Последний андроид

Глава 1. Соль

Первое, что я почувствовал, проснувшись, – это язык, непривычно шершавый и распухший так, что уже с трудом помещался во рту.

Потом – духоту. Солнце успело подняться, пока я спал.

Веки открылись с усилием.

Ресницы слиплись от соли.

Тело напоминало о себе ноющей болью в самых разных местах.

Я попытался сесть – в ушах зазвенело, перед глазами поплыли темные пятна.

Тишина.

Ни скрипа лебёдки, ни шёпота автопилота – только тихий всплеск воды и чьё-то хриплое дыхание.

Солнце било через рваную дыру в тенте – хлипком, выцветшем куске ткани из аварийного комплекта, который мы натянули над шлюпкой ещё в первую ночь.

Больше между нами и наступающим полуднем в открытом океане ничего не имелось.

Дев спал, свернувшись на носу шлюпки, как варёная креветка – колени к подбородку, руки под голову вместо подушки, которой у нас, разумеется, не было.

На его лбу – там, где кожа облезла – тонкой коркой, похожей на иней, засохла соль.

Странно было вспоминать про иней, сидя посреди океана, где температура воздуха скоро перевалит за тридцать.

Но память, видимо, в качестве утешения, выдавала случайные образы из детства: пушистый холмик снега за окном, батарея в углу комнаты, с облупившейся краской, бабушкин теплый чай с малиновым вареньем.

Организм требовал воды. Или хотя бы воспоминаний о ней.

Я пошевелил бочонок ногой.

Пустой.

Знал, что пустой, лично вытряс из него оставшиеся капли еще позавчера.

Но привычка, сложившаяся за последние дни, требовала проверить.

Как будто вода могла появиться в нем сама, по случайности или по доброте океана.

Но океан сегодня добротой не отличался.

Опреснитель не работал.

Мы по очереди пытались прокачать его. Поршень в насосе двигался, а воды на выходе не было. Похоже, клапан заклинило.

Аварийный маяк мы потеряли в первую же ночь, когда шлюпку тряхнуло о борт тонущей яхты и передатчик улетел за борт. Это произошло так быстрее, что я не успел его схватить.

Компас имелся, но что толку в компасе, если не знаешь, куда держать курс.

Ни одного судна мы так и не увидели. Возможно, нас снесло течением далеко от всех маршрутов.

Мне было двадцать пять, и я, кажется, начинал понимать, что именно этим всё и заканчивается.

Не взрывом, не штормом, не красивой сценой из фильма, где герой успевает сказать зрителям по ту сторону экрана что-то важное. А вот так, в тишине. Соляная корка на лбу и язык, похожий на наждачку.

Я усмехнулся. Получился хриплый выдох, больше похожий на кашель, чем на усмешку.

Но если не относиться к происходящему с иронией, остаётся только плакать, а на слёзы у организма уже не осталось ни капли.

Тело экономило на всём, включая эмоции.

Я откинулся на надувной борт и закрыл глаза – лишь бы не видеть эту плоскую, слепящую синеву до горизонта.

В такие минуты мысли сами собой возвращались в прошлое.

Туда, где всё имело смысл. Земля под ногами, деньги, документы – и я ещё не умел определять направление ветра по запаху водорослей.

***

Если совсем по порядку, то начинать надо не с банкротства. Начинать надо с гораздо более раннего момента – с квартиры на четвёртом этаже кирпичного дома без лифта в портовом городе.

Дом был старый, но тёплый. Лестница скрипела на каждом пролёте, а зимой от окон в подъезде тянуло холодом.

Мы с мальчишками из соседних квартир носились по ней вверх и вниз, пока кто-нибудь из взрослых не высовывался на площадку и не кричал, чтобы мы перестали топать.

Из окна кухни был виден порт. Зимой там грузили уголь, и иногда казалось, что даже издалека чувствуется его запах.

Летом на пирсе загорали местные подростки, дожидаясь, когда вода достаточно прогреется для купания.

Потом кто-нибудь всё равно первым прыгал в воду, и через минуту там уже барахтались все.

А ещё из этого окна я смотрел на суда, уходящие из порта.

Отец мой был штурманом дальнего плавания – не капитаном, до капитана он так и не дослужился, о чём никогда не говорил прямо, но по некоторым интонациям за ужином было понятно, что эту тему лучше обходить стороной.

Он появлялся дома примерно на два месяца из каждых восьми, привозил мне значки и сувениры с названиями портовых городов, о которых я никогда не слышал, и рассказы, которые с каждым годом становились всё более драматичными, – я подозреваю, что часть штормов, в которые он якобы попадал, существовала исключительно для моего детского восторга.

