Последние минуты

Глава 1

Часть I. СероеГлава 1. Двадцать девять

Эйва

У Рена Асакуры осталось двадцать девять дней, и я единственная в этом классе, кто об этом знает.

Я давно не смотрю людям в глаза. Смотрю чуть выше, на лоб, на линию волос. Там у каждого висит тонкая серая надпись, как карандашная пометка на полях тетради. Если не знать, где искать, её не заметишь.

Я знаю.

Четверг, дождь стучит в окна кабинета литературы, пахнет мокрыми куртками и мелом, которым давно никто не пишет. Я поправляю красную шапку, натягиваю рукава зелёной толстовки на пальцы и иду к своему месту у стены.

Не читай. Просто сядь.

Но глаза читают сами.

Джейк Уорд, который смеётся громче всех, потому что боится тишины: 14 марта 2071. Он доживёт до глубокой старости. Мне почему-то становится легче.

Две девочки над одним телефоном: 3 ноября 2063 и 3 ноября 2063. Одна дата на двоих. Я не знаю, почему так бывает, и не хочу знать.

Мистер Харрис у доски, с остывшим чаем: 9 августа 2044. Восемнадцать лет. Хватит и на пенсию, и на помидоры, о которых он вечно рассказывает.

Это началось, когда мне было девять. Я думала, что у всех на лбу просто цифры, как штрихкоды на упаковках. Спросила маму. Над её головой цифры уже стояли, но я ещё не понимала, что они значат. Мама побледнела и сказала, что я просто устала.

Это была первая ложь, которую я распознала. Вторую, «всё будет хорошо», я распознала уже в больничной палате.

Я не буду об этом думать.

Открываю тетрадь. У меня одно правило, и я держусь его шесть лет: я не вмешиваюсь. Дата не меняется. Можно предупредить, можно умолять, можно встать на пути, а она всё равно придёт, как поезд по расписанию, которому нет дела до того, что ты стоишь на рельсах.

Я знаю это не из книг. Один раз я всё-таки вмешалась.

Я не буду об этом думать.

Мистер Харрис говорит про «Грозовой перевал» и про то, что важно читать между строк. Я киваю в нужных местах. Я хорошо умею делать вид, что слушаю.

Потом мой взгляд доходит до последней парты у окна.

Там сидит мальчик, которого я замечала так, как замечают мебель. Худой, в тёмной куртке, которую так и не снял, будто в любой момент собирается уйти. Рюкзак зажат коленом, чтобы не упал. Волосы торчат в разные стороны, очки в тонкой оправе. Он смотрит не на доску и не на людей, а на дождь, с лицом человека, который давно привык быть невидимым и почти перестал обижаться.

Рен Асакура. Я знаю только имя. На перекличке он ответил так тихо, что никто не обернулся.

Я не собираюсь читать, что у него над головой. Правда не собираюсь. Но он поворачивается к окну, свет ложится на его волосы, и серая надпись вдруг становится чёткой, как будто её обвели ручкой.

27 ноября 2026.

Я читаю один раз. Потом второй. Мозг ищет ошибку, как в примере, который не сходится с ответом.

Шум класса отодвигается, будто я опустила голову под воду. Слышно только собственное дыхание и скрип чьего-то стула.

Я видела близкие даты и раньше. У старика в автобусе, который через три дня оказался в больнице. У женщины в магазине. Я отворачивалась и уходила. Это был способ выжить: не стоять рядом.

А сейчас я сижу в десяти шагах от человека, у которого меньше месяца, и он не знает.

Он достаёт из кармана смятую жвачку, разворачивает, кладёт в рот. Потом поправляет очки указательным пальцем, так аккуратно, будто это самое важное дело на свете. Над его головой висят серые цифры, а он поправляет очки.

У меня горят глаза. Я моргаю. В классе плакать нельзя.

Правило. Ты не вмешиваешься. Ты никогда не вмешиваешься.

Рен оборачивается, не на меня, просто в сторону класса, как оборачиваются, когда хотят убедиться, что мир ещё на месте. Наши взгляды встречаются на секунду. Глаза у него тёмные, усталые и неожиданно мягкие. Он не отводит взгляд сразу, и в этом есть что-то неловкое и честное. Потом отворачивается.

Звенит звонок. Все встают, шумят, застёгивают рюкзаки. Я жду, пока класс опустеет, и только тогда подхожу к двери.

В коридоре у автомата с водой стоит уборщица, миссис Дойл. Я проходила мимо неё сотню раз и никогда не смотрела выше воротника. Сейчас смотрю.

27 ноября 2026.

Я останавливаюсь так резко, что кто-то налетает мне на спину и бормочет извинение. Я не слышу.

Та же дата. День в день.

Совпадение, говорю я себе. Две девочки с одной датой, и я же не думаю, что это что-то значит. Так бывает.

Но я шесть лет вела тетрадь. Записывала всех, кого видела близко. Я знаю, как выглядят совпадения. Они бывают у пар, у родных, у людей в одной машине. И они никогда не бывают у школьной уборщицы и мальчика, который молчит на последней парте.

Если только им не суждено оказаться в одном месте.

Я возвращаюсь к своему месту, открываю тетрадь и пишу сверху страницы одно число. Двадцать девять. Зачёркиваю. Пишу снова.

Потом, ниже, два имени.

Рен Асакура. Миссис Дойл.

И знак вопроса, которого никогда раньше не ставила.

Глава 2

Глава 2. Невидимка

Рен

Рена Асакуру обычно не замечали, и он давно считал это не бедой, а климатом. В Мерроуфилде почти всегда моросило, а ко всему привыкаешь.

После уроков он вышел из школы последним и пошёл домой длинной дорогой, по Холлис-роуд. Мимо автобусной остановки со стеклянным навесом, мимо киоска с газетами и конфетами, где продавщица, мисс Пелл, каждый день кивала ему, не отрываясь от кроссворда. Рен кивал в ответ. Это был единственный человек в городе, с которым он здоровался регулярно.

На остановке стоял мальчишка лет одиннадцати с красным самокатом. Он ел чипсы и разглядывал дорогу так, будто ждал, что по ней проедет что-то важное. Мимо, тяжело дыша, прошла фура с логотипом какого-то склада, и асфальт дрогнул. Холлис-роуд в этом месте делала крутой поворот, водители брали его всегда слишком быстро, а ограждения не было никогда. Рен привычно прижался к стене киоска. Он даже не замечал, что делает это каждый день.

Потом он думал о девочке в красной шапке. Имени её он не знал. Она сидела у стены на литературе и всё время смотрела на него, не в лицо, а чуть выше, как будто там что-то написано. Рен даже провёл рукой по лбу, пока шёл. Лоб как лоб.

Странно было не то, что на него смотрят. Странно было, как. Люди смотрят на него, как на пустое место, или со скукой, или с раздражением, если он мешает пройти. А она смотрела так, будто ей очень жаль что-то потерять.

В витрине аптеки он на секунду увидел красное пятно у себя за спиной. Обернулся: никого. Через два квартала красное пятно снова мелькнуло в стекле парикмахерской. Рен остановился и сделал вид, что завязывает шнурок. Шнурок на левой кроссовке вечно развязывался. Отец говорил, что это признак человека, который не умеет доводить дела до конца. Рен затянул двойной узел.

Дом был узкий, кирпичный, в ряду точно таких же. У двери стояли отцовские ботинки, носками к стене, ровно. Рен поставил свои рядом, чуть криво, и сразу поправил.

Отец, Хироси Асакура, инженер, ужинал за кухонным столом. Рядом лежал планшет с чертежами. Он поднял глаза ровно на секунду.

— Контрольную вернули?

— Да.

— И?

— Семьдесят восемь.

— Из ста.

— Да.

Отец отложил палочки. Это было хуже, чем если бы он повысил голос.

— В твои годы я...

— Знаю, папа.

— Ничего ты не знаешь. — Он говорил тихо, по-японски, хотя соседи всё равно не поняли бы ни слова. — Кембридж не берёт людей, которые довольны семьюдесятью восемью.

— Я не доволен.

— Тогда почему ты ешь так спокойно?

Рен посмотрел на свой рис. Он не знал, что ответить. Нельзя же сказать: потому что если не есть спокойно, то не получится есть вообще.

