Последний Архонт. Книга вторая

Глава 1 - Ярмарка стали

Арена гудела в ожидании начала кровавого представления. Я выучил её голос наизусть и теперь мог отличить его от любого другого звука на свете: зрительный зал ревёт жадно, нетерпеливо и голодно, словно свора, которую держат за ошейники и не пускают к добыче.

Помимо голоса, у Арены есть запах. Он пробивался даже сюда, в сырой подвал, где воняло кожей, ружейным маслом и чужим потом, впитавшимся в стёганую подкладку бронекостюмов за десятки лет. Сверху тянуло духами, помадой для усов, дорогим табаком и жареным мясом с подносов, которые разносили между рядами мальчишки в чистых рубахах.

Я стоял у смотровой щели, и разглядывал трибуны. Шёлк, бархат и кружево. Перстни на пальцах, которые за всю жизнь не держали ничего тяжелее вилки. Женщин в платьях с открытыми плечами, обмахивающихся веерами — они пришли смотреть, как убивают мальчиков, и заранее отрепетировали соответствующие выражения лиц.

Книжники сегодня работали в три руки. Все грифельные доски были исписаны мелом сверху донизу, и возле каждой толпились зрители. Они лезли вперёд, толкались, тянули руки с зажатыми в кулаках монетами и выкрикивали свои ставки в спины друг другу.

За неделю я успел разобраться в этой арифметике. Гости ставят на подробности: кто первый пустит кровь, сколько продержится боец, уйдёт с песка сам или его унесут, и отдельной строкой, самой жирной, самой дорогой — унесут живым или мёртвым. Вот за этим в субботу на Арену и идут. Всё остальное можно увидеть с понедельника по пятницу, заплатив за билет в десять раз меньше.

— Красиво живут, — сказал Шакал у соседней щели. Он стоял, прижавшись здоровым плечом к камню, потому что его левая рука у была примотана к груди полотняной перевязью. — Слышь, Рик. Вон та, с мушкой, на которую у меня стоит — она на тебя поставила, или против?

— Против, — ответил я. — Ей не нравятся честные лица.

— Тогда она проиграет, — заключил Шакал и оскалился разбитыми губами.

Под самым потолком ротонды висел дым — плотный, сизый и слоистый, как вода в затхлом пруду. Масляные светильники над ареной сегодня горели особенно ярко. Восемь кругов света сходились в центре, на красном утоптанном песке, который служки перекопали, просеяли, и тщательно утрамбовали.

Стол был накрыт — оставалось подать блюдо.

В оружейной было тесно, дымно и людно. Кроме нас, здесь толклись оружейник со своим подмастерьем, двое служек с носилками, прислонёнными к стене, и лекарки — не одна, как в турнирные вечера, а четыре. Все в белых халатах, с корзинами в руках, наполненными снадобьями и перевязочными материалами.

Помимо меня на бой вызвали Вика Ларра — командира красных, с которым я сражался в первый вечер, и ещё трёх парней. Предсказание Плаксы сбылось — слово в слово. «Вы играете с огнём, — сказал он мне в понедельник, стягивая броню. — Уверен, что одного из вас вызовут на бой уже в эту субботу». Он ошибся только в счёте: вызвали нас обоих.

Право на бой с учеником Школы стоит денег, и денег немалых. Плакса как-то обмолвился, что минимальный вступительный взнос за один субботний выход равен цене доброго коня, а за право выбрать конкретного бойца доплачивают отдельно, и доплачивают вдвое или втрое. Цена растёт вместе с мастерством бойцов и к концу сезона достигает цены выкупа на Большом Торге.

Кто-то заплатил за право выйти против меня в первую же субботу сезона. Заплатил после того, как в понедельник я станцевал с Виком на потеху трибунам, а в пятницу выбил меч из руки лучшего бойца лиловых, не оставив на нём ни царапины.

Днём я не тренировался. После завтрака Кром приказал мне отдыхать в то время, когда все остальные проливали пот на площадке. Я и отдыхал — сидел в тени и лениво наблюдал за ними, думая о своём.

— Перед Ярмаркой стали нужно отдохнуть, — объяснил он, набивая трубку. — Ярмарка сама всё возьмёт. Чего я буду выжимать из тебя силы, которые вечером понадобятся, чтобы удрать от чужого клинка?

— Мне бежать некуда, — заметил я.

— Вот и не беги, — согласился Кром. — Тогда силы понадобятся тебе, чтобы стоять насмерть.

Он раскурил трубку, пыхнул дымом и посмотрел на меня сквозь него — прищурившись, словно смотрел на солнце.

— Слушай, пацан, — сказал он. — Расскажу тебе про гостей. Один раз расскажу, потому что второго может не быть.

Парни подтянулись сами — без приглашения и окружили на со стариком.

— Гость — это не боец, — начал Кром. — Гость — это человек, который заплатил за твою смерть. Больше про него обычно сказать нечего, и это, парни, самое поганое, потому что через шесть часов с ним придётся драться боевым железом!

Он пожевал мундштук.

— Кто покупает учеников? — продолжил наставник. — Кто угодно. Бывает, приедет сынок торговца с берега океана, начитавшийся баллад про доблестных воинов, купит себе бой, выйдет на песок в новеньких доспехах и обгадится на первой же минуте, потому что впервые в жизни увидит, как на него идут с мечом и не собираются останавливаться. Такому в морду двинь — и он сдастся. Позору на весь Сектор, а у бойца лишняя сотня в кармане.

— Хороший вариант, — оживился Кабан.

— Хороший, — согласился Кром. — И случается он раз в год, а то и реже. Потому что дурак с деньгами приходит в Школу один раз, а потом бежит без оглядки, либо помирает на арене. Самые опасные — постоянные посетители…

Он вынул трубку изо рта и оглядел нас.

— Постоянно приходят те, для кого бой — это ремесло. Наёмные дуэлянты. Охранники караванов, застоявшиеся без дела. Отставные бойцы Домов, которых списали по возрасту. И чаще всего, парни, чаще всего — профессионалы, которые дерутся в подпольных боях.

— В ямах, — расшифровал Меченый.

— В ямах, — кивнул Кром. — Туда увозят в крытых повозках тех, кого мы выбраковываем. Там нет ни правил, ни баллов, ни лекарок, ни Торга. Там дерутся до конца, и конец один. Так вот, эти приходят к нам не за славой и не за деньгами. Они приходят размяться. Понимаете, нет? Для них Школа — это лёгкое развлечение, а вы, мальчики — свежее мясо, сражающееся по правилам.

Он замолчал и посмотрел куда-то поверх наших голов.

— Для такого гостя человека зарезать — не подвиг и не грех, — сказал он после длинной паузы. — Работа, которую эти парни делали столько раз, что перестали считать убитых. Они не будут вса ненавидеть. Они не будут злиться, распаляться и допускать ошибок. Они выйдут, потешат своё самолюбие, найдут дыру в защите, воткнут в неё клинок и отправятся ужинать.

— И как же их победить? — спросил Рыжий и, как обычно, залился краской.

— Никак, — сказал Кром.

Во дворе стало очень тихо.

— Победить нельзя — можно только убить, — поправился наставник. — За тридцать лет я много раз видел, как наши ученики убивали гостей. Спрашивал каждого — как получилось убить. Они мычали и разводили руками. Ну, вот так вышло, наставник. Вот так вышло…

Он сунул трубку обратно в зубы.

— Так что напутствие моё будет коротким, Рик, — заключил Кром. — Не пытайся перехитрить противника. Он видел все хитрости, какие ты только можешь придумать, и ещё сотню сверху. Не пытайся его разозлить, как вы разозлили лиловых. Просто сражайся. Сражайся так, будто тебе осталось жить ровно столько, сколько идёт этот бой!

К вечеру я успел передумать всё, что можно было передумать, и это была ошибка. Лишние мысли перед боем — как вода в сапогах: сначала неприятно, потом привычно, а затем ты не можешь оторвать ноги от земли.

— Меч выбирать будешь? — спросил оружейник из-за спины, отвлекая меня от размышлений.

Я отвернулся от щели и подошёл к столу, на котором были разложены боевые мечи.

Боевые мечи Школы — это не те тупые железки, которыми мы махали всю неделю. Передо мной лежали прямые клинки из хорошей стали в три пальца шириной, с неглубоким долом, простой крестовиной и обмотанной кожей рукоятью. Никаких и узоров. Оружие, сделанное человеческими руками для того, чтобы им убивали людей, и не претендующее ни на что другое.

Я выбрал меч под свою руку и взвесил его на ладони. Сбалансирован он был неплохо — с ощутимым смещением веса к острию и той приятной тяжестью, которая тянет руку вниз и заставляет помнить об инерции. Он был сделан правильно в отличие от мечей Архов слишком лёгких для своей длины. К этой лёгкости привыкаешь годами, а отвыкаешь, как выяснилось, за неделю.

Я провёл подушечкой большого пальца по кромке — не по лезвию, а вдоль, у самой пяты, как учила Арна, потому что дурак проверяет остроту поперёк и остаётся без пальца, а умный проверяет по звуку и на глаз.

Заточка была свежая. Оружейник вывел её сегодня, и на кромке остались мелкие, едва видимые глазу зазубрины от бруска. Этим клинком можно было разрезать волос на лету.

— Не любуйся, — сказал оружейник. — Не твой.

— А чей?

— Школы, — сказал он и отвернулся.

Я усмехнулся, потому что мне понравился ответ. В этом заведении вообще всё принадлежало школе: мечи, доспехи, койки и мы сами.

Броня для Ярмарки Стали была той же, что и для турнирных боёв: стёганый поддоспешник до колена, кираса из вываренной кожи с нашитыми стальными пластинами, наплечники, наручи, набедренники, бармица, прикрывающая шею и ключицы, и шлем с сетчатым забралом.

Ещё были зазоры. Их всего восемь, если считать опасные: подмышки, внутренняя сторона бёдер, подколенные впадины, локтевые сгибы, шея под краем шлема, пах, поясница у нижнего края кирасы и сетка забрала — то место, куда входит остриё, если невовремя запрокинуть голову.

Всего восемь дыр — в этом мире всё считают восьмёрками, даже смерть.

Я всегда надевал броню сам, потому что никто в Столпе не должен был видеть моего тела. Слуги были слепы, как кроты, но я не подпускал их к себе, чтобы они случайно не нащупали пальцами человеческое лицо.

Сегодня меня одевал Плакса. Он не спросил и не предложил. Подошёл, взял из моих рук наплечник, отодвинул мою руку и начал застёгивать сам — быстро и уверенно.

— Фил?!

— Помолчи, — сказал он.

Плакса проверил каждое крепление и прощупал каждый ремешок — подцеплял, тянул, ослаблял и затягивал заново. Он проверил пряжку на правом наруче, которую я застёгивал сам сотни раз и ни разу не проверял дважды. Он прошёлся по всем восьми точкам крепления брони, надавил ладонью на нагрудник, послушал, как хрустнула кожа, и перетянул нижний ремень на две дырки туже.

— Дышать не смогу, — возмутился я.

— Зато жив останешься, — ответил Фил. — Нагрудник не поедет вверх, когда тебя за него рванут!

Он присел на корточки и занялся ремнями набедренников.

Я стоял и смотрел на его затылок — бритый, с двумя тонкими, едва заметными рубцами у самой шеи, оставшимися то ли от бритвы, то ли от чего-то похуже, и молчал.

От Фила не пахло потом, как от остальных. От него пахло щёлоком и той горькой травой, которой пропитывают форму в прачечной. Парень мылся дважды в день, отвернувшись к стене, и тёр себя мочалкой так, будто хотел содрать кожу.

— Затяни ещё, — попросил я. — Правый ослаб.

— Не ослаб, — возразил Фил, не поднимая головы. — Он так и должен быть натянут — у тебя правое бедро толще левого. Ты правой ногой отталкиваешься.

Он закончил с ногами, поднялся и взялся за бармицу. Приладил, расправил и немного отогнул пальцами, чтобы металл не тёр шею. Отступил на шаг, оглядел меня сверху вниз, потом снизу вверх, и не отвёл взгляд.

Плакса смотрел на меня так уже второй час. Он смотрел на меня так весь день, если честно, с момента подъема и до этой минуты.

— Да что с тобой, Фил? — не выдержал я. — Ты смотришь на меня так, будто мы больше не увидимся!

— Всё может быть, — ответил он, шагнул ближе, взял меня за шею ладонью и мягко притянул ближе к себе. — Чаще всего бои покупают опытные бойцы, которые не гнушаются участвовать в подпольных боях. Для них человека убить — что муху прихлопнуть. Помни об этом, Рик. И убивай без сомнений!

Он коснулся своим лбом моего, а затем смущённо отстранился и отвёл взгляд.

— Что за нежности, девочки? — с насмешкой спросил Кабан. — Прощаться ещё рано — у нас целый год впереди!

— Сколько нам осталось, знают лишь Древние, — возразил Кром и подошёл ко мне, отодвинув Плаксу плечом.

Он встал напротив, качнулся с пяток на носки и уставился мне в лицо своими выцветшими глазами, в которых почти не осталось небесной сини.

— Значит, так, — сказал наставник. — Слушай меня, командир, и слушай в первый и последний раз, потому что повторять я не люблю, а орать тебе через щель не смогу.

Он поднял узловатый палец.

— Первое. Он выйдет и встанет посреди арены. Не пойдёт вперёд, не будет кружить, не станет тебя пугать — просто будет ждать. И вот тут ты, дурак, полезешь на него сам, потому что тебе будет неловко стоять столбом перед тысячей человек, которые за тебя заплатили. Не лезь. Жди. Пусть тебя освищут — свист ещё никого не убил.

Второй палец.

— Второе. Он не станет тебя рубить. Рубят на арене, а он не на арене — он на работе. Он будет колоть. Коротко и быстро — в щели. В подмышку, под колено, в пах, в шею. Смотри не в глаза, а на его локоть — локоть врёт реже.

Третий палец.

— Третье, и это главное. Ты будешь думать, что у тебя есть время. Что бой длинный, что ты успеешь разобраться, приноровиться, прочитать его. — Кром наклонился ко мне так близко, что я почувствовал запах настойки и табака. — Времени нет, пацан. С гостем нет никакого «потом». Есть только «сейчас». Он убьёт тебя на первой же минуте, если посчитает нужным или получил за это плату.

Наставник выпрямился.

— И четвёртое, — добавил он совсем другим голосом — тихим и скучным. — Узда! Ты меня понял?!

— Понял, наставник.

— Ни хрена ты не понял, — сказал Кром. — Но сегодня я был бы рад ошибиться!

Он хлопнул меня по плечу, отвернулся и пошёл к стене, где стояла стойка с мечами.

Парни с удивлением проводили взглядами Крома и начали меня подбадривать, как умели.

— Ты, главное, не помирай, — сказал Кабан, подсаживаясь на лавку и укладывая лубок на колено. — Мы с Шакалом за тебя кости ломали. Помрёшь — выйдет, что сломали зря. Обидно будет.

— Не переживай, — отозвался Шакал. — Не помрёт. Он же командир. Командиры не помирают — командиры отступают на заранее подготовленные позиции.

— Куда он отступит? — резонно возразил Шныра. — Круг восемь метров. Все позиции — вон они, все четыре шага.

