Последние ратники. Бросок волка

Пролог

Старый шрам в боку тянуло болью.

Как бывало всегда перед какой-то дикой заварухой.

- Он заселился в «Парус и щит», вроде как весь второй поверх занял, - рассказывал, запинаясь и глотая слова Трольв Зануда, еле поспевая переставлять свою перекрученую левую ногу.

Порт полнился липким плеском ленивых волн о набережную, прогорклым криком сварливых чаек и замирающей людской многоголосицей. Корабли у причалов упёрли пики голых мачт в серое небо с тёмными тряпками облаков. Боевые ладьи покачивались чуть в стороне. Так уж повелось. Многие ходящие на них хирдманы друг с другом были на ножах, из-за чего взаимное кровопускание могло вспыхнуть в любой миг. А это не очень хорошо сказывалась на торговле. Поэтому, любишь носить меч – носи его подальше от купцов. Перед растянувшимися по всему прибрежному кварталу амбарами, складами и конторами ростовщиков постепенно затихали шумные торги. Зато разгорались огни притулившихся здесь же трактиров, кабаков, вшивых постоялых дворов и облезлых борделей. Многие из которых совмещали под одной крышей сразу всё вышепоименованное. Пьяная ругань, хохот шлюх, возня поножовщин да тихое цоканье крысиных коготков были здесь привычной музыкой сумерек.

- Брехня, - фыркнул Храбр. «Парус и щит» в этой части порта был чем-то вроде сказочного терема на фоне нахохлившихся над своей нищетой землянок. Комнаты там снимали по большей части люди, которые не сильно хотели свое появление в Бирке раскрывать. А не жалующиеся на бедность люди за инкогнито, как известно, готовы платить более, чем прилично. Поэтому целый этаж... Сомнительно.

- Да с чего бы это мне брехать? – брызнул слюной Попрошайка.

- За правду наливают редко.

Храбр вышагивал споро. Длинные светлые волосы падали на обрамленные темной бородой щеки. Так лицо сложнее запомнить. Стёганая куртка стягивала плечи, потертые штаны видывали и лучшие времена, а сапоги тюленьей кожи сменили далеко не одного владельца. Трольв, припадая на одну ногу, старался не отставать. Не хотел упустить пару медяков на кружку эля.

«Парус и щит» виден был издалека. Нависающий над пристанью трехэтажный великан отбрасывал в темнеющую в сумерках воду яркие причудливые блики множества огней. И всегда вызывал вопрос – на кой понадобились хозяину вся эта резьба, балконы, фонари и нарядные наличники. Особенно если учесть, что постояльцы предпочитали пользоваться самой неприметной дверью.

Туда-то Храбр и направился.

- Что надо?

Искомая дверь пряталась в густой тени. Оттуда же и прозвучал не сильно гостеприимный голос.

- А сам как думаешь?

Многообещающе могучая тень надвинулась на них, что лось на тараканов. Всегда держащий нос поветру Трольв мигом разобрался в ситуации – отскочил на добрых три сажени назад. Будто у него не только обе ноги стали здоровы, но еще и третья выросла. Впрочем, это стратегическое отступление не было бегством. Положенные ему медяки он вполне мог снять и с бесчувственного тела.

- Капля, уймись, - зевнул за спиной неприлично безразмерного силуэта другой голос. Он даже не пытался скрыть нотки вселенской скуки. – Мы ведь сегодня впускаем странных личностей, а не пресекаем их проход. Забыл?

Силуэт башни нехотя посторонился, и Храбр шагнул в тень. Открывшийся за створом узкий коридор тускло освещался двумя висящими на резных столбах масляными лампами. Справа темнела лестница. Как и говорил Зануда – на второй этаж.

Здесь с освещением тоже оказалось туговато. Пляшущий будто бы из последних сил огонек едва-едва освещал сам себя. Огрызок лучины, над которым он извивался, стоял посреди стола. Короткая скамья приглашающее отодвинута. Хотя не похоже, будто кто-то кого-то собрался угощать.

- С чем пожаловал?

Оказывается, свечу не случайно подвинули именно к тому боку стола, куда уселся Храбр. Его-то лицо она худо-бедно из темени выхватывала. А вот того, кто сидел с противоположной стороны, видно почти не было.

- С тем же, что и остальные.

Молчание.

- Я привык знать, с кем говорю.

- Кнуд Щербатый Меч.

- Добрый воин следит за своим оружием, - хмыкнула тень.

- Добрый воин не боится часто пускать его в ход.

Темный силуэт пошевелился, скрипнув сочленениями кольчуги.

- Один добрый воин – это не то, что мне интересно.

- К нему я могу добавить резвый корабль и тридцать голодных до добычи ртов.

- Поход может затянуться. Моя цена – длина меча серебром. Лучшие воины получат две, но пустой похвальбе я не верю.

- А я и не говорил, что у меня команда сказителей. К осени обратно обернемся?

- Скорее всего, нет. Сомневаюсь, что вернемся и к следующей.

- Ого! Да это будет не простой набег! И куда пойдем? Искать Нагльфар?

- В тех краях его уж точно не найдем. Рутланд.

В этот момент Храбр очень здорово порадовался тому, что наниматели так любят таинственность и полутьму. И тому, как неряшливо ниспадают на его лицо волосы, закрывая его чуть ли не наполовину. Не будь всего этого, они наверняка бы заметили, как вскинулись вверх его брови.

- И что там делать столько времени? Большой поход. И, видно, не по воле Светлого князя. Не станет он мечи в темноте нанимать. То есть, что – против него?

- Твоим Светлым князем на время похода стану я.

- Да хоть моим богом. Но дело в том, что я тоже привык знать имя своего… Светлого князя.

- Тормунд Волчий След.

Такого имени Храбр не слыхивал ни разу.

- Когда отплываем? И… куда именно?

Где-то в темноте резко отодвинулась лавка. Забухали тяжелые шаги.

- Не слишком ли много вопросов? – насмешка в голосе нового персонажа Храбру не понравилась совсем.

- Я когда рыбу покупаю, мне хрен кто подсунет тухлятину, - пожал он плечами. – А тут мы не на базаре, дело посерьезнее.

- Тем более, - голос этот нравился Храбру все меньше и меньше. Потому как к неприятной его насмешливости добавилось чувство, что он знаком. - Тем более, что вызнавать ты умеешь ловко. Я бы даже сказал, лучше всех.

По правую руку от человека, назвавшегося Тормундом Волчий След, возник еще один солидных размеров контур. Он чем-то чиркнул, щёлкнул – и висящая над столом большая масляная лампа мигом разогнала тьму вокруг.

На Тормунда Храбр даже не глянул. Его интересовал другой. И не зря, выходит, интересовал.

- Ты?!

- Позволь, Волчий След, представить тебе давнего моего знакомца – лазутчик Светлого князя Руси Храбр.

Он был не из тех, кого можно застать врасплох. Варианты начал прикидывать сразу, как зажёгся свет. Дверь за спиной Тормунда явно вела вглубь дома. К тому же оба его собеседника находились как раз перед ней. А вот та, что отсвечивала начищенной бронзой кольца справа, могла выходить на лестницу в общий зал. Или на балкон над ним.

Лишь бы не оказалась запертой.

Мгновенно подобравшись, Храбр скакнул в ту сторону. Он изо всей силы оттолкнулся обеими руками от стола, надеясь сбросить со стула Тормунда. Вышло или не вышло, убеждаться не стал. Плечо грузно врубилось с могучую створку двери. Та поддалась, с грохотом врубившись в стену.

- Взять его! – ударил в спину грозный рык.

«Измена, - как заговор твердил про себя княжий лазутчик. - Светлый должен узнать».

Он выметнулся на открытое место, распахнув ударом плеча еще одну дверь. Это в самом деле был балкон, опоясывающий общий зал. Вот только первый этаж оказался забит не гуляками, а оружными людьми. И все их взоры устремились на него. Вариант прыгать вниз и прорываться к парадному входу сразу отпал.

И перед тем, как кабак наполнился криками «бей!», «держи!» и «не дай уйти!», Храбр метнулся по переходу к следующей двери.

Удар плечом. Заперта!

Следующая. Тоже!

Прямо за спиной стучали тяжелые шаги.

Третья дверь поддалась, и Храбр ввалился внутрь. Времени упираться и задвигать ее на засов перед носом преследователей не было. Храбр бросился на ставни, высадил их с грохотом и треском, никак не вязавшимся с обычной мертвой тишиной этого темного проулка. Вывалился наружу.

Бухнулся прямо на двускатную крышу крыльца черного хода, проехал по ней на животе – и приземлился на ноги уже на мостовой. Из дома доносился топот множества ног. Над головой грохнули о козырек крыши тяжелые сапоги. А внизу в его сторону шагнула неприятно обширная тень. Та самая, что не хотела его сюда пускать.

Храбр без замаха пнул, стараясь угодить бугаю в то место, каковое отвечало за его потомство. Тут уж было не до геройства.

И тут же метнулся по проулку туда, откуда пришел. Эту дорогу он уже знал. Полагаться на волю случая, выбирая другую, не стал бы.

Судя по короткому вскрику с подвыванием, попал здоровяку куда надо. А последовавшие за ним звуки удара одного тела о другое, ругань и возня говорили о том, что преследователь спрыгнул с крыши прямо на скорчившегося внизу детину. Свалились, вероятнее всего, оба.

- Змей! – вспорол ночь резкий окрик. – Не дай уйти!

- Уже, - скучающий голос теперь хотя бы не раздирала зевота.

Из-за угла дома навстречу выметнулись две оружные фигуры. Храбр бросился им под ноги, скользнув по тому дерьму, коим была вымазана вся мостовая.

Свист, удар, всхлип, переходящий в хрип. Головорез, что был к нему ближе, ударился спиной о стену и сполз на землю. С торчащим из груди ножом. Похоже, Змей свое дело знал.

Второго загонщика Храбр приложил сам, вскочив и воткнув лоб в его ломаную-переломаную переносицу. Она с готовностью хрустнула еще раз.

«Добраться до воды».

Но ведущие к пристани сходни уже кишели вывалившимися из «Паруса и щита» вояками. Лазутчик бросился к ближайшему приземистому амбару, оттолкнулся от его стены ногой, рванул вверх, стараясь обеими руками зацепиться за неровности крыши. Зацепился. Подтянулся. Резко упал на живот. Над головой что-то прожужжало. Чем там бросался этот, раздери его понос Змей, ножами, топорами или бил из самострела, выяснять было недосуг. Подхватившись на ноги, Храбр рванул по кровле вперед. Праворуч топали по доскам прибрежной мостовой орущие люди. Хорошо хоть в спешке факел взять никто из них не докумекался.

Галопом несясь по крышам, перепрыгивая с одной на другую, он в любой миг ожидал предательства какой-нибудь особенно подгнившей доски. Пока везло.

Промчавшись по кровлям еще двух построек, Храбр резко дал влево. Краем глаза успел выхватить спешащие по его следу силуэты. Было их куда больше двух.

Прыжок. Еще три крыши. Вверх! И махом вправо!

Почти цапнувшая его за шиворот рука вдруг резко подала в сторону, а ее шустрый обладатель, вскрикнув, шмякнулся где-то внизу.

Храбр в три прыжка взлетел на балкон выросшего впереди борделя, лосем пронесся по нему. Схватил случившегося перед ним искателя утех и, крутанувшись на ходу, отправил его в сторону погони. Клиент оказался парнем хватким. Свою подружку на ночь, которую, видать, вывел позажимать на свежем воздухе, из рук не выпустил даже в падении. Перескакивая на следующий балкон, лазутчик услыхал брошенный вдогонку женский визг и пьяную ругань. Она прекрасно вплелась в проклятия наступавших на пятки татей.

Для следующего прыжка он подобрался всем телом. И вознес хвалы богам, что не напялил сегодня кольчугу. Пуд лишнего веса сейчас пришелся бы не ко двору. Что подтвердил бегущий следом хирдман. До крыши, куда на пару ударов сердца раньше приземлился Храбр, он попросту не долетел. Что ромейский колокол громыхнул броней о мостовую.

«Измена. Светлый. Вода».

Оставив за спиной еще пару крыш и вопящих в падении людей, он, наконец, добрался до того самого амбара. С той самой прохудившейся кровлей, что с треском подломилась под ногой. Споткнувшись, чертыхнувшись и кувыркнувшись вперед, Храбр ухнулся на землю. Из-за поворота тут же выметнулись двое.

Одного лазутчик встретил, рубанув ладонью в горло. В руке холодно блеснул в скудном свете луны выуженный из-за голенища нож. Им Храбр отбил по касательной выпад меча в живот второго молодца. Обратным движением, не глядя и никуда особенно не целясь, полоснул врага по лицу.

Не отвлекаясь на крик, бросился вперед. Туда, где в каких-то десяти шагах вяло плескались о причал тёмные волны.

«Измена», - билось пульсом в висках.

В пяти шагах от спасения - откуда он только тут взялся! - на пути нежданно возник колченогий Трольв. Он, судя по вылупленным глазам, ожидал увидеть здесь Храбра ничуть не больше.

- Горло б промочить, - растеряно прогнусавил он. Явно напрочь позабыв о том, что именно Храбр был последним человеком, отсыпавшим ему сегодня медяков.

- С дороги, - рыкнул сотник, проскакивая мимо.

Из проулка сзади вновь выметнулся гомон погони.

Но это уже было не важно. Вот она – спасительная вода, скрыться в которой было для Храбра делом привычным.

И вдруг спину ожгло резкой болью. Грязные доски пирса рванули навстречу. Ноги подогнулись и обмякли.

Превозмогая резь в спине, он перевернулся лицом вверх. Прямо над ним стоял Трольв Зануда И совершенно безучастно осматривал дело рук своих. В дрожащих руках пьяницы выплясывал замызганный тесак, по самую рукоять вымазанный кровью.

Его, Храбра, кровью.

- Это я! - хрипло возвестил попрошайка, вскинув окровавленный нож вверх. Будто флаг победы. – За то на чарку бы подать…

В их сторону тут же забухали подкованные сапоги. Окружили злые запыхавшиеся голоса:

- Что там?!

- Готов!

- Добегался!

- Горло б промочить… - не унимался поганый Трольв.

- Змей!

Последний, прерывающийся от одышки хрип, принадлежал знакомцу Храбра. Человек со скучающим голосом неуловимым кошачьим движением возник перед Трольвом. Кособокий силуэт Зануды взбулькнул и осел наземь.

- Лишний глаз – делу вред, - доверительно, чуть не на ухо шепнул Храбру змеей скользнувший к нему убийца. – К тому же, считай, что я отомстил этой гниде за тебя.

- Сбросьте его в воду, - распорядился голос старого знакомого.

Почти тут же послышался глухой увесистый плеск.

- Ну, покойся с миром. Тут нечего стыдится. Всегда побеждать никому еще не удавалось.

Острая резь пронзила грудь Храбра, и под ребрами мигом разлилась волна горячей боли.

- Надеюсь, не воскреснет? То, что он видел, его хозяевам знать точно не надо.

Слова пробирались к сознанию лазутчика словно сквозь набитый землей мешок.

- Мое оружие всегда отменно обработано. Для действия этого яда хватило б и царапины, - даже раздражение в голосе Змея было с изрядной примесью скуки.

- Ну, добро. Этого тоже в воду.

Последнее, что почувствовал Храбр – холод воды, сомкнувшейся над головой и поглотившей все прочие звуки.

«Измена. Светлый».

1. Игра в ящик

Ужин и так-то требовал немедленной эвакуации из организма. А литой удар в живот окончательно укрепил его в этом твёрдом намерении. Резь размазала кишки, в глазах полыхнуло, в голове загудело, ноги подломились. Рука в последний момент успела цапнуть хлипкое на вид ограждение. Повезло. А не то наизнанку его вывернуло бы уже за бортом парома. Нет, вывернуло-то его на радость местным рыбёхам в любом случае. Но, плюхнись он в воду, всплыть бы уже не дали. А на суше - вернее, на раскачивающемся настиле парома - ещё можно было побарахтаться. Поцепляться за жизнь. И, кстати, выяснить заодно, какого хрена тут вообще происходит?! Но, разумеется, в подробности перед ним вдаваться никто не планировал. Разве что с берега донёсся вскрик и короткий шум возни. Значит, напарника скрутили тоже. Хотелось бы верить, что скрутили, а не...

ХХХ Накануне вечером...

- Какие ещё контрабандисты? - Местные, какие тут ещё могут быть? Сопляк Яков уверял, что в Конторе занимает должность аналитика. Никодима он утомил в первый же час совместной работы. После перемещения в 10 век (или в какие там лохматые годы их закинули? во всех этих исторических хронологиях Никодим не особенно разбирался), мелкий поганец старался засунуть свой прыщавый нос в каждый шаг старшего по званию. Сразу видно - не служил. Иначе при таких замашках нос у него наверняка бы имел другие формы и очертания. Более приплюснутые. И изломанные. Но зато, кстати, и ума при том нажил бы малец побольше. И уж совершенно точно не обблевал бы себе всю рясу после тряски и перегрузок перемещения... - Я понимаю, что местные, а не китобои на шхунах сюда приплыли! - старательно таращил глаза и вонял вчерашней рвотой при каждом слове аналитик. - Вопрос в том - зачем они нам? Это же лишние проблемы и... опасность! - Слушай, аналитик проблем и опасностей, - Никодим аккуратненько отвернул лицо обрыгана, чтобы тот пыхтел в сторону, - если ты не заметил, старший в нашей группе - я. И когда мне понадобится от тебя какая-то очень важная информация - например, до скольки в этой дыре работают… хм… таверны, например, - я у тебя обязательно спрошу. - Какие ещё... - А! До! Этого! Времени! - старший по званию повысил голос и не позволил себя перебить. - Ходишь и сутулишься молча! С запаянным намертво ртом! Это понятно? Я спрашиваю: это понятно? Яков съёжился и кивнул. - Вольно, боец... - Кхе, кхе! - скромно кашлянуло в сторонке. - Так этого, уважаемые, чаво порешили? Едем, аль как? Этот вонючий оборвыш, с которым Никодим свёл знакомство через трактирщика, доверия, конечно, не внушал никакого. Ни как попутчик, ни как вынужденный деловой партнёр. Но деваться было некуда. Таскаясь с огромным "чемоданом", они и так уже привлекли на сто процентов больше внимания, чем следовало бы. Груз надо было спрятать. Но не очень далеко от места их командировочной приписки. А тащиться с ним в открытую по всем известным трактам совершенно точно не следовало. Так и пришла идея найти захудалую шайку местных контрабандистов. С которыми специалист по войсковым операциям уж точно в случае сего справится. И пройти вместе с ними до места назначения по не самым известным тут маршрутам. Подальше от лишних глаз. - Едем-едем, - обернулся к бородатому доходяге Никодим. - Готовь свой воз. До света выдвигаемся. - Вот и славно! - воодушевился оборванец. Приблизился и заговорщицки зашептал. - У нас как раз тут недалече паромчик небольшой припрятан на реке. В сторонке от нахоженных, значить, путей. Вот на ём и швыркнем быстренько через воду-то. А там ужо и окольными дороженьками... Он на секунду призадумался, глядя на напарников. Может, потому, что они были наряжены в монахов черноризцев. А чего от этого брата ожидать, мужичонка пока не знал. - Вы тока того... - Чего ещё? - К лошадёнке моей лучче сзади не подходите... - Чееегоооо?! Ты совсем опух что ли?! Уж к заду своей клячи точно можешь не ревновать! - Ну да, ну да, - согласно закивал оборванный контрабандист. - На кой вам зад-то ейный? И впрямь! Я ж чего? Просто предостеречь хотел. Загодя. Мало ли, зазеваетеся. Лягнуть может!.. Вернее, как - может? Не может! Точно лягнёт. Свистит чой-то у ней в башке маленько. Нервная бывает. "Да, думаю, уж не больше меня", - хмыкнул про себя Никодим. - Благодарим, - сказал он вслух, веско кивнув. - Учтём.

ХХХ Упругие речные волны кротко плескали в борт парома. Где-то в высоко в листве затрещала ранняя птаха. Не самая сладкоголосая. Но кто ж виноват, что в этом лесу раньше всех продрала глаза именно сорока? "Какое утро, такой и певец его встречает. Выходит, так". - Чиво вы возетися? - разнёсся над водой надтреснутый голос. Его обладатель, тоже, кстати, не самый сладкоголосый в округе певец, старался говорить приглушённо. Будто в этом глухом лесном закутке их кто-то мог подслушать. - С ключом вместе не сковырните его тама! Ага! Значит, им нужен ключ. Стало быть, паромщики не станут проламывать башку, пока его не найдут. Вот спасибо за подсказку! Особенно если учесть, что никакого ключа нет. Никодим черпанул стылой речной воды, плеснул в лицо, остатками прополоскал рот. Зубы заломило. Сплюнул в набежавшую волну. Вытер бороду широким рукавом рясы. Но горечь во рту никуда не делась. Два паромщика взяли его в клещи. Бородатые образины нависали сверху, не суля никаких радужных перспектив. Один деловито разматывал ремень с привязанным к нему железным грузилом. Второй поигрывал в кулаке короткой окованной дубинкой. Той самой, которой только что засадил Никодиму в живот. - Шам отдашь иль ш дохляка шымать? - протолкнул он угрозу через редкий частокол зубов. - Чего? - понять-то его Никодим, конечно, понял. Но время надо было потянуть. - Да чего ты с ним треписся? - немедленно окрысился второй. - Кончаем. Апосля по кошелям пошарим. Будто одобрив этот тонкий и надёжный план, за спиной обладателя кистеня нервно всхрапнула лошадь. Прежде, чем загнать повозку на паром, конягу выпрягли из телеги. И привязали к ограждению. Пусть и хлипкое на вид, но функцию коновязи оно выполняло превосходно. Именно этой основательной крепостью Никодим и решил воспользоваться. Прежде, чем любитель шарить по чужим карманам раскрутил кистень, черноризец скакнул в сторону лошади, ухватился за повод - и с плеском бултыхнулся в воду. Сивка, морду которой резко рвануло вниз, испуганно захрапела и упёрлась в приплясывающие под ногами доски всеми четырьмя копытами. Аж присев при этом. Никодим отпустил повод так же резко, как и притянул к себе. Перехватился обеими руками за коновязь. А кобыла, почувствовав свободу, недовольно заржала, затанцевала. И немедленно взбрыкнула. - Ах ты ж!... - вскрикнул тать с кистенём. Копыто шлёпнуло ему точно в подбородок. Челюсть клацнула, хрустнула. Её обладатель мгновенно стал не только максимально неприветливым, но и предельно молчаливым. Он гулко треснулся затылком о борт повозки. И кулем без костей ссыпался на доски настила. А оттуда осьминогом стёк в воду. Никодим бодрой сказочной русалкой выбросился из реки обратно на паром. Перекатился под телегой, вскочил на ноги с другой её стороны. Лошадь продолжала нервно пританцовывать, нервно выбивая копытами дробь по дереву. Шепелявый максимально оперативно старался обогнуть и её, и телегу. С берега неслись ругательства третьего подельника. - За каким лешим вам сдался наш ящик? Ряса промокла и стесняла движения, в сапогах хлюпала вода. - Шииииильно чижиловат он для амбыкновенного тряпишного барахлишка. Штал быть, штой-то в нём положено антирешное. - Вам-то что с того? Всё равно не откроете. А откроете, то что с этим делать - никак не узнаете. - Отопрём - пошмотрим... - Вы всем, кого перевозите, головы проламываете? И много на этом заработать выходит? - А нам не надо вшем! Скажано ж было: у ромеев - ларь. Его жабрать, а шамих - притопить... - Это кем же так, интересно, было сказано? Шепелявый резко захлопнулся. Сообразил, видимо, что если грабишь человека, то имеешь полное право не отвечать на все его вопросы. Он хмыкнул - и вдруг стремительно дёрнулся вперёд. "Колотушкой" саданул со знанием дела, почти без замаха. Утяжелённый железом набалдашник булавы грузно прогудел у самого носа Никодима. Обратный мах паромщик сделал тоже деловито, с полушагом вперёд и в сторону. Совершенно точно метил в висок. И явно не знал, что для Никодима это движение было очень ожидаемым. Черноризец вместо того, чтобы отскакивать и уворачиваться, наоборот, широко шагнул вперёд. Поймал руку с грузилом на излом, а свободный кулак коротко воткнул беззубому в гортань. Тот немедленно выронил свой "молоток", захрипел, выпучил глаза, стиснул горло руками. Никодим воткнул грабителю в бороду короткий апперкот, поймал его руку, заломил, дёрнул - и швырнул татя на лошадь. Прямо на её круп. Разумеется, коняга снова взбрыкнула. Основательно, высоко подкинув задние ноги. Удар! Шепелявый тряпичной куклой, которой выстрелили из катапульты, перелетел через палубу парома, выломал ограду с другого борта и с громким плеском бултыхнулся в реку. Молча. Над водой повисла благостная утренняя тишина. Все звуки словно запутались в наползающих от камыша завитках тумана. Где-то лениво брякнула лягушка. Опять часто застрекотала сорока. Лошадь обиженно переминалась с ноги на ногу, цокая по доскам. Косилась на единственного оставшегося на палубе человека. Словно примеряясь и к нему тоже. Волны нехотя толкались в паром. Третий, и самый главный грабитель, оставшийся с Яковом на берегу, ошалело таращился на Никодима. В его взгляде словно читалось "мы так не договаривались". Глаза он переводил с черноризца на валявшегося у его ног кистень. Потом - на конягу. И обратно. Впрочем, растерянность не помешала ему явно заученным движением выудить откуда-то из-за пазухи здоровенный нож и приставить его к шее монашка-аналитика. - Почему сразу так не сделал? - крикнул Никодим с парома в сторону берега. Указывая на тесак. - Зачем нужно было тащить меня на середину реки? - Откудова нам было знать, у которого из вас ключ? Ежли у мальца, тогда тебя надо было подальше, штоп не мешался. Ну, а коли у тебя, то... - ...То всё будет так, как сейчас и происходит, да? Бандюган погано осклабился и кивнул. Из всех троих этот был, пожалуй, самый паршивый. Свалявшаяся борода, будто ею всю жизнь драили сортир. Ни разу при этом не полоская её хотя бы в ведре с водой. Драная одежда, судя по всему, служила тем же целям. Ну, и из пасти у него несло тоже соответствующе. Якову сейчас было, конечно, не позавидовать. В том смысле, что в этом отношении - тоже. Собственно, именно поэтому Никодим позлорадствовал, когда они решили на берегу, что сопляк останется на этой стороне реки именно с вонючей образиной. Дожидаться обратной ходки парома. Мог же взять его на борт с собой. Мог. Посадил бы на телегу, и сидел бы мелкий спокойно, хохлился в своё удовольствие. Но решил его проучить. Наказать. Макнуть в реальную жизнь. Хоть кончиком прыщавого носа. Тогда - а ведь на самом деле всего-то несколько минут назад - это казалось даже забавным. Забавным и поучительным. Смотреть, как пацан чуть не напрудил в штаны от этого безобидного решения. "Что, смешно тебе теперь?" - Нет никакого ключа! - выкрикнул Никодим. - Там просто... замок такой. С секретом. - Это где ж там сей хитрый запор? - разумеется, не поверил вонючий головорез. - Чаво-то я так ево так и не увидал. Да што там запор! Я и щелки-т не единой в вашей сундуке не рассмотрел, куды б хотя бы волос засунуть можно было. Где у того ларя крышка, где дырка для ключа - вапще ж не видать! Покажи, мил-человек, как это делается. Не гневи. А не то горло-т твоему мальцу вскрою же. Никодим глянул на чёрный сундук. Из-за которого, оказывается, весь этот сыр-бор и полыхнул. Эх, знали б разбойнички, что в нём закрыто. Хотя... Если б узнали и, главное, поверили, что такое возможно - наверняка захотели б заполучить это содержимое ещё больше. "А может и правда вскрыть короб, да и оставить от этого лешего кровавую кляксу в клочках одежды?" Вдох-выдох. Нет, так не пойдёт. Слишком опасно. Всё ж таки это - козырный туз. На самый крайний случай. И раскрывать его сейчас, даже не приступив ещё к заданию... Разве что от мелко дрожащего аналитика Якова такой истерики ещё можно было бы ожидать. Но никак не от старого вояки-волка. "Сказано ж было: у ромеев - ларь. Его забрать, а самих - притопить..." - вспомнились слова шипелявого перед тем, как он нырнул на свидание с водяным. Их тут ждали. И скорее всего не один день. Кто? Зачем? - Ну, что надумал, бедова голова? - донеслось с берега. - А то руки-т у меня уж и дрожать начинают. Того и гляди отчекрыжу мальцу башку случайно. Ответить Никодим не успел. С той стороны, куда они хотели переправиться, послышалось конское ржание. И дробный перестук копыт. Явно не одной лошади. Запоздавшие подельники? Но, встретившись глазами с грабителем, черноризец сразу понял - нет. По бегающим глазам Бородёнки было отчётливо видно: он тоже никак не ожидал приезда незваных гостей. И попадаться незнакомому конному отряду не желает скорее всего даже побольше Никодима. Тать тут же подтвердил это предположение: - Нам с мальцом пора, - он нервно сплюнул (сам не заметил, что на свои же лохмотья), облизался. - Цена за ларь остаётся та же сама. Его жизня. Захочешь обменять - найдёмся. А отдашь кому другому... Што ш... Тоже тады найдётеся. Ты да башка этого малохольного. Ну-ка, малец, шагай! Да смотри, горлышком-то на ножик не напорись. И они оба исчезли в прибрежных кустах. Топот копыт нарастал. Отрезая и все пути к отступлению (особенно, конечно, с парома посреди реки) и время для прочих манёвров. Чертыхнувшись, Никодим рванул с повозки тяжеленный ларь. Доски под ногами крякнули, заходили ходуном, разыгрались. А хиленькая посудина заплясала на бегущих речных волнах. Еле дотащив ношу до коновязи, он с надсадным сипом перевалил её за ограждение. Чёрный сундук гулко булькнул и почти без всплеска канул в воду. Следующим шагом было самому сигануть в реку следом. Ничего хорошего от новых встреч с верховыми незнакомцами он совершенно точно не ждал. Да и аналитика этого хренова, как ни крути, а спасать надо. Никодим уже примерился, под каким углом войдёт в воду, подобрался... Напоследок взглянул на недовольно стрегущую ушами кобылу. Чтобы случайно не получить от неё сзади разгон при нырке. - А ну, стой! - раздалась с противоположного берега по-военному отрывистая команда. - Не шелохнись! Кто таков? С седла на него смотрел светловолосый молодой воин в кожаной поддоспешной рубахе. В руках он держал направленный на Никодима арбалет. А к берегу один за другим выезжали другие вооружённые конники. - Здорово, служба! - отсалютовал Никодим с палубы. - Вы уж не взыщите, но мне срочно на ту сторону надо! Прямо сейчас! - Не шелохнись, кому сказано! - Я б с радостью! Но... Надо! Если что, ловите нас вон в том лесу! И он прыгнул в воду. Следом за ним речные волны прорубили короткие арбалетные стрелы. Одна прошла мимо, вторая глубоко воткнулась в борт парома. Третья попала точно между лопаток. Правда, между лопаток шепелявого разбойника. Тот с открытыми неживыми глазами телепался под днищем посудины. И Никодиму показалось, что глядел на него с каким-то укором. Куда делся второй, ряженый черноризец решил не выяснять.

ХХХ - Где сундук? - Утоп, клянуся! Преследовал беглецов Никодим не очень долго. По ощущениям, где-то около получаса. Мокрая ряса, так и норовившая запутаться между ногами, в деле преследования не особенно помогала. Можно было бы, конечно, её скинуть. Да и сапоги тоже. Но тогда внешне он бы превратился в оборванца ничуть не лучше того, за которым гнался. И настигни его конная погоня с того берега, вполне могла бы в таком случае сначала затоптать, а уже потом паспортные данные сверять. Поэтому - нет уж. Черноризец. Положительный персонаж. Стреляйте в другого. Но в тот момент, когда уже казалось, что дело за последним рывком, Никодим вдруг услышал эти голоса. И передумал сходу кидаться на оборванца. Приник к земле, подкрался, осторожно выглянул из-за корней дерева. - Утоп? УТОП?! Да ты хоть понимаешь, что натворил, гнида?! "А вот и загадочный заказчик нашего сундучка". Заказчик был широкоплеч, дороден и по всему видно - богат. Никодим по такой жаре точно бы не стал наряжаться во весь этот атлас и меха. Как точнее назывался этот магазин одежды, напяленной на единственного манекена, он, разумеется, не знал. Да и аналитик, специалист по такого рода вопросам, тоже сейчас вряд ли мог что подсказать. Контрабандист швырнул его под ноги нового персонажа, где Яков и скукожился, как-то обречённо, по-бабьи поджимая под себя ноги и инстинктивно стараясь прикрыть руками голову. Кстати. Хоть какое-то разумное действие за последнее время. "Одно на нас обоих", - тут же осёк сам себя Никодим. - А я што? Я-то што? Это всё этот! - оборванец зло пнул Якова по ноге. - Этот?! - совершенно справедливо усомнился богатый селезень, тыча пальцем в аналитика. Глаза его полыхали злобой и неверием. Пальцы второй руки нервно и безостановочно теребили солидно вычесанную бороду. - Да не! Другой этот! Такой же! Што постарьше. Обоих моих мужичков - трах, бах - и со свету сжил! - Как это - сжил? - А очень просто! Тяпнул по макушкам - и в воду! - Я тебя сейчас самого в воду закину, гнида! Плевать я на твоих оборванцев хотел! С тобой вместе! Мне сундук этих монахов нужен был! Я за него тебе кун отвалил, морда! Ну, погоди же! Что, ещё и конную погоню за собой приволок?! Топот, гик, свист и перекличка действительно разносились по лесу всё ближе и ближе. - Вот сдам сейчас тебя им - и посмотрим, как ремней из тебя нарежут! - прошипел богач. И друг замолк. Захрипел. Попытался схватить оборванца за плечи. Но тот ловко отскочил, воровато оглядываясь и вытирая нож о свои штаны. На неряшливой одежде остались бурые разводы. От крови. С земли испуганно вскрикнул важный аналитик. Богач, хватаясь за горло, бухнулся на колени. Из-под аккуратной окладистой бороды бурными толчками на руки и одежду вырывалась кровь. - Как же, сдашь ты меня, - прошипел контрабандист. - Никто ещё меня... Слушать историю его подвигов Никодим не стал. Тихо рванул из-под дерева, зашёл за спину. Одной рукой цапнул за кулак с окровавленным ножом. Зафиксировал, дёрнул на себя: немного назад - и вправо. А влево дёрнул накрепко стиснутый меж пальцев другой руки подбородок. Шея оборванца хрустнула. Он, будто из него мигом вынули все кости, шлёпнулся в траву. Не обращая внимания на полные ужаса и отчаяния глаза аналитика. Никодим шагнул к богатею. Тот ещё жил. Загребал ногами прошлогоднюю хвою и прелую листву. Не обращая на эти судорожные рывки, вытащил у того из-за пояса короткий меч. Развернулся. Примерился, размахнулся - и с хрустом воткнул контрабандисту меж рёбер. После чего бегло осмотрел себя - не заляпало ли где случайно кровищей. И глянул на Якова: - Мы - монахи. Сами от всего этого чуть со страху чуть не поумирали. А эти сами друг друга порезали. Вот и давай, анализируй, как в таком случае нам себя надо вести. Всё понял? Эй! Понял, спрашиваю?! Погоня трещала подлеском где-то уже совсем поблизости.

ХХХ Чёрный ларь лежал в подводе с высокими бортами. На выбоинах её слегка потряхивало, и сундук при этом увесисто тыкался неподъёмными гранями в борта. Рядом брела привязанная к телеге кобыла. Она нервничала, прядала ушами и хлестала себя хвостом по бокам. Подозрительно косясь на неспешно двигающих рядом оружных всадников. Точно примерялась, как бы лягнуть особо зазевавшихся. Яков сидел на облучке рядом с возницей. Седой широкий мужичок как-то незаметно взял его под крыло. Вот и сейчас вытащил откуда-то из рукава яблоко, потёр его об свою добротную одежду и протянул осунувшемуся аналитику. Тот нехотя принял гостинец. Кивнул. Борода деда разошлась щербатой приветливой улыбкой. - Так, значит, этот сундук они искали? Никодим кивнул на чёрный ларец. Ехавший с ним стремя в стремя воин кивнул. - Его. В стольном граде веселье скоро развернётся. Торжества до прочие гульбища. Княжича мячом опоясывать станут. Дорос. Вот бабка его, Великая и славная княгиня, в честь такого красного дня взяла денег у церковников-латинян. - Прям так и взяла? - Да кто ж её знает? Может, взяла. Может, ссудила. То не наше дело. Наше - охранять княжьи куны. Да доставить их куда следует... Да так, чтобы тихо. За лугом угадывалась изумрудным изгибом тёмная стена леса. А прямо перед ним солнце рассыпало бисеринки лучей по водной глади то ли озера, то ли реки. - А тихо не вышло... - усмехнулся Никодим. - Не вышло, - кивнул воин. - Кто-то средь лихого люда клич бросил, что монахи христовы сундук серебра везут. Вот и принялись все, кому не лень, щипать вашего брата. - Хорошо, что у нас с молодым послушником ничего такого при себе не было. Куда нам сундуки? Подношениями Господа нашего да доброго люда кормимся. Хватает. Воин хмыкнул. Глянул вперёд, туда, куда отправил передовой разъезд. Оглянулся назад. Там тоже поодаль следовали его люди. Пусть и не заметные отсюда. - Да уж. Повезло вам, что послухи мои донесли о том, что ждут в этих краях монахов. С сундуком. Вовремя сыскали татей! Ещё б чуть, и вы вдвоём тоже остались бы в том лесу. Аль на дне речушки. - На всё воля Всевышнего... - Ну, да, - пожал плечами воин. - А ты мне знаешь, что скажи? Какого лешего ты с плота в реку сиганул? Мы ж тебя чуть стрелами не побили. Самострелы - это тебе, знаешь, не шутки! Серьёзное оружие! - Ага, заметил. Очень серьёзное! Вот и струхнул при виде его. Дай, думаю, хоть в водах текучих спасусь. От серьёзного оружия. Уж вода-то, думал, его надёжно припрячет. Пусть пока там побудет. А мы так, своими силами... Да молитвой, конечно.

2. Лихие люди

С косогора всегда открывался дивный вид на низину. Раннее утро наполнило воздух чистой и прозрачной свежестью. Легкий ветерок ласково касался кожи мягкой прохладой, еле заметно задевал невесомыми прикосновениями кончики душистой луговой травы, а по правую руку шебуршал в зарослях камышей, обступивших неугомонную Мегру. Закачались макушки далекого леса. Именно в его темную стену и упиралась дорога, делая изрядную петлю влево. Вела она из веси, что едва насчитывала три десятка дворов. И звалась Овнищем.

Пробегал торный путь мимо хуторка. Люди, населявшие его, занимались прибыльным, хоть и сложным делом – волоком. Следовавшие в Белоозеро купеческие караваны пользовались их услугами, перетаскивая ладьи из Мегры в Иводу.

Всё это было жутко интересно, но Кутька твёрдо решил - возвращаться сюда он не станет.

Ему всегда нравилось сидеть на этом пригорке и смотреть на бегущие вдаль волны травы, клонившейся под дыханием ветра. Высокой и изумрудно-сочной.

В том числе и на вкус.

Он выплюнул набившуюся в рот зелень и снова бешено дёрнулся, отчаянно пытаясь стряхнуть с себя навалившегося сверху поганца. Тот тоже пыхтел и упирался, явно довольный тем, что пропахал кутькиной рожей борозду в земле. И даже заставил при этом нажраться травы.

- Ну-ка, цыть! – треснул недовольный голос, и хватка Ивы на кутькином загривке мгновенно ослабла. А спустя ещё мгновение он почувствовал свободу - сводного брата отшвырнуло в сторону.

Хром – высокий, статный, жилистый – был сильнее всякого, кого знал Кутька. Причём – очень намного. Несмотря на то, что рука у него была одна. Сказывали, в старые времена ходил в княжьей дружине, потерял шуйцу в одной из стычек. И вот решил от воинских справ отойти, да притом ещё и как можно дальше. Почему выбрал именно глухой угол за Мегрой, никому не говорил. Дом ему справили быстро. Попробуй не помоги бывшему княжьему человеку, у которого и грамота имелась на собственную землицу. За что поначалу пришлого калеку жаловали не особо. Но мужиком он оказался нормальным, нос кверху не задирал, чем мог помогал всякому. А по праздникам не раз унимал особо буйных во хмелю земляков. Рука у него была хоть и одна, зато крепкая, как сухое угловатое полено. И орудовал он ею со знанием дела. А через год после его появления порешили выбрать Хрома головой. Спорить тот не стал. Староста, так староста. Овнища, так Овнища. Тем более, что никогда не упускал случая скататься в город. А у головы постоянно находилась причина поездки в Белоозеро.

Сколько Кутька помнил себя, столько помнил и старосту Хрома.

Правда, нынче поездка головы в город выходила не особенно нарядной - Кутьку везли на суд посадника. А чтобы никуда не убежал, отрядили Хрому помощника, кутькиного же сводного братца, сынка его отчима. Иву.

- Ты куда с телеги сошёл? – вопросил Хром строгим голосом. – Побегать решил что ли?

- Да ветру сходить, - проворчал Кутька, поднимаясь и отряхиваясь. – Да на долину взглянуть. Кто знает, когда ещё увижу?

- Сбежать хотел, выродок! – фыркнул Ива, недовольно глядя на Хрома и совсем по-волчьи – на сводного брата. – Сгноит тебя посадник за то, что наделал. Аль нордам продаст.

Кутька упёрся в Иву тяжёлым взором. Была б рогатина – упёрся бы ею.

- Ладно ж! – оборвал нарождающуюся свару Хром. – Полезайте обратно на воз. Ты, Ива, на задок. А ты, - глянул он на Кутьку, - со мной поруч на облучке поедешь. И чтоб в следующий раз спрашивал, коль сойти захочешь. А то пойми тебя…

- Бегать я не собирался.

- Бежать – это как раз про тебя, - презрительно хмыкнул Ива.

- Хватит! Оба - цыц!

Староста, кряхтя, забрался воз и взял вожжи. Колымага, нехотя погромыхивая, покатила дальше. Ехали, набравши в рот воды, долго. Первым нарушил молчание Хром. Говорил негромко, будто обращаясь к самому себе.

- Кучу, конечно, ты навалил изрядную. Но убрать её лучше всё ж самому. Ударишься в бега – не убежишь, - кивнул он вдруг на аккуратно перехваченный у локтя тесемкой пустой рукав. – Меч, он, знаешь, не всегда ради высоких целей вынимать приходится. В какой-нибудь мелкой пограничной схватке сойдутся два князя, порубят друг у друга людей, да и подпишут мировую. Знаешь, как такую войну меж боярами звать принято? Милосердной. Милосердная война. Вроде как небольшая стычка, предотвратившая очень большие неприятности. Так что подумай лучше: может лучше перетерпеть такую стычку, зато потом не влипнуть в кучу посерьёзнее.

- Куда уж серьёзнее? – фыркнул Кутька.

- Да уж поверь, случаются вещи и более поганые.

- Поганее, чем задрать огнищанина володетеля земли? – насмешливо выдохнул Ива.

- Именно. Будь это так важно, на суд посадника от потерпевшего отправили б не тебя, а кого посерьёзнее. Да огнещанин сам бы поехал. Не так разве?

- Был бы закуп, запороли бы, - проворчал Ива. – Причём свои же! Семью ж теперь согнать с земли могут!

- Не могут. Есть ряд, и ваша семья его справно исполняет. А то, что случилось меж Кутькой и человеком володетеля, в него не вписано. Потому и едем теперь за судом…

- Заместо того, чтоб работать!

- Ты-то когда работал в остатний раз? – хмыкнул Кутька. – Как ушёл к хозяину мордоворотом служить, так дома с тех пор показываться не больно-то спешил. Зато когда о мамке поганым словом прошёлся мразотник этот, отчего-то не ты, храбрый воин, ему в хлебало навалил.

- Да какая ей теперь разница? Всё равно преставилась... И не мать она мне!

- Да и ты мне не брат!

- Ну-ка! – громыхнул Хром. – Уймитесь! Да, матери у вас разные. Да и отцы тоже, - чуть слышно проворчал однорукий. – Но быть братом - это не всегда родство по крови. Потому чтоб больше я от вас таких речей не слыхал! Ясно?

… В лесу пахло свежестью, будто только-только прошла гроза. Юные деревца послушно пригибались под телегой и гордо вскидывая верхушки, едва повозки оставляла их позади. Хром хмурился. Дай им волю, и через несколько лет о дороге вообще можно будет забыть. Если живешь в глухомани, приходится бороться за связь с окружающим миром. Надо будет поднять мужичков, до покорчевать эту молодую поросль.

Чем дальше телега въезжала в чащу, тем увереннее лесные исполины закрывали полосу неба. Лучи солнца просачивались сквозь еловые лапы, наполняя лес мягким светом. Звуки стали звонкими, даже колёса скрипели по-особому. Мерное покачивание телеги, изумрудные сумерки, звонкая сутолока звуков убаюкивали. Да ещё и где-то наверху кукушка принялась нудно отсчитывать чьи-то года. Глаза закрывались сами собой, тело начало раскисать, перед взором стали проплывать какие-то смутные образы.

Потому Кутька и не понял, как этот человек возник перед ними. Телега остановилась, в сознание проникли голоса, будто бы тянувшиеся из сна, и дрема вмиг исчезла.

- Мил человек, где мы живем, чем мы живем – тебе какая разница? – хмуро говорил Хром.

- Да как тебе сказать, - не очень-то добро щерился в улыбке сухощавый незнакомец. Засаленные длинные волосы, землистого цвета сорочка. Портки измазаны грязью. Опирался он обеими руками на здоровенный дрын. - Должен же я знать, с кем говорю.

- Мне твоя жажда знаний не интересна. Посторонись от греха. А то ведь по ногам, чего доброго, проедем, - в подтверждение своих слов Хром слегка дернул вожжи. Телега с легким скрипом тронулась.

Густые кусты по сторонам тропки с тихим шорохом расступились, пропуская мало чем отличающихся от тощего незнакомца людей. Троих. Они молча окружили селян. Похоже, тот, что стоял посреди дороги, был самым дружелюбным из них. Руки оттягивали топоры, а у одного за поясом торчал нож. Здоровенный. На него паренек уставился, как завороженный. Как колят свиней, видел не раз. И над тем, что чушка визжит на всю деревню именно от боли, до этого не задумывался. Осознал только теперь. Что сейчас помешает воткнуть большущее лезвие в брюхо ему, Кутьке? От нехороших мыслей по спине пробежал холодок.

Единственное, что порадовало – Ива, который сидел на задке телеги, похоже, был ближе к тому, чтобы утяжелить портки изнутри. Вид он имел далеко не такой бравый, когда давеча воткнул Кутьку мордой в землю. Тоже мне, хозяйский воин.

- Так ты, мил человек, не один? – Хром и бровью не повел в сторону новоприбывших. Те топтались на месте, сопели и глядели недобро.

- В отличие от твоей руки, да. А мне, поди ж ты, какое совпадение, как раз такого и надобно было сыскать. Однорукого войта. Из веси, куда ведёт эта дорога.

Хром, покряхтывая, слез с облучка и встал напротив говорливого мужичонки. Двое татей с топорами медленно начали обходить его с боков. Кутька затравленно покосился за спину, где тоже наметилось какое-то шевеление. Четвертый «дровосек» тоже двинулся в сторону Хрома. «Сначала решили главного пристукнуть, а потом уже и с остальными разделаться без шороху», - понял парнишка.

Осознал это, похоже, и Ива. Воровато зыркнув на Кутьку, братец подобрал под себя ноги. Явно для того, чтобы при первой же возможности сигануть в кусты.

«Сбежать хотел, выродок!» - услужливо вспомнились Кутьке слова братца, не так давно выплюнутые в его сторону.

Однако старосту все эти перемещения словно вообще не волновали. Он знай себе стоял да пялился на нового знакомца. И тот занервничал. Перевел взгляд на своих ватажников и надтреснутым голосом бросил:

- Ну!

Схватиться сподручнее за оглоблю не успел. Большущий хромов сапог двинул по дубине. Да так ловко, что удар пустобреху пришелся ниже пояса его же дрыном. Он кубарем укатился в кусты. Откуда посыпались сдавленные проклятия.

Ива, словно ждал именно этого сигнала, шустрым зайцем порскнул в подлесок. Каким-то одним движением. Только что сидел на возу, а в следующий миг уже слышался треск сучьев под его ногами где-то в густом кустарнике.

Хром успел подхватить дубину говорливого и выбросил ее против выпада ближайшего громилы. Топор с глухим стуком врубился в дерево. Головорез рубил молодецки, двумя руками, а староста отбивался одной. Дрын бухнулся на землю. Но и тать, тот самый, у которого за пояс был заткнут нож, потерял равновесие. А староста довольно резво для калеки крутнулся на месте, уворачиваясь от выпада третьего разбойника, схватил его за шею со спины и грянул затылком о телегу. Набежавшему четвертому удальцу он наподдал сапогом в коленку. Перехватил его топор и двинул обухом в лоб хозяину свинокола. Тот мешком ухнул на землю. Грузно и без единого всхлипа. Последнему из лихой четверки Хром бахнул кулаком в нос. Звук был такой, словно полено хрястнулось о мокрое белье.

Кутька будто пустил корни в телегу. Двинуться не мог. Зато моргнуть успел три раза. За это время распрощался с жизнью, ужаснулся лютой смерти – и понял, что всё уже позади. Из столбняка вывела кукушка. Именно в этот миг она перестала нудить.

- Что, сильно перетрухнул?

В другой ситуации Кутька, конечно, хмыкнул бы бодренько и тоном повидавшего виды мужика заявил, что бояться-то и нечего было. Но на этот раз храбриться не хотелось совсем.

- Эт ничо, - уверил голова. – Главное, выкрутились. А ты молодец, в лес не прыснул. Не пикнул даже. В отличие от братца твоего…

- Да я не успел… И не брат он мне! Бегать за ним не стану.

Хром пожал плечами.

- И не надо. Может, так оно и к лучшему. Спокойнее доедем. Да и ему будет наука, как героя из себя строить. Пусть теперь объяснит огнищанину, как своих бросил, воин бравый.

Говоря это, староста деловито обшаривал одежку душегубов. Хотя чем можно было у них поживиться?

- Дядька Хром, - голос Кутьки никак не хотел слушаться – то сипел, то хрипел, то вовсе пропадал до еле слышного шепота. – Ты этих всех, что… Того?...

- Нет. Очухаются, бесова сыть. Не сразу, конечно. Ну, так оно даже к лучшему: передумают этаким чертовым делом заниматься. Вот тебе, кстати, и пример.

- Чего?

- Того, что это такое – с помощью малой крови избежать большой. Милосердная, язви её в корень, война.

- Да причём тут война? Как я понял, они ж именно тебя искали. Знаешь их?

- Нет. Зато догадываюсь, кто их мог послать.

3. Медальон под рясой

Первое, что Яков видел, просыпаясь, - бурую медвежью шкуру, что висела на противоположной стене. На двери подрагивал солнечный зайчик, будто готовясь пустится в пляс по светелке и приглашая последовать своему примеру. Хотя плясать шаловливому солнечному отблеску было особенно негде. Впрочем, в квартирке-студии, что полагалась ему, как молодому специалисту, приходилось мириться с условиями гораздо более скромными.

Зато, разумеется, куда более удобными.

Яков потянулся, зевнул, развел руки и выгнул грудь колесом. Хотя… Каким там колесом. Тонкие куриные кости никто бы не назвал богатырскими. Нос большой и какой-то розоватый, жиденькая чёрная бороденка, разросшаяся в отсутствие триммера, несолидно курчавилась в разные стороны.

С надеждой он посмотрел на лавку, будто в её силах было напасть на него, схватить и силой заставить уснуть. Не ортопедический матрас, конечно, но…

Опыт показывал, что ничем хорошим такая затея не обернётся.

«Отец Никодим» не поленится сходить во двор, к колодцу, в котором вода была особенно холодна. Притащит, не надорвется, целое ведро и все до капельки выльет на голову.

По коридору, словно призванные его мыслями, затопали требовательные шаги. Дверь, распахнувшись, глухо стукнулась в стенку. На пороге стоял крепко сбитый человек в черной рясе. Всклокоченные волосы когда-то были пострижены в кружок, на лбу собрались в пучок бороздки морщинок. Так, как если бы их носитель сейчас страдал от головной боли. Светлые глаза с неряшливо налитыми кровью белками по-хозяйски обшарили все закутки мыслей Яшки.

Никодим. Именно так он и представился при первой их встрече. Ещё там. В «реале». Настоящее имя раскрывать не полагалось. Во избежание прокола.

- Да ты, сын мой, смотрю, упырем скоро станешь, - в надтреснутом голосе не было и тени насмешки.

- С чего… отче? – Что поделать, по легенде они находились здесь в статусе духовных особ. Служителей чужой, заморской веры. Не скажешь ведь туземцам, что на самом деле прибыли из очень далёкого будущего. А так – хоть и оставались чужаками, но чужаками хотя бы понятными. Никодим настаивал на обращении друг к другу, как к настоящим церковникам. Всегда и везде. Даже если рядом никого не было.

«Правило, которое вошло в привычку, никогда не подведёт».

Впрочем, о правиле, которое вошло в собственную привычку – хлестать всё то, что теоретически может гореть – он, похоже, задумывался редко.

- Как же еще это понимать? Глаза красные, волосы всклокочены, морда мятая. Сколько ж тебе нужно часов, чтоб выспаться и нормально выглядеть? Что поделаешь, тут до полудня, как ты привык, спать не принято.

Менторский тон солдафона раздражал. Так и подмывало спросить: не про своё ли ты отражение в зеркале сейчас речь ведёшь? Потому что вид Никодим имел такой, будто спал вниз головой в бочке с медовухой.

Вполне вероятно, кстати, что так оно и было.

- Ладно, собирайся. Встреча у нас назначена.

- Опять?! Снова ведь просижу левым пассажиром…

Никодим так ткнул Якова пальцем в грудь, что тот едва не свалился на пол.

- Сколько раз повторять?! – прошипел он. – Забудь слова, которых в этом мире быть не может. Ты ж умный. Учёный. А фантазии заменить их не хватает что ли?! Какой нахрен «пассажир»?! Сказал – идёшь со мной, значит, идёшь со мной. Слушаешь и запоминаешь. Я во всех этих исторических делах не сильно большой знаток. Могу что-нибудь не понять. Или напутать. Пригодишься.

ХХХ

К древнему Киеву привыкнуть Яков не мог. Хоть и пробыли здесь уже не одну неделю, никак не получалось воспринимать это место всерьез. Городом оно могло зваться исключительно теоретически. Вставать в очередь на ПМЖ в этой слабо функциональной клоаке он бы не стал.

Никодим бодро шагал широченной поступью по бревнам деревянной мостовой, скрипучим и пахнущим опилом и смолой. Яшка семенил следом, изредка бросая взоры на убранство двух, а то и трехповерховых теремов, которые в этой части стольного града преданно обступили княжий детинец.

Купеческую слободу миновали быстро. Свернули направо и уже через десяток шагов вышли на рыночную площадь. Прошли по самому ее краю. Сунуться в середку означало растерять уйму времени. Даже несмотря на то, что привычной толчеи пока не наблюдалось.

Яков знал, когда здесь станет совсем не протолкнуться. День опоясывания сына местного Светлого князя мечом был назначен на исход лета. После этого государственного торжества у мальчишки официально заканчивалось детство, и он переселялся из женской половины княжьих хором в мужские. Становился официальным наследником. А это - праздник и гуляние.

Но пока торг жил привычными буднями.

Торговец рыбой прикатил на телеге со свежим, поутру добытым уловом. Возок приткнул по соседству со скорняком. Кожевенных дел мастеру это явление удовольствия доставило не много. В пользу этого предположения говорили неодобрительный взор, сморщенный нос и тихо оброненное словцо.

- Эт ничо, - ответил громко рыбак. – Терпимо ишшо. Вон, у пекаря перед лавкой телега с навозом перевернулась.

- Да у меня сейчас все кожи рыбой провоняют!

- Рыба – пахнет. Воняет – хлеб. У того пекаря. Причём, говном. А это, неча даже спорить, куда как хлеще.

В некотором отдалении от кремля дома переставали пытаться выглядеть нарядными. Правда, и совсем уж халуп видно не было. Дорогу от домов по обе ее стороны отделяли канавы. Скорее всего, по замыслу архитектора они должны были стать сточными. Чтобы и все нечистоты, и дождевую воду вместе с талым снегом поток нес за городскую черту. Потока, конечно, не получилось. А потому вода в канавах зеленела застоявшаяся, а по вечерам радовала округу лягушачьим многоголосьем. Пахло от нее совсем не морским бризом.

Хотя, конечно, лучше, чем от Никодима.

В харчевне их появлению подивился не только шинкарь, а также все случившиеся по раннему времени посетители. На заморских богомольцев в таком не подходящем для них месте таращились дружно и старательно. Их, как всем было известно, приволокла в стольный град княгиня-мать, принявшая заморскую веру. Далеко не все это решение августейшей родительницы поддерживали. Потому, чтобы не мозолить глаза, Яков с Никодимом уселись в самый дальний угол. «Духовный отец» обмел широким рукавом рясы стол, хотя в такой ранний час накрошить здесь еще никто не успел.

И тут же потребовал медовухи.

Расположился Никодим лицом к двери, а Яшка боком к окну. Что было не особенно удобно: солнце лупило задорным утренним светом прямо в глаз. Вероятно, именно поэтому он и прозевал тот момент, когда к ним присоединился ещё один алчущий завтрака человек. Прямо перед носом Якова в стол с глухим тяжелым стуком воткнулся тесак с резной рукоятью. «Монашек» вздрогнул и, как самая распоследняя черепаха, втянул голову в плечи. На лавку рядом опустился высокий и широкий «абориген» в необъятных шароварах, грубой полотняной рубахе и волчьей безрукавке. Лысый, но с длинным чубом. Бороды против местных обычаев не носил, выскабливая подбородок на ромейский манер. Правда, не часто. Мылся скорее всего ещё реже.

- Хозяин! Пива мне. И мяса. С кровью. Здрав будь, поп.

- И тебе поздорову, Сыч. От пива-то с утра не вспучит?

- От тебя ж не пучит. Хотя несёт от тебя посильнее. Что нового? Боярин Клин Ратиборыч кланяться велит. Срок, говорит, истекает. Так что гляди, скоро помочь уж не смогёт. Просил не сильно серчать, но сам понимаешь, уговор есть уговор. Одна просьба. В строго отведённый срок.

Он наклонился над столом и растянул волчий оскал довольно паскудной на вид улыбки:

- Тем более, что скоро все эти тайны станут никому не интересны. И он не будет больше единственным княжьим ближником, повесившим на шею ваш крест.

Никодим улыбнулся почти что приветливо. Развел руками и хлопнул ими себя по коленям. Кот под соседней лавкой, задравший кверху заднюю лапу и увлеченно лизавший зад, на миг прервал своё занятие. Исподлобья взглянул на источник резкого звука, широко разинул пасть, облизнул усы и вернулся к прерванным банным мероприятиям.

- Нож можешь убрать. Ты его для куражу в стол постоянно втыкаешь? Хозяину своему можешь передать – я успел найти то, чем можно его озадачить.

- Видать, взаправду нашел, - оскалил Сыч в широкой улыбке крупные как у коня зубы. - Эк ты заговорил не по-вашенски, не по-поповски. Ну чё, выкладывай.

Никодим и правда выложил. Выудил откуда-то из запазухи блекло сверкнувшую на солнце вещицу и положил её на стол. Даже Яков знал, что этот такое. Военный медальон. С рядами каких-то цифр. Он неверяще посмотрел на куратора. Человека, который, чтобы не проколоться в этом мире, даже настоящее своё имя не раскрывал. Никому вообще. И это вообще никак не вязалось с тем, как спокойно бухнул он на стол явно не средневековый артефакт.

Никодим в сторону юного коллеги даже бровью не повёл. Упёр мутный взор в лысого. И кажется, увидел в его глазах нужную реакцию.

- Знакомая вещица, да?

- Где взял?

- Недооцениваешь длину рук церкви.

Сказано это было с такой важностью, будто Никодим в самом деле имел к церкви хоть какое-то отношение.

Сыч растянул губы в недоброй улыбке.

- И что ж ты хочешь вызнать?

- То, чего пока не знаю. А знаю я пока лишь одно: если эта побрякушка на цепочке лежит сейчас меж нами на столе, а не висит на шее её обладателя, объяснение сему может быть только одно: его нет в живых. И мне нужно узнать, что с ним случилось. Где, как и почему.

- Предлагаешь сунуть нос в тайные княжьи дела?

- Ты ж сам хвалился, что боярин – княжий ближник. Может, для него они не такие уж и тайные. А если нет… Что ж. Это – то единственное, что может пойти в счёт покрытия его долга.

Сыч недобро поднялся, нависнув над столом, прорычал что-то по поводу вражин в бабьих платьях, зыркнул в глаза Никодиму, бросил недобрый взгляд на медальон, потом на скукожившегося Яшку. И рванул к выходу, едва не перевернув лавку. Громко хлопнул дверью. Никодим проводил его хмурым взглядом и только после этого обратил внимание на «монашка».

- Что? – недоумённо уставился в ответ Яшка. – Не думаю, что в этом разговоре что-то могло ускользнуть от Вашего, святой отец, внимания. То есть Вы снова прогнали меня через этот посёлок недогородского типа безо всякой надобности.

- Не ной. Как это – без надобности? Вот, позавтракай. Угощаю.

Он допил свой утренний аперитив, сгрёб со стола медальон. Бросил вместо него местную монету с такой чеканкой, будто заготовку для неё лепили в детском садике.

- Чей это опознавательный номер? Ведь такие медальоны не просто так штампуют.

- Давай-ка ты не будешь задавать лишних вопросов. Всему своё время. Сейчас время завтракать.

- Будто кто-то оставляет мне на это время, - проворчал Яков. Впрочем, отказываться от трапезы он не стал.

Кот с мяуканьем бывалого попрошайки потерся под столом о его ногу.

4. Княжья грамота

Белоозеро высилось башенками и нарядными маковками теремов высоко над пашнями и перелесками. Выстроили его на крутом холме, пологая сторона которого сбегала широкой дорогой от ворот прямо под ноги путникам. С другой стороны склон обрывался песчаным откосом в тихую озерную гладь. Город окружили аккуратные поля. Вдали, в окружении пашен, гордым хозяином высился ветряк. За ним пристроилась маленькая весь. Стена града не имела ничего общего с деревенским частоколом. Сложена она была из огромных лесин, стояла на высоченной насыпи. И чтобы посмотреть на ее верхушку, приходилось задирать голову. Распахнутые створки ворот надежно вросли в придорожную пыль. Видно, запирать их не входило в здешние обычаи.

Кутька с Хромом подкатили к откровенно скучавшим стражам. Оба, втиснутые в потертые кожаные доспехи, даже не взглянули на селян. Копья с массивными древками прислонили к стене. Под ними же на земле лежали круглые щиты, обитые кожей и железными бляхами. Здесь же валялись и шлемы. Пока Кутька пожирал глазами разложенную амуницию, Хром рассчитался за проезд с седым сборщиком податей. Вид у того был донельзя усталый и невыспавшийся. Но сдачу отсчитал верно и споро.

- Мил человек, не подскажешь, к воеводе как проехать?

- Проезжай.

Голос сборщика податей оказался под стать облику. Бесцветным. И на вопрос он, похоже, не обратил никакого внимания.

- Мне бы встретиться с ним. Очень нужно.

- Не задерживаемся.

Хром досадливо мотнул головой и хотел уж было тронуться с места.

- Нечего делать больше воеводе, как с каждым пахарем совет держать, - решил напоследок схохмить один из стражников. Он крякнул, усмехнулся, и сплюнул под ноги хромовой коняги. Разговор сильного со слабым. Обычное дело. Увечный и не подумал обратить внимание на его слова. С постным лицом дернул вожжи, и лошадь тронулась с места.

- Этот пахарь больше твоего навоевал.

Вообще-то Кутька в городе был в первый раз. Потому сильно робел. И уж конечно у него даже в мыслях не было перечить вооруженным людям. Кто же знал, что в тот самый миг, когда он решит пробурчать себе под нос эти слова, вокруг вдруг установится тишина. Как по уговору, смолк людской гомон. И даже вороны, суетливо кружившие над маковками стрелен и оглашавшие окрестности назойливым карканьем, именно в этот миг умолкли, рассевшись на крышах домов.

Так что яростный шепот услышали все вокруг.

Боров в латах - тоже.

- Ах ты, сучий выкормыш!

Стражник с коротким замахом двинул мальцу по затылку.

Может, и не таким уж сильным получился удар, но слетел с повозки Кутька стремглав. По дороге к земле задел носом оглоблю, крепко ударился лбом об утрамбованную землю.

Повисшую вокруг гробовую тишину разорвало хлопанье крыльев сорвавшегося с крыши воронья.

Не то, чтобы Кутька ни разу не получал по сопатке. Бывало всякое, не девка ж красная. И все равно стало до смерти обидно. Вот тебе и надежная защита у стен безопасного града. Молча вытер нос. Про себя отметил, что хоть зубы целы остались. Молча влез обратно на облучок, и, опустив голову, совсем уж изготовился ехать дальше. Но колымага не тронулась с места. Сзади раздались недовольные голоса: мол, едешь в город – трогай, неча сопли жевать. Нет – отворачивай, не мешайся.

- Не задерживаемся, - продолжил тусклый бубнеж сборщик податей.

- Ты, мил человек, зачем это сделал?

Стражник оглянулся на напарника. Мало ли, вдруг это к нему обратился безрукий? Но собрат по оружию медленно перевел взгляд с калеки на соратника и растеряно пожал плечами.

Тогда кутькин обидчик взъярился. Тем более, что все взоры вокруг обратились на него. Караульный у городских ворот – сиречь представитель власти. А власти терпеть насмешки и тем более оскорбления от подлого сословия не должно.

- Это ты мне, что ли?

Это потом свидетели долго спорили промеж собой, доказывая, как вышло у безрукого усмирить наступательный пыл дружинного человека. Сходились в одном – тучный стражник так и не коснулся калеки. Зато сам мгновенно успокоился в пыли.

Увечный как ни в чем ни бывало плюхнулся на место возницы. Коняга тронула с места, но сделала только один шаг.

Острие копья второго стражника остановилось всего в нескольких вершках от груди Хрома. В глазах второго гридня кипел гнев вперемешку со страхом.

- А ну, слезай!

Люди, до сей поры очень торопившиеся в город, мигом позабыли о своих неотложных делах. С телег всех как ветром сдуло. Теперь путники столпились полукругом.

- Послушай, мне очень нужно в город. Дело к воеводе.

- Еще слово, и Роду расскажешь про свое дело.

Народ вокруг загомонил. «Ткнет. Счас ткнет. Вона как руки трусятся».

Хром не стал доводить до греха. Аккуратно, чтобы не пугнуть стражника резким движением, вложил вожжи в руки обмершего Кутьки. Плавно спустился на землю. Спокойно посмотрел в глаза гридня, перевел взгляд на острие копья, повернул голову к сборщику податей.

- Сколько я должен за ущерб княжьему человеку?

- То решать не мне. Суд вершат посадник и воевода. По княжьей правде.

Хром усмехнулся. Над сомкнувшейся вокруг них толпой пронесся вздох то ли облегчения, то ли разочарования.

- Добро. К ним мне и надо. Куда править?

Староста уже обернулся было к телеге и протянул руку к вожжам.

И вдруг резко ее отдернул.

В серую доску облучка с глухим стуком врезалась отточенная полоса железа. Воткнутый мордой в пыль стражник решил, что его обида так просто сойти с рук калеке не должна. Поняв, что первый удар топора не причинил вертлявому крестьянину ни малейшего вреда, он с шумным выдохом сделал второй замах. Хром снова увернулся. А третий у гридня не получился. Здоровой рукой увечный накрыл кулак стражника, в котором торчала рукоять, и дернул её на себя, одновременно шагнув в сторону. Воин потерял равновесие и, чтобы во второй раз не грохнуться на колени, сделал шаг вперед. В тот же миг староста далекой лесной деревушки с уверенностью бывалого рубаки дернул руку стража в обратную сторону. Прицельно угодив тому топорищем его же оружия в лицо. Потом еще раз. Здоровяк, брякнув латами, бухнулся на задницу. Из носа на броню обильно полилась кровь. А Хром уже уворачивался от копья второго гридня. Короткий удар прошел мимо. Второго не было. Калека бросил топор рукоятью ему в лицо. К чести стражника, отреагировал он быстро, перехватив топорище обеими руками. Копье при этом пришлось выпустить. Как оказалось, именно этого Хром и ждал. Поймал падающее древко на увечную руку, направил в голову стражника тупым концом, ткнул в переносицу. Пока тот не опомнился и не принялся хвататься за другое оружие, сделал шаг назад и повторил выпад. Только на сей раз удар пришелся в живот. Кожаная броня не очень-то помогла. Скрючившись, гридень с глухим стоном повалился на бок.

Не обращая внимания на рокот толпы, Хром с видом беспечного грибника нагнулся над поверженным воем и вырвал из его скрюченных пальцев топор. Повернувшись, оттер плечом побелевшего как снег сборщика податей и свалил оружие в кучу у городских врат. Обернувшись, пожал плечами.

- Не хотел я, чтобы так оно все повернулось…

Гомон вокруг гулял, будто на ярмарке. Две бабы, стоявшие в нескольких шагах прямо напротив старосты, азартно лузгали семечки. Постреливая в сторону Хрома отнюдь не робкими взглядами, о чем-то по очереди нашептывали друг дружке.

- Чё там случилось-то? – крикнул нетерпеливый голос из задних рядов.

- Татя какого-то стражники изловили, - тут же поделился своими соображениями какой-то разговорчивый доброход. Хотя из-за спин даже макушки его видно не было. – Скрутили, повязали. Теперя на суд потащат. Повесят, наверно.

- Ну, так пусть быстрее там шевелятся. У меня молоко скиснет. Вот завсегда людям от этих делов ратных убыток один.

- Эттто что такое?!

Из городских ворот вышел крепкий человек. Беглым взором окинул поле боя. Был он в одной нательной рубахе навыпуск. Лысая макушка и густая черная борода создавали впечатление, будто голова на мощную шею насажена вверх ногами. За спиной неспешно ступали двое воинов в кольчужных рубахах.

Стражи, увидев новое действующее лицо, в меру сил поспешили подняться на ноги и даже вытянуться в струнку. Колесом при этом, правда, у них выпятилась животы. Кожа доспехов от внезапного хозяйского рвения жалобно заскрипела.

- Пшли с глаз моих, - тихо, но так, что услышали все вокруг, пророкотал бородач.

Только после этого нацелил взгляд на Хрома.

- То, что двоих оружных воев одной рукой ухайдокал, конечно, похвально.

Он перевел взгляд на красные сгустки в дорожной пыли. Потом снова посмотрел на Хрома.

- Только вот княжих людей трогать правда не велит. За это, уж не взыщи, придется тебе пред судом выйти. Сам пойдешь, али меня уложить попробуешь?

- Закон блюсти должно всем. Я себя выше правды не ставлю.

- Вот и ладушки.

Лысый обернулся к переминающимся за его спиной воям и бросил:

- Вы двое пока тут ворота покараульте.

После подошел к телеге и, крякнув, взгромоздился сбоку.