Были среди этих рассказов несколько историй, которые отец с годами не столько приукрашивал, сколько бережно сохранял в одном и том же виде, – редкость для него, обычно охотно добавлявшего новые подробности при каждом пересказе.

Первая случилась, по его словам, где-то в Индийском океане, вдалеке от обычных маршрутов, безветренной ночью.

Вахтенный поднял тревогу: над водой, в паре кабельтовых от борта, завис светящийся шар – идеально ровный, беззвучный, размером, по словам отца, «с автобус, только круглый». Шар постоял на месте минуты три, потом ушёл под воду без единого всплеска.

– Радар после этого полчаса показывал одну кашу, – говорил отец, отхлёбывая чай, пока я, лет семи от роду, сидел напротив с открытым ртом. – Компас крутился, будто пьяный. Механик потом уверял, что у него часы на пять минут назад ушли, хотя раньше не отставали ни на секунду.

Вторая история обошлась без того переполоха, что случился в первый раз, но почему-то пугала меня в детстве сильнее.

Как-то ночью, тоже в штиль, вахтенный офицер заметил под водой, метрах в тридцати от борта, что-то светящееся – не шар, а вытянутое, размытое пятно. Оно носилось под поверхностью вокруг судна с такой скоростью, что глаз едва успевал за ним уследить, а затем внезапно погасло, будто выключили свет.

О третьей истории отец вспоминал реже всего. Видимо, даже спустя годы ему не хотелось лишний раз к ней возвращаться.

Средь бела дня, при полном штиле, вахтенный матрос вдруг закричал, что прямо по курсу поднимается вода. Как будто в одном месте возникла неподвижная волна.

Затем из воды стало вырастать что-то чёрное и округлое. Оно медленно отделилось от поверхности и поднялось ещё метров на десять.

Никаких брызг и круговых волн, как бывает с вертолётом над водой.

По размерам – не меньше нашего судна. А на локаторе – чисто. Ни одной отметки.

Вахтенный помощник скомандовал:

– Стоп машина!

Но судно и без команды потеряло ход.

Эта хреновина зависла прямо по курсу. Потом медленно пошла вниз и скрылась под водой. Через минуту поверхность опять была чистой. Ни волны, ни пузырей.

Мы на всякий случай взяли милю в сторону, а затем снова легли на прежний.

– Капитан тогда весь вечер молчал, – добавлял отец каждый раз в конце этой истории. – А в судовом журнале про это ни строчки. И, что удивительно, курсограф тоже ничего не записал. Как будто ничего и не было.

– А почему в журнал не записали? – спрашивал я всякий раз, хотя ответ уже знал наизусть.

– Потому что попробуй докажи, что не спятил, – отвечал отец. – Напишешь такое в журнал – хорошо, если только на смех поднимут. А то ещё комиссия медицинская случится внеочередная, с психиатром – для разговора по душам. А не пройдёшь – прощай диплом, прощай ходовой ценз, вся жизнь коту под хвост. Так что лучше помалкивать.

Я слушал эти истории с той абсолютной верой, на какую способен только ребёнок, для которого отец – главный авторитет, а океан – место, где возможно вообще всё.

Переспрашивал одно и то же: какого цвета был свет в первый раз (белый, иногда чуть голубоватый), было ли страшно (отец на этот вопрос всегда отвечал уклончиво – «моряку бояться некогда, работать надо»), видел ли кто-то ещё, кроме их экипажа, что-то подобное (тут отец неизменно понижал голос и говорил, что «на флоте про это знают, но вслух не обсуждают – кому охота, чтобы тебя сняли с рейса и отправили к врачам»).

Мать на эти рассказы реагировала всегда одинаково: «доедай уже, тебе отец потом ещё про русалок расскажет», после чего отец обиженно замолкал, а на следующий день как ни в чём не бывало начинал с новой истории.

Повзрослев, я, разумеется, отнёс всё это к тому же разряду, что и его шторма у мыса Горн, – к области красивых, безобидных выдумок человека, который слишком много времени провёл вдали от семьи и слишком сильно хотел удержать внимание сына короткими наездами домой.

Реальный сбой навигации, случайный оптический эффект, долгие однообразные вахты, которые сами по себе располагают превращать любое отклонение от привычного в нечто из области фантастики – и вот тебе уже три разных чуда, обкатанных годами пересказов до блеска.

