Последние дни Пангеи. Первое чувство

Предисловие

Здравствуй, дорогой друг! Прежде чем ты познакомишься с реальностью этого фантастического мира, я бы хотел поделиться с тобой своими наблюдениями, которые способствовали созданию сего произведения, вымысла или альтернативной Вселенной — как тебе угодно будет называть. Несмотря на то что некоторые исследования и трактовки, изложенные ниже, могут показаться недостоверными или сомнительными, они всё же вдохновили меня своим необычным содержанием на написание маленькой истории. Воспринимать ли эту историю всерьёз? Решать тебе!

***

Давным-давно наша планета выглядела не так, как мы привыкли видеть её сегодня. Двести пятьдесят миллионов лет назад на Земле посреди единого Мирового океана вместо нынешних материков существовал лишь один суперконтинент, который объединял Африку, Евразию, Антарктиду и Австралию, Северную и Южную Америку в одно целое плато. Этот суперконтинент современные учёные называют «Пангея».

Во времена Пангеи на Земле уже вовсю кипела жизнь: её просторы были устланы первыми хвойными и тропическими лесами, беннеттитовыми полями и прочей растительностью, сильно отличающейся от той, что сегодня окутывает земную твердь, да сполна заселены всяческими насекомыми тварями, не похожими и на представителей насекомых нашего времени; прочие микроорганизмы из океана выбрались на сушу и перевоплотились в пресмыкающихся — в первых рептилий, в тех самых рептилий, которые со временем эволюционировали в динозавров. И на территориях нынешних континентов исследователи и охотники за древними культурами нашли тому доказательства в виде сохранившихся останков и динозавров, и их предков. А в середине 20-го века во время очередных археологических раскопок в Северной и Южной Америке были обнаружены и другие удивительные находки, которые своей уникальностью противоречили научному представлению об эпохе появления на Земле первых гоминидов — человекоподобных обезьян, предшественников гомо сапиенсов:

1. В начале 30-х годов доктор Хилбэри Грили Бурафс, заведующий кафедрой геологии Бернского колледжа, обнаружил в песчанике в штате Кентукки десять хорошо сохранившихся и еще несколько частично уцелевших следов человека. Они были оставлены на берегу древней реки около четверти миллиарда лет назад! Ученый тщательно исследовал следы двуногого существа и только в мае 1953 года сообщил журналистам: «Три пары следов похожи на отпечатки левой и правой ног человека. Расстояние от следа до следа — 45 сантиметров. Следы ног параллельны друг другу, а расстояние между следами такое же, как у обычного человека. Но человек, согласно данным современной науки, появился в этих местах лишь полтора миллиона лет назад!»

2. Археолог-любитель Уильям Дж. Мейстер 1 июня 1968 года приехал с друзьями к месту раскопок под названием «Источники антилоп», расположенному в 70 километрах к северо-западу от города Дельта (штат Юта). На третий день его жена и дочь обнаружили окаменевшие останки трилобитов — древних моллюсков, первых обитателей океана. Они жили в кембрийский период палеозойской эры, то есть 600 миллионов лет назад. Мейстер отбил от скалы кусок, а затем расколол молотком его вдоль, раскрыв как книгу. С удивлением он обнаружил на одной стороне отпечаток ноги человека с трилобитом под ним. Другая сторона камня в точности соответствовала отпечатку. Размеры отпечатка вполне соответствовали размерам ступни современного человека. Выходит, отпечатки человекоподобным существом были оставлены за полмиллиарда лет до появления современного человека?!

3. Добровольцы-археологи нашли многочисленные следы древнейшего человека в русле реки Палукси в Техасе. В одном месте, удалив бульдозером грунт до слоя глины, они обнаружили пять следов человека, пересекающих по диагонали пятнадцать отпечатков следов динозавра! В статье «Загадка каменноугольного периода» в журнале «Сайентифик Америка» антрополог Альберт Ниголлс признавал, что если допустить существование человека или обезьяноподобного предка в каменноугольном периоде, то вся геологическая наука окажется неверной в своей основе.

4. В ноябре 1972 года английский антрополог Ричард Лики обнаружил раздробленную челюсть человека у озера Рудольфа в Кении. Возраст находки — около двух с половиной миллионов лет, и это наиболее древняя находка такого рода.

5. В 60-х годах 20-го столетия на чёрном антикварном рынке в Перу начали появляться странные камни со странными рисунками. Эти камни были собраны в окрестностях перуанского города Ика, по крайней мере, так рассказывали те, кто их собирал. Многие коллекционеры и охотники за древними культурами считали эти камни подделкой, несмотря на то что гравировка на камнях была не первой свежести и явно нанесена не вчерашним днём. Определить возраст камней научным способом ни у кого не получалось, так как на них отсутствовала органика, что вызывало огромные сомнения в их подлинности. Странно, но этих камней из андезита, магматической вулканической горной породы, насчитывалось около 50 000 экземпляров, от маленьких до огромных, весом в полтонны, и они по неизвестной причине местными кладоискателями продавались коллекционерам за копейки. Если это была целая серия подделок, то она явно не окупалась. Архитектор Сантьяго Агурто Кальво являлся одним из коллекционеров андезита и лично собрал экспедицию на раскопки в городок Окукахе за 40 км до Ики в 1966 году, чтобы проверить подлинность этих камней. В конце концов он обнаружил два экземпляра в погребениях доиспанских культур. Профессор медицины, декан медицинского факультета в Университете Лимы Хавьер Кабрера выявил закономерность в изображениях на камнях. Изображения группируются в серии от 6 до 200 камней, создавая последовательную библиотеку. В каждом сюжете изменяется размер камней, а также способ нанесения изображения: начиная от гравировки и заканчивая техникой низкого рельефа. Изображения содержат эротические сцены, широко распространённые в культуре у народов Анд, сюжеты по пересадке органов, наблюдения за небесными телами, охотой, жизнью животных, в том числе и динозавров. Появление таких камней ставило под сомнение целую науку об эволюции человека и опровергало теорию Дарвина.

***

На создание трилогии «Последние дни Пангеи» меня вдохновили вышеописанные палеонтологические исследования, которые с точки зрения определённых наук противоречат друг другу и могут не совпадать с действительностью или подвергать сомнению те или иные теории. А сюжет первой книги — «Первое чувство» — повествует о фантастическом появлении первых людей в доисторическом мире и о таинственных событиях, которые однажды произошли на суперконтиненте Пангея.

Отступление

Диалоги в романе представляют собой общение героев на условном языке первых людей - окончательно не сформировавшейся речи, которая сопровождается условными знаками и манерными движениями рук.

Пролог

Вселенная… Как много тайн в Её мироздании и как мне мало ведомо о Ней… Есть ли смысл в Её созидании? Порождает ли Она подобные миры? Заканчивается ли жизнь в Её обители, или Она сама не ведает конечной жизни, как и я не ведаю ничего о Её начале?!

Вселенная… Я чувствую, как Её густые туманности извергают светила, образуя неисчисляемые Галактики. Распыляя их среди потоков хаоса и пустоты, заполняя собой абсолютное Ничто, Она воплощает в действительность новые измерения и состояния, новые формы жизни и покоя... Какова цель Её явлений? Что движет Ею?

Я видела, как зарождаются планеты. Как сталкиваются астероиды и явленности меняют формы и структуры. Как разбиваются кометы об устойчивые тела и разрушают слабые сущности, оставляя вместо них космическую пыль… Я обрела гармонию и волю к вершению. Узрела первую жизнь и приняла её скоропостижную гибель. Сотворила существ многочисленных форм и обличий и научила их долгоденствию и созиданию. А каков Её замысел? Может быть, когда погаснет пламя моего огня, я окажусь там, где плоды Вселенной берут свои истоки, и смысл миров порождённых мне станет доступным.

***

Как и все подобные звёзды, однажды зажглась и моя Звезда — Вселенной дар, сотворившая меня безвозмездно или с определённой целью, я не знаю. Я помню, как ощутила первое тепло. Как первый луч впитала моя неестественная суть. Твоё первое тепло…

Вспыхнув однажды, огненный источник происхождений ослепил своим телом всесветную пустыню и пробудил в ней начала жизней. Привлекая лучами всё и всех, кого и чего мог коснуться, он из пустошей к началам призвал пищу для созидания, что взрастила своим теплом рождённые эссенции. Очевидно, он грел и меня. Грел и питал задолго до того, как я овладела способностью жить. Иначе как? Без его прикосновений, его света моя сущность не обрела бы сознание, а моя сфера не почувствовала бы Космос…

Слышишь ли ты меня, моя Звезда? Ответь, есть ли у меня имя, подобное тому, каким я нарекла тебя?! Моя Огненная Звезда — моё Солнце, ты коснулась меня, и я впервые смогла вдохнуть прохладу мерцающих огней, проследить твоё порождение мира…

Когда это случилось, подобных мне и Солнцу не было никого. Но рядом находились и другие воплощения. Несчётные множества одиноких частиц — неразумных субстанций — в хаотичном потоке искали приюта в необъятном ладу Огненной Звезды. Они объединялись в плеяды и метались в рукавах Солнечного света, как и я пребывала в лучах его тепла. Случалось, более крупные частицы на миг возгорались красным пламенем, словно манили сиянием меньшие формы естеств. Те, в свою очередь, с неведомой силой парили к завораживающим свечениям. Кружась в пылу своих орбит, они медленно приближались к источнику влечений, а при их столкновении происходило нечто таинственное и леденящее! Поглощая наименьшую сущность, субстанции извергали пламёна, схожие с пылом моего Солнца, и перерастали в раскалённые элементали — другой вид явленности. Элементали полыхали, притягивали и вбирали иные искушенные частицы, а последствия их слияний вновь становились субстанциями.

Перерождения форм вершились вспять по бесконечному кругу… Я с замиранием смотрела на эту действительность. Может ли ещё во Вселенной происходить подобный поток совершенства, ни с чем не сравнимый?! Возможно… Несчитанное множество светил, настолько далёких и недоступных, уходящих за пределы представления границ, вокруг меня, моей Звезды и сих явлений, позволяло лишь мнить о схожих мирах.

Иногда, после вспышки пламени, субстанции отчасти отвергали сущности и выталкивали их обратно в виде твёрдых и холодных комет. Эта реалия словно отнимала частичку одной сути у другой, оставляя вместо неё лишь ненужный остаток. Поглотившая явленность становилась совершенней, а отверженные кометы с неимоверной стремительностью отдалялись прочь, завещая после себя сгустки космической пыли.

Сохраняя тепло Огненной Звезды, с каждым мгновением моё тело набирало силу. Моё содержание перерождалось, превращаясь в нечто большее, чем изначальная суть. Тогда я почувствовала, как другие формы стали тянуться ко мне. Как кометы, пролетающие рядом, устремлялись к моей плоти, покидая Вселенной уготовленный путь. Прочие целостности выходили из своих непостоянных орбит и стремились к моей яви. Сначала я боялась. Боялась, что они поглотят меня, как субстанции поглощают другие сущности, или разрушат моё ещё хрупкое тело. Мне хотелось высвободиться из своего пребывания и… устремиться к Солнцу. Но я не могла. Притяжение моей Звезды не давало мне сдвинуться с места. И когда первое нутро коснулось меня, вместо утраты и теснения я ощутила знакомое тепло. То самое тепло, постигнутое прежде, словно Солнечный свет впервые затронул мой стан, освободив разум от хаоса и пустоты! Я с трепетом приняла чуждую ранее явленность, позволив ей раствориться в потоках моей праны. Сущность отдалась мне без остатка, наполнив меня новым чувством. Я возжелала!

Это происходило снова и снова! Субстанции, кометы и элементали устремлялись ко мне, а я поглощала их и проникалась энергией. Моему насыщению не было предела!

Тепло Огненной Звезды в моём теле со временем окутали основы вобранных явленностей, а их оболочка смешалась с моей и переросла в неоднородную сферу. Я становилась совершенной!

Вскоре вокруг стали брать начала подобные мне воплощения, но их содержимое было не совсем схоже с моим. Холодные и твёрдые, пустые и прозрачные, они не сохраняли в себе тепло Огненной Звезды, и наверное поэтому явь их не обретала смысла. Поглощая сущности в округе, тела подобных становились бездушными планетами. Те, что находились ближе к Солнцу, забирали лишь остаток естеств, распыляя оболочку в бесконечный космос. Об их склады постоянно разбивались кометы иных элементалей, оставляя на сложенных станах гигантские шрамы. Другие — наоборот, впитывали всё, кроме основ. Раздуваясь до непомерных величин, планеты заставляли переживать меня об их устойчивом существовании.

Я пыталась говорить с ними, но они не слышали меня, как и не слышало меня моё Солнце… Тогда я не могла понять, в чём смысл моего одиночества. О, как же мне хотелось увидеть то, что происходит за пределами обители Огненной Звезды! Выйти разумением за её границы. Познать Космос других светил. Может быть там, в иных мирах, есть подобные мне жизни, способные внять мне, принять моё существование, поведать мне замысел Вселенной и провести к Её истокам по Звёздному Пути?

Маленькое ядро — крошечная эссенция, подобная моему образу в первый день осознания реальности, затерянная в рукаве Солнца среди неживых элементалей — появилось из ниоткуда. Оно медленно перемещалось к моему обитанию, постепенно притягивая к себе другие сущности, словно второе Я, рождённое задолго до его появления. Эссенция сливалась с иными целостностями, и с таким же присущим мне желанным чувством растворяла их космическую плоть. Кто ты? Живая планета — подарок Огненной Звезды или Вселенной, рождённая скрасить моё уединение?!

Я спросила её и в ответ получила кроткие всплески. Тёплые потоки праны взволнованно коснулись моей оболочки. Всеми фибрами вобранных явей я почувствовала её взаимное «Да». Неужели это она говорит со мной? Неужели она ощущает ход моих мыслей, течение моей сути?

Мой сателлит остановился совсем рядом. В мире Солнца, среди молчаливых планет, холодных комет и мрачных астероидов, он был прекрасен и неповторим! Его огненное ядро, окутанное поглощённой энергией, было похоже на Звёздный Цветок. С каждым мгновением сфера из космических лепестков его смешанных явленностей распускалась и переливалась светом Вселенной. Обилие жизненной материи сателлита постоянными побуждениями заставляло меня ощущать Космос снова и снова! Мой вожделенный, словно играя со мной, вбирал частицы в округе и с каждым слиянием с ними посылал моему телу бесподобные лучи озарения. Я не могла сдерживать своё влечение и отвечала взаимностью на его пребывание рядом. Моя желанная планета, моё новое осмысление мира пробудило во мне необыкновенное чувство, без которого не представлялось дальнейшего существования!

С тех пор я больше не была одинока. Со мной был он — мой верный спутник! Мы бесконечно танцевали вокруг себя, один одного и Солнца, дбая частицы его тепла в наши основы. Отражая лучи Огненной Звезды, мы по очереди согревали недоступные ей стороны наших форм. Мы вбирали остатки неразумных сущностей и восполняли тела их энергией. Порой наши притяжения цеплялись за одну и ту же явь, и мы перетягивали её друг к другу. Соревнуясь с ним в настойчивости и силе тяготения, иногда я уступала сущность ему. Мой блаженный источник, мой жизненный вдохновитель свершений, как оказалось потом, нуждался в субстанциях больше, чем я, а его Космическое прикосновение после было сильнее любого света!

Постоянно обжигаясь о палящие лучи, безжизненные планеты рядом так и не перестали повторять бессмысленный ритуал бытия вокруг Солнца. Стойкие планиды давно залечили былые шрамы, а прозрачные гиганты исчерпали ближайшие явленности и остались леденеть на границах созидания Огненной Звезды.

Вечное время Вселенной продолжало бороздить нескончаемость миров. Не ощущая его продолжительности, пределов и изменчивости в пространстве, я и мой сателлит преображались снова и снова! Сбережённое тепло Огненной Звезды мы постепенно укутали в твёрдую материю, а оболочки наши стали более восприимчивы к иным формам. Порой в них попадали заблудшие кометы. Прежде чем слиться с элементалями основ, они изрядно перегревались от сопротивлений стихий. Пронизывая сферы, кометы к моменту полной остановки превращались в мягкие структуры и плавно соединялись с нашими телами. Так мы насыщались. Так вместе со временем проходила наша беспечная постоянность. Вращаясь в потоках теплоты обоюдной энергии, мы не заметили, как вокруг исчезли почти все неразумные частицы. В очередной раз искря силой тяготения в игре «Поглотители субстанций», я узрела, как мой блаженный сдвинулся с места. Его орбита снова устремилась к моему нахождению. Я ощущала это и не могла согласиться с роком Вселенной! Мой сателлит, освободив невидимые оковы и переполняясь потоками праны, уверенно приближался. Я пыталась остановить его, говорила с ним, отвергала холодными порывами и течениями сфер. Я стала вращаться быстрее и создала вокруг себя бурю космической пыли, чтобы выразить своё отрицание. Но он не слушал! Мой покровитель гармонии и благоденствия ускорялся под моим притяжением, и уже ничто не могло остановить его…

Я знала, что будет с нами… Я знала, что будет с ним!

Пытка безысходностью всецело пронизывала моё тело. Сопротивляясь до последнего, я принимала его вторжение. Мои сферы смешивались с лепестками Звёздного Цветка, течения и составы закипали в пламени слитых эссенций! Его энергия пронимала до самого основания. Я чувствовала Космос и полыхающую боль одновременно!

И в один момент наши станы соприкоснулись. Дрожь столкновения и космические вибрации выплеснулись за пределы нашего обитания. Волны сотрясаний разошлись по обители Огненной Звезды и всколыхнули даже бездушные планеты… Я приняла часть его сути и, сосредоточив все жизненные потоки, сделала попытку оттолкнуть возмутителя. Сателлит поддался власти и покинул мою плоть, оставив долю нутра в моих недрах.

Всё перемешалось! Множество стихий перехлестнулись в сферах, ослепительные вспышки, громыхая в смешанной лавине двух сущностей, пошатнули моё сознание. Я на мгновение застыла, чтобы воспринять случившееся. Бездушное тело моего спутника направилось в просторы Огненной Звезды. Оно набирало стремительность, отдаляясь всё быстрее и быстрее, но моя боль не позволила отпустить его в бездну бесчисленных светил, и я, не желая взирать, как он станет кометой, настигла безжизненный остаток своим притяжением.

Погасший сателлит остановился напротив и безмолвно замер… Он больше никогда не говорил со мной. Его стан — бесцветный, немой и холодный — остался быть вечно подле, вращаясь в узах моего тяготения. Лишь Солнца свет отражался в зеркальном теле теперь бездушной планеты и напоминал о её когда-то жизненном пребывании, постоянно согревая и обливая лучами мою тёмную сторону существования...

*дбая – вбирая.

***

Мираж воспоминаний залился зелёными лучами света. Свечения исходили прямо из полотен стен строения — из начертанных рисунков и вырезанных символов. Переливы сияний полностью затуманили Шатёр Единства, а в центре него сквозь густую дымку виднелся таинственный камень, окутанный столь же таинственными светящимися отростками невиданных в Её обители растений. Неожиданно где-то совсем рядом раздался приглушённый детский смех и отголоски беседы:

— Кто? Кто оста…

— Ар… Ва… и Ири… — донеслось ещё одно неразборчивое эхо.

— Я тут! — послышался девичий голос. — Я пой…

Детскую речь прервал недовольный наказ кого-то из взрослых:

— Вы чего здесь ошиваетесь?! А ну бегом отсюда! Здесь не место для Ловчих!

Кострище - ночь первая

Подножия Великого Вулкана* коснулся тёплый ветер. Лёгким порывом он всколыхнул макушки араукарий и замер. На смену стихии подоспел прохладный воздух. Втянув его глубоко ноздрями и насладившись свежестью хвойных благовоний, Ро́шан устремил взгляд в бесконечность ночного неба. Над долиной взошла полная Луна. Она осветила силуэт Рошана — охотника, шамана, мужа и первого вождя первых людей. Он стоял на смотровом помосте, одетый в повседневное облачение из кож травоядных рептилий. Рослый, полный сил и уверенный в себе вожак задумчиво потирал костяные бусы. В его чёрные пряди, собранные в косу, были вплетены резцы мелких хищников. Коса грациозно свисала чуть ниже поясницы мужчины и отображала его положение в племени. Да что уж там — каждый знал Рошана! Только ребёнок меньше сотни лун от роду мог перепутать Рошана с обычным охотником. Тёмная густая борода вождя была тоже заплетена. Она тянулась до самого живота, а её окончание, стянутое когтем Стервятника, раздваивалось на тонкие косички. Несмотря на тысячи прожитых лун, голубые глаза шамана всё ещё пылали решительностью. Но его загорелое и немолодое лицо давным-давно носило борозды, которые прятали когда-то полученные на охоте уже забыто при каких обстоятельствах шрамы. Лишь глубокий рубец от шипа Острошипа на чешуйчатой скуле справа напоминал о неспокойном стойбище у лиановых лесов.

Почесав горбатый нос, вождь сосредоточил взор на звёздах: бесконечное множество небесных камней осветило свод как никогда; они переливались пёстрыми огнями, и казалось, что все цвета радуги блистали на кристально чистом небе. Такое явление впервые виделось Рошану! Он нахмурил чёрные как смоль брови и задумался.

— Рошан! — прервал его размышления женский голос. — Тебя ждёт Варн и будущие охотники. Ты не забыл?

Шаман навострил уши. Позади, в поселении, сквозь плеск журчащего неподалёку ручейка еле слышно раздавались голоса его молодых соплеменников.

А́на подошла ближе и накинула плащ на плечи вождя.

— Все уже собрались, — добавила она.

Вождь поправил синюю мантию из шкуры Длинношеего.

— Благодарю тебя, Ана. Посмотри на эти звёзды!

Женщина осторожно протиснулась под руку Рошана, прижалась к нему спиной и взглянула на небо. Поток лунного света коснулся бледного, без единого шрама лица Аны — духи Заврини оберегали светловласую охотницу от встреч с когтями рептилий, а Великий Огонь не притемнял её кожи. Она была невысокого роста, чуть ниже плеч вождя. Её кудри небрежно торчали из собранного на голове стога волос так, что скрепленная костяной шпилькой причёска напоминала плод пальмового дерева. Маленький шероховатый носик охотницы скромно выделялся меж крупных скул лика, а тёмные густые брови подчёркивали большие серые глаза. Уши женщины украшали серьги-клыки Лазунов, а на стройной шее Ана носила бусы из зубов травоядных ящериц — изысканный подарок от Рошана.

— Они прекрасны! Уж очень яркие, тебе не кажется? — задорно спросила охотница. — Они беспокоят тебя? — сменив тон, тут же поинтересовалась она.

— Да, они прекрасны, — ответил шаман. — Беспокоят? Ещё не знаю… Я обойду дозорные вышки. Жди меня у Кострища. Вождь бережно развернул охотницу и прижал к себе. Учуяв знакомый аромат, Рошан настороженно вдохнул запах её волос. — О нет! От тебя пахнет жареным мясом! — шутливо прорычал он. — Как же я хочу есть!

Ана улыбнулась и, выскользнув из рук вожака, направилась к Шатру Пламени. Шаман проводил охотницу взглядом. Её зелёное одеяние из кожи Длинношеего поблёскивало при лунном свете. Торс был плотно затянут лоскутами от плеч и почти до самой поясницы. На бёдрах сидела повязка, украшенная цветными крыльями болотных стрекоз. Она искусно прикрывала лоно. На ногах Ана носила сандалеты из грубой шкуры Хвостолиха, а на предплечьях наручи из той же рептилии. Руки женщины были местами измазаны сажей, которая под свечением Луны виднелась на бледной коже. Судя по пятнам, Ана помогала юнцам возводить Кострище.

Как только охотница скрылась среди хижин, Рошан спустился по деревянному помосту и двинулся к юго-восточной сторожевой вышке. Бесшумно ступая вдоль ограждений, вождь внимательно прислушивался к наималейшему шороху по ту сторону забора. Ночные цикады, жуки-трескуны, сверчки и прочие насекомые безудержно стрекотали и цокотали в округе. Но даже среди этого гула Рошану удавалось различить суету мелких ящериц, которые в поисках пищи в тёмное время суток подходили слишком близко к деревне.

За полсотни шагов до сторожевой постройки раздался свист. Рошан остановился. Всё было в порядке. Дозорный уверенно стоял на посту и наблюдал за происходящим не только по ту сторону ограды. Ответив ему таким же присвистом, вождь развернулся и побрёл на западную сторожевую заставу.

Путь между заставами проходил через множество хижин. Строения из ветвей и стволов деревьев, обтянутые кожей рептилий, украшенные костями травоядных ящеров и расписанные символами первых людей, были возведены по всей границе от западной до восточной лазейки — входов в стойбище. Все эти хижины принадлежали Дому Охотников. И неспроста! Ограждения не всегда спасали от плотоядных, и если какой-нибудь хищник или стая попытались бы пробраться в поселение, то первыми, кто вставал у них на пути, были охотничьи отряды: искусные ловчие, шаманы, загонщики и следопыты. Уж они-то умели обращаться с незваными гостями и всегда могли защитить деревню! Благо, за всё время на новом месте ещё ни один крупный ящер не подошёл близко к стойбищу. Только крохотные Лазуны да Пискуны изредка мельтешили рядом, но они не представляли для племени никакой угрозы.

Каждая хижина и прилегающая к ней небольшая территория были огорожены рожнами — остро заточенными кольями. Возле хижин обычно горели светочи или костры. Кто-то постоянно жарил мясо. Охотники из разных отрядов устраивали ночные посиделки у огня: делились опытом, рассказывали захватывающие истории или просто играли в кости. Днём сюда забегали дети, гоняя в Ловчих, а юнцы и девы приходили тренироваться в стрельбе из лука или метать копьё. Здесь изготавливали и испытывали оружие, учились гравировке, ремеслу и охотничьему искусству. В этой части деревни всегда было шумно и оживлённо, но сейчас эти постройки обезлюдели: настали дни Большой Охоты, охотничьи отряды отправились на поиски добычи. Стойбище стало ощутимо опустевшим и уязвимым. Молодняк и женщины со своими чадами временно перебрались на близстоящие к подножью араукарии — в шалаши. Некоторые юнцы, чьи родичи ушли на промысел, не побоялись оставаться в одиноких жилищах, но в эту ночь все они поднялись к Шатру Пламени. В Доме Охотников царило умиротворение.

Не доходя до западной сторожки, Рошан сам подал условный сигнал дозорному. На что получил незамедлительный ответ. Беспокойство вождя немного приутихло, и он, размышляя о звёздах, направился к Кострищу.

Плетясь по тропе, шаман вышел к колодцу. Здесь звуки горного ручья ладно слились со стрекотаньем ночной живности. Одновременный треск и журчание создавали в этом месте ощущение истинного единения с природой. Каждой частичкой тела вождь чувствовал Её недалёкое присутствие. И если бы не гомон соплеменников, который доносился из Шатра Пламени, то единство мгновенно настигло бы Рошана.

Зачерпнув ладонью воду из чана, шаман обратил внимание на странное отражение звёзд в колодце, а затем посмотрел на небо. Яркие огни больше не пестрили радужными цветами. Их свечение стало обычным. Но в одночасье посередине небосвода среди множества светил образовалось едва заметное размеренное сияющее коло. Звёзды в нём словно приступились друг к другу, создавая мерцающую туманность. И чем ближе они расстилались к центру явленности, тем ярче источали свет. Это необыкновенное явление завораживало! Там, где испепелялся Великий Огонь и таилась холодная Луна, происходило что-то непознанное, видимое и одновременно недосягаемое…

Рошан ещё некоторое время созерцал таинственное ночное небо, пытаясь понять причину загадочного сияния, но ничего вразумительного не приходило в голову. И вдруг вождю почудилось, что сами Заврини прошептали ему: «Беги!..»

Шаман вздрогнул от неожиданности и замер, внимательно прислушиваясь и норовя снова уловить внутренний зов. Но ничто, кроме стрекота насекомых, журчания ручья и голосов сородичей, больше не беспокоило Рошана. Он вновь взглянул на светящееся коло. Сердце вождя переполнилось тревогой, и в раздумьях промелькнула мысль о том, что когда они с Варном запалят Кострище, а под утро все окунутся в сон, он мог бы подняться к пещерам в Храм Созидателя и, предавшись единству, узнать причину странной явленности — увидеть Её глазами то, что недоступно людским.

*вулкан — на языке первых людей означает «гора»; Великий Вулкан — Великая Гора.

***

У Шатра Пламени Рошана встретил бывалый ловчий Хорд.

— О, вождь! Тебя уже все заждались! — приветствовал он. — Разглядываешь звёзды?

Шипастая лысина и маленькие карие глаза старика поблёскивали при лунном свете, а при речении кривой и длинный нос слегка шевелился, и казалось, что Хорд постоянно познаёт вокруг себя запахи. Хорд был единственным ловчим из пращуров племени, что дожил до сегодняшней поры, другие старцы-охотники были моложе, гораздо моложе. И светила ему уже шестая тысяча лун!

Его длинная неухоженная седая борода, свисающая почти до самых колен, немного запачкалась жиром и указывала на то, что старик только что поужинал. Вождь обратил на это внимание и улыбнулся.

— Всё-то ты видишь, ловчий, — ответил Рошан и протянул старцу руку в знак почести.

— Многие спрашивали меня о звёздах… а я не знал, что им ответить. Ты слышишь, Рошан? Я впервые за тысячи лун не знал, что ответить!

Шаман нахмурился:

— Да, Хорд, я тоже вижу это. Они словно радуга переливались, а теперь эта странная явленность... Ты когда-нибудь подмечал подобное?

— Нет… за все мои луны — впервые.

Вожак одобрительно покивал.

— А ты что думаешь? — спросил бывалый ловчий.

— С трудом могу себе представить, Хорд. В нашем мире всё случается в гармонии, а в мире небесных огней много необъяснимого… Ты ведь помнишь, как учили наши предки: «Если душа покидает обитель Пангеи, то в небе загорается новая звезда»? Но что означает их причудливое свечение и это? — вождь указал на сияющее коло. — Я не знаю…

— Да… — чуть слышно произнёс старец, разглядывая происходящее в выси.

— Может быть, где-то разбушевалась стихия, и в её пленении гибнут ящеры?.. А нас знамением этим предупреждают духи Заврини? — предположил шаман.

— Возможно… Но ведь и раньше буйствовали стихии, и звёзды не остерегали нас.

— И это верно, мой друг. А что если это необычная стихия, которой никогда не было прежде? Может быть, стоит спросить у Неё? — разведя руками, предложил вождь.

Хорд недоумённо посмотрел на шамана.

— Ты хочешь в единстве подняться к звёздам? — переспросил старец.

— Да. Её глазами увидеть сияние…

Бывалый ловчий задумался на миг и снова устремил взор в ночное небо.

— Знаешь, Рошан, никто раньше не смотрел Её глазами на звёзды. Да и в голову никому это не приходило! Я даже представить себе не могу, что там — в бесконечности светил, — озадаченно промолвил Хорд. — И сколько ты пробудешь в единстве, блуждая среди звёзд?.. И в…

— Они прошептали мне «Беги!», — взволнованно перебил шаман.

Старик насупился:

— Когда ты слышал зов?

— Только что, перед нашей встречей.

— Это невозможно! — воскликнул старец.

— Почему? — удивился вождь.

— Я слышал то же самое…

— Ты уверен, Хорд?

— Да! Я ощутил это, когда вышел из Шатра Пламени перед твоим приходом. Я думал, мне почудилось. Но теперь я точно уверен, что слышал зов так же, как сейчас слышу тебя, Рошан.

Шаман призадумался.

— Предчувствие Заврини всегда было личным чувством каждого охотника, но мы оба слышали его в одночасье! — рассудил вождь. — Такого ведь раньше не случалось, Хорд?

— Нет, Рошан, такого точно никогда не случалось!

— Это свечение и духи Заврини тревожат меня, мой друг. Нужно идти в Храм!

Бывалый ловчий смутился, но тут же собрался с мыслями:

— Погоди, вождь, не торопись. Дождись возвращения охотничьих отрядов. Заврини предупреждают нас о чём-то, но они тоже могут ошибаться, — Хорд указал на шрам на щеке вождя.

— Здесь спокойно с тех пор, как мы основались.

— А если нагрянут Разавры? Не рискуй! Я понимаю тебя, Рошан. Её глаза открывают нам тайны сотворённого мира, и решимость познать что-то новое сильнее самой стойкой воли. Но тысячи лун следы Заврини вели наших предков к Великому Вулкану, и духи неспроста указывали дорогу! Точно не для того, чтобы нас настигла какая-то стихия или ещё хуже — в твоё отсутствие на поселение напали ящеры. Не рискуй! Ты узнай у Неё, что это за сияние. Узнай, что тревожит духов и расскажи людям, но сперва дождись охотничьих отрядов. И помни, Рошан, никто раньше не смотрел Её глазами на звёзды!

— Я понял тебя. Спроси, кто ещё из старых шаманов услышал Заврини и поведай мне, — убедительно призвал вожак.

— Хорошо, вождь, — Хорд, подбадривая, похлопал Рошана по плечу и добавил: — Запаливай Кострище. Я позову старцев. Посмотрим, чего наобещал Варн, и что из этого выйдет. Разведём костёр у шатра — поучать будем молодь!

***

В Шатре Пламени царил беспорядок. Повсюду с тренировочным оружием бегали дети. Изображая охоту под радостные вопли, юные потомки атаковали возведённый тотем. Одни стреляли по нему из лука, другие лупили палками, третьи спорили о Большой Охоте или о том, кто из них ловчее и быстрее. Стоял гул. Среди этой суеты возле трапезных костров на подстилах небольшими группами сидели женщины и пожилые мужчины. Они то и дело выкрикивали своим отпрыскам замечания о дурном поведении и тут же переключались обратно на взрослые беседы.

Варн заметил только что прибывшего вождя. Невысокий худощавый ремесленник — отпрыск бывалого ловчего Хорда — впопыхах собрал свои короткие тёмные волосы, закрепил их костяной заколкой и направился к Рошану. На правом глазу ремесленник носил повязку — поговаривали, что Варн, когда совсем юн был (восьмой десяток лун от роду) с араукарии плюхнулся случайно, да так, что глазом на сук напоролся!

— А, Варн! Ничуть не сомневаюсь в твоём творении! — воскликнул вождь и, подняв руки, указал на просторы шатра.

— Приветствую, Рошан! Сегодня наши отряды узрят свет Кострища, и ни один охотник больше не потеряется в землях Пангеи!

Единственный карий глаз находчивого Варна блестел от предвкушения. Варн не сомневался, что Тотем Пламени сработает.

— Конечно узрят! Благодаря тебе мы построили этот шатёр, — придавая ещё больше уверенности соплеменнику, провозгласил шаман. — Ну что же. Посмотрим, как работает твоё Кострище?

Одноглазый одобрительно кивнул и направился к своему очагу за факелом, а вождь бегло осмотрел сидящих в шатре и сразу подметил Ану. Она расположилась у костра с женщинами в другом конце постройки и тискала голубоглазое чадо. Дитя случайно уловило взор своего покровителя и, вырвавшись из материнских рук, побежало навстречу.

— Па, Па!

Рошан улыбнулся. Суета в шатре на миг приутихла. Сородичи обратили внимание на ребёнка, а затем и на вожака.

— Вождь пришёл! — прокричал кто-то. — Поджигай тотем!

Первые люди приветствовали Рошана, посвистывая и тарабаня ногами и дубинами по земле. Заиграли бонго и конго. Поднялся радостный шум-гам!

Светловласая девочка добежала до отца, и он подхватил её на руки.

— Па, а где ты был? Мы уже хотим Кострище! — звонко затараторила она. — Давай, поджигай!

Вьющиеся волосы О́ми были заплетены во множество косичек, а чертами лица она походила на Ану. И лишь большущие голубые глаза да чешуйки на скулах указывали на сходство с главой рода. В правом ушке ребёнка торчала серьга из коготка Лазуна, на кость которой с помощью смолы хвойных деревьев была приклеена пропитанная той же смолой красная полевая бабочка. Набедренную повязку малышки, как и многие девичьи одеяния, украшали зелёные крылья стрекоз. Больше семидесяти лун от рождения, дочь вождя уже выглядела как юная дева и ростом была чуть выше колен родителя, но её детский говор и поведение всё ещё выдавали столь младой возраст.

— А ты чего ещё не в шалаше?! — игриво спросил Рошан. — Ты должна уже видеть сны!

— Не хочу сны! Мне Ма разрешила. Разрешила сжечь Кострище! — смеясь, ответила она и маленькими ручонками вцепилась в косу, торчащую из подбородка вождя.

Рошан расхохотался. Внезапно его окружили дети:

— Рошан, а расскажи нам о духах!

— Вождь, а когда нам явятся глаза Заврини?!

— А почему мы?..

Множество вопросов посыпалось со всех сторон.

— Не все сразу, юные охотники! — воскликнул Рошан.

Тут же подоспел Варн и протянул вождю светоч. Шаман что-то нежно шепнул на ухо дочери и, получив вдогонку порцию щекотки, чадо, звонко смеясь, помчалось к матери, а вождь взял факел и поднял кулак. В Шатре Пламени воцарилась тишина. Все замерли в ожидании речей вожака.

— Четыре Великих Огня обогнули небо с тех пор, как наши охотники отправились на поиски добычи! — возгласил Рошан. — Варн обещал нам, что благодаря этому шатру наши следопыты и ловчие увидят свет Тотема Пламени! И сейчас мы запалим творение Варна, чтобы отряды могли узреть дорогу домой — к Великому Вулкану!

— У-у-у, Ва-а-арн! — раздался одобрительный гул соплеменников. — Поджигай!

— Да пребудет в их сердцах зарево Великого Огня! И не погаснут их сердца с его уходом ни во времена Большой Охоты сегодня, ни с рассветами грядущих Великих Огней! — подойдя к Кострищу, прорычал шаман. — Да защитят их тела и души духи Заврини. Да придаст им силу пламя Пангеи!

— Защитят тела их и души духи Заврини, да придаст им силу пламя Пангеи! — подхватили остальные.

Рошан поднёс факел к тотему, и Кострище запылало белым яром!

***

Шатёр Пламени был самым большим сооружением в поселении. Деревянную конструкцию из опорных стоек и балок люди дважды обтянули плотной кожей рептилий, а изнутри кожаное полотно и древесину тщательно измазали известняком, который не давал случайным искрам и языкам огня пропалить обшивку и загореться постройке. Снаружи шатёр, как и обычные хижины, украсили костями, символами и прочими рисунками бытия. Округлённые формы стен строения придавали крыше своеобразный вид. Ближе к центру шатра она была значительно вытянута вверх и похожа на бездонный колчан. Гигантский бездонный колчан! Эту часть сооружения Варн заставлял соплеменников перетягивать по новой несколько раз, пока они не добились надобной упругости и устойчивости: резкие порывы ветра не должны были колыхать важную деталь строения. Вытянутая крыша служила одновременно дымоотводом и источником света Тотема Пламени — Кострища. Вход в шатёр являлся в одночасье и поддувалом.

Само Кострище возвели внутри, прямо под дымоотводом, из больших поленьев, веток и кусков застывшей смолы лиановых деревьев. Тотем Пламени достигал в высоту чуть ли не взрослого Толстошкура! Возведённый идол полили густым жиром рептилий, запасов которого у племени было вдоволь. По расчётам Варна, сначала должен был воспламениться жир. Затем — прогореть древесина и растопиться смола. Так и случилось. Когда жар достиг предела, в Шатре Пламени находиться стало невыносимо: белые частички раскалённой смолы поднимались в воздух и постепенно заполняли пространство сооружения; попадая на кожу, они неприятно обжигали и оставляли следы сажи.

— Давайте быстрее, юнцы, — подгонял Варн. — А то вместо вас на охоту пойдут обугленные кости!

Подростки, галдя и хихикая, поторопились к выходу. Как только все покинули постройку, Варн плотно затянул вход лиановыми бечёвками. Осталось дождаться, когда смола полностью прогорит, и выпустить раскалённые крупицы в дымоотвод.

На поляне перед Шатром Пламени уже разожгли костёр. Вокруг него усаживались дозорные, женщины, старцы, которых созвал Хорд, и молодняк — непоседливые потомки то и дело дурачились: перескакивали с одних подстилов на другие, толкались и тискали друг друга.

Когда все расселись, один из юнцов — Ро́нин, сын шамана Валла, вожака одного из отрядов Большой Охоты — указал рукой на небо и обратился к вождю:

— Вождь, ловчий Хорд не знает, почему пестрили звёзды и что это за округлое свечение в небе! Его же не было прежде?!

Все подняли головы и ахнули от удивления, а среди старцев завязалось шушуканье. Рошан обратил внимание на суету стариков и незамедлительно ответил:

— А ты наблюдателен, юноша. Сегодня действительно необыкновенная ночь, — шаман поднял взор к светящемуся колу. — Посмотрите на свечение, — обратился он к соплеменникам. — Звёзды в нём прижались друг к другу и сияют как никогда!

Сородичи, которые давеча находились в Шатре Пламени и помогали возводить Кострище, не видели сияющего кола в тот момент, когда его подметили Рошан и Хорд. Поэтому большинство сидящих у костра даже не подозревали, что оно успело преобразиться: кольцо света стало гораздо ярче, а скопление огней в его середине слилось чуть ли не в целостный шар, словно в выси зарождалось новое светило! Рошан не подал виду, что удивлён небесной явленности, и пока молодь, женщины и дозорные охотники, раскрыв рты, изумлённо рассматривали свечение, вождь бегло оглядел старцев. Хорд и несколько старых следопытов уловили взор вожака. Пожимая плечами и недоумённо покачивая головами, они дали понять, что самые мудрые мужи племени тоже находятся в замешательстве и не знают, что это за явление.

Рошан не хотел разводить смуту среди сородичей, поэтому намеренно утаил весть предостережения, которую прошептали духи.

— Заврини просят познать тайну сияния небесных огней. И когда вернутся охотники, я обязательно это сделаю! А ты уже слышал духов Заврини? — спросил вождь у Ронина, пытаясь отвлечь молодь от странной явленности.

Зеленоглазый малый растерялся:

— Нет, вождь. Я не слышал… я…

— Расскажи нам о духах, вождь! — перебила подростка сидящая рядом черновласая девочка.

— Да, да, вождь, расскажи о Заврини! — загалдели остальные дети, тут же позабыв о причудливом свечении.

Некоторые мальцы уже слышали историю происхождения Заврини из уст родичей, но юным потомкам очень хотелось, чтобы сам вождь поведал истину.

Рошан оглядел соплеменников. Взрослые одобрительно закивали, а молодь замерла в предвкушении сказа вождя.

— Ну что же… Слушайте внимательно, будущие охотники, и запоминайте каждое моё слово, дабы пересказывать сынам своим, как мои предки пересказывали мне! — воскликнул Рошан. — Однажды Пангея, дарующая жизни, чьё имя означает всё вокруг, что души в себе не носит, сотворила Заврини по своему подобию — по подобию мыслить и созидать! Чревом жизни Заврини стал Разавр, так как хотела Она, чтобы разумные дети Её ещё и быстрыми были, и сильными! Дабы могли выжить и защитить себя в Её обители, — вождь развёл руками. — Ящерица выходила восемь яиц, и вылупились из них создания, отличные от своего родителя. Походили эти существа на нас с вами. Четверо Заврини были крупнее остальных. Двое из них носили тёмную чешую — почти чёрную, как ночь. Другие в красной шкуре появились на свет — цвет их тела был подобен Великому Огню на закате дня. А у тех Заврини, что поменьше, кожа схожей была с кожей песчаных Разавров!..

— Рошан, так они ящерами были или людьми? — поинтересовался Ронин.

— Ни теми и ни другими, — нахмурившись, ответил вождь. — Головы у них были людские, но немного вытянутые, а ока* — как у ящеров, да! — на этом сказе Рошан вмиг воплотил свой зрак во взор охотника — белки его глаз пожелтели, а зрачки сузились и стали один в один как у ящерицы. Молодь ахнула от неожиданности, а взрослые рассмеялись. Вернув глазам обыденный облик, Рошан продолжил: — Лапы задние у Заврини с ногами нашими схожие были, но с большими когтями и сильные, как у предков их — Разавров. Передние конечности — руки, только вместо пяти пальцев торчало три!

Внезапно Рошан взмахнул руками и выставил ладони вперёд. Юрким движением он развёл пальцы, да так, что безымянные прижались к мизинцам, а средние — к указательным. В полумраке подросткам почудилось, что у вождя действительно три пальца, и они заохали от нежданного показа.

— Лазать по деревьям, как мы — ловко, они не умели, но бегали быстрее любого плотоядного. Даже Стервятники не смогли бы их догнать! — воскликнул Рошан. — Другие ящеры в стае не признали потомство и попытались съесть уродливых детёнышей, но самка вступилась за своих чад. Долго сопротивляться она не смогла, и глупые Разавры разорвали её на части!

Вождь снова взметнул руками, словно порвал надвое кожаный лоскут. Повествование его было настолько захватывающим, что будущие охотники прониклись не на шутку. А дочь вожака и вовсе испугалась. Прикрыв лицо руками, она прижалась к матери. Раздался всхлип.

— Оми, Оми… — Ана попыталась успокоить дитя.

Рошан махнул светловласой охотнице рукой, и она, укутав ребёнка в кожаное покрывало, направилась к араукариям.

— Поведай им, Хорд, — попросил вожак старика. — Я сейчас вернусь.

Вождь последовал за Аной, а сидящие у костра подростки мгновенно уставились на старца. Хорд почесал бороду костяной расчёской и подхватил рассказ:

— Шкура Заврини не вся была покрыта чешуёй. Однажды на Большой Охоте у известковых болот я нашёл их окаменевший след. Сколько лун ему? Мне неизвестно. Но след крупней людского. И стало ясно по нему, что кожа Заврини на ступнях гладкая была, как у меня.

Хорд ловко скинул сандалет и выставил перед сидящими свою ногу. Босая пятка старика заблестела от свечения костра. Соплеменники дружно рассмеялись.

— Так вот, — продолжил Хорд, — Разавры попытались съесть маленьких Заврини, но те, испугавшись, бросились наутёк. Им удалось скрыться среди корней и зарослей лианового леса. Что случилось дальше — нам неведомо, но мы точно знаем, что выжили два светлокожих детёныша.

— Хорд, а откуда ты знаешь про светлокожих детёнышей? — спросила черновласая девочка.

— Предок мой, Ала́к, поведал мне, как и поведал ему его пращур, а пращуру прапращур, что стояло наше племя однажды у берегов бушующих вод во времена, когда жив был последний белокожий Заврини, — ответил старец. — И что первые люди появились в обители Пангеи от первого чувства Заврини — не из яйца, как ящерицы, а из лона, как ты, Э́льна! — добавил Хорд.

Среди юных слушателей снова послышались вздохи и ахи удивления.

— И что это за чувство? — робко поинтересовалась Эльна.

— Любовь, дитя моё!

Подростки тихонечко захихикали.

— Значит, есть ещё и другие племена, верно? — спросил Ронин. — Ведь Заврини было восемь!

— Этого мы не знаем, юноша. Мы можем лишь предположить…

— А нельзя спросить у Пангеи? — Ронин развёл руками.

— К сожалению, Пангея не проницает прошлое, как шаманы путь травоядных, — с грустью ответил Хорд. — А настоящее Её глаза…

— Смотрите, огоньки поднимаются над шатром! — внезапно выкрикнул кто-то из подростков.

Все подскочили! Маленький сгусток крупинок раскалённой смолы вырвался наружу из дымоотвода строения. Кружась словно полевые бабочки, светящиеся частички принялись хаотично вращаться, стремясь ввысь.

— Спокойствие, друзья мои! — усмирил сородичей Варн и бегом ринулся к постройке.

Одноглазый ослабил бечёвки, которые стягивали вход и пристально уставился на соплеменников.

— Ну что? Подождём вождя или начнём без него? — улыбаясь, спросил ремесленник.

— Я здесь, Варн! — воскликнул Рошан, спускаясь по тропе. — Давай уже! Покажи нам тотем в действии!

Одноглазый окончательно распустил лиановые верёвки и приподнял полог. Жар мгновенно хлынул из шатра, и Варн едва успел отскочить. Все ахнули от происходящего: по ту сторону входа нечто, похожее на огненное облако из бесконечного множества горящих частиц, попыталось вырваться из строения, но сквозной поток воздуха, устремившись к дымоотводу, не дал этому произойти.

Варн ещё больше приподнял завесу входа. Раскалённый клуб подался обратно. Он был настолько густым, что за ним не было видно ни самого Кострища, ни малейшего пространства внутри строения. Ремесленник приспустил полог и закрепил его почти у самой земли, оставив небольшой просвет для тяги. Под лёгким потоком продувного ветра сияющие частички стали медленно выходить через дымоотвод.

Женщины, старцы, подростки — замерли все, наблюдая за происходящим. Поднимаясь к небу, множество огоньков создали непрерывное течение света, над крышей Шатра Пламени образовалась светящаяся круговерть, и чем выше поднималась круговерть, тем шире становился её край. Казалось, что раскалённая смола не перестанет гаснуть и вихрь свечения достанет до звёзд. Но уже где-то там, высоко, угольки превращались в пепел и растворялись в ночной выси…

— Вот это да-а!

— Смотрите, смотрите! Они летят к звёздам!

Молодь восхищённо зашумела, эмоции переполняли будущих охотников. Дети восторженно смотрели на круговорот сияющих крупинок, и изумлению и радости их не было предела!

Подул лёгкий ветерок. Столб огненного вихря немного искривился, но не потерял формы. Только сейчас вождь обратил внимание на то, что край светящейся круговерти был похож на свечение кола в поднебесье, которое, как и частицы раскалённой смолы, мерцало белым. Рошана поразило это бесподобное сходство. Но вдруг центр кола озарился, да так ярко, что на миг ослепил первых людей: подростки, женщины, старики — все, кто любовался огненным завихрением в тот момент — узрели зарницу. Прикрывая руками глаза и лица, соплеменники заохали и застонали от потрясения, но тотчас ослепительные блики во взоре каждого утихли, и среди сородичей началась суета.

— Вы видели свет?

— Что это было?

— Вспышка!..

Подростки принялись заваливать старших вопросами, пытаясь узнать о случившемся. Взрослые старались угомонить нарастающий балаган, но молодь, не реагируя на призывы, безудержно переспрашивала у всех подряд кто и что увидел и видел ли что-то, пока один из юнцов не вскрикнул:

— Глядите!

Все вновь уставились на небо. Скопление света в середине звёздного кольца постепенно угасало, и было приметно, как свечение размеренно отдалялось от центра круга. Скоро оно и вовсе растворилось, а на месте когда-то сияющего кола зажглась яркая причудливая звезда. Полыхая красным пламенем, она явно выделялась среди других звёзд. Бесподобное светило, невиданное прежде, словно живое, переливаясь оттенками алого света, украсило собою ночное небо.

Молодь, женщины и дозорные охотники принялись бурно обсуждать странную звезду, и лишь вождь и старцы задумчиво обменялись взглядами.

Там, где испепелялся Великий Огонь и таилась холодная Луна, произошло что-то непознанное, видимое и одновременно недосягаемое. И сами духи Заврини предупредили об этом первых людей!

*ока — на языке первых людей означает «глаза».

***

Когда будущих охотников отправили в шалаши, старцами и шаманами было принято решение: Рошан поутру отправится к пещерам в Храм Созидателя и, предавшись единству, поднимется к звёздам, чтобы познать тайну новорожденной явленности. Глазами Её увидеть то, что недоступно людским. То, чего ещё никто никогда не видел…

Приют первых людей

Великий Вулкан — могучая гора, возвышаясь над мирозданием, гордо подпирала небосвод. Её немалая часть порой пряталась среди проплывающих мимо облаков, а снизу, у пьедестала, казалось, что краёв вершин и вовсе не существует. С севера вулкан окружали хребты, покрытые хвойной растительностью. Они пронизывали своими окончаниями облачное небо, но величие их не выглядело таким же непреодолимым, как у поднебесного творения. С юго-востока к подножию горы густым покровом тянулась необъятная роща араукарий. Она то поднималась на возвышенности, то глубоко опускалась в овраги, создавая удивительное многообразие местности. Вдали роща граничила лишь с кругозором, а ближе к Великому Вулкану прорастала до его первых утёсов, и только огромные валуны, десятки тысяч лун лежащие у основания, местами прерывали зелёное покрывало творца. Со всех западных склонов горы расстилалась равнина. Застланная беннеттитовыми растениями, деревьями гинкго и степными пальмами, она размеренно перерастала на юго-западе в лиановый лес, а на западе — в бор. Северо-запад низменности упирался в долину лесистых гряд и малых джунглей — прежний путь кочующего племени.

Деревня первых людей стояла у южного подножия горы, на нижних утёсах которой когда-то образовались подземные полости — пещеры, и первые люди с радостью обустроили и обжили их. В пещерах основались пожилые сородичи, так как днём в стойбище находиться было невозможно: повсюду стоял гул бегающей ребятни, постоянно раздавались воинственные крики подростков с арены оружейного хорома, мотивы барабанного боя, шум-гам и прочая суета. А старцы жаловали тишину и покой. Но во времена сильных дождей в гротах стариков всё же становилось оживлённей: постройки поселения не выдерживали бушующих стихий, и племя не раз спасалось от утомительной влаги в обиталищах пращуров.

Из скалистой расщелины под одним из высоких уступов как великое благоволение созидателя бил небольшой ручеёк. Его скромное русло в некоторых местах соплеменники направили в самодельные протоки. Протоки наполняли обтянутые кожей чаны — колодцы, сооружённые на склонах. Заполненные колодцы от переизбытка воды через такие же протоки возвращали бесценную живительную влагу обратно в ручей. Русло уходило чуть ниже поселения в ущелье под косогором, и здесь, среди обширных утёсов и араукарий, расположилась основная часть деревни.

На араукариях первые люди возвели шалаши для молоди. Небольшим постройкам — ниже рослого соплеменника — придавали, как и большинству построек в поселении, округлые формы. Для совсем маленьких чад сооружения устанавливались обычно на короткие густые поросли, торчащие из стволов деревьев. Ветви приминали и связывали лиановыми бечёвками. Так получался устойчивый настил — поветь, на которую ставился каркас шалаша. Таких поветей по всей длине ствола могло быть несколько. Лиственный покров настила не давал обнаружить постройки с земли, а расположение настилов друг над другом создавало на нижних поветях укрытие от палящих лучей светила и назойливой дождевой воды.

Для детей чуть постарше строения возводили на окончаниях крупных ветвей, где побеги араукарий собирались в плотные скопления. Сердцевину разветвлений сминали, а края оставляли как есть. Подготовленные настилы для этих обиталищ напоминали гнёзда Птерозавров. Установленный каркас в центре настила обтягивали кожей, пропитанной жиром. Слой жира берёг жилища от дождей, но, к сожалению, не спасал от мощных ливней. Готовый шалаш со всех сторон, кроме стороны входа в него, окутывали нетронутые разветвления араукарий. К шалашам охотники подняли глубокие известковые чаны: в них женщины разводили костры для приготовления пищи или обогрева. Шалаши, поставленные в местах густых порослей, вмещали не более четырёх малышей, а на краях ветвей — не более четырёх подростков. Спали чада на мягких, набитых сеном кожаных подстилах.

Юные потомки, к слову, постоянно обвешивали свои жилища всякими украшениями и побрякушками. Они находили, ловили, выпрашивали у взрослых или обменивались между собой различными чепуховинами: бабочками, глазами и крыльями стрекоз, клыками, когтями рептилий и прочей ерундой. Собирали после трапез обглоданные кости ящеров, сушили их, отмывали в ручье и тащили к себе в шалаши. Каждый украшал свою халабуду всем, что попадётся под руку.

Между ветвями араукарий охотники натянули подвесные мосты. Повсюду закрепили и спустили до земли лиановые бечёвки так, чтобы забраться на ветви можно было не только по стволу. Именно шалаши при внезапном проникновении или нападении хищников на поселение становились самым надёжным укрытием для молоди. Правда, Хамелеоны — единственные из наземных плотоядных — могли карабкаться по деревьям. Но от них, на всякий случай, вокруг стволов всегда устанавливали растяжки из верёвок с костяными погремушками — рёбра, хребты, клыки мелких холоднокровных и прочие останки. Погремушки предупреждали о карабкающихся. К счастью, Хамелеоны крайне редко водились в хвойных лесах, да и лазали они настолько медленно, что отличить их от людей не глядя, по звуку звякавших растяжек, не составляло труда: постоянный звон костей — взбирается сородич, редкий — Хамелеон. И уж если удалось бы Хамелеону подняться хоть немного, то град камней всегда мог его остановить, ведь на араукариях булыжников было припасено предостаточно. Но пока что ни Хамелеонов, ни нападений других ящеров у Великого Вулкана ещё не случалось.

Подножие горы было словно сотворено для постоянного стойбища. Большинством преград, которые надёжно защищали поселение от рептилий, оказались те самые торчащие вечность валуны. А между ними соплеменники возвели высокие ограждения из поваленных на окраине рощи деревьев. К ограждениям прикрепили рожны. Так охотники обезопасили себя от наземных хищников. Крылатые же хищники — Птерозавры и Острокрылы пернатые — никогда не появлялись в этих местах, так как первые обитали на кронах лиановых лесов (ближайший находился далеко на юго-западе), а вторые селились в джунглях, и до джунглей на севере путь лежал в луну ходьбы. Мелкие же летающие Лапокрылы, что частенько ошивались среди хвойного леса, не представляли угрозы. Поэтому Рошан, старцы и другие шаманы считали, что это место было самым надёжным за последнюю тысячу лун кочевничества.

У деревни было две лазейки. Одна на юго-востоке, другая на юго-западе. Обе первые люди запирали небольшими заслонами. Лазейки охраняли дозорные на сторожевых вышках, стоящих друг от друга в двухстах шагах, между которыми располагались хижины охотничьих отрядов. Величали это место сородичи Домом Охотников.

Обиталища эти представляли собой округлые строения из ветвей, стволов деревьев и плотной кожи. Стволы — сваи — затачивали и вбивали в землю. Затем с помощью верёвок и ветвей сваи связывали между собой по кругу сверху и снизу. Готовое сооружение обтягивали кожаным полотном и пропитывали жиром, как и шалаши. У крыши каждой хижины было отверстие — дымоотвод, поэтому в хижине можно было развести огонь и приготовить пищу. Вокруг строений, охватив небольшую территорию, соплеменники закрепили рожны. Таким образом каждый дом охотника представлял собой некую оборонительную заставу. Снаружи стены домов расписывали символами охоты и племенного быта, а изнутри обмазывали известняком, чтобы хижины не возгорались от случайных искр костра.

Охотники обвешивали жилища костями побеждённых травоядных или нападавших во время травли хищников. Некоторые главари Большой Охоты украсили свои постройки черепами убитых ящеров. Самая большая кость висела над входом в хижину вождя. Голова Гигантозавра — огромного и древнейшего травоядного, которого видели первые люди — гордо украшала шатёр вожака. А сам шатёр располагался на уступе, прямо над охотничьими жилищами, где основание утёса переходило в сооружённый смотровой помост.

В центре Дома Охотников находился оружейный хором. В нём хранились тренировочные орудия, одеяния, костяные доспехи и прочие заготовки для подрастающих следопытов и загонщиков. Прилегающая к хорому территория — арена — была куда обширнее, чем у хижин охотничьих отрядов. На арене стояли чучела травоядных и хищной рептилии — Разавра. Подобия же таких гигантов, как Длинношеий, Хвостолих и Толстошкур, соорудили без лап. Формы воссозданных тел торчали прямо из земли! На чучелах поменьше тренировали навыки охоты: учились поражать добычу или хищника из лука, дубиной или копьём; а по чучелам гигантов упражнялись бегать и держать равновесие.

Ближе к юго-восточной лазейке, за дозорной вышкой, первые люди выстроили кладовые палатки с древесиной, отобранными костями для доспехов, редкими камнями Грани, кожей и другими необходимыми припасами. Немного выше, на холме, в тени под утёсами, вырыли земляные схроны для вяленья мяса, лечебных и съедобных растений и плодов. А рядом соорудили шатры для таких же целей — женщины всегда выискивали возможность сохранить съедобность убоины как можно дольше. В шатрах мясо было подвешено верёвками на балки, а в ямах оно лежало завёрнутое сначала в лопухи, а затем в кожаные лоскуты. И в том и в другом случае кушанье хранилось сравнительно долго, но в яме оно было немного сочнее и всё же портилось раньше, чем в строении. В шатре убоина была суше и сберегалась аж до следующей Большой Охоты!

Между всеми составляющими поселения — на склонах, утёсах и беспрепятственных отдалениях, среди араукарий, зарослей папоротника, травы и прочей растительности — соплеменники вытоптали тропы. Через каждые пятнадцать-двадцать шагов вдоль троп первые люди вбили светочи. Для светочей ремесленник Варн изготовил специальные известковые чаши. Он закрепил их так, что в ночи со стороны леса не было видно явного пламени. Языки огня привлекали не только травоядных, но и хищных рептилий, а чаши прятали и отражали источники свечения в сторону Великого Вулкана, рассеивая тёплый свет к подножию горы.

***

— Па, ты уже уходишь? — спросила Оми, едва открыв глаза.

Рошан зашёл проведать дочь и уже собирался было покинуть халабуду, но дитя внезапно проснулось.

— Доброе утро, родная. Да, Па надо сделать много добрых дел вождя. Как тебе спалось? Что снилось?

— Хорошо спалось. Не помню, что снилось… — ответила Оми. — А где Ма?

— Сейчас она придёт, милая.

Шаман, позабыв, что находится в шалаше, вытянулся во весь рост и стукнулся головой о поперечную основу. Оми рассмеялась:

— Вождь, ты такой большой!

Рошан улыбнулся и, присев на колени, подтянул девочку к себе.

— Сегодня вождь пойдёт на встречу к Пангее, — развёл он руками. — А дочь вождя пообещает, что не станет играть в прятки по всей деревне и будет слушать Ма!

Оми улыбнулась:

— Обещаю, вождь!

Внезапно с другой стороны сооружения раздался голос Аны:

— Рошан, ты ещё здесь?

Женщина забралась в постройку и сходу обняла мужа.

— Они ждут тебя у Храма, — прошептала она. — Я принесла воды. — Ана протянула кожаный бурдюк. — Выпей как можно больше — она поможет тебе. У тебя будут силы! — заверила охотница.

— Инга́ приготовит отвар и его будет доста…

— Не спорь со мной, вождь. Вода — это источник жизни. И мне будет спокойней. Выпей! — настояла Ана.

Шаман прильнул к горловине мешка. За несколько глотков он опустошил сосуд и обратился к дочери:

— Не забывай про обещание!

Оми покивала.

— Проверяйте дозорных, Ана! — напутствовал Рошан. — Я постараюсь вернуться как можно скорее. В моё отсутствие Радо́н будет в ответе. Помогайте Варну с Кострищем.

— Рошан, я боюсь за тебя, — голос охотницы дрогнул. — Хорд говорил, что этого раньше никто не делал, — уже шёпотом произнесла она.

Шаман взглянул на Оми: девочка сидела на подстиле и играла коготками Лазунов. Убедившись, что она не обращает внимания на беседу, Рошан, едва слышно ответил:

— Всё будет хорошо, Ана, не переживай. Вы главное дозорных проверяйте, и пусть чаще меняются — больше спят!

— Это звезда? Почему она зажглась? Что с ней не так?

— Я не знаю... Для этого я и иду к Ней… Заврини хотят, чтобы мы покинули этот дом. Они о чём-то нас предупреждают, и эта звезда появилась неспроста. Нам нужно узнать, что тревожит Заврини, и что нас может ожидать, — промолвил шаман и приобнял Ану.

Ана крепко обхватила мужа:

— Мне страшно!

— Ну, будет тебе, — успокаивал вождь. — Я скоро вернусь!

Охотница освободилась от объятий и в шутку пригрозила:

— Если мой вождь не вернётся, то я не стану с ним больше охотиться!

Шаман расплылся в улыбке и, отодвинув занавес шалаша, стал выбираться наружу.

— Пока, Па! — помахала вслед Оми.

— Пока, родная! Ана, дозорные! — ещё раз отметил Рошан.

Запах росы, смешиваясь с хвойным ароматом араукарий, поднимался над поселением. Шаман вышел на поветь и вдохнул свежесть наступающего утра. Повсюду стояло сонливое затишье, и еле слышное журчание ручья растворялось в потоках неспокойного дуновения ветра. Давно умолк стрекот ночных насекомых, а цыканье дневной живности ещё не зазвенело чередой, словно примитивные обыватели, сменяя друг друга в дозоре, не успели занять свои посты. Среди ветвей на близрастущих деревьях мелькали дымки от погасших костров шалашей. Стойбище и природа вокруг него были погружены в дрёму.

Где-то за пределами горизонта проснулся свет Великого Огня. Восходящие лучи постепенно пробуждали обыденный мир, а их просветления в небе предвкушали незнакомый день. Рошан бегло осмотрел поселение, а затем устремил взор на сторожевые вышки: все и всё, как и прежде, было на своих местах. Вождь ухватился за лиановую верёвку, ловко спустился к земле и направился к пещерам.

Вскоре шаман оказался высоко над деревней и, остановившись на краю утёса, ещё раз оглядел нетронутую хищниками обитель. Глубоко внутри Рошан был встревожен. Его предчувствие — предчувствие Заврини — почему-то вызывало волнение и ощущение чего-то непоправимого. Вожак пригляделся: из хижин в Доме Охотников вышло несколько подростков. Кто-то разводил костёр, было видно, как чьи-то женщины набирали воду из колодцев, на араукариях из халабуд выходили дети. Рошан попытался высмотреть дочь и Ану, но с высоты у пещер поселения первые люди выглядели крохотными. Тяжело было кого-либо различить по внешности или по одеянию. Вождь видел лишь силуэты и мог предположить, что там, у покинутого им шалаша, среди порослей ствола, Оми играла вместе с чадом сородича или у оружейного хорома, казалось, крутился одноглазый Варн…

Шаман обратил внимание на лазейки стойбища. Всё пребывало в спокойствии. Прохладный утренний ветерок резким порывом всколыхнул волосы вождя, и отвлечённый ветром от раздумий Рошан направился к Храму Созидателя.

Перед перевалом ко входу в пещеру шамана встретила пожилая знахарка. Одета она была в длинный, местами ободранный бытом балахон из тончайшей зелёной кожи. Поверх кожи, в области плеч и края балахона, висели украшения в виде засмоленных цветных листьев диковинных растений.

— Здравствуй, Инга́! — приветствовал Рошан.

Старуха, морщась и поправляя редкие седые волосы, показала беззубую, но ещё клыкастую улыбку и, разведя руки да быстро перебирая ножками, направилась к вождю.

— Рошан, сынок, давно ты не поднимался к пещерам старцев! — трепетно приветствовала она.

— Инга, ты же знаешь — настали времена Большой Охоты. Нужно было подготовить отряды к отбытию, — с печалью в голосе ответил шаман. — Надеюсь, ты соскучилась?

Дрожащие руки женщины коснулись плеч вождя. Затем последовали тёплые объятия. Через мгновение Инга взглянула на лицо Рошана и шутливо потрепала косу его бороды.

— А ты уже взрослый! — пошутила старуха и, кряхтя, рассмеялась во весь голос.

Улыбка на её лице углубляла чешуйчатые морщины и старила знахарку. Казалось, что если бы никто не знал её возраста, то и предположить её прожитые луны вовсе было бы невозможным.

— Я приготовила зелье, мой мальчик, — просмеявшись, сказала Инга и подхватила вожака под руку. — Оно поможет тебе быстрее успокоиться и собраться с мыслями. Хорд поведал, что этой ночью ко многим обратились духи. Такого раньше ведь не случалось? Они хотят, чтобы мы ушли отсюда? И что это за странная звезда, о которой с утра мне Радон вещал?

— Да, Инга, так и было, Заврини предупреждают нас о чём-то. И звезда эта тоже неспроста. Я обязательно узнаю обо всём! А ты сама-то слышала зов? Ты видела вспышку в ночном небе?

— Нет, мой хороший, зов я не слышала. Но я видела, как пестрили небесные огни. Смотрела, как вихрь свечения из Шатра Пламени поднялся над поселением. А Варн-то мой смышленый, да? Вспышку только вот не углядела… Я, видимо, задремала в тот момент. И звезду я таки тоже не заметила. Ой, старая я, совсем слепа, — вздохнула женщина, — и глаза Заврини уже не подвластны мне. Старая я. Скоро покину вас! Совсем старая…

— Перестань Инга! Наговоришь ещё. Вечность Луна тебе пусть светит! Куда мы без тебя? Кто нас всех будет целить?

— Ана будет целить, сынок. Она уже готова к единству шамана.

За этой беседой вождь и знахарка добрались до пещеры. У входа, возле обжитых мест у костра, сидели Хорд, Радон и ещё несколько старцев и охотников. Соплеменники трапезничали.

— Приветствую Рошан! — поздоровался Радон. — Не желаешь подкрепиться вместе с нами?

Радон был одним из немногих опытных ловчих, который со своим отрядом частенько оставался в поселении даже во времена Большой Охоты. Кудрявые тёмные волосы дозорного, собранные в хвост, неопрятно торчали на затылке и ложились на широкую спину. По всей длине хвоста были вплетены клыки ящериц. В горбатом носу охотника сидела серьга. Нижняя челюсть мужчины выпирала немного вперёд, а над бровями красовались грубые шипастые наросты. На груди Радона виднелся шрам от плавника Хамелеона, а на правой ноге недоставало двух пальцев — проделки того же хищника. Ловчему светила вторая тысяча лун, и силы его были на пике становления. К тому же за широкими плечами дозорного лежало почти три десятка туш и трофеев с травоядных и плотоядных рептилий. Опыта у Радона в защите деревни хоть отбавляй! В предыдущих местах стойбищ по пути к Великому Вулкану охотники из его отряда вместе с отрядом Валла дважды прогоняли Разавров от оград поселения! А молодые сородичи под предводительством Радона постоянно стояли на постах сторожевых вышек и обходили тропы. Конечно же, Рошан не сомневался в навыках и находчивости этого ловчего, поэтому и решил, что он сможет достойно временно принять роль вожака.

— Приветствую всех! — чествовал вождь и ответил старшему дозорному: — Благодарю, мой друг, я сыт. А тебя попрошу — будь настороже. Ана, Варн и Хорд помогут тебе.

Хорд утвердительно покивал.

— Да, вождь, всё будет в порядке! — дожёвывая, пробубнил охотник. — За деревню не беспокойся! Пока я жив, ни одна ящерица не ступит в нашу обитель.

— Да помогут тебе духи Заврини, — вожак похлопал по плечу старшего дозорного и немедля направился ко входу в пещеру. Хорд и Инга последовали за ним.

— Рошан! — обратился вслед ловчий. — Я очень переживаю за охотничьи отряды, Рошан. Да и Са́лас там. Как думаешь, случившееся ночью не взбудоражило ящеров?

— Хм... — замешкался вождь. — Я даже не думал об этом, Радон. Но очень надеюсь, что у отрядов всё в порядке. Твой юнец возмужал? Глаза Заврини явились ему? — не припоминая, поинтересовался Рошан.

— Нет ещё, но уверен, скоро всё случится. Это его первая охота.

— Я верю, мой друг — с ними всё хорошо! — подбодрил вожак. — Пангея и духи помогут им!

— Да, вождь, я тоже надеюсь на это. Да поможет Пангея твоей душе в единстве! — благословил дозорный и тут же обратился к молодым охотникам: — Ба́рда, Ве́лес, в ночи останетесь здесь, со старцами. Мудрости поупражняетесь, может быть расскажут они вам чего-нибудь интересного. И вход в пещеру будете охранять, как младших братьев своих! Мало ли что может случиться…

***

Дорога к Храму Созидателя — в Обитель Единства — лежала через продолжительный подземный коридор. Посредине пути коридор разветвлялся в лабиринт из трёх русел, одно из которых — то, что левее — было самым длинным, шагов в сто. Русло выводило на край уступа к пропасти, а ещё через десяток шагов вдоль неё по узкому утёсу дорога снова углублялась в рукав подземелья. Первые люди однажды хотели исследовать пропасть, но брошенные в неё камни и факелы затерялись в овраге, не оставив ни звуков, ни отблесков света. Поэтому спускаться вслепую отказались все, даже самые смелые следопыты. Опасный промежуток пути вдоль обрыва не вызывал доверия и самых ловких соплеменников, так что данная ветвь лабиринта осталась в кромешной тьме и не была использована.

Подход к Храму с правой стороны тоже оказался крайне неудобен. Он местами сужался в тесные коридоры, которые то поддавливали сверху, вплоть до передвижения ползком, то заставляли тесниться между стен, царапаясь об острые очерки рельефа.

Эти два сомнительных хода сородичи огородили заслонами. А вот путь, который проходил посередине, вёл по умеренному тоннелю без всяких препятствий и склонов, прямиком в огромный подземный грот — Храм Созидателя, и обустроен тоннель был только в этом рукаве: дорогу освещали вбитые в стены светочи по всей её протяженности.

Через некоторое время Рошан и его спутники прибыли на место. В обширной пещере было светло. С десяток факелов подсвечивали грот, а сотворённые Ингой хвойные благовония создавали ощущение уюта и покоя. Где-то под гротом, в недоступных складах подземелья, плескался ручей — тот самый, что бил ключом в поселении. Еле слышное журчание ручейка нарушало безмолвие Обители Единства и придавало пещере настроение таинственности и пленения.

На стенах Храма Созидателя помимо знаний, которые старцы-мудрецы и бывалые следопыты оставляли потомкам в виде наскальной резки и рисунков бытия, повсюду были запечатлены мистические орнаменты — символы первых людей. Сакральные символы, что вырезали охотники и шаманы на орудиях промысла, носили в себе особый, влияющий на дух людской замысел, способный пробуждать таинственную стихию пламени, которую познал однажды в единстве с Пангеей вождь Рошан. Познал и других сородичей научил познавать. И тому, кто смог овладеть пламенем и в одночасье осознавал высеченное послание символа, стихия придавала неимоверную пылкость, а замысел вмиг становился осуществимым!

На одном из уступов, где каменный рельеф был более плоским и гладким, главари охотничьих отрядов начертали путь к Великому Вулкану, и каждый раз после Большой Охоты они дорисовывали новые изведанные местности. Спустя много лун небольшой набросок превратился в настоящую карту охотничьих троп. На ней были изображены обходные пути лесистых гряд — прежние пройденные дороги, бывшие пастбища травоядных, русла небольших ручейков в роще араукарий и прочие ориентиры. На стенах сородичи обозначали всевозможных рептилий, что встречали в землях Пангеи. С помощью рисунков соплеменники описали их повадки — предупреждения об опасности и расположения к дружелюбию. А на одном выступе была высечена целая история Заврини, которую накануне рассказывали подросткам у костра Рошан и Хорд. В Храме также хранились реликвии предков (в том числе и обнаруженные во время кочевничества): цветные причудливые ракушки, которые, по словам мудрецов, однажды нашли прапращуры пращуров у северных берегов бушующих вод, окаменелые следы, что когда-то подметил бывалый ловчий, сломанное оружие и разнообразные останки костей. Правда, принадлежность последних не была установлена в точности.

С вершин грота повсюду свисали остроконечные образования — сталактиты. У тех, кто впервые бывал в Обители Единства, грозные сталактиты вызывали жуткое недоверие, и казалось, что каменные рожны вот-вот рухнут на голову. Но с момента основания Храма Созидателя ни один из сталактитов даже не пошевелился. Шаманы и старцы со временем привыкли к уродливым складам и давно перестали обращать на них внимание.

Посреди подземелья скалистый рельеф под ногами плавно переходил в небольшой островок земляной почвы с густым моховым покровом. Одинокий кусочек земли заметно выделялся среди каменных форм пещеры и словно обустроен был самой Пангеей для ритуала единства. На островок Инга заблаговременно положила кожаный подстил, а рядом у кострища в чане остывал отвар.

— Я осмотрю ограждения, Рошан, — предупредил Хорд и направился к тёмной нише Храма Созидателя.

— Уверен, что они не сдвинулись с места, — ответил вождь. — Но всё же осмотри, мне будет спокойней.

Лабиринт подземелья не заканчивался в Обители Единства. В пределах грота, на другой его стороне, находился ещё один ход, который вёл в подобную пещеру, но гораздо обширней Храма. В этой пещере располагались десятки тоннелей, и путь по ним не был изведан. Первые люди опасались подземных тварей, что живут и плетут паутины глубоко в недрах Великого Вулкана — гигантских созданий, продолжений изначальных жизней. Появились они при свете Великого Огня, но лучи его со временем стали им не по нраву, и ушли они под землю, где царила тьма и сырость. Чтобы обезопасить себя от этой живности, которую шаманы видели возле тоннелей ненароком, и то мельком, соплеменники приняли решение возвести у хода к лабиринтам заслоны. А на заслонах этих закрепили рожны. Уставившись в непросветную тьму, рожны охраняли покой первых людей от насекомых тварей, а высокий грот перед ходом в царство тварин был объявлен Обителью Единства — Храмом Созидателя. Местом, где собирались старцы и вожаки, чтобы обсудить настоящие трудности и грядущие дела, охотники и шаманы — познать пламя Пангеи и тайны непознанного.

Вождь снял с себя верхнее одеяние, бусы и, скрестив ноги, сел на подстил. Инга расставила вокруг него маленькие чаны и установила в них смоляные свечи. Затем знахарка подала Рошану зелье.

— Волнуешься? — спросила старуха.

— Да, немного…

— Когда ты был последний раз в единстве с Ней? Я уже забыла тот минувший день, когда поила тебя этим снадобьем...

— В стойбище у лиановых лесов. Мы вышли к оврагу в новые земли, я искал дорогу, как оказалось — сюда, к Великому Вулкану, — напомнил шаман.

Старуха усмехнулась:

— А теперь Заврини прогоняют нас. Вот так дела… Надеюсь, ты сможешь разобраться во всём! Мне нравится тут, да и сил уже кочевать не осталось, Рошан. Когда же мы найдём приют для наших потомков?

— Не переживай, Инга, мы уже нашли его. Он здесь, у Великого Вулкана! — воскликнул вождь. Знахарка улыбнулась.— Мы останемся на этом месте, — молвил Рошан. — По крайней мере, сейчас у нас нет повода покидать стойбище.

Тут шаман понюхал отвар и вопросительно посмотрел на старуху.

— Давай пей, мой мальчик, — промолвила она. — Я кое-что добавила туда. Не беспокойся, выпей! Как только почувствуешь тепло, скажи мне — я зажгу свечи.

Красные цветы болотного папоротника являлись сильнейшим ядом, но на вкус и запах были довольно сладки. Рошан сразу же учуял знакомый пленительный аромат, поэтому замешкался. Плоды растений любого могли отправить в вечный сон, но с другими целительными травами, названия и рецепты которых понимала лишь Инга, всего-то навсего должны были ускорить расслабление разума и тела. В этом знахарка была уверена наверняка!

Как только чаша была опустошена, женщина подсела ближе к Рошану и обняла его. Шаман в ответ бережно погладил старуху по спине.

— Будь осторожен со звёздами! Они прекрасны, но мы о них ничего не знаем, — прошептала старуха.

— Всё будет хорошо, Инга, — ответил Рошан. — А зелье-то быстродейственное!

— Что? Уже? — удивлённо спросила знахарка и уставилась зелёными глазищами в зеницы вождя. — Я добавила совсем немного красного цветка. Не думала, что так…

— Поджигай! — прервал её Рошан.

Взгляд шамана медленно поплыл.

— Да, я вижу. Да хранит Пангея твою душу в единстве, — напутствовала Инга.

Вождь, кивая, опустил веки. Знахарка взяла факел и запалила свечи, а затем аккуратно на каждую свечу положила сушеные корни пучкового листа. Корни стали помалу тлеть, разнося приятно пахнущий аромат по просторам Храма.

— Хорд, старый, где ты? Нам пора! Что ты там застрял? — заголосила Инга.

— Иду, иду! — возвращаясь от хода с заслонами, ответил старец. — Проверял рожны. Рошан, всё целое, как…

— Тсс, молчи, старый! — перебила женщина. — Пойдём наружу. Нам больше здесь не место.

Бывалый ловчий помог старухе подняться.

— Так скоро? — шёпотом спросил он, глядя на Рошана.

— Красный цветок… — задумчиво прошептала Инга. — В следующий раз разбавлю поболе…

— Да поможет Пангея твоей душе в единстве! — старец едва слышно благословил вождя и вместе с Ингой покинул пещеру.

***

В Храме Созидателя воцарилась тишина. Под действием отвара знахарки Рошан погрузился в сон, но мысли во сне ему остались подвластны. Сосредоточив раздумье на звёздах, шаман воплотил перед собой события минувшей ночи, и в царстве забвения перед взором вождя явилось сияние небесных светил. Всё глубже и глубже проникая в мир грёз, Рошан сумел рассмотреть всякое мгновение в ночном небе, что потревожило его накануне. Он вновь узрел свечение небесных огней и их теснение, странную туманность, вспышку поднебесья и красную звезду. И чтобы оказаться среди звёзд во время единства, Рошану необходимо было удержать явленность воспоминаний как можно дольше. Шаман снова и снова воссоздавал отрывки прошлой ночи, перебирая в мыслях подробности увиденного.

Тем временем тлеющие травы наполнили грот ароматами, а отдалённые всплески подземного источника и треск полыхающих светочей в непорочной тишине постепенно стали выразительней. Умиротворённая атмосфера Храма словно оживилась и, преодолев пределы возможного, медленно подступила к сновидению вождя. Она тонкой дымкой протиснулась через ноздри и ушные раковины прямиком в сознание Рошана, и он во сне ощутил запахи благовоний и журчание ручья. Звучание и аромат реальности смешались в забвении с воплощением представленного, размыв границу между воссозданным прошлым и настоящим. Так, в потоке совершенной гармонии, действительность проникла в явленность минувшего и пробудила в Храме Созидателя течения праны.

Вождь почувствовал, как Она своими фибрами трепетно прикоснулась к его оголённым стопам. Затем Её касание поднялось немного выше и охватило щиколотки. Жизненные нити в виде тонких стеблей невиданных в Её обители растений, пробиваясь из земляного покрова Храма, многочисленными началами принялись окутывать тело вождя. Протискиваясь сквозь покрой одеяния на бёдрах, они уже ползли по обнажённому торсу и, разветвляясь на десятки отростков, продолжали возбуждать прилив энергии в стане мужчины. Спустя мгновенье такие же фибры, вырвавшись из-под земли рядом, коснулись и кончиков пальцев рук. Они обхватили сначала фаланги, а затем, уверенно перебираясь к ладоням и ни на миг не замедляясь, дотянулись до плеч шамана.

Вождь поднял веки. Радужки его глаз стали чёрными словно ночь и слились со зрачками, а белки налились алым свечением!

На рельефах грота исчезли тени от света пламени свечей и факелов. Окружение Храма померкло, и повсюду образовалась красная туманность. Внезапно вокруг, на расстоянии вытянутой руки шамана, вспыхнули источники свечений. Яркие разноцветные крошечные огни, то соединяясь друг с другом, то избегая столкновений, с неимоверной стремительностью принялись беспорядочно кружиться рядом. Те, что сливались воедино, выталкивали нутро один одного в просторы пещеры в виде погасших частиц. Остатки огней медленно оседали на наскальных рисунках и в полостях высеченных символов первых людей по всему Храму Созидателя, а те источники свечений, что так и не соприкоснулись, словно болотные москиты разделились на небольшие стайки и зависли в пространстве грота.

Меж тем жизненные фибры добрались до головы вождя, и из стеблей творца залучилось сияние. Оно охватило всю пещеру, гравировка и росписи на стенах Храма Созидателя заполыхали зелёным пламенем. Рошана настигло единство с Пангеей — душа его покинула плоть и обратилась в эссенцию…

Первобытная охота

Лучи Великого Огня осветили охотничьи тропы первых людей. Дарующий тепло поднялся высоко в небо и завис над беннеттитовым полем, вдохнув новый день в бесконечные просторы совсем недавно сотворенного мира. От горных хребтов до густых пальмовидных равнин, от болот и засушливых степей до хвойных и лиановых лесов, от глубоких озёр и быстротечных рек до непроходимых джунглей и чащоб араукарий — Огонь объял всё, и лишь бушующие воды, омывающие берега Её творений, остались на тёмной стороне света наедине с холодными звездами и Луной. Среди изобилия неприступной и неизведанной людом природы, в каждом вдохновении её творца кипела жизнь тогдашних обитателей от мала до велика: огромные стрекозы, рогатые жуки, разноцветные бабочки и прочая дивная живность стаями гудели повсюду; жужжа, стрекоча и цыкая, они создавали всеобщий гул, который разносился в самые укромные уголки таинственной, местами опасной и непознанной обители всего живого. Даже пещерные твари, отказавшиеся от Великого Огня, слышали манящее пение своих сородичей, но неприязнь к лучам светила оставила когда-то царствующие виды в тёмных лабиринтах скалистых вулканов.

Где-то в полях возле валунов, выпрыгивая из травы за низко пролетающими бабочками, время от времени показывались головы мелких холоднокровных. Ожидая лёгкой добычи, двуногие плотоядные, попискивая, прятались среди молодых побегов саговника и изредка забирались на небольшие холмы, чтобы поймать принесённые ветром запахи чего-нибудь съестного. Ящерицы покрупней старались не выдавать себя, и лишь по колышущейся траве или кустарникам можно было понять, что они где-то там — выслеживают себе подобных, чтобы прокормить потомство, или прячутся, чтобы не стать добычей для других.

В этот самый обыкновенный день с окраины лианового леса в беннеттитовое поле вышел пастись самый что ни на есть обыкновенный обитатель этого мира — темно-синий травоядный Длинношеий. Но вышел он не по своей воле. Охотники способствовали этому. Шумя и изредка показываясь гиганту на глаза, они нарочно вынудили существо покинуть чащобы. Огромный, пятнадцать-двадцать шагов от головы до хвоста и почти десять в высоту с учётом длины шеи, Длинношеий чувствовал присутствие людей. Но добродушная рептилия не подозревала, зачем они пришли. Она пощипывала траву и листья деревьев гинкго, иногда замирая и настороженно рассматривая заросли в округе.

Будь этот травоядный Хвостолихом или Острошипом, он бы уже давно заставил бежать прочь нарушивших его покой, но нрав Длинношеего, на редкость для ящерицы, был слишком мягок и приветлив. Пользуясь этим, загонщики-следопыты охотничьими уловками заманили его в поле, так как густой лиановый лес был не лучшим местом для Большой Охоты: повсюду лежали огромные валуны, могучие деревья стволами, лианами и разрывающими почву корнями создавали бесчисленные преграды, мешая стрелять из лука или метать копье. А частые папоротниковые заросли таили в себе опасности: мелкие и крупные хищники были завсегдатаями прохладных лесов, и они бы уж точно воспользовались возможностью поохотиться вместе с людьми, а заодно и на них! По этим причинам ящер и оказался здесь один, у всех на виду, а за ним следили украдкой те самые загонщики.

Подросток и взрослый мужчина были одеты в облачения из тонких кож рептилий — обмотки, которые покрывали гениталии и некоторые части тела: кисти рук до локтей и ноги от щиколотки до самых колен. Поверх одеяний, за исключением области бёдер и торса, сидели окрашенные в зелёный цвет защитные панцири — охотничьи доспехи из костей разных, в большинстве своём травоядных ящериц. Панцири защищали уязвимые места, и в случае нападения хищников как минимум не давали сомкнуться их мощным челюстям.

Высокий, широкоплечий охотник был гораздо старше своего соплеменника. Его огненные кудри, собранные в охапку на макушке, держала заколка из зуба мелкой ящерицы. Волосы плавно перерастали во вьющуюся бороду, из которой, словно лиана, свисала аккуратно заплетенная косичка. Сломанный когда-то нос загонщика напоминал коготь Раптора. Этот недостаток, полученный по неосторожности, ничуть не уродовал внешность, а лишь подчеркивал заостренные черты лица. В правом ухе мужчины висела серьга из клыков разных рептилий. В левом торчал шип Острошипа, а шею украшали бусы из зубов травоядных ящериц. Большие карие глаза следопыта сливались с оттенком чешуйчатой кожи. И если бы не белки глаз, то на смуглом лице глаза и вовсе остались бы неприметны. Всё тело охотника с рождения было покрыто мелкими глиняного цвета крапинками. Шаманы первых людей считали, что эти пятна были оберегом Великого Огня, и, судя по едва заметным шрамам на незащищённых панцирями областях ног и рук рыжеволосого, это суеверие было вполне оправдано: носивший имя Таро́ на вольной охоте не раз попадал в обители плотоядных, и хотя невнимательность многим стоила жизни, ему достались лишь небольшие укусы и порезы.

Второй загонщик был совсем юн, но это не помешало ему попасть на Большую Охоту. Зауженные голубые глаза подростка разделяла широкая переносица, узкий лоб плавно переходил в мелкие шипастые наросты, а меж ними тянулись светлые, зачёсанные назад волосы, которые едва доставали до шеи. Бледный оттенок кожи юнца не поддавался лучам Великого Огня, а яркие рисунки на оголенных частях тела и лице гармонично сливались с расписными доспехами. В отличие от обыкновенной мазни на защитных панцирях Таро, творчество юного Саласа на собственном теле и броне носило таинственный, порождающий стихию пламени замысел. Но несмотря на схожесть с гравировкой шаманов и охотников, искусно нанесенные символы и силуэты ящериц служили лишь украшением и маскировкой и никак не влияли на людскую пылкость подростка.

Вооруженные луками, копьями, с кожаными сумками и колчанами через плечо, первые люди осторожно подкрадывались к Длинношеему. Внезапно Салас оступился и чуть не упал наземь.

— Тише, тише! Смотри под ноги. Он и так знает, что мы следим за ним. Спугнешь, и придётся гнать по новой! — предостерёг юношу Таро и забрался на гигантский саговник.

Необъятные стволы саговников, к слову, были чуть выше взрослого люда, а ветви, растущие по краям на конце ствола, густо усыпанные большими жёлто-зелёными листьями, тянулись веером к Великому Огню и создавали укрытие. Возвышаясь над травой, саговники в поле служили отличными наблюдательными пунктами, тем самым позволяя осматривать окрестности, не попадаясь на глаза рептилиям.

— Может, я хочу его спугнуть! — возмутился Салас. — Как мы можем охотиться на них? Ты посмотри — этот гигант и жука не обидит. Старик Хорд совсем недавно у костра рассказывал, как такой же ящер позволил погладить себя…

Душу юного Саласа терзала неприязнь к хищникам и жалость к травоядным. Почему воля Пангеи и наставления предков напутствуют устраивать промыслы только на безобидных существ — вопрос, который не давал ему покоя. К тому же это была его первая охота, и Салас совсем ещё не разбирался в охотничьих делах.

Радон — старший дозорный и родич Саласа — понимал, что настало время отпрыску испытать себя на тропе охотника в роли загонщика. Юнцу светила третья сотня Лун, и он вот-вот должен был познать в себе чувства Заврини — глаза и предчувствие, что достались первым людям от разумных предков. Шаман Валл одобрил просьбу и взял юнца в отряд под присмотром Таро. Валл, конечно же, знал о предвзятом отношении Саласа к травоядным ящерам, но был уверен, что Большая Охота сделает из него настоящего мужчину! Если он справится с загоном, то в следующий раз быть ему помощником в дозоре. А дальше — вольным охотником. Сможет он, если захочет, покидать поселение без ведома вожаков, а там, на вольной охоте, возмужает и познает предчувствие и способность видеть. Видеть глазами рептилий.

Четыре дня отряд шамана рыскал по незнакомым тропам лианового леса в поисках добычи и постоянно выходил то на Стервятников, то на мелких хищников. Но первые люди и тех, и других обходили стороной. Сегодня же удалось выследить Длинношеего, и Саласа это расстроило. Ему очень нравились эти создания, а захватывающие истории бывалого ловчего Хорда о травоядных гигантах и вовсе вызывали странные чувства привязанности к подобным рептилиям. Но юнец понимал, что Большой Охоте быть. И молодые следопыты из отряда в случае провала с загоном просто-напросто засмеют его. Или ещё хуже — Валл или вождь при всех у костра начнут свои россказни о неудачной охоте одного из загонщиков. А Саласу хотелось этого меньше всего.

Таро — опытный ловчий, загнавший не одного гиганта, был хладнокровен и непоколебим. Он старался пропускать порывы юнца мимо ушей и не отвлекаться. Тем более на нем лежала ответственность за ребёнка, каковым Таро считал Саласа, а заодно и всех тех, у кого вместо шрамов на теле и лице были бесполезные рисунки бытия и надуманных побед над ящерами. Да, плотоядные часто нападали на непостоянные стойбища, но с давних времён шаманы и прожившие тысячи лун твердили: «Жить в гармонии — замысел Пангеи! Травоядные — дар нам в утробу, чтобы существовать в этом мире. Хищники же и Стервятники — вечные хранители равновесия Её обители. А первые предки наши, Разавры, не принявшие Заврини, не поддавшиеся воле создателя и обреченные быть бездушными — напоминание первым людям о том, кто они есть сейчас и кем они были. Убивать плотоядных и обреченных ради спасения жизни людской — благое дело! А ради пищи или корысти — равносильно убийству себе подобного!». И Таро беспрекословно чтил наставления и заветы мудрых.

— Мы ведь можем охотиться на Разавров или хотя бы на Рапторов? — негодовал подросток.

— Ты ведь знаешь, Салас, что не можем, — ответил Таро. — И Её воля — это не единственная разумная причина. Травить крупного ящера гораздо практичней, чем вылавливать мелких Рапторов десятками, тем более эти прохвосты уж слишком быстры. Никто не станет бегать за Рапторами! О Разаврах я намерено промолчу… Ай! — не сдержался ловчий. — Я даже боюсь себе представить, как ты собрался охотиться на них! Интересно, кто кого быстрее выследит — Разавр тебя или ты его?

— Думаешь, я такой глупый? Конечно, он меня. Но когда мне явятся глаза Заврини — всё будет иначе! Я не стану охотиться на безобидных существ, — протестовал Салас. — Отряды всегда защищали и прогоняли Разавров от стойбища. Почему бы не начать на них охоту?

— Ты всерьёз считаешь, что отгонять стаю Разавров от стойбища равносильно охоте? Неужто ты действительно надумал себе, юнец, что самый смышленый? Даже если их кровь была бы чуждой нам, никто из вожаков ни под каким предлогом не стал бы рисковать сородичами! Голодные Разавры за туши наши не готовы дохнуть, поэтому, когда чувствуют смертельную угрозу, отступают от поселений. Начнёшь на них охоту — на распутье поставишь: кому из вас добычей быть! Вот тогда и познаешь настоящую ярость ящеров, — усмехнулся Таро.

— Я не боюсь Разавров! И…

Пока юный загонщик рассуждал о несправедливостях охоты, гигант зафыркал и, вытянув шею, стал принюхиваться и взволнованно оглядываться по сторонам, постепенно передвигаясь прочь от подготовленной засады. Ящер почувствовал что-то неладное, и Таро обратил на это внимание. Мужчина условным жестом остановил очередную болтовню подростка и мгновенно воплотил взор. Салас же замер, наблюдая за сородичем.

Белки глаз Таро налились жёлтым цветом, а зрачки сузились. Яркие краски реального мира — неба, травы, кустарников и прочей растительности — во взоре ловчего растворились и обрели холодные серые оттенки. Восприятие в глазах охотника ослабило свет Великого Огня, всё вокруг побледнело, и лишь некоторые подробности окружения, которым Таро уделял особое внимание, концентрируя на них свой зрак, удерживали цвет действительности. Шелест травы, шуршание листьев от порывов ветра, гул насекомых — вокруг стихло всё, раздаваясь еле слышным эхом в подсознании мужчины. И только глубокие ритмичные удары сердца Длинношеего в ушах рыжеволосого ловчего нарушали приглушённые звуки реальности.

Таро внимательно осмотрелся. Глаза Заврини — глаза охотника — позволяли видеть, слышать и различать всё живое вокруг. Пронизывая расстояние взглядом, Таро вдали мог углядеть то, что людскому взору было не под силу. Все те, кого наделил создатель сердцем, кто из рептилий смог бы неподалёку утаиться в траве или зарослях, не остались незамеченными! И сегодня сам Великий Огонь благоволил к Большой Охоте. Кроме огромного красного рельефа мышц, вен и безупречного скелета Длинношеего, из которого люди потом сделают защитные панцири, поблизости не было никого. Взором охотника Таро видел наимельчайшую деталь, что скрывала плотная кожа ящера. Огромные мышцы, каждая жилка, вплоть до костей — всё было перед глазами загонщика. Словно паутиной, что плетут пещерные твари, багровое сердце гиганта окутывало множеством кровеносных сосудов. Источник жизни трепетно и беспокойно сжимался, выдавая волнение рептилии бестактными, замирающими на мгновенье ударами.

— Таро? Что там? — спросил Салас, подтянувшись к стволу.

Мужчина ещё раз внимательно осмотрел местность.

— Не знаю, что на него нашло... Вроде тихо всё. Нам пора! — скомандовал он и спрыгнул на землю. — Нужно обойти и запустить стрелу.

Глаза Таро приняли прежний людской облик, и загонщики устремились в обход Длинношеего, а гигант лениво побрёл, отдаляясь прочь от спланированной засады.

Бегом, прячась среди растительности, соплеменники добрались до удобной позиции и стали готовиться.

— Давай, Салас! Его надо вернуть к отряду, иначе останемся голодными!

Подросток, глубоко вздыхая, снял с плеча двойной лук и достал из колчана стрелу.

— Давай, давай, Салас! В тебе течет кровь настоящих охотников! — подбадривал Таро, вытаскивая из сумки остатки кремния. — Предчувствие Заврини сулило мне, что сегодня будет удачная охота!

— А мне они ещё ничего не говорили! — упирался юнец.

С третьей попытки камни дали искру. Смазанная жиром рептилий обмотка из тонких сухих распущенных ветвей лианового дерева на конце стрелы воспламенилась. Подросток печально взглянул на Длинношеего и, подняв лук к небу, что есть сил натянул тетиву. Набрав максимальную высоту, стрела на миг зависла в воздухе и, оставляя тёмный шлейф копоти, направилась к земле. Отряд Валла получил сигнал.

***

На другой стороне поля за небольшой скалистой возвышенностью, одиноко торчащей на окраине лианового леса, находился основной отряд охотников. Расположившись на уступах, измазанные соком перетертых хвойных листьев, который перебивал запах людского присутствия, одетые в кожаные облачения, в костяных доспехах и вооруженные до зубов, два десятка следопытов, а с ними и сам шаман Валл, уже поджидали добычу. Мощные луки, деревянные копья и дубины с вытесанными каменными наконечниками и камнями Грани — всё это, выгравированное и разрисованное символами от рукоятей и клинков до ударных частей, сегодня сломит очередного гиганта, чтобы племя первых людей не осталось голодным и продолжило свой род.

Охотники ушли слишком далеко от исследованных земель, а за все дни только Рапторы, Лазуны да падальщики Стервятники встречались на тропе промысла. Почитая волю Пангеи, заветы и наставления предков и мудрецов, пронырливых Рапторов и мелких прохвостов люди сторонились, а мясо падальщиков было гадким и вонючим. Как и все травоядные, Стервятники питались растительностью, но при этом они не отказывались от любой мёртвой или недоеденной плоти: из-за отвратительного рациона поджаренное мясо Стервятника по вкусу походило на тухлятину, а запах и вовсе отдавал помётом. Есть этих рептилий не представлялось возможным! И так как запасы в деревне подходили к концу и было совсем неизвестно, как обстоят дела у других охотничьих отрядов, то Большая Охота на Длинношеего сегодня стала значимой. Туши ящера хватило бы племени на несколько лун!

Валл — черноволосый главарь Большой Охоты — надел шлем из черепа Разавра. Внутренняя часть кости с подкладкой из толстой кожи плотно села на длинные кудри шамана, до подбородка спрятав его лицо. Сквозь расточенные отверстия, когда-то служившие глазным яблокам рептилии, блестели ярко-зелёные глаза вожака. Натянув шлем, Валл взял на себя ответственность ловчего. Пока остальные будут отвлекать добычу, поражая её копьями и стреляя из лука, Валл попытается взобраться на спину ящера, чтобы не один раз воткнуть в шею жертвы мощный нож из камня Грани, прежде чем рептилия упадёт замертво.

Вчера сами Заврини прошептали шаману о славной охоте, но сегодня ночью небеса навеяли странное знамение. Валл осмотрел остальных охотников и задумался.

Накануне заката Великого Огня отряд разбил лагерь на лиановом дереве, почти на самой его вершине. Когда стемнело, Валл сменил Таро в дозоре. А когда первые лучи лунного света стали пробиваться сквозь листву, главарь Большой Охоты забрался на другую сторону кроны, под звёздное небо, где царили могучие Птерозавры. Валл знал, что сегодня у подножия Великого Вулкана его соплеменники запалят творение Варна.

Путь отряда лежал через лиановый лес, и блуждали они по нему четыре дня. Но днём подняться на кроны и проследить дорогу обратно в стойбище было равносильно смерти! Повелители небес — гигантские Птерозавры — за тысячи шагов чуяли людской дух. Однажды шаман уже повидался с таким хищником… Лишь обещанный Варном свет Кострища мог указать тропу по лесу, и только в ночи крылатые ящеры становились малоактивными. Несмотря на опасность и риск, Валл забрался на вершину лианового дерева и узрел там необыкновенное явление — посередине небосвода образовался яркий светящийся круг. Звёзды в нём будто прильнули друг к другу, и казалось, что в небе зародилась ещё одна Луна.

Шаман долго всматривался в небесное чудо, пытаясь разгадать причину таинственного сияния, но ненароком его привлекло ещё одно незнакомое свечение — далеко на горизонте Валл углядел поток света. Яркий и подвижный, будто живой, тонкий мерцающий луч явно выделялся среди мрака. Ближе к небосводу он был немного шире, чем в истоке. Свечение беспорядочно колыхалось то влево, то вправо, ни на что не похожее, ранее невиданное! И вожак догадался, что это были частицы раскалённой смолы — свет Кострища. Именно так одноглазый и описывал его проявление.

«Смышлёный Варн!» — подумал шаман и достал пергамент. Валл наметил, где кончается лиановый лес и обозначил на карте путь к Великому Вулкану. После вожак ещё некоторое время созерцал в небе загадочный светящийся круг, чтобы понять, что это за явленность, но ничего толкового не приходило в голову — такое явление шаман видел впервые. И когда он хотел было вернуться в лагерь, таинственное коло внезапно вспыхнуло, словно молния сверкнула в долине.

Валл вздрогнул от потрясения. Вскоре ослепительные блики в глазах его ослабли, и узрел вожак, как свечение странной явленности поспешно растворилось, а на его месте зародилась яркая причудливая звезда. Она переливалась оттенками алого и была выразительнее и больше других звёзд. Изумлённый появлением красного светила Валл ещё долго любовался его пребыванием. А когда шаман спустился в лагерь, на него вдруг нахлынула тревога. Предчувствие Заврини пробудило у вожака ощущение неладного. Ему представилось, что зародившаяся в небе звезда несла погибель!..

Валл не стал рассказывать соплеменникам о том, что видел ночью. Не хотел будоражить охотничий настрой. Вожак хотел поскорее затравить любого попавшегося гиганта и вернуться к Великому Вулкану, чтобы сообщить о видении вождю Рошану.

— Валл, ты уверен? — потревожил главаря молодой соплеменник.

Шаман нахмурился.

— Ты что, А́рвен?! Думаешь, я уже стар для Большой Охоты?! Смотри и учись, сынок, пока я ногами передвигаю! Забыл, откуда у меня этот шлем? — возмутился Валл и постучал кулаком по верхней части черепа. Остальные охотники тихонечко захихикали. Арвен тоже улыбнулся, ничуть не усомнившись в своём предводителе. Ведь каждый молодой следопыт слышал эту историю, а бывалые своими глазами видели яростную схватку храброго Валла с недоразвитым предком.

Голова рептилии досталась шаману почти две сотни лун назад, во время последнего нападения плотоядных на временное стойбище. Остановленная огненными стрелами и копьями стая Разавров отступила, но один из ящеров смог пробраться через ограждение с другой стороны деревни. Он чуть не разорвал прятавшегося в хижине ребёнка. Шаман по воле случая был рядом и вовремя смог привлечь к себе внимание холоднокровного. Напуганная девочка убежала, а голодный хищник принял вызов. Несмотря на смертельную опасность и превосходство рептилии, охотник не дрогнул и, обнажив нож, набросился первым. Огромный ящер оказался быстрее и схватил шамана за руку. Доспех из кости Острошипа на предплечье выдержал давление челюсти плотоядного, и пока рептилия тащила Валла по земле, пытаясь прокусить костяную защиту, тот много-много раз ударил хищника ножом в область шеи. Ящер пал. Из черепа Разавра шаман изготовил шлем и назвал его своим оберегом. Валл считал, что оберег будет устрашать других рептилий, особенно плотоядных.

— В прошлый раз Хвостолих Трису чуть башку не проломил! — продолжил возмущаться Валл. — Это же надо было додуматься, будучи ловчим, со стороны хвоста на Хвостолиха прыгать. Тебе повезло Трис, что у Острошипа черепушка крепкая. Вместе со шлемом и твоя бы голова раскололась!

Охотники снова захихикали, а Трис неловко покраснел.

— Так, Ри́лан, Арвен! Нашли над чем смеяться. Тихо всем! — сердито приказал Валл.

Подростки и мужчины скорчили серьёзные гримасы и, еле сдерживая улыбки, стали подмигивать смущенному Трису. Чтобы не наблюдать за дразнящими кривляньями, русый следопыт отвел робкий взгляд от соплеменников и направил взор в беннеттитовое поле.

— С сегодняшнего дня никаких юнцов в ловчих! Хватит уже, наловились! — отрезал Валл. — Только стойкие охотники!

— У-у-у-у! — среди молодых сородичей раздался гул недовольства.

— Ничего не хочу слышать! — настоял главарь.

Быть ловчим — опасное дело на промысле! Несмотря на это, молодые мужчины всегда рвались оседлать рептилию, чтобы продемонстрировать своё мастерство. Правда, того мастерства у юнцов-то и не было вовсе. Зато каждый был готов запрыгнуть на травоядного. А потом, возвратившись в Дом Охотников, рассказывать женщинам, детям или соплеменникам из других охотничьих отрядов о своей храбрости и ловкости. Но за последнее время слишком много юных ловчих потерпели неудачи. А в отряде Аки́ра на прошлой Большой Охоте Острошип и вовсе вспорол брюхо одному из таких зевак. Выпотрошенный охотник скончался на месте, и тело его не вернули родичам. Увы, передвигаться по тропам с окровавленной людской плотью всё равно что броситься голым на стаю Рапторов. Убитого после окончания травли стихией огня провели к звёздам — сожгли, костёр возведя и в барабаны стуча, и песни воспели в добрый путь, чтобы однажды сородич спустился с небес и смерть свою неподдельную от лун по новой прожитых принять смог…

Вот и промах Триса был очередным примером того, что молодые не готовы! Трис усвоил урок: во время попытки запрыгнуть на рептилию он получил мощный удар хвостом и потерял сознание. Подросток чуть было не погиб, но его успели оттащить от разъярённого ящера, и как сказал Валл — Трису повезло! А такие юнцы, как Арвен, Ти́ран, Рилан и другие юные охотники, которые совсем недавно были загонщиками, даже и не подозревали, как опасно быть ловчим! Любой бывалый не раз испытывал этот внезапный приступ нерешительности, когда нужно действовать прямо сейчас и ни мгновеньем позже! Когда всё сжимается в груди и привкус странной горечи подходит к горлу, когда прилив эмоций приглушает рассудок, когда сердце начинает биться так, будто оно вот-вот вырвется наружу. В таком состоянии очень тяжело должным образом оценивать происходящее, а тем более контролировать свои действия. Уже потом стоишь над убитым ящером и отчасти не помнишь того, что произошло. Лишь боль и ссадины по всему телу дают понять — жертва не один раз сбросила тебя со спины или шеи, пытаясь растоптать.

Те, кто ни разу не бывали ловчими, всерьёз думают, что оседлать гиганта — проще простого. Но это не так! К слову, смерть любого следопыта из отряда Большой Охоты всегда становилась настоящей трагедией не только для племени в целом, но и для самого отряда, к которому следопыт был приставлен. Ведь у каждого вожака были свои особенности лада промысла, и у вступившего в отряд соплеменника из другого отряда, например, или совсем новичка уходило много времени на то, чтобы приловчиться к манерам и условным знакам уже сплочённых охотников.

— Стрела! — почти шёпотом произнёс Трис и указал рукой в небо.

Сородичи подняли головы.

— Валл, ты видел? — спросил Рилан.

— Я всё вижу, — спокойно ответил шаман. — Чего они возились с ним — непонятно! Небось, Салас долго думал... о том, что у него будет в желудке ближайшие дни!

Первые люди сняли кожаные чехлы с копий и дубин, подготовили стрелы, бечёвки из распущенных лиан и, ожидая команды, уставились на главаря Большой Охоты. Валл тем временем защёлкнул нижнюю часть шлема — челюсть Разавра, прикрывающую подбородок и шею — и затянул доспех кожаным хомутом через ноздри черепа. Голова его была полностью защищена. Сзади, выходя из затылочной части шлема и свисая почти до самой поясницы шамана, был прикреплён хребет ящера. Валл решил, что позвонки Разавра тоже смогут послужить преградой для зубов рептилий.

Продолговатая форма черепной кости холоднокровного одним только своим видом напоминали прежнего хозяина, первого предка первых людей — самого опасного хищника, что мог передвигаться по земле! Гармонично сев на новом владельце, череп Разавра идеально слился с панцирем Острошипа на груди и придал своему носителю безупречный и устрашающий вид.

Валл поднял голову и, прищурившись, взглянул на Великий Огонь.

— Да пребудет в наших сердцах зарево Великого Огня! И не погаснут наши сердца с его уходом ни во времена Большой Охоты сегодня, ни завтра! — напутствовал шаман. — Да защитят наши тела и души духи Заврини! Да придаст нам силу пламя Пангеи!

— Да защитят наши тела и души духи Заврини! Да придаст нам силу пламя Пангеи! — шёпотом повторили остальные.

Раздался рёв Длинношеего.

— По местам! — скомандовал Валл.

Трис и Рилан помчались на подготовленные позиции. Второй забрался на макушку возвышенности и затаился в зарослях. Рилан видел, как тёмно-синий гигант приближался к засаде, а за ним по пятам неслись, размахивая копьями, Салас и Таро. Трис же спустился ниже вдоль уступа и спрятался среди поросших мхом камней. Сегодня молодые охотники будут в дозоре. Глазами Заврини они проследят, чтобы ни одна плотоядная рептилия не смогла помешать травле. Как только поблизости забьется сердце хищника, остальные будут предупреждены и вмиг прогонят незваного гостя!

Валл достал из кожаного чехла огромный, искусно покрытый гравировкой нож из камня Грани и, крадучись, залез на край небольшого уступа. Его скулы медленно напряглись, и глаза обратились в рептилоподобные. Усиливающееся сердцебиение Длинношеего заполонило уши шамана. Вибрации от топота мощных конечностей гиганта увеличивались с каждым его приближающимся шагом. Земля под ногами будто ожила: маленькие камешки, частички песка, мелкие сучки и засохшие листья легкими порывами, дрожа, на миг отрывались от поверхности скалы. Травоядный ящер был уже совсем рядом.

Шаман зачерпнул рукой небольшую горстку пыли с поверхности рядом лежащего валуна. Медленно растерев её в ладонях и не издав ни малейшего шума, вожак прыгнул с уступа вверх над рептилией. На мгновенье Валл завис в воздухе и, словно Птерозавр, стремительно, под тяжестью костяных доспехов и Её притяжением, обрушился на шею жертвы. Смирение духа и сила шамана слились воедино. Стихия праны творца наполнила гравировку на острие ножа до предела, и символ режущего клинка в воплощённом взоре главаря засветился зелёным пламенем! Выйдя за грани возможностей своего тела, шаман с недоступной в обыденной жизни силой вонзил оружие в жёсткую кожу рептилии.

Ящер заревел от боли и начал содрогаться, пытаясь сбросить обидчика. Вожак вцепился когтями в шею жертвы что есть мочи и нанес ещё несколько ударов. Пламя Пангеи полыхало в полостях гравировки и придавало натискам шамана неимоверную мощь! Глазами предков Валл видел, как с каждым следующим ударом острие всё ближе и ближе подходило к жизненно важному органу, как сосуды, обволакивающие плоть рептилии, расширялись то ли от переизбытка страха, то ли от ненависти к причинявшему боль. Будучи ловчим много раз, Валлу постоянно казалось, что вот-вот кровеносные нити очередной добычи разорвет на части!

Длинношеий ускорил шаг и, не оставляя попытки сбросить наездника, устремился в бесконечность беннеттитового поля. Остальные охотники бежали позади, приготовив луки и копья.

Расстояние между отрядом и травоядным увеличивалось, а ящер не давал шаману прицельно поразить себя ножом. Вот тут-то и пришлось спрыгнуть с гиганта, иначе он ушёл бы слишком далеко от охотников и в итоге сбросил и растоптал вожака. Поэтому Валл ослабил хватку и ловко перекатился по шее рептилии к ней на спину; тут же оттолкнулся от спины и кувырком приземлился на траву.

На Длинношеего тотчас посыпались стрелы! Залпы молодых следопытов не наносили значительных ранений — лишь отвлекали ящера. А вот мощные выстрелы стойких охотников, наконечники стрел которых были выполнены из камня Грани и таили в гравировке мистичность пламени, глубоко впивались в тело холоднокровного. Они-то и разозлили гиганта ещё пуще и вынудили его остановиться, чтобы дать отпор. Махая хвостом и вставая на дыбы, Длинношеий стал яростно бросаться на обидчиков. Но первые люди ловко уклонялись: отпрыгивали и прокатывались под ящером, поражая его острыми копьями, и лупили дубинами по конечностям, пытаясь повредить суставы.

— Таро, лассо! — проревел шаман подоспевшему загонщику.

Ловким движением Таро снял с плеча моток и бросил его предводителю. Лиановую веревку Валл подхватил на лету и снова запрыгнул на ящера. В один миг шаман пробежал по жилистой спине рептилии и попытался набросить лассо на шею гиганта. Но петля не дошла до цели и затянулась на морде, а ящер изогнулся и вздрогнул мышцами. Валл потерял равновесие и, ухватившись за натянутое лассо, пролетел над землей, рухнув в кустарник прямо перед разъярённым травоядным. Удар оземь оглушил главаря Большой Охоты, и шаман утратил воплощение глаз.

Огромные лапы гиганта пролетели в двух шагах от Валла — Арвен, Тиран и ещё десяток охотников успели вовремя оттянуть лассо, — а землю сотрясло так, что вожака отбросило в сторону!

— Салас, помоги нам! — Арвен завопил прибывшему на место травли подростку.

Но увидев происходящее, Салас обомлел. Рев окровавленного ящера, пытающегося вырваться из аркана, и перекрикивания охотников заполонили уши юнца. Перед глазами всё помутнело. Салас почувствовал, как зеницы его налились жаром, словно пламя огня коснулось глаз. По всему телу пробежала дрожь. Ноги молодого загонщика ослабли, и, не в силах больше стоять, он упал на колени. Тем временем рептилия рванулась очередной раз. Охотники не смогли её удержать, и, выпустив лассо, повалились наземь, а гигант развернулся и бросился в сторону Саласа.

— Берегись! — вскрикнул кто-то из соплеменников.

Юный загонщик с трудом приподнял голову и уставился на ящера.

Но что это? Вместо ящера он увидел окровавленную плоть, несущуюся прямо на него. Окровавленную плоть без кожи! Живая туша мяса и костей с глазами, наполненными безумием, мчалась на юнца! Салас попытался встать, но обнаружил, что его кисти и ступни запутались в корнях невиданных растений.

— А-а-а! — завопил ошеломлённый Салас.

Он попробовал высвободиться, но растения, вдруг стремительно пробиваясь из-под земли, принялись окутывать его конечности. Узрев это, Салас был окончательно потрясён. Во взоре его всё потемнело и, потеряв сознание, он свалился на землю.

— И-и-ха! И-и-ху-ху! — громко раздался боевой клич Таро.

Рептилия замедлила ход и обратила внимание на людской вопль, а Таро с молниеносной быстротой прокатился под её брюхом и, отпрыгнув в сторону, прицельно метнул копье в кровоточащую рану на шее. Яркий зелёный свет гравировки Таро вспыхнул на острие Грани ослепляющим пламенем. Копье пронзило плоть и наполовину вышло с другой стороны. Над беннеттитовым полем пронёсся оглушительный рёв. Тело ящера склонилось к земле. Издав тяжёлый вздох, рептилия окончательно повалилась с ног, подняв вокруг себя огромный столб пыли.

***

Валл направился к Длинношеему. Подойдя к телу ящерицы, шаман снял шлем. Его спутанные чёрные волосы, освободившись от костяного доспеха, небрежно легли на широкие плечи. Чешуйчатый нос вожака вспотел от схватки с гигантом и поблёскивал под лучами Великого Огня. Борода его, сквозь кою проглядывали шипастые наросты, была скреплена заколкой в маленький хвостик. В правом ухе шамана висела серьга из нескольких клыков Разавра, а над ухом красовался огромный шрам, который по диагонали добирался до левой части подбородка. Рубец также пришёлся на верхнюю и нижнюю губу, а достался он вожаку во время спасения от когтей небесного хищника. Шрам, как всегда выкрашенный в зелёный цвет, не обезображивал лицо Валла, а лишь придавал ему вызывающий вид.

Шаман оглядел тело смертельно раненого ящера. Затем, подойдя ближе к голове рептилии, он уставился в её еще не остывшее око. Скулы главаря Большой Охоты напряглись, и людские глаза снова воплотились в рептилоподобные, а Длинношеий тотчас уловил взгляд охотника и замер. Валл широко раскрыл веки. Пожелтевшие белки его глаз заблестели так, словно в них налилась слеза, а взор застыл во взоре ящера. Вожак воссоединился с угасающим разумом травоядного и перенёс своё видение в его умиротворённое прошлое. Как небо и земля отражаются от поверхности ничем не тревожимой водной глади, так и виденье шаманов в единстве с рептилиями в сияющих зеницах отражало обрывки минувшего, и в глазах вожака проявился лиановый лес…

Подоспевшие сородичи стали пристально рассматривать своего предводителя, наблюдая за его гармонией с Длинношеим. Глаза Заврини во взоре Валла всегда восхищали соплеменников. Схожи его зрачки были с цветом пламени, что таила гравировка стойких охотников. Ни у кого не было таких ярких зелёных глаз! И наблюдать за тем, как Валл проницает недавний путь гиганта, пытаясь найти подобных травоядных, было всегда завораживающе.

Перед шаманом возник небольшой водоем, окружённый растительностью и могучими лиановыми деревьями. Тонкие лучики Великого Огня, с трудом проходящие сквозь кроны древ, игриво вращали в воздухе частички мха и древесной пыли, рассеивая свет над мутным озерцом посреди дремучего леса. У берегов водоёма, над зарослями хвоща и папоротника, кружили стаи разноцветных стрекоз, а позади него, среди молодых побегов гинкго, шаман ненароком углядел поваленный сухостой — ветхая коряга вожаку показалась встречавшейся прежде. Затем Валл услышал, как где-то, совсем рядом, пролетел рогатый жук, а за ним — ещё один.

Тут же мираж воспоминаний стал быстро перемещать виденье ближе к воде, постоянно цепляясь и обрывая сухие отростки лозы — видимо, рептилия хотела утолить жажду. Несколько Лапокрылов перемахнули со свисающей лианы на другую. Гигант проводил их взором, а Валл заметил, как один из этих крох ловко схватил на лету большую красную стрекозу. Внезапно глаза Длинношеего сосредоточились на дрожащих кустах по ту сторону озера, переместив фрагмент прошлого почти вплотную к растительности: круги на воде перед кущами нарушили безмятежную гладь, и шаман успел разглядеть силуэт нырнувшего под воду Острозуба. Тело рептилии растворилось в глубине водоёма, как и виденье ящера, а отрывок воспоминаний перенес вожака Большой Охоты под проливной дождь в беннеттитовое поле.

Пред взором шамана в сторону лианового леса под напором мощного ливня грациозно шла стая тёмно-синих гигантов, а убитый в недалеком будущем Длинношеий покорно следовал за ними. Ливень был настолько сильным, что Валл заметил, как небесная вода на спинах рептилий превращалась в небольшие ручейки. Играя и бурля между складками кожи, обтекая изгибы мышц, ручьи собирались в целые течения и обрушивались на почву и растительность под лапами ящеров.

Видение остановилось и развернулось в противоположную сторону. Позади гигантов шли три ещё совсем молодые рептилии – выводок, а далеко за пеленой дождя виднелся лес араукарий. Валл узнал местность — юго-западная граница ведомых земель, отряд у этой опушки вышел из рощи, покинув знакомые тропы. Взор Длинношеего суетливо окинул окрестности по обе стороны от детёнышей. Где-то далеко раздался рёв, похожий на зов ящера, и видение прошлого растворилось, вернув главаря охотников в реальность. Глаза шамана приняли людской облик, а Длинношеий тяжело вздохнул, и его веки сомкнулись.

Валл присел подле мёртвой рептилии. Воцарилась тишина. Умолкли гул и стрекотанье насекомых. Всё вокруг будто замерло, лишь вольный ветер, перебирая листья саговников, позволял себе нарушать странное затишье. Так иногда случалось во времена Большой Охоты: словно проведя к небесным звёздам одно из своих великих творений, тишиной Она напоминала первым людям о том, что жизнь созданного Ею существа прочно связана с другими обывателями мира. Охотники навострили уши, и вскоре безмолвие заполнилось пением примитивных — действительность снова забила ключом.

— Первые люди благодарны Великому Огню за тёплый свет Большой Охоты. Душа Её творения украсит ночное небо, а плоть продлит наши жизни, — прошептал Валл.

— Душа Её творения навсегда украсит ночное небо, а плоть продлит наши жизни, — повторили соплеменники.

— Разобьем лагерь на вон той поляне! Триса и Рилана пригнать сюда и поставить в дозоре здесь! — скомандовал шаман. — Таро, благодарю, мой друг, ты как всегда вовремя! А теперь будь добр — возьми людей и вернись к скале. Притащите припасы и древесину!

— Да, Валл! — ответил рыжеволосый.

Таро подошёл к мёртвому Длинношеему, выдернул копьё и, позвав свистом нескольких охотников, помчался выполнять поручение.

— Валл! Валл, иди сюда скорее! — окрикнул Тиран.

Шаман развернулся и увидел, как Тиран и ещё несколько соплеменников окружили стонущего Саласа.

— А-а-а, Салас! Хорошая работа, юнец! Радон будет доволен! — подходя ближе, нахваливал шаман. — Не забудь поблагодарить Таро за то, что спас тебя сего… Во имя Пангеи! Что с ним?

Когда Тиран привёл в чувство подростка, тот сразу же начал пятиться от сородичей. Достав нож, Салас стал угрожать соплеменнику. А глаза юноши воплотились в странный облик глаз Заврини: белки налились багряным оттенком, а радужки стали чёрные, словно ночь, и слились со зрачками.

— Не подходите ко мне! — закричал Салас.

— Эй, ты чего?! Это же я — Тиран!

Но сорванец продолжал пятиться, размахивая ножом.

— Не подходите!

На происходящее обратили внимание и другие охотники, и принялись сходиться вокруг юнца.

— Валл, а что у него с глазами? Почему они красные и радужки почернели?! — спросил Кун — косматый сородич со шрамом во весь лоб.

— Да, действительно!

— Что с глазами?

— Почему?..

Остальные охотники тоже начали бубнить и перешёптываться.

— Кто вы? А-а-а, мои ока! — продолжал вопить Салас. — Не подходите!

Валл находился в недоумении от происходящего, но попытался успокоить юного загонщика.

— Тише, тише, Салас, тише. Позволь я помогу тебе. Отдай нож, — промолвил шаман.

Но Салас не слушал и продолжал размахивать орудием охоты.

— Что с моими глазами?! Кто вы такие? — орал он.

Внезапно один из соплеменников набросился на юнца и схватил его за руку. Тут же подоспел второй. И вот они уже навалились на него гурьбой. Салас принялся судорожно визжать.

— Сынок, остынь! Это я — Валл! — успокаивал шаман, придерживая Саласа. — Расслабься, мы исцелим твои ока. Всё будет в порядке!

Как только Валл приблизился лицом к лицу подростка, чтобы осмотреть глаза, тот тотчас потерял сознание. Шаман немедля шлёпнул пару раз ладонью по щекам юноши – растормошить наверняка. Не помогло. Затем Валл приоткрыл ему веки, и это было невероятно! Воплощение глаз Саласа не сходило даже в бесчувственном состоянии!

— У него голубые глаза всегда были… Я точно помню. Даже радужки перевоплотились! Или это зрачки такие большие стали?! Ничего не понимаю, Валл, что произошло? И почему он не может понять, кто мы? — стал допытывать Тиран.

— Я не знаю… Я вижу такое впервые! — растерянно ответил шаман. — Он постиг глаза Заврини, но…

— Он в забвении очнулся, Валл, — подметил Кун. — Парнишка никого не признал. Он в единстве был, и его нарушили…

— В единстве? — хором переспросили сородичи.

Косматый охотник наклонился к Саласу и осмотрел его руки и ноги:

— Посмотри на запястья, Валл. Остались следы.

Все принялись рассматривать конечности Саласа. Действительно — на предплечьях и щиколотках остались ссадины, будто что-то совсем недавно удерживало юнца и не давало высвободиться. Но по какой причине единство случилось во время охоты, никто не мог понять.

— Ты прав, Кун, — осмотревшись, согласился Валл. — Везде трава да плющ… Плющ и трава таких следов не оставят. Но как?.. Воплощение глаз и единство в одночасье?

— Я не знаю, что это за воплощение, Валл, — ответил Кун и претворил свои глаза. — Ока Заврини выглядят иначе, — охотник указал рукой на обращённый взор.

Валл нахмурился и задумчиво взглянул на Куна. Затем вожак снова подсел к бесчувственному Саласу и ещё раз приподнял ему веки. Глаза юнца по-прежнему были претворены: белки переливались оттенками алого, а причудливые чёрные радужки, как подметил шаман, необъяснимым образом слились со зрачками. Предчувствие Заврини навеяло главарю Большой Охоты мысли о новорожденной звезде, и он погрузился в раздумья.

— Валл, Ва-а-алл! — седовласый следопыт подтолкнул вожака в плечо.

— Дотемна нужно разбить лагерь! — внезапно скомандовал Валл. — И освежевать тушу. За дело все! — поторопил главарь. — Тиран, ты присмотри пока за Саласом. Поутру выдвигаемся к стойбищу! Чем быстрее вернёмся, тем лучше будет. И рожны! Вбивайте вокруг лагеря больше рожнов!

Единство

Воплотившись в эссенцию, но не утратив телесную связь, сознание Рошана покинуло тело и принялось медленно вращаться вокруг покинутой плоти. И всё, что происходило за гранью людского взора, явилось перед взором вождя. На сей раз явленность единства не была похожа на прежние единения с Пангеей, и Рошан сразу ощутил это.

Впервые за все времена Её глазами вождь увидел свой стан! Шаман узрел своё обличие подобно обличию рептилий глазами Заврини: бездушная оболочка предстала в единстве телом без кожи, и всё нутро отвратным явленьем обезобразило Храм Созидателя. Смешиваясь со свечением праны, лиловый блеск сочетаний вождя залил тёплым светом просторы подземелья. От потоков зарева символы на стенах пещеры приняли цвет ауры тела шамана, а огни свечей и светочей стали схожи с сиянием ночных звёзд. Всплески подземного ручья и треск полыхающих факелов заполонили явленность видения, и грот Её глазами оживился в новом убранстве.

Осмотрев Обитель Единства, Рошан ещё раз обратил внимание на собственный стан. Людскую плоть — соединенья костей, сплетения мышц, паутину вен и сосудов — со всех сторон окутывали светящиеся фибры. А в области груди приметно выделялся жизненный источник — переливаясь алым пламенем, сердце шамана пульсировало трепетно и мерно, и было видно, как в очаге долгоденствия обращается кровь. Несмотря на жуть и небывалость представленного, Рошан остался смирен. Смирен и готов к новым представлениям.

Видение не стало задерживаться в гроте и по непонятной причине вместо того, чтобы направиться к звёздам, устремилось вниз — в основание горы. С рокотом и треском пронзая склады каменных стен пещеры, раскалённая эссенция души с каждым мгновением становилась оживлённей. Она набирала стремительность и, проходя сквозь твердыни, разрывала частицы слаженных форм Великого Вулкана как стрела, рассекающая слаженность живой плоти. Раскалённая суть, обжигая составы каменьев, проникала вглубь горы, а вождь лицом и телом чувствовал жар возгорающихся окаменелостей, будто это он своим станом пронизывал толщу вулкана.

Мимолётом видение попадало в лабиринты тоннелей. В неизведанных коридорах оно на миг замедлялось, давая возможность рассмотреть ходы. А в одном гроте и вовсе зависло над необыкновенными существами. «Продолжения изначальных жизней — подземные твари!» — додумал вождь. Они не имели ни костей, ни сердца, ни кровавой плоти, но их тела и лапы, по восемь конечностей на каждую тварь, смахивали на гигантских пауков и во взоре Рошана светились праной, словно слагались творения из пламени Пангеи. Эссенция покружилась над тварями и снова устремилась вниз.

«Почему Она направила меня к основам Земли? — размышлял шаман, постепенно вживаясь в происходящее. — Ведь явленность воспоминаний была о звёздах, об их таинственном свечении и новорожденной звезде…»

В какой-то момент взор Рошана очутился в обширной пещере. Сбавив пыл, эссенция души и разума зависла в просторах подземелья, и в видении шамана сквозь завесу туманности проявилось царство изначальных сущностей. Необъятный грот с множеством ниш, переплетений уступов и ходов кишел насекомыми гигантами сверху донизу! Подземные обитатели роились абсолютно везде: они облепили отвесные стены пещеры, утёсы и торчащие повсюду сталактиты! И каждая из тварей в видении вождя излучала сияние праны.

Свет, исходящий от тварей, распространялся по всему гроту и озарял самые укромные уголки обширного логова, а гигантские насекомые суетливо ползали по склонам и плоскостям, издавая неприятные стрекочущие звуки. Попадаясь на пути один одному, создания прощупывали своими окончаниями друг друга — видимо, таким образом определяли себе подобных. Некоторые из тварей имели продолговатые формы тел и обилие конечностей, другие — остроконечные шипастые хвосты. Третьи были схожи с теми, что Рошан увидел, погружаясь вглубь горы. Иногда одни существа нападали на существ другого склада, но вскоре после стычек они разбредались по своим надобностям. Иные и вовсе пребывали в неподвижном состоянии.

Зауженные ниши грота местами были измазаны светящейся слизью, в которой лежали то ли гигантские личинки (Рошан не смог разглядеть), то ли яйца. Среди зачатков и омерзительных выделений теснились более крупные виды тварей, внешне похожие на рогатых жуков. Эти тварины, видимо, и порождали яйца-личинки, а может быть просто оберегали их от других существ.

К пещере со всех сторон подходило множество ходов. Тоннели располагались по всей протяжённости подземелья — и сверху, и снизу. И по увиденным руслам по пути к логову шаман понял, что большинство ходов пересекались между собой, создавая в сердце Великого Вулкана огромный лабиринт. Сталактиты, увитые повсюду паутиной, в которой болтались останки конечностей тварей, странное переплетение каменных происхождений, множество существ и их отвратительный стрекот и цокот наполняли атмосферу подземного царства опасностью и тревогой. Даже в единстве с Пангеей находиться в обители тварин вождю стало неспокойно. Он на миг представил пребывание здесь наяву — в телесной оболочке в абсолютном мраке. Рошан понятия не имел, каков склад разумения у насекомых существ, но предчувствие Заврини подсказывало ему, что тварины сии были очень недружелюбны.

«Недаром соплеменники соорудили заслоны в Храме Созидателя», — подумал шаман и тут же решил после единства обязательно закрепить рожны на заслонах и в правом, и в левом рукаве хода.

Между тем эссенция поднялась к центру пещеры и принялась вбирать в себя частицы света, что вблизи источали подземные твари. Гигантские насекомые в округе встрепенулись! Они застрекотали и суетливо забегали по уступам подземелья, резко бросаясь из стороны в сторону, а иногда — друг на друга. Отовсюду от существ ко взору вождя видимой дымкой устремились жизненные фибры пламенной стихии, и Рошан подметил, как от этого явления начало гаснуть свечение праны ближайших к видению тварин. Они замедлялись, сжимались и замирали, будто жизнь их обрывалась в этот миг. Поглощая прану подземных обитателей, сущность вождя сама наполнялась энергией. А в один момент, налившись до предела, она содрогнулась и стремительно взмыла ввысь — прочь из подземного царства.

***

Когда перевоплощение души вырвалось из толщи горы, Великий Огонь уже стоял в зените, и яркие лучи светила тотчас потрясли глаза шамана — Рошану впервые за все времена в единстве вернулся людской зрак! Вождь невольно опустил голову, пряча лицо от ослепительных бликов, а оживлённая эссенция в один миг обратила движение в действо — преклонив взор, она направила видение вниз, и перед Рошаном предстала обитель Пангеи в обличии, ранее не виданном: с высоты небес! Леса и овраги, горы и равнины, поля и степи, что окружали Великий Вулкан, — здесь всё было как на ладони! Шаман с изумлением оглядел Её просторы и ещё раз убедился в том, что единство сие не было схоже ни с какими другими единениями прежде.

Необъятная роща араукарий, что стелилась у стойбища и за пределы которой ещё не ходили первые люди, всё так же пряталась за горизонтом, и краёв её не довелось увидеть. Размах хвойного леса оказался гораздо шире, чем его видимые очертания с уступов пещер — обиталищ старцев. И это не могло не утешать Рошана. Зелёный покров араукарий был настоящей благостынею Пангеи, так как хищные рептилии крупнее Рапторов в этих краях не замечались. И несмотря на то, что в лесу расплодились и Рапторы, и Стервятники, а травоядные Полосуны совсем недавно начали покидать эти места, следопыты, выгадывая удачный жребий Большой Охоты, всегда радовались роще, как малые дети цветным крыльям болотных стрекоз. Травля Полосунов среди оврагов и возвышенностей, поросших древами араукарий, даже среди Рапторов была куда безопасней, чем выслеживание гигантов в лиановых лесах или беннеттитовых равнинах. А жребий, как повелось, давал возможность вожакам охотничьих отрядов выбрать сторону света промысла первыми.

Направив взор к юго-западу, шаман сосредоточил видение на лиановом полесье. Густые кроны гигантских лиановых деревьев, словно возвышенные холмы, выступали над окрестностями. Вершины лиственного покрова изрядно покачивались от дуновения ветра, и с поднебесья казалось, что задувающие порывы создавали обильные волнения растительного плато как волнистая рябь на водной глади возникает после сильных потоков ветреной стихии. Длительное созерцание вершин вызвало иллюзию во взоре Рошана. Вождь на миг поддался однообразным изменчивостям крон, и ему стало казаться, что лиственный покров деревьев парит над землёй. Ощутив в видении обман, шаман освободил зрак и вновь взглянул на лиановый лес. Он тотчас подметил, что над кронами возле опушек роились повелители небес — могучие и ярые хищники Птерозавры. Но с высоты полёта воплощения души небесные охотники выглядели крохотными. И всё величие Птерозавров становилось в тот момент ничтожным по сравнению с величием увиденного вокруг.

Вождь взглянул на границы бора и прежний пройденный путь. Вожак узнал охотничьи тропы и последний привал в лесистой гряде. Воспоминания о землях, по которым к Великому Вулкану привели следы предков и сама Пангея, навеяли Рошану переживания о прошлом…

Постоянное возвышение эссенции души открывало вид на незнакомые края с юга, запада и востока. Опушка лианового леса с юго-западной стороны едва заметно перерастала в плоскогорье беннеттитовых полей. Поля смешивались то ли с вереницами хвойных, то ли с пышными саговниками, а может быть и вовсе с пальмовидными деревьями — всё с высоты стало схожим. Пределы плоскогорья подходили к лесистым холмам, а за холмами тёмно-синей полосой, словно брошенное невзначай лассо, извивалась широкая река. Кое-где она обрывалась в овраги, и в этих местах были видны её резкие и бурлящие спады. Извилистые берега водной стихии обильно окутывали джунгли, лиановые гиганты и прочие древа.

Бор на западе упирался в возвышенности. Но взор уже поднялся так высоко, что растительность на этих холмах тоже стала неразборчивой. А вот на юго-востоке нежданно проявились опушка рощи араукарий, и возникшие там почвы чётко передавали огненные оттенки полумёртвых степей. Багровые засушливые земли в некоторых областях незнакомых далей были усыпаны зеленеющими тонами растительного покрова, и Рошану показалось, что там, среди зелени, поблёскивали одинокие ложбины озёрец.

На северо-западе — в ведомых краях за лесистыми грядами — уже виднелась болотная долина. Но если бы шаман не знал о её существовании, то вряд ли с такой высоты смог разобрать, что это за местность.

Эссенция торопливо поднималась ввысь, и с каждым мгновением обитель творца отдалялась от взора шамана, скрывая подробности стана и разрастаясь в величии одновременно. Очень скоро Она оказалась так далеко, что углядеть в Ней даже самые высокие холмы и деревья стало невозможным. Земли Пангеи теперь разнились лишь бледными оттенками цветов застилающей их растительности, а черт перерастающих друг в друга местностей и вовсе не было видно. Да и Великий Вулкан с высоты небес уже не казался таким величественным. Но на его вершине ещё можно было разглядеть силуэты порослей: одиноко торчащие деревья гинкго, юкки, папоротниковые заросли, травянистый покров и границы холмов — скалистые уступы и резкие склоны.

Необъятные просторы Пангеи со всех сторон окутывал непрерывный горизонт, и вождя поразило увиденное! Он впервые узрел, как кругозор сомкнулся кольцом, гранича лишь с небосводом. Округлые формы горизонта с каждым мигом отдаления становились выразительней и давали понять, что слаженность мира, как и Великий Огонь, как Луна и звёзды, схожи между собой в очертаниях. И это представление разрушало в голове шамана множество домыслов и раздумий о складе создателя.

Всё выше и выше вождь поднимался к небу, а стать Пангеи становилась всё необъятней и неизмеримей. Её размах был настолько велик, что не хватало способности видеть, чтобы разглядеть проявившиеся дали у краёв Её формы. Обличие творца постепенно воплощалось в округлую гигантскую Землю. И Земля уже пребывала столь далеко от Рошана, что взора достаточно было, чтобы взглядом охватить Её грани!

Внезапно шаман заметил, как высоты небосвода начали менять цвет. Их видимые черты постепенно обступала таинственная чернящая мгла, а над Пангеей образовалась белая густая пелена. И сквозь неё, охватывая края величественного плато, стали виднеться бушующие воды. Небесного цвета воды, с северных берегов которых, по сказаниям предков, сделал первый шаг в сторону Великого Вулкана светлокожий Заврини.

Неожиданно мощный порыв стихии всколыхнул эссенцию души. Рошан лицом ощутил дуновение холодных течений и вздрогнул. Ему почудилось, что стихия нарушила лёт. Эссенция будто преодолела невидимую грань и, ослабив порывы стремления, остановилась. Телом шаман восприял ранее неведанную лёгкость, словно стан его утратил Её притяжение. Через мгновение высоты поднебесья, что миг назад окутывала мгла, окончательно растворились, и вокруг очертаний творца проявилась звёздная обитель ночи.

***

Яркие звёзды охватили взор Рошана. Холодное сияние бесчисленных светил — и малых, и великих — усыпало долину тьмы. И не имела та долина ни границ, ни горизонтов.

Шаман обомлел от увиденного — даже в ночи с уступов Великого Вулкана не проглядывало столько звёзд! И поразился вождь их множеству и просторам, что краёв не имели не только сверху, по обыкновению, но и снизу, где склад Её обители ступать по тропам позволял, и со всех концов света, где горизонт граничил с чем-либо!

