Последний Архонт. Книга первая

Глава 1 - Вечер перед Инициацией

Монстр, выползавший из-под земли, был по-своему красив. Огромный, переливающийся всеми цветами радуги осьминог — вот на что он походил, когда выдавливал себя на поверхность, разрывая спёкшуюся корку земли, словно кровавую коросту.

Земля шла трещинами, вспучивалась горбом, затем лопалась — и из черного провала лезла мокрая радужная плоть. Щупальца, усеянные изогнутыми когтями, каждое длиной с меня, хлестали в воздухе вслепую, ещё не определившись с целями, а под ними, на огромной, влажно поблескивающей голове горели два красных глаза.

— Чего застыли, как истуканы?! — рявкнула Арна. — Стреляйте!

Четвёрку моих друзей словно толкнули в спины. Они опомнились и открыли огонь из всех стволов сразу. Автоматы плеснули огнём, гильзы посыпались золотым дождём, и в нос ударило пороховой гарью. Мир наполнился грохотом — сухим и рваным перестуком оружия Древних, от которого закладывало уши даже под шлемом.

Оружие и патроны Древних были на вес золота. Каждый использованный магазин — это чья-то годовая пайка, чей-то надел земли за Столпом, чья-то жизнь, пересчитанная в свинце и потраченная на порождение Скверны.

Хранилища в подвалах Столпа исправно поставляют новые боеприпасы взамен расстрелянных — они вообще исправно воссоздают всё, что в них некогда заложили Древние, но сколько именно и как скоро, не знает никто. Я ещё не был Архонтом, чтобы заботиться о таких вещах, а значит мог позволить себе роскошь думать о другом.

Например, о том, что вся эта стрельба — мёртвому припарка.

Кабан бил длинными, от бедра, и его широкое лицо кривилось от усердия, как у человека, который пытается сдвинуть с места телегу. Рыжий стрелял короткими, экономными очередями, как его и учили; он всегда учился лучше остальных и всегда об этом помнил. Даже сейчас, во время боя, он всё делал правильно и слегка собой гордился. Шныра, верткий и тощий, палил, постоянно меняя позицию. Шныра не верил ни во что, кроме движения, стоячий Шныра — мёртвый Шныра, так он сам про себя говорил. А Дрозд, которого так прозвали за манеру свистеть сквозь зубы, бросил автомат на ремень и вскинул на плечо тяжёлую трубу гранатомёта.

— Граната! — крикнул он, присвистнув, и парни прыснули в стороны, не дожидаясь повторного приглашения.

Раздался громкий хлопок. Отдача толкнула Дрозда назад на полшага, и огненный плевок попал монстру в бок, разбрызгав по мертвой земле что-то горячее и радужное, дымящееся в прохладном вечернем воздухе.

Монстр даже не вздрогнул.

Не хватало только ракеты в упор. Хотя, сдаётся мне, он и ей бы не впечатлился — иначе люди давно стёрли бы Архов с лица земли, заменив их пехотой с оружием Древних в руках. Нас, уродов в радужных масках, терпят ровно по одной причине, и причина эта сейчас продолжала лезть из-под земли, переливаясь цветами, как масляная плёнка в луже. Причина зовется Скверной — так величают монстров, которые прут из Врат Обелиска. Обычный свинец их не берет — лишь ослабляет.

Пули били в радужную тушу — и проходили насквозь, как сквозь радужный морок, не оставляя ни дыр, ни следов. Но морок этот был совершенно реален. Реален настолько, что мог распотрошить всю четвёрку за три удара сердца, и сделал бы это с тем же равнодушием, с каким человек давит мошку.

Этот осьминог был не самым опасным монстром, но каждый Арх знал о нём с детства. Маски Архов — наши священные, благословенные маски, которые мы носим на лице перед людьми, делают из кожи таких тварей. Символизм во всей своей красе. Используем красоту врагов рода человеческого, чтобы спрятать собственное уродство, и гордимся этим.

Стрельба захлебнулась. Не потому, что кончались патроны, а потому, что монстр пошёл вперёд. Палить в атакующую смертоносную радужную тварь было всё равно что плевать против ветра.

— Держим дистанцию! Кабан — левее, не подпускай его к Шныре! — приказала Арна и вынула меч из ножен.

Арна — красавица, каких поискать — она заменила мне умершую при родах мать. Мой персональный тренер. Начальник личной охраны и по совместительству, любовница моего отца. Сейчас Арна была просто командиром, который контролирует поле битвы и управляет сражением.

Я смотрел не на монстра, а на неё. На то, как она читает расклад сил. Этому нельзя научить за один присест, и за десять нельзя. Она умела распознать угрозу раньше, чем угроза оформилась, и назвать про себя имя того, кто умрёт следующим, если не вмешаться. Очень полезный навык. Я тренировал его лет с восьми, под присмотром Арны, и сейчас, глядя на неё, в который раз сверял свои выводы с её командами. Она всегда была права во всём, и это даже немного раздражало.

Я поправил шлем и достал из-за пояса меч — скоро мой выход.

Меня натаскивали на Скверну как боевого кота на крыс. Сначала крысу травят, гоняют по углам и выматывают до того, что у неё на морде появляется пена, а потом запускают кота добить полудохлую тварь, чтобы он почувствовал себя грозой подвалов и вошёл в боевой раж. Со мной поступали ровно так же, только крысы были размером с телегу, и сначала их обескровливала четвёрка моих единственных друзей детства. Я же — лишь добивал. Боевой настрой мне привили хорошо — он давно стал неотъемлемой частью меня.

Сын Архонта, пусть и младший, имеет не только привилегии, но и обязанности. Привилегий, если честно, у меня немного, зато обязанностей хватает. Например, выходить в Круг в семнадцать зим и кромсать Скверну мечом, пока старшие братья пьют на верхних ярусах Столпа, развлекаются с девушками, которых им приводят, и спорят, кто из них станет Архонтом и наследует чёрный трон Древних.

Будь у меня Дар Стража, мне не понадобились бы ни ручные пулемёты, ни гранатомёты, ни огнемёты Древних. Я нашинковал бы эту радужную прелесть в капусту одной левой, даже не уклоняясь от её ударов, потому что когти просто скользили бы по живой броне, в которую превратилась моя кожа. Пока я знал об этом лишь из чужих рассказов, скупых и завистливых, но уже завтра собирался пройти Инициацию и испытать всё на собственной шкуре в самом прямом смысле этого слова.

— Откатываемся! — крикнула Арна, признавая, что атака четвёрки захлебнулась окончательно.

Монстр наконец выполз из-под земли целиком и пошёл в наступление. Земля под ним осыпалась — из неё выползали новые кольца радужной туши. Осьминог был куда больше, чем показался поначалу. Его щупальца выстрелили веером, полностью накрывая сектор атаки, и парни побежали.

Бежать от Скверны — наука, и наука недешёвая: за неё платят жизнью те, кто прогуливал уроки. Бежать надо не по прямой линии, а по ломаной, срывая твари прицел, и при этом не оглядываться, потому что оглянешься — споткнёшься, споткнёшься — умрёшь, а умрёшь — испортишь отход остальным.

Кабан упорно бежал по прямой, презрев все правила. Рыжий прикрывал отход короткими очередями через плечо, поворачивая голову ровно настолько, чтобы видеть тварь краем глаза, и ни на градус больше. Шныра несся впереди всех — прыгал зигзагами, как и положено Шныре. Дрозд ковылял последним и больше не свистел, потому что тащил тяжеленный ручной гранатомёт.

Щупальце с когтями на конце хлестнуло поперёк, и Дрозд еле успел под него поднырнуть — коготь вспорол воздух там, где секунду назад была его шея. И тогда в бой пошла Арна. Она не побежала вслед за остальными, а без страха шагнула навстречу врагу и обнажённый клинок мелькнул, поймав радужный отблеск твари. Арна нырнула под первое щупальце, текуче, словно вода, пропустила второе над собой и рубанула снизу вверх, целя в толстое основание.

Меч вошёл в плоть и застрял.

У Арны был хороший меч. Лучший меч, какой можно выковать в наших кузнях руками опытнейших кузнецов — выверенный по руке и заточенный до синевы, но это был просто меч. А Скверне на просто мечи плевать с высоты Обелиска. Клинок надёжно засел в радужной туше, монстр дёрнулся всем телом, и Арну рвануло следом за её собственным оружием — она не успела отпустить рукоять, а может, не захотела.

Второе щупальце ударило её в бок. Арну подбросило, протащило по выжженной солнцем земле и швырнуло на спину, а меч остался торчать в щупальце монстре, как заноза, дергаясь при каждом движении его туши.

Вот и всё - настал мой черёд.

В последние два года, когда моё владение мечом упёрлось в потолок моих же человеческих возможностей и дальше расти стало некуда — только инициироваться и ломать его изнутри, я всегда появлялся на сцене ровно в такие минуты. Когда стрельба не помогла. Когда четвёрка отступала. Когда даже Арна бессильно разводила руками.

Я выдохнул и пошёл вперёд. Не побежал — пошёл. Бежать к Скверне глупо: собьёшь дыхание, потеряешь равновесие, и вся боевая удаль уйдёт в одышку. Я шёл ровным шагом, держа меч низко, у бедра, и внимательно наблюдал.

Наблюдать — это всё. Пока ты следишь за врагом, ты живой, если перестал — значит доверился удаче, а удача в Круге берёт дорого и сдачи не даёт. Восемь крупных щупалец, ещё с десяток мелких по краю мантии — этими монстр шарит по земле. Два глаза, которые внимательно следят за врагом. Голова поворачивается, и слепой сектор находится справа от глаз, потому что левым монстр косит чуть медленнее. Туша медленная в развороте и быстрая в ударе — отталкиваться нужно от этих особенностей: зайти твари за спину, пока она порачивается вслед за тобой, и оказаться там, куда она ещё только собирается посмотреть.

Меч в моей руке был лёгким. Слишком лёгким для своей длины как и все клинки Архов, и к этой неправильной лёгкости привыкаешь не сразу. Рука всегда ждёт привычного веса и не находит. Чёрная, матовая рукоять, клинок без узора — самая обычная железка, если не знать, что она режет всё — даже огнестрельное оружие Древних.

Первое щупальце стремительно рухнуло на меня сверху, и я не стал уклоняться, а подставил клинок. Коготь, способный вспороть стальную плиту, встретился с лезвием клинка Архов и развалился. Не отскочил, не сломался — развалился надвое вместе со щупальцем ровно и чисто, словно я провёл ножом по тёплому маслу. Радужная плоть раскрылась, плюнула горячим, и дергающийся обрубок шлёпнулся в пыль.

Монстр взвыл. У этих осьминогов нет рта в привычном смысле, но выть они способны — этот звук идёт откуда-то изнутри туши, проникает через землю в подошвы, и его слышишь не ушами, а всем телом — грудиной, черепом и зубами.

Я шагнул в образовавшуюся между щупальцами брешь.

Дальше было просто. Не легко — просто. Лёгкость и простота — разные вещи, я выучил это еще в детстве, на тренировках, где мне объясняли разницу деревянным мечом по рёбрам. Я двигался между щупальцами, и рубил под корень каждое, что ко мне тянулось. Бил короткими экономными движениями, как Рыжий стрелял очередями. Срез. Шаг. Еще срез. Еще шаг.

Туша начала заваливаться на меня всей своей радужной массой, и я ушел в сторону, под мантию, в тот самый слепой сектор, который вычислил пятнадцать секунд назад. Красный глаз на мгновение потерял меня — искал слева, а не справа, и пока монстр соображал, я приблизился к нему ещё на полшага.

Тварь сменила тактику. Перестала бить щупальцами по одному и хлестнула четырьмя разом, с двух сторон, чтобы взять меня в клещи. Умно. Скверна вообще не так глупа, как любят рассказывать на пирах захмелевшие Архи, у которых с каждой выпитой чарой враг становится всё тупее, а собственный подвиг — всё ярче. Обычно они учатся прямо в бою, на ходу, и если ты дважды повторишь один и тот же финт, на третий раз тебя не станет.

Тварь выла непрерывно, от этого звука саднило в зубах, и мне казалось, что в нем слышалось что-то жалобное, почти детское, но жалеть Скверну в бою — это привилегия покойников, а покойником я становиться не собирался.

Я не стал уходить от веера. От веера не уйдёшь — на то он и веер. Я прыгнул навстречу одному из щупалец, тому, что было слева и чуть медленнее остальных. Поднырнул под него, пропустил коготь над макушкой — аж волосы на затылке шевельнулись, и оказался вплотную к туше, у самой мантии.

Меч пел в воздухе тонко и противно, как пел всегда. Клинок входил в радужную плоть и не встречал сопротивления — в отличие от меча Арны, для клинка Арха любой предмет был не крепче воздуха.

Срез. Скачок. Ещё срез. Ещё скачёк. Мой клинок отсекал щупальца у самого корня, радужная мантия оседала кусками, и горячая кровь хлестала мне на руки, грудь и забрало шлема. Вскоре мир перед глазами подернулся красными подтёками, размазался и потерял четкость. Я отирал забрало левым плечом, не сбавляя темпа, потому что если сбавишь темп, то расслабишься и обязательно пропустишь удар.

И я все же пропустил его, не успев уйти от мелкого щупальца, метнувшегося от края мантии. Ими монстр шарит по земле, и все держат его за безобидную бахрому. Оно хлестнуло сверху вниз по правой лопатке, и бронепластины на спине разошлись, как мокрый картон. Я почувствовал, как бритвенно-острые когти входят в кожу и прорезают в ней три раскалённые полосы — от плеча к пояснице, и вздрогнул.

Было очень больно. Больно до белых пятен в глазах, так, что мир на мгновение качнулся и едва не опрокинулся. Регенерация Арха не спасает от боли в момент удара — она начнет действовать позже, сращивая кости, мышцы и сухожилия. А в момент удара ты чувствуешь всё, и это, пожалуй, единственное, в чём порождения Скверны и мои старшие братья на тренировках сходятся. И те, и другие отлично знают, что боль — лучший учитель, и учат, не щадя живота своего.

Я не закричал. Вместо крика я довернул корпус и, не глядя, рубанул назад, по вонзившемуся в меня щупальцу. Кожу рвануло, боль пронзила сознание, словно раскаленная игла, но я нырнул под мантию — к мягкому радужному брюху, и всадил меч по рукоять. А потом протащил его снизу вверх, вспарывая толстую кожу словно мешок с зерном. Монстр дернулся, его тело распалось на две половинки, и на меня хлынула вонючая жижа, заливая с ног до головы и проникая во все щели костюма.

Тварь обмякла и осела, разом погасив светящуюся радугу на коже, как гасят масляную лампу. Мёртвая, она стала тусклой, как маски Архов, как всё в этом проклятом Круге, и от этой мертвенной бледности мне сделалось не по себе сильнее, чем от ее радужного блеска.

Я отступил на пру шагов и согнулся пополам, игнорируя боль в спине — меня накрыло. Адреналиновый отходняк растёкся по телу горячей слабостью, колени стали ватными, а меч в руке вдруг сделался неподъёмным, словно к нему за время боя приварили якорь. Спину жгло — три полосы тянуло и щипало, раны уже срастались, и мне казалось, будто под доспехом кто-то медленно и старательно затягивает шнуровку на коже. Во рту стоял отчётливый привкус меди. Веки подрагивали, и я порадовался, что под зеркальным забралом этого никто не видит — шлем годился хотя бы на что-то, кроме как прятать лицо.

— Жить будешь, — сказала Арна.

Она уже стояла — её таким ударом не убьёшь, разве что вдохновишь на получение новых синяков и пару обидных замечаний. Наставница подошла к монстру, вытащила свой бесполезный меч из остывающей туши коротким рывком, обтёрла его о радужную шкуру и деловито оглядела меня с ног до головы.

— Спину она тебе красиво вскрыла, — добавила она. — Будто тремя клинками Архов поработала, а не когтями.

— Мелкое щупальце, — начал оправдываться я. — Крупные считал, а мелкие…

— Плохо считал!

Спорить я не стал. Арна была права: я пропустил мелкое щупальце, потому что увлекся и рисовал в воображении победное завершение боя во всех деталях. Допустил детскую ошибку, за которую отец и братья сдерут с меня три шкуры, сдерут не торопясь и смакуя процесс.

— Чисто? — спросил я, разгибаясь через силу и стараясь, чтобы это «через силу» не слишком читалось в голосе.

Арна повела клинком, обводя пространство между нами и Барьером широкой дугой. Прорвавшиеся через Барьер твари редко приходит поодиночке — где одна дыра, там и вторая, и третья, а потому первый, кто расслабится после боя, обычно становится причиной для следующего боя, но уже мертвой.

— Похоже на то, — сказала она. — Но клинок в ножны не убирай.

Я не убрал.

Четвёрка друзей осторожно выползала из-за камней. Парни осторожно высовывались по одному, и лишь убедившись, что радуга погасла окончательно, поднимались в полный рост. Кабан первым понял, что всё кончилось, и первым же заорал во всё горло:

— Ура-а-а, ты ее порвал, Арл! Нашинковал, как отбивную!

— Не я, — отозвался я. — Меч…

— Скромняга, — фыркнул Рыжий, подошёл к останкам осьминога и пнул мёртвое щупальце ногой. Носок его сапога ушёл в серую плоть, словно в пудинг. — Фу, мерзость какая! Тёплая ещё!

— Тащить как всегда будем мы, — мрачно заключил Шныра, безошибочно прочитав будущее по одному виду остывающей туши. — Угадал ведь?

— Угадал! — ответил я, как всегда.

Тащить трофей в Столп всегда выпадает четвёрке моих друзей. Алхимики платят за порождения Скверны хорошо, а за подземного осьминога — особенно. Радужная шкура идёт на маски, требуха — в их булькающие котлы, а из каких-то желез они гонят лечебную настойку, от которой у стариков Дома якобы проходит ломота в костях и проясняется в голове. Я в эту настойку не верю ни на медяк, потому что в голове у наших стариков яснее не становится, сколько её ни пей, но кто я такой, чтобы спорить с верой инициированных Архов.

Парни обвязали тушу и щупальца верёвками, сложили их на прочный кусок ткани и поволокли, беззлобно переругиваясь между собой. Кабан пёр впереди, упираясь, как вол, и шея у него побагровела до самого ворота бронекостюма, Рыжий и Дрозд тянули по бокам, ровно деля нагрузку, как привыкли делить всё, а Шныра шёл сзади и руководил, потому что он всегда находил способ оказаться там, где нужно напрягаться меньше всего, и при этом выглядеть незаменимым.

Мы с Арной следовали за ними налегке с обнажёнными клинками, страхуя группу. Я шагал вперед, не обращая внимания на разрывающую спину боль. Отец и старшие братья сделали её такой же привычной частью моей жизни, как завтрак, обед и ужин по расписанию, и в такие моменты, как этот, я был им за это искренне благодарен.

В этот раз монстр забрался далеко за Барьер — почти к самому подножию нашего Столпа, туда, где Круг переходит в обжитую землю и где быть Скверне совсем не положено. Барьер для того и стоит, чтобы держать ее порождений в пределах выжженной равнины, в пятнадцати милях от человеческого жилья, и обычно он эту службу несёт исправно, как старый, но честный пёс. То, что радужная дрянь продвинулась так глубоко, мне не понравилось, и, судя по тому, как Арна на ходу то и дело вскидывала голову и внимательно оглядывала окрестности, ей это понравилось ещё меньше.

Как работает Барьер — тайна за семью печатями, которой не владеет никто. Он невидим и точно существует, защищая нас от большей части порождений Скверны. Если бы не он, ни Архов, ни людей в Архее уже не осталось бы. Архонты говорят, что Барьер — благословение Древних. Алхимики говорят — поле, и хмурят брови с таким видом, будто слово «поле» что-то объясняет. Братья говорят, что это не моего ума дело, моё дело — махать мечом.

Я склонен верить отцу и братьям: что бы это ни было, благословение Древних или «поле», управлять им его всё равно нечем и некому, а значит, рассуждать о нём — пустое сотрясение воздуха. Барьер есть. Сегодня он дал слабину. Завтра, может, не даст. На том и стоим, и стоим, надо сказать, уже не первое тысячелетие.

А вот что Скверна прошла так глубоко именно сейчас, накануне моей Инициации, мне не понравилось, и я гнал прочь назойливую мысль о дурных приметах, как гонят назойливую муху, которая всё равно возвращается. Приметы — для людей, для тех, кто плюёт через плечо и не садится за стол тринадцатым, а я — Арх. Мне положено верить не в приметы, а в собственную силу и в мощь нашего Дома.

Восемь Столпов стоят по кругу, опоясывая Обелиск, и в каждом правит Дом Архов. Каждый Дом стережёт от Скверны свой сектор, и каждый Архонт — глава Дома уверен, что именно его сектор — самый тяжёлый, его потери — самые страшные, а его заслуги перед Археей — самые недооценённые.

На словах мы все воюем плечом к плечу против Скверны, во славу Древних и ради спасения людей. Чары за это на пирах поднимают так дружно, что со стороны и не подумаешь ничего дурного. На деле же между Домами идёт другая война, без аплодисментов и барабанной дроби. Мы сражаемся за наследие Древних, за артефакты из хранилищ, за то, кто займет трон в Столпе, и за каждый лишний кусок обжитой земли.

Эту тихую войну никогда не называют войной. Её называют политикой. Разница, насколько я успел понять за семнадцать зим, состоит только в том, что в политике трупы прячут глубже, а вдов утешают щедрее.

На фоне тёмного ночного неба выросла громада Столпа. Он всегда вырастает быстро, как ни иди: чёрная цилиндр, гладкий, без единого шва и заклепки, без прозрачных снаружи окон, упирающийся вершиной в небо. Материал, из которого сложены Столпы — единственное, что не берёт меч Арха. Его нельзя ни поцарапать, ни расплавить, ни сколоть. Наши кузнецы тысячу лет бились над ним и тысячу лет отступали, оставляя на чёрной матовой поверхности разве что брызги собственного пота. Эти попытки давно прекратили и Столпы просто чтят как священное наследие Древних.

У подножия Столпа в чёрной стене темнели стальные ворота. Вот они были сделаны человеческими руками, и потому были ржавые, перекошенные и скрипучие, с потёками рыжей окалины по нижнему краю. Меня всегда это смешило: вход в священную, неприступную башню Древних был заперт ржавой калиткой, которую я мог играючи развалить своим мечом за пару секунд. Будто к сейфу приколотили дверь от деревянного сарая, и зачем-то охраняют её днём и ночь.

Бойцы, дежурившие внутри, узнали нас, окликнули, получили отзыв и налегли на ворот. Створки поползли в стороны со скрежетом ржавого, несмазанного железа, который был ещё более противен, чем вой осьминога, и нас впустили в прохладную тьму нижнего яруса, пахнущую сыростью, ружейным маслом и немного — остывшей кашей.

— Трофей — алхимикам, на второй, — бросила Арна страже. — И ночью удвойте дозор по нашему сектору — монстр прошёл слишком глубоко! Глаз не смыкать никому до самого утра!

— Думаешь, придут ещё? — спросил я тихо, когда мы подошли к лифту, и стража загремела тяжёлыми засовами за нашими спинами. — Мне можно броню не снимать?

— Я думаю, что лучше удвоить дозор зря, чем не удвоить вовремя, — ответила она и приложила ладонь к чёрной панели на стене.

Глянцевый прямоугольник под её рукой ожил, по его краю вспыхнул голубой свет, и где-то в глубине Столпа едва слышно загудело.

— Сегодня я освобождаю тебя от несения дежурства, — сказала Арна, повернувшись ко мне лицом. — Инициация случается у Арха единственный раз в жизни, и я очень хочу, чтобы твоя жизнь в этот момент не оборвалась!

Глава 2 - Судьбоносный подарок

Лифт Древних — кабина из чёрного металла, которая сама собой ползёт вверх по шахте без всяких канатов и противовесов — ещё одно чудо, которым мы давно перестали восхищаться, как перестают восхищаться рассветом, видя его каждое утро. Чёрные двери бесшумно закрылись, она едва заметно дёрнулась, низко загудела и поехала вверх.

Мои друзья сразу ожили. Стоило закрыться дверям, как из четвёрки разом выветрился весь страх, и они принялись за меня. Так у нас заведено с самого детства: после Охоты тебя обязательно обстёбывают, и чем ближе ты был к смерти, тем злее и заковыристее шутки.

Это вместо благодарности богам. Боги у нас — Древние, а Древние, как известно, давно мертвы и в славословиях не нуждаются. Поэтому благодарить приходится друг друга, а самый верный способ сказать спасибо живому — это от души над ним поглумиться.

— Слушай, Арл, — начал Кабан, разглядывая мою распоротую спину с наигранным восхищением знатока, — а я всё думаю, чего она тебя именно по спине-то приласкала?

— Когтями, — ответил я устало. — Третий раз повторяю…

— Не-не-не! — Кабан поднял толстый палец. — Я тут, пока тащил, всё обдумал, времени было навалом. Алхимики же осмотрят тушу, да? И знаешь, что они скажут? Что эта радужная красотка была дамой. Самкой, в смысле!

— И что?

— А то, — встрял Рыжий с самым серьёзным выражением лица, на какое был способен, — что дамы просто так спину ногтями не царапают. Это — знак внимания. Это, можно сказать, признание и приглашение!

— Любовь это, — кивнул Шныра. — Чистая любовь с первого взгляда. Она тебе всю спину расписала, как горячая девка умелому кавалеру, а ты на неё — с обнажённым клинком!

— Не клинок ты должен был обнажить, — мечтательно протянул Дрозд, закатив глаза. — У неё восемь рук, Арл, восемь! Она тебя ими во всех местах сразу приласкать хотела, а ты её — мечом по самому нежному!

— Грубиян, — сказал Кабан и сокрушённо покачал головой.

— Мужлан, — поддакнул Рыжий.

— Вдовец, — заключил Шныра.

Парни ржали, толкаясь в тесной кабине плечами и локтями, и я тоже хмыкнул — отказать им в этом было бы свинством. Вот только смех их звучал натянуто — не так звонко и беззаботно, как несколько лет назад.

В тринадцать мы стебались по-настоящему — на равных, грязно и от души, потому что были мальчишками, которых гоняли наставники и которые таскали с кухни недозволенное, получая за это наказания. А теперь между нами стоял мой статус, безмолвный и громоздкий, как лишний пассажир в тесном лифте.

Мы повзрослели и остро чувствовали это. Оттого каждая шутка чуть-чуть фальшивила, как струна, которую тронули слишком осторожно, боясь порвать.

Парни — бойцы Дома. Хорошие и верные друзья, отличные ребята, кроме которых у меня никого не было и, скорее всего, уже не будет, но всего лишь люди. А я завтра стану настоящим Архом.

Моя кожа будет твердеть и превращаться в живую броню, которую сможет пробить только клинок Арха. Глаза нальются янтарём. Скорость движений вырастет в несколько раз, и я перестану быть котом, которого периодически натравливают на полудохлую крысу.

Я стану тем, чего боятся до дрожи в коленях и от чего убегают зигзагами так же, как от монстров, пришедших из-за Барьера. И тогда между нами встанет не только статус. Между нами встанет моя чудовищная сила, а с силой не шутят и над ней не глумятся в тесных лифтах, где любое неосторожное движение может привести к смерти.

Парни это понимали, поэтому и кричали громче обычного — провожали. Так провожают друга, который уезжает далеко и, скорее всего, навсегда. Все понимают, что писем не будет, и потому говорят особенно громко и смеются особенно охотно, лишь бы не молчать.

Лифт остановился на втором ярусе.

— Наш этаж — выходим, парни, — сказал Кабан, вздохнув, и посмотрел мне в глаза. — Пока, Арл, сегодня ты снова нас спас…

— С нас причитается, — добавил Дрозд уже из коридора, придерживая дверь лифта плечом.

— Запишите на счёт, — отозвался я. — Рассчитаетесь, когда стану Архонтом!

— Ага, — сказал Шныра, и в голосе его не было ни капли яда, как обычно. — Когда станешь Архонтом, ты нас и не вспомнишь…

Он сказал это горько, без всякого упрёка, и тут же ушел в глубину коридора, чтобы я не успел ответить. Шныра правильно сделал, потому что ответить мне было нечего.

Двери сошлись, отрезав меня от удаляющихся голосов приятелей, и кабина поехала выше, на этаж, где расположены мои покои, в которые никто кроме меня и слепых слуг никогда не заходил.

Мы остались вдвоём с Арной и она сняла шлем.

Арна — не Арх, и ей не нужно было прятать от меня лицо, которое я мог представить в любое мгновение до последней чёрточки. Она была невообразимо красива: длинные чёрные волосы, высокие, чётко острые скулы, пухлые, манящие губы и серые глаза, которые смотрели на меня с привычной насмешкой, обещавшей, что мой вечер закончится как всегда — в одиночестве.

Она сделала шаг навстречу, и началась наша обычная словесная игра, которой у нас заканчивается каждая Охота. Арна считает, что эти пикировки нужны, чтобы стравить адреналин, бушующий в крови после боя. Может, для неё это работает именно так. Для меня же всё наоборот — каждая такая пикировка туже закручивала во мне ту самую пружину, которую полагалось расслабить, но в этом я предпочитал не признаваться даже себе, не то что ей.

— Седьмое, — сказала она.

— Что — седьмое?

— Седьмое спасение — я веду счёт, — она склонила голову набок. — Должна бы тебя поблагодарить…

— Девять, — прервал её я.

— Что — девять?

— У кошек девять жизней, — пояснил я. — Ты бы выкарабкалась и без моей помощи. Осталось ещё две.

— Лестно слышать, что ты считаешь меня кошкой…

— Командиром личной охраны Архонта, — поправил я. — Который иногда дерётся как кошка. Это комплимент твоей работе, не тебе лично…

— Скучный ответ!

— Зато честный, — я пожал плечами, и едва не поморщился от боли, прострелившей лопатку. — Я вообще скучный, если ты заметила…

Она усмехнулась — той своей усмешкой, от которой её лицо и впрямь делалось кошачьим и опасно-притягательным. Передо мной стояла кошка, которую только что вытащили из драки и которой это понравилось. Кошка, которую хочется приласкать, несмотря на то, что в ответ она цапнет за руку.

— У тебя под броней кожа располосована, — сказала она, взяв меня за плечи, и развернув к себе спиной. — Знаешь, что подумают твои дорогие братья, если увидят?

— Что ты поцарапала меня в порыве страсти?

— Не угадал. Они подумают, что кто-то тебя отметелил, а ты не смог за себя постоять. И отметелят ещё раз, в воспитательных целях. У Архов Восьмого Дома богатое воображение по части того, как навредить ближнему, и оно у вас работает идеально в любых ситуациях!

— Не без того, — согласился я и повернулся к ней лицом, точнее, забралом. — Они ничего не подумают, потому что к утру всё затянется. Я же Арх. Ну, почти Арх. Завтра пройду Инициацию, и царапин больше не будет…

Что-то в её лице дрогнуло. Едва заметно — на одно биение сердца, но я тренировал распознавание угроз с восьми лет, а заодно научился читать и то, что таится в человеке глубже, чем он осознает. Вот только Арны это не касалось, за все десять зим я ещё не видел на этом лице ни одной щели, через которую можно было бы заглянуть внутрь.

— Завтра, — повторила она тихо, будто пробуя слово на прочность.

— Завтра, — подтвердил я.

В этот момент наша игра сломалась. Обычно мы пикируемся долго, по кругу, как два фехтовальщика, которые разминают кисти. Кто кого переострит. Это давно стало привычкой, но сейчас Арна неожиданно растеряла весь свой шутовской настрой, и всё острое и кошачье исчезло, оставив лишь жесткость и усталость.

— Лучше бы ты думал не о моих ногтях, а о своей технике, — серьезно сказала она. — Ты опять рубил с открытой спиной. Сколько раз я тебе говорила: меч Арха не прощает широкого замаха. Без брони, подаренной Стражем, это может стоить жизни!

— До завтра потерплю, — сказал я. — А после Инициации обрасту своей и буду резать сплеча что-угодно — никто больше слова не скажет!

— До завтра, — снова задумчиво повторила Арна.

Она смотрела в моё зеркальное забрало, в котором отражалось её собственное лицо, чуть искажённое выпуклостью стекла, и молчала, а я не знал, что с этим делать, потому что молчать Арна умела ещё хуже, чем я.

— Арл, — сказала она наконец.

— Что? — переспросил я.

Арна сунула руку в карман бронекостюма, и вытащила что-то на тонком чёрном шнуре.

— Поздравляю тебя с днём рождения, — сказала она.

— Поздравлять заранее — дурная примета, — ответил я. — Полночь ещё не пробила — поздравишь завтра.

— Не завтра — сейчас! — Арна не улыбалась, и от отсутствия улыбки её лицо казалось незнакомым. — Это мой подарок. Возьми.

На её ладони лежал тонкий чёрный диск размером с золотую монету. Гладкий по краю и шершавый посередине. Я узнал материал сразу — это был Артефакт Древних, сделанный все из того же чёрного, ни на что не похожего материала, из которого созданы Столпы и Обелиск.

Откуда у командира охраны артефакт Древних — вопрос, который в нашем Доме лучше не задавать вслух, а ещё лучше — не задавать и про себя. Их хранят в подземельях Столпов, под замком, под охраной Стража, и за один такой диск иной младший Арх удавил бы старшего голыми руками и не поморщился. А она протягивала его мне так просто, будто дарила монету, не золотую даже, а медную.

— Я не могу это взять, — сказал я, и это была не вежливость.

— Можешь! — Её пальцы сомкнулись на моём запястье — крепко, как в боевом захвате, которым она учила меня с детства. — Обещай, что сегодня наденешь его на шею. И будешь спать в нём. Сегодня — обязательно. И завтра, когда пойдёшь к Стражу — тоже!

— Арна, что это…

— Обещай! — она впервые за вечер посмотрела мне прямо в забрало, в то место, где находились мои глаза, будто видела их через зеркальное стекло. — Слышишь? Просто пообещай, что наденешь прямо сейчас и будешь думать обо мне! Я никогда тебя ни о чём не просила, и вот — прошу первый раз в жизни!

Это была правда. Она приказывала, гоняла, лупила, насмехалась — но не просила. И само это слово в её устах, «прошу», прозвучало так чужеродно, что у меня по спине, поверх ещё саднящих ран, пробежал холодок.

Этот разговор был непохож на наши обычные игры. В нём не было ни насмешки, ни вызова, ни той лёгкой досады, с какой Арна всегда заканчивала вечер. Было что-то другое — тяжёлое и торопливое, как будто времени осталось куда меньше, чем показывал ровный гул поднимающегося лифта.

Я взял диск из её рук.

— Обещаю, — сказал я. — Надену сегодня же. Буду спать в нём и думать о тебе — куда я денусь, ты же мой кошмар, приходящий по расписанию — являешься во сне каждое утро без приглашения!

Шутка вышла плоской, но я хотел вернуть разговор в привычную колею, в безопасную пикировку, где всё понятно и где никто не дарит артефактов Древних и не говорит «прошу».

Арна не сменила настрой и не поддела меня в ответ. Она лишь улыбнулась — почему-то грустно, совсем не по-кошачьи, и эта грусть не понравилась мне куда больше, чем самый болезненный удар во время тренировки.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо, Арл.

Лифт мягко вздрогнул и остановился. Прозвучал короткий сигнал — звон колокольчика, извещавший, что мы прибыли на мой ярус.

Двери поползли в стороны.

Арна провела ладонями по моему искорёженному нагруднику и легко подтолкнула меня к выходу.

— Иди, — сказала она. — И обязательно выспись — завтра будет тяжёлый день!

Я шагнул из кабины в коридор. Двери закрылись, и кабина понеслась вверх, унося Арну на верхний этаж — к отцу. И только тогда я понял, что было не так. Меня тревожило не то, что Арна сказала. Меня тревожило то, чего она не сказала.

Она не пожелала мне удачи.

Завтра я иду к Стражу. Завтра я лягу под жвало древнего чудовища, которое почитают как священного зверя Древних, и дам ему ужалить меня в основание черепа, и либо встану Архом, либо не встану вовсе — третьего исхода Инициация не предлагает.

И за все десять зим, что Арна меня растила, гоняла, лупила деревянным мечом по рёбрам и острым словом по самолюбию, ни разу не было такого, чтобы перед серьёзным испытанием она не сказала мне на прощание своё обычное и сухое: «Не сдохни». Это было нашим паролем, заменявшим и объятия, и поцелуи, и всё то, чего между нами быть не могло.

А сегодня — перед самой главной Охотой в моей жизни — не сказала ничего.

Тревожная мысль мелькнула где-то на самой границе сознания — короткая, острая, как блик на клинке, и тут же уступила место другим, более насущным: усталости, голоду, саднящей спине, дурацкому желанию просто лечь и ничего не делать. Отходняк ещё гулял по телу горячими волнами, и думать связно получалось плохо, мысли расползались, как ртуть по столу.