Я тогда ещё не знал, что вспомню об этих историях при совсем других обстоятельствах, и что мне тогда будет уже не до смеха.

Забавно, что спустя пятнадцать лет я и сам освоил этот отцовский трюк в совершенстве – говорить правду, но не всю.

Когда пришёл вызов, я лихорадочно собирал документы на первый в жизни настоящий контракт – ещё не зная, продержусь ли на судне дольше одного рейса, возьмут ли меня вообще всерьёз после диплома, ведь за плечами только учебная практика на старом сухогрузе с его музейным радаром.

Поэтому матери я сказал, что уезжаю на три недели.

Соврал не по умыслу, а просто подстраховался. Три недели – именно такой испытательный срок мне назвали по телефону.

А что будет дальше, я и сам не знал, так что предпочёл не обещать того, в чём не был уверен даже перед самим собой.

Отцовские гены, что тут скажешь.

Мать преподавала литературу и английский в школе, где училась половина нашего двора, и обладала уникальным талантом делать замечания так, что они звучали как цитаты из классиков – возможно, потому что зачастую цитатами и являлись.

«Кто уходит рано, тот приходит поздно», – говорила она мне, когда я в шестнадцать лет пытался улизнуть на дискотеку, и я до сих пор не знаю, кто это сказал на самом деле, если вообще кто-то сказал.

Понятно, что английский я знал лучше, чем отечественную литературу с её «депрессухой».

Была ещё сестра, на три года младше, Юля, – та, в отличие от меня, унаследовала мамину практичность в полном объёме: получила экономическое образование, вышла замуж и родила сына.

Племянника я видел только на фотографиях в мессенджере.

Мать любила повторять: «в нашей семье все мужчины немного помешаны на воде», и кажется, была права.

С раннего детства мы с мамой и Юлей ходили на местный пляж. Мама брала с собой термос и кого-нибудь из классиков. Устраивалась в тени и читала вслух, пока мы строили крепости из мокрого песка рядом с водой. Я не уверен, что смог запомнить тогда хоть страницу из «Графа Монте-Кристо», но, видимо, что-то все же осталось. Через много лет, сидя в шлюпке без воды, я понял, что формулирую свои страдания языком, слишком литературным для моряка, который привык обходиться без красивых слов.

Спасибо, мама. Даже здесь твоя школа литературы не отступает перед суровой школой жизни.

С морем у меня отношения сложились не сразу. Забегая вперед, скажу: чувство юмора у моего провидения обнаружилось довольно рано. Морская болезнь, как бы ни иронично это прозвучало для будущего штурмана, впервые настигла меня в двенадцать лет, во время прогулки на рыбацкой лодке нашего соседа, дяди Толи.

Меня укачало настолько эпично, что дядя Толя потом ещё долго при встрече здоровался словами «О, наш адмирал!»

Этот факт я храню в отдельной коробочке стыда исключительно потому, что спустя пять лет, стоя перед приёмной комиссией мореходного училища, на голубом глазу заявил, что «всегда мечтал о море» и что «качка меня не пугает».

Впрочем, теперь я смотрю на ту историю иначе. После злосчастной прогулки я решил, что морскую болезнь можно просто переждать – точнее, перетерпеть. Несколько лет выходил на воду при каждом удобном случае, сначала на небольших лодках, потом на катерах, пока организм наконец не понял, что спорить со мной бесполезно.

С тех пор я придерживаюсь простой истины: многое из того, что сначала кажется не твоим, при достаточном упорстве постепенно становится привычным и близким.

Главное – не позволить этим неприятностям испортить тебе биографию.

Комиссия, кажется, не особенно вникала в детали, потому что желающих поступать на судоводительский факультет в тот год было немного – все хотели в айтишники, а не в люди, которые полгода не видят суши.

Училище я закончил без особого блеска, но и без троек во вкладыше к диплому – крепкий мидл, как сказали бы сейчас про офисного работника.

Неплохо разбирался в навигации, прилично – в устройстве судна и радиосвязи, мог проложить маршрут, оценить метеосводку и не растеряться на вахте.

А вот в «управлении персоналом» я откровенно плавал, простите за каламбур: двадцатидвухлетнему выпускнику крайне сложно представить, как он будет управлять экипажем, если даже собственным будильником управлять не в состоянии.

Именно там, в училище, а точнее – на летней практике – произошёл один из эпизодов, которым я одновременно горжусь и которого стыжусь, и который прекрасно объясняет, почему из меня в итоге вышел скорее упрямый везунчик, чем настоящий герой.