И следом, поодаль от стана Пангеи, бросился во взор Рошану Великий Огонь.

Словно одинокий костёр в полночной пустоши, полыхал Великий Огонь в бескрайней пустыне мрака. И не было вокруг никого, кроме Земли да звёзд тьмотемных. И огненное светило, что согревало каждый новый день, что предвещало сумерки закатом, в тот момент больше не слепило взор шамана. Глаза Её вернулись к вожаку и смягчили яркость ослепительных лучей, позволив рассмотреть слаженность раскалённой стати.

Огненная смесь свечения и жара возбуждала в стане Великого Огня сгустки пламенных стихий! Кипел склад Великого Огня, словно кипящая в чане вода, и бурлящие потоки, казалось, вот-вот прольются в обитель ночи. Вождь, очарованный действительностью увиденного, затаил дыхание и снова ощутил, как тревожно бьётся сердце его плоти в Храме Созидателя.

«Кто творец этого мира? Кто истинный слагатель изначальной жизни? И души ли на самом деле эти звёзды? И кто создал их, и почему они всё так же далеко?» — безудержные мысли тревожили разум шамана, и в тот час он ненароком подметил, как Великий Огонь стал медленно обхаживать западные края Пангеи, а Её восточные чертоги тем часом принялась туманить тьма.

И тут же вслед за тьмой, безмятежно огибая Землю, будто нарочно прятался за Её слаженностью, появился бледный силуэт. Он неторопливо обходил Её стан, осветляя своей сутью мрак восточных земель людского мира. «Луна, что в ночи освещает охотничьи тропы!» — догадался вождь.

Склад Луны ослепительно блестел от сияния Великого Огня. И не видел шаман за все прожитые луны Луны́ обличие подобное! Тёмная сторона её серого стана, которого не касались в тот час лучи огненного светила, была изрезана высокими округлыми хребтами. Представлялись Рошану они гигантскими шрамами и навеивали мысли о том, что тысячи лун Луну тревожило нечто…

Узрев всё это, познал шаман одно соображение, что беспокоило его и других шаманов: Огонь Великий и Луна как родичи Пангее были и кружили вокруг Неё в ночной обители да сменяли друг друга в день и ночь. А ведь мудрецы иные знания завещали потомкам своим: твердили предки, что ведали им дети Алака, как видели Заврини Великий Огонь в воду уходящий. Будто Пангея сотворяла огненное светило у горизонтов бушующих водных стихий на другой стороне света. Будто Она провожала его по своду над Своей обителью к северным берегам светлокожих пращуров к таким же неспокойным водам, чтобы не испепелились жаром Великого Огня совершенные земли. Чтобы Великий Огонь охладился к рассвету и снова просторы согревал. А в его отсутствие Она Луну возносила из той же воды, чтобы Её творения могли отдыхать от промысла и видеть сны, да добы исчислять — мудрее становиться и набираться сил. Неточными оказались те наблюдения, но мудрецы лишь были правы в том, что замечали изменчивость в Луне и в огненном светиле да в небе звёзд перемещение со временем.

Действительность тем часом всё дальше и быстрее отдалялась от взора, но Рошан при этом перестал ощущать движение эссенции души — будто сама Пангея устремилась прочь от перевоплощённой сущности шамана…

Вскоре Луна и Великий Огонь заметно обогнули Землю. Огненная стать прильнула на другую сторону людского мира и больше не отбрасывала никакого света на Её видимый Рошану склад. А бледное светило тенью окутало земли Пангеи, и сообразил вождь, что там — на Земле — в раздольях Её обители наступила ночь. Рошан ещё раз осмотрел завораживающее представление, и ему вернулись раздумья о замысле единства. Напряг взор шаман и обернул эссенцию от зрелищ вспять. И недалёко перед ним предстала огненная смесь новоявленных стихий…

***

Пламенные осколки заполонили звёздную обитель, и вождю казалось в тот момент, будто попал он под огненный дождь из полыхающих каменьев. Летящие навстречу валуны оставляли за собою сгустки белого дыма и сияющей пыли, а взор Рошана, мечась из стороны в сторону, избегал столкновений с валунами и приближался помалу к новорожденной звезде. Иногда эссенция души не поспевала за частыми преткновениями каменьев и рассекала их раскалённые преграды. Пронизывая видением каменные склады, шаман ощущал тягучесть и неимоверный пыл их раскаленной стати. И чудилось вождю в тот час, будто были то не камни вовсе, а что-то иное и совсем незнакомое. Рошан не видал таких каменьев ни в обители Пангеи, ни в Её единствах!

Чем ближе к явленности подступало воплощение души, тем жарче становилась ночь. Совсем скоро ход эссенции оказался рядом с огненным естеством, и шаман смог разглядеть сущность таинственной явленности.

Стеченье пламени и черни, заполонив видение своим величием, бурлило перед Рошаном. Вождь узрел, как в слаженности звезды метались сгустки пламенных стихий. И подобны они были стихиям Великого Огня, но суть, что укрывалась под пылающей наружностью, не похожа была ни на что из виданного прежде. Чёрное, местами с синевой нутро непрерывно меняло свою неспокойную форму — то вытянутым становилось, то более округлым, словно нечто живое пряталось под огнедышащим покровом.

Порою с рокотом и треском звезда извергала в обитель звёзд пылкие фрагменты. Нескоро остывая, её плоды претворялись в те самые чуждые каменья. И разлетались каменья по просторам ночи, а некоторые следовали за своим порождением, как будто их удерживала рядом неведомая сила.

Вскоре шаман обратил внимание на то, что звезда сама собою понемногу приблизилась ко взору. Вождь на миг проникся смятением, а эссенция невольно метнулась в сторону, чтобы не столкнуться с пламенной стихией. Сущность Рошана тем часом смирилась с жаром огненной наружности и принялась парить рядом, будто провожала течение хода новорожденной явленности. Позади звезды, словно хвост, продолжая её склад, тянулся длинный шлейф из огня, дыма и раскалённых валунов. И простирался хвост далеко в обитель ночи и там же растворялся.

Шаман ещё некоторое время созерцал сие неясное явление, а потом понял, что происходит, но вдруг виденье затряслось. Рошан стал слышать тревожные голоса, а красная звезда, что полыхала перед взором, внезапно разлетелась на осколки. Вождь сильней сосредоточил взор, и перед его зраком без кож и волос проявились людские силуэты…

Кострище - ночь вторая

Целый день в деревне только и ходили разговоры о вспышке в ночном небе и зародившейся звезде. И стар, и мал обсуждали новоявленное знамение. Сородичи с нетерпением ждали вестей из Храма Созидателя. Больше всех о случившемся болтали юные потомки. Они каждому взрослому и старцу, что проходил мимо, высказывали свои предположения о явленности. Очень много трёпа досталось и Варну. Он целый день провёл с подростками на тренировочной арене, и молодь постоянно задавала ремесленнику разные глупые вопросы: «А зачем загорелась звезда?», «А когда она погаснет?», «А будут ли ещё?»... Будто Варн зажигал небесные звёзды и нарочно ничего о них не рассказывал!

Встречались в поселении и те, кто даже не слышал о небесном чуде. Это были дозорные, сменившие посты в первой половине ночи. Но дети тут же вещали о таинственном свечении незнающим соплеменникам, и в стойбище к наступлению сумерек не осталось ни одного сородича, который не ведал о явленной звезде.

Как только умолк гул дневной живности, женщины повели своих чад на араукарии в шалаши. Всем мальцам велели готовиться ко сну, даже несмотря на их просьбы остаться в ночь со старшими хлопотать с Тотемом Пламени и заодно посмотреть на причудливые частицы раскалённой смолы и сияние красной звезды. Помогать возводить Кострище остались лишь будущие охотники — те, кому напутствовала вторая сотня лун.

С приходом сумерек загорелись первые звёзды. Безоблачное небо украсило ночное светило, а рядом с Луной, обратив на себя взоры дозорных, засияла и таинственная явленность… Первые люди зажгли светочи. Некоторые старцы по зову Хорда спустились с пещер. Наступила ночь.

В Шатре Пламени как обычно стоял шум-гам. Соплеменники собирались толпами у трапезных костров: женщины варили мясные яства и угощали ими молодняк и стариков, юнцы под руководством Аны и Варна возводили огненный тотем. Молодь очень торопилась с сооружением Кострища, невзирая на то что запалят его, когда Луна достигнет середины небосвода. Юным охотникам не терпелось увидеть огненные завихрения, и они считали, что чем скорее возведут Тотем Пламени, тем быстрее пролетит утомительное ожидание, поэтому суматоха в шатре стояла ещё та.

Задор и непоседливость молодых соплеменников постепенно поднимали настроение Ане, а она очень беспокоилась за вождя. Рошан до сих пор находился в единстве. Охотница знала, что раньше никто не пытался постичь обитель звёзд, и это настораживало её. Но веселье молоди помалу отвлекало женщину от тревожных раздумий, и порой она даже улыбалась и смеялась от всяких глупостей и неуклюжестей будущих охотников.

Вскоре в шатёр вошла Инга и несколько старцев. Знахарка тут же углядела светловласую охотницу и не спеша направилась к ней.

— Здравствуй, дитя моё!

— Инга-а-а! Здравствуй, Инга! — Ана радостно обняла старуху. — Давно ты не спускалась в стойбище! Ты принесла нам свои новые снадобья?

Знахарка рассмеялась, прижимаясь в ответ.

— Нет, милая. Не принесла. Последнее, что я приготовила из мудрёного питья, отдала Рошану.

— Неужто ты красный цветок добавила? — взволнованно спросила охотница. — И как он? Расскажи. Его быстро настигло единство?

— Да, добавила. Да-да, очень быстро!.. Не переживай, Ана, с Рошаном всё в порядке. Он сильный, он справится! Я думаю, если варить из этой гадости мясной отвар, то можно ящеров травить, — сменив тему беседы на другой лад, заговорила Инга. — Разавров и всяких там Рапторов. Я слышала, что зубастые недоростки совсем заполонили рощу.

— Да, Инга, да! Всех Полосунов извели… Хорошая идея! Думаешь, эти твари не учуют красный цветок? Приготовь и для меня это зелье. Рошан вернётся — я пойду на охоту, испытаю.

— Приготовлю-приготовлю. Как Оми? Она в шалаше? Научилась стрелять из лука?

— Да, надеюсь, она уже спит. Стреляет, стреляет! Пока только по бабочкам, — задорно ответила Ана.

— Ма! — Варн кинул дровину наземь и бросился на знахарку.

— Здравствуй, мой хороший! — старуха обняла ремесленника. — В пещерах говорят, что ты шатёр этот построил. Молодец, сынок! Старцы и шаманы гордятся тобой. И вождь тоже!

— Благодарю тебя, Ма! А ты что принесла нам в этот раз? Эликсир Большой Охоты? Кто-то из следопытов теперь станет ловчее и быстрее?

Старуха расплылась в улыбке.

— Ой и шутник же ты, Варн! А может и принесу завтра. С Аной и проверишь — Большой Охоты он или вовсе не годится, — ответила она, смеясь.

Погуторив с сородичами о том о сём, о событиях минувшей ночи, Инга взялась помогать Ане и Варну с Кострищем. И вскоре огненный тотем был возведён. Когда Луна достигла своего пика, в шатёр прибыли Радон, Хорд и несколько дозорных. Под благостные речи и напутствия отрядам Большой Охоты Радон запалил Кострище. А когда в Шатре Пламени стало совсем жарко, соплеменники покинули постройку. Как и прошлой ночью, они расположились рядом, на поляне возле костра.

Тёплый муссон опустился к подножию Великого Вулкана. Ветер внезапным порывом взбудоражил огни светочей, что освещали обходные тропы, посты и хижины поселения. От дуновений ветров силуэты теней уклада деревни заплясали на холмах и отвесных уступах пьедестала горы. Мерцание света под властью ветреной стихии охватило полночный дух стойбища таинственностью, а новорожденная звезда на восточной стороне поднебесья заверила эту таинственность своим причудливым алым сиянием. Она приковала внимание первых людей. Сородичи, уплетая недоеденный в Шатре Пламени ужин, сосредоточенно уставились в ночное небо. И не все подметили в тот час, что звезда изменила своё пребывание среди других светил и стала немного больше, чем её явленность прошлой ночью. А те, кто подметил, подумали, будто им показалось. Все так посчитали, но только не Хорд.

Когда жар достиг предела, Варн выпустил частицы раскалённой смолы в дымоотвод, и Тотем Пламени своим свечением коснулся небосвода. В ожидании очередного чуда, соплеменники, сидя у костра, поглядывали то на огненные завихрения, то на красную звезду, но в ночном небе ничего удивительного не происходило. Старцы-шаманы ещё некоторое время сосредоточенно прислушивались к внутренним позывам, чтобы снова уловить голоса предков. Каждый раз вздрагивая от внезапного треска костра или порывов ветра, сородичи ещё сильнее вострили уши, но духи молчали… Совсем скоро старцы присмирели, а диво явленной звезды и свет раскалённых частиц стали обыденными для взора — тут и наступило время познавательных историй.

***

Среди балагана молоди и говора взрослых соплеменников к старшему дозорному обратился У́нга — младший родич Таро. Будущий охотник или шаман — смышленый юнец ещё не решил, на какой станет путь, но его интерес к единству вождя привлёк внимание к беседе с Радоном и других сородичей.

— Радон, а когда вождь вернётся-то? Почему он так долго в единстве?

— Да! Да! Когда? — заголосила молодь.

— Почему же долго? Совсем недолго, — ответил дозорный. — Уверен, к утру Рошан спустится с пещер, — поглядывая на старших соплеменников, убедительно молвил Радон.

Подростки одобрительно закивали.

— А что там, в единстве вождя, Радон? — продолжал выпытывать Унга.

— Это ты у мудреца Ва́лана спрашивай, мой друг, — Радон махнул рукой в сторону сидящих старцев. — Он больше всех бывал в единстве. Я выбрал другую стихию. Мне по душе охота.

Юные потомки тут же обратили взоры на пожилых сородичей, расположившихся напротив. Молодь попыталась высмотреть, кого это Радон назвал Валаном, но свет от пламени костра был слишком тусклый, и углядеть, кто там среди старцев мудрец единства, никак не получалось. К тому же подростки могли и не видеть Валана прежде. Мало кто встречал его в поселении — старый шаман предпочитал проводить свои луны в пещерах. И даже во время проливных дождей он уединялся в Храме Созидателя. А вот строение Варна и его Кострище ещё прошлой ночью вызвало у пращура любопытство, и он с другими старцами спустился сюда — к Шатру Пламени.

Хорд и несколько сидящих впереди сородичей обернулись в сторону соплеменника — его тёмного силуэта в балахоне. Пыхтя, таинственный старец нехотя поднялся со своего места и, еле передвигая ногами, направился ближе к костру. Подростки пристально наблюдали за незнакомцем. Его зелёное одеяние болталось до самой земли, а капюшон балахона был изрядно натянут на голову и скрывал лицо старого шамана. Пращур, пока обходил соплеменников, случайно зацепился за свою же накидку и чуть не рухнул наземь — его придержали другие старцы. Выбравшись из толпы в передние ряды посиделок, Валан уселся на свой плащ и, слегка приподняв наголовник, обратил взор на Унгу. Свет костра коснулся смуглого лица шамана и обнажил его обличие: из-под капюшона старца торчали длинные седые космы, в которые были вплетены клыки ящеров, тени в ямках морщин его лика при тусклом свечении огня заострили черты и ещё больше притемнили кожу, а горбатый шипастый нос и карие глаза блестели от сияния пламени.

— Никто не знает, мой юный друг, — начал сказ Валан. — Никто раньше не созерцал Её глазами звёзды. Вот если бы Рошан земли познавал, далеко лежащие, болезни плоти нашей да ручьи ядовитые или живительные, то единство можно было бы предположить. Любое видение Её глазами, даже первое единство охотника, похоже одно на другое.

Юнцы напряглись, пытаясь понять смысл услышанного, и на миг у костра воцарилась тишина. Безмолвие прервал Ронин:

— А что там, в первом единстве охотника?

— Да! Да! Что? — тут же зашумели и другие дети.

— А вас ещё не учили разве? — удивился Валан.

— Да куда им там, — вступил в беседу Варн. — Им ещё рано об этом думать.

— Ничего не рано! Пусть послушают мудреца, пока его голова разумна! — воскликнул старый шаман и обратился к юным сородичам: — В первом единстве — в единстве охотника — познаётся прана Пангеи, что на высеченной гравировке пламенем величают и что силу даёт небывалую, — начал ученье Валан. — До тех пор, покуда прану не познаете, быть вам загонщиками на Большой Охоте или дозорными до конца лун вам отведённых. Охотиться-то вы сможете. На вольную пойдёте — мелочь всякую гонять, Пискунов, например, что шустрее шустрых, что на один зуб, и то застрянет, — пока не попадётесь какому-нибудь Хамелеону на ужин. А чтобы на высеченной гравировке пламень зажечь да стойкого гиганта пламенем поразить, придётся, самое малое, в единстве пройти путь Её глазами.

Взрослые сородичи зашастили*, поддерживая сказ старого шамана.

— В любом единстве, будь то первое или другое, дарует Пангея глаза свои, дабы видеть вы могли взором Её просторы Ею сотворённые! — воскликнул старец и развёл руками. — И ведёт Она по своим просторам каждого охотника, который единство пожелал познать. А среди просторов этих частицы света изначальной жизни обитают. И каждое творение Её из этих частиц и состоит. Из одной частицы семя в древо вырастает, из другой — стихия ветра в бурю воплощается. В третьей болезнь живёт невиданная, а в десятой — из яйца ящерицы ящерица слагается. И множество таких частиц заключаются в единстве. Вот из них прану и надо изъять и в пламень обратить!

Молодь была очарована рассказом Валана и, раскрыв рты, внимала каждому слову.

— У каждого охотника свой путь в единстве, — продолжал наставления мудрец. — Как говорил Ази́с, звёздное небо душе его, единство — в наших головах и в мыслях наших. Что представишь в забвении, то и увидишь Её глазами. И возникнет перед взором стезя по Её обители да стихии представленные и творения… — Валан задумался на миг, а дозорные, заслышав речи об Азисе, вопрошающе уставились на старца, ожидая, что тот о старом шамане расскажет что-нибудь ещё, но Валан продолжил вещать о единстве. — Как я и сказал — творения Её из частиц света складываются. И частицы одних творений отличны от других, и хранят они в себе прану изначальной жизни — пламя. И дабы прана частиц в пламя обратилась, надо в единстве из каждой частицы воплощения приглядевшегося, будь то травинка или целый куст, а может цветок какой или тварь примитивная, стрекоза, например, прану изъять. Из всех частиц воплощения изъять, до последней! Ни одной крупицы не оставить! Так и соберётся из них стихия пламени в одно целое — в пламень. И тому, кто пламень в единстве познал да призвал её гравировкой внушительной, будет видим пламень глазами Заврини. И все стойкие следопыты, — старец махнул в сторону Хорда и некоторых бывалых, сидящих поодаль, — кто прану изъял однажды, могут пламень один одного лицезреть! — мудрец единства поднял указательный палец, чтобы обозначить важность следующего уточнения. — Но если гравировка не тебе принадлежит, а другому охотнику, то дабы в ней пламень воплотить, нужно послание высеченное и важное того охотника воспринять и разумом, и духом! — закончил пояснения Валан, а молодь тотчас принялась шушукаться, пытаясь уловить истину из всей этой вереницы неясностей, сказанной мудрецом.

— А почему пламя только глазами Заврини углядеть можно-то, а людскими — нет? — поинтересовался Ре́нри — отпрыск одного из главарей Большой Охоты.

Скулы старого шамана растянулись в едва заметную улыбку, и он ответил:

— Потому что Пангея сотворила Заврини по своему подобию — по подобию мыслить и созидать. А дабы мыслить и созидать, Она в чрево ящера — Разавра бездушного — свою стихию изначальной жизни запечатлела. И не просто запечатлела, а в ока прижила, дабы были Заврини связаны с Нею Её глазами, дабы разумными были и видели истину, и жизнь творить могли. Вот и видно то пламя, что вождь ваш Рошан Её взором добыл, зраком охотника — воплощением Заврини! — пояснил старец-мудрец. — Так наши пращуры ведали нашим предкам, и я вам сейчас говорю, дабы истина никуда не делась — не растворилась в бытии.

Дети мало что поняли из услышанного, но лица их изображали восторг.

— А как выглядят Её глаза? — выкрикнул кто-то из юнцов, а среди старших сородичей послышались усмешки.

— Её глаза увидеть невозможно! — незамедлительно ответил Валан. — Только смотреть ими дано… — Валан задумался на миг. — И помните! — тут же добавил он. — Когда прану изымать возьмётесь в первом единстве своём и в пламя воплощать, главное, не спутайте частицы с чуждыми им претворениями других частиц!

— А что будет, если спутать? — спохватью поинтересовался Унга.

— Да, да, а что будет? — загалдели юные потомки.

Валан нахмурился:

— Иначе — смешается прана чуждых воплощений и растворится в пустошах представленного. И придётся по новой частицы собирать и прану из них изымать. И…

— А если и вовсе не получится собрать? — перебил Ронин.

— Что значит — вовсе? — ещё пуще насупился старый шаман. — Не было сроду ещё охотника такого, который, предавшись первому единству, прану в пламень обратить не смог. То ли дело это пламя на высеченной гравировке повторить в действительности, да заставить символ в истинную стихию воплоти…

— Слишком рано ты им, Валан, ведаешь об этом, — прервал Радон. — Пусть сначала орудия охоты держать научатся правильно.

— У-у-у, — загудели дети, не одобряя говор старшего дозорного.

Радон улыбнулся.

— Ничего не рано! — продолжал настаивать старый шаман. — Пусть знают! Чего уж тут. Кому ещё их учить? Варн единству не научит! Научил уже — без глаза теперь ходит!

Варн недоумённо посмотрел на старого шамана, а взрослые и молодь переглянулись.

— Ну будет тебе, Валан! — Хорд вступился за отпрыска. — Старый ворчун. Смотри — язык у тебя отсохнет!

— Ладно, ладно, — успокоился шаман и обратился к Унге: — Вот ты, юнец, какой путь выбрал? Шамана или охотника?

— Эм-м… — задумался Унга.

— Вот! — поспешно возгласил мудрец. — Чтобы шаманом стать, нужно понимать, чего ты хочешь. Чего узнать желаешь у Пангеи? Что увидеть норовишь? А это не так просто, мой юный друг, — молвил старец. — Настанет время — охотником будь и не бойся. Первое единство принимай и помни, что я говорил в эту ночь. Глядишь — окрепнешь, и шаманом быть тебе.

Подростки зашептались между собой, обсуждая напутствия старого мудреца.

— А почему ты не пошёл в Храм смотреть на звёзды? — неожиданно спросил Унга.

Валан нахмурился и оглядел других старцев.

— Я давно не молод, мой мальчик, а единство отнимает много сил. И что там, среди звёзд, творится? Никому не ведомо... Боюсь, если я загляну туда, то моё сознание не вернется обратно, и стану я ношей для племени…

*зашастили – зашумели.

***

— Валан, а скажи, — Эльна несмело подсела поближе к мудрецу, — почему?.. Почему у нас нет глаз Заврини, — девочка указала на себя и на других детей, — а у взрослых есть?

— Да, Валан, почему так?

— Мы тоже хотим смотреть взором охотников!

Юнцы и девы обиженно зашумели, а взрослые сородичи дружно рассмеялись. Неподдельное чувство досады молоди из-за неспособности воплощать глаза Заврини не могло не вызывать улыбку у бывалых соплеменников. Но этот недостаток имел своё начало, и помнили об этом начале многие.

— Было это в далёкие времена, когда предок мой и ваш, Алак, последний, перенявший глаза ящеров по роду своему, по происхождению, ещё охотиться мог и Лунами восторгаться, — внезапно начал сказ старый шаман. — Ока Заврини передались Алаку и его сородичам по крови от пращуров, а пращурам от прапращуров, а прапращурам от Заврини, и воплощать глаза ящеров сородичи и Алак могли с рождения. Но кровь наша и плоть меняются с прожитыми лунами, как и звёзды в поднебесье. В чём-то мы становимся лучше и сильнее, а в чём-то слабее. Вот и появились тогда на свет от потомков Алака слепые охотники, и я среди них. И ока предков нам были неведомы.

— Вы совсем ничего не видели, что ли? — недопоняв, спросил Ронин.

— Да нет же! Слепые — значит, глаз Заврини у нас сроду не было. Так-то мы видели, как сейчас видишь ты, юноша, и остальные.

Ронин кивнул.

— И никто тогда не знал, почему так произошло, — продолжил Валан. — И помыслили наши родичи, что болезнь у нас невиданная, и пошёл старый Алак у Пангеи ответов искать. Долго он был в единстве с Ней, а когда вышел, то ослаб сильно и в слабость погрузился от стройного месяца до полной Луны. Тогда все огорчились этому. Думали — помрёт. А охотились в те времена только дети Алака и братьев его, кто с глазами Заврини с рождения бегал, да некоторые родичи, кто силы свои не потерял за луны прожитые. Юнцы, мальцы, да я в их числе, в поселении сидели. И молодые охотники тоже — взглядом суровым людским сторожили стойбище от ящеров. Да, Хорд? — мудрец обратился к бывалому ловчему.

— Да, помню то время, — подтвердил Хорд. — Боялись тогда сородичи без глаз на промысел ходить. Любая ящерица за тридевять оврагов замечала людей, травоядные совсем не подпускали к себе, а хищники да Разавры с открытой пастью в те времена таились в зарослях повсюду — заползай, не бойся!

— Куда заползай? — переспросил Унга.

Старцы еле сдержали улыбки, а молодые дозорные залились смехом.

— Куда-куда? В пасть к Хамелеону! — воскликнул Хорд. — Говорю тебе — без глаз охотника опасно было выходить из стойбища!

Дети хихикая, зашумели.

— Тяжело было в те луны прокормить наше племя, — продолжил Валан свой сказ. — Ещё не ведали первые люди, что пламя Пангеи из праны творится, и Большой Охоты не было вовсе. И вот тогда-то сородич мой — Лассо́, молодой совсем, который лассо придумал для травли — впервые на охоте и познал глаза предков. Осмелел он тогда, не хотел мириться со слепотой и пошёл в одиночку на вольный промысел! Следил он, значит, за Полосунами, а те — прохвосты умные и зрячие. Видят они Лассо издалека, да каждый шаг его знают наперёд. А у Лассо через заросли ничего разглядеть не получается, пока в упор к ящерам не подойдёт. Дождутся ящеры, когда он их обнаружит, и тут же наутёк — шагов на сто. И так целый день — туда-сюда. Лассо-то понял, что ящеры за нос его водят, а он им носом сделать ничего не может. Стало Лассо печально от этого. Как ни старался он, как ни щурился — не мог углядеть проныр первее.

— У-у-у, — загудела соболезнующая сородичу молодь.

— Смеркаться стало уже, но Лассо не сдавался. Решил в сумерках Полосунов обойти! Присматривался он, присматривался, и вдруг побледнело всё перед ним да ока ему явились. И принёс он в тот вечер туши разной, и рассказал о прозрении своём, но вздумал, что сумерки ока пробудили — не умел он ещё сосредоточением владеть в совершенстве, — на этом сказе Валан обратил свои глаза в глаза охотника, а дети ахнули и принялись пристально рассматривать рептилоидное воплощение мудреца. — И после прозрения ходил Лассо на охоту и молодых с собой водил в сумерках ещё одну луну, а потом в одиночку в ночь пошёл. И после ночи той не воротился. Нашли его тело в овраге обглоданное до костей…

Старый шаман вернул людской взор и замолчал, помянув прошлое, а дети и старшие сородичи сочувственно заохали.

— А когда Алак сил набрался, то про ока нам рассказал. Будто понял он в единстве, что глаза Заврини у нас и у потомков наших теперь с лунами являться будут, будто сама Пангея так ре…

Внезапно со стороны юго-восточной сторожевой вышки раздался звук горна — незатейливая мелодия в несколько гудков.

Соплеменники невольно подскочили.

— Брун вернулся?! — воскликнул Радон. — Отряд Бруна вернулся с Большой Охоты!

— Так быстро?! — удивился Хорд.

— Идёмте встречать! — выкрикнул кто-то из подростков.

Начался балаган, и сородичи, оставив костёр, выдвинулись к восточной лазейке приветствовать охотников.

***

— Эльна, тс-с! Эльна! — шёпотом позвал Ронин.

Голубоглазая девочка следовала за соплеменниками вниз по тропе к Дому Охотников. Услышав зов, Эльна настороженно обернулась.

— Ронин, это ты, что ли? Ты чего там сидишь? — недоумённо спросила она.

Юнец притаился в папоротниковых зарослях у тропинки. Его лицо было вымазано зелёным настоем саговника и смотрелось как маскировочный окрас охотника.

— Тс-с, тише! Пойдём с нами?

— Куда? Ты опять собрался из стойбища выходить?

— Нет, в пещеры!

— В какие пещеры? — уже шёпотом спросила Эльна, оглядываясь по сторонам и не понимая таинственности происходящего.

— В Храм Созидателя! Посмотрим на единство вождя.

Тут же из кущей показалась голова Унги, и его лицо тоже было разрисовано.

— Эльна, давай с нами!

— Вы серьёзно? — девочка подошла ближе к зарослям.

Ронин немного вылез из укрытия и протянул ей руку. Эльна робко посмотрела на юнца. В темноте она видела, как блестели его зелёные глаза. Всматриваясь в черты подростка, она на миг задумалась о чём-то своём и застыла.

— Ты мне доверяешь? — неожиданно выпалил Ронин.

— Я? Эм-м… — замешкалась Эльна, а юноша тут же схватил её за руку и затащил в заросли.

Унга захихикал.

— А разве нам можно в Храм Созидателя? — насупившись, спросила девочка.

— Ну ладно тебе уже! Говорят, что нельзя, но мы сходим тихонечко, и никто не узнает, — предложил Ронин. — Разве тебе самой не интересно?

— Интересно, но я боюсь.

— А мы не боимся! Пойдём посмотрим на вождя! — глаза Унги горели от предвкушения похода к пещерам.

— А если нас кто-нибудь из старцев заметит? — засомневалась Эльна.

— Не заметят. Большинство старцев — в Доме Охотников, а те, что остались у пещер, скорее всего спят, — заверил Ронин. — Просто посмотрим, что там делает вождь, и вернёмся обратно. Никто не заметит!

— А как же дозорные?

— Мы же будущие охотники! — воскликнул Унга. — Представим, что дозорные — это ящеры, и обойдём их!

Эльна задала ещё с десяток вопросов, но у юношей были ответы на все случаи жизни, и они таки уговорили девочку пойти в Храм.

Подростки, пробираясь среди троп и растительности, вернулись к Шатру Пламени, а вскоре подошли и к араукариям.

— Тс-с! — прошипел Ронин, притаившись за камнем. — Смотрите — огни на поветях. Может, там кто-то есть из взрослых?

Унга и Эльна затаились рядом, рассматривая ветви хвойных деревьев.

— Да вроде тихо всё, — сказал Унга. — Нет там никого. Все слышали горн. Точно пошли к Дому Охотников.

— Тогда главное — не разбудить малышей, — прошептала Эльна. — Иначе они испугаются и начнут звать на помощь. Не зацепите растяжки!

— Давайте за мной, — скомандовал Ронин, решительно перепрыгнул через валуны, на цыпочках прошёл под араукарией, ловко прогибаясь между натянутых погремушек, и снова заскочил в заросли.

Юнцы последовали за ним.

Чем бесшумней дети старались ступать, тем, казалось, громче был треск сухих листьев, веточек, камней и шелест травы под ногами. Даже стрекот и цокот ночных цикад и прочей живности не был таким слышимым в тот час, как хруст растительности под сандалетами будущих охотников, словно сама ночь прислушивалась и следила за каждым шагом юных сородичей, Луной освещая нетронутые факелами окрестности.

Так — от одного дерева к другому, от уступов к зарослям, от хижин к хижинам — дети пробирались по деревне. Чудом они обошли два дозорных отряда, и это было настоящим испытанием! Ведь прокрасться мимо дозорных незамеченным ещё никому не удавалось! Правда, раньше никто и не пытался этого сделать…

Эльна очень испугалась, когда охотники повстречались на пути. Она понятия не имела, что будет, если их обнаружат, и предчувствие, которое взрослые называли чувством Заврини, в тот час, казалось, впервые заговорило с ней. Будто внутренний голос шептал юной деве, что это всё не к добру. Но Унга и Ронин её постоянно подбадривали и уверяли, что в их путешествии нет ничего зазорного.

Вскоре весёлое настроение подхватило и Эльну. Подростки надумали себе игру в охотников и представили, что за ними кто-то следит. Дети дурачились, тихонечко хихикали, изображали рептилий и следопытов, прячась среди валунов и зарослей. Юнцы преследовали друг друга, прятались в кущи и устраивали ожидаемые засады. И через некоторое время добрались юные сородичи до той самой тропы, у которой начинались уступы и подъём к пещерам старцев. Путь в гору подсвечивали вбитые факелы, и пройти незамеченными, казалось, не было возможным.

Молодь затаилась в зарослях.

— И как дальше? Что делать-то будем? — озадачилась Эльна.

— Хм… Если мы поползём через кустарники вдоль тропы возле обрыва, то нас особо-то и не будет заметно, — сообразил Ронин.

— А если кто-нибудь упадёт?

— Да брось, Эльна! Посмотри сколько места. Поползём осторожно. Если что — поможем друг другу. Идёмте, — уверенно ответил Ронин и взял Эльну за руку.

Внезапно позади детей раздался шелест. Подростки аж подпрыгнули от неожиданности! Ужасно напуганные, они медленно обернулись.

«Дозорные», — первое, что промелькнуло в голове Ронина. А Унга и вовсе подумал, что это рептилия. Но из зарослей папоротника, отряхиваясь от прицепившихся веточек и листьев, выглянула маленькая девочка.

— Эльна, возьмите меня с собой?! Я хочу с вами! — дочь вождя жалобно смотрела на старших сородичей.

— Оми? Во имя Пангеи, как ты здесь очутилась? — юная дева подскочила к ребёнку и обняла его.

Ронин и Унга переглянулись и вздохнули с облегчением.

— Во имя Пангеи, я так испугался! — выдохнул Унга, и у него едва не налились слезами глаза.

— Оми, ты почему не в шалаше? Как ты здесь оказалась? — стал допытываться Ронин.

— Мне приснился страшный сон, а потом я стала думать про Па. А потом я услышала, что кто-то ходит внизу, и увидела вас. Мне было страшно звать вас в темноте, и я просто пошла за вами, — чуть не расплакавшись, протараторила Оми.

— Вот это новость! — восхитился Ронин. — Ты шла от самых араукарий? Оми, ты — настоящий охотник!

— Хорошо, что так случилось и мы не дошли до пещер, — сказала Эльна, глядя на юнцов. — Неизвестно, чем бы это всё закончилось. Нужно возвращаться!

— Эй, а как же Храм Созидателя? Как же вождь? — возмутился Ронин.

— Я хочу к Па, пойдёмте к вождю! — воскликнула девочка.

— Тише, тише, Оми, не кричи! Ронин, только не говори, что мы возьмём её с собой, — Эльна уставилась на подростка, ожидая вразумительного ответа.

— А почему нет? Она уже взрослая. Она за нами следила от самых араукарий, обошла дозорных. Её никто не слышал, даже мы! Пускай идёт, тем более там её вождь, её отец. Мы посмотрим на вождя и сразу вернёмся!

— Да, да, я хочу с вами, — обрадовалась Оми.

— Да, да, Оми пойдёт с нами! — подхватил Унга.

Эльна нахмурилась и нехотя согласилась:

— Ну ладно… Но только туда и обратно. Обещаешь, Ронин? — смиренно посмотрела она на подростка.

— Обещаю! Туда и обратно!

***

В нише возле входа в пещеру догорал трапезный костёр. Угасающие языки пламени иногда вздрагивали от резких порывов ветра, а хруст обугленной древесины после внезапных дуновений затягивал трескучую мелодию пламенной стихии. То возбуждая огонь, то подавляя его вовсе, восточный муссон вылавливал в дымке тлеющих поленьев ароматы недавно съеденного мяса и разносил их по тропам Великого Вулкана. Неподалёку от костра, вдоль остроугольных стен, на подстилах спали старцы. Их храп эхом разлетался по утёсам могучей горы. Время от времени отголоски глубоких сновидений пожилых соплеменников сливались в монотонный гремящий рокот, будто где-то среди скал приютился на ночлег древний Гигантозавр.

По наставлению Радона этой ночью сторожили ход в Храм Созидателя молодые охотники — Барда и Велес. Когда старцы после ужина и познавательных бесед погрузились в сон, дозорные вышли из грота и расположились под открытым небом на уступе у самого обрыва.

— Удивительно, правда? — Велес указал рукой на огненный столп. — И как он до этого додумался? Представить себе не могу…

Поток раскалённых частиц Тотема Пламени раскачивался от порывов ветра и при этом сдерживал свою целостность, будто неведомая сила заставляла огоньки цепляться друг за друга. Странное явление — самобытная стихия, ни с какой другой стихией не схожая — тянулось из едва видимого с высоты пещер дымоотвода шатра. Тусклое свечение огненного столба еле-еле освещало уклад поселения и покатых склонов Великого Вулкана, словно раскалённые частицы сдерживали потоки света в себе, не выпуская их за пределы круговерти. Но в центре свечение было ярким и ослепляющим. С возвышенности казалось, что окутанное со всех сторон ночной теменью завихрение возникло из пустоты — из черни ночи. Только огни стойбища местами освещали вездесущий мрак.

— Варн молодец! — воскликнул Барда. — Теперь охотничьи отряды без труда смогут найти дорогу домой.

— Это точно! — подхватил сородич.

— Велес, а ты случаем, пока мы ужинали, не слышал горн? Мне почудился сигнал, будто следопыты вернулись с Большой Охоты.

— Нет, брат, не слышал, — озадаченно ответил Велес. — Да вряд ли это был горн. Шестая ночь всего. Так быстро никто не мог вернуться. Тут такой ветер — почудиться может всё что угодно.

— Хм… наверное почудилось… — засомневался Барда и распластался на уступе.

Утёсы Великого Вулкана раскрывали дивный вид на юго-восточные земли. Днём отсюда можно было разглядеть холмы и низины, на которых стоял хвойный лес, опушки и условные тропы. Местами среди древ виднелись скалистые валуны, покрытые мхом и папоротниковыми зарослями, ветхие сухостои мелькали среди гущи араукарий и даже заметны были низкорослые деревья гинкго. Но ночью вид от пещер старцев был особенно пригляден. Здесь словно два мира сливались воедино — мир Пангеи и обитель звёзд.

Снизу, от пьедестала горы и до бесконечности рощи, утопали во тьме силуэты Её раздолья. Даже свечение Луны не давало возможности разглядеть подробности далей. Лишь чёрная мгла, разбавленная светочами стойбища, тянулась от подножия вулкана до линии горизонта. И там, где горизонт сливался с поднебесьем, начинался звёздный лад. Бесконечность светил нависала прямо над лесом, и казалось, что если добраться до пределов араукарий, то можно очутиться на краю земель — ступить на звёздное небо. А раз в десяток лун, когда под покровом ночи звёзд загоралось больше чем обычно, на небосводе происходило непередаваемое зрелище: ночные светила спускались с небес!

Раз в десяток лун — между двумя полнолуниями — каждую ночь племя собиралось на уступах Великого Вулкана, чтобы полюбоваться звездопадом. Старцы и мудрецы-шаманы считали, что души охотников, покинувшие этот мир не своим упокоением, а от лап рептилий или случая, в ночи эти возвращались обратно в Её обитель и принимали новые обличия в потомках своих или те, которые свершит Пангея, прожить новую жизнь до неподдельной смерти. И было благостно и мудро в такие ночи мужам решиться на продолжение рода своего!

— Ты видишь это, Велес? Тебе не кажется, что она увеличилась?

Велес, свесив ноги над пропастью, сидел рядом. Сородич поднял голову и взглянул ввысь:

— Не знаю, брат. Такой она и была…

— Странно… Как думаешь, что это за знамение?

— Когда душа покидает обитель Пангеи, то в небе загорается новая звезда — так говорят старцы и шаманы, — ответил Велес.

— Да, я помню… Но прошлой ночью было слишком много света для одной души, — Барда засомневался в примете мудрецов. — Сначала разноцветные сияния… вспышка… теперь эта красная звезда. Может, душа какого-то необыкновенного ящера покинула наш мир? Может, каких-то ящеров мы ещё не видели?

— А может это душа Заврини? — предположил Велес. — Вождь говорил, что духи Заврини просят его о чём-то… узнать, что это за сияние или… Не помню точно. Хорд же находил следы предков. Может быть, где-то погиб последний Заврини?

— Разве Заврини не покинули этот мир десятки тысяч лун назад?

— Не знаю… Может и не покинули, а может душа и вовсе не Заврини. Рошан вернётся — расскажет.

— Да… А тебе не кажется, что его слишком долго нет? Там ведь в тоннелях живут подземные твари. Может, пойти проверить? — предложил Барда.

— Проверить? Я бы не стал этого делать, брат. Валан поучал, что единство прерывать нельзя. Он говорил, что однажды кто-то, будучи ребёнком, прервал единство одному из шаманов. Пробравшись в шатёр, малец, сам того не понимая, коснулся руками жизненных нитей Пангеи. Азис — вроде бы так величали того шамана — сошёл с ума от беспамятства, а через несколько лун и вовсе умер. Вдруг и мы помешаем тревожным звуком или своим появлением? А твари-то… В Храме заслоны стоят не один десяток дней. Крепко стоят, и по сей день были недвижимы.

— Тогда остаётся просто ждать. Интересно, кто этот малец, который единство нарушил? Дожил ли он до наших лун?

— Никто не знает. Некоторые старцы разве, но никогда никто не говорил об этом… Лучше покажи свой символ, брат. Ты закончил с гравировкой? — поинтересовался Велес.

— О, точно, как же я забыл?! — воскликнул Барда, в два прыжка добрался до кожаной сумки, что лежала у дотлевающего костра, и мигом вернулся обратно. Из сумки он достал наконечник Грани.

Камень Грани — так называли первые люди очень редкий и стойкий к Её пламени камень. Формы камня, какой бы он ни был и где бы его ни находили охотники, всегда слагались из множества правильных размеренных граней, будто созданы были камни и выточены намеренно самой Пангеей и разбросаны по всем уголкам Её обители. Бывало даже, разделывая на промысле травоядных гигантов, следопыты обнаруживали Грани в их желудках. Как они там оказывались, первое время никому не было известно. Но Ви́кша — старый шаман племени, — когда охотники несколько раз нашли Грани в животах рептилий, в единстве познал, что ящеры специально их проглатывали, и предположил, будто необходимо им это, чтобы кору древесную переваривать было легче!

За тысячи лун кочевничества на пути к Великому Вулкану встречались охотникам камни Грани разных величин. И с ладонь попадались, и те, что унести не получалось. А вытесать камень Грани нужной формы для оружия едва ли казалось возможным! Поэтому, если находился камень с более округлыми складами, то приспосабливали его для дубины, а если с острыми — то для режущего или колющего орудия. Высечь символ на оружии Грани можно было только таким же острием Грани. Никому из людей не представлялось, что может быть крепче этого камня!

Использовали камни Грани в основном только стойкие следопыты, и хватало остриев и ударных частей на много охот. В отличие от обычных каменных или костяных наконечников промысла, что в пыль рассыпались от первого проявления пламени творца, камни Грани выдерживали сотни пламён, поэтому охотники использовали мистические символы только на этих камнях — на других не представлялось смысла. Но и Грани были не вечны. Со временем они раскалывались от пламени, и осколки эти использовались для стрел. Такие острия служили первым людям очень долго, пока не превращались в порошок.

— Видишь этот орнамент? Это означает «Расколоть Череп»! — возгласил Барда. — Символ дробящих черепов!

Велес взял заготовку Грани и принялся рассматривать высеченный рисунок. Искусно выгравированный символ летящего копья соприкасался со столь же тонко вырезанным округлым черепом рептилии — закруглённые формы гравировки разных конечностей ящеров в символике и эскизах первых людей всегда указывали на травоядность существа, а заострёнными рисунками обозначались хищники.

— Хорошо получилось! — похвалил Велес. — И когда в нём загорится пламя?

— Я решил, что оно источит прану после того, как воткну насмерть своё копьё в два десятка травоядных голов подряд без единого промаха! — Барда уверенно ударил себя кулаком в грудь, показывая младшему брату настрой и серьёзность намерений.

— Это внушительный символ, брат! — изумлённо произнёс Велес. — Ты достойный охотник!

— Благодарю тебя, Велес. Когда-нибудь символ пробудит пламя, и этот орнамент высекут на скрижалях Храма Созидателя.

— Если в твоём взоре в гравировке зародится пламя, то его точно высекут, и не раз! С такой гравировкой будут ходить все охотники, — убедительно возгласил Велес.

— Знаешь, — Барда задумался на мгновение, — я хочу однажды стать вождём.

Молодой охотник с гордостью взглянул на старшего брата.

— Это сложный путь, Барда... наверное. Хотя, откуда мне знать?! — Велес похлопал Барду по плечу и улыбнулся. — Тебе придётся отрастить косу длиннее, чем у Рошана, и принести самую малость — две головы Гигантозавра! — рассмеялся дозорный. — Помнишь? Когда мы были совсем малы, с охоты вернулся Рошан с башкой гиганта?

Барда расплылся в улыбке:

— Да, да! Тогда все в племени только и говорили об этом.

— А Хорд в тот вечер у костра рассказывал нам, что Рошан за ночь до этого впервые в единстве обратил прану Пангеи в пламя, а после высек первый символ первых людей на острие своего копья.

— Ага! — подтвердил Барда. — И когда он пламя познал, пообещал сородичам, что победит несокрушимого ящера и высеченный символ явит прану. И что прана эта воедино сплотит силу и дух каждого охотника и шамана.

Дозорные на мгновение умолкли.

— Гигантозавр был побеждён, и люди в момент смертельного удара узрел глазами предков, как тело Рошана приобрело неимоверную мощь, а острие копья заполыхало зелёным свечением, — с торжественными лицами в один голос братья пересказали повествование Хорда, который каждые три-четыре сотни лун юнцам у костра вещал одну и ту же историю о подвиге вождя. — Вот так Рошан и стал первым вождём первых людей! — братья снова в одночасье выпалили словеса бывалого ловчего, подражая его же манере сказа, и дружно расхохотались.

Подняв себе настроение и насмеявшись вдоволь, родичи на миг замолчали. Каждый задумался о чём-то своём.

Неожиданно что-то зашелестело за уступом у тропы, что вела вниз, к другим пещерам. Дозорные навострили уши.

— Кому-то не спится… — прислушиваясь, прошептал Барда.

— Ага… Стой! Кто идёт? — в голос шутливо приказал Велес.

Но в ответ кроме порывов ветра и похрапываний старцев ничего не последовало.

— Эй! Кто там? — уже громче спросил Барда.

В ответ — ничего. Братья переглянулись. Снова послышался какой-то звук. Как будто что-то тяжёлое ударилось оземь. Затем раздался явный треск кустарников.

— Пойду гляну, кого это занесло посреди ночи, — Барда спрыгнул с уступа и направился вниз по тропе. Вскоре раздался его зов: — Велес, иди сюда!

— Что там ещё? — Велес лениво побрёл на просьбу.

Барда повернулся к младшему сородичу. Зеницы Барды были претворены в рептилоподобные, и он наизготове держал копьё.

— Что случилось, брат? — Велес достал огромный нож из-за пояса.

— Здесь нет никого! Никто не отвечает на зов и переклик, но какой-то шум был снова у нижних утёсов.

— Поднимать тревогу? — с этими словами дозорный вынул горн из сумки.

— Нет, Велес, погоди. Сами справимся! Лазуны наверняка снова пробрались в деревню поживиться припасами. Веди меня!

И сородичи принялись спускаться вниз по освещённой тропе, всматриваясь в каждый куст, проверяя каждый скалистый закуток.

Обхитрив дозорных, молодь тем временем, миновав спящих старцев, прошмыгнула в пещеру, ведущую к Храму Созидателя. На середине пути, в том месте, где коридор разветвлялся в три русла, подростки и дочь вождя остановились. В споре о том, стоит ли идти по освещённому ходу или лучше перелезть через заслоны и пройти по тёмным коридорам, где вероятность нарваться на очередных дозорных сводилась до малого, выиграл Ронин. Будто слышал он однажды от охотников, что все три хода ведут к Храму. Подросток выдернул из стены полыхающий светоч и повёл юных сородичей по зауженному тоннелю в правое русло.

***

Как только отряд вернулся в стойбище, дозорные сразу же оповестили Бруна о событиях минувшей ночи: о вспышке и новорожденной звезде, о походе вождя в Храм Созидателя, о том, что слышали соплеменники, как старцы гуторили о предчувствии Заврини. Будто к старцам и шаманам в одночасье обратились духи предков.

Весть о звезде не удивила Бруна. Он и охотники тоже углядели звезду и зарницу. А вот молва о таинственном позыве была весьма странной. О чём вещали духи, никто из дозорных не знал. Сторожилы лишь слыхали краем уха, как о духах беседовали старцы. К тому же с И́лли, юной загонщицей, во время травли Полосунов произошло нечто странное: её внезапно настигло единство и прозрение одновременно. По крайней мере, так восприняли случившееся Брун и другие охотники из отряда.

— Как ты, Илли? — вожак провёл рукой по прядям девы, поправив запутанные чёрные локоны. — Ты не голодна?

Она лежала на подстиле. Её глаза всё ещё были перевоплощены в странный облик глаз Заврини: белки переливались оттенками алого, а чёрные радужки будто слились с зеницами и придали бледному лицу возмужавшей охотницы жуткий и одновременно пленительный шарм. Зрак юной девы, словно хищный взор, пронизывающий решительностью, леденил душу Бруна, и при длительном лицезрении её взгляда по телу главаря Большой Охоты пробегала сковывающая дрожь.

— Всё хорошо, Брун. Пока не голодна. А вот ты ужасно выглядишь, — усмехнувшись, ответила Илли. — Если бы не твой голос, я бы ни за что не поверила, что это ты. — Скулы её и чешуйчатые складки под глазами сморщились от улыбки. — Это так странно. Глаза предков не такие, как я себе представляла, — дева развела руками. — Здесь всё такое бледное. Всё, кроме тебя, — она нежно коснулась щеки вожака. — Ты совсем другой, Брун… Твоя плоть… И эти звуки в ушах. Я слышу, как бьётся твоё сердце. Чутко слышу, Брун. И что происходит снаружи слышу… И огонь, Брун! Огонь — он очень странный, словно из светящейся пыли сотворён.

— Не переживай, Илли, я послал за Ингой. Она вылечит твои глаза, — заверил сородич.

Юная дева покивала:

— Ты расскажешь всем, как я славно выследила ящеров?

— Конечно, расскажу! Ты молодец, Илли! А сейчас отдыхай. Попробуй уснуть, — ответил Брун и обнял загонщицу.

Поднявшись к Дому Охотников, отряд Бруна запалил костры и светочи. В поселении сразу же началось хлопотанье. Следопыты отправились за водой к колодцам, остальные засуетились в хижинах. На поляне перед шатрами охотники складывали поверженных в роще Полосунов. Добычи в этот раз было вдоволь, и дозорные очень удивились.

За шесть ночей отряд затравил два десятка ящеров, а эти рептилии были ловкими пронырами: полосатые травоядные, размерами чуть выше колен взрослого люда, умели вовремя затаиться от чуждого им взора и всегда передвигались бесшумно. Обитая небольшими стаями, по пять-десять ящериц, Полосуны внимательно следили за тем, чтобы никто не приблизился к ним. И если вдруг стае угрожала опасность, то в ней всегда находились рептилии, которые, рискуя ради семейства, намерено привлекали к себе недоброжелательный взор и уводили гонителей подальше от сородичей. К тому же, Полосуны стали покидать рощу. То ли кочуя за проливными дождями, то ли из-за численного размножения Рапторов, то ли по какой-то другой неведомой причине смышленые рептилии давненько перестали показываться на глаза. Поэтому дозорные и представить себе не могли, как соплеменники сумели загнать столько ящеров за столь непродолжительное отсутствие. Видимо, пламя Пангеи и благостный свет Великого Огня даровали отряду безупречное проворство и удачу.

Разжегши огни, некоторые охотники принялись свежевать улов. Отделяя кожу от плоти, они тут же срезали лакомые кусочки и поджаривали их на костре. Изрядно уставшие и голодные, следопыты уплетали сочные шматы вырезки, угощали ими дозорных и бурно обсуждали охоту, таинственное единство, прозрение Илли и вспышку прошлой ночью.

Брун вышел из хижины. Его одеяние, костяные доспехи и тело были сильно запачканы кровью убитых ящеров. И даже на голове, среди сплетённых русых кос, виднелись окровавленные локоны. На бледном лице вожака сочились свежие ссадины. Вокруг его зауженных серых зениц и на чешуйчатых скулах остались следы боевого окраса. Размытый сок саговника на лике Бруна во время травли смешался с кровью рептилий, и сейчас от искусно выведенных эскизов остались лишь потёртые, замызганные последки.

Скинув громоздкую броню, Брун осмотрелся. В Доме Охотников уже повсюду бегала молодь. Женщины встречали своих мужчин, дарили им украшения и внимание. На кострах вовсю кипели чаны и готовились яства из свежей мякоти. Стойбище довольно оживилось. Вожак обернулся и взглянул на свечение круговерти, что полыхало над поселением, а затем устремил взор к небу — на мерцающую красную звезду. Охотнику показалось, что она стала немного больше, и сияние её усилилось. Брун задумался…

— Брун, мой друг! — приветствовал Радон. — Ты так быстро вернулся! Как прошла охота? Надеюсь, все целы? — старший дозорный приобнял соплеменника.

— А, Радон! — охотник похлопал дозорного по плечу. — Приветствую тебя, Радон! Все живы, да, но на охоте у Илли… Не знаю, с чего и начать.

Следом подоспели Хорд, Варн и Валан.

— Хороший улов, Брун! Где ты такую стаю высле…— бывалый ловчий хотел поинтересоваться промыслом, но его перебил Радон:

— Погоди, Хорд! Что с Илли?

— Идёмте в хижину, — позвал Брун. — Вам нужно это увидеть.

Соплеменники вошли в шатёр. Илли уже спала, и Брун осторожно, чтобы не разбудить, приподнял ей веки.

— Во имя Пангеи! — прошептал Валан. — Дитя моё… Что с ней?

— Это я у тебя хотел спросить, Валан, — ответил Брун.

Сородичи принялись рассматривать воплощение глаз юной девы, которое не спадало даже во сне.

— Ока чёрные словно ночь, и зрачки будто слились с радужками, — подметил Валан. — А белки красные…

Старцы задумались.

***

Тьма окутала видение Варна, и во тьме внезапно раздались детские голоса:

— Где он?

— Не знаю…

— Он последний, да?..

— Таро, если мы его не выловим до полной темноты, то ты завтра снова будешь Ловчим! — с трудом сдерживая смех, сказал какой-то юнец.

— Выловим. Каждый куст проверяйте. Он хитрый! Не мог же он из стойбища убежать?! Его бы дозорные подме…

Ребячий говор растворился в тишине.

Тотчас прямо перед зраком одноглазого вспыхнули пламенные глаза, а в них зрачки чернее ночи, и в одночасье Варну почудился знакомый голос:

— Ты слышишь, что я тебе говорю, Варн?

***

— Чего стоишь? Отыщи, говорю, Ингу. Она с Аной где-то здесь, в Доме Охотников. Пусть в хижину Бруна придёт, да и Ана тоже! — воскликнул Валан.

— Ах, да. Хорошо! — спохватился одноглазый.

Растерянный Варн отправился выполнять поручение, а остальные недоумённо посмотрели ему вслед и продолжили обсуждать взор Илли.

— Я не знаю, что это такое, Валан. Может, это болезнь какая-то? Сколько мы болезней всяких уже излечили? — обратился Хорд к мудрецу. — Первый раз такое вижу и не припомню такого ни у кого из предков до самого Алака.

Валан ничего не ответил. Он долго всматривался в глаза загонщицы, и вдруг воскликнул:

— Её ока — белки её глаз — схожи со звёздным свечением! С новорожденной звездой! — Все удивлённо глянули на старика. — Они алым переливаются, словно звезда горит в её глазах! — продолжал восхищаться Валан.

Брун вопросительно посмотрел на Радона, а остальные сородичи стали зорко приглядываться и действительно подметили сходство с красным светилом, лишь чернящие радужки мешали бесподобной общности.

— А чернота указывает на ночь! — снова воскликнул Валан.

— Да ну! Неужто ты думаешь, Валан, что рождённая звезда и её глаза сплочены между собой?! — тут же засомневался Радон.

— Хм… — задумался старый шаман. — Об этом нам расскажет Рошан.

— Погодите, погодите, Валан, Радон! Вы о красной звезде говорите, что зажглась прошлой ночью? — недопонял Брун.

— Именно! — воскликнул Валан.

И поведали сородичи главарю Большой Охоты о минувших событиях. И о предчувствии Заврини рассказали.

— Вот это новости! — изумился вожак. — Мы видели и зарницу, и звезду. А как светила пестрили и коло сияло — не углядели. Некогда было на промысле небо разглядывать. И духов мы не слышали. А что значит «бегите»?

— То и значит! Хотят духи, чтобы мы покинули Великий Вулкан, Брун. Я, Валан, Викша, Ханн и вождь слышали зов одновременно! — воскликнул Хорд. — Такого раньше никогда не случалось!

— Заврини нас о чём-то предупреждают, — добавил Валан. — И нам остаётся ждать Рошана.

— И как долго его ждать? Мне сказали, что он ещё утром отправился в пещеры, — поинтересовался Брун.

— Будем ждать столько, сколько нужно, — утвердил Хорд. — Когда предок наш Алак леченье искал от болезней, он две ночи был в единстве и нашёл. Поэтому ждём вождя. Другого не дано!

— А если он не вернётся во вторую ночь? — предположил Радон.

— Вернётся, — уверенно ответил бывалый ловчий. — Вернётся!

***

— До чуждых троп ещё два дня пути оставалось, — Брун начал сказ. — Мы добрались всего-то до второго оврага и решили устроить привал. Многие из вас знают Илли. Она без деревьев жить не может. Чуть что — сразу на араукарии. Ну и полезла она с одного дерева на другое посмотреть, что там за оврагом творится. Мы за неё не переживали вовсе. Ловкости у неё — каждый позавидовать может. И вот, возвращается она к нам и дышит так тяжело, будто торопилась сильно. Возвращается и говорит, что стаю выследила — Полосунов пятнадцать. Многие посмеялись, да я вместе с ними. Где это видано, чтобы загонщик без воплощения охотника Полосуна выследил?! — возмутился Брун, указывая рукой на свои глаза.

Старцы и дозорные одобрительно закивали, соглашаясь с рассуждением вожака.

— Ну кто поверит? — продолжал нагнетать главарь Большой Охоты. — А она всерьёз! Мы и пошли тудой — убедить юную деву, что ей показалось. Но не тут-то было! — Брун махнул рукой. — Благостный свет Великого Огня действительно приметил для нас парочку Полосунов именно там, куда Илли нас и повела.

От этой новости родичи с удивлением заохали, а прибывшие с Большой Охоты следопыты, нахваливая юную загонщицу, затопали.

— Ясно стало, что неподалёку стая пасётся, — молвил Брун. — За два дня-то кроме Стервятников да этих бешеных Рапторов ни одной ящерицы не видели. Ну вот смотрю я — полосатых два всего, а значит проныры нас уже обнаружили и уводят от стада. Но нет! — воскликнул охотник. — Ящеры и вовсе нас не замечали, будто не сдались мы им. Вот я и послал загонщиками Илли и Рами́ра, — вожак охотничьих отрядов указал в сторону сидящего среди сородичей Рамира, — в обход по правым склонам, предполагая, что стая именно там.

Рамир закивал, подтверждая слова Бруна.

— Мы ушли влево. Поднялись на другую сторону оврага и слышим — суета на опушке! Ближе подошли ока воплоти*, — на этом месте сказа вожак обратил свои глаза в рептилоподобные, — и сквозь заросли вижу я Полосунов — десятка два их там ютится. Мы орудия приготовили и ждём, пока Рамир и Илли стаю спугнут да к нам пригонят. Ждём-ждём, а их всё нет и нет. Вот и решили сами. Луки, копья наизготовку взяли и крадёмся ближе. Крадёмся, и смотрю я, что за стаей просвета не видать, будто не кончается она. Вся поляна плотью усыпана, и в ушах гул стоит. Бьются сердца — нас не боятся, а то и вовсе не слышат и не чуют, будто способностей ящеры лишились. Пламенем своей гравировки правдую, братья и сёстры, отсохни у меня язык — их там десятка четыре, а то и больше было! Я ока освободил, дабы собственными глазами увидеть, не мерещится ли мне, — Брун вернул глазам прежний людской облик. — Не мерещится! — продолжил он. — И вдруг стадо это засуетилось и принялось не спеша уходить вглубь рощи. Я не сдержался, просвистел, и мы напали. Вот как подняли орудия, так каждый и успел по Полосуну заколоть, и я — два. Остальные ящерицы в страхе на восток дёрнули, и много их было, братья, очень много!

— У-у-у! — соплеменники восторженно захлопали в ладоши.

— А Илли с Рамиром-то где потерялись? — спросил Хорд.

— А вот Рамир пускай и расскажет. Что мне пересказывать, — ответил Брун.

Соплеменники уставились на Рамира. Опытный ловчий поднялся со своего подстила и сел поближе к костру. Борода его и волосы были аккуратно сплетены и подозрительно чисты. А судя по свежему маскировочному окрасу на лице и в тех местах, где костяные доспехи не прикрывали конечности и тело, всем и вовсе стало понятно, что Рамир не принимал участия в травле Полосунов. Нанесённая соком саговника краска на коже родича была настолько свежа и нетронута, что если бы никто не знал, что Рамир был на Большой Охоте, все бы решили, что он только-только на неё собирается. И, конечно же, у многих соплеменников возникли вопросы, но Рамир, не дожидаясь суждений, своим сказом стал открывать глаза неведающим:

— Мы с Илли по правым склонам обошли, — незамедлительно начал ловчий. — Я местность осмотрел — всё чисто, ни одного хищника в округе, только полосатые. А стая большая! Слова Бруна подтверждаю — не мерещилось ему! Сам я ушёл вперёд немного, но договорились мы с Илли по сигналу начать. Крадусь я, значит, ока воплоти, и чудится мне, что Илли зовёт меня, да как-то странно — голос её оборвался. Дык, я и решил, что мне послышалось. Добрался до зарослей и свист даю, а сам в сторону стаи не лезу. Жду Илли. Интересно же! Это её первая охота. Как она себя поведёт-то, что делать будет?!

Соплеменники одобрительно зашумели, поддерживая решение Рамира.

— Но она как сквозь землю провалилась, — продолжал рассказывать ловчий. — Нет её и нет… Потом смотрю — в стае ящериц переполох! Понял я, что Брун команду дал травить добычу. Я хотел было помочь, но предчувствие Заврини Илли искать направило. Вернулся я к тому месту, где мы с ней разошлись, а она лежит там без сознания. Я её в чувства давай приводить. Она глаза открыла и как отпрыгнет от меня! Такого прыжка сроду не видел, — восхищённо сказал Рамир. — Отскочила и смотрит, будто не узнаёт. А радужки глаз у неё чёрные, как ночь, и зрачков будто нет вовсе! А белки красным переливались, словно пламень с кровью смешался!

На этом сказе сородичи заохали от удивления, а охотники из отряда Бруна снова зашумели и затопали, подтверждая слова ловчего.

— Я понял, что дева глаза Заврини познала, но глаза неправильные какие-то, — объяснил Рамир. — И говорит она мне: «Не подходи, чудовище!». Я и опешил. «Илли! — успокаиваю её. — Это же я, Рамир!». А она смотрит и понять ничего не может — не узнаёт меня! Я ближе к ней, а она как вскрикнет и без чувств на землю рухнула. Я на руки её взял и понёс к отряду…

Соплеменники раскрыли рты.

— По возвращении в стойбище Илли сказала мне, что когда с Рамиром они разошлись, корни невиданных растений оплели ей ноги, а потом и до рук добрались. И больше она ничего не помнит. Даже не помнит, как Рамир её в чувства привёл, — заключил Брун. — Она единство познала, люди! И единство её прервалось. Точно вам говорю! Азиса не забыли? У него тоже память отшибло, когда нарушили ему.

Старцы и бывалые следопыты закивали, а дозорные, в очередной раз заслышав упоминание о старом шамане, снова замерли в ожидании каких-нибудь подробностей, но Брун продолжил изъяснять произошедшее с его загонщицей:

— Слышит Илли наши голоса как мы — охотники — слышим со зраком воплоти. А что с глазами у неё — совсем не понятно. Говоришь, Валан, на звезду похожи? — указал он рукой на явленность, а все сидящие у костра тут же подняли взоры к небу. — Может быть, и похожи, — продолжил рассуждать вожак. — Но что я точно знаю, и Илли сама мне говорила, что видела она взором своим посреди ночи сумерки, будто не ночь это вовсе, хотя тогда далеко за полночь было. И живность всякую, что стрекочет и цокочет, огнями светящимися она видела, и нас всех сородичей в другом обличии видит, как наши ока воплощённые ящеров! Говорит — туши мы в доспехах! Сама мне ведала, что у неё кости торчат везде да мясо с кровью — кожи нет! Ни у неё нет, ни у нас — ни у кого! Лишь плоть оголённая!

*ока воплоти — на языке первых людей означает «со взором охотника».

***

— А-а-а! — завопил Унга, а сбоку от него на освещённой стене появилась восьмилапая тень.

— Что? Что случилось? — напугавшись воплем соплеменника, заголосили и без того всполошённые дети.

— Она на мне! На мне сидит!

— Кто сидит? Как сидит? — Ронин тут же поднёс факел поближе к сородичу.

— Тварь!

С подбородка Унги тянулась вниз едва видимая блестящая паутинка, а на её конце на уровне груди будущего охотника висело крохотное мохнатое существо.

— Во имя Пангеи, Унга! — воскликнула Эльна. — Это же Желтопузик!

Оми захихикала, а черновласая девочка подцепила паутину пальцем и поднесла к себе, чтобы разглядеть насекомое. Паучок тем временем сумбурно махал лапками, пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь.

— Они в камнях живут, забыл? — добавила Эльна. — Сам же подсовывал им личинок стрекоз!

— Унга, тут и так жутко, и ты ещё со своими тварями! — недовольно буркнул Ронин.

Мрачный тоннель отдавал сыростью и прохладой. Его зауженные и извилистые коридоры были настолько однообразными, что юным исследователям иногда казалось, будто ходят они по одним и тем же закуткам. Местами заострённые рельефы стен и падающие на них тени напоминали силуэты ящериц, и детям порой чудилось, что каменные формы и вовсе шевелятся. От этого становилось страшно. Но несмотря на жуткое убранство подземного хода, стремление к приключениям не покидало храбрые сердца, ведь таинственный и неизведанный путь навевал юным сородичам не только тревогу, но и предвкушение увидеть что-то необыкновенное и невиданное прежде.

Пробираясь по узкому коридору, будущие охотники почти не разговаривали. Они не на шутку боялись нарушить чарующую тишину незнакомого подземелья. Поэтому дорога к Храму Созидателя короталась без болтовни и дурачества. И лишь отдалённые всплески подземного ручейка размеренно беспокоили безмолвие стен.

Ронин и Унга постоянно помогали девочкам взбираться на неудобные подъёмы и уступы. А Унга ещё и помечал стены тоннеля своим маленьким костяным ножом. Время от времени, вырезая на стенах указательные стрелки и прося его подождать, мальчуган задерживал ход, на что соплеменники негодовали, так как тоннель-то не разветвлялся и заплутать в нём при всём желании было невозможно. Но Унга настаивал, обосновывая свои действа словами: «На всякий случай».

Частенько дети ударялись и царапались об острые края рельефов, получая при этом неприятные жгучие ссадины. Но молодь терпела и продвигалась вперёд. После нескольких слишком зауженных коридоров Эльна догадалась, почему взрослые не ходили в Храм Созидателя этой дорогой. В этом рукаве даже малым отпрыскам приходилось иногда проползать на четвереньках, что было весьма неприятным действом: резкие склады пещер впивались в колени, оставляя после себя сильное желание вернуться в стойбище и, завалившись на мягкий подстил, погрузиться в беззаботный мир сновидений, но любопытство брало своё.

Казалось, что тоннель никогда не закончится! Дети шли и шли, но вскоре коридор стал значительно расширяться, что не могло не порадовать юных искателей приключений.

— Я думаю, мы почти добрались, — едва слышно прошептал Ронин.

— Здесь становится теплее, — подметила Эльна.

— Скоро мы вождя увидим?! — воскликнула Оми во весь голос.

— Тс-с! Оми, да что же ты так голосишь, — прошептал Ронин. — Ты что, хочешь, чтобы нас услышали дозорные? Прошу тебя — давай шёпотом!

— Прости, Ронин, я просто соскучилась по Па, — надув губки, оправдалась девочка.

— Скоро увидишь вождя, скоро, — ответил Ронин. — Потерпи. Главное, никого не встретить.

— Перестань, Ронин! Тут и так жутко до костей. Кого мы ещё встретить должны? — разволновался Унга. — А если честно — я устал уже. Спать хочу.

— Ну будет тебе, Унга, — буркнула Эльна. — Ты же сам хотел в пещеры, больше всех!

— Хотел-хотел — перехотел, — обиженно проворчал юнец, вспоминая напавшего на него Желтопузика.

Подземный ход становился всё шире и просторней, а свечение факела всё меньше и слабее охватывало его протяжённость. И если прежде, в узких коридорах, пламя огня рассеивало свет далеко вперёд, позволяя уверенней идти по скалистым рельефам, то сейчас необъятный уклад тоннеля заметно поглощал свечение. Чем шире становился грот, тем ближе к молоди, пожирая чернью пределы видимости, подкрадывалась кромешная тьма. Порой дети и вовсе терялись в просторах подземелья. Очертания стен то появлялись совсем рядом, то на десяток шагов исчезали во мраке.

Это изрядно пугало будущих охотников. Ход их явно замедлился. И после нескольких таких размашистых переходов, чтобы случаем не потеряться, Эльна предложила взяться за руки и ступать вдоль левой стены коридора.

Вскоре вдали проявился едва видимый зелёный свет.

— Смотрите! — первым подметил Унга. — Там что-то светится?

Молодь остановилась и попыталась разглядеть, на что указывал юнец, но мерцание факела не давало сосредоточить взоры.

— Ронин, — обратилась Эльна. — А ну-ка убери факел.

Ронин отвёл руку в сторону. Сияние светоча отступило, и недалеко во мраке, в полусотне шагов от молодых сородичей проявились зеленоватые силуэты каменных стен.

— Да, я вижу! Там что-то есть. Кажется, мы пришли, — обрадовалась Эльна.

— Мы пришли, пришли! — снова заголосила Оми. — Бежимте скорее!

— Оми, тс-с!!! Тише, милая, — остерёг девочку Ронин.

— Ой, простите, простите. Идёмте скорее, — уже шёпотом торопила дочь вождя.

Дети устремились к просвету. И совсем скоро тоннель привёл юных соплеменников к источнику загадочного свечения — в Обитель Единства.

— Вот это да! Вы только посмотрите, как они светятся! — изумился Ронин, входя в обширный грот. — Это же символы охотников и шаманов!

Храм Созидателя, окутанный зелёной дымкой сверху донизу, переливался радужно-зелёными потоками света. Повсюду на стенах, на уступах и плоскостях, источая яркое свечение, сияли наскальные рисунки и гравировка первых людей. Сияния, словно редкие лучики Великого Огня, рассекающие толщи облаков в пасмурный день, исходили из полостей и начертаний орнаментов, распыляя тёплый свет по просторам Храма. Дети были очарованы увиденным! За все Луны и Великие Огни они не видали ничего причудливей и необыкновенней. Раскрыв рты, молодь медленно ступала вдоль стен подземелья и рассматривала светящиеся символы на скрижалях.

— Ах! — восхитилась Оми. — Как же тут красиво!

— Ага… А кто-то из охотников говорил, что в Храме темно и сыро, — Ронин вспомнил сплетни дозорных и потушил факел. — А здесь очень тепло, даже жарко как-то…

— Это свечение! Оно согревает Храм, — догадалась Эльна и осторожно протянула руку почти вплотную к светящемуся символу. — Ай! — тут же одёрнула. — Горячо!

— Мне кажется, это пламя Пангеи, о котором рассказывал Валан! Зелёный огонь, который придаёт силу стойким охотникам и шаманам! — воскликнул Унга. — Или прана, которую надо изъять!

— Точно! — подхватила Эльна. — Так горячо может быть только от пламени!

Внезапно и юрко Унга провёл рукой на расстоянии от символа. Малец на миг коснулся зелёных лучей и, не ощутив теплоты, понял, что обжигающими они были лишь у истока. Унга ещё раз, но уже медленно, подвёл руку к потоку света и замер. Молодь ахнула от удивления: таинственный зелёный луч, коснувшись ладони, осветил кисть Унги и насквозь вышел с другой стороны; рука юноши залилась свечением до самого предплечья, и сквозь сияющую кожу стали видны силуэты костей и суставов, а Унга изумлённо выпучил глаза.

— Ух ты! — восхитились дети.

— Ничего себе! — ахнула Эльна. — А тебе не больно? Не горячо?

Унга покачал головой:

— Он… Он не горячий. Он даже не тёплый!

Тут же юные искатели приключений повторили за сородичем — дотронулись лучей. И действительно — на небольшом расстоянии от светящихся орнаментов тепло и вовсе не ощущалось. Руки храбрецов наполнились зелёным светом, а Эльна тем временем осторожно приблизила свою ладонь вплотную к символу.

— Смотрите, — она коснулась гравировки. — Попробуйте. Больше не обжигает.

Остальные последовали совету девочки. Медленно подведя ладони к источникам, дети одобрительно закивали. Эльна оказалась права.

Ронин же и вовсе убрал руку от символа, но его кисть продолжала излучать сияние, постепенно утрачивая силу свечения.

— Ух ты! — сородичи снова заохали-заахали, а Ронин принялся плавно водить рукой перед собой. Его движения мистическим образом оставляли после себя шлейф зелёной лучистой пыли. Остатки сияния света на мгновения сохраняли силуэт руки, а затем бесследно растворялись в воздухе.

— Вот это да! — вновь восхитились дети и повторили за юнцом.

Они проделывали это снова и снова, восторгаясь светящимися очертаниями.

Совсем скоро кисть Ронина окончательно перестала светиться, и он ещё раз дотронулся до символа, но тут же отдёрнул руку.

— Ай! Горячо! — воскликнул юнец.

— Ага! — улыбнулась Эльна. — Издалека надо.

Девочка проделала всё то же самое, что в первый раз сделал Унга, а затем коснулась гравировки. У неё получилось не обжечься, и она тихонечко захлопала в ладоши:

— Как же здорово, как же здорово!

Юные соплеменники последовали примеру Эльны. Ещё много раз проделав хитрый трюк, они, довольные разгадкой сияющих лучей, подбежали к очередному уступу с символами.

— Смотрите, это же все ящеры, которых побеждали охотничьи отряды! — сообразил Унга.

Остальные, поддакивая, подтвердили слова сородича.

— Это — Длинношеий, — Оми указала на символ.

— Всё-то ты знаешь, кроха, — похвалил Ронин.

— Ага! А это Лазуны, — приметил Унга. — Они постоянно ошиваются возле стойбища.

— Хвосто… Хвостоли… — замешкалась дочь вождя.

— Хвосто — Лих! — подсказала Эльна.

— Точно-точно! Хвостолих, — Оми порадовалась своей сообразительности и обняла старшую соплеменницу.

— А тут что? — черновласая дева обратила внимание на следующую скрижаль. — Это что, Великий Огонь?

Справа на уступе была высечена древняя мудрость — начертание об огненном светиле, что освещало обитель Пангеи да помогало охотникам на промысле, и о Луне, что время исчисляла да своим присутствием отдых жаловала и сны. И мудрость ту знали все от мала до велика!

— И сотворила Пангея в бушующих водах Великий Огонь, — начал вещать Ронин. — Чтобы видели охотники добычу свою.

— Да-а! — дети поддержали сказ.

— И дабы огонь не испепелил земли сотворённые, возвращала Пангея его обратно в водную стихию да Луну на его место поднимала в небо, чтобы творения Её могли мудрости набраться!

Эльна с восхищением уставилась на юношу.

— Ты молодец, Ронин, запомнил сказания Варна, — похвалила она.

Юнец улыбнулся и, скорчив заумную гримасу, продолжил с важной физиономией рассматривать символы на уступе. Девочки и Унга подметили воображульничество сородича и тихонечко захихикали. И Ронин, не сдержавшись, захихикал со всеми.

Молодь ещё долго рассматривала светящиеся начертания с рептилиями и историю небесных светил и представляла с ними всякие приключения, пока малышка Оми не обнаружила неподалёку нишу с какими-то костями, сломанным луком, копьём и пёстрыми замысловатыми камешками.

— Смотрите! — позвала она. — Здесь дряхлый лук и обглоданные кости какие-то. Фи… И цветные камешки! Они блестят! Эльна, можно я возьму себе эти камешки?

Черновласая дева и юнцы тут же подскочили к дочери вождя и принялись рассматривать её находку, а Ронин, увидев причудливые светящиеся подобия камней, вспомнил учения Варна и пояснил:

— Это реликвии предков, Оми. Не камни вовсе. Это ракушки, что нашли когда-то прапращуры пращуров у берегов бушующих вод! А вот и след Заврини, про который Хорд рассказывал, — юноша приподнял окаменелый огрызок земли.

— Не хочу след! Можно ракушки взять? Хоть одну?

— Не-е-ет, милая, — трепетно возразила Эльна. — Реликвии брать нельзя. Нас могут поругать за это.

— Ну-у-у… — малышка тотчас надула губки, а Унга принялся её успокаивать:

— Будет тебе, Оми. Нам действительно выговор за ракушки устроят. И кстати, вы что, забыли зачем мы сюда пришли?

— Точно! — подхватил Ронин. — Посмотреть на вождя!

— А где вождь-то? Где Па? — Оми тут же принялась оглядываться по сторонам.

— Действительно, — подхватила и черновласая дева. — А где же вождь?

Сородичи осмотрелись. Чуть дальше от сияющих символов, ближе к центру пещеры, лучи, исходя из массы наскальных рисунков, пересекались между собой и образовывали в Обители Единства скопления густой туманности и пылевых облаков. Сквозь эту причудливую завесу, которая окутывала почти всё пространство грота, дети подметили небольшой светящийся валун.

— А что это там? — поинтересовался Унга. — Пойдёмте посмотрим.

И будущие охотники устремились к загадочному камню.

Проходя через туманность, Ронин, ступавший впереди всех, вошёл ненароком в пылевое облако. Внезапно облако рассыпалось на множество крошечных частиц. Частицы взметнули ввысь и зависли над юнцом.

— Ой! — юноша остановился и, с опаской подняв голову, уставился на пылинки.

Унга и девочки тоже обратили внимание на происходящее.

— Ух ты! Вы видели? — раскрыв рот от удивления, воскликнул Унга.

— Да-а-а, — хором подхватили юные соплеменницы.

Тем временем светящиеся частицы, слегка подрагивая, продолжали парить в воздухе, будто ждали, когда же нарушитель умиротворения покинет их место пребывания. Подросток медленно и осторожно сделал шаг вперёд. В этот момент крупицы, что дальше всех находились от юноши, плавно спустились чуть ниже и снова зависли.

Эльна, Унга и Оми заохали от восторга, а Ронин понял, что происходит, и сделал ещё несколько шагов — подальше от причудливых пылинок. И тут же все как одна крохотные частички света устремились обратно, в изначальное своё нахождение. Они размерено прильнули друг к другу, по новой воссоздав облако световой пыли.

— Ах! — воскликнула Оми и, недолго думая, резво прыгнула в ту же пылевую завесу.

Крупинки света снова разлетелись и зависли в выси! Как только дочь вождя отдалилась от их прежнего места скопления, частички вновь собрались в единое целое.

— Как же здесь здорово! — обрадовалась Эльна и тоже прыгнула в пылевое облако.

Дети, радуясь и восхищаясь забаве таинственного подземелья, принялись носиться от одного облака к другому, разгоняя частицы света по Обители Единства. А когда молодые сородичи устали от безудержной беготни по Храму, Ронин подозвал соплеменников к себе, и, отдышавшись, будущие охотники наконец-таки подошли к загадочному камню.

— Интересно, а это что такое? — задумчиво поинтересовался Унга.

Странный и немного уродливый чудо-камень был покрыт столь же странными сияющими сплетениями корней, которые напоминали отростки лианового дерева. Сплетения исходили прямо из травянистого островка под камнем, а их свечение было подобно свечению символов первых людей на стенах пещеры.

Ронин, обходя валун, коснулся вершины чудо-камня и тут же подметил стоящие возле чаши и огромный чан.

— Здесь кто-то бы… — юнец не успел договорить, как внезапно, сочетаясь с глухим треском, отростки на причудливом камне зашевелились и, утрачивая свечение, принялись медленно сползать вниз.

Дети заохали от неожиданности и отпрыгнули. Мгновением после лучи света, исходящие из наскальных рисунков и символов первых людей, стали меркнуть по всему Храму Созидателя — угасали светящиеся пылевые облака и туманность. Пещеру стремительно начал окутывать мрак!

Юные сородичи запаниковали.

— Ронин, что ты сделал? — оглядываясь, воскликнула испуганная Эльна.

— Ронин, что происходит? — растерянно спросил Унга.

— Я не знаю, я ничего не делал. Совсем ничего, — оправдывался столь же напуганный юнец.

— Эльна, мне страшно! Эльна!.. — Оми обняла черновласую деву.

— Тише, милая, всё будет хорошо! — Эльна прижала кроху.

— Ро-ро…и-нин, Ро-о-ни-и-н, что это? — дрожащим голосом вымолвил Унга.

Побледневший юноша указывал на валун и пытался что-то выговорить, но слова больше не исходили из его уст. Подросток будто утратил дар речи. Раскрыв рот и безмолвно шевеля губами, Унга плюхнулся на зад и оторопел. Повязка на его бёдрах взмокла, и под юнцом образовалась лужа.

— А-а-а! — завопила маленькая Оми и вцепилась в Эльну так, что та почувствовала, как острые коготки малышки пронзили кожу до крови.

Едва светящиеся стебли обнажили вершину валуна, и юные сородичи разглядели в каменных формах чьё-то лицо. И поняла молодь в тот час, что загадочный камень был не камнем вовсе! Распознали дети меж сплетений людское тело, и заключалось оно сплетениями, облечённое с ног до головы, словно в неволе. А между отвратительных отростков безмятежно проглядывалось серое и, казалось, окаменелое лицо незнакомца. Веки его были опущены, будто пребывал он во сне, но в полумраке виделось юным сородичам, что глаза его беспокойно ворошатся. И виденье это вселяло смятенье и страх!

Ронин опешил. Унга в страхе отполз подальше от сплетений. А у Эльны от волнения затряслись ноги, и, обняв малышку ещё сильнее, черновласая дева пала на колени на острые очерки рельефа.

Изумрудные потоки света и светящиеся пылевые облака в Храме Созидателя полностью померкли. Обитель Единства окутала тьма, и в пещере будто всё замерло в тот час. В непроглядном мраке дети больше не различали один одного — ничего невозможно было разглядеть на расстоянии вытянутой руки. Только Оми и Эльна находились вместе — в объятиях друг друга. Девочки затаились. Они не разговаривали и даже не шевелились, ибо боялись нарушить тишину грота и пробудить заточённого в корни незнакомца. Слева и справа они порой улавливали дрожащее дыхание и сопение Унги и Ронина да едва слышимый ручеёк, протекающий в складах подземелья, нарушал жуткое затишье.

И вдруг посреди темнящей черни, прямо перед молодью, засветились красные глаза, а в них возникли огромные зрачки чернее ночи: взгляд незнакомца вмиг оживился, и пламенные глаза, раз за разом смыкая веки, взялись смотреть то на Ронина, то на Унгу, то на Эльну и Оми, то куда-то вдаль.

Ронин рухнул без сознания. Оми, завидев светящийся зрак, отвернулась и закричала что есть сил: её визг эхом разнёсся по Храму Созидателя. Ещё сильнее прижавшись к черновласой деве, кроха принялась реветь взахлёб. Унги и вовсе не было слышно, а побледневшая Эльна, в тот момент вся трясясь от страха и не чувствуя ног, ненароком уловила пленительный и ужасающий взор.

И был тот взор живой и разумный! И не было никакого света в Обители Единства, кроме света огненных глаз. Отблески сияний жуткого взгляда тускло подсвечивали очерки окаменевшего лица, и узнала черновласая дева в тех очерках черты лика своего вождя. И мерещилось Эльне в тот час, будто губы вождя шевелятся, пытаясь что-то вымолвить, но мрачные стебли сдерживали скулы, словно подавляли глас...

Полночное шествие

К приходу сумерек отряд Валла успел освежевать Длинношеего. Сородичи срезали столько мяса, сколько без затруднений смогли бы доставить в стойбище, а треть туши пришлось оставить на растерзание плотоядным.

Из шкуры побеждённой рептилии изготовили мешки. Их-то и набили убоиной. И костями охотники тоже поживились на славу: каждый раз любой поверженный гигант своими останками пополнял запасы экипировки — по меньшей мере два костяных снаряжения. Прибавилось добычи и для других полезных в обыденной жизни принадлежностей, не говоря уже о трофеях в виде зубов и черепа. Часть хребта в окончании хвоста и вовсе являлась одной из составляющих костяного лука. Ещё один такой хвост, и полноценное мощное стрелковое орудие на смену древесного взял бы в руки какой-нибудь следопыт.

За сотню с лишним шагов от остатков ящера отряд поставил шатёр для ночлега, и уже в темноте, под стрекот и цокот ночной живности, вокруг постройки сородичи добивали последние рожны. Тут-то охотники и приметили в небе недалёко от Луны странное светило.

— Эй! Гляньте! Это что за звезда? — указал на свод Арвен.

Рилан, И́рис, Кун, Таро и другие подняли головы и стали с любопытством разглядывать таинственную явленность.

— Первый раз вижу, — озадаченно ответил Кун.

— Да... я тоже не видал такой звезды ни разу, — подхватил Рилан.

Соплеменники отвлеклись от рожнов и принялись оживлённо обсуждать незнакомое явление.

— Надо Валла позвать, — предложил Таро. — Может, он видел?

Валл в тот момент вышел из шатра, чтобы поторопить сородичей:

— Что вы там возитесь? Бурную ночь хотите?

— Валл, смотри! Какая-то странная звезда возле Луны, — показал Кун.

Шаман тревожно взглянул на небо и на обнаруженную охотниками звезду, что зародилась прошлой ночью. Звезда всё так же переливалась оттенками алого, и показалось вожаку, что она приблизилась к Луне и увеличилась — стала больше, чем её вчерашнее явление. Валл нахмурился.

— Да, я видел. Добивайте рожны и в шатёр, пока ящеры не вышли на охоту! Подкрепимся, и поведаю вам о звезде и о гармонии с Длинношеим, да о Кострище.

Сородичи переглянулись и, заинтригованные призывом шамана, поторопились доставить оставшиеся колья.

Переносной таборный шатёр был подобен обычным шатрам, что возводили в стойбище в Доме Охотников: всё тот же дымоотвод, всё те же округлые стены и такой же охват на земле. Только вот шкурой строение сие обтягивали дважды, чтобы свет от пламени костра не просвечивался наружу, и стены его извёсткой не обмазывали да сваи не такими мощными были и не вбивались наглухо, а балки — потоньше — и напрочь не привязывались. Шатёр был разборным! И у каждого охотничьего отряда, что уходил на промысел Большой Охоты, всегда такой имелся. Если остановиться в поле приходилось, как этой ночью, или же на болотах, или в хвойном лесу каком-нибудь, как роща араукарий у поселения нынешнего, или в другом месте, где нет лианового дерева, то ставили это строение наземь и за десяток шагов по кругу рожны вбивали. И если шатёр в Доме Охотников на близкий род рассчитан был — четыре-пять родичей, среди которых и дети, — то в переносном шатре охотники спали битком один к одному. Двадцать соплеменников — ровно охотничий отряд — вплотную друг к другу вмещались в лежачем положении, и ни одним больше!

После трапезы Валл зажёг два факела и подвязал их к балке под дымоотводом, чтобы осветить получше пространство ночлега. Костёр шаман притушил и кострище разворошил, освободив место для посиделок. Сородичи расположились по кругу поплотней, а вожак достал из-за пазухи пергамент и бросил его наземь перед соплеменниками.

— Это наш кратчайший путь к Великому Вулкану, — Валл указал кончиком стрелы на начертанную тропу. — Я прошлой ночью поднимался на кроны и видел свет Кострища.

— Рискованно, — попрекнул Кун и взял карту.

— Уж лучше ночью, чем днём, — возразил шаман, и указал на свой шрам на лице. Охотники одобрительно закивали.

Изучив путь, косматый сородич протянул пергамент рядом сидящему Арвену. По очереди рассматривая начертания, сделанные Валлом, и передавая друг другу расписной лоскут, соплеменники ознакомились с предстоящей дорогой.

— Как думаешь, Валл, за три Огня доберёмся? — поинтересовался Таро.

— Попробуем, — ответил вожак. — Если никакие приключения по дороге не нагрянут.

— А что там с Саласом? Он живой хоть? В себя приходил? — обратился Таро к Тирану.

— Дышит, живой. Ни разу не очнулся, — доложил худощавый юнец. — Может, его попробовать растормошить? Или водой облить?

— Нет! — возразил Валл. — Пусть сам. Только Пангея и духи Заврини знают, что с ним. Начнём тревожить, а он как Азис потом кончит… Что я Радону скажу?

Стойкие следопыты зашумели, поддерживая решение вожака.

— Валл, а ты хоть знаешь, кто Азису единство нарушил? Никто не зна… — не договорив, Арвен уловил хмурый взгляд не только вожака, но и других бывалых охотников.

— Не знаю! — повысив голос, ответил шаман. — И знать не желаю! Кто там когда-то что-то нарушил… Нашёл, о чём думать на Большой Охоте — о небылицах дозорных!

Старшие следопыты ворчливо загуторили, поддерживая возмущения главаря, а молодые, раздосадовавшись, глянули на Арвена — уж очень любопытно им было знать, кто же это однажды зашёл в Шатёр Единства.

Каждый в племени, к слову, будучи загонщиком слышал, и не раз, у костра наставления о единстве. Будь те наставления от старца или знахарки, от бывалого охотника или самого вождя — не важно, но каждый загонщик познавал, что единство, первое оно или любое другое, в умиротворении должно происходить, и нарушать его нельзя! И многие юнцы и девы внимали в тех наставлениях о таинственном единстве Азиса — старого шамана, что жил в те времена, когда нынешние старцы и мудрецы ещё старцами и мудрецами не были. Будто прервал Азису кто-то гармонию, а кто именно — никогда наставники не говорили. И мало кто ведал из молоди, что на самом деле произошло в ту ночь. И раз за разом, когда ученья у костра о первом единстве начинались, не только загонщикам любопытно становилось знать, кто же тот нарушитель, а и подросшим с лунами молодым дозорным. Но тайну мудрые соплеменники берегли как зеницу ока, всячески пытались избегать вопросов и быстро меняли тему беседы.

— А что там с травоядным, Валл? — спросил Ирис, черновласый охотник с ожогом на правой щеке.

— Да, единство с ящером-то… — почесал бороду Валл. — В гармонии с ящером я видел и других Длинношеих, — начал вещать шаман. — Восемь или десять — сосчитать не успел.

— Ого! Выводок что ли? — удивился Кун.

— И выводок тоже. Их стая была! — воскликнул вожак.

— Стая? — хором переспросили сородичи.

Длинношеие по своей природе были одиночками. И обычно, не считая самца в период кладки, с самкой подле находились только её детёныши. Когда детёныши подрастали, то самка прогоняла их на самостоятельную паству. И конечно же, следопыты, услышав о выводке и стае Длинношеих одновременно, были очень удивлены.

— Никогда не видел, чтобы гиганты в стаи собирались, — сказал Ирис.

— Да-да, в том-то всё и дело — их стая была, и шли они по полю, что между нашими землями и лиановым лесом, вместе с этим ящером, — Валл указал рукой на мешки с убоиной. — И недавно они там проходили — дней пять назад примерно. Тогда ливень шёл сильный, помните? — Сородичи закивали. — В видении я слышал рёв ещё одного отродья у опушки рощи, — продолжил вещать Валл. — Может, Рапторы или ещё какие-нибудь ящеры напали на детёныша, и Длинношеий этот, отбившись от стаи, отправился за ним.

— А детёныша разорвали-таки, — предположил Арвен.

— Да, — согласился Валл. — Так оно и есть, раз мы выследили ящера одинёшенького. Но! Мы выследили его в лиановом лесу. А в сторону леса в видении направлялись и другие Длинношеие!

— То есть ящерица эта шла следом за стаей, — сделал вывод Кун.

— Верно мыслишь, старый, — закивал шаман.

— И в беннеттитовое поле Длинношеий тоже сам вышел, — подхватил Таро, — а не мы его выманили. Стая на запад ушла по этому полю!

— Да, Таро. Я тоже так думаю, — одобрил главарь Большой Охоты, и охотники дружно зашастили, судача о стае и её кочевании. — Кстати, в дебрях лианового леса есть озерцо, — вспомнил вожак. — И мне показалось, что мы проходили неподалёку от него. На обратном пути поищем водоём.

— А что с Кострищем-то? — спросил Кун. — Как оно выглядит хоть?

— Всё как и говорил одноглазый. На горизонте я обнаружил луч света, и он ещё шевелился так странно, то влево, то вправо — об этом Варн не предупреждал, но это точно был Тотем Пламени. Клык Разавра даю! — шаман потеребил серьгу в ухе. — А вот звезда эта, что вы подметили, не простая… — И поведал Валл отряду об увиденном на кронах прошлой ночью: о странном теснении светил, о вспышке в небесах, о рождении явленности да о своём тревожном предчувствии. — Вам говорить не стал, чтобы дух ваш не склонять к мыслям дурным, и охоту завершить спокойно, — заключил шаман.

Соплеменники помолчали немного, а потом зашушукались, рассуждая о знамении красной звезды.

— А, вот ещё что! — спохватился Валл. — Может, мне чудится это всё, но то, что с глазами у Саласа… И единство его в такой суматохе… Ещё и эти Длинношеие в гармонии… Всё это после вспышки случилось и появления звезды. Что скажете? — обратился шаман к охотникам. — Кун?

Сородичи закивали, поддерживая рассуждения вожака.

— Верно, верно говоришь, Валл. Длинношеие поодиночке ходят — всем известно, — подтвердил косматый. — А единства никогда не бывало без тишины и умиротворения. И ока мальца точно не ока Заврини! — Кун задумался на миг. — Со звездой, говоришь, связанно это всё? Каким образом только?.. — пожилой следопыт развернулся в сторону Саласа. — Тиран, а ну-ка подними ему веки!

Салас, приукрытый шкурой рептилии, лежал на подстиле у стены шатра возле мешков со свежатиной, а Тиран, облокотившись на сваю, сидел подле подростка. Как только худощавый юнец потянулся к лицу Саласа, тот моментально очнулся.

— Ах, — застонал загонщик, едва открыв глаза.

Соплеменники всполошились, а юноша подался назад и хотел было вскрикнуть, но Тиран успел прикрыть ему рот.

Глаза Саласа всё ещё были в странном воплощении. Юнец до сих пор не понимал, что с ним происходит, а в его взоре предстало то же самое виденье, что и днём после травли Длинношеего: все, кого он видел тогда из сородичей, вновь явились пред зраком без кожи — с оголёнными плотями, с окровавленными черепами и выпученными глазами, в одеяниях и доспехах, пялились на него, как будто хотели съесть — вот такой у них был жуткий вид. А в голове юнца глухими ударами звучали биения людских сердец. Слышались ему невнятные постукивания, словно глубокие искажённые звуки бонго. То одновременные, то невпопад, они то ускорялись, то стучали размеренно. В одночасье над безобразными силуэтами Салас подметил странные факелы, привязанные к дымоотводу: огни светочей ярко освещали постройку, а стихии пламени, что полыхали на окончаниях рукоятей, были похожи на сгустки вращающихся и светящихся частичек. Ко всему этому зрелищу неожиданно сквозь гул сердцебиений стал чудиться странный отдалённый стрекот ночных насекомых и шелест, похожий на ветряные порывы. От такого представления разом подросток снова обомлел!

— Тише, тише, — замолвил Тиран и убрал руку с уст сородича. — Ты хочешь, чтобы по наши души ящеры пришли?

Голос Тирана эхом пронёсся в ушах Саласа, и юный загонщик недоумённо уставился на соплеменника:

— Тиран, это ты, что ли? Что с тобой? Что происходит?

— А-а-а, узнал-таки! — улыбнулся Тиран. — Со мной всё хорошо. А вот с тобой что случилось — не совсем понятно…

— Эй, крикун, ты в порядке? — обратился Валл. — Мы думали, что ты никогда не проснёшься! У тебя ока не болят? А ну, посмотри на меня!

— Валл? — Салас недоумённо уставился на силуэт главаря Большой Охоты.

— Валл, Валл, — подтвердил шаман. — Ты как первый раз меня видишь, — вожак усмехнулся и потянулся к загонщику, чтобы рассмотреть его глаза поближе. — У тебя, мой юный друг, и зрачков-то нет почти. Да уж, тут без старцев и без Инги не обойтись...

Охотники окружили Саласа — кто подсел, кто стоял позади, — и все как один принялись разглядывать странное воплощение глаз. Они пристально пялились на юнца, и это настораживало его. Кто-то из стоящих сзади помахал юноше рукой, и если бы череп с окровавленной пастью и жёлтыми клыками не начал извергать речь, то Салас никогда бы и не понял, кто же это его приветствует.

— Меня хоть узнаёшь, любитель травоядных? — после этих слов все соплеменники тихонечко захихикали.

— Таро? Да, узнаю. Только вот вид у вас у всех страшный и голоса ваши будто из пещеры раздаются, — медленно и с опаской выговорил Салас. — Варн учил, что таким видени… — не успел подросток объясниться, как вдруг на шатёр снаружи что-то плюхнулось — небольшое, но явно весомое всколыхнуло кожаное полотно строения.

Затем непонятный шелест раздался и позади шатра, и справа от входа в него. Соплеменники насторожились.

— Я слыш…— Салас снова хотел было что-то вымолвить, но Валл остановил его:

— Тс-с!

Странный шорох продолжался, и его повторения стали проявляться вокруг халабуды со всех сторон. Сородичи переглянулись и замерли.

— Оружия наизготовку немедля! — прошептал Валл. — Только без шума. Никакого звука.

Охотники схватились за копья, ножи, дубины и луки, а те, у кого имелись костяные шлемы, принялись их надевать.

— По кругу становимся! Салас, среди мешков спрячься. Быстро! — продолжал нашёптывать команды шаман, натягивая шлем из черепа Разавра на голову. — Рилан, накрой его шкурой и хвоей!

Салас кивнул и немедля схоронился среди убоины, а молодой охотник накинул на него подстил и припасённые ветви пахучих деревьев.

— Шелест крыльев, Валл! — шепнул один из следопытов. — Птерозавры?!

— Да ну! Спят они ночью! — возразил вожак. — Острокрылы, может?

— Да, похоже на то, Валл, — согласился Ирис. — Тут пальмы везде да папоротник — джунгли почти. Острокрылы, видимо, слетелись.

Внезапно завеса у входа в шатёр зашевелилась, и снизу из-под полога показалась голова летучей ящерицы. Сородичи встрепенулись, а рептилия, испугавшись людей, издала отвратительный писк и скрылась по ту сторону ночлега. Соплеменники с облегчением вздохнули и приспустили орудия.

— Лапокрыл?! — удивился Валл.

— А что им в поле надо-то? — промолвил седовласый охотник. — Они же без деревьев — лёгкая добыча для любого хищника. Неужто Лазуны извелись в лиановых лесах?!

Небольшие ящерицы — величиной в локоть — вместо передних конечностей имели лапы с широкими перепонками. Недокрылья, как их называли первые люди, позволяли Лапокрылам преодолевать небольшие расстояния, перелетая с ветки на ветку. На открытых местностях Лапокрылы никогда не показывались, если, конечно, не намеревались быть съеденными. Охотились летучие рептилии в основном на таких же мелких, как и они — Лазунов, Пискунов и Нырков. А самое главное то, что по земле Лапокрылы бегали с трудом, и конечно же, появление их в беннеттитовых просторах у всех охотников вызвало недоумение.

— Действительно, очень странно, — согласился Кун. — И судя по шелесту, снаружи их не один десяток. Предлагаю даже не высовываться!

— Ты что, думаешь, они набросятся на нас? — Ирис обратился к косматому следопыту.

— Их там целая стая! Кто знает, что у них на уме? А сюда они вряд ли полезут, — рассудил Кун.

— Будет вам, не паникуйте, — прошептал Валл. — Это всего лишь Лапокрылы. Может, они до туши Длинношеего вздумали слетать.

— Слетать? — удивился Таро. — До лианового леса несколько сотен шагов!

Внезапно со всех сторон стал слышаться омерзительный писк и хрипение, шорох и повизгивание. Охотники вздрогнули и снова приготовились дать отпор. Кто бы там ни был.

— Это ещё что такое? — Арвен навострил уши.

— Кажется, Лазуны пришли, — прошептал Трис.

— Лазуны пришли поживиться, — подтвердил Кун.

Лазуны очень сильно смахивали на Рапторов, а точнее, на их детёнышей, будто последние не выросли и остались быть Лазунами. Крикливые и назойливые ящерицы обитали во всех уголках Пангеи, где когда-либо ступали охотники. Помимо стрекоз, рогатых жуков, бабочек и яиц всяких рептилий, Лазуны позволяли себе живиться и Пискунами, и Нырками, и теми же Лапокрылами, которые изредка спускались наземь. А бывало, двуногие проныры ошивались у стойбищ, норовя найти лазейки и полакомиться вяленым мясом из кладовых шатров или ям, за что всегда были покараны дозорными, то есть убиты — несмотря на заветы мудрецов о хранителях равновесия, убийство любого хищника, возжелавшего пищу первых людей, считалось правым и во благо племени.

Соплеменники зашушукались, соглашаясь с предположением Триса и Куна, а снаружи шатра началась настоящая охота! Было слышно, как рептилии носились вокруг строения, рокотали и бросались друг на друга. Шелест крыльев, глухие удары оземь, колыхания стен шатра, шипение и прочая суета окончательно нарушили покой охотников.

— Слушайте, — начал возмущаться Валл, — эта мелочь нам уснуть не даст, и отдохнуть перед дорогой мы точно не сможем! Поэтому предлагаю зажечь факелы и разогнать этих проныр. Если понадобится — прикончим парочку. И тех, и других! Остальные сами разбегутся.

— А если вдруг плотоядные покрупней заметят пламя? — засомневался Ирис.

— Разгоним мелочь и тут же потушим! — поддерживая идею вожака, сказал Кун.

Охотники, не долго раздумывая, закивали и одобрили решение Валла и Куна, а затем принялись поджигать светочи.

— Я, Кун, Ирис и Таро — ока воплоти! — дал команду шаман. — Остальные — наши глаза людские! А ты, Тиран, сидишь с Саласом здесь и никуда не выходишь! Всем всё ясно?

— Да, да, да, — сородичи дружно заверили приказ вожака.

— Я первый выхожу. Трис, ты мой поводырь, так что смотри у меня в оба! — насторожил Валл и, держа факел перед собой, обратил глаза охотника и бесшумно выскочил наружу. Трис вместе с остальными последовали за главарём.

Глаза Заврини в ночи, при наличии вблизи огненной стихии, теряли разборчивую видимость окружающего мира. Мало того что зрак омрачал сияние Луны и звёзд и претворял обыденные цвета Её обители в серые оттенки, так ещё и пламя огня становилось слишком ярким и не давало сосредоточить взор на близлежащих подробностях местности: вполне себе можно было не заметить камень, большую корягу под ногами или какую-нибудь другую преграду, оступиться или ещё хуже — свалиться наземь. К тому же сами рептилии — их плоть — в тёмное время суток глазами Заврини были видны и различимы лишь на расстоянии двадцати-тридцати шагов, не более! Эта противоположность стихий — ночного мрака и огня — и недальнозоркость воплощения глаз не позволяла охотникам ночью уверенно выходить на промысел. Да и никто, к слову, в племени первых людей со времён гибели Лассо не одобрял ночную охоту!

А вот для ящериц по какой-то неведомой причине пламя огня было особенно завораживающим, но вплотную подходить рептилии боялись. И так как огонь мешал глазам Заврини и в одночасье нужен был, чтобы припугнуть Лазунов и Лапокрылов, то зрак людской и взор рептилоподобный в сложившейся ситуации у шатра были необходимы одновременно, чтобы видеть всё происходящее наверняка. Поэтому Валл и дал команду некоторым стойким охотникам обратить глаза, а остальным — оставить людские. И те, кто воплотил взор, и те, кто остался с обыденным, в одночасье сделались поводырями друг друга. Одни с трудом могли углядеть рептилий во мраке, другие — препятствия. Тут-то и важна была согласованность охотников и доверие, чтобы, самое малое, на свои же рожны не напороться, понимание с полуслова и мгновенная поддержка, чего, конечно же, у сплочённых соплеменников было не отнять — только слаженные действия всего отряда могли оправдать такие вот вынужденные ночные вылазки!

Верещания рептилий доносились со всех сторон. Вокруг таборного шатра происходила полная неразбериха. Лапокрылы пикировали с дымоотвода и крыши строения на Лазунов. Лазуны подпрыгивали и пытались поймать атакующих Лапокрылов. Некоторые летучие ящеры просто попискивали или рокотали, сидя на окончаниях рожнов, а Лазуны, которые были похитрей, старались забраться на рожны и стащить крылатых вниз.

Во взоре шамана, как и у других сородичей с воплощёнными глазами, остались видны лишь свечения факелов да огромное количество маленьких красных плотей. А на слуху гулом раздавались визг, рокотанье и ускоренное сердцебиение не одного десятка ящериц. Завидев это всё, Валл и стойкие охотники, рыча и размахивая факелами, стали бросаться на рептилий. Рядом, бок о бок, издавая охотничьи кличи и так же разгоняя крох, суетились и остальные следопыты. Ящеры, завидев людей, всполошились и ринулись врассыпную. Лазуны пустились наутёк, пробираясь сквозь вбитые рожны, а Лапокрылы перелетали через колья и тут же плюхались в высокую траву. Очень быстро лагерь был очищен от визгливых нарушителей покоя. Ещё спустя немного времени холоднокровных и след простыл даже в округе. Не слышно было ни писка, ни шороха, лишь стрекот ночных цикад и трескунов трелью разливался повсюду.

Обойдя шатёр и проверив окрестности, охотники затушили светочи.

— Ну вот и всё! Делов-то на три вздоха, — промолвил Валл и невольно поднял взор к небу.

Безоблачный свод, как и всегда, был усыпан яркими звёздами. Полная Луна сияла на западной стороне небес, а недалёко от неё мерцало красное светило. Остальные охотники обратили внимание на созерцание вожака.

— Она всё ещё здесь, — прошептал один из бывалых следопытов.

— А куда ей деться-то? — Валл нахмурился. — Это же звезда!

Сородичи снова принялись обсуждать и звезду, и стаю Длинношеих, и взор, и единство молодого загонщика. Глаза соплеменников тем часом свыклись с полночной теменью, а Ирис, сняв шлем из Острошипа, обратил внимание на то, что ночь пришлась не такой уж и тёмной. Сияние Луны залило светом всё в округе, и черновласый мужчина смог разглядеть в полумраке очертания растительности вокруг рожнов. Тут же охотник обернулся в сторону лианового леса и сумел углядеть его опушку. «Светло, однако…» — размыслил здоровяк Ирис и подошёл к кольям, что стерегли северную сторону лагеря. В два шага он забрался на рожны и устремил взгляд в беннеттитовое поле, а следопыты, бурно беседуя в тот момент, не заметили, что сородич отлучился.

Тёплый ветер лёгкими дуновениями покачивал редкие деревья гинкго и степные пальмы. Помимо трели примитивных, отовсюду от порывов ветреной стихии разносился шелест травы и листьев. Ирис навострил уши и на сколько хватило вдоха затянул шипастым носом северный муссон. Не ощутив никаких лишних запахов, кроме ароматов растительного плато, мужчина попытался под свечением Луны различить останки Длинношеего, которого травили днём, но высокая трава и кустарники мешали это сделать. Стойкий охотник обратил глаза, но туша травоядного была слишком далеко, и если бы рядом с ней находились какие-нибудь ящерицы, то вряд ли бы получилось их обнаружить. Тогда Ирис пронзил расстояние взглядом, но всё равно едва смог различить силуэты растительности. Несмотря на светлую ночь, глаза Заврини, как и обыденный взор, плохо зрили в тёмное время. Черновласый охотник вернул людской зрак и пригляделся к странным очертаниям невысоких холмов на горизонте.

Тем временем Тиран, приоткрыв завесу шатра, высунулся наполовину и, шёпотом возмущаясь, позвал сородичей. Ирис же не обратил на зов никакого внимания.

— Ау, ну где вы там? Валл, Арвен, Таро, нам так-то жутковато здесь вдвоём находиться, — возмутился молодой охотник. — А вы ещё бубните — непонятно, что за гул стоит.

Соплеменники услышали призывы Тирана и, не отрываясь от беседы, направились к ночлегу.

— В пути уже всё обсудим, — предложил Валл. — Нам сейчас нужно выспаться хорошенько. С утра дальняя дорога предстоит.

— Что с Саласом будем делать-то? — поинтересовался Таро.

— Да ничего не будем делать, — ответил Валл. — Пускай высыпается, а если выспался уже, то в дозоре посидит, а утром в путь. Доберёмся до Великого Вулкана, а там вождь и старцы пусть сами решают, что делать. Инга сварит что-нибудь, чтобы глаза его в лю…

— Валл, Таро! Все! Идите сюда! — прервал речь вожака Ирис.

Охотники вздрогнули от неожиданного говора сородича. А некоторые возвели орудия.

— Что же ты так пугаешь! — возмутился Арвен. — Откуда ты там взялся, в помёт тебя занеси!

— Идите сюда скорее. Вам нужно это видеть!

Соплеменники направились к Ирису. И Тиран тоже выполз из шатра, чтобы узнать, чего же там углядел стойкий охотник.

— Не вздумай выходить наружу, Салас! Я сейчас вернусь, — наказал он.

***

Юный загонщик прислушался к голосам соплеменников, пытаясь разобрать, о чём же говорят сородичи и что там подметил Ирис, но помимо бубнежа охотников в ушах Саласа ещё и рокотала трель ночной живности. Весь этот гул смешался на слуху, и различить что-либо было невозможно. Среди неразберихи звуков подросток невзначай распознал странное потрескивание. Салас сильнее навострил уши, стараясь уловить источник звука, и ненароком обратил внимание на причудливый огонь пылающих светочей. Подросток вспомнил, что подметил это странное явление пламенной стихии ещё когда очнулся.

Салас сбросил с себя шкуру и скопы пахучих ветвей и, выбравшись из груды мешков, подошёл к факелам. Шелест усилился, и юноша понял, что треск издавали именно они. Причудливый лад огня, похожий на крохотный вихрь светящихся и кружащихся пылинок, исходил из окончаний черенков факелов, пропитанных частичками света! И частички эти под тягой воздуха поднимались к дымоотводу, превращаясь в белый дым. Словно завихрения кружили они, а завораживающее пылевое пламя, как показалось юнцу, источало больше свечения, чем виделось привычным взором. Юноша долго рассматривал причудливый склад стихии, а потом осторожно подул на потоки частиц одного из светочей. Светящиеся пылинки всполошились. Часть из них осталась на черенке, а другие беспорядочно завертелись и, на миг покинув своё местопребывание, вернулись обратно и выстроились в прежнюю цельную круговерть.

— Ух ты! — удивлённо воскликнул Салас.

Юноша протянул руку к факелу, норовя ощутить теплоту пламени, но внезапно ужаснулся от представленного зрелища. Уклонившись от своей же кисти, он подался назад и плюхнулся наземь, а затем принялся отползать, пока не упёрся спиной в мешки с убоиной. Деваться уже было некуда, и юнец замер, затаив дыхание. Он не мог поверить своим глазам! Осознав, что эта омерзительная конечность принадлежит ему, подросток медленно и с опаской приблизил её ко взору, а затем стал вращать кистью, рассматривая её отвратное сочленение. Рука Саласа — и одна, и вторая — была лишена кожного покрова!

Из красной жилистой ладони и с тыльной её стороны торчали оголённые кости фаланг пальцев, а их начала перерастали в сплетения мышц, мяса и кровеносных сосудов длани. Сочетания руки прятались под кожаные обмотки до самого локтя. Немного приподняв руку, загонщик разглядел и кость на локте. А хитросплетённые, словно витьё лиановых бечёвок, красно-синие мышцы руки выше локтя уходили под одеяние на торсе. Вся эта оголённая жуть блестела под свечением факелов! По телу подростка пробежала дрожь и проступил холодный пот. Едва Салас осознал, что на нём нет ни кусочка людской кожи, его чуть не стошнило.

Подросток ещё раз осмотрел свои пальцы, а затем взглянул на неприкрытые обмотками мышцы ног. Красная груда таких же сплетений, что и на мускулах верхних конечностей, словно свежая мякоть вырезки с бедра Полосуна, сияла перед глазами. Белые кости, похожие на известковые чаши, что для светочей в стойбище изобрёл Варн, торчали в местах коленей, а из-под лоскутов ниже голени в сандалетах виднелись белые фаланги с когтями.

Салас поднялся с земли, и его осенило. Он нерешительно коснулся лика. Ощутив на нём присутствие кожного покрова, юнец с облегчением вздохнул. Затем он правой рукой медленно потянулся к ладони левой. Боясь почувствовать боль из-за неимения кожи, подросток, затаив дыхание и сощурившись, дотронулся до костей пальцев. Не ощутив ничего необычного, Салас открыл глаза и, уже глядя на действо, повторил движение и снова обомлел. Он водил обнажённой рукой по обнажённым местам другой руки, и во взоре его представлялось, что пальцы не касаются оголённой плоти, а дотрагиваются до невидимой, но осязаемой пустоты. Подросток, осмелев, сжал мышцу выше локтя на левой конечности. Сочетание мускул омерзительно напряглось и на месте касания мышцы приняло синеватый оттенок. Но даже сдавив конечность, Салас так и не смог пронизать невидимую оболочку, и понял юный загонщик в тот час, что кожа его на нём и никуда она не делась! Это глаза его созерцают так! Что явились ему глаза Заврини, которым Варн поучал да которые все охотники племени познали, только вот неправильные глаза оказались почему-то, и видеть плоть людскую Салас не должен был. Осознав всё это, юноша закрыл веки и помотал головой, пытаясь освободить взор, но ничего не вышло. Он нахмурил брови, стараясь овладеть сосредоточением, но снова ничего не получилось. «Что же делать? Как вернуть людское видение?» — принялся размышлять Салас.

Внезапно полог шатра распахнулся, и в постройку влетел встревоженный Тиран. Он начал копошиться в сумках и доставать светочи. Собрав их в охапку, Тиран снял горящие факелы, что висели под дымоотводом и, снова велев Саласу оставаться в шатре и никуда не высовываться, выскочил наружу.

***

Далеко на окраине беннеттитового поля, на покатом холме, вершина которого граничила лишь со звёздным небом, сородичи разглядели очертания рептилий. Тёмные фигуры ящеров осветила полная Луна, и зрелище, что предстало перед охотниками, захватило дух. Длинношеие смиренно шагали по возвышенному плато, а впереди них, судя по отличным размерам и шипастой спине и шее, величаво шёл Гигантозавр. Огромная рептилия по сравнению с добродушными травоядными даже с далёкого расстояния была настолько основательна, что все ящеры позади неё представлялись её же выводком. Охотники с изумлением смотрели на происходящее. То ли пять (тяжело было разглядеть точно, так как чёрные силуэты сливались между собой), то ли шесть Длинношеих покорно следовали за древним ящером.

На восточном крае того же холма показались ещё очертания всё тех же Длинношеих. А с ними и особи поменьше, видимо детёныши. И даже когда силуэт Гигантозавра смешался с очерками пальмовидных деревьев, а могучая рептилия растворилась в ночи на фоне других холмов, Длинношеие не переставали появляться из-за склона возвышенности.

— Глазам своим не верю! — восторгался Кун. — Откуда их столько? Впереди Гигантозавр шёл?

Охотники стояли, раскрыв рты.

— Да, Кун, это он! — ответил Ирис.

— Я никогда не видел Гигантозавра! — изумился Рилан.

— Я за все свои луны прожитые не видал столько гигантов, сколько вижу сейчас, — сказал Таро.

— Вот, про что я вам говорил, — промолвил Валл. — Стая!

— Откуда они взялись? — поинтересовался Трис.

— Не знаю, мой друг, — ответил вожак. — Только Пангее известно. Тут без единства не обойтись.

— Будто все гиганты всех земель Великого Вулкана собрались в одном месте, — представил Ирис. — А Гигантозавра я не видел со времён провозглашения Рошана вождём.

— Они со стороны лианового леса вышли, — подметил Валл. — Но почему они собрались в стадо?..

— Валл, а ты смог бы в шатре постичь единство? — поинтересовался Арвен.

Соплеменники забубнили, никак не одобряя идею молодого охотника.

— Ты с ума сошёл, юнец? Мне ещё единения здесь не хватало! — возмутился шаман. — Салас, вон, уже побывал в единстве! Нам бы до Великого Вулкана добраться, да поскорее. За последнее время слишком много тревожных событий.

Бывалые следопыты зашастили, поддерживая возмущения вожака, а потом они ещё долго смотрели на очертания рептилий на горизонте, предполагая причины возможного скопления ящеров. И когда на холме из виду скрылся последний Длинношеий, Таро предложил заползти наконец-таки в ночлег и выспаться. Охотники собрались было идти к шатру, но похрипывание и рокот неподалёку от стойбища застали сородичей врасплох.

— Ока воплоти! — приказал Валл. Следопыты приготовили орудия и обратили глаза.

Справа, в десяти-пятнадцати шагах от рожнов, показался силуэт Острошипа, а за ним ещё несколько подобных ящеров. А затем ещё, и ещё! Огромная стая травоядных, которых стороной обходили не только Разавры, но и не решались тревожить даже повелители небес, медленно подошла к лагерю.

Соплеменники замерли.

— Только Острошипов нам не хватало! — прошептал Таро.

Весьма недружелюбные рептилии, высотой чуть ли не до бёдер взрослого люда и пять-семь шагов в длину с учётом хвоста, обитали небольшими семействами — семь-восемь ящеров. Передвигались они, как и все травоядные, не считая Толстошкуров и прыгунов Пернатых, на четырёх лапах, а на широких спинах рептилиям сама Пангея сотворила крепкие наросты. Панцири — так называли наросты охотники. И панцири эти были полностью усыпаны острыми выступами.

Но Острошипами ящеров величали не из-за этих отростков. В начале шеи из панциря любого Острошипа, даже только что вылупившегося детёныша, торчали в обе стороны — и влево, и вправо — два огромных заострённых шипа. И шипов сторонились все рептилии, которые встречались когда-либо у Острошипов на пути! К слову, отряды Большой Охоты не отказывали себе в рискованном промысле — потравить этих ящеров. Охотничьими уловками загонщики дразнили Острошипов, тем самым заставляя травоядных следовать в нужную сторону и бросаться на дразнящих. А другие следопыты в тот момент убивали одну из отбившихся от стаи ящериц. Доспехи и копья из Острошипа получались на славу не только из костей и шипов, но и из шипастой шкуры со спины!

— Тиран? — едва слышно обратился Валл.

— Да? — прошептал Тиран.

— Медленно и без единого шороха ты идёшь в шатёр и несёшь сюда все факелы, что у нас есть. И те, что горят под дымоотводом, тоже берёшь с собой.

Тиран кивнул и, пятясь, бесшумно направился к постройке.

Острошип, что шёл впереди всех, остановился возле кольев и, рокоча, уставился на первых людей. Другие рептилии не торопясь принялись обходить рожны. Среди ящериц — так подметили охотники воплощёнными взорами — были и их детёныши. И Острошип, конечно же, завидев людей, недаром встал на стрёме. Сторожа выводок и семейство, он чувствовал угрозу и наблюдал за поведением встретившихся на пути следопытов. А следопыты, в свою очередь, знали, что если ящер захочет до них добраться, то рожны вряд ли его остановят. И ладно был бы Острошип один или несколько — в случае нападения на лагерь их ещё можно было бы отогнать или даже одолеть. Но такое количество — целое стадо — и мокрого места не оставило бы от отряда!

— Во имя Пангеи, откуда их столько — мне кто-нибудь скажет? — возмущённо прошушукал Кун.

— Понятия не имею — ответил Таро. — Наверное оттуда, откуда и Длинношеие…

— Они тоже из лианового леса вышли? — спросил Трис.

— Из леса, видимо, — предположил Валл.

Охотники, стоя на взводе и поглядывая на рептилий, принялись перешёптываться и обсуждать весьма странное появление Острошипов, а как только выводок обошёл лагерь, ящер, что стоял настороже, снова зарокотал и, развернувшись, направился за детёнышами. Остальные Острошипы безмятежно обходили заставу и вовсе не обращая внимания на первых людей.

— Они будто не опасаются нас, — недоумённо произнёс Арвен. — Куда они направляются?

— Я представить себе не могу, — молвил шаман. — Я всякое видел за свои луны, но подобное — впервые!

— Они на запад идут, Валл, туда же, куда и Длинношеие, что на холме виднелись, — уверенно сказал Кун.

Тем временем из шатра вышел Тиран с факелами. Рептилии, завидев стихию пламени, остановились на миг и повернули морды в сторону источников света. Пофыркав немного, они снова двинулись по своим надобностям.

Валл вернул глазам людской зрак и принялся запаливать принесённые Тираном светочи. Охотники последовали примеру вожака, и вскоре стойбище первых людей засветилось яркими огнями.

Шипастые травоядные уже никак не реагировали на пламя. Тогда следопыты забрались на окончания рожнов, чтобы подсветить происходящее получше да рассмотреть поближе подозрительно спокойных в эту ночь ящериц. И к удивлению разглядели сородичи поодаль от Острошипов бегущих Прыгунов.

— Вы только посмотрите! — Ирис изумился в полный голос. — И пернатые тут!..

— Валл? Таро? — в тот момент Салас вышел из халабуды и встал у рожнов, что направлены были на южную сторону беннеттитовой равнины. — Что здесь происходит?!

Свет Луны во взоре юноши ярко освещал просторы далей, будто только-только наступали сумерки, но Салас понимал, что уже давно за полночь, и такая светлынь удивила его. К тому же повсюду среди растительности мерцали крохотные зелёные источники свечений. Они то были неподвижными, то перелетали в воздухе с места на место, то ползали по земле, траве и листьям кустарников. Тут же, в шагах пятидесяти от стойбища, в юго-западном направлении на лугу мелькали нагие — без кожи — силуэты рептилий, и тот гул, что слышался юнцу ещё в шатре, мгновенно преобразился в десятки сердцебиений. Потрясённый Салас смотрел на происходящее, а в один момент в слаженности ящеров он узнал Стервятников. Подросток сроду не видал столько падальщиков. Их плоти мчались по полю так быстро, будто за ними гнались голодные Разавры! Чуть дальше Стервятников различались и другие рептилии — огромные травоядные ступали среди саговников и пальмовидных деревьев. Это были Толстошкуры и Хвостолихи. А меж зарослей порой виднелись силуэты Пискунов.

Охотники подбежали к молодому загонщику и забрались на рожны. Подсвечивая факелами местность, сородичи попытались углядеть, что же там увидел юнец, но рядом со стойбищем не было ни единой ящерицы.

— Что? Что там? — выпытывал Тиран.

— Салас, тебе мерещится, что ли? Ты что там увидел? — Валл обратил глаза. — Здесь нет никого!

Подросток указал рукой вдаль. Тем временем Кун затушил факел и, воплотив зрак охотника, навострил уши.

— Тс-с! — косматый махнул рукой сородичам и замер.

Остальные тоже затаились, ещё не понимая, что задумал Кун. Спустя миг косматый сказал:

— Я слышу их! Не вижу, но слышу!

— Кого? Ящериц? — спросил седоватый следопыт.

— Да, Магна́р, — прошептал Кун. — Они там, среди зарослей. И много их. Очень много!

Охотники — все до одного — обратили глаза и стали прислушиваться.

— Я тоже слышу! — вскрикнул Трис.

— Да, да! — зашастили остальные.

— Что ты видишь, Салас? А ну расскажи-ка подробней! — начал допытывать Валл.

— Стервятники в поле. Их там десятки, а за ними стадо Толстошкуров. А вот там, чуть дальше деревьев гинкго, — юноша указал рукой на юго-западную сторону равнины, — Хвостолихи идут. Почему их так много? Куда они направляются?

— Погоди, погоди, Салас. Ты хочешь сказать, что различаешь ящериц там, в темноте? — уточнил Валл.

— Да, Валл, я вижу их! И не темно мне совсем. Светло везде, будто сумерки настали!

После таких речей юнца соплеменники недоумённо переглянулись.

— А вы… — Салас не успел договорить, как вдруг рядом со стойбищем показались несколько Полосунов. Ящеры изрядно напугали охотников, и сородичи невольно схватились за оружие, а один из бывалых и вовсе вздумал подстрелить полосатого и натянул тетиву.

— Стой! — остановил его Валл. — Зачем? Мяса вдоволь. Мы больше не унесём.

— Действительно. Не подумал, — оправдался тот.

Салас же подметил силуэты Полосунов далеко-далеко от лагеря и указал в сторону лианового леса.

— Их там очень много! — воскликнул подросток, прикрыв уши ладонями. — Какой же гул стоит — просто невозможно!

— Терпи, юнец, терпи, — начал успокаивать Валл. — Ты возмужал. Тебе глаза Заврини явились. Странные какие-то, но всё же. Со временем научишься звуки притуплять. А сосредоточением овладеешь — и зрак людской вернётся!

От свечения факелов было видно, как стая разноцветных полосатых рептилий подходила к стойбищу. Ящеры, завидев колья на пути, разделились на две группы и принялись огибать стоянку первых людей. Вереща и порыкивая, Полосуны совершенно не сторонились охотников, а просто поглядывали на них мимоходом.

— Это что-то невероятное! — воскликнул шаман. — Полосуны видят нас и не бегут!

— Они покидают лиановый лес. Может, они чего-то испугались? — предположил Таро.

— Может, где-то проснулась стихия пламени, и лес горит по ту сторону окраины? — предположил Ирис.

Кун поднял взор к небу и задал вопрос:

— Тогда где дым? Чистый свод — ни единого облака, — добавил косматый и стал принюхиваться.

Другие охотники тоже попытались уловить запах гари, но в воздухе, кроме душка рептильего помёта да самих рептилий, не ощущалось никаких зловоний.

— Может, беда какая случилась у Великого Вулкана? Может, Кострище Варна полыхает в стойбище? — размыслил Тиран.

— Тотем Пламени? — переспросил Валл. — Да быть такого не может, чтоб…

Внезапно послышался рокот Рапторов. Полосуны всполошились и поспешно миновали лагерь, а среди папоротниковых зарослей и высокой травы, совсем рядом с рожнами, показались силуэты хищных ящериц — с десяток, а то и поболе. Сородичи подметили их и снова насторожились.

— А вот и Рапторы, — прошептал Кун и натянул тетиву.

— За Полосунами шли, — предположил Ирис и поднял копьё.

Остальные охотники тоже приготовили луки, дубины и копья.

Пронырливые хищники, немного похожие на полосатых — ни больше ни меньше величиной, но с короткими передними конечностями да передвигающиеся только на задних лапах и чем-то напоминающие Лазунов-переростков, — явно выслеживали отбившихся от стада Полосунов, надеясь поживиться лёгкой добычей. Подметив огни, Рапторы остановились возле шатра и принялись рассматривать людей. Зубастые проныры обычно побаивались нападать на тех, кто гораздо крупнее их самих, но сейчас следопыты уже не знали, чего и ожидать. Слишком много разных странностей случилось за последнее время. Слишком много травоядных прошло мимо стойбища. И если Рапторы вдруг пребывали поблизости в подобной численности, то они могли бы и напасть на первых людей. По крайней мере, так предположили стойкие охотники.

— Салас, — Валл подтолкнул подростка в плечо, — а ты чего молчишь? Раптора от Полосуна отличить не можешь? Сколько их там, а ну сосчитай.

Юный загонщик всё ещё прикрывал уши ладонями. А когда вожак обратился к нему, подросток освободил их и хотел было переспросить, чего говорил сородич, как вдруг с окраины лианового леса раздались пронзительные и свирепые рёвы. Через мгновение с другой стороны опушки послышались ещё несколько рыков, а потом ещё. Рапторы, почуяв рокот, всполошились и бросились врассыпную.

Пламя и страх

Охотники — одни с претворённым взором, другие со взором людским — затаились у восточных рожнов. Сородичи обмазались хвойной смесью, которую из халабуды притащил старый ловчий Магнар, улеглись наземь — кто на спину, кто на живот, — прикрылись шкурами и ждали. А Магнар по велению Валла вернулся к Саласу в шатёр — охранять юнца.

Следопыты не знали, подметили ли их рептилии, но понимали, что Разавры могли видеть пламя факелов и возможно, помимо останков Длинношеего, могли учуять и присутствие люда, хотя хвойная смесь, нанесённая с утра — перед загоном гиганта, — не успела сойти на нет, но и только что по новой натёртый настой ещё не разнёс благовония как надо. Ежели рептилии учуяли или учуют-таки людей, то, скорее всего, они придут к лагерю обнюхать каждый закуток. Благо, если плоть Длинношеего станется для Разавров занимательней, но предчувствие Заврини опытным охотникам навеивало совсем другие события…

Ночевать в халабуде теперь было самоубийством. Коль Разавры подойдут к стойбищу и следопыты будут находиться в шатре одним скопом, то первые люди окажутся лёгкой добычей для ящеров. К тому же никто не знал, сколько рептилий вышло из леса. Судя по рокоту — пять, но ориентироваться только на рокот было бы неправильным. Тем более что давеча мимо лагеря прошли целые стада травоядных, и даже стая Рапторов, всполошившись и зашастив в зарослях от рокота Разавров, на слуху сородичей была втрое больше обычной стаи. Все эти обстоятельства очень тревожили стойких охотников. Молодые же — Салас, Арвен, Тиран, Трис и Рилан — не понимали, насколько опасным могло быть появление Разавров у стойбища, но были точно уверены, что с опытными следопытами они в случае нападения отобьются от хищников.

Дуновения тёплого ветра то едва касались беннеттитовой равнины, то внезапно обрушивались продолжительными порывами, а мимолётный пронзительный вой ветреной стихии раз за разом заставлял соплеменников вздрагивать. Где-то совсем рядом шуршали листья папоротников. Шелест высокой травы порой прокатывался с одной стороны поля на другую, будоража созвучием настроения охотников, а одинокие пальмовидные древа, что росли неподалёку от таборного шатра, качкими силуэтами тревожили взоры. Казалось, прошла вечность с тех пор, как следопыты услышали жуткие рыки, и Луна уже обогнула половину неба, но ничего не происходило.

— Валл, — едва слышно обратился лежащий рядом с шаманом Арвен, — где они? Ты видишь что-нибудь?

— Тс-с! Ни слова больше, — предупредил Валл.

Зная, что где-то рядом бродят Разавры, охотники не оставили себе выбора, кроме как не спать всю ночь, затаиться на стрёме и, навострив уши, не шевелиться и не разговаривать в лучшем случае до самого утра.

Арвен лежал на спине и через прорези костяного шлема глазел на звёздную высь. Неподалёку от Луны всё так же мерцала таинственная явленность, и молодому охотнику почудилось, будто она шевелится — медленно передвигается по чёрному полотну поднебесья. Следопыт натужил зрак, пытаясь понять, не мерещится ли ему. Другие звёзды тоже будто парили. «Странно…» — подумал Арвен. Тут же молодой охотник спохватился, что никогда не замечал столько мерцающих огней, и неожиданно поймал себя на мысли, что смотреть на звёзды, просто подняв к ним взор, совсем не так здорово, как лёжа на спине. Внезапное чувство упоения взбодрило юношу и он, совсем позабыв о Разаврах, решил, что когда вернётся в стойбище к Великому Вулкану, то в свободное от дозора время будет чаще созерцать ночные светила с уступов пещер старцев, где до звёзд, как представлялось, подать рукой.

Вокруг заставы всё так же лилась ручьём трель ночной живности, и первым людям верилось, что уже ничего не потревожит эту ночь, но вскоре со стороны лианового леса сородичам с воплощёнными взорами стали чутны замирания примитивных и едва слышимые потрескивание кустарников. Рептилии крались! Стойкие охотники поняли, что Разавры направляются к стойбищу. Ящеры подходили к лагерю первых людей, и подступающая тишина незатейливых обитателей беннеттитового поля выдавала приближение хищников, как бы те бесшумно ни ступали. Чем ближе были Разавры, тем тише становилась ночь.

В один момент всё замерло вокруг. Умиротворение для охотников в мгновение стало тягостным, а сияние Луны словно нарочно сделалось светлее, будто кто-то с небес хотел углядеть происходящее здесь — в Её обители. Казалось, даже ветреная стихия остановилась над стойбищем и обратила невидимый взор на грядущий пустяк.

Из папоротниковых зарослей показался Разавр. Здоровенный ящер, схожий с Раптором, только величиной втрое больше и в холке выше взрослого люда, осторожно ступал по вытоптанной следопытами поляне перед лагерем. Болотный окрас рептилии и грубая чешуйчатая шкура с шипастыми наростами под свечением Луны переливалась оттенками зелёного. Щёлкая когтями на куцых передних конечностях, Разавр несколько раз с внушительным храпом втянул в ноздри запахи ночи. Он учуял-таки присутствие людей, иначе ящер не ступал бы к лагерю, склонив шею. Его глубокое сопение слышалось не только охотникам с претворёнными глазами, но и другим следопытам. Рептилия, порой постукивая хвостом по земле, медленно подходила к рожнам. Тем часом из высокой травы неподалёку вышла ещё одна. За ней — ещё две, и ещё. Разавры, окружая стойбище, появлялись со всех сторон, и был их уже десяток!

***

Магнар впопыхах зажёг факел и принялся копошиться в снаряжении. Сплетённые в хвост чёрные и местами седые волосы на голове старого ловчего ниспадали через левое плечо на панцирь Острошипа. Они, так же как и косматая борода, были прикреплены заколкой к доспеху, чтобы патлы не мешались на промысле. Горбатый чешуйчатый нос и смуглая кожа лика охотника взмокли от волнения, и даже на наростах меж бровей проявились капли пота. Перебирая трофеи с Длинношеего и взятые отрядом на охоту припасы, Магнар вынимал из мешков широкие кости, кожаные лоскуты, стрелы, сплетённые бечёвки и прочие принадлежности. Достав всё это, охотник задумался на миг, а потом начал ползать на четвереньках по шатру и переворачивать подстилы сородичей.

— Где же она?.. Куда он её бросил? — бубнил он себе под нос.

— Магнар, что ты ищешь? — встревожено спросил Салас.

— Твоё спасение, мой друг. Жить хочешь? Женщина, может, есть у тебя? — Юный загонщик вопросительно уставился на ловчего. — А, вот она. Нашёл! — Магнар поднял пергамент, свернул его в трубочку и ткнул им Саласу в грудь. — Положи за пазуху и не вздумай потерять!

— Что это? — юнец развернул лоскут. — Карта? Зачем она мне?

— Она поможет найти дорогу к Великому Вулкану. Ока тебе не мешают? Всё понимаешь, что сказано в ней?

Подросток внимательно осмотрел начертанное Валлом.

— Да. Я вижу всё. Но зачем?

Старый ловчий, не отвечая на вопросы, взял череп давеча затравленного Длинношеего и принялся крепить к нему подкладку из шкуры ящера. Салас тем временем с любопытством смотрел на действа сородича.

— Ты шлем делаешь?

— Да.

— Для меня?

— Да.

— Зачем загонщику шлем? С ним же неудобно высле…

— Ты больше не загонщик, — перебил Магнар. — Ты охотник!

— Ты серьёзно?

— Да! Ты возмужал. У тебя ока Заврини.

— Да, но…

— Доспехи где твои, Салас? Надевай их сейчас же! — приказал Магнар и бросил юноше на скорую руку собранный шлем. — Лук возьми свой и этот тул, — охотник указал на колчан. — Стрелы клади — все, что есть!

Салас всё ещё не понимал, что происходит:

— Валл сказал затаиться в шатре. Зачем мне доспехи? Я с вами буду прогонять Разавров?

— Прогонять? — Магнар достал огромный нож и разрезал им обшивку постройки, что смотрела полотном на запад.

Салас тотчас ахнул от удивления:

— А это ещё зачем?

— Это запасной выход из шатра. Мы не в стойбище, Салас. Когда рёв и стоны слушать станет невыносимо и почуешь запах крови, то, пока мы будем отбиваться от ящеров, выползешь наружу и побежишь на запад, куда ушли травоядные, — неожиданно выпалил ловчий. — Будешь бежать и не оглядываться. Быстро бежать, Салас. Быстрее Стервятников!

— Что? Почему? Ты с ума сошёл?

Магнар протянул подростку своё копьё Грани с гравировкой.

— Смотри на символ и запоминай его предназначение, — наказал охотник. — Копьё, пронизывающее сердце, быстрее ветра и сильнее Магнара, — смиренно промолвил ловчий.

Салас недоумённо взглянул на орнамент острия: искусно выгравированное летящее копьё в столь же искусно выгравированный силуэт травоядного отображало на символе таинственное послание. Лишь осознав замысел послания можно было пробудить пламя и насквозь проткнуть этим копьём даже панцирь Острошипа!

— Я не знаю, что произошло с тобой в единстве и как оно могло случиться на охоте, но если вдруг Её пламя тебе подвластно, то мой символ поможет его призвать… Коль у тебя нет своего… Будь непоколебим, смирен и уверен в силах своих, когда захочешь использовать копьё, — напутствовал Магнар. — Иначе — это обычная палка с каменным наконечником.

— В единстве? Я был в единстве охотника?

— Получается что был.

Подросток напрягся, пытаясь воссоздать в памяти травлю Длинношеего, но в сознании, кроме событий загона и внезапно явившихся без кож сородичей, ничего не представлялось.

— Нет, я не помню, Магнар. Не помню даже, как ящер пал, — нахмурившись, ответил юнец.

— Вспомнишь потом… Надевай доспехи скорее! — торопил охотник.

Салас принялся примерять броню.

— Магнар, я не понимаю, почему я должен бежать? Мы что, не поможем Валлу и остальным прогнать Разавров?

— Я тебе сказал уже, юнец, — мы не в стойбище! Вокруг шатра всего лишь рожны, а если ты не глух, то слышал, что Разавров там самое малое пять! — ответил ловчий.

Теперь Салас испуганно смотрел на сородича и неодобрительно покачивал головой. Юный загонщик понял, на что намекал охотник.

— Нет, Магнар! У нас же есть пламя! У тебя есть пламя, у Таро, у Ириса, у Куна, у Валла! Мы прогоним Разавров! Мы убьём их, всех до единого! — не соглашаясь с ловчим, молвил юноша. — Я буду сража… — Салас не успел договорить, как Магнар молниеносно подскочил к юнцу и схватил его за ворот одеяния.

Подросток вздрогнул от неожиданной выходки сородича. В видении Саласа окровавленный череп охотника, выпучив глаза, застыл перед самым лицом, и омерзительные сочетания головы Магнара ещё больше напугали юношу. Жёлтые клыки и зубы седоватого ловчего блестели от выделяющейся слюны, и Саласу вообразилось, что сородич вот-вот укусит его за лицо. В одночасье большие ноздри Магнара размеренно ширились, и юнцу понятно стало по ним, что охотник глубоко вдыхал воздух, норовя сосредоточить свои мысли и вернуть тревожному настроению твёрдость и решительность. При этом старый ловчий пристально уставился в красно-чёрные глаза юноши и, пытаясь в тот час отличить его зрачки от радужки, медленно прошептал:

— Ты очень храбр, но недостаточно мудр, чтобы понимать, что может случиться наверняка!