— Значит, отступит вверх, — сказал Шакал грустно. — К Древним…

— К Древним ему рано, — заметил Бык, не открывая взгляд от аппетитных фигурок лекарок. — Древние его не примут. Он им не по чину — сраный рекрут!

— Верно, — обрадовался Шныра. — Первая печать на плече. Такого на пороге завернут. Скажут — иди, парень, нагуляй хотя бы третью, тогда и приходи помирать!

Я стоял посреди оружейной в полной боевой броне, слушал, как меня в шутку хоронят, и не мог удержаться от улыбки. Это было чудовищно, но это было единственное лекарство от страха, которое было припасено у парней.

Виселичный юмор — валюта бедных. Больше им платить друг другу нечем. Нам платить — мысленно поправил себя я.

— Рик, — вдруг сказал Рыжий и покраснел так, что это стало заметно даже в тусклом подвальном свете. — А если он тебя… ну…

— Договаривай, — попросил я.

— Если тебя убьют, — выговорил Рыжий, — то контракт…

— То мой контракт заберет Кабан, — сказал я. — И будет ходить по трактирам, предъявляя бумагу со словами: вот, глядите, тут было вписано имя хорошего парня, и всё, что от него осталось — эта бумага. Выпейте за него!

— Нет, — возразил Кабан. — Ты еще в борделе мадам не был!

— Пока не сходишь — помирать никак нельзя! — добавил Шакал.

— Именно! — весомо подытожил Кабан.

Меченый молчал. Он сидел у стены, привалившись затылком к камню, и разглядывал меня спокойным взглядом человека, который смотрит на очень плохую погоду за окном и понимает, что выходить на улицу всё равно придётся.

— Верн, — окликнул я его. — Ты чего молчишь? Все подбадривают, а ты — нет.

— Он умрёт первым, — ответил он.

— Кто? — подобрался Шакал.

— Гость, — сказал Меченый. — Я так вижу…

Он снова закрыл глаза, и рассечённый шрам нарисовал на его лице кривую усмешку, которой на самом деле не было.

Подбодрить меня у парней и Крома не получилось, скорее — наоборот. Лёгкая тревога переросла в беспокойство, а беспокойство — в холодную, сосредоточенную работу разума. Я впервые задумался о том, что, возможно, не являюсь лучшим бойцом сектора и запросто могу окончить свои дни на красном песке Арены. Бой с Плаксой был тому подтверждение.

Мысль эта была новой и оттого особенно противной.

Всю жизнь мне вбивали в голову другое. Меня растили как будущее непобедимое оружие Дома Архов. Меня резали на спаррингах старшие братья, гоняла Арна, колотили наставники — мне в голову методично вбивали простые мысли: ты лучше, ты быстрее, ты выйдешь в Круг против Скверны и сделаешь то, что не смогли остальные.

Самое смешное, что это была правда. У Скверны не было шансов, потому что в моей руке был клинок Древних, который режет всё, и меня страховала Регенерация, способная заживить любую, даже саму опасную рану.

Здесь, в Школе, Кром дал мне в руки деревяшку и поставил напротив жилистого мальчишки с заплаканным лицом, который три года простоял у грифельной доски с мелом в руке. Я двигался с человеческой скоростью и потому мы закончили тот бой, приставив клинки к шеям друг друга.

Я гонял эту мысль по кругу целый день, и всё никак не мог заставить себя произнести вывод целиком. Если Фил Корвус, не будучи Архом и наследником Столпа, не инициированный и никогда не державший в руках меча Древних, дерётся со мной вровень, значит, дело было не во мне. Дело было в мече.

Всю жизнь я выходил в Круг с оружием, которое проходит сквозь коготь Скверны, как нож сквозь тёплое масло. Мне не требовалось тщательно рассчитывать угол атаки. Не нужно было беречь кромку и опасаться заклинить меч в чужой броне. Я отвык парировать удар сильнее собственного. Я вообще не знал половины того, что знает любой боец ям, потому что человеческая сталь ломается, вязнет, гнётся и застревает в костях.

Я был не великим бойцом — я был способным мальчишкой с мечом Архов в руках, но этот меч остался на дне защитного рва. А сегодня вечером на красный песок против меня выйдет человек, который дрался человеческим железом всю свою жизнь и, судя по цене, которую он заплатил за право меня убить, дрался неплохо.

Я стоял, слушал, как наверху нарастает гул, и очень спокойно, очень по-деловому — так, как учила Арна, раскладывал свои шансы, будто патроны в подсумке.

Скорость моих движений превышала человеческую, хотя и уступала скорости инициированного Арха. Я мог двигаться намного быстрее, чем умел самый способный боец семнадцати зим отроду, но не мог продемонстрировать это тысяче человек, которые будут сегодня наблюдать за моим поединком.

Регенерации я доверять перестал. Этот дар Древних не пожизненный, и я не проверял его действие с того дня, когда прыгнул в ров. Синяки от ударов Крома сошли за ночь. Ссадины затянулись за полдня. Но синяк — не рана, а Регенерация Арха, если верить моему покойному отцу, срастит и кость, лишь бы голова оставалась на плечах. Только вот печать на моём плече, поставленная артефактом Древних, жгла кожу уже неделю подряд, и жар этот не унимался.

Один дар Древних против другого. Я не знал, чем кончится их борьба, а спросить было не у кого. И даже если моя Регенерация всё ещё работает в полную силу — какая от неё польза, если мне снесут голову?

Я перебрал оставшиеся козыри и обнаружил, что помимо того, что я всё же неплохой мечник, их у меня, в сущности, два: я быстрее, чем кажусь, и я лучше многих читаю бойцов.

Негусто.

— Жребий! — крикнул сверху служка, свесившись в проём лестницы. — Выходи на арену — жребий тянуть!

Очерёдность сегодняшних боёв определял жребий. Пятеро счастливчиков, в том числе и я, которых гости выбрали в соперники, столпились у стола, установленного в центре арены.

Магистр Горм стоял перед нами с большим стальным стаканом в руках. Он долго тряс его над головой, поворачиваясь вокруг своей оси и улыбаясь публике, а затем припечатал к столу.

Вик — в полной броне, со шлемом под мышкой, подмигнул мне и первым сунул руку в стакан. Следом за ним это сделали остальные. Я был последним и вынул кругляш, на котором была нарисована единица.

— Первый, — громко объявил Горм, заглянув мне в ладонь. — Восьмое Знамя, Рик Морт — первый бой!

Толпа на трибунах взревела так, будто ей объявили, что на арену выйдет оживший Древний.

— Везёт тебе — я пятый, — сказал Вик. — Первым быть хорошо. Песок чистый, публика голодная и смотрит во все глаза! Красота, да и только!

— Публика голодная, — согласился я.

— Ага, — сказал Вик и снова улыбнулся. — Так что не дай себя съесть!

Я бросил быстрый взгляд на доску. Напротив моего имени по-прежнему было выведено слово «Гость» — мой противник назваться не пожелал.

По правилам Ярмарки гость может назвать своё имя, а может и не называть — за неназванного платят дороже, потому что неизвестность подогревает ставки, и книжники любят такие бои больше, чем родных матерей.

Неназвавшийся гость — это человек, который не желает, чтобы его имя стало известно почтенной публике. Самая очевидная причина такой скрытности была проста — боец выходил на арену ради убийства соперника.

Глава 2 - Первое убийство

Речь Магистра Горма я слушал, стоя перед дверью, которая вела на арену. Сердце колотилось быстро, во рту пересохло, а печать на плече жгла сильнее, чем когда-либо. Дверь была низкая, дощатая, обитая по краям полосами железа, и снизу, у самого порога, в неё набился красный песок. Я смотрел на этот песок, потому что смотреть больше было некуда, и считал вдохи.

Четыре счёта на вдох. Четыре на выдох. Так учила Арна, когда я в двенадцать зим впервые вышел в Круг и меня трясло от страха так, что клацали зубы. «Боится не тело, — говорила она тогда. — Боится разум. Займи его делом, и страх пройдёт».

Плакса стоял у щели, но смотрел не в неё, а на меня. С одной стороны, от этого взгляда мне было не по себе, с другой, душа пела, потому что рядом оказался человек, который за меня переживал. Плакса был вторым таким в моей жизни после Арны.

Их обоих я, если вдуматься, был недостоин.

— Почтенные! — прогремел Горм, и я понял, что старик стоит ровно посередине арены, откуда звук разносится лучше всего. — Добро пожаловать на Ярмарку стали!

Тысяча глоток взревела в ответ.

— Всю неделю вы смотрели, как мои мальчики играют друг с другом тупым железом! — продолжал Магистр, дождавшись наступления тишины. — Всю неделю они падали, вставали, отряхивались и шли ужинать! Всю неделю вы платили деньги за то, чтобы посмотреть на их синяки и ссадины!

Он выдержал паузу.

— Забудьте об играх в песочнице, — с нажимом произнёс Горм. — Сегодня суббота!

Трибуны загудели — низко и утробно, как изголодавшийся зверь.

— Сегодня, почтенные, на этот песок выйдут не ученики против учеников, — продолжил Магистр. — Сегодня на арену выйдут ученики против гостей. Они сразятся со свободными людьми, которые пришли сюда по своей воле, заплатив за бой звонкой монетой! Мои мальчики связаны Контрактом, но гости не связаны ничем! И потому — слушайте внимательно, потому что сегодня здесь не действуют правила Школы!

Он снова выдержал паузу.

— Бой идёт до сдачи или до смерти — решает победитель, — сказал Горм. — Гость может убить бойца. Боец может убить гостя. Судья не вмешивается. Школа не вмешивается. Древние, полагаю, тоже не вмешаются, потому что наблюдают за боями вместе с нами!

Смех прокатился по рядам — короткий и жадный.

— Мне, почтенные, это невыгодно! — доверительно сообщил Магистр, и я в красках представил себе, как он разводит руками. — Мёртвый ученик — это убыток. Я учу его, чтобы продать на Великом Торге за хорошие деньги, но мёртвых учеников никто не покупает! И всё же по субботам я открываю арену гостям. Знаете почему?

Он подождал, гул, поднявшийся на трибунах, стих.

— Потому что вы этого хотите, — сказал Горм. — Потому что за неделю вы устаёте от детских забав и приходите посмотреть на взрослые. Я вас понимаю, почтенные, и потому продаю их вам!

Арена расхохоталась и захлопала — Магистр знал своё дело.

Он был омерзителен и великолепен одновременно, этот сухой седой старичок в чёрном, который выкладывал толпе всю правду, до последнего слова, и толпа любила его за это тем сильнее, чем грязнее была правда. Умный человек прячет от людей их пороки. Гениальный — показывает их во всей красе и берёт за это деньги.

— Неделю назад в этих стенах открылся новый сезон, — продолжил Горм. — Восемь Знамён. Шестьдесят четыре ученика. Семь команд, отобранных по конкурсу, и одна, собранная из случайных бойцов. Серые — мальчики для битья. Знамя, над которой в понедельник утром смеялся весь Восьмой Град!

Трибуны отозвались одобрительным свистом.

— В понедельник вечером, — продолжал Магистр, — командир серых вышел против командира красных — лучшего клинка моей Школы, за которого Дома будут драться на Торге, как голодные псы — за кость, и свёл с ним бой вничью. Кто был здесь — тот помнит! Кто не был — спросите у соседа, он вам расскажет и приврёт втрое!

В ответ раздался одобрительный рёв.

— В пятницу, — Горм повысил голос, — серые проиграли три боя из пяти. Три из пяти, почтенные! И выиграли вызов по баллам. Они выиграли вызов, проиграв в нём большинство схваток. Мне до сих пор не по себе, когда я об этом думаю!

Трибуны загудели — азартно, весело и зло.

— Так вот, почтенные, — сказал Магистр, и я понял, что он повернулся, потому что его голос начал звучать громче, — за этого милого мальчика, командира Серого Знамени, заплатили. Заплатили дороже, чем за любого другого ученика нашей Школы. Гость, вызвавший его на бой, не пожелал назвать своё имя!

Раздались свист и улюлюканье. Зрители в первых рядах затопали ногами.

— Гость не назвался, — повторил Горм. — Он в своём праве, почтенные — устав Ярмарки не требует имён, он требует только денег, а деньги были уплачены сполна. Так что первыми сегодня на песок выйдут двое: Рик Морт, чьё имя вы теперь будете помнить всегда, и гость, чьего имени вы не узнаете никогда.

Он помолчал.

— Бойцы! — рявкнул Магистр. — На песок!

Служка откинул засов, и я толкнул дверь плечом. Я вышел из сырого полумрака в ревущее, горячее, набитое дымом и запахами нутро ротонды, и первые три шага шёл почти вслепую, потому что яркий свет слепил глаза. Так было каждый раз. Я уже успел к этому привыкнуть за неделю и всё равно каждый раз щурился.

Ротонда была набита битком. Скамьи расходились вверх и назад, кольцо за кольцом, теряясь в сизом дыму под потолком, и на них не осталось ни единого свободного места.

Между барьером и первым рядом кипела давка. Зрители штурмовали кабинки книжников, словно крепостные башни. Они протягивали монеты, выкрикивали ставки, и я разбирал лишь обрывки слов: «на серого», «против серого», «первая кровь», «до третьей минуты», «живым», «до пятой!», «живым, пиши — живым!».

Мелки стучали по доскам. Цифры менялись на глазах, и я успел заметить, что против меня ставят охотнее, чем за. Это было разумно — я бы тоже поставил против.

Гость уже ждал меня в центре арены. Он был облачён в полную боевую броню. На нём был не школьный доспех из вываренной, дублёной кожи с тонкими пластинами внутри, а настоящий боевой — в котором ходят в Круг и рубят Скверну. За такой в любом Секторе за Кругом отдадут немало золота.

Тёмные сегментные пластины внахлёст — от горла до бедра. Наплечники с высокими гребнями. Усиленные наручи и поножи. Кольчужные вставки в сгибах, вычерненные, чтобы не бликовали. Всё видавшее виды, всё в мелких царапинах и вмятинах, всё пригнанное по фигуре так, как пригоняют профессионалы за годы сражений.

На голове у моего противника красовался шлем с зеркальным забралом. Гладкий выпуклый овал, в котором отражалась Арена: рыжий песок, чёрный барьер, яркие огни факелов, сотни размазанных лиц, и посредине — маленькая фигурка в кожаном школьном доспехе с сетчатым забралом.

У меня возникло ощущение, что я смотрю на самого себя. В такой броне я провёл сотни тренировочных боёв с Арной. В такой броне я семнадцать зим выходил в Круг и убивал Скверну. В такой броне я прожил всю свою недолгую жизнь, которая могла оборваться сегодняшним вечером. Я знал этот доспех, знал, как он садится на плечи, знал, сколько он весит, в каких местах натирает кожу, а какие — практически не защищает.

— К бою! — прогремел над ареной голос Горма.

Я сделал шаг вперед и остановился в двух метрах от противника. Он был выше меня на полголовы и шире в плечах, сухой, но плотно сбитый. Меч он держал опущенным, у бедра, острием вниз. Клинок был длиннее моего на пару пальцев и без всякого дола — простая полоса металла, заточенная так, что в свете факелов кромка светилась тонкой оранжевой нитью.

Гость не поклонился толпе, не поднял меч и не сделал ровным счётом ничего, чтобы понравиться тысяче человек на трибунах. Это был профессионал. Настоящий, взрослый, состоявшийся боец, который провёл всю жизнь в сражениях.

