Последнее желание

Глава 1

Касим, предводитель шайки разбойников

Если когда-нибудь историки решат описать город Йезд этого времени, они наверняка напишут что-нибудь высокомерно-возвышенное вроде: «жемчужина Саманидского государства», «цветок пустыни на Великом торговом пути», «драгоценность под управлением благородного эмира Юсифа аль-Галиба».

Хотя… Йезд даже несколько сотен лет назад уже называли Домом тысячи жителей… а стоит он на этой земле дольше… чем большинство династий существуют… Древний, упорный, переживший и многочисленных завоевателей, и… пески. Он раскинулся посреди пустыни, как оазис, созданный упорством человека и милостью Аллаха. Его узкие тенистые улочки переплетались между собой, словно орнамент на персидских коврах.

Над городом высились дворцы многочисленных сановников, и чем выше чин, тем затейливее становилась архитектура: лёгкие арки, резные решётки, мраморные дворы, фонтаны, что освежали воздух даже в самый жаркий день. Здесь жили визири эмира, приближённые халифа, военачальники, богатейшие купцы – те, чьи дома глядели друг на друга, как гордые павлины.

Йезд при этом оставался одним из красивейших городов Саманидского царства – с караванами, прибывающими со всех сторон света, с рынками, где пахло шафраном и свежей выпечкой, с заброшенными башнями молчания на горизонте и минаретами, что сияли в утреннем солнце.

Но ни один уголок Йезда не мог сравниться по роскоши с дворцом правителя Юсифа аль-Галиба.

Эмир был человеком суровым, но не лишённым слабостей. Он имел одну настоящую радость – дочь Ясмин, рождённую не от наложницы, а от законной жены, которую горячо любил. Ради неё он велел разбить огромный сад, достойный рая: со множеством террас, прудами, ароматными персиковыми деревьями и аллеями жасмина, который и дал имя его единственной дочери.

Сад этот был не просто красив – он был легендой. Говорили, что тот, кто попадёт туда хотя бы раз, запомнит аромат цветов на всю жизнь. А тот, кто появится там без приглашения эмира… может и не успеть ничего запомнить… М-да… О чём это я… Историки… Что ж, пусть пишут. Они ведь никогда не сидели в той же забегаловке, что и я.

Сей караван-сарай находился на окраине Йезда, там, где пыль становилась частью человека, а человек – частью пыли. Где пахло жареными финиками, верблюжьим потом и тем, что (хозяин заведения уверял) было «свежей бараниной», хотя «свежим» там, кажется, был только риск подцепить что-нибудь смертельно интересное.

Сюда приходили такие, как я. То есть люди, которые не слишком жалуют закон, а закон не слишком жалует их.

– Каси-и-им, – протянул слишком довольный голос справа. – Старик… может, тебе пора уже на покой? А? Бросить ремесло, купить себе хижину где-нибудь у гор и выращивать коз?

Я приподнял взгляд от пиалы с жидкостью неопределённого происхождения. Передо мной сидел Хасан по прозвищу Три Пальца. Прозвище у него было не бравурным, а буквальным.

– Старик? – уточнил я меланхолично. – Мне ещё нет и тридцати.

– Но ведь скоро исполнится, – усмехнулся другой разбойник. – Правда… больно уж ты скрипишь, когда встаёшь.

– Это полы здесь скрипят, – буркнул я, но компания уже гоготала.

Вообще-то, мысль о «тихой старости» последнее время посещала меня слишком часто. И чем чаще я считал, сколько монет надо, чтобы открыть собственный торговый дом… или чайхану… тем настойчивее вселенная подсовывала мне вот такие разговоры.

– Да что вы понимаете, – вздохнул я задумчиво. – Вот вы, сопляки, думаете, раз у вас усы пробились – всё, жизнь удалась. А я… я о будущем думаю. О комфорте. О том, чтобы однажды спать на мягком ковре, а не на дырявой циновке.

– О да, великий Касим, покоритель чужих кошельков, – поклонился Хасан. – Купи себе хотя бы ковёр. Только сперва заработай.

– Я бы и заработал, – проворчал угрюмо, – если бы вы, оболтусы, не отвлекали от трудных размышлений.

Пока они смеялись, я краем глаза наблюдал за улицей.

Йезд был городом контрастов: узкие улочки, бани с куполами, караванщики с шелками, мечеть с минаретом, что разрезал утренний свет… и стражники, вечно подозревающие всех, кто улыбается слишком уверенно. Город жил и дышал историей – но в последнее время дышал тяжело.

Эмир Юсиф аль-Галиб правил твёрдо, иногда слишком твёрдо. Его сын Надир сидел наместником в Баме и, насколько слухи ходили, не слишком стремился вернуться под руку отца. Говорили, что Юсиф стареет и сердится на всё подряд, кроме одной вещи.

Точнее, одной персоны. Его дочери Ясмин. Её, правда, никто из простолюдинов не видел – разве что тень на балконе или шёлковый край платья во время праздников. Но песни о её красоте ходили такие, что устрицы в Оманском заливе краснели от зависти.

«Глаза как ночь над пустыней», «волосы как смоль», «кожа как молоко молодой верблюдицы» – Аллах свидетель, народ любит превозносить разных девиц до неприличия.

Я лишь хмыкал. Вор я или нет, но верить в идеальных красавиц – последнее дело.

– Касим! – Хасан пихнул меня в бок. – Ты опять задумался о своей чайхане?

– Думаю, где найти деньги, – сказал я. – А деньги любят тишину.

– Да ты бы уже попросил у эмира… какой-никакой работёнки для себя… к примеру… посидеть в его гареме и посторожить красоток. Всё равно старый стал для вылазок.

– Для вылазок стар, – согласился я. – Но вот для последнего большого дела – самое то.

Тишина за столом стала ощутимо плотнее. Все трое уставились на меня, как на кувшин с вином, которое обещает быть лучше обычного кислого пойла.

– Какого дела? – осторожно спросил Хасан.

Я улыбнулся. Улыбка моя разбойникам не нравилась. Обычно после неё начинались приключения, приводившие нас к богатству… или к необходимости прятаться в арыках.

– Того самого, – сказал я. – Последнего. Самого дорогого. И… совершенно невозможного. Нужно только придумать подходящую идею… а вы мне мешаете…

– Каси-и-им… – протянул Хасан, садясь напротив так, будто собирался продать мне ковёр, который протёрт до дыр. – А осилишь ли?

– Я ещё крепкий, – пробурчал, глядя исподлобья, – вон вчера от стражников сбежал…

– Они не бежали за тобой, – заметил Джавад. – Им просто тоже захотелось на базар. Совпало.

Я сделал вид, что не услышал.

– Так что за «последнее дело»? – спросил он, заранее предполагая, что ничего хорошего не будет. – Вдруг мы можем что посоветовать?

Троица переглянулась, как вороны над свежим трупом. И началось:

– Есть один вариант… – торжественно заявил Хасан. – Простой... надёжный… Почти без крови.

– Уже плохо, – произнёс я со вздохом.

– Мы ограбим дом того торговца коврами, что живёт за белой мечетью. Он нынче занят свадьбой племянницы в Сирджане. Дом пустой. Войдём тихо, возьмём пару ковров, пару шкатулок – и всё.