- Че стоим? Поехали.

ХХХ

- Да знаешь ли ты, собака бешеная, что с тобой сделать надобно?!

Посадник был зол. Что при его тучности выглядело особенно устрашающе. Когда на тебя сверху вниз гневливо взирает такой большой человечище, поневоле почувствуешь себя не в своей тарелке.

Тем более – Кутька.

Он в город-то попал в первый раз, а тут еще такое… На огромные крепостные стены смотрел во все глаза. Не в силах поверить, что такую громадину построили такие же, как он люди. Пока ехали, пару раз, зазевавшись, едва не сталкивался с другими повозками, за что с ног до головы был крыт тяжелой руганью. Многих слов из услышанного даже не знал. В конце концов Хром, видно убоявшись, что добираться до места будут до вечера, забрал у парня вожжи и править стал сам. Оно и к лучшему. Когда добрались до центральной части града, Кутька впал в великое изумление. Никак не мог уразуметь житель лесной веси, зачем люди строят себе такие немыслимо огромные дома. Два, а то и трехповерховые терема как будто спорили меж собой, чей хозяин богаче, знатнее и важнее. Свет мягко растекался по маковкам, вспыхивая в слюдяных оконцах и приветливо касаясь резных коньков на крышах.

Посадский терем, вопреки ожиданиям, оказался не самым большим домом Белоозера. Был он кряжист и суров, как старый воин. Показывая, что срубили его не для красоты, а ради надёжности. Взойдя по добротным, ни разу не скрипнувшим ступеням крыльца и миновав арку внушительных дверей, они оказались в просторных покоях. Солнечные лучи невесомыми лентами просачивались сквозь узкие бойницы. Свет тонул в развешанных на стенах шкурах медведей и волков, ощеривших пасти в страшном предсмертном оскале. В развешанных тут и там доспехах, мечах и секирах можно было рассмотреть свое отражение. Массивные резные столбы держали высокую кровлю. На возвышении стоял изрядных размеров трон.

Был бы он меньше, посадник бы в него, наверное, не влез.

- Что уставился, раб немытый?! – гудел, глядя на Хрома налитыми кровью глазами, посадник. Столь ранним гостям он был не шибко рад. Длиннополый синий кафтан, расшитый золочеными узорами, из-под которого выглядывали загнутые носки красных сапог, Кутьке показался нарядом сказочного царя.

- Да я тя батогами так прикажу попотчевать, что малец твой враз сиротой станет!

Староста перевел взгляд на лысого бородача. Он как был в выпущенной поверх шаровар рубахе, так и не подумал подпоясать ее. Хотя бы из приличия. Их глаза встретились. Никакой угрозы во взоре незнакомого воина не читалось. Только скрытое любопытство. Хром с легким вздохом полез за пазуху и принялся там с сосредоточенным видом что-то искать.

- Вши заели?

- Вот, - Хром протянул воину сверток. Посадник при этом резком движении вздрогнул. Лысый и бровью не повел.

- Надеюсь, не мзду мне суёшь?

- Нет надобности.

В кожаном пенале оказалась аккуратно свернутая грамота. Обернута она была дорогой бечевой, с конца которой свисал на шнурке сургуч. В полумраке посадник не мог разглядеть, что за знак на нем красовался. Зато лысый его увидел. Он удивленно вскинул брови и недоверчиво поднес печать к глазам.

- Ну что там? – нетерпеливо бросил посадник.

- Что, что… - задумчиво проговорил бородач, немного растеряно взглянув на Хрома. – Что. Княжий знак, вот что.

- Какой еще знак?!

- Отчётливый.

Толстяк неверящим взором смотрел на лысого, пока тот, читая грамоту, медленно шел к его возвышению.

- Н-да, - только и сказал воин, оторвав взгляд от свитка и передавая его посаднику.

- Что там еще?! – сановник нетерпеливо выхватил грамоту, впился в нее взглядом, стремительно пробежав глазами по строчкам. Потом изумленно уставился на Хрома. Тот непринужденно изучал изогнутые клинки восточной работы. Толстяк вернулся к грамоте, начал читать медленнее, переваривая каждое слово. Потом с растерянным видом вернул свиток бородачу.

- Ничего не понимаю.

- Я, думаешь, понимаю? Поясни нам, добрый человек, – протянул он грамоту обратно старосте.

- Так и понимайте, - Хром аккуратно свернул свиток, перетянул его бечевой, сунул в кожаный пенал и запихал обратно под рубаху. Лишь после этого вновь обратил внимание на нетерпеливо глядящего на него посадника. Было видно, что наместник вовсе не передумал выпороть поганца за дерзость, но теперь чего-то явно опасался.

- В грамоте сказано: « … оказывать человеку с сей грамотой и сиречь наделенного властью Светлого князя, всякую поддержку, какую бы он не затребовал».

- Всё так.

- Да какой прок Светлому от увечного смерда!?

- Значит, есть, - староста будто не обратил внимания ни на гнев наместника, ни на «смерда». – А если тебе ничего об этом деле не ведомо, значит, не возжелал князь посвящать абы кого в дела державные.

На несколько мгновений в горнице повисла тягучая, почти осязаемая тишина. Быстрее всех в ситуации разобрался лысый.

- И какая поддержка тебе требуется?

- Оружная.

- Извини, дорогой ты наш воин, но рать под твою руку снарядить не могу, - посадник деловито скрестил руки на груди. – На свиней латы не налазят.

Хром шутку не оценил.

- Как звать вас, уважаемые?

- Воевода Перстень, - бросил лысый.

- Фрол Силыч люди кличут, - гордо подбоченившись, ответил наместник.

- Понятно, - кивнул калека, на важность момента не обратив ни малейшего внимания. – А меня Хром зовут. В княжьей дружине так нарекли. Хромой потому что. На одну руку, - для убедительности он кивнул на свой левый обрубок. – Слыхал, может?

Посадник мгновенно сник. По тому, как его лицо сделалось серым, стало ясно: имя ему знакомо.

- Ты хочешь, чтобы я отдал под твоё начало свою дружину? – уточнил лысый воевода. Видно было, что и не подумает отдать.

- Нет. Для дела хватит полусотни. Только надёжных.

- Добро. Отберу. Но и у меня условие. Иду вместе с вами. Не в моих правилах доверять первым встречным. А ты даже с княжьей грамоткой остаешься именно таковым. Добро, коль князю службу сослужим, а если что не так, - он развел руками и кротко улыбнулся, сохранив, однако, при этом стальной блеск в глазах, - не взыщи.

Хром кивнул, развернулся и пошагал к выходу. На ходу жестом дал понять Кутьке, чтобы следовал за ним. Тот, поспешно раскланявшись, с облегчением бросился следом.

- Что, сильно напужался? – пряча улыбку в бороде, спросил Хром. Совсем прежний Хром, про которого ни в жизнь не подумаешь, что он – важный княжий человек. – Дальше только хуже будет.

- А почему про меня ничего не сказал? Мы ж сюда вроде как меня судить ехали...

- Подумалось мне, успеется ещё, - пожал плечами староста. - Посерьёзнее дела появились.

Воевода и посадник смотрели вслед селянам. Перед тем, как пойти за ними, Перстень почти неслышно спросил:

- Откуда его знаешь?

- Не первый день живу, - посадник, глядя на удаляющегося Хрома, испытал только облегчение. В голос вернулись привычные властные нотки. – Как не запомнить человека, который при всех боярах да воеводах Светлому князю по морде кулачищем заехал.

5. Тёмные дела

Паства в стольном Киеве была невелика. Знатная, богатая – да. Но очень малочисленная. Княгиня-мать, да ближнее её окружение. Хотя и поговаривали, что в полку христиан прибыло и за счёт некоторых воевод да бояр князя Святослава. А самое главное – но об этом вообще не принято было говорить даже шёпотом – Ольга поспешила тайно окрестить и своего внука Ярополка, который по малолетству ещё жил на женской половине княжьих хором.

Никодим, откровенно говоря, не особенно разбирался в воззрениях аборигенов на Отца, Сына и Святого духа. И не собирался вникать. А потому проводить время с византийским послом не любил. И в чём точно он не нуждался, так это в проповедях. К которым скатывалась каждая беседа с Василием. Будто это он был служителем церкви, а не наоборот.

Собственно, не был им и Никодим. Кроме как по легенде. Но кто ж об этом знал?

А всего-то надо было проверить слова Сыча о крещении Клина Ратиборыча. Но, разумеется, старик не мог не поинтересоваться, для благих ли дел требуется Никодиму таковое знание.

- Для благих. Прямо вот для максимально полезных.

- Но поведать мне о них ты отчего-то не можешь.

- Точно.

- Все зависит от того, что ты подразумеваешь под словом «полезно», - посол вздохнул, помолчал, задержал взгляд на иконах в красном углу. - И от того, какое оно для тебя имеет значение. Учитывая твой… хм… образ жизни. И рацион. Я знавал одного сапожника, который искренне верил, что нельзя обманывать людей, которым делаешь обувь. Поэтому сапоги его славились прочностью, а сандалии не знали износа. Со временем чуть ли не все жители города стали ходить именно в его мастерскую, напрочь позабыв об остальных. Получилось, что, не желая подводить своих заказчиков, он здорово подвел товарищей по ремеслу. Как, по-твоему, он все делал правильно?

- Выходит, что так, - нетепеливо кивнул Никодим.

- Но я не рассказал историю до конца. Другие мастера созвали совет цеха и порешили выгнать чересчур прилежного мастера из города. Чтобы знал, как это нехорошо – подводить своих. В итоге он вынужден был все бросить и убраться, пустив свою семью по миру. Так нужна ли была эта честность его детям, которые из сытых и озорных сорванцов в одночасье превратились в оборванных голодранцев?

- Наверное, нет, - с предельно скучающим видом согласился Никодим.

- Разве? С каких это пор честность стала пороком? А как в таких случаях требует себя вести святое писание, помнишь?

- Это в том месте, где говорится, что Господь не бросит в беде детей своих? Нужно только блюсти данные им законы и быть твердым в своей вере?

Василий удовлетворенно провел рукой по седой окладистой бороде и обнадеживающе улыбнулся.

- Это – не пустые слова, - веско сказал он. – Сам посуди, что было бы, если бы цех сапожников не сделал из своего добросовестного мастера белую ворону, а, напротив, решил следовать его примеру – работать лучше и не обманывать своих покупателей. От этого выиграли бы все. Понимаешь?

- Конечно! Нужно быть твердым в своей вере и честным по отношению к себе и своим ближним. Ну, так что с моим вопросом?

- Всё верно, - широко улыбнулся Василий, будто и не замечая вопроса. – Но это не всё. Второй урок таков: святое писание вовсе не набор бездушных предписаний. Господь в мудрости своей поделился с нами тем, каким должен быть жизненный уклад людей, что надо делать, чтобы на землю снизошло царствие небесное. А нужно-то совсем немного – лишь соблюдать заповеди, которые он нам даровал. Тем более, их не так уж и много. Господь заботится о каждом из нас, мы же должны следовать его заветам и верить. Как преданный пес должен верить своему хозяину. Собака может удивляться и не понимать – почему господин не разрешает ему принимать пищу из чужих рук? Ведь она так аппетитно выглядит и пахнет, что невозможно представить, какой от нее может быть вред? Скудному уму животного не понять глубины человеческих помыслов. Как и нам – божьих. Давай представим двух собак, одна из которых поверила хозяину, и не стала принимать еду от незнакомца, переступив через свое желание, а другая подумала, что и сама знает, как ей надо поступать, и угостилась запретным плодом. А еда оказалась отравленной… - Владыка развел руками. – Хозяин учил ее не доверять чужакам не потому, что решил зачем-то ограничить ее свободу или просто показать, кто в доме главный. Он заботился о ней, понимала она его помыслы, или нет.

Никодим тяжело вздохнул. Походило на то, что ответ ему предстояло искать в другом месте.

- Вижу, ты все понял, - кивнул митрополит. – Хорошо. А теперь ступай. Хотя… постой. Ничего не хочешь мне рассказать?

- Я? – хмыкнул широкоплечий черноризец. - Вообще-то я сюда пришёл как раз для того, чтобы кое-что узнать...

- У вас с отроком Яковом всё в порядке? – судя по тому, как упорно Василий игнорировал вопрос, ответа он давать не собирался. - Куда-то отлучаетесь постоянно. Странно, что обретаемся под одним кровом, а я о вас почти ничего не знаю.

- Но ведь в подорожных грамотах, что мы предоставили…

- Да-да, - отмахнулся старец. – Читал, знаю. С грамотами и рекомендациями всё в порядке. И всё же… Не стоит единоверцам скрытничать друг от дружки. Так что если что, всегда знай – я готов оказать любую помощь.

- Ну, да. Конечно. Как раз это-то я уже понял.

ХХХ

Помощник гордо именовал себя «аналитиком». Видимо, дитя мессенджеров было убеждено, что здесь, как и в «реале», красивым словом можно заслониться от настоящей работы. Вот и сейчас он ждал во дворе, лениво поглядывая по сторонам. Даже в сгущающихся сумерках было видно, что как раз-таки ему проповедь о вреде праздности ничуть не помешает.

- Что хотел посол? - тон здорово иллюстрировал, насколько Якову фиолетово услышать ответ.

- Как всегда. Прочитать проповедь. И как бы между делом закинуть удочки по поводу наших тут дел.

«Монашек» хмыкнул. И, гадёныш, посмотрел свысока. Осуждающе.

- Может, потому, что не привык видеть духовную особу, от которой всегда несёт перегаром?

- Ещё раз попытаешься меня поучить, и он увидит монашка со свёрнутым носом.

- О! Шаолиньский воин-монах гневаться изволит. И чем же я вызвал немилость? - язвительный тон Якова мог прожечь дыру в любом пищеводе. А Никодима и без того слегка мутило.

- Толку от тебя нет.

- А от Вас его много? Решили геройски уничтожить здесь весь алкоголь? Чтобы потомки о нём ничего не узнали и выросли в здоровых и трезвых людей?

- В таких, как ты? Нет уж, спасибо. С такими обмороками точно страну просрём.

- Сомневаюсь. С такими как Вы не просрали ж как-то до сих пор. Я вообще не понимаю, кому пришло в голову брать человека с такими… привычками… на такое ответственное дело.

- Может, потому, что других идиотов не нашлось? Из тех, кто имел бы нужный боевой опыт.

- А у Вас он нужный, да? Богатый и наверняка жутко трагический. То есть, перед нами – стереотипный герой боевиков? Который ввиду надломленной психики ушёл со службы, до сих пор ему снятся кошмары, и свою утрату – а заодно и совесть – заливает спиртом.

Чего добивается этот сутулый хмырь, было совершенно не понятно. Может, любит, когда его бьют. Кто их разберёт.

- Не угадал. В моём случае обратная последовательность. Надеюсь, это не оскорбляет тонких чувств знатока книжных героев?

- Оскорбляет.

На пару мгновений меж ними повисла тишина.

- Я правильно тебя понял, сын мой? – Никодим постарался, чтобы его улыбка выглядела как можно более плотоядной. – Ты сейчас сказал, что я с ответственной миссией только то и смогу, что завалить её? Отлично. Тогда у меня не остаётся другого выхода, кроме как перепоручить её тебе.

- Ага, конечно. Проблем у меня больше других нет, как в туземных вопросах вариться. Дикари отдельно – люди и наука отдельно. В моём договоре чётко прописано. В Ваше поле деятельности макаться не собираюсь…

Рассуждения Якова Никодим прервал коротким и не очень заметным, зато от души выданным тычком в живот. Аналитик охнул и согнулся пополам.

- Вот что, сын мой, - тихо заговорил «священник», чтобы со стороны могло показаться, будто участливо справляется о внезапно пошатнувшемся здоровье. – Будет неплохо, если ты залезешь хоть в какое-то поле деятельности. И пока главный в нашем походе по уставу я, то и делать ты будешь то, что я сказал. Понятно? Понятно. Ещё раз тебе напомню: слова типа психика, спирт, алкоголь, боевик, Шаолинь – по-прежнему под запретом. Мы их не можем знать, - Никодим огляделся по сторонам. - Теперь о нашем деле, раз уж ты решил с ним разобраться. Утренний разговор с уважаемым человеком боярина Клина помнишь? Так вот он назначил встречу. И мне кажется, настало, наконец, время выйти на авансцену моему учёному и донельзя ответственному напарнику. Сыча ты знаешь, он тебя тоже…

- Но…как? – запротестовал Яков. Перспектива прогуляться по стародавним ночным киевским улочкам вообще не радовала. – Я простой научный сотрудник. И командирован сюда вовсе не для того, чтобы с туземцами отношения налаживать.

- Ты понятия не имеешь, зачем на самом деле ты сюда командирован. В отличие от меня. Именно поэтому меня назначили старшим. Помнишь ведь этот пункт в инструкции? Ты же любишь следовать инструкциям? Вот и следуй.

- Да как так? – чуть не взмолился «послушник». – То «не задавай лишних вопросов, иначе вынужден буду от тебя избавиться», то «ступай на встречу с явным головорезом по тому самому делу, по которому нельзя задавать лишних вопросов».

- Хорошо. Обрисовать дело в общих чертах могу. При дворе киевского князя Святослава находился наш человек. Присматривал тут… за всем. Но однажды он исчез. Вроде бы что-то раскопал – и испарился. Что от него осталось, так только опознавательный медальон. Таких у каждого активного бойца два. Один он оставляет на месте последнего своего нахождения перед тем, как пойти на дело. Вот он и попал к нам в руки. И теперь нужно выяснить, что это было за дело такое.

- Что за чушь? Мы – из будущего. Это само по себе это даёт нам возможность узнать, что произошло в прошлом, не прибегая к детективным методам. Просто переместиться раньше во времени…

- Это тебе, что – метро? Есть точка входа, с определённым местом и временем, и точка выхода. Переместиться в прошлое и обратно из прошлого можно только из них. Если человек не вернулся обратно, значит, с ним что-то произошло. И точка входа автоматически схлапывается. А по протоколу в следующее окно направляется группа спасения из офицера подразделения специальных операций и научного консультанта – выяснять, что произошло. Сразу высылается. На просчёты времени нет: пока они будут готовиться, из-за аварийной ситуации в прошлом уже могут покатиться необратимые изменения в будущем.

- Есть ещё вариант. Агент попросту захотел остаться здесь. Раствориться, - правда, в таком случае, по мнению Якова, он был клиническим идиотом.

- В медальоне встроен маяк. Тревожная кнопка. Которая начинает «пищать» лишь в том случае, когда теряется связь с первым медальоном. Её функция – просто послать сигнал: что-то случилось. Ни на какой другой вопрос ответ дать она не может.

- Что за чушь? Мы научились прыгать во времени, но не можем засечь местонахождение первичного «маячка»?

- Можем. Если его сигнал не начинает экранировать толща воды. Или земли. Или камня. Мне продолжать накидывать варианты? Просто дело, видишь ли, в том, что мы научились прыгать во времени, но пока не успели понатыкать в средневековье тысячи вышек для передачи стабильного сигнала и максимально оперативного его отслеживания. Додумались только до запасного варианта в аварийной ситуации – второго медальона. Он сработал – мы прибыли. Что делать и куда метаться, решать придётся самостоятельно.

- И что, нет никакого аварийного протокола… , то есть, запасного выхода?

- Есть, конечно. И ты его даже видел.

- Тот сундук, что где-то спрятали по дороге?

- Точно. Но пока до него дело не дошло. И хорошо, если не дойдёт. Эта штука для того, чтобы разрубать узлы, и а не распутывать. И в данном случае нам не поможет.

Но Яков всё равно сомневался. Пусть перспектива получить от «отца Никодима» очередной хук не была пределом мечтаний. Но смерти, которая таилась в каждой тени любой из подворотен стольного мухосранска, аналитик боялся куда сильнее.

- Это, конечно, всего лишь вероятность, но вдруг выяснится, что кто-то хочет подшаманить прошлое под свои нужды? – Никодим обхватил одной рукой Яшку за плечи и принялся подталкивать его к воротам детинца, внутри которого и притулилось христианское подворье. – Именно для того, чтобы пресечь подобную попытку, мы тут и оказались.

По вечернему времени ворота были заперты. По обе стороны арки в выемках на стене чадили и плевались искрами факелы. В их трепещущем свете гридни из младшей дружины, замершие в карауле, казались стражами подземного царства. Оба без особого удовольствия глядели на подошедших служителей заморского бога. Из тени отделился еще один. Изрытое оспинами лицо неохотно прятала редкая борода. Поверх рубахи напялен кожаный доспех. Видимо, из местного военного сословия. Он остановился и вопросительно уставился на Никодима. Тот чуть заметно кивнул и перевел взгляд на «послушника».

- Вот, - он кивнул в сторону подошедшего, - даю тебе провожатого. Проводит тебя куда надо – и обратно. Тебе нужно будет узнать у верного человечка, что он раскопал про наше с тобой дело, да потом пересказать всё мне. Надеюсь, не слишком лёгкая миссия для ответственного аналитика?

Один из стражников нехотя прислонил копье к стене, сдвинулся в тень от нависшего над аркой заборала. В темноте что-то лязгнуло, грохнуло, и малые ворота с низким скрипом отворились.

ХХХ

Под ногами сочно чавкала грязь, с какой-то голодной жадностью стараясь сорвать обувь. Давно остались позади сытые кварталы. Здесь же не пахло той хозяйской основательностью, которую так любили гордо выпячивать богачи. Хмурые хибарки, опоясанные незатейливыми оградками. Хлипкие заборы чуть заметно покачивались под порывами слабого вечернего ветерка. А может от тщетного старания удержать внутри подворья хоть какой-то достаток.

Никодим, конечно, и не думал бросать жертву нездорового фастфуда – как гастрономического, так и ментального - одного в средневековом городе. Он тенью следовал за крадущейся парочкой, стараясь не выпускать её из поля зрения ни на миг.

«Аналитик» поминутно озирался по сторонам, даже не пытаясь скрыть панические настроения. Он вздрогнул все телом и с перепугу цапнул за рукав провожатого, когда, почуяв приближение чужаков, вдруг залилась лаем собака. Кот, примостившийся на поленнице, сложенной вдоль забора, поджал уши, разинул пасть, недовольно зашипел. Соскочил с насиженного места и скрылся в густой траве.

- Тьфу ты, нелегкая, - не хуже кота фыркнул «гид», поплевал через плечо и постучал по дереву забора. Чем привел бесновавшуюся за ним собаку в еще большее исступление.

Наконец, они подобрались к нужному перекрестку. Узенький проулочек упирался в наезженную дорогу. Никодим знал, что справа колея вбегала в широкий двор, огороженный низким плетнем. За ним угадывались очертания крытых повозок и простых, как стол крестьянина, телег. А меж подводами потрескивали костерки тех гостей стольного града, кому в корчме не хватило места. Или денег - заплатить за ночлег. Число таковых ночлежек под открытым небом с приближением дня «обвязывания мечом» княжича будет только расти.

Корчма, где условились встретиться с Сычом, была с другой стороны проулка.

- Жди тут и не высовывайся, - прошептал провожатый так, что даже Никодим в отдалении чётко услышал каждое слово – Здесь с твоим черным сарафаном тебя вряд ли кто увидит. Если все будет в порядке, позову.

- Постой! Мы так не договаривались, - захлебываясь в панике, шепотом затараторил «служка». – Уговор был – ты меня сопровождаешь до места и обратно!

- С тобой никакого уговора у меня не было. Мне сказано доставить тебя сюда, дождаться нужного человечка. Свести вас. Но особая просьба, – он приблизил лицо вплотную к Яшкиному и заговорил прерывистым шепотом, - чтобы все было тихо. Смекаешь? Мне до одного места ваши делишки. Но если сказано, чтобы без шума, значит, так и будет.

Рябой стрельнул вокруг наметанным воровским взглядом и пошагал в сторону шумного и ярко освещенного дома с просторным крыльцом. Не слишком грубо, но твердо оттёр плечом двух гуляк в потрепанных зипунах, поднялся по ступеням.

Яков же присел. Прямо на землю. Не отвечающую санитарно-гигиеническим нормам. То ли от отчаяния, то ли от страха. Поди разбери этих детей интернета.

Он долго смотрел на колышущуюся волнами траву. Словно юркий ручеек нес свою темную стремнину куда-то во мрак ночи. Заметил кузнечика, вцепившегося в верхушку высокого стебля, похожего на колосок.

Смотрел долго, отстранённо. Не шевелясь.

Лишь спустя какое-то время Никодим понял, что «ответственный сотрудник» просто-напросто удрых.

- Ах ты ж аналитик крепких снов, - проворчал Никодим.

Он решительно двинул в сторону мирно посапывающего задохлика. Мысленно прокручивая варианты экзекуции. Но воплотить их в жизнь не довелось.

Тяжёлый свист, вспышка боли, пронзившая спину где-то под лопаткой.

- Какого хрена…

Ноги подкосились, земля кинулась в лицо. Тело онемело. Подозрительно быстро онемело. Но сознание упрямо цеплялось за него всеми зубами и ногтями. А потому ему удалось дождаться приближающихся шагов. Один человек шёл мягко, крадучись. Топот второго навевал мысли о носорогах.

- Отбегался святейшество, - прогудел слон. – Змей, он точно готов?

- Остальные на этот яд не жаловались, - скучным голосом откликнулась рептилия на двух ногах. – Бери его за ноги и волоки вон, к канаве. В крапиву. Найдут, когда завоняет.

- А со вторым что?

- Второго местные возьмут. И поговорят. С тем явно проще будет.

По всему выходило, новостей три. Две - хорошие. Первая: завоняет он вряд ли. Всё-таки жив. Вторая: хорошо, что тело занемело, и всю прелесть пребывания в крапиве почувствовать не сможет.

Судя по всему, он должен был умереть. Но почему-то не умер. Чему убийцы, узнай об этом, очень бы удивились.

Но вот третья новость не радовала. Мелкого он, получается, хотел проучить, а вместо этого подставил. Подставил в полный рост. Педагог хренов. Вот тот удивится, когда узнает, что остался один. Без всякого прикрытия.

Хотя, конечно, он и так о прикрытии ничего не знал. Но оно у него всё-таки было.

«А что будет сейчас»?

6. Ночные гости

Перстень вольготно развалился на поленице и щурился под лучами солнца. Больше всего сейчас он напоминал здоровенного кота, только что обожравшегося хозяйской сметаны. Рубаху снял, подставив под теплые лучи массивные плечи и широкую волосатую грудь. Время от времени принимался с видимым наслаждением шумно чесаться.

- Иди помойся, шкуру сдерёшь.

Хром, как выяснилось, мог двигаться на удивление бесшумно. Только что его тут не было – и вот уже стоит посреди подворья. Ушёл он куда-то затемно, не предупредив об отлучке никого. Воевода, когда утром обнаружилась пропажа, конечно, отшутился. Очень, мол, скромен калека: по нужде аж за версту убегает, чтоб никто не подглядел, как он справляется одной рукой. Но по нему всё равно было видно – выходке таинственного предъявителя княжьей грамоты не рад.

- Шкуру бы как раз с тебя содрать. Какого лешего ты творишь?

- А ты себя моим тюремщиком возомнил?

- Себя я, представь, возомнил воеводой большого града. Которого пёс пойми по какой надобности сорвали с места с отборной полусотней дружины. А теперь водят за нос, таская по каким-то буреломам. Сначала ты повелел полусотню оставить лагерем – дожидаться нас пятерых. Потом водил по лесу в поимках какой-то хибарки. А как нашли — вообще исчез. Ты что затеял, калека?

- Спросишь у Светлого князя. Рассказать могу лишь ему. А уж он пусть сам решает, с кем делиться.

- Скажи спасибо, что пацана твоего на ремни резать не начали – вызнать что да как.

Кутька, находившийся тут же, во дворе, при этих словах невольно сглотнул плотный комок в горле.

- Если б он что-то знал, я б его тут с вами не оставил. А оставил как раз для того, чтобы не сомневались – скоро вернусь.

- Откуда?

- То княжья справа. А где, кстати, твои вои?

- А то, представь, моя справа.

- Добре, - выдохнул Хром. – Слышь, Кутька, принеси воды, а? В горле першит. Да и умыться хоть...

Парнишка тут же рванул к приземистой баньке.

- Малый, сбегай лучше силки проверь, - тут же окликнул его Перстень. – Не жравши с утра. Воды я и сам принесу.

Кутька замер на месте, не зная, кого слушаться. С одной стороны Перстень – и вправду воевода великого града. Человек в глазах парнишки из Овнища самый солидный и уважаемый. Но ведь и Хром, выходит, не последний человек при киевском столе. Да и роднее был свой староста.

Перстень заметил кутькины душевные метания. Ухмыльнулся в бороду и посмотрел исподлобья на однорукого. Тот лукавый взгляд поймал и кивнул парнишке: иди, мол.

Воевода со старческим кряхтеньем поднялся с нагретого местечка, неловко оступившись и со звонким перестуком уронив под ноги три полешки.

- Парня-то зачем с собой потащил? – бросил вполголоса, проходя мимо Хрома.

- Так надо было.

Воевода пригнулся, входя в низенькие двери, как медведь в сусличью нору, и сразу же вынырнул оттуда с ведром воды.

- Странный ты больно, княжий человек, - он бухнул ведро прямо перед Хромом, отчего едва не половина воды выплеснулась тому на ноги. – Вроде бы и грамотка у тебя имеется, и интересы стольные блюдешь. Но вот не похож ты на дружинника – и всё тут.

- Я не отрок, чтобы ответ перед тобой держать. И не красная девка – нравиться тебе мне без надобности.

- Просто хочу чтобы ты знал – не верю я тебе.

- Чем это я вызвал такую немилость?

- А какую милость, по-твоему, может вызвать дружинник, руку на Светлого князя поднявший?

И снова невозможно было точно сказать, что сейчас точит изнутри воеводу – злоба или любопытство. Откуда он про ту оплеуху узнал, понятно. Наместник сболтнул. И еще большой вопрос, кого первый кнут. Того, кто Светлому аки смерду кулаком в зубы ткнул, или того, кто болтает об этом на всех углах.

- Тебя не продали ромеям на галеры и не затравили собаками. Даже голову не снесли. То, что ты сейчас со мной разговариваешь, живой и почти здоровый, само по себе странно. На месте князя или любого из его бояр я б тебя сразу порешил.

- Повезло, стало быть. Что тебя на их месте не было.

- Боги в помощь.

Хром и Перстень одновременно повернулись в сторону голоса. У ворот, равнодушно глядя на двух атаманов, стоял невысокий коренастый степняк. Узкие глаза, острый подбородок, широкие скулы, упрямая линия рта и ни намека даже на клочок бороды.

Ромей.

Прозванный так за тщательно выскобленные щёки. Когда был еще юнцом, обрадовался, обнаружив однажды на подбородке пробившийся пушок. Но время шло, а превратиться в бороду, как у остальных гридней, пушок этот так и не сподобился. Печенежские боги наградили юного воя, как всякого степняка, жидкой бороденкой. А братья по оружию, которыми стали для него русы, за это несолидное мочало на лице наградили прозвищем Лишай. С тех пор он предпочитал бриться, зато зваться Ромеем.

- Ого. Не того, видать, Ромеем нарекли…

Второй вошедший на подворье человек с усмешкой смотрел на двух мужиков, замерших друг против друга посреди двора.

- Горько, - усмехнулся Котел и ненавязчиво оттеснил в сторону Ромея. Почему его величали именно так, объяснять никогда и никому не требовалось. Ростом Род не обидел. А в довесок одарил дородностью. Довесок сей с лихвой покрывал все остальные качества дружинника.

Когда они снимались со стоянки полусотни, Хром велел Перстню взять с собой только двух самых надёжных воев. И поначалу очень удивился выбору воеводы: степняк с гладким, как у красной девки лицом и боров поперек себя шире и любой толпы чуть не на голову выше.

То, что Котел держит подмышкой какой-то куль, Хром заметил не сразу. Лишь когда здоровяк подошел ближе и со скучающим видом отпустил свою ношу. Она, неловко осев, шлепнулась на землю.

Точнее - он.

- Ты зачем это сделал? — прошипел Хром.

- Что?

- Мальца зачем зашиб? – палец Хрома уткнулся в направлении бесчувственного Кутьки.

- Да не, не зашиб. Так...

Староста повернулся к Перстню.

- Где эти двое были? По следу моему отправил?

- Если б отправил по твоему следу, то это тебя бы сейчас сюда приволокли сомлевшего.

Котел скорчил кислую мину:

- Да нужен он мне. Нашли супостата… Нечего в траве хорониться. Тоже мне лазутчик. Затаился, вишь. Откуда я знал, что это малец наш, а не ватажник какой-нибудь? Чего он там вообще делал?

- Проверял силки, - неохотно выдавил Перстень. Хром нагнулся над пареньком, проверил, дышит ли.

- Какие силки около нас? – прогудел Котёл. — Добро, я догадался поближе подобраться. Рукой до него достал. Ромей вообще нож хотел швырануть.

Именно в этот момент на Кутьку обрушился каскад воды. Из того самого ведра, что притащил из бани Перстень. Все трое уставились на Ромея, в руке которого оно и болталось. Неудавшийся лазутчик, отплевываясь и отфыркиваясь, с завидной для зашибленного прытью подорвался с земли и сел. Повёл вокруг ошалелым взглядом.

- Слышь, малый, ты если в следующий раз задумаешь лазутчиком стать, иди-ка лучше в лес, где людей вообще нет, - заботливым голосом посоветовал Котел. – Или хотя бы держись от меня подальше.

В голове у Кутьки все ещё гудел пчелиный рой.

- Может, кому-то всё-таки интересно, что мы успели понять, сделав круг навколо хибарки? - Котёл взглянул на потирающего ушибленную маковку мальчишку и поспешил добавить. – Ну, до того, конечно, как мы попали в хитро расставленную малым засаду.

- Нас тут обложили, - безучастным голосом выложил Ромей. - Кто – не знаю. Не разглядел. Но - оружные.

ХХХ

Солнце, укутанное периной рдеющих облаков, утонуло в зыбком красном мареве. Сумеречное небо потопило в серой дымке звезды. Живность в лесу устроила ленивую перекличку, будто желала друг другу неспокойной ночи.

Спокойной ночи не ждали и люди. Остаток дня посвятили подготовке к визиту. Когда гости пожалуют, никто, конечно, не знал. Но было б странно, если б не по ночной темноте.

- Оставили полусотню в лагере, - ворчал Перстень. – Сохранили тайну. Зато теперь, глядишь, и в могилу с собой её утащим. Может, хоть сейчас скажешь, за каким лядом в этот лес припёрлись?

- Не скажу, - буднично пожал плечами Хром.

- Добро, - хмыкнул воевода. – Одно радует, малец твой в безопасности, да? Как ты там говорил – так надо было? Слышь, мелкий, схоронись куда-нибудь, чтоб не видно, не слышно было. И не вздумай путаться под ногами! А то мы же в суматохе и прирежем.

И тут на Кутьку волной накатила обида. Не то, чтобы он не осознавал свою ненужность в предстоящей драке. Дружинники в самом деле куда лучше справятся без его помощи. Но ведь он не баба какая, за спинами хорониться!

Его воинственный порыв обрубила короткая фраза Хрома:

- Там, между стеной и печью зазор. Забейся как можно дальше.

- Я не мышь, чтоб в щели забиваться.

- А кутенок-то уже тявкает, - хохотнул Котел. – Слышь, мелкий, а знаешь, что в битве самое важное? Перед ней до ветру сходить. Хоть бы даже и в штаны. Потом если и захочешь, так некогда будет. Я уж не говорю о том, если в живот железяку схлопочешь…

Договорить, куда ещё можно схлопотать железяку, ему не дали.

Коротко свистнуло, и в стену почти перед кутькиным носом с глухим стуком воткнулся нож. Все дружно обернулись на Ромея. Особенно стеганул степняка взгляд Хрома. На что тот, понятное дело, не обратил внимания. Со скучающим видом кивнул на тесак.

- Возьми. Разное бывает.

- Ты, Лишай, когда мне стрелу, например, дать захочешь, лучше скажи загодя, - попросил Котёл. - Я подойду, ничего, ноги не отвалятся. Лады? И это, Перстень. Всё ж таки лучше выпусти меня отсюда. Ты ж знаешь: как каша заварится, мне места много надо будет. Размахиваться начну так, что вам могу что пообрубать.

- А я тебе снова повторяю: хочешь идти во двор — иди. Только без оружия и брони. Выискался тут воин великий. Я татей этих задарма твоей зброей вооружать не собираюсь.

- Так не во двор. В сенях их встречу…

- Я сказал — всё. Кто где встретит — обговорили и порешили.

- Ага. Порешили, - проворчал Котёл. — Прям так все вместе и порешили. Дружно. А не кто-то один сильно главный…

ХХХ

Кутька честно старался устоять на ногах в этой тесной узнице. Твёрдо решил, что непременно простоит до тех пор, пока не начнется заварушка. Но понемногу его сморило. За все время заточения не услыхал ни одного шороха. Только разыгравшийся ветер шелестел листьями на улице, да свистел где-то на чердаке, прорываясь снаружи в узкие щели. Поначалу звук этот раздражал – мешал вслушиваться. А потом как-то незаметно стал убаюкивать.

Поэтому когда и, главное, как тати проникли в избу, сказать он не мог.

Зато мог Хром. Он перевернул лавку, уложив ее набок, уселся за ней, прислонившись к стене под окном. Чтобы ночной свет с улицы помогал лучше рассмотреть всё, что творится в доме. И однорукий первым увидел, как приоткрылась крышка подпола. Сначала незаметно, едва на два пальца. И совсем бесшумно. Если бы не свет из окна, не заметил бы.

Значит, подкоп. Выходит, о хибарке этой тати знали побольше Хрома. Получается, ждали?

Пока прикидывал что, да как, взгляда с крышки не отрывал. Она поднялась ещё чуть выше, Вновь замерла. А затем, полностью откинувшись, легла на пол. Из темного зева показалась косматая голова. Осмотрелась по сторонам, кивнула кому-то внизу. Затем ее обладатель, осторожно поднялся наверх. За ним проследовали еще несколько гостей.

Трое двинулись в сторону горницы, где притаился Котёл. Остальные принялись хозяйничать вокруг стоящих у самого прохода походных мешков. Похоже, не задумались над тем, чего это вдруг их свалили у входной двери. А напрасно. Для того, между прочим, они туда и были брошены – отвлекать внимание незваных полуночников. Потому что проверять, не затаился ли кто на полатях, нависших аккурат над ним, гости не стали. Опять-таки, зря…

Самый прозорливый из татей заметил перевернутую скамью. Осторожно приближаясь, он поводил бородой из стороны в сторону, точно держащая нос по ветру собака. Выругавшись про себя, староста сподручнее ухватился за рукоять палицы, проверил, не скользит ли в ладони.

Подобрал под себя ноги и, тихо вдохнув сквозь зубы, кинулся вперед.

Ответом татя на внезапно выпрыгнувшее лихо стали беззвучно раззявленный рот, дико вытаращенные глаза да метнувшиеся вверх руки. Не теряя времени на замах, Хром крутнул кулак с зажатой в нем булавой. Она, прогудев, врезалась гостю в живот. Тот охнул и бухнулся на колени. Следующий удар пришелся по затылку.

Остальные оказались расторопнее. Староста едва успел уклониться от богатырского замаха, с которым рассек воздух в вершке от его головы широкий топор. Протяжно ухнув, лезвие воткнулось в стену. Хорошее такое лезвие, добротное. Совсем не для колки дров. Пропустив мимоходом эту мысль, Хром успел подставить палицу под рубящий удар еще одного дорогого гостя. Вжикнув по железному навершию, отточенная коса, переделанная в подобие сабли, по касательной ушла в сторону. Но ее хозяин равновесия не потерял. Как должен был по идее сделать обычный лапотник, и на что рассчитывал Хром. Мало того, он даже попытался достать калеку обратным махом.

Однорукий в суматохе не увидел, как ещё одного татя бесшумно сгребли две огромные ручищи. У того с реакцией дела оказались похуже. Поэтому в первый миг он ничего поделать не успел, а во второй – уже не смог. Его подняло, встряхнуло и сдавило. Руки повисли вдоль тела плетьми, из них беспомощно вывалился нож-переросток.

Котел разжал хватку, повернул посетителя к себе. Тот только и успел, что удивлённо вскрикнуть. «Маловато зубов, - промелькнула у Котла дурацкая мысль. – Ну, и не жалко». Он впечатал пудовый кулак прямо в удивлённое лицо. И тут же с тонким вжиком пропоров воздух, что-то звякнуло о его грудь.

- Да какого хрена! — предельно злым голосом выдохнул здоровяк. – Совсем ошалели?!

И тут же, не пытаясь дождаться ответа, грузное его тело с удивительной резвостью кинулось в сторону. Рука метнулась за голенище сапога, выхватила оттуда тонкое жало припрятанного стилета и бросила его в темный провал подпола. В ответ. Там что-то хэкнуло и грузно грохнулось с приставной лестницы вниз.

Шумная возня в горнице само собой привлекла внимание любителей поживы у мешков. Они нестройной стаей рванули на звуки схватки. Но далеко не убежали. Прямо сверху, с полатей, проверить которые им нужно было бы в первую очередь, на них свалилось что-то твердое и тяжелое. Двое тут же опрокинулись на пол, да так с него и не поднялись. А прямо с их недвижимых тел с кошачьей ловкостью скакнул какой-то нечистый дух. Пусть даже изогнутая сабля в его руках выглядела совсем обычной, человечьей. Блеснув холодным отливом, коротко свистнула. Ближайший тать с булькающим хрипом завалился набок. Следующий выпад кривого клинка к удивлению оказался отбит. Неловко вскинутый топор оборвал невесомый полет железного жала. Но только в первый раз. Прочертив в воздухе причудливый узор, клинок полоснул разбойника по ноге. Тот громко вскрикнул и с проклятиями схватился за вспыхнувшую горячей болью рану. О топоре сразу забыл. Бросил его на пол и попытался отковылять в сторонку – не мешать двоим оставшимся ватажникам проткнуть эту вертлявую заразу. Но они, похоже, не собирались продолжать схватку. Даже не подумав вступиться за раненного подельника, бросились к распахнутому лазу подпола. Один даже успел там скрыться – прыгнул вниз, понимая, что времени на возню с лестницей попросту нет. Второму повезло сильно меньше. Стегнувшая по ногам боль швырнула его на пол, а потом уже хрястнуло по голове.

Хром возился с разбойником, закованным в потертый, но все же крепкий кожаный панцирь. И размахивающим боевой секирой явно со знанием дела. Его незадачливого товарища бывший дружинник уложил с гораздо меньшими хлопотами. Увернулся от широкого маха изуродованной косы и, уже точно зная, что сейчас последует обратное движение, упредил его. Бухнул палицей по ладони. Рука хрустнула, клинок-недоделок беспомощно звякнул об пол, а его хозяин, помедлив краткий миг, пронзительно заорал. Жалеть его было недосуг. Хром едва-едва успел уклониться от прямого выпада обухом топора, который должен был как минимум сломать ему нос. Не достав однорукого, тать выбросил вперед другой конец секиры, с железным набалдашником. Увернуться от этого взмаха староста не смог. Удар пришелся в живот и словно всё там оборвал. Острая боль скрутила в три погибели, и только вдолбленное в тело многими годами воинское чутье заставило, не разгибаясь, завалиться на бок. И тут же откатиться. Секира, просвистев перед самым носом, плотоядно воткнулась в половицу. Бил мясник со знанием дела. Да и статью от обычного лесного оборванца отличался разительно: невысокий, крепкий, широкоплечий, в ладно подогнанной под квадратную фигуру броне, с острым клином аккуратной бороды. Движения скупые, но точные и уверенные. По всему видать – отточенные годами. Одним из таких ночной тать вырвал из пола топор, отколов от ладно подогнанных досок длинную щепу, и очертил им над головой круг. Чем такие замахи заканчиваются, Хром знал. Тело среагировало быстрее мысли. Оно швырнуло себя назад, в то самое укрытие, за которым недавно сидело в засаде. Ощутимо стукнувшись спиной о стену. А вот дальше отступать было некуда. Об этом же возвестило и лезвие секиры, глухо воткнувшись в ребро лавки. Рубящий удар сверху почти всегда смертелен, даже щит от него не спасает. Убивает если не на месте, то постепенно, от потери крови, хлещущей из обрубка. В этом-то Хром разбирался.

Но выдернуть топор из скамьи разбойник не успел. Коротко свистнуло, и он отшатнулся к стене, выпустив из рук тяжелое оружие. Клинок достал лишь на излете дуги, чиркнув по кожаному панцирю. Котел держал меч в левой руке, но было похоже, что вполне сносно владеть оружием может и так. Понял это и квадратный тать. Он бросил вокруг беглый взгляд и осознал, что остался из проникшей в дом ватаги один. Не считать же боеспособной эту собаку, что каталась по полу и с жалобным воем нянчила перебитую руку? Долго не раздумывал – махнул рукой в сторону Котла, словно хотел стегнуть невидимой плетью. И с громким треском выломанной рамы выпрыгнул на улицу. Белозерский здоровяк с похвальной для увальня прытью успел развернуться боком и махнуть клинком, парируя летящий кинжал. Отбивал стальное жало почти наугад, но то ли повезло, то ли действительно отлично умел это делать - стилет, звякнув, отлетел в сторону. Соваться в окно, чтобы посмотреть, куда припустил беглец, Котел не стал. Резонно рассудив, что с улицы его вполне могут утыкать стрелами. Например, такими же, как та, что уже торчала из его правого плеча, ниже ключицы.

- Из самострелов садят, гниды! - из-за хриплого дыхания сложно было разобрать, чего в словах Котла больше: удивления или раздражения. — Сразу! Не спрашивая!

Он зло стискивал зубы. Но хуже было то, что вполне мог изойти кровью. Рубаха уже успела неприятно намокнуть и с каждым новым вздохом набухала все больше.

- Говорил же, лучше в сени пойду. Там бы уж разобрался...

7. Темень и кровь

Проснулся Яшка быстро, в один миг. Только что мирно посапывал, а в следующее мгновение уже сидел на задней точке и ошалело озирался по сторонам. Поначалу, как обычно, в мельчайших подробностях помнил, что снилось, но никак не мог уразуметь, что важного упустил в яви. Потом в его сознании что-то перевернулось, и он начисто позабыл сон. Зато понял, какая же мысль из реальности назойливой мухой жужжала в сознании.

«Никодим. Гридень. Встреча». - пронесся в его сознании вихрь образов. Внутри все оборвалось. Неужели проспал?

Ночь, судя по всему, еще не успела перевалить за половину. Луна висела высоко. Призрачный свет, мягко опускаясь на землю, обтекал верхушки крыш, вплетался в ветви деревьев.

Костер запоздалых путников, мерцавший за плетнем, тепер тускло отливал розоватым мерцанием прогоревших и рассыпающихся угольков. Гомон голосов уже не был слышен – лишь изредка прорывал сокровенную ночную тишь чей-то солидный развесистый храп.

Осторожно, будто любое неловкое движение могло навредить тайной миссии, Яков выдвинулся из тени. Даже вытянул шею, как гусак. Тишина. Подойдя ко входу, остановился, прислушался. И ничего не услышал. Совсем ничего. К тому же свет из окон больше не заливал дорогу, а затаился маленьким светлячком, еле заметно подрагивающим где-то внутри дома. Яков постоял несколько томительных мгновений, так и не решаясь занести ногу на нижнюю ступень. Даже он, выросший вообще в другом времени, понимал, что такая тишь для подобного рода заведений как минимум неестественна. Ледяная лапа безотчетного страха сжала нутро.

«Одним глазком гляну – и назад. Никто и не заметит». Он крадучись подобрался к двери, темной, с массивным медным кольцом. Таким мутным, будто оно впитало в себя все дикарские помыслы хватавших его посетителей. Прислушался. Тишина по ту сторону уже не просто настораживала – она давила. Нервно сглотнув, «послушник» осторожно, будто боясь обжечься, взялся за кольцо. Затравленно огляделся по сторонам.

Дверь, к облегчению и удивлению, открылась без малейшего скрипа.

Тусклым светом плевался в него только малюсенький огонек на потрескивающей лучинке. Его пугливое мерцание выхватывало из темноты то стены в неряшливых пятнах, то сужало красноватый нимб света до грубо сколоченных досок стола.

Словом, ни черта не было видно.

- Эй, есть кто? – голос вырвался из горла каким-то придушенным сипом, из которого даже сам говорящий ничего не понял. Смутившись, прокашлялся, сделал чуть более решительный шаг вперед, повторил вопрос.

- Хозяева дома?

«Что за дурак? Какой дом?! Кабак обычный, где жрут, пьют да спят. В том, что жрут».

То ли вторая попытка получилась такой же сопливой, то ли тут уже давно уснули все – привечать нового гостя никто не подумал.

Потоптавшись, Яшка решился войти. Только он сделал три робких шажка в сторону стола с лучиной, как дверь за спиной с плотоядным стуком захлопнулась. «Послушник» от неожиданности вздрогнул, запнулся, цапнул рукой за край ближайшей столешницы, пытаясь удержать равновесие. Ноги скользнули куда-то назад, а верхняя часть долговязого тела предательски подалась вперед… Стук треснувшегося об пол костлявого естества заглушил грохот перевернутого стола и скамьи.

Такой шум разбудил бы даже покойника. Сдвинув с себя стол, сопя и потирая ушибленное место, Яшка медленно поднялся на ноги. Он бы готов к чему угодно – к брани и угрозам сбежавшихся на шум хозяев и постояльцев. Даже к зуботычинам. Но страх перед всеми этими неприятностями прошел очень быстро. Как только послушник понял: его баталию с мебелью никто не услышал.

- Да где же все?! – проворчал «монашек». Не из-за накатившего раздражения. А чтобы наполнить могильную тишь хоть каким-то признаком человеческого присутствия.

Двинулся в сторону стола, на котором проигрывала неравный бой с вязким торжеством мрака тоненькая лучинка. Поднял робко тлеющую щепу над головой и осмотрелся. Темнота хоть и отступила на пару шагов, но как-то нехотя, с ленцой.

По правую руку от входа в харчевню из стены чернел провал очага. Без малейшего намека хотя бы на тлеющие угольки. Сразу за ним темнела распахнутая дверь. Вела она, скорее всего, в поварню. У дальней стены на второй поверх карабкались ступени лестницы. Всё остальное нутро харчевни загромоздили расставленные безо всякого видимого порядка лавки и столы. На двух даже осталась неприбранная посуда – глубокие миски, солидно подбоченившиеся деревянные кружки, ложки. Одна валялась под ногами. Под ней растеклась лужа. Растерли её чуть не по всему полу – широкий мокрый след тянулся в сторону кухни.

Что ж. Если лужу вытирали, значит, хозяева в этом трактире всё же имеются.

В поварне было еще темнее. Плотный мрак тщедушным огоньком не особенно смутился. Именно поэтому, едва переступив порог, Яков снова запнулся. Нога запуталась в тряпье, валявшемся непролазной бесформенной кучей прямо посреди прохода. Да так неудачно, что неловко подвернулась, подогнулась, и Яшка снова шлепнулся на пол. Рука, как назло угодив во что-то липкое и мокрое, проворно скользнула в сторону. Только в последний миг успел повернуть голову, уводя нос от удара об пол. Зубы клацнули так, что в Царьграде, наверное, услышали. Впрочем, вовсе не этот лязг оказался самым страшным последствием падения. Пытаясь приземлиться как можно мягче, монашек совсем забыл о лучине. Оставшись без внимания, она уткнулась в растекшуюся по полу лужу. Недовольно зашипев, куцее пламя моментально потухло.

«Монашек» сидел на задней точке, не в силах пошевелиться. Пот, верный спутник яшкиного страха, струился по щеке. Почему-то только по одной. Безотчетным движением Яков мазнул рукой по влажной скуле. Лишь спустя пару мгновений понял, что суше лицо не стало. Провел по нему широким рукавом ризы. Но чёрное монашеское облачение промокло насквозь и ещё больше перемазало лицо. Чертыхнувшись, принялся шарить по полу – раз уж свалился у кучи тряпья, то грех им не воспользоваться. Поначалу руки шарили по доскам. Потом угодили в лужу. Первой реакцией монашка было брезгливо отдернуть руку. Но затем он насторожился. На воду разлитая по полу субстанция на ощупь совсем не походила – погуще. Липкая. Поднес к носу. И вдруг все телом отшатнулся, едва не свалившись на спину. Заперебирал ногами, стараясь отползти как можно дальше от страшной находки. Но сделал только хуже. Ноги ткнулись в ворох одежды, который тяжело перевернулся.

Это был человек. А лужа, тянувшаяся от стола в трапезной до кухни, оказалась его кровью.

Мысли, как тараканы при вспыхнувшем свете, прыснули врассыпную. Осталась только одна.

«Куда я попал? Куда я попал? Куда я попал?»

Лишь спустя некоторое время, растянувшееся на пару столетий, понемногу пришел в себя. Не без удивления понял, что продолжает истово перебирать ногами, пытаясь отползти от покойника как можно дальше. В панике не заметил, как уперся спиной в стену, и ноги бесполезно елозят по полу, издавая в тишине шоркающий звук. Замер. Постарался выдохнуть. Даже это оказалось сделать трудно – челюсти будто свело судорогой. Толчками выдавив из груди распиравший её воздух, прислушался. Ни звука.

«Надо уносить ноги».

Кто лежит на полу, выяснять совсем не хотелось. Может, рябой провожатый, а может и тот самый незнакомец, на встречу с которым послушник так боялся не попасть. Вот и свиделись…

Что теперь делать?

«Бежать к Никодиму».

Поднялся на ноги. Бочком, стараясь не задеть распростертое в проходе тело, попятился к выходу из кухни. Глаза мало-помалу привыкли к темноте. Бледный рассеянный свет ночного светила пробивался сквозь затянутое пузырем окно, выливался под потолком из волокового оконца. Силясь не наступить в потеки крови, «послушник» добрался до двери кухни, даже переступил ее порог.

И вдруг на лестнице, которая вела на второй этаж и была от Яшки – руку протяни, ночную тишь разорвала скрипнувшая половица.

Он так и замер на месте. Тело от ужаса будто превратилось в глыбу льда. Конечно, это мог быть любой постоялец кабака, которому среди ночи понадобилось сходить до ветру. Но что-то подсказывало – это не так.

Пол скрипнул еще раз. Уже ближе.

Гораздо ближе.

Осторожно, чтобы ненароком не наступить на такую же скрипучую доску, Яшка сделал робкий шаг в сторону. Вжался спиной в дверной косяк. И понял: тот, кто спустился со второго поверха, сейчас стоял в двух вершках. И внимательно вглядывался в темень кухни. Чтобы столкнуться с Яшкой нос к носу, ему стоило только повернуть голову влево. Никогда в жизни Яков так не хотел превратиться в истукана, коими украшали свои капища язычники. Никогда сердце не долбило так оглушительно громко. Приходилось только диву даваться – как до сих пор этот грохот не оглушил торчащего на пороге душегуба.

Постояв несколько бесконечных мгновений в проходе, плечистая фигура двинула дальше. «Монашек» разглядел его силуэт – высокий, могучий, с лысой, как коленка, башкой. Мягкие войлочные сапоги бесшумно ступали по полу. Только сейчас Яшка осознал, как ему повезло, что лестница оказалась такой скрипучей. Иначе пятился бы сейчас, пытаясь обойти залитое кровью тело, и напоролся бы спиной на нож. А ещё глаза рецидивиста скоро должны привыкнуть к темноте. Пошарит он взглядом по закуткам, обернется – и прямо перед собой увидит того, кого так увлеченно искал.

О том, что будет дальше, думать совсем не хотелось.

«Интересно, услышу я, как нож через меня воткнется в бревно, или уже нет?» - пришла вдруг четкая, но совершенно дикая мысль.

Она-то и разогнала страх.

Яков уперся взглядом в спину вору, готовясь действовать по ситуации: скакнуть в сторону, броситься в ноги, упасть ничком или пригнуться. Не важно, лишь бы подальше от тесака.

Но бандит сам помог улову сорваться с крючка.

Он осторожно взялся за ручку двери. Стоял в полушаге от Якова, повернувшись к тому спиной – хоть под зад пинай.

«Сейчас, или никогда».

И в тот миг, когда бандит дернул дверь, скрипнув ей на весь город, Яков метнулся из кухни. По счастью, на этот раз не запнулся, не поскользнулся и даже не задел ни одной вязанки чеснока над очагом. Из-за темного зева кухонной двери донеслись сдавленные ругательства. Судя по яростному шепоту, убийца никого за дверью не обнаружил, зато расчудесными сапогами наступил в лужу им же пролитой крови. Яков крался к выходу из самого неприветливого из всех варварских вертепов, которые видел на своём недолгом веку. И чтобы этот век продлился ещё дольше, необходимо было добраться до двери раньше, чем лысый догадается выйти из поварни. Но едва додумался до этой спасительной мысли, как дверь распахнулась сама.

В проеме стоял невысокий человек. Нехватку роста компенсировала ширина торса, придающая фигуре очертания почти идеального квадрата. Он, как собака, вытянул вперед голову, поводя из стороны в сторону клином бороды. Будто принюхивался к чему-то.

- Свет-то какого хрена погасили?! – сипловатым шепотом спросил он, обращаясь куда-то в темноту. – Порежем тут друг друга!

Яков не стал дожидаться, когда лысый выдвинется на голос подельника, и он окажется между двумя потрошителями. В два гигантских прыжка сиганул мимо двери кухни, дунул за угол и застыл на лестнице.

- Сыч, это ты тут шумишь?

- Козел бородатый! – загремел на всю харчевню звенящий от бешенства баритон лысого. – Когда ты перестанешь меня называть по имени на каждом деле?!

Сыч!

То-то тесак показался знакомым!

«Что же это получается? Сыч назначил встречу, но лишь затем, чтобы убить?! Ничего себе простенькое заданьице!»

- Пёс тебя дернул лезть сюда! – гремел Сыч. – Тут кто-то есть! Я слышал, как он вошел, но выйти не мог – наткнулся бы на тебя.

Яков понял, что замирать от страха не самое подходящее время. Режут тут быстро и без особых разговоров. Рой мыслей как-то сам собой выстроился в ровную шеренгу, которая заканчивалась наиболее здравой и удивительно дельной: бежать на второй этаж, а оттуда через окно – на крыльцо.

И ломанулся наверх. Громко топая. А бандосы глухими не были.

- Наверх! – гаркнул квадратный.

- Дуй к окнам! – отозвался лысый.

«Монашек» в секунду вознёсся на второй этаж. Всем телом обрушился на первую попавшуюся дверь, и в следующий миг осознал себя, лежащим на полу. Незапертым был вход, или высадил щеколду богатырским навалом, так и не понял. Тяжелое дыхание убийц уже ощущал спиной. Коротко разогнавшись, оттолкнулся от случившейся под окном лавки, бросился на закрытые створки.

Они оказались не заперты!

Но ликование от удачи длилось недолго. С треском вывалившись из окна, понял, что спасительный конек крыльца остался слева, а он летит со второго этажа прямо на землю. Да еще и вниз головой. «Шею сверну», – мелькнула удивительно спокойная мысль.

Но шея уцелела. Падение вдруг прекратилось.

- Тяжелый, леший, - прокряхтели наверху.

- Жрёт наверно чаще, чем до ветру ходит.

Только сейчас Яков понял, что преследователи его все-таки догнали. В тот самый миг, когда он уже выпорхнул в окно. Успели схватить за ноги и спасли от неприятного полета. Правда, что хуже: ухнуться темечком о землю или угодить в их лапы – был большой вопрос. Плачевное положение довершала ряса. Оттого, что ее обладатель висел вверх ногами, она предательски задралась к голове.

- Смотри-ка, - донеслось сверху, - в сарафане, а не баба.

- Тяни его, а не зубы скаль! – недовольно прошипел Сыч.

Оказаться в тесноте темной комнаты наедине с убийцами и их ножами не хотелось. «Монашек» отчаянно задрыгал ногами. Если уж не отцепиться, то хотя бы максимально усложнить «бурлакам» их труд. Отчасти задумка удалась. Удержать брыкающийся и норовящий вырваться из рук улов рецидивистам стало гораздо сложнее. Хотя и Якову эти старания тоже вышли боком. Тело принялось раскачиваться маятником, то отдаляясь от стены, то приближаясь к ней на опасное расстояние. Он этих изменений в пылу борьбы за свободу не заметил. Поэтому продлилась она до тех пор, пока в голову не прилетел сокрушительной силы удар. Это потом Яков понял, что так раскачал сам себя, что со всего маху влепился в стену. К счастью, удар выбил из колеи не его одного. Руки подельников разжались, а сам он, коротко вскрикнув и успев только спрятать голову меж согнутых локтей, ухнул вниз.

- Я тебе куда велел идти, хрен тебе в дышло, а?! Вниз! Вниз!!! Под окна! Какого лешего ты наверх поперся?! Прямо в руки тебе прилетела бы эта юбка!

Цветные зеленые пятна в обрамлении грязных потеков понемногу принимали очертания травы, земли и рукавов рясы. Яков вяло пошевелил руками-ногами, желая убедиться, не сломал ли себе чего-нибудь. Судя по всему, повезло остаться целым.

- Гляди, шевелится, - раздался сверху не то удивленный, не то раздосадованный голос.

- Ты всё ещё здесь!? – возопил возмущенно Сыч. – Быстро вниз! Да куда ж ты побежал, валенок тупоголовый?!

- Счас догоним, не боись. По лестнице, и …

- По какой лестнице?! В окно прыгай!

«Монашек» вскочил и что есть духу припустил вдоль улицы. Его преследователи в вопросах погонь и прочей беготни наверняка были людьми гораздо более опытными. А потому отдавать им с таким трудом выгаданное время было глупо. Перед тем, как свернуть в переулок, бросил мимолетный взгляд назад.

Квадратный подельник Сыча, охая и кряхтя, поднимался на ноги с земли. Левой рукой держался за поясницу, правой рассеянно шарил у голенища сапога. Что у него там припрятано, догадаться было не сложно. Сам бородач решился на этот полет, или помогла дружеская рука, «послушник» так и не понял. Потому что его вниманием завладело новое действующее в этой картине лицо.

Сыч.

Лысый гулко топнул ногами по двускатной крыше крыльца, оттолкнулся от неё и с шумным выдохом приземлился на землю. Вот тут-то и стоило бы припустить во все лопатки. Момент, когда ни один из подельников не увидел бы, в какую подворотню он прыснул, подвернулся практически идеальный. Но в делах спасения своего бренного тела от рук душегубов Яков опытным мастером не был. Не удивительно, что в самый ответственный момент – растерялся и замер.

И вот в таком глупом положении Сыч его и увидел. Разогнулся, поймал яшкин взгляд, вцепился в него, как собака в ногу, хищно улыбнулся. Отмер Яков лишь заметив едва заметное движение правой руки гада. Тот коротко шевельнул пальцами, крутнув между ними тесак. Нехитрое зрелище вмиг привело в чувство. О том, зачем Сычу этот свинокол, можно было спросить у несчастного, который сейчас валялся на полу трактира.

И Яков, наконец, бросился наутек. Но не в переулок, откуда вышел к злосчастному кабаку. А почему-то в сторону плетня, за которым примостился дремлющий стан заезжих торговцев. Для него оставалась лишь дорога, мелькающая под ногами в неверном ночном свете, собственно ноги, которые могли бы шевелиться и быстрее, не повисни на них пудовыми гирями ужас, и два хищника, упрямо пыхтящих уже совсем близко.

Инстинкт самосохранения донес до заветной ограды становища. Там были люди, а убивать при свидетелях... Ноги спотыкались, заплетались, но все же сумели сделать последние три шага до низкой оградки. А уже около неё обессилено подломились. Благо, верхнюю часть тела Яшка успел перегнуть через плетень. О землю брякнулся, как неловко сброшенный с телеги мешок. С точно таким же глухим звуком и даже с точно таким же результатом – на чьи-то ноги. Их хозяин мгновенно вскинулся ото сна, а первыми его словами стала совсем не хвала Господу за дарованное таинство пробуждения.

- Какая собака тут по ногам топчется!

Вокруг гаснущего костра, еще поигрывающего в темноте тлеющими рдяными угольками, началось шевеление. Кто-то, недовольно ворча, приподнимался полюбопытствовать, в чём дело. Но, увидев, что их барахлишку возня ничем не грозит, ложились обратно. Иные просто переворачивались на другой бок.

Яшкин новый знакомец, которому он так неловко отдавил ноги, не принадлежал ни к тем, ни к другим. Им оказался немолодой мужичонка, которому уже просто по возрасту полагалось плохо спать и быть ворчливым. Зато рука, ухватисто вцепившаяся в локоть, оказалась на удивление сильной.

- Ты что это тут шляешься среди ночи? Умыкнуть что удумал?!

Объясниться как следует не успел. Подняв веер разлетевшихся искр, прямо посреди прогоревшего костерка возник Сыч.

Пока послушник ужасался и, следуя какому-то животному инстинкту, неосознанно крестился, дед выпустил яшкину руку. Подозрительно косясь на движения черноризца, даже немного от него отодвинулся. Мало ли, что за фигой этот черный колдун тычет во все стороны?

На Сыча просыпающиеся вокруг мужички тоже смотрели не особенно приветливо. Но он опередил все вопросы.

- Этот, - он ткнул здоровенным пальцем в сторону Яшки, будто пригвоздив того к земле, - конокрад.

Грамотей из будущего даже опешил от такой клеветы. Уж кем только его в жизни не называли, но чтобы лошадиным вором?!

- Что удумал гад!

- Да я ему щас!..

- Мы забираем его, - как боевой рог, перекрыв разноголосицу скоморошьих дуделок, протрубил Сыч. – Есть княжья правда, пусть по ней он и отвечает.

- Пусти! - заголосил монашек, когда лысый душегуб впился своей лапищей под правую руку, а его квадратный подельник подхватил с другой стороны. – Этого не должно быть! Вы все – давно умерли! Что вы ко мне своими грязными паклями лезете …

Договорить не позволил удар стенобитного орудия в живот. От невыносимой резкой боли желудок монашка вывернулся наизнанку, обрызгав и без того чем только не измызганную рясу.

Оказалось, на церковном подворье Никодим его ещё жалел.

Впрочем, сознание благодушно померкло чуть раньше. И характер загрязнения своей одежды он уже не увидел. Как не услышал и голосов людей за спиной. Которые после неприятного, но скоротечного ночного происшествия снова укладывались спать.

- Развели татей, честным людям продохнуть негде.

- Да не скажи. Бдят люди-то княжьи, бдят. Эвон, конокрад даже пикнуть не успел, не то что к лошади подобраться – а уже зацапали. Это ночью-то. Мы вон дрыхнем с тобой, а они наш покой блюдут.

- Да уж. Одари их боги здоровьем…

То ли местные боги и правда услышали молитвы, то ли заранее одарили двух ватажников должным здоровьем. Но удалялись они максимально бодрым шагом. На тщедушную тяжесть худосочного тела не обращали ни малейшего внимания. Хотя даже в бессознательном состоянии оно мужественно пыталось доставлять им как можно больше неудобств. Цеплялось ногами за каждую кочку и загребало землю, не хуже доброй бороны. Ясное дело, тщетно.

8. Вскрытый тайник

Только один из татей подавал признаки жизни. Тот, которому досталось по руке хромовой палицей. Он уже не вопил благим матом, а тихо скулил в сторонке, прижавшись дрожащим телом к стене.

- Что у вас тут?

В дверях стоял Перстень, сжимая в руке полутораручный бастард. Достался он воеводе от норманнского ярла. Ясно дело, не в качестве подарка: пришлось вытаскивать из одеревеневших пальцев. На мече угадывались тёмные разводы.

- Через сени четверо ломилось, - хмуро бросил он.

- Так вот мне и надо было там их встречать, - процедил сквозь зубы Котёл. – А так… Вон, ещё один в подполе должен валяться. Из самострела, гад, садил. Попал даже, - неохотно добавил тучный гридень, впервые поморщившись от очередного толчка боли в плече. – Последний в окно сиганул. Вроде как атаман.

При слове «атаман» Перстень недобро зыркнул на своего дружинника. Но, покосившись на торчащее из Котла оперение короткой стрелы, словно у того сквозь кольчугу пророс цветок, кивнул Ромею. Тот моментально шмыгнул к выходу.

- Не отравленная хоть?

- Неплохо бы.

Именно в этом миг скуливший на полу разбойник решил воспользоваться тем, что о нем забыли. С достойной похвалы резвостью подорвался к тому же окну, через которое скакнул в ночь его квадратный атаман. Получилось хуже. Гораздо. Добежав до пялящегося в ночь проема, он вдруг резко дёрнулся и остановился. Будто кто-то накинул на него сзади аркан.

Медленно, как муха, вляпавшаяся в кисель, завалился на спину.

Оперенные древки торчали из груди, живота и даже лица.

В этот же миг из сеней в горницу с топотом конной латной сотни ввалился Ромей.

- Лучники! – гаркнул он. Будто для кого-то это стало открытием. И тут же бросился на пол. Остальные, не сговариваясь, попадали вниз и расползлись в стороны, ближе к стенам.

Спустя миг в окна ворвался шелестящий вихрь. Со свистом прорывая обтягивающие рамы бычьи пузыри и сочно тюкая в стены, утварь и пол железными клювами. После первой волны Перстень осмотрелся глазами волка, угодившего в родную стихию охоты.

- Ромей, ты двери хоть запер?

- А то. Копьями подпер. Во дворе у двоих мёртвых взял.

Откуда во дворе взялись двое с копьями, да еще и мёртвые, никто уточнять не стал. Интереснее было другое. Как так могло случиться, что в этой глухомани завелось чуть ли не целое войско?

- Да хрен с ней, с дверью, - простонал из своего закутка Котел. – Как бы они сейчас всем скопом в окна не попёрли. А то я тут как брошь у бабы на сарафане – пришпиленный и бесполезный.

- В окна только по одному можно, пусть лезут, - ровным голосом заметил Хром.

- Окон пять, а нас только трое, - сварливо напомнил Перстень.

- Да ладно, что ты придираешься, калеку тоже можно считать, - промычал Котел, осторожно ощупывая рану.

- Это я тебя вообще-то не посчитал.

- Ты чё?! Ты ж меня знаешь!

- У меня тоже есть оружие, - донеслось вдруг из-за печки. О затаившемся там парнишке как-то успели позабыть.

Перстень встретился недовольным взглядом с Хромом.

- Теперь-то мы, конечно, спасены, - процедил сквозь зубы Котёл. – У него, вишь, оружие есть…

Из тесного закутка донеслось недовольное бормотание.

- Ну, так что, колчерукий. Теперь-то, может, расскажешь, что тут к чему и какого лешего? Убьют тебя – никто и не узнает, за каким хреном мы сюда пёрли и чего такого разнюхали, что аж на засаду налетели.

По лицу однорукого было видно, что мнения своего он не поменял, и для лишних ушей трезвонить не намерен. Но лысый всё же говорил дело. Кто его знает, кому из них посчастливиться выбраться отсюда?

- Здесь недалеко есть схрон. Надёжный. Старый. Эту халупу специально выстроили для сторожа. Неотлучно здесь должен был находиться и следить, чтоб никто не проник.

- И где же он? Проспал?

- Там его нашёл, внутри. Давно уже холодный. Не вчера они тот схрон нашли. И вскрыли.

- Это что ж там такое хранится, что такая таинственность понадобилась? – краем глазом выглянув в окно и снова пригнувшись к полу, спросил Перстень. - И такая армия для того, чтобы нам рты позатыкать…

- Как раз то, что может остановить целую армию. Настоящую. Большую. Или заставить обезлюдеть целый город.