Наверху, в комнате, на экране телефона ждало сообщение от мамы из Осаки: «Рен-кун, как ты? Позвони, когда будет время». Время у него было каждый вечер. Он смотрел на сообщение долго и положил телефон экраном вниз.

Потом достал тетрадь и вывел сверху: «Что я сделал за шестнадцать лет». Под заголовком долго оставалась пустота. Он написал: «Не опоздал ни разу». Зачеркнул. Написал: «Умею варить рис». Зачеркнул. Строчек не прибавлялось.

Он подошёл к окну, чтобы подышать. Дождь кончился. Под фонарём на другой стороне улицы стоял кто-то в красной шапке.

Они увидели друг друга одновременно. Фигура дёрнулась и торопливо ушла за угол.

Рен ещё долго стоял и смотрел на пустой тротуар. Он не боялся. Странно, но впервые за много лет ему было почти приятно, что кто-то смотрел именно на него.

Глава 3

Глава 3. «Ну и ладно»

Эйва

Я не спала до трёх ночи и за это время дважды решила подойти и дважды решила не подходить. К утру победили оба решения сразу, и я пошла в школу с чувством человека, который не знает, на какую ногу ступить.

Он сидел на ступеньках у велосипедной стоянки и ел онигири из пластикового контейнера, аккуратно, двумя руками, как будто кто-то мог отобрать. Дождя не было. Небо висело низко и серо, как мокрая простыня.

Я остановилась в трёх шагах. Он заметил красную шапку раньше, чем меня, и чуть подвинулся, освобождая место, о котором я не просила.

— Привет, — сказала я.

— Привет.

Пауза. Он жевал.

— Ты вчера на меня смотрела, — сказал он. Не обвинение, а факт, как «сегодня пятница».

— Да.

— Я что-то сделал?

— Нет. — Я села. Ступенька была ледяной. — Рен, мне нужно сказать тебе одну вещь. Ты можешь не поверить. Большинство не поверит.

Он закрыл контейнер.

— Если это шутка, — тихо сказал он, — лучше скажи сразу. Я не обижусь. Я привык.

— Это не шутка. Я вижу, когда человек умрёт. Дату. Над головой, вот здесь. — Я показала на свой лоб. — У тебя двадцать седьмое ноября.

Он молчал. Мимо прошли двое в спортивных костюмах, не посмотрев на нас.

— Это через двадцать восемь дней, — добавила я зачем-то.

— Я умею считать.

Он снял очки, протёр о рукав, надел обратно. Уголок рта дёрнулся — то ли в улыбку, то ли ещё куда.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. С девяти лет.

— И всем говоришь?

— Никому. Ты первый.

— Почему?

Хороший вопрос. Я шесть лет искала на него ответ и не нашла.

— Не знаю, — сказала я. — Ты поправляешь очки, как будто это самое важное дело на свете. Я не смогла промолчать.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом на асфальт между кроссовками.

Я готовилась ко всему. К тому, что он встанет и уйдёт. К тому, что рассмеётся мне в лицо или назовёт чокнутой. К тому, что побледнеет, как мама тогда. Я не готовилась к тому, что он скажет:

— Ну и ладно.

— Что?

— Ну... — Он пожал плечами, и плечи у него оказались совсем узкие. — Двадцать восемь дней. Проживу хорошо.

— Ты... не боишься?

— Боюсь. — Он сказал это просто, без драмы. — Но я шестнадцать лет прожил так, будто у меня впереди вечность, и ничего не сделал. Может, с таким сроком получится лучше.

Я смотрела на него и не знала, что сказать.

— Я не прошу верить, — наконец сказала я.

— Знаю. — Он открыл контейнер и протянул мне второй онигири. — С тунцом. Будешь?

Я взяла. Это был первый раз за шесть лет, когда я ела рядом с человеком, зная его дату.

Пока он рассказывал, что рис у него получается лучше, чем всё остальное, я смотрела на цифры над его головой. Я всегда думала: если сказать, они дрогнут. Что-то сдвинется, как стрелка. Они не дрогнули. Серые, тонкие, неподвижные.

— Ещё одно, — сказала я. — В последний день числа сменятся временем. Часами. Я буду знать, сколько осталось.

— Удобно, — сказал Рен. Без иронии. Мне показалось, он старается быть вежливым с чем-то огромным.

Звонок позвал нас в разные стороны. Он поднялся, закинул рюкзак на плечо и вдруг сказал, глядя на ботинки:

— Ты можешь не следить за мной со стороны. Если хочешь, иди рядом.

Я хотела ответить: я не вмешиваюсь. Это моё правило.

Правило сломалось тихо, как ломается тонкий лёд: без звука, просто я уже в воде.

Глава 4

Часть II. Совпадения

Глава 4. Те, кто умрёт с ним

Эйва

В субботу я вышла из дома с тетрадью и отцовским шагомером, как будто собиралась заниматься спортом. На самом деле я собиралась работать.

Мерроуфилд маленький. Главная улица, рынок, вокзал, канал и школа на холме. Если ходить достаточно долго, увидишь почти всех. Я смотрела на лбы и записывала.

Пекарь мистер Куин с Элм-стрит, который всегда клал в пакет лишнюю булочку: 6 ноября. Я записала и подчеркнула. Через неделю мне это пригодится, хотя совсем не хотелось бы.

Женщина с коляской. Старик с собакой. Девочка из параллели, сидящая на лавке в наушниках. Всё далеко, всё нормально.

Потом Холлис-роуд.

Я шла по ней, не думая, просто потому что это самая длинная улица в городе. У остановки со стеклянным навесом стоял мальчик лет одиннадцати с красным самокатом, а рядом, у киоска, продавщица в вязаной жилетке приклеивала на стекло табличку «Лотерея». Мать мальчика крикнула с другой стороны улицы: «Томми! Томас Бреннан, слезь с бордюра!» Он слез. Продавщицу, как я потом узнала, звали мисс Пелл.

Я посмотрела.

27 ноября 2026. Томас Бреннан.

27 ноября 2026. Мисс Пелл.

Я стояла на углу с тетрадью и чувствовала, как по спине ползёт холод, совсем не от погоды.

Миссис Дойл, Рен, мальчик, продавщица. Четыре человека с одной датой. Я шесть лет вела записи и ни разу не видела, чтобы четверо незнакомых людей делили один день.

Я села на скамейку и стала думать, как думают над задачей. Что у них общего? Школа? Только у двоих. Район? Миссис Дойл живёт на другом конце города. Возраст, профессия, привычки? Ничего.

Только одно. Холлис-роуд.

В понедельник я пришла к семи сорока в кафе на углу, заказала чай, который не собиралась пить, и села у окна. Мисс Пелл подняла жалюзи на киоске в семь сорок пять. Томми с самокатом был на остановке без десяти восемь: школьный автобус подбирал его там. Миссис Дойл в семь пятьдесят пять вышла из переулка, с сумкой, в которой, кажется, лежали бутерброды, и встала рядом ждать четырнадцатый. А в восемь, минута в минуту, мимо прошёл Рен, засунув руки в карманы куртки, и свернул к школе. Он всегда ходил так рано. Наверное, потому что в школе пусто и никто не смотрит.

Сорок метров асфальта. Четверо. Утро пятницы, потому что двадцать седьмое ноября приходится на пятницу.

Я знала, что должно быть что-то ещё. Что-то, что приходит на этот отрезок дороги в этот час. Но не знала, что.

Фура с гулом проехала через поворот, слишком быстро, как все они, и стеклянный навес остановки дрогнул. Мисс Пелл даже не подняла головы. Я сжала ложку так, что побелели пальцы.

Я попробовала. Это было глупо, но я попробовала. Дождалась, пока миссис Дойл вернётся на остановку днём, и сказала как можно естественнее:

— Миссис Дойл, а вы никогда не думали ездить другим маршрутом? В конце месяца там... ремонт.

Она улыбнулась мне так, как улыбаются детям.

— Милая, я двадцать лет стою на этом месте. Меня оттуда и бульдозером не сдвинешь.

Вот и всё. Я знала, что так будет.