— Бой! — рявкнул Горм и отступил к барьеру.

Гость не двинулся с места.

Я тоже стоял неподвижно.

Трибуны замолчали на пару мгновений, ожидая начала боя, и, не дождавшись, засвистели.

Мы замерли в двух метрах друг от друга, посреди восьмиметрового круга, под свист и вой тысячи глоток, и не двигались. Секунду. Две. Пять.

Гость стоял ровно, распределив вес на обе ноги. В отличие от меня он не нервничал, не был напряжён и не ждал от боя ничего особенного. Он ждал моего хода. Всё было так, как предсказал Кром, но об этом я подумаю потом.

Я шагнул влево и двинулся по кругу. Шёл не спеша, ровным шагом, держа дистанцию и не отрывая взгляд от локтя правой руки, в которой Гость держал меч. Он медленно поворачивался вслед за мной, но с места не сходил.

На третьем шаге я сделал пробный выпад — короткий и быстрый, в правое бедро — такие всегда заставляют соперника отшатнуться назад. Гость не дёрнулся, а сменил позу, и мой выпад ушёл в пустоту, потому что цель оказалась на палец левее.

Я применил стандартный финт, уведя клинок вниз, и ткнул им под кирасу. За подобные приёмы Арна всегда лупила меня палкой, потому что они столь же красивы, сколь и бесполезны.

Гость подставил бедро, защищённое толстыми стальными пластинами, и мой клинок с противным визгом скользнул по броне, отскочив в сторону. В тот же миг что-то холодное и очень быстрое чиркнуло меня по левому предплечью.

Я успел убрать руку. Почти успел. Кожаный наруч разошёлся вдоль, как расходится мокрая бумага, и следом за ним разошлась кожа.

Трибуны взвыли так, что под ногами дрогнул песок. Где-то у барьера истерически заорал книжник, и этот крик подхватили зрители, потому что на первую кровь ставили отдельно, и кто-то из них сейчас разбогател из-за моей неосторожности.

Я разорвал дистанцию, ушёл в сторону и посмотрел на руку. Порез был длинный, чистый и неглубокий — простая царапина. Кровь уже сочилась из раны — она залила наруч, текла по пальцам и капала на песок. Пустяк. Через час забуду.

Гость не пытался убить меня этим ударом. Мой бок на мгновение открылся, и он мог сделать укол мне под кирасу снизу, но не сделал — лишь чиркнул по руке. Гость проверял меня так же, как я проверял его, только у него получалось лучше.

Я вытер ладонь о набедренник, перехватил рукоять меча поудобнее, и окончательно понял, с кем имею дело. Кром предупредил, что противник будет не рубить, а колоть — и он ошибся. Гость не собирался ни рубить, ни колоть — он собирался резать.

Режут — это когда тебя не убивают, а разбирают, словно свиную тушу. Наносят множество ран одну за другой и играют с тобой, как кот — со слегка придушенной мышью. Ты ещё стоишь, ещё дерёшься и думаешь, что ведёшь бой, а у тебя отказывает сначала рука, затем — нога, потом ты падаешь на песок и удивляешься, как это вышло.

Плакса рассказывал, что так резчики работают в ямах. Там не ценят быструю победу — в ямах платят за кровавое зрелище и за то, чтобы поединок длился как можно дольше.

Я снова обошёл Гостя по дуге, он повернулся следом, и я опять увидел в зеркальном овале своё маленькое кривое отражение.

Зеркальное забрало шлема — сплошное. В нём нет прорезей, и потому боковое зрение немного ограничено. Ты видишь мир прямо перед собой, а всего, что находится слева и справа, для тебя не существует, пока ты не повернёшь голову. Именно поэтому Арна лупила меня палкой по затылку каждый раз, когда я забывал крутить головой, и именно поэтому я безостановочно кручу ею в каждом бою даже без шлема.

Забрало запотевает. Не сразу — минуты через три-четыре тяжёлого боя, когда дыхание становится частым и горячим. Запотевает снизу, от подбородка, и мутная полоса ползёт вверх, съедая нижнюю треть обзора.

И, наконец, главное. В таком шлеме нельзя опустить взгляд. Чтобы посмотреть себе под ноги, в шлеме с зеркальным забралом нужно опустить голову. Поэтому Гость будет удерживать длинную дистанцию любой ценой.

Он шагнул вперёд и стремительно атаковал. Первый удар я принял на клинок, и руку прошибло до плеча. Гость бил всем весом, вкладывая в удар движение корпуса, и мой меч отбросило вбок вместе с рукой, потому что я был легче. Второй удар пришёлся в ту же точку, а третий случился раньше, чем я его ожидал.

Я отступил на шаг. Потом ещё на шаг. Упёрся в барьер поясницей, оттолкнулся от него и ушёл вбок по дуге. Гость повернулся следом, и мой мир сузился до фигуры бойца, стоящего передо мной на красном песке.

Я всё ещё держал узду. Держал её, как держат бешеную собаку на верёвке: обеими руками, упираясь пятками и отклоняясь назад всем весом. Изнутри рвалось наружу знакомое, сладкое и упоительное чувство, шепчущее одно и то же на разные лады: «Отпусти. Ты можешь. Одно движение. Одна атака на полной скорости — и этот старик ляжет, даже не поняв, что случилось».

Нельзя, осадил себя я и тряхнул головой.

Гость ударил меня в бедро — вскользь, остриём клинка, и стальная накладка спасла меня от того, чтобы бой закончился в это же мгновение. Затем — в бок, плашмя, потому что я успел довернуться, и броня снова выдержала. Потом — в левое запястье. Я отдёрнул руку, но всё равно почувствовал, как острие царапнуло по краю наруча.

Он резал меня. Медленно, спокойно и деловито, а я его — нет.

Мой клинок за эти минуты трижды бил по броне Гостя, и трижды порезал лишь верхний слой кожи. Школьный меч не годился против боевой брони: каждый раз я слышал один и тот же звук — глухой скрежет стали о сталь.

Бронированный боевой доспех держал. Он был сработан для того, чтобы защищать от когтей Скверны, и школьный меч был для него не страшнее тупого учебного — на тёмной коже оставались лишь светлые царапины.

Я резко разорвал дистанцию. Одна ошибка — и я лишусь руки или ноги, не говоря уже о голове. Это была очень простая, но очень своевременная мысль, потому что до этой минуты я дрался, как в Школе. Я подсознательно ждал, что судья махнёт рукой, всё закончится, и я спущусь в подвал, чтобы испить холодной воды из ковша пред ясными очами прекрасной лекарки.

Я ослабил узду. Не отпустил — ослабил. Всего на четверть. Разница была невелика, трибуны её не заметили, но Гость явно заметил. Мой следующий шаг был быстрее, и потому его идеально рассчитанный укол пришёлся в пустоту. Удивлённый противник отпрянул назад и на мгновение раскрылся.

Это мгновение, я и использовал. Ударил его в наплечник, всем корпусом, с разворота — не мечом, а плечом. Так не сражаются на арене, так сражаются в Круге, когда надо сдвинуть с места массивное порождение Скверны.

Гость покачнулся. Он отступил на полшага, восстановил стойку — и я увидел, что его зеркальное забрало повернулось слишком сильно. Противник потерял меня из поля зрения на четверть секунды, потому что я оказался правее и ниже, чем полагалось — в слепой зоне.

Я вбил остриё меча ему под мышку — в тот самый зазор, где заканчивается стальная броня и начинается кольчужное плетение. Клинок вошёл на два пальца и застрял — кольца выдержали. Он раздвинул их, порвал два или три и завяз. Клинок Арха прошёл бы насквозь и показался с другой стороны, разрезав все внутренности, включая позвоночник.

Я рванул меч на себя, и он вышел, вырвав из плетения комок порванных колец. В этот момент Гость ударил меня в живот. Он уколол снизу вверх, коротко, без замаха — тем самым ударом, о котором предупреждал Кром, и я не увидел его, потому что сосредоточился на своём застрявшем клинке.

Броня разошлась по нижнему краю. Моя кожа под ней — тоже.

Я отскочил назад — далеко, на два шага, потом ещё на шаг и упёрся спиной в барьер.

Трибуны ревели.

Я опустил взгляд. Броня на животе была рассечена наискось, от левого бока к пупку, и в разрезе виднелась стёганая подкладка, которая краснела на глазах. Рана была неглубокой, длиной с ладонь — я чувствовал это.

Гость не бросился следом, чтобы добить, хотя мог. Я стоял у барьера, зажимая ладонью живот. Он был в четырёх шагах, и мог преодолеть эти четыре шага одним прыжком.

В этот момент я понял, что противник тянет время. Он не убивал меня, потому что убивать сейчас было рано. Ему заплатили не за труп на первой минуте. Ему заплатили за длинный и зрелищный бой, во время которого книжники успеют трижды переписать ставки, а заказавший меня сорвет куш, потому что заранее знает, когда я лягу на песок.

Шла пятая минута боя. Всё это время Гость дышал через шлем и сражался в полном боевом доспехе, который весит на треть больше моего. Обычно зеркальное забрало частично запотевает через три-четыре минуты. Значит, оно уже запотело и нижняя треть обзора — это молочная муть.

Всего, что происходит ниже моего пояса, для Гостя не существует, пока он не наклонит голову. А голову он наклонит только тогда, когда почувствует, что теряет опору под ногами.

Я оттолкнулся от барьера, прыгнул вперёд и атаковал в голову. Ударил высоко, широко и некрасиво — так, как обычно рубит Кабан. Клинок скользнул по наплечнику Гостя, и трибуны застонали. Удар получился зрелищный и совершенно бесполезный.

Он парировал и качнулся вперёд, начиная контратаку.

Я атаковал в голову ещё раз. И ещё. Используя преимущество в скорости, нанёс три удара подряд, все три — выше плеч. Каждый из них заставлял его смотреть вверх и держать голову задранной. На четвёртый он поймал мой клинок в перекрестье и оттолкнул, разрывая дистанцию.

Я отлетел назад, оступился и нарочно упал на колено. Гость шагнул вперёд ровно так, как я сам шагал в боевой броне, когда терял противника из виду — переместив центр тяжести тела вперед, нагнувшись и опустив голову.

Я поднырнул под него и ткнул мечом прямо в зеркальное забрало. Клинок не может пробить бронированное стекло, но испугать — вполне. Он ударил в стекло с приглушённым звоном, и Гость отреагировал инстинктивно: отшатнулся и вскинул левую руку к лицу.

Я врезался ему в ноги и ударил плечом в правую подколенную впадину. Нога у Гостя подогнулась, он рухнул на колено, и красный песок брызнул из-под его наколенника. Я вскочил на ноги за его спиной и ударил ногой по внутренней стороне его опорной ступни, выбивая последнюю точку опоры.

Гость тяжело повалился на бок, я наступил ему на правое запястье и выбил клинок из пальцев другой ногой. Его меч отлетел на пару метров, и я приставил свой к узкому тёмному зазору между шлемом и воротом брони шириной в палец, прикрытым только кожаным подшлемником.

Арена сошла с ума. Я не слышал отдельных звуков — я утонул в сплошном, плотном, давящем рёве, от которого дрожал воздух и сыпалась пыль с потолочных балок. Тысяча человек вскочила на ноги и выкрикивала одно и то же короткое слово: «Убей!».

Я выходил в Круг с двенадцати зим. Я убивал Скверну почти каждый день, но Скверна — это Скверна, а человек — это человек.

Я стоял над Гостем, направив острие клинка в зазор, и не мог пошевелить рукой, хотя всё, что от меня требовалось — это надавить на рукоять. Пронзить пятнадцать сантиметров горячей, живой плоти. Никакого мастерства. Никакой техники. Просто вес тела, приложенный к рукояти сверху вниз.

Секунды промедления хватило. Гость метнул мне в лицо горсть песка. У моего шлема было сетчатое забрало, и песок попал мне в глаза. Я отшатнулся вслепую, наугад, и это меня спасло, потому что на том месте, где я стоял, что-то коротко просвистело.

Это был не меч, а кинжал. Я понял это, уже лежа на арене — когда противник обрушился на меня сверху и вдавил в утоптанный красный песок, выбив весь воздух из груди. Я ничего не видел. Глаза жгло, слёзы текли ручьём, и мир превратился в мутные рыжие пятна.

Я лежал на спине, вдавленный в песок тяжеленной тушей, и обеими руками удерживал правую руки Гостя, в которых был зажат кинжал. Остриё этого клинка зависло над сеткой моего шлема и медленно приближалось к лицу, а мой меч валялся где-то слева от меня.

Я упирался, выгибался, извивался как ящерица, попеременно бил Гостя коленями в бока и не мог освободиться. Он был тяжелее, сидел у меня на груди, и давил всей своей массой.

Гость убьёт меня прямо сейчас, через несколько секунд, воткнув гранёное железо через сетку в левый глаз, а потом встанет, отряхнётся и пойдёт ужинать. Он не будет злиться и не будет торжествовать. Он просто выполнит работу. А я останусь лежать, и никто в целой Архее никогда не узнает, что здесь, в утоптанном красном песке, прервался род Восьмой Дома Архов.

Меня накрыло. Я не могу описать это иначе. Внутри что-то оборвалось — та самая узда, которую я удерживал на себе всю неделю, всю жизнь, все семнадцать зим — и бешеная собака сорвалась с поводка.

Первое, что я почувствовал — как мир замедляется. Он не остановился, нет. Время стало вязким, будто кто-то плеснул в него мёду: кинжал всё также висел перед моим лицом, но теперь не двигался и не дрожал.

Второе — как в руках появляется сила. Я вывернул запястье Гостя наружу, ломая захват, и услышал, как в его перчатке что-то хрустнуло. Затем упёрся ногой ему в бедро и отбросил от себя. Схватил за плечи бойца в полной боевой броне, весящего почти вдвое больше меня, и сбросил с себя играючи.

Зрители не ожидали такой развязки, и рёв на мгновение сбился. Они видели, что произошло что-то необычное, но не осознали, что именно. Мальчишка, придавленный к земле тяжеленной тушей, вдруг высвободился, а его соперник отлетел на два метра.

Я поднялся с песка. Глаза всё ещё жгло. Ну и Скверна с ними. В Круге я частенько дрался с залитым кровью забралом и не жаловался на жизнь. Мой меч лежал слева, в трёх шагах, наполовину зарывшись в песок. Я подобрал его и обернулся.

Гость поднимался на ноги. Он вставал слишком медленно, его правая рука висела вдоль тела, и кинжал он перехватил левой. Гость бросился вперёд, упал на песок, скользнул мне под ноги и нанёс быстрый удар в пах.

Если бы не возросшая скорость моих движений, он бы меня убил. Я даже не стал отбивать. Просто сместился на полшага влево, пропустил его руку мимо своего бедра и, развернувшись всем корпусом, вбил остриё клинка в зазор между шлемом и нагрудником — туда, куда медлил ударить полминуты назад.

Клинок пронзил плоть легко. Я всегда думал, что человеческое тело — это что-то плотное, и обычный клинок так просто его не возьмёт. Ничего подобного. Он вошёл, как входит нож в тёплое масло — точно так же, как входил в Скверну клинок Древних, и от этого сходства мне сделалось не по себе.