– Что же это за «последнее дело» из пары ковров? А кроме того… дом не пустой, – возразил я. – Там его жена. А она страшнее всех стражников Йезда, вместе взятых.

– Ладно, – произнёс Джавад, – тогда другой вариант. Очень выгодный, между прочим.

– Что-то боюсь уточнять, – вздохнул я, закатив глаза.

– Мы проникнем в сад эмира!

При этих словах я поперхнулся, Хасан потерял дар речи, а Барак засипел.

– Ты с ума сошёл?! – наконец взвыл я. – В сад эмира даже птицы боятся залетать! Там не протолкнуться от стражников: любого постороннего задержат, изобьют, и снова задержат – на всякий случай!

Но Джавад сиял, как человек, уже чувствовавший себя богатым и чуть-чуть… мёртвым.

– Там, – сказал он, – растут гранаты такие спелые, что один стоит как половина каравана! А ещё – редкие цветы, пряности, всякие «ароматные штучки» для богатых дам… Если вынесем хотя бы корзинку – мы год будем жить как эми… ну… как дальние родственники эмира!

– Мне уже почти тридцать, – пробормотал я, опустил голову в ладони. – И мечтаю я о тихой старости. А вы предлагаете мне… извращённое самоубийство.

– Так что выбираешь? – наклонился ко мне Хасан.

Я глубоко вздохнул, посмотрел на этих троих… и понял, что судьба – это всегда выбор между плохим и очень плохим. И, как обычно, очень плохое выглядело веселее.

В конце концов… чайхана немного подождёт.

Глава 2

Ясмин бинт-эмир (*дочь эмира) аль-Галиб

Обслуга при спальне, расположенной в самой высокой башне дворца эмира, обычно просыпалась раньше меня. Хотя, если быть честной, она вообще почти никогда не спала.

Полупрозрачные занавеси, вышитые тончайшим серебром, шевелились от лёгкого ветерка, который проникал в окна, принося прохладу предрассветного неба. На полу мерцали мягкие отблески. Солнечных зайчиков ещё не было, но лампы из разноцветного стекла угасали медленно, нехотя отдавая утру последние силы.

Моя кровать – слишком большая даже для дочери эмира – не пустовала. На ней могли бы разместиться три принцессы, две служанки и, вероятно, ещё один небольшой дэв. Но на деле её занимали всего двое: я… и он… Раджа…

Его огромная тёмно-рыжая туша свернулась с другой стороны подушек, тяжело, но удивительно тихо дыша. Усами он иногда задевал моё плечо во сне, что щекотало и будило лучше любой служанки. Но сегодня он спал крепко. Даже хвост лишь изредка ударял по моим ногам, будто он видел сны о погоне.

Я открыла глаза. Небо за окнами уже успело посереть, словно его окропили разведённой тушью. Йезд в такие минуты выглядел призрачным – ещё не городом людей, но уже не городом снов. С крытых террас и выступающих балконов стекала синяя мгла; купола и минареты стояли как стражи, застывшие в ожидании первого огненного мазка рассвета.

«Ещё немного…» – подумала я, разглядывая мир, который принадлежал только мне и тишине.

Но тишина, как обычно, не продлилась долго. Сначала в коридоре кто-то зашуршал. Потом раздались осторожные шаги. И спустя мгновение в комнату просунулась рука, а следом протиснулась полутёмная фигура.

– Госпожа?.. – прошептала Зухра. – Пора…

Я услышала, как у неё дрогнул голос. Обычно это значит одно: она снова пытается пройти мимо Раджи.

– Ах… э-э… Раджа?.. Хороший мальчик... Я только… только разбудить госпожу… мы же должны успеть привести её в порядок до азана… – пробормотала она, охая.

Я повернула голову ровно в тот момент, когда мой тигр сел, широко демонстрируя свои зубы. Всего секунду назад он был тёплым, пушистым, ленивым домашним питомцем. Но сейчас в его золотистых глазах плавало предупреждение.

Зухра застыла как суслик, вытянув руки вверх – так же, как делает преступник перед стражей.

– Госпожа-а-а… скажите ему, что я не еда…

– Раджа, – вздохнула я, – она не еда. Не скалься, пожалуйста.

Тигр зевнул так широко, что я увидела больше зубов, чем хотела в столь ранний час. Но, к счастью, он послушался: медленно поднялся и отступил в сторону, хотя взгляда от Зухры не отвёл. Вообще... ни на миг... даже когда вылизывал лапу.

Зухра выдохнула так громко, будто только что пробежала вокруг городской стены. Она подала мне руку и помогла подняться. Схватив халат, засеменила за мной в купальню, чтобы помочь совершить омовение.

Вскоре за окном, разорвав тишину, прозвучал первый призыв муэдзина. Голос поднялся к небу – высокий, ровный, торжественный, как ветер над минаретом. Он разносился по всему Йезду, будя стражу, купцов, слуг, бедняков и богачей. Город просыпался, заливаясь золотом рассвета.

Закончив намаз в спальне (Увы… Раджа упрямо следовал за мной даже в мечеть, не желая нигде оставлять одну, что не вызвало понимания у достопочтимого имама. Мои уговоры, что даже пророк, да благословит его Аллах и приветствует, отрезал рукав своего халата, потому что на нём спала его любимая кошка Муизза, дабы не потревожить ее… не изменили его решения. Да и сравнивать Раджу с кошкой имам отказывался напрочь. Даже попытки отделить часть женской половины коваными решётками для меня любимой и… тигра… не смягчили проповедника. Оказавшись между двух не идущих на компромиссы индивидуумов, решила молиться в одиночестве.), я села на постели, откидывая волосы назад, и сказала:

– Зухра, не дрожи. Он тебя просто пугает. Это такая игра…

– Он пугает всех! – прошептала служанка трагическим шёпотом, заплетая мне косу. – Даже Махмуд из стражи сказал: «Я бы лучше прошёл ночью через пустыню, полную скорпионов, чем мимо комнаты госпожи».

Я улыбнулась. Раджа тихо фыркнул, словно подтверждая её слова.

– Прекрасно. Значит, охрана у меня идеальная, – сказала я и погладила тигра по тёплой пушистой морде, почесала за ухом. Он довольно прикрыл глаза.

Зухра, наконец решившая, что опасность обошла её стороной, шагнула чуть ближе.

– Госпожа, нужно привести вас в порядок и переодеть. Эмир пожелал видеть вас в саду после намаза.

– Хорошо, – выдохнула я расстроенно. – Снова общий завтрак.

Посмотрела на Раджу и улыбнулась. Он спас меня от одиночества, ещё когда был маленьким, а я спасла его от смерти.

Индийский посланник, везший в подарок халифу Исмаилу трёх тигрят, завернул в Йезд, чтобы купить лечебных трав. Детёныши дорогой заболели. Через несколько дней, бросив, на его взгляд, самого слабого котёнка в зверинце эмира, считая, что малыш не выживет, посланник отправился дальше… его ждал халиф. А я, обливаясь слезами, принялась лечить тигрёнка.

Вот почему он не отходит от меня ни на шаг. И вот почему каждый стражник в дворце предпочёл бы встретить настоящего индийского демона, чем приблизиться ко мне без разрешения.