Я не знаю, что случится двадцать седьмого. Не знаю, как сделать, чтобы им не быть там. А когда не знаешь, как помочь, можно помочь неправильно. Я уже проверяла.

Об этом я тоже не буду думать. Пока.

Глава 5

Глава 5. Маршруты без цели

Рен

В понедельник Рен сказал отцу, что останется на дополнительные занятия по математике. Таких занятий не существовало. Ложь вышла такой гладкой, что он испугался: оказывается, у него был талант, о котором он не знал.

Он вышел из школы и пошёл не по Холлис-роуд и не домой. Просто пошёл: по тротуару, мимо аптеки, мимо закрытой пекарни, вдоль канала. Левый шнурок опять развязался. Он не стал его завязывать.

В двадцати шагах позади шла красная шапка.

Рен шёл и считал. Двадцать пять дней. Он не знал, верит ли ей. Но верилось легко, и вот это как раз пугало: он ожидал, что внутри поднимется сопротивление, а там было только тихое согласие, будто ему давно кто-то должен был это сказать.

У скамейки над водой он остановился и, не оборачиваясь, сказал:

— Можешь идти рядом. Я не кусаюсь.

Шаги ускорились. Она поравнялась с ним, чуть запыхавшись, и смотрела прямо перед собой, красная до ушей: и шапка, и щёки.

— Я не следила, — сказала Эйва.

— Конечно.

— Просто шла в ту же сторону.

— Конечно.

Они пошли вместе. Какое-то время молчали, и это молчание было странно удобным, как старый свитер.

Канал в Мерроуфилде тянулся мимо задних дворов, мимо заброшенной лодочной станции, где в воде стояла серая цапля и смотрела на них так, как хозяин смотрит на опоздавших гостей. Рен остановился. Эйва тоже.

— Она тут всегда, — сказал он. — Я прихожу иногда. Уже три года. Не знаю, та же ли это.

— Наверное, та же.

— Почему?

— Не знаю. Просто хочется, чтобы та же.

Он улыбнулся, не повернув головы.

Они дошли до старого кинотеатра «Рок», с заколоченными дверями и афишей, на которой выгорело всё, кроме одного слова: «ПРЕМЬЕРА». Рен рассказал, что, когда он приехал из Осаки, ему было одиннадцать и он не знал почти ни слова по-английски, а отец привёл его сюда, чтобы показать «настоящую британскую жизнь». Кинотеатр закрылся в прошлом году. С тех пор Рен приходил просто постоять.

— Что в Осаке? — спросила Эйва.

— Дождь, который пахнет горячим асфальтом. Мамин сад с одним помидорным кустом. Он давал, наверное, пять помидоров за лето, и она каждый год говорила, что это рекорд. — Он замолчал. — Родители развелись, когда мне было одиннадцать. Папа решил, что в Англии у меня будет будущее. Я не спрашивал, почему он не спросил меня.

Эйва не сказала «мне очень жаль». Она просто шла рядом, и он был ей за это благодарен так, что стало жарко в груди.

Они купили картошку фри в киоске у моста и ели, стоя у перил: горячую, жирную, с уксусом, от которого щипало в носу. Рен заметил, что не помнит, когда в последний раз ел что-то просто так, не потому что пришло время ужина.

Потом начало темнеть. Телефон в кармане завибрировал. На экране было: «Папа».

— Ответишь? — спросила Эйва.

Рен смотрел, как загорается и гаснет имя.

— Завтра, — сказал он.

Это был первый день за много лет, когда он не знал, во сколько вернётся домой. Он спрятал телефон и подумал: двадцать пять дней. Если считать так, то каждый из них очень длинный.

Глава 6

Глава 6. Гопники

Эйва

За три дня у нас образовалась привычка. После школы мы с Реном шли куда глаза глядят, два-три часа, пока не начинало темнеть. Я старалась выбирать маршруты: обходила стройки, мосты без перил, перекрёстки, где водители не смотрят по сторонам. Я не говорила ему об этом. Просто, когда мы подходили к чему-то опасному, я как бы случайно предлагала свернуть.

Он, кажется, замечал, но молчал.

В четверг шёл дождь. Рен захотел посмотреть на поезда, и единственная дорога к платформам вела через подземный переход под вокзалом. Лампы мигали, стены были исписаны, пахло сыростью. Что-то внутри меня сказало: не здесь. Но снаружи лило как из ведра, и я промолчала.

Их было трое. Лет по восемнадцать, в капюшонах, один сидел на перилах и курил.

— Эй, очкарик, — сказал он лениво. — Карманы.

Рен остановился. Я увидела, как у него дёрнулась рука к лямке рюкзака.

— У меня только проездной, — сказал он ровно.

Смешок.

— Рюкзак давай.

Другой подошёл вплотную. Я услышала собственный голос:

— Тут камеры.

Это была неправда, и все трое это поняли.

— А ты кто такая, красная шапочка?

Я не успела ответить. Рен вдруг взял меня за руку, крепко, тёплой ладонью, и тихо сказал: «Беги».

Мы побежали. Вверх по ступенькам, по мокрой платформе, мимо удивлённого кондуктора, через турникет, под которым я чуть не упала, дальше по переулку между рыбной лавкой и мусорными баками. Сзади топот и ругань. Ветер бил в лицо, дождь лился за шиворот, а мы бежали, и откуда-то изнутри вдруг стал подниматься смех.

Я не смеялась так с десяти лет. Я забыла, что это вообще такое.

Мы выскочили на пешеходный мост над путями и остановились, согнувшись пополам, держась за перила и друг за друга. Внизу прошёл поезд. Топот остался далеко позади.

— Ты видела его лицо, — выдохнул Рен, — когда я сказал про проездной?

— Ты сказал это так серьёзно.

— У меня правда только проездной!

Мы хохотали, пока не заболели рёбра. Он снял очки, они были в каплях, и вытирал их краем куртки, а я смотрела, как он смеётся, и не могла отвести взгляд.

Потом, когда дыхание вернулось, я подняла глаза на его лоб. Просто проверить.

Серые цифры. Двадцать седьмое ноября. Ничего не изменилось.

Я думала, что запаникую. Я привела его в опасное место, нарушила собственное правило осторожности, и вообще-то именно этого я и боялась. Но, стоя на мокром мосту, глядя на огни поезда внизу, я почувствовала не страх, а что-то совсем другое. Что-то лёгкое и тёплое.

— Первый раз в жизни от кого-то убегал, — сказал Рен. — Мне понравилось.

— Мне тоже, — сказала я.

Это была правда. Мне было стыдно, что это правда, и совсем не стыдно одновременно.

Глава 7

Глава 7. Её единственное вмешательство

Эйва

Отец уходит на ночную смену в девять. Склад работает круглосуточно, и папа говорит, что ему всё равно, когда спать, лишь бы платили. Я знаю, что на самом деле ему так проще не слышать тишину в доме после мамы.

Я сижу на кухне, ем тост и достаю из-под матраса вторую тетрадь. Не школьную, а ту, куда записываю только самое важное. Старую, с потрёпанным углом.

На первой странице три слова: «Мама. Дэнни. Правило».

Мама. Мне было девять, когда я увидела цифры над её головой и спросила, что это. Мама ответила, что я устала. Цифры стояли через год. Я не знала, как с этим жить, и просто жила: смотрела, как она всё чаще лежит, как отец белеет на кухне, и считала. В тот день, когда числа над ней стали часами, я сидела у её кровати в больнице и держала её за руку, а она сказала: «Всё будет хорошо, Эви». Она очень старалась в это поверить. Я сделала вид, что верю.

Тогда я ещё не знала, что можно что-то сделать. Думала, что это закон, как гравитация.

Потом был Дэнни.

Ему было семь. Он жил через два дома, у него были веснушки и вечно расцарапанные коленки, и он называл меня «Эва-большая». Мне было одиннадцать, и тем летом я случайно посмотрела на его лоб, когда он залез на наш забор. 28 июля.

Я тогда решила: я не повторю то, что было с мамой. Я сделаю что-то.

В тот день я не отпускала его ни на шаг. Позвала играть к нам во двор, подальше от дороги: думала, что это будет машина. Он катался на велосипеде по нашей дорожке, потом ему надоело, и он спросил, можно ли залезть на яблоню. Мамина яблоня. Низкая, ветки как ступеньки. Я подумала: это же не опасно.