О фрегате я слышал задолго до того, как сам оказался на его борту. В училищном коридоре, у деканата, годами висела выцветшая фотография – три мачты на фоне залива, а рядом кто-то из завхозов приклеил самодельную табличку «Наша школа мужества» – слишком пафосное выражение для того, кто реально её прошёл.

Старшекурсники рассказывали про него разное: одни клялись, что практика на «Мире» – лучшие два месяца жизни, другие – что после первой недели на реях им до сих пор снятся канаты.

Правды в этих рассказах было пополам с вымыслом, как и во всех байках, которые передаются от курса к курсу.

После окончания второго курса слухи наконец обернулись явью.

Нас построили на плацу, дважды пересчитали по спискам – сначала недосчитались одного, потом оказалось, что он просто убежал в туалет, – и только после переклички и пограничного контроля на КПП порта – судно уходило в загранплавание – мы наконец поднялись на борт, когда уже стемнело.

Первое, что меня поразило, это не сам парусник, а звуки. На палубе кто-то отрабатывал команды в мегафон, скрипели блоки, где-то на баке гремела посуда – судно жило по своему собственному распорядку, который вскоре стал и нашим.

Уже потом, задрав голову, я разглядел, куда уходят мачты, и понял, что фотография в коридоре училища сильно преуменьшала масштаб: на бумаге высота не ощущается никак, а вживую от неё натурально сводит шею.

Кубрик, куда меня определили, оказался ниже ватерлинии, без иллюминатора – узкий проход между двухъярусными койками, где на всё своё имущество полагался один тесный рундук – и тот на двоих.

Пахло машинным маслом и мокрой робой, которая, кажется, не высыхала вообще никогда.

Первые дни я ещё путался в судовом распорядке. Просыпался, умывался, натягивал форму и пытался сообразить, куда теперь идти и что от меня требуется. На берегу день казался длинным, а здесь он разбивался на куски: вахта, еда, занятия, работы, сон – и снова вахта.

Свободного времени оставалось немного. После работы хотелось прежде всего поесть и лечь. Но иногда удавалось собраться в кубрике –поговорить о доме, преподавателях, будущих контрактах.

Мы быстро узнали друг о друге больше, чем, возможно, и хотелось.

Кто храпит, кто просыпается от любого шума, кто умудряется хранить в рундуке запас печенья, и кто умеет доставать сигареты.

Хорошо, что я не имел пристрастий ни к печенью, ни к табаку.

Работы хватало.

Мыли и драили палубу, чистили медь, помогали матросам, таскали снасти, учились обращаться с тем, что раньше видели в основном на схемах и плакатах.

Постепенно добавились занятия по навигации, английскому и парусному делу.

Теория теперь воспринималась совсем иначе.

Английский я и так знал хорошо – благодаря маминым урокам, – а вот к парусному делу стоило бы отнестись серьёзнее, но, увы, я и представить не мог, как это пригодится мне в будущем.

Курсантов распределили по трём мачтовым командам – фок, грот и бизань. Каждая по очереди несла суточную вахту.

Уже на второй день между «нашей» фок-мачтой – первой от носа – и соседней грот-мачтой вовсю развернулось негласное соревнование, кто быстрее управится с авральной работой. На стоянке такой аврал мог означать обычную погрузку продовольствия, но бегали мы к трюму всё равно наперегонки.

Иногда курсантский режим ощущался особенно странно.

Можно было закончить вахту под утро, позавтракать и лечь спать, когда у остальных только начинался день.

К самой высоте нас подводили постепенно – сначала тренировочные подъёмы без работы, просто чтобы тело привыкло к качке на уровне рей, потом первые вахты с инструктором рядом.

И только через полторы недели для меня вместе с другими курсантами началась настоящая работа на реях – убирать парус на высоте около четырнадцати метров над палубой.

На такой высоте без страховки нас, конечно, никто не выпускал. На каждом курсанте была страховочная обвязка – широкие лямки через плечи и бёдра, сходящиеся на груди и спине в металлические кольца, к одному из которых крепился короткий трос с карабином. Именно этим карабином мы пристёгивались к страховочной линии, натянутой вдоль реи, – и передвигались вдоль неё маленькими перехватами, отстёгиваясь и снова защёлкиваясь на каждом креплении линии, никогда не оставаясь без страховки. Если срываешься, до палубы не долетишь – повиснешь на страховке. Правда, это совершенно не гарантирует получение приятных ощущений.

В тот день у борта появились дельфины. Сначала один, потом ещё несколько – я насчитал то ли пять, то ли шесть. Они шли параллельным курсом у самого носа, ровно там, где судно гнало перед собой волну.