Ловчий Магнар — первый потомок мудреца и шамана Валана — был одним из тех, кто прошёл путь Большой Охоты со времён её основания. Много лун прожил Магнар и многое повидал и осознал. Видел старый Магнар, как его родича Рега́на — старшего брата по крови — у оград временного стойбища разорвали голодные Разавры. Молод брат ещё был, но рептилии не щадят тех, кто невнимателен — ни хищники не щадят, ни травоядные… Видел Магнар много раз, как другие мужи и женщины плакали по отпрыскам своим, кто с промысла не вернулся. Как Хамелеоны, желая поживиться людом, пробирались в поселения. Глупые Хамелеоны, не понимая, что их подметили, превращались в камни, в кусты и в землю, а потом умирали, так и не поужинав. Видел, как Рапторы, заслышав звонкий детский смех, появлялись возле стойбищ…

Долго и упорно Магнар упражнялся в охотничьем искусстве и внимал наставлениям родича и других бывалых охотников. Изучал всяких рептилий, прежде чем попасть загонщиком в ряды Большой Охоты. И видел, как Рошан, вождём названый после, Гигантозавра пламенем победил, и помогал тогда Рошану Магнар.

Видел, как Хорд Длинношеего пытался приручить и Прыгуна с руки кормил, и Магнар говорил Хорду незадолго до этого, что ящеры эти не испугаются и примут ласку!

Помог Валлу у самых крон лианового дерева от Птерозавра отбиться и Куну подсказал, от смерти остерегши, Острошипа оседлать да потом с него на другого перескочить и бежать к ближайшим деревьям.

Больше тысячи лун Магнар провёл на промысле, великого опыта набрался и очень хорошо он дело знал охотничье, а своё предчувствие — ещё лучше. И каждый раз, когда отряд Валла вот-вот должен был попасть в случайную западню, когда опасность таилась за спиной и дыхание ящеров чуть ли не щекотало уши, сердце Магнара успевало принять верное решение и не одну жизнь спасти. Предчувствие Заврини никогда не подводило мудрого охотника!

— Посмотри мне в ока, — шёпотом промолвил старый ловчий, всё ещё держа за шиворот юнца. — Что ты видишь в моих глазах?

— Я… я… — начал заикаться Салас.

— Что ты видишь в моих глазах, Салас?

— Я… я ничего не вижу. Я вижу тебя как ты глазами Заврини видишь ящеров! — воскликнул подросток.

— Что? — Магнар нахмурился и смутился на миг, но тут же собрался с мыслями. — Что бы ни видели сейчас твои ока, ты побежишь на запад, за травоядными! В воплощении глаз твоих сумерки, ты сказал? Вот и найдёшь себе укрытие, а потом, используя карту, вернёшься к Великому Вулкану и расскажешь сородичам и вождю о том, что здесь произошло! Ты понял, Салас?

— Да… — дрожащим голосом вымолвил юноша. — Но пламя, почем…

— Страх, мой юный друг! — воскликнул Магнар. — Там храбрые охотники все, но их глаза наполнены страхом! И Валла глаза, и Таро, и других. Разавры чуют наш страх издалека. Не будет этой ночью никакого пламени! Кун храбрый охотник, Ирис стойкий и смелый следопыт, Рилан — и тот смелее двух, но нет никого из людей, кто не боится Разавров. Разавров не боятся только Острошипы! Но я не Острошип, и ты не Острошип, и они все. У страха не будет пламени! Если Разавры подойдут к стойбищу, то мы обречены. А они подойдут, мой юный друг. Предчувствие Заврини Магнара никогда не подводило!

— Но нас много, — противился растерянный Салас. — Мы сможем прогнать их!

Магнар, отпустив ворот подростка, насмешливо улыбнулся:

— Смелый ты, юнец… Нас здесь двадцать охотников вместе с тобой — считай девятнадцать, на самом деле, ты слишком молод, чтобы называться таковым… Этой ночью у тебя нет выбора, поэтому бежать будешь, как я велел, или отправишься в желудок к ящерам! У поселений временных и у Великого Вулкана целое племя нас было и есть. Там не просто рожны, но и заслоны, и сторожевые посты, и преграды всякие, растяжки. И много нас в поселении всегда, а Разавры не очень хотят умирать, когда нас много, поэтому и отступают. Но сегодня они не отступят…

— А как же Валл? Он же побеждал Разавра в одиночку! — отчаянно молвил Салас. — Его шлем?

— Повезло ему, что ящер доспех не прокусил. К тому же днём всё происходило. Думаешь, Валл не боится? Даже если не боится — боятся остальные. И я, как Разавр, чувствую их страх, и ком у себя в горле ощущаю, и мне не зазорно. Я готов!

— Мы можем отступить все вместе! — продолжая спорить с Магнаром, прошептал юноша.

— Некуда отступать! Некуда… Поле везде, и темень беспросветная до самого утра будет — то, что Разаврам и нужно для охоты. Они побегут за нами и распотрошат нас по одному. А если мы останемся и будем биться с ними, то у тебя будет шанс, — старый охотник прищурился и пристально посмотрел Саласу в глаза. — Ты в самый разгар бойни рванёшь отсюда, а потом доберёшься до стойбища и принесёшь племени свои ока. И возведёшь с сородичами костры отряду Валла, и расскажешь всем о храброй схватке бесстрашных охотников. Расскажешь осталь…

Внезапно снаружи раздался жуткий рёв и боевые кличи. Магнар навострил уши и, захватив факел, стремительно выскочил из шатра.

***

Разавр протиснулся между рожнов и, обнюхивая траву перед собой, подошёл вплотную к затаившимся Валлу и Арвену. Валл и глазом не моргнул, а вот у Арвена от страха затряслись руки. Он никогда не был настолько близок к Разавру, к его пасти. Но несмотря на жуть происходящего, Арвен не поддался панике.

Хвойный настой тем временем уже был на пике своей действенности, и едкие ароматы ещё на подходе к кольям стали впиваться в ноздри ящера, не давая ему распознать учуянные ранее запахи. Разавр замешкался. Отведя морду от земли, он обратил внимание на шатёр и снова стал принюхиваться. Внезапно из зарослей неподалёку раздался рокот. Рептилия отреагировала на рык себе подобной и резко повернула голову в сторону источника рёва. Из пасти ящера в тот момент брызнул сгусток слюны и попал на шлем Арвена. Плюхнувшись на доспех из черепа Хвостолиха, слизь рептилии залилась в отверстие для взора, прямо на переносицу молодому охотнику. Отвратная слюна Разавра стала растекаться по лицу юноши и попала в рот. Арвена чуть не стошнило. Он прикрыл веки и, ненароком вдохнув, невольно издал звук, а Разавр, услышав под собой посторонний шум, наклонил голову набок и уставился на череп — на шлем юнца. Арвен замер. Он не видел, что рептилия смотрит прямо на него, и ненамеренно выждав, открыл глаза. Ящер в тот час поймал своим взглядом его людской зрак и оскалился.

— Арраррарх! — проревел Валл и воткнул своё копьё в шею хищника.

Рептилия содрогнулась и, громко рыча и повизгивая, отступила назад. Копьё осталось в шее, а в сторону Разавра прилетело три стрелы: две из них едва ранили хищника, но третья пришлась точно в глаз холоднокровного — Тиран, Рилан и Трис недурно владели стрелковым орудием, и в предвиденный момент, вовремя выбравшись из-под шкур, успели прицельно выстрелить в ящера. Поверженный хищник, пятясь, оступился на рожнах и, завалившись по ту сторону ограждений, рухнул замертво. Следом за юными следопытами подскочили и остальные охотники и, подняв орудия, зарычали на холоднокровных.

Разавры, завидев столько людей, всполошились. Несколько рептилий принялись таранить колья, изрядно обдираясь о заточенные палки, а другие просто прорвались через преграды и стали нападать на первых людей. Начался переполох…

Из шатра выскочил Магнар с факелом в руках.

— Поджигайте стрелы! — закричал он.

— Магнар, я же сказал — стеречь Саласа! — завопил Валл.

— Салас знает, что делать!

— Берегись! — крикнул Магнару Таро.

Ящер выпрыгнул с южной стороны ограждений и схватил Магнара за правую руку, в которой старый ловчий держал светоч. Клыки Разавра впились в доспех, и рептилия дёрнула мордой.

— А-а-а! — завопил сородич.

Плечо Магнара звонко хрустнуло, и он обронил факел, а Разавр принялся тащить старого ловчего через рожны к зарослям. Подоспел Таро. Издав боевой клич, он стукнул ящера дубиной по голове. Рептилия разомкнула челюсти и, взвизгнув, отступила.

— Это конец, Таро, — тяжело дыша и кряхтя от боли, сказал Магнар.

Рыжеволосый подал руку и помог старому ловчему подняться на ноги. Седой охотник левой рукой достал из ножен огромную заточенную кость. Правая же конечность Магнара была повреждена — рептилия вывихнула ему сустав.

— Ничего не конец, — возразил Таро. — Пока я жив, конца не будет!

Тот же Разавр опять набросился на сородичей. Таро оттолкнул Магнара в сторону, а сам кубарем уклонился от хищной пасти. Немедля рыжеволосый охотник что есть мочи взмахнул дубиной — раз, два… пять ударов! Черепушка рептилии с трудом выдерживала натиски. Ящер попытался снова цапнуть Таро, но Магнар в тот момент прицельно метнул костяной нож прямо в раскрытую пасть хищнику. Орудие словно провалилось в бездну. Разавр захрипел и, давясь костью, свалился с ног. Рыжеволосый вынул из-за пазухи клинок и набросился на содрогающуюся рептилию. Охотник не останавливался до тех пор, пока каменный нож не достал до сердца ящера — жёсткая и толстая шкура и мощная плоть хищника порой выдерживала даже натиски Острошипов. Покончив с Разавром, сородичи осмотрелись.

В стойбище и возле шла настоящая бойня. За кольями, что стояли в сторону лианового леса, прямо на Разавре, вцепившись в его шею, сидел Кун и с неимоверной быстротой, вопя, вонзал нож в затылок ящеру. Разавр брыкался, волоча при этом Валла по земле. Хищник зубами схватил шамана за голову — за шлем — и пытался прокусить доспех. Шаман ворошился под Разавром и тыкал ему копьём в брюхо и в передние конечности, пытаясь высвободиться из мощных челюстей рептилии.

Чтобы зажечь стрелу к горящему факелу подбежал один из охотников, но внезапно откуда ни возьмись на него накинулись две ящерицы. Первая схватила следопыта за спину и тут же сомкнула челюсть в области ключицы, вторая вцепилась в ногу, и ящеры принялись раздирать свою добычу.

— А-а-а! — судорожно вопил тот.

На помощь подскочили Арвен и Трис. Одного Разавра молодые следопыты чудом отогнали, а второй, вырвав голень соплеменника, бросил её наземь и стал кидаться на подростков. Таро тем временем натянул тетиву, чтобы поразить того ящера. Стрела ударилась хищнику в бедро, но расстояние между рыжеволосым охотником и Разавром было слишком большим для лихого выстрела, и рептилия на стрелковый снаряд не обратила никакого внимания. А вот Арвен и Трис вонзили ей таки копья меж рёбер. Ящер завизжал.

Внезапно на Триса со спины набросился ещё один холоднокровный. Он впился клыками в шею юноши, и сам же мгновенно получил от Ириса в брюхо несколько ударов копьём. Отпустив Триса, Разавр рухнул в предсмертных судорогах, а Трис завопил от боли. Из его шеи в разные стороны струёй брызнула кровь. Юноша упал на колени. Другие Разавры у рожнов, только что покончив с сопротивлением нескольких охотников, завидели красную юшку Триса и бросились к нему.

Стоянка и всё в округе было залито кровью рептилий и первых людей. Отовсюду разносился рокот и стоны, крики и визги. Охотники с трудом добивали одних ящеров, но появлялись другие и разрывали обессиленных людей. Кун, зарезав Разавра, который только что волочил Валла по земле, не успел вздохнуть, как на него же самого набросился появившийся откуда ни возьмись ящер. Рептилия схватила косматого следопыта за ногу и потащила в кущи. Теперь Валл, едва отдышавшись, кинулся выручать сородича. И уже из кущей раздавались завывания ящера, вопли Куна и рычания вожака.

Из зарослей папоротника, хромая, выбежал Рилан, а там же в кустах судорожно вопил Тиран, и было видно, как Разавр ворочался в том месте. На помощь Рилану бежал Арвен.

Ирис махал копьём, отбиваясь от двух ящеров. Магнар, завидев это, бросился на подмогу. Таро тоже было хотел помочь, но ненароком подметил, как из таборного шатра выскочил Салас и, перепрыгнув через рожны, пустился наутёк.

— Салас, стой! — закричал Таро.

Юнец, не реагируя на зов, помчался по полю. В тот момент из травы рядом с кольями выбежал очередной хищник и, завидев убегающего подростка, устремился за ним. Таро немедля поднял лук, и стрела вонзилась между рёбер рептилии, но Разавр всего лишь взвизгнул от боли и со стрелой в теле продолжил гнаться за Саласом.

Нож Таро вытащил на ходу и, оттолкнувшись от рожны, успел запрыгнуть раненому ящеру прямо на спину. Раз, два, три… семь натисков в шею, и Разавр свалился с ног. Рыжеволосый уже на земле добивал рептилию — пока Разавр и вовсе не перестал шевелиться.

— Салас, вернись! — ещё раз выкрикнул Таро вслед, но юный загонщик даже не обернулся.

Охотник слез с рептилии и, готовый отразить очередную атаку, осмотрелся. Поблизости никого не было. Таро устремил взгляд в направлении лагеря. Оттуда раздавались судорожные вопли и рокот. От факела, который обронил Магнар, распространилось пламя и поглотило траву и временную постройку. Языки огня уже подбирались к рожнам. Стойбище горело…

Таро взволновано обернул взор в сторону убегающего Саласа. Рыжеволосый всё ещё видел его мелькающий силуэт.

— Во имя Пангеи, да чтоб тебя! — воскликнул охотник и побежал за подростком.

***

Салас мчался что было сил. Иногда он спотыкался и падал, путаясь в гуще травы и цепляясь за основания папоротниковых растений, но, освобождая ноги, тут же вставал и снова бежал. Бежал без оглядки. Позади него всё ещё слышались крики соплеменников и рёвы рептилий. И даже трель ночных обитателей не могла заглушить в ушах юнца раскаты бойни.

Перед глазами Саласа постоянно мерцали таинственные крохотные светящиеся огоньки. Они находились абсолютно везде, по всему полю: в каждом кусте, на каждом камне и под каждым деревом. Зелёные свечения то сбивались в маленькие кучки, то пребывали по отдельности, то небольшими стайками разлетались прямо перед взором.

Подросток бежал.

Вскоре вдалеке, среди больших саговников, пальмовидных древ, деревьев гинкго и степных пальм, Саласу стали видны травоядные гиганты, которые давеча проходили недалеко от стойбища. Шествующие рептилии смутили юного загонщика, но он понимал, что лучше уж будут они на виду, чем Разавры. Завидя гигантов, Салас заранее отклонялся ходом и пробегал в двух-трёх десятках шагах мимо от них. Но порою совсем рядом, в зарослях, подросток внезапно различал красные туши Полосунов и Пискунов. Пугливые травоядные, повизгивая, шарахались в разные стороны, а у Саласа каждый раз захватывало дух от неожиданных встреч.

В какой-то момент глаза подростка стали менять зрак: то в людские воплощаться, то обратно в странный облик Заврини. Обращения случались каждый раз, когда Салас невольно смыкал веки, и череда смены взора мгновенно стала невыносимой. Видение Саласа глазами охотника позволяло различать подробности окружения не хуже, чем в сумерках, и он всегда мог обнаружить рептилий, если те не находились за широкими стволами саговников, среди скопов уж слишком густой растительности или за валунами. А с людскими зраком в Её обители наступала действительная ночь. На расстоянии тридцати шагов ничего уже не было видно. И совсем скоро обыденный взор окончательно вернулся к юноше.

Подросток замедлил ход, а потом и вовсе остановился и, выставив перед собой копьё Магнара, настороженно принялся осматривать местность. Салас понял, что с обращёнными глазами было куда лучше видеть, а сейчас он стоял, словно слепой. И несмотря на довольно светлую полночь, от огромного количества переживаний за последнее время всё, что виделось теперь перед глазами юнца, представлялось ящерицами. Очерки ветвей деревьев и высоких кустов, холмы и камни — смешалось всё! Саласу стало совсем худо. Закружилась голова.

Внезапно слева послышался какой-то рык. Подросток навострил уши и различил шелест неподалёку. Затем юнец стал щурить взор, пытаясь сосредоточиться и вернуть глаза Заврини, но у него ничего не получалось.

«Как же сосредоточением овладеть-то?!» — торопливо размышлял он.

Вдруг рык прозвучал снова, но уже в шагах двадцати от Саласа, и следом послышался топот, будто что-то бежало на него. Подросток, трясясь от страха, выставил вперёд копьё Грани и начал вспоминать послание Магнара:

— Копьё Магнара, быстрее летящего ветра и… быстрее Магнара… — смысл послания символа старого ловчего в смуте стольких событий вылетел из головы юного загонщика. — Сердце Магнара сильнее и быстрее копья… — нёс чепуху Салас.

Как только похрипывание и топот взбудоражили заросли совсем рядом и различим стал даже силуэт ящера, юнец признал в созвучии рыка рокот Острошипа. Салас обомлел и встал как вкопанный, а на него нёсся самый свирепый и бесстрашный травоядный, что когда-либо встречался в Её обители.

В тот же миг позади Саласа послышался ещё какой-то шелест, и Острошип вот-вот протаранил бы подростка, но что-то сбило юнца с ног и он, прокатившись по земле, невольно избежал встречи с шипами ящера.

— Вставай! Быстро! — завопил Таро. — Вставай, Салас! Бежим!

— Таро?

— Быстрее, Салас! Жить хочешь? — рыжеволосый охотник поднял копьё Грани, что обронил юнец, а потом схватил подростка за ворот одеяния и помог ему подняться с земли. — За мной!

Сородичи пустились наутёк.

***

Магнар, выставив вперёд копьё со сломанной рукоятью, попятился и упёрся спиной в рожны. Позади него догорал таборный шатёр и ближайшие к постройке колья, а на него, склонив морду, медленно ступал Разавр. Рептилия, оскалившись, размахивала хвостом и тарабанила им по земле. Вокруг не было никого из живых — ни ящеров, ни людей.

Свет от пламени освещал Разавра. Чешуйки ящера блестели от сияния огня, светло-зелёный оттенок шкуры на морде и шее рептилии плавно переходил в тёмные — земляного цвета — и грубые чешуйчатые наросты на теле, а белые когти на задних и передних конечностях были настолько гладки, что в них виднелись отражения угасающих языков огненной стихии.

Воцарилась тишина. Даже звонкие цикады и трескуны замолкли в тот час. Или, может быть, они давно замолкли — Магнар только сейчас обратил внимание на таинственное затишье — и уже давно наблюдали за бойней людей и их первых предков. И только треск догорающей древесины и полотна постройки позади старого ловчего нарушали безмолвие ночи.

Магнар осмотрелся. Повсюду лежали разодранные тела охотников и туши побеждённых ящеров. Земля подле старого ловчего была словно в речушках крови. Казалось, не находилось поблизости ни одного клочка почвы, который не был бы залит тёмно-красным соком живых и мёртвых.

«Славная ночка! — размыслил Магнар и поднял взор к небу. — Красивые звёзды, очень красивые!.. — Старый охотник невольно обратил внимание на новорожденное красное светило. — Неужто я никогда не узнаю, что ты за звезда?» — усмехнулся ловчий, любуясь сводом. Затем, утерев рукавом одеяния потный лоб, он прищурился и посмотрел на Разавра. Рептилия была уже в пяти шагах.

— Хочешь сожрать меня? — неожиданно выпалил Магнар и принялся махать сломанным копьём. — Давай! Я отправлюсь к звёздам, а ты будешь гнить в беннеттитовом поле! Я уж постараюсь сделать так, чтобы ты подышал до утра и прочувствовал, как от твоей плоти будут помаленьку откусывать Рапторы и Стервятники. Давай, иди сюда, безмозглая ящерица!

Разавр пригнулся к земле и приготовился прыгнуть на охотника, но внезапно позади рептилии послышались глухие постукивания. Ящер рыкнул и развернулся, а старый ловчий вздрогнул и, опустив копьё, завалился набок, пытаясь разглядеть, откуда исходит звук.

Валл стоял возле зарослей папоротника — там, куда один из ящеров утащил Куна. В правой руке шаман держал свой огромный охотничий нож Грани, в левой шлем из черепа Разавра. Лицо, руки, одеяние и доспехи — всё на шамане было в красной жиже, а глаза его обращены в рептилоподобные. Вожак снова несколько раз стукнул рукоятью ножа по шлему, будто намерено манил ящера. Лицо Валла в тот момент не выражало никаких эмоций. Он был спокоен и уверен в себе, лишь смотрел презрительно и ненавистно.

Рептилия тем часом, брезгливо фыркнув, медленно направилась к осмелевшей добыче. Ни один мускул и тогда не дрогнул на лике Валла. Он не торопясь принялся надевать шлем. Затянув хомутом нижнюю челюсть доспеха, Валл внезапно топнул ногой, да так, что от неожиданности вздрогнули и Разавр, и Магнар. В следующее мгновение главарь Большой Охоты устремился к ящеру, завопив боевой клич:

— Арраррарх!

Холоднокровный принял вызов и, зарычав в ответ, побежал на шамана.

Между вожаком и Разавром оставалось каких-то два шага. Ящер отклонил шею и открыл пасть, чтобы сходу схватить охотника за голову, но Валл юрко пригнулся и вонзил нож в грудь рептилии: смирение духа и сила шамана слились воедино; стихия праны творца наполнила гравировку на острие Грани до предела, и символы охотника засветились ярким зелёным пламенем! В одночасье, не выпуская клинок, Валл с неимоверной быстротой проскользнул по влажной, залитой кровью траве прямо под ящером — между задних его конечностей. Оружие вожака в тот момент, источая свечение, рассекло кожу и плоть рептилии, словно свежую мякоть с шеи Полосуна. Пламенное острие вспороло Разавру брюхо от груди до самого хвоста, и внутренности плотоядного мгновенно вывалились наружу.

Холоднокровный пал, не издав ни звука.

Магнар раскрыл рот от изумления и, тотчас воплотив взор, подметил, как погас последний лучик света на клинке Грани шамана. А Валл выжидающе осмотрел местность в округе и снял шлем. Вернув людской зрак, шаман подошёл к старому ловчему и, протянув ему руку, помог подняться с земли.

— Ты как, мой друг? — спросил вожак, настороженно озираясь. — Судя по всему, мы с тобой остались одни.

— Валл… — Магнар всё ещё был ошеломлён. — Валл, ты снова одолел Разавра и… и… ты пробудил пламя, Валл?!

— Да, мой друг, я сделал это. Посмотри вокруг. Страха больше нет, — ответил вожак и оглядел поляну и догорающий лагерь, усыпанный разодранными телами сородичей и побеждённых рептилий.

Тут же Валл приметил неподалёку раскидистое древо гинкго.

— Пойдём, Магнар. Как твоё плечо? Дерево осилишь? Переночуем кое-как на гинкго, а утром разгребём стоянку и отправимся домой, — шаман подхватил старого ловчего под руку.

— Осилю, — плетясь подле, ответил Магнар. — Я высеку твою храбрость на скрижалях Храма Созидателя, Валл. О первом охотнике, который не боится Разавров.

Вожак едва улыбнулся.

— Все боятся Разавров, мой друг, даже я. Но сегодня ночью страха не было, — главарь Большой Охоты взглянул на гравировку своего ножа. — На скрижалях, говоришь? — устало вздохнул вожак. — Нам бы добраться до Великого Вулкана… Что с Саласом, Магнар? Его разорвали? Я слышал, как Таро вопил его имя.

— Я отдал ему твою карту, Валл, и своё копьё Грани. Салас сказал мне, что видит меня как мы видим ящеров глазами Заврини. Я велел ему, когда почувствует запах крови, бежать на запад, за травоядными. Надеюсь, он послушал.

— Правильно велел, мой друг! И я надеюсь, что он успел внять твоим наставлениям. Он видит нашу плоть как наши ока ящеров?

— Да, Валл, именно так он и сказал.

— Хорошо, — спокойно ответил шаман. После всего, что случилось за последнее время, Валл уже ничему не удивлялся. — Утром узнаем, успел ли он убежать. Если не найдём его тела у стойбища и в округе, будем считать, что он жив. Его глазам и ночь светла, Магнар. Помнится мне, Салас говорил об этом. Ему и предчувствие Заврини не понадобится, лишь бы внимательным был да сосредоточением овладел. А вот копьё ему вряд ли поможет. Не думаешь ли ты, Магнар, что он и пламя познал?

— Может и познал. Единство же случилось…

— Хм, — задумался Валл. — Что же это творится такое, Магнар! Много печали мы принесём к Великому Вулкану… Если доберёмся…

Обсуждая грядущую дорогу и случившееся этой ночью, сородичи добрели до дерева.

— Давай, Магнар, я помогу тебе. Лезь наверх.

Старый следопыт, тяжело дыша и кряхтя, стал взбираться по дереву. Валл подталкивал сородича плечом и сам карабкался за ним. Залезши чуть выше середины, обессиленные охотники расположились на развилинах ветвей.

— Как думаешь, Магнар, — спросил через некоторое время вожак, пытаясь разглядеть сквозь разветвления гинкго огненную звезду, — может, ящерицы из-за неё отступают? Если так, то Ю́джи, Брун и Акир должно быть тоже видели стада ящеров… Магнар?

Магнар ничего не ответил, а спустя миг послышалось его глубокое сопение. Валл тяжело вздохнул и, облокотившись на ветви, закрыл глаза.

***

Стрекот ночных насекомых вновь разлился ручьём. Ветреная стихия сменила сторону света, и восточные потоки, подхватив с земли ароматы крови, понесли их по просторам далей. Догоняя отступивших на запад рептилий, порывы ветра принесли на нюх травоядным плохую весть, и ящеры ускорили шествие. А средь них, пробираясь сквозь заросли беннеттитовой равнины, под бледным сиянием Луны, что вот-вот собиралась покинуть небо, крались охотники. Помогая друг другу взорами — зраком Заврини и зраком людским, — Таро и Салас обходили пернатых Прыгунов, Полосонув, гигантских ящеров и недружелюбных Острошипов. Мчали на запад — к силуэтам незнакомых холмов.

Нарушители

— А ну стоять! И кто это у нас здесь? — с этими словами Барда спрыгнул с утёса и схватил Эльну за плечо. — Вы что тут делаете?

Велес, заслышав, что старший брат с кем-то беседует, тут же подскочил на ноги и направился к гроту посмотреть, кто это там из старцев проснулся ни свет ни заря.

— Оми? — удивился Велес.

Братья переглянулись.

— Это же дочь вождя! — воскликнул младший брат Барды. — Как вы тут очутились? А ты чья будешь? — спросил он у Эльны.

Эльна и Оми после того, что случилось в Храме Созидателя, до сих пор пребывали в потрясённом состоянии. Глаза светловласой крохи были красными, а скулы под ними немного вспухли, и по её лицу стало видно, что она совсем недавно не просто всплакнула, а ревела навзрыд. Эльна же выглядела побледневшей, и на вопрос дозорного вместо ответа невнятно издала какие-то звуки, будто проглотила слова. Оми, завидев происходящее с подружкой, обняла её и заплакала.

— Э-э-эй, Оми, ну будет тебе, — попытался успокоить Велес и взял девочку на руки. — Что случилось? — дозорный почувствовал, что ребёнок замёрз с головы до ног, и Велеса тут же осенило. Родич посмотрел на брата. — Барда-а-а? — протяжно промолвил он.

Барда тревожно глянул на Велеса, а затем нахмурился, не желая верить догадкам брата.

— Нет-нет. Только не это. Нет! — принялся негодовать дозорный. — Вы что, ходили в Храм Созидателя?

Оми уже ревела взахлёб, а Эльна, потупив взор, ответила:

— Мы хотели посмотреть на единство вождя…

— Что?! — в один голос воскликнули братья, а Барда схватился за голову.

— Вы с ума сошли? — рассердился он. — В Храм Созидателя запрещено ходить детям! Говори, чья будешь и как тебя зовут? — насупился дозорный, обращаясь к Эльне.

Оми ещё пуще разревелась, и у Эльны тоже глаза налились слезами.

— Эльна я. Сирота, дочь Унды и Крата, — чуть слышно ответила юная дева.

Дозорные переглянулись.

— Так, ладно… Эльна, отвечай, вы были в Храме? — строго спросил Барда.

Девочка задумалась на миг и шёпотом, едва слышно, соврала:

— Нет…

— Что? Ещё раз! Я не услышал, — переспросил дозорный.

— Нет! — громче повторила Эльна.

— То есть вы были в пещере, но в Храм таки не попали, верно?

Эльне очень не хотелось врать, но она боялась. Боялась рассказать о том, что произошло. К тому же она только-только подметила прятавшегося за уступом Ронина. Юнец стоял, прижавшись к стенам, перед самым выходом из пещеры и отрицательно махал головой, всем своим видом показывая, чтобы подружка не говорила дозорным правду.

— Мы пошли через правый ход, — продолжила объясняться юная дева. — Потом у нас погас факел, — всхлипнула она. — И мы испугались и вернулись обратно. Да, Оми?

Оми перестала плакать. Посмотрев удивлённо на Эльну, дочь вождя неуверенно закивала.

— И кто это всё придумал? — поинтересовался Велес. — Вы одни были или там ещё кто-то есть? — дозорный указал рукой на вход в пещеру.

У Ронина в груди всё сжалось в тот момент, и он ещё сильнее прижался к стенке.

— Нет, — уверенно ответила Эльна, подметив волнение юнца. — Мы сами пошли.

— И на тропе давеча тоже вы шумели? — спросил Барда.

В этот раз юная дева хотела было сказать правду, но Оми опередила её:

— Нет, — соврала малышка.

Девочки украдкой обменялись взглядами.

— Ну ладно, — заключил Велес и поставил Оми наземь. — Слушайте меня внимательно, — начал выговор дозорный. — Это очень нехороший поступок! Даже детёныши ящериц не ведут себя так, как вы. Вы хоть раз видели возле стойбищ детёнышей ящеров?

— Нет, — ответили девочки.

— А знаете, почему? — интригующе спросил Велес.

— Не-е-ет, — уже с интересом в одночасье затянули они.

— Потому что детёныши ящериц не лезут туда, куда им не дозволено! — внезапно воскликнул Барда. — Потому что там, куда ходят взрослые, опасно! — снова добавил он, повысив голос. — Вам всё ясно?

Дети были напуганы неожиданным ответом дозорного и, кивая, поспешно согласились с ним.

— Я уверен, — продолжил Барда, — что Ма не одобрит твоё поведение, Оми! А ты, Эльна… Если бы Унда… Так, ладно, — замешкался он и сменил тему беседы. — Мне кажется, ты немного старше этой крохи?! Или Варн вас совсем ничему не учит?! — почти закричал Барда.

В тот момент кто-то из спящих под стенами грота сородичей зашушукал спросонья.

— Ну будет тебе, брат, — вступился Велес. — А то всех старцев разбудишь. Потом выслушивать россказни о том, что им покоя нет! А вы, — обратился он к девочкам, — поняли хоть, что совершили глупость?

Девочки снова закивали.

— Я провожу их до араукарий и вернусь, брат.

— Хорошо, — согласился Барда. — Я с тобой до нижних пещер. Дров поднесу да костёр разожгу — подкрепимся.

Как только дозорные с соплеменницами скрылись за нижним уступом, Ронин стрелою вылетел из грота и, пробираясь среди кущей вдоль обрыва, направился следом за ними.

Было ещё темно, но ночь уже подходила к концу. На горизонте над макушками араукарий проявились первые линии светлеющего неба, и если бы случилось так, что дети задержались в Храме Созидателя немного дольше, то Ронин вряд ли сейчас остался бы незамеченным — он сидел, затаившись в редких зарослях, и мимо него почти вплотную поднимался Барда с охапкой дров. Вслед за рассветом к уступам подножия, предвещая очередной жаркий день, подоспел восточный ветер. Своим теплом он окутал озябшего Ронина, и дрожь, проступившая из-за холодных стен подземного коридора в теле юнца, понемногу утихла.

Совсем скоро замолкло пение ночных обитателей и подступила умиротворённая тишина. Подростку от дуновений ветра стал слышен шелест каждого кустика неподалёку, сопения и храпы каждого спящего старца в пещерах. Даже неразборчивая беседа Велеса с девочками была на слуху — они шли и о чём-то живо болтали. В такое затишье любой неосторожный шаг мог выдать юношу, но он, крадучись до самого низа, не дал себя обнаружить. Порой Ронин видел, как Оми и Эльна раз за разом оглядывались, пытаясь рассмотреть, где же прячется их горе-вожак приключений. Приключений, которые весьма худо закончились, и последствия которых теперь представлялись не очень хорошими и тревожили мысли Ронина. А когда дозорный с соплеменницами свернули к араукариям, юнец галопом пустился к хижине в Дом Охотников, где его уже могла заждаться волнующаяся мать.

По пути Ронин обошёл ещё один патруль, что гасил светочи по обходным тропам, и вскоре, прошмыгнув мимо развалившихся под открытым небом охотников, подросток юркнул в шатёр.

— И где тебя носит, Ронин? — чутьё И́ды превосходным было даже во время дрёма. — Вы что, опять выходили из стойбища? А́дри искала Унгу. Ты же знаешь, что она очень переживает!

— Прости, я…

— Брун вернулся. Все пошли встречать, а вы… — Ида перевернулась на другой бок и подтянула на себя накидку из шкуры рептилии. — Когда вернётся отец, я обязательно расскажу ему о твоём поведении. Ложись отдыхать, — позёвывая, прошептала мать. — А то проспишь арену — будет тебе выговор от Варна.

Юноша вздохнул и завалился на подстил.

Ронин ещё долго не мог заснуть. Он всё размышлял о случившемся и о том, что рассказала ему Эльна: когда молодь пробиралась по коридорам тоннеля обратно к выходу из пещеры, девочка поведала, что в Храме Созидателя узнала она в лике каменного незнакомца вождя Рошана. Что это он сидел, окутанный светящимися отростками. И сейчас, каждый раз, когда Ронин закрывал глаза, в его воображении представлялся жуткий облик окаменевшего вождя. Юноша не мог остановить плоды своих фантазий, и силуэт Рошана в видении распахивал огненный взгляд, отчего юнцу становилось страшно. Когда надуманный образ вождя оживал, подросток тут же поднимал веки и тревожно пялился в дымоотвод шатра…

«А если все узнают? Что же теперь будет? Видел ли нас вождь в кромешной тьме? — тревожно размышлял Ронин. — Что случилось, когда я лежал без сознания? Почему погасли зелёные лучи? Куда делся Унга?»

Множество домыслов беспокоило подростка. Он вспомнил, как очнулся. Как Эльна и Оми тормошили его. Как они увидели тусклый свет факелов главного хода и на четвереньках ползли к нему. Но больше всего Ронин переживал за Унгу, ведь его друг потерялся в Обители Единства. Он остался в потёмках один на один с жутким обликом Рошана. Неужели Унга не увидел свет? Неужто он отполз так далеко или полез в другой коридор? Может, он найдёт выход? А если нет? А вдруг его утащили подземные твари? Что говорить его матери Адри?

Много о чём думал Ронин. Не хватило бы ему и целого дня, чтобы полностью осознать случившееся и понять, какие последствия могут теперь статься. Но он точно знал, что никто не одобрит его поступок: ни отец, ни вождь, ни другие сородичи, ни Унга, которого они бросили во мраке.

Унга, который, как надеялся Ронин, найдёт-таки выход из Храма Созидателя.

Вскоре усталость окончательно нахлынула на юношу, и когда в брешах хижины утренний свет сменил тёмную наружность стойбища, Ронин, того не замечая, погрузился в сон.

***

Как только Великий Огонь поднялся над макушками араукарий, со стороны юго-восточной сторожевой вышки горном зазвучала мелодия Юджи. Некоторые соплеменники в Доме Охотников, заслышав знакомый лад, пробудились и побежали к лазейке встречать отряд.

— Давайте, пошевеливайтесь! — подгонял вожак. — Мы дома уже. Иааихуу! — ликовал охотник. — Кто первый вернулся с Большой Охоты? Правильно, мы! Что у нас сегодня на завтрак? Правильно, Хвостолих! А на ужин? Правильно, ещё раз Хвостолих!

Отряд с полными мешками убоины заходил в стойбище, а впереди всех, держа перед собой окровавленную голову побеждённой ящерицы, гордо ступал Юджи.

Невысокий охотник с густыми чёрными волосами, собранными в огромную косу, что болталась почти до самой поясницы, местами приплясывая, вошёл на территорию поселения. Одеяние, доспехи, лицо — всё-всё на охотнике, как, собственно, и у сородичей из отряда, было выпачкано кровью поверженного Хвостолиха. На переносице вожака между наростами красовался большой кровавый подтёк, а сам нос был заметно опухшим, и судя по тому, что у Юджи среди снаряжения на поясе не проглядывалось его же защитного шлема, можно было сделать вывод: на Большой Охоте Юджи пришлось несладко и досталось от той самой рептилии, чью голову он держал в руках. Прежний шлем вожака разлетелся от удара хвостом поверженной ящерицы.

На широких скулах охотника среди пятен крови виднелись остатки маскировочного окраса. Грязные потёки на лице сливались со столь же вымазанными доспехами из панциря Острошипа на груди. На шее главарь охотничьего отряда носил бусы из зубов травоядных, и такие же зубы украшали собранную в хвост бороду Юджи. Весьма длинная борода, если нарочно присмотреться к охотнику сбоку, торчала из подбородка вровень с патлами на спине, будто вожак намеренно следил за одинаковостью длин волос. Тёмно-зелёные глаза Юджи были настолько велики, что если бы не их цвет, то он вряд ли бы смог даже с маскировочным окрасом таиться среди растительности. Его размашистый взгляд любого другого оттенка — синеватого или карего — скорее всего был бы виден с противоположного конца какой-нибудь равнины, где бы и в каких густых кущах Юджи ни затаился.

— Да! — воскликнул вожак подбегающим дозорным. — Этот гигант мне хвостом врезал. Расколол мой шлем! За это я, значит, сделаю из его головы новый! Почему не играет бонго и конго к нашему приходу?!

Соплеменники всегда радостно и трепетно встречали Юджи, ведь он никогда не падал духом и старался быть в благостном настроении, что бы ни происходило. И даже когда на промысле случалось горе и сородичи попадали в западню и погибал кто-то из следопытов, уже на следующий день вожак подбадривал охотников, призывая не унывать и быть стойкими до конца.

«Его душа будет вечно следить за нами со звёздного неба! — говорил однажды Юджи следопытам. — А когда-нибудь я сам, лично, поднимусь к небу и зажгусь рядом с ним!»

К счастью, за последнее время всяких случайностей на охоте ни с кем из отряда Юджи не случалось.

К слову, хорошее настроение вожака не всегда могло быть уместным, и Юджи понимал это и в нужный момент становился вполне себе серьёзным и рассудительным. Светила Юджи уже четвёртая тысяча Лун, но соплеменникам всегда казалось, что озорной и юношеский нрав не покинет его до самой старости.

— Бу́нга! Ренри! Где мой сорванец и моя Бунга? — главарь Большой Охоты среди встречавших его соплеменников бегло искал свою женщину и отпрыска. — Несите улов прямо к схронам, — тут же раздавал команды Юджи. — Помогите им, что стоите? — велел он дозорным. — Пусть охотницы мясо заправят да уложат первым. Хвостолих подольше пролежит — вкуснее будет! Но один мешок оставьте. Сейчас будем трапезничать!

Дозорные принялись помогать.

Внезапно главаря Большой Охоты окружили дети и подростки: молодь тоже заслышала горн, и некоторые из мальцов прибежали навстречу.

— Юджи, ты принёс нам бабочек и стрекоз? — залепетали они. — Ты обещал, Юджи!

— Конечно принёс, как же я мог про вас забыть, — охотник, всё ещё придерживая трофей, добытый с Хвостолиха, достал из-за пазухи небольшой мешочек и вывалил содержимое на землю. — Разбирайте, птенцы, — ваше!

— Ух ты! — заголосили дети и принялись расхватывать дары вожака.

— Да ты и стрекоз наловил, мой друг! Когда ты всё успел? — выходя из-за хижин, воскликнул Брун.

Юджи, выпучив и без того большие глаза, уставился на сородича.

— Да чтоб тебе с лианы в кучу Длинношеего свалиться, Брун! Ты как здесь оказался? Вы что, не ходили на промысел? — чело Юджи внезапно нахмурилось и он, раздосадованный тем, что Брун вернулся первым, бросил голову Хвостолиха на землю. — Как так?

Брун улыбнулся и, подойдя к Юджи, обнял его.

— Здравствуй, мой друг. Я рад, что вы прибыли целы и невредимы. Почти... Вижу я, однако, что Хвостолих сопротивлялся.

— Ага! — зеленоглазый вожак дружески похлопал сородича по плечу. — Теперь его башка будет сидеть на моей. Такова цена моего шлема, — усмехнулся Юджи. — Это ж надо, Брун! Я думал, только мне повезло с охотой, а вы уже здесь...

Тем часом среди хижин показались Варн, Радон, Валан и Хорд. Они тоже спешили приветствовать соплеменников.

— Здравствуй, Юджи!

— С возвращением, Юджи!

— Моё почтение вам! — ответил зеленоглазый вожак. — Валан, и ты тут?! Надоели уступы Великого Вулкана? А где вождь? Неужто с Аной на охоте? Где Бунга? Где моя Бунга и Ренри?

— Бунга у колодцев с другими женщинами, Юджи, — ответил Хорд. — Ренри, видимо, ещё на араукариях. Успеешь повидаться. Расскажи лучше, как прошла травля?

— Травля? Судя по тому, что Брун вернулся первым, — чуть хуже, чем у него, — рассмеялся Юджи. — У нас тут кое-что случилось на промысле. Эй, Ла́нси, — крикнул он юному загонщику из своего отряда, — а ну подойди-ка сюда, мой друг. К вам мужчина идёт, — уже шёпотом говорил Юджи стоящим перед ним Бруну, Радону и старцам. — Глаза Заврини явились ему, и необычные, — подмигнул главарь Большой Охоты.

Старцы и Варн с Радоном в одночасье удивлённо глянули на Бруна, а Брун нахмурился.

Худощавый высокий юнец подбежал к соплеменникам. Карие глаза юного загонщика были самыми обыкновенными в тот час и никаких признаков странного воплощения не виделось. Ланси, улыбаясь, обратился ко всем:

— Радон, Хорд, Брун, Варн, приветствую вас, — поздоровался он и нерешительно кивнул в знак почести незнакомому старцу — Валану.

— Ланси, покажи им ока. Пускай полюбуются! — велел Юджи.

Юноша напряг веки и сосредоточил взор. Внезапно глаза его покраснели и слегка засветились, а радужки приняли чёрный цвет и слились со зрачками. Соплеменники тотчас ахнули от удивления. Ланси ослабил напряжение лика — странные глаза Заврини остались во зраке загонщика — и принялся рассматривать сородичей. Молодь, дозорные, женщины — все, кто находились рядом и хоть краем уха слышали разговоров старцев и охотников, изумлённо застыли, пялясь на Ланси. Таких воплощений глаз они сроду не видали!

***

— Стой. Нам нельзя туда! — раздалось протяжным эхом в ушах ремесленника. — Видишь, сторожилы? Выговор будет… Да и балахоны с доспехами драить неохота.

— Они у костра копошатся и нас не заметят! — одноглазому почудилось, что и он произносит речи, но каким-то совсем детским голосом. — Или ты хочешь, чтобы нас поймали? Их уже много!

— И кто сейчас Ловчие? — спросило эхо, а через мгновение перед Варном проявился размытый, до боли знакомый силуэт юного соплеменника.

— Радон, Юджи, Брун и Ана! — теперь ремесленник не сомневался, что голос принадлежит именно ему.

— А ты знаешь, где они сейчас?

— Нет! Но уверен, они готовят нам засаду. А если до темна кого-нибудь из нас двоих не схватят, то Таро завтра водить по новой начнёт, — пискляво захихикал Варн. — Вот они! Прячемся!

Видение юркнуло в заросли рядом, а юный соплеменник побежал по склону к хижинам охотников.

— Ирис, вернись! Тебя же там пойма… — говор растворился в тишине, а мираж воспоминаний сменил представление и очутился возле входа в Шатёр Единства. Занавес строения тотчас распахнулся и взор одноглазого окунулся в зелёную туманность.

— Варн, иди на арену и займись молодью, а пото... — внезапно в голове раздался едва слышимый призыв старца.

***

— Варн, — ещё раз обратился Валан. — Ты что, теперь ещё и глухой на одно ухо?

— Что? — растерялся одноглазый.

— Говорю, иди на арену да займись молодью, а потом в шатёр вождя на совет приходи!

— Да-да, хорошо, Валан, — Варн будто очнулся от дрёмы. — Так, юнцы! — тут же повысив голос, он обратился к подросткам, которые столпились рядом с Ланси. — Быстро на арену все! И в бонго и конго стучите — пусть ваши братья и сёстры слышат, что началось ремесло охотничье, да поторопятся на сборы! — с этими словами ремесленник направился в сторону оружейного хорома.

— Его ока в ночи ящериц зрят, как бы далеко те ни ошивались! — улыбаясь, продолжал пояснять Юджи. — А ещё, он нас всех видит, как мы ящеров глазами Заврини, — после этих слов вожак, неожиданно оскалив зубы, подскочил к подростку и зарычал ему прямо в лицо: — Ар-р-р! Да, Ланси? — рассмеялся охотник. — Как тебе мои клыки? Юджи по-дружески двинул молодого загонщика по плечу, да так, что того сотрясло, будто Хвостолих хвостом врезал.

Жуткое нагое лицо вожака во взоре Ланси, как и лица и оголённые части тел остальных соплеменников, вызывало отвратное чувство. Юнец никак не мог привыкнуть к проявившемуся зраку, и его самого изрядно покривило от внезапного порыва своего главаря. Ланси вытер лицо от попавшей на него слюны Юджи и сказал, негодуя:

— А вот слюнявить меня было не обязательно!

— Ну, будет тебе, я не специально. Иди отдыхай, да не забудь Ванде показать свои ока. Пусть она знает, что ты теперь мужчина! Хоть ты травлю и провалялся в траве под араукарией, но глаза Заврини таки в стойбище принёс.

После напутствий Юджи Ланси вернул людской взор и побежал к колодцам искать мать.

— Не вздумай ночью начать на нас охоту, Ланси! — вдогонку подростку закричал Юджи и, расхохотавшись, посмотрел на сородичей. Радон, Валан, Хорд и остальные стояли в ступоре. — Так, а вы чего уставились? А вы? — зеленоглазый вожак обратился и к дозорным, и к женщинам. — Заняться нечем? По местам быстро все!

Соплеменники начали расходиться. Сторожилы побрели к вышкам и тропам, а женщины направились к чанам готовить яства. Когда сородичи разбрелись по своим делам, Юджи убрал с лица улыбку и, нахмурившись, спросил:

— Видели вспышку и звезду? И что это, во имя Пангеи, с глазами у Ланси, хоть кто-нибудь мне объяснит, а? Он ока познал и единство в одночасье, прямо во время травли. Рошан где?

— Вождь в Храме Созидателя, Юджи, — ответил Хорд. — Вчера утром ушёл и до сих пор там. Радон сейчас вождь. В полдень в шатре Рошана совет собираем.

— Вот оно как… — нахмурился вожак.

— Брун, Инга мне утром сообщила, что у Илли глаза людской облик приняли, — сказал Хорд. — Узнай, как она. Если она хорошо себя чувствует, то на совет приходите, когда Великий Огонь на пике будет. И Рамира позови.

Юджи удивлённо глянул на Бруна и на Хорда.

— А ты, Юджи, иди отдыхай. И тоже на совет потом. Новости у нас тревожные есть. Викша и Ханн спускаются с пещер. В полдень будем ждать всех в хижине вождя!

***

Заводные ритмы бонго и конго затянули звонкую мелодию тренировочной арены. Звуки ударных мотивов стали слышны по всему поселению и напевали о том, что у оружейного хорома начались старательства в охотничьем искусстве. Молодь, распределённая Варном на несколько групп и ожидавшая своих подходов к стрельбе из лука и упражнениям с чучелами рептилий, взялась за любимые барабаны и, выбивая задорные такты, наполнила атмосферу стойбища боевым духом первых людей.

— Давай, Ренри! Я верю в тебя! Та-а-ак… Натягивай. Не торопись… Выстрел!

Очередная стрела вонзилась в чучело Полосуна.

— Молодец, Ренри! У Юджи растёт меткий охотник! — нахваливал Варн. — Все видели? — обратился он к молоди. — Десять попаданий подряд с двадцати шагов. О́рли, теперь ты!

Юнцы и девы по очереди подходили к ремесленнику и впервые примеряли лучшее стрелковое орудие промысла: изобретение Варна, Акира и Рошана — двойной охотничий лук!

Мощное и весьма нелёгкое оружие складывалось из ветвей лианового дерева или гинкго и двух больших черепов рептилий — Острошипа, Хвостолиха или Толстошкура. При изготовлении оба черепа обязательно должны были принадлежать ящерам одного вида и быть приблизительно одинакового размера. Нижние челюсти черепушек не использовались и отделялись от костей, а верхние части соединялись друг с другом — пасть к пасти — да таким образом, чтобы в область, где находились ранее зубы, могла протиснуться рука. Со стороны это выглядело так, будто кисть того, кто держит орудие, располагалась прямо в пасти этих самых черепов. Черепа в месте дальних резцов скреплялись бечёвкой и поперечной перегородкой из древесины — рукоятью, за которую стрелок и держал оружие. С затылочной части обеих черепушек по обе стороны крепились две выточенные дуги — плечи лука. Выполнялись они обычно так же, как и рукоять, из гибких ветвей гинкго или лианового дерева. Окончания плеч сходились друг к другу и обматывались бечёвками, а между плечами натягивалась тетива. Начала дуг крепились теми же бечёвками к черепам. Стрелу держала рукоять и подносилась стрела к рукояти через пасть, а вылетала с обратной стороны, из затылочной части — между черепов, где для стрелы при изготовлении основания оставлялся зазор.

Двойной лук в руках обычного следопыта мог смертельно поразить прицельным выстрелом того же Полосуна с двадцати-тридцати шагов, а с пламенем стойкого охотника — с пятидесяти, а то и поболе!

Настал черёд Ронина. Юнец взял оружие, достал из колчана первую стрелу и принялся натягивать тетиву. Его руки невольно затряслись. Выстрел. Мимо!

— Не торопись, Ронин. Сосредоточься, — давал наставления Варн.

Снова выстрел и снова мимо. Ещё один — не попал. С каждой попыткой руки подростка дрожали всё сильней и размашистей. Уже седьмая стрела не достигла цели. Остальные дети, наблюдая за постоянными неудачами сородича, ахали и охали от удивления, сочувствуя промахам.

— Ронин, что с тобой? Ты что, не выспался? Ты же с тренировочного восемь из десяти попадал! — удивлённо спросил одноглазый.

У юнца тотчас конечности стали содрогаться ещё пуще, а глаза налились слезами. Он сделал последние три попытки — каждому подростку на подход давалось всего десять стрел — и все промазал.

Ронин вернул лук Варну и сам не свой направился к оружейном хорому. Сев на землю подле строения, юноша едва сдержал плач.

— И́нди, твоя очередь, — ремесленник протянул лук светловласой деве и украдкой стал поглядывать на расстроившегося подростка. Когда все отстрелялись, Варн скомандовал: — Хорошо, мальцы, а теперь к чучелам! Сейчас посмотрим, как вы держите равновесие! Ронин! — окрикнул он юнца. — Ты так и будешь бездельничать? Каждая попытка приводит к успеху, Ронин. Запомни это!

Ронин ничего не ответил и продолжил сидеть возле хорома, наблюдая за тем, как его юные соплеменники исполняли различные упражнения: карабканья по чучелам и прокатывания под ними, прыжки, кувырки во время приземления и прочие полезные для охотничьего ремесла выкрутасы.

Эльна, выполнив свои подходы, сразу же направилась к Ронину. Подойдя, девочка присела рядом с юнцом и облокотилась на его плечо.

— Ты никому не говорила? — тут же спросил подросток.

— Нет… — шёпотом ответила она. — Адри будет его искать. Уже, наверное, ищет. Что мы скажем ей? Что ты скажешь? Она ведь знает, что вы с Унгой вчера ходили к Кострищу?!

— Я не знаю, Эльна… Я не знаю, что говорить… Может, признаться? Он, наверное, заблудился в пещере. А если он?.. — всхлипнул Ронин. — Мне страшно за Унгу. Вдруг его утащили подземные твари? Надо было утром рассказать обо всём дозорным.

Эльна тревожно посмотрела на юнца:

— Прости меня, Ронин. Нам не нужно было идти туда. Я во всём виновата... Если бы я не согласилась, ты бы тоже не пошёл?

— Не знаю. Может, и не пошёл бы. Но я с тобой хотел. Хотел показать тебе Храм…

Ронин застенчиво посмотрел на Эльну. Юная дева уловила его взгляд. Её чешуйчатые щёки слегка покраснели, и она, отведя глаза, задала вопрос:

— Ты видел Оми сегодня?

— Нет, ещё не видел. А ты ей сказала про Рошана? Что тот камень и есть вождь, её отец?

— Нет, я не говорила… Не хотела расстраивать. Она и так напугана. Может, нам стоит пойти к Радону, Хорду или к Ане и рассказать обо всём?

Внезапно со стороны Дома Охотников раздался зов Адри:

— Ронин! Ронин, ты где?! Кто-нибудь видел Ронина? — заходя на тренировочную арену, голосила она.

Нахмуренным взглядом Адри стремительно осмотрела всех, кто находился на территории хорома, и тут же подметила того, кого искала. Вслед за Адри появилась мать Ронина и Велес. А Эльна тотчас узнала дозорного.

— Они знают, Ронин, — прошептала она. — Дозорный с шипастым носом. Это он нас до араукарий провожал. Видимо, Оми всё рассказала…

Юноша ничего не ответил. Ему уже было всё равно. «Лишь бы Унгу нашли!» — думал он в тот момент.

Женщины и Велес подошли к Варну. Побеседовав с ремесленником, они направились к Ронину и Эльне. Эльна в тот час подметила, как Варн встревожился и перевёл на неё свой одноглазый зрак, а затем посмотрел и на юного сородича.

— Ронин, где Унга? — спросила забегавшаяся Адри. — Вы ведь вместе с ним помогали возводить Кострище. Я его целое утро ищу. Вы что, тайком выходили из стойбища? Где он? — выпытывала женщина.

Смуглое лицо Адри было очень обеспокоенным. Её большие зелёные глаза, наполненные надеждой, будто просили Ронина заверить в том, что он совсем недавно видел её мальца и тот направился куда-то. Неважно куда, только бы Адри услышала, что Унга находится в стойбище.

Тут же к хорому подоспели Ида и Велес.

— Я… — замешкался Ронин, не зная, с чего начать.

Эльна тоже взволновалась и бегающими глазёнками стала посматривать то на Ронина, то на дозорного, то на Адри и Иду.

— Ронин, мальчик мой, — обратилась Ида, — скажи, вы выходили из стойбища ночью?

— Нет, мы были у Кострища, а пот… — юнец не успел договорить, так как его речь прервал Велес:

— Ты, Эльна! — строго произнёс он имя юной девы. — А ну-ка рассказывай, что произошло!

По лицу и пронизывающему взгляду дозорного Эльне стало ясно, что Велес догадывается о том, что и Ронин, и Унга были вместе с ней и Оми в пещерах. Черновласая девочка растерялась. Она не знала, что ответить, и расплакалась. Тотчас и Ронин разревелся.

Женщины недоумённо переглянулись, а потом уставились на Велеса.

— Найдите Ану и Оми и зовите их сюда, к хорому, — велел Иде и Адри дозорный. — А я пойду брата отыщу. А вы, — сердито указал он на молодь, — сидите здесь и ждите!

После этих слов Велес быстрым шагом пошёл прочь, а женщины, всполошившись, кинулись за ним, взволнованно хлопоча.

— Велес, что происходит?

— Велес, ты знаешь, где Унга?

— Что случилось, Велес?

— Ану найдите! Её дочь, Унга и эти двое, — не оборачиваясь, дозорный указал на подростков, — этой ночью в пещеры пробрались к старцам!

Женщины заохали.

— Унга в пещерах, что ли, сейчас? — взволнованно спросила Адри. — Я поднимусь ту… — она не договорила и, схватив Велеса за плечо, вынудила его остановиться.

Большие зелёные глаза Адри заблестели, и по чешуйчатой щеке пробежала слеза. Соплеменница, осознавая, что произошло, смотрела на дозорного так, будто ждала от него отповеди о случившемся, но Велес сочувствующе взглянул на неё и сказал:

— Они ночью пытались пробраться в Храм Созидателя, Адри. Унга… Унга остался в пещерах. Найдите Ану и сообщите ей эту весть. Прости меня, Адри… И брата моего прости. Мы не уследили…

Западня

— Да, чтоб тебя! Получи, мерзкая тварь! Получи! — Рур что есть сил лупил шлемом из черепа Острозуба по голове рептилии.

Красношкурый Раптор успел схватить старого охотника за кисть, а тот, в свою очередь, рыча от ярости и боли, свободной рукой разбивал доспехом шипастую морду холоднокровного. Лишь голова да шея плотоядного смогли протиснуться в расщелину подземелья, куда только-только успели прошмыгнуть следопыты. Рур был последним, кто проскользнул в проход, но пронырливый Раптор на беду ухватил его за руку, а сам застрял между стенами лазейки. Позади ящера верещали и другие Рапторы, но достать первых людей им уже было невозможным — их сородич перекрыл своим телом единственный ход.

Старый охотник ударил ещё несколько раз. Раздался хруст. Череп Раптора не выдержал потрясений. Взвизгнув, рептилия разинула пасть, и голова ящера мертвенно повисла.

Из ладони Рура брызгала кровь. Охотник немедля скинул костяные наручи, оторвал с подкладки кожаный лоскут и перетянул им кисть.

Тем временем по ту сторону хода, где верещало ещё десятка три таких же хищников, раздался рокот Разавров, и было слышно, как острозубые проныры, омерзительно вопя, принялись разбегаться. Вскоре воцарилась тишина. Рур воплотил взор и прислушался. Кроме запыхавшегося сородича, постанывания Локки позади и едва слышимого подземного источника, не было чутно никаких звуков.

— Что там, Рур? — шёпотом спросил Акир — шаман и главарь Большой Охоты.

— Разавры пришли, — тяжело дыша, ответил охотник.

— Разавры точно сюда не пролезут! — заверил вожак и запалил факел. — Почему остались у гнёзд?! — вполголоса начал возмущаться Акир. — Вы же яйца видели! А́рни, А́рсис, перевяжите его! Ма́рвин, а ты как?

Напуганный юнец молча закивал, подтверждая, что с ним всё в порядке.

Возле Марвина на складах пещеры полулёжа, облокотившись на каменные выступы, растянулся Ло́кка. Он был сильно ранен. Из его бедра и живота сочилась кровь. Рапторы изрядно приложились к охотнику.

— Что нужно делать, когда видишь яйца ящеров? — негодовал шаман.

— Да-да знаю я, зн… н… аю, Акир. Уходить по… пода… альше, — заикаясь от волнения, ответил Арсис.

— Верно! Тем более яйца Рапторов! Куда вас, во имя Пангеи, понесло?! Почему не покинули поляну? Зачем нас свистали?

— Ну будет тебе, Акир, — Рур начал успокаивать вожака. — Рапторы-то не бросались раньше, когда нас много, да и их стаей такой никогда не было разом. Мы живы. Надо Локке кровь остановить, иначе худо ему станет.

— А остальные-то? — всё ещё досадовал Акир, когда Арни внезапно стошнило.

— Арни, ты в порядке? — взволновался вожак. — Что с тобой?

— Всё хорошо, — сказала охотница и неожиданно для всех заплакала.

***

Отряду шамана Акира жребий Большой Охоты выпал на северную сторону света, недалёко от тех троп, по которым племя первых людей однажды добралось до Великого Вулкана. Хвойные лесистые гряды северо-запада всегда отличались от других направлений опасностью на промысле. Здесь всякие рептилии обитали — и травоядные, и хищники. А опасность заключалась в том, что неподалёку от какого-нибудь Длинношеего могли ошиваться Разавры, или Рапторы, или Жирохвосты и Острошипы, например, одновременно. Тут ящеры друг за другом в оба смотрели, а если ещё и люди появлялись в этих местах, то и за людом находили время присматривать. И чтобы искусно выследить и загнать травоядного, нужно было внимательно проверить каждый закуток скалистых валунов и каждый куст. А местность эта кишела закоулками да препятствиями, уступами и незначительными оврагами, подъёмами и спусками, которые мешали обзору, и проверять-таки ради безопасной охоты приходилось всё.

Два Великих Огня отряд Акира топтался в пути и ещё два охотники высматривали и выискивали надёжный промысел. А на четвёртую ночь шаман увидел все таинства неба — пестрящие звёзды и сияющее коло, зарницу и новорожденную звезду. В дозоре тогда стоял Рур — бывалый следопыт, много повидавший, который, приметив странное мерцание небесных светил, конечно же, разбудил вожака. Долго шаман с Руром обсуждали звёздные события, новую явленность и причины сих явлений, но на ум ничего-таки не пришло сородичам.

А вот предчувствие Заврини встревожило обоих. Почуяли охотники что-то неладное. Остальным говорить не стали. Решили промысел закончить, а потом уже наблюдения свои рассказывать.

Наутро после небесных чуд, когда местность вблизи Толстошкура была готова к травле, у Марвина — юного загонщика, которого впервые взяли на Большую Охоту — случилось с глазами то, что и у молоди в других отрядах: и единство, и прозрение в одночасье. И от начала до конца за случившимся наблюдала Арни — стойкая охотница была поставлена к Марвину второй загонщицей. Когда Арни вздумала томить Толстошкура, она увидела, как Марвину стало худо: он пошатнулся и, упав на колени, застонал. А ещё больше охотница удивилась, когда углядела, как из-под земли к конечностям подростка стали тянуться невиданные в Её обители растения. Конечно же, такого зрелища ни один охотник или шаман сроду не видали, и то, что это было именно единство, остальные следопыты и вожак Акир уже додумали после.

Арни утверждала, что единство Марвина случилось молниеносно! Как полёт стрелы. Уже потом, когда охотница условным свистом дала отбой промыслу, когда к загонщикам подоспели остальные охотники, юноша очнулся с воплощением глаз. И таких глаз сородичи не видели за все луны прожитые! И даже по сказаниям предков не припомнили.

Марвин после единства никого не признал и, переполненный ужасом от представленных перед ним окровавленных туш в доспехах, попытался удрать. А вот куда и почему сбежать хотел — никто так и не понял. Юнца скрутили, да так, что он в обморок свалился, и в тот день Большая Охота на этом была окончена. Возле высоких валунов под скалистым холмом Акир дал команду поставить таборный шатёр, вбить рожны, закрепить растяжки и, на всякий случай, развесить на валунах бечёвки, чтобы отходной путь остался.

К приходу ночи лагерь был готов. Охотники успели по светлому подстрелить парочку Пискунов, а к полуночи в шатре разожгли костёр и уселись трапезничать.

Марвин к тому времени пришёл в себя. Что с ним случилось, он не помнил. Глаза его после пробуждения приняли обычный людской облик. Поведали ему тогда следопыты о единстве и прозрении причудливом и принялись Марвина сосредоточению учить. Юнец оказался смышленым и быстро прочувствовал зрак. Но увиденное во взоре вновь ошеломило его. Оказалось, со слов подростка, что видит он всех и тело своё — плоть окровавленную, как охотники глазами Заврини ящеров видят.

Напряглись сородичи от таких речей, но внимали с интересом.

Рассказал соплеменникам Марвин, что слышит, как сердца их бьются. Как пламя огненной стихии костра в пылевые завихрении превращается, и на факелах под дымоотводом тоже. А когда среди ночи Марвин по нуждам вышел, то померещилось ему, что снова настали сумерки. Позвал он охотников наружу и давай о светлой ночи им вещать.

А Арни ненароком в тот час углядела красную звезду и показала остальным. Все изумились этой звезде, а Рур и Акир поведали заодно о таинствах ночного неба, которые они давеча высмотрели. К слову, показалось в тот момент и вожаку, и старому охотнику, что звезда сия в другом месте уже находилась. Не там, где её вчерашнее пришествие случилось, а гораздо ближе к Луне, и что больше она стала в величинах.

Рур и Акир рассказать хотели было сородичам об этой изменчивости, но Марвин неожиданно рептилий смог разглядеть вдалеке, и все всполошились. Говорил юнец, что на север целое стадо Толстошкуров движется, а среди них Полосуны десятками бегут.

— Вон там, далеко-далеко, на самом горизонте у дальних хвой! — показывал он. — И много их — ящеров. Очень много.

Охотники глаза воплотили и стали присматриваться и прислушиваться, но ничего не увидели и кроме треска цикад ничего не услышали.

Марвин ещё сказал, что огни светящиеся повсюду в зарослях мерцают. Будто жуки это всякие, бабочки Бессоницы и прочая тварь. «Бредит, что ли?» — подумали некоторые соплеменники, но юнец настаивал на своём. Проверять, конечно же, его видение никто не стал. Ночью в Её обитель выходить, туда, где Марвин рептилий подметил, себе на погибель было. Да и с тварями насекомыми совсем ничего не понятно стало.

Но Акир очень смутился от таких речей и от такого воплощения и принялся советоваться с другими — как быть и что делать? Великий Вулкан далеко, возвращаться в стойбище без улова, просто чтобы старцам Марвина воплощение показать, вожаку не хотелось.

Обсудили соплеменники взор юнца. Сказания мудрецов про Алака ещё раз вспомнили — про единство его, в котором он глаза потомков своих искал. Про Лассо помянули. Не было ни у кого подобного зрака! Ни у кого не было, хоть убей!

А вот предчувствие Акира стало тревожить сильней в тот час, но всё же пришли к выводу все, что в глазах Марвина нет ничего плохого и болезненного. Стадам ящеров, ночи светлой да живности всякой в видении подростка особого значения не придали. Ведь никто толком-то и не знал, чем там ночью обычно рептилии занимаются, да и неизвестно было, как во взоре Алака и предков виделась тварь примитивная и мрак полночный. Алак-то и ночью, бывало, на промысел выходил. По крайней мере, так старцы говорили. Вдруг у Марвина по крови глаза Алака воплотились?!

Решили одно — раз Марвин сосредоточением овладел и глаза свои чувствует, то, значит, быть Большой Охоте!

Перед сном сородичи обсудили небесные светила и новорожденную звезду. И тоже, не разобравшись толком в сих явлениях, спать завалились, и следопытов ночью до самого утра ничего не потревожило. Менялись они в дозоре все, кроме юного загонщика. Ему было велено отдыхать и сил набираться.

Наутро Акир задумал оставить таборный шатёр как есть, но промысел ориентировать на его месторасположение. Отряд продвинулся немного севернее, и там-то, возле скалистых гор и обрывов, среди папоротниковых и пальмовидных зарослей и высоких хвойных древ, охотники и выследили одинокого и, как показалось всем, хромого Толстошкура. Оставалось лишь местность проверить на присутствие других ящеров за протяжным уступом, что из каменной горы выходил до самого полесья хвой. Туда-то и отправились четверо следопытов, в том числе Локка и Арсис.

За уступом молодые охотники обнаружили уютный закуток: поляну небольшую, окружённую со всех сторон скалистыми возвышенностями и утёсами — со всех, кроме той, откуда они прибыли. А на тех утёсах и подъёмах гроты виднелись, на пещеры похожие — снизу трудно было разобрать. Осмотрелись следопыты — чисто всё. Собрались было стрелу пускать, чтобы Большая Охота началась, но Локка ненароком яйца Рапторов подметил на поляне, среди камней и папоротника. А потом ещё несколько гнездилищ. Стрелу таки не пустили, но просвистели сородичам важный знак и вынудили их к находкам направиться.

Акир был очень недоволен, когда увидел яйца. Устой охоты, неважно, Большой Охоты или вольной, гласил: если вдруг обнаружить яйца удалось — любые, хоть Рапторов, хоть Пискунов, хоть Прыгунов пернатых, — то следует от того места подальше держаться, чтобы беду на себя не накликать! Не было известно, что там у ящериц на уме, когда их невылупившееся потомство тревожат.

Когда шаман охотников прямо там, на поляне, поучать и отчитывать начал, из-за дальних уступов и зарослей показались головы Рапторов. Первые люди всполошились, орудия наизготовку подняли, глаза воплотили и навострили уши. Подметили рептилий семь и решили спугнуть их, но Рапторы оказались не из пугливых. А всё потому, что оказалось их на самом деле очень-очень много — десятка два, и продолжали они прибывать.

Столько Рапторов никто из сородичей не видал ни разу! Здесь были и красношкуры, и болотные проныры, и шипастые ящеры, что среди скал ютились, и ядовито-зелёные охотники. Будто все Рапторы северных троп собрались в одном месте. Они повылазили отовсюду. Из непроверенных закоулков, из кустов и зарослей за небольшими валунами. Они объявились на утёсах и возле гротов. И людям по поведению рептилий стало ясно, что зубастые вздумали начать охоту.

Выбора, куда бежать, особо не было. Слева от гнёзд находились те самые скалистые возвышенности с гротами. А вокруг — холмистая равнина с незначительными лощинами да подъёмами затяжными, заросли всякие, каменные островки невысокие, да до ближайших древ шагов по пятьдесят, а то и больше. А до гротов — рукой подать. Вот и начали отступать охотники, отбиваясь от ящеров.

Но многие следопыты очень испугались такого скопления хищников и потеряли решительность. Не слышали они в страхе наказов Акира, а он наказы кричал во всё горло, аж голос надорвал. И вместо того чтобы всем скопом людским к пещерам подниматься и Рапторов по пути колоть и расстреливать, большинство охотников бросились наутёк кто куда: к оврагам, к древам. Переполох в отряде начался! Переполох с кровью…

Акир, Рур, Арни и ещё несколько сородичей — Локка, Арсис, Ульв и И́сид — принялись взбираться на рельефы и резать рептилий, которые бросались навстречу. Другие соплеменники внизу, в поле, издавая боевые кличи и вопли, в бегах и схватках с Рапторами падали и больше не вставали.

Всякое случалось на Большой Охоте, но в такую западню ни разу за все времена не попадал ни один отряд. Жестокая сталась расплата за яйца…

Локка, Ульв и И́сид были ловкими охотниками и луком владели лучше всех. Колчаны они свои отстреляли без остатка, с десяток ящеров положили, а потом, как и остальные, кто с Акиром к гротам поднимался, отбивались копьями и дубинами. Путь к ближайшей пещере таки зачистили, а вот позади себя сородичи не успевали Рапторов валить. Собралось их много, и подступали они ещё и ещё. И хоть тропа вдоль утёсов была неширокой — вчетвером бок о бок можно было идти, но рептилий сдерживать всё же с трудом получалось. А когда к гроту подошли, который в пещеру вёл, то совсем худо стало. Закуток пошире оказался, и Рапторы этим воспользовались.

Первыми, кто на клык холоднокровным попались, были Исид и Локка. Они позади всех бежали. Ульв, завидев, что сородичи в беде, полез на помощь — колоть рептилий. Остальные замешкались сначала, но таки стали помогать.

Ульв дубиной наотмашь махал, и искусанного Локку Рур с трудом вытянул из своры хищников, а вот Исид к тому времени уже не вернуть было. Она, разодрана вся, лежала и вопила, а вскоре и вовсе кровью захлебнулась — к горю большому и, одновременно, к благости для спасения всех. Всех, кроме Ульва…

Рапторы некоторые пыл свой к живым людям утихомирили и принялись охотницу на куски растаскивать. Акир тогда факел запалил и велел в пещеру бежать и в ней искать ходы поуже, чтобы ящеры не могли с боков обходить. Но Ульв не послушал шамана и продолжил отчаянно лупить рептилий — за Исид мстить. Сколько ни звали его Арсис, Рур и Акир, не внимал, глупый…

Шагов тридцать следопыты промчались по тоннелю и ненароком разглядели между рельефов узкую заниженную лазейку. Акир бросил факел к выходу из пещеры, туда, где Рапторы верещали, в надежде придержать хищников огненной стихией, и велел всем в лазейку ползти. К тому времени и вопли Ульва послышались, и стало ясно охотникам, что и он, растерзанный, вот-вот испустит дух. Вскоре и в тоннеле шорохи зачастили. И когда Рур последним протискивался в лаз, его-то красношкурый Раптор и успел цапнуть и чудом застрять между стенами хода.

***

Акир достал из кожаной сумки бурдюк с настоем красного цветка. Взболтав сосуд, он снял закупорку и поднёс зелье к губам Локки.

— Пей давай, — велел черновласый вожак. — Красный цветок разум взбаламутит — не так худо будет.

Шаман Акир, к слову, был и знахарем. Тех, кто разбирался в целительных смесях и растениях разных, в племени немного, по пальцам перечесть — Ана, Инга, старец Ханн да он. И Акир по своим ученьям и надуманным предположениям за прожитые луны перепробовал всякую траву. От какой-то еды ему становилось плохо, а от другой — совсем ничего. И что постоянно он пожёвывал, когда на промысел выходил, так это смолу хвойных или лиановых деревьев и кору.

Акир был высокорослым и крепким, с большими чешуйчатыми ручищами. Лицо его, с шипастыми наростами над прямым носом и над бровями, с тёмными зелёными глазами, с большими скулами, отличалось шириной. На голове и на бороде вьющиеся густые волосы сплетались в огромные косы. На них молодь могла по двое висеть, и больно ему от этого не было. Соплеменники поговаривали, что он стал таким крепким от коры древесной, но гадость эту, которую шаман постоянно всем предлагал, больше одного раза никто не пробовал — сородичи плевались и кривились от неё.

— Давай, ещё пару глотков. Знаю, гадкое пойло! Зато легче станет, — приговаривал вожак.

Арни — стойкая охотница — всё ещё сидела возле Локки и всхлипывала. Её локоны, заплетенные во множество косичек, на концах которых висели резцы Лазунов, были запачканы кровью. Кровью и Исид, и Локки, и рептилий. На бледной коже кровавые потёки смешались со слезами и маскировочным окрасом и размазались по всему лицу. Карие большие глаза Арни и вовсе покраснели от плача. Когда Арни, будучи спасённой от Рапторов, зарыдала, все в тот час обомлели.

Арни, не раз видавшая потери сородичей на других охотах и ради пищи и выживания убивавшая даже детёнышей ящеров. Арни, коя была мужественней многих опытных следопытов, а молодых — и подавно…

— Ну, будет тебе, Арни. Что с тобой? Успокойся! Ты охотница таки или женщина?! — нахмурился шаман. — Урок нам на тысячи лун! — Арни в ответ закивала и, собравшись с духом, стала копошиться в своей сумке. — Что там? Слышно что-нибудь? — Акир обратился к Руру.

Старый следопыт сидел возле лазейки и прислушивался к звукам по другую сторону пещеры. Всё было тихо. Лишь подземный источник отдалёнными всплесками да гуляющий среди неизведанных коридоров ветерок своим завыванием нарушали безмолвную умиротворённость грота. Из расщелины всё так же торчало тело Раптора, а из его головы текла кровь. Кровь, запах которой мог привлечь рептилий, но вынимать Раптора сородичи всё же не стали, ведь он загромождал собою лаз.

— Вроде тихо, — ответил Рур. — Разавров не слышно. Рапторов тоже. А вот под землёй источник журчит. Вода где-то под нами, Акир! Арсис, Марвин, осветите грот и проверьте, есть ли ходы ещё! Если ручей течёт, а снаружи у холмов о нём ни слуху не было, ни взору не пришлось, значит, у подземелья выход ещё один есть. Либо здесь, либо по другую сторону коридора.

Акир воплотил глаза и навострил уши:

— Действительно плещет.

Марвин и Арсис тем временем схватили светочи и вознесли их повыше. Пламёна осветили пещеру. Мерцание факелов с трудом доставало до поблёскивающих от влажности стен грота, а до предела верхов и вовсе не дотянулось.

Освещая невзрачные силуэты подземелья, Арсис и Марвин обратили внимание на беспросветную тьму, что была в противоположной стороне от лазейки с Раптором. Осторожно ступая, юнец и стойкий охотник принялись продвигаться во мрак. Спустя десять-пятнадцать шагов коридор стал значительно ужиматься и поддавливать сверху. А ещё через десяток, когда свет факелов едва доставал до оставшихся позади сородичей, тоннель и вовсе уменьшился до передвижения ползком. Арсис присел и подсветил удлинённый ход.

— Коридор сужается. Тут только ползком! — оповестил охотник, а его голос эхом разнёсся по подземелью.

Рур направился к Арсису и Марвину осмотреть лаз. А Арсис тем временем воплотил взор и навострил уши. Марвин обратил на это внимание и тоже, сосредоточив зрак, проявил глаза Заврини и стал напрягать слух.

— Я ручей слышу, — прошептал Арсис. — Хорошо слышу! Он там, за расщелиной! — следопыт указал рукой на зауженный ход.

— И я слышу, — подхватил юноша. — И не так уж темно здесь… — пробубнил он себе под нос и, отведя факел от взора, осмотрел изогнутые стены подземелья: грот в видении Марвина осветился!

Подросток обернулся в сторону сородичей. Промежуток мрака между ним, идущим навстречу Руром и сидящими возле Локки был вполне себе разборчив: рельефы виднелись отчётливо, будто неведомая стихия в глазах Марвина подсвечивала каменное убранство. Такой же светлой во взоре юноши была ночь накануне!

Облачённые в доспехи жуткие очертания Рура тем временем приблизились, и юнец, неприязненно взглянув на плоть старого охотника, протянул ему светоч.

— Что у вас здесь? Показывайте.

— Тоннель узкий, — указал рукой Арсис. — А за ним вода журчит!

Рур воплотил глаза и стал прислушиваться к всплескам подземного источника.

Между тем Марвин сделал несколько шагов к выделяющимся во зраке силуэтам Акира, Анри и Локки. Тут же подросток поднял голову и смог разглядеть высоко над соплеменниками торчащие из пределов пещеры сталактиты.

— Ого-го! — воскликнул он.

— Что там? — спросил Акир. Шаман сидел подле Локки и разводил костёр из стрел, смолы и жира рептилий — в сырой пещере стало ощутимо прохладно. — Марвин, что ты там увидел? С тобой всё в порядке? — ещё раз спросил шаман.

— Да, да! — ответил юнец, подходя к вожаку. — Сталактиты над нами, Акир, как в Храме Созидателя.

Шаман и Арни задрали головы, пытаясь разобрать во тьме каменные наросты, но ничего так и не углядели.

— Точно глаза Алака и его предков у тебя, Марвин! Хорошо, что ты видишь во мраке. Да защитят тебя духи Заврини и пламя Пангеи, мой юный друг! — благословил Акир. — Нам нужно вернуться к Великому Вулкану. Мы, раз ты действительно хорошо зришь в темноте, и ночью теперь пойдём к стойбищу. Иначе Локке худо станет. Рур, что у вас там? — тут же крикнул шаман соплеменникам. — Арни, ты как? — следом обратился он к охотнице.

Внезапно раздалось сопение Локки. Он заснул. Красный цветок подействовал.

— Я в порядке, — холодно ответила Арни и, приподняв повязку на теле раненного сородича, стала осматривать рану. — У него живот посинел, — женщина коснулась рельефов под Локкой и показала вожаку свою руку. С пальцев охотницы закапала тёмная жижа. — Его душа скоро покинет нас…

Шаман насупился и стал разглядывать окаменелости возле Локки. Просунув ладонь под спину охотника, Акир обнаружил лужу и тяжело вздохнул. Кожаный бандаж и лопухи не помогали сдержать кровотечение. С бедра Локки был вырван кусок плоти, а живот его хоть и не сильно оказался вспорот когтями, но всего этого разом вполне было достаточно, чтобы охотник больше никогда не открыл глаза. Вожак ещё раз внимательно осмотрел рану под повязкой. Сомнений нет. Она смертельна.

— Он умрёт? — подойдя, спросил Марвин взволновано.

— Нет, — ответил шаман и бросил хмурый взгляд на юношу. — Ты слишком холодна, Арни, — упрекнул он черновласую женщину. — Неси в своей голове благостные мысли. Локка пойдёт с нами к Великому Вулкану!

— Как скажешь, Акир, — согласилась охотница и, перекинув лук через плечо, принялась проверять бечёвки, которые крепили прочное острие к древку на её копье Грани. Затем она достала охотничий нож из того же камня и осмотрела его целостность, а после потуже затянула на себе костяные доспехи.

— Что ты задумала? — спросил шаман.

— Мы не можем сидеть здесь вечно, — ответила Арни. — Рур! — обратилась она к старому охотнику, который вместе с Арсисом уже вернулся с другого конца пещеры. — Ты сказал, что тихо всё, верно?

— Ты что, собралась наружу? — спросил Рур, указав на красношкурого ящера, который торчал из лазейки.

— Да!

Старый охотник посмотрел на Акира. Тот отрицательно покачал головой.

— Рано ещё, Арни. Успокойся! Не терпится к звёздам? — предупредил Рур. — Переждать немного надо. Там Разавры были, а значит, они гнёзда разворошили да Рапторов прогнали. Насытятся бездушные и сами уйдут.

— Верно-верно, Арни, — подхватил Арсис. — Сейчас я туда не полезу, даже если Акир прикажет! — охотник уверенно глянул на вожака. — Мне предчувствие Заврини не позволяет.

Низкорослый следопыт Арсис никогда не боялся опасных вылазок и рискованных уловок. Он даже однажды, заигрывая с недорослым Раптором, лишился фаланги на мизинце правой руки, но в данный момент очевидность того, что выходить наружу было самоубийством, не могла сравниться ни с каким другим его необдуманным решением или поступком.

— Сейчас туда никто не пойдёт, — заключил Акир.

Охотница насупилась и присела возле костра. В дрожащем свете пламени был виден её хмурый взгляд, а скулы лика едва сдерживали пыл.

— Ты слышал, Акир? Там узкий тоннель, через него только ползком. Думаю Локка… — Рур замолчал и уставился на раненного соплеменника. — Он что, помер?

— Он заснул. Красный цветок подействовал, — ответил шаман.

— А-а-а! Не знаю, сможет ли Локка там прол…

— Мы не полезем, — перебил Акир. — Не хватает ещё подземных тварей! Будем выбираться тем же путём, — указал он на Раптора.

— Я за все свои луны не видел ни одной твари, хотя и в пещеры-то далеко никогда не заходил. Думаешь, они обитают ещё где-нибудь, кроме тоннелей, что за Храмом Созидателя?

— Не знаю, Рур. Но проверять мы точно не будем!

Рур задумался, а затем одобрительно покивал.

— Мы ручей слышали, — сказал Марвин.

— Прямо там, за узким хо… — попытался добавить Арсис, но старый охотник остановил говор:

— Будет вам. Акир дело говорит. О тварях никто ничего не знает, и сейчас узнавать о них не самое подходящее время.

— Факел один потуши, Марвин. Оставим про запас. Оружие всё пересмотрите и стрелы посчитайте. Чего и сколько осталось, — начал давать наказы вожак. — Проверьте доспехи свои, хомуты и бечёвки. Рур, свяжи лассо. Арни, достань весь жир, что есть, и стрелы, те что без Грани, бечёвками обмотай да жиром пропитай. Острие не прячь под обмотку. У меня, кстати, ещё голень Пискуна осталась, — вожак достал из сумки кусок вчерашнего мяса. — Поедим, переждём немного. Локка проснётся — будем выбираться.

***

— Тс-с! — Акир придержал Рура за плечо. — Чуешь?

— Да, — едва слышно прошептал тот.

После того как очнулся Локка, старый охотник и шаман, измазавшись хвойным настоем, вытащили из прохода застрявшего Раптора и вылезли на другую сторону пещеры. Остальным Акир велел сидеть и не высовываться — ждать, пока он и Рур разведают путь к выходу.

Они пробыли в укрытии не так уж и много времени, но, как посчитал Акир, более чем достаточно. Оставаться в холодных стенах грота слишком долго и палить и без того малое количество стрел да ждать, пока закончатся припасы жира, было неразумно.

Потоки дневного света едва доставали до коридора возле лазейки. Тёмный тоннель казался весьма длинным, но яркое пятно просвета-выхода наружу находилось не так далеко, как виделось из полумрака. Акир и Рур в полном снаряжении крались с воплощёнными взорами. Шаман держал наготове лук с пропитанной жиром стрелой. Старый охотник же нёс в одной руке копьё Грани, а в другой — кремнии, чтобы по команде дать искру, чтобы Акир мог поразить холоднокровного огнём. Пройдя несколько шагов, сородичи различили сердцебиения ящеров.

— Сколько слышишь? — шёпотом спросил Акир.

— Четыре, — ответил Рур. — Четыре-пять — не больше, — уточнил охотник.

— Да, четыре слышу, — согласился шаман.

Они прошли ещё немного. Происходящее в гроте уже было как на ладони. Акир подметил силуэты четырёх что-то уплетающих Рапторов. Шаман освободил глаза и чуть слышно дал команду:

— Искру!

Со второй попытки стрела воспламенилась. Рапторы, услышав треск кремния, всполошились, а подметив свечение пламени, принялись убегать. Акир натянул тетиву. Стрела, пролетев со свистом, воткнулась в бедро рептилии, не успевшей выскочить из ниши. Ящер завизжал от боли и, похрамывая и не переставая отвратительно визжать, скрылся за уступом, оставив после себя шлейф дыма и запахи палёной шкуры.

— Тварь! — возмутился Акир.

Охотники вошли в широкий грот, где Рапторы давеча окружили Локку и Исид, где остался погибать Ульв. Стены грота были забрызганы кровью, и повсюду валялись груды костей всяких рептилий: черепа, рёбра и другие останки Полосунов, Пискунов, Лазунов и даже Жирохвоста. Во время переполоха охотники и не подметили, что это место было настоящим логовом хищников.

Тел погибших сородичей ни шаман, ни Рур не обнаружили. Но среди обглоданных костей лежали окровавленные орудия охоты да мешки павших следопытов и съеденный наполовину зеленошкурый ящер.

«Мерзкие твари! — подумал Акир. — Не брезгуют же пожирать друг друга!»

— Ты видишь это? Здесь Рапторы ютятся постоянно. Столько костей! — указал Рур.

— Вижу, Рур. Логово зубастых… От Исид и Ульва ничего не осталось… Надо выбираться отсюда поскорее!

— Разавры забрали их тела, — предположил старый охотник, поднимая кожаные мешки соплеменников и настороженно посматривая по сторонам. — Клинок Грани Ульва, — Рур протянул найденный нож вожаку.

Шаман взял оружие. Символ Акира — символ режущего клинка, который использовали стойкие следопыты на ножах Грани — был залит кровью. Вожак вытер орудие об одеяние на теле, а засохшие остатки выскоблил когтями из полости гравировки. Взглянув на высеченный на острие закруглённый силуэт головы ящера, шаман мимолётно вспомнил, как однажды он начертал этот символ и как много раз приходилось рисковать жизнью, охотясь в одиночку на Толстошкуров, чтобы научиться владеть смирением духа и силой людской и сразить насмерть одного из гигантов клинком Грани, чтобы пробудить пламя…

— Откуда Рапторов так много взялось, как думаешь? — спросил старый охотник.

— Не знаю, Рур, — покачал головой Акир, торопливо засовывая нож за пазуху под ремень. — Я никогда столько Рапторов не видел. Какие-то странности происходят в последнее время. Единство и ока Марвина из головы не выходят. Ещё и Рапторы… Надо в стойбище возвращаться.

— Да, — согласился Рур. — Горе мы принесём к Великому Вулкану… Родичи плакать будут по охотникам… Знаешь, Акир, я заметил, что единство и прозрение юнца после небесных чуд случилось. А Марвин, помнишь, что ночью вещал? Про стада Толстошкуров говорил и Полосунов! Может, и Рапторов из-за красной звезды столько собралось?

Вожак задумался.

— Хм… Да! Гнёзда одному семейству всегда принадлежат, но ведь были и зелёные ящеры, и те, что у болот ошиваются, — начал рассуждать шаман. — А ящерицы-то ночью, считаешь, не померещились Марвину?

— Не уверен я, Акир, что померещились. Ладно бы одна ящерица, но стая… Тут без единства не обойтись.

Шаман закивал, одобряя рассуждения Рура.

— В деревню надо, в Храм Созидателя — в единстве ответов искать, — заключил вожак. — Пойдём, Рур, проверим, что там с поляной. Если чисто всё, то останешься в дозоре, а я помогу Локку вытащить.

И сородичи направились к уступам.

— Думаешь, Локка доживёт до Великого Вулкана? — следуя за вожаком, спросил охотник. — Он очень дурно выглядит. Побелел весь. На себя не похож. Чьих он будет?

— Не помню я точно. Га́би, по-моему, из родичей ему, а старого не вспомяну. Много нас уже. Всех не запомнить… Да, плохо ему, Рур. Кровь не бесконечна, а он истекает ею. У него живот синий и лужа под ним. Бандаж не держит. Арни считает, что он умрёт… Тс-с! — уже подходя к утёсу с папоротниковыми зарослями, насторожился шаман и, крадучись, выполз на него. — Ни слова больше!

Тщательно осмотрев поляну, на которой Рапторы начали охоту на людей, и убедившись в том, что поблизости нет никаких рептилий, шаман и старый охотник разглядели ещё и разворошенные гнёзда: часть яиц была подавлена, а большинства и след простыл.

— Поживились-таки, — с усмешкой, сказал Рур.

— Ага. Видимо, насытились, раз не всё слизали. Значит так, Рур. Будь здесь и следи в оба, а я пойду за остальными.

***

— Все готовы? — Акир, подсвечивая грот факелом, прополз в лазейку. — Вы чего сидите в потёмках?

— Марвин сказал, что слышит вас и Рапторов тоже, но ему треск костра мешал, — ответила Арни. — Я потушила. Марвин закивал, подтверждая слова охотницы. — Странное у него воплощение, да, Арсис? — Арни посмотрела на юнца.

— Ага! — согласился Арсис.

— Он ночью поведёт нас к Великому Вулкану, — сказал Акир. — А сейчас нам пора выбираться. Локка, ты как? — поинтересовался шаман.

Побледневший следопыт глубоко вдохнул, чтобы ответить вожаку. По этому действу Акиру стало ясно, что даже речь Локке давалась с трудом.

— Живот выворачивает, Акир… — на выдохе ответил сородич. — И нога онемела, больно шевелить ею.

— Терпи, охотник! Марвин, Арсис, помогите ему подняться, — велел шаман.

Соплеменники тут же подскочили и принялись подымать Локку.

— А-а-а! — завопил тот.

Арни тотчас сняла с юбки охотничий ремень и, сложив его вдвое, засунула в рот раненному сородичу.

— Зажми зубами, — настояла она. — И вопи теперь сколько влезет.

Локка стиснул челюсти и удивлённо посмотрел на охотницу.

Шаман достал из сумки хвойную смесь. Измазав соплеменникам лица и оголённые части тел, он велел выдвигаться:

— Давай, Арни, пролезай вперёд и иди к Руру, да посмотри, всё ли чисто. Может, он чего не углядел. А мы пока Локку вытянем. Я его подтолкну — последний полезу.

И охотники принялись выбираться.

Рур тем временем снял костяной шлем и, затаившись, лёг на краю утёса, возле растущего папоротника. Длинные чёрные, местами седые кудри старого охотника взмокли, а седая короткая борода и вовсе выглядела так, будто он окунул её в болотную тину и забыл вытереть локоны — Великий Огонь уже пребывал почти в самом зените, и в доспехах на теле Рура стояла настоящая парилка. Жара была невыносимой! Руру очень хотелось скинуть с себя всё снаряжение. По смуглому горбатому носу и облысевшим шипастым бровям охотника стекали капельки пота. Порой с бровей и переносицы они затекали в глаза и щипали до слёз. Старый охотник тогда вытирал лицо рукавом одеяния и продолжал осматривать местность.

На поляне, среди невысокой травы время от времени показывались морды Лазунов. Мелкие холоднокровные, учуяв запахи битых яиц, забегали к разворошенным гнёздам полакомиться не вылупившимися Рапторами. Повсюду летали стрекозы, рогатые жуки, дневные бабочки и прочая тварь, стоял треск и стрекот. Всё происходящее сейчас говорило о том, что природа вокруг скалистых утёсов, где затаился Рур, находилась в полной безмятежности. Отсутствие поблизости опасных хищников всегда наполняло Её обитель гармонией и трелью, и даже едва слышимый хруст то ли мелких камешков, то ли сучков позади старого охотника ни на миг не встревожил его одинокий дозор.

— Я знаю, ты сзади, кто бы ты ни был, — в полный голос сказал Рур.

Шорохи стали звучнее. Охотница поднялась на утёс и затаилась рядом с сородичем. Воплотив глаза, она принялась осматривать поляну.

— Хотела проверить, насколько ты чуток, — пояснила Арни.

— Я не настолько стар, как Хорд, чтобы ко мне можно было подкрасться со спины. Хотя, если бы у тебя получилось, то вместо следующей Большой Охоты я бы поднялся на уступы Великого Вулкана и любовался до конца лун своих ночными звёздами, а днём отсыпался бы вдоволь, — усмехнулся Рур.

— Не такой уж ты и дряхлый, чтобы валяться целыми днями у пещер, — сказала Арни. — Чисто всё?

— Как видишь. Лазуны иногда пробегают. Но это здесь, а вот там, например, — старый охотник показал правее, за тот самый протяжной уступ, со стороны которого к гнёздам пришли сначала следопыты, а потом и весь отряд, — мы с Акиром ещё не смотрели.

— Пойдём глянем?

— Пойдём, Арни, пойдём…

Охотница и Рур поползли к соседнему утёсу, а Арни сразу услышала, что за ним кто-то ворошился. Сородичи бесшумно забрались на край уступа и углядели под ним ужасающее зрелище. Внизу, раздирая остатки людской плоти, копошился Разавр, и, судя по доспехам, которые ящер не смог стащить с груди, разодранное тело принадлежало Ульву.

Узрев такую жуть и опознав останки сородича, Арни ненароком ахнула в голос. Терракотовый хищник — в шкуре глиняного цвета — заслышал посторонний звук и, насторожившись, стал принюхиваться.

Арни и Рур немедля отползли и замерли. Рур нахмурился и неодобрительно посмотрел на женщину. Он хотел было что-то прошептать в укор на её оплошность, но внезапно обнаружил, что в шагах двадцати от него, на скалистом выступе стоял ещё один ящер. Стоял и не шевелился, пялясь пронзительным взором на людей. Рур, заметив Разавра, застыл. А Арни по взгляду и выражению лика старого охотника всё поняла без слов. Ящер же, оскалившись, издал пронзительный рык.

— Бежим! — завопил Рур и, подскочив, стремительно помчался обратно в пещеру, откуда вот-вот должны были выйти вожак и остальные охотники. Арни последовала за ним.

— Назад! Назад! Все назад! — во всё горло кричали Рур и Арни. — Скорее! Назад!

Разавр, созывая рокотом себе подобных, пустился в погоню.

***

— Ты слышал, Акир?! — встревожено спросил Марвин.

Сородичи только-только вытянули Локку из лазейки.

— Акир, там Рур и Арни кричат чего-то, — подхватил Арсис.

— Пойди глянь, что у них, — велел вожак.

Тотчас вопли стали разборчивей и слышны были уже всем.

— Назад, Акир, Арсис! Назад! — вопил Рур.

Шаман, не раздумывая, протиснулся обратно в лазейку.

— Локку давайте сюда скорее, Арсис! — закричал вожак.

Марвин и Арсис принялись пропихивать стонущего сородича обратно. Как только Акир ухватил Локку за руку и за доспех на теле, то безо всякой осторожности что есть сил дёрнул раненого охотника в свою сторону. Локка зацепился лицом и искалеченным бедром о рельефы подземелья и заорал от боли.

— Терпи, следопыт! — призвал шаман.

Тут же в лазейку проскочил Марвин, за ним Арсис. А вскоре прошмыгнул и Рур. Затем послышались рыки нескольких Разавров.

— Рур, где Арни? — завопил Акир.

— За мной бежала! — с одышкой ответил старый охотник.

Рокот и топот ящеров был уже совсем близко. Вожак запалил факел.

— Арни?! Арни?! — принялся кликать он.

В тот же миг охотница протиснулась между стен, и было слышно, как совсем рядом с лазейкой клацнула челюсть хищника.

— Во имя Пангеи! — воскликнул шаман, обнимая соплеменницу.

Сородичи тоже зашастили, радуясь тому, что Арни успела заползти, но та, внезапно отторгнув объятия Акира, отбежала в сторону и присела на корточки — её стошнило.

— Арни, ты в порядке? — спохватился вожак. — Ты отравилась, что ли? — предположил Акир и, нахмурившись, глянул на Рура.

Старый следопыт озадачено пожал плечами, а Арни ответила:

— Нет, я в порядке! Просто бежала что есть сил…

Неожиданно возле самого хода в лазейку послышалось глубокое сопение. Охотники насторожились, а Акир поднёс факел поближе к проёму, чтобы посмотреть.

Шипастая морда ящера занимала всё пространство лаза по ту сторону хода, и когда она осветилась, рептилия фыркнула.

Сородичи в ужасе попятились — ящер даже не шевельнулся. Из его приоткрытой пасти текла слюна, а сам он зорко пялился на людей. Красные дёсны и желтоватые зубы Разавра блестели от мерцания светоча, а когда он шире распахнул челюсти и обнажил острые клыки, по телам соплеменников пробежала леденящая дрожь.

Чешуйчатая морда Разавра почти не двигалась. Ящер пристально смотрел пронизывающим взором, будто вопрошал о чём-то. Его яркие жёлтые глаза с узкими зрачками — один в один глаза Заврини — напомнили в тот час охотникам о предках, которых, по сказаниям пращуров, Разавры однажды хотели разорвать. Взгляд Разавра, словно людской со зраком воплощённым, жадно пожирал своим созерцанием добычу, кою достать ему было не под силу. От его проницательности в жилах охотников стыла кровь.

— И сколько он будет глазеть на нас? — с дрожью в голосе прошептал Марвин.

— Не знаю я, — ответил вожак.

— Он будет сторожить нас здесь, Акир, — сказал Рур.

Арни тем временем, оправившись от дурного самочувствия, сняла лук и достала из колчана пропитанную жиром стрелу.

— Зажги стрелу, Акир, — попросила охотница. — Попробую спугнуть его.

Шаман подвёл факел, и стрела воспламенилась. Арни что есть сил натянула тетиву и прицелилась, а Акир подошёл немного ближе к лазейке, чтобы получше подсветить морду хищнику. Разавр тем часом недвижимо продолжал пялиться на людей.

— Стой, Арни! Пого… — начал Рур, но не успел сдержать охотницу.

Горящая стрела вонзилась прямо в око Разавра. Она больше чем наполовину вошла в голову, и рептилия, судя по глухим ударам по ту сторону хода и сотрясанию стен, с которых даже в укрытии охотников посыпались горстки пыли и мелкие камешки, принялась дёргаться и скакать, судорожно рыча и визжа от боли.

Соплеменники всполошились и попятились. Через мгновение Разавр рухнул замертво, подняв столб пыли, который сквозняком затянуло в грот к охотникам.

Снаружи тем часом послышался рокот и завывания других ящеров. Совсем скоро воцарилась тишина, и сородичи, претворив взоры, стали прислушиваться к происходящему.

— Тихо, — прошептал Арсис. — Марвин, а ну-ка послушай.

Юнец обратил взор и, подтверждая слова охотника, покивал, а затем указал на ход лазейки.

— Что там, Марвин? — спросил Акир. — Видишь что-то?

— Он вплотную к выходу лежит. Его тело…

— Это было очень неразумно, Арни, — перебил юношу Рур.

— Что не так? — возмутилась охотница. — Сидеть и ждать, пока этот глупый ящер насмотрится на нас? А если бы он вечность нас сторожил?

Рур вздохнул и покачал головой. Тем временем вожак подошёл к лазейке и подсветил ход.

— Во имя Пангеи! — воскликнул он. — Да чтоб этим Разаврам в трясине завязнуть!

— Что? Что такое? Что случилось? — затараторили Арсис и Арни.

— Его туша не даст нам вылезти наружу, — ответил шаман и понимающе посмотрел на Рура. — Ящер загромоздил путь.

***

— Давай, Локка, давай! Ты сможешь! — подбадривал Акир.

Шаман пришёлся последним, кто должен был пролезть в единственную лазейку — ход в подземелье, который обнаружили Марвин и Арсис. А на другой стороне тоннеля, в ещё неизведанной пещере, уже находились остальные сородичи, и они тоже подбадривали раненого соплеменника:

— Давай, ползи, Локка.

— Ещё чуть-чуть!

— Половину пролез, Локка. Давай!

Локка, кряхтя и отхаркивая кровь, всё медленнее и неуверенней тащился по лазу, а преодолев чуть больше половины пути, он и вовсе замер — перестал двигаться.

— Локка, Локка! — подсвечивая факелом тоннель, закричала Арни. — Локка-а-а!..

Рур тем временем обратил внимание на Марвина. У юнца заблестели глаза — в уголках красно-чёрного воплощения налились слёзы. Сородич в видении юноши больше не шевелился: Локка застыл, открыв рот и уставившись в сторону не осиленного пути, его пустой взгляд безжизненно смотрел перед собой, а черты лица словно окаменели. И на слуху подростка на одно биение сердца стало меньше.

— Локка! — всё ещё кричала Арни, еле сдерживая порывы скорби. — Давай, Локка, ты сможешь!

— Локка, давай! — слышались призывы Акира по другую сторону тоннеля — шаман ещё не понял, что тот больше не дышит.

Марвин отступил от лазейки и присел на корточки, облокотившись на рельефы подземелья. А Рур подошёл к охотнице и трепетно забрал у неё факел. Арни печально взглянула на старого следопыта. Тот обнял её. Арни снова заплакала.

Утрата и обретение

Великий Огонь ослабил пронзительность и больше не слепил глаза. Созерцая проявившиеся лучи огненного светила, Салас отчётливо видел, как они исходили из своего начала и явно выделялись на безоблачном небе. На небе, которое тоже сменило облик. Голубые тона небосвода исчезли. Он побледнел, как и едва видимая, застланная причудливыми огнями серая земля под ногами.

Юный загонщик стоял в беннеттитовом поле. В чем-то похожем на поле — равнине, усыпанной обилием источников таинственного зелёного света. Парящие повсюду ядовито-зелёные огоньки — светящиеся частички — поначалу Саласу показались какой-то нелепицей, но, приглядевшись, юноша понял, что десятки, сотни, тысячи мерцающих огней являлись неотъемлемой частью сотворённого Ею растительного покрова: пальмовидных древ, саговников, папоротниковых зарослей, степных пальм, травы, деревьев гинкго и прочих взращённых дождевой водой порождений. Каждая травинка, каждый куст, каждый ствол, ветвь и лист складывались из причудливых сияющих частиц! Частицы время от времени колыхались от лёгких дуновений ветра, и юнцу представлялось в тот час, что если вдруг порывы ветряной стихии усилятся, то зелёные огоньки разлетятся в разные стороны и разрушат слаженности порослей.

Среди огней Салас углядел и другие источники света, которые перемещались как им вздумается. Они, то по отдельности, то собираясь небольшими стайками, перелетали с места на место — от одного растения к другому, а некоторые просто порхали в воздухе. Слагались источники света тоже из частиц, как и всё остальное вокруг, только частицы эти были поменьше и издавали они звонкую трель. «Насекомые твари», — догадался юный охотник. Он уже видел их где-то в таком же обличии, только не мог вспомнить где.

Салас вздумал подойти к ближайшему саговнику, чтобы рассмотреть его причудливые свечения, но ненароком обратил внимание на очерки своего тела и обнаружил, что на нём не было ни доспехов, ни одеяний, ни кожи. Подросток стоял в поле нагим. Нагим до плоти. В тот же миг его дыхание и биение сердца принялись эхом раздаваться в способности слышать, но Салас, словно давным-давно привыкший к подобным осязаньям, не обратил на это никакого внимания. Отвратная наружность собственного стана тоже не вызвала смятения. Красная туша из мышц и костей будто стала обыденностью. Таинственный воплощённый зрак и его восприятие больше не тревожили юношу.

Салас сделал несколько шагов вперёд. Неожиданно зелёные огоньки травянистого покрова под ногами разлетелись порознь и, на миг зависнув в воздухе, принялись оседать на ближайшую растительность, а на их прежнем месте осталась лишь бледно-серая земляная пролысина. Молодой загонщик ахнул от удивления и тут же заметил, как внутри встревоженных огоньков вспыхнули яркие пламёна, будто сущность и без того светящихся частиц носила в себе ещё одни источники свечений. Странное явление показалось юнцу знакомым. Будто он уже видывал это однажды, а может кто-то из сородичей рассказывал ему об этом — Салас не мог припомнить точно.

Юноша приблизился-таки к саговнику и нарочно коснулся его сияющих ветвей. Растение мгновенно рассыпалось на множество частиц, которые, как и огоньки травянистого покрова, воспламенились изнутри. Затем частички вспорхнули ввысь и, отдалившись в разные стороны, принялись плавно опускаться на рядом растущие поросли. На месте саговника ничего не осталось, а его огни, ослабив свечения, окончательно осели среди слаженных огоньков растительности. Салас снова изумился увиденному и подметил, что частицы, из которых слагался саговник, были бледнее других светящихся складов. Тут же осторожно, чтобы не нарушить лад рядом сияющего куста, Салас подхватил с его лучистых ветвей один из таких бледных огоньков. Его наружность была похожа то ли на маленькое семя, то ли на… Салас не успел разглядеть. От прикосновения частица моментально растворилась, а нутро её, вспыхнув зелёным свечением, осталось в ладони.

Юнец задумался, рассматривая сияющий остаток. Крошечная искра, как ни странно, не обжигала ладонь да и вовсе не источала никакого тепла. Подросток на миг сжал её в кулаке. Искра не погасла. Тогда Салас подобрал ещё один бледный огонёк. Его оболочка уже выглядела по-другому. Она больше походила то ли на крохотную чешуйку — лепесток саговника, — то ли на стебелёк. Юноша снова не успел понять, так как наружность частицы мгновенно испарилась, не дав себя рассмотреть, а вместо неё осталась такая же искринка, что и от первого огонька.

Салас задумчиво посмотрел на искринки и сознательно подвёл их друг к другу. Искорки слились воедино, и в руке юнца сотворилось маленькое пламя. Юный охотник восхитился слиянию и, недолго думая, принялся собирать остальные частицы разлетевшегося саговника, и наружность каждой из них отличалась от следующей, но нутро, подобно последним, преображалось в схожие искринки. Когда огоньков осталось совсем немного, Саласу вдруг вспомнился важный замысел — не спутать огоньки с огоньками других растений, и ощущение того, что всё происходящее ему до боли знакомо, нахлынуло вновь.

Вскоре, собрав все до последней частички древесного кустарника и соединив их в одно пламя, юнец узрел, как в его ладони заполыхала настоящая огненная стихия! Жар от её ядовито-зелёных языков совсем не ощущался, лишь от пыла по телу пробежала дрожь неведанных прежде пульсаций.

— Вставай! — раздался знакомый Саласу голос. — Слышишь меня? Просыпайся! Уходить надо!

***

Даже несмотря на неудобства и на необустроенное для ночлега гинкго, охотники остаток ночи после бойни проспали как убитые.

Наступило утро. Великий Огонь ещё пребывал за макушками лианового леса, и раскалённые лучи не успели коснуться беннеттитовой равнины.

Первым пробудился Валл. Его, после мимолётного затишья перед рассветом, подняла трель насекомых тварей и утренний прохладный воздух. Проснувшись, шаман немедля принялся тормошить Магнара:

— Давай, Магнар, просыпайся. Пора в путь. Как плечо твоё?

Старый охотник изрядно перепугался спросонья и, рыкнув, открыл глаза:

— А, Валл! Дурной сон какой-то… Плечо? — Магнар пошевелил рукой и тут же застонал. — Сустав вылетел. Как будто, — продолжая разминать конечность, говорил сородич, — рука не на месте…

— Плохо дело. До стойбища доберёмся, а там Викша или Инга вправят твоё плечо. А сейчас соберём остатки припасов да о телах сородичей позаботимся, звёздное небо их душам, Саласа пои…

Внезапно над охотниками что-то промелькнуло, словно чья-то тень пронеслась над деревом.

Валл и Магнар насторожились. Чей-то силуэт снова коснулся макушки гинкго, а затем ещё один. Шаман услышал знакомый размашистый шелест и немедля воплотил глаза, а старый охотник шёпотом спросил:

— Птерозавры?

Валл молча кивнул. Очертания летающих ящеров в видении шамана заполонили свод. Их было так много, что небесным хищникам едва доставало места в небесах, будто все Птерозавры лианового леса слетелись покружиться над полем!

— Только их нам не хватало! — промолвил Магнар. — Глянь, да их тут тьма-тьмущая!

— Во имя Пангеи, я столько Птерозавров сроду не видывал!

Птерозавры — повелители небес, гигантские летучие ящеры с огромными крыльями, каждое из которых, подобно крыльям крохотных Лапокрылов, плотной перепонкой связывало верхние длинные костлявые конечности с нижними мощными когтистыми лапами; с вытянутыми мордами и шипастыми наростами на их окончаниях; с длинными острыми зубами, торчащими и из верхней челюсти, и из нижней. Не было в Её обители опасней хищника, чем Птерозавр!

И сейчас эти болотного цвета гиганты безразмерной стаей кружили над беннеттитовым полем. Шаман насчитал их почти четыре десятка.

Сородичи, затаившись, наблюдали за ящерами и, несмотря на то что предчувствие Заврини у обоих пребывало в спокойствии, они всё же думали в тот час лишь только об одном: чтобы свет Великого Огня и потоки ветра не помогли небесным хищникам их обнаружить.

— Учуют они нас, Магнар? Что предчувствие твоё говорит? Не тревожится?

Магнар глубоко втянул ноздрями воздух, чтобы различить запахи, и ответил:

— Кровью несёт повсюду да помётом. Не учуют.

Валл тоже принюхался.

— Верно говоришь, мой друг. Едко несёт.

Вскоре шаман подметил, как один из Птерозавров спустился к разворошенному лагерю первых людей. Приземлившись, ящерица издала визгливый рокот, и на него слетелись ещё несколько рептилий. Хищники принялись живиться находкой. Остальные ящеры же продолжали кружить в небе над стойбищем, будто ждали своей очереди на трапезу.

— Посмотри на них, Магнар. Сожрут они там всех. Никого не оставят. Ни наших следопытов растерзанных, ни Разавров, чтоб им провалиться и живым, и мёртвым! — возмутился Валл.

Старый охотник в ответ лишь угрюмо покачал головой.

Внезапно раздался громкий грозный рык. Все летучие рептилии — и в небе, и на земле — всполошились и визгливо зацокотали, а Магнар и Валл невольно вздрогнули и тут же углядели большущего Птерозавра гораздо крупнее своих сородичей. Земляного цвета ящер взлетел с крон и принялся парить над другими крылатыми хищниками.

— А это что ещё за Птерозавр такой здоровый? Никогда не видел подобного. Вожак, что ли? — предположил Магнар.

— Наверное, — неуверенно согласился шаман.

Первым людям мало что было известно о повелителях небес. Не те это были рептилии, чьи повадки изучать получалось, как повадки Рапторов, например, или Острозубов. Следить за Птерозаврами всё равно что в когти им добровольно бросаться! Но самое главное, что должен был знать о Птерозаврах любой следопыт — от юного до опытного, — охотники знали: на кроны лиановых деревьев не лазь никогда, ни днём, ни ночью! Если разве только предчувствие Заврини воззовёт для спасения собственной жизни. Видишь Птерозавра — беги в лес! Леса нет? Ищи юкки или заросли погуще! Эти три завета со времён Алака и детей его в племени каждый следопыт помнил. А после того как Валл однажды любопытства ради на кроны поднялся и шрам на лике нажил от когтя небесного хищника да благодаря Магнару жив остался, напутствия о повелителях небес, как и устой охоты на Хвостолиха, в любом отряде всегда чтились и соблюдались. Вынужденная вылазка шамана прошлой ночью — Кострище углядеть и путь домой наметить — не в счёт.

Гигантский Птерозавр тем временем, совершив несколько кругов над местностью, пронзительно пророкотал и устремился на запад беннеттитовой равнины. Остальные ящеры — и те, что парили в небе, и те, что находились на земле и живились добычей — последовали за ним.

Валл и Магнар долго смотрели вслед улетающим рептилиям, а когда повелители небес достигли горизонта, шаман сказал:

— Они покидают окрестности Великого Вулкана. В том же направлении, что и травоядные ночью.

— К стойбищу пойдём, Валл, — ответил Магнар. — Рассказать надо сородичам обо всём.

И охотники, внимательно осмотрев заросли в округе, принялись спускаться с гинкго.

***

— Давай, Салас, просыпайся. Уходить отсюда нужно немедля! — торопил Таро.

— Что? Что случилось? — пробормотал юнец, едва открыв глаза, и чуть не рухнул с ветви.

Рыжеволосый охотник придержал подростка.

Салас и Таро, достигнув под утро невысоких лесистых холмов, забрались на одинокое лиановое дерево. Оно стояло на опушке редочи хвойных древ, сухостоев и молодых побегов, окружённое поросшими мхом валунами, пальмами и папоротниковыми зарослями. После изнурительного забега по беннеттитовой равнине среди стад перекочёвывающих ящериц силы у охотников полностью иссякли, и лиановое дерево стало для первых людей настоящим спасением. В незнакомых землях, меж скалистых утёсов, возвышенностей и разнородных хвой и порослей, лиановый гигант был лучшим укрытием от зорких глаз рептилий. Разве что Хамелеоны могли затаиться среди густой листвы, но Таро тщательно проверил каждую ветвь и не углядел хоть и медлительных, но хитрых ящериц. Поднявшись повыше — на третий ряд разветвлений — и пройдя по ветвям к их окончаниям, где отростки своей слаженностью образовывали удобные для ночлега развилины и повети, сородичи завалились в глубокий дрём.

Лиановые деревья, к слову, были самыми необъятными растительными творениями Её обители. По крайней мере, первые люди никогда не встречали ни леса, ни любого другого дерева больше, чем лиановые гиганты. Ствол — основание древа — обычно был настолько широким, что не хватало и двадцати шагов, чтобы обойти его по кругу. Снизу ствол складывался из гигантских корнесплетений, которые, едва углубившись в землю, уже в пяти-десяти шагах от дерева стремительно вырывались наружу. Мощные завитки корней пронизывали и разрывали почву вокруг ствола и образовывали своими слаженностями труднопроходимые дебри, обрастали мхами, вьющимися папоротниками и другими порослями, окутывали камни и порой добирались до рядом растущих мелких древ. Продолжая причудливое витьё корней, ствол лианового дерева, в бороздах которого постоянно скапливалась склизкая смола, поднимался высоко-высоко над землёй (снизу казалось — до самых небес) и был похож на гигантские сплетённые древесные косы.

А наверху, на макушке, он словно лиственный свод расползался в разные стороны протяжными, развилистыми, извивающимися стеблями, которые создавали своим обилием лиственное плато — кроны. С крон и густых поветей местами до самой земли, кое-где переплетаясь с другими ветвями, свисали длинные отростки лоз — лианы, из которых первые люди крутили бечёвки и тетиву для луков. Лианы сами по себе были довольно хрупки, и если взрослый охотник вздумал бы вскарабкаться по ней на дерево, то она, скорее всего, оборвалась бы. А вот молодь смело могла использовать отростки по назначению — взбираться по ним на повети или, схватившись за лиану, перелететь с одной ветви на другую.

Первые разветвления, исходящие из нижней части основания лианового гиганта, обычно тянулись к земле. На их развилинах, как и на развилинах по всей длине ствола, а зачастую и на ветвях других деревьев Её обители, сплошь и рядом ютились причудливые самобытные пёстрые кустарники, напоминающие побеги ядовитых юкк. Никто из первых людей не видел, как эти растения оказывались на деревьях или передвигались по ним, но все знали точно, что раз в десяток лун кустарники распускались жёлтыми пахучими цветами, и аромат пленительных благовоний в те дни в лиановых лесах стоял ещё тот!

Разветвления, что росли ближе к центру и к вершине основания лианового древа, стремились ввысь — они пронизывали лиственное плато и своими ответвлениями образовывали над кронами рогулины и повети. Из этих же разветвлений, но под кронами, расползались такие же извилистые стебли, как и из макушки ствола. Стебли поддерживали кроны по всему дереву и не давали им обвиснуть. Кроны были настолько густыми и прочными, что по ним смело ступали Птерозавры, и настолько обширными, что лиановое дерево, стоящее в соответствующем ему лесу, а не само по себе, как то, на котором ночевали Салас и Таро, всегда доставало до крон других, растущих рядом, лиановых древ: отростки и стебли спутывались с соседними деревьями и такими сплетениями создавали сплошную лиственную гряду по всему лесу. Гряда могла тянуться, не прерываясь, от начала лиановой чащобы до её самого конца, поэтому в подобном лесу всегда преобладала прохлада и сырость — лучи Великого Огня с трудом пронизывали кроны.

Лиственная гряда была обителью не только рогатых жуков, дремучих стрекоз, крупных бабочек и других примитивных, которые раз в три-четыре луны, когда на кронах расцветали молодые побеги, роями кишели там, но и рептилий — Лапокрылов, Хамелеонов и Птерозавров. Для повелителей небес лиственное плато и вовсе являлось безразмерным гнездилищем. Гнёзда для потомства крылатые хищники возводили и в развилинах на кронах, и на густых поветях, что возвышались над кронами.

— Уходить, говорю, надо, Салас.

— Почему?

Таро махнул рукой в сторону ствола:

— Видишь его?

Салас изначально не мог понять, на что указывает сородич, но приглядевшись, у юноши получилось различить глаз, потом плавник и хвост, а следом и конечности ящера. Рептилия затаилась на стволе, возле основания той самой ветви, на которой находились соплеменники, и, приняв цвет древесной коры, слилась с изогнутыми формами лианового дерева. Лишь желтизна блымкающего время от времени ока позволила юноше распознать силуэт неподвижного ящера.

— Да, — шёпотом ответил Салас. — Теперь вижу.

— Хорошо, что я успел проснуться, дружок, — едва слышно сказал рыжеволосый охотник. — Подремли бы мы ещё немного и неизвестно, кто из нас двоих был бы у него сегодня на ужин.

Хамелеоны — ящерицы, величиной чуть меньше взрослого Острошипа — были довольно медлительными созданиями. И, казалось бы, хищник с подобным недостатком обречён на голодную смерть, но — нет! Повседневную неторопливость восполняли особенные преимущества этих рептилий — дары, которыми Пангея наделила их при первом появлении на свет: острый гребень во всю спину до самого хвоста, или, как называли его первые люди, плавник, и возможность менять цвет кожи. Благодаря замысловатой шкуре, секрет которой до сих пор не разгадал ни один шаман (даже с помощью единства ни у кого не сложилось), Хамелеоны могли перенимать цвета окружения подле себя. Заросли, камни, земля, вода, деревья — всё, чего касался Хамелеон или к чему был предельно близок, отражалось на его коже.

И несмотря на постоянную медлительность, эти ящеры в нужный момент могли быть молниеносно быстрыми! Когда добыча, того не замечая, сама подходила вплотную, Хамелеон с неимоверной стремительностью бросался и впивался в улов мёртвой хваткой. Если вдруг загаданный ужин не соизволял идти на убой, то Хамелеон, меняя окрас в тона окружения, чтобы не быть замеченным, неспешно, медленно и уверенно сам подкрадывался к заветной цели. А если добыча приходилась покрупнее, например, Разавр или Хвостолих, что случалось крайне редко, то в ход пускался перепончатый плотный гребень — плавник — с острыми шипами. Он-то и подрезал конечности и вспарывал брюха на раз-два.

Ко всему этому, Хамелеоны были единственными наземными хищниками, которые и плавать умели, как Острозубы и Нырки, правда, не так юрко, и благодаря своим пупырчатым липучкам на перепончатых лапах могли карабкаться по деревьям. Любили эти ящерицы прохладу и сырость и встречались они охотникам обычно в лиановых лесах, болотных местностях и возле озёрец или речушек.

И сегодня соплеменникам очень повезло, что Таро вовремя проснулся и хитрый ящер не успел подкрасться слишком близко.

— Что делать будем? — спросил Салас.

— По лианам спустимся, — ответил Таро и, посматривая на Хамелеона, дёрнул за лозу, что свисала сверху.

Когда лоза оборвалась у основания, рыжеволосый привязал её к ветке под собой, в том месте, где росла ещё одна лиана. Затем Таро вытянул лиану снизу и скрутил её с оборванной. Получилось подобие бечёвки. Хамелеон за всё это время ни разу не пошевельнулся, только глазами лупал.

— Давай, Салас, спускайся на нижние ветви.

Юноша принялся слезать.

Оказавшись на земле, охотники услышали рокот Рапторов, и рыжеволосый, немедля схватив подростка за ворот, затащил его в ближайшие заросли между дебрями корней, а затем воплотил взор.

— Много их? — спросил перепуганный Салас.

— Вижу пятерых, — ответил охотник, поглядывая не только в сторону беннеттитовой равнины, но и на Хамелеона на лиановом дереве. — А ты сам-то посмотреть не можешь?

— Я не вижу их. Трава везде и кущи.

— А ока Заврини твои краснючие на что тебе явились? Просыпайся давай, юнец, а то не протянем мы с тобой и дня до стойбища.

Салас спросонья совсем позабыл, что ему подвластен зрак предков.

— Точно! Из головы вылетело! Эм-м, — юноша напряг скулы и нахмурил брови. — Как сосредоточением овладеть-то? Не получается глаза воплотить, Таро.

— А ты как людские ночью вернул? Вот так и воплоти.

— Они сами вернулись, я ничего не делал.

— Хм, — задумался рыжеволосый и тут же принялся поучать юнца: — Смотри туда, — указал он рукой в поле. — Видишь Раптора?

Салас прищурился:

— Нет.

— Внимательно смотри. Попробуй пронзить расстояние взглядом. Представь, что кущи перед тобой, — давал наставления Таро. — Приблизь видение в мыслях, будто взор твой стрелой летит вдаль. Скулы напряги и вообрази, что заросли рядом.

Салас напыжился, да так, что аж глаза заслезились. И внезапно в ушах подростка треск жуков и прочих тварей приутих и претворился в отдалённый гул, а мир во зраке стал бледнеть. Всё вокруг померкло. Даже небо перестало быть синим. Яркие краски растительности растворились и приняли серые оттенки, но кущи, на которых юнец сконцентрировал взор, сохранили цвет действительности, а очерки кустов обрели жёлтые тона. С неимоверной быстротой заросли в видении приблизились к самому носу подростка, а в них, меж листьев и ветвей, проявилась окровавленная туша ящера. Рептилия ворошила землю под собой, будто искала что-то. Взор молодого охотника, ко всему, пронзил плоть хищника, и меж его рёбер высветилось сердце, и биение жизненного источника мигом вонзилось в уши юнца. Всё это представление произошло настолько быстро, что Салас ахнул от неожиданного зрелища и попятился.

— Тише, тише, — успокоил рыжеволосый. — Получилось? — Салас нервно покивал. — А теперь ослабь пронзительность и взор ослабь. Верни видение на его место — вдаль.

Салас собрался с мыслями. Он попытался расслабиться и, как подсказывал Таро, отпустить пронизанное взглядом расстояние. Задуманное не заставило себя долго ждать, и у юноши снова получилось! Зрак вернул протяжённость к обыденному восприятию, и молодой загонщик, к слову, уже охотник, разглядел в беннеттитовом поле с десяток рептилий.

— Я вижу! — радостно вскрикнул юнец.

— Тише, чтоб тебя! — возмутился Таро. — Хочешь, чтобы они поближе подошли?

— Ой.

— Сколько насчитал?

— Восемь. А, нет! Вон, возле пальм ещё три разгуливают. А вон там, смотри! Ещё — пять, шесть… — восемь! Сюда движутся. Они-таки услышали меня, Таро. Надо уходить!

— Погоди, не торопись. Теперь на ствол лианы посмотри. Хамелеона видишь? — после этих слов рыжеволосый сам глянул на дерево, но ящера там не обнаружил. — Да чтоб тебя! — охотник оглядел дебри корней, но и там рептилии не находилось.

— Нет, не вижу Хамелеона… — сказал Салас.

— Вот теперь точно надо уходить!

— Погоди, Таро. А что это в небе?

Рыжеволосый устремил взгляд к горизонту поднебесья, туда, куда указывал юнец, и тоже различил движущиеся силуэты. Их было очень много — не один десяток. Силуэты не переставали проявляться у краёв небесных далей и направлялись рептилии к лиановому дереву — к охотникам.

— Стая Птерозавров! Во имя Пангеи, откуда их столько?! Всё, уходим, Салас! — Таро схватил юнца за ворот одеяния и потянул за собой.

То поднимаясь на невысокие холмы, поросшие хвоями и гинкго, то спускаясь в затяжные овраги, Салас и Таро мчали вглубь редочи прочь от гигантского древа. На пути им постоянно попадались труднопроходимые преграды из поваленных ветреной стихией сухостоев, скопы валунов, обросшие вьющимися шипастыми растениями, и заросли молодых побегов колючих пальм. Рыжеволосый охотник бежал с людским взором и высматривал удобные прогалины, чтобы обходить такие препятствия, а Саласу он велел не отпускать воплощённые глаза и на ходу выслеживать возможно находившихся поблизости ящеров. Юноша охотно согласился с наказом старшего соплеменника, хотя сам и не думал возвращать людской зрак, точнее — он не знал, как это сделать.

От продолжительного передвижения в ушах молодого охотника всё громче и учащённей стали раздаваться жуткие пульсации его собственного сердца. А вскоре и трепет жизненного источника Таро коснулся восприятия. Поначалу нарастающий гул напугал Саласа и мешал ему не только сосредоточить взор или попытаться высмотреть что-либо, но и дышать полноценно. Казалось юнцу, будто сердце его стучало лишь когда он вдыхал размеренно, и представлялось, что если замереть, то оно и вовсе остановится. Подросток порой на сколько хватало сил задерживал дыхание, чтобы прислушаться к внутренним постукам. И в тот час, кроме отдалённого цокота примитивных обитателей леса да биений сердца Таро, ему ничего не слышалось. После леденящего затишья в груди Салас взахлёб заглатывал воздух, и пульсации, ускоряя такт, вновь проявлялись на слуху.

Но вскоре новое чувство стало привычным. У юноши получилось совладать с восприятием таинственных глаз Заврини: когда Салас пытался внять трепет свой или сородича, то осязание усиливалось, а когда присмирить — затихало и едва чутно пульсировало в подсознании.

Добравшись до холмов, у которых начинались предпосылки явных джунглей и росли кустарники колючих и ядовитых юкк, охотники остановились, чтобы передохнуть. Позади сородичей тем часом раздался рокот летучих ящеров, и Таро разглядел, как те приземлились на кроны лианового гиганта.

— Пойдём через юкки, — поглядывая на силуэты Птерозавров, сказал рыжеволосый. — Рапторы сюда не сунутся. Птерозавры и подавно. Надо укрытие найти и переждать пока все эти стаи разбредутся. Так что осторожно, ползком, и смотри не поранься, Салас!

Пышные юкки являлись для ящеров единственной в Её обители смертельно опасной растительной преградой. Рептилии всегда обходили юкки стороной. Из разветвлённых стволов этих и высоких, и низких пальмовидных древесных кустарников веером в разные стороны торчали ядовитые плотные стебли-листья. Окончания листьев были настолько остры, что не приведи предчувствие Заврини свалиться с какого-нибудь дерева на юкку, можно было нанизаться насквозь! К тому же листья выделяли парализующий яд — токсин. Один укол юкки не был роковым, но поражённое место на теле начинало болеть, чесаться и набухать. Яд сковывал плоть и мышцы вокруг раны и не позволял полноценно двигать ужаленной конечностью. Со временем токсин переставал тревожить и боль отступала. Но несколько таких уколов подряд могли полностью обездвижить тело, а после наступала неминуемая смерть!

Салас, конечно же, знал об этом и напугался решению Таро, но, размыслив немного, понял, что выбора особо-то и не предоставлялось. «Лучше уж от юкки помереть, чем быть заживо разодранным!» — подумал юнец и хотел было ползти первым, но рыжеволосый остановил его.

— Глаза обрати, — велел Таро. — А то точно нарвёшься!

Салас замешкался:

— Как?

— Варн вас что там, совсем ничему не учит? — возмутился охотник. — Закрой глаза, расслабь веки, подумай о чём-нибудь благостном. О звёздах, например, о родичах, о стойбище, о женщине своей, если есть она у тебя, или о еде. Во имя Пангеи, как же хочется мяса! — тут же взныл Таро. — Давай, Салас, верни людской зрак, и в путь. Проползём юкки и поохотимся, а то я помру с голоду!

Юнец тотчас закрыл глаза и призадумался: в воображении его представился трапезный костёр и раскалённые камни, а на камнях — зажаренная мякоть Пискуна. Манящие ароматы дыма и мяса будто явились наяву, и на молодого охотника нахлынуло дикое чувство голода, а в ушах привычным гулом зазвенела трель примитивных. Салас поднял веки.

— Молодец, Салас! — осматривая зрак подростка, похвалил рыжеволосый. — Давай, за мной, и в оба гляди!

Около тридцати шагов проползли сородичи, прежде чем преодолели чащобу из юкк и полноценно смогли встать на ноги. А сразу за ядовитыми юкками непроглядными дебрями разрастались дремучие джунгли. Вереницы стройных бук, пальмовидные древа и папоротниковые заросли, широкие лощёные лопухи, древесно-кустарниковые и высокие грубостебельные растения, с которых повсюду свисала лоза, встретили охотников незнакомой пущей. В таких джунглях обитали обычно небольшие травоядные и хищные рептилии. По крайней мере, ящерицы крупнее Полосунов и Рапторов в подобном лесу у северных троп первыми людьми не замечались.

— Мы пойдём в джунгли? — недоумённо спросил Салас.

— Да.

— Тут же дальше десяти шагов ничего не видно!

— И что? Боишься Разавров? Правильно делаешь! — похвалил охотник. Юнец вопрошающе взглянул на соплеменника. — Но они здесь не водятся, — успокоил Таро. — Во всяком случае, в северных землях по пути к Великому Вулкану мы их не встречали.

— А ты был в северных землях у бушующих вод?

Таро усмехнулся.

— Северных земель бушующих вод не существует, мой юный друг. Если ты про сказания говоришь, то в них речь идёт о северных берегах, — поправил рыжеволосый. — А в северных землях за болотами — да, приходилось! Мал ещё был тогда совсем. Пойдём, Салас, пойдём, — поторопил охотник. — Нужно добыть еду! — и, предвкушая удачный промысел, Таро протиснулся в заросли.

***

Магнар и Валл, высматривая ящериц, крались к развороченному стойбищу. И чем ближе они подходили к лагерю, тем сильнее в ноздри впивалась вонь пролитой крови. Едкий смрад изрядно запёкшейся под лучами Великого Огня плоти стоял повсюду, а неспокойный ветер помогал сему «аромату» разноситься по просторам поля. И казалось бы, у лагеря, где лежали туши разодранных людей и заколотых Разавров, уже должны были собраться самое малое Лазуны, но по приходу, как ни странно, ни одной рептилии в округе не обнаружилось.

— Подозрительно тихо, Валл, тебе не кажется?

— Да, мой друг. Ни Лазунов, ни Стервятников. Даже Рапторы не пришли поживиться.

— Глянь, — Магнар указал на обгоревшие мешки с убоиной. — А Птерозавры-то не убитыми охотниками лакомились. Даже не Разаврами…

— Ага. Вижу. Улов наш разворошили. Обугленное мясо Длинношеего откинули, а свежатину сожрали. Давай, Магнар, осмотрим всё. Что нужно — заберём. Стрелы все — и Грани, и простые. Оружие. Сумки с припасами и тела сородичей в одно место собрать, сюда, поближе к рожнам, да костёр побольше возвести.

— И Саласа поискать, Валл.

— Да-да, мой друг, я помню о нём. И Саласа поискать, не найдись он, во имя Пангеи, нигде поблизости…

Охотники осмотрели каждый куст в шагах в пятидесяти от стойбища. В зарослях, в высокой траве искали, возле саговников и даже на их стволы взбирались. Всех нашли, кроме Саласа и Таро. Решили, что Салас послушал-таки наставления Магнара и ушёл за травоядными, да сообразили, что и рыжеволосый убежал. Не стали Таро осуждать. Кто знал, ведь, возможно, он-то и помог юнцу спастись. По крайней мере, Валл понадеялся на это.

— Думаешь, Таро выжил? — поинтересовался Магнар.

— Таро сам Великий Огонь благословил, — ответил шаман. — Не припомню, чтобы он хоть раз в передрягу с ящерами попал. Тысячи лун живёт — ни одного шрама толкового на теле. Нос сломал, и то плюхнулся с лианы. Выжил, — уверенно заключил вожак. — А если он с Саласом, то и оба выживут.

Совсем скоро охотники собрали всё необходимое в дорогу: настои, стрелы, воду, припасённую в бурдюках, мясо; перебрали и оружие. А затем принялись тела убитых соплеменников подтаскивать к рожнам. Жуткое зрелище: кто распотрошённый лежал, кого по частям собирали, а чьих конечностей и вовсе не нашлось, даже костей обглоданных…

Валл сильно скорбел. Горестно ему было видеть это всё и больно. Как родичи стали ему все из отряда за луны Большой Охоты, вместе пройденные. А когда шаман начал с соплеменников доспехи стаскивать, чтобы от пламени огня их тела в пепел превратились наверняка, то чуть слезу не обронил… Такое горе никогда не приходилось испытывать первым людям. Целого отряда лишилось племя! И хоть Валла вины в этой трагедии и не было, всё равно его душу терзали угрызения совести, и сердце разрывалось на части. И Магнар тоже скорбел и постоянно вздыхал.

— Не кори себя, Валл. Не твой проступок это. То, что ночью случилось, случилось впервые, и предчувствие моё точно знает, что всему виной не ты, а она! — Магнар указал рукой на небо.

Вожак поднял голову и осмотрел чистый свод.

— Может, ты и прав, мой друг, — промолвил шаман. — Вспышка та и звезда зародившаяся погибель несли. Чувствовал я, что беда нагрянет, но если бы знал, что такая — не трогали бы Длинношеего да отправились домой…

Старый охотник похлопал Валла по плечу и, кряхтя от боли в повреждённой конечности, принялся рожны оставшиеся, которые пламя в ночи не спалило, валить. Шаман тоже взялся помогать сооружать ритуальный тотем.

— Ты должен научить не бояться Разавров и меня, и других следопытов. Да что уж там, и женщин, и отпрысков наших. Чтобы мы могли пламенем их разить, пускай не во имя Пангеи, а во имя рода нашего и потомков будущих, — вопрошающе промолвил Магнар.

Вожак задумчиво посмотрел на сородича, а затем достал из ножен свой охотничий клинок и выгравированной стороной протянул его к лицу старого следопыта:

— Не бояться Разавров — дело последнее.

Магнар недоумённо посмотрел на символ и раскрыл рот от удивления.

— Ты высек на символе острые линии! — воскликнул старый охотник. — Ты из травоядного сделал хищника! — продолжая изумляться, Магнар взял нож, чтобы поближе рассмотреть орнамент.

Шаман кивнул и ответил:

— Я сделал это клинком Грани Куна, когда тот пал. Первое, что мы сотворим на всех наших орудиях, когда доберёмся до стойбища, будет гравировка плотоядных. А потом мы пойдём на вольную охоту. Сначала на Рапторов, и перестанем бояться их. А потом и на Разавров, — уверенно молвил Валл. — Мы будем смело ходить по Её обители и жить по новым заветам.

Старый следопыт, слушая речь вожака, согласно кивал, а его глаза оживились от благостных и многообещающих намерений главаря Большой Охоты.

— А сейчас возведём костёр из всего, что горит, — заключил шаман. — Пусть повыше полыхает!

Подготовив ритуальный тотем, Валл запалил два факела, один вручил старому охотнику. Магнар взял светоч и осмотрел погребальную конструкцию: сверху сородичи её кольями обставили да сложили меж кольев орудия охоты покойных соплеменников — копья, луки, ножи и дубины. Остатки припасённой смолы лианового дерева накидали меж рожнов и по бокам, а снизу под этим всем сооружением, накрытые кожаными полотнами и лоскутами, лежали тела охотников. Тотем облили жиром рептилий, и Валл поднёс факел.

— Да вознесутся наши охотники к ночным светилам, дабы через тысячи лун вернуться в Её обитель падающими звёздами, принять иные обличия или те же — как Она повершит — и прожить луны полностью до неподдельной смерти! — возгласил шаман.

— Да будет так.

— Да светятся их души в ночи и мудрость нам и нашим потомкам веют вместе с лунами, — промолвил Валл. — Да вернёт их души Пангея в Свою обитель, и не подведёт их больше предчувствие Заврини до конца лун, по новой предначертанных.

— Да вернёт их души Пангея в Свою обитель, и не подведёт их больше предчувствие Заврини до конца новых лун отведённых, — прошептал Магнар.

Песнями восхвалять сородичей и стучать в барабан не стали. Бонго единственное ещё ночью сгорело вместе с таборным шатром, да и шум наводить — привлекать рептилий, славя охотников — не очень-то и разумно было. Валл и Магнар помолчали о насущном, взяли сумки и припасы и отправились в сторону лианового леса.

Пройдя мимо скалистого холма, на котором засаду травоядному давеча устроили, охотники благостными речами ещё раз почтили сородичей, славную травлю Длинношеего помянули да обсудили нежданное единство Саласа и его зрак таинственный. А когда в лес вошли прохладный, шаман про водоём вспомнил:

— Может, озерцо то найдём, что в гармонии с ящером я обнаружил, Магнар? Воды нам не хватит с тобой до стойбища.

— Не заблудимся, Валл? Карты-то нет у нас. Ты дорогу помнишь?

— Может, и помню… Поднимусь на кроны, мой друг, да гляну с них.

— Нет, Валл. Нельзя на кроны, ты же знаешь. А днём и подавно! — предупредил старый охотник и указал на шрам на лике вожака. — Как тебя позапрошлой ночью туда понесло, после той встречи с Птерозавром, до сих пор не пойму.

— Думаешь, после того, что мы видели, ещё есть Птерозавры на кронах?

Старый охотник задумался:

— Хм… Действительно… Считаешь, там не осталось ни одного ящера?

— Пока сам не глянешь — не узнаешь, — ответил Валл и направился к ближайшему лиановому дереву.

***

— Таро?

— Да, Салас.

— Что было в стойбище ночью? Вы одолели Разавров? Хоть одного? — юный охотник, сам того не ведая, этими вопросами застал Таро врасплох.

Рыжеволосый намеренно не говорил с юнцом о ночных происшествиях в лагере, чтобы лишний раз не расстраивать горестным минувшим ни себя, ни его. Да и до сего момента Таро был уверен, что Салас пустился наутёк, потому что слышал, как Разавры разрывали соплеменников. Но рыжеволосый ошибался. Юноша, как оказалось, не догадывался о произошедшем на самом деле.