Я переоделась – не столько для утреннего приёма пищи, сколько из уважения к отцу. Ему всегда казалось важным, чтобы я выглядела «как подобает дочери великого эмира Йезда».

И потому на мне было лёгкое ниспадающее платье из тончайшего голубого муслина – почти невесомое, словно сотканное из утреннего воздуха. Его подол нежно касался мозаичного пола, мерцая серебристыми нитями ажурной вышивки. На плечи легла накидка цвета финиковой косточки – сшитая так, чтобы ветер мог ловить её края, как паруса. Тонкий пояс из мягкой кожи украшали подвески с бирюзой, которые при каждом шаге тихо звенели – не громко, а так, будто шелестят крыльями маленькие серебряные птицы.

На шее – ожерелье из жемчужин, когда-то подаренное матерью. На запястьях – пара золотых браслетов тончайшей работы. На лбу – капелька лазурита в золотой оправе. И поверх головы – полупрозрачное шёлковое полотно.

Не слишком богато, не слишком просто. Как и должно быть у принцессы, которую весь двор считает воплощением благопристойности.

Хотя при этом никто, конечно, не учитывает, что я ежедневно прохожу проверку рыком и обнюхиванием тигра. Раджа шёл рядом, тяжело и степенно, личный телохранитель, созданный природой специально для того, чтобы портить настроение придворным.

Я спустилась по ступеням во двор. Утренний сад – это отдельная сказка. Ночные тени ещё не успели до конца исчезнуть, и потому деревья будто стояли в двух мирах сразу: одной половиной ствола – в свете, другой – ещё в прохладной тьме. В воздухе плавал аромат жасмина, смешанный с запахом влажной земли. Над каналами с водой висела лёгкая дымка, а по дорожкам пробегал золотой отсвет восхода. Песнь птиц наполняла пространство так щедро, что казалось: за стенами сада мир ещё спит, а тут уже наступило утро.

Мой отец ждал меня в своей любимой беседке – небольшой, но удивительно изящной. Полупрозрачные занавеси были распущены, и ветерок слегка играл ими, создавая ощущение, что сам воздух пытается вникнуть в разговор, который у нас неизбежно возникнет.

Перед отцом стоял низкий столик, уставленный утренними яствами: хлеб с кунжутом, сладкие финики, мёд в небольшой чаше, мягкий сыр, омлет с зеленью, козье молоко, множество нарезанных фруктов и чай с кардамоном.

За несколькими столами в отдалении сидели приближённые сановники. Они изображали полную сдержанность, но я видела, как их глаза время от времени косились на Раджу, который вальяжно шёл сбоку, демонстративно маша хвостом. Несколько человек едва заметно подались назад – вероятно, считая, что тигры питаются исключительно чиновниками.

– Мир тебе, отец. – Я подошла, склонив голову.

– Мир тебе и благословение, дочь моя, – произнёс эмир, жестом приглашая меня сесть.

Я заняла место напротив него, приподняв покрывало. Раджа улёгся неподалёку, как тёплый полосатый ковёр, который, правда, если тронуть, может откусить руку.

Глава 3

Мы завтракали молча: отец любил сначала вкусить пищу, а потом уже заводить разговор. И, когда он отодвинул чашу с чаем, поняла: сейчас начнётся.

– Ясмин, – сказал он мягко, но с той неизменной жёсткостью, которая всегда предвещает долгую беседу. – Я снова хочу поговорить о твоём будущем.

«О замужестве», – мысленно уточнила я и поднесла к губам финик, чтобы скрыть кислое выражение лица.

– Ты – моя единственная дочь. – продолжил отец. – Ты – хранительница, как была твоя мать. Ты носишь её титул, её долг, её благословение. И однажды ты должна будешь передать его дочери.

– Однажды – да, – тихо сказала я. – Но не сейчас.

Он вздохнул – почти неслышно, почти незаметно, но я знала этот вздох лучше всех на свете.

– Ты уже взрослая, Ясмин. Тебе надо подумать о союзе, достойном нашего рода.

– Думаю, – ответила я спокойно. – Просто из всех достойных… нет ни одного достойного.

Отец усмехнулся немного устало.

– Так говорила твоя мать, когда ей было шестнадцать. А потом встретила меня, и, как она говорила, Аллах или судьба решили всё за неё.

– А я, выходит, должна ждать, когда судьба придёт и вломится в моё окно? – спросила я, приподняв бровь и отхлебнув чай.

– Нет, – отец покачал головой. – Но ты должна быть готова её услышать.

Я взглянула на сад. Тихий, спокойный, золотистый. И подумала: если судьба и придёт, то, скорее всего, вломится не в окно… а перемахнёт через стену. Ругаясь и, возможно, попахивая улицей.

Отец наклонился ко мне чуть ближе.

– Ты – хранительница. Этот титул как дар… и как груз. Ты не можешь носить его одна всю жизнь. Когда-нибудь его примет твоя дочь. Но для этого… должен появиться муж.

Я открыла рот, чтобы ответить, но тут Раджа довольно громко на кого-то зарычал.

Несколько сановников одновременно вздрогнули и пролили чай себе на колени. И я подумала: если уж судьба и появится… пусть она сначала спросит разрешения у Раджи.

Отец, переплетя пальцы, откинулся на резную спинку, обложенную подушками, и посмотрел на меня тем самым взглядом, который обычно появляется у него перед тем, как он начинает говорить вещи, от которых мне хочется громко вздыхать или спрятаться в дальнем конце сада.

– Ясмин, – начал он с отеческим терпением, будто я была не взрослой, а девочкой, которая прибегала к нему в слезах, потеряв башмачок, – ты отвергла всех, кто приезжал в последнее время.

– Не всех, – уточнила я. – Некоторым я позволила закончить фразу.

– Да, – тяжело произнёс он, – но фраза была: «Принцесса, вы прекрасны», и ты уже в этот момент делала такое лицо, будто они пытались продать тебе старого осла без хвоста.

– Просто некоторые претенденты пахли… – я задумалась, подбирая слово, – безнадёжностью.

– Старостью, – поправил отец откровенно. – Они пахли старостью, Ясмин. И да, я знаю, что они не так молоды и красивы, как тебе хотелось бы, но они – из благородных, достойных семей. Они богаты, влиятельны. Такой союз укрепил бы наш дом.

Я задумчиво покрутила чашку с чаем, наблюдая, как в ней кружатся чаинки.

– Отец, я не спорю. Они… достойные. Просто… – я наклонилась к нему чуть ближе и тихо добавила: – Некоторые из них были настолько стары, что, если бы я сказала «ас-саляму алейкум», они бы, наверное, даже меня не расслышали.

Отец закатил глаза к небу – так, будто молил высшие силы дать ему больше терпения.

Где-то позади едва слышно фыркнул Раджа, что я расценила как поддержку моей реплики.

– И всё же, – сказал отец, возвращаясь к теме с упрямостью осла, – ситуация может измениться…

О, вот оно… неожиданная пауза. Обязательно после неё будет что-то… новенькое.

– Судя по прибывшим новостям, – продолжил эмир, – скоро у нас остановится… весьма примечательная… делегация....

– Кто-то важный будет проездом? – спросила я, делая глоток чая.

– Несколько военачальников, – кивнул отец, – молодых, смелых. Один из них, говорят, и вовсе почти твой ровесник.

