Последний артефактор империи

Пролог

Современный Петербург.

Тусклый свет фонарей, словно разбавленный молоком, дрожал в лужах, растекшихся по асфальту после вечернего дождя. Эти жёлтые блики пульсировали, как больные светляки, отражаясь в чёрной воде — криво, нелепо, будто город на мгновение проваливался в какое-то искажённое измерение, где всё было почти так же, но чуть-чуть не так.

Артём Соколов, тридцатилетний историк и заядлый реконструктор, шагал по пустынной улице, нервно перебирая пальцами по переплёту очередной купленной книги. Кожаный корешок отзывался глухим звуком, будто настойчиво стучался в дверь его сознания: "Опять проспал, опять не готов". "Российская империя в первой половине XIX века" — название белело на обложке. Завтрашняя лекция требовала подготовки, а он, как всегда, оставил всё на последний момент, словно нарочно испытывал свой организм отсутствием сна.

Хотя, если быть честным, стандартный материал давно уже заучен до зубовного скрежета и стойкой изжоги. Эти даты, эти имена сухие и безжизненные въелись в его памяти настолько, что если Соколова настигнет старческая деменция, то единственное, что он будет помнить это дату отмены крепостного права. Ну еще год Крещения Руси тоже. Именно поэтому Артём предпочёл потратить вечер на поиски каких-нибудь неизбитых, сочных фактов. Таких, от которых у студентов расширятся зрачки, а у коллег по кафедре задергается глаз. Без этих деталей и он, и аудитория покрывались толстым слоем музейной пыли уже к середине лекции, превращаясь в экспонаты собственного занятия. Самое интересное, что несмотря на десятилетия трудов историков, миллионы тонн научных работ, прошлое все равно хранило свои тайны, позволяя каждый раз отыскивать что-то новое. Хотя, будучи зеленым студентом, Артем свято верил, что все открыто и изучено задолго до него, искренне не понимая, каких революционных открытий от него ждал научный руководитель.

Артем ускорил шаг. Где-то впереди, за поворотом, должен был быть тот самый антикварный магазинчик, о котором шептались на кафедре. "Там иногда попадаются настоящие раритеты", — говорила завкафедрой, поправляя очки с хитрой ухмылкой. Артём уже представлял, как завтра швырнёт на кафедру найденную потрёпанную записную книжку какого-нибудь забытого богом и потомками чиновника и скажет: "Вот, кстати, как на самом деле..." Хотя, внутренний голос частенько подсказывал, что начальница просто имеет долю с реализации книг в этом магазине. Иначе зачем его так отчаянно рекомендовать? Нет, пару раз там действительно попадались стоящие экземпляры, но все же...

Мысли прервал резкий скрежет тормозов где-то сзади. Артём обернулся. Улица была пуста. Только лужи дрожали в жёлтом свете, будто кто-то невидимый прошёл по ним и оставил следы.

Он тряхнул головой, прогоняя наваждение и пошел дальше.

Холодный октябрьский ветер, пропитанный сыростью Невы и запахом гниющих листьев, пробирал до костей, заставляя Артёма застегнуть потрёпанную кожаную куртку повыше. Кожа, некогда чёрная, теперь посеревшая от времени, всё ещё сохраняла упругость, но на сгибах уже лопалась, обнажая изнанку. Зарплата преподавателя, конечно, позволяла купить новую, но этот проклятый процент по ипотеке снова и снова намекал, что глупо менять ещё целую вещь. Так месяц за месяцем находились более достойные претенденты на скудные бюджетные деньги, то внезапно сломавшийся холодильник, то визит к стоматологу, отложенный до последнего. На прошлой неделе вот зубы мудрости недвусмысленно напомнили, что регулярные профилактические визиты к зубным дел мастеров значительно экономят бюджет, в отличие от удаление в срочном порядке.

Неожиданно в ночной тишине раздались громкие звуки — скрежет, смех, а потом что-то тяжёлое упало на асфальт. Артём обернулся, щурясь, и всматриваясь в вечерний сумрак. Тени на кирпичных стенах старых домов шевелились, будто живые, принимая причудливые очертания, то ли от ветра, колышущего последние листья на редких деревьях, то ли от усталости смотрящего...

— Эй, красавица! Куда так спешишь одна?

Хриплый голос, пропитанный сигаретным дымом и дешёвым алкоголем, донёсся из-за поворота. Артём замедлил шаг, почувствовав, как по спине пробежали мурашки. У светофора, прижавшись к стене, стояла хрупкая девушка лет двадцати пяти. Её тонкое пальто кофейного цвета и длинная, до щиколоток, юбка выглядели совершенно неуместными в эту промозглую ночь, будто она случайно выпала из другого времени, из другого мира, может даже из того самого XIX века, о котором Артём должен был читать лекцию завтра.

Перед ней, перекрывая дорогу, стояли трое: кожаные куртки, потрёпанные не столько временем, сколько определённым образом жизни, тусклые глаза, в которых читалась только скука и агрессия, копившаяся годами в подворотнях и подъездах неблагополучных районов. Запах перегара и табака разносился на несколько метров, смешиваясь с сыростью вечернего города, образуя густую, удушливую смесь.

— Отвалите! — её голос предательски дрожал, несмотря на показательную решимость.

Один из парней, широкоплечий брюнет с перебитым носом и шрамом через бровь, грубо схватил девушку за руку. Его пальцы, толстые и грязные, впились в тонкую ткань рукава, будто клешни.

— Да мы тебе просто помочь хотели, — просипел он, и в его голосе зазвучала фальшивая слащавость, от которой стало ещё противнее. — Страшно же одной гулять так поздно. А мы проводим...

Последние его слова утонули в мерзком хохоте.

Артём закатил глаза, чувствуя злость, закипающую внутри.

"Очередные выродки. И откуда они только выползают?" - пронеслось в голове, пока его пальцы сами собой сжимались в кулаки. Грудь сдавило знакомой тяжестью, появляющейся перед дракой, смешивая страх, злость и странное, почти детское возбуждение.

— Эй, друзья! — его голос прозвучал нарочито спокойно, словно он разговаривал с непослушными студентами, а не с тремя подвыпившими громилами. — Давайте без этого, а? Девушка явно не в восторге от вашей компании.

Последние слова повисли в воздухе. Самый крупный из троицы, явный “альфа” этой стаи, медленно развернулся. В бледном свете фонаря Артём разглядел странную татуировку на его грязной шее - ворон с распростёртыми крыльями, выполненный в старинном стиле. Птица будто кричала, широко раскрыв клюв в беззвучном крике, её перья сливались в замысловатые руны, точь-в-точь как в тех средневековых манускриптах, что Артём видел в одном из дневником, обнаруженных в архиве при университете. Странный выбор для уличного гопника.

— А ты кто такой, умник? — парень оскалился, обнажив кривые жёлтые зубы.

Артём почувствовал, как адреналин ударил в кровь горячими иглами. Тело вспомнило всё само, стойку, дыхание и взгляд, когда видишь противника насквозь, предугадывая его движения. Он знал, что сейчас произойдёт. Это ощущение известно ещё со студенческих драк и реконструкторских потасовок.

— Сейчас узнаешь.

Удар пришёл неожиданно, несмотря на все ожидания. Кулак, пахнущий дешёвым одеколоном и потом, просвистел в сантиметре от виска, оставив за собой ветерок, шевельнувший волосы. Второй парень рванул вперёд, как разъярённый бык, но получил чёткий удар локтем в челюсть. Раздался знакомый хруст, говорящий о попадании точно в цель.

Девушка, тем временем, вырвалась из цепких лап третьего подонка, напоследок зарядив ему ногой в голень. Её каблуки застучали по мокрому асфальту, удаляющейся барабанной дробью. Артём не видел, куда она побежала, перед ним уже кружились двое, а третий что-то искал в кармане своего потрёпанного бомбера...

— Сука! — за спиной что-то хрустнуло.

Артём начал разворачиваться, мышцы спины напряглись, сердце колотилось где-то в горле, но...

Неожиданно раздался оглушительно громкий гудок, за которым последовали ослепляющий свет фар, визг тормозов и резкий запах горелой резины.

Чёрный «Мерседес» G-класса, массивный, как танк, вывернулся из-за угла на бешеной скорости, будто сама смерть решила проехаться по этим улицам.

Артём успел увидеть лицо водителя. Тот самый парень с татуировкой ворона.

Его глаза блестели в темноте, как у хищника, узкие, жёлтые, бесчеловечные. Губы шевелились, произнося что-то, но разобрать слова не было ни единого шанса.

Глухой, тяжёлый, как удар молота по наковальне.

Острая, жгучая, боль, разливающаяся по телу, как кипяток.

И тьма. Всепоглощающая, густая, как смола и затягивающая, как болото.

Последние мысли, пронёсшиеся в гаснущем сознании, казались Артёму дурацкими, нелепыми, но почему-то очень важными:

«Девушка... спасена...»

«Эта татуировка... я её где-то видел...»

А потом — ничего.

Только тишина.

Только тьма.

И одинокий ворон, кружащий в чёрном небе над опустевшей улицей.

Глава 1

Где-то в другом месте. В другом времени.

Темнота.

Она была густой, как деготь, и липкой, как смола, обволакивая сознание плотной пеленой. Артём пытался закричать, но звук застревал где-то в горле, растворяясь в этой беспросветной черноте, словно бездна поглощала его. Он барахтался, цеплялся за обрывки мыслей, но тьма была тяжелее свинца, холоднее льда, и она тянула его вниз, вниз, в чёрную топь, где не было ни времени, ни света, ни надежды.

И вдруг, сквозь непроглядную мглу прорвалось нечто новое.

Боль.

Острая, жгучая, как будто кто-то вогнал раскалённый гвоздь прямо в висок и теперь медленно проворачивал его, разрывая плоть, прожигая нервы, ввинчиваясь в самое нутро. Артём застонал. И этот стон, хриплый, чуждый, вырвался наружу, пробив тишину. Голос звучал незнакомо, будто принадлежал не ему, а тому, кто уже наполовину смирился с тем, что его больше нет. Но боль была настоящей. И она означала одно: он ещё не исчез в вечности. Ведь мертвые не должны чувствовать боль? Ведь так?

Артем открыл глаза, но не увидел ничего кроме мутного тумана. Он несколько раз поморгал, пытаясь поймать фокус. Получилось не сразу. Потом сквозь пелену появился незнакомый потолок. Совсем не как в фильмах, когда главный герой приходит в себя в больничной палате с кучей датчиков, проводов и трубок. Никакого яркого света и серьезных лиц медицинского персонала.

И вместо ослепительно яркого света здесь потолок... низкий, деревянный, с толстыми балками, почерневшими от времени и копоти. По нему ползла извилистая трещина. От основной отходили более тонкие веточки, расползающиеся в разные стороны, как корни дерева. Кое-где махрами висела паутина, а справа даже с застрявшей в ней жирной мухой.

Артём моргнул, надеясь на прояснение ситуации, но потолок не исчез. Из угла выполз паук, тоже вполне живой и натуральный, и направился прямиком к своей жертве.

“Что происходит? Как я попал сюда?” — пронеслось у него в голове.

— Барин?

Голос, хриплый, как скрип несмазанной телеги. Артём медленно повернул голову, и тут же получил ещё один приступ адской боли, словно кто-то методично стучал молотком по его виску. Он зажмурился, пытаясь отдышаться. Через несколько секунд Артем все же смог открыть глаза и увидел перед собой старика.

Морщинистое лицо, словно вырезанное из старого дуба, седые усы, пожелтевшие от табака, топорщились в разные стороны. Глаза выцветшие, мутные, будто затянутые пеленой, в которых читалась смесь тревоги и облегчения. Как у человека, который только что вырвал кого-то из лап смерти и теперь сам не верит, что это удалось. Старик сидел на табурете, сгорбившись, будто под невидимым грузом. Его руки, корявые, узловатые, с пальцами, искривлёнными годами тяжёлого труда, судорожно сжимали тряпку. То ли платок, то ли окровавленную ветошь. Он мял её в ладонях, отчего на пол оглушающе громко в повисшей тишине падали капли.

Старик сидел, не шевелясь, будто боялся, что любое движение разрушит хрупкое равновесие между жизнью и тем, что ждёт за её порогом. Собственно выглядел он так, словно готовился сам вот-вот отойти к праотцам.

Артем смотрел на него, отчаянно пытаясь понять, что происходит. Где-то глубоко в мозгу на самой дальней границе сознания шевелились разрозненные мысли и воспоминания. Они были настолько туго переплетены друг с другом, что Соколову никак не удавалось зацепиться хотя бы за одну. Он несколько раз открывал рот, но никак не решался произнести хотя бы слово, как вдруг…

— Игнат?

Имя сорвалось с губ само собой. Выскользнуло из каких-то потаенных глубин памяти, о существовании которых Артем даже не подозревал. Оно прозвучало хрипло, неуверенно.

Старик вздрогнул. Его корявые пальцы судорожно сложились в крестное знамение. Игнат размашисто перекрестился, быстро шевеля губами. Седая голова тряхнулась, и в этом движении читалась искренняя радость старика.

— Слава Создателю, очнулись! — наконец-то выдал старик, голос его скрипел, как несмазанные дверные петли. — А то уж я думал...

Игнат не договорил, и на всякий случай трижды сплюнул через левое плечо, приэтом виновато косясь куда-то в угол. Он замолчал, будто споткнулся о собственные мысли. Но Артём все понял. Понял по тому, как старик беспокойно ерзал на табурете, как его пальцы нервно теребили тряпку, как в уголках глаз собрались морщины.

— Где я? — голос Артёма звучал совершенно незнакомым.

Игнат нахмурился так, что его брови слились в одну седую гусеницу. В выцветших глазах вспыхнул страх, словно перед ним был не человек, а по меньшей мере призрак.

— В своём доме, барин. В Зарубинской усадьбе. — Старик произнёс это медленно, разделяя слова, словно разжёвывая неудобоваримую правду. — Как же иначе?

Артём рванулся приподняться, и мир тут же опрокинулся. Комната завертелась в бешеном вальсе, стены поплыли, словно в лихорадочном бреду. Проклятье! Всё было чужим. Деревянные стены, почерневшие от свечной копоти, как будто обугленные временем. Массивный дубовый стол, на котором застыла оплывшая свеча в медном подсвечнике, воск который стекал по нему густыми, неровными слезами. В углу тускло поблёскивал киот с потемневшими иконами: лики святых едва проступали сквозь слои копоти и вековой пыли, словно стыдливо прячась от происходящего.

— Что за бред... — прошептал Артём, и его собственный голос показался ему насмешкой.

Он поднял руки перед лицом, ожидая увидеть знакомые линии, шрамы, родинки. Но перед ним были чужие руки — бледные, почти прозрачные, с тонкими аристократичными пальцами и аккуратными ногтями. На мизинце левой руки тускло поблёскивал перстень с потёртым гербом. Именно такие носили дворяне в позапрошлом веке. А шрама на правой руке от ожога кипятком, который опрокинул Артем на себя в пять лет не было. Совершенно чистая кожа. Он даже повертел рукой, надеясь отыскать привычные отметины. Но их не было.

— Зеркало... — хрипло вырвалось у него.

Голос сорвался на полуслове, будто застрял в горле вместе с нарастающим ужасом.

Игнат что-то пробормотал сквозь пожелтевшие от табака усы, указывая куда-то рукой, но Артём уже не слушал. Он поднялся с кровати, и пол тут же ушёл из-под ног. Голова закружилась, в висках застучал тяжёлый молот, ноги подкосились, будто подрубленные. Шатаясь, как пьяный, он дошёл в указанном стариком направлении до висящего на стене овального зеркала в потускневшей серебряной оправе. Видимо того самого, в котором поколения Зарубинских баринов любовались своими надменными лицами.

В тусклой зеркальной глади отразилось чужое лицо.

О, Господи… Этого не может быть. Нет! Такое невозможно. Ни по каким законам физики, химии и самого мироздания. Невозможно! Никак!