Я отбросил тревогу — потом. Всё потом.

Покои встретили меня тишиной. Скромные покои для младшего, неинициированного сына: голые чёрные стены, узкая жёсткая кровать, окованный сундук и простой деревянный стол. Никакой роскоши верхних ярусов, никаких ковров и светильников Древних — обычные масляные лампы, вода в кувшине и холод, который к утру забирается под одеяло.

Я прошёл в купальню и принялся стаскивать с себя бронекостюм. Снимался он тяжело — спёкшаяся кровь приклеила обрывки подкладки к коже, и каждый рывок отзывался болью, как будто раны вскрывали заново.

Бронепластины на нём были не порваны, а рассечены. Ровно и чисто, как будто над ними поработал не коготь Скверны, а клинок Арха. Я посмотрел на спину в большом зеркале, повернувшись через плечо.

На окровавленной правой лопатке, осталось три подсыхающих царапины. К утру не останется ничего: ни рубцов, ни памяти о ранении. Кожа снова станет гладкой и нежной, как задница у младенца.

Регенерация — так это называли Древние. Главное, чтобы голову не отделили от позвоночника — всё прочее тело отрастит снова, медленно и мучительно, но отрастит. Вот только от боли регенерация не спасает совсем, и мои дорогие братья режут меня мечами на каждом спарринге, словно боевой манекен Древних, прекрасно зная, что к завтраку я буду цел.

Если бы шрамы оставались, я был бы одним сплошным шрамом от макушки до пят, ходячей картой всех своих неудач. Старшие братья и отец не жалели меня никогда — ни в восемь зим, ни в двенадцать, ни сейчас. Завтра я наконец обрету силу Древних, и тогда посмотрим — кто и кого будет резать на лоскуты в тренировочных залах.

Я стянул с себя остатки доспеха, бросил их кучей на пол, потом — окровавленную нательную рубашку, и повернулся к зеркалу лицом. Немного помедлил, а затем снял шлем.

В зеркале отражался мой главный секрет. Тот, о котором во всей Архее знают пять человек — отец и четверо старших братьев. Тот, за который меня убили бы, открой я его хоть одной живой душе.

Из зеркала на меня смотрел не Арх.

У Арха лицо похоже на морду летучей мыши — сплющенное, складчатое, усеянное бородавками и короткими отростками, похожими на крысиные хвосты, а кожа белёсая и сморщенная, обвисшая влажными складками. Архи зовут это благословением. Печатью Стража. Знаком избранности. Они носят свои маски из радужной кожи Скверны не только чтобы прятать лица от людей, но и потому, что под маской — то, на что без привычки тяжело смотреть даже своим.

А из зеркала на меня смотрел обычный человек.

Гладкая, загорелая кожа — не белёсая, не складчатая, тёплого живого цвета. Аккуратный прямой нос. Четко очерченные скулы и полные губы. Черные брови, и черные, как у Арны, волосы, слипшиеся от пота. Никаких бородавок. Никаких хвостов. Никакой печати благословения.

Наверное, это лицо можно было назвать красивым. Я не знал точно — в человеческой красоте я разбирался плохо, тем более — в мужской. Мне не на чем было учиться: вокруг меня всю жизнь были либо уроды-Архи под масками, либо простые люди, которых волновал только хлеб насущный, а на собственную внешность было наплевать.

Меня же оценивали иначе. Меня оценивали как боевую единицу. Идеально двигаешься? Хорошо рубишь? Быстро встаёшь после удара? Молодец, заготовка удалась! На лицо твоё всем плевать — оно всё равно под зеркальным забралом, и какая разница, что там — морда летучей мыши или человеческое лицо, лишь бы из-под забрала смотрел тот, кто режет Скверну.

Я провёл пальцами по гладкой щеке, чувствуя под ними живое тепло. В зеркале отражался сын Архонта, который выходит в Круг, режет Скверну клинком Древних, готовится завтра лечь под Стража, а под маской прячет не уродство, а его отсутствие. Самая нелепая тайна на свете: все вокруг прячут уродство, а я — красоту.

Отец говорил, что после Инициации это пройдёт. Что укус Стража перестроит меня всего — в том числе лицо, и я наконец стану выглядеть как все Архи — складчатым, белёсым и благословенным. И я, честное слово, не знал, радоваться этому или нет, и не мог решить уже которую ночь подряд.

С одной стороны — стать противной самому себе образиной не хотелось. Я привык к этому лицу. Оно было моим, единственным и родным. Да, я не способен оценить его красоту, но уродство я бы оценил быстро, исходя из отвращения, которое вызывали во мне белёсые складки родни.

С другой стороны — оставаться чужим среди своих было ещё хуже, чем стать уродом. Всю жизнь прятаться. Всю жизнь скрывать лицо под забралом. Всю жизнь знать, что если хоть раз снимешь маску не там и не перед тем, то перестанешь быть сыном Архонта и станешь загадкой, которую остальные семь Домов разгадают единственным надежным способом — отделив голову от позвоночника.

До Инициации оставалась всего одна ночь. В том, что выживу, я, как ни странно, почти не сомневался. Сразиться со Стражем — то есть вынудить его обратиться в особую форму, дать ужалить себя в основание черепа и не умереть — это звучит страшно только для тех, кто никогда не выходил в Круг против Скверны и не знает, что такое настоящий страх.

Достойный претендент должен лечь под Стража после ритуального танца с мечом в руках. Лечь добровольно. Подставить шею чудовищу и не дёрнуться. Вот, собственно, и весь обряд: доблесть Инициации сводится к тому, чтобы по своей воле не уклониться от удара ядовитого жала. Я семнадцать зим только и делал, что учился уклоняться от ударов, а завтра должен буду один-единственный раз изменить себе — и в этом, если вдуматься, и есть некая злая ирония.

Меня волновало не это, а каково это — стать равным легендарным Древним. Почувствовать, как кожа твердеет и превращается в абсолютную броню. Обмануть время и начать двигаться быстрее, чем движется мир. Стать Архонтом, а быть может и легендарным Археем, который соберет под своей дланью все восемь Столпов, и откроет врата Обелиска, ведущие в Рай.

Архей, Рай, врата в Рай — всё это детские сказки, которыми нас пичкают наставники, чтобы мы охотнее лезли под когти Скверны. Сегодня я лягу спать обычным человеком с гладкой кожей и красивым лицом, а завтра стану уродом и распоряжусь навсегда выбросить зеркало из своих покоев.

Я отвернулся от зеркала и перевел взгляд на подарок Арны, который лежал рядом с раковиной и поглощал свет. Не отражал, как грифель карандаша или уголь, а именно поглощал, словно дыра в пространстве, аккуратно вырезанная по форме монеты.

Я аккуратно взял его в руки и поднёс к лампе. Диск был тонким, лёгким, шершавым посередине и гладким по ободу. Никакого узора, никакого знака, ничего, за что мог бы зацепиться глаз. Просто кусочек той же мёртвой черноты, из которой Древние создавали свои артефакты.

Зачем он? Что в нём заключено? Почему Арна так настаивала, чтобы я не только спал в нём, но и появился перед Стражем? И откуда он у неё вообще — такие вещи держат под счётом в подземельях и не выдают даже наследникам?

Вопросов было много, ответов — ни одного, а сил думать — и того меньше. Я повертел диск в пальцах ещё немного, ничего не понял и решил, что буду думать об этом потом. Я повесил его на шею и шагнул в душ. Пообещал ведь, а обещания, данные Арне, я привык держать.

Меня не отпускала тревога — нетипичное прощание Арны, несказанные слова, её затаённая грусть и поведение, не похожее на привычное. Я чувствовал, что во всём этом есть какой-то скрытый смысл, который я пока не разглядел, как не разглядел сегодня в бою мелкое щупальце у себя за спиной, но решил, что и об этом, и о завтрашней Инициации подумаю утром.

А сейчас постою под холодной водой, дам отходняку после боя догореть, ранам на спине затянуться, а суматошным мыслям — замедлить свой бег. Пусть и эта тревога, и Страж, и чёрный диск на моей шее, и манящая кошачья улыбка Арны подождут до утра. В конце концов она права — перед Инициацией нужно как следует выспаться.

Глава 3 - День рождения

Я проснулся от собственного стона, когда рассвет за окном только занимался. Как и всегда, мне снилась Арна. Несколько секунд я молча пялился в черный потолок, приходя в себя, а затем приподнял простыню, посмотрел на мокрый живот и тихо выругался — придётся снова идти в купальню.

Сегодня мне исполнилось семнадцать зим. Эта ночь была последней перед Инициацией, Архея вела непрекращающуюся войну со Скверной, отец и братья на верхнем ярусе ворочали судьбами миллионов людей в восьмом секторе, а мой разум упорно тратил большую часть ресурсов на решение главного вопроса — как затащить в постель симпатичную девушку.

Я скатился с кровати, прошлёпал босыми ногами в купальню и встал под воду. Здесь она холодная — горячая есть только на верхних ярусах, где живёт отец и братья. Я давно к этому привык и не возмущался, к тому же именно холод мне сейчас и был нужен. Он бил по плечам мелкими злыми иглами, прогоняя остатки сна, и образ Арны — её длинные тёмные волосы, возбуждающий прищур глаз и полуоткрытые губы таяли под напором жалящих кожу струй.

Голову вновь начали занимать практичные, но порядком надоевшие мысли. Об Инициации. О силе Древних, которой я сегодня овладею. Овладею впервые в жизни, как овладею рано или поздно юной красавицей, ещё не зная толком, что с ней делать, но твёрдо зная, что хочу этого.

Я поймал себя на дурацком сравнении и усмехнулся. Один и тот же образ что для женщины, что для могущества. Видимо, у меня в голове для всего ценного припасена одна полка, и полка эта подписана коротко: «Хочу!».

Я домылся, растёрся жёстким полотенцем докрасна, прошествовал к сундуку и откинул тяжёлую крышку. В нем лежали мои костюмы. Они были похожи один на другой, как капли воды из одного кувшина: все чёрные, все бронированные, с жёсткими сегментами на груди и спине, имитирующие кожу инициированного Арха в боевом режиме. Живую броню, которой у меня пока не было, повторить невозможно, эти костюмы были имитацией из стали и дублёной кожи.

Сегодня я стану таким же, как отец и братья. Инициированным. И тогда мне будет нипочём почти всё в этом мире: и когти Скверны, и пули Древних, и даже их огонь. Кожа сама собой нальётся чернотой и затвердеет в абсолютную броню, которую не возьмёт ничто, за исключением мечей Архов, конечно.

Чтобы заполучить всё это — абсолютную броню, силу, скорость и янтарные глаза, мне предстоит спуститься в основание Столпа, в зал, где держат Стража, и пережить встречу с ним, позволив ужалить себя в основание черепа.

Я взял в руки первый попавшийся костюм, подержал его перед собой и бросил обратно в сундук. Это был ещё один опостылевший панцирь и шлем с зеркальным забралом, которые превращают мир в ровную картинку и заодно прячут моё лицо и тело от всех. Сегодня, в последнее утро, когда я ещё был тем, кем родился, надевать бронекостюм не хотелось.

Я решил не изменять собственной традиции. Она простая, тайная и наказуемая: каждый день на рассвете, пока Восьмой Дом спит, я выхожу на балкон голым и подставляю тело ласковому солнцу.

Отец и братья не видели меня обнажённым уже несколько лет. Я об этом заботился особенно тщательно, потому что жизнь моя как раз и держалась на этой заботе. Я даже думать боялся, что они со мной сделают, если увидят меня таким: загорелым, мускулистым и с гладкой бархатной кожей без единой белёсой складки.

Белые, похожие на оживших мертвецов тела моих братьев и отца вызывали у меня глухое, телесное отвращение, в котором я не признался бы и под жвалом Стража. Их обвисшие кожные складки. Их бородавки и крысиные хвосты на лицах. Их голоса, звучащие будто из-под земли. Я рос среди них, был их кровью и будущим оружием Дома, но всё во мне сжималось, когда кто-нибудь из них снимал маску в полумраке верхнего яруса и поворачивал ко мне сплющенное лицо с влажной прорезью вместо рта.

А ещё — чего уж там — я просто любил нарушать запреты. Эта любовь возникла задолго до физического отвращения к телам родственников. Запретов в Доме хватало, а способов их нарушить, не попавшись — куда меньше, и каждый такой способ я берёг, как скряга бережёт монету.

Я толкнул дверь плечом и вышел на балкон.

Утро встретило меня прохладой и светом. Балкон моих покоев располагался в глубокой нише Столпа и солнце заглядывало в эту глубину лишь ранним утром. Я оперся ладонями о холодный чёрный парапет, который не нагревается даже под лучами полуденного солнца, и посмотрел вдаль.

Внизу, у самого подножия Столпа, блестел тёмной полосой наполненный водой ров. Несколько метров отвесной черноты, а ниже — вода, глубокая, неподвижная, отделяющая Столп от выжженной, пустой земли, простирающейся до Барьера, из-за которого лезла в наш мир Скверна. А за ним, у самого горизонта, в незримом центре Круга возвышался Обелиск.

Чёрный, матовый цилиндр колоссальных размеров, такой огромный, что издали казался горой правильной, противоестественно идеальной формы. Источник Скверны. Оттуда, из его глубин, из невидимых отсюда Врат, в Архею приходила Скверна. Врата же открывались, когда им вздумается, не спрашивая позволения у Архов, людей, и давно умерших Древних.

Восемь Столпов стояли по кругу, как восемь часовых, и каждый охранял свой сектор Археи — огромный треугольник земли, простирающийся до самого океана, которого я никогда в жизни не видел.

Я смотрел на Обелиск и уже в который раз мечтал о том, что однажды преодолею Барьер, дойду до огромного чёрного цилиндра и разгадаю все его секреты.

Шлем ещё не был надет. Бронекостюм — тоже. И я, последний день в жизни оставаясь человеком с человеческим лицом и человеческой кожей, с удовольствием подставлял обнажённое тело тёплым лучам рассветного солнца.

Висящий на груди подарок Арны тонко запищал и завибрировал. Я опустил взгляд и застыл от удивления. Из чёрного диска исходил звук, который он издавать не должен.

Я сорвал шнур через голову и поднёс диск к лицу.

— Арл, — раздался искажённый, словно процеженный сквозь воду голос Арны. — Слушай и не перебивай, у тебя очень мало времени. Ты должен немедленно покинуть Столп. Прыгай с балкона в ров. Сейчас же. Прыгай, если не хочешь сдохнуть в собственный день рождения. У тебя есть тридцать секунд.

Я открыл рот.

— Не отвечай, я всё равно тебя не услышу, — добавила она, будто меня видела. — Просто прыгай! И прощай, мой юный, несостоявшийся любовник!

— Арна! — заорал я и сжал диск в кулаке так, что чёрные грани впились в кожу до крови. — Арна!

Диск безмолвствовал. Шершавый и мёртвый кусок черноты вновь замолчал, как молчит в этом мире, что сделано Древними. Всё, кроме их оружия.

Несколько ударов сердца я стоял с зажатым в кулаке артефактом и не делал ровным счётом ничего. Это были самые длинные секунды в моей жизни. Затем разум, который столько лет тренировали наставники, включился и принялся за работу.

Я размахнулся и отбросил диск от себя — инстинктивно, как отбрасывают уголёк, обжёгший пальцы. Чёрная монета мелькнула в утреннем свете, перелетела через парапет, а потом исчезла в тёмной полосе рва.

Первый порыв был логичным и объяснимым — броситься внутрь Столпа, чтобы предупредить о нападении и поднять охрану. Заорать во весь голос, что нас предали, спасти Дом и столь ненавистных мне отца и братьев.

Я даже шагнул к двери, но было поздно — из коридора раздавался стук тяжелых сапог. Люди шли не так, как ходит охрана Дома — вразнобой, переговариваясь и шаркая. Они бежали к цели, получив приказ и короткий срок, в который его необходимо выполнить. Так не приходят будить именинника.

Я метнулся обратно в комнату — голый, ещё мокрый после душа, с бешено колотящимся сердцем, и сорвал свой меч со стойки у кровати. Чёрный, матовый, лёгкий до неправильности клинок Арха — был единственной по-настоящему ценной вещью в этих стенах, не считая моей собственной шкуры.

Надевать костюм было некогда. Натягивать шлем — тем более. Отпущенные Арной тридцать секунд стремительно таяли, и я не знал, сколько их осталось — пять, три, или ни одной.

Я снова выскочил на балкон с мечом в руке, посмотрел вниз и застыл у парапета. Чтобы не превратиться в фарш, нужно было прыгнуть с огромной высоты в тёмную полоску воды внизу — ровно в середину, туда, где глубина рва максимальная.

Ров вокруг Столпа выкопали не для красоты и не для отвода глаз. Он появился давным-давно — против тех порождений Скверны, что лезут из-за Барьера под землей и не любят воды. Ров был секретным планом отхода, последним рубежом, о котором мне несколько лет назад рассказал отец. План был незамысловат: если совсем припёрло — прыгай в ров.

Для Арха, прошедшего Инициацию, чьё тело защищает абсолютная броня, прыжок в воду с такой высоты — пустяк. Инициированный Арх, говорят, даже с крыши Столпа спрыгнуть может. Приземлится на землю мягко, как кошка, встанет, отряхнётся и пойдёт дальше. Наверное, может. Вот только Инициацию я ещё не прошёл.

Я умел плавать. Я знал этот ров как свои пять пальцев — его глубину, его течение и пологий склон на противоположной стороне Столпа, по которому можно выбраться на сушу. Но с такой высоты я не прыгал ещё никогда, и тело при всей моей выучке, предательски сопротивлялось, упиралось руками в парапет и не желало прыгать за край.

Раздались громкие удары в дверь.

Я одним слитным движением вскочил на парапет, глубоко вдохнул полной грудью, до ломоты в рёбрах, как учили перед нырком, и в тот самый миг, когда дверь моей спальни разлетелась в щепки, шагнул в пустоту.

Главное — шею не свернуть. Это единственное, о чём я успел подумать в полёте перед тем, как врезаться в воду. Он был коротким и длинным одновременно — время в падении играет с человеком злую штуку, растягиваясь, словно горячая смола.

Я летел ногами вниз, прижав меч к бедру, и уже видел, что войду в воду ровно, под нужным углом, как входил сотни раз, прыгая в воду с куда меньшей высоты, но второй этаж Столпа взорвался.

Из окон казармы, где спала четвёрка моих друзей, вырвался огонь. Вспышка ударила сбоку, меня качнуло волной горячего давления, рассчитанная траектория изменилась, и я рухнул в ров словно камень.

Вода обожгла тело, словно кипяток, хотя была ледяной. Мне показалось, что с меня содрали кожу живьём, пах взорвался такой болью, что в глазах вспыхнуло белое сияние, и мой крик захлебнулся раньше, чем родился, потому что рот был полон воды. Я стремительно погружался в тёмную глубину, корчась от боли, а земля над водой сотрясалась от взрывов.

Я чувствовал их всем телом, через водную толщу. Бух. Бух. Бух-бух. Бух. Напавшие методично били по нашему Столпу оружием Древних, не думая о цене атаки. Они жгли боеприпасы, предназначенные для борьбы со Скверной, не думая о последствиях.

Самому Столпу было хоть бы хны. Его не берёт ничто — ни меч Арха, ни огонь Древних — он стоял тысячу лет и простоит ещё тысячу, гладкий, чёрный и равнодушный. А вот люди внутри него…

В ров начали падать обломки.

Сперва мелочь — куски кладки, искорёженное железо, горящие обрывки ткани, которые с шипением гасли, едва коснувшись воды. После нескольких особенно сильных взрывов посыпались крупные обломки. Они входили рядом со мной, прошивали прозрачную толщу длинными белыми следами пузырей и уходили на глубину. Я плыл под водой, скорчившись от боли в паху и гребя одной рукой — вторая всё ещё сжимала меч. Я так и не разжал пальцы — выучка пересилила разум, а он был занят мыслями только об одном: чтобы ни один из этих обломков не задел меня.

А потом в воду посыпались тела. Они падали в ров с громким плеском и медленно погружались в темноту, чтобы через несколько мгновений начать подъем к поверхности воды. Я старался не обращать на них внимания. Смотреть на мёртвых в бою — это привилегия будущих покойников.

Поверхность воды над головой кипела. Я видел её снизу — дрожащую плёнку света, по которой разлилось ревущее пламя. Сквозь это огненное пятно всплывать было нельзя, иначе вынырнешь головой прямо в огонь.

Лёгкие жгло. В груди ширилась тупая, давящая боль — телу был нужен воздух, и оно требовало его всё настойчивее, заглушая боль в паху и звон в ушах.

Воду пронзил очередной обломок — длинный и тяжёлый, он прошёл в полуметре от меня, обдав горячим потоком, и стремительно ушёл на дно.

Меня замутило. Не от страха — от удара по голове, который я, кажется, всё-таки получил при входе в воду или от близкого взрыва, потому что мир под водой начал заваливаться набок, тошнота накатывала волнами, и мне отчаянно захотелось опуститься на дно, залечь там без движения и навсегда погрузиться в спасительную темноту.

У меня было сотрясение мозга. Я знал это состояние благодаря братьям: они щедро угощали меня тяжёлыми тумаками довольно часто, чтобы научиться узнавать его по первому накату дурноты.

Я перевернулся на спину, всплыл в узком просвете между двумя огненными пятнами, выставил из воды лицо, сделал короткий и жадный, обжигающий гарью глоток воздуха, и снова ушёл под воду.

Не обращая внимания на боль и тошноту, я упрямо грёб на противоположную сторону Столпа. Подальше от главного входа, казарм, огня и сыплющихся с верхних этажей мёртвых тел. Там есть пологий склон. Там можно выбраться. Если выбраться вообще можно.

Пространство сотряс новый взрыв. Он ударил сначала по барабанным перепонкам, а затем по всему телу — резким перепадом давления, будто кто-то стиснул меня в гигантском кулаке и тут же разжал. Следом в ров рухнуло что-то большое.

Я не увидел, что именно, лишь почувствовал, как вода вздыбилась, поднявшийся поток подхватил меня, будто щепку, швырнул вбок и припечатал спиной к каменной стенке рва, выбив из лёгких остатки воздуха.

Удар о стену смягчила вода, но затылок взорвался болью. В глазах полыхнуло и погасло. Я сполз по стене и снова погрузился в воду, почти не понимая, где верх, а где низ.

В ушах стоял ровный высокий звон, заглушавший даже грохот наверху. Тошнота сделалась сплошной. Всё тело болело так, будто меня пропустили через мясорубку и кое-как собрали обратно, а голова раскалывалась изнутри, и каждый удар сердца отдавался в висках вспышкой острой боли. Я завис в тёмной воде, оглушённый, разбитый, не понимающий уже ничего, кроме одного: если сейчас вдохну — вдохну воду. А если вдохну воду — сдохну.

Тело настойчиво хотело сдаться. Разум очень убедительно объяснял, что можно перестать бороться. Что это больно, бессмысленно, что все родственники и друзья мертвы, что Восьмого Дома больше не существует, и что можно просто уснуть прямо здесь, в холодной черноте.

Я не сдался, потому что под терзающей тело болью, звоном в ушах и тошнотой во мне сидела простая упрямая штука, которую не вышибить ни контузией, ни взрывом, ни предательством — жадное, злое и расчётливое желание выжить.

Я достиг дна, оттолкнулся от него, и упрямо поплыл дальше. Грёб под водой, сколько хватало воздуха, потом всплывал — не всем телом, а только лицом, перевернувшись на спину, чтобы аккуратно, по-воровски втянуть глоток воздуха сквозь стиснутые зубы, затем снова уходил вниз, и снова грёб.

На земле царил ад. Я видел его фрагменты в те короткие мгновения, когда лицо оказывалось над водой. Огонь, стекающий по чёрной, не желающей гореть поверхности Столпа. Синее утреннее небо, ещё час назад чистое, а теперь обезображенное жирными клубами чёрного дыма. И вооружённые люди, перемещающиеся у подножия Столпа. Я нырял обратно раньше, чем успевал разглядеть больше.

На третьем или четвёртом таком нырке я понял, что меча в руке больше нет. Чёрный клинок Арха, который я не выпустил даже при ударе о воду, всё-таки выскользнул из пальцев. Видимо, когда меня швырнуло потоком воды о стену, или немного раньше — я не запомнил. Он остался где-то на дне рва, в холодной черноте, среди обломков и мёртвых тел.

И это, наверное, было к лучшему. Безоружный голый мальчишка в воде — никто. А мальчишка с чёрным клинком Арха вызвал бы подозрения и опасные вопросы: откуда у меня меч Арха, кто я такой и чей я сын.

Я плыл медленно, потеряв счёт времени. Отвлекался от боли и тошноты, считая гребки. Боль из острой и режущей превратилась в тупую и затухающую, тело в ледяной воде промёрзло до костей, и меня била крупная дрожь, отнимая последние силы.

Регенерация потихоньку делала свою работу под кожей — сшивала, латала и восстанавливала, но она не спасала ни от холода, ни от тошноты, ни от усталости.

Дальняя сторона Столпа приближалась мучительно медленно. Здесь, в тени башни, огня на воде уже не было, обломки сюда почти не долетали, и можно было плыть, не вжимая голову в плечи в ожидании, что ее пробьёт что-то тяжелое. Грохот наверху прекратился. То ли всё, что могло уже сгорело, то ли нападавшие добились своего — убили всех Архов нашего Дома и больше не тратили драгоценное оружие Древних на догорающие внутренности Столпа.

Обессиленный, дрожащий, наглотавшийся воды и гари, я наконец доплыл до пологого склона на дальней стороне рва — единственного места, где можно было выбраться на землю. Я знал этот склон как свои пять пальцев, потому что тысячу раз пробегал по нему на тренировках — Арна часто гоняла меня здесь с деревянным мечом в руках, пока я не валился с ног от усталости.

Арна. Это она велела мне прыгать. Это её подарок спас мне жизнь за тридцать секунд до того, как чужие сапоги выбили дверь спальни. Это она не пожелала мне вчера удачи и подарила артефакт вместо напутствия, потому что знала, что случится сегодня.

Об этом я подумаю потом.

Я уцепился слабыми, негнущимися пальцами за чёрный край склона, подтянулся и вынырнул из воды по грудь, жадно хватая ртом воздух и моргая, чтобы согнать с глаз пелену. Чёрный ствол пистолета Древних смотрел мне прямо в лицо.

— Привет, малец, — прозвучал насмешливый голос его обладателя.

Я снова погрузился в воду, резко оттолкнувшись руками от парапета, и едва не захлебнулся — от сильного удара по голове мир перед глазами начал расплываться и стремительно погрузился во тьму.

Глава 4 - Новое имя

Меня тошнило. Тошнило не образно — от увиденного, а по-настоящему, той мутной, накатывающей волнами дурнотой, которая часто настигала после тренировок с братьями. Удар по затылку у пологого склона рва разбил мир на фрагменты, и он собирался обратно медленно и неохотно.

Всех, кто остался жив после атаки на мой Дом, выстроили перед Столпом. Бойцы напавших на нас Первого и Седьмого Домов согнали к подножию башни всех подряд: от детей до глубоких стариков. Шеренга вышла длинной и кривой — её то и дело поправляли пинками и тычками прикладов, но люди снова сбивались в группы и жались друг к другу, как жмётся отара под голодными взглядами псов.

Я стоял прямо, высоко подняв голову, и со стороны, должно быть, выглядел здоровым. Внутри же мир покачивался, и каждые несколько ударов сердца к горлу подкатывал кислый ком, который приходилось проглатывать обратно.

Впервые за всю свою сознательную жизнь я оказался на улице не в броне и шлеме, а полностью обнажённым — и это меня ничуть не смущало. Казалось, что весенний ветерок колет кожу тонкими холодными иглами, и полуденное солнце не греет, а немилосердно жжёт открытые плечи.

Семнадцать зим я прятал лицо под зеркальным забралом, прятал тело под чёрным панцирем, прятал свою суть так старательно, что иногда забывал, где кончается маскировка и начинаюсь я. А теперь, когда сбросил всё это, почувствовал себя обычным голым мальчишкой, каких в любом городе за Кругом по медяку за дюжину. Никто не смотрел на меня как на младшего наследника Восьмого Дома. Никто вообще на меня не смотрел.

Захватчики Дома складывали трупы в аккуратные штабеля. Они выносили их из Столпа по двое, ухватив за руки и за ноги, и вылавливали тела из рва длинными баграми, какими в порту цепляют лодки. Работали без злобы и жалости, деловито, как мужики на покосе. Кто-то даже насвистывал. Гора мертвецов росла — медленно, но неуклонно, и от неё уже потягивало особым, ни с чем не сравнимым запахом, от которого хотелось выблевать собственный желудок.

Моих друзей среди выживших не было, а трупы, которые выносили из башни, были настолько обезображены огнём, что узнать в них знакомые лица не представлялось возможным.

Скорее всего, они все же лежали среди прочих обгорелых бойцов. Казарма была на втором ярусе, а второй ярус взорвался у меня на глазах, когда я падал в ров. Они спали там. Все четверо.

Я помяну их. Обязательно. Найду где-нибудь тихий угол, раздобуду чарку дрянного пойла и выпью одну за всех, вспоминая, как Шныра воровал лепёшки с кухни, Рыжий гордился каждой аккуратно выведенной буквой, Кабан всегда пёр напролом, а Дрозд свистел сквозь зубы так противно, что наставники грозились эти зубы повыбивать. Я выпью и помяну. Но сейчас буду думать не о них.

К захватчикам я ненависти не испытывал. Я ждал её и внимательно прислушивался к себе, но не находил ничего. Она должна была гореть во мне ярким пламенем — мой Дом уничтожили, друзей сожгли, а будущее перечеркнули за одно утро. Мне полагалось ненавидеть. А внутри было пусто и серо, как на выжженной солнцем равнине Круга.

Наверное, я не чувствовал ненависти потому, что захватчики делали ровно то же самое, что всю жизнь делали мой отец и мои братья — боролись за власть с оружием Древних в руках. Просто в это утро они оказались удачливее и сильнее, чем мы. Ненавидеть их за это было всё равно что ненавидеть Скверну за то, что она лезет из Врат Обелиска.

Архов из Первого и Седьмого Домов — тех, кто всё это устроил, я ещё не видел. Инициированные не таскают трупы и не сторожат шеренгу полуживых людишек. Для грязной работы есть бойцы, для бойцов есть командиры, а Архи наверняка праздновали победу на верхних ярусах нашего Столпа или проводили ревизию хранилищ в подвалах.

Хранилища — вот за чем на самом деле Архи приходят к Архам. Не за землёй, не за Столпом, который всё равно не разрушить, а за тем, что лежит в его подземельях: за артефактами и неиссякаемым оружием Древних. Кто владеет хранилищем, тот владеет всем. Теперь наши хранилища принадлежали чужакам, и где-то там, в чёрной утробе Столпа, белёсые уроды в радужных масках пересчитывали мою наследную долю.

В том, что отца и братьев убили, я даже не сомневался. Будь хоть один из них жив, он бы уже спустился к подножию башни с мечом в руке, и тогда все эти бойцы превратились бы в кровавый фарш за время, которое человек тратит на пару глотков воды.

Они не спустились. Значит, заколоты мечами в ратном бою — по крайней мере, так мне хотелось думать. Не потому, что я их любил. А потому, что иначе выходило, будто меня растили в страхе перед существами, которых можно зарезать спящими, как свиней, и от этой мысли делалось как-то особенно тошно.

Судьба их жён меня заботила мало. Впрочем, я их практически никогда и не видел. Жёны Архонта и старших наследников жили на верхних ярусах, в той части Столпа, куда младшему неинициированному отпрыску ходу не было.

Моя мать умерла, подарив мне жизнь. Идеальный, в общем-то, способ навсегда остаться для сына загадкой и святыней разом. До семи зим я не был нужен вообще никому: не наследник и не воин, а лишний рот — неудачное воплощение крови Архонта. Меня кормили, одевали, изредка лупили для порядка и тут же забывали о моём существовании.

А после восьмой зимы в Доме появилась Арна. Тогда она была чуть старше, чем я сейчас. Молодая красивая девушка с чёрными волосами и серыми глазами, которую отец привёз неведомо откуда и назначил командиром своей личной охраны, а заодно — моим наставником. Зачем ему понадобилось приставлять боевого командира к никому не нужному младшему сыну, я не понимал тогда и не понимаю до сейчас. Но именно с её появлением моя жизнь полностью переменилась.

Арна создала меня нынешнего, вытесала как ваятель — статую, постепенно отсекая лишнее. Всё, что во мне есть стоящего, в меня вложила она: деревянным мечом по рёбрам, острым словом по самолюбию, и лаской. Я стал тем, кто я есть, только благодаря этой девушке, которая заменила мне мать.

Мои мысли упорно возвращались к Арне. К её роли во всей этой бойне. Она заранее знала, что случится сегодня на рассвете, и почему-то спасла меня — единственного из Восьмого Дома.

Кто она на самом деле и что за игру ведёт? Предполагать можно было всё, что угодно. Арна могла оказаться предателем, сидеть сейчас наверху и пить чары вместе с захватчиками, выторговывая себе место при новых хозяевах. А могла лежать в растущей груде тел у подножия башни — обгорев до неузнаваемости, как и мои друзья.

Я тряхнул головой — осторожно, чтобы не разбудить дурноту, и выбросил мысли об Арне из головы.

Не время. И не место. Стоя голым в шеренге рабов, гадать о чувствах женщины, которая наверняка мертва, занятие, подходящее для будущего покойника, а покойником я становиться не собирался. Об Арне, как и о друзьях, я подумаю потом.

Выбросить из головы мысли о себе любимом оказалось сложнее. Я был противен сам себе, потому что после гибели родни в моей душе не дрогнуло ровным счётом ничего.

Отец. Четверо старших братьев. Люди, в жилах которых текла та же кровь, что и в моих, последние мои родственники в целом мире. Их больше не было, но пустота в душе ничем не отличалась от той пустоты, что была там вчера, и позавчера.

После каждого избиения, глядя в зеркало на собственное исполосованное, кровоточащее тело, я мечтал об одном — чтобы их не стало. Чтобы как-нибудь, неважно как, отец и братья просто исчезли из моей жизни, и некому стало бы кромсать меня стальными клинками, проверяя, как быстро я отращиваю срезанную кожу.

И вот — мечта сбылась. Я больше никогда не увижу их белёсых уродливых рож. Никогда не встану под их мечи на спарринге. Никогда не услышу из влажной прорези ртов глухие, идущие будто из-под земли голоса, объясняющие, что боль — лучший учитель. Сбылось всё, о чём я в детстве молил Древних, которые давно умерли.

В семнадцать зим мне было одинаково наплевать что на их смерть, что на их спасение. И вот это уже было паршиво по-настоящему. Не их смерть — пустота в моей душе. Человек, который не может выдавить из себя ни слезинки по родному отцу, либо святой, либо сломан где-то глубоко внутри, а насчёт собственной святости я не обольщался ни на медяк.

Всё вокруг пришло в движение, и я оборвал поток бесплодных размышлений на полуслове.

На усеянной трупами площадке появилась троица Архов. Они вышли из Столпа неторопливо и степенно. Инициированные, в боевой форме — с янтарными светящимися глазами и кожей, словно облитой чёрной блестящей смолой — той самой живой бронёй, которой у меня не было и которую мечтает заполучить всякий младший Арх.

Двигались они с той текучей лёгкостью, что выдаёт инициированного сквозь любую маскировку. Архи равнодушно скользнули взглядами по нашей шеренге, и пошли дальше, не увидев среди полуживых оборванцев ничего, достойного внимания.

Сомнений в том, что все Архи моего Дома мертвы, теперь не оставалось. Чужие инициированные расхаживали по подножию нашего Столпа спокойно и по-хозяйски — они не ждали нападения, потому что нападать на них было некому.

Будь жив хоть один инициированный Арх Восьмого Дома, эти трое не разгуливали бы тут вразвалочку — они дрались бы насмерть, потому что Арх Арху не уступает, пока бьётся сердце. Уверенность захватчиков в своей полной безопасности было приговором моей семье — окончательным и не подлежащим обжалованию.

Вслед за Архами появился офицер, а вместе с ним — несколько его подчинённых.

Он был немолод и сухощав, в добротном чёрном мундире без украшений. Лицо обыкновенное, обветренное, с глубокими складками у рта. Не Арх — человек. Просто очень опасный человек, из тех, что выслужились с самых низов и помнят дорогу наверх до последней ступеньки.

Он молча прошествовал вдоль нашей шеренги, не глядя на лица, и остановился в нескольких шагах от середины строя, там, откуда его могли услышать все.

— Слушайте меня внимательно — повторять я не люблю, — сказал он негромко, заставив людей прислушиваться к каждому слову.

Шеренга замерла — даже дети перестали всхлипывать.

— Первый и Седьмой Дома Архов — отныне владетели этого Столпа. Восьмого Дома, которому вы служили, больше не существует.