- Понос что ли? – прокряхтел Котёл.

- Оружие. Особенное. Такое поветрие. Если распылить его среди людей, умрут все.

На миг в горнице повисла тишина, прерываемая отрывистыми выкриками и беготнёй вокруг избы.

- Слыхал, Ромей? – первым подал голос Котёл. – А ты ещё на мои ветры наговаривал.

- Это как же можно такой воздух сделать? – непонимающе уставился на Хрома Перстень. – И за каким хреном?! И как можно хранить в схроне… воздух?

- Можно. Есть такие бочки, железные. Хотя, в этом, собственно, и дело. Нет их там уже. Кто-то вынёс. И если где-нибудь теперь их откупорит – не позавидую тем, кто окажется рядом.

- На кой они были надобны?! Кому?!

- Эти вопросы уже не из тех, что могут вам помочь, если меня порешат. Того, что сказал, хватит. Кто выживет – ступайте к Светлому.

- А что сразу не к Роду-батюшке? – фыркнул толстяк, тут же скорчившись при этом от боли.

- Потому что всего три человека знали об этих тайниках. Светлый, боярин Клин Ратиборыч, да я. Мне и грамоту-то дали для того как раз, чтобы поглядывал время от времени за схроном. Да при необходимости мог, не объясняя ничего, с наместника помощи истребовать.

- Что за боярин такой?

- Уже и не знаю, - нехотя выдохнул Хром. – Когда узнал, что за мной в весь татей послали, подумал: мало ли совпадений. На всякий случай решил проверить тайник. А вот то, что его вскрыли, а нас тут поджидали, вряд ли можно назвать совпадением. И пока всё указывает именно на Клина. Поэтому и говорю – сразу к Светлому. Другим веры нет.

Кутька стоял за печкой ни жив, ни мёртв. Великие его проблемы, которые он посчитал достаточными для обиды и бегства из дома, вмиг превратились в мелкую насмешку судьбы.

- Значит, так, - воевода ещё раз окинул своё невеликое воинство хмурым взглядом. - Однорукий с мальцом уходят через подпол. Лаз там узкий, так что если и решат ватажники еще раз через него сунуться, отбиться можно. А мы потянем время. Покуда они не додумались хату подпалить.

… Спустившись в дохнувший прелой землей погреб, Кутька с Хромом подхватили под руки здоровяка. Тот не противился, храбрился уже вяло. Видно, понимал, что скоро сомлеет и для белозерских побратимов станет только обузой.

- Значит так, - бросил Перстень беглецам сверху. – Вряд ли выгадаем кучу времени, но хоть на сколько-нибудь его оттянем. Потом – за вами. В любом случае придется пробиваться силой. Всё, ходу.

Гридень оказался таким тяжелым, что поначалу Кутьке показалось, будто на загривок навалился целый терем. Спина чуть не переломилась надвое, а ноги словно вросли в землю. Но староста, даром что не располагал богатырской наружностью, поволок вперед тушу как мерин детские санки. Пришлось поспешать за ним, стиснув зубы и задавив сдавленный стон где-то в горле.

Ход был широким для одного человека. Втроем же пришлось протискиваться, тесно прижимаясь к земляным отвалам. Котел изо всех сил силился помочь соратникам, пытался шагать. Получалось паршиво – ноги то и дело загребали землю, спотыкались на каждой кочке и постоянно цеплялись за невидимые в темноте корни. Всякий раз при этом гридень наваливался на плечи, и в конце концов даже двужильный Хром стал невольно покрякивать под его весом. И когда Кутька обливался седьмым потом, удерживаясь на ногах только благодаря упорству, нора неожиданно кончилась.

- Ждите здесь, а я взгляну, что там к чему, - Хром растворился в ночи. Котла прислонил к стене, и, не особенно церемонясь, подпер его Кутькой – чтобы не упал. Сколько они так простояли, парнишка не понял. Для него в эти минуты существовала только огромная туша дружинника в доспехе, которая так и норовила похоронить его под собой. Он плохо помнил, как скоро вернулся Хром, что сказал и каким образом после этого умудрился потянуть вперед их обоих.

Предутренняя свежесть почти с материнской заботой коснулась прохладными руками разгоряченного лица, а кожа на спине мгновенно пошла крупными пупырышками.

Причем, непонятно, от чего именно: то ли от холода, то ли от короткой вспышки страха.

Они чуть не споткнулись о распростертые на земле тела. Кутька опасливо покосился на старосту. Тот деловито осматривался по сторонам, словно и не замечая валяющиеся под ногами трупы. Осознать, что староста Хром, пусть и нелюдимый, но всегда добродушный дядька перевоплотился в хладнокровного убийцу, оказалось не так-то просто.

Лаз вывел к небольшой речушке. Ход заканчивался прямо на откосе обрывистого берега. Вода журчала весело и напевно. Увязая в иле, чуть ли не при каждом шаге спотыкаясь и подымая тучу брызг, гридня перетащили на тот берег. К счастью, он был гораздо менее крутым, и переть огромную тушу вгору не пришлось. Оставив водную препону позади, еще какое-то время продирались сквозь густой подлесок. Очень старались оставить между собой и неведомым лесным воинством расстояние как можно более солидное. Когда Хром объявил привал, и они осторожно уложили бледного Котла на ковёр из прошлогодней травы и прелой листвы, Кутька оглянулся. И с холодком в коленях понял – бесшумного и незаметного бегства не вышло. Их бегства не заметил бы только слепой. И глухой. За собой они оставили такой широкий кровавый след, словно не трое людей здесь прошли, а стая волков драла корову.

Значит, погони не избежать. А уйти от нее с этакой горой в латах на закорках – нечего и думать.

- Надо нашим помочь вырваться.

Только теперь Кутька заметил, что староста не просто так оставил валяться тела татей. Он успел ещё и позаимствовать их добро. На правом плече небрежно весела наскоро наброшенная перевязь с мечом, за поясом торчал топор-клевец.

- Я с тобой, - слова сами собой сорвались с языка. Фраза получилась такой писклявой и жалкой, что самому стыдно стало.

Но, что было куда постыднее, Хром без труда прочитал все нехитрые мысли. И, самое скверное, даже начал его утешать.

- Здесь ты гораздо нужнее, - совсем по-отечески положив руку на поникшее плечо, сказал он. – Котел без помощи не протянет. А мы, если ты вдруг не знал, никогда своих не бросаем. Вот почему я сейчас нужен там, - он мотнул головой в сторону, откуда они пришли. - А ты должен остаться здесь.

ХХХ

Казалось, прошла целая вечность. Утро постепенно набирало силу, солнечные лучи, словно огромные копья, прорвали зеленую броню лесной завесы. Поначалу Кутька сидел, боясь шелохнуться. Но предрассветный холод, прокравшийся, казалось, не только под одежду, но даже и под кожу, все-таки заставил подняться на ноги, размять закоченевшее тело. Ему очень хотелось верить, что нещадно бьющая дрожь связана именно с холодом, а вовсе не страхом.

Пару раз приходил в себя Котел. Сначала невидяще вращал выпученными глазами, которые на белом, как полотно лице смотрелись жутко. Словно принадлежали вурдалаку. Потом хватался за меч, даже силился вырвать стрелу из груди.

- На кого руки поганые подняли, упырьё клятое?! На меня! В кого стреляете, гниды!? Совсем ошалели?! Порублю!

Впрочем, очень быстро этот воинственный пыл угасал.

Во второй раз он очнулся с судорожным всхлипом. Если уж здорового и невредимого Кутьку донимал колотун, выбивая зубную дробь, то потерявшему целое корыто крови Котлу утренний холод должно быть скрутил все потроха. Зато гридень уже не бредил. Деловито осмотревшись вокруг и нашарив глазами скукожившегося меж двух выпиравших из земли корней мальчишку, кивком подозвал его к себе.

- Ты вот чего, - еле слышно проговорил он. – Надо бы эту занозу из меня выудить.

- Что? – Кутька очень надеялся, что ослышался.

- То!

По мертвецки бледному лицу воя было видно, что держится он из последних сил. Только сейчас до Кутьки дошло – за всё время, пока они пережидали ливень стрел в избе, тащились по подземному лазу, продирались сквозь лес, Котлу досталось больше всех. Сам-то он, здоровый и невредимый, под конец бегства едва не падал без сил. А что уж говорить о человеке, у которого из плеча все это время торчала стрела и хлестала кровь?

- Значит, так, - облизав губы, начал не особенно приятный сказ дружинник. – Сначала надо снять кольчугу…

Возились с рубахой из железных колец долго. Но когда она, глухо звякнув, неаккуратно ссыпалась на землю, парень понял, что всё самое неприятное ещё ждёт впереди.

- Теперь так, - деловито продолжал Котел, словно это и не из него собирался сейчас тащить стальной клюв знахарь-неумеха. – Возьми нож и сделай надрезы вот здесь, здесь и здесь, - стараясь, не задевать рану, здоровяк деловито водил пальцем вокруг стрелы. – Поглубже. Потом полегоньку тяни на себя. Нож бы, конечно, накалить на огне… Но нам сейчас костры жечь ни к чему. В воде промой… Не вздумай из реки! Вон, на поясе у меня баклажка весит. Знаешь, что самое важное в битве?

- Сходить перед ней до ветру? – вспомнил Кутька прошлый воинский урок Котла.

- Иметь при себе чистую воду. Поверь, это может спасти жизнь.

Кутьке очень трудно было уследить за мыслью дружинника. Не потому, что она была очень уж мудрёной. У него постыдно тряслись поджилки. Взял себя в руки лишь когда обратил внимание на налитые кровью глаза Котла. Чего-чего, а страха в них не было.

«Мы своих не бросаем. Мы своих не бросаем». В голове стучала одна-единственная мысль, в которую он вцепился, как умирающий в горло врага. Чтобы не думать о том, что делает. Чтобы не понимать, насколько легко, оказывается, подается человеческая плоть под остро отточенной сталью. Чтобы не замечать, как, упрямо сцепив зубы и не роняя ни звука, хватает и стискивает раскоряченными пальцами прелую листву настоящий воин. Чтобы не сомлеть, словно какая-нибудь изнеженная девка. «Мы своих не бросаем. Своих не бросаем…»

«…Не бросаем». Случайно оброненная Хромом фраза еще долго не желала покидать, монотонно стуча внутри. Строго говоря, он и остался в сознании только благодаря ей. Даже когда вырвал стрелу с гладким, без всяких зазубрин (повезло все-таки Котлу) наконечником, она не переставала глухо биться в голове. Кутька потом даже не мог вспомнить, как догадался промыть рану (не водой из реки!), разорвать свою рубаху и перевязать здоровяка. Котел затих, потеряв сознание, еще в тот миг, когда неумелый знахарь неловко вытаскивал железное жало.

Кутька еще долго сидел рядом, не в силах расцепить намертво вцепившиеся в короткую стрелу пальцы.

ХХХ

Мгновенно широко распахнув глаза, он рванулся вверх, тело судорожно хватануло воздух.

На него в упор смотрели черные глаза. Человек, которому они принадлежали, и зажал ему рукой рот с носом – чтоб тот задохнулся и быстрее очухался.

- Да этот знахарь даже не каленым железом в рану полез, - донеслось откуда-то сбоку ворчание. – Вот загноится – и пропал человек. От какой-то стрелы пустяковой! Где она хоть?

- В руке у него, - пояснил тот, что навис над парнишкой. Только после этого оторвал крепкую мозолистую лапу от его лица.

Ромей. Пока Кутька ошалело хлопал глазами, степняк вынул из его кулака стрелу и принялся тщательно ее изучать. Даже понюхал и вроде как лизнул.

Перстень все это время с недовольным видом осматривал плоды знахарских трудов. Сокрушенно качал головой, хлопал ладонью по ляжке и сыпал проклятья сквозь зубы.

- Вроде не отравленная, - подвел итог знакомства с болтом Ромей.

- А где дядька Хром?

- Здесь.

Однорукий стоял в тени дерева, цепко держа взглядом подступы к прогалине. В руке держал клевец, перепачканный чем-то бурым. К железному зубу прилип хиленький пучок травы. Кутька надеялся, что травы.

Несколько мучительно долгих мгновений Хром смотрел тяжелым, как городская вежа, и совершено незнакомым взором.

- Прячься, - вдруг бросил он.

- Что?

- Видишь, коряга? – тихо, одними губами прошептал староста. – Мигом под неё! Ну! И не вздумай показаться! Что бы ни случилось!

- Но… но мы своих не бросаем!

- Вот и не бросай, - подталкивая парня в сторону вымоины, укрытой лохматым покрывалом дёрна, переплетением корней и гнилым стволом дерева, проворчал Перстень. – Дуй в лагерь, поднимай тревогу. Веди дружину. Понял? ТОЛЬКО НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ВЗДУМАЙ ПОПАСТЬСЯ!

Через переплетение веток Кутька ошалело смотрел, как Перстень с Ромеем поспешно подхватывают под руки раненого и тащат вслед за Хромом куда-то через подлесок.

9. Химическое оружие

Что такое погреб, Яков, конечно, знал. Теперь ему стало известно и назначение поруба. По сути, та же самая дыра в земле. Только для людей. А человек, он ведь не кусок копченого окорока, его не жалко. Потому особенно мудрствовать над обустройством узницы люди, выкопавшие яму, не стали. К сырым земляным стенам прикасаться было невозможно – на ощупь их словно вырезали в чреве исполинского слизня. Пол являл собой не лучшее удобство. А если учесть, что выводить до ветру его никто не собирался, то справлять нужду приходилось здесь же. Он очень надеялся, что вонь исходит от самого поруба, а не от него самого. За дни заточения вываленное в грязи тело нещадно зудело и чесалось.

А когда в голову полезли мысли о невозможности дальнейшего одиночества, местные божки – словно того и ждали – подкинули компанию.

В прямом смысле.

Крышка, перекрывающая выход на поверхность, распахнулась, и он успел только вскрикнуть. С высоты на него рухнуло что-то большое и тяжелое. Воздух из груди вырвался с коротким всхлипом, кости жалобно скрипнули. А навалившаяся туша разразилась потоком брани.

Но неприятные подарки, валящиеся сверху из какого-то взбесившегося рога изобилия, на том не прекратились. Будто не хватило первого гостя – следом за ним в поруб сбросили и второго. Яков понял, что чувствует муха, когда ее прихлопывает людская ладонь. Из горла вырвался уже даже не всхлип, а какой-то мышиный писк. Размазанные по хребту и ребрам легкие не могли хватануть даже самую малую толику воздуха.

- Слышь, Ромей, кажись, я тут кого-то придавил, - донесся до яшкиного слуха сдавленный голос распластавшегося на нем знатока бранных слов. – А тут ты еще сверху прилетел.

- Я-то что? Вот Котел сейчас…

В следующий миг аналитику показалось, что на него рухнул целый дворец, раздавленный свалившимися сверху небесами. Дыхание из него вылетело, как кошка из псарни.

ХХХ

Какое-то время «монашек» не мог понять, где он. Затем, когда немного пришел в себя – открыл он глаза, или еще нет. В этакой темени разницы не ощущалось. Первая мысль была на удивление спокойной: «Что-то часто из меня в последнее время сознание выбивают. Не привыкнуть бы».

Грудь ныла, каждый вдох сопровождался тупой болью.

Но настоящие же неудобства причиняли твердые пальцы, крепкие и беспощадные, как наконечники стрел. Они требовательно шарили по рёбрам.

- Кости целы, - произнес их обладатель, обращаясь к кому-то в темноте узницы.

- Точно? Тут и так воняет, не хватало еще с мертвяком поруб делить.

- Точно.

- А в себя пришёл?

В этот же миг яшкино лицо ожгло резкой болью. Пощёчина в тесноте поруба прозвучала оглушительно. От неожиданности взвизгнул тонким бабьим голоском.

На короткое время в подземелье повисла тишина.

- Девка, что ли? – теперь в незнакомом голосе командный тон сменила неуверенность.

- А хрен его знает. Вроде как в сарафане…

- Так ты ребра только что проверял. Ничего там на них… не нащупал?

- Я – не девка, - решил прервать анатомический диспут Яков.

- Жаль.

Помолчали. Может, для новых соседей эта тишина была необходима, чтобы осмыслить свое незавидное положеньице, то «богомольцу» она изрядно осточертела. Хотелось говорить, причем всё равно о чём и совершенно без разницы с кем. Лишь бы снова не давила виски эта тишина. Но открыть рта он не успел.

- Котел, ты как? – тишину снова прорезал командный голос.

- Нормально.

- Для тебя нормально в последнее время сомлевшим валяться. Я про рану спрашиваю.

- Зудит. Этот знахарь однорукий такую повязку накрутил, что плечом пошевелить не могу, - после паузы, которая сопровождалась короткой возней, тот, кого назвали Котлом, добавил. – Но гноем вроде не несёт.

- Сплюнь, дурак. В этом отхожем месте и здоровые-то руки скоро поотваливаются.

- Дай погляжу, - прогудел ещё один голос.

- Ай! Куда дергаешь? Человек ранен вообще-то! Что ты там развернуть такого хочешь, чего ещё не видал?

- Узнаешь.

- Слышь, хозяин, а здесь точно поруб? – судя по всему, обращался некий Котел к Якову. – Я в том смысле, что сюда сверху точно … ммм… лицами заглядывают? А то воняяяяяяет. Зовут-то тя как? Чьих будешь?

- Яков. Послушник.

- Хм. Чудное имя. Ромей что ли?

- Нормальное имя. Церковный служитель. Из Царьграда.

- Что из Царьграда, то ясно, раз ромей, - проявил удивительную осведомленность дикарь. – А вот про то, кому ты там служишь, я не понял.

- Никому он не служит. Он вроде волхва нашего, что капище блюдёт.

- А-а-а. Понятно. Колдун, значит. А меня Котел звать. Тот, что тебя своим задом чуть не прихлопнул – Перстень. Он у нас старшой. Хром ещё с нами, однорукий. Ну, и Ромей.

- Ромей? Среди вас есть грек?

- Нет, греков среди нас нет. Ромей есть. Чего молчишь-то, степняк? - хохотнул Котел. - Тобой тутошний хозяин интересуется. Видать, по вашим ромейским… хм… надобностям. Баб здесь нет, так что…

- Болтаешь много, - донесся недовольный голос командира. Перстня, который чуть не прихлопнул его своим задом. – Ты, грек, как сюда попал? Что-то далековато, по-моему, отсюда до Византии.

«Знал бы ты, насколько далековато до настоящего моего дома», - подумал Яков, но вслух этого произносить, понятно, не стал. Нутром чуял – перед местными лучше держать язык за зубами. Даже несмотря на то, что Никодим его, похоже, подставил и бросил.

За те несколько дней, что, связанный, он трясся по здешним разбитым дорогам, отсчитывая ребрами каждую колдобину, успел понять: жизнь его стоит гораздо меньше, чем он когда-нибудь мог себе представить. С другой стороны, осознавал, что зачем-то нужен этим людям. Иначе никто бы с ним возиться не стал. Убили бы сразу, как того бедолагу в тёмной харчевне. Правда, то, что он всё ещё жив, вовсе не означало, что пребывал в добром здравии. Татям монашек нужен был не обязательно здоровым. Били часто, по делу и без. По делу – это когда Сычу в очередной раз приходила в голову мысль порасспросить «монашка», что тому известно о личном номере на медальоне. А так как Яков не знал ничего, не бывало случая, чтобы после такого разговора он не был отмутужен.

Поэтому, когда новые знакомые завели разговор на темы, в прямом смысле набившие ему шишек, понял: возможно, сейчас снова будут охаживать.

Вдруг Сыч решил пойти на хитрость и подбросить в поруб своих людей?

Пришлось пересказывать историю в сотый, наверное, раз. Слушали его молча, не перебивая.

В порубе вновь повисла тишина. Какое-то время ее нарушало только хриплое дыхание Котла. Судя по всему, рана доставляла ему гораздо больше неудобств, чем он хотел показать.

- Что мы теперь знаем? – буркнул Перстень.

- То, что взяли нас не простые станичники, - подал голос угрюмый лекарь Хром.

- Опять-таки, вожак их Сыч - из боярских людишек, - выдохнул Котёл. – Тупая скотина! Придавил бы, прыща гнойного! Как там колдун сказал? Клин вроде того боярина кличут. Как, прям, знакомца нашего безрукого лекаря. Осторожнее, зараза, больно же!

- И что ж мы имеем? – прогудел Перстень. – Боярин Клин Ратиборыч за какой-то надобностью выкрал из Киева царьградского волхва, подослал убийц к тиуну какого-то вонючего Овнища, а здесь, в окраинных лесах, распотрошил схрон с ядовитой гадостью. И собрал ватагу татей. Чтобы нас ждала. Зачем? Слышь, однорукий, не знаешь случайно?

- Догадываюсь, - вдруг огорошил Хром невесёлым тоном. – Только боюсь, вам это не понравится.

- Да ладно. Куда уж хуже…

- Есть куда. Помните, я вам говорил, что они бочки с газом выкрали?

- Посидим тут пару дней, и яма эта станет похуже ядовитой бочки.

- Угадал. Всё это похоже на то, что на нас собрались провести испытания. В поруб этот газ запустят и поглядят, что будет. Должны ж знать, с чем дело имеют…

- Чего? По-человечески можешь объяснить? Тут твои загадки никто нихрена не понимает.

Кто как. Например, Яков, в животе которого похолодело от ужаса, всё понял. Правда, ему показалось странным, откуда этот однорукий абориген может знать слово «газ».

- И что теперь? – с упавшим сердцем прошептал он.

- Будем выбираться. Этого ромейского монашка берём с собой. Такой свидетель точно пригодится.

- Ты погоди себя на суде представлять. Сначала бы нам малость одну провернуть - отсюда выбраться.

- Я, прежде, чем покинуть разграбленный схрон, прихватил кое-что с собой.

- Хвалю, - прогудел Котёл. – Только я у тебя ничего такого, когда нас обыскивали, почему-то не заметил.

- Потому что я замотал это в твою повязку.

ХХХ

Когда вечером откинулась крышка люка, и на сырой пол грузно плюхнулась ёмкость явно не здешнего происхождения, они к этому были готовы.

- Эй, там, наверху! – зло гаркнул Перстень. – У нас тут раненый помер. Скоро смердеть начнёт. И этот, что здесь до нас сидел, сомлел. Уж весь день валяется этак. Вытащите их отсюда, все ж загнемся!

- Угадал, - злобно усмехнулись сверху. – И раньше, чем ты думаешь.

Крышка гулко захлопнулась. Громыхнула задвижка. Как только тьма вновь затопила поруб, споро разделавшись с хиленьким отсветом горевшей наверху лучины, немногословный Ромей тут же шепнул:

- Трое.

Знать больше ничего не требовалось.

Особенно если учесть, что в наступившей тишине все отчётливо уловили тихое шипение, идущее от свалившейся сверху бочки.

Все вояки тут же ринулись к ней.

- Она что, и правда железная?! – недоверчиво прогудел Котёл. – Это где ж её ковали?

- Да какая в задницу разница! – ругнулся Перстень. - Ищите, где из неё тянет! Калека, сколько нужно этого говна вдохнуть, чтобы копыта склеились?

- Не знаю. Но лучше вообще нисколько.

- Вот спасибо, утешил.

Бранились они приглушённо не только потому, что боялись выдать себя стражникам. У каждого из них – и даже у Яшки – нижняя половина лица была обмотана тканью. Очень сильно напоминающей эластичный бинт. Именно его Хром размотал с раны Котла. Не то, что говорить – дышать-то через этот материал было предельно тяжело. Что в их ситуации оказалось благом.

Если, конечно, не считать одного: однорукий настоял: эту повязку непременно следует смочить. А так как воды, разумеется, ни у кого не нашлось…

Словом, сырая вонь подземелья теперь ощущалась ими не так уж и остро.

- Нашёл! Они просто сверху затычку вынули.

- Где там твой валик, хромой?

- Не зуди ты под руку! Сую уже!

- Бочка, чай, не девка, быстрее пихай. Не захнычет. Подохнем же все к лешему, пока ты её любовно огуливаешь барахлом своим.

- Сейчас плюну на всё, и охаживай тогда её своим барахлом, раз такой умный! – прошипел однорукий раздражённо. – Говорю ж – спешка тут вообще ни к чему. Плотно надо закупорить, чтоб не подтравливало. А тут темно вообще-то… Всё… Готово. Ещё бинт остался, сейчас сверху им плотно затяну, чтоб уж наверняка…

«Бинт. Газ. Железная бочка. Этот деревенский староста, пожалуй, подозрительно много знает для туземца», - покосился Яков на копошащийся над контейнером силуэт Хрома.

Когда брешь была законопачена, настал черёд второй фазы «освободительной операции».

Замысел Перстня был далёк от слов «тактика» и «стратегия». Его основу составляла одна лишь дурная внезапность. Если сторóжа наверху думает, что пленники в порубе заняты исключительно тем, что тихо дохнут, то ожидать их нападения, само собой, никто не станет.

А они возьми – да напади.

Котел, стараясь ни проронить ни звука, нащупал склизскую стену, сдавлено ругнулся, уперся в неё руками, замер. Через какое-то время вновь послышалась короткая безмолвная возня. Подслушав планы варваров, Яков знал, что сейчас Перстень забрался на плечи толстяка и увечного тиуна. Какую раненый Котел при этом испытывает боль, можно было лишь догадываться. Но он стойко молчал. А ведь сейчас ему станет еще хуже – на эту живую башню взберётся еще и таинственный Ромей.

У них был один только шанс. Варвары собирались на едином выдохе вышибить крышку поруба. Дальше – как получится.

Ромей взобрался на загривок Перстня так ловко и бесшумно, словно ящерица шмыгнула меж камней.

- Раз, - еле слышно просипел Перстень. – Два.

- Три!!!!!!!!!!

Дружный выкрик, одновременно вырвавшийся из трех глоток, оглушил, должно быть, не только Яшку. Но и тех, кто совершенно не ожидал его услышать. И уж, конечно, никак не предполагал, что под дикий вопль сбитая из крепких досок крышка лаза с треском вылетит из проёма.

Ромея будто сдуло с плеч соратников. В неверном свете тусклой лучины Яшка увидел ваварваров, стоявших один на другом у противоположной стены поруба. Как он и думал, были они поперек себя шире. И угрюмой воинственностью от них веяло на километр. Пусть даже вместо доспехов на них болтались лишь изодранные и чем только не перемазанные рубахи.

Спустя пару секунд Перстень, ухватившись за край лаза и, что есть силы оттолкнувшись сапожищами от спин Котла с Хромом, тоже сиганул наружу. Раненый воин без единого звука сполз на пол.

Однорукий тут же захлопотал над ним, со знанием дела нащупывая пульс и заглядывая в зрачки.

Не самое, надо заметить, привычное занятие для войта зачуханного села на краю средневековой географии.

Наверху гремело, трещало и переворачивалось. Только однажды раздался звук, чем-то напоминающий не то стон, не то громкий выдох. Но и он умер, так и не переродившись в крик.

- Котел, ты как? – Едва всё стихло, кто-то из вояк немедленно заглянул в поруб.

- Догадайся, - съёрничал Хром приглушённым от тугой повязки голосом. – У него открытая рана в плече и отравленный воздух вокруг. Давай ещё погутарим, чтобы уж точно не надо было эту тушу отсюда вытаскивать.

Как только в лаз опустилась рассохшаяся лестница, Яков взлетел по ней так ловко, словно всю жизнь проработал грузчиком в порту. Выбравшись на поверхность, двинул к самому темному углу разбойничьей избы. Там-то его и вывернуло. Прийти в себя он не мог так долго, что даже не понял, как троице вязней удалось вытянуть наверх неподъемного здоровяка.

Пока однорукий «фельдшер» пытался привести Котла в чувство, Перстень с Ромеем принялись деловито обшаривать хибару. Оружие татей аккуратно сложили на стоявшем посреди узкой горницы столе. Сыскали даже один толстый, пыльный, грязный, да побитый молью тулуп. Оказывается, при необходимости он мог сойти и за какой-никакой доспех. Не всякий сможет пробить его ножом. Нацепить его решили именно на «монашка». Даже очухавшийся, наконец, но еле держащийся на ногах Котел был куда более полезным бойцом. Оружие разобрали быстро. Особенно придирчиво осмотрели луки. Их оказалось два, и по недовольному лицу Перстня Яков понял, что сколько-нибудь годными для дела он их не считает. Степняк, как обычно молча и без тени малейших эмоций выбрал себе лук покороче. Набросил колчан со стрелами на плечо. Проверил, насколько удобно и быстро выхватывается из-за пояса клевец, а из-за сапога – нож. Перебросившись с Перстнем парой еле слышных слов, беззвучно скользнул за дверь.

Тучный Котел успел подняться с пола и перебраться на лавку. Из оружия ему досталось копье с массивным, но неровным древком, сработанным словно бы из первого попавшего под руки деревца. Его здоровяк походя, одним солидным движением воткнул в земляной пол. Чтобы, случись чего, сподручнее было хватать. Яшка подумал, что так пригвоздить его не сумел бы и за весь день. Пусть даже двумя руками, да с разбегу.

- Оружье у них какое-то неловкое, - пробуя твердой ладонью лезвие не то косы, не то меча, проворчал Перстень. – Может, и впрямь станичники обычные, а мы их принимаем невесть за каких воев?

- Будто стрел не видишь, - возразил Хром.

- Это да. Вот то и удивительно. Ватага – не ватага, рать – не рать. Откуда взялись, что тут забыли? Вот нелегкая дернула сюда сунуться. А, Котел?

Последние слова были сказаны так, что сразу стало ясно: о том, что влез в это непонятное дело, жалеть варварский воевода и не думал.

- Почему вы не по именам друг друга называете? – вдруг невпопад брякнул Яшка.

- Эко, брат, ты спросил. Вы там, в Царьграде своём, все такие дикие, или только ты один? – судя по тону, на сей раз Котел нисколько не шутил. – Имя своё кому ни попадя говорить не след. Им человек при рождении нарекается. Это его самое первое и самое главное таинство.

- Так вы что же, резать один другого не боитесь, но какого-то сглаза опасаетесь?

- Дурак ты, ромей. Хоть и книжки читаешь. В сече, к примеру, думаешь, есть время, чтоб друг друга по батюшке да со всем вежеством величать? Это родители, да боги должны твое имя, при рождении данное, знать. А други называют так, как должным считают. Такое прозвище хоть и не настоящее, только чести да правды в нём, порой, поболе будет. Я вот чем тебе не Котел? А Ромей? Рыло свое скоблит, что ваш брат. Да хитрый такой же. Пока ты ему двадцать слов, он с тебя сапоги сымет и припрятать успеет.

Перстень тем временем заглянул на печку, откопал там покрытый ржавчиной нож, сунул за голенище. Проверил и полати. Оттуда достал какую-то торбу с лямкой. В ней оказались три почти белые рубахи. Вопреки яшкиным ожиданиям, он не стал надевать чистое на себя, а, изорвав одну рубаху на широкие полоски, принялся помогать однорукому ловкими и скупыми движениями перетягивать рану Котла. Судя по старым грязным повязкам, крови тот потерял порядком.

Бугай при этом не издал ни звука.

- Опарыши еще не завелись, - голосом, в котором на сей раз лишь едва-едва слышны были нотки задиристого веселья, предположил Котел. – Что-то не слыхать, как челюсти их лущат.

- Это потому, что они тут сдохли уже все, - с каким-то диким варварским задором ответил Перстень. – Лежат, гниют. Воняют, хоть топор вешай. Давай хоть рубаху чистую наденем, чтоб на справного покойника стал похож.

Вдвоем они с горем пополам нацепили чистую сорочку на плотное, чуть не наполовину покрытое перевязками тело Котла.

- Не сильно-то они хоронятся, - бесшумно переступив порог хибарки, объявил вполголоса Ромей. – Тут десяток хат, с сараями и клетями. На трёх холмах раскиданы. Наша – на самой макушке того, что ближе к реке. Склон крутой, башку сломать можно. Но если спускаться по пологому боку в сторону леса, пробираться придётся через весь хутор.

- Значит, спускаемся к реке, - кивнул Перстень. – Подумаешь, задача. С нами всего-то двое увечных. И один бесполезный, - добавил он, глянув на Яшку. – Верёвка есть?

- Есть, - Ромей кивнул в сторону двери, возле которой на полу лежал толстый моток. – С колодца снял.

- Примотай ее пока к чему-нибудь. Да двор проверь ещё раз. Чтоб никто с ножом за спину не лез.

Ночь встретила их приветливым стрекотом кузнечиков и сонным шелестом листвы. На небе, которое Яшка увидел впервые после многих дней пленения, весело подмигивали звёзды. В нескольких местах на них наползли рваные лоскуты туч. Теплый ветерок приятно шевелил волосы на голове, обдавал лицо пряным духом трав. Где-то за дальними оградами устроили ленивый перелай собаки. Весь мир в этот миг казался приветливым и донельзя дружелюбным.

Но недолго.

Яшка запнулся обо что-то мягкое. В невысокой траве валялось тело дохлой собаки. Оно лежало на боку, пасть открыта, язык вывален наружу. Вот почему в этом дворе никакой пёс не нарушил тайны их бегства.

Пару раз приходилось останавливаться, дать отдышаться Котлу. Тот хоть и храбрился, и сопротивлялся всякой попытке оказать ему помощь, всё равно едва не валился с ног. Дотащились до края холма, на макушке которого торчала хатка с соломенной крышей. Степняк к тому времени успел накрутить верёвку вокруг столба, подпиравшего пологий скат крыши над погребом. Второй её конец держал в руке.

- Нужно вокруг пояса обмотать, - шёпотом пояснил он. – Котел, пойдешь первым.

- Когда это я первым драпал?! – взвился бугай. Но потом добавил уже спокойным тоном. – У меня пояс пока отыщешь – утро настанет. Задница сразу в подмышки перерастает. Пусть малец лезет. Я – последним…

- А если станичники внизу сторожу выставили? Хрен их знает, раз здесь никого не видать, - шепот лысого Перстня начинал наливаться свирепыми нотками. – Давай, подымай руки! А то за шею привяжу, не посмотрю, что и ее у тебя нет – плечи сразу в уши перерастают!

Здоровяка обвязали верёвкой чуть выше линии воображаемой талии. И он тут же так свирепо ринулся вниз, словно там его ожидала гуща сечи. Топор заткнул за пояс, одной рукой схватился за канат, другой, помятуя наставления Роиея, вцепился в копье.

- Следующим пойдешь ты, - тон Перстня был таким, что сразу стало ясно – не совета спрашивает у степняка, а приказывает. Тот, впрочем, и не подумал перечить. Сам обвязал себя, пропустив веревку подмышками, схватил лук в зубы, вцепился обеими руками в канат - и одним прыжком сиганул вниз, разом скрывшись из виду. Помогать ему не пришлось, только вытягивать веревку обратно, когда степняк достиг дна и подергал за неё.

Яшку спустили быстро. Однорукого, на удивление, тоже. Перстень полез последним. Задрав голову наверх, Яков на глаз определил, что высота тут была метров десять. Когда спускали его самого, она казалась больше минимум вдвое. Массивный, плечистый силуэт воеводы на миг завис над обрывом, а затем оттолкнулся ногами от кромки крутого склона, пролетел примерно три сажени, вновь уткнулся стопами в песчаный срез косогора. В третий прыжок он уже преодолел бóльшую часть спуска, и «монашек» уже поверил было в то, что всё плохое, наконец, осталось позади.

Именно в этот момент наверху что-то оглушительно треснуло. Резкий этот звук словно нож вспорол ночную благодатную тишь. И сразу же треск перерос в грохот: протяжный, с перекатами. Мгновенно отовсюду послышался злой людской гомон, невидимые с подножья холма собаки надорвали глотки, зайдясь в хриплом лае.

- Как чувствовал, что больно гладко уходим, - вздохнул Котел.

В этот миг с гулким «кхэком» грянулся спиной о землю Перстень. Впрочем, на ноги он вскочил быстро, не дав никому усомниться в том, что с ним всё в порядке. Хотя, прикинул про себя Яков, доведись ему грохнуться с такой высоты, одним испугом явно не отделался бы.

Бросив на землю бесполезную веревку, воевода недовольно рявкнул:

- Столб, холера ему в бок, сломался. Подгнил к ядрёной матери. Всё, ходу! Добегаем до реки, потом вверх по течению, сколько сможем. С собаками пойдут, хоть следы спутаем.

ХХХ

Нестись со всех ног от настигающей погони Яшке до сих пор приходилось лишь один раз. Да и то недалече убежал: в окне, как карася в лужице, выловили. До сих пор то бегство считал огромным злоключением.

И лишь теперь понял, насколько мелким оно было на самом деле.

По кромке реки, высоко задирая колени, чтобы не цеплялись за прибрежные заросли, бежали долго. Бесконечно долго. Ноги одеревенели очень быстро, превратившись в две неподъемные колоды. Однако, замедлять ход, не говоря уже о том, чтобы остановиться и перевести дух, было никак нельзя. Ждать его никто бы не стал, это «монашек» чувствовал безошибочно. Какое-то время бежали, растянувшись цепочкой. Дорогу торил, как кабан во время гона, Перстень. За ним держался Хром, за которым еле поспевал черноризец. Якову становилось стыдно, когда на пятки ему время от времени наступал раненый Котёл. Ромей, который словно гусак на водопое то и дело вытягивал шею, озираясь назад, и вовсе шёл почти шагом. Для него бешеный в яшкином разумении темп, похоже, проблем вообще не представлял.

Через какое-то время, растянувшееся в целую мучительную вечность, степняк вдруг обогнал всю процессию и в три шага настиг воеводу. Перстень ровным раскатистым гласом объявил о привале. И все тут же устремились к берегу, выйдя, наконец, на сухое.

Что там порешили аборигены после короткого и тихого совещания, Яшка не понял. Но когда воевода велел подниматься и бежать дальше – уже посуху – он вдруг заметил, что степняка и след простыл. Уточнять не стал: Перстень рванул с такой прытью, что арабский скакун за ним вряд ли бы поспел. Тогда Яков перевел взгляд на Котла. Тот мрачно пояснил: Ромей пошел в другую сторону, путать следы.

От реки к лесу бежать пришлось по открытому месту. Прогалина, приблизительно в четверть версты шириной, упиралась вдали в темную кромку леса. Небо на восходе начало наливаться бледной синевой, растворявшей в себе звезды. До рассвета оставалось всего ничего. И даже Яков понимал: до того, как солнце покажется над окоемом, им нужно добраться до спасительной границы деревьев.

Припустили во весь дух. Вернее, так показалось Якову. Может, на самом деле они еле плелись, хватая холодный утренний воздух раззявленными ртами, как загнанные лошади. Пару раз Хром подхватывал «монашка» за шкирку. Когда тот, оступившись в очередной раз, чуть не шлепался носом в землю. Котёл с Перстнем какое-то время даже бежали вместе: лысый подставил раненому плечо и практически пёр его на своем загривке. До тех пор, пока Котел сам его не оттолкнул: я, дескать, в порядке, могу двигаться и сам.

Как только стадом кабанов вломились в чащу, с шумом и треском ломая подлесок, Яков бросил беглый взгляд через плечо. Строго говоря, он хотел лишний раз успокоить себя. Убедиться, что опасность миновала.

Но сделал только хуже.

Вдоль обоих берегов реки в их сторону бежали люди. Десятка два. С оружием. Передние держали на привязи собак, которые, постоянно припадали к земле.

- Что примерз, леший! – яростный шепот у самого уха резанул слух. – Сейчас нагонят!

Перстень без особых церемоний цапнул «монашка» за шиворот и швырнул в сторону чащи. Сам задержался ровно на миг, деловито окинув взглядом погоню. Настиг Якова в два прыжка.

- Хорошо, не раньше нагнали, - бросил он на ходу. – В лесу из луков не особо постреляешь, а на этой прогалине мы были бы как на ладони. Худо, что собаки...

Теперь каждому приходилось двигаться самостоятельно. Перстень держался в нескольких шагах позади, не спуская глаз с преследователей. Несколько раз Яков упускал его из виду, постоянно утешая себя тем, что виной тому клятый густой подлесок. Он даже обрадовался, когда вдруг понял, что просветы меж деревьями увеличились. А кусты орешника не казались больше непроходимым воинством, грозно ощетинившимся копьями веток да сучков. Радовался до тех пор, пока не осознал: сквозь куцый строй деревьев на него насмешливо смотрит обширный простор широкого поля. Рощица оказалась вовсе не спасительным лесом, а совсем узенькой полоской, проскочили которую они на одном дыхании.

Как быстро это незначительное препятствие преодолеет погоня, думать не хотелось совсем. Яшка замер на месте, от предчувствий неминуемой беды не в силах сдвинуться ни на шаг. Сначала не понял, как вновь продолжил движение. Потом, в очередной раз услышав над ухом надсадные проклятия воеводы, догадался, что Перстень подхватил его и упрямо тащит вперед, как лиса задушенную куру. Смысл слов, которые на ходу выплевывал варвар с всклокоченной бородой, дошел не сразу. Лишь после того, как лысый тряхнул его хорошенько и гаркнул почти в ухо:

- Оглох ты, что ли?!

Ещё раз взглянув в глаза монашка и убедившись, что тот более-менее пришел в себя, Перстень повторил:

- Дуй во все лопатки. Понял? Не оглядывайся. Я их задержу здесь.

Воевода без лишнего вежества швырнул тщедушное яшкино тельце вперед. С треском пролетев через подлесок, книгочей приземлился за границей деревьев. Оглянувшись, увидел, как Перстень без суеты потянул из колчана стрелу, приладил на лук, резко вскинул его перед собой. Помедлил только долю мгновения – и выпустил её в сторону приближающегося лая и хруста кустов.

Нашла ли стрела свою жертву, он уже не узнал. Нёсся с ветром в ушах, изо всех сил стараясь не отстать. Хром подставил плечо раненому бугаю. Помянув про себя недобрым словом все чудеса науки, благодаря которым он оказался здесь, Яков подхватил раненого с другой стороны. Тот пытался слабо сопротивляться, показывая жестами, что у него в этой руке должно быть копье. Но Яшка неожиданно легко вырвал древко из его толстенных пальцев и понёс его сам. Странно, но оно не путалось между ног и почти не мешало двигаться.

Сколько они так то ли бежали, то ли плелись, сказать было трудно. Яшка боялся оглядываться, чтобы от страха вновь не замереть на месте. Перстня рядом не было, и напнуть под зад, придав ускорения, никто уже не мог. Хотя и впереди трудно было что-то разобрать. В глазах мелькали красные мухи, перед взором плыл серый туман, пот заливал глаза. «Богомолец» упер взгляд в землю, стараясь заранее примечать ямы и кочки, чтобы, не приведи Бог, не запнуться о них. Когда идти стало гораздо труднее, он понял, что они карабкаются по пологому склону холма.

- Сейчас поднимемся, а там поглядим, кто кого, - тяжело дыша, пропыхтел Котёл. - Посмотрим, что там за Сыч такой. Башку ему, тупой гниде, проломлю!

И лишь тогда Яшка осмелился взглянуть в сторону чахлой чащицы, так и не сумевшей стать им надежным укрытием. К его удивлению, они отдалились от нее на почтительное расстояние. С высоты пригорка люди, выплеснувшиеся из-за стены деревьев, казались копошащимися тараканами. Собак видно не было: видно, воевода успел-таки их утихомирить. Сам Перстень двигался в их сторону, то и дело останавливаясь, озираясь, уклоняясь от падающих на излете стрел и посылая в ответ свои. Тул уже почти опустел, а расстояние между ним и погоней стремительно сокращалось.

К этому времени троица беглецов достигла вершины холма, и теперь вниз взглянул и Котёл. Яшка сразу же пожалел, что позволил ему это сделать. Дружинник всхрапнул, как норовистый боевой конь. Он решительно выдернул из пальцев монашка копье, оттолкнул помощников в стороны и, откуда и силы взялись, с низким утробным рыком бросился вниз.

Яков, конечно, читал кучу книг о великих битвах славных, в основном выдуманных воинов. Но что сейчас делать ему самому – понятия не имел.

В отличие от однорукого. Тот, ругнувшись сквозь зубы, тоже потрусил обратно, вниз.

Когда Котёл добрался до воеводы, того уже почти настигли. Самого быстрого загонщика Перстень остановил, выстрелив в упор из лука. Скупо брызнула кровь, бессильно мотнулась назад пробитая голова.

Швырнув бесполезный лук в лицо следующему, Перстень полоснул страшной помесью косы и сабли по его шее. Нагнулся, крутанулся на месте, выхватывая ржавый тесак из-за голенища и отбивая нацеленный в грудь выпад.

На Котла было жутко смотреть даже издалека. Он ревел, как разъяренный шатун, дико вращая копьем. Правда, с этой кривой пикой ему скоро пришлось расстаться. Когда за спину Перстню зашел один из разбойников, неуклюжий с виду бугай среагировал на опасность быстрее, чем Яшка успел разинуть рот для предостерегающего крика. Туго прогудев в воздухе, копьё отшвырнуло гада на добрую сажень назад.

Когда в дело вступил однорукий, Яшка ожидал его скорой и жутковатой гибели. Но знаток не свойственных для раннего средневековья слов и навыков удивил. Он быстро обзавёлся оружием, скрутив шею одному из нападавших. И принялся за дело с не меньшим знанием предмета, чем профессиональные воины. Они рубились скупо, не затрачивая на каждого из врагов больше одного-двух ударов. Берегли силы. И всё-таки вряд ли могли продержаться долго. Слишком уж неравна была диспозиция. Особенно после того, как из леса выплеснулась вторая волна погони.

Едва не взвыв от бессильной досады, Яков обречённо шлёпнулся на задницу.

И именно тогда почувствовал, как мелко подрагивает земля. Вполне справедливо ожидая очередную подлянку судьбы, он в диком отчаянии оглянулся. И чуть не закричал.

Обтекая с двух сторон холм, на котором пришибленным изваянием застыл «монашек», охватывая место сечи и все разбойничье воинство кольцом, в низину стремительным потоком вливалась латная конница. Показавшееся из-за окоема солнце играло на остриях пик и островерхих шлемах.

Никогда «богомолец» не думал, что такое зрелище покажется ему самым прекрасным из всего, что он когда-нибудь видел в жизни.

Дружина. С чем-то иным спутать её было невозможно.

Яков заметил, как часть татей бросилась обратно в сторону спасительной чащицы. Их и не подумали преследовать.

Видя, что пути к отступлению отрезаны, и спасения ждать неоткуда, оставшиеся ватажники сбились в плотную кучу. Но остановить взявшую разбег конницу она уже, конечно, не могла.

И в следующий миг ватага перестала существовать.

Грузный, мерный топот десятков подкованных тяжелых коней, до того заглушавший на лугу все остальные звуки, потонул в треске, хрусте, лязге, диком лошадином ржании, порывистой брани и безумных людских воплях.

Когда латники, проскочив разбойничью рать, вновь стали перестраиваться, стало ясно – биться им больше не с кем. Выживших, тесня конями и тыча копьями, собрали в одну кучу как раз у склона холма.

Увидев внизу коллег по бегству, Яшка припустил к ним. Остановился лишь у тесной группки гридней, обступивших Перстня с Котлом. Всклокоченные, страшные, как черти из преисподней, с ног до головы покрытые кровью – не понятно, своей или вражьей – те выглядели веселыми и помолодевшими. Они радостно скалились и хлопали спасителей по плечам.

- …парнишка нас нашел, - уловил слова одного из латников Яшка. – Такой крик в лагере поднял, чуть все кобылы не ожеребились. Дорогу показывал к какому-то разбойничьему хутору. А затем на Ромея напоролись. Он очень лихо сверкал пятками перед носом погони.

Последние слова потонули в дружном гоготе. Теперь он монашку вовсе не казался грубым и донельзя варварским. Так вот стоял бы и слушал весь день.

- А уж он нас сюда вывел, - вдоволь насмеявшись, продолжил дружинник. – Хотя, зря, наверное. Вы тут и без нас, похоже, управлялись.

- Это я еще Котла держал, чтоб сильно не распалялся, - ответ воеводы потонул в новой волне мужицкого гогота. Но этот приступ веселья длился уже не так долго. Прекратился он по первому же слову воеводы. Голос которого вмиг стал сухим и требовательным:

- Остальных почему не преследуете?

- А куда им деваться? – пожал плечами гридень, отчего кольца в кольчуге задиристо звякнули. – Сейчас этих, что взяли, повяжем, оставим здесь десяток гридней, а сами дальше, к тому хутору.

- Добро, - кивнул Перстень. – Коня мне. И Котла пусть перевяжут по-человечески. А то как голодранец в тряпицах. Нет! Ни в какой хутор ты не пойдёшь! Да плевать мне, что с этого Сыча башку снять хочешь! Дался он тебе вообще? Ты остаешься здесь, довольно с меня твою тушу на горбе таскать. Ромей! Возьмешь два десятка, обойдешь гадюшник с полночи. Калека! Ты – со мной. Малой твой пусть здесь остаётся. Кстати. Слышь, воин запечный, а ты как узнал, в какой стороне хутор? Неужто выследил?

- Вообще-то, нет, - замялся парнишка, невесть как затесавшийся в вооруженную дружину. Вид он имел такой, будто, как и Яков, был здесь совершенно инородным элементом. Впечатление усиливал виноватый взгляд, что он время от времени бросал на однорукого. – Один человек помог.

- О как! И откуда его в этот медвежий угол принесло?

- А это вы у него спросите, - кивнул вдруг малолетний доходяга в Яшкину сторону. – Его приятель то был. В таком же… чёрном сарафане. Сказал, уже седмицу выслеживает кодлу разбойничью. Проводил меня до стана нашей полусотни и объяснил, куда да каким путём её вести. Никодимом назвался.

Яков обмер.

- Хорошее дело, - хмуро поглядывая на вытянувшееся яшкино лицо, кивнул Перстень. - Присмотрите кто-нибудь за черноризцем. Есть у меня к нему пара вопросов…

10. Пожар с допросом

Дождь моросил нудно, зябко, беспрестанно. Весь мир словно насквозь пропитался влагой. Киев казался огромной нахохлившейся птицей с набрякшими перьями. Которая и рада бы улететь подальше от сырой безнадежности, но не могла покинуть насиженного гнезда.

В стольный град они успели прибыть до того, как непогода распростерла над ним свои серые крылья. Правда, хорошие вести на том закончились. Яков, хоть и счастливо вызволенный из разбойничьего плена, счастливого человека напоминал мало. А Никодима и вовсе показательно сторонился. Поэтому сложно было ему объяснить, что куратор и сам-то жив той чёртовой ночью остался лишь по нелепой случайности. И между прочим, не хуже кота, которому прищемило хозяйство, сразу бросился на поиски пропавшего напарника. Едва очухавшись после отравления. Да и не очухавшись даже!

Почему-то спросить, как Никодим из Киева добрался до лесов на вонючем краю древней географии, Яшка не посчитал нужным. Равно как не поинтересовался, каким образом удалось раскрутить сказочный клубок, который и привёл в вонючий лесной край древней географии. Вообще для должности аналитика Яков как-то мало интересовался анализом ситуации. Больше его интересовал мониторинг собственных обид и экспертиза жалости к себе.

Не то, чтобы его негодование было совсем уж беспочвенным…

Но сюда они в любом случае прибыли не для того, чтобы соревноваться, кто кого больше разочаровал.

- Хочешь знать, кто был тот мертвяк, на которого ты напоролся в кабаке?

Крупные капли тяжело падали с отяжелевших листьев, коньков мокрых крыш, застывали неприветливыми потеками на заборах. Дорога, пару дней назад бодро бегущая меж нарядных палисадников, теперь уныло вспухла непроходимыми лужами. Которые они старательно обходили. Пытаясь не поскользнуться и не занырнуть в самую глубину.

- Думал, Вы… - сказано это было таким тоном, что вместо слова «думал» легко подставлялось слово «надеялся». — Провожатый, наверное.

- То-то и оно, что нет. Хозяин то был тамошний.

- И что?

- А ты подумай.

Анализировал Яков не долго.

- Провожатый жив-здоров, - тон пацана был вовсе не вопросительным. — И он был в сговоре с бандитами.

- Это-то понятно, раз Сыч его прислал проводником. Видишь ли, местечко то предельно дурной славой пользуется. Будто бы ворье местное там обретается, а хозяин был у них навроде старшого. Добрые люди по ночам туда не заглядывают.

- Разве что те, кого запихнули туда, используя втёмную.

- Как вариант, да. А ещё, кстати, те, кто решил навести там шороху. Унать, куда оттуда мог исчезнуть случайно забредший ночью человек. Хотя всё вполне могло обойтись. К примеру, он мог туда даже и не забредать. Стоило лишь не заснуть в самый ответственный момент.

Яков резко остановился, едва при этом не влетев в лужу с оплывшими грязными краями. Взмахнул руками, судорожно уцепившись за рукав рясы Никодима.

- Так Вы там были?

- Да, мы там были. Оба. Но сейчас это уже не так важно. Да? Давай-давай, ступай дальше, хватит мне одежду рвать.

- И куда мы идём?

- У тебя много вариантов?

Аналитик опять резко остановился. На сей раз без аварийно-опасных для рукавов последствий.

- Туда? Мы возвращаемся туда?!

- В прошлый раз мне было не до разговоров. Вынул из человечка нужную информацию, и ушёл. Но, как водится в таких случаях, обещал вернуться. Там потому что жуть как интересно. В ту памятную ночь не только тебя выкрали, но и хозяина той корчмы порешили. Так что теперь там заправляет его сын. Описать его? Рябой такой, бороденка жиденькая. Говорят, после неприятности, что с родителем приключилась, всегда под одеждой доспех носит кожаный. Хотя, думается мне, до того раза тоже носил. Только поверх рубахи. Как считаешь?

Яков в любом случае считал, что вся эта затея ни к чему хорошему не приведёт.

ХХХ

С тех пор, как «монашек» побывал здесь в первый раз, окрестности воровской корчмы не особенно изменились. Разве что забор, под которым он в ту мрачную ночь уснул, кренился под прикосновениями ветра ещё больше. Да трава по другую сторону проулка разрослась до поистине исполинских размеров. За плетнём по правую сторону проулка по-прежнему теплились уютные огоньки костров.

Можно было подумать, что находится Яшка в том же самом месте в то же самое время. Словно и не было жутких мытарств. Единственное отличие – на сей раз над захожими путниками нависал крытый прелой от мороси соломой навес. Да и народу там шустрило гораздо больше. Видно было, что день, когда Светлый князь примет сына под своё воинское покровительство, избавив от забот нянек и княгини Ольги, очень недалёк.

Они присели в то самое место, где в памятную ночь уснул монашек.

- Делаем, значит, так, - зашептал Никодим. – Я иду внутрь, осматриваюсь. Может, хозяина там и нет. Мало ли куда его может понести.

- А если на месте, крутим скотину и глядим, какого цвета у него потроха.

Все поглядели на Котла. Яков вообще очень сильно удивился, когда узнал, что Никодим в поход за возмездием решил прихватить с собой и белозерцев. Но куратор урок по неоправданной самоуверенности усвоил прекрасно. Даже согласился на участии в деле бугая. И сумел убедить в том Перстня. Белозёрский воевода изначально вообще был против к тщедушному балласту в рясе добавлять очень увесистый балласт в кольчуге. Раненый здоровяк на полноценную воинскую единицу пока не тянул. Как бы рьяно не рвался с цепи в нетерпении судить и карать.

- Я тебе прямо сейчас могу сказать, какого у него примерно цвета потроха. Уверен, что как у всех, - недовольно прогудел Перстень. – А если ты всё ещё не понял, то повторю ещё раз. Ты не идёшь оценивать ничью требуху. Сидишь здесь. С малым. Как условились.

Котёл недовольно поиграл желваками. И «монашек» вдруг понял, что история вполне может и повториться. Бычара не послушается и рванёт резать вражин, а он, Яков, снова останется здесь один.

- Зачем все эти сложности? Вы ведь дружинники. Пришли, да спросили прямо, что к чему. А не захотел говорить – в поруб.

- Все-то у вас, ромеев, просто, - покачал головой лысый. – Это в Белоозере я бы так и сделал. И попробовал бы кто-нибудь не сказать того, что спрашиваю. А здесь стольный град. Тут я – никто. Леший из северных болот.

- А почему князю обо всем не рассказать?

- О чём?

- О том, хотя бы, что в Киеве под самым его носом людей убивают, духовных особ из самого Царьграда колотят да в поруб сажают, рать разбойничью в лесу держат...

- Угу. И стоит за всем за этим его, князя, ближник.

- И что?

- А то, что такого быть не может. Обвиняя боярина, который самому князю чуть ли не брат кровный, получится, что мы и на Светлого тень бросаем. А за такое и башку снять могут. Всем. За компанию. Чтоб не болтали. Так что… Разобраться сначала надобно. Тем более, завтра велено пред светлы очи князя явиться. Вот и надо успевать.

- Все высказались? – Никодим обвёл карманное воинство вопросительным взглядом. - Ну, тогда за дело.

Он достал из-за пазухи пузатую глиняную баклажку. Взболтнув, зубами вырвал из горлышка деревянный кляп, выплюнул его на траву. Высоко задрав голову, одним махом вылил в глотку чуть не половину. Оторвавшись и крякнув - то ли довольно, то ли досадливо - вытер губы рукавом и шумно выдохнул. Мощный винный дух чуть не сшиб Якова с ног.

- Вот теперь ходу, - сообщил он, поднимаясь на ноги. Ещё раз изрядно отхлебнув, выбросил посудину в траву за ограду.

Действительно он так набрался, что его заметно покачивало из стороны в сторону, или только делал вид, понять было сложно. Перстень тоже играл свою роль достоверно. Обхватил Никодима за плечи, вроде как тащил перебравшего собутыльника за продолжением банкета. Когда, промазав мимо ступени, куратор чуть не брякнулся на крыльцо, белозёрец расхохотался. Тут же оба затянули какую-то непристойную песню и ввалились внутрь.

Ромей тут же подобрался для рывка в другую сторону. Его задачей было перекрыть задний ход из кабака. Был там оказывается и такой. Но Котёл решительно схватил его за руку. Притянул к себе.

- Ты меня знаешь. Я долги вообще не терплю. А эти гниды мне очень сильно должны. Так что давай лучше я пойду туда вместо тебя и буду должен тебе. Просто перекрою выход. Всё. Если кому не повезёт, то просто выскочит на меня. Если не повезёт мне, все останутся внутри. Лады?

Ромей пожал плечами. Всем видом показывая: я тебе боевой побратим, а не нянька, делай как знаешь.

- Если что, ори.

Они долго смотрели вслед Котлу. Тот хоть и не накачивал для достоверности организм градусами, как Никодим, но пошатывало его тоже основательно. Пусть он и пытался симулировать твёрдую и решительную походку.

- И чем ты занимаешься? – спустя пару минут неожиданно нарушил тишину Ромей.

- В каком смысле – чем? С тобой вот сижу, жду …

- Нет. Чем обычно занимаешься?

- Обычно? Ну,…чем и полагается. Чем же ещё?

- В моем юрте шаман был. Очень сильный. С богами говорил. А они – с ним. Однажды меня сильная хворь свалила. Все думали, помру: братья думали, отец думал, мать даже не плакала уже. Шаман только не думал. Он меня и спас. Вот я и говорю: от него мне – польза. А от тебя какой прок?

- Тебе? – туповато переспросил Яков. Чего-чего, а к диспуту на богословские темы он точно не был готов.

- Да. Шаман меня от немочи поднял, жизнь спас. А ты, посланник правильной веры, можешь тоже полезным быть для меня?

Яков посланником правильной веры не был, но, накрепко усвоив уроки Никодима, решил играть роль до конца.

- Грамоте могу обучить.

- Мне она без надобности. Без неё весь мой род жил, и ещё столько проживет. В степи сабля только надобна. И лук.

- А с чего ты взял, будто спас тебя от болезни именно шаман? Может, шаман твой и вовсе молитвы Христу возносил, и именно они тебя исцелили?

- Может, - совершенно недрогнувшим голосом согласился абориген. – Тогда мне от бога твоего в самом деле польза. Я не против. Я против людей, от которых нет проку. Не я же виноват в том, что вере вашей учат именно такие. Вы не можете ни дождь вызвать, ни дичь в силки загнать, ни рану залечить, ни хворь на врагов наслать. Вот как ты думаешь, зачем мне вера бесполезных людей?

Теологический диспут прервался внезапно. Взгляд Якова лег поверх плеча степного варвара, и слова репьем зацепились где-то в горле. Брови поползли вверх.

Над тыном, за которым они хоронились, воздух затопило яркое алое зарево.

Харчевня горела.

Сердито прошипев на своем индюшачьем наречии скорее всего что-то нецензурное, Ромей подхватил «монашка» за шиворот и поволок за собой.

Огонь еще не набрал той силы, чтобы с победным ревом поглощать целые бревна и рушить массивные перекрытия. Но в одном из окон уже вырвался на волю, начав сердито полосовать жаркими языками хмурые наличники и массивные ставни. Горели они с неохотой, то и дело огрызаясь сердитым шипением. Дождь, ливший уже несколько дней, успел напитать их тяжелой влагой. Чёрные клубы дыма в нескольких местах выбивались из-под крыши, поднимая ленивые и тяжелые удушливые покрывала. Кое-где в них злорадно посверкивали рыжие языки огня.

Ромей шустро, как стриж за мошкой, взмыл по ступеням крыльца и распахнул дверь. В зале харчевни огонь еще не стал таким полновластным хозяином. А вот с кухни вырывались голодные языки пламени. Они зло облизывали нестерпимым жаром косяк и толчками наполняли потолок едким саваном жирного дыма.

Словно черти в преисподней, на фоне ярой пляски огня рубились несколько человек. Вернее, не рубились, а скорее барахтались. Старались держаться подальше как от пожара, так и от стали. Пока Яшка, прикрываясь рукавом рясы от удушливой горечи дыма, пытался хоть что-то рассмотреть, степняк уже метнулся в гущу схватки. Ромей не особенно озаботился благородной красотой поединка. Без особых церемоний он воткнул нож в спину ближайшего татя. Четверо наседали на воеводу и Никодима, стараясь взять их в кольцо. Кулак Перстня сжимал рукоять короткого клинка, а куратор орудовал длинным деревянным дрыном. Один конец которого потрескивал веселым огнем.

«Лишь бы не зарезали того, кто нужен сегодня живым», - неожиданно для самого себя деловито подумал Яков.

Словно прочитав его мысли, откуда-то из дыма с медвежьим рёвом вырвался всклокоченный Котёл. И принялся так размахивать тесаком, будто захотел порубить татей на капустные лоскутки. Ясное дело, долго сопротивляться выпадам опытного воина никакой подзаборный душегуб не мог. Длинный свинокол одного из них вдруг выпал из кулака. Разбойничек же хрипло закашлялся, согнулся пополам и упал на колени. От удушья или нет, Яков в клубах тяжелого дыма не разглядел. Ещё одного Никодим огрел по рукам бревном и, сунув ему горящий конец оглобли в лицо, вытолкнул в ревущую торжествующим пламенем поварню.

До сих пор Яшка имел о муках ада лишь то представление, что рисовало ему воображение. Оказывается, грешников в преисподней ждали муки гораздо страшнее тех, что он мог себе представить. По крайней мере, надсадные крики несчастного, на какое-то время даже заглушившие рев и треск пожара, заставили его неосознанно метнутся подальше от страшной картины. «Монашек» запнулся о лавку, перевернул ее и рухнул на стол, который также поспешил завалиться набок.

«Второй раз сюда захожу, и второй раз переворачиваю всё вверх дном», - мелькнула дурацкая мысль. Спеша подняться на ноги, он мазнул взглядом по стене, у которой только что стоял. И оторопел. В том месте, откуда он так неловко перелетел через стол, в бревне хищно торчал болт самострела. Резко повернувшись в сторону выстрела, «черноризец» столкнулся взглядами со старым знакомцем. Рябой зло щерил зубы с лестницы. Руки его лихорадочно крутили ворот, натягивая тетиву. Никодим рванул, вставая между стрелком и его намеченной жертвой.

- Какого хрена ты опять тут?!

Последний из четверки нападавших валялся на полу, над ним надсадно дышал Перстень.

Бандит с жиденькой бороденкой нажал на спуск.

Именно в тот момент Ромей и метнул в него нож. Рябой дёрнулся, уворачиваясь, и смазал выстрел. Болт просвистел над плечом Никодима.

Отшвырнув разряженное оружие, гад лапнул голенище нарядного сапога, и в руке его тут же угрюмо блеснул нож. Смотрел он при этом снова на Якова.

«Почему в этой варварской стране не запретят носить сапог?» - устало и даже вроде как равнодушно подумал тот. Он оглянулся в сторону двери, в которую только что вошел. И тихо взмолился, чтобы рябой не умел так же ловко метать ножи, как белозерцы. Иначе шансов у него не было.

Огонь, с каждым мигом набирая животную мощь, плотоядно терзал массивные балки над головой, разбрасывал колючие искры, расползался по широченным доскам пола. Всё ближе подбираясь к жалким людям с их мелкими страстями. Столы, стоявшие ближе всего ко входу в поварню, обращались в факелы. Едкий дым затопил зал, будто растворив в себе весь воздух. В очередной раз вдохнув, монашек почувствовал, будто хватанул лёгкими жменю гвоздей. Внутри отдалось острой болью, горло нестерпимо саднило, а в глазах плыло. Он закашлялся, упал на четвереньки и попытался ползти к выходу. В голове гудело, левый бок вдруг опалило жаром, да так, что «монашек» вскрикнул, еще больше при этом нахватавшись дыма. Свет в глазах окончательно померк, а воздух в груди сменила рвущая плоть невыносимая боль…

…Яков не знал, как много времени прошло с тех пор, как он снова начал нормально дышать. Воздухом, а не дымным угаром. Впрочем, намного легче оттого не стало. Нутро словно продолжало полыхать, отяжелевшую голову разламывала боль, а легкие выворачивались наизнанку от надсадного кашля…

Когда сознание понемногу стало возвращаться, а мир – обретать чёткие черты, он понял, что лежит в грязи посреди дороги. Стылая сырая земля приятно холодила.

Харчевня полыхала вся, от крыльца до крыши. И видно было, что красному петуху этой жертвы мало. Он уже хищно поглядывал на окрестные дома, подбрасывая высоко в темное небо жирные хлопья пепла и сажи. Вокруг сновали люди, истошно вопя и пытаясь то ли сбить пламя, то ли не дать ему перекинуться на соседние постройки. Все это Яшка понимал слабо, едва цепляясь ускользающее сознание.

- Дыши, дыши, - раздался хриплый голос.

Обернувшись и тут же зажмурившись от приступа резкой боли в голове, Яков несколько мгновений не мог открыть глаза. Когда же, наконец, проморгался, увидел прямо перед собой ухмыляющееся лицо Никодима. Оно было черным, как у мавра, и здорово осунувшимся.

- Ну что, будем считать, что работу над ошибками я провёл. Второй раз тебя тут не упустил.

- А остальные?

- Да чего им будет? Вон, лысый со степняком вяжут рябого. Взяли-таки живым. Хоть Котёл и попытался всё-таки оценить цвет его крови. Хорошо, что сам свалился от удушья раньше, чем добрался до поганца. Пойду, кстати, проверю, как он. Тоже, как и тебя, вытаскивать пришлось из огня.

- Откуда огонь-то взялся?

- Да кто ж его знает? Только начали протискиваться на второй этаж, к хозяину кабака, как на кухне полыхнуло. Его люди сразу в крик, да за ножи. Ну, дальше ты видел.

ХХХ

Чем хороша весна – погода не в силах долго изливать обиду. Вот и сейчас мрачные войска туч, многие дни казавшиеся непобедимыми, истаяли за ночь. Остатки их ещё кружили над городом, но уже не отравляли души беспросветностью. И даже дождь стал ласков и приветлив. Тысячи капелек опускались с неба, словно легчайший лебединый пух. Они не стучали настойчиво по крышам, не лупили по деревянной мостовой и не бурлили в лужах, а плавно стелились по воздуху, мягко касаясь земли.

Никодим сидел у окна, стараясь вдыхать свежий воздух. Потому что в комнате пахло не очень приятно. Причём, не только гарью, запах которой намертво впитался в одежду. Смердело липким страхом и человеческой гадостью.

Якова он оставил в их прибежище, на княжеском подворье. Дерьма и прочих приключений сопляк наглотался в достаточном количестве. Пусть отдохнёт. А сам вместе с белозёрцами притащил рябого упыря в трактир на окраине города. В такой, где никого не удивили постояльцы, затолкавшие в снятую комнату вязня с мешком на голове.

- Хлопец, я ведь с тобой тихо-мирно беседую, - задушевным голосом пел Перстень. – Почти по-дружески. А ты опять не больно вежественно себя ведешь. Нехорошо это. Ты гляди, терпение ведь у меня не бесконечное. Закончится, и отдам тебя в лапы этому вон, - воевода пихнул коленом сидящего на полу со скрещенными ногами степняка. – У него все говорят. И завсегда правду.

- Вы даже не представляете, как сильно будете жалеть о том, что сделали. Вам, пни болотные, конец.

- Ты меня уже в третий раз так назвал, - напомнил Перстень. – Видят боги, не хотел я этого.

Тяжелая ладонь опустилась на плечо Ромея.

- Покажи нашему гостю, как ловко у тебя получается правду вызнавать.

Степняк с готовностью поднялся.

- Знаешь, никогда еще такого не случалось, чтобы кто-нибудь его обманул, - понизив голос, доверительно сообщил пленнику Котёл.

Степняк, не обращая внимания на панические взгляды рябого, принялся деловито расхаживать по горнице. Он заглянул под лавки, пошарил рукой в котомках, что валялись на полу под окном. Сохраняя непроницаемое лицо, Ромей подошел к полонянину, изучающе осмотрел его и вдруг, схватив за рукав рубахи, резко дернул на себя. От неожиданности пленник вскрикнул. Благо, треск рвущейся ткани заглушил голос.

Котёл снова заговорил участливо и доверительно:

- Сейчас пальцы отрезать будет. Он их спервоначала тряпицей перетягивает – чтоб кровищи не набежало.

- Руку, - тихий голос Ромея почти слился с шепотом дождя за окном. Но прозвучал так, что Никодим услышал бы его, даже находясь за дверью.

Взгляд рябого панически метнулся с протянутой к нему ладони на Перстня, который ободряюще кивнул. Потом на окно и на дверь. Даже задержался под лавкой, словно там в случае чего паскудник смог бы незаметно спрятаться. В глаза степняку старался не смотреть. Но и требуемую руку поднимать не торопился.

Безо всякого замаха, словно отрабатывал это движение месяцами, Ромей стукнул паршивца тяжелым набалдашником кинжала в переносицу. Удар получился вроде бы не сильным. Но из глаз рябого тут же брызнули слезы, а из носа густо потекла кровь. Воспользовавшись этим, степняк рывком притянул его руку к себе, зажал её подмышкой и ловко, одним махом спеленал кисть. Когда взгляд рябого немного прояснился, Ромей уже придавил его руку к лавке. Приставил к оттопыренному указательному пальцу нож и выжидательно посмотрел на начальство.

- Слушай сюда, - холодно процедил Перстень. – По-хорошему тебя нужно бы не только пальцев или даже всей руки лишить, но и на кол усадить. Можешь мне поверить – будь мы в моей вотчине, так бы и случилось. Но тебе свезло – здесь я над тобой власти не имею. Правда, она мне, ежели по совести, не больно и нужна. Зарезать тебя можно и по-тихому. Тебе ли того не знать?