Артём судорожно вцепился в края зеркала, чувствуя, как холодный металл впивается в ладони.

Перед ним стоял незнакомец. Бледное, чахоточное, лицо с резкими тенями под скулами. Чёрные волосы, спадающие до плеч тяжёлыми, мокрыми прядями. Тонкий, с лёгкой горбинкой нос, придающий профилю хищную чёткость. Серые глаза, с расширенными зрачками, в которых читался немой ужас. И свежий шрам над правой бровью. Тонкая розовая линия, ещё не успевшая побелеть, будто кто-то провёл по коже раскалённым лезвием.

— Это не я... — прошептал Артём, морщась от звуков незнакомого голоса, который с каждым словом раздражал все сильнее.

Он звучал чужим — низким, с лёгкой хрипотцой, будто его владелец слишком много курил. В нём не было ничего от собственного, привычного тембра.

За спиной раздался шорох. Игнат перекрестился ещё раз. Широко, отчаянно, словно надеясь, что это поможет. А потом еще старательно сплюнул три раза через левое плечо, бормоча что-то под нос, и сжимая в ладони что-то.

Артем отвернулся, продолжая изучать отражение в зеркале. Паника постепенно сменялась настоящей истерикой. Он отчаянно пытался разобраться в происходящем, но каких-то мало-мальски правдоподобных объяснений на ум не приходило.

Что за, мать вашу, обмен телами и путешествие во времени? Это же просто смешно!

— Барин, да вы никак рассудком повредились! — Старик внезапно вцепился в его плечо костлявыми пальцами, и Артём почувствовал, как сквозь тонкую ткань рубахи впиваются в кожу мозолистые подушечки. — С похмелья-то всякое померещиться. Вон, давече, Макар, тот что Федоса сын, после праздника баб зеленых по бане гонял...

— Почему зеленых? — зачем-то переспросил Артем.

— Да кто ж его знает, — пожал плечами Игнат. — Кума рассказывала, что его мужики втроем утихомирить не могли, пока жена его от тетки не вернулась, да скалкой всю дурь не выбила. Она у ней гостила, вот Макар и расслабился...

— Ясно...

— Ну так вот, я к чему это все, и вы...вчера... перебрали барин...

Артём резко дёрнулся, вырываясь из цепкой хватки.

— Какой ещё "барин"? — произнес он, отчаянно мечтая, чтобы все это оказалось галлюцинацией или дурацкий розыгрышем, — Я… я… Меня зовут — Артём Соколов!

Последние слова повисли в воздухе, словно вызов, брошенный самой реальности. Игнат отшатнулся, его лицо исказилось смесью страха и жалости. В комнате стало так тихо, что слышалось, как с оплывшей свечи падает воск, тяжёлыми каплями разбиваясь о медный подсвечник.

Старик замер, будто превратился в одну из тех почерневших икон, что висели в углу. Потом медленно, с каким-то болезненным усилием почесал затылок дрожащими пальцами.

— Ну вот... — проскрипел он, и голос его вдруг стал старше на десяток лет. — Батюшка ваш тоже перед смертью бредил, будто он не Зарубин, а кто-то другой... И вы значит... Может на роду вашем проклятье какое? Надо бы бабку Ефросинью пригласить. Говорят она все проклятья видит и снять может. Надежнее, конечно, магов из города выписать, да только ж сами знаете, какие они цены ломят... Ироды проклятые! Токма, барин, вам помирать, как батюшке вашему никак нельзя... Как без вас то? Кому все достанется?

— Какое проклятье? Какие маги? — Артем поморщился, растирая виски.

— То есть на бабку Ефросинью, вы, барин, согласны?

Слова повисли в тяжёлом воздухе комнаты, пропитанном запахом воска, старости и чего-то нездорового, гнилостного. Вдруг за окном раздался резкий, пронзительный скрежет, будто кто-то пилил ржавую решётку тупой ножовкой. Звук впился в барабанные перепонки, заставив Артёма вздрогнуть всем телом.

Он рванулся к окну, с силой распахнул ставни и застыл, вцепившись в подоконник до побеления костяшек.

Этого не может быть. Не может!

Глава 2

Артём резко распахнул дубовые ставни, и старые петухи, вырезанные когда-то рукой умелого мастера, взметнулись в воздух с пронзительным скрипом. Когда-то эти узоры, были позолоченные и тщательно отполированные, наверняка сверкали на солнце, вызывая зависть у прохожих. Теперь же выщербленные временем, с облупившейся краской, они походили на дохлых птиц, застывших в последнем крике. Причем смерть их застала в глубокой старости и наверняка от страшной болезни.

Соколов глубоко вдохнул, и лёгкие внезапно наполнились обжигающе холодным воздухом. В комнату ворвалась целая смесь запахов от едкой гари паровых машин, дымка берёзовых дров, до угольной пыли, въевшейся в каждый сантиметр окружающего пространства.

"Боже, где я?" - пронеслось в голове, и Артём судорожно сжал пальцами подоконник. Шершавое дерево, изъеденное временем, впивалось в ладони, оставляя на коже мелкие занозы. Но эта боль казалась такой ничтожной по сравнению с тем, что творилось внутри. Где-то внизу, на улице, раздался скрип колёс по булыжнику, резкий окрик извозчика, звонкий смех женщины. Эти звуки он слышал только в исторических фильмах, и совсем не мог связать с реальностью.

Взгляд Соколова упал на собственную руку, сжимающую подоконник. Бледная, почти прозрачная кожа, длинные пальцы с аккуратными ногтями - совсем не те, что он помнил. Он очень ждал, что наваждение наконец-то отступит. Ничего не изменялось. Сон никак не желал уступать место реальности… или?

Артем тяжело вздохнул и стал внимательнее рассматривать пейзаж за окном.

По двору, вымощенному плитами с выбитым гербом Зарубиных (медведь, разрывающий кольцо), сновали люди. Дворовые девки в выцветших сарафанах, перепачканных пылью, спешили с корзинами белья.

Механики в промасленных камзолах, с лицами, изрезанными оспой и шрамами от искр, тащили какие-то странные агрегаты на металлических тележках.

Одна из девиц, сухопарая служанка со светлыми волосами, неловко уронила полотенце. Белая ткань шлепнулась в лужу, мгновенно вобрав в себя грязную воду. Девка цыкнула, от досады. Наклонившись, она подняла мокрую тряпку и неожиданно уставилась прямо на Соколова, застыв в неестественном полупоклоне. Ее глаза, широко раскрытые, отражали чистый ужас, увидела в окне не барина, а восставшего из гроба покойника. Таз с грохотом упал, белье рассыпалось по земле у ее ног.

— Жив! — заверещала она пронзительно, как сирена. Голос ее сорвался на визг. — Барин! Жив! Слава Создателю!

Последние слова превратились в истеричный вопль. В тот же миг кто-то из дворовых - коренастый детина с ручищами, напоминающими медведь лапы, грубо схватил ее за локоть. Девка взвизгнула от боли, но ее уже тащили прочь, пригнув голову, будто пряча от чужих глаз. Ее ноги шлепали по мокрым плитам, а одно полотенце тащилось за ней, зацепившись за обувку.

Артем почувствовал, как по его спине побежали мурашки. В воздухе повис тяжелый, липкий вопрос: почему его появление вызвало такую реакцию? Что здесь произошло до его "пробуждения"? И главное - где на самом деле настоящий барин Зарубин?

В дальнем углу двора, под навесом из просмолённого брезента, механическая прачка - медный монстр с дюжиной поршней - булькала и пыхтела, выплевывая клубы пара, которые тут же растворялись в холодном воздухе. Её медные "пальцы", покрытые мелкими шестеренками, методично мяли бельё в чане с кипящей мыльной водой, издавая при этом скрип, похожий на предсмертный хрип.

— Изобретение крепостного гения Кулибина-младшего, - пояснил Игнат, заметив озадаченный взгляд Артёма. — Барин сами изволили одобрить чертежи. Теперь у нас своя фабрика механической прислуги в Нижнем…

“Хм… Фабрика это хорошо, особенно, если доходность приносит.” — подумал Соколов. — “А почему тогда дом в таком запустении?”

Артём отпрянул от окна, когда по двору промчался мальчишка-подмастерье в промасленном фартуке. Ребёнок ловко подскочил к прачке и, не боясь обжечься, сунул руку в её чрево, поправляя какие-то рычаги. Из механизма вырвался протяжный стон, и мальчишка засмеялся - звонко, по-детски, будто это была всего лишь забавная игрушка, а не машина, способная раздавить его за миг.

У конюшни, распугивая кур, стояла "самодвижущаяся телега" – неуклюжий агрегат на трёх колёсах, будто собранный из кошмарного сна сумасшедшего инженера. Его медный котёл, покрытый синими окислами, пыхтел, как разъярённый бык, выпуская клубы пара через ажурные клапаны. Вместо двигателя были огромные кожаные меха, похожие на лёгкие какого-то доисторического чудовища, которые судорожно сжимались и разжимались, издавая хриплые, астматические звуки.

Такие машины завезли по личному указу императора Николая I после выставки в Царском Селе, где паровые диковинки вызвали восторг у охочих до модных новинок придворных, и немой ужас у извозчиков, чьи лошади шарахались от этих чудовищ, как от самого дьявола.

Артём невольно прикусил губу, наблюдая, как механик в промасленном фартуке, весь перепачканный сажей и копотью, лезет в нутро машины. Тот работал с сосредоточенным видом алхимика, возящегося с философским камнем, его пальцы, покрытые ожогами и мозолями, ловко орудовали среди лабиринта труб и рычагов.

Из чрева телеги вдруг вырвался пронзительный свист, и механик отпрянул, вытирая пот со лба грязным рукавом. В этот момент агрегат дёрнулся вперёд, сделав несколько неуверенных движений, будто новорождённый жеребёнок, впервые встающий на ноги. Куры с отчаянным квохтаньем разлетелись кто куда, а где-то в глубине конюшни тревожно заржала лошадь.

"Прогресс", – горько усмехнулся про себя Артём, чувствуя, как его собственное сердце бешено колотится в груди, словно тот самый паровой котёл, готовый вот-вот взорваться.

Совсем рядом с окном на столбе, покосившимся от времени и влаги, висел свежий указ губернатора. Артем присмотрелся, а потом протянул руку и сорвал его. Бумага, отпечатанная на механическом типографском станке, еще пахла краской. Черные буквы, ровные и бездушные, как шестеренки в заводском механизме, гласили:

"Запрещается употребление живых механизмов в черте города по причине возмутительных событий у Сухаревой башни, где паровой молот насмерть размозжил двоих цеховых..."

Ниже красовалась печать - двуглавый орел, оттиснутый с такой силой, что бумага порвалась на сгибе. Кто-то сверху нацарапал ржавым гвоздем: "А как же фабрики?!" - но эти слова уже успели размыть дожди.

Артём провел пальцем по тексту, ощущая шершавость бумаги. В воображении сразу всплыли картины того "возмутительного события": чугунный исполин, вздымающий свою стальную голову, пар, вырывающийся клубами из перегретых клапанов, и два маленьких человеческих силуэта, застывших перед этой механической яростью.

Настоящий сюжет для фильма ужасов.

Кстати, что еще за "живые механизмы"?

Артём с ожесточением потер ладонями лицо, ощущая, как щетина впивается в кожу. Пальцы дрожали то ли от усталости, то ли от нарастающей паники. Он силился хоть как-то уложить в голове происходящее, но мысли путались, как компьютерные провода в кабинете.

Его взгляд, блуждающий по комнате в поисках хоть какой-то зацепки, упал на стол. Там, рядом с оплывшей свечой в медном подсвечнике, лежала газета. Он схватил ее, ощутив под пальцами шершавую поверхность. Газета пахла типографской краской, и пылью. На первом листе четко читалась надпись: "Санкт-Петербургские ведомости". Дореволюционный шрифт с "ятями" и прочими устаревшими буквами, выглядел, как насмешка над итак едва державшейся психикой Артема.

В номере за 20 октября 1837 года его взгляд выхватил заметку, выделенную жирным шрифтом. Заголовок кричал: "Чудовищное происшествие у Сухаревой башни". Текст под ним был напечатан неровно, некоторые буквы отпечатались слабее других, создавая впечатление, что сама газета содрогается от ужаса:

"Вчерашним вечером на механической фабрике господина Ливенштейна произошло ужасное несчастие. Паровая машина новой конструкции, приводившая в действие молот, внезапно вышла из повиновения механиков..."

Артём почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Его пальцы непроизвольно сжали газету, оставляя на пожелтевшей бумаге влажные отпечатки. Где-то за окном завыл паровой гудок, и этот звук странным образом слился с описанием трагедии в единое целое.

Следующая заметка была более позитивна и тоже привлекла его внимание:

"Сего числа Его Императорское Величество осчастливил посещением механические мастерские на Выборгской стороне, где удостоил высочайшего внимания новейший паровой гравировальный станок работы мастера Черепанова, коий способен за час изготовить до ста гравированных портретов..."

Этот мир жил по другим законам – здесь Кулибин не спился в нищете, а стал придворным механиком с золотой медалью на бархатном камзоле; Черепановы не прозябали в безвестности, а восседали в императорском совете по техническим новшествам; по улицам уже ползали первые паровые кареты, пугая лошадей и будоража умы обывателей.

За окном раздался скрежет шестерёнок – резкий, металлический, будто кто-то перемалывал кости. Артём вздрогнул, и газета выскользнула из его пальцев, бесшумно упав на пол. Он перевёл взгляд на двор, где дворовый механик в промасленном фартуке возился с «автоматическим сторожем».

Железный истукан с фонарём вместо головы стоял неподвижно, его медные суставы покрылись сине-зелёной патиной, а на груди красовался герб Зарубиных, выгравированный с особым тщеславием. Механик крутил маховик, и с каждым оборотом в медном брюхе чудовища что-то пробуждалось: сначала урчание, будто голодного зверя, потом клацанье затворов, натягивающихся пружин, и наконец появился глухой, мерный стук, похожий на сердцебиение.

И вот, с шипением выпустив клубы пара, жёлтый глаз фонаря загорелся.

Механизм медленно повернул голову, шестерни скрипели. Фонарь-глаз прицельно уставился на него, и Артёму показалось, что там, за толстым стеклом, мелькнуло что-то...

Соколов помотал головой, прогоняя наваждение. Наваждение ушло, а это механическое чудовище, к сожалению, осталось.

Где-то рядом хлопнула дверь, и послышался знакомый скрипучий голос Игната:

— Барин-с, не извольте беспокоиться. Всё идёт по заведённому порядку. А бабку Ефросинью я уже позвал. Как раз после обеда будет.

— Не нужно никого, — произнес Артем, прокашлявшись.

Его взгляд зацепился за постройку с другой стороны двора. Там, за заросшим бурьяном палисадником, стоял большой добротный дом с колоннами - настоящий дворянский особняк, пусть и обветшавший. Штукатурка на фасаде местами облупилась, обнажив кирпичную кладку, словно струпья на больной коже.

— Да как же, барин? — переспросил Игнат, склонив голову набок, как старая ворона.

— Игнат, — Соколов разглядывал фасад дома, выкрашенный в бледно-розовый цвет, который под солнцем выцвел до грязновато-телесного оттенка. — Что это за здание?

Старик-камердинер тяжело вздохнул, и его пожелтевшие от табака усы затрепетали. В глазах мелькнуло что-то между жалостью и раздражением.

— Барин, — произнес он, тщательно подбирая слова, — так дом это ваш. Родовое гнездо Зарубиных.

— А почему я тогда здесь? — Артём махнул рукой в сторону флигеля, где они сейчас находились.

Игнат переступил с ноги на ногу, его сапоги скрипнули по половицам.

— Дык, на прошлой неделе еще крыша провалилась там. В спальне, — он мотнул головой в сторону особняка. — Вот и живете вы во флигеле. Временное, как говорится, пристанище.

— Почему до сих пор не починили? — нахмурился Артем, чувствуя, как в висках начинает пульсировать.