Я довернул кисть и вырвал клинок обратно — вбок и наружу, как учили. Из-под края шлема Гостя ударила тёмная, густая струя, и кровь толчками полилась на песок. Кинжал выпал из его слабеющей руки, и он завалился набок.

Оглушительный рёв трибун вернул меня в реальность. Зрители стояли — все, до последнего. Они орали и топали, колотили кружками по камню, махали шляпами — я видел раскрытые рты и белые пятна лиц, уходящие вверх кольцо за кольцом, до самого потолка.

У барьера была давка. Книжники выкрикивали друг другу цифры, мел стучал по доскам, и кто-то из зрителей уже лез через головы, требуя немедленного расчёта.

Я стоял посреди восьмиметрового круга, в изрезанном доспехе, с чужой кровью на клинке, слышал, как тысяча человек кричит от восторга, и ничего не чувствовал. Прислушивался к своим ощущениям так же внимательно, как прислушивался у подножия Столпа, когда мимо меня носили штабелями обгорелых мертвецов моего Дома, и я тщетно ждал, что во мне проснётся ненависть.

Ничего не проснулось и сейчас.

Я убил человека. Только что. Пятнадцать секунд назад. И сделал это я рукой, которая крепко держит меч и почему-то не дрожит. Я ждал ужаса, отвращения к себе, рвоты, дрожи в коленях — чего-нибудь из того, о чём мы с друзьями рассказывали друг другу в детстве, но меня наполняло лишь ледяное спокойствие.

Меня растили как оружие, а оружие не страдает от мук совести. Меч, которым отрубили голову, не просыпается ночью в липком поту, а кинжал разбойника не оплакивает своих невинных жертв.

Я опустился рядом с мёртвым телом на одно колено, отложил меч в сторону и расстегнул подбородочный ремень. Пряжка была залита кровью и поддалась не сразу — я возился с ней, наверное, полминуты, а тысяча человек с удивлением смотрела на меня, и постепенно замолкала.

Я снял с Гостя шлем и увидел перед собой обыкновенного, ничем не примечательного человека. Ему было лет сорок пять. Может, пятьдесят. Короткие седые волосы, слипшиеся от пота. Обветренное скуластое лицо в мелкой сеточке морщин. Нос, который ломали дважды и оба раза неудачно, отчего он был свёрнут влево. Белый шрам через левую бровь. Щетина на щеках — тоже седая. Глаза были открыты и смотрели мимо меня — вверх.

Меня начало трясти. Сначала — руки. Потом плечи. Потом всё тело разом: колени, челюсть, спину — крупной, злой дрожью, от которой лязгали зубы, и которую я не мог остановить, как ни стискивал челюсти.

Начался привычный адреналиновый отходняк, который накрывает меня после каждого боя. Живот наконец заболел. По-настоящему, в полную силу — так, будто в свежий разрез плеснули кипятка. Правая нога подламывалась, а левая нога было залита кровью.

Ко всему этому добавился зверский, скручивающий кишки голод, от которого темнело в глазах. Регенерация всё ещё работала и выставляла счёт авансом. Меня скрутило пополам, и я упёрся ладонью в песок, чтобы не завалиться на бок.

— Победа!

Голос Горма прозвучал у меня над головой, перекрыв рёв зрителей.

— Победа за Восьмым Знаменем! Рик Морт! Сто баллов, почтенные — сто баллов и первый труп в нынешнем сезоне! Полюбуйтесь на этого мальчика — неделю назад над ним смеялся весь Восьмой Град!

Я поднялся на ноги — медленно, придерживая живот, и стоял, покачиваясь, рядом с Магистром, посреди красного круга. Вокруг ревели, топали, свистели и хохотали те, ради кого всё это было устроено.

Я убил человека.

Это оказалось так же просто, как всё, чему меня учили с восьми зим: выдохни, доверни кисть, вложи вес. Не легко — просто. Лёгкость и простота — разные вещи, я понял это в далёком детстве. Только вот учили меня не для того, чтобы я убивал людей. Учили — чтобы резать Скверну. Так мне, во всяком случае, говорили, и я, дурак, до сегодняшнего вечера в это верил.

Мне всего семнадцать зим. Сегодня, на красном песке, я впервые убил человека, но самое страшное заключалось не в самом факте убийства. Стоя посреди арены и слушая восторженный рёв тысяч зрителей, я отчётливо осознал, что оно далеко не последнее.

Глава 3 - День милосердия

Я проснулся задолго до подъема, когда все парни еще спали. Бык громко храпел — раскатисто, с присвистом на вдохе и хрипом на выдохе, будто внутри у него работал неисправный кузнечный мех. Кабан стонал и посвистывал сквозь разбитые губы. Шакал бормотал во сне и всякий раз, поворачиваясь, шипел от боли в подвязанной руке.

Я лежал на спине, закинув руку за голову, смотрел в закопчённый потолок и удивлялся спокойствию, царящему в душе. Внутри было пусто и серо, как на выжженной равнине Круга.

Периодически я закрывал глаза, ожидая, что увижу перед собой лицо. Обыкновенное, ничем не примечательное лицо человека лет пятидесяти, с дважды сломанным носом, свёрнутым влево, с белым шрамом через бровь и седой щетиной на щеках — лицо убитого вчера Гостя.

Я зажмурился. Перед внутренним взором была пустота.

Я убил человека — впервые в жизни, вот этой самой рукой, что сейчас лежала под затылком и дрожала. Меня растили как оружие. Так почему я удивляюсь, что оружие не плачет?

Мне полагалось гордиться первым убийством. Отец гордился бы. Братья, те, что смеялись надо мной на верхних ярусах и резали на спаррингах — они бы точно одобрительно похлопали по плечу: наконец-то щенок нашего Дома заколол человека, а не порождение Скверны.

Две из пяти вчерашних схваток закончились смертью. Я не видел их, потому что лежал на лекарском столе, морщась от боли и слушая, как надо мной ревёт, топочет и хохочет Арена.

Трое мальчишек, которых я знал в лицо и не знал по имени, вчера вышли на красный песок и не вернулись. Из них лепили лучших бойцов, каких только можно вылепить из человека — но всё пошло насмарку, потому что почтенные зрители заплатили цену доброго коня за право вонзить им меч в сердце.

Вик Ларр, командир красных, лучший клинок Школы, тот, что в понедельник свёл со мной бой вничью, а вчера улыбнулся мне у стакана с жребиями во все тридцать два зуба и посоветовал не давать себя съесть, — Вик дрался последним, пятым, и дрался, как мне после рассказали, великолепно. Красиво, зло и профессионально. Так, что даже книжники притихли.

Вот только выжил он не поэтому. Выжил он потому, что его пощадил Гость. Приставил остриё к горлу, дождался, пока стихнет вой «Убей!», обвёл трибуны насмешливым взглядом — и убрал клинок. Он ушёл молча, не обращая внимания на восторженный рёв толпы, оставив Вика в живых исключительно по собственной прихоти или расчёту.

Умерли трое. Один выжил, потому что был Архом, а еще один — потому что его пощадили. Вот и вся арифметика вчерашнего вечера. Если бы я не ускорился, рискуя выдать себя — остался бы лежать на песке, и никто в целой Архее никогда не узнал бы, что на арене оборвался род Восьмого Дома.

Долго так не протянешь. Наставники Школы не дураки, а Магистр Горм — тем более. Первый раз спишут на удачу. Второй — на ошибку Гостя. А на третий кто-нибудь внимательный, из тех, кто платит за неназванные бои и не делает ставок, посмотрит на меня чуть внимательнее, чем следует — и я окажусь в руках Архов Первого и Седьмого Домов.

Я коснулся повязки на животе — под ней тянуло и саднило. Рана болела ровно и надоедливо, как ноет молочный зуб, который вот-вот придётся рвать. Гость вспорол мне живот наискось, от левого бока к пупку. Рана заживала дольше, чем ей полагалось — Дар Древних иссякал.

Об этом — потом. Я умею запирать неудобные мысли в дальний угол, как ненужную ветошь в сундук, и захлопывать крышку. Меня этому учила не Арна — жизнь. Я закрыл сундук. А из-под крышки, будто в насмешку, выскользнула другая мысль — куда более приятная и куда менее уместная.

Я вспомнил, как меня перевязывала лекарка. Та самая, которую я заприметил в первый день на арене — с туго заплетённой косой и лицом, будто выточенным искусным резчиком. Она разложила меня на лавке, разрезала окровавленный поддоспешник, а затем велела зажать в зубах короткую палку и крепко держаться руками за края лежанки.

Девчонка свела края раны и начала зашивать, действуя молча и деловито, не поднимая на глаз. А у меня, дурака, зашумело в голове и вовсе не от боли и не от потери крови.

Её нежные и одновременно сильные пальцы касались моего живота, придерживали кожу, тянули нить — а я лежал, прикусив деревяшку, и таращился в потолок, изо всех сил стараясь думать о чём угодно, кроме этих пальцев.

Меня ещё ни разу в жизни не касалась девушка. Смешно, если вдуматься. В Столпе меня растили в железе и одиночестве. Слуги были слепы, как кроты, и я не подпускал их к себе, чтобы они случайно не нащупали пальцами человеческое лицо.

Даже Арна никогда меня не касалась. Я тайком мечтал об этом с тринадцати зим, но всегда ходил в бронекостюме и получал лишь контакт через броню или удары мечом по рёбрам. Ничего больше. Никогда.

А тут — прохладные пальцы на животе, тугая коса, задевавшая грудь, когда лекарка наклонилась надо мной, и её запах — не пота и крови, а чистый, травяной и сводящий с ума.

Я лежал на спине в тёмной казарме, слушал храп Быка, и по телу растекалась предательская, ненужная, совершенно несвоевременная слабость — из тех, от которых любому семнадцатилетнему дураку хочется лезть на стену, а не спать.

Я тихо, зло выругался про себя, рывком спустил ноги с койки, встал и пошёл в умывальную.

Вода в трубе всегда была ледяная несмотря на жаркое лето, будто её нарочно гнали через подвалы, чтобы охлаждать не тела, а горячие головы. Я наклонился, подставил под струю затылок, потом — плечи и грудь, и стоял так, пока зубы не начали выбивать дробь, а дурные мысли не покинули меня вместе с теплом, оставив вместо себя знакомую трезвую злость.

Взошло солнце и наступил День Милосердия. Так называли в Школе день отдыха, и я никак не мог решить, чего в этом названии больше — насмешки или честности. Шесть дней в неделю здесь калечат, режут и убивают, а на седьмой — дают отоспаться, кормят чуть сытнее и пускают в лазарет чинить то, что не успело зажить само.

Я едва дождался подъема и сразу пошел к лекаркам. В Лазарет Школы я попал впервые. Он располагался в длинном низком строении вдоль восточной стены общего двора, с большими окнами, сквозь которые било утреннее солнце, ложась косыми пыльными полосами на каменный пол.

Внутри было чисто. Непривычно, вызывающе чисто для места, где всё остальное пропахло потом, ржавчиной и остывшей кашей. Пахло щёлоком, горькими травами и ни с чем не сравнимым духом больницы. Вдоль стен тянулись лавки и топчаны, застеленные серыми холстами. На полках теснились склянки, свёртки бинтов, глиняные горшочки с мазями и ящики с инструментами. У дальней стены булькал на малом огне закопчённый котёл.

В Лазарете обслуживали по очереди, место в которой зависело от набранных баллов. Высокий балл — тебя лечат первым, чистыми руками и хорошим зельем. Низкий — сиди в хвосте и жди, пока дойдут, если вообще дойдут. Всю неделю мы, серые, мальчики для битья, стояли в этом хвосте, а сегодня всё перевернулось.

Сто баллов за вчерашний бой подбросили меня вверх, а взятый в пятницу вызов подтянул за собой всю восьмёрку. Мы больше не были последними, и сегодня Кабан с лубком на ноге и Шакал с подвязанной рукой стояли в голове очереди. Они надменно поглядывали на бойцов из других Знамён, и наслаждались этим так откровенно, что мне сделалось смешно и неловко одновременно.

— Ты не толкайся и не спеши, — сказал Кабан здоровенному парню из Второго Знамени, который по въевшейся привычке попёр было вперёд. — У кого больше — тот и впереди! Баллов больше, и в трусах. Отойди, дай герою раны залечить!

Шакал рядом развлекался тем, что давал лекаркам советы.

— Ты мне тут потуже мотай, красавица, потуже, — тянул он, подставляя перевязанную руку под нос девчонке зим шестнадцати от роду, красной от смущения. — И давай вечером встретимся — у меня только одна рука работает, а мне…

— Если ещё раз рот откроешь — сломаю вторую! — перебила его старшая лекарка, дородная тётка с руками молотобойца. — Будешь дружков просить подержать!

Шакал благоразумно заткнулся, но ухмыляться не перестал.

Когда подошла моя очередь, я лёг на топчан и распахнул халат, обнажив живот. Девчонка села рядом, взяла из корзины ножичек и принялась распускать вчерашнюю повязку — молча и сосредоточенно, как и вчера, не глядя мне в глаза.

При солнечном свете она выглядела ещё лучше, чем в подвальном полумраке. Она была очень приметная и яркая — из тех, на кого оборачиваются, а после долго смотрят в спину.

Лекарка сняла повязку, склонилась над моим животом — и замерла. Я тоже замер, потому что её теплое дыхание коснулось моей кожи. Всего на мгновение — на один вдох, не больше, но меня сразу бросило в жар и накатило возбуждение — как утром.

Девчонка подняла на меня глаза. Взгляд у неё был не тот, каким лекарка смотрит на рану. Это был другой взгляд — цепкий, оценивающий и насмешливый. Такой, каким наставник Кром в первый день оглядел меня во дворе.

— Занятно, — сказала она.

— Что занятно? — спросил я в ответ, пытаясь унять сердцебиение и не пялиться на её грудь.

Лекарка снова опустила взгляд на ране и коснулась моего живота, отчего по коже предательски пробежала дрожь, и на этот раз совсем не от боли.

— Вчера я зашила рану длиной в ладонь, — сказала она негромко. — Зашила вчера. А это — недельный рубец. Так заживают глубокие раны за семь дней, не меньше…

— Так это ты постаралась, — сказал я, переведя всё в шутку. — Руки у тебя золотые, вот рана и затягивается. Другая бы зашила — гнить мне неделю, а ты лишь коснулась — за ночь всё зажило, как на собаке. Я теперь только к тебе приходить буду!

Она посмотрела на меня так, будто я сморозил несусветную глупость, а я и сморозил — только нарочно.

— Золотые руки?! — переспросила она с иронией.

— Правда золотые, — я приподнял голову, ловя её взгляд. — Как звать-то мою спасительницу? Меня — Рик!

— Лия, — сказала она, покраснев, и тут же, будто спохватившись, что сказала лишнее, добавила сухо: — Лежи ровно, сейчас наложу новую повязку.

— Лия, — повторил я, пробуя имя на вкус. — Красивое имя — тебе идёт.

— Мне не нравится, когда меня отвлекают от работы, — отрезала она, взялась за чистый бинт и принялась накладывать новую повязку. — И вот ещё что, герой. Не пялься на меня столь откровенно, а то трусы порвутся!

Я улыбнулся. Так со мной говорила Арна, не давая спуску, срезая любой мой подкат на полуслове и осаживая, словно заигравшегося щенка. Я вырос на таких пикировках, и понял, что соскучился по ним. Впервые за всё время, проведённое в Школе, мне было хорошо рядом с человеком, которому от меня ничего не нужно и который меня ни капли не боится.