Он упал в три часа дня. Два с половиной метра, на газон, неудачно, головой.

Я успела посмотреть наверх, прежде чем кто-то закричал. Над ним серое число сменилось на ноль. Дата не сдвинулась ни на минуту. Ровно двадцать восьмое июля, ровно три часа.

Он упал с яблони, которой я не боялась. Если бы я не увела его от дороги, он, может быть, всё равно умер бы: на дороге, на велосипеде, не знаю как. Но умер он у меня во дворе. Я выбрала ему способ.

Вот что я поняла в одиннадцать лет, глядя на соседского мальчика на траве: дата не меняется. Меняется только то, как к ней приходят. И я не знаю, как лучше, и никогда не узнаю.

Поэтому правило. Я не вмешиваюсь.

Я закрываю тетрадь и сижу, глядя на тёмное окно. Шесть лет я думала, что правило защищает людей. Сегодня впервые подумала, что оно защищает меня.

Мистера Куина я назвала Рену во вторник, просто как пример, чтобы он понял, как это работает. Он кивнул и ничего не ответил. Завтра шестое ноября.

Если булочная будет закрыта, он поверит. А я ещё не решила, хочу ли я, чтобы она была закрыта.

Глава 8

Часть III. ПравдаГлава 8. Рен не верит

Рен

В пятницу Рен встал на час раньше. Отец ещё спал или делал вид. Рен оделся в темноте, завязал шнурок двойным узлом и вышел.

На Элм-стрит было тихо. Булочная «Куин и сын» всегда открывалась в шесть, и по утрам от неё на всю улицу пахло тёплым хлебом. Сегодня запаха не было. Жалюзи опущены, на двери белый лист, написанный от руки синей ручкой.

С прискорбием сообщаем, что Эдгар Куин скончался этой ночью во сне. Спасибо вам за двадцать лет хлеба.

Рен стоял и читал. Дважды, трижды. Рядом остановилась женщина с пакетом, прочла, вздохнула.

— Ночью, говорят. Тихо. Хороший был человек.

Рен кивнул. Потом ноги сами нашли ближайшую скамейку у обочины, и он сел.

Это было странно. Он ведь и так поверил, когда сказал «ну и ладно»: поверил, как верят в то, что завтра понедельник. Но верить и знать оказалось разными вещами. Внутри что-то опустилось, медленно, как камень в канал. Теперь двадцать один день стал не числом, а расстоянием. Он видел конец улицы.

Он не заметил, как рядом села Эйва. Просто на скамейке стало теплее с одной стороны.

— Прости, — сказала она.

— Не извиняйся. Ты же не... Ты просто увидела.

— Я хотела ошибиться.

— Знаю.

Некоторое время они смотрели на закрытую дверь.

— Самое страшное, — сказал Рен, — не то, что я умру. А то, что я только что понял: я верю. А когда веришь, оно становится настоящим.

— Да, — сказала Эйва. — Так и бывает.

Он повернулся к ней.

— Расскажи мне всё. Всё, что ты знаешь. Не то, что можно мне рассказать, а всё.

Она помолчала. А потом рассказала. Про маму и больничную палату. Про Дэнни и яблоню. Про правило, которое она придумала в одиннадцать лет, чтобы больше никогда не выбирать чужую смерть. Она говорила ровно, глядя на асфальт, и только на слове «Дэнни» голос у неё сломался и тут же выпрямился, как будто она привыкла держать его двумя руками.

Рен слушал и не перебивал. Когда она замолчала, он очень осторожно, будто боялся спугнуть, сказал:

— Спасибо, что ты рассказала мне. И что осталась.

Эйва быстро вытерла щёку рукавом толстовки.

— А у тебя? — спросил он. — Своя дата? Ты её видишь?

— Нет. Ни в зеркале, ни на фотографиях. Свою я не вижу никогда.

— Значит, ты как мы все, — сказал Рен. — Не знаешь.

Она посмотрела на него так, будто он сказал что-то очень важное, и он сам удивился, что сказал.

Мимо прошёл автобус, обдав их запахом дизеля. Булочная молчала. Где-то выше, над крышами, начинало светлеть.

— Двадцать один день, — сказал Рен. — Я хочу успеть.

— Что?

— Пока не знаю. Всё. — Он встал и протянул ей руку. — Идём. Мне надо подумать, с чего начать.

Глава 9

Глава 9. Список

Рен

В воскресенье Рен проснулся в шесть сорок и сразу понял, что больше не заснёт. В Осаке было три часа дня.

Он сидел на кровати с телефоном в руке и смотрел на имя «Мама», которое не нажимал уже полгода. Он говорил себе, что это не страшно, это просто звонок. Но пальцы почему-то не слушались.

Потом нажал.

— Рен? — Голос был далёким, с лёгким эхом, и таким родным, что у него перехватило горло. — Что-то случилось?

— Нет. Всё нормально. Я просто... хотел услышать.

Она помолчала. Он слышал, как на том конце что-то звякнуло, наверное, чашка.

— Тогда расскажу, что ела на обед, — сказала мама. — Ты всегда любил про еду.

И она рассказывала. Про удон, который научилась делать сама, потому что в соседней лавке он невкусный. Про сад, где всё-таки вырос помидор, один-единственный, и она не стала его срывать, потому что он «смотрел на неё». Про соседку с собакой. Про дождь, который прошёл вчера и пах горячим асфальтом.

Рен слушал двадцать минут. Он не вставил ни слова, только изредка говорил «угу», чтобы она знала, что он тут. По щекам текло, но голос у него оставался ровным, и это почему-то было важнее всего.

— Ты точно в порядке? — спросила она в конце.

— Да, мам. Просто хорошо, что ты есть.

Она засмеялась тихо и растерянно:

— Что за глупости. Конечно, я есть. Звони чаще.

После звонка он долго сидел и смотрел в стену. Потом достал тетрадь с заголовком «Что я сделал за шестнадцать лет» и перевернул на чистую страницу. Старый заголовок остался позади. Вместо него он вывел новый:

Что я хочу успеть.

Позвонить маме. (Сделано.)Сказать папе, что семьдесят восемь — это не провал.Дойти по каналу до самого конца.Попробовать то, что мне запрещали.Лечь на траву и смотреть на звёзды.Не потратить впустую ни одного дня.Он посмотрел на список. Шесть строчек. Удивительно мало и удивительно много. Он подумал о том, что вчера вечером, когда Эйва ела с ним картошку на мосту, ни разу не вспомнил о тетради с пустой страницей.

Внизу хлопнула дверь: отец вернулся с утренней пробежки. Рен услышал его шаги на лестнице, ровные, как метроном. Остановились у двери.

— Ты не спишь?

— Нет.

— Хорошо. Завтрак через десять минут.

Шаги ушли. Рен закрыл тетрадь и прижал ладонь к обложке, как прижимают к ране.

Пункт номер два, подумал он, пока подождёт. Но не очень долго.

Глава 10

Глава 10. Дата мигнула

Эйва

В пятницу тринадцатого мы с Реном пропустили первый урок. Это была моя идея, и я до сих пор не знаю, откуда во мне столько наглости.

Мы сидели в кафе на углу Холлис-роуд, у того самого окна, где я неделю назад ждала утра с остывшим чаем. Рен рассматривал улицу с серьёзностью шахматиста, который изучает позицию.

— Расскажи ещё раз, — попросил он. — Кто и где.

Я показала. Остановка со стеклянным навесом: Томми с самокатом, миссис Дойл со своей сумкой. Киоск через дорогу: мисс Пелл, поднимающая жалюзи. И тротуар вдоль этой улицы, по которому в восемь пятнадцать должен идти он.

— Должен идти, — повторил Рен. — Фура.

— Я не знаю, что это будет.

— Но смотри.

Он был прав. Фуры шли одна за другой, огромные, груженые, с гулом, от которого дребезжали стёкла. Холлис-роуд вела к складам за городом, и по утрам по ней текла река металла. Поворот у остановки был крутым. Ограждения не было.

— Если у водителя что-то... — Рен не договорил.