– Почти мой ровесник? Один? – Я подняла брови. – А остальные чьи ровесники? Моего деда?

– Ясмин. – Отец строго посмотрел на меня.

– Хорошо, хорошо, – подняла я ладони. – Я шучу. Хотя ты знаешь… мои шутки часто спасают мне жизнь.

– Обычно они спасают тебя только от скуки, – мрачно заметил отец. – Но суть в том, что эти военачальники не старые. У них не только титулы, но и сила, и будущее. И кто знает, – он чуть наклонился ко мне, – может, кто-то из них сможет… заинтересовать тебя.

Я задумчиво посмотрела в сад. Пение птиц. Лёгкий ветер. Раджа, который притворился спящим, но уши держал настороженно: вдруг какая-нибудь мошка посмеет подлететь слишком близко.

Интерес? Как объяснить отцу, что меня не интересуют ни титулы, ни богатство, ни даже молодость? Меня интересуют глаза. Чтобы в них было что-то живое, честное, горячее. Не только долг, не только амбиция. И, разумеется, желательно… чтобы человек не боялся тигров. Это тоже важно.

– Я постараюсь быть… приветливой, – сказала спокойно. – И даже продемонстрирую свою лучшую улыбку.

– Лучшую… – прищурился отец, – или ту, которая говорит: «вам лучше бежать, потому что вы расстроили моего «котёнка», и он может резко отреагировать».

– Посмотрим, – ответила я невинным тоном.

Отец покачал головой, но улыбнулся – той самой светлой улыбкой, которую он прятал от придворных.

– Ты упряма, как твоя мать, – сказал он тихо. – Это и хорошо… и опасно.

– Вот увидишь, отец. – Я чуть склонила голову. – Судьба сама решит, когда ей прийти. Не стоит торопить её.

И снова – едва слышное фырканье Раджи. Он всегда знал, когда поставить правильный акцент.

Я вернулась в свои покои уже после того, как солнце поднялось над садом и расплескало свет по мозаичному полу. Спальня встретила меня мягкими тенями от занавесей, спокойным дыханием Раджи, который вальяжно улёгся на ковре, и привычным ощущением тихого укрытия – моего мира, где никто не смеет меня торопить, учить или выдавать замуж.

Подошла к небольшому столику, сняла с себя украшения и аккуратно разложила их на подушечке, как делала всегда. Но сегодня мне было неспокойно. Слова отца о будущем… о хранительнице… о долге задели что-то внутри: что-то хрупкое, что я держала подальше от мира.

Оглянулась на тигра… Он прикрыл глаза, но я знала: слышит каждое моё движение. Раджа не просто зверь – страж. И всё же к этой тайне он не был допущен.

Я подошла к стене – к той самой, что, казалось, ничем не отличалась от других: искусная резьба, изображающая виноградную лозу, густой орнамент, узоры, как листва, переплетённая с цветами. Провела пальцами по завитку, едва ощущая холод камня… и нажала на едва заметный выступ, спрятанный в узоре. С тихим щелчком внутри стены что-то подалось. Резьба дрогнула, и её часть словно растворилась, отъехав в сторону. Открылась узкая ниша. Запретная, скрытая.

Внутри хранилось то, о чём знаю только я, и чем когда-то владела моя мать. Ну… и подозревает отец. Но эмир старательно отгораживается от этой тайны.

В нише стоял тёмный ларец. Снаружи он выглядел очень простым, можно даже сказать, неприглядным. Старая древесина, обтянутая местами потёртой кожей, металлические уголки. Но его вес… поднять его может только парочка дюжих мужчин разом.

Я подошла поближе и медленно подняла крышку. Внутри, как всегда, меня встретил тихий, едва слышный шелест. Чёрный песок. Странный, тягучий, слегка мерцающий… тот медленно двигался в ларце, словно насыпанный вместе с ветром он когда-то был песочными часами, в которых заперли время.

А в центре, погребённая в этом песке, – старая медная лампа. Не украшенная драгоценностями, не сияющая золотом, не похожая на предмет роскоши. Она была простой… и очень потёртой. Словно её держало множество рук, и она переходила из одних в другие.

Я провела пальцами по толстому стеклу, которое закрывало ларец сверху. Его края были намертво запаяны металлической полоской, чтобы песок не выбрался… и чтобы я – или кто угодно другой – не могли коснуться лампы. Если попытаться снять стекло, оно треснет, и песок рассыплется. А затем… мир может поглотить тьма…

Глава 4

Так рассказывала мама, когда показывала мне ларец. Я помню слова, от которых тогда стало страшно: «Ясмин… хранительница не должна касаться лампы. Только оберегать и защищать её. Обязательно передай её своей дочери в точно таком же виде... и накажи блюсти эту заповедь всегда. Обещай!»

И я пообещала. А я всегда стараюсь держать свои обещания.

Только вот… Когда я смотрела сейчас на лампу, полузасыпанную чёрным песком, в груди что-то сжалось – меня обуяло странное, пугающее чувство, будто бы сама судьба стояла рядом, дыша в затылок.

– Интересно… – шепнула я, едва касаясь стекла кончиками пальцев. – Зачем тебя запечатали?

Но лампа молчала. Впрочем, как всегда. А вот чёрный песок будто чуть дрогнул – совсем незаметно.

Я опустила крышку ларца и вернула стену на место. Раджа поднял голову, выжидающе посмотрев на меня.

– Всё хорошо, – сказала я ему, хотя уверена в этом не была. Потому что где-то глубоко внутри меня появилось странное ощущение: совсем скоро кто-то узнает, что я хранительница. И этот кто-то придёт за моим секретом.

Приём был назначен на тот час, когда жара наконец спадает, а солнечный диск клонится к цепи дальних дюн, разбрызгивая вокруг золото, похожее на расплавленный мёд.

Наш сад – роскошный, шумный от фонтанов днём – к этому времени преображался. Ветви персиковых деревьев отбрасывали длинные тени, подсвеченные закатными бликами. Вода в каналах текла тише, будто устав. Воздух наполнялся ароматом жасмина, горьковатым запахом мирта и тонким дымком ароматных масел, которые воскуривали от гнуса.

Именно в этой части сада, созданной исключительно для приёмов, слуги расставили тяжёлые резные диванчики, персидские подушки и узорчатые столики с фруктами.

Декоративные лампы уже были зажжены. Мягкие, будто пойманные в стекло светлячки.

И именно сюда под строгим взглядом отца спустилась и я. Изысканно одетая, старательно пытающаяся не упасть под тяжестью великолепных украшений. Лицо, конечно же, было укрыто тончайшим покрывалом.

Служанки сразу окружили меня полукругом, как всегда. Раджа же, тихо шедший до этого рядом, как живая тень, в конце разлёгся у моих ног, наплевав на опасения несчастных девушек.

Я присела на низкое кресло, и только после этого отец позволил пригласить делегацию из Мисира и Магриба (*Египта и Алжира). Люди пустынь, моря и древних городов.

Мужчины один за другим входили в сад, и каждый кланялся отцу. Следом они обращали внимание на меня. Потом взгляд их останавливался на тигре… и глаза расширялись от удивления.