Таро тоже не знал наверняка, как всё закончилось, но после того, что он узрел, исход ночной стычки ему представлялся очевидным. Слишком легко давались ящерам охотники и слишком много было ящеров в округе. И несмотря на небезуспешную схватку с участием раненого Магнара и удачную победу над оседланным Разавром, который, по счастливой случайности, вовремя не обратил на рыжеволосого внимания и пустился в погоню за Саласом, предчувствие Таро не вызывало ни единого намёка на мысль о том, что кто-либо из соплеменников мог выжить.

— Эмм… Конечно одолели, Салас, — охотник выпалил первое, что пришло на ум.

— Да? Здорово! — воодушевился юноша. — А ты сам победил хоть одного ящера? — продолжал он расспрашивать, а Таро замешкался. — Таро?..

— Слышу, слышу тебя, — оборачиваясь, спохватился рыжеволосый. — Говорю же — да! Когда я побежал за тобой, уже пять Разавров были заколоты, — пробубнил он.

— Эмм… То есть мы таки одолели Разавров?! Вы! Валл и охотники, — уточнил Салас. — Но ведь Разавры тоже кого-то схватили. Я слышал… — подросток задумался на миг.

Таро тем временем нехотя продолжал лгать:

— Видимо, одолели…

— Знаешь, Магнар дал мне карту и копьё. Копьё Магнара быстрее ветра и сильнее… — Салас, разглядывая гравировку на острие копья, принялся вспоминать предназначение символа. — Копьё Магнара и сердце… — чуть слышно шептал он. — Быстрее ветра и сердца…

— Копьё, пронизывающее сердце, быстрее ветра и сильнее Магнара, — поправил рыжеволосый.

— Точно! И он сказал, что вы не сможете сразить ящеров. Что все боятся Разавров, и Её пламя никому не поможет, — промолвил юнец. — И что чувство Заврини Магнара никогда не подводило, поэтому все охотники отправятся к звёздам. А мне велел убегать, а потом вернуться к Великому Вулкану и возвести костр…

— Довольно, Салас! — Таро сжал челюсти от досады. — Давай без болтовни. Мы в незнакомых джунглях. Уши навостри и следи в оба, — велел он сердито. — И да, хорошо, что у тебя есть карта. Добудем пищу. Поищем укрытие на ночь — переждём немного, пока все эти стаи разбредутся. Выспимся. Потом вернёмся обратно к юккам. Оттуда к стойбищу направимся! — Таро решил-таки, что не время Саласу знать о судьбе отряда, и намеренно прервал разговор.

Подросток был немного удивлён возмущению Таро, но намерения рыжеволосого, особенно найти место для ночлега и выспаться наконец, пришлись Саласу по душе, и он послушно ответил:

— Хорошо, Таро. Как скажешь. Буду следить в оба.

Несмотря на ворчливость соплеменника, весть о том, что охотники смогли-таки справиться с Разаврами, немного взбодрила юнца, и он, настигнув рыжеволосого, принялся помогать ему расчищать путь от сплетений.

Небольшой промежуток леса первые люди преодолели молча. А совсем скоро Таро расслышал какой-то странный гул и остановился.

— Что? — спросил Салас.

«Тс-с», — жестом показал сородич.

Юноша тоже навострил уши и сквозь шелест листьев различил шум и всплески.

— Вода! — догадался рыжеволосый и, торопясь, устремился к источнику звука.

Шаг за шагом шум водной стихии становился всё громче и раскатистей. А спустя ещё полсотни шагов соплеменники вышли к обрыву, затяжной склон которого упёрся в неширокую реку. И перед ними открылось дивное зрелище: по ту сторону реки, охватив дали до самых горизонтов, словно роща араукарий, что прорастала у Великого Вулкана, вздымалась юдоль бескрайних просторов древовидных папоротников, перистых пальм, бамбуковых древ, одиноко растущих лиановых гигантов и прочих сочетаний пёстрых чащоб. А справа, с возвышающегося растительного плато, превращаясь в бурлящую пену у его пьедестала, с рёвом, грохотом и треском, разбиваясь о скалистые и поросшие мхом уступы, ниспадали внушительные потоки воды. Водопад, разветвлённый торчащими из косогора утёсами на несколько размашистых струй, с неимоверной стремительностью обрушивался в русло тихой, почти недвижимой речушки, а его брызги, словно дождь, поливали поросли на десятки шагов в округе. Мельчайшие капельки водной пыли, которые поднимал едва уловимый ветерок, доставали даже до обрыва, где находились Салас и Таро, и соплеменники тотчас ощутили приятную прохладу и свежесть.

— Ничего себе! — изумился Салас. — Я никогда не видел воду, падающую с горы, и таких джунглей, — указал он рукой на лес за рекой.

— Да-а-а, мой юный дру-у-уг, — протянул Таро, любуясь водопадом, — я тоже никогда не видал такой стихии!.. А это, — рыжеволосый бросил взор на пущу порослей и принялся осматривать окрестности, — настоящая долина настоя-я-я-щих джунглей, — тягуче сказал он. — И она куда больше чем та, что встречалась в северных землях! С лиановыми деревьями и непроходимыми зарослями… — задумчиво молвил охотник.

Безусловно, вид на обширную долину поразил Таро. Ему ранее не доводилось созерцать подобных сочетаний смешанного и, казалось, нескончаемого леса.

Извилистое, поросшее растительностью плато, с которого ниспадала река, затяжной грядой уходило далеко за горизонт и являлось северной границей между долиной и теми самыми землями, по которым и пришла эта река с гор. С запада и юга джунгли охватывали весь кругозор, а дивный вид, который возник перед первыми людьми, лицезрелся на одной высоте с преобладающими кронами порослей.

Среди видимой растительности, меж уединившимися и основательно торчащими выше других деревьев лиановыми гигантами, возвышаясь над стеблевыми папоротниками и саговниками, разрастались изогнутые, словно плечи луков, стволы пальмовидных древ. Их размашистые ветви, подобно ветвям саговников, веером тянулись к Великому Огню и местами спутывались с густой листвой бамбуковых макушек и лозовых растений. Кое-где, у самых крон, выглядывали необъятные формы величественных юкк — таких высоких и пышных юкк Таро сроду не видел! И, словно сторожевые охотничьи рожны, колыхались вершины стройных гинкго. Все эти рослые надзиратели долины перемежались ядовито-зелёными чащобами папоротниковых кустарников, лопухов и лиан. Лиан, которые, словно паутина пещерных тварей, свисали с лиановых древ и прочих дебрей.

А что находилось там — за видимыми опушками джунглей — и вовсе не представлялось. Джунгли были настолько густы, что после высоких порослей хвоща, плауна и перистых пальм, которые широкой полосой прорастали у самого берега реки, и вовсе невозможно было разобрать что-либо. Лишь сплошные зелёные тона, слившись в цельную растительную рябь, указывали на то, что чащобы за пальмами были изрядно густы и дремучи.

Вдали над кронами лиановых гигантов Таро ненароком различил едва видимые парящие силуэты Птерозавров. А у опушки джунглей без труда можно было разглядеть перелетающих время от времени с пальм на пальмы Лапокрылов.

— Смотри, Таро! — юноша указал на потоки водной стихии справа. — А это что? — спросил Салас. — Радуга?!

Преломляясь о лучи Великого Огня, пылинки воды подле струй водопада создавали радужный семицвет, и причудливое зрелище, сотворённое далеко не в небе, а здесь, на земле, заворожило не только молодого охотника, но и Таро.

— Я вижу! Впервые вижу радугу так близко и так низко у земли! — изумился рыжеволосый.

Внезапно над охотниками промелькнули тени, и Таро, молниеносно схватив Саласа за ворот, юркнул в заросли — в чащобу позади. Сородичи затаились.

В небе, совсем невысоко, прямо над кронами бук, разделившись на несколько стай, рокоча и повизгивая, летели Птерозавры. Направлялись они в долину. Некоторые ящеры, завидев реку, принялись спускаться к воде. Среди летучих рептилий охотники приметили, как предположил Таро, и вожака стаи — отличного от всех и цветом, и величиной гигантского Птерозавра.

— Таро, я никогда не видел так близко Птерозавров, да ещё и столько, — прошептал Салас. — Куда они направляются? И те стаи травоядных, что ночью проходили мимо нашего лагеря?

— Не знаю, мой юный друг. Валл говорил, что видел, как прошлой ночью в небе зажглась красная звезда. Он предположил, что это из-за неё ящеры уходят. Или, может, случилось что у Великого Вулкана. Может, горит лес или ещё что — не знаю я. Без единства тут не обойтись. По приходу к Великому Вулкану расскажем всё вождю. И о ящерах, и о павших охотниках, — нечаянно оговорился рыжеволосый. — Вождь поднимется в Храм Созидателя и спросит у Пан… — Таро замолчал, осознав, что сказал лишнего.

— Что значит «о павших охотниках»? — тут же переспросил юнец.

Рыжеволосый растерялся и отвел глаза. Он понял, что придётся-таки Саласу поведать обо всём, и, опечалено глянув на юнца, сказал:

— Не хотел я пока говорить тебе, дабы не огорчать, Салас… Но раз такое дело… Разавры этой ночью много наших следопытов разодрали. И, боюсь, после того, что я видел… в живых, скорее всего, никого не осталось. Не по силам Разавры нам. Ни мне, ни тебе, никому из людей… — вздохнул следопыт. — Пламень не помогает нам защищаться от хищников, только охотиться на травоядных. Помнишь, я говорил тебе, мой друг, что мы добыча для Разавров? Если кто-то живёхонький и остался, — уже совсем неуверенно молвил рыжеволосый, — то дай ему свет Великого Огня и Пангея сил добраться до стойбища.

Поведал Таро всё, что видел от начала и до конца. Обо всех ночных победах над Разаврами и погибелях. Салас внимал молча, и с трудом ему верилось, что больше нет никого из сородичей. Ни Арвена, ни Рилана, ни остальных… Помолчали соплеменники, помянув охотников, и Салас вспомнил о том, что говорил старый Магнар.

— Значит, Магнар был прав? Верно, Таро?

— Предчувствие Магнара никогда его не подводило. Но если бы не Магнар, то и нас бы в живых не было… Да, мой юный друг, он был прав.

— И что мы теперь будем делать? — скулы подростка скукожились, на лике проявились признаки скорби.

— А что нам ещё делать, юнец? — рыжеволосый похлопал молодого охотника по плечу. — Ты возмужал уже. И ты охотник теперь, помни это и держи себя в руках! Слёзы лить горестные по сородичам — женское дело и отпрысков сопливых, а ты храбрый следопыт. Не каждый посреди ночи, зная, что Разавры повсюду, рискнул бы бежать в поле, — подбадривал Таро. — Хочешь скорбеть — скорби молча! — Салас покивал и собрался духом. — Доберёмся до Великого Вулкана и возведём костры нашему отряду. И кровавую ночь высечем на скрижалях Храма Созидателя, чтобы помнили все о храбрых охотниках! Пойдём, Салас. Птерозавры улетели в долину. Я подметил на пальмах на том берегу спелые плоды — какая-никакая еда. Не мясо, но перекусим. А потом Нырков поищем. Если река есть, значит и Нырки водятся поблизости. Давай, за мной!

Таро вылез из кущей и подошёл к обрыву. Осмотрев ещё раз окрестности, он присел у самого края и стал изучать склоны под собой. С косогора повсюду свисали поросли плюща, тонкие стебли вьющихся растений и хрупкие отростки лозы, и спуститься по такому склону было невозможно. Стебли всех этих порослей не выдержали бы ни Саласа, ни Таро, падать бы пришлось к валунам под обрывом насмерть.

Но справа, почти у самого водопада, рыжеволосый подметил небольшой поросший зеленью островок. Он торчал один-одинёшенек, а под ним находились и другие выступы, по которым можно было бы слезть без опаски.

— Видишь утёсы у падающей воды? — показал Таро.

— Да, вижу.

— Нам туда. Там и спустимся.

Чтобы добраться до водопада, сородичам пришлось преодолеть невысокий скалистый пригорок, который преградой торчал вдоль края обрыва, и скопы лопухов. Дойдя до места, Салас сразу же оглядел спуск.

— Высоко здесь, Таро, шагов пять-шесть до выступа, а бечёвки нет. И он к тому же маленький слишком. Оступиться можно и лететь потом по всем этим валунам… Я не смогу.

— Сможешь, Салас, сможешь, — уверил рыжеволосый и, сняв с плеча кожаную сумку, сбросил её прямиком на островок. — За руку мою возьмёшься — я на край лягу! Сложи длину руки моей и свой рост с вытянутой рукой — четыре шага почти преодолели, считай. А оставшиеся два и дитя малое пролететь сможет.

Юнец глянул ещё раз на выступ, а охотник тем временем принялся доспехи снимать.

— Как же здесь свежо, Салас. Прохлада-то какая! Жаль, что у стойбища речушка мала. Давай, снимай снаряжение и скидывай вниз! Заодно и вымоемся. Шесть дней в костях томились.

— Ты собрался ещё и плавать там? А Острозубы? Если есть река, значит, есть и Острозубы!

— И Нырки, и Острозубы, и Хамелеоны, мой друг. А ты смышленый! Но хищников здесь нет.

— Почему ты так думаешь?

— Птерозавры слишком смело спустились к воде, Салас. Они хоть и гиганты, но у воды они такая же добыча и для Хамелеонов, и для Острозубов. Так что если ящеры слетелись здесь испить, значит, ни тех, ни других они не обнаружили.

— Эмм… Вот оно как! — Салас изумился чуткой наблюдательности сородича и, недолго думая, сбросил свою сумку и оружие на торчащий уступ. Затем он снял костяную защиту, и охотники принялись спускаться.

Таро присел на одно колено у края обрыва. Соплеменники ухватились за предплечья один одного, и подросток, поглядывая вниз и прощупывая ногами выступы склона, стал сползать. Таро, придерживая сородича, постепенно лёг на живот.

До островка оставалось каких-то три шага, как вдруг рыжеволосый сжал руку юнца с такой силой, что тот вскрикнул от боли:

— Ай! Таро!

В тот же миг Салас поднял голову и ужаснулся: скулы Таро дрожали от напряжения, а лицо его изрядно покраснело; глаза неестественно выпучились и налились алым цветом. Охотник, напыжившись, пялился на подростка и продолжал сдавливать ему конечность. Салас снова завопил:

— Таро, больно-о-о! Не надо! Зачем?!

Тут же юноша увидел, как на чешуйчатом лике Таро вздулись вены и из носа потекла кровь.

— Сала… — кряхтя, попытался вымолвить рыжеволосый, но подавился юшкой, которая струёй хлынула изо рта прямо на лицо юному охотнику.

— Таро, что с тобой? — щурясь от едкой крови, загорланил Салас и, вцепившись свободной рукой в поросли косогора, попытался выкарабкаться.

Рыжеволосый тем временем, не разжимая кисти, стремительно отдёрнулся назад, поневоле подтянув Саласа из кручи. И тогда-то, почти забравшись на край обрыва, юнец и разглядел Хамелеонов. Зелёного цвета ящеры, точь-в-точь в цвет рядом растущих лопухов, вцепившись в Таро — один в правое бедро, другой в голень левой ноги, — тянули его каждый в свою сторону. Осознав, что происходит, Салас обомлел, и в одночасье на него нахлынуло странное чувство — сердце молодого охотника забилось быстрее и у него возникло одержимое желание наброситься на рептилий! В один миг юнец возненавидел ящеров и хотел было зарычать на них, чтобы спугнуть, но Хамелеоны всполошились и без того: завидев Саласа, они начали метаться ещё сильнее. Раздался звонкий хруст костей и треск плоти. Таро захрипел, и его хват ослаб. Глаза юнца тем часом невольно воплотились и, падая с обрыва, Салас мельком успел узреть, как рептилии разорвали сородича на две части, словно кожаный лоскут.

***

— Валл, погоди! С тобой полезу. Хотя бы на первых поветях побуду, — спохватился старый охотник. — Подожду тебя на дереве. Если ящерица какая-нибудь явится, я-то и отпор дать не смогу.

Магнар, разминая повреждённое плечо, поспешил к вожаку.

— Таки да, мой друг. Слишком опасно тебе одному находиться, — согласился шаман. — Давай!

Подсадив соплеменника на первую ветвь, Валл полез дальше.

— Будь осторожен, Валл! — крикнул охотник, когда вожак был почти на самом верху. — Не стоит надеяться на то, что все Птерозавры покинули лианы!

Доползши до последних ответвлений, Валл решил, что будет лучше, если он заберётся на лиственное плато не по стволу древа, а по любой другой ветви, которая поддерживает и пронизывает кроны, так как ствол выводил в раздолье летучих хищников прямиком под открытое небо. Если поблизости вдруг парили бы Птерозавры, то они сразу обнаружили бы шамана. А в рогулинах и поветях, что возвышались над покровом, удалось бы хотя бы первое время остаться незамеченным.

Единственное, чего опасался вожак, так это вылезти у гнездовья. И опасения его оказались не напрасны. Ступив на лиственное плато, шаман наткнулся на скопы сучьев, напоминающие примятые повети араукарий, на которых в стойбище первые люди возводили шалаши для молоди.

Валл сразу сообразил, что попал в обиталище Птерозавра. Вожак не растерялся и тут же принялся осматривать разветвления над собой, чтобы не стать застигнутым врасплох и схваченным, но рептилий на ветвях не было. Тогда шаман осторожно подкрался к гнезду и заглянул в него. Среди отсыревших от росы сучьев и листьев лежали три большущих яйца, выпачканные едкой пахучей слизью, будто ящерица совсем недавно их отложила. Яйца были величиной с голову Раптора!

При виде яиц Валл обомлел. Захватило дух. Вожак снова начал тревожно оглядывать повети сверху, а затем интуитивно запрыгнул внутрь гнездовья и, затаившись в скопах ветвей, принялся отыскивать Птерозавров за пределами обиталища. Но ни одного ящера таки не обнаружилось — ни в небе, ни среди других видимых торчащих из-под крон рогулин поблизости. Главарь Большой Охоты вернул людской зрак и с облегчением вздохнул.

Устой охоты Валл помнил хорошо: наткнулся на яйца ящеров — сторонись их! Но сейчас людское любопытство оказалось сильнее любого охотничьего убеждения. И Валл, всё ещё держась востро и поглядывая меж ветвей, осторожно взял одно яйцо.

— Тяжёлое, однако, — пробормотал он себе под нос. — Неужто Птерозавры оставили своё потомство вот так вот, без присмотра? — размышлял вожак, пытаясь очистить плод от липкой слизи.

Внезапно яйцо выскользнуло из рук и со звонким треском плюхнулось на другие яйца. Валл вздрогнул, затаившись, снова стал оглядываться. Вокруг по-прежнему было тихо и спокойно. Раздосадовавшись своей же неуклюжести, шаман вновь взялся поднимать плод рептилии, чтобы послушать, что там внутри, но заметил, что скорлупа надкололась и из яйца стала вытекать тягучая жидкость. Запах жижи, словно аромат свежего мяса, тотчас впился в ноздри вожака. Валл, пленённый лакомством, несколько раз вдохнул аппетитный мускус и, инстинктивно зачерпнув жижу пальцами, слизал с них сие незнакомое яство. На вкус яйцо оказалось добротным, и вожак, осторожно перевернув повреждённую находку, принялся поглощать её содержимое.

Тем временем Магнар, засев в лиановых рогулинах, наблюдал за Её обителью в округе и подметил странное затишье, которое никогда прежде не случалось в дневное время: не раздавалось ни стрекота, ни цокота насекомых, нигде не прошмыгивали ни Лазуны, ни Пискуны, ни Рапторы, ни любые другие холоднокровные обитатели дремучего леса. И, казалось бы, Лапокрылы, зачастую перелетающие с лиан на лианы, должны были, самое малое, шастить меж листвы, но и их не было слышно. Всё вокруг словно замерло. Лишь едва уловимый шелест лиственного плато от ветреных порывов да утренняя роса, стекая по тонким сплетениям стеблей с крон, издавала размеренные капающие плески и беспокоила слух седовласого охотника.

От таинственного затишья, шелеста и капели Магнару совсем стало не по себе. Чтобы разбавить томительный лад, следопыт сломал ветвь и бросил её в дебри плюща, ожидая увидеть хотя бы всполошившихся Лазунов. Но ничего не произошло.

Внезапно совсем рядом — подле уха Магнара, едва не коснувшись виска — пролетела желтобрюхая стрекоза. Она изрядно напугала охотника, и он, на миг потеряв равновесие, чуть не рухнул с ветви. Вибрации крыльев причудливого существа ненадолго разбавили жуткое умиротворение, пока дивная тварь не скрылась в зарослях у опушки. А немотная тишина дремучего леса вновь окутала округу. «Странно всё это», — подумал старый охотник.

Тут же Магнара врасплох застала сплетённая на скорую руку лиановая бечёвка, которая слетела с поветей сверху. А по верёвке спустился Валл.

— Ты как? Заждался?

— Во имя Пангеи, что же ты так пугаешь! Да, долго не было тебя! Жутко тут находиться. Тишина стоит, будто лес не дышит. Не припомню такого.

Шаман навострил уши и оглядел чащобы вокруг.

— Да, мой друг. Ты прав. Слишком тихо здесь. Даже тварь не цокочет. Будто вымерло всё… Ну будет сидеть. Ползём на кроны! Лес минуем поверху!

Магнар недоумённо посмотрел на вожака:

— Ты серьёзно, Валл?

— Нет там ящеров, Магнар. Улетели они все. Гнёзда свои побросали.

— Ты уверен?

— Клык Разавра даю! — теребя серьгу в ухе, воскликнул шаман.

Старый следопыт задумался на миг и ответил:

— Не нужен мне твой клык. Тебе я, Валл, не шибко доверяю с кронами, — указав на подбородок вожака, Магнар в очередной раз упрекнул сородича шрамом во всё лицо. — А вот за предчувствие своё сам себе ручаюсь! Полезли!

Старый следопыт почуял, что ящеры действительно покинули лиановый лес. Но добравшись до разветвлений, по которым Валл хотел протиснуться на лиственное плато, Магнар остановился.

— Погоди, Валл. А как же вода?! Ты озеро хотел найти. Нам ведь не хватит до стойбища двух бурдюков.

— По кронам короче путь будет, мой друг. К тому же есть кое-что, что заменит нам воду и пищу.

И уже в обиталище Птерозавра Валл показал старому охотнику яйца. Магнар, завидев гнездо и плоды ящеров, принялся настороженно осматривать ветви над собой и возмущаться:

— Ты на старости лун из ума выжил, Валл?! Хочешь, чтобы нас ящеры разорвали?!

— Успокойся, Магнар. Нет здесь ни одной ящерицы.

— Ты же знаешь, что нужно ноги уносить подальше от яиц! Что значит — нет ни одной ящерицы? Они не могли вот так оставить потомство! — уже сомневаясь в своём предчувствии, продолжал ворчать сородич.

— Не могли, но оставили, Магнар. Успокойся, говорю тебе.

— Что? Просто так оставили? — усмирив немного пыл, но всё ещё не веря в действительность, переспросил старый следопыт.

— Как видишь, — ответил Валл и неожиданно для Магнара острием ножа стукнул по целому яйцу. Скорлупа треснула. — Пей! — воскликнул шаман.

— Пить?

— Да, мой друг! Пей! Попробуй.

Старый следопыт, насупившись, обратил внимание на опустошённое яйцо подле и глянул на Валла. Пленительный запах жижи тем часом коснулся чутья Магнара, и он, уловив незнакомый, но лакомый аромат, неосознанно поднёс яйцо к губам. Охотник сначала лизнул, а затем принялся уминать содержимое плода. После нескольких глотков он уже жадно и несдержанно вбирал в себя не то еду, не то питьё (Магнар не мог понять, что это за всячина), пока подчистую не опустошил скорлупу.

— Как же вкусно! Никогда бы не подумал, что яйца можно пить! Пить и есть одновременно! — Магнару явно понравилось необычное обретение. — Только вот как же из него ящерицы получаются? Из этой жижи-то!

Внезапно старый охотник нахмурился, будто осознал какой-то подвох, и, вернув расположению духа недоверчивый настрой, промолвил:

— Это плод хищника, Валл! Мы ведь не охотимся на плотоядных и не употребляем их в пищу!

— В яйцах нет ящеров! Только это лакомое месиво, — Валл имел в виду содержимое плода. — Не знаю, почему вместо ящериц жижа. Может быть, они появляются в яйцах со временем?

— И?

— Нет ящеров — нет порока! Такие плоды могут статься находкой для племени, Магнар. Я уверен, что замысел Пангеи и наставления предков мы не преступили и можем быть спокойны, — убеждая сородича, молвил шаман. — Ящерицу-то мы не съели!

Долго ещё в обиталище Птерозавра соплеменники обсуждали значимую и судьбоносную дилемму, которая касалась не только их, а могла и отразиться на будущем обиходе и устоях племени. Старый охотник таки согласился с суждениями Валла, и решили они по прибытии в поселение на совете старцев поднять вопрос яиц со всеми мудрецами и вождём. В заключении полемики сородичи предположили, что ещё не одно гнездо попадётся в дороге, и, порешав наперёд участи найденных по пути плодов, соплеменники выбрались из обиталища под открытое небо.

***

Лиственное плато охватило своими сплетениями восточные дали до самого горизонта. Повсюду, словно самобытные деревья, торчали ветви и рогулины последних разветвлений стволов лиановых древ. И словно травянистый покров беннеттитового поля тянулись к Великому Огню прорастающие из основания крон отростки молодых побегов. А среди них проглядывали первые почки будущих цветений.

У границ лиановой гряды с западной стороны сородичи разглядели макушки холмов, в которые упиралась беннеттитовая равнина — вчерашнее место травли Длинношеего, куда в ночи шествовали стада травоядных и летели поутру стаи небесных хищников. А с северо-востока сквозь лёгкую пелену дымки небосвода виднелись бледные очертания Великого Вулкана. Наметив предстоящую дорогу и в очередной раз помянув павших охотников благостным словом, Валл и Магнар двинулись к стойбищу.

Нежданные встречи

Салас очнулся на поросшем мхом уступе у самой реки. Как только юный охотник открыл глаза, нестерпимая боль тотчас ударила в голову, а шум и всплески водопада раскатистым эхом добавили к этой боли неприятный, режущий слух рокот. Юнец интуитивно совладал со способностью слышать — и рокот, и всплески утихли. Тут же подросток коснулся ноющего места на затылке и обнаружил, что рана помалу кровоточила. Ушибы заныли и по телу.

Вставая, Салас ненароком глянул на край обрыва, откуда свалился, и тут же приметил красный силуэт рептилии. То, что это был Хамелеон, юнец догадался по жилистому плавнику, выступающему высоко над зубастым черепом. Ящер сидел неподвижно, а на слуху юнца забилось его сердце.

Завидев хищника, Салас оторопел и ползком подался назад. Ящерица даже не шелохнулась. Она, к слову, уже давненько сторожила ужин, который просто-напросто не могла достать. Косогор был слишком крут для Хамелеона, и всё, на что хватило рептилии, так это, удерживаясь передними конечностями за растущие из склона стебли, на полтела свиснуть с кручи и взором пожирать желанную добычу.

Невольно поиграв в гляделки с холоднокровным, который даже не пытался сдвинуться с места, Салас помалу осмелел и медленно, не торопясь, чтобы не раззадорить нависавшего Хамелеона, поднялся на ноги и стал осматриваться.

— Таро? — ещё до конца не опомнившись, прошептал юнец. Таро не ответил. — Таро?! — ещё громче позвал Салас и невзначай обнаружил лежащее рядом копьё Грани.

Тотчас в голове юнца пронеслись воспоминания последних событий, и перед глазами представилось то самое жуткое зрелище, как два Хамелеона разорвали рыжеволосого сородича. Юный охотник ёкнул и пришёл в ужас — вмиг осознал, что остался совсем один. Чувство тревоги холодным потом мгновенно настигло саднящее тело, и юноша, проникшись состоянием полной беспомощности, принялся боязливо оглядываться.

«Что делать? — первый вопрос, который возник в голове. Юнец оказался наедине с Её обителью, в незнакомых землях, будучи совсем неопытным и явно не смелым. А страх перед ящерами — быть съеденным заживо — стал ещё сильней будоражить мысли. Салас напрягся, чтобы не всхлипнуть. — Держи себя в руках! Соберись! Вспомни, чему тебя учили Варн и стойкие следопыты! Чему Магнар учил, отец, Валл, Таро и Хорд…» — сдерживал он себя и, вспоминая напутствия и наставления бывалых соплеменников, пытался собраться с духом. Тут же сообразил, что оставаться у реки да ещё и подле затаившейся ящерицы неразумно и нужно двигаться дальше. Только куда — он знать не знал…

Великий Огонь стоял на самом пике, и Салас понял, что прошло совсем немного времени с того момента, как он упал с обрыва. В очередной раз взглянув на Хамелеона и смекнув, что тот не сможет спуститься по склону, подросток хотел было вернуть людской взор, чтобы найти и собрать остальные пожитки, которые он и рыжеволосый сородич сбросили на уступы, но как бы Салас ни пытался успокоиться и освободить раздумья от дурных мыслей, ничего не получалось. Воспоминания о кончине Таро, ощущение потерянности и вновь нахлынувшее ненавистное желание расправы над Хамелеонами, одним из которых явно был тот, что затаился на круче, не давали покоя, и бледное восприятие окружения всё так же продолжало мозолить видение. Лишь слух был подвластен разуму.

Смирившись с тем, что не удаётся вернуть глазам прежний облик, Салас утешился, что, возможно, так оно и лучше, ведь теперь ни одна ящерица не устроит ему засаду. И, найдя кое-как меж камней и зарослей оружие и снаряжение да надев защитный панцирь, юнец осмотрел противоположный берег реки.

В тот же миг на Саласа снова нахлынуло дикое чувство голода и заурчал живот. «О, как же хочется есть!» — про себя взмолился юноша и тотчас вспомнил про плоды пальмовидных древ, которые давеча подметил рыжеволосый. Ещё раз убедившись, что кроме неподвижного Хамелеона поблизости нет ни одного ящера, Салас, настороженно поглядывая по сторонам и время от времени на затаившуюся рептилию, ступил в воду. Уже на середине речушка оказалась по плечо. Прохладная стихия растомила ноющее от падения тело, и юный охотник, на миг окунувшись с головой, поплыл на другой берег.

Плоды оказались слишком сладки, и после нескольких съеденных гроздей вызвали у юнца отвращение. Очень хотелось мяса. Салас отбросил спелые ягоды и, навострив уши, осмотрел растущие вдоль берега заросли хвоща и плауна в надежде обнаружить прятавшихся Нырков или Пискунов. Травоядных нигде не было. Всю живность распугали Птерозавры. Но внезапно среди лопухов и древесных папоротников, что росли за пальмами у опушки джунглей, юнцу послышался какой-то шум и рокот. Салас оглядел растительность. Кусты у окраин дебрей снова зашелестели, и меж них промелькнул силуэт Полосуна, а юный охотник уловил на слух отдаляющуюся брень его сердца.

«А вот и добыча! — первое, что промелькнуло в голове. — Отбился от стаи, что ли? Затравлю ящера и к юккам пойду, как Таро хотел. А оттуда к стойбищу», — решив так, юнец, полагаясь на чутьё и воплощение глаз, отправился в чащобы охотиться на ящера.

Загон Полосуна оказался непрост. Мало того, что рептилия постоянно замечала своего преследователя и убегала вглубь джунглей, так ещё и заросли повсюду были настолько часты, что силуэт ящера порой даже среди растительности терялся из виду — обращённым взором не всегда получалось пронизать густоты порослей. А вероятность в таких дебрях поразить добычу из лука казалась и вовсе невозможной. Лопухи, папоротники, стволы и ветви бук, пышные кустарники на ветвях, лоза, свисающая с высоких древесно-стеблевых растений — все эти гущи уже через десять шагов становились помехой, и стрела никак бы не достигла цели.

Так помалу Салас и крался за Полосуном всё дальше и глубже в раздолье незнакомого леса, выжидая удобной местности для выстрела, пока слежка не привела юного охотника к одинокому лиановому гиганту, а точнее — до его первых лиан, которые свисали с окончаний ветвей и крон. И где-то там, возле корнесплетений древа, внезапно раздался рокот Разавра, а затем последовал пронзительный визг каких-то других ящериц.

Салас, учуяв уже ведомый ему рык, затаился среди папоротников и не заметил, как преследуемый Полосун рванул что было прыти и исчез не только из виду, но и растворился в способности слышать.

Визги утихли. Подступила тишина, кою помалу нарушали летающие жуки, стрекозы и мелкая мошкара, но вскоре снова раздался рёв хищника. Послышался хруст ветвей и сучьев, едва разборчивый писк и вновь рокот Разавра. Так повторялось несколько раз. Там, среди дебрей корней лианового дерева что-то происходило. Что-то явно опасное и до жути любопытное.

Конечно же, любопытство и стремление к познаниям у первых людей всегда брало верх, и Салас, надеясь на свой чудной взор и чуткий слух — что его первым не заметит ни одна ящерица, — принялся медленно подкрадываться к месту суеты. Попискивание и рыки тем временем не переставали тревожить уши, а подползя ближе, юнец уловил источники жизней. Один колотился потише, но ускорено и трепетно. Другой — размеренно и кротко.

Писк и рёвы с каждым шагом становились звучнее. И протиснувшись меж зарослей лопухов, юный охотник увидел, как возле валунов, что подпирали растительный холм у лианового древа, Разавр ворошил корни, а среди корней мелькал силуэт какой-то небольшой двуногой ящерицы. «Раптора загоняет!» — додумал Салас.

Темношкурый Разавр метался от одного валуна к другому, пытаясь достать затравленную добычу. А Раптор, как сообразил юный охотник, чтобы утаиться от хищника, пролез меж сплетений, что нависли над этими самыми валунами, и, оказавшись по другую сторону укрытия, шнырял там туда-сюда. С каждой попыткой разорвать корни Разавр всё ближе подбирался к цели, а обречённый холоднокровный судорожно визжал, видимо инстинктивно понимая, что совсем скоро его проглотят.

Саласу стало не по себе смотреть на безысходность ящера, и юноша невольно вспомнил ночные вопли сородичей, рокот Разавров и о том, о чём рассказал рыжеволосый — о погибших соплеменниках. Тут же подростку снова представился Таро — его лицо, напряжённое и раздутое, выражающее боль и неминуемую смерть, а затем Хамелеоны, раздирающие сородича на части, и на Саласа вновь нахлынуло чувство ненависти.

От волнения руки юнца невольно затряслись. Ладони вспотели, а по телу пробежала странная дрожь — не испытываемые прежде пульсации. Юный охотник интуитивно сжал копьё Грани что есть сил и взглянул на гравировку оружия. Пристально рассматривая орнамент травоядного, он попытался вспомнить хоть что-нибудь о единстве, которое, как сказал Магнар, случилось во время травли Длинношеего, но память как сквозь землю провалилась.

Тут же юнец вновь подумал о том, что охотиться на безобидных травоядных очень несправедливо, и вспомнил давнишний разговор с Таро во время загона — про Разавров и Рапторов. Вдруг в голове подростка как наяву раздался голос старого следопыта: «Копьё, пронизывающее сердце, быстрее ветра и сильнее Магнара». И Саласа внезапно осенило! Немедля он сбросил лук, колчан и сумку с плеча. Затем, достав нож Грани Таро, юный охотник принялся править им на копье сородича орнамент рептилии.

Клинок Таро оказался прочнее, и гравировка старого следопыта поддалась. С каждой новой сечкой символ травоядного ящера превращался в символ хищного обитателя. Пульсации в теле юнца тем временем становились всё сильнее и ощутимей, и в один момент Салас почувствовал жар, будто в груди заполыхало пламя огненной стихии.

— Копьё, пронизывающее сердце, быстрее ветра и сильнее Магнара, — уверенно пробубнил себе под нос юный охотник, а через мгновение он, крепко сжимая оружие, нёсся на Разавра и повторял мистическое предназначение символа: — Копьё, пронизывающее сердце, быстрее ветра и сильнее Магнара! Копьё, пронизывающее сердце, быстрее ветра и сильнее Магнара!

Разавр, завидев Саласа, оставил загнанную жертву и стремительно бросился навстречу.

— Копьё, пронизывающее сердце, быстрее ветра и сильнее Магнара! — ещё громче прокричал юнец. — Копьё, пронизывающее сердце, быстрее ветра и сильнее Саласа!!! — завопил он во всё горло.

Смирение духа и воля юного охотника слились воедино. Полости гравировки на копье Грани во взоре юнца заполыхали ярким зелёным пламенем, а воплощение глаз тотчас пронизало тушу рептилии, и подросток среди слаженностей ящера различил бьющееся сердце.

Разавр на ходу разинул пасть и прыгнул на юношу. Салас, не отступив и намеренно ускорив шаг, прицельно выставил копьё вперёд. Орудие охоты с лёгкостью проткнуло хищника. Раздался треск плоти и хруст костей. Острие вонзилось в сердце, а Разавр, клацнув челюстью перед самым лицом юнца, бездыханно свалился набок.

***

Поначалу охотникам было в диковинку ступать по кронам. Твердыня сплетений полностью скрывалась под покровом листвы и молодых побегов, и её едва ли получалось разглядеть. Каждый шаг, как казалось следопытам, совершался вслепую. Проминая поросли и потом только ощущая твердь плато под ногами, они шли, словно по размякшей почве болот, и боялись оступиться. Затруднительней всего становилось передвигаться в тех местах, где кроны одних древ переплетались с кронами растущих не вровень с другими. И несмотря на то что сплетения стеблей между деревьями в таких околотках тоже образовывались, создавая затяжные склоны и подъёмы, в местах этих можно было случайно провалиться, особенно если кроны были значительно выше или ниже соседних крон. Из-за разницы высот сцепления стеблей получались тонкими и непрочными, а порой среди сплетений и вовсе виднелись пробелы с дремучими чащобами леса. Лететь до земли, расшибаясь о ветви, охотникам совсем не хотелось, поэтому они осторожничали, и такие перевалы занимали немалое время.

Но вскоре Валл и Магнар приспособились к трудностям.

Среди лиственного покрова следопытам частенько попадались останки разных рептилий: черепа и кости Полосунов, Прыгунов, Рапторов, Острокрылов, перья летучих ящеров. И даже высохший плавник Хамелеона нашёлся. А возле одного перевала охотники обнаружили останки небесного хищника. Кости его верхних конечностей лежали в форме гигантского лука, и Валл сразу подметил, что из них можно собрать мощное стрелковое орудие! Магнар захватил с собой череп. Старый охотник привязал черепушку к поясу и решил по приходу в стойбище сделать из неё шлем.

Также охотники постоянно проверяли повети и рогулины на наличие гнёзд. За полдня ходьбы следопыты таким образом обнаружили с десяток гнездилищ. В двух последних оказались-таки плоды Птерозавров — аж восемь яиц. Захватив с собой по яйцу и оставив остальные на произвол Её обители, довольные находкой шаман и старый следопыт продолжили шествие, пока не добрались до следующих обильных скоплений ветвей, которые предвещали за собой очередной перевал.

— Остановимся здесь? — предложил Валл. — В тени передохнём. Великий Огонь на пике уже. Жарко невыносимо!

— Давай, — согласился Магнар.

Подойдя к дебрям ветвей, охотники хотели было пролезть меж разветвлений, но внезапно из них выскочил огромный крылатый ящер. Следопыты с перепугу бросились врассыпную и, воплотив взоры, подняли наизготовку орудия — Валл натянул тетиву, а Магнар достал охотничий нож.

— Назад! Назад отходим! — завопил шаман.

Сородичи принялись отступать, а Птерозавр тем временем, выбравшись наполовину из дебрей, стал неестественно извиваться и пятиться, рокоча и повизгивая. При этом он усердно махал правым крылом, а Магнар заметил, что левая конечность ящера застряла в поветях. Она была повреждена: плена, соединяющая верхнюю лапу с нижней, оказалась надорвана и кровоточила.

Валл выстрелил. Стрела Грани со свистом рассекла воздух и, едва воткнувшись в лоб небесного хищника, затерялась в лиственном покрове подле. Рептилия ощутила острие снаряда — из её головы закапала кровь. Огрызнувшись, она снова рванулась в сторону охотников, но сразу же отдёрнулась назад и пронзительно взвыла. Тут-то и Валл подметил, что ящер зацепился крылом за ветви.

— Ты видишь это? — стараясь перекричать визги рептилии, спросил шаман.

— Да, вижу, — пятясь за вожаком и пытаясь разглядеть, как это ящеру удалось так запутаться, ответил старый охотник. — Крыло разорвано и конечность вывихнута, что ли? — Магнар вернул людской зрак. — Он застрял. Выбраться не может!

Птерозавр тем временем подался обратно к рогулинам и попытался залезть в повети, но перекрученное крыло не давало ему этого сделать. С каждой попыткой протиснуться меж ветвей небесный хищник попискивал и рокотал.

Охотники тем часом поспешно отступали и, дойдя до предыдущих поветей, засели среди них и принялись наблюдать за рептилией.

— И что будем делать? — спросил Магнар.

— А что делать-то? Обойдём его, от беды подальше. Передохнём после перевала.

— А если он высвободится и на нас охоту начнёт? Что тогда? — предположил старый охотник.

— Взлететь-то он не сможет. Ты на крыло его посмотри.

— Зато по кронам бегать у него здорово получится, — промолвил Магнар. — Ты видел, как он ловко выскочил из обиталища своего? Если освободится из поветей, точно до нас доберётся. Может, добьём его? Шкуру снимем и голову на шлем пустим, — Магнар постучал по черепу Птерозавра, что висел на поясе. — Крылья на лук пойдут, плена на лоскуты. Ты же сам из тех останков, что мы нашли на предыдущих кронах, выбрал нужные кости для принадлежностей, — старый следопыт указал на связку за спиной вожака.

Валл задумался на миг, а крылатый хищник тем временем, поглядывая на рогулины, куда спрятались люди, снова принялся рокотать и извиваться, пытаясь освободить конечность.

— Что тут думать, Валл? Давай добьём его, пока он не выбрался, — настаивал старый следопыт. — А то как высвободится, то и бежать некуда! Придётся в чащобы слезать.

— Крепкая кожа, — промолвил шаман. — Ты видел, Стрела Грани едва ранила его?

— И что? — насупился Магнар. — У тебя же есть пламя теперь! Порази его пламенем, как поразил Разавра!

От таких неожиданных речей Валл пришёл в замешательство:

— Что? С ума сошёл? Я бросаться на него с ножом не стану. Он разорвёт меня на куски! Он втрое больше чем Разавр!

— Тогда высеки Птерозавра на символе ветреной стрелы! — предложил охотник, а шаман снова недоумённо посмотрел на него. — Высеки, как высек на своём клинке! Попробуй!

Валл снова задумался, а старый подметил, что глаза вожака будто заблестели от столь неожиданного и, как представлялось Магнару, мудрого замысла.

— Думаешь, будет так просто? — неуверенно спросил шаман. — Это ведь совсем другой символ — не ветреной стрелы и не Акира, что на клинке. Вспомни, сколько сил и времени стойкие охотники тратят, чтобы воплотить замысел гравировки в действительность. Да что уж там говорить — твой символ пронизывающий плоть! Сколько раз ты пытался пробудить в нём пламя?!

— Попробуй. Ты ведь больше не боишься ящеров, — уже спокойно и без пыла молвил Магнар. — Случайностей и совпадений не бывает, Валл. Если сделал раз, то и другой получится. Доверься предчувствию, как я доверяю ему!

Вожак, всё ещё сомневаясь, вытянул из колчана стрелу Грани и осмотрел символ — гравировку травоядного ящера и знак ветреной стихии. Затем, вонзив в плоскость острия стрелы острие клинка, Валл принялся усердно вырезать на орнаменте травоядного острые углы черепа и крылья. Магнар тем часом с любопытством наблюдал за действами шамана.

— Вот так! — закончил с символом главарь. — Но я не уверен, мой друг.

Внезапно раздался очередной рёв, и охотники увидели, как Птерозавр выбрался из поветей. Похрамывая и время от времени взмахивая крыльями, он торопливо ступал в сторону рогулин, где прятались следопыты.

— Сделай это, Валл! Ты ведь не боишься его?!

Шаман раздвинул повети, посмотрел на приближающегося ящера, а затем на сородича и ответил:

— Нет, не боюсь!

И сжав стрелу Грани, вожак вылез из укрытия.

Рептилия, на несколько мгновений отрываясь от лиственного плато и враждебно рокоча, стремительно неслась на Валла, а Валл держал наизготове лук. «Что движет им? — шаман впервые задумался об инстинктах холоднокровного. — Неужто он так голоден? Или он просто чувствует угрозу и защищает своё обиталище? Может, он охраняет яйца?»

Птерозавр был уже в двадцати шагах. Валл натянул тетиву и сосредоточил раздумья на символе. Перебирая в голове словеса и заветы мудрости, главарь Большой Охоты пытался на ходу придать смысл изменённой гравировке. И у него получилось!

«Стрела, рассекающая ветер, несущая в себе пламя, пронизывающая всё на своём пути — и хищника земного, и небесного!» — Валл интуитивно вообразил в мыслях поспешно задуманное предназначение символа, а затем воплотил взор.

Ящерица тем временем приподнялась в воздух и молниеносно обрушилась на вожака. Тотчас сила и смирение духа шамана слились воедино и символ рассекающего ветра, несущего в себе пламя и пронизывающего всё на своём пути, засветился зелёным огнём. Валл освободил стрелу, и, раскаляя потоки ветра, пламенный снаряд со свистом метнулся в Птерозавра. Стрела по самые лопасти с хрустом вонзилась в череп рептилии. Небесный хищник рухнул на лиственное плато, проломив кроны, и, медленно сползя по разорванным стеблям, канул в чащобе лианового леса.

***

Салас вытащил копьё из плоти Разавра и осмотрелся. Повсюду меж корнесплетений лианового древа и валунов торчали разворошенные папоротники, надломанные стебли кустарников, лежали вырванные вместе с травой ошмётки земли, будто здесь пронеслась настоящая буря. На раскуроченных растениях юный охотник обнаружил следы крови, а неподалёку от побеждённой рептилии в зарослях плюща подметил разорванное тело Прыгуна. Юноша понял, что произошло: пернатый попался на клык грозного хищника, а кровь везде и изломанные растения говорили о том, что Прыгун не сдался Разавру без боя.

Пока Салас оглядывался, аромат свежей плоти травоядного подступил к носу, и юнец в очередной раз проникся чувством голода. Сырое мясо любого травоядного куда преснее, безвкусней, чем поджаренное, но разводить костёр и ждать, пока оно приготовится, Саласу было совсем невтерпёж. Слишком сильно хотелось есть. К тому же сырятину он уже отведывал, и не раз, только вот Прыгуна никогда не пробовал, и тот оказался добротным — сладковатым на вкус.

Давясь и жадно проглатывая шматы вырезки, юный охотник посматривал по сторонам и прислушивался к звукам джунглей, как вдруг позади подростка, возле валунов, зашелестели дебри корней. Интуитивно воплотив зрак, юный охотник развернулся и выставил перед собой копьё — Салас совсем забыл про Раптора, что прятался в корнесплетениях. Одинёшенький Раптор не был опасен и он никогда бы в одиночку не набросился на людей, но всё же рептилия являлась хищником, и юноша, понимая это, встал настороже.

Ящерица тем временем протиснулась меж дебрей. Холоднокровный вылез наружу — до него было рукой подать. Внимательно следя за действиями неприятеля, Салас уже готовился поразить его копьём, но ненароком на голове рептилии юный охотник разглядел перьевые отростки. Удивлённый перьям, юноша опустил копьё и вернул людской взор, а тёмно-красный детёныш, как оказалось, Прыгуна, тем часом, выбравшись из укрытия, стал помалу подходить к своему спасителю.

Прыгуны, к слову, были чуть крупнее Стервятников, но меньше Разавров. Передвигались они, как и те, и другие, на задних конечностях и складами своими были похожи на Рапторов. Обитали стаями по пять-десять рептилий. И Прыгунами этих ящеров называли охотники потому, что те с лёгкостью заскакивали на высокие уступы и валуны и порой на первые разветвления лиановых древ запрыгивали. А если стая Прыгунов в беннеттитовом поле паслась, то выпрыгивали они поочерёдно из высокой травы да вокруг поглядывали — не вздумал ли кто на них промысел начать.

Пернатыми кликали их из-за перьев, растущих на голове. Причём только у самок, а у самцов голова была шипастой до самой спины. Пестрящие перья, в зависимости от цвета шкуры ящера, являлись ценной находкой для следопытов. Использовались они для лопастей мощных стрел Грани!

Охотники никогда не промышляли на Прыгунов, а всё потому, что эти рептилии были довольно зоркими и за счёт своей величины всегда смотрели над зарослями и угрозу чуяли издалека. Охота на них просто-напросто не удавалась. Юркими они были и смышлёными. А чтобы не срамиться друг перед другом, ничего один одному не сказав, вожаки охотничьих отрядов однажды попросту перестали выслеживать этих ловкачей. Следопыты смирились с тем, что не под стать пернатые людям, и охотно не вспоминали об этом.

Потом уже, спустя много времени, первые люди подметили изящность и приглядность Прыгунов и раз и навсегда решили больше их не тревожить, а перья собирали в местах пастбищ пернатых, и пастбища, конечно же, постоянно приходилось выслеживать или выискивать.

Саласу, как только он увидел миловидного детёныша, сразу вспомнилось, что говорил однажды у костра бывалый ловчий Хорд: «На таких ящериц ни стрела не летит, ни копьё не поднимается!» И теперь юнец, разглядев вблизи рептилёныша, понял, почему так молвил старый охотник.

Птенец Прыгуна, словно ручной, подошёл к юноше и начал ластиться, будто благодарил его за спасение. Ящерка рокотала и повизгивала, а Салас оробел от этого. А ещё больше юнцу стало не по себе от мысли, что он миг назад уплетал подобную рептилию, а холоднокровный малыш всё это зрел. К тому же подросток только сейчас обратил внимание на голову убитого пернатого и увидел, что это была самка.

«Неужто я поедал его родича?! — жуткая мысль пронеслась в голове Саласа. — Ну извини, если так. Надеюсь, ты не настолько умён, чтобы осознать это…»

Детёныш Прыгуна тем часом звонко запищал.

— Эй, ты чего? — растроганно сказал юноша и принялся поглаживать тёмно-красное чудо с перьями. — И что я теперь буду делать с тобой? — спросил юнец рокочущего ящера. — Можно было бы съесть тебя, — усмехнулся Салас. — Таро бы съел, не раздумывая!

Детёныш пернатого походил размерами на взрослого Раптора, и поэтому силуэт в воплощённом взоре Саласа и был похож на пронырливого хищника, но людским виденьем, конечно же, рептилия выглядела иначе — она пришлась весьма очаровательной и к тому же дружелюбной.

— Тебе повезло, что я разглядел твои перья, — продолжал молвить Салас, потискивая ящерку. — А то бы проткнул тебя копьём, и всё! — заключил он, пристально рассматривая причудливые зеницы малыша, а пернатый уловил людской зрак и замер.

«Странно, — в тот момент подумал подросток. — Почему у всех ящериц они одинаковые… да на ока Заврини похожи?..»

Внезапно глаза юноши невольно воплотились, и он вновь почувствовал прилив жара и пульсаций в теле, что пробудили давеча пламя Пангеи на копье Грани Магнара. Через мгновение видение юного охотника само собой устремилось к зрачкам рептилии, будто вонзилось в глаза, а силуэт ящерицы и всё, что было в тот момент подвластно взору, вмиг растворилось в пелене тумана. Перед подростком проявились заросли травы, папоротников и прочих беннеттитовых растений…

Стремительно промчавшись меж порослей, мираж воспоминаний зацепил несколько листьев лопухов, будто съел их, и, запрыгнув на высокий, поросший плющом валун, развернулся в противоположную сторону. Из кустов слева пролетела стая рогатых жуков. Салас успел разглядеть их шипастые головы. Жуки покружили над валуном и скрылись в дебрях растительности, а видение уставилось на колышущиеся папоротники напротив. Из папоротников выскочил пернатый птенец зелёного цвета. Рокоча и повизгивая, он пронёсся мимо, а взор юного охотника как наяву устремился в погоню. Теснясь меж густотами травы, прыгая по камням и сухим корягам, протискиваясь через стебли высоких растений и ветвей вьющихся кустарников, огибая стволы саговников и степных пальм, видение преследовало убегающую ящерку с неимоверной быстротой, пока не очутилось на небольшой поляне.

Перед Саласом стояла самка Прыгуна, и ещё несколько пернатых детёнышей повыскакивали из зарослей поблизости. Взрослая тёмно-красная рептилия неторопливо пожёвывала листья какого-то растения. Изящные, переливающиеся в лучах Великого Огня перья ящерицы отдавали ослепительными огненными бликами, и юнцу пришлось даже прищуриться, чтобы разглядеть пернатый ирокез. Спустя несколько мгновений, что-то пророкотав на языке холоднокровных, самка скрылась среди порослей, а мираж воспоминаний моментально растворился в тумане и по новой возник у берега реки.

Это была та самая река, до которой, пройдя через ядовитые юкки и джунгли, добрались Салас и Таро, к которой спустилась стая Птерозавров. Юный охотник сразу узнал окрестности. Вот обрыв, откуда он свалился и где Хамелеоны разорвали рыжеволосого сородича, а вот водопад, даже пестрящая радуга была на месте.

Видение приблизилось к воде и, будто испив, медленно направилось к другим Прыгунам.

Здесь, у речушки, пернатых — и птенцов, и взрослых особей — уже находилось с десятка два-три. Они все непрерывно рокотали и попискивали, словно обсуждали какое-то важное событие.

Перед носом Саласа промельтешили несколько разноцветных бабочек, и мистичный взор, словно играя с летучими насекомыми, помчался преследовать их вдоль берега. Через мгновение послышался рёв и рокот. Мираж воспоминаний устремил видение к небу и, пронзив расстояние, в один миг очутился у морды летящего впереди всех огромного глиняного цвета Птерозавра, а юный охотник вздрогнул от неожиданного представления грозного обличия небесного хищника, и видение в тот час снова растворилось.

«Ведь это всё произошло совсем недавно!» — подумал Салас, когда перед ним возникли дебри джунглей. Взор юного охотника не торопясь следовал за взрослой ящерицей. Вокруг не было никого. Никаких других рептилий, только самка Прыгуна и непроходимые джунгли повсюду.

Внезапно юнец уловил посторонние звуки — шелест кустов позади словно эхом прозвучал в способности слышать. Мираж воспоминаний мгновенно развеялся и вернул глазам действительность, а пернатый рептилёныш взвизгнул и пустился наутёк в чащобу леса.

— Эй! Стой! Ты куда?! — крикнул юнец вслед убегающей ящерке. — Стой!

Салас хотел было побежать за рептилией, но вновь раздался хруст порослей. Юноша вздрогнул и обернулся. Воплотил взор, выставил перед собой копьё. Мельком просматривая чащобы, юный охотник на миг задумался о случившемся с ним видении и вспомнил о гармонии с побеждёнными гигантами, которую постигали шаманы после травли, и о том, что Варн рассказывал юнцам на тренировочной арене — о единстве с травоядными. Лишь шаманам единство было подвластно! И помогало оно обнаружить подобных ящериц или проследить кочующие стаи.

«Неужто я ста…»

Ход мыслей юнца перебило биение сердца на слуху. Салас насторожился и ещё сильнее навострил уши, а в шагах двадцати от него зашелестели заросли лопухов, и подросток разглядел в них силуэт охотника в доспехах.

— Во имя Пангеи! — вскрикнул юноша и вернул глазам людской облик. — Я здесь! Это я — Салас, сын Радона, старшего дозорного!

Лопухи пошатнулись, и из них вышел следопыт, а Салас испуганно попятился и направил копьё в сторону незнакомца.

— Ты… ты… — юноша словно на миг потерял дар речи. — Во имя Пангеи, ты что ещё такое? Не подходи ко мне!

Незнакомец был одет в вымазанное зелёной краской снаряжение из позвонков и рёбер какой-то ящерицы. На плечах его, прикрывая руки почти до самых локтей, сидели черепа Рапторов. Предплечья, таз и голени тоже со всех сторон скрывали костяные щитки. В руках он держал огромный костяной лук. За спиной висела сумка и колчан. Чешуйчатая кожа странного охотника на оголённых, не прикрытых кожаными обмотками частях тела отдавала оттенками красного.

Но самым жутким, чего испугался Салас, было лицо. Помимо бус из зубов рептилий и серёг, из верхней и нижней губы незнакомца торчали клыки ящериц, и казалось, что они растут у него из-под носа и из подбородка — Салас не сразу разглядел, что на самом деле кожа в тех местах была проткнута намеренно, а клыки вставлены, как и серьги в уши, в качестве украшения.

Причёска уродливого следопыта напоминала шипастую голову Разавра, но вместо шипов дыбом торчали тёмные патлы, и блестели они как лощёные лопухи. На висках, как и на подбородке, волосы и вовсе не росли, будто охотник специально срезал их под корень. Вместо волос на этих залысинах виднелись мрачные шрамы, поверх которых были нанесены необычные рисунки-символы. Причудливые символы смотрелись так явственно и живо, что казалось, будто они и не нарисованы вовсе, будто незнакомец был рождён с ними.

— Не подходи! — снова повторил Салас и замахнулся копьём. — Иначе я убью тебя и съем! — уже неосознанно в порыве страха пригрозил он.

— Ты не страшиться меня, белый родич! Я не причинять твою боль, — внезапно и неразборчиво промолвил уродливый охотник и остановился.

Салас раскрыл рот от удивления.

— Зо́йа! Зойа! — обернувшись, закричал кому-то краснокожий следопыт. — Зойа! Идти ко мне! Я нашёл! Сыны Алакт’а́ра здесь, Зойа! Они есть! Они живут! Мы нашли их!

Её глаза

Илли потянулась и, ловко подскочив с подстила, устремилась к выходу из хижины. День уже стоял в самом разгаре, и свет Великого Огня моментально сковал веки охотницы. Она сощурилась, а потом принялась высматривать происходящее.

Неподалёку, у соседних шатров подле костров, небольшими компаниями роились соплеменники. Они вели оживлённые беседы, готовили мясные яства и угощали друг друга плодами пальмовидных древ. Сопровождая беготню озорными покрикиваниями, мимо взрослых сородичей носились дети. С тренировочной арены раздавались ритмы барабанных мотивов и вопли будущих охотников. Отовсюду трелью звучало стрекотание и цокот дневной живности, а со стороны утёсов Великого Вулкана звенели всплески живительного ручья. В поселении бурно кипела жизнь!

Илли вдохнула ароматы мясных кушаний, задумалась на мгновение и нарочно подняла взор к огненному светилу. Его лучи моментально ослепили голубоглазую деву, и она вприщур отвела взгляд, но слепящий отблеск успел запечатлеться белым пятном и стал неприятно мерцать перед глазами. Илли понимала, что идея глянуть на Великий Огонь была не очень разумной, но она хотела убедиться, что к ней действительно вернулся людской взор. Скривившись от неприятных бликов, черновласая загонщица напрягла скулы и нахмурилась. Сосредоточение глаз ей стало подвластным. Блики перед зраком исчезли, и Илли снова посмотрела на Огонь. Он больше не беспокоил её. Затем охотница взглянула на свои конечности — всё те же кости, всё та же оголённая плоть, и вернула глазам обыденное восприятие. Кожа на теле моментально приняла незатейливую наружность, а Илли растянула клыкастую улыбку и усмехнулась:

— Надо же!

Юная загонщица ещё раз осмотрела поселение и подметила, что сородичей изрядно прибавилось, а среди них она узнала следопытов из отряда Юджи. «Ух ты! И Юджи здесь! Интересно, интересно…» — спохватилась Илли.

— Эй, Илли! — вдруг позвал кто-то — по тропе сверху вдоль хижин шёл Ланси. — Приветствую охотницу Бруна! — с этими словами парнишка ловко проскользил по растительному склону навстречу.

— Ланси! Ланси, я так рада тебя видеть! — Илли подбежала к следопыту и обняла его.

Ланси по-дружески потискал охотницу за плечи.

Илли и Ланси были завсегдатаями тренировочной арены с тех самых лун, когда до будущих охотников им ещё и сотня не светила. И, как и все тогдашние мальцы, путались они и у взрослых под ногами, и у детей постарше, но делали это исключительно вместе. А когда пришло время охотничье искусство постигать, то стали ещё больше дружны. Мастерству промысловому учились разом и всегда соревновались друг с другом. Они частенько помогали Варну с изготовкой оружия, лазали к дозорным на вышки по ночам послушать жуткие и захватывающие истории молодых следопытов о случайностях на охотах, и, в Ловчих гоняя, всегда вдвоём прятались.

Подросши, Ланси стал на голову выше Илли. Его русые патлы, уже спускавшиеся чуть ниже затылка, завивались на кончиках и были собраны в маленький хвостик, а у висков курчавились аккуратно сплетённые косички. Из чешуйчатого подбородка юнца уже помалу пробивались тонкие локоны мужества, а в ушах он, в отличие от юной девы, которая ещё даже и не думала об охотничьих украшениях, носил клыки Лазунов.

— Сегодня Юджи очень расстроился, — улыбнулся юнец.

— Что случилось? — запаниковала Илли. — Кто-то не возвратился с промысла?

— Да не-е-е-т, целы все, целы. Юджи просто был уверен, что мы первые вернулись в стойбище, — уже смеялся подросток.

Илли тоже улыбнулась и звонко заголосила:

— Надо же! А не тут-то было!

— Знаешь, Илли, дозорные сказали, что вы два десятка Полосунов притащили! — изумлённо воскликнул Ланси. — Таким уловом Полосунов ещё никто не хвастал!

— Да… Мы постарались… — задумчиво ответила охотница. — А вы кого затравили?

— Ты не поверишь! — воскликнул юноша. — Но Юджи, если у костра соберёмся под вечер, подтвердит мои слова. Мы два десятка Хвостолихов выследили! Чудом справились… — уже несмело сказал юнец. — А знаешь, я теперь мужчина! — сменив беседу на другой лад, воскликнул он.

— Два десятка Хвостоли?... — Илли восторженно посмотрела на подростка и тут же спросила: — Тебе ока явились?

— Да! Но они совсем другие. Не такие, как у всех! Я в ночи сумерки вижу, и ящеров далеко-далеко, и живность всякую примитивную, — гордо сказал Ланси.

— Да ну? — охотница сделала вид, что не верит, хотя прекрасно понимала, о чём говорит юнец. — Ещё скажи, что вы звез…

— Смотри! — перебил Ланси и тут же обратил глаза.

Илли ахнула от неожиданного воплощения. Она приблизилась к лицу сородича и принялась разглядывать его зеницы. Красные глаза подростка будто светились, переливаясь оттенками алого, а карие радужки почернели, словно ночь, и слились со зрачками — едва различались друг от друга.

— Ну у тебя и вид, Илли. Как у ящерицы!

— Да-а-а… — прошептала юная дева. — Ты видишь мою плоть без кожи?! Неужто ты и единство познал, и не помнишь ничего?!

— Верно, Илли, вижу. И не помню ничего о единстве. А ты откуда знаешь? Уже дозорные разболтали?

Илли сосредоточилась и воплотила глаза, а юнец раскрыл рот от удивления и уставился на охотницу.

— Так вот они какие — ока мои, — прошептал он, разглядывая зрак юной девы. — Значит, и ты возмужала! Слышишь, как бьётся моё сердце, и видишь мою тушу с костями?

Охотница навострила уши.

— Да, вижу, Ланси, и слышу. Жуть!.. — Илли вернула людской взор. — Всё вижу!

— И я всё вижу! И в единстве ты была, так ведь? — Ланси тоже обратил зрак в обыденный.

— Была-была, Ланси, только, как и ты, не помню, что там, в том единстве. Помню только, как руки мои корни невиданных растений окутали, а что было потом — ума не приложу.

Соплеменники уселись наземь перед хижиной, а Илли продемонстрировала юноше свои ссадины на запястьях и щиколотках.

— Юджи говорит, что я с араукарии свалился в единство, — Ланси тоже показал следы на предплечьях и стопах. — Но хоть убей, не припоминается, как это случилось.

Юная охотница принялась рассматривать конечности сородича.

— В отряде Валла сейчас Салас, — начал размышлять юный охотник. — Как думаешь, у него такие же теперь ока будут? Я знаю, что ему глаза Заврини и предчувствие вот-вот должны были явиться. А с Акиром на север Марвин ушёл. Его тоже взяли загонщиком. Он на десяток лун помладше, но вдруг и у него случится прозрение?!

— Хм… — задумалась Илли. — Может быть, и у них… Странно это всё, Ланси. Ведь единство в гармонии случается. Вспомни, о чём Валл, Акир и вождь говорили. У всех охотников так было, а у нас по-другому…

— Ну да… — Ланси пожал плечами.

— А ещё, ночью, когда мы только вернулись в стойбище, я слышала ненароком от дозорных, что вождь и старые шаманы о голосах предков болтали, будто вещали им духи что-то нехорошее. И Рошан поэтому сейчас в Храме Созидателя. Говорят, он на новую звезду смотреть отправился, будто из-за неё духи всполошились!

— Да ну?!

— Да! А Инга мне сказала, что Хорд ей сообщил о том, что мудрец один, Валан его зовут вроде, вздумал, что наши с тобой глаза с этой самой огненной звездой связаны! Красным светятся как… как они её называют-то? Новорожденная явленность, вот! Вы ведь видели звезду? Она появилась после вспышки.

— Да! Все видели и я видел. Мы на араукарии лазали смотреть.

— А Кострище Варна видели?

— Я — нет. Мне не до Кострища было. Юджи велел к Великому Вулкану и в ночи идти, коль я зрю в темноте, и дорогу подсказывать. Он на самую высокую араукарию поднимался и сказал, что столб света — Тотем Пламени, — как Варн и обещал, светится над рощей! А ещё мы на стаю Стервятников напоролись. Точнее, я их подметил издалека, а никто другой не видел. Их десятка три было. Я столько падальщиков сроду не видал!

— Ничего себе! И мы ночью возвращались. Брун попросил меня вести отряд, раз я вижу ящеров в потёмках. И огоньки мерцающие я тоже видела, и бабочек. Но мы недалеко ушли от стойбища. До второго оврага, и там-то Полосунов и выследили. Я выследила! — поправилась Илли. — Прошлым утром, и воплощения у меня не было ещё, — добавила она.

— Ух ты! Молодец! — похвалил Ланси. — А как это тебе удалось-то? — тут же засомневался юнец. — Они же зоркие до безобразия.

— Так вот, слушай! Значит, полезла я на арау…

— Илли! — внезапно раздался голос Бруна.

Черновласая охотница, заслышав зов своего вожака, обернулась и, ловко подскочив, побежала к нему навстречу. Вслед за Бруном шёл Рамир и совсем невесёлый Юджи.

— Брун! — Илли набросилась на охотника и обняла его.

— Ну будет тебе, Илли, — засмущался главарь Большой Охоты. — Как твои ока? — Илли тотчас обратила зрак, а вожак вздрогнул: — Ах! Жутко смотреть на них. Верни, прошу.

Охотница робко захихикала и претворила взор вспять.

— Рамир, Юджи! — юная дева поприветствовала сопровождающих Бруна.

— Здравствуй, Илли. Ты, я смотрю, в порядке? — подметил Рамир.

— Да, Рамир! Благодарю, что не оставил меня.

— Следопыт загонщика на промысле никогда не оставит, — улыбнулся светловласый сородич.

Юджи тем часом похлопал юную охотницу по плечу.

— Слышал я, что и ты с таинственным воплощением, Ланси, — главарь Большой Охоты обратился к юнцу. — Ты Ванду повидал?

— Нет ещё, вот, иду — Илли встретил.

— Потом повидаешь. Сейчас на совет идём к Валану и другим старцам. Они ждут нас.

***

Шатёр вождя снаружи мало чем отличался от других хижин в Доме Охотников. Разве что голова Гигантозавра, закреплённая над входом, выделяла халабуду. А помимо того, что к халабуде примыкал смотровой помост, находилась она высоко над другими постройками — на одном уровне со сторожевыми вышками. К слову, со смотрового помоста можно было оглядеть всю территорию стойбища и происходящее за её пределами у опушки рощи.

Внутри, у тыльной стены хижины, вокруг свай, что торчали ближе к дымоотводу, Рошан однажды натянул кожаные полотна — ширмы, и в его шатре получилась небольшая и уютная конурка. Сам вождь назвал её оружейной. И чего только в оружейной той не было: различные снаряжения в виде доспехов и кожаных одеяний, запасы шкур, глиняные и известковые чаши, заготовки камней Грани, клыки, зубы и кости рептилий, неиспользованные части черепов, пергаменты с начертаниями оружия и гравировок, карты пройденных троп и прочие зарисованные наблюдения вожака; лечебные снадобья, пучки чернильного цветка, суслом* которого охотники и наносили зарисовки и начертания, пахучие растения, перья Прыгунов и всяческие настои, что придумывали для полезных надобностей Ана, Инга и другие знахари и знахарки, а также склад всевозможных орудий промысла. Всё это было аккуратно выставлено на деревянных поддонах, сложено в неглубоких земляных схронах, что прикрывались этими же поддонами, и подвешено на балках и сваях — всё на своих местах.

Вдоль левой стены хижины лежали спальные подстилы. Широкий, для взрослых, и маленький — для дочери вождя. Когда Большая Охота заканчивалась и отряды возвращались в стойбище, Рошан позволял иногда Оми оставаться на ночь в хижине, но безопасности ради малым отпрыскам, будь они потомки простых следопытов, шаманов или главарей, велено было всегда ночевать на араукариях в своих шалашах. Вдоль правой стены находились подстилы поменьше — для посиделок с сородичами. А сами полотна стен были исписаны символами охоты и бытия и обвешаны всяческими костями и зубами рептилий, крыльями стрекоз да засушенными и пропитанными смолой редкими цветами, растениями и бабочками.

К полудню в хижине Рошана начался совет старцев, вожаков Большой Охоты и других, причастных к событиям Большой Охоты, сородичей, в числе которых были и Ланси с Илли, и Рамир. Светловласый ловчий, который присматривал за Илли во время загона Полосунов, был приглашён как свидетель единства и первый обнаруживший таинственный зрак юной девы. Илли с Ланси привели, соответственно, из-за неведомого никому воплощения глаз, и старцы взяли слово со всех, кто находился на совете, о том, что сказанное здесь не выйдет за пределы шатра, чтобы не наводить смуту среди соплеменников. К важным обсуждениям ожидались ещё Варн и Ана, но было принято решение начать без них, так как не терпелось старцам обговорить с главарями охотничьих отрядов тревожные события минувших ночей.

Сородичи расселись в центре халабуды вокруг костра и, трапезничая в одночасье, принялись решать череду насущных происшествий. Во главе совета сидели мудрецы-старейшины — Викша, Ханн и Валан с Хордом.

Викше, как и Хорду, светила уже шестая тысяча Лун — старый шаман был одним из тех доживших до сегодняшних дней, кто мальцом ещё бегал при пращуре Алаке. Волосы на голове Викши давно повыпадали, и вместо них теперь блестела шипастая чешуйчатая лысина. Тонкая, но ещё длинная бородка старца от прожитых лун стала реже, а его карие глаза настолько сощурились от морщин, что их едва было заметно на лике. Правую руку Викши с двух сторон чуть ниже кисти украшали глубокие рубцы (во времена, когда первые люди ещё не изобрели костяные доспехи, его на промысле за предплечье цапнул Раптор), а на левой недоставало двух пальцев — остались они однажды в пасти Острозуба как наказание за невнимательность у водоёма. А ещё Викша был единственным старцем в племени, кто не носил костяные украшения. Он всегда считал, что это бесполезные погремушки и они ему ни к чему.

Старый шаман закинул в кривозубый рот поджаренный шмат Полосуна и, попросив Илли и Ланси убрать с лиц причудливый зрак, первым начал молву:

— Все вы знаете — а кто ещё нет, то пусть теперь знает, — что прошлой ночью духи Заврини предвещали нам беду. Беду, о которой мы-то и сами ничего не ведаем. Вы, юнцы, — Викша указал на Ланси и Илли, — да Рамир, помните, если вдруг забыть успели, что услышанное здесь рассказанным никому не должно быть, и языки свои попридержите после, дабы женщин не тревожить с молодью и среди старцев других панику не наводить. Вам ясно?

Юные охотники и Рамир закивали.

— Мы у Великого Вулкана сотни лун живём, — молвил Викша. — Здесь покой, умиротворение, и уходить отсюда никуда не станем. Но духи говорят иначе… «Бегите!» — прошептали они нам. Мне, Рошану, Хорду, Ханну и Валану. А может и ещё кому-то, да те спали в тот час и ничего не слышали, поэтому на совете только мы с вами, — старый шаман повёл руками в стороны главарей и юнцов. — И ещё раз говорю вам на всякий случай, что о рассказанном здесь знать ничего другим не надо!

Юные охотники и Рамир снова закивали, а старцы зашастили, поддерживая напутствия Викши.

— Нам стала известна череда некоторых событий, — продолжил Викша. — Незадолго до предостережения Заврини в небе звёзды переливались яркими цветами, а после недалёко от Луны сплотились в цельное коло, и когда Рошан Кострище запалил, вспыхнуло то коло, словно зарница перед бурей, и зародилась красная звезда в небе! Верно, Хорд? — спросил старый шаман.

— Верно-верно. А потом отряд Бруна вернулся с Большой, — почёсывая бороду костяной расчёской, подхватил бывалый ловчий. — И знаем мы, что у Илли единство и воплощение случилось на следующее утро после ночных явлений, когда вождь к звёздам отправился. А что и как у Ланси стряслось, нам Юджи сейчас и поведает.

Все уставились на главаря Большой Охоты.

— Да-да, наутро тоже! — немедля спохватился рассказывать Юджи. — Значит, ночью перед травлей мы долго уснуть не могли. Слишком тихо было вокруг. И у меня, и у остальных на самом деле-то предчувствие Заврини тревожилось, и неспроста, оказывается, — вспомнил зеленоглазый вожак. — Ясно теперь почему. А к полуночи, значит, когда таборный шатёр уже разбили, молния сверкнула в долине — так показалось и мне, и моим охотникам. Да так ярко сверкнула, что аж блики в глазах на мгновение застыли. Мы всполошились и давай сквозь ветви араукарий небо рассматривать. А оно чистое. Ни одного облака не было! Ну, я на араукарию-то и полез и звезду новорожденную углядел. Следопытам, значит, рассказал, и все тоже решили посмотреть — не мерещится ли вожаку ихнему, — после этих слов Юджи скривил недовольную гримасу. — Оказалось — не мерещится! — тут же с ухмылкой воскликнул он. — Пошушукались мы о явленности немного — никто ничего толкового предположить-то и не смог — да на покой легли. А на следующее утро, значит, началась Большая Охота. Да такая Большая, что вам и не снилась!

Сородичи переглянулись, а Ланси кивнул, заранее подтверждая каждое следующее слово своего предводителя.

— Два десятка Хвостолихов на поляне! Видели когда-нибудь столько? — выпалил Юджи.

— Ого-го! — зашумели соплеменники.

— Вот те на! — воскликнул Брун. — Хорд, Валан, а они слышали про Полосунов? — бледнолицый вожак охотничьего отряда указал на старцев и Юджи.

— Нет ещё, — ответил Валан.

Викша и Ханн нахмурились, а Юджи поинтересовался:

— А что с Полосунами-то?

— Мы на охоте Полосунов десятка четыре выследили, а то и больше, — сказал Брун и поведал о промысле и о том, что случилось с Илли, чтобы старцы да Юджи с Ланси знали.

Выслушали Бруна соплеменники и загуторили о Полосунах и о единстве Илли…

— Что скажешь, Ханн? — спросил Викша. — А то молчишь, зыркаешь по сторонам, да ешь-пожёвываешь.

Бледнокожий молчаливый знахарь и шаман Ханн сидел на подстиле, скрестив ноги. Его седые кудри на висках свисали до самых плеч, а на голове среди шипастых наростов дыбом торчали взлохмаченные волосы. Уродливые от старости уши Ханна были усыпаны крохотными клыками Лазунов, а на шее висели широченные, почти в десяток плетений, бусы из зубьев травоядных ящеров. Всем, кто хоть когда-нибудь видел Ханна, казалось, что своей тяжестью бусы склоняли к земле тощую шею старца. Бороды у Ханна не было вовсе — локоны давным-давно повыпадали. Кривой нос его облез когда-то и покрылся шероховатыми чешуйками, а справа на сморщенной щеке виднелся глубокий шрам, который со временем не смогли спрятать даже старческие складки. После обращения Викши Ханн прищурил свои маленькие голубые глазёнки и дрожащими от изжитых лун руками ухватил очередной кусок мяса с раскалённого камня. Закинув лакомство в пасть, старый знахарь внимательно оглядел сородичей.

— Столько Полосунов в одной стае я сроду не видел, — почавкивая, сказал он сиплым голосом. — А Юджи пусть о Хвостолихах поведает. Два десятка, говоришь? — Ханн обратился к главарю Большой Охоты. — Неужто вы справились с ними? Столько гигантов я тоже никогда не видывал в одном месте и знаю точно, что никакие камни Грани не остановят их, хоть с пламенем Её, хоть с молнией с неба!

Соплеменники закивали, поддерживая умозаключения шамана, и уставились на Юджи, ожидая от него пояснений.

— Так с ними никто и не справлялся! — воскликнул вожак. — С одним только! Значит, паслись они на поляне, — принялся объяснять Юджи. — Сам я в кущах возле араукарии спрятался, и Ланси со мной, — главарь Большой Охоты указал на сородича. — Остальным велел идти в обход на другую сторону луга, к дальним хвоям, и Хвостолихов дразнить оттуда, да близ древ находиться, чтобы спастись от ящеров можно было. Сидим мы, значит, с Ланси, ока мои воплоти, и ждём, пока дозорные на местах затаятся да охотники уловки свои начнут — Хвостолихов путать. Слышу вопли и рычания и вижу — сородичи в действии. Ящеры тут же откликнулись на обманки. Но не все! Три гиганта на поляне остались. Следопыты, значит, мои давай бежать к араукариям, а потом с одних разветвлений на другие деревья прыгать — поглубже в лес. Рептилии, значит, их принялись под араукариями преследовать — вот так в рощу и заманили ящеров. Сородичи там посидели немного на поветях, не шевелясь, а Хвостолихи проревели раз-другой, оставшихся на поляне гигантов зазывая, а после снова в стадо собрались и двинулись дальше по лесу на юг. Но один из Хвостолихов припозднился — не примкнул! Тут-то О́лав с охотниками и начали суетиться. То посвистят, то камнем бросят рядом, а потом и стрелу в ящерицу запустили. Да, Ланси?

— Так и было, — подтвердил Ланси. — Я всё видел!

— Хвостолих злиться начал, — продолжил вещать Юджи, — и по сторонам высматривать, а стадо к тому времени далеко ушло. Так и началась охота! Ящер принялся бросаться на загонщиков. Ну я и вздумал со спины полезть, пока он отвлечён, а Ланси велел на первые поросли араукарий забраться и сверху поглядывать — сидеть в дозоре, как говорится. Пускай без глаз Заврини ещё, но всё же! За Рапторами следить, и если появятся проныры — гнать их в шею стрелами, чтобы не ошивались! Как видите, — Юджи указал на свой опухший нос, — не получилось со спины напасть.

— Так что же ты… — Брун хотел было указать на ошибку, но зеленоглазый вожак перебил:

— Знаю я, знаю, Брун! Со стороны хвоста на Хвостолиха прыгать дело негодное. На то мы их и Хвостолихами прозвали! Но не видел он меня до последнего момента, гравировкой правдую. Я почти на нём был, когда по башке получил — думал, успею, но зоркий оказался ящер. Хорошо, черепушка Длинношеего крепкая, — Юджи постучал кулаком по своей голове. — Больше на Хвостолиха не полезу сзади, отсохни у меня язык!

Сородичи загудели, одобряя верное решение Юджи.

— Так вот! О чём это я? Ага! Завалили мы ящера, значит, и переклик начали. Просвистели всех, но одного не досчитались, — главарь Большой Охоты махнул рукой в сторону Ланси.

Юнец кивнул, а тем временем занавес шатра распахнулся и в хижину вошёл Варн. Ремесленник поприветствовал всех и уселся напротив Илли.

— И бегом к той араукарии! — Юджи молвил и размахивал руками. — Подоспели, значит, а он лежит под деревом без сознания, а вокруг него Рапторы ошиваются десятка с два!

— Два десятка? — хором заголосили сородичи, а Викша спросил у Ланси:

— Ты свалился, что ли?!

Юноша пожал плечами и невнятно покачал головой, то ли соглашаясь с предположением мудреца, то ли наоборот.

— Не помню я, что было в тот час, — оправдался Ланси. — Вылетело из головы и не возвращается. Заметил только, как Хвостолих Юджи по башке стукнул. И вот как стукнул, так и ничего не помню, будто меня стукнули вместо него.

— Интересно, интересно, — забубнили соплеменники.

— Мы сами-то немного испугались, — продолжил Юджи. — Столько Рапторов сроду не видали в одном месте! Но ящеры бросаться на нас не стали. А мы-то орудия наготове уже держали и отбиваться собирались, но ящерицы посторонились и на юг потопали — туда, куда стадо Хвостолихов двинулось. Я, значит, к араукарии к Ланси, а он встаёт и стонет. А как завидел меня и сородичей, так отпрыгнул и копьё на нас наставил, будто мы сожрать его хотим!

Все ахнули, а Ланси скорчил гримасу и снова пожал плечами, показывая всем своим видом, что ничего из рассказанного ему не припоминается.

— Мы — к нему, поближе, и я говорю: «Эй, дружок, это я, Юджи. Ты чего?». А он смотрит на меня своими странными глазищами и пятится. Ока чёрные-чёрные, а белки красным переливаются, словно огонь пылает в глазах! Я, признаться, испугался сначала, да и сородичи тоже. Он то на меня копьё направит, то на О́дена, то на А́лдо с Олавом да на остальных. Ну, мы собрались духом, значит, и лелеять Ланси не стали — скрутили его, как лиановую бечёвку крутят. Он поверещал немного и в обморок сложился. На запястья его глядим и на щиколотки, а они все в ссадинах. Давай гадать, что это. Всё вокруг осмотрели, за что зацепиться мог. Решили, что его Рапторы на коготь брать пытались. А когда мы Хвостолиха потрошили, я всё думал: что же это с Ланси случилось? С глазами, хоть и странные они стали, было ясно — прозрел он и предчувствие познал. А когда сумерки подоспели, меня осенило! Вспомнил я ненароком о первом единстве своём, о Её первом касании. Каждый знает и чувствует Её фибры ещё долго после первого единства! Охотникам рассказал мысль свою. Они встревожились очень, но согласились со мной. Только вот как и почему единство случилось, никто так и не смог понять! Где это видано, чтобы первое единство охотника — да хоть шамана второе или третье — без умиротворения пришлось? — нахмурился Юджи.

— Верно-верно! — зашастили сородичи.

— А к вечеру, когда таборный шатёр уже поставили, малец в себя пришёл, но говорил, что ничего не помнит, — добавил главарь Большой Охоты. — И уж мы его растормошили немного, накормили и про ока спросили. А он брови нахмурил и скулы напряг, — Юджи указал на юнца, — глаза, значит, нам показал, и снова как отпрыгнет! Я ещё удивился тогда — как это он так быстро сосредоточением овладел? И мы попятились — страшные глазища, жуткие! Оказалось, как сказал Ланси, что видит он нас без кожи — оголена плоть наша, как мы ящеров ока воплоти видим! И ещё говорит, что и у него кожи нет — кости да мясо. Я решил в стойбище быстрее идти. Мы-то недалеко ушли — четыре дня пути… В деревню вернуться, значит, и вам показаться, и Рошану, и Инге, — вожак помахал рукой знахарке. — Лечить, может, юнца потребно. Собрали, значит, всё немедля и к Великому Вулкану тронулись! — Юджи перевёл взгляд на ремесленника. — И Тотем Пламени я видел, Варн. Зрелище! Жаль, мы торопились. Всю ночь бы смотрел на столб света — глаз не оторвать!

Все присутствующие затопали и загудели, подбадривая и выражая своё почтение одноглазому сородичу. Варн улыбнулся и кивнул.

— Вот такой вот промысел вышел, — закончил Юджи.

— А Стервятники? — напомнил Ланси.

— А-а-а, точно-точно, — подхватил зеленоглазый вожак. — По дороге к стойбищу ночью Ланси Стервятников обнаружил — десятка три! — Сородичи снова зашумели, удивляясь такому скоплению падальщиков. — Да так далеко Стервятники были, что если бы не глаза Ланси, то прошли бы ящеры мимо нас, и мы бы их даже и не заметили. То есть никто кроме Ланси ящеров не видел, даже ока воплоти! — пояснил Юджи. — А ну-ка расскажи им, юнец! Ой, мужчина ты уже! — вожак приободрил сородича и улыбнулся.

— Да! — кивнул Ланси, подхватывая сказ. — Далеко падальщики были! Шагов сто. Я плоть их видел в темноте и сердца на слуху ощущал. И жуков рогатых видел ночных, и бабочек Бессонниц. Светились они зелёными огнями, словно пламёна стойких охотников!

Соплеменники опять принялись шептаться о странных наблюдениях Ланси, а Брун тем временем напомнил:

— Всё как у Илли, она тоже видела огни светящиеся, как в единстве. Да, Илли?

— Да! Да! — уверенно сказал юная дева.

— Вы точно видели зелёные свечения? — недоверчиво переспросил Валан.

Илли и Ланси дружно покивали, а Ланси и вовсе уставился на Юджи, ожидая, что главарь Большой Охоты подтвердит его слова.

— Мы Ланси поверили на слово и про живность, и про Стервятников. Про живность — про этих светлячков ваших, — Юджи указал на юную деву. — А про бабочек, значит, мне нечего сказать. Ока не мои! Я за них не ручаюсь, а вот за падальщиков слово даю и гравировкой своей правдую, — зеленоглазый вожак достал из-за пазухи нож Грани и, ловко перебирая оружие в пальцах правой руки, сделал с ним несколько охотничьих трюков. — Правдую, потому что мы со следопытами глаза воплотили, прислушались. И учуяли, значит, сердца ящеров. Далеко они бились, но взору нашему недоступны были. А идти проверять вживую, конечно же, не стали. Я десять падальщиков видел за раз на вольной охоте — уже не по себе, а три десятка?! Мне жизнь моя и моего отряда важнее. Хоть и Стервятники, но что у них на уме — никому не ведомо, разве что самой Пангее, — заключил Юджи.

Сородичи понимающе зашумели.

— И что вы думаете? — поинтересовался Викша, а после начал высказывать свою мысль: — Никто не знает, как Алак воплощением охотника смотрел, но ночью, помнится мне, на охоту он ходил!

— Верно, верно, — поддержал Хорд. — Я тоже помню и смею предположить, что раз молодые охотники наши в ночи ящериц различать стали, то, значит, видят они глазами Алака. Вернулись по крови, видимо, — предположил Хорд.

— А мы? — спохватился Брун.

— Что «мы»? — недоумённо спросил Валан, и другие тоже озадаченно переглянулись.

— Наша-то плоть глазами их воплоти видна как плоть холоднокровных! — пояснил Брун, указав на Илли и Ланси. — Разве кто-то из предков способен был такое узреть?

— Действительно! — подхватил Юджи. — Не припомню я, значит, сказаний таких, и баек не слышал.

Старцы вновь зашастили и задумались, а Викша размышления свои гласить начал:

— Ты, Брун, и ты, Юджи, правильно твердите. И я не припомню тоже, чтобы кто-то со времён Алака сородичей как ящеров различать мог. Но, повторюсь, каким образом предки наши давнишние глазами видели, никто не знает. Как-то и не задавался этим вопросом никто. Когда ока Заврини с лунами вернулись к нам, думалось родичам, что они как и прежде зрят, и предположений да сомнений всяких на ровном месте ни у кого не возникало. Воплощению рады были, что охотиться могли как раньше и ящериц замечать. А если вдруг ошибаюсь я из-за какой-то мудрости неведанной, то поправьте меня. Или же, когда Рошан вернётся, то придётся ему снова к Пангее идти да ответы искать. Или Валл пускай или Акир пойдут к Ней, если прибудут в скором времени.

— А сколько мы ещё будем ждать Рошана? — спросила Инга.

— Ещё ночь подождём да утро следующее.

— А если он не вернётся?

— Брось, старуха. Беду накличешь. Вернётся! — воскликнул Валан. — Не было такого, чтобы кто-то не возвращался! Даже Азис вернулся, звёздное небо душе его!

Варн после этих слов задумчиво глянул на мудреца Валана.

— Ханн, а ты чего молчишь опять? Ты что, сюда желудок набивать пришёл или на совет? — насупилась Инга.

Седовласый знахарь проглотил очередной ломоть мяса и, выдержав задумчивую паузу, обратился к юным охотникам:

— Ока свои ещё раз покажите!

Ланси и Илли тотчас сосредоточили взоры, и все уставились в глаза молодых сородичей. А Варн, уловив таинственный зрак юной охотницы, словно погрузился в сон…

*сусло — на языке первых людей означает «чернила».

***

Мираж воспоминаний залился зелёными лучами света. Свечения исходили прямо из полотен стен строения — из начертанных рисунков и вырезанных символов. Переливы сияний полностью затуманили Шатёр Единства, а в центре него сквозь густую дымку виднелся таинственный камень, окутанный столь же таинственными светящимися отростками невиданных в Её обители растений. Неожиданно где-то совсем рядом раздался приглушённый детский смех, и ремесленник различил отголоски беседы:

— Кто остался?

— Арни, Варн и Ирис.

— Я тут! — послышался знакомый девичий голосок. — Я пой… — тут детскую речь прервал недовольный наказ кого-то из взрослых:

— Вы чего здесь ошиваетесь?! Это не место для Ловчих!

Тем временем видение принялось медленно перемещаться к загадочному камню. Внезапно сияющие отростки на нём оживились, и мираж воспоминаний вздрогнул: попятившись, он развернулся в противоположную сторону. В один миг, словно оступившись, виденье стрелой метнулось к полотну шатра, прямо на мерцающий символ. Ремесленник ощутил в глазнице жжение, а таинственные зелёные лучи повсюду стали меркнуть. Шатёр Единства окутала тьма…

***

— Вот что я вам скажу, — начал размышлять Ханн. — В том, что со зраком случилось у Ланси и у Илли, нет ничего плохого. Все вы знаете, что с лунами мы меняемся, как обитель Её и звёзды в небе. Вспомните того же Лассо. У него вся спина шипастая была, до самого затылка, а сейчас? — Ханн указал на свои едва тернистые брови и отнюдь не шишковатый лоб. — На Хорда гляньте и Валана, — махнул рукой старец. — У Хорда на лысине кожа почти гладкая, и Валан тоже не очень-то похож на потомков Алака. А я, между прочим, с Валаном одной крови от А́кина — второго сына Алака и У́йри. Мы меняемся, я вам говорю, как и отпрыски наши — не по Лунам, а по Великим Огням! Было время — ока наши стали с лунами являться, а не с рождения. А теперь вот и взор сменился! — рассудил Ханн. Соплеменники забубнили, соглашаясь со словами старца. — А что касается таинственной звезды и схожести её с глазами Ланси и Илли, — продолжил знахарь, — то ты, Валан, может быть и прав, скажу я. Пангея Великий Огонь каждый новый день из бушующих вод к звёздам поднимает, дабы охотиться мы могли. А в ночь — Луну, дабы мудрости набираться и сил! Вот и звезду Она огненную в небе зажгла, чтобы потомки наши ящеров во тьме видеть могли. Может, теперь и охота ночью станет добротной?

— То есть ты хочешь сказать, Ханн, что и сына моего тоже ока в подобные обратятся? — спросил Радон. — И у других будущих охотников?

— Думаю, да! Если время пришло возмужать, значит обратятся. Он на Большой Охоте ведь?

— Да. Он с Валлом.

— А кто ещё среди юнцов прозрения ждёт? — поинтересовался Ханн.

— Марвин! Марвин ждёт, — подсказал Ланси. — Он с Акиром.

— А Марвин чей будет?

— Он сирота… Икши и Мерна. Они оба на промысле остались, когда мы с Марвином ещё совсем малы были, — сочувствуя утрате сородича, ответил юный охотник.

— Беда-беда. А ещё кто?

— Я-то никого больше и не припомню, — Ланси пожал плечами.

— Нет у нас больше никого из молодых. Мальцы остальные ещё сопливые, — сказал Радон. — Салас, Илли, Марвин и Ланси — всё!

— Тогда будем ждать возвращения Акира и Валла, — промолвил Юджи. — Вдруг они тоже вот-вот на подходе?

— А духи? — спросил Викша. — Что с духами будем делать-то? Они не просто так взывали.

— Духи… — задумался Ханн.

— Ожидать Рошана надо. Рошана! Без его единства мы ничего не узнаем, — заключил Хорд.

— А ящеры? — напомнил сородичам Юджи.

— А что ящеры? — забубнили все.

— Что значит «что»? — нахмурился Юджи.

— Действительно, люди! — поддержал главаря охотничьего отряда Брун. — Полосунов-то сколько было? А Хвостолихов, Рапторов, Стервятников? Не припомню я, чтобы ящеры в такие стаи собирались. Полосуны на восток ушли в рощу. Юджи сказал, что Хвостолихи и Рапторы на юг. Верно Юджи?

— Да, да. Точно! Так и было! — подтвердил зеленоглазый вожак.

Старцы задумались.

— А Стервятники? — Радон обратился к Ланси.

— Действительно, юнец. А ну-ка вспоминай! — подхватил Юджи.

Ланси замешкался.

— Эмм… Падальщики правее нас шли и мимо, — промолвил Ланси. — Может быть, тоже на юг. Я, если честно, не припомню теперь точно…

— Может, ящерицы тоже духов услышали? Или вспышки испугались? Иль новорожденной звезды? — предположила Инга. — Сынок, а ты что думаешь? — обратилась она к Варну, а соплеменники тем часом закумекали.

***

— Варн? — старуха потеребила ремесленника за плечо. — Ты меня слышишь, Варн? — знахарке показалось на миг, будто её отпрыск смотрит сквозь неё.

— Что с ним? — нахмурился Хорд.

Остальные тоже засуетились и принялись подсаживаться поближе к Варну, чтобы понять, что происходит с сородичем, а тот сидел с претворённым оком и никак не реагировал на зов соплеменников.

— Он не первый раз так вглядывается, — сказал Радон. — Ещё в хижине заметил, когда к Илли пришли её воплощение смотреть.

— Да-да. Я тоже видел, — подхватил Валан. — Когда Ланси впервые свой зрак демонстрировал.

Внезапно взор ремесленника принял людской облик, и Варн ловко подскочил на ноги, да так неожиданно, что все вздрогнули и попятились. Тотчас указав на Илли и Ланси, одноглазый воскликнул:

— Я видел эти глаза!

— Что?

— Ты о чём?

— Что значит «видел»?

Все всполошились и недоумённо уставились на Варна.

— Скажи мне, отец, — начал выпытывать ремесленник. — Я ведь ока лишился не с араукарии свалившись, верно? Всё ведь не так было?

Хорд замешкался.

— Да… Но… Нет… Ты не падал с араукарии, — и бывалого ловчего осенило: — Старая, он вспомнил! Слышишь, Инга, он вспомнил!

Знахарка насупилась. Старцы и вожаки переглянулись, а Илли, Рамир и Ланси недоумённо уставились на Варна.

— О чём это ты, Варн? — спросил Рамир.

— Погоди, Рамир, — одноглазый задумался на миг, а затем обратился к Бруну: — Мы ведь в Ловчих тогда гоняли, Брун. Верно?

Тотчас и Брун, и Юджи, и Радон сообразили, о чём именно говорил сородич.

— Верно, мой друг, — ответил Брун. — Хоть и давно это было, но я помню тот день.

Старцы и следопыты зашушукали, а юнцы и Рамир так и остались в неведении.

— Юджи?! И ты ведь с нами тогда был! Разве нет? — Варн глянул на вожака Большой Охоты.

Юджи кивнул.

— И я был, — подтвердил главарь. — В Ловчих гоняли, да. И тебя последнего искали.

— Не все присутствующие здесь знают о том, что случилось в тот день, Варн, — объяснил Брун, глядя на Рамира и возмужавших загонщиков. — Хорд? Чего замолчал? Скажи что-нибудь.

— Варн, — без промедления промолвил бывалый ловчий, — о том, что произошло однажды, мало кому было ведомо и мало кому ведомо сейчас. Лишь некоторые старцы, которых уже с нами нет, да вернутся они в Её обитель падающими звёздами, знали об этом, да мы — молодые охотники — ещё не шаманы вовсе. Ну и мальцы, конечно же, от которых ты в Ловчих прятался — Брун, Ана, Юджи и Радон, — толковал Хорд. — И тогда мы со всех обещание взяли — и с мальцов, и друг с друга: во имя Пангеи никому никогда не говорить о случившемся.

Брун, Юджи и Радон — все как один заголосили, подтверждая слова бывалого ловчего.

— Я знала, что когда-нибудь память к тебе вернётся, сынок! — воскликнула Инга. — Присядь, — знахарка взяла Варна за руку. — Послушай старика — он тебе расскажет всё.

Илли и Ланси тем временем принялись вопрошающе смотреть то на старцев, то на одноглазого, а Рамир догадался, о каком таинстве бывалых соплеменников шёл разговор, и ушам своим не верил, что Варн и есть тот самый малец! Но больше всего теперь Рамира интересовало, каким это образом ремесленник глаза лишился.

— Давай, Хорд, расскажи ему про Азиса, мой друг, — Радон похлопал бывалого ловчего по плечу.

— Стойте! — воззвал Викша. Все вопросительно глянули на старого шамана. — Для многих из вас это не новость, — начал вещать он, — но вы, юнцы, я надеюсь, ещё не забыли о том, что беседы эти не выходят за стены, и пусть они уже совсем не о духах! Рамир, тебя это тоже касается!

Рамир, Илли и Ланси в предвкушении загадочной истории нетерпеливо закивали.

— Я сам всё расскажу! — тут же возгласил Варн. — Я всё видел! Глаза… Глаза у них, — ремесленник указал на юных сородичей, — один в один как у Азиса в единстве! Ока Илли и Ланси — Её глаза, глаза Пангеи!

Что угодно были готовы в тот час услышать старцы и вожаки о тех событиях, но только не то, что поведал Варн. Все ахнули от неожиданной вести и разинули рты.

— Ты ничего не путаешь, Варн? — сомневаясь в заключениях одноглазого, спросил Ханн.

И описал Варн все подробности, что помнил: о том, как он, Ирис с Арни и другие мальцы-сородичи, будучи далеко за лесистыми хребтами и болотами во временном стойбище, в Ловчих гоняли. Как остались он да Ирис последними не пойманными; Ирис убежал прятаться к схронам, а он, Варн, обойдя дозорных, заполз в Шатёр Единства, куда ходить запрещено было, и увидел там среди зелёного тумана источники света, что из расписных символов на стенах строения лучились, а посреди шатра таинственный камень, окутанный множеством светящихся стеблей.

— Коснулся я стеблей, и они зашевелились, и камень оказался не камнем, а Азисом! — с восторгом молвил Варн. — Пробудился Азис с глазами красными — огненными, а зрачки чернее ночи были. Я испугался, как сейчас помню, и бежать хотел, но, споткнувшись, упал лицом на сияющий символ, и вот, — ремесленник указал на повязку на лице.

Сородичи слушали Варна и ахали, ведь никто, кроме него, не знал, как оно всё на самом деле случилось. А молодь и Рамир, не ведавшие совсем ничего, так и сидели с отвисшими челюстями. Когда одноглазый закончил рассказ, Хорд пояснил, что он в тот день почуял стоны из шатра и возню дозорных и побежал смотреть, что произошло:

— Обнаружили тебя без ока одного и без сознания. Азис же лежал рядом.

А Инга добавила:

— И мальцы некоторые прибежали, кто неподалёку был. И Валл тогда выговор, помнится мне, получил, и Реган, звёздное небо душе его, старший родич Магнара. Они-то в дозоре и стояли и тебя пролазунили*. А ты, сынок, на следующее утро и не знал о том, что случилось. Видимо, Пангея воспоминания в ночи твои забрала и глаз твой за то, что ты нарушил Её гармонию. Но, как оказалось, памяти не навсегда лишила.

— Я припоминать начал, когда зрак Илли углядел, — пояснил Варн. А когда Ланси вернулся, стало мне видеться всё как наваждение...

Сородичи задумались на миг, а потом Викша взял слово:

— Мы — я, Ханн и Валан, — будучи ещё охотниками, и те предки, кому Хорд рассказал о случившемся, да вернутся они в Её обитель, решили тогда никому не говорить о происшествии. А что с глазом твоим произошло — и вовсе никто понять не мог. Предположили, что действительно воля Пангеи на то была. Но дабы перед соплеменниками оправдаться без смуты, придумали байку, что ты с араукарии свалился, а про Азиса — про его разлад единства. И что Азис из ума выжил всем через несколько дней сообщили. Верно, Валан?

— Верно-верно, — спохватился мудрец. — Поведали родичам, что кто-то, в Ловчих гоняя, в шатёр забежал к шаману. А кто — утаили, будто не признался нарушитель. Азис всё тогда бубнил себе под нос чепуху какую-то две луны подряд про Великий Вулкан и звёзды, про какой-то огонь и тварей подземных, а потом помер, да вернётся его душа, — молвил старый шаман. — И оказалось-то не чепуха всё это, что он говорил. По крайней мере, Великий Вулкан и твари подземные уж точно! Стойбище-то наше здесь, — Валан развёл руками. — А те из мальцов, кто знал о случившемся, — указал он в сторону Радона, Юджи и Бруна, — и остальные обещали тогда во имя Пангеи не разглашать соплеменникам, дабы слухи не разлетелись среди мужей и женщин и не срамили те ни Ингу, ни Хорда за то, что тебя они, сорванца такого, не усмотрели. Дабы на тебя другие дети пальцами не тыкали и не дразнили потом за то, что ты сородича своего погубил, — нахмурился старец.

— Азис долгую жизнь прожил, звёздное небо душе его, и ты, Варн, не виноват в его погибели, — вступился за ремесленника Ханн и сердито посмотрел на Валана. — Это наша вина, охотников тогдашних и шаманов, да женщин немного, что за сопляками своими уследить не могут вечно. Да, Инга?

Знахарка тяжело вздохнула, а старцы загудели, поддерживая слова Ханна и подбадривая Варна.

— Хорошо, что сейчас есть Храм Созидателя и молодым туда теперь случайностями не попасть, — подхватил Радон. — Дозорные везде!

— Да и мы, старики, живём у пещер и сверху следим за порядком! — воскликнул Хорд.

— Верно-верно! — загуторили соплеменники.

— Давайте же отпустим это, — заключил Викша. — Что случилось, того не воротишь, но тайну хранить будем, как и прежде!

Сородичи тут же стали дружно поддакивать.

— И помните, Илли, Ланси и Рамир, что за пределы шатра речи сегодняшние не должны выходить! — в очередной раз подчеркнул Викша.

Юнцы и Рамир закивали.

— А что касается Её глаз, то мне и сказать поперёк Варну нечего, — подытожил старый шаман. — Если Варн говорит, что воплощения у возмужавших точь-в-точь как у Азиса видел, то смею я предположить, что ока эти действительно Её. Да и твари насекомые огнями светились — заявлено было... Только вот в единстве Её глазами не только живность частицами света излучается, но и Её обитель. Почему глаза единства юным охотникам явились, — Викша указал на Илли и Ланси, — мне непонятно. Всё, что я могу мудрого посоветовать, сородичи мои, так это то, что уже не раз здесь предлагалось: ждать, когда Рошан вернётся из Храма, и с него ответов спрашивать. Если новорожденная звезда и Её глаза у молоди связаны между собой, то будут нам ответы.

*пролазунили (от рептилии — Лазун) — на языке первых людей означает «прозевали», «пропустили», «прохлопали ушами».

***

Беседы в хижине вождя утихли. Соплеменники сидели и молча доедали остатки трапезы. Каждый в тот момент погрузился в свои раздумья…

Когда с едой было покончено, старцы снова попросили Илли и Ланси воплотить взоры, и Варн, поглядывая на юных следопытов, всё больше убеждался в том, что глаза их — точь-в-точь глаза Азиса. Как две капли воды!

— Ана не пришла на совет, — Инга вспомнила про охотницу. — Может, случилось что?

— Занята чем-то, — предположил Валан. — Может, на вольную пошла…

— Унга потерялся сегодня ночью, — сообщил Варн. — Его мать с утра искала и Ида. Говорят, они с Ронином опять из стойбища выходили.

— Снова за своё! — воскликнул Хорд. — Когда Валл вернётся с Большой Охоты, я попрошу, чтобы он устроил своему мальцу взбучку. Пускай все доспехи всех охотничьих отрядов драит!

Викша, Валан и Ханн рассмеялись.

— Да уж! — воскликнул Викша. — Я помню, во времена Алака искали и Хорда однажды. Ты помнишь, старый, как ты две ночи на араукариях ночевал? Та́нга, звёздное небо душе её, заставила тебя балахоны всего племени перестирать.

Старцы расхохотались ещё громче, а бывалый ловчий сказал с тоской сквозь смех:

— Да… Если бы Танга жива была, то Ронин и Унга даже за луну бы не справились со всей одёгой* нашей. Да и... — не успел он договорить, как занавес шатра распахнулся и в хижину вошла Ана с Оми на руках.

Лицо Аны выражало тревогу, а Оми, прижавшись к матери, тихонечко всхлипывала. Илли тут же подскочила с подстила и направилась к охотнице. Потянувшись к ребёнку, юная дева жестом показала женщине вождя, что не против взять Оми на руки, чтобы понянчиться.

— Оми! Ты чего? Что случилось, мой маленький ящерёнок? — заголосила юная загонщица.

Ана поприветствовала всех и, передав девочку Илли, подошла к Хорду. Незаметно для других сородичей женщина вождя сунула старику в руку пёструю ракушку и стала что-то шептать ему на ухо. Бывалый ловчий, завидев реликвию предков, насупился, и лицо его приняло встревоженный вид. А Илли тем часом уселась с ребёнком на подстил. Желая удивить Оми своим таинственным зраком, воплотила взор и сказала:

— Смотри! Я теперь тоже охотница!

На Оми тотчас нахлынул ужас. Дочь вождя судорожно завопила и, вырвавшись из рук юной девы, побежала к матери:

— Ма, мне страшно! Ма! — заплакала она.

— Что случилось? Что произошло? Оми, что с тобой? — всполошились соплеменники.

— У камня были такие глаза! У камня! — сквозь слёзы заголосила девочка.

*одёга — на языке первых людей означает «одеяние».

Подземные твари

— Акир?

— Да, Марвин?

— Его душа навсегда останется в Её обители?

— Нет, мой юный друг. Найдём выход и вернёмся к лазейке. Оттащим Разавра, заберём Локку, возведём тотем.

С трудом вытянув Локку из узкого лаза, Акир накрыл тело погибшего сородича шкурой, а сам пролез к соплеменникам.

С того момента прошло уже немало времени, и охотники шли по тоннелю вдоль подземной речушки.

— А если мы не выберемся? — взволновано спросил юнец.

— Перестань, Марвин! Неси в себе благостные мысли и беду не кликай, — предупредила Арни и интуитивно обернулась к вожаку.

Акир одобрительно кивнул охотнице и по-дружески похлопал её по плечу.

— А что будет с Ульвом, Исид и остальными, кого разорвали и съели ящеры? Они ведь не смогут отправиться к звёздам? — продолжал выпытывать юный сородич.

— Сама Пангея вершит их судьбы, Марвин, — промолвил Рур. — Лишь Она знает, что будет с ними!..

Марвин шёл первым. Благодаря таинственному воплощению глаз все препятствия, уступы и закутки подземелья он высматривал сам. Каждый раз, когда коридор тоннеля сворачивал или вот-вот должен был значительно преобразиться, юнец предупреждал об этом, а соплеменники не переставали удивляться его взору.

Факелы сородичи не стали палить. Светочей осталось немного — восемь черенков, да смолы лиановой и жира рептилий лишь пара бурдюков, поэтому Акир решил не разбрасываться припасами, а сохранить их на тот случай, когда станет совсем холодно, чтобы было из чего развести костёр. Вместо факела же главарь использовал дубину Грани, её ударную часть. Окончание дубины он плотно обмотал лиановой бечёвкой, которая из-за своей новизны едва прогорала. Охотники чутко следили за пригодностью верёвок, чтобы те не высыхали и в неподходящий момент не обрывались, а бечёвка, пропитанная жиром, и подвязанные этой же бечевкой к камню Грани кусочки смолы хоть и не полыхали так ярко, как полноценный светоч, но зато размеренно истлевали и достаточно подсвечивали путь.

Запасов еды у соплеменников не было. Последнюю вырезку съели в гроте, когда Локка был ещё жив. Но никто пока не беспокоился о пище, ведь в подземелье бежал ручеёк, а подолгу сидеть на воде первым людям приходилось не впервой.

Ручей иногда становился совсем узким. А местами, где подземный коридор заставлял соплеменников подниматься в гору, вода уходила в рельефы стен, но всплески её оставались на слуху, и на очередном спуске ручеёк вновь пробивался из каменных складов. Порой речушка переливалась от одной стороны тоннеля к другой, а иногда и вовсе перерастала в бурлящую стихию. В таких переходах сородичам случалось ступать в леденящую воду. Подземный источник быстрым течением беспощадно обжигал стопы, а когда охотники выходили на сухие каменные склады, то кровь в ногах будто закипала и вмиг согревала промёрзшие ступни. В одном месте первым людям даже пришлось чуть ли не по пояс окунуться в воду, чтобы добраться до покрытых плесенью уродливых рельефов и ведущего в неизвестность беспросветного мрака.

— А кто из старцев видел подземных тварей, Акир? — помянув байки дозорных, поинтересовался Арсис.

Шаман задумался на миг и ответил:

— Викша видел. И Ханн, наверное, когда с Магнаром и вождём исследовали будущий Храм Созидателя.

— А как они выглядят хоть?

— Не знаю я, Арсис! — соврал Акир, несмотря на то что он слышал историю старого шамана Викши о плетущем паутины гигантском пауке. — И знать не хочу! — отрезал главарь.

— Верно-верно, Акир, — поддержал вожака Рур. — Видишь ли, мой друг, — обратился он к Арсису, — мыслями такими тварей и наяву призвать не мудрено. Так что перестань думать о них. Спокойно себе иди и в оба следи, как Марвин подсказывает, и лучше молчи. А то, если подземные твари появятся, тебя мы первым им и скормим, — старый следопыт едва сдержал смех, а Арни, не одобряя шутку пожилого сородича, насупилась и упрекнула его:

— Будет тебе, Рур! Сам беду навлечёшь. Нашёл над чем прибаучиваться! Доберёмся до стойбища, спросишь у вождя, Арсис, — подсказала она озадаченному речами Рура молодому охотнику.

— Акир! — окликнул Марвин. — Теперь наверх карабкаться, — предупредил юнец. — Высоко карабкаться!

— Хорошо! По скалам не впервой подниматься. Полезем, что уж поделать.

И дойдя до отвесных склонов, соплеменники принялись подсаживать друг друга.

Долго шли ещё охотники. Сколько — сами не знали. Казалось следопытам — вечность, и они стали помалу переживать о том, что томительная и однообразная пещера никогда не закончится. В один момент даже речушка пропала из виду. И на слуху её тоже не стало. Но вскоре слаженность горы привела первых людей в гигантский и необычный своими складами затяжной грот к огромному подземному водоёму.

— Большая пещера, Акир. Очень большая! — Марвин бегло оглядел просторы грота. — Больше Храма Созидателя! И озеро вон там, справа, — юнец махнул рукой, а шаман подметил, что Марвин указывает явно куда-то вдаль. — Огромное озеро!

— Озеро? — удивился вожак и, воплотив глаза, навострил уши, но даже со взором охотника неразборчивые всплески водоёма были едва слышны.

— А это что ещё такое? — Арни обратила внимание на знакомые очертания рельефов за закутком. — Из стен камни Грани торчат, что ли?!

— Грани?! — громко воскликнул Рур, а его голос жутким эхом разнёсся по просторам подземелья.

— Тише, Рур. Ты чего так голосишь? — насторожил главарь и велел молодому охотнику зажечь факел: — Арсис, а ну-ка запали, а то от моей дубины ничего не разглядеть.

— Тоннели за водоёмом, — сообщил Марвин тем временем, продолжая осмотр грота, и направился к озеру. — Их несколько. И по какому пойдём?

— Тоннели? Погоди, Марвин, — Арни тоже подожгла светоч.

В одночасье это сделал и Арсис, и рельефы слева от сородичей осветились мерцающими бликами!

— Ух ты-ы-ы! — восхитился Арсис. — Вот это да-а-а!

— Ах! — изумилась и Арни. — Марвин, иди сюда скорее! Ты только посмотри на это!

Перед соплеменниками из стен пещеры и из складов под ногами, поблёскивая от свечения факелов и отражая свет ослепительными сияниями, предстали массивные глыбы Грани. Дивные формы редких камней, которых здесь оказались целые залежи, будто прорастали из твердыни подземелья. И это оказались не те Грани, что первые люди находили в Её обители: маленькие, большие и которые в одни руки унести не получалось. Это были наиогромнейшие цельные валуны: острые, округлые, вытянутые вверх, словно пальмовые стволы; плоские, изогнутые и скрученные, словно лиановые бечёвки. Своими сплетениями и разнообразием форм светящиеся Грани образовывали замысловатые и местами жуткие силуэты, напоминающие различных рептилий, гигантских жуков, цикад и подобия прочих тварей. Отдельные же глыбы и вовсе походили на головы Разавров. А отблески пламён пылающих светочей на Грани, при определённом положении взора во время созерцания камней, создавали бликами и переливами сияний лучики радужных цветов, и казалось охотникам, будто некоторые залежи вот-вот источат цельную радугу, но пестрящие, едва уловимые блики от наималейшего отклонения взгляда внезапно исчезали и проявлялись рядом — на других плоскостях.

Такое дивное и невиданное прежде явление поразило соплеменников. К тому же, благодаря свечениям факелов и этим причудливым отражениям редких камней, в пещере стало очень светло. Гораздо светлее, чем если бы вместо прочных Грани торчали из стен обычные рельефы белых скал! К слову, все эти громоздкие глыбы сдвинуть с места никому бы из охотников не удалось, к сожалению. Даже если б десяток самых сильных следопытов когда-нибудь взялись попробовать.

— Ого-го! Как же они светятся! Да тут Граней всему нашему роду на сотни тысяч лун хватит! — осматривая залежи, возгласил шаман.

— Это точно! — подхватил Рур.

— Эх! Кому нужны Грани, которые не то что унести, но и приподнять невозможно, а? — с досадой вопросила Арни и постучала клинком по торчащей светящейся залежи.

— Хм… А если отколоть кусок? Например, этот, — старый охотник подошёл к небольшому наросту, нижняя часть которого выглядела весьма тонкой, и попытался надломить его рукой, но с виду хрупкий камень Грани даже не шелохнулся.

Арни рассмеялась:

— Ну ты даёшь, Рур. Нашёл чем ломать! Руками?!

— А если так? — Арсис тотчас что есть дури стукнул по наросту дубиной.

Раздался глухой треск. Каменный набалдашник орудия и черенок в области крепления набалдашника раскололся, и дубина молодого охотника превратилась в обычную палку.

— Молодец, Арсис! Поумней ты ничего не придумал? — подначила Арни сородича. — Поэтому ты без мизинца и ходишь.

Тут же и Акир замахнулся своей тлеющей палицей. Удар — смоляные искры с дубины Грани шамана раскинулись дивным узором. Костяная рукоять оружия в том месте, где к ней крепился камень Грани, выдержала натиск, и нарост с треском отлетел в сторону. Главарь поднял осколок и положил его в сумку.

— Если хочешь сделать что-то с Грани, всегда используй другой Грани, — вожак напомнил сородичам истину. — Иначе ничего не выйдет.

Соплеменники тут же спохватились и зашастили, соглашаясь с главарём.

— Когда найдём выход и дойдём до стойбища, потом сможем вернуться сюда, Акир, — предложил старый следопыт, — и наколоть камней вдоволь — для всего племени!

— Верно говоришь, Рур. Так мы и сделаем! А сейчас пора двигаться дальше.

Марвин тем временем, пока сородичи обсуждали залежи и их предназначение, подошёл к берегу озера и обнаружил в водоёме нечто странное.

— Акир! — позвал он. — Иди сюда. Идите все сюда скорее! Здесь светится что-то под водой. Оно живое — твари с длинными конечностями!

— Твари?

— Что?

— Какие твари? Где?

— Что ты там увидел?

Удивлённые охотники поспешили посмотреть.

На дне безупречно чистого, неглубокого водоёма (шагов пять до низов — так виделось Марвину взором) и на стенах его ложбины, поросших странными гигантскими уродливыми растениями, юный охотник различил причудливых существ с длинными щупальцами. Загадочные, величиной с пышный папоротниковый куст создания, из тел которых в области хвоста торчали извилистые лапки, вцепившись в поросли озера странными присосками, что были у юдищ вместо голов, отдавали зелёным свечением, словно насекомые твари в ночи. Лапок-щупалец у каждого существа было по восемь, и торчали они из окончаний хвостов исключительно скопом. Похожие на лиановые бечёвки щупальца в тихом недвижимом водоёме торопливо покачивались и изгибались в разные стороны, будто пытались ухватиться за нечто невидимое.

Когда сородичи подошли к озеру и осветили факелами покатый берег, то кроме своих отражений в воде ничего не углядели, поэтому разом стали выпытывать у Марвина, что же он там нашёл. Пока юный охотник объяснял, Арсис ненароком подметил, как на поверхности водной глади стали возникать пузыри:

— Смотрите, вода пузырится!

Все тотчас уставились на водоём, а Марвин увидел, как на дне появились новые светящиеся создания. Походили они на гигантские личинки стрекоз со множеством коротких конечностей и длинными наростами на морде. Это они, выползая из расщелин рельефов, испускали пузыри. Одна из этих «личинок» подплыла слишком близко к чудищу с щупальцами, и щупальца тут же схватили её. «Личинка» судорожно затряслась и замерла, а свечение её угасло. Другие же появившиеся создания начали метаться по дну водоёма, а потом устремились к поверхности воды.

— Там ещё… Там… — Марвин будто потерял дар речи. — Они… Они плывут сюда!

Тем часом всё озеро покрылось пузырями и забулькало. Соплеменники насторожились и заголосили:

— Что, Марвин, что?

— Что ты там видишь, Марвин?

— Назад! — вернув людской зрак, вскрикнул юнец и, спотыкаясь и падая, подался от берега. — Назад!

Все всполошились и начали пятиться. Арни натянула тетиву. Рур, Арсис и Акир подняли копья и дубины.

Ледяные брызги окатили каменный берег и попали даже на людей, а из озера, наполовину высунувшись из воды, вылезло огромное, величиной чуть ли не с Хамелеона, омерзительное Нечто. Его четыре длинные конечности на морде были похожи на стебли молодых бамбуковых побегов, и колыхались конечности врознь. Глаза у чудища отсутствовали вовсе, по крайней мере, охотники их не разглядели, а в том месте, где у любого создания Её обители находилась пасть, у твари торчали беспорядочно шевелящиеся острые отростки, и смахивали они на зубы. Спина существа, покрытая огромными чешуями, напоминала панцирь Острошипа, а из брюха оттопыривались шесть лап, которыми чудовище вцепилось в берег. Тело уродливой тварины блестело от свечения факелов, и от этого она выглядела ещё кошмарней и отвратительней.

— Во имя Пангеи, что это за тварь?! — промолвил ошеломлённый Акир. — Отходите! Назад отходите!

Охотники были потрясены. А как только тварь пискляво зацокотала, Арни с перепугу выпустила стрелу. Острие вонзилось в чудище, и оно, завизжав ещё громче, плюхнулось обратно в водоём. В тот же миг из озера показались десятки подобных созданий, и на первых людей нахлынул ужас.

— Нужно бежать! — дрожащим голосом завопил Арсис.

— Марвин, глаза! — подхватил главарь. — Воплоти взор! Веди нас!

***

Унга очнулся в кромешной тьме, скованный в стоячем положении, не в состоянии пошевельнуться: голова, руки, ноги — всё было стеснено. Тело, окутанное паутиной, находилось в подвешенном состоянии, а липкая плена, плотно обтягивающая лицо, едва позволила юнцу глотнуть щепотку воздуха. Ощутив всё это, Унга мгновенно запаниковал и, жадно вдыхая через плетенья кокона сырой привкус прохладной пещеры, кряхтя и судорожно ворочаясь, принялся освобождаться от вязких оков.

От лихих попыток разорвать тенёту мальца начало покачивать в разные стороны, будто висел он на лиане гигантского древа, и в тот момент показалось Унге, что он летит куда-то в пропасть и вот-вот шлёпнется. От неожиданной качки будущий охотник ещё больше испугался. Он вскрикнул, затаил дыхание, а затем и вовсе весь напрягся и перестал барахтаться — сощурившись и замерев, юнец мысленно приготовился к удару о твердынь, но ничего не произошло. Лишь постепенно вернулось равновесие, а Унга открыл глаза и тяжело задышал.

Умерив пыл и сообразив, что начинало колыхать его от прытких движений, будущий охотник потихоньку принялся выбираться из странного нечто. С трудом разодрав ногтями плену, малец смог освободить лишь кисти, а дальше паутина не давалась. Ненароком Унга нащупал свой маленький костяной нож, подвязанный к лямке одеяния. Отцепив детское орудие охоты, юнец стал усердно разрезать им тягучие сплетения. Вскоре он освободил одну руку и, поспешно сняв тенёту с лица, вдохнул во всю грудь.

Унга не понимал, что это за липкая плена на нём. Паутину он видел лишь у крохотных Желтопузиков, что роились среди камней да рельефов скал, а как вьют гнёзда пещерные твари, Унге и вовсе не было ведомо. Да и тварей он тоже не видывал, но каждый будущий охотник в племени о тварях знал. Знал и от Варна, и от дозорных, и от бывалых следопытов, что ютятся твари в подземных тоннелях далеко за Храмом Созидателя, где плетут свои паутины, и что боятся твари Великого Огня, поэтому не выползают из гротов — даже близко к выходам не подходят. Но сейчас юнец и предположить не мог, что находится в логове одного из таких пещерных обитателей, и даже липкое нечто, в коем он очнулся, поначалу не вызвало никаких домыслов и подозрений.

К тому же юный искатель приключений понятия не имел, как попал в эту липкую плену, но точно помнил, что когда каменный незнакомец ожил и померкли символы Обители Единства, он — Унга — на ощупь пополз от ужасного взора и добрался до деревянных заслонов. Уверенный в том, что заслоны ведут к выходу из Храма Созидателя, Унга с трудом протиснулся меж рожнов, и так же вслепую пошёл по тоннелю, а через десяток шагов оступился и упал, здорово стукнувшись о какой-то выступ. Упал и потерял сознание. А когда открыл глаза, боль в голове от ушиба, бледное нечто повсюду, которое не позволяло двигаться и естественно дышать, странное подвешенное состояние — всё это мальцу представилось кошмарным сном.

Невольно покачиваясь в разные стороны, будущий охотник окончательно снял паутину с головы, а затем инстинктивно позвал сородичей:

— Ронин? Оми? Эльна? Вы где?

Никто не ответил…

Юнец осмотрел кокон и белую плену вокруг и сообразил, что находится на каком-то неустойчивом настиле. Освободив одну ногу, Унга осторожно проверил настил на прочность. Кокон слегка колыхнулся, но плена на ощупь показалась упругой. Будущий охотник сделал шаг вперёд, но настил не выдержал и расползся, а кокон в тот момент качнулся ещё сильнее, и малец, едва не сорвавшись в тёмную пропасть, чудом успел ухватиться за тягучие сплетения. Изрядно перепугавшись, он с трудом вскарабкался обратно.

Внезапно послышался какой-то шорох. Унга вздрогнул. Ему показалось, что шорох был прямо над ним, и юнец вспомнил ненароком про подземных тварей, но ещё до конца не осознав, что происходит, всё так же инстинктивно спросил:

— Кто здесь?

Снова над Унгой что-то зашелестело, а затем раздался трескучий рокот. Будущий охотник навострил уши, затаил дыхание и тотчас догадался, что это были за звуки. Страх моментально охватил юнца: нахлынувший холод пронизал тело до самых костей и ком стал в горле. Наивно не соглашаясь с явностью происходящего и не желая мириться с тем, что всё это не сон, Унга задрожал. Сердце его заколотилось быстрее, и казалось мальцу, что оно вот-вот вырвется из груди.

Рокот тем временем помалу утих, а глаза Унги постепенно свыклись с чернящим мраком, и юный искатель приключений смог различить силуэты скалистых рельефов неподалёку.

Внезапно плена под будущим охотником изрядно затряслась, и что-то огромное пробежало по стене пещеры прямо напротив и замерло. Унга присмотрелся и углядел на уступе чудовищное создание, похожее на паука. На гигантского паука!

Унга не верил своим глазам… Он хотел было заплакать, но у него не получилось. Слёзы не проступили. Лишь лицо его скорчилось, а голос захрипел и задрожали губы — вот так он был напуган. Юнец вновь попытался утешить себя тем, что всё это ему снится, и, едва совладав с наплывом переживаний, будущий охотник на некоторое время словно отстранился от действительности: он представил мать, накануне сующую ему в руки только-только приготовленный, ещё горячий ломоть мяса; как наяву ощутил свой мягкий и тёплый подстил, на котором всегда сладко спалось; вообразил любимые тренировки у оружейного хорома и задорные ритмы барабанного боя. Унга вспомнил, как провожал старшего брата Таро, который, уходя на промысел, наставлял его, Унгу, что бы ни случилось в отсутствие стойких следопытов, оставаться храбрым и решительным. В тот же миг малец случайно вспомнил и Желтопузика, что прицепился к нему ещё в начале пути к Храму Созидателя, но вновь раздавшийся цокочущий треск вернул будущего охотника в реальность.

Восьминогий паук величиной с Хвостолиха сидел на отвесной стене и почёсывал свою мохнатую морду передними, несоразмерно длинными и тонкими, как и все остальные, по сравнению с телом, конечностями. На морде создания юнец разглядел восемь огромных блескучих глаз, шесть из которых пялились в разные стороны, а два других — точно на него.

Едва дыша, Унга боялся издать малейший звук, который, как думалось будущему охотнику, мог бы привлечь внимание твари и вызвать у неё желание приблизиться. Юнец стоял в коконе и смотрел на паука — глаза тварины были жуткими и устрашающими, — а тот смотрел на Унгу то одной парой глаз, то второй, то вразнобой остальными. Длительное созерцание один одного продолжалось, как показалось мальцу, целую вечность, и за эту вечность никто не шелохнулся — ни Унга, ни паук. Но в один момент мохнатая тварь, издав очередной гнусный стрекочущий цокот, поползла по стене к соседним уступам и растворилась в пучине мрака.

Унга ещё долго не шевелился. Он боялся нахождения поблизости таких же пауков, а что бы они с ним сделали, ему и вовсе не было ведомо. Никто из первых людей толком ничего не знал о подземных тварях, а Унга и подавно. Спустя немного времени юнцу всё же удалось собраться с духом, и он помалу стал всматриваться в очертания пещеры вокруг, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь.

Будущий охотник осмелился несколько раз аукнуть. И после каждого позыва он вострил уши, но ни цокота, ни шорохов, ни голосов юных сородичей в ответ не слышалось.

Вскоре во тьме Унга высмотрел, что твердынь скалистых рельефов располагалась совсем рядом — прямо под ним. К слову, Унга давно догадался, что это место, этот бледный настил и нечто, в котором он очнулся, и было той самой паутиной — гнездом подземной твари. Пользуясь тем, что паутина пришлась тягучей, Унге удалось спуститься по ней на уступ. Но что делать дальше и куда идти, малец знать не знал.

Он ещё раз внимательно осмотрелся — рельефы пещеры на пятнадцать шагов вперёд растворялись во мраке. Дрожаще вздохнув, юнец стиснул губы и присел на корточки. Он задумался о своих родичах, об уютном шалаше на араукарии и о том, что становилось холодно. И всем своим ребячьим сердцем он сейчас безумно жалел, что отправился с юными соплеменниками в Храм Созидателя. Отправился туда, куда ходить было запрещено…

Чтобы хоть капельку согреться, Унга прижался грудью к собственным коленям и, обхватив себя руками насколько это было возможным, тихонечко заплакал.

***

— Марвин… Марвин… Марвин, очнись… Марвин, ты нам нужен…

Юнец открыл глаза и тут же ощутил в спине жуткую боль от ушиба: когда стая чудищ вылезла из озера, юный охотник, отступая, лишился со страху чувств.

Подле Марвина с факелом в руке сидела Арни.

— Давай, Марвин, очнись. Нам нужно двигаться дальше.

— Что? Что случилось? — пробормотал Марвин, приподняв голову, а его слух сразу же поразил цокочущий гул. — Твари?! — воскликнул юнец и подскочил на ноги.

— Тише, тише, мой друг, — призвал Рур, сидящий рядом у костра. — Накличешь беду, и они возьмут и вылезут.

Водяные твари — не один десяток, — наполовину высунувшись из водоёма, заполонили берег подземного озера. Хором они издавали омерзительный рокот, а вдоль берега неподалёку от них, держа наготове лук, бродил Акир. Чудовища по какой-то причине не могли выбраться из воды, но они зорко следили за шаманом и теснились в ту сторону, в которую тот направлялся. А когда главарь Большой Охоты подошёл слишком близко к тварям, те стали тянуться к нему и усердней шевелить отростками на морде. Видно было, что они очень хотят схватить вожака. Жуткое зрелище! И всем сородичам не представлялось даже, что бы случилось, если бы твари добрались-таки до Акира.

— Они не могут вылезти, Марвин, — объяснил вожак. — Не знаю, почему. И они не так стойки, как ящеры, — шаман тут же натянул тетиву и выстрелил. Стрела по самые лопасти вонзилась в одно из чудищ, и оно, визгливо завопив, булькнулось в воду, а на его место вылезла другая подобная тварь. — Когда Рошан и другие наши сородичи исследовали грот за Храмом Созидателя, — продолжал молвить Акир, подходя к костру, — то обнаружили там повсюду белую паутину. Никто не понял, что это была паутина, потому что такой паутины в Её обители никто ранее не видывал. Решили, что растения такие — живут себе во мраке и никого не трогают. Но спустя немного времени блужданий по гроту Викша ненароком приметил странное Нечто на стене тоннеля. И это Нечто было похоже на паука. Паука величиной с Хвостолиха! И находился паук буквально в двадцати шагах от Викши. Пламя факела свечением едва доставало до мохнатой твари, а та висела на стене и не шевелилась! — после этих слов шаман намеренно сгорбился и расставил руки и ноги врозь, изображая того самого паучищу.

Рур и Арни закивали, подтверждая слова вожака, а Марвин и Арсис в тот момент сидели с открытыми ртами и внимали.

— Викша испугался очень. Попятился и позвал остальных охотников, — толковал главарь. — Старый указал всем на тварину, но никто поначалу не разглядел чудища, и все решили, что Викше мерещится. Но тот настаивал. И когда Магнар, дабы убедиться в том, что нет никакого паука, сделал в сторону твари несколько шагов, чудище внезапно спрыгнуло со стены и юркнуло в тёмный закуток подземелья! Все всполошились тогда до дрожи костей! И с тех пор в Храме Созидателя заслоны стоят с рожнами. А таких чудищ, как эти, — шаман указал рукой на водяных тварей, — никто не видывал точно! Выбираться надо отсюда поскорее. Ты готов вести нас дальше, Марвин? — неожиданно спросил он юного сородича.

— Да-а, — неуверенно ответил тот.

— Ты давеча говорил, что насекомые твари твоими глазами в ночи источают зелёное свечение. Верно?

Малец кивнул и, указав на берег, добавил:

— И водяные тоже светятся, Акир, и те, что с щупальцами под водой.

— Вот-вот. Про это я и хотел узнать, — ответил шаман и задумался на мгновение. — Значит, и пауков ты тоже различить сможешь, так? — уточнил он.

— Да! — смелей воскликнул Марвин.

— Тогда вперёд! — скомандовал Акир. — Веди нас и в оба гляди, мой друг. Твои глаза теперь наши ока! — вожак вновь запалил дубину Грани, а во вторую руку взял догорающий светоч. — Пролазунишь тварей — нам несдобровать…

Вмиг осознав, какая ответственность теперь на него возлагается, Марвин замешкался, но Арсис и Арни принялись подбадривать юнца:

— Ты справишься, Марвин!

— Просто внимательно смотри везде и нам рассказывай, что происходит!

А когда все собрались, Рур потушил костёр.

— Марвин, ты говорил, что здесь есть тоннели? — вспомнил главарь Большой Охоты.

— Да, верно, — Марвин воплотил взор и, с трудом сдерживая в ушах гул водяных чудищ, осмотрел грот. — Здесь тоннель, — указал он. — И… А это что? — юнец подметил светящиеся камни, которые в его виденьи пестрили радужными цветами.

— Это Грани, мой юный друг, — объяснил вожак. — Однажды мы вернёмся сюда и добудем камней, а сейчас нужно выбираться!

Марвин кивнул и, поглядывая на дивные залежи, стал снова осматривать пещеру.

— Там тоннели, — указал он рукой, — и возле нас два хода. И вон там! Подождите… А откуда мы пришли?

Соплеменники переглянулись.

— Только этого нам не хватало, — промолвила Арни, поглядывая на тварей. — Мы что, заблудились?

— Коридоры со всех сторон, оказывается, — растерянно сказал Марвин. — Я не знаю, откуда мы пришли и куда теперь!

Вожак поднял факел повыше, чтобы осветить пещеру, и охотники принялись выяснять, в какую сторону идти. Поначалу все запутались, и если бы не Арсис, который напомнил про сбитый шаманом Грани, повреждённое основание которого удалось обнаружить неподалёку от кострища, то сородичи вряд ли бы догадались, из какого тоннеля прибыли к подземному озеру. Проявив смекалку, они рассчитали все свои передвижения по гроту, и в итоге предстоящий путь был выбран по коридору, что располагался предельно напротив того, который привёл их сюда. Так решили Рур и Акир, опираясь на свой кочевнический опыт. Они утверждали, что дабы преодолеть любую гору за наименьшее время, нужно самое малое всегда идти прямо и не сворачивать в стороны. Но уверенности в том, что такой способ наверняка сработает и в подземелье, у соплеменников не было.

С опаской обойдя водяных созданий, которые зарокотали громче прежнего, первые люди зашли в выбранный тоннель, и вскоре гул жутких тварей умолк.

Брели сородичи молча. Они прислушивались к наималейшему звуку и шороху, а Марвин после рассказа Акира о гигантском пауке и вовсе был настороже. Теперь он шёл медленнее и несмело просматривал каждый закуток, боясь наткнуться на ещё какое-нибудь чудище или паука.

Спустя немного времени юный охотник разглядел светлые стены подземелья в конце тоннеля. Обрадовавшись тому, что выход был рядом, сородичи ускорили шаг, и совсем скоро оказались в едва освещаемой пещере. Это оказался очередной грот, и дневной свет попадал в него через продолговатую расщелину сверху.

Марвин поднял голову и вернул людской взор.

— Туда не пролезть, — подметил он. — Слишком узко и высоко и слишком отвесные склоны.

Акир подошёл к отросткам лиан, которые свисали вдоль стены пещеры, и дёрнул за одну из них. Лиана оборвалась.

— Даже если бы мы могли пролезть в расщелину, то всё равно не добрались бы до неё, — заключил шаман. — Ой, чувствую я, что не скоро мы выберемся наружу.

— И мне тревожно, Акир, — предупредила Арни. — Предчувствие Заврини сулит беду… — добавила она и внезапно побледнела.

— Арни? — вопросил Рур, подметив худое самочувствие соплеменницы. — С тобой всё в порядке? Не больна ли ты часом?

Черновласая женщина молча кивнула, а затем, сделав непонятный жест рукой, присела, и её в очередной раз стошнило. Сородичи переглянулись, а Арни, вытерев уста, незамедлительно пояснила:

— Запах… Запах здесь дурной. Я в порядке. В порядке!

Главарь тотчас затянул воздух пещеры во всю грудь и, насупившись, глянул на охотницу, а затем осмотрелся.

Помимо скалистых утёсов, как в предыдущих тоннелях и гротах, в этой части подземелья под ногами и местами из стен выступала земля со скупой растительностью — влажная почва вперемешку с торчащими корнями, лианами и молодыми побегами стеблевых порослей, маленькие лиственные кустарники, похожие на лопухи, одинокие пучки травы и моховые островки, и даже на утёсах сверху росли небольшие побеги папоротниковых зарослей. Спрятанная от лучей Великого Огня, подземная и на первый взгляд уютная обитель не вызвала у шамана смятения, как пройденные давеча мрачные коридоры каменных закутков. А воздух здесь, наполненный ароматами перегноя и лесными благовониями, отдавал сыростью, словно в джунглях после дождя.

Акир снова глубоко вдохнул и украдкой покосился на Арни. «Свежо однако! — подумал шаман. — Неужто ты …»

— Мне тоже как-то не по себе, Акир, — мысли шамана прервал старый следопыт.

Акир нахмурился в ответ, а потом кивнул и скомандовал:

— Марвин, давай дальше!

Юный охотник пошёл вперёд, а Арни в тот момент подметила подле себя, меж свисающих лоз под уступом, странные округлые штуковины, похожие на яйца рептилий.

— Погодите! А это что ещё такое? Яйца, что ли? — она подошла к причудливым, торчащим из скоп листвы и сучьев диковинам.

Вожак отряда тоже углядел подобия яиц, а Марвин тем временем наступил на что-то мягкое, и твердынь под ним внезапно зашевелилась.

— Ай! — вскрикнул юнец. — Помогите!

Акир, Арсис, Арни и Рур тотчас воплотили глаза, ожидая увидеть рептилию, но силуэта ящерицы они не обнаружили. Тем временем почва из-под ног Марвина выскользнула, и с ожившего холма осыпалась земля. Юный охотник упал на спину, а перед ним, извиваясь, словно хвост Хвостолиха, и медленно поднимаясь, будто прорастая из недр грота, принялась возникать огромная тварь. Рокоча и шипя, тварь постепенно нависала над юнцом.

Жуткое Нечто длиною в шею Длинношеего слагалось из чешуйчатых панцирей, подобных тем, что были у водяных чудищ подземного озера. Из каждого панциря торчали по четыре короткие конечности. Располагались они на всех панцирях по всей длине туловища, и оказалось их у тварины несколько десятков. На морде создания виднелись заострённые щупальца, похожие на шипы Острошипов, а глаз не было вовсе. Появившаяся из твердыни тварь, вытянувшись во весь рост и изогнувшись, словно натянутый и готовый к выстрелу охотничий лук, замерла над Марвином, будто ожидала чего-то.

Тем часом возле Арни зашевелились те самые диковинные штуковины, и из-под них выползло ещё одно подобное создание. Оно забралось на стену и, вцепившись множественными лапами в скалистые рельефы, зависло над черновласой женщиной и тоже замерло.

Склады пещеры и справа ожили, и среди уступов и глиняной почвы сородичи разглядели третье существо. Теснясь меж отростков лоз и извиваясь, тварь пробежала по стене и, обратив морду в сторону незваных гостей, затаилась, как и другие чудища.

Напуганная охотница потянулась к ножнам. Акир крепко сжал дубину, а на его лице от волнения выступили капли пота. Рур и Арсис, охваченные страхом не меньше чем остальные, медленно взяли наизготовку копья и застыли. В пещере в тот час будто на миг остановилось время, грот окутала мёртвая тишина: твари были неподвижны, словно каменные склады, а первые люди, ошеломлённые появлением чудовищных существ, но готовые сразиться с ними, стояли и не шевелились, ожидая сами не зная чего. Через мгновения Марвин, всё ещё лежащий на спине и боявшийся сдвинуться с места, нарушил жуткое затишье — дрожащим голосом позвал шамана:

— Ак-к-к-и-и-и-р?!