Лия закончила, подоткнула конец бинта, проверила края повязки и запахнула полы моего халата.

— Готово, — сказала она. — Постарайся не попадать под чужие клинки…

— Но тогда у меня не будет повода приходить к тебе, — парировал я, осторожно спуская ноги с топчана.

— Лучше просто так приходи, — неожиданно сказала она. — Когда станешь семёркой или восьмёркой. Иди уже, герой — не задерживай очередь!

За завтрак мы сели, как за праздничный пир — по меркам Школы это и был пир. За сто моих баллов и за вызов, взятый в пятницу, Школа расщедрилась и накрыла по-настоящему щедрый стол.

— Вот это я понимаю, — объявил Кабан, устраивая лубок поудобнее и придвигая к себе миску с мясом. — Вот это по-нашему. Неделю ботву жрали, как козлы, а теперь — снова люди!

— За Рикову победу, — с нажимом сказал Шакал и начал разливать морс по чарам. — Мы теперь — не дно. Слышите, вы, оборванцы? Не дно! Мы больше не нищие серые. Мы серые с деньгами, а это, доложу я вам, две большие разницы!

— Я ж говорил, — подал голос Меченый. — Я же говорил — Гость умрёт первым.

Повисла короткая тишина. А потом Кабан заржал, хлопнул Меченого по плечу, и начался пир горой. Ложки застучали о миски и шутки полились одно за другой. Я шутил и смеялся вместе со всеми — осторожно, придерживая живот. Смеялся и не переставал видеть у всего этого второе дно.

Неделю назад эти самые парни сидели за этим самым столом и мечтали вслух. Мечтали о том, как хорошо было бы поймать беглого Арха, за которого на столбах Града обещано десять тысяч золотых. Получить новую жизнь и свободу. Дрозд не сводил с меня глаз, а они прикидывали, что можно купить на такие деньги.

А теперь они пили за моё здоровье, потому что я, рискуя жизнью, заработал для них сытный завтрак. Держать таких близко — всё равно что спать в обнимку с заряженным гранатомётом Древних — спокойно, надёжно и безопасно. Но если он рванёт…

В праздности, за пустыми разговорами время летело быстро. К обеду вернулся Шныра, отлучившийся, чтобы собрать свежие сплетни — и вернулся не с пустыми руками. В воскресенье, в День Милосердия, когда все отсыпаются и зализывают раны, Шныра занимался тем, чем занимался всегда: шнырял и вынюхивал. Тёрся у грифельных досок, где писцы переписывают мелом Таблицу Престижа, толкался в коридоре у лазарета, слушал, о чём щебечут лекарки и что обсуждают парни.

Мы сидели в тени у стены оружейной — там, где две приземистые стены сходятся под углом и лежит единственное на весь двор пятно прохлады. Шныра подошёл, сел, вытянул тощие ноги и начал молча нас оглядывать с загадочной улыбкой на устах.

Шныра делал то, что делал всегда, прежде чем поделиться добытой информацией. Он любил, чтобы его ждали. Информация была единственным товаром, который тощий и вёрткий Шныра мог противопоставить силе и стали.

— Ну, — не выдержал Кабан. — Чего расселся, как Арх? Узнал чего или так, воздух собой греешь?

— Узнал, — лениво отозвался Шныра. — Только вам не понравится.

— Выкладывай.

Шныра усмехнулся и поглядел на нас снизу вверх.

— Дрозда продали в ямы, — сказал он.

Тишина упала на нас разом, будто кто-то сверху накрыл двор крышкой.

Ямы. Подпольные бои, куда увозят в крытых повозках тех, кого Школа выбраковала. Туда, где нет ни правил, ни баллов, ни лекарок, ни Торга. Где дерутся до конца, а конец один — смерть.

— Точно? — тихо спросил Рыжий.

— Точнее некуда, — Шныра кивнул. — Писцы говорили. Его ж как из команды выперли, так он с неделю в лекарской провалялся общем бараке провалялся. А вчера его увезли — в крытой повозке, как положено. Всё — нет больше Дрозда!

Кабан помрачнел. Широкое лицо его, минуту назад сиявшее сытым довольством, потемнело и осунулось.

— Хороший был парень, — сказал он глухо. — Умный. Не то что я, дуболом. Зря он тогда… на тренировке-то… полез на Рика. Сидел бы тихо — глядишь, и обошлось бы.

Дрозд знал моё имя. Настоящее. Знал, что за меня обещано десять тысяч золотом. И он ехал в ямы. В место, где нет ни баллов, ни Торга, ни надежды, а есть только смерть на потеху зрителям да единственный товар, который там можно продать, не выходя на песок — информация обо мне.

— Ну, удачи ему, — вздохнул Кабан. — Земля ему… то есть, тьфу, не земля. Песок ему пухом. Тьфу ты. Живой же пока.

— Пока, — эхом отозвался Меченый.

Шныра выждал выдержал паузу, а потом заёрзал, устраиваясь удобнее, и в глазах у него зажёгся знакомый огонёк. Первая новость была тяжёлой, поминальной. А вот вторую он явно приберёг напоследок и готовился выложить её нам словно дорогой десерт на красивой тарелочке.

— Мне рассказали про гостя, — сказал он, понизив голос. — Про вчерашнего гостя. Про твоего, Рик.

Я поднял голову.

— И что же?

— А то, — Шныра обвёл нас взглядом, наслаждаясь вниманием, — что лекарки его признали. Ну, когда обмывали. Одна возьми и скажи: батюшки, да это ж старый резчик. Она его по шрамам узнала — у него, говорят, вся спина исписана, живого места нет, только резчик столько на себе носит. Тоже из ям, стало быть, твой гость. Оттуда же, куда Дрозда повезли.

— Складно, — пробормотал Шакал. — Один — туда. Другой — оттуда.

— И это ещё не всё, — Шныра поднял палец, точь-в-точь как Кром, и выдержал паузу. — Самое-то занятное — как бой покупали. Гость-то не назвался, помните? Дорого за неназванного плати́ли, вдвое. Так вот, покупал не он сам. Покупал посредник. Пришёл человечек, выложил монету, вписал бой — и всё. А кто заказчик, за чьи деньги — не сказал.

— Ну, дело обычное, — пожал плечами Кабан. — Стыдно, вот и прячется. Заплатил, чтоб мальчишку зарезали — не всякий будет таким гордиться.

— Обычное, да не совсем, — Шныра прищурился. — Потому что ни этот заказчик, ни посредник — они ни одной ставки не сделали. Ни единой. Ни на первую кровь, ни на минуты, ни на живого-мёртвого. Ничего!

— Стой-ка, — медленно произнёс Рыжий, покраснев. — Стой. Ежели ты платишь за бой на Ярмарке и не сражаешься— ты за что платишь? За право сделать ставку, да куш сорвать…

— А этот заплатил и не поставил, — Шакал нахмурился. — Значит, ему не зрелище было надобно. И не деньги. Кто платит за бой и не играет — тот платит не за зрелище…

— А за что? — спросил Кабан.

Все парни молча посмотрели на меня. За меня заплатили. Не за бой со мной — за меня. Не за представление — за его исход. Вчерашний гость выходил не развлекать почтенную публику. Он выходил на работу, и работа его звалась Рик Морт, командир Серого Знамени.

Я сидел в тени, привалившись спиной к прохладному камню, и чувствовал, как две новости Шныры, брошенные одна за другой, начинают складываться в моей голове, как складываются в одно целое две половины разрубленного яблока, если их приложить срезом к срезу.

Дрозд — в ямы. Гость — из ям. Дрозд знал моё имя и ехал туда, где имя можно продать. Гость пришёл из тех же ям — и пришёл за мной, по заказу человека, который спрятался за посредника, не назвался и не сделал ни единой ставки, потому что его интересовала только моя смерть, за которую он заплатил…

От невесёлых размышлений меня отвлёк взрыв хохота — парни уже переключились на обсуждение лекарок.

— …и вот я ей говорю: ты, красавица, мне бинт на ногу мотаешь — смотри ничего лишнее не примотай! — Кабан гоготнул и хлопнул себя по здоровому колену. — А она мне: тебе, дубина, впору не бинт, а намордник! Ох и языкастая, Древние б её… Слышь, Бык, а помнишь ту, рыженькую, из лазарета, что тебе в среду…

Ребята снова захохотали. Кабан выдавал похабщину, одну другой солонее. Бык подхватил, Шакал заспорил, чья лекарка языкастее, Шныра начал в красках описывать, чем бы он занялся с ними порознь и одновременно, и моя мысль оборвалась. Ушла в сторону, как соскальзывает клинок с полированной брони.

Мгновение назад я почти видел картину целиком, а теперь парни шутили про про рыженькую лекарку из лазарета, и картина рассыпалась, оставив лишь холодок под рёбрами да смутное, скребущее чувство, что я упустил что-то важное.

Я встал, невольно поморщившись от боли, и пошёл прочь от громко гогочущей компании. Фил сидел у глухой стены оружейной, на своём обычном месте — привалившись спиной к камню, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Так же, как в день нашего знакомства.

Я подошёл и сел. Так же, как он: спиной к камню, колени к груди. Сорвал травинку, сунул в зубы и толкнул его плечом. Мне хотелось сидеть вот так — рядом с единственным в этой Школе человеком, к которому можно повернуться спиной и не ожидать подлости.

Мы сидели молча. Парни за углом хохотали и продолжали обсуждать, кто из лекарок владеет языком лучше. Я не чувствовал напряжения — рядом с Плаксой молчание было столь же естественно, сколь и откровенный разговор.

— Меня учил один человек, — неожиданно сказал Фил, не глядя на меня. — Учил драться. По-настоящему. Не так, как всех в этой школе. Не по ночам в одиночку, подсматривая за учениками — это я тебе тогда наврал. Наврал, потому что не доверял…

— Я сейчас доверяешь? — спросил я тихо.

— Доверие — взаимное чувство, — он усмехнулся. — Ты тоже много чего от меня скрываешь…

Он помолчал, пожевал травинку, и продолжил — роняя по слову, будто каждое приходилось отрывать от себя с мясом.

— Он был мастер. Настоящий. Не школьный наставник, который тычет палкой — другой. Таких, как он, я больше не встречал. Он мог тремя движениями положить любого, кого я видел на этой арене — любого, слышишь? Он был… — Фил запнулся, подбирая слово. — Он был самым сильным бойцом в Архее…

Я слушал и не перебивал. У Фила явно была свой Арна. И, судя по тому, как он говорил, как тщательно подбирал слова, как прятал шею с двумя ровными рубцами — история эта была тёмная. Тёмная и болезненная. Такая, из-за которой человек моется дважды в день, отвернувшись к стене, и трёт себя мочалкой так, будто хочет стереть кожу вместе с памятью.

— О большем не спрашивай, — сказал он, оборвав себя на полуслове — не попросил, а потребовал.

— Не буду, — ответил я.

Он повернул голову и посмотрел на меня — впервые за весь разговор.

— Теперь твоя очередь, — сказал он. — Сироты не дерутся как ты, Рик. Ты выдаёшь себя, когда забываешься и перестаёшь притворяться неумёхой. Я с тобой в одном бою стоял спина к спине, помнишь? Я твою спину чувствовал лопатками — ты двигался как мастер клинка! Кто учил драться тебя?

Врать Филу не хотелось. Я врал легко — Быку, Шакалу, Крому — всем. Ложь была бронёй, я надевал её каждое утро, как надевал когда-то бронекостюм, проверяя каждый ремешок. Но Плаксе врать не хотелось — потому что он был единственным в этой Школе, кого я мог считать своим, а своим не врут. Не потому, что нельзя, а потому, что тошно.

Правду сказать я не мог. Меня зовут Арл, я младший наследник сожжённого Восьмого Дома Архов, за мою голову дают десять тысяч, и я могу двигаться в нескольок раз быстрее, чем обычные люди. Вот моя правда. Её нельзя повесить на единственного, кого я считаю своим. Она утащит на дно нас обоих.

Я сделал единственное, что мог. Ответил полупризнанием без признания. Доверил ровно столько, сколько Фил доверил мне, и ни словом больше.

— У меня тоже был наставник, — сказал я, глядя перед собой. — Один. Больше таких я не встречал и не встречу.

Я помолчал, подбирая слова.

— Знаешь, — сказал я, — иногда мне казалось, что это не человек вовсе. Что кто-то раскопал могилу Древнего, поднял его, отряхнул от земли и приставил ко мне — учить. Он видел удар раньше, чем ты его задумал. Он знал, кто в схватке умрёт следующим, ещё до того, как схватка начиналась — просто знал, как знают, что за ночью будет утро. Он мог убить меня десять раз за один спарринг и каждый раз останавливал клинок в волоске от кожи, чтобы я запомнил, где была моя смерть. Он вложил в меня всё, что я умею…

И добавил, тихо, тем же тоном, каким говорил он:

— О большем не спрашивай.

Фил молчал. Молчал долго, а потом кивнул — наш договор был скреплён: я не спрашиваю, кто ты, а ты не спрашиваешь, кто я. О большем мы расскажем, когда преодолеем недоверие полностью.

Фил разжал руки, обхватывавшие колени, упёрся ладонями в холодный камень и легко вскочил на ноги. Отряхнул штаны. И, уже стоя надо мной, вскользь, не глядя, кивнул на мой живот.

— Рана почти зажила?

— Заживает, — ответил я.

— Пойду пройдусь, — сказал он, завершая наш короткий разговор, развернулся и пошёл прочь.

Я поднял руку и коснулся левого плеча. Печать не жгла. Целую неделю она тлела под кожей — днём и ночью, во сне и наяву, глухим внутренним жаром. Вчера на арене жгла так, что я думал — кожа вот-вот пойдёт волдырями. А сейчас жжение прекратилось. Когда именно это случилось — я не заметил. Может, ещё утром, под ледяной водой. Может, только что.

Я сидел у холодной стены оружейной, глядя вслед Плаксе — и впервые за всё время ясно, отчётливо сформулировал вопрос, на который у меня не было ответа. Вопрос, который мешал преодолеть недоверие и который я так и не задал, потому что задать его — значило нарушить договор.

Кто же ты такой на самом деле, Фил?

Глава 4 - Отложенный бой

Расписание понедельника в Восьмом Граде перекроили под новый устав только в этом сезоне. Раньше вызовы вписывали к вечеру, а нынче их выводили с самого утра, чтобы у вызванной стороны был целый день на раздумья, а у книжников — время просчитать ставки к первому бою. Восемь Знамён высыпали на общий двор, и восемь цветов мешались у грифельных досок в грязноватую радугу: красные, оранжевые, жёлтые, зелёные, голубые, синие, лиловые и мы, серые, в самом хвосте.

Я протолкнулся поближе, встал плечом к плечу с Филом и начал читать доску.

Красные вписали жёлтых. Вик Ларр, командир Первого Знамени, размашисто вывел свою ставку и отошёл, ни на кого не глядя — лучший клинок Школы не должен толкаться у доски. Зелёные вписали голубых. Оранжевые — синих. Мел стучал, цифры росли, книжники в своих кабинках наверняка уже мусолили карандаши и довольно переглядывались.