Он сделал короткую паузу и оглядел нашу шеренгу.

— Восьмой Дом был Домом предателей, — продолжил он. — Ваши хозяева замышляли захватить Власть в Архее. Завоевать чужие Столпы, чужие сектора и чужие хранилища. Они нарушили равновесие, на котором держится наш мир, а мы лишь восстановили его — огнём и мечом, как заведено. Мы уничтожили Архов Восьмого Дома прежде, чем они уничтожили Архею.

В то, что отец и братья могли замышлять захват соседних Столпов, я не сомневался ни мгновения. Это было в природе Архов. И в моей природе тоже — я всегда честно это признавал.

Каждый Архонт мечтает о том дне, когда соберёт под собой все восемь Столпов, станет легендарным Археем, и откроет врата в Рай. Видимо, мой отец оказался достаточно решителен, но недостаточно силён, чтобы воплотить эту мечту в жизнь.

Меня держали от всех этих интриг на расстоянии. Я был мечом, а не головой: меня учили убивать Скверну, а не плести заговоры. О том, что замышляли на верхних ярусах, я не знал и не знаю ровным счётом ничего.

— Архи Первого и Седьмого Домов, — офицер вновь обвёл шеренгу пленников тяжёлым взглядом, — милостиво дарят вам жизнь. Стариков и детей мы отпустим восвояси. Идите на все четыре стороны и расскажите за Кругом, что бывает с теми, кто служит предателям. А все остальные принесут пользу новому Дому — каждый по-своему.

По шеренге прошёл вздох, в котором смешались досада и облегчение.

— Запомните этот день, — заключил офицер. — Запомните его хорошо. Потому что это лишь начало. Совсем скоро вы не узнаете Архею!

Он замолчал, подал знак рукой, и от группы его сопровождения отделились двое пожилых солдат. Видимо, они отвечали за хозчасть и раздел добычи — это читалось по их взглядам так же ясно, как чин офицера — по выражению его лица. Бойцы рвутся в драку, командиры распоряжаются драками, а вот такие, немолодые и хозяйственные, приходят после драк и делят добычу.

Первый был лысый и высокий, с кривым багровым шрамом, рассекавшим подбородок надвое. Второй — пониже, кряжистый, с одутловатым лицом и маленькими, глубоко сидящими глазками, взгляд которых шарил по шеренге быстро и цепко, как у скупщика на ярмарке.

Они пошли вдоль строя, останавливаясь напротив каждого. Перебрасывались парой слов и сортировали пленников, передавая их в руки молодых бойцов, которые следовали за ними. Лысый и Цепкий приближались, а я смотрел на матовую черноту Столпа за их спинами с равнодушным выражением лица. Главное — не выделяться. Стать одним из многих. Серой, неинтересной единицей живого товара, которую отправят туда же, куда отправляют всех, без вопросов и без излишнего интереса.

Как выяснилось, с моей внешностью это было невозможно.

Когда они остановились напротив меня, костлявое лицо Лысого расплылось в широкой, алчной улыбке.

— Ты посмотри на него! — сказал он и ткнул меня в грудь длинным пальцем. — Ты только посмотри! Жемчужина среди дерьма! Продадим его в бордель мамаше Раваль — и выручим больше, чем за весь остальной сброд, вместе взятый!

— Красавчик, — кивнул Цепкий, подойдя ближе и оглядывая меня сверху донизу всё тем же ярмарочным взглядом. — И не говори. Чистенький, гладенький. За такого мамаша Раваль раскошелится как следует.

Ещё вчера я убил бы их обоих за одну только эту улыбку. За одно лишь слово. Голыми руками, не задумываясь, как давят клопов. И спал бы потом без снов. А сегодня я молча смотрел сквозь этих тварей — на чёрную стену за их спинами, и делал вид, что их разговор меня нисколько не касается. Будто речь идёт не обо мне.

Это было самое сложное, что я делал в жизни. Сложнее, чем выходить в Круг. Сложнее, чем сражаться с отцом и братьями. Стоять и терпеть, когда всё внутри кипит от ярости — этому Арна меня не учила. До этого я доходил сам, прямо сейчас, и выходило весьма скверно.

— Хорошая двустволка получится, — осклабился Лысый, разглядывая меня с видом знатока. — Лет на десять хватит, а то и больше, если беречь. Рот раскрой — зубы проверю!

Я продолжал смотреть на Столп, стиснув челюсти. Смотреть на гладкую, ровную черноту, в которой ничего не отражалось, потому что Столп не отражает свет — он его поглощает. Я сосредоточился на этой пустоте и держался за неё, как держатся за поручень в раскачивающейся карете.

— Рот открой, я сказал, — повторил Лысый, и улыбка сползла с его лица, а пальцы сжались на моём подбородке, выворачивая челюсть.

— Да ты с ним поласковее будь, не груби парню, — усмехнулся Цепкий и шагнул ближе. — Зубы — дело десятое. Лучше, чтоб их вообще не было. В любом случае мамаша с руками оторвёт!

Продолжая ухмыляться сальной, маслянистой улыбкой, он по-хозяйски положил ладонь мне на живот и медленно повел её вниз.

Я вздрогнул, не сумев сдержаться — тело дёрнулось само, помимо воли, и в этот короткий миг вся моя выдержка, все мои «потом» и «не выделяться» разом перестали что-либо значить.

Я перевёл взгляд со Столпа на уродливую рожу Цепкого.

— Убери грабли, — процедил я сквозь зубы, очень тихо и очень внятно, чтобы расслышал он один. — Или сломаю пальцы!

На долю секунды в его глазках мелькнуло удивление — товар заговорил, да ещё и огрызается. А потом удивление сменилось злостью.

— Пасть заткни! — заорал он, брызгая слюной мне в лицо, и он замахнулся правой рукой, чтобы ударить меня в живот.

Дальше всё было просто. Не легко — просто. Я ударил его лбом. Ударил сверху вниз — точно в переносицу, которую кто-то уже ломал. Его занесённый для удара кулак разжался сам собой — рука инстинктивно метнулась к лицу, как это всегда делает человек, которому разбили нос.

Я перехватил его потянувшиеся к лицу пальцы. Сжал. Крутанул вниз и в сторону, выворачивая кисть, и одновременно поддел его опорную ногу подсечкой — коротко, без замаха, носком под лодыжку. Грузное тело потеряло равновесие мгновенно. Цепкий нелепо взмахнул свободной рукой, не нашёл опоры и повалился навзничь, прямо в утоптанную грязь. Я выпустил его пальцы за мгновение до падения, чтобы не упасть следом.

Пальцы хрустнули, раздался громкий крик, а следом — невнятная брань пополам со скулежом. Цепкий завозился в грязи, прижимая к лицу изуродованную руку, и сразу перестал быть страшным.

Тело между тем начало платить мне по счёту. Колени дрогнули, по спине прокатилась знакомая слабость — адреналиновый отходняк, всегда накрывающий после боя, не разбирая, был бой продолжительным или вот таким — на один удар.

Контузия, о которой я на миг забыл, вернулась с удвоенной силой: к горлу подкатила тошнота, в висках застучало, и мир качнулся, грозя завалиться набок. Я стиснул зубы, удержав и его, и себя, и остался стоять на ногах.

Лысый отпрыгнул от меня, словно ужаленный. Он не стал помогать товарищу, а оглянулся и посмотрел через плечо, туда, где офицер говорил о чём-то вполголоса с одним из бойцов. В этом взгляде была не злость и не просьба о помощи, а страх.

Офицер договорил, кивнул бойцу — и неспешно двинулся в мою сторону. Подойдя вплотную, он остановился и пристально, изучающе посмотрел мне в глаза. А я посмотрел в его. Мы стояли так несколько долгих мгновений и молчали.

— Боец, значит, — процедил он наконец сквозь зубы.

Его правая рука вдруг оказалась у моего лица, и холодное дуло пистолета Древних упёрлось мне точно в лоб, между бровей.

— А что ты на это скажешь, боец? — спросил он негромко.

Я ничего не сказал.

Левой рукой офицер коротко, без замаха ударил меня в живот. Я едва успел напрячь пресс, потому что взглядом удар было не отследить. Кулак врезался в напряжённые мышцы, боль привычно разошлась по телу горячими волнами, и на мгновение свело дыхание.

Это было ничто в сравнении с тем, что я испытал несколько часов назад, в холодной воде рва, когда пах взорвался болью при ударе о воду, лёгкие горели без воздуха, а сверху сыпались обломки и мёртвые тела. После такого удар в живот — это почти ласка. Я даже не согнулся. Просто выдохнул сквозь зубы и продолжил смотреть офицеру в глаза.

Они были не янтарными, а серыми — человеческими, в мелкой сеточке морщин, но смотрели так же цепко и расчётливо, как глаза Арха.

Мы играли в гляделки. Дуло пистолета холодило лоб. Офицер изучал меня. Раздумывал. Выражение его лица медленно менялось — из взгляда уходила угроза, уступая место чему-то вроде профессионального любопытства.

— Воин, — сказал он наконец, обернувшись к своим бойцам, и в голосе его прозвучала спокойная уверенность. — Это воин, точно вам говорю. И выправка боевая — гляньте, как стоит. Так стоят те, кого с детства гоняли до кровавых соплей.

Он снова перевёл взгляд на меня и чуть прищурился.

— Я бы подумал, что ты Арх, — медленно проговорил он. — Да только все Архи — белые как сморчки и уроды, на которых смотреть тошно. А ты смазлив как девица на выданье. Грех такое тело извратам на потеху отдавать и Древних гневить!

Я едва не рассмеялся ему в лицо, потому что меня снова спасла самая нелепая тайна на свете.

— Кто ты и как тебя зовут? — спросил офицер, опустив пистолет, сжал мой подбородок пальцами левой руки и повернул — сначала влево, а затем вправо.

— Рик Морт, — ответил я. — Сирота.

Я назвался именем мёртвого. Был такой парнишка среди наших бойцов, из новичков, изломанное и обожжённое тело которого сейчас лежало где-то в растущей куче мертвецов у башни. Сирота без роду и племени, никому не нужный, как был никому не нужен я сам до восьмой зимы.

— Недавно прошёл отбор в бойцы, — добавил я. — В оруженосцы. Меч в руках держал, стрелять учили…

— Будешь служить, — оборвал меня офицер, не дослушав — решение он уже принял, и лишние подробности его не интересовали. — Можешь не благодарить, парень. Я и сам сирота. Знаю, каково это — когда у тебя нет никого и ничего, кроме собственных кулаков!

Цепкий всё ещё скулил в грязи, баюкая руку, а Лысый смотрел на меня так, будто заранее прикидывал, как будет мстить. Их взгляды не сулили мне ничего хорошего: такие не прощают ни сломанного носа, ни сорванной сделки, и при первом удобном случае постараются вернуть должок.

Я знал это, и всё равно улыбнулся. Улыбнулся широко, во все тридцать два зуба, которые Лысый так и не успел пересчитать, и неторопливо, с расстановкой сплюнул на землю, к их ногам. Жест был дурацким, опасным и ничем не оправданным — но я не смог отказать себе в удовольствии.

Арх остаётся Архом. Даже обнажённый. Даже без маски. Даже стоя в шеренге рабов среди трупов друзей и родни. Можно отнять у меня броню, имя, лицо и будущее, но гордость не отнимешь — она сидит глубоко внутри.

Офицер усмехнулся, будто этот плевок ему понравился. Подмигнул мне, как подмигивают сообщнику, и развернулся, чтобы уйти. Сделал шаг, затем остановился и обернулся — медленно, обдумывая на ходу какую-то новую мысль, которая только что пришла в голову.

— Я передумал, — сказал он, криво улыбнувшись. — Сдохнуть, отражая прорыв Скверны, для тебя слишком мелко. Мы продадим тебя в боевую школу! А если не сдохнешь там, и из тебя слепят что-нибудь путное, я лично выкуплю тебя обратно для Первого Дома!

Глава 5 - Бойцовская школа

Двор бойцовской школы моего, восьмого сектора, располагался на окраине столицы — далеко за пределами Круга. Он был обнесён высокой стеной из серого камня — настоящего, тёсаного, человеческой работы, не чёрного материала Древних. По его периметру теснились такие же серые и невзрачные, приземистые здания, а в центре располагалась тренировочная площадка.

По её краю цепочкой бежали четверо бритоголовых парней, связанных одной верёвкой. Бежали тяжело. Передний пёр, как вол в гору — широкоплечий, с короткими толстыми ногами. Мышцы на его ногах вздулись узлами, а на голом черепе пульсировала толстая синяя жила.

Я мысленно окрестил его Быком. Бык тащил за собой остальных, и троица едва поспевала. Парни с трудом переставляли ноги, и тот, что замыкал цепочку, уже не бежал, а волочился за остальными из последних сил — спотыкался, падал на колени, поднимался рывком и снова падал.

Когда он упал в очередной раз и не встал, его потащили его по камням. Бегуны то ли не заметили, что один из них перестал бежать и тащится на брюхе, то ли им было всё равно. Скорее второе.

В центре двора стоял пожилой человек и скрипучим, простуженным голосом требовал бежать быстрее, тянуть сильнее и резвее подниматься с земли. Приятного впечатления он не производил.

Обветренное, изрезанное глубокими морщинами, загорелое лицо было искажено гримасой недовольства. Выцветшие глаза когда-то были серыми, но растеряли почти всю краску, и радужки казались неестественно блёклыми. На нём были тяжёлые башмаки на толстой подошве, затёртые до блеска на коленях кожаные штаны и простёганная кожаная безрукавка поверх рубахи, демонстрирующая мускулистые, перевитые сухими жилами, руки.

Охранник, цепко державший меня за плечо, подвёл к нему.

— Кром, — сказал охранник. — Тут тебе новенького прислали…

— Одного привёл?! — недовольно отозвался мужик, не отрывая выцветших глаз от бегущих. — У меня недобор в четыре рыла, а ты притащил одного!

— Пока одного. Горм приказал — вести к тебе. Чтобы ты проверил и всё такое…

— Раз Горм велел, так тому и быть, — Кром повернулся и окинул меня быстрым, оценивающим взглядом. — А помыть, побрить и лохмотья сменить не успели?

— Только что привезли — там в Восьмом Столпе какая-то серьёзная заваруха, — ответил охранник, отпустил моё плечо и ушёл, оставив меня посреди двора наедине с Кромом и с его недовольством.

— Кем бы ты себя ни мнил и кем бы ни был — забудь, — сказал Кром. — Всё забудь. Прежнего тебя больше нет. Теперь ты — собственность Школы. А раз ты собственность Школы, значит, и моя собственность, потому что Школа поручила тебя мне. Я твой наставник. Это значит, что я приказываю — ты делаешь. Говорю «беги» — бежишь. Говорю «бей» — бьёшь. Говорю «сдохни» — выполняешь, а если ослушаешься, я помогу.

Он повернулся к цепочке и рявкнул на замыкающего так, что у меня заложило ухо.

— Встал, размазня! Ножками, ножками работай, а не пузом! Или будете бегать до самой полуночи!

Парень собрался с силами, ухватился за натянутую верёвку, вскочил на ноги и побежал за всеми. По его грязному лицу текли слёзы, прокладывая чистые дорожки во въевшейся в кожу пыли, и я тут же назвал его Плаксой.

— Задача у меня простая, — продолжил Кром, снова повернувшись ко мне. — Сделать из тебя бойца, который побеждает на Арене. Побеждаешь на Арене — значит, я выполняю свою работу хорошо. Побеждаешь — значит, стоишь дороже. А чем дороже ты стоишь, тем охотнее тебя купит какой-нибудь Дом — махать мечом за чужую спесь. Теперь это твой единственный путь, пацан: из этого двора — на Арену, с Арены — на торги, с торгов — в чей-нибудь Столп. Если, не сдохнешь, конечно.

Архи не обучают солдат сами — на это у них не хватает ни терпения, ни белёсых рук. Им проще купить готовых: взять выводок сирот и бедняков, выкормить их чужим хлебом в чужой школе, обтесать на Арене, а потом заплатить за тех, что остались в живых. Дёшево и без хлопот. Мой Дом тоже покупал бойцов — Кабана, Рыжего, Шныру и Дрозда привезли из разных провинций, когда им было по семь или восемь зим, как и мне.

Я точно не знал, что такое Арена, но по тому, как Кром выговаривал это слово — с уважением и опаской, догадался, что речь идёт о сражениях не с порождениями Скверны. Их рубят Архи, а людям до Скверны дела нет — люди дерутся с людьми. Значит, Арена — это место, где одни сломанные мальчишки ломают других, а взрослые зарабатывают на этом деньги.

Я впервые пожалел, что почти ничего не знаю о том, как устроена реальная жизнь в Архее. Всю семнадцать зим меня держали в Столпе на коротком поводке, я даже в столице сектора никогда не был, в отличие от моих теперь уже мёртвых друзей, которые рассказывали о ней взахлёб.

Меня готовили ровно по такой же схеме, как мальчишек в этой школе: гоняли на тренировках, резали в лоскуты на спаррингах и стравливали со Скверной. Разница между мной и этими бритыми ребятами была лишь в происхождении.

Я кисло улыбнулся и проследил взглядом за цепочкой бегущих.

Кром заметил мою улыбку, и его недовольное лицо превратилось в отвратительную, ехидную маску.

— Стоп! — крикнул он парням.

Команда встала как вкопанная.

— Восьмой отряд! — объявил Кром в полный голос. — К вам пополнение. Знакомьтесь. Это…

Он выжидающе посмотрел на меня.

— Рик, — представился я. — Рик Морт.

— Рик, — повторил Кром, будто пробуя имя на зуб, и оно ему не понравилось, как не нравилось всё остальное. — Так вот, соплежуи, ваш новый товарищ Рик стоял тут и веселился, на вас глядючи. Сказал мне, что вы похожи на стадо недоносков, которые неспособны пробежать десяток сраных кругов. Сказал, что он один стоит вас всех, вместе взятых!

Я ничего такого не говорил, но спорить было бесполезно и глупо — Кром стравливал меня с отрядом. Он делал это весьма топорно, но был уверен, что своей цели достигнет. Стая, у которой появляется общий враг, становится дружнее. А новенький, которого выставили заносчивым гадёнышем — самый удобный общий враг на свете.

Четыре бритых головы разом повернулись ко мне. Бык, стоявший в главе цепочки, выпрямился, расправил плечи, которые были в два раза шире моих, и топнул ногой о землю — коротко и тяжело, как бьёт копытом перед броском настоящий бык, в честь которого я его и окрестил.

— Как, по-вашему, должен отряд встречать такое сокровище? — продолжал Кром, любовно подёргивая свою бородёнку из трёх волосин, — парень теперь ваш с потрохами — будете вместе есть, спать, тренироваться и даже гадить в один горшок. Разве не заслужил наш гордый Рик достойного приёма?

Никто не ответил. Все молча смотрели на меня, и в этих взглядах не читалось ничего, кроме усталости и злобы.

— Вот, что мы сделаем, — Кром прищурил выцветшие глаза. — Продлим тренировку в честь Рика. Часа на два. Поужинать сегодня вы, конечно, не успеете и ляжете спать с пустым брюхом, но что ж поделать — надо войти в положение новенького. Ему нужно нагонять упущенное, а вам — проявить гостеприимство.

Измотанные до предела парни не застонали и не заскулили. Они разом уставились себе пол ноги и поникли плечами. Ни один не сказал ни слова. Возражать наставнику здесь было опасно.

— Ну что ж, принимайте новичка в команду и продолжим, — сказал Кром почти ласково.

Меня поставили в середину цепочки и обвязали бедра толстой веревкой. Сбросить такую сбрую на бегу нельзя, отстать нельзя, упасть в одиночку тоже нельзя: свалишься на землю — потащишь за собой соседей, а они поволокут тебя по земле, чтобы остаться на ногах.

Связанные одной верёвкой, мы перестали быть пятью самостоятельными бойцами и превратились в боевую единицу о десяти ногах, которая рухнет на землю, если хоть одна нога подведёт.

Передо мной бежал парень со широким белым шрамом через пол горла — кривым и грубым, будто его в детстве пытались зарезать тупым ножом и передумали на полпути. Будет Меченым, решил я.

— Смеёшься, значит? — прошипел Меченый, не оборачиваясь. — Зубы жмут?

— Я не смеялся, — ответил я.

— А Кром говорит, смеялся…

Кром сказал — значит, смеялся. Слов наставника было достаточно. Истина в отряде исходила сверху и обжалованию не подлежала, точь-в-точь как в моём Доме.

На повороте Бык, бегущий во главе цепочки, смерил меня взглядом — медленным, тяжёлым, и не сулящим ничего хорошего, затем отвернулся и рванул вперёд так резко, что верёвка дёрнулась, и мы едва не попадали на камни.

Кром смотрел на это с тихим, спокойным удовольствием человека, который много раз видел подобные картины и всё равно не устал ими любоваться. Время от времени он покрикивал: «Шире шаг!», «Тянем, тянем!», «Подняли упавшего, или на плечах понесёте!». Старик сопровождал эти слова мерзкой улыбкой, которую я сразу возненавидел больше, чем собственных братьев.

Я бежал ровно, вполсилы, стараясь не нарушать общий рваный ритм и подстраиваясь под самого слабого — Плаксу. Бежал и анализировал ситуацию. Это было первое, чему меня научила Арна, ещё до того, как я впервые взял в руки меч Архов.

Бык — главный. Сильнейший и явно не тупой: он давно сообразил, что в отряде проще быть молотом, чем наковальней. За ним бежал парень с дерзкими жёлто-карими глазами навыкате — я назвал его Шакал. Он был злее и хитрее, чем остальные, и держался поближе к Быку, как держится при крупном хищнике мелкий. Меченый — исполнитель, обиженный на весь свет, из тех, кто бьёт не потому, что зол, а потому, что велели, и оттого бьёт особенно старательно. А Плакса, которого мы периодически волокли по земле и поднимали с колен — слабейший. Тот, кого здесь бьют все и за всё, потому что бить кого-то надо, а Быка бить опасно.

Парни бегали скверно. Бык пёр напролом и жёг энергию почём зря — уже через полчаса он хрипел, и жила у него на лбу вздулась так, что я всерьёз испугался, что она лопнет. Шакал берёг себя, прятался за спиной Быка и позволял тащить себя на буксире. Меченый перебирал ногами самостоятельно, стараясь лишний раз не дергать Шакала, а Плакса, сбив дыхание, безвольно висел на веревке, его тянул за собой я.

Кром гонял нас, пока парни не начали хрипеть, с трудом переставляя ноги, а желтый вечерний свет не сменился закатным багровым.

— Стой! — наконец рявкнул он, убедившись, что выжал нас до последнего.

Мы остановились как вкопанные, но на камни никто не присел — даже Плакса. Я согнулся вместе со всеми, упёр руки в колени и добавил в дыхание хрипов, чтобы не отличаться от остальных. Изобразить усталость, которой не чувствуешь, оказалось куда труднее, чем спрятать усталость, которая есть.

— Отдохнули? — спросил Кром через минуту. — А теперь — на столбы!

Вдоль одной из стен стояли столбы — гладкие, ошкуренные, в рост двух человек, с поперечной перекладиной наверху. Я не сразу понял зачем, но Кром объяснил персонально мне — коротко и доходчиво.

— Залез, повис, держишься, — он указал взглядом на одну из перекладин. — Кто свалится первым — тот завтра выносит и чистит ночной горшок за весь отряд. Кто последним — тому лишняя пайка на завтрак!

Я допустил первую за вечер ошибку — взлетел на свой столб в три движения, на одних руках, не помогая себе ногами, и устроился на перекладине прежде, чем половина отряда успела долезть до середины. И только поймав на себе короткий, цепкий взгляд Шакала, понял, что выдал себя.

Сделанного не воротишь, оставалось лишь не усугублять. Я ослабил хват, обмяк, повис мешком, как висели остальные, добавил в плечи фальшивой дрожи и стал ждать, отсчитывая про себя удары сердца, как отсчитывал гребки в воде рва.

Плакса висел через два столба от меня. Он дрожал крупно, всем телом, по серым от пыли щекам опять текли слёзы, а ноги сжимали скользкий столб из последних сил. Пальцы у него один за другим сползали с перекладины и снова цеплялись, сползали и цеплялись.

— Давай, Плакса, — лениво окликнул его Шакал с соседнего столба — его карие глаза отражали закатный свет солнца и были похожи на шакальи. — Чего тянуть-то? Падай уже — всё равно тебе горшок выносить! Всё лучше, чем на Арене сдохнуть!

Я мог бы провисеть так до глубокой ночи — у меня даже сомнений не было. Спрыгнуть на землю последним, выиграть лишнюю пайку и показать наконец отряду, кто чего стоит. Соблазн был велик: пусть боятся, пусть зауважают и подумают, прежде чем лезть с кулаками. Одна демонстрация силы иногда стоит десятка драк, но она же настраивает против себя.

Плакса разжал пальцы первым. Он не сорвался — он спрыгнул сам. Раскрыл ладони, оттолкнулся ногами от столба и приземлился с высоты двух человеческих ростов мягко, по-кошачьи. А, пружинисто выпрямившись, встретился взглядом со мной.

Плакса не был слабейшим. Плакса был умнейшим. Он давно просчитал то же, что просчитывал сейчас я: любая демонстрация превосходства оборачивается лишним вниманием и чужой завистью, а тихое, добровольное поражение не стоит почти ничего, кроме возни с вонючим горшком.

Плакса выбрал горшок сознательно. Он прятался за ним, как я прятался под зеркальным забралом, потому что слабого в стае не трогают всерьёз. Слабого приберегают на потом. Слабый всегда доживает до утра и чаще сидит на скамейке запасных, чем выходит на Арену.

Я разжал пальцы и спрыгнул нарочито некрасиво — оступился, припал на руку и чертыхнулся вслух, ловя равновесие. Неожиданно колени дрогнули, по спине разлилась знакомая слабость, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Я опустился на корточки, опёрся ладонью о землю, и застыл, пережидая, пока мир перестанет качаться.

Регенерация — штука не бесплатная, за неё приходилось расплачиваться голодом, слабостью и звоном в ушах, который приходит, когда она вычерпала всё до дна. Очень хотелось есть — до спазма в животе, до зубовного скрежета. Ужин я, как и обещал Кром, пропустил, и теперь моё зажившее, восстановленное тело нагло требовало платы за починку, как требует своё жадный ростовщик.

— Отряд, в барак! — скомандовал Кром. — Все, кроме новенького!

Парни потащились к низкой двери в углу двора — устало, молча и не оглядываясь. Только Меченый, проходя мимо меня, задержался на мгновение и шепнул, почти не разжимая губ:

— Ночью, красавчик!

Я не ответил. Ночью так ночью. До ночи ещё надо было дожить, а у меня появилось чувство, что Кром оставил меня вовсе не затем, чтобы пожелать спокойной ночи.

Двор опустел. Багровый свет в темных небесах почти догорел, по углам копилась синяя тьма, и в этой тьме скрипучий голос Крома прозвучал неожиданно тихо:

— Мечом владеешь?

— Немного, — сказал я и пожал плечами, лихорадочно прикидывая, какую часть этого «немного» стоит продемонстрировать. — Приходилось держать в руке…

— Сейчас поглядим, — коротко сказал Кром и направился к деревянной стойке у стены.

Он вытащил из неё два деревянных меча и один из них, не оборачиваясь, бросил мне через плечо.

Я поймал его в воздухе — схватил за рукоять, прежде чем успел подумать, что ловить надо неуклюже, и снова мысленно обругал себя. Взвесил в руке и невольно нахмурился.

Это был не учебный меч, а грубо выструганная деревяшка. Центр тяжести смещён к острию, хват широкий и неудобный, гарда отшлифована чужими потными ладонями до сальной гладкости, тупое лезвие — в зазубринах и трещинах, со сколом у самого острия. Таким мечом не учат фехтованию — таким наказывают, намеренно причиняя боль.

Я вспомнил свой меч — чёрный, матовый, лёгкий до неправильности клинок Арха, который сейчас лежал где-то на дне защитного рва. Единственная по-настоящему ценная вещь в моей прежней жизни, не считая собственной шкуры, которую я выронил, как ребёнок роняет игрушку, когда его слишком сильно ударили.

— Готов? — спросил Кром, встал напротив и держа рукоять низким, привычным хватом, который выдавал в нём опытного бойца.

Я не успел ответить — он ударил. Без объявления, без замаха, сразу из стойки — сделал короткий тычок в живот, который я едва успел отбить. Кром хмыкнул и ударил снова — теперь сбоку, в висок, и я, поднырнув под клинок, отступил на шаг.

Это был самый трудный бой в моей жизни — труднее, чем с порождениями Скверны, потому что их нужно было убивать, а Крому нужно было показывать, что я умею сражаться, и проигрывать при этом так, чтобы он не понял, что я поддаюсь.

Я двигался медленнее, чем мог. Бил хуже, чем умел. Пропускал выпады, которые был способен отразить. Открывался там, где никогда не открылся бы. Я лепил из себя способного, но плохо обученного мальчишку — с быстрой реакцией, верным глазом и почти полным отсутствием навыков мечного боя.

Кром бил, я отступал. Кром атаковал, а я вертелся. Его клинок свистел у моего уха, чиркал по плечу и отвешивал несильные, обидные шлепки по рёбрам — наставник наказывал меня за каждую ошибку, и наказывал точно, по-учительски, так же, как наказывала когда-то Арна.

Её уроки меня и подвели — тело помнило их слишком хорошо. Тело двенадцать лет училось не открывать спину, не подставлять висок, отвечать на тычок в живот не отступлением, а скрутом и контратакой, и чем дольше Кром меня гонял, чем чаще доставал, тем громче орала во мне выучка, требуя перестать валять дурака и начать сражаться всерьёз.

Кром почувствовал, что я недорабатываю — он был опытным наставником, и ускорился. Удары посыпались чаще и жёстче, без всякой учительской снисходительности — старик перестал меня прощупывать и начал драться всерьёз.

Деревянный клинок замелькала так, что отбивать вполсилы стало опасно: пропусти я такую атаку — и зазубренное дерево разорвёт кожу на груди. Регенерация же заживит рану к завтраку и выдаст меня с потрохами.

Пришлось раскрыться, хотя и не полностью. Я перестал лепить безрукого мальчишку и начал отбиваться, как умею. Кром это сразу почувствовал — на миг в его выцветших глазах что-то блеснуло, а хмурое лицо разгладилось. Мы закружили по тёмному двору, и наши деревянные мечи застучали быстро и зло.

Я уходил от выпадов, разрывал дистанцию, ловил его ритм, нащупывал в нём бреши, и впервые за вечер мне стало не тяжело, а хорошо. Так хорошо, что я едва не забыл, кто я и где я.

Я нащупал слабую сторону Крома — он уводил левую руку после прямого чуть медленнее, чем нужно, уже занёс клинок, чтобы контратаковать его, но в последний момент удержал руку и открылся. Открылся нарочно — потому что побеждать Крома было нельзя.

Обыграй я наставника боевой школы в первый же вечер — завтра меня бы уже разглядывали под лупой все, кому не лень, от Крома до того офицера из Первого Дома, что обещал меня выкупить. Проиграть было безопаснее, чем выиграть. Я это знал так же твёрдо, как знал час назад, что упасть со столба вторым безопаснее, чем провисеть до утра.

Кром ринулся в атаку, и зазубренный край его клинка лёг мне поперёк горла. Я разжал пальцы. Мой учебный меч с глухим деревянным стуком упал на камни двора и откатился в синюю тьму.

Несколько мгновений мы стояли молча — наставник, держа клинок у моего горла, и я, чувствуя кадыком шершавое дерево и стараясь дышать прерывисто, как дышит проигравший. Сердце колотилось. Адреналин наполнял жилы горячими толчками, требуя выхода, а я загонял его обратно, как загонял весь этот бесконечный вечер.

Кром смотрел на меня выцветшими серыми глазами, и в них ясно читался интерес. Он оценил меня и понял, что я вовсе не безрукий мальчишка, который держал меч в руке лишь по случаю. Вопрос был в том, что он с этим знанием сделает.

Старик убрал клинок от моего горла, отступил на шаг и внимательно оглядел ещё раз. Теперь в его взгляде не было ни ленивого презрения барышника, ни хозяйской скуки. Он подёргал свою бородёнку из трёх жёстких волос и хмыкнул — коротко и сухо, так, что не разобрать было, чего в этом звуке больше: одобрения или угрозы.

— Сирота, значит, — медленно произнёс он с усмешкой. — И меч держал в руках не часто?!

Я промолчал. Лучший ответ на такие вопросы — никакого ответа.

— Ну-ну, — Кром хмыкнул.

Наставник поднял с земли мой деревянный меч, подошёл к стойке, сунул на место оба, и только потом обернулся ко мне через плечо.

— Добро пожаловать в отряд, Рик! — сказал он и зашагал прочь.

Глава 6 - Радушная встреча

Казарма встретила меня запахом немытых тел, прогорклого масла и сырого камня — той особой вонью, которую не спутаешь ни с чем. Это была небольшая комнатёнка на восемь человек. Железные кровати вдоль стен, окованный сундук у каждой, маленькое зарешеченное окошко под самым потолком и тусклый, дрожащий свет одинокой масляной лампы, висящей на крюке посреди прохода.

Мне такая теснота была не в новинку. Я вырос в чёрной спальне, где из роскоши были голые стены да жёсткая кровать, и привык к замкнутому пространству. А вот к постоянному присутствию рядом чужих людей я не привык вовсе.

В Столпе я ночевал один. Ко мне в покои не заходил никто, кроме слепых слуг, и тишина была единственной роскошью, которую я мог себе позволить, не нарушая ни одного из бесчисленных запретов Дома. Здесь же мне предстояло жить с бритоголовыми незнакомцами, и от одной этой мысли в груди начало ворочаться раздражение.

Парни встретили меня молчанием.

Бык занимал почётное место — у окна. Наверное, здесь оно и впрямь считалось почётным: дальше всех от двери и от чужих глаз. Вот только окошко было забрано толстой ржавой решёткой, и в случае заварухи угол у окна превращался в ловушку без выхода.

Бык лежал поверх одеяла, заложив руки за голову, и его широченные плечи занимали кровать во всю её ширину. Он смотрел на меня в упор, не мигая, как смотрит вожак на нового вола, которого поставили в его стойло. Без злобы смотрел — с ленивым любопытством хозяина положения.

Меченый занимал соседнюю койку и глумливо улыбался. Белый шрам у него на горле в неровном свете лампы выделялся еще отчётливее, и от этого улыбка выходила кривой, будто ему перекосило половину лица. Он чистил ногти щепкой и посматривал на меня снизу вверх с тем особым удовольствием, с каким мелкий пакостник предвкушает чужую беду, к которой сам приложил руку.

Плакса сидел на каменном полу, подперев стену спиной и обхватив руками колени. Он смотрел на меня затравленным взглядом из-под густых бровей и беззвучно шевелил губами. Его огромные голубые глаза, мокрые на тренировке, теперь были сухими, но в них стоял такой откровенный, животный страх, что мне стало не по себе. Он смотрел на меня с состраданием — как на жертву.

А Шакала нигде не было. Я быстро осмотрел казарму ещё раз. Четыре застеленные кровати, четыре — пустые, сундуки, лампа, решётка. Шакал исчез. Желтоглазый хитрец с дерзкими, навыкате глазами, который весь вечер тёрся возле Быка, как в воду канул.

На всякий случай я вышел на середину прохода, между двумя рядами коек. Так, чтобы в случае нападения из коридора успеть уйти с линии атаки в любую сторону. Это была привычка, вбитая в меня Арной ещё в том возрасте, когда другие мальчишки играли в догонялки: не подставляй спину тому, кого не видишь.

— Все койки заняты, — сказал Бык, не меняя позы. Голос у него оказался под стать туше — низкий, с хрипотцой, будто внутри его груди ворочали что-то тяжёлое. — Спать будешь на полу.

Я усмехнулся.

— Значит, можно выбирать любую, — я кивнул на незастеленные кровати.

— Они — не в счёт, — отрезал Бык. — Они для своих. Придут новички из своих — лягут там. А ты приблуда — тебе пол!

— Они пустые, — спокойно возразил я.

— Я сказал — заняты!

— Они свободны!

Меченый перестал ковырять щепкой ногти и поднял голову, а Плакса сжался ещё сильнее.

— Гляньте, какой смелый, — протянул Меченый и снова улыбнулся, растягивая шрам. — Ты, что ли, самый крутой?

— Не самый, — сказал я. — Просто на полу не хочу спать.

— Поспишь, — пообещал Меченый и сплюнул на пол, чуть не достав до моих ног. — Ещё как поспишь. И на полу поспишь, и под кроватью, и даже на толчке, если скажем. У нас тут салаги быстро понятливыми делаются.

— Это он пока горшка не нюхал, а придётся! — Бык сел на кровати, и она под ним жалобно заскрипела. — Тут ты никто, парень. Свежее мясо. Будешь спать там, где скажут, жрать, что дадут, и держать пасть закрытой, пока тебя не спросят. Понял?