Не выдержав тяжеленного взгляда воеводы, пленник опустил глаза. Но даже так было видно, как испуганно они у него бегают, словно продолжая лихорадочно отыскивать пути к отступлению.

- Нам от тебя кун не надобно. И жизнь свою можешь себе оставить. Пока. Сейчас я с тобой просто поговорить хочу. Все, что от тебя требуется – отвечать на вопросы. И говорить при этом только правду.

Дав несколько мгновений на обдумывание, Перстень спросил:

- Как звать тебя?

- Стоян.

- Ясно, - кивнул понимающе белозерец. И глянул на степняка. – Режь.

Никодим даже слова сказать не успел. Реакция Ромея оказалась быстрее. Гораздо быстрее.

Короткий тошнотворный хруст сменило громкое мычание и яростная возня. Теперь повязка была не грязно-белой. Она очень быстро набухала красным, и от того, что рябой непрерывно пытался ею трясти и размахивать, тяжелые алые капли грузно разлетались по горнице.

Более или менее утихомирился ряженый гридень, лишь почувствовав нож у горла.

- А я ведь просил говорить только правду, - ровным голосом посетовал Перстень.

Ответом ему было лишь бессвязное мычание.

- Кличут тебя Жданом. Или скажешь, нет? Нет, ты, давай, говори, чего притих-то? Не так тебя зовут? Ладно. Только учти – вдругорядь соврешь, два пальца оттяпаем. Потом – всю ладонь. Будем резать до тех пор, пока правды не услышим. Даже если от тебя останется одна голова и куча холодца под ней. Ну, так что? Всё-таки Ждан ты, али нет?

- Ждан, - всхлипнул, будто подавившись воздухом, рябой.

- Ну, вот, - хлопнул себя по колену довольный услышанным воевода. – Другое дело. Это мне по душе. Верно я говорю?

Котёл недовольно поморщился, не сводя холодного взгляда с рябого. Ромей на это лишь чуть дернул плечом. То ли в знак согласия, то ли показывая, что лично ему все равно – слушать правду или резать пальцы.

А Никодим просто промолчал. Он понимал, что к этому допросу белозерцы его допустили то ли по недомыслию, то ли из доброты душевной. Могли просто захлопнуть дверь перед носом. Кто он им? Мутный ромей, каким-то образом вляпавшийся в это дело. И тем не менее, имеющий в этом деле свой интерес. И свою тайну.

Так что скорее всего ему на этом допросе тоже намекали: когда дойдёт очередь до вопросов к тебе, лучше говори правду сразу.

- Ежели мы все уяснили, то теперь пора и о деле. Ты зачем черноризца порешить сегодня хотел?

Глаза рябого забегали, как куры под колесами телеги. Он опять нервно глянул через окно на улицу, перевел взгляд на дверь, даже подозрительно покосился на стену. Будто опасался, что везде таятся соглядатаи, которые только и ждут, когда он начнет выдавать страшные тайны. Но на сей раз с ответом мешкать не стал.

- Мне было велено: как только встречу этого молодого монаха, убить его. Сразу. А голову снести…, - он вдруг осекся, словно язык отказался говорить дальше.

- Ну! Чего умолк?! Кому нести?

- Клину...

- Не расслышал, - ледяным тоном переспросил Перстень.

- Боярину Клину Ратиборычу.

- Ты хочешь сказать, что в твою вонючую нору захаживал княжий ближник?

- Нет. Не он сам. Его человек.

- Что за человек?

- Большой. Матёрый. Плечи в двери не проходят. Лысый, с чубом. Рыло скобленое...

- Не Сычом ли его кличут?

- Точно. Как есть – Сыч.

Белозерец взглянул сначала на Ромея, хотя по лицу степняка никогда нельзя было определить, какие мысли у него в голове, потом перевел взор на Котла. Тот начал покрываться красными пятнами. Словно был готов порезать сам воздух, в котором было произнесено это имя.

- Значит, всё-таки живой, паскуда, - прогудел он себе в бороду.

- Снова в Киеве объявился… И чем же ему ромей помешал? Не пояснил?

- Да не только он, - нехотя проговорил Ждан. – Вас он тоже мне… поручил. Ежели вдруг встречу. За несколько дней до… пожара.

- А тут мы сам к тебе припожаловали, да? – усмехнулся белозерец. – Очень сподручно вышло. И чем же мы ему не угодили?

- Про то не ведаю, - сказал почти ровным голосом рябой. Но потом вдруг спохватился, затравленно зыркнул сначала на Перстня, потом на степняка с ножом в руке. И затараторил взахлёб. – Правда, не знаю! Правда! Вы только не подумайте… Он же мне ничего никогда не рассказывал…Только велел, что да как делать надобно. А зачем да почему – не моё то дело. Не моё!

- Ладно, ладно, - небрежным жестом, будто отмахиваясь от назойливой мухи, Перстень велел рябому умолкнуть. – Ты мне поведай тогда, что случилось в ту самую ночь, когда ты монашка в корчму свою провожал.

- Батя мой под старость изрядно ума лишился. Хватка не той стала. Понемногу ватажники даже бояться перестали. Вот людишки его и принялись шептаться – пора, мол, его… ну, менять. А у нас ведь как меняют? Камень на шею – и в реку. И меня бы вслед за ним… Наследники в таком деле ни к чему. И вот, когда я уже кожен день ждал, что меня кто-нить из-за угла пырнёт, явился ко мне Сыч. Боярина Клина, значит, человечишко. Он и предложил прирезать одного ромея. Никодима вроде б. А мне взамен – помощь в том, чтобы дело батино прибрать.

Белозёрцы взглянули на Никодима. Тот развёл руками. Конечно, должен был догадаться, что его приговорили. И придумать что-то соответствующее ситуации. А не переть прямо в петлю. Прихватив с собой молодого. И по сути сунув его шею в петлю.

- Ты, знамо дело, согласился.

- А куда мне было деваться? Я ж говорю – последние седмицы как по ножам ходил. Терять-то нечего было.

- Ну да. Отцом больше, отцом меньше.

- Да он сам в том виноват! Станичников своих распустил! А приструнить, когда они вконец осмелели, не смог. Я-то тут при чем?! Мне, по его милости, нужно было кумекать, как свою шкуру спасать.

- Не ной, - отрезал Перстень. – О деле говори.

- В тот день Сыч меня нашел. Сказал, ночью рекомый Никодим должен к отцу в корчму наведаться. Мне нужно было его провести туда дворами да закоулками. А леший этот вдруг, будто заподозрил чего, возьми, да и передумай в гости идти. Проводи, говорит, заместо меня этого вот малого. Меня как потом прошибло. Сыч-то ведь не знал ничего. А как его предупредить? Пока шли, голову всё ломал, и так и этак прикидывал… Потом, вроде, придумал. Оставил молодого под забором, сам в корчму подался.

- Не тяни. Что Сыч?

- Осерчал. А потом и батя тоже. Как узнал, что за его спиной такие дела творятся. Орал, что наши дела отдельно, а княжьи да боярские – отдельно. Не хватало, мол, нам ещё крови ромеев на руках. Поцапались они с Сычом. В общем, зарезал он батю… Прямо в корчме. Меж столов стояли, шумели, ссорились. Сыч вдруг нож свой выхватил, красивый такой, с костяной ручкой… И всё. А я что? Что я сделаю?

- Дальше.

- Сыч мне и говорит: так мол и так, теперь корчма твоя. Ежели чего, ищи меня, помогу. Долги свои, дескать, не забываю. А мне чо? Подались мы с подручным Сыча этого молодого ромея искать. Специально обошли вокруг десятой дорогой, чтобы, ежели напрямую сунемся, не спугнуть. Приволоклись к тому месту, где я его оставил. А его нет. Трава примята, а самого как корова языком слизнула. Сычев человек и говорит: беги, мол, обратно к детинцу. Успеешь перехватить…, - рябой опасливо покосился на своих мучителей, мельком глянул на клинок в руках степняка, который тот любовно утирал тряпицей от его, ждановой, крови. – Успеешь, дескать, заступить малому дорогу – режь. Уйдет – тебя на ножи поднимем. А сам – в корчму. Мою уже, стало быть…

- И что?

- Не нашёл. Думал, все, конец. А потом оказалось, что Сыч вовсе из стольного куда-то на полночь подался. Мне-то чо? Уехал, стало быть, я ему без надобности…

- Там ещё двое было, - перебил Никодим. - Здоровый бычара и другой, с таким, скучающим голосом. Змей вроде бы.

Все с интересом уставились на него.

- Они мне какой-то нож короткий в спину воткнули, - нехотя пояснил «ромей». - Отравленный.

- Яд тебя, стало быть, не взял, - хмыкнул Котёл. – Я, конечно, подозревал, что ромеи от змей свой род ведут…

- Были такие? – повернулся Перстень к рябому.

- Нет! Клянусь, нет! Вообще ни о каких быках и змеях знать не знаю! Это вы Сыча спрашивайте!

- Да уж не сомневайся, - Котёл скрежетнул зубами. – Как найдём этого барана лысого, за всё гниду спросим.

- И что? Давно он в Киеве снова объявился? – спросил Никодим.

- Дня три. Я уж с жизнью распрощался – за мной, смекаю, явилось идолище. Ан нет. Тогда-то он мне вас и припоручил… Но где он сейчас обретается – не знаю. Если б знал, сказал бы! Этого лешего, что отца моего в могилу свел, выгораживать не стану…

11. Поклёп

- Да что ты им, как тряпкой мокрой машешь?! Кисть! Кисть твёрже держи. Ты рубишь, или мух пугаешь? В сече будешь так мечом вертеть, вмиг башку оттяпают, - Котел вольготно пристроил солидное тело на завалинке в тени клети и строго следил за кутькиными потугами овладеть клинковым боем. – Суются в дружину криворукие всякие, а нам учи их, чтоб уши себе не пообрубали.

Последние слова, хоть и сказаны были об ушах Кутьки, предназначены были вовсе не для них. По княжьему подворью проворно сновали туда-сюда сенные девки. То ли спешащие по каким-то своим челядинским делам, то ли желающие тайком взглянуть на раненого храбреца. Котел, знамо дело, рассчитывал на последнее.

Здоровяк время от времени весомо поднимал свою геройскую стать со скамьи. Солидно шествовал к неразумному ученику, перенимал у него из рук короткий акинак и терпеливо показывал, как нужно им управляться. Выходило у него это грозно, умело и даже немного печально. Словно сокол в клетке пытался взмахнуть крыльями.

За то время, что они прибывали в княжьем детинце, раненый дружинник не только успел научить Кутьку, с какой стороны подходить к мечу, но и перещупать, должно быть, половину дворовых девок. Парнишка вечерами после воинских занятий еле-еле доплетался до лавки, обустроенной в челядной. А видный дружинник ночи проводил исключительно на сеновале. Являлся под утро. Да и то для того лишь, чтобы милостиво позволить княжьим знахарям сменить повязки, да сделать примочки с притирками. Жрал по-прежнему за пятерых.

Хрома не было. Почему-то не захотел даже соваться в княжий детинец. Хотя, казалось бы, уж он-то, бывший киевский дружинник, должен чувствовать себя здесь рыбой в воде. Но он не чувствовал. По правде говоря, даже не собирался ехать в стольный град. Поначалу рассудил так: коль в Киев подался белозерский воевода, то уж кому еще, как не ему след предстать пред Светлым князем? Однако Перстень нашёл, как на него надавить. Сказал Кутьке, что берёт того с собой. Дружинным отроком. Однорукий взбеленился. Он в Белоозере-то не захотел оставлять деревенского парнишку, а уж о том, чтобы волочь его с собой в великокняжеский детинец, и речи быть не могло. В первый раз Кутька увидел старосту в таком гневе. Крови пролиться не позволил Котел. Он торжественно поклялся увечному, что лично присмотрит за мальчишкой. В стольном граде (откуда, кстати, он в своё время и подался в Белоозеро, так что был там своим), в темном лесу, да хоть бы у ящера в пасти волоска с его несмышленой головы не упадет. Правда, пока ехали в Киев, вышло как раз наоборот. Рана дала о себе знать. А потом Котел вовсе слёг, и пришлось обхаживать его целыми днями и даже ночами.

В Киеве никто кидать цветы им под ноги даже не подумал. Да ладно бы цветы – встречать даже никто не кинулся. Приехали и приехали. Много таких тут вертится. В детинце светлого князя он был вовсе не витязем, едва не положившим жизнь за правое дело, а чучелом лесным. Даже для дворни. Котел – тот да. Бывший киевлянин, пузатый, солидный, грозный да еще и раненый. Не дружинник, а прям боярин. И почета достоин, и подражания. А на заморыша деревенского все без исключения смотрели сверху вниз. Ну, бегает днями по пряслам детинца да вокруг рва, пόтом обливается, железками машет. Подумаешь, деятель.

Словом, очень скоро Кутька понял, почему Хром так не хотел оставлять молодого несмышленыша ни в белозерских теремах, ни в первопрестольных хоромах…

Но для себя он, накрепко стиснув зубы, порешил – перешагнет и через это.

Сейчас стоял посреди заднего двора. После долгих упражнений клинок стал совершенно неподъемным. Но Котёл заставлял держать его перед собой на вытянутых руках. Меч ни в какую не желал становиться продолжением кисти, как того требовал бугай, и уж тем более не собирался сидеть в кулаке неподвижно. Оружие дрожало и отплясывало так, будто до смерти замерзло морозным утром. Волосы прилипли ко лбу, пот тяжелыми каплями скатывался на глаза и оставлял неряшливые дорожки на щеках. И запястья, и плечи налились острой пульсирующей болью. Перед глазами будто метался рой докучливых белых мух.

- Ведомо ли тебе, что самое главное для воина во время боя? – назидательным тоном поинтересовался важно прохаживающийся вокруг Котёл.

- Нет, - не то прохрипел, не то просипел Кутька. Наставления о том, что же самое главное в бою, менялись каждый день. Было даже интересно, когда же он начнёт повторяться.

- Ясно дело, не ведомо. Выше держи! Кисть! Крепче кисть.

Воин, придирчиво осматривая боевую стойку отрока. По крайней мере, каковой тот ее искренне считал. Обошёл вокруг парнишки ещё раз, вразвалочку вернулся к своему насиженному месту в тени клети, опустился на скамью, блаженно вытянул ноги.

- Самое главное в бою, герой ты недоструганный, иметь крепкую руку. Устала она, не успела вовремя оружием махнуть и, считай, без башки остался.

Он назидательно вынул откуда-то из-за пазухи кожаный мех, наполненный чем-то булькающим.. Содержимое с готовностью полилась ему в горло, заструилась по бороде, затекло за шиворот.

- А я думал, что самое важное – правильно владеть клинком, - простонал Кутька. По совести говоря, он не столько хотел поддержать разговор, сколько отвлечься от боли, словно раскаленными спицами пронзившей руки.

- Это да, - развалился на скамье Котёл. – Но если рубишься весь день, до самого заката, то умение обращаться с оружием становится не так важно, как умение продержаться как можно дольше.

- Тогда зачем всё это? – процедил ученик, с мукой на лице кивнув на клинок. Словно держал в руке ядовитую змею. – К чему эти премудрости владения оружием?

- Ха! Я ж тебе говорю – сеча может длиться до заката. А что ты будешь делать в самом ее начале, на рассвете, когда у всех умельцев сил ещё хоть отбавляй?

- Эй, белозерцы! – раздался окрик с высокого крыльца в княжеские палаты. На них сверху смотрел молодой румяный гридень с вихрастым чубом. Латы на его груди горяли нарядным блеском, а меч так ладно сидел в ножнах, будто никогда их и не покидал. – К князю! Живо!

ХХХ

Сказать, что Кутька просто боялся предстать пред грозными очами Святослава, было бы не совсем верно. То ли дело Котел. Этот бодро вышагивал, громко припечатывая сапогами по полу. Будто не его сейчас вели к Светлому ответ держать, а сам он собирался спросить с того по всей строгости.

Шли длинными, широкими коридорами, миновали горделивые покои, проходили степенными светлицами. Правда, глазеть по сторонам было особо некогда. Провожатый поспешал таким спорым поскоком, что, зазевавшись, запросто можно было отстать, а потом и заплутать в здешней путанице чинных зал и сановитых переходов.

Когда, наконец, дошли до места, Кутька глазам своим не поверил. Он приготовился увидеть какую угодно ослепительную красоту и внушительность княжьих покоев. Но их подвели к неприметной дверце, ничуть не больше той, что была в его хатке в Овнище.

Но зайти в неё они не успели.

- Ты никак ополоумел? – донёсся из-за двери властный голос. Женский. В котором так и звенело негодование. – Скажи мне, что в Киев прибыл не тот самый однорукий! И… С кем он сюда пожаловал? Очень надеюсь, что не с…

- А если и так? – спокойно возразил мужчина.

- Тогда зачем это опоясывание? Что ты надумал изменить?

- Ничего. Пока.

Дверь раскрылась, и провожатый немедленно согнулся в поясе. Склонил голову и Котёл. Цапнув за загривок и пригнув вниз голову Кутьки. Но за мгновение до того, как упереться глазами в добротные доски пола, парнишка успел разглядеть, перед кем все они согнулись.

И это был не Светлый князь.

Немолодая статная женщина посмотрела на них так, будто окидывала хозяйским взором мебель. Не самую при том дорогую. Задержала взгляд на Кутьке. Нахмурилась. Недовольно сжала губы.

- Кто таковы? – вздёрнув подбородок, бросила она.

- Гридни из Белоозера, великая княгиня. К Светлому, - не разгибая спины, пояснил провожатый.

- Хм. Гридни? И этот безусый тоже? Что ж. Пусть так. Руки у вас все при себе… Ступайте.

Княгиня удалилась. Украдкой глядя ей вслед, Кутька вдруг понял, что иное слово, кроме как «удалилась» в её случае не подходит. Это обычные люди просто уходят. Она к их числу совершенно точно не относилась. Даже походкой.

- А, явились, мужи ратные, - донесся откуда-то из-за необъятной туши Котла насмешливый голос. Говорящий словно бы только что пробежал пару верст, а теперь при каждом слове сипел, хрипел и задыхался.

- Здрав будь, - будто не услышав презрительной насмешки, склонил голову Котел.

Кутька бочком протиснулся между дверью и загромоздившим проход Котлом. Светлица оказалась мала. Но света здесь хватало без лучин и светильников – в бойницы щедро вливаись веселые лучи. Ни трона, ни даже лавок не наблюдалось. Только добротный массивный стол. На нём расстелен широченный свиток, сработанный, судя по всему, из телячьей кожи. Над ним нависли два мужа.

- Это что за рак там бочком пятится? – обладатель задыхающегося голоса умудрился напустить в него звенящую сталь презрения.

- Отрок мой, - бесцветно прогудел Котел. – Знатный вой должен вырасти.

Не веря, парнишка уставился на дружинника.

- Как звать?

- Кутька, - пролепетал сдавленным голосом и вновь быстро согнулся в поклоне.

- Хм. Эким тебя имечком нарекли. Дурацким. Собака что ли, этак зваться?

- Да не. Мальцом когда еще был …

- Что ты там лопочешь, не слыхать ни пса! – рубанул задыхающийся голос. – Какой к лешему вой из него? Зовут по-собачьи, лепечет по-утиному.

- Да ты не особо усердствуй, боярин, - прервал недовольного мужа молодой, но усталый голос. - Напужал мальца. Ему, поди, впервой в палатах-то бывать. Верно я говорю?

Князь Святослав оказался вовсе не таким величавым, преисполненным чинности и внутренней силы мужем, каким рисовал его себе малец. Обычный человек. Молодой. На плечах – белая рубаха, расшитая тонким узором и распахнутая на груди. Под ней угадывались не шибко массивные, но все равно сыто и вальяжно перекатывающиеся мышцы. Пояс оттянут тяжелой перевязью с норманнским одноручным мечом. Самым простым, без всяких изысков, вычурной ковки и дорогих каменьев. Пожалуй, у Перстня клинок был подороже. Не особенно крупный вишневый камень украшал тонкой работы обруч, охватывающий длинные русые волосы. Серые глаза смотрели с не пойми с каким выражением: то ли с легким снисхождением, не то с неуловимой насмешкой.

- Верно, - заполошно выпалил Кутька. – В первый…

- Почему имя у тебя такое чудное?

- Да, неловко как-то о том говорить…

- Это ничего, я, знаешь ли, много чего неловкого перевидал, - хмыкнул Светлый. – От меня скрывать нечего.

Кутька еще раз вздохнул, поежился, как будто от холода, и согласно кивнул.

- Мальцом когда еще был, очень хотелось, чтобы величали…Волком. Есть предание о воине с таким именем… Ну, а когда родичи прознали о том, начали дразнить Кутькой. Так и прилипло.

Улыбка Святослава была открытой.

- Твоя правда, отрок. Порой мы оказываемся не теми людьми, кем нас считают другие. А иногда даже не теми, кем сами считаем себя... Хм. Родичи, говоришь? Ну-ну.

- Княже, быть может, к делу вернёмся? – прохрипел сиплый боярин. По правде сказать, глазея на Светлого, Кутька как-то позабыл даже бегло посмотреть в сторону недовольного ближника князя.

- Ты, боярин, поучать меня вздумал? – тон хозяина великого киевского стола изменился мгновенно. От его слов по горенке словно разлилось морозное поветрие. Впрочем, боярин, кем бы он ни был, не особенно смутился. Он лишь опустил голову. То ли соглашаясь с тем, что вызванный им княжий гнев вполне справедлив, то ли наоборот – пряча недовольное лицо.

За то короткое время, что боярин мерил взглядом носки своих сапог, Кутька бегло его изучил. По всему видать, когда-то был справным воем. Его легко было представить скачущим на боевом коне. Саженные плечи, широкие кости, горделивая осанка. Правда, нахраписто выпирающее вперед пузо, а также шрам поперек шеи, который не могла скрыть борода, говорили о том, что его ратные подвиги быльём поросли. Поверх расшитого хитрыми узорами кафтана – широкая перевязь. Непонятно – то ли для того, чтобы прицепить к ней клинок в дорогих ножнах, то ли для того, чтобы подпирать снизу солидный живот.

- Нет, княже, поучать тебя у меня и в мыслях не было, - наконец, разомкнул челюсти боярин. – Но эти люди облыжно винят моего брата в злодействе и даже татьбе. Никогда такого не терпел, и подобную хулу может смыть только их поганая кровь.

- А ты, боярин, не ярись, чай не солнце красное, - с невозмутимым спокойствием ответил Котел. – Мы тут не лаяться собрались.

Боярин выпятил грудь и выпучил глаза, готовясь дать наглецу укорот, но князь повелительно воздел руку. Зарождавшийся спор как на каменную стену налетел. Оборвался резко и безнадежно.

- Как я уразумел, белозерская дружина раздавила в пограничных лесах разбойничий выводок, - убедившись, что все умолкли и слушают только его, начал Святослав. – Хвалю. Дело доброе, - князь обошел вокруг стола, встал напротив Котла. – Хоть и не хитрое. Ты мне лучше скажи, с чего вы взяли, будто за ратью этой голодраной стоит ближник князя? Мы тут прикинули с Молчаном Ратиборычем и так, и этак. С какой бы стати боярину киевскому в глуши такой воинство беспортошное сбирать?

- Тут, княже, и решать-то особо нечего, - бугай уставился на стол, будто хотел высмотреть что-то интересное на развернутой там карте. – Не такая уж эта рать была и голодраная. И зброя у многих имелась добрая. Да немало меж них нашлось таких умельцев, кто точно ведал, с какой стороны к оружию подходить. Хотя с чего бы? В той глухомани особо разбоем-то не разживешься. По всему выходит, кто-то воинство это подкармливал. И готовил.

- И вы порешили, что кроме как боярину Клину больше это делать некому?

- Отчего ж сразу? Нет. Сперва поразмыслили…

- Да ящеру в глотку ваши мысли, тоже мне дума сыскалась боярская! – не унимался толстобрюхий боярин.

На сей раз хватило одного короткого княжьего взгляда, чтобы он замолк на полуслове.

- Да тут думой быть не надобно, - пожал плечами Котел. – Верховодил станичниками человечек один. Приметный такой. Боярина Клина человечек. Сычом кличут.

- Нет у нас такого человека, - зло сощурив глаза, выплюнул боярин. – В том мое слово. Оно твердо, и ты, Светлый князь, это знаешь. А эти двое должны ответить за поклёп.

В светелке надолго повисла тишина. Такая, что стал слышен птичий пересвист за оконцами.

- Ты в своём праве заставить ответить за поклёп, - хмуро ответил князь. – Но сначала мы выслушаем ещё одного человека.

- Это ж какого? – недоверчиво глянул на Светлого хрипящий толстяк.

- Однорукого. Хромом кличут.

- Хром? Хром?! Тысяцкий?! Так это… правда?! Он и впрямь вернулся?

- Вернулся.

- Так, стало быть, великая княгиня… Ох! – и боярин вдруг посмотрел на Кутьку. Другим взглядом. Странным и ошалевшим. – Что ж это тогда будет…

А Кутька в этот миг думал о своём.

«Тысяцкий?!» - удивление его не шло ни в какое сравнение с боярским. Дядька Хром, однорукий войт Овнища был киевским тысяцким?!

12. Княжий совет

Вели их по таким задворкам детинца, что возникла мысль – не убивать ли тащат. Никодим и Яков с провожатыми прошли мимо клетей да подклетей, обустроенных для челяди. Миновали обширную дружинную избу с высоким крыльцом и ступенями, стоптанными за годы сотнями ног. Обогнули длинные хоромины княжьих конюшен. И вышли во внутренний дворик, ограниченный с двух сторон смыкающимися стенами построек, а с двух других – невысоким, чуть выше пояса, тыном. Здесь, судя по всему, была обустроена площадка для ратных занятий. Сейчас она пустовала.

Вернее, как пустовала. Несколько человек на ней всё же наличествовало. Князь на удивление не выделялся ни одеждой, ни государевой величавостью. Единственное, что могло выдать в этом воине самодержца – нетерпеливое раздражение, какое всегда бывает у людей, не привыкших ждать. Особенно, если они молоды. Двое других готовы были порезать друг друга прямо на месте. Благо, оружие у всех изъяли. Но они – тучный бородач с богатой одышкой и калека без руки – без устали секли один другого взглядами.

- Знаешь, княже… - просипел боярин. - Я ж ведь еще с батюшкой твоим в походы хаживал, да границы блюл в мире. И тебя помню еще сопляком. Вот, честно если говорить, устроил бы тебя поперек лавки, да задал хорошей порки. Так, знаешь, по-отечески. Чтобы в следующий раз понимал, что ребячество ребячеством, но не каждую шутку стерпеть можно.

- Твоя правда, Молчан Ратиборыч, батюшке моему ты служил верой и правдой. И мне тоже упрекнуть тебя не в чем. И сыну моему, хочется верить, такоже не в чем будет. Но то пора бы уже уяснить, что ребячеством я давно не маюсь. А поперёк лавки меня можно положить в том только случае, ежели сам готов лечь на плаху. Лишь из уважения постараюсь забыть твою дерзость. Как и все здесь, - обвел он тяжелым взглядом маленькое вече. – Тем более, что в воинской доблести и верности тысяцкого Хрома тоже никто не сомневается.

- Что ж тогда он отослан был от стола?

- По моему слову. Личному.

- Но… - толстяк замялся и сник, глаза его забегали от князя к однорукому и обратно.

- Теперь ты, Молчан, готов слушать?

- Да, - упавшим голосом просипел боярин.

Самодержец коротко кивнул однорукому. Тот мельком глянул на «аналитика». Вроде бы даже немного ободряюще. Затем – с интересом - на Никодима.

- Все собравшиеся здесь знают друг о друге поболе, чем каждый думает, - принялся туманно разглагольстовать однорукий. А потом удивил. – Так уж вышло, что во время пленения я выяснил: служитель нового бога, из тех, кого приютил в своём детинце Светлый князь – один из пришлых из другого мира людей.

Яков посмотрел на Никодима. То ли виновато, то ли испуганно. И не без причины.

«Проболтался, мозгляк!»

Выходит, сопляк раскололся местным и выдал всю информацию про них двоих?! Тот самый «аналитик», который доказывал, насколько опасно оставлять след в прошлом, чтобы эта оплошность не отразилась на будущем?

- Здесь же и другой такой же… пилигрим, - продолжил колчерукий. - Старший по статусу.

«По статусу? Откуда этот лесной пень знает такие слова»?

- Ему наверняка найдётся что нам поведать, - с этим бы Никодим поспорил. – А пока, чтобы не думал, будто мы пытаемся пустить ему пыль в глаза, пусть послушает. Тем более, что его юный соратник мои слова может подтвердить.

- В первый раз его вижу, - небрежно пожал плечами Никодим.

Князь пожал плечами не менее легкомысленно:

- Если и впредь будешь морочить нам голову, завтрашнее утро встретишь, искренне удивляясь, насколько упрямо может цепляться за жизнь тело человека. Даже если его усадить на кол. Слушай.

Хром принялся расхаживать быстрой, решительной поступью. Деревенские люди, привыкшие к тому, что всё идет своим чередом, а за посевом всегда следуют обжимки, так не двигаются.

- Тайна – это то, что должно оставаться глубоко в земле, - однорукий оратор был филологом по образованию что ли? Начинал каждую мысль очень издалека. И максимально иносказательно. – Мы это понимаем ничуть не хуже тех, кто приходит к нам… извне. И полностью разделяем такие опасения. Поэтому не нужно считать нас идиотами только потому, что живём в другой действительности. Нам известно о многих тайниках, что оставили для себя – или после себя – ваши люди. Хотелось бы, конечно, надеяться, что об их существовании просто позабыли. Но если нет? Если они были оставлены тут с какой-то целью? Чтобы не мучаться такими вопросами, князь велел их закопать. Надёжно, чтобы к ним было не подобраться. Но один, что сыскали в каменном распадке недалеко от Белоозера, с землёй было никак не сравнять. По крайней мере так, чтобы и следа его не осталось. Его завалили камнями, присыпали, схоронили. Но… всё же не так надёжно, как прочие. Потому решили приставить к нему стражу. Так уж вышло, следить за тем местом выпало и мне тоже.

Он глянул на боярина с князем.

- А нынешней весною выяснилось, что сей схрон вскрыт и разграблен. Более того – сделали это люди, которые точно знали, что там хранится. Ватага татей, науськаная ими, решила опробовать содержимое тайника на очень кстати подвернувшихся пленниках.

- И при чём тут мой брат? – нетерпеливо просипел толстяк.

- Молчан, ты, видимо, желаешь, чтобы ваши колья с этим черноризцем рядом поставили? – напомнил о себе Святослав. – Чтоб могли на них вдоволь наобщаться друг с другом. Хром сейчас говорит по моему слову. Не вздумай ещё раз перебить.

- Три человека знали о том схроне, - продолжил инвалид, хмуро меряющий шагами закуток для ратных занятий. – Равно как и о том, что именно я за ним слежу. Я сам, князь и твой брат.

- Что ж с того?

- Кто-то, а скорее всего тот, кто и разграбил тайник, послал несколько татей по мою голову. Видно, чтобы убрать единственного человека, который находился в тех краях и о месте том ведал. И мог о пропаже донести Светлому. Так вот сам мне скажи: кто ещё, как не Клин, мог это сделать? Я сам к себе убийц подослал? Или, может, князь? Он, кстати, вот, здесь стоит, спроси у него.

- Вы что же, лично схрон этот закапывали? Втроём? Поди холопишки разболтали кому.

- Никто, кроме нас троих, не знал, что там внутри. Что им было болтать?

- И что же там такое было?

- А вот он пусть скажет, - кивнул Хром на Якова.

- Газ.

- Что? – сморщил брюкву, которую он называл своей рожей, Молчан. – Газ? Это ещё как понимать? Какой ещё нахрен «газ»?

- Не знаю, - смотрел при этом «монашек» не на боярина, а на своего куратора. – В этом я не специалист. Видимо, какая-то старая военная разработка, раз уж нас решили им отравить.

- И как же вам удалось выжить? – недоверчиво прищурился Молчан.

- Благодаря ему, - кивнул Яшка на Хрома.

- А точнее благодаря этому, - однорукий подошёл к Никодиму и протянул ему не особенно аккуратно свёрнутую полосу ткани. Несло от неё кисло и отнюдь не персиками. – Эластичный бинт. Обработанный специальным химическим раствором, который при вдохе этот газ, видимо, не пропускает. Нашёл его, когда пробрался в разворованный схрон. Видно, те, кто делал тайник, оставили на всякий случай. А те, кто растаскивал, не знали, что это, и не обратили внимания. Так или иначе, лаборатории у меня под рукой нет, поэтому точнее ничего сказать не могу. Может, кстати, у вас где таковая имеется? Руководитель экспедиции по идее должен быть проинструктирован о подобных вещах. Ваш аналитик, например, ничего не знает.

Никодим пялился на однорукого во все глаза. И не совсем понятно было, что его смущает в этом человеке больше: то, что он знает целую прорву слов и терминов, которых знать просто по определению не может. Или то, что было ещё хуже и непонятнее – он в курсе значения всех этих словосочетаний.

По всему выходило, что их тайная миссия на поверку оказалась не такой уж и тайной.

Как мнили все, кто их сюда забросил.

- Теперь-то ты готов говорить? – князь стоял, скрестив руки на груди.

- Я так погляжу, вы тут и без меня во всём разбираетесь. Что я могу ещё сказать?

- Например, какого лешего вы забыли в моём княжестве? Чем тут занимались? Терпел я вашу воронью стаю под своей крышей только потому, что матушка просила. Думаете, я глух, и не ведаю, что вслед за собой да своей свитой княгиня восхотела обратить в новую веру и моего сына? Знаю. Но до сих пор смотрел на делишки ваши сквозь пальцы: всё равно после обряда опоясывания заберу сына к себе и выбью из него всю эту дурь. Ждать не долго осталось. Но в свете последних дел посмотреть на вас мне пришлось по-другому.

- Чем мы занимались? – хмыкнул Никодим. - Я – пил. Вон, у этого вашего осведомителя спросите. Подтвердит. Он, гляжу, вообще на контакт с охотой идёт.

- А что мне оставалось делать? Единственный мой здесь союзник кинул меня на ножи и скрылся. Это ещё мне повезло, что я оказался в одной яме со… знающим ситуацию человеком.

- Вот тот-то и оно, - Никодим спокойно остудил пылающий взгляд аналитика. – Не много ли совпадений? Тебе самому это не показалось странным?

Князь хмыкнул, заложив руки за спину.

- Добро. Если ты не хочешь говорить сам, так и быть, начну за тебя. У вас ведь весь сыр-бор начался с чего? Вы узнали, что пропал ваш человек. Приглядывающий здесь за всем от вашего имени. Я даже скажу тебе, как его звали. Храбр. Справный воин. Сотник моей личной охороны. И лучший лазутчик. Вы же его искать прибыли?

- Тоже мне, сдёрнули покров с тайны. Это и вон тот ваш доносчик сутулый знал.

- Конечно. Ты ж ему сам рассказал. Правда, не называя имени. Скажи, ты знал этого человека? Храбра. Как его звали на самом деле?

- Не знаю. Мы не спрашиваем настоящих имён друг друга, - Никодим невесело хмыкнул. - В чём, кстати, с вами похожи.

- Да Род с ним, с его настоящим именем. Не в нём дело. Я ж вижу, что ты его знал. И хочешь найти. Мало того – должен. Или хотя бы узнать, что с ним сталось. Ну, так в этом наши цели совпадают. Почему бы не помочь друг другу?

- Инструкция этого не предусматривает, - ехидно фыркнул пленник.

- А что она предусматривает? Пить целыми днями? И пропивать своих людей? Сначала – Храбра. Потом – вон, его, - кивнул Светлый на Якова. – Благо, мои люди парубка вытащили.

- Ну, не только они…

- Это я тоже ведаю. О том, что именно ты подсказал, куда отряду следовать. Иными словами, неотступно всё это время следовал за татями. Мне нужно знать, какое у тебя было дело с боярином Клином Ратиборычем. В чём его долг перед тобой?

- Отвёл как-то его отряд от богатого новгородского каравана. Те пёрли из варяг по воде почти без прикрытия. Узнал, что нарочно эти ладьи купчины отправили – перебить ушкуйничью ватагу, которая их донимала сверх всякой меры. И вместо товаров кнорры те оружными людьми забиты были.

- Причём тут мой брат, гнида?! – взревел Молчан Ратиборыч, цапая себя по привычке за левое бедро, где обычно торчал черен меча.

- Нам-то в глаза не плюй, Молчан, - поморщился Святослав. – Всем то ведомо, что ежели что у тебя умыкнули по водному пути к грекам, нужно идти к твоему брату. Водил он какие-то связи с ушкуйниками. Теперь, ясно, какие. Выходит, эта же ватага и рекомый тайник растащила.

- То вы ушкуйников спрашивайте, - пропыхтел, раздувая ноздри, боярин. – Куда их, тех, что не порубили, дели?

- Поспрашивают, не сомневайся, - бесцветно ответил Хром. – Перстень их в Белоозеро отправил. Там наместник разберётся. А мы тем временем что можем понять из того, что случилось? Ватагой, которая вскрыла схрон с каким-то смертоносным газом, командовал некий Сыч. На него же, как на человека Клина Ратиборыча, вышли наши дорогие гости-черноризцы. Судя по всему, он узнал вещицу пропавшего сотника Храбра, которую ему предъявил Никодим. Что ж выходит? Уж не связаны ли меж собой два эти события?

Последний вопрос однорукий явно адресовал Никодиму. И по лицу его понял, что тому пришла в голову такая же мысль.

- У Сыча вашего и спрашивайте, - пропыхтел Молчан.

- Спросили бы, - с готовностью повернулся к нему Светлый. – Да исчез куда-то Сыч. Растворился. А ты, Молчан Ратиборыч, неужто до сих пор не допёр, к чему этот наш разговор клонится? И какого лешего тебя на него вызвали? Уж точно не для того, чтобы ты вместо ответа то на одного кивал, то на другого. Клин – брат твой. И мне очень любопытно было б вызнать, до какой меры вы с ним посвящены в дела один другого. И как делами теми повязаны. Не разбойными, заметь, да ушкуйными делами. А совсем тёмными. Убийство моего личного вызнавателя. Разграбление тайника с отравой, что может целый город к праотцам отправить. Это уже серьёзнее некуда. Можешь доказать, что никакого к ним касания не имеешь?

- Не имею, - хмуро хрипнул толстяк. – Доказать не могу.

- На слово прикажешь тебе верить? Братцу твоему, вон, тоже верил. И где он теперь?

- В Киеве нет… - еле слышно пробурчал Молчан.

- Знаю. И в усадьбе тоже. Ни в его, ни в твоей. Да-да, что смотришь? Туда я тоже отряд отправил.

- Что ж княже, и на меня облаву устроили? И на домочадцев моих?

- Нет. Живы-здоровы. Пока, - совершенно недвусмысленно подчеркнул самодержец последнее слово. - Где он, Молчан?

Толстяк перступил с ноги на ногу, хмуро окинул всех взглядом исподлобья. С особенной неприязнью кольнул глазами Хрома.

- В лесной крепи.

- Что за крепь такая?

- Застава. Где хабар хранится под охраной.

- Вы что же, ради своих ушкуйных дел целую крепость срубили?

Молчан хрипло откашлялся, но промолчал.

- Значит, так, боярин, – по голосу князя чувствовалось, что в нём гнев закипает, несмотря на все попытки сохранить внешнюю безучастность. – Возьми с собой воеводу Перстня с его людьми, еще воев, сколько может тебе понадобиться, Хрома с этими двумя… пришлыми, и привези мне сюда своего брата, - подойдя к Молчану вплотную и нависнув над ним, как дворец базилевса над землянкой холопа, он прорычал, - пусть даже на аркане. И если он – вдруг! – сможет от тебя уйти, можешь в Киев не возвращаться. И о семье забыть.

13. Лесная крепь

Утро еще и не думало расцвечивать окоем в рдяные цвета. Даже лесные птахи, штатные предвестники рассвета, еще не проснулись и не наполнили лес дружным разноголосьем. Тёмным шатром выгнулось ночное небо, и бесчисленные мириады звезд, словно чьи-то глаза, перемигивались, внимательно наблюдая за тем, что творят внизу двуногие создания.

Деревянная застава была маленькой даже на взгляд не особенно в этом разбирающегося Никодима. Она казалась одиноким стражем, присевшим отдохнуть возле вьющейся у его ног ленты тракта. Срубили ее на холме, который дорога огибала широкой петлей. Быть может, путникам нависшая над шляхом крепь и казалось высокой. Но с другого холма, на макушке которого и стоял сейчас Никодим, она выглядела скромно. Частокол, сработанный из высоких сосен, восемь приземистых башен, четыре из них по углам, какие-то постройки за стеной. И ни одного, хоть самого маленького, огонька.

- Затаились тати, кистень им в бок, - проворчал недовольный голос слева. Насколько Никодим успел присмотреться к здешним деятелям, принадлежал он белозерскому наместнику.

Заросшие чащобой взгорки широким кругом охватывали лысый бугор с деревянной крепостицей. Все остальное пространство до самого частокола было голым, как коленка. Чтобы никакой враг не смог подобраться незамеченным. Кто бы мог подумать, что все эти предосторожности когда-нибудь встанут боком княжеской дружине.

- А ты их татями не чести, - глухо донесся ответ на ворчание Фрола Силыча. – Там не только ушкуйники. Со многими из тех людей, что там сейчас сидят, я в походах из одного котла варево хлебал. Они всю жизнь служили верой да правдой, – Молчан тяжело засопел. – На своих прём! Всё бы отдал, кабы дело миром решилось…

- Миром не пожелали, - скрипнул доспех, когда наместник пожал плечами. – Бывает и такое, что брат на брата идет, и отец на сына. Коль правда так велит. Я тебе, Молчан, по чести сказать, не завидую, конечно. Да что уж теперь…

- Не завидует он… Ты сюда припёрся, чтобы это мне сказать? Сами справились бы, без твоей жалости.

- Ведаешь, зачем я здесь. На меня тень от закидонов боярина Клина падает ничуть не меньше, чем на тебя. В моих лесах злодейства деялись! Нет уж, я хочу добраться до него ничуть не меньше, чем ты… А может даже и больше.

- На что это ты сейчас намекаешь? – прошипел закипающий, как чайник, боярин.

- А тут и намекать не на что. Родная кровь. Встретились бы вы сейчас, сговорились, расцеловались троекратно, да вдруг и исчез бы боярин Клин Ратиборыч, скрылся неожиданно… Но я того не позволю, уж поверь.

На сей раз короткая тишина уже не казалась просто недоброй.

- Еще такой намёк, и я тебя укорочу на голову.

- Не скажу, что не ожидал.

- Двинули! – обрубил едва не вспыхнувшую свару рык Перстня, который все это время стоял тут же, меж деревьев на лесистом взгорке.

Поначалу Никодим не заметил никаких изменений за укромной занавесью ночной темноты. Но, присмотревшись, различил неясное движение по кромке леса. Будто бесплотные ночные духи чащоб разом решили выйти из-под сени лесных исполинов. Чуть погодя он понял, что бор на самом деле как стоял, так и остался на месте. А темные волны, хлынувшие из его недр, образовало слитное движение нескольких сотен воинов. Пока Никодим пытался приглядеться, что к чему, они уже преодолели примерно половину спуска, оказавшись на открытом пространстве, окольцевавшем заставу.

Никаких криков и лязга железа.

- Хорошо идут, - бормотал Перстень. – Так бы и дальше… Эх, братцы, только без шума. Надо добраться до стен. Хоть до середины взгорка, будь он неладен!

Сразу после этих слов, будто в насмешку, воздух наполнился протяжным свистом и шелестом. В рядах наступающих послышались крики. Идущих на приступ накрыл дождь стрел.

Перстень сквозь зубы выдохнул поток ругательств.

Благо, держащих оборону, видимо, было не очень много. Падающая с неба смерть собрала не столь обильную жатву. Дружинники продолжили движение. За их спинами на земле остались распластанные, неясные в ночной темени силуэты тех, кому не повезло. Кто-то из них пытался приподняться, отползти, помочь встать другим.

Следующий залп уже не принес такого опустошения: в какой-то момент обученные бою воины дружно упали на колено, и наконечники стрел со стуком и хрустом врубились в выставленные вверх щиты. В следующий миг вои вновь пёрли вперед.

- Они ведь до подножия холма даже не дошли, - метался в бессильной злобе наместник Белоозера. – Сейчас они стрелы по дуге шлют. А после по прямой, в упор бить станут. Ядрёна мать! Командуй лучникам!

- Рано, - отрезал Молчан Ратиборыч, впившийся в штурм прищуренным взглядом.

- Какое к лешему «рано»?! Да их сейчас перебьют всех!

- Пусть к частоколу пробьются.

Едва строй наступающих, наконец, дошел до подножия холма, засевшие за частоколом и изменили тактику. Посылать стрелы принялись не залпами, а вразнобой: каждый стал бить прицельно, выхватывая из рядов штурмующих свою цель. Свистящий шорох перестал быть слитным, и сейчас он раздирал ночную тишь реже. Но менее опасным оттого не стал. На сей раз раненых оказалось куда меньше.

Атакующие тоже быстро сменили тактику, плотно сомкнув ряды. Первый ряд упёр в землю высокие щиты, второй воздел щиты вверх, прикрывая ими от падающей сверху смерти и свои головы, и шеломы дружинников передней линии. Продвигаться вперед стало еще труднее. Стрелы продолжали с глухим стуком врубаться в щиты, щелкать, отскакивая от их краев, звонко звякать о железную оконтовку, вонзаться в землю у ног. Но дружина продолжала переть.

- Рано! – слышался раздосадованный хриплый шепот боярина Молчана. Он по-прежнему отмахивался от наседавшего Фрола Силыча.

- Вон, смотри, они теперь раненых добивают! Бьют по всему, что шевелится!

- Рано, - упрямо стоял на своем боярин. – Надо ближе подойти.

Никодим и в самом деле не понимал, чего добивается Молчан. Он, казалось, с головой ушел в битву. Скорее всего уже сотню раз продумал, как должна разворачиваться битва, отмерил, сколько ей положено длиться, какой ход должен следовать за каким… Его уже мало заботило, что там, впереди, умирают живые люди. И, похоже, он совсем запамятовал, что бьется со своим родным братом.

Хотя, может, и нарочно постарался выбросить эти мысли из головы.

- Эх, ядрёна вошь, надо было лучников вместе слать! – не унимался Фрол. – Сейчас бы из-за щитов отстреливались! Заставили бы их там головы попрятать.

- Мало у нас лучников. Потеряем без толку, - у Молчана челюсти словно судорогой свело: отвечал он, еле разжимая рот и выталкивая слова сквозь зубы. При этом ни на миг не отрывал взгляда от штурма.

Шеренги шаг за шагом приближались к стенам заставы. Лучники на пряслах выцеливали короткие проблески в ряду щитов. Время от времени стрелам удавалось достичь цели, но прорехи, возникающие в строю из-за падающих воинов, тут же смыкались. Словно на взгорок поднимался не плотный строй людей, а какое-то огромное бессмертное существо, умеющее самостоятельно исцелять свои раны.

Конечно, это было не так.

По мере того, как бронированный строй карабкался выше, становилось ясно, какой ценой ему дается это размеренное и кажущееся неотвратимым приближение к цели. Неподвижные тела, оставшиеся распростертыми на земле, лучше всяких слов говорили, что бесконечно эта атака продолжаться не может.

Никодим на миг представил себя в этом тесном ряду. В давке, с целым пудом доспехов на плечах, что всё упорнее и упорнее вдавливают тебя в землю. Да с тяжеленным щитом на сгибе руки, опустить который означает верную смерть. Невозможно даже остановиться, чтобы перевести дух: строй при этом неминуемо сломается, и добро еще, коль такая заминка кончится твоей лишь смертью. Вокруг тебя соратники, которые так же, как и ты упираются из последних сил, рвут сухожилия, напрягая силы для каждого шага. Склон высок, и становится только круче. Взбираться по нему труднее и труднее. Но каждый знает, что от него зависит жизнь идущих с ним плечом к плечу людей. А потому стискивает зубы, и, с невозможно вздутыми жилами на лбу и шее, делает следующий шаг. И еще. И снова. А вокруг смерть шепчет тихую, свистящую песню. И когда рядом с тобой начинает заваливаться тот, с кем ты побывал не в одной сече, пережив её так же, как и сейчас, плечом к плечу, тебе ничего больше не остаётся, как сомкнуть щиты с другим воем, что стоял за ним. И продолжать двигаться вперед.

Но по крайней мере такую войну можно назвать более честной. Чем ту, к которой привык он. Где сотню человек может разметать в фарш один снаряд, прилетивший хрен пойми откуда.

Когда рать почти вплотную подобралась к частоколу, в стену щитов полетели уже не только стрелы, но и копья с топорами.

Именно в этот момент Молчан кивнул подал знак рукой. Тут же за спиной раздался пронзительный свист.

Никодим от неожиданности моргнул. А затем уставился на огненные сполохи, расчертившие низкое тёмное небо. Они словно бы нехотя, с каким-то царственным безразличием плыли по воздуху в сторону крепости. В ноздри шибанул запах горящей пакли.

- А сейчас – пошли! – гаркнул киевский боярин так оглушительно, что свистеть никому больше не понадобилось. – Пошли! Пошли!! Пошли!!!

Из леса напротив крепостных ворот выметнулся ещё один отряд пеших ратников. Здесь склоны холмов были более пологими. А потому этой волне атакующих не нужно было бесконечно спускаться с одного взгорка, карабкаться под градом стрел на другой и, наконец, лезть на крепостные стены.

Впрочем, они этого делать и не собирались…

Горящие стрелы накрыли заставу шипящим дождём. Причем, именно с одной стороны – с той, где крепостные ворота обрубали взобравшуюся на холм дорогу.

Занялось там сразу же.

Никодим знал – местные умели возводить деревянные укрепления. Причем так, что стены становились по-настоящему неприступными, и огонь вгрызался в них далеко не всегда.

Но не на сей раз. То ли плотники чего-то не доделали, то ли тушить внезапно вскинувшееся в ночи пламя оказалось некому, но полыхнуло оно споро, весело и ярко. А горящие стрелы все продолжали и продолжали падать на прясла, стрельни, остроконечные конусы крыш, вгрызаться в стены и перекрытия внутренних построек.

На стенах возникло замешательство. Ночь разорвали крики – от зычных команд до диких воплей. Тут же, словно идущие на приступ только того и ожидали, стена щитов пришла в движение, и из глубины строя – как только умудрились дотащить! – потянулись вверх длинные жердины лестниц. Пока оборонявшиеся метались по сходням да переходам, «гости» начали карабкаться вверх. На стенах тут же зазвенело железо, завязалась возня сечи.

Второй отряд замедлил ход, остановился. Воины забросили щиты за плечи и потянули из колчанов луки. Выметнувшиеся навстречу им стрелы посланы были впопыхах и не прицельно. На стенах сейчас больше думали о том, как сбить пламя. После третьего залпа стало ясно, кого с таким тщанием прикрывали лучники: из укрытия ночной чащи выдвинулось массивное стенобитное орудие. Толкавшие его гридни от стрел были защищены ростовыми щитами. За массивной громадиной угадывались пешие латники. Они двигались плотным строем, чтобы хоть частично остваться под её защитой.

Казалось, удача в битве, обещавшей захлебнуться в крови, склонилась на их сторону. На стене уже вовсю кипела резня. Хотя не особенно было ясно, кто там берет верх. Однако лестницы стояли, а по ступеням продолжали карабкаться вои. Со стороны ворот крепостица полыхала и, судя по тому, насколько неумолимо приближалась к запертым створкам скрипящая машина, недолго им оставалось висеть на петлях.

И именно в этот момент случилось то, чего атакующие никак не ожидали. Ворота, протяжно заскрипев на весь лес, начали медленно раскрываться. По рядам штурмующих прокатилась волна… растерянности что ли. Лучники, не дававшие высунуться стрелкам на пряслах, стали слать стрелы вразнобой. Одни продолжали держать на прицеле стены, другие на всякий случай взяли на прицел ворота. И новую опасность.

Которая не заставила себя ждать. Из недр заставы, накрыв на какой-то миг грохот битвы, разнёсся низкий рёв боевого рога. Следом за ним слуха достиг тяжёлый топот. А затем из темного зева ворот плотным строем вырвалась конница. Насколько она многочисленна, сказать было нельзя, пока весь отряд не выметнулся на открытое место. Но одно было очевидно: расстояние между кавалерией и киевскими стрелками очень мало. Лучникам оставалось либо дать залп в упор, либо рассыпаться.

Что выкрикивал в этот момент Молчан Ратиборыч, Никодим, признаться, разобрать не мог. Вернее, слышал растерянные вопли боярина, но совершенно не вникал в их смысл. Который и не был нужен. Всё стало ясно и так: конные латники оказались совсем близко от места нахождения «командной ставки». Вслед за пехотой они неминуемо должны были смять и втоптать в пыль всех их.

И тут Никодим, чертыхнувшись, увидел свой балласт. Аналитик Яков, судя по всему, старался держаться как можно дальше от бойни, глубоко в тылу.

Но именно этот тыл сейчас оказался под угрозой главного удара.

- Чтоб тебя! – ругнулся Никодим, лихорадочно озираясь по сторонам. – Ответственный, твою ногу, работник…

14. Штурм

Как не старался Яков держаться подальше от крови и прочих неприятностей, они всё равно упорно лезли именно на него. Он весь день и весь вечер провёл с кожевенником Турыней, помогая тому готовить подпругу, ремни и прочие кожаные доспехи. Но стоило любопытству чуть-чуть взять верх над здравым смыслом и уговорить его глянуть на штурм средневековой крепости хоть одним глазком – будто мало ему было средневекового бегства по средневековым лесам от средневековых головорезов – как всё тут же пошло наперекосяк. Он снова оказался в самом неподходящем месте в максимально неподходящее время. Ему бы бежать – но он как будто пустил корни, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой. И лишь ошалело следил за происходящим. Так, словно со стороны наблюдал за совершенно не касающимся его кошмаром. За необратимо несущейся с холма конницей. За крепостной стеной, через которую вдруг стали переваливаться неподвижные тела. А затем одна за другой отвалились две лестницы.

Штурм, судя по всему, захлебнулся-таки в крови.

Именно в тот миг, когда ему в голову пришла эта на удивление спокойная мысль, киевские лучники дали залп.

Кого стрелы сразили, кого ранили, а кого миновали, в следующий миг определить сделалось решительно невозможно. Всадники вломились в строй. Дикая смесь надрывного ржания лошадей, падающих конников, треск, лязг, крик втаптываемых в землю людей заглушили мелкую дрожь земли.

Всё было кончено очень быстро. Конница продолжила движение вперёд. Оставив позади месиво из неподвижных и бьющихся в судорогах тел. Не задела конная лавина лишь тех стрелков, что стояли на флангах. Растоптав центр, верховые и не подумали развернуться, чтобы добить оставшихся. За тех сейчас взялись лучники, ещё недавно хоронившиеся за забралом крепостной стены. Били прицельно. Киевлянам, тем, в кого не прилетели первые после конной атаки стрелы, вновь пришлось забрасывать луки в тулы и рвать щиты из-за спин. Ни о каком штурме пятящиеся куцые ряды уже не помышляли.

Пятились и копейщики, следовавшие до сих пор прямо за тараном. Пока грохочущая копытами лавина огибала стенобитное орудие, пехота отступила вверх по склону холма и остановилась где-то на его середине: подъем должен был замедлить лошадей. Выстроились в два ряда. Копья первого должны были принять удар лошадей, а дружинники из второй шеренги направили свое оружие уже против всадников.

Сейчас стало очевидно, что конная рать оказалась не такой уж многочисленной. Да, она вполне могла решить исход битвы. Но, сумей сдержать копейщики её первый удар, а уцелевшие лучники ударить в спину, всё мигом повернулось бы с ног на голову.

И конники не стали биться головой в стену.

Они подали лошадей в сторону. Как и махину тарана, объезжая возникшее на их пути ощетинившееся копьями препятствие.

- Где резерв?! – ревел во всю мочь прокашлянных лёгких Молчан Ратиборыч. – Фрол, где твои дружинники?!

Но наместник Белоозера молча пятился к единственному спасению – кромке леса. Туда, куда конница точно не сунется. Бросив на союзника мимолетный взгляд, Молчан развернулся к Перстню. Тот тащил меч из ножен, наблюдая за маневром конницы. Будто уже сейчас заранее примерялся, кого свалит первым ударом. Рядом с ним, конечно, стоял Ромей. Он уже наложил стрелу, готовясь вырвать любого из всадников из седла. Здесь же возник и однорукий Хром, о существовании которого Яков, признаться, успел позабыть. Увечный, не тревожа черена висящей на боку сабли, что-то втолковывал Перстню, указывая при этом на ворота. Белозёрец, совершенно бесстрастно выслушав тысяцкого, хмуро кивнул. Хром тут же рванул в сторону леса. Туда, где воеводы и гридни охранения оставили лошадей.

И вдруг с той стороны, куда он побежал, на всём скаку вынесся Никодим. В первый раз Яков видел его в седле. Да ещё и с таким диким блеском в глазах. Летел куратор прямо на него.

Для того, чтобы успеть втоптать в землю раньше, чем это сделает конница Клина?

- Все по коням! – рявкнул однорукий таким голосом, что ни у кого не возникло вопроса, с чего это вдруг увечный раскомандовался.

Яшка зажмурился, ожидая, что никодимова лошадь сейчас втопчет его в прелую листву подлеска.

Не втоптала.

Сильная рука, цапнув за шиворот, без видимых усилий вздернула его над землей и бросила на круп. Чтобы не свалиться под копыта, «послушник» намертво вцепился во впередисидящего. Была бы возможность, ухватился бы и зубами.

Потому что в следующий миг варварский конь, дико заржав, рванул с места.

Яшка успел лишь зажмуриться, когда скрученные и цепкие пальцы кустарника рванули навстречу, стараясь расцарапать лицо и изодрать одежду. До этого успел заметить, как по кромке леса в сторону начавшей закипать сечи устремились дружинники, до сих пор ожидавшие своего часа в засаде. Их тоже было очень немного. И Яков лишь искреннее порадовался, что вырывается сейчас из места, которое готово было вот-вот взбурлить жутким кровопролитием.

Мыслей, куда они могут нестись во весь опор, не нашлось. Да Яков и не собирался ломать голову над этим вопросом. Ему было очевидно и наиболее важно другое – они бегут из этой сечи...

Жуткое сомнение, верны ли его домыслы, холодными щупальцами пробежало вдоль спины в тот момент, когда они выметнулись на открытое место. И не подумали сворачивать куда-то в сторону.

Конь нёс их прямиком в сторону крепостицы.

По правую руку выстраивались пешие ратники, заступая дорогу коннице Клина. В их строй уже успели влиться сбежавшие с макушки холма бояре с воеводой Перстнем и ближайшим охранением. Копейщики вновь начали выстраивать частокол пик. На сей раз всадники не стали уклоняться от схватки. Во-первых, их цель – руководство осаждающей рати – теперь находилась как раз в этом самом строю. А во-вторых, вылазка близилась к завершению. В конце концов, ворота по-прежнему оставались распахнутыми, явно ожидая возвращения конницы.

И именно к ним нёсся сейчас маленький конный отряд Хрома. В который какого-то чёрта влились и они с Никодимом.

От ужаса Яшка едва не разжал руки и не свалился с коня. Паника накрыла с головой. Его судьба в очередной раз повисла на самом тонюсеньком волоске. И вновь от него в этой ситуации не зависело ровным счётом ничего. Влететь сейчас в ворота означало для них верную смерть. Впрочем, расцепить руки и свалиться под ноги лошади – тоже. Увы, хоть он и рядился в монаха, в богослужении ещё не преуспел настолько, чтобы уметь по желанию возноситься на небеса. Сейчас такое умение пришлось бы очень кстати.

Именно в этот момент конница врубилась в плотные пешие порядки. Первая шеренга успела сомкнуть ряды и принять удар на пики. Треск ломаемых копий смешался с надрывным конским ржанием. Лошади валились наземь, увлекая за собой седоков и обрушивая неподъёмный вес бьющихся в конвульсиях тел на пешцев. Не успевший как следует занять позицию строй выгнулся, вот-вот грозя распасться по частям. Но видно было также и то, что ещё совсем немного, и конница потеряет беспощадный ход. Как в болоте увязнув в рядах копейщиков. Верховые отчаянно прорубались сквозь строй. Но не так их было много, и силы их явно знали предел.

Судя по тому, что огненный дождь прекратил засыпать крепость, стрелки явно ждали развязки рубки. Когда распадется тесный строй и можно будет выцеливать врагов без опаски угодить в своих. И даже Яшке понятно было, что лучники не позволят коннице, сумей она прорубить дорогу сквозь чащу копий, спокойно добраться до защиты частокола.

Поняли это и на заставе. Ворота, распахнутые в ожидании возвращения конницы, являли собой вежливое приглашение. В них штурмующие могли ворваться, не утруждая себя ненужным в таком случае карабканьем по вертикали. И как только осажденные поняли, что ждать завязшую в сече конницу – рисковать своими жизнями, тут же бросились закрывать ворота.

Яшка очень сильно пожалел о том, что не свалился с лошади раньше. И вообще полез на треклятого коня.

… Никодим, завидев, что ворота закрываются, что-то пронзительно и совсем по-дикарски гикнул, струной вытянулся в седле. И так пришпорил коня, что Яков от тряски вдруг перестал понимать, где земля, а где небо. И далеко не сразу в этаком светопреставлении он осознал, что за свист время от времени режет его слух. А когда понял, точнее, увидел промелькнувшую в считанных сантиметрах от лица стрелу – крепко-накрепко вжался в спину проклятого куратора.

Гридень, скакавший по парвую руку, и на которого в этот миг смотрел Яшка, вдруг неловко дернулся, беспомощно взмахнул руками и слетел с седла. Откуда-то из шеи у него злорадно топорщилось оперение.

- Ходу! Ходу! – орал густым и мощным голосом Хром.

Яков даже сквозь тяжелый конский топот, скрип сброи и шелест стрел услышал тяжкий стон огромных проржавелых петель.

- Быстрее, братец, - почти нежно шепнул на ухо коню Никодим. – Выручай. Не хотелось бы на всем скаку влететь башкой в ворота. Нам это обоим не понравится.

- Мне тоже, - простонал Яшка, уже всерьез подумывая о том, не расцепить ли руки.

Где-то рядом раздался еще один короткий вскрик, за которым последовало бряцание брони грохнувшегося на землю тела.

Именно в этот миг одна из стрел звучно чмокнула где-то совсем рядом. Лошадь пронзительно заржала, резко сбавила ход, её повело куда-то в сторону, и она едва не сбросила седоков. Но Яков понял, что от стены их отделяло всего ничего. Нужно было лишь поскорее добраться до ее спасительной громады. Тем более, что двое дружинников уже успели ворваться внутрь, спешиться, и сейчас отчаянно рубились с теми, кто пытался закрыть ворота. Один из них вдруг согнулся от удара под ребра, упал на колено. Он все еще пытался слабо отмахиваться топором. Другой рукой стискивал окованное железом древко копья. Торчало оно из его живота.

Никодим осадил лошадь перед закрывающимися воротами, соскочил на землю, сгреб с седла Яшку. Самостоятельно тот пошевелиться всё равно бы не смог. Куратор без особых церемоний швырнул помощника к стене, прижал его к массивным бревнам и на ходу бросил:

- Не вздумай двигаться! Стой тут. Прямо тут. Понятно? Не суйся внутрь - порежут. И бежать не вздумай. Стрелы.

Яков, между прочим, и не собирался. Он прижался к стене так, будто сам хотел стать одним из бревен.

Хром остановился рядом, спешился. Хлопнул коня по крупу. По тому самому, из которого торчала стрела. Лошадь, заржав, бешено взбрыкнула, едва не снеся Яшке голову, и рванула в узкий проём так и не закрывшихся ворот. Судя по брани и крикам, ошалевшая от боли животина стоптала кого-то из защитников. Пользуясь замешательством, Никодим швырнул в проём короткое копье, которое успел выхватить из седельной сумы. А затем сходу врубился в гущу схватки и мигом в ней скрылся. За ним последовал и Хром. Взмахом сабли отвёл в сторону удар, нацеленный в шею дружиннику, который не позволял створкам захлопнуться. Через второго, который жутко скорчился на земле, намертво ухватившись за скользкое от собственной крови древко, калека просто и без затей переступил. Место павших героев – в светлой памяти, а не под ногами. Даже если они еще живы.

Хром умел владеть оружием. Сабля вертелась в его кулаке даже не так, словно была естественным его продолжением. Это скорее рука исполняла все прихоти клинка, изгибаясь и изворачиваясь так, как он того желал. Монашек успел различить лишь пару смазанных движений, и ушкуйник, выпад которого мгновение назад отвел от своего соратника Хром, уже растянулся на земле. А калека, не особенно тяготясь своим увечьем, уже отводил от своей головы следующий удар.

Неотрывно наблюдая за одноруким, Яков совершенно выпустил из внимания, как к воротам подъехали другие воины княжьей дружины. Двое мигом спешились, бросившись на выручку однорукому. Ещё трое, не осаживая коней, выметнулись из-под надвратной башни во внутренний двор крепостицы. Расшвыряв по дороге чахлый заслон. Опрокинув последних защитников ворот, пешие киевляне ринулись внутрь. Лишь один из них остался, немедленно всем весом навалившись на створку ворот.

- Тяжеленная хрень! – ругнулся надтреснутым с натуги голосом гридень. – Слышь, в сарафане! Корни пустил!? Сюда иди! Вторую отворяй!

Вопреки наказу Никодима, Яшка кинулся на зов. В этот миг он вообще туго соображал. И уж конечно не мог осознать, что подмога такого тщедушного помощника вряд ли принесёт какую-то пользу. Он просто бросился делать то, что ему говорили. Воткнувшись костлявым плечом в массивное дерево, он честно постарался сдвинуть створку с места. В чём, конечно, не особенно преуспел. Но попыток не бросил, снова и снова наваливаясь на неё. Он будто пытался хотя бы этим занятием отвлечь себя от развернувшегося перед ним буйства смерти.

Поначалу «послушник» даже не понял, что стукнуло у самого уха. А когда звук повторился, то показался до жути знакомым сопровождающий его свист. И лишь после того, как третья стрела пришпилила к воротам край широкого рукава рясы, аналитик с ужасом рухнул на землю. Ещё два оперенных древка впились в массивные доски как раз на уровне его груди, еще мгновение назад находившейся там. Еще одна стрела клюнула железную полосу обивки и отрикошетила куда-то в сторону. Яков, как пришпиленная к стене бабочка, не мог ни откатиться в сторону, ни убежать – стрела плотно засела в дереве.

Впрочем, дружиннику, который призвал Якова на помощь, повезло еще меньше. Стрела пробила кольчугу на спине. Вторая торчала из ноги. Глаза жутко упёрлись в помощника остекленевшим взглядом. «Монашек» в этот миг понял только то, что они ему будут сниться всю оставшуюся жизнь.

Совсем рядом с яшкиной головой тяжело протопали сапоги.

- Крыша! - прокричал где-то голос Никодима. – Бьют с крыши!

Кричал он лучникам. Тем самым, которых миновала конная лавина боярских латников. Теперь они, худо-бедно сумев сомкнуть втрое поредевший строй, пришли на выручку.

- Где ж твой хвалёный "аварийный вариант"? – перехваченным горлом просипел сам себе Яков.

«Нам ведь сейчас не требуется покрошить в требуху сотню-другую врагов?» - спрашивал его перед ночным променадом в разбойничью таверну Никодим. Вот сейчас это бы ничуть не помешало.

Прорвавшиеся внутрь конники отбивались от насевших ушкуйников и гридней Клина. Остальных воев, что, спешившись, сумели отстоять ворота, даже видно не было: то ли смешались в этой свалке, то ли их уже срубили и втоптали в землю. Зато высокая фигура Хрома отчетливо была видна даже в тесной круговерти битвы. Изогнутый клинок продолжал чертить в воздухе немыслимые кружева.

А Никодим куда-то запропастился.

Ворвавшиеся в ворота лучники первые залпы дали по крыше терема. И лишь после этого отоварили пешую боярскую рать. Защитникам уже удалось повалить на землю одного всадника вместе с конем, а другого вышибить из седла. Даже Хром на короткое время затерялся в толчее бойни. Помощь пришла хоть и не так скоро, как хотелось бы, но все же вовремя. Княжьи лучники били с расстояния меньше десятка шагов, не особенно даже целясь. Шорох смерти, заполнивший пространство привратного дворика, выкосил не особенно стройные порядки обороняющихся. Те из них, что находились в этот момент ближе к лучникам, бросились навстречу новой опасности. И были встречены плотным роем стрел, выпущенных в упор.

И тем злее вломились в строй лучников. Легкая броня стрелков плохо защищала от мечей. Их было чуть не в полтора раза больше, но тонкая их шеренга дрогнула, прогнулась и разорвалась посредине. Гридень, первым прорубивший строй врага, внезапно возник прямо перед Яшкой. В левой руке он держал разбитый круглый щит. В правой сжимал шестопер. Злая встопорщенная борода стояла торчком. Не тратя попусту время, он развернулся и тут же опустил свое оружие на голову ближайшего стрелка. Тот рухнул ничком без единого звука. А боярский гридень уже принялся рубиться с другим киевлянином. Ткнул ему в лицо остатками щита, отчего тот окончательно развалился. А затем обрушил на плечо шестопёр. Легкая кольчуга стрелка жалобно звякнула, рука повисла плетью, выронив лук. Но вторая, сжимавшая стрелу, без промедления вонзила узкое зазубренное острие прямо в глаз бородачу.

Яшка свободной рукой нашарил древко стрелы, пришпилившей его к воротам. Попытался её выдернуть. Бесполезно – засела так крепко, что даже расшатать не удавалось. Тогда он навалился на древко и переломил его. Освободив рукав, едва удержался от соблазна тут же вскочить на ноги и рвануть подальше. Вовремя смекнул, что лучше уж схорониться в тени.

Сеча перестала напоминать даже отдаленное подобие правильного боя, превратившись в жуткую резню. Где свои, где чужие в этой свалке разобрать было сложно. «Монашку» даже показалось, что варвары принялись убивать друг друга вообще без разбору. Крики раненых и посмертные хрипы умирающих смешались со звоном мечей, лязгом мнущихся лат и треском не то щитов, не то костей. Единственный всадник, торчавший до сих пор поверх бурлящего месива людей, больше не высился над свалкой битвы. Лишь его гнедая лошадь с диким ржанием неслась куда-то вглубь двора. Провожая её ошалевшим взглядом, Яков заметил новых действующих лиц.

Створки массивной двери, что вела внутрь терема, распахнулись, и из них выметнулись десятка полтора-два воинов. Шли они, плотно сомкнув щиты, скорым размеренным шагом. Как мифическое существо с множеством рук, ног и голов. Яков уж было решил, что перевес в живой силе сейчас вновь окажется на стороне обороняющихся. И его, чего доброго, раз уж проник в крепость в рядах осаждающих, вместе с ними и порешат. Паника, на короткое время расцепившая костлявые пальцы на его глотке, вновь с готовностью стиснула горло.

Плотный строй тяжелых латников врезался в толпу, единым махом отбросив ее на несколько шагов. В свалке у княжьих дружинников не было никакой возможности перестроится. Им ничего больше не оставалось, как пятится к воротам. Гуще полетели стрелы – лучники со стен принялись осыпать ими прорвавшихся врагов.

- Да что ж вам всем так умереть-то не терпится?! – взмолился про себя Яшка.