Игнат опустил глаза, его пальцы нервно перебирали край засаленного фартука.

— Так вы ж еще месяц назад проигрались...

— Что?

— Проигрались... в карты... на ужине у господ Морозовых... — старик произнес это шепотом, словно боялся, что кто-то услышит.

Соколов провел ладонью по лицу. Похоже, настоящий Зарубин вел не совсем правильный образ жизни. Полностью проиграться, имея собственную фабрику? Для этого определённо нужен талант.

— А потом что было?

— Дык вчерась, — начал Игнат, потирая ладонью грудь, где, видимо, притаилась старая хворь, — с горя вы наливки изволили выкушать... весь запас…

В голове мелькнула мысль: "Какое счастье, что в моем времени есть антидепрессанты и психотерапевты".

— А сколько было в запасе?

Старик-камердинер беззвучно зашевелил губами, видимо, мысленно подсчитывая почивший запас. Его глаза бегали из стороны в сторону, словно ища поддержки у невидимых свидетелей.

— Ой, барин, — наконец ответил он, вытерев рукавом морщинистый лоб, на котором выступили капельки пота, — Бутылок пять точно было. Малиновая, вишнёвая, смородиновая, черничная и... — он замялся, — ну, та, что с перчиком, для храбрости.

— А потом что было?

При перечисление напитков Артем так впечатлился, что на мгновение даже почувствовал боль в районе печени.

— Вы как пятую допили, сальцем закусили подкопчёным, так и упали замертво. — Игнат сделал выразительную паузу. — Я уж подумал, что всё. Вслед за батюшкой отправились своим. — Он поджал губы, и на его лице отразилось что-то похожее на укор. — Но слава Создателю, обошлось.

— И всё?

— Да... — старик запнулся, его пальцы снова забегали по фартуку, — только… тут такое дело, барин, Марфа уже гроб заказала у Федула. Дык оплатить надобно.

— Зачем? — поморщился Артем.

— Федул сделал уже. А с ним ссориться точно нельзя, — с уверенностью произнёс камердинер. — У Федула прабабка поговаривают, ведьмой была. Так ему наверняка ее проклятый дар передался. Нельзя ему отказывать. Нельзя, барин. Да и вещь в хозяйстве нужная. Что вам? Стоит, каши не просит, а на случай чего — все готово будет.

— А вы как это делать собирались? — Артём почувствовал, как в груди закипает смесь возмущения и абсурдного веселья.

— Что?

— Расплачиваться.

— Вашего батюшки, покойного, любимой вазой.

— Ночной? — не удержался Артем от неуместного сарказма.

Игнат всплеснул руками, его лицо исказилось в гримасе ужаса:

— Что вы, барин! Той, которую ему сам батюшка император подарил на коронации!

Артём закрыл глаза. Картина вырисовывалась безрадостная: предыдущий хозяин тела не просто плохо вёл дела - он, кажется, поставил крест на всём родовом состоянии. И теперь ему, Соколову, предстояло разгребать эти руины... в чужом теле... в чужом времени... с чужими долгами… Будто ему своих в старой жизни не хватало.

— Иди, Игнат, — процедил Артём сквозь зубы, чувствуя, как в висках начинает пульсировать кровь.

Старик не двигался с места, переминаясь с ноги на ногу. Его пальцы нервно теребили потрёпанный край фартука, оставляя жирные пятна на выцветшей ткани.

— Так, а что Марфе передать? — спросил он.

Артём закрыл глаза, представляя, как где-то в доме уже готовят его собственные поминки. В горле стоял горький привкус, видимо той самой наливки с перчиком… для храбрости.

— Пусть отдаёт вазу. Других же денег пока нет.

Игнат закашлял, прикрывая рот ладонью. В его глазах читался укор.

— А поминки...

— Какие, к чёрту, поминки? — Артём резко повернулся, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Воздух в комнате вдруг стал густым, как сироп.

— Ваши, барин... — прошептал старик, опустив глаза. На его морщинистом лбу выступили капельки пота.

— Что?!

— Так Марфа уже всех пригласила... и кутью заказала… и оладьи… — Игнат сделал паузу, облизнул сухие губы, — с изюмом...

Артём схватился за спинку кресла. Дерево под пальцами оказалось липким от старости и множества чужих прикосновений.

— За это тоже надо платить?

Старик замялся, перекладывая тяжесть тела с одной ноги на другую. Его сапоги скрипели по полу.

— Ну... — протянул он, избегая прямого взгляда.

Артём почувствовал, как по спине пробежали мурашки. В голове звенело, будто кто-то ударил в набат.

— А ещё ваза есть?

Камердинер медленно кивнул, и его седая бородка затряслась, будто подёрнутая ветром.

— Вот и иди, — выдохнул Артём, чувствуя, как комната начинает медленно вращаться.

Игнат поклонился, развернулся и заковылял к двери, оставляя за собой слабый запах ладана, дешёвого табака.

"Это невозможно... Это сон... Или я сошёл с ума?" - лихорадочно думал Артем, ощущая, как сердце бешено колотится в груди, будто паровой молот в мастерской. Ладони стали влажными, а во рту пересохло.

Он снова уставился на двор, пытаясь договорится с собственным разумом, утверждавшим, что все этого не может быть.

А если может? Если теперь это его жизнь?

Глава 3

Артём плюхнулся в кресло, и старая кожа тут же издала жалобный скрип, будто предупреждая, что и эта вещь вот-вот отправится вслед за императорской вазой. Голова тяжело откинулась на спинку, а глаза уставились в потолок, гипнотизируя трещины и паутину.

Пальцы сами собой сжали подлокотники, ощущая под кожей проступающие деревянные сучки. Нужно было срочно привести в порядок мысли, но они упорно путались. План действий? Какие могут быть планы, когда ты просыпаешься в чужом теле, в чужом времени, да ещё и с чужими долгами? Или это предыдущие перешли сюда согласно законам какой-нибудь кармы?

Как управлять поместьем Соколов не знал. В университете преподавали историю, а не менеджмент в сельском хозяйстве девятнадцатого века. А уж как управлять разорившимся поместьем он не знал тем более. В голове всплыли обрывки знаний: "крепостное право", "оброк", "барщина"... Туда же ещё “подати” и “налоги”. Последние, кстати, помещик тоже должен платить. Все эти слова теперь обретали совсем иной, смысл. Какой-то вселенский круговорот долгов.

Голова всё ещё болела, и каждый удар пульса отдавался в висках, словно маленький молоточек стучал по наковальне. Соколов пытался не обращать на это внимание, но боль настойчиво напоминала о себе, смешиваясь с ощущением полной потерянности.

— Так... — произнёс он вслух, и голос прозвучал чужим в этой полупустой комнате.

Взгляд автоматически переметнулся к красному углу, где темнели лики святых. Иконы смотрели на него строго, будто осуждая за чужие грехи. Артём вдруг представил, как настоящий Зарубин молился здесь же, возможно даже перед тем как напиться до смерти. Или всё-таки внезапная кончина не входила в его планы?

— Надеюсь, Зарубин старший был более ответственным, чем его сын, — пробормотал Артем, — и оставил какие-нибудь записи.

В голове тут же нарисовался образ аккуратных конторских книг с ровными колонками цифр, планами полей и списком крепостных. Но реальность, скорее всего, окажется куда прозаичнее.

— Лучше, конечно, это был бы грамотный управляющий... — продолжил он мысль вслух, — но, судя по всему, мне так не повезло.

Где-то за окном заскрипели колёса телеги, и послышался крик пьяного мужика. Артём вздохнул. Похоже, ему предстоит не только разобраться с чужими долгами, но и научиться быть помещиком в этом странном, механизированном, но всё равно диком мире.

Соколов медленно подошёл к зеркалу, его шаги глухо отдавались по скрипучим половицам. В глазах всё ещё стояла пелена от вчерашнего, но сознание уже цеплялось за новую реальность, как утопающий за соломинку.

— Артемий Богданович Зарубин, — произнёс он, вслушиваясь в звучание этих слов. Имя обжигало язык, словно крепкий алкоголь, но Артем твердо решил называть самого себя так.

Отражение в зеркале всё ещё вызывало внутреннюю дрожь. Чужие глаза смотрели на него с холодным безразличием. Бледное, нездоровое лицо, обрамлённое чёрными, чуть вьющимися волосами, казалось вырезанным из старого портрета. Тонкие губы, высокие скулы, едва заметный шрам над правой бровью — всё это принадлежало другому человеку. Другой жизни.

"Психика — странная штука", — подумал Артём, замечая, как рука сама тянется к лицу, проверяя реальность отражения. Пальцы встретили щетину, твёрдую и колючую. Совсем не такую, как была у него... у настоящего него.

Он резко отвернулся от зеркала, чувствуя, как в горле подкатывает ком. Надо было действовать. Привыкать. Выживать.

Пальцы автоматически помассировали виски, где пульсировала тупая боль — напоминание о вчерашнем "празднике жизни" настоящего Зарубина. Артём глубоко вдохнул, ловя запах старого дерева, воска и сырости.

С чего-то надо было начинать, и он направился к выходу, на ходу хватая с крючка пальто. Дорогое, отметил Артем про себя, но потрёпанное, с вытертым бархатным воротником. Ткань пахла табаком и коньяком, как будто впитала в себя все пороки прежнего хозяина. Тут же возле порога стояли сапоги, выглядевшие немногим лучше. Он натянул их, пару раз переступил, перекатываясь с пятки на носок. И пришел к неутешительному выводу — единственный плюс этой обуви в том, что она была.

Выскочив на крыльцо, Артём на ходу засовывал руки в рукава. Холодный октябрьский воздух ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Где-то вдали скрипели колёса телеги, кричали петухи, а над всем этим висел тяжёлый, пропитанный гарью и угольной пылью воздух.

"Придётся привыкать", — подумал он, делая первый шаг в новую жизнь. Шаг Артемия Богдановича Зарубина.

Сейчас нужно пройти в основной дом. Если потолок обвалился только в спальне, то в кабинете может быть все в порядке.

Артём шагал по двору, стараясь не замечать суеты, разворачивающейся вокруг. Его жутко неудобные сапоги глухо стучали по плитам с гербом Зарубиных. Где-то слева скрипела механическая прачка, справа двое крепостных тащили бочку с водой, их сгорбленные спины блестели от пота. В воздухе витал запах угля, конского навоза.

— Барин! Барин! — раздался справа пронзительный голос Игната, пробивающийся сквозь дворовый гомон.

Зарубин вздрогнул, огромным усилием воли подавив желание ускорить шаг. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он остановился, чувствуя, как под ложечкой заныло от предчувствия.

— Слушаю тебя, — произнёс он, медленно разворачиваясь к камердинеру.

Старик стоял, переминаясь с ноги на ногу, его выцветшие глаза бегали от барина к воротам и обратно.

— Принимать будете, барин? — спросил Игнат, облизывая сухие губы.

— Что? — сказал Артем, нахмурившись.

— Работу-то... — камердинер сделал многозначительную паузу, кивнув в сторону ворот.

— Чью? — переспросил Артем, все еще ничего не понимая.

— Ну так Федула же... — Игнат произнёс это так, будто речь шла о самом обыденном деле.

— Что? Ты серьёзно? — Артём ощутил, как кровь приливает к лицу. — Зачем это сейчас нужно?

Его пальцы сами собой полезли к вискам, где начинала пульсировать знакомая боль.

— А что? — старик развёл руками, — Вон он привёз... И вы вышли...

Артём проследил взглядом за дрожащей рукой камердинера. У ворот, в тени раскидистого дуба, стояла телега. И не простая телега, а похоронные дроги, чёрные, с вычурной резьбой. На них покоился гроб - добротный, дубовый, с медными ручками, поблёскивающими в утреннем свете.

Рядом, скрестив руки на мощной груди, стоял шкафоподобный мужик в выцветшей синей рубахе. Видимо сам Федул. Его лицо, покрытое оспинами и щетиной, не выражало ровным счётом ничего - ни сочувствия, ни даже профессиональной скорби. Только деловитое ожидание оплаты.

Артём почувствовал, как земля уходит из-под ног. "Мои собственные похороны", - пронеслось в голове. Этот абсурдный момент казался одновременно страшным и смешным. Он глубоко вдохнул, ловя запах свежеструганного дерева, который почему-то начал перебивать все остальные.

— Барин? — камердинер осторожно тронул его за рукав. — Так как прикажете?

Артём зажмурился. Ему вдруг страшно захотелось проснуться. В своей кровати. В своём времени. В своём теле. Но когда он открыл глаза, перед ним по-прежнему стояли дроги с гробом, Федул с пустым взглядом и Игнат с выражением туповатого ожидания на морщинистом лице.

Артём медленно подошёл к телеге, ощущая, как с каждым шагом ноги становятся тяжелее, будто наливаются свинцом. Гроб, аккуратно отполированный, как дорогая мебель. Медные ручки сверкали неестественно ярко, будто только что натёртые к предстоящим похоронам.

— Доброго здоровья, ваше благородие, — хрипло пробасил Федул, слегка ковыряя грязным ногтём в ухе. — Прикажете заносить?

Артём почувствовал, как в горле пересыхает. Он обвёл взглядом двор. Несколько дворовых девиц притихли у колодца, украдкой поглядывая в их сторону. Механик у паровой прачки замер, зажав в руке гаечный ключ. Даже куры, казалось, перестали клевать зерно, с интересом уставившись на Зарубина младшего.

— А... И сколько... — голос Артёма предательски дрогнул. Он сглотнул ком в горле и начал снова, стараясь говорить твёрже: — Сколько мы вам должны за эту... Кхм.. работу?

Федул медленно почесал живот, задумчиво покосившись на гроб.

— Да с вас, барин, тридцать целковых... — он сделал паузу, — да ещё за срочность пятнадцать... да за резьбу по дубу...

— Сорок пять рублей?! — Артём аж подпрыгнул на месте. — Да за эти деньги…

Зарубин осекся, поняв, что совсем не в курсе местных расценок. Но в любом случае, лишних денег в поместье не было.

Федул равнодушно пожал плечами.

— Ваш камердинер сам заказывал, — буркнул он, — с орнаментом да с медными ручками... Для барина, говорит, всё самое лучшее... Я свою работу сделал.

Артём резко повернулся к Игнату. Старик тут же опустил глаза, его пальцы забегали по швам выцветшего кафтана.

— Я... тебя... — Артём сжал кулаки, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Да вы ж сами... — начал было Игнат, но Артём резко махнул рукой, прерывая его.

— Что сам? — прорычал он.

— Помереть вчерась изволили, — начал было камердинер.

В этот момент из дома донёсся женский вопль. Все трое, Артём, Игнат и Федул, разом повернули головы. На крыльце стояла дородная женщина в чёрном платье, с лицом, покрасневшим от крика.

— Батюшки! Да он же живой! — завопила она, крестясь широким, размашистым крестом. — Вот дура, мне же говорили, что барин ожил, а я-то не поверила! Свят свят...

Артём с ужасом осознал, что это, должно быть, та самая Марфа, организовывавшая поминальный обед. И сейчас тоже надо будет как-то все решать. Женщина с громким шумом шлёпнулась на ступеньки, заламывая руки.

— Господи, да я же все к поминкам приготовила! И кутью, и блины, и лапшу... — её голос дрожал, — А теперь что, всё псу под хвост?!

Федул хмыкнул и, небрежно плюнув под ноги, повернулся к Артёму:

— Ну что, барин, забирать будете или как? А то мне ещё к купцу Тарасову надо — у того, слава Богу, всё по-настоящему...

Зарубин стоял посреди двора, чувствуя себя актёром в абсурдном спектакле. Гробовщик смотрел на него с тупым ожиданием, Марфа рыдала на крыльце, а дворовая челядь замерла в странном оцепенении, будто не решаясь поверить, что их барин действительно жив.

Дополнением чудесной картины стал петух с кудахтаньем, взлетевший на забор. Он повернул на бок голову, словно присматриваясь, чтобы высказать свое экспертное мнение по поводу состояния Зарубина.