Всё случилось в мгновение ока: тварь, отреагировав на звук, молниеносно бросилась на Марвина, а Акир подскочил к чудищу и что есть сил ударил его. Тлеющий набалдашник Грани расшиб панцирь вдребезги, раскроив существо надвое, а на юного охотника и шамана из тела твари выплеснулось её вонючее слизкое нутро. Верхняя отрубленная часть чудища плюхнулась на склады пещеры и, забрызгивая жижей всё вокруг, принялась звонко рокотать, судорожно изгибаться и ворошиться, то сворачиваясь в клубок, то выпрямляясь. Нижний ошмёток, который был поменьше, будто самобытное живое существо мгновенно очутился на Марвине. Обрубок тварины буквально заскочил на юнца и, надрывно содрогаясь и извергая слизь из изувеченного панциря прямо на лицо юному охотнику, попытался конечностями схватить его за голову. Марвин завопил и отбросил весьма нелёгкую тушу в сторону.

Вторая тварина тем временем накинулась на Арни. В тот же миг Рур прокричал охотнице:

— Назад!

Арни чудом уклонилась, и коварные щупальца, торчащие из морды твари, клацнули возле самого уха женщины, а Рур в тот момент расчётливо выставил копьё, и голова существа насадилась на острие. Многоконечностное создание звонко зарокотало, изогнулось и попятилось, чуть не вырвав оружие из рук старого охотника, но Рур напрягся и не выпустил копьё. Тварь в тот же миг рванула назад, чтобы высвободиться, и туловище её неожиданным образом отделилось от головы. Обезглавленное тело, брызжа нутром и неестественно извиваясь, отпрыгнуло в сторону и принялось заползать на рельефы подземелья, но, едва вскарабкавшись на уступ, плюхнулось вниз и побежало в другой конец пещеры. А острые щупальца оставшейся головы на острие Грани старого следопыта начали судорожно клацать. Рур тотчас взмахнул оружием, и голова слетела с копья и шмякнулась о стену.

Пока Марвин вытирал лицо от слизи, Акир уже суетился подле Арсиса, которого обхватила третья тварина. Замахнувшись дубиной, шаман намеревался поразить жуткое существо, но никак не мог: тварь оплела своим телом молодого охотника и брыкалась, изгибалась, ворочалась и перекатывалась из стороны в сторону, кубарем прокатывалась по каменным складам и земле, а Арсис, находясь в её заключении, после каждого изворота или кувырка расшибался об острые очерки рельефа. Даже костяные доспехи на молодом охотнике во время ударов о твердыню трещали и разлетались на части. И всё это действо происходило до такой степени быстро и хлёстко, а каждый манёвр существа был настолько непредсказуем, что у шамана просто-напросто не получалось прицелиться, чтобы ударить тварину. Акир боялся попасть по сородичу, а тот, размахивая руками и ногами, пытался избавиться от чудища и вопил во всё горло. Тут же к Акиру подоспели Рур и Арни. Они начали метаться вокруг твари, тоже намереваясь поразить её.

— Акир, сделай что-нибудь! — заголосила охотница. — Убей её! Помоги ему!

— Я… Я… Я попаду, — кричал растерянный вожак, — по Арсису!

Ещё мгновение — и Арсис не шевелился. Он перестал горланить и сопротивляться, а тварь стала помалу умерять свой пыл. Когда существо совсем замедлило прыть, главарь Большой Охоты увидел, что оно вонзило свои щупальца в спину охотника, и кожа Арсиса в области укуса потемнела. Акир немедля ударил по голове чудища. Голова раскололась, и из неё полилась жижа. Шипы твари остались в теле сородича, а туловище мерзкого создания, отпустив добычу — Арсиса, судорожно изгибаясь и накось перебирая конечностями, помчалось в тёмный закуток грота к скопам свисающих лоз.

— Арсис! — Арни тут же подскочила к соплеменнику и, вытирая слизь тварины с его лица, почувствовала, что молодой охотник будто окаменел. — Аки-и-ир, что с… — Арни не успела вопросить, как позади, неподалёку от диковинных штуковин рядом с ходом, из которого сородичи попали в эту пещеру, она услышала шорох листьев и треск лиан.

Первые люди разом обернулись, навострили уши и попятились. Арни натянула тетиву, Акир вознёс дубину, Рур выставил перед собой копьё, а Марвин воплотил глаза и, указывая на стены грота, закричал:

— Они над тоннелем! Они выползают из корней!

***

Унга помалу пробирался по тёмному подземелью. Он замёрз, ослаб и жутко хотел есть, но, несмотря на это, ему удалось собраться духом, найти в себе крупицу смелости, отважиться и настроиться на то, что он таки сможет отыскать выход из пещеры. Нет, юный искатель приключений не поборол страх. Он всё ещё боялся. Боялся того, что за очередным закутком будет таиться огромный паук, который вцепится в него, в Унгу, своими мохнатыми конечностями, окутает липкой паутиной, а после высосет всю кровь — в воображении будущего охотника именно так представлялась расправа паука. Но малец надеялся, что этому не бывать.

Ступая едва ли не вслепую, Унга каждый раз вздрагивал от треска мелких камешков под ногами. Ему постоянно слышались какие-то шорохи, и порой казалось юнцу будто кто-то тайком следит за ним. В такие моменты Унга замирал и оглядывался, сильнее вострил уши. Шорохи утихали, и он продолжал идти, придерживаясь видимых стен.

Тягостное, мрачное и до жути безмолвное убранство подземелья совсем скоро для юнца стало привычным, и Унга ненароком начал задумываться о том, почему всё так сложилось и почему он здесь оказался. Размышляя, юнец помалу стал понимать, по какой причине без ведома старших сородичей не разрешалось детям подниматься к пещерам и почему взрослые запрещали выходить из стойбища, будь то день или ночь — не важно. Унга по-настоящему осознал, что имела в виду его мать, говоря об ответственности, когда постоянно отчитывала за ночные вылазки с Ронином из поселения. Он осознал теперь, что такое и последствия, ведь Таро частенько поучал его: «Прежде чем сделать что-либо, что хоть на миг тебе кажется запретным или неразумным, подумай тысячу раз о том, что случится после!» А он, Унга, и его юные друзья, когда пробирались в Обитель Единства, не думали ни о чём. Они нарушили запрет, и виной тому, что Унга потерялся и оказался в гнезде паука, были не Ронин, Эльна или Оми, а он сам. И пока юнец размышлял об этом, он будто становился взрослее, и с каждым шагом необоснованная уверенность в том, что совсем скоро он доберётся до заслонов, бодрила Унгу. Раз за разом, когда пещера резко сворачивала в сторону, Унга уповал на то, что вот-вот выйдет к деревянным заграждениям, а за ними и к Храму Созидателя.

«Уж лучше ещё раз повидаться с каменным незнакомцем, чем снова встретить гигантского паука, — между прочим подумал будущий охотник и впервые предался размышлениям о том, кто этот незнакомец и куда делся вождь Рошан. Тут же мальцу представились и его юные сородичи, Ронин, Эльна и Оми, окутанные паутиной. — Где они? Неужели их тоже забрал паук? — раскинул мозгами Унга. — Может быть, они остались там, позади, в других паучьих гнёздах?!» — предполагал юнец, и вдруг его соображения прервала неожиданная находка: Унга вступил во что-то тягучее и слизкое одновременно.

Нет, это была не паутина. Это оказалась какая-то жижа, и, присмотревшись, Унга смог разглядеть подле себя и густой пахучей массы, в которую он вляпался, с десяток причудливых округлых диковинных штуковин. Хоть юнец и никогда не видел яйца рептилий, он всё же догадался, что это были именно они, так как знал, благодаря Варну и рассказам бывалых охотников и старцев, как выглядят яйца. Унга очень испугался, когда обнаружил плоды ящериц. Плоды означали лишь одно — где-то поблизости бродят холоднокровные. Яйца были довольно крупными, и, судя по размерам, принадлежали они самое малое Полосунам или Рапторам. Только вот как могли рептилии обитать здесь, в подземелье, в кромешной тьме, будущий охотник не мог себе представить.

Несмотря на опасения, Унга не прошёл мимо. Любопытство взяло своё, и, присев, малец боязливо потянулся к одной из находок. Скорлупа её, как ни странно, оказалась мягкой, как спелый плод пальмового дерева, что очень удивило юнца. «Разве они не прочными должны быть? — задумался Унга, как вдруг одно из яиц зашевелилось. Оно сменило свою форму — вытянулось немного и изогнулось, будто что-то ожило внутри. Будущего охотника посетила очевидная и в одночасье тревожная мысль: — Неужели сейчас вылупится маленький рептилёныш?»

И действительно, скорлупа плода надорвалась, словно кожаный лоскут, и из неё показались мохнатые конечности! Сначала две, потом ещё четыре, а затем объявилось и мохнатое тельце. Малец выпучил глаза от удивления, раскрыл рот и попятился, тут же поняв, что это были не яйца, а гигантские личинки. Унга присмотрелся ещё раз, и на самом деле теперь «яйца» стали больше походить не на плоды ящериц, а на личинки стрекоз, которые он частенько подбрасывал Желтопузикам, чтобы поглядеть, что же те будут с ними делать.

Вылупившийся паучок оказался далеко не маленьким, а с размахом конечностей больше, чем голова Унги. Мохнатое создание, едва выбравшись из заключения и, видимо, ещё не до конца освоившись в явившемся ему мире, было очень медлительным. Оно потихоньку пошевеливало лапками и неуклюже переползало на соседний плод.

Будущий охотник поначалу с интересом наблюдал, как новорожденное существо делает первые шаги, но вскоре мальца осенило — он подумал о том, что случится, когда «паучок» полностью вживётся в пещерное убранство и обнаружит подле себя его, Унгу. К тому же юнец приметил, что личинка, на которую забралось «безобидное» создание, тоже изогнулась и начала раскрываться. Тотчас Унге представилось, что твари, выбравшись из личинок, всем скопом набросятся на него и окутают паутиной, а потом начнут высасывать его внутренности. Унгу охватила паника, и он интуитивно достал своё детское орудие охоты.

Кость с лёгкостью вонзилась в мохнатое тельце. Паучок сжался, и из него полилась вонючая слизь, а Унга прикрыл нос от едкого запаха и ударил ещё несколько раз. Паучок подёргал лапками и замер.

Из личинки, которая начала только-только раскрываться, существо не успело выбраться. Будущий охотник тоже поразил её ножом. А затем малец взялся и за остальные плоды: их он пронзил по два-три раза, а потом, на всякий случай, стал давить ногами. Унге на миг даже стало жалко невылупившихся «паучков», но он тут же представлял себя замотанным в паутину, обездвиженным и задыхающимся, и вся жалость его моментально сходила на нет.

Всё так же придерживаясь стен то ли коридора, то ли обширного грота (Унга не видел), будущий охотник двигался вперёд. Натыкаясь постоянно на тенёты, юнец с момента первой находки преодолел ещё около пятидесяти шагов и за это время обнаружил несколько паучьих гнёзд. И все гнёзда он разворошил без раздумий, а когда расправлялся с очередным, в пещере где-то во мраке пройденного пути раздался звонкий трескучий рокот. Рокот гигантского паука!

Унга ускорил шаг. Будущий охотник был снова напуган и дрожал от страха. Он что есть сил сжал костяной нож и только сейчас подумал о том, что мохнатая тварь могла обнаружить подавленные личинки и вполне себе догадаться, кто это сделал. «Теперь она точно высосет мою кровь!» — ужасная мысль будто въелась в сознание, и у Унги на миг от волнения подкосились ноги.

Малец прошёл ещё с два десятка шагов и внезапно впереди во тьме разглядел освещённые зелёным светом стены. Бледное светящееся пятнышко было схоже с тем, что давеча привело юных сородичей к Храму Созидателя. «Спасение от мохнатой твари!» — первое, что промелькнуло в голове, и Унга поспешил к свету.

Рокот и шуршанье приближающегося чудища тем часом помалу настигали юнца. А когда он услышал, что тварь совсем близко, то остановился, присел и замер. Будущий охотник затаил дыхание и посмотрел в сторону зелёных рельефов: вот они, заслоны, через щели которых пробивались тёплые лучики света, осталось каких-то тридцать шагов.

Тем временем и рокот, и шорохи гигантского паука замолкли. Унга навострил уши. Воцарилась жуткая тишина. Выждав немного, малец, стараясь не издавать ни единого звука, на карачках потихонечку пополз к заграждениям. Но вдруг перед ним ступила мохнатая конечность, а затем и вторая. Будущий охотник застыл: его сердце заколотилось словно нарастающий бой бонго, созывающий юных сородичей на тренировочную арену, а от страха заложило уши.

Подземная тварь остановилась прямо над Унгой. Юнец всем телом ощущал её присутствие над собой и не шевелился. Снова немного переждав, он набрался духу и, запрокинув голову, медленно развернулся. Тут же раздался звонкий стрекот, и гигантский паук схватил Унгу мохнатыми лапищами.

Юнец брыкался и изгибался, пытаясь высвободиться из колких лап, а чудище перекручивало его из стороны в сторону и, не обращая внимания на прыть добычи, продолжало накидывать паутину. Унга отчаянно попытался поразить тварину ножом, но не дотянулся — слишком длинные были у неё конечности, и вскоре тенёта окончательно сковала руки. Малец вопил во всё горло: хрипел, всхлипывал и звал на помощь мать, Таро, вождя Рошана, Ронина и Эльну… В какой-то момент Унга на миг даже понадеялся на то, что каменный незнакомец услышит зов и оживёт, поможет! Но никто не помог…

Паук, неспешно вращая юнца, продолжал окутывать его белой пленой. Несколько раз мохнатая тварь обронила почти сплетённый кокон, а будущий охотник, изрядно стукнувшись головой о рельефы пещеры, лишился сознания.

***

Первые люди бежали что было прыти, а за ними по пятам, то заползая на стены, то снова спускаясь на скалистую землю, гнались многолапые твари.

Грот помалу расширялся. Расщелина сверху тоже увеличивалась, и помимо бледного свечения неба, которое ещё в начале грота с трудом доносило потоки света до низов, стала видна и синева поднебесья. Несколько раз, когда русло подземелья существенно сворачивало, над головами охотников проглядывались краешки кудрявых облаков, а порой даже тонкие лучики Великого Огня подступали на верхние кручи утёсов и уступов. Выразительные и ясно видимые лучи — такие, будто их можно было ощутить руками и потрогать — отчасти окрашивали в яркие живые цвета серое и угрюмое убранство сырой пещеры, которая ширилась и постепенно преображалась в глубокий овраг. Вокруг становилось светлее, и людскому взору уже не составляло труда разглядеть очерки рельефов и поросли на них.

Всё так же в стенах виднелись небольшие углубления и ниши, предвещающие подземные ходы, а растительности кругом прибавилось: отростки лоз, свисающие с утёсов, были усыпаны листьями и выглядели куда живее, чем хрупкие усохшие лианы в начале грота; местами росли пышные скопы лощёных лопухов; на косогорах разрастался плющ, а папоротниковые заросли на затяжных уступах теперь больше походили на дебри, нежели на скупые неброские кущи.

Подмечая изменчивость окружения, бегущий впереди всех Акир надеялся на то, что совсем скоро извилистый овраг выведет соплеменников под открытое небо в ложбину, и тогда подземные твари, испугавшись лучей Великого Огня, прекратят преследование. Сил у охотников почти не осталось. Бегом они преодолели уже больше трёх сотен шагов. Усталость от погони настигла и самого Акира, а он-то был одним из самых крепких и выносливых следопытов не то что в своём отряде, но и в племени в целом. Что уж было говорить о старом Руре, который хоть и мудрее на полторы тысячи лун, но прожитые им полнолуния уже давно не прибавляли сил.

— Давайте! — кричал шаман отстающим сородичам. — Немного осталось!

Вдруг ненароком Акир подметил, как что-то громоздкое зашевелилось справа впереди высоко над землёй на возвышенном утёсе: чуждое взору Нечто принялось стремительно передвигаться по уступам и стенам, местами спрыгивая и помалу сползая к земле. Существо будто мчалось наперерез людям. А когда Нечто величиной в два раза больше Хамелеона приблизилось ещё немного, то вожак разглядел, что это было: восьмилапое, терракотового цвета чудище с огромным хвостом и странными челюстями-клешнями на передних конечностях!

Изогнутый до самой спины широкий хвост создания на окончании носил огромный заострённый шип, а клешни твари были похожи на черепа рептилий, но только без глазниц. Всё тело жуткого существа, от клешней до шипастого хвоста словно покрытое сплошным панцирем, выглядело так, будто сама Пангея сотворила и надела на тварину каменные доспехи Грани! А при приближении чудища всё слышней становилось бряцанье её конечностей — глухие удары, словно кость билась о кость. Да лапищами-клешнями тварь тоже пощёлкивала не тихо, и намерения её были явно недружелюбными.

Когда существо оказалось на расстоянии каких-то тридцати шагов, шаман, ко всему ужасному виду чудища, смог разглядеть на его морде выпученные черные, словно ночь, глаза и в области пасти ещё две клешни, но поменьше! Акир запаниковал, но не растерялся. Он принялся высматривать хоть какую-нибудь лазейку в косогорах оврага и обнаружил-таки слева неподалёку ход в тоннель.

Вожак устремился к лазу, а позади внезапно послышались призывы Рура:

— Они не преследуют нас, Акир! Можем передохнуть!

Раз за разом оглядываясь назад, отстающий от сородичей старый следопыт обратил внимание на то, что цокочущие многоконечностные существа внезапно сбавили прыть, а потом и вовсе развернулись — помчались обратно кто куда.

— Беги, Рур! — не оборачиваясь, закричал в ответ Акир. — Бегите за мной все! Не останавливайтесь!

Тем часом и Арни с Марвином подметили приближающееся Нечто.

— Марвин, беги! — завопила охотница и прибавила ходу. — Рур, беги за нами!

Юнец бежал третьим и, обнаружив приближающуюся жуткую тварину, изрядно напугался, но из последних сил прибавил ходу, а Арни, увидев, куда устремился вожак, поняла его замысел: лаз в стене был небольшой, и чудовищное существо вряд ли смогло бы протиснуться в него. Рур тем временем и вовсе остановился. Он развернулся в сторону убегающих причудливых гигантских многоножек и, согнувшись в три погибели, тяжело дыша, кряхтя и усмехаясь в одночасье, снова прокричал:

— Мы смогли! Они отстали, Акир! Они не гонятся за нами! Арни! Привал! Я объявляю привал!..

Акир проскочил в тоннель. За ним через мгновение стрелою влетела Арни, а хвостатая тварь, будто возмущаясь и досадуя, что от неё уходит добыча, громко зарокотала. Тотчас и Марвин заскочил в лазейку, а следом, пытаясь схватить юного охотника, потянулась огромная клешня существа. Клацнув несколько раз лапой, тварина вновь зарокотала и, оставив попытки протиснуться в лаз за людом, поспешно направилась к Руру, а тот, ещё в первый раз заслышав жуткий рокот чудища, развернулся в сторону твари и замер.

— Рур! — закричала Арни, намереваясь выскочить из ниши, чтобы, ещё сама не зная как, помочь старому следопыту, но шаман остановил её, схватив за руку. — Мы что, не поможем ему, Акир?! — жалобно глядя на вожака вопросила она, и тотчас у самого подхода к лазу затрещали ветви лиан, посыпались сучья, листья и мелкие камешки, будто ещё одно чудовище пробежало снаружи по стене — прямо над входом в лазейку…

***

Рур выставил копьё и попятился. К нему стремительно приближалась тварь, а с уступов, с разных сторон и одна с утёса над коридором, в котором укрылись соплеменники, начали сползать ещё несколько подобных чудищ.

— Аки-и-ир! Арни! Ма-а-арвин! — бывалый следопыт дрожащим голосом позвал сородичей и тут же разглядел в тёмной нише их силуэты.

Марвин, Арни и Акир стояли у самого входа в лаз и следили за Руром. Встревоженные и напуганные, не отвечая на зов старого охотника, они тайком наблюдали за тем, что же с ним станется, и неожиданно для себя подметили, что и Рур обнаружил их. Марвин, несмелый и явно напуганный, увидев, что бывалый следопыт смотрит в его направлении, подался назад и скрылся во мраке коридора. Тотчас Рур уловил поблёскивающие от порывов скорби и сожаления глаза Арни. Охотница опустила веки и тоже шагнула в темень лаза, но бывалый следопыт всё равно мог лицезреть её опечаленное лицо — женщина, должно быть предполагая, что её не видно, продолжила пялиться на соплеменника из потёмок ниши. Поймав взор обречённого сородича, потупились смущённые, неуверенные, отчаянные и одновременно пристыженные глаза вожака — Акир определённо решил, что не позволит рисковать ни Арни, ни Марвином, ни собой тем более, и они не станут спасать Рура. Всё это можно было прочесть в его взгляде, и старый охотник прочёл. Рур осознавал, что его сородичи, да и он сам, боятся тварей, и что его жизнь теперь в его собственных руках. Бывалый следопыт, тяжело вздохнув, надел шлем, поднял копьё и, смирившись с Её волей, направился навстречу уготованному.

***

Акир достал охотничий нож, одним махом обрезал свою косу по самый подбородок и отбросил локоны в сторону. Арни удивлённо посмотрела на вожака, а тот запалил факел и сказал:

— Пойдёмте! Нам нужно выбираться. Расщелина над гротом стала больше. Похоже на то, что коридор тоннеля тянется вдоль оврага и возможно лаз приведёт нас к выходу. Арни, зажги светоч! Марвин, глаза!

Озадаченная поступком вожака, Арни всё ещё стояла в недоумении, а Марвин открыл от удивления рот.

— Ак… — охотница хотела было что-то спросить, но Акир перебил её:

— Больше никого нет, кроме нас, Арни… Я не припомню за все свои луны прожитые, чтобы столько сородичей пало на промысле. Да что уж говорить — меньше восемнадцати следопытов никогда не возвращалось с охоты… Это самое малое воздаяние, Арни, — шаман указал на теперь уже куцый пучок волос на подбородке, — моё самое малое почтение погибшим следопытам и Руру, — объяснил главарь. — Я больше никогда не возьму на себя роль главаря Большой Охоты. Это пятно погибели будет со мной до конца мне отведённых лун. Если их ещё хоть сколько-то осталось…

— В этом нет твоей вины, Акир, — принялась утешать охотница. — Ты наш вожак. Ты вёл на…

— Во имя Пангеи, Арни! — снова оборвал главарь. — Я смотрел ему в глаза, а он смотрел на меня! Он видел… Рур видел, что я боюсь… что я струсил… Он видел, что я бросил его на произвол судьбы и не помог. Живым, Арни! Не раненным, не искалеченным, а живым — целым и невредимым на растерзание тварям!..

Арни стыдливо отвела взгляд, и у неё глаза налились слезами. Потупил взор и Марвин.

— Будет тебе скорбеть, Арни! — насупился Акир. — Что с тобой, в конце концов, происходит? Откуда эта вода из глаз? Ты как первый раз в Её обители. Будто дитя твоё малое Рапторы разорвали! Ты охотница или женщина, ещё раз тебя спрашиваю?! Соберись! Арни тут же утёрла глаза рукавом одеяния и молча закивала. — Когда мы вернёмся к Великому Вулкану, — продолжил молвить шаман, указывая на свой подбородок, — я объявлю на совете этот жест устоем Большой Охоты, да простят меня родичи павших соплеменников. А сейчас нам пора двигаться дальше. Марвин, вперёд! Факел запали, Арни! — снова раздал команды Акир.

***

Рур воплотил взор и оглядел приближающееся к нему чудище. Ни плоти твари, ни крови, ни сердца не предстало перед видением старого охотника. Лишь бледные окаменевшие панцири, почти ничем не отличавшиеся от тех, что виделись людскими глазами, неслись на бывалого следопыта. Рур вернул обыденный зрак, сжал копьё и, норовя воткнуть острие Грани в морду чудищу, совершил выпад. Тварь оказалась проворней, и копьё не дошло до цели. Схватив клешнёй оружие охотника и в один миг передавив рукоять копья напополам, существо в каменных доспехах с неимоверной быстротой взмахнуло хвостом. Раз — шип расколол на части панцирь на груди Рура, а от мощного и хлёсткого удара старого следопыта отбросило на несколько шагов; два — острие хвоста, с треском вонзившись в грудную клетку, насквозь проткнуло тело охотника, Рур даже не успел прийти в себя от первого потрясения, как тварина нанесла повторный молниеносный удар. Тотчас хвостом приподняв поимку и удерживая её на весу перед собой, чудовищное создание принялось клешнями потрошить плоть добычи. На трапезу подоспели и другие твари…

***

— А-а-а! — душераздирающий вопль старого сородича, словно ветреный гул, мимолётным эхом пронёсся по подземному ходу. Соплеменники вздрогнули, остановились и переглянулись.

— Мы не могли ему помочь, не погибнув вместе с ним, — промолвил Акир. — Такова воля Пангеи… Давай дальше, Марвин.

— Да, Акир, — Марвин сочувственно покачал головой и пошёл вперёд, а Арни тем часом, внезапно ухватившись за стену и, захлёбываясь слюной, принялась стонать. Затем охотницу в который раз стошнило.

— Арни! — подоспел шаман. — Марвин, — тут же он обратился к юнцу, — иди вперёд и осмотрись. Только слишком далеко не отходи и в оба следи! Арни?!

Невзначай Акир подметил на ногах Арни чуть ниже юбки пятна уже давно засохшей и потёки совсем свежей крови. Шаман, насупившись, посмотрел на соплеменницу. Женщина, завидев хмурый взгляд главаря, робко просунула руку к лону и вытерла лохмотьями одеяния красные разводы, а затем шёпотом едва слышно сказала:

— Прости меня, Акир…

— Во имя Пангеи, Арни, только не говори мне, что ты носишь в себе будущего охотника! — строго, но вполголоса, чтобы Марвин не слышал, промолвил вожак. Арни отвернулась, и её снова стошнило. — Ты должна была остаться в стойбище, Арни! Ты же знаешь устои племени… И как давно?

— Вторую луну, — ответила соплеменница.

— Ты носишь в себе жизнь будущего охотника, Арни, уже вторую луну и отправилась на промысел?! Ты с ума сошла, женщина?! Ты должна сейчас находиться в деревне с Аной или с Ингой! А теперь что? Теперь только звёздам и самой Пангее ведомо, что с ним будет, — главарь указал на бёдра соплеменницы.

У Арни снова потекли слёзы, а Акир в тот момент смотрел на неё и понимал, что она больше не охотник — ни стойкий, ни хладнокровный, никакой, и вновь охотником нескоро станет. «Как же я не догадался ещё тогда, в лазейке, когда Локка был жив?» — подумал вожак и, сбавив пыл в речах, подсказал:

— Не забудь зажечь благовония по приходу в деревню и рассказать о будущем охотнике своему следопыту, кто бы он ни был. — Арни кивнула в ответ. — И никакого промысла теперь, женщина! — обозначил шаман. — И вольного в том числе!

Марвин тем часом прервал разговор сородичей — пройдя немного вперёд, он наткнулся на странную белую плену и позвал Акира:

— Посмотри, Акир, что я нашёл!

— Соберись, Арни. Нам нужно двигаться дальше, если хочешь, чтобы твоё чадо увидело лучи Великого Огня! — сказал шаман и направился к юнцу.

С небольшого выступа над головами Акира и Марвина во весь проход свисало длинное нечто, будто кто-то в подземелье подцепил к утёсу коридора старательно выделанный кожаный лоскут. Но лоскут этот был настолько тонким, что сквозь него просвечивались очерки рельефов. Сомнительный, бледно-серого цвета, он поблёскивал от свечения факела и отдавал неприятным запахом. Акир нахмурился и, рассмотрев находку, неожиданно для Марвина заключил:

— Паутина! Это паутина! — воскликнул шаман. — Арни, — обратился он к охотнице, — иди посмотри.

Соплеменница подняла светоч и подошла к сородичам. Главарь Большой Охоты указал на плену, что висела в проёме хода.

— Паутина?! — воскликнула Арни. Шаман кивнул. — И что мы будем делать? — дрожащим голосом спросила охотница.

Акир, сощурившись, уставился на Марвина, а потом перевёл взгляд на Арни и промолвил:

— А выбор у нас невелик: либо мы возвращаемся назад к хвостатым тварям, либо идём дальше по этому тоннелю к гигантскому пауку. Будь он, во имя Пангеи, один в этом подземелье…

Сородичи принялись растерянно пялиться на главаря. Лицо Марвина выглядело изрядно напуганным. Юный охотник, не зная, что сказать, робко пожал плечами и покачал головой, вопрошающе поглядывая на соплеменницу. «Бедный Марвин, — подумал в тот момент Акир. — Он столько всего повидал за свой первый промысел, что запомнит эту Большую Охоту до конца своих лун… если доживёт…» А Арни, поразмыслив немного, рассудила:

— Когда паук завидел Викшу, то не бросился на него, а убежал. А те твари — и те, что гнались за нами, и последние, с шипами на хвостах и с клешнями — погубили и Арсиса, и Рура.

Смышленый Марвин после речей соплеменницы нахмурился. Он понял, о чём говорит охотница, и вопрошающе воскликнул:

— Паук в тоннелях за Храмом Созидателя испугался сородичей наших?!

— Верно мыслишь, Марвин, — тут же спохватился шаман. — Паук убежал, потому что испугался людей. Хм... Значит, пойдём по тоннелю!

— Ты всё ещё главарь Большой Охоты, Акир, — ответила Арни. — Пока мы не добрались до Великого Вулкана, тебе решать, куда нам идти и что делать. И мы пойдём за тобой до конца и будем полагаться на твоё чутьё и предчувствие Заврини, да помогут тебе духи предков…

Акир задумался на миг, а потом посмотрел на соплеменницу. Её глаза были наполнены отчаянием, безысходностью и надеждой на спасение одновременно. Шаман понимал, что женщина, лелеющая в чреве своём продолжение рода, не способна полноценно защитить себя, а по её глазам Акиру и вовсе стало ясно, что она окончательно пала духом и полагается только на него — на своего вожака.

— Марвин!

— Да, Акир.

— Она, — Акир указал на охотницу, — должна вернуться в стойбище ценою наших жизней — моей и твоей.

Юнец недоумённо уставился на главаря.

— Эта женщина носит в своём чреве будущего охотника, и он однажды должен увидеть звёздное небо и Её обитель, познать единство, ока Заврини и пламя Пангеи! — пояснил главарь.

Марвин ещё больше удивился и уставился теперь на Арни.

По щекам черновласой женщины вновь покатились слёзы. Охотница отбросила полыхающий светоч и крепко обняла Акира. Акир обнял в ответ, а Марвин тем часом стоял, переполненный странными чувствами и переживаниями — юный охотник не понимал, то ли радоваться ему, то ли скорбеть. Он смотрел то на Акира, то на Арни и думал только об одном: как же выбраться из подземелья живым? А ещё Марвин очень хотел есть…

Пересчитав все припасы, стрелы и расходную утварь, проверив и пересмотрев снаряжение и оружие на целостность и дееспособность, первые люди помянули павших охотников и, надев шлемы, двинулись по тёмному коридору.

Олд'ак

Черновласая женщина, ловко спустившись по растительному холму, приблизилась к юному охотнику и, нахмурив шипастые брови, принялась разглядывать его. Изучая одеяние, доспехи, копьё в руке, лук за спиной, она медленно обошла Саласа по кругу. Юнец стоял как вкопанный в тот момент, а женщина осматривала его так сосредоточенно, местами изображая лицом удивление, будто нашла в нём нечто особенное, и Саласу от таких смотрин стало не по себе. Он напрягся от волнения, а названная краснокожим незнакомцем Зойей словно почувствовала это и, едва улыбнувшись уголками губ, кольнула юнца пронзительным взглядом, а затем снова взялась обхаживать.

Незнакомка, как и краснокожий охотник, оказалась выше Саласа на голову. Её тёмные локоны, сплетённые в косы и собранные на затылке в пышный хвост, украшали огромные пёстрые перья Прыгунов, и перьев этих было так много, что поначалу почудилось юнцу, будто растут они у женщины прямо из макушки. Заострённые широкие скулы её моложавого лика подчёркивали аккуратный, с небольшой горбинкой носик, а большущие глаза отдавали насыщенным карим цветом, будто сама ночь таилась в её взоре. Кожа женщины, как и у таинственного незнакомца, была красноватого оттенка, а в оголённых местах на теле, где кожный покров переходил в чешуйки, и вовсе поблёскивала и переливалась цветом уходящего в закат Великого Огня. Лицо и не прикрытые костяными доспехами и одеянием предплечья охотницы были исписаны символами, подобными тем, что красовались на физиономии её уродливого спутника. В ушах, в правой ноздре и на шее она носила украшения из клыков и зубов рептилий, а в руке держала обмотанную лоскутами палку из бамбукового стебля. За спиной виднелся лук и колчан, а на бёдрах, помимо костяной защиты и короткой юбки под ней, сидел искусного покроя пояс, из сквозных карманов которого торчали подобия стрел, но для метательных снарядов они выглядели слишком маленькими — величиной, как показалось Саласу, с указательный палец, не больше. На груди и плечах до самых локтей женщины тоже громоздились доспехи: панцирь Острошипа, черепа Рапторов и щитки из каких-то останков рептилий.

Пока краснокожая охотница продолжала изучать юнца, тот, посматривая на неё украдкой, нашёл, что она выглядит довольно привлекательной и совсем не похожей на женщин из его племени. Всё это занимательное действо — созерцание один одного — внезапно прервал уродливый охотник:

— Зойа, у нас нет время!

Но Зойа, не обращая внимания на призыв спутника, протянула Саласу руку и представилась:

— Моё имя Зойа. А как твоя наречь Алакт’ар или Лун’га, бледнолицый брат?

Салас не понял вопроса и нахмурился, пытаясь разобраться, о чём она спросила. Нахмурилась и Зойа.

— Ты не понимать меня, светлокожий ловец?

— Эм-м… — с трудом сообразив, чего от него хотят, юнец настороженно подал руку для приветствия и ответил: — Мой отец Радон назвал меня Саласом.

— Радон назвать Саласом? — удивилась женщина и, неслабо пожав предплечье юноши, снова спросила: — А как же Алакт’ар и Лун’га?! Они живут? Хоть кто из них?

Пока юный охотник соображал, кто такие Алактар и Лунга, что значит «они живут» и кто эти двое таинственных незнакомцев, Зойа начала засыпать его другими вопросами:

— Ты не один? Где охотник твой и остальные родичи? Вы прийти к Великой Горе?

— Я… Я один остался, — ответил растерянный Салас. Речь женщины, как и её спутника, тоже была неразборчивой, и юнцу приходилось додумывать, о чём она вопрошала. — На нас ночью напали Разавры, и я убежал, а пото…

— Зойа, мы вести его в стойбище! — прервал пояснения краснокожий следопыт. — У нас нет время!

— Я знаю, Ки́чи, — нахмурилась Зойа, — но нам ну… — она продолжила о чём-то лопотать с уродливым охотником, а Саласа в тот момент осенило!

Много истин юнец внимал от старцев и бывалых сородичей во время посиделок у костра: о предках Заврини, о единствах с Пангеей, об Алаке, Лассо, глазах пращуров и других достоверностях. И любого будущего охотника — да что уж говорить, любого соплеменника! — хоть раз тревожил один и тот же вопрос: а существуют ли другие племена? И на этот вопрос ни у кого не находилось точного ответа, и никто потом с лунами не вспоминал о насущном. Но всем было известно, что они, первые люди (Салас, его сородичи и предки их до самого Алака), так твердил бывалый ловчий Хорд, произошли от светлокожих Заврини. И сам вождь, и мудрецы вещали об этом, и каждый в племени от мала до велика знал, что сотворила Пангея отличными по цвету шкуры Заврини по двое, и что было тех Заврини восемь.

Помянув сейчас все истины, ученья и наблюденья старцев-мудрецов и встретив в дебрях джунглей этих незнакомых людей, Салас внезапно осознал, что перед ним стояли краснокожие потомки красношкурых предков!

— Эй! Саласом! — охотница похлопала в ладоши перед лицом юнца. — Ты слышать меня, Саласом? Ты чему так удивлён?

— А?.. Да! — спохватился юнец.

— Ты одолеть пернатого? — сурово уставилась краснокожая.

— Не-е-ет, — несмело ответил Салас. — Я убил только Разавра. Пернатый был мёртв.

— Сильный ты! — воскликнула Зойа и обернулась к своему спутнику. — Он в одиночку Разавра победил! Кто бы мог подумать, Кичи, что сыны Алакт’ара и Лун’ги так сильны! Ты видел его копьё? У него какой-то необычный камень закреплён!

— Видел, Зойа. Нам нужно отвести его к Олд’аку скорее. Сегодня последняя ночь! Пойдём уже, пока ящеры не нагрянули. Здесь кровью смердит, — призвал краснокожий.

— Ты идти с нами, Саласом, — промолвила охотница, — если жить луны собрался, — добавила она и указала рукой наверх. — Ей скоро быть здесь!

— Идти с вами? Куда? Кому ей? — Салас снова не понял, о чём говорит женщина и, задрав голову, уставился на кроны лианового дерева.

— А ты не знать? — удивилась Зойа. — Ты не видеть свет и ночная звезда? Твой охотник не слышать дух Заврини? — снова на Саласа посыпались непонятные вопросы, и он недоумённо покачал головой.

— Звезда, что нести в себе погибель, Саласом, — пояснил краснокожий и, протянув руку для приветствия, назвался: — Кичи я. Старший ловец, а Зойа есть моя родич — младшая сестра.

Юнец пожал предплечье уродливому охотнику и припомнил, что Таро давеча говорил о какой-то звезде.

— Идём, бледнолицый брат, — продолжала взывать Зойа. — У нас нет время! Здесь запах крови и скоро быть ящеру. А мы идти к наш вождь. Он и мы искать и ждать тебя и твой племя для спасения. Тебя и других, но ты один. Идём!

Внезапно позади Саласа, где-то возле ствола лианового древа, с другой его стороны, послышался треск кустарников и раздался рык.

Краснокожие люди воплотили глаза и насторожились: ловец Кичи поднял лук наизготовку, а Зойа достала причудливую короткую стрелу из кармана пояса и просунула её в отверстие бамбуковой палки, а затем, прислонив палку к губам, вдохнула во всю грудь и замерла. И Салас не растерялся. Он развернулся, попятился, сосредоточился и, выставив перед собой копьё Грани, тоже воплотил взор. В ушах юного охотника вмиг забились сердца Кичи и Зойи и тут же послышалось отдалённое биение ящера.

— Разавр, — тихонечко промолвил Салас, полагаясь на своё предчувствие.

— Я уловить источник жизни, — вполголоса сказала Зойа. — Следи в оба, Саласом!

— Я Салас, — шёпотом поправил женщину юный охотник.

— А?

— Я — Салас! Не Саласом, а Салас.

— А! Салас! Извини, Салас, — обернувшись к юнцу, Зойа приветливо улыбнулась и неожиданно воскликнула: — Во имя!.. Кичи, посмотри! У него ока Всеземель!

Краснокожий охотник глянул на Саласа и раскрыл рот от удивления. Салас тоже удивился странному определению собственных глаз, ума не приложив о каких всеземлях говорит Зойа.

Тем временем у ствола лианового дерева показался Разавр. Холоднокровный, выскочив из корнесплетений, помчался на людей, а юный охотник, завидев это, указал на ящера и закричал:

— Разавр!

Краснокожие спохватились: Зойа ловко забралась на растительный холм справа; Кичи же в два прыжка оказался в зарослях слева подле туши мёртвого Прыгуна и зарычал на рептилию. Разавр принял вызов. Он устремился к краснокожему, а тот натянул тетиву и выпустил стрелу. Затем ещё. И ещё. Одна воткнулась в заднюю конечность холоднокровного, другие две в область груди. Но для толстошкурого хищника ранения были едва ли болезненны. Рептилия лишь начала прихрамывать на одну лапу и, разъярившись от боли, грозно зарокотала.

Зойа тем часом, засев на возвышенности, хлёстким выдохом через бамбуковый стебель принялась запускать в ящера причудливые короткие снаряды. Салас видел, как она поочерёдно и очень быстро — одну за одной, — заряжая стрелы в столь же замысловатую палку-оружие, в несколько мгновений израсходовала все припасы на поясе, а Разавр каждый раз, когда эти снаряды вонзались ему в тело, повизгивал, фыркал и помалу замедлялся, но продолжал двигаться в сторону краснокожего охотника.

Оказавшись рядом с Кичи, хищник совсем застопорился и принялся неестественно брыкаться, падать на землю, снова вставать и снова кувыркаться. Салас всё это время удивлённо наблюдал за судорожным поведением ящера.

Краснокожий тем часом вернул людской зрак, вытащил костяной нож из-за пояса и, выждав удобный момент, набросился на спину Разавру. Кичи с десяток раз ударил рептилию в шею. Разавр поверещал и упал замертво.

— Хорошо метаешь, Зойа! — похвалил Кичи, вынимая нож из тела ящерицы, а Салас ненароком различил ещё одно биение сердца за холмом, совсем рядом с краснокожей охотницей, и завопил:

— Зойа, берегись!

Зеленошкурый клацнул челюстью, а женщина, чудом уклонившись, кубарем скатилась по растительному склону.

— Зойа! — взвыл Кичи и, воплотив взор, бросился на помощь.

Разавр ловко спустился по круче и хотел было снова цапнуть Зойу, но Кичи в последний момент подставил лук хищнику в пасть. Рептилия сдавила оружие и принялась мотать головой, а Кичи, всё так же держась за плечи лука, болтался в разные стороны, словно беспомощное насекомое, и пытался усмирить порывы Разавра. Зойа тем временем, выползая из-под ящера, закричала:

— Салас, помочь нам! Не стой!

«Копьё, пронизывающее сердце…» — в голове юного охотника как наяву прозвучал внушительный замысел Магнара, и Салас помчался на рептилию. В один миг гравировка на острие Грани озарилась ярким свечением, и юнец с неимоверной мощью вонзил оружие в сердце хищника. Разавр захрипел, а после бездыханно рухнул.

Удивлению Зойи и Кичи не было предела. Краснокожий вернул людские глаза, широко раскрыл веки и поднял брови. Его физиономия, и без того неприятной наружности, в тот момент стала смотреться ещё более жутко. А охотница поначалу будто потеряла дар речи и, безмолвно шевеля губами, указала на копьё Саласа, а затем спросила юнца дрожащим голосом: — Ты, бледноли-и-ицый брат, носить стихию на копьё и иметь глаза Всеземель?! Владеть пламя Всеземель! Но как ты пробудить его на копьё? Кто ты? — подивилась Зойа и обратилась к Кичи: — Ты видел, Кичи? Он юный шаман. Но как он это сделал?! Эти символы на копье — они непростые!

Кичи озадаченно закивал и хотел было что-то сказать, но за лиановым древом снова послышался громкий рокот, и по нему людям стало ясно, что где-то среди корнесплетений находилась целая стая Разавров.

— Ты слышала, Зойа?! — воскликнул Кичи. — Ящеры близко! Нужно возвращаться!

— Пойдём с нами, Салас! — вновь призвала охотница. — Мы бежать быстро и жить, а наши костяные ловцы на тропах остановить стаю огнём и доспехом. И ты увидеть вождь, а он тебя. Вы рассказать друг другу истина и узнать о родичах свой и наших!

***

Зойа неслась впереди. За ней, ни на шаг не отставая, мчали Салас и Кичи. А позади охотников слышался настигающий треск ветвей, листвы, лиановых растений и рокот ящеров.

Мимоходом Салас стал замечать, что густые заросли папоротников, лопухов, молодые побеги бамбуковых стеблей и прочих дебрей находились лишь пообок от него, а они — таинственные краснокожие люди и он сам — бежали по какой-то заведомо вытоптанной тропинке. Это наблюдение немного взбодрило юнца. Он понял, что тропа эта здесь неспроста и Зойа наверняка знала, куда держит путь. А совсем скоро юному охотнику стали слышаться странные шорохи в порослях слева, будто кто-то ещё убегал от Разавров, но только вдоль тропы среди невысоких кущей лопухов, и явно не хотел себя выдавать. Нечто или некто мчался вровень с ним, с Саласом, и до ушей юнца раз за разом доносился шелест листьев, хруст веточек и сучьев.

Поначалу Салас решил, что всё это чудится ему, ведь если бы охотница или бегущий позади Кичи тоже услышали подобные звуки, то наверняка обратили бы на них внимание, но через два десятка шагов юнец ненароком углядел, как что-то небольшое — величиной с Раптора — промелькнуло в зарослях. Салас тотчас воплотил взор и обнаружил на бегу мчащуюся в кущах лопухов рептилию, её силуэт. Юный охотник очень удивился, а рассмотрев ящерицу повнимательней, он подметил очертания перьев у неё на голове.

«Эй! — мысленно воскликнул Салас. — А ты что тут делаешь? Неужто ты решил, что я снова тебе помогу?!»

Юнец никак не ожидал увидеть бегущего рядом детёныша Прыгуна, того самого, которого он спас от Разавра. От такой встречи Салас, сам не понимая почему, ещё больше воспрянул духом и прибавил прыти, будто мчал с птенцом наперегонки, а тот всё так же бежал наравне и, поглядывая на своего спасителя, даже не думал отставать.

Так охотники и рептилёныш, которого ни Зойа, ни Кичи так и не приметили, преодолели несколько небольших холмистых возвышенностей и неглубоких оврагов, и вскоре силы стали помалу покидать людей. А когда раздался очередной настигающий рокот хищных ящериц, Зойа издала боевой клич:

— Ала-аля-алеэ-э!

Звонкий, режущий слух вопль женщины пронёсся по дремучим чащобам. Детёныш Прыгуна в тот момент взвизгнул и помчался вглубь джунглей, а через несколько мгновений в ответ на вой краснокожей охотницы раздался протяжный звук горна.

— Они слышать нас, Салас! — жадно заглатывая воздух на бегу, воскликнула Зойа. — Кичи! — окрикнула она брата, — Чевеи́о Воин Духа и его ловцы идут на помощь!

Через полсотни шагов, проносясь среди бамбуковых порослей, юнец увидел, как из зарослей перед охотницей — в двух десятках шагов от неё — на тропу выскочило несколько непонятных чудищ: четверо, вызвавшие у Саласа недоумение, выставили копья и выдвинули перед собой в качестве заслонов верхние части черепушек Длинношеих; двое других подняли огромные луки.

«Костяные ловцы!» — изрядно напугавшись столь неожиданной встрече, подумал Салас и сбавил ход. На самом деле, если бы юный охотник повстречал таких ловцов в непроходимых джунглях в одиночку, как встретил Зойу и Кичи, и не знал заведомо, что это всего лишь люди, то он бы ужаснулся от одного их устрашающего облика.

На головах так называемых ловцов сидели разукрашенные пестрящими рисунками всяческих рептилий и насекомых тварей жуткие шлема из черепов Разавров: верхние части шлемов были скреплены хомутами-бечёвками с нижними челюстями, которые прятали и защищали подбородки людей, и своей наружностью головные снаряжения напомнили Саласу шлем шамана Валла. Даже позвонки ящеров, как юнец углядел потом, торчали из затылочной части, будто краснокожие однажды подсмотрели у главаря Большой Охоты эскизы изготовления наголовья. Руки и ноги следопытов со всех сторон укрывали костяные щитки. Ни единой бреши не проглядывалось из-под снаряжений ловцов в областях рук и ног, через которые можно было бы увидеть, что носители доспехов таки являлись людьми, а не какими-то невиданными чудищами. Эти костяные звенья, слаженные чешуйчатым образом — одна кость на другую — сидели так плотно, что казалось юному охотнику, будто они сшиты в единое целое, словно рукава кожаного балахона! На плечах ловцов, как и у Кичи и Зойи, теснились черепа Рапторов. На торсах, со спины и на груди, красовались панцири Острошипов, переходящие в защиту на бёдрах из костей каких-то других холоднокровных.

Всё это снаряжение смотрелось сплошным одеянием, и со стороны представлялось, что ловец не людоподобное существо, а какое-то таинственное костяное создание. И если бы не пальцы рук, которые тоже выглядели совершенно не людскими, так как и с тыльной стороны ладони, и с внутренней к ним были закреплены каким-то непонятным образом цельные скелеты кистей Рапторов, и босые ноги, то Салас бы точно никогда не догадался, что за существа перед ним.

«Какая же парилка в этих доспехах!» — глядя на снаряжение костяных охотников, внезапно подумал юнец и тут же вздрогнул от ещё одного нежданного незнакомца, который выскочил из зарослей и начал всем, кого видел, раздавать команды:

— Строем стать! Ши́ла, Адэ́хи, приготовить стрелы. Гижия́ш и Мэ́хка, вперёд на колено. Щиты держать! Остальные позади! В оба следить! Зойа, Кичи, почему тревога? Кто это с вами ещё?

Несмотря на молодую наружность этого краснокожего, на его шишковатой голове нигде не виднелось даже пучка волос. Тёмно-красная лысина, также как и чешуйчатый подбородок, поблёскивала от дневного света так, будто её натёрли жиром рептилии. Скулы его были разрисованы знаками, похожими на символы, что красовались у Зойи на предплечьях и у Кичи на висках. Уши, нижняя губа, правая ноздря горбатого носа и, самое главное, щёки причудливого незнакомца тоже были проколоты. Все эти места украшали когти, клыки и какие-то кости рептилий. А что касается щёк, то по сравнению со вставленными в нижнюю губу клыками Кичи, облик Чевеио выглядел куда уродливей и страшней, чем у краснокожего брата Зойи. А выдвинутая вперёд нижняя челюсть и зелёные радужки глаз добавляли к острым чертам лика безволосого таинственности и жути.

Судя по шлему из Разавра, который он держал в руке, Чевеио Воин Духа, являлся одним из вожаков племени краснокожих. По крайней мере, так подумал Салас, потому что только из шлема Чевеио, так же как и у Зойи из волос, торчали пёстрые перья Прыгунов, а у других следопытов в костяных наголовьях перьев не было.

Когда Салас приблизился, тот, кого назвали Чевеио, широко раскрыв глаза, уставился на него. Остальные ловцы тем временем принялись недоумённо переглядываться — судя по всему, юный охотник вызвал у них такое же удивление, как и у их предводителя.

— Чевеио, во имя Всеземель, ты вовремя подоспел! — воскликнула Зойа.

Тем часом снова стал слышен рокот приближающихся Разавров, и их силуэты проглядывали меж порослей.

— Это Салас, сын Радона, бледнолицый родич — дитя Алакт’ара и Лун’ги! Они познали его, познали! Мы встретили Саласа у лианового древа, — ликующе тараторила охотница. — Он был один и… Сейчас нет времени объяснять, Чевеио! Я отведу его в лагерь, а вы прогоните ящеров и потом возвращайтесь в стойбище! Кичи, ты поможешь им, брат?

Краснокожий вожак ловцов всё ещё стоял в недоумении и поглядывал то на охотницу, то на Кичи, то на Саласа. Но как только раздался очередной рык, Чевеио надел шлем и, достав из сумки на поясе два бурдюка с короткими бечёвками у горловин, дал команду:

— Адэхи, искру!

— Пойдём, Салас, — позвала Зойа и потянула юнца за руку. — Они справятся без нас. А мы почти прийти!

— Мы не поможем им? Там же много ящеров, а охотников всего семь и Кичи?!

— Пойдём! — настояла краснокожая. — Чевеио взять в отряд костяных ловцов самый смелый следопыт Каменной Деревня.

— Костяные ловцы каменной деревни?

— Да, именно! Лучший костяной ловец Каменной Деревня всемером прогнать хоть две стаи, хоть три!..

Салас, удивлённый услышанным от Зойи, особенно её уверенностью в том, что костяные ловцы могут справиться с оглашённым ею количеством Разавров, что никак бы не смогли сделать лучшие следопыты и вожаки охотничьих отрядов его племени, не стал настаивать на помощи и в предчувствии какой-то неведомой ему тайны устремился за женщиной по тропе.

Теперь они не бежали во всю прыть. Зойа и юный охотник неторопливо шли, а через два десятка шагов позади них послышались боевые кличи краснокожих ловцов и пронзительные визги Разавров. Салас в очередной раз вздрогнул и навострил уши, а женщина, повернувшись к юнцу, усмехнулась, и, заискивающе подмигнув, сказала:

— Они бегут.

— Кто? — не понял Салас.

— Разавры бегут. Костяной ловец никого не боятся. А огонь Чевеио и подавно!

— Огонь Чевеио?

— Да. Это он придумать огненный бурдюк. Стрелу горящую в ящера пускать проку не было никогда. Шкура недоразвитого слишком тверда. А огненный бурдюк с жиром пламенем охватить любого, кто встать на пути у Чевеио. А ты, Салас, научить меня и наших братьев стихиям своего копья? — неожиданно спросила охотница.

— Эм-м… Да, но… — юный охотник не успел договорить, как раздался свист.

Зойа свистнула в ответ и незамедлительно помчалась к густым чащобам вьющихся растений, у которых заканчивалась видимая тропа. Салас устремился за ней.

— Мы пришли, — сказала Зойа, остановившись у дремучих высоких порослей между двумя каменными валунами.

— Куда пришли? — недоумённо спросил юнец.

— Домой! — улыбнулась краснокожая.

Внезапно чащобы, словно живые, с треском начали отрываться от земли, а юный охотник с перепугу отскочил назад.

— Что?.. — воскликнул Салас и тут же сообразил, что эти густые заросли являлись ни чем иным как настоящими вратами, и от такого зрелища юнец обомлел.

Тут же он разглядел, что и дебри, уходящие в обе стороны от гигантских валунов, оказались полноценными замаскированными ограждениями.

Яркий свет Великого Огня будто освободился из неволи оживших врат и ослепил взоры пришедших. За тёплыми потоками света подул лёгкий ветерок. Он принёс ароматы костра, жареного мяса и звуки людского бытия. Салас сощурился, во всю грудь вдохнул подзабытые, но очень знакомые запахи, словно очутился у Великого Вулкана, у ворот родного стойбища, и, прикрывая лицо от слепительных лучей, вслед за Зойей вошёл в поселение.

***

Деревня первых людей — потомков красношкурых Заврини — стояла в неглубокой ложбине у подножия того самого растительного плато, с восточных утёсов которого обрушивался гигантский водопад. Стойбище буквально упиралось в отвесные склоны внушительной гряды, а из её пьедестала, защищая окрестности деревушки от проникновения в них рептилий, тянулись возведённые охотниками высокие заслоны — заборы из стволов бамбуковых древ. В некоторых местах заслоны прерывались поросшими травой громоздкими скалистыми глыбами, что не одну тысячу лун пролежали в непроходимых зарослях и в один момент оказались хорошей преградой для холоднокровных обитателей — краснокожие следопыты намеренно подводили заграждения к торчащим глыбам, чтобы выгадать древесину. Укреплённый опорами и рожнами, что сквозь заслоны пялились в дремучие джунгли, забор замыкался у огромных валунов — у оживших врат, к которым Зойа привела Саласа по тропе. А снаружи, как и рожны, и врата, забор первые люди искусно замаскировали от зорких глаз рептилий растительностью.

В неприметной лощине, среди возвышающихся ядовитых юкк, пальмовидных, буковых и бамбуковых деревьев, краснокожее племя воздвигло хижины и шатры, кладовые и прочие постройки. Совсем недавно на месте этого стойбища теснились густые чащобы, и охотники изрядно потрудились, чтобы здесь основаться: по всем окрестностям деревушки валялись вырванные с корнями сухостои, ещё зелёные обрубленные отростки лиан, сучья, едва увядшие разворошенные папоротники, срезанная трава и другие раскуроченные низменные поросли. Очистив местность от густых дебрей, первые люди не тронули лишь незначительные кущи, пальмы и всякие другие высокие древа, так как те укрывали своими кронами и пышными вершинами поселение от взоров Птерозавров и Острокрылов.

Возле хижин и шатров, стоящих в низине в полусотне шагов от врат, небольшими компаниями бытовали краснокожие соплеменники. Кто-то разводил костёр, кто-то готовил яства, некоторые охотники тренировались в стрельбе из лука. Одни просто беседовали или трапезничали, другие справлялись с оружием и доспехами, третьи что-то складывали в огромные мешковидные сумки. Каждый был занят своим делом, а среди всей этой суеты, разбавляя обыденную повседневность стойбища, откуда-то из глубины поселения раздавалась завораживающая мелодия антары. Она сливалась с треском насекомых тварей и рассказывала о том, что жизнь в деревушке шла в благости и безмятежности.

Как только Салас и краснокожая охотница ступили на территорию стойбища, врата за ними закрылись, и со сторожевой вышки, стоящей справа у врат, по замысловатой, невиданной прежде юнцом витой лиановыми бечёвками конструкции спустились двое дозорных и поспешили к Зойе и Саласу навстречу.

При приближении краснокожих следопытов Салас заметил на их исписанных символами лицах признаки чрезмерного удивления.

— Зойа?! — воскликнул один из сторожил с волосяным гребнем на голове и с клыками ящеров в нижней губе, как у Кичи. — Мы слышали клич, и к вам выдвинулся Чевеио. Вы встретили его? А где брат? А это?.. — несмотря на то что, приближаясь, краснокожий всё время вопрошал к Зойе, он ни на миг не отводил глаз от Саласа, а когда подошёл, то и вовсе раскрыл рот.

Второй соплеменник Зойи, причёска которого не выглядела вызывающей — чёрные прямые пряди, без всяких залысин у висков, были всего лишь собраны в хвост на затылке, — столь же удивлённо поглядывая то на Саласа, то на Зойу, протянул юнцу руку для приветствия:

— Я Ио́ки Рождённая С Дождём! А ты, я видеть, сын Алакт’ара?! — женским голосом, что стало очень неожиданно для Саласа, промолвил странный краснокожий.

— Эм-м… — юнец изрядно удивился его гласу и немного замешкался. — Я — Салас, сын Радона, — юноша пожал, как оказалось, женщине с чертами, присущими внешности мужа, предплечье, а Зойа в тот же миг радостно набросилась на соплеменницу и, обняв её, воскликнула:

— Они существуют, Иоки! Мы нашли их! Его! — уточнила охотница и указала на Саласа. — Он один. На его сородичей напали ящеры, и он чудом добрался до этих земель!

Дозорные заохали.

— Олд’ак будет безмерно рад, когда увидит, что мы таки не напрасно проделали этот путь и остались здесь ещё на три ночи! Я не могу себе представить его счастье! — продолжала тараторить Зойа. — Жаль, что остальных мы не сможем увидеть, — уже с грустью в голосе промолвила она. — Разве что кто-нибудь по следам да тропам найдёт наше стойбище… Или им чудом удастся избежать этой участи, — охотница указала рукой на небо, — и однажды все воссоединятся, и тогда в сердце вождя больше не будет тревоги…

Дозорные понимающе зашастили и закивали, поддерживая соплеменницу, а Салас в очередной раз не понял, что под этим всем сказанным Зойа имела в виду.

— А ещё, — она снова махнула в сторону юнца, — ему подвластны глаза Всеземель и на прочном камне он носит пламя Их стихий! Он шаман!

Иоки и краснокожий с гребнем на голове от таких вестей воспрянули ещё больше и, переглянувшись, снова заохали и заахали.

— Он в одиночку убил Разавра! А потом ещё одного! И спас меня и Кичи! — восхваляла Зойа светлокожего родича, а происходящее дальше у Саласа вызвало замешательство.

Дозорный с шипастыми патлами на голове назвался Ми́зу. Он внезапно по-дружески обхватил юнца, будто знал его тысячи лун и очень давно не видел. Салас смутился, а Мизу, удерживая некоторое время юного охотника в своих объятиях, принялся украдкой обнюхивать его. Юнец почувствовал это и, широко раскрыв глаза от удивления, уставился на Зойу. Женщина с мужским обличием тем временем взяла юношу за руку и, рассматривая его ладонь, начала что-то шептать себе под нос. А Зойа всё это время наблюдала за происходящим с улыбкой, но через миг, поняв, что Саласу совсем уже стало не по себе, окликнула соплеменников:

— Будет вам, Мизу, Иоки! Возвращайтесь на вышки! Кичи и Чевеио с отрядом, наверное, уже на подходе. Встретьте их и помогите доспехи снять. А мы пойдём к родичам. Пусть поприветствуют сына Алакт’ара, названного Саласом Радоном. А потом к Олд’аку, если он не покоится.

Дозорные закивали и отступили, а Зойа повела Саласа в сторону хижин. Спустя несколько шагов юный охотник и краснокожая женщина услышали, как Мизу, забираясь на вышку, закричал им вслед:

— Салас!

Юнец и Зойа обернулись.

— Мы идти сюда тысяча лун, дабы найти твоё племя! Я рад, что вождь сможет увидеть хотя бы тебя. Мы надеяться, что твоё племя слышать дух у Великой Горы и уже покидать её, — горланил Мизу. — Я запалить благовония по твоим охотникам, Салас! Я увидеть тебя до прихода огненная звезда! — он уже лез по верёвочному сооружению на вышку. — И теперь ты мой брат, и я твой брат до конца наших лун!

— Бедный Мизу, — покачивая головой, сказала Зойа, спускаясь по тропе к первым хижинам. — Он трижды чуть не погибнуть, прежде чем прибыть сюда. Он любить Олд’ак. Всех любить, хотя не видеть других предок никогда, но знать о их жизнь. А ты любить свой предок? Или женщина племени?! Познать первое чувство?

— Эм-м… Первое чувство? — засмущался Салас.

Юнец слышал однажды у костра о первом чувстве от мудрецов-старцев ещё когда был будущим охотником, и знал, что первые люди вершились с помощью этого самого чувства и происходили из женского чрева, а не из яиц, как рептилии. Но в племени Рошана особо-то много и не болтали о таких вещах, да и Саласу сейчас, самому не понятно по какой вдруг причине, было неловко говорить об этом, поэтому он намеренно увёл тему на другой лад и замолвил о интересующих его вещах:

— Я не могу понять, о чём ты говоришь, Зойа. Олд’а-ак, Алакт’ар-р-р, — юнец старался правильно выговорить странные имена, проглатывая во время их произношения окончания слов, как делала это охотница. — Я ничего прежде не слышал о них. Это вожди или шаманы? Старцы-мудрецы нам ведали лишь про пращура Алака… И о звезде, — помянул юноша, — я знаю только, что она зажглась в небе позапрошлой ночью, но я её даже не видел. Мне Таро рассказал о ней. И что за участь, и кого она ждёт?

— Алака? Хм… — нахмурилась Зойа. — Ты всё узнать, Салас. Главное, что и мы узнать о тебе и твой племя. А кто такая Таро?

— Таро? Эм-м… Это — он. Он ловчий. Ловец, — поправил юнец, чтобы Зойе было понятней. Салас предположил, что ловец у краснокожих людей и ловчий в его племени выполняли на промысле одни и те же роли. — Шаман Валл — вожак моего отряда — поставил Таро ко мне вторым загонщиком, а потом, во время травли, у меня появились эти ока, — юный охотник тут же воплотил взор, а Зойа ахнула от неожиданного показа. Салас снова вернул глазам людской облик и продолжил рассказывать: — Я не помню, как всё произошло. Мне Магнар, старый охотник, поведал — будто я во время травли познал первое единство. А ночью я видел много ящеров, — молвил юнец. — Целые стада! Длинношеие, Прыгуны, Полосуны, Хвостолихи и Толстошкуры. А утром сегодня даже стаю Птерозавров в небе углядел! Их было очень-очень много, и светящиеся огоньки... — юный охотник задумался и вспомнил странный сон, который привиделся ему на лиановом дереве.

Краснокожая женщина всё это время с большим интересом внимала истории бледнолицего родича, прислушиваясь раз за разом к причудливой манере его говора, и с чрезмерным любопытством поглядывала на его причёску — на необычайно светлые волосы.

— Ящеры шли сюда. Точнее, в эти земли, на запад, а когда на нас ночью напали Разавры, я и Таро покинули лагерь, — Салас не хотел рассказывать все подробности случившегося, особенно о том, что ему пришлось оставить сородичей и убегать, как велел Магнар. — Мы пошли за ящерами, а потом Таро разорвали мерзкие Хамелеоны! — лицо юноши поникло после этих слов, а сердце его забилось быстрее, и в тот же миг он в очередной раз ощутил прилив пульсаций в теле.

Охотница, завидев волнения Саласа, попыталась приободрить его:

— Мы будем вылавливать по пути в Каменный Деревня всех Хамелеонов и отомстить за Таро! И всех Разавров. Око за око и за Ориш’ка!

Юнец как обычно не понял и половины из того, что протараторила охотница, и вопросительно посмотрел на неё. Тем временем они уже спустились к первым хижинам, и навстречу Зойе и Саласу, побросав свои занятия, стали помалу выходить другие краснокожие.

Первые люди — потомки красношкурых Заврини — медленно приближались к своей соплеменнице и её спутнику, а по их изумлённым и нахмуренным лицам Зойа видела, что они едва верят собственным глазам и ещё до конца не осознают, что рядом с ней ступает один из тех, в существовании которых сам Олд’ак не был уверен наверняка. И теперь весь этот проделанный путь сюда, в знакомые Олд’аку земли, в момент появления Саласа в стойбище в один миг для всего рода краснокожих охотников обрёл великую значимость!

— Они существовать… — промолвил кто-то, шедший позади других краснокожих.

— Сын Алакт’ара?..

— Алакт’ар и Лун’га добраться до Великой Горы?.. — слышались Саласу удивлённые перешёптывания приближающихся ловцов.

— Зойа, ты найти их?! — в полный голос воскликнул идущий впереди всех охотник с шипастыми патлами и выбритыми висками. — Во имя Всеземель!

Когда краснокожие соплеменники Зойи подошли, она, улыбаясь, торжественно возгласила:

— Приветствуйте нашего светлокожего брата — потомка Алакт’ара и Лун’ги, сына Радона, названного Саласом! — Ловцы всё ещё недоумённо и тревожно переглядывались и шушукались, а Салас стоял позади Зойи сам не свой. — Мы не просто так проделали этот долгий путь! Не зря вождь наш Олд’ак доверился своему предчувствию и повелевал нам остаться в этих землях ещё на одну ночь! — воодушевлённо продолжала вещать Зойа и следующим изречением повергла своих сородичей ещё в большее недоумение: — Приветствуйте же Саласа, шамана бледнолицых братьев, владеющего стихией и глазами Всеземель!

— Что? Как это — владеющего стихией и глазами Всеземель?

Пялясь на юнца, охотники снова стали перешёптываться, а краснокожий с шипастыми патлами, который на подходе восклицал Зойе о том, что ей удалось-таки найти Саласа, поднял копьё и рычащим голосом завопил во всё горло:

— Во имя Всеземель, Салас, мы приветствуем тебя! Ловцы и следопыты нашего племени приветствуют шамана бледнолицых братьев!

Следом за воплями краснокожего заводилы стали раздаваться боевые кличи и здравицы, ликования и благостные речи. Все, кто стоял рядом с юнцом, махали копьями и дубинами, луками и ножами и, топоча, подпрыгивая и выбивая рукоятями своих орудий промысла ритмичные звучания, радостно загалдели.

— Да!

— Салас, приветствуем тебя!

— Добро пожаловать!

— Это свершилось!

— Ты дома, Салас, во имя Всеземель!

— Ала-элэй! Ииихаа-уу!

А заводила протянул Саласу руку и, крепко сжав юнцу предплечье, обнял его и промолвил:

— Я благодарить тебя, Всеземли и мой вождь, что мы прийти сюда, а ты прийти к нам, Салас, и дарить нам надежда. Моё имя Уо́хчи, а ты, наверное, голоден?

***

Шатёр Всеземель стоял в глубине деревни за хижинами охотников у гигантских юкк. Возведён он был из толстых отборных стволов бамбуковых древ, что краснокожие повалили во время становления стойбища, а укреплены эти стволы были необычайным и нововведённым промыслителем* Уохчи способом. В отличие от всех построек в поселении, сваи которых вбивались в землю и обтягивались кожаным полотном, стены Шатра Всеземель складывались не из шкур рептилий, а из этих самых стволов, горизонтально уложенных друг на друга и связанных между собой и сваями верёвками. Мудрый Уохчи стремился сделать прочное строение, которое даже Разавру не под силу было бы разрушить или забраться внутрь, просто протаранив, например, или разорвав когтями кожаное полотно. И у Уохчи получилось!

Округлый шатёр слагался из шести прочных бамбуковых стен, устойчивость которых проверяли сами охотники, наваливаясь на конструкцию и пытаясь сдвинуть её с места. А ведь любая другая хижина вмиг бы развалилась от таких испытаний! Протаранить бамбуковые стены смог бы, наверное, только Острошип или какой-нибудь гигант — Хвостолих или Толстошкур, например, — но ни те, ни другие, ни третьи на поселения людей, к счастью, никогда не нападали.

Крышу строения ловцы обтянули шкурами рептилий, а поверх шкур постелили цельные лопухи, тщательно и искусно связанные в скопы тонкими лиановыми бечёвками. Лопухами, к слову, краснокожие охотники укрывали все свои постройки, так как эти большущие листья не одну луну справлялись с дождевой водой и не давали хижинам промокнуть.

Вокруг строения сородичи вбили рожны. И из стен шатра повсюду тоже торчали остро заточенные колья: потомки красношкурых Заврини очень трепетно относились к своему покровителю, поэтому Шатёр Всеземель, и он же жилище Олд’ака, был надёжно защищен от хищников на все случаи, казалось бы, и так невозможного проникновения ящеров не то что в сам шатёр, но и в поселение. В центре в шесть сторон покатой крыши был сооружён вытянутый дымоотвод, и из него в тот момент, когда Зойа подошла, тонкой струйкой исходила едва заметная дымка, а вокруг шатра в лёгких порывах ветерка витали приятные запахи хвойных и всяких цветочных благовоний. Щекочущие нос ароматы говорили о том, что вождь покоился в сосредоточенных раздумьях, и тревожить его, за исключением очень срочных надобностей, не стоило.

Вход в жилище покровителя и день и ночь то по двое, то сменяя друг друга в дозоре, всегда охраняли одни и те же ловцы — два рослых краснокожих. Зойа поприветствовала их:

— Ви́хо, Кэлетэ́к!

— Зойа! — воскликнул Вихо. — Чевеио в горн трубил не по тебе ли? И что там за балаган у хижин? Даже Лен и Оминотэ побросали свои оды и помчались на суету.

— Да, да, — подхватил Кэлетэк. — Расскажи нам. Там что, опять ящерицы ошиваются? Мы бы сами посмотрели, но, боюсь, Олд’аку снова худо станет. Позовёт, а нас нет. Ты там не знаешь, между прочим, всё ли готово для завтрашнего отбытия?

Шаман Вихо — высокий и крупный — не любил возиться с ирокезами, поэтому голова его была всегда выбрита подчистую и блестела при свете Великого Огня. Пухлая нижняя губа на изрядно выдвинутой вперёд челюсти, широкий прямой нос и большие уши — проколоты, и в них торчали клыки Разавров. И именно клыки, а не какие-нибудь там дальние затупленные резцы недоразвитых. Вихо, как и многие краснокожие сородичи, презрительно относился к Разаврам. У потомков красношкурых Заврини, в отличие от светлокожих людей, были совсем другие устои по отношению к ним — и на то однажды, много тысяч лун назад, нашлись веские причины, — поэтому ловцы с удовольствием охотились на этих ящеров. На правой руке Вихо от самой ладони до плеча красовался выбитый с помощью пера Прыгуна, иглы ядовитой юкки, чернильных цветений с далёких западных озёр и преодоления боли татуированный символ: сок чернильного цветка охотники в буквальном смысле загоняли себе под кожу, старательно нанося реалистичные росписи с изображением быта и охоты. Подобные рисунки, к слову, виднелись на торсах, лицах и других частях тел у многих краснокожих соплеменников, и со временем — за тысячи лун — роспись на теле стала для краснокожих полноценным искусством и достоянием.

Кэлетэк был низкорослым. На его загорелом, изрядно чешуйчатом лице, прикрывая отчасти уродливый рубец на правой щеке, торчал клык Разавра. А кожа ловца настолько отдавала тёмным красным цветом, что если бы он затаился в зарослях, да так, чтобы виднелось из укрытия только его лицо, то Кэлетэка вполне можно было перепутать с красношкурым Разавром. На голове краснокожий носил венец из перьев. Из носовой перегородки Кэлетэка, пробитой у самых ноздрей, выглядывал коготь Раптора, а серые глаза выделяли его среди остальных, в большинстве своём кареглазых, соплеменников.

Вихо и Кэлетэк, несмотря на то что им светила четвёртая тысяча Лун, всё ещё были сильны и решительны, и сам Олд’ак за всё время кочевничества из Каменной Деревни вдохновлял их своей настойчивостью, силой воли и духа, непоколебимой верой в задуманное и желанием достичь своей цели — добраться до Великой Горы во что бы то ни стало.

— Они нашли нас! — задорно выпалила Зойа. — Точнее, он нашёл!

Охотники недоумённо переглянулись. А Вихо выпучил глаза и промолвил:

— Во имя Всеземель, ты не шутишь, Зойа?! Я не верю своим ушам!

Кэлетэк поначалу нахмурился, а потом и его осенило:

— Во имя Всеземель! Алакт’ар! Он нашёл нас? Он здесь?

— Нет, не Алакт’ар. Его сын — Салас, — уточнила охотница. — Сын Алакт’ара названый Саласом Радоном. Он один.

— Во имя Всеземель! — снова воскликнул Кэлетэк. — Где он? Почему он один?

— Бледнолицых сородичей был целый отряд, но на них напала стая ящеров. Ящерицы ведь отступают. А ещё он спас меня и Кичи от Разавра. Он юный шаман! У него Их глаза, подобны тем, что видела Ориш’ка у Олд’ака, когда он впервые познал единение с Ними. И ещё он носит пламя Всеземель на копье! — тараторила Зойа, глаза краснокожих с каждой ею сказанной новостью округлялись все больше и больше, и их удивлению не было предела. — Сейчас нет времени объяснять, братья. Салас сам всё поведает, а я пойду расскажу вождю. Он будет счастлив наконец! — соплеменница накинулась на сородичей и, прильнув, разом обняла обоих.

Зойа была безмерно рада, а Вихо и Кэлетэк, впечатлённые услышанным, одобрительно закивали, и Вихо, потеребив охотницу за плечи, добавил:

— Он зажёг благовония и покоится в раздумьях, но я уверен, что добрая и долгожданная весть не станет помехой. И учти, ему худо было совсем недавно. Последнее единство отняло у него много сил, но он таки собрался этой ночью снова отправиться туда. Я боюсь, что он не выдержит ещё одного… Родич наш слишком стар для этого, Зойа. Но ты иди. Иди и скажи ему про сына Алакт’ара, а мы пойдём приветствовать бледнолицего брата.

Зойа понимающе покачала головой и, вновь приобняв сородичей, юркнула в обиталище пращура.

*промыслитель — на языке краснокожих означает «ремесленник».

***

В Шатре Всеземель, на каждом шаге его земляного пола, главенствовал беспорядок. Повсюду были разбросаны бурдюки с различными снадобьями, скопы редких трав и растений, шкуры рептилий, орудия промысла, карты пройденных троп и ранее основанных стойбищ, мешки со всякой утварью и прочие пожитки и надобности, скопленные покровителем краснокожих по пути к Великой Горе. В некоторых местах, виднеясь из-под бесполезно лежащей всякой всячины, в земле красовались вдавленные мелкими камешками орнаменты травоядных и хищных ящериц и изображения племенного быта и промысла. В обиталище вождя не находилось ни единого свободного местечка, где можно было ступить, не споткнувшись обо что-нибудь. Среди всего этого бардака даже валялись обглоданные кости последних трапез, но для самого Олд’ака подобная обстановка была вполне приемлемой и обыденной.

Покои покровителя от тамбура шатра отделял своеобразный сплетённый вручную заслон, шага четыре в ширину, а в высоту — до самой крыши, который являлся не только разделительным заграждением, но и самобытным символичным тотемом в одночасье: искусно выделанные кожаные расписные лоскуты, тоненькие лиановые бечевки, что переплётами походили на гигантскую паутину, бамбуковые стебли, клыки и кости рептилий, разноцветные перья Прыгунов и дивные пёстрые ракушки. Всё это было скручено, связано, соединено и соткано в цельную ширму, в единый причудливый узор — Ловец снов.

Ловец снов, как считал Олд’ак, берёг его в тёмное время суток от дурных сновидений, не давая сомнительным раздумьям и видениям наводить смуту в сознании. К тому же, когда кто-либо заходил в хижину вождя без его личного приглашения, сквозные потоки ветра, который тут же устремлялись от распахнутого полога к дымоотводу шатра, колыхали подвешенные побрякушки тотема, кости и клыки, тем самым предупреждая покровителя племени о нежданном госте. Подобные тотемы, правда, не такие громоздкие, имелись в каждой обжитой хижине краснокожих охотников.

Войдя в шатёр — в его тамбур, — охотница ненароком поскользнулась на недоеденном огрызке мяса. Подняв удачно найденное лакомство и убедившись в том, что оно всё ещё съедобно, Зойа закинула его в рот. А когда утихло бряканье костяных погремушек, краснокожая, на всякий случай, чтобы не нарушить возобновившуюся тишину внезапными громкими речами, шёпотом позвала сородича:

— Олд’ак?

В ответ послышалось угрюмое сопение. Охотница на цыпочках прошла вдоль символичной ширмы и заглянула за неё.

Он, облачённый в балахон с капюшоном из шкуры Разавра, сидел в центре шатра спиной к Ловцу снов. Подле дотлевали угольки разворошенного кострища, а вокруг покровителя краснокожих, среди сумбура из разбросанных принадлежностей, стояли десятки зажжённых светочей с благовониями. Пелена парящих цветочных и хвойных ароматов густой дымкой заполняла просторы строения, словно обитель предка окутал утренний туман, а приятные, клонящие в сон запахи создавали в Шатре Всеземель таинственное отчуждение от повседневного бытия. И если бы не стрекот живности снаружи и прочие посторонние звуки, то единение с Ними в такой зачарованной атмосфере не заставило бы себя долго ждать ни самого Олд’ака, ни Зойу, ежели бы они того сильно захотели.

Краснокожая снова окликнула вождя, но тот не ответил, а лишь издал сонливый рокот и понурил без того склонённую голову. Зойа сообразила, что Олд’ак дремлет, и, тихонечко ступая, направилась к нему. Обойдя сородича, охотница уселась напротив и, едва коснувшись его плеча, снова прошептала:

— Олд’а-а-ак.

Вождь краснокожих засопел, немного выпрямился и лениво поднял веки.

— А? Ориш’ка? — рассматривая нарушителя покоя, вопросил он протяжным хриплым голосом.

— Олд’ак, это я — Зойа.

— А? Кто-о-о?

— Зойа.

Старый-престарый Олд’ак был немного глуховат, и зрение его тоже стало неважным. Пращуру светило больше двух десятков тысяч Лун! А сколько в точности, никто из краснокожих соплеменников понятия не имел. Да и сам он не знал, потому что луны считать Олд’ак и его братья не сразу научились.

— А-а-а, дитя моё… Я не признал тебя… А где Кичи? Хм… Нам разве пора в путь? Неужто ночь прошла и я проспал единство?! Мне казалось, что у меня есть ещё время… — прикрывая морду отворотом мантии, чтобы охотница не лицезрела его ужасный вид, раздосадовано пророкотал родич.

— Нет, ты не проспал, Олд’ак. Её приход ещё не наступил, — утешила краснокожая, всматриваясь в жёлтые, мутные от старости глаза.

— А что случилось? Почему ты беспокоишь меня, дитя моё?

— Я пришла потревожить тебя благой вестью, мой Олд’ак, — не сдерживая улыбку, ответила Зойа.

Пращур ещё сильнее натянул ворот одеяния себе на лицо, а его рептилоидный зрак — единственное, что осталось теперь видимо Зойе из-под балахона — игриво заблестел, будто старец смог прочесть эту весть во взгляде охотницы.

Олд’ак, к слову, неспроста скрывал от сородичей своё обличие. За последнюю сотню лун кочевничества краснокожий сильно изменился: лицо его изрядно исхудало, чешуя по всему телу взялась облазить, шелушиться и местами выпадать, а шишковатые наросты на голове словно окаменели, и сам он стал тощим, как двадцать дней не евший Раптор. И всё потому, что единство со Всеземлями отнимало у вождя очень много сил, и это сказывалось на его самочувствии и внешнем виде. Вот он и прятал себя под мантией. Олд’ак не хотел, чтобы потомки видели, во что он превратился от прожитых лун и единств — его болезненную старость.

— Дитя моё, — покровитель оживился в говоре, — неужто меня услышали мои братья и сёстры?! Скажи мне, что они здесь, в стойбище! Что они все живы и отправятся с нами в Каменную Деревню!

Зойа хоть и вздохнула опечаленно, но всё же с нотками радости и вдохновением в речах рассказала пращуру о Саласе.

***

Кто только не поприветствовал Саласа и не воздал ему почестей: многие соплеменники Зойи носили прозвища, в которых присутствовали толкующие пояснения к ним, и, как Салас узнал после, эти прозвища давались не случайно, а вполне оправданно.

Светлокожим родичем восхищался и Смеющийся Ахэ́ну. Порой он острил непонятными для юнца фразами, и, когда краснокожие люди хихикали над колкостями про дряхлые доспехи Саласа и его протёртые до дыр сандалеты, юному охотнику приходилось улыбаться и кивать, делая вид, что он понимает задорные шутки и что ему тоже весело. Саласу вовсе не хотелось выглядеть невежливым, да ещё и среди незнакомых людей, о бытии и существовании которых юнец ещё с утра ничего не знал.

Восторгался Саласом и Истэ́ка Загонщик Прыгунов. Пожав юному охотнику руку и дружески похлопав по плечу, он пообещал показать лучших пернатых Каменной Деревни, и это вызвало у Саласа лёгкое недоумение. Истэка будто сказал, что Прыгуны стоят где-то здесь, неподалёку, в каком-то «стойле».

«О как же тяжело воспринимать их тараторенье!» — время от времени мысленно восклицал юнец.

Быстрый Кохэ́на утверждал, что способен обогнать любого двуного ящера — хоть Разавра, хоть Стервятника — сколько бы те ни пробежали. Словно Кохэна никогда не чувствовал усталости и намекал бледнолицему сородичу, дескать, может объяснить, как стать выносливей всякой ящерицы?

Лен Мелодичная Антара предлагала научиться играть на бамбуковых стеблях, а Тэхме́л Острый Нож, достав из-за пояса свои клинки из шипов Острошипа, принялся демонстрировать ловкое владение ими. Он настойчиво предлагал Саласу по приходу в Каменную Деревню податься к нему в промыслители. «Почему мы пойдём в каменную деревню?» — задавался вопросом юный охотник. А кто такие «промыслители» он и знать не знал.

Мудрый Уохчи, Мэ́ккэ Большие Зубы и Храбрый Энепе́й хвастались, что удивят юнца какими-то съедобностями и местом их добывания. Саласу послышалось, будто они вещали про яйца ящеров! Но это не точно, ибо слишком непонятными были скороговорные изречения краснокожих.

Все эти мужи, чьи имена юному охотнику с трудом давалось запомнить, пока вели его до какого-то общего трапезного шатра, балаганили без конца и края. А сам трапезный шатёр, по их словам, возвели специально для сегодняшней, как оказалось, ожидаемой встречи и с ним, с Саласом, и с тем самым таинственным Алакт’аром, про которого спрашивала Зойа, и с Ру’у, и с Макх’той, и ещё с кем-то — ловцы в довесок назвали несколько причудливых имён, произношения которых из-за шума и гама вокруг юнец не смог разобрать.

«Интересно, кто же те остальные следопыты, которых здесь все так ожидают?» — мимоходом размышлял Салас, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь из сказаний мудрецов-шаманов и старцев своего племени, наводящее на истину.

Вскоре к ходу событий присоединились и охотницы племени. Они разом вышли из небольшого шатра, стоящего по пути шествия ловцов и Саласа, и поприветствовали юнца. Это были Мимите́х Яркая Луна, У́лджи, Чочми́ну и Оминотэ́ Певучий Голос.

Краснокожие женщины выглядели весьма привлекательно. Их искусно скроенные плотно обтягивающие одеяния выразительно подчёркивали широкие бедренные формы и вызывающие грудные наливы. На шеях охотниц красовались бусы, в ушах и ноздрях торчали клыки ящериц. И даже бутоны живота были проколоты и в них вставлены когти Рапторов. А не прикрытые одеяниями части тел краснокожих соплеменниц на руках и ногах пестрили начертанными символами.

Улджи и Чочмину, подобно Зойе, носили в чернявых косах перья Прыгунов, а Мимитех выделялась из остальных краснолицых тем, что кожа её и на лике, и на теле была бледна, как у Саласа, — будто женщина родом чужих кровей была, подобно потомкам Алака.

Охотницы пришлись немногословны и во время галдежа сильной половины племени в основном молчали, но при этом пристально разглядывали Саласа, что того очень сильно смущало.

К Саласу здесь проявляли слишком много внимания, и с каждым мгновением отсутствия Зойи, которая направилась в Шатёр Всеземель за Олд’аком, юнцу становилось всё беспокойней и стеснительней. К тому же юноша обратил внимание, что все краснокожие люди были достаточно молоды — две тысячи лун от силы от роду, и женщин насчитывалось в поселении гораздо меньше, чем мужчин, а малые дети и те же подрастающие будущие охотники и вовсе отсутствовали. И это было весьма странным!

Деревушка оказалась достаточно скромна в своих пределах. Она стояла на размеренных склонах ложбины, и одним махом охватить её взором во время шествия в низину к трапезному шатру Саласу не составило труда. Протяжённостью деревня походила на одну из составных частей стойбища у Великого Вулкана — на Дом Охотников.

Жилища краснокожих и прочие подобные сооружения отличались от хижин и шатров родного поселения, и юнца самобытность и причудливость построек и приспособлений потомков красношкурых Заврини очень впечатлила.

Невысокие хижины ловцов походили на шалаши, что возводили бледнолицые люди для молоди на араукариях. Вершины свай были стянуты под наклоном в один скоп, и казалось издалека, что жилища задавались треугольными, но проходя мимо них и приглядываясь, Салас подмечал, что основания построек возводились-таки колом. Покрыты хижины были огромными лопухами, и если б не едва видимые бреши среди лощёных листьев, в которых просматривались натянутые лоскуты из шкур рептилий, то мысль о том, почему ловцы не используют кожу ящеров для строений, ещё долго бы не давала юному охотнику покоя.

К слову, хижины ловцов не стояли на земле, как шатры в стойбище у Великого Вулкана. У хижин был отдельный пол-поддон из бамбуковых стволов, который на целый локоть возвышался над твердыней. Так краснокожие сделали для того, чтобы небесная вода не подмывала постройки снизу, ведь спать на сырой почве даже на подстиле не доставляло никакого удовольствия.

Вокруг каждого жилища были вбиты рожны, а прямо возле хижин, вплотную к ним, исходили такие же рожны вверх — эти удлинённые колья, как догадался Салас, оберегали дома сородичей Зойи от небесных хищников, ведь среди густых чащоб и прочих деревьев в долине высились одинокие лиановые гиганты, на которых могли гнездиться Птерозавры. Дымоотводов в хижинах не предусматривалось и костры в них никто не жёг, но на крышах больших шатров, что стояли меж зарослей гигантских юкк у самого подножия растительного плато, дымоходы таки выступали. И у тех же шатров Саласу привиделись огромные торчащие из земли деревянные луки, но он решил, что таких луков не бывает и что это нечто другое.

В кручах возвышающейся гряды, в которую упиралось стойбище краснокожих ловцов, над теми самыми возведёнными большими шатрами с дымоотводами, прямо над поселением на значительной высоте — даже Гигантозавр не смог бы дотянуться — среди изогнутых бук и пальмовидных древ юный охотник подметил небольшие строения, похожие на настилы из ветвей, с которых до самой земли были спущены свитые из лиановых бечёвок лестницы. Настилы эти с лестницами тянулись вдоль склонов и упирались в небольшой утёс, который уходил в восточном направлении вдоль гряды. И Салас интуитивно сообразил, что утёс тянется до самого водопада. Так оно и было. Продолжительный выступ, к которому вели закреплённые в косогор настилы, упирался в те самые обрушивающиеся с плато бурлящие потоки — краснокожие охотники установили эти отходные пути на тот случай, если вдруг по каким-то причинам каким-нибудь Рапторам или Разаврам удастся прорваться в поселение, да и путь через утёс, чтобы пополнить запасы воды, был куда безопасней, чем к самой реке по дремучим джунглям.

Дойдя до причудливого трапезного шатра, у которого отсутствовали стены — лишь сваи торчали по кругу, и к ним была прикреплена крыша из натянутых шкур, — ловцы принялись разводить костёр, а Мимитех Яркая Луна и Чочмину отправились к кладовым схронам за яствами.

Балаган помалу утих. Когда же все расселись вокруг очага и первые ломтики мяса затрещали на углях, Уохчи взял слово о Великой Горе и обратился к Саласу, чтобы тот поведал о своём племени. О племени бледнолицых сородичей и о том, как Салас оказался здесь, как встретил Зойу и Кичи. Одобряя просьбу промыслителя, краснокожие зашастили, затопали и вопрошающе уставились на юного охотника.

***

— А потом пришли они, — дожёвывая, закончил Салас, — Зойа и Кичи.

Юнец рассказал ловцам о том, что случилось ночью после травли Длинношеего, у водопада с Таро и как он встретил Зойу и её брата. Краснокожие, слушая жуткую историю бледнолицего сородича, постоянно охали и ахали и сочувствующе кивали.

— Я скорбеть по твой следопыт, что так произошло, мой друг, — опечаленно вздохнул Уохчи и развёл руками. — Видимо, на то Их воля…

Юный охотник, к слову, уже догадался, что Их (Всеземли) ловцы называли Её (Пангею, сотворившую всё вокруг).

— Ящеры десять дней назад каждый три дня собираться в стаи и отступать, — продолжал вещать промыслитель. — Сегодня утром последние уйти. Остаться лишь глупый предок и немного другой хищник, но и они уходить. Больше их не видеть здесь и не слышать никто, а завтра свершиться то, что сулил наш Олд’ак — прийти огненной звезде! — вознёс он руки вверх, а остальные зашастили, поддакивая.

К тому времени, как приготовился ужин, к трапезному шатру спустились и костяные ловцы вместе с Кичи — удачно отбившись от стаи Разавров, они поспешили в стойбище, чтобы поскорее увидеться с потомком Алакт’ара.

— Что это за зве?.. — Салас хотел было узнать подробности о таинственной звезде, но в одночасье к нему обратился Кэлетэк:

— Зойа сказать нам, что ты шаман! Ты действительно владеть Их глазами и на острие носить Их пламя, что видеть только в единстве с Ними?

Краснокожие сородичи снова загалдели и принялись тыкать пальцами в оружие Грани, а Кичи, утихомирив балаган жестом, подтвердил слова сестры:

— Я лично видел его ока и свет Всеземель на его копье! Он и глазом не моргнул — одним махом проткнул Разавра! Воплощением своим правдую!

Все вновь зашумели, а юнец уже собрался обратить зрак и пояснить о том, что с ним случилось во время загона Длинношеего, но вдруг услышал, как кто-то из напротив сидящих женщин тихонечко промолвил:

— Олд’ак идёт.

Тут же стали слышны перешёптывания и других краснокожих:

— Олд’ак идёт, он здесь!

— Олд’ак явился приветствовать сына Алакт’ара! — уже громко воскликнул шаман Вихо, а остальные, поднявшись на ноги, издавая всяческие вопли, махая оружием и топоча, принялись скандировать:

— Олд’ак!

— Иахуу! Илалэау!

— Во-о-ождь!

Салас тоже встал с подстила, чтобы поприветствовать, судя по радостному балагану, очень почитаемого вождя племени.

Потомки красношкурых Заврини почти все были на голову выше юного охотника, а некоторые мужи и на две, и ему, пока Олд’ак вместе с Зойей обходили ликующую толпу, не удалось толком разглядеть, кто же там идёт. Разве что мелькал позади ловцов внушительно рослый и с ног до головы окутанный в тёмно-синий балахон силуэт.

А когда Зойа и Олд’ак протиснулись меж соплеменников в круг посиделок и Олд’ак, махнув рукой, чтобы сородичи утихли, предстал перед Саласом, то тот обомлел — юнца поразило, что, несмотря на явную сутулость в росте и плечах, главарь краснокожих был крупнее и выше кого-либо из присутствующих. И представилось на миг юному охотнику, что если бы Олд’ак выпрямил сгорбившуюся спину, то наверняка превзошёл бы на голову даже Разавра.

Из-под капюшона вожака племени, черты лика которого под одеянием казались не в меру вытянутыми, Саласу виднелся лишь воплощённый рептилоидный зрак, и в тот момент, когда Олд’ак совершал командный жест, чтобы его сородичи перестали балаганить, юный охотник подметил, что у главаря краснокожих не доставало двух пальцев на руке, а оставшиеся уцелевшие оконечности ладони с длинными острыми когтями были изрядно чешуйчатыми и пухлыми.

Ловцы, к слову, после жеста главаря замолкли и принялись усаживаться на свои места, а когда все расселись, вожак потомков красношкурых Заврини медленно оглядел соплеменников и остановил взор на Саласе. Салас тем временем стоял и не шевелился, как вбитая свая. Завидев юного охотника, Олд’ак очевидно для всех начал принюхиваться — явное действо было приметно через натянутый на лицо ворот одеяния, — а затем, медленно ступая, главарь направился к нему, к Саласу.

Все замерли, будто не дыша. Лишь гул ветреных порывов, теребящий полотно крыши трапезного шатра, да стрекот и цокот насекомых тварей нарушал терпеливое, ожидающее молчание краснокожих.

Салас невольно опустил взор и удивлённо уставился на подступающий к нему подол балахона — когтистые конечности, которые мелькали из-под волочащегося одеяния.

«Во имя Пангеи, что это за?..» — смутился юный охотник.

Подойдя, Олд’ак буквально навис над юнцом, словно торчащая из земли коряга, а холодный взгляд покровителя краснокожих — один в один глаза Заврини — пронзил леденящим взором Саласа до самых костей.

— Я ви-и-идеть в твои о-о-ока стра-а-ах, сын Алакт’а-ара, — пялясь на юного охотника, неожиданно промолвил главарь потомков красношкурых Заврини. — Ты бояться меня-я-я?! Моя до-о-очь сказа-а-ать, что ты-ы-ы смелый шама-а-ан, а смелый шама-а-ан не может боя-я-яться, не так ли? — старческим протяжным и непривычно для ушей юнца рокочущим голосом вопросил Олд’ак. — Алакт’а-ар что, не научить шама-а-ана не боя-я-яться?

Салас ничего не ответил. Он завороженно смотрел Олд’аку в глаза и молчал.

— Он не видел Алакт’ара прежде, мой вождь, — подсказала Зойа. — И Лун’га ему незнакома.

Среди ловцов и женщин от такой новости послышались охи и ахи удивления, а Олд’ак, требуя тишины, вновь совершил главенствующий жест. В тот момент Салас невольно обратил взор на взмах конечности таинственного вожака и отчётливо разглядел его кисть. Разглядел то, чего никак не ожидал увидеть: покровитель краснокожих на самом деле не был лишён двух пальцев — их в действительности было три!

— Это пра-а-авда? Ты не знать и никогда не ви-и-идеть свой и другой пре-е-едок, Са-а-алас? — продолжал хриплым голосом выпытывать Олд’ак. — По-о… поэ-э-этому ты меня-я-я боя-я-яться?! — изречения главаря из-за невольно сопровождающего словеса рокота будто с трудом вылетали из его уст.

В ответ Салас не проронил ни слова. Он всё ещё был ошеломлён видом трёхпалой конечности и когтистых лап, что подметил из-под балахона Олд’ака. Одна только мысль-догадка, внезапно посетившая юнца, о том, кем на самом деле является стоящий перед ним вожак краснокожего племени, будто лишила не только дара речи, но и способности здраво воспринимать происходящее — все вопрошания Олд’ака протяжным эхом проносились в ушах подростка и, взахлёб проглотив скопившуюся от волнения во рту слюну, он в ответ лишь интуитивно кивнул.

Ловцы, завидев нелепые жесты бледнолицего родича, в очередной раз зашумели, а Олд’ак незамедлительно оглядел их: обозрев соплеменников, он взглядом поймал глаза каждого сидящего в кругу, и снова воцарилась тишина. Затем вожак краснокожих перевёл взор на Саласа, не торопясь освободил лицо от натянутого на него ворота одеяния и снял капюшон. Все вновь заохали и заахали — сородичи Олд’ака впервые увидели болезненный вид своего покровителя, но тут же, чтобы взбодрить вожака, краснокожие повскакивали с подстилов и, топая, принялись издавать боевые кличи и восхвалять его. А Олд’ак протянул оторопевшему юнцу свою дряхлую трёхпалую руку и в гул нарастающего балагана громко промолвил:

— Я, Олд’а-ак, приве-е-етствовать тебя-я-я, сын Алакт’а-ара!

По телу Саласа пробежала холодная дрожь, и он открыл рот от удивления. Юный охотник не мог поверить своим глазам. Не мог поверить в то, что его мимолётные домыслы стали явью.

Покровителем краснокожего племени оказался не кто иной как красношкурый Заврини. И в этом Салас ни на миг не усомнился. Рептильи конечности вместо людских ног, трёхпалые руки-лапы, рептилоидный зрак, который таки не был воплощением, а лишь обыденностью для Олд’ака, вытянутая морда, чешуйчатая кожа и многие другие подробности обличия, которые юный охотник разглядел потом, всё это указывало на то, что Олд’ак — Заврини. Не ящерица всецело, но и не всецело людского рода.

***

— Так, значит, не все ещё возвратились?! — воскликнула Зойа. — И что же теперь будет?

— Они может быть… в пути… А может и нет… — печально затянул Олд’ак. — Нам остаётся надеяться на то, что они познали единство с Всеземлями и знают о грядущей звезде.

— И первое чувство, — добавил Кэлетэк.

— И пе-е-ервое чу-у-увство, — протяжно и едва слышно прошептал покровитель краснокожих и тяжело вздохнул, а остальные сородичи расстроено покачали головами. — Сегодня ночью я отправлюсь к Великой Горе, — продолжил молвить Олд’ак. — В последний раз призову детей Алакт’ара покинуть её. Надеюсь, Всеземли помогут им услышать мой зов. Скажи мне, Вихо, всё ли готово к завтрашнему отбытию?

— Да, вождь, — робко ответил охотник и, насупившись, глянул на вожака. — Прыгунов останется только загрузить поутру.

Красношкурый предок задумчиво кивнул и окликнул Саласа:

— Зойа говори-и-ить, сын Радо-о-она, что ты спасти её и владеть стихия Всеземе-е-ель и Их глаза? Скажи мне, Са-а-алас, это так?

Салас ничего не ответил. Он всё ещё пребывал в потрясённом состоянии. И даже несмотря на то что юный охотник осознал, кем таки являлся Олд’ак, ему, Саласу, всё равно казалось невозможным, что перед ним восседает настоящий живой Заврини. Восседает один из тех, кого, по сказаниям старцев-мудрецов, наделив способностью мыслить и созидать, сотворила сама Пангея из яйца ящерицы, и произносит мудрые речи. И когда Олд’ак повторно обратился к Саласу, чтобы разузнать о его шаманстве и глазах, юнец всё равно, словно загнанная жертва в ожидании охотника, продолжал сидеть с едва подвижным испуганным взором, то всматриваясь в черты лица Олд’ака, то и вовсе глядя сквозь него.

«Как такое возможно? Как он прожил столько тысяч лун? — недоумевал юный охотник. — Почему никто из моих родичей ничего не знал о других людях? И как все эти ловцы могли быть точно уверены в том, что у Великого Вулкана существует наша деревня? Ведь предки до самого Алака тысячи лун кочевали от северных берегов бушующих вод и себе подобных никогда не встречали! А может, Алак и есть тот Заврини? Тот самый Алакт’ар, о котором так пеклись краснокожие? А где остальные подобные Олд’аку и Алакт’ару?! Ориш’ка? Лун’га? Они ведь тоже, наверное, Заврини… Где они все?»

Бесконечное множество вопросов возникло в голове юнца, а отсутствие ответов на них всё сильнее тревожило его ещё не окрепшие мысли. Саласу даже представилось на миг, что если бы он каким-то чудом прямо сейчас оказался в родном стойбище и поведал вождю Рошану, или шаману Валлу, или другим бывалым соплеменникам — да хоть тому же Таро, если бы он был жив! — о том, что собственными глазами видел краснокожих людей и красношкурого Заврини, то ему вряд ли бы кто поверил.

Изрядно вытянутое, покрытое чешуёй лицо предка носило и людскую наружность, и в одночасье походило на морду исхудавшего тёмно-красного Разавра. Только вот голова покровителя краснокожих была не такой крупной, как у ящера. И, несмотря на рептилоидные черты, людоподобность в обличии главаря племени просматривалась Саласом больше, чем холоднокровные начала недоразвитых хищников. А чрезмерно вытянутая челюсть Олд’ака напомнила юнцу о родиче Радоне.

Салас видел, как внушительные ноздри Олд’ака от каждого сказанного им слова — да что уж там, от естественного вдоха или выдоха — помалу шевелились и что Олд’аку во время говора дышится довольно тяжело. Украдкой во время беседы изучив лицо красношкурого предка, юный охотник подметил, что скулы того облезли и покрылись грубым кожным покровом, и в моменты изречений складки лица в этих местах были совсем неподвижными, словно окаменели. И казалось Саласу, что из-за этих чёрствых наростов и говорения покровителю краснокожих тоже давались с трудом.

Глаза Олд’ака — истинные глаза Заврини — разделяла чрезмерно широкая переносица, и Саласу каждый раз, когда он всматривался в рептилоидные зрачки вожака, невольно навеивались представления о том, как же Олд’ак воспринимает взором Её обитель и всё вокруг. «Неужто видит он как видят воплощением все возмужавшие охотники или, может, его глаза созерцают подобно моим?!» — размышлял юнец.

Из головы предка торчали шишковатые отростки, подобные шипам, что росли на головах болотных Рапторов и самцов Прыгунов, и отростки эти стлались по затылку до самого балахона. Скорее всего, даже прорастали из спины — последнее наблюдение юный охотник лишь мог предположить, но узреть чешуйчатый стан Олд’ака Саласу тоже было очень любопытно.

«А есть ли у него хвост?» — осенило юнца.

— Са-а-алас! Ты слы-ы-ышать меня?! — снова пророкотал Олд’ак.

Салас был погружён в глубокие раздумья и таки не откликнулся на очередной зов красношкурого предка. А когда юнца за плечо потеребил рядом сидящий Уохчи, то тот вздрогнул и неожиданно для всех сам обратился к Олд’аку:

— Откуда вы все знаете, что наша деревня стоит у Великого Вулкана?

Краснокожие тотчас загалдели, а покровитель племени прищурил взор и совершил очередной командный жест. В один миг все затихли и уставились на главаря.

— Поведай ему, Олд’ак! — мимолётную тишину нарушила Зойа.

— А? Что ты говоришь, дитя моё? — переспросил вожак.

— Поведай ему о родичах, о пернатых, как ведал нам, своим детям, — громко повторила охотница.

— Про Великую Гору! — подхватил Кэлетэк. — До сумерек есть ещё время.

— Да, Олд’ак, — поддержал Чевеио и указал на бледнолицего родича. — А мы ему за ужином поведаем об огненной звезде и Каменной Деревне.

Красношкурый Заврини задумчиво оглядел своих потомков и, одобрительно кивнув, взялся гласить истину…

Заврини

Давным-давно, десятки тысяч лун назад, в те самые знойные времена, когда продолжительность дня была куда длиннее ночи и при сиянии Огненной Звезды порою в небо восходила и сама Луна, к подножию поднебесного творения, самой высокой горе Её обители, явились странные создания, маленькие причудливые рептилоидыши. Пришли они из лиановых чащоб, а точнее, убегали они из тех чащоб от страшных Разавров, которые, чтобы полакомиться, по пятам преследовали чудных малышей. Едва уцелев — обхитрив и спрятавшись от разъярённых ящеров в высокой траве беннеттитового поля, — рептилоидыши совсем скоро добрались до пьедестала Великой Горы (так они впоследствии назвали поднебесное творение), где и нашли своё спасение и приют: на опушке рощи араукарий, среди гигантских валунов и пышных папоротниковых зарослей.

Тогдашние завсегдатаи леса — Полосуны, Пискуны, Лапокрылы летучие да крохи Лазуны, — приметив мудрёных и не похожих на себя существ, изрядно всполошились. А всё потому, что незваные гости уж очень сильно смахивали на Рапторов, хоть и слаженностью в теле с пронырливыми ящерицами не были схожи. И их беспокойство оправдалось! С тех пор, как появились рептилоидыши, и без того неспокойная жизнь обитателей рощи стала ещё тревожней.

Время шло. Светили звёзды, Луны и Огни. Рептилоидыши росли и познавали мир с Её устоями и опасностями: охотились, учились бытовать. И как-то раз, когда насущный промысел стал для уже не малышей, но и ещё не окрепших в теле рептилоидов обычным делом (когда они стали повзрослей), вздумалось некоторым из них от любопытства неистового забраться на вершину своего обиталища — на вершину Великой Горы. Зачем? Они сами не знали. Но тот самый обыкновенный, ничего не предвещающий день навсегда изменил их грядущие Луны.

***

— Макх’та́! Макх’та! Ты только посмотри! Это невероятно! Здесь непрерывный горизонт! — восклицал Олд’ак, сопровождая жестами и рокотом своё восхищение (Заврини — так сами себя назвали рептилоидыши, чтобы отличаться от других ящериц не только сообразительностью — не освоили ещё в достаточной мере способность излагать речи устами, но особыми движениями, условными знаками да рокочущей интонацией вперемешку со словоподобными звуками вполне могли объясниться друг с другом).

Забравшись по скалистым уступам на последний холм, на самый пик Великой Горы, красношкурый оглядел открывшиеся просторы, а затем, раскинув когтистые руки, вытянулся к Огненной Звезде. Тут же к вершине поднебесного творения подоспели порывы леденящего ветра. Но Олд’ака они ни капли не потревожили. От длительного восхождения он в большей мере ощущал жар собственного тела, нежели свежесть холодного муссона.

— Эй, ну где вы там?!

Следовавшие за Олд’аком Заврини только взбирались на последнюю кручу.

— Ты хоть и быстр, Олд’ак, лазать по скалам, но я на земле всё равно проворнее тебя! — Макх’та ловко преодолел препятствия из корней гинкго, торчащих из расщелины скалы, и ступил на травянистый покров холма. За ним подоспели Алакт’ар и Ру’у́.

— Нужно было давно это сделать! — прорычал Ру’у. — Как же здесь здорово! Свежо… — темнокожий вдохнул бодрость ветреных порывов и, неуклюже исполнив круговой пируэт, бегло осмотрел возникшие со всех сторон долины.

Дивный и зрелищный вид открылся Заврини с вершины Великой Горы. Далеко-далеко на севере виднелись макушки лесистых хребтов. Незнакомая гряда будто пронизывала облака, скрывая свои острые окончания в облачных завихрениях, а её основание и холмистую равнину, которая подступала к хребтам, окутывало полесье и растительность, совсем не схожая с той, что окружала известные тропы у подножия обиталища. С южной и восточной сторон света расстилался зелёный покров араукарий. Необъятная роща тянулась до самого горизонта, и казалось, что если там, вдали, у краёв рощи забраться на кроны, то можно с лёгкостью дотянуться до синевы поднебесья! На западе виднелись скопом растущие хвойные древа и ширилась беннеттитовая равнина, а на юго-западе равнина упиралась в тот самый жуткий дремучий лиановый лес, воспоминания о котором у юных Заврини были весьма нехорошими.

— Да… Кто бы мог подумать, что отсюда видны края земель! — воскликнул Алакт’ар. — Как думаете, что там, за их пределами? — светлокожий родич указал в сторону горной гряды на севере.

— Логово Огненных Звёзд, — почесав шипастую голову, уверенно ответил Макх’та.

— Но Огненные Звёзды просыпаются на востоке, Макх’та, и засыпают на западе, — поправил Алакт’ар. — А на севере-то что?

— Может быть, обитель Луны? — предположил Олд’ак.

— Вряд ли! — пророкотал светлошкурый и указал на бледный силуэт Луны в поднебесье.

— Тогда там бесконечные горы, — размыслил Ру’у. — А с юга и востока — бесконечный лес! А с запада…

— У всего есть конечность, Ру’у, — перебил Алакт’ар. — Если самая высокая гора, на которую мы забрались, сталась граничной, то хребты и равнины, как и лес и любая другая явь, имеют границы! Что находится за пределами зримого? Вот в чём вопрос!

До конца не поняв замудрённое изречение сородича, Заврини переглянулись, а Ру’у, натянув улыбку на клыкастую морду, ответил:

— Алакт’ар, тебе пернатые не говорили, что ты зануда?

В тот же миг юные рептилоиды залились смехом, если так можно было назвать их цокочущий визг, а Алакт’ар нахмурился, будто его посетила очередная замудрённая мысль.

— Хочешь знать, что находится за пределами зримого? На краю земель? — нацокотавшись вдоволь спросил Олд’ак.

Алакт’ар задумчиво глянул на красношкурого и ответил:

— Почему бы и не узнать? Можем пойти и посмотреть!

Заврини снова переглянулись.

— Ты всерьёз хочешь добраться до краёв земель?! — переспросил Макх’та.

— Да!

— А если мы упадём? — предположил Ру’у.

— Куда? — Алакт’ар сощурился и глянул на темнокожего.

Ру’у пожал плечами в ответ, а его домыслы тут же подхватил Олд’ак:

— В небо! — тотчас красношкурый почесал шипастую голову и сообразил, что упасть в небо невозможно. — Эмм… Действительно, давайте узнаем, что там!

— А вдруг это опасно, — неуверенно промолвил Макх’та, а Ру’у закивал, поддерживая рокот родича, шкура которого была песчаного цвета.

— Опасность — она везде. Даже здесь, в лесах у подножия, — сказал Алакт’ар. — Но мы ведь исследовали уже каждый овраг в наших землях, каждое дерево и каждый куст, всех ящериц, что обитают в округе до самых гигантских древ, каждую пещеру в этой горе зна…

— Пещеры-то мы не исследовали до конца! — оборвал красношкурый. — Дальше грота, после того, как увидели эту тварь, не ходили. Помнишь, Алакт’ар, ты первый пустился наутёк! — еле сдерживая потешный рык, выпалил Олд’ак, а Ру’у и Макх’та снова зацокотали.

— Да, я не знаю, что это за чудище, — начал оправдываться Алакт’ар, — и знать не желаю! Ну а если серьёзно? Сколько можно сидеть на месте?! Олд’ак, Макх’та, Ру’у?

— И что ты предлагаешь? — достав из-за пояса заточенный коготь Раптора и ловко перебирая его в ладони, поинтересовался темнокожий Заврини. — Добраться до горизонта? До краёв земель? И куда мы пойдём? За горные хребты на север или за пределы араукарий? Или, может, туда? — Ру’у указал на западную равнину и гигантские древа.

— Я в лиановый лес и лапой не ступлю! — предупредил Макх’та.

— Дойдём сначала до края хребтов, а потом решим, куда дальше, — заключил Алакт’ар.

— Что? Сначала? — Макх’та издал негодующий рокочущий рык. — Ты хоть представляешь, сколько плестись до хребтов и сколько потом по ним взбираться?! Нет уж. Мне хватило сегодняшнего подъёма!

— А я бы отправился к хвойному лесу и к тем гигантам на запад прямо сейчас! — неожиданно воскликнул Олд’ак. — Да прибил бы парочку Разавров.

— Перестань, Олд’ак, — Алакт’ар надул ноздри от недовольства. — Мы же договорились, что не станем трогать глупых Разавров, если они сами на нас не нападут. Мы ведь разумнее их. Разумнее любой ящерицы.

Красношкурый нахмурился в ответ и пророкотал, размахивая конечностями:

— Ну ладно, ладно тебе… Так и?.. Куда пойдём-то?

Долго ещё Заврини, обсуждая грядущие приключения, решали в какую сторону им нужно держать путь и спорили почему, как, зачем и что необходимо взять с собой в дорогу. И вроде бы Алакт’ару удалось уговорить сородичей идти на север, но Макх’та на полпути обратно, когда рептилоидыши почти спустились с вершины Великой Горы, внезапно захотел отправиться через рощу араукарий на восток, чтобы, опять-таки, не утруждать себя восхождениями, и Ру’у подержал его. Только темношкурому вздумалось до пределов зримого добираться через рощу в южную сторону света. А Олд’ак опять взялся за своё — начал намекать о лиановых чащобах. И казалось бы, юные Заврини из-за пылкого склада и чрезмерного первенства между собой — кому быть главарём и вести остальных — никогда не придут к единству в решении, но Алакт’ара неожиданно посетила мысль, которая справилась со всеми разногласиями:

— Каждый из нас пойдёт своей тропой! — пророкотал он.

— Что? — разом воскликнули Олд’ак, Макх’та и Ру’у.

— А кто доберётся до пределов зримого и первым вернётся обратно, тот сотню лун не будет охотиться! — добавил светлошкурый.

— Чего? — снова прорычали Заврини.

Олд’ака внезапно перестало беспокоить то, что родичи разделятся и пойдут каждый своей дорогой. Теперь он переживал за другое:

— Сотню лун не будет охотиться?! Не слишком ли много лун для безделья? Или ты с чего-то вдруг решил, Алакт’ар, что первым достигнешь горизонта?!

— Погоди-погоди, Олд’ак! Алакт’ар, ты всерьёз хочешь, чтобы каждый шёл своей тропой? — переспросил Макх’та.

Алакт’ар закивал.

— А почему бы и нет? — поддержал Ру’у. — Вот и узнаем наконец-таки, кто из нас ловчее и быстрее.

— Хм, — глаза заблестели теперь и у Макх’ты, но он всё ещё сомневался. — А как же Ориш’ка́, Лун’га́, Аку’на́ и Зул’ла́? Что мы скажем нашим пернатым? Мы же не оставим их здесь одних?

— Конечно, не оставим. Возьмём их с собой! И никому из нас не будет скучно в пути! — визгливо рокотнул Алакт’ар.

— С собой? — Олд’ак, насмешливо цокоча, напомнил сородичам ещё об одном обстоятельстве: — Лун’га и Ориш’ка дальше ущелья боятся ступить. От них на другую сторону оврага даже хромой Полосун сбежит! Они не согласятся…

— Вот ты и уговоришь Ориш’ку, а я — Лун’гу, — заключил светлошкурый.

Заврини переглянулись, а Ру’у воскликнул:

— Тогда Зул’ла отправится со мной!

Олд’ак, Алакт’ар и Ру’у удовлетворённо зарычали, а Макх’та задумался на миг и закивал:

— Ну что же, раз так, то мы с Аку’ной пойдём на восток через рощу.

***

Огненная Звезда коснулась крон хвойного леса. Пламенный закат, осветив западные земли, поглотил зелёные цвета растительности и перекрасил их в алые тона. Совсем скоро быстро уходящее на покой дневное светило, словно утопая в дебрях рощи, окончательно скрылось из виду. Подступили сумерки.

Заврини спустились с вершины Великой Горы ещё до прихода ночи. Проводя на привале взорами Огненную Звезду, они в очередной раз порокотали о предстоящих приключениях, а затем продолжили путь к своему гнездовью, до которого оставалось каких-то несколько затяжных уступов.

Логово юные рептилоиды обустроили на небольшой поляне под отвесной скалой у самого подножия возвышенности. Вокруг поляны повсюду торчали гигантские валуны и, прячась под тенью араукарий, гущей прорастала трава и папоротниковые заросли. И так уж случилось, что эти самые араукарии выросли между выступающих из земли валунов, тем самым сотворив своей кучностью с ними и с прочими порослями некий заградительный подход к травянистой лужайке, на которой Заврини и возвели свою хижину из пышных папоротниковых ветвей, лопухов, рогулин и прочих древесных и лиственных принадлежностей. А между деревьями и валунами они соорудили заслоны из рожнов, поваленных сухостоев и коряг, чтобы незваные местные обитатели не могли подойти к гнездовью.

Неподалёку от логова из расщелины утёса бил ручеёк. К слову, именно он и стал основной причиной здешнего обиталища. Великий Огонь с раннего утра до позднего вечера испепелял жаром всё вокруг, даже тени пышных араукарий с трудом спасали от духоты и знойного пекла, и в те времена, когда Заврини были ещё совсем малышами, обнаруженный ручеёк пришёлся настоящим спасением для них, так как единственный водоём, который встретился рептилоидышам ранее, находился в том самом жутком лиановом лесу с Разаврами.

Ещё на подходе к гнездовью Ру’у подметил, что пернатые родичи не запалили костёр, хотя уже стемнело — обычно в это время трапезное пламя горело вовсю.

— Странно, что огонь не разведён. Они что, ещё не вернулись с охоты?

— Быть такого не может! — спохватился Алакт’ар. — Но как-то… Да-а-а, слишком тихо…

Когда Заврини подошли к лазейке в логово, Олд’ак ненароком уловил знакомые запахи.

— Чувствуете? — остановившись перед лазом, вдохнул он во всю грудь. — Кровью несёт…

— Может, не разож… — Макх’та хотел было что-то сказать, как вдруг из обиталища раздался громкий треск сучьев.

Заврини вздрогнули, замерли и навострили уши. Но со стороны гнездовья больше не было слышно какой-либо суеты. Лишь журчал ручеёк да ночные цикады подали первые признаки жизни.

— Зул… — Ру’у вздумал позвать пернатого сородича, но Алакт’ар не дал ему этого сделать — быстрым движением когтистой руки он прикрыл рот темнокожему.

«Тс-с!» — показал Алакт’ар жестом, и все снова замерли.

Мельком переглянувшись, юные Заврини уже без лишних слов сообразили, что в их отсутствие случилось что-то неладное, так как оставшимися на промысле в роще араукарий пернатыми сородичами почему-то был нарушен важный обычай — разводить трапезный костёр в час, когда замолкает дневная живность. И нарушен он был вдвойне, так как до прихода сумерек, согласно принятому устою охоты, несмотря ни на что все обязаны были возвращаться в логово.

Такая предосторожность повелась из-за пронырливых Рапторов, обитающих в здешних лесах. Рапторы ночью становились слишком активными и вполне могли задать немало проблем — стаей наброситься, например, чего было уже вполне достаточно. Зубастые хищники после захода Огненной Звезды дичали не на шутку! Хотя днём они не то что не позволяли себе приближаться к Заврини, но и шарахались от них за тридевять оврагов. А запах дыма от костра да колья вокруг обиталища сдерживали юрких проныр.

Ко всему этому подле логова изрядно разило свежатиной, а кровь холоднокровных Полосунов, Лапокрылов, Пискунов — да хоть каких ящеров, и самих Заврини тоже — на нюх приходилась одного душка. Это всё и насторожило шипастых родичей.

Вскоре к треску цикад присоединились и остальные ночные твари. Тогда-то Ру’у и пополз вперёд, а Олд’ак показал всем предостерегающие жесты:

— Не нравится мне всё это! В оба глядите!

И вновь послышался треск сучьев из обиталища, да такие громкие, будто свалился кто-то с араукарии.

Заврини снова всполошились и затаились, но никаких больше звуков не последовало, только стрекот и цокот примитивных да отдалённое журчание источника.

Переждав ещё немного, юные рептилоиды протиснулись в лазейку и, бесшумно ступая, добрались до разворошенного кострища.

— Огненный камень! — изобразил Ру’у. — Дайте камень.

Олд’ак достал из-за пазухи серые камешки и протянул их темношкурому родичу. Внезапно в нескольких шагах от Ру’у, возле хижины, что-то громоздкое плюхнулось на траву. От неожиданности шипастые отскочили назад и приняли воинственные позы: оскалились, растопырили когти. Ру’у всё ещё стоял впереди всех. Он был немного напуган, но при этом готов сразиться с любым, кто бы здесь ни находился. Хоть с Разавром! Остальные стояли позади и тоже в готовности вступить в схватку с рептилией, судя по всему, пробравшейся в гнездовье.

— Что это было? — едва слышно пророкотал Олд’ак.

— Там, возле хижины! Возле папоротников окровавленная туша, — указал Ру’у.

Олд’ак, Алакт’ар и Макх’та разглядели освежёванную плоть и уставились на заросли, ожидая, что из кустов выпрыгнет какой-нибудь Раптор, к тому же юные Заврини принялись издавать нарастающие угрожающие рыки. Вдруг слева из-за араукарии выскочило Нечто и набросилось на Ру’у. Это Нечто сбило темнокожего Заврини с ног, и он кубарем прокатился по кострищу. А обидчик скрылся за хижиной.

Шипастые всполошились и попятились. Они не успели в темноте толком разглядеть напавшего ящера, но разом зарычали что было сил, вызывая противника на схватку. Вслед за угрожающим и жутким рокотом Заврини сверху, с ветвей араукарии, прямо над рептилоидышами раздались звонкие цокочущие визги!

— Вы с ума сошли! — с облегчением выдохнул Алакт’ар.

— Да как вас земля носит! — возмущённо завопил Ру’у, а Олд’ак и Макх’та залились смехом.

— Ру’у, я даже в темноте видела твою напуганную морду! — не переставая цокотать и повизгивать, воскликнула Ориш’ка. — Такой ярый взгляд и эта поза! Цка-цка-цка, — хохотала пернатая, выходя из-за хижины.

Подступив к темнокожему и потискав его за плечи, красношкурая обняла шипастого. Тотчас с ветвей араукарий спрыгнули Лун’га, Зул’ла и Аку’на. Они всё ещё заливались цокотом.

— На самом деле это не смешно, — обиделся Ру’у. — А если бы я оказался быстрее и пустил когти в ход?

— Если бы ты оказался быстрее, то увидел бы, что это была я, — скаля зубы, ответила Ориш’ка.

— Ру’у прав, Ориш’ка! — недовольно зарокотал Олд’ак. — Мы ведь были серьёзно настроены на схватку! Я решил, что сюда пришёл Разавр!

— Ну, будет вам! Мы же пошутили, — начала успокаивать Лун’га и бросила краснокожему родичу кусок свежего мяса.

Олд’ак, ловко поймав лакомство, закинул его в рот.

***

— И где вас носило? — уже у разведённого костра спросила Аку’на. — Сегодня, между прочим, был ваш черёд охотиться.

— Верно-верно! — чавкая, подхватила Зул’ла. — Мало того что без добычи вернулись, так ещё и не предупредили, куда идёте. Ушли на рассвете и пропали…

— Мы поднялись на вершину! — гордо пророкотал Алакт’ар.

— На самый высокий холм! — жестом уточнил Олд’ак.

— На холм чего? — не поняла Ориш’ка.

— На вершину Великой Горы! — развёл конечностями Ру’у.

— Вы всё-таки доползли до неё, — сплюнув обглоданную кость и не удивляясь новости, сказала Зул’ла. — Понятно, почему вас целый день не было видно. И что там, на горе, интересного?

И поведали шипастые пернатым родичам своим о нелёгком подъёме по опасным уступам и обрывистым склонам. О том, какие красоты они увидели с высоты небес. О горизонте, что замыкался кольцом по кругу и ни разу не прервался, и о краях незнакомых земель за тем же горизонтом — о пределах зримого. И конечно же, несмотря на то что Олд’ак таки достиг вершины первым, похвастали Заврини, кто из них и на каких утёсах во время подъёма был быстрее, ловчее и смелее.

— Занимательно это всё! — согласилась Лун’га. — Я бы тоже хотела забраться и посмотреть. Когда пойдём снова?

— Когда доберёмся до краёв земель! — воскликнул Алакт’ар.

— До краёв?! — недоумённо зарокотала Аку’на.

— До каких ещё краев? — рыкнула Ориш’ка.

— Дык, мы же только что вам рассказали! — махнул руками Макх’та.

— А-а-а… — разом заголосили пернатые.

— Так, погодите-погодите, — спохватилась Лун’га. — Вы всерьёз собрались отправиться за пределы зримого? Ориш’ка, Зул’ла, Лун’га, вы слышали, о чём они цокочут? Кажется, у нас намечается путешествие! — одобрительным рокотом протараторила Аку’на.

— Как здорово! И куда мы отправимся сначала? — подхватили Лун’га и Ориш’ка. — На север? Или через рощу?

Весть о том, что шипастые задумали изведать новые места и добраться до краёв земель, пернатыми Заврини на удивление воспринялась благостно. Алакт’ар, Олд’ак, Макх’та и Ру’у, конечно же, не ожидая такой реакции, недоумённо переглянулись, а Алакт’ар обратился к Ориш’ке:

— Ориш’ка, ты же дальше ущелья боялась ходить!

— Не-е-ет… — задумчиво пророкотала краснокожая. — Ну, да… Мы с Лун’гой боялись, — таки призналась она, — а если всем вместе куда-то идти, то нам и не страшно. Правда, Лун’га?

Светлошкурая Заврини только-только закинула в пасть огромный шмат зажаренной вырезки и на вопрос краснокожей невнятно заугукала.

— Но мы не совсем вместе пойдём, — пояснил Ру’у.

— Как это? — воскликнула Зул’ла. Другие пернатые тоже зашастили.

И рассказали тогда шипастые подробности задуманного. О том, что хотят они разделиться и отправиться на все четыре стороны света. И о новой забаве поведали, будто кто первый достигнет пределов земель и вернётся обратно в логово, тот охотиться сотню лун не будет, сможет делать что ему захочется, а добычу пойманную делить со всеми поровну станет. Внимательно выслушав сородичей, Аку’на первой пророкотала о том, что беспокоило её больше всего:

— Это ведь может быть опасно! Когда мы вместе, мы сильнее всех! Ни одна ящерица нам не страшна! Даже Разавры, наверное… А если разделимся? Вдруг что-то случится и мы не сможем помочь друг другу?

Пернатые снова зашумели, поддержав Аку’ну, а Олд’ак ответил:

— Дык, Ориш’ка-то и Лун’га на охоту вдвоём ходят! А что может быть опасней охоты? К тому же у Алакт’ара есть одна штука, которая поможет нам защититься от любой хищной ящерицы. Алакт’ар, ты и нам обещал показать её, — окликнул красношкурый. — А ну, доставай!

Пернатые Заврини принялись удивлённо пялиться то на Олд’ака, то на Алакт’ара, то на других шипастых, ожидая объяснений и ту самую таинственную штуковину. А Алакт’ар хитро оскалился и направился в хижину. Через несколько мгновений он вернулся, держа в руках какой-то странный предмет. Причудливая вещица оказалась длиною в рост Алакт’ара и была изогнутой формы. Светлошкурый Заврини держал её за два скреплённых между собой огромных черепа Острошипа, из которых в обе стороны дугой торчали палки. А концы палок соединялись бечевой, которую Алакт’ар скрутил из древесной коры дерева гинкго. Светлокожий, демонстрируя необыкновенность нового орудия промысла, дёрнул пальцем за натянутую бечеву, и она издала странный дрожащий звук.

— И? — нехотя пророкотала Лун’га, сделав вид, что не удивлена причудливому изобретению шипастого родича. — Что это? Мы будем бренчать этим на Пискунов?

— Я видела, как ты возился с этими черепами и ветками, — спохватилась и Зул’ла.

— Это новое оружие охоты! — гордо прорычал Алакт’ар. — Оно будет охотиться вместо нас!

— Да ну? Не смеши!

— Цка-цка-цка! — пернатые разом зацокотали, а шипастые тем временем задумчиво рассматривали диковинную штуковину.

— И как же оно будет охотиться? — поинтересовалась Ориш’ка. — Оно же! Ты собрался им дубасить Полосунов?! — шутливо показала красношкурая. — Или бренчать, как Лун’га говорит? У нас ведь есть уже копьё. Зачем нам ещё одна палка, к тому же тяжёлая, судя по черепам. И где это ты взял останки Острошипов?

— Скажи мне, Ориш’ка, что может быть быстрее ветра? — неожиданно скорчив умную морду, вопросил Алакт’ар.

— Быстрее ветра? Хм… — задумалась Ориш’ка. — Быстрее ветра можешь быть только ты, завидев подземную тварь! — показав жестами бегущего родича, она тотчас залилась потешным визгом.

Остальные Заврини тоже не смогли сдержать цокота, а Алакт’ар улыбнулся и неожиданно подскочил к Ориш’ке. В мгновение ока он выдернул из её головы два пера.

— Аргх! — зарычала пернатая и в ответ стукнула Алакт’ара. — Больно же! Зачем?

Заврини, и шипастые в том числе, недоумённо уставились на светлокожего родича, а тот достал из-за спины вытянутую сумку, а из неё длинную и ровную-преровную палочку, на конце которой был прикреплён маленький заострённый то ли камешек, то ли коготь — юные рептилоиды в полумраке не разобрали. Алакт’ар в один миг закрепил выдернутые перья из головы Ориш’ки на другом краю палочки и, поднеся её к орудию охоты, заявил:

— Быстрее ветра может быть только стрела. Стрела, выпущенная из лука Алакт’ара. Алакт’ара — Великого Охотника!

После чего светлошкурый натянул бечеву и направил чудное оружие промысла в сторону араукарии, которая находилась позади Макх’ты и рядом с ним сидящей Зул’лы.

Ветви лука изогнулись и со свистом выпрямились. Заврини не то что глазом не успели моргнуть в тот момент, они даже не поняли, что произошло. Лишь мгновение дребезжащий звук палочки-стрелы, которая воткнулась в дерево за спинами родичей, потревожил их и без того удивлённые морды.

— Что? Что это было?

— Куда делась твоя стрела? .

— Я ощутил ветер возле себя, Алакт’ар! — порыкивая, восклицал Макх’та. — Зул’ла, а ты почувствовала ветер?

Зул’ла, почёсывая пернатую голову, озадачено закивала, а Алакт’ар поднялся со своего подстила и, ловко перепрыгнув костёр, направился к араукарии. Выдернув стрелу, он вернулся и показал её остальным:

— Она будет летать сама! Только нужно хорошенько прицелиться!

Удивлению рептилоидышей не было предела. Они ещё долго рассматривали чудное орудие промысла и, рокоча, восхваляли изобретательность Алакт’ара. Каждый опробовал в ту ночь штуку, называемую Алакт’аром Лук Великого Охотника, и стрелу, что была быстрее ветра. И у каждого получилось совладать с новой принадлежностью охоты. А когда Луна обогнула половину неба и зависла прямо над логовом, юные Заврини, уставшие от утомительного дня, притушили костёр и заползли в хижину на ночлег. И долго им ещё не спалось. Они всё раздумывали о краях земель и, удовлетворённо цокоча да порыкивая, обсуждали грядущие приключения.

А больше всех был доволен Олд’ак, потому что Ориш’ка не побоялась идти с ним в западные земли через дремучий лиановый лес.

***

Красношкурый проснулся от невыносимой духоты. Огненная Звезда уже давно стояла в зените, и в хижине образовалась парилка. Олд’ак открыл глаза и встревоженно подскочил. В жилище никого не было. Даже подстилы куда-то пропали. Тотчас на его слуху затрещал цокот дневной живности, и среди пения примитивных Олд’ак разобрал балаган сородичей снаружи.

— Долго спишь, краснокожий! — поприветствовала Лун’га. — Погляди, что у нас есть!

Заврини размахивала оружием, похожим на лук Алакт’ара. Подобие лука состояло всего лишь из одной ветви да тетивы (так натянутую бечёвку величал светлошкурый).

— Мы тут разобрались, Олд’ак, что лук Алакт’ара можно соорудить и без черепов, — объяснил Макх’та. — А черепа можно будет добыть по пути к пределам зримого. Главное, правильно их потом закрепить!

— А что это у вас подстилы и мешки собраны? — Олд’ак подметил за спинами сородичей смотанные принадлежности. — И куда это вы собрались?

— Как куда? — зарокотал Ру’у. — На края земель. К пределам зримого!

— Что, уже? Так сразу? — удивился Олд’ак, ещё не осознавая серьёзной решительности в намерениях сородичей.

— А чего ждать-то? — спросила Ориш’ка. — Летающие палочки сделаем по дороге. И надо будет Прыгунов выследить да перья повыдирать у них. Я не собираюсь для этих палок — как их там… стрел, вот! — постоянно свою голову тревожить. Почему у нас из башки перья растут, а у вас шипы? Никак не пойму, — ворчливо добавила она.

— А где остальные? — поинтересовался красношкурый.

— Алакт’ар и Зул’ла к ручью отправились бурдюки в дорогу наполнить, — пророкотала Аку’на и бросила Олд’аку зажаренный шмат мяса. — Это всё, что осталось от вчерашней охоты.

Олд’ак поймал лакомство и, пожёвывая, принялся задумчиво поглядывать на сородичей.

Юным Заврини очень было невтерпёж отправиться в затеянное Алакт’аром путешествие. Прошло немало лун с того момента, как они основались у Великой Горы, и со временем их повседневное пребывание у подножия, как оказалось теперь, превратилось в обыденность, которую они стали замечать. Но накануне ночью, рокоча в хижине о краях земель и пределах зримого, рептилоидыши неожиданно для себя по-настоящему осознали неистовое стремление к приключениям и к познанию неизведанного. Сколько всего интересного могло ожидать их там, на другом конце рощи араукарий или за лиановыми чащобами, на тропах северных хребтов? А какие ящеры обитали в незнакомых землях? А может, существуют где-то подобные им рептилоиды?

Этой ночью множество насущных вопросов возникло в головах сородичей, и Заврини жаждали познать ответы на каждый из них. Но Олд’ак никак не ожидал того, что уже сегодня они покинут обитель Великой Горы, и в данный момент почему-то задумка с пределами зримого на миг показалась красношкурому далеко не забавной. Он вдруг представил, что несколько дней не будет слышать рокотливые занудные ученья Алакт’ара, постоянные споры Ру’у и Макх’ты о том, кто ловчее и быстрее, и задорные прибаутки пернатых. Но тут же красношкурый вспомнил об объявленной награде в виде безделья целую сотню лун, и всякие сомнения моментально сошли на нет. К тому же Алакт’ар придумал взять с собой в путешествие пернатых и идти на край земель по двое, а не в одиночку. А с весёлой Ориш’кой Олд’аку точно не будет скучно!

— Олд’ак, ты чего так нахмурился? — потревожила Ориш’ка раздумья сородича. — Боишься, что я съем тебя по пути к краям земель? Цка-цка-цка! — звонко рокоча, пернатая игриво подтолкнула Олд’ака в плечо.

Остальные Заврини тоже загоготали.

— Да подумал, что мы поохотимся ещё немного вместе, — скалясь, рыкнул Олд’ак.

— Со мной и поохотишься! — задорно воскликнула Ориш’ка.

— Ага! Вперёд, за приключениями! — звонко пророкотал красношкурый.

Тут с запасами воды вернулись Зул’ла и Алакт’ар.

— Ну что? Все готовы? Олд’ак? Мы решили отправиться немедля! Ты готов? — вопросил светлокожий.

Олд’ак уверено кивнул, а Алакт’ар, скорчив умную гримасу, важным рокотом загорланил:

— Шипастые и пернатые! Нас ждут настоящие приключения у границ горизонта, в таинственных землях и за их пределами! — обозначая огромную значимость своих изречений, Заврини размахивал конечностями налево и направо. — И кто первый разгадает тайну конечности и вернётся обратно, тот… тот!..

— Хватит тебе, Алакт’ар, — перебила Лун’га. — Тот не будет сотню лун охотиться! — закончила она выступление сородича и добавила: — Точнее, получается, что охотиться не будут двое. Мы ведь по двое идём. Так?

Рептилоидыши переглянулись и одобряюще закивали.

— Тогда, в путь? — уточнила светлокожая.

— А может на смотровую вершину к ветхой араукарии поднимемся вместе? — внезапно предложил Макх’та. — Да оттуда?

— Точно!

— Давайте!

— Как перед охотой!

— Полежим в тени — и к пределам зримого!

Сородичи одобрительно заголосили и, закинув на спины мешки и подстилы, направились на западный холм.

Юные Заврини каждый раз, когда задумывали совместный дельный промысел — разом, а не по трое или по двое, как зачастую, — всегда поднимались к дряхлой араукарии на западную смотровую возвышенность. И неспроста! Во-первых, с той возвышенности открывался обозримый вид на три стороны света: на север, юг и запад. И с неё среди растительности прилегающих к Великой Горе равнин можно было невооружённым глазом разглядеть стаю каких-нибудь Полосунов, например, или Рапторов, да подумать заблаговременно, как на обнаруженных травоядных охоту стоит начать или проныр зубастых миновать.

А во-вторых (это если добычу сразу углядеть не удавалось), на том холме постоянно разгуливали ветра. Где бы рептилоидыши ни находились, будь то роща или затяжные уступы Великой Горы, овраги или густые папоротниковые дебри, где бы ни было тихо и безветренно, хоть под самым холмом, хоть с другой его стороны, хоть в лесу — да где угодно! — но над смотровой вершиной (так, к слову, прозвал её Алакт’ар) постоянно задували потоки ветреной стихии. И по одинокому хвойному дереву — по той самой дряхлой араукарии — можно было без труда определить их направления. Сообразительные Заврини, если с возвышенности добыча взору не попадалась, уходили на промысел в противоположную сторону дуновений, чтобы с лёгкостью вынюхивать Полосунов да прочих травоядных. Вот и сейчас, даже несмотря на то что о совместной охоте не было и речи, юные рептилоиды в силу обычая единства перед всеобщим делом, хоть и порознь немного, решили подняться на значимую для них местность.

— Вот мы и пришли, — пророкотала Зул’ла, заползшая впереди всех на последнюю кручу холма.

Небесного цвета перья темнокожей тотчас растрепали потоки ветра. Зул’ла мотнула головой, чтобы расправить оперение и, вдохнув свежесть беннеттитовых полей, добавила: — Как на охоту идём.

Подоспели и остальные Заврини.

— Видишь, Олд’ак, — подметил Алакт’ар, когда все уселись у хвойного сухостоя, — сегодня ваш ветер. Твой и Ориш’ки. Чуять Разавров будете до самого леса!

Олд’ак, выкладывая мелкими камушками на земле фигурку Полосуна, вдохнул потоки ветреной стихии и одобрительно закивал.

— Точно-точно, — рыкнула Лун’га. — Ориш’ка, вам повезло!

Красношкурая в ответ одобрительно покачала мордой и оскалилась.

— Ну что? — Ру’у совсем не сиделось на месте. — Может, в путь? Сколько можно сидеть? Посидели и хватит!

— Да!

— Пойдёмте!

— Уже невтерпёж!

— Погодите! — внезапно воскликнул Алакт’ар и вновь обратился к краснокожим: — Я вот что подумал, Олд’ак, Ориш’ка, уверен, остальные меня поддержат. Вы ведь через лиановый лес пойдёте, и даже если обходить задумаете, лук-то мой вам нужнее. Там ведь Разавры ошиваются. Вот заодно и проверите моё изобретение, кто там из вас двоих пристреливаться будет.

— Да!

— Точно!

— Верно, Алакт’ар!

Заврини поддержали решение шипастого, а Олд’ак с восторгом принял лук Алакт’ара и вытянутую сумку-колчан со стрелами.

— Ну что-о-о? В путь? — снова нетерпеливо прорычал Ру’у.

— Пойдёмте уже! — поддержал Макх’та. — Мне с Аку’ной-то возвращаться обратно придётся. Это вы сразу к краям земель отправитесь, а нам ещё в араукариевой роще полдня в оба глядеть. Чего я там не видел, — пробурчал он себе под нос. — Рапторов пасти!

— Действительно, — зашастила Аку’на. — Пора в путь!

И Заврини по обычаю предстоящей охоты пожали друг другу предплечья и принялись расходиться.

— Погодите-погодите! — не пройдя и десяти шагов, внезапно воскликнула Ориш’ка.

— Ну что ещё?! — обернулись всполошившиеся родичи и недовольно уставились на пернатую.

Олд’ак тоже вопросительно глянул на красношкурую.

— Я вот о чём подумала, — возвращаясь, начала объясняться Ориш’ка. — А как это мы узнаем, я, например, или вы, что кто-то из нас действительно добрался до краёв земель? Отправятся, значит, Макх’та и Аку’на на восток через рощу, наткнутся на глубокий овраг, а их там немало, и из-за лени своей не станут спускаться или подниматься и вернутся обратно, а потом скажут нам, что до краёв дошли, а?

Заврини недоумённо переглянулись, а Макх’та и Аку’на обидчиво насупились.