Впрочем, ближники Клина Ратиборыча геройски полечь не собирались. Дождавшись, когда в сечу врубятся вои, спустившиеся с крепостных стен, они тут же откатились назад. Пятились к длинной постройке. Оттуда уже выводили лошадей. Которые, чувствуя набирающее силу пламя, дико ржали, норовили встать на дыбы, поджимали уши и гарцевали на месте. Но, как только в седло взлетал очередной ратник, его уверенность словно бы передавалась лошади.

И в этот миг Яшка увидел боярина Клина. Спутать его с кем-то другим было бы мудрено. Необъятную, как у брата, стать обтягивала дорогая, сработанная из крупных составных пластин броня. На голове красовался шлем с личиной, закрывавшей половину лица. Лишь глаза горели злобой в узкой прорези, да некогда окладистая борода не особенно солидно скомкалась на груди. В седло боярин опустился тяжело, поддерживаемый с двух сторон крепкими дружинниками. Опустившись на спину скакуну, бывший княжий ближник обмяк. Словно не воевода сейчас сидел в седле, а размокший мешок с мукой.

- Да он нездоров. Очень нездоров, - догадался Яшка.

Конники выстроились клином, со всех сторон закрыв воеводу. Их было немного. Но большого войска для того, чтобы втоптать врагов в раздавленную сапогами землю, и не требовалось.

Один из трех дружинников, занявших место на острие клина, привстал в седле и громко вскрикнул. Верховые двинули вперед. Сорваться с места в галоп им мешал едва не вываливающийся из седла воевода. Но, теперь Яшка знал это совершенно точно, стоило им набрать ход, и остановить их смог бы только плотный строй тяжелой пехоты с длинными пиками. Да и то не сразу. А такового здесь не было.

Конники вломились в сечу чинно, будто даже с ленцой. Тем не менее, пеших воев – и своих, и чужих – железная стена разметала в стороны, как ветер сухие листья. Те, кому особенно не повезло, с воплями скрылись под копытами.

- Ворота! – разнесся над месивом сечи зычный голос Хрома. – Ворота закрывайте! Не дайте уйти!

Яшка вяло подивился тому, что однорукий его знакомец всё ещё жив. Здоровых крепких воев на раскисшей от крови земле осталось лежать без счёту. А то, что в резне удалось уцелеть калеке, можно было объяснить разве что чудом. Как, впрочем, и тот факт, что в добром здравии до сих пор пребывал и сам черноризец.

Первый ряд конных латников пронесся мимо, обдав его волной горячего воздуха. Второй наверняка втоптал бы его в землю, не особенно даже это заметив. Но вдруг конь, что пёр прямо на Яшку, резко припал на одну ногу, бухнулся на колени и с пронзительным жалобным ржанием повалился под ноги лошади справа от него. Задние копыта животного, которого при падении развернуло крупом вперед, пронеслись чуть не у самого яшкиного носа, звучно бухнув подковами в створку ворот. Те, будто только того и ждали, басовито скрипнув, закрылись почти наполовину.

Лошадь, едва не раздавившая Якова, сбила с ног второго коня. Тот, жутко кувыркнувшись и хрустнув не то костями латника, не то собственной шеей, грохнулся поперёк прохода. Мчавшийся следом скакун едва не налетел уже на эту тушу. Но сумел удержаться на ногах и, круто подавшись в сторону, бухнулся боком о стену. Короткий вскрик всадника оборвался лязгом слетевшего на землю тела. Другие кони становились на дыбы, жутко молотя копытами, сбрасывали седоков, ржали, налетая друг на друга и ломая тесный строй.

У ног Якова из земли торчал окровавленный боевой топор. На который, судя по всему, и наступил едва не растоптавший его конь.

Беглецы подались назад. Путь к отступлению оказался отрезан, и теперь выхода у них было два – либо сдаться, либо принять смерть. И судя по тому, как порывисто боярские вои слезали с коней, вынимая на ходу оружие, покорно мириться с участью они даже не думали.

Едва не зашибив «монашка», на землю тяжело бухнулось бездыханное тело. На чьей стороне был этот воин, Яшка не взялся бы определить. Но раз уж свалился с крепостной стены, значит, киевляне всё же сумели додавить защитников. И теперь теснили их в сторону сходен. Эту догадку подтвердил ещё один звероватого вида мужик, рухнувший с прясла во внутренний двор заставы. Этот был ещё жив. Тяжело хрипя, он попытался отползти в сторону от свалки, волоча по раскисшей земле недвижные кули ног. Но повезло ему куда меньше Якова. Одна из лошадей, гарцуя и стараясь оборвать узду, за которую её держал хозяин, наступила бедняге на руку. Тот заорал, забился в припадке. От истошного крика лошадь ещё сильнее замолотила ногами. И одно из копыт опустилось раненому между лопаток.

Яшка зажмурился, сжался в тугой комок – и тут его желудок вывернулся наизнанку. Благо, извергать оказалось особо нечего. Тело корчилось и тряслось, изрыгая комки какой-то горькой слизи.

Когда корчи понемногу улеглись, утёр лицо рукавом. Хотя одежда была до того грязна, что он только ещё больше измазался.

С лестниц, ведущих вниз с горящих стен, пятились последние их защитники. Сверху их теснили княжьи латники.

В ворота что-то тяжело бухнуло. От неожиданности Яков отпрянул в сторону. С надвратной башни с грохотом посыпались горящие брёвна. Удар повторился ещё раз. Казалось, сейчас вся стрельня рассыплется и похоронит под своими останками всех, кому не посчастливилось оказаться в кровавом котле. Что ничуть не смутило воев, рванувших во двор заставы через так и не закрывшиеся до конца ворота. Многие были вооружены пиками. Почти все наконечники и древки были в темных потёках крови. Что говорило об одном – им всё же удалось пересилить боярскую конницу. И подвести к стенам таран. Который сейчас и долбил в упрямо не поддающиеся створки. Откуда ж им с той стороны было знать, что ворота изнутри завалены телами коней и всадников.

Но и открытого проёма наступающим хватило. Их число внутри крепостицы неуклонно росло. И сомнений в том, чью кровавую победу увидит нехотя зарождающееся утро, не осталось даже у защитников. Но они продолжали рубиться, сгрудившись вокруг боярина, провожая ночь звоном мечей и криками раненых. Не было среди них и одного, чьи латы не были погнуты и рассечены. Но силы их таяли столь же стремительно, как и число.

И вдруг дружина Светлого перестала теснить врагов, отступив на пару шагов.

Пожар, рьяно разыгравшийся над головами, по-прежнему с треском грыз деревянные перекрытия прясел и маковки стрелен. Раненые продолжали кричать и хрипеть, корчась на земле. А лошади, окруженные запахом смерти и кольцом огня, ошалело ржали и дико метались вдоль стен.

Но стих хотя бы лязг схватки. Пусть даже чувствовалось, что в любой миг он может снова закипеть. Израненные люди угрюмо мерили друг друга взглядами.

- Никто боле не умрёт! – разнесся над крепостным двором властный голос. Надтреснутая хрипотца, вот-вот готовая зайтись в приступе кашля, подсказала, что говорил боярин Молчан. - Хватит! Опустите оружие, щучьи дети! Супротив кого мечи поднять вздумали?! Супротив слова княжьего?!

По рядам защитников прошелестел нестройный гомон.

- Я непонятно говорю, быть может?! – не унимался боярин. – Или есть такие среди вас, кто меня не знает? Боярин Молчан Ратиборыч к вам речь держит. Ближник Светлого князя! И воеводы вашего брат, - добавил он чуть погодя севшим голосом. – Сложить оружие! Прикажи им, Клин, хватит уж крови!

На какое-то время над заставой нависла зыбкая тишина.

А потом ряды защитников подались в стороны, и вперёд вышел невысокий седоусый дружинник. Кольчужная рубаха зияла глубокими бурыми порезами, на лице запеклась кровь. На лысой макушке, чуть выше левого глаза, уродливым сгустком топорщились края рваной раны. Он обвел хмурым взглядом окружившее его людей воинство. И швырнул на землю на печенежский манер изогнутый клинок. С нескрываемым сожалением взглянул на нож, что все ещё держал в кулаке, дернул желваками и отправил его вслед за мечом.

- Боярин Клин Ратиборыч преставился, - глухо обронил воин. – Его последняя воля – прекратить усобицу, а тело отдать брату. На поругание, или на тризну – как тот порешит.

Слова его подтвердил звон железа. Дружина боярина Клина нехотя складывала оружие.

- Кто?! Кто посмел поднять на него оружие?! – взревел вдруг Молчан, бросаясь к кучке людей, составивших последний оплот обороны заставы. Они хоть и нехотя, но расступились, давая ему дорогу к лежащему на земле на меховом плаще брату. – Кто посмел…

- Вот этого поймали, - тускло обронил кто-то из людей Клина. И из-за спин к Молчану подтолкнули широкоплечего человека. По лицу которого сложно было понять, злит его такое всеобщее внимание, или чувствует он лихую бесшабашную радость. Лицо это перекосилось в неестественном оскале ухмылки.

- Так вот ты для чего сюда припёрся, собака! – прорычал Молчан, хватаясь за черен меча. Который тут же перехватила крепкая рука, задвинув обратно в ножны.

- То не нам с тобой решать, как с этим всем быть. Может, это и не он…, - прогудел Хром.

- Вот, - шагнул к ним угрюмый, по самые глаза заросший рыжей, местами подпаленной бородой воин. – Прямо из его руки вынули. Осторожно, лезвие намазано чем-то. Яд должно…

Молчан принял нож. Маленький, будто игрушечный. Таким разве что яблоки резать. Короткий широкий клинок на тонкой длинной рукояти. Ничем не оплетённой и скорее всего тоже заточенной. Потому что в крови он был вымазан с обоих концов.

- Ну, что, ромей, - порывисто подступился к убийце Молчан Ратиборыч. – Видать, дело князь говорил, когда обещал тебя на кол усадить. Чтоб ты знал: я лично его в тебя вбивать буду.

То ли от страха этой перспективы, то ли от привычной алкогольной передозировки, пойманный с поличным убийца – Никодим – вдруг плашмя рухнул на землю. Вернее, заваливаться-то он начал на Молчана, но тот брезгливо отстранился. И яшкин куратор ухнулся лицом в грязь.

Над ним тут же склонилась пара воев.

- Да он порезан, кровища, вона, хлещет.

- Перевяжите его, не хватало ещё, чтоб околел раньше срока. И свяжите. Чтоб не сдёрнул. Вдруг прикидывается, мышь греческая.

Хром нашёл глазами Якова и одними губами задал беззвучный вопрос.

«Какого чёрта»?

Ответ можно было прочитать в круглых ошалевших глазах аналитика.

15. Ядовитый Змей

До Клина ему кровь из носу нужно было добраться раньше всех остальных соискателей. Попади тот в руки княжьих людей, и к нему попросту могли не допустить. А у Никодима накопился ряд вопросов, которые он хотел задать с глазу на глаз.

Он бежал по гулким перекрытиям, стараясь одновременно оценивать и боевую диспозицию (чтобы не зарубили), и особенности местного зодчества (чтобы не грохнуться). В отличие от сутулого помощника, он не был аналитиком, и потому архитектурный ансамбль интересовал его исключительно с точки зрения логики расположения жилых помещений. Если боярин руководил обороной, то нужно было понять, куда ему в случае крайней необходимости удобнее всего уносить свою ценную персону.

Впрочем, ночью, в дыму, в мельтешении диких теней, которые отбрасывали зарево пожара и смертоубийственная людская сумятица, что-то разобрать было сложно.

На него налетали метавшиеся по пряслам воины, падали изрубленные тела, пару раз в стойки деревянных перекрытий прямо перед носом врубались, выбивая разлохмаченную щепу, топоры да стрелы. Одна из них была обёрнута горящей паклей. В этой свалке он совершенно не мог понять, где свои, а где чужие. И очень сильно подозревал, что вообще вряд ли кто-то может определить это со стопроцентной вероятностью.

Да ему это и не нужно было. Терять время на чужую войну – этого он в своей жизни наесться уже успел.

«Сейчас бы, конечно, «аварийный вариант» совсем не помешал. Тесновата толкучка. Прорядить бы».

Сквозь гвалт кипящей в огне сечи пробился на одну из башен. И оценил диспозицию с высоты. Во дворе бурлила давка резни. Определить в ней побеждающую сторону было совершенно невозможно. Штурмующие не уставали снова и снова приставлять к заборалам лестницы. Но не похоже было, что обороняющиеся в чём-то уступают прущим на них княжьим войскам.

Отходили они лишь в одном месте. И то нельзя было сказать, что отрядец кто-то давит и заставляет терять позицию. Он пятился к открытой площадке, на которую выходила приземистая крепкая дверь со второго этажа терема. Скорее всего именно эта группка и прикрывала военачальника. Мелькнувший меж кольчугами и щитами шёлк роскошного, с меховой оторочкой синего плаща лишь подтвердил догадку.

Кажется, то, что он искал.

Никодим перебросил тело через ограждение, бухнул сапогами по двускатной крыше перехода меж стрельнями. И побежал в ту же сторону, пригибаясь от свистящих стрел и стараясь не рухнуть вниз вместе с прогоревшими деревянными перекрытиями. Чувствовал он себя сейчас по-настоящему верующим человеком. В том смысле, что видел над головой беззаботное, светлеющее небо с расплывающимися в предрассветной мгле звёздами. А под ногами слышал грохот и вой настоящего ада. Ошущение это время от времени подкрепляли снопы тут и там выстреливающего из-под ног пламени.

Как он будет пробиваться к мятежному боярину сквозь железный заслон телохранителей, даже не представлял. Как всегда, собирался действовать по ситуации. Потом спросит у аналитика, как нужно было действовать по уму и согласно правильной стратегии.

Лишь бы аналитик послушал его и не сошёл с того места, где Никодим велел ему оставаться.

Когда он добежал до искомой площадки, на ней осталось трое ратников, развернувших щиты в сторону кипящей на стене свалки . И, видимо, собиравшихся остаться на этом пятачке навсегда, но никого не пустить к запертой за их спинами двери. Рубиться с ними не имело никакого смысла. Уговаривать - тем более. Поэтому Никодим оббежал застывший у входа почётный караул. Скакнул, как ужаленный сайгак, оттолкнулся одной ногой от стены и повис, зацепившись за резные завитки балкона на третьем этаже. Мгновенно, чтобы никому не пришло в голову на всякий случай рубануть чем-нибудь острым, подобрался, подтянулся – и перевалился за баллюстраду. Или как там эта штука называлась в древнерусских декорациях.

Дверь, ведущую с балкона внутрь, никто почему-то охранять не догадался. Никодим пронёсся по горнице, выскочил на лестничную площадку. Глянул вниз. Заметил, что боярин с парой особо, видать, преданных телохранителей сверкнул нарядным плащом за одной из дверей. Остальная его бронированная бригада ринулась вниз, на первый поверх. Собираясь по всей видимости оборонять главный вход в терем.

В чём Никодим был им очень признателен.

Врываться в помещение, куда ускользнул боярин, с шашкой наголо виделось лихим вариантом суицида. Но обходного пути нигде не виделось. А потому не просматривалось другого выхода, кроме как соваться в этот поскрипывающий на тяжеленных петлях деревянный капкан.

Осторожно приотворив створ, Никодим облегченно выдохнул.

Никого.

Удаляющийся топот тяжёлых сапог слышался где-то за стеной. Там обнаружилась узкая лестница, ведущая скорее всего на задний двор. Где, вероятно, была спрятана незаметная калитка тайного выхода из крепости. Иначе на кой чёрт боярину туда идти?

Никодим бросился следом. А когда добежал до скромного притвора выхода из терема, услышал голоса, короткий лязг железа, рубленые удары и переходящие в хрип короткие вскрики.

«Опоздал? Кто-то догадался зайти с тыла»?

Уже не скрываясь, он вырвался на низенькое, в одну ступеньку, крыльцо под печальным грибком нахохлившейся крыши. Как раз в тот момент, когда прощался с жизнью второй охранник Клина Ратиборыча. Первый вовсю корчился на земле. Из его разрубленной груди хлестала кровь. Короткий, но очень тяжёлый на вид топор, которым была произведена процедура экзекуции, сжимала лапища непомерно здорового верзилы. Второй, сухой и юркий, как раз выдёргивал очень скромных размеров ножик из шеи другого телохранителя. Его холёные туго обтягивали чёрные кожаные перчатки. Воин Клина сипел перехваченным горлом и пытался зажать фонтанирующую где-то под бородой кровавую прорезь.

Боярин, запутавшись в прекрасном своём плаще, жался к одной из стен заднего двора. Оружия у него в руках заметно не было.

- Что, ещё один охоронец? – пророкотало чудовище. Бугай по-звериному зарычал, широко размахиваясь топором. Никодим почему-то отметил, что зубов у этого мамонта хватало не всех.

«Интересно, сами повыпадали, или какой-то самоубийца выполол»? – мелькнула отстранённая мысль.

В следующий миг с оглушительным треском и грохотом секира врубилась в хлипкую конструкцию крыльца. Начисто снеся крышу. На голову Никодима посыпались обломки, щепа и труха. Организм ли инстинктивно подстроился под удар, или циклопическое существо действительно обладало неимоверной силищей, но гостя из будущего буквально снесло вместе с обрушившейся конструкцией. Он улетел на землю, оглушённый и заваленный обломками.

- Какого лешего вы творите?! – послышался шёпот боярина.

- То, что и собирались, - в голосе тощего человека змеиное шипение сочеталось со скукой вселенского масштаба. Будто от непомерной нуди штурма крепости он вот-вот готов был зевнуть во всю пасть.

Оба этих голоса Никодим уже слышал. Один раз они его уже пытались убить отравленным оружием. И даже почти преуспели в этом.

Только сейчас истерично взвизгнул выхваченный из ножен меч Клина.

- Боярин, умей проигрывать достойно. Капля, оставь в покое этого покойника, иди, усмири его светлость.

Под покойником, видимо, подразумевался Никодим. Что ж, его, похоже, опять списали со счетов. Привычно рановато и напрасно.

«Но всё равно спасибо. Воспользуемся».

- Проигрывать? – скрипнул зубами Клин. – С чего бы мне проигрывать? Насколько я помню, мы на одной стороне.

- Точно. Так и есть, - тоскливый широко шагнул навстречу боярину. – А вот теперь я переступил ту черту, за которой мы ещё были союзниками.

Отодвинувшаяся от Никодима туча, утробно рыча, ринулась на княжьего ближника. Короткий звяк железа возвестил о том, что бой получился скорым, жалким и безнадёжным.

Никодим, стараясь не особенно шуметь и греметь обломками, осторожно стряхнул с себя фрагменты развалившейся постройки.

В дикой дрожи огненных сполохов, рёве и треске пожара разыгравшаяся сцена выглядела предельно драматично. Ну, или жалко, если смотреть на неё не глазами Клина Ратиборыча. Выбитый из его руки меч поблескивал мутными отсветами пламени на земле. А сам боярин прекрасным плащом, будто остатками высокородного достоинства, старался отгородиться от плотоядно нависшего над ним здоровяка. Бугай выстрелил вперед руку и, уперев толстенное топорище в горло Ратиборычу, прижал того к стене. Клин захрипел и вцепился обеими руками в секиру. Упёрся в неё так, что побелели пальцы. Но отодвинуть от кадыка не смог ни на миллиметр.

- Вы что творите, олухи?! – задавленно сипел он. – Где ваше вмешательство? Где это ваше проклятое моровое поветрие? Вы же обещали выпустить его на них, как только удастся втянуть в сечу весь княжий отряд! Мы же для этого притащали сюда все эти ваши бочки!

- Ты – для этого. Мы – нет.

- Ах вы, поганое отродье! Играть со мной вздумали?!

Может, слова эти и прозвучали бы грозно и многообещающе, если б сказаны были в других обстоятельствах. Или хотя бы без сучащих в сантиметре над землёй ног.

- Успокойся, твоя милость, - уныло усмехнулся хандрящий заговорщик. – Если и правда так уж хочешь знать, так те бочки, что мы припёрли сюда – вовсе не для тебя. Вернее, не так. Они – в том числе для тебя. Ты собирался использовать их против своего братца и его шустрой орды. А мы заранее решили, что даруем возможность подышать этим смрадным поветрием всем вам.

- Но… - известие, похоже, произвело на Клина Ратиборыча неизгладимое впечатление. Он перестал извиваться ужом на сковородке, разом скис и обмяк. – Что?...

- Всё по классике. Отвлекаем внимание. Стягиваем в одно место всех свидетелей – и убираем их всем скопом.

- Ах вы… поганые гниды! – снова задёргался и забился боярин.

- Мы? – нудно умехнулся тощий. - Мы здесь никому не братья. И потравить собираемся вовсе не своих союзников. В отличие от одного местного сановника.

Где-то совсем уже рядом, за какой-то из окружавших их стен взорвался топот, лязг и крик дикой рубки.

- Всё! – заслышав приближающуюся толкотню резни, скучающий решил прервать мелодраматические разговоры. - Заболтались. Капля, держишь его?

И, не дождавшись ответа, шагнул к боярину.

Никодим, что бы ни думал о Клине Ратиборыче в свете всплывших подробностей, позволить ему умереть не собирался. В отличие от толстого и тонкого, он-то как раз планировал сохранить в живых как можно больше свидетелей. Особенно главных. А боярин среди них занимал очевидно первое место. Черноризец подобрался, готовясь не позволить привести приговор в исполнение ни одному, ни другому палачу.

Но просчитался.

Едва вскочил на ноги, громыхнув сброшенными с плеч обломками, как тонкий повернулся к нему лицом. И растянул губы в кислой ухмылке. В которой читалась чуть ли не плотоядная мысль: «Думал, я о тебе забыл»?

Короткий взмах, и игрушечный ножик, свистнув в дрожащем от жара воздухе, воткнулся Никодиму под ключицу. Причём не клинком, а тоненькой рукояткой. Которая тоже оказалась наточена. Если б не многолетняя выучка, хоть и запоздало, но рванувшая тело в сторону, это лезвие могло бы воткнуться и основательнее. Достав, например, до артерии. А так – осталось торчать из плеча.

Никодим, мысленно вознёс хвалу такому явлению природы, как инстинкт. Не стал тратить драгоценные секунды на то, чтобы выдернуть из раны хилый предмет чайного сервиза. Он уже нарисовал перед глазами план атаки. Сначала нужно будет выбить сухопарого. Кто знает, сколько ещё метательных ножей у того в рукаве? А уже потом постараться вырвать у этого разлапистого дуба главного свидетеля.

Но весь этот план так и остался в области теории.

Ноги вдруг подкосились, и он со всего маха врезался одеревеневшим лицом в спину бугая. Тот по-прежнему невозмутимо держал брыкающего ногами боярина. Кабан раздражённо дёрнул плечом, и тело «святого отца» безвольно спикировало вниз. Рухнуло носом в пук травы, пробившейся под венцами постройки. Руки даже не шелохнулись в попытке смягчить падение. А лицо совсем не почувствовало ожога крапивы.

«Снова».

Единственное, что он ощутил, пока валился на землю – как из раны ухватисто и юрко вырвали нож.

- Яд, - пояснил тощий боярину. – Действует быстро. Хоть и умираешь от него постепенно. Чтобы было ощущение, будто от потери крови. Да что я рассказываю? Ты сейчас, твоя светлость, и так это узнаешь.

И воткнул клинок Клину Ратиборычу куда-то подмышку. Тот всхлипнул, охнул, скукожившись в один судорожный узел сжатых мышц и сухожилий. И тут же словно растёкся в руке здоровяка. Бугай отпустил обмякшее тело, и оно безвольно ссыпалось едва не на Никодима. Так близко, что он увидел и закатившиеся куда-то под лоб глаза, и торчащий из-под руки нож. Вымазанный и боярской, и его собственной кровью.

- Главное – аккуратность, - завёл очередную тоскливую лекцию тощий.

Он подошёл к двум умирающим телам. Слегка понатужившись, выдернул торчащий из Клина нож и вложил его в ладонь Никодима.

– Видишь, как всё будет, когда всё закончится? Даже если под этими обгоревшими обломками и отыщут тело боярина, рядом с ним будет лежать труп его убийцы. С инструментом умерщвления прямо в кулаке. Всем всё ясно – а нас тут как бы и не было.

- Надо же, - густо пробасил Капля. – Я б не додумался. Ты, Змей, голова.

- Зато ты силён в другом, - скучающе приободрил напарника сухопарый. И не удержался, чтобы не выдать тоскливую шутку. – В том, что – силён. Я сейчас выйду через заднюю калитку, а ты подопри её изнутри. Чтобы никто не подумал, будто кто-то через неё и правда отсюда вышел.

- А как же я?

- А ты иди в подклеть - и подожги бочки. Как мы и планировали. Ты ж знаешь – оттуда есть подземный ход за стену крепости. По нему и выберешься. Только не забудь сначала в паре бочек пробить дыры. Топором. Чтобы эти, что лезут сюда, не успели потушить. Понял?

- Да.

- Действуй.

Пока бугай провожал Змея, Никодим прислушивался к ощущениям. То, что яд сильный и быстродействующий, сомневаться не приходилось. Наиболее яркое и постепенно становящееся вещественным доказательство лежало прямо перед ним. Подавая финальные признаки жизни. Однако сам Никодим почему-то не проваливался в беспамятство. Да и тело превращаться в труп как и в прошлый раз не спешило. Более того, постепенно он начинал чувствовать лёгкое покалывание в пальцах. К ним возвращалась чувствительность. Что для умирающего тоже не назвать типичным симптомом.

Поэтому он решил не сдаваться.

- Слышь, Капля, - глухо откашлявшись, окликнул он борова. Тот как раз затворил за подельником калитку, запер её на засов, да ещё и подпёр для надёжности какой-то колодой. – Это ж какой конец должен был быть, чтобы ты с него капнул…

- Чего?

- Я говорю, тупой ты. Как вон то бревно, которым сейчас ворота придавил.

- А, - совершенно безучастно кивнул здоровяк. – Ясно. Ещё один шутник, который не хочет умереть спокойно?

- Ещё один?

- Ага. В Бирке был. Разнюхивал всё. Догнали. И вот так же прирезали. Правда, ещё и в воду бросили. Чтоб наверняка. Жаль, тут моря нет.

Что ж, по крайней мере он теперь точно знал, что напал на верный след. Правда, долго ли по нему придётся идти…

- Слышь, Капля, - бросил он вслед удаляющемуся медведю, не желая его отпускать с места преступления.

- Ну, чего ещё?

- Почему не спросишь, отчего я тебя тупым назвал?

- Потому что из нас двоих думает Змей.

- Это я уже понял. Ну, и ещё кой-чего.

- Да плевать, - бык развернулся было к Никодиму спиной, и тот бросил ему в затылок последний аргумент:

- Ты и правда ещё не понял? Тебя твой драгоценный Змей тоже собирается оставить здесь.

- Чего?

Капля остановился. И повернулся.

- Того. Я знаю, что хранится в тех бочках. Газ. Моровое поветрие. Такое, что стоит только чуть-чуть его вдохнуть – и требуха твоя тут же вся заживо сгниёт. И через задницу вывалится.

- Не успеет, - прогудел Капля. Хотя с места не тронулся.

- Это ты не успеешь. Даже если очень быстро проткнёшь дыры в бочках, их же надо ещё поджечь. А ты знаешь, как они горят? Мигом. Всю эту крепость испепелит в один вздох. Убежать не успеешь.

- Врёшь.

- Да сам подумай - с чего тогда Змей ушёл, а не подался с тобой через подземелье?

- Тебе-то откуда знать?

- Есть откуда. Вон, в ризе у меня карман пришит. Изнутри, у ворота. Там грамотка, на которой всё расписано.

- На кой она мне? Я читать не учен.

- Так там с картинками. Иди, посмотри.

И бугай пошёл. Подойдя к двум растянутым на земле неподвижным телам, он коротким махом врубил топор в дёрн. Никодим при этом облегчённо выдохнул: мог ведь воткнуть и в него.

- Ну, и где там? – схватив черноризца за ворот так, что материя жалобно затрещала, он сунул вторую лапищу «ромею» запазуху.

Именно в этот момент Никодим и воткнул так и торчавший у него в кулаке нож Змея бугаю в шею. Зряче, стараясь достать сонную артерию. Капля глухо булькнул перехваченным горлом. Вскочил очень резво. На вид ни за что нельзя было бы догадаться, что этакая гора способна двигаться так быстро.

Удивление в глазах кабана сменилось лютой злобой. Он, продолжая одной рукой зажимать рану в шее, другой поспешил цапнуть топор, так и торчащий из земли. Но, нагнувшись за ним, распрямиться больше не сумел. Захрипев, рухнул всей необъятной тушей прямо на Никодима. Тот, завидев, что сейчас эта пара центнеров размажет его по земле, дёрнулся изо всех сухожилий, откатился в сторону.

В голове всё плыло, суставы превратились в какую-то стекловату, пищевод мутило и выворачивало, в глазах плыл тёмный туман.

Впрочем, возможно, это был дым от набирающего силу пожара.

Он нашёл в себе силы наклониться. При этом их потребовалось в два раза больше, чтобы устоять на ногах, не свалившись снова. И ещё пару раз воткнул смазанный ядом нож куда-то в область затылка амбала. Чтобы уж наверняка.

В конце концов, сам же он как-то сумел подняться? Обладая при этом куда более скромными габаритами.

- Это тебе за того, первого, гнида, - прохрипел Никодим, в последний раз погружая клинок в груду неподвижного мяса.

Лишь потом он решил проверить, жив ли ещё боярин. Еле-еле передвигая ноги, подошёл к нему, потянулся к жилке на шее. Вовремя спохватился, отдёрнув руку, в которой всё ещё сжимал «чайную ложку». Пощупал другой. Пульс бился едва заметно.

Именно за этим занятием его и застали с грохотом выломавшие дверь терема дружинники Клина. То, что не зарубили на месте – это уж не иначе, как просто повезло. Рано или поздно должно было.

16. Спасение из огня

Ночная прохлада, не успевшая истлеть под натиском утренней зари, холодила сквозь одежду. Его трясло. И хотя ноги были насквозь промочены стылой росой, Яков понимал, что рассветная сырость тут ни при чем.

Минувшая ночь поделила на две половины всех выживших. На тех, кто каким-то чудом остался цел, и на тех, кому досталось. Раненых оттаскивали от места сечи и складывали ровными рядами прямо на голую землю. Запах, что стоял над лагерем, сам по себе мог кого угодно свались с ног. Воздух словно был отравлен запахами тлена, крови и разложения. И в нём, откуда только столько взялось, кружили мириады мух и слепней. Трава, ещё вчера нарядная, пышная, сочными изумрудными волнами бегущая к горизонту, теперь обрела бурый оттенок, словно это ее изувечили, растоптав сапогами.

Кто-то схватил его за ногу. Черноризец мягким, но настойчивым движением, успевшим выработаться, пока брел сквозь мнимый лазарет, собрался уже освободиться. Но неизвестный страждущий проявил удивительную для его состояния настойчивость. И как ни хотелось Якову этого делать, пришлось остановиться. В груди у варвара, ближе к правой ее стороне, щерился обломок копья. Насквозь пропитанное кровью обломанное древко словно целилось расщепленными лохмотьями в монашка. И казалось продолжением человека оттого, что вздымалось и болезненно опадало с каждым новым его вздохом.

- Вот оно как обернулось… - тихо прохрипел знакомый голос. Только после этого Яшка осмелился посмотреть в лицо обреченному человеку. И вздрогнул, узнав его. Кожевенник Турыня. Тот самый, которому он помогал ещё вчера. Целую вечность назад.

- Когда это, - слабо кивнул раненый на торчащий из него обломок, - в меня воткнулось… орал, не верил… как такое могло случиться… Потом сюда меня принесли. Всё… думал. Как Он мог… допустить… такое?

Турыня закрыл глаза, с хриплым свистом вдохнул. Было видно, что каждое слово дается ему все тяжелее и тяжелее.

- Думал, - продолжил хрипеть он, - как вышло, что даже… уйти с миром… грехи отпустить… некому. А тут – ты.

Он зашелся в хриплом булькающем кашле, уже не обращая внимая на то, как сильно его заливает собственной кровью.

- Значит, думаю, все-таки…есть Он, - его лицо скривилось, и Яшка не сразу понял, что это «единоверец» попытался выдавить из себя улыбку. Эх, знал бы он, кому на самом деле пытается исповедоваться… Хотя разубеждать Турыню Яков, конечно, не собирался. – Это хорошо… С миром ухожу.

Он снова перевел взгляд в прозрачную высь над головой, словно видел себя уже где-то там, вдали от земных забот и мрачного тлена жизни. Смотрел ввысь он так долго, затихнув и не роняя более ни единого звука, что монашек ужаснулся – умер. И когда он уже потянул руку, чтобы закрыть глаза кожевеннику, тот вдруг снова посмотрел на него.

- Возьми крест… Пусть это теперь будет твой… крест. Может, тебя защитит… как должно. Или кого-то ещё…

- Покойся с миром, - только и смог выдавить из себя Яков. Он даже не понял, как страшно прозвучали эти слова, обращенные к живому ещё человеку. Но Турыне, похоже, было уже все равно.

- Да… Бог милостив, - едва слышно размыкая губы, прошелестел Турыня.

- Плохо. До Киева далеко, никак не довезти, - раздалось вдруг чуть не над самым ухом.

От неожиданности «послушник» вздрогнул, круто развернувшись назад. Ромей подошел бесшумно, как это мог делать только он.

- Что?

- Убитых до Киева не довезти. Ни отцы-матери, ни жены-дети не проводят их… туда. Плохо, - немного помолчав, он добавил. – Да и тех, кто трудно ранен, скорее всего, тоже.

Порыв ветра, вдруг налетевший со стороны крепи, принес тяжелый запах гари. Горела застава еще долго, зло соперничая с просыпающимся солнцем за право разгонять ночной сумрак. Теперь крепость беззубо щерилась в новый день всего несколькими покрытыми жирной копотью вежами с жалкими остатками обугленного частокола. Порушенная застава очень наглядно живописала тщетность человеческой надежды на завтрашний день.

- Что – тоже?

- Тоже не довезти, - ничуть не изменяя ровного, безучастного тона, ответил степняк. – Плохие раны в дороге убивают хуже меча. Тупого и ржавого.

Если Яков и хотел в эти минуты услышать какие-то слова, то это совершенно точно были не они. Он туго проглотил воздух.

- Пока их тут оставят, в близких селищах. Может, и выживет кто. Победить – не всегда остаться живым.

- А проиграть? – так бесцветно спросил «служка», что любому человеку стало бы понятно: продолжать эту беседу он не желает. Но, конечно, к Ромею это не относилось.

- Проиграть – значит, умереть. Всегда. Лучше от копья здесь, чем от плети на ваших галерах.

- Но ведь раненых оставляют в ближних селах, и тех, и других. Какой смысл своих добивать? Они ж сдались. Я ведь правильно понял?

- Нет, - пожал плечами Ромей. – Полон погнали белозерцы. Всех. И здоровых, и тех, кто ранен. Все не выживут.

- Но почему? Зачем так? Они же оружие сложили.

- Война. Здесь всё как в жизни. Только проще. Тяжелых лучше сразу добить, - он перевел взгляд на растерянное лицо Якова. – Для них же лучше. Остальных дорога рассудит: над кем есть боги, а над кем – нет. Первым хорошо – сразу отмучаются. Остальные им потом завидовать будут.

- Дико все это. Неправильно, - сдвинул брови аналитик.

- Неправильно быть слабым. Зачем тогда быть вообще?

- Эй, Ромей, ты не устал часом? – в нескольких шагах от них осадил своего зверя в лошадиной шкуре Перстень. - А то и по тебе тризну справим, чтоб потом не отвлекаться.

Яшка, пока глядел на воеводу, снова не успел уследить, как степняк, только что стоявший в нескольких пядях от него, вдруг очутился на своем коне. Только и услышал, как слабо брякнула подпруга.

- Чем сопли лить, лучше полезай-ка мне за спину.

- С чего бы это?!

Безумные ночные скачки он помнил прекрасно и повторять их вовсе не собирался.

- С того, что боярин Молчан, похоже, вспомнил о твоём существовании. На старшого твоего злиться ему смысла нет – тот валяется без чувств. А на тебе может и сорваться. Он, видишь ли, уверен, что вы двое сюда прибыли только затем, чтобы братца его со свету сжить.

- Но ведь Святослав…

- А что Святослав? Он в Киеве. А дорога туда долгая. За это время и из более тёртого калача признание можно выбить. Чтобы князю потом только и осталось, что пожать плечами. Да велеть не один кол готовить, а два. Держись-ка пока нас. Целее будешь.

- Кого это – вас?

- Того, кого знаешь. Однорукий наш вой тоже хочет тебе пару вопросов задать. Без лишних ушей.

ХХХ

Он определенно ненавидел коней. И все, что с ними было связано. С дороги они свернули, а потому любая ветка или пушистая еловая лапа могла сшибить с седла не хуже рыцарского копья. Впрочем, когда они немного отдалились от дороги, и лес стал заметно гуще, воеводе пришлось сбавить темп. Они поднялись на горб крутого взгорка, проехали какое-то время по какой-то звериной тропе, выбрались на пологий берег малохольного лесного ручья с топкими берегами. Спустились к воде по ковру прелых листьев. Которые с хлипким шелестом разъезжались под копытами коня, заставляя его скользить, а Яшку –судорожнее хвататься за Перстня. Внизу белозерец направил скакуна прямо в воду. Была она неглубока, но по топкому дну лошадь пробиралась не без труда, постоянно увязая. Помучав непонятно для каких целей животное еще некоторое время, Перстень направил его вверх по склону с другой стороны ручья. Подъем оказался делом еще более мучительным. Остальные три холма были полегче. А когда спустились с последнего и продрались через заросли орешника, внезапно (по крайней мере для сидящего преимущественно с зажмуренными глазами Якова) выехали на открытое место. Его почему-то белозерский воевода объезжать не стал. Напротив. Спокойным шагом конь выехал на прогалину и встал, как вкопанный.

- Хрен же ж мне через коромысло, это что еще такое…

Монашек робко выглянул из-за широченного плеча белозерца.

Над лесом, что высился на другой стороне прогалины, прозрачно-голубое небо подпирала колонна жирного черного дыма.

Перстень, словно это и не он вовсе до этого путал следы, с диким гиком рванул с места, позабыв обо всякой осторожности. Глаза Якова широко распахнулись от ужаса осознания, что их может ждать при таком неосторожном маневре. Потом, впрочем, привычно зажмурились.

Копытный люцифер Перстня в совершенно неприглядных хлопьях желтой пены вынесся на открытую местность. Тут же протестующе заржал и загарцевал на месте, пятясь назад и пытаясь развернуться. Даже такому медведю, как белозерец, стоило немалых усилий удержать коня на месте.

А через пару мгновений и Яков понял, почему реакция животного была столь бурной.

Крики.

Даже нет. Вопли.

Нечеловеческие вопли жуткой обреченности.

Кричали люди, которых заперли в длинном и приземистом доме. Стены строения были объяты огнем, который со зловещей прожорливой неотвратимостью подбирался к крытой дерном и корой крыше.

- Бревна сырые, крыша земляная, - белозерец рубил отрывистыми фразами. – Быстро сгорит вряд ли. Но в дыму люди могут позадыхаются.

Ещё не закончив говорить, дружинник как-то хитро дернул плечами, и Яков бухнулся на землю со всей высоты лошадиного роста. Ошалело уставился на воеводу, ожидая как минимум чуть более развернутых пояснений. Но Перстень в его сторону больше не взглянул. Дёрнув удила, он рванул с места, направив хвостатого зверя прямо на людей, столпившихся чуть леворуч от полыхающего строения. Судя по факелам в руках и враждебному виду, никак не дающему заподозрить их в том, что они тоже примчались сюда на выручку, можно было предположить, что к полыхающему срубу с истошно вопящими в нём людьми они имеют самое непосредственное отношение.

Первым яшкиным порывом, чего уж душой кривить, было развернуться и что есть мочи рвануть отсюда.

Но ноги почему-то понесли его в совершенно противоположном и абсолютно нецелесообразном направлении. В сторону горящего дома.

Пройдясь по своему, вне всяких сомнений благому порыву последними словами, аналитик принялся на ходу рисовать диспозицию.

По всему выходило, что являет она собой наивысшую степень паршивости. Опять дверь! Массивная дверь, открыть которую и в обычном-то ее состоянии можно было, приложив исключительные усилия, будто насмехалась над ним. Мало того, что створ ее накрепко заколотили тяжеленными досками, так еще и подперли совершенно неподъёмными на вид бревнами.

Изнутри в дверь отчаянно долбили.

Кляня все на свете и стараясь не особенно отвлекаться на звон железа, крики бьющихся и вопли сжигаемых заживо людей, он с разгона навалился на одну из подпирающих двери колод. Ладони вывернуло так, будто это брус со всего маху врезался в них, а не наоборот. Левую сторону лица опалило, на миг показалось, что волосы затрещали и задымились. Но бревно уступило. Даже сквозь треск огня было слышно как оно, нехотя корябая дверь, преисполненное чувством собственного достоинства, но поддалось. Шумно вдохнув и хватанув при этом полную грудь горького дыма, Яков навалился ещё раз. Его сотрясал кашель, руки, казалось, поджариваются, но отчего-то уступать он прямо-таки по-варварски отказывался. Мало того. Справившись с одним брусом, немедленно взялся за другой. Спустя короткое время на усыпанную тлеющими угольками землю обессилено рухнули оба борца. И вторая колода, и ее пирров победитель.

Осталось отодрать от двери прибитые к ней доски.

Горло саднило, будто в него напихали колючек, а под веки словно сыпанули песка. И это снаружи горящего дома. Сложно было даже представить, что творится внутри. Едва стоило подумать об этом, как валяться на земле стало решительно невозможно.

Яшка наскоро укутал длинными рукавами рясы руки и схватился за доску. Надулся, как лягушка от вставленной соломинки. Но без особого успеха. Если таковым, конечно, не считать начавшие тлеть и шаять рукава. Очень скоро и руки ощутили этот жар. Отчего «монашек», вскрикнув, разжал пальцы и плюхнулся задом на землю.

И, надо признаться, вовремя.

У самого уха просвистело что-то тяжелое и с хряском врезалось в конструкцию горящего строения.

Панически рванув в сторону, Яков развернулся.

И понял, что в его голову едва не прилетел… топор.

А горящие злостью глаза его обладателя многие, и Яшка в том числе, предпочли бы увидеть закрытыми на смертном одре.

Сыч.

Руки багдита рвали рукоять застрявшего в досках топора на себя. Пока без особого толку.

«Это ж с какой силой и злобой нужно было долбануть?» - как-то удивительно отстраненно подумал «послушник».

Из оцепенения его вывел могучий удар, сотрясший массив заколоченных дверей. Удар изнутри. Вторил ему дружный хор отчаянных воплей.

- Сейчас не уйдешь, - донесся из-за стиснутых зубов хрип Сыча – Убью гниду.

На Перстня надежды не было. Он размахивал мечом направо и налево. А между тем несколько жилистых грязных рук уже вырвали у него повод и упорно клонили шею коня к земле. Еще пара-тройка человек то и дело старалась ухватить всадника за одежду и стащить с лошади. Под копытами уже валялось неопрятным красным тряпьем несколько тел. Ещё пара поджигателей отползала в сторону.

Надежды вообще не было.

До тех пор, пока Сыч последним яростным рывком не рванул топорище на себя. До тех пор, пока топор, словно именно сегодня решивший поставить точку в своей кровавой биографии, так и не пожелал освобождаться из деревянных тисков. До тех пор, пока усилий Сыча хватило ровно на то, чтобы не высвободить своё оружие, а вместо того расшатать и ослабить приколоченные к дверям доски. До тех пор, пока все эти усилия не совпали с очередным отчаянным ударом изнутри охваченного пламенем дома.

Массивная дверь с треском распахнулась. Дальняя от Яшки створка всей массой врезалась в башку Сыча. Тот мешком навоза отлетел в сторону. Но куда именно, разобрать было уже мудрено. Из проема рванула лава вопящих, чадящих смрадом подступившей смерти тел. Назвать людьми эту свору черных от копоти бесов смог бы разве что совсем ничего не смыслящей ни в анатомии, ни в теологии варвар.

Кто-то из этих существ походя сбил с ног и Яшку. Одежда погорельца не только шаяла и исходила дымом, но и была заметно посечена. Как и у многих других спасённых. Ни женщин, ни старых, ни малых среди приговорённых к аутодафе видно не было. Одни бородатые мужики с отёсанными временем и опытом харями. Пару раз на аналитика наступили. Но по большому счету отделался он легко. Надо было это признать.

Мало того. Оказалось, что неплохо себя чувствует и Перстень. Поджигатели, единственным стремлением которых только что было разорвать всадника и его коня, теперь преследовали совершенно иную цель. Звалась она самосохранение. Потому что к воеводе присоединились откуда-то взявшиеся Хром и Ромей.

Хоть убей, Яшка не мог уразуметь, каким образом у инвалида получается управлять конём в самой гуще схватки. Вообще без помощи рук. Он размахивал кривым клинком с явным знанием дела. Монотонно и буднично. Словно естественная профессиональная обязанность старосты глухой деревушки заключалась именно в этом.

Лихих людишек становилось всё меньше и меньше. Одних кара уже настигла, вторые во все лопатки припустили к спасительным лесным зарослям. Тем более, что и вырвавшиеся из пекла люди, вопящие на все лады и готовые на пути к спасению смести всё, являли собой достаточно устрашающее зрелище. Чтобы броситься со всех ног и от него тоже.

Поначалу Якову показалось странным, что в этом погорелом собрании ему привиделась пара знакомых лиц.

Жутковатая догадка обожгла сознание, когда в толчее и неразберихе он вдруг встретился глазами с угрюмым взглядом седоусого воина со свежей раной на лысой макушке. Тем самым, который объявил о сдаче дружины боярина Клина.

ХХХ

- Так, - выдохнул Перстень. Живописная лесная прогалина, полого сбегающая к поросшему орешником ручью, полнилась пением птиц. Но сколько-нибудь радостнее на душе от этого никому не становилось. – И что же мы имеем? Что-то у меня башка от всего этого того и гляди разболится.

- Дрянное дело мы имеем, - глухо проворчал Хром. – Изменой то дело зовется.

- Можно подумать, до сей поры оно как-то иначе звалось.

- Но теперь-то всё с ног на голову повернулось. И я теперь на белозерцев малость иначе смотреть стал.

- Это как же, интересно?

- Например, как на тех, чей наместник приказал сжечь полоненных и раненых людей Клина Ратиборыча. Живьём. Это - раз. Какого хрена сюда вообще припёрлась белозерская рать? Кто её звал и кто ждал? Уж не заметать ли следы явилась? Вот тебе два.

- А про тех, кто вместе с тобой этих самых людишек из огня вытащил, ты, видать, забыл?

- А я могу ещё раз погорельцев тех позвать, - кивнул Хром в сторону сбившихся в кучу людей. Которые в меру сил и подручных возможностей старались помочь друг другу обработать раны. Многие спустились вниз, промывали ожоги в ледяной воде ручья. – И спросить их ещё раз: может, им всем померещилось, что ватагой Сыча, которая загнала их в эту халупу, распоряжался именно Фрол Силыч?

- С какой стати ему это делать?

- Хороший вопрос. Но по всему выходит, что наместник Белоозера – изменник. А ты, напомню, его правая рука. Воевода…

Перстень кисло хмыкнул и глянул на совершенно спокойно сидящего на пеньке и правящего нож Ромея.

- Наваристая каша получается. Главное, жуть как интересно, что ж нам дальше делать.

Впрочем, очень походило на то, что вопрос он задал сам себе. Обвёл колючим насмешливым взглядом собеседников. Ни Яков, ни Хром не проронили ни слова. Важно было, что решит белозерский воевода сам.

- Вернее, что делать дальше мне …

Они сидели в кружок на маленькой лесной прогалине. Перстень на земле, сложив ноги на печенежский манер. Яков прислонился спиной к дереву. Хром пристроился на выпиравшем из земли толстенном корне, задумчиво пристроив руку на рукояти ножа.

- Теряем время. Мне нужно обратно в Киев.

- Что? То есть, после всего, что тут случилось, ты решил, что ничего не может быть важнее возвращения в Киев?

- Да. Там мой… отрок.

- Твой?

- Пока я за него башкой отвечаю – мой.

- За ним Котёл остался присматривать.

- В этом-то и проблема. Учитывая, что и как тут случилось.

Видимо, чересчур долгое молчание, связанное с мыслительными процессами, действительно не вписывалось в их натуру. Перстень кивнул и поднялся. На требовательно-вопрошающий взор Хрома невесело ухмыльнулся:

- Думай, как знаешь, но нам осталась одна дорога – к моим белозерцам. Если, конечно, ты не желаешь, чтобы ещё и они с киевлянами порубали друг друга. Спросим кой-что у Фрол-Силыча. Я в конце концов воевода, меня-то не пропустить к нему сквозь мой же полк будет сложно.

- Это да, - фыркнул однорукий. - Но зато я представляю, насколько нам с этим вот отроком в случае чего выбраться из середки вражеского стана будет непросто.

- Вражеского, говоришь?

- Предположительно.

Два воина несколько мгновений меряли друг друга не особенно союзническими взглядами.

- За своих людей я ручаюсь, - бросил Перстень.

- Я в этом уверен, - и не думал униматься Хром. – Только когда замышляется великое зло, никогда не знаешь, с какой стороны тебе удар прилетит. Может и со спины.

- Мне от тебя не сказки нужны, а помощь. Пока мы тут с тобой собачимся, время идёт. Была бы возможность, рванули бы к Молчану наперерез. Но ведь ты знаешь, что нас обоих там скорее всего ждёт. Поэтому выход один. К моим. Не верю, что они предали и все пошли за Фролом. Надо разобраться и взять белозёрскую дружину под моё копьё. Коль не веришь мне – давай отправим гонца догонять Молчана. Вон, из погорельцев кого-нибудь отрядить. Пусть Ратиборыч разворачивает своё воинство на тот случай, коли я не прав. Словом, я решил, а ты поступай, как хочешь. Но если тебе в самом деле правда нужна, знаешь, куда ехать.

Яков едва не вскрикнул, что ему-то никакая дикарская правда отродясь не нужна. Он отлично проживет и без неё. А потому его бы тоже надо отпустить…

Само собой, никто его спрашивать не стал. Да и куда ему было идти отсюда в одиночку?

17. Забытая история

Очнулся он от звучащих где-то неподалёку голосов. Властного женского и вкрадчивого мужского. Смысл беседы дошёл далеко не сразу. Боль неплохо от него отвлекала.

Оказалось, мало просто обвешаться железом, чтобы зваться дружинником. Да какое там дружинником – даже отроком. Всем этим звякающим хозяйством нужно было ещё и уметь владеть. А чтобы выучиться сей премудрости, неплохо было бы ещё и остаться в живых во время этого самого обучения.

В какой-то момент - Кутька не мог сказать точно, в какой именно – Котёл вдруг перестал его жалеть. Гонял так, что помереть было легче. И рубил так, что оставалось только даваться диву, как до сих пор не разрубил надвое. Это уже не говоря о том, что чуть не каждый день Кутька узнавал, что же ещё в битве может считаться самым главным. Кроме крепкой руки, баклажки воды, умения читать каждое движение врага и кучи других важных тонкостей.

А в один прекрасный день Котёл усадил своего ученика на коня. Настоящего. Воинского. Именно тогда Кутька узнал, что важно в битве ещё и ни в коем случае не казать свой страх. Даже перед конём под собственной задницей. Почует – и хана.

Так и вышло.

Изба, в которой он очнулся, была не из бедных. Правда, подивиться её убранству было как-то недосуг. Бок, на который он рухнул из седла, подёргивался ноющей болью. И быть может, она была б куда докучливей и острей, не перевяжи его чьи-то умелые руки.

- Никакие варианты с «если» не должны быть.

Только теперь Кутька понял, почему властный женский голос показался ему знакомым. Один раз он его уже слышал. В княжеских покоях. Чтобы запомнить его навсегда, этого оказалось достаточно.

- Никаких «если» и нет. Всё идёт так, как должно, - а вот этот мягкий мужской баритон он слышал впервые.

- Откуда тогда взялись… ЭТИ? И именно в ЭТОТ момент? Не раньше, не позже. А что, если это ставит очерёдность престолонаследия под вопрос?

- Уверен, что нет. А даже если у кого-то и есть умысел на сей счёт, с божьей помощью всё образуется. Вообще, я полагаю, у великой княгини есть сегодня дела и поважнее бесед со скромным послом. Время очень быстротечно. Тем более, когда всё уже решено. И свыше, и, конечно, на земле. Всё будет так, как должно статься. И никак иначе.

- А что насчёт… - тон княгини заметно поостыл. В голосе перестало звякать железо.

- Всё будет решено.

- Слышала, Молчан прислал вашего монаха. Повязанного. А сам не явился. С дружиной…

- Это тоже решится. Уверяю.

Княгиня ушла, не прощаясь.

- Я вижу, наш юный гость пришёл в себя?

Кутька увидел в дверях старца в такой же черной одежде, что носили его знакомцы-ромеи.

- Где я?

- О, - показалось, что седовласый мужчина преклонных лет с окладистой бородой по-настоящему смутился от вопроса. – Пусть наш гость не обижается за неучтивость. Действительно, не очень-то вежливо заговаривать с человеком, который еще не отошел от ранения, даже не осведомившись о его здоровье. Пока мой юный друг был без сознания, я приказал своему лекарю осмотреть его раны и по мере скромных сил взяться их врачевать.

Тут уж настала очередь смешаться Кутьке. Люди, пусть и совершенно незнакомые, к нему со всей душой, а он, как пёс неблагодарный, зырит исподлобья да ворчит.

- Благодарствую. Прости, мил человек, имя твое мне не ведомо.

- Зови меня Василий, - приветливо улыбнулся старец.

- Как я сюда попал?

- Упал с коня. Благо, я случился неподалёку. Твой знакомый, что учит тебя ратному делу, проявил весьма похвальное старание оказать тебе поистине христианскую заботу. Мы перенесли тебя сюда. Как себя чувствуешь? Лучше? Надеюсь, раны не оказались серьезными? – добрый старик развел руками. – Ничего о них сказать не могу, я ведь и не воин, и не врачеватель.

- Да я тоже не воин. Всего лишь трухач...

- А разве допускают до оружия кого-то, кто воином не является?

- Конечно, нет. Настоящий воин смерти не боится. Он всегда готов сложить голову за други. Его вообще ничего не может устрашить. А я дрожал, как осиновый лист, думал, стук зубов на весь детинец слыхать… Вот и сбросил меня конь.

Почему решил открыть душу первому встречному, Кутька и сам объяснить не мог. Ведь даже себе в этом боялся признаться!

- Не нужно наговаривать на себя. Как вы говорите? Не возводи напраслину. Скромность, конечно, красит человека. Но в этой ситуации, я думаю, она не к месту. Твоя реакция была вполне естественной. Все мы испытываем безотчетный страх перед всем, что неведомо.

- Но ведь я боялся не столько позора, сколько…смерти, - неожиданно для самого себя уяснил вдруг Кутька. - А воину не пристало ее бояться.

- Глупости, - небрежно отмахнулся старец. – Смерти боятся все. Всё на нашем пути видится нам священным таинством. Ровно до тех пор, пока мы его не перешагнем в первый раз. Так, быть может, и конец пути на этом свете – такое же таинство, который каждый из нас рано или поздно постигнет. Как и все остальные до этого: первая охота, первая ласка женщины, первый ребенок. И страшит больше всего оно лишь потому, что после него нет возврата назад? Может, именно слово «никогда» так пугает всех в таинстве смерти? Ведь никогда больше на этом свете мы не увидимся снова, постигнув эту тайну. Ни-ког-да. Если вдуматься – то это и впрямь страшнее всего.

Старец грустно вздохнул. А продолжил неожиданно бодрым голосом:

- Но кто знает, может, и не стоит так переживать? Быть может, это такая же жизненная веха, как и все предыдущие? И способ, чтобы понять, постичь ее, существует лишь один – пройти через неё. Почему она нас пугает больше остальных? Да потому что, в отличие от всех предыдущих, некому рассказать, что нас ждет за ней, похлопать по плечу и уверить, что ничего страшного в том нет. И кто знает, может, лишь отодвинув завесу этого мира, мы сможем испытать неизведанное счастье, несказанную радость, погрузиться в мир абсолютного добра, радости и полного счастья? И там, за этой чертой, так же, как и много раз в земной жизни, будем смотреть на свой былой страх со снисходительной улыбкой.

- Угу, - с деловитым видом кивнул Кутька. – Мне и Котел говорил то же самое: не смей позорить страхом ни себя, ни тем более соратников.

Почтенный старец немного помолчал, переваривая услышанное. С сожалеющим видом развел руками.

- Ну, можно, конечно, и так… - сказал он. Подумав ещё немного и хитро сощурив глаза, вдруг добавил. – А что это за кухонная утварь, с которой ты, насколько я смог понять, общаешься?

- Что? – непонимающе уставился на ромейского волхва парнишка. – А, это насчет Котла? Нет. Это не тот, в котором кашу варят. Так человека зовут, что меня оружному бою учит.

- Имена у вас, конечно, интересные…

- Да чего в них интересного?

- А разве ничего нет? Кто ж это догадался человека … казанком каким-то наречь?

- Так ведь это не имя вовсе. Ну, в смысле не совсем имя. Не настоящее. Вернее, настоящее, но не то, что родителями дано. То могут знать лишь родные. Чужакам его не открывают. Мало ли какую порчу наведут. А то и вовсе власть над тобой возьмут. Если кто-то открывает вам свое настоящее имя – значит, не просто доверяет полностью, но и считает вас человеком очень близким. Почти родственником. И более преданного и верного друга не сыскать.

- Вот как? – удивленно вскинул брови дед. – Любопытное…м…поверье. И что, ты мне поэтому не говоришь своего настоящего имени?

- Прости, конечно, добрый человек, - виновато дернул плечами Кутька, – не могу. Тем более…

Кутька осекся. Впрочем, иноземец, похоже, не особенно на то обиделся.

- Тем более – иноземцу? Ты это хотел сказать? – снисходительно глядя на кутькино замешательство, он спрятал в бороде лукавую улыбку.

- Да нет...

- Не стоит, мой юный друг, так смущаться, - заметив его замешательство, тут же бросился успокаивать отрока добродушный старец. – Вовсе не хотел ставить тебя в неловкое положение. Ни в чём тебя не стану переубеждать. Или поучать. Я хочу, чтобы ты запомнил: если тебе будет трудно, если больше не к кому будет обратиться, да и просто ежели захочешь поговорить, эти двери для тебя всегда открыты. Всегда.

Словно бы в подтверждение своих слов, старец распахнул дверь странно обустроенной светлицы. А когда Кутька уже переступал порог горницы, добавил:

- Кстати, Василий – это моё настоящее имя.

Кутька почувствовал, как густая краска неловкости заливает лицо. Не постараться ответить хоть каким-то добром человеку, проявившему к тебе такое участие, было бы, конечно, свинством.

- Может, я могу чем-то помочь? – спросил он.

Василий кротко улыбнулся в бороду.

- Вообще-то, если уж у нас пошёл такой откровенный разговор, а ты к тому же вызвался сам, то – да. Можешь. Знаешь, с этой церемонией, затеянной князем для своего сына, все сбились с ног. Даже я, - мягко улыбнулся он. - Она ведь уже завтра. А сделать надо успеть так много, что я даже не знаю, за что хвататься…

ХХХ

Он всегда подозревал, что поруб приятным местом быть не может. Здесь даже воздух не заполнял грудь дыханием, а словно насильничал над легкими, злобно напихивая в них дух тлена, сырости, гнили и безнадежности. Сразу за порогом начиналась лестница, ведущая вниз на пять где-то саженей. Может, и больше. В полутьме не особенно насчитаешь. Выложена она была каменными плитами. Гладкими, скользкими и заметно вытертыми тысячами ног. Особенно посередине. Словно гордый сказочный витязь прошел, как воск сминая податливую под его ногами каменную твердь. С правой стороны лестница упиралась в такую же каменную стену. В которой торчали два факела: вверху, там, где сейчас стоял Кутька, и в самом низу. Света от их нервного трепыхания было ровно столько, чтобы хватило лишь усилить ощущение жути.

На нижней ступени он заметил, что пазы, в которые вставлялся чадящий огрызок тусклого света, были заметно расшатаны. И вынуть из них факел было, что соплями чихнуть.

Долго идти не пришлось.

- Что за гости?

Голос прозвучал слева.

Поневоле кутькина рука с факелом метнулась навстречу звуку. В грязный круг света вплыла решетка во всю стену, отгораживающая камету от коридора. А на ее прутьях покоилась пара рук. Узловатые запястья, пальцы, как арбалетные болты, замызганная ряса с налипшими стебельками соломы. Прелой и довольно вонючей.

- Я… еду принёс, - наконец, нашёл свой голос Кутька.

- Ух ты! А голос-то – знакомый! Никак мой старый добрый коллега по спортивному туризму в лесах средневековья.

Кутька стоял, пытаясь держать плюющийся чадящими искрами факел по возможности дальше от одежды. Кроме это приглушенного шипения огня, никакого ответа на слова ромея не воспоследовало.

- Таинственное молчание… Вечер становится всё интереснее. Хотя не могу ручаться насчет слова «вечер». Здесь время дня сложно определить.

- У нас бабы меньше треплются.

- А у нас собаки срут лучше, чем мне тут вместо еды…приносят.

Собственно, это было как раз то, зачем он сюда и пришел.

- Это не совсем та… еда, что была до сих пор.

- Да? Ну, уж не чаял дождаться. Маски сброшены, игры в аналогии закончены, и мне, наконец, принесли настоящее дерьмо вместо его пусть и достойного, но заменителя?

- Нет. Это просил передать ваш… главный. Может, и отец твой, раз так о тебе печётся.

В каменном мешке княжьего поруба вновь повисло молчание. Под стать тому протухшему воздуху, что пытался стиснуть почти осязаемой сырой хваткой чахлый огонь в руке человека.

- Василий? – осторожно, будто боясь спугнуть редкую трепетную птицу, спросил заключенный.

- Старик. Вроде бы, так его зовут.

Меж железных прутьев решетки в зловещем дрожании огненных сполохов и метании теней появилось лицо черноризца. Глаза прятались в темных провалах под карнизом бровей. И хотя отрок их не видел, но нутром чуял – буравят они его так, как не всякое копье проткнуть может. А пахло от него так, словно в чан прокисшей браги опрокинули телегу навоза.

- И как же так вышло, что благочестивый посол обратился к безбожнику-варвару, а тот не побрезговал принять из его рук… хрен знает что? Может даже некое проклятие.

Кутька презрительно хмыкнул. С не меньшим презрением он постарался протянуть узнику сверток. Тот молча принял, какое-то мгновение взвешивал его в руке, затем утащил в свой тёмный закуток.

- Из всего вашего колдовского братства если я и смогу кому довериться, то только этому Василию. Хорошего человека не скроешь ни за какими одёжками.

- Да ну, - Никодим принялся чем-то приглушенно шуршать в углу, куда не доплёвывал свет факела. - А меня, стало быть, хоть голубем белым наряди, да веточку жимолости в клюв запихай, все одно крысой быть не перестану?

- Вроде того.

- То есть, это не я спас вас всех тогда в лесу, когда вам в загривок шайка бандюганов вцепилась?

- Не знаю. Темно тут, лица не видать. Может, и не ты. Всё, мне пора. Меня просили передать тебе харч, я передал. Считай, квиты.

Кутька развернулся и потопал в обратную сторону. Сапоги, не без сожаления выданные ему ключником, солидно бухали по камню железными гвоздями.

- От однорукого, когда время придёт, таким же гордым манёвром процокаешь? - донеслось сзади. – Если бы даже такая крыса, как я, была стольким обязана некоему войту, то мне было бы жутко интересно узнать про него. Каким, например, причудливым образом складываются судьбы княжьих тысяцких, что они после стольного града в каком-то… Насранске оказываются. Без одной руки к тому же.

Кутька остановился, будто на стену налетел.

- Говори.

- Что?

Кутька развернулся и протопал обратно к решётке.

- Говори, что знаешь.

- Это с чего бы? Сам же сказал, что мы квиты. Ничья 1:1, команды уходят в раздевалки.

- Чего?

- Того. С какого, говорю, перепугу мне тебе что-то рассказывать? Если уж ты принялся вести некий счёт нашего товарообмена взаимовыручкой, давай баш на баш.

- Чего?..

Ромей где-то в темноте застенка что-то пробурчал себе под нос. А потом – Кутька, конечно, не мог за это ручиться, но вышло очень похоже – отхлебнул чего-то. После чего шумно вдохнул и крякнул.

- Прежде, чем я расскажу тебе увлекательную историю, сначала ты побалуй меня чем-нибудь интересненьким, - наконец, подал голос черноризец. И голос этот стал гораздо бодрее. – Что у вас там происходит – наверху?

Кутька насупился. Открывать что-то возможному врагу – не просто же так его заперли в порубе – не хотелось. Хотя с другой стороны, то, что он знал, не было никакой тайной. К тому же там, в белозёрских лесах, этот странный тип действительно спас им всем жизнь. Что не особенно вязалось с образом недруга.

- Да ничего такого. Завтра малолетнего княжича опояшут перевязью с первым его мечом и переведут на мужскую половину. А тебя сюда доставили на подводе с ранеными. Под стражей. Боярин Молчан с отведённым под его руку полком не вернулся. Зато прислал весть, после которой Светлый принялся собирать войска, - Кутька огляделся, словно опасаясь, что их тут кто-то подслушает. – Поговаривают, на Белоозеро собрался идти. Наместник там не то смуту затеял, не то предательство…

- Как же тогда так вышло, что ты со своим упитанным приятелем до сих пор не стали моими сокамерниками?

Кутька помолчал какое-то время, большую часть которого посвятил тому, чтобы уловить смысл вопроса.

- Запирать нас пока никто не запирает: воевода Перстень выступил против наместника, а раз мы – его люди, то вроде как не за что… Но то, что с нас теперь не сводят глаз, это - да.

- Так вот почему я ещё здесь сижу, а не на колу. Сначала выручил тех, кто вышел против заговорщиков, а потом меня нашли над телом одного из предателей с ножом в руке. То есть, я по всем раскладам явно не с ними. Но вот с кем – не понятно. Да?

- Может, сам с собой разберёшься, без меня?

- Что-то когда я поймал тебя насмерть перепуганного в лесу, ты таким самоуверенным не выглядел.

- За ту помощь я тебя уже благодарил. Хотя я тогда нужен был тебе не меньше, чем ты – мне. Это ж благодаря белозёрцам удалось спасти твоего помощника.

- Ну, знаешь, этим не я один грешен. Ты хотел историю про нашего общего знакомого? Что ж, хорошо. Представь себе: две тысячи булгар и застава на границе. Один тан в походе на русское приграничье свалял большого дурака. Быстрым маршем мог достать сразу несколько городов, осадить их и такую дань взять, что и детям бы хватило. Хотя я - человек не военный, поэтому ничего удивительного в моей некомпетентности нет. Но даже мне не понятно, какого лешего этот талантливый стратег как баран упёрся своим круторогим лбом в стену одной-единственной крепостицы. И долбился в неё, пока башку не расшиб. Чего он там забыл? Какие богатства решил там раскопать?.. Единственное, что известно – гарнизон корепостицы буквально накануне осады укрепила сотня киевлян, примчавшая из стольного града на взымыленных лошадях. С неким тысяцким во главе. Словом, что бы не двигало булгарским царьком, под стенами теми застрял он надолго. И упустил время. Дождался, когда Святослав с дружиной подоспеет. Но княже тоже в то время пребывал…не в лучшей форме, так это назовём. Толку от того, что он подоспел, было не особенно много. Выяснилось, что он не в силах обратить в бегство даже один булгарский полк, пусть даже изрядно к тому времени поредевший. Но, стоит отдать должное молодому Светлому, выход из положения он нашёл. Конечно, легким это решение назвать нельзя. Но оно было, пожалуй, единственно верным в той патовой ситуации. Да ещё в условиях очень ограниченного времени. А может, кстати, и мать подсказала. На её почерк очень похоже… Словом, князь отдал тану часть своих земель. Небольшую. Так, кость бросил. Но мародёру этого хватило. Единственное, на чем настоял булгарин – чтобы к отошедшим к нему землям была придана и та самая крепостица, которую он столь безуспешно и бестолково штурмовал. И не просто крепостица, а вместе со всем её содержимым. То есть, со всеми дружинниками, в ней находившимися. Невелико, конечно, богатство. Да и мало их, дружинников, к тому времени осталось. А невредимых почитай вовсе не было. Даже на невольничий рынок не выставишь. Словом, всем было ясно, для чего они ему понадобились.

На какое-то время церковник замолк. То ли дал отдых горлу, то ли дал возможность кутькиным мыслям выстроиться в ровную шеренгу. И дойти до того, что черноризец имел в виду.

- Оставался только один вопрос: как именно он вырежет из них жизнь? Способов заставить умирать как можно медленнее степняки всегда знали чёртову уйму. Светлый понимал это, кстати, тоже.

- И как он их вытащил? – не вынес всего этого словоблудия Кутька.

- Вытащил? – будто бы выплюнул издевательский смешок ромей. – Поставив под угрозу на волоске висящий мир?

- Мы своих не бросаем!

- Еще как бросил. Скрепил мир подписью, богатой жертвой богам и троекратным обниманием с таном. Даже, говорят, не обернулся, когда поехал обратно в Киев. Нашему общему знакомому тысяцкому в те дни пришлось очень несладко. Вот я, честно признаюсь, не хотел бы очутиться на его месте. Внутри той самой крепостицы. За тобой пошли три сотни крепких воев, а ты, так уж вышло, подвёл их шеи под занесенный топор. А князь, на помощь которого вы так рассчитывали, кладя по сути себя на алтарь победы, вдруг решил умыть руки. Продав при этом ваши жизни. Ты сам как считаешь – поверят ли еще воины воеводе, который затащил их в эти силки? Молчишь… А они – поверили. И снова пошли за ним. На прорыв. Представляешь? Горстка изрубленных, изувеченных людей бросилась на обложивший их полк болгар. И знаешь, что? Болгары проявили себя вполне адекватными людьми. Они растерялись. И дрогнули. Представляешь? Как в сказке. С той лишь разницей, что благородные герои вовсе не обратили полчища врагов в бегство. Они погибли почти все. Но! Нескольким всё же удалось прорваться. И угадай, кто был среди них? Он сумел оторваться от булгарской погони и настиг Светлого. Представляешь? Уж не могу представить, что в тот миг испытал князь. Огромное облегчение, жуткую досаду или сжигающий стыд. Не знаю. Но много бы отдал, чтобы в тот волнительный момент посмотреть на его вытянувшееся подростковое лицо. В любом случае, что бы не прочитал на княжьей физиономии тысяцкий, он со всего маху, с оттяжечкой, пудовым своим кулаком, закованным в боевую перчатку, вдолбил самодержцу в августейшее лицо.

Кутька поймал себя на мысли, что челюсть его отвисла. Даже он знал: такой удар может иметь один исход – смерть. Позорную и самую мучительную, какую только можно представить.