— Услышал.

— Не «услышал», а «понял», — Меченый поднялся со своей койки и шагнул в проход, поигрывая плечами. — Тут отвечать надо как положено. Спросили — «понял», сказал — «слушаюсь». А «услышал» — это ты лекарю говори, когда он тебе трубку суёт в… В ухо, а не в задницу, как ты подумал!

Парень осклабился, донельзя довольный собственной шуткой.

— А ты языкастый, — сказал я ему. — Поговорить любишь?

— Я не говорить люблю, — Меченый скривил губы в гаденькую улыбку. — Я люблю новеньких правилам учить. Без правил-то никак нельзя. Без правил тут сожрут — и не подавятся.

— Так научи, — я развёл руками. — Я смирный и послушать готов!

Парни переглянулись. Им явно не нравилось, что я не боюсь, не огрызаюсь и не лезу в драку первым — это не соответствовало ни одному привычному сценарию. Обычная жертва либо скулит, либо кидается с кулаками, и в обоих случаях её удобно ломать. А я стоял перед ними уверенно, разговаривал ровно и смотрел спокойно. От этого отлаженная схема буксовала.

Шакал все ещё не появился, и это обеспокоило меня всерёз. Я даже на потолок украдкой глянул, хоть и понимал, что это глупо: не муха же он, чтобы по потолку ползать. Низкий и закопчённый потолок, с одной только лампой на крюке, был пуст — Шакала там не было.

— А ты чего руки за спиной держишь? — лениво процедил Бык, поднимаясь с кровати во весь свой немалый рост. — Так уважающие себя бойцы не стоят. Боишься, что ли? Покажи руки!

Старый, нехитрый приём. Заставить противника отвлечься на болтовню, перенести центр тяжести, раскрыться — и ударить в тот единственный миг, когда внимание обращено на сказанное слово, а не на движение. Я знал этот приём. Я сам им пользовался. Но знать приём и не попасться на него — разные вещи, я выучил это давно, на собственной исполосованной клинками шкуре.

Бык приготовился броситься на меня и просто отвлекал внимание — дошло до меня. Движение под кроватью слева от себя я скорее почувствовал, чем увидел — едва слышный вздох и шорох. Тело отреагировало раньше разума: я подпрыгнул, поджимая ноги, уходя вверх и в сторону, но было поздно.

Шакал выстрелил из-под пустой койки, как туго взведённая пружина. Я взмыл в прыжке на ладонь от пола, и этого ему хватило. Он схватил меня за лодыжки обеими руками, и дёрнул вниз и вбок одновременно. Опоры под ногами не было, перенести вес было некуда, и я рухнул на каменный пол ничком, едва успев в последний миг повернуть голову набок и подставить плечо, чтобы не разбить лицо.

Удар о камень вышиб из меня дух.

Я попытался вскочить — уперся ладонями, поджал колено, но не успел. На спину приземлилась тяжёлая туша, снова впечатав в пол и выдавив воздух из лёгких. По неподъёмному, придавившему меня к камню весу я догадался, что это Бык. Он перехватил мои запястья, развёл их в стороны и придавил к полу так, что я и пальцами шевельнуть не мог.

На живот и бока обрушился град ударов. Били по почкам, по печени, под рёбра снизу — туда, где больнее всего и где не остаётся отметин. Били молча и слаженно, без эмоций. Технология у парней была отработана: Бык держит, а двое обрабатывают. Ни один удар не пропадал впустую и не приходился по костям, где может остаться синяк.

Избивали меня Шакал и Меченый. Шакал — кулаками, коротко и зло, вкладывая в каждый удар радость падальщика, дорвавшегося до добычи. Меченый — ногами, с оттяжкой, носком тяжёлого башмака под рёбра, но не в полную силу. Они не хотели искалечить или убить — им нужно было не сломать меня, а сломить.

Плакса в избиении не участвовал. Он всё так же сидел на полу, подтянув колени к подбородку, зажав уши ладонями и крепко зажмурившись. Парень медленно раскачивался из стороны в сторону — влево-вправо, влево-вправо, в одном ему понятном ритме. Плакса отгораживался от происходящего как мог, рассудив, что если не видишь и не слышишь, то ничего и не происходит.

Боль накатывала волнами. Она расходилась от живота по всему телу и усиливалась с каждым новым ударом, не давая передышки. Регенерация начнёт латать порванное внутри потом, а сейчас я отчётливо чувствовал каждый удар, как чувствовал когти Скверны на спине, и кулаки братьев на спаррингах. Несмотря на Дар Древних, кровью я после такого ссать буду точно.

Подняться я не мог — Бык держал намертво, придавив всем весом. Стряхнуть с себя такую тушу из положения лёжа ничком было совершенно невозможно. Оставалось лишь терпеть. Если парни забьют до потери сознания — то завтра приду в себя, отбитые потроха восстановятся, и буду как новенький. Главное — чтобы шею не свернули.

Буду вылавливать их по одному. В тёмном коридоре, между тренировками, в уборной — везде, где они окажутся вне стаи. И тогда они пожалеют, что на белый свет родились. Эта холодная, расчётливая мысль грела душу и даже ослабляла боль.

Плакса вдруг перестал раскачиваться — я увидел это краем глаза, между двумя особенно сильными ударами. Он застыл, выпрямился, отнял ладони от ушей, а потом широко распахнул свои огромные голубые глазища, в которых вместо привычного страха горела решительность.

Плакса закричал высоко и тонко — так кричит загнанный в угол зверёк, у которого не осталось ничего, кроме отчаяния, и бросился в атаку. Не на меня — на Быка. Он прыгнул, оттолкнувшись ногами от стены, и врезался в него всем своим тощим телом. Бык, не ожидавший удара со стороны затравленного Плаксы, потерял равновесие и завалился набок.

Руки освободились, я подобрал их под себя, оттолкнулся от пола и взвился на ноги одним слитным движением. Боль я загнал внутрь. Потом. Всё потом.

Бык как раз поднимался — на четвереньки, мотая лысой башкой, которая стала пунцовой от ярости. Церемониться с такой тушей было нельзя. Я ударил его кулаком в висок. Коротко, без размаха, всем корпусом — раз. Бык качнулся. Второй — в челюсть, сверху вниз, по касательной, так, что лязгнули зубы. И третий — снова в висок, добивающий, после которого здоровенное тело обмякло и осело на пол грудой мяса.

Этого хватило бы любому. Но Бык был слишком большой, поэтому для надёжности я пробил ему в лысую башку ещё пару раз — коротко и зло.

Меченый и Шакал сбросили оцепенение и кинулись разом, с двух сторон. Я резко оттолкнулся ногами от ножки кровати, ушёл в разворот и встретил их в движении — пихнул Меченого плечом в грудь, а Шакала поймал за ворот и швырнул в проход, используя инерцию его же движения. Оба не удержались на ногах, грохнулись на пол и попытались вскочить, но я их опередил.

Бил я так же быстро, как они только что били меня — коротко, экономно и без замаха. Пробивал то одному, то другому в живот, под дых, в солнечное сплетение, не давая ни вдохнуть, ни выпрямиться, ни подняться. Шакал — удар. Меченый — удар. Снова Шакал, потому что он злее и опаснее. Снова Меченый, потому что он ближе.

После нескольких пропущенных ударов они прекратили сопротивление, судорожно дёргая ногами, отползли к стене, и молча уставились на меня, злобно глядя в глаза. Меченый утирал тыльной стороной ладони кровь, текущую из разбитой губы. Шакал шумно дышал, его жёлтые глаза горели в полумраке злобой и ненавистью, но он не двигался. Они оба признали поражение.

Дрались парни, в общем-то, неплохо. Лучше, чем я ожидал от стаи мальчишек, которых гоняют по двору на верёвке. Засаду они подготовили грамотно: Шакал ждал удобного момента под кроватью, а Бык с Меченым заговаривали зубы.

Вот только между «неплохо» и тем, чему учила меня Арна, лежала пропасть, которую им было не преодолеть никогда. Разница была не в умении. Разница была в том, что они хотели меня проучить, а я при нужде убил бы их не задумываясь.

Я перевёл дыхание и оглядел поле боя.

Бык лежал ничком там, где упал. Двое прихлебал стояли у стены, побитые и присмиревшие. Плакса снова сполз на пол и смотрел на меня всё тем же затравленным взглядом, только теперь к страху в нём примешалось что-то ещё. Не благодарность. Скорее ужас человека, который сразу не понял, что натворил, а теперь осознал, что за это последует расплата.

Я прошёл к кровати Быка у зарешеченного окна и носком ноги пнул его окованный сундук так, что тот с грохотом отъехал к стене. Потом повернулся к Шакалу и Меченому и окинул их презрительным взглядом.

— Дерьмо с пола подберите, — приказал я, кивнув на лежащего Быка. — И положите на кровать, чтобы яйца ночью не отморозил. Караульте его по очереди — чтобы спросонья на меня не кинулся. А то искалечу!

Я выдержал короткую паузу, давая словам осесть в головах парней.

— Первый раз — искалечу, — повторил я медленно, практически по слогам. — Второй раз — убью!

Они смотрели на меня насупленно, исподлобья, не отвечая, но по их взглядам было понятно — поверили. Поверили оба, и Шакал, и Меченый, и приходящий в себя Бык. Впрочем, я не блефовал. Я бы и впрямь искалечил любого из них без особых угрызений совести, а при необходимости и убил бы — спокойно, как уничтожал Скверну в Круге. Они почувствовали это в моём голосе — поэтому и поверили.

Шакал с Меченым, не говоря ни слова, поволокли Быка к его койке. Тащили вдвоём, кряхтя, — тяжёлый он был, и кое-как взгромоздили обмякшее тело на кровать у окна. Бык мычал, ворочался, мотал головой, но говорить ещё не мог.

Я подошёл к лампе, висящей на крюке посреди прохода, прикрутил фитиль и погасил его пальцами. Казарма погрузилась в темноту — густую и бархатную, в которую нарушал только бледный квадрат зарешеченного окна.

Я выбрал место у двери, и с размаху бросился спиной на жёсткий тюфяк. Поясница и отбитые бока отозвались такой болью, что в глазах потемнело, но я закинул руки за голову и широко улыбнулся в темноту.

Плакса, не говоря ни слова, перебрался со своего места на полу на соседнюю с моей койку. Лёг на спину, натянул тонкое одеяло до подбородка и затих.

— Спасибо, — сказал я ему тихо.

— Зря ты их так, — ответил Плакса из темноты, помолчав. — Кром завтра с нас со всех шкуру спустит. И очки мы потеряем — все, весь отряд. За драку в казарме очки снимают…

Он не договорил. Завозился под одеялом, демонстративно отвернулся к стене и засопел — нарочито и напоказ, давая понять, что разговор окончен. Плакса явно не был настроен говорить со мной по душам в присутствии товарищей, и я его понимал. Слабому в стае выжить можно только одним способом: не высовываясь, не заводя друзей и не делая ставок на сильных. А он только что сделал ставку, и теперь об этом жалел.

Я решил сегодня ни о чём его не спрашивать. Завтра. Всё завтра. Что за очки, что за порядки, кто такой Бык и почему Плакса всех боится, но при этом находится в прекрасной физической форме.

Я смотрел в темноту, в которую погрузился низкий закопчённый потолок, вспоминал дорогу в это благословенное место и думал о том же, о чём и тогда — бежать или не бежать.

Меня везли в столицу сектора в крытом фургоне словно преступника, но решётка на оконце фургона была хлипкая, замок на двери — того хуже, а охрана дремала вполглаза, разморённая жарой и тряской.

В фургоне, кроме меня, тряслись ещё с полдюжины таких же везунчиков, и никто даже роптать не пытался. Они смотрели в одну точку перед собой пустыми глазами людей, у которых отняли всё разом и не оставили сил даже на страх. Наверное, со стороны я выглядел примерно так же.

О жизни вне Круга я не знал почти ничего. Семнадцать зим меня держали в Столпе на коротком поводке, выпуская наружу только в Круг — резать Скверну, да и то под присмотром Арны и четвёрки друзей.

Я ни разу не был в городе. Ни разу не ходил по улице среди людей. Ни разу не покупал хлеба, не платил медной монетой и не спал под чужой крышей. Я умел убивать порождения Скверны клинком Древних, читать поле боя и древние манускрипты, но не умел жить среди этих самых людей.

Когда наш фургон въехал в Восьмой град, я широко распахнул глаза, прильнул к решётке и жадно рассматривал город во всех подробностях.

Грязные, кривые улочки, утопающие в навозе и помоях. Лавки с навесами, под которыми громоздились бочки, мешки, связки лука и вяленой рыбы. Мальчишки-разносчики, юркие, как Шныра, сновавшие в толпе с лотками на ремнях через плечо. Бабы с корзинами, мужики с тачками, нищие на тротуарах, стражники с алебардами, торговки, водоносы, пьянчуги, спящие прямо в сточных канавах.

В этой бурлящей, вонючей и живой толчее, я вдруг ясно понял, что смог бы исчезнуть. Раствориться в ней без следа. Стать одним из тысяч безымянных мальчишек, которых в любом городе за Кругом по медяку за дюжину. Сменить имя — впрочем, я его уже сменил, отрастить волосы, найти жильё, наняться к кому-нибудь в подмастерья и прожить долгую, тихую и никому не интересную человеческую жизнь. С моим лицом, руками и головой я стал бы не последним человеком, и никто никогда не узнал бы во мне последнего отпрыска истреблённого Дома Архов.

Это было соблазнительно, но совершенно неприемлемо.

Я был Архом. Пусть не белокожим складчатым уродом с янтарными глазами, пусть лишь недоделком, который так и не лёг под жвало Стража — но Архом и по крови, и по сути своей.

Я всё ещё не отказался от мысли пройти Инициацию. Я хотел получить то, что обещали мне семнадцать зим: живую неуязвимую броню, светящиеся янтарём глаза, силу и скорость Древних и главное — право не бежать от Скверны зигзагами, а резать её сплеча. Эту мысль я держал в голове так же крепко, как меч Архов — в руках.

Для Инициации необходим Страж. А Страж — под моим бывшим Столпом, в подземелье которого теперь хозяйничали чужаки из Первого и Седьмого Домов. Значит, мне нужно было оставаться рядом со Столпом и его новыми владельцами. Не бежать прочь, теряясь в людском море, а наоборот — всеми правдами и неправдами держаться поближе к чёрной башне, в утробе которой спит существо, способное сделать меня тем, кем я был рождён.

Для этого я должен был проявить себя в школе и снова оказаться рядом с Архами — но уже не как наследник Восьмого Дома, а как товар. Показать себя на Арене, о которой говорил Кром, чтобы меня купил Дом Архов, и не абы какой — а тот, который завоевал мой Столп. У меня был шанс вернуться к подножию родной башни не пленником, а бойцом, а боец рано или поздно найдёт способ спуститься в подземелье.

Была и еще одна мысль, которая преследовала меня неотступно с того момента, когда я понял, что моего Дома больше не существует. Я должен был за это поквитаться. Не потому, что питал к отцу и братьям нежные чувства. Я не любил отца, который резал меня на спаррингах, словно боевой манекен. Не любил братьев, щедро угощавших меня тумаками и стальными клинками. Не знал толком многочисленных вассалов Сектора, которые служили нашему Дому. Внутри, когда я думал об их гибели, по-прежнему было пусто.

И всё же я должен был за них поквитаться из чувства долга. Потому что я Арх, а Арх не прощает уничтожения своего Дома — это неотъемлемая часть нашей сущности. Первый и Седьмой Дома сожгли мой Столп и захватили мою наследную долю в его подземельях. Рано или поздно — не завтра, не через год, а много позже — я приду и выпущу им кровь.

Было и ещё кое-что.

Регенерация, которая восстановит к утру отбитые бока и порванные потроха, не работает сама по себе, как верят люди, считающие Архов бессмертными. Регенерацию нужно поддерживать каждый год, принимая Дар Древних. Без обновления этого Дара раны начнут заживать хуже, кости срастаться дольше, а тело стареть быстрее.

Дар этот можно получить лишь в Столпе, в хранилищах, к которым нет хода никому, кроме инициированных Архов. Срок Обновления Дара неумолимо приближался. Сколько времени у меня оставалось, я точно не знал, но в лучшем случае — пара-тройка недель, потому что предыдущий получил год назад — сразу после шестнадцатого дня рождения.

Глава 7 - Кровь вместо чернил

Я проснулся от грохота. Кром колотил раскрытой ладонью по деревянному косяку — мерно и без злости. Звук был глухой и противный, он проникал в череп через виски и расходился под кожей зудящей дрожью.

В казарме стояла сизая муть раннего утра. В зарешеченное окошко сочился жидкий серый свет. Пахло немытыми телами, прогорклым маслом догоревшей лампы и тем кислым духом, который копится за ночь в непроветриваемой комнате, где спят пять человек.

Парни вскочили с коек словно ошпаренные. Даже Бык, которому я вчера вечером трижды приложил в висок, сидел на кровати, мотая головой, и торопливо натягивал штаны.

Я последовал их примеру. Надел такие же короткие, до колена, штаны из грубого холста — единственную одежду, которую мне выдали взамен лохмотьев, и поднялся на ноги.

Бока, по которым вчера старательно били Шакал и Меченый, больше не болели. За ночь Регенерация залатала отбитые потроха и разорванные мышцы, стянула невидимые швы изнутри, и в теле ощущалась лишь лёгкая истома, какую обычно чувствуешь после хорошей тренировки.

Тело отчиталось о проделанной работе и тут же выставило счёт — голод терзал меня словно дикий зверь. Кишки сводило спазмами, под ложечкой посасывало, во рту накопилась жидкая слюна, а в ушах едва слышно звенело. Мне даже Арна не снилась — я думал лишь о еде, пусть и самой дерьмовой, потому что хорошую в школе предложат вряд ли.

Плакса возился на соседней койке. Он неспеша доставал штаны из сундука, искоса поглядывая то на меня, то на Быка, и в его взгляде читался простой животный расчёт затравленного зверька: к кому жаться, а от кого держаться подальше.

— На попить и пописять у вас десять минут, жеребцы! — рявкнул Кром, и стук по косяку оборвался. — Затем — на построение!

В обозначенное время мы выстроились в шеренгу на тренировочной площадке. Я занял место с краю. Это была привычка, вбитая в меня Арной ещё в детстве: с краю у тебя один сосед, а в середине — два, и оба могут оказаться врагами.

Утро было серое и зябкое. Высокая стена из тёсаного камня ещё держала ночной холод, и от неё тянуло прохладой. За стеной просыпался невидимый нам город: лениво брехала собака, скрипели несмазанными колёсами телеги и перекрикивались водоносы. Город жил своей жизнью и ему не было дела до пятерых мальчишек, мёрзнущих в коротких штанах посреди школьного двора.

Кром оглядел нас выцветшими серыми глазами, в которых не читалось ничего, кроме усталости, и неторопливо пошёл вдоль строя, заложив руки за спину. Дошёл до меня, скользнул взглядом по лицу, не задержавшись, двинулся дальше и остановился как вкопанный перед Быком, Шакалом и Меченым.

Он оглядел синяки на их лицах и телах и криво усмехнулся.

При солнечном свете моя вчерашняя работа смотрелась нарядно. У Быка заплыл левый глаз, налившись лиловым, а на скуле темнел кровоподтёк. У Меченого вспухла разбитая губа, отчего его кривая улыбка казалась ещё кривее. Шакалу досталось меньше всех — небольшой синяк на виске, но двигался он медленно и осторожно.

— Корт, Тирис и Верн, — медленно проговорил Кром, переводя насмешливый взгляд с одного на другого. — Ночью случилось землетрясение, и вы с кроватей попадали?

Парни угрюмо молчали и отводили взгляды. Бык уставился себе под ноги. Шакал косил глазами куда-то в сторону, на стену. Меченый изучал собственные руки с таким видом, будто узрел их впервые.

— Землетрясение, стало быть, — повторил Кром задумчиво и поскрёб жиденькую бородёнку. — Сильное?

Никто не ответил.

— А лица у всех троих с одной стороны разбиты — с левой, — продолжал издеваться он, прохаживаясь перед строем.

— Я об кровать приложился, — буркнул наконец Бык, не поднимая головы. Голос у него был низкий, с хрипотцой, и сейчас в нём не осталось ни капли вчерашней уверенности вожака. — Темно было — вот и споткнулся…

— Об кровать, — Кром кивнул. — Бывает. Кровати — они коварные. Особенно по ночам. А ты, Тирис, тоже об кровать? Что-то ты бережёшь брюхо, будто тебе туда телега въехала?

— Живот прихватило, — процедил Шакал, не глядя на наставника.

— Живот, значит, — заключил Кром и хмыкнул.

Он остановился перед Меченым и долго, с удовольствием рассматривал его вспухшую губу.

— А ты, Верн? Тоже об кровать? Или, может, на тебя с потолка камень упал?

— Об дверной косяк, — сказал он глухо. — В сортир ходил, в темноте…

— В сортир, — Кром покивал. — Опасное это место, сортир. Сколько хороших бойцов там полегло — не сосчитать!

Он отступил на шаг и обвёл нас полным иронии взглядом.

— Быть может вас Фил избил? — наставник кивнул в сторону Плаксы.

Это было сказано без улыбки, ровным голосом, и оттого вышло особенно зло. Тощий и невысокий Плакса при этих словах вжал голову в плечи, будто ожидая удара. Взгляд его испуганных голубых глаз встретился с моим и снова уткнулся в землю.

Щёки Быка вспыхнули и налились краской. Предположение, что причиной всему оказался Плакса — парень которого бьют все и за всё, звучало оскорбительно. Бык бросил на меня злобный взгляд исподлобья, набычился — недаром я его так окрестил, собрался было что-то сказать, открыл рот, но промолчал. Промолчал, сделав над собой нечеловеческое усилие, отчего на лбу у него вздулась и запульсировала синяя жила.

Стало понятно, что здесь друг друга не закладывают и не бегут к наставнику с жалобами, как бежит в Столпе обиженный младший Арх. Здесь свои счёты сводят сами, по-тихому, и держат рот на замке, что бы ни случилось, потому что заложивший товарища стоит в стае ниже самого распоследнего Плаксы.

— Молчите, — удовлетворённо констатировал Кром. — Все как один. Дружный отряд. Спаянный. — Он сплюнул под ноги. — Тьфу, глядеть на вас тошно!

Наставник отступил на середину площадки, и его скрипучий, простуженный голос налился металлом — будто кто-то водил клинком по точильному камню.

— Вижу, что нагрузка, которую я вам даю, недостаточна, — отчеканил он. — Вы находите силы для драк внутри команды! Думаю, нам стоит её увеличить!

Вчера Кром нарочно стравил меня с отрядом. Выдумал, будто я смеялся над парнями: голодная, измотанная стая, у которой появился общий враг, сплачивается быстрее и берет этого самого врага под контроль. Он заранее знал, что всё это кончится дракой, но явно не ожидал, что драка закончится в мою пользу.

— Для начала, — объявил Кром, — пятьдесят отжиманий.

Мы упали на холодные камни и начали выполнять упражнение. Я отжимался ровно, вполсилы, подстраиваясь под общий темп и стараясь не выделяться, потому что мог сделать это легко, даже умирая от голода.

Рядом со мной пыхтел Бык, и его широченная спина блестела от пота, несмотря на утренний холод. Меченый отжимался зло, дёргано, выдавливая из себя злость на весь свет. Шакал берёг отбитый живот и опускался неглубоко, хитря. Плакса дрожал всем телом, но не отставал — и я снова отметил про себя, что дрожит он напоказ, а двигается на удивление ровно.

После отжиманий Кром придумал новую забаву.

— Теперь будете носить друг друга на плечах, — распорядился он, прохаживаясь вдоль распластанного на камнях отряда. — По очереди. Рик, ты у нас новенький — свежий и отдохнувший. Тебе и таскать. Берёшь каждого на загривок и бежишь десять кругов по двору. Всех по очереди. А если не унесёшь — останетесь без завтрака и будете тренироваться до обеда.

Вот она — расплата за то, что я разрушил план наставника. Теперь он сменил тактику и наказал меня за ночную драку, заставив парней действовать со мной заодно.

Первым был Плакса. Он был жилист и мускулист, но лёгок — и десять кругов с ним показались лёгкой утренней пробежкой. Я даже дыхание не сбил, и под конец Плакса, вцепившийся было в меня мёртвой хваткой, немного расслабил руки, осознав, что падать не придётся.

Меченый был тяжелее, костлявее и злее. Он нарочно ёрзал на плечах, перемещая вес, чтобы сбить меня с шага, и пару раз пытался ткнуть пяткой под рёбра — мстил за разбитую губу. Я нёс его молча, не обращая внимания на эти мелкие пакости, и только на последнем круге чуть присел и резко выпрямился, так, что у Меченого лязгнули зубы. Случайно, конечно.

Шакал плотно устроился у меня на загривке и пакостей не делал, молча дыша в затылок. Он был хитрее прочих и явно копил злость на потом. Я нёс его и думал, что с этим парнем придётся повозиться. С Быком всё просто — продемонстрировал силу, и дело с концом. Шакал же будет ждать своего часа сколько понадобится, а потом ударит в спину исподтишка.

А потом настал черёд Быка. Под его весом у меня задрожали колени. Широкие бёдра давили мне на шею, живот упирался в затылок, и мне казалось, что с каждым шагом эта тяжеленная туша вдавливает меня в камень всё глубже и глубже. К пятому кругу дыхание сбилось, к восьмому в глазах поплыли тёмные мушки, а к десятому я качался, словно пьяный, но, стиснув зубы, все же донёс Быка.

Кром наблюдал за мной с мерзкой ехидной улыбкой на лице, которую я возненавидел больше, чем собственных мёртвых братьев.

Потом мы ползали на животах, прилипнув к камням словно ящерицы. Острые края драли кожу, пыль забивала ссадины, а пот заливал глаза. Кром шёл рядом и время от времени ставил подкованный башмак на спину кого-нибудь из нас. Он не наступал, а лишь придавливал, проверяя, прижат ли живот к земле как следует.

После мы бегали на четвереньках по периметру двора. Колени горели, ладони саднили, спина ныла от неестественной позы, и весь наш маленький отряд растянулся по двору рваной цепочкой. Я монотонно переставлял руки и ноги, думая о своём.

Восьмой Столп теперь в чужих руках, и спуститься в его подземелье, к хранилищам и к Стражу, я смогу только одним способом — вернувшись туда не пленником, а бойцом. А чтобы стать бойцом, которого купит Дом, мне надо выжить в этой школе, показать себя на Арене и не сдохнуть раньше времени под весом Быка или от ножа Шакала.

Под конец экзекуции, когда солнце наконец перевалило через стену и ярко осветило двор, расчертив его длинными косыми тенями, Кром продемонстрировал нам круговой удар ногой.

Старик показал его буднично, между делом, словно отмахнулся от мухи. Он не заботился о зрелищности — просто шагнул, крутанулся всем корпусом и хлестнул вытянутой ступнёй по воздуху на уровне собственной головы. Нога описала идеальную дугу и вернулась на место прежде, чем я успел толком разглядеть движение.

Я застыл. Так не смогла бы сделать даже Арна. А она владела собственным телом лучше всех, кого я знал. Удар Крома был образцовым, и в его лёгкости было столько мастерства, что у меня по спине пробежал холодок.

Старик был опасен — куда опаснее, чем хотел казаться.

— Становитесь спиной к столбам и повторяйте, — бросил Кром, ни на кого не глядя.

Следующие полчаса мы повторяли показанный приём попеременно то левой, то правой ногой. Точнее, пытались повторить.

Это было жалкое зрелище. Бык, тяжёлый и неповоротливый, периодически заваливался набок в момент разворота, Меченый путался в собственных ногах, а Шакал крутился вёртко, но удар у него выходил вялый, без хлёста — парень берёг отбитый живот. Плакса нарочито неловко падал чаще всех. Я вторил ему, демонстрируя отсутствие понимания, как этот удар складывается из нескольких движений в одно.

На самом деле я всё понял с третьего раза. Нужно развернуться от бедра, перенести вес на опорную ногу, хлестнуть голенью, а не ступнёй, и снова сгруппироваться одним слитным движением. Я намеренно заставлял тело ошибаться, и это было труднее, чем наносить удар верно. Изображать неумение — тоже искусство, и я осваивал его на ходу, прямо здесь, на холодных камнях школьного двора.

Кром глядел на нас и хохотал. Он смеялся громко, в голос, утирал слёзы тыльной стороной смуглой жилистой руки и не давал нам ни единого совета. Не показывал, как ставить опорную ногу, как правильно разворачивать бедро и как держать равновесие.

Наставник наслаждался нашей неуклюжестью, нашими падениями и тем, как мы теряем равновесие в момент разворота и валимся на камни, путаясь в собственных ногах. После каждой неудачи он разражался отрывистым, хриплым смехом и от этого смеха хотелось не учиться, а убивать.

— Падайте, падайте! — выкрикивал он между взрывами хохота. — Ох, и недоноски! Курицы, и те красивше лапами машут! Давайте ещё разок, для меня — порадуйте старика!

Когда силы начали заканчиваться даже у меня, Кром наконец сжалился. Или насытился — это для таких, как он, одно и то же.

— Хватит, уморили! — объявил он, отсмеявшись. — Отдохните перед завтраком — заслужили.

Парни попадали кто где стоял, тяжело дыша и не веря привалившему счастью. Плакса лёг на спину, раскинув руки в стороны, и уставился в небо. Бык сидел, опустив лысую голову между колен. Я же присел на корточки, упёр ладони в землю и принялся выравнивать дыхание, прикидывая, успею ли до завтрака хоть немного восстановить силы, и есть ли у этого завтрака шанс утихомирить голодного зверя у меня в животе.

— А ты, — Кром указал на меня пальцем, — иди за мной.

На лицах Быка, Шакала и Меченого появились злорадные улыбки. Они решили, что новенького ведут на расправу, и эта мысль грела им душу не хуже, чем мне — мысли о мести Первому и Седьмому Дому. На лице Плаксы появилось совсем иное выражение — встревоженное, почти испуганное. Он один смотрел на меня без злорадства, и в его широко раскрытых глазах читалась тревога.

Я выпрямился и пошёл за наставником, ни на кого не глядя и приготовившись к худшему. Если старый мастер решил превратить меня в отбивную за вчерашнее побоище в казарме, то это грозило проблемами.

Быстрая Регенерация вызовет вопросы. Я ещё не придумал, что с этим делать, потому что в любом случае буду получать синяки, ссадины и травмы на Арене, как бы хорошо ни дрался.

Коморка Крома находилась в том же здании, что и наша казарма, но вход в неё был отдельный — низкая, окованная ржавыми полосами, дверь в торце под покосившимся навесом. Старик толкнул её плечом, она отворилась с протяжным скрипом, и мы вошли внутрь.

Жилище наставника было под стать хозяину — тесное и угрюмое, в нём не было ничего лишнего. Подслеповатое оконце под потолком было закрыто промасленной бумагой, сквозь которую сочился мутный жёлтый свет. У стены стояла узкая лежанка, застеленная серым солдатским одеялом с армейской аккуратностью, без единой складки. У окна примостился покосившийся стол, и два колченогих стула. Из открытого сундука в углу торчало несвежее тряпьё. На стене, на кованых крюках висело оружие: пара мечей в потёртых ножнах, короткое копьё и цеп.

Я не увидел ни единой вещи, которую хрянят из любви, а не из нужды. Эта коморка была жилищем человека, который давно ничего не ждёт от жизни, кроме того, что она ещё немного продлится.

— Садись, — коротко бросил наставник, указав взглядом на колченогий стул, а сам занял место за покосившимся столом.

Я сел, заранее сгруппировавшись и приготовившись к удару.

Удара не последовало.

Кром уселся на стул, скрестил на груди жилистые руки в белых рубцах и долго, изучающе смотрел на меня выцветшими серыми глазами. Я тоже смотрел на него — точнее, сквозь него, в подслеповатое оконце за его спиной, как смотрел сквозь Лысого и Цепкого, когда те разглядывали меня. Это давалось мне легко. Глядеть сквозь человека — хорошая тактика: не выказываешь ни страха, ни вызова и не даёшь повода ни ударить, ни заговорить.

— Ногами бил? — спросил наконец старик, криво улыбнувшись.

Вопрос был с подвохом. Признаешь, что бил — признаешь, что устроил драку в казарме. Станешь отпираться — выставишь себя лжецом. Лучший ответ на такие вопросы — никакого ответа. Молчание нельзя обернуть против тебя. Молчание ни в чём не уличает. Молчание — это стена, а стену не переспоришь.

— Одобряю! — неожиданно заключил Кром.

Я не позволил удивлению отразиться на лице, но слегка напрягся. Похвала от хитрого наставника всегда дороже оплеухи и обычно означает, что разговор свернёт не туда, куда ожидаешь ты.

— Поставить себя в самом начале — хорошая тактика, — продолжил старик, и в его голосе впервые за всё утро не звучало издёвки. — Но есть проблема, Рик. Вы — команда. Дерьмовая, конечно, потому что собрана из дерьма, но всё же команда. Вы будете драться с другими командами и, если станете ломать друг другу челюсти по ночам, вас будут так же легко ломать на Арене. Подумай над этим.

Думать долго не пришлось — старик был прав. Здесь, выходит, несколько команд, и эта — лишь одна из них. Хочу я того или нет, а вытаскивать меня с Арены, прикрывать мне спину и тащить мою тушу, если переломают ноги, будут вот эти самые битые мной мальчишки. Ученики, связанные одной верёвкой. Боевая единица о множестве ног, которая падает вся разом, если подведёт хоть одна.

— Можно просьбу, наставник? — спросил я.

— Валяй, — сказал старик и откинулся на спинку стула, отчего тот жалобно скрипнул.

— Расскажите мне о школе. О правилах, об Арене, об очках, о том, как тут всё устроено и…

— Не хочу, — он прервал меня и скривил губы в ухмылке. — За двадцать лет тошнит уже. Попроси Фила, он всё растолкует лучше меня. Мальчишка он умный, самый умный из тех, что я здесь встречал.

Наставник помолчал, разглядывая меня, и взгляд его выцветших глаз изменился — ушла издёвка и ленивое презрение барышника.

— Я вызвал тебя не для того, чтобы устраивать следствие или читать морали, — сказал он. — Рабство в Архее запрещено больше ста лет, это ты знаешь не хуже меня. Но на самом деле оно никуда не делось.

Кром со скрипом открыл ящик стола, порылся в нём, достал два листа плотной серой бумаги и бросил на стол передо мной.

— Стандартный Контракт Клинка, — коротко прокомментировал он. — По глазам вижу, что читать умеешь, но в нём нет ничего интересного. Ты просто продаёшь свою никчемную жизнь нанимателю на двадцать пять лет. Это, конечно, излишне — наёмники столько не живут, — но формальности необходимо соблюдать. Архи требуют, чтоб им пусто было!

Я взял в руки листки и мельком просмотрел текст. У меня были только обязанности и ответственность. У нанимателя — все права на владение моим телом и душой. За мою смерть он не отвечал. За увечья — тоже. Плата за ратные труды определялась нанимателем на своё усмотрение, то есть могла равняться нулю. Я обязывался служить верно, не сбегать, не поднимать руку на нанимателя и его людей, идти, куда пошлют, и драться, с кем велят — двадцать пять лет, считая с даты подписания.

Этот контракт ничем не отличался от той незримой бумаги, которую за меня подписали при рождении, только в ней нанимателем был Восьмой Дом Архов, а вместо двадцати пяти лет — вся жизнь.

— А если я не подпишу? — спросил я, опуская листки на стол.

— Тогда лучше сразу беги, — ответил Кром просто и без всякой угрозы. — Иначе тебя без контракта продадут в такое место, где будешь умолять убить тебя быстро, без мучений…

— К мамаше Раваль?! — уточнил я.

— Если бы, мой мальчик, — старик нахмурился. — Если бы…

По тому, как погасла на губах привычная кривая усмешка, а взгляд стал серьёзен и тяжёл, я понял, что он не блефует. Что есть в этом мире места гораздо хуже борделя мамаши Раваль, и Кром явно знает о них не понаслышке.

— Здесь наниматели не указаны, — я показал на пустые строки там, где полагалось стоять имени того, кому я продаю свою жизнь.

— Конечно, не указаны, — ответил наставник, и кривая ухмылка вернулась на его лицо. — Их впишут только в случае твоего побега.

Он погладил жиденькую бородёнку, наклонился, снова порылся в ящике стола и вытащил оттуда нож для бумаги — узкий, с потемневшим костяным черенком, отточенный до блеска.

— Ты должен проставить внизу отпечатки пальцев правой руки, — сказал он. — Кровью.

Кровью. Ну разумеется. Чему я научился за семнадцать зим в Столпе, так это тому, что в Архее за всё платят кровью, и лучше заплатить сразу, по доброй воле, чем потом — против неё.