— Подожди... — Артём провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. — Так ты говоришь, уже всё готово? И кутья, и блины?

Марфа шумно высморкалась в подол передника и кивнула:

— Всё как положено, батюшка! И панихиду отцу Гавриилу заказала... — её голос снова задрожал, — он уж из храма должен скоро прибыть...

— Отцу Гавриилу тоже плату пообещали?

— Д-да...

— А чем? — нервно спросил Артем.

— Дык, — развела руками Марфа.

— Ясно.

В воздухе повисла тяжёлая пауза. Зарубин почувствовал, как в голове складывается безумная идея. Он медленно обвёл взглядом двор — нищих крестьян, обшарпанные постройки, коптящую паровую прачку...

— Тогда... — он сделал паузу для драматического эффекта, — тогда пусть всё остаётся как есть.

Игнат аж подпрыгнул на месте:

— Как это, барин?! Вы ж живой… Или...

— Живой. Но раз все готово, то выбрасывать нельзя. Пусть люди досыта наедятся. Объявляем поминки... — Артём широко развёл руками, — но не по мне, а по всему нашему разорённому хозяйству! Хотя... Мои тоже отрепетируете, чтобы потом все было как положено... А не как сейчас.

Двор замер в изумлении. Даже Федул перестал ковырять в зубах и удивлённо уставился на барина.

— Марфа, вели накрывать столы во дворе. Игнат, собери всех крестьян. А ты... — он повернулся к гробовщику, — можешь оставить этот гроб. Пригодится — будем в него складывать все долговые расписки.

Федул медленно моргнул, переваривая услышанное:

— Так это... выходит, платить будете?

Артём закатил глаза:

— Игнат, неси вазу.

Во дворе вдруг раздался смех. Сначала тихий, потом всё громче. Кто-то из дворовых хлопнул в ладоши. Даже Марфа перестала реветь и с любопытством уставилась на барина.

— Нет, — мотнул головой Федул. — Вы, барин, деньгами расплачивайтесь. Вещами не беру. Мне ими что ли семью кормить? Если каждый будет...

— Да ты что! — перебил его Игнат. — Это ж подарок самого батюшки императора!

— Все равно не съедобный. — стоял на своем Федул.

— Тогда бери едой, — предложил Артем. — Или вези его Тарасову, про которого говорил.

— Да не подойдёт он Тарасову! — поморщился гробовщик, видимо давно обдумывавший эту идею. — Тарасов купец богатый, видный. Сюда — он постучал по грышке гроба. — Никак не влезет.

— Других вариантов нет.

— Бери вазу, — настаивал камердинер. — Ты ее дороже продашь.

— Ладно, — наконец-то после минутного раздумья кивнул Федул. — Но еще и блинов с кутьей давайте. Одной вазой сыт не будешь.

Игнат покачал головой, его морщинистое лицо расплылось в улыбке:

— Ну и барин... То помирает, то воскресает, то похороны в праздник превращает...

Артём, довольный произведённым эффектом, уже представлял, как завтра все наладиться. А сегодня... сегодня они действительно устроят поминки. А пока народ будет набивать животы, он сможет спокойно обследовать дом.

— Вечная память... — раздался зычный голос у ворот и тут же оборвался.

Зарубин смерил взглядом высоченного мужчину в черной рясе с золотым крестом на груди.

— Отец Гавриил? — зачем-то уточнил Артем.

— Да, сын мой, — ответил священник, вытирая проступивший на лбу пот. — А ты?

— Артемий Богданович Зарубин. Не узнали, батюшка?

— Узнал, сын мой, — отец Гавриил перекрестил дрожащей рукой. — Узнал... Спаси и сохрани... Что за дела у вас творятся то... Свят свят...

Глава 4

Столы во дворе расставили с неожиданной быстротой, кривые, шаткие, сколоченные на скорую руку из того, что нашлось в усадьбе. Дубовые доски, некогда бывшие частью барского дома, теперь служили подставками для глиняных мисок и жестяных кружек. Девушки в выцветших сарафанах сновали между столами, расставляя скромную снедь: кутью с изюмом и курагой, блины с постным маслом, мутный кисель в потрескавшихся горшках.

Дворовые рассаживались неспешно, с опаской поглядывая на барина. Их загрубевшие пальцы неловко теребили края одежд, глаза бегали от стола к гробу, стоящему в тени, как зловещему напоминанию о том, какое событие должно было сегодня произойти.

— Помяне... — отец Гавриил, краснолицый священник с заплывшими глазками, осекся на полуслове. Его мясистая рука с золотым перстнем замерла в воздухе, так и не донеся стопку до рта. Борода, пожелтевшая от табака и спиртного, дрогнула. — Все у этих Зарубиных не как у людей, — пробормотал он, наконец опрокидывая водку в горло. Голос его звучал хрипло.

— Да полно тебе, батюшка, — смахнула слезу Марфа, её пухлые пальцы нервно перебирали край передника, испачканного мукой. — Барин, как барин. Живой — и слава Богу.

Священник фыркнул, размазывая по лицу капли жира от только что съеденного блина.

— Да... кхем... нет, Марфа, — крякнул он, вытирая рот рукавом рясы. Пятно на ткани свидетельствовало, что это далеко не первая его трапеза сегодня. — Приличные баре помирают один раз и окончательно. А эти... — он кивнул в сторону Артёма, — как кошки — девять жизней имеют.

— О... — Марфа округлила глаза, её подбородок затрясся от волнения.

— Вот отец его, к примеру, — продолжил отец Гавриил, наливая себе новую стопку. Его пальцы дрожали, проливая драгоценные капли на стол. — Тоже не сразу богу душу отдал. Три раза мы его отпевали, пока наконец...

— Да вы закусывайте, отец Гавриил, — перебила Марфа, с испугом озираясь на Артёма. Она подвинула к священнику плошку с маринованными опятами, от которых тянуло чесночным духом и лавровым листом. — Закусывайте, батюшка.

Священник мутно посмотрел на грибы, его веки тяжело опускались и поднимались, будто на невидимых пружинах.

— И то дело, — наконец кивнул он, хватая гриб толстыми пальцами. — Ну так, помян... Тьфу ты, проклятье какое.

Он замолчал, осознавая абсурдность ситуации. Его взгляд упал на гроб, потом на Артёма, снова на гроб. В глазах читалась растерянность — как отпевать живого, да ещё и на его же поминках? Черте что твориться у этих Зарубиных! Может дом им освятить? Или все же отца Пантелея на подмогу вызвать? Его как раз епископ благословил в прошлом месяце на отчитку…

В это время Артём, сидя во главе стола, чувствовал, как его лицо расплывается в улыбке. Эти люди, их страхи, их суеверия — всё это было так далеко от его прежней жизни. И теперь стало так реально, так осязаемо...

Он поднял свою кружку с квасом — тёмным, густым, пахнущим хлебом.

— За то, чтобы эти поминки стали последними! — произнес он, когда все присутствующие уставились на него.

Квас в кружке Артёма пенился, переливаясь через край и оставляя на столе липкие тёмные подтёки. Лучи заходящего солнца пробивались сквозь дымку, окрашивая двор в кровавые тона. Где-то вдали скрипела несмазанная дверь, будто сама усадьба смеялась над происходящим абсурдом.

— За новую жизнь! — эхом разнесся по двору робкий ответ. Голоса дворовых дрожали, смешиваясь со звоном посуды.

Отец Гавриил, покрасневший как рак, вдруг громко икнул. Его стопка опрокинулась, пролив остатки водки на уже испачканную рясу.

— Аминь! — бухнул он неожиданно громко, осеняя всех дрожащей рукой. — Только вот... — священник наклонился к Артёму, и от его дыхания пахло хреновухой и грибами, — ежели вы, барин, опять помирать собрались... — он покосился на Зарубина. — Вы уж точно, чтобы наверняка. Негоже приличному дворянину по несколько раз помирать.

Марфа ахнула и схватила священника за рукав, но тот лишь махнул рукой:

— Да ладно! — отмахнулся мужчина. — Кто ему еще совет дельный даст? А то будет, как его батюшка, царствие ему небесное. Он хоть и человек хороший был, но тварей этих механических, — он покосился на механического сторожа, — поразвел. Спаси и сохрани!

Отец Гавриил с размаху шлёпнул ладонью по столу, отчего все блины на блюде дружно подпрыгнули. В толпе дворовых кто-то засмеялся — сначала робко, потом всё смелее. Смех подхватили другие. Даже угрюмый Федул, сидевший в стороне и методично уничтожавший опята, неожиданно фыркнул, обнажив кривые жёлтые зубы.

Артём наблюдал эту сцену, испытывая странные ощущения. Эти люди — грязные, неотёсанные, пахнущие потом и копотью, их страх сменился недоумением, а затем и какой-то диковатой радостью. Если барин жив, то есть хоть какая-то определенность в жизни.

— Ваше благородие! — раздался вдруг голос из толпы. Это был тот самый паренёк, что возился с механической прачкой. — А правда, что вы теперь всё по-новому делать будете?

Во дворе воцарилась тишина. Даже отец Гавриил перестал жевать, уставившись на Артёма выпученными глазами.

Артём медленно поднялся из-за стола. Его тень, вытянутая заходящим солнцем, легла на двор, достигнув крышки гроба. Он глубоко вдохнул полной грудью.

— Правда, — сказал он твёрдо. — С завтрашнего дня начинаем новую жизнь. Без долгов. Без пьянства. Без... — он кивнул в сторону гроба, — без лишних похорон.

В толпе пронёсся гул то ли одобрительный, то возмущенный. Видимо некоторым не понравилась перспектива сухого закона. Игнат, сидевший рядом, вдруг вытер глаза грязным рукавом:

— То-то батюшка ваш, царство ему небесное, перевернулся бы в гробу... э-э... то есть… — камердинер закашлялся, отводя глаза в сторону.

Артем заметил это и решил, что надо обязательно узнать поподробнее о судьбе Зарубина старшего.

— Да уж, — хрипло рассмеялся отец Гавриил, наливая новую стопку. — Чудны господа эти. И чем вас старый порядок не устраивает? Мой вам совет, барин, проспитесь, а уж опосля поймете, что все идет как положено. Ваше… царствие… Тьфу ты!

Двор содрогнулся от дружного хохота.

Темнело стремительно, будто кто-то невидимый разливал по двору чернила. Вспыхнули первые фонари, масляные, с коптящими стеклами, отбрасывающие неровные круги света. Отец Гавриил, окончательно разомлевший от выпивки, затянул какую-то старинную песню, фальшивя на каждом слове. Его голос, хриплый и надтреснутый, странным образом сливался со скрипом флюгера на крыше.

Артём отодвинулся от стола, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым грузом. Его ноги сами понесли к дому, минуя странные тени, пляшущие на стенах. Вдруг он почувствовал чей-то взгляд, пристальный, изучающий. Обернувшись, увидел того самого паренька-механика, что задал вопрос о переменах.

— Тебя как зовут? — спросил Артём, прищурившись.

— Мишкой, барин, — паренёк сглотнул, его худое лицо напряглось. — Мишка Клюшкин.

— А механизмы ты... понимаешь?

Глаза Мишки вдруг загорелись в темноте, как у кошки.

— Как свои пять пальцев, барин! — он неожиданно оживился, забыв о почтительности. — Вот эта прачка, что во дворе, я её сам собирал! По чертежам Кулибина-младшего, правда, не всё получилось... — мальчишка замолчал, спохватившись.

Артём кивнул, в голове уже складывался план.

— Завтра с утра ко мне, — коротко бросил он, поворачиваясь к дому. — Будем... — он запнулся, подбирая нужное слово, — будем изобретать.

За его спиной Мишка замер, словно поражённый громом. А на небе между тем звёзды разгорались всё ярче, будто кто-то зажигал новые огни.

Отец Гавриил прищурил свои заплывшие глазки, провожая Артёма неверным взглядом. Его мясистые пальцы нервно постукивали по краю стола, где уже образовалась липкая лужица из пролитой водки и кваса.

— А куда это он пошёл? — хрипло спросил священник, и в его голосе слышалась странная смесь любопытства и профессионального интереса. Ведь хоронить живого — грех, а вот наблюдать за тем, как он снова полезет под шаткую крышу ...

Марфа нахмурилась, её пухлые щёки дрогнули.

— В дом, — буркнула она, с силой шлёпая ладонью по столу, отчего дрогнули пустые бутылки. — Опять в свой проклятый дом. Как будто мало ему первого раза...

Игнат, до этого молча ковырявший в зубах щепкой, вдруг встрепенулся. Его глаза расширились, морщинистое лицо исказилось в гримасе внезапного озарения.

— Так ежели там потолок опять провалится, то... — камержинер запнулся, словно испугавшись собственных мыслей, и беспомощно посмотрел на Марфу.

Женщина побледнела так, что даже веснушки на её носу стали заметнее. Её пальцы судорожно сжали край передника, будто пытаясь ухватиться за что-то надёжное в этом шатком мире.

— Ой... — вырвалось у неё, и это короткое слово содержало в себе целую гамму эмоций от ужаса до странного облегчения. — Если барин снова... то по крайней мере гроб уже готов, да и поминки почти не придётся переделывать.

— Тьфу ты! До чего дурная баба, — выругался Игнат.

— Ты смотри! — дернула его за рукав Марфа. — Он и Мишку туда потащил!

— Да Мишка то что? — пожал плечами камердинер. — Он мальчишка сообразительный. Туда, где опасно не полезет.

Отец Гавриил задумчиво почесал свою бороду, из которой ещё торчали крошки от блинов и протянул он многозначительно:

— Может, мне не уезжать пока... На всякий случай. — Он посмотрел на свой требник, лежащий рядом с пустой бутылью.

Марфа вздохнула, её массивная грудь под грязным передником тяжело вздымалась.

— Да оставайтесь, батюшка, — покорно сказала она. — Я вам постелю в избе. Только... — она сделала паузу, — только молитесь, чтобы ничего не случилось. А то мне этот гроб уже как кость в горле стоит.

Священник торжественно кивнул, перекрестился, а затем потянулся за последним блином.

Пока дворовая челядь со всем усердием, предавалась поминальному пьянству, главный виновник этого абсурдного торжества думал, что его отсутствие уже никто не заметит. Артём поднялся по ступеням, каждая из которых скрипела по-своему, словно предупреждая о непрошенном госте. Пальцы, дрожали, когда дотрагивались до массивной, бронзовой дверной ручки, в виде львиной головы с кольцом в зубах. На мгновение Артём замер, чувствуя, как холодный металл передаёт пульсацию его собственного страха.

"Господи, – мысленно помолился он, открывая дверь, – пусть там хоть какие-то счета найдутся. Хоть клочок бумаги с цифрами. Хоть..."

Артём замер в полумраке парадного зала, давая глазам привыкнуть к темноте. Лунный свет, пробиваясь через запылённые окна, рисовал на паркете призрачные узоры. Где-то в углу пискнула мышь, словно предъявляя претензию, что ей не принесли еды.

Он двинулся вперёд, и каждый его шаг отдавался глухим эхом по пустым коридорам. Стены, украшенные потускневшими портретами предков, казалось, следили за ним. Лица на картинах были бледные, с высокомерно поднятыми подбородками, они хранили молчаливую насмешку. Особенно один из них. Мужчина в мундире с орденом на шее, чьи холодные глаза будто провожали Артёма по всему залу.

Вдруг под ногой хрустнуло стекло. Артём наклонился и поднял осколок хрустального штофа. На пальцах остался липкий след.

Временно во флигеле… Судя по количеству грязи, временно длилось уже несколько месяцев… или лет.

Повернув за угол, Зарубин наконец увидел массивную дубовую дверь. Для большей уверенности ему бы хотелось обнаружить бронзовую табличку "Кабинет", но рассчитывать на нее глупо.

