала на цепочку, потом распахнулась.

Шайн стоял на пороге бледный, осунувшийся. Глаза красные — будто неделю не спал. Он быстро оглядел коридор за моей спиной, втянул меня внутрь и захлопнул дверь.

— Ты один? — шепотом спросил он.

— Один, — кивнул я.

Мой друг прошёл к столу, где лежали пластинки, уже завёрнутые в вощёную бумагу и перевязанные бечёвкой. Взял свёрток обеими руками — словно священную реликвию — и протянул мне.

— Возьми. — Голос глухой, усталый. — Не открывай здесь. Дома. Когда будешь один.

Я принял свёрток. Тяжёлый. Стекло внутри позвякивало.

— Витя, что с тобой? Ты выглядишь...

— Не надо. — Он отвернулся к окну, за которым сгущались сумерки. — Просто... если что-то со мной случится...

Он замолчал. Я ждал.

— ...ты поймёшь. Там всё. Даты. Координаты. То, что я видел через телескоп. — Шайн повернулся, посмотрел мне в глаза. — Сохрани. Не для себя. Для... для того, кто должен будет узнать. Когда придёт время.

Я хотел спросить — для кого? Но что-то в его взгляде остановило меня.

— Обещаю, — ответил я, пряча свёрток под куртку.

Шайн слабо улыбнулся. Кивнул.

— Иди. И... больше не приходи сюда. Мне нужно... закончить кое-что.

Я развернулся к двери. Рука уже на ручке. Обернулся — хотел что-то сказать, попрощаться по-человечески.

Но Витя уже стоял спиной, глядя в окно на тёмное небо.

Я вышел. Дверь закрылась за мной. Замок щёлкнул.

Это была последняя встреча.

Через три дня его нашли на обочине. Сбит насмерть. Водитель скрылся. Дело закрыли через пять дней.

В тот же вечер, дома, я спрятал пластинки в сапог — в потайное углубление под стелькой левого берца. Завернул в промасленную тряпку, потом в вощёную бумагу. Слой за слоем. Чтобы влага не добралась. Чтобы стекло не треснуло.

И не доставал пятьдесят лет.

До этой ночи. До кровавой луны. До того момента, когда понял — время пришло.

— Его убили? — вопросительно шепчет Артём, возвращая старика в настоящее.

— Думаю, да, — грустно отвечает дед. — Наверняка потому, что он слишком много знал. Видел. Документировал. Но... я пронёс эту правду через полвека. Теперь ты тоже знаешь, как всё было на самом деле.

Артём хочет спросить, но дед поднимает руку.

— После той ночи я стал другим. Увидел вещи, которые изменили меня навсегда. В ту ночь что-то вырвалось. Из секции Д-9. Мы потеряли тринадцать человек за четыре часа. После этого меня... посвятили в проект, но с условием, чтобы я молчал до конца своих дней…

— Семьдесят первый год. Кровавая луна над Могилёвском. — Старик открывает глаза и смотрит на внука. — И вот спустя полвека она вернулась. Снова кровавая и вновь приносит смерть. Только теперь умираю я.

Цикл замыкается.

Старик тяжело выдыхает.

Артём сидит неподвижно. В руках — стеклянные пластинки и выцветшие фотографии.

За окном кровавая Луна медленно поднимается выше.

Вдруг дед вздрагивает и резко открывает глаза, словно просыпаясь от кошмара. Его тело бьётся мелкой дрожью. Увидев рядом встревоженное лицо внука, он быстро подаётся вперёд. Голос деда хрипит, как несмазанные петли, и, погрузившись в свои воспоминания, он начинает рассказ:

— Каждую ночь какое-то необъяснимое чувство вины возвращает меня в прошлое. Каждую ночь я снова и снова вывожу этих людей в ту страшную зону — «4», сплошь заваленную изувеченными трупами, лежащими рядом с графитовыми обломками.

Здесь стоит немыслимо чудовищный запах мёртвой плоти и дикий ужас. Радиационный фон — почти семь тысяч рентген в час. Всего в пятнадцати метрах от нас — обнажённое жерло разрушенного реактора. Моя задача — показать, что нужно убрать в первую очередь. С каждой следующей группой, с каждым сброшенным обломком фон будет снижаться. Но это вовсе не значит, что следующая группа будет подвергаться меньшей опасности, ведь на смену радиационной придёт биологическая угроза. Тогда я ещё не знал, насколько страшной она окажется. Я проведу через эту зону несколько сот человек. Я не буду знать, кто они. Не буду видеть их лиц, скрытых защитными масками. Никогда не узнаю, что с ними будет потом.

Не я принимал решение о выводе этих людей в смертельно опасные зоны, но, вспоминая ту первую пятиминутную смену, растянувшуюся для меня на четверть века, я часто задавался вопросом: знал ли я, чем это может закончиться? Понимал ли, что впереди меня ожидают больницы, бесконечное хождение по врачам и, в конце концов, инвалидность?

Наверное, нет. Я гнал от себя такие мысли и верил, что меня-то судьба пощадит. Не пощадила. Впрочем, это уже не имеет значения. Если бы и знал — всё равно пошёл бы.

Артём, ошеломлённый услышанным, не выдерживает и, прерывая рассказ деда, спрашивает:

— Но… зачем?..

Старик на несколько секунд замолкает. Его взгляд скользит по бледным стенам палаты, возвращается к лицу внука. Наконец он тихо говорит:

— Знаешь, есть песня старая, ты, может, и не слышал. Глызин пел… Там как раз о том, что не на каждый вопрос найдётся ответ и что в фильме, который для нас пишет судьба, как бы ни складывался сюжет, важно в каждом эпизоде оставаться собой.

Он тяжело выдыхает, отворачивается к окну и, чуть смягчив голос, добавляет:

— Сегодня ты спрашиваешь меня: «Зачем?» А я не знаю, как ответить. Это невозможно объяснить. На такие вопросы каждый человек должен отвечать себе сам.

Воспоминания: день первый. Закрытый город - крепость Могилёвск - 7.

Старик на мгновение замолк, словно прислушиваясь к своим же словам.

— Эпизод… — вновь заговорил старик и добавил. — У каждого в жизни есть такой эпизод, который всё, что было до, стирает, перечёркивает.

Для меня таким эпизодом стал один день, — на морщинистом лице старика проступили слёзы. Он чуть сильнее сжимает тёплую ладонь внука и продолжает:

— Мне было всего лишь восемнадцать лет, когда я отправился в небольшой уральский посёлок Касли, где был похоронен мой дед Матвей… С дедом у меня были связаны самые тёплые и добрые воспоминания, поэтому я не мог не навестить его могилу на исторической родине.

Добираться туда пришлось почти сутки. Я оделся скромно, но моя одежда была новой и чистой. Это была какая-то странная, изощрённая игра судьбы, подобного в своей жизни я ещё не видел. По трагическому стечению обстоятельств, за день до моего приезда в посёлок, где покоится мой дед, произошла авария в тайном закрытом городе неподалёку. Город назывался Могилёвск-7. Это было официальное название. И, как говорили власти, по документам там располагалось закрытое предприятие по производству плутония-238. Я только закончил с отличием профессионально-техническое училище по специальности «дозиметрист», поэтому не понаслышке знал, что плутоний-238 в СССР тогда производили в промышленных масштабах. Это был важный стратегический материал. Он служил источником энергии для космических аппаратов, исследующих дальний космос, а также для автоматических маяков и метеостанций. Поэтому логично, что в секретном городе Могилёвск-7 располагалась атомная электростанция. Согласно редким данным, просочившимся в печать, там также был типичный для таких мест военный городок с огромным аэродромом, где испытывали сверхсекретные советские самолёты. Впрочем, вслух об этом говорить было не принято, но местные старожилы в посёлках поговаривали, что там есть странного вида огромные здания и цеха, а также некая сверхсекретная биолаборатория, в которой разрабатывали советское биологическое оружие.

По приезде в Касли меня без объяснений остановили, завели в вагончик поезда, стоявшего на соседних путях, и переодели в какую-то спецодежду. Мой новенький, чистенький костюм вместе с десятком домов вокруг тихо захоронили рядом с кладбищем, где лежал дед.

О той аварии мало кто слышал и сегодня. В тысяча девятьсот семьдесят первом году это ещё можно было скрыть. А в семьдесят втором я уже собственноручно возводил грандиозный памятник горькой смеси подлости и героизма. Но не будем забегать вперёд. Тот особенный для меня, да, наверное, и для всей страны день выдался нетипично холодным даже для этих широт — на улице стояла середина ноября.

Тогда, в начале семидесятых, ещё никто не знал о глобальном потеплении. Осень была холодной почти везде на территории нашей необъятной страны. Я не предусмотрел этих погодных условий, и мне тогда это казалось глупостью. Я поехал налегке. Позже я убедился: хорошо, что всё вышло именно так.

Я стоял и мёрз возле стареньких вагончиков, где проводили изъятие моих вещей. Правда, как мне объяснил тогда один из солдат, по-научному это называлось «дезактивация», а на человеческом языке всё это предстояло закопать в специальном могильнике вместе с бельём. Я уже не помнил, какой по счёту была та процедура, но в тот день даже моё нательное бельё и майка пали жертвой напрасно.

Оказывалось, дело было не только в «простой аварии», как мне наивно объяснял прапорщик в странной форме. Возможно, он полагал, что я совсем ничего не смыслю в науке о «мирном атоме», но мои знания дозиметриста подсказывали мне, что дело в чём-то более серьёзном и страшном.

Эта дурацкая, патологическая секретность за многие годы успела превратиться чуть ли не в нашу национальную черту. И в той ситуации я почувствовал это особенно остро. Сначала мне нагло врали, что ничего страшного не случилось. Потом уверяли, что уровни радиации почти в норме. Ну, бог с ней, с радиацией. Но своим-то можно было сказать правду.

После того как я безуспешно несколько часов добивался разговора с вышестоящим начальством, показывал свой диплом отличника-дозиметриста, который я, как человек педантичный, на всякий случай прихватил с собой, мне пришлось сдаться. Я решил молча дождаться новую одежду, в которую должен был переодеться сразу после того, как распишусь в её получении, и уехать. Вещи, в которых я приехал, уже ждали своей очереди на дезактивацию.

Прошло несколько мучительных часов ожидания, и один из солдат наконец нарушил тишину:

— Моя новая форма прибыла.

Я пошёл примерять её в любезно предоставленную самодельную примерочную кабинку. Нательная рубаха из грубого трикотажа с чередующимися бело-синими полосами была мне явно великовата, но, взяв её в руки, я почувствовал, как сердце ёкнуло: она до боли напоминала легендарную тельняшку — предмет гордости морпехов и десантников. Я, будучи до этого человеком сугубо гражданским, в тот миг с неожиданной остротой ощутил себя частью воинского подразделения.

Жизнь — штука странная. То, что когда-то было общедоступным, становится привилегией, а то, что сейчас доступно всем, тогда было бы невообразимой роскошью. Стационарные телефоны, большие и, на современный взгляд, странные, были самой обычной частью советского быта. Они стояли во многих квартирах и учреждениях. О портативных мобильных аппаратах связи тогда даже не мечтали, а образ современного смартфона человек той эпохи не смог бы даже представить.

Но вот в чём штука. Вещи из теперь уже далёкого СССР были невероятно надёжными — настолько, что даже спустя десятилетия многие из них исправно служат. И, что удивительно, некоторые из этих ветеранов связи до сих пор в строю — правда, чаще не в домах, а где-нибудь на дачах или в качестве музейных экспонатов. А другие и вовсе нашли новую жизнь в закрытых системах, став инструментом для защищённой проводной коммуникации между армейским командованием или в эшелонах власти.

Вот такая вот ирония получается: техника, созданная для всех, со временем стала техникой для избранных. А ведь наши современные, даже самые дешёвые мобильные устройства, не говоря уже о смартфонах, показались бы человеку из семидесятых невообразимой роскошью, доступной разве что вершителям судеб. Но, впрочем, разговор сейчас не о том.

Даже находясь в паре метров от прапора, который плотно прижимал к уху трубку, я отчётливо различал доносящиеся из неё фразы. Голос начальника на том конце провода звучал непререкаемо и строго. В ответ же молодой паренёк говорил с подобострастной, почти мальчишеской почтительностью, боясь малейшим изменением тона голоса выказать что-либо, что человек с погонами на том конце провода мог бы счесть за неуважение.

Закончив разговор, прапор положил трубку и, как мне тогда показалось, несколько торжественным жестом указал на дверь. Я уж подумал, что сейчас меня, переодетого и, возможно, порядком надоевшего, выведут на улицу и отправят домой.

«Только бы до транспорта добраться», — крутилось у меня тогда в голове. Поезд, на котором я сюда приехал, ходил всего раз в сутки. Причин тому было несколько, но основная состояла в том, что посёлок имел статус вымирающего, и несколько тысяч жителей, даже с учётом окрестных деревень, явно не способствовали увеличению числа рейсов. Впрочем, серьёзная авария неподалёку, как я понимал, могла в теории этот график изменить. Частота отправлений могла резко возрасти.

Не имея ни малейшего представления, что мне делать дальше, я молча проследовал к указанной двери. В голове крутились самые неприятные мысли: после аварии в закрытом городе неподалёку шанс того, что меня просто пустят заночевать в доме покойного деда, казался ничтожно мал.

Дед в своём упрямом староверческом затворничестве был непоколебим. Переехать к нам в двухкомнатную квартиру, в то время ещё новую, в только что построенной девятиэтажке он наотрез отказывался, говорил, что на шею нам садиться не хочет, и постоянно твердил свою главную мантру: «Где родился, там сгодился, там и кости сложу». Логика в этих словах, впрочем, была простая и такая же незыблемая. Мы не противились и относились к нему с пониманием. Так что раз в год я стабильно выбирал время, чтобы проведать деда в вымирающем селе.

Впрочем, выйдя из помещения, где я оставил свои старые вещи и, наверное, прошлую жизнь, я сильно удивился. Удручающая перспектива многочасового ожидания поезда в неотапливаемом здании вокзала в уральской глуши под конец осени меня откровенно не радовала.

В родном для деда посёлке я бывал относительно нечасто, и ничего столь же странного, как небо, которое я увидел, выйдя из вагончика, в своей прежней жизни я не встречал.

Небо над нами будто разорвалось изнутри. На горизонте полыхал багровый свет, напоминавший пламя гигантской печи. Красный, как расплавленный металл, он растекался по облакам, превращая их в зловещие, похожие на дым сгустки. Это небо больше не принадлежало живым. Оно было другим, чужим. Оно смотрело на нас сверху — красное и гниющее, и в нём таилась тщательно скрываемая от меня истина, от осознания которой кровь леденела в жилах. Казалось, если поднять голову и смотреть слишком долго, можно было увидеть то самое пламя, что выжгло его дотла.

Внезапно тишину между нами рассёк сухой щёлкающий треск. Звук доносился из брезентовой сумки через плечо одного из солдат, и я по первому же щелчку безошибочно узнал дозиметр ДП-5А. Этот звук я помнил ещё со времён учёбы. Сперва — редкие щелчки, будто дробь, рассыпавшаяся по жести. Но вот они участились, выстроились в неровный прерывистый ритм. Я замер и, хотя не видел шкалы, отлично понимал: там, за мутным стеклом, стрелка вздрагивает и, преодолевая сопротивление, медленно, но неумолимо ползёт в красную зону. «Мощность экспозиционной дозы нарастает», — автоматически, как на экзамене, констатировал я мысленно. Ещё не хватает, чтобы зашипело, как раскалённая сковорода, но уже достаточно, чтобы понять: здесь что-то серьёзное.

Значит, думал я, авария, что произошла неподалёку, явно связана с утечкой радиации. Пока информации мало, но первая деталь уже есть. Я осторожно взглянул на прапорщика, который заметно помрачнел. Он словно поймал мой взгляд и резким движением указал на припаркованный рядом УАЗ-452, или, как его звали в народе, «буханку». Машина выглядела так, будто только что приехала с полигона: вся в пыли, с потёртым зелёным камуфляжем. В её кузове, свесив ноги, уже сидели двое таких же удивлённых происходящим парней. От автомобиля пахло бензином, машинным маслом и пылью.

Прапор что-то буркнул солдату, кивнул в мою сторону и, откашлявшись, коротко бросил:

— Давай, садись.

Решение было принято. Он махнул головой в сторону автомобиля, и мне на секунду показалось, что это какая-то насмешка, но нет. Я подчинился, обходя «буханку» сзади. Двое парней в кузове молча потеснились, освобождая место на жёсткой деревянной лавке. Я забрался внутрь, чувствуя, как холодное дерево въедается в мышцы даже сквозь ткань спецодежды.

Прапорщик, кряхтя, устроился рядом с водителем, и дверца кабины захлопнулась тем самым дребезжащим щелчком, который я уже слышал раньше. Двигатель УАЗа завёлся не с первой попытки. Пока шофёр боролся с передачей, в тесной кабине повисла тишина.