С верхнего рея я видел их как на ладони – не тёмные спины, мелькающие у поверхности, как обычно бывает с берега или с палубы, а целиком, весь силуэт, от рыла до хвостового плавника, в чистой синеве.

Они выскакивали синхронно, по двое-трое, переворачивались в воздухе, показывая белое брюхо, и снова уходили под волну, и в этом было что-то настолько лёгкое, что собственная возня со шкотами вдруг показалась мне до нелепости неуклюжей рядом с их движением.

Для меня это было завораживающее зрелище, и на короткое время я совершенно забыл и про боцмана, и про команды, и про то, что вообще-то нахожусь на высоте пятиэтажного дома.

Ветер как раз стих – ровно для того, чтобы я перестал его ощущать вовсе, будто и высоты никакой не было, только я и вода внизу.

Потом всё произошло мгновенно.

Нога соскользнула, рука выпустила снасть, и я сорвался.

Глава 2. Настя

Страховка дёрнула так резко, что я потерял всякое представление, где у меня верх, а где низ, – осталось только ощущение рывка там, где лямки проходили через плечи и грудь, и рёв ветра, который вдруг стал слышен снова, в полную силу.

Меня развернуло, и каким-то чудом одна нога ещё зацепилась за снасти, так что я повис под углом, головой вниз, с ногой, застрявшей в такелаже.

Первым делом я успел подумать, что четырнадцать метров – это всё-таки довольно много.

Вторым – что дельфины ни в чём не виноваты.

Третьим – что это совершенно не мешает мне их ненавидеть.

Следующие полторы минуты все вахтенные на палубе наблюдали, как будущий штурман дальнего плавания болтается на страховке и посылает вдогонку дельфинам такие слова, которые цензура морского флота пропустить бы точно не разрешила.

Меня подняли обратно на рею – несколько рук одновременно вцепились в страховку и в мою куртку, кто-то поставил мою ногу обратно на перт. Руки у тех, кто тянул, дрожали не меньше, чем у меня самого, хотя вниз головой висел я, а не они.

Вниз я спускался сам, по вантам, стараясь не думать о том, что колени подгибаются вовсе не от качки.

Когда ноги наконец коснулись палубы, я ещё какое-то время стоял, вцепившись в леер, пытаясь понять, почему палуба покачивается сама по себе, без всякого волнения на море.

Вокруг уже собралась небольшая толпа – в основном из тех, кто минутами ранее тянул меня обратно на рею.

Боцман посмотрел на меня, потом на море и сказал:

– Ну что, Дельфин, наплавался?

Мои спасатели с облегчением заржали.

Я улыбнулся в ответ, как будто мне и правда было смешно, хотя на самом деле хотелось одного: чтобы палуба перестала качаться, и чтобы никто не заметил моих трясущихся рук.

Так за мной и закрепилась эта кличка.

На следующий день мне объявили, что на реи я больше не лезу.

Через два дня я сам подошёл к боцману:

– Товарищ боцман, разрешите ещё раз попробовать.

– Не боишься?

– Боюсь. Но хочу попробовать ещё раз.

Он разрешил, и на этот раз всё прошло без приключений.

Сначала это была фока-рея – нижняя горизонтальная рея на фок-мачте. Высота казалась терпимой: внизу просматривалась палуба, мачта была рядом, а до воды лучше было вообще не смотреть.

Дальше дело пошло быстрее: через несколько дней боцман позволил подняться уже на марса-рею – следующую по расположению.

Теперь палуба уже казалась меньше, а люди на ней начинали напоминать игрушечные фигурки.

Первое время я старался смотреть только на снасти перед собой.

Потом пришёл черёд брам-реи – ещё выше, над марса-реей.

Оттуда корабль уже выглядел совсем иначе: палуба далеко внизу, море вокруг – во все стороны, а ветер чувствовался гораздо сильнее.

Но и там я справился.

Через несколько недель я уже спокойно работал на высоте, где раньше болтался на страховке и орал на дельфинов.

Правда, иногда, глядя вниз с брам-реи, я вспоминал тот первый подъём и думал, что дельфины всё-таки оказали мне хорошую услугу. После такого знакомства высота снова перестала меня пугать – а я, пожалуй, стал увереннее, чем был до падения.

С тех пор я усвоил простую вещь: героем я, скорее всего, никогда не стану. В нужный момент у меня слишком быстро включается инстинкт самосохранения. Зато я умею не сдаваться. Даже когда висишь вниз головой на четырнадцатиметровой высоте. Даже сейчас, в шлюпке.