— Да, действительно! — подхватила Зул’ла. — На словах и я могу добраться до краёв земель.

Среди юных рептилоидов начался рокотливый балаган. Они принялись спорить о том, как же им доказать друг другу, что побывали они именно там, за пределами зримого, а не развернулись на полдороге и пошли обратно. Пока Заврини перекрикивали один одного и размахивали руками, Алакт’ара вновь посетила умная мысль:

— Я знаю, знаю!

Все замолкли и уставились на шипастого.

— С вершины Великой Горы видно непрерывный горизонт. Он одинаков был со всех сторон света, и только небо разделяло земли!

— И? — хором рыкнули Заврини.

— Если горизонт был одинаков и небосвод таков пришёлся, то значит за каждым горизонтом на любой стороне света, на севере, например, будет находиться что-то, что и на востоке, и наоборот.

— Так! И? — зашастили рептилоидыши и напряглись, всё ещё не понимая, на что намекал Алакт’ар.

— Значит, каждый из нас должен принести это что-то с собой к логову! Что бы то ни было!

— Хм…Так-так… — задумались Заврини.

— Так может там и есть небо? — зарокотала Зул’ла. — А что мы с неба принесём-то?

— Точно! — зарычал светлокожий. — Небо! А в небе что всегда находится?

Сородичи напряглись:

— Огненная Звезда?

— Луна?

— Верно! Звёзды! — продолжал рассуждать Алакт’ар. — Кто днём прибудет к пределам зримого и обнаружит небо, тот ночи пусть дожидается и возьмёт с собой звезду. А если звезда будет большая слишком, то отколет от неё кусочек. И принести обязан, если хочет сотню лун бездельничать!

— Погоди-погоди, Алакт’ар! А если там нет звезды? — спросил Макх’та.

— Если нет звезды?.. Хм… — светлошкурый почесал шипастую голову. — То берите что есть! Я уверен, что на краю земель со всех сторон света всё одинаково!

***

Олд’ак задумался. А краснокожие зашастили, обсуждая подробности уже слышанной когда-то истории. Единожды их покровитель рассказывал о прожитых лунах своих и других Заврини. И было это давным-давно, в Каменной Деревне, когда потомки его, здесь сидящие, ещё совсем малы были. Олд’ак тогда им ведал истину так же, за ужином в трапезном шатре, чтобы узнали они о важности задуманного да решились, оставив родное стойбище и родичей своих, продолжить с предком путь к Великой Горе. Но с тех пор мало кто помнил все подробности, и многое из того, что снова поведал вожак, слышалось будто в новинку.

Пока сородичи ахали и охали, рептилоид распахнул ворот одеяния и принялся снимать с себя бусы. Салас не обратил внимания на ожерелье, но зато невзначай разглядел краешек обнажившегося стана Олд’ака и шею. Юный охотник мельком увидел, что грудь Заврини и трапеция шейных мышц были местами покрыты чешуёй, а там, где она отсутствовала, на шероховатой красной коже среди грубых уродливых наростов виднелись жуткие вздутые вены. И вены те будто зелёные были. Не синие и не алые, как у обычных людей, а ярко-зелёные, и словно светились они! Словно в плоти рептилоида прана Пангеи изливалась!

Олд’ак, сняв бусы, поспешно затянул ворот балахона на место, а бусы бросил перед Саласом на землю. Юный охотник недоумённо взглянул на украшение и спросил:

— Что это? Это мне?

— Это еди-и-инственное, чего нет нигде во Всезе-е-емлях, кроме того самого места, куда меня и Ориш’ку привести бескрайний горизо-о-онт, — пророкотал Заврини.

Юнец поднял ожерелье, принялся рассматривать его, и бугристые пёстрые разнородные камешки юному охотнику вдруг показались знакомы. Краснокожие тем временем стали пристально наблюдать за Саласом, и его изумление не заставило их долго ждать. Бледнолицего родича тотчас осенило:

— Это… Это же!.. Это же ракушки!

Потомки Олд’ака и удивлённые в одночасье, и вдохновлённые, загорланили свои боевые кличи, а Заврини оскалился в клыкастой улыбке и его глаза лукаво заблестели.

— Это ракушки, которые, по сказаниям старцев-мудрецов, нашли у северных берегов бушующих вод наши прапращуры! — продолжал восхищаться Салас. — Они хранятся в Храме Созидателя в пещере Великого Вулкана, — юный охотник уставился на Олд’ака. — Значит… А значит…

— Значит, что Алакт’ар и Лун’га добраться до пределов зримого! — подхватил Уохчи.

Охотники снова загалдели и затопали.

— У них получилось!

— Они смогли!

— Им удалось!

Краснокожие радостно верещали и махали оружием. Заврини тем часом, будто не соглашаясь со своими родичами, покачал головой и сделал очередной повелительный жест. Все притихли и уставились на вожака, а Салас спросил:

— Выходит… Выходит, что на западе тоже бушует водная стихия, как и на севере?

— А? — переспросил глуховатый Олд’ак. — А, да! — кивнул он.

— И на востоке, и на юге! — догадался юнец.

— По-другому не бывать, сын Алакт’ара, — зарокотал рептилоид. — Как сказать твой пре-е-едок: «Если горизонт везде одинаков, то всё за ним одина-а-аково»… Я не знать, откуда тогда об этом зна-а-ть Алакт’ар, но он знать и ни ка-а-апли не сомневаться!

И навеялись Саласу мудрые заключения и доводы из всего им услышанного. Осознал он, почему его племя тысячи лун кочевало к Великому Вулкану. И что, ступая к могучей горе, полагались прапращуры и пращуры, старцы-мудрецы да вождь Рошан на своё предчувствие — на то самое предчувствие Заврини, что по крови передалось светлокожим людям от самого Алакт’ара и Лун’ги. Но никто из потомков светлошкурых в полной мере не знал истины, а лишь по наитию шёл, как внутренний голос духов Заврини шептал. А что с Алакт’аром и Лун’гой случилось — и подавно не было ведомо. Юнец поразмыслил немного и снова спросил:

— А далеко отсюда находятся пределы зримого и бушующие воды?

— Алакт’ар бы сказать тебе, мой бледнолицый ро-о-одич, если бы быть здесь, что пределов зримого не существовать, — Олд’ак взмахнул рукой, чтобы его краснокожие потомки тоже взяли во внимание сказанную истину. — А если и существовать, то вряд ли он их ви-и-деть… Пределы зримого где-то там, за водной стихией. А до краёв земель и бушующих вод идти далеко, да! Очень далеко… Всю жи-и-изнь идти!..

— Всю жизнь? — Салас задумался на миг. — А где же Ориш’ка? Почему она не с вами? И как… И как появились первые люди? — юный охотник озадаченно уставился на рептилоида. — Старцы-мудрецы нашего племени сказывали нам, будущим следопытам, будто мы произошли от первого чувства Заврини, не из яйца, как ящерицы, а из лона! Вы, — уже обращаясь к следопытам, юнец развёл руками, — как появились в Её обители?

Олд’ак, заслышав речи про Ориш’ку, потупил взор. Рептилоид мельком глянул на Зойу, а затем склонил голову и задумчиво уставился на кострище. Охотники тем часом зашептались между собой, а Салас, завидя всё это, интуитивно догадался, что с пернатой что-то случилось и, судя по невнятному бубнежу краснокожих о каком-то промысле и внезапно подступившему угрюмому настроению покровителя племени, явно нехорошее. Когда охотники, с трепетом ожидая словес, замолчали и уставились на Олд’ака, тот тяжело вздохнул и, подняв морду, хотел было что-то пророкотать, но его внимание привлекла тень, которая охватила большую часть стойбища. Великий Огонь уже коснулся крон дремучих джунглей и помалу стал погружаться в вершины чащоб. Подступали сумерки, и это взволновало рептилоида. А Вихо и Кэлетэк, подметив неладное настроение своего вожака, поняли, что его беспокоило. Краснокожие переглянулись, и старый Кэлетэк промолвил:

— Расскажи бледнолицему о путешествии к светящимся водам, Олд’ак. У тебя ещё есть время. Великий Огонь только к кронам спустился. И о первом чувстве поведай. Успеешь ещё в своё последнее един… — Кэлетэк не закончил речь, потому что рептилоид уставился на него пронзительным взглядом, да и Вихо в тот момент подтолкнул краснокожего сторожилу в плечо, будто тот сболтнул лишнего.

Остальные же сородичи, услышав о последнем единстве, но не заметив растерянности на понуренном лице шамана Вихо, зашастили, а Зойа спросила:

— Мой Олд’ак, ты больше не предашься единству? Этот раз будет последний? — в её словах звучали нотки радости, ведь её покровитель за последние тысячу лун единений с Всеземлями стал очень слаб и выглядел болезненно — гармония с Ними истощала его.

Олд’ак, насупившись и оскалившись в натянутой улыбке, глянул на Зойу, а затем одобрительно кивнул ей, всем своим видом показывая, что он действительно отправится к Ним в последний раз. Краснокожие, завидев мудрое и долгожданное решение вожака, радостно загорланили и завопили боевые кличи, поддерживая и восхваляя намерение покровителя, а тот тем часом украдкой взглянул на Кэлетэка и на Вихо, и сторожилы виновато отвели взоры.

Первое чувство

— Тише, Олд’ак, — окликнула Ориш’ка, — не шуми! И ко мне залезай, — пернатая затаилась на стволе саговника и поглядывала на происходящее в поле.

Красношкурые рептилоидыши проделали немалый путь по беннеттитовой равнине и очень далеко ушли от смотровой возвышенности. Так далеко, что ветхую араукарию едва было видно и Великая Гора уже не казалась такой великой.

— Что там? Полосуны? Рапторы? Или Разавры?! — Олд’ак ловко вскарабкался на древесный кустарник и потеснил сородича, чуть не столкнув её.

— Осторожнее! Свалимся ещё оба — спугнём всех! — заворчала Ориш’ка. — Смотри! — раздвинув ветви, она указала рукой вдаль.

Заврини сосредоточил взор, и его видение переместилось на полсотни шагов вперёд:

— Что там?.. Нет никого… Что ты там увидела?

— Погоди, не торопись. Смотри!

Внезапно из высокой травы показалась морда Прыгуна. Пёстрая голова рептилии на мгновение высунулась из зарослей и тут же исчезла.

— Ага! Вижу. Пернатый…

Чуть левее появилась ещё одна. Она, словно гигантский жук, пролетела над травянистыми дебрями и незамедлительно нырнула обратно.

— Видел? Этот с жёлтыми перьями был, а предыдущий с красными, — пророкотала Ориш’ка. — А вон ещё двое, глянь!

В этот раз недалеко друг от друга возле саговников и почти в одночасье показались ещё две головы, только шипастые.

— Вижу-вижу, и что? Мы же решили не охотиться на них! Они же, как говорят Зул’ла и Аку’на, «милые».

— Да причём тут охота! — перебила краснокожая. — Нам перья нужны!

— Перья? Зачем?

— Забыл? — Ориш’ка потеребила оперение на своей голове. — Тебе Алакт’ар лук для чего даровал и стрелы? Чтобы охотиться, верно? А у стрел перьев нет. Как же они летать будут? Светлошкурый сказал, что не полетят стрелы без перьев, поэтому нам нужно у Прыгунов повыдирать немножко, — зацокотала она, скаля клыки.

— А-а-а, точно-точно, вспомнил! И как же мы их будем выдирать? — озадаченно рыкнул Олд’ак. — Мы так близко к ним ни разу не подходили, точнее, они нас не подпускали. Да и вдруг они кусаются?

— Значит, надо что-то придумать. Давай соображай, шипастая ты голова, — подзадорила красношкурая.

Сидели Заврини на саговнике и думали. Думали-думали, как им у пернатых перьев добыть, и придумали. Точнее, Ориш’ка придумала:

— Я знаю! Они ведь нас не очень-то и боятся, верно?

— Верно…

— Неподалёку от нас паслись?

— Паслись…

— Подойти к ним поближе давали?

— Давали!

— А когда Алакт’ар однажды погладить вздумал — разбежались, так?

— Так…

— Ну вот, значит, как поступим: пойдём к ним, и я буду курлыкать по дороге да голову свою покажу им над зарослями, дабы они моё оперение увидели — дабы мы не неожиданно появились, а помаленьку, стараясь не спугнуть. Дабы знали пернатые, что в поле они не одни. У меня ведь перья похожи на их оперения, верно? Да и твоя шипастая голова на некоторых Прыгунов тоже смахивает.

— Верно, смахивает…

— Ну так вот! Решат ящеры, что мы одни из них, — уверенно заявила Ориш’ка. — Я, точнее. И к нам навстречу направятся.

— Дык, мы и так к ним подойти сможем, и без твоих перьев.

— Ну, чтобы наверняка! Чтобы в самую близость.

— А-а-а…

— Вот! Значит, к ним крадёмся, а ты позади меня иди да лопухи посвежей собирай, — рокотала напутствия красношкурая.

— Ага! А зачем лопухи?

— Да погоди ты. Не дорассказала!

— А-а-а…

— Вот как подойдёт один из пернатых вплотную к нам да увидит, что я не та, за кого себя выдаю, так ты вперёд и выходи и лопухи ему суй — прикармливай и поглаживай. И к перьям потихонечку тянись. А как дотянешься — дёрни два и прячь сразу, дабы Прыгун не видел, что ты натворил. Мне отдавай. Я позади тебя постою! В оба послежу.

— Чего? — Олд’ак почувствовал подвох и недоумённо уставился на Ориш’ку.

— Ну не буду же я с них перья выдирать. Не смогу я так. Буду о своих думать, и рука у меня не поднимется…

Олд’ак смотрел на пернатую и негодовал от того, что она рокочет, но какая-то непреодолимая сила заставила его таки одобрительно покивать и согласиться с сомнительным доводом красношкурой. Так, к слову, случалось не раз. Пернатые родичи порою каким-то чудесным образом взваливали свои надобности на шипастых Заврини, а те, не успев сообразить, что произошло, уже охотились, например, вместо Лун’ги и Ориш’ки, шли к ручью за водой по просьбе Зул’лы или вне очереди запаливали костёр, потому что Аку’на очень устала собирать сучья.

— Только прошу, скопом не дёргай. А то как представлю, аж клыки сводит, — заскрипела зубами Ориш’ка.

— Эм-м… — Олд’ак снова нерешительно закивал. — А сколько перьев-то надо? — спросил он, понимая, что деваться уже некуда и придётся действовать, как задумала пернатая.

— На одну стрелу Алакт’ар два пера у меня выдернул, а стрел у нас семь.

— Значит, семь, восемь… десять… Десять и ещё четыре?

— Да!

— Ну, с одного не выдернем же столько?

— Нет, конечно! По два с каждого. По очереди.

— Эм-м… — шипастый всё ещё с трудом представлял, как всё это будет выглядеть, и очень сомневался в затее. — А если Прыгун нападёт на нас, когда я дёрну?

— Не на нас, а на тебя. Ты же дёргать будешь! — с умной мордой рокотнула Ориш’ка. — Ты беги, значит, на ближайшую пальму. Они же лазать по деревьям не умеют, а мы научились. Залезай на пальму и посиди немного. Переждём. Прыгун посмотрит, что не может тебя достать, и уйдёт.

Олд’ак негодовал всё больше и больше:

— Но, дык, всего-то два пера тогда получится?!

— Ничего, по новой начнём!

Шипастый совсем запутался и на миг словно потерял способность не то что извергать какие-то звуки, похожие на словеса, но и рокотать. Он, пялясь на Ориш’ку, ускоренно заблымкал глазами, а та заключила:

— Пойдём. Что тут думать? По-другому никак!

И спрыгнув с саговника, красношкурая направилась к ящерам.

Крадучись среди степных пальм, древесных кустарников, травы и прочих порослей равнины, Заврини помалу приближались к пернатым рептилиям. Олд’ак, как и велела Ориш’ка, по пути собирал листья лопухов. А когда до ящеров осталось каких-то два десятка шагов, красношкурая принялась издавать цокочущие звуки, подобные рокотанью Прыгунов. Она выпрямилась немного, чтобы голова и оперения её были видны над зарослями, и вскоре в ближайших кустах зашелестели первые признаки удачной уловки.

— Давай, Олд’ак, иди вперёд. Они уже тут! — пернатая, заслышав шорохи, тут же спряталась за спину сородича и легонько подтолкнула его в сторону покачивающихся кущей.

Олд’ак и рыкнуть ничего не успел, как на него, высунувшись из чащоб, уставился жёлтопёрый Прыгун. Краснокожий застыл от внезапного появления рептилии и так же принялся пялиться на неё, боясь даже пошевелиться. Ориш’ка, завидев ящера, тоже замерла на мгновение, а затем присела и пророкотала шёпотом:

— Давай, Олд’ак, подзови его поближе.

— Как? — пожав плечами, едва слышно рыкнул юный рептилоид.

— Покурлыкай, как я делала.

Шипастый посмотрел на Ориш’ку и издал нелепый цокот:

— Крлк-крлк.

Прыгун, к удивлению обоих Заврини, дружелюбно отреагировал на призыв и полностью вышел из зарослей. В росте пернатый пришёлся с Олд’ака, но вширь и в складах мышц явно превосходил его. Жёлтопёрый, подметив и Ориш’ку, отвёл морду назад, к зарослям, из которых вылез, и что-то протрещал на своём языке, будто подозвал себе подобных, а затем, осторожно ступая, приблизился к шипастому Заврини.

— Получилось! — шёпотом, чтобы не спугнуть, ликовала Ориш’ка. — А теперь дай ему лист и попробуй выдернуть парочку перьев. Смотри, какие они большие у него!

Олд’ак медленно протянул огромный пучок лопухов к морде рептилии, а та, определив угощение на запах, подошла к Заврини вплотную и оттяпала пару листьев от зелёного букета. Восторгу красношкурого в тот момент не было предела.

— Смотри, Ориш’ка, он ест! Он нас не боится! Получилось! — тихонечко рокотал Олд’ак.

Ориш’ка оскалилась и сказала:

— Да, здорово! А теперь — перья!

Шипастый замешкался:

— Может… Может, не надо? А вдруг цапнет?

— Не цапнет! Ты попробуй!

Олд’ак осторожно потянулся к голове ящера, а тем временем заросли позади Прыгуна зашевелились, и из них показались ещё морды. С десяток пернатых и шипастых высунулись из кустов с разных сторон — и справа, и слева. Все они поглядывали то на Олд’ака, то на Ориш’ку, то на своего сородича, словно пытались понять, что же тут происходит. Но ни одна из появившихся ящериц не осмелилась полностью вылезти из зарослей. Рептилии затаились, лишь иногда их головы быстрыми короткими махами склонялись то на один бок, то на другой — ящерицы рассматривали пришедших на место их пастбища незваных гостей.

— Давай, Олд’ак, — Ориш’ка, тихонечко рокоча, снова сподвигла шипастого на действо, и тот, поднося охапку лопухов к морде ящера, вытянул конечность и осторожно коснулся оперения.

Прыгун принял и лакомство, и ласку, и, аппетитно пожёвывая, стал поглядывать по сторонам. Олд’ак тем часом, ухватившись за несколько перьев, резко дёрнул. Рептилия пискнула и, широко раскрыв веки, уставилась сначала на возмутителя, а потом на его конечность, в которой тот держал охапку её оперения. Тотчас зрачки Прыгуна расширились, он грозно зарокотал, а его рокот подхватили и другие рептилии!

— Бежим! — завопила Ориш’ка и пустилась наутёк.

Олд’ак отбросил в сторону вырванные перья и лопухи и быстрее ветра помчался за красношкурой. В беннеттитовом поле, помимо низкорослых деревьев гинкго, повсюду разрастались высокие-превысокие степные пальмы, на одну из которых, убегая от ящеров, и забрались юные Заврини.

На вершине пальмы Ориш’ка и Олд’ак переждали, пока рептилии утихомирят пыл и побредут по своим надобностям. Сидеть, к слову, красношкурым на пальме пришлось недолго, даже несмотря на то что пернатая, вспоминая перепуганную морду своего сородича и удивление лишённого перьев Прыгуна, ещё некоторое время заливалась цокотом да поддразнивала травоядных. А те, сообразив, что балаганящих на дереве не достать, отправились на север.

Но неудача с добычей перьев таки не помешала их собрать. Безудержно несясь за обидчиком и за тем, кто на него был очень сильно похож, разъярённые Прыгуны прорывались через густую растительность равнины и, постоянно цепляясь за сплетения дебрей, невольно теряли фрагменты своих оперений. Когда ящеры скрылись из виду, Заврини побрели обратно, туда, где началась погоня, и по пути собрали все растерянные рептилиями изящества.

— Мы больше так не будем делать, да, Ориш’ка? — прикрепляя на ходу оперения к стрелам, пророкотал Олд’ак.

— Ты просто выдернул больше чем нужно. Сам виноват!

В первый день Олд’ак и Ориш’ка проделали немалый путь по беннеттитовому полю, и Великая Гора уже была настолько далека от них, что казалась она на горизонте не выше какого-нибудь встреченного дерева гинкго. А ближе к вечеру на западе проявились макушки лиановых гигантов, и это не могло не порадовать красношкурых Заврини, ведь за дремучим лесом, как считали юные рептилоиды, их ожидали таинственные края земель.

Подступили сумерки. Испытав напоследок дня лук Алакт’ара — поохотившись на Лазунов да Пискунов, — Ориш’ка и Олд’ак разбили лагерь на поляне среди скопом растущих саговников: наломали ветвей гинкго и сделали из них вокруг древесных кустарников заслоны, а на лужайку посередине накидали листья лопухов. И когда стемнело, завалились отдыхать. Долго ещё Заврини не могли уснуть: они обсуждали грядущую дорогу, незатейливых пернатых Прыгунов, края земель и звёзды, которые, как утверждал Алакт’ар, находились за пределами зримого, внезапно подступившую тоску по сородичам и их приключения на других концах света; воображали всяких разных рептилий и рокотали о прочих насущных важностях. Долго-долго не могли уснуть… Даже когда ночь наступила и небо заполонили ночные светила, а среди них озарилась светом и Луна. И болтали юные Заврини полночи о стрекочущих ночных тварях, о Луне и о пестрящих небесных камнях — об их предназначении, несчитанном множестве и надобности в ночи́. А когда усталость прошедшего дня взяла своё, красношкурые погрузились в сон.

***

На подходе к чащобам Олд’ак и Ориш’ка заметили, что чуть севернее кроны гигантских древ внезапно заканчивались, а под ними прорастал бор. В том месте смешивались два леса, и низкорослые хвойные деревья, по сравнению с лиановыми, издалека представлялись обычными кустарниками.

— Может-таки не пойдём в обиталище Разавров, Олд’ак? — предложила пернатая. — А отправимся на край земель вдоль тех хвой?

— Мы мо… — зарокотал было краснокожий, но не успел ответить: над головами сородичей раздался пронзительный рёв.

Рептилоидыши изрядно перепугались и юркнули в густые заросли.

— Это ещё что такое? — прошептала Ориш’ка.

— Понятия не имею, — пожал плечами Олд’ак и навострил уши.

Снова раздался грозный рокот, и красношкурая увидела огромную рептилию, слетающую с кроны лианового древа. Пернатая ещё сильнее прильнула к земле и, подтянув Олд’ака, прижалась к нему.

— Мне страшно! Ты видишь её, Олд’ак? Ты видишь? Это что, гигантский Лапокрыл?!

— Да, вижу! — шипастый тоже заметил летучего ящера и испугался не меньше Ориш’ки. — Как это он смог так вырасти?!

Болотного окраса Птерозавр сделал небольшой круг над полем, а затем предельно низко пронёсся над зарослями неподалёку от затаившихся Заврини и, что-то подхватив с земли, залетел обратно на кроны.

— Он… Он поймал какую-то ящерицу, — вполголоса рыкнула Ориш’ка.

Тут же подобный Лапокрыл, но только поменьше и земляного цвета, поднялся с северных макушек лиан и принялся парить над хвойными зарослями. Совершив несколько пируэтов, он камнем рухнул меж пахучих древ, а через несколько мгновений вновь поднялся в небо, и рептилоидыши разглядели в его когтях дёргающегося и визжащего Полосуна.

— Гляди, ещё один! Он полосатого словил, — прошептала пернатая. — Жуть какая…

— Ага… — закивал Олд’ак. — Он и нас схватить может!

Заврини переглянулись.

— И как быть теперь? Как пройти на края земель?.. — вопросительно пялясь на сородича и дрожа от страха, замахала руками Ориш’ка.

Провожая взорами возвращающегося на кроны гигантского Лапокрыла, юные Заврини стали думать, как бы им не попасться в лапы летучего ящера и не быть съеденными. Думали-думали и придумали. А точнее — Олд’ак придумал:

— Через лианы таки ступим.

— Через лианы?

— Видишь, кроны густы? — Пернатая закивала. — Им не пробраться сквозь них. Да ветви везде в лесу и лианы свисают. Слишком Лапокрылы большие летать в таких чащобах, а в хвойном лесу они нас, как Полосуна того, схватят и съедят! — заключил Олд’ак.

Ориш’ка, не раздумывая, согласилась с суждением шипастого, и, прячась среди зарослей беннеттитовой равнины, рептилоидыши не спеша поползли в дремучий лиановый лес.

Сумеречные чащобы гигантских древ отдавали сыростью и прохладой. Среди покрытых мхом валунов, древесных и кустарных папоротников, свисающих лиан, деревьев гинкго, корнесплетений и прочих порослей летали огромные жуки, стрекозы и разноцветные бабочки. Повсюду раздавался треск насекомых тварей и слышались звонкие и в одночасье жуткие отголоски капели нетронутой Великим Огнём утренней росы, что просачивалась с крон всё ниже и ниже — на ветви и листья могучих лиановых гигантов. Порой со свисающих отростков лиан туда-сюда перелетали крохи Лапокрылы. Они ловили на лету всякую живность и звонко рокотали после удачных попыток поживиться. Мрачную атмосферу леса местами оживляли редкие лучики дневного светила, но они, растворяясь в древесных пылинках, едва доставали до нижних разветвлений лиановых древ, лишь макушки некоторых гинкго согревались от света Огненной Звезды.

Краснокожие Заврини помалу продвигались вглубь чащоб, но в один момент Ориш’ка остановилась. Пернатая словно прониклась духом леса и невольно вспомнила тот день, когда, будучи ещё неоперившейся, она и её сородичи убегали от яростных Разавров. Все эти заросли, торчащие повсюду гигантские корни, заросшие папоротником скалистые глыбы, разворошенная местами земля и стоящий под носом запах сырости навеяли ей перед взором ту самую погоню и пережитый страх. Олд’ак, завидев испуганный вид красношкурой, подтолкнул её в плечо, и Ориш’ка вздрогнула.

— Эй, что случилось? — спросил шипастый.

— Я вспомнила, как нас преследовали ящеры, — трепетным жестом показала пернатая. — Мне боязно немного, Олд’ак.

Олд’ак нахмурился и снял с плеча лук и достал стрелу:

— У нас есть лук Алакт’ара. Нам не страшны Разавры! — уверенно заявил он.

Красношкурая в ответ лишь посмотрела на сородича и молча кивнула, размыслив в тот момент о том, что шипастый очень смел и уверен в себе и ей не стоит так сильно волноваться.

Всё дальше и дальше отходили юные Заврини от опушки лианового леса, и проблески света с восточной стороны чащоб вскоре окончательно спрятались за очертаниями зарослей и необъятных стволов. А спустя ещё немного времени искатели краёв земель встретили первых здешних жителей. И те на вид оказались немного крупнее, чем обитатели араукариевой рощи. Это были зелёного цвета Рапторы с шипастыми головами, но юные рептилоиды не сразу их обнаружили.

— Ты видел? — рыкнула Ориш’ка. — Там, за кущами, силуэт промелькнул. Полосуна, что ли, я не успела разглядеть.

— Не-е-ет, не видел, но мне показалось, что слышал шелест. Пойдём глянем?

— Идём, только в оба смотри. Мы уже далеко зашли и ни одного Разавра не встретили. А уже пора бы…

Пробравшись в заросли, где пернатая завидела рептилию, красношкурые обнаружили, что кусты на пригорке чуть дальше от них затряслись, и зелёный хвост ящера, словно зазывая, юркнул за усыпанный папоротниками холмик.

— Видел? Хвост! — вновь спросила Ориш’ка.

— Ага! Это наш сегодняшний ужин, — пророкотал Олд’ак. — Я как раз проголодался, — на его морде растянулась клыкастая ухмылка. — Идём.

Хитрый Раптор, к слову, давненько приметил причудливых и незнакомых его взору существ и намеренно дал обнаружить себя. Зная, что странные незваные гости следят за ним, он инстинктивно вёл их за собой, не давая подобраться к себе слишком близко. И всё это было неспроста!

Так юные Заврини немало времени шли по пятам за ящером и никак не могли понять, что же это за рептилия. Вскоре Олд’ак даже начал возмущаться таким проворством желанного ужина и прибавил прыти, и красношкурые рептилоидыши, особо не таясь, уже бежали за своей добычей.

Перескочив через очередную корягу, Ориш’ка и Олд’ак встали как вкопанные. Среди порослей лопухов на небольшой полянке перед Заврини, не прячась, не боясь и никуда не разбегаясь, а будто намеренно выжидая, в охотничьих асанах предстали с десяток зелёного цвета шипастых Рапторов. И Рапторы эти всем своим видом дали понять Заврини, что очень рады их видеть.

— Олд’ак, — едва слышно прошептала краснокожая, — почему они не убе…

Олд’ак успел достать из колчана только одну стрелу. Выстрелил. Снаряд вонзился в голову зеленошкурого проныры. Тот завизжал и рухнул замертво. Остальных ящеров, уклоняясь и отпрыгивая, шипастый уже отгонял, размахивая луком. Ориш’ка, напуганная до самого оперения, отчаянно отбивалась дубиной, и Рапторы от её натисков, вереща, разлетались в разные стороны, но отступать при этом ни в какую не собирались. Они поднимались и снова бросались, норовя укусить. Визг рептилий, треск растительности, глухие удары, попискивания от боли и угрожающий рокот юных рептилоидов — весь этот переполох гулом разносило по лиановому лесу. Даже насекомые твари замолкли в этой суете.

Заврини отбивались как могли. Одному ящеру Олд’ак свернул шею, а другой в тот момент вцепился красношкурому в ногу, да так больно — до самой крови! Шипастый от этого разъярился не на шутку и, отбросив лук в сторону, принялся раздирать Рапторов когтями. Ориш’ке тоже пришлось несладко. Когда она схватила очередного проныру за хвост и с размаху стукнула его оземь, одна из ящериц подкралась сбоку и вцепилась в плечо пернатой. Красношкурая пронзительно зарокотала:

— Олд’ак!

— Ориш’ка! — завопил Олд’ак и устремился на помощь.

Но Раптор сам ослабил хват и бросился наутёк, что сделали и остальные проныры. А всё потому, что в зарослях неподалёку раздался грозный рокот. Да такой звучный, что юные Заврини вздрогнули от его низменного эха, которое, будто раскат грома перед ливнем, пронеслось в округе. И из-за ствола лианового дерева показался Разавр, а за ним ещё один.

Земляного цвета ящеры немедля устремились к рептилоидышам. Перепрыгивая через корнесплетения, толкаясь, словно соревнуясь, кто первее поживится добычей, ящеры мчали на Заврини, а те перепугались пуще прежнего.

— На дерево! — спохватился Олд’ак. — Бежим, Ориш’ка! — и шипастый устремился к пышным ветвям лианового гиганта, которое своими раскидистыми нижними разветвлениями доставало до самой земли.

Пернатая помчала за сородичем.

Забравшись на лиану, рептилоидыши совсем немного проползли по широкой ветви, и, казалось бы, дерево стало спасением от грозных хищников, но внезапно Олд’ак обнаружил прямо перед собой странное существо. В месте рогулин сидело огромное Нечто. Цвет шкуры Нечто был в цвет коры лианового древа, а плоский гребень на спине, окрашенный зелёным, словно сливался с листвой, и лишь блымкающее око помогло распознать Олд’аку, что перед ним сидит какая-то ящерица.

Всё случилось в мгновение ока! Жуткая рептилия в один миг поменяла цвет чешуи, и тёмно-синий Хамелеон, широко раскрыв пасть, рванулся к Заврини. Красношкурый, попятившись, уклонился, но тем самым ненароком столкнул с ветви позади ползущую Ориш’ку. Пернатая чудом успела ухватиться руками за одну из рогулин и от страха пронзительно зарокотала. Тем временем к нижним разветвлениям подоспели Разавры, и если бы Заврини вовремя не поджала лапы и не вцепилась ими в ветви, то в тот момент подпрыгнувший ящер ухватил бы её за конечности.

Разавр лишь клацнул зубами рядом с бёдрами желанной добычи и, рухнув наземь от неудачной попытки, досадливо зарычал. Олд’ак же, увернувшись от натиска Хамелеона и кое-как удержав равновесие не без помощи ветвей, невольно стукнул того лапой в морду. Весьма неловкий ящер не смог удержаться на ветке и свалился прямо на того самого Разавра, у которого не получилось цапнуть Ориш’ку.

Пока шипастый помогал красношкурой забраться обратно на ветви, внизу, на земле, происходила настоящая бойня. Два грозных хищника принялись раздирать Хамелеона, а тот яростно сопротивлялся и, подставляя плавник под смертельные выпады Разавров, старался не стать съеденным. Но несмотря на все его усилия и хитрость, Разавры таки, изрядно порезанные острым гребнем ящерицы, смогли задушить медлительного Хамелеона. Всё это случившееся действо — и на дереве, и внизу, на земле — сопровождалось треском, раскачиванием ветвей, рокотом и визгом!

— Ползём, Ориш’ка, выше! На разветвления! — шипастый, схватив красношкурую за руку, потащил её за собой.

Пернатая, тяжело дыша, спешила за сородичем. Она была сильно напугана и не могла произнести ни слова. Олд’ак ухватился за свисающую лиану, желая по ней забраться на верхние рогулины, но та внезапно оборвалась. Олд’ак снова чуть не свалился и снова едва не уронил Ориш’ку. К счастью, удержал равновесие.

— Да чтоб её! К стволу бежим. К стволу!

***

Шесть Огненных Звёзд юные Заврини пробирались по ветвям гигантских лиановых деревьев, лишь изредка спускаясь вниз, на твердыню чащоб — юные рептилоиды очень уж боялись угодить в западню здешних обитателей, которых не раз повстречали на своём пути. И видели снова Олд’ак и Ориш’ка тех самых меняющих цвет замысловатой кожи Хамелеонов, что, затаившись, сливались с плетениями стволов и листьями могучих древ; и шипастых пронырливых Рапторов, постоянно устраивающих засады на крох Лазунов и Лапокрылов; и грозных темношкурых Разавров подмечали свысока. А спустившись с ветвей у обнаруженного небольшого озерца, чтобы пополнить бурдюки с водой, столкнулись и с невиданными прежде Острозубами. Но, к счастью, всё обошлось, и водяные ящеры с огромными острыми зубами и большими вытянутыми челюстями не успели устроить охоту на незваных гостей.

За всё это время путешествия по лесу ни единой мысли не возникло у Заврини начать промысел на каких-либо хищников. Даже на крох Лазунов, а на Разавров тем паче. А всё потому, что рептилоидыши ещё были потрясены тем, что случилось с ними в первый день пребывания в лиановых дебрях.

Под вечер шестого дня Ориш’ка и Олд’ак приметили огромного тёмно-зелёного длинношеего ящера. Такую рептилию никто из сородичей не видел прежде, и Олд’ак, несмотря на то что Ориш’ка его отговаривала, таки решился подойти к травоядному поближе. Вернее, они с пернатой подобрались к нему — к его морде — по ветвям.

Шея ящера, к слову, была настолько длинной, что голова доставала до нижних разветвлений лиановых деревьев. А порою он причудливо становился на задние лапы и упирался хвостом в землю, чтобы поживиться листьями повыше. Длинношеий, на удивление, оказался весьма дружелюбным. Он позволил погладить себя, и юные Заврини, поразившись тому, с удовольствием угостили его лопухами лиан. В тот вечер красношкурые остались очень довольны своим путешествием, и угрюмое настроение первого дня в итоге как рукой сняло.

Каждый раз по приходу сумерек, когда смолкала дневная живность и в лесу становилось предельно тихо, Олд’ак спускался наземь наломать ветвей гинкго и нарвать папоротников, чтобы обустроить на рогулинах лиановых древ ночлег и поохотиться на мелочь лесную. А пернатая тем часом в дозоре сидела на ветвях да в оба глядела. Очень Ориш’ка переживала за шипастого, но всё обходилось благополучно.

Удавалось Олд’аку вечерами подстрелить из лука и Пискуна, и Лазуна, а на четвёртый день и заблудшего в лесу Полосуна.

Костёр Заврини не разводили и ужинали всегда свежатиной. Ночевали рептилоидыши под самыми кронами, куда Хамелеоны из-за своей величины не могли забраться, так как ветви и разветвления ближе к макушкам явно были тонки для рептилий, а для Заврини — в самый раз. И слышали краснокожие перед сном, как хлопочут и рокочут по ту сторону крон гигантские Лапокрылы. Но у Олд’ака и Ориш’ки не было ни капли сомнений в том, что летучие ящеры не смогут пробраться сквозь лиственное плато. А когда окончательно темнело и первые ночные цикады подавали признаки жизни, то над кронами затихала и суета Лапокрылов.

Болтая о Рапторах, Разаврах и о всяких невиданных до сего времени рептилиях да переживая за сородичей на других концах света, красношкурые рептилоидыши невольно заставали тот момент, когда бледные лучики лунного света проливались сквозь лиственный покров и озаряли верхние рогулины древ. И под влекущее в сон свечение ночного светила Ориш’ка и Олд’ак забывались. И чутко им спалось, и боязно. Особенно шипастому. Просыпались они за все эти ночи от наималейшего тревожного шелеста да порывов ветра, что порою будоражил макушки древ.

На седьмой день юные Заврини добрались до западной опушки леса — Ориш’ка поутру заметила яркие просветы среди необъятных стволов и зарослей.

— Олд’ак, ты видишь? Кажется, мы пришли! — воскликнула она и схватила красношкурого за руку.

Олд’ак разглядел, на что указывает пернатая, и, крепко сжав ладонь Ориш’ки, тоже радостно зарокотал:

— Да, я вижу! У нас получилось! Бежим!

И помчались рептилоидыши по лиановым деревьям на край земель. Но подбираясь всё ближе и ближе к просвету, Заврини обнаружили, что краёв-то этих и не было вовсе и что на самом деле привели их древа к беннеттитовому полю, подобному тому, что стелилось перед Великой Горой. Красношкурые вышли на самую обыкновенную окраину леса, и перед ними предстала равнина, а далеко на её горизонте виднелась лесистая гряда. Повсюду, как и в любом другом поле, летала и стрекотала всякая живность, резкими порывами завывал ветерок и как ни в чём не бывало светила Огненная Звезда.

Ориш’ка удивлённо уставилась на шипастого, а тот, удивлённый не меньше, на пернатую.

— И почему здесь нет краёв земель? — вопросила Заврини. — Вы же сказали, что с вершины горы на западе у границ горизонта видно только лиановый лес?!

Олд’ак пожал плечами и пророкотал неуверенно:

— Да, так и было — лиановый лес… Только видишь, — указал он рукой вдаль, — оказывается, горизонт теперь в другом месте…

— Что значит в другом месте? Как такое может быть?

— Я понятия не имею, — озадаченно рыкнул Олд’ак.

Ориш’ка задумалась на миг.

— Может, мы по кругу ходим? — внезапно предположила пернатая, осматривая открывшиеся взору просторы поля. — А, нет! Глянь, вон там, справа, среди саговников и пальм гигантский валун. Его же не было на нашей равнине.

В сотне шагов от Заврини одиноко торчала высокая, местами поросшая папоротником скалистая глыба.

— Да, — согласился Олд’ак. — Действительно не было. Странно-таки… — размыслил шипастый. — Придётся ещё идти до тех холмов, — указал он на западные возвышенности с редкими древами.

Огненная Звезда уже была на самом пике, когда юные рептилоиды подошли к смешанному лесу, среди деревьев которого одиноко рос лиановый гигант. Немного передохнув в тени его раскидистых крон, Заврини снова направились на запад и через немалое время вышли к горной гряде. Их путь между скалистых холмов лежал через пышные густо растущие древесные кустарники.

— Смотри, какие растения. Придётся через них пробираться, — подметила пернатая и, протиснувшись в заросли невиданных прежде юкк, рокотнула, зазывая: — Пойдём, Олд’ак! Ай! Правда, колются они немного!

Олд’ак хотел было шагнуть в заросли за Ориш’кой, но, ощутив неприятные покалывания утончённых листьев, попятился и, пригнувшись, крикнул вдогонку красношкурой:

— Можно и под ними проползти!

— Да будет тебе! Подумаешь, колются! Рапторы и то больней кусаются, — Ориш’ка уже прытью мчалась через кущи. — Жду тебя на другой стороне!

Спустя некоторое время, когда шипастый Заврини почти преодолел чащобы юкк, раздалось очередное негодование Ориш’ки:

— Здесь джунгли начались какие-то, Олд’ак! Опять нет краёв земель! Мне кажется или мы никогда до них не доберёмся?

— Доберёмся, доберёмся, — выползая из зарослей, заверил сородич. — Мы столько уже прошли, что назад, пока краёв земель я не достигну, точно не вернусь. Ради сотни лун безделья!..

Проходя очередные заросли странных древ — с тонкими стволами без ветвей, вытянутыми высоко к небу, и лощёными лопухами, — рептилоидыши заслышали шум воды. И на слуху, казалось, это был не просто какой-то маленький ручеёк, подобный тому, что бился в расщелине у Великой Горы, а явные бурлящие потоки водной стихии!

— Ты слышишь, Олд’ак? Это что, вода так течёт? — махнула рукой Ориш’ка и внезапно схватилась за бедро. — Ай! — ни с того ни с сего краснокожую стали тревожить неприятные ощущения по всему телу, но она поначалу не придала этому значения и ускорила шаг в сторону громыхающих звуков воды.

— Похоже на то, — согласился шипастый. — У нас как раз питьё на исходе. Бежим скорее! — и Олд’ак поспешил за пернатой.

***

— Вы вышли к тому водопаду! — воскликнул Салас, махнув рукой в сторону возвышенного плато. — У которого Таро разорвали Хамелеоны, — тут же едва слышно прошептал он, понурив голову.

Краснокожие заохали, соболезнуя бледнолицему родичу.

— Верно, сын Алакт’ара. Верно ты подметить, — пророкотал покровитель племени. — Мы добраться до того самого гигантского водопада, у которого три дня лучится цветными переливами Небесный Лук.

— Небесный лук? — недоумённо переспросил юный охотник.

— Именно. Дуга Великого Огня, что пестрить цветами Всеземель у великих вод и в небе иногда. После проливных дождей, ви-и-идеть?

— Радуга! — догадался Салас.

— А? — переспросил Олд’ак, а краснокожие охотники загуторили, скорчив умные гримасы и одобряя сокращённое название Дуги Великого Огня.

— Радуга, — неуверенно повторил Салас.

— А-а-а, радуга! Так дети Алакт’ара называть Небесный Лук? Хорошо, — кивнул Заврини и продолжил: — И у того водопада и радуга и случиться с Ориш’кой беда. Заросли те, через которые мчать она, оказались ядовиты!

— Юкки? — снова догадался Салас.

— Юккеи? Да, — задумчиво кивнул Олд’ак. — Она вся была исколота юккеи, но поначалу не ощущать ничего. А когда мы добраться до река и радуга водопада и пересечь река, она рухнуть на берегу, не чувствуя тела и собственных конечностей. Ни нижних, ни верхних!

Потомки красношкурого Заврини в голос зашастили, а юный охотник сочувственно покачал головой.

— Я спросить у неё: «Ориш’ка, что с тобой?» А она смотреть на меня и только оками шевелить да губами, но не мочь издать ни зву-у-ука, — почесав чешуйчатую морду, протяжно рыкнул Олд’ак. — Я очень испугаться тогда, — вздохнул он, сопя. — Её конечности и тело в местах уколов взбухнуть и посинеть. Она смотреть на меня в тот день как в последнюю луну. А самое ужасное свершиться потом, — развёл когтистыми руками рептилоид. — В тот час к берегу реки на водопой подоспеть красные пернатые проныры… Рапторы! И они, как и те, что обитать в лиановом лесу, днём оказаться не из пугливых! — снова развёл руками красношкурый Заврини, а краснокожие потомки его с умудрёнными выражениями на лицах дружно закивали, будто сами были там и видели всё, о чём вещал их покровитель.

Салас с восхищением слушал Олд’ака и изумлялся его смелости и решительности. Красношкурый предок хоть и был неспешен в своём повествовании, но его изречения были настолько притягательны и правдивы, что юный охотник сидел с открытым ртом и внимал каждому рокочущему слову. А рыки покровителя племени и затяжная манера произнесения словес и вовсе, спустя столь продолжительное время их восприятия, больше не тревожили уши юнца и слышались теперь как обыденная речь.

— Они хватать меня снова и снова! А я разрывать их и бить, — возмущённо рокотал Олд’ак. — Я истекать кровь, а Ориш’ка всё так же сидеть под пальма и просто смотреть, как Рапторы нападать на меня, — размахивая конечностями, изображал Заврини. — Она не могла двигать ничем, кроме глаз, а я понимать, что если ящеры одолеть мой дух, то и её съесть живьём! Сил не оставаться вовсе и я уже не мочь защитить себя, но потом… — покровитель краснокожих на миг задумался, — во имя Всеземель, к счастью, к водопой прийти Острошипы!

— Острошипы? — удивился юный охотник.

— Острошипы! Острошипы!

Краснокожие разом застучали дубинами по земле и затопали, тем самым восхваляя ящеров, но Олд’ак тотчас махнул рукой, и все замолкли.

— Да, Острошипы, — продолжил вещать красношкурый Заврини. — Острошип! Он выскочить из зарослей и быть свиреп. Я помнить, как раздувались его ноздри и он зарычать. А затем выйти целое семейство Острошипов и тоже зарычать! — после этих слов Олд’ак рыкнул во всё горло, и его рёв был подобен рокоту разъярённого Разавра, по крайней мере, Салас так услышал — юнец хорошо запомнил эти жуткие и устрашающие раскаты ящеров. — Я понять, что нам с Ориш’кой точно погибнуть, ведь Острошипы никого не любить и не жаловать, но травоядные, завидев, что Рапторы бросаться на меня, принялись их разгонять, и проныры броситься наутёк! Когда хищники разбежаться, Острошипы обойти нас, пофыркать немного и отправиться к реке. Они не тронуть ни меня, ни Ориш’ка.

— Острошипы! Острошипы!

Краснокожие охотники снова заголосили, отдавая почести спасителям, а словеса подхватил Чевеио:

— Мы не охотиться на Острошипов никогда. А доспехи наши есть останки их. Тех Острошипов, что покинуть Всеземли не от нашей руки, а от неподдельной смерти!

***

Олд’ак проснулся в хижине. Его разбудил треск цикады, и, судя по нарастающей трели почти под самым носом шипастого, цикада сидела где-то среди ветвей, из которых и складывалась халабуда. Как только красношкурый зашевелился, тут же почувствовал боль по всему телу, а трескучая тварь замолкла. Олд’ак же оглядел себя и обнаружил, что стан его, лапы и передние конечности в местах ноющих ран оказались плотно обмотаны лопухами. Заврини осторожно снял лиственные повязки и вспомнил про Ориш’ку, Рапторов и прибывших к водопою Острошипов.

— Ори-и-иш’ка, — прошептал он себе под нос и пополз к выходу. — Ориш’ка? Ориш’ка?! — уже встревоженно рокотал Олд’ак, приближаясь к занавесу строения.

Неожиданно полог халабуды зашевелился, и в хижину протиснулась морда пернатой.

— Ты чего рычишь, шипастый? — красношкурая оскалилась и швырнула сородичу зажаренный шмат мяса. — Хочешь, чтобы на твой рокот снова Рапторы явились? — задорно зацокотала она. — Тише будь и сюда ползи — наружу!

— Ориш’ка?! Ты жива, Ориш’ка! — Олд’ак набросился на пернатую и обнял её.

— Что это случилось с тобой, Ориш’ка? — спросил Олд’ак, когда Заврини уже сидели у костра подле хижины и вовсю уплетали подстреленную пернатой добычу. — Ты помнишь, как свалилась с лап?

Ориш’ка вытянула перед шипастым конечности: на них среди плотных чешуек кожи виднелись синеватые пятна. И такие же пятна — места, поражённые юкками — были у неё по всему телу.

— Колючие заросли, Олд’ак, — изобразила Заврини и виновато понурила морду — Ориш’ка не забыла, как зазывала сородича бежать вместе с ней через пышные древесные кустарники. — Это они сковали меня… — красношкурая вспомнила, что когда пришла в чувство, то интуитивно сообразила, что именно те ядовитые чащобы обездвижили её тело.

Олд’ак покачал головой.

— Как хорошо, что я не помчался за тобой, Ориш’ка. Мне сразу не понравились эти листья! — с умным выражением на морде ответил он.

— Знаешь, Олд’ак, — пернатая внезапно сменила тему беседы, — мы никогда не будем охотиться на Острошипов. Если бы не они, то Рапторы от нас и костей не оставили! Мне было очень страшно за тебя. Я видела, как ты храбро бросался на ящеров, но в тот момент не могла тебе помочь. Ни лапами пошевелить, ни руками… — Ориш’ка утёрла морду и задумалась…

Когда свирепые травоядные разогнали проныр, Олд’ак уже был без сознания. Острошипы, в свою очередь, пофыркав на странных, невиданных прежде рептилоидышей, не стали их трогать. Видимо, ящеры почуяли, что тем и так пришлось несладко. К тому же Заврини безобидно лежали и не двигались, да и не представляли никакой угрозы.

Испив вдоволь, понаблюдав немного за причудливыми существами — юными рептилоидами — да побродив вдоль берега реки туда-сюда, Острошипы отправились по своим надобностям обратно в дремучие джунгли. А Ориш’ка к тому часу стала приходить в себя: сковывающий тело яд пышных юкк помалу ослаблял свою действенность, и пернатая постепенно зашевелила лапами. Напуганная до самых костей всем, что ей пришлось увидеть, она стала помалу подползать к сородичу.

— Олд’ак! Олд’ак! — тогда рокотала Ориш’ка, но Олд’ак не отвечал. Шипастый всё так же лежал без сознания и едва чутно дышал…

Ближе к сумеркам пернатая и вовсе поправилась. И, к счастью, до самого вечера ни одна хищная рептилия не появилась поблизости. Даже красношкурые Рапторы не вернулись завершить начатую охоту. Когда стемнело, Ориш’ка закончила возводить хижину и соорудила колья вокруг строения, а ночью выходила сородича: промыла раны и обмотала их листьями лопухов, чтобы зажили они побыстрее.

Шипастый пролежал без сознания до первых лучей Огненной Звезды и, лишь на мгновение придя в себя, тут же накрепко заснул до полудня. А Ориш’ка всё тёмное время суток на стрёме спала и прислушивалась сквозь дрёму ко всему, что происходило в округе. Тяжко ей спалось под грохоты водопада и всплески казалось бы тихой речушки и беспокойно. И каждый раз невольно просыпаясь, она всё думала о том, как храбро Олд’ак бился с Рапторами и пытался её защитить.

Когда Великий Огонь поднялся над джунглями и снова сотворил радугу у водной стихии, красношкурая, не тревожа шипастого, с луком через плечо отправилась на охоту. И, как оказалось, на охоту на невиданных прежде Нырков — так пернатая назвала мелких ящериц, обитающих в густых зарослях у реки, которые чуть что, так сразу в воду ныряли и были таковы. А ещё она обнаружила сладкие плоды на пальмовидных древах, что росли вдоль берегов водной стихии.

— Держи, — Ориш’ка протянула сородичу лакомство.

Олд’ак тем временем, дожёвывая очередной шматок мяса, из мелких камешков складывал на земле фигурку Острошипа. Завидев незнакомые плоды, шипастый отвлёкся от занимательного действа и подозрительно нахмурился:

— А что это?

— А вон, смотри. Растут на пальмах! — указала рукой красношкурая.

Олд’ак оглядел деревья:

— Ух ты! Да они повсюду. А ты уверена, что они съедобны?

— Ага! Я ещё вчера их попробовала немножко, и ничего!

Шипастый уловил слащавый аромат незнакомых яств, приняв угощение, закинул их в пасть и предложил:

— Значит, нарвать их нужно в дорогу!

Пернатая ничего не ответила, лишь спросила своё:

— Как твои раны, Олд’ак?

— Раны?! — краснокожий осмотрел свои конечности. — Да это всего лишь мелкие укусы, — с ухмылкой пророкотал он.

— Славно! И у меня уже всё прошло, — радостно замахала руками Ориш’ка.

— Значит, мы можем идти дальше к краям земель! — бодро прорычал Олд’ак. — Когда отправляемся?

Но Ориш’ка неодобрительно нахмурилась, а шипастый, подметив внезапный угрюмый настрой, зарокотал:

— Что?.. Что случилось?

— Знаешь, я подумала о том… что может… после всего того, что произошло с нами, нам стоит вернуться обратно?

Краснокожий удивлённо уставился на пернатую:

— Обратно?.. Куда?.. Почему?

— Обратно к Великой Горе. Чем дальше мы уходим от неё, тем становится опасней, — недовольно рыкнула Заврини. — В этих землях нас Рапторы даже днём не боятся. А краёв земель и вовсе не видать! Где они, эти края, пределы зримого? Может, их и вовсе не существует?

Шипастый замешкался и неуверенно ответил, махнув когтистой рукой в сторону дебрей:

— Видимо, они за этими джунглями.

— Видимо… А если их там нет?! — негодовала Ориш’ка. — Если там снова равнина или горы? Что тогда? А вдруг там, за джунглями, обитают какие-нибудь гигантские Острозубы или другие хищные ящеры, которые тоже захотят нас съесть, и мы не сможем их одолеть?! Или ты вздумал, что нам опять помогут Острошипы? Вдруг там растут ещё какие-нибудь ядовитые заросли? Я решила, Олд’ак, что поутру отправлюсь домой!

Олд’ак всё ещё недоумённо продолжал смотреть на пернатую:

— Домой? А как же… А как же луны без охоты? И… Ты что, оставишь меня одного?

— А ты разве не пойдёшь со мной? — Ориш’ка вопрошающе посмотрела на сородича, тем самым застав его врасплох.

— Эм-м… — поначалу шипастый растерялся и не знал что ответить, но внезапно какой-то внутренний позыв торкнул Олд’ака нерешительно пророкотать: — Пойду…

Остаток дня юные рептилоиды провели возле хижины, укрепляя заслоны и колья у своего обиталища да собирая в обратный путь плоды пальмовидных древ. И ни одна ящерица не потревожила их место пребывания.

Заврини за весь день, после того, как Ориш’ка рассказала Олд’аку о своём намерении вернуться к Великой Горе, ни словом не обмолвились, ни жестом. Пернатая всё думала о том, как бы скорее добраться до знакомых земель, а шипастый — напротив. Он ходил хмурый и представлял, как Алакт’ар, Ру’у и Макх’та, дойдя до пределов зримого и вернувшись обратно, будут хвастать ему, что побывали там, где Олд’аку теперь, скорее всего, не суждено будет побывать, да принесут с собою звёзды, или их осколки, или что-нибудь, чего со всех сторон света будет вдоволь. А кто-то из сородичей и вовсе не станет потом целую сотню лун охотиться.

Ориш’ка же видела, что Олд’ак был угрюм, и догадывалась почему. Но она боялась. Боялась не столько за себя, сколько за Олд’ака. Боялась того, что в дремучих джунглях на них начнут охоту Рапторы или Разавры, Хамелеоны или ещё какие-нибудь жуткие невиданные прежде ящерицы. Начнут охоту и съедят. Съедят и её, и шипастого родича…

Наступила ночь. Пернатая, предвкушая дорогу в родные края, моментально погрузилась в сон, а Олд’аку не спалось. Он всё думал о том, каким напрасным оказался проделанный путь. Столько дней они с Ориш’кой бродили по незнакомым землям и смогли избежать много разных опасностей, хоть и попали дважды в передрягу с рептилиями, но всё обошлось: и благодаря лиановым древам, и чутью, и Острошипам. Представлял Олд’ак, рассматривая лучики лунного света в брешах хижины, что края земель были совсем рядом — за дремучими джунглями. Что осталось пройти совсем чуть-чуть. И долго он не мог заснуть. И бурлящий водопад на слуху тоже не давал ему освободить раздумья. А посреди ночи красношкурый и вовсе выполз из хижины и уселся на берегу водной стихии.

Свет Луны бледным сиянием касался едва движимой водной глади, а на её ряби, игриво суетясь, словно живые, барахтались отражения небесных звёзд. Спадающие с возвышенного плато потоки воды тоже переливались от свечения ночного светила и искрящими блесками обрушивались вниз, создавая у подножия горной гряды сверкающие завихрения водной пыли. Повсюду гремели цикады, трескуны и прочие твари. Слышались отдалённые повизгивания Пискунов и шелест растительности от ветреных порывов.

Олд’ак лёг на травянистый покров и взглянул на небо. Перед взором шипастого мерцало бесконечное множество огней, и красношкурый ненароком подметил, как в разных местах поднебесья звёзды — одна за одной — в мгновение ока пролетали по чёрному лоскуту ночной выси, будто падали с небес, и поспешно гасли. Это явление происходило бесконечно долго — звёзды всё падали и падали и не кончались в небе, что и поразило юного Заврини. Изумлённому Олд’аку вдруг представилось, что летят небесные камни к краям земель, и он тут же вспомнил напутственные речи смышлёного Алакт’ара о том, что тот, кто доберётся до пределов зримого, должен ночи дождаться и принести к Великой Горе звезду или её осколок. Шипастый вообразил на миг, как он подходит к покатому краю твердыни и перед ним проявляются светящиеся дали из догорающих звёзд. И в них всё так же продолжают прибывать новые светила. И больше нет на горизонте ни полей, ни рек, ни холмов. И горизонта нет. Лишь звёздная обитель ночи…

Внезапно над головой красношкурого пролетел огромный трескучий жук. Он чёрным пятном мелькнул перед взором и неожиданным появлением заставил Олд’ака вздрогнуть. За жуком, словно преследуя добычу, рассекая мимолётным гулом гармонию ночной трели примитивных и всплески ниспадающей воды, пролетела стая огромных стрекоз. Шипастый приподнялся с земли и, уже сидя, проводил взором отдаляющиеся и едва видимые силуэты причудливых тварей. Затем Олд’ак задумался и, вновь представив звёздные края земель, принялся собирать вдоль берега реки маленькие камешки да возле разворошенного кострища у хижины складывать из них своё решительное намерение и напутствие.

***

— Олд’ак?

Ориш’ка проснулась и обнаружила, что сородича не было в хижине.

— Олд’ак?! — чуть громче рыкнула пернатая и навострила слух, но в ответ раздавалась лишь трель наступившего дня.

Красношкурая встревожилась и хотела было выскочить из хижины, но увидев лук Алакт’ара, лежащий на подстиле сородича, утешилась и лениво выползла наружу.

Возле халабуды дотлевали угольки. Рядом с кострищем стояла сумка, наполненная плодами пальмовидных древ. А на земле перед хижиной, блескуче отражая лучики Огненной Звезды, красовался сложенный из камешков громоздкий орнамент. Олд’ака поблизости не было. Звать его — рычать на всю округу — Ориш’ка не стала, чтобы беду в виде хищников не накликать. Да и решила пернатая, что шипастый разнюхивать местность отправился, и принялась огонь разводить, чтобы к возвращению сородича успеть приготовить остатки вчерашнего промысла. И уже съедая первый ломоть, Ориш’ка обратила внимание на изображение из камешков, что сложил на земле её храбрый Олд’ак, как вдруг неподалёку раздался рокот Разавров.

Красношкурый Заврини ещё поутру ушёл на запад. Как только замолкли ночные твари и погасли в небе последние звёзды, он направился к краям земель — к пределам зримого. Соорудив лук из ветви гинкго, обвесив юбку и балахон листьями папоротниковых растений, чтобы слиться с порослями в округе и быть менее заметным для зорких ящериц, Олд’ак ступал по дремучим чащобам. И был он готов к любым опасностям!

Долина джунглей, заполонившая западные земли, пестрила диковинной и невиданной юным рептилоидом прежде растительностью. Среди изогнутых пальм, знакомых гинкго, гигантских одиноких лиан, пышных папоротников, лощёных лопухов да бесконечной травы повсюду разрастались вьющиеся лозы, высокорослые бамбуковые стебли, ядовитые юкки (те самые колкие древесные кустарники, что накануне поразили Ориш’ку) и прочие чудные поросли: необычайные лозовые растения, например, хоть и отличались друг от друга слаженностью, листвой и цветениями, но их рвение окутать собою всё в округе приходилось весьма настойчивым. Переплёты розог, добираясь до ветвей и вершин, расползались на молодые побеги, и побеги эти походили на лианы лиановых гигантов и свисали в джунглях на каждом шагу. Даже торчащие из земли валуны были охвачены лозами и их побегами. А ядовитые юкки, растущие среди пальм и бамбуковых стеблей, иногда достигали неимоверных размеров. Их стволы порою ещё у земли расходились надвое-натрое и под самыми кронами пальмовидных древ — вровень с ними — превращались в пышные раскидистые вершины. Юкки, что поменьше были, обычно росли небольшими скопами возле огромных моховых глыб и разнообразных скалистых наростов, торчащих по всему лесу. Чрезмерно стройные бамбуковые стебли, которых, куда ни глянь, хватало навалом, устремлялись ввысь и обходились без ветвей. И наравне с макушками остальных надзирателей джунглей стебли разветвлялись на тысячи утончённых тростинок с густой листвой. Стебли — стволы бамбука, к слову, несмотря на свою примитивную ширину, по сравнению со стволами тех же молодых побегов гинкго примерно той же толщины, были очень крепки! И один такой стебель, не самый широкий, шипастому Заврини едва удалось сломать — красношкурый прихватил его с собой в качестве дубины.

Пробираясь всё глубже в лес, Олд’ак порой натыкался на жуткие кустарники с уродливыми цветами. Их лепестки, которых приходилось всего по два на каждый цветок, носили заострённые шипы и выглядели как разинутые пасти хищных ящериц — в величину пасти Раптора самое малое. Некоторые бутоны цветов были притворенными и также смахивали на челюсти проныр, только стиснутые. В притворенных бутонах, между захлопнувшимися лепестками краснокожий сходу обнаружил останки всякой примитивной живности: крылья и лапки гигантских стрекоз, бабочек, глаза и панцири цикад, рогатых жуков и прочих насекомых тварей. Моментально сообразив, что растения являлись хищниками и удивившись тому (Олд’ак и предположить не мог, что такое возможно), красношкурый Заврини от любопытства вздумал тыкнуть рукой в один из раскрытых цветков. Но вовремя остановился — подметил, что когда почти коснулся серёдки бутона, шипастые лепестки, будто ощутив, как к ним приближается нечто, стали потихоньку сжиматься. Завидев это, он сразу же отдёрнул конечность, а потревоженный цветок, издав хлёсткий звук, закрылся с неимоверной быстротой. Хищное растение явно хотело цапнуть Олд’ака!

Уже мгновением после, как ни в чём не бывало, лепестки цветка распахнулись в изначальное положение. И хорошо, что шипастый не стал больше трогать эти цветы. Неизвестно, чем бы могли закончиться заигрывания с ними.

Странные синеватые лопухи, белые удлинённые зловонные стебли, что, как ни странно, разили помётом рептилий, засохшие колючки, над которыми стаями роились пучеглазые цикады, необычайные жёлтые вытянутые плоды, которые облепляли разноцветные бабочки, и всякие другие причудливые растения и цветения только одним своим видом захватывали дух у Олд’ака. Он не переставал удивляться изобилию диковинок. Воодушевлённый прикрасами чащоб, Олд’ак ни капли не жалел о своём путешествии. Единственное, чего ему не хватало, так это рокота пернатой и её присутствия рядом.

«Жаль, что Ориш’ка не захотела идти к пределам зримого, — размышлял шипастый каждый раз, когда натыкался на какую-нибудь растущую штуковину. — Ей бы точно понравилось в этих джунглях!»

Всяких рептилий повидал Олд’ак на своём пути, пока пробирался по дремучим чащобам: и тех, что встречались ему прежде на охоте с сородичами, и тех, что в первые дни путешествия они увидели с Ориш’кой. И всяких рептилий Олд’ак обходил стороной. А каждый раз, когда Заврини подмечал затаившегося Хамелеона, стаю шипастых красношкурых Рапторов или слышал отдалённые рыки Разавров, он тревожно думал о пернатой. Тревожился о том, чтобы она благополучно добралась до Великой Горы…

Острокрылы, как только их приметил Олд’ак, тотчас вызвали у него дикое любопытство и не остались без внимания. А всё из-за перьев! Три разноцветные рептилии сидели на нижних поветях одиноко стоящего лианового древа и что-то рокотали между собой. Шипастый сразу понял, что это были именно Острокрылы. Ведь, во-первых, он никогда не видел таких летучих ящеров — а они пришлись хоть и поменьше гигантских Лапокрылов, но в величину едва уступали неокрепшим Полосунам. А во-вторых, замысловатые крылья рептилий росли отдельно от нижних конечностей, не срастаясь пленой, и были очень остры! Кто же это могли быть, как не Острокрылы?

Острые когти же на лапах да изогнутый заострённый клюв подсказали Заврини, что летучие ящерицы хищниками появились на свет, и глядеть долго на них Олд’ак не стал — сам охоту начал. Перья, к слову, стали одной из причин, по которой шипастый принял решение прикончить Острокрылов. Ведь из перьев можно было сделать много стрел, а у Олд’ака их всего две было. Остальные он Ориш’ке оставил в дорогу. К тому же Заврини изрядно проголодался — Огненная Звезда-то уже в зените стояла, а последний раз, когда шипастый жевал что-то, ею на небе и не слепило ещё.

Пернатому ящеру стрела попала в крыло, и рептилии всполошились. Они не сразу подметили обидчика. А подбитый Острокрыл, заверещав и не оставляя попыток взлететь, невольно стал спускаться к земле. Тогда шипастый, выбравшись из укрытия, выстрелил снова. Острие вонзилось в шею хищника, и тот упал замертво.

Два других Острокрыла, обнаружив Олд’ака, вздумали добычу из него сделать, но не тут-то было! Одного ящера Заврини пришиб дубиной — бамбуковой палкой, а второй сам миновал худой участи. Таки успев сделать грозный пируэт, от которого Олд’ак проворно уклонился, Острокрыл в мгновение ока передумал охотиться и предпочёл улететь повыше на лиану. А потом и вовсе скрылся среди густых крон.

Олд’ак общипал перья с улова, содрал шкуру и перекусил свежатиной. Затем до отказа набил сумку мясом да выбросив на съедение местным обывателям излишки, отправился дальше.

Долго ещё Олд’ак пробирался по джунглям. Очень долго. Много раз он ненароком натыкался на оставленные без присмотра гнездилища ящеров. И чьи там яйца теснились в гнёздах, шипастому дела не было никакого. Видел он только, что яйца большие, и обходил он эти гнездилища стороной, чтобы на рептилий не нарваться — догадался Заврини, что явно не крохам Лазунам да Пискунам плоды принадлежали, а по меньшей мере Рапторам.

Когда Огненная Звезда переместилась на западную сторону света, краснокожий услышал знакомое рокотанье, свойственное Прыгунам. Заврини сообразил, что неподалёку ошивается стая пернатых и, несмотря на горький опыт, Олд’ак принял-таки решение подкрасться к рептилиям поближе. Но не для того, чтобы поохотиться или выдрать перья, нет. Перьев у шипастого было вдоволь. Ему просто от любопытства хотелось понаблюдать за этими чудными ящерами.

И вот когда Олд’ак подполз к ним поближе, то обнаружил, что дорога привела его к растительной гряде — к возвышенности. К тому плато, с которого далеко на востоке, где он покинул Ориш’ку, обрушивались потоки водной стихии. И склоны возвышенности, словно уходящая наверх горная тропа, были в меру покатыми, и росли на тех склонах чудные цветы — кувшинки, которых юный Заврини с роду не видал! И оставив Прыгунов, Олд’ак направился к незатейливым растениям.

Красные, жёлтые и небесного цвета кувшинки прорастали затяжными вереницами: и на кручах вдоль обрывов, и под отвесными утёсами, что нависали над тропой. А между вереницами цветов разрасталась трава и низкорослые папоротники, которые и походили на своеобразную тропинку.

Добравшись до причудливых кувшинок, Олд’ак нашёл, что в необыкновенных растениях, прямо в вытянутых, словно бурдюки, лепестках находилась какая-то жидкость. Шипастый недоверчиво лизнул содержимое одного из бутонов и определил, что жидкость являлась обыкновенной водой. Это очень удивило юного рептилоида. И вода, к огромному везению, пришлась весьма кстати, потому что за весь день шипастому не повстречался ни один ручеёк, а наполненная в реке у водопада сумка для питья уже была почти опустошена. Испив вдоволь и обновив запасы живительной влаги, Олд’ак продолжил путь в гору по мнимой тропе. И поднимаясь по склону, шипастый не переставал любоваться затейливыми цветами и даже сорвал парочку. Прицепив диковинки к поясу юбки, он снова вспомнил о пернатой: «На обратном пути обязательно нарву водянистых цветов для Ориш’ки, чтобы знала, что такие существуют!»

Как только подступили сумерки, затяжной подъём привёл красношкурого на обрыв к небольшому гроту. Олд’ак на мгновение сощурил взор — краешек уходящей на покой Огненной Звезды ослепительно блеснул последним лучиком и, прихватив алые цвета заката, окончательно скрылся за горизонтом, а шипастому открылся дивный вид на дремучую долину джунглей. И не было видно конца той долины, хотя представлялось Олд’аку, что пределы зримого вот-вот должны были проявиться… Заврини задумчиво вздохнул и, осмотрев углубление в скале, принялся обустраивать пещеру для ночлега.

В небе зажглась первая ночная звезда. А горизонт поднебесья заметно стал темнеть, пряча в потёмках далёкие макушки перистых пальм, гигантских юкк и бамбуковых древ. Лишь одинокие лиановые гиганты всё ещё выделялись на тёмно-синем лоскуте выси. Вскоре наступила ночь. Долину охватила синеватая дымка, и хором затрещали ночные цикады. Шалаш к тому времени был готов, на костре вовсю шипело мясо, а Олд’ак сидел возле огня и, аппетитно пожёвывая лакомого Острокрыла, любовался звёздами и мечтал достать с краёв земель хотя бы одну. Достать и принести её к Великой Горе. Заврини всё размышлял о том, почему не кончаются земли и как скоро он прибудет к пределам зримого и увидит обитель небесных светил… А когда в очередной раз шипастый помянул Ориш’ку, его посетили тревожные мысли: где она сейчас? зачем он оставил её одну? По спине Олд’ака пробежал холодок, но он тут же собрался с духом и решил, что когда доберётся до краёв земель, то обязательно одну из звёзд или её осколок принесёт пернатой. Да что бы там на краю земель ни нашлось — принесёт и подарит Ориш’ке!

Когда ужин был съеден и краснокожий собирался уже завалиться в сон, неожиданно со стороны кручи, откуда Олд’ак поднимался к гроту, раздался треск и шелест растительности. Шипастый схватил дубину, насторожился и навострил слух. Через мгновение, проявляясь из черни ночи под тусклым свечением костра, из зарослей показался знакомый силуэт. Заврини, завидев его, открыл пасть от удивления и уставился на нежданного гостя. Тот подошёл ближе. Пламя огня осветило его волнительный и одновременно хмурый взгляд. Это была Ориш’ка. Она смотрела на сородича, и в её взоре читалось бурное негодование. Морда Ориш’ки, лапы, передние конечности и тело были выпачканы какой-то зелёной грязью, балахон и набедренная повязка обвешаны ветвями папоротниковых растений, а среди перьев на голове торчала костяная заколка, к которой красношкурая прикрепила несколько кувшинок. Пернатая держала наизготове лук Алакт’ара и пристальным взором пялилась на Олд’ака. За её спиной сидел полный стрел колчан, а на плече висела сумка, и видно было, что сумка тоже полна. Устало вздохнув и недовольно фыркнув, Ориш’ка опустила орудие охоты и, сняв сумку с плеча, швырнула её Олд’аку.

И долго ещё не спалось юным рептилоидышам. Они в очередной раз обсуждали грядущую дорогу и края земель, сородичей на других концах света и всяких рептилий, небесные светила и Великую Гору да рокотали о том, что Олд’ак неразумно поступил, оставив Ориш’ку одну…

Шипастый в ту ночь был сам не свой. Он невзначай осознал, что весь минувший день очень сильно переживал за красношкурую. А когда она явилась перед ним, Олд’ак испытал странное, неведомое ему прежде чувство, от которого ему пришлось не по себе. Но в то же время шипастый был очень рад. Рад тому, что пернатая не стала возвращаться к Великой Горе, а направилась на запад — за ним, и чудом нашла его!

***

Двадцать Огненных Звёзд юные рептилоидыши пробирались через долину джунглей, помогая друг другу, охотясь бок о бок и сторонясь хищных ящериц. И казалось сородичам, что дремучие чащобы никогда не закончатся, но под вечер двадцатого дня кочевье привело Заврини на опушку леса, за которой стелилась гряда скалистых пустошей. Как и долина, и прежние пройденные земли, пустоши упирались своими просторами в бескрайний горизонт, и пределов зримого всё так же нигде не проглядывалось.

Невозмутимо переглянувшись, ни рокотом, ни жестом не обмолвившись, Заврини разбили лагерь у начала каменных твердынь, а наутро снова двинулись в путь.

Миновала целая луна с того момента, как Ориш’ка и Олд’ак покинули Великую Гору. И уже к новому полнолунию они пересекли окаменелую гряду — скупую на растительность и обильную на мелких рептилий равнину с остроконечными холмами. Скрюченные, низкорослые, скопами торчащие коротколистные юкки, колючие кустарники да высохшая трава — вот и всё, чем богаты были скалистые земли. А из ящериц, кроме стай дотошных жёлтошкурых Лазунов, которые каждую ночь ютились возле стойбища рептилоидышей и не давали уснуть, да прячущихся в пещерах холмов хищных Твердолобов, которых сородичи камнями закидывали, чтобы отбить желание ошиваться поблизости, никаких других обитателей ни разу не встретилось.

Изрядно изнемождённые от жаркой и томительной дороги, Олд’ак и Ориш’ка спустя пять дней добрались по твердыням до почти высохшего озера, у берегов которого разрасталась пальмовая роща. Рощу Заврини подметили ещё издалека и сразу поняли, что краёв земель поблизости снова не окажется… Пополнив запасы живительной влаги и набравшись сил — не одну ночь проведя на опушке пальмовидных чащоб, — юные Заврини отправились дальше, на запад.

Светили Луны и Звёзды, а Заврини всё шли и шли. Ступая по пахучим тропам хвойных лесов, бороздя безводные степи и стремнистые овраги, непроглядные дебри лиановых гигантов и араукарий, горные хребты, поля и полесья, обходя большие озёра и преодолевая бурлящие ширящиеся реки, Ориш’ка и Олд’ак безудержно шли к своей цели и ни на миг не задумывались о том, чтобы вернуться к Великой Горе. Олд’ак непоколебимо верил, что вот-вот, совсем скоро проявятся пределы зримого, а Ориш’ка следовала за ним и верила ему.

Каких только рептилий ни встречали рептилоидыши на своём пути и в какие только передряги ни попадали за пройденные луны! Но всегда помогали друг другу, спасали, выручали не раз. И от Рапторов они зачастую убегали: и от шипастых, и от пернатых, от ядовито-зелёных охотников и песчаного цвета проныр. На Острошипов свирепых часто натыкались и Острозубов у речушек, рек и водоёмов немало наблюдали. День ото дня юные Заврини учились быть охотниками и на своё предчувствие полагаться, и на предчувствие один одного. И всё больше и больше тревожились друг за друга…

Сторонились рептилоидыши Толстошкуров огромных, от Хвостолихов грозных бежали, дружелюбных Длинношеих ящеров подкармливали. А один тёмно-синий гигант Длинношеий, как-то шедший со своим детёнышем, и вовсе позволил забраться к себе на спину. Точнее, Заврини, видя, что рептилия уж очень приветлива, сами оседлали её. А та будто и не против была, и детёныш тоже: ящеры поначалу запыхтели, конечно же, и зарокотали от такой наглости, но взором окинув причудливых рептилоидышей, вдруг как ни в чём не бывало направились по своим надобностям, будто никто ни на кого и не садился. Длинношеие первое время по дремучему лесу тоже ступали на запад, и, словно приручив гиганта, Олд’ак и Ориш’ка целый день провели на необъятной спине рептилии. Срывая иногда на ходу листья деревьев гинкго, Заврини угощали ластившегося постоянно к матери малыша Длинношеего. Так они все вместе и передвигалась по лиановым чащобам.

Встречались Длинношеим в чащобах и Рапторы, и Разавры. И Хамелеоны шарахались в разные стороны. А грозные Острошипы, хоть и фыркали сердито, но мимо проходили. И никто из обитателей леса даже не думал тревожить Длинношеего и его потомство. А хищники прочие, завидев выводок и на спине взрослой рептилии Заврини, только глазами лупали от удивления и подолгу зраком голодным провожали гигантов и наездников.

Под вечер того дня, дойдя озера, Длинношеие остановились утолить жажду, а потом побрели обратно, на восток, а Ориш’ка и Олд’ак, накормив их напоследок свежими лопухами, пошли своей дорогой.

И мчали Заврини с Прыгунами по равнинам, и Жирохвостов хищных гоняли в степях. Даже Гигантозавра с потомством чудным, когда небеса водой поливали всё в округе, в один из дней приметили! Что это были Гигантозавры, сородичи по их размерам догадались, но рисковать подходить к ним близко не стали. Уж слишком у тех Гигантозавров, даже у «малышей», были лапы велики, и раздавить Заврини в два счёта бы у них получилось, если б ящеры пожелали. Да и вид у травоядных — и морда, и шипы с головы во всю шею и до самого хвоста — был очень уж недружелюбный.

Подолгу прятались юные рептилоиды в хвойных рощах от гигантских Лапокрылов и в каменных землях от бродивших стаями Твердолобов. Высматривали всё тех же затаившихся Хамелеонов и прогоняли их восвояси. Охотились на Полосунов и Лазунов, на пернатых летучих ящериц, Пискунов да Нырков пронырливых. И даже Стервятников обнаруживать зачастую стали — как те не вчерашней свежести плоть всяких рептилий потрошили. Поохотившись, к слову, раз на Стервятников да поплевавшись от зловонного мяса, Заврини решили больше падальщиков не есть и впредь обходили их стороной.

Собирали Олд’ак и Ориш’ка всевозможные плоды, что находили на деревьях, пальмах и древесных кустарниках. И когда промысел красношкурым надоедал, трапезничали они сладкими лакомствами.

Шипастый в дороге нашёл черепа Острошипов и лук изготовил, подобный луку Алакт’ара, и копьё догадался придумать с каменным наконечником, а не как раньше — просто заострённая палка была. А Ориш’ка на кожаных лоскутах однажды стала пройденные тропы зарисовывать и отмечать временные стойбища, чтобы обратно к Великой Горе когда-нибудь дорогу найти.

Ночи коротали Заврини где придётся да где безопаснее было: на деревьях всяких, на утёсах и в неглубоких гротах порою останавливались; на верхних поветях лиан и в их ветхих, прогнивших от времени сухостоях ночевали; среди торчащих валунов и коряг гигантских прятались в ночи и в скопах саговников, и в низкорослых ядовитых юкках, когда последние того своею кучностью позволяли. И мечтали Заврини каждую ночь о звёздах на краях земель, размышляли о своём призвании, и тосковали о пернатых и шипастых родичах, и скучали по Великой Горе…

Много лун прошло. Очень много. Так много, что и не уследили юные рептилоиды, как сбились с их счёта. А сбившись со счёта, не заметили, как за эти пройденные луны они изрядно повзрослели: окрепли, вытянулись, сильнее стали и проворней, уверенней в себе да привязались друг другу странным чувством… И случались дни такие, когда храбрый Олд’ак, ни капли не боясь, промысел на Рапторов начинал, а смелая Ориш’ка даже не ворчала и охотно поддерживала шипастого, доверяла ему. Рапторы, в свою очередь, да и не только Рапторы — и Хамелеоны, и Разавры порою, которые от стай своих отбивались по одному, по двое — шарахаться стали грозных Заврини и на взор им старались не попадаться. А со временем Олд’ак и Ориш’ка и вовсе взялись охотиться только на хищных ящеров, а травоядных впредь не трогали. Даже на крох не обращали внимания.

Так и познавали юдоль Заврини: в кочевничестве и в охоте, в убежищах от порывов небесных и ветреных стихий, в поисках съестных плодов и в ожидании за очередным оврагом да за лесом пределов зримого. И как-то раз в самый обыкновенный день привела что ни на есть самая обыкновенная роща гинкго красношкурых рептилоидов к уже знакомым им лиановым гигантам. Но стояли те гиганты на болотистых землях. И таких земель Ориш’ка и Олд’ак никогда не видали!

***

— Жутковато здесь, — едва слышно промолвила пернатая.

Олд’ак, тем временем ступавший впереди, ощутил, что покрытая мхом земля под ним стала изрядно проминаться — моховой покров с каждым шагом становился всё мягче и податливей, — и представилось красношкурому в тот момент, что совсем недавно над лиановым лесом прогремел мощный ливень. Пройдя ещё немного, рептилоид внезапно провалился по колено сквозь землю в какую-то вязкую жижу, и тут же неведомая сила принялась затягивать его в эту жижу ещё глубже!

— Ориш’ка! — только успел рыкнуть Олд’ак — красношкурая уже держала его за ворот одеяния и тянула обратно.

— Это ещё что такое? — возмутилась пернатая, когда справилась.

— Земля чахлая! — напряжённо пророкотал шипастый, стряхивая с лап ошмётки грязи, перемешанные с мелкими сучьями и листьями. — Трясина какая-то… Она меня чуть не поглотила! Будто кто-то за ногу схватил и потащил вниз!

— Трясина? — Ориш’ка осторожно потрогала рукой почву в том месте, где ступал сородич, и закивала. — Точно, мягкая очень! — любопытная Ориш’ка несмело вытянула лапу, чтобы ступить на податливую твердыню, но Олд’ак взволнованно взял её за руку и предостерёг:

— Стой! Не надо!

Пернатая, нахмурившись, трепетно посмотрела на сородича и попятилась.

— Давай обойдём это место, Ориш’ка, от беды подальше. В оба теперь глядим и ступаем осторожно, чтоб не кануть. Видишь, где мох растёт? — сообразил шипастый. — Уверен, под ним везде трясина, а где трава, лопухи и деревья стоят, земля должна быть твёрдая! — рассудил смышлёный Олд’ак.

Ориш’ка одобрительно закивала, и Заврини направились вглубь леса.

Болотистые земли лиановых чащоб изрядно кишели хвощом, плауном и папоротниковыми зарослями — от мелких растений до огромных древесных кустарников. А там, где растительности было поменьше, стелился тот самый мох, который и прятал под собой затягивающую трясину. Местами из-под мохового покрова возвышались обросшие всё теми же папоротниками островки. Островки торчали скопами, а иногда и длинными вереницами, словно кто-то намеренно разбросал среди проминающейся почвы каменные глыбы, чтобы можно было по ним перейти хлипкую землю, чем и пользовались рептилоиды, продвигаясь всё дальше и глубже в лес. Деревьев, к слову, кроме лиановых гигантов, в болотистых чащобах никаких не росло, поэтому выглядели чащобы довольно просторными, и местность в округе, если не считать густые заросли папоротниковых растений, просматривалась далеко вперёд — от одного лианового древа к другому всё было как на ладони.

Среди болот рептилоидам порою встречались небольшие озёрца. Мох в таких местах почему-то не окутывал собою водную гладь, и возле мутных, зелёного цвета водоёмов нередко сородичи обнаруживали затаившихся Острозубов, которые из-за болотного оттенка шкуры сливались с моховыми берегами и едва были заметными. Ящерицы, чуть крупнее Хамелеонов, с длинными хвостами и короткими конечностями, передвигались по земле весьма медлительно, но плавали очень шустро, и каждый раз, когда Острозубы подмечали Заврини, они невольно выдавали своё присутствие громким бултыханьем в воду. И уже потом на затихшей поверхности озёрец проглядывались их запрятавшиеся выпученные глаза, клыкастые вытянутые морды да бугристые, словно окаменелые, чешуйчатые спины. Глупые Острозубы полагали, видимо, что они неприметны, но рептилоиды чутко за ними следили и обходили ящеров окольными путями.

Повсюду, как и в любом другом лиановом лесу, с крон да с поветей одних древ, переплетаясь с ветвями соседних, свисали лианы. А на самих деревьях цвели ползучие кустарники, и необычный аромат самобытных растений стоял везде и всюду.

С лиан туда-сюда, ловя на ходу стрекоз и жуков, перелетали крохи Лапокрылы. В зарослях папоротников безудержно попискивали Лазуны и Пискуны. Бывало, над головами рептилоидов сотрясались кроны, и становилось ясно Заврини по этим явленьям, что там — по другую сторону лиственного плато — копошились гигантские летучие ящерицы. А ещё в этих землях водились крохотные надоедливые москиты, которые постоянно тревожили красношкурых зудящими укусами.

Полдня искатели пределов зримого шли по болотистым чащобам, и за это время они изрядно проголодались. К большой удаче вскоре встретился им на пути отбившийся от стаи Полосун. И, несмотря на то что рептилоиды давно уже не охотились на травоядных ящеров, а лишь выискивали Рапторов на ужин, Олд’ак и Ориш’ка устроили слежку за рептилией — уж слишком Заврини были голодными. Следили они за Полосуном очень долго, но всё ближе и ближе подходили к нему. Казалось, что вот-вот за очередными лиановыми корягами Олд’ак уже выпустит стрелу в желанную добычу, но на нюх рептилоидам внезапно прилетел едкий и пленительно сладкий аромат каких-то растений. Заврини переглянулись, и шипастый, опустив лук, стремительно перескочил корнесплетения древа и направился в сторону зазывающего букета. Ориш’ка тоже поспешила за сородичем.

Вся поляна за лиановым деревом была усыпана цветущими папоротниковыми зарослями, в которых и потерялся из виду столь желанный Полосун. Но рептилоидов это не сильно расстроило, так как ароматы красных цветений обещали им аппетитную трапезу.

— Ах! — Олд’ак во всю грудь вдохнул сладкие благовония. — Мы таких плодов раньше не находили, да, Ориш’ка? — рокоча от пленительного аромата, шипастый сорвал самый большой цветок и закинул его в пасть. — М-м-м, на, попробуй, — краснокожий сорвал ещё один плод и протянул его пернатой.

Та с удовольствием приняла угощение и уже хотела было проглотить лакомство, но ненароком разглядела среди зарослей скелет какой-то ящерицы. Ориш’ка отвлеклась от яства и направилась в сторону находки, а шипастый тем временем поедал цветок за цветком и порыкивал от удовольствия.

Не доходя до останков ящерицы, красношкурая наступила ещё на одни — останки Полосуна. Не первой свежести черепушка, которую случайно пнула пернатая, отвалилась от цельного скелета и, прокатившись по земле, уткнулась в скелет поменьше — Пискуна. Ориш’ка нахмурилась и оглядела находки, и вдруг на неё внезапно нахлынуло какое-то странное предчувствие. И оно было совсем не хорошим. Пернатая догадалась, в чём дело и, выбросив плод болотного папоротника, которым угостил её Олд’ак, завопила:

— Стой! Не ешь их!

Красношкурый вздрогнул от вопля и, проглатывая очередное лакомство, удивлённо уставился на Ориш’ку.

— Не ешь их, Олд’ак! Не ешь! — снова зарокотала пернатая. — Смотри — они ядовитые! — она подняла череп Полосуна. — Их полосатые ели. Смотри, что с ними стало! Здесь останки ящериц повсюду!

— Чего? — шипастый нахмурился и подошёл посмотреть, что там нашла Ориш’ка.

***

— Красный цветок! — спохватился Салас, а охотники заголосили, восторгаясь смышлёностью бледнолицего родича.

— А? — переспросил рептилоид. — Что ты сказать?

— Цветы болотного папоротника! — ещё громче воскликнул юнец.

— А-а-а… — Олд’ак закивал. — Он самый, сын Алакт’ара. Пленителен сладкий аромат и ядовит… Ориш’ка быть права тогда: кости травоядных лежать на той поляне неспроста. А я не послушать…

***

Обнаружив кости и проглотив очередное «лакомство», рептилоид без капли сомнений в своих домыслах промолвил:

— Ну, будет тебе. Мало ли что могло здесь случиться?! Подумаешь, скелеты… Може…

— Араррк! — рокот Олд’ака неожиданно прервали рыки Разавров.

Заврини вздрогнули от неожиданности и повернулись в сторону грозных позывов. Два огромных ящера земляного цвета вышли неподалёку из-за валунов, что торчали на другом конце поляны цветущих папоротников. А чуть левее, у корнесплетений соседнего лианового древа показалось ещё три силуэта хищников. Завидев всё это, шипастый медленно поднял наизготовку копьё и велел Ориш’ке назад идти — к нему. И как только пернатая шелохнулась, рептилии помчали на Заврини!

— Бежим! — зарычал краснокожий рептилоид, понимая, что с пятью Разаврами им не справиться. — На лиану полезем!

Сородичи бросились наутёк к тому самому древу, обходя которое они и вышли на поляну с красными цветами, но из-под его торчащих корней откуда ни возьмись показался ещё один Разавр с большими шипами на голове — вожак стаи!

— Сюда! — зарычал Олд’ак, обнаружив шестого ящера. — К трясине! На валуны!

Заврини прыгали с островка на островок, пытаясь спастись от свирепых хищников, а те, хоть и медлительно — не очень было удобно ящерам двулапым по валунам скакать, — но продолжали преследовать рептилоидов. К слову, гнавшихся за Олд’аком и Ориш’кой Разавров почему-то осталось только три. Другие подевались куда-то — пропали из виду.

Спрыгнув с очередного валуна, Заврини устремились через заросли хвоща к древесным папоротникам. И до папоротников оставалось каких-то двадцать шагов пробежать по ветхому поваленному сухостою, который торчал из-под трясины, но внезапно, когда рептилоиды уже были на середине бревна, из тех самых папоротников выскочил шипастый ящер — тот самый вожак Разавров — и зарычал во всю глотку. Его свирепый рык эхом пронёсся по лиановому лесу, и из зарослей древесных кустарников позади рептилии, всполошившись от низменного рёва, выпорхнули стаи огромных стрекоз, жуков и бабочек. Примитивные твари, издавая цокочущие звуки, разлетелись кто куда, а где-то совсем рядом, в папоротниках, раздался рык ещё одной рептилии. Хищники, видимо, обошли Заврини знакомыми тропами.

Шипастый остановился и поднял копьё, а Ориш’ка с перепугу, содрогнувшись от рокота Разавра, оступилась и завалилась в болотную трясину.

— Олд’ак! — завопила пернатая — находясь в трясине по пояс и постепенно в ней утопая, она, охваченная страхом, с мольбой смотрела на сородича.

— Ориш’ка! — зарокотал рептилоид и хотел было ухватить красношкурую за руку, но на Олд’ака налетел шипастый ящер.

Всё случилось в тот момент в мгновение ока: краснокожий рептилоид успел уклониться от первого натиска Разавра и рухнул на спину, а рептилия в мгновение ока очутилась над ним с разинутой пастью. Её челюсти вот-вот должны были сомкнуться снова, но Олд’ак интуитивно выставил перед собой рукоять копья. Разавр вцепился в оружие, а красношкурый наотмашь двинул лапами ящеру по брюху, и шипастый вожак свирепых хищников от удара потерял равновесие — соскользнув с гигантской коряги, он плюхнулся в трясину в нескольких шагах от Ориш’ки. Не оставляя попыток цапнуть хотя бы пернатую, которая уже была почти по шею в болоте, Разавр рокотал и извивался, обрызгивая грязью всё вокруг.

Олд’ак, как только сбросил ящера, дотянулся до сородича и, схватив её за руку, принялся вытягивать обратно на бревно, но тягучее нечто под покровом мха безудержно сопротивлялось. Утопающий же Разавр, спустя несколько мгновений, рыча и повизгивая, уже сам пытался высвободиться из трясины, но болото с каждым отчаянным рывком ящера поглощало его всё стремительней и необратимей.

Когда подоспели остальные Разавры, пернатую Олд’ак вызволил лишь по пояс, и в тот момент шипастому нежданно и негаданно стало дурно. А Ориш’ка увидела, как зрачки глаз её сородича расширились и из его пасти, болезненно извергая красную пену, потекла слюна, а морда скривилась в ужасную гримасу. Олд’ак, отпустив красношкурую, схватился за собственный живот и, скрючившись в три погибели, принялся надрывно ворочаться и изгибаться.

***

— И что было дальше? — увлечённый сказаниями покровителя племени, поинтересовался юный охотник. — Ты отпустил Ориш’ку, и она утонула в трясине? — почти шёпотом да потупив взор, промолвил Салас.

— У-у-у! Не-е-ет! — зашастили краснокожие, а вожак махнул рукой и ответил:

— Дальше я помнить лишь единство с Всеземлями. Своё первое единство… Зелёные огни — творения Всеземель, — развёл руками вожак. — Частички Их света мерцать вокруг меня, и я идти по полю без одеяний и видеть и слышать своё сердце, — Олд’ак коснулся груди. — Я видеть, как потоки лучей литься в моё тело, — после этих слов Заврини сделал паузу и, тяжело вздохнув, посмотрел на Вихо и Кэлетэка. — Видеть, как вокруг слагаться травы и ящерицы, — продолжил он, — как зарождаться яйцо и превращаться в ящера, как семя сотвориться в лиановый гигант! Я лететь над равнина и видеть Огненная Звезда. И она не слепить меня вовсе, и я не бояться ничего в тот момент. А когда я вернуться во Всеземли и открыть глаза, то увидеть Ориш’ка. Мы быть в хижина, а она обнимать меня и плакать. Тогда я впервые познать, что такое слеза… Ориш’ка говорить про мой огненный взор, про светящиеся стебли, что окутать мою отравленную плоть. Она показать мне потом свои когти, разодранный в кровь. Она смочь схватиться за бревно и выбраться из трясина…

Несмотря на то что потомки Олд’ака уже слышали эту историю, а некоторые и не раз, они все как один, и Салас вместе с ними, сидели с разинутыми ртами.

***

Красношкурая возвела хижину неподалёку от торчащего из трясины сухостоя. Вокруг стойбища она вбила колья, выточенные из ветвей лианового дерева, а на колья повесила головы побеждённых рептилий, на тот случай, если какой-нибудь Разавр вновь решится испытать себя и начать охоту на Заврини — пусть видит заведомо, что стало с его сородичами и что может случиться с ним. Туши же поверженных ящеров, срезав с одной немалый шмат мяса, пернатая сбросила в трясину. К тому времени, как Ориш’ка справилась, подоспели сумерки, и красношкурая, окончательно выбившись из сил, забралась в хижину.

Ориш’ка села возле шипастого и трепетно вытерла слюну, стекающую из его пасти. Затем пернатая прильнула мордой к телу сородича, чтобы в очередной раз услышать, как сбивчиво и тихо колотится в груди его отравленное сердце, чтобы снова удостовериться, что её Олд’ак всё ещё жив. Ориш’ка понятия не имела, что теперь делать и как выхаживать рептилоида. Повязками из лопухов явно было не помочь, да и духу и решительности у неё после всего, что случилось, совсем не осталось…

Заслышав отдалённые биения жизненного источника своего храброго Олд’ака, красношкурая легла подле него. Она лежала, смотрела на сородича и шёпотом рокотала ему призывы очнуться, но тот молчал… Так Ориш’ка и не заметила, как погрузилась в дрём.

Приснились пернатой в ту ночь края земель. Будто она, пробираясь через заросли, поднимается в гору. Долго поднимается, запыхалась уже. И слышит рокот знакомый, и замечает, что на вершине горы на краю утёса стоит Олд’ак. Шипастый машет Ориш’ке, зовёт, цокочет что-то радостно. Ориш’ка торопится к нему, бежит. Тёплый ветер резкими порывами треплет ей оперение, а она довольная. Запрыгивает на последнюю кручу, оттуда на утёс. А за утёсом долина звёзд сияет! Больше нет ни земель перед взором, ни горизонта, лишь обитель ночи — и сверху, и снизу, и с трёх сторон света, куда ни глянь. И с утёса лишь одна дорога — обратно к зарослям.

Подходит Олд’ак к краю обрыва, протягивает руку в долину небесных камней да моргнуть не успевает, как звезда в его ладони загорается. Яркая, крошечная. Олд’ак скалится в улыбке и звезду Ориш’ке протягивает. Та глаза отводит робко, а Олд’ак рокочет трепетно. Пернатая звезду берёт. Звезда горячая, но не обжигает, и они обратно к зарослям спешат. Идут по джунглям, за руки держатся. Звезда им дорогу освещает, и ни одной ящерицы на пути не встречается…

Проснулась Ориш’ка посреди ночи, потянулась к Олд’аку, послушала его сердце и снова заснула.

Под утро явилось во сне пернатой множество мерцающих зелёных огней: будто она стояла на вершине Великой Горы и все земли вокруг, до самого горизонта, слагались из светящихся частиц. Беннеттитовое поле и лиановый лес, бор и роща араукарий — всё предстало как на ладони и сияло зелёным свечением. Обратив внимание в сновидении на собственный стан, пернатая обнаружила, что и её плоть сотворена была из причудливых огоньков: в теле её, в лапах и передних конечностях, словно маленькие ручейки, то разветвляясь на крохотные струйки, то сливаясь во внушительные стихии, текли зелёные потоки частичек света. И свет тот согревал пернатую и словно наполнял её неведомой силой!

Проснулась красношкурая от того самого непривычного тепла. Ночные цикады допевали свои последние трели и близился рассвет. Лениво подняв веки, будто всё ещё пребывая во дрёме и не помня, что ещё вчера случилось с ней и её сородичем, она потянулась спросонья и обнаружила, что вся хижина была наполнена бледной зеленоватой дымкой. И в дымке той, то сбиваясь в небольшие стайки, то разлетаясь по сторонам, порхали маленькие мерцающие огоньки. Ориш’ка восприняла увиденное как сон, но, перевернувшись набок, к шипастому сородичу мордой, тут же подскочила от неожиданного представления: перед ней лежал Олд’ак, да только в заключении, окутанный с головы до ног светящимися стеблями таинственных растений, а зеленоватая пелена, поглотившая хижину, и мерцающие зелёные огни повсюду стали явью!

Словно переплетённые лозы, чудные стебли, беря начало из травянистого покрова земли, охватили конечности и тело шипастого рептилоида так, что кроме зубастой морды Олд’ака под ними ничего невозможно было разглядеть. А блескучие стайки крохотных огоньков метались по хижине словно болотные москиты.

Ориш’ка всполошилась! Она до сих пор не могла понять, снится ли это всё ей или происходит наяву. Сощурившись, помотав головой да открыв глаза, пернатая осознала, что происходящее не было сном, и надумала, что светящиеся растения, как и красные цветы болотного папоротника, тоже ядовиты и хотят погубить её сородича. Ориш’ка уже почти взялась за стебли, чтобы освободить Олд’ака из их пленения, но внезапно тот, сопя и фыркая, вдохнул во всю грудь и поднял веки. Пернатая испугалась, попятилась и замерла. Глаза шипастого тем временем засветились алым сиянием, а зеницы почернели, словно ночь пробудилась в его взоре. Взгляд Олд’ака стал жутким и отвратным, и красношкурая вся похолодела от страха. Но вскоре светящиеся стебли стали помалу расползаться, и немного времени спустя они скрылись под покровом твердыни, будто их и не было вовсе, а зелёная дымка и частицы света растворились. Взгляд Олд’ака принял прежний рептилоидный облик, и сородич размеренно задышал. А Ориш’ка весь этот час сидела напротив, уперевшись спиной в полотно хижины, и боялась пошевельнуться.

Сначала вздрогнула когтистая рука Олд’ака, затем шипастый поджал заднюю конечность и, рокоча протяжно, зашевелил челюстью.

— Ориш’ка? — шёпотом позвал он сородича и повернул морду в сторону красношкурой.

Пернатая, широко раскрыв глаза, тотчас бросилась на Олд’ака и прильнула к нему. Раздался всхлип.

— Что случилось, Ориш’ка? — недоумевал рептилоид. — Где мы?.. — не соображая, что происходит, вопрошал шипастый. — Куда девались Разавры? — и мгновенно вспомнив, что случилось, Олд’ак во весь голос зарокотал: — Ты цела, Ориш’ка?! Ты прогнала ящеров?

— Цела, цела, Олд’ак, цела… Прогнала, да, — пернатая трепетно посмотрела на сородича, а тот нахмурился и вновь спросил:

— Что это за вода у тебя из глаз льётся, Ориш’ка? Не больна ли ты часом?

Красношкурая поспешно вытерла скулы и ответила:

— Не знаю, Олд’ак. Нет, я не больна. Точно не больна! Главное, ты живой… — она достала из сумки мякоть Разавра и швырнула её шипастому. — На, подкрепись! Нам ещё через болота идти неизвестно сколько, а на тебе морды совсем нет. Будто целый день от Прыгунов бежал по беннеттитовому полю, а в поле пальмы не росли, — и, оскалившись в клыкастой улыбке, Ориш’ка звонко зацокотала.

***

— Единство?! — сообразил Салас, вспомнив странный сон на лиановом дереве. — Ведь это было единство с Пангеей?!

Теперь юный охотник точно знал, что и с ним случилось на Большой Охоте, о чём ночью перед бойней в таборном шатре говорил старый Магнар, и почему ему, Саласу, удалось призвать пламя на копье Грани бывалого.

— А? Единство с кем быть ты сказать, сын Алакт’ара? — переспросил Олд’ак.

— С Пангеей! Пангея — означает всё вокруг, что души в себе не носит, — объяснил юнец. — Так наши предки назвали Всеземли и Их обитель!

— А-а-а… — сообразил рептилоид, а краснокожие зашастили — потомкам красношкурого пришлось по духу имя, данное бледнолицыми родичами Всеземлям. — Пангея, говорить? Да, это быть моё первое единство с Пангея — с Всеземли… Гармония… И это стать незадолго до того, как мы с Ориш’кой добраться до краёв земель…

***

Спустя луну Заврини миновали болотистые земли лианового леса и вышли к очередным дремучим джунглям — пальмовидные чащобы разрастались на покатистых склонах, и путь через них лежал вниз по ущелью. А спустя ещё десяток дней в один из вечеров, перед привалом, на нюх Олд’аку прилетели незнакомые запахи — тогда уже затихла дневная живность и рептилоиды намеревались остановиться на ночлег.

— Ты чувствуешь, Ориш’ка?

— Что? — посапывая, пернатая начала вертеть мордой.

— Воздух… Ветреная стихия, — уточнил краснокожий сородич. — У неё странный привкус.

Ориш’ка по новой напрягла чутьё, пытаясь уловить, что же там унюхал шипастый. Тем временем неподалёку от едва ощутимого порыва ветерка колыхнулись заросли лопухов, и нос пернатой пощекотал непривычно стылый аромат. Ориш’ка закивала и пророкотала:

— Да, теперь слышу. Снова какие-нибудь плоды неведанные. Давай колья закрепим, Олд’ак, да уже завтра посмотрим, что приготовили нам в этот раз новые земли.

Шипастый одобрительно кивнул и принялся помогать с рожнами.

Когда лагерь был готов, Заврини развели костёр и сели трапезничать. Но вскоре, как только сумерки превратились в ночь, невдалеке от стойбища раздался треск сучьев и шорохи, а с ними и знакомые рыки. Олд’ак подскочил и натянул тетиву, чтобы пристрелить первого попавшегося взору ящера, но обнаружил, что Рапторы роились за древесными папоротниками и прицельно выстрелить в рептилий не получилось бы.

— Да чтоб вам! — недовольно зарычал шипастый. — Рапторы здесь. Надо прогнать их, Ориш’ка. Иначе посреди ночи засунут свои морды в хижину, клыками твердую!

Пернатая, тоже подметив Рапторов, одобрительно закивала, и Заврини отправились страшить зубастых проныр.

Шагов сто рептилоиды преследовали ящеров, а те бежали в страхе и повизгивали. А когда Заврини остановились передохнуть и хотели было отправиться обратно к лагерю, и Олд’аку, и Ориш’ке в одночасье лёгкий ветерок снова на нюх принёс необычные запахи, только ароматы уже стали выразительней и сильнее. Шипастый вдохнул во всю грудь и глянул на красношкурую. Та с любопытством во взоре уставилась на родича. Тотчас на слух сородичам прилетели мерные и непривычно дребезжащие всплески. И Заврини догадались, что совсем рядом находилась бурлящая река, но её отголоски раздавались весьма необычно.

— Пойдём, Ориш’ка! — решительно рыкнул Олд’ак. — Тут недалеко. Глянем, что за река такая, и к лагерю.

— Пойдём-пойдём. Уж гулко шумит. Впервой так слышу, — согласилась пернатая.

Спустившись ещё немного по склонам да пройдя через чащобы чуть ли не вплотную друг к другу растущих пальм и бамбуковых древ, Ориш’ка и Олд’ак помалу стали ощущать, что земля под их лапами становилась всё прохладней и сыпучей. А после того как они протиснулись меж очередных порослей лопухов, то обнаружили, что джунгли привели их к гигантскому водоёму, и, удивлённо раскрыв пасти от представленного зрелища, Заврини направились по холодной и рыхлой, словно пыль, твердыне к пенящимся берегам диковинной стихии.

***

Бесконечное множество огней — и малых, и великих — заполонили ночное небо до самого горизонта, а средь них, источая бледный свет, безмятежно лучился замысловатый месяц. Будто помогая звёздам и Луне освещать долину водной юдоли, почти у самого прибрежья, где череда волнений стихии превращалась в бурлящую пену, и недалеко от берега, там, где глубина была ещё не бездонна, изливая крохотные искрящиеся пузырьки, пестрили подводные поросли. От мерцания пузырьков на поверхности воды образовывалась полоса причудливой светящейся ряби, которая размеренно тянулась вдоль всего побережья к северной и южной стороне света. А поперёк неё — поперёк ряби, прямо под Луной, словно вытоптанная на водной глади тропа, ширясь в том месте, где волны выливались в пену, и преображаясь в утончённую линию у горизонта, мерцала лунная стежка.

Олд’ак, созерцая столь необыкновенное чудо — единство стихии и звёздного неба, светящуюся рябь и Лунную Тропу, ведущую к пределам зримого, — облизнулся от чрезмерно выделяющейся от удивления слюны и, сделав несколько шагов вперёд, ступил в воду. Тёплые пенящиеся потоки защекотали ступни рептилоида, и он ощутил приятную дрожь. И каждый раз, когда волна отходила и накатывалась вновь, Олд’ак познавал эту дрожь снова и снова.

Ориш’ка стояла позади сородича. От представленного зрелища её перья и чешуя на теле всполошились дыбом, и она никак не могла налюбоваться дивом, что обнаружилось на опушке джунглей. Всматриваясь в горизонт, пытаясь разглядеть там хоть что-нибудь похожее на земли, пернатая, кроме звёздного неба, которое сливалось со своим же отражением в волнительной стихии, ничего не углядела.

Шипастый тем временем зачерпнул рукой мокрый и чересчур увесистый песок — здешняя твердыня показалась Олд’аку весьма странной — и, разворошив его в ладони, красношкурый нащупал в гуще крупинок затейливые узористые камешки. Дивные находки — ракушки — под свечением Луны переливались пёстрыми цветами и не были похожи ни на что из виданного прежде. Олд’ак задумался на миг, а затем снова взрыхлил песок. Достав из него ещё несколько красивых штуковин, он подозвал к себе Ориш’ку.

Заслышав зов сородича, Ориш’ка вздрогнула и, всё так же трепетно и упоённо пялясь то на звёздное небо, то на водную гладь, медленно подошла к шипастому.

— Это края земель, Ориш’ка! — взволнованно рокотнул Олд’ак. — У нас получилось! А это тебе, — рептилоид робко протянул красношкурой ракушки. — И если однажды у Великой Горы кто-нибудь из шипастых или пернатых попросит тебя показать эти камешки, дабы подтвердить, что мы и взаправду добрались до краёв, то ты покажи. Но никому не давай! Они только твои. Я дарю их только тебе!

От этих речей у пернатой всё сжалось в груди. На Ориш’ку нахлынуло знакомое чувство тревоги и смущения. Она с открытой пастью уставилась на сородича и, взяв ракушки, принялась их рассматривать. А краснокожий рептилоид уселся на песок и вытянул лапы к водной стихии, чтобы ещё раз ощутить бурлящую пену.

Ориш’ка стояла в ступоре и поглядывала то на Олд’ака, то на ракушки, то на звёздное небо и Луну, то на водную гладь — на согласие всего представленного разом, — и её глаза невольно налились слезами. Она поспешно вытерла морду и, присев подле шипастого, прильнула к его плечу. Прильнула и бережно взяла руку сородича в свою. Когтистые пальцы красношкурой медленно протиснулись меж пальцев Олд’ака, и, крепко сжав его ладонь, Ориш’ка шёпотом пророкотала:

— Пообещай мне, мой храбрый Олд’ак, что до тех пор, пока нам с тобою светят Луны и Огни, ты никогда не оставишь меня! Что бы ни случилось!

***

Чарующий месяц и мерцающие звёзды, повторяющие свою действительность в отражении необъятной, волнительной и светящейся стихии, что у пределов зримого соприкасалась с небесами, испытанные дни по пути к свершению желанного замысла, скоротанные вместе луны и воспрянувшие в очередной раз уже знакомые прежде Заврини переживания сотворили в ту ночь вкупе своей яви и череды помянутых минувших пор пленительный и будоражащий настроение чарм. Чарм, который навсегда покорил рептилоидов, пробудив в их холоднокровных началах истинную сущность…

Кострище — ночь третья

Когда Оми сквозь всхлипы и слёзы поведала на совете о том, что случилось в Храме Созидателя, все ужаснулись и не поверили поначалу, что такое возможно. Сразу же, после не совсем внятного рассказа малышки о «приключениях» в Обители Единства, занавес шатра распахнулся, и в хижину нехотя и несмело протиснулись Ронин и Эльна. За ними, подталкивая молодь, вошли Барда и Велес. Следом — Адри и Ида.

Ронин, завидев среди старших сородичей заплаканную дочь вождя, догадался, что присутствующие уже знают о ночных похождениях, и покраснел от стыда. Эльна тоже поняла всё без слов, и её глаза налились слезами. Настрой черновласой девы подхватила и Оми…

Как только старшие соплеменники выслушали и Эльну, и Ронина, в шатре начался балаган. Ида, Адри и Ана принялись молить старцев и главарей Большой Охоты немедля отправляться за Рошаном и на поиски Унги. Велес и Барда, перебивая и перекрикивая прошения женщин, оправдывались перед Радоном, Хордом и Викшей — каким это образом сопливым детям удалось обхитрить дозорных? — на что выслушивали в свою сторону колкие негодования. Дочь вождя и сирота Эльна в очередной раз разревелись. Оми и вовсе пуще прежнего, ведь Эльна поведала всем, что узнала в каменном незнакомце Рошана, и для малышки эта весть пришлась до жути устрашающей. Илли, Ланси, Варн и Рамир взялись успокаивать девочек, а Инга, в свою очередь, пыталась утихомирить весь этот разлад. И только мудрец Валан да шаман-знахарь Ханн посиживали молча — оба с задумчивыми лицами поглядывали на суету.

— Значит так! — неожиданно гаркнул Валан, обратив на себя внимание присутствующих. Все замолкли и уставились на старца. — Послушайте, что я вам скажу, — он тяжело вздохнул и посмотрел на Варна. — Если такое случилось… то Рошана… Рошана ждёт участь Азиса, и нам нужно идти в Храм! — заключил мудрец.

Сородичи заохали и заахали, а Ана поднялась с подстила и начала всех торопить.

— Погоди, Ана! — Валан придержал охотницу. — Радон, — обратился он к старшему дозорному, — ты сейчас вождь по праву переданному, поэтому внемли, что тебе старый наставляет и как поступить правильно!

— Молви, Валан, что ты там задумал, — без промедления ответил Радон.

— Так вот! Мальцов сопливых пускай Барда и Велес на араукарии отведут. Чтобы сидели отпрыски там до вечера и языки свои попридержали — не вздумали никому сболтнуть о случившемся. А когда настанет время Кострище возводить, — старик, нахмурившись, уставился на братьев дозорных, — приведут нарушителей в Шатёр Пламени, дабы они со всеми помогали сооружать тотем. Ана! — Валан окликнул охотницу вождя. — И Оми пусть ведут!.. Да женщинам, Радон, всем тем, у кого выводки уже бегать научились да речи путёвые излагать, пускай Велес и Барда сообщат, что я велю им с отпрысками своими явиться к Кострищу. Сегодня ночью будет на что поглядеть да запомнить надолго! — после этих слов мудрец единства бросил суровый взор на Эльну и Ронина и пригрозил молодым дозорным: — Да смотрите у меня оба в оба — не пролазуньте! Чтобы исчадия эти непослушные снова куда-нибудь не сбежали от вас, нерадивых! Радон, прикажи им исполнять!

После таких наставлений старца даже Викша, Ханн и Хорд недоумённо переглянулись. И Радон тоже замешкался, не понимая, зачем это Валану понадобились чужие зазнобы, да ещё и с мальцами сопливыми, которые, кроме того, что будут путаться под ногами да балаган устраивать, в Шатёр Пламени ничего не привнесут. А на что им всем и глядеть ещё придётся ночью да что запоминать, и вовсе было непонятно, но Радон всё же кивнул сторожилам — не хотелось ему подолгу в старческих мудростях и задумках разбираться, время на это тратить.

— Идите! — И следом старший дозорный предупредил Ронина и Эльну: — А вы не вздумайте выкинуть чего-нибудь! Оми, и ты тоже! Ана!

Светловласая охотница немедля наказала дочери следовать за Бардой и Велесом и ждать её в шалаше. И братья, понурив головы да подгоняя перед собой детей, направились выполнять поручение.

— Что ты задумал, Валан? — насупилась Ана.

— Говори, старый, что задумал! — подхватила Инга.

Остальные зашастили, и даже молчаливый Ханн от любопытства стал вопрошающе зыркать на соплеменника.

— Ничего особенного, — спокойно ответил Валан. — То, что давно пора было сделать, когда впервые отпрыски непослушные по ночам из стойбища выходить стали. Сами всё увидите! — старый шаман не желал сейчас оглашать свой замысел. — А вы, — мудрец единства оглядел Иду, Илли, Ланси, Адри и Рамира, — не забудьте, что сказанное на совете на совете и останется! Идите займитесь своими надобностями. Яства готовьте, воды наберите, поупражняйтесь в чём-нибудь, отдыхайте или что вы там будете делать, не знаю. Да поменьше со сторожилами лясы точите, — предупредил он юных загонщиков, женщин и ловчего Рамира. — Подсказывает мне предчувствие, что ночка да утро грядущее нам всем не зададутся...

— А как же Унга?! — взмолилась Адри.

— Идите, говорю! — рыкнул Валан. — Без вас разберёмся!

Молодые закивали, а женщины — Ида и Адри — нахмурились, но склонились перед наказом старца и удалились из хижины.

— Да, Валан, что делать-то будем с вождём и с пропажей? — вопросил Радон, и снова все зашастили. — Нужно к Храму выдвигаться!

— Тише, не балаганьте! — шикнул мудрец, кряхтя и вставая с подстила. — Идёмте. Если не поздно ещё, — пробубнил он себе под нос.

К тому времени, как соплеменники добрались до пещеры, ведущей в Обитель Единства, подступили сумерки. А по пути, на тропах и у гротов, они — Валан и остальные вызволители Унги и Рошана — постоянно встречали других старцев: и женщин, и мужчин. И чтобы не наводить смуту среди стариков и не пугать их тревожными вестями, мудрец единства и шедшие с ним, будто ничего не случилось, приветствовали бывалых и нарочно подолгу болтали с ними о насущном. А на вопросы «Что же там с Рошаном и зародившейся звездой и куда это все направляются?» отвечали, что как раз идут встречать вожака и что скоро всем всё будет ведомо и о вспышке в небесах, и о новой явленности. Так сородичи и дошли до заветной пещеры.

— Юджи, разведи костёр, подстилы приготовь и воды нагрей, пригодится, — наказал Валан. — И ход сторожи! Инга, — обратился старец к знахарке, — с Юджи останешься, может?

— С вами пойду, — сказала старуха. — С вождём помогу, а Юджи и сам справится.

— Идите-идите. Я разберусь. Рошана верните, во имя Пангеи! И Унгу не забудьте, а то на Адри смотреть больно… Отыщите мальца обязательно, значит, чтобы Таро ему, когда с охоты вернётся, выговор устроил.

— Будет им всем взбучка! — заверил Валан, заходя в пещеру. — И, Юджи, ежели кто из старых заявится от любопытства дотошного, отправляй их в гроты своими делами заниматься. Скажешь, что им не место здесь, будто ночь скоро и пусть отдыхают или ещё что-нибудь придумай. Да поуверенней говори — они все назойливые, как Лазуны, учуявшие схроны, — после этих слов Валан смутился, насупился и, тайком исподлобья оглядев сородичей, забрёл в пещеру.

Запаливая по пути факелы тоннеля, соплеменники в скором времени добрались до разветвлений хода. И пока шли они до подземных русел, Унгу кликали, но кроме своего же эха в ответ ничего не разобрали.

— Брун, — обратился мудрец единства к вожаку, — ты из нас тут самый проворный да невысокий, так что бери светоч и давай в правый тоннель по узкому лазу — сопляка там посмотри. Доберёшься до Обители Единства, с Унгой или без, факел туши и тише будь. Вдоль стен к основному ходу ступай, к нам. Мы уж точно первее прибудем. А если неладное что Заврини тебе нашепчут, то возвращайся обратно и жди нас здесь, у развилки!

— Думаешь, Унга там заблудиться мог, Валан? — спросил Хорд, почёсывая бороду костяным гребнем. — Мальцы сами говорили, что знали о том, что дорога одна и ведёт только к Храму.

— Понятия не имею, Хорд… Но светочи здесь, точно говорю, самое малое как с утра погасли. Может, Унга дошёл до разветвлений, а потом запутался в потёмках да обратно вернулся? Кто его знает!

— Валан дело говорит, — согласился Брун и снял факел со стены. — Ходы́ проверить нам уж точно необходимо.

— Тогда и к обрыву нужно идти — в левый, — сообразил Викша.

— Верно-верно говоришь. И кто пойдёт туда? — Валан оглядел соплеменников.

Сородичи переглянулись, а бывалый ловчий снова молвил:

— Я вот что думаю. Инга и Ана пускай к Рошану идут — помогут с вождём. Да мы с ними, — Хорд указал поочерёдно на старцев. — Нам, старикам-то и без того сутулым, изгибаться и вдоль обрывов топтаться негоже. Так что либо ты, Варн, отправляйся, либо тебе, Радон, Унгу кликать.

— Нечего там делать одноглазому, — недовольно забубнил Валан. — Не хватало, чтобы он там с одним глазом и канул в пропасть по нелепо…

— Я пойду, — перебил ворчащего мудреца единства старший дозорный и выдернул светоч из уступа. — Мне не впервой там! Дорогу знаю!

Все одобрительно закивали, а Валан поторопил сородичей:

— Тогда не медлим! Будем ждать тебя, Радон, в Обители Единства. И тоже не шуми и к главному ходу иди.

— Будь осторожен, Радон! В оба гляди — не оступись! И ты, Брун, смотри не застрянь там нигде! — напутствовали соплеменники.

— Доберёшься до обрыва, Радон, до узкой тропы, — добавил Викша, — сам решай, что делать: ступать по ней или возвращаться. Но что-то мне смутно верится, что юнец сопливый решился бы на той тропе болтаться.

— Да хранят вас, Радон и Брун, духи Заврини! — благословил напоследок бывалый ловчий, и сородичи разошлись по тоннелям.

***

— Мне Зойа говорить, что ты владеть зрак Всеземель, Пангея, Салас, и носить Их свет на копьё, — спросил Олд’ак, и его зеницы от любопытства заметно увеличились. — Ты не ответить мне прежде. И что это за камень и символ на твой оружие?

Охотники тут же зашептались и уставились на бледнолицего, а Зойа закивала и взяла слово:

— Я сама видела, мой Олд’ак. И Кичи видел! Он подтвердит.

Кичи тоже закивал, а краснокожие зашастили ещё громче, но их гам прервал рокот вожака:

— Покажи мне глаза свои, сын Алакт’ара, если то, о чём твердить Зойа и кивать Кичи, действительно так!

Все замерли и вновь принялись пялиться на юнца.

Саласу стало не по себе от пронизывающих взглядов, но он собрался с духом и сосредоточился. Веки и скулы юного охотника напряглись, и в мгновение ока его людские глаза воплотились в глаза Всеземель: белки глаз приняли алый оттенок, а радужки сменили цвет и, слившись с чёрными зрачками, сделались темнее ночи. Потомки Олд’ака, завидев этот мистический взор, заохали и заахали, тарабаня при этом оружием по земле, а красношкурый рептилоид сощурился и принялся рассматривать таинственный зрак бледнолицего родича.

Утомившись от гула бьющихся сердец и весьма неприятного зрелища, Салас вернул глазам обыденный облик и вопросительно взглянул на Олд’ака, а затем начал оглядывать краснокожих охотников, которые тем часом молча сидели в ожидании, что же скажет их предок.

— Ты действи-и-ительно владеть глазами Всеземель, сын Алакт’а-ара, — протяжно пророкотал рептилоид. — Ориш’ка именно так описать мой взор. Взор, когда я быть в единстве с Ними.

Краснокожие загуторили.

— Всеземли или, как ты сказать, Пангея, не давать свои ока без гармония и покой, а ты утверждать, что случиться это на охота и такого не бывать прежде, — продолжал рассуждать Олд’ак. — А значит, Её зрак дать тебе неспроста, — задумался рептилоид. — Может, теперь и у нашего потомка в Каменной Деревня есть такой взор… А сказать мне, сын Алакт’ара, кто ещё из твоего племени носить Их зрак? Её глаза?

Салас растерянно пожал плечами и ответил:

— Я… Я не знаю… Ни у кого не было такого воплощения…

— Хм, — Олд’ак почесал голову через капюшон балахона. — А что ты видеть Их взором тогда?

И поведал Салас красношкурому предку и потомкам его краснокожим обо всех своих видениях со дня Большой Охоты, когда с ним, с Саласом, по словам сородичей его, единство случилось и явились ему Её глаза, и до сего Великого Огня, когда юнец пламенем Пангеи впервые Разавра поразил: о складах людских окровавленных без кож, о сердцах бьющихся, о ночи светлой, о светящихся насекомых тварях, о частичках пылевого света, из которого во взоре воплощённом теперь пламя Её стихии слагается; как привиделся Саласу на лиановом древе сон. Вождя Рошана помянул, как тот однажды высек на камне Грани символ и с помощью символа Её прану — свет Всеземель — в пламя и обратил. И будто, по сказаниям предков, из пламени сами Заврини были сотворены, поэтому людям глазами Заврини пламя то лицезреть получается. Не забыл пояснить и о том, что будто может Её пламя познать любой охотник в первом единстве своём и что пробудить потом пламень в действительности на высеченной гравировке удастся, если осознать её истинный замысел. Единственное, о чём умолчал юнец, так это о рептилёныше Прыгуна, глазами которого он видение познал. Уж очень невнятные вещи краснокожие про Прыгунов тут говорили и Истэка о каком-то стойле вещал, поэтому юнец решил, что тайна единства с маленькой ящеркой останется с ним до тех пор, пока он не разузнает, что потомки красношкурого рептилоида с пернатыми творят.

Заврини внимательно слушал бледнолицего родича. И краснокожие тоже внимательно слушали и восторгались услышанным. Когда Салас закончил свою историю, все замолчали на миг, а Олд’ак заключил:

— Ты, сын Алакт’ара, мчать поутру с нашим охотником к Каменной Деревня через временный стойбища и следить Их глазами за ящером. Научить наш род пламени Всеземель. И жить в наш род и продлевать его!

Охотники тотчас завопили одобрительные боевые кличи, а Салас выпучил глаза от удивления.

— Вихо, Кэлетэк! — Заврини обратился к своим сторожилам. — Вам велю охранять сына Алакт’ара теперь, как меня берегли все эти луны!

Кэлетэк и шаман Вихо тревожно переглянулись и покорно закивали.

— И ты, Чевеио Воин Духа, и костяные ловцы твои на Прыгунах поскачете вместе с Саласом и доставите его к нашим потомкам живым и невредимым. Остальные, — рептилоид бегло оглядел людей, — помчат следом. — На этом красношкурый Заврини закончил раздавать наказы, а охотники снова загорланили, поддерживая своего вожака. — А ты, дитя моё, — Олд’ак трепетно и едва слышно обратился к Зойе, сидящей рядом, — будь с ним до конца лун тебе и ему предначертанных.

Зойа после этих речей робко взглянула на Саласа и, уловив взгляд бледнолицего, отвела взор.

— Это моя воля и воля Ориш’ки была бы, если б дожила она до сегодняшних дней. Воля ваших первых предков! — покровитель племени оборвал балаган краснокожих.

Салас тем временем всё ещё находился в недоумении и глядел то на Олд’ака, то на Зойу, то на остальных.

— А если… — юнец хотел что-то сказать, но рептилоид внезапно взмахнул рукой.

Его убедительный жест внушительным образом на корню прервал речи Саласа, а сам Заврини прислушался.

Краснокожие, завидев сосредоточенность вожака, тоже замерли и навострили уши — почти стемнело и замолкла дневная живность, а для Олд’ака и его потомков это означало лишь одно: настал час единения со Всеземлями, последнее единство, как и обещал родичам покровитель племени.

— Время пришло, — пророкотал Заврини. — Принимайтесь за дело все, — велел он охотникам. — Вихо, Кэлетэк, идёмте к хижине!

Олд’ак вместе со сторожилами немедля покинул трапезный шатёр, а среди охотников началась суета. Одни помчались к шалашам, другие принялись подтаскивать дрова, третьи — расчищать кострище. Стоял шум и гам. И в этой суете, отвлёкшись от раздумий о странных изречениях рептилоида, Салас остался сидеть на подстиле и озадачено следить за происходящим. А когда Зойа подоспела с охапкой сучьев, он спросил у неё:

— Что случилось, Зойа? Почему все забегали?

— Они создавать мелодия души, Салас, дабы Олд’ак в песне Оминотэ погрузиться в дрёму и отправиться к Великой Гора предупредить твой племя о грядущий огонь!

Юнец вопросительно уставился на женщину.

— Олд’ак любить песня, что петь потомки из уста в уста до наших Огней. Песня о его лунах и Ориш’ка! О свой путь. Песнь помогать Олд’ак быть в единство и… Сейчас ты всё увидеть и услышать, юный шаман!

Спустя немного времени краснокожие стали снова сходиться у шатра, и каждый из них нёс всякие разные принадлежности. Помимо дров, чанов с водой и подобий бонго и конго, у некоторых охотников Салас углядел странные и незнакомые ему приспособления: большие кожаные, с мелкими дырочками на донышках бурдюки-дуршлаги, выточенные коротенькие деревянные палочки-тростинки и нечто похожее на барабаны — бубны со множеством закреплённых у краёв натянутых ударных полотен пёстрых ракушек. Один в один тех самых ракушек, что Олд’ак носил на шее и что хранились в Храме Созидателя у Великого Вулкана. А Лен Мелодичная Антара принесла связанные между собой в ряд бамбуковые стебли, с десяток — от совсем укороченных и тонких до длинных и внушительных, с людское предплечье впродоль и в один-два пальца толщиной.

Собравшись в шатре, потомки красношкурого рептилоида принялись возводить костёр. И уложили они ветвей и сучьев в этот раз куда больше чем обычно — явно не для трапезы.

Тепло пламени помалу стало вытеснять подоспевшую вечернюю прохладу. Охотники сидели молча и неподвижно, словно затаились в ожидании чего-то важного, и Салас подметил, что все они вострили уши. Юнец тоже напрягся, чтобы уловить, к чему же там прислушиваются краснокожие, но кроме сумеречной тишины да треска полыхающих дров ничего не разобрал. Чтобы не нарушить безмолвие причудливых посиделок, юноша едва слышно обратился к Зойе:

— Что происхо…

— Тс-с! — его шушуканье прервал сидящий рядом Уохчи.

И Зойа тоже, глядя на бледнолицего родича, подвела указательный палец к губам. Салас в ответ смиренно кивнул.

Хруст древесины, словно мелодия огненной стихии, постепенно становился отчётливей и выразительней и заполонил собою таинственное затишье. Когда пламя огня уже полыхало вовсю, Уохчи, Кичи, Чевеио и ещё несколько краснокожих внезапно принялись негромко и размеренно настукивать теми самыми деревянными палочками, что принесли из хижин — палочками о палочки, — и Саласу показалось в тот час, что неразборчивая, чуть доносящаяся до ушей брень незатейливых тростинок невероятным образом слилась с треском раскалённых ветвей и сучьев в единый лад. Юнец, распознав сплочённые созвучия, сильнее напряг слух, чтобы убедиться, что ему не мерещится.

В тот же миг Смеющийся Ахэну, Истэка Загонщик Прыгунов и Быстрый Кохэна взялись бить в барабаны, а к ним присоединились Тэхмел Острый Нож, Мэккэ Большие Зубы и Храбрый Энепей: охотники то ударяли в бубны, то вразнобой трясли ими над головами, обозначая завораживающее бряканье диковинных ракушек, и гармоничный ритм тростинок, бубнов, подобий бонго и конго триадой с треском полыхающего огня сам собою заиграл внятным мотивом.

Затем мелодию единства подхватили женщины: Мимитех Яркая Луна, Улджи и Чочмину. Они принялись наливать воду в дуршлаги и цедить её над глиняными чанами. Звонкая капель тотчас окунулась в такт трескучей древесины, палочек, барабанов и ракушек, и завораживающий мотив снова нарочито стал слышен живей.

Мгновением после, будто в сговоре с краснокожим людом, застрекотали предвещающие тёмное время суток ночные цикады, и их трель тоже влилась в нарастающий лад. Заслышав цикад, Салас удивился ещё больше и начал прислушиваться к слаженности звучного стрекота. Юнец не мог поверить в ритмичные совпадения — стечение трели примитивных обывателей джунглей с тем, что наигрывали потомки Олд’ака.

Вскоре, когда цокот и стрекот насекомых тварей разошёлся вовсю, Лен Мелодичная Антара, поднеся к губам бамбуковые стебли, принялась насвистывать в них чарующий мелос, и звуки, изливающиеся из мистичных тростинок, враз разлетелись по всему стойбищу. Переливы и быстрые переборы лада, исходящие из бамбуковых «уст», — эти неслыханные прежде юным охотником дуновения, местами похожие на горн, а порою и вовсе ни с чем не сравнимые, в мгновение ока покорили Саласа. А спустя несколько проигрышей мелодия дивного инструмента Лен с каждым её новым вдохом стала напоминать юноше присвисты порывов ветреной стихии, гуляющей в закоулках у пещер Великого Вулкана, но только слаженные и гармоничные, и юнец спохватился о родном поселении. И казалось Саласу в тот момент, что нет ничего прекрасней и восхитительней того, что исполняет Лен, но лишь тогда он почувствовал волнующее смятение и трепет, когда Оминотэ кротким нежным голосом затянула оду единства:

— От лесо-о-ов и равни-и-ин у Великой Гора то, что думалось быть приключе-е-енье,

По поля-я-ям и степя-я-ям, по леса-а-ам и гора-а-ам стать вдруг роком судьба и забвенье-е-е.

Им Вели-и-икий Огонь вечность дне-е-ей освещать, а Луна-а-а утешать им невзгода-а-а.

Им опа-а-асности пу-у-уть каждый день предвеща-а-ать. Предвещать испытаний дорога-а-а.

Лелеющая слух трель Оминотэ, безусловно, заворожила Саласа. И, к слову, не только его. Юнец подметил, что и краснокожие охотники, сопровождая мелодию и песнь бойкими ритмами, волнительными взорами поглядывали на соплеменницу.

— Он сильнее копьё, Она ящер ловчей, Они вместе пройти через дали,

И добраться Они до пределов земля, и коснуться волны над волнами.

Он храбрее Её, Она волей сильна, не заметить, как Луны сменяться,

Добрались до краёв Всеземля, где волна, где их страхи навечно остаться.

Он храбрее Её, Она духом сильна, вместе Луны они скоротать,

И, добравшись до пенистых вод и краёв, сущность истины чувством познать.

Тут же заголосили и другие охотницы:

— От прибрежный земля до Великой Гора, где опасность чащоб, гор и рек,

Ему светит Огонь, Ей — теперь лишь Луна. Среди звёзд Её дух-оберег.

От бушующий вод до Великой Гора, где опасность земель, чтоб не статься,

Её дух тешить волю Его, ведя к тропам, где всё начинаться.

Дух смятенья силён, вождь Олд’ак вместе с ней поведёт род людской по Всеземли,

По знакомый тропинка к Великой Гора, по равнине, чащобе и дебри.

Дух сильнее невзгод, вождь Олд’ак вместе с ней, проведёт племена по Всеземли,

Без сомнений и страха — к Великой Гора, по ложбине, лесам и по дебри…

***

Ещё на подходе к Обители Единства сородичи — все те, кто последовал за Валаном — углядели бледные потоки света, что лучились у входа в Храм Созидателя, и это явление застало первых людей врасплох.

— Стойте, — прошептал идущий впереди Хорд. — Во имя Пангеи, это ещё что такое?

Соплеменники озадаченно переглянулись, а Варн внезапно заголосил:

— Это ведь Её свечение!

— Тише, Варн! Ты чего так вопишь? — шикнул Валан, подтолкнув одноглазого в плечо. — Какое такое ещё Её свечение? Нам дети малые что говорили?

Все снова переглянулись, а Инга промолвила:

— Что символы стали меркнуть, и пещеру окутала тьма!

— Верно, старая! — подхватил Викша и уставился на ремесленника, а тот снова взялся за своё:

— Это прана Её изливается, Викша. Валан, Ханн, Ма, оком своим правдую, я видел этот свет в Шатре Единства, — принялся пояснять одноглазый и, виновато поглядывая на старцев, добавил: — Когда Азис был в еди…

— Может, Рошан пробудился, когда его мальцы потревожили, а потом вновь предался гармонии? — оборвал Хорд Варна.

— Пробудился и никому не сообщил? — прошептал Валан. — С чего бы это? Он бы спустился с пещер. Точно вам говорю!

— Может, Эльна, Ронин и Оми что-то напутали? — размыслил Викша.

— Ну не могли же они втроём напутать?! — не согласилась знахарка.

— Тогда, может, единство таки не прервалось? — предположил бывалый ловчий. — И Рошан всё ещё с Ней?

Исходящие из Храма Созидателя потоки зелёного света очень смутили первых людей, и они остановились неподалёку от входа в грот и принялись обсуждать таинственное свечение, а Ана и вовсе запаниковала:

— А если Рошан действительно всё ещё в единстве? Что тогда? Может, нам не стоит его тревожить? Вдруг мы снова нарушим, и совсем худо ему будет, — затараторила охотница, а её лицо напряглось, и было видно по нему, что женщина сильно тревожится.

Все вновь зашастили, пытаясь разобраться, в чём истина.

— Если Варн говорит, что это Её прана светится и так было в Шатре Единства, значит, Рошан в единстве, — рассудил Хорд. — И нам бы проверить это.

Речи бывалого ловчего подхватил молчаливый Ханн:

— Да-да! Хорд мудрое дело говорит. Дети что вещали-то, вспомните? Что лучи сияли отовсюду из стен и парили светящиеся облака. И пока мальцы вождя не потревожили, всё шло своим чередом. Варн, — обратился знахарь к ремесленнику, — ты ведь тоже твердил, что когда коснулся «камня» — Азиса, символы стали меркнуть, верно?

— Верно.

— Но раз пещера свет источает, значит, всё вернулось вспять?

Все уставились на одноглазого, а тот озадаченно закивал и нерешительно ответил:

— Получается, вернулось.

— Значит, Валан, Викша, нужно зайти, как Хорд подсказывает, и проверить, так ли всё в Храме, как отпрыски нам непослушные болтали. Если так, то и вождя увидеть сможем. Главное, его не потревожить, чтоб не случилось, как с мальцами! — заключил Ханн.

Старцы покумекали ещё немного, на предчувствия свои полагаясь, и решили-таки, что в Храм зайти действительно нужно. Зайти и поглядеть — самое малое убедиться, что сопливые нарушители правду говорили. И если всё сойдётся, то и на Рошана глянуть заодно, и не только любопытства ради. Да и про Унгу сородичи не забыли. Предположили, что юнец в гроте мог находиться — прятаться со страху или ещё чего. И когда ступили соплеменники в Обитель Единства, то узрели всё то, о чём вещали им дети, один в один, и изумлению всех не было предела. Лишь Варну виделось подобное не впервой.

Повсюду на стенах Храма Созидателя, источая зелёное свечение, сияли наскальные рисунки. Зелёные лучи, исходящие из символов первых людей, дивными потоками тянулись к центру Храма Созидателя и превращались там в причудливые искрящиеся пылевые облака. А за этой пеленой — за завесой облаков и мерцающей дымки, — едва видимый взору, на моховом островке сидел Рошан, заточённый в Её фибры, в невиданные в Её обители растения. И силуэт его был похож на светящийся камень!

— Варн, — обратился мудрец единства. — Ты уверен, что…

Одноглазый закивал, не дожидаясь вопроса, и хотел было ещё что-то сказать, но его прервал родич:

— Глядите, Викша, Валан, — вполголоса позвал Хорд, а рядом с ними, с Хордом и Ханном, разинув рты, стояли Ана и Инга и пялились на чудо, что творили старики.

Возле высеченной на скрижали карты охотничьих троп знахарь и бывалый ловчий проделывали с мерцающими символами то, о чём рассказали Ронин и Эльна: руки у Ханна и Хорда были полностью охвачены зелёными потоками света, и сквозь кожные покровы конечностей стариков виднелись светящиеся жилы, суставы и вены. Когда Хорд отвёл руку от символа, свечение стало помалу угасать. А когда старый ловчий взмахнул кистью, то на мгновение ока остался видимый лучащийся зелёный шлейф, повторивший точь-в-точь действо конечности. Затем рука Хорда окончательно перестала светиться, и он сказал:

— Девчонка взаправду говорила, Валан! А мне до сих пор не верилось, что такое возможно!

Внезапно вдоль правых уступов стен в пелене туманности послышались какие-то шорохи и проявился людской силуэт. Старцы, женщины и Варн заахали с перепугу и попятились. Таинственный некто помалу приблизился, и все с облегчением вздохнули — это был Брун! Из-за нежданного в Обители Единства свечения все уже успели позабыть про главарей Большой Охоты, которые другими путями шли. Следом и также внезапно, как и появление Бруна, позади встревоженных соплеменников раздался надрывный шёпот, который и вовсе заставил всех вздрогнуть, и Бруна в том числе:

— Валан! Хорд! — это Радон явился в пещеру.

Старший дозорный, пока сородичи ютились у хода в Храм Созидателя да разбирались, почему Обитель Единства источает свет, успел добрести до узкой тропинки под отвесными скалами левого хода подземелья. По пути охотник всё время кликал Унгу, но безуспешно. Дальше по зауженной дорожке вдоль бездонного мрака Радон идти не решился. «Не моё это дело — по скалам в потёмках ползать», — рассудил вожак. Поаукав мальцу напоследок да кроме эха собственного в ответ ничего не разобрав, Радон развернулся и направился обратно к главному ходу. Оттуда — в Храм.

Брун тем временем, обтёсываясь о режущие выступы, пробирался по правому руслу, и тоже не обнаружил Унгу, но время от времени подмечал высеченные указательные стрелочки на стенах пещеры. «Смышлёные, однако!» — подумал тогда главарь Большой Охоты.