Прапорщик, полуобернувшись к молодому солдату, который, видимо, был его связным, понизил голос до сдавленного шёпота. Я едва мог разобрать слова, но их было достаточно. «Из Двенадцатого управления…» — в его голосе я уловил нечто новое: искреннее и леденящее душу удивление. — «Сам полковник Чертенко в курсе, и Комитет его идею вроде бы тоже одобрил…»

Солдат, услышав это, едва заметно дрогнул. Он лишь медленно, будто против воли, кивнул, и его лицо вытянулось. Слова «Двенадцатое управление» и «Комитет» я расслышал чётко. Остальная речь для меня осталась лишь загадкой. Я не был военным. Но, впрочем, и мне было понятно: речь идёт о чём-то, что находится далеко за пределами компетенции местного начальства.

В спёртом воздухе салона УАЗа запахло гарью из приоткрытого окна кабины. «Буханка» рванула с места, и нас отбросило назад. Я сидел, вцепившись в холодный борт, и смотрел, как удаляется здание, где минуту назад я ещё был почти свободным человеком. Теперь я был пассажиром в машине, следовавшей по маршруту, тогда ещё вовсе неизвестному. И от этой мысли по спине пробежали мурашки.

Машина, рыча двигателем на ухабах, вырвалась за ворота и понеслась по грунтовой дороге, уходящей в тайгу. Ветер, свистящий в щелях кузова, был ледяным, но он был ничто по сравнению с внутренним холодом, сковавшим меня изнутри. Двое моих спутников молчали, уставившись в деревянный пол. Их молчание говорило красноречивее любых слов: «Мы все были звеньями в одной цепи, и нас тянуло в неизвестность».

Из приоткрытого окошка кабины доносились обрывки фраз, которые ветер рвал в клочья:

«Чертенко лично курирует… Нужны люди, кто с техникой на "ты"… На месте решим…»

Слово «место» прозвучало с такой металлической интонацией, что у меня сжались кулаки. Я посмотрел на небо — то самое, багровое и гниющее. Оно плыло над нами неотступно, как приговор. И стало ясно: эта дорога не имеет обратного пути. Мы ехали не просто в закрытую зону — мы ехали в самое сердце катастрофы.

Невольно я стал винтиком в механизме, где хороших решений не существует. Взгляд одного из солдат встретился с моим всего на секунду. В его глазах не было ни страха, ни злобы. Лишь та самая пустота, что остаётся в человеке, когда он понимает: вопрос «зачем?» больше не имеет смысла. Остаётся только один — «куда?».

Ту дорогу я часто вижу в ночных кошмарах, но, как ни странно, иногда испытываю необъяснимую ностальгию по тем событиям. Понимаю, для других это звучит подозрительно, даже болезненно, но меня неумолимо тянет снова вернуться в тот ад и прожить его заново, словно старого солдата, которого манит на поле былых сражений. Впрочем, всё, что происходило там полвека назад, и вправду было похоже на войну.

Вот домик тёти Гали, а вот тут когда-то жил дядя Толя, — пронеслось в голове обрывком той давно умершей жизни. Но теперь их дома стояли слепыми, с заколоченными окнами. «Буханка» неслась по безлюдной улице, а я, растерянный, вглядывался в пустые подворотни, в тёмные глазницы окон, пытаясь разглядеть хоть кого-то — хозяев, соседей, детей. Никого. Хотя я знал: наверняка за этими стенами оставались люди, тысячи растерянных людей. Они ждали, они надеялись увидеть того, кто сможет им помочь.

Я на всю жизнь запомнил записки. «Во дворе собаки нет, уже убита. Закрывайте, пожалуйста, калитку». Чуть дальше — на воротах гаража криво выведенная краской фраза: «Живых нет». А на двери покосившегося сарая — детский, почти наивный почерк на обрывке тетрадного листа. Просьба: «Не бей кота». И внизу, видимо кем-то из старших, была добавлена простая, но оттого не менее жуткая приписка: «Мыши поедят всё».

Я отвернулся от окна. Смотреть было невыносимо. Багровое небо, плывущее над этим мёртвым посёлком, было уже не просто чужим — оно было бездыханным.

«Буханка» сбавила ход, и от этого каждое колебание на кочках стало ощущаться острее. Деревянные лавки въедались в тело, а едкий бензиновый чад из кабины смешивался с кисловатым запахом потной полевой формы. Я выглянул в окно, посмотрел снова на небо и не смог сдержать удивления. Оно становилось всё гуще и тяжелее, затянутое сплошной пеленой туч. И, несмотря на то что по часам ещё был день, мы всё глубже погружались в неестественный ранний мрак.

Эти тучи, как я теперь всё отчётливее понимал, шли не с запада или востока. Они стекались и клубились единым чёрным фронтом именно оттуда, где, по моим соображениям, как раз и должен был располагаться Могилёвск-7. Они были не предвестником бури, а скорее её началом. Атмосфера сгущалась, становясь тяжёлой, как свинец, и всё более жуткой.

Я не успел привыкнуть, не заметил, как по мере нашего движения вдруг резко стало так темно, что сквозь мутное, в пыльных потёках стекло кабины нашей машины впереди видимость не превышала пары метров.

Вдруг начали вырастать силуэты бетонных заграждений, густо обвитых колючей проволокой, сверкающей в отблесках фар. По обе стороны дороги, как немые часовые, застыли две сторожевые вышки. Один из прожекторов мигнул, описал по дороге медленную, изучающую дугу и замер. Воздух за окном густел, наполняясь едким, химическим запахом гари: пахло горелой изоляцией, пластиком и чем-то ещё, противоестественно сладковатым. Этот чужой запах проникал даже сквозь щели кузова и въедался в одежду.

Сквозь эту гарь, сквозь нарастающий грохот мы неслись навстречу чему-то совершенно неведомому, пугающему и необъяснимому. Всё вокруг говорило об одном: происходит что-то такое, что точно не должно было произойти.

Когда ты спрашиваешь меня о Могилёвске, первое, что возникает перед глазами, — образ неприступной крепости. Не города, а цитадели, отгороженной от остального мира не просто забором, а высокими бетонными стенами, которые врезались в подножия уральских скал, сливаясь с ними в единый бастион. Я запомнил их такими навсегда: покрытые чёрными пятнами копоти, с торчащими, как рёбра диковинного чудовища, штыками арматуры, что, словно ограды, скрывали за своими высокими отвесными краями тайный город в уральской глуши.

С этим образом навсегда сплёлся и звук — настойчивый рёв реактивных двигателей истребителей и транспортников, что безостановочно кружили над закрытым городом, словно рой пчёл над ульем. Этот рёв то и дело перекрывал тяжёлый гул вертолётных винтов. Винтокрылые машины кружили где-то вдалеке от нас, там, где образовывались те самые густые тучи дыма, наполнявшие облака копотью и закрывшие от нас солнечный свет.

Словно стервятники над добычей, вертолёты кружили где-то там, где, как я тогда полагал, и располагалась Могилёвская атомная электростанция. Этот гул, низкий и настойчивый, был настолько всепроникающим, что заставлял потрескавшиеся стёкла нашей потрёпанной «буханки» назойливо дребезжать в рамах. Мелкая, непрекращающаяся дрожь передавалась по костям, и мне становилось всё тяжелее совладать с нахлынувшими эмоциями отчаяния и страха, смешивавшимися с нарастающей тревогой.

Шум моторов и отдалённый грохот работающей тяжёлой техники только усиливали ощущение, что мы подъезжаем к эпицентру катастрофы.

Подъехав к монументальным воротам, мы увидели будку КПП, перекошенную, с тусклым квадратом света изнутри. Перед будкой, опершись на автомат, стоял часовой — неподвижный, словно из свинца. Его фигура в резиновом плаще и противогазе ГП-4у напоминала о том, что жизнь здесь остановилась. От маски к фильтру, висевшему на ремне у груди, тянулся гофрированный шланг, подрагивавший на промозглом ветру.

— Стой! Кто такие?! — голос, приглушённый фильтром противогаза, прозвучал хрипло, но уверенно.

Прапор жестом приказал двум солдатам вылезти и оставаться у машины, а сам, поправив портупею, направился к небольшой будке. Я видел, как оттуда вышел старшина.

Судя по массивным погонам, это был дежурный по КПП. На нём был грязный, пропитанный дымом ватник и кирзовые сапоги, надетые поверх химзащитного костюма. Дежурный выглядел так, будто не спал уже неделю.

— Два-ноль-шесть, — спросил старшина. В его голосе не было и следа вежливости, только хриплая усталость.

Прапор ответил:

— Двенадцатое управление, эвакуационный отряд, доставка персонала.

— Персонала?.. — часовой чуть повернул голову, будто прислушиваясь. — С ума сошли, что ли? Там же…

Договорить он не успел. Его дозиметр, висевший на ремне, ожил: защёлкал, потом зачастил, словно кто-то высыпал на металл горсть мелких камней. Часовой резко отдёрнул прибор, взглянул на стрелку, и в его движениях появилось что-то нервное.

— Фон поднимается. Уже верхняя межа, — пробормотал он, делая шаг назад.

Прапор коротко бросил:

— Пропусти. Приказ сверху.

Часовой медлил. Казалось, он искал глазами подтверждение в темноте за нашей машиной. Потом, не говоря ни слова, кивнул и отступил. Из будки вышел второй — с фонарём и папкой в руках. На лакированной обложке виднелась эмблема, затёртая до неузнаваемости. Они переглянулись, обменялись короткими фразами, и один из них сказал уже без уверенности в голосе:

— Проезжайте. Но на втором посту вас снова остановят и допросят.

— И это… приготовьте документы, — добавил он, тщательно осмотрев меня за стеклом нашей машины.

Ворота начали расходиться медленно, с протяжным стоном металла. Свет прожектора скользнул по нашим лицам, по капоту, по мокрой от дождя дороге.

Водитель включил фары, и наш УАЗ-452 снова двинулся вперёд. Колёса шуршали по бетонным плитам, а свет фар выхватывал из мрака обломки другой жизни: искорёженные остовы машин, валяющиеся противогазы с пустыми глазницами, проржавевшие каски. Для меня всё это меньше походило на место «простой техногенной аварии» и всё больше напоминало поле боя.

Я смотрел вперёд, не моргая. И чем дальше мы въезжали в этот закрытый город, тем сильнее становилось чувство, что сам воздух вокруг нас уже не принадлежит живым. Атмосфера была гнетущей. Из-под колёс доносился хруст стекла и мусора. Где-то капала вода. Эти редкие звуки в тишине звучали особенно отчётливо.

Я тогда впервые задумался о том, что этот город никогда не был обычным. Его строили не для жизни, а с холодным расчётом. Вокруг не было линий электропередач, резервных узлов связи, и всё здесь выглядело странно новым, будто возведённым в спешке, лишь бы успеть к чему-то, о чём нам говорить не спешили.

Дорога вела нас вдоль высокого бетонного забора. Внезапно я ощутил лёгкое дрожание, исходившее от лавки подо мной. Оно нарастало, и в какой-то момент автомобиль вздрогнул: по земле прокатилась короткая вибрация, будто над нами пронёсся тяжёлый вихрь. Издалека донёсся низкий гул — глухой, как раскат подземного грома.

Через несколько секунд над дорогой скользнул вертолёт — тёмный силуэт Ми-8 без опознавательных знаков.

— Летят к центру, — тихо сказал прапор, не отрывая взгляда от неба.

Ветер принёс запах гари и чего-то кислого, похожего на расплавленный металл.

В тот же миг прожектор винтокрылой машины рассёк тьму, выхватывая из серого дыма груды покорёженного металла, оборванные кабели, перевёрнутый грузовик у обочины. В ослепительном конусе света на мгновение проступили башенки наблюдения и гигантские краны — перекошенные, словно металлические динозавры, глядящие на нас свысока.

Лучи то скользили по обшарпанным стенам неизвестных ещё тогда мне зданий, то выхватывали облупленную краску и грязные стёкла каких-то промышленных корпусов. Иногда свет задевал что-то отдалённо напоминавшее бетонированные бункеры, врезанные в склон сопки, порой цеплялся за опоры и балки стальных конструкций, отбрасывая тени, похожие на перевёрнутые кресты.

По обе стороны тянулись сторожевые вышки. У внутренних стен темнели гнёзда пулемётов — местами пустые, местами зловеще настороженные, будто только и ждали приказа открыть огонь на поражение.

Дальше мы ехали молча. Водитель рефлекторно выключил дальний свет. Наш УАЗ-452 двигался медленно, будто сквозь вязкую трясину. Свет фар «буханки» едва пробивался сквозь густую серо-жёлтую пелену, скрывавшую всё вокруг. Непроглядная мгла из дыма, гари и пыли тянулась от того места, где, как я тогда предполагал, и находилась Могилёвская атомная электростанция. С каждой минутой путь становился тяжелее. Воздух делался плотным, едким, обжигал горло. Дозиметр, прикреплённый к панели, щёлкал всё чаще.

Из окна я заметил собаку, вернее — то, что от неё осталось. Мёртвое животное лежало прямо посреди дороги, вытянувшись, словно бежало и вдруг застыло. Шерсть на боку оплавилась, кожа в нескольких местах ссохлась до бурого цвета. Глаза были открыты.

— Не останавливайся, — скомандовал прапор водителю, и мы двинулись дальше.

Небо над нами светилось тусклым, нереальным заревом, будто сама земля излучала слабый мёртвый свет.

— Это всё радиация? — спросил я, не узнавая собственного голоса.

Прапор не ответил. На асфальте, возле чего-то, напоминавшего авиационный капонир, я заметил борозды — длинные, неравномерные, уходящие в темноту, словно кто-то полз, волоча за собой что-то тяжёлое.

Минут через двадцать пути нас снова остановили.

Второй пост находился уже внутри периметра, в месте, где дорога расходилась в две стороны: одна вела к жилым кварталам, другая — к промышленной зоне.

Здесь было тихо, неестественно тихо, если не считать глухого гула генератора, работающего где-то вдали. Я поймал себя на мысли, что мы проезжаем некую точку бифуркации — момент принятия решения, который изменит мою жизнь окончательно.

Дежурные второго КПП выглядели измождёнными: глаза воспалённые, руки дрожали. На лицах — следы от ремней противогазов. Они стояли у бронетранспортёра, покрытого сажей и пеплом.

Когда мы подъехали ближе, один из часовых поднял руку, приказывая остановиться. Наш прапор вышел, достал из планшета бумаги, но старший караула даже не взглянул. Он кивнул в нашу сторону, и прожектор на броне повернулся к обочине, вспыхнув белым светом.

У шлагбаума стояли трое солдат в резиновых плащах, в противогазах и с автоматами на изготовку.

Мы подъехали ещё ближе. Фары выхватили из темноты мокрый бетон и табличку с потускневшими буквами: «Проход и проезд строго по пропускам».

— Заглуши, — сухо приказал прапор водителю.

Двигатель стих. Тишина накрыла нас, будто поглотила все звуки разом.

Из караульного помещения вышел офицер. По знакам различия я понял только одно: он был явно старше нашего прапора — капитан или, может, старший лейтенант. На груди у него висел дозиметр. Стрелка дёргалась, а из корпуса прибора доносились сухие щелчки.

— Документы, — сказал офицер, не снимая противогаза.

Наш прапор передал ему папку через окно автомобиля. Солдаты долго осматривали бумаги под светом переносного фонаря. Потом офицер кивнул часовому. Двое караульных подошли к машине с зеркалами на длинных штангах и стали осматривать днище. Третий молча осветил салон. Луч фонаря скользнул по нашим лицам, по рукам, по приборам.

— Груз везём? — обратился один из дежурных, стоявший ближе к машине.

— Медицинское и радиационное оборудование, — спокойно ответил прапор и, чуть замявшись, добавил: — У нас тут человек новый.

— Дозиметрист? — хрипло уточнил один из часовых.

— Да, он самый, — ответил наш прапор. — Полковник Чертенко вам сообщил?

— Сообщил, — коротко ответил караульный.

Проверяющий повернул голову ко мне. За линзами противогаза не было видно глаз, но я ясно ощутил: меня оценивают не как человека, а как возможный источник угрозы.

Старшина поста, высокий, с лицом, обветренным до серости, подошёл к нашему прапору.

— Проезд разрешаю, — сказал он глухо, без уверенности и зачем-то добавил: — Только далеко не суйтесь.

Старшина отступил, и шлагбаум медленно поднялся.

Когда «буханка» тронулась, я оглянулся. Один из часовых стоял неподвижно в ослепительном свете прожектора. Ветер трепал край его плаща, и казалось, будто сам воздух вокруг гудит от напряжения. Мы въехали за ворота и будто пересекли черту между двумя мирами — жизнью и смертью. Там, за линией света, начиналось нечто иное, непредсказуемое и страшное.

Площадь перед зданием горисполкома была забита техникой: грузовики, пожарные машины, бронетранспортёры, радиостанции на кузовах. Всё стояло неровными рядами, кое-где вперемешку. Воздух висел серым туманом, и от пепла под ногами хрустело, будто по снегу. Центр города напоминал временный штаб — неорганизованный, но живой.

Вдоль фасада стояли люди в форме. Кто-то курил, кто-то дремал, прислонившись к броне. На наполовину закопчённом обелиске с красной звездой кто-то приколотил лист фанеры с надписью: «Штаб ликвидации, вход по спискам».

Мы остановились у самого входа.

— Всё, дальше без нас, — коротко сказал прапор, обращаясь ко мне.