С девушками в училищные годы у меня тоже не всё шло гладко – если точнее, не шло почти никак, потому что судоводительский факультет представлял собой скопление примерно ста двадцати молодых людей и четырёх девушек, три из которых уже были заняты старшекурсниками, а четвёртая совершенно справедливо не воспринимала всерьёз никого младше третьего курса. Так что настоящие отношения у меня начались только после выпуска.

Хотя нельзя сказать, что высокий парень в курсантской форме вроде меня, оставался без внимания. Романы случались, но до чего-то серьёзного дело как-то не доходило.

С Настей мы познакомились на дне рождения общего знакомого – это было уже на последнем курсе. Я почти никого из гостей не знал и быстро нашёл самое безопасное место в комнате – у стола с закусками и большим бокалом в руке, делая вид, что пришёл именно ради брускетт.

Настя подошла ко мне сама – невысокая, по-настоящему рыжая, не так, как меня по ошибке назвал потом Дев.

Тот, кто смотрел на её лицо впервые, мог не заметить россыпь веснушек. Зато быстро запоминал её привычку щуриться перед тем, как услышать в свой адрес что-нибудь ироничное.

– Капитан, где ваш корабль?

Я не сразу понял, что она имеет в виду мою морскую форму, в которой я явился на обычную вечеринку, искренне считая, что выгляжу солидно.

Как оказалось, выглядело это нелепо, но, по её словам, «нелепо в хорошем смысле, как будто ты сбежал с киносъёмок».

Потом она спросила:

– Ты правда моряк? Я сначала подумала, что ты специально пришёл в форме, чтобы произвести впечатление.

– Нет, я курсант. До моряка мне ещё несколько месяцев.

– А, то есть форма настоящая?

– Настоящая.

– Фу-ух, а я уже хотела спросить, где такие костюмы выдают.

– Между прочим, я сегодня полчаса выбирал, что надеть.

Я не ожидал, что моё признание вызовет такую реакцию.

Настя смеялась так искренне, что последние сомнения у меня окончательно исчезли. Я понял: что бы я теперь ни сказал, хуже уже не будет.

– Серьёзно. В обычной одежде я выглядел бы как человек, который случайно попал на чужой день рождения.

– А сейчас ты выглядишь как человек, который случайно попал на чужой день рождения, но зато знает, как управлять кораблём.

К концу вечера мы уже разговаривали так, будто были знакомы не первый день.

Домой я вернулся наутро.

Мы встречались чуть больше полугода – спокойно, без драм, без штампов из Инстаграм про «half of my soul» и без единой попытки узнать пароль от телефона друг друга.

Срок, если вдуматься, смешной – но тогда он не казался ни слишком коротким, ни слишком случайным.

Настя работала дизайнером интерьеров и – как не сразу выяснилось –могла бы вообще не работать.

Её родители жили в Москве: отец был архитектором, причем довольно известным, мать держала небольшую галерею современного искусства, куда Настя, по её словам, в детстве ходила «как в другой садик. И картинки там были как в её садике, только нарисованные взрослыми – большие и в рамах».

Настя окончила Строгановку и вместо того, чтобы осесть где-нибудь на Патриарших, оформляя квартиры для родительских знакомых, однажды купила билет на юг – «посмотреть на море» и там осталась – без особого плана, просто потому что, по её словам, «в Москве небо всегда одного цвета, а тут оно каждый день разное, и с этим ничего не поделаешь, придётся жить здесь».

Жила она при этом в съёмной двушке на окраине, с разболтанной дверью в ванную и двумя котами, которых подобрала на улице ещё котятами.

Как-то раз, увидев у неё на столе брелок с логотипом Феррари, я не удержался и спросил – не ограбила ли она банк.

– Родители подарили машину на день рождения, без предупреждения, – ответила она будничным тоном, не отрываясь от чертежа на планшете. – Возвращать было как-то невежливо.

– А квартиру в центре тебе не предлагали? С такими-то подарками.

– Предлагали снять в центре, полностью меблированную, – ответила она. – Я отказалась. Не из гордости – просто хотела для разнообразия сама решать, где у меня будет стоять диван.

Меня это тогда искренне впечатлило – такого спокойного отношения к деньгам я в своём окружении ни у кого не видел. Впрочем, деньги были не единственным, к чему она относилась иначе, чем я.

Однажды вечером мы договорились встретиться на набережной.

Я пришёл позже и увидел Настю сидящей на гранитном парапете.

После жаркого дня камень ещё хранил тепло.