- Братья Ратиборычи – Клин и Молчан – тогда первыми кинулись на него с мечами. И, пожалуй, зарубили бы. Хотя… зная живучесть нашего общего знакомца... Но он и не подумал выпутываться из ситуёвины. Вырвал у одного из ближников секиру. Вроде бы, это Молчан был. Раз он до сей поры на него беленится. Пристроил на какую-то колоду свою руку – ту самую, которой нанес сюзерену несмываемое оскорбление – и ухнул по ней. Представляешь? Отхватил собственную руку! Потому что она, де, посмела тронуть Светлого… Уж не знаю, как это назвать – чистой воды варварством или единственно правильным решением. Но августейший сопляк преисполнился значимостью момента и убивать человека, прилюдно поднявшего на него руку, не стал. Раз уж эта рука понесла такую суровую кару. Правда, вместо вполне заслуженной, надо сказать, боярской вотчины, отправил разжалованного тысяцкого с глаз долой. Так он и оказался в твоём… Говнище.

- Овнище, - угрюмо проворчал Кутька. – Это, к твоему сведению, совершенно разные слова. Овнище – это от слова овин, там, где овец держат…

- И ещё баранов, судя по всему.

Не успел Кутька ни возмутиться, ни обидеться, как слух резанул звук резко скрипнувших железных петель. Дверь узилища открылась, и к нему метнулась стремительная тень.

18. Дворцовый переворот

Всё это было странно. До самой крайности.

По поводу того, что по случаю смерти Клина повязали именно его, он ни на кого в претензии не был. Сам бы так сделал. Удивительно даже, как это брат усопшего доставил в стольный град убийцу родственника. Пойманного на месте преступления с орудием оного преступления в кулаке.

Но вот как в это дело просунул нос Царьград, он в толк взять не мог.

Хотя скорее всего виновата в том была нудная головная боль. Она давила виски, затылок, переносицу, а при резких движениях ещё и толкала на бунт пищеварительный тракт.

Словом, надо было его поправлять. Как всегда. «Лечить подобное подобным».

И кто бы мог подумать, что на помощь в этом щекотливом вопросе придёт благочестивый посол. Василий сумел окучить деревенского вояку так ловко, что тот притащил в темницу всем передачкам передачку. Во-первых, какой-то плоский глиняный флакон с таким ядрёным содержимым, что даже у видавшего виды Никодима дыхание перехватило, а организм завёлся с полтычка. Во-вторых, в краюхе довольно чёрствого хлеба обнаружилась связка отмычек. Которые в руках опытного душегуба вполне могли бы стать и опасными колюще-режущими предметами. А ещё ко всему этому богатству прилагалась коротенькая записочка. Максимально безрадостного содержания.

«К Киеве заговор. Верить никому нельзя. Нужно спасать княжича Ярополка. Выбирайся».

Мысль о том, что святоша Василий намеренно толкает его на необдуманные действия с тем, чтобы ускорить процесс продвижения к плахе, возникла в первую очередь. Но с другой стороны, Никодим и без того ощущал себя одной ногой на эшафоте. А догадок, с чего бы святому отцу желать его смерти, в просветлевшее сознание не приходило. Потому план побега в сложившейся ситуации засветился неоновыми огнями не самой кислой из неё эвакуации. Особенно если учесть, что княгиня-мать приняла крещение. И, поговаривали, раз уж Ольга верховодила далеко не только в женской половине княжьих палат, где пока обитал малолетний наследник престола, его тоже тайно склонила к новой вере. Так что удивляться тому, что посол решил спасать не просто единоверца, а ценнейшего в будущем для Царьграда союзника и агента влияния, поводов не наблюдалось.

Единственное, что настораживало – а не сами ли ромеи устроили всю эту свистопляску с целью подстегнуть время и побыстрее усадить на престол своего выдвиженца…

В любом случае, ситуация складывалась из разряда «сначала делай, а потом задавайся вопросами». И Никодим принялся делать.

Заболтать пацана оказалось не таким уж сложным мероприятием. Гораздо труднее было, не выдавая себя в ходе экскурса в прошлое, незаметно отпереть решётку. Заметно сложнее, чем отключить на время парнишку. Из чисто профилактических целей. Чтобы не заорал. У этого пацана азарта и старания угадывалось гораздо больше, чем у «аналитика».

Правда, дотащить свою бесчувственную ношу Никодим смог лишь до выхода из подвала.

А там его уже ждали.

И вовсе не стражники. Те застыли на земле в неестественных позах. Прямо возле лениво прислонённых к стене копий.

Столкнуться здесь нос к носу с заключённым группа встречающих ожидала ничуть не больше его самого. А соображали «нетрудовые резервы» туговато. Потому неловкой паузой воспользовалась как раз предполагаемая жертва.

Никодим схватил ближайшего к нему субъекта за ворот зипуна и боднул в переносицу. Что-то неприятно хрустнуло, из носа, будто всю жизнь только этого и ждала, на бороду густым потоком хлынула красная жижа. А «византиец» ещё раз дернул его на себя, на сей раз выстрелив вперёд согнутым коленом. У булькающего кровищей рецидивиста подкосились ноги, и окончательно выдернут из стоячего положения он был третьим рывком. Самым сильным. Делая его, «царьградец» аккуратно шагнул в сторону, пропуская мимо безвольное туловище. Оно пролетело мимо Никодима. И вообще мимо верхней лестничной площадки. Прямо вниз. А нисколько не святой отец мгновенно захлопнул дверь и задвинул засов. Пресекая возможность неожиданного нападения с этой стороны.

Перед Никодимом застыли три истукана.

Тот, что очутился ближе всех, буравил его единственным глазом. Двое крепкого вида деятелей стояли за его спиной. Оба явно что-то прятали. Один – за спиной, второй - за поясом.

Как и следовало ожидать, именно они ринулись вперед первыми. Как и предполагалось, один рванул из-за спины чекан, а второй - внушительных размеров тесак. Римский гладий по сравнению с ним показался бы незначительным недоразумением.

Типичное заблуждение дилетантов. Они считают, что чем весомее оттянута оружием рука, тем спокойнее можно быть за свою жизнь.

Правда проще. Она в том, что чем длиннее оружие, тем больший нужно делать им замах.

Справедливо рассудив, что тип с булавой размахиваться будет дольше, черноризец рванул в сторону его ватажника с ножом. Удар снизу вверх распорол воздух, хотя нацелен был в живот и целью имел вывалить наружу ромейские внутренности. Увернувшись от плотоядно вжикнувшего в воздухе лезвия и пропустив мимо себя дернувшегося по инерции противника, Никодим тяжело и резко опустил на его затылок локоть. Другой рукой перехватил кисть с сидящим в ней тесаком. Глубоко нагнулся, пропуская над собой острое навершие чекана второго умельца. Шмыгнул между ними двумя, дёрнув захваченную руку. Владелец ножа крутнулся и влетел почти лоб в лоб в хозяина палицы. Никодим что есть силы толкнул сцепившихся татей ногой. В идеале повалиться они должны были на одноглазого. Но тертый калач со шрамом через всю харю качнулся в сторону, пропуская союзников мимо себя. Этот тип с повязкой на лице ничего из рукавов, запазух и прочих тайников вынимать не стал. И только сейчас Никодим оценил его тяжелые кулачищи. С торчащими их них острыми шипами. Кастеты.

Орудовать необычным оружием одноглазый умел. Никодим уворачивался с трудом, краем глаза подмечая, что совсем скоро станет ещё хуже: двое других уже поднимались на ноги в готовности отомстить черноризцу за причиненный ущерб.

И Никодим сделал то, на что обычно покупались все. Подставился. Неловко увернувшись, открыл бок под второй удар. Который прямо-таки напрашивался из такой выгодной позиции. Одноглазый и не подумал разочаровывать. Увесистый выпад пришелся по ребрам и согнул пополам. Если бы Никодим не знал, что останавливаться сейчас нельзя ни в коем случае, то, наверное, даже схватился бы за предположительно сломанное ребро. И заорал от боли. Чего, вне всякого сомнения, от него и ожидал оппонент. Посылая окованный железом кулак в голову.

Чего в свою очередь ожидал «ромей». Головы его в том месте уже не было. Продолжая движение, стиснув зубы от вспышки боли, Никодим кувыркнулся через голову вперед, пропуская кулак над собой. Одноглазый был не из тех, кто будет стоять, разинув рот от ловкости врага. Следующим же движением он развернулся, одновременно отпрянув назад. На всякий случай. И увидел, как «смиренный инок» выбивает дух из его парубков. Вставая на ноги, черноризец походя отбил очередной взмах чекана, дернул его хозяина на себя, двинул лбом в нос. Сместился в сторону, обрушив тяжелый носок сапога на колено наседавшего с ножом ватажника. Когда он успел перехватить палицу, одноглазый не заметил. Зато заметил, как этим самым железным набалдашником на длинном древке «мирный служитель бога» со знанием дела, без особого замаха добил второго. И даже не стал тратить время на то, чтобы убедиться - свалился тот кулем, или нет. Как ворона взмахнув своими черными крыльями, монах метнулся вперед, опрокидывая молодца с разбитым носом. Тот ухнулся спиной о стену, будто свалился на полном скаку с коня. Придти в себя ему не позволил кулака грека, нацеленный в горло. Захрипев, дуболом сполз на землю. Жизнь панически покидала его выпученные глаза, а изо рта хлестал поток темной крови.

Одноглазый был не из боязливых.

Но и не из дураков.

Мгновенно оценив ситуацию, он развернулся и кинулся со всех ног вглубь двора.

Но и Никодим упускать языка не собирался. Он метнулся к валявшемуся на утоптанной земле ножу и, почти не целясь, метнул в спину отступающего «боксёра». Тот вскрикнул, споткнулся и со всего маха спикировал вниз лицом. Даже попытался ползти дальше, но к тому времени, как Никодим его настиг, обессилено уткнулся неоднократно располосованной рожей в дёрн.

Черноризец присел над ним и озадаченно потрогал жилку на шее. После чего осторожно вытащил из спины нож. Когда услышал приближающиеся сзади шаги, не стал даже оборачиваться.

- Лихо, - только и мог пролепетать очнувшийся гонец митрополита Василия. – Прямо промеж лопаток.

- Да не особо. Я вообще-то в ногу хотел.

- И что… он уже умер? Так быстро…

- Не быстрее прочих, - ещё раз задумчиво глянул на нож Никодим. И нервно отбросил его в сторону. – Снова яд.

- И что теперь? – упавшим голосом проронил Кутька. Похоже, вспоминать о том, кто его точно так же, как этих четырёх молодцев, приложил совсем недавно, он и не думал. Или наоборот. Посмотрел, на бездыханные тела, и понял всё правильно. Что с ним-то как раз обошлись, как с союзником.

- Хотел бы я знать…

И вдруг со стороны княжеского подворья долетел вопль:

- Измена!

Сгущающиеся сумерки взорвались звоном железа, топотом и надсадными криками. Фейерверк никак не сопряженных с мирным течением жизни звуков громыхал, похоже, на женской половине хором.

«Нужно спасать княжича».

Всплывшие в памяти строчки из письма посла немедленно заставили двигаться в направлении звуков побоища.

ХХХ

По двору в панике метались люди. И не похоже было, чтобы кто-то из них что-то делал осознанно. Ржали кони, гремели засовы, топали сапоги, верещали преисполненные паникой голоса и мелькали факелы. В том числе в окнах княжьего терема. Во всей этой суматохе на черноризца с его юным проводником никто не обращал внимания. Стражники если кого и высматривали в мятущейся толчее, то людей с оружием, а никак не малого с убогим.

И тем не менее, их ждали.

Из тени угрюмо нахохлившейся клети навстречу шагнула тёмная фигура. Пацан от неожиданности судорожно проглотил дыхание. Никодим же этой встречи, может, и не ждал так скоро, но полной неожиданностью для него она не стала.

- Бог милостив и не глух к мольбам страждущих, - тихо произнёс Василий.

- Особенно если страждущие подкрепляют мольбы очень полезными передачками.

- Увы, безгрешных средь нас нет. Святость в наши дни ушла в редкие диковинки. Что уж говорить, даже церкви божьей в смутные времена приходится прибегать к помощи очень мутных людей.

- Ты тех, что мы встретили у выхода из темницы имеешь в виду? Или всё-таки меня?

Посол кисло усмехнулся.

- Всё ж таки встретили… Не думал, конечно, я, что дойдёт до этого. Что ж, добро, коли сей отрок так своевременно подоспел к тебе на выручку. С нужными тебе … предметами. Нет, тех людей послал не я. Светлый.

- Что?

- Да. Князь Святослав. Похоже, наш самодержец в стремлении погрузить душу своего сына в язычество решил зайти слишком далеко. Знаешь, где сейчас оказалось всё то непотребство, что вы так настойчиво искали всё это время? Я говорю о запертой в бочках отраве. Которая, вырвавшись на свободу, превратит Киев в безлюдную пустошь. Что смотришь? Думал, я интересуюсь только молитвами? А я, если вспомнишь, при последней нашей встрече призывал тебя к откровенности. Говорил, что, открывшись, получишь от меня всестороннюю помощь. Может, всего того, что стряслось в последние седмицы, и не было бы. Не поставь ты свою гордыню выше человеческих жизней. Так вот тебе моё слово. Слово человека, который, заметь, на редкость вовремя спас тебя от наёмных душегубов. И, полагаю, доказал тем самым, что уж по крайней мере в умерщвлении твоём он не заинтересован.

- Можно сегодня без проповедей? Поздновато.

Посол с печальным осуждением перевёл взгляд с мальца на черноризца. И, смиренно соглашаясь, кивнул. Явно уяснив, что под словом «поздновато» Никодим подразумевает вовсе не зябкие сумерки.

- Бочки хранятся в погребах под женской половиной терема. Свезли их туда не так давно. Подозреваю, что это те самые бочки, которые были найдены в лесной заставе боярина Клина. Видимо, именно о том и прознал человек, по следам которого ты следуешь в этой печальной истории. Княжий лазутчик. Да, представь, это я тоже ведаю. Но сейчас речь о другом. Княгиня Ольга собрала всех новообращённых союзников, бояр да вельмож сих земель, принявших истинную веру. Чтобы назавтра её сын узрел, насколько велика на самом деле в его вотчине сила креста. И отступился от мысли, что после обряда опоясывания обязательно вернёт малолетнего княжича к своим идолищам. Но Светлый, видно, как-то о планах матушки прознал и затеял всю эту… историю. Разграбил богомерзкий древний могильник, вытащил из него всю хранимую там пакость – и тайком приволок в Киев, на своё же подворье. Чтобы одним махом потравить всех несогласных. А тати, что пришли за вами (и не только за вами!) должны были замести все следы. Дабы не осталось людей, кто узнал о сих делах непростительно много. Думаю, что сначала поручил дело Клину Ратиборычу, а когда благодаря вашим стараниям оно получило огласку, решил свалить всё на покойника. А тех, кто прознал лишнего, втихую придушить. Заметьте: своих верных людей и всю дружину Святослав вывел за стены города. Где и собирался якобы проводить церемонию. А на самом деле – чтобы они не пострадали от отравы. Правда, одного он не учёл. Меня. Княжича я выкрал и запер в надёжном месте. Правда… В том самом месте, куда Светлый выгрузил своё зелье в бочках. Не скрою, взял грех на душу. Но по-другому было нельзя. Зато теперь князь не может вскрыть сей ящик Пандоры, чтобы не убить при этом собственного сына.

Василий умолк, требовательно глядя на Никодима. Который впервые видел в его глазах холодный блеск стали вместо привычной смиренной полуулыбки. Хотя, конечно, может, это была всего лишь игра мечущихся по подворью огней.

- Так это что же – Светлый сейчас штурмует свои же хоромы?

- Точно так. Но вам я укажу короткую дорогу. Её мне открыла лично княгиня Ольга. Вряд ли молодчики Святослава ведают о сём пути. Ни в коем случае нельзя допустить их к мальчонке. Какие будут последствия, если они прорвутся – трудно вообразить.

Вошли они в ту самую клеть, у которой их поджидал Василий. Тайный путь неожиданно оказался прям и неказист, как извилина дурака. Единственно, что был он и столь же узок. Вниз вели деревянные ступени. Настолько крутые, что при их отсутствии крадущаяся делегация просто ухнула бы вертикально вниз. Пахло свежим опилом, доски под ногами мягко пружинили и почти не скрипели.

Старик остановился на первом же лестничном пролёте. Дышал он тяжело, а улыбался виновато.

- Дальше – сами, - переведя дух, развёл он руками. – От меня там толку будет мало. Если кто вам и встретится внизу, то уж точно не те, кого можно назвать союзниками. Потому я больше помогу тем людям, что сейчас мечутся наверху. Может, удержу пару человек от греха – и то ладно. А заодно отведу ненужные взоры от сего тайного хода. Вам-то обратно по нему же подниматься. Единственное, чем ещё могу помочь…

Проповедник протянул Никодиму валик туго свёрнутой материи.

- Маски. На случай, если всё-таки… Это даст вам хоть какое-то время.

- Ага, я и впрямь где-то слыхал, что от смертельной заразы тряпка на роже – первейшее средство.

Никодим хмуро усмехнулся. Да, этот тщедушный старикан спас его от верной смерти. И даже всучил утерянную было нить от клубка местных интриг. Но верить в высокие людские устремления он не привык. И ничуть не сомневался, что старец, вернувшись на поверхность, немедля посеменит к выходу из города. И возрастная одышка на этом пути к спасению от химической атаки докучать ему скорее всего не будет.

- Иди за ним, - угрюмо кивнул он в спину удаляющегося Василия. – Ему твоя помощь понадобится больше, чем мне.

Но увязавшийся за ним малец, видимо, успел надышаться воздухом столицы достаточно для того, чтобы улавливать сказанное между строк. Он мгновенно насупился и набычился.

- Я не трус, - сказал таким тоном, что отчего-то сразу стало ясно: дальше спорить – только терять время.

- Вот радость-то какая. Тогда иди и не трусь за моей спиной. Не хватало, чтобы твоя доблесть обзор загораживала.

ХХХ

Конец пути обозначился в почти кромешной темноте тихим светом маленькой лампадки. Висела она на широком столбе, и казалось, что предназначение её заключается лишь в том, чтобы тьма вокруг выглядела более зловещей и осязаемой. Лишь подойдя вплотную, они разглядели за сумрачным покрывалом нечеткие очертания приземистой двери. А около нее - две тени. Одна больше, другая меньше. При ближайшем рассмотрении те оказались не бесплотными духами, на что очень рассчитывал Никодим, а вполне натуральными людьми. С максимально отталкивающей внешностью.

- Ну и дела, - располагающе хохотнул он с таким видом, будто именно его появления эти двое здесь и ждали. – Что наверху творится – жуть. Там, - кивнул он в сторону двери, - тоже?

Тени не ответили ни слова. Но напряжение, темным надгробием повисшее над головами, едва не погасило присобаченную к столбу «зажигалку».

- Мне нужно пройти в эту дверь. И, находись сейчас я на вашем месте, ни в коем случае не стал бы мне мешать, - для наглядности он показал на себя обеими руками. - Ведь по-настоящему радоваться жизни может только здоровый организм.

И он рассмеялся как после на редкость удачной шутки. Один. Остальным было очевидно не до смеха. Включая Кутьку.

Нож не блеснул при неверном дрожащем свете, не вжикнул, хищно выметаясь из тайника в одежде. Он просто возник в руке более мелкого и, судя по всему, более шустрого из двух молчаливых собеседников. Оружие оказалось грубовато, неказисто, сработано не из самого дорогого железа и мастером не из числа умелых. Но, судя по истончившемуся лезвию, натачивали его частенько. В остроте его сомневаться не приходилось.

Никодим и не стал.

Сделал какой-то быстрый колдовской мах широким рукавом рясы над кулаком, сжимавшей нож. Тут же второй рукой он чуть ли не ласковым, но в то же время неуловимо быстрым движением аккуратно взялся за этот самый кулак. И как ни в чем ни бывало направил его в сторону его же хозяина. Узкое лезвие из темного непримечательного металла охотно погрузилось в шею владельца.

Второй громила проворством напарника не обладал. Чем он обладал, так это здоровенными ручищами: на любой из пальцев вполне можно было плотно подогнать железную головку молотка. Но чтобы эти убийственные руки на бочкообразном теле как следует расшевелились, требовалось время. Ещё больше его требовалось на то, чтобы мозг великана осознал, что же сейчас произошло в окружающем мире, и как на эти изменения следует реагировать.

Словом, черноризец сообразил быстрее.

Он ещё раз махнул рукавом, отчего лампадка с трусливо подрагивающим огоньком слетела с крепления и приземлилась точно на бороду бугая. Которая, разумеется, вспыхнула гораздо веселее и помещение осветила не в пример лучше. Крик и паническое хлопанье по волосяной лопате оборвались после короткого удара в висок. Громила тяжело рухнул в тёмный угол, который с его появлением там на короткое время перестал быть таковым. Борода догорела быстро, в нос ударил смрад палёного волоса.

- А если они были на нашей стороне? – пролепетало за спиной.

- Тогда б они звались союзниками. А старик сказал, что таковых здесь мы не встретим.

«Ромей» в неверном свете гаснущей барбершоповской растительности осмотрел дверь. Никаких хитростей и секретов. Заперто на обычный здоровенный засов. Что особенно приятно - с этой стороны.

Возникшую за спиной возню Никодим поначалу оставил без внимания. Подумал, что шебуршит его молодой спутник. Но бахнувший в дверь в паре сантиметров от его носа арбалетные болт яснее ясного дал понять – прогноз оказался неверен. Парнишка шустро метнулся под прикрытие столба, и линия обстрела, с которой он уходил, говорила о том, что стрелок находился за их спинами, на лестнице.

Видимо, спешно ретировавшийся наверх старый не встретил союзников и там.

- Живо за мной!

Ряженый черноризец дёрнул гулко брякнувший засов и рванул дверь на себя. Довольно своевременно – едва он успел прикрыться ею, как щитом, в доску вдолбился ещё один обрубок стрелы. Мелкого долго уговаривать не пришлось. Соображаловка у средневекового лаптя работала не в пример продуктивнее, чем у иных аналитиков. Он мгновенно прыснул из-за столба под прикрытие двери, и Никодим с треском захлопнул её.

Что характерно, засов нашёлся и с этой стороны. Лишь вогнав его в железную скобу, Никодим отскочил от низкой входной группы. Которая тут же приняла на себя ещё один гулкий удар. За ним последовал и следующий, уже потяжелее и понапористее. Потом кто-то из опоздавших на подножку уходящего поезда саданул по крепким доскам топором. Те выдержали. Равно как и засов.

Лишь после полудюжины тщетных попыток провожающие успокоились. И пластать дверь на дрова прекратили. Видимо, занялись валяющимися под ней ранеными «однополчанами». Если, конечно, им ещё можно было оказать какую-то помощь исключительно подручными средствами. Потому что «Скорую» в их ситуации пришлось бы ждать никак не меньше десятка веков.

Парнишка смотрел дико вытаращенными глазами то на дверь, прекратившую, наконец, попытки слететь с петель, то на «ромея».

- Ну что, освободитель? Похоже, мы оказались в той же точке, с которой и начали этот томный вечер. Разве что теперь пребываем по одну сторону запертой двери.

- И куда теперь? – на диво быстро взял себя в руки малец.

- А у нас есть выбор? Туда же, куда и шли. Выбираться, судя по всему, нам с тобой всё равно придётся другим путём.

Словно в подтверждение его слов снаружи громыхнул задвинувшийся с той стороны засов.

ХХХ

На потайной ход это место с каждым новым поворотом становилось похоже всё меньше. В конце концов, тайна требует тишины и отсутствия свидетелей. Здесь же их набралось – будь здоров. Единственный плюс, вопросов они не задавали. Потому что находились в разной степени разрубленности и изломанности. Тела валялись повсюду: лежали ничком, застыли скрюченными силуэтами в лужах тёмной крови, кто-то грузно привалился к стене, иные громоздились друг на друге. Обломки стрел в ранах, рваные рытвины распотрошённого мяса, вмятины в черепах, отрубленные конечности. И вонь бойни, которую невозможно спутать ни с чем.

- Что тут творится? – упавшим голосом прошептал мелкий.

- Видимо, государственный переворот, - Никодим подобрал с земли топор на длинной рукояти. – Возьми себе вон тот щит. О! И арбалет подбери.

- Чего?

- Самострел, говорю, хватай. Сумку с болтами вон с того жмура сними. Да не тяни ты её, всё равно он тяжелее тебя, не поднимешь. Расстегни ремень на перевязи.

- А что мы собираемся делать? – проверив, не сломан ли спусковой механизм, перехваченным горлом осведомился мелкий. – Тоже что-то там… государственно переворачивать?

- Твоя, путчист, главная задача - меня не подстрелить с перепугу. Перевернут кого надо и без твоих соплей. Нам бы пока просто разобраться, что тут творится.

- Да как разберёшься, коль свои на своих попёрли? Кто теперь наши, кто – нет?

Никодим кисло хмыкнул.

- Знаешь, что зачастую важнее всего в битве?

Малой почему-то тоже хмыкнул. И совершенно непонятно было – то ли над Никодимом насмехнулся, то ли сам над собой. Заострять на этом внимание «ромей» не стал.

- Важнее всего правильно определить, кто пытается тебя укокошить. Скорее всего, это и есть враг.

- А если нет?

- Да какая разница? Дашь ему себя прирезать, и что-то кому-то доказывать станет уже поздно.

ХХХ

Звуки рукопашной наплывали постепенно. В переходах всё чаще стали встречаться посечённые, но ещё живые ратники. Одни выли и загребали ногами землю, другие молча провожали странный дуэт пустыми взглядами. Малец дёрганными движениями нацеливал арбалет с одного раненого на другого, явно опасаясь, что кто-то из них вполне может оказаться ещё в силах напасть. Резонно рассудив, что от такого надёжного помощника и сам может в любую секунду схлопотать стрелу в брюхо, Никодим велел пацану развернуться к нему спиной и прикрывать тылы.

Именно поэтому, вынырнув из-за очередного поворота, он увидел Светлого первым.

На человека, лихо и кроваво берущего на копьё преграды на пути к своей августейшей цели, князь сейчас походил меньше всего. Прижатый к какой-то двери, он отмахивался от трёх наседавших ратников. В особенностях местной экипировки Никодим разбирался не особенно, но даже его беглый взгляд профана определил: атаковали первое лицо государства свои же. Хотя… Чему было удивляться, если по разные стороны баррикад оказались родные мать с сыном?

И, кстати, совсем непохоже было, что неделями планировавший нападение на двор своей родительницы Святослав успел к этому штурму как следует подготовиться. Был он в белой рубахе, уже изрядно посечённой и окровавленной. А его по идее застигнутые врасплох противники – напротив – рубились в полной амуниции, словно готовые хоть сейчас пуститься в дальний поход.

В любом случае, не похоже было, что кому-то требуется помощь в удерживании спятившего самодержца в узде. Справлялись с ним и без посторонней помощи. Оставалось лишь бочком проскользнуть мимо затухающей баталии и поискать менее популярные среди местных головорезов туристические маршруты к выходу из княжеских покоев. Даже сам Светлый, похоже, не особенно препятствовал такому развитию событий. Он бросил на черноризца мимолётный взгляд, по которому было понятно, что вновь прибывшего самодержец совершенно определённо узнал. И помощи от него точно не ждёт.

Странно, но примерно к такому же выводу пришёл и четвёртый гридень. Не участвовавший в баталии. Скорее всего, по причине того, что правая его рука висела плетью. Однако, стиснув зубы, молодчик всё-таки нашёл себе фронт полезных работ. Он с деловитым видом шагал меж валяющимися тут и там ранеными и прерывал мучения тех, кто выступил в дворцовом конфликте не на стороне его партии. Едва завидев новые действующие лица, он отчего-то решил, что они, несомненно, представляют стан оппонентов. Иначе с чего бы ему было, издав какой-то хриплый воинственный рёв, бросаться на Никодима?

Во-первых, раненый мечник переоценил свои силы. Во-вторых, неверно оценил возможности ряженого монаха. Клинок свистнул у самого носа Никодима, пустив холодок по волосам и чиркнув по каменной стене. Потерявший от неожиданности равновесие воин слишком глубоко качнулся вслед за мечом – и тут же сам всем телом грянулся о кладку, после чего медленно сполз по ней вниз. А «ромей», цедя сквозь зубы ругательства, вырвал из его спины топор.

- Что-то я не понял, мы на чьей стороне?

Пацан ошалело переводил тупое рыло арбалета со Светлого на его гонителей.

- Ах ты… - зло выдохнул один из трёх наседавших на князя гридней, бросаясь в сторону новоприбывших. И дико взвыл в следующий миг. Так и не дождавшись ответа, малец, видимо, решил воспользоваться советом Никодима: кто нападает, тот и враг. Сухо щёлкнул самострел, и болт сшиб бородача на землю. Начисто пробив кольчугу где-то в области солнечного сплетения.

Похоже, объяснять остальным поединщикам, кто тут на чьей стороне, стало окончательно поздно.

Оставшиеся двое гридней княгини, словно не заметив, что численность их отряда сократили в два раза, переглянулись и разделились. Один продолжил наседать на князя, второй – уже куда более осторожно – пошёл в сторону возникшего из ниоткуда двойного недоразумения.

Или, может, объясниться никогда не поздно?

- Послушай, уважаемый… - Никодим постарался взять топорище одной рукой таким образом, чтобы стало понятно – давать волю оружию в его намерения не входит. – Мы не желали этого досадного недопонимания. На самом деле мы на одной стороне.

- Ты?!

В тусклый зал, куда набилась куча старательно режущего друг друга народа, вело три хода. Один загораживал спиной Святослав. Из другого вышли Никодим с пацаном. А третий находился под самым потолком, и вела к нему высокая каменная лестница. На верхней площадке которой сейчас стояла и зло пялилась на черноризца тощая оглобля. Та самая, что отправила в лучший мир боярина Клина. И Храбра. И дважды едва не пустила в погоню за ними Никодима.

Змей. Сегодня он натянул на свою рожу какой-то респиратор, но не узнать этот скучающий скелет было сложно.

- Да когда ж ты сдохнешь?! – рявкнул Кощей. И, как царевна лягушка из сказки, широко махнул рукавом. Только полетели из него, конечно, вовсе не белые лебеди. Никодим метнулся в сторону, подставляясь под свистнувшую в затхлом воздухе неприятность. Вернее, две неприятности. Одна из них – узкий, как спица, стилет – звякнул о вовремя подставленный топор и отлетел в сторону. Зато второй врубился чётко в плечо.

Никодим повернулся в сторону мелкого, которого и прикрыл собственным телом, и прохрипел, еле ворочая деревенеющим языком:

- Заряжай! Быстро! Говорил же тебе – вали за старым. Дался ты мне…

И сполз на пол.

ХХХ

Как и в прошлые разы, он всё видел и всё понимал. Но снова не мог пошевелиться.

- Убей мелкого, - скучающе махнув рукой, распорядился тощий. Видеть в этот момент пацана Никодим не мог. Зато чётко услышал, как у того от такого приказа перехватило дыхание. Вот тебе и союзнички в борьбе со спятившим узурпатором.

Зарядить арбалет соплежуй, разумеется, ещё не успел. А потому у него – если он, конечно, не был полным кретином – оставался один выход. Бежать. Да, не далеко, лишь до той самой двери, через которую они проникли в это бомбоубежище. Но мало ли как могла улыбнуться удача по дороге?

Прочитал ли малец мысли Никодима, или сам оказался на диво догадлив, но он пришёл к точно таким же выводам. Его удаляющиеся шаги бегло зашуршали по подземному переходу. Дружинник, утробно рыча, бросился следом.

В зале осталось четверо.

В отличие от прошлого раза, сейчас тоскливый хмырь не спешил сбрасывать со счетов повторно запутавшегося под его тощими ногами черноризца. Он подошёл к нему, словно не замечая позвякивающую железом возню князя с дружинником, присел на корточки. В скучающем взгляде наконец-то сверкнула искорка живого интереса.

- Ты кто такой?

Может, оно и к лучшему, что горло, как и всё остальное тело, скрутило судорогой. Потому что в этот момент у Никодима нашёлся только один вариант ответа на этот вопрос. Да и тот матерный.

- Не можешь говорить? И двигаться? – кислый дистрофик для верности ткнул валяющегося на боку Никодима пальцем в чёрной перчатке. – Фу, ну и несёт от тебя. Что ж ты за пропойца такой, на которого смертельный яд оказывает лишь парализующее воздействие? И почему-то не убивает, как остальных. Именно так ты выжил у корчмы? И в прошлый раз? Дай угадаю: застал врасплох моего верного дуболома Каплю. Да? Что ж, жаль, конечно. На редкость полезный был человек. Мало слов, много дела. Таких в любые времена редко встретишь. Но меня на этот же трюк тебе уже не поймать, уж не обессудь. Пусть от яда ты не околеешь, но с перерезанным горлом, думаю, и тебе не выжить. Конечно, вопросов у меня к тебе куча. Но, как это всегда бывает в таких случаях, на них совершенно нет времени. Поэтому – не взыщи, коллега.

Унылый бубнёж прервал резанувший уши вскрик. Постный скелет мгновенно вскинулся, рывком отодвигаясь подальше от неподвижного собеседника и оборачиваясь на неприятный звук.

Будь у Никодима задатки к рисованию, то руководителя царства мёртвых, какого-нибудь там Аида, он изобразил бы именно так. Слипшиеся волосы, падающие на пылающие лютой злобой глаза, разодранная в бурые лоскутья рубаха, окровавленный меч в опущенной руке. А под ногами бьющееся в агонии тело затянутого в полный доспех гридня. Заорал, похоже, именно он. Наверняка в тот самый миг, когда Светлый подрубил ему коленные сухожилья, а затем пропорол живот. Ну, или, например, когда из брюха полезли сизые змеи потрохов. Не отрывая горящего прицела глаз от взгляда отравителя, князь вогнал лезвие в основание шеи поскуливающего дружинника. После чего перешагнул через затихшее тело и хмуро двинул в сторону Змея.

- Где. Мой. Сын.

Слова самодержец припечатывал веско и угрюмо. Творись весь этот драматизм на сцене, Никодим обязательно бы поаплодировал.

Змей оказался куда менее благодарным зрителем. Он, скучающе вздохнув, выдернул узкое ложе клинка из одеревеневшего плеча Никодима. Судя по тому, что замершему в неподвижности черноризцу пришлось стиснуть зубы, чтобы не вскрикнуть от боли, парализовавший тело яд начал потихоньку отпускать. Гораздо быстрее, чем в прошлый раз.

- Видишь ли, любезный князь, - пустился в очередную лекцию тощий. Приближение настроенного на смертоубийство монарха его ничуть не трогало. - Твой сын – весьма полезный артефакт с ярко выраженной перспективой. Он совершенно явно пригодится в будущем. В совсем недалёком, я бы отметил, будущем. Рисковать столь ценным капиталом было бы чересчур нерационально. Конечно, его тут нет. Главной нашей целью было заставить тебя сделать максимально необдуманный шаг. Сунуть шею в петлю. И ты, твоя светлость, с задачей превосходно справился. Сломя голову ринулся на выручку отпрыску. Зря. Поступков, движения которым задают инстинкты, хороший самодержец должен всячески избегать.

Святослав остановился, обвёл мутным взором картину побоища. И снова воткнул взгляд в глаза Змея.

- Значит, все эти люди легли только для того, чтобы выманить меня сюда? Да кто вы такие после этого?

- Политики. Кем, судя по всему, тебе не стать.

Никодим знал тысяцкого, который с этим утверждением мог бы поспорить. Благо, тоску своего занудства Змей не выдержал и сам. Решив прервать заунывный урок философии физкультурным нормативом. Он коротко подбросил стилет, поймал его за лезвие, скупо размахнулся. И даже, наверное, точно определил, куда именно прилетит нож. Мишень была крупной, близкой. Да к тому же ещё и не отягощённой бронированной защитой.

Правда, Змей опять не учёл один очень важный фактор.

Который незамедлительно пнул его сзади в сгиб коленного сустава. Конечно, это была скорее лёгкая неприятность, чем удар. Но и её хватило для того, чтобы нож в момент броска сорвался с траектории и звякнул об пол где-то очень далеко от намеченной цели.

Смурной Кощей тут же обернулся к валяющейся под ногами неприятности. И зашипел в респиратор что-то змеиное. Никодим ни оскорбляться, ни припираться не стал – а просто от греха откатился на безопасное расстояние. Конечно, настигнуть его своими ходулями Змей мог в два шага. Но даже для такого манёвра требовалась пара секунд. Светлый же дарить их сутулому гаду не собирался. Он рванул к отравителю не хуже олимпийского чемпиона по тройному прыжку. Тот, не переставая шипеть проклятия, переместился в сторону. Да не просто в сторону, а в сторону двери, к которой не так давно был прижат троицей ренегатов Светлый.

Одним слитным движением откинул засов, распахнул дверь и развернулся к преследователю.

В вытянутой руке, направленной в сторону князя, блеснул воронёным металлом пистолет.

Пистолет!

Выстрел в гулком помещении резанул по ушам. От толстого резного столба возле князя брызнула щепа. Светлый замер, исподлобья прожигая Змея ненавидящим взглядом.

- Я смотрю, вы оба в курсе, что это такое, - с мстительным удовольствием прошипел заговорщик. – Тем лучше. Оставайтесь на месте. Правда, не могу сказать, что в этом случае все останутся целы. Ставка здесь одна, и она уже сделана.

- Где мой сын? – отказываясь внимать любым доводам логики, снова прорычал Святослав.

Сейчас и Никодим видел, что за дверью, которую открыл Змей, желтели металлические бока бочек. На некоторых можно было рассмотреть чёрные оттиски. Которые свидетельствовали о том, что содержимому этих цистерн лучше бы остаться там, где оно запечатано. В конце концов, череп и кости на фургончиках с мороженным не рисуют.

Мелкого княжича, к которому должен был прорываться его августейший родитель и которого кинулись спасать от рехнувшегося самодержца два редкостных остолопа, там, ясное дело, не наблюдалось. А тот самый поехавший с катушек венценосец, завидев под своими собственными хоромами столь неприятный схрон, побледнел. Да так сильно, что стало ясно – приволок сюда всю эту химическую катастрофу вовсе не он.

И для Никодима всё встало на свои места.

Он хрипло засмеялся. Почувствовав, что паралич частично отпустил, тяжело приподнялся на локте, рывком сел и навалился на каменную кладку стены. В горле что-то свербело, будто наглотался битого стекла. Смех перешёл в кашель. Лающий, надсадный.

Так и сидел, давясь то кашлем, то смехом.

- Ай, да святоши, ай да молодца! – сумел, наконец, выдавить из себя он. – Мы же всё это время жили под одной крышей. Они ж знали, считай, о каждом нашем шаге!

- Что ты там несёшь, вражина, - недобро покосился на черноризца князь.

- Я? Нет, твоё благородие. Я-то как раз тебе и не враг. Хоть и наряжен так же, как они. Не понял ещё? Посол царьградский направил меня сюда спасать твоего сына от спятившего родителя. Понимаешь? Они хотели перестраховаться на тот случай, если не справятся все эти головорезы и ты умудришься остаться в живых. Ты кинулся спасать дитё, я кинулся спасать того же ребятёнка – а его тут и нет. И никогда не было. Верно ведь говорю, аист тонкожопый? Мы со Светлым по вашему сценарию должны остаться здесь. Лучше всего – вцепившись друг другу в глотки. А Киев тем временем накроет облаком химической отравы. Предупреждены о том только нужные люди. Они-то и станут впоследствии первыми лицами при дворе.

Святослав недоверчиво поглядел на Никодима, на Змея. Скосил глаза за его спину, в набитое бочками помещение. Словно всё ещё надеялся увидеть там ожидающего вызволения сына.

- Да нет там княжича! Он ведь – как эта зануда сказала? – перспективный артефакт. Давно уж где-нибудь за город вывезен сердобольными пестунами. Так ведь, жираф? Ты мне одно скажи: за каким бесом понадобилось травить целый город? Не хватило бы того, чтобы тихо прирезать одного-единственного Светлого?

- Не хватило бы, - пожал плечами Змей. – Тут нужно создать такой импульс, чтобы люди пошли в церковь сами. По собственной инициативе. Чтобы побежали вприпрыжку, видя, что мир старых богов и идолов рушится в буквальном смысле. А спасение от этого апокалипсиса может предоставить только настоящая вера.

- Ясно, - Никодим упёрся в стену руками, кряхтя, поднялся на ноги. – Ничего нового. Путь к прекрасной цели всегда проложен через море крови. И что мы теперь будем делать?

- Вы – наблюдать за собственной агонией. Надеюсь, тыне думаешь, что те тряпки, которыми вас снабдил владыко, помогут от химических испарений? Противогаз только у меня. Я откупориваю эти бочки – и спокойно ухожу. А вы, боюсь, в любом случае, даже если броситесь к выходу прямо сейчас, до спасения добежать не успеете.

- Бегать я не собираюсь, - процедил Светлый. И снова двинул в сторону отравителя с подрагивающим в руке мечом.

- Дело ваше, - ещё раз повёл плечом Змей и направил пистолет в сторону бочек.

- А ты не думал о том, что отрава может быть не во всех канистрах? – ещё раз не то кашлянул, не то хохотнул Никодим. – Как по-твоему ей быстрее выплеснуться в атмосферу? Взрыв. Там наверняка где-то накачан и старый добрый газ. Попадешь в него – взлетим на воздух все вместе.

Может быть, Змей и задумался бы об этой вероятности, но уж слишком ходко приближался к нему августейший экзекутор.

- Стой! – скука испарилась из голоса убийцы прямо-таки бесследно. – Выстрелю!

- Плевать…

БАХ!

Выстрел опять больно резанул по ушам.

Второй.

Третий.

Но даже сквозь этот грохот Никодим уловил отчётливое шипение. Отравленного воздуха, вырывающегося из ёмкости.

Змей палил по бочкам так, словно от этого зависела его жизнь. Хотя, собственно, именно так он и думал. Нервы его дрогнули, когда Светлый приблизился почти вплотную. Дёрнулся, нацелив ствол в лицо князя. И нажал на курок.

В последний момент Светлый махнул клинком, сбивая прицел ствола. Пуля отбросила его назад, на тот самый резной столб, рисунок на котором попортил первый выстрел. Из руки князя обильно полилась кровь.

Следующий патрон по всем приметам должен был принадлежать Никодиму. Иначе с чего бы Змею переводить ствол на последнего из оставшихся здесь неприятелей? Но ряженый монах к этому был готов. Пока отравитель буравил взглядом корчащегося на полу Святослава, черноризец цапнул с земли копьё. Он рванул с места так, как только могли позволить всё ещё заплетающиеся ноги. Жердина среагировал мгновенно – выстрел снова рванул короткой болью барабанные перепонки. Но пуля лишь чиркнула по кладке где-то за спиной. Бежать в штыковую Никодим не собирался. Мастером спорта по метанию копья не был. Но ему и не требовалось швырять его слишком далеко. А уж в падении этого не делал ни один чемпион. Плечевой сустав стрельнул болью от непривычной нагрузки, в лицо стремительно прилетел пол. Сейчас Никодим, растянувшись на земле в позе морской звезды, представлял собой превосходную мишень. Гораздо лучшую, чем секундой ранее.

Но стрелять было некому.

Железный наконечник сулицы с хрустом проломил рёбра и отшвырнул Змея прямо на его сородичей – шипящие бочки. Пригвоздив его к одной из них. Кощей слабо корчился, как пришпиленная к дереву гусеница, обхватив древко обеими руками.

Пистолета в них не было. Лишь удостоверившись в этом, Никодим, кряхтя, поднялся. И на всё ещё плохо гнущихся ногах подошёл к врагу.

- Собрался спокойно уйти? Ну, иди.

Он сорвал свободной рукой с лица Змея респиратор. Расстегнул сумку на поясе, и вытянул второй.

- Запасной, да? Было бы странно, не позаботься ты о нём.

И что было силы пнул Змея в живот. Убийца с булькающим вскриком повалился назад, заорал уже совсем не скучающим голосом. Загрохотали переворачиваемые бочки. Шипение газа усилилось.

Никодим захлопнул дверь, задвинул засов и начал подпирать её случившимся поблизости хламом.

- Вот же скользкая гнида! – чертыхался он при этом себе под нос. – У меня к нему вопросов было – через край. Теперь что, владыку бегать искать? А сначала - этого остолопа недозрелого!

Он повернулся и встретился глазами с хмурым взглядом Светлого. Тот успел подняться. Одна рука висела кровоточащей плетью. Другой он пытался подобрать с земли меч.

- Бесполезно, твоё благородие, - выдохнул Никодим. – Нам сейчас не драться нужно, а уходить. Если рванёт – вынесет не только эту дверь, а вообще всё в твоём дворце. И никого уже не предупредим.

- А кто тебе сказал, что я тебе вдруг поверил?

Ряженый монах усмехнулся.

- Конечно, поверил. Кому-то ведь тебе надо верить.

- Маску мне отдай. А сам сдохни в мучениях.

Никодим пожал плечами, бросил князю респиратор.

- С отравой у меня как-то не срастается. Скорее всего, опять выживу.

- Малого какого хрена сюда приволок? Тоже, скажешь, случайно?

- Ну, вообще-то – да. Если уж точнее, то скорее он меня… выволок. А с каких пор самодержцу есть дело до остолопа из Овнища?

Из-за поворота раздалось гулкое эхо шагов. Никодим дёрнул желваками. Наверняка это возвращался гридень, отправленный принести голову мелкого. Что и говорить, шансов у малого было предельно мало.

Он поднял с земли оброненный колун и приготовился встретить дружинника с полагающимися почестями.

Но из отнорка вынырнул Кутька.

Черноризец едва успел остановить в замахе топор, а малец с перепугу чуть не выпустил ему стрелу в живот. После того, как оба облегчённо выдохнули, Кутька вопросительно двинул бровями в сторону Светлого. «Не стоит, мол, разве его подстрелить? За этим же сюда шли».

Никодим жестом приказал опустить арбалет.

- Ты-то откуда тут? – выдохнул «монах».

- Притаился в закутке, думал, мимо тать пойдёт, тут его и подстрелю. А он как услыхал, что здесь что-то забухало на всё подземелье, побледнел весь – и дёру дал. Мимо меня проскочил. А я - сюда.

- Смелый, значит, - усмехнулся Никодим.

- Да нет. Просто я ж знаю, что там вход запечатан, и надо другой искать. А он – нет. Пущай ломится. О. Чего это у вас тут за дверью так сильно шипит?

- Всё, уходим. Ваша честь, пацан-то тебе ведь ничего не сделал? Не будешь пытаться его проткнуть? Если боишься репутационных потерь – так прими мелкого в дружину, вот срама и не будет. Тем более, что-то мне говорит, что ряды твоего доблестного воинства после этой ночки тебе придётся изрядно перетряхнуть.

- Добро, - буркнул Светлый. – Только чтоб никому о том ни звука!

- Ни единого! Давай, бежим наверх, откуда эта оглобля пригремела. Времени у нас, боюсь, очень немного.

Времени оказалось гораздо меньше, чем полагал Никодим. Едва они поднялись по лестнице и заперли за собой дверь, княжий терем сверху донизу тряхнуло исполинской силой. Чудовичный взрыв одним махом вынес крепкую дверь, зашибив ею черноризца. Из раскрытого зёва дохнуло адским жаром.

19. Моровое поветрие

Горло саднило, в рот как будто сыпанули сухого речного песка, в ушах гудело. А в чувство привела дикая резь внутри черепа, где-то над глазами. Легче от того, что сумел разомкнуть неподъёмные веки, не стало. Во-первых, в голове тут же стрельнула новая вспышка боли. А во-вторых, видно всё равно ничего не было. Куда ни глянь – клубы непроглядного серого марева, за которым неохотно прятались жирные языки пламени.

Обладатели двух хваток, вцепившиеся в него с двух сторон, кипящие вихри огня старательно огибали. Пусть и делать это в стонущем, наполненным треском, гомоном и гулом тереме было не так-то просто. Пол под ногами заметно подрагивал. Будто вся домина аж подпрыгивала от нетерпения, когда же сможет, наконец, погрести их всех под обломками своего прогоревшего остова.

- Тоже мне спасение, - прохрипел сдавленный голос справа. Будто его обладатель говорил в ведро. – Дышать невозможно.

Кутька почувствовал, что на его лице тоже что-то натянуто. От этого осознания он забился было в панике.

- Тише, угорь недоделанный! – тут же глухо гаркнуло над самым ухом. – Очнулся, наконец. Сам идти сможешь? Маску срывать не вздумай. Лучше с трудом через неё дышать. Чем лёгкие без неё выхаркнуть.

Монах. Светлые глаза с перемазанного сажей лица глядели колко. Заботы в них не наблюдалось совсем. И вопрос был задан явно не в порыве сердобольных чувств. Просто ромею действительно нужно было знать, долго ли ещё придётся переть на себе лишний груз.

Кутька чуть тряхнул головой, поморщившись от нового приступа боли. И кивнул в знак согласия.

- Это хорошо, - глухо кашлянул Никодим. Его лицо перехватывала одна из тех тряпиц, которые дал им старик-черноризец. – А то его светлое величество и так исходит кровью, а тут ещё какого-то приблуду приходится тянуть, как бурлаку. Чего морщишься?

- Голова, - просипел сдавленным голосом Кутька. – Раскалывается.

- А ещё кружится? И блевать охота?

Кутька понуро кивнул.

- Добро пожаловать в каждое моё утро. Если это все симптомы, то давай-ка чеши дальше на своих двоих. А ещё лучше, подхватывай с другой стороны Светлого. Не нравится мне его белая рожа.

- На кол… за рожу, - голос князя едва пробивался через непонятный намордник. Но возражать, чтобы его подхватили под руки, он не стал.

- О! Сам едва сознание не теряет, но про казни и репрессии не забывает. Значит, жить будет. Таких хрен переживёшь. Малой, взялся? Ну, тогда потащили. А то ещё и окочурившийся на руках самодержец мой послужной список вообще чёрным сделает.

ХХХ

Терем трясло и покачивало. Стены трещали. Пол под ногами ходил ходуном, словно твёрдо решил стать поверхностью бурной реки. Отовсюду доносились вопли, плач и мольбы о помощи. Которые дополнялись дерущим глотку и глаза чадом, непроглядным дымом и жаром исполинского костра. Без чудных намордников им пришлось бы очень туго. Даже если не брать во внимание окутавшие хоромы ядовитые пары. А то, что во внимание их брать всё-таки следует, они поняли очень быстро.

Первого застигнутого дурным духом человека увидели, едва поднялись из поруба на первый поверх. На пороге лежала бьющаяся в припадке сенная девка, страшно хрипела и блевала кровью. Было это так жутко, что Кутьке даже в голову не пришло оценить, насколько она ладна станом и хороша лицом. Но дальше было только хуже. Окровавленные, едва не изрыгающие свои внутренности люди валялись под ногами, бились в стены, видимо, сослепу пытаясь найти выход. Даже бросались в огонь, в котором продолжали истошно орать и давиться хрипами. Хватали за ноги, задыхались и пускали ртом пену.

И было их много.

Очень много.

Казалось, миру наступил полный и окончательный конец.

Ромей больше не балагурил. Зато с каким-то особым остервенением старался отпихиваться и отбиваться от мучительно умирающих людей. Так, словно находился в твёрдом убеждении, что для него они больше не люди. После очередного поворота у них из-под ног ушло перекрытие. Солидные доски рассыпались как трухлявый хворост, рухнули в клокочущий внизу огонь поддерживавшие пол балки. Пожар будто бы специально поджидал их здесь, готовя эту ловушку. Он взревел и взметнулся к самому потолку, опаляя нестерпимым жаром. Именно в этот миг из растворённой двери напротив, едва держась на ногах, выступил немолодой челядин, шаря перед собой руками. Седая борода свалялась от сгустков крови, одна рука слепо шарила перед собой, другая безостановочно тёрла глаза. Опухший синеватый язык вывалился изо рта. Старик что-то мычал с судорожным воем. Рубаха его тлела, а тело покрылось кровоточащими струпьями. Каким-то звериным чутьём он почувствовал возле себя людей, развернулся в их сторону и заковылял навстречу.

- Сгинь! – рявкнул Никодим, и со всего маху врубил старику в грудь ногой. Тот, поперхнувшись всхлипом, отлетел назад и провалился в огненную полынью. Она поглотила его в один миг. А в ушах Кутьки ещё долго стоял дерущий душу крик.

- Зачем ты это сделал?! Это же живые люди!

- Скорее всего, уже нет. Может, убивает газ из бочек. А может, и зараза. И все эти люди – заразны. Точно мы не знаем.

- Да кто тебе сказал? Ты знахарь? Много знаешь про этот мор? Лечил его? А если он не заразный? Если опасен только тем, кто вдохнул поветрие? Может, если они ищут нашей помощи, их ещё можно спасти!

- Слишком до хрена «может», когда дорога каждая секунда…

Никодим хотел добавить что-то ещё, но почему-то передумал. Он как-то затравленно глянул на Кутьку, и больше не проронил ни слова до самого выхода из терема.

Добрались до него относительно быстро, и по пути старались обходить гибнущих от страшной отравы людей. По-воровски отводя взгляды от их мучений. И хотя понимал Кутька, что делают они это вынужденно, не мог отделаться от ощущения, будто именно они предали и обрекли всех этих людей. А теперь, прикрываясь их страшными смертями, спасали собственные шкуры.

Но добро хоть Никодим не пытался больше никого убить.

Перед дверями, на крыльце и даже под ним обнаружилась куча народу. И большая часть этих людей была мертва. Те, кто ещё вгрызался в остатки своих сил, пытаясь отползти, отковылять, отдалиться от гибнущего княжьего терема, на живых были похожи не особенно. Воздух полнился удушливым духом гари, горелой плоти и смрадом нечистот.

- Они же все ещё живы, - отчаянно простонал Кутька.

- Или уже нет...

Князь висел безвольным кулем на их плечах. Правда, Кутька, которому приходилось тащить на закорках тушу Котла, а потом ещё и стать его учеником в ратных умениях, веса князя почти не чувствовал. А потому не понял, когда Светлый пришёл в себя. А, придя, постарался отпихнуть от себя своих провожатых. Никодим не позволил.

- Куда ты воскрес, твоё благородие. Эта зараза теперь в воздухе. Мы не спаслись. Нужно выбираться из города. И не вздумай дышать не через маску.

- Это мои люди! – будто не слыша его, промычал князь. – Мелкий прав… Вот он здравым князем был бы! О людях… Не как мы… Надо спасать людей!

- Тех, кого ещё не поздно, - проворчал черноризец. - А для того нам всё равно за стены надо выбираться.

- До вечера по улицам толкаться будем.

- Значит, нужны лошади.

- А разве зараза не всё живое убивает?

- Вот и узнаем. Где тут у вас конюшни?

В конюшнях уже орудовали. Здесь тоже витал дух смерти, но не только моровое поветрие было тому виной. Вряд ли даже самый ядовитый воздух мог оставить такие рытвины ран на раскиданных здесь и там телах. Из распахнутых ворот, едва не затоптав Светлого с провожатыми, выметнулись два всадника. Оба зажимали лица тряпицами. Обоим не помогло. Один в корчах и судорогах медленно свалился с седла, не проехав и пары косых саженей. Второй добрался до выезда с подворья, где его и скрутило. Он согнулся пополам и зашёлся в кашле, едва не выхаркивая внутренности.

- Что тут творится?! – подскочив к бьющемуся в припадках на земле оружному вою, принялся ещё больше его трясти Святослав. Без особого, конечно, толку. – Чьи вы люди? И что тут делаете?

- Ничего дельного он тебе уже не расскажет, - оттаскивая князя от конокрада, прорычал Никодим. – Да и что тут непонятного? Когда власти нет, кто раньше догадается набить карманы всем, что плохо лежит, тот и в дамках. Помнишь, что этот Змей сутулый нам проронил? Одной твоей смерти им мало, им масштаб нужен был. Для того, чтобы у каждого из людей был пример перед глазами.

- Пример чего? - отпустив затихшее тело, хмуро выдохнул князь.

- Чудесного спасения, конечно. Святые царьградцы, так кстати приглашённые новообращённой княгиней-матерью, видать, готовы к тому, чтобы локализовать очаг распространения заразы. И скорее всего, у них имеется противоядие. На меня посмотри. Жив-здоров. То есть, антидот так или иначе существует. Они сейчас по всем раскладам должны заняться массово-спасительной деятельностью. Поэтому нам надо срочно к ним. Меньше всего они ожидают увидеть твоё благородие живым. Если учесть, что не всех своих, - Никодим кивнул на тела конокрадов, - они предупредили о силе отравы, значит, и у них там есть кое-какой разброд между планами и их воплощением. В таком случае, вряд ли на нас расставлены засады и заслоны. И, кстати, обрати внимание: я бы не сказал, что лошадей чем-то не устраивает окружающая среда. Слышь, малой, давай-ка быстрее лови сивку-бурку.

ХХХ

- Светлый.

- Светлый!

- Святослав…

Весть о том, что молодой Светлый прибыл в стан дружины, разлетелась бысрее стайки стрижей. Лагерь вмиг изготовился и подобрался, как готовый к хищному прыжку барс. К ставке начали стекаться ручейки отрядов, понемногу образуя вокруг княжьих шатров серое озеро колышущихся шлемов. Подвластные Ольге силы, что были выставлены в оборонительные порядки вокруг ставки, до сей поры оставались единственными воинскими формированиями, сохранившими строгость линий и чёткость руководства. Остальные просто не знали, как быть и что делать. Теперь же ветер явно подул в другую сторону.

- Сейчас нас по-тихому прихлопнуть не выйдет, - не без удовольствия поглядывая по сторонам, расплылся в плотоядной улыбке Никодим.

Кутька и сам это видел. Сотники дружины Ольги при их приближении стискивали кулаки на рукоятях мечей, но рвать их из ножен и командовать атаку решиться уже не могли: перевес в силе был явно не на их стороне. К тому же, одно дело – старая княгиня, и совсем другое – вошедший в силу князь. Светлый. Святославу то и дело подъезжали старшины рати и, получая скупые распоряжения, тут же неслись обратно.

– Ты, ваше благородие, ни в коем случае не соглашайся на тихую беседу в стороне от лишних глаз. Нам они – не лишние. Не хватало ещё вырваться из зомбиленда и отравиться на финише пустяковой ерундовиной в вине.

- Когда это ту успел стать моим советником?

- Да и бог с тобой. Советуйся тогда, вон, с мелким.

Князь искоса взглянул на Кутьку. Будто хотел что-то сказать, но передумал. И тронул коня дальше.

На возвышенности, где над княжьим шатром траурно понурились на безветрии флажки со знаком Светлого, было не особенно людно. Ближники в дорогих кафтанах, мехах и бронях собрались вокруг наскоро сколоченного походного помоста. На котором горделиво высились княжий трон и княгиня-мать. В том, что перед ним – именно Ольга, володевшая киевским столом долгие годы, сомнений не возникало. Колкий холодный взгляд, узкая полоска стиснутых губ, величественная осанка взметнувшейся в небо сосны. Собравшиеся вокруг воеводы готовы были поймать любой жест тонких изящных рук и тут же броситься исполнять их волю.

То, что тишина и благолепие, установившиеся вокруг княжеского стана, в любой момент может вскипеть кровавой междоусобицей, Кутька прочувствовал очень чётко. И поэтому чувствовал себя очень неуютно. Особенно если учесть, что из всего оружия при нём был только самострел. Болтающийся сейчас разряженным на ремне за спиной. Он не без оснований сомневался, что вряд ли успеет даже протянуть к нему руку.

- Здравствуй, матушка, - одним грациозным стремительным рывком спешился Святослав. Следом за ним осторожно сошли на землю Кутька с Никодимом. – Доброго утра пожелать тебе сегодня не могу. В Киеве ночью случилась великая замятня. Лиходеи обрушили княжьи хоромы и развеяли по граду моровое поветрие.

Полоска сжатых губ княгини истончилась и побелела ещё сильнее.

- Добро, что ты успела выбраться за стены сама и вывела из-под удара моего наследника. В добром ли здравии княжич Ярополк?

Ольга, выцеливая ледяным взглядом каждое движение и слово сына, скупо кивнула.

- Изрядно сегодня претерпел стольный град, - запрыгнув на помост, развернулся к воинскому люду князь. И возвысил голос так, чтобы слышали его все. – И до сих пор терпит! И этому следует положить конец! Но пращуры не отвернулись от нас, и крылья Рода по-прежнему распростёрты над челами нашими! Род наш – род Светлых князей – сегодня не прервался! И чтобы дать ему силы и долгих лет, мы проведём ритуал опоясывания мечом. Он должен был пройти и ПРОЙДЁТ сегодня!

Святослав стоял спиной к княгине, более не обращая на неё внимания. И никто в притиснутой к помосту толпе не обращал. Ненавязчиво, но вместе с тем всем своим видом он как будто говорил: твоё время прошло. И оспорить это не решался никто.

- А пока идут приготовления, ближники и войсковые старшины – ко мне! Будем решать, как обложить Киев так, чтобы зараза из него не попёрла дальше. Забот сегодня хватает, и решать с ними надо прямо сейчас! Слава Роду, царьградские гости, похоже, знают, как эту напасть остановить. И делают сейчас это по моему слову! А ежели кто станет заминки устраивать, на закат будет смотреть с кола! Моего наследника привести в мои покои. Боле никого не держу.

Последние слова, которые Светлый уже не выкрикивал, явно были обращены к княгине-матери. Больше не взглянув на неё, князь спрыгнул с возвышения и широким требовательным шагом потопал к своему шатру. Потянулся восвояси и весь собравшийся люд. Ходко и деловито. Как всегда бывает перед большой работой.

Ольга в окружении нескольких приближённых осталась стоять на месте. Горделиво и осанисто глядя куда-то вдаль, поверх голов.

- Чего застыл, на кол захотелось? – подтолкнул в спину Кутьку Никодим. – Давай, чешем за высокоблагородием. Есть у меня ощущение, что изволит ещё вспомнить о нас сегодня.

ХХХ

Ставку Светлый перенёс в другое место. Едва ли не в ту же секунду после того, как к нему привели отпрыска. С новой локации, де, и обзор лучше, и вестовым куда сподручнее съезжаться. Геолокации при себе у Никодима не было, а потому спорить не стал. Хотя мысль такая, конечно, возникла. Но отпустил он её невысказанной сразу после того, как понял – очень неспроста Святослав снялся с того места. Например, из расставленного в его шатре добра он не взял вообще ничего. Ни единой ложки. Или, например, кубка.

- Где уже успел угоститься?

Князь стоял в тени кряжистого дуба и угрюмо наблюдал за бегущей к Киеву дорогой. Перекрытой заслоном. В обе стороны. Никого не впускать – никого не выпускать. Золотое правило карантина. Жестокое, чаще всего максимально циничное, но в этих условиях просто необходимое. Моровое поветрие накрыло не весь город. Дружинники стояли в тугих и пухлых многослойных повязках на лицах. И судя по тому, что падать замертво в таких простейших средствах защиты не спешили, радиус поражения газа всё же был ограничен. Правда, проверять это тоже никто не спешил. Княжье войско обложило собственную столицу, но входить в неё пока было нельзя. Спасти внутри стен вряд ли кого-то удастся, а потерять ещё кучу людей Светлый желанием не горел.

- Мир не без добрых людей, - пожал плечами Никодим. Хотя Святослав стоял к нему спиной и видеть этого движения не мог. Князь за эти пару дней здорово изменился. И обритая налысо башка с торчащим на макушке чубом были не единственным апгрейдом внешности. Резко заострившееся лицо, острый взгляд схватившихся льдом глаз, рубанувшие по лицу морщины. Хотя, может, недосып в двое суток с любым человеком произвёл бы подобные метаморфозы. Разве что кроме причёски, разумеется. Её самодержец набарбершопил вполне осознанно: языческий вызов матушке и византийской вере в её строгом лице.

- Я тех людей по запаху сыщу, - слова падали тяжело, каждое - как наковальня. - И велю в глотку железа калёного залить. Чтоб знали, как в скорбные дни пить беспутно.

- Да людей-то чего переводить? Мне тогда уж залей.

- Тебе – позже, - князь развернулся к Никодиму лицом. Они стояли на взгорке вдвоём. Внизу несла вахту личная охрана Светлого, которая сейчас не пускала к нему даже гонцов. Видимо, дело к Никодиму у самодержца действительно было важное и безотлагательное. – Пригодишься ещё.

- Ого! Это ж когда я пропустил тот момент, когда ты мне доверять вдруг начал?

- Кто тебе сказал, что начал? Хотя, может, и буду. Если ответишь мне прямо на один вопрос. Так, чтобы я понял – не брешешь.

- Только на один? Я целую таблицу таких знаю. Умножением называется. Там два варианта: либо правду говоришь, либо дурак.

Светлый оставил дряблую остроту без внимания, ещё раз глянул в сторону города. Ворон над стенами кружило столько, что таблица умножения тут помогла бы вряд ли. Для чего они слетелись со всей округи и продолжали прибывать каждый день, всем было понятно. Правда, мало кому от этой ясности становилось легче. У многих дружинников, которым велели покинуть город и собраться в походном лагере за его валами, там остались семьи.

- Как так вышло, что ты жив? Клин мёртв. Да что Клин - треть города от яда выкосило, - Светлый подошёл вплотную и уставился Никодиму в глаза. – А ты стоишь. Хоть бы что. Дышишь. Хотя, конечно, лучше б делал это в другую сторону. Я просто понять не могу. Когда б сам лично не знал, что ты меня вытащил. Да помог интригу ромеев с матушкой против них же развернуть. Да как с напастью этой себя вести, - он кивнул в сторону города. - Первым делом подумал бы, что именно ты в поганом деле главный заводила.

Никодим взгляда не отвёл. Правда, пытаясь хоть как-то разрядить обстановку, выдохнул всё-таки в сторону. Шумно и демонстративно.

- Кто главный, мне б и самому хотелось узнать. Всё хочу спросить о том у одного затейника, который на башке такой же ирокез, как у тебя, таскает. Вот тот наверняка в курсе. А что до моей тараканьей живучести, так тут всё проще, чем ты можешь подумать. Меня как-то мой… ассистент спросил, не за пьянку ли меня турнули со службы. После надлома, полученного вследствие какой-то душещипательной истории. Ну, как в книжках, в общем, бывает.

Никодим кисло усмехнулся.

- Но меня-то сложно героем книги назвать, да? Вот он и промазал. Перепутал причину со следствием.

- Долго ещё будешь околесицу молоть?

- Да тут никакой тайны и нет, собственно. Просто, не знаю, поймёшь или нет…

- Дураком тебе кажусь? – насупился Светлый.

- Упаси святая физика! Знаю я о твоих политических дебатах: чуть что не по-твоему, сразу на кол. Тут дело не в умении мыслить, а в терминологии скорее… Ладно, ладно, - сшибшиеся на переносице брови князя заставили Никодима примирительно поднять руки. – С чего начать?

- С начала. Но только без этого твоего сора из афоризмов.

- Хм, - князь никак не походил на человека, которому известно значение слова «афоризм», но «монах» счёл за благо не уточнять. – Службу проходил в Силах специальных операций. Боевые лазутчики, если по вашему. В отставку ушёл в звании капитана. Ну, вернее, как ушёл… Не то, чтобы по своей воле. Обнаружили заброшенное хранилище атомных отходов. На неподконтрольной нам уже территории. Обнаружили потому, что оттуда наши «партнёры» собирались вывезти атомный материал. С тем, чтобы использовать его для нашего же устранения. Террористическим способом.

Святослав слушал внимательно, видно было, что изо всех сил старается ухватить суть. Но в конце концов фыркнул:

- Хрен с тобой, поясняй.

- Хотели сделать с нами то же самое, что и с твоим Киевом. Выпустить на волю огромную бурю огня, которая бы сожрала всё живое. А то, до чего не дотянулась бы, потравила бы радиацией.

- Моровым поветрием?

- Ну, пусть так. Только таким, что у тебя бы всё княжество перемёрло. В муках.

- Хм.

- Вот и я о том. Пресечь-то мы эту попытку пресекли. Всех плохишей в историю отправили. Но только при этом мой отряд хапнул такую дозу облучения, что как светлячки все заискрились. В общем, никто не выжил. Вернее, как – никто… Я один. Руководители операцией тоже посчитали, что совпадение вышло – как бы это сказать – любопытным. Проверки, комиссии, допросы. Полилось, в общем, говнище. Но так как ни мотива не нашли, ни доказательств, указывающих хотя бы на что-либо… В общем, решено было спровадить меня в почётную отставку. Тем более, причина-то подвернулась очень наглядная: меня ведь тоже облучило-то будь здоров. Вряд ли бы долго понаслаждался пенсией.

- И как же ты выжил?

- Случайно. Взрывной волной в ров забросило. А сверху на него бетонное перекрытие рухнуло. Стена сначала обвалилась, а потом перекрытие второго этажа.

- И как тебя на раздавило?

- А я знаю? Очнулся-то уже в госпитале. Вокруг только «инопланетяне» в скафандрах ходят. Ну, в костюмах таких специальных, которые даже по воздуху плывущую отраву не пропускают. Вот от них и узнал, что, хм, повезло мне прям вот исключительно. Шанс спастись именно благодаря такому стечению обстоятельств был один на миллион. Ладно хоть по маячку нашли, завалы техникой разгребли.

- Видать, чем-то люб ты богам.

- Во-во. Объяснение может быть только таким. Но при расследовании версия о моей богоизбранности как-то даже не рассматривалась, - кисло хмыкнул Никодим.

- А сюда-то как попал?

- Ухватился за соломинку. Пообещали вылечить от лучевой болезни, если пойду к ним на службу. Этим «археологам» как раз понадобились мастера специальных операций. Таких ведь и не найти, и не завербовать, если сыщешь. А тут обе стороны оказались в выигрыше. Опять-таки повезло, выходит.

- И как? Вылечили?

- Да. Практичеки полностью. Если не считать, конечно, одного побочного эффекта. Средства для знахарства оказались такими токсичными, что выводить их из организма приходится спиртосодержащими продуктами. И исключительно на регулярной основе. Иначе велика вероятность, что организм просто перестанет функционировать. Этакий, знаешь, лечебный алкголизм, - оскалился Никодим в улыбке.

- И зачем такого болезного сюда забросли?

- Так уж вышло, что больше некого было. Дали только напутствие – пей на здоровье. А там либо печень отвалится, либо почки, либо сумеешь всё-таки спастись. Если алкашом, конечно, к моменту завершения «реабилитации» не станешь.

Светлый подвигал желваками, пошевелил бровями, прикусил ус. Посмотрел на заставу, откуда с шумом и лязганьем оружия разворачивали очередной купеческий обоз.

- Что ты весь рассыпаешься в труху, это я понял. Но отрава-то Змея, которая на тебя не подействовала, тут при чём?

- Реагенты, которыми меня напичкали, и которые время от времени нужно расщеплять алкоголем, нейтрализовали до кучи и яд этого Змея. И другой, что пёр по воздуху, - черноризец махнул рукой в сторону города.

- Так ты, выходит, богам либо кум, либо сват. Не иначе. А имя у тебя есть? Настоящее. Сильно сомневаюсь, что это вот ромейское – на самом деле твоё.

- Лёхой все звали. Алексеем, значит.

- А второе?

- Фамилия, что ли? И откуда ты, ваше благородие, всё-то о нас знаешь?

- Не твоего ума дело.

- От Храбра? Который прибыл сюда, как я, а потом вдруг стал твоим человеком?

- Догадливый.

- Чем удалось его на свою сторону переманить?

- Узнаешь в своё время. На вопрос отвечай. Фамилия?

- Недобой.

Святослав неверяще глянул на «монаха». И в глазах его вдруг разлилось веселье.

- Как? – прыснул он.

- Недобой, - ухмыльнувшись, повторил Никодим.