Сердце Артёма бешено заколотилось, когда дверь со скрипом подалась. В носу защекотал запах старой бумаги. Лунный луч, пробившись сквозь щель в ставнях, упал прямо на письменный стол, заваленный бумагами. На самом видном месте лежала раскрытая бухгалтерская книга с кривыми столбцами цифр. Разобрать их в темноте было сложно и Зарубин ругал себя, что не додумался взять с собой свечу.

Артём тяжело опустился в кресло, которое жалобно заскрипело под ним, будто протестуя против нового хозяина. Его пальцы потянулись к верхнему ящику, стола.

В этот момент где-то наверху громко хлопнула дверь, заставив Зарубина вздрогнуть. Он резко обернулся, но в дверном проёме никого не было. Только портрет того самого мужчины в мундире теперь висел криво, будто кто-то только что его задел...

Артём замер перед распахнутым ящиком, смотря на лежащие там бумаги. Где-то за спиной скрипнула половица.

Он медленно поднял глаза к портрету. Теперь мужчина в мундире смотрел на него под странным углом, будто оценивающе склонив голову. Золотой, с эмалью орден на его груди, вдруг блеснул в лунном свете, хотя секунду назад казался тусклым. Артём почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— Батюшки... — прошептал он машинально.

В ящике, под слоем пыльных счетов, блеснул металл. Артём осторожно разгреб бумаги. Перед ним лежал небольшой револьвер системы Лефоше — синеватая сталь, рукоять из слоновой кости с монограммой "А.З.". Его пальцы сами собой потянулись к оружию. Холодный металл странно успокаивал. А под ним лежала свернутая трубочкой записка. Зарубин развернул ее и сумел разглядеть в тусклом лунном свете:

"Берегись Морозовых..."

Кто такие Морозовы? Те самые, у которых Зарубин проигрался в карты? Или что-то более зловещее?

Внезапно с улицы донесся шум — крики, смех, затем громкий плеск воды. Артём подскочил к окну, задев локтем чернильницу. Черные капли растеклись по бумагам. За окном, во дворе, пьяные дворовые устроили купание. Отец Гавриил, красный как рак, сидел в бочке с водой, а вокруг хохотали мужики.

Но Артём вдруг заметил другое. Возле калитки, в тени, стояла фигура в темном плаще. Незнакомец явно наблюдал за происходящим, но не присоединялся к веселью. Его лицо скрывал капюшон, но Артёму показалось, что в тот момент, когда он смотрел в окно, незнакомец тоже поднял голову...

Раздался резкий стук в дверь. Артём вздрогнул так, что револьвер выскользнул из рук и с глухим стуком упал на ковер.

— Барин? — донесся из-за двери голос Игната. — Вы там...это… живой?

Артём глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в руках.

— Живой, — ответил он, не узнавая собственный голос. — Заходи.

Дверь скрипнула. На пороге стоял не только Игнат. За его спиной маячила испуганная Марфа, а чуть поодаль топтался тот самый паренек-механик Мишка. Все они смотрели на Артёма с странным выражением, как будто ждали, что он вот-вот превратится в призрака.

— Мы... — Игнат переступил с ноги на ногу, — мы думали... то есть Марфа сказала...

— Полная луна, — вдруг брякнула Марфа, пряча лицо в платок. — В такую ночь покойники встают... а вы и так...

Артём медленно поднял револьвер с пола.

— Я не покойник, — сказал он твердо.

— Так мы и не сомневаемся… — пробормотал старик-камердинер, внимательно рассматривая пол позади Зарубина.

Артем тоже посмотрел туда же, но ничего нового не обнаружил.

— Тень, — первым не выдержал Мишка. — Тень есть! Точно живой барин! А Макар твердил все, что упырь! Не упырь!

Игнат дернулся и выронил деревянный кол. Марфа тут же отвесила мальчишке подзатыльник.

— Простите барин… дети...

Артем лишь отмахнулся, а когда его взгляд снова скользнул к окну, там уже никого не было. Только ветер шевелил листья у калитки, словно незримый гость только что удалился...

Глава 5

Ночь для Артёма растянулась в бесконечную череду тревожных полувидений. Он ворочался на кровати с высокими резными спинками, которые в темноте принимали очертания то ли ангелов, то ли стражников. Матрас, набитый непонятно чем, кололся сквозь тонкую простыню, а сама кровать жалобно скрипела при каждом движении.

Луна, пробиваясь сквозь грязные оконные стёкла, бросала на пол причудливые тени. В них мерещились то силуэты прежних владельцев усадьбы, то очертания механизмов из кошмарного сна. Артём кутался в бархатное одеяло, вытертое до дыр, но холод пробирался внутрь не столько от осеннего воздуха, сколько от осознания чужой жизни, в которую он так нелепо попал.

Каждый час били старые часы в углу. Маятник размером с человеческую руку мерно отсчитывал секунды, а при последнем ударе всегда срывался на хрип, будто подавился собственным голосом. Артём считал эти удары, чувствуя, как время в этом странном мире словно течёт иначе — тягуче, как мёд, но при этом неумолимо.

Когда в окно стали пробиваться первые лучи холодного октябрьского солнца, они осветили комнату. Весь интерьер казалось выполнен в серых тонах — серые стены, серое одеяло, даже серое лицо в треснувшем зеркале напротив кровати. В этом бледном свете всё казалось призрачным, ненастоящим.

К Артёму только-только начало приходить спасительное беспамятство сна, когда вдруг раздался скрип двери, знакомый каждому жителю дома звук, который старая древесина издавала только при определённом нажиме. Кто-то вошёл в комнату, стараясь не шуметь, но каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом.

Зарубина словно окатило ледяной водой. Тело мгновенно напряглось, но он не подал виду, что проснулся. Веки оставались закрытыми, а дыхание — ровным и глубоким, хотя сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышно по всей комнате. Артем весь превратился в слух, мысленно отсчитывая глухие шаги по скрипучим половицам.

Один. Два. Три. Четыре. Пять.

Шаги были разными! Одни тяжелее, с характерным шарканьем, другие гораздо легче, сопровождаемые едва уловимым шорохом юбок. Кажется, вошедших несколько. В носу защекотали запахи пирогов с луком и махорки.

Кто-то остановился у самой кровати. Артём слышал чужое дыхание прерывистое, нервное. Его пальцы под одеялом непроизвольно сжались в кулаки. Он мысленно проклинал себя за то, что револьвер остался на письменном столе, а не под подушкой, где ему и место.

— Дышит? — он узнал голос Марфы.

— Да вроде, — буркнул Игнат, и Артём представил, как старик нерешительно тянет руку, чтобы проверить пульс, но боится дотронуться.

— Святые угодники, — послышался шорох ткани, должно быть, Марфа крестилась. — Все равно не верится мне. Вчерашний-то гроб в сенях стоит, а он тут как ни в чём не бывало...

— Сплюнь, — прошипел камердинер, — три раза.

— Тьфу-тьфу-тьфу, — Марфа с готовностью выполнила ритуал.

— Да через плечо, дура, — раздражённо поправил Игнат, — а не на барина.

— Не учи меня, — зашипела Марфа, и Артём представил, как она надувает губы, — я сорок лет нечистую силу отвожу, а ты...

— Я не учу, — вздохнул Игнат, — просто...

— Вот и не... — начала было Марфа, но Игнат перебил.

— Хотя барин взаправду какой-то странный очнулся. Ни ругается, ни бьёт, в дела полез... Не наш барин, да и только.

— А я о чём! — восторжествовала Марфа. — Может, это и не он вовсе, а...

— Если вы снова взяли колья, то советую не тянуть время, — сказал Артём, открывая глаза.

— Барин! — одновременно охнули Марфа с Игнатом, отпрыгивая от кровати, как ошпаренные.

Их лица, освещённые тусклым утренним светом, выражали чистейший ужас. Марфа даже уронила святую воду, которая пролилась на пол, оставляя расплывчатое темное пятно на старых досках.

Артём медленно приподнялся на локтях, чувствуя, как под ним скрипит кровать. Его голос, когда он снова заговорил, звучал хрипло после бессонной ночи:

— Следующий раз, когда решите проверить, не превратился ли я в упыря... — он сделал драматическую паузу, чувствуя, как голос, звучит особенно убедительно в предрассветной тишине. — приносите хотя бы чеснок. А то как-то несолидно получается с одной святой водой.

Марфа ахнула и судорожно сжала пузырёк, из которого теперь сочились последние капли "святой" жидкости, пахнущей скорее самогоном, чем святой водой. Её глаза, круглые от ужаса, блестели в полумраке, как у затравленного зверька.

— Да, и колья, — продолжил Артём, с наслаждением наблюдая, как бледнеет Игнат, — лучше вколачивать после смерти, предварительно проковыряв в теле дыру каким-нибудь более острым и подходящим для этого предметом. — Зарубин намеренно указал взглядом кочергу, стоявшую в углу, её острый конец зловеще поблёскивал в утренних лучах.

— Простите! Простите! — Игнат плюхнулся на колени с таким шумом, что где-то в подполе мыши начали срочную эвакуацию из рушащегося дома. Его костлявые пальцы вцепились в край штанов Артёма, а губы, обветренные и потрескавшиеся, пытались дотянуться до барских ног. — Бес попутал! Ей-Богу говорю. — В его голосе слышалась такая искренняя паника, что Артём едва сдержал улыбку. — Вот вам крест, барин! — Камердинер размашисто крестился, при этом не переставая причитать. — Всё баба эта дурная попутала. Умоляю, простите, барин!

Марфа, до этого момента стоявшая как вкопанная, вдруг оживилась:

— Я-то?! Да это ты, старый хрыч, ночью орал, что барина надо осиновым колом...

— Молчи, дура! — зашипел Игнат, бросая на неё взгляд, полный смертельной ненависти. — Барин, она вре...

Артём поднял руку, прерывая этот комичный диалог. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием провинившихся. Луч солнца, пробившийся сквозь щель в ставнях, упал прямо на лицо Марфы, высветив каждую морщинку, каждую каплю пота на её испуганном лице.

— Встань, Игнат, — наконец произнёс Артём, делая голос нарочито усталым. — И убери эту... святую воду. — Он кивнул на лужицу на полу. — А потом принеси мне кофе. Крепкого. И завтрак. — Артём сделал паузу, наслаждаясь моментом. — И пусть в этом завтраке будет... чеснок. На всякий случай. Может так вам будет спать спокойнее. А заодно и мне.

Игнат и Марфа переглянулись, их лица выражали полную растерянность. Затем они почти синхронно кивнули и, пятясь к двери, начали кланяться:

— Слушаюсь, барин...

— Сию минуту, батюшка...

Дверь за ними закрылась с тихим щелчком, оставив Артёма наедине с его мыслями и постепенно рассеивающимся запахом "святой" воды. Он откинулся на подушки, чувствуя, как напряжение последних минут медленно уходит. Где-то за окном запел петух, возвещая начало нового дня, в котором ему предстояло быть Артемием Богдановичем Зарубиным, помещиком, игроком и, возможно, жертвой каких-то тёмных сил.

Но пока что главной его проблемой был предстоящий завтрак с чесноком. Артем очень надеялся, что прилюдное поедание чеснока все-таки успокоит через-чур внимательную прислугу. Иначе в следующее утро Артемий Богданович рискует не проснуться вообще.

Он дошёл до умывальника — массивного металлического с кое-где облупившейся краской. Вода в кувшине была ледяной и пахла речной сыростью. Артём зачерпнул горсть, и капли, ударившись о кожу, заставили его вздрогнуть. Вода стекала по лицу, смывая остатки сна, но не тревоги.

Полотенце на крючке оказалось грубым, выстиранным до дыр, но пахло свежестью и полевыми травами. Артём зарылся лицом в ткань, вдыхая этот простой, земной запах — единственное, что казалось настоящим в этом безумном утре.

Сапоги стояли у кровати, черные, с высокими голенищами, начищенные до блеска. Видимо, Игнат не забыл о своих обязанностях, несмотря на ночные страхи. Артём с трудом втиснул в них ноги.

Он оглядел комнату в поисках чистой рубахи. Взгляд скользнул по резному шкафу с треснувшим зеркалом, по креслу с вытертой обивкой, по разбросанным на столе бумагам, но ничего, кроме вчерашней рубахи, испачканной пылью и потом, не нашлось.

Мысль позвать Игната вызвала во рту горький привкус. После утреннего представления с "изгнанием нечистой силы" видеть старика совсем не хотелось. Артём вздохнул и натянул вчерашнюю рубаху. Ткань, жесткая от пота, прилипла к спине, а о запахе он предпочел не думать. К тому же вряд ли местное население можно отпугнуть этим.

Из окна лился холодный октябрьский свет, освещая пылинки, кружащиеся в воздухе. Где-то во дворе уже скрипела механическая прачка, а еще откуда-то, видимо с кухни, доносился запах жареного лука и... чеснока. Артём криво усмехнулся. Похоже, его шутку восприняли всерьёз.

И тут в дверь неожиданно постучали. Но это был даже не стук, а резкий металлический лязг, будто кто-то бил по дереву не костяшками пальцев, а гаечным ключом. Звук разнёсся по комнате, заставив Артёма вздрогнуть.

— Барин! — донесся из-за двери испуганный голос Мишки. — Вы спите? Механическая прачка опять вышла из повиновения, воду по всему двору разбрызгивает!

Артём замер на мгновение, пытаясь осознать эту фразу. "Механическая прачка" – словосочетание, которое в его прежней жизни звучало бы как оксюморон. Теперь же это была часть повседневности.

— Что? — вырвалось у него, пока он шёл к двери, чувствуя, как сапоги натирают ноги.

Распахнув дверь, Артём увидел жалкое зрелище. Перед ним стоял перепачканный с ног до головы Мишка. Вода стекала с его худого тела ручейками, образуя на полу маленькое озерцо. Мокрые пряди волос облепили бледное лицо, на котором выделялись только огромные испуганные глаза. Большая, не по размеру рубашка прилипла к груди, обрисовывая рёбра – мальчишка был худ. В руке он сжимал тот самый гаечный ключ, которым, видимо, и стучал.

— Живо заходи, не то простудишься! — рявкнул Артём, пропуская паренька во флигель. Октябрьский воздух был холоден, а мальчишка дрожал как осиновый лист.

Мишка шмыгнул внутрь, оставляя за собой мокрый след. Мальчишка то и дело вытирал мокрым рукавом шмыгающий нос. Он остановился посреди комнаты, беспомощно озираясь, словно боясь запачкать дорогие вещи.

— Я же сказал, раздевайся, — повторил Зарубин, стараясь не кричать.

Мишка начал торопливо и неуклюже стягивать с себя мокрые вещи.

Артём хмуро наблюдал за этим, прикидывая, как согреть паренька. Он стащил с кровати одеяло и скомандовал.

— Завернись в него и забирайся с ногами на кровать.

— Но как же… барин… — совсем растерялся Мишка.

— Живо!

И когда мальчишки уселся на кровать, завернувшись с головой одеяло, Артем продолжил.

— А теперь рассказывай, что случилось.

— Меня дядько Филимон убьет, — сокрушенно повесил голову мальчишка.

— Да? Давай с этого места подробнее.

Глава 6

Сначала Мишка рассказывал неохотно, его тонкие пальцы нервно перебирали край одеяла, а взгляд то и дело воровато скользил по входной двери, будто ожидая, что вот-вот ворвётся Игнат с подзатыльником. Но постепенно, по мере повествования, парнишка вошёл в раж. Его глаза, обычно потухшие, вдруг загорелись , а руки начали выписывать в воздухе замысловатые фигуры, изображая механизмы, периодически подтягивая сползающее одеяло.

— Я хотел подправить в механизме, — произнёс он, утирая рукой слезы, оставившие блестящие дорожки на грязных щеках. — Там справа заедало. Вчера ещё.

Артём, сидя на краю кровати, кивнул, стараясь сохранить серьёзное выражение лица. В его голосе, когда он заговорил, звучала странная смесь отцовской строгости и искреннего интереса:

— Ну, правильно. Заедать не должно.

Эти простые слова словно открыли в Мишке шлюзы. Его речь полилась быстрее, срываясь на визгливые нотки возбуждения:

— А там одна шестерёнка выпала! — его голос дрогнул, и очередной горестный всхлип вырвался из груди. — И всё.