Солнце садилось в море быстро, как это бывает на юге, без долгих переходных оттенков, – и Настя смотрела на это так, будто видела впервые.

Я сел рядом, обнял её за плечи и коснулся губами щеки.

– У тебя щека солёная.

– Это мои слёзы, – ответила она и улыбнулась, как будто сообщала что-то совершенно обыденное, вроде прогноза погоды.

Я хотел было сказать, что это, скорее, просто водяная пыль – бриз с моря такое разносит на километр, – но промолчал. Уточнять, шутит она или нет, не хотелось.

Несколько минут мы просто сидели, глядя на воду.

– Красиво, – сказала она, не отрывая взгляда от моря.

Я по привычке осмотрел горизонт, затем береговую линию – и тут же вместо заката оценил совсем другое: высоту волны, направление ветра по мелкой ряби у берега.

– Кстати, – сказал я, не удержавшись, – видишь, вон там, у берега, вода будто мурашками пошла? И ветер с утра сменил направление. Завтра здесь начнёт прилично покачивать, баллов на три-четыре.

Настя скосила на меня глаз, изо всех сил стараясь сохранить серьёзное лицо.

– Я бы сказала по-другому: тёплые тона на холодном фоне, идеальный градиент, почти профессионально выстроенная композиция и совершенная цветовая палитра.

Затем она рассмеялась и примирительно произнесла:

– Ты хоть раз можешь просто посмотреть на закат? Без баллов, без мурашек. Это же красиво – и скоро закончится, как… – Голос её вдруг стал тише, будто сравнение, которое она собиралась произнести, ей самой не понравилось.

Я попробовал помолчать и «просто смотреть».

Потом взгляд снова зацепился за ту самую рябь у берега.

Настя больше ничего не сказала – лишь взяла меня за руку, и мы досидели так, пока солнце окончательно не скрылось за горизонтом.

Тогда я был уверен, что таких вечеров будет ещё много.

Наивная мысль, свойственная человеку, у которого впереди, как ему кажется, вся жизнь, и что закат с её рукой в моей ладони и морем, догорающим на горизонте, повторятся ещё не раз.

Сейчас я даже не помню точной даты того заката – в памяти осталась соль на её щеке и её тёплая рука.

Только вот никакие закаты не повторяются. Завтрашний будет уже совсем другим.

***

Морем Настя любовалась так же, как принимала все прочие подарки жизни – машину, квартиру, даже этот закат: не выпрашивая, не удивляясь и не считая, что должна их чем-то заслужить.

Я так не умел. Я привык, что всё нужно добывать самому – оценку, диплом, контракт, – и мысль о том, что можно просто получать что-то от судьбы, ничего не отдавая взамен, казалась мне подозрительной.

А потом в отечественном морском флоте стало совсем туго с работой. Вакансий для молодых штурманов было немного, а желающих их занять хватало и без меня.

Однокурсники, с которыми я поддерживал контакт, рассказывали то же самое: кто-то сидел на берегу в ожидании подходящего предложения, кто-то соглашался на матросскую должность вместо штурманской, лишь бы попасть в рейс.

Зато за рубежом специалисты были нужны, и зарплата там считалась не в рублях.

Кое-кому из моих знакомых повезло получить вызов на иностранные суда.

Я тогда ещё не знал, что несколько случайных знакомств окажутся полезнее всех моих официальных рекомендаций.

Во время курсантской практики мы довольно много ходили по Адриатике и регулярно заходили в порты Черногории и Хорватии.

Как-то раз мы, четверо курсантов, сидели в Сплите в летнем кафе, устроенном прямо на палубе большой старой яхты с поскрипывающими досками и потемневшими канатами вдоль бортов.

Кофе был на удивление хорош: крепкий, ароматный, с горчинкой, но без той пережжённой резкости, к которой я привык дома. Я до сих пор помню его вкус и запах, как и вкус местного хорватского «пршута» – вяленого окорока, который подавали с овечьим сыром.

К нашей веселой компании подсел один из матросов с той же яхты, и мы разговорились.

У моих друзей английский был не так хорош, как у меня, поэтому я стал для них переводчиком, что только добавляло веселья.

Матрос угостил нас сливовицей – крепким алкогольным напитком из слив, популярным на Балканах. В маленьких рюмках она казалась почти прозрачной, с лёгким золотистым оттенком. На вкус была обманчиво мягкой: сначала чувствовалась сладость, потом по горлу прокатывала жгучая волна.