— Может, и не фура. Может, всё иначе.

— Но может, и фура.

Мы молча смотрели на дорогу. За стеклом прошёл автобус, с отпечатками мокрых ладоней на окнах.

— Я пыталась поговорить с миссис Дойл, — сказала я. — Она отмахнулась.

— Конечно отмахнулась. Кто послушает странную девочку в красной шапке.

Он сказал это без обиды, почти с нежностью. Я фыркнула, и мне стало чуть легче.

— Тогда вот что, — Рен сложил руки на столе. — Двадцать седьмого я не пойду по Холлис-роуд. Просто не пойду. Обойду. Если дело в том, что я там окажусь...

И в этот момент числа над его головой дрогнули.

Я увидела это так отчётливо, как не видела ничего за шесть лет. Серое 27 на секунду стало 28. Потом, словно рябь на воде, снова 27.

У меня остановилось сердце. Честное слово: я почувствовала, как оно пропустило удар и ждёт.

— Что? — спросил Рен. Он смотрел на меня. — Эйва, что?

— Она дрогнула.

— Что дрогнуло?

— Дата. — Я схватилась за край стола. — Ты сказал, что не пойдёшь, и она... на секунду. Двадцать восьмое. Потом вернулась.

Мы молчали. Кофемашина шипела, где-то звенела ложка.

— Значит, её можно изменить, — тихо сказал Рен.

— Не знаю. Она вернулась.

— Но дрогнула.

— Дрогнула.

Он медленно улыбнулся, и в этой улыбке была такая надежда, что мне стало больно на него смотреть.

— Значит, можно трогать, — сказал он.

Я хотела ответить: да. Хотела поверить. Но в голове уже звенело другое. Яблоня. Дэнни. Шесть лет назад дата тоже не изменилась, а изменилось только то, где и как.

— Или это значит, — сказала я медленно, — что ты только что выбрал для себя другой способ.

Улыбка у него померкла.

— Какой способ?

— Я не знаю. Вот в этом и дело. Я не знаю, что ты выбираешь, когда выбираешь не ходить. Ты не пойдёшь по Холлис-роуд, и тогда что? Что вместо неё?

Рен молчал. Потом осторожно, словно проверяя прочность льда, сказал:

— А если вместе решать?

— Что?

— Если каждый раз, когда выбираешь, смотреть на цифры? Ты же видишь, дрогнули они или нет. Мы можем... ну, нащупывать.

Я смотрела на него и не знала, смеяться или плакать. Он говорил так, будто речь шла о паззле, а не о его жизни.

Мне хотелось сказать ему, что я боюсь не фуры. Что я боюсь собственных рук. Что всё, что я сделаю, может выбрать ему яблоню.

Вместо этого я кивнула:

— Хорошо. Нащупывать.

За окном прошла фура. Стёкла в кафе тихо звякнули, и мы оба вздрогнули.

Глава 11

Глава 11. Сигареты, пиво, правда

Рен

В пятницу двадцатого, за неделю до даты, Рен сделал четвёртый пункт из списка.

Пункт был нечестный, он знал это. «Попробовать то, что мне запрещали» могло значить что угодно: поехать на ночном автобусе, прогулять школу, съесть мороженое в ноябре. Но Рен проснулся утром с твёрдым ощущением, что сегодня надо сделать что-то немного глупое, и выбрал самое глупое из доступного.

Пачку сигарет он взял из ящика с инструментами в гараже, куда отец прятал её много лет, считая, что сын не знает. Одну. Банку тёмного пива достал из дальнего угла холодильника, тоже одну, и сунул в рюкзак вместе с зажигалкой.

Эйва ждала на мосту через канал. Было холодно, пар шёл изо рта. Её отец ушёл в ночную смену, и дома у неё никого не было, но они почему-то оба выбрали мост.

— Ты серьёзно? — спросила она, глядя на сигарету.

— Это пункт четыре.

— Ты не обязан.

— Знаю.

Он сунул сигарету в рот, как видел в кино, и чиркнул зажигалкой. Затянулся.

Мир сразу превратился в кашель. Рен согнулся пополам, глаза слезились, горло горело, как будто он проглотил гвоздь. Эйва хохотала, держась за перила, и сама чуть не плакала от смеха.

— Это ужасно, — просипел он.

— Выглядит ужасно.

— Это правда так делают? Люди?

— Видимо, да.

Он выбросил сигарету в канал и с удовлетворением наблюдал, как она шипит в воде. Одна и достаточно. Вторую пачку он, наверное, отнесёт обратно в ящик.

Пиво они открыли вместе и делили одну банку на двоих. Рен сделал глоток: горько, пенисто, похоже на хлеб, который забыли в дождь. Эйва попробовала, скривилась так, что красная шапка съехала на нос.

— Ужас.

— Полный.

И они сидели, свесив ноги над водой, передавая друг другу банку, которую оба не хотели пить, и в этом было что-то правильное: хоть что-то в мире можно попробовать и сразу бросить без последствий.

— Знаешь, чего я боюсь? — сказал Рен. Слова вышли сами, без подготовки. — Не того, что умру. Я думал об этом, и страшно, но не так, как должно быть. Я боюсь, что умру, и никто не заметит. Что в классе скажут: «А, Асакура? Это который сидел у окна?» И всё.

Эйва не сразу ответила.

— Я заметила, — сказала она.

— Знаю.

— Нет, ты не понял. — Она смотрела на воду. — Я заметила раньше, чем увидела дату. Первого сентября. Ты вошёл в класс, и все смотрели в телефоны, а ты придержал дверь для мистера Харриса, который был по другую сторону коридора и даже не видел. Просто на всякий случай. Я запомнила.

Рен молчал. Он не помнил этого. Это была такая мелочь, что он даже не знал, что она есть в нём.

— Я перестал считать дни до даты, — сказал он наконец. — Теперь считаю дни, которые с тобой. Это другая арифметика.

— Лучше?

— Не знаю. Короче, наверное. Но плотнее.

Эйва тихо засмеялась и положила голову ему на плечо. Совсем ненадолго, как будто пробовала, можно ли. Он замер, боясь шевельнуться и спугнуть. Над каналом пролетела утка, вскрикнув, и растаяла в темноте.

Потом, уже у её дома, он сказал, не глядя на неё:

— Я не хочу, чтобы ты жалела. Что бы ни случилось.

— Я не жалею.

— Хорошо.

Она ушла, не оглянувшись, и только у двери вдруг обернулась и помахала. Рен шёл домой и впервые за много лет не считал шаги.

Глава 12

Глава 12. Ссора

Эйва

В первый раз мы поссорились во вторник, за три дня до даты. И, как всегда бывает, из-за самой важной вещи.

Мы сидели в школьной библиотеке, в дальнем углу за стеллажом с атласами, где нас никто не мог увидеть. Я разложила на столе свою тетрадь, карту Холлис-роуд и расписание автобусов, как генерал накануне сражения.

— План такой, — сказала я. — Двадцать седьмого ты не идёшь в школу. Остаёшься дома. Скажешь отцу, что заболел. Я приду к семи, и мы просто... будем сидеть. В доме. Вдали от дорог.

Рен молчал.

— Фуры не въезжают в дом, — добавила я.

— А Томми? — спросил он.

— Что?

— Томми Бреннан. Он будет на остановке в без десяти восемь, как каждый день. Миссис Дойл. Мисс Пелл. Что с ними?

— Я не могу их спасти.

— Ты не пробовала.

— Я пробовала! — Голос у меня сорвался, и библиотекарь за стеллажом кашлянул. Я понизила голос: — Я говорила с Дойл. Она посмеялась. Я не могу хватать за руки чужих людей.

— Я могу, — сказал Рен.

Я уставилась на него.

— Я пойду в семь сорок пять, — продолжал он спокойно. — Подойду к остановке, найду Томми и скажу, чтобы он стоял подальше от дороги. Заберу миссис Дойл в кафе и куплю ей чай. Что-нибудь придумаю. Но я не буду сидеть дома, пока они...

— Ты сам сказал, что не пойдёшь по Холлис-роуд!

— Я сказал это, когда думал только о себе.

— И дата дрогнула, помнишь? Ты сам сказал, что можно нащупывать! А теперь ты идёшь прямо туда, где...