— Что, всё? — Артём приподнял брови, чувствуя, как в груди защемило от этого детского горя.

— Заклинило, — Мишка тяжело вздохнул, и его худенькие плечики дрогнули. В глазах стояли слёзы от искреннего расстройства.

Артём хотел уже утешить парнишку, но тот вдруг оживился, вспомнив новые подробности.

— А Филимон то тут причём! — перебил его Артём нахмурившись, пытаясь вспомнить, кто это в усадьбе.

— Кузнец, — Мишка снова покосился на дверь. — Пока её остановить пытались, его ошпарило! Так кричал… Так кричал… Грозился уши оборвать… вместе с руками…

— Это плохо, — констатировал Артём, представляя картину: огромный кузнец, орущий от боли, и вокруг суетящиеся мужики.

— О то ж, — кивнул Мишка с такой серьёзностью, будто обсуждал государственные дела, а не поломку стиральной машины девятнадцатого века.

— И что ошпарило плохо, и уши с руками обрывать тоже плохо.

Парнишка только горестно вздохнул.

— Так её отключили? — спросил Артём, мысленно представляя, как выглядит "отключение" парового агрегата.

Мишка печально помотал головой, и капли с его волос полетели во все стороны:

— Нет... не совсем... Вода кончилась уже. Теперь ждать только, когда греющий артефакт разрядится.

Артём вдруг резко выпрямился, его глаза расширились от внезапной мысли:

— Стоп! Так если она кипятком брызгалась, ты не обжёгся?

Его взгляд судорожно забегал, пытаясь отыскать ожоги.

— Нет, — парнишка снова замотал головой, и на этот раз в его глазах появилась хитрая искорка. — Это я от дядьки Филимона убегал, а на него мужики холодной водой плеснули. Вот на меня и попало.

Артём облегчённо выдохнул, чувствуя, как камень свалился с души. Он даже не заметил, как всё это время сжимал кулаки, пока ногти не впились в ладони. Теперь он разжал пальцы и провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь с кровати. — Давай посмотрим на эту твою прачку. Только сначала... — он оглядел парнишку в одеяле, — надо тебе высохнуть и переодеться.

Мишка широко улыбнулся, обнажив кривые, но белые зубы. В его глазах читалась благодарность за то, что барин воспринял его рассказ всерьёз. Как равного. Как механика.

Дверь скрипнула, и в комнату заглянул Игнат. Его морщинистое лицо, сразу исказилось в гримасе недовольства при виде Мишки.

— Ах вот ты где, шалопай, — зашипел он, протягивая костлявую руку, словно хотел схватить парнишку за ухо. Но заметив Артёма, резко замер.

— Игнат, — произнёс Зарубин, поднимаясь с кровати. Голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась стальная нотка, заставляющая старика вытянуться по струнке. — Принеси горячего чаю и мёда или варенья.

Лицо камердинера преобразилось. Морщины разгладились, глаза засветились подобострастием:

— Будет сделано, — он охотно кивнул, и его седые бакенбарды затряслись от усердия.

— И пацана не трогай, — добавил Артём, бросая на старика тяжёлый взгляд.

Игнат проглотил комок обиды, его кадык дрогнул:

— Как скажете, барин, — проскрипел он, отступая к двери спиной, будто перед царской особой.

Не успел Артём перевести дух, как дверь снова распахнулась. В комнату вплыла Марфа, неся поднос, от которого в нос ударил резкий чесночный дух. Артём внутренне содрогнулся, представляя, что сейчас увидит просто миску с давленым чесноком — так буквально они восприняли его утреннюю шутку.

Но к его удивлению, на подносе красовалось вполне приличное утреннее угощение: душистое сало, густо намазанное чесноком, нарезанная буханка ещё тёплого хлеба с хрустящей корочкой, два отварных яйца и тарелка пшенной каши с тыквой, от которой поднимался аппетитный пар. Всё это дополнял глиняный кувшин с мёдом, в котором застыли золотистые соты.

— Чего изволите, барин? — Марфа замерла в ожидании, её пухлые пальцы нервно перебирали край фартука.

Артём, чувствуя, как слюна наполняет рот при виде еды, лишь кивнул:

— Спасибо, Марфа. Мишка, садись за стол.

Парнишка остолбенело уставился на барина, его глаза стали круглыми, как те самые яйца на подносе. А Игнат, ещё стоявший в дверях, сжал губы так, что его морщинистый рот превратился в тонкую ниточку. В воздухе повисло молчание, в котором читалось столько недоумения, что Артём едва сдержал улыбку. Похоже, в усадьбе Зарубиных барин и дворовый мальчишка за одним столом — это было куда невероятнее, чем воскресший покойник.

Мишка замер, глаза его метались от барского лица к обильной пище, как будто он ожидал, что это какая-то жестокая шутка.

— Садись, — повторил Артём, отламывая кусок хлеба. Хруст корочки прозвучал неожиданно громко в напряжённой тишине. — Ты же механик, тебе силы нужны, чтобы эту чёртову прачку починить.

Игнат аж поперхнулся, услышав такое. Его желтоватые глаза вылезли из орбит, будто пытаясь разглядеть, не подменили ли барина. Марфа же, напротив, вдруг разрыдалась, утирая слёзы грязным фартуком.

— Ох, батюшка, — всхлипнула она, — да вы уж совсем не наш барин! Наш бы...

— Наш бы давно уже ремнём отстегал, — резко оборвал её Артём, — а потом удивлялся, почему ничего не работает. Садись, Мишка.

Парнишка осторожно, будто подбираясь к дикому зверю, присел на краешек стула. Его худенькие пальцы дрожали, когда он взял кусок хлеба. Первый укус он сделал так осторожно, будто боялся, что еда исчезнет.

— Ну как? — спросил Артём, накладывая сало на хлеб. Чеснок ударил в нос, заставляя прослезиться.

— С-сладкое, — прошептал Мишка, и в его глазах вспыхнул восторг. Оказалось, он впервые в жизни пробовал мёд.

Игнат наблюдал эту сцену, и его лицо постепенно менялось. Сначала в глазах читалось возмущение, потом недоумение, а затем... что-то похожее на понимание.

— Вот и здорово, — подмигнул ему Зарубин. — Игнат, найди мальчику чистую и сухую одежду. Из моих вещей.

Камердинер медленно кивнул, словно что-то решив для себя, и тихо вышел, оставив дверь приоткрытой.

Артём вздохнул, чувствуя, как тёплая каша согревает изнутри. Он не заметил, как за дверью собралась толпа дворовых. Все они смотрели через щель на невероятное зрелище: барин и дворовый мальчишка, мирно завтракающие за одним столом.

Глава 7

После завтрака Артём откинулся на спинку стула, вытирая губы льняной салфеткой. Последние крошки ароматного хлеба ещё лежали на тарелке, а запах чеснока стоял в воздухе. Зарубин глубоко вздохнул, ощущая непривычную сытость, и поднялся из-за стола, отчего половицы жалобно заскрипели. Он замер, прикидывая, не провалится ли одна из них прямо под ним. Флигель давно просил ремонта, не так, конечно, как сама усадьба, но все же.

Мишка уже вертелся под ногами. Коричневая рубаха и штаны черного цвета, с барского плеча, висели на нём мешком, но мальчишка ловко подвернул рукава, обнажив худые, но жилистые руки, и закатал штанины, открыв босые ноги, покрытые ссадинами и следами грязи. Однако в его глазах горела такая гордость, будто он облачился не в старые вещи барина, а в парадный мундир самого императора.

Мишка то и дело поглаживал ладонью гладкую ткань штанов, словно проверяя, не исчезло ли это неожиданное богатство. Его пальцы дрожали, когда он поправлял слишком широкий воротник рубашки, а губы растягивались в восторженной улыбке. Даже стоять мальчишка старался как-то по-особенному – выпрямив спину и высоко подняв подбородок, словно стараясь соответствовать своему новому облику.

Артём с трудом сдержал улыбку, наблюдая за этим трогательным зрелищем. В глазах мальчишки читалось столько радости и благодарности, что на мгновение даже забылось, ради чего они вообще здесь собрались.

– Ну что, механик, – сказал Артём, надевая ненавистные сапоги, – пойдём разберёмся с этой чёртовой прачкой. Только смотри – если опять обольёшься, не уверен, что смогу найти тебе новую одежду.

Мишка тут же сделал серьёзное лицо, но счастливый блеск в глазах никуда не делся. Он кивнул так усердно, что его непослушные волосы затряслись, и рванул к двери, но вдруг спохватился и замер на пороге, пропуская барина вперёд. Стараясь казаться степенным, он даже сложил руки за спиной, но тут же споткнулся о собственные подвернутые штанины и едва удержал равновесие.

Артём покачал головой, распахивая дверь. Утренний воздух, пахнущий дымом и росой, ударил в лицо. Где-то вдали уже слышалось шипение и лязг – видимо, "чёртова прачка" по-прежнему не собиралась сдаваться. Главное этого юного механика не подпускать, а то и вправду кипятком обварит.

Двор встретил их хаосом. Из-под навеса, где стояла механическая прачка, валил густой пар, перемешанный с мыльной пеной. По всему двору метались перепачканные дворовые, а посреди этого ада, словно разъяренный бык, орал Филимон-кузнец. Его красная от ожогов рука была обмотана грязной тряпкой, из-под которой проступали желтоватые пятна сукровицы.

Прачка представляла собой жутковатое зрелище — медный корпус, покрытый зеленоватой патиной, дышал паром через клапаны, а многочисленные рычаги и поршни двигались с пугающей хаотичностью. Из её чрева периодически вырывались клубы пара, а "руки" бешено вращались, разбрасывая вокруг мыльную воду.

— Вот, барин... — Мишка робко ткнул пальцем в сторону механизма, но тут же спрятал руку за спину, будто боясь, что её оторвёт. — Она с утра так…

— Ты же говорил, что вода в ней кончилась? — произнес Зарубин задумчиво.

— Ну… — протянул парнишка. — В рабочем отсеке она кончилась. А в самом механизме у греющего артефакта кажется нет.

— Существенное уточнение.

Артём медленно подошёл ближе, ощущая, как горячий пар обжигает лицо. Его сапоги хлюпали в мыльной жиже, а сердце бешено колотилось. Сегодня эта махина выглядела куда опаснее. Где-то внутри слышалось тревожное шипение, будто механизм дышал тяжёлыми, хриплыми вздохами.

— Кто её вообще проектировал? — пробормотал Артём, разглядывая жутковатую конструкцию.

— По чертежам Кулибина-младшего... — отозвался Мишка, осторожно переступая с ноги на ногу. — Только у нас не хватило деталей... кое-что пришлось заменить...

Артём обвёл взглядом двор. В углу валялись какие-то железки, куски дерева и обрывки кожи — видимо, "замены" были сделаны как раз из них. Причем похоже ко всем механизмам. От этой картины стало немного не по себе.

— И как её остановить? — спросил Зарубин, чувствуя, как капли горячей воды попадают ему на лицо.

Мишка замялся, его пальцы нервно перебирали подол камзола:

— Раньше... я просто палкой шестерёнку подпирал... но сегодня она её сломала...

В этот момент прачка особенно яростно дёрнулась, и из её недр вырвался фонтан кипятка. Дворовые с визгом разбежались, а Филимон выругался так, что даже вороны на крыше встрепенулись и как будто смущенно покраснели.

— И много воды там осталось?

— Да кто ж его знает. — мальчишка виновато почесал затылок.

— Ведро? Два? Десять?

— Так- с ведер пять рабочий объем, — ответил за Мишку кузнец, постепенно обретающий дар цензурной речи.

Артём глубоко вздохнул. В его прежней жизни самой сложной техникой, с которой он имел дело, был кофейный автомат в университете. А теперь вот — паровой монстр, угрожающий сварить заживо весь двор.

— Ладно... — он снял пальто и бросил его на ближайшую скамейку. — Давай разберёмся с этой шестерёнкой. Только... — мужчина посмотрел на настороженного Мишку, — если увидишь, что я вот-вот ошпарюсь — кричи.

Мальчишка кивнул так усердно, что его новые штаны чуть не сползли. В глазах Мишки читалась смесь страха и восхищения — барин сам полез чинить механизм! Этого ещё не бывало за всю историю усадьбы.

Артём подошёл ближе к шипящей махине. Жар от неё был таким, что начинало печь даже через одежду. Где-то внутри, за медными стенками, что-то яростно стучало, будто сердце этого механического чудовища. Он взял гаечный ключ, который ему подал Мишка, и... замер, не зная, с чего начать.

— Эх, — вздохнул Артем и пробурчал себе под нос, — вот бы сейчас инструкцию по эксплуатации... или хотя бы ютуб что ли...

Мишка заморгал своими большими глазами, наполненными детской растерянностью. Его губы беззвучно повторили странное слово "ютуб", будто пробуя на вкус это непонятное заклинание. Но тут же оживился, тыча грязным пальцем в лабиринт рычагов и шестерёнок:

— Вот тут, барин, надо...

Его слова утонули в оглушительном шипении. Механическая прачка вдруг вздрогнула всем своим медным телом, как эпилептик в припадке. Из металлического чрева вырвался яростный фонтан кипятка, брызги которого разлетелись серебристыми стрелами в предутреннем воздухе.

Артём отпрыгнул с проворством, которого от него никто не ожидал. Но несколько капель всё же достигли цели. Они впились в кожу, оставляя на тыльной стороне ладоней крохотные красные отметины. Боль была острой и внезапной, как удар хлыста.

— Да чтоб тебя...! — последнее слово Зарубин зажевал совсем не из благородных побуждений. Просто жгучая боль сковала дыхание, заставив зубы сомкнуться в середине ругательства.

Прачка продолжала свою демоническую пляску ещё минуты две. Её медные бока вздымались, как грудь разъярённого зверя, из клапанов вырывались клубы пара, а деревянные валики вращались с пугающей скоростью, разбрасывая вокруг пену и мыльную воду. Потом вдруг затихла, будто кто-то невидимый вырвал шнур из розетки.

— Барин? — голос Мишки прозвучал тонко и испуганно.

Артём тряс обожжённой рукой, чувствуя, как боль пульсирует в такт сердцебиению. Его лицо исказила гримаса, в которой смешались боль, раздражение и внезапное озарение.

— Слушай, — прошипел Зарубин, сквозь стиснутые зубы, — а кто его раньше чинил, кроме тебя?

Мальчишка задумался, его брови поползли вверх, образуя складки на грязном лбу. Он нервно облизал пересохшие губы, прежде чем ответить:

— Я всегда дядьке Николе помогал, — голос Мишки внезапно стал тихим, почти шёпотом. Он потупил взгляд, разглядывая свои ноги. — подмастерьем его был.

Артём почувствовал, себя клиническим идиотом. Что ему стоило сразу поискать понимающих в механизмах взрослых?

— И где он сейчас?

Мишка поднял глаза, в которых читалось недоумение. Его губы дрогнули:

— Барин? Вы не помните, что ли?

— Ближе к делу, — резко оборвал его Артём, чувствуя, как обожжённая ладонь начинает пульсировать сильнее.

Мишка оглянулся через плечо с такой осторожностью, будто за каждой тенью во дворе скрывался невидимый слушатель.

— А кто-то ещё есть? — спросил Артём, чувствуя, как по спине скатываются капли пота.

Мальчишка пожал худенькими плечами, его глаза бегали по двору, избегая встречи с барским взглядом:

— Ну так... Остальные особо не лезли — у них своих дел полно. — Он нервно облизал губы, на которых выступила солёная испарина.

“Ах... Вот почему…” — подумал Артем.

В этот момент из глубин механизма раздался резкий щелчок. Прачка вздрогнула всем своим медным телом, словно пробуждаясь от забытья. Её поршни конвульсивно дернулись, разбрызгивая вокруг капли мыльной воды. И снова остановилась.