Когда я вышел из машины, воздух ударил в лёгкие — тяжёлый и густой, с привкусом металла и пыли. На ступенях стояли офицеры в серых шинелях и разговаривали тихо, сдержанно.

Среди них выделялся один невысокий, коренастый, с бритой головой и лицом, будто высеченным из гранита. Его глаза были прищурены не от усталости, а от привычки критически оценивать всё и всех.

— Капитан Василий Степанович Торопов, — представился он, протягивая руку. — Командир группы радиационной разведки, позывной «Топор».

Я кивнул, назвал фамилию:

— Дозиметрист. Училище номер четырнадцать. Закончил весной.

— Отлично, значит, в теме. Пойдём, подпишешь бумаги, — коротко бросил он.

Мы зашли внутрь. В коридоре пахло гарью, мазутом и йодом. На стенах висели листы с картами местности. К ним были приколоты цветные булавки, стрелки, таблицы. Несколько человек за столами что-то переписывали от руки. Кто-то стоял у рации, монотонно диктуя цифры:

— Тридцать два рентгена, сектор «Б». Повторяю: сектор «Б». Вы меня слышите?..

В одной из комнат за столом сидел майор в очках и перебирал папки. На столе перед ним лежала стопка бланков с крупным грифом «Секретно», сверху лежала печать.

Торопов взял несколько листов и протянул мне:

— Подписывай: здесь, здесь и вот тут, — сказал он, постучав пальцем по бумагам. — Без подписи не получишь допуск, а без допуска тут никуда.

Я начал читать первые строки — стандартные: о неразглашении данных, составляющих государственную тайну, потом — о персональной ответственности. Но дальше текст пошёл другим тоном:

«За распространение сведений, составляющих государственную тайну, а равно утрату документов, содержащих указанные сведения, виновные лица привлекаются к ответственности вплоть до высшей меры наказания — смертной казни, в соответствии со статьями раздела "Особо опасные государственные преступления" и главы "Особо опасные преступления против жизни, здоровья и общественной безопасности"».

Я перечитал это место несколько раз. Поднял взгляд на Торопова. Он посмотрел спокойно и, без тени иронии, сказал:

— Здесь всё серьёзно. Мы тут не на курорте, сам понимаешь.

Он достал из нагрудного кармана заламинированный пропуск со штампом «Объект номер семь» и красной полосой «Особый режим» и сказал:

— С этого момента ты числишься в составе дозиметрической разведки. Вторая смена. Сектор «Б» и частично «С». Работаем вместе, но если что — докладываешь только мне лично. Понял?

Я ответил утвердительно:

— Понял.

Торопов продолжил:

— Отлично. Форма, прибор, йод — получишь на складе через коридор, потом — на инструктаж.

Василий Степанович взглянул на меня и добавил:

— Теперь давай поговорим о приятном. У нас тут, как в поговорке, есть и кнут, и пряник.

Капитан усмехнулся и продолжил размышлять вслух:

— Кнут — это наш суровый закон. Шаг влево, шаг вправо — трибунал. Вплоть до высшей меры. Ну, ты понял.

— А пряник? — робко поинтересовался я.

— А пряник вот он — зарплата почти пятьсот рублей в месяц. Плюс возможность карьерного роста, премии и выслуга лет. После ликвидации последствий аварии можешь работать у нас штатным дозиметристом.

Пятьсот рублей. Тогда, в теперь уже далёком тысяча девятьсот семьдесят первом, это была серьёзная сумма. Для человека, живущего сегодня, это звучит невероятно. Но тогда американский доллар и вправду стоил дешевле советского «деревянного». Такова была реальность той уже ушедшей эпохи развитого социализма. Вот уж действительно — жизнь копейка, — пронеслось у меня в голове. Впрочем, человеку гораздо важнее то, что он сам ценит в этой жизни, а не то, во что кто-то оценил его жизнь.

Моя рука дрожала, когда я ставил подпись под строчками с напоминанием о смертной казни. Всё выглядело как ритуал: чернила густые, печать мокрая, бумага толстая, шершавая. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что, возможно, именно этими чернилами уже ставили подписи под приговорами.

Торопов закрыл папку, отложил её в сторону и неожиданно смягчился:

— Не переживай, все через это проходят. Главное — не геройствуй. Здесь храбрость быстро превращается в глупость.

Он достал сигарету, закурил и, глядя в окно, спросил меня:

— Сколько тебе лет, парень?

— Восемнадцать, — ответил я.

Он задумался, посмотрел мне прямо в глаза, и на секунду мне показалось, что в его взгляде мелькнула печаль.

— Молодой… — капитан медленно затянулся сигаретой и, выдохнув дым, добавил: — Совсем ещё зелёный. Ну да ладно, учись быстро. Завтра утром выходим на линию. Проведём разведку по периметру реактора. Там горячо, но управляемо.

Он выдохнул дым, затушил окурок о край стола и будто между делом добавил:

— И не вздумай что-то записывать. Все наблюдения — только в журнале группы. За заметки или рисунки тебя, конечно, не расстреляют, но вот в ссылку, в трудовой лагерь на десяток лет вполне отправить могут. Так что имей в виду.

Я понимающе кивнул.

В тот вечер я вышел из штаба с папкой, противогазом и дозиметром ДП-5А. На улице стемнело, но свет фонарей не пробивался сквозь серую пыль. Где-то там, вдалеке, стоял тот самый повреждённый реактор, ещё горячий и как мне тогда,казалось, дышащий. Тогда мне показалось, что весь воздух вокруг гудит от напряжения, как провода перед грозой. Все мои чувства смешались в одно: страх, тайна и то странное ощущение, будто я переступил невидимую черту и оказался по ту, другую сторону обычной жизни.

Я остановился, достал фонарь. Луч дрожал в руках — то ли от холода, то ли от нервов. Туман лёг так плотно, что видимость упала до двух-трёх метров. Дальше — лишь молочная непроницаемая пелена. Нужно было идти в казарму, но что-то удержало меня. Любопытство? Или желание убедиться, что всё это — реально? Я сделал несколько шагов вперёд. Свет скользил по земле, выхватывая из темноты куски асфальта и пучки промёрзшей сухой травы.

Вдруг передо мной возникли силуэты. Громадные. Застывшие. Монументальные козловые краны возвышались в тумане, словно железные скелеты доисторических ящеров: хребет из стальных балок, рёбра из изъеденных коррозией ферм.

Советские колоссы, ворочавшие когда-то тонны чугуна и бетона при строительстве этого закрытого города, теперь сами превратились в мёртвых левиафанов. Ржавчина разъела их до костей, проступая сквозь облупившуюся краску рыжими язвами, по которым, словно старая запёкшаяся кровь, стекали остатки технического масла и конденсата.

Их конструкции уходили вверх, растворяясь в молоке тумана. Мёртвые и безмолвные: от них исходило давящее ощущение первобытной мощи. Воздух вокруг, насыщенный незримой радиацией, задрожал мелкой рябью. Возникло стойкое чувство, что я наблюдаю мир сквозь выпуклую линзу старого телевизора, где картинка искажается, проецируя жуткую действительность сквозь толстое стекло кинескопа.

Внезапно грянул гром. Небо на мгновение разорвала яркая вспышка. Я невольно вскинул голову. Молния выхватила из мрака вершины этих исполинов, но там, наверху, где должны были быть кабины управления, зияла только беспросветная тьма.

Под ногами блеснул металл.

Я опустил фонарь: это были рельсы, но не обычные, а специальные крановые — широкие, сто двадцатого профиля, предназначенные для перемещения сверхмассивных грузов. Обычные железнодорожные пути по сравнению с ними казались бы игрушечными узкоколейками. Видимо, эти гиганты применялись для монтажа реактора АЭС.

Я пошёл вдоль путей. Шпалы почернели от влаги, металл покрылся налётом окиси.

Где-то в вышине, в переплетении балок, тихо поскрипывало — ветер гулял в пустых проёмах, будто пытаясь наполнить стальные лёгкие, заставить мёртвого зверя вздохнуть

Впереди, у основания одного из кранов, я увидел массивную тележку — ходовую часть. Четыре огромных стальных колеса, каждое весом не меньше тонны, покоились на мощной раме. Я подошёл ближе, посветил вниз. И замер.

Там, в тени под тележкой, что-то шевельнулось. Медленно, осторожно. Сначала я различил сегментированное тело — тёмные пластины, блестящие, словно покрытые слизью. Чешуйчатый панцирь, будто сплетённый из хитина и чего-то ещё, чего не должно существовать в природе. Потом — ноги. Множество тонких, членистых конечностей, двигающихся волнообразно, как щупальца.

Существо выползло из-под металла, и я смог рассмотреть его целиком. Огромное. Метра три, а может и больше. Тело напоминало сороконожку, но голова... голова была плоской, вытянутой, с массивными челюстями, как у крокодила. Хитин отражал свет фонаря мокрым, нездоровым блеском. Оно двигалось неправильно. Слишком проворно для такого массивного тела. Слишком плавно. Ноги перебирали по земле с тихим цокотом, а туловище извивалось, словно змеиное.

Я не дышал. Не двигался. Тварь развернулась — резко, как хлыст — и метнулась к ближайшему дереву. Оно стремительно взмыло вверх по стволу, не сбавляя скорости; когти впивались в кору с влажным хрустом. Я машинально повёл фонарём вслед за ним. В луче света мелькнули изгибающиеся сегменты, цепкие лапы... Оно ползло вверх так же легко, как по земле — гравитации для него словно не существовало. Через секунду тварь исчезла в кроне.

Я стоял, до боли сжимая фонарь, и слушал собственное сердце. Дыхание сбилось. Руки тряслись. Что это было? В штабе никто не говорил о подобном. Никто не предупреждал. Мне стало по-настоящему страшно. Я медленно отступил назад, не отрывая взгляда от дерева. Потом развернулся и бросился бежать в сторону казарм, едва сдерживая панику, чтобы не привлечь внимание. Туман позади меня сомкнулся, поглотив ржавые краны и тот кошмар, что я там увидел. Но липкое ощущение чужого, сверлящего меня насквозь взгляда в спину не исчезло.

Внезапно треск молнии вновь разорвал затянутые дымом небеса. Ослепительная вспышка на миг осветила кладбище железных монстров, ударив в шпиль одного из кранов. Металл вспыхнул призрачным светом, и тени метнулись по земле, как живые. Но и этой секунды мне хватило, чтобы увидеть их.

Двое. Солдаты. Грозные силуэты, идущие прямо на меня сквозь туман. Лица скрыты противорадиационными масками. В круглых стёклах отразилась вспышка молнии, и мне померещились два холодных, нечеловеческих взгляда — словно у хищников, выслеживающих добычу. Сердце пропустило удар. Я боялся сделать лишний вдох. Атмосфера становилась ещё более зловещей.

Тишину разорвал грубый, прокуренный голос одного из солдат: — Ты что тут делаешь?! Заблудился?!

Не успел я отреагировать, как вступил второй — голос моложе, но искажённый защитной маской и приглушённый, словно доносящийся из-под воды: — Немедленно покиньте объект — это запретная зона!

Я испугался, но сделал шаг навстречу патрулю. Леденящий душу ужас от встречи с неведомым не отпускал, инстинкт толкал меня к людям — подальше от того проклятого места.

Но стоило мне лишь немного приблизиться, как тот, с прокуренным голосом, вскинул автомат и направил дуло прямо мне в грудь со словами:

— Стоять! Кто такой?! Что здесь делаешь?!

Воспоминания: день второй. Мясник из морга.

Утро выдалось тяжёлым.

Наш командир — капитан Василий Степанович Торопов разбудил нас рано. Дальше — строевая проверка, получение снаряжения. Быстрый инструктаж. Всё это происходило без лишних слов, по отлаженному, почти военному распорядку, потому что времени на раскачку не было. Впрочем, а что ещё можно было сделать в ситуации, когда старая пословица «беда научит» становилась главным постулатом теории выживания.

Не хватало раций — приспособили рельс. Не было костюмов радиационной защиты — сами клепали защиту из листового свинца: на лобник, на затыльник, разборная жилетка на грудь и на спину. Поверх этого всего — прорезиненный фартук, в руки — совковая лопата, и вперёд.

А вдобавок к этой броне мне выдали и стандартный комплект дозиметриста: индивидуальный переносной счётчик, запасные батареи, плоский свинцовый щиток для кратковременной защиты при замерах, канистра с йодистым раствором и пачка таблеток йодида калия.

Ещё вчера я был обычным выпускником ПТУ с направлением в приличный институт, но уже сегодня натягиваю на себя самодельный доспех, словно средневековый рыцарь перед битвой с пока ещё невидимым врагом.

Спустя некоторое время каждый из нас получил возможность ознакомиться с журналом своей группы — тетрадью в жёсткой обложке, куда записывались все показания и передвижения по территории закрытого города.

Но меня не отпускало вчерашнее. То, что я увидел в тумане возле ржавых кранов. Трёхметровая тварь с сегментированным телом и десятками конечностей. Мозг отказывался верить глазам — такого не должно существовать. Может, это была галлюцинация? Усталость с дороги? Первые признаки лучевой болезни?

Я пытался убедить себя в этом всю ночь, но липкий страх не отступал. И теперь, глядя на стопку журналов предыдущих смен, я понял: мне нужно узнать правду. Хотя бы попытаться понять, что происходит в этом проклятом месте.

Пока остальные проверяли счётчики и подгоняли свинцовые жилетки, я присел к столу, заваленному журналами предыдущих групп. Любопытство — коварная штука. Или это был не просто интерес, а инстинкт самосохранения? Я должен был знать, с чем столкнулся.

Я начал листать чужие записи: та же рутина, те же маршруты, те же цифры. Почерки разные — от аккуратного до судорожного, будто писали на бегу или в спешке. И вдруг мне на глаза попалась тетрадь предыдущего дозиметриста: несколько скомканных листков были аккуратно спрятаны между страниц журнала замеров. Большая часть записей обрывалась на полуслове, но даже этого было более чем достаточно, чтобы понять: здесь происходило что-то странное, страшное… и, возможно, всё ещё происходит.

Внимательно изучив фрагменты беглой записи от руки, я выделил для себя несколько самых заметных и сохранившихся строк:

15 октября. Валентин опять ходил к четвёртому реактору. Говорит, слышал скрежет в вентиляции. Я сказал — крысы. Он посмотрел на меня так... Как будто я идиот. «Крысы не скребутся снаружи вентиляционной шахты. На высоте 40 метров».

18 октября. Пропал Сергеев. Официально — дезертировал. Но его сапоги нашли в подвале сектора Б, причём оба. Так аккуратно там стоят, будто он их снял и ушёл босиком. Кто, блядь, снимает сапоги в радиоактивном подвале?

20 октября. Я видел это. Никто не верит, но я ВИДЕЛ. В тоннеле, за третьим контуром. Оно ползло по стене. Размером с собаку, но не собака. Слишком много ног. И глаза... Боже, глаза светились. Не отражали свет — светились сами. Как у...

Записи были датированы с разницей от месяца до нескольких недель до аварии, и от этих деталей становилось тревожно. Холодок пополз по спине. Значит, я не сошёл с ума. Другие тоже видели.

В ту самую минуту прочтения этих записок, написанных моим, предположительно, предыдущим коллегой, я впервые по-настоящему осознал, что с этим закрытым городом происходит что-то жуткое. Но то, что я нашёл дальше, и вовсе заставило меня испытать такой страх, которого я до этого в жизни не испытывал.

Я продолжал изучать журналы прошлых групп, дозиметристов и других специалистов. В основном это была всё та же рутина, вот только один журнал был толще остальных. Я осторожно открыл его — записи велись плотно, без пропусков. Это были записи военных, возможно, из нашей части. Начиналась запись стандартно: «Группа "Берег-8"» и номер воинской части. Последняя запись датирована вчерашним числом — как раз день моего приезда в закрытый город Могилёвск-7.

Когда я перевернул ещё пару страниц, из журнала выпал сложенный вчетверо лист. Рукописный текст, штамп в углу: «Совершенно секретно».

Докладная записка. Дата — позавчерашняя. Адресат: полковник Чертенко В.С., командир в/ч 41-287.

Я быстро пробежал по тексту глазами. Во рту пересохло. Строки были неровными, но старательными — писал человек, который привык к армейской дисциплине и боялся ошибиться.

«Товарищ полковник,

Докладываю о происшествии 15 ноября 1971 года в 14:41 при выполнении спецзадания группой сержанта Ковалёва Г.И. в составе 5 человек.

Группа спустилась в подземный комплекс станции (зона «Четвёрка», блок Ц, уровень минус четыре) для проведения радиационной разведки и картографирования. Я находился на связи с группой в качестве оператора.

В 14:52 сержант Ковалёв доложил о входе в катакомбы четвёртого уровня. Связь была устойчивая. Радиационный фон в пределах допустимого.

В 15:23 связь прервалась на 3 минуты. Затем восстановилась. Голос Ковалёва был возбуждённым, речь сбивчивая. Он передал:

"База, мы... мы тут не одни. Тут что-то движется. Большое. Очень большое. Похоже на паука, но... размером с грузовик. У него... Господи, у него СТОЛЬКО конечностей, и оно быстро ползёт прямо на нас!"

Затем послышались крики, автоматные очереди и треск помех. Связь оборвалась окончательно в 15:31.