— Эйва.

— Ты не понимаешь, — я говорила всё быстрее, и руки у меня тряслись. — Ты не знаешь, что может случиться. Ты думаешь, что выбираешь героя, а на самом деле выбираешь, как именно тебя не станет. Я это уже видела. Я видела, как мальчик упал с яблони, потому что я хотела его спасти.

— Я не Дэнни.

Это он сказал очень тихо.

— Я не Дэнни, Эйва, — повторил он. — Я не твоя вторая попытка.

Мне будто дали пощёчину. Я открыла рот и не смогла ничего сказать.

— Я не хочу, чтобы ты прятала меня от всего, чтобы искупить что-то, чего не было. Ты не убила его. Ты была одиннадцатилетней девочкой, которая хотела помочь.

— Замолчи.

— Я хочу прожить эти дни. Всё. Не сидеть в доме. Если я должен умереть, пусть это будет хотя бы потому, что я что-то сделал, а не потому, что спрятался.

— Замолчи, — повторила я, и у меня потекли слёзы, злые, горячие, совсем не такие, как раньше. — Ты думаешь, это легко? Ты умрёшь, а мне жить с этим дальше. Мне! Снова. В третий раз. Ты думаешь, мне легко?

Он побледнел. Потом очень медленно поднялся, закинул рюкзак на плечо.

— Нет, — сказал он. — Не думаю. Прости.

И ушёл, не хлопнув дверью, даже не повысив голоса. Так, как уходят люди, которые слишком много раз в жизни не ссорились.

Я осталась сидеть среди атласов. Сквозь окно библиотеки было видно, как он идёт через двор, сутулясь, с распахнутой курткой. Я смотрела на его лоб, на серые цифры.

Три дня.

Я не побежала за ним. Это было самое трудное, что я сделала в жизни, и самое глупое.

Глава 13

Часть IV. Последние минутыГлава 13. Шесть утра

Рен

В среду он сказал отцу про семьдесят восемь.

Не так, как репетировал, не красиво. За ужином, между рисом и супом, он положил палочки и сказал: «Папа, это не провал». Отец долго смотрел на него, потом на чертежи, потом снова на него. Рен ждал, что он скажет что-то, что можно будет носить в себе, как камень или как подарок.

— Ешь, остынет, — сказал отец.

Вот и всё. Но утром в четверг в его контейнере лежал онигири. С тунцом. Криво слепленный, слишком плотный, явно сделанный человеком, который не делал этого лет пять. Рен постоял над ним минуту. Потом съел, не торопясь, маленькими кусочками, и долго не мог ничего сказать.

В четверг вечером, двадцать шестого, он лёг на кровать одетым и смотрел в потолок. В половине двенадцатого встал, надел куртку, завязал шнурки двойным узлом и вышел через заднюю дверь.

Окно Эйвы светилось. Он бросил в стекло пригоршню гравия, как в фильмах. Она открыла почти сразу, будто стояла рядом.

— Я не мириться, — сказал он снизу. — Я за ночью.

Она молчала секунду. Потом сказала:

— Я тоже виновата.

— Знаю. Я тоже. Это потом. Идём.

Она спустилась через окно на крышу веранды, а оттуда спрыгнула ему в руки. Не потому, что нельзя было выйти через дверь, а потому что хотелось.

Они шли всю ночь.

Сначала молча, по пустым улицам, под фонарями, которые гудели, как насекомые. Потом Эйва начала рассказывать что-то смешное про мистера Харриса и его помидоры, и Рен засмеялся, и это сломало лёд.

В час тридцать на вокзале пьяный мужчина орал на девушку у автомата с кофе, хватая её за рукав. Рен успел подумать: я никогда. А потом уже стоял между ними и говорил ровным, неузнаваемым голосом: «Отпустите её». Руки у него тряслись так, что он спрятал их в карманы. Эйва тем временем нашла охранника. Мужчина ушёл, ругаясь. Девушка, плача, сказала «спасибо» и пошла к такси.

— Я никогда так не делал, — сказал Рен, когда они вышли на улицу.

— Я видела.

— У меня колени дрожат.

— Я видела и это.

Они сели прямо на бордюр, и он дышал, как после бега. Эйва тихо положила ладонь ему на спину и держала, пока дрожь не прошла.

В три часа ночи работала только одна забегаловка с рыбой и картошкой на углу у моста. Они заказали на двоих порцию, которую не смогли доесть, и смеялись над чем-то, что сейчас никто не смог бы вспомнить. Хозяин, усатый, сонный, посмотрел на них поверх газеты и сказал: «Влюблённые, что ли?» Они оба покраснели так, что он усмехнулся и налил им чаю бесплатно.

В четыре они забрались на холм у школы. Трава была мокрая и холодная. Облака разошлись, и над ними открылось небо с таким количеством звёзд, какого Рен никогда в Мерроуфилде не видел. Он лёг на спину. Эйва легла рядом. Плечи у них соприкасались.

— Пункт пять, — сказал он.

— Я думала, ты забыл про список.

— Я ничего не забыл.

Они лежали долго. Рен рассказывал про созвездия, которые знал только по названиям: «Вон там, кажется, Орион». Эйва говорила: «Это самолёт». Он смеялся.

— Если бы у меня было ещё полгода, — вдруг сказал он, — я бы научился их различать.

— Я бы научила тебя.

— Ты же не знаешь.

— Я бы выучила и научила.

Над городом медленно светлело. Серая полоса на востоке стала сиреневой, потом розовой. Они спустились к каналу и пошли к мосту, где сидели месяц назад, когда он первый раз в жизни закашлялся от дыма.

В шесть утра Эйва остановилась посреди фразы.

Она смотрела на него. Не в глаза, а чуть выше. И лицо у неё менялось так медленно, что Рен успел всё понять раньше, чем она сказала.

— Сколько? — спросил он.

— Что?

— Теперь это часы, да?

Она кивнула. Губы дрожали.

— Восемь ноль-ноль.

— Два часа.

— Два часа.

На секунду всё стало очень тихим. Канал, мост, остывающий воздух. Потом Эйва шагнула вперёд и обняла его, обеими руками, с такой силой, словно удерживала что-то, что уносит течение. Рен обнял её в ответ. Она была маленькая, тёплая, пахла дождём и жареной картошкой, и он подумал: вот, значит, как это бывает. Вот ради чего.

Она подняла голову. Они стояли очень близко, и никто из них не знал, как это делается. Рен снял очки, потому что видел в кино, что так нужно. Потом снова надел, потому что без них не видел её лица. Эйва засмеялась сквозь слёзы:

— Рен.

— Да.

— Ты ужасен.

— Знаю.

Первый поцелуй получился неловким и очень коротким. Нос ткнулся в нос, шапка сползла набок. Но второй вышел совсем другим. Мир перестал существовать на несколько секунд. Не осталось ни канала, ни дат, ни дороги. Только её ладони у него на щеках и сердце, которое билось очень громко, как будто спешило успеть.

Потом они долго стояли лоб ко лбу.

— Пообещай мне, — сказала она тихо. — Что пойдёшь в обход. По каналу, через мост, прямо в школу. Не по Холлис-роуд. Ни шагу.

Рен смотрел на неё. Он видел её серые глаза, красные от бессонницы, и знал, что скажет.

— Обещаю, — сказал он.

Слово оставило во рту странный привкус, как у пива, которое он так и не допил. Он не стал разбираться, почему.

Глава 14

Глава 14. «Не уходи»

Эйва

Полседьмого. Мы идём по тропе вдоль канала, и вода рядом чёрная и гладкая, как стекло.

Я не смотрю на лоб, я просто не могу. Но не смотреть ещё хуже. Поэтому я смотрю, и каждую минуту цифры другие.

07:34.

Мы почти не разговариваем. Всё, что было нужно, мы сказали ночью. Он держит меня за руку, и ладонь у него сухая и тёплая, как у человека, который не боится. Я не знаю, как у него получается.

07:41.

— Ты замёрзла, — говорит он и снимает с себя куртку, чтобы накинуть на меня. Остаётся в свитере, тонкий, неуклюжий, в очках.

— Не надо.

— Надо.