Я скользнул взглядом по доске сверху вниз, второй раз, третий — и застыл в недоумении — серых пока не вызвал никто. Напротив нашего серого квадрата в углу реестра было пусто, как в кармане у выбракованного рекрута.

— Видишь? — Кабан прибился ко мне сбоку, придерживая здоровой рукой лубок на другой, и сиял, как начищенный медяк. — Никто не пишет! Никто, а? Зауважали, Древние их дери! Раньше в очередь стояли, чтоб нам рёбра пересчитать, а теперь взглянуть боятся!

— Не зауважали, — сказал Шныра, протолкавшись с другой стороны, тощий. — Просто паузу взяли…

Последним к реестру подошёл Дан Верт. Он шёл с абсолютно прямой спиной тяжёлым шагом, словно вбивал в землю не сандалии, а гвозди. Он взял в руку мел, повернулся к доске и вывел цвет — серый, а рядом с ним — сумму.

Верт поставил на вызов серым почти всю казну Седьмого Знамени, хотя мог ограничиться меньшей суммой, потому что видел ставки других Знамён.

— Дурак, — тихо, с искренним восхищением выдохнул Шныра. — Мстительный дурак. Это ж он казну спускает, только чтоб тебя, Рик, достать!

— Позёр, — так же тихо поправил Фил. — Мог бы обойтись и меньшей суммой…

Верт положил мел, отряхнул пальцы от белой пыли и обернулся. Он не стал подходить — просто нашёл меня взглядом поверх голов и заговорил.

— Рик, ты сказал — я не готов к бою, — командир лиловых чуть склонил голову набок. — Проверь, если ты не трус!

Двор зашумел. Помощник Магистра — сутулый наставник с вечно постным лицом, которого я так про себя и назвал — Постным, стукнул ладонью по краю реестра.

— Вызов Седьмого Знамени Восьмому! — прогнусавил он. — Ставка принята, перебить некому! Первый в расписании — бой командиров. Вызванная сторона выбирает пятерых и заявляет пары до полудня!

У меня было полдня, чтобы решить, как драться с человеком, которому я на прошлой неделе дважды плюнул в самое больное место — сперва не вписав его в пары, а потом вынудив стоять весь вечер у щели и слушать, как над его командой хохочет вся Арена.

Я держал лицо ровным и скучающим, как учила Арна, и ничего не отвечал. Отвечать было незачем. Он сказал всё, что хотел, и получил всё, за чем шёл.

Ученики загудели. Они говорили о том, что Верт спятил, что Седьмое Знамя теперь до конца сезона будет сидеть на зелени, что серые опять их переиграют и что лиловые окажутся в конце таблицы. Двор бурлил, спорил и прикидывал, кто кого.

Совет я собрал днём, в нашем углу двора — том, где две приземистые стены оружейной сходятся под углом и держат единственное на весь двор пятно прохлады. Еще недавно я объяснял парням арифметику костей: кому ломать руку, кому подставлять бок и за сколько баллов. Сегодня расклад был иным.

Кабан и Шакал сидели тут же, но в совете не участвовали — участвовать им было незачем. Оба в лубках, оба злые, как осы в банке, оба поглядывали на нас с той особенной тоской, с какой голодный смотрит на чужой накрытый стол.

Я оглядел своих. Рик, Фил, Бык, Меченый, Шныра — пятеро на ногах, ровно столько, сколько нужно на пять пар. Ни одного лишнего, ни одной замены. Кабан с Шакалом выбыли, Рыжий для завтрашнего боя не годился — я даже не стал его называть, чтобы не вгонять парня в краску попусту.

— Первое, — сказал я. — В пятницу мы их подловили на злости. Больше это не пройдёт. Верт все эти дни вбивал в головы парням одно: не вестись на провокации. Завтра лиловые выйдут драться стерильно. Чисто, зло и по уставу. Никаких провокаций, никакого эмоционального давления.

— Жалко, — сказал Шакал без особой печали.

— Второе, — Я присел на корточки, чтобы говорить, глядя парням в глаза, а не сверху вниз. — Он снова вызвал меня, на этот раз прилюдно и отказываться от боя не имеет смысла, к тому же нас всего пятеро. Вся Школа будет ждать боя командиров — потому что Верт всех оповестил, что идёт по мою душу. Толпа его услышала. Горм его услышал. Отказать теперь — опаснее, чем выйти.

— Ну так не выставляй ты его против себя, — сказал Шакал и пожал плечами. — Как в пятницу. Оставь дурака в оружейной. Пусть весь вечер у щели стоит да злится. Пусть хоть лопнет от злости — нам-то что?!

— В пятницу это сработало, потому что было впервые, — возразил я. — Сегодня он этого ждёт. Он всю Школу настроил на бой со мной. Если я его снова не впишу — меня будут считать не хитрым командиром, а обыкновенным трусом, который второй раз прячется. Толпа простит расчёт один раз. Второй раз тот же расчёт она назывёт уже другим словом.

— А по мне — так дать ему в морду, и вся недолга, — вставил Кабан, усмехнувшись. — Прилюдно. Чтоб все видели. Один раз, зато от души!

— Тебе бы всё в морду, да в морду, — фыркнул Шныра.

Фил молчал. Он молчал весь совет — сидел, привалившись спиной к камню и смотрел куда-то поверх наших голов. Я знал, что он посчитал всё раньше меня, и, скорее всего, точнее. Плакса дождался, пока все выговорятся, и только тогда принял участие в обсуждении.

— Униженный дважды не успокоится никогда! — он покачал головой. — А разбитый наголову — примет поражение.

В этой фразе был весь Плакса. Он всегда бил из положения, из которого ударить нельзя, и всегда в единственную незащищённую точку. Я думал про толпу, про Горма, про баллы. А Фил думал про самого Верта. Человек, которого дважды выставили дураком, станет врагом навсегда, а человек, которого один раз честно положили на песок, ещё может однажды пожать тебе руку. Или хотя не записывать тебя в вечные враги.

— Значит, я его вписываю против себя, — сказал я и начал загибать пальцы. — Три причины. Первая: зрители и Горм требуют боя командиров, а против толпы и Горма мы не потянем. Вторая: отказ теперь опаснее драки. Третья: пары должны быть выигрышными, а я Верта уложу, как и любого другого — разницы нет.

Три причины были настоящие. Была и четвёртая, о которой я не сказал никому — ни им, ни Филу. Мне нужно было ещё раз проверить себя.

Всю жизнь я выходил на тренировки и бои со Скверной, зная, что Регенерация залечит любую рану к утру, и любой пропущенный удар — это неудобство, а не приговор. Теперь всё обстояло иначе. Я стал таким же смертным, как и все вокруг, и хотел узнать, чего буду стоить в реальном бою, осознавая это.

— Остальные пары, — продолжил я, отгоняя лишние мысли, словно назойливых мух. — Филу — Сай Торн. Никакой. Предпоследний в их строю, тот, у которого лица не запомнить.

Фил кивнул. Из всей лиловой восьмёрки Сай был единственным, кто ему был интересен, — я знал это, потому что в пятницу Плакса смотрел на Торна гораздо дольше, чем на остальных.

— Быку — Оглобля, — объявил я. — Гор Ват, тот здоровяк. Не лезь вперёд. Держись. Устанет он раньше — он вдвое больше воздуха тратит.

Я посмотрел на Быка. Он недовольно засопел, но молча кивнул, соглашаясь. Оглобля был выше и тяжелее, но и Бык не соломенный. Тут не в весе дело — важно, чтобы наш здоровяк выстоял и не дал себя сломать.

— Меченому — Камень, а тебе, Шныра — Кривой, который в пятницу в задних рядах отирался, — предложил я. — Давай проверим: мне кажется, что из всей их своры он может оказаться тебе по силам!

Шрам на лице Меченого искривился.

— Спасибо, командир, обрадовал, — буркнул Шныра. — «По силам». Это ты вежливо сказал «слабейшего тебе выделил, чтоб совсем не позорился»?

— Именно это я и сказал, — согласился я. — Радуйся, что вежливо!

Шныра оскалился, но не обиделся. Он знал себе цену не хуже меня: языком он владел лучше, чем мечом, и в пятёрку попадал не из-за навыков боя, а потому, что оставался на ногах.

Я расписал пары, и разговор пошёл на убыль. Кабан начал в подробностях объяснять, как именно он не сможет никому набить морду, и от этого страдает; Шакал спорил, чья рука срастётся быстрее; Бык молча грыз соломинку.

Направление ветра сменилось, и из-за угла повеяло трубочным дымом. Кром сидел там молча и внимательно прислушивался к нашему разговору. Как он умудрялся быть невидимым во дворе, где негде спрятаться, я так и не понял.

— Забавно, Рик! — сказал наставник, появившись перед нами, и выпустил несколько колец дыма изо рта. — Верта побьёшь — наживёшь врага. Проиграешь — потеряешь команду. Узкая у тебя дорожка, командир!

— Привыкаю, — ответил я.

Кром затянулся, огонёк в трубке вспыхнул и отразился в глазах наставника двумя алыми кляксами.

— Ни хрена ты не привыкаешь, — сказал он с непонятным удовлетворением, развернулся, и ушёл, унося за собой знакомый аромат настойки и табака.

Я посмотрел ему вслед. Он был прав, конечно. Он всегда был прав, и это раздражало сильнее всего.

Вечером я пошёл в лазарет — снимать швы.

Формально повод был железный: рану на животе, которую мне оставил субботний Гость, Лия зашивала в спешке, на скорую руку, и швы начали чесаться. Я убедил себя в том, что их нужно проверить, но на самом деле просто хотел её увидеть.

Лия работала одна. Дородной старшей лекарки с руками молотобойца поблизости не было, младшие толклись в дальнем конце длинного низкого зала, и косые вечерние полосы света ложились через большие окна на каменный пол, подсвечивая следы, оставленные многочисленными посетителями. Пахло щёлоком, горькими травами и тем ни с чем не сравнимым больничным духом, от которого в первый раз хочется уйти, а потом привыкаешь.

Лия кивнула мне на топчан, не поднимая глаз, деловито, как кивают лекари следующему в очереди. Я лёг и распахнул халат. Она села рядом, взяла из корзины короткие ножнички, маленький крючок и склонилась над моим животом. Я честно пытался думать о швах, но получалось у меня плохо.

— Странно, — сказала она.

— Что странно?

— Рана почти зажила — пора снимать швы, — сказала она недоумённо, — я же только вчера тебе повязку меняла. Я тогда подумала — заживает на тебе, как на собаке. Пора швы снимать. Будет неприятно…

— Вытерплю, — я усмехнулся, вспомнив, как она шила меня по живому.

— Хорошо, — девчонка кивнула, снова склонилась над моим животом и принялась за дело.

Она подцепляла узелки крючком, перекусывала нити и вытягивала их из кожи — по одной, молча и сосредоточенно. И чем дольше она молчала, тем яснее я видел: что-то ей не нравится.

Она закончила, отложила ножнички и провела подушечкой большого пальца вдоль рубца — легко, оценивающе. Потом подняла на меня глаза, и взгляд у неё был не тот, каким лекарка смотрит на рану. Это был другой взгляд — цепкий и задумчивый.

— Всё, — заключила Лия, накладывая лёгкую повязку. — Шов чистый, гноя нет, рана практически зажила, шрам будет почти незаметен, и это очень странно.

Она снова склонилась над моим телом и внимательно осмотрела кожу.

— Рик, ты же всю жизнь сражаешься, да?

— Тренируюсь с детства, — подтвердил я, хотя уже понял, в чём подвох.

— На твоём теле нет ни одного шрама, — задумчиво произнесла она.

— Осторожность — мой девиз, — я подмигнул. — Хочу, чтобы девушки видели красивое тело, а не летопись боевых ранений!

— И часто его демонстрируешь? — лукаво улыбнувшись, спросила Лия.

— Только избранным, — ответил я, отбросив желание блеснуть несуществующим опытом. — И ты — первая такая…

Она закатила глаза, запахнула полы моего халата и хлопнула ладонью по краю топчана — вставай, мол. Я осторожно спустил ноги, придерживая бок рукой, хотя знал, что рана полностью затянулась.

— Сегодня у тебя бой, первый в расписании. Весь наш курятник только о тебе и трещит. — Она повернулась, и в её голосе появилась жёсткость, которой она явно маскировала нечто совсем другое. — Постарайся обойтись без ранений…

Я хотел ответить что-нибудь дерзкое, присущее бравому бойцу, но промолчал. За жёсткостью Лии пряталась забота, обёрнутая в грубость так плотно, что обнаружить её можно было, только зная, что ищешь.

— Постараюсь, — сказал я и пошёл к выходу.

Я вышел во двор с непривычным тёплым чувством в груди — с тем самым, из-за которого по утрам вставал под ледяную воду. И тут же разозлился на себя за это чувство, потому что у человека, которому нечего терять, отобрать нельзя ничего, а я начал обзаводиться привязанностями и слабостями. Злость эта была почти приятной.

Еще один скучный, заполненный тренировками, поглощением пищи и короткими моментами отдыха день, незаметно перешёл в вечер.

Оружейная встретила нас привычной сырой прохладой, вонью стёганых подкладок и копотью масляных светильников. Я натянул бронекостюм, на плечи навалилась знакомая тяжесть, а дыхание сразу сбилось из-за жары.

Фил не даже не пытался помочь мне с облачением в ратные доспехи. Временами мне казалось, что он стыдится за свой порыв и проявление дружеских чувств. Несмотря на всё, меня тянуло к нему, и я не мог найти этому объяснения, но в отличие от Плаксы, своих чувств не стыдился.

Сверху, через смотровые щели и толщу каменных перекрытий накатывал гул. Я оглядел парней, выслушал пожелания удачи, поймал одобрительный взгляд Фила и встал перед дверью, ведущей на арену.

Арена взорвалась аплодисментами, и я понял, что на песок вышел Магистр Горм.

— Почтенные гости! — прогремел он, дождавшись, когда рёв немного стих. — Сегодня мы решили изменить традиции и открываем вечер боем, который обещает стать самым зрелищным!

Магистр выдержал паузу — он умел торговать ими, как иные купцы торгуют солью.

— Седьмое Знамя! — прокатился его голос под сводами. — Лиловые! Команда, которую в прошлую пятницу серые оставили с носом! Их командир жаждал расплаты и сегодня может её получить!

Трибуны загудели — низко и жадно.

— Да свершится справедливость! — Горм повернулся, и его голос хлестнул в другую от меня сторону. — Командир, которого в пятницу не выбрали для боя, против командира, который это сделал! Тот, кого выставили дураком, — против того, кто его выставил! Дан Верт — командир Седьмого Знамени, против Рика Морта — командира Серого! Того самого мальчика, что неделю назад свёл вничью бой с лучшим клинком моей Школы, а в субботу отправил Гостя к Древним! Делайте ваши ставки, почтенные!

Книжники сорвались с мест. Мел застучал по доскам, зрители полезли к кабинкам с зажатыми в кулаках монетами, и я услышал сквозь щель обрывки: «на серого», «против серого», «до третьей минуты», «капитан капитана положит», «серый, пиши серого!». Меня, оказывается, уже брали в расчёт наравне с Вертом. Неделю назад над нашим Знаменем смеялся весь Град. Быстро же они забыли, как смеялись.

— Иди, командир, — сказал за спиной Кром. Он возник у лесенки неслышно, как всегда. — И слушай, что скажу, потому что орать тебе через щель я не стану.