Повторные попытки выхода на связь результата не дали.

Прошу разрешения на организацию поисково-спасательной операции.

При этом считаю необходимым отметить: личный состав группы опытный, дисциплинированный. Однако не исключаю воздействия на бойцов повышенного радиационного фона, возможных токсичных газов или других факторов, способных вызвать массовые галлюцинации.

Рядовой Дёмин В.А., оператор связи

Примечание: контрольная запись радиопереговоров с группой (включая фрагменты с посторонними шумами в линии) изъята представителем вышестоящего начальства для экспертизы аппаратуры связи и выяснения характера зафиксированных звуков.»

Я медленно сложил листок обратно. Руки похолодели. Пальцы слегка дрожали — главное, чтобы никто не заметил.

«Массовые галлюцинации» — рядовой Дёмин явно писал это, чтобы не выглядеть сумасшедшим. Чтобы его не списали. Но сам-то он наверняка не верил в массовые галлюцинации боевых товарищей — это чувствовалось между строк.

Пятеро опытных военных пропали при загадочных обстоятельствах. Пятеро увидели одно и то же. Стреляли в одну цель. Это не похоже на коллективную фантазию. Значит, то, что я видел вчера, — реально. И оно всё ещё здесь, в этом проклятом городе.

Я снова вспомнил вчерашний вечер, и холодок пополз по спине сильнее. Документы с грифом «секретно». Строчка про смертную казнь за разглашение. Это место хранило тайны. Опасные секреты. И теперь мне предстояло с ними столкнуться лицом к лицу — хотел я того или нет.

Стараясь уйти от неприятных мыслей, я перевёл взгляд на капитана Торопова и на остальных ребят: все такие обыденные, простые, каждый занят своим делом. Кто-то шутил. Кто-то проверял счётчики. Рутинное утро перед очередной сменой — словно вчерашний инцидент случился в другой реальности.

Никто не говорил про «Четвёрку». Про катакомбы. Про то, что произошло там внизу.

Никто ничего не знал. Ну или делали вид, что не знают.

— Ты чего залип? — окликнул меня наш командир Торопов. — Пошли, грузимся.

Я сунул записку обратно в журнал и встал. Свинцовый жилет давил на плечи сильнее, чем ещё пару минут назад. Или это я просто впервые почувствовал, сколько весит то, что я только что узнал.

Инструктаж был коротким. Капитан говорил чётко, без патетики:

— Работаем по маршруту: сектор Б, восточная ограда реактора. Обход по часовой стрелке. Три контрольных пункта с замерами: 500, 1500 и 2000 м от оси. Время нахождения в горячей зоне для каждого человека — не более 6 минут. После 6 минут — ротация, подменяет следующее звено. Запомнили?

Торопов дал временные нормативы и чётко расписал, кто за что отвечает. Первый — измерение на поверхности. Второй — смывные пробы: марля, спирт. Третий — фиксация в журнале.

Я получил роль того самого регистратора-хронометриста: в мои новые обязанности входило вести журнал и принимать показания от первого номера. Моим первым номером оказался добродушного вида молодой специалист, почти мой одногодка, по имени Валерий Анатольевич Рудницкий.

Худой и вытянутый, как телеграфный столб, Валера производил впечатление интеллигента, совершенно не приспособленного к суровой действительности: из-за тяжёлых роговых очков, что постоянно сползали ему на нос, и добродушного, распахнутого взгляда он казался странно знакомым. Глядя на него, невозможно было не улыбнуться. Перед нами стоял вылитый Шурик из «Операции "Ы"», словно сошедший с экрана гайдаевской комедии и по ошибке забредший в этот закрытый город.

Это был честный, способный к самопожертвованию и отчаянно смелый человек. Тихий и упрямый Валерий был одним из тех немногих, кто не умеет беречь себя, когда рядом кто-то другой рискует.

Выход на линию начался: построение, проверка счётчиков, синхронизация часов и последнее напоминание — не задерживаться. Я всегда носил на руке часы с крупной, хорошо заметной секундной стрелкой и отдельным малым циферблатом для подсчёта минут. Эти часы в дальнейшем не раз спасали мою жизнь, поскольку именно по ним я мог с высокой точностью контролировать, сколько минут и секунд нахожусь в том или ином месте.

Мы выехали в грузовике ЗИЛ вдоль кюветов к восточной ограде станции. Дорога была местами скользкая: ранний лёд, опавшая листва и пепел. Слева и справа — череда странного вида пирамидальных зданий. Их монументальный вид и периодически снующие между ними странной формы машины тут же натолкнули меня на мысль: возможно, рассказы местных, которые твердили о тайных биолабораториях, в чём-то были правдой.

Первый контрольный пункт условно называлась «Кладбище техники» и располагался на линии 500 м от внешнего контура корпуса Могилёвской АЭС. Сюда начали свозить радиоактивную технику, что была использована или всё ещё использовалась при ликвидации последствий аварии и либо была повреждена в результате, либо оказалась вовсе непригодной для использования людьми в связи со слишком сильным радиационным загрязнением. Здесь можно было встретить все виды техники: от тяжёлых КамАЗов и КрАЗов до вертолётов Ми-6, Ми-8. Была даже пара гигантских винтокрылых машин, но точную модель я не припомню. Увидел их тогда в первый и, пожалуй, последний раз в жизни.

Те, кто шёл в зону, держали счётчики в вытянутой руке, брали замеры поверхности, потом — в трёх местах: на асфальте, на обломке металла в кювете. Дозиметр более не щёлкал, а пищал. Стрелка дёргалась, фиксируя сначала — десятки микрорентген в минуту, потом — сотни, и в конце концов появлялись сотни рентген в час на металлических обломках.

Во второй контрольной точке, 1500 м, показания были выше у металлических остовов и в низинах, где скапливалась пыль. Это место мы прозвали Чёрный лес, но местные почему-то его окрестили Мёртвым. Деревья в этом месте были покрыты густым чёрным налётом — то ли сажа, то ли радиоактивная пыль, осевшая после выброса. Выглядело это место по-настоящему жутко.

Мы собирали смывные пробы. Марля, смоченная спиртом, протирала поверхность. Отрывок вкладывали в бумажный пакетик, подписывали и относили в мобильную лабораторию. Пытаться вскрывать пробирки на месте было опасно.

Третий контрольный пункт находился в двух километрах от станции — железнодорожный узел возле того самого места, где вчера в тумане я наткнулся на ржавые краны. Память тут же выплеснула образ: трёхметровая тварь, взмывающая по стволу дерева с нечеловеческой лёгкостью. Я невольно оглянулся по сторонам. Днём всё выглядело обыденно — никаких чудовищ, только перевёрнутый состав и суета ликвидаторов. Но липкое чувство тревоги не отпускало.

Железнодорожный состав перевернулся на скорости. Часть цистерн опрокинулась, и мутная жидкость зелёного цвета разлилась по путям. Запах стоял едкий, химический. Всюду сновали ребята в лёгкой защитной форме с баллонами для дыхания на спине, их лица скрывали маски. Они тащили за собой толстые шланги, что тянулись к странного вида грузовикам — огромным МАЗ-537. Эти машины были способны нести межконтинентальные баллистические ракеты на пусковых установках, но вместо ракет они несли на себе огромные цистерны с насосными установками — что-то вроде промышленных пылесосов, только в сотни раз мощнее. Люди в защитных костюмах пытались откачать зелёную жидкость.

Часть других ребят в подобной форме была вооружена только лопатами. Те, что с лопатами, как мне показалось, были более низшего ранга и выполняли самую опасную и тяжёлую работу. Возле этих людей стояли тяжело вооружённые военные в костюмах, что мне отдалённо напоминали скафандры космонавтов. Выглядят как охранники, — мысленно подумал я, видя, как они прикладами автоматов и матерными словами подгоняли «группу очистки».

Потом нам объяснили, что жидкость эта применяется для дезактивации последствий аварии на Могилёвской АЭС — но в день аварии поезд, спеша доставить сверхценный для ликвидаторов груз, не заметил, что стрелка не переключилась, — состав на полном ходу ушёл на запасной путь и опрокинулся.

Я как дозиметрист выяснил, что дозы по периметру немного дальше от этого поезда обычно спадали, но не всегда. Иногда рядом с, казалось бы, чистым участком виднелись горячие пятна: куски графита, обломки, где накопилось больше, чем в окружающей земле. Это были ловушки. Стоять в таком месте — означало накапливать дозу незаметно.

Почти сразу один из старших техников с фамилией Петров, человек лет под сорок, седой в висках и с усталыми глазами, почувствовал себя плохо. Сначала — лёгкое головокружение, затем тошнота. Он сказал, что тело как ватное. Торопов моментально отдал команду на выход.

Мы вывели Петрова к грузовику, сняли с него рубашку, поднесли к лицу смоченную в йоде тряпку. В течение первых минут состояние не улучшалось. Он был бледен, губы синие, руки дрожали. Торопов скомандовал:

— Ротация, уходим на базу срочно.

Я записал в журнал: время, показание счётчика на момент выхода Петрова — 480 рентген в час на металлическом остатке, при том, что он провёл в зоне около минуты дольше, чем положено. Грубая ошибка.

Объяснение было простым: люди, техника, нервы, спешка — всё перемешалось. Всего одна лишняя минута — и ты уже можешь умереть. Просто ещё не знаешь об этом.

В машине Петров терял сознание и приходил в себя. Ему давали воду, давали йод. На базу его везли… увезли без нас, под присмотром медиков. Позже я узнал, что у него развилась острая лучевая реакция: рвота через несколько часов, головокружение, слабость. Это было серьёзно, но не смертельно при правильно оказанной медицинской помощи.

Тем не менее инцидент стал тенью на весь наш последующий день. В тот самый миг всем стало ясно: смерть здесь ходит за нами по пятам. Это был жестокий урок, и тем не менее мы должны были двигаться дальше — проверить крышу и кровлю повреждённой станции.

Первый выход на крышу станции я не забуду никогда. Обстановка оказалась чужой, нереальной. В воздухе витал запах гари, впитанный в радиоактивный холод, и поверх этого — невидимый вес излучения: тяжёлый, вездесущий.

Мы шли по крыше. Мы поднимались на самую высокую точку. Я нёс за спиной знамя, и оно то и дело задевало древком поручни лестницы. Полотнище было красным, но никакой идеологии в этом не было. Других знамён тогда просто не знали.

Мы тащили его на верхотуру во славу и память тех, кто начинал сегодня нечеловечески сложную, смертельную, опасную работу. Ребята говорили, что это наша большая общая победа. Наверное, да. И всё же для меня она останется отдельной, личной, персональной драмой.

Среди нас были те, кто пытался отказаться, но отказаться было уже нельзя. Ведь мы сдавали кровь и проходили проверку не просто так. Правда, чувствовали излучение только приборы. Возможно, впервые в военной истории армия сражалась с невидимым противником, и незримая опасность коварно вселяла в солдат ощущение беспечности.

Василий Степанович как мог пресекал это благодушие, но пацаны — они и есть пацаны.

Спуск с крыши был долгим. Мы возвращались молча, каждый думал о своём. Радиоактивная пыль въелась в одежду, в кожу, в лёгкие. Я чувствовал усталость не только физическую — что-то внутри будто надломилось. В голове крутились вчерашние образы: туман, краны, тварь с десятками конечностей. И утренние находки: записки дозиметриста, докладная про группу Ковалёва. Всё это складывалось в жуткую мозаику, смысл которой я боялся понять.

Ближе к обеду, когда мы доложили о выполнении задания, Торопов неожиданно отвёл меня в сторону.

— Ты грамотный, внимательный, — сказал командир. — Приборы читаешь быстро. В штабе для тебя работа есть очень ответственная. Валерий Анатольевич введёт тебя в курс дела. Пойдём со мной.

Первым ударил свет. Холодный, ровный, люминесцентный. Несколько ламп висели под потолком, вытягивая пространство в длину и делая лица чуть бледнее, чем они были на самом деле. Под этим светом всё казалось выцветшим: серо-голубые корпуса пультов, затёртый паркет с квадратным рисунком, белёные стены.

Я вошёл в большое помещение с высокими потолками на четвёртом этаже административного корпуса под самой крышей Могилёвской атомной станции. Тут принимались все наши основные решения и определялся фронт будущих работ. Здесь утверждалась и главная задача: всё должны сделать роботы. Людей использовать только в крайнем случае.

Сам операционный штаб служил нервным центром управления ликвидации последствий аварии. Люди тут напоминали рой трудолюбивых муравьёв, что суетливо и сосредоточенно работали каждый на своём месте над своим заданием. Один юноша сидел совсем рядом со мной перед странного вида мерцающим монитором. Другой мужчина постарше держал на коленях толстую тетрадь и перелистывал страницы, тихо шурша бумагой. Женщина, вид которой наводил на мысль, что она состояла в Комсомоле, не поднимая головы, нервно делала пометки, карандашом отмечая что-то в чертежах, разложенных у неё на столе, а какой-то техник то и дело наклонялся к панели с рядами переключателей чёрных, красных, белых.

Через большие окна в дальней части помещения виднелся силуэт самой станции — постоянное напоминание о масштабе катастрофы и ответственности каждого здесь присутствующего.

Внезапно к Торопову подошёл солдат и негромко что-то сказал. Капитан нахмурился, кивнул, затем обернулся ко мне и коротко махнул рукой, указывая куда-то в сторону дальней стены. Мол, дальше иди, сам разберёшься. Я проводил его взглядом. Они вдвоём вышли через боковую дверь, и дверь за ними закрылась с глухим щелчком.

Я остался один в этом шумном чужом пространстве.

Вдоль правой стены тянулись панели с приборами и схемами, аккуратные ряды, подписи, индикаторы, маленькие лампы, готовые вспыхнуть в любую секунду. Рядом висели фотографии, приколотые кнопками, а возле них листы бумаги с набросками от руки: прямоугольники, стрелки, цифры. На столе у одного из операторов лежала раскрытая папка. В ней торчали бумаги с печатями, а в углу виднелись строки: «Совершенно секретно».

На противоположной левой стене висели карты. Они были повсюду: большие, с линиями дорог и границами зон. Местами их дополняли добавленные от руки пометки. На одной из них густая сетка координат, на другой схематичный план промышленной площадки, а где-то рядом чёрно-белые чертежи, в которых я узнал очертания разных механизмов, машин и роботов.

На одной из карт я заметил красный крест. Надпись рядом: «Сектор Б, подвал. Зона X1. Доступ запрещён».

Я замер. Сектор Б. Подвал. Горло сдавило. Утренние записки всплыли в памяти сами собой. Сапоги Сергеева нашли в подвале сектора Б. Оба аккуратно стоят, будто он их снял и ушёл босиком.

Я отвёл взгляд от карты. Пальцы похолодели. А ведь мы сегодня работали в секторе Б, в том самом, может, в паре сотен метров от этого подвала, от зоны X1, куда запрещён доступ, от того места, где исчез Сергеев.

Совпадение? Я не верил в совпадения. Не здесь и уж точно не после всего, что узнал сегодня утром.

Пытаясь отвлечься от неприятных мыслей, я перевёл взгляд дальше — на стенды у дальней стены. То, что я там увидел, повергло меня в шок. Всё выглядело настолько противоестественно и жутко, что я даже подошёл поближе, не в силах поверить, что мне это не померещилось.

На столе у одного из операторов лежала раскрытая папка. Он отошёл, видимо, забыв её закрыть. В ней торчали бумаги с печатями, а между листами — фотографии. Десятки фотографий. На них были... существа. Членистоногие, насекомые, что-то похожее на пауков и многоножек, но слишком большие, слишком неправильные.

На одном снимке существо размером с кулак имело десять ног, но голова была разделена надвое, точно кто-то попытался слепить двух пауков в одного и бросил свою затею на полпути. На другом — нечто вроде гигантской сороконожки, но с клешнями вместо передних конечностей.

Сердце ёкнуло. Вчерашний туман. Тварь под краном. Три метра длиной, сегменты, десятки ног... Это же оно. Или что-то похожее.

Значит, я не сошёл с ума. Они знают. Они их изучают.

Третье фото показывало скорпиона. По крайней мере, я так решил, пока не заметил раздвоенную голову с двумя пастями, полными хищных зубов. Довершали картину три хвоста разной длины, каждый с жалом на конце.

Я не узнавал ни одного вида. В моём скромном опыте из школьного курса биологии не было ничего подобного. Это не были известные науке организмы, по крайней мере, не те, о которых писали в учебниках.

Под каждой фотографией аккуратная подпись: латынь, цифры, даты. «Образец № 1123, 10.71», «Образец К-712, 11.71». Место обнаружения: «Подвал, сектор Б», «Тоннель, уровень 3», «Вентиляционная шахта, блок С».

Последняя дата — 3 дня назад.

Рядом с папкой двое мужчин в белых халатах склонились над ещё одной раскрытой папкой. Один, пожилой, с редкими седыми волосами и усталым лицом, что-то показывал на фотографии. Второй, помоложе, кивал и делал пометки в блокноте.

На нагрудных карманах их халатов виднелись значки — эмблема с изображением микроскопа и змеи, обвивающей чашу. Биологи.

Но зачем? Что они здесь делают? Что за эксперименты проводят?