Они были весьма… достойными людьми… никаких сомнений. Богатые, влиятельные, знатные, уверенные в себе. От них явственно доносился запах дорогих масел. Видимо, успели смыть с себя усталость от горячего солнца и раскалённого песка.

Трое были весьма… солидного по сравнению со мной возраста: кто-то с почти седой бородой, кто-то просто зрелый, но взгляд у всех деловой, внимательный, настороженный. Они смотрели на меня с почтением, но без восторга. Им нужна была не столько жена, сколько союз.

Но был и четвёртый. Он подошёл последним, и, казалось, сам воздух чуть сдвинулся в сторону, освобождая ему место. Довольно молодой, ему не было и тридцати. Чёрные волосы выбивались немного из-под тюрбана, загорелая кожа, тонкий шрам на скуле.

Плечи – как у воина, не дипломата. Смотрел он прямо, уверенно, но ни капли не позволял себе лишнего. Правда, исподволь пытался разглядеть моё лицо под покрывалом – и от этого взгляд его становился ещё ощутимее.

Красивый? Скорее да. Мужественный? Безусловно. И всё же...

Когда его глаза на мгновение встретились с моими – я уверена, он точно увидел это сквозь ткань, как будто она была прозрачней стекла, – у меня внутри что-то сжалось от холода.

До мурашек… до дрожи в пальцах… до чувства… опасности.

Не той, что исходит от преступников. И не той, что ощущается от похотливых взглядов «женихов». Нет. Это было больше похоже на то, как тигр реагирует на хищника.

Тишина в саду вдруг стала звенящей. Раджа приподнял голову, уши стоят, хвост нахлёстывает мраморный пол. Я почувствовала, как волосы на моём затылке встают дыбом – словно и я, и тигр уловили одно и то же.

В этом мужчине было что-то… нечеловеческое… или жестокое настолько, что хотелось отступить, рыча и скалясь.

Он поклонился – глубоко, уважительно. Но я видела, как тень от его фигуры легла на землю – и показалась больше, чем должна быть при заходящем солнце. И в это мгновение мне стало ясно: если кто-то и способен разрушить мою жизнь или изменить её навсегда, то это он.

Я опустила руку вниз и погладила Раджу между ушей. Тот притих, хотя его хвост всё ещё подрагивал, выдавая настороженность.

Ответив на велеречивые приветствия, отец развернул свитки с верительными грамотами делегации и углубился в чтение.

– Уважаемые, – начал он с улыбкой и посмотрел вокруг, – я счастлив приветствовать вас в Йезде, жемчужине Саманидского государства, управлению которым я отдаю все свои силы. Рад, что столь высокопоставленные военные мужи и мудрец из Магриба… – он слегка подчеркнул этот момент, словно приглашая присутствующих восхититься, – посетили нас на своём пути к великому халифу Абу Ибрахим Исмаилу ибн Ахмад Самани.

Все взгляды, естественно, обратились к самому старшему из четверых – с бородою соль с перцем, великолепным тюрбаном с перьями и роскошной накидкой. Тот выдержал внимание благодушно и чуть кивнул – видимо, готовясь принять почёт.

Отец перевёл взгляд на самый конец свитка… и произнёс:

– Уважаемый… Фарах ибн… – он прищурился, словно надеясь, что прочтёт правильно, – ибн Сафиддин… я надеюсь потом поговорить с вами о мудрости, что вы успели накопить за вашу жизнь.

Мужчина, на которого все смотрели, вытянулся, будто кто-то выдернул из-под него ковёр. А молодой воин – тот самый, из-за которого Раджа вёл себя так, будто вот-вот бросится на гостей, – поднялся, сделал шаг вперёд и легко поклонился.

Сад замер. Стражники переглянулись. Служанки тихо ахнули за спиной.

– Я буду рад нашей беседе, высокоуважаемый эмир Юсиф аль-Галиб, – сказал он спокойно, без высокомерия, но и без тени смущения.

И именно это спокойствие было… пугающим.

Отец моргнул:

– Простите… вы и есть… мудрец?

– Да, эмир. Мне двадцать семь лет, и я обучался в Доме Наук при Умм ад-Дунья (*Каир), а также год провёл в библиотеке Джазаир Бани Мазхана (*город Алжир). – Он говорил ровно, уверенно, с большим превосходством, чем ожидалось бы от такого возраста. – Грамота написана верно.

Отец, оживился:

– Прекрасно! Прекрасно! – Он уже видел в этом выгоду. – В Йезде, увы, нет Дома Мудрости, как в Бухаре… но у нас есть медресе (*школа). Наши юноши жаждут знаний. Если вы найдёте время…

– Конечно, высокоуважаемый эмир... – снова поклонился мужчина.

Отец был восхищён. Служанки вздыхали. Раджа еле слышно рычал. И рычание было направлено именно на «мудреца».

Остальные приехавшие казались не столь радостными. Им не уделили внимания… не пригласили к беседе… Полное умаление их… возраста… и, несомненно, каких-то воинских заслуг, так как, судя по мозолям на руках, меч в них они держали часто.

А я… я смотрела на этого молодого «мудреца» и понимала, что имя ему дали неправильное. Какой он Фарах (*веселье, радость)? Где там веселье? Если что и отражало его сущность – так это имя Убар (*хищник, зверь, убийца).

Почему-то именно этот страшный хищник из предания о гибели древних великанов Адитов пришёл мне на ум… Говорят, что Убар не просто охотится – он тщательно выбирает… а потом неотвратимо настигает свою жертву, как Рих сарсар[1]. И по какой-то причине мне казалось, что его взгляд сейчас оценивает именно… меня.

____

[1] Рих сарсар – арабское выражение из Корана, означающее «сильный ветер» или «ураган», который был послан Аллахом, чтобы уничтожить народ Адитов, что не уверовали в пророка Худа. Этот ураган бушевал семь ночей и восемь дней, сметая всё на своем пути.

Визуализация

Ясмин

Касим

Фарах

И...

Глава 5

Закат в Йезде – это не просто часть суток… Это время, посвящённое молитве.

Когда я завершила намаз, город за окном моей спальни уже начал растворяться в золотисто-пурпурной дымке. Башни медресе, минареты и даже далёкие купола домов казались вырезанными из янтаря. Солнце уходило так медленно, будто оглядывалось на нас в последний раз.

Моя спальня в такие часы превращалась в красивую шкатулку. Тканые занавеси ловили последние лучи света, становясь прозрачными, как туман. Мозаика на стенах теплела, словно в ней просыпался скрытый огонь. В воздухе висел аромат жасмина, и даже Раджа, положивший голову на подушки, становился почти сказочным: тени ложились на его полосы так мягко, что он походил на магического зверя из древних легенд.

Я сидела у окна, слушала, как ветер приносит далёкие голоса, смех с заднего двора, звон керамических чаш, шелест пальм… Город готовился ко сну, но внутри дворца жизнь продолжалась: вечерняя трапеза – одно из главных событий для приближённых эмира.

Именно тогда в дверь робко постучали.

– Принцесса Ясмин? Можно? – Голос служанки был тихим, немного дрожащим, как всегда, когда ей приходилось пересекать границу территории, что охранял Раджа.

– Входи, Зухра, – произнесла я задумчиво.

Она вошла боком, осторожно, выбирая путь по ковру так, словно это была не спальня, а зачарованное препятствие. За ней шёл слуга с подносом, он тоже держался в стороне от тигра.