Пустые строки для нанимателей и отсутствие даты подписания означали, что фактически контракт пожизненный, а я — раб. Но, если подумать, незаполненная строка — это незакрытая дверь. Я как раз собирался превратить себя в товар, который захотят купить Первый и Восьмой Дома Архов. Проставив отпечатки пальцев на толстой бумаге, я сделаю шаг к подножию чёрной башни Древних. Шаг против собственной воли — но в нужную сторону.

Я взял из рук старика нож, посмотрел в его серые глаза и сделал небольшой разрез на левой ладони.

Глава 8 - Мальчики для битья

Завтрак нам накрыли в оружейной — приземистом каменном строении без окон, наполовину вросшим в землю, так что входить в неё приходилось пригнувшись. Внутри было сухо, прохладно и пахло оружейным маслом, старой кожей и едой. Едой пахло сильнее всего, и у меня сразу свело челюсти от голода.

Стены были увешаны оружием и амуницией. Учебные деревянные мечи, короткие тренировочные клинки — стальные, с затупленными кромками, несколько алебард, россыпь ножей, цепы, палки, обмотанные кожей, и что-то вроде боевых вил. Всё человеческое — ни единого чёрного матового лезвия, от вида которого по спине пробегает холодок.

Посреди комнаты стоял длинный стол, сколоченный из тёмных, отполированных локтями досок, и две лавки по бокам. На столе нас ждала еда, и при виде её голодный зверь у меня внутри проснулся и заворочался, выпуская когти.

Каша с мясом — настоящим, кусками, а не той серой размазнёй, которую у нас в Столпе давали бойцам по будням. Чёрный хлеб, нарезанный толстыми ломтями. Масло. Кувшины с морсом и кувшин с водой.

Тарелок тоже было шесть, и одна порция, лишняя, стояла особняком, чуть в стороне от остальных — Кром не обманул.

Мы спустились по ступеням и расселись. По одну сторону стола сели Бык, Меченый и Шакал — плечом к плечу, как привыкли держаться, по другую устроились мы с Плаксой. Плакса занял место с краю, подальше от троицы, и подвинулся ко мне ровно настолько, чтобы не касаться локтем, но и не сидеть особняком.

Кром садиться не стал. Он остался стоять в дверях, привалившись плечом к косяку и скрестив на груди жилистые руки. Наставник смотрел на нас сверху вниз и удовлетворённо улыбался — так хозяин смотрит на здоровую скотину, которую надеется продать подороже.

— Ешьте, оболтусы, — сказал он и усмехнулся в свою бородёнку. — Наедайтесь, пока кормят за просто так. Ещё пару дней — и каждый будет жрать только то, что заработал. Кто-то мясо, а кто-то одну ботву…

Наставник выдержал паузу, обвёл нас равнодушным взглядом и добавил, уже без всякой усмешки:

— Только попробуйте снова подраться — я вам такое устрою, что вчерашняя тренировка покажется детской игрой в песочнице!

Кром погрозил пальцем, оттолкнулся плечом и вышел, стуча подкованными башмаками. Несколько мгновений за столом стояла тишина, а потом Шакал решил, что Кром ушёл достаточно далеко.

— Настойка сама себя не выпьет, — буркнул он, бросив вслед старику взгляд, полный отвращения, и потянул к себе сразу две тарелки — свою и лишнюю, что стояла особняком.

— Не спеши! — Бык накрыл его руку своей широкой ладонью прежде, чем парень успел подгрести добычу.

Шакал замер и посмотрел на него снизу вверх с немым вопросом.

— Лишнюю — новенькому отдай, — сказал Бык. — Как там тебя… Рику. Должок у нас перед ним. Некрасиво вчера встретили — нужно исправляться!

Бык был из тех, кто без зазрения совести меняет сторону прямо посреди боя — вчера он ломал меня, а сегодня заигрывал, и переход дался ему очень легко, будто никакого вчера и не было. Бугай всегда стоял на стороне сильного, и нюх на силу у него был звериный. Вчера сильным был он сам — и я лежал лицом в камень. Сегодня сильным оказался я — и Бык сменил тактику. Завтра, если сильным станет кто-то третий, он так же легко переметнётся к нему и будет искренне глядеть в глаза уже не мне.

Шакал молча толкнул лишнюю тарелку через стол. Каша едва не плеснула через край, и он посмотрел на меня со злостью пополам с обидой, будто это я, а не Бык, отнял у него заработанное. В жёлтых глазах навыкате ясно читалась затаённая угроза, но выдавать себя раньше времени парень не собирался.

Я сам хотел забрать у Шакала приз — иначе зверь у меня внутри сожрал бы меня самого вместе с лавкой, на которой я сидел. Я уже прикидывал, как это сделать без лишнего шума, и вот пожалуйста — дополнительную порцию мне поднесли тарелочке с чёрной каёмочкой, в самом прямом смысле, да ещё и чужими руками.

— Рик, — Бык посмотрел мне в глаза, и его взгляд показался мне открытым и искренним. — Ты прости, что мы решили тебя вчера проучить. Традиция — новеньких всегда так встречают. Не знали, что ты боец. Думали, очередной маменькин сынок попался — а ты вон какой…

Он почесал лиловый, заплывший за ночь глаз — результат моей вчерашней работы кулаками — и неловко усмехнулся.

— Меня Корт зовут. Это — Тирис, он кивнул на Шакала, но тот даже бровью не повёл, а это — Верн.

Палец Быка указал на Меченого. Парень сидел, опершись локтями о стол и водил щепкой между зубов с таким видом, будто завтрак и разговор за столом его не интересовали.

— Ты лучше к нам перебирайся, — Шакал, взяв пример с Быка, перестроившись на ходу, наградил меня масляным, заискивающим взглядом, и кивнул в сторону Плаксы. — Чего тебе с этим недоноском сидеть? Боец с бойцами сидит. А рядом с таким и зашибить могут — за компанию.

Плакса не поднял головы. Он молча смотрел в свою тарелку, сжав челюсти, а ложку сжимал так, будто это была не ложка, а рукоять кинжала.

— Я сам решу, где и с кем сидеть, — ответил я. — А за кашу спасибо!

Меченый, не вынимая щепки изо рта, усмехнулся, покачал головой — то ли мне, то ли Шакалу, то ли всему белому свету сразу — и наконец придвинул к себе тарелку.

Я последовал его примеру.

Завтрак прошёл в молчании. Парни время от времени бросали на меня короткие, неприязненные взгляды исподлобья, будто еще не решили до конца, враждовать со мной или дружить. Плакса не поднимал глаз от стола вовсе, а ел быстро и аккуратно, словно боялся, что и его порцию вот-вот объявят чьим-то «должком».

Еда была хороша. Мясо не жилистое, каша не подгоревшая, хлеб свежий, морс злой и кислый — то, что надо. Голодный зверь у меня внутри получил своё и наконец успокоился, сытно заурчав. Я доскрёб тарелку, допил морс и понял, что снова способен думать не только о еде.

Кром заглянул в дверь оружейной и неожиданно расщедрился — дал нам час свободного времени «чтоб каша улеглась». Целый час безделья, хотя обычно наставник отводил на отдых ровно столько времени, сколько нужно, чтобы не сдохнуть.

Троица распорядилась им по-своему: ушла в казарму — спать, зализывать синяки и, надо думать, обсуждать вполголоса, что делать со мной дальше. Плакса выбрался во двор и уселся прямо на траву у глухой стены оружейной, на солнечной стороне, спиной к холодному камню. Сел и нахохлился, словно замёрзшая пичуга, поджав колени к груди и обхватив их руками.

Я вышел следом, неторопливо, прошёлся по двору, поглядел на небо, а потом подошёл и сел рядом. Сел так же, как он: привалился спиной к каменной стене, подтянул колени к груди и обхватил их левой рукой. Отзеркалил его позу до мелочей. Старый и примитивный приём: хочешь, чтобы человек тебе раскрылся — стань на минуту его отражением.

Правой рукой я сорвал травинку, сунул её в зубы и легонько толкнул пацана плечом.

Плакса повернул голову. По-детски пухлые губы сложились в кривую, ироничную усмешку, и он хмыкнул — коротко и невесело.

— Это вообще-то я к тебе должен в друзья набиваться, — сказал он. — А не ты ко мне. Слабый всегда липнет к сильному, а не наоборот.

— Кто кому и что должен — разберёмся потом, — я перекатил травинку из одного угла рта в другой. — Не с этими же уродами в казарму идти…

— Не уроды они, — неожиданно возразил Плакса. — Обычные парни, каких большинство. Их с детства учили, что выживает тот, кто бьёт первым. Вот они и бьют.

— А ты, значит, не большинство?

— Не большинство, — ответил Плакса, задрал голову, прислонился затылком к стене и уставился в выгоревшее добела небо. — Если бы ты только знал, как я хотел поступить в эту школу, как мечтал…

— Что значит «поступить»? — я даже травинку изо рта выронил. — Тебя же сюда продали?! Как и меня?!

— Ты что, со Столпа рухнул? — удивлённо спросил Плакса и перевёл взгляд на меня.

Он спросил с искренним недоумением — мол, как можно не знать таких простых вещей, и даже не подозревал, насколько был близок к истине. Я едва не рассмеялся ему в лицо. Со Столпа, мальчик. С самого что ни на есть Столпа, прямиком в защитный ров, а оттуда — в твою драгоценную школу.

— Считай, что рухнул, — ответил я и снова толкнул его плечом, на этот раз с улыбкой. — Я как слепой котёнок, понимаешь? Ничего не знаю и не понимаю. Расскажи, как тут всё устроено?!

Плакса посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом — совсем не тем затравленным, каким смотрел в казарме.

— Ладно, — он выдохнул, опустил руки на траву и наконец расслабился. — Слушай — только не перебивай через слово…

— Молчу как рыба!

— Школа — это восемь Знамён, — начал он. — Знамя — это команда. Восемь бойцов в каждой. Восемь Знамён по восемь парней — итого шестьдесят четыре ученика. Мы — одно из них — восьмое. Ученики и команды соревнуются между собой, набирая очки. Чем больше наберёшь через год, тем больше шансов быть купленным одним из восьми Домов Архов. У каждого Знамени свой цвет, а все ученики получают ранги — от Рекрута, это первый, до Мастера клинка, это восьмой.

Он сорвал травинку и принялся вертеть её в тонких, музыкальных пальцах.

— Каждому ученику на старте дают сто очков. Дальше всё просто: дерёшься хорошо — очки капают, дерёшься плохо — утекают. Чем больше набрал, тем выше ранг, а с рангом растет всё остальное.

— Что — всё?

— Всё, что делает жизнь здесь жизнью, — Плакса загнул палец. — Жратва. Помнишь, что Кром сказал за завтраком? Кто есть мясо, а кто — ботву? Это не пугалка, это правило. У кого балл высокий — тому мясо, масло, белый хлеб, вторая порция. У кого низкий — пустая каша и гнилая зелень. Питаешься в соответствии с рангом и набранными очками. Сегодня нас всех кормят одинаково и сытно, потому что и счёт у всех чистый.

Он загнул второй палец.

— Лазарет. Покалечат тебя — а покалечат обязательно, тут всех рано или поздно по кускам собирают, — так вот, к лекаркам очередь будет. Высокий балл — тебя зашьют первым, чистыми руками и напоят хорошим зельем. Низкий — будешь сопли на кулак мотать в хвосте очереди и ждать, пока до тебя дойдут, если вообще дойдут.

Третий палец он загибать не стал. Помолчал, повертел травинку и сказал, понизив голос, хотя подслушивать нас было некому.

— Ещё встречи с лекарками — это для тех, кто высоко забрался. Седьмой и восьмой ранги. Слыхал о них?

— Нет.

— Школа лекарок, — закатив глаза, пояснил Плакса. — Девчонки. Их тоже учат и тоже продают Домам. Они лечат учеников школы, но живут отдельно. Достигнешь седьмого ранга — получишь право раз в неделю встретиться с девчонкой.

Эту часть я прослушал без особого внимания. Девчонки — хорошая приманка, порой даже лучше сытной еды, но сейчас они меня не интересовали. Хотя посмотреть бы я, конечно, посмотрел. И пообщался бы — чего уж там…

— Дальше — самое мясо, — продолжил Плакса. — Как очки считают. Запоминай — пригодится. Неделя устроена так. Понедельник — день вызова. Капитан каждого Знамени выходит к Дуэльному реестру. Это грифельная доска, здоровенная, во всю стену зала. И мелом пишет вызов: какому Знамени он его бросает и какую ставку на выигрыш делает. Не бойцам — Знамени целиком. На бой вызывают всю восьмёрку разом.

— А если двое вызовут одних и тех же?

— Хороший вопрос, — Плакса кивнул. — Тогда дерётся тот, кто больше поставил. Чтобы вызов попал в расписание, Знамя ставит на него из казны — это общий кошель команды, очки игроков, собранные в общий котёл. Кто рискнул большим — тот и дерётся. А вызванные назначенный бой отменить не могут. Вписали мелом — придётся сражаться. Но всё не так просто. Вызванная команда выбирает пятерых соперников из команды вызвавших, и сама составляет пары — кто с кем будет биться. Так что вызвать-то ты вызвал, но твоим самым слабым придётся сражаться с самыми сильными. Победители забирают с проигравших сделанную ставку, но не больше восьмой доли казны Знамени.

— Складно устроено, — заметил я. — Бьёшь первым — а удар прилетает откуда не ждёшь.

— Вот-вот. С вторника по пятницу идут турнирные бои по графику. Все Знамёна метелят друг друга по кругу. Номера тех, кто вызывает, каждую неделю сдвигаются: сначала с первой по четвёртую, затем — со второй по пятую, и так далее, по кругу. И в турнирных боях, и по вызовам Знамя всегда ставит на кон минимум восьмую часть своей казны. Дерутся пять пар, очки за их победу или проигрыш — личные, но отражаются на всём Знамени. Один продул — казна похудела. Все продули — казна пуста.

Плакса помрачнел и уставился в невидимую точку перед собой.

— Если казна Знамени падает ниже сотни — восьмой части от стартовой суммы, тогда всё — Знамя считается сломленным. И начинается ад. Сломленных сажают на одну зелень, никакого мяса, к лекаркам не пускают вовсе — хоть подыхай, а наставники… — он поёжился. — Наставники с такими лютуют так, что забываешь, как тебя зовут. Ещё они раз в месяц очки подкидывают или снимают. Могут навесить сверху до сотни или содрать до сотни…

— Погоди, — я приподнял руку. — Ты всё про доски да про очки. А сама-то Арена, она какая — я ж её в глаза не видел?

Плакса посмотрел на меня так, будто я спросил, какого цвета небо, потом вспомнил, что я рухнул со Столпа, и снизошёл до объяснений.

— Круг, — сказал он. — Круг диаметром восемь метров. Утоплен в землю и засыпан красным песком — утрамбованным и твёрдым. Обычно его ямой называют. А вокруг зрительный зал — ротонда под огромным куполом. Над Кругом — факелы на цепях, так что дерёшься ты на свету, а зрители сидят во мраке. Там жутко воняет потом, пивом и палёным жиром от факелов. Зал всё время гудит, как улей, а во время сражений — ревёт словно огромный зверь.

— Зрители, — сказал я. — Значит, мы деремся напоказ?

— А как же, — Плакса хмыкнул. — Этим школа и кормится. А самое страшное — открытые бои. Они проходят каждую субботу. Желающие сразиться на Арене наблюдают за нашими сражениями, выбирают соперников и делают ставки, как мы ставим казной, только — серебром и золотом. Сражаются те пятеро, что поставят больше всех. Если тебя выберут — отказываться нельзя. И на каждом бою, на нашем ли, на платном ли — работают книжники. Стоят у досок, ставки принимают и мелками чиркают, И со всякой ставки, со всякого зрителя школа щиплет свою долю. Понимаешь, к чему я веду? Наши очки — это просто цифры на доске. А настоящие деньги, школа гребёт с представлений. Очки нам, золото — ей.

— И вот это всё — ранги, очки, казна придумано для того, чтобы представления были интереснее?

— Соображаешь, — Плакса невесело усмехнулся. — Чем выше твой ранг и сумма очков, тем интереснее на тебя смотреть и тем охотнее на тебя ставят. Толпа любит, когда понятно, кто первый, а кто — последний.

Картинка складывалась тошнотворная, но логичная, как всякая хорошо устроенная машина: красный песок внизу, яркий свет вверху, золото вокруг и кровь в середине. Скоро в этой яме предстояло оказаться и мне.

— А за бои как очки считают? — спросил я.

— Хитро считают, — Плакса оживился. — Таблицу с цифрами скоро увидишь — там куча надбавок и скидок. Чисто уложил, быстро и красиво — накинут сверху, вдобавок к ставке. Дрались скучно, без огонька и оба еле уползли с Арены — срежут очки, хоть ты и победил. Свалил того, кто рангом выше тебя — получишь двойной куш. Выбил того, кто заведомо слабей, — начислят гроши, потому что его и дурак свалит. Толпе же не победитель нужен, а зрелище. Так что иной раз выгоднее ярко проиграть, чем скучно победить.

Плакса посмотрел на измятую травинку в собственных руках, бросил её в траву и снова обхватил колени.

— Ты контракт уже подписал? — спросил он. — Кром тебя вчера для этого уводил, я по лицу твоему понял, когда ты вернулся.

— Подписал, — я кивнул и невольно спрятал левую ладонь, порез на которой уже полностью зажил. — Кровью…

— Кровью, ага, — Плакса кивнул. — Контракт Клинка — на двадцать пять лет?

— Двадцать пять, — подтвердил я. — Только строчка для имени нанимателя пустая, и даты нет.

— А это самое поганое в нём и есть, — Плакса понизил голос до шёпота. — Пустая графа — это значит, контракт на предъявителя. Кто держит его в руках, тот и хозяин. Тебя можно продать. Подарить. Обменять. Проиграть в кости. И даже убить…

— А выкупиться нельзя? — спросил я.

Плакса посмотрел на меня так, будто я только что рухнул со Столпа ещё раз, и хохотнул.

— Чем выкупить? Очками? Очки с доски не снимешь и в кошель не сложишь. А серебро и золото, что зрители ставит, принадлежат школе. Кто сюда вошёл — выходит только вперёд ногами или с новым хозяином — третьего не дано!

— А кончается всё чем? — спросил я, хотя ответ на этот вопрос был мне известен. — Год отучились — и?

— И Великий Торг, — пожал плечами Плакса. — Большой Турнир, все против всех в последний раз. После него таблицу замораживают, и выводят номинал напротив каждого имени. По итоговому баллу. Сколько ты набрал очков за год, столько и стоишь. А потом — открытые торги. Сюда съезжаются представители Домов, купцы, бандиты — все, у кого есть деньги и желание приобрести профессионального бойца. Начинается аукцион. Кто больше дал — тот тебя и забрал. Победителей выкупают Архи, а остальных — как повезёт.

Вот он, мой путь — стать товаром, который захотят купить. Подняться по этой их таблице так высоко, чтобы на Великом Торге за меня сцепились Дома — и не абы какие, а Первый и Седьмой, которые сожгли мой Столп.

Ничего этого Плакса знать был не должен. Ни он, ни Кром, ни кто-либо в Архее. Поэтому я согнал с лица всё, что могло меня выдать, выплюнул травинку и сказал немного растерянно:

— В целом всё понятно… Почти всё…

— Чего не понял — спрашивай уж?!

— Тебя не понял, — я повернулся к Плаксе и посмотрел ему в глаза. — Ты сказал, что мечтал попасть сюда. А на тренировках ревёшь в три ручья, со столба прыгаешь первым, в забегах плетёшься последним. Я же видел вчера — ты нарочно слабину показываешь. Так не мечту изображают, а шкуру спасают. Концы с концами не сходятся…

Пухлые губы Плаксы снова сложились в кривую усмешку, которая делала его старше своих зим.

— А они и не сходятся, — подтвердил он. — В этом вся штука, Рик. Плачу я, кстати, не от слабости и боли. Плачу от пыли…

— От пыли? — переспросил я.

— От пыли, — он улыбнулся шире. — С детства такая ерунда. Чуть пыль поднялась — слёзы текут сами, хоть ты тресни. Все думают, что я — размазня, и кличут Плаксой. Ну и пускай кличут. Мне же удобнее.

Он подобрал с травы прутик, поковырял землю и продолжил.

— Я три года был мальчишкой-писцом. Тут же, при Школе. Стоял у досок, вёл счёт, записывал мелом, кто кого, сколько очков, какое Знамя сломалось, какое в гору пошло. Видел все бои, до единого. Знал каждую таблицу лучше, чем её знали капитаны и наставники. Я ночами не спал — разбирал в голове чужие схватки, кто где ошибся, как нужно было расставить пары и какую тактику применить. И сам тренировался втихую, чтоб никто не видел. Мечтал, что однажды отработаю своё писарское, пройду отбор и выйду на Арену.

Он замолчал и отбросил прутик.

— А потом мать умерла. Отец задолжал бандитам. Много задолжал — столько, сколько писарю-мальчишке за три жизни не отработать. И он продал меня. Сюда.

— Так твоя мечта сбылась, выходит, — сказал я. — Ты же оказался на Арене…

Плакса одарил меня долгим, насмешливым взглядом и легонько толкнул плечом, возвращая давешний должок.

— Эх ты, со Столпа рухнувший, — сказал он с иронией. — Ничего ты не понял. Семь Знамён сюда набирают по конкурсу. Жесточайшему. Тысячи рвутся, а проходят единицы — только лучшие из лучших. Это настоящие бойцы, понимаешь? Почти всех купят Дома Архов, на них Школа деньги делает. А Восьмое Знамя, наше — его не набирают. Его собирают из сирот, да из таких, как я — проданных за долги. И собирают не для того, чтобы мы побеждали.

Он наклонился ближе, коснувшись лбом моего виска. В огромных голубых глазах вместо привычного страха стояла горькая, выстраданная ясность.

— Мы мальчики для битья, Рик! — тихо сказал Плакса. — Нас купили для того, чтобы прошедшим жесточайший отбор парням было на ком отрабатывать удары! Чтобы они выходили в Круг против живого мяса, а не против соломенных чучел, и набивали себе цену к Торгу! Мы — расходный материал! Мы — смертники, Рик, смертники и будущие калеки! Чем меньше я буду высовываться, чем тише сидеть и чаще реветь, тем больше у меня шансов выйти отсюда живым — с руками, ногами и яйцами!

Глава 9 - Боевое пополнение

Три дня пролетели незаметно. Они были похожи, словно капли воды, и я начал ощущать себя белкой в колесе, которая бежит по бесконечному кругу.

Начинались они с завтрака, затем следовал короткий перерыв. Потом — тренировка на учебных мечах: мы повторяли на скорость выпады, которые показывал нам Кром. Одни и те же выпады, сотни раз подряд, пока рука не становилась такой же деревянной, как меч, а плечо не наливалось тупой, тянущей болью. Обед. Снова часовой отдых и изнурительные силовые тренировки до тёмных мушек в глазах. Потом вечерняя пробежка в связке, столбы — и казарма, которая встречала нас вонью и тишиной.

С парнями я почти не общался, и холодный нейтралитет, который установился после моей первой ночи в школе, сохранялся в неприкосновенности. Бык, Меченый и Шакал вели себя как паиньки и даже Плаксу не задирали. Бык при встрече со мной отводил взгляд, Меченый прятал кривую улыбку, а Шакал смотрел в сторону жёлтыми, навыкате глазами и копил злость. Стая признала во мне силу и до поры оставила в покое. Стая всегда так делает. Слабого она бьёт сразу, сильного — выждав удобный момент.

Плакса, впрочем, вёл себя в точности как прежде. Демонстрировал заплаканное лицо при каждом удобном случае, а по утрам покорно выносил вонючий горшок, словно нёс почётную службу. Вот только Плакса был кем угодно, только не слабаком — я был в этом уверен.

Все четверо — Бык, Меченый, Шакал и Плакса — жили здесь всего неделю. Отбор в школу ещё не закончился, остальные семь Знамён доукомплектовывали лучшими из лучших, которых отбирали по жесточайшему конкурсу, и потому все наши тренировки были не учёбой, а затяжной, бессмысленной разминкой перед торжественным открытием очередного сезона на Арене.

Приступ откровенности, во время которого Плакса рассказал мне о школе, Знамёнах, рангах, казне, о красном песке Круга и о золоте, что течёт сквозь руки книжников, больше не повторялся. Во время перерывов мы сидели рядом, у нагретой солнцем стены оружейной, лишь изредка перебрасываясь парой-другой фраз ни о чём, а ночью спали в казарме как убитые, потому что Кром выжимал из нас за день все силы до последней капли.

За высокой стеной из тёсаного камня жил своей шумной жизнью Восьмой Град — огромный, грязный, бурлящий город у подножия Столпа, который я до недавнего времени видел только с верхних его этажей. Прежде я знал о городе только из восторженных рассказов моих друзей, теперь же оказался в его стенах, и новый мир оказался куда теснее, грязнее и вонючее, чем выходило с чужих слов.

Очередная вечерняя пробежка в связке ничем не отличалась от предыдущих. Почти ничем. Плакса перестал падать каждый круг и теперь бежал вместе со всеми, больше не позволяя тянуть себя на буксире и не изображая слабака.

Я подозревал, что он делал это ради меня — сообразил, что лишняя нагрузка ляжет на мои плечи, и решил её облегчить. Расчётливая, тихая благодарность — единственное, что он мог себе позволить. Слёзы текли по его щекам всё так же часто, потому что пыли мы поднимали изрядно — наша десятиногая боевая единица волокла за собой длинный сизый хвост, оседавший на потных спинах.

— Быстрее, говнюки ленивые! — подбадривал нас Кром на свой особый лад и недовольно улыбался, стоя в центре двора.

Он стоял в своих неизменных, затёртых до блеска на коленях кожаных штанах и простёганной безрукавке, заложив руки за спину, и выцветшие серые глаза лениво следили за нашим бегом.

Запертые снаружи ворота заскрипели и отворились. На пороге появился тот самый стражник, который привёл меня сюда три дня назад, — приземистый, краснолицый, с алебардой на плече и кислым выражением лица.

— Кром! — крикнул он, остановившись в воротах. — Я тебе боевое пополнение привёл!

Стражник посторонился, и во двор по очереди, тяжело переставляя ноги, вошли четверо — Кабан, Шныра, Рыжий и Дрозд. Мои друзья детства были одеты в рваные, грязные лохмотья, а на их лицах темнели синяки и подсохшие кровоподтёки.

Я стоял в середине связки, обвязанный толстой верёвкой, и смотрел на четверых мертвецов, не веря своим глазам. Внутри что-то оборвалось и полетело вниз — туда, где обычно сворачивается в холодный ком страх перед прыжком в воду. Я ведь похоронил их. Я видел, как взорвался второй ярус Столпа, где располагалась казарма, а они стояли в воротах — грязные, избитые, но живые.

На радостях я чуть было не бросился вперёд, повалив всех в связке, но вовремя осадил себя — парни никогда не видели моего лица. Это мысль ударила меня под дых не хуже, чем зазубренный меч Крома.

Парни не знали, кто я на самом деле. Никогда не знали. Семнадцать зим я прятал лицо под зеркальным забралом, а голос — под шлемом, который делал его глухим и неестественным. Они понятия не имели, что под забралом скрывается лицо обычного человека.

Если мои друзья узнают обо мне правду — я покойник. Парни не должны узнать, кто я. Никогда. Я опустил взгляд и превратил лицо в скучную, равнодушную маску ученика, которому нет никакого дела до новичков. Превратился в Рика Морта — сироту с быстрой реакцией и без прошлого.

Это было труднее всего, что я делал за последние три дня. Труднее, чем висеть на столбе, изображая дрожь, и труднее, чем проигрывать Крому в учебном бою.

— То одного тащишь, то сразу четверых! — возмутился наставник, и его недовольная улыбка превратилась в отвратительную гримасу. — Мест всего восемь, понимаешь?! Восемь! И пять уже заняты! А ты привёл ещё четверых! Пять плюс четыре — это девять, но никак не восемь!

— Управляющий попросил передать, чтобы ты сам определился, кто из них лишний, — спокойно ответил стражник, переложив алебарду с одного плеча на другое. — А он найдёт, кому его продать…

— Передай Горму…

— Сам сходи да поговори с ним! — перебил его стражник, сделал шаг назад и потянул створку ворот. — Передай то, передай сё — нашли передаста!

Лязгнул засов, его полные праведного гнева слова стихли, и на двор опустилась благословенная тишина.

Кром оглядел четвёрку с ног до головы, неторопливо обходя их по дуге, как барышник обходит коней на ярмарке, и успокоился так же быстро, как вышел из себя.

— Зовут как? — спросил он, остановившись напротив.

— Бран, — ответил Кабан, шмыгнув разбитым носом.

— Тейн, — сказал Рыжий, покачнувшись с пяток на носки.

— Кир, — представился Шныра, дёрнув уголком губ.

— Дален, — тихо произнёс Дрозд и одарил Крома внимательным, цепким взглядом.

Бран, Тейн, Кир и Дален. Я слышал эти имена когда-то давно, ещё в раннем детстве, а затем дал мальчишкам клички. Они приклеились намертво и, и пацаны даже друг друга всегда называли Кабан, Рыжий, Шныра и Дрозд.

Я и сам позабыл, что у моих друзей есть имена. Что ж, пускай для Крома будут они будут Браном, Тейном, Киром и Даленом. Для меня они останутся Кабаном, Рыжим, Шнырой и Дроздом до самого конца, каким бы этот конец ни был.

— Оружие в руках держали или только девок щупали? — спросил Кром.

— Держали, — угрюмо ответил за всех Кабан. — Бойцы мы. Восьмого дома…

— Бывшие, — нехотя добавил Рыжий.

— Это хорошо, — Кром кивнул, и в его выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Завтра проверим, откуда у вас руки растут. А пока — бегом к парням, вставайте в упряжку и бегите по кругу! По случаю вашего прибытия отсчёт кругов начнётся заново!

Рыжий, Шныра и Дрозд, не раздумывая, шагнули вперёд. Эти трое всегда неплохо чувствовали момент: Рыжий был осторожен, Шныра — хитёр, а Дрозд — умнее многих. Кабан остался стоять на месте, недоумённо разглядывая нашу связанную верёвкой цепочку, и его широкое лицо наливалось знакомым упрямством.

Я знал это выражение — видел его сотни раз. Кабан всегда пёр напролом, презрев всякую осторожность: бежал по прямой там, где надо было петлять, и стрелял от бедра длинными очередями, потому что короткими — скучно. Это упрямство много раз едва не стоило ему жизни, но он так ничему и не научился.

— Это что? — зло спросил он, ткнув в нас пальцем. — Что за собачья упряжка? Меня Цирк купил или Бойцовская школа?

Кром молчал, удивлённо глядя на Кабана, и молчание это было недобрым.

— Я что, похож на шута — вот так на привязи бегать? — Кабан картинно сплюнул на камни. — Не для того нас муштровали…

Кром резко поднял руку, и Кабан, наконец, заткнулся. Наставник медленно подошёл к деревянной стойке у стены, достал из неё пару дежурных учебных мечей и, не глядя на Кабана, метнул один из них в него рукоятью вперёд.

Бросок был коротким и точным, без замаха и без предупреждения. Так бросают нож, а не вручают оружие сопернику. Кабан поймал меч не руками, а тушей. Гарда ударила его под дых, он вздрогнул всем телом, охнул, и машинально обхватил её обеими руками, прижав к животу.

Кром только этого и ждал. Он бросился на Кабана подобно разъярённому зверю. Кабан попытался выставить меч перед собой — неуклюже, поперёк, как выставляют палку, но опоздал.

Первый удар деревянного клинка обрушился Кабану на предплечье — плашмя, с оттяжкой. Кабан покачнулся, попробовал рубануть в ответ, широко, от плеча, как привык, и этот размашистый, честный замах открыл его целиком. Кром нырнул под него и ткнул острием в живот — Кабан согнулся. Затем ударил по рёбрам сбоку — Кабан крутнулся, подставив спину, и получил по лопатке.

Старик читал его, как открытую книгу. Шаг в сторону. Тычок в плечо. Шаг назад. Удар под колено, от которого Кабан припал на ногу. Кром не спешил, не зверел по-настоящему — он работал размеренно и зло, как мясник, который отлично знает своё дело и никогда не ошибается. Ни один выпад Кабана не встретил ничего, кроме пыльного вечернего воздуха.

Кром погнал его по двору мелкими, точными ударами, не давая ни остановиться, ни упасть, ни сгруппироваться. Шлепок по бедру. Тычок в плечо, разворачивающий корпус. Подсечка, после которой Кабан споткнулся, но удерживался на ногах лишь затем, чтобы получить ещё.

Старик не калечил — он унижал методично и прилюдно, вколачивая в новенького и в тех троих новичков, что уже застыли в строю, простую мысль: здесь ты никто, и сила твоя не стоит ничего, пока я не решу иначе.

Я знал слабые места Кабана наизусть, потому что мы росли и дрались вместе. Мне до зубовного скрежета хотелось крикнуть ему: не маши мечом, держи дистанцию, смотри под ноги, дурак! Но Рик Морт, сирота с улицы, не имел права знать таких вещей. Рик Морт должен был стоять и молча пялиться на прилюдное унижение, как все.

Мощный удар в солнышко окончательно выбил из Кабана желание сражаться, и он рухнул на колени, выронив меч и хватая ртом воздух.

— Встал в цепочку! — приказал Кром ледяным голосом, приставив острие деревянного клинка к кадыку Кабана. — В хвост цепочки!

Кабан мелко и испуганно закивал. Он вскочил на ноги, морщась от боли и держась за бок, и припустил к нам. Плакса накинул ему на бёдра свободный хвост перевязи, затянул узел привычными движениями, и мы побежали.

Всё было как в первый день, когда я оказался в школе, только теперь помехой стали мои друзья — мы спотыкались, падали и бежали не в ногу. Девять человек, связанных одной верёвкой — это не боевая единица о восемнадцати ногах, это куча-мала, которой нужно время, чтобы стать чем-то цельным. Новенькие не следовали общему ритму, не чувствовали соседа сзади и постоянно дёргали верёвку. В конечном итоге наша процессия завалилась на землю пред ясными, выгоревшими очами наставника Крома.

— На столбы, позорники! — привычно приказал Кром, скрестив руки на груди.

Мы долго освобождались от верёвок, потому что не синхронизировали действия и мешали друг другу. Кром наблюдал за этой вознёй с тихим, спокойным удовольствием человека, который уже много раз видел подобные сцены, но всё равно не устал ими любоваться.

— Новенькие, — объявил он, когда мы наконец освободились от петель, залезли на столбы и повисли на перекладинах. — Тот, кто провисит дольше всех, получит дополнительный завтрак. А первый спрыгнувший с перекладины — получит ночной горшок команды, который нужно вынести и вымыть. Хороший приз, учитывая, что вас стало больше и нагадите вы в него много!

Плакса висел на соседнем столбе. Как и всегда, его пальцы были готовы разжаться в любой момент. Он искоса посмотрел на меня, спрашивая без слов, можно ли сегодня по обыкновению спрыгнуть пораньше. Я едва заметно покачал головой — не в этот раз.

Первым пальцы разжал Кабан. Он тяжело спрыгнул на камни, чуть не подвернув ногу, и сразу схватился за бок. Горшок отныне был его, но по выражению лица Кабана было понятно, что выносить он его не собирается.

Вторым спрыгнул Дрозд. После него почти одновременно разжали пальцы Плакса и я. Дольше всех висели Шныра и Шакал. Эти двое были одного поля ягоды и сразу поняли друг про друга всё, что нужно.

Оба тощие, верткие, расчётливые, оба не верящие ни во что, кроме собственной выгоды. Они висели и косились один на другого через весь ряд столбов, прикидывая, кто сдастся первым, и каждый ждал, что соперник дрогнет. Дополнительный завтрак стоил уставших запястий, и оба хорошо это понимали.

В итоге победил Шныра. Он провисел на считаные мгновения дольше Шакала, дождался, пока тот разожмёт пальцы, и только тогда мягко спрыгнул на камни. Приземлился, отряхнул ладони, подмигнул Шакалу, подошёл к нему и протянул ему ладонь для рукопожатия — он увидел перед собой такого же прохвоста, каким был сам.

Шакал обомлел. Парень привык, что обычно ему протягивают не руки, а кулаки. Он метнул быстрый взгляд на Быка, а затем осторожно, ожидая подвоха, пожал протянутую ладонь. Два хитреца нашли друг друга, и я понял, что эта парочка ещё доставит мне хлопот.

Кром приказал выстроиться вдоль столбов и встал перед нами, широко расставив ноги и скрестив руки на груди. Багровый закатный свет догорал за стеной, и длинная тень наставника легла поперёк двора, перечеркнув наш кривой строй.