Я перевёл взгляд на соседнюю папку. Кто-то оставил её открытой. Там лежал схематичный рисунок — анатомический разрез какого-то существа, отдалённо напоминающего гигантского изопода. Внутренние органы, мышечная структура, нервная система. Всё подписано. Всё детально, но пропорции были чудовищными. Существо на схеме было размером с человека, может больше.

Внизу, под рисунком, мелким почерком было выведено: «Предположительная структура. Образец не извлечён, доступ к зоне ограничен, наблюдения продолжаются».

Наблюдения... значит что-то живое. Что-то, за чем наблюдают. Что-то большое.

Я вспомнил слова из докладной: «Похоже на паука, но размером с грузовик». Мурашки поползли по спине.

— Не приближайся, — раздался голос за спиной.

Я вздрогнул и обернулся. Один из биологов, тот, что постарше, стоял в паре шагов и смотрел на меня внимательно.

— Это засекреченные материалы. Если ты здесь не по делу, лучше отойди.

Я кивнул и сделал шаг назад. Учёный проводил меня взглядом, потом вернулся к своему коллеге, но я успел заметить: на его халате, чуть выше кармана, был пришит ещё один значок — маленький, металлический. Надпись на нём я не разобрал, но символ был странным, если не сказать страшным: стилизованный череп с костями, обвитый колючей проволокой.

Наверное, некий знак особой биологической или химической опасности — подумал я тогда про себя. Ведь точного значения я не знал.

Я отошёл к окну, делая вид, что разглядываю силуэт станции, но в голове крутилась одна мысль: что они нашли в подвалах? Или что прячут? Что за тайные жуткие исследования и эксперименты проводят?

Внезапно я услышал голоса. Двое мужчин разговаривали в центре помещения негромко, но отчётливо. Один голос показался мне знакомым.

Я обернулся и увидел: в центре помещения стояли два человека, пожимающие друг другу руки. В молодом худощавом парне в вязаном свитере песочного цвета я сразу узнал Рудницкого. А вот его собеседника, пожилого мужчину в добротном коричневом пальто, я видел впервые.

Невысокий, сутулый, лет шестидесяти. Валера почти на голову возвышался над ним. На голове незнакомца была чёрная шляпа, которую он не снимал даже здесь, в помещении. Левой рукой он опирался на массивную трость — полированное дерево с серебряным набалдашником. Шагал медленно, волоча левую ногу — вомзножно старая травма?

Я невольно присмотрелся к этому необычному аксессуару. На набалдашнике красовался слегка позолоченный жук-скарабей — древнеегипетский символ, детализированный до мельчайших подробностей. Надкрылья, усики, сегментированные лапки.

Но самым жутким было другое: вокруг скарабея обвивалась серебряная сороконожка. Многоногое тело змеилось буквой «С», каждый сегмент был проработан с анатомической точностью. Тонкие лапки казались готовыми задвигаться в любую секунду. Серебро было настолько искусно отполировано, что в тусклом свете штаба набалдашник будто шевелился.

Я невольно отвёл взгляд. Смотреть на эту штуку было неприятно. Что-то в ней было неправильное и зловещее.

Я подошёл ближе, как раз достаточно, чтобы расслышать разговор. Голос старика был резким, педантичным. Он выговаривал каждое слово с ледяным спокойствием:

— Вы же отдаёте себе отчёт, что если наши механические помощники утратят работоспособность, то на кровле станции массово выведут людские ресурсы?!

Старик сделал паузу, давая юному собеседнику время осознать тяжесть сказанного, и добавил:

— Подобное решение уже санкционировано специальным комитетом.

Последние два слова прозвучали с особым весом. Специальный комитет. Так, точно все тут присутствующие понимали, что это значит.

Старик вдруг резко замолчал, заметив меня. Повернулся. Свет из окна отразился в его круглых зрачках. На мгновение я увидел лишь два белых слепых круга вместо глаз. Потом он слегка наклонил голову, и я заметил его взгляд на себе — холодный, изучающий, будто он пересчитывал мои кости сквозь одежду.

От него пахло резко, химически: формальдегид. Я узнал этот запах — в училище мы препарировали лягушек, и в лаборатории стоял тот же запах консервированной смерти. Но там он был слабым, здесь же — густым, въедливым, будто этот человек буквально пропитался им.

— Добрый день, — обратился незнакомец ко мне, выговаривая буквы с лёгкой задержкой перед каждым слогом. — Если, разумеется, данное определение применимо к текущей ситуации.

Я растерялся, не знал, что ответить, протянул руку, приветливо улыбнулся и представился.

Пожилой мужчина медленно снял чёрную кожаную перчатку. Его рука была холодной, пальцы длинными — руки хирурга или музыканта. Он крепко пожал мою ладонь. Я почувствовал, как набалдашник трости под его ладонью — холодный металл со скарабеем и сороконожкой — упирался мне в запястье.

— Макаров Константин Борисович, — произнёс он размеренно. — Начальник медико-санитарной части объекта Могилёвск-7, а также руководитель робототехнического направления.

Его взгляд задержался на мне чуть дольше, чем было нужно. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Торопов сообщает, что вы — парень толковый. Приборы интерпретируете оперативно. Паническим реакциям не подвержены, — голос его звучал так, точно он зачитывал заранее заготовленный текст. — Это соответствует действительности?

— Стараюсь, — ответил я. Не знал, что ещё сказать.

— Превосходно, — он медленно кивнул, и мне почудилось, что он мысленно делает пометку обо мне в каком-то невидимом блокноте.

Макаров повернулся к Валере.

— Валерий Анатольевич, произведите ознакомление товарища с рабочим процессом. Продемонстрируйте дистанционную систему управления нашими робототехническими изделиями. Покажите «аквариум», объясните что к чему.

Константин Борисович обратил на меня свой взор и без особого энтузиазма констатировал:

— У нас новый оператор.

Валера быстро кивнул. Я заметил, что он старается не встречаться взглядом с Макаровым.

Константин Борисович снова посмотрел на меня — долго, оценивающе, потом слегка наклонился вперёд, опираясь на трость. Скарабей на набалдашнике блеснул в свете ламп, и на миг показалось, что сороконожка действительно шевелит своими серебряными лапками.

— Знаете ли, почему вы здесь? — спросил меня Макаров, и в его голосе прозвучало что-то презрительно-снисходительное, точно он беседовал с нерадивым студентом.

Я промолчал, и он, будто наслаждаясь моей растерянностью, позволил тишине затянуться на несколько секунд.

— Потому что вы — грамотный специалист. Дозиметрист с дипломом отличника. Вас классифицируют как ценный кадровый ресурс.

Макаров сделал паузу, протирая морщинистые складки на краях засохших старческих губ носовым платком.

— А у реактора трудятся работяги. Солдаты. Их ресурсная ценность ниже. Это несправедливо, но это реальность.

Он надел перчатку обратно на ту руку, которой со мной поздоровался ранее, и продолжил:

— Следовательно, работайте эффективно. За себя и за этих ребят. Каждый сохранённый экземпляр имеет значение. Понимаете?

Слово «экземпляр» прозвучало странно, будто он говорил не о людях, а о каких-то объектах для научного или медицинского учёта.

Макаров хлопнул меня по плечу. Прикосновение мне показалось обезличенным и механическим. Я почувствовал лёгкое давление его длинных пальцев сквозь одежду.

— Идите, — сказал Константин Борисович, провожая нас взглядом. — Помните: каждый час функционирования робота вместо живого организма — это чья-то сохранённая жизнь. Не утрачивайте осознание данного факта.

Валера взял меня за локоть и настойчиво, почти дёргая, указал на дверь в противоположном от нас дальнем углу.

Мы пошли к выходу. Я обернулся на пороге. Макаров стоял у стола, склонившись над схемами, опираясь на трость. Его чёрная шляпа и силуэт казались неуместными в штабе ликвидации последствий аварии, будто он персонаж из старого немого фильма, что лишь по воле случая оказался здесь.

Золотой скарабей на трости, отдаляясь, поблёскивал в тусклом свете, а серебристая сороконожка, обвивающая его, казалась готовой в любой момент соскользнуть с металла и заползти по рукаву пальто этого жутковатого старца.

Когда мы вышли из штаба и спустились на первую площадку, Валера резко остановился. Оглянулся через плечо — проверяя, нет ли кого рядом. Потом наклонился ко мне и сказал вполголоса:

— Слушай, держись от него подальше.

— От кого? От Макарова? — я не смог скрыть своего удивления.

Валера кивнул, поправляя сползшие очки.

— Его тут прозвали... — мой новый товарищ замялся, будто боясь произнести вслух. — Кровавый Барон. От инициалов — Константин Борисович. А ещё потому что он... — Валера вновь резко остановился и не договорил.

— Потому что он что? — спросил я тише.

Валера посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде я видел страх.

— Потому что Макаров работает в морге медицинской части. Официально — он патологоанатом, судмедэксперт, но на самом деле... — Валера сглотнул. — Ходят слухи, что Константин Борисович — словно кровавый мясник. Помешан на всяких кошмарных вещах и ставит эксперименты над трупами. Солдат, рабочих, тех, кто погиб тут при странных обстоятельствах.

У меня похолодело внутри.

— Какие эксперименты? — поинтересовался я вполголоса.

Валера говорил тихо, а я невольно прислушивался к шагам в коридоре наверху. Где-то хлопнула дверь. Чей-то голос прокричал приказ, потом снова тишина.

— Не знаю точно, — Валера нервно облизнул губы. — Но говорят... что в подвале медчасти есть старая лаборатория. Закрытая ещё с времён начала строительства станции. Туда никого не пускают. Только он ходит. По ночам. С фонарём.

— И что происходит в этой лаборатории? — я не смог сдержать ужас от услышанного.

— Не знаю! — Валера повысил голос, потом спохватился и понизил до шёпота. — Никто не знает. Но один техник рассказывал... что слышал звуки оттуда. Ночью. Нечеловеческие. Щёлканье какое-то. Будто... точно кто-то огромными клешнями стучит по бетону.

Валерий резко прервал рассказ и, взглядом указывая на окружающие стены, тихо произнёс:

— Я не могу тебе всё рассказать. Тут... уши везде, понимаешь? Чем-то явно не простым они здесь на самом деле занимаются! Какие-то жуткие проекты ведут под грифом «совершенно секретно»!

— Валер, ты серьёзно?

Я вспомнил холодный взгляд Константина Борисовича и его странный лексикон: «биологический материал», «экземпляр». Слова про «специальный комитет».

— Серьёзнее некуда, — Валерий кинул на меня усталый взгляд и с раздражением спросил. — Видел, как он на тебя смотрел? Не как на человека, а как на... образец. Как энтомолог смотрит на жука, которого собирается препарировать.

— Энто... что? — я нахмурился.

— Он ещё и биолог, — голос Валеры задрожал, — он не только патологоанатом. Он ещё и специалист по насекомым... — Валера понизил голос почти до шёпота. — Членистоногим. Жукам, паукам, сороконожкам, многоножкам и прочей мерзости. До «Могилёвска» Макаров работал на закрытом объекте. В Арзамасе-16. Проект назывался... «Биоморф», кажется. Разработка биологического оружия. Модифицированные организмы на базе членистоногих.

Мне стало по-настоящему жутко.

— И что случилось?

— Говорят, эксперимент вышел из-под контроля. Были инциденты. Были и... жертвы. Несколько человек погибло при загадочных обстоятельствах, — Валера сглотнул. — Точно не знаю подробности — это всё закрыто грифом «совершенно секретно». Но его сослали сюда. Типа, дали последний шанс — «искупить вину перед партией» на ликвидации. — Он нервно усмехнулся. — Только вот мало кто знает, чем он тут на самом деле занимается. В особенности в тайных лабораториях станции и в морге.

— А трупы... — я запнулся. — Их хоронят?

— Семьям отдают? — добавил я тише.

Валера покачал головой.

— Нет. Никого отсюда не выпускают. Даже мёртвых. Режимный объект. Если кто-то погибает — хоронят тут, на местном кладбище за периметром. Или... — Он замолчал.

— Или что?

— Или сдают в морг. Макарову. Для «документирования причин летального исхода». — Валера криво усмехнулся. — Вот только некоторые трупы оттуда не выносят! Вообще. Их списывают как «утилизированные в связи с радиоактивным заражением». А что с ними на самом деле... — Валера развёл руками.

Я снова вспомнил набалдашник трости — этот жуткий образ словно впился в моё сознание и не хотел отпускать. Золотистый скарабей. Серебряная сороконожка, обвивающая его буквой S. Усики, сегменты, волоски на лапках — всё проработано с хирургической точностью.

Валера склонился так близко, что я почувствовал его дыхание на своём ухе, словно опасаясь, что нас подслушивают, но всё же шёпотом продолжил:

— Биологическое оружие. Сверхсекретное. Возможно, станция рванула не просто так. Я деталей не знаю, но из того, что мне удалось выяснить... Курируют эти проекты самые высокие чины. Министерство обороны. КГБ. Причём иногда они сюда приезжают лично, ночью. Выставляют караульных, и на внутренний двор недалеко от штаба садятся правительственные чёрные «Волги» без номеров.

Я кивнул, но всё же решился тихо поинтересоваться:

— И откуда тебе всё это известно?

Валера снова оглянулся по сторонам и наклонился ещё ближе.

— Я тут уже несколько месяцев. Успел повидать разное... К тому же мой сосед по комнате работает в охране. Он многое рассказывал. — Валера выдохнул. — Ну а как ты думаешь, когда весь периметр перекрыт? Караульный на каждом углу? Патрули по всему комплексу? Нас за несколько дней предупреждают, чтобы запаслись продуктами и сидели безвылазно. Затаились. На улицу ни ногой.

Я молчал, не зная, что ответить.

— Слушай меня внимательно, — Валера поправил очки и выпрямился. — Работай, выполняй то, что тебе поручают, и слушайся приказов. Но к этому мяснику не подходи, лишнего ни у кого не спрашивай. И если Макаров позовёт тебя куда-то... — Валера замолчал, потом добавил. — Найди причину отказаться. Любую. Ясно?

Мы спускались дальше по лестнице, а в голове у меня засел неприятный вопрос, от которого стало по-настоящему страшно.

А что, если взрыв на станции — не просто авария?

Воспоминания: день третий. Новичок.

Реальный успех нашей роботизированной миссии, как объяснил мне утром Валера, был нашим последним аргументом, что можно избежать или хотя бы минимизировать жертвы среди наших коллег, работников станции и простых солдат, которых гнали из-под местной части, часто не задумываясь об их безопасности.

Тогда я впервые по-настоящему задумался о классовой несправедливости — с острым чувством вины и... бессилия. Мы, инженеры, люди науки, сидели тут в относительной безопасности, управляя машинами на расстоянии, в то время как обычные ребята в военной форме рисковали жизнью. И никто не спрашивал их мнения.

Одной из моих новых задач стало управление сложными движимыми системами, которых тут прозвали ДУМами — от сокращения словосочетания «дистанционно управляемая машина», или, проще говоря, роботами, которых в XXI веке, наверное, назвали бы более новомодным словом «дрон».

Моё знакомство с моим первым роботом началось в комнате с одним крохотным окном, которую здесь называли «аквариум».

Воздух гудел от трансформаторов и пах озоном и перегретым пластиком. Свет был тусклым, тревожно-оранжевым. Говорили, что натриевые лампы меньше утомляют глаза. Но мне казалось, что мы сидим внутри старого радиоприёмника, готового перегореть в любую минуту.

— Садись, новичок.

Валерий кивнул на кресло, похожее на стоматологическое, только опутанное чёрными кабелями. На столе не было привычных органов управления — ни руля, ни штурвала. Только две рукоятки — по одной под каждую руку.

С потолка свисала громоздкая шарнирная конструкция из блестящего металла. Валера, почувствовав мой неприкрытый интерес, решил опередить мой вопрос и сразу пояснил:

— Копирующий манипулятор, тебе он пока не понадобится.

Я сел в кресло оператора. Кожаная обивка была холодной и скользкой от пота предыдущего сменщика.

— Руки сюда, — скомандовал Валера, встав за моей спиной.

Я вытянул руки и положил их на рычаги. Металл был прохладным и слегка шершавым — видимо, краска стёрлась от бесчисленных прикосновений. Пальцы сами легли на рифлёные рукоятки, естественно.

Валера наклонился ближе и принялся объяснять:

— РУДы — ручки управления двигателями, почти как на самолёте, но...

Договорить он не успел — в этот же момент массивная металлическая дверь заскрипела и медленно отворилась. Я невольно вздрогнул.

В наш «аквариум» вошёл пожилой седовласый мужчина в поношенной техничке с аккуратно застёгнутым воротом. Черты лица — жёсткие, с резкими скулами; густые брови, как у Брежнева, и прямой взгляд. От него пахло табаком и аптечным спиртом. Под нос он тихо напевал:

— А я играю на гармошке… у прохожих на виду…

Он не успел допеть. Валера резко обернулся на скрип двери и, продолжая мелодию, подхватил:

— С днём варенья! С днём рождения, дорогой наш Геннадий Ильич!

— Благодарствую, Валерий Анатольевич.