Узкий коридор, к слову, заканчивался в Храме неподалёку от заслонов, что вели к множеству тоннелей, где обитали подземные твари. Оказавшись в пещере да углядев невиданное чудо — лучи, туманность и пылевые облака, о которых поведали мальцы, — Брун догадался, что в Обители Единства происходит нечто странное. И несмотря на смятение, вызванное зелёным свечением, вожак, на свой страх и риск нарушить таинственную гармонию убранства, добрался до заслонов, чтобы проверить рожны. Там-то он и обнаружил потрёпанный лоскутик одеяния на сучке рожны и понял, что кто-то протиснулся сквозь заслоны и направился в обитель гигантских пауков. И этим «кто-то» мог быть только Унга!

— К гигантским тварям-паукам мы не пойдём! — отрезал Радон. — Ни с отрядом сторожил, ни с охотничьими отрядами. Даже если предчувствие Заврини тревожиться не станет по этому поводу ни у единого шамана племени! Это я вам как вождь сейчас говорю! И не смотрите на меня так, — дозорный неприязненно глянул на пялящихся на него с мольбой Ану и Ингу. — Вам сердце молвит дитя неразумное спасать, а мне голова — жизни родичей беречь, хладнокровно к лиху подходить и принимать мудрые решения!

Светловласая охотница и знахарка, после речей Радона, уставились на Бруна, и тот тоже неодобрительно покачал головой — поддержал вердикт старшего дозорного, но сказал:

— Ты знаешь, Ана, что за твари обитают за заслонами. Если вождь, будь то Рошан или Радон, накажут, то пойдём… И то… Не все согласятся…

— Не накажут! Валан, иди к Рошану да проверь, что с ним, — велел названный вожак. Радону и Бруну старцы уже пояснили все подробности и предположения происходящего в Храме Созидателя. — Ана, Варн, Хорд и Инга, вы тоже идите, да не потревожьте его, во имя Пангеи, снова случаем нелепым или нарочно, если на то надобности нет, и возвращайтесь в стойбище — с вождём или без. А мы обратно — время Кострище возводить! У нас ещё, я напомню, если вы забыли, два охотничьих отряда на промысле, и мне за них ответственность нести! Да поможет вам пламя Её, — развёл руками Радон, указывая на просторы Храма. — Брун, Ханн, Викша, идёмте!

***

— Ты уверен, Варн? — очень сомневаясь, спросил Валан.

Одноглазый закивал.

— И Эльна говорила, — подхватил бывалый ловчий.

— И Ронин, и Оми, — добавила Инга.

— То есть вы всё-таки хотите сказать мне, что он пробудился, но по какой-то причине снова погрузился в единство? В полудрём? — указывая на нетронутое Её фибрами лицо вожака, уточнил мудрец. — Разве такое возможно?

Хорд, Инга и Валан, осторожно ступая, чтобы не нарушить умиротворённую тишину Храма, приблизились к Рошану и остановились в нескольких шагах от него. Варн же и Ана не решились подходить так близко и остались чуть позади.

Ремесленник, к слову, изрядно напугался того, что веки серого и неподвижного, словно окаменелого лица вождя шевелились. И не только одному Варну представилось в тот час, что Рошан в единстве с Нею напряжённо что-то высматривал. Невольно помянув видения давно минувших лун с огненным взором старого шамана Азиса, Варн всерьёз подумал, что и вожак вот-вот распахнёт свой огненный взор. От таких мыслей одноглазому стало не по себе.

Ана же боялась неизвестности, которая застала всех врасплох: Варн утверждал, что Азис, пребывая в гармонии, был полностью окутан Её фибрами, а когда будущий ремесленник нарушил старому шаману единство, то тот моментально очнулся. И, исходя из речей одноглазого и того, что поведали Ронин, Эльна и Оми (каким изначально предстал перед ними вождь и что случилось после), с Рошаном сейчас происходило нечто необъяснимое — в гармонии с создателем он будто находился не всецело…

Хорд и Инга стали перешёптываться, гадая о странностях, что продолжались с вожаком, а Валан тем временем приблизился к вождю на расстояние вытянутой руки. Присев на колено подле Рошана, мудрец единства принялся рассматривать лицо сородича. И старцу померещилось вдруг, что веки вождя зашевелились ещё сильнее и оживились скулы. Валан нахмурился и подступился ближе к Рошану — лицом к лицу почти вплотную, — чтобы разглядеть получше, не чудится ли ему, и в тот момент вожак обнажил свой пламенный взгляд!

Валан отскочил с перепугу и попятился. Случившееся увидели и остальные: Ана вскрикнула, а Инга, Варн и Хорд, отступая и оступаясь, попадали на рельефы грота и поползли прочь. Тем временем символы и наскальные рисунки в Обители Единства помалу принялись меркнуть, а мгновениями после Храм Созидателя и вовсе окутала тьма! И лишь огненный взор, освещая черты лика Рошана, был единственным источником света в пещере: вожак глазел то на Ану и Валана, то на Варна и Ингу, то на Хорда, то куда-то вдаль, а челюсти его в заточении отростков напряжённо пошевеливались, будто вождь хотел что-то сказать сородичам, но Её фибры не давали этого сделать — даже звука издать!

— Во имя Пангеи! — едва слышно произнёс бывалый ловчий. — Что ты натворил, Валан?

— Роша… — светловласая охотница хотела было окликнуть Рошана, но в тот момент Валан прикрыл ей рот рукой:

— Тс-с…

— Что ты наделал, глупый старик?! — зашипела Инга.

— Молчи, дряхлая, — шёпотом огрызнулся Валан. — Ни звука больше! Замри!

И только Варн не проронил ни слова. Он, охваченный ужасом, смотрел на вождя. И в видении ремесленника очерки лица Рошана то воплощались в черты лика шамана Азиса, то обратно Азис превращался в вожака. Лишь огненный взгляд не менялся в обличии, и от таких представлений одноглазому совсем стало дурно…

Некоторое время по велению Валана соплеменники сидели молча и неподвижно, и все они, и даже мудрец единства, были потрясены происходящим. Так потрясены, что старались дышать как можно тише — уж слишком умиротворённым сделался лад в Храме Созидателя. А вождь тем временем всё так же продолжал пялиться то на сородичей, то сквозь них, словно пронизывал взглядом людскую плоть. И что вершилось в тот час с Рошаном, никому не было ведомо. Всем казалось, что он очнулся от дрёма, но при этом виделось невооружённым глазом, что вожак всё ещё был отстранён от действительности!

Так продолжалось недолго. Безмолвную тишину Обители Единства вскоре взялся нарушать своими всплесками подземный ручей — бурлящие потоки воды под рельефами грота будто намеренно стали биться хлеще. И как только лепет живительной влаги дал о себе знать, Валан и остальные подметили, что веки Рошана стали постепенно закрываться. Спустя несколько мгновений они и вовсе сомкнулись, а Её фибры помалу принялись светиться. И с каждым мигом невиданные в Её обители растения источали свет всё ярче и сильней. А спустя ещё немного времени засияли и символы, и наскальные рисунки на стенах, вновь замерцали лучи, исходящие из резок, и проявились пылевые светящиеся облака. Храм Созидателя снова окутал зелёный туман…

«Спасители» вождя и Унги недоумённо оглядели грот, а старый шаман Валан шёпотом промолвил:

— Он не может пробудиться. И не может всецело вернуться к Ней.

Остальные переглянулись и уставились на мудреца единства.

— Если мы насильно пробудим вождя, то его не минует участь Азиса, — продолжал нашёптывать соплеменникам старец. — Нам остаётся только ждать. Только вот сколько ждать — мне неведомо!

— Откуда ты знаешь, Валан? — озадаченно спросил бывалый ловчий и посмотрел на знахарку, а та, удивляясь мудрости Валана, обескураженно пожала плечами.

— Я не знаю наверняка, мой друг, — задумчиво ответил старец. — Полагаюсь лишь на своё предчувствие, и оно не сулит мне иного.

— И что нам теперь делать? — дрожащим голосом прошептала Ана.

— Оставим его ещё на одну ночь, — вздохнул Валан, — а там видно будет… Варн, ты как? — обратился старый шаман к одноглазому.

Ремесленник нервно закивал, а Валан подал ему руку, чтобы помочь подняться.

— Идёмте все. Нам больше нечего здесь делать! — заключил мудрец единства и медленно побрёл к главному ходу.

Ана, Варн, Инга и Хорд всё ещё находились в потрясении и то поглядывали на вождя, то друг на друга, то на удаляющегося сородича, но таки последовали за ним.

— Поможем Радону и дозорным с Кострищем, а наутро вернёмся в Храм, — молвил старый шаман уже в тоннеле, — да посмотрим, что с Рошаном станется за ночь.

— А если ничего не изменится? — спросила Ана.

— Не думай о лихе, женщина вождя, — посоветовал Валан. — Наполни голову свою неомрачёнными мыслями. Представь, что муж твой — храбрый охотник и мудрый шаман — поутру в шатёр заходит да приветствует тебя и дочь твою. А если смута в твоей голове из-за происходящего сейчас не даёт вообразить с вождём твоим елейные видения, то хороший улов Валла и Акира представь. Да в суждениях своих попроси Пангею и духов Заврини, чтобы оставшиеся отряды без утрат вернулись к стойбищу. Главное, о худе не думай, и всё наладится!

Такие сдержанные и благостные речи Валана немного взбодрили сородичей, и некоторое время все шли молча — каждый погрузился в свои раздумья. Но когда соплеменники достигли основного тоннеля — места, где три рукава подземелья соединялись воедино, — светловласую охотницу внезапно посетил чуждый первым людям замысел, который поначалу вызвал и у Валана, и у Хорда не только недоумение, но и возмущение. Но за Ану, пытаясь утихомирить ворчливых старцев, вступилась Инга:

— Она готова к единству шамана! Я и Рошану твердила, что Ане давно под силу это!

— И что ты предлагаешь, Инга? Отпустить её вот так вот к Ней — в неизвестность? — Валан указал в сторону Храма Созидателя.

— Что представишь в забвении, то и увидишь Её глазами, — закряхтела знахарка. — И возникнет перед взором стезя по Её обители да стихии представленные и творения, — добавила она и посмотрела на женщину вожака.

Охотница понимающе закивала.

— Что? — мудрец единства глянул на старуху исподлобья. — И как ты себе это представляешь?

— Так, как Азис, звёздное небо душе его, говорил в своё время! И ты его речи знаешь. Сам же малым отпрыскам вещал у костра.

Валан замешкался.

— Действительно, Валан, — поразмыслив, подхватил бывалый ловчий. — Так Азис твердил, и все мы, будучи в единстве с Пангеей, проделывали путь желанный, чтобы тайны Её обители разгадать. И вождь то же самое свершил. Представил новорожденную явленность и звёздное небо. И он сейчас там! — Хорд указал пальцем вверх.

— Откуда тебе, ловчему, знать, где Рошан сейчас и что с ним происходит?! — негодовал старый шаман. — А если и с Аной подобное случится?

— Представить в забвении то, что хочешь увидеть Её глазами, — промолвила охотница, пялясь на ворчливого мудреца. — Я пойду к нему и вместе с ним приму единство шамана! — поручилась соплеменница.

Валан накуксился ещё больше. Он был убеждён, что женщина вождя хочет совершить немыслимое.

— Его слишком долго нет, — продолжал рассуждать Хорд. — Третий день прошёл и третья ночь на подходе… Он так и помереть может. Единство отнимает много сил, ты ведь сам знаешь, Валан!

— Пускай идёт к нему, старый, — неугомонно поддерживала знахарка. — Никто прежде не смотрел Её глазами на звёзды, а Рошан взялся! И Ана посмотрит! Может быть, там, — Инга вздохнула, — среди светил, у неё получится разгадать или хотя бы увидеть что с ним?..

Валан напрягся. Он задумчиво глядел на охотницу, пытаясь в мыслях представить свершение её замысла. А Ана держалась очень решительно, и мудрец подметил это. Валан понимал, что она отправится за своим вождём хоть в обитель Разавров, хоть в пещеру к подземным тварям. А что уж было говорить о единстве, которое возможно прямо здесь и сейчас! Да даже если Ана на самом деле не уверена наверняка, что гармония с Нею и с вожаком в одночасье действительно может случиться, она всё равно — вопреки любым наказам — совершит задуманное! Настаивать всерьёз поперёк её намерениям, в час, когда с Рошаном творится необъяснимое, не было смысла. Что бы сейчас ей Валан ни велел по старшинству своему лун — да хоть Радон бы повелевал! — она сделает по-своему. И, обдумав всё немного, старец принял-таки то, что в затее светловласой охотницы заключалась вероятность истины, пусть и малая капля. Так-то никому не было ведомо в точности, что может случиться в таком единстве — беда или праведный обряд…

— Оставайся с ней, Инга, так уж и быть. Но то, что будет твориться дальше, останется на твоей совести! — Валан словно пригрозил знахарке. — И на твоей, Хорд! — нехотя соглашаясь, махнул рукой шаман. — Да, как только она предастся гармонии, — указал он на Ану, — покинь Храм, старая, а то так всё наше племя раньше времени к звёздам отправится! И к Шатру Пламени спускайся. Расскажешь, как всё прошло, — добавил Валан и тут же метнул недовольный взгляд на Варна и бывалого ловчего. — А мы пойдём Кострищу. Нам ещё надо кое-кого проучить!

***

Когда ритуальный мелос был исполнен, в стойбище краснокожих воцарилась тишина. Охотники, побросав музыкальные принадлежности, все как один закрыли глаза и замерли: скрестив ноги и причудливо растопырив руки в стороны, они сидели молча и неподвижно, будто погрузились в дрёму. Утихла даже трель примитивных тварей, которая ещё мгновения назад необъяснимым образом сопровождала мелодию единства. А Салас, не решаясь нарушить таинственный обряд тишины, продолжал наблюдать за происходящим.

Совсем скоро ловцы повставали с подстилов и, как ни в чём не бывало и всё так же безмолвно, что выглядело весьма странным, принялись копошиться у костра — готовить яства. А когда Салас вздумал обратиться к Зойе, то краснокожая прервала его — она поднесла палец к своим губам, показывая тем самым, что обряд Всеземель ещё не закончен и все неразговорчивы неспроста.

Чудное молчание продолжалось до тех пор, пока не зажарились первые куски свежатины. Когда же все расселись за трапезой и полностью стемнело, среди ловцов завязались шушуканья, а Чевеио Воин Духа окончательно нарушил жуткий, как представлялось Саласу, ритуал тишины: внезапно взялся ведать об огненной звезде, что накануне углядел Олд’ак в своих единствах.

— Будучи со Всеземли, наш Олд’ак не раз подниматься к звёздам, — пожёвывая, начал сказ Чевеио. — С давних пор он это делать, но никому об этом не говорить. Тайна хранить свой. Хранить, пока несколько ночей назад огненный звезда среди других звёзд не обнаружить!

Краснокожие тотчас забубнили, подтверждая слова сородича, а Салас недоумённо уставился на Воина Духа.

— А подниматься Олд’ак к звёздам неспроста… — Чевеио проглотил очередной кусок лакомства и, тяжело вздохнув, оглядел соплеменников. — Вздумать он, что среди них сможет найти Ориш’ка.

— У-у-у! — ловцы трепетно зашастили, а юный охотник, всё ещё не понимая, что значит «не раз подниматься к звёздам» и «Ориш’ка среди них найти», поглядывал то на Зойу, то на Уохчи, то на самого Чевеио.

— Спустя много лун после того как первый краснокожий ловец Ориш’ка и Олд’ака появиться во Всеземля, пернатая, как и всегда, уйти на охота сама, — начал пояснять бледнолицему родичу Воин Духа. — Но с тех пор она не вернуться к волнительной стихии.

После этих речей краснокожие ещё пуще загуторили, а Салас, удивлённый столь неожиданной и странной новостью об Ориш’ке, спросил:

— Как это «не вернулась»?

— Вот так вот, юный шаман, — снова закинув в рот кусок мяса, ответил Чевеио. — Искать её долго Олд’ак и его сыновья, но не найти. Понять потом, что Ориш’ка больше нет!

Салас открыл рот от удивления.

— Очень тосковать по ней все… А со временем, когда светить не одна тысяча Лун и первый предок наш превратиться в племя, Олд’ак стал верить, что сможет Ориш’ка без воля Всеземель вернуть во Всеземли. Долго он смотрел на падающий звезда, а потом, помянув свой первый гармония, что спасти его от красный цветок, научиться такой гармония со Всеземли сам вершить и отправиться их глазами к звёздам. И много раз он к звёздам подниматься, и всё дальше отдаляться от действительность, и всё дольше проводить времени там. Но напрасно — не находить её… Ничего там не находить, кроме обители ночи: Великий Огонь, Луна да светил. А когда мы прибыть сюда и разбить стойбище, Олд’ак в очередной гармония углядеть та самая огненная стихия — звезда, что вскоре вспышкой проявиться в небеса, — Воин Духа развёл руками. — Та самая звезда, от которой ящеры в стаи собираться и покидать земли Великой Гора!

Краснокожие, жуя и чавкая, в очередной раз зашастили, а Салас всё больше дивился тому, о чём вещает Чевеио, и пытался представить, как это в единстве с Пангеей быть среди звёзд.

— В та ночь после того, как Олд’ак стихия обнаружить, а точнее — под утро, собрать он всех в Шатёр Всеземель и сообщить об увиденном и о свой другой, прежний гармония среди звёзд тоже впервые молвить слово. Тогда-то мы и узнать, что такое возможно — к звёздам отправляться, — объяснил вожак ловцов. — И что Ориш’ка он искать среди них.

Краснокожие закивали, поддакивая, а сказ подхватил Уохчи:

— Стихия та — звезда огненная, как Олд’ак сказать, бледнолицый брат, тогда ещё быть далека от Всеземель. Так далека быть, что не видеть её в ночной небо никто. Олд’ак говорить, что огненная звезда породить из другая звезда. Породить и лететь сюда! Олд’ак точно знать, что лететь она к Великой Гора и нести в себе огонь и беда.

— Породить из другой звезда? — с удивлением переспросил юнец. — И летит к Великому Вулкану? Как это?

— Да-а-а, да-а-а! К Великой Гора! К Великий Вулкан! — хором заголосили краснокожие.

— Никто не понимать как это, но так быть, — заключил промыслитель. — Олд’ак не ошибаться!

— И что?.. И что будет, когда она явится к нашему стойбищу? — с тревогой в голосе воскликнул юный охотник.

— Что быть, когда звезда прийти во Всеземли, никто не знать, — облизывая запачканные жиром пальцы, промолвил Уохчи. — Знать только, что много огня стать, а когда много огня, то это плохо... Очень-очень плохо, — ещё раз обозначил промыслитель, а сородичи его, соглашаясь, вновь зашушукались. — Если твой племя снова услышать зов наш Олд’ак, то они уйти от звезда. А они слышать прежде! Олд’ак сказать нам, что чувствовать, как его слышать или Алакт’ар, или какой-то мудрец, или вожак, или другой охотник, он не знать наверняка, но чувствовать…

Салас всё ещё недоумевал.

— Мы пойти в Каменный Деревня, а потом снова вернуться в эти земли и идти к Великой Гора. Но только тогда это делать, когда огня не быть. Через сотни лун, а может и больше! — заключил Уохчи.

— А откуда Олд’ак знает, что огненная звезда летит к Великому Вулкану? — спросил юный охотник, всё ещё сомневаясь в событиях, которые предрекал рептилоид и краснокожие.

— Откуда знать, он не сказать. А мы не спросить. Он быть среди звёзд, и никто не задавать вопрос, что Олд’ак видеть, — ответил Чевеио.

Тут же слово взяла Зойа:

— Олд’ак молвить ещё о том, что среди звёзд время лететь быстротечно, а во Всеземли очень-очень медленно, и велеть нам никому о его единствах не говорить в Каменной Деревня. Чтобы ни один шаман, кто в гармонии обитель Всеземель познаёт или целительный обряд, или ученье, к звёздам не подниматься. Олд’аку после этого худо становиться, но звёзды манить его снова и снова, и он сопротивляться искушению не смочь. Каждый раз подниматься в обитель ночи и звать Ориш’ка!

Салас задумался на миг и понял, почему краснокожие так заликовали, когда Олд’ак сообщил, что сегодня его единство станет последним, хоть и не к звёздам оно совершалось — не хотели его потомки, чтобы рептилоид изнывал от гармоний со Всеземлями. Но то, о чём поведали Чевеио, Зойа и Уохчи, юнцу всё ещё представлялось невозможным. Ведь никто из шаманов ни в сказаниях, ни ныне живущих, ни сам вождь Рошан в единствах не бывал среди звёзд. По крайней мере, в племени о таких единствах даже слухи не ходили. И с трудом ему верилось в сказы о звезде, летящей к Великому Вулкану, которую он и не видел вовсе — что вместо души охотника, как учили бывалые соплеменники о звёздах, она несёт в себе огонь. И о другой загадочной звезде, что приближающуюся звезду и породила, молва юнцу тоже пришлась сомнительной — совсем Салас запутался в звёздах.

— Ты идти с нами в Каменный Деревня, юный шаман, как велеть Олд’ак, — прервал Уохчи раздумья бледнолицего. — Идти ради свой спасение. Но однажды мы обязательно вернуться в эти земли. Вернуться за твой и за другой племя, если Ру’у, Макх’та и пернатые добраться, и познать истину, и жить как все! — И Уохчи взялся ведать о Каменной Деревне — об огромной скале, окружённой папоротниковой рощей. Промыслитель утверждал, а остальные поддакивали, что сами ветра своими порывами высекли в той скале не просто гроты и ложбины, а настоящие неприступные убежища, в которых можно укрыться от непогоды и спрятаться от хищных рептилий. Случайно обнаружив такое чудо Всеземель, охотники решили его обжить. А находилась Каменная Деревня неподалёку от засушливых твердынь, до которых красношкурые Заврини добрались ещё во времена своего путешествия к пределам зримого, и те твердыни, к слову, за тысячи лун изрядно покрылись зеленью.

Прежде чем обжить гигантскую скалу, ловцам долгое время приходилось хищных Твердолобов из пещер прогонять. Что это за Твердолобы такие, Саласу не ясно было ещё из молвы Олд’ака о приключениях с Ориш’кой. Не слышал никогда юнец о таких ящерицах. Но сейчас, благодаря краснокожим ловцам, он понял, что головы у тех ящеров были очень крепки, будто они не только клыкастые пасти в ход пускали, но и бодались тоже как Острошипы. Твердолобы, по описаниям охотников, внешним видом походили на Рапторов, только туловища у Твердолобов Хамелеоньи были — будто созданы Пангеей, чтобы на четырёх лапах они могли передвигаться. Но, несмотря на такие туловища, Твердолобы всё равно на задних конечностях бегали и чуть больше хищных проныр в величинах подрастали.

— Спустя сотня лун, когда мы обжить стойбища, — молвил Уохчи, — а стойбища, ты знать должен, Салас, от самого берега волнительной стихии до Каменной Деревня наш Олд’ак основать не один, мы собрать лучший следопыт и ловец и отправиться к Великой Гора — найти Алакт’ар, Макх’та, Ру’у, Лун’гу и другой Заврини… Молодых оставить и женщин в Каменной Деревня жить. И старых, и юных совсем тоже нашего возвращения ожидать. Но здесь мы встретить только тебя, и на то благо, во имя Всеземель, — промыслитель взмахнул руками. — А твой вождь? Как его? Рошан — вот! Возводить деревня по пути к Великой Гора?

Салас растерялся от столь неожиданного вопроса:

— Эм… Мы…

Юный охотник, к слову, уже привык к говору краснокожих и понимал их изречения куда быстрее, чем раньше, просто только сейчас он спохватился, что никогда не задумывался над тем, о чём вопросил Уохчи. Но поразмыслив немного, пришёл к выводу, что его племя всецело проделало путь к Великому Вулкану и ни в каких стойбищах никто не оставался. По крайней мере, Салас ничего не слышал об этом — что где-то кто-то из его предков основал деревню во временном стойбище. На то оно и было временным.

Юнец поделился своими суждениями, а краснокожие зашастили и стали покачивать головами, будто бледнолицый родич сообщил им что-то нехорошее.

— Почему все так расстроены? — удивился Салас, поглядывая то на Уохчи, то на Воина Духа, то на Зойу, то на остальных.

— Весь твой род до последний следопыт у Великой Гора? — уточнил Чевеио.

— Д-да-а-а… — уже неуверенно ответил юнец, а Чевеио тяжело вздохнул и, закинув в рот очередной кусок мяса, промолвил:

— Пора на покой идти. Добротная ночь Великого Огня мудрей! Тушите огонь! — велел он соплеменникам. — А тебя, юный шаман, Зойа отвести в твой хижина. Отдохни! Завтра начаться долгий путь!

***

С северной стороны света к подножию Великого Вулкана подоспел непривычно холодный ветер. Его порывы ещё до прихода ночи заставили людей накинуть на себя балахоны, а в обиталищах старцев и вовсе стало зябко… Пока темнело, стылый муссон принёс вереницу серых туч и, не дав углядеть соплеменникам первые сияния и новорожденное светило, вмиг заполонил этими тучами ночное небо. Лишь вдалеке, над юго-западными землями, проглядывал краешек мерцающей звёздной выси…

С утёсов пещер старцев почти ничего не было видно. Разве что огни ночной деревни, а дальше, там, где разрасталась роща араукарий, и до самых краёв горизонта, царила непроглядная темень. И только порою гладь угрюмых хмур над могучей горой отдавала бледным колом лунного света, заверяя первых людей о взошедшем в Её обитель ночном светиле.

Вход в пещеру, ведущую в Храм Созидателя, по приказу Радона — в подмогу да чтобы сплетен лишних не стряслось среди дозорных и остальных сородичей — охраняли снова Барда и Велес, но уже вместе с Юджи. Костёр трапезный следопыты развели неподалёку от входа, на уступе у самого обрыва, чтобы лицезреть на досуге суету родного стойбища.

— Что-то уж слишком холодно сегодня, — пробурчал младший брат Барды, проглотив очередной шмат лакомства, и подсел поближе к пламени. — Предчувствие тревожное.

— Верно-верно, — согласился Юджи, укутавшись в балахон. — Не припомню за свои луны, чтоб так холодно становилось. И тучи-то… Тучи-то какие! Гляньте, будто гроза на подходе. Прям над нами зависли… Не пойти ливню, во имя Пангеи.

— Угу, — чавкая, согласился Велес. — А то придётся в пещеры старцев подниматься. Хорошо, что мы уже здесь.

— А женщинам, значит, кто потомков сопливых будет помогать до гротов вести, если стихия разойдётся, бездельник? — внезапно рыкнул вожак, отбросив обглоданную кость. — Вот так вы и пещеру охраняли — спали небось?!

Велес тотчас понурил голову, а Барда принялся оправдываться за двоих.

— Ну будет вам, будет! — не дослушав речи Барды, перебил Юджи. — Верую-верую. Мальцы, судя по их рассказам, как вас обхитрили, неглупые растут. Одно хоть недурно — смышлёными охотниками станут, — уверенно заключил главарь и снова подозрительно глянул на молодых. — А кто с Эльной, значит, Оми и Ронином остался?

— Радон велел Ланси и Илли следить за ними, — известил Барда.

— А-а-а, ясно…

С высоты над стойбищем в ладу необъятного мрака было видно, как мельтешили кучные огоньки светочей сторожил. По двое, по трое, а то и по пять огоньков шествовали по тропам поселения, роились вдоль оград деревни и сменялись на вышках. Но основная суета приходилась у строения Варна: факелы один за одним появлялись у Шатра Пламени и скрывались в нём — соплеменники сходились возводить тотем. А на ветвях араукарий, там, где стояли шалаши молоди, было совсем темно, разве что несколько едва видимых крохотных пламён мерцали среди поветей. И главарь Большой Охоты вспомнил, что и женщины со своими отпрысками по таинственному созыву Валана отправились к Кострищу. А оставшиеся огни в обиталищах малышей указывали на то, что не все ещё мальцы ходить умели и мозговать, и таки зазнобы некоторые остались на араукариях.

— Неужто прям все собрались? — Велес тоже обратил внимание на редкие огоньки на хвойных древах.

— Ага, — чавкая, закивал Юджи. — Почти все. Задумал что-то старикан, а сам-то из Храма ещё не вернулся.

— Чего они так долго там? — поинтересовался Барда.

— А мне-то откуда знать? — вожак пожал плечами. — Может, вождю помогают, может, Унгу всё ещё ищут. Радон ничего не сказал — торопился в стойбище.

— Он очень недовольный был, когда нас сюда направлял, — помянул Велес.

— Ага! — подтвердил его старший брат.

— Юджи! — внезапно раздался хриплый голос Валана. — И вы здесь?!

Окликнув братьев-дозорных, бывалый ловчий, ремесленник и мудрец единства вышли из пещеры.

— Валан! — подскочил с подстила вожак. — А где Ана и Инга?

— С Рошаном остались, — ответил старый шаман и, торопливо подойдя к обрыву, глянул на свод. — Только дождя нам не хватало!

— Что-то холодно совсем, — ощутил Хорд. — Не припомню, чтоб так холодно было хоть раз за все луны…

Мудрец единства тем временем навострил уши и недоумённо глянул на бывалого ловчего, а потом оглядел и остальных сородичей.

— А ну-ка слух напрягите да скажите, что вы слыхиваете, и что мне, старику глухому, всё это чудится!

Все удивлённо переглянулись, но чувства навострили.

— Ветер, значит, завывает, Валан, да угли трещат, — немедля прояснил главарь Большой Охоты. — Ничего другого не слышу. А вы? — Юджи обратился к дозорным, Варну и Хорду.

Все закивали, подтверждая слова вожака, а Валан вопросил:

— А твари?.. Твари где?

— Твари? Какие твари? — не вникнув поначалу, что старый имеет в виду, переспросил главарь, а бывалого ловчего осенило:

— Действительно, Валан, твари молчат! Неужто буря грядёт невиданная?!

— Может, и грядёт, — согласился мудрец единства. — Только вот когда это, Хорд, не слыхано было прежде перед бурей цикад и трескунов? — нахмурился шаман. — Они разве замолкали, пока ливень приближался?

Бывалый ловчий задумчиво почесал бороду расчёской, а потом пожал плечами:

— Может, стихия настолько могучая польётся, что аж примитивные попрятались… Только вот где же молнии и громы?

— Таки ночка нам всем не задастся… — пробубнил себе под нос Валан. — Идёмте, Хорд, Варн. Юджи, — молвил шаман напутствие напоследок, — сторожи ход как Бунгу свою сторожил однажды, прежде чем она тебе отпрыска подарила! Внял? — Юджи кивнул. — А когда Инга вернётся, пускай Велес или Барда проводят её к Кострищу, если старая захочет. А если не захочет, пусть вам расскажет, что и как там в Обители Единства случилось и что с Рошаном, да мне на языке принесите кто-нибудь из вас двоих, — старец посмотрел на братьев. — Да глядите мне, хорошенько запомните, что она скажет, и не напутайте ничего, нерадивые!

***

— Салас… Са-а-алас…

— А?.. Что?..

— Тише-тише. Это я, Зойа.

— Что? Что случилось? Разавры?

— Нет-нет, ничего не случиться… Решить проведать тебя и… И показать кое-что. Пойдём со мной! — позвала охотница и тотчас юркнула из хижины.

— Показать? Что показа?.. Эй, стой!

В стойбище царила темень: ни факелов вдоль троп, ни светочей подле халабуд, только блеклое сияние Луны освещало полночный уклад поселения. Где-то в зарослях потрескивала одинокая цикада, а ей подобных и других насекомых тварей и вовсе не было слышно, будто вся примитивная живность разом куда-то запропастилась. Лишь лёгкий ветерок шелестом листвы нарушал таинственное затишье да редкие похрапывания в шалашах краснокожих иногда вторили стрекоту уродливой гигантской мухи.

— А где дозорные все? Они спят, что ли? — Салас впопыхах настиг охотницу.

— Тише, Салас, не шуметь. Разбудить ловцов — будут супиться… Зачем нам дозорный? Мизу и Иоки по очереди отдыхать и охранять врата, и того хватить, — шёпотом ответила Зойа.

— А если нагрянут Разавры?

— Уже никто не нагрянуть, юный шаман. Кроме неё, — краснокожая указала на небо.

Салас поднял голову и вздохнул:

— Её-то здесь нет…

— Её не видеть здесь — ты знать. Она там, — охотница махнула рукой, — за горной грядой. Далеко за лиановый лес, над Великой Гора, где стоять твоё племя. Забыл, что Чевеио говорил?

— Нет, не забыл. Просто до сих пор не могу поверить в это… Если бы не Олд’ак… Если бы не всё то, о чём он рассказал — про Ориш’ку, края земель, других Заврини, — то я в жизни бы не поверил, что такое может случиться… Шаманы и мудрецы-старцы всегда твердили, что падающие звёзды — это души умерших следопытов. Что Пангея возвращает их в свою обитель переродиться в другие обличия и прожить новые луны.

— Правда? — спохватью и немного удивлённо переспросила Зойа и обернулась к бледнолицему.

Салас закивал.

— Олд’ак ведь тоже так говорить про звёзды и ловцов наших. Только он говорить, что надо загадать желание тому, кто хочешь ты, чтобы вернулся звездой во Всеземли, — задумчиво промолвила краснокожая. — Но Ориш’ку почему-то он не смочь вернуть… — едва слышно прошептала она. — Но знать, Салас, сегодня именно та ночь, когда падать и другой звезда, и много! Я хотеть показать тебе это.

— Эм… Другие звёзды?

— Да.

— Звездопад? — уточнил юнец.

— Да!

— Откуда ты знаешь, что сегодня ночь звездопада?!

— Мы считать луны давно и знать, когда души стремиться сюда! Ты видеть хоть раз звездопад?

— Нет, ни разу, — уже предвкушая зрелище, промолвил Салас. — Юнцам и девам, кто не возмужал глазами, запрещено подниматься к пещерам старцев — тревожить их, — пояснил юный охотник. — А звездопад только с утёсов Великого Вулкана видать…

— Не только! — не согласилась Зойа. — Главное, чтоб небо быть чистым, как сейчас, и огни не гореть другие. Я показать тебе. Мы почти прийти. Немного осталось.

Обходя хижины и пробираясь через заросли, Зойа и Салас помалу подступали к подножию плато, в которое упиралась деревня. Так, крадучись, они вышли и к Шатру Всеземель, в коем Олд’ак пребывал в единстве. От шатра веяло благовониями, а подле него горел небольшой костёр. Возле костра копошился Вихо, а рядом на подстиле похрапывал Кэлетэк.

— Он сейчас у Великого Вулкана? — спросил, затаившись в папоротниках и поглядывая на обитель рептилоида, Салас.

— Да, — едва слышно прошептала Зойа. — Его душа отправиться к Великой Гора снова предупредить твой племя о звезда. Идём! — призвала охотница. — Сторожилы могут услышать нас. Вихо точно услышать. Не стоит их тревожить…

— Однажды, — следуя за краснокожей, Салас ненароком вспомнил байки дозорных, — кто-то из юнцов в нашем племени нарушил единство старому шаману. Азис его звали.

— Нарушить? Как это?

— М-м-м… Я не знаю, как это произошло… Никто не знает… Но среди дозорных ходят слухи, будто кто-то из мальцов забежал в шатёр, когда Азис был в гармонии с… со Всеземлями. Сородичи говорили, что Азис после того сошёл с ума, а потом отправился к звёздам.

— Сошёл с ума и отправиться к звёздам? — недоумённо вопросила Зойа. — Как Олд’ак отправляться?

— Нет-нет… Он умер…

— Ах, — сочувственно воскликнула охотница, — какая беда! Мы никогда не тревожить Олд’ака. Все знать, что вождя тревожить нельзя. Но теперь я знать, что нарушить гармония это опасно. Я обязательно рассказать всем, и в Каменной Деревня тоже, а ты подтвердить! — краснокожая ловко перескочила небольшой валун. — Мы уже близко. Лестницы за стойлами.

— Лестницы?.. За стойлами?..

Пройдя ещё немного, Салас и Зойа добрались до огромных шатров. До тех самых шатров с дымоотводами, которые юнец углядел ещё днём, когда прибыл в стойбище краснокожих. И в отличие от остальных хижин, шатры эти больше походили на Шатёр Пламени Варна: округлые строения не сужались у крыш, как халабуды ловцов, но вширь были одинаковы — что сверху, что снизу. А возле шатров стояли те самые подобия гигантских луков — оказалось, что Саласу таки не померещились, это действительно оказались луки, — размашистые и явно неподъёмные. А возле них лежали заострённые копья из бамбуковых стволов. Юнец остановился подле чудных конструкций и спросил удивлённо:

— Это луки?

— Да. Ты не видеть таких прежде?!

— Нет! — в голос воскликнул Салас, и в тот же миг совсем рядом послышался рокот ящеров!

— Тиш… — Зойа не успела остеречь бледнолицего, как тот схватил её за руку и, воплотив взор и пятясь, потянул в папоротниковые заросли позади себя, чтобы затаиться от поблизости находившихся рептилий.

От стремительного порыва юноши охотница ненароком оступилась и, потеряв равновесие, завалилась на Саласа всем телом и лицом к лицу, а тот от такого непредвиденного исхода попытки спрятаться в кущах вернул людской зрак и уставился на краснокожую, а спустя миг промолвил:

— Ящери…

— Тише-тише, юный шаман, — оборвала Зойа, будто ей не было никакого дела до рыков холоднокровных, и, даже не думая подниматься на ноги, не спеша и весьма сосредоточенно принялась рассматривать черты лика бледнолицего.

И Саласу в тот момент стало очень неловко. Неловко не столько от своей неуклюжести, сколько от того, что охотница, когда замолвила словеса, едва ли не коснулась его уст своими устами.

— Да, здесь много ящериц, — продолжала шептать Зойа. И если бы не тёмное время суток, то краснокожая с лёгкостью разглядела бы, как лицо Саласа с каждым произнесённым ею словом наливалось багровым цветом. — Это ведь стойло… — нашёптывала охотница, а юнец тем временем невольно вдохнул её амбре: запах костра и жареного мяса, смешиваясь с ароматом естества женщины и благовониями, которые изливали её чёрные волосы, в мгновение ока превратили молву Зойи в лелеющий трепет.

От такого наплыва чарма сердце юного охотника заколотилось быстрее.

— Твой шаман никогда не приручить Прыгуна? — продолжала удивляться краснокожая, а Салас, словно зачарованный ею, уже ни слова не мог разобрать: в ушах зашумело, по телу юноши засновала дрожь, и в ответ он лишь отрицательно покачал головой. — Познать единство и не приручать Прыгуна? — брови охотницы от удивления приподнялись ещё сильнее. — Я показать тебе, юный шаман! — она встала и протянула руку бледнолицему, чтобы помочь подняться.

— А? — смущённый Салас напрягся.

— Пойдём! Я показать!

***

В Шатре Пламени всё шло своим чередом. Под заводные ритмы бонго и конго будущие охотники помогали старшим возводить Кострище, женщины и следопыты промысловых отрядов суетились с яствами, а бывалые мужи, развалившись на подстилах, толковали о насущных делах и успехах племени: чрезмерно долгом единстве вождя, непогоде, из-за которой не удалось полюбоваться новорожденной звездой, удачном промысле главарей и о прочих неурядицах и свершениях.

Помимо гула болтовни да боя барабанов, повизгивая и издавая боевые кличи, повсюду, как всегда, носились дети — совсем юные потомки то подсобляли охотникам древесину к тотему подтаскивать, то дурачились друг с другом, гоняя меж взрослых посиделок и вокруг Кострища в Ловчих. Иными словами, балаган стоял внушительный. И хотя отпрыски малые в столь позднее время уже обычно готовились ко сну, сегодня, по наставлению Валана, все они со своими родичами собрались в Шатре Пламени.

К слову, странный созыв крох и женщин поначалу привёл последних в недоумение, но названный вождь успокоил смущённых. Он сказал как есть: будто мудрец единства собрался малышне какие-то срочные и важные поученья излагать.

Илли и Ланси тоже помогали с Кострищем да присматривали за провинившейся молодью. И наряду с минувшими событиями юные охотники не остались без внимания — и малыши, и следопыты, и пожилые сородичи не раз просили возмужавших продемонстрировать чудной зрак. Особенно утомляли с бесконечными призывами неугомонные дети, и все эти прошения изрядно надоели загонщикам — от частого сосредоточения у них начали побаливать скулы. Но к счастью, в очередной раз подметив дотошность соплеменников, на помощь к Ланси и Илли подоспели Ханн и Викша: знахарь пригрозил отпрыскам выдуманными сказаниями про злых Лапокрыльих духов, что во снах прилетают к навязчивым непоседам, а Викша суровым взглядом и гневными речами утихомирил любопытство бывалых мужей, и те больше не стали беспокоить молодь.

— Эй! Ну давайте с нами! А? — Орли (дочь Акира) не впервой за этот вечер зазывала неразговорчивых, на удивление остальным юнцам и девам, Ронина и Эльну побегать в Ловчих. — Сколько можно сидеть? Вам разве не скучно?

— Не хочется чего-то, Орли, — угрюмо ответил Ронин и отвёл взгляд.

А Эльна, ни слова не сказав, принялась копошиться в своей сумке с побрякушками.

— Ну что с вами? — допытывалась Орли. — Сидите и сидите тут, будто случилось что! Может, таки побегаем?

Игра в Ловчих, к слову, была довольно озорна и занимательна. Начиналась она с того, что каждый участвующий наугад и не глядя тянул жребий — кости из мешочка. Кому доставалась самая длинная кость, тот и становился Ловчим. И задача Ловчего состояла в том, чтобы поймать хоть кого-нибудь из соплеменников. И если удалось схватить одного, то и он — словленный — становился Ловчим и помогал догонять остальных. До последнего сородича! Конечно же, в Шатре Пламени даже для мальцов поиграть в такую потеху было совсем немного места, и забава в Ловчих за время возведения Кострища начиналась вновь уже который раз, но на просторах стойбища среди зарослей, араукарий, хижин, троп и прочих закутков, казалось бы, примитивная догонялка превращалась в настоящее приключение и могла затянуться на целый день. Погоня и прятки для будущих охотников и юных загонщиков становились схожи с настоящим промыслом, разве что таиться, убегать и выслеживать приходилось себе подобных. Даже взрослые иногда позволяли себе эту забаву! И каждый бывалый в племени однажды гонял в Ловчих и помнил, каково это всей гурьбой вылавливать одного или пару-тройку оставшихся соплеменников или в одиночку прятаться от целой толпы, очень желающей тебя схватить!

— Ронин, а где Унга? — поинтересовался следом за Орли подбежавший Ренри — зеленоглазый мальчуган, отпрыск Юджи, был ещё тем заводилой подурачиться, особенно в Ловчих. — Он что, не взял тебя сегодня на вылазку? — уже шёпотом спросил юнец, оглядываясь, не услышал ли его кто из сидящих рядом взрослых (Ренри знал, что за одно только упоминание о вылазках можно схлопотать серьёзный выговор). — Давай тогда в Ловчих вместе с нами, что ли?

За Ренри подоспели Инди и Оми. Дочь вождя ввиду своих юных лун давно уже забылась и, беспечно веселясь, бегала с остальными мальцами, но Ронину из-за случившегося в Храме Созидателя было совсем не до игр. Он всё размышлял о том, что надумал старик Валан, когда раздавал напутствия старшим сородичам в шатре вождя. И юнец догадывался, что выговор сегодня, скорее всего, ему и Эльне, а может и Оми (что приходилось маловероятным из-за её столь младого возраста), станется при всех соплеменниках, и это было очень постыдным. К тому же Ренри напомнил об Унге, и это ещё сильнее расстроило Ронина. Он снова начал представлять несчастного Унгу и всякие жути с ним.

— Эй! Ты чего молчишь? Ты что, обиделся, что мы тебя в Ловчих сразу не позвали? — пристал Ренри. — Или ты на Унгу обиделся? Где он?

Никто из соплеменников, конечно же, до сих пор не знал, что случилось прошлой ночью. А Ронин помнил наказы грозного шамана Валана о том, что о произошедшем стоит помалкивать. Поэтому горе-искатель приключений решил было сказать выдумку про Унгу, будто тот остался на араукариях, но, к счастью, провинившегося мальца от щекотливой болтовни с Ренри спас зашедший в Шатёр Пламени Радон (старший дозорный по нескольку раз покидал постройку, чтобы разглядеть свет лунного кола среди туч и подгадать, когда запаливать Кострище), которому Брун вручил факел, чтобы названный вождь исполнил долгожданный всеми ритуал.

— Смотри, Ронин, Радон к тотему идёт! Сейчас палить станет! — обрадовался Ренри. — Орли, Инди, Оми, бежим глядеть! — и вместе с девочками он помчался к посиделкам поближе.

Радон подошёл к Кострищу и пронзительно свистнул. Балаган на мгновение утих — все в шатре обратили внимание на вожака, а затем бывалые охотники, следопыты и молодые дозорные, тарабаня ногами и оружием по земле, заголосили:

— Время Кострища!

— Радон, поджигай!

— Варн! Варн! Варн! — кричали они.

— Где Варн?!

— Варн скоро прибудет! — воскликнул Радон и вознёс светоч, чтобы все перестали горланить. — Наш вождь тоже скоро вернётся! А мы пока что запалим тотем — творение Варна, ибо Луна уже добралась до середины неба и наши родичи на промысле, сдаётся мне, давно заждались! — названный вождь развёл руками.

— Да-а-а! Поджигай-поджигай! — хором скандировали первые люди, и Радон немедля замолвил словеса обряда:

— Шесть Великих Огней миновали небо с тех пор, как наши следопыты и шаманы покинули стойбище и отправились на поиски добычи. И к большой удаче, во имя Пангеи и наших предков, два главаря вернулись с промысла целыми и невредимыми, а с ними и охотничьи отряды с добротным уловом!

— Да-а-а!

— Брун!

— Юджи!

Вознося луки, копья и дубины, сородичи во славу главарям снова завопили боевые кличи.

— Скоро, да помогут им духи Заврини, прибудут и остальные охотники, — продолжил речи Радон, — охотники Акира и Валла. А благодаря Варну и его творению мы сегодня вновь запалим Кострище, дабы наши вожаки не заблудились по пути к Великому Вулкану!

— У-у-у! — одобряюще зашастили соплеменники.

— Да пребудет в их сердцах зарево Великого Огня! И не погаснут их сердца с его уходом ни во времена Большой Охоты сегодня, ни с рассветами грядущих Великих Огней! — повернувшись к Тотему Пламени, прорычал Радон. — Да узрят они дорогу к родному стойбищу через Кострище! Да защитят их тела и души духи Заврини!

— Да защитят их тела и души духи Заврини! Да придаст им силу пламя Пангеи! — подхватили остальные.

Радон уже поднёс факел, чтобы растопить смолы, но внезапно раздался вопль только-только заскочившего в шатёр Валана:

— Стой, Радон! Погоди! Не поджигай!

Старший дозорный тотчас обернулся на призыв. Следом за мудрецом единства вошли Хорд и Варн. Они кивнули Радону и направились к костру Ханна и Викши, а соплеменники задорным гулом стали приветствовать бывалого ловчего и одноглазого ремесленника, в очередной раз нахваливая Шатёр Пламени и тотем.

— Что случилось, старый? — недоумённо спросил названный вожак, пока сородичи галдели. — С вождём что-то? Где все? Ана, Инга? Рошан?

— Они ещё в Храме, — оповестил старец. — Скоро вернутся. А сейчас погоди немного, Радон. Прежде чем Кострище палить, нужно Наказание исполнить! — потирая руки, обозначил Валан.

«Наказание? — на миг задумался старший дозорный. — Что ещё за Наказание?» А Валан начал обходить Тотем Пламени по кругу и приветствовать родичей, а потом принялся призывами утихомиривать балаган:

— Послушайте меня, во имя Пангеи! — Первые люди помалу стали замолкать. — Послушайте, что я вам поведаю, мужи племени, шаманы и следопыты, охотницы и женщины, юнцы и девы и малые дети! — обратился к соплеменникам старый шаман. — А мальцы-то, в первую очередь внемлите! — насупился Валан, расхаживая из стороны в сторону и пристально оглядывая потомков. Все затихли, а мудрец единства, усмотрев среди толпы Ронина, Эльну и Оми, продолжил: — Прошлой ночью некоторые непослушные отпрыски нарушили устои племени!

Как только Валан произнёс это, Ронин тут же понурил голову и стыдливо спрятался за спиной матери, чтобы скрыться от сурового взгляда старика. Эльна же отвела взор и подсела ближе к Илли, а Оми и другие крохи и вовсе не обращали внимания на речи старика — дети сидели на подстилах и беспечно играли коготками Лазунов.

— Опять? — в ответ заголосили бывалые.

— Унга небось тоже?!

— Где он?

Соплеменники стали оглядываться, выискивая Унгу.

— Это опасно!

— Нельзя выходить из стойбища!

— Выговор нарушителям!

— Выговор! Выговор! — скандировали мужи.

— Как раз после Большой Охоты доспехи наши выскоблить нужно! — выкрикнул кто-то из следопытов.

— Да-а-а! — подхватили охотники и заулыбались.

— И одёгу постирать!

— Точно-точно! — уже смеясь, одобряли сородичи.

— Я говорю сейчас не о бездумных вылазках! — громким рёвом прервал веселье Валан.

Все, и даже молодь, замолкли и уставились на мудреца.

— Ронин, Эльна! — старый шаман позвал лишь подростков, а Оми в тот момент уловила его суровый взгляд и, скорчив хмурую гримасу, направилась к Илли. — Выйдите сюда, дабы мы полюбовались вами!

Соплеменники тотчас начали бегло высматривать провинившихся.

— Давайте, Ронин… Не бойтесь! — шепнула Ида.

Радон, к слову, повременил сообщать Адри о том, что её малец пробрался через заслоны Обители Единства — не сказал правду, а слукавил, будто дозорные в поисках. Слукавил во имя спокойствия — не нужны были Радону во время ритуала Кострища страдания Адри да внимание к ней других сородичей.

— Идите! — Адри потискала Эльну за плечи. — Постыдный выговор при всех вы заслужили, хоть и верю я, что не нарочно всё случилось, — пустив слезу, женщина поспешно вытерла лицо рукавом одеяния, чтобы случаем никто не увидел её скорби и не стал задавать лишние вопросы.

Дети боязно посмотрели друг на друга, на Оми глянули тайком, а затем неторопливо вышли из толпы.

— Эти юнцы, — Валан указал пальцем на нарушителей, — вчера ночью посмели пробраться в Храм Созидателя! — выпалил мудрец единства.

Викша, Ханн, Хорд и Варн от таких речей старого шамана озадачено переглянулись.

— Он же сам наказал на совете, что сказанное в шатре вождя в шатре и останется! — возмутился Хорд, поглядывая на старцев, а те недоумённо пожали плечами, а среди сородичей начали раздаваться ахи и охи:

— Что?..

— Как?..

— Они были в Храме?

— А Рошан где?

— Не может быть!

— Как такое могло случиться?

Гул удивления и негодования стал нарастать.

Тем часом Радон подоспел к Валану и шепнул ему на ухо:

— Ты, во имя Пангеи, старый, чего ради смуту наводишь? Про вождя зачем родичам говорить собрался?

— Не собирался я про Рошана молвить, Радон, — накуксился старец. — Дай закончить начатые речи и сделай потом то, что я велю, если хочешь покоя в дозоре и послушных отпрысков в будущем.

Названный вождь пристально посмотрел на мудреца единства, но кивнул одобрительно, а Валан, перекрикивая возмущения соплеменников, продолжил:

— И благо, что наши сторожилы — Барда и Велес — вовремя поймали нарушителей и привели их к нам!

Родичи, услышав важную подробность о Велесе и Барде, все как один вздохнули с облегчением и принялись задумчиво и осуждающе покачивать головами и советы выкрикивать разные провинившимся да нахваливать братьев дозорных, а Ронин и Эльна, краснючие от стыда как цветы болотного папоротника, стояли, в землю перед собой глядя, и молчали. И хоть и зазорно им было за то, что случилось взаправду, но в своих тревожных раздумьях в тот момент они добрыми мыслями поминали ворчливого шамана Валана, который не стал рассказывать сородичам всю ту действительность, кою мальцы натворили на самом деле.

— Радон! — мудрец единства внезапно воззвал вожака. — Вели дозорным привязать Ронина к Кострищу!

Ронин недоумённо открыл рот, Эльна выпучила глаза, а остальные поначалу замешкались от таких странных наказов старика. Многие решили, что им послышалось, но когда раздался надрывный всхлип Оми, всполошились. Дочь вождя тут же принялась успокаивать Илли, а Ида и вовсе подскочила с подстила и побежала к Валану.

— Что?

— Зачем? Нет!

— Привязать к Кострищу?!

— Почему? Он что, хочет сжечь его с тотемом?!

Среди сородичей начались негодующие шушуканья и жуткие домыслы, а некоторые из предположений и вовсе стали слышны и Эльне, и Ронину, и от этого дети в буквальном смысле затряслись от страха.

Пока балаган упрёков и недовольства в сторону Валана начинал расходиться, к мудрецу единства снова обратился Радон:

— Ты что, Валан, под старость лун своих из ума выжил? — вызывающе нашёптывал он. — Как тебе в голову такое пришло?!

Тут и Ида подоспела:

— Ты что, старый, спятил, что ли? Не смей трогать моего мальца, иначе эта ночь будет для тебя последней! — оскалившись, пригрозила она.

Но Валан и глазом не моргнул. Спокойно ответил:

— Не думаете же вы, что я действительно решил сжечь сопливого? Вели привязать его, Радон, и мудрости моей и опыту доверься! Моё слово и совет все эти луны Рошан да другие шаманы и бывалые не просто так спрашивают. А ты, женщина, вернись на своё место. Твой юнец Наказание понесёт! И Эльна тоже. Живой останется, не переживай, — ухмыльнулся Валан. — Да все урок на долгие луны запомнят… А ну-ка, угомони свой пыл! — снова застращал старец.

Ида, пока Валан вещал, гневно смотрела на него, будто не слышала вовсе. И Радон тоже недоверчиво глянул на мудреца единства, а затем повернулся в сторону сидящих в толпе соплеменников Викши, Хорда и Ханна. Те одобрительно закивали ему — Валан уже рассказал бывалому ловчему, что он придумал Наказание за нарушение устоев племени, но как оно выглядит не пояснил. А Хорд, в свою очередь, успел поделиться придумкой и с другими старцами, полагая, что Валан что-то добротное смекнул, и больше устои молодь нарушать не станет.

— Иди к костру, — велел названный вождь Иде. — Ты слышала, что Валан сказал? Тебе не о чем беспокоиться, — тут же Радон начал молодым дозорным приказы раздавать и вместе с ними направился к Ронину.

— Спиной ко всем вяжите, — добавил Валан. — И руки в стороны разведите да закрепите каждую, чтобы не махал ими. А мальцы и будущие охотники пусть смотрят — знать будут!

Раздались всхлипы Эльны. К ней подскочила Ида и, обняв, повела в первые ряды посиделок. Ронин тем временем в руках сторожил ревел, кричал и брыкался, уверовав в то, что его действительно предадут огню. Соплеменники же — бывалые, следопыты охотничьих отрядов, женщины и молодь, даже Брун — с оторопелыми лицами глядели на происходящее. А совсем малые дети и кое-как успокоившаяся Оми и вовсе не понимали, что происходит, но по их впечатленным физиономиям было видно, что они изрядно напуганы. Лишь старцы сидели невозмутимо и ждали Наказание Валана.

Первые люди, к слову, за всякие мелкие непослушания своим отпрыскам по обыкновению устраивали словесные выговоры. А в случаях грубых неповиновений, например, вылазок из стойбища или тасканий без спросу сушёных плодов пальмовидных древ из схронов, мальцам доставались насущные и не очень увлекательные занятия: носить воду из колодцев, разделывать улов, стирать в чанах балахоны охотничьих отрядов или до блеска чистить окровавленные промыслом доспехи. И все эти труды неподатливые потомки совершали неохотно, но пока окончательно с заданием не справлялись, наказы им старшие не отменяли. А вот что там надумал Валан, никто и знать не знал, но всем стало очень любопытно. И любопытство первых людей, так уж свершилось, куда сильнее приходилось, чем чувство тревоги или предчувствие опасности. И за Ронина соплеменники, утихомирив помалу своё негодование, переживать больше не стали, за исключением Иды, конечно же. Все поголовно, кроме будущих охотников и если малышню в счёт не брать, подверглись сомнениям, что Валан действительно придаст юнца Кострищу. Да и Радон, и старцы не позволили бы ни под каким предлогом сотворить с Ронином, потомком самого шамана Валла, — да хоть с кем бы то ни было! — то, что поначалу было у всех на устах. Так и случилось!

— Отныне, — возгласил мудрец единства, — за подобные деяния, что свершили эти непослушные дети, будет Наказание!

Разобрав в речах Валана какой-то новый предстоящий обряд, сородичи громко зашастили:

— Наказание?

— Это что ещё такое?

— Что он придумал?

— Как оно действует?

А Ронин, привязанный к поленьям и всё ещё пребывающий в жутком страхе, но не плачущий вовсе, потому что от чрезмерных переживаний слёзы просто-напросто отказались проявляться, не видя, что позади него происходит, навострил уши и в полном отчаянии и ужасе ожидал, что вот-вот его коснётся пламя. И оно коснулось! Но только пламя было не от огня.

Старый шаман достал из-за пазухи тоненькую, скрученную на скорую руку длинную бечёвку, сложил её вдвое и неожиданно замахнулся ею:

— Десять бечёвок нарушителю! Раз! Два! Три!.. — приговаривая, исполнял Наказание Валан.

Всё произошло молниеносно.

Соплеменники спохватиться не успели: они выпучили глаза и во время каждого резкого порыва старца ахали и охали, словно своими стонами считали череду взмахов со свистом хлестающей юнца бечевы. От одного только свиста той бечевы некоторые дети снова взялись реветь, и Оми вместе с ними, а Ида и Адри вскрикивали так, будто бечева касалась их.

Ронин же, ощутив от первых трёх ударов лёгкое жжение в спине, не сразу понял, что творилось. Но спустя мгновение он взвыл от боли, потому что очередное пылкое касание раскроило одеяние и начистую огрело обнажённую чешуйчатую спину, а последние три пришлись до крови!

— А-а-а! — уже вовсю вопил юнец, а сирота Эльна все эти мимолётные мгновения исполнения Валаном Наказания пребывала в страхе не меньше самого Ронина, понимая, что её ждёт то же самое.

Потрясённые сородичи едва успели опомниться, как всё закончилось. Старцы были ошеломлены тем, что свершил мудрец единства, а сам он ухмыльнулся и дал команду дозорным:

— Отпустите его!.. Ида, — окликнул он мать Ронина, — забирай мальца, и в хижину!

Дозорные принялись освобождать стонущего подростка, и в тот момент в Шатре Пламени на миг воцарилась тишина. Даже малышня замолкла и не всхлипывала — все как один сидели и молчали, пытаясь осмыслить происходящее.

— Радон, — нарушив немотный лад, воззвал старый шаман, — Эльну вяжите!

Заслышав требование Валана привязать к Кострищу девчонку, соплеменники тотчас неприязненно зашастили:

— Что? Эльну?! Она же юная дева! Валан?!

И старцы — Викша, Ханн и Хорд — тоже всполошились.

— Вяжите! — ещё громче приказал мудрец единства, и сторожилы, поглядывая на Радона, нехотя направились к Эльне.

— Не-е-тхрргр! Не сметь! — грозным рыком остановил охотников Радон — он гаркнул так, что все вздрогнули, и Валан в том числе. — Довольно, стар-р-рый! Это я тебе как вождь сейчас повелеваю!

***

Зойа отодвинула полог и вместе с Саласом вошла в шатёр — в его непросветную темень. Тут же раздалось сопение и рокот рептилий, а Салас вновь воплотил взор и, ахнув от увиденного, попятился к выходу, но краснокожая остановила его:

— Нет! Куда ты? Ты не бояться! Это ведь пернатые. Они с нами. Их приручить, — она запалила факел и за руку подтянула бледнолицего к себе. — Верни взор и посмотреть на них. Они прекрасны! Они везти нас в Каменный Деревня.

В шатре, по левую и правую сторону его стен, за невысокими ограждениями из стволов бамбуковых древ, рокоча, фырча и попискивая, ютились с три десятка Прыгунов! Столько Прыгунов, да что уж там Прыгунов — любых других ящериц, если не считать полночное шествие рептилий накануне, юный охотник сроду не видал! И все эти пернатые, на что Салас сразу же обратил внимание, были самками: перья на их головах от свечения факела, который держала Зойа, изрядно пестрили яркими цветами и отражали пламень огня завораживающим сиянием. От чудного отблеска пригожеств ящеров над их головами образовались радужные переливы света. И в шатре, что ловцы называли стойлом, будто находились или, как утверждала Зойа, были приручены, Прыгуны всех мастей Её обители: и с жёлтыми, и с синими, и с красными, и с зелёными перьями; даже фиолетовый оттенок чернильного цветка блистал на голове у одной из ящериц. Саласу представилось на миг, что краснокожие намеренно вылавливали во Всеземлях Прыгунов с оперениями исключительно разных цветов, и только потом, когда юнец осмелился приблизиться к ящерицам, он углядел, что на самом деле это было не так — масти головных украшений рептилий таки повторялись, а красных и жёлтых пестрений на их головах было куда больше, чем остальных.

«Как они смогли приручить их?» — подумал Салас. В тот момент, к слову, когда Зойа зажгла факел, ящерицы принялись задорно цокотать и покачивать мордами, будто обрадовались навестившим их людям.

— Тише-тише, мои хорошие, — охотница приблизилась к загону слева и принялась поглаживать Прыгунов, которые, уперевшись станами в заслоны стойла, разом взялись тянуть свои морды через ограду к краснокожей, и явно за порциями внимания и почесух, а не для того чтобы наброситься. А Салас, всё ещё пребывая в ступоре, наблюдал за немыслимым его представлению зрелищем.

Умирив ящериц в одном вольере, Зойа направилась к рептилиям за заслонами справа и подозвала бледнолицего:

— Подойти к ним, юный шаман. Не бояться их! Погладь. Они не кусаться! — приговаривала она, почёсывая очередную ластящуюся к ней морду.

Салас несмело подошёл к заграждениям. Обратив на него внимание, некоторые рептилии отступили от Зойи и потеснились в сторону юнца. Прыгун с жёлтыми перьями оказался ближе всех и, вытянув морду по другую сторону ограды, к Саласу, уставился на него.

— Погладь его, погладь, — призывала охотница.

Салас подступился ещё ближе и осторожно коснулся морды ящерицы. Та зацокотала и, выпрямив шею, внезапно юркнула мордой под руку бледнолицего. Пальцы юнца от этого невольно протиснулись меж перьев, и он ощутил их мягкость и густоту. Прыгун проделал головой ещё несколько подобных нырков, а Салас тем временем стоял с раскрытым от удивления ртом и пялился на пернатого.

— Ваш следопыт никогда не приручать взором Прыгуна, — промолвила Зойа. — И это странно.

— Единство с ящером? — тут же догадался юный охотник и вспомнил про детёныша пернатого, которого он спас от Разавра.

— Да, — кивнула краснокожая. — Ты знать?

И Салас поведал Зойе, что произошло с ним незадолго перед встречей с ней и Кичи.

— Ты знать! — заликовала охотница. — Ты уметь! Я не сомневаться в тебе, юный шаман. Но рептилёныша Прыгуна ещё никто не приручать! Взрослый ящер не подпускать никого к своему потомству. И если он бежать за нами тогда, то это значить, что он неподалёку. Он теперь твой, Салас. Если мы увидеть его по пути к Каменной Деревня, то он быть с нами. А если нет, то однажды, если ты встретить его, во имя Всеземель, он не стать бояться тебя!

Салас в очередной раз был очень удивлён тому, что рассказала Зойа, но и обрадовался в одночасье, что спасение рептилёныша и единство с ним оказалось не напрасным, а очень даже значимым.

— А завтра ты узнать, что такое нестись на ящер, — улыбнулась краснокожая. — Смотри, юный шаман, — она подсветила факелом утолщённые кожаные подстилы и какие-то черепа с бечевой, скопом лежащие у ограждений вольера. — Мы это одеть на Прыгуна и смочь ехать верхом.

Салас поднял с земли переплетённую с верёвкой странным образом нижнюю челюсть головной кости Острошипа и принялся рассматривать её. И таких подобных придумок из останков костей у заграждений лежало с десяток, не меньше.

— Это доспехи, что ли?

— Да! На тот случай, если Разавр напасть или хитрый Раптор. Мы сразиться и с Разавром, и с Раптором, и охотиться вместе с Прыгуном. Доспех защитить его от клыка хищника. Олд’ак считать, что Прыгун наш родич, как и Разавр. Что в Заврини течь кровь и Прыгуна, и Разавра, но не знать наверняка об этом. Лишь предполагать. И точно знать, что и его, и братьев, и пернатых Всеземли сотворить.

Для Саласа всё, о чём рассказала Зойа, было неимоверным открытием:

— Наш вождь и мудрецы тоже всегда твердили, что Пангея сотворила Заврини из яйца Разавра, дабы предки наши быстрыми и сильными были, как ящеры! Но про Прыгунов они ничего не говорили…

— Никто не знать истина, юный шаман, — с печалью в голосе Зойа притушила факел. — И никогда не узнать. Не у кого… Всеземли не видеть прошлого… Пойдём к лестницам, — призвала она. — Я показать тебе звездопад. Он прекрасен! Когда мы ещё его увидеть потом — неизвестно, — и охотница вышла из шатра.

За стойлами — через полсотни шагов, — среди растущих из отвесных склонов гряды изогнутых буков находились те самые лестницы, о которых упоминала Зойа. Углядев скрученные бечёвки с короткими обрезками бамбуковых стволов, юнец сразу же узнал их. Точно такие же конструкции болтались на сторожевых вышках у врат стойбища. А здесь, у подножия, лестницы свисали с прикреплённых друг над другом к отвесным склонам плато деревянных настилов, которые Салас тоже приметил ещё днём. И лестницы эти оказались куда удобней, чем обычные лиановые верёвки, которые крепили соплеменники юного охотника на ветвях араукарий у Великого Вулкана. По лестницам и по настилам Зойа и Салас помалу и забрались на тот самый утёс, который, как утверждала краснокожая, вёл к водопаду. И там, возле грота, куда Зойа привела юнца, прямо на краю обрыва, что открывал вид на бескрайнюю долину джунглей и на безоблачное звёздное небо, стояла скромная небольшая лачуга, а возле неё дымилось разворошенное кострище.

— Видеть эти звёзды? — Зойа указала на явно выделяющиеся среди остальных небесных камней неподалёку друг от друга два созвездия: одно большое, а другое схожее с ним, но только поменьше. — Олд’ак говорить, что это звёзды Длинношеих. Тех самых, что вести его и Ориш’ка по чащобам на запад. Их не быть раньше, а потом через тысячи лун они появиться, — пояснила охотница. — Так Олд’ак сказать. А вот! Смотреть-смотреть! — краснокожая махнула рукой в сторону линии горизонта, где среди мерцающих огней покачивались кроны торчащих из чащоб джунглей лиановых гигантов. — Ты углядеть, Салас? Ещё одна упасть! Ты считать их?

Они лежали на подстилах возле догорающего пламени и, пожёвывая хрустящие ломтики мяса, любовались бесконечным множеством светил. Звёздная высь была усыпана небесными камнями настолько кучно, что среди них не проглядывалось ни единого тёмного пятнышка свода, будто не обитель ночи после ухода Великого Огня царствовала в тот час во Всеземлях, а сами звёзды. Звёзды, предшествующие в сумерках своими первыми проблесками чернеющему небу. Звёзды, которые в эту ночь черноту небес и поглотили…

Лёгкими порывами дул тёплый западный ветерок. Он шелестел макушками джунглей, вознося мелодию дремучих чащоб до самого утёса, и сливался с треском дотлевающей древесины костра. Всё в округе было умиротворённо и обыденно, как и подобает этому времени суток. Лишь загадочное безмолвие рокота ночных хищников и примитивных тварей вселяло в сумеречный лад таинственное отчуждение. Не слышно было ни единой цикады. Даже той одинокой, что стрекотала внизу в поселении. Но это никак не тревожило ни Зойу, ни Саласа. Они словно отстранились от действительности. Они лежали и смотрели в едва ли объятную взору высь и следили за тем, чтобы ни в коем случае не пропустить ни одну звезду.

И звёзды не заставляли долго ждать. Небесные огни то появлялись на миг внезапными утончёнными сияющими бороздами, то позволяли разглядеть себя несколько мгновений, рассекая свод постепенно угасающими яркими линиями и растворяясь почти у самых крон лиановых гигантов, будто падали они во Всеземли у самого горизонта. Падали и не вызывали у своих наблюдателей ни капли сомнений в том, что это души охотников спускаются с небес и где-то на западной стороне света, в одном из основанных Олд’аком стойбищ зарождается новая жизнь…

— Ты считать? — спросила Зойа.

— Пятнадцатая уже или... Они так внезапно появляются и исчезают, что мне кажется, я проглядел… И не одну, — невозмутимо ответил юнец.

Для него все эти звёзды — и падающие, и безмятежно сияющие, — всё это созерцание ночного неба стало ещё одним невообразимым прежде мистичным зрелищем. Салас и представить себе не мог, а точнее, он никогда не замечал, что так завораживающе блистает ночной свод и что именно так выглядит настоящий звездопад. А как бы все эти сияния смотрелись с уступов Великой Горы, которые находились куда ближе к выси, чем утёс на плато, где он сейчас распластался с Зойей, воображению было и вовсе непостижимо.

— Ты загадать, юный шаман, кто вернуться во Всеземли из твоего племени и прожить новые луны? — шёпотом спросила краснокожая.

Юнец задумался на миг и ответил:

— Да. Я хотел бы, чтобы Таро и все, кто…

— Молчи-молчи! — неожиданно, но так же шёпотом оборвала Зойа. — Никому не говорить! Хранить тайну, и они вернутся. Я тоже загадать о своём и мечтать об этом, — поделилась охотница.

— Как думаешь, они и на востоке падают? И на юге, и на севере?

— Они падать везде. Я видеть это много раз. А если они падать везде, значит, другой племя жить. Значит, другой Заврини познать первое чувство, как Олд’ак и Ориш’ка… Алакт’ар и Лун’га.

После этих слов юный охотник взволнованно посмотрел на краснокожую, а та медленно приподнялась с подстила в сидячее положение и, уловив взгляд Саласа, робко прошептала:

— Ты не ответить мне на вопрос, юный шаман.

Салас замешкался:

— На какой?

— У тебя есть женщина в племени?

— Я… нет, — растерянно промямлил юнец, а Зойа под тусклым свечением костра ненароком углядела, как лицо Саласа изрядно покраснело.

— Ты говорить, юный шаман, что твои ока Всеземель видеть так же, как мы воплощением видеть ящера, и слышать наши биения?

— Да, — ответил Салас, теперь и вовсе не понимая, на что намекала Зойа, но в интонации её слов он распознал какой-то странный, неведанный им прежде соблазн.

— Воплоти взор! — весьма неожиданно промолвила краснокожая, а озадаченный юнец подметил, как её глаза, предвкушая исполнение просьбы, тревожно забегали — поглядывали то на него, то на его одеяние, то по сторонам.

Салас, всё ещё не понимая, что задумала Зойа, сосредоточил скулы, и его зрак претворился в зрак Всеземель, а образ краснокожей в его видении — все её части тела, которые не скрывала одежда — облёкся в плоть и кровь. Но неказистое обличие женщины Саласа не отторгло, как отторгал прежде вид плоти людей. Он смиренно рассматривал Зойу, а в ушах его забилось её сердце, и он уловил, что колотится оно слишком трепетно и звучно.

— Ты слышать, как стучать моё сердце, юный шаман? — вполголоса спросила краснокожая, пристально глядя на Саласа и медленно снимая венец из перьев.

— Да, — прошептал юнец и вмиг ощутил, как лицо его налилось жаром.

— Ты видеть моё сердце? — уже едва слышно спросила Зойа.

— Нет, — со странным чувством вожделения ответил Салас и взялся объяснять: — Я не вижу плоть, что скрывается под одеянием или доспе...

Тотчас быстрым движением охотница оголила торс, и юнец узрел алые холмы её прелестей, а сквозь грациозность тела справа разглядел её трепещущий очаг. Краснокожая же, не медля ни мгновения, схватила руку Саласа за предплечье и прикоснулась его ладонью к своему изяществу — где волновалось её сердце. По телу юного охотника пробежала знакомая ему дрожь, и он, вернув людские глаза, безмолвно окунулся в чарующий шарм…

***

За весь день, ступая по лиановым кронам, Валл и Магнар не встретили больше ни одного Птерозавра, а гнездилищ их, и пустующих, и с яйцами, попадалось среди рогулин и поветей вдоволь. И немалый путь преодолели охотники по лиственной гряде по сравнению с тем, который пришлось бы им пройти в дремучих чащобах, если б небесные хищники не покинули здешние вершины. Сократили по времени самое малое два Великих Огня. А на закате дня, уже в сумерках, решили Магнар и Валл остановиться на ночлег среди очередных разветвлений в очередном обиталище крылатых ящеров, чтобы отдохнуть немного — вздремнуть чутка и сил набраться.

Кострища Варна охотники и не думали дожидаться. И так ясно было, куда путь держать. И когда пришло время зажечься первым небесным светилам, углядели они над Великим Вулканом странное скопление облаков, а над ними, неподалёку от Луны, ту самую новорожденную явленность — красную звезду. Увидели и Магнар, и Валл, что звезда та больше стала в своих величинах и вокруг неё коло алое образовалось. Но долго лицезреть звезду не удалось, так как облачные завихрения свод в том месте в один миг заполонили.

Переглянулись тогда тревожно совсем выбившиеся из сил соплеменники, погуторили перед сном о звезде и её странном явлении и в болтовне своей не заметили, как в сон погрузились. Но посреди ночи их пробудил лютый ураган.

Чёрные тучи, пролетая чуть ли не у самых крон лианового леса, полностью затянули небо и безудержно неслись к Великому Вулкану, холмы которого и без того уже были окутаны тучной пеленой. Ночь в мгновение ока погрузилась во мрак: за облаками не виднелось ни звёзд, ни проблесков лунного света. Лишь над западными землями, где лиственная гряда соприкасалась с горизонтом, где за грядой стелилось беннеттитовое поле и пали следопыты Валла, и там, на юге, где находились неизведанные охотничьи тропы, в выси безмятежно мерцали огненные светила, будто Её обитель в тех краях проживала совершенно иную действительность. А с крон приметно было в тот час, как тучи и разбушевавшаяся стихия таинственным образом брали свои начала отчасти над лиановыми чащобами.

— Буре быть невиданной! — сквозь порывы дуновений закричал старый охотник. — Нам нужно спускаться!

— Что? — не расслышав сородича, переспросил Валл.

Ураган был настолько сильным, что лиственное плато вздымалось волнами, будто кроны лиановых деревьев обратились в бурную реку. И несмотря на то что Валл и Магнар остались на ночлег в очередном обиталище Птерозавра, это не спасло их от ветров. Западный муссон оказался внушительней скопом возвышающихся над плато разветвлений. Ветер колыхал рогулины так, что те попросту обламывались и разлетались в разные стороны. А гул и свист дуновений и вовсе подавлял говор охотников. Ураган застал соплеменников врасплох…

Шаман одной рукой держался за основание поветей, а второй подсоблял Магнару, так как тот из-за своего повреждённого плеча не мог полноценно удержаться сам. А ещё Валл ненароком углядел, как тучи над Великим Вулканом стали помалу озаряться алым светом, будто по другую их сторону восходил Великий Огонь.

— Смотри, Магнар! — завопил вожак. — Ты видишь это? Свет у горы!

— Что? — старый следопыт пригляделся, куда указывал Валл. — Да! Будто роща полыхает!

— А? — не расслышал главарь Большой Охоты.

— Спускаться надо, говорю, Валл, пока не поздно! Иначе несдобровать нам здесь!

Шаман, разобрав теперь, о чём взывал сородич, одобрительно кивнул, и охотники принялись спускаться в чащобы.

Сумеречный лес был окутан лиственной молвой. Кроны лиановых древ от порывов ветра дрожащим гулом разносили шелест плато над головами охотников, но в самом лесу, если не обращать внимания на шум гряды, было тихо. Для ветреных стихий в дремучих лиановых чащобах не находилось места, какие бы дуновения ни бушевали за их пределами, и природа в округе пребывала в полном спокойствии. Не шевелился ни один кустик, ни одного листика не шуршало на деревьях гинкго. Здесь всё так же молчали примитивные твари, всё так же, как и поутру, когда следопыты вошли в лес, царила мёртвая тишина. Ни возни, ни рокотов, ни писков даже самых мелких ящериц.

— Ты видел, Магнар, да? Зарево у стойбища! Что там случилось, во имя Пангеи?! — шёпотом недоумевал Валл, запаливая факел, чтобы хоть капельку рассеять непроглядный мрак, который был присущ лиановому лесу в тёмное время суток.

— Будто араукарии горят у подножия, — предположил старый следопыт, настороженно востря уши.

— Да что-то дыма я не приметил, мой друг, — не согласился шаман. — Может, это звезда так светится огненная? — размыслил вожак. — Вспомни, когда мы на привал остановились, когда только-только стемнело и над горой из ниоткуда тучи начали проявляться?! Её видно было. Она первее всех светил взошла и ярко-ярко сияла — колом отдавала красным!

— Да, я помню, Валл, — Магнар задумался. — Может, и она…

И тут Валла внезапно осенило:

— Она к горе летит! — гаркнул он.

— Кто? Кто летит? — недоумённо переспросил Магнар.

— Звезда, Магнар, звезда!

— Звезда? — удивился охотник.

— Ящеры, Магнар, куда запропастились, а? — нашёптывал вожак. — Твари молчат! Куда вся живность делась? Точно, из-за звезды ящерицы отступили и примитивные попрятались! — заключил главарь Большой Охоты. — Предчувствие Заврини мне беду сулит, мой друг, — вознеся факел, Валл сделал несколько шагов в сторону корнесплетений гигантского древа и принялся осматривать заросли возле них. — Слышишь? Тишина мёртвая. Ладно, на опушке безмолвно было, ящеры тогда только из леса вышли. А здесь, в чащобах-то? — после этих слов шаман поднял с земли сухую громоздкую корягу, что есть сил бросил её в кущи неподалёку и прислушался, всё ещё надеясь через шелест крон разобрать хоть какое-нибудь присутствие здешних обитателей, но ничего не произошло.

— Погоди-погоди, Валл, — оглядываясь по сторонам, Магнар достал костяной нож. — Такого быть не может. Это я про звезду тебе говорю сейчас. То, что ящеры отступили, и так ясно… Но звёзды ведь — души охотников — в иных обличиях спускаются в Её обитель?! Помяни звездопад любой, что с лунами случается, — подсказал старый следопыт.

— А если это не душа?.. — нахмурился вожак и пронзительно свистнул.

Сородичи замерли, но снова кроме шелеста плато из лианового леса не доносилось никаких признаков жизни.

— А что это может быть, если не душа? — нарушил безмолвие Магнар.

Валл посмотрел на следопыта и пожал плечами:

— Не знаю я, мой друг. Но предчувствие тревожится.

— Тревожится, ты прав, — согласился старый охотник. — И зарево то огнём веет, тоже чувствую я. А может-таки Кострище Варна тучи озаряет, раз дыма не приметно? — размыслил Магнар. — Заметил, как они опустились? За все луны не припомню, чтобы тучи парили так низко, да и самое время сейчас для Тотема Пламени.

— Заметил, да… Не знаю я, мой друг. Тревожно мне… А может и Кострище светит, во имя Пангеи, да будет так! — приостыл вожак в своих неблагостных предположениях. — И про звездопад ты верно говоришь…

— Сплюнь, Валл, а то беду накличешь дурным раздумьем, — успокаивал Магнар. — И так горе несём сородичам… Даже если роща там полыхает, не происходи это во имя Пангеи, то когда гроза начнётся с таких-то туч, то и огню не быть. И Кострищу Варна тоже. Гравировкой своей правдую, что поведёт Рошан сородичей к пещерам старцев прятаться от ливня. А ящеры-то, может, как раз бурю и испугались! Видел, на западе небо всё в звёздах? А над лиановым лесом туч тьма-тьмущая, вот ящеры и отступили на запад, туда, где стихия не бушует, — заключил Магнар. — Нам бы самим эту ночку пережить.

— А чего переживать-то? — вопросил главарь Большой Охоты. — И так всё мертво в округе. Сами-то не помрём… Разве что от тоски, — уголки его губ на уставшем лице едва натянулись в улыбку.

— Если с такими тучами вода с небес польётся, Валл, то и кроны нас не спасут, — пояснил старый следопыт. — Давай ночлег готовить! Соберём хворосту, костёр запалим. Яйца есть. Подкрепимся. Вот здесь, на корнях над землёй возведём хижину, — указал Магнар. — Если вдруг из ящеров и остались какие, то к нам им через корни не добраться. Главное, рожнов вбить побольше. Ночь переспим, а к вечеру следующего дня и до стойбища доберёмся, — уверенно молвил сородич. — Предчувствие Заврини ворожит мне, что скоро дома будем. А предчувствие Заврини Магнара ещё никогда не подводило!

***

После возмутительного намерения Валана наказать юную деву — а все без исключения восприняли это намерение неодобрительно, — Радон велел женщинам со своими чадами отправляться в халабуды на араукарии. Высеченного Ронина же Ида повела в хижину снадобьями отпаивать и целебными травами побои залечивать. Эльну, к слову, Оми и Адри Ида тоже позвала к себе в лачугу, чтобы после всего случившегося напуганных старым шаманом детей успокоить и отчаянную мать Унги поддержать и ободрить надеждами. Будущим охотникам и остальной молоди тоже было велено в хижины ступать или к хвойным в шалаши — где и как они сами желают ночь провести. А следопытам постарше сопроводить всех, и на покой — высыпаться, если не их череда в дозоре стоять. И когда в Шатре Пламени остались лишь бывалые, названный вождь запалил Кострище и молвил:

— Ты, Валан, прежде чем такие расправы творить, в следующий раз на совете их со всеми вожаками обсуди. За тысячи лун своих не припомню, чтобы кто-то потомков бечевой стегал. Ещё и девчонку хлестать вздумал! Ладно Ронин, мужает — перетерпит. А Эльна? Она, быть может, и охотница будущая, но женщина, род наш несущая, в первую очередь! И как тебе такое в голову взбрело?! Гляди, чтоб рука у тебя не отсохла!

Охотники и старцы некоторые зашастили, соглашаясь с речами Радона, а мудрец единства недовольно ответил:

— Будет вам, будет. Закумекали они… Посмотрите теперь на отпрысков. Послушные станут, если не стали уже. Про забавы с вылазками забудут навсегда и про пещеры наши тоже! Представьте, если бы они в Храм Созидателя через левое русло отправились бы и, не приведи Разавров к нашему стойбищу, попадали бы в пропасть? Тогда и стегать не пришлось бы…

Брун с Радоном да старцы — Ханн, Викша и Хорд — бросили хмурые взгляды в сторону Валана, чтобы тот про Обитель Единства поменьше болтал при не знающих, что там случилось, и Валан спохватился.

Совсем скоро Шатёр Пламени заполонили частички раскалённой смолы. Сородичи покинули строение и развели подле него по обычаю трапезный костёр.

Посиделки пришлись молчаливы. Закутавшись от непривычно прохладного ветра в балахоны, соплеменники чавкали да помалкивали, и каждый размышлял о новом обряде мудреца единства. Многие из следопытов всё ещё были потрясены такой жестокостью старого шамана и серчали на него. И болтать им о насущных делах не хотелось вовсе. А вот Хорду же, Викше и Ханну невтерпёж было обсудить единство Аны — бывалый ловчий ещё в шатре поведал старцам о том, за что взялась светловласая охотница. Но говорить об этом при всех не хотелось. И Ханн, от нетерпимости своей, предложил старцам и другим осведомлённым, как Варн со светом Кострища справится, в хижину вождя на совет идти, и те охотно согласились.

Когда из дымоотвода показались первые огоньки, прохлада северных ветров неожиданно сменилась на восточный муссон. Ветер взялся задувать тёплыми, но очень бурными порывами, и от его дуновений стали гаснуть огни факелов подле Шатра Пламени, а сам шатёр заколыхался так, будто стихия вот-вот снесёт постройку. Старцы и охотники, углядев это, всполошились. Все повставали с подстилов и подбежали к строению, но Варн незамедлительно заверил, что шатёр крепко стоит и выдержит любой ураган. Тогда сородичи принялись оглядывать окрестности стойбища и подметили, что светочи и на тропах по всему поселению тоже стали меркнуть.

— Быть буре, Валан, — уверенно промолвил Ханн. — Предчувствую я, что буря грядёт великая. На тучи гляньте. Свет Луны за ними едва отдаёт.

Соплеменники разом уставились на небо.

— Точно-точно, — согласился Викша. — Задуло-то как! И слышите?! Даже твари молчат, будто попрятались все!

Бывалые навострили уши, но, кроме свиста ветреных порывов да гулкого шелеста растительности от тех порывов, ничего не разобрали.

— Они давно молчат, — подхватил Валан. — Мы ещё у пещер подметили. Да, Варн?

— Ага!

Хорд тоже поддакнул.

— А что с Кострищем-то делать будем в такой ветер? — поинтересовался Радон.

— А что с ним делать? — переспросил бывалый ловчий, теребя бороду расчёской. — Если гроза начнётся, то погаснет Кострище. А пока нет грозы, то пускай охотникам нашим светит. Выпускай, Варн! Пора, кажется, нет?

Варн кивнул и направился к пологу давать тягу.

— Может, стоит, пока не поздно, подняться в пещеры? — предложил Ханн. — Да переждать непогоду там? Радон? Валан? Пока стихия окончательно не разбушевалась… И как там потомки наши на араукариях ночь переживут? Качка будет на хвойных, попросыпаются все и до утра глаз не сомкнут. А если польёт-таки посреди ночи, то совсем худо будет…

Все принялись шушукаться о мудрых рассуждениях Ханна, и вдруг, да так ощутимо, как никогда прежде, что очень удивило первых людей, дуновения ветров у Великого Вулкана снова сменились на северные порывы, и сородичи вмиг восприяли стылый воздух. Тут же, как раз, когда Варн справился с пологом и вернулся к костру, потоки ветра задули с запада. Через мгновение ока снова с севера. А мигом после и вовсе взялись завывать с южных горизонтов араукарий, будто стихии всех сторон света нагрянули к подножию горы!

Изменчивость дуновений продолжалась чередой. И череда случалась настолько негаданно и быстро, что глазом никто моргать не успевал, как ветер по новой менял направление. Такое необычное явление навеяло изрядную смуту среди сородичей. Бывалые снова повставали с подстилов и стали высматривать происходящее в поселении, где хижины завалились вдруг или ещё что, а Валан тем временем ненароком обратил внимание на столб Кострища, поднявшийся из Шатра Пламени, и увидел, что причудливое завихрение своей слаженностью доставало лишь до первых утёсов подножия, а выше, в порывах ветреных стихий, оно рассыпалось на тысячи огоньков, претворяясь в огненное облако. И облако помалу превращалось в пепел.

— Смотрите! — воскликнул мудрец единства.

Сородичи глянули и заахали от удивления.

— Не дадут ветра свечению подняться как надо, — протяжно промолвил Хорд, поглядывая на колышущееся огненное завихрение. — Предчувствую я, что не видать ни Валлу, ни Акиру света Кострища этой ночью, — задумчиво добавил старец.

— И мне что-то не нравится этот ветер, — насупился Радон, натягивая капюшон одеяния на голову. — Взбесился как раненный Хвостолих. Во имя Пангеи, что ж за череда неудач-то нас постигла!

Все стали обсуждать приближающуюся бурю, а над Великим Вулканом тем часом некоторые тучи взялись стягиваться в причудливое размеренное облако, и Брун случайно подметил это:

— Мне мерещится, что ли, люди? — главарь Большой Охоты указал рукой на небо. — Посмотрите…

Соплеменники зашастили и обратили взоры к выси.

— Во имя Пангеи, что там происходит? — вопросил Радон, пялясь на происходящее в поднебесье.

За считанные мгновения таинственное облако воплотилось в гигантскую круговерть, и, не переставая притягивать к себе другие тучи, круговерть прямо на глазах становилась всё больше и безразмерней.

— Что это за буря такая, Викша, Хорд? — тревожно вопросил Брун. — Первый раз подобное вижу!

Остальные же сородичи стояли с раскрытыми ртами и пялились на жуткое и в одночасье завораживающее представление.

— Я не знаю, — ответил не меньше удивлённый Хорд, а Викша недоумённо покачал головой.

— Ханн дело говорил, — задумчиво промолвил Валан, придерживая от порывов ветра свой балахон. — Надо в пещеры подниматься, пока не началось.

— Радон, Брун! — тотчас обратился к вожакам бывалый ловчий. — Трубите в горны да дозорных всех и охотников поднимайте. Пускай молодь будят, да к араукариям за женщинами, и иду…

Внезапно круговерть из туч вспыхнула алым светом, будто в небесах по ту сторону облаков блеснула огненная зарница, и в центре круговерти той проявилось багровое зарево, подобное зареву Великого Огня перед приходом сумерек. И словно сусло чернильного цветка, что впитывает в себя пергамент, тучи принялись впитывать это зарево по всему небосводу! От случившегося чуда все всполошились и начали указывать пальцами в небо, а Хорд чутьём помянул новорожденную явленность, что возникла позапрошлой ночью:

— Это огненная зве!..

Вопль бывалого ловчего внезапно прервал рокочущий зов, который пронёсся эхом в порывах ветреных стихий.

Хорд уставился на Валана, Валан на Викшу и Ханна, а последние пялились то на Хорда, то на мудреца единства, то на других стариков.

«Бегите! — снова и теперь уже едва слышно старцам и шаманам шепнули духи Заврини. — Спасайтесь, сын…»

***

Прошло немало времени с того момента, как Акир, Арни и Марвин бросили старого Рура на произвол подземным тварям. И долго потом сородичи шли по подземелью, в котором сами же и утаились от тех тварей и в котором Марвин обнаружил паутину. Очень долго шли. Казалось им — целую вечность. И за эту вечность преодолели они того подземелья всего ничего. А всё потому, что боялись столкнуться с гигантским пауком, чьи тенёты болтались повсюду на стенах пещеры. Голодные, уставшие, сбившиеся с панталыку, день ли в Её обители светит или уже подступила ночь, охотники задерживались у каждого уступа, который преграждал путь и заставлял перелазить на другую сторону хода, и у каждого закоулка, который значительно менял направление русла тоннеля; останавливались и прислушивались к наималейшему шороху и подолгу выжидали и вострили уши, прежде чем Марвин воплощённым взором брался осматривать уготованный коридор или ширящийся грот. Вот так они опасались твари! Но, как накануне молвил покойному Арсису ещё живёхонький Рур (мол, мыслями дурными тварей и наяву призвать немудрено), таки случилось то, чего охотники больше всего страшились.

— Она всё ещё там? — поинтересовался Акир, передавая позади стоящей Арни тлеющую дубину Грани, чтобы свет от орудия охоты не выдавал присутствие людей — меньше освещал закуток, у которого затаились сородичи.

Марвин, трясясь от страха и прижавшись к стене подземелья, несмело высунулся за угол, где ход пещеры основательно сворачивал в сторону, и тут же юркнул обратно.

— Д-д-а-а, — дрожащим голосом прошептал юнец. — Он-н-а сидит на стене вверх ногами и не шев-в-велится.

— Большая, говоришь? — уточнил Акир.

Юноша кивнул:

— Как Хамелеон!

— Ак-к-и-ир, — взмолилась Арни, которая тоже была очень напугана, — что мы будем делать?

Главарь Большой Охоты взволнованно посмотрел на женщину, а потом и на Марвина.

«Давай, Акир, возьми себя в руки! — в тот час зазвенело у него в голове. — Ты — единственная надежда на спасение! Соберись!.. Убить! Её нужно убить! Только так ты сможешь выбраться!»

— Убьём её! — шёпотом воскликнул вожак. — Прикончим тварь и пойдём дальше!

Юный охотник и Арни тревожно переглянулись.

— Дубину, Арни, — велел Акир. — И кремний готовь — искру зажжёшь. А ты, Марвин, внимательно слушай, что я говорю, — не медля ни мгновения, шаман взялся наставлять юнца: — По моей команде ты выскочишь в тоннель, где сидит паук и подсветишь мне, — главарь Большой Охоты передал тлеющую дубину из рук женщины Марвину, затем снял с плеча лук и достал из колчана стрелу, пропитанную жиром. Марвин явно не ожидал такого поворота событий и, заикаясь, хотел было что-то возразить, но вожак перебил его: — Мне бы твои ока, мой юный друг, и я бы сам справился, без тебя. Ты, я вижу, не смел и боишься. Можно Арни попросить помочь мне, — Акир мельком перевёл взор на женщину и натянул улыбку, а потом снова уставился на Марвина, — но боюсь, у неё не хватит духу сейчас, — подмигнул он подростку. Главарь Большой Охоты вёл себя так, будто затея убить гигантского паука была привычным делом, хотя сам он был сильно встревожен, но не показывал этого. — Поэтому тебе, мой юный друг, нужно поскорее собраться с духом, всю свою волю во имя Пангеи собрать в кулак и сделать то, о чём я прошу. По-другому не выйдет. Иначе придётся возвращаться к Руру, если от него хоть что-нибудь осталось. Ты ведь так же, как и я, не хочешь снова увидеть тех каменных чудищ с челюстями на лапах, верно?

Юноша тотчас закивал, соглашаясь с вожаком, лицо которого сосредоточенно напряглось, будто главарь настраивал себя на запланированное действо. Затем Акир надел шлем и наказал Арни дать искру…

— Аргархг! — выскочив вместе с Марвином к подземному ходу, шаман во всю глотку зарычал охотничий клич и поспешно выпустил стрелу туда, где, по словам юнца, сидела тварь.

Выстрел пришёлся не столько намеренным, сколько больше от волнения и неуверенности, да почти вслепую, так как набалдашник Грани едва освещал коридор. Стрела, воспламеняя паутину, что вдоль и поперёк висела на стенах пещеры, устремилась в пучину мрака. Но шагов через сорок, не найдя цели, огненный снаряд упал на каменные рельефы. Возгорание тенёты, произошедшее вслед за полётом стрелы, случилось так же молниеносно быстро, как и её угасание — за считанные мгновения огонь причудливо озарил продолжительность русла пещеры от её начала и до самого конца, а последняя вспышка, шагов сто от людей, и вовсе вызвала эхо омерзительного стрекота и шипения, от которого соплеменники вздрогнули. В охваченном на миг пламенем коридоре местами остались пылать какие-то непонятные склады, которые, как оказалось потом, отчасти тоже слагались из паутины. А гигантского паука, на удивление и Марвина, и Акира, в тоннеле не оказалось.

Вожак достал ещё одну стрелу и снова натянул тетиву. Марвин поднял тлеющую дубину Грани и замер.

— Куда она делась, ты видел? — всматриваясь в тоннель, освещённый горящими сомнительными нечто, спросил главарь Большой Охоты. — Арни, иди к нам! — позвал он затаившуюся за уступами женщину.

— Нет, — выдыхая с облегчением, ответил юнец. — Когда мы выскочили, её уже не было! Может, паук услышал нас и узнал, что мы задумали? — предположил юный охотник.

— Брось, Марвин, он же примитивный, — насупился шаман. — Он не способен разбирать наши речи, а мыслить и подавно.

Подоспела Арни.

— Она мертва? Где тварь? Где паук?

— Он убежал, — ответил главарь Большой Охоты. — Он испугался нас… Или пламени — не знаю.

— А что это горит такое?

Акир пожал плечами.

— Понятия не имею, Арни. Одно хорошо — путь освещён, — вожак подметил, что охваченные огнём нечто стали изрядно дымить. — Пойдёмте! — скомандовал главарь. — А то задохнёмся ещё здесь. Может, в конце тоннеля выход, да будь он там, во имя Пангеи!

Дойдя до очагов пламени, соплеменники обнаружили, что некоторые из них уж больно смахивали на яйца рептилий, и Акир догадался сходу, что эти яйца являлись личинками подземных тварей и, скорее всего, принадлежали пауку. Палёный смрад от них, к слову, стоял ещё тот.

Но вот другие останки, что в величинах пришлись куда больше личинок, привели первых людей в замешательство. Своей слаженностью останки походили на скрюченные, сморщенные, будто высушенные, тела ящеров: Полосунов, Пискунов и Рапторов. Их плоть выглядела подобно вяленому мясу, что в схронах у Великого Вулкана запасали охотники. А ещё жутче стало соплеменникам от того, что шкура обнаруженных холоднокровных была явно целой и невредимой, будто гигантский паук поймал этих рептилий и, старательно окутав паутиной, живьём оставил здесь в виде съестных припасов своему же потомству, что появиться должно было из этих самых личинок. По крайней мере, другого объяснения такой омерзительной находке Акир найти не смог.

— Какая же вонь! — вожак прикрыл нос воротом одеяния, а Марвин закашлял от едкого дыма.

— Как они попали сюда? — зажав ноздри, спросила Арни. — Подземные твари разве охотятся в джунглях? Они же боятся Великого Огня? — сопя, вопрошала охотница. — Или ящеры сами сюда приш… — осенило Арни, а Акир и Марвин находчиво переглянулись.

— Точно, Арни! — главарь Большой Охоты небрежно болтанул женщину за плечи. — Если ящерицы забрели сюда, в пещеру, значит, выход совсем рядом! — указал он на тёмное пятно мрака в конце тоннеля. — Нужно спешить!

Марвин, Арни и Акир промчали ещё с полсотни шагов, прежде чем попали в обширный грот, среди непроглядной темени на возвышенном уступе виднелся розовый туман Её обители, в коем, освещая заросли папоротников, лучились алые потоки света — то ли подступившего вечера, то ли приближающегося утра, сородичи не знали.

— Во имя Пангеи! — воскликнул Акир. — Мы спасены! — он обернулся к соплеменнице. — Ты спасена, Арни! — вожак внезапно приобнял женщину. — А всё благодаря глазам будущего шамана, — подтолкнул он Марвина в плечо. — Тебе шаманом быть с таким взором, Марвин. Клык даю!

Марвин и Арни, недоумевая и ликуя в одночасье, переглянулись.

— Вперёд, — поторопил главарь, — к лазу! Давай, юнец, воплоти взор да дорогу подскажи, как подняться туда!

Как только сородичи прошли несколько шагов по ширящемуся гроту и ступили уже на явную, поросшую мхом твердыню земли, позади них послышался шорох и цокочущий треск — охотники, вдохновлённые тем, что вот-вот выберутся из мрачной пещеры, совсем позабыли про гигантского паука, которого они спугнули пламенем.

И Марвин обращённым взором не догадался осмотреть каменные склоны над выходом из тоннеля. В силу неопытности (не каждый день юнцу приходилось чудным воплощением глаз в подземельях тварей высматривать) он поспешно оглядел всё перед собой — и уступы, и растительность на уступах, и огромные сталактиты, свисающие с потолка грота, обнаружил, и даже путь сходу наметил, как без особых препятствий забраться наверх. Всё предусмотрел, кроме тварей на стенах позади…

— Арни, искру! — завопил Акир. — Марвин, сколько их?! Марвин, не молчи! — запаниковал главарь Большой Охоты.

Марвин стоял как вкопанный, с раскрытым ртом, будто потерял дар речи, и указывал на стены грота. Юнец трясся от страха. Воплощённым взором он видел, как гигантские пауки, стремительно сползая, намеревались окружить его с сородичами.

— Марвин, не молчи! Скажи что-нибудь! — взмолился шаман.

— Марвин, берегись! — загорланила Арни, рассмотрев в потёмках мохнатую тварь за юнцом…

***

Огненная стрела вонзилась в корнесплетения свисающих лоз, и те, воспламенившись, осветили грот. Второй снаряд, но уже без огня, пришёлся в гигантскую мохнатую тварь. Он со свистом вонзился ей в морду и скрылся в плоти чудовища вместе с лопастями, а поверженная тварина, издав обрывистое шипение, скукожилась и камнем рухнула со стены.

Тем часом одно из чудищ уже накидывало паутину на Арни, а та, взывая о помощи, верещала и брыкалась, но попытки освободиться из колких лап были тщетны. Акир видел это. И хоть жаждал помочь соплеменнице, но не мог. Он отбросил лук и, выставив перед собой копьё, отмахивался от двух других подоспевших к нему пауков.

Тем временем ещё одна подземная тварь, полностью окутав Марвина в кокон, волочила его за собой по твердыне к тому самому тоннелю, из которого к гроту и вышли первые люди. Средь стрекота и цокота тварин, визга женщины и истошного рычания главаря Большой Охоты юнца и вовсе не было слышно. Он будто и не пытался издавать какие-либо призывы к спасению. На его лике плотно сидела тенёта, и Марвин, с трудом заглатывая воздух, безмолвно принимал боль, которую, пока его волокло чудище, вызывали ушибы, о встречные камни, корнесплетения и неровности земли.

В мгновение ока и Акир оказался беспомощным: мохнатая тварина в очередной попытке схватить улов выбила копьё из дрожащих рук вожака. Главарь Большой Охоты попятился и достал клинок Грани. Размахивая ножом, он уже осознавал, что ему не избежать уготованной участи — бездушные твари боялись лишь огня, и Великого, и пламенного, но никак не людей. Зарычав отчаянно, Акир напоследок хотел было сам наброситься на паука, чтобы не стать для него лёгкой добычей, но внезапно под ногами вожака сотряслась твердыня, да так сильно, что он потерял равновесие и рухнул наземь.

Сошедший с небес

Сопротивляясь порывам ветров, которые то и дело чуть ли не сдували людей (особенно подвергались напастям совсем малые дети), держась за руки да прижимаясь к каменным складам Великого Вулкана, племя Рошана — все, кто находился в эту ночь у подножия стойбища — торопливо поднималось к пещерам старцев. Даже дозорные на сторожевых вышках по наставлению Валана и других мудрецов покинули свои посты: с приходом ветреных стихий, хмурых туч, внезапной вспышки и сияний в небесах да заслышав сызнова духов Заврини, шаманы и бывалые мужи всполошились не на шутку. Догадались они, что духи предков предостерегают их от надвигающейся бури. И что все эти небесные явления, скопления рептилий, что случились, по рассказам главарей Большой Охоты, да Её глаза, проявившиеся у возмужавших загонщиков, и стали происходить из-за той самой новорожденной звезды, что зажглась позапрошлой ночью. А Валан под шумок, пока сторожилы созывали соплеменников к тропам Великого Вулкана, поведал и Ханну, и Викше, и Радону о том, что задумали Ана с Ингой с единством…

Пока соплеменники шли в гору, мистичное зарево над поселением постепенно осветило всё вокруг. Всё вплоть до бескрайних макушек рощи араукарий, беннеттитового поля и едва различимых лиановых крон на западе. Ночь стала яснее сумерек, словно в Её обители наступило не случавшееся прежде время суток, а просторы далей до самых горизонтов, сменив свой истинный цвет на багровый лад, придали этой ночи ещё больше таинственности да размышлений подкинули в головы мудрецов.

Совсем скоро по всему своду — и в круговерти из туч, и поодаль от неё, — будто зарождаясь из облаков, стали проявляться необыкновенные сияния звёзд, и первые люди подметили это. А когда сородичи уже были на полпути к обиталищам пращуров, когда потоки ветреных стихий взялись завывать ещё сильнее, с небес послышался рокочущий гул, а в центре круговерти, что принялась светиться ярче и слепительней, засверкали молнии и затрещали оглушительные раскаты грома. И дети, и взрослые родичи все как один вздрогнули от устрашающих явлений, а некоторые мальцы — совсем крохи — и вовсе разревелись с перепугу. Илли, Ида, Адри и другие женщины да дозорные, поглядывая на жуткое красное небо, принялись успокаивать малышню.

— Во имя Пангеи! — воскликнул Валан после череды молниеносных вспышек и громыханий. Мудрец единства и остальные старцы в слабину своих лун во время спешного подъёма обратно к обиталищам изрядно отстали от других соплеменников и, остановившись в очередной раз, чтобы передохнуть, принялись пялиться на зрелище, что творилось в выси — на ширящиеся и продолжающие возникать среди туч небесные огни.

— Ты видишь это, Валан? — вопросил Ханн. — Вырви глаз мне, если кто-нибудь из пращуров когда-либо зрел звёзды так близко!

Мудрец единства ничего не ответил, лишь насупился, глядя на небо.

— Что это с ними? — задумался Викша.

— Говорю тебе, Валан, — молвил Хорд, — это всё огненная явленность! Это она так озаряет свод! — почёсывая бороду, рассудил бывалый ловчий. — Ты слышал, что духи прошептали? Быть беде и буре! Кто из вас не слышал? — он обратился и к Ханну, и к Викше, и к другим старцам.

— Верно-верно!

— Слышали-слышали!

Среди сородичей начался балаган.

— Идёмте, — Валан прервал галдёж стариков и окликнул вожаков, которые находились уступами выше и вместе с соплеменниками глазели на небо. — Эй вы, там! Чего стоите? Радон, Брун?! А вы? — тут же мудрец единства зарычал на обративших на него внимание женщин. — Нужно успеть до прихода бу…

Резкий порыв ветра и очередной треск молний поглотил речи мудреца, но вожаки интуитивно поняли его призыв и взялись раздавать команды:

— Давайте вперёд все!

— Быстро!

Поглядывая на сомнительные свечения небосвода, названный вождь и Брун подгоняли дозорных, женщин и молодь.

— Ланси, Илли, успокойте наконец-таки малышню! — голосил Брун на утёсы над собой. — Варн, займись будущими охотниками! И от Оми ни на шаг не отходи!

— Адри, вперёд к пещерам! Не стойте! — крикнул Радон.

— Ронин, Ренри, — Адри подтолкнула юнцов, — пойдёмте… Ида!

Все вновь засуетились, но не успели и с места сдвинуться, как опять засверкали молнии и с небес нагрянул пронзительный гул, а среди молоди раздались возгласы:

— Глядите, звезда!

— Она летит!

— Сюда летит!

И люди снова застыли, уставившись на приближающееся диво.

***

Валл и Магнар разом пробудились посреди ночи. А всё потому, что их ночлег потревожило нечто — хижина ощутимо пошатнулась, будто нечто навалилось на корнесплетения, на которых лачуга и стояла.

— Что?! Что это было? — спросонья рыкнул Магнар.

— Тс-с… — Валл поднёс палец к губам и навострил уши.

— Ящеры? — схватившись за дубину, уже шёпотом предположил старый охотник.

Шаман кивнул в ответ и достал из ножен клинок Грани. Охотники затаились.

Прошло немного времени, но ничего не случилось. Всё было тихо, и кроме шелеста лиственной гряды лиановых древ не слышалось никаких других звуков. Но когда Валл запалил факел и хотел было отодвинуть полог халабуды, чтобы выглянуть наружу да выяснить-таки, что же это за ящерица ошивается возле корней, внезапно раздался пронзительный, режущий уши гул. В тот же миг за гулом проревел мощный раскат грома, да такой сильный, что изрядно напугал сородичей. А после раската хижина содрогнулась сильнее прежнего. Содрогнулась так, что вся затрещала и перекосилась! А Валлу и Магнару в тот час ощутилось на мгновенье, будто под настилом постройки зашевелились корни лиан. Валл с перепугу попятился от хода и в суматохе чуть не подпалил навес лачуги.

— Во имя Пангеи, что происходит?! — с ужасом на лике вопросил Магнар.

— Я не… не знаю, мой дру-у-уг, — нерешительно ответил главарь Большой Охоты и уставился на сородича.

Следопыты ещё некоторое время вострили уши, но, кроме шуршания крон так ничего и не разобрали. И когда ожидание стало тягостным, Валл собрался духом и промолвил:

— Предчувствую я — что бы это ни было, нам нужно выбираться отсюда поскорее, — и шаман показательно сжал рукоять клинка.

Магнар в ответ лишь тревожно глянул на вожака, а тот, держа в одной руке факел, в другой — охотничий нож, прополз к ходу и распахнул занавес хижины.

По другую сторону халабуды, к удивлению сородичей, не оказалось ожидаемого мрака лиановых чащоб. Все видимые меж корнесплетений в округе заросли были залиты алым светом, будто кто-то совсем рядом развёл большущий костёр. Этот свет ввёл в замешательство охотников. А как только шаман и старый следопыт преодолели сплетения корней и спустились на твердыню, то обнаружили, что свечение, охватившее сумеречный лес, исходило сверху, с крон: лиственное плато причудливо лучилось бледным красным сиянием, словно над лиановыми дебрями вершился закат Великого Огня. И представилось охотникам, будто закат подступился вплотную к кронам, так как даже в дневное время суток огненное светило не способно было пронизывать лиственную гряду и озарять гигантский лес настолько живо, как был он озарён сейчас. Всё в округе, к слову, — и листва на лиановых гигантах, начиная с вершин древ, и деревья гинкго, — всё повсюду до самой земли, все заросли чащоб отдавали алыми бликами, словно свечение крон напрочь поглотило зелёный лад растительности.

— Во имя Пангеи, это ещё что такое? — раскрыв рот от изумления, Магнар уставился на лиственное плато.

Шаман ничего не ответил. Он стоял молча, задрав голову, будто пленённый.

— Валл? — старый следопыт подтолкнул вожака в плечо.

— Я-я-я не-е-е зна-а-ю… — протянул главарь Большой Охоты, не отрывая глаз от таинственного сияния.

Сородичи ещё некоторое время пялились на представленное зрелище, а затем Валл ни с того ни с сего, крадучись, направился к ближайшим нижним поветям лианового дерева.

— Ты куда? — замешкался Магнар, как вдруг снова раздался раздражающий слух гул, за ним оглушительный рокот, будто молния с небес совсем рядом вонзилась в Её обитель, а лес и земля под ногами охотников содрогнулась с такой силой, что те не устояли и попадали.

— Арррх! — завалившись на повреждённое плечо, седовласый соплеменник взвыл от боли.

В одночасье с дрожью земли по лесу пронёсся скрежещущий древесный стон — скрип лиановых древ, деревьев гинкго и треск прочих зарослей, словно всё вокруг ожило. А низкорослые гинкго и вовсе перекосились набок, будто невидимая стихия попыталась их повалить. Вслед за скрипом звучно зашелестели и без того колыхающиеся от ветреных порывов кроны лиан — верхние повети гигантов стали изрядно раскачиваться и завывать. И вся эта небывалая прежде действительность, произошедшая в одно мгновение, навеяла охотникам ужас.

— Во имя Пангеи! — поднявшись с земли на колени и озираясь по сторонам, воскликнул Валл.

Магнар тем временем, держась за ушибленное плечо, тоже привстал.

— Что это творится такое с Её обителью?! — будучи изрядно напуганным, воскликнул старый охотник.

— Понятия не имею, мой друг! Будто незримая стая Гигантозавров промчалась по лесу! — ответил шаман. — Что бы это ни было, здесь нельзя оставаться!

Магнар закивал, соглашаясь:

— Надо к стойбищу идти прямо сейчас, Валл! Чует моё нутро!

Вожак, всё ещё боясь очередного порыва землетрясения и не решаясь вставать в полный рост, снова взялся осматривать заросли в округе, а потом, насупившись, глянул на сородича:

— Надо на кроны забраться!

— На кроны?

— Да! Посмотреть, что там происходит. Знаешь, мой друг, предчувствие Заврини мне беду сулить не перестало ни на миг. Звезда та всему виной, говорю я тебе. Кроны светятся так почему? Словно день настал… Словно зарево заката над лиановым лесом! Где это видано, чтобы закат над кронами случался?! Это звезда так светится, клык даю! — заключил шаман.

— Звезда?..

— Да!

Старый охотник задумался и ответил:

— А с Её обителью-то что происходит? Земля содрогается почему?

— То же, что и с ящерицами, мой друг! — уверенно заявил шаман. — Ящеры звезды страшились, и Её обитель — тоже, точно тебе говорю! Она страшится! Нужно залезть на кроны и узнать, что там творится в небе да у Великого Вулкана. И тропу, — обозначил главарь Большой Охоты, — тропу наметить заодно, а то я и понять теперь не могу, куда нам выдвигаться.

— Не нравятся мне суждения твои, Валл. Очень не нравятся… Но предчувствие Заврини, ты прав, тревожится, — глаза Магнара взволнованно зыркали по сторонам. — Только буря вот, слышишь, не утихла! Кроны уж больно шаткие, — старый охотник указал на лиственную гряду. — Не опасно лезть туда?

— Боязно немного, но в какую сторону путь держать-то? По кронам шли и дорогу не намечали. Всё ясно было и так. Ураган-то не предвещался… Да знать надо, что там происходит, мой друг, и быть готовыми ко всему, что бы там ни вершилось! — вожак вопросительно уставился на Магнара, будто ждал от него одобрения забраться на лиственную гряду, а старый замешкался, но согласился-таки с главарём.

— Хорошо, Валл, — кивнул он. — Верно обо всём молвишь. Полезем на кроны, да поможет нам Пангея!

А Валл нахмурился и указал Магнару на его же вывихнутое плечо:

— Ты уверен? Может, здесь останешься?

— Нет уж! — не раздумывая, отказался сородич. — Страшно мне одному тут находиться. Жутко всё… Тьфу! — седовласый охотник сплюнул и осмотрелся. — Один не останусь! Вместе полезем. Тропу наметим и к стойбищу без передыху пойдём, во имя Пангеи!

***

— Салас, просыпаться! Салас… Са-а-алас!

Раздался ещё один протяжный звук горна. Это был второй позыв. От первого пробудилась Зойа.

— А? Что? — спохватился юнец, а внезапная дрожь поддона лачуги и вовсе заставила его подскочить. — Что происходит?

Краснокожая тоже вздрогнула от сотрясания, навострила уши и насторожилась, а снаружи шалаша послышался треск и рокот падающих со склонов плато каменьев. Затем снова прозвучал горн, а Зойа и вовсе запаниковала и протараторила:

— Она близко, юный шаман! Всеземли тревожиться… И ловец наш в горн сигнал дать третий раз. Это к беде! Может, и ящер напасть!

— Ящеры?.. — вопросил юнец, накидывая на себя балахон.

— Спешить за мной, Салас! — призвала охотница и выскочила из хижины.

Ещё не наступило утро. С западной стороны света царила темень, и небо над джунглями пестрило звёздами. Но над горной грядой, в которую упиралась деревня краснокожих, звёзд не было видно. Над горной грядой в эту ночь зримой утончённой полосой таинственно изливался алым свечением краешек небосвода, озаряя багровыми красками склоны возвышенности, утёсы и растительность на них. Пламенное зарево едва ли доставало своим бледным сиянием до стойбища, но что там, на равнинах плато, от этого зарева было светло, как во время уходящего в закат Великого Огня или позднего утра, ни у кого, кто в эту ночь увидел бы подобное свечение, не вызвало сомнений. И Салас, вылезши из лачуги и подметив это странное явление, невольно загляделся — ему представилось на миг, будто восточные и северные земли на вершине горной гряды охватил огонь, и, не переставая пялиться на светящийся свод, юнец взялся догонять краснокожую.

— Зойа! Зойа, подожди меня!..

В очередной раз содрогнулась земля. Содрогнулась так, будто где-то совсем рядом топнул лапами разъярённый Длинношеий. Салас в тот момент сползал по настилу и чуть не сорвался вниз, а сверху прямо ему на голову со склонов возвышенности посыпались сучья и мелкие камешки.

— Зойа?! — впопыхах юнец снова окликнул охотницу. — Почему земля так трясётся? И что это за свечение в небе?

— Звезда полыхать, юный шаман! — ответила Зойа, будучи настилом ниже. — А её стихия, наверное, — предположила она, — волновать Всеземли! Она скоро будет здесь! Помнишь, что говорить Уохчи? Быть много огня!

— Много огня?.. — Салас озадаченно пробубнил себе под нос, и на него тотчас нахлынуло странное чувство — предчувствие чего-то неладного.

Внизу, в деревне, происходил переполох. Спускаясь по лестницам, краснокожая и бледнолицый видели, как люди принялись запаливать факелы и носиться с ними от стойл к хижинам, от хижин к Шатру Всеземель. Очень скоро полыхающие светочи и вовсе скучковались возле обиталища Олд’ака, и слышно было, как потомки красношкурого рептилоида перекрикивали друг друга и о чём-то спорили. Во всей этой суете раздавались ещё и повизгивания рептилий.

— Зойа! — крикнул Уохчи, увидав соплеменницу. — Где Салас? А, вижу! Скорее сюда!

У шатра покровителя краснокожих собралось всё племя. Перед самой хижиной, загородив ход в неё, стояли Уохчи и Чевеио. А у рожнов, окружающих покои рептилоида, цокоча и порыкивая, подвязанная сбруями к этим самым рожнам, ютилась стая пернатых ящеров: травоядные уже были снаряжены в костяные доспехи и на спинах некоторых Прыгунов висели закрепленные ремнями мешки с пожитками охотников.

— Что? Что произошло? Нам пора выдвигаться в Каменную Деревню! Она уже близко! — пробираясь через гурту балаганящих сородичей и указывая на светящееся небо, вопрошала Зойа. — Почему все здесь? Где Олд’ак?

Столпившиеся краснокожие, завидев соплеменницу и бледнолицего, перестали галдеть и принялись помалу расступаться и пропускать их вперёд, а Салас тем временем ненароком услышал среди охотников перешёптывания, будто с Олд’аком случилось что-то нехорошее, и на юнца снова нахлынуло дурное предчувствие.

— Отойдите! Посторонитесь! — торопя ловцов, командовал Чевеио. — Дайте им пройти!

— Что происходит? Где Олд’ак? — добравшись до хижины вождя, взволнованно спросила Зойа.

Чевеио хотел было ответить, но полог Шатра Всеземель распахнулся, и из него вышел Кэлетэк. Сторожила угрюмо шепнул на ухо какую-то весть промыслителю Уохчи, а потом и самому Чевеио, и, уставившись на Зойу, опечаленно вздохнул. Тут же в толпе краснокожих послышались всхлипы Оминотэ, Мимитех и других женщин. Зойа же недоумённо обернулась в их сторону и всполошенно посмотрела на Кэлетэка.

— Нет… Нет-нет-нет… Не-е-ет! — голос её смятенно задрожал, и она ринулась ко входу в хижину, но путь ей преградил Уохчи. Он обхватил соплеменницу обеими руками. Зойа попыталась вырваться, но Уохчи, сопротивляясь её стремлению, прижал краснокожую ещё сильнее и промолвил:

— Тебе не стоит сейчас заходить туда.

— Нет-нет! — не оставляя попыток высвободиться из объятий промыслителя, взмолилась Зойа. — Не говори мне этого, Уохчи, не смей! Чевеио, Кэлетэк, прошу!.. Кичи! — позвала она брата. — Где Кичи?

— Олд’ака больше нет с нами… — вполголоса произнёс Воин Духа.

— Нет-нет! — не веря своим ушам и всё ещё норовя вырваться из рук Уохчи, вскрикнула краснокожая. — Как это могло случиться?

— Всеземли… — понурив голову, ответил Кэлетэк.

— Не-е-ет… — затянула охотница.

Порывы краснокожей освободиться из хватки сородича ослабли, и промыслитель отпустил её. Зойа попятилась, отчаянно глядя то на Уохчи, то на Чевеио, то на Кэлетэка, а затем повернулась к толпе соплеменников. Чешуйчатые скулы женщины содрогнулись, и из глаз краснокожей ручьём полились слёзы. Ловцы же, завидев всё это представление от начала и до конца, все как один раскрыли рты и принялись переглядываться между собой. Они не слышали и половины того, о чём толковали с Зойей промыслитель, Воин Духа и Кэлетэк, но стали догадываться. Женщины же, узрев скорбящую Зойу, взревели в голос. А некоторые мужи, осознав, что случилось, и вовсе невольно обронили свои орудия промысла. И Салас, стоящий впереди толпы, тоже был потрясён — он понял, что произошло.

— Как так?

— Почему?

— Этого не может быть!

— Во имя Всеземель, что будет с нами?

Возгласы недоумения и непринятия действительности раздавались всё громче и громче, но нарастающий балаган внезапно прервал небесный гул и раскат грома, а за раскатом последовала очередная дрожь земли.

Твердыня содрогнулась так сильно, что не каждый смог устоять, и некоторые краснокожие, потеряв равновесие, повалились с ног. Все развернулись и подняли взоры к мерцающему багровому небу над плато. А Зойа в тот момент, перескочив упавшего от сотрясания твердыни Уохчи и оттолкнув Чевеио, который снова попытался остановить её, юркнула в Шатёр Всеземель.

***

Слетевшая с высот подземелья необъятная глыба рухнула перед самым носом Акира в тот самый момент, когда паук попытался схватить главаря. Гигантский сталактит величиной в области острия пришёлся чуть ли ни с тело тварины и, пронизав её плоть, в мгновение ока разорвал существо на части. Омерзительное, с тем ещё душком содержимое нутра чудища хлынуло прямо на вожака и попало на лицо через глазницы костяного шлема, а сталактит, завалившись набок, раздавил и вторую тварь — она едва успела издать шипящий цокот. Всё это произошло так быстро и неожиданно, что Акир опомниться не успел, а от паучьей слизи у него защипало в глазах. Главарь Большой Охоты снял шлем и принялся рукавом одеяния вытирать лицо.

Пещера снова затряслась. Раздались очередные вопли Арни. Акир же от дрожи земли с трудом устоял на ногах и, всё ещё щурясь от едкой жижи, стал взбираться на призыв соплеменницы на гигантскую глыбу, что чудом спасла его от пауков и оказалась в одночасье преградой. И уже будучи на глыбе, вожак увидел, как неподалёку от хода в тоннель, из которого он, Марвин и Арни попали в этот самый грот, свалился ещё один огромный нарост. Нарост вонзился в землю около опутанного в кокон юнца, не оставив от мохнатого чудища, что волокло юного загонщика по твердыне, и следа. Другие же пауки и тот, что сковывал Арни тенётой, да не закончил начатое, испугавшись сотрясаний пещеры, гнусаво рокоча, устремились всё к тому же лазу коридора, из которого вышли первые люди.

Стены тем временем не переставали трещать, сталактиты продолжали падать. И уступы, на которых от огненной стрелы загорелись корнесплетения и лоза, тоже взялись обваливаться. Огонь же, поглощая залежалый валежник, свисающие лианы и прочую поддающуюся пламени растительность, принялся стремительно перебираться на другие утёсы, и от этого в подземелье стало ещё светлее.

Когда Акир забрался на глыбу, Арни только-только освободилась от тенёты. Завидев вожака и летящий прямо на него валун, она завопила во всё горло. Акир интуитивно угадал призыв соплеменницы и спрыгнул с глыбы, кубарем прокатившись по твердыне. Но старания вожака избежать лихой участи остались тщетны — осколки разбившегося валуна о глыбу ощутимыми потрясениями тотчас настигли главаря Большой Охоты: после того, как Акир прокатился по земле и поднялся, разлетевшиеся каменья сбили его с ног, расколов доспехи на спине на части, а один булыжник и вовсе пришёлся в голову — в затылок. Шлем Акира треснул, но выдержал удар, а сам Акир завопил от боли и беспомощно плюхнулся.

Арни тем временем уже мчалась к нему. Поглядывая над собою и скидывая на ходу костяную защиту, что не позволяла прытко передвигаться, она перескакивала с рельефов на твердыню, с твердыни на валуны и уклонялась от стремившихся сверху каменных наростов, которые один за одним откалывались от высот грота и, будто намеренно, пытались свалиться прямо на неё. А когда же Арни добралась до вожака, то в гроте помалу стало посмирней: приутих хряст каменных складов и перестали обрушиваться сталактиты. Лишь пламя огня продолжало трещать на утёсах, подымая к высотам подземелья облака дыма.

— Марвина! — кряхтя от боли, прорычал Акир. — Нужно спасти Марвина! — указал он на неподвижный кокон.

Арни помогла главарю подняться и понеслась к кокону.

— Марвин! Марвин! — охотница тормошила сородича, разрывая руками плену. — Ты цел, Марвин?

Освободив лицо юного загонщика от тенёты, Арни принялась снимать шлем с юнца, а Марвин хрипел и жадно заглатывал воздух.

— Цел! Живой, во имя Пангеи! — вздыхая с облегчением, оповестила охотница подоспевшего вожака. — Что это такое случилось, Акир? — поглядывая по сторонам, вопросила Арни. — Что это было с Её обителью?

— Не зна-а-а-ю я, Арни… — Акир, время от времени посматривая над собою, чтобы не прилетело ещё каких-нибудь глыб, взялся помогать женщине снимать паутину с рук и ног Марвина. — Предчувствие Заврини мне беду сулит. Нам нужно немедленно выбираться отсюда! Ты как, малец? — обратился он к Марвину. — Идти-то сможешь?

Лицо Марвина было бледнее каменных складов пещеры. Изрядно напуганный, он зыркал то на Акира, то на Арни, а потом открыл рот и попытался что-то сказать, но не смог. Юный загонщик был настолько потрясён, что вымолвить вразумительных речей у него не получилось: скулы его задрожали и словеса превратились в неразборчивые заикания.

— Давай-давай, мой друг, — стал подбадривать главарь Большой Охоты, видя, что Марвину совсем худо. — Ты справишься! Доберёмся до лаза и к стойбищу пойдём. Там родичи ждут нас, хижины обжитые, костры с посиделками, — приговаривал вожак. — В Ловчего ещё не раз погоняем… Главное — выбраться!

— У тебя кровь, Акир, — Арни ненароком увидела багровые струйки на шее вожака.

— Ничего, — Акир, кряхтя, растёр кровавые подтёки. — До стойбища заживёт. Идёмте!

Как только Марвин поднялся, вновь сотряслась земля. И её дрожь на этот раз была сильнее прежнего: уступы неподалёку от первых людей — всё у того же хода, откуда они пришли и в котором скрылись гигантские пауки — от колебаний твердыни принялись раскалываться и обрушиваться целыми пластами, поднимая в низине грота огромные столбы пыли, а некоторые необъятные каменья и вовсе полетели прямо на людей. Снова затрещали сталактиты!

— Во имя Пангеи! — воскликнула Арни, завалившись набок.

— А-а-а! — гаркнул Марвин, упав на спину.

— Бежим! — уже вставая, завопил Акир. Главарь Большой охоты схватил соплеменницу за руку и за ворот одеяния потянул за собой Марвина. — Давай, юнец, поднимайся, иначе останемся здесь навсегда. Арни! — окликнул он женщину и указал на ту самую подмеченную ранее лазейку, к которой подступало дымное облако. — Нужно к папоротникам забраться! Вперёд!

Первые люди бежали что было сил. Огонь тем временем охватил почти всю растительность подземелья вдоль утёсов и сверху, и снизу и полностью осветил пещеру. Всё вокруг громыхало и сотрясалось. Полыхающие уступы позади охотников под тяжестью гигантских рельефов разлетались в прах, вздымая облака пыли и пепла. Валуны и сталактиты обрушивались по пятам, а отколовшиеся от пластов фрагменты поменьше так и тщились накрыть собою людей: пыль, сор, мелкие каменья то и дело настигали сородичей, каждый раз предупреждая о том, что вот-вот нахлынет что-нибудь поувесистей. И только та часть грота — те утёсы и стены, где находился спасительный и уже затянутый дымом лаз — всё ещё оставалась нерушимой и не объятой пламенем.

— Давай-давай! — Акир подсаживал Арни на очередной выступ, куда уже забрался Марвин. — Немного осталось! — прикинул вожак, раз за разом поглядывая то на пепельное облако, что окутало лазейку сверху, то на облако пыли, подступающее снизу, за непроглядной поволокой которого раздавались грохот и треск падающих рельефов, то на дрожащие над головами норовящие вот-вот обрушиться сталактиты.

Сородичи очень быстро преодолели ещё несколько склонов и попали в ту самую дымовую завесу, которая плотно затянула высоты. Пепельный смрад оказался настолько густым и едким, что охотникам стало тяжко дышать и смотреть — дым терзал глаза до слёз, беспощадно обжигал ноздри и горло изнутри, а за его густой завесой едва ли получалось что-либо разглядеть. Щурясь и прикрывая лица рукавами, соплеменники почти на ощупь добрались до отвесной кручи, из которой разрастались лианы и корнесплетения. До кручи, которая пришлась последней помехой к уступу спасения! И Арни там пришлось худо: подкосились ноги, она пала на колени и её стошнило.

— Арни! — запаниковал Акир. — Ну же!.. Чуть-чуть осталось! Последний утёс!

Но охотница и вовсе начала задыхаться и завалилась на каменные склады.

— Держи её, Марвин! — надрывно кашляя, велел главарь и сам же невольно оступился — у Акира неожиданно закружилась голова, и он, потеряв равновесие, опустился на корточки.

Марвин схватил Арни под руку, но не смог удержать. Юнцу тоже поплохело, и он плюхнулся набок. К тому времени высоты подземелья настигло пылевое облако. Оно вмиг смешалось с пепельной завесой дыма и поддало несносности и так неважному самочувствию людей — частички пыли принялись гложить ноздри и попадать в глаза.

Охотники задыхались, и Акир в тот час впервые за прожитые луны ощутил роковое бессилие. На вожака нахлынуло неведомое ему прежде чувство страха и безысходности: в груди всё сжалось, горечь подступила к горлу, по телу выступил леденящий пот и судорожная дрожь пронизала до самых костей. И это был не тот страх, что он испытывал давеча, видя, как стаи Рапторов раздирали его соплеменников, или когда он впервой углядел подземных тварей — нет. Это было нечто иное — предчувствие и осознание неизбежной участи.

Перед глазами Акира мимолётным видением представилось всё то, что стряслось с ним и его отрядом накануне, и вожак отчаянно уставился на свисающие с кручи лианы.

«Неужели это конец?» — промелькнула в голове ужасающая мысль. В тот же миг он стиснул зубы и, собравшись с духом да с решимостью оглядев сородичей, из последних сил что было прыти рванул к лозам. Рыча и кряхтя от коликов, которые при каждом вдохе изнутри терзали его плоть, главарь Большой Охоты принялся карабкаться. Марвин же и Арни, завидев его намерение, беспомощно переглянулись, а уже через мгновение Акир скрылся в непроглядной завесе дыма.

Марвин попытался встать, но его ноги будто окаменели, и юнец снова плюхнулся, а в глазах проявились нестерпимые блики. Тут же юный загонщик уловил размытый силуэт с трудом подползающей к нему Арни и, хрипя от боли, истошно завопил:

— Ак-к-к-и-и-и-р!..

***

Бездыханное тело Олд’ака лежало на подстиле посреди шатра. А подле рептилоида, понурив головы, сидели Кичи, Тэхмел Острый Нож, Вихо и Мизу. Потомки красношкурого Заврини уже запалили чаны с благовониями и, расставив их по всему обиталищу, сами собою (уж так непреднамеренно случилось) предались медитациям, провожая красношкурого Заврини к звёздам благостными мыслями и суждениями — каждый напутствовал и размышлял о чём-то своём. Всё это действо поначалу происходило в полной тишине, и лишь иногда слышались скорбные вздохи дозорного Мизу да брень ожерелья — сторожила Вихо, погрузившись в раздумья, бессознательно теребил в кармане своего одеяния пёстрые бусы Олд’ака, перебирая диковинные ракушки.

Войдя в обиталище предка и увидев возле сидящих сородичей неподвижного рептилоида, Зойа, не сдержавшись, надрывно всхлипнула. Соплеменники подняли головы и обернулись к охотнице, но никто из них не проронил ни слова. А краснокожая, медленно подойдя к телу вождя, пала на колени и, склонившись над ним да ухватив Олд’ака за стылую, окоченелую трёхпалую руку, принялась безмолвно содрогаться. За Зойей вошли Уохчи, Салас, Чевеио и Кэлетэк, а за ними, балаганя и шумя, уже теснились и другие краснокожие. Все они гурьбой завалились в хижину, но, восприняв происходящее в ней, в замешательстве и в мгновенно подступающем смятении тут же замолкли: раскрыли рты от неверия в случившееся, подошли ближе к настилу с рептилоидом, расселись вокруг (кто-то становился позади сидящих) и растерянно то переглядывались между собой, то пялились на недвижимое тело своего покровителя. Мужи, стискивая зубы, чтобы сдержать порывы горести, угрюмо сопели, а женщины едва слышно похныкивали — в Шатре Всеземель помалу вершился обряд тишины.

Веки Олд’ака были сомкнуты, а самого рептилоида, когда его Вихо и Кэлетэк обнаружили бездыханным, сторожилы накрыли балахоном, оставив на всеобщее лицезрение лишь морду вождя, чтобы проститься с ним перед ритуалом погребения.

Мертвенный лик Заврини больше не походил на того прежнего Олд’ака, который ещё вчера у трапезного шатра мог выдавать усталым видом и вздохами тревожащие его мысли. Всеземли будто нарочно вместе с душой рептилоида забрали к звёздам его подлинное обличие, изменив черты морды до неузнаваемости. Скулы его за столь короткое время безжизненного пребывания усохли так, будто Олд’ак не снедал целую луну. Красношкурый Заврини был похож теперь больше на Раптора-переростка, нежели на самого себя, и все подметили это.

А Салас углядел нечто другое: как на тёмно-красной шее покровителя краснокожих среди грубой облезлой чешуи едва заметно выделялись зелёные вены, словно в его жизненных скрепах когда-то вместо присущей им крови изливалась стихия Её пламени — стихия Всеземель. Зелёный цвет венозных складов навеял юнцу мысли о светящихся насекомых тварях, что различал юный охотник воплощённым взором в ночи, и о зелёном свечении таинственных огоньков, из которых в единстве с Нею слагалось всё в Её обители. Юнец задумался и, тайком оглядев краснокожих, которые, понурив головы, безмолвно горевали, обратил зрак. Множественный гул сердец в мгновение ока эхом заполонил уши Саласа, и, сосредоточив видение лишь на Олд’аке, юный охотник уставился на его шею и морду. И к своему удивлению узрел, как в багровой плоти в области ключиц — в тех самых зелёных венах — помалу угасало свечение зелёной застывшей крови.

Это открытие тотчас въелось в голову юнца. Салас озадаченно пялился на рептилоида и перебирал в мыслях все таинства и неведомости, которые он уяснил за время пребывания здесь, в племени краснокожих. Но юный охотник таки не мог понять, почему у Олд’ака была зелёная кровь, почему она светилась? И что там, в единстве среди звёзд, что так манило рептилоида, и почему красношкурый Заврини прожил так много лун?

Размышления юнца и обряд тишины внезапно нарушил очередной раскат грома и сотрясание земли. Все тут же подскочили, засуетились.

— Почему земля трясётся?

— Почему гром гремит и нет дождя?

— Что происходит?

— Вихо, Кэлетэк?

Краснокожие принялись заваливать сторожил и друг друга вопросами. Чтобы утихомирить сородичей, Кэлетэк совершил рукой главенствующий жест подобно тому, как это делал Олд’ак. Соплеменники, завидев это, вмиг притихли, и старый охотник взялся молвить слово:

— Огненная звезда тревожит Всеземли, и нам пора выдвигаться в Каменную Деревню. Пока пламя звезды не охватило плато, — добавил он. — А тело нашего Олд’ака вместе с Шатром Всеземель мы предадим огню. Такова его воля. Таковы были его последние наказы перед последним единством!

После этих речей краснокожие, все как один, вопрошающе зашушукались, а затем удивлённо переглянулись. Зойа же, отчаянно уставившись на сторожилу, спросила вдруг дрожащим голосом:

— Ты… Ты ведь знал об-б-б этом, Кэлетэ-э-эк?! Всё было не взаправду! Он ведь это имел в виду, — указала она на тело Олд’ака, — когда говорил, что единство будет последним?! — охотница перевела взор на Вихо. — И ты знал, что он больше не вернётся? Что он отправится к звёздам… Почему вы не сказали нам?!

Потомки красношкурого рептилоида тем часом ещё пуще загалдели, недовольно поглядывая на старых охотников, а Вихо, повысив голос, рыкнул, чтобы сородичи выслушали его:

— Он сделал это во имя Алакт’ара, Лун’ги и других Заврини! И во имя Ориш’ки тоже! Он просил и меня, и Кэлетэка молчать об этом, и мы дали слово. И как бы нам ни тяжело было нести эту ношу с того дня, как мы давали слово, слово мы сдержали! — замудрённо заключил Вихо.

Краснокожие вновь зашептались, а из глаз Зойи снова полились слёзы. Тут же к Зойе подошёл Кичи и обнял её, а Вихо торопливо достал из кармана одеяния ожерелье Олд’ака и неожиданно для всех обратился к бледнолицему:

— Салас! — Юнец уставился на сторожилу. — Подойди ко мне, сын Алакт’ара!

Потомки красношкурого Заврини, завидев бусы из дивных ракушек, снова зашушукались — только сейчас охотники обратили внимание на то, что их недоставало на шее Олд’ака. И Зойа тоже, отпрянув от брата, удивлённо посмотрела сначала на Вихо, а потом и на Саласа. Стоящий рядом с юнцом Чевеио тем временем дружески потеребил его за плечо и прошептал на ухо:

— Подойти к Вихо, Салас. Смелее!

Салас растерянно глянул на Воина Духа и нерешительно сделал шаг в сторону сторожилы, а Вихо не спеша оглядел озадаченных соплеменников и юнца и замолвил нежданные для всех речи:

— Эти бусы отныне принадлежать тебе, сын Алакт’ара! Такова воля Олд’ака! — после этих слов Вихо указал на землю подле Ловца снов — на узорчатые орнаменты из камешков, которые выложил Олд’ак перед тем, как отправиться в единстве к Великой Горе, на которых, того не заметив, когда вошли в Шатёр Всеземель, толпились краснокожие.

Все тотчас заохали, принялись расступаться и рассматривать послание рептилоида, а сторожила продолжил:

— Ты отправиться с нами в Каменный Деревня и учить нас стихия Всеземель. Ты, юный шаман, жить и продолжать род наше племя, как завещать нам и тебе Олд’ак. А когда ты стать мудрый вождь, ты начать путь к Великой Гора, найти другой племя и объединить всех родичей Всеземель: и темнокожих, и другой песчаного окраса охотник; и свой племя найти, если они услышать этой ночью в единстве Олд’ак и обрести спасение!

После этих слов сторожила надел ожерелье Саласу на шею, а краснокожие, мужи в большинстве своём, поначалу принялись удивлённо перешёптываться, а затем все как один одобрительно загалдели.

— Раз это воля Олд’ака, значит, тому и быть! — возгласил Мэккэ Большие Зубы.

— Научит нас стихии, и костяных доспехов не понадобится Разавров валить! — пробубнил Быстрый Кохэна.

— Точно-точно! — хором согласились Тэхмел Острый Нож и Храбрый Энепей.

И остальные взялись горланить и поддакивать, но весь этот балаган внезапно прервал раскат грома, за которым последовала очередная дрожь земли.

***

Как только охотники забрались к последним разветвлениям лианового древа, по другую сторону сияющих крон раздался уже знакомый сородичам гул. Валл и Магнар замерли и навострили уши. А нарастающий гул, пронесясь над лиственной грядой, прервался неподалёку пронзительным рокотом. Оглушённые соплеменники скорчились от грохота, а повети, на которых они находились, пошатнулись так, что следопыты едва удержались на лиане. Древесный же вой, последовавший за рокотом скрежет леса и треск растительности, в один миг охвативший округу, не оставили у людей ни капли сомнений, что Её обитель содрогнулась вновь!

— Во имя Пангеи! — воскликнул Магнар и что было сил вцепился в раскачивающиеся рогулины.

— Держи-и-ись, стар-р-рый! — и руками, и ногами обхватив разветвления, прорычал шаман.

Когда шаткость ветвей унялась, Валл обратил взор вниз, к земле, и в брешах кучности листвы, поветей и ползучих кустарников разглядел, что гинкго и прочие размашистые древесные папоротники и поросли вокруг лианового гиганта напрочь повырывало с корнями.

— Во имя Пангеи, Магнар! — главарь Большой Охоты указал на раскуроченные растения и поваленные деревья. — Смотри!