— Скажу пару слов для новоприбывших, — медленно произнёс Кром, обводя четвёрку выцветшими глазами. — Вы — собственность Школы, а я ваш наставник и потому для вас бог, как Древний какой-нибудь! Подчиняться моим приказам нужно беспрекословно — сначала выполнять, затем думать. Что тут и как — вам парни расскажут. У меня общаться с такими дураками, как ты, — Кром кивнул на Кабана, — ни времени, ни желания нет.

Кабан опустил голову, пряча бешенство во взгляде, но сдержался и промолчал.

— Сегодня из-за него останетесь без ужина! — закончил Кром короткую приветственную речь. — А теперь идите в казарму, и чтобы я ваших гнусных рож до утра не видел!

Мы пошли в казарму не солоно хлебавши, и меня одолевало нехорошее предчувствие. Сейчас опять начнётся драка из-за кроватей — потому что одной не хватает. Девять человек, восемь коек. В первый вечер я выстоял против троицы парней, благодаря помощи Плаксы, теперь же всё изменилось — нас стало девять.

Четверо из них были моими друзьями. Точнее, были друзьями Арха по имени Арл, которого больше не существовало на белом свете. Мне предстояло заслужить место рядом с ними заново, с чистого листа, под чужим именем, так, чтобы они никогда не догадались, кто я на самом деле.

И тут где-то в глубине души заворочалась подленькая мыслишка, от которой мне сделалось гадко.

А стоит ли?

Я ещё не видел, какими станут под чужим ярмом Рыжий, Шныра и Дрозд, но уже догадывался, что и они окажутся совсем не теми, кого я помнил.

Дружба, в которой один — наследник Дома с клинком Древних в руке, а четверо — купленные его семьёй бойцы, обязанные защищать его спину — это вообще дружба? Или просто зависимость, которую я принял за нечто большее?

Захотят ли парни называть другом не грозного наследника с разящим мечом Архов в руке, а такого мальчишку, как они сами — безымянного и бесправного?

Я отчётливо осознал, что мне только предстояло узнать, каковы мои друзья на самом деле, и были ли они мне друзьями в прошлом.

Когда мы все вошли в казарму, стало очень тесно. Казалось, что воздух загустел от чужого дыхания и запаха немытых тел. Тусклая масляная лампа на крюке посреди прохода светила тусклым, дрожащим светом, выхватывая из полумрака железные кровати вдоль стен, окованные сундуки и зарешеченное окошко под самым потолком, за которым догорал небесный багрянец.

Кабан, Рыжий, Шныра и Дрозд осматривались с кислыми рожами, и рожи эти ничего хорошего не сулили. Они окинули взглядами койки, посчитали их, посчитали нас, и пришли к неутешительному выводу: кроватей здесь меньше, чем задниц.

Бык стоял у своей кровати, набычившись и выставив вперёд широкую грудь. Он чувствовал в Кабане сильного соперника, ровню по весу и упрямству, и номинальный титул вожака уступать явно не собирался. А два быка в одном стойле не уживутся никогда — это было понятно всем.

— Кроватей восемь, а нас девять, — сказал Кабан, сдерживая злость, и в упор посмотрел на Быка. — Сбрось кого-нибудь на пол — ты же здесь главный?

Избиение на плацу не научило Кабана ровным счётом ничему. Это была его вечная беда: получив по морде, парень не делал выводов, а лишь искал, на ком сорвать злость. Сильный для этого не годился — всё могло пойти не по плану. А значит, под раздачу должен был попасть слабый.

Слабого Кабан нашёл мгновенно, звериным чутьём, как находят слабого все, кто привык ощущать себя сильным. Он посмотрел на Плаксу и мерзко улыбнулся.

— Я буду спать… — начал было стоящий передо мной Плакса, готовый, как всегда, спрятаться за добровольным поражением.

Я крепко сжал его плечо и пихнул в спину, не дав договорить.

— А это что за красавицы с кукольными личиками? — с спросил Кабан, смерив нас с Плаксой насмешливым взглядом. — Ты хотел сказать, что будешь спать со своим дружком? В одной кроватке?

Парни за его спиной хохотнули — шутка пришлась по душе всем.

Я отодвинул Плаксу за спину и вышел вперёд, в круг дрожащего света.

— Пасть заткни, ублюдок! — сказал я и сгруппировался, перенося вес на носки и опуская подбородок.

И тут всё полетело к Скверне в пасть.

Услышав мой голос, Дрозд дёрнулся, будто от удара. Он резко повернул голову и воззрился на меня удивлённо, как на ожившего Древнего.

Я похолодел. Неужели узнал? Неужели где-то в этом коротком, злом «пасть заткни» проскользнула знакомая ему нота, интонация, что-то моё, настоящее, прорвавшееся сквозь личину Рика Морта?

Нет! Не мог узнать! Я уговаривал себя торопливо и зло, гася поднявшуюся панику. Он не мог узнать мой голос, потому что никогда не слышал его настоящим. Всегда — только через шлем, искажённым, глухим, процеженным сквозь металл и зеркальное забрало. Мой настоящий голос Дрозд слышал впервые в жизни. Узнать в нём голос мёртвого наследника Восьмого Дома было невозможно. Невозможно — убеждал я себя и почти себе верил.

Дрозд шагнул вперёд, не отрывая от моего лица изучающего, цепкого взгляда, и положил руку Кабану на плечо.

— Охолони, Кабан, — спокойно произнёс он, и в его голосе не было ни вызова, ни страха — только тихая, усталая рассудительность. — Давай не будем письками мериться, как в детстве. Эти сраные кровати того не стоят. На полу буду спать я — скоро летняя жара наступит, и внизу будет прохладнее всего.

Он обвёл спокойным взглядом тесную казарму и напряжённых, готовых сцепиться в драке мальчишек.

— Нам нужно биться вместе — с противниками, а не друг с другом, — добавил он негромко и крепко сжал плечо Кабана. — Спать давайте — мы уже двое суток на ногах. Завтра поговорим.

Кабан помедлил, не желая отступать, но рука Дрозда на плече и здравый смысл сделали своё дело — он нехотя кивнул. Бык у окна расслабил плечи. Шакал со Шнырой переглянулись и разжали кулаки. Напряжение, повисшее под низким закопчённым потолком, медленно вытекало из казармы, словно вода из треснувшего кувшина.

Драки не будет. Сегодня не будет.

Дрозд погасил ссору тремя фразами, хотя я приготовился гасить её кулаками. Он всегда неплохо анализировал любую ситуацию и видел на шаг дальше остальных. Сейчас его наблюдательность спасла всех нас от лишних синяков и переломов.

Из всех четверых самым опасным для меня был именно Дрозд. Не Кабан с его кулаками и упрямством, не вёрткий Шныра, не правильный Рыжий, а именно Дрозд — тот, кто слушает, запоминает и складывает мелочи одну к одной, пока из них не выйдет целая картина.

Если кто-то и сумеет однажды сложить голос Рика, его повадки, выучку и слишком быструю для сироты руку в одно короткое слово — Арл, то это будет он. Мне предстояло держать Дрозда близко, как держат под рукой самый острый клинок, и при этом не выдать себя и не дать ему понять, что я делаю это нарочно.

Дрозд ещё раз окинул меня пристальным взглядом с головы до ног, и мне этот взгляд не понравился.

Глава 10 - Девятый - лишний

Никаких происшествий ночью не случилось — все спали как убитые. Меня разбудил ставший привычным стук широкой ладони Крома о дверной косяк, и несколько секунд я приходил в себя, вспоминая, где нахожусь.

Я лежал и прислушивался к собственным ощущениям. Регенерация всё ещё работала — я чувствовал себя свежим и отдохнувшим, но тут же выставила счёт: голод сводил кишки тугими, повторяющимися спазмами. Регенерация Арха не знает жалости ни к врагам, ни к хозяину — что бы она ни латала ночью, утром просит еды, и просит зло, как зверь, которого слишком долго держали впроголодь.

Арна мне больше не снилась. Наверное, потому, что я не видел её каждый день. Теперь на месте привычных сводящих с ума снов была пустота, которую заполнял голод, и я был этому рад. Голод хотя бы честен. Он не насмехается, не обещает несбыточного, не оставляет тебя одного в холодной постели — и его можно унять кашей с мясом.

— Подъём, жеребцы! — рявкнул Кром, и стук по косяку оборвался. — На попить, поссать и продрать глаза — десять минут! Кто опоздает на построение — будет завтракать чужими объедками!

Утренний моцион в Бойцовской школе прост, как удар в зубы. У глухой стены небольшой пристройки стояло длинное корыто, в которое из ржавой трубы тонкой струйкой бежала ледяная вода. Возле него мы умывались, толкаясь локтями и фыркая, а потом по очереди отливали в забранную решёткой яму, над которой стоял такой дух, что у меня слезились глаза.

После умывания мы выстроились на тренировочной площадке.

Кром прошёлся вдоль нашей неровной шеренги, заложив руки за спину, и снисходительно осмотрел нас выцветшими серыми глазами. На нём были всё те же затёртые кожаные штаны и старая безрукавка, а на смуглой жилистой шее темнела дорожка вчерашней пыли, которую он не потрудился смыть.

— Красавцы, — хмыкнул он, остановившись. — Ну, прямо Гордость Восьмого Сектора!

Никто не улыбнулся. За три дня мы успели выучить, что похвала из уст Крома дороже оплеухи и всегда означает, что наставник заготовил очередную пакость.

— Я бы вами любовался до самого обеда, — продолжил он, медленно переводя взгляд с одного лица на другое, — да вот незадача. Вас девять. А остаться должно восемь.

Кром сделал паузу и ещё раз оглядел нас с головы до ног.

— В Знамени всегда восемь бойцов, ни одним больше — так заведено столетия назад. А значит, передо мной стоит сложная задача — я должен выбрать одного из вас и вычеркнуть, как лишнюю строчку в счёте.

Строй замер. Даже Кабан перестал переминаться с ноги на ногу и уставился на наставника тяжёлым, исподлобья, взглядом.

— Задача эта сложная вовсе не потому, что мне вас жалко, — Кром усмехнулся в жидкую бородёнку. — Жалости во мне отродясь не водилось, об этом вы уже догадались. Сложная она потому, что никому из вас, даже тебе, Бран, — он коротко кивнул на Кабана, — я не пожелаю оказаться там, куда продают бойцов-неудачников. За двадцать лет в этой школе я повидал всякого, — продолжал он, неторопливо вышагивая вдоль строя. — Видел сильных, что ломались в первом же бою. Видел слабых, что цеплялись за жизнь зубами и доживали до выкупа. И видел тех, кого отсюда увозили в крытых повозках. Так вот, скажу вам без утайки: я бы предпочёл собственными руками удавить любого из вас по-быстрому, чем посадить в такую повозку. Удавить — оно как-то милосерднее. Но удавить мне не дадут — вы товар, а товар не портят. Поэтому я должен выбрать лишнего…

Наставник сделал паузу и покачался с носков на пятки.

— Слушайте меня, и слушайте внимательно, — продолжил он. — У вас есть ровно два дня. Два дня, чтобы убедить меня в собственной полезности — и школе, и команде. Покажете, что от вас будет толк на Арене — останетесь. Не покажете — пеняйте на себя. Решать буду я один, и решение моё обжалованию не подлежит, как приговор Архонта.

Кабан открыл было рот — его лицо снова наливалось знакомым упрямством, но Дрозд, стоявший рядом, покачнулся и будто бы случайно задел его плечом. Кабан поперхнулся словами и промолчал.

— Таким лихим парням, как вы, убедить меня в своей полезности не составит никакого труда. — Кром оскалился, и в его глазах загорелись весёлые искры, которые я успел возненавидеть. — Начнём, как обычно, с малого. С зарядки. Сегодня — двойная норма, по случаю прибавления в команде.

По строю прошёл едва слышный стон — тихий и обречённый. Стандартная зарядка выматывала всех до тёмных мушек в глазах, а что будет после удвоенной нагрузки, нам предстояло узнать прямо сейчас.

— Для разогрева — сто отжиманий, — объявил Кром и неторопливо отступил на середину площадки, освобождая нам место. — Считаю вслух. Если кто собьётся с темпа — начинаете заново.

Мы упали ладонями на холодные камни. Я опускался и поднимался ровно, вполсилы, подстраиваясь под общий темп и старательно не вырываясь вперёд. Рядом со мной пыхтел и отдувался Кабан. Его мощные руки блестели от пота, лицо побагровело, и он давил из себя отжимание за отжиманием со свойственным ему тупым упрямством.

— Восемьдесят оди-и-ин… — протянул Кром, прохаживаясь между распластанными телами. — Не торопись, Корт, не на пожар. Восемьдесят дв-а-а…

К сотому отжиманию у меня самого начало мутиться в глазах — не от усталости, а от голода, который высасывал силы быстрее любой тренировки.

— Теперь будете носить друг друга, — распорядился Кром, когда последний из нас рухнул грудью на холодные камни. — Парами. Берёте товарища на спину и бежите десять кругов по двору. Потом меняетесь и бежите ещё десять. Двойная норма — я предупреждал. Если кто-то уронит ношу — оба начинают сначала, и плевать мне, чья это была вина.

Нас было девять — число нечётное, и одному выходила лишняя ходка, но Кром, разумеется, не упустил случая поразвлечься.

— Бран, — он ткнул пальцем в Кабана, — ты у нас самый видный. Тебе и отдуваться за двоих. Сперва понесёшь Корта, потом Корт понесёт тебя. Поглядим, кто кого сложит раньше.

Это был расчёт тонкий и злой — стравить двух быков в одном стойле, заставить их таскать друг друга, и неважно, кто выйдет победителем: оба надорвутся, и обоим будет не до драки. Кабан и Бык смерили друг друга одинаково мрачными взглядами, но спорить не стали. Похоже, не спорить с Кромом научились даже самые тупые.

Я нёс Плаксу. Он был жилист и лёгок, и десять кругов с ним показались бы лёгкой пробежкой, если бы не пустой, подведённый живот. Плакса вцепился мне в плечи, прижался грудью к спине и зашептал на ухо, едва шевеля губами, так, чтобы слышал только я:

— Не выкладывайся полностью. Прибереги силы. Это он ещё только разогревается…

Я кивнул, не сбавляя шага.

Я пробежал свои десять кругов ровно, а потом уселся на острые плечи и сгруппировался, ожидая падения на камни, но ошибся — Плакса уверенно преодолел дистанцию и даже ссадил меня с плеч.

Никто не филонил. Совсем никто. Сегодня выкладывались все, до последнего. Даже Кабан, мастер срезать углы и беречь себя там, где беречь нельзя, пёр напролом честно, без поблажек, и в его упрямстве читалась не дурь, а холодный, понятный каждому страх. Никому не хотелось узнать на собственной шкуре, что это за место, куда продают неудачников, и страх перед неизвестностью оказался куда лучшим погонщиком, чем тяжёлый кулак наставника.

Страх — штука полезная, если уметь с ним работать. Я давно научился контролировать свой, а вот наблюдать, как он действует на других, было любопытно. Кром зародил страх в наших душах ловко и расчётливо и теперь любовался плодами своих трудов. Старик знал своё дело. Он вообще знал своё дело куда лучше, чем мне показалось изначально.

Закончив упражнение, мы лежали и сидели вповалку посреди двора, тяжело дыша, мокрые от пота, и над нашим маленьким, измотанным воинством поднимался едва заметный парок. Солнце наконец перевалило через стену и легло на камни длинными косыми полосами, но грело пока несмело, по-утреннему. Голодный зверь у меня внутри уже не урчал, а выл в голос, и я с тоской думал о каше с мясом, которая ждала нас в оружейной.

Кром выстроил нас вдоль стены, внимательно оглядел, удовлетворённо кивнул каким-то своим мыслям и поскрёб бородёнку.

— Ну, что ж, ребята, — сказал он неожиданно мягко, и от этой мягкости мне сделалось не по себе. — Бран, Тейн, Кир, Дален! Вы четверо — за мной! Нам с вами нужно выполнить определённые формальности…

Имена прозвучали непривычно — я уже забыл, что у моих друзей детства помимо кличек есть имена.

— Остальные ждите здесь, — добавил наставник, поворачиваясь к нам. — И не вздумайте крысятничать — на завтрак идёте только командой, всей восьмёркой… То есть девяткой… Пока девяткой…

Он криво усмехнулся собственной оговорке и зашагал в сторону своей коморки. Парни потянулись за ним гуськом, тяжело переставляя ноги. Последним шёл Кабан — он оглянулся, посмотрел через плечо сначала на нас, потом на оружейную, в которой был накрыт завтрак, и обречённо вздохнул.

Я проводил их взглядом и повернулся к Плаксе.

Он сидел на камнях, обхватив колени руками, и смотрел вслед уходящим без всякого выражения. Слёзы на его щеках уже подсохли, оставив две светлые дорожки на грязном лице.

— Это будет не быстро, — задумчиво сказал он, не глядя на меня. — И не бескровно…

— Контракт? — тихо спросил я, вспомнив прикосновение костяного ножа к ладони.

Плакса кивнул.

Полчаса тянулись долго. Судьба — штука с прескверным чувством юмора. Я положил столько труда, чтобы исчезнуть, раствориться и стать безродным сиротой Риком Мортом — и вот, пожалуйста: меня нашли. Нашли не люди Первого или Седьмого Дома, а собственные друзья детства, единственные четверо, кто способен распознать во мне Арла, если только дать им повод.

Раньше у меня была одна забота — выжить и стать товаром, который захотят купить Дома. Теперь забот стало прибавилось. Вторая сидела сейчас в коморке Крома, макала пальцы в собственную кровь и звалась Дроздом.

Скрипнула низкая, окованная ржавыми полосами дверь в торце здания, и из неё гуськом вышли парни. Они плелись молча, понурив головы. Последним шагал Кабан. На его левой скуле красовался свежий кровоподтёк, быстро наливающийся синевой — ещё не лиловый, но уже сочный, обещающий к вечеру разрастись во всю щёку. Он прижимал к скуле тыльную сторону ладони и сопел разбитым носом.

В оружейную мы шли молча. Никто не сказал ни слова — ни Кабан, ни задиристый обычно Шакал, ни даже Бык, который не упускал случая поддеть нового соперника. Тишина стояла такая, что слышно было, как за стеной, в Граде, кто-то громко расхваливает свежую рыбу.

Мы спустились по выщербленным ступеням и уселись за стол. По одну сторону устроились Бык, Меченый и Шакал — плечом к плечу, как привыкли держаться всегда. По другую сели Кабан, Рыжий, Шныра и Дрозд. Мы с Плаксой не сговариваясь, примкнули к троице.

Кром садиться не стал — он привалился плечом к косяку, скрестил на груди жилистые руки в белых рубцах и оглядел нас сверху вниз.

— Ешьте, оболтусы, — сказал он и усмехнулся. — Ешьте и набирайтесь сил — они вам сегодня ещё понадобятся!

Наставник погрозил пальцем, оттолкнулся плечом от косяка и вышел, стуча по камням подкованными башмаками. Несколько мгновений за столом стояла тишина, а потом голод взял своё, и ложки застучали.

Первым нарушил молчание Кабан.

— Я пострадал за правду, — ухмыльнувшись, сказал он, жадно оглядывая продуктовое изобилие, и потянул к себе сразу две порции — свою и лишнюю, что стояла на торце стола.

— Э, э! — Шныра дёрнулся было к лишней тарелке, но опоздал: широкая ладонь Кабана уже накрыла обе. — Это моё, законное! Я вчера на столбе провисел дольше всех, у меня запястья до сих пор гудят!

— Считай, что ты проявил милосердие к пострадавшему, — невозмутимо ответил Кабан и придвинул добычу поближе. — Раненому воину — двойной паёк. Так у Архов заведено.

— Какой ты раненый, — фыркнул Шныра, но спорить не стал и потянулся за хлебом — своё он привык брать иначе, хитростью.

— Ты пострадал не за правду, — заявил Дрозд, и в его обычно спокойном тоне прорезалась злость. — Ты пострадал из-за собственной глупости! Уже второй раз! Сначала на плацу схлопотал, теперь — у Крома в коморке. Ты зачем по поводу контракта спорил? Бумагу под нос сунули, все молча ткнули пальцами и пошли, а ты лезешь права качать. Хочешь вылететь из команды?!

— Не-е-е-т! — ответил ему Кабан и покачал толстым пальцем перед носом. — Не выгонит меня Кром — ему сильные бойцы нужны! Без таких, как я, это Знамя и недели на Арене не продержится. Поэтому наставник выгонит его!

Толстый палец Кабана и взгляды всех парней разом нацелились на Плаксу, и он втянул голову в плечи, как черепаха — в панцирь. Ложка в его руке замерла на полпути ко рту.

— Я бы не был так уверен, — возразил Дрозд, не отрывая холодного взгляда от Кабана. — Кром не дурак. Он смотрит не на то, кто больше весит, а на то, кто принесёт больше пользы. Прежде чем пихать локтями других, ты бы подумал, какая польза от тебя самого. Кроме битой морды.

Кабан побагровел и набычился. Он искал, что ответить, не находил, и оттого злился ещё пуще. Назревала очередная ссора, за которой последуют проблемы с наставником, и это понял не только я.

— Да ладно вам, — вмешался Шакал, и его жёлтые глаза навыкате хитро блеснули. — Дайте поесть спокойно. Лучше расскажите — как там, в Восьмом? Что слыхать-то? Мы тут как в погребе сидим, ничего не видим и не знаем.

— А что в Восьмом, — Кабан с облегчением переключился на другую тему и пожал широкими плечами. — Нет больше Восьмого. Напали Первый и Седьмой Столпы, выжгли наш изнутри, а бойцов и Архов убили. Всех под нож пустили, кого нашли.

Он произнёс это настолько равнодушно, между двумя ложками каши, что у меня внутри что-то ёкнуло. Так не говорят о доме, в котором вырос, и о людях, рядом с которыми прожил всю свою жизнь. А ещё Кабана не интересовала судьба младшего наследника Арла, между прочим, друга детства, который прикрывал его задницу во время каждой Охоты.

Я опустил взгляд в тарелку и принялся жевать, старательно превращая лицо в скучную, равнодушную маску. Внутри же всё похолодело. Вот, значит, как. Похоронили и забыли. Что ж, ещё вчера я сам спрашивал себя, были ли парни мне друзьями на самом деле. Кажется, ответ начал вырисовываться — и ответ этот мне не нравился.

— А вы как выжили? — спросил Шакал, округлив глаза, отчего они стали похожи на совиные. — Если всех под нож, как вы-то уцелели? Все четверо?!

Парни переглянулись. По лицу Шныры скользнула быстрая, плутоватая улыбка — и я понял, что он расскажет историю. Шныра любил истории и рассказывал их мастерски, особенно те, где главным героем выступал он сам.

— О-о, — протянул он, отложив ложку и подавшись вперёд, — это, братцы, отдельная песня. Вся соль в том, что выжили мы благодаря бабам и собственному раздолбайству!

Он обвёл стол хитрым взглядом, убедился, что его внимательно слушают, и начал.

— Дело какое было. Нашему Арху стукнуло семнадцать зим, и удумали мы вчетвером скинуться и сделать ему подарок. Да не абы какой, а такой, чтоб запомнился! Покумекали немного — и порешили подогнать ему девку. Красивую. Самую распрекрасную, какую только можно сыскать в Восьмом Граде. Чтоб, значит, наш затворник в бронированном костюме хоть раз в жизни порадовался по-человечески.

— Дельная мысль, — одобрительно кивнул Бык.

— Дельная-то дельная, — Шныра поднял палец, — да исполнение подкачало. Пошли мы к мамаше Раваль — знаете её заведение? Кто не знает — тот не жил. И вот заходим мы выбирать. А выбирать-то надо со вкусом, с расстановкой — не свинью же на ярмарке берём, а подарок Арху! Ну и стали мы, значит, выбирать — проверять, как говорится, товар лицом…

— И не только лицом, — вставил Рыжий, краснея.

— Ну, а как иначе-то? — развёл руками Шныра под общий хохот. — Сами понимаете, дело тонкое, серьёзное. Подарок-то Арху! Тут нельзя тяп-ляп, тут проверить надо со всем тщанием, чтоб потом не стыдно было имениннику в глаза смотреть. Вот мы и проверяли. По очереди, понимаешь, и не по разу — а как иначе ручаться за качество? Кабан, тот вообще убеждался в мастерстве сразу двоих претенденток!

— Было дело, — самодовольно подтвердил Кабан, не отрываясь от каши.

— В общем, увлеклись мы проверкой, — продолжал Шныра. — Так увлеклись, что и про подарок забыли, и про Арха, и про всё на свете! Ох и красотки там, я вам скажу! Они такое вытворяли — я за ночь глаз не сомкнул, верите, нет! Думали — одну выберем да уйдём, а очнулись только под утро, когда монет в кошеле не осталось. Все деньги, что на подарок собирали, там и спустили, до последнего медяка. Сами себе и подарок, и праздник устроили.

Парни заржали — история пришлась по душе всем.

— В Дом вернулись только утром, к самой побудке, — продолжал Шныра, и улыбка постепенно сползла с его лица. — Идём, шатаемся, довольные, словно коты весной, штаны кое-как застёгнуты… А нас прямо в воротах и скрутили. Налетели, заломили руки, мешки на головы — и поволокли. Мы сперва думали — за самоволку наказывают, а оказалось — не до нас уже было. Пока мы у мамаши Раваль кувыркались, в Столпе такое творилось… В общем, продержали нас взаперти пару дней, а потом вытащили из кутузки и сюда привезли. Вот и весь сказ.

Он замолчал и снова взялся за ложку.

Судьба и вправду шутница: тех, кто блюл устав и спал на своих койках, она отправила на тот свет, а четверых разгильдяев вытащила за уши — чтобы потом подсадить ко мне за один стол. Я слушал и не знал, смеяться мне или скрипеть зубами.

— А Арх ваш что же? — спросил Шакал, дочиста вылизав тарелку. — Ну, тот, за подарком которому ходили? Тоже под нож попал?

— Пропал Арх, — пожал плечами Дрозд и бросил на меня быстрый, многозначительный взгляд. — Награда за него объявлена — десять тысяч золотых…

— Десять тысяч?! — Бык даже жевать перестал и уставился на Дрозда. — Золотых?! За одного урода в бронированном костюме?

— За живого — десять, — уточнил Дрозд, не сводя глаз с тарелки. — За мёртвого — вдвое меньше. Так на столбах в Граде писано, я сам видел, когда нас сюда вели.

— Десять тысяч золотых, — мечтательно повторил Шакал, и в его жёлтых глазах появился алчный блеск. — Да на такие деньги…

— Да на такие деньги можно весь этот клоповник купить с потрохами! — подхватил Рыжий. — И Крома в придачу, чтоб он зарядку перед нами по утрам делал. Двойную норму, ха!

— Дурак ты, — Бык покачал головой. — На десять тысяч контракт свой выкупить можно. Все двадцать пять лет разом. И ещё на дом останется. Хороший дом, каменный, не то, что эти лачуги под стеной.

— Дом ему подавай, — фыркнул Кабан, не отрываясь от второй порции. — Я бы трактир взял. Свой собственный. Сидишь себе за стойкой, пузо отрастил, бабы пиво носят, а ты только монеты считаешь да покрикиваешь. Вот это жизнь!

— Тебе бы только жрать да командовать, — беззлобно поддел Шныра. — А я бы, братцы, землю купил. Надел у океана, где почва самая жирная. Дом поставил бы, жену завёл, ребятишек. И ни одного Арха на сто вёрст вокруг, чтоб ни масок этих радужных, ни Столпов, ни Скверны! — Шныра мечтательно прикрыл глаза. — Десять тысяч… С такими деньгами я бы и человеком стал. Не товаром, не бойцом, а свободным человеком!

— Размечтались, — проворчал Бык, отодвигая пустую тарелку. — Земля, дом, трактир, бабы… Да вам эту награду в жизни не получить. Её хапнет тот, кто этого Арха сыщет. А кто его сыщет? Люди Домов, конечно, а не ученики на Арене!

— А я бы себе клинок Древних купил, — неожиданно подал голос Меченый. — Настоящий, чёрный. Который любое железо режет. С таким клинком никакой контракт не нужен. Ты — сам себе хозяин!

— Дурак, — коротко сказал Дрозд. — Клинок Древних человеку в руки не даётся — становится такой же железкой, как учебный меч. Он только Архам подчиняется…

Меченый пожал плечами и сунул щепку в рот. Спорить с Дроздом было всё равно, что спорить со стеной — парень поднял это сразу.

Я слушал своих друзей и молчал, размеренно работая ложкой. Они прикидывали, на что потратить деньги за мою голову и не подозревали, что голова эта находится рядом и хлебает с ними одну кашу. Каждый из моих друзей, мечтая о трактире, доме или земле, одновременно мечтал о том, что поймает меня и сдаст Архам.

— Арл ещё неинициированный был, — неуверенно предположил Рыжий, отставив тарелку. — Может, его и в живых-то нет. Прибили в общей суматохе, а потом бросили обгорелый труп в общую кучу, к остальным. Кто там в той груде головешек разберёт, где Арх, а где человек? Все на одно лицо, когда обгорят!

— Ну ты сказал! — возмутился Шныра. — Его уродливую тушку даже мёртвую берегли бы как зеницу ока! Шутка ли — целый Арх! Да за такого мертвеца любой Дом удавится. Архов не в общую кучу бросают, дурья твоя голова, их по косточкам разбирают — у них же кровь особая, кожа особая, всё особое. Нет, живой он. Удрал куда-то, паршивец, и отсиживается. Оттого и награда такая — мёртвый бы давно нашёлся. Арл же жаба белая, как недельный утопленник!

— Я вам сейчас одну историю расскажу, — снова подал голос Рыжий, и его щёки порозовели. — Только вы не смейтесь, ладно? Арл всегда ходил в закрытом бронекостюме — мы даже рук его никогда не видели, представляете? Ни лица, ни рук — ничего. Сплошная чёрная кожа да зеркальное забрало. Но однажды я подсмотрел…

Он замешкался на мгновение, а потом всё же продолжил.

— Нам зим по тринадцать тогда было. Одна Охота на Скверну затянулась особенно долго — мы эту тварь полдня по Кругу гоняли, измотались все вконец. И после её убийства Арл отошёл в сторонку, за камни, отлить. А мне, дураку, страх как любопытно сделалось — как там у Архов всё устроено-то? Они ж не люди, всякое про них болтают. Я прокрался за ним тихонько, и спрятался в кустах, чтоб подсмотреть…

— И?! — в один голос выдохнули Шакал и Шныра, прекратив есть кашу и подавшись вперёд.

— Ничего особенного, — покраснев до самых ушей, ответил Рыжий. — Обычный у него был. Такой же, как у меня. А не отросток, напоминающий крысиный хвост, как все говорят…

Дрозд смотрел на меня, не отрывая взгляда, и на его губах играла едва заметная усмешка. Я заставил себя жевать не спеша и смотреть в тарелку с тем же скучающим выражением, с каким смотрел всё утро. Внутри же у меня всё похолодело.

Парней нужно было отвлечь. Какой-нибудь глупостью, грубостью, шуткой — чем угодно, что собьёт разговор с этой опасной дорожки, размажет важную информацию в общем гоготе и не даст сложиться опасному выводу в их головах. Я уже открыл было рот, чтобы вбросить сальную пошлость в духе наших мальчишеских пикировок, но меня опередил Кабан.

— А скажи-ка, Тейн, — он плотоядно ухмыльнулся и ткнул в Рыжего пальцем, перепачканным в масле, — ты потом его хер всегда представлял, когда за свой по ночам брался? А? Признайся, мы же свои!

— Да он ему до сих пор снится, каждое утро, — подхватил Шныра. — Просыпается наш Тейн весь в поту, простыня дыбом, и шепчет спросонья: «Арл, мой Арлик, расстёгивай, ну, скорее же…»

Оружейная наполнилась оглушительным хохотом. Забыв про еду, смеялись все — даже я и Плакса. Не смеялся только Дрозд. Он смотрел на меня холодным, изучающим взглядом, и крутил в руке ложку, словно это был боевой нож.

В этот момент я решил, что лишний в нашей команде — Дрозд. Предстояло самое сложное — придумать, как от него избавиться. И не только придумать — избавиться.

Глава 11 - Потеря самоконтроля

Новый день ничем не отличался от предыдущего, а желающих подраться вчерашним вечером не нашлось. Даже Кабан понял, что лишний риск ни к чему. Он общался со всеми на удивление мягко, и даже свойственных ему шуток ниже пояса почти не отпускал. Видимо, Дрозд вколотил в его упрямую голову простую мысль: место в команде надо не выбивать у соседа вместе с зубами, а заслужить на площадке.

Дрозд всё еще не был уверен в том, кто я. Весь вчерашний день он бросал на меня быстрые взгляды, но в разговор не вступал. Дорого бы я отдал, чтобы узнать, что творится в его душе, но открытостью Дрозд не отличался никогда. Он был из тех, кто складывает мир по кусочкам, молча и терпеливо, и не показывает картину, пока она не сложится целиком.

Как от него избавиться, я всё ещё не придумал. Задачка была дрянная — из тех, что не имеют красивого решения. Чтобы Дрозд исчез из команды, он должен либо вылететь, либо умереть — других вариантов не было.

Вылететь Кром ему не даст — это я уже понял. Старик смотрел на Дрозда так же, как смотрел на меня: чуть дольше, чем на остальных, чуть внимательнее. Кром ценил ум, а Дрозд был умён, и наставник наверняка уже занёс его в графу «оставить».

Оставалась смерть. Но и тут всё упиралось в стену. Чтобы умереть в школе естественным путём, пока не начались бои, нужно было очень постараться. Разве что влезть на крышу казармы и добровольно броситься на камни вниз головой — но это явно не входило в планы Дрозда.

Единственным реальным способом было убийство. Я думал об этом спокойно, как о любой другой задаче — взвешивая возможности, прикидывая риски и отбрасывая всё лишнее. Существовало препятствия, о которые разбивались все планы.

Во-первых, убивать людей мне ещё не приходилось. Скверну — да, и не раз, но Скверна — это Скверна, а человек — это человек, и я подозревал, что между «убью» и «убил» в этом деле лежит пропасть пошире Круга. Я не знал, сумею ли. И, если честно, не очень-то хотел узнавать — Дрозд всё же был моим давним приятелем.

Во-вторых, и этот аргумент был куда весомее первого — убийство в школе с рук не сошло бы никому. Товар тут берегли, и за его порчу спрашивали строго. Чтобы поймать убийцу, нас всех вывернули бы наизнанку, а уж дознаватели в Архее своё дело знали. Давать признательные показания с черенком лопаты или кинжалом в очень нежном месте мне не хотелось.

Я перебрал в уме все варианты ещё раз, по порядку, как перебирают патроны в подсумке перед боем. Подстроить несчастный случай на тренировке? Кром заметит — он замечает всё. Стравить Дрозда с кем-нибудь так, чтобы его покалечили? Дрозд не дурак, и просто так в драку не полезет. Дождаться начала сражений на Арене и «случайно» его убить? За это я сам вылечу из школы, и окажусь в той самой крытой повозке. Куда ни ткнись — стена.

Я сидел рядом с Плаксой, привалившись затылком к тёплому камню, жмурился на низкое солнце и думал о том, как же мало человеку нужно для счастья, если его не занимают подобные мысли. Желудок набит, бока не болят, никто не лезет с кулаками — и жизнь сразу начинает играть яркими красками, будто ты протёр тряпкой запылённое забрало шлема.

— Я сам уйду из команды, — неожиданно заявил Плакса.

Он сидел, обхватив колени руками, и сосредоточенно смотрел на стену, будто там было написано что-то важное. Слёзы на его щеках подсохли — поднятая нами с утра пыль уже осела, и лицо без них казалось незнакомым.

— Подойду к Крому и попрошу меня отчислить, — добавил он тихо.

— Девятого выберет он сам, — ответил я. — И если ты подойдёшь к нему с такой просьбой, он даже слушать тебя не станет…

— Послушает! — Плакса повернул голову — голубые глаза, которым позавидовала бы любая девчонка, смотрели на меня уверенно и твёрдо. — Если я буду балластом команды, той гирей, что всегда волочится на верёвке, Знамя будет болтаться в самом хвосте списка. Архи нас не купят, и Кром почти ничего не заработает. Наставник — человек дела. Он вычеркнет того, кто тянет всех на дно — меня!

— Он заставит тебя сражаться, — возразил я. — Будь уверен. Кром не из тех, кто позволяет себя шантажировать!

— Посмотрим, — не стал спорить Плакса и недовольно поджал губы.

Я наклонился, схватил парня за шею и притянул к себе так, что мы едва не столкнулись лбами. Он не вырвался — лишь замер, глядя на меня в упор.

— Если ты это сделаешь, я найду способ, как тебя убить! — произнёс я сквозь зубы тихо и зло, — Проявлю милосердие, как сказал наш милостивый наставник. Ты же знаешь, куда увозят несчастных, которых тут признали лишними?