— Да брось ты, — махнул рукой Валера. — Крепкого здоровья тебе, Геннадий Ильич, чтобы руки не дрожали, голова работала и чтоб вся эта... — он обвёл взглядом помещение, — красота вокруг нас наконец закончилась. Ну и чтоб дома ждали — это самое главное.

— Присоединяюсь, — добавил я и пожал протянутую мне руку.

Рукопожатие было крепким, уверенным — ладонь жёсткая, с застарелыми мозолями у основания пальцев. Руки человека, который всю жизнь работал с металлом и инструментами.

Незнакомец задержался на миг, а потом добродушно улыбнулся и поинтересовался у Валеры:

— Наш новенький?

— Да, — Рудницкий одобрительно кивнул.

Пожилой мужчина посмотрел на меня внимательно, оценивая, можно ли мне доверить столь сложные в эксплуатации дорогие механизмы, и официально представился:

— Старший техник Быков Геннадий Ильич.

Он остановился в дверях и вдруг широко улыбнулся по-настоящему, как умеют искренне улыбаться люди, которым редко бывает до улыбок.

— Будем надеяться на лучшее, ребята.

В комнате на мгновение стало теплее — ровно на эту одну человеческую ноту.

Геннадий Ильич на секунду задумался и добавил:

— Спасибо за поздравления. Сегодня вечером приглашаю вас обоих покутить. Я угощаю — всё-таки юбилей. Мне теперь шестьдесят пять. Коллектив собирается: посидим за столом, по-человечески отдохнём, обмоем дело. Жуков гитару принесёт — он Высоцкого почти в оригинале на трёх струнах лобает.

«Ничего себе», — отметил я тогда про себя. Быков — почти ровесник Брежнева! Леониду Ильичу в конце ноября было всего на год меньше — шестьдесят четыре, а уже через пару недель, девятнадцатого декабря 1971 года, Генеральному секретарю ЦК КПСС тоже исполнялось шестьдесят пять лет.

— Спасибо, Геннадий Ильич, обязательно придём, — откликнулся Валера, прервав мои размышления.

— С удовольствием придём, — я решил поддержать дружескую беседу.

Как я позже узнал из разговоров ребят, здесь Геннадия Ильича за глаза прозвали крокодилом Геной — не столько за внешнее сходство с персонажем известного советского мультфильма, сколько за характер. В любой обстановке он умудрялся сохранять спокойствие, вежливость и какую-то упрямую внутреннюю свободу. Говорил интеллигентно, будто сама речь могла удержать порядок в месте, где всё давно стремилось распасться на атомы. А ещё он действительно любил книги и, бывало, играл на гармошке.

Быков окинул меня и Валеру одобрительным взглядом, удовлетворенно отметив коротким движением головы.

— Будьте добры, — произнёс он, любезно обращаясь ко мне на «вы». — Слушайте внимательно.

Старший техник подошёл ближе, не торопясь. Длинными пальцами с коротко подстриженными ногтями коснулся ручек управления на столе возле моих рук, проверяя всё ли в порядке. Потом его взгляд скользнул по мерцающему экрану, манипулятору и пульту. Всё выглядело так, будто он без слов собирал воедино картину из десятка мелочей.

— Валерий Анатольевич, — обратился он к Рудницкому ровно и вежливо, — будьте рядом и, пожалуйста, проследите, чтобы ваш товарищ не спешил и работал аккуратно.

Валера коротко кивнул и отступил на полшага, оставаясь у меня за плечом.

Геннадий чуть наклонился к пульту, щёлкнул тумблером — мягко, но уверенно, с привычкой человека, который делал так полжизни. Тут же на панели загорелся ряд лампочек, и где-то в стене ответил глухой, утробный гул. Трансформаторы приняли нагрузку.

— Значит, так, — продолжил Быков, не повышая голоса, обращаясь уже к нам обоим. — Здесь у нас не игрушки. Машины дорогие, железо редкое, кабель — дефицит. Будьте бдительны и держите в голове.

Он перевёл взгляд на меня.

— Управление простое только на словах, — продолжил Быков. — На более серьезных машинах руку кладёте на ручку, почувствуете сопротивление — значит, упёрлись. Но табуретка учебная, обратной связи нет. Придётся ориентироваться только по картинке.

Я молча слушал, стараясь не выдать, что ладони вспотели ещё до того, как я вообще увидел, с чем мне предстоит работать.

Геннадий Ильич, уловив мой невысказанный вопрос, посмотрел на меня тем самым взглядом, которым учитель смотрит на ученика.

— Для начала вы, как новичок, будете работать на учебном изделии, — сказал он. — Его тут называют по-разному.

Быков уже собирался продолжить, но Валера его опередил:

— Калека.

Я взглянул на друга вопросительно.

— Учебная тележка, — спокойно пояснил Геннадий Ильич. — Ну или ещё табуретка на колёсах. Так её прозвали наши институтские умники на прошлой неделе.

Моё удивление, видимо, было слишком заметным, и Быков сразу объяснил, откуда пошло название.

— Табуретка — потому что сварена грубо: каркас из стальных уголков, камера от системы наблюдения «периметр» кое-как примотана синей изолентой, вся конструкция — размером с небольшой ящик. Поставили всё на поворотные колёса от списанной каталки из медсанчасти.

— Из морга? — уточнил я, и в голосе прозвучала неуверенность. Я сразу вспомнил вчерашнее неприятное знакомство с кровавым бароном — мясником Макаровым.

— Ну или из хирургии, — ровно ответил Геннадий Ильич. — Хрен их разберёт. Резина-то одинаковая: серая, жёсткая. Пустили в цех — а оно на первом же обломке застряло.

Валера усмехнулся и добавил:

— А «калекой» кличут за повадки. Едет куда хочет, слушается через раз. Колёсики маленькие, вертятся как вздумается. Скрип стоит такой, что у некоторых операторов зубы сводит. Короче, не техника, а наказание.

«Не смешно, а страшно», — подумал я тогда, но смолчал.

— Готовы? — спросил Геннадий Ильич, точно вопрос был чистой формальностью.

Я одобрительно кивнул.

— Тогда слушайте задачу, — продолжил он. — В конце коридора стоит банка из-под тушёнки. Маршрут простой, но коварный: по пути выставлены кирпичи, обломки бетона. Ваша цель — пройти коридор, не зацепить препятствия, не закрутить кабель и вытолкнуть банку в люк. Без суеты, без рывков.

Он отдельно подчеркнул главное:

— Просто доведите машину до цели. И будьте добры, следите за проводами: они, как вы уже знаете, у нас в дефиците.

Геннадий Ильич перевёл взгляд на Валеру:

— Валерий Анатольевич, контролируйте кабель. Если начнёт наматывать — сразу останавливайте. Вы все поняли?

— Понял, — коротко ответил Валера.

Быков щёлкнул тумблером. Щелчок. На экране вспыхнула картинка. Пол был слишком близко. Горизонт завален. Камера, примотанная изолентой, дрожала даже от гула вентиляции. Бетон в чёрно-белой ряби казался чужим и мёртвым.

У табуретки пульт был простой: те самые две короткие ручки на столе, каждая на своё колесо. Левый — задаёшь ход слева, правый — справа. Никаких ощущений, никакой тактильной обратной связи. Только ты — и дрожащая картинка на экране управления, поступающая с камеры, примотанной синей изолентой.

Я осторожно шевельнул рукой — и изображение дёрнулось.

— Двигайся плавно, не спеши, — негромко напомнил мне друг Валера, что все еще стоял у меня за плечом.

Я попробовал снова. Табуретка поползла вперёд, но её тут же повело в бок. Колёса жили своей жизнью. Чуть сильнее нажал — и машина начинала юлить, точно пьяная.

В динамиках стоял визгливый скрип резины, а бетон отдавал тот самый больничный звук каталки — только усиленный и зловещий.

Первый кирпич высунулся в кадр внезапно — крупный обломок на полу. Я попытался обойти его, но табуретку повело слишком резко, и кабель сзади натянулся дугой. Валера тут же наклонился к катушке, удержал провод и тихо скомандовал:

— Не дёргай!

Я замер. По экрану прошли белые полосы помех — снег, будто сама среда сопротивлялась.

Геннадий Ильич посмотрел на меня ровно, без упрёка.

— Видите? Тут главное — не продавить, а почувствовать. Спокойно думайте на два движения вперёд и не торопитесь. В нашем деле важна не скорость, а аккуратность.

Я перевёл дух, сфокусировался на задании — и машина снова поползла. Вскоре я уже обошёл свой первый обломок, затем второй.

Коридор на экране был пуст и мёртв. Арматура торчала из бетона, как кости. Вдали блеснула банка у самого люка.

— Вот она! — восхищённо воскликнул Геннадий Ильич. — Только без рывка, — констатировал он уже более сдержанно.

Я подвёл табуретку вплотную и лёгким толчком корпуса сдвинул банку. Она звякнула и поползла по бетону, упрямо сопротивляясь, будто не хотела уходить в темноту. Я добавил ещё чуть-чуть, по миллиметру. Банка качнулась и исчезла в люке.

В тот момент я ощутил триумф, точно новичок-хоккеист, забросивший свою первую решающую шайбу. Валера взглянул на меня и, едва заметно улыбнувшись, выдохнул:

— Есть контакт.

Геннадий Ильич отметил коротким движением головы.

— Неплохо, — сказал он, — для первого раза.

Он выдержал паузу и добавил уже сухо, возвращаясь к реальности:

— Но табуретка. На ней вы учитесь ехать, а дальше будет Гоша.

Я невольно напрягся.

— Другая масса, другая инерция, — продолжил Быков. — И появится главное — манипулятор. Рука. С ней ошибок не прощают. Управлять клешнёй куда сложнее, чем просто обходить препятствия и толкать банку. Так что не расслабляйтесь.

Я кивнул, чувствуя, как внутри поднимается холодок. Только что мне казалось, что я сделал нечто важное, а оказалось — лишь начало пути.

— Руки от пульта. Давайте немного расслабимся и отведём дух, — прервал мои размышления прокуренный голос Геннадия Ильича.

Валера и в этот раз не удержался и, пододвинувшись ко мне поближе, добавил полушёпотом с той самой своей улыбкой, которая всегда появлялась не вовремя:

— Смотри, только кисть себе не вывихни, салага. Она тебе ещё пригодится.

Я отпустил рукоятки. Пальцы болели, будто я не за пультом сидел, а мешки разгружал. Я потёр запястье и только теперь заметил, как тихо шумит помещение: вентиляция, трансформаторы, тонкий писк какого-то блока питания. Всё складывалось в один постоянный фон. Незаметно давило на голову.

— Молодец, — коротко подытожил мои первые успехи Валера.— Для табуретки — неплохо.

Геннадий Ильич не похвалил и не упрекнул — просто перевёл разговор на следующий этап и деловито, без церемоний произнёс:

— С управлением учебным изделием ты справился, теперь пришло время познакомиться с Гошей.

От одного слова у меня внутри что-то сжалось. Табуретка была смешной, нервной, почти игрушечной, а Гоша звучал уже солидно — почти как товарищ.

Роботов в Могилёвске семь собирали по всему Союзу: свозили откуда могли, вытаскивали из хозяйств, из опытных цехов, из забытых складов. Где-то нашли обыкновенный трактор с дистанционным кабельным управлением, доставили сюда, обшили свинцом, приделали бульдозерный нож и прозвали «трудягой». А потом появилась модификация с механической рукой — манипулятором. Её местные прозвали «Гоша».

И вкалывал он не хуже фантастического вида телеуправляемых машин, смонтированных на шасси советского лунохода — того самого, что катался по Луне в начале семидесятых. С этими почти космическими аппаратами я познакомился позже… но обо всём по порядку.

Геннадий Ильич, как всегда, обратился ко мне вежливо, но от этого стало лишь тревожнее:

— Будьте добры, уясните для себя главное: если Гошу заклинит или вы запутаете кабель, за машиной придётся идти людям пешком. Возможно — даже вам. Хватать дозу радиации, рисковать собой, чтобы вытащить железо. Так что думайте дважды перед каждым движением.

Через пару минут я уже осваивал новый способ управления. Рычажный блок для хода остался тот же, что и у "калеки". Но теперь к нему добавлялась та самая громоздкая шарнирная конструкция из блестящего металла, что висела над креслом оператора. Копирующий манипулятор — я приметил его сразу, как только вошёл в «аквариум». В чём-то работа с ним повторяла механику человеческой руки: суставы, тяги, упоры создавали ощутимое давление на предплечье и запястье оператора. В этом было главное отличие от табуретки. Там я просто смотрел только на экран, здесь — ещё и чувствовал руками.

— Тут обратная связь, — прочитав мои мысли, пояснил Валера и добавил. — Если Гоша во что-то упрётся — ты почувствуешь.

Новая машина управлялась в два этапа. Сначала оператор подводил её к нужному месту с помощью РУДов — тех же рычагов, что применялись для управления "табуреткой". Затем убирал руки с ходовых рукояток и переключался на манипулятор. Пока машина стояла неподвижно, можно было работать клешней — захватывать, поднимать, перемещать предметы.

Сама клешня не была продолжением моей руки, а скорее отдельным существом с собственным характером — управлять ей было не просто. Её нужно было вести, как ведут человека по льду: спокойно, мягко, но уверенно. Чуть передавил — упёрся. Чуть отпустил — промахнулся.

Я мельком взглянул на Геннадия Ильича, ожидая очередного «будьте добры» — и не ошибся.

— Будьте добры, — сказал он ровно. — Работайте плавно, не рвите, не дёргайте.

Техник наклонился к панели и включил питание. Лампочки загорелись гуще, ярче. Где-то в стене ответил глухой, утробный гул, точно проснулся большой двигатель, спрятанный за бетоном.

На экране вспыхнула картинка — уже другая. Ниже, спокойнее. Изображение не плясало так истерично, как у табуретки. Камера стояла крепче. Кадр был светлее, устойчивее, и технически работать стало проще. Но ответственность от этого никуда не делась.

— Задача простая, — сказал Геннадий Ильич. — Вон тот кирпич в углу — считайте, что топливная сборка. Ваша цель — обойти опасную зону и подцепить с безопасного угла, скинуть в люк. Двигайтесь так, будто вокруг поля. Поняли?

Я кивнул, хотя до конца не понял, что он имеет в виду. Понял позже.

— Время пошло, — добавил он спокойно.

Я осторожно двинул рукой. Гоша подался вперёд медленно, с тяжёлым низким гулом. Уже не визгливый скрип тележки, а настоящий взрослый звук машины. И звук почему-то внушал уважение. И страх.

Я попытался повернуть. Гусеница подтянула, вторая лениво догнала. Машина развернулась не резко, а тяжело, как танк.

Привыкнуть к этому было сложно. Ты чувствуешь движение рукой, а на экране оно приходит с крохотной задержкой, и мозг каждый раз хочет ускориться, помочь. Дёрнуть сильнее.

— Спокойно, — сказал Валера. — Он суеты не любит.

Кирпич лежал в углу прямо в луче камеры. Я подвёл Гошу ближе — и вдруг почувствовал сопротивление в манипуляторе. Лёгкое, упругое, как пружина.

— Видите? — сказал Геннадий Ильич. — Упёрлись. Не давите, обходите.

Я отпустил усилие, отъехал на полметра и попробовал снова — уже внимательнее. Манипулятор послушно качнулся. Клешня раскрылась. Я подал руку вперёд, и металл на экране шевельнулся так, будто у машины действительно была своя конечность.

И тут выяснилось главное: одно дело — объезжать обломки и толкать банку корпусом, и совсем другое — работать клешнёй. Два абсолютно разных, не связанных между собой действия, и каждое требовало отдельных навыков. Сначала подъехать — потом работать клешней. Переключать внимание с хода на захват и обратно. А кирпич, зараза, лежал так, что легко было черкнуть стену.

Я подвёл клешню, попытался схватить — и промахнулся на сантиметр. Металл царапнул бетон. В наушниках коротко хрустнуло. Манипулятор отдал в руку заметным толчком. Я поморщился.

Геннадий Ильич даже не повысил голоса:

— Держите руку спокойно. Исправляйтесь.

Я выдохнул, снова подал клешню — медленнее, сжал. Кирпич дрогнул и пошёл.

— Теперь в люк, — скомандовал Валера.

Я повёл Гошу к люку. Кабель тянулся сзади, заметно дёргаясь при поворотах. Краем глаза я следил за катушкой, за тем, как Валера придерживает капризный провод.

Я подвёл кирпич к люку, наклонил клешню, отпустил хват. Кирпич звякнул и ушёл вниз.

Наступила секунда тишины, в которой я услышал собственное дыхание.

— Неплохо, — сказал Геннадий Ильич.

Он сделал паузу, сопоставляя у себя в голове мой темп и мою реакцию.

— Но запомните, — добавил он. — Клешня — это ответственность.

— Неплохо, — сказал Геннадий Ильич.

Он сделал паузу, сопоставляя у себя в голове мой темп и мою реакцию.

— Но запомните, — добавил он. — Клешня — это ответственность. Ошибка здесь — не просто жестяная банка. Для команды там, снаружи, наша ошибка может стоить здоровья, а порой — жизни.

После этих слов я впервые по-настоящему почувствовал, что мы тренируемся не просто так. Мы тренируемся, потому что у нас тут нет права на ошибку и нет возможности пройти полноценное длинное обучение. У них есть только сегодня, и вчера было уже поздно.