Князь расхохотался гулко, раскатисто, заразительно. И вполне искренне. Даже хлопнул нового знакомца по плечу. Охрана внизу зашушукалась: видать, в таком настроении видели самодержца впервые за долгое время. Отсмеявшись, Светлый вытер выступившие слёзы.

- Слушай, и ты ещё сомневаешься, что на тебя боги указали? И удивляешься, что тебя никакая хрень не берёт? И не возьмёт! Никогда. Быть тебе счастливым, богатым и жить ещё… А ящер его знает. Коль обратно вернёшься, сколько это будет? Пару тысяч лет?

- Чуть меньше, конечно. Но уж если ты мне так искренне желаешь, то от лишней сотни-другой годков отказываться не стану.

- Ну, и добро, - еще раз хлопнул князь капитана по плечу. – А теперь к делу. Тем более, что мне для него именно такой живучий надобен. И такой, чтобы не из своих. Мне тут с ними ещё предстоит разгребать: кто верен остался, а кто в лютую годину переметнулся.

Светлый походил по пригорку, постучал узловатым кулаком по узловатой добовой коре. Почесал лоб.

- Давай, уже, твоё благородие, выкладывай. Меня, знаешь, удивить трудно…

- Мелкого своего отсюда увози скорее, - выдохнул Светлый. – Прямо сейчас.

- Чего? Я думал, ты сейчас о государственных делах говорить начнёшь. Тайных да важных. А ты, на тебе: мелкого увози…

- Он мой сын.

Алексей хотел пожурить князя ещё как минимум в паре фраз и тройке оборотов, но все они мгновенно ссыпались с языка.

- Удивил, - после паузы, затянувшейся изрядно дольше, чем того позволили бы любые правила этикета, наконец, сумел произнести черноризец.

- Так, давай только без этих вот идиотских вопросов, как это получилось. Как дети получаются, поди, знаешь. И как молодая кровь в безмозглом теле при виде красивой девки может взбурлить, тоже, думаю, понимаешь. Так вышло. И весь сказ. Молодку с пузом со двора отправили куда подальше. Да и… забыл уж давно. Пока Хром не вернулся. К ней когда-то приставленный. Тайно. Ну, там… мало ли что. Контролировать, словом.

Помолчали.

- Слушай, так те разбойники в начале этой нашей саги, может, шли мелкого порешить? Искали-то они ведь именно Хрома.

- Нет. Вряд ли. Хотя… Да кто их к ящеру разберёт? По крайней мере, не думаю. Ведь когда Хром за эту ниточку дёрнул, клубок же вот в эту сторону размотался, - кивнул князь в сторону изувеченного Киева.

- Но процесс принятия решения - быть или не быть заговору – княгиня Ольга могла и ускорить. Когда ей вдруг донесли, что в стольный град вернулся старый калека с подопечным, годами очень подходящим на ошибку молодости Светлого.

- Ты ври да не завирайся!

- Понял. Кол и прочие репрессии. Молчу.

- Почаще бы. Словом, жизнь мальчишки нихрена тут не стоит. Да и… не наследник он. Как княгиня решила, узнав, что в городе ещё один мой отпрыск появился. Да ещё и старший… Я не желаю, имея под боком такую занозу для моей матери, снова подвергать стол опасности. Вот перевезу его в другое место, подальше от Киева, тогда, может, и вернёмся к этой теме. Не знаю. Не решил ещё. А что решил, и решил крепко, что его тут быть не должно. Сегодня же. Понял?

- Куда ж я его? Опять в это Овнище?

- Не моя справа. Для его же безопасности лучше мне того не знать. Понял? Снимайтесь прямо сейчас и дуйте к Хрому. Они там с Молчаном где-то у в лесах трутся. Ратиборычу, кстати, тоже ни гу-гу. Уяснил? С одноруким сами разберётесь. Да, и ещё. Захватите с собой вашего толстого. Котлом, кажется, кличут. Ему один бес в ту сторону ехать, к своим.

- Ох ты! Живой что ли?

- Тоже, видать, бога в пятку поцеловал. В полоне княгини нашёлся. Как пошло ночью в хоромах веселье с ножами из-под полы, так его чуть ли не первым и скрутили.

- Что ж не убили?

- Не сопротивлялся.

- Даааа?

- В амбаре каком-то сей воин на девке храпел.

20. Удар из прошлого

Очередной привал устроили у реки. Противоположный берег падал в нее крутым обрывом. А на этом опасность представляли собой разве что плаксиво нахохлившиеся над водой ивы. Хотя плевок этого дерева, плюхнувшийся на неосторожную голову, смертельной угрозы, конечно, не являл. Хром сидел на поваленном стволе в трех шагах от воды. Перед ним рассыпало черные прогоревшие угли остывшее кострище. С другой стороны по такой же завалинке растекся по своему обыкновению Перстень. Выстиранную в речке рубаху разложил тут же, возле себя. Однорукий, в отличие от белозерца, без дела не валялся, правил саблю. Точильным камнем он по ней уже прошелся, сейчас натирал промасляной тряпицей. Время от времени косясь на диких уток, копошащихся в прибрежных камышах. С утра Ромей уже подстрелил парочку, но, видать, у пернатых память была очень коротка.

- Сидим здесь уже несколько дней, – не особенно довольно проворчал Хром.

- Можешь пересесть. А мы дождёмся слова Светлого. Наш вестовой уже должен был добраться до Киева. Вряд ли князь затянет с ответом.

В лагере послышались кашляющие крики боярина Молчана. Вот уж кто не мог усидеть на месте, давясь бездействием, как костью в горле. Его ор привлек внимание и Перстня, с сонной ленцой повернувшего голову в ту сторону.

- Хотя пока ждём, его боярская светлость того и гляди всех скоро резать начнет направо и налево, - привычно почесав грудь, выдавил белозерец. - Ты, думаю, первым под его нож пойдешь.

- Была возможность. Не зарезал.

- Ну, так... Когда тебя ночью поднимают с ложа и объявляют, что к лагерю подошла белозерская рать, ножом сильно не навоюешь.

- Что странно, он и Фрола не порешил, - Хром отложил тряпицу в сторону, осмотрел клинок. - Хотя уж за него-то, повязанного и к ногам брошенного, точно никто б не заступился.

- Да как - никто, - для разнообразия поскреб бороду воевода. - Светлый мог бы спросить. Как вышло так, что самого высокородного из заговорщиков по-тихому порешили и даже переброситься парой слов не дали? Звучало бы странно.

Однорукий скосил взгляд в сторону лагеря. Белозерцы, конечно, разбили своё становище в стороне от киевлян. Но никакой вражды меж ними было не видать. Да и решительно мерящий лагерь Молчан Ратиборыч обрушивал свой гнев на тех и других одинаково, без особого разбора. Вот сейчас тыкал в нос одному из белозерцев конской подпругой, распекая то ли за хреновую кожу, то ли за ржу на застежке.

- Как он, кстати? – помолчав, как будто нехотя проронил Перстень.

- Твой голова? Божится, что всё рассказал.

- Спрашивали хорошо?

- Да там особо и не потребовалось. Лучину к бороде поднесли – тут же всё выложил.

- И ничего сверх того, что Ромей выпытал?

- А тебе мало? - звонко взвизгнув, сабля вошла в ножны.

- Да нет. Вестей, конечно, по макушку. В чём-чём, а в этом дерьме недостатка нет.

Черный конь остановился в двух шагах от них. Степняк слетел с него одним неуловимым кошачьим движением. Уздечку привязал к суку, торчащему из поваленного ствола, на котором переминался Хром. Коняга тут же шагнула к воде, но привязь подойти к кромке реки не позволила. Подсел Ромей, перешагнув через золу кострища, к Перстню. Быстро зашептал что-то ему на ухо.

- Ты уж, государь мой тысяцкий, не вели казнить, - выдавил Перстень вроде бы и растеряно, но даже в растерянности этой все равно сквозила извечная его издевка. - Но стены стольного града и впрямь оказались не такими уж надежными, как нам всем виделось. Для отрока твоего, я имею в виду.

Хром поневоле снова цапнул саблю.

- Что? - выдохнул он.

- Да ничего такого, что можно было бы решить с помощью меча. Охолони. Он - здесь.

- Что?!

- Вон в той рощице дожидается, - кивнул Перстень куда-то за спину Хрому. - Наш белозерский разъезд на них наткнулся.

- На них?

- Ага. Паренек твой, а с ним мой Котел. И ... кто бы ты думал там третий? А? Церковник. Никодим. Интересно получается, да? Вишь, как всё лихо закрутилось. А ты хотел меня убедить, что вестей больше нет.

Степняк поднялся на ноги и встал возле воеводы, ожидая распоряжений.

- Что навис? - бросил на него деланно недовольный взгляд Перстень, снимая со ствола не просохшую еще рубаху и с трудом натягивая мокрую ткань. - Давай, веди.

ХХХ

- Это что ж получается, подмоги не будет?

Молчан обвёл всех собравшихся в его шатре ошарашенным взглядом. Никодим развёл руками. Мол, что есть, то есть. Перстень, развалившийся на лавке, хмуро прикрыл глаза. Яков как обычно хлопал глазами. Хром хотел было сложить руки на груди, да вдруг вспомнил, что уже давненько делать так не может.

- Тебя только это интересует? – выдохнул он.

- Да. Язви твои потроха, да! Кто теперь остановит эту морскую шайку?! Получается, мы тут ждали подмоги от княжьей дружины, а теперь выходит, никто не придёт.

- Выходит, так.

Теперь настал черёд Никодима обвести компанию ничего не понимающим взглядом.

- Что я упустил? Светлый меня отправил сюда передать из рук в руки вашего малолетнего витязя.

- Многовато в последнее время чести всяким безродным собакам, - не мог не прохрипеть боярин, угрюмо теребя бороду.

Черноризец поймал взгляд Хрома, едва заметно кивнул: всё, мол, понимаю, острить на этот счёт не стану. Во избежание. Вслух же сказал другое:

- А с чего это вы вдруг ждали пополнения? Мне-то казалось, дело разрешилось. Не сказать, конечно, что благополучно, но уж самая большая задница, что могла случиться, случилась.

- Случиться-то она случилась, - кивнул со своего лежбища Перстень. – Да вот выяснилось, что пожаловала она к нам не одна.

- Фрол Силыч? – быстро догадался «ромей».

- Он самый. Выяснилось, что знает он немного больше, чем мы могли подумать.

В шатре повисла тягучая тишина.

- И? – нетерпеливо прервал её Никодим.

- Губу подбери, - прохрипел второй из братьев Ратиборовичей. – С чего мы должны заморским вражинам державные тайны раскрывать?

- Кто ты, боярин, такой, чтобы за Светлого решать? Тот почему-то раскрыл. Доверился.

- Ага. И стольного града лишился.

- А может и ещё одного, пока мы тут глотки рвём, - вдруг подобравшись, бахнул по столу кулаком Перстень. Все мигом обернулись на него. – Моего града!

Боярин насупился, проворчал что-то себе в бороду, шагнул к столу и щедро бухнул в кубок вина из кувшина.

- Говори, - кивнул Никодим Перстню.

- Когда-нибудь слышал такое имя – Синèус?

- Аналитик, хм, то есть, отрок мой учёный, может, слыхал. Я – нет. Так что?

Взгляды испытующе скрестились на Якове. Прямо как комиссия на выпускном экзамене.

- Князь, посаженый на белозерский стол самим Рюриком, - порывшись в памяти, вспомнил он. - И там же, в Белоозере, представший перед предками.

- А нынче выясняется, что нашелся в землях нордов неожиданный потомок рода Синеуса, - прервал недолгий экскурс по княжьему фамильному древу Перстень. - Который чтит пращура так крепко, что вознамерился вернуть себе его вотчину. То есть, Белое Озеро. И собрал он для того полтысячи мечей.

- Какие такие семейные хроники взялись у викингов? - состроил кислую мину Молчан. - Эти разбойники читать-то умеют дай бог один из тысячи. Да и этот один - трал, угнанный ими в рабство. Какого такого Синеуса они вдруг там на своих голых скалах вспомнили?

- В действительности доподлинно не известно, был ли на самом деле такой конунг, - кого хотел Яков успкоить этими словами – собравшихся воевод или себя самого, точно он сказать не мог. - "Sinehus" по-шведски означает "свой род". И кого там на самом деле отправил в Белоозеро князь Рюрик – воеводу своего, брата-свата или вовсе семью - не до конца ясно.

- А они, вишь ты, потомка сыскали, - хмыкнул в кубок Молчан. - По отцовской, язви её, линии.

- Полтысячи мечей? Жидковата дружина, чтобы целый город на копье взять. А после - еще и удержать, - вопросительно вскинул брови Никодим. Глядя опять исключительно на Хрома.

- Именно. Но расчет у господ заговорщиков оказался верным. Пока Ольга режется с сыном за власть в Киеве, а наместник Белоозера «случайно» увёл из города всю рать, взять его можно и меньшими силами. Мы-то думали, коль князь победит, тут же отрядит полк нам на выручку. А теперь выходит…

- А теперь выходит, что все города на полночи отложиться от нас могут, - прохрипел Молчан. - Новгородские купчины давно уж хотели. Неспроста ведь этих псов через свои границы пустили. Теперь заручится этот хренов синеусов пащенок поддержкой Ладоги до Новгорода – и здравствуй, новая война. Со своими.

- Где они сейчас? – вид у Никодима был такой, словно ему и в самом деле было не всё равно.

- Должны уже миновать Онего. А значит, сейчас идут вверх по Мегре. Это их, конечно, займет на какое-то время. Ещё больше его отнимет волок. Но как только они спустят драккары на Иводу – догнать их посуху нам будет почти невозможно. Сейчас ли мы двинемся к Белоозеру, или попытаемся следовать за ними по берегу, они прибудут на место раньше нас. А бросаться на стены, которые держит пять сотен нордов, тремя нашими сотнями – что ежа голым задом давить.

- Тогда остается одно – перехватить их на волоке.

Никодим ещё раз обвёл всех тяжёлым взглядом, будто ждал, что у кого-то найдётся, что ему возразить.

- Ясно, - коротко бросил Молчан.

И стремительной поступью вышел из шатра. Снаружи зарокотал его голос, отдающий приказы. Судя по тому, что в споры и проклятия пускаться он не стал, боярин пришёл к такому же выводу.

Перстень почесал за ухом.

- Фрол, я так понимаю, больше нам ни к чему.

Хром упрямо покачал головой.

- Пригодится.

ХХХ

- Тяжеленная бандура. Что там? Камни? На этот ваш «газ» по весу точно не тянет.

- Газ, знаешь ли, штука неразборчивая, - хмыкнул Никодим. - Кишки вывернет и нашим, и вашим. А это – более тонкая в работе вещица.

Они пёрли чёрный сундук на холм. Вокруг вповалку спали вои и артельщики, которым в предельно сжатые сроки предстояло соорудить тут из хутора нечто, похожее на огороженную заставу. Днём стучали топоры. Ночью – как сейчас – прогорали костры, булькали котлы да разносился над берегом многоголосый храп.

Луна то заныривала в тучи на небе, то плескалась в тёмных речных волнах.

- Получается, только ты знаешь, как это открыть?

- Ага, - прокряхтел «ромей».

- А если с тобой что случится? Как его открыть? Чё-то ни одной щёлочки не видать.

- Да что со мной случится? Вон, крепость Клина брал. Палаты Светлого брал. Жив вроде.

- Ну, знаешь, завтра я б на это точно не очень рассчитывал, - хохотнуло в ответ. - Все тут ляжем.

- Не боись, не дам загнуться, - хохмы хохмами, но этот допрос стал Никодима настораживать.

Да, не случайно он именно его попросил помочь затащить неподъёмную бандуру на самый верх. Доверял. Но на все сто он не доверял даже сам себе. А не то, что аборигенам. Вот почему не обмолвился об одной мелочи. О том, что Яков тоже в случае необходимости может вскрыть этот гроб. И воспользоваться им.

Собственно, аналитик по историческим делам и сам-то об этом не догадывался.

- Давай вот здесь, у стены поставим, - прокряхтел Никодим.

- Да нет, здесь же стрелы хранятся. И прочее такое же барахло. Пойдёт веселье, будут все сюда шлындать, начнут запинаться. Раз запнутся, два запнутся. А во время дела все ж на взводе. Вот и выкинут этот твой ларь драгоценный к хренам. В реку, например.

- И куда тогда предлагаешь?

- Да вон ящик стоит сколоченный. С дужками! Это ж на него ещё и замок повешать можно. Вот туда и кинем.

Луна по-прежнему полоскала свои бока то в тучах, то в реке. У костров стоял приглушённый гомон голосов. Уже не такой активный. Где-то внизу заржала лошадь. Хозяева хутора грузили пожитки по телегам и желали всего хорошего этому месту. Никодим их не осуждал. Кому захочется остаться, точно зная, что скоро здесь всё пойдёт прахом и трухой? Только самые смелые. Или безумные. Ну, или просто те, кому очень сильно не всё равно.

- Куда сейчас?

- Да ключ схороню, - кивнул Никодим на железную закорючку в руке. Роль Буратино ему ещё играть не доводилось. - Чтобы никто лишний точно не вскрыл.

Трепаться о том, что ключ этот он планировал отдать Якову, говорить тоже не стал. На всякий случай.

- Добро. Я тогда на совет. Опять Молчану неймётся. Мне, по чести-то говоря, сказано тебя притащить хоть бы и силком…

- Уж не сомневаюсь.

- Чтобы в самый ответственный момент не слинял никуда.

- Стал бы тогда эту дуру доставать со дна реки, переть через полсвета, а потом пыжится волочить на эту верхотуру…

- Ну, да. Я тогда тебя вон там обожду. У рва. Где частокол поставили.

- Да. Я скоро.

21. Тормунд Волчий След

Солнечное утро наполнило воздух чистой прозрачной свежестью. От реки веяло напоенным приятной влагой легким ветерком, и нахвататься его вдоволь, полной грудью никак не получалось. Он касался кожи мягкой прохладцей, настойчиво и неустанно теребил метелки густого приречного разнотравья. Шебуршал в листьях деревьев в ближайшей роще, озоровал в зарослях камышей и осоки, обступивших берега. Солнце давно уже поднялось над окоемом, и его набравшие полную силу золотые лучи искрящимся бисером рассыпались по гребешкам беспрестанно бегущих вдаль речных волн. Высоко в небе завела переливчатую песню о наступившем дне какая-то звонкая птаха.

Хром вздохнул, закрыл глаза и постарался отвлечься от назойливого наваждения.

Именно здесь всё началось.

Вон на том холме Ива набросился на своего сводного брата Кутьку.

В любом случае мир продолжал дышать идущей по нескончаемому кругу жизнью. Пусть и не всем она сулила добрый день.

- Может, не успели?

Молчан стоял рядом и терпения у него за дни их броска к волоку не прибавилось. Бороду он теперь теребил беспрестанно, а рукоять меча стала излюбленным местом пребывания судорожно стиснутого кулака.

Они стояли на взгорке. Прямо под ними берег обрывался вниз отвесным склоном. Чуть праворуч плавным изгибом переходил в более пологий спуск. Именно там сейчас стучали плотницкие топоры, а здорово успевшее пропотеть на солнцепеке мужичьё спускало к воде брёвна. В трудно поддающемся исчеслению количестве.

- Ты, боярин, коли и дальше так топать будешь по краю обрыва, боюсь, не сдюжит землица нагрузки, обрушится вниз. А я сегодня умывался уж, мне в реку кувыркаться теперь без надобности, - Перстень сидел на траве, уютно укрывшись от палящего солнца в тени хаты.

- Нас и без того почти вдвое меньше, на кой ляд было людей заставлять бревна эти ворочать? Чтобы потом мечи поднять уже не в силах были?

Хром щурился вдаль, время от времени прикрывая глаза от солнца увечной рукой. Второй, здоровой, опирался на воткнутый острым концом в землю каплевидный червонный дружинный щит. Вчера он успел его не только приспособить хитрыми креплениями специально под свой обрубок, но даже приладил почти полусаженную ременную петлю – надевать на шею, коль совсем не сможет держать. А с укороченной конечностью такое могло случиться в любой момент.

- А ты бы хотел, чтобы дозоры берсерков доложили, что волок еще не готов и возле него трутся какие-то оружные люди? Чтобы их воинство пристало к берегу в версте отсюда и посуху пришло выяснить, что за неожиданность такая их здесь поджидает? Тогда, боюсь, ратникам нашим и впрямь не долго придется мечами махать.

- Да под корень весь хутор этот вырезать! Ишь, удумали чего – викингам волок устраивать. Шишку лешего им в глотку!

- То-то они обрадовались, когда узнали, кого им встречать надо было, - хмыкнул из своего тенька Перстень. – Пожитки похватали – и бывайте здоровы, счастливо оставаться. Сразу видать - страсть как на живых нордов хотели посмотреть. Была у меня, конечно, мыслишка подбросить им на дорожку подарочек – Фрола свет Силыча. То-то бы они поспрашивали у наместника, как это он, уговариваясь с ними о волоке, позабыл упомянуть, что волочить не струги купеческие надо будет, а драккары.

- Домишки жаль, - сказал вдруг Хром. – Построились люди, жизнь какую-никакую наладили. Волок вон приспособили.

- А я так понял, что животы им помилее домишек будут, - пожал плечами воевода. – Когда они весь скарб сгребли и деру дали, по хаткам особо не горевали. Да и волок вряд ли куда денется. Мы в Белоозере хозяевами останемся, али норманны бошки нам поотшибают – и тем, и другим без волока тут никак не обойтись. Вернутся. Отстроятся.

- Что Ромей? Так и не нашёл Никодима?

- Как в воду канул… И это – в ночь перед битвой. Ох, не нравится мне эта сраная неожиданность. Ох, не к добру.

- А ну, тихо! Раскудахтались, - оборвал их вдруг ставший деловитым и удивительно спокойным голос Молчана Ратиборыча. – Дождались голубчиков.

Гомон на берегу тоже стих. Все взоры были устремлены на речной рукав, который за пару-тройку верст от занятого ими опустевшего хуторка делал изрядный изгиб. Оттуда один за другим начали показываться паруса. Много. Вертикальные полосы, морды драконов на носах да щиты по бортам могли говорить лишь об одном – они не ошиблись в рассчётах, бросившись на этот волок.

ХХХ

Кутька никогда норманнов не видал, а о лодьях их слыхивал разве только в стариковских байках. И слыхивал по большей части такое, что узреть их вблизи желания не возникало совсем.

И все же шли они красиво. Не удивительно, что струги их частенько звали драконами. Хищные морды свирепо вспенивали перед собою волны. Казалось, что это и впрямь несется над рекой сказочный змей, деловито взмахивая крыльями-веслами и едва в своем полете касаясь брюхом воды. И змеев таких правило в их сторону никак не менее двух десятков.

Пять с небольшим десятков охотников они набрали по дороге сюда, бросив клич по окрестным весям. Конечно, желающих сложить головы нашлось не много. Большая часть местных о таком граде, как Киев, слыхом никогда не слыхивала. И лезть в заваруху из-за интересов какого-то тамошнего князя не думала. Но боярское серебро выглядело вполне доброй платой за то, чтобы отстояться за спинами дружинников. Ничего сверх этого наскоро сбитое ополчение делать не собиралось. Пусть и никто не признавался в том открыто.

Да и самого Кутьки тут тоже не должно было быть.

Его не обрадовало, когда Хром вместо того, чтобы держать его неотлучно при себе, вдруг распорядился проваливать до дома.

Кутька, конечно, спорил. Но долгим спор не вышел. Кто он такой, чтобы перед битвой отвлекать воевод какими-то личными обидами? Ушёл. Но не так далеко, как приказал Хром. И при первой же возможности примкнул к тому, кому доверял теперь побольше многих. Котёл принял его в своё ополчение, лишь деловито кивнув. Обещал держать язык за зубами и однорукому ничего не говорить. До поры.

- Ладно, - здоровяк смачно плюнул под ноги. – Боги не дурни, сами придумали, сами и распутают. Хотя, конечно, народу тут сегодня собралось жуть как дохрена. Не будем заставлять их ждать! – громыхнул его голос над нахохлившимися от осознания предстоящего дела ополченцами. – Еще раз проверить оружие! Ива, на мокрой тетиве можешь портки свои сушить, а не на нордов идти.

- Учи ученого, - проворчало в ответ.

Кутька очень удивился, когда случайно столкнулся среди охотников со своим сводным братцем. Правда, тот, завидев не особо любимого родственничка, и вовсе едва не отбил челюстью колени.

И тот, и другой сделали вид, будто знать не знают один другого.

Критически осмотревшись вокруг, Котёл вырвал плотницкий топор из-за пояса веснушчатого паренька. Тот свои густые вихры стянул тесемкой, а в руках держал сулицу. Еще две торчали у ног из земли.

- Ежели у кого-то топор по топорищу елозит, что баба на сеновале, лучше прямо сейчас сами себе ноги оттяпайте, - для наглядности он бухнул отобранным орудием в борт телеги. Когда вырвал обратно, железяка неохотно повисла на древке. – Ежели у тебя, парень, и щит сработан так же лихо, лично я лучше к нордам перейду.

Рыжий насупился, подобрал разобранный топор и поспешил к одному из возов, у которого раздавался стук и лязг походной кузни.

Котел, конечно, назначению в воеводы лапотной рати не особенно возрадовался. Но его цветастым мнением мало кто интересовался. Тем более, и сам он понимал: от раны оправиться еще не успел, и для своих в строю будет только обузой. Под его начало угодило пять десятков ополченцев да примерно двадцать способных держать оружие дружинников Клина Ратиборыча.

Котел еще раз проверил, как ладно выходит из ножен меч. Нащупал накрепко примотанные сзади к ремню ножны с широким кинжалом. Взял с повозки полукруглый шлем с прорезями для глаз и закрывавшей шею, часть плеч и даже лицо бармицей. Потряс его, словно ожидал, что проволочные сочленения лопнут, и вся эта кольчужная сеть брякнется на землю. Напоследок примерился к щиту. Тяжелому, овальному, со здоровенным железным умбоном посредине.

Лишь после этого недовольно зыркнул на Кутьку. Тот, опомнившись, принялся проверять свои пожитки. От той, что только что проверил на готовность Котел, его сброя мало чем отличалась. Разве что куда более скромными размерами да меньшим весом. Ну, и меч ему не дали. Только секиру. И у неё топор по топорищу вроде как не елозил.

Порыв ветра принес запах реки и обрывки незнакомой речи. Драккары подплыли к берегу близко. Те, кто сейчас находился на волоке, должно быть, уже могли отличить отдельные лица викингов. Ополченческая же рать находилась чуть в стороне, за небольшим притоком, который впадал в Мегру чуть ниже по течению. Эта речушка по весне разливалась так широко, что подбиралась почти до самого селища. Но сейчас, когда вода спала, она ничем не напоминала проточный ручей. Ее покрывала густая зелень тины, над ней постоянно звенело комарье, а где-то по берегам занудно брекекекали лягушки. Ещё вчера тот берег притока, где стояли ополченцы, с тем, где находилась деревушка, связывал шаткий рассохшийся мосток. Сегодня поутру Котел приказал его сковырнуть. А перед редкими рядами лапотной рати повелел выкатить обозные подводы, доверху набитые коробами да мешками с землёй.

Но больше всего ополченцев, само собой, радовала близость леса, куда в случае чего можно было запросто сквозануть.

- Если повезет, постоим тут чуток, да разойдемся по домам, - тихо, чтобы не услышал те, кого он перед схваткой должен был напутствовать бравыми речами, шепнул Котел Кутьке. - Они ж не знают точно, сколько нас здесь. Поймут, что опоздали, да и развернутся подобру-поздорову.

- А если не повезёт? – сглотнул Кутька тугой комок в пересохшем горле.

- Ну, тоже неплохо. Считай, самое интересное начнётся. Знай только крепче держись за свой топор. Надеюсь, ты его как след наточил? В любой заварухе главное – чтобы оружие не было тупым. Потому что если и вояка тупой, и оружие его – в тризне ему только роль покойника светит.

- Но ты ведь меня учил, что в бою главное - не растерять зря силы. А для этого лучше иметь под рукой какую-нибудь пляжку с водой…

- Молодец, запомнил. Так и есть. Но знаешь, для чего всё это: крепкий кулак, ровная одышка, чистая вода, острое лезвие? Всё это для одного – выжить. Ежели у тебя будет выбор, с головой нырнуть в дерьмо или остаться чистеньким пригожим мертвяком, я бы на твоем месте набрал в грудь побольше воздуху.

ХХХ

- Ну что, пойдем, - выдохнул в бороду боярин Молчан, спустившись с пригорка вместе с Хромом и Перстнем. – А то дождемся тут, что они всем скопом хлынут.

Он, не особо церемонясь, схватил за шиворот уже по привычке валявшегося у всех в ногах Фрола Силыча. И гордо потопал к берегу, волоча скулящего предателя по земле, как непослушную упирающуюся собаку. Хром с Перстнем двинули за ним.

Берег перед селищем волочной артели был сплошь завален бревнами. Непременным атрибутом волока. Именно на них ставили суда и перекатывали по суху. Через это «валежник» приходилось перешагивать, обходить или просто идти по лесинам. Все они были мокрыми, скользкими, и то и дело выворачивались под ногами.

Навстречу шли дружинники, полночи и всё утро нагромождавшие здесь все это безобразие. Роль свою они сыграли, и викинги, похоже, клюнули на вид мирно работающих на берегу артельщиков.

Впрочем, увидев, что работники вдруг прыснули с берега, а вместо них вперед выдвинулись люди, которых быть здесь не должно, норды все же призадумались. Понять это можно было по отрывистым командам, посыпавшимся по цепочке с корабля на корабль. Весла взметнулись вверх. Паруса тоже медленно начали подниматься. Лишь три драккара продолжили путь к берегу.

Пока носы ладей уткнуться в прибрежный ил, ждали напряженно. Молча. Даже Перстень на сей раз остался стоять на ногах. Хотя бревен, на которых можно развалиться, было более, чем достаточно.

Поднимая тучи брызг, гости начали спрыгивать в воду. Не все надели шлемы. Десяток человек остались на берегу. Топоры и мечи вынули из ножен, щиты подняли на сгибах локтей. Остальные пятеро двинулись навстречу парламентёрам. Впереди вышагивала целая гора. Холодные серые глаза под угрюмо сдвинутыми косматыми бровями, светлые волосы, давным-давно перебитый нос и недобро брякающая о кольчугу чем-то вплетенным в нее коса, которой заканчивалась борода.

Подойдя к ним на расстояние в десяток шагов, глыба поставила одну ногу, обутую в очень недешевые сапоги, на бревно.

- Тормунд Волчий След, - рыкнул он. И викинги, сошедшие вслед за ним на берег, как по команде вдруг взвыли и застучали оружием о щиты.

- И что же такой известный воин со столь многочисленной дружиной забыл в краях, которые находятся под рукой киевского князя? – никогда еще Хром не видывал Молчана Ратиборыча таким спокойным и рассудительным.

- Я привык знать имена людей, с кем разговариваю.

- Твоё право. Я – ближник Светлого князя, боярин Молчан Ратиборович. Двое воинов со мной – киевский тысяцкий Хром и воевода белозерской рати Перстень. Ну, бывшего, - это слово Молчан подчеркнул особо, - наместника града Белоозеро ты, должно быть, знаешь.

При последних словах боярин, будто представлял собачонку, дёрнул стоящего на коленях Фрола Силыча за шиворот. Тот жалостливо заскулил и поднял на Тормунда расквашенное лицо. Которое, если честно, узнать можно было, разве что сильно приглядевшись.

- Прости, конечно, за такое соромное зрелище, - продолжил ближник. – Но этот человек и так не жилец. Так что колу, который для него уже заточили, до его красоты дела нет.

По глазам норда можно было угадать совершенно точно – из всех представленных ему сейчас людей он ожидал увидеть разве что Фрола. Да и то не в таком, конечно, собачьем виде.

- Это очень хорошо, что мы сразу выяснили, кто есть кто, - не затыкался Молчан. – Теперь, думается мне, ты, Волчий След, понял, насколько Светлый киевский князь осведомлён о цели твоего похода. И не стоит, наверное, сотрясать воздух словами о том, насколько он остался недоволен этой вашей затеей. Поэтому послал меня во главе киевской и белозерской ратей, – он мотнул головой в сторону Хрома и Перстня, - дабы честным путем встретить тебя да выспросить о том, что ты теперь собираешься делать.

Четверо дикарей, стоявших позади ярла, проклокотали что-то совсем не дружелюбное. Двое их них были в кольчужных рубахах ниже колен. Один - в кожаной броне с железными бляхами. Последний – в замызганной холщовой безрукавке, не скрывавшей ни широкую волосатую грудь, ни толстенные, увитые стальными и серебряными браслетами ручищи. Видно было, что не один год ходят в походы. И к слову их принято прислушиваться. Под бородой Тормунда после этого замечания угрюмо забегали желваки. Рот скривился так зло, что разве только слюна не потекла из уголка.

- Попробуй. Нас. Останови, - хрипло и отрывисто пролаял он.

Перстень и представить себе не мог, что лицо боярина может скривиться так удачно, что гримасу эту можно даже принять за улыбку.

- Именно за этим мы сюда и прибыли, - сквозь оскал холодно просипел боярин. - Но я ведь не о том спрашиваю. Что вы теперь будете делать – вот что мне интересно.

Молчан Ратиборыч выдержал паузу.

- Выбор у вас не так чтобы богатый, - он принялся загибать пальцы. – Вы – высаживаетесь, мы – встречаем. Сразу скажу, пленные нам ни к чему. Или вот ещё. Вы отплываете отсюда и пробуете высадится ниже или выше. Но – куда? Волок только здесь. А там придется бросить корабли да идти пехом по лесам. Далеко уйдёте, как думаешь? И много ли выставишь охороны у драккаров? Нам-то ведь корабли тоже могут сгодиться.

Молчан помолчал еще. Больше никто из гостей не пробовал рычать, плеваться и воинственно греметь железом.

- Можете, конечно, развернуться…

- Этого не будет, - тут же оборвал его мысль Тормунд.

Повисшую тишину нарушал только шелест камышей, плеск волн да постукивание бортов причаливших к берегу драккаров.

- Что ж, пусть будет так, - померявшись какое-то время с нордом взглядами, уступил в конце концов боярин. Он повернулся к викингам в полоборота и пролаял, обращаясь к застывшим сзади вымышленным полкам:

- Луки к бою! Без моего слова не стрелять!

И повернулся обратно лицом к Тормунду. Тот стоял всё так же неподвижно, но опять-таки его выдали глаза. Не сказать, что они растерянно забегали. Но по тому, как норд зыркал ими по сторонам, косясь то в одну, то в другую стороны, угадывалась растерянность.

- Моё последнее слово, - холодно бросил Молчан. – Вы можете без опаски возвратится на свои лодьи, в спину вам никто гостинец не пошлет. А там – дело за вами.

- Викинг не уходит с поля боя без добычи, - гордо прогремел Тормунд. Его слова поддержали нестройными голосами стоящие за спиной воины. Но все остальные уловили в них не гордый клич, а что-то вроде намека. Норд стал торговаться.

- Понимаю, - выдержав очередную неловкую паузу, кивнул боярин. – Но у меня под началом не воз с серебром, а воинская рать. Правда, Светлый киевский князь ценит добрых воинов. И не любит без нужды проливать кровь. Ни свою, ни чужую. А потому вот тебе его слово – бери своих людей, иди на Новый град и возьми с тамошних толстосумов дань такую, какую посчитаешь нужной.

Молчан Ратиборыч снова полмолчал, будто давая возможность нордам переварить услышанное.

– Князь не привечает предателей и отступников. А ладожане с новгородцами, пропустив вас сюда, иначе как предателями быть не могут. Обери их хоть до нитки, - тут он понизил голос и добавил заговорщически, - тем, более, что большую часть тамошней дружины Светлый призвал под свои знамёна.

Тормунд какое-то время побуравил их холодным решительным взглядом. Медленно, словно стараясь, чтобы все запомнили каждое его движение, убрал ногу с бревна. Неспешно развернулся к своим, взвизгнул выдернутым из ножен мечом и воздел оружие над головой.

- Идем на Альдейгьюборг! – проревел Тормунд.

Ответом ему послужили не особенно дружные, стройные и воодушевленные крики его рати. Но это - пока. Когда Волчий След поведает им, как ему удалось избавить их от встречи с более могучей ратью, да так, что теперь им и на волоке корячится не нужно, и с Новгорода содрать столько, сколько влезет в драккары, настоение его соратников наверняка поправится.

Пока Тормунд шел обратно к берегу, Хром угрюмо улыбался вслед уходящим викингам. Перстень вовсе развернулся и пошагал по куче наваленных по берегу брёвен обратно. И только Мочан продолжал играть отведенную ему роль, гордо выпятив вперед пузо и сурово держа руку на рукояти меча.

Только один человек отбытию нордов не обрадовался. Сквозь струпья засохшей крови он неверяще смотрел, как вдвое более сильное воинство, поджав хвост, разворачивается перед горсткой отчаянных самоубийц. Фрол Силыч прекрасно понимал, что с каждым взмахом вёсел отчаливающих драккаров жизнь его стремительно приближается к концу. И конец этот будет скорее всего ужасен. На него, как уже на что-то несуществующее, даже перестали обращать внимание.

- Их всего три сотни! – разнесся над берегом полный отчаяния вопль белозерского посадника.

Для пущей наглядности он даже воздел вверх руку, оттопырив на ней три пальца.

- Три сотни! Нет никакой рати!

Его голос несся над речным простором как похоронный плач над пустым капищем.

Слышали его все.

В следующий миг Молчан Ратиборыч, рванув из ножен меч, за рукоять которого гордо держался всё это время, коротко взмахнул им – и отточенная сталь оборвала жизнь посадника.

Но нордские корабли уже правили к берегу. Теперь – все.

22. Битва у Мегры

- Вот же выродок, - сплюнул под ноги Котел. – Надо было раньше срубить ему башку, да одну ее и притащить.

Молчан отступал спиной вперед, не отрывая взгляда от возвращающихся драккаров. Хром червонным щитом закрывал их обоих от начавших сыпать с реки стрел. Отступать по наваленным по берегу бревнам им, конечно, было не особо удобно. Но с другой стороны, и нордам придется идти в атаку по этим же навалам. А эта заминка сделает их неплохими мишенями.

- Возы, - перекрывая растерянный гомон ополченцев, проревел Котел. – Возы – на бок. Колёсами – наружу. Быстро!

Его рёв если и не привел пестрое воинство в боевое состояние, то хотя бы сорвал с него оцепенение. Мужички бросились к телегам.

- Чего застыл?! – привычно гаркнул на Кутьку пробегавший мимо Ива. – Давай, хватайся, тоже мне дружинник нашелся! Шлем он нацепил, тоже мне.

Кутька сбросил оцепенение, покосился на Котла, который теперь не обращал на него ровным счетом никакого внимания, и кинулся на помощь кряхтевшим под весом особо тяжелого воза охотникам. Щит он перевесил, как и учил белозерец, за спину. Топор заткнул за пояс. Чтобы ничего не мешалось под руками, но и не потерялось в суматохе. Затылок с непривычки то и дело бился при каждом неосторожном движении о железную оковку щита. Свисавшая с шелома длинная бармица очень быстро утомила тем, что постоянно сбивала равновесие.

Перевернув четвертый воз, Кутька почувствовал, что силы его не так безграничны, как представлялось в детстве. Когда слышал от стариков байки про великие битвы и далеких героев. Остановившись, он перевел дух, снял шлем, вытер лоб и глянул туда, где в берег утыкались страховидными носами новые и новые драккары.

Первая сотня, а то и две норманнов с диким воем бежали по пологому берегу. Если бы не навал из бревен, этот участок они бы миновали в два прыжка. Или выстроились прямо у воды плечом к плечу, щитами вперед. И попробуй тогда сделай против них что-нибудь. А так им пришлось передвигаться нестройным порядком, и каждый из них старался не только не подставиться под засвистевшие стрелы, но и удержать при этом равновесие. Первые погибшие падали именно там, где и намечали их уложить русичи. Падали со стонами, хрипами и криками.

Один, со здоровенным щитом, раскрашенным красными и белыми полосами, от пары стрел за этим щитом укрылся. Стрелы так и остались торчать в нём. Еще одна чиркнула по краю, выбив крупную щепу, цвиркнула по шлему и упала куда-то в реку. А четвертая угодила прямо в глаз. Норд кулем свалился на спину, засучив ногами и сдвинув при этом бревна перед собой. Именно в этот момент по ним пробегала пара других викингов. Упали, не удержав равновесия, оба. Но один как-то ловко перекатился в сторону, взвился на ноги и, пригнувшись и выставив перед собой щит, побежал дальше. А другой – нет. Стрела угодила ему прямо в кожаный шлем, пробив и его, и голову.

Часть лучников стояла на крутом склоне, откуда не так давно за приближением нордов наблюдали Молчан с Хромом и Перстнем. Они хоронились от летящих с берега ответных подарков за высоким плетнем. Еще с вечера его угрепили с внутренней стороны толстыми бревнами. И пробить такой заслон стрелки Тормунда не могли. Зато русичи сверху гвоздили напирающего врага с пугающей точностью.

Вторая, и бόльшая, часть дружинников заняла позицию ниже. Именно в ее сторону устремилась вражья ватага. Киевляне с белозерцами значительно уступали численностью. А потому в открытом поле храбро встречать нордов, озверевших от работы лучников, понятно, не собирались. На брёвна, навалы и рогатины они разобрали почти все дома в хуторе. Кроме двух. Крепкую хату старосты, стоящую на взгорке, и вторую, которая нахохлилась у подножия этого же холма. Именно из них воеводы решили устроить на скорую руку крепостицы. Оградили их высоким тыном из брёвен разобранных хаток, да обнесли рвом. Так, чтобы обойти эти переходящие одну в другую укрепленные позиции было нельзя. И если бы норды взяли нижний домишко, то его защитники могли отойти в тот, что на круче. Оттуда, правда, пути к отступлению уже не было.

Да ещё крыши с этих двух хаток Молчан велел поснимать. Чтобы горящие балки не рухнули на головы защитников, когда викинги начнут сыпать подожжёнными стрелами.

Пока же стрелами засыпали атакующих. Сначала дружинники, те, что находились внизу, били по дуге. Спустя совсем небольшое время им пришлось садить прямо, почти в упор. Из тёмной наступающей массы отваливались и отскакивали как щепки под топором отдельные воины, раненные или убитые. Но остановить её лучники не могли. Особенно когда норды, числом около сотни, миновали заваленный лесинами берег и вышли на открытое место. Несколько десятков остались лежать. Ещё примерно столько же отползали, поодиночке или помогая друг другу, обратно к берегу. На них внимания никто уже не обращал.

Всё происходило гораздо, гораздо быстрее, чем Кутька мог себе представить.

- Ждать! – орал на замерших от невиданного доселе зрелища охотников Котел. – Стоим, смотрим. Нас никто не трогает, и мы внимания к себе не привлекаем! Рано! Бить только по моему слову!

- Этак они сначала дружину перережут, а потом за наши телеги возьмутся, - проворчал Ива. Свой лук он держал наготове, со стрелой на тетиве. Глаза его бегали растерянно по рядам нордской рати, словно боясь выцелить неверную мишень.

- Что, Ива, струхнул мальца? - больше для остальных, чем для братца Кутьки прорычал Котел. - Не родилась еще такая рать, чтобы русов могла спокойно перерезать. Если им сказали – стоять и держаться, стало быть, они и будут стоять и держаться. Главное, чтобы и вы не забыли - от вас то же самое требуется! А пока – ждем!

ХХХ

- Чего замерли, хряки обделанные?! – орал, метался и проклинал всех подряд вернувшийся из неудачной дипломатической вылазки Молчан. – Не давайте им спокойно высаживаться на берег! Бейте, бейте! Стрелы неча жалеть! Лучше пусть она торчит из колена норда, чем останется в колчане на твоем трупе! Давай! Давай!

Для обстрела берега Молчан, надо было отдать ему должное, отобрал лучших лучников из своей дружины. Было их не более трех десятков, но дело свое они знали. Яков хоть и не стремился приближаться к плетню, из-за которого били молчановы стрелки, но всё же пару раз ему пришлось увидеть всю монотонность их труда. Лучник пригибался за плетнем, накладывал стрелу на тетиву, резким движением натягивал лук, одним махом разгибался и, спустя краткий миг, отведенный на выцеливание, посылал тонкое оперенное древко вниз. После чего пригибался снова. И не зря. Шальные норманнские ответы не заставляли долго ждать. Отовсюду – из верхних венцов халупы, из бочек и корыт, что стояли по углам дома, загодя наполненные водой, из плетня, да, собственно, и из земли торчали вражьи стрелы. От их свиста и хищного шелеста волосы у «монашка» каждый раз начинали шевелиться, а хребет обдавало холодком.

В отличие от лучников. Никогда еще Яков не видел, чтобы одни люди убивали других так деловито и буднично. При этом не менее деловито реагируя на смертельную угрозу в свой адрес. Никак, то есть, не реагируя. Пару раз на глазах монашка стрела чуть не оцарапывала лицо дружинника, а тот спокойно продолжал слать вниз свои аргументы с железными наконечниками. Куда, в кого они попадали, да и попадали ли вообще, в общем вое, гвалте, стуке и звоне разобрать было нельзя.

Не все норды дожидались, когда корабль их не то что пристанет, а хотя бы подойдет к берегу. Те, что вооружены были полегче, срывали с бортов щиты и кидались в реку. Словно только для этого они сюда и приехали – умереть. Увидел эту картину Яков, когда один их дружинников без особых церемоний перетащил его к плетню, не сильно приветливо бросив при этом:

- Будешь стрелы подавать.

Словно поставив точку в его словах, в толстую балку, которой был изнутри укреплен плетень, с глухим стуком воткнулась стрела. Еще одна лихо свистнула чуть выше. Яков инстинктивно зажмурился и опустил голову вниз, по своему обыкновению хорошенько втянув ее в плечи. И лишь когда спустя пару мгновений снова открыл глаза, увидел, с чего это вдруг молчанов гридень притащил его себе на помощь. Из бедра дружинника торчала стрела. Навылет она не вышла, увязнув в мышцах и сухожилиях. Большую часть древка дружинник обломал. Чтобы не мешалось. И теперь возникало ощущение, будто в ногу ему впился идеально ровный сучок, заляпанный отпечатками окровавленных пальцев. По штанине на землю и в сапог стекала кровь.

- Всё-таки, Птаха, хорошего маху наши дали, оставив на берегу столько дерева! – крикнул один из лучников тому, что притащил сюда Якова. Собственно, между ними монашек сейчас и находился. – Они сейчас смекнут, что к чему, возьмут эти брёвна, да и вынесут ими все наши заборы. Что от кур только годятся защищать.

Ни слова о ране. Будто у этого Птахи не стрела сейчас из ноги топорщилась расщепленным обломком, а заноза.

- А ты не давай им эти бревна взять, - вдруг раздался почти над самым ухом надсадный сип Молчана. Видать, наоравшись, надсадил себе горло. А в творящемся здесь гвалте и не удивительно было, что этакий кабан подобрался к ним незаметно. – Один хрен до вечера никто из нас не доживет, - при этих словах Яшка чуть не взвыл. – Так что чем больше заберем с собой поганых, тем больше богов порадуем.

Очередная посланная снизу стрела выгадала именно тот момент, когда один из киевских лучников поднялся из-за укрытия. Выстрелить он не успел. Она угодила ему меж шеей и плечом.

- А! Твою мать! – крикнул дружинник, опрокидываясь на спину.

Почти тут же рухнул ещё один. Ему повезло меньше. Пущенная снизу стрела воткнулась в горло, прошила навылет шею, позвонки, череп и, звякнув изнутри о железо шлема, сбила его на землю. Надежный, казалось бы, шишак, теперь бесполезно покатился полукругом у ног. Бывший его хозяин упал на бок, судорожно хватаясь за горло. Но внимания на его тщетные потуги ухватится за утекающую сквозь пальцы жизнь, никто, кроме ошалевшего от ужаса Якова, уже не обращал.

- Ядрена вошь! - тут же вскинулся боярин. – Какого рожна расселись на одних и тех же местах?! Они, вон, уже выцеливать вас начали! Двигайтесь, перемещайтесь! Вы мне сегодня дольше нужны, чем на один бздох! Не всех еще гнид перебили! Сейчас, поди, на штурм, раздави их жопа, попрут!

Там, куда он тыкал пальцем, и вправду, как черная грозовая туча, наливалась силой из ручейков стекавшихся к ней отрядов большая нордская рать. И было викингов там так много, что Яшка обречённо посмотрел на импровизированные укрепления хаты под холмом. Где удара ожидала очень хлипкая цепь дружинников. Которая была самым многочисленным их отрядом. То, что вал норманнов сметет их с первой же попытки, даже не прибегая к помощи раскиданных под ногами брёвен, было очевидно. Безо всякой аналитики. А следом норды устремятся сюда, наверх. И три десятка оставшихся лучников их, конечно, не остановят тем более.

Очнулся от полных отчаяния мыслей он после того, как что-то тяжело ударило по голове. В первый миг подумал, что и его достала нордская стрела. Но потом понял: умирать он пока не собирается.

Его новый знакомец Птаха, морщась от боли, кивнул куда-то в сторону яшкиной макушки:

- Целее будешь. А Мере всё едино боле не пригодится.

Проследив за взглядом воина, Яков снова похолодел. Птаха напялил на него шелом только что убитого соратника. Кровь с внутренней стороны шлема, которая теперь бодро катилась у Яшки между лопаток, принадлежала бывшему владельцу. Но Птаха не дал толком осознать тонкокожему «ромею» весь вопиющий ужас ситуации:

- Я пустой, - прошипел он сквозь сжатые от боли зубы. - Стрелы - в хате. Тащи пару-тройку пучков. Лучше – шесть. У остальных, вона, тож сумы скоро дно покажут.

Яков неверяще посмотрел на раненого воина. Он, стараясь не тревожить простреленную ногу, пытался отползти в сторону. Меняя, видимо, позицию. Потом перевел глаза на истыканный стрелами домишко. Тот самый, куда сейчас послал его дружинник. Ноги это распоряжение не желали выполнять ни в коем случае, мгновенно превратившись в безжизненные колоды.

- Слышь, паря, - вдруг раздался у него за спиной сдавленный шепот. Испуганно развернувшись, Яков увидел того самого лучника, который совсем недавно негативно высказывался на предмет опасности бревен на берегу. – Ты бы двигал быстрее, куда тебя просят. Кончатся стрелы, потом разве что ссать с обрыва на их головы останется. Ну, или тебя кинуть, авось придавишь кого. А больше нам их никак не остановить. Давай мухой! Быстрее побежишь, стрела не догонит. Ну!

ХХХ

Со стороны нордского строя неслись крики и проклятия. Не нужно было считаться особо премудрым ромеем, чтобы догадаться – в плен викингам лучше бы не сдаваться. Пока добирались сюда, норманны потеряли несколько десятков. Коли не сотню, если считать вместе с ранеными. Неопрятные горки тряпья вперемешку с железом и неживой плотью в изрядном числе валялись по берегу. Хотя ещё совсем недавно они, как и все атакующие, орали, неслись вперед и подумывали о дележе будущей добычи. Надо думать, их соратники теперь очень сильно желали обратить тех, кто так прилежно прореживал ряды, в такие же безжизненные окровавленные кучи. Но лучники, будто издеваясь, и не думали униматься. Норды всё ж таки выставили заслон из щитов в три ряда. Остальная ватага скапливалась уже за ним.

- Сейчас поднакопятся и полезут, - выдохнул Перстень.

Стоящий возле него Хром, оставив болтаться щит на шейной перевязи, угрюмо кивнул. Ромей, который находился тут же, на земляном валу за гребнем частокола, молча вскинул короткий степной лук, прищурился, втянул носом воздух – и выпустил стрелу. По дуге, поверх щитов. Кровожадно пропев в воздухе, она вгрызлась в ряды нордов. Тут же оттуда донесся крик.

- Видали? – крикнул Перстень. – По дуге садите, в задние ряды. Там их густо уже набежало. Неча передним щиты портить. Они и без вас красиво размалёваны.

Повторять не пришлось. Несколько десятков стрел с частокола сорвались в воздух, хищным роем взвились над головами пришлого воинства – и обрушились вниз. Но на сей раз окончание их полета сопровождалось не только выкриками, хрипами и проклятьями, но и частым дробным перестуком – многие успели вскинуть щиты над головами.

- Ничего, - громко, так, чтобы услышали как можно больше соратников, прикрикнул Перстень. – Пусть еще немного постоят, а мы, глядишь, так всех и положим.

Будто в подтверждение его слов, дружинники разлиновали небо короткими росчерками следующего роя стрел. Только на сей раз звонкого клацанья железных клювов о дерево щитов было побольше. Норды тоже подстраивались, и задёшево продавать свои жизни не думали.

- Не могут решить, куда ударить, - понял Хром. – Заметили, должно быть, наших охотников за притоком.

- Да их попробуй не заметь – навалили там… мусора.

- Что да, то да. Зато волки эти не видят, кто там засел. И в какой силе.

- Лучники, - обрубил их рассуждения голос Ромея.

Разноцветье щитов, прикрывавших головы нордов, поникло, и из образовавшейся обширной бреши вверх хлынул поток стрел.

- Ох ты ж, мать моя родная, - успел выдохнуть Перстень. Он без особого стеснения бросаясь под укрытие хоть и низкого да несуразного, но всё же частокола. По дереву частым градом застучали железные жала. Многие стрелы, пущенные второпях и без особого прицела, с особо протяжным свистом обогнули по дуге их укрытие, впились в землю далеко за спинами. Но хватило и тех, что посланы были как надо. Один из дружинников кубарем скатился с земляного рва вниз. От опасности он укрылся щитом, но тот не спас. Рухнув с высоты вниз, стрела прошила и щит, и руку, которую неосторожный гридень держал слишком близко к голове. Стальной, по всему видать, наконечник, продырявив кисть, глубоко вбуравился в голову. Ещё один вой и вовсе не успел прикрыться ничем, кроме руки. И рука-то как раз осталась нетронутой. Зато в плечо, в бок и под дых вошли сразу три стрелы. Одна, та, что в боку - навылет. Вспухнув сзади красным бугром под кольчугой. Бедолага рухнул навзничь, как стоял. На другом конце частокола послышались чьи-то завывания. Вглядевшись, Перстень увидел, что одного из его лучников, который как и он сам только что схоронился за хлипким пряслом, стрела достала и там. Прошив дерево и пришпилив к нему дружинника. Благо, рана серьезной не была – только надвое разрезало щеку, да ухо разорвало.

Перстень глянул на Хрома. В щите того – когда только успел его вскинуть своей увечной рукой – тоже торчала стрела. Дерево она прошила насквозь, хищно выпрастав железный наконечник с внутренней стороны. В том самом месте, где у всякого здорового воя находилась бы кисть руки.

- Повезло тебе всё-таки, что руки нет, - усмехнулся белозерец. Хром хмыкнул в ответ.

- Стреляют в обе стороны, - похоже, Ромея удивить так, чтобы он явил какие угодно эмоции, никому было не под силу. – В Котла – тоже.

- А вот это хреново, - тут же подхватился на ноги Перстень. – Охотнички наши после первого же такого дождичка могут в лес чесануть.

ХХХ

- Мать честная! Братцы, хана!

Крик этот заставил Котла напрячься. И еще раз напомнил, что если норды всё же решатся часть удара нанести по их укреплениям, то вполне может статься, что встретит он их здесь один. Ну, раненые гридни Клина Ратиборыча тоже, возможно, останутся. Даже скорее всего. Но остальные наверняка драпанут.

И, чтобы не дать им возможности даже мысли допустить о первом робком шаге назад, он что было мочи заорал:

- Вперёд! Все – под возы! Быстро!

Ополченцы, которые за эти дни уже привыкли слушать бывалого дружинника, без лишних уговоров кинулись в укрытие. Пригибаясь, прикрывая головы руками, а кто-то, споткнувшись, даже и на четвереньках.

Стрелы упали сверху кучно, чересчур большим для их маленького отрядца числом. И с явным перелётом. Очень немногие забарабанили по днищам перевернутых телег и с глухим чавком впились в наваленные мешки с землей. Еще несколько булькнули в речку. Но большая часть усвистела в траву глубоко в тылу.

- Сидеть на месте! – рыкнул Котел, опережая желание наиболее любопытных высунуться и поглядеть, не угрожает ли им ещё чего. Такие находились всегда. А в воинстве, не балованным боевым опытом, именно они по большей части, схлопотав стрелу в любознательную башку, и становились главной причиной паники. А то и бегства.

Второй скоп стрел выдался более выцеленным и подготовленным. Но и он не причинил никому вреда. Разве что Кутьке. Вжавшись в борт телеги, он в глубине души был даже готов к внезапной острой боли, если одна из стрел уготована ему. Но никак не ожидал сильного удара по темечку и оглушительного раскатистого звона в ушах. От чего у него потемнело в глазах и на какой-то миг даже обмякло тело.

В сознание его привел басовитый гогот Котла.

- Ну, ты прям как колокол ромейский, - ржал белозерский дружинник. – Того и гляди на этот звон сейчас подмога тебе на выручку из Царьграда примчится.

Веселье здоровяка было поддержано несколькими нестройными смешками.

Пощупав шлем на макушке, Кутька наткнулся пальцами на небольшую вмятину. Которой раньше там не было.

- Это тебя, брат, стрела нордская прямо в темечко тюкнула, - пояснил Котел. – А я тебе говорил – неча высовываться, когда не велено. Все слыхали? Сидим тихо, что мыши в амбаре. Когда нужно будет становиться псами в овчарне, я скажу. А покуда сидим, ждём.

Кутька, конечно, спорить не стал. Но по голове его стукнуло всё же не так сильно, чтобы не помнить – никуда он не высовывался. Сидел смирно, как и все. И только сейчас понял, насколько близки все они к смерти. Что ходит она – вон, руку даже протягивать не надо – вокруг их укрытия. И забрать может кого угодно, в любой миг.

Их битва уже началась. Пусть Котел и старался отдалить эту мысль от умов своего лапотного воинства.

ХХХ

И снова он остался жив. Даже, собственно говоря, вполне невредим. Одна из стрел просвистела в двух вершках от затылка, с глухим плеском вогнала под воду деревянный ковшик, что плавал в бочке. Он, лихо нырнув, обдал пробегавшего мимо аналитика холодными брызгами.

Стрелы внутри халупы нашел быстро.

Наполненный ими ларь стоял как раз около длинного деревянного сундука, который накануне ночью приволок сюда Никодим. Растолкал его ночью и сказал:

- Помнишь, как-то спрашивал меня про аварийный выход? Так вот это – он, - и вручил Якову ключ. – Но запомни - открывать только в одном случае – крайнем. Самом крайнем. Когда поймёшь, что другого выхода больше нет. Только так. Понял?

В чём суть зловещего напутствия, Яков понятия не имел. Но и идти наперекор куратору не стал. Если честно, не придал его словам значения. А потом и вообще снова уснул и забыл о них.

Теперь вот вспомнил. Нервно сглотнул. И принялся набирать в колчаны стрелы.

Правда, оказалось сложновато доставать их из ларя и складывать в тулы дрожащими пальцами. Стрелы стучали друг о друга не хуже яшкиных зубов, да ещё и постоянно норовили просыпаться на утоптанный земляной пол. Сколько он с ними провозился, точно сказать не мог. Показалось, что вечность.

- Ромей, растуды твою ногу! – прозвучал хрипловатый от постоянного ора крик боярина Ратиборыча. – Где ты там возишься, холера тебе в пасть?! Где стрелы?! Если ты там еще живой и не выходишь из-за полных штанов страха – приду и глотку перережу!!!

Боярин тут же принялся костерить какого-то дружинника. А Яков, взвесив в последний раз все за и против, решил, что лучше княжескому ближнику, и без того давненько точившему на него нож, не давать лишний повод пустить его в ход.

Как добежал до того самого места у плетня, сказать не смог бы ни под какими пытками. Шум ветра в ушах от быстрого бега и шелест дырявящих воздух стрел слились для него в одну мелодию. Нёсся, низко опустив голову. Остановился, только воткнувшись с разбегу шлемом в укреплявшие плетень брёвна. Почувствовал соленоватый вкус на прикушенном языке.

- Што-т не шибко густо стрел-то, - услышал он знакомый голос дружинника Птахи. Говорил тот сквозь стиснутые зубы, а расщепленное древко стрелы в его ноге к этому времени уже полностью окрасилось кровью. – Думается, придётся тебе, ромей, метнутся туды сызнова.

«Монашек», тяжело вздохнув, глянул в сторону, где укрывался от нордских стрел второй лучник. Приятель птахи. Хотелось убедиться, так ли мало в самом деле стрел, чтобы опять рисковать жизнью, бегая за ними. И тут же проглотил вынырнувший из недр организма в горло желудок. Ну, или то, что в нем находилось. Второй лучник жутко смотрел прямо на него своим глазом. Остекленевшим. И единственным. Из второго торчало тёмное древко с белым оперением. По щеке вниз катилась розовато-грязная пузырящаяся кашица. Жизни в этом человеке было не многим больше, чем в торчащей из него стреле. Не упал он на землю потому только, что лук зацепился за вертикальную перекладину.

- А с другой стороны, Волку стрелы боле не понадобятся, - раздался сзади сдавленный от боли голос Птахи. – Так что дай-ко сюды мне евоный колчан.

Но дело обстояло не так просто. Колчан был перекинут через плечо мёртвого лучника, и чтобы его снять, нужно было либо поднять его вторую руку, либо постараться сдернуть ремень через голову. Торчащая из неё стрела явно этому не способствовала. Поэтому, стараясь даже не поднимать взгляд на обезображенное лицо и не встречаться с застывшим навеки взглядом, монашек пошел третьим путем: принялся шарить в поисках ножа. Нашёл, конечно, за голенищем сапога. Теперь оставалось только перерезать ремень.

- Жилы не рви, - проскрипел сзади надтреснутый голос. – Ты просто стрелы достань из колчана… да воткни их в землю… в ряд… передо мной.

Эта прерывистая речь Яшке не понравилась сразу. Похватав требуемое и переместившись обратно, он тут же уставился на рану разговорчивого Плахи. Не надо было быть лекарем, чтобы понять - дела дружинника плохи. Штанина насквозь пропитана кровью. Трава под ней – тоже. По неряшливым бурым лужицам на земле можно было определить, по какому пути он перемещался вдоль плетня, хоронясь от летящих с берега стрел.

Теоретически Яшка в первой помощи кое-что смыслил. Вот только на практике эти знания применять до сих пор не приходилось. Как бы там ни было, он вцепился в край рясы, поднапрягся, поднатужился – и оторвал от подола изрядный кусок ткани.

- Надо кровь остановить, - выдохнул он, понимая, что при этом вывозится в ней по самые уши.

- Давай токмо… не шибко возись.

Наложив очередную стрелу на тетиву, лучник недолго смотрел в одну точку, щуря по очереди глаза. Затем шумно выдохнул, скривившись от боли опёрся о здоровое колено, резко разогнулся над плетнём. И, молниеносно выставив перед собой лук, выпустил из пальцев оперённый хвост.

Рухнул на землю он после этого так, будто ему снизу не просто ответили той же монетой, но еще и попали.

Но нет.

Птаха по-прежнему кривился от боли, но продолжал шарить рукой в поисках стрел…

- Ловко, - в который раз вздрогнул Яков от неожиданности, когда затянул скользкими от крови руками последний узел на повязке. – Ты как, Птах, жить будешь?

- Навряд до старости, - мертвенно бледное лицо дружинника перечеркнула вымученная улыбка.

- Добро, - хлопнул его по плечу Молчан. Несмотря на то, что сновал он вдоль строя лучников почти безостановочно, да и область поражения его тела была весьма обширна, ни одна шальная стрела боярское зерцало даже не царапнула. – Пойдем, ромей, со мной. Можешь платье своё сразу укоротить – там ещё несколько раненых есть. Пока рудой не изошли, надо бы что-то сделать. Ох ты, лешак мне через коромысло, а этой степняцкой роже что тут нужно?

Повернувшись, монашек увидел трусившего к ним печенега Ромея.

- Что, вражья рожа, внизу припекать стало, сюда сбежать решил? – не особо дружелюбно каркнул боярин.

- Воевода Перстень велел сказать – норды сейчас ударят, - ничуть не смутившись, без тени хоть какой-нибудь эмоции ответил степняк. – Пора жечь корабли.

- Перстень, вишь, велел сказать, - недовольно скривившись, повторил боярин. – И без него вижу…

ХХХ

Последний вал нордских стрел вышел особенно впечатляющим. Перстень и не думал, что норды, собираясь походом на Белоозеро, захватили их с собой этакую уймищу. Частокол теперь сильно походил на ежа. Число воев, готовых отразить вражий штурм, сократилось ещё на десяток. Коли не больше. Кто-то свалился на ту сторону, в ров. Кто-то рухнул там, где стоял. Иные пытались отползти вниз самостоятельно. Чтобы не мешаться под ногами тем, кто на этих самых ногах стоять ещё мог. Впрочем, многие вскоре возвращались обратно – в конце концов, где умирать, особой разницы не было.

Хрому одна из стрел здорово изнахратила лоб и вырвала из головы клок волос. Однорукий, конечно, храбрился, но когда глаза тебе заливает кровью, не сильно развоюешься. И в конце концов он позволил Перстню перетянуть себе голову обрывком рубахи. Оторванным у лежащего здесь же мёртвого гридня. Повязка эта мгновенно напиталась кровью, и толк от неё уже вот-вот должен был сойти на нет. Но делать новую времени им, судя по всему, не оставили.

По рядам викингов волной прошло шевеление, и они осторожно двинулись вперед.

- Всем слушать меня! – прокатился над пряслом раскатистый голос белозерского воеводы. - Говорю один раз и не много – потому что скоро говорить будет не с кем. Первое – без суеты. Спокойно выцеливаем и бьем из луков. Тут на каждого из нас приходится примерно по четвёрке нордов. Чем больше положим их на подходе, тем самим потом будет легче. Второе – не ссым! Как только они перевалят через ров, луки можно сразу выбрасывать, больше не понадобятся. Бросаем сулицы. В упор. И топоры-мечи чтобы сразу были под рукой. Времени шарить в их поисках может и не остаться.

- А их лучники как же? Они никуда пока не ушли, - послышалось с левой стороны. Перстень туда даже смотреть не стал. – Они ж нам бошки поднять на дают.

- Их займут. Котел долго скучать не любит.

ХХХ

- Всё, что ли?

Голос этот принадлежал тому же человеку, который своими воплями обосравшегося со страху подранка едва не заставил побежать охотников после первого же вала нордских стрел. Такие потом, после боя, обычно распушивают свои петушиные хвосты и браво выпячивают грудь. Хвалясь геройствами пуще остальных.

- Я сказал – сидеть! – громыхнул его голос прежде, чем над повозками понавысовывались первые любопытные бошки.

Но погань и вправду давненько уже не слала в их сторону гостинцев. Что могло означать, что сомкнутые ряды подобрались к укреплениям ополчения вплотную. И теперь стоявшие глубоко в тылу лучники просто опасались перебить в спину своих же. Либо то, что атака пошла в другую сторону. Второе было бы, конечно, предпочтительнее. По крайней мере, выстраивая накануне все свои оборонительные планы, расчёт они делали именно на это.

Но любой сече, как показывал опыт, обычно нет никакого дела, что там накануне понапридумывали о ней будущие её покойнички.

Осторожно высунув голову из-за борта телеги, Котел мигом покрылся гусиной кожей. В их сторону неспешно, сомкнув ряды так, что щиты казались сплошной, размалеванной как попало полосой, двигался нордский клин.

Вот тебе и раз.

А они-то понастроили планов боя. Уверенные, что никто из викингов в сторону загадочно торчащих за притоком возов, не подающих особых признаков жизни, двигать не станет.

- Поднимаемся, - бросил он своему воинству, вглядываясь за спины бредущей по высокой траве цепи норманнов. – Дождались, похоже.

Охотники выпрямлялись над укрытием и оценивали всю красоту и слаженность двигающейся в их сторону стены щитов. И ропот среди них рос. На воинственный он никак не походил.

- Кто хочет остаться в живых, слушай меня, - раздался голос Котла. Воинство под его рукой не насчитывало и семи десятков. А часовые на стенах Царьграда, должно быть, подохли бы со смеху, покажи он им своё нарытое куриной лапой оборонительное сооружение. – На нас сейчас движется около полусотни нордов. Может, чуть больше. И они понятия не имеют, сколько нас здесь. Именно это им нужно выяснить. Поэтому главная цель для нас – лучники, которые остались стоять, там, на своих позициях. И которые сейчас заняты не нами. Пусть каждый выцелит себе нордского стрелка. У каждого будет два выстрела. Лучше бы снять ими двоих. Не прошу бить кучно и держать в воздухе три стрелы, покуда четвертой метите уже в другое место. Сделайте, что сможете. Вам же лучше, коль сможете. Две стрелы шлём в лучников, третью - уже в сторону прущего на нас строя.

- А ежели не поспеем?

Вопрос этот был написан в каждом устремленном на него сейчас взгляде. И нельзя вообще-то было сказать, что он глуп или несуразен. Котёл ничего не стал говорить охотникам о том, что любая нордская атака разбегается постепенно. И чаще всего вламывается в строй врага гораздо раньше, чем он того ожидает. Единственная надежда, что они всё-таки не строй в чистом поле. А на пути викингов в качестве препоны будут не только сомкнутые вражьи щиты. Но и речная протока. И перевёрнутые возы.

- Тогда нам конец, - пожал плечами Котел. – Бежать-то всё равно уже поздно. Так что – к бою! – и, повернувшись к Кутьке, вдруг поморщился и сказал гораздо тише. – Твою же ж налево, как плечо-то ноет.

ХХХ

Кем бы ни были эти люди, и где бы человек по имени Тормунд их не набрал, дело своё они знали крепко. Проредить подступающую к частоколу рать оказалось непросто. Вперёд они двинули, как стояли – выставив перед собой три линии щитов. Передний ряд опустил свои вниз, прикрывая от стрел ноги. Второй держал тяжёлые осадные щиты перед собой, закрывая и себя, и головы впередиидущих. Остальные подняли их над головой. Такой черепахе позавидовали бы и ромеи, приписывавшие себе её выдумку. Впрочем, они в этом деле всегда считались великими мастаками. В смысле, в приписывании себе всего, до чего дотягивались руки. В конце концов, историю делают не победители и не те даже, кто её вершит, а те, кто её пишет. А в известном мире лучше всех по части грамотейства подкованы были именно хитрые заморские стервятники. Всем остальным же оставалось делать то, что потом всё равно нагло переврут.

- Выцеливать каждый выстрел! – гаркнул Перстень. – Кучей не садить! Какой дурак потом у нас порченные щиты купит?

Хром взглянул на воеводу со смешанным чувством укора и понимания. Ведь прекрасно упырь лысый знает, кто с кого на самом деле барахлишко будет после этой сечи стягивать. Но храбрится до последнего. Такой и на смертном одре чарку потребует - за здоровье тяпнуть.

- Ты бы, тысяцкий, пелёнки свои содрал с темечка, да новые нацепил, - поймав на себе взгляд Хрома, в который уже раз напомнил о ране белозерец. – Хоть красивого тебя похоронить можно будет. А не то даже вороны глаза не выклюют – побоятся подлететь к этакой страхолюдине.

Качнув головой, Хром снова повернулся в сторону накатывающего норманнского вала. И только сейчас заметил, что вал этот не так могуч, как мог бы оказаться. Норды разделили отряд. То, что лучников они скорее всего оставят прикрывать продвижение основной рати, понятно было заранее. Но вот чего не ожидали, так это того, что викинги решат поднять копья и в сторону Котла. По всему ведь видно, что там – обоз. Ну и чего на него во время сечи время тратить? Он и после боя никуда не денется. И тем не менее, третья часть их рати направилась в ту сторону.