— Знаю — к организаторам подпольных боёв, в которых проигравших убивают на потеху публике…

Он сказал это очень спокойно, и от этого спокойствия у меня по спине пробежал холодок.

— Но я сумею там выжить, — добавил Плакса, не отводя взгляда.

— О, Древние! — я тряхнул его за шею. — Даже не думай! Слышишь? Даже не думай об этом!

— Зачем я тебе, Рик? — спросил Плакса устало и грустно. — Я не прошу о помощи. Не прошу защиты. А ты опекаешь меня, словно младшего брата. Зачем?

Я разжал пальцы и отпустил его.

Вопрос был хороший. Из тех, на которые у меня не находилось заранее заготовленного ответа. Такие вопросы я не любил. Я привык знать, зачем делаю то, что делаю. Зачем прячу лицо, зачем бью вполсилы, зачем терплю Крома и его жесткость. А вот зачем мне этот плаксивый мальчишка, который сам напрашивается в покойники — я и сам пока не знал. Возможно, потому, что он напоминал мне себя самого?

— А ты и есть младший, — хмыкнул я. — На полгода. Я бы хотел, чтобы у меня был такой старший брат, когда я…

Я едва не сказал «когда я жил в Столпе» и мои старшие братья полосовали меня клинками на тренировках. Прикусил язык вовремя, но Плакса, кажется, не заметил оговорки — он снова смотрел в стену.

— Рик, я не хочу… — начал он.

— Просто сделай то, о чём мечтал, — перебил я. — Выиграй. У тебя не будет второго шанса. У меня — тоже. Мы с тобой одной породы, ты сам это знаешь. Такие, как мы, нужны друг другу, потому что больше нам опереться не на кого. Я обещаю, что буду поддерживать тебя до конца, каким бы этот конец ни был. И жду от тебя того же…

Плакса долго смотрел мне в глаза, напряжённо думая о чём-то своём. Наконец он кивнул.

— Давай попробуем выжить в этом дерьме, — коротко ответил он. — Я буду с тобой. Если Кром не выберет меня…

— Не выберет, — твёрдо заявил я, хотя на самом деле моя уверенность была наигранной.

— Эй, лежебоки, а ну-ка в строй! — заорал Кром, появившись на площадке так внезапно, будто соткался из утреннего воздуха.

Мы построились. Старик прошёлся вдоль шеренги, заложив руки за спину, и остановился в паре шагов от меня. На сей раз он не стал ни хвалить нас, ни поминать недоносков, которые хуже куриц, потому что яиц у них нет. Лицо у Крома было сосредоточенное — лицо человека, который собрался говорить дело.

— Через день, — сказал он, — открытие нового сезона, а вы — самая слабая команда на этом празднике говённого дерева!

Наставник пренебрежительно качнул подбородком в сторону корзины с учебными мечами, что стояла у стены, — потёртыми, потемневшими от пота деревяшками, источенными сотнями рук.

— Самая слабая, — повторил он. — Знамя, собранное из дерьма, как я уже говорил. Но сражаться вам всё равно придётся. Никто не станет спрашивать, готовы вы или нет. Поэтому начнём, как водится, с малого — с тренировочных боёв.

Он отступил на шаг и обвёл нас скептическим взглядом.

— Драться будете на этих вот палках, — он снова кивнул на корзину. — Очки они не приносят, шкуру не портят, но кое-чему учат. Если будете махать ими не покладая рук — может быть, закончите на предпоследнем месте. Может быть. Я, признаться, в этом сомневаюсь, но чудеса иногда случаются — сам видел, дважды.

Шакал и Шныра, не сговариваясь, нервно усмехнулись.

— И напоминаю, — Кром поднял палец к небу, — один из вас — лишний на этом празднике мечей и щитов. Кто именно — я решу завтра. А это зависит в том числе от того, что увижу сегодня. Так что советую расстараться и потешить старика. Докажите, что умеете держать в руках не только то, что болтается в штанах!

Наставник сделал паузу и снова прошёлся вдоль строя.

— Вы можете спросить меня, — он понизил голос и заговорил тише, будто делился тайной, — а на кой-ляд вообще учиться махать железякой, если у Архов есть огнестрелы? Если автомат плюётся свинцом так, что и моргнуть не успеешь? Резонный вопрос. Я его задавал, когда был глупым мальцом, вроде вас. А отвечу я вам так. Огнестрелы Древних — наперечёт, и каждый патрон стоит дороже вашей паршивой жизни. Их берегут для Скверны и для большой войны Домов. А во всех восьми секторах, вдали от Столпов течёт обычная жизнь. Кто-то делит наследство, кто-то — бабу, кто-то — мешок зерна. Кто-то обнаглел, и его надо приструнить. Кому-то нужно тихо вырезать семью соседа или собственную. И вот тут, ребятки, всегда, во все времена будут нужны хорошие бойцы, которые умеют обращаться с острым клинком. Такие нужны бандитам — чтобы отнимать. И чиновникам — чтобы отнятое стеречь. Они нужны всем. Хороший боец голодным не останется никогда. Если, конечно, доживёт до того момента, когда станет хорошим.

Кром замолчал и оглядел нас так, будто только что объяснил тайное устройство мира, хотя, может, и впрямь объяснил — по-своему.

— Меч, ребятки, штука честная, — добавил Кром, понизив голос ещё на полтона. — Свинец — он дурак. Летит, куда послали, и убивает, кого попало, хоть бабу с дитём, хоть свинью, хоть бойца. А клинок — он умный. С клинком в руке ты сам решаешь, кого убить, а кого пощадить.

Наставник сплюнул под ноги — точно в трещину между камнями.

— Усвоили? — спросил он. — Вижу, что нет. Ну да и Скверна с вами! Усвоите потом, почувствуете на собственной шкуре — так оно надёжнее. А пока я назначу пары для первого тренировочного боя.

Кром задумчиво оглядел нас, будто подбирал соперников у нас на глазах, но ни секунды не сомневался, что он всё продумал заранее.

— Тирис и Кир, — сказал он Шакалу и Шныре, и те разом скисли. Два хитреца уже подружились и явно не горели желанием лупить друг друга деревяшками. Кром это видел и оттого ухмылялся. — Что, не нравится моя идея? А мне нравится — поглядим, у кого из вас яйца крепче!

Расчёт тут был тонкий и злой. Столкни приятелей лбами — и каждому придётся выбирать между дружбой и собственной шкурой. Кром любил такие спектакли. Он вообще любил подобные эксперименты и проводил их на тех, кто был под рукой — над нами.

— Корт и Дален, — назвал Кром следующую пару.

Бык и Дрозд. Огромная туша против сухой, мускулистой фигуры Дрозда. Дрозд скользнул по Быку быстрым оценивающим взглядом, явно прикидывая, как завалить громилу вдвое тяжелее себя.

— Верн и Тейн, — сказал наставник, остановившись передо мной.

Меченый и Рыжий встали друг против друга без особого энтузиазма. Эти двое были ровней — оба средние, оба без искусов. Их бой обещал быть скучным и честным, как мешок овса.

— Фил и Рик, — Кром коротко кивнул сначала на Плаксу, потом на меня.

Плакса. То есть Фил. Кром был единственным, кто звал мальчишку настоящим именем. Все остальные, и я в их числе, перекрестили его в Плаксу и иначе не обращались.

— А ты, Бран, остался без пары, — Кром остановился напротив Кабана и оскалился. — Считать ты у нас, помнится, мастак? Девять на два не делится — кто-то лишний!

Лицо Кабана дрогнуло.

— С тобой, — сказал Кром, — сражусь я. Хочу дать тебе возможность поквитаться за вчерашний позор. Сразимся первыми — чтоб не отвлекать остальных от их собственного позора.

Лицо Кабана мгновенно налилось краской, которая скрасила расплывшийся на пол лица синяк. На скулах вздулись желваки, ноздри разбитого носа раздулись, и я приготовился к взрыву. Сейчас Кабан ляпнет что-нибудь дерзкое, плюнет под ноги, полезет на рожон — и снова получит по морде, но теперь прилюдно.

Взрыва не последовало.

Кабан стиснул зубы, медленно выдохнул через нос — и сдержался. Сдержался, хотя это явно далось ему тяжелее, чем вчерашняя сотня отжиманий.

Кром пристально смотрел на него, чуть склонив голову набок, ожидая, что упрямец вот-вот сорвётся. Старик даже подался вперёд, готовясь нанести удар. Но Кабан только коротко кивнул, прошёл к корзине, взял из неё учебный меч, взвесил его в широкой ладони — и встал в боевую стойку.

Кром удовлетворённо хмыкнул, будто и не ждал ничего другого, и тоже вытащил из корзины деревяшку.

— Гляди-ка, — пробормотал он. — Научился себя контролировать? Ну, посмотрим, что умеешь ещё!

Этот бой не был похож на вчерашнее избиение. Вчера Кром не сражался — он унижал, гонял Кабана по двору, как мясник гоняет упирающуюся скотину, вколачивая в новенького простую науку покорности. Сегодня всё было иначе. Сегодня наставник сражался по правилам, как и полагается двум бойцам, и более того — он дал Кабану фору.

Я понял это сразу, по тому, как Кром встал: не вплотную, как вчера, а на полшага дальше, открыв себя ровно настолько, чтобы у противника появился шанс.

— Начали, — буркнул Кром.

Кабан пошёл вперёд — но не очертя голову, как вчера, а медленно и осторожно, аккуратно держа меч перед собой. Первый удар он нанёс пробный, короткий, проверяя дистанцию — и Кром лениво отвёл его в сторону. Второй — следом, уже мощнее. Третий — снизу, в подбрюшье, и был он, надо признать, неплох: быстрый, злой, с обманным замахом.

Кром ушёл от него мягким полушагом, стукнув деревяшкой по деревяшке.

— Уже лучше, — похвалил он. — Уже не курица!

Деревянные линки сходились с сухим стуком, похожим на треск ломающихся сучьев. Кром отступал, кружил, отводил удары, изредка коля Кабана в плечо, бедро, шею — несильно, лишь обозначая, что вот тут он мог бы достать всерьёз, а вот тут — снести голову. Он играл с Кабаном, как кот с мышью, которой хочет дать ей порезвиться напоследок.

И всё же это была драка, а не порка. Кабан дрался. Он держал стойку, не суетился, не подставлялся по-глупому. Раз он даже достал старика — чиркнул деревянным острием по плечу, и Кром одобрительно крякнул.

— Ого! — воскликнул он. — Огрызаешься!

Кром не просто давал Кабану фору — он его учил. Прямо в бою, без единого слова. Каждым своим тычком старик показывал Кабану дыры в защите: ты раскрылся, увлёкшись замахом — получи в живот; перенёс вес не на ту ногу — и тебя ведёт; ударил от плеча, как привык, и я прошёл под рукой. Это была не порка и даже не поединок. Это был урок — и Кабан, к его чести, урок усваивал. С каждым обменом ударов он чуть менял стойку, чуть короче замахивался, чуть внимательнее следил за движениями наставника.

А потом старик решил, что хватит. Он скользнул вбок, нырнул под широкий замах Кабана и трижды коротко ткнул его деревяшкой: в живот, в грудь и под колено. Кабан охнул, согнулся, припал на ногу — и Кром мягким движением подбил его опорную ступню, отчего громила тяжело сел на камни.

Тупое деревянное острие упёрлось Кабану в кадык.

— Готов, — буднично сказал Кром. — Но дрался ты сегодня достойно. Запомни, как это — драться достойно. Может, пригодится.

Он убрал деревяшку и отвернулся, потеряв к Кабану всякий интерес.

Кабан поднялся не сразу. Посидел на камнях, отдышался, потом встал — медленно, держась за отбитый бок. Он вернулся в строй, вывалянный в пыли с головы до ног, но с гордо поднятой головой. Проходя мимо Дрозда, Кабан подмигнул ему, а затем, словно ставя точку во вчерашнем споре, одарил Плаксу долгим пренебрежительным взглядом.

— Разбились на пары! — скомандовал Кром. — Заняли по четверти двора, чтоб не мешать друг другу. Начинаете по моему сигналу. И запомните, оболтусы: я смотрю на всех разом. У меня, хвала Древним, глаз на затылке нету, но на лице — целых два!

Я взял из корзины учебный меч — потемневшую, отполированную сотнями ладоней деревяшку с парой глубоких зазубрин у самого острия, взвесил его и поморщился. После клинка Древних любой меч в руке кажется простой железкой, а уж тупая деревяшка — и вовсе поленом.

Мы с Плаксой, не сговариваясь, отошли в дальний угол двора, к самой стене. Я встал в небрежную, нарочито кривую стойку — стойку дурачка, который редко держал оружие в руках. Эту стойку я отрабатывал так же тщательно, как когда-то отрабатывал настоящие, — изображать неумение оказалось непросто.

— Ты был прав, — едва слышно шепнул Плакса, вставая напротив. — Я проявил малодушие. Утром, у стены. Прости.

— Забудь, — так же тихо ответил я.

— Но если уж бороться, то по-настоящему, — продолжил он, и в его голосе прорезался новый, незнакомый тон. — Плакса должен исчезнуть, а на его месте появится Фил…

И он взмахнул учебным мечом. Это был всего один взмах — короткий, пробный, разминочный, но по нему я сразу понял всё. Так не машет мечом тот, кто держал его пару раз в жизни. Так не крутит меч даже неплохой боец.

Кисть провернулась чисто, клинок описал ровную дугу и замер именно там, где должен был замереть — ни на палец дальше, ни на палец ближе. Запястье Фила не было напряжено. Локоть не болтался. Плечо было расслаблено ровно настолько, насколько нужно, чтобы в любой миг вложить в удар вес всего тела.

Передо мной стоял опасный и опытный противник.

— Начали! — скомандовал Кром, и Фил пошёл вперёд.

Первый его удар я отбил вполсилы.

Второй заставил меня собраться.

Третий я едва успел перехватить.

Фил дрался совсем не так, как я ожидал — он напоминал воду: текучую, скользкую и обволакивающую. Парень не пёр напролом, как Кабан, не рубил зло и широко, как Меченый. Он перетекал из стойки в стойку, менял углы, бил с неудобных, неправильных позиций, из которых, по всем правилам, бить нельзя, и бил точно. Щербатая деревяшка в его руке порхала как бабочка, постоянно искала прорехи в моей обороне и находила их чаще, чем мне хотелось бы.

Рик Морт, безродный сирота с быстрой реакцией, не имел права драться так, как умел драться я. Рик Морт должен был неуклюже махать деревяшкой, пропускать удары, кое-как защищаться и в итоге с честью проиграть бой — или свести его вничью. План был именно такой, и план был хороший, но Фил рушил его одним своим существованием.

Сражаться против него вполсилы означало проиграть быстро и некрасиво. А проиграть быстро и некрасиво парню, с которым ты только что поклялся быть до конца — означало предать его. Плакса наконец перестал прятаться — впервые за всё недолгое время, что я его знал. И ответить на это поддавками было всё равно что плюнуть ему в лицо.

Я добавил нажим. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы держать оборону не опозориться. Я держал себя в узде, помня про Крома, про острый взгляд Дрозда и про десять тысяч золотых, обещанных за мою голову.

Фил добавил в ответ. И ещё. И ещё. Мы ускорялись.

Поначалу я пытался читать его, как читал бы любого противника — раскладывал на части и искал систему, но Фил не повторялся. Он будто заново придумывал бой с каждым ударом, и стоило мне решить, что я нащупал закономерность, как он тут же её ломал, заставляя меня бить по тому месту, где его уже не было.

— Хорошо, — выдохнул он сквозь зубы, отбив мой коронный выпад. — Но ты можешь лучшее!

Это «Но ты можешь лучше!» меня доконало, и я попёр на соперника, как Кабан.

Деревянные клинки сходились всё чаще, сухой стук слился в сплошной деревянный треск, от которого закладывало уши. Фил наступал, я держал. Я наступал — он утекал, как вода сквозь пальцы, и тут же контратаковал из пустоты, оттуда, откуда удара не ждёшь.

Увлекшись, мы кружили по нашей четверти двора, и я перестал держать себя в узде. Перестал думать о Дрозде, Кроме, об остальных парнях и десяти тысячах золотых. Остался только Фил, его текучая, завораживающая тактика боя и моя — геометрически выверенная.

Мы читали друг друга на лету. Я чувствовал его движения раньше, чем он их начинал, а он чувствовал мои. Два хищника одной породы, наконец-то нашедшие достойного соперника, сцепились всерьёз — и каждый раскрывал другому себя настоящего.

Это было красиво, опасно и непростительно глупо, но сражаться с достойным соперником мне нравилось так сильно, что я уже не мог остановиться, и Фил, кажется, тоже.

Пот заливал глаза, рубаха прилипла к спине, в лёгких горело. Деревянный меч в руке давно перестал быть палкой — он стал лёгким и живым, частью меня самого, как когда-то становился частью меня клинок Древних.

Я гонял Фила по углу двора, а он гонял меня, и грязь под нашими ногами взбивалась в сухую пыль, что висела вокруг нас плотным облаком и оседала на потных лицах.

Один раз Фил достал меня — деревянным остриём в плечо, точно в сустав, в ту самую точку, от которой немеет рука. Я перебросил меч в левую, не дав ему развить успех, и тут же отыгрался: подсёк ногу и достал по рёбрам плашмя, с оттяжкой. Фил охнул, отскочил, мотнул головой — и снова пошёл вперёд.

Я перешёл в атаку — резко, без подготовки, и едва не достал его. Он отшатнулся в последний миг, и зазубренное острие моей деревяшки чиркнуло по воздуху в волоске от его шеи.

Мы остановились — оба разом, будто по сигналу, которого никто не подавал. Его клинок дрожал у моего горла, а мой — у его. Деревянные острия давили на кожу, обозначая, что ни один из нас не победил, потому что будь в наших руках сталь, мёртвыми оказались бы оба.

Наши лица были перекошены от дикой, звериной ярости, которая вспыхивает как огонь, когда дерёшься всерьёз и забываешь обо всём. Мы стояли в шаге друг от друга, и в глазах Фила горело то же безумие, что, должно быть, горело в моих.

В наступившей тишине было слышно только наше тяжёлое, рваное дыхание. Краем глаза я заметил, что вокруг всё изменилось. Произошло ровно то, чего я боялся — то, чего нельзя было допускать. На нас смотрели девять пар глаз, и среди них — самая опасная пара во всей Архее.

Тишину разорвали хлопки — медленные и размеренные. Кром стоял в кольце притихших парней и аплодировал нам. Бил ладонью о ладонь, и на его жёстком, рубленом лице застыло выражение, которого я ещё не видел. Что-то похожее на уважение. Может быть, даже на радость.

— Ну, наконец-то, — сказал он, и хлопки стихли. — Наконец-то, в этой дерьмовой восьмой команде появились настоящие бойцы!

Фил резко повернул голову к наставнику, зазубрины моего клинка вспороли его кожу, и по шее потекла кровь. Он этого даже не заметил. Парень смотрел на Крома, и в этом взгляде было столько всего, что я не взялся бы прочитать всё: и злость, и горечь, и какая-то застарелая, незажившая обида.

Фил медленно опустил меч. Постоял ещё мгновение, глядя на Крома, потом разжал пальцы и пошёл прочь. Меч с глухим стуком упал на камни.

Парни почтительно расступились перед ним — молча, без единого слова, без обычных подколок и гогота. Фил толкнул плечом Быка — крепко, всем телом. Бык качнулся, но Плакса даже не заметил — он смотрел перед собой, в одну точку.

Бык стоял, разинув рот. Он переводил взгляд с удаляющейся спины Фила на меня и обратно, и на его широком тупом лице медленно проступало изумление — такое полное и искреннее, что в иной ситуации я бы рассмеялся.

— Охренеть! — выдохнул он наконец, уставившись на меня, как на ожившего Древнего. — Да вы же… Да вы же готовые мастера клинка! Это что сейчас было-то, а?!

Ему никто не ответил.

Я опустил свою деревяшку в корзину и пошёл вслед за Филом, проклиная себя последними словами.

Я потерял голову. Впервые за все годы, что учился держать себя в узде, взял и отпустил вожжи. Отпустил ради красивой, увлекательной драки. Проходя сквозь кольцо расступающихся парней, я мимоходом взглянул на Дрозда и сразу понял — он больше не сомневается.

Фил сидел на своём любимом месте — у стены, привалившись к ней спиной и подтянув колени к груди. Он запрокинул голову и смотрел в небо, которое уже начинало темнеть по краям, наливаясь у горизонта тяжёлым закатным багрянцем. По его запылённому лицу текли слёзы, а на шее, у самой ключицы, подсыхала тонкая дорожка крови.

Я подошёл, сел рядом и толкнул его плечом — несильно, дружески, как толкнул в самый первый наш разговор, когда он рассказывал мне про школу, Знамёна, Арену и золото, что течёт сквозь руки книжников.

Парень не отстранился, но не ответил тем же.

— Это был славный бой, — сказал я. — Честное слово, славный! Я не ожидал, что ты…

— Это не важно, — перебил он.

Фил развернулся ко мне всем телом — так резко, что рана на шее разошлась, и посмотрел на меня. Посмотрел без страха, без вечной затравленности, которую я привык видеть в нём с первого дня. Огромные глаза глядели прямо и ясно, в них отражалось темнеющее небо, отчего они казались тёмно-синими.

— Ты сражаешься как Арх, Рик, — сказал он, и замолчал.

Я ощутил, как внутри всё обрывается и летит вниз — туда, где обычно сворачивается в холодный ком страх перед Скверной. Слово «Арх» произнёс не Дрозд, не Кром, а жилистый мальчишка, которого я взялся опекать и которому пообещал быть рядом до самого конца.

— Почему?! — глухо спросил я, и собственный голос показался мне чужим.

— Потому что, когда бьёшь — не ждёшь, что клинок встретит препятствие, — уверенно произнёс Фил.

Глава 12 - Ничего личного

Свет солнца пробивался сквозь узкое длинное оконце под самым потолком — единственное на всю умывальню. Он рассеивал полумрак яркой золотой полосой, и в ней плясала поднятая нами пыль, оседая на мокрый пол тонкой плёнкой.

В умывальне нет зеркал. Ни одного. Ни большого, в полстены, как в моих покоях в Столпе, ни даже мутного осколка, в котором ловят свет, чтобы выбрить щетину. В Школе незачем смотреть на собственное лицо — здесь оценивают не лицо, а то, насколько быстро ты встаёшь после пропущенного удара. Вот только без зеркала собственное лицо начинает таять в памяти, как тает изображение на воде, стоит лишь её взболтать.

Сегодня мне приснилось, как я стоял перед зеркалом, которого в Школе нет, и снимал шлем, а под забралом оказалось не моё лицо. Под ним были влажные белёсые складки плоти, мягкие, как брюхо рыбы, выброшенной на берег. Я проснулся в холодном поту и долго лежал, ощупывая щёки пальцами и убеждаясь, что они на месте — гладкие, тёплые и сухие.

Я зачерпнул ледяной воды обеими ладонями и плеснул в лицо, смывая остатки сна. Вода была такая холодная, что свело зубы, и сонливость как рукой свело.

Я всегда задерживался в умывальне дольше остальных. Обтирался влажной тряпкой докрасна, сгоняя с себя ночную испарину и запах казармы, а потом чистил зубы размочаленной веткой какого-то горького куста, что рос у стены казармы.

Парни давно вышли на площадку. Я слышал, как они пошло шутят, громко смеются, как кричит Кабан и беззлобно огрызается на кого-то Шакал. Это был привычный утренний гомон стаи, которая сбилась в кучу и ждёт пастуха с кнутом.

Я глубоко погрузился в собственные мысли, и потому не сразу заметил, что в умывальне не один.

Дрозд стоял у двери. Он прислонился спиной к каменной стене, скрестил руки на груди и смотрел на меня — пристально, не мигая. Сколько он там простоял, я не знал. Может, минуту, может, дольше. Значит, всё-таки решился поговорить.

У меня появился шанс. Один. И второго не будет.

— Что? — коротко спросил я.

Я развернулся к нему спиной вполоборота и принялся наматывать на правый кулак влажную тряпку. Мокрая ткань на костяшках смягчает рассечение кожи и усиливает удар по мягким тканям. Мелочь, но такие мелочи и решают, выйдешь ты к завтраку с целыми руками или нет.

— Здравствуй, Арл, — сказал Дрозд и усмехнулся.

Имя прозвучало в тишине умывальни звонко, как капля, сорвавшаяся в полную лохань.

— Мог бы и уважить старых друзей, — продолжил он, не дождавшись ответа. — Поговорить, вспомнить дни весёлые. А то ходишь мимо, рожу воротишь, будто мы и не выросли вместе.

Выражение моего лица не изменилось.

— Я — Рик Морт, приятель, — ответил я ровно и продолжил наматывать тряпку. — А Арла твоего видел всего пару раз в жизни, когда он с вами выходил из Столпа. Точнее, видел парня в броне и шлеме. Лица не разглядел — оно под забралом было. Может, и ты его толком не разглядел?

— Не ломай комедию, Арл, — перебил меня Дрозд, и усмешка сползла с его лица. — Я сразу тебя узнал. Сразу, как только ты рот раскрыл в казарме в первый вечер. Просто глазам своим не поверил. Сидел и думал — не может быть, померещилось. Такой смазливый парень, как ты, не может быть Архом. Я себя уговаривал, уговаривал — да только без толку. Ты — Арх!

— С чего ты взял?

Я обернулся к нему, удивлённо хмуря брови, и изображал искреннее недоумение.

— У меня музыкальный слух, Арл, — сказал Дрозд и постучал согнутым пальцем себя по уху. — Я любой говор узнаю. Любой! Даже через шлем, даже через стену, даже если ты задницей разговаривать начнёшь — всё равно узнаю!

— Если ты хочешь почесать кулаки, — я усмехнулся и пожал плечами, всё ещё цепляясь за личину Рика Морта, — давай отложим это на завтра. У тебя не все дома, парень. Слава Древним, Архи не похожи на меня, а я не похож на Архов. Сходи к лекаркам, пусть тебе голову посмотрят!

— Почти убедил, — криво улыбнулся Дрозд. — Прости, Арл, но мне придётся сдать тебя Архам. Ничего личного — просто я хочу вынырнуть из всего этого дерьма. Десять тысяч — это новая жизнь. А ты — это десять тысяч. Так уж вышло…

Он говорил, а я слушал, и где-то в дальнем уголке души даже понимал его. Я бы и сам, наверное, на его месте рассуждал так же. Десять тысяч золотых — это не жадность, это свобода, а за свободу в Архее принято платить чужой кровью. Понимать-то я понимал. Вот только умирать по доброй воле не собирался.

— Сдавай, — спокойно ответил я, и двинулся к выходу.

Я шёл не на Дрозда, а мимо — к двери, у которой он стоял, шёл расслабленно, опустив плечи, всем своим видом демонстрируя, что разговор окончен и драться я не намерен. Он расслабился и чуть посторонился, освобождая мне проход.

Опасность Дрозд почувствовал в самое последнее мгновение — когда я метнулся к нему.

Я ушёл с прямой линии в сторону и вперёд одним слитным движением. Дрозд вскинул руки на мгновение позже, чем нужно. Слух у него был сверхъестественным, а вот скорость реакции — самая обычная.

Я поймал его за плечо — точно, надавив пальцами в выемку под ключицей, туда, где мышца тонкая и где правильный захват отзывается во всём теле тупой, выключающей волю болью. Дёрнул вниз и на себя, нарушив равновесие, и крутанул вокруг оси — лицом к стене, спиной к себе.

Дрозд впечатался ладонями в мокрый камень, чтобы не разбить лицо, и попытался оттолкнуться. Левой рукой я зажал ему рот и дёрнул голову на себя, а правой начал бить по почкам. Я бил двойками, злыми тычками снизу вверх, вкладывая в каждый свой вес поворотом корпуса. По правой почке, по левой, снова по правой. Восемь ударов в четыре приёма, точно и размеренно — так вколачивают гвозди, а не дерутся.

Дрозд дёргался, мычал в мою ладонь, царапал ногтями мокрый камень, но вырваться не мог: я удержал его собственным весом, прижав к стене так, что и пошевелиться было нельзя.

Я рывком развернул его к себе.

Лицо у Дрозда было белое, перекошенное, рот, который я наконец отпустил, судорожно хватал воздух. Я ударил его в живот — на этот раз с размаха. Он согнулся пополам и выдохнул с тонким, сдавленным сипом, а я хлопнул его ладонями по ушам.

Дрозд качнулся, и колени у него начали подгибаться.

— Ничего личного, — тихо сказал я, наклонившись к самому его уху, хотя вряд ли он меня услышал.

В его ушах сейчас пели и свистели не только дрозды — там разом завели свою песню все певчие птицы Археи, от первой до последней.

— Ненавижу Архов, — добавил я, и это была чистая правда. — Не стоило меня так называть!

Дрозд начал медленно оседать на мокрый пол. Сполз по стене, цепляясь за камни лопатками, и сел, неловко подвернув под себя ногу. Он всё ещё ловил ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, и силился что-то сказать — но губы шевелились беззвучно. Может, он хотел выругаться. Может, хотел ещё раз назвать меня по имени. Я не стал ждать, какое именно слово он выплюнет дрожащими губами.

— Утрись, — сказал я и швырнул ему в лицо мокрую тряпку.

Всё закончилось меньше чем за минуту, а вот откат я поймал такой, будто провёл ещё один полный бой с Плаксой.

Я отбил Дрозду почки. Это было подло. Я понимал, что это подлость, ещё когда заматывал тряпку на кулак, и всё равно на неё пошёл — потому что хорошего выхода у меня не было, а из всех плохих выходов этот был наименее плохим.

Дрозд ещё побегает. Час, может, два. Будет ходить, говорить, даже драться — и не сразу поймёт, что с ним. Отбитые почки — штука коварная: боль приходит не сразу, а нарастает исподволь, разливается по пояснице тупой тяжестью, отнимает силы и гнёт к земле.

К обеду Дрозд будет едва держаться на ногах, и тогда Крому не придётся ломать голову, кого вычеркнуть из команды. Древние, как любит говорить наставник, сделают выбор за него. Самый слабый отвалится сам. По крайней мере, я очень на это надеялся.

Я в последний раз глянул на Дрозда — на белое лицо, на полные недоумения глаза, на мокрую тряпку у него на коленях — и пошёл к выходу. У самой двери я обернулся.

Дрозд смотрел мне вслед, и в этом мутном взгляде, как ни странно, не было ненависти. Было лишь горькое понимание, что он поставил на верную карту, а карта оказалась битой. Что узнал во мне Арха, угадал, не ошибся ни на медяк — и именно поэтому проиграл.

Музыкальный слух его не спас. Иногда лучше быть глухим.

Я вышел из умывальни неторопливо, на ходу растирая запястье, будто отлежал его во сне, и встал с краю шеренги, на своё привычное место. На моё появление никто не обратил внимания. Никто, кроме Фила.

Плакса — то есть Фил, я всё никак не мог привыкнуть звать его по имени даже в мыслях, бросил на меня один взгляд — быстрый и цепкий, а потом перевёл его на дверь умывальни. И снова на меня. И опять на дверь.

Фил вопросительно вскинул брови, а я ответил ему таким же коротким взглядом и едва заметно качнул головой — не сейчас, позже.

С Филом мы так и не поговорили начистоту. Я пока не был готов делиться с мальчишкой тайной, которая могла стоить мне головы. Не потому, что не доверял ему, а потому, что моя тайна — это камень на шее, который может утащить в омут, и я не хотел вешать этот камень на единственного, кого в этой Школе мог считать своим.

У меня, впрочем, был к Филу свой вопрос. Не менее острый, чем его — ко мне.

Кто научил его драться?

Так, как сражался Фил в нашем бою, не может драться мальчишка, три года простоявший у грифельной доски с мелком в руке. Его рассказы о том, как он тренировался втихую, по ночам, подсматривая чужие схватки и повторяя их в одиночку, выглядели красиво — и насквозь фальшиво. Так сражаться не научишься.

Подсматривая, можно вызубрить рисунок боя, как разучивают песню, но нельзя обрести ту текучую, обволакивающую лёгкость, с какой Фил перетекал из стойки в стойку и бил из невозможных положений. Этому учат опытные наставники. Долго, мучительно, год за годом — так же, как учила меня Арна. У Фила явно был непростой наставник, и, судя по всему, парень не хотел делиться своей тайной.

Мы оба врали. Оба прятали под чужими личинами что-то настоящее. Оба узнали друг в друге схожую породу, но ещё не доверяли настолько, чтобы разомкнуть уста.

Дрозд появился через минуту.

Он вышел из умывальни медленно, держась за стену, и побрёл к шеренге, оглядывая площадку мутным взглядом. Лицо у него было серое, под цвет рассветной мути. На мгновение он задержал взгляд на мне, а потом отвернулся и встал в строй на другом конце шеренги.

Никто из парней ничего не заметил. Ну, идёт человек медленно — может, спал плохо, может, живот скрутило с непривычной кормёжки. В Школе никто не приглядывается к чужим хворям, пока они не мешают делу. Каждый занят собственной шкурой, и это было мне на руку.

— Что, жеребцы — снова о девках мечтаете? — раздался раздражающий, скрипучий голос.

Кром неспешно прошёлся вдоль нашей кривой шеренги, заложив руки за спину.

— Напоминаю — завтра ваш первый выход на Арену, — сказал он негромко. — Открытие сезона боёв. Праздник. На таких праздниках новые Знамёна показывают впервые демонстрируют себя публике. Себя покажете — на других посмотрите. Поглядите, кто чего стоит, кого бояться, а кого можно есть на завтрак без соли. Вас тоже разглядят как следует, со всех сторон, как товар на ярмарке. Запоминайте лица, повадки и походку. Это поможет вам в предстоящих сражениях.

Кром остановился напротив середины строя.

— Завтра же вечером, — добавил он, понизив голос ещё на полтона, — на Арене пройдёт первый бой. Настоящий. Со сталью. Без скидок на то, что вы зелень и сопляки, потому что на Арене не делают скидок — там делают ставки.

Он обвёл нас тяжёлым взглядом, давая словам осесть в сознании.

— А пока, — Кром усмехнулся, и в выцветших глазах зажглись знакомые весёлые искры, которые я успел возненавидеть, — начинаем как обычно. С малого. С зарядки. Думаете, перед боем я вас жалеть стану, силы беречь? Как бы не так. Кто к бою не готов уставшим, тот к нему не готов вовсе!

Зарядка оказалась привычной мукой, нудной и бесящей.

Сперва — отжимания, до дрожи в локтях. Затем — приседания с товарищем на плечах, пока мышцы ног не загорелись огнём. Потом — бег. Десять кругов по двору с товарищем на плечах, и не приведи Древние уронить ношу — оба начинают сначала.

Я бежал с Филом на плечах и незаметно косился через двор — на Дрозда.

Мои прогнозы сбывались — с каждым кругом ему становилось хуже. Сначала он начал отставать, а затем — морщиться от боли и приволакивать ногу. Он нёс на плечах Рыжего — лёгкого, как Фил и должен был донести. В другой день донёс бы и не заметил. Но не сегодня.

Дрозд пробежал десять кругов с Рыжим на плечах из последних сил — на чистом упрямстве, а на одиннадцатом ноги у него подкосились, и он рухнул на землю — тяжело, ничком, увлекая за собой Рыжего. Тот не удержался, полетел через голову Дрозда и тоже грохнулся на камни, ругаясь и обдирая ладони.

Дрозд лежал, прижавшись щекой к холодному камню, и мелко, часто дышал, прижав локти к пояснице.

Кром остановился в шаге от него. Стоял, глядя сверху вниз, и не говорил ни слова. Только хмуро смотрел на скорчившегося в пыли парня и едва заметно покачивал головой.

Я опустил Фила на землю и отдышался, стараясь не бросать взгляды на Дрозда слишком часто. Со стороны я выглядел как уставший боец, переводящий дух после бега. Внутри же скребло то самое неприятное чувство, которому я пока не давал названия, потому что названия для него у меня не было.

— Поднялся, — буркнул Кром Дрозду — не зло, а как-то устало. — Не на похоронах. Пока, во всяком случае.

Дрозд поднялся. Не сразу — сперва на четвереньки, потом — на ноги. Встали покачнулся, но устоял. Лицо у него было такое, будто его выжали, как тряпку, и забыли расправить.

Кром ещё раз оглядел его, недовольно скривил лицо и отвернулся.

— Передохнули? — спросил наставник, дав нам ровно столько времени, сколько нужно, чтобы выровнять дыхание. — Вот и славно. А теперь — главное блюдо. То, которое сегодня мы будем есть до вечера.

Он подошёл к корзине с учебными мечами у стены, запустил в неё руку и поворошил потемневшие рукояти мечей, но доставать не стал.