Я обернулся.

— Верт всю неделю варился в собственной злости, — сказал наставник, глядя мне в лицо выцветшими глазами. — А злость, если её долго держать под крышкой, не выкипает — она густеет. Он выйдет не таким, каким был в пятницу. Собранным выйдет. Злым, но собранным. — Он ткнул мундштуком мне в грудь. — И вот что ещё. Никаких показательных выступлений! Но и не жалей парня — тебя он точно жалеть не будет!

— Понял, наставник.

— Ни хрена ты не понял, — сказал Кром громко, но беззлобно, и махнул рукой. — Иди уже!

Я поднялся по лесенке, открыл дверь и шагнул в прямоугольник света.

Арена обрушилась на меня жаром, рёвом и привычным коктейлем запахов — эль, табак, пот, помада для усов, калёный песок. Верт уже стоял в центре восьмиметрового круга. Он был без шлема — держал его под мышкой, и лицо у него было рубленое и напряжённое. В его тяжёлом давящем взгляде не было злости. Верт смотрел на меня спокойно и очень внимательно, он явно уже спланировал этот бой и считал его выигранным.

— Бойцы, надеть шлемы! — прокатился голос Горма. — К бою!

Мы надели шлемы, защёлкнули сетчатые забрала и разошлись на пару шагов, взяв мечи наизготовку. Клинки были турнирные. С одной стороны, это защищало от серьёзных травм, с другой — превращало бой в потешное сражение.

— Бой! — рявкнул Горм и отступил к барьеру.

Верт пошёл вперёд сразу. Он не стал кружить, не стал меня прощупывать и не отпустил ни единой реплики. Парень атаковал — коротко, зло и грамотно, без замаха, целя не в корпус, а в моё правое плечо. Я принял удар на клинок, довернул, увёл в сторону — и тут же получил в ту же точку, потому что первый был обманкой, а настоящий шёл следом.

Раньше любой пропущенный удар был неудобством. Я вёл бой, зная, что цена ошибки невысока, что можно разменять пару касаний, чтобы прочитать противника. Теперь всё изменилось. Впервые за семнадцать зим я дрался, зная, что каждый пропущенный выпад будет мне стоить очень дорого. Это отрезвляло и немного пугало, обостряя ощущения до предела. Так, наверное, чувствует себя обычный человек в каждом бою, а я дожил до семнадцати зим и узнал это только теперь.

Верт вбил меня в барьер плечом — грамотно, всем весом, притирая к чёрному камню. Я оттолкнулся от барьера, ушёл вбок по дуге, но он ринулся за мной, не позволяя разорвать дистанцию, и молотил по рёбрам и предплечьям. Парень явно не спешил и собирался разобрать меня по частям — не как резчик из ям, красиво и напоказ, а как молотобоец: медленно и надёжно.

Я мог бы ускориться и выиграть бой за считанные мгновения, но держал себя в руках, потому что решил сразиться как обычный человек.

Ошибка, которую я допускал первые минуты, была проста: я пытался драться с Вертом на его условиях — обмениваться ударами, ловить его на контратаках и переигрывать в манёвренности. Он был для этого слишком хорош и свеж, а я не желал платить переломами за это сомнительное удовольствие.

Осознав это, я изменил тактику боя, ломая навязанный мне темп. Просчитал рабочую дистанцию парня — и стал держать его на ладонь дальше, чем ему было удобно, так что его выверенные удары били в пустоту, а мои возвращались чуть раньше, чем он ждал.

Я зеркалил его дыхание — Верт, как всякий работающий на предельной скорости боец, набирая воздух перед каждой комбинацией, и по этому вдоху я читал серию за миг до того, как она начиналась. Я не парировал его атаки красиво. Я просто оказывался не там, куда он бил, и он всё чаще молотил по воздуху или по барьеру.

Главное — я молчал и не допускал ни слова, ни усмешки, ни взгляда в глаза. Кабан в пятницу заболтал Петуха до белого каления. Шакал довёл Камня едкими подначками. Я же не сказал Верту ни единой фразы, и это било вернее любой подначки, потому что подначка — это внимание, а молчание — его отсутствие.

Верт завёлся. Он начал бить с замахом и всё чаще вкладывал в удары весь вес, а дыхание начало срываться. Парень атаковал чаще: гнал меня по кругу, притирал к барьеру, доставал клинком по рёбрам и по плечу — и каждый его удар отзывался во мне резкой, живой болью.

Я выматывал его. Сбивал темп, вёл по дуге против удобной ему стороны, заставлял разворачиваться, теряя опору. Я не пытался его перехитрить — Кром был прав насчёт хитростей, против таких, как Верт, они не работают. Бой шёл уже пятую минуту, и трибуны, привыкшие к зрелищным боям, сперва недоумевали, а потом начали заводиться. Им не нравилось то, что они видели: лиловый гоняет серого по всему кругу арены, атакует, притирает, наседает — а серый всё не падает.

Верт понял, что проигрывает, раньше, чем это стало очевидно со стороны. Понял по тому, как тяжело стало держать меч, как жжёт в груди, как всё чаще уходит в пустоту выверенный удар. И тогда он сделал то, что делают все злые и гордые, когда чувствуют, что земля уходит из-под ног. Он рванулся в отчаянную атаку.

Это была хорошая атака. По-настоящему хорошая — с резким выпадом, с обманом в замахе, с колющим ударом в мою правую подмышку, в тот самый зазор, где кожаная броня открывает сгиб руки. Я ждал этого, потому что весь бой подводил Верта к подобному результату.

Я нырнул под его вытянутую руку, пропустил клинок мимо плеча, довернул корпус и поймал его меч в жёсткий скрут у самого перекрестья. Не своей силой, а его собственной инерцией: парень вложил в удар весь вес, и он тащил его вперёд мимо цели, лишая опоры. Я довернул кисть и вырвал меч из его пальцев.

Клинок Верта воткнулся в песок в двух шагах от меня, а тупое остриё моего оказалось у его горла — у самого края бармицы, где под кожаным подшлемником бьётся жилка. Я не свалил его подсечкой, не бросил на песок, и даже не ранил. Я лишь обезоружил парня и приставил клинок к шее.

Я сделал это осознанно. И, приставив остриё к его горлу, я впервые за весь бой посмотрел ему в глаза. Для такого, как Верт, это было унизительнее любого перелома или падения.

Арена ревела над нашими головами. Верт передо мной стоял, тяжело дыша, смотрел на меня — и злость в его глазах постепенно уступала место ненависти.

— Коварно, — сказал он, усмехнувшись. — Подставлялся, чтобы ненароком не покалечить меня? Чтобы получить дополнительные баллы?

— Целым и невредимым ты мне нравишься больше — так выигрывать интереснее, чем в первую минуту боя! — ответил я гордецу.

— Победа! — прогремел над ареной голос Горма, перекрыв рёв. — Победа за Восьмым Знаменем! Рик Морт! Чистая победа, почтенные, — поглядите на его соперника: обезоружен, но целёхонек, ни синяка, ни перелома, хоть сейчас на Торг! Командир уложил командира, не сломав ему даже пальца, — а ведь мог! Максимальные баллы серым, почтенные!

Я убрал клинок от горла противника и отступил на шаг.

Верт постоял ещё мгновение, потом молча выдернул из песка свой меч и пошёл к двери своей оружейной. Он не оглянулся, потому что стал настоящим врагом — тихим и терпеливым, ждущим своего часа. Фил ошибся, потому что не учёл, что победив парня, я его не сломаю.

Отходняк накрыл меня раньше, чем обычно. Ноги налились ватой, руки мелко задрожали, а во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу. Бок, куда Верт вбивал удар за ударом, теперь горел болезненным, обещающим бессонную ночь огнём. Я был уверен, что этот огонь не погаснет к утру, потому что действие Регенерации постепенно сходило на нет.

Я поднял руку и, придерживая бок, побрёл к в оружейную. Остановился перед дверью, обернулся и обвёл взглядом трибуны. Зрители бесновались. Тысяча раскрытых в крике ртов, машущие шляпами женские ручки, стучавшие кружками мужские — всё было, как всегда.

Мой взгляд зацепился за верхнюю центральную ложу. Она располагалась под самым потолком и утопала в сизом слоистом дыму. В её глубине были видны несколько тёмных, неподвижных фигур, и все они смотрели вниз — на меня.

Спина у меня похолодела быстрее, чем голова успела сообразить, почему. Я замер на полушаге, впившись взглядом в дымную глубину, и попытался разглядеть хоть что-нибудь. В этот миг передо мной прошёл служка с факелом в руке. Пламя мазнуло по глазам ярким, слепящим языком, и на несколько мгновений я практически ослеп.

Когда я проморгался и снова поднял голову — ложа была пуста. С такого расстояния разглядеть в полутьме радужные маски практически невозможно, но я был уверен, что они были надеты на лица зрителей в чёрном.

Глава 5 - Неожиданный визит

Утро в нашем дворе пахло мокрым камнем, затхлостью и подгоревшей кашей, и впервые этот запах не казался мне запахом тюрьмы. Наставник расхаживал вдоль строя, дымил трубкой и повторял привычное — «куры», «недоноски», «яиц у вас нет», но повторял беззлобно и лениво — для того, чтобы заполнить тишину. Старик был доволен, и явно злился на себя из-за своего же благодушия.

Причина была проста — вчера мы победили лиловых. Бык вышел против Оглобли — Гора Вата, и не перехитрил его, а просто выстоял. Он держался как мог, пятился, принимал удары на меч, изматывал противника — и дождался, когда Оглобля начал харкать воздухом от усталости.

Трибуны свистели от скуки первые четыре минуты и ревели от восторга на пятой — Бык шагнул вперёд первый раз за весь бой, уронил парня мощной подсечкой на песок и приставил острие меча к сетчатому забралу.

Меченый в тот же вечер достал Камня — ювелирно ткнул тупым остриём в горло раньше, чем тот успел закрыться. Два боя из трёх плюс наши с Филом победы принесли нам законные баллы — и личные, и командные.

Мы снова порвали лиловых — они ушли к своей оружейной, глядя в песок. У меня в душе не было ни торжества, ни злорадства — одно лишь ровное, сытое удовлетворение, какое бывает у человека, который делает своё дело и делает его неплохо.

Я смотрел в ясное после дождя небо и безмолвно удивлялся самому себе. Мне было по-настоящему и беспричинно хорошо. Арлу, наследнику Восьмого Дома Архов с приметным лицом и командирской печатью на плече нравилось быть Риком Мортом.

Я поднял руку и оттянул ворот рубахи. На рёбрах, там, куда Верт три дня назад раз за разом вбивал свой тупой клинок, цвёл синяк. Раньше от такого к следующему утру не осталось бы и следа. А теперь он только начал менять цвет по краям на грязновато-жёлтый.

Днём Кром гонял нас по связкам без пощады. Он показал заход в три касания — отвод чужого клинка, короткий шаг, укол в открывшийся бок, и заставлял повторять его до одури, пока рука не начинала делать это сама, без участия головы.

К обеду, когда тренировка закончилась, мы собрались за столом.

Казна у нас была жирная, какой отродясь не водилось у серых, и Школа, пересчитав баллы, расщедрилась. На огромном блюде в центре стола благоухало мясо. Не жилы, хрящи и серая жижа, которую тут звали бойцовской зеленью, а настоящее мясо, с жиром, от запаха которого я едва не захлебнулся слюной. Было приятно, чего уж там. Я не философ, чтобы врать себе, будто хорошее настроение команды и хорошая еда на столе мне безразличны.

Вечером мы, как всегда, спустились в оружейную под ареной и приникли к щелям. Своих боёв у нас не было, но турнир шёл своим чередом, и пропускать схватки других Знамён было бы величайшей глупостью — по чужим боям читаешь учеников гораздо надёжнее, чем по любым сплетням Шныры.

Дрались красные с жёлтыми. Первое Знамя против Третьего. И на песок за красных вышел Вик Ларр.

— Ну вот, — сказал Шныра с уважением и завистью одновременно. — Сейчас будет красиво.

Он не ошибся — Вик всегда дрался красиво — уверенно и чисто, с ленцой сытого хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Жёлтый старался, потел, лез вперёд в контратаки, и каждую Вик гасил лёгким движением плеча, поворотом кисти или полушагом в сторону — будто отмахивался от мухи.

— Красавчик, — с завистью протянул Шакал, прижимаясь к соседней щели. — И ведь не вспотел даже. Я бы за такое умение руки не пожалел!

— У тебя и первой-то, считай, нет, симулянт, — не остался в долгу Шныра. — Одна в тряпках, вторая, поди, скоро тоже зпболит. К завтрашнему бою как раз.

— Молчи, тощий, — беззлобно огрызнулся Шакал и снова прилип к щели.

Золото и серебро текли в руки книжников рекой. Зрители, как всегда, толкались у их стоек: на Вика ставили охотно, против Вика — почти никто. Те же немногие, кто ставил против, ставили не на исход, а на минуты, потому что даже дурак видел, чем кончится, и торговался лишь за то, насколько быстро.

Вик обезоружил жёлтого изящным скрутом у самого перекрестья, отступил на шаг и широко улыбнулся трибунам. Затем парой ударов уложил противника на песок и приставил клинок к его горлу. Ротонда взвыла и захлебнулась в овациях.

Я смотрел на позирующего зрителям Вика и в очередной раз обдумывал собственную линию поведения.

С одной стороны, мне нельзя светиться и демонстрировать свои способности слишком ярко, потому что Дрозд остался в живых и рано или поздно попытается получить свои десять тысяч золотых, если уже не попытался.

Я вспомнил черные фигуры, которые видел в центральной ложе, но тут же отогнал это видение прочь.

С другой стороны, я должен стать настолько заметным, чтобы Архи на Торге бились за мой контракт до последнего золотого. Дом мне был нужен вполне определённый — Первый. Тот самый, чей офицер — сухощавый и насмешливый, пообещал выкупить у Школы, если из меня слепят что-нибудь путное. Первый Дом — это единственная дорога домой, к Стражу, Инициации и могуществу.

Мне нужно было, чтобы этот серый офицер вспомнил меня, своё обещание и непременно выполнил его на Торге, а для этого нужно было не просто светиться, а демонстрировать себя во всей красе — как Вик.

Я едва не рассмеялся вслух. Ситуация выглядела донельзя нелепой. Мне нужно пройти по лезвию клинка Архов и остаться в живых. Я стоял у щели, наблюдал за командиром Красных и чувствовал, что внимание, которого я должен добиться, уже пришло. Вот только от кого оно исходит, я точно не знал.

Возможно, в субботу, на Ярмарка стали мне придётся сразиться ещё раз. Ещё один Гость, ещё один бой, которого я ждал, как ждут визита лекаря, что придёт рвать зуб. Этот бой из угрозы можно превратить в инструмент для достижения цели. Ещё одна громкая победа — ещё один шаг к Столпу. Пусть жаждущие крови зрители смотрят на меня и разносят по Восьмому Граду, что серый мальчишка, над которым ещё недавно смеялись в голос, кладёт взрослых бойцов на песок словно манекены.

— Ты принял какое-то важное решение? — спросил стоящий рядом Фил.

Он смотрел на меня внимательно и спокойно, как смотрел в первый день, когда я только появился в Школе.

— Почти, — не стал отпираться я.