Геннадий Ильич посмотрел на часы — старые советские «Командирские» на потёртом кожаном ремешке:

— Перекур. Пять минут — и возвращаемся. Время у нас не резиновое.

Мы вышли из «аквариума» в огромный главный зал. Здесь было просторнее, холоднее и пахло иначе: сваркой, соляркой и сыростью бетона. Где-то ругались, где-то смеялись. У бочек стояли мужики — грели руки, пили что-то горячее из гранёных стаканов. Дым висел под потолком тонкой серой пеленой.

Валера закурил и, не глядя, протянул мне сигарету. Я отказался. У меня и без того в горле пересохло.

— Наши машины не легковушка, — сказал он, выпуская дым. — Принцип танковый. Гусеницы по сторонам крутятся по-разному. Дёрнешь резко — заклинит или гусеницу скинет. Кабель всегда тащит сзади, как хвост. У наших аппаратов пуповина на пару сотен метров. Они по нему и питаются, и команды получают. Зацепится за арматуру или, не дай бог, порвётся — придётся нам лично переться его вытаскивать.

— А по радио нельзя? — спросил я. — Я подумал: раз на луноходах антенны есть…

Валера усмехнулся:

— На антенны не надейся. Есть у некоторых наших исполинов передатчики — телевизионный канал, чтоб картинку гнать, и резервное управление по радио. Но под землёй и в железобетоне сигнал как в вате. Да и радиация электронику глушит. Поэтому старый добрый кабель надёжнее.

— У поздних моделей, — ровно добавил подошедший к нам Геннадий Ильич, — даже кабелеукладчик ставили, чтобы трос сам разматывался и не путался под гусеницами. Но у наших машинок этого роскошества нет. Так что следим в оба.

Именно от этой будничности мороз шёл по коже. Роскошью здесь считалось то, что спасает жизнь.

Быков молча достал трубку, не спеша открыл табакерку. Крышка щёлкнула сухо, почти как тумблер. Насыпал табак в чашу, прижал большим пальцем, проверил тягу, потом чиркнул спичкой — и огонёк на секунду осветил его щёку и складки у глаз. В ясном пространстве сразу разошёлся едкий, крепкий запах — смолистый, с ноткой дёгтя, будто где-то тлела сырая доска.

Мы докуривали, когда сбоку тяжело заскрежетали ворота шлюза. Свинцовая плита медленно поползла в сторону с утробным скрипом, и в проём вкатился странного вида огромный гусеничный агрегат, ярко-оранжевый, с баками по бокам. Краска содрана до металла. Защитная плёнка на проводке висела лохмотьями, словно её кто-то рвал когтями.

— Это «Агроном», — сказал Геннадий Ильич так, будто называл марку холодильника. — Комплекс термической дезактивации.

Я увидел толстую трубу на верхнем узле и не удержался:

— Огнемёт.

Геннадий Ильич чуть приподнял бровь — не осуждая, а поправляя:

— Устройство для выжигания заражённой органики. Иногда в подвалах кое-что растёт слишком быстро. Мох или плесень. Обычная химия не берёт. Приходится выжигать до бетона.

Слово «органика» прозвучало так ровно, что стало тревожно.

— А это что за труба на башне? — я указал на странную особенность машины.

— Геологический бур, — ответил Быков, затянулся трубкой, выпустил дым и продолжил с той же вежливой интонацией: — Дистанционный ударный инструмент на базе ДШКМ — Дегтярёва — Шпагина, крупнокалиберного.

Пулемёт на гражданском объекте.

— Будьте добры, не называйте это оружием, — поправил Геннадий Ильич. — Официально: импульсный разрушитель завалов. Подъехал, дал очередь, разбил спёкшийся графит в щебень — и уехал. Никакой радиации для персонала. Удобно, правда?

Я промолчал. Мысль о том, что графит можно расстреливать как вражеские укрепления, казалась дикой.

Следом в зал медленно въехал ещё один железный исполин — массивный, прямоугольный, похожий на гроб на гусеницах. На броне — свежие царапины, рваные борозды.

— Тяжёлая техника, — сказал Геннадий Ильич. — Когда «агрономы» закончат прополку — туда идут они. Внутри группа дезактивации. Костюмы у них — свинцовый плащ. Похожи на водолазные скафандры. Только вместо резины — просвинцованная ткань и стальные пластины. Весят по 40 кг. В таких не побегаешь. Но зато они держат и жёсткое излучение, и механические повреждения.

— Какие повреждения? — не понял я.

— От падающих камней, арматура, осколки, — уклончиво ответил Валера. — Всякое бывает.

Я подошёл ближе и увидел на левой гусенице тёмную густую жижу. Сначала подумал: солидол или машинное масло. Но солидол блестит, а это было матовое, тягучее, как кисель.

— Это что, масло потекло? — спросил я слишком громко.

Валера побледнел и выдохнул одно слово — еле слышно:

— Гемолимфа, — и тут же осёкся, будто сказал лишнее и сам себе запретил говорить дальше.

Я не понял слова, но по его лицу стало ясно: он знает больше, чем говорит.

А в этой массе проступил застрявший обломок чего-то твёрдого — зазубренный рыжевато-чёрный шип размером с ладонь, вырванный с мясом. Не бетон, не металл… изогнутый, как коготь. На изломе — волокна, похожие на мышечные ткани.

У меня пересохло во рту.

— А это ещё что? — Мой голос прозвучал слишком громко и это не осталось незамеченным.

В тот же момент ко мне подошёл высокий, мускулистый солдат в странной форме, лицо его было скрыто защитной маской противогаза. Он посмотрел на меня неодобрительным взглядом сквозь запотевшие стёкла и сухо бросил:

— Арматура. Кусок ржавой арматуры отломился. Ничего особенного.

Его голос был ровным, но я уловил что-то в интонации. Лёгкую неуверенность — будто он повторял заученную фразу и сам слабо верил в то, что говорил.

Он зацепил зазубренный шип сапогом и пнул в сток.

— Плановая помывка. Вопросы есть? — Он заглянул мне в глаза, не моргая.

— Н-нет, — я сглотнул. — Никаких вопросов, — запнувшись от наступившей волны страха, робко выдавил из себя я.

Вопросов у меня не было. Только тошнота подступила к горлу.

К транспортёру тут же подбежали двое в химзащите с брандспойтами.

— Всем отойти! Зона дезактивации! — рявкнул старший смены.

Ударила тугая струя пенного раствора. Бурая слизь смешалась с белой пеной и потекла в сток, унося с собой и тот зазубренный обломок. Сварщик уже тащил кабель, чтобы заварить глубокие рваные борозды на титановой раме.

Геннадий Ильич тронул меня за локоть:

— Пойдёмтес. Вам ещё учиться, а мне — на юбилей собираться.

Я обернулся на ходу — тот солдат в противогазе стоял у транспортёра и говорил что-то в рацию. Тихо, но я успел расслышать два слова:

— ...опять вылезли…

Он заметил мой взгляд и резко отвернулся.

После перекура Геннадий Ильич повёл нас обратно к пультам по узкому коридору, где стены отдавали влагой и холодом.

Мы не успели сделать и десяти шагов, как из-за угла выскочил парень с гитарой, у которой не хватало одной струны. Лицо красное, волосы взъерошены, походка чуть нетвёрдая — он явно уже был подшофе и успел «начать празднование раньше именинника».

— Гена! — выдохнул он на бегу. — Ну что, мы там поляну уже накрыли, все тебя только ждём!

Геннадий Ильич бросил на меня короткий извиняющийся взгляд — мол, понимаете, как оно бывает, день рождения раз в году, — и повернулся к парню:

— Максим, ты, я гляжу, уже в праздничном настроении. А мне ещё подготовиться надо. — Он усмехнулся и попросил. — Подождёте минут пять?

Быков говорил так, будто речь шла о деловой встрече, а не о пьянке, и это было в его духе.

Вбежавший юноша недовольно хмыкнул, глядя на Геннадия, мол, так дело не пойдёт, но тут же перевёл взгляд на меня и протянул руку:

— Жуков Максим.

Я пожал ладонь и представился в ответ. Рукопожатие оказалось слишком крепким — как у пьяного спортсмена; видно, алкоголь уже придал Максиму лишней уверенности.

Валера как-то обмолвился позже, что Жуков — человек Торопова: старший группы обеспечения, а также он отвечает за быт и за «красный уголок», умеет договориться с кем угодно и достать то, чего «по документам не положено». На вид — свой, улыбчивый, но у меня вызвал впечатление человека скрытного. Впрочем, первое впечатление бывает обманчивым, не так ли?

— Объясните новичку следующее задание, разберите ошибки, — коротко распорядился Геннадий Ильич и добавил, всё так же вежливо: — Чтобы понимал, с чем работает. А через час, как закончите, подходите в комнату отдыха. Отметим и передохнём.

Быков с Максимом ушли в сторону коридора, а мы с Валерой вернулись назад, в аквариум, который вновь встретил нас ровным гудением трансформаторов. Я снова сел в кресло оператора.

— Задача, — начал Валера. — Сектор «Б-4». Технический коридор к распределительному щиту. Надо понять, пройдут ли там «тяжёлые» (так называли те самые огромные машины, что словно бронетранспортеры перевозили внутри ликвидаторов в свинцовых костюмах-плащах). — Он постучал пальцем по стеклу монитора. — Там узко, пол завален обломками. Излучение такое, что дозиметры зашкаливают. Твоя цель: пройти пятьдесят метров, раздвинуть завал и замерить фон у двери. Не задень кабель. Не перевернись. И не сожги электронику. Время пошло.

Экран моргнул и засветился. Я видел гусеницы и «лапы» манипулятора, которые вгрызались в бетонную крошку. Осторожно толкнул рукоятки — «Гоша» отозвался низким гулом электромоторов и пошёл плавно, тяжело, уверенно, как танк.

Мы въехали в коридор. Экран тут же пошёл рябью — белые горизонтальные полосы, как помехи от плохой антенны.

— Фон растёт, — прошептал Валера. — «Снег» пошёл.

Впереди лежал обломок графитовой кладки — чёрный, маслянистый на вид. На экране от него шло такое свечение, что камера начинала «слепнуть».

— Если поедешь прямо — машине конец. Обходи слева, — скомандовал Валера.

Я аккуратно, по миллиметру, увёл машину влево, прячась за бетонную колонну. Помехи на экране ослабли. Я проскочил опасную зону, чувствуя себя вором, крадущимся мимо спящего зверя.

— Вот так. Без суеты, — одобрил Валера.

В этот момент ручка двери аквариума резко дёрнулась вниз, и я похолодел, готовый отдёрнуть руку от пульта. Но дверь не открылась. За толстым металлом послышались голоса — кто-то окликнул Торопова в коридоре.

— …да погоди ты, Василий Степанович, не торопи события, дай докурю! — глухо донеслось снаружи. — Иди за накладной, я догоню.

Шаги приблизились. Дверь распахнулась, и на пороге возник наш командир. Василий Степанович окинул меня взглядом и сразу требовательно спросил у Валеры:

— А где Быков? Куда делся?

Валера на секунду опустил глаза, словно школьник, и ответил:

— Геннадий Ильич на минуту вышел. Покурить. Сейчас вернётся.

— По-ку-рить… — недовольно повторил Торопов. Потом махнул рукой: — ну и ладно, чёрт с ним. У него юбилей, понимаю. Но работа — это главное.

Он снова посмотрел на Валеру:

— Новичок как? Получается?

Валера расправил плечи, и в голосе прозвучала показательная «служебная» уверенность:

— Лучше некуда, товарищ капитан. Демонстрирует стабильный прогресс.

— Отлично, — кивнул Торопов. — Тогда, Валера, пошли со мной. Дело для тебя есть. А Быков пусть возвращается — и помнит об ответственности. Надолго новичка в одиночестве тут не оставляйте.

Торопов вышел. Валера тут же пододвинулся ко мне и, тихо, чтобы наш командир не услышал, сказал мне прямо в ухо:

— Выполняй задание по плану. Не самовольничай. Двигайся строго по маршруту и жди Быкова.

Дверь за ним закрылась со скрипом — и я впервые со вчерашнего дня остался один. Мне тут же стало не по себе. Перед глазами, как вспышки, пробежали строки из вчерашних записок: «пропал Сергеев, но его сапоги нашли в подвале сектора Б. В тоннеле, за третьим контуром», «Оно ползло по стене. Размером с собаку — но не собака. Слишком много ног», «Похоже на паука, но… размером с грузовик».

Внутри меня всё сжалось. Но, как назло — вместе со страхом поднялся интерес: что такого в этом секторе Б, что он был отмечен красным крестом на одной из карт в штабе Макарова? Надпись «Зона Х-1. Доступ запрещён» врезалась в память и не отпускала.

Гул аппаратуры шёл ровно, как сердцебиение. Тусклый натриевый свет не успокаивал, а лишь усиливал тревогу.

Я вернул взгляд на монитор. На экране — тот же коридор: бетонная крошка, рваная арматура, вдалеке — расплывающийся прямоугольник двери распределительного щита. Кабель на катушке лежал ровно, виток к витку. Никто не стоял за плечом.

«Выполняй по плану. Не самовольничай».

Я поджал губы, взялся за рукоятки и аккуратно дал ход. «Гоша» послушно пошёл вперёд — тяжело, неторопливо.

Помехи на экране усилились. Белые полосы накатывали волнами, словно кто-то невидимый протирал картинку мокрой тряпкой.

«Фон растёт».

Коридор по задаче был обозначен как «Б-4». Но справа, чуть дальше бетонной колонны, в кадр полезла другая табличка — ржавая, перекошенная: буква «Б», ниже — стрелка в сторону бокового прохода. Стрелка была обведена красной краской, поверх — грубый крест, будто его ставили на бегу. А над всем этим, мелом по бетону, было выведено: «ПРОХОД ЗАКРЫТ».

И всё же за табличкой отчётливо виднелся проём.

Подозрительно.

Я остановил «Гошу» почти инстинктивно.

Именно так, глупо и по-детски, останавливаются люди, когда, гуляя в лесу, слышат треск ветки под ногой: тело инстинктивно пытается вернуть себе контроль над ситуацией вокруг.

Я сидел неподвижно, чувствуя, как ладони опять становятся влажными. В этой паузе всплыли вчерашние картинки — только уже не как воспоминания даже, а как чужие, плохо смонтированные кадры чёрно-белой кинохроники, которые не хочешь смотреть, но они всё равно идут перед глазами.

Макаров — будь то оживший мертвец с его холодной деловитостью.

Трость с позолоченным жуком-скарабеем, обвитым сороконожкой.

И откровения Валеры на лестничной площадке — вполголоса, будто стены могли донести. Про кошмарные эксперименты Константина Борисовича в Арзамасе-16. Разработка биологического оружия. Модифицированные организмы на базе членистоногих. Странности местного морга, откуда не забирают тела…

Я поймал себя на том, что дышу тише, будто там, за монитором, кто-то мог услышать моё дыхание.

Красный крест на карте Макарова снова встал перед глазами. И надпись «Зона Х-1. Доступ запрещён». Я помнил не только слова — я помнил сам лист, линии, отметки. Один раз увидел — и будто отпечаталось, как фотоснимок.

«Что же там такого…»

Я попробовал убедить себя, что это совпадение. «Б» — это целый блок. Кресты могли ставить где угодно. В конце концов, табличка «проход закрыт» могла означать простой завал.

Но любопытство уже подняло голову — как зуд под бинтом на ране, которую нельзя почесать.

На минуту я задумался: а ведь на этом месте до меня сидели десятки операторов. Кто-то из них наверняка составлял схемы маршрутов, вёл журнал проходов, оставлял заметки о сложных участках. И если где-то рядом действительно «красная зона» — здесь должны быть следы: план-схемы, журналы маршрутов, любые заметки, оставленные предыдущими специалистами.

Я отвёл взгляд от экрана и оглядел стол. Под панелью управления были выдвижные ящики. Один — приоткрыт.

Я потянул его на себя.

Ящик выдвинулся всего на пару сантиметров, но тут же упёрся, будто застрявшая в горле кость: внутри было набито папками и плотными пакетами, и край документов клином встал поперёк направляющих.

Я добавил усилия, осторожно. Бумага внутри шуршала сухо, неприятно. Наконец ящик поддался и выдвинулся ровно настолько, чтобы рукой можно было быстро перебрать содержимое.

Там лежали обычные вещи: схемы, какие-то журналы с отметками. Но среди них — плотный бумажный конверт. Сбоку виднелись буквы: «СОВ. СЕКРЕТНО».

У меня пересохло во рту.

Я на секунду застыл, слушая, не идёт ли кто по коридору. Трансформаторы гудели ровно. Вентиляция свистела негромко где-то за стеной.

Я осторожно вытащил конверт из ящика и положил на стол рядом — так, чтобы в любую секунду можно было вернуть обратно.

«Похоже на секретное приложение или план-схему», — тут же мелькнула мысль у меня в голове — возможно, для одной из предыдущих смен операторов.