- Мать честная, вот же ж ядрёный плетень, - протянул Перстень с таким видом, будто его с замужней бабой застукал ее муж. – Припёрло Котлу счастья полная лопата. Сейчас его заячье войско задаст то, что лучше всего делать умеет. В этот раз точно драпанут охотнички наши.

Договорить он не успел. Воздух вновь застонал под тяжестью множества вгрызшихся в него стрел.

- Ховайся! – раздался чей-то возглас, и дружинники снова бросились под ненадежную защиту самодельных прясел.

Не все.

Многие остались стоять на месте. На месте, в которое не прилетело ни одно из процарапавших воздух оперенных жал.

Зато треск, хряск, стук и крик наполнили нестройные ряды нордских лучников. И хоть частокол находился от них на почтительном расстоянии, но и с него было видно, как невидимая коса смерти прошла по их строю. И удивительно вовремя – стрелки Тормунда уже собирались опять накрыть засевших за частоколом ратников. Многие из них так и свалились с зажатыми в руках луками. Тому, что стоял прямо напротив Перстня и на ком воевода в этот миг поневоле остановил взгляд, стрела угодила в низ спины. Прошила кожаный доспех и вышла из живота, выворотив наружу сизую кашу вперемешку с тёмной рудой. От силы удара норд сделал шаг вперёд, горло его булькнуло так, словно собиралось выплеснуть из себя ведро блевотины. Однако выплеснуло вместо того густую струю крови. Ослабевшая рука не сумела удержать натянутый лук и выпустила стрелу. С железным звяком она пробила кольчугу на спине норда, идущего в последнем ряду. Насколько удачно, видно не было – загораживали передние ряды. Но судя по тому, как вдруг споткнулась на ровном месте вражья атака, в любом случае нужной цели стрелки Котла всё-таки достигли.

А за первым, пусть и очень разрозненным, но всё же залпом, последовал и второй. Свистящий шелест настигал нордских лучников, когда некоторые из них уже готовились ответить нежданно ударившему в спину врагу. Вскрики сменялись хрипами. Кто валился на землю плашмя, кто неловко шлепался на подогнувшихся ногах, присоединяясь к мешанине ползающих, судорожно дергающихся и неподвижно лежащих тел.

Интересно, что народит земля, политая столь щедро, подумал Перстень перед тем, как поднял над головой сулицу и громко проорал:

- Слушай меня! Целься в лучников! – и, выждав миг для того, чтобы смысл его команды дошел до каждого на прясле, ткнул в воздух коротким копьем по направлению вперед. – Рази!

Смятение, смешавшее строй нордских стрелков в неопрятную массу, достигло предела, когда свистящая в воздухе смерть накрыла их и с другой стороны. На том месте, откуда совсем недавно ровненько выстроенный отряд лучников собирался вносить свою лепту в предрешённую победу, теперь громоздилась неряшливая, орущая, копошащаяся и конвульсивно подрагивающая куча-мала. В ней умирали, захлебывались кровью и зарывались в собственные внутренности более половины нордских стрелков. Остальные спешно покидали поле битвы. Уже куда более жидким потоком, чем прежде. Пытаясь миновать злосчастное поле раскиданных по берегу бревен. Под защиту луков и щитов оставшегося на берегу резерва.

Именно в этот миг с вершины холма устремились горящие стрелы. Оставляя в воздухе дымный след и наполняя его еле заметным запахом гари, они с шипением по высокой дуге перелетали через головы бегущих лучников. И с дребезжащим стуком втыкались в притулившиеся на берегу драккары. Одна…третья…десятая.

Корабли – не стоги сена. Заняться разом они вряд ли смогли бы даже в самых жизнерадостных сказках. Многие стрелы с недовольным бульком падали в воду или бессильно шипели, погасая, едва воткнувшись в борта, вёсла или мачты. Одна торчала в переднем драккаре прямо из рожи дракона с надпиленными рогами. Облизывая его пасть и глаза языками огня. Так, будто он и в самом деле ожил.

Паруса занимались не в пример веселее. Пламя в них вгрызалось с куда большей готовностью, а, разохотившись, принималось с шумным треском вгрызаться и в снасти. От этих костров дующий с реки ветер принялся срывать клубы дыма и застилать потерявший всякий покой берег.

Шевеление, окрики, суета поднялись и в запасном нормандском полку. Правда, его обратить в бегство не удалось. Из задних рядов тушить свои драгоценные корабли кинулась пара десятков человек. Остальные с места не сошли.

- Не спать! – резкий окрик Перстня застал Хрома врасплох. Он и не заметил, что так засмотрелся на одного удирающего с поля врага, что едва не упустил из вида другого. Который уходить никуда не собирался. По крайней мере, без их голов.

Норды, похоже, смекнули: если и дальше продолжать играть с горсткой русов в победоносную войну, ничем хорошим это не закончится. Силы в итоге попросту уравняются.

Затянутый дымом берег огласился безумным воем сотен глоток. Воинство викингов бросилось вперёд. Топот заставил задрожать землю. Ещё раз проверив, насколько прочно прилажен щит, Хром крепко стиснул древко сулицы и приготовился умереть.

ХХХ

После первого залпа норды остановились. Строй их дружно шевельнулся, распался пришел в какое-то движение. Снова сошёлся. Но теперь уже по-другому – вперёд они выставили куда больше щитов. Правда, стрел в них так и не дождались.

А уяснив, что целью схоронившихся в обозе лучников являются вовсе не они, снова перестроились и ходко устремились вперед.

Вторым залпом их вновь удалось провести. Как и в первый раз, послышались командные возгласы, брань, скрежет железа. Завершилось всё стуком смыкаемых щитов.

А стрелы вновь прошли выше.

И только после того, как сзади их настигли звуки агонии отряда лучников, викинги перестали играть в римских легионеров. Огласили прибрежное поле бешеными криками и разъярённой толпой ринулись вперед.

Чем вызвали широкую улыбку Котла. Который очень постарался, чтобы увидели её все приданные ему воины.

- Что встали, как работа без поджопника? – взревел он с таким удовольствием, словно сейчас все они сидели на пиру у киевского князя в честь их же победы. А на них неслась намного превосходящая их числом жареная дичь. – Забыли?! Третья стрела – в наступающих!

Норды подобрались уже так близко, что можно было подсчитать количество зубов в их щербатых пастях. Самому первому из них словно тараном по лицу долбанули: голова откинулась назад, тело дёрнулось за ней. И исчезло под ногами бегущих следом соратников.

Там же исчез почти весь передовой вал нападающих. Расстояние, с которого охотники садили в него стрелы, шансов промахнуться практически не оставляло. Да и атаковали они, не особо заботясь о сомкнутых щитах и прочей защите. Но ополченцы мазали. Счетоводная наука войне не товарищ. Порази все стрелы свои цели, нордам можно было бы бежать в другую сторону - осталось бы их немного. Кто бы мог предугадать, что больше половины стрел вообще разминётся с целью? Многие ушли в траву. Ещё часть, посланные дрожащими со страху руками, клацнули по доспехам, не причинив особого вреда. А опытные норды и на бегу сумели принять летящие стрелы на щиты.

- Вот нихрена себе, - не веря своим глазам, заворожено уставился на одного из таких умельцев Ива. Именно его стрела торчала сейчас из щита. – Братцы, да как же с ними воевать-то?

- А ты как думал?! – напустился на него подскочивший Котел. – Не стоять! Хочешь жить – бей хирдмана! В ноги целься, коль он для тебя слишком хитрожопый! В руки! В сраки! Только! Не! Стоять!

Без прикрытия лучников северяне казались прекрасными мишенями, стрелять по которым было одним удовольствием. Но очень быстро Кутька понял, почему Котёл отмерил своим ополченцам только три выстрела.

Потому что четвёртый многие из них сделать не смогли.

Едва приблизившись к укреплениям на расстояние броска, викинги немедленно этим воспользовались.

Один из охотников, с которым Кутьке выпало стоять плечом к плечу, в стрельбе по набегающим норманнам участия тоже не принимал. Всё это время сжимал побелевшим от напряжения кулаком сулицу. И когда вопящая толпа подобралась на расстояние трёх шагов от притока перед обозом, он с криком выметнулся из-за укрытия. Молодецки размахнулся для броска… и свалился вниз, будто его за верёвку лошадь дернула. Очумело вращающимися глазищами он неверяще смотрел на короткое топорище. Торчало оно у него из левой ключицы. Рот кривился от боли и ужаса. Но охотник не мог проронить ни звука, кроме хриплых булькающих завываний. Левая рука тщетно пыталась выдернуть из тела прочно засевшее в нем железо. Правая по-прежнему судорожно цеплялась за древко копья.

Именно на неё без особой жалости наступил сапогом Котёл, вырвал из немеющих пальцев сулицу и, прикрывшись щитом, метнул в сторону наступающих.

- Хватай остальные! – проорал он Кутьке прямо в лицо. И это уже не был знакомый ему добродушный здоровяк. – Норд ждать, пока ты просрёшься со страху, не станет! Рядом хочешь лечь?!

- Сдохните, гниды! – орал Ива, практически в упор всаживая стрелы в наваливающихся нордов. Те уже сыпались в зелёную тину застоявшейся речушки, брели в ней по пояс. Отвечали, забрасывая защитников топорами и дротиками. Одно из таких со хряском вошло в лубяной ларь с землей, стоявший в основании укрепления прямо перед Кутькой.

- Щиты! – Котёл орал не хуже лося в гон. - Щиты у вас на руках для какого хрена?! Прикрывайтесь!

Он же первым вступил в схватку. Чуть не на четвереньках выбравшийся на берег хирдман был встречен ударом рогатины. Она вскользь прошла по щиту и с мокрым хряском врубилась широким острием прямо в горло. Когда норд свалился ничком обратно в воду, заливая кровищей кожаную броню и мешая её с зеленью тины, Котел всучил оружие обратно в руки владельца.

- И чтобы ни одна рожа тут мне не пролезла! – рявкнул он так свирепо, что охотник понял – в случае чего этот здоровенный дружинник сам его прибьёт.

Котел тут же метнулся на другой фланг обороны, а Кутька с ужасом понял, что прущие из речушки норманны вот-вот достанутся и на его долю. Выдернув из земли одну из торчащих сулиц, он судорожно прижал к себе щит. Выбрал из наступающей кучи одного норда, неожиданно для самого себя вдруг заорал – и метнул копье прямо в его бородатую рожу.

Брошенная неумелой рукой сулица плашмя стукнулась о шлем и булькнула в воду.

Ошалевший от удачи викинг выбросился из воды, как сом не берег, размахиваясь двуручным топором. Кутьку с похолодевшим сердцем вдруг понял: в руках у него только щит, который вряд ли выдержит прямой удар такого оружия. Топор так и остался торчать за поясом. И в тот миг, когда он обреченно поднял щит, готовясь принять на него чудовищной силы выпад, прямо в лицо викинга врезался обух другого топора. С хрустом скосив набок челюсть и вмяв в голову чудесно спасший мгновением раньше шлем. Так и не опустив секиру, норманн с окровавленной кашей вместо головы рухнул на воз с внешней стороны.

Отерев о борт телеги налипшие на обух волосы с нордской бороды, охотник бросил угрюмый взгляд на Кутьку.

- Ежели все дружинники, разодетые в брони как ты, такие же умельцы по части сечи, не долго нам тут мучатся осталось.

Кутька непременно покраснел бы, попытался пролепетать что-то вроде оправданий. Но – только не сейчас. Война вообще оправданий не любит. Поэтому он лишь благодарно кивнул и выдернул из земли копье.

Приток форсировала уже большая часть хирдманов. Но не без злорадства Кутька отметил, что препона эта стала последней далеко не для пары-тройки атакующих. Они валялись, навечно вцепившись в оружие, по обоим берегам. А часть даже плавала грязными кучами на поверхности.

Щит перед собою выставить он успел очень вовремя. Едва выпроставшийся из тины, что твой водяной, в него тут же запустил топорик чернобородый верзила в короткой кольчуге. По тому, что она едва доходила ему до уд, можно было предположить, что ранее была содрана с чьего-то тела. Топор на длинной ручке с узким и длинным, как клюв цапли, острием врубился в верхнюю часть кутькиного щита. Которая тут же раскололась, что полено под колуном. Парнишка едва не свалился с ног, а рука онемела от плеча до локтя. Чернобородый же, раззявив пасть в вопле, в два шага взлетел по земляной насыпи, навис над Кутькой с перекошенной рожей, изготовившись окованным краем щита снести ему башку. Выстрелив вверх расколотый щит, другой рукой Кутька изо всех сил, помятуя о первом неудачном опыте обращения с сулицей, выбросил вперед копье. Острие скрежетнуло по железу, и в тот же миг на щит обрушился страшной силы удар нордского щита. Рука отнялась теперь полностью, безвольно повиснув вдоль тела. Зато другая и не подумала обмякнуть, судорожно вцепившись в копье. На котором извивался викинг. Из-за того, что он находился выше, острие вошло в аккурат под нижнее кольчужное звено. Бешеные воинственные кличи сменились жалобными завываниями и горловым клокотанием. Свободной рукой он вцепился в древко сулицы, пытаясь вырвать её из себя. Будто это могло ему помочь. Кровь, льющая из раны, чёрными струями орошала копье. А за спиной раненого норда уже вырос другой, с не менее зверзкой харей. Увидев это, Кутька всем весом навалился на древко и с диким криком завалил насаженного на остриё северянина на спину. Опрокинув его на набегающих следом викингов. Вместе с сулицей.

Пока напирающие норды спихивали с дороги раненого, Кутька успел выдернуть из-за пояса топор. Сараясь выкинуть из головы стоящую перед глазами картину кровищи, заливающей копье. Сейчас было не время для внутренних содроганий. Прущий следом викинг принялся так отчаянно рубить щит, словно именно его считал своим кровным врагом. Удары от крошащего дерево железа заглушили на какое-то время все остальные звуки вокруг. Щепа разлеталась не хуже стрижей над рекой. Пару раз попробовал отмахнуться от наседавшего рубаки секирой, но тот умело уворачивался от этих выпадов. Норд цепко ухватился за торчащий до сих пор из щита топор чернобородого и дернул за него. Так, что Кутька потерял равновесие и чуть не бухнулся на колени. Удар сверху последовал незамедлительно. Спас прочный дружинный шлем, сработанный из железа получше того, из которого был сделан короткий меч норда.

Но осознание этого пришло много позже.

А в тот миг был только страшной силы удар, оглушительный звон в ушах и падение на землю, под ноги спрыгнувшего с телеги викинга. Добивать свалившегося врага он не стал, принявшись за нового. Которому пришлось отбиваться сразу от двоих. Секира одного викинга с омерзительным хряском подрубила левую голень охотника, что недавно пенял парнишке за неумелость. А меч второго, только что отправивший Кутьку прохлаждаться на землю, хрустко вошел под ребра. Зашедшийся было в крике ополченец подавился воплем, бухнулся на колени. Тут же топор разнёс ему голову.

И Кутька вдруг понял, что норды превратили здорового мужика в расчленённое безжизненное ничто именно по его вине.

Он поднялся на четвереньки, сжал в кулаке топор, который, оказывается, так и не выпустил из рук. И всадил его по самое древко «своему» норманну в ступню. А когда тот с криком упал, бросился на него всем телом, до хруста в позвонках отвел назад голову – и опустил окованный прочными железными полосами шлем прямо на ненавистное лицо. А потом ещё раз. И ещё. О битве он уже не думал, об осторожности и стерегущей со всех сторон смерти забыл. Для него сейчас существовал только викинг с переломанной рожей и захлебывающийся своей же кровью вперемешку с зубами.

Лишь тогда он очнулся, когда почувствовал, что кто-то цапнул его сзади за бармицу шлема. И попытался то ли поднять, то ли оттащить от мертвого тела. То ли содрать с него шлем. Не долго думая, Сявка схватился за солидного вида тесак, что болтался на поясе викинга, вынул его из потёртых ножен и, не глядя, с разворота всадил в того, кто тормошил его сзади.

Никогда прежде он не думал, что сможет заглянуть в упор в глаза человека, зарезанного собственноручно. Посмотрел. И увидел в них смертельный ужас. Мало того, в собственных глазах в этот миг разгорелся настоящий костер паники.

Человек со слипшимися волосами схватил его за отворот кольчуги, пытаясь отчаянным усилием удержаться на ногах. Удержаться в этой жизни. Но огромный тесак врубился в его незащищенный живот так глубоко, что наружу торчала только рукоять. Втиснутая в буро-красные от крови пальцы Кутьки. В следующий миг он кулак разжал, и убитый им, при том, что пока всё ещё оставался живым, человек сложился пополам, опустился на землю.

Крик его оглушил несмотря на то, что вокруг хватало и других, не менее отчаянных воплей.

Обычно говорят, что запоминается самый первый заваленный в битве враг. Любому человеку трудно в первый раз решиться на то, чтобы лишить жизни себе подобного. Но Кутька уже сейчас напрочь позабыл первого своего мертвяка. И понял, кто будет являться к нему в ночных кошмарах.

Ива.

Сводный брат. Поговорить с которым после возвращения из стольного града так и не удалось.

Наверняка он хотел просто привести в чувство Кутьку. А может и оттащить в безопасное место. Сейчас спрашивать об этом было уже без толку. Брат умирал в судорогах, корчах и криках.

Не в силах больше смотреть на дело рук своих, Кутька бросился обратно к возам. Заметил под одним из них свой расколотый щит, разве что уже без торчащего в нём топора. Бросился к нему, словно именно от него зависела сейчас жизнь. Нацепив на сгиб локтя, сел, опёрся спиной о дно перевернутой телеги, осмотрелся.

Старательно стараясь при этом не глядеть на умирающего Иву.

Резня шла уже на всём укрепленном возами клочке берега. Луки и сулицы в руках убивающих и калечащих друг друга людей сменили топоры, ножи и мечи. Один из них как раз торчал в оцепеневших пальцах норда, свесившегося с воза лицом вниз. Выдернув его, Кутька вздёрнул себя на ноги и бросился к викингу, наседающему на какого-то охотника. Он не постеснялся ударить со спины, врубив край окованного железом щита в затылок. А меч с отвратным мокрым хрустом воткнув под ребра начавшего заваливаться тела. Не дожидаясь, когда оно грохнется на землю, вырвал из раны клинок и бросился к другому возу. У которого очередной северный выродок превратил в нечто бесформенное и исходящее кровью какого-то ополченца. У этого в каждой руке было по секире, и как ими пользоваться он, похоже, знал отменно. Взмахнув прямо перед носом раз, другой, третий, хирдман вдруг пнул прямо по центру кутькиного щита. Тот потерял равновесие, едва не шлёпнувшись на задницу. Враг тут же оказался рядом, одним топором прикрываясь от возможного ответного удара, а другой занося для своего. Щит успел вскинуться, и это был последний выпад, который он отразил в своей боевой жизни. Отточенное железо угодило именно в ту щербину, которую расколол мертвый ныне норд. С сухим треском щит разлетелся на две части. Та, что побольше, с железным умбоном посредине, осталась на кутькиной руке. Правда, даже эту самую руку она теперь прикрывала не полностью.

- Держим рубеж! – разнесся над сечей крик Котла. Он перекрыл и оглушительный гвалт рубки, и шум крови в ушах. – Они отходят!

Словно желая разубедить Котла в его мнении, викинг снова закрутил карусель из двух топоров перед носом Кутьки. Обрушивая на пятящегося противника удары со всех, кажется, сторон. Один из таких, обманом метнувшийся вниз, отбить удалось. Зато другой, выброшенный с разворотом и направленный в голову, цели достиг. Второй уже за сегодня раз голова едва не раскололась от оглушительного звона в ушах. И не было уже ни сил, ни возможности отразить никакой другой удар. Поясницу пронзило резью. Но перед тем, как свалиться, поймал в глазах норда оцепенелое удивление. Длилось оно лишь мгновение. А в следующий миг Кутька, уже в падении, достал кончиком клинка его горло. Располовинив кадык.

Упали они почти одновременно. Викинг - побросав на землю свои топоры и зажимая обеими руками рану на шее. Он грохнулся сверху, залив своей кровью Кутьке и лицо, и броню, и всю траву вокруг. Долго ли он дёргался сверху в агонии - поди знай, пребывая в полубреду. Тем более, что Кутька и себя тоже искренне считал умерающим. Очень хотел считать. Пусть лучше уж так, чем жить с дурной, но всё же братской кровью на руках.

Но погибшим он валялся ровно до того мига, как ему вдруг стало гораздо легче дышать. А тяжесть с него с натужным кряхтеньем кто-то отвалил. Еще чуть погодя, едва не оторвав при этом голову, с него стянули шлем. Длинная кольчужная бармица как всегда тяжело свалилась на лицо и натужно проехала по нему куда-то вверх. И хотя в глаза ударил свет, взгляд по-прежнему оставался замутнён червоной пеленой.

- Ну, чисто Перун, - прокряхтел почти над самым ухом знакомый, но очень уставший голос. Дыхание из груди Котла вырывалось с натужным хрипом. Дружинник стянул с руки латную рукавицу и вытер ладонью кутькино лицо. Это помогло. Пелена немного спала. – Когда я говорил, что придётся с головой в дерьмо окунаться, совсем не это имел в виду. Видал бы ты себя сейчас со стороны. Весь в кровище. Купался ты в ней что ли… Не твоя хоть?

- Не знаю, - с трудом разлепил губы Кутька.

- Это ладно. Коль не знаешь, но на ногах держишься, стало быть, не твоя. Шлем вон, изрыт весь. Тебе по нему драккаром лупили что ли? Не будь из доброго железа, не выдержал бы…

- Мне ещё сзади…топор…в спину.

Котел, обхватив его за плечи, чтобы чего доброго не свалился, заглянул за спину. Что-то сорвал с пояса, поднёс к глазам.

- Во, - в руке он довольно, словно мешок древних монет, сжимал баклажку с водой. Сейчас она была, конечно, без воды. И вся разворочена, будто кто-то, отчаявшись сыскать горлышко, решил достать воду, рубанув посредине топором. – Я ж говорил, что без неё в сече никуда. Увалень этот прямо в неё засадил. А чтобы пробить и её, и кольчугу – сил не рассчитал. Не ожидал, видать, её там повстречать. Жаль, водицы уже не похлебаешь, - хмыкнул он. – На! Храни. Талисман как-никак.

- Норды… - спохватился Кутька.

- Охолони, витязь. Хватит на нас ещё. Одни отступили, сейчас другие попрут. Тем более, теперь-то они знают, сколько нас здесь. Непременно добить захотят.

- Ива…

- Да, видел, - отвел глаза Котел. – Пришлось… облегчить страдания. С такими ранами живут не долго, зато мучительно. Запомни – никогда не вздумай подставлять под меч…

- Это я его.

- …живот. Лучше пусть башку снесут, зато сразу… Что?

- Я ему живот… располовинил. Я убил. Махал ножом, не глядя, куда. И – вот.

Котел посмотрел на Кутьку, глянул ещё раз по сторонам. Почесал бороду Сплюнул на землю.

- Не ты его убил. Я. Не слышал что ли?

- Ты его только добил, чтобы не мучился, а виновен…

- …каждый. Это война. Невозможно пройти через неё и остаться чистеньким. Вина за каждого нашего, убитого сегодня, лежит на каждом, оставшемся в живых. Не досмотрел, не прикрыл. Допустил... Да мало ли причин? Но это вовсе не значит, что нам теперь себе горло вскрывать. Пусть те, кого мы не смогли уберечь сегодня, будут нам таким уроком, благодаря которому сбережём завтра кучу других жизней.

Взглянув еще раз Кутьке в глаза, он добавил:

– Всё равно ничего больше сделать для них мы не сможем.

Вокруг валялись окровавленные трупы. Земля, казалось, не могла уже впитать всю обильно пролитую на неё кровь. Неслись крики и стоны раненых. Берег заволакивало чёрно-серым дымом от горящих кораблей. А над дальним укрепленным рубежом на месте бывшего хуторка разносился лязг, треск, крик и скрежет главной битвы.

Покруче той, что сейчас пережило ополчение.

ХХХ

Лучники с берега продолжали засыпать хату стрелами. Разве что теперь они не могли делать это прицельно – заволакивающий берег дым здорово ограничивал обзор. Мешал он, конечно, и стрелкам Молчана. Но гораздо меньше. Они хотя бы могли за его полупрозрачной завесой различить плотный строй нордов. Плотным он остался даже после того, как несколько десятков северян бросились тушить корабли. Людей-то терять они могли себе позволить. Драккары – нет. Остаться без них в глухомани вражьих лесов – это было совсем не тем, за чем они сюда явились.

- Жжём корабли! – продолжал орать Молчан своему редеющему воинству. Он всё ещё надеялся, что норды ради спасения драккаров частично погрузятся на них и постараются отойти от берега. Но викинги проявляли прямо-таки дикарское упорство не выказать слабость перед уступающим числом противником. И это несмотря на то, что особой славы в схватке с ним они пока еще не снискали.

Атака на ополчение обернулось гибелью целой полусотни. Не говоря уже об оставшемся на поле отряде лучников. С холма Яков мог обозреть всю битву. И везде видел одно и то же – уверенные в своей неминуемой победе хирдманы сначала действовали по всем правилам ведения войны – грамотно, рассудительно, уверенно. Даже самоуверенно. Но, получив отпор, тут же срывались в бесшабашную рубку. К которой даже неопытные в ратных делах оплоченцы оказались готовы лучше.

Что, например, мешало той полусотне, что пошла на обоз, попросту обойти его по широкой дуге? Так, чтобы на переправе через вонючий зеленый приток стрелы охотников не могли её достать? А лучше всего – обойти с двух сторон. И потом уже посуху взять охотников в клещи. Вот что Котел мог бы в таком случае сделать? Его лесная рать, увидев гиблость положения, попросту удалилась бы в спешном порядке в родную стихию. То есть, сверкнула пятками в лес.

Но вместо очевидных решений викинги приняли наиболее нелогичные – пошли на поводу врага и навязанных им правил боя: попёрли напролом, дали время перебить своих лучников и, добравшись, наконец, до ополчения, оказались в численном меньшинстве. Конечно, закаленные в битвах морские разбойники и при таком раскладе имели больше шансов победить. Если бы не полезли в реку прямо перед укреплениями ополчения. А потом ещё и на сами укрепления. А в том количестве, в каком они преодолели все эти препоны, выйти победителями они уже были не в состоянии. И хотя им удалось устроить ополченцам кровавую баню, их попросту задавили числом. Охотничья рать в резне испарялась стремительнее воды в бурлящем котле. Но количество редких островков нордского сопротивления таяло не хуже брошенных в эту же воду щепоток специй.

Не многим умнее действовали и основные нордские силы.

Даже Якову это было очевидно!

Отряд примерно в две сотни мечей кинулся на нижние оборонительные укрепления толпой дикарей. Продолжи они действовать в традициях римских легионов, выстроив черепаху и подбираясь к частоколу за стеной щитов – много бы потеряли воинов? Только тех разве что, кто поймал шальную стрелу. Но викинги, которым явно наскучило настырное сопротивление горстки русов, предпочли горстку эту во что бы то ни стало раздавить. И бешеный галоп обратившегося в толпу воинства споткнулся о хлесткий дождь стрел и дротиков, лупивших с укреплений чуть ли не в упор. На таком расстоянии от них не спасала никакая кольчуга. Кому-то везло больше, и он валился на землю сразу. Другим фарта выпало меньше – у них оперенные древки вырастали из ног, плечей, животов. И даже если таковая рана не была смертельной, сотни бешено несущихся следом втаптывая упавших в землю.

Правда, камни, брошенные в набегающую волну — пусть даже и в приличном количестве — остановить её не смогут.

Волна норманнов, единым бешеным махом преодолев узкий участок земли, выплеснулась на вал перед частоколом. Здесь даже щиты не особенно спасали от летящих навстречу стрел и метательных копий. Норды, первыми ворвавшиеся на вершину земляного гребня, так на ней и остались. Защитники сляпанной на скорую руку крепостицы орали ничуть не меньше штурмующих. Отчего воздух над холмом почти физически ощутимо вибрировал и содрогался. Но у держащих оборону был существенный недостаток даже перед нещадно выкашиваемыми викингами. Их было намного меньше. Настолько, что не было сейчас среди них ни одного человека, который бы не сомневался – как только воинство Волчьего Следа доберется до прясел, сражение можно будет считать законченным.

И воинство это полезло на частокол с азартом морского прилива. Медленно, но верно укрывающего собой скалистый берег.

ХХХ

Первый вбежавший на вал викинг был космат, страшен и одноглаз. Оказавшись на вершине земляной насыпи, то есть почти напротив частокола, он присел, закрылся щитом и, коротко размахнувшись, бросил в сторону прясла копье. Оно глухо стукнуло о заостренный верхний конец бревна, оставило на нём глубокую зарубку и упало в ров. Хозяин его меж тем корчился на земле, хватаясь рукой за торчащую из бока стрелу. На него сулицу можно было не тратить. Их и без того оставалось не густо. Гораздо меньше возникающих на валу и тут же устремляющихся вниз хирдманов.

Своего норда Перстень ждал терпеливо и невозмутимо. Рыскал глазами по устремившейся на них дико орущей толпе сквозь узкие прорези шлема. Щит закрывал верхнюю половину тела, прясло – нижнюю. Рука с зажатой сулицей отведена назад. Долго ждать не пришлось. Когда перед взором возник раздетый до пояса северянин, оравший во всю мочь глотки, так, что жилы на шее вздулись, воевода метнул копье. Попал не туда, куда целился. Метил в живот, чтобы никакие ребра не помешали острию пробить плоть. Угодил в правое бедро. Сулица с неохотой прошила плотные кожаные штаны. Но и этого хватило, чтобы гордый викинг с не менее громким криком грохнулся на бок, хватаясь одной рукой за рану и не забывая при этом прикрываться щитом. С проклятиями и стонами он пополз обратно, оставляя на земле кровавую полосу.

Многие из-за потери крови умирали и от меньших ран. Впрочем, немало было и таких, которые выживали и после больших.

Взять, к примеру, Хрома.

Он закрывался щитом умело и уверенно. Чтобы и мысли не могло возникнуть, насколько короче держащая его рука. Чем другая, в которой зажата сабля. Из его щита уже торчали два метательных топорика и один нож. Летящее в него копье он на глазах Перстня отразил массивным железным умбоном. Звякнув о него, дротик свалился в ров. Туда, где норды, становясь на колени, а ближе к стене частокола просто пригибаясь и выставляя над плечами щиты, образовывали живые сходни. Бегущим следом оставалось пробежать по щитам, как по леснице - и взобраться на прясло.

- Брёвна! – заорал Перстень. Сзади по насыпи, ведущей к пряслам, тут же устремились тройки дружинников, ожидавших только этой команды. Каждая из них волокла огромное бревно – двое с концов, один посредине. В тот момент когда они взбегали наверх, стоявшие на стене дружинники пригибались, пропускали их вперед, тоже подхватывали здоровенные лесины — и все вместе переваливали их через ограду. Вниз. Откуда вслед за гулким ударом слышался треск ломаемых щитов и хруст искореженных тел. И жуткие вопли.

Дружинники, тащившие лесину в сторону Перстня с Хромом, замешкались и едва не выпустили бревно из рук. Заминка пошла на пользу нордам. Один из них, в укрепленной широкими железными бляхами кожаной броне, топал вверх по живым «ступеням». Впечатывал каждый новый шаг в очередной щит. В руке — секира, в зубах - узкий стилет.

Следом поспешал ещё один.

- Да чтоб вам это бревно колом стало! – крикнул Перстень, обращаясь то ли к своим, то ли к чужим.

И тут же выбросил вперед руку с мечом. Его полутораручник был намного длиннее топора северянина. И тому, чтобы избежать удара в голову, пришлось резко отпрянуть назад. Щиты под ногами заходили ходуном. Сохраняя равновесие, он взмахнул руками и, всё-таки не удержавшись, ухнул на дно рва. Бежавший следом, не долго думая, метнул копье. Заорав дурным голосом, прыгнул вперед. Прямо на Перстня. Замахиваясь окованным краем щита. Дротик рус отбил коротким махом меча, а обратным движением выставил вперед свой щит. На который с треском обрушился удар нападающего. Не дожидаясь, пока викинг цапнет с пояса нож, топор, или что там у него еще было, Перстень махнул понизу мечом. И тут же сделал шаг вперед, всем телом навалившись на щит. Увернувшись от выпада по ногам, потерявший равновесие норд хоть и встретил выпад белозерца своим щитом, устоять не сумел. С проклятиями кувыркнулся вниз головой.

- Берегись! – окрик сзади заставил Перстня мгновенно присесть. Над его головой свистнуло бревно. Третий набегавший на прясло хирдман получил удар прямо в грудь. От неожиданности подхватил лесину руками, да так и обрушился под его тяжестью на стоявших внизу.

Единственный минус оборонительной хитрости с бревнами был в том, что идея эта была бесполезна.

Она задерживала наступление норманнов лишь на считанные удары сердца. Соорудить новую живую лестницу им не стоило и минуты трудов. И поэтому новые перекошенные бородатые рожи появлялись над частоколом гораздо чаще, чем свои сзади успевали подносить балки. В конце концов, гридни, их таскавшие, попросту перестали метаться взад-вперед. Постепенно заменяя на прясле раненых и убитых.

Крик, стон, грохот и треск, проклятия и звон железа наполнили небо над рекой безумным гвалтом смерти. Заставившим робко притихнуть все прочие звуки окрест. И норды, и русы заваливали ров безжизненными или дёргающимися изувеченными телами. Вопящих и хрипящих викингов в ней извивалось больше. Обращать на них внимание или выносить из сечи их никто не спешил. Зато подающих признаки жизни дружинников не забывали рубить яро и зверски.

Жидкая цепочка держащих оборону гридней не выдержала на левом фланге. Том, который был ближе к реке. Последние двое дружинников были попросту сметены. Один щитом поймал удар двуручным топором. Не смог удержать равновесия, пошатнулся, и тут же его бедро с хрустом пригвоздили к земле увесистым ударом копья. Второй попытался, стоя над вопящим побратимом, прикрыть его до подхода подкрепления. Хлёстко, коротко и без особой жалости опускал он клевец на щиты, руки, ноги и шлемы напирающих северян. Но подмога так и не подошла. А удлиненное лезвие клевца застряло в одном из щитов. Или, может, в руке, этот щит державшей. Заминкой напирающие волки воспользовались деловито и умело, врубив тот самый двуручный топор по самый обух в незащищенный бок грибня. Кто довершил дело, в накрывшей русов массе тел было и не разобрать.

Прорвавшая фланг орава с опасной быстротой стала наливаться числом и силой, что грозило обернуться самым неприятным образом – окружением.

Сверху, где позиции держали лучники Молчана Ратиборыча, сыпанули стрелы. Они прошли по толпе нордов что гребень по волосам. Выхватывая из неё воинов и швыряя их оземь. Выстроить плотную и ровную гряду щитов атакующие не успели и за нерасторопность свою заплатили дорого. Две трети забравшихся на прясло воев так и отправились прямо с него в Вальгаллу. Еще часть, получив ранения худо-бедно с жизнью совместимые, предпочли сковырнуть свои изувеченные тела назад, в ров. Оставшиеся на прясле сбились в плотную кучу, сумев-таки выстроить подобие ряда щитов. И пока они так стояли, принимая на себя град стрел и время от времени вынужденно смыкая порядки из-за постоянных потерь, за их спинами скапливались свежие силы. И очень скоро они могли вырасти до числа, превосходящего размер русской рати.

- Липа, бери свой десяток и вычеши этих блох с моего прясла! – гаркнул Перстень, подставив щит под очередной удар. Топор, соскользнув по касательной, с глухим стуком врубился в частокол. Широкий взмах полутораручника, короткий гул воздуха над головой – и клинок с мокрым хрустом обрушился на шею норманна. Голова в веере брызг скакнула с плеч, слетевший по широкой дуге шлем свалился в ров следом за ней. За спиной протопали названный десятник. С ним ещё пять дружинников. Всё, что осталось от его отряда. Обрати Перстень на это внимание, удвоил бы их число. Но перевшие на частокол вражины не позволили. Наскочивший следом бородач размахнулся, потерял равновесие и пронес в высоком замахе руку с мечом гораздо дальше, чем хотел. Парировав неловкий выпад крестовиной меча, щитом белозерец хватанул нападающего по затылку. Жизнь свою норд закончил в непонятной стране, на непонятном укреплении, с остро отточенным колом частокола, пронзившим снизу его голову.

Шесть гридней с фланга навалились на пухнущий строй викингов с воплями идущих в последнюю атаку безумцев. Столкнулись щиты, загремело железо. Нестройная толпа нордов колыхнулась под их напором. Стоящие в задних рядах свалились через частокол обратно в ров. Но быть растерянными викинги не умели. И тут же яростно ответили, тесня русов и дробя их щиты. Стрелки с холма напомнили о себе, опрокинув наземь нескольких хирдманов. Тому, который только что взбежал на укрепление, стрела со звонким чавком пробила одну щеку и вышла из другой. Он даже не смог заорать от боли закрытым на засов ртом. С дороги его смёл прущий следом соратник.

- Бревно! – раздалось сзади.

Привычно пригнувшись, Перстень пропустил над головой здоровенную чурку, подхватил ее снизу, помог перенести через ограду. И три пары рук что было сил швырнули её в ров. Стоявшие внизу норманны свалились под тяжестью, не очень стройно вплетая свой крик в кипящий вокруг гвалт. Бежавший по сходням воин не успел встать на их щиты, шагнул в пустоту, брыкнул в воздухе ногами – и повис на частоколе. Уцепившись за него руками. Звон от удара, который Перстень обрушил навершием своего меча на его шлем, был ничуть не хуже звона ромейских колоколов. Норд свалился вниз.

- Какое такое бревно?! – напустился воевода на гридней, пользуясь короткой передышкой, пока тормундовы люди не воздвигли новые живые сходни. – Они сейчас оборону прорвут, а вы тут щепки свои до сих пор таскаете?! Вставайте здесь, и чтобы ни одна харя не просунулась в этом месте!

Хром запыхался. Ходящая ходуном грудь пыхтела не хуже кузнечного меха. Щит быстро приходил в негодность. Звучный удар шестопера, с треском вдолбившегося в него, заставил Хрома содрогнуться, а укороченная рука обвисла плетью. Если бы не ремень, обхватывающий шею и не позволяющий щиту опуститься, следующий выпад стал бы для него последним, напрочь разворотив грудь. Но вместо того, чтобы умереть, Хром сделал вынужденный шаг назад. Выбросил вперёд руку, мазнул обратной стороной изогнутого клинка вокруг древка шестопера - и резко дернул кисть вверх. Острие клинка с хлюпаньем пробило снизу подбородок хридмана. Удар ногой отшвырнул его назад. Сбросив в ров ещё и прущего следом старика с копьем.

- Похоже на то, что или сейчас, или никогда, - подскочив к нему и став плечом к плечу, хмуро проворчал Перстень.

- Очень похоже, - тяжело переводя дыхание, кивнул Хром.

Перстень сорвал с пояса изогнутый рог.

Густой звук заложил уши и, казалось, заставил приумолкнуть гвалт и грохот сечи.

23. Разрубить узел

- Собираем просыпанные тут стрелы и выдвигаемся вперёд.

Вид Котел имел такой, что на базаре, например, с ним никто спорить бы не захотел. Искромсанный щит, измятый шлем. Порубленная во многих местах кольчуга измазана в крови что передник мясника. Стоящий рядом Кутька выглядел не лучше. А красным латы его были уделаны даже и побольше.

- Засем?

Кучка оставшихся в живых охотников тоже являла собой то еще зрелище. Заметь их кто-нибудь на большой дороге — отдал бы всё имеющееся добро. Скуластый мужичонка с курчавой бородой вовсю шипилявил из-за свежей щербины, появившейся сегодня вместо передних зубов. Время от времени он сплевывал до сих пор идущую из раны кровь.

- Там наши гибнут, - махнул Котел в сторону кипящей сечи. – Нам всего-то и нужно хотя бы часть нордов на себя выманить.

- Выманили уже шёдня, шпашибочки. Наш и так едва два дешятка ошталошь. И мы жить хотим. Жижню, её ни жа какие бояршкие гроши не купишь.

- Пока бой не закончен, я остаюсь твоим сотником. И мне решать, когда, где и как ты умрешь. Хочешь, прямо здесь?

Трудно было поверить, что этот угрюмый кабан ещё совсем недавно был главным балагуром Белоозера.

- А ты меня не пужай, - снова сплюнул в траву красный сгусток кучерявый. Нестройный гул недовольных голосов за его спиной предавал ему уверенности. – Ешли уж на то пошло, думаешь, нам ешть большая ражница, где помирать – ждешь, или там, в чистом поле под топорами нордов? По чешти говоря, тебя ш твоим мальцом мы вернее уложим, чем эту прорву поганых.

Это всё-таки случилось. Ополченцы, вдоволь насмотревшись на прелести войны, не горели желанием знакомство это продолжать. И слушать своего воеводу не хотели тоже. Их и раньше-то было не много, а сейчас и вовсе осталась жалкая кучка. Повести их на норманнов было бы чистой воды самоубийсвтвом. Но Котел, похоже, был вполне на это готов.

- Нам только нужно выйти вперед, на полет стрелы, и ударить их сзади.

- А ежели ш берега почнут штрелять в наш?

- Отойдем. Потом подойдем снова. Маленький отряд всегда должен быть подвижным.

- Маленький отряд всегда сдохнет, коли в него ударит большой, - раздался недовольный голос из-за спины кучерявого. - Всё. Мы уходим. Хватит с нас войны…

- А это еще кто? – перебил любителя высказываться из-за чужих спин Кутька, глядя за спину навострившимся дёрнуть в лес охотникам.

Из этого самого леса выскочили десятка три человек. Очень сильно похожих на них разномастностью сброи и оборванностью одёжки. Свои это или чужие, понятно стало очень быстро. Лихой разбойничий свист, разнёсшийся над лугом, завсегда был лучшим приветствием любых татей.

Разбойнички бросились прямо на сгрудившуюся у телег кучку охотников. А впереди всех громадными лосиными прыжками нёсся, разметав по ветру чуб на лысой макушке …Сыч.

- Что ж за место тут такое волшебное, - процедил сквозь зубы Котел. – Все говно, похоже, именно сюда стекается.

Он ещё раз обвел взглядом свое потрепанное воинство.

- Ну что, орлы, не судьба, видать, в лес чесануть? – насмешливо сказал он. – Значит, так. Кто хочет жить, слушай меня.

«Эти слова он сегодня уже говорил, - мелькнула в кутькиной голове безразличная мысль. - Причём, говорил не так давно. И далеко не все с тех пор остались живы».

- Стоим на месте и делаем решительный вид. Если они поймут, что вы готовы дать волю пяткам, живым отсюда никто не уйдет. Луки готовьте.

И, распихав вставшее в подобие боевого строя охотничье воинство, выдвинулся вперед. Кутька тенью следовал за ним. За их спинами заскрипели натягиваемые тетивы.

- Бьём перед ними, - бросил Котел через плечо. – А то слишком шустро бегут.

И, позволив татям сократить расстояние ещё на десять шагов, выбросил вперёд руку с мечом:

- Бей!

Звонкие хлопки тетив, треньканье распрямленных луков – и навстречу нежданным гостям через головы Кутьки и Котла устремилось с дюжину стрел. Воинственности у татей поубавилось сразу. Они замедлили бег, наблюдая за дугой полета стрел. С тихим зловещим шелестом они вошли в высокую траву в паре саженей перед ватажниками.

- Сдохнуть не терпится?! - Гаркнул Котел на все поле.

Тати остановились, нервно переглядываясь и больше не выказывая желания берсерками нестись в атаку. Не сильно располагали к этому ни нацеленные в них луки, ни заваленная изувеченными телами искромсанная земля.

Здорово, что тати представления не имели о том, с какой готовностью эти решительного вида воины намерены были только что прыснуть в кусты.

И готовы сейчас.

Похоже, идти на смерть жгуче не желали обе стороны. Чем Котёл тут же воспользовался:

- Будем считать, что мы никого не видели! Но! Чуб остаётся с нами!

Видать, лесная жизнь, которой потчевал своих людей Сыч, изрядно им наскучила. А ещё больше наскучило то, что наградой за все лишения была постоянная угроза смерти. Как, например, сейчас.

- А ты приди и возьми! – выкрикнул Сыч.

Оглянувшись на притихших разбойников, Сыч зло тряхнул чубом, резко размахнувшись, всадил в землю секиру. Двумя рывками стянул с себя волчью безрукавку, отшвырнул её в сторону. Выдернул топор, небрежно забросил на плечо и вразвалочку пошел навстречу.

За их с Котлом спинами вновь заскрипели натягиваемые луки.

- Желаешь поговорить, давай поговорим, - насмешливо бросил, не обращая внимания на нацеленные в него луки, Сыч. Сорвав резким движением с плеча топор, он крутанул его в воздухе так, что лезвие натужно загудело, разрубая воздух.

- Отчего ж не поговорить? – прогудел в шлем Котел. – Такой редкий случай, когда осточертевший баран сам лезет на нож, упускать, конечно, нельзя…

Договорить он не успел. Сыч взмахнул огромным топором легко, как соломинкой. И на излёте маха вдолбил лезвие в шлем Котла.

Шлем гулко звякнул и слетел с головы. Котёл рухнул на одно колено, отгородился от татя щитом. По тому, как он тряс головой и пучил глаза, было видно, что досталось ему основательно.

- Какого лешего… - вдруг опустив секиру, пролепетал Сыч. Когда он увидел лицо своего поединщика, от его бесшабашной воинственности не осталось и следа. – Ты?! Но…

И он порывисто бухнулся на колено, преклонив перед Котлом голову.

- Мой ярл.

Кутьке как обухом просеж глаз шибанули. Неверящим взглядом он уставился на белозёрца. Который все эти седмицы учил его ратному делу и которого тайно и совершенно искренне считал своим старшим побратимом.

Котёл взревел.

- Проклятый идиот!

Шагнул в сторону преклонившего колено Сыча, широко махнул мечом – и чубатая башка, подрыгивая клоком волос, поскакала по траве, изгвазданной в крови. Тело медленно завалилось набок.

- Как же я тебя ненавижу! — выкрикнул Котёл в сторону мертвеца. — Всё пошло прахом и наперекосяк из-за твоих идиотских ошибок! Одна за одной! Одна за одной! Меня, гнида, из-за них чуть не порешил!

Здоровяк стоял, тяжело дыша. На него ошалевшими глазами смотрели обе оружные стороны.

- Какого рожна тут творится? – пролепетал один из охотников.

- Опустить луки! – взревел Котёл. – Только что я убил главного татя Белозерья. Теперь нам эту шайку можно не бояться. Я сказал – опустить луки!

Только сейчас с Кутьки словно спали оковы изумления.

И ужаса.

Набрав в грудь побольше воздуха, он проорал:

- Измена!

Но было поздно. Увидел он только непонимающе обращённые к нему лица ополченцев да опущенные луки. В то время, как ватажники уже успели подобраться ближе к их измочаленной рати.

- Вали их всех, - глухо отдал приказ Котёл.

И отдал он его разбойникам. С воплями, гиком и диким свистом они бросились на растерявшихся ополченцев. Одного из станичников дружинник воеводы Перстня остановил, когда тот уже замахивался на Кутьку каким-то уродливым чеканом:

- Этот – мой.

Ошалело глядя на старшего товарища по оружию, учителя и побратима, который словно нехотя пошёл по кругу, приближаясь к нему, Кутька едва не взвыл.

- Почему? – только и смог проскулить он. – Почему…

- Потому что это я – отпрыск Синѐуса. Князя, имевшего столько же прав на великий киевский стол, сколько и Рюрик. Но преданного и убитого своими же побратимами.

- Но… но ты же всё это время был с нами!

- Держи врага к себе ближе, чем друга. Слыхал поговорку? – усмехнулся здоровяк, поднимая с земли топор Сыча.

- Тебя ранили тогда в хате.

- Идиот Сыч. Давно хотел срубить ему башку. Один хрен от неё толку не было. Это ж надо было приказать засыпать дом стрелами, зная, что Я нахожусь внутри. Его дурь едва не порушила мне все планы.

Не успев закончить фразу, Котёл метнулся вперед, разгоняя воздух вокруг описывающей восьмерки секиры. Такой скорости от кряжистого здоровяка Кутька не ждал. Он не стал подставлять под плетущий убийственные петли топор иссеченный щит. Увернулся раз, другой, третий. Пустил в ход свой топор только тогда, когда Котёл выудил свободной рукой откуда-то из-за пояса тесак с широким лезвием и едва на противоходе не поддел на него парнишку. Железо в последний миг звякнуло о железо.

- А в Киеве я остался для того, чтобы сойтись с Ольгой и ромейскими воронами при её дворе, - как только понял, что первый его наскок пошёл прахом, Котёл как ни в чём ни бывало продолжил ходить кругами. - Ты думаешь, меня и правда повязали в ту ночь, когда всех остальных людей Светлого резали? Да я изначально был при её дворе. И старому пройдохе Василию на тебя указал я. Чтобы ты, выполняя его просьбу, вызволил чёрта Никодима из темницы и притащил его к Святославу. Вот вышла бы потеха, что именно ты был бы виновен в его смерти.

Хмыкнув, Котёл вновь бросился вперёд и обрушил на ученика град прямых, косых и свистящих по дуге выпадов. Кутькиных умений и навыков хватало только на то, чтобы с трудом уворачиваться. В последний удар топором белозерец вложил всю свою тяжесть и силу разворота. Кутька отразил его щитом, метнувшись в сторону и уводя страшный по мощи выпад по касательной. Иначе щиту наверняка пришел бы конец. Вполне возможно, что и держащей его руке.

Вокруг кипела сеча, и кто в этой пляске смерти берёт верх, непонятно было и самой смерти.

- Зачем тогда сражался здесь против нордов? Тех, кого сам нанял сюда придти?

- Это только в реке течение никогда не меняется. А в политике – постоянно. Понял, что если сегодня русичи выиграют у моих наймитов, то это позволит мне взлететь при дворе Светлого очень высоко. А у ближника князя возможностей его подвинуть куда больше, чем у дружинника из Белоозера.

Он навалился с очередным крутящимся вихрем ударов. И снова Кутьки, с руки которого уже едва сам собой не сваливался щит, хватило лишь на то, чтобы вихрь этот отразить. Без помыслов об ответных атаках.

- Если бы не этот кретин с чубом, всё бы пошло гладко, – тяжело выдохнув, продолжил Котёл. - Понимаешь? Кто бы сегодня здесь ни победил, победил бы в любом случае я. А сейчас мне придётся тебя порешить. Хотя видят боги, со временем хотел натаскать тебя как следует и привлечь на свою сторону. Особенно – учитывая твоё происхождение. Хотя… Именно учитывая твоё происхождение, порешить тебя мне доставит особое удовольствие, рюрикова ты гниль.

- Что ты такое несёшь?

- Ах, да, тебе ж никто ничего так и не сказал. Ни твой однорукий тысяцкий, ни сам Светлый, - бык ухмыльнулся. Он разминал руку, которая не до конца оправилась от ранения и которая доставляла ему неудобства с самого утра.

- Не сказал чего?

- То, что ты его пащенок. Наследник престола с гнильцой, намешанной в княжью кровь. Сын неразумного пацана на троне и безответной потаскухи.

Удар кутькиного топора был скор и неожидан. Как и учил его Котёл. А когда бугай отбил его обухом секиры, рука Кутьки загудела, но осталась тверда и оружия не выпустила. Как и настаивал во время их тренировок Котёл. Предугадывая следующий замах врага по движению его ног и плеч, на что не раз обращал внимание Котёл, гоняя парубка по княжьему двору, Кутька отпрянул в сторону и тут же снова ринулся вперёд. Пытаясь достать самое слабое место своего поединщика. Как всегда учил Котёл.

А местом этим было увечное плечо.

Княжий сын из Овнища откинулся назад, как только позволила изогнуться поясница, и изо всей силы припечатал шлем в раненое плечо заговорщика. И когда тот невольно скривился от боли и сделал шаг назад, Кутька отбил в сторону его секиру и изо всех сухожилий саданул по ране измочаленным щитом. Который наконец-то разлетелся в щепу.

Бугай грохнулся на землю. Топор-переросток Сыча отлетел в сторону. На плече проглянуло ржавое кровавое пятно от открывшейся раны.

Вспомнив подёрнутое мучительной судорогой лицо Ивы, Кутька шагнул к Котлу и занёс над ним топор.

Со стороны кипящей на холме резни по всему берегу вдруг разнесся рёв боевого рога.

Было это так неожиданно, что княжий отпрыск вздрогнул. И тут же получил удар по затылку.

Протяжный звон в ушах, подкосившиеся ноги, резкая боль в голове. Земля прилетела прямо в лицо. Шлем откатился в сторону. Мимо протопали шаги.

- Кончать его? – услышал Кутька сквозь шум крови в ушах.

Кончили его или нет, он так и не осознал.

Услышал только перекрывший лязг битвы частый-частый треск и грохот.

Что это – не понял, провалившись в пахнущую землёй, травой и кровью темноту.

ХХХ

Когда над кровавой резней внизу разнесся низкий рев боевого рога, на едва заметный миг всех накрыло немое оцепенение.

- Все слышали?! – взревел спустя мгновение Молчан Ратиборыч. – Так какого хрена застыли?! Двигай! Быстрей! Вниз!

Те лучники, которые еще в состоянии были передвигаться самостоятельно, похватав, сколько могли, стрел, тут же бросились с холма. В ту самую сторону, куда сам аналитик ни за что бы никогда не полез. Пустые глаза и крепко стиснутые зубы лучше всяких слов говорили о том, куда они сейчас идут.

- Кто с нами двинуть не может, продолжайте жечь драккары! – не умолкал боярин. – Устроим для них добрый волок!

Пробегая со своим трясущимся пузом мимо Яшки, Молчан вдруг резко остановился. Измерил монашка не внушающим ничего хорошего взором.

- Я бы ваши ромейские рожи вот здесь вот давил, - для наглядности он поднес к самому носу стиснутый до хруста в суставах кулак.

Поддавшись порыву, он выхватил из примотанных к ремню ножен стилет. Яков мигом втянул голову в плечи и зажмурился.

Однако ни боль, ни смерть отчего-то не пришли.

Открыв глаза, он увидел гневно удаляющуюся спину боярина. Кинжал он так и держал в руке.

- Может, и правда, есть сила в твоем распятом, - раздался спокойный голос. Вздрогнув от неожиданности, Яшка обернулся.

Печенег Ромей ощупал шею навалившегося на плетень Птахи. Лицо лучгика было не просто обескровленным. Оно было иссиня-белым. Степняк опустил ладонь на его глаза, навсегда закрывая остекленевший взгляд шорами век. Яшка и сам понимал, что рано или поздно это случится. Никто не сможет выжить, потеряв столько крови. Но самому себе в этом признаться боялся. Да и попросту не мог приблизиться к остывшему телу человека, вместе с которым прошел через этот страшный день.

Подойдя к Якову, печенег взял висящий на шее монашка крест, покрутил в руках.

- Не знаю, что за силу он дает, - пожал плечами Ромей, - но… даёт. Я бы на месте боярина тебя зарезал.

С трудом проглотив тугой комок в пересохшем горле, «монашек» вновь глянул в спину Молчана. Бредущего по направлению к бойне и, несомненно, смерти.

Степняк вдруг снял перекинутый через плечо моток веревки, дёрнул за узел, её связывающий, и ткнул Яшке в грудь.

- Завяжи её за одно из брёвен и спускайся вниз. Когда они прорвутся сюда, даже твой распятый ничего поделать не сможет.

Яков смотрел на печенега круглыми глазами. Неосознанно прижимая верёвку к груди.

- Может, не так уж и бесполезен твой бог! — впервые Ромей усмехнулся. - Если уж создал мир, в котором живут столько… никудышных книгочеев. Которые ничего другого делать не могут. А крови никогда в жизни не видывали.

- Тогда… возьми вот это, - Яков снял с шеи крест кожевенника Турыни. – Его хозяин очень хотел, чтобы его крест обязательно стал для кому-то защитой. Возьми. Тебе нужнее.

Когда Ромей, сунув подарок за пазуху, припустил навстречу сече, Яков понял, что больше степняк не обернётся.

Именно в этот миг он вспомнил о той посылке, что оставил ему в хате Никодим. «Аварийный протокол». С наставлением использовать только в самом крайнем случае. Когда надежды не останется уже совсем. Он бросился в дом, трясущимися руками сунул ключ в замочную скважину, сорвал дужку и рванул крышку ящика вверх.

И тут же нервно выдохнул.

«Рояль в кустах тут не поможет. Нужно что-то потяжелее», - гласила надпись на развёрнутом внутри здоровенном куске какого-то пергамента. На другой стороне беглым мелким почерком было выведено подобие инструкции. Сводилась она к тому, что этот ящик нужно вытащить во двор, подвести к ограде, из-за которой угрожает враг, и нажать на рычаг в основании.

«Дальше догадаешься сам. Только держи как можно крепче», - завершалось донельзя непонятное напутствие.

С тоской глянув на моток верёвки, подаренный для спасения Ромеем, Яков отбросил его в угол. И схватился за ящик.

Все люди, кого он здесь узнал, сейчас пошли на смерть. Да, пусть на самом деле исторически умерли они уже давно. Не это важно. Они без раздумий готовы были отдать самое дорогое, что у них было – жизни. В том числе и за него. Так неужели он не сделает для них такую малость, как применит этот таинственный аварийный протокол для их спасения?

Ящик оказался совершенно неподъёмен.

- Эй, - крикнул он раненым лучникам, выскочив из печального домишки. – Идите сюда! Быстрее!

Может, его и отправили бы в известном направлении. Но стрелки видели: с этой странной чёрной цаплей держали совет первые люди в их воинстве. А киевский боярин – так прямо сейчас. С неохотой двинули за ним.

- Этот ящик нужно вытащить наружу, - указал он на чёрный неподъёмный гроб.

- Ты, чёрный, совсем ошалел? Смердов себе сыскал? Бурлаков? Нам по нордам бить надо, а ты нас сюда за каким-то сундуком притащил?!

У лучника были вислые усы и вислые щёки. Был он немолод. И видно, что в ратном деле опытен. До такой, пожалуй, степени, что вполне мог походя прирезать какого-то непонятного ромея. За его исключительно идиотские и неуместные просьбы. И Яшка его обязательно испугался. Вжал бы голову в плечи. Может, и зажмурился бы.

Но сейчас ему стало всё равно.

- Там наши гибнут! – заорал он. – Прямо сейчас, пока ты мне тут свои павлиньи перья суёшь в рожу! Не бурлаки мы, видите ли! Что, ручки сильно нежные?! Людей надо спасать! Прямо сейчас! Поэтому подхватили этот сраный ящик – и быстро потащили его наружу!

- Добро… - ошарашенно пробубнил второй лучник. Скажи только, за что тут хвататься нужно.

- За всё, что покажется сподручным. Нет времени возиться! Давайте, вместе! Взяли!

Дождь стрел иссяк. Было видно, что главный момент битвы перенёсся на нижнюю стену дохлой заставы. Редкий заслон русичей вот-вот готово было снести скопившееся перед ним норманнское половодье.

Ещё раз перечитав инструкцию, Яков дёрнул за нужный рычаг и на всякий случай отошёл в сторону.

В ящике заработали механизмы, заскрипели и застучали невидимые шестерёнки и приводы. С медленным лязганьем, словно трансформер из старого фильма, из разрозненных, но выложенных в исключительно строгом порядке деталей начал формироваться единый механизм. Его составляющие с металлическим стуком и щелчками вставали на свои места. Ровно до тех пор, пока не образовали из себя окончательную конструкцию.

Ею оказался здоровенный, тускло отсвечивающий смазкой и хищно уставившийся в сторону битвы станковый пулемёт.

«Дальше догадаешься сам. Только держи как можно крепче».

Яков снова подумал о верёвке и спасительной близости леса. Но потом вспомнил о горящих в лесном домишке людях. И о тех, что умерли той ночью при штурме крепоти. И о тех, что умирали сейчас. Хроме, Ромее, Котле. Даже Молчане. Почему Никодим не использовал это последнее средство сам, да в начале битвы, почему приказал сделать это Яшке и куда вообще делся этот жулик, сказать было трудно.

Зато знал он одно. Сегодня именно он прекратит всю эту кровавую заваруху. Пусть даже и способом, от которого самому становилось не по себе.

«Только держи как можно крепче».

Он шагнул к «станку», глянул в прорезь прицела, стиснул зубы и ручки пулемёта, вдохнул и выдохнул… и надавил на спусковой рычаг.

Над битвой, заглушая её гвалт и лязг, раскатился частый басовитый грохот. Уши мгновенно заложило, кулаки отбило силой отдачи, под ноги густо сыпанули дымящиеся стреляные гильзы. Но останавливаться он и не подумал.

Станок для массового убийства бился и гремел, пули, часть из которых оказались трассирующими, расчерчивали целые переулки в построениях нордов. Их тела рвало, швыряло и подбрасывало. Русичи на прясле тут же бросились вниз, уже не думая об обороне хлипкого частокола.

Да и не требовались больше их усилия.

С воем, не менее диким, чем тот, с которым они бросались на укрепления, норды кинулись обратно к воде. И без того неважно сбитый их строй превратился в безвольную мешанину.

Разметав ошалелых викингов на подступах к заставе, Яков развернул станину в сторону реки. И залил свинцом тонущий в дыму берег. Мир для него словно перестал существовать. Остались в нём только перекрестье прицела, исходящий огнём пламегаситель и вырывающиеся из ствола горящие росчерки, крушащие всё на своём пути. И разваленные по берегу брёвна, и мечущихся меж ними людей, и исходящие брызгами рваной щепы корабли.

Бегущие сотни нордов врезались в еще сохраняющий стройность собственный резервный полк,. Разорвали, смяли, перемешали его порядки и собственноручно сбросили в реку. В безумной давке викинги топили и убивали друг друга, стараясь добраться до спасительных бортов драккаров. Многие из которых для плавания были уже не пригодны. С таких набившиеся в них люди спешили перебраться на соседние, целые и даже способные отчалить. Но несколько из них оказались перегружены до такой степени, что перевернулись. Либо медленно начали погружаться в воду, едва судно достигло середины реки.

Сколько всё это длилось, точно Яков сказать не мог.

В себя пришёл тогда лишь, когда осознал: боёк стучит вхолостую. То ли заклинило пулемёт, то ли кончились патроны.

И только тогда берег Мегры сотряс дикий, нечеловеческий рёв русов. Радующихся не столько своей нежданной победе, сколько избавлению от неминуемой гибели.

Эпилог

В воздухе сладко пахло свежей стружкой и древесной смолой. На холме стучали топоры плотников, взвизгивали пилы и размеренно шуршали рубанки. Слышался задорный переклич мастеровых, ставящих на холме на месте бывшей хаты крепость. С высокими стенами и еще более высокими вежами. Место это незащищенным впредь держать было нельзя. Мальчишки с ведрами, наполненными опилом, таскали его, высыпая на тропу, ведущую от хуторка к крепости. Глубокий ров был уже почти готов. С заостренными кольями по всему дну и наполненный водой из Мегры по специально отрытому рукаву.

Как и длинный причал, растянувший свой дощатый настил на десять-пятнадцать саженей. Рядом рубили еще два.

На ленивых волнах реки по обеим сторонам пристани покачивались две ладьи. На обеих вовсю ставили паруса, по сходням закатывали какие-то бочки и заносили сундуки с ларями. Судя по раздававшимся командам, струги вот-вот собирались отчаливать.

- Господари Ладоги сильно струхнули, когда показались идущие обратно корабли нордов. Очень злых нордов. И предпочли от них откупиться. Купцу война на собственном пороге без надобности. Это не других в нее, как в дерьмо, окунать. Викинги куны приняли. А в знак мира и доброй воли поснимали с носов своих драккаров головы драконов. А заодно – и с плечей Тормунда Волчий След. Последнюю и вовсе оставили новгородцам в подарок.

Молчан Ратиборыч умолк, переводя дух после долгого рассказа. Князь хмурился. На проходящих мимо и в пояс кланяющихся людей внимания не обращал. Уставившись куда-то на простор речной шири.

- Парнишка… ну, тот, который с Хромом был, думаешь, они его с собой захватили? – подал он, наконец, голос, переводя взгляд на Котла. На том сверкала новая броня. И если бы не рука, висящая на перевязи, да перемотанная чистой тряпицей голова, дружинника по дороговизне его лат вполне можно было бы принять за боярина.

- Скорее всего, да, - заметно осунувшись, ответил здоровяк. – После битвы его не нашли ни среди раненых, ни среди убитых. Как в воду канул. Только одно остается – заговорщики его с собой за какой-то своей проклятой надобностью забрали.

Князь молчал. Не открывали ртов и Молчан с Котлом.

- Как Хром?

- Да что с ним станется? – проворчал Молчан. – Уже даже подниматься с койки начал. Но… многих других уж нет.

- Знаю, - угрюмо процедил Святослав. - Я это змеиное посольство, что в моем же детинце приютил, повелел обратно отправить.

- А сюда зачем их всем скопом притащил?

- Чтобы увидели, гниды, то место, где Русь отстоять удалось. Да и чести им много – через стольный град убираться. Пусть все знают – русский князь им всем жизни даровал. И даже в темницы бросать не стал – отпустил. Но чтобы не чувствовали эти собаки себя победителями, и не задирали гордо головы, решил спровадить их отсюда. Пусть вкружную, через половину мира до Царьграда своего добираются.

- А в пути с ними всякое может случиться, - задумчиво вцепился в бороду Молчан.

- Ну, им через такую глухомань добираться придется, что мы и сами-то не знаем, что там творится. А еще через Варяжское море. Туда-то и с доброй дружиной мало кто сунется. Вот ты, Молчан, и поплывешь следом за ними. В качестве доброй дружины. И проследишь, - понизив голос, князь приблизил свое лицо к молчанову, - чтобы ни одна живая душа никогда не узнала, что с ними стало. Ни одна!

- Но ведь наши, хм, ряженые посланцы богов – не в счёт?

- Ясное дело. Какие же они к лешему ромеи? Тем более, что это ведь благодаря этому мальцу, Якову, тут всё таким… чудесным образом разрешилось. Кстати, чуда этого он повторить так и не может?

- Нет. Говорит, больше оно не работает.

- Добро, - совсем недобро вздохнул Светлый. – Разберусь с этим делом погодя. А со вторым что? Который… Никодим.

- Тоже пропал. Как в воду канул.

ХХХ

Всё это он уже проходил. Тряский тракт, конский топот.

Он очнулся окончательно. Вокруг лес. Дорога, разрезавшая чащобу ровно поровну, весело убегает под лошадиные копыта и тележные колеса.

«Сон, - вдруг с потеплевшим чувством в груди понял Кутька. И на душе у него сразу стало как-то легко и солнечно. – Весь этот кошмар мне только приснился. А мы с Хромом по-прежнему едем в Белоозеро. В той же самой телеге!»

От удовольствия, которое доставило ему это понимание, он с удовольствием потянулся.

Тело мгновенно ответило вспышкой боли. Особенно голова. Если ломоту во всех остальных членах ещё можно было объяснить тряской, то башка в это объяснение не вписывалась.

Кутька хотел резко привстать на локтях и осмотреться. Но руки оказались связанными.

Да и возница – не Хромом.

Вокруг воза с угрюмыми рожами шли оружные люди. И вид у них был такой, что и мать родная должна была испугаться.

На голову Кутька будто ушат студеной воды вылили, когда его глаза встретились с глазами ромея Никодима. Валявшегося тут же, на дне телеги. И тоже со связанными за спиной руками.

- О, надо же, очухался, - тоном, будто он и взаправду этим открытием был поражен, хмыкнул тот. – А то мне уже, знаешь, волкам в глаза смотреть стыдно. Они тут голодные рыскают, на меня осуждающе смотрят. Везу, мол, совершенно для меня бесполезный труп в телеге. А им он куда больше пригодился бы. Пару раз чуть было даже их не пожалел.

- Где я?

Если Никодим не сон, то и все остальное, значит, тоже не привиделось. И битва у Мегры, и разъяренная рожа предателя Котла.

И разве его не убили?

- Как это – где? В телеге. Или в вашем языке еще нет что ли слова, служащего определением транспортного средства с четырьмя колесами на гужевой тяге?

- Чем закончилась битва? – не желая слушать очередной ромейский бред, перебил парнишка.

- А чем они обычно заканчиваются? Полным полем трупов и толпой радостно вопящих безумцев. Полагающих, что они её выиграли. Хотя как можно выиграть резню? Бойня - это ж всё-таки не футбол.

Кутька всегда испытывал жгучее желание покрутить у виска, когда слушал этого ромея. Тот постоянно умудрялся говорить на понятном вроде языке совершенно непонятными словами.

- Что случилось с нашей ратью? Где Хром, все остальные?

- Понятия не имею, - пожал плечами Никодим. С таким видом, будто говорили они о том, будет ли сегодня дождь.

- Но… Как это, не знаешь? Я же там был, а сейчас оказался здесь. Как-то ведь я сюда попал?

- Благодари наш почётнй эскорт. Куда нас везут – понятия не имею. Но, думается мне, наш общий друг имеет на наш счёт какие-то планы.

- Ты тоже знаешь, что он – заговорщик? Тот самый потомок конунга Синеуса.

- Хм. Потомок? Ну, теперь знаю. Что ж, по нашему обыкновению – баш на баш. Хочу, чтобы тоже знал: я эту баталию планировал завершить. Притащил из схрона, как бы это тебе понятнее сказать, очень запрещённое в этих местах и в этом времени оружие. Так сказать, фол последней надежды. И знаешь, кого попросил мне помочь эту махину дотащить до нужного места? А? Из всех возможных вариантов выбрал именно его! Вот уж не угадал, так не угадал. Котёл, конечно, не знал, что именно я замыслил. Но догадался, что для него ничего хорошего. И решил от греха убрать меня с этой шахматной доски. Вот в эту самую телегу. А как там справился без меня мой заместитель – вот это уж я без понятия. Хотя, зная его таланты, имею очень тревожные опасения.

- То есть… они там все… погибли?

- Прости, что эти прекрасные люди не дали и тебе к ним присоединиться.

Долгое время они ехали в молчании. Над головами перекликались лесные птицы, где-то стучал детял, поскрипывала на кочках и выбоинах телега. Солнце словно играло в прятки, то выглядывая на краткий миг сквозь листву, то вновь прячась в кронах. Почти у самого носа деловито прожужжал тяжелый шмель.

Лишь после того, как проехали пару верст, Кутька снова заговорил.

- И как у вас, пришлых, всё время получается устраивать какие-то тайники в наших местах? Вы что, к нам целыми караванами переправляетесь?

- Сказать по правде – раньше так и было. По самой первости. Ломанулись все, кому не лень. Бездумно и в общем-то бесконтрольно. Пришлось пресекать. Жёстко. Исправлять. Потом - контролировать. Фиксировать. Не позволять ничего лишнего. Теперь позволяем себе лишь подталкивать вас. В нужном направлении.

- Нужном кому направлении? – глянул на «ромея» Кутька.

- Судя по тому, что в этой битве мы оказались по одну сторону баррикад – в направлении, нужном обеим нашим сторонам. Поэтому лежи тихо, не отсвечивай. Я уже придумал, как нам отсюда выбраться. Твоя овнищенская светлость.