07:48.

На мосту у шлюза он останавливается. До Холлис-роуд отсюда минут десять быстрым шагом. Я вижу, как он смотрит в ту сторону, куда мы не идём, и у него на лице что-то, чего я не умею прочитать.

— Рен, — говорю я.

— Да.

— Расскажи что-нибудь.

— Что?

— Что угодно. Про Осаку. Про помидор.

Он рассказывает. Про мамин помидор, который «смотрел на неё», про дождь, который пахнет горячим асфальтом. Голос у него ровный, и я цепляюсь за него, как за перила.

07:55.

Я перестаю слушать слова. Я слышу только, что он говорит, а не что.

07:57.

— Рен, — говорю я. Голос ломается. — Рен, две минуты.

Он замолкает.

— Я знаю, — тихо говорит он.

Я плачу. Не так, как плачут в кино, красиво. Я всхлипываю, у меня течёт из носа, я вцепилась в его свитер обеими руками, как маленькая.

— Не уходи, — говорю я. — Пожалуйста, не уходи. Я знаю, что это глупо, я знаю, что ты не можешь, но не уходи, пожалуйста, пожалуйста...

— Эйва.

— Я не хочу снова. Я не хочу.

Он берёт моё лицо в ладони. Они дрожат, наконец-то дрожат, но он держит крепко.

— Ты была лучшим, что со мной случилось, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты это знала. Не потому что сейчас такой момент. Просто потому что это правда.

— Не говори так, как будто...

— Закрой глаза.

— Что?

— Закрой глаза. На десять секунд. Считай вслух.

— Зачем?

Он целует меня в лоб, коротко, горячо.

— Пожалуйста. Сделай это для меня.

Я закрываю глаза. Не знаю почему. Потому что он просит, потому что я хочу ему верить, потому что мне страшно, и когда страшно, послушаться проще, чем думать.

— Раз, — говорю я. — Два. Три.

Я слышу, как он отступает на шаг.

— Четыре. Пять.

Шаги. Быстрые. Не к школе.

— Шесть...

Я открываю глаза.

Моста нет. То есть мост есть, и канал, и туман над водой, но его нет. Куртка лежит у меня на плечах, ещё тёплая. Где-то далеко, в стороне, где Холлис-роуд, стихает топот.

— Рен! — кричу я. — Рен!

Ответа нет.

Я бегу. Сначала по тропе, потом через мост, потом вдоль шлюза. «В обход, — говорю я себе. — Он обещал. Он пошёл другой дорогой, он просто убежал, чтобы я не видела». Мне и в голову не приходит, что надо бежать к Холлис-роуд. Он поклялся. Он поклялся мне.

Я заглядываю во двор лодочной станции, под мост, в переулок за кинотеатром «Рок». Кричу его имя в пустые окна. Над водой стоит серая цапля и смотрит на меня равнодушно.

Я смотрю на часы. 07:59.

Я останавливаюсь посреди тропы и стою. Просто стою, дыша паром, с чужой курткой на плечах.

08:00.

Ничего не происходит. Никакого грохота, никакой вспышки. Только вода плещется о камень и далеко-далеко, где-то в стороне города, низко гудит что-то большое. Потом гул обрывается.

И тишина.

Это страшнее всего. Я всю жизнь знала, что смерть шумит. Оказывается, она бывает тихой.

Я медленно оседаю на колени прямо на холодные камни. Куртка пахнет им.

Глава 15

Глава 15. Без эмоций

Эйва

В школу я прихожу в восемь сорок. Я не помню, как дошла.

Мы сидели в кабинете литературы последним уроком в тот самый день, когда всё началось, и сейчас я сажусь за ту же парту у стены. Класс наполовину пуст: кто-то опоздал, кто-то не пришёл. Мистер Харрис пишет на доске тему урока, и мел крошится в его пальцах.

Я кладу голову на парту. Дерево холодное.

Мне всё равно.

Я повторяю это про себя, как мантру. Мне всё равно. Мне всё равно. У меня есть шесть лет тренировки, чтобы не чувствовать, и я достаю их из шкафа, как зимнюю одежду. Лицо у меня пустое. Руки лежат, как чужие. Я смотрю в одну точку на крышке парты, на след от чьей-то ручки, и считаю линии.

Где-то за стеной воют сирены.

Сначала одна, потом несколько. Они приближаются к городу и проезжают мимо, по Холлис-роуд, наверное. В классе поднимается шум. Джейк Уорд, который боится тишины, вскакивает и бежит к окну.

— Там что-то случилось!

— Мистер Уорд, на место.

— Но там скорая, мистер Харрис! И полиция!

Кто-то говорит, что по радио передали: фура на Холлис-роуд, остановка. Кто-то говорит, что водитель мёртв. Кто-то говорит, что есть пострадавшие. Ребята шепчутся, толкаются, спорят, кто что слышал. Голоса долетают до меня, как через воду.

Я не поднимаю головы.

Я знаю, что надо. Надо встать, выйти, бежать туда, посмотреть самой. Но я также знаю, что, если я пойду туда, я его увижу. А если не пойду, он пока что остаётся там, где я его оставила: на мосту, живым, в очках, с тёплыми руками.

Это трусость. Я это понимаю. Но это самая тихая трусость на свете, и мне в ней хорошо.

— Мисс Кэрролл, — говорит мистер Харрис. Голос у него мягкий. — Вы нездоровы?

— Нет, мистер Харрис.

— Вы очень бледны.

— Просто устала.

Он вздрагивает почти незаметно. Потом кивает и больше ничего не говорит.

Я слышу, как это слово повторяется во мне, как эхо. Просто устала. Я произношу это так же, как мама тогда, когда пыталась защитить меня от того, что я видела. Круг замкнулся. Я стала взрослой.

На соседней парте Джейк шепчет:

— Ты слышала? Там вроде мальчик какой-то. Из нашей школы.

Я закрываю глаза.

Я больше не смотрю людям на лоб. Ни на чей. Даже на свои руки. Я давно знала, что есть вещи, которые лучше не знать, и сегодня выбираю неведение, как выбирают одеяло. Если я не посмотрю, ничего не случилось. Если я не увижу пустое место над чьей-то головой, значит, там всё ещё что-то есть.

Часы на стене показывают девять двадцать.

Сирены давно стихли. В коридоре слышно, как кто-то идёт, быстро, не по-учительски. Потом шаги останавливаются.

Я не поднимаю голову. Я даже не дышу.

Глава 16

Глава 16. Фура

Рен

Он бежал, и это было нечестно.

Он знал, что нечестно: он пообещал, а потом поцеловал её в лоб и попросил закрыть глаза, как последний трус. Он слышал, как она считает: «Раз, два, три», и с каждой цифрой всё глубже втыкал в себя собственную ложь. Но другого выхода не было. Если бы он остался, она бы увидела. Если бы он сказал правду, она бы удержала его, а потом бежала бы следом. Лучше пусть думает, что он ушёл в обход. Лучше пусть не видит.

Он бежал не к смерти. Он хотел, чтобы это было понятно хотя бы ему самому. Он бежал к трём людям, которые ничего не знали. К мальчику с красным самокатом. К женщине с бутербродами в сумке. К продавщице, которая каждый день кивала ему, не отрываясь от кроссворда.

Трое. И он.

Мост у шлюза, переулок за пекарней, поворот на Мельничную. Лёгкие горели, очки прыгали на носу, слёзы текли сами собой, и он не вытирал их. Он думал сразу обо всём. О маме, которая разговаривала с ним про помидор. Об отце и кривом онигири. О серой цапле. О том, что он не успел увидеть море. О руках Эйвы у него на щеках, горячих и мокрых.

Пожалуйста, пусть она не видит.

Холлис-роуд открылась перед ним сразу, как будто он выбежал из тоннеля. Серое утро. Мокрый асфальт. Остановка со стеклянным навесом.

Там стоял Томми с красным самокатом. Рядом миссис Дойл, прижимая к груди пакет. В киоске мисс Пелл поднимала жалюзи и что-то напевала.

И из-за поворота, слишком быстро, как всегда, выезжала фура.