— Расскажешь? — спросил он.

— Расскажу, — сказал я. — В воскресенье.

По воскресеньям, в День Милосердия, мы садились с ним у глухой стены оружейной — спина к камню, колени к груди — и говорили. Говорили и по крупице выкладывали друг другу правду о себе.

Фил повернул голову к щели, посмотрел, как Вик под вой трибун идёт в свою оружейную, и сказал с едва заметным напряжением в голосе:

— Ты только доживи до воскресенья…

— А чтобы точно дожил, нужно рану осмотреть, — сказала Лия из-за спины.

Я обернулся.

Она улыбнулась и кивнула на каменное ложе у стены. Парни на мгновение оторвались от созерцания боя и разом посмотрели на меня. На их лицах появились многозначительные улыбки, но никто не посмел сказать ни слова. Кром усмехнулся, пробормотал что-то себе под нос, и покачал головой. Даже обычно молчаливый оружейник, стоящий рядом с корзиной с мечами, подмигнул мне и показал непристойный жест.

Я сделал несколько шагов и улёгся на каменную скамью, пытаясь унять участившееся сердцебиение и понесшиеся вскачь мысли о девчонке.

Лия села рядом, размотала повязку, сняла присохший к порезу лоскут и склонилась над моим животом. Рана зажила полностью. На её месте красовался ровный, розовый рубец, но по краям уже пробивалась белизна.

Это был мой первый шрам. Первый, который останется на всю жизнь. Лия провела по нему подушечкой большого пальца, и по коже у меня побежала предательская дрожь. Я густо покраснел и согнул ноги в коленях.

— Смотри-ка, — сказала она негромко. — Затянулась. И шрам будет красивый — тонкий и беленький…

— Красивый? — переспросил я и бросил взгляд в сторону, потому что трибуны взорвались от рёва — парни и Кром уже не обращали на нас внимания и были поглощены боем.

— Первый твой шрам, герой, — Лия усмехнулась и положила ладонь мне на живот. — А то ходишь весь гладкий, без единой отметины, как девица…

У меня никогда не оставалось шрамов. Регенерация стирала следы клинков за ночь, дочиста, как мокрая тряпка стирает мел с грифельной доски. Моя кожа в семнадцать зим действительно была гладкой, как у ребёнка, при том, что резали меня отец и братья щедро, от души, каждый спарринг.

Теперь у меня на животе остался шрам и, судя по всему, исчезать не собирался. Дар Древних иссякал, Регенерация слабела, и моё тело впервые в жизни начало вести новую летопись — не Арла, наследника Восьмого Дома, а Рика Морта, безродного сироты с командирской печатью на плече.

Я не знал, чего в этом событии было больше — потери или приобретения. Теперь можно было не бояться, что меня вычислят из-за слишком быстро зажившего синяка или царапины, полученной на тренировке. Вот только любая серьёзная рана могла оказаться смертельной.

— Синяк тоже почти прошёл, — сказала Лия, прервав мои размышления. — У тебя больше нет поводов, чтобы ко мне приходить…

— Придётся получать новые раны, — отшутился я.

— Лучше не надо — приходи просто так…

Девчонка смотрела мне в глаза и задумчиво водила пальцами по моему животу. Она всё ещё держала в левой руке лёгкую повязку — больше по привычке, чем по нужде, порезу повязка была уже не нужна, и вдруг спросила, не поднимая глаз:

— А как бы ты хотел жить, после Торга? Когда всё это закончится, и тебя купят? Купят же, наверняка? За тобой все Дома Архов в очередь встанут! Так вот — что потом? Чего хочешь-то?

В Школе, где каждый связан Контрактом на двадцать пять лет с открытой датой и пустой графой владельца, никто из учеников всерьёз о будущем не думал. Все понимали, что оно целиком и полностью зависит от будущего хозяина, и мечтать о свободе — всё равно что мечтать о крыльях: только душу травить.

Врал я легко. Всегда. Ложь была моей бронёй, в Столпе я надевал её каждое утро вместе с бронекостюмом, и лгал без запинки всем. Врать Лии, глядя в её прекрасные глаза и ощущая кожей нежные прикосновения пальцев, оказалось трудно — практически невозможно.

— Не знаю, — выдавил я после длинной паузы, и это была самая искренняя фраза, из всех, что я произнёс в Школе. — Раньше знал. А теперь — не знаю…

— Честный ответ, — задумчиво произнесла Лия, и в голосе у неё не прозвучало ни насмешки, ни жалости. — Редкий. Тут все делают вид, что знают, чего хотят…

Продолжать разговор она не стала — просто кивнула, убрала ладонь с моего живота и отвела взгляд, дав понять, что приём окончен.

Я спустил ноги со скамьи и оправил рубаху.

— Суббота опять твоя? — спросила Лия.

— Ещё не знаю, — ответил я.

— Постарайся, чтоб мне не пришлось вышивать тебя ещё раз, — сказала Лия. — Ты мне и с одним шрамом нравишься…

Бой я досматривал словно сквозь пелену — все мои мысли были о Лие. Красное Знамя ожидаемо разгромило Жёлтое и мы, наконец, оказались на свежем воздухе — в своём дворе.

— Занятное тут одно всплыло, — сказал Шныра, ковыряя щепкой в зубах. — Помните субботние бои? Я узнал, кто выкупил твой бой, Рик. Маклер этот — чудной. Он обычно бои не покупает. Он выбракованных скупает. Понимаешь? Тех, кого из Школы в ямы увозят, в крытых повозках. Его ремесло — брать наш брак задёшево и перепродавать в ямы, на убой. А тут вдруг — лично приехал и сам заплатил — не за доходягу какого, а за сражение на Арене. Скупщик мяса вдруг за зрелище платит. Чудно, а?

Я хмыкнул и пожал плечами, будто новость меня ничуть не задела. Шныра замечал всё, он тем и жил, что собирал сплетни и читал лица. Так что я лениво почесал плечо, зевнул и посмотрел на громко разглагольствующих парней, будто прелести лекарок интересовали меня куда больше ямных маклеров.

Шныра переключился на более интересную тему и начал сыпать сплетнями про девчонок — кто с кем и когда. Парни с удовольствием подхватили, заржали, и разговор скатился в привычную колею. Я же перестал обращать внимание на их пустой трёп, потому что мысль, оборвавшаяся в воскресенье, вдруг оформилась окончательно.

Дрозд ушёл в ямы. Гость, которого я убил на прошлой Ярмарке стали, пришёл из ям. Мой субботний бой купил маклер из ям, тот самый, который увёз отсюда Дрозда. Скупщик выбракованных заплатил — и не сделал против меня ни единой ставки. Ни на первую кровь, ни на минуты, ни на живого-мёртвого — ничего.

Значит, ему было не важно, как пройдёт бой и чем кончится. Его даже выигрыш на ставках не интересовал. Маклеру нужно было только одно — чтобы бой состоялся. Чтобы парень по имени Рик Морт вышел на арену и показал, на что способен тому, кто будет наблюдать очень внимательно.

Дрозд наверняка заговорил. Его выперли из команды, он провалялся в лазарете, а после попал в ямы — туда, где нет ни правил, ни Торга, ни надежды. У него в руках был лишь один билет на свободу — моя тайна.

В ямах его знание попало к тем, кто умеет с таким знанием обращаться. Кто-то сложил слухи о беглом Архе со словами Дрозда и решил всё проверить. Купил гостя-резчика — прощупать меня клинком. Не убить, а посмотреть — как я буду сражаться. А я, дурак, расстарался: ускорился и сбросил с себя взрослого бойца в полной броне, как одеяло, у всех на виду.

Вопрос был даже не в том, кто оплатил проверку, вопрос был в том — кто теперь кроме Дрозда знает, что я — Арл. Это могли быть как Архи, так и обычные люди, желающие на мне заработать, но в любом случае я попаду в руки Архов Первого Или Седьмого Дома.

Меня уже искали и почти нашли — вряд ли Архи оказались в Центральной ложе случайно.

Я сидел в тени, привалившись спиной к прохладному камню, слушал, как парни ржут над очередной похабщиной Кабана, и холодно, без паники обдумывал дальнейшие варианты действий. Их было всего два, и оба они начинались с побега из Школы.

Первый был очевиден: бежать следующей ночью, перед Ярмаркой стали и затеряться на просторах Археи — чем дальше от Восьмого сектора, тем лучше. Смущала лишь печать на плече, а я даже не поинтересовался как долго она сходит с кожи и сходит ли вообще.

Второй был намного опаснее: пробраться к Восьмому Столпу, найти свой утопленный меч и подарок Арны, а затем прорваться в подвал к Стражу, пройти Инициацию и выйти наружу всемогущим Архом, которому не страшны обычные люди.

Еще можно было успокоиться, остаться в Школе, выйти в субботу на песок и сражаться скучно — по-человечески. Медленно, коряво, с натугой, как дрался бы обычный жилистый парнишка, которому повезло уцелеть на прошлой Ярмарке. Погасить к себе интерес. Показать проверяющему, если он снова окажется на трибунах, пустышку вместо того, кого он ищет.

Риск был в том, что я снова окажусь лицом к лицу с опытным бойцом, которого не смогу победить без использования Дара Архов.

Всё это я разложил за одну минуту, вот только понял всё намного позже, чем следовало. Эта простая мысль — что понял я поздно, колола острее и злее всех прочих. Если бы я сложил два плюс два в прошлое воскресенье, когда Шныра выложил сплетни про Дрозда и резчика, у меня была бы в запасе целая неделя. Теперь же оставалась всего одна ночь.

Только что я стоял у смотровой щели и обдумывал совершенно иной план — показывать себя во всей боевой красе и стать самым дорогим товаром на этой ярмарке крови. Я искренне желал, чтобы меня заметили. И меня заметили — только не те, на кого я рассчитывал, а другие — не с кошельком, а с клинком.

Надо всё рассказать Филу — сегодня. Я отчаянно нуждался в советчике, и Плакса был единственным, кому можно было довериться. В том, что он не выдаст меня даже за сто тысяч золотых, я даже не сомневался.

Я терпеливо ждал, когда парни расползутся по койкам. В кои-то веки Фил сидел с нами, а не отдельно — на своём привычном месте и иногда даже смеялся вместе со всеми. Когда пустобрёхство закончится, я нарушу наш договор и поведаю, кто я. Он должен знать, во что вляпался, сражаясь со мной спина к спине.

Я решил это твёрдо и терпеливо ждал, но разговоры всё продолжались и казались бесконечными. Кабан ржал, потирая повреждённую руку, и рассказывал, как он этой рукой на Ярмарке стали уложит всех. Шакал цеплялся к Шныре из-за какой-то ерунды — то ли Шныра взял без спроса его гребень, то ли у парня просто чесался язык, а Шныра лениво отбрёхивался. Бык, размякший от вечернего тепла, дремал сидя, привалившись затылком к стене и приоткрыв рот. Рыжий, вечно красный, потому что шутки лились беспрерывным потоком, даже слово вставить не пытался и лишь иногда закатывал глаза, потому что в глубине души не считал всё это правильным. Кром дымил трубкой, сидя на пороге своей коморки, глядел на нас сквозь дым прищуренными выцветшими глазами, и в этом прищуре читалось ленивое, стариковское довольство.

Я не выдержал и начал гипнотизировать Фила, а когда поймал его взгляд, едва заметно кивнул и качнул головой в сторону оружейной: отойдём, мол — есть разговор. Он понял — Плакса всегда понимал меня без слов — и поднялся на ноги.

В этот самый миг скрипнули ворота нашего двора. Вечерами в наш маленький, отдельный двор, где мы жили, ели, тренировались и спали, не заходил никто и никогда. Скрип этих ворот означал одно: снаружи что-то случилось.

Смех и шутки с прибаутками умолкли не сразу. Тишина наступала постепенно — как гаснет свет свечей, когда над ними проводят ладонью. Сперва замолчал Шакал, оборвав перебранку на полуслове, потом Шныра, затем Кабан, который так и застыл с открытым ртом, давясь недосказанной шуткой. Бык открыл глаза, а Рыжий вскочил на ноги и побледнел как полотно.

В ворота вошли трое Архов — в полной боевой форме, в которой ходят в Круг рубить Скверну. Кожа их была живой бронёй — чёрной и гладкой, как горячая смола, тускло блестящая в сумерках. На лицах красовались радужные маски из кожи порождений Скверны, переливающиеся всеми цветами радуги. В узких прорезях этих масок горел янтарный свет, который горит в глазах всех Архов после прохождения Инициации.

Следом за троицей в чёрном вошли ещё четверо. Бойцы в боевой броне, с оружием Древних наперевес — с артефактами, которые плюются свинцом быстрее, чем глаз успевает моргнуть. Они разбились на пары и заняли места слева и справа от Архов, так, чтобы те не попали под перекрёстный огонь.

Они встали так не для того, чтобы у восьми безоружных мальчишек не осталось ни единой глупой мысли о побеге. Они пришли сюда, чтобы нас убить — видимо, Архи не собирались марать лезвия клинков человеческой кровью. Да и списать массовое убийство можно будет на разбойников.

Кром медленно вынул трубку изо рта и встал.

Я впервые увидел, как на лице наставника проявляется страх. До этого момента мне казалось, что Кром отбоялся своё давным-давно, ещё до моего рождения. Я ни разу не видел его иным, кроме как насмешливым, ворчливым и несокрушимым. Сейчас же его выцветшие серые глаза были широко раскрыты, ноздри расширились, а губы мелко дрожали.

Этот страх сказал мне больше любых слов. Кром за тридцать лет службы повидал всё — гостей из ям, резчиков, беспринципных убийц, каждую субботу выходящих на бой — и ничто из этого его давно не пугало. А трое в масках напугали до полусмерти.

Кром сделал пару шагов. Не к Архам — а вбок и вперёд, так, чтобы оказаться между чёрными смоляными фигурами и нами — полуодетыми мальчишками. Он сделал два шага и застыл, потому что понял: это ничего не изменит. Против Арха в боевой форме старый наставник с трубкой в руке выглядит смешно — не как преграда, а как недоразумение. Он знал это, но всё равно шагнул вперёд, и в этом поступке старика было больше мужества, чем во всех боях на арене вместе взятых.

Парни окаменели. Никто не двигался и не издавал ни звука. Тишина стояла такая плотная, что было слышно, как на улицах города поют припозднившиеся гуляки. Я стоял среди остальных парней — в одних холщовых штанах, безоружный и наблюдал за тремя приближающимися фигурами.

Арха легко узнать по походке. По той текучей, нечеловечески лёгкой поступи, которую не скрыть и не спрятать. Я узнал бы её в темноте, с закрытыми глазами, по звуку и даже во сне. Так, стелясь над землёй, не опуская стопу всем весом, перетекая из шага в шаг без единого лишнего движения, ходят только те, в ком живёт Дар Древних. Обычному человеку походку Арха не подделать, сколько ни бейся.

Трое в масках, которые пришли по мою душу, были такими же, как все те, кто меня растил, резал на спаррингах и презирал за гладкое лицо, и от этого сходства у меня по спине пополз ледяной холод.

Я стёр с лица все эмоции. Превратил его в скучную, пустую, ничего не выражающую маску. Стал обычным учеником школы, который таращится на господ в масках с тупым бараньим страхом, таким же, какой стоял в глазах Кабана, Быка, Рыжего и остальных ребят.