– Я принесла вам ужин, госпожа, – объявила Зухра, ставя блюда на низкий столик.

Она сняла крышки, и до меня донёсся запах душистого риса с шафраном и корицей. Рядом стоял суп из чечевицы с каплей лимонного масла. Круглые и тонкие лепёшки из тяндира горкой высились с краю. Завершали композицию печёные персики, политые финиковым сиропом.

Ароматы сразу наполнили комнату, смешавшись с запахом жасмина, принесённым тёплым ветерком.

Раджа потянул носом, но остался лежать: он ел только сырое мясо, и то под настроение. Правда, частенько из вредности требовал, чтобы я давала ему понюхать каждое поданное мне блюдо.

– Спасибо, Зухра, – сказала я, но служанка не уходила.

Она переминалась с ноги на ногу, явно что-то обдумывая.

– Ты что-то хочешь сказать? – мягко спросила я.

Она кивнула и понизила голос так, будто стены могли подслушать:

– Госпожа… вы слышали? Про… него?

– Про кого? – я сделала вид, будто не понимаю, хотя сердце уже тревожно стучало.

Она подошла ближе, посмотрела на дверь, затем на Раджу, который лениво приоткрыл один глаз, и зашептала:

– Про «мудреца». Про Фараха ибн Сафиддина. Его… его сегодня усадили рядом с эмиром на вечерней трапезе.

Я замерла. Ложка в моей руке чуть дрогнула.

– Только его? – уточнила я.

– Да. Остальные гости были почтены местами за столами… чуть дальше, но только ему эмир позволил говорить с собой о великой мудрости, о военном искусстве и книгах из Дома Наук при Умм ад-Дунья. – Зухра вздохнула. – Эмир был… очень доволен.

Я отвернулась к окну, чтобы служанка не видела, как меня кольнуло странное чувство. Не ревность, не возмущение. Опасение! Что-то в этом человеке – в его глазах, в его спокойствии, в его странной тени – не давало мне покоя.

– Госпожа… – неуверенно продолжила Зухра, – говорят, он пробудет у нас несколько дней. Может, и больше… если эмир попросит мудреца остаться дольше.

Я закрыла глаза. Закат окончательно угас. Небо темнело. В городе начали зажигаться огни. А мне почему-то казалось, что тьма спускается не только на город… но и на мою судьбу.

– Спасибо, Зухра, – сказала я так спокойно, как смогла. – Можешь идти… – и улыбнулась.

Когда она закрыла за собой дверь, Раджа поднялся, подошёл и положил тяжёлую голову мне на колени – как будто почувствовал, что нужно охранять не только тело… но и мысли.

Я погладила его по пушистой щеке.

– Да, Раджа… – прошептала еле слышно. – Я тоже это чувствую.

Мне снились стены. Тёплые, гладкие, выложенные камнем, но такие высокие, что казались частью неба. Во сне я бежала… босая, в лёгком платье… по коридору, который постепенно сужался. Звон браслетов на моих руках превращался в эхо, а эхо – в хищный рык.

– Раджа?! – звала я… но тигра нигде не было.

Коридор стал ещё уже, теснее… пока наконец не сомкнулся в клетку прямо вокруг меня. Прутья – железные, горячие, почти раскалённые – поднимались из земли, переплетаясь над моей головой.

Словно меня… отрезали от мира… и чьи-то невидимые руки закрыли замок.

А потом появился он… Силуэт в свете факелов. Полупрозрачный... но тёмный, словно поглощающий любой свет. Голос тихий, как шелест деревьев. И тень… у него почему-то была очень длинная тень…

– Ты ведь хранительница, – прошептал он. Не вопрос… приговор.

Я потянулась к тени рукой… чтобы развеять её… и проснулась.

Предрассветный час. В комнате было темно, только свет луны полосками лежал на полу. Раджа сидел рядом с постелью, напряжённый, словно и он видел то же видение.

– Тише, – прошептала я, гладя его по голове. – Это был всего лишь сон…

Но слова не убедили даже меня. После предрассветной молитвы служанка принесла мне записку от отца – запечатанную знаком нашего дома. Я сломала печать и пробежала глазами строчки.

«Дочь моя Ясмин, прошу тебя явиться на завтрак особенно красивой. Сегодня к нам присоединится мудрец Фарах ибн Сафиддин. Он молод... то, чего тебе так недоставало в других претендентах. Возможно, судьба наконец постучалась в твои двери».

Я перечитала это место несколько раз. Молод? Судьба? Стук?

Мне больше казалось, что если сейчас судьба и стучит, то кулаком – по рёбрам. Но перечить отцу – значит вызвать новый виток упрёков. Поэтому я подчинилась.

Спустилась в сад, где утренний ветерок уже трепал занавеси беседки. Я выбрала лёгкое платье цвета бледного золота, прикрыла голову тонким покрывалом, как положено, и попыталась держаться спокойно. Но стоило подняться по ступеням и… я почувствовала его… не взгляд, нет… присутствие.

Фарах сидел неподалёку от отца, прямой, как меч, в тёмной одежде, подчёркивающей его силу. Он поднял голову, и наши глаза встретились. Все звуки вокруг – пение птиц, журчание воды, шорох деревьев – исчезли. Словно кто-то накрыл меня плотной тканью. Горячая волна прошла по телу – тяжёлая, обволакивающая, как дыхание пустыни в полдень.

Я села… взяла чашку с чаем… и не смогла её поднять. Рука дрожала. Пальцы стали холодными, хотя внутри мне было жарко, словно в тяндире.

Фарах говорил с отцом спокойно, уверенно, вежливо, но иногда его взгляд соскальзывал на меня. Не как у мужчины, который оценивает женщину. А как у того, кто… разгадывает загадку. Тайную… древнюю… Мне казалось, он видит всё: моё лицо за покрывалом, мой страх, моё беспокойство… мою тайну.

И ещё… его присутствие давило на меня. Не физически – хуже. Эмоционально.

Мне было так тяжело дышать, словно он забирал воздух из лёгких, оставляя только горячий шёлковый туман.

Я попыталась отвести взгляд – не получилось. Только когда Раджа тихо зарычал у моих ног, я смогла выдохнуть – как будто тигр оборвал ту нить, что тянулась от Фараха ко мне.

Отец что-то говорил… служанки наливали мужчинам чай… солнце поднималось всё выше… а я сидела, ощущая, как по коже медленно крадутся мурашки.

И всерьёз задумалась: а что, если… судьба не постучалась в мои двери… а вошла без приглашения?

Я почти научилась сдерживать дрожь в пальцах, когда отец, улыбаясь так безмятежно, будто за столом не сидел человек, от чьего взгляда у меня леденеет позвоночник, вдруг повернулся ко мне:

– Ясмин, дочь моя, – сказал он ласково, – покажи нашему гостю свой зверинец.

Я так резко вздрогнула, что ложка тихо звякнула о тарелку. Сердце пропустило удар.

– Мой… зверинец? – переспросила, едва не выронив столовый прибор.

Даже Раджа поднял голову – уши насторожились, хвост лёг на лапы. Он почувствовал мой страх быстрее меня сам

Глава 6

Отец же совершенно спокойно, будто не предложил мне ничего странного, добавил:

– Да, дочь моя. Уверен, мудрецу будет любопытно взглянуть на животных, выращенных под твоим присмотром. Это большая честь – показать столь учёному человеку свои успехи, Ясмин.