— Вижу-вижу, — взволнованно промолвил седовласый. — Чуешь? — тут же он невольно заставил вожака насторожиться. — Снова этот рокот!

Подобные звучания, схожие с гулом и раскатом, что свершились мгновения назад, взялись раздаваться и где-то далеко в Её обители. Охотники снова затаились и ещё некоторое время прислушивались к таинственным завываниям, а затем Валл таки решился подняться на лиственное плато.

— Давай, мой друг, — тревожно глядя на Магнара, указал он наверх, — разузнаем, что там происходит, и спустимся.

Магнар в ответ закивал, и сородичи полезли на кроны. И там их взорам предстало необъяснимое зрелище!

Облака, пестрящие красными заревами и причудливыми жёлтыми звёздами, густые клубы дыма, смрад которого учуяли соплеменники, величественные языки пламени, что вырывались и тут и там из лиственной гряды лианового леса на расстоянии не меньше полдня ходьбы и яркая светящаяся круговерть над Великим Вулканом, коя сверкала молниями и освещала очертанья могучей горы словно днём — всё это своей неимоверной явью потрясло бывалых охотников. Таких стихий они сроду не видали и будто очутились в другой действительности! И лишь на западной и южной стороне света небосвод был чистым, без единого облака, и, как и подобает ночи, сиял привычными взору звёздами.

— Во имя Пангеи! — Магнар изумился увиденным и тут же ненароком углядел приближающиеся с высот к северной гряде крон таинственные огни. — Что это за?.. Валл, смотри! — указал седовласый родич. — Вырви мне ока Острокрыл, ты видишь это? Это что, звездопад? — не веря своим глазам, вопросил он.

— Во имя… — прошептал шаман и уставился на подмеченное соплеменником диво — огненные светила, которые миг назад ещё пребывали среди туч, один за одним принялись спускаться с небес, оставляя за собою на просторах выси чёрные полосы.

Валл нахмурился и обернулся в направлении восточных далей. И там он узрел то же самое: молнии в круговерти над Великим Вулканом засверкали ещё ярче и слепительней, и было видно, как пламень охватила его склоны и уступы.

— Валл, — растерянно промолвил Магнар. — Валл! — уже воскликнул старый охотник и дёрнул шамана за плечо (вожак, раскрыв рот, всё ещё пялился на горизонты рощи араукарий и огни над Великим Вулканом). — Нам нужно уходить отсюда, Валл!

Главарь Большой Охоты поднял голову и увидел, как звёзды и над лиановым лесом взялись шириться в своих величинах — приближаться к лиственной гряде. И в тот же час стал слышен нарастающий гул. Валл спохватился и завопил:

— Назад, старый! В лес! Скорее спускаемся в лес!

Пронзительный гул прервался в двухстах шагах от людей, когда Магнар и Валл только-только покинули кроны и сползли на первые повети. Издав громыхающий рёв, упавшая звезда всколыхнула твердыню так сильно, что ствол лианового дерева, на котором находились охотники, изрядно пошатнулся — он будто ожил и сам собою побрёл по лесу: размашистая качка гигантского древа достигала неимоверных склонений. А всё в округе загудело пуще прежнего — заскрежетало и затрещало, будто сама Пангея издала скорбящий вой!

Валл же, изо всех сил держась за ветви, которые беспорядочно и раскидисто колыхались, то внезапно вис на этих самых ветвях, то наоборот — плюхаясь на повети и невольно раздирая о мелкие сучки лицо, оказывался сверху. А Магнар от первого шаткого рывка древа, корчась от боли в повреждённом плече, едва удержался на рогулинах. Следующий мах ствола и вовсе сбросил охотника. Старый следопыт, отчаянно завопив и не оставляя попыток ухватиться хоть за что-нибудь, полетел вниз. Миновав несколько разветвлений, Магнар чудом зацепился за лиану и поневоле устремился на ней к соседнему дереву. У нижних разветвлений того дерева лиана не выдержала и оборвалась — Магнар рухнул в заросли папоротника и судорожно взвыл. Волнение твердыни, к слову, к тому времени, как свалился старый охотник, приутихло.

Валл, уже будучи на стволе гиганта, который перекосился от сотрясаний набок и наполовину был вырван с корнями, побежал по этому стволу вниз.

— Магнар, Магнар! Магнар, ты где?.. — кричал вожак, так как во всей этой суматохе потерял сородича из виду.

Тут же раздался очередной гул и где-то неподалёку обрушилась с неба очередная звезда. Вновь содрогнулась земля. Содрогнулась так, что её неимоверных размеров пласт под тем самым древом, по коему мчал главарь Большой Охоты, принялся необъяснимым образом возвышаться над слаженностями леса. Громоздясь, пласт обнажил почвенные склады твердыни, а лиана от содроганий взялась выпрямляться обратно в присущее дереву положение. Валл же, потеряв равновесие от дрожи земли и движения лианы, покатился по стволу к корнесплетениям.

В дремучих чащобах тем часом едва приметной пеленою стали проявляться дымные облака. Они, словно утренний туман, начали окутывать растительность в округе. И когда Валл поднялся на ноги, то приметил и подступающий огонь — пламя постепенно проглядывалось с разных сторон леса среди других склонившихся лиан, раскуроченных гинкго, древесных кустарников и прочих порослей, и насыщало собою и без того причудливое алое свечение лесного убранства таинственными тёмно-красными переливами.

— Магнар! — снова выкрикнул Валл, подбежав к краю кручи.

Всё вокруг было словно вывернуто наизнанку: от сотрясаний твердыни повсюду образовались впадины и уродливые холмы с глиняными склонами, грубыми скалистыми рельефами и плесневелыми глыбами, перегноем и торчащими корнями всякого происхождения. А меж этих впадин и холмов, меж чудом нетронутых порывами земли папоротников, виднелась протяжная расщелина — в шаг шириной, будто неведомая стихия вспорола Её обитель гигантским клинком Грани! И из расщелины той клубился дым! Влажные же грунты с корнесплетениями и перегноем от небесных сияний на обнажённых складах Пангеи налились алым светом. А сверху, с изувеченных преклонённых крон, что местами оголили свод, стала помалу осыпаться листва, словно лиановые деревья намеренно принялись освобождать себя от облачённого покрова.

Снова раздался гул и грохот. Валл навострил уши. Звезда опять упала где-то неподалёку — дрожь земли от её пришествия в этот раз была не сильной. А после грохота главарь Большой Охоты разобрал зов сородича:

— Ва-а-алл! — надрывное кряхтенье прозвучало в шагах пятидесяти от вожака, подле соседнего гиганта.

— Магна-а-ар!

Валл пригляделся и обнаружил-таки среди корнесплетений той лианы прихрамывающего, еле волочащего ноги соплеменника. Шаман хотел было пуститься на помощь, но в очередной раз в небе раздался вой.

Это свершилось в одно мгновение: огненная звезда обрушилась на древо, у которого находился Магнар, и, разрубив ствол лианы напополам, врезалась в твердыню; верхняя часть лесного гиганта вмиг воспламенилась и, вырывая сплетения крон соседних древ, повалилась вниз. Всё затряслось. Валл в который раз потерял равновесие и, падая на спину, ненароком подметил, как Магнара от волнений Её обители подбросило в воздух, а огненные всплески звезды, разлетевшись в разные стороны и опалив всё вокруг, волею судьбы нахлынули и на бывалого следопыта — доспехи на Магнаре в один миг превратились в пепел, а сам старик, охваченный пламенем с ног до головы, плюхнулся в заросли и истошно завопил!

— Магнар-р-р! — поднимаясь с земли, отчаянно зарычал Валл.

Но он и глазом моргнуть не успел, как мучительный вопль сородича надрывно оборвался…

Шаман с ужасом уставился на неподвижный, объятый пламенем силуэт соплеменника, и лишь очередной гул приближающейся звёзды заставил главаря вздрогнуть. На него нахлынул приступ страха: горечь подошла к горлу, затряслись руки, в безудержных мыслях взялся вершиться какой-то сумбур.

Видимые отдаления дремучего леса, тропы которого вели к родному стойбищу, уже вовсю полыхали огнём, и языки пламени, стремительно перескакивая с завалившейся лианы на всё подряд, беспощадно пожирая чащобы, подкрадывались всё ближе и ближе. Клубился дым. Путь к Великому Вулкану был основательно отрезан огненной стихией, а что творилось в поселении, вожак и вовсе лишь мог предположить. И предположения его после того, как он узрел падения звёзд и отчасти познал их последствия — сокрушительные колебания твердыни, поглощающее всё на своём пути пламя да ужасающую гибель Магнара — были весьма устрашающими.

Шаман помянул сородичей в стойбище — своего мальца Ронина, Иду и других соплеменников, — а в выси тем часом раздался всё тот же звучный и явно норовящий прогреметь совсем рядом гул. Валл спохватился и, с ужасом оглядев просторы леса и подступающий с его восточной и северной стороны огонь, невольно осознал, что ему больше никогда не увидеть своих родичей. Что все эти падающие звёзды и буря в круговерти над Великим Вулканом, вся эта разрушительная, испепеляющая стихия и следа не оставит от стойбища у подножия. Что и он обречён на погибель...

Раздался грохот. Содрогнулась земля. Валл устоял на ногах и глянул на корнесплетения лианового дерева позади себя и на саму лиану — на её ствол. Вновь раздался гул. За ним ещё один. Отдалённые раскаты, дрожь Её обители, треск, скрежет — всё слилось в один лад. Охотник ещё раз осмотрелся, и внезапно его посетил небезнадёжный замысел.

Скинув доспехи и бубня под нос мольбу Пангее и духам Заврини о миновании участи быть сожжённым заживо, Валл пополз по древу к кронам. И каждый раз, когда сотрясалась твердыня, он чуть было не срывался вниз. Но через боль, калеча пальцы, до крови впиваясь когтями в переплёты ствола и смоляную кору, шаману таки удавалось удержаться. В итоге он снова забрался на вершину лианы.

Лиственную гряду с севера и востока окутали столбы дыма. Ни Великого Вулкана больше не проглядывалось сквозь них, ни горизонтов далей — густой пеленой дым постепенно заполонил всё в округе. Иногда в дыму мелькало величественное пламя, но пепельная завеса подступала к главарю Большой Охоты куда быстрее, чем огонь, поглощающий лиановый лес. Всё так же гремели раскаты и дрожала земля. А воздух над кронами, лишённый ветреных порывов, стал каким-то необъяснимо едким и тяжёлым, и Валл вмиг ощутил это. Смрад веял необычным происхождением. Не древесным, нет, не тлеющей растительностью. Чем-то другим, незнакомым. Будто падающие звёзды принесли в Её обитель какое-то особое убранство, непривычное и неестественное, но вожак не придал этому значения. Ему было не до этого. Бегло оглядев ужасающую действительность, Валл обратил взор на юго-восточное плато лиственной гряды. Оно всё так же пребывало в спокойствии.

«Далеко ли ты, Юджи? Видишь ли ты всё это? Жив ли ты и охотники твои или их постигла та же участь, что и мой отряд?.. Во имя Пангеи, Юджи!» — с обречённостью подумал Валл, а потом, смекнув уготовленный путь, спустился в чащобы и помчался на юг, где всё ещё вершилась безмятежная ночь.

***

— Во имя Пангеи! — не веря собственным глазам, промолвил Ханн и указал на приближающуюся звезду. — Она же летит прямо сюда!

И другие старцы тоже удивлённо раскрыли рты и уставились на небо.

Светящийся валун величиной с Хвостолиха, запечатлев в выси над поселением черный шлейф копоти, с неимоверной стремительностью вонзился в восточную сторожевую вышку, не оставив ни от неё, ни от самого себя, кроме гигантской пепельной впадины, и следа: издав мощный грохот, валун словно превратился в пламенную стихию воды и, разлетевшись раскалёнными брызгами в разные стороны, в один миг охватил огнём Дом Охотников и опушку рощи араукарий. А твердыня Её обители после пришествия валуна сотряслась так, что утёсы Великого Вулкана под ногами первых людей оживились и сдвинулись с места.

Оглушённые раскатом соплеменники не устояли и вмиг повалились наземь. А двое молодых дозорных, которые слишком близко находились у края обрыва, и вовсе оступились. Под Её притяжением они в мгновение ока миновали высоты горы, и где-то в низине у подножия их отчаянный вой оборвался звучным хрустом о скалы. Враз за дозорными откуда-то с выступов сверху сорвался кто-то из стариков. Родич в длинном балахоне безмолвно пронёсся мимо троп Великого Вулкана в скопе летящих гигантских каменьев, что после сотрясания земли надломились с круч. И вся эта внезапность с сорвавшимися сородичами и падающими каменьями произошла настолько быстро и неожиданно, что не каждый подметил случившееся. А те, кто подметили, и опомниться не успели, как снова раздался рокочущий гул.

Раскалённая глыба, ни больше ни меньше предыдущей, с ушераздирающим грохотом обрушилась на утёсы высоко-высоко над пещерами старцев и, охватив своими пылающими фрагментами растительность на склонах, потрясла слаженность Великого Вулкана куда сильнее прежнего. Первые люди снова повалились, а часть огненных всплесков глыбы вместе с огромными отколовшимися из-за её же пришествия уступами устремилась вниз.

Пламенные всплески хлынули на нескольких дозорных и женщин, которых от сотрясания твердыни гуртом опрокинуло к краям обрывистых круч. Огонь в один миг поглотил сородичей (они даже звука не успели издать), превратив их тела в дымящиеся кости. А сверху на обугленные останки людей обрушился один из тех самых гигантских уступов. Он преградил путь к пещерам старцев, разделив вереницу шествующего племени на две группы: впереди и выше на утёсах оказались мальцы, юнцы, большинство женщин, Варн, Рамир, Илли с Ланси да вожаки — Брун с Радоном; по другую сторону — молодые сторожилы и бывалые, несколько охотниц да старцы, которые всё ещё находились на тропах ниже всех. И за всем этим неописуемым ужасом — вмиг сгоревшими соплеменниками и прилетевшим на них огромным валуном, — произошедшим на глазах большинства, ужасом, который не укладывался в головах не только у подрастающих отпрысков и вовсе не видавших смертей, но и у взрослых сородичей, как-никак осознающих и встречавших многие опасности Её обители и сталкивающихся с погибелью соплеменников на охотах не раз, раздались истошные вопли и отчаянные стоны, плач и прочие порывы потрясений людей.

— Во имя Пангеи! — вставая с земли, воскликнул ошеломлённый Валан и схватился за голову — режущее слух эхо всё ещё вторило раскатам обрушившихся огненных глыб, а сам мудрец единства не услышал своих же речей, будто оглох.

Поднялись на ноги и другие старцы. Кривясь от тягостного гула, что звенел и в их головах, они, напуганные до основания, переглянулись и уставились на уступы сверху, где уже вершился безудержный переполох.

Осознав, что случилось со взрослыми соплеменниками, дети и будущие охотники — не только те, чьи родичи подверглись огню и в мгновение ока оказались раздавлены упавшим утёсом — заревели и завопили от ужаса. Их скорбь вмиг подхватила и остальная малышня. Сражённые же чудовищным зрелищем некоторые женщины попадали в обморок, а другие с истошными криками принялись подхватывать своих малых отпрысков и бежать в гору. За женщинами с надрывными всхлипами устремилась и молодь постарше — все были напрочь пронизаны страхом и, прикрывая уши от болезненного эха, спотыкаясь и падая, мчались вверх по тропам.

Брун и Радон тем часом, оправляясь от оглушительных рокотов, поначалу стояли с раскрытыми ртами как вкопанные и обескураженно пялились то на свалившийся валун, то на бегущих соплеменников. И всё что происходило перед вожаками, — да что уж там, перед глазами каждого, кто находился на уступах Великого Вулкана! — вся эта несусветная суета вершилась беззвучно и разительно. Все были настолько оглушены раскатами, что кроме томящего слух протяжного, монотонного дребезжания в своих головах ничего не испытывали — никаких звуков, как бы кто громко ни вопил. И уже когда Варн, несущий на руках ревущую Оми, подбежал к главарям и принялся что-то пояснять, Брун и Радон пришли в себя.

— Тише-тише, Оми, всё будет хорошо, — дрожащим голосом ремесленник успокаивал девочку.

— Наверх, Варн! — скомандовал Радон и подтолкнул одноглазого в плечо. — Все наверх! — Тут его осенило: — В Храм Созидателя! В Храм Созидателя все! — уже кричал он вдогонку женщинам и молоди. — Ида, Адри, в Храм!

Храм Созидателя, в отличие от гротов и других неглубоких пещер, из-за своего расположения глубоко в недрах горы являлся, по сути, самым защищённым толщами Великого Вулкана местом (обрушься огненная глыба на любое обиталище старцев, от него бы остались только завалы и груды камней). А о единстве вожака и светловласой охотницы старший дозорный в тот час и думать не думал.

— Варн, в Храм к Рошану и Ане! — поглядывая на искрящее молниями небо, снова обозначил названный вождь. — Слышишь меня, Варн?! В Обитель Единства веди всех!

Тем временем Брун устремился навстречу Ланси и Илли — черновласая охотница с трудом волочила ноги, а юнец, держа её под руку, торопливо поднимался по тропе.

— Илли, Илли! — подбегая, взывал главарь Большой Охоты.

— Брун! — всхлипнула Илли и обняла вожака. — Что происходит? Почему звёзды падают, Брун? — чуть ли не ревела она.

— Я не знаю, Илли. Я не знаю! Никто не знает! — протараторил растерянный главарь и освободился от объятий. — Бегите к Храму, Илли! Ланси, ты как? — Перепуганный юнец судорожно закивал. — К Храму, Ланси! Доберитесь до Храма! Слышите меня?!

— А ты? — снова всхлипнула охотница.

— Я за вами! Я скоро буду! — заверил вожак, трепетно сжав юную деву за плечи. — Вперёд!

Тут же завидев подле обрушившегося уступа женщин, которые всё ещё лежали без сознания, да услышав крики и суету по его другую сторону, Брун помчался на помощь.

— Ланси, не стойте! Илли, быстрее! — поторапливая соплеменников, Радон побежал Бруну на подмогу.

Пока весь этот переполох происходил на верхних утёсах, устрашённые погибелью сородичей и лишённые возможности подняться к пещерам молодые охотники, несколько женщин и бывалые следопыты — все, кто остался на тропах снизу — сломя голову бежали к подножию горы, вниз к стойбищу. Очень быстро они сравнялись со старцами и, расталкивая стариков, чуть ли не сбивая их с ног, выкрикивая невнятные призывы к спасению и ни на миг не останавливаясь, охваченные страхом соплеменники, словно убегающие от стаи Разавров Полосуны, стремительно пронеслись мимо.

— Стойте! Вы куда?! — завопил растерянный Валан вдогонку. — Остановитесь!

Но сородичи, не обращая внимания на призывы мудреца единства, продолжали бежать.

— Валан! — воскликнул Хорд, глядя на небеса над полем и лесом. — Смотри! Смотрите все!

К беннеттитовой равнине и к роще араукарий, оставляя чернящие полосы дыма по всему своду, приближались огненные глыбы. И другие подобные новоявленные огни одни за другими не переставали появляться среди туч. Внезапно стихли дуновения ветров. Всё будто замерло на миг, лишь звонко потрескивало охваченное пламенем стойбище. Затем послышался усиливающийся с каждым мгновением пронзительный гул, и старцы углядели небывалое зрелище, что стало происходить на просторах далей.

Скоропостижные пришествия небесных светил, обрушиваясь на рощу и беннеттитовую долину, опаляли всё вокруг. Со всех зримых с уступов Великого Вулкана сторон света зарождались величественные пламёна, которые беспощадно сжигали растительный покров, а сотрясание твердынь от огненных глыб — там, далеко — ощущались даже у подножия могучей горы. Над лесом и равниной вскоре поднялись гигантские клубы дыма. Они сотворили непроглядную завесу, и было приметно старцам, как эта пепельная завеса помалу стала приближаться к стойбищу.

— Во имя Пангеи, Валан... — дрожащим голосом промолвил Викша. — Нужно бежать! Спасаться!

Но пожилые сородичи будто не вняли ему. Они стояли, раскрыв рты, и продолжали пялиться на происходящее.

— Вы слышите, меня, Ханн?! — уже завопил бывалый шаман.

Старики вздрогнули, заахали и заохали, а Валан, навострив уши, глянул на светящуюся круговерть над стойбищем. В тот час раздался уже знакомый пронзительный гул (бывалые лишь успели уши прикрыть), и пламенная глыба обрушилась на западные склоны Великого Вулкана — в двух сотнях шагов от тропы, где стояли старцы. Твердыня сотряслась, и люди от её дрожи и сдвигов вновь повалились, а с поверженных пришествием небесного валуна склонов посыпались гигантские горящие каменья и пласты рельефов. И часть подножия горы охватил огонь!

Валан, Викша, Ханн, Хорд и другие старики не обмолвились ни словом. Спотыкаясь, падая да помогая друг другу подняться, они бежали вниз, к стойбищу, к западной сторожевой вышке — к выходу из деревни, куда ещё не добралась пламенная стихия от первой явившейся в Её обитель глыбы. И уже у колодцев старцы подметили, как и другие сородичи тоже мчались к заветной лазейке из поселения: напролом через заросли, невольно скатываясь с высоких круч, оступаясь и валясь с ног, прыгая с уступов и валунов прямо на ветви араукарий да поспешно сползая по бечёвкам, срываясь впопыхах, соплеменники мчали что было прыти. Но волею судьбы очередной рокочущий гул с небес остановил и их пылкое намерение спастись, и старцев.

— Во имя Пангеи! — это всё, что успел промолвить Валан, подняв голову и завидя над собою светящийся осколок.

Остальные даже обернуться не успели — раскалённая глыба за миг до столкновения с Её обителью в мгновение ока испепелила жаром бегущих стариков, а её пламенные всплески после удара о твердыню, накрыв собою западную сторожевую вышку, вызвали обрывистые вопли и других сородичей да нещадно сотрясли землю.

***

— Рошан… Ро-о-ошан, ты слышишь меня? Ответь мне, Рошан!..

Ни Луна, ни Великий Огонь, ни слаженность Пангеи, ни стихия пламени и черни, стремящаяся в Её обитель, — ничего из этого больше не было подвластно взору вождя.

Разлад единства начался, когда Рошан услышал голоса. Когда таинственная огненная явленность разлетелась на осколки и перед глазами шамана возникли людские силуэты. Но силуэты эти явились ненадолго. Рошан спохватиться не успел, как единство преобразилось вновь, но видение в нём необъяснимым образом очутилось в другой действительности. Эссенция души, отчасти утратив гармонию, но сохранив телесную связь, будто переместилась в совершенно другой мир — в иное царство ночи! И в мире этом и сверху, и снизу — со всех сторон, куда бы вождь ни обратил взор, — безмятежно бороздя просторы тьмы, парило бесчисленное множество огненных каменьев. Каменьев, как вмиг разглядел Рошан, подобных тем самым пылким валунам, что незадолго до разлада, рассекая звёздную юдоль Великого Огня, оставляя за собой шлейфы светящейся пыли, стремительно приближались к Пангее и Луне. Каменьев, один в один, что порождала обнаруженная незадолго до разлада стихия пламени и черни — новорожденная звезда.

А среди них — среди скопищ реющих каменьев — к ещё большему своему удивлению Рошан узрел три раскалённых жутких стати. Стати, непомерные слаженности которых сплошь были усыпаны сияющими разломами, словно гигантскими светящимися шрамами. Стати, которые витали бок о бок и, раз за разом теснясь друг к другу, в местах столкновений вызывая грохот и гул, искрили красными пламёнами и извергали всполохи огня, столбы дыма да те самые огненные каменья, заполоняющие обитель ночи. Нахмурился вождь от этого представления, оглядел задумчиво сие дивное и пугающее в одночасье зрелище, да ума не приложив, что это за единство ему явилось такое, натужил зрак и направил видение к раскалённым слаженностям.

Эссенция души, то облетая, то пронизывая тягучие пылкие каменья, стремительно приближалась к уродливым станам, а те всё разрастались и разрастались в своих величинах. Но вдруг по неведомой шаману причине видение остановилось. Оно внезапно замерло и, противясь сосредоточению, осталось медленно кружить вдоль гигантских жутких форм. И в замешательстве разглядывая представленное (и искрящиеся пламенными всплесками необъятные слаженности, и огненные каменья), Рошан никак не мог понять, что происходит перед ним и что это за место. Он в мыслях перебирал увиденное прежде и сейчас и не понимал, о чём это странное единство, что за людские силуэты ему привиделись, куда запропастился изначальный сон и почему стремление к раскалённым статям ему вдруг стало неподвластным.

Так Рошан окончательно запутался в Её замысле. Одну только необычность подметил и додумал вождь, глядя на жуткие гигантские станы: будто однажды они в единое целое были сбиты — безгранное и окатистое, сходное с Великим Огнём, Пангеей и Луной; будто ещё вчера раскололось это единое целое на эти самые склады подобно тому, как раскалывается от жара углей со временем утёсистый камень кострища. И ничегошеньки больше не разгадал вождь и не приметил. Лишь далеко-далеко, за пределами сей действительности, среди парящих огненных валунов да позади беспокойных статей проглядывались бесчисленные звёзды.

Немало времени шаман витал в пустоши тьмы среди пылких каменьев да вокруг гигантских слаженностей. Долго витал. Очень долго. Так долго, что слаженности эти и каменья остыть успели: каменья прогорели отчасти и претворились в неподвижные, поблёскивающие синевой многогранные осколки, и стати тоже потемнели, перестали кружить и извергаться — всё замерло перед взором вождя. Ничего не происходило! И тогда надумал Рошан, что в единстве остановилось время. И сам же ужаснулся от этой мысли, ведь и разгадать представленное у него не получилось, и эссенция души ему не подчинялась, и не смог он постичь, как вернуться Её глазами в представленное прежде — туда, где узрел он Великий Огонь, ночное светило, истинную сущность Пангеи и стихию пламени и черни. И что бы Рошан ни пытался вообразить, как бы ни старался сосредоточить мысли на новорожденной звезде, Луне, Великом Огне или на Храме Созидателя, всё равно ничего не выходило.

А вскоре стал чудиться шаману странный шипящий гул — рокот, исходящий, как казалось ему, от далёких звёзд. Рокот, который и сподвиг Рошана направиться к тем самым звёздам, что мерцали за всей этой действительностью, чтобы ответов искать среди них. Хоть и поддался вождь сомнениям, впервые увидев наяву ночную юдоль, что звёзды — это души умерших охотников, но всё ещё чтил сказания предков. Чтил и уповал на то, что звёзды таки помогут ему вновь обрести гармонию. Отвернул Рошан взор прочь от уродливых статей, сосредоточил раздумья и зрак на звёздах, и виденье тут же примирилось — разбивая вдребезги парящие осколки, оно помчалось к бесчисленным светилам.

Целую вечность шаман стремился к звёздам. Но сколько ни пытался приблизиться к ним, ничего не получалось — не подступались они. Только звёздный рокот становился всё шумнее и нестерпимей. И тогда предположил Рошан истины неутешительные: будто эссенция души его заблудилась в единстве и не получится вернуться в Её обитель до тех пор, пока кто-нибудь из сородичей ему гармонию намеренно не нарушит. Азиса Рошан помянул и его судьбу, и нахлынул на вождя страх от осмысления того, что с ним может случиться, но смекнул он, что возвращать видение обратно надо к стылым осколкам и жутким станам, ведь не просто так Она своими глазами ему зрелище такое представила. Но когда развернул шаман видение, то обнаружил, что зрелища того и нет вовсе. Пропало оно из виду. Не проглядывалось нигде!

Ещё больше устрашился вождь от происходящего и вмиг ощутил, как где-то в людской действительности — в Обители Единства — по его телу пробежала пронизывающая дрожь, а с этим леденящим чувством усилился и звёздный рокот, который вскоре стал невыносимой пыткой.

Жуткий, пронизывающий гул беспрерывным эхом преследовал Рошана. С каждым мгновением пребывания в единстве он проникал всё глубже и глубже в сознание вождя, и от этого гула вождь помалу сходил с ума. В какой-то момент Рошан и вовсе перестал ощущать своё тело, а потом и воспринимать, где находится. Присутствие его в обители ночи в один миг претворилось в обыденность, и эта обыденность поглотила разум вожака. Он забыл и кто он есть, и как и почему очутился в пустоши тьмы…

Так шаман провёл целую луну в единстве — столь длительным мнилось вождю нахождение в нём. Но однажды в угнетающем рокоте лишившийся рассудка Рошан снова разобрал людские голоса и разглядел внезапно среди звёзд мерцающие подвижные огни. А ещё через несколько мгновений прямо в обители ночи, как когда-то давно, его взору вновь явились без кож и волос людские силуэты. Шаман испугался этого видения, и оно поспешно растворилось. Остались перед ним лишь всё те же звёзды да подвижные огоньки, которые вдруг взялись стремительно шириться в своих величинах — приближаться к вождю. И спустя некоторое время — совсем скоро, когда мерцающие огоньки стали разборчивее и в их слаженностях Рошан разглядел нечто знакомое и уже виданное прежде — ему снова почудился едва слышимый зов:

— Рошан… Рошан!.. Рошан, вернись! Ты слышишь меня, Рошан? Она уже… Рошан…

Сразу же после нашёптывающего гласа, впервые за бесконечность, проведённую в сомнительной дрёме, Рошан воспринял телесную связь — почувствовал, как где-то, будто совсем рядом, содрогнулся его стан. А обитель ночи вдруг сотряслась, и вместо далёких звёзд и приближающихся узнаваемых статей в видении вожака возникла зелёная дымная пелена, в которой стали проявляться источники свечений: яркие разноцветные огоньки, то сливаясь друг с другом, то избегая столкновений, принялись стремительно кружиться перед взором. Огоньки, что соединялись воедино, выталкивали нутро один одного в виде погасших частиц, и частицы эти растворялись в дымке, а те огоньки, что не соприкасались между собой, взялись вращаться вокруг эссенции души — вокруг Рошана! Всё это представление вмиг вождю показалось не новым, и он вдруг ощутил, как что-то или кто-то коснулся его руки. Затем и второй.

— Рошан, ты слышишь меня? Давай, Рошан, ты должен вернуться! — взмолился кто-то нарастающим и уже вполне себе разборчивым женским голосом. — Ты должен!..

В тот же час эхом раздался и другой, с трудом разборчивый, рокот:

— Беги-и-и!.. Спа…Сыны Ала…

Рокот оборвался, а зелёный туман перед взором вождя, словно разбившийся о твердыню глиняный чан, разлетелся на осколки, и на его месте снова проявилась обитель ночи.

Перед видением Рошана полыхала огромная огненная стихия пламени и черни. Вокруг стихии кружило множество раскалённых каменьев, а напротив, с неимоверной быстротой приближаясь к видению — к эссенции души вождя — и к стихии, ширилась покрытая мраком Земля!

Всё это внезапно возникшее действо пришлось для шамана необъяснимым зрелищем. Он не понимал, что происходит. Он смотрел на всю эту невероятную действительность и на все её склады будто впервой. Но где-то глубоко в подсознании, в не затронутых угнетающим гулом звёзд уголках разума, Рошан стал вдруг интуитивно понимать, что вот-вот, прямо сейчас, произойдёт что-то немыслимое и необратимое!

Крохотная мерцающая искра появилась из ниоткуда. Стремительно вырвавшись из стана подступающей Земли, она мчалась навстречу видению вождя. И оказалось, что это она изливала женский глас:

— Проснись, Рошан, проснись! — кричал огонёк. — Я знаю, ты уже здесь! Очнись! Ты должен мне помочь… Ты должен спасти нас! — уже приказывало свечение, приближаясь к эссенции души. — Она совсем рядом! Ты должен спасти! Ты должен спасти Оми! — достигнув своей цели — буквально вонзившись в глаза Рошана, — взывающий огонёк вспыхнул ярким свечением, а видение вождя поглотила тьма, но голос не перестал звучать: — Ты здесь?! Ты вернулся! — завопила женщина. По её чешуйчатым скулам ручьём текли слёзы.

— А-а-ана?! — застонал Рошан и не успел опомниться, как перед его взором молниеносным заревом промелькнуло видение минувших лун с того самого Великого Огня, как он начал осознавать речи взрослых сородичей, до той самой поры Большой Охоты, когда он впервые обратил Её пламя в стихию и поразил этой стихией Гигантозавра.

От такого приступа у Рошана закатились глаза, изо рта пошла пена, а сам он судорожно забился в конвульсиях.

— Что?! Что с тобой, Рошан?! — охотница взялась было тормошить вождя, но внезапно стены Храма Созидателя затряслись, да с такой силой, что Ана, даже находясь в сидячем положении, потеряла равновесие и завалилась набок.

В тот же миг по Обители Единства эхом пронёсся раскат грома. Затем стены пещеры содрогнулись, и сверху — вдоль всей протяжённости грота — посыпались увесистые валуны, мелкие камешки да прочий сор. Ана подняла голову и углядела, как среди каменных высот Обители Единства принялись трескаться гигантские сталактиты. Снова всё вокруг сотряслось, а из тоннеля раздался раскатистый рокот. По всему Храму Созидателя дрогнули огни светочей и факелов, снова затрещали сталактиты, а некоторые из них, отделившись от своих постоянных гнездилищ, устремились вниз!

— Рошан! — завопила охотница и снова взялась расталкивать вождя. — Рошан, что с тобой? Очнись, Рошан! Нужно выбираться отсюда! Рошан!

Но Рошан не слышал её. Он всё так же продолжал изнемогать…

***

У Великого Вулкана снова поднялся ветер. Его изменчивые порывы, как и прежде, завыли со всех сторон света и принесли с собою пепельные огарки полыхающих далей. Витая повсюду, тлеющие останки растительного покрова заполонили всё вокруг, а своими шквалами дуновения взялись сызнова будоражить обессиленных людей. Обессиленный, но отчаянно спешащий к Храму Созидателя…

Женщины, которые похватали своих отпрысков, некоторые дозорные, бывалые охотники и молодь — все, кто первыми пустились бежать в гору — уже почти добрались до заветного грота. Другие же сородичи вместе со старцами, которых по велению Юджи, когда в круговерти только-только начали возникать сомнительные звезды, Барда и Велес стали созывать с пещер, всё ещё плелись позади — вереница шествующих изрядно растянулась на склонах.

В выси всё так же продолжали проявляться небесные огни. И так же обрушиваясь на рощу араукарий, на беннеттитовое поле, на Великий Вулкан и стойбище, они сотрясали всё вокруг и пожирали пламенными всплесками места своих пришествий. А первые люди всё так же шарахались раздающихся гулов, глохли раз за разом, падали от колыханий твердыни, порывов ветров и, лопоча молву Пангее о спасении, бежали к Храму…

В какой-то момент в воздухе завеяло диковинным смрадом, который поначалу не беспокоил чутьё соплеменников, но в скором времени стал не давать свободно дышать. Воздух сделался тяжёлым и едким на привкус и вынудил всех прикрывать балахонами лица. А чем выше люди поднимались по тропам, чем ближе сородичи подступали к подземелью, тем воздух становился горячее — и без того кошмарная ночь необъяснимым образом сделалась жарче самого знойного дня, когда-либо случавшегося в Её обители. Многие тогда поскидывали с себя одеяния до набедренных повязок, а из лоскутов одеяний повязали на лица банданы, чтобы сдержать неприятный едкий смрад.

— Юджи, нет! Назад! — Радон попытался остановить главаря охотничьего отряда, но тот, оттолкнув старшего дозорного, ринулся вниз по склонам. — Не-е-ет! Ю-ю-юджи, верни-и-ись! Велю тебе вернуться! — кричал вдогонку названный вождь, но Юджи не послушал и скрылся за утёсом.

Сам же Радон и не думал бежать за вожаком. Рыкнув от досады, он взялся подгонять женщин и стариков: до крайних перевалов, что вели к пещере в Обитель Единства, оставалось совсем ничего.

На нижних уступах, выскочив из грота — из одного из обиталищ пращуров, на Юджи набросился Брун. Он был последним, кто поднимался по тропам к Храму Созидателя, так как проверял пещеры старцев — не остался ли случаем кто-то или, может, кто из молоди со страху затаился среди закутков. Намеренно сбив сородича с ног, Брун вызывающе навалился сверху.

— Назад, глупец! Ты куда собрался?

— Бу-у-унга! — завопил Юджи. — Где Бунга? Оставь меня! Я должен спасти Бунгу! — вожак попытался высвободиться, но у него не получилось.

— Там нет никого! — отрезал Брун.

Юджи ошарашенно уставился на соплеменника.

— Там не пройти! Не спуститься! — принялся пояснять Брун, снимая повязку с лица. — Они… Кхе-кхе, — он закашлял от едкого смрада, — они помчались к подножию… К лазейкам… Они… — Брун подбирал словесы. — Звезда… Её больше нет, Юджи… Бунги больше нет…

Вожак напрягся, и скулы его задрожали — Брун собственными глазами видел, как огненная глыба и костей не оставила от пращуров, а её всплески опалили и других сородичей (среди которых была и Бунга), пытавшихся покинуть стойбище через западную лазейку.

Юджи, продолжая пялиться на Бруна, принялся судорожно качать головой, а его глаза в один миг покраснели. Вожак был явно не в себе, и Брун подметил его потрясённое состояние.

— Где Ренри? — Юджи не отвечал. — Очнись же, Юджи! Где малец твой, я тебя спрашиваю? Где?! — не сдерживаясь, зарычал Брун и снова закашлял.

Раздался небесный рокот, затрещали молнии в круговерти, и очередные звезды обрушились с неба. Они вонзились в холмы Великого Вулкана и, озарив густые тучи, которые стремительно окутывали склоны и опускались всё ниже и ниже к подножию, ощутимо сотрясли уступы. Со склонов посыпались гигантские, охваченные пламенем валуны, а с троп над вожаками послышался отдалённый вой детей и женщин, и Юджи спохватился:

— Ренри! Рен…Ренр… — давясь зловонием, завопил он, взывая к утёсам. — Ре-е-енри!

С утёсов в ответ изливался лишь невнятный гул сородичей, который раз за разом обрывала ветреная стихия.

— Ренри! — Юджи вновь позвал своего отпрыска и снова взялся брыкаться — сталкивать с себя Бруна. — Оставь меня! Мне нужно помочь Ренри! Бунга! А-а-а! — голосил он. — Я должен их защитить! — Юджи словно ошалел, а весть о том, что Бунги не стало, добавила ещё больше разлада в его восприятие действительности.

Брун же в порыве негодования огрел сородича пощёчиной.

— Очнись! Возьми себя в руки! — закричал он, теребя главаря охотничьего отряда за плечи. — Очнись, во имя Пангеи!

Лицо Юджи от оплеухи скорчилось в унылую гримасу и он, к удивлению Бруна, взвыл:

— Инга-а-а… Инга-а-а… — с трудом глотая воздух, горланил вожак.

— Что Инга? Очнись же ты! Что с тобой? Приди в себя! — рычал Брун, продолжая тормошить соплеменника.

— Её больше нет, Брун, — внезапно промямлил Юджи и всхлипнул, как малое дитя.

— Что? — от этой вести Брун подскочил на ноги. — Как нет? — едва слышно переспросил он, пялясь на Юджи.

Глаза Юджи налились слезами.

— Она подошла к краю. А потом… А потом упала звезда, и всё затряслось… Она сорвалась… Инга сорвалась с уступа, Брун…

Тем временем к гроту, ведущему в Храм Созидателя, уже подходили и бывалые охотники, и старцы. И женщины, волоча от усталости ноги, тоже плелись среди стариков. Все они чихали, кряхтели и перхали от едкого смрада и дыма — банданы едва сдерживали напасть. А у самого входа в пещеру, поторапливая сородичей, суетились Адри, Ида и Рамир. Они поджигали светочи и раздавали их соплеменникам. Убедительно веля родичам держаться друг за другом, Адри, Ида и Рамир наставляли всех идти по коридору до русел — прибывающих к развилке тоннеля должен был встречать Велес, он вместе с Бардой и Варном уже были внутри.

Варн, к слову, добравшись с Оми, с братьями дозорными да с некоторыми женщинами и будущими охотниками до грота первым, поначалу замешкался. Он знал, что в Храме находились Ана и Рошан и что тревожить их было никак нельзя, но спохватился, что не подметил Ингу на тропах во время подъёма. А Барда и Велес ему сообщили между прочим, что старая знахарка оставалась с Юджи, который, надавав напутствий Ренри держаться дозорных и самого Варна, сломя голову помчался к нижним утёсам высматривать Бунгу. И так как у грота Инги тоже не оказалось, ремесленник сообразил, что Ма наверняка отправилась к светловласой охотнице и вождю и что, скорее всего, ритуал вызволения Рошана из невнятной гармонии с Нею был окончен. Да к тому же вершившееся в Её обители (звездопад и его последствия) не оставляло никакого другого выбора людям, кроме как переждать невиданную стихию там, куда ей точно было не добраться — глубоко в пещере.

— Ты как, Илли? — Ланси подтолкнул юную деву в плечо — подростки уже теснились у входа в подземелье с остальными соплеменниками. Илли закивала. — Скоро всё закончится. Спрячемся в Храме. Там безопасно! — попытался взбодрить юный загонщик, хотя его самого всё ещё изрядно потряхивало — когда сородичей окатило огненными всплесками, а сверху на них плюхнулся огромный валун, Ланси вместе с Илли находились совсем рядом и чудом избежали лихой участи.

В небе вновь затрещали молнии и послышался гул, а затем и раскаты обрушившихся огненных глыб. Снова затряслись тропы могучей горы. Первые люди, столпившиеся в гроте, успели прикрыть уши, но не устояли, повалились и заахали-заохали с перепугу, а Ланси, поднимаясь с земли, невзначай обратил внимание на круговерть. И ему показалось, что она приблизилась к Великому Вулкану.

— Пойдём, Ланси, — Илли за руку потянула юнца. — Пойдём, пока, во имя Пангеи, на нас не упала звезда.

Но Ланси не послушал и, будто пленённый увиденным, вышел из грота к краю обрыва. А спустя миг снял бандану с лица и завопил:

— Огненная звезда! Гигантская Огненная Звезда спускается с небес! Я вижу её! Она летит сю…

Его возгласы оборвались его же истошным кашлем, а соплеменники, заслышав странные речи подростка, тут же всполошились, начали галдеть и переглядываться.

— Что ты такое говоришь, Ланси? — вопросил подоспевший к гроту Радон. — Какая ещё Огненная Звезда, во имя Пангеи? — развёл он руками. — Отойди от кручи, пока тебя ветром не сдуло или валун на голову не свалился! А вы что стоите? — зарычал он на сородичей. — В Храм мигом! Рамир, Адри, поджигайте факелы, шевелитесь все! Ланси, в Храм!

Ланси же, услышав негодования и призывы названного вождя, обернулся — его глаза были воплощены — и дрожащим голосом снова произнёс:

— Огненная звезда летит сюда, Радон. Прямо к стойбищу. Большая Огненная Звезда. Очень большая! Больше Великого Огня!

Женщины, старики, бывалые и молодые следопыты, вновь услыхав странную весть о звезде, забубнили пуще прежнего, а некоторые, ко всему, завидев взор возмужавшего юнца, и вовсе застыли в недоумении — не все ещё в племени первых людей знали о том, что случилось с загонщиками на Большой Охоте. Радон же, узрев в очередной раз в воплощении Ланси Её глаза (как порешили мудрец единства Валан и другие старцы), поначалу насупился, но затем его внезапно осенило. Предчувствие Заврини подсказало вожаку, что Ланси лопочет о новорожденной явленности, коя зародилась в небесах позапрошлой ночью. Да и Радон собственными глазами видел и как пестрили небесные огни, и светящееся коло, и вспышку, и красную звезду, что появилась после вспышки. И то, о чём молвил юный охотник, приходилось весьма правдоподобным.

Радон, а за ним и Илли, и некоторые дозорные, поспешили на уступ и уставились на небо. Но ничего, кроме возникающих огней и круговерти туч, ни названный вождь, ни кто-либо другой не рассмотрели.

— Воплоти взор, Радон, — подсказал Ланси. — Воплотите! — призвал он соплеменников. — Илли?!

Старший дозорный нахмурился и претворил зрак. Остальные — тоже. И Илли сосредоточила видение. Но глазами Заврини сородичи не увидели того, что открылось Ланси. В представлениях их всё было блеклым и неразборчивым. Даже проявляющиеся огненные глыбы меркли в небесах, а круговерть из туч и вовсе расплылась бледным пятном. И Радон забубнил:

— Тебе мерещится, что ли, юне…

— Я вижу! — воскликнула Илли. — Я вижу, во имя Пангеи! Радон, я вижу! Она летит сюда!

Гигантская Звезда в воплощённых взорах Ланси и Илли была отчётливо видна по другую сторону круговерти, прямо за ней: необъятная пламенная слаженность, словно живая, едва приметно меняла форму и, бурля красными, а местами чернящими складами, подобно кипящей в чане воде, стремительно приближалась к стойбищу и необъяснимым образом теснила круговерть из туч к Её обители. А вокруг стихии пламени и черни — вокруг Огненной Звезды, как виделось Её глазами возмужавшим подросткам, — будто откалываясь и стремясь впереди неё, кружили те самые огненные глыбы, что обрушивались на землю. Глыбы разлетались в разные стороны до самых горизонтов далей, зависали среди туч и не падали сразу, нет. Они таинственным образом парили в небесах, будто намерено выжидали своего часа. А позади Огненной Звезды виднелся огненный шлейф, в котором тоже, оставляя за собою необъятные клубы дыма, метались из сторон в стороны раскалённые валуны!

— Радо-о-он, — протяжно промолвила юная дева, — во имя Панге-е-еи, Радон, она… Она…

В тот же час Илли, да и все остальные ощутили, как воздух сделался горячее прежнего, взялся обжигать ноздри, и дышать стало труднее — едкий смрад засаднил в горле, словно сдавливал изнутри. А Илли, вернув людской взор, отчаянно завопила:

— Бру-у-ун! Брун!

Глаза девы панически забегали, и охотница хотела было ринуться вниз по тропе, но Радон успел её схватить.

— Стоять! Куда собралась? К звёздам раньше времени решила отправиться? Держите её! — призвал он дозорных, уже с трудом от духоты выкрикивая негодования (воздух с каждым мгновением становился всё горячее и нестерпимей).

— Бру-у-ун! — всхлипывая и пытаясь вырваться из рук сородичей, снова заголосила Илли, но, невольно вдохнув раскалённый порыв ветра, подавилась им и закашляла.

— Назад, нерадивая! Вернётся твой Брун! — обнадёживающе зарычал названный вождь. — Ланси, — обратился он к юнцу, — поведай яснее, что ты видишь?

Ланси же, всё ещё стоявший у края обрыва и пялившийся на круговерть, внезапно судорожно замахал руками и попятился, будто нечто невидимое набросилось на него. Он лихо растолкал соплеменников и отпрыгнул к Радону, а те, кого он потеснил, и глазом моргнуть не успели, как тоже почувствовали обжигающий незримый пыл перед собой и, запаниковав, посторонились к гроту. Но пыл и к гроту взялся подбираться — воздух перед людом вмиг исказился и превратился в видимую рябь подобно ряби над пламенем костра. И все, все до одного узрели это и ощутили жар!

— Что, во имя… — замешкался Радон, но спохватился и завопил. — В пещеру быстро! Адри, Ида, Рамир, все! Сейчас же! Немедля!

***

— Где Валан, Брун? — спросил Юджи, тяжело дыша — до Храма Созидателя вожакам оставалось несколько перевалов. — Хорд, Викша, остальные? Их не было, когда я… — Юджи насупился и сбавил ход. — Во имя…

Главарь Большой Охоты только сейчас пришёл в себя. И только сейчас уразумел то, о чём поведал ему Брун: что у нижних пещер больше никого из сородичей не осталось, что все погибли — Бунга, старцы и другие соплеменники. Вожак помянул и Ингу, и вспомнил о Ренри, коему давал наставление держаться Варна.

— Не останавливайся, Юджи! — заголосил Брун. — Не останавлива…

Его словеса оборвал гул с небес. Ещё одна огненная глыба обрушилась на поселение. Юджи успел прикрыть уши, а после сотрясания твердыни поднялся на ноги, и его взор невольно приковало полыхающее стойбище: араукарии, Дом Охотников, тренировочная арена оружейного хорома, объятый огнём Шатёр Пламени и прочие халабуды. Вожак оглядел затянутые пепельной завесой и гигантскими пламёнами юго-восточные и юго-западные дали.

— Не останавливайся, Юджи! — снова завопил Брун, уже будучи тропой выше. — Иначе…

Внезапно его голос сменился на истошный вопль.

— Брун, Брун! — спохватился главарь охотничьего отряда и помчался на вой. — Брун? — неуверенно позвал Юджи, так как не видел, что происходит с сородичем, ведь тот находился над ним за уступами.

— Наза-а-ад! Наза-а-ад, спаса-а-а-и-кххррр… — в ответ раздался надрывный голос сородича.

А Юджи вмиг почувствовал горячий пыл перед собой — порывы ветров необъяснимым образом взялись обжигать ему лицо, и, попятившись, он узрел, как из-за уступа, еле передвигаясь, на карачках выполз Брун.

Глаза Бруна были краснючие, словно цветы болотного папоротника. И кожа на лице его и на оголённых частях тела тоже налилась багровым цветом. А одеяние стонущего соплеменника — набедренная повязка, наручи да сандалеты — дымилось, да так, будто вот-вот воспламенится! Юджи и опомниться не успел от увиденного, как ощутил, что незримое нечто и его самого принялось опалять пуще прежнего. И от едкого смрада дышать стало тяжело и невыносимо больно да защипало в глазах. Вожак сощурился, задрыгал руками, подался назад, ненароком споткнулся, плюхнулся на спину и скатился вниз по тропе, и нестерпимый жар отступил.

Наспех поднявшись, напуганный до основания Юджи увидал, как растительность на уступах над Бруном и выше на склонах начала тлеть. Тлеть буквально на глазах! А самого Бруна (что ещё больше повергло Юджи в шок) с ног до головы охватил огонь, и Брун заверещал! Воздух же перед Юджи снова стал накаляться, а поросли на кручах — на верхних утёсах — и вовсе загорелись аж до самых туч! До туч, которые опустились на склоны так низко как никогда! Всё над Юджи засветилось алым пламенем — вершины Великого Вулкана поглотил огонь!

Юджи мчался вниз по тропе: отчаянно спрыгивал с уступов на уступы (там, где это было возможным) и постоянно падал от сотрясаний твердыни, но вставал и снова бежал. А когда останавливался, чтобы отдышаться, то раз за разом ощущал, что незримое пламя не переставало его преследовать — жар помалу настигал охотника.

Завалившись в очередной раз от рухнувшей к подножию горы глыбы, Юджи вновь подметил, что круговерть в небесах изрядно приблизилась к холмам Великого Вулкана, а её трескучие молнии и вовсе зачастили.

Спустя несколько перевалов Юджи добрался до того самого валуна, что, по словам Бруна, свалился на сородичей. Но это был тупик. Вожак несколько раз попытался забраться на валун, но его ровные поверхности не позволили охотнику ухватиться. И обходных выступов на отвесных кручах снизу тоже не оказалось.

Юджи подошёл к краю обрыва и растерянно оглядел стойбище.

В деревне, да и вокруг неё, не находилось живого места. Подножие Великого Вулкана, где ещё днём кипела жизнь — от примитивной бездушной твари до разумных людей, — превратилось в огненную реку, вместо волнующейся ряби волн которой колыхались языки пламени. А по другую сторону огненной реки — у границ поселения, что когда-то упирались в опушку рощи — клубился её высокий пепельный берег. И ничего за ним не было видно. Повсюду зыбились лишь чёрные столбы дыма…

Юджи трясло. В который раз оправившись от небесного пришествия, вожак глянул в гору и ненароком обратил внимание на небольшой грот неподалёку — на одно из обиталищ старцев. Собравшись с духом, Юджи ринулся к гроту. Через десяток шагов охотник испытал нестерпимый жар. Ещё через десяток, рыча от боли, обожжённый с ног до головы, он достигнул обиталища.

Из глубин Великого Вулкана — из небольших расщелин грота, что однажды образовались в полостях его дальнего закутка — веяло прохладой. Юджи вплотную забился в нишу одной из таких расщелин и замер, трясясь от страха.

Совсем скоро к гроту подступил едкий воздух, а за ним и знойная колоземица. Вновь стало трудно дышать — бандана на лице вожака больше не сдерживала зловоние, а перед глазами всё поплыло. И последнее, что увидел Юджи, задыхаясь от тяжёлого смрада, — это как скукожились на его покрасневших предплечьях и кистях редкие чешуйки. Да ощутил невыносимый жар, и что-то острое кольнуло сердце…

Тем временем в тоннеле, что вёл к Храму Созидателя, вершился переполох. Галдя и толкаясь, ненароком валясь друг на друга и падая больше из-за своей неуклюжести и торопливости, нежели от сотрясаний, что раз за разом будоражили пещеру, соплеменники бежали сломя голову. Вскоре они добрались до развилки подземелья, но ни Велеса, ни кого-либо из сородичей там не оказалось, и люди двинулись по выверенному ходу в Обитель Единства.

Радон, к слову, по пути велел дозорным вынимать факелы из стен. Но не все. Оставлять наказал лишь по одному на каждые двадцать шагов, чтобы те, кто всё ещё находились снаружи, могли в Храм попасть не в потёмках — названный вождь не позабыл ни о Бруне, ни о Юджи, который помчался за Бунгой, ни о старцах, ни о других сородичах, которые волею судьбы остались на тропах за обрушившимся уступом. Радон надеялся, что последние найдут способ заползти по кручам обходными путями и смогут-таки добраться до Обители Единства. А вынимать факелы и брать их с собой он велел на всякий случай, ведь неизвестно было, сколько времени в Храме Созидателя теперь придётся пережидать вершившееся в Её обители. К тому же то, о чём поведали Илли и Ланси — о приближении к Великому Вулкану Огненной Звезды, — да необъяснимый незримый пыл, возникающий на тропах из ниоткуда, и вовсе наводил Радона на тревожные мысли и сулил его предчувствию, что быть сородичам в подземелье очень-очень долго…

На подступах к Храму молодые охотники, бегущие впереди, внезапно остановились и замешкались, а всё потому, что прямо из Обители Единства навстречу людям надвигалось густое облако пыли.

— Во имя Пангеи! — теснясь меж дозорных, пробубнил Радон. — Что там ещё происходит? Разойдитесь! Дайте пройти!

Он взял у Рамира светоч и вошёл в пылевую завесу. Соплеменники переглянулись и несмело последовали за вожаком.

От сотрясаний Великого Вулкана Храм Созидателя изменился до неузнаваемости. Он был изрядно завален обрушившимися сталактитами, и груды остроконечных валунов и их фрагменты образовали высокую (чуть ли не до высот Храма) и необъятную возвышенность, которая заполонила почти всё пространство грота. Но ни Радон, ни другие поначалу не подметили разрушений, так как в пещере царила темень, а свет от пламени факелов едва пронизывал столбы пыли на десяток шагов вперёд.

— Барда?! Велес?! — Радон зарычал так громко, что все вздрогнули. — Рошан! Ана! — его охрипший от надрывных призывов на тропах к спасению в Храме Созидателя голос эхом разнёсся по подземелью, а в ответ послышался отдалённый галдёж соплеменников — женщин и молоди:

— Мы зде…

— Сюда-а-а!

— Наве…

Вожак разобрал голоса сородичей и, сделав несколько шагов вперёд, обнаружил совсем рядом какой-то огромный выступ, которого явно не должно было быть в этом месте. А спустя мгновение высоко над выступом раздался шум осыпающейся завали, а затем и глас Велеса:

— Сюда-а-а, сюда-а-а! Поднимайтесь сюда-а-а! — звал дозорный, размахивая запаленным светочем. — Мы у засло-о-онов!

— Во имя Пангеи! — воскликнул названный вождь, с трудом углядев, откуда маячит младший брат Барды. — Что тут?.. А ну-ка, подойдите с факелами! — рыкнул он позади стоящим охотникам, и те осветили выступ. — Во имя!.. Что за?.. — Радон оглядел неказистое нагромождение и догадался, что случилось в Храме.

А среди соплеменников тут же начался балаган:

— Здесь всё обрушилось!

— Сталактиты!

— Обитель Единства разрушена!

— Как дал…

— Тише-тише, — старший дозорный принялся усмирять сородичей. — Сюда светите!

— Слева! — подсказал Ланси. — Левее можно подняться, Радон. Там, по развалинам, не так круто. Я вижу!

Названный вождь обернулся к юнцу, а тот стоял с воплощённым взором, указывая вдоль уступа, и глаза Ланси светились словно раскалённые угли. Некоторые соплеменники же, сызнова завидев зрак юного охотника, вновь заохали и зашушукались:

— Что у него с оками?

— Как он видит в потёмках?..

— Во имя Пангеи, Ланси! — Радон развёл руками. — Чую я, что ока твои и Ил… — он насупился и тревожно оглядел людей. — Где Илли? Илли! — запаниковал Радон.

— Здесь она, здесь! — заголосили Ида и Адри одновременно. — Илли?

Сородичи расступились, и юная охотница вышла к вожаку.

— Илли, — Радон вздохнул с облегчением, — я уж думал, ты по глупости своей на тропы вернулась. — Дева скорбяще отвела взор, а названный вождь взялся её успокаивать: — Ну будет тебе, Илли, во имя Пангеи. Никуда не денется твой Брун. Он за нами следом шёл — проверял обиталища, не потерялся ли кто случ...

Внезапно его молву прервал рокочущий гул, за которым последовал грянувший прямо из тоннеля, по которому люди добрались до Храма, оглушительный раскат грома, и пещера затряслась с такой страшной силой, как не содрогалась Её обитель прежде от огненных глыб. Все повалились с ног, а Илли вдруг, падая на каменные склады, воплотила зрак и, схватившись руками за лицо, истошно завопила — её и без того светящийся взор налился алым пламенем, будто таинственная стихия огня из её глаз пыталась вырваться наружу!

В тот же миг раздались и надрывные завывания Ланси: юный загонщик, прикрывая ладонями лицо и судорожно брыкаясь от какой-то таинственной напасти, стал кататься по трясущейся твердыне, будто умалишённый. И было видно, как меж его пальцев лучилось пламя огненной стихии!

В одночасье с этим по Обители Единства зазвенели гулкий скрежет, треск и рокот. За возвышенностью из обрушившихся сталактитов послышались вскрики охотников, женщин и детей. С высот грота посыпались увесистые каменья, а с груды остроконечных наростов полетели огромные валуны. Пещера словно оживилась!

Завидев подступающие разрушения, но безуспешно пытаясь подняться на ноги из-за того, что подземелье не переставало трясти (оно содрогалось и содрогалось, будто огненные глыбы, спускающиеся с небес, принялись одни за одними вонзаться в Великий Вулкан), обдираясь от сотрясаний об острые слаженности стен, первые люди, кряхтя и вопя от ушибов, принялись отползать обратно к выходу из Храма. Но некоторые валуны настигли-таки сородичей, и в один миг несколько старцев и охотников были раздавлены насмерть. А мгновением после возвышенность из сталактитов таинственным образом взялась медленно сползать сквозь каменные склады, будто проваливаться в невидимую бездну. Храм Созидателя затрясся пуще прежнего!

— Назад! — рычал названный вождь. — Все назад! — взывал он. Радон видел, как свалившиеся гигантские глыбы смертельно покалечили старцев, а от двух молодых дозорных и вовсе не оставили и следа. — Во имя Пангеи, Ланси, Илли, назад! Что с вами?!

Во всём этом ужасающем переполохе он видел, что с юными загонщиками — с их глазами — происходило нечто необъяснимое.

— А-а-а, мои ока-а-а! — горланил Ланси.

— А-а-а! — вопила Илли. — Горю-ю-ю!

Тем временем груда сталактитов окончательно канула под землю, и на её месте почти во всю протяжённость грота образовалась бездонная пропасть, а пещера неожиданно осветилась огненными бликами: символы, высеченные на стенах Обители Единства, налились алым свечением и озарили оттенками багрового убранство Храма сверху донизу! И лучились символы так, будто в них зародилась прана Пангеи! Прана, видимая людскому взору, только красного цвета, словно не прана это была вовсе, а какая-то иная стихия!

***

— Люди! — содрогающимся голосом воскликнул Кэлетэк, а соплеменники притихли и замерли, уставившись на сторожилу. — Сегодня ночью наш храбрый и мудрый Олд’ак отправился в своё последнее единство, дабы предупредить братьев и сестёр своих — и наших с вами — шипастых и пернатых и потомков их о грядущем пламени у Великой Горы! — воодушевлённо промолвил бывалый охотник. — Он сделал это... — тут же Кэлетэк задумчиво понурил голову, помолчал немного, а потом невозмутимо оглядел краснокожих. — Он сделал это в последний раз! Он прожил много лун. Вёл наших пращуров и родичей к Великой Горе и нас с вами наставлял… Но сегодня ночью великий Олд’ак покинул Всеземли, — с печалью в гласе заключил сторожила и медленно поднёс факел к занавесу шатра. — Пусть его неспокойная душа вознесётся к небесным светилам, и наш вождь обретёт среди звёзд то, что потерял однажды! Обретёт, что искал в единствах своих от начала берегов волнительных стихий до сей ночи, — угрюмо вздохнув, бывалый охотник помянул пернатую Заврини. — Пусть его душа и душа Ориш’ки однажды падающими звёздами вернутся во Всеземли, и предки наши проживут новые луны в новых обличиях, какие Всеземли им повершат!

— Пусть души Олд’ака и Ориш’ки вернутся во Всеземли падающими звёздами и проживут новые жизни, какие Всеземли повершат! — хором промолвили краснокожие.

Огонь в один миг окутал политый жиром рептилий Шатёр Всеземель, а потомки красношкурого рептилоида, отвязав Прыгунов, отдалились от постройки и с горечью на лицах уставились на трескучие языки пламени.

Ещё некоторое время, вздрагивая от гулких раскатов грома, что доносились с плато, да от колыхающейся твердыни под ногами, племя Олд’ака пялилось на ритуал погребения. Совсем скоро шатёр от огненной стихии взялся рушиться, и тогда шаман Вихо, запрыгнув на желтопёрого Прыгуна, напомнил сородичам о насущном:

— Нам пора выдвигаться в Каменную Деревню, братья и сёстры! Чевеио, надевайте доспехи! Как обычно, впереди помчите с нами, — сторожила достал из-за пазухи кожаный пергамент — карту пройденных троп, и швырнул его воину духа. — Истэка! Веди сюда своего проныру, — призвал он загонщика Прыгунов и задумчиво посмотрел на бледнолицего. — С сыном Алакт’ара тебе путь держать, Истэка, да с костяными ловцами. И глядите в оба! Ты слышать, будущий вождь? — Вихо обратился к Саласу. — Ты теперь наш ока в ночи. Смотреть внимательно!

Салас замешкался. Он толком не понял, чего от него требуется. К тому же его очень смущало, что Вихо и остальные теперь нарекали его вождём, пускай и будущим.

А среди краснокожих тем временем помалу началась суета. Всё ещё подавленные кончиной Олд’ака, они уныло загалдели и, поглядывая на догорающее обиталище вождя, стали лениво хлопотать со сборами. Завидев небывалую вялость сородичей, Кэлетэк взялся кружить подле них на Прыгуне и горланить команды:

— По ящерам все! Шевелитесь! Мимитех, Чочмину, Иоки, будет вам! Олд’аку ваши скорби не по душе пришлись бы. Мизу, Ахэну, соберитесь! Лен, Кохэна! Кичи, Зойа!.. Огненная звезда вот-вот явится во Всеземли, и нам надо быть подальше отсюда. Поторопитесь! Седлайте пернатых!

Прыгуны, к слову, после наставлений сторожилы задорно зарокотали, будто поняли его призывы к людям, и, предвкушая после продолжительного теснения в стойлах вольную гульбу по джунглям, игриво завиляли хвостами.

— Ты гнать с Истэка вперёд, Салас, вместе с Вихо, и Кэлетэк, и костяной ловец, — пояснила Зойа, взволнованно посмотрев на бледнолицего. — Следить глазами в оба, юный шаман! Теперь я переживать за тебя, — краснокожая робко погладила свой неприкрытый одеянием живот. — Ты видеть лучше нас, а в джунглях ждать Разавр! Но Чевеио и костяной ловец идти следом, и ты не бояться — они быть рядом, и мы быть рядом. Я быть рядом! И помочь тебе, если Разавр напасть, мой вождь, — пристально глядя, прошептала охотница и, трепетно сжав ладонь Саласа, направилась к Кичи, который уже оседлал ящера, а юнец тревожно и недоумённо уставился ей вслед. От молвы краснокожей сердце его невольно заколотилось быстрее и по телу пробежала дрожь — нахлынуло странное чувство.

То самое чувство, о коем ещё вчера Саласу толком ничего не было ведомо, за одну ночь всецело поглотило его сознание, необъяснимым образом проникло в разум, забралось под каждую чешуйку тела, впилось в поры кожного покрова, словно гигантская стая изголодавшихся болотных москитов. Изречения Зойи и вовсе теперь воспринимались по-иному — слышались какими-то мистичными и особо значимыми. А все мысли о Каменной Деревне, о том, что потомки Олд’ака по велению рептилоида решили сделать его своим вожаком, об огненной звезде, которая стремилась в Её обитель, о том, что он, возможно, больше никогда не увидит сородичей, эти сотрясания земли, гром и вспышки в сияющем небе над плато, Разавры, которые, по словам самой же Зойи и Вихо, по непонятной причине уже ожидали в джунглях, — всё разом вызывало у Саласа какое-то отчуждённое от действительности состояние.

— Гижияш, Мэхка, копьё! Шила, Адэхи, огненные бурдюки не забыли? Проверьте всё!.. — прервал размышления бледнолицего главенствующий глас Чевеио.

Тут же к юнцу на красношкуром Прыгуне подъехал Истэка.

— Давай, сын Алакт’ара, садиться назад, — позвал он. — У меня самый быстрый и сильный пернатый!

Внушительная на вид, по сравнению с остальными прирученными ящерицами, рептилия — её морда, тело, хвост и задние конечности в области бёдер — была снаряжена и костяными доспехами отлично от других. На голове Прыгуна, расписанная заковыристыми символами краснокожих людей, плотно сидела черепушка Разавра, через глазницы которой даже в потёмках приметно сияли глазища пернатого. На теле рептилии, скреплённый лиановыми бечёвками по бокам и кожаным седалищем сверху, громоздился цельный хребет с рёбрами какой-то ящерицы, на коем и расположился Истэка. И, как подметил Салас, судя по размерам останков, принадлежал тот хребет твари чуть крупнее самого Прыгуна, так как рёбра доспеха облегали стан пернатого почти вплотную. На бёдрах же и на хвосте, по всей его длине, красовались щитки, а на самом кончике они и вовсе были закреплены без брешей, подобно доспехам костяных ловцов. В похожем снаряжении, к слову, ютились и Прыгуны, на которых восседали Вихо и Кэлетэк, Чевеио и его бесстрашный отряд. Остальные же ящерицы не могли похвастаться такими облачениями. Несмотря на то что на их головах тоже присутствовали шлемы из черепов, защита на лапах и телах приходилась куда скуднее, а на хвостах её и вовсе не было.

— Жаль, что в догонки не сразиться с братом, — тем временем продолжал вещать Истэка. — Так бы на опушка с тобой, юный шаман, первым примчать в стойбище, если от него остаться что-то. Травоядный, что уйти из этих земель, наверняка добраться до хижина и подавить лагерь. Сейчас в джунгли пройти немного — глядишь, утро станется, и за стаей Разавра пойдём. Смотреть будем каждый поросль! — тараторил загонщик Прыгунов. — Садись, чего ждать?!

Юнец, соображая впопыхах, чего наговорил Истэка, несмело приблизился к ящерице и, пялясь на неё, едва слышно — почти шёпотом — задумчиво переспросил:

— За стаей Раза-а-авров?..

— А? А-а-а, да-а-а! С Чевеио и ловцами вперёд помчим. Будем твой ока в потёмки до самый рассвет Разавра следить да отгонять или валить, если надобность придётся. Твой взор племя вести, а мы за тобой! Ты ведь теперь вождь. Почти.

Салас мялся — он был обескуражен предстоящей дорогой и тем, что ему предстояло залезть на ящерицу:

— Эмм… А… Как на ящера-то?..

Как взбираться на пернатого, юный охотник, конечно же, и знать не знал, ведь никто в племени Рошана никогда не приручал ящеров. Ко всему, и рептилия не стояла на месте. Она то в один бок перетаптывалась, то в другой, а Истэка тем часом, чтобы остановить вертлявость ящерицы, каждый раз, когда она переступала из стороны в сторону, дёргал за специальную бечеву, которая была подвязана к бамбуковой палочке, поперёк торчащей из приоткрытой пасти Прыгуна. Завидев растерянность бледнолицего, Истэка скорчил удивлённую гримасу:

— Ты что, никогда не седлать Прыгуна? Эй, вы слышали? — тут же он окликнул родичей. — Сдаётся мне, что сын Алакт’ара ещё Прыгуна не приручал!

Потомки красношкурого рептилоида в ответ хором забубнили что-то невнятное, а смущённый Салас хотел было поведать Истэке о пернатом детёныше, которого он спас от Разавра, как вдруг раздался оглушительный раскат грома и всё в округе содрогнулось с такой силой, что всполошились даже ящерицы. А некоторые Прыгуны и вовсе не устояли.

В тот же миг свод над долиной озарился ярко-ярко, будто в Её обители воцарился день, и краснокожие ловцы, валясь с ног от сотрясаний твердыни, падая с рептилий и вместе с ними, заахали. А у Саласа в тот момент ни с того ни с сего сам собою воплотился взор: юнец ощутил, как глаза его налились жаром, а сам он, скорчившись от боли да вопя, схватился за лицо и взялся кататься по земле.

***

— Ак-к-к-и-и-и-р!..

Черновласый вожак сломя голову вылетел из подземного хода и, пав на колени, кашляя и кряхтя от едкого дыма, принялся жадно заглатывать воздух. Поглядывая по сторонам, он помалу пришёл в себя и, недоумевая от вершившегося вокруг, удивлённо раскрыл рот, а поднявшись на ноги, уставился на мерцающие алым светом облака.

Хвойный лес, к коему Акира вывела лазейка подземелья, заросли папоротников у его начал, древесные кустарники, лопухи повсюду, каждый листочек порослей, каждая травинка и там и тут, каждая иголочка хвои перед взором главаря Большой Охоты — всё и везде излучало таинственное красное свечение, будто над пахучими чащобами, вплотную приблизившись к их макушкам, вершилось зарево Великого Огня. Но ни огненного светила, ни даже проблесков его кола среди облаков шаман не углядел. Пленённый таким представлением, Акир неспешно оборотился к лазейке и обнаружил, что и необъятная гора позади него (в тоннелях которой блуждали всё это время он, Арни и Марвин) — её уступы, склоны и редкая растительность на них — тоже загадочно переливалась багровыми бликами.

— Во имя Пангеи, что зде…

Обескураженную молву вожака себе под нос прервал внезапный раскатистый гул, раздавшийся с небес. Прикрыв уши, Акир обернулся и узрел, как нечто огненное, словно охваченная пламенем гигантская глыба, рассекая светящиеся кудри туч и оставляя за собою чёрный шлейф копоти, стрелою пролетело над вершинами хвойной рощи и с рокотом вонзилось в холмы скалистого хребта прямо над ним. В тот же миг всё вокруг содрогнулось, а со склонов горы на её нижние утёсы хлынули огненные всплески, которые вмиг воспламенили местами торчащие папоротники и гинкго. Вслед за всплесками с круч покатились раскалённые валуны. Акир же, не устояв от сотрясаний твердыни, плюхнулся на спину, подскочил и попятился от обрушившихся совсем рядом раскуроченных пылких каменьев.

— Во имя Пангеи! — ужаснулся вожак.

— Ак-к-к-и-и-и-р! — из дымящегося лаза вновь раздался надрывный хрип Арни.

— Арни! — спохватился Акир.

Главарь Большой Охоты, к слову, даже и не думал бросать сородичей: осознав, что его луны там, в разрушающейся пещере, могут быть сочтены, собравшись с духом, он из последних сил рванул из подземелья, чтобы не задохнуться, чтобы глотнуть щепотку не затхлого воздуха и вернуться. Вернуться за Арни и Марвином. И если бы не причудливые сияния Её обители снаружи, которые заворожили Акира и сбили с панталыку, то он уже давно бы это сделал.

Настороженно обойдя налившиеся жаром да веющие странным зловонием каменья, шаман подобрался к лазу и, вдохнув во всю грудь, протиснулся в подземный ход.

— Арни! — завопил вожак. Щурясь от нестерпимой рези в глазах, Акир с трудом разглядел в пелене дыма и пыли на отвесной стене — на растущих из неё лианах — карабкающуюся к уступу соплеменницу. — Давай, Арни! — Акир протянул руку. — Давай! Чуть-чуть осталось. Ты сможешь! — прорычал он, сопя и перхая.

Арни подалась из последних сил и достигла-таки уступа, а главарь Большой Охоты, схватив её за предплечье, что есть сил потянул к себе. Женщина вмиг очутилась на шамане — навалившись сверху, она невольно сплюнула кровью ему на ворот одеяния и судорожно закашляла. Лицо Арни было бледным-бледным, как каменные склады, глаза — краснючие до неузнаваемости, а саму её болезненно трясло.

— Арни!

Акир выбрался из-под обессиленной охотницы и, взяв её под руки, потащил к выходу.

— Мар-р-рвин, Акх-и-ир-р-р… Он полз за мно-о-ок-хрй… — на одном дыхании прохрипела Арни. — Спаси юнца, Аки-и-ир-р-р. Не дай ему поги-и-ибнуть!

Женщина упёрлась руками в землю и, поглядывая в замешательстве на таинственное убранство Её обители вокруг, принялась откашливать сгустки чернящей слюны. Акир же ничего не ответил. Он продохнул несколько раз и снова проскользнул в лаз.

Когда главарь Большой Охоты подполз к краю уступа, юный загонщик уже взбирался по крайним лозам — до Акира ему оставалось совсем ничего. Подземелье в тот час в очередной раз сотрясло. С его высот вновь взялись обрушиваться сталактиты. Каменные фрагменты то и дело пролетали перед самым носом Марвина, а одна из остроконечных глыб рухнула подле Акира и чуть не пришибла его. В пещере стоял гул, треск и рокот.

— Марвин, хватайся! — загорланил вожак и протянул руку.

— Аки-и-ир!

Марвин, оттолкнувшись от кручи, ухватился за предплечье вожака, но нога юнца невзначай зацепилась за лиану. Юный охотник от этого неестественно изогнулся и распростёрся между склоном и утёсом, на котором находился шаман, а коварная лиана, едва шелохнувшись, будто намеренно потянула подростка назад. Акира же, не ожидавшего такого противления, проволочило на животе по рельефам уступа, и главарь Большой Охоты чуть не сорвался, но удержался и Марвина не отпустил. Мгновением после коварная лоза оборвалась, и Марвин, двумя руками буквально вонзившись когтями до крови в руку вожака, повис над дымящейся пропастью.

— Архгрр! — Акир зарычал от боли, тут же закашлял от едкого дыма да весь напрягся и попытался затащить сородича на уступ, но пещера вдруг содрогнулась с такой силой, что утёс под главарём заскрежетал и зашевелился, а Марвин внезапно обратил свой таинственный взор — его и без того огненные глаза налились пламенем так ярко, что на миг ослепили вожака. — Не… Ма… — Акир, потрясённый неожиданным и слепительным воплощением Марвина, даже слова вымолвить не успел, как тот истошно завопил, ослабил хват и, выскользнув из рук главаря Большой Охоты, канул в пепельную бездну, оставив после себя лишь угасающий шлейф сияющих глаз. — Марв… Во имя… — глядя в затянутую дымом пропасть, шаман от непринятия и неверования в то, что только что стряслось, безмолвно зашевелил губами, будто лишился дара речи, но дрожь пещеры и возникшая покатость уступа, на котором он находился, мгновенно заставила вожака спохватиться.

Потрясённый тем, что случилось с Марвином, напуганный до основания разрушавшейся под ним твердыней — она оползнем подалась вниз и взялась раскалываться, — главарь Большой Охоты, пытаясь встать и одновременно отталкиваясь от ускользающих из-под ног каменных складов, хватаясь за кусты папоротников, за траву, за лозу, за всё, что попадалось под руки, с неимоверной прытью принялся карабкаться к лазейке.

— Ах! — Арни застонала, сощурилась и прикрыла руками лицо — она находилась в шагах тридцати от дымящегося лаза, когда небо озарилось ярким светом и земля сотряслась с неимоверной силой, когда на склонах горы стала образовываться гигантская трещина и полетели огромные валуны, когда вслед за всеми этими свершениями (через несколько мгновений) Акир кубарем выкатился из подземного хода и его чуть не раздавило глыбами. — Беги, Ак-к-к-и-и-р! — предостерегла охотница, всё ещё оправляясь от ослепительных бликов.

Первый, второй, третий и ещё несколько — необъятные каменья, слетая с надломленных круч скалы, врезались в землю одни за одними у самых пят главаря, Акир только успевал ногами передвигать да, спотыкаясь и падая от нескончаемых содроганий Её обители, вставать и снова бежать; а следом за каменьями с косогоров принялись сползать необъятные пласты рельефов с горящими кустарниками и гинкго.

— В лес, Арни, в лес! — вопил вожак, уже настигая напуганную соплеменницу.

Тем временем гигантская трещина, что образовалась на склонах горы, надломав её же подножие, в мгновение ока поравнялась с вожаком — возникла совсем рядом, справа от него — и устремилась в хвойную рощу: раскол твердыни незримым явлением отбросил от себя сначала Акира, а затем и Арни, и Её обитель, образуя несоизмеримый овраг, извергающий из своих недр чёрный то ли дым, то ли столбы пыли, обнажая светящиеся алыми бликами глубинные нутра, немыслимым образом взялась расползаться на две части.

— Бежим, Арни, бежим! — горланил шаман, ошарашенный зрелищем.

— Что это, Акир? Что происходит? — пытаясь встать, вопрошала потрясённая Арни.

— Я не знаю, Арни, не знаю. Здесь нельзя оставаться!

Акир помог охотнице подняться, и, спотыкаясь раз за разом, едва удерживаясь на ногах, сопротивляясь дрожащим порывам Её обители, они помчали через чащобы пахучих древ — прочь от раскола. А спустя шагов тридцать, уже в лесу, заслышав странный треск и гул позади, Акир и Арни сбавили ход и обернулись. И углядели они, как нечто необъяснимое и невидимое взялось вырывать с корнями и подбрасывать кверху хвойные древа и поросли — начиная от самой опушки леса и стремительно приближаясь к людям.

— Во имя Пангеи! — вскрикнула Арни, завидев подступающие и устрашающие последствия неизвестно чего. — Что это та…

— За мной! — оборвал главарь и потянул соплеменницу.

Они бежали быстро как никогда, но таинственная стихия была быстрее: взлетающие ввысь раскуроченные деревья, папоротники и шматы земли с растительностью очень живо настигали людей, а воздух в лесу с каждым вдохом становился всё горячее и душней. И совсем скоро — за миг до того, как незримое разрушительное нечто вот-вот должно было настигнуть охотников, — преодолевая очередные густые заросли да не подметив, что прямо за ними внезапно начиналась пропасть, Арни и Акир оступились разом и, минуя затяжной обрывистый берег, плюхнулись в бурлящую реку.

***

Возвышенное плато словно оживилось. На его отвесных склонах с рокотом и скрежетом образовалась гигантская трещина, и со склонов, разрушая сооружённые ловцами настилы, покатились огромные валуны, повалились деревья и начали сползать утёсы.

Тем временем, вздымаясь над самой грядой, поднявшись ввысь с её равнин, в ветреных завихрениях с гулом и свистом закружили скопы вырванных с корнями пальм, хвойных древ, гинкго, папоротников, саговников и прочих древесных кустарников. И даже пласты почвы с травой взлетели в небо, будто где-то там, на просторах плоскогорья, разбушевалась сокрушительная стихия! Необъятная круговерть из порослей затмила собою свод, и зарево небес, что блеснуло вслед за раскатом и сотрясанием Всеземель, поспешно стало угасать. Снова воцарилась ночь и проявились звёзды, но скопы парящей в небесах растительности, пропав на миг во тьме из видимости людей, внезапно воспламенились! Поднявшийся мистическим образом к небу некогда покров плато охватил огонь. Он осветил свод пламенными цветами, и полыхающие сочетания равнины, замерев в выси на несколько мгновений, устремились во Всеземли под Её притяжением.

Ко всему этому представлению потомки Олд’ака, пытаясь устоять в порывах непрерывной дрожи земли, узрели, как со склонов плато по образовавшейся трещине — разлому — к стойбищу принялись сползать необъятные клубы белых облаков. Тотчас разразились лютые и горячие ветреные дуновения, а сам разлом (никто и оком моргнуть не успел) достиг деревни. Извергая из-под земли огромные столбы чернящего дыма, он неожиданно возник под ногами людей.

С трудом справляясь с визжащими Прыгунами, которые со страху норовили сбежать, краснокожие были напрочь застигнуты врасплох: с треском разрывая землю, вывёртывая растительность, вершившийся разлом твердыни незримой силой отбросил охотников и рептилий прочь от места своего возникновения и, завалив бамбуковый забор с западной стороны стойбища, направился в джунгли. А Всеземли в месте разлома прямо у всех на глазах стали медленно расползаться на две части — гигантская трещина обнажила слаженности Пангеи, разделив толпу потрясённых людей на две группы: промыслитель Уохчи, Зойа, Кичи, Салас, Истэка, Воин Духа да отряд костяных ловцов в своём большинстве оказались отрезаны возникшим в месте разлома оврагом от других сородичей, а значительная часть племени находилась на тверди, что была ближе к подножию плато. Сам же разлом — недра Всеземель — засветился алым цветом.

— Во имя Всеземель!

— А-а-а!

— Спасайтесь!

— Назад!

— Всеземли рушатся!

— Огонь с небес!

— Она уже здесь!

— Единство Олд’ака сбылось!

Вокруг раздавались вопли людей и визги Прыгунов и стоял гул, треск и рокот. Краснокожие, отползая от обваливающихся в дымящуюся пропасть оползней, пребывали в панике.

Все эти разрушения и явления, что сотворились одни за одними чуть ли не в одночасье, вселили ужас и страх в потомков красношкурого Заврини. Лишь сторожилы, хоть и были напуганы и потрясены не меньше остальных, но блюли решительность. А Кэлетэк во всё этом несусветном сумбуре начал раздавать наказы:

— Назад от круч! На ящеров быстро! В долину уходим! Соберитесь!

— Держите пернатых! Быстрее! — отчаянно призывал и Тэхмел Острый Нож.

— Чевеио, Кичи, Зойа, вы целы? Где вы? Что с Саласом? Хэй?! — кричал Вихо разнятым от остальных сородичей соплеменникам на другую сторону ширящегося оврага — из-за чернящей пелены дыма, что извергал разлом, ни с одной стороны, ни с противоположной меж расходящимися твердынями ничего невозможно было разглядеть.

Вихо, Кэлетэк и большинство краснокожих, к слову, видели, что с бледнолицым, с его глазами, стряслось что-то непонятное. Что Салас обратил взор, и глаза его, и без того светящиеся, засияли так, словно из них пыталась вырваться огненная стихия. Потомки красношкурого Заврини обомлели на миг от такого зрелища, но всё вершившееся вокруг началось настолько быстро и неожиданно, что кроме Истэки, который в тот момент находился подле юнца, да Зойи, коя соскочила с Прыгуна и поспешила к будущему вождю, до Саласа никому не было никакого дела — всех напрочь потрясло происходящее.

— Оминотэ, Чочмину, ну же! Тэхмел, лови краснопёрого! Иоки, Ахэну, Мизу, на Прыгунов! — горланил Кэлетэк. — Истэка, где вы? Что с бледнолицым? Хэй?! Вы слышите меня? Чевеио?! — вопил он вслепую отрезанным от племени родичам. — Отзовитесь! Уохчи?! На ящериц садитесь! Скачите в джунгли, сейчас же! Слышите? В Каменную Деревню!

— Огонь, огонь! — выкрикнул кто-то из охотниц, и все обратили взоры к выси, а в поселении от летящих с небес полыхающих скоп растительности стало светло как днём.

Огненный дождь из растительного покрова равнины плато хлынул на деревню. Он чудом не опалил никого из первых людей. Но нетронутые краснокожими во время возведения стойбища кустарники, некоторые деревья, сооружённые хижины, стойла и прочие постройки вмиг были повержены огнём — на них обрушились охваченные пламенем стволы древ и горящие поросли, а одно гинкго, разрушив сторожевую вышку, в щепки разнесло замаскированные врата поселения. Повсюду в порывах ветреных завихрений закружили ошмётки земляной пыли, пепел и тлеющие огарки растительности. Деревня горела…

— Вихо, Вихо! Кэлетэк! — ревел Чевеио. Он воплотил глаза Заврини в надежде хотя бы ими сквозь завесу дыма разглядеть хоть что-нибудь, но ничегошеньки не было видно, а гул и горячие ветреные дуновения вершились такие, что призывы Воина Духа там, за пеленой черни на другой стороне разлома просто-напросто были не слышны. — Тэхмел! Оминотэ! Кто-нибудь?! Ар-р-р! — зарычал он от досады и вернул людской зрак. — Гижияш, Мэхка, на Прыгунов! Шила, Адэхи, быстрее! — вожак костяных ловцов стал поспешно раздавать команды сородичам подле. — Истэка, что с ним? — Чевеио удивлённо уставился на светящиеся глаза Саласа, а тот, будучи на карачках, с открытым ртом воплощённым взором пялился на пелену чернящего дыма, что парила над оврагом. — Во имя Всеземель, Истэка, быстро на Прыгуна его, и в джунгли! Зойа, запрыгивай ко мне! — велел он соплеменнице, а сам, не теряя времени, оседлал пернатого, а затем снова завопил: — Вихо! Кэлетэк! Уходи!.. Через засло!.. — словеса Чевеио раз за разом поглощала ветреная стихия. Воин Духа слышал, испытывал, ощущал как его речь звучала так, будто он находился в какой-то тесной пещере: эхо напутствий сородичам мистичным образом раздавалось под его же самым носом — такой вот был сильный ветер!

Тем временем к стойбищу, сползая по образовавшейся трещине с возвышенного плато, подступили гигантские клубы белых облаков. Смешавшись с дымом, пеплом и тлеющими огарками, облака вмиг поглотили подножие гряды и стремительно принялись приближаться к людям — окутывать поселение, кручи ширящегося оврага и всё вокруг. А с пеленой белых облаков сквозь вопли краснокожих, гул, треск и рокот Всеземель стали разборчиво слышны усиливающиеся всплески воды.

Во всём этом устрашающем непредвиденном стихийном бедствии, ещё в самом начале его проявления, Истэка Загонщик Прыгунов пытался помочь бледнолицему родичу:

— Салас, Салас, что с тобой?

— Я гор-ю-ю-ю, Истэ-э-эка! — юнец убрал руки с лица и отчаянно вытянул их к Истэке. — Помоги мне! — валясь раз за разом от сотрясаний земли, причитал Салас. — Огонь во мне! Я гор-ю-ю-ю! — пялился он пламенными глазами на краснокожего.

— Вспороть мне брюхо Острошип, Салас, ты не гореть! — Истэка схватил родича за ворот одеяния и взялся поднимать его на ноги. — На тебе нет пламя! Ока твои Всеземель светиться ярко воплоти, но ты не гореть! — недоумённо смотрел он Саласу в глаза.

— Салас! — подоспела и Зойа. — Что случиться?! Твой взор… Почему он так сиять?

Она спрыгнула с пернатого, но внезапно земля затряслась пуще прежнего, и в нескольких шагах от Зойи образовался тот самый разлом…

— Спасайтесь!.. Гижияш, Мэхка!.. На Прыгунов!.. Хэй!.. Держите ящеров!.. Салас!.. Шила, Адэхи! — вой и призывы краснокожих, гул ветреных порывов, биения сердец и людей, и рептилий, треск Её обители, рокот — всё это гремело в ушах юного охотника. — Скачите в джунгли!.. Вихо, Кэлетэк, уходите к заслонам!..

Салас в порывах дрожи земли, отброшенный незримой стихией от разлома прочь, с трудом поднялся на карачки и стал в ужасе зыркать по сторонам на вершившееся вокруг: он видел, как костяные ловцы отползали от осыпающихся круч, как несколько ящериц оступились и с визгами сорвались в дымящийся овраг, как к стонущей от ушибов после падения Зойе на помощь подскочил Истэка, как Чевеио и Уохчи метались на Прыгунах вдоль обрыва и во всё горло что-то вопили отрезанным разломом соплеменникам, как кто-то из краснокожих так же на пернатом носился вдоль обрыва с другой стороны ширящегося оврага и тоже что-то кричал, как охотники ловили рокочущих ящериц и седлали их, а от сотрясаний Всеземель раз за разом слетали с рептилий и взбирались по новой, как Кичи и несколько костяных ловцов не удержали пернатых, и те бросились наутёк, как на стойбище с небес обрушились полыхающие деревья и растительность… Повсюду стоял переполох! А Салас всё это время продолжал испытывать нестерпимый жар в глазах. Его лицо словно охватил огонь. Обжигающее пламя будто въелось ему в лицо, протиснулось в уши, в рот, в ноздри, терзало изнутри. Терзало при каждом вдохе и выдохе.

Видение же в воплощённом взоре (восприятие в нём), несмотря на весь этот необъяснимый пыл лица, осталось прежним. Всё так же виделась юнцу плоть людей и ящеров, как и прежде сумерками казалась ночь, и даже внезапный огненный дождь из растительности, обрушившийся с небес, всё так же слагался из светящихся частиц — пылевых огоньков. Но когда Салас вздумал вернуть людской зрак, чтобы избавиться от глаз Всеземель, чтобы увидеть происходящее вокруг собственными глазами, то у него не получилось. Как бы он ни напрягал скулы, как бы ни ворошил ими, пытаясь сосредоточить видение, ничего не выходило.

Усердно пытаясь справиться со взором, юный охотник подметил ненароком сквозь пелену черни, что извергал ширящийся разлом, как твердыня на другой стороне оврага — необъятный пласт земли, граничащий с пропастью, пласт, на котором находились краснокожие родичи — внезапно начала трескаться! Трескаться, раскалываться и, медленно отделяясь от Всеземель, сползать в овраг к светящимся недрам Пангеи. Гигантский пласт тверди под ногами потомков Олд’ака погружался всё ниже и ниже в бездну разлома, и краснокожие, кто остался на другой стороне у подножия плато, все до одного волею судьбы оказались на этой тверди в западне.

Салас видел, как некоторые ловцы, суетившиеся с ящерицами у возникших огромных трещин, не удержались, вместе с оползнями круч скатились в эти самые трещины и были тотчас раздавлены Всеземлями. Он видел, как некоторые охотники отчаянно пытались карабкаться по обнажённым слаженностям земли наверх к твердыне подножия, но срывались и падали. Падали прямо на соплеменников!

— Во имя Всеземель, Истэка, быстро на Прыгун его и в джунгли! — раздались вопли Чевеио. — Зойа, запрыгивать ко мне!

— Вода, вода! — загорланил Уохчи. — Вы слышите? Вода! Уходим отсюда!

Салас тоже разобрал в ветреных порывах отдалённые, но живо разрастающиеся в своей звучности всплески: белые необъятные облака, что ещё в самом начале стихийного бедствия взялись спускаться со склонов возвышенности, добрались и до стойбища. И Салас воплощённым взором сквозь их пелену узрел, как по оврагу хлынули потоки водной стихии, будто та самая река, что ещё накануне водопадом обрушивалась с равнины плато у начала джунглей, сменила своё русло на образовавшийся разлом. Облака же и вовсе оказались не облаками — стремительно приближающаяся с плато река, словно кипящая в чане вода, испуская огромные клубы пара, принялась заполнять ширящийся овраг. Юный охотник вмиг углядел, как бурлящие потоки одним махом снесли оказавшихся в западне потомков Олд’ака и направились по разлому в джунгли. Салас в ужасе разинул рот. Юнец был потрясён и не мог поверить своим глазам. Он ещё несколько мгновений слышал отчаянные вопли барахтающихся в бурлящей воде краснокожих… Всё творившееся вокруг представилось Саласу кошмарным сном.

— Здесь нельзя больше оставаться, юный шаман! — внезапно услышал Салас и вздрогнул — на Прыгуне к нему подоспел Истэка. Загонщик рептилий схватил юнца за ворот одеяния и затащил его на ящера, усадив позади себя. — Держаться за меня, будущий вождь! Икха-икха-икха! — тут же он завопил погоняющий клич, и пернатый резво рванул вперёд.

— Икха-икха-икха! — теперь уже раздалось за спиной Саласа.

Юный охотник обернулся и увидел силуэты и других мчащихся Прыгунов и их наездников.

— За мной! Икха-икха-икха! — проревел Чевеио, обгоняя ящерицу Истэки. С Воином Духа на краснопёрой рептилии сидела Зойа. — Вихо и Кэлетэк доберутся сами! — заключил он, поглядывая на бледнолицего родича, и снова подзадорил своего Прыгуна. — Икха-икха-икха!

— Икха-икха-икха! — раздавалось со всех сторон. — Икха!..

***

— Во имя Пангеи! Не-е-ет! — вскрикнула Адри — несколько следопытов, пробирающихся впереди всех по скалистой узкой тропе вдоль пропасти (в обход неё) к нише с заслонами, не устояли от сотрясаний пещеры и, невольно хватаясь один за одного, с воплями в эту же пропасть и сорвались.

Остальные, завидев произошедшее, в ужасе заахали и заохали. Радон же скорчил скорбную гримасу и растерянно оглядел соплеменников — те, прижавшись к выступам, пялились то на него, то друг на друга, то в бездонный овраг, куда пали сородичи.

Тем временем с высот Обители Единства в очередной раз повалились валуны, посыпался сор и каменья, а сам грот осветился сильнее и затрясся пуще прежнего.

— Держитесь! — спохватился вожак, поглядывая на трескающиеся слаженности Храма и сияющие алым заревом символы на стенах. — Крепче держитесь! Вперёд!

От содроганий пещеры, не пройдя и нескольких шагов, оступился и Ланси.

— Ла-а-анси! — заголосила Илли.

— А-а-а! — завопил юный загонщик, изо всех сил цепляясь когтями в рельефы кручи, и повис над бездной. — А-а-а!

— Помогите же ему, помогите! — загорланила Ида. — Рамир, скорее!

— Давай, Ланси, давай! — звал Рамир, едва успев схватить юнца за руку, и, щурясь от его слепительного взора, принялся подтягивать на утёс. — Давай, карабкайся! Ещё немного!

И названный вождь, подоспев, тоже взялся помогать затаскивать Ланси обратно.

— Ты как? — вопросил Радон.

Всё ещё обескураженный таинством, которое произошло с юными соплеменниками после сокрушительной тряски Храма, названный вождь вприщур глянул в светящиеся глаза подростка, а затем обернулся к Илли. Та стояла позади, прильнув к стене в нескольких шагах от старшего дозорного, и, раз за разом озабоченно прикасаясь к своему лицу, зыркала то на Радона, то на только что чудом спасённого Ланси, то на вершившееся в гроте, а её воплощённый зрак сиял один в один, как у возмужавшего юнца — сиял, подобно символам на скрижалях Храма.

— Я… я… — мямлил перепуганный юнец. — Я-я… — заикался Ланси.

Дрожь Обители Единства тем часом усилилась, и Радон снова спохватился:

— К выступам прижмитесь, и вперёд, к нише! — гаркнул он. — Давай, Ланси, — старший дозорный вновь обратился к юноше, — соберись! Инга и Ана снимут жар и глаза ваши исцелят, только бы нам, во имя Пангеи, добраться до заслонов…

Храм Созидателя неуёмно продолжало трясти (твердь под ногами людей постоянно ходила ходором). И во время этих сотрясаний до слуха соплеменникам всякий раз доносился отдалённый рокот. Рокот, вслед за которым размеренные содрогания пещеры на мгновения становились живей. Сородичи вскрикивали от этого рокота и что было сил хватались за рельефы и прижимались к стенам. Прижимались и ждали очередного разрушительного порыва под стать тому, что грянул, когда они только-только добрались до Обители Единства: сотрясания, что раскололо твердыню грота и обратило её в огромную пропасть, сотрясания, после которого в Храме залучились алым светом символы, а с и без того таинственными взорами Ланси и Илли произошло нечто ещё куда более необъяснимое.

Но подобного сокрушения больше не случалось. Подземелье вслед за рокотами лишь вздрагивало шибче да за усиленной дрожью Храма слышались людям вопли соплеменников — детей, женщин и охотников, которые ютились в нише у заслонов. Радон же каждый раз, когда содрогало грот, догадывался, что это падающие в Её обитель огненные глыбы продолжали вонзаться в склоны Великого Вулкана. А предчувствие Заврини навеивало ему, что все эти непомерные разрушения и странные таинства с глазами подростков и принесла с собою Огненная Звезда. Та самая звезда, что в ночь первого Кострища яркой вспышкой зародилась в небесах. Звезда, о которой молвили Илли и Ланси — звезда, которую они углядели в круговерти. Будто это она низверглась на Великую Гору. Но названному вождю всё ещё не верилось, что такое может статься взаправду.

Пещера всё сильнее и ярче наливалась багровым свечением. И в какой-то момент на её стенах в полостях символов, с потолка, где давеча нависало множество сталактитов, и повсюду, где из-за сотрясаний возникали разломы и трещины, откуда ни возьмись, испуская едкий смрад, стало проявляться полыхающее пламенем раскалённое нечто: источающая свет и жар огненная жижа прямо на глазах у теснящихся вдоль бездны первых людей помалу окутывала рельефы грота. И склады подземелья, не выдерживая жара, нагревались докрасна и трескались, словно изношенные Её стихией камни Грани.

Раскалённое нечто было подобно смоле лиановых древ, растопленной в чане на костре — густым и тягучим. Проступая с вершин Храма, извергая плотные клубы зловонного дыма, оно постепенно сползало с высот по слаженностям пещеры. И с каждым мгновением в Обители Единства становилось жарче и душней. А очень скоро в тех местах, где прежде острились сталактиты, огненная жижа, оставляя за собой шлейфы копоти, и вовсе стала изливаться пылкими всплесками — в один миг всё вокруг заискрилось и засияло алыми переливами, а просторы грота заполонили пепельные огарки.

Люди же, ошеломлённые таинственным зрелищем — неведомой прежде стихией, что в предчувствии каждого предвещала лишь смертельную опасность, — с тревожными гласами ускорили шествие. А когда Радон с соплеменниками достиг ниши с заслонами, раскалённое нечто вовсю заструилось пламенными ручьями. С пронзительным свистом и устрашающим шипением, образуя гигантские дымные облака, огненные ручьи принялись извергаться отовсюду: с выступов, из расщелин, из символов. Извергаться и обрушиваться бурлящими течениями в бездонную пропасть.

От такого нежданного представления все разом обомлели — будучи неподалёку от закутка с рожнами, первые люди, потрясённые сим явлением, замерли на несколько мгновений и стали пялиться на происходящее. Но пламенные искромётные вспышки течений и там и тут, столбы дыма, раскалённые парящие огарки и въедающееся в ноздри зловоние — всё это враз побудило людей поспешить в укрытие к соплеменникам.

В нише у заслонов, что сторожили Обитель Единства от подземных тварей, творился несусветный переполох: плач, крики, надрывные стоны, рёв детей и женщин, взывания к духам Заврини и Пангее о спасении, тщетные попытки растормошить лежащего без сознания Рошана, отчаянные и несуразные призывы к мужам племени сделать хоть что-нибудь, чтобы происходящее в пещере прекратилось хотя бы на миг. В нише у заслонов вершилось стихийное людское безумие! И несмотря на то что все пребывали в ужасе от происходящего, Ана, Варн, некоторые старцы и охотники, в том числе и Барда с Велесом, не потерявшие во всём этом немыслимом кошмаре решительности, пытались хоть как-то успокоить и юных отпрысков, и зазноб, и молодых перепуганных до основания следопытов.

— Ро-о-ошан?! — прорычал Радон, заскочив в грот, и уставился на лежащего на подстиле без признаков жизни вождя. — Что с ним?

Вслед за Радоном подоспели Адри, Ида, Илли с Ланси, Рамир и остальные, а дети, женщины и дозорные, которые мгновения назад ещё в панике тряслись и теснились у заслонов, завидев Радона, других соплеменников да молодых охотников, глаза которых пылали, словно раскалённые угли, притихли в замешательстве (притихли вопреки продолжающимся сотрясаниям пещеры). Лишь Ронин, углядев среди явившихся Иду, утешился и вскрикнул:

— Ма-а-а, Ма-а-а! Я зде-е-есь, зде-е-есь!..

Юнец, к слову, от случившегося ужаса, что произошёл со старшими сородичами на тропах по пути к пещерам старцев, как и все, конечно же, был напуган до основания. Но несмотря на это, добравшись одним из первых до заветного хода, что вёл к Храму Созидателя, Ронин ни в какую не хотел повиноваться велению Иды бежать с остальными будущими охотниками и Варном в Обитель Единства. А всё потому, что после того, как потерялся Унга, да после жуткого наказания бечевой, последствия которого до сих пор болезненно ощущались на спине, у Ронина в сознании что-то перемкнуло, и мальцу стало боязно снова возвращаться в мрачные тоннели. И лишь Адри, перед коей он испытывал чувство вины за Унгу и которая не забыла, что сорванец знает путь в Обитель Единства через правое русло подземелья, смогла убедить Ронина бежать в Храм и в случае непредвиденных обстоятельств помочь и Эльне, и Ренри, и Орли (дочери Акира), и другим будущим охотникам добраться до грота.

— Он живой, живой! — прижимая к себе заплаканную Оми, заголосила Ана Радону. — Он… — замешкалась она, глядя на ярко светящиеся глаза Илли и Ланси, — он… — светловласая охотница таки не успела домолвить речи, как под её ногами раздался треск — возникшая вдруг в твердыне расщелина, сопровождаясь содроганием пещеры, со скрежетом устремилась к заграждениям из рожнов и пошатнула их так, что те сдвинулись с места.

Ана тотчас вскрикнула, отскочила в сторону и, потеряв равновесие, опрокинулась вместе с малышкой Оми на спину.

— Ма-а-а! А-а-арх! — сиплым, надорванным от плача голосом захрипела дочь вождя.

— А-а-а! — от падения застонала и Ана.

Все остальные тоже всполошились: будущие охотники в который раз завопили, а мужи и женщины заохали, кто как подсобив Оми и Ане подняться, похватали ревущих отпрысков на руки и, пятясь от трещины, принялись прижиматься к стенам.

— Радон! — окликнул Барда и указал на лаз, откуда старший дозорный прибыл с сородичами.

Радон обернулся и увидел, как густая искрящаяся дымная пелена, заполонившая Храм Созидателя, медленно приближалась к нише с заслонами, а первые люди внезапно ощутили жар. И вместе с жаром в ноздри соплеменникам вонзился едкий смрад.

— Рожны! — не медля ни мгновения прокряхтел названный вождь, а над головами людей тем временем затрещали рельефы. — Заслоны! Заслоны! Скорее! Убирайте их! Быстрее! Рамир! Велес! — поглядывая над собою и затаскивая в одночасье себе на плечи лишённого чувств Рошана, поторапливал Радон. — Факелы! Поджигайте факелы! Кхе-кхе… — перхал он от зловония. — Барда, Варн, факелы… и юнцам дайте! Вперёд, вперёд!

И сородичи, все как один, валясь друг на друга, сопя и кашляя от раздирающего горло смрада да сторонясь возникшей под ногами расщелины, ринулись в тоннель.

— Быстрее, быстрее! — рычал Радон, таща на себе вождя. — Ланси, Илли, — вопил он бегущим впереди юным охотникам, — ведите нас, во имя Пангеи, ведите! Светите, старые! — призывал он и бывалых. — Рамир, Варн, светите факелами! Под собой смотрите! — остерегал вожак, поглядывая на трещину, что растянулась под ногами прямо по центру каменного коридора.

Спотыкаясь, обдираясь до крови об острые рельефы тоннеля, прижимаясь к стенам, чтобы не угодить ненароком в образовавшуюся извилистую и узкую расщелину, первые люди домчали до гигантского грота — обители подземных тварей, закутки и русла которой бывалые следопыты и вожаки уже когда-то брались исследовать. И как только соплеменники оказались в этом гроте, тоннель позади них с треском и рокотом взялись заваливать надломившиеся от очередной порывистой дрожи всего вокруг гигантские каменья: в один миг поднялись огромные столбы пыли, а люди, перед носом которых всё это начало вершиться, с перепугу да с воплями бросились врассыпную.

Случившееся же далее произошло настолько быстро и неожиданно, что никто и опомниться не успел: та самая расщелина, что образовалась ещё в нише у заслонов, расщелина, что, как оказалось, распростёрлась во всю протяжённость толком нехоженого подземелья, принялась стремительно увеличиваться и превратилась вскоре в непреодолимый разлом, который разделил соплеменников. Отрезанными от Радона, Аны, Варна и других сородичей ширящимся прямо на глазах разломом оказались Илли и Адри, Ида и Рамир, Барда и Велес, многие женщины с мальцами и большинство будущих охотников. В тот же час с верхних пределов пещеры, которых взором людским не под силу было разглядеть даже с запаленными факелами — уж слишком те высоко сложились, внезапно взялись обрушиваться и сталактиты. А вместе с гулом, что эхом стал разноситься от разбивающихся о твердыню остроконечных валунов, до слуха первых людей долетел устрашающий шипящий рокот.

***

Снова и снова заострённые глыбы вонзались в рельефы грота и раз за разом непредсказуемыми пришествиями и разлетающимися вдребезги осколками беспощадно разили людей.

Зачастую натиск обвалов приходился на головы соплеменников неожиданно — прямо из потёмок. Но некоторых воля случая обходила стороной. Обходила, но при этом вынуждала лицезреть, как гибнут или страдают бегущие впереди… Одни за одними каменья вонзались в скалистую твердыню! И многие, застигнутые врасплох очередной непредвиденной напастью, невольно валились навзничь, вопя от увечий и боли. Валились, вставали — кто покалеченный, кто чудом малость пораненный, отделавшийся небольшими кровавыми ссадинами — и продолжали с горем пополам двигаться дальше, кто живо, кто ползком, кто волочась. А другие и вовсе подняться не могли. И старцы среди таких оказывались, и женщины с малыми отпрысками, и будущие охотники, и молодые и бывалые следопыты. Обрушивающиеся сталактиты не щадили никого. Кто-то безмолвно исчезал под ними, а кто-то был раздавлен насмерть, издавая обрывистые хрипы.

Раз за разом с высот пещеры слетали и гигантские подземные твари. Огроменные мохнатые пауки, чудовищные создания с неимоверным обилием куцых конечностей, устрашающие чудища с уродливыми костяными лапами, жуткие тварины, схожие с жуками-трескунами, и прочие с диковинными хвостами и шипастыми панцирями омерзительные существа, которых никто из людей сроду не видал, рокоча и шипя, то и дело срывались вместе с глыбами. Но все эти примитивные Нечто не обращали внимания на бегущих людей. Издавая гнусавые звуки, твари торопливо разбредались по потёмкам грота. И, как додумал и углядел полыхающим взором напуганный до основания Ланси (взором, от которого и он, и Илли до сих пор испытывали нестерпимый жар, да обратить никак не ладилось в людской), светящиеся зелёными переливами обличия тварин будто намеренно, словно тоже страшась разрушений, стремились из тоннелей, что складывались у вершин подземелья, в тоннели, расположенные ниже — в русла, ведущие в глубины Великого Вулкана. В тоннели, к которым, спохватившись, стал спешить и кликать за собой соплеменников и сам юнец. А чудища, чья участь пришлась быть раздавленными — раздавленными этими же обрушивающимися сталактитами, за которые они инстинктивно цеплялись ещё у высот и сваливались вместе с ними, — забрызгивали своим размозжённым нутром всё вокруг…

— Ма-а-а! Ма-а-а! А-а-а! — во всё горло хрипел Ронин, видя по ту сторону оврага — в шагах пятидесяти от себя — лишь мерцающие огни. — Ма-а-а! — отчаянно размахивал он светочем.

Быстро движущиеся на другой стороне разлома порознь друг от друга факелы да едва разборчивые во мраке несущие эти факелы силуэты непонятно кого из взрослых сородичей, среди которых с трудом проглядывались и силуэты путающихся под ногами детей, отстранялись всё дальше и дальше. И в одночасье то с одного боку, то с другого перед глазами Ронина, после очередных грохотов, воплей и внезапно обрывающихся стонов, эти же факелы и силуэты необратимо меркли. Меркли, и подвижных светочей становилось всё меньше и меньше.

— Ронин, Ронин, мне страшно! Ронин, бежим! — взывала Эльна, таща за собой мальчугана за руку, и в тот же миг её, Эльну, и самого Ронина под мышки подхватил Варн — ремесленник потащил будущих охотников за собой, а на то место, где они замешкались, рухнул гигантский валун.

— Шевелитесь, во имя Пангеи! Бегите! — отчаянно заголосил одноглазый и, поставив молодь на ноги, ринулся вперёд к метавшимся с факелами сородичам.

Раз, два, три — продолжали слетать заострённые камненья: кучными падениями каменные глыбы создавали труднопроходимые, а порою и вовсе непреодолимые преграды, которые первым людям постоянно приходилось оббегать или взбираться по ним напропалую.

И там и тут — и с одной стороны разлома, и с другой — раздавались крики и визги разрозненных соплеменников, а сам разлом в какой-то момент перестал шириться, но его порывы перебрались на стены и вершины подземелья, и всё вокруг затрещало пуще прежнего, да рокот и шипение тварин ещё громче взбудоражили ходившую ходуном пещеру.

— Ланси, Ланси, куда нам, куда? Ла-а-анси?! — надрывно молила Ана, еле поспевая за юным загонщиком, а малышка Оми у неё на руках, накрепко прильнув к груди да обняв за шею, с ужасом смотрела на то, что происходило позади бегущей матери.

И Оми видела всё! Оми видела, как шёл по пятам, едва держа равновесие от постоянных сотрясаний грота, спотыкаясь, таща на себе её отца, старший дозорный Радон. Оми с ужасом наблюдала за тем, как поодаль от Радона вместе с факелами исчезали под каменными глыбами силуэты сородичей: и взрослых, и подростков, и юных крох — совсем мальцов, которых, подобно ей самой, в объятиях несли женщины и молодые следопыты. Оми замечала, как то с одной стороны, то с другой в потёмках промелькивали очертания подземных чудищ и гигантских пауков и как вдалеке, среди непроглядной темени и пелены поднявшейся пыли гасли огни светочей тех, кто оказался по другую сторону пропасти. И каждый раз при виде всего этого кошмара малышка то жмурилась отчаянно, крепче обхватывая мать, то прикрывала пухлыми ручонками лицо. Оми было безумно страшно! Но она не плакала. Она была истощена. Её осознание происходящего было напрочь переполнено чудовищными событиями, и слёзы больше не лились из глаз. Лишь при очередном ненамеренном лицезрении ужасающего случая невольно содрогались скулы. А каменный грохот, стоны и вой соплеменников да цокоты подземных тварей всё это время угнетающим эхом гремели в её голове.

— Ла-а-анси, во имя Пангеи! Веди нас, Ла-а-анси! — рычал названный вождь.

Восприятие вершившегося во взорах Ланси и Илли, к слову, с того момента, как сокрушительно содрогнулся Храм Созидателя да мистичным образом засияли и без того таинственные воплощения глаз юных загонщиков, а лица их охватил необъяснимый пыл, никак не изменилось: в беспросветной пещере темень всё так же представлялась сумерками, всё так же бились в ушах людские сердца и гигантские подземные твари всё так же слагались из светящихся зелёных огоньков, подобных тем, которые возмужавшие подростки узрели накануне ночью — на Большой Охоте — в примитивных тварях; и соплеменники смотрелись, как и прежде, без кож и волос, да пламёна факелов из завихрений мерцающих пылевых частичек складывались.

Потрясённый Ланси бежал впереди всех. Его изрядно подташнивало — то ли со страху, то ли от необъяснимого жара на лике и в глазах, то ли от раздающихся единым гулом рокотов, воплей и криков. Но Ланси держался и не останавливался. Он понимал, что только ему да Илли было подвластно видеть то, что творилось в пещере наяву. А углядев ещё у начал нехоженого подземелья — в самом начале всей этой разрухи, — как по другую сторону сложившегося оврага Илли помогала сородичам избегать смертельной опасности, прямо на ходу следя за срывающимися каменными глыбами, Ланси пытался вести толпу соплеменников и за собой. Но предостеречь всех — предупреждать обо всём, что деялось вокруг — ни у него, ни у Илли не получалось.

Юнец время от времени поглядывал на то, что творилось с людом за разломом и позади себя, и видел Её глазами всё и вся: и как переливающиеся зелёными блесками огромные твари вместе с глыбами валились с высот, и как глыбы те и их многочисленные осколки калечили и расшибали родичей насмерть, как гибли под натиском сталактитов старики, молодые дозорные, женщины и малые отпрыски; Ланси слышал, как с грохотом один за одним умолкал рокот бойких сердец соплеменников… Но как только он сообразил, что чудища тоже спасались от разрушений, и подметил, что и Илли догадалась об этом и сама торопила оставшихся в живых вслед за тварями в тоннели, он вмиг спохватился и, крича о спасении в подземных коридорах Великого Вулкана, прибавил прыти. Высмотрев лазейку, коя для гигантских тварин приходилась слишком мала, возмужавший юнец помчался к ней и стал созывать остальных.

Когда Оми истошно завопила, Ана уже была в десяти шагах от заветного лаза. Светловласая охотница вздрогнула от воя дочери и, прижав к себе малышку сильней, взялась её успокаивать:

— Всё хорошо, всё хорошо, — всхлипывала она. — Скоро всё закончится, милая!

— Ма-а-а! Па-а-а! Па-а-а! — уже внятно голосила девочка, а Ану передёрнуло от её речей, и она, не медля ни мгновения, обернулась и увидела, как за обронившим факел и завалившимся на спину Радоном в клубившемся облаке пыли (совсем рядом со старшим дозорным), держась за голову и пытаясь подняться с колен, недужно переваливался с боку на бок вожак племени.

— Ро-о-ошан! — взвыла Ана. — Ро-о-ошан, сюда! Скорее!

Рошан, покачиваясь да перхая от столпившегося сора, нерасторопно обернулся и, щурясь недоумённо, принялся всматриваться в едва разборчивый силуэт машущей ему светочем женщины с ребёнком на руках. В тот же час в очередной раз пещера содрогнулась. Вождь не устоял от сотрясания и завалился пластом, а грохот рушащегося подземелья, рокот и шипение подземных тварей да стон и вопли людей единым гулом зазвенели у него в ушах.

Враскачку встав на ноги, вожак племени поднял догорающий факел и растерянно и испуганно, не понимая, что творится вокруг, почему содрогается земля, что это за омерзительные звуки отовсюду и где он находится, взялся зыркать то по сторонам, то в потёмки над собой, то на зовущую его женщину. А подле он углядел и натужно шевелящегося Радона.

— Ро-о-о… — Ана тем временем хотела было ринуться к своему вождю, но её за одеяние внезапно схватил и потянул Ланси, а на то место, где она стояла вместе с Оми, обрушился сталактит.

— Ро-о-ошан, во имя Пангеи, — хрипя, прорычал старший дозорный. — Беги за Аной! За Ланси беги, Роша… кхе-кхе… — Радон кашлянул и, сплюнув кровью, ухватил подсевшего рядом вожака за предплечье. — Звезда, Роша-кхе-кхе, — кряхтел он, — звезда здесь — в Её обители. Слышишь меня, Рошан?! Спаса-а-айся… Беги-и-и… Да хранят тебя духи Заври-и-и-кхе-кхе, — на последнем издыхании молвил бывалый охотник.

— Звезда-а-а?.. — озадаченно промямлил Рошан. Он смотрел на Радона, разинув рот — смотрел так, будто не узнавал.

— Звез… зве… — отпустив руку вождя, Радон снова захрипел — изо рта дозорного полилась красная юшка, по вискам потекли струйки крови, а зрачки глаз его неестественно расширились и замерли, и ни один мускул больше не дрогнул на лике охотника.

Рошан же в панике попятился от такого зрелища и обнаружил, что ноги умершего незнакомца были напрочь покалечены — переломлены и придавлены до колен увесистыми валунами, из-под которых виднелась кровавая лужа, а тёмные кудрявые волосы на его голове под свечением факела стали явственно наливаться бордовым блеском. Тотчас дрожь подземелья на несколько мгновений усилилась вновь, и шаман в очередной раз чуть не завалился, а позади него в тот момент, спотыкаясь и вопя, пробежало несколько тоже незнакомых ему мужей и юнцов — мельком осветив дотлевающими светочами обернувшегося к ним Рошана, люди с ужасом на лице промчались мимо. Ошеломлённый вождь хотел было что-то крикнуть им вдогонку, как вдруг опять раздался очередной грохот и треск, стоны, детские вопли и прочий людской вой, а к Рошану откуда ни возьмись — из потёмок — внезапно выскочил ещё один незнакомец с повязкой на правом глазу.

— Ро-о-ошан! — подхватив вождя под руку, Варн потащил его за собой. — К лазу, Рошан! К лазу бежим! За Ланси, за Аной, за Оми! Они та-а-ам! — торопил ремесленник, указывая во мрак — в ту сторону, откуда Рошана незадолго до появления одноглазого звала светловласая охотница. — Оми там! Ана! — Варн продолжал произносить и чуждые, и в одночасье знакомые шаману имена.

Тут же позади Рошана и Варна снова раздались детские вопли:

— Ва-а-арн!.. А-а-а!.. Помоги-и-ите!.. Ла-а-анси!.. А-а-а!..

— Сюда-а-а! Сюда-а-а! — не останавливаясь и не оборачиваясь, продолжая обходить скопы глыб да ретивей подтягивая за собой замедлившегося и оглянувшегося на крики молоди вожака, проревел одноглазый.

Тем временем где-то неподалёку от вождя и ремесленника, за грудой обвалившихся сталактитов, в унисон зазвучали и призывы других соплеменников:

— Сюда-а-а, сюда-а-а! Мы здесь! Зде-е-есь!

А миновав каменное нагромождение, Варн углядел сородичей с факелами. Они стояли у хода в зауженную нишу.

— Сюда, Рошан, Варн! Сюда-а-а! — хрипя, махала светочем Ана.

— В-ва-варн, в-в-во-вождь! — взахлёб вскрикивал Ланси.

— Па! Па! — сквозь всхлипы голосила Оми, а с ней ещё несколько юнцов, женщин и мужей что-то гуторили в голос.

И как только Варн и Рошан добрались до ниши и пролезли в лаз, подземелье вновь содрогнулось, а лазейку в эту нишу в мгновение ока завалило каменьями. И последнее, что услышали среди грохота и треска спрятавшиеся в тоннеле соплеменники, был детский вой и мольбы о помощи.

***

— Ро-ро-нин, Рони-нин! — заикаясь, навзрыд кричала Эльна. — Ро-рони-нин!

Черновласая дева, со страху сама того не ощущая, изо всех сил стиснула руку мальчугана, впившись в неё когтями до крови, но Ронин был настолько напуган, что даже не почувствовал этого.

— Наза-а-ад! Наза-а-ад! — в ужасе хрипел юнец. — Сюда! Бежим, бежи-и-им! — светя перед собой факелом, тянул он Эльну.

До заветного лаза к тому моменту, как его загромоздило каменными глыбами, до лаза, в который успели юркнуть Варн и беспамятный вождь да в котором спаслись от сталактитов и остальные сородичи, юной деве и отпрыску шамана Валла не хватило каких-то двух десятков шагов. И волею судьбы будущие охотники остались один на один с вершившейся в гроте разрухой. А осознание этой повергшей молодь в шок очевидности вызвало у обоих — и у Эльны, и у Ронина — такое потрясение, что завидев роковой оползень, который накрыл заветную лазейку, они ещё несколько мгновений стояли как вкопанные, будто отстранились от действительности: Эльна, отпустив руку юнца и трясясь и от страха, и от дрожи, что не переставала тревожить подземелье, пялясь на непроходимый завал, застыла обескураженно и раскрыла рот; малец же, напротив, стиснув зубы и неосознанно ими стуча, ухватился за предплечье соплеменницы и, вздрагивая не меньше неё, принялся отчаянно зыркать по сторонам. И потрясённых, пребывающих в ужасе детей ещё больше всполошили два гигантских мохнатых паука, которые внезапно перед юнцами свалились с высот: зашипев омерзительно, подземные чудища с трудом и неуклюже шевеля длиннющими, переломанными от падения лапами, взялись медленно переползать по складам пещеры в сторону будущих охотников.

— Ро-ро-нин! — запинаясь, голосила Эльна. — Ро-рони-нин!

— Наза-а-ад! — хрипел юнец. — Наза-а-ад!.. А-а-а!

Впопыхах пробираясь вдоль груд сталактитов да не глядя под ноги, Ронин вступил во что-то мягкое и слизкое. Обронив факел и поскользнувшись, мальчуган невольно потянул за собой черновласую деву, и они с воплями и стонами завалились на рельефы. Но несмотря на жуткую боль от полученных ушибов и ссадин, дети очень живо поднялись на ноги — юнцы слышали, что где-то позади, во тьме, куда не доставал свет почти исчерпавшего себя факела, шипя и цокоча, ползли по пятам огромные мохнатые пауки.

Ронин же, к слову, подхватив упущенный светоч, невольно осветил им то, на чём оступился, и в ужасе обнаружил перед собой поверженного глыбами соплеменника. А Эльна сразу же узнала в окровавленном лике сородича старшего дозорного Радона и вскрикнула. Ошарашенные напрочь, переполненные страхом дети попятились от бездыханного тела названного вождя, а содрогание пещеры тем часом вновь усилилось. Опять всё затрещало, с высот полетели мелкие каменья и сор, поднялись столбы пыли и сталактиты — и большие, и малые — принялись падать неподалёку от юнцов и разить их разбивающимися вдребезги осколками. Да проявившиеся во мраке силуэты пауков снова вынудили некогда искателей приключений бежать куда глаза глядят. И они побежали…

Спустя десятков пять-шесть шагов Ронин и Эльна, совсем обессиленные и запыхавшиеся, упёрлись неожиданно в отвесную стену с торчащими из неё невысоко от твердыни уступами. И юнец приметил в этой стене слева небольшую лазейку.

— Сюда, Эльна, сюда! — потянул он девочку за собой.

В тот же миг грот снова вздрогнул, и уступы над обнаруженным лазом принялись трескаться. Ронин же, не медля ни мгновения, что было духу устремился в лаз: юркнув в него, ввязнув на ходу во что-то липкое нечто да обронив факел, он кубарем прокатился по рельефам пещеры. Раздался грохот. И вслед за грохотом, осыпав юнца с ног до головы, в пещеру скопом влетели каменные осколки. А после дрожь подземелья взялась усмиряться — твердыня под ногами помалу перестала ходить ходором да вскоре всё замерло вокруг: не слышалось ни шипения, ни рокота, ни вопли людей, ни треск падающих сталактитов. Воцарилась мёртвая тишина.

Весь обтёсанный, кряхтя и изнывая от боли, Ронин еле-еле встал на ноги и, навострив уши, оглянулся. В двух шагах от юнца лежал дотлевающий светоч. Подняв его, Ронин медленно сквозь пелену клубившейся пыли направился к заваленному каменьями ходу.

— Эль… Эльн… ты… — речь едва давалась юнцу. — Эльн… Эльна? — осилив, вымолвил будущий охотник и, осветив груду глыб, углядел в ней торчащую окровавленную руку младой соплеменницы.

У несчастного и замученного мальчугана от этого зрелища ком стал в горле, затряслись колени и закружилась голова.

— Э-э-э… Эль… Эль-ль-на-а… — шёпотом лопоча да пялясь на неподвижную конечность девочки, Ронин попятился прочь. — Эльна… Эльна… — вторил её имя юнец. Его скулы скорбно задрожали, а подземелье в тот момент незначительно вздрогнуло, и Ронин, оступившись больше от неожиданности, чем от потери равновесия, повалился на спину.

Тотчас с высот пещеры на будущего охотника посыпался мелкий сор, а вместе с сором на белой тягучей плене спустилось нежданно и негаданно подземное чудище!

Жуткая тварина размером с самого Ронина зависла над юнцом настолько близко, что того накрыл очередной приступ страха — Ронин разинул рот и затрясся. Сморщенное же словно шмат вяленого мяса, омерзительное, отчасти окутанное белым нечто существо принялось покачиваться перед самым лицом подростка. И тварь эта глаз не имела вовсе. Вместо них у неё на морде виднелись чернящие углублённые пазухи. Из приоткрытой пасти чудища помимо кривых жёлтых зубов торчали и снизу, и сверху по два заострённых клыка. А в одной из скукоженных конечностей оно держало знакомую Ронину до боли штуковину: детское орудие охоты — маленький костяной ножичек…

***

Никто в Её обители в ту неспокойную ночь не видел, как стихия пламени и черни обрушилась на вершину Великого Вулкана. Огромный астероид — отколовшийся фрагмент далёкой планиды, что изжила свой час в царстве Огненной Звезды, — вонзившись в величественную гору, своей чернящей синевой остался быть надолго её неотъемлемой частью, а пламенной сущностью глубоко-глубоко проникся в потаённые недра Пангеи. Так глубоко, что добрался по подземным слаженностям твердыни и до тех краёв, которых испепеляющая огнём участь сошедшего с небес и вовсе не постигла.

Менее чем за одну луну разрушительные последствия падения астероида беспощадно обезобразили близлежащие земли Великого Вулкана, навсегда изменив их обличие. А раскалённые огарки, что вереницей тянулись за обрывком погибшей планеты, ещё десятки тысяч лун будут бороздить пустоши Огненной Звезды и раз за разом внезапными пришествиями тревожить и разумных, и бездушных обитателей этого мира…

Эпилог

После утраты, в момент истинного осознания потери, в сокровенных уголках любой жизненной явленности леденеет и отмирает частица себя. Со временем на её место приходит озарение, и сообразность бытия отчасти навсегда перестаёт быть прежней. Так может вершиться вспять по бесконечному кругу или, возможно, до тех пор, пока случай Вселенной не допустит предела. Но вмиг лишившись абсолютно всего, что придавало смысл существованию, что заставляло чувствовать ранее не испытанное, всякая явленность переродится по новой!.. Я поняла это, пребывая в вечности. Пытаясь снова и снова зажечь огонь в теле моего сателлита… Я поняла, что отстранившись от Вселенского мира, но черпая из него самое необходимое и ничего больше, можно заново возродиться!..

***

Продолжая сохранять тепло Огненной Звезды, я претворила его в раскалённое ядро и спрятала от комет и астероидов глубоко-глубоко внутри себя. Окутала своими ещё не остывшими элементалями и чёрствой наружностью, чтобы ничто не могло его потревожить.

Я изъяла из стихий стихию. И именно ту, что оставил во мне мой померкший спутник. Стихия приняла прозрачную и омывающую форму. Стихией я укрыла свой стан. Сотворила из неё глубину и водную гладь. Водная гладь оберегала меня от метеоритов — остатков комет, что порою появлялись в обители Огненной Звезды. Холодная суть водной глади поглощала сущность огненных пришельцев, а превращаясь в лёгкость от пыла Солнечных лучей, она постоянно стремилась к границам сфер. И однажды у их границ я свершила из этой лёгкости небесный свод, который в грядущем при свете Солнца прятал звёзды. С тех пор явленность свода питалась лёгкостью, а насыщаясь ею до предела, небеса непомерными ливнями возвращали её обратно, восполняя утраченную глубину.

Во время вторжения сателлита я породила бурю космической пыли. И её ветреные порывы с того времени так и не смогли утихнуть и смириться. И здесь — над водной гладью — я дала им свободу. Быстрые потоки ветреной бури колыхали водную гладь и вольно бороздили просторы моей скромной обители. Иногда буря достигала совершенства. И тогда водная гладь возвышалась до самых небес и возвращалась обратно, разбиваясь на осколки. А случалось, свет Огненной Звезды, лёгкость и ветреная буря воедино сливались в небесах. И их слиянье порождало арки смешанных свечений — радужных сияний, подобных сияньям лепестков когда-то Звёздного Цветка. Подобных переливам и сияньям, которыми однажды озарял меня мой верный спутник. И я порою, наблюдая за далеко не чуждым мне явлением, с тревогой созерцала и мрачный сателлит…

Крошечная жизнь впервые зародилась от заблудившегося луча Солнечного света глубоко под водной гладью. Я ощутила это и сразу обратила на неё внимание. Она была похожа на одну из тех субстанций, что когда-то плеядами бороздили рукава Огненной Звезды. Но пребывание жизни было настолько быстротечным, что у меня не хватило времени подметить её истинную суть. Тогда я сама поймала лучик Солнца и поднесла его ко дну. Он не заставил меня долго ждать — подобная субстанция зародилась вновь. Она была почти прозрачной, и в её основе я углядела маленькое пламя. А ближе присмотревшись к сфере, я познала озарение! Не дожидаясь, пока погибнет крошечная жизнь, я вновь направила на неё сияния Огненной Звезды, и подвижная частичка, изрядно изливаясь праной, мгновенно засветилась и разделилась пополам на сущности. А дальше — больше: и мига даже не прошло, как сущность, поглотив себе подобную и вытеснив её остаток, снова разнялась, но в этот раз на три свеченья. Моему удивлению в тот час не было предела! Не медля ни мгновения, я собрала потоки Солнечных лучей и освободила их у истоков глади, и бесчисленное множество сияющих субстанций осветили дно! Они взялись метаться, отвергать и поглощать друг друга, делиться, множиться и воплощаться. Поначалу я не могла поверить чуду. Но наблюдая за вершившимся, я быстро поняла, что реальность эта была один в один подобна той, что уже случалась там, снаружи, в обители Огненной Звезды. Я поняла, что всё это я видела однажды...

Очень скоро субстанции заполонили водную стихию. Они перерождались и перевоплощались, принимали отличные друг от друга формы и структуры, величины и обличия. Они расползались по глубинам водной глади и, уже будучи не похожими на изначальные жизни, всё так же продолжали поглощать себе подобных и бесконечно множиться! Некоторые сущности, постоянно проникая своими фибрами в мои донные слаженности, питались теплом элементалей, которых согревало раскалённое ядро. Другие же, бороздя просторы глубины, выискивая похожих на себя, сливались с ними в иные целостности. А вскоре многие из поздних порождений принялись стремиться к пределам водной глади, будто нуждались в Солнечном тепле. Я догадалась, что им нужно, но не сразу. А осознав, решила выпустить их ближе к свету Огненной Звезды. Собрав воедино потоки всех стихий, что были мне подвластны, я намеревалась с помощью их сил поднять над водной гладью внушительную часть своей твердыни.

Всё содрогнулось! До небес взмывали волны, вихрями кружили сотни бурь, и даже лёгкость в моих сферах сложилась в нимбусы и стала извергать разряды молний! И огненные элементали, лавинами вздымаясь из моих глубинных недр, не успевая остывать от ветреных порывов и холодной сути, потянулись к своду раскалёнными хребтами. Я трепетала, а элементали продолжали устремляться вверх. Они росли настолько быстро, что мне представилось в тот час, что я утратила контроль над ними. Представилось, что острые вулканы коснутся синевы небес и вырвутся в обитель Огненной Звезды! Но нет. Всё обошлось. Даже самый величественный пик, что возвысился из центра всех земель, не смог постичь пределов сферы. Он остыл и замер, как и все вулканы. Затем утихли бури и присмирела омывающая суть. Полились ливни. А многоликие создания, стремясь из водной глади, принялись заполонять мою воздвигнутую твердь.

Вечное время Вселенной продолжало бороздить нескончаемость миров. Не ощущая его продолжительности, пределов и изменчивости в пространстве, я преображалась снова и снова. А со мною преображался мой новый мир. Преображались, принимая многочисленные формы и обличия, порождённые мною когда-то из света Солнечных лучей субстанции.

Первыми, принявшими просторы всех земель, пришлись отчасти те, что изначально обитали на дне холодной сути. Но невольно и внезапно оказавшись на воздвигнутой твердыне при свете Огненной Звезды и в частых ливнях, они мгновенно перевоплотились и окутали недвижимым покровом просторы плато: хребты, возвышенности, равнины и овраги, что постоянно переполнялись водной гладью и несли потоки в своих руслах к их истокам.

Вторые плеядами ютились в большинстве своём и сотворялись примитивней остальных. А вскоре выдались и им подобные, что сторонились Солнца. Они размножились в глубинных порах моих элементалей — в давно остывших вулканических холмах — и без сияний Огненной Звезды изрядно изменились.

Но были те, что преобразились отличительней и первых, и вторых, и их подобий. Они оказались находчивей и никому не уступали. Одни из них поглощали всех несхожих с ними, за исключеньем неподвижного покрова, другие, наоборот, покровом насыщались. А вскоре появились и такие, которые смогли подняться к сферам — покорить ветра. В моей обители со временем всё становилось совершенным! И я тогда, с замиранием смотря на эту действительность, задумалась вновь: «Может ли ещё во Вселенной происходить подобный поток совершенства, ни с чем не сравнимый?! Возможно…» Но мнить о схожих мирах мне совсем не хотелось…

Когда это случилось, бездушный сателлит зеркальным отраженьем Огненной Звезды в который раз всецелым станом осветил мой лад: на вознесённом плато — во всех его краях — сияли звёзды и отовсюду безмятежно лилась трель. А над просторами холодной водной глади после очередных штормов стелились радуги и лучилось Солнце. Всё умиротворённо протекало своим чередом, но меня в тот час коснулось Нечто. И я не сразу разобрала это Нечто. Застыв на несколько мгновений от уже когда-то ранее испытанного чувства, я интуитивно обратила взор и на невзрачные, и на раздутые до непомерного планеты, что продолжали бессмысленно скитаться вокруг Огненной Звезды. И вдруг мне захотелось представить им свой мир. Но не успев их потревожить, я вспомнила, что все они до боли молчаливы, как молчаливо моё Солнце. Едва опомнившись от нахлынувшей тревоги и осмотрев свою обитель снова, я неосознанно заговорила с ними — с твореньями, что продолжали долгоденствовать повсюду.

И с болью обнаружила, что мой глас им тоже чужд…

В чём смысл моего одиночества?.. О, как же мне хотелось, чтобы сотворённые мною жизни вняли мне, увидели юдоль свою в моём представлении, познали о началах: о моих истоках и своих!..

Изъяв частичку из себя — мельчайший огонёк своей первоначальной сути, — я подарила его Им, не похожим на других ни обличием, ни нравом. Я сама без явного света Огненной Звезды, но в его отражении когда-то Звёздного Цветка, породила Их в своей обители. Взяв истинную сущность у самых удивительных и слаженных, я поместила её с крупицей своей праны в самых ярых и тревожных, которых многие жизни старались избегать. Я запечатлела Им в частичке праны — в частичке первоначальной сути — частичку разума и мысли. А вскоре Они и сами сотворили тех, кто тоже был способен созидать. Способен внимать мне, созерцать и постигать меня в единстве! И когда казалось, что слаженность моего мира была на пике безупречности, снова произошло то, что уготовил мне Вселенной рок…

Раскалённый астероид — обрывок погибшей планиды, которая не удержала внутри себя тепло Огненной Звезды, приблизился ко мне настолько быстро, что я едва успела что-то предпринять. Мне не хватило времени предупредить сознательных о его вторжении. Но среди них — среди разумных — явился тот, кто сам надумал углядеть пришельца. И прежде чем отправить его к звёздам, я показала ему недра величественного пика, где мог бы он найти спасение себе подобным. А некоторых, чей час в тот миг был близок к озарению, введя в единство, я одарила своим взором, чтобы они смогли увидеть тоже, что их может ожидать.

И всё случилось! Летящий, как казалось мне, быстрее Солнечного света, астероид, вонзившись в мой монументальный пик, нещадно сокрушил мою твердыню и потряс меня сквозь вулканические поры пламенной стихией. Стихией, которая была мне чужда. Она проникла в мои недра, отравила своей явью мои праны и, взбудоражив мои элементали, едва не прикоснулась к раскалённому ядру!

Я ненадолго, но основательно ушла в себя восстановиться от её вмешательства. А когда вернулась, то обнаружила, что мир мой перестал быть прежним — его постигли мрачные пороки…

***

Шаман небрежно двинул Стервятника в бока, и падальщик, рокоча да гремя костяными доспехами, протиснулся через густые папоротниковые заросли и выскочил на обрывистый утёс. Следом за ним из тех же зарослей подоспел ещё один наездник. Охотники, попридержав всполошившихся от увиденного на горизонте ящеров, принялись осматривать края, что предстали перед взором.

В долине, над макушками пальм, возвышающихся юкк да среди одиноких лиановых гигантов и прочих древ люди сразу же обратили внимание на многочисленные скопления Лапокрылов: кучными стайками и там и тут мелкие хищники то перелетали с лиан на лианы, то, повизгивая, копошились в размашистых ветвях пальмовидных деревьев. Где-то вдалеке среди шелеста листвы слышались и визги Прыгунов. И даже грозный рёв Острошипа отдалённым эхом коснулся людских ушей. Без сомнений, там, в чащобах, кишели и другие травоядные и хищники, и по сравнению с предыдущими пройденными землями, раскинувшиеся на все стороны света джунгли явно выглядели щедрей на промысел.

Но была ещё и плохая весть: от самого горизонта да на треть свода над лощиной висели чёрные тучи. Они-то и вспугнули ящеров под наездниками. Это были те самые тучи, которые зачастую приносили с собою лишь пепельную бурю, а не лунами ожидаемые ливни. Не успев добраться и до середины небес — поглотить стоящий в зените Великий Огонь, — хмурые облака на крыльях внезапно задувших северных ветров принесли прибывшим на обрыв охотникам скопы пепельных огарков. Такой огарок на лету и подхватил один из них — старый темнокожий вождь и шаман, последний в своём роду, кто носил на теле и лике перенятые по крови от первых людей шипастые наросты и чешую. Растерев в руке пепельный ошмёток, Зики́мо, чьё имя, даренное ему однажды, на языке его племени означало «Великий», вдохнул во всю грудь стылый аромат ветра, а потом облизнул измазанную пеплом ладонь.

— Что скажешь, вождь? — поинтересовался И́му — цвет кожи сопровождающего Зикимо был куда темнее.

— Быть и буре, и дождю, брат, — ответил Зикимо, востря уши. — И молниям быть!

— А Она? Давно ты пытался говорить с Нею?

— Пытался, Иму, пытался, — шаман устало вздохнул и снял шлем из черепа Острозуба. — Она молчит… Я не знаю, как услышать Её снова, — тут же вождь достал из ножен клинок из прочного камня и воплотил свой взор — карие глаза Зикимо налились алым свечением, а зрачки неестественно расширились и слились с радужками.

Разглядывая выгравированный символ на клинке, шаман сосредоточил воплощённый зрак, но ничего не произошло. Тогда он обнажил ещё одно оружие — переливающийся чернящей синевой звёздный осколок, закреплённый в костяную рукоять, не одну луну заточенный и тоже выгравированный — и, снова сосредоточившись, уставился на его полости. В видении вождя гравировка небесного клинка засияла цветом бушующих вод, а вместе с ней налились синевой и кровеносные сосуды кисти, в которой Зикимо держал кинжал.

— Как думаешь, далеко нам до Великой Горы? — не обращая внимания на обряд вожака, вновь поинтересовался Иму.

Зикимо вернул людские глаза, поспешно спрятал ножи и ответил:

— Не знаю, Иму… Может, далеко, может, близко… Возвращаемся к стойбищу, брат. Переждём бурю и поведём людей в долину. Здесь будет много охоты. Лишь бы без краснолицых… — вздохнул вождь. — А через луну-вторую снова отправимся в путь.

С этими речами он надел шлем, и, погоняя ящериц, охотники скрылись в папоротниковых зарослях.

P.S. История посвящается моей маленькой дочери — Оми — Омидэ́ Синанья́нц!

Copyright ©