Мы быстро оценили её вкусовые достоинства, после чего все языковые барьеры исчезли. Хорватский язык нам был понятен интуитивно, а английский только дополнял его.

Узнав, что мы из России, матрос оживился и минут двадцать расспрашивал, как у нас вообще сейчас с работой, сколько платят, легко ли устроиться. А под конец, вроде бы просто из вежливости, предложил обменяться контактами в мессенджере – на всякий случай, мало ли. «За сваки случа́й, никад се не зна́!»

В тот момент мне это представлялось необязательным формальным жестом.

Так мой номер попал в его телефон под записью «штурман Матвей, Россия, Сплит».

Тогда я не придавал этим связям особого значения и даже не думал, что когда-нибудь они мне пригодятся.

А морской мир, как выяснилось, довольно тесный: люди знали друг друга, передавали контакты, делились рекомендациями.

Тот самый матрос, как оказалось, был родственником человека, который вскоре станет судовладельцем небольшого каботажного судна, ходившего вдоль хорватского побережья. Когда ему понадобился третий помощник, он просто пролистал старые контакты в телефоне и наткнулся на запись «штурман Матвей. Россия, Сплит».

Так я и стал тем самым проверенным вариантом – человеком, которому можно доверить работу, который не создаёт проблем в тесном экипаже и не исчезает после первой же сложной вахты.

Невысокая планка, но, видимо, рабочая.

В училище я поступал без целевого направления, учился на общих основаниях – а значит, и обязательств перед государством после окончания тоже не было ни малейших.

Дальше начались обычные хлопоты с документами: медицинская комиссия, разрешения, виза, справки, подписи, перевод диплома и апостиль – та самая печать, без которой ни один документ в мире не считается настоящим за пределами страны, где его выдали.

Когда бумаги были собраны, оставалось только получить окончательный контракт и дату выхода.

План был простой и совершенно, на мой взгляд, разумный: заработать денег, набраться опыта, несколько лет поплавать за границей, а там вернуться и решить, что делать дальше.

В двадцать с небольшим обещание «через несколько лет» выглядело так же абстрактно, как «когда-нибудь».

Большую часть времени я никому ничего не рассказывал.

Дело было не в секретности, просто не хотелось заранее объяснять то, в чём сам ещё сомневался.

Когда до отъезда оставались считаные часы, я понял, что откладывать разговор с Настей больше некуда.

Встретиться лично не получалось, у неё был срочный заказ, а у меня меньше суток на сборы.

Разговор оказался короче, чем я ожидал, и прошёл, наверное, легче, чем я мог представить.

– Уезжаешь, значит, – сказала она.

В голосе не было ни упрёка, ни драмы. Как будто я сообщил ей о смене места работы, а не о том, что покидаю страну неизвестно насколько.

– Уезжаю.

– Надолго?

Я помолчал.

– Не знаю. Может, на несколько месяцев. Может, дольше. Официальная версия для мамы – «командировка».

– А какой будет официальная версия для меня? – Она усмехнулась, и по голосу я понял, что за этой усмешкой стояло что-то ещё, к чему я, наверное, в тот момент был не готов и в чём боялся признаться даже себе.

– Для тебя версия неофициальная: я боюсь, и не хочу тащить тебя за собой в эту неопределённость, потому что не имею на это никакого права.

Настя помолчала. Ровно столько, сколько ей требовалось, чтобы сформулировать мысль без лишнего пафоса.

– Знаешь, что мне в тебе всегда нравилось, Соколов? Ты никогда не делал вид, что мы должны друг другу больше, чем должны. Так что не начинай сейчас чувство вины разводить, мне некогда – заказчик уже третий раз за неделю меняет техзадание.

– Береги себя, Насть.

– И ты. Пиши, если будет связь. Не пиши, если не будет – я не обижусь. – Короткая пауза. – Дельфин.

Она знала моё прозвище из училища – я как-то, ещё в начале отношений, спьяну рассказал ей историю про рей и дельфинов, и с тех пор она доставала это слово из рукава ровно в те моменты, когда хотела одновременно поддеть меня и приободрить.

Отключилась она раньше, чем я успел ответить – как будто действительно торопилась к своему заказчику. Тогда я в это поверил. Сейчас – не совсем.

Мы не обещали друг другу ничего.

Я до сих пор иногда вспоминаю её сощуренный взгляд, наброски гостиных в мятных тонах, которые она присылала мне, просто похвастаться, и двух котов, которые наверняка меня уже забыли, – но вспоминаю без боли, скорее с тем спокойным теплом, с каким вспоминают хорошую книгу, которую дочитали до конца.