Большая честь? Скорее большая ловушка. Я почувствовала, как жар от лица спускается к шее.

Показать зверинец… ему? Человеку, которого я ещё не могу назвать врагом, но просто знаю, что он не должен знать обо мне ничего лишнего?

– Отец… – я замялась, – возможно, гость ещё устал после долгой дороги…

Но эмир уже махнул рукой служанкам:

– Сопроводите госпожу. – И кивнул мне: – Иди, дочь. Я уверен, всем будет приятно.

Слава Всевышнему, что он позвал служанок. Если бы отец предложил мне идти одной… я не уверена, что смогла бы скрыть страх. Почему страх? Я не знала. Но каждая песчинка моего тела умоляла держаться от Фараха как можно дальше.

Я медленно поднялась, отчётливо ощущая, как в груди сердце бьётся слишком быстро. Колени были слабее, чем хотелось бы. Раджа тоже поднялся – плавно, основательно, будто гора встала на лапы. Он находился прямо между мной и гостем, слегка наклонив голову.

Фарах посмотрел на него – и я заметила странное. Не страх, не уважение, а будто бы… признание. Как хищник смотрит на другого хищника.

– Принцесса, – сказал тот спокойно, вновь склоняя голову. – Для меня честь сопровождать вас.

Чуть не задохнулась от его хриплого голоса… но кивнула. В этот момент служанки окружили меня, и я сделала шаг назад – не к Фараху, а от него. И тогда вновь ощутила горячие волны, но те теперь не обволакивали, а толкали вперёд, к движению, будто само пространство пыталось меня направить.

– Хотя… – задумчиво произнёс эмир, когда «мудрец» встал из-за стола, – и другие гости не должны быть обделены вниманием, так что смогут насладиться видами вместе с вами.

Я с облегчением выдохнула, глядя в сторону. Не на Фараха, а на дорожку сада.

– Пойдёмте, – сказала я служанкам. И только когда мы отошли на несколько шагов, почувствовала, как напряжение в груди немного отпускает. Но всё равно оглянулась и увидела, что Фарах смотрит мне вслед. Не с интересом мужчины, а скорее с любопытством учёного.

Зверинец располагался в дальней части сада – там, где стены были ниже, а «дыхание» жасмина уступало место ароматам трав и влажной земли. Утренний ветерок приносил запахи животных, смешиваясь с пением птиц и журчанием тонких каналов.

Всегда любила это место. Здесь я чувствовала себя не принцессой, не хранительницей, не будущей невестой, а просто Ясмин. Девушкой, которая больше росла среди цветов и зверей, чем среди придворных.

Мы шли по мощёной дорожке… рядом Фарах, служанки за нами, остальные гости чуть позади. А Раджа… так, чтобы его корпус находился между мной и «мудрецом», как тяжёлая полосатая стена, живая, рычащая, готовая к прыжку. Но мужчина… будто совсем не замечал тигра весом более четырёх кантар (*двести килограмм). Это уже само по себе было ненормально.

Сначала мы подошли к вольеру с белыми павлинами. Их перья сияли в лучах утреннего солнца, словно серебряные веера, а глаза на хвостах переливались холодным синим цветом.

– Красота Индии перенесена в пустыню… – сказал один из старших гостей, глядя на птиц.

Фарах даже не повернул головы, но я расслышала: «Всего лишь белые курицы».

Следующим был загон с газелями. Изящные, быстрые, словно сотканные из ветра. Они уже не боялись людей, но сегодня стали беспокоиться, когда рядом оказался он. Лёгкие мордочки поднялись, тонкие ноги дрогнули, уши навострились. Газели чувствовали хищника, и этим хищником был не Раджа, к которому они уже давно привыкли.

Я замедлила шаг, стараясь держать между нами с «мудрецом» дистанцию. Служанки шли тихо, но я видела, что и им становилось не по себе. Одна из них – Хадиджа – взволнованно шепнула:

– Он совсем не боится тигра…

И действительно. Фарах шёл так уверенно, так ровно, будто Раджа был просто большим котом. Даже когда тигр повернул к нему морду, низко, предупреждающе зарычав, мужчина не замедлил шага. Он только слегка… улыбнулся. И эта улыбка была такой… хищной. Не злой, но слишком… естественной. Словно он всю жизнь ходил среди зверей сильнее и опаснее моего телохранителя.

Я остановилась у вольера с чёрными антилопами – моими любимицами. Их рога были длинными, изогнутыми, словно волны пустыни, глаза – мягкими и тёмными, как ночное небо. Я протянула руку через широкие деревянные прутья, и одна из них подошла. Тёплая мордочка коснулась моей ладони.

– Они вас любят, принцесса, – сказала Зухра, и в её голосе слышалось восхищение.

Я улыбнулась… и в ту же секунду почувствовала, что на меня смотрят. Я знала кто.

Повернулась и встретила взгляд Фараха. Он стоял чуть позади, в двух шагах от Раджи – и всё равно ближе, чем мне хотелось бы. Его глаза были чёрными, глубокими, будто там скрывалась тьма, не тронутая светом.

Горячая волна снова прошла по телу – от шеи к пальцам. Я едва удержалась, чтобы не прижаться к забору. Раджа встал между нами, грудь его вздымалась, рык становился ниже, глуше – тот звук, который он издаёт, только когда чувствует реальную угрозу. И всё же Фарах не отступил. Не испугался. Не занервничал. Он даже не смотрел на тигра. Он смотрел… только на меня.

– Принцесса Ясмин, – сказал он мягко, почти ласково, – ваш зверинец прекрасен. Чудо природы и вашей заботы.

Слова как слова. Но в голосе была... заинтересованность. И тепло… завораживающее голову, дурманящее мысли. Я сжала кулаки.

– Благодарю, – ответила, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Это моё любимое место.

– Да, – улыбнулся он. – Это видно. – И эта улыбка была хуже любых угроз.

– Пойдёмте, – приказала я служанкам, и они тут же повиновались. – Я покажу вам сад лекарственных трав.

– С удовольствием, – ответил он, делая шаг вперёд. И только благодаря Радже не подошёл слишком близко. Когда мы обогнули вольеры, я впервые смогла сделать глубокий вдох.

Лекарственный сад был любимым местом матери. И моим тоже. Здесь росли скорее не цветы, а знания: каждая трава – лекарство, каждая веточка – зелье, каждый куст – дар Аллаха.

Гости, попав сюда впервые, неизменно теряли дар речи.

– Это что? – удивлялся один из мисирцев, указывая на куст с мелкими сиреневыми цветочками.

– Заатар, – ответила я. – От болезней горла.

– А это? – спрашивал другой, склоняясь к фиолетовым с прожилками цветкам.

– Машта. Настой из него пьют при потере крови.

Они охали, ахали, переглядывались с восторгом, словно попали в райский уголок, о котором раньше только слышали.

Но в какой-то момент… мои гости перестали быть самым интересным зрелищем… Потому что за рядом апельсиновых деревьев, чуть в стороне от дорожки, я заметила четверых молодых мужчин.