— На Арене вам придётся сражаться не с соломенными чучелами, а с парнями, которых отбирали по жесточайшему конкурсу, — с лучшими из лучших, — хмуро сказал он. — Они сильнее, злее, и каждый из них спит и видит, как набьёт себе цену, отделав других на потеху толпе. Перевес будет не на вашей стороне. Всегда. С первого дня и до Торга. К этому надо привыкать заранее.

Кром вытащил из корзины два деревянных меча и взвесил их в руках.

— Поэтому сегодня будем учиться драться, когда вас меньше, а врагов больше. Биться спиной к спине — так, как бьются не на жизнь, а на смерть.

Кром ткнул деревяшкой сначала в Фила, потом в меня.

— Фил и Рик, — сказал он. — Вы двое лучшие в этом стаде, что бы я о вас ни говорил. Вставайте спина к спине, а остальные семеро будут вас атаковать. Фил отбивается от Корта, Верна и Тириса. Трое на одного — для разминки. А Рик, — старик перевёл взгляд выцветших глаз на меня, — Рик отбивается от четверых. От Брана, Тейна, Кира и Далена. Четверо на одного, потому что Рик у нас, как я погляжу, шибко прыткий. Пусть попотеет.

Я сжал зубы и подавил смешок.

Кром был в своём репертуаре. Он не просто назначил бой — он свёл меня лицом к лицу с четверкой моих бывших друзей. С теми самыми, кто десять зим прикрывали мне спину в Круге, а теперь мечтали получить десять тысяч золотых за мою голову.

Драться со своими бывшими друзьями было в высшей степени символично. Тем более что друзьями я их уже не считал — незаметно для себя самого начал воспринимать как приятелей, но пока не врагов.

— Берите палки, — скомандовал Кром. — И запомните вы, семеро: вам не победить их надо, а завалить. Любой ценой. Числом, наглостью, подлостью — как в жизни. Если вы сдохнете, Древние не спросит, по правилам вы дрались или нет!

Мы с Филом встали в центре двора, спина к спине, как велел Кром. Я чувствовал своими лопатками его лопатки, чувствовал, как он дышит, как переступает с ноги на ногу, нащупывая опору. Семеро противников рассыпались вокруг нас неровным кольцом, поигрывая деревяшками, переглядываясь и прикидывая, с какого боку заходить.

— Ты когда-нибудь так дрался? — едва слышно спросил Фил, не оборачиваясь.

— Никогда, — коротко ответил я.

Это была почти правда. Спиной к спине — никогда. А вот отбиваться сразу от четверых мне приходилось — в Столпе, на спаррингах, где старшие братья заходили на меня все разом и резали настоящей сталью. Рассказывать об этом Филу не было ни времени, ни желания.

— На слово «раз» упирайся ногами в землю, — шепнул он мне. — Упирайся крепко — я буду от тебя отталкиваться. И ты можешь делать так же — используй меня как опору, когда нужно быстро изменить дистанцию.

Я кивнул, не оборачиваясь. Толковая мысль. Двое, прижавшиеся спинами — это не двое одиночек, а одна крепость с двумя фасадами. Каждый прикрывает другому слепую сторону, и ни один враг не может зайти со спины, потому что спина прикрыта — там товарищ.

— Начали! — рявкнул Кром, и кольцо вокруг нас сжалось.

Сначала попёр Кабан — как всегда, первым и в лоб, без затей, потому что хитрить не умел и не любил. Он атаковал меня, занеся деревяшку над головой, чтобы обрушить её сверху со всей своей дури.

Я не стал ни отбивать, ни отскакивать — шагнул навстречу, под замах, гася удар в зародыше, и ткнул острием под локоть — несильно, чтобы сбить ему руку и развернуть. Кабан крутнулся от тычка, открыл бок, и я добавил ему плашмя по рёбрам, с оттяжкой, после чего пихнул в плечо, отправляя обратно в кольцо.

Шныра дрался не как Кабан. Шныра дрался как Шныра — финтил и обманывал, постоянно меняя позицию, не замирая на месте ни на секунду. Он сыпал короткими ложными тычками, целя то в лицо, то в пах, следя за тем, куда я дёрнусь, чтобы ударить именно туда. Старый знакомый рисунок. Я знал его наизусть — мы выросли вместе, я видел все его приёмы тысячу раз, и когда Шныра начинал новую атаку, я уже знал, чем она кончится.

Я поймал его на третьем финте. Он качнул деревяшкой влево, шагнул вправо, ударил снизу — и налетел остриём прямо на мой подставленный клинок. Я отвёл его удар вниз, провернул кисть и ударил Шныру по запястью — так, что меч выпал из его руки. Шныра зашипел от боли, отскочил, как испуганный кот, и затряс кистью.

Рыжий атаковал честно и без затей — справа, рубя широко, от плеча, как умеют все. Я нырнул под его клинок и ударил по бедру. Он крякнул, припал на ногу и резко отпрянул назад.

— Раз! — выдохнул Фил.

Я упёрся ногами в землю. Фил оттолкнулся от меня, и метнулся вбок, разрывая дистанцию с навалившимися на него Быком и Меченым.

За спиной творилось что-то невероятное. Я не видел Фила, но понимал, что трое здоровенных парней не могут его достать. Бык пёр на него всей тушей — и проваливался в пустоту, потому что Фила там уже не было. Меченый рубил — и встречал клинком лишь воздух. Шакал лез исподтишка, по своему обыкновению, ища, как ударить в спину, и натыкался на его клинок.

Скрывать способности больше не имело смысла. Я перестал ошибаться нарочно. Перестал бить хуже, чем умею, и открываться там, где не открылся бы. И сразу стало легко.

Кабан снова атаковал — упрямо, потому что упрямство было его второй натурой и первой бедой. Я встретил его, развернул, свалил подсечкой и оставил барахтаться в пыли. Шныра сунулся снова — я отбил, пихнул его на Рыжего, и они столкнулись, мешая друг другу. Кольцо сломалось. Семеро не могли совладать с двумя, потому что двое были единым целым, а семеро — неорганизованной толпой.

— Раз! — снова выдохнул Фил.

Я упёрся. Он оттолкнулся, ушёл вбок, ударил из новой точки, и я услышал короткий деревянный стук и сдавленный вскрик Быка. Парень достал-таки громилу.

Дрозд всё это держался поодаль, на второй линии. Он не лез в свалку, как остальные. Махал мечом медленно и тяжело, без обычной своей расчётливой ловкости, то и дело морщась и вздрагивая от боли. Он создавал видимость участия в сражении, обозначал удар и отступал — экономил силы, которых у него почти не осталось.

Когда я положил троих, в нём вскипела злость. Я увидел это по его лицу: серая, перекошенная от боли маска вдруг налилась дурной, отчаянной кровью, губы искривились, а глаза вспыхнули. Дрозд собрал все силы, которые у него ещё остались, и ринулся на меня с клинком наперевес.

Я свалил его несколькими ударами — это было нетрудно. Отбил отчаянный выпад, ударил по руке, выбив клинок, и добавил в плечо, разворачиваясь. Он качнулся, оседая на землю, бросился мне в ноги, вцепился руками в мои штаны и потащил к земле всем своим весом.

Я не устоял и повалился рядом с ним на камни.

— Ты — Скверна, — зашептал Дрозд сквозь стиснутые зубы, дыша мне в прямо в лицо, и потянулся руками к моей шее. — Я тебя уничтожу, Ар…

Я не дал ему закончить. Перехватил деревяшку поудобнее, ударил в челюсть, а затем поставил точку — врезал рукоятью в висок.

— Стоп!

Рёв Крома хлестнул по ушам так, что я вздрогнул.

— Рик! — Наставник был уже рядом, в два прыжка преодолев разделявшее нас расстояние. — Дален повёл себя недостойно, но это не повод выбивать парню зубы и проламывать череп, Скверна тебе в задницу! Ты что творишь?!

Тело Дрозда обмякло. Руки, цеплявшиеся за мои штаны, бессильно соскользнули в пыль. Глаза закатились, оставив две мутные белёсые щёлки, а из приоткрытого рта потекла струйка слюны. Я поднялся на ноги — медленно, ощущая, как снова дрожат колени, и сделал шаг назад. Потом ещё один.

Кром опустился на корточки, прижал два пальца к шее парня и замер. Двор затих. Семеро притихших мальчишек, забыв про учебный бой, обступили нас кольцом и молча смотрели на сидящего на корточках наставника.

— Жив, — заключил Кром, выдохнув с облегчением. — Слабак, но живой. Башка крепкая — повезло парню…

Он поднялся, отряхнул колени и бросил на Дрозда разочарованный взгляд. На сером лице наставника не было ни злости, ни жалости. Была лишь усталая, привычная досада человека, которому опять подсунули брак.

— Что ж, — произнёс он, немного помолчав. — Я-то всё гадал, кого из вас, девятерых, выгнать из команды. Голову ломал, к каждому приглядывался, прикидывал. А выходит, и ломать не стоило. Древние сделали выбор за меня.

Он качнул подбородком в сторону неподвижного тела.

— Дален покидает команду. Со здоровьем у него, как я погляжу, нелады — то после бега валится, то с одного тычка в висок в отключку уходит. На Арене такой боец не боец, а обуза. Кто на него поставит? Кто такого купит? Никто. Балласт! — Кром сплюнул под ноги. — Жаль. Голова у парня была неглупая. Но на Арене голова без тела без надобности!

Через несколько минут пришли охранники. Они без лишних слов подхватили Дрозда под руки и под колени и понесли прочь, как несут мешок с зерном, который надо переложить из одного угла склада в другой. Голова Дрозда болталась, ноги волочились по камням. Один раз он слабо застонал и шевельнулся, но в себя так и не пришёл.

Мы молча смотрели им вслед. Створка ворот заскрипела, выпуская охранников с их ношей, лязгнул засов — и Дрозда не стало. Просто не стало, как не стало Восьмого Дома, моего прошлого и всего, чем я жил.

Я обвёл взглядом парней. Ни на одном лице не было радости. Пришло ясное понимание, что подобная участь может постигнуть любого. Колесо крутится, и под него рано или поздно ложится каждый.

— Перерыв! — объявил Кром, и голос его прозвучал в наступившей тишине неожиданно громко. — Скоро продолжим!

Он развернулся и зашагал к своей коморке, стуча подкованными башмаками по камням.

Я сразу ретировался с поля боя и забился в угол между казармой и оружейной. Там, где две приземистые стены сходились под прямым углом, лежало крошечное пятно тени — единственное на весь залитый солнцем двор. Я сел на камни, привалился спиной к прохладному камню, подтянул колени к груди и обхватил их руками. Так любил сидеть Плакса.

Было мерзко. На душе скребли кошки — целая стая голодных, злых кошек, которые драли когтями остатки совести. Кошки скребли не из-за того, что я сделал. Они скребли из-за того, как я это сделал.

Подло, зажав рот ладонью, чтобы Дрозд даже не пискнул, отбил почки быстрыми двойками, пока он не мог вырваться. А потом довершил начатое деревяшкой в висок, когда он, выжатый и беспомощный, цеплялся за мои штаны. Не бой это был — расправа. Чистая, расчётливая, хладнокровная расправа над парнем, который десять зим прикрывал мне спину в Круге.

Если бы я собственноручно снёс Дрозду голову в честном бою — лицом к лицу, на равных, — я бы не переживал. В честном бою всё ясно: один остался жив, другой нет, и тот, кто остался, ни в чём не виноват, потому что дрался открыто и победил.

А я не дрался открыто. Я подкрался и обманул, использовал чужое доверие — Дрозд ведь до последнего верил, что великодушный друг детства не нападёт, несмотря на признание в собственной грядущей подлости.

Арна учила меня драться. Учила убивать Скверну. Учила заранее читать угрозу и устранять её. Но Арна не учила меня тому, что после такой вот тихой, подлой схватки на душе остаётся осадок, который не смывается ни холодной водой из корыта, ни голодом, ни усталостью. До этого я доходил сам, прямо сейчас, сидя в узкой полоске тени, и выходило у меня скверно.

Может, это и значит — взрослеть. Когда начинаешь делать то, что должен, а не то, что хочется, и платить за это не синяками, которые залечит регенерация, а вот этой самой мерзостью на душе, которую не залечит ничто.

Плакса подошёл молча, сел рядом и толкнул меня плечом.

У меня с души будто камень упал. Он даже не представлял себе, как я был благодарен за эту демонстрацию дружеского расположения.

— Поверь мне, это не самое страшное, что ждёт нас в будущем… — тихо сказал он.

Глава 13 - Речь Магистра

Утро началось неправильно с первого удара ладони Крома о дверной косяк. Неправильным было всё. Кром разбудил нас ни свет ни заря — в час, когда небо за зарешёченным оконцем ещё не порозовело, а только начало сереть. В такую рань он не поднимал нас ни разу.

Я лежал на жёсткой койке, жмурился от хлёстких ударов и ждал привычной команды: попить, поссать, продрать глаза и через десять минут во двор — на зарядку.

Команды не последовало.

— Подъём, красавцы! — рявкнул Кром. — Сегодня обойдёмся без зарядки — вы у меня будете прекрасны, как девки на выданье! А ну, выползайте из-под одеял и — марш в умывальню!

Парни заворочались, заскрипели койками и недовольно забубнили спросонья. Кабан, который спал у дальней стены, длинно и со вкусом выругался, поминая Древних, Скверну и наставника разом, в одном кудрявом обороте. Бык засопел и сел, нашаривая ногами сандалии. Шныра выпростался из-под тощего одеяла одним вёртким движением, как выскальзывает из норы хорёк, и тут же вскочил на ноги.

Во дворе нас ждали цирюльники — два хмурых, заспанных мужичка в кожаных фартуках, с тазами, помазками и бритвами, остро поблёскивавшими в утренних сумерках. Они сидели на колченогих табуретах и поглядывали на нас без всякого интереса, как стригали глядят на пригнанных для стрижки овец. На лавках перед казармой, лежала аккуратно сложенная одежда — от неё за десять шагов несло щёлоком и какой-то горькой травой.

— По одному на табурет, — скомандовал Кром, заложив руки за спину. — Цирюльники господа занятые, и ждать вас до обеда не нанимались. Кто дёрнется под бритвой — пеняйте на себя, если ухо отчекрыжат, нового я вам не выдам — не положено!

Брили нас наголо, до синеватого блеска, обильно поливая головы тёплой мыльной водой. Цирюльник, которому достался я, орудовал бритвой быстро и зло, без единой капли нежности — драл волосы против роста и нещадно царапал кожу. Я сидел смирно, прикрыв глаза, и слушал, как скребёт острая сталь по голове и звякает бритва о край таза.

После бритья Кром повёл нас к зданию в дальнем углу двора, которое всё это время было заперто. Приземистый каменный сарай без окон, с тяжёлой, окованной железом дверью притягивал взгляд с первого дня — я давно гадал, что там внутри, и склонялся к мысли, что карцер или склад. Кром снял с пояса ключ, провернул его в ржавом замке, налёг плечом на створку — и дверь отворилась с протяжным скрипом.

Внутри оказалась душевая. Не корыто с ледяной струйкой, льющейся из ржавой трубы, у которого мы плескались по утрам, а настоящая душевая — небольшое помещение с покатым каменным полом, стоком посередине и десятком медных леек под потолком. Кром повернул большое колесо вентиля у входа, в трубах загудело, забулькало — и из леек хлынула вода.

— О-о-о, Древние! — простонал Шакал, подставляя плечи под струю, и его жёлтые глаза от удовольствия превратились в две щёлочки. — Она горячая! Я помер, парни! Я точно помер и попал в святилище Древних!

Горячая вода — это не просто милость наставника, это чудо почище неиссякающих хранилищ Древних. Я шагнул под лейку, и горячие струи ударили по голому черепу, по плечам, по спине — и я едва не застонал в голос вместе с Шакалом.

Тепло растекалось по телу, размывало въевшуюся в кожу грязь, выгоняло из мышц сонную ломоту, и впервые за все дни в Бойцовской Школе мне стало хорошо. Так хорошо, что я на мгновение забыл, кто я, где я и сколько золота обещано за мою голову.

Мы плескались, фыркали, толкались под лейками и обменивались скабрезными шутками — теми, что неизбежно лезут на язык, когда восемь голых парней оказываются в тесном помещении.

Кабан изображал, как будет нежиться в собственной бане, когда выкупит контракт и заведёт трактир. Шныра живописал банщиц мамаши Раваль, которые творят такое, что хоть саркофаги Древних выноси. Бык хохотал басом, Меченый улыбался и кривил рассечённую щёку, а Рыжий краснел и отворачивался как девица, всякий раз, когда звучали шутки ниже пояса — то есть примерно каждые полминуты. Один Фил мылся молча, в сторонке, повернувшись ко всем спиной. Он остервенело тёр себя жёсткой мочалкой, будто хотел содрать вместе с грязью кожу и не участвовал во всеобщем веселье.

Помывшись, мы выбрались из душевой и принялись разбирать сложенную на лавке одежду. Это оказались не привычные обноски, а просторные серые халаты до колен, подпоясанные широкими поясам, и чёрные кожаные сандалии на ремешках.

Мы оделись и стали похожи на послушников Храма Древних. Не хватало только клейма на лбу да постного выражения на рожах, а в остальном — вылитые служки, которые с утра до ночи бубнят заученные молитвы.

— Глядите, братва, — Шныра приосанился, сложил ладони у груди и закатил глаза к небу с таким благочестием, словно стоял перед паствой. — Не угодно ли благословение, грешники? Недорого! Древние зрят на вас и плачут горючими слезами — вы забыли наставления их…

— Древние зрят на твою голую репу и точат зубы — попридержи язык! — перебил его Кабан и отвесил лёгкий подзатыльник.

— Молись, святоша, чтоб тебе вечером морду не начистили, — добавил Шакал. — Послушнику оно не к лицу!

Парни загоготали. Я тоже усмехнулся — не потому, что было смешно, а потому, что не смеяться означало выделяться, а выделяться я себе позволить не мог. Рик Морт, безродный сирота, должен смеяться так же, как смеются все. Это азбука. Кто не смеётся вместе со стаей, того стая не принимает за своего.

Плотно набив животы за завтраком, мы выстроились на тренировочной площадке — сытые, чистые, обритые, в новых серых халатах. Косые лучи утреннего солнца уже перевалили через стену и легли на камни длинными полосами, и в ярком утреннем свете мы, должно быть, впервые не были похожи на грязных оборванцев.

Кром медленно прошёлся вдоль нашей кривой шеренги, заложив руки за спину и оглядывая нас с откровенным скепсисом. Он осмотрел каждого с головы до пят, пожевал губами, поскрёб свою бородёнку — и вдруг разразился похвалой.

— На людей стали похожи, — хмыкнул он. — И не воняете!

Похвала в устах Крома звучала так же дико, как человеческая речь из пасти Скверны, и мы напряглись, ожидая новой пакости, но пакости не последовало. Наставник остановился напротив середины строя, качнулся с пяток на носки и заговорил — деловито, без обычных подколок.

— Начиная с сегодняшнего дня, — сказал он, — вы должны принимать душ каждое утро и каждый вечер. Вечером — обязательно, дабы не оскорблять своей вонью нежное обоняние почтенных зрителей на Арене. Зритель нынче пошёл переборчивый, ему подавай чистенького бойца, чтоб кровь на нём смотрелась красиво, а не как на портовом нищем. Брить вас будут раз в три дня. Формы вам выдали три комплекта — она только для представлений. Каждый вечер надевайте чистую, а грязную — в корзину. Ясно?

— Ясно, наставник, — нестройно отозвалась шеренга.

— Ни хрена вам не ясно, — добродушно возразил Кром, — но это поправимо. Теперь слушайте, что будет в программе сегодняшнего дня.

Он сделал паузу и обвёл нас усталым взглядом.

— Сейчас мы пройдём на задний двор Арены, — сказал он. — Там по случаю открытия сезона соберут все Знамёна — увидите своих соперников. Перед вами выступит сам Магистр Горм — хозяин всей этой богадельни, большой человек, так что рты держите закрытыми, а уши открытыми. Примете участие в репетиции открытия — вечером будет торжество, с музыкой, знамёнами и торжественными речами. Впрочем, на всю эту мишуру зрителям наплевать. Зрители ходят на Арену не речи слушать, а смотреть, как один сопляк выбивает зубы другому.

Кабан хмыкнул и переступил с ноги на ногу. Кром стрельнул в него взглядом, и праень замер.

— А самое главное, — продолжал наставник, понизив голос, — вы увидите список участников всех восьми команд и, если захотите, сможете бросить кому-нибудь вызов и сразиться — коли выиграете торги за этот вызов. Но я вам этого делать не советую!

Кром прошёлся вдоль строя, звеня подкованными башмаками по камням.

— В первый день все равны, — сказал он. — У каждого ученика по сто очков, у каждой команды — по восемьсот. Чистая доска, как ваши свежевыбритые бошки. Тут-то и кроется ловушка, в которую вечно лезут горячие новички. Кажется — все равны, чего бояться? А того, дурьи вы головы, что вы этих команд в глаза не видели и не знаете, кто в них чего стоит. Лезть в драку, не разведав противника — последнее дело.

Кром остановился, посмотрел поверх наших голов и задумчиво потеребил бородку.

— Впрочем, — добавил он, — все правила вам растолкует Магистр. Подробно, с примерами, как маленьким. Не буду отнимать у старика хлеб — он это любит. Остальные семь Знамён правила знают наизусть, могут спросонья отбарабанить, но по традиции их проговаривают в первый день, для зелени. Стало быть, для вас.

Кром оглядел нас ещё раз, и в выцветших глазах его мелькнуло что-то похожее на нетерпение.

— Готовы? — спросил он, вскинув тонкие брови, и, не дожидаясь ответа, махнул рукой в сторону ворот. — Идёмте!

Внутренний двор Арены, который соединялся с нашим узкими воротами, оказался большим прямоугольником, вымощенным плоскими булыжниками. Одна из его длинных сторон граничила с глухой задней стеной Арены, а за остальными тремя стенами находились территории восьми команд, в том числе нашей.

Мы остановились, повинуясь приказу Крома, и выстроились в шеренгу на отведённое место — перед нашей стеной. Остальные команды стояли по периметру, буквой П, а наставники заняли места напротив.

Все ученики оказались примерно одного возраста — от шестнадцати до восемнадцати зим, не больше и не меньше. Все, как и мы, были побриты налысо и облачены в новую одежду. Парни пребывали в прекрасной физической форме: широкие плечи, мощные шеи и перевитые жилами руки. Их отбирали по жесточайшему конкурсу — самых сильных, безжалостно отсеивая слабых.

Каждая команда была одета в форму своего цвета — и цвета эти складывались в радугу. Семь цветов радуги — семь Знамён. А восьмыми были мы — в халатах серых, как выжженная равнина Круга. Аутсайдеры, мусор, пыль под ногами достойнейших.

Краем глаза я увидел, как рядом напрягся Кабан. Он не выносил, когда на него смотрели свысока, а нас так разглядывали семь команд разом, и во взглядах парней ясно читалось ленивое и сытое презрение, с каким крепкий хозяйский пёс глядит на приблудную дворнягу.

— Успокойся, — едва слышно бросил я Кабану, не поворачивая головы.

Кабан скрипнул зубами, но смолчал. Видно, наука Дрозда не пропала даром даже после того, как самого Дрозда не стало.

Где-то в недрах Арены, за глухой задней стеной заиграли дудки и забил барабан — нестройно, вразнобой, то и дело сбиваясь и начиная сызнова. Под козырьком крыши Арены суетились люди: тащили длинные шесты с намотанными цветными полотнищами и расставляли их рядком, примеряясь и переругивались вполголоса.

Под тем же козырьком, на задней стене Арены, висела чёрная доска — большая, в человеческий рост, расчерченная белыми мелованными линиями на ровные клетки. Я не мог разобрать издали, что на ней написано, но и без того было ясно — это и есть таблица наших будущих достижений и провалов. Та самая, на которой будут записывать заработанные очки, вызовы, победы и поражения — наши жизни, нарисованные белым мелом на чёрном дереве.

Неожиданно музыка за стеной смолкла, и в наступившей тишине из низкой двери под козырьком вышел человек. По тому, как все головы во дворе разом повернулись к нему, как подобрались наставники, как вытянулись в струнку команды, стало ясно, что к нам пожаловал Магистр Горм.

Магистр оказался жилистым седым старичком — невысоким, сухим, с обветренным морщинистым лицом и пронзительными голубыми глазами под кустистыми бровями. На вид ему можно было дать и шестьдесят, и все восемьдесят. Одет он был просто, в чёрную одежду и чёрные же сандалии, но держался так, будто на плечах развевалась мантия Архонта.

— Бойцы! — обратился к нам Магистр.

Я едва не вздрогнул. Голос у этого высохшего старичка был громоподобный — низкий, рокочущий, налитый такой силой, что сотрясал узкое пространство двора и отдавался от каменных стен гулким эхом. Так, должно быть, говорили легендарные Археи, перед которыми склонялись Столпы.

— Я приветствую вас в стенах Арены Восьмого Града! — прогремел Горм, сверкая ярко-голубыми глазами. — Вы пришли сюда не за славой! Вы пришли сюда набить себе цену! Запомните это слово твёрдо, заучите его, как молитву — «цена»! У каждого из вас она есть, и каждый прожитый здесь день эту цену либо поднимает, либо роняет. Через год вас выставят на Великий Торг, и за кого-то отвалят золото Дома Архов, а кого-то купят в охрану, в наёмные дуэлянты или для участия в подпольных боях, откуда живыми не возвращаются. Так вот, бойцы: цена ваша зависит не от наставников, не от покровительства Древних и не от воли случая. Она зависит только от вас самих! От того, как вы будете сражаться на Арене!

Он указал рукой на стену за спиной, и широкий чёрный рукав раскрылся, словно крыло.

— А теперь, — сказал Горм, — два слова о правилах. Они хорошо вам известны, но по обычаю я повторю их — чтобы потом никто не ссылался на незнание. Незнание правил на Арене стоит дорого. Иногда — головы. Поэтому слушайте внимательно, даже если знаете наизусть!

Он повернулся к чёрной доске и постучал по ней костяшками пальцев.

— Каждый из вас, — начал он, — получит печать на левом плече. Несмываемую. В ней три смысла, и все три важны. Цвет печати — это ваше Знамя, ваша команда, от первого до восьмого ученика. Цифра на печати, от единицы до восьмёрки — это ваш ранг. А узор вокруг цифры — это то, сколько сражений вы провели — чем длиннее окружность, тем больше. Глянул человек на ваше плечо — и сразу видит, кто вы, откуда и чего стоите.

— Рангов всего восемь, — продолжал Горм, расхаживая перед доской. — От Рекрута до Мастера Клинка. Сегодня вы все — Рекруты. У каждого из вас ровно сто личных баллов. Тут все начинают с одной черты. Это, бойцы, единственный день в вашей жизни, когда вы все равны. Цените его. Уже вечером всеобщему равенству придёт конец!

По рядам прошёл лёгкий шорох — некоторые усмехнулись, а некоторые грустно вздохнули.

— Балл — мера вашего мастерства, — гремел Магистр. — Он растёт от побед и тает от поражений, но привязан к вам намертво и определяет всё: какой ранг вы носите, что едите, в какой очереди вас латают лекарки и за сколько вас купят на Торге. Балл — это вы!

Он снова постучал по доске, и я весь обратился в слух. Вот оно, главное, о чём вскользь упоминал Плакса. Правила игры, в которую мне предстояло играть на жизнь, а не на интерес.

— Победишь равного по рангу — получишь десять очков, — начал Горм. — Просто и ясно. Победишь старшего, того, кто рангом выше, — получишь двадцать, а за каждый лишний ранг разницы накину ещё по пятку, до сорока. Бьёшь сильного — поднимаешься быстро, это справедливо. А вот победишь младшего, того, кто слабее тебя рангом, — получишь всего пять очков, и за каждый ранг разницы я ещё урежу, потому что бить слабых — невелика доблесть. Понятно излагаю?

— Понятно, Магистр! — нестройно ответили несколько голосов.

— Теперь о поражениях, — невозмутимо продолжил Горм. — Проиграешь старшему — потеряешь всего пять очков. Невелика беда: проиграть тому, кто сильнее — это не зазорно и в порядке вещей. Проиграешь равному — потеряешь десять. А вот проиграешь младшему, тому, кто слабее тебя… — Магистр сделал зловещую паузу и обвёл двор тяжёлым взглядом. — Тому, кто рангом ниже, — потеряешь двадцать очков, а за каждый ранг разницы — ещё по пятку. Потому что это, бойцы, не поражение. Это позор. А позор на Арене стоит дорого.

Расклад выходил коварный, но честный. Система не прощала спеси. Она наказывала тех, кто недооценивал противника. Казаться слабее, чем ты есть на самом деле, долго не получится, а я собирался казаться слабее, чем есть. Эту мысль я отложил в дальний угол, чтобы обмозговать на досуге.

— Но и это не всё, — Горм поднял костлявый палец. — Есть особые правила, и они очень важны. Победил, но изломал противнику кости, оставил калекой — победу свою, считай, просрал. Никакой тебе двойной награды, наоборот — десятку сниму и на казну твоего Знамени наложу штраф. Знаете почему? Потому что покалеченный боец — это испорченный товар.

Он прошёлся вдоль доски.

— Зато за чистую работу — награда. Победишь так, что соперник встанет на ноги без единого перелома и своим ходом уйдёт с песка — твой балл за этот бой удвоится. Это называется «товарный вид», и это, бойцы, высшая доблесть в нашем деле: победить, но не покалечить. А ежели ты вдобавок и сам уйдёшь с Арены, не пропустив ни единого удара, накину сверху ещё пятёрку за чистую победу. Учитесь побеждать чисто. Мясником быть легко, любой дурак сумеет. А вот уложить врага так, чтоб он сам поднялся и поклонился — это искусство.

Уложить, но не покалечить. Я мысленно усмехнулся. Вся эта возня с очками, рангами и «товарным видом» сводилась к одному: количеству золота, которое окажется в жадных руках Горма.

— И последнее в этой части, — голос Магистра налился свинцом, и двор замер. — Запомните накрепко и выжгите это правило на внутренней стороне век. Боец не убивает бойца. Никогда. Ни в запале, ни по расчёту, ни случайно. Убьёте ученика на Арене — вылетите из Школы, и я лично прослежу, чтобы остаток ваших дней был недолог. Это граница, бойцы. Её не переходят. Калечить умышленно — нельзя. Убивать — нельзя. Вот две стены, между которыми вам жить.

Он помолчал, давая словам осесть в наших головах, и добавил — буднично и спокойно, отчего я сразу напрягся.

— А вот по субботам всё иначе. По субботам у нас проходит «Ярмарка стали» — бои с вольными гостями, со стороны. Гость может убить бойца. Боец может убить гостя. Тут уж как повезёт. На Ярмарке платят за риск, и платят щедро — не меньше, чем Архи во время Торга. Победишь гостя — получишь сто очков разом, проиграешь — школа снимет с тебя пятьдесят. Без всяких поправок на ранг, просто и грубо, как удар в зубы.

По двору прокатился глухой ропот. Видимо, субботняя Ярмарка была у парней притчей во языцех.

— Теперь о доспехах, — продолжил Магистр, потирая руки. — На Арену вы выходите только в броне. Доспех бережёт вашу шкуру, а ваша шкура — это моё золото. Так что броню любите и следите за ней так же тщательно как за собственным телом!

Он перевёл дух, и я понял, что главное он приберёг напоследок. Старик умел держать слушателя — выкладывал информацию не сразу, а по частям, нанизывая правило на правило, каждое следующее из которых было важнее предыдущего.

— Скажу пару слов о расписании, по которому вы будете жить, — продолжил Горм. — Понедельник — день вызова. В этот день любая команда может вызвать другую на бой. Вписывает вызов не кто попало, а капитан Знамени. Капитан — голова команды: он подаёт вызовы, он распоряжается казной, он решает, кому драться, а кому в этот вечер отдыхать. Сегодня капитанов у вас, зелёных, ещё нет — все равны и стоят сотню. Но к первому же бою решите промеж собой, чья рука будет писать на доске. И решайте с умом: дурак-капитан потеряет казну за неделю и пустит Знамя по миру. Так вот. Капитан вписывает вызов мелом вот на эту доску, в Дуэльный реестр. Но вписать мало. Чтобы вызов попал в расписание, Знамя должно подкрепить его ставкой — поставить на него баллы из своей казны. В расписание сражений попадают те вызовы, за которыми стоит ставка пожирнее. Хочешь драться и получать очки — плати.

Он постучал по верхней клетке доски.

— Важное запомните, зелень, — продолжал Магистр. — При вызове вы выбираете в соперники Знамя, но не бойцов. Вы вызываете команду, а она решает кто и кем сразится на Арене. Скажем, Красные вызвали Зелёных и их ставка оказалась самой большой. Кто бьётся? Зелёные выбирают пятерых из красных — обычно тех, что послабее, и назначают им соперников из своих рядов — самых сильных. В этом вся соль: вызываешь ты, а противников выбираешь не ты. Отказаться вызванной команде нельзя. Назначенный бой отменить нельзя — нужно драться. Вписал вызов, оплатил — пеняй на себя, обратной дороги нет.

Я слушал и складывал в голове картину. Хитрая механика, ничего не скажешь. Вызов — это не просто «давай подерёмся». Тут думать надо не кулаками, а головой. Прежде чем бросать вызов, изволь знать, кто в команде слаб, кто силён, кого тебе подсунут и сможет ли твоя самая слабая пятёрка одолеть самую сильную, выставленную противником.

— Вторник, среда, четверг, пятница — турнирные вечера, — гремел Горм. — Каждый вечер по пять стальных боёв. За них — полный балл, по тем самым правилам, что я вам растолковал. Суббота — Ярмарка стали, бои с гостями, о ней я уже сказал. А воскресенье — День Милосердия. Отдых, лазарет и сон хоть до вечера. Вот вам и вся неделя, бойцы. Бой, бой, бой, кровь, отдых — и сызнова бой. И так до самого Торга.

Он сложил руки за спиной и качнулся с пяток на носки — точь-в-точь как это делал Кром. Я сразу предположил, что все наставники в Школе одной выучки, а кто их учитель и идейный вдохновитель не вызывало сомнения.

— Напоследок буквально пара слов про казну, — сказал Магистр. — У каждого Знамени есть общая казна — боевой фонд. Сегодня в ней восемьсот баллов, по сотне за каждого из восьми бойцов. Этой казной капитан расплачивается за вызовы и в неё же сгребает выигрыш. Но есть закон, и закон этот свят: победитель забирает не больше восьмой части казны побеждённого. Восьмой части — ни очком больше. От восьми сотен это ровно сотня за один проигранный бой. Цена одного из вас, парни. Ровно столько стоит ваша голова в сегодняшнем раскладе — одну восьмую от восьми сотен.

Он обвёл двор повеселевшим взглядом.

— Проиграли — потеряли восьмую долю, но семь восьмых осталось при вас. Завтра отыграетесь. А вот ежели казна Знамени упадёт ниже сотни — Знамя считается сломленным. И тогда, — Горм усмехнулся, и усмешка вышла недобрая, — тогда вам не позавидует никто. Сломленное Знамя — это голодный паёк, это лекарки в последнюю очередь, это наставники, которые лютуют без меры. Сломленное Знамя — это ад, бойцы. Так что берегите казну пуще собственной шкуры. Шкуру вам лекарки залатают, а вот казну — нет.

Старик помолчал.

— Встретимся с вами сегодня вечером на Арене, — медленно произнёс он. — Поднятые Знамёна, бравурная музыка, торжественные речи, толпа набьётся под крышу — яблоку будет негде упасть. Зрители станут вас разглядывать, как товар на ярмарке, со всех сторон. Терпите. Это часть ремесла. А по-настоящему всё начнётся, когда отгремит музыка и на песок выйдет первая пара. Вот тогда вы и поймёте, зачем вас брили, мыли и кормили.

Он помолчал, обводя двор пронзительным взглядом, и под ним я остро почувствовал себя именно тем, кем он нас назвал — товаром.

— Сегодня вы бросаете вызов, — повторил Магистр Горм, и голос его снова набрал силу, раскатившись по двору. — Реестр открыт. У вас есть время до обеда, чтобы подумать, столковаться меж собой и написать номер команды противников мелом на этой доске, подкрепив его ставкой из казны. Если до обеда на доске не появится надписей, сегодняшних соперников назначу я сам. Лично. И уж поверьте, парни, мой выбор понравится вам куда меньше вашего собственного.

Он развёл руками — широко, почти приветливо.

— Думайте, — сказал он. — Выбирайте. И помните: первый бой запоминается лучше всего. Хорошо начнёте — и за вами потянется слава, а слава на Арене дороже золота. Дурно начнёте — и будете весь сезон отмываться от позора. Выбор за вами!

Как только Магистр Горм договорил, взгляды всех учеников разом, как по команде, обратились в нашу сторону. И я, почувствовав на себе десятки жадных и оценивающих взглядов, сразу понял всё.

Все команды выберут в соперники нас.