Я медленно поддел ногтем бумажную ленту и вскрыл конверт. Внутри был машинописный текст. Я мельком просмотрел первую страницу — и волосы буквально встали дыбом… Это было продолжение вчерашней истории о кошмарном происшествии с гигантским паукообразным. Я начал читать:

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО Экземпляр № 1 Для операторов изделия ИКМ-9 «Железная Гусеница» После ознакомления вернуть в спецотдел

ВЫПИСКА из материалов служебного расследования по факту происшествия № 58-2-06 (объект: Могилёвская АЭС, подземные коммуникации, сектор «Б»)

УСТАНОВЛЕНО: 15 ноября 1971 г. при выполнении спецзадания группой сержанта Ковалёва Г.И. (состав — 5 человек) связь с группой утрачена на участке подземных коммуникаций в секторе «Б» за третьим контуром.

По распоряжению МО СССР сформирована комиссия. Для проверки маршрута направлена контрольная группа.

ХОД МЕРОПРИЯТИЙ: Контрольная группа проследовала по маршруту группы сержанта Ковалёва вглубь коммуникаций сектора «Б».

На нижнем уровне обнаружены:

множественные скопления вязкой массы неустановленного происхождения;следы биологической активности;объекты, предположительно являющиеся кладками (оболочки/капсулы), размещённые группами по нескольким ответвлениям коммуникаций.В трубном проходе (протяжённость около трёхсот метров от точки входа) обнаружен крупный биологический объект насекомоподобного типа. Размеры: ориентировочно 2-3 м. На момент осмотра объект находился в неподвижном состоянии, на внешние раздражители не реагировал.

ПРИНЯТЫЕ РЕШЕНИЯ: — организовать видеонаблюдение (сектор «Б», частично «Ц») с выводом на пункт управления; — ограничить доступ персонала, вывести людей из зоны; — участок обозначить как «Зона Х-1. Доступ запрещён».

ЗАДАЧИ ДЛЯ ОПЕРАТОРОВ ИКМ-9:

Провести разведку маршрута согласно схеме (см. Приложение 1).Установить дополнительные камеры наблюдения в точках А-3, Б-7, Ц-2 (отмечены на карте красными крестами).Зафиксировать состояние биологических объектов. При обнаружении активности — НЕМЕДЛЕННО ОТОЙТИ и доложить.Проверить состояние кабельных линий на участке Б-4 — Б-9.Запрещается приближаться к объектам ближе 10 метров без разрешения руководителя смены.ОСОБЫЕ УКАЗАНИЯ: — Движение только по утверждённому маршруту. — При обнаружении новых биологических объектов — остановить машину, зафиксировать координаты, вызвать дежурного по объекту.

— Кабель НЕ НАМАТЫВАТЬ на конструкции. Следить за натяжением. — Радиационный фон на участке: 300-800 мкР/ч. Время работы — не более 2 часов.

Приложения:

Схема коммуникаций сектора «Б» с отметками (2 листа)Фотоматериалы (8 шт., конверт отдельно)Акт комиссии № 58-2-06 (выписка, 1 лист)Полковник Чертенко В.С.

Внизу красовалась подпись и… дата — сегодняшнее число.

Внезапно я осознал: документ свежий — с ним даже не успели ознакомиться те, кому он предназначался. Я узнал тайную информацию раньше, чем её должен был получить персонал.

Какая-то группа других операторов работала здесь же, в «аквариуме», но с другим оборудованием. Они управляли изделием ИКМ-9, которое почему-то называли «Железной Гусеницей».

Я достал из конверта сложенный лист — план-схему коммуникаций.

Сектор «Б» был расчерчен густой сетью тоннелей. Красные кресты отмечали точки установки камер. А в самом углу, там, где коридоры сходились в один широкий проход, стоял жирный чёрный круг.

Рядом — надпись карандашом, мелким почерком:

«Объект. 2-3 м. Неподвижен. 15.11.71»

Я перевернул карту. На обороте — ещё одна уже знакомая мне пометка, написанная другим размашистым почерком:

«Х-1. НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ».

В конверте было ещё что-то — плотный пакет, запечатанный. Я разорвал край.

Внутри — чёрно-белые фотографии. Восемь штук.

Первая: тоннель, завал из бетонных обломков. Ничего особенного.

Вторая: стена, покрытая тёмными пятнами. Вязкая масса, стекающая вниз.

Третья: крупный план. Что-то овальное, размером с огромное яйцо, прикреплённое к стене. Кладка.

Я перелистнул дальше — и замер.

Четвёртый снимок был размытым, будто камера дрожала в руках. Но на нём было ВСЁ.

Огромное тело. Сегментированный панцирь. Множество ног, торчащих в стороны. И две огромные клешни, сложенные перед грудью, будто в молитве.

Я отбросил фотографию на стол, будто она обожгла пальцы.

Я не помню, когда принял то самое судьбоносное решение. Просто в один миг мои пальцы сжали рукоятки.

На экране — серый бетон коридора. «Гоша» всё ещё стоял на месте после учебного задания.

Я снова посмотрел на карту. Точка с чёрным кругом находилась в 300 метрах от входа в трубу. По прямой.

«"Гоша" уже был где-то неподалёку от того места в секторе Б-4...» — подумал я. — «Если я просто проеду немного дальше... Никто не узнает».

Я взглянул на дверь. Быков всё ещё не вернулся. Валера с Тороповым ушли. Я был один.

«Просто посмотрю. Издалека. И сразу вернусь».

Внезапно всплыло вчерашнее воспоминание — то, на что я тогда не обратил внимания. Когда Петрова увозили на носилках, я стоял у входа в штаб и курил. Санитары несли его не к выходу, а вглубь комплекса. Я тогда подумал: наверное, медчасть где-то внутри. Логично.

Но сейчас, глядя на карту, я понял: они несли его в сторону блока Б.

Точно в ту сторону.

Сердце ухнуло вниз.

«Нет. Не может быть. Его же везли в госпиталь... Торопов сам сказал».

Но ведь никто не видел, как Петров уехал. Скорая не приезжала — я бы услышал сирену. А медчасть... она действительно где-то здесь, внутри периметра.

Я сглотнул. Во рту пересохло.

А потом вспомнил ещё одну деталь — совсем мелкую, незначительную, но теперь она резала, как осколок стекла.

Во время перекура, когда мы стояли с Валерой у бочек, мимо прошли двое техников. Один — молодой, нервный — говорил вполголоса:

— ...видел, как Макарова с носилками вели. Прямо к себе, в подвал.

— Ну так что? — отозвался второй, старше. — Он ж патологоанатом. Может, анализы какие брать.

— Да какие анализы, Серёга?! Мужик же живой был! Его на носилках везли — он руку поднял, я видел!

Тогда я не придал этому значения. Мало ли что в курилке болтают.

Но теперь...

Я посмотрел на фотографию из конверта. Труп. Подвал. Сектор Б.

«Что, если...»

Мысль была настолько чудовищной, что я попытался её отогнать. Но она вернулась — упрямая, липкая, как та чёрная жижа на снимках.

Что, если Петрова не везли в госпиталь?

Что, если его принесли туда... специально?

Как корм.

Я положил фотографию обратно в конверт. Руки дрожали.

«Не лезь, — скомандовал внутренний голос. — Это не твоё дело. Быков сейчас вернётся. Торопов узнает. Хорошо, если меня просто вышвырнут отсюда в первый же день работы, а не чего-то похуже… У меня сразу промелькнули воспоминания о документах с напоминанием о возможной смертной казни за распространение информации, содержащей государственную тайну».

Но вторая, любопытная часть меня оказалась сильнее:

«А что, если это всё неспроста? Возможно, это мой единственный шанс узнать правду… ну или хотя бы её часть об этом месте и том, что тут происходит на самом деле. Ведь моя жизнь тоже зависит от этого. Что, если там просто завал? Или даже если там и будет нечто жуткое — я ведь всегда смогу быстро вернуться к тому месту, где должен проходить мой урок, разве не так?»

Я снова посмотрел на карту. Триста метров. Пять минут туда, пять обратно.

Руки сами легли на рычаги.

«Пять минут у меня точно есть — проеду, посмотрю что там, и быстро вернусь».

Я толкнул левый рычаг вперёд. «Гоша» вздрогнул — левая гусеница начала вращаться, и робот двинулся вправо.

Первые сто метров всё выглядело нормально. Серый бетон, арматура, торчащая из стен, обломки кирпичей на полу. Обычный заброшенный коридор. Я осторожно вёл «Гошу» вперёд, стараясь не зацепить кабель за острые края арматуры. Сердце колотилось так громко, что я слышал пульс в ушах.

Пройдя метров двести, я заметил первую странность. На стене — тёмное пятно. Глянцевое, маслянистое. Стекало вниз медленными каплями, будто свежее. Я замер. «Гоша» остановился.

«Это та самая... вязкая масса?»

Я посмотрел на карту. Да. Именно здесь контрольная группа отметила «скопления неизвестного вещества».

Значит, я на правильном пути.

Или на очень неправильном.

Я двинулся дальше. Через двадцать метров — ещё одно пятно. Потом третье. Они становились крупнее, гуще.

А потом я увидел ЭТО.

На потолке, прямо над проходом, висело что-то овальное, напоминающее гигантское яйцо динозавра. Размером с футбольный мяч. Полупрозрачное, с тёмными прожилками внутри.

Кладка.

Я невольно отпустил рычаг. «Гоша» замер на месте.

«Одна, — подумал я. — Просто одна. Может, старая. Может, пустая».

Но когда я поднял камеру чуть выше, я увидел ещё три. Потом пять. Потом перестал считать.

Они висели группами, прикреплённые к потолку какой-то вязкой субстанцией. Десятки.

У меня пересохло во рту.

«Пора возвращаться».

Но вместо этого я толкнул рычаг вперёд. «Гоша» двинулся глубже.

Внезапно впереди на моём пути возник завал.

Арматура, куски вентиляции, бетон — всё это перекрывало проход наглухо. Мне нужно было разобрать его.

Я поднял манипулятор. На экране стальная клешня «Гоши» раскрылась, как челюсть хищника.

Я ухватил кусок ржавой трубы и тут же услышал кошмарный скрежет металла.

Звук был таким резким, что я вздрогнул и на мгновение зажмурился.

Когда открыл глаза, в тени за трубой мелькнуло движение.

Что-то длинное, гибкое метнулось в сторону — слишком быстро, слишком целенаправленно для куска мусора.

— А это ещё что такое, чёрт возьми?! — вырвалось у меня.

Я резко развернул робота, направляя камеру в ту сторону.

Сердце пропустило удар.

Луч прожекторов выхватил угол коридора. Пусто. Только свисающий кусок изоляции, качающийся от сквозняка.

— Что я должен был видеть? — прошептал я, чувствуя, как холодеет затылок. — Ничего... мне просто показалось.

Кабель качнулся ещё раз. Сам по себе?!

На периферии зрения, там, где трубы уходили во тьму между стыков плит, снова шевельнулось что-то. Медленно. Скрытно. Как будто пряталось от света.

Я двинулся туда. Руки дрожали.

Гусеницы зашуршали по мокрому бетону. Фонари осветили подтопленный пол — чёрная вода стояла густым слоем и блестела, как отработанное масло. Не вода даже… а скорее мутная, тёмная, вязкая взвесь, в которой свет не отражался — он в ней тонул.

И в этой жиже вдруг проступило лицо.

Я ещё немного приблизился и увидел… глаза.

Мёртвые. Стеклянные. Распахнутые так широко, насколько это вообще было возможно.

На мгновение мне захотелось отдёрнуть руки от пульта, как от раскалённого железа. Но я пересилил себя и придвинул машину ближе — словно, если подойти вплотную, увиденное хотя бы станет объяснимым.

Я ущипнул себя — до боли, — чтобы убедиться, что это не сон.

Не помогло. Я подал «Гошу» ещё на полметра вперёд.

Луч прожектора лёг мертвецу на грудь — и воздух застыл в горле комом.

Лицо. Знакомое лицо. Нет. Не может быть.

Это был Петров.

Тот самый, который вчера получил дозу и которого увезла скорая. Говорили — в госпиталь. А он здесь. Мёртвый. В секторе Б.

Тот, кого санитары вывели из зоны живым — бледного, трясущегося, но живого.

Он уезжал под капельницей. Врачи говорили про госпиталь. Про наблюдение. Про шансы.

А теперь он здесь - в луже чёрной жижи. С распахнутыми глазами, в которых застыл последний миг — не боль даже, а нечто худшее.

Понимание.

Я попытался сглотнуть — не получилось. Рот пересох до хруста. В ушах зазвенело. Пальцы сами разжались, отпуская рычаги.

Секунду я просто сидел. Смотрел. Не дышал.

Потом, словно из-под воды, до меня дошла мысль:

«Как он сюда попал?»

Еще вчера живым его увезли в медчасть.

А теперь его труп — здесь. В запретной зоне. В секторе Б, куда никого не пускают.

Его принесли? Или он сам пришёл?

И тут я увидел ЭТО.

На груди Петрова, прямо под ключицей, зияла рваная дыра. Не пулевая — слишком широкая, с неровными краями. Края раны были вывернуты наружу, будто что-то пробило грудную клетку изнутри.

Нет. Не пробило.

Прогрызло.

Я резко отвёл взгляд — но было поздно. Картинка впечаталась в память, как клеймо раскалённым железом.

И тут за спиной трупа шевельнулась тень.

Сначала на экране дрогнула тень.

Не резко — медленно, как чернильное пятно, расползающееся по промокашке.

Я замер. «Гоша» стоял неподвижно. Только гул моторов — ровный, механический — нарушал мёртвую тишину тоннеля.

Тень сгустилась. Стала объёмной.

И тут из-за трупа Петрова, из той самой черноты за его спиной, медленно — почти нежно — опустилась на бетон нога.

Длинная. Членистая. Суставчатая.

Хитиновый панцирь блестел влажно, будто покрытый слизью. По всей длине торчали редкие жёсткие волоски — не шерсть, а что-то похожее на проволоку.

Нога коснулась пола беззвучно. Как игла входит в плоть.

За ней вторая, третья, четвёртая. Я не дышал.

Камера «Гоши» дрожала — или это у меня тряслись руки?

Из темноты выползло ОНО — огромное, неправильное, но живое.

Тело сегментированное — чёрное, с металлическим отблеском. Каждый сегмент пульсировал, словно внутри билось множество сердец.

Голова — плоская, вытянутая, с массивными челюстями, как у богомола. Только больше. В десятки раз больше.

И глаза. Боже! Множественные. Чёрные. Фасеточные — они смотрели прямо в камеру — прямо на меня.

Существо замерло. Я замер.

В наушниках стоял только гул трансформаторов — далёкий, безразличный, механический.

А потом Оно шевельнулось.

Медленно подняло переднюю пару конечностей — с клешнями на концах, каждая размером с человеческую голову.

Раскрыло челюсти и я увидел ряды зубов.

Острых. Изогнутых. Как у акулы. Только их было слишком много.

Существо качнулось вперёд — один шаг, два — и я сорвался.

Руки дёрнули рычаги на себя. «Гоша» взревел, гусеницы завизжали, разворачивая машину на месте.

Кабель натянулся струной.

Я не смотрел на экран. Я просто давил на газ, молясь, чтобы робот успел.

За спиной, в динамиках, донёсся звук. Хитиновый. Щёлкающий.

Как будто кто-то стучал когтями по металлу.

Быстро.

Всё быстрее.

Существо шагнуло через труп Петрова, даже не задев его брюхом. Размах конечностей — метра два с половиной, не меньше. Мой «Гоша» на его фоне казался детской игрушкой.

Я в панике дёрнул рычаги назад.

— Едь, твою мать! Едь! — зашипел я сквозь зубы.

Гусеницы робота предательски взвизгнули по мокрому бетону. В мёртвой тишине туннеля этот звук прозвучал как выстрел.

Тварь дёрнулась на звук. Массивная голова качнулась в сторону камеры. Клешни медленно раскрылись — каждая размером с человеческую голову, с зазубренными краями, способными перекусить сталь.

И она рванула вперёд.

Я не видел, как она двигалась — только результат: одно мгновение она была в десяти метрах, в следующее — уже в трёх. Членистые ноги мелькали так быстро, что сливались в сплошное чёрное пятно.

Экран вспыхнул белой рябью.

Удар.

Металлический скрежет, от которого заныли зубы.

Картинка дёрнулась, накренилась — и погасла.

В наушниках раздался хруст. Металл. Не бетон — металл.

Звук был мокрым, хрустящим — будто кто-то ломал консервную банку голыми руками.

Потом — тишина.

Я сидел, вцепившись в мёртвые рычаги, и слушал собственное дыхание. «Гоша» молчал. Связь оборвалась.

Пальцы не слушались. Я попытался пошевелить манипулятором — никакого ответа. Попробовал дать ход — рычаги двигались в пустоту, без сопротивления. Как будто там, на том конце провода, больше ничего не было.

Катушка с кабелем медленно вращалась, разматываясь дальше.

Значит «Гошу» тащат вглубь туннеля. Меня прошиб холодный пот, а в коридоре за дверью послышались шаги.

Быстрые. Приближающиеся.

Металлический лязг — кто-то схватился за ручку.

Я рывком выдернул руки из манипулятора, сгрёб со стола конверт с документами и запихнул его обратно в ящик. Пальцы тряслись так, что бумага выскальзывала.

Ящик захлопнулся с сухим щелчком — как раз в ту секунду, когда дверь распахнулась.