Артём метнулся вперёд, надеясь успеть заклинить нужную деталь. Его пальцы коснулись металлического бока машины. И в тот же миг по руке пробежал странный, жгучий импульс. Будто электрический разряд.

Прачка замерла. Её "глаза" — два стеклянных индикатора с красными зрачками, медленно погасли, словно механизм закрыл веки. Внезапная тишина показалась оглушительной после предыдущего грохота.

— О! Разрядился, — прокомментировал Мишка, и в его голосе одновременно прозвучали и облегчение и разочарование. Он потрогал машину кончиком пальца, словно проверяя, не горяча ли она, затем облегчённо вздохнул.

Артём отдернул руку, разглядывая ладонь. На коже не было ожога, но осталось странное саднящее ощущение.

— Мишка, — голос Артёма звучал неестественно тихо, — этот Николай... он часто говорил о своих изобретениях? О том, как всё это работает?

Мальчишка нахмурился, его брови сдвинулись, образуя глубокую складку между ними. Он что-то обдумывал, перебирая в памяти обрывки разговоров.

— Дядька всегда ворчал, — наконец сказал он, — что "энергия не берётся из ниоткуда". А ещё... — он понизил голос до шёпота, — он боялся "живых механизмов". Говорил, что в них что-то не так...

Вдалеке закаркала ворона, и оба невольно вздрогнули. Артём посмотрел на потухшую машину, затем на свои дрожащие пальцы. В голове складывалась картина, от которой кровь стыла в жилах. Возможно, Николай знал слишком много. И возможно, именно поэтому он "пропал" как раз перед тем, как прежний Зарубин "заболел".

Пока Артем рассуждал о новых фактах, тройка вороных, взмыленных от быстрой езды, резко остановилась у ворот, взметнув облако пыли. На сбруе, расшитой золотыми нитями, четко выделялись императорские вензеля — знак особого расположения двора. Лакей в ливрее с гербом Орловых спрыгнул с запяток, едва успевая распахнуть дверцу экипажа.

Глава 8

Из глубины кареты, обитой тёмно-бордовым бархатом с выцветшими от времени гербами, появилась Елизавета Петровна Орлова. Она возникла словно призрак, двигаясь плавно, без суеты, заставив замереть всех присутствующих. Высокая, с лебединой шеей и горделивой осанкой, она несла свой траур как корону, не позволяя скорби согнуть спину, а окружающим упрекнуть ее в легкомыслии.

Её выход сопровождался мелодичным звоном — это закачался фамильный крест с сапфирами, подвешенный на тонкой золотой цепочке. Камень, подаренный её отцу самой императрицей, вспыхнул в солнечном свете, будто живой.

Платье из лионского бархата облегало девичью фигуру, переливаясь глубоким чёрным цветом, в котором тонули все оттенки траура. Серебряное шитьё в виде дубовых листьев, родовой символ Орловых, мерцало при каждом движении, создавая иллюзию, будто она окутана живой листвой. Французский крой подчёркивал изящество фигуры, одновременно скрывая её под благородными складками.

Густая вуаль, ниспадающая с изящной шляпки, полностью скрывала лицо, но не могла замаскировать испуг, когда её взгляд упал на механического сторожа. Металлическое чудище с фонарём вместо головы казалось особенно жутким в этом хаосе из мыльной пены и пара. Елизавета с трудом подавила желание перекреститься. Благородная кровь не позволяла опуститься до суеверных жестов, но пальцы сами собой сложились в знакомый жест. Девушка даже едва заметно тряхнула рукой.

А потом Орлова увидела всю картину целиком: двор, превратившийся в фантасмагорический ад механизированного быта, где клубы пара танцевали с мыльной пеной, создавая призрачные фигуры в утреннем воздухе. Перепачканные дворовые застыли в немой пантомиме, их лица выражали что-то среднее между страхом и любопытством.

И в центре этого хаоса стоял сам Артемий Зарубин, с рукавами, закатанными по самые локти, обнажающими бледную кожу, уже покрасневшую от горячей воды. В руке Зарубина поблескивал гаечный ключ, а его лицо сейчас выражало лишь растерянное недоумение.

Но самое жуткое ждало девушку в тени раскидистого дуба, и это был гроб. Дубовый, добротный, с металлическими ручками, он стоял там, будто зловещий памятник самому себе, напоминая, что в этом доме смерть - частый гость. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, рисовали на его поверхности тревожные блики, словно подмигивая всем присутствующим.

Густая вуаль, дрожала при каждом вздохе Елизаветы, но не могла скрыть нервный спазм, исказивший изящные пальцы, вцепившиеся в ридикюль. Кожа перчаток с треском натянулась на костяшках, а фамильный крест с сапфирами вдруг закачался на её груди, будто пытаясь вырваться из золотых оков.

Елизавета Петровна пошатнулась. Не от страха, его она не могла себе позволить, тем более прилюдно, а от внезапного головокружения, когда мир вокруг поплыл, как узоры в калейдоскопе. Лакей тут же подхватил её под локоть, его накрахмаленные манжеты впились в её руку.

— Ваше сиятельство, может, в карету... — зашептал он, но получил в ответ лишь слабый взмах веером, задевший его пальцы.

Девушка мотнула головой так яростно, что вуаль взметнулась, на мгновение обнажив острый подбородок и губы, сжатые в тонкую ниточку.

Артём проследил за её взглядом, упавшим на злополучный гроб, и почувствовал резко возрастающее раздражение. Он выдохнул через нос долго, стараясь унять эмоции, а потом не выдержал и выругался уже вслух, почти не стесняясь в выражениях.

— Игнат! — его голос прозвучал как удар хлыста, заставив дворовых вздрогнуть. Затем, вспомнив о присутствии дамы, он попытался сгладить углы: — Какого... кхм... — горло внезапно пересохло, — какого чудесного человека вы не занесли гроб в сарай?! Я же говорил…

Старый камердинер, до этого прятавшийся за спинами дворовых, вдруг оказался в центре внимания. Его лицо покрылось красными пятнами. Руки беспомощно задергались, будто пытаясь найти оправдание в складках засаленного фартука.

— Да мы, барин... то есть... — Игнат замялся, бросая взгляд на Елизавету, — думали, может, ещё пригодится... — его голос упал до шёпота, — вам... а потом... ну... не до того... этого...

Тишина во дворе стала такой плотной, что слышно было, как с листьев дуба падают капли конденсата.

Зарубин был готов провалиться на месте. Злость кипела внутри, грозясь вот-вот вырваться наружу. Он отчаянно пытался держать себя в руках, но кажется начинал понимать предыдущего хозяина этого тела в его радикальных методах общения с крепостными.

Тем временем, Елизавета выпрямилась, и её траурный наряд вдруг показался Артёму доспехами, а вуаль настоящим забралом, оберегающим свою хозяйку от чужих глаз. Когда она заговорила, её голос звучал холодно и чётко.

— Какое... трогательное внимание к деталям, господин Зарубин. — В ее словах слышалась ядовитая сладость. — Гроб во дворе, механические чудовища... Вы, я вижу, даром времени не теряете.

Артём почувствовал, как жар разливается по лицу. Он бросил взгляд на свой гаечный ключ, на мокрые рукава, на перепачканного Мишку — и впервые за всё время пожалел, что очнулся в этом безумном мире.

Но отступать было некуда. Зарубин сделал шаг вперёд, чувствуя, как мыльная вода хлюпает в сапогах:

— Здравствуйте. Прошу прощения за беспорядок. Мы как раз... — он сжал ключ так, что пальцы побелели, — не ждали гостей…

Его взгляд скользнул к гробу, потом обратно к Елизавете. В воздухе повис невысказанный вопрос: "Что вам здесь нужно?" Но задать его вслух он не решился.

— Здравствуйте, — процедила в ответ девушка.

Елизавета медленно провела рукой по вуали, поправляя её складки. Этот жест, отточенный годами светского воспитания, скрывал лёгкую дрожь пальцев. В её глазах, едва различимых за чёрной вуалью, мелькнула болезненная гримаса.

— Приводите хозяйство в порядок? — её голос звучал как струя ледяной воды. — Интересный способ, господин Зарубин. Особенно впечатляет... декоративный элемент. — Она кивнула в сторону гроба, и золотые дубовые листья на её платье зашелестели, будто живые.

Внезапно Артем осознал всю абсурдность ситуации: стоит посреди двора в мокрой рубахе, с гаечным ключом в руке, перед аристократкой в трауре, а рядом — гроб, который никто не удосужился убрать.

— Сударыня, — начал Зарубин, с трудом подбирая слова, — это... техническое недоразумение… нам…

— Как и мой визит, — холодно перебила Елизавета. Её пальцы сжали ридикюль так, что кожа затрещала. — Я собиралась приехать несколькими днями позже, чтобы уладить кое-какие дела. Но до меня дошел о вашей... кхм... болезни. Это заставило поторопиться, но видимо, зря.

В её голосе звучала ядовитая насмешка, но Артём уловил нечто большее.

Мишка, до этого момента прятавшийся за спиной Зарубина, неожиданно выступил вперёд:

— Барин взаправду помирал! — выпалил мальчишка, тут же покраснев от собственной смелости. — Вчера ещё! А сегодня встал, и сразу за механизмы взялся...

Елизавета резко отпрянула, будто перед ней заговорил оживший покойник. Её вуаль колыхнулась, на мгновение обнажив бледные, идеально очерченные губы.

— Молчи, дурак! — прошипел Игнат, хватая мальчишку за шиворот.

— Сударыня, — голос Артёма прозвучал неестественно мягко для человека, чьи рукава были закатаны до локтей, а сапоги хлюпали мыльной водой. Он чуть наклонил голлву, чувствуя, как капли с его волос падают на землю. — Давайте пройдём в дом и поговорим. Признаться, мне очень неловко находиться в таком виде перед дамой.

Взгляд скользнул к Игнату, который, не выпуская Мишку, застыл в ожидании.

— Игнат, проводи гостью во флигель, — распорядился Артём, отмечая про себя, как странно звучат эти слова в его исполнении.

Камердинер коротко кивнул, его глаза сузились, но пальцы не разжали хватку на воротнике Мишки.

— Ребёнка отпусти, — прошипел Артём, и в его голосе прозвучала сталь, которой не было минуту назад.

— Да, барин, конечно, барин, — затараторил Игнат, разжимая пальцы с такой поспешностью, будто они вдруг раскалились докрасна. Его морщинистое лицо скривилось в подобострастной улыбке. — Пойдёмте, барышня. Сюда...

Елизавета Петровна медленно подняла голову, смерив взглядом Зарубина. Выражение ее лица прочитать было невозможно, но Артему отчего-то показалось, что оно максимально пренебрежительное. Траурное платье зашелестело, когда она сделала шаг вперёд, обходя лужу с мыльной водой. В движениях Артём уловил волнение, заметив лёгкую дрожь в руках, когда девушка поправляла перчатку.

Зарубин остался стоять посреди двора, несколько раз глубоко вздохнув. Воздух, пахнущий паром, мылом и раскаленным металлом заполнял лёгкие, не принося облегчения. Он закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках и одновременно отыскать в недрах памяти хоть какие-то сведения о барышне.

Гербовые символы он узнал сразу — Орловы, знаменитый род, возвысившийся при Екатерине Великой. Но дальше — пустота. Ни связей, ни отношений, ни причин для этого неожиданного визита. Только смутное ощущение, что этот визит — не просто формальность.

Где-то в глубине флигеля скрипнула дверь. Артём открыл глаза и посмотрел на свои руки — в одной всё ещё зажат гаечный ключ, другая была красной от ожога. Он сжал кулаки и направился к дому, чувствуя, как мыльная вода хлюпает в сапогах.

Предстоящий разговор сулил больше вопросов, чем ответов. И почему-то ему казалось, что гроб под дубом — далеко не самое страшное, что ждёт его впереди.

Глава 9

Перешагнув через порог, в полумраке коридора, Артём ловко перехватил Игната за локоть. Старик вздрогнул, как пойманный вор, глаза его забегали по сторонам. Зарубина стала уже порядком раздражать подобная реакция слуг.

— Чай подай барышне, — шёпотом приказал Артём, чувствуя, как запах лаванды и дорогой кожи от гостьи смешивается с привычным ароматом плесени и старого дерева. — И... — он запнулся, пальцы непроизвольно сжали рукав камердинера, — запамятовал после... кхм... болезни, как её величать то по батюшке?

Игнат вытаращил глаза, его морщинистое лицо исказилось в немой гримасе ужаса. Казалось, он вот-вот рухнет в обморок.

— Елизавета Петровна Орлова она, — прошипел он, озираясь, будто боясь, что стены услышат этот крамольный вопрос.

— Точно! Петровна, — громко произнёс Артём, слишком поздно осознав свою оплошность.

Артём ощутил, как воздух вокруг стал густым, как кисель. Теперь снова поползут слухи, только-только начавшие утихать. В ушах зазвучал навязчивый шепот: "Барин не помнит, барин путается, барин не настоящий..."

Осталось только, чтобы какой-нибудь пьяный крепостной поднял бунт с воплями: "Говорят, барин-то не настоящий!" — и тогда никакие замки не спасут от разъярённой толпы, жаждущей сжечь "нечисть" на костре. Хотя, фантазии местному населению не занимать… хорошо, если это будет просто сжечь.

Мишка, притаившийся возле двери, широко раскрыл глаза от удивления, но вдруг громко, резко чихнул, выдав разом свое местоположение.

— Ух, сорванец! — старый камердинер погрозил мальчишке пальцем. — Дел нет что ли? А ну ка не подслушивай! — а затем обратился уже к Зарубину. —- Чай, говорите, подать? — с натужной бодростью проговорил Игнат, спеша замять неловкость. Его пальцы дрожали, когда он поднимал упавшую салфетку.

Артём кивнул, чувствуя, как капли пота стекают по спине. Где-то за стеной послышался сдавленный смешок. Кажется гостья уже заждалась.

Переступив порог гостиной, Зарубин успел заметить, как солнечный луч, пробиваясь сквозь грязное окно, играет на серебряном шитье траурного платья Елизаветы. А потом — резкая боль. Звонкий шлепок ладони по щеке раздался, как выстрел. Густая вуаль не смогла скрыть ярости, пылавшей в её глазах.

— Вы бесчестный человек, Артемий Богданович! — голос девушки почти сорвался на визг, слёзы брызнули из глаз, оставляя мокрые дорожки на вуали. — Я все слышала! Как вы смеете... после всего... притворяться, будто... — слова тонули в рыданиях.

Артём машинально прижал ладонь к горящей щеке. В воздухе витал запах её духов — что-то горькое, с нотками мирры и лаванды.

В этот момент Артём понял: перед ним не просто оскорблённая аристократка, а человек, знавший прежнего Зарубина куда лучше, чем он мог предположить. И то, что скрывалось за её слезами, было куда страшнее простой обиды.

Щека горела, как от ожога, но боль эта была ничтожна по сравнению с тем холодным ужасом, что сковал Артёма при виде слёз Елизаветы, которые струились по её лицу, оставляя блестящие дорожки. В глазах девушки горела предательская боль, слишком глубокая для светской ссоры.

— Вы... вы даже не помните... — её голос дрожал, как натянутая струна.

Артём почувствовал, как по спине пробежал холодок. В его памяти всплывали обрывки — запах лаванды, шепот в полутьме, обещания... Что это? Чужие воспоминания? Или плод воспалённого воображения?

Зарубин провел ладонью по лицу, пытаясь прийти в себя. Ситуация определённо выходила из-под контроля, и что с ней делать Зарубин не догадывался.

За окном скрипнул флюгер, будто насмехаясь над этой ситуацией.

— Елизавета Петровна... — начал Артём, но слова застряли в горле.

Что он мог сказать? Как объяснить, что перед ней совсем другой человек? Да и вообще, нужно ли это? А если не объяснять, то станет ли она искать правды у других? И тогда по всему уезду поползут слухи.

Елизавета резко отвернулась, её траурное платье зашуршало по полу, как осенние листья.