Рен увидел всё сразу и очень отчётливо, как в замедленной съёмке. Водитель не смотрел на дорогу: голова у него склонилась набок, как у спящего. Колёса уже не слушались. Огромный серый борт шёл на остановку по касательной, прямо туда, где стояли люди, прямо туда, куда должен был идти он.

Он закричал.

— Бегите! Томми! Миссис Дойл! Назад, назад!

Он не думал, что у него есть такой голос. Он рвал горло. Миссис Дойл обернулась и увидела бегущего мальчика с безумными глазами. Томми тоже. Они на долю секунды застыли, и этого хватило, чтобы Рен успел закричать ещё раз, самое простое слово на свете, на всех языках, которые знал:

— Нет!

Он бросился вперёд, через бордюр, на мостовую, к ним. Двойной узел, который он так тщательно завязывал вчера, оказался слабее его отчаяния: левый шнурок развязался на бегу, и кроссовка зацепилась за кромку тротуара.

Мир перевернулся.

Он упал плашмя, на ладони, на колени, проехал по мокрому асфальту, обдирая кожу. Очки слетели. И в эту же секунду, в одну короткую секунду, миссис Дойл схватила Томми за плечи и отпрыгнула назад, в дверной проём киоска. Мисс Пелл нырнула под прилавок.

Фура пронеслась на расстоянии вытянутой руки от его головы.

Он видел колесо, огромное, чёрное, с грязью в протекторе. Он почувствовал, как воздух ударил в лицо. Потом оглушительный треск, стекло, брызнувшее во все стороны, как дождь из ножей. Навес остановки смялся, как картонный. Фура смела мусорный бак, въехала боком в стену аптеки, и всё закончилось. Настала тишина, такая плотная, что Рен слышал, как шипит пар из радиатора.

Он лежал на мостовой лицом вверх. Над ним было небо. Серое, обычное, мокрое.

Что, и всё? — подумал он.

Он медленно поднял руки. Ладони были в крови, но пальцы шевелились. Он пошарил рядом, нашёл очки: одна дужка погнулась, на одном стекле трещина. Надел.

Мир, расколотый по диагонали, казался на удивление чётким.

К нему бежала миссис Дойл. Она упала рядом на колени, схватила его за плечи, и пакет с бутербродами валялся где-то позади.

— Мальчик мой, — повторяла она. — Мальчик мой, ты откуда? Ты как? Господи, ты нас... ты нам... Томми, Томми, ты цел?

— Цел, — сказал Томми, который стоял в двух шагах, белый как бумага, с самокатом, раздавленным в блин. — Он кричал. Он первый закричал.

Мисс Пелл выбралась из-под прилавка, вся в осколках, и села прямо на тротуар, схватившись за голову.

Рен смотрел на неё, на них всех. Живые. Все трое. Дышат, трясутся, плачут.

Подъехала скорая. Кто-то в жёлтой куртке присел рядом.

— Парень, ты как? Голова кружится? Нигде не болит?

— Сколько сейчас времени? — спросил Рен.

— Что?

— Времени. Сколько?

Парамедик глянул на часы.

— Восемь ноль три.

Рен засмеялся. Потом заплакал. Потом всё вместе. Парамедик, кажется, решил, что у него шок, и укутал его в одеяло.

Водитель фуры умер за рулём, за секунду до удара. Сердце, сказали потом. Рен не знал об этом. Он знал только, что на нём одеяло, что руки горят, а сквозь трещину в очках на него смотрит нормальное утро, и что серых цифр он не видит, потому что никогда их не видел.

Полицейский записал его имя. Задал вопросы. Рен отвечал односложно. Через сорок минут ему разрешили идти.

— Куда ты теперь? — спросила миссис Дойл, всё ещё не отпуская его рукав.

— В школу, — сказал Рен. — Мне нужно в школу.

Он знал, что должен идти. Не к учителю и не за оценкой. Он шёл к ней. Он шёл по Холлис-роуд, мимо смятого навеса и осколков, с погнутыми очками на носу, в рваной куртке, с развязанным шнурком, и не завязывал его.

У двери кабинета литературы он остановился и положил ладонь на ручку. Ладонь была липкой от крови и дрожала.

За дверью был класс. Голоса. Чей-то смех. Мел о доску.

Он вдохнул и нажал.

Глава 17

Глава 17. Дверь

Эйва

Дверь открывается.

Я не слышу этого. Я чувствую. Не звук, не запах, не движение воздуха. Просто что-то в классе меняется, будто кто-то незаметно подкрутил давление. Как в тот день, когда мне было девять и я впервые вошла в больничную палату, где мама ещё дышала. Как за секунду до того, как закричали над Дэнни. Я знаю это чувство. Оно приходит только тогда, когда мир вот-вот сдвинется с места.

Я поднимаю голову.

В дверях стоит Рен.

Куртка порвана на плече. Одна дужка очков погнута, на левом стекле тонкая трещина, пересекающая глаз по диагонали. Ладони в засохшей крови, ссадины на подбородке. Левый шнурок развязан и волочится по полу. Волосы торчат ещё сильнее, чем обычно, и на них налип какой-то мелкий осколок стекла, блестящий, как слюда.

Он стоит, чуть сутулясь, и ищет глазами. Кого-то. Не одноклассников, не учителя. Он ищет красную шапку, которую я сегодня забыла в кармане.

Тишина в классе такая, что слышно, как гудит лампа.

— Мистер Асакура, — произносит мистер Харрис. Голос у него странный, не строгий, а будто сорванный. — Вы опоздали.

— Простите, мистер Харрис. — Рен говорит хрипло. — Меня... задержали.

— Вы ранены.

— Немного. Можно я сначала сяду?

Учитель молча кивает.

Я уже стою. Не помню, как встала. Стул отъехал назад с таким скрипом, что вздрогнули все, и класс повернул головы ко мне, но мне всё равно. Я смотрю на него, и он смотрит на меня через весь кабинет, сквозь треснувшее стекло.

Я обещала себе не смотреть выше.

Я нарушаю обещание.

Лоб. Тёмные непослушные волосы. Тонкая линия, где начинается кожа. Там, где шесть лет подряд, у каждого человека, которого я встречала, висели серые строки, как карандашные пометки на полях.

У него там ничего нет.

Чисто. Просто кожа и волосы, и стеклянная крошка в них.

Сердце останавливается и не знает, в какую сторону идти. Я резко отвожу взгляд на Джейка Уорда: 14 марта 2071. Мистер Харрис: 9 августа 2044. Две девочки у окна: 3 ноября 2063 и 3 ноября 2063. Всё как раньше. Значит, дар на месте. Значит, я не ослепла.

Значит, это именно он.

Я возвращаю взгляд. Пусто. Пусто, и я не знаю, что это значит. Что дата исчезла, потому что её больше нет? Потому что она ещё не выбрана? Потому что время, которое он украл у фуры, не вписано ни в одну книгу? Или потому что дар, наконец, устал, и больше не будет показывать мне ничего?

Я не знаю. Я шесть лет считала, что знаю всё про это, и вот стою посреди класса, босая от незнания, как ребёнок.

— Привет, — говорит Рен.

Он улыбается. Криво, робко, разбитыми губами. Это самая красивая улыбка на свете.

— Привет, — говорю я, и голос у меня звучит так, как будто его полили водой после засухи.

Он делает шаг навстречу. Потом ещё один. Шнурок тянется за ним, как хвост. Класс молча расступается, не понимая, что видит.

И тут я случайно ловлю наше отражение в тёмном стекле окна, мокрого от дождя. Две фигуры: он, в рваной куртке, и я, маленькая, бледная, с красными глазами и растрёпанными каштановыми волосами.

Я вижу собственный лоб.

Всю жизнь я видела там только кожу. В зеркалах, в витринах, на фотографиях. Свою дату я не видела никогда.

Сейчас, в стекле, над линией моих волос, что-то проступает. Тонкая серая черта. Как будто кто-то только что приложил карандаш к бумаге и ещё не решил, что писать.

Я не знаю, что это. Начало или конец, моя дата или просто отблеск на мокром стекле. Не знаю, чьё это число и когда оно сложится.

Знаю только одно. Он стоит передо мной. Он дышит. И впервые за шесть лет у меня нет правила.

Я делаю шаг ему навстречу.