— Вы обещали... — прошептала она так тихо, что услышал только Артём. — В ночь после рождественского праздника у Морозовых...

И тут в его голове будто щёлкнул выключатель. Воспоминание ударило с ясностью молнии… тёмная аллея, её лицо в лунном свете, обещание... и предательство. Чужое предательство, которое теперь висело на нём, как клеймо.

— Я... — Артем протянул руку, но она отпрянула, словно от гадюки.

— Не смейте! — голос Елизаветы звенел, как разбитое стекло. — Вы! У вас нет ни чести, ни совести!

Слова повисли в воздухе. Артем стоял, ощущая, как капли с мокрых волос стекают за воротник рубахи. Он не знал, что ответить на все обвинения.

— Простите, сударыня, — начал Зарубин, осторожно, подбирая слова. — Я заслужил этот удар, но...

Елизавета выпрямилась, её пальцы нервно сжимали ридикюль с фамильным гербом. Вуаль, сдвинутая резким движением, открыла бледное лицо с покрасневшими глазами, а из-под шляпки виднелись, выбившиеся из прически рыжие пряди.

— Вы заслужили больше, Артемий Богданович, — зло проговорила девушка. — Отец относился к вам как к сыну, поддержал после смерти вашего батюшки. Он помогал вам, Артемий Богданович, окончательно не угробить дело всей жизни вашего отца. А вы… вы даже не пришли на похороны.

Артём ощутил как комната покачнулась, а в голове замелькали обрывки чужих воспоминаний — седовласый мужчина с орденом на шее, совместная охота… воскресные обеды, бумаги, разговоры...

Да что ж такое? Лучше бы имена вспоминать вовремя, а не это все.

— Я... был болен, — пробормотал он, понимая, насколько фальшиво это звучит.

— Болен? — Её губы искривились в гримасе, напоминающей улыбку. — Весь Петербург видел, как вы "болели" в компании Морозовых и этих... этих ваших механических уродцев! Усадьба уже заложена за долги? Или пока только крепостные?

Артем едва удержался, чтобы не ударить себя ладонью по лицу. Конечно, если настоящий Зарубин проигрался в карты, значит наверняка имеются долговые расписки. Нужно найти их и как-то уже начинать разбираться с хозяйством, а то неровен час скоро заявятся новые владельцы.

За окном резко закаркала ворона. Артём машинально взглянул в сторону двора, где среди мыльной пены и пара застыл механический сторож, как немой свидетель этого разговора.

— Вы правы, — голос Артёма прозвучал непривычно тихо. Он опустил глаза, наблюдая, как капли с его мокрых волос падают на полированный пол, оставляя тёмные пятна. — Я вёл себя недостойно. И если бы мог вернуть время...

Елизавета резко перебила, дрожащим голосом:

— Время не вернёшь, Артемий Богданович. Как не вернёшь отца. — Её пальцы вцепились в фамильный крест, золотая цепочка впилась в бледную кожу, оставляя красные отметины. — Но вы настолько заигрались, что решили инсценировать собственную смерть?

— Что? — Артём поднял голову, глаза его расширились от неожиданного поворота.

— Этот гроб во дворе! — она ткнула пальцем в окно, где в солнечных лучах зловеще поблескивала полированная древесина.

— Это чистой воды недоразумение, Елизавета Петровна, — Артём провел рукой по лицу, убирая со лба влажные пряди.

— Думаете, мнимая смерть поможет скрыться от долгов? — губы Елизаветы искривились в горькой усмешке. — Это смешно! Вас достанут даже с того света, Артемий Богданович. Советую скорее распродать имущество. Или… — девушка сделала паузу, — найдите себе подходящую партию. Кстати, Анастасия Морозова идеальный для вас вариант. Подумаешь вдова и с бельмом на глазу, так и с лица воду не пить, а приданое солидное.

Елизавета Петровна зло выпалила последнюю фразу и выдохнула. Ее трясло от переполняющих эмоций, которые разрывали её изнутри.

— Я всё объясню вам, — Зарубин сделал шаг вперёд, но Орлова выставила вперед ладонь.

— Я не желаю слышать никаких объяснений! — выкрикнула девушка.

Артём глубоко вздохнул, ощущая, как в груди сжимается тяжёлый камень:

— Понимаю ваше горе и искренне соболезную. Давайте выпьем чая и попытаемся поговорить спокойно.

— Спокойно? — Елизавета застыла, часто дыша. — Если это шутка, то весьма неудачная.

— Ни в коем случае, — Артём мягко указал на кресло. — Садитесь, Елизавета Петровна, прошу вас.

— Отец... — её голос внезапно надломился. — отец посылал за вами в день смерти! Но вы... вы... — слова потонули в рыданиях. Она схватилась за спинку кресла, её стройная фигура согнулась под тяжестью горя. — Вы даже не удосужились прислать записку! Объяснить свое поведение...

В этот момент дверь скрипнула. Игнат внёс поднос с дрожащими руками. Фарфоровый сервиз позвякивал при каждом шаге камердинера. Старик бросил испуганный взгляд на рыдающую барышню и выбежал, как ошпаренный.

Артём стоял, чувствуя себя последним негодяем.

— Я был действительно сильно болен, — голос Зарубина звучал глухо.

Его пальцы непроизвольно сжали подлокотник кресла, оставляя на полированном дереве влажные отпечатки.

— О, оставьте глупые оправдания, — Елизавета резко отвернулась, её траурная вуаль колыхнулась, обнажив на мгновение тонкую линию сжатых губ. В углу комнаты часы отсчитывали секунды глухими ударами.

— Я действительно был в горячке, около трех дней, — настаивал он, чувствуя, как холодит спину влажная ткань рубашки. — Поэтому не смог проститься с вашим отцом...

— Я ждала! — её голос сорвался на крик, заставив вздрогнуть даже старую фарфоровую статуэтку на камине. — Ждала, что вы приедете хотя бы на похороны! Хотя бы... — слова застряли в горле, превратившись в хриплый шёпот.

Артём опустил глаза.

— Так сильно простудились после кутежа у Морозовых? — Елизавета Орлова внимательно смотрела на Зарубина.

— Елизавета Петровна, мне жаль, — ответил ей Артём.

— Оставьте свои сожаления при себе! — девушка отпрянула, будто его слова могли осквернить её траур. — Я приехала лишь потому, что он… отец… он...перед... перед концом... — голос снова задрожал, — просил передать вам это. И воля отца для меня свята.

Трясущимися пальцами Елизавета открыла ридикюль. В воздухе вдруг запахло старым деревом. В ее руках появился небольшой ларец с замысловатой инкрустацией — странные символы переплетались на тёмном дереве, образуя узор.

— Он сказал, вы поймёте, — бросила девушка, протягивая ларец с таким видом, будто это ядовитая змея.

Ларец оказался на удивление тяжёлым. Когда Артём взял его, что-то внутри глухо перекатилось, издав звук, похожий на... щелчок часового механизма?

В этот момент где-то в доме громко хлопнула дверь, заставив обоих вздрогнуть. Елизавета резко выпрямилась, поправляя вуаль.

— Благодарю, — пробормотал он. — И ещё раз прошу прощения...

— Не надо, — резко оборвала его Елизавета, отмахнувшись. — Я исполнила долг. Теперь между нами всё кончено. Прощайте.

Девушка поднялась на ноги и отправилась к выходу. Артём видел, как дрожат её плечи под тяжёлой тканью, но шаг у неё был твёрдым.

— Игнат! — крикнул он, но старый камердинер уже распахивал дверь, низко кланяясь гостье.

Когда карета скрылась за воротами, Артём внимательнее взглянул на ларец в своих руках. На крышке при ближайшем рассмотрении был выгравировано нечто среднее между шестеренкой и цветком.

В коридоре снова скрипнула половица.

— Я знаю, что ты там, — устало произнес Артём. — Заходи.

Мишка, всё это время прятавшийся за дверью, зашел, воровато озираясь по сторонам. А потом он увидел ларец и замер с немым ужасом в глазах.

— Барин, — прошептал он. — Это же... это дядька Николай такой же приносил перед тем, как…

Глава 10

Артём тяжело опустился на стул, стоявший рядом со столом, застеленным полинялой скатертью. Старое дерево оглушительно громко скрипнуло в нависшей тишине комнаты.

Перед Зарубин лежал ларец, принесенный Елизаветой Орловой. Вычурные узоры украшали крышку. Они ползли по ней, как корни, как жилы, сплетаясь в символы — шестеренка и роза или все-таки сердце. Разгадать задумку автора было довольно сложно. И то, что это не просто шкатулка для любовных писем, было ясно при взгляде на замок. Нет, амбарного, весом с четверть пуда тут не наблюдалось, всего лишь узкая щель с двумя рычажками по бокам. Но у Зарубина это вызывало стойкую ассоциацию с сейфом.

— Перед тем, как пропал? — протянул Артём, проводя пальцем по узорам.

Мишка кивнул так резко, что казалось вот-вот его голова оторвется. Пальцы мальчишки впились в край стола, белые от напряжения.

— Да, барин, пропал… — Голос его дрожал, как огонёк свечи на сквозняке. — А перед этим, помните?

— Что? — Зарубин мотнул головой, отбрасывая со лба надоедливую прядь волос.

— Он изменился… — Мишка прошептал так, будто боялся, что само слово может призвать того, о ком шла речь. Глаза его широко распахнулись, наполненные священным ужасом, тем, что заставляет креститься в тёмном переулке. — На третий день вышел из мастерской… весь бледный. Будто восковой. Будто… не он.

Артём размял переносицу пальцами, пытаясь уловить логическое зерно в рассказе мальчишки.

— И что?

— А потом… — Мишка вдруг дернулся, резко обернулся к двери, почему-то казавшейся сейчас ему ненадежной. — Потом он ни с кем не разговаривал… Совсем! А на телегу мешки грузил. С чем-то… тяжёлым... Очень...

Зарубин усмехнулся, но смех вышел каким-то ненатуральным.

— Ну и выдумщик ты…

— Честное слово, барин! — Мишка аж подпрыгнул, пытаясь доказать, что говорит чистую правду.

— Ну грузил и что? — посмотрел на него Зарубин. — Мало ли в хозяйстве тяжелых вещей?

— Так-то да… — с сомнением протянул мальчишка. — Но дядько Николай только механизмами интересовался. У него ни жены ни хозяйства не было! Накой ему тяжести то таскать?

— Может как раз и решил женой обзавестись. Или детали какие.

Артём резко отмахнулся, вернувшись к шкатулке. Его пальцы скользнули по крышке ларца, пробуя её на прочность. Он нажимал на рычажки, постукивал, пару раз просто попробовал ковырнуть крышку ножом для бумаги, но та не сдалась.

Зарубин перевернул ларец, внимательно посмотрел, а потом взял свечу, зажег и поднес ее. В свете мелькнула тонкая щель, почти незаметная, будто шрам на старой коже. Попробовал поддеть ногтем — раз, другой. Бесполезно. Пальцы Артёма замерли. Он прищурился, вглядываясь в переплетение узоров на днище. Его внимание привлек странный символ в центре, напоминающий воронку. Спирали закручивались, уходя в бесконечность. Мгновение поколебавшись, он нажал. Раздался тихий щелчок скрытой пластины, и потайное отделение приоткрылось. Артём потянул за край маленького выдвижного ящичка. Внутри него лежал ключ, а под ним свернутый в несколько раз лист. Артём развернул бумагу, на ней корявым почерком выведено: “Сохрани его. Мои дни сочтены”.

Орлов болел? Или же опасался чего-то? Что это вообще значит? Хотелось бы иметь более подробную инструкцию.

Зарубин задумчиво повертел в пальцах ключ. Он был не простым куском металла, а настоящим произведением искусства. Головка ажурная, состоящая из десятков крошечных завитков, соединяющихся в узоры, а коронка хитрая, с особыми зубцами в несколько уровней с разных сторон. Зарубин поднял его, поднес к глазам, искренне любуясь работой неизвестного мастера. Затем, осторожно вставил в замочную скважину и медленно повернул.

Раздавшийся в тишине щелчок, показался громким, словно выстрел. Ключ провалился глубже. Артём подергал его, пытаясь сделать второй оборот, но зубцы упирались во что-то внутри. Несколько нервных движений, и он провернул в обратном направлении. Еще щелчок и провал. На этот раз ключ встал намертво, отказываясь двигаться в каком либо направлении. Артём пробовал поворачивать и резко и медленно, но никакого результата не было. Но потом, его взгляд упал на рычажки. Отжав оба, ему удалось сделать еще один оборот ключа.

Крышка отскочила, и перед Артёмом явилось нутро ларца. Бархатная подкладка, темно-синяя, как ночное небо, а на ней — причудливый механизм.

Сердце, сплетенное из шестерёнок, тонких серебряных жил, мерцающих, как паутина в лунном свете. И внутри него словно постоянно перемещалось розоватое свечение, отчего казалось, что оно пульсирует.

Артём замер. Чудилось, что его собственное сердце стучало в такт этому странному ритму.

А в углу комнаты Мишка сжался, глаза мальчишки расширились от ужаса.

Губы Артёма шевельнулись беззвучно, будто язык отказался произносить это вслух.

Что происходит? Что это? Мысли в его голове рождались одна фантастичнее другой.

Он застыл, впившись взглядом в пульсирующий механизм. Воздух вокруг сгустился, наполнился тихим, едва уловимым гудением, словно где-то в глубине ларца вращались невидимые шестеренки мироздания.

От механизма явственно исходила вибрация. Артём ощущал ее на кончиках пальцев, но она не походила на дрожь металла при движении. Это было совершенно другое ощущение. Словно... Словно чувствуешь пульс.

— Господи...

Голос Мишки сорвался в шёпот, переходящий в истеричный хрип. Он отпрянул, вжавшись в стену, таращась на ларец округлившимися от страха глазами.

— Да вы с ума сошли, барин! Закройте его, пока не поздно!

Но Артём не слушал. Он отчаянно пытался понять, что это за механизм и за счет чего он работает.

Его пальцы медленно потянулись к механическому сердцу. Как только он вплотную приблизился к механизму, розовое свечение изогнулось, словно уклоняясь от прикосновения. Но когда Артём коснулся холодной металлической жилки шестеренки завращались быстрее, а свечение вспыхнуло ярче.

Пальцы обожгло странным, пульсирующим теплом. Он вздрогнул, но руку не отдернул, ощутив как механизм вздрогнул в ответ.

Шестерёнки резко дернулись, серебряные жилы натянулись как струны, а розовое свечение вспыхнуло ослепительно, залив комнату жутковатым мерцанием. Воздух загустел, наполнившись металлическим звоном.

— БАТЮШКИ! — Мишка подскочил, кинувшись к двери, но не убежал, застыв от охватившего его ужаса.

Ларец задрожал, заскрипел, и вдруг… Артём почувствовал, как руку прошила острая, жгучая боль. Он зажмурился, стараясь выровнять дыхание. Это продлилось всего несколько секунду, а потом все исчезло.

Механизм замолк. Свечение погасло. Шестерни остановились.

— Что это было? — голос Артёма прозвучал чужим, глухим.

Он перевёл взгляд на него — мальчишка съежился в углу и мелко дрожал.

— Нечисть? — прохрипел Мишка, и его пальцы судорожно перекрестились трижды, будто отгоняя незримую напасть.

Артём медленно разжал онемевшие пальцы, всматриваясь в красноватый след на ладони ровный, четкий, словно ткнули раскаленным прутом.

— Думаешь? — он приподнял бровь, но в голосе не было ни насмешки, лишь тяжёлое, гнетущее понимание.

— А что ж ещё, барин? — Мишка шмыгнул носом, бегающие глаза его метались по комнате, выискивая новые тени на стенах. — Оно же… оно же...

Он не договорил и замолчал.

— Просто очередной механизм, — попытался успокоить мальчишку Артём. — Нужно просто разобраться в его работе.

А про себя Зарубин подумал, что нужно ехать к Елизавете Петровне, чтобы узнать больше об ее отце и его смерти.