Не стражников, не слуг, не садовников. Они прятались, прижимая к себе корзины. И – что хуже всего – напряжённо смотрели по сторонам. Я нахмурилась.

– Зухра, – тихо позвала я служанку, – сад нанимал новых работников?

Та вскинулась так, будто я её ужалила.

– Нет, госпожа! Ни одного! – Она прищурилась, увидев тех же мужчин. – Ах вы, псы рынков, в наш сад залезли?! – И, надувшись от праведного гнева, заверещала: – СТРАЖА! В САДУ ВОРЫ!

Всё произошло мгновенно. Гости вздрогнули, их руки потянулись к мечам. Один из магрибцев столь быстро выхватил кривой клинок, что я даже моргнуть не успела.

Раджа разрывался между желанием оберегать территорию… и тягой защитить меня от неприятного ему мужчины. Я выиграла.

А воры, поняв, что их заметили, бросились бежать к стене. Трое успели сделать несколько шагов. Четвёртый упал, уронив корзину, и содержимое разлетелось: листья, корешки, цветы.

Моё сердце сжалось – не от жалости, а от ярости. Они посмели трогать мои растения!

Я открыла рот, чтобы позвать стражу громче… но не успела. Потому что вперёд шагнул Фарах.

Шаг – всего один. Но земля под ногами будто дрогнула.

– Отойдите, принцесса, – сказал он тихо и сделал рукой всего лишь плавный, почти ленивый жест, как будто приглаживал воздух. И тогда случилось невозможное.

Порыв ветра – не естественный, не обычный, а плотный, горячий, как дыхание пустыни, взметнулся от земли. Он поймал четверых воров, как сухие листья, поднял их на высоту человеческого роста… и швырнул за стену сада. С криком… с проклятьями… с глухим звуком падения.

Гости отшатнулись. Служанки упали на колени. Даже антилопы с плачущим блеянием бросились вглубь вольера. А я… я стояла, будто меня ударила молния.

Воздух вокруг Фараха искажался от жара, его плащ чуть колыхнулся, волосы выбились из-под чалмы и прилипли к вискам. Но он стоял спокойно, будто просто очистил сад от пыли.

Я повернулась к нему. Сердце стучало где-то в горле, и из меня против воли вырвалось...

– Так вы… сахир?! (*колдун)

Тяжёлое обвинение... в одних землях таким людям поклоняются… а в других – казнят.

Мои служанки ахнули. Гости замерли как статуи. Раджа зарычал так низко, что земля задрожала. Но Фарах… он лишь слегка склонил голову.

– Я – мудрец, принцесса, – тихо ответил он. – А мудрость бывает… разной.

Его взгляд впился в меня – тёмный, глубокий, обжигающий. И я поняла, что клетка из моего сна… стремительно надо мной смыкалась.

Глава 7

После случившегося в лекарственном саду я жаждала поговорить с отцом. Но, как назло, он весь день заседал со своими визирями, обсуждая налоги, дороги, караваны – всё, кроме того, что на самом деле грозило нашему дому.

Я же металась по комнате. Руки дрожали, грудь сжимало так, будто сама только что бежала от хищника – хотя хищник, как оказалось, весь день шёл за мной по пятам…

Не дождавшись отца в его покоях, оставила записку: «Отец, умоляю о встрече. Это важно! Важно настолько, что я не усну без вашего вмешательства. Ясмин».

Сама же вернулась в свою комнату и ходила туда-сюда, пока солнце не село и муэдзин не призвал верующих на магриб (*закатный намаз), и тени, длинные и холодные, не вытянулись по полу…

А отец всё не приходил. Лишь когда луна поднялась высоко над городом, дверь тихо отворилась, и эмир вошёл в мои покои. Он выглядел усталым: плечи чуть опущены, борода взлохмачена, взгляд тяжёлый, но тёплый. В нём всегда было тепло для меня.

– Ясмин, дочь моя, – сказал он мягко, – прости за задержку. Что случилось? Ты напугана.

– Отец… – я шагнула к нему, схватила за руки, как делала в детстве, когда боялась ночных кошмаров. – Отец, тот человек… тот, кого ты прочишь мне в мужья…

– Я никого не «прочу», – мягко поправил он, но я перебила:

– Он – колдун! Безбожный сахир! – Слова сорвались, как стрелы.

В комнате повисла тишина. Даже Раджа поднялся, насторожив уши. Отец моргнул – не от страха, нет. От удивления. Его брови слегка сошлись.

– Ясмин… Ты уверена? Это очень серьёзное обвинение.

– Но я видела всё собственными глазами! – Почувствовала, как горит моё лицо, как сердце бьётся слишком быстро. – Он поднял четверых мужчин, как пёрышки, одним движением руки! Он швырнул их через стену, будто игрался песком! Он не учёный… не мудрец… он – колдун!

Отец долго молчал. Я думала, он рассердится, потребует доказательств, скажет, что я преувеличиваю. Но он… вздохнул. Так глубоко, так горестно, что у меня холод пробежал по спине.

– Ясмин, – произнёс он тихо, – ты ведь знаешь, что мир полон сил, которые мы не понимаем. И… ты сама… не чужда магии.

Я резко отступила от него, будто он меня ударил.

– Отец! Как ты можешь сравнивать меня с ним?

– Ты – хранительница, – напомнил он, и голос его стал твёрже. – Ты рождена для того, чтобы хранить магический предмет, о котором знают только наш род и Аллах. Ты сама – часть тайны.

– Но я не сахир! – выкрикнула я. – Я не творю колдовства! Я никого не поднимаю в воздух!

Отец закрыл глаза на миг, будто собираясь с силами. Когда открыл, в них было… печальное понимание.

– Ясмин… магия – разная. Ты права, хранитель не колдун. Но и хранителю порою нужна защита сильнее, чем мечи.

Он подошёл ближе, положил руки мне на плечи.

– Твоя мать… – он сглотнул. – Я не смог защитить её. Ни я, ни мои визири, ни моя стража. А Фарах… сможет защитить тебя. Лучше, чем смог я... защитить её…

Повисла вязкая, тяжёлая тишина. Я почувствовала, как у меня внутри что-то ломается – не страх, нет… доверие.

– Отец… – прошептала я, – ты хочешь выдать меня за сахира?

Он не ответил сразу. Просто смотрел на меня долгим, отцовски-болезненным взглядом.

– Я хочу, чтобы ты выжила, – сказал он, – и чтобы наш род… выжил. А для этого… иногда нужно принять в дом того, кто сильнее всех.

У меня пересохло в горле. Мне казалось, что воздух в комнате уплотнился – как будто воля Фараха снова давила снаружи.

– Ты боялся за мать, – прошептала я. – А теперь боишься за меня. И хочешь отдать меня… ему?

Он отвёл взгляд.

– Судьба сама выбирает пути, дочь. И иногда… стучится через людей, которые пугают нас больше всего.

Я почувствовала, как по коже идут мурашки. Смотрела на отца, будто впервые вижу его. Страх и злость клубились во мне – горячие, колючие, как острые травы пустыни.

– Неужели, отец, – я едва удерживала голос ровным, – ты отдашь меня замуж против моей воли?

Эмир Юсиф аль-Галиб вздохнул так, что плечи его опустились, а затем – покачал головой.

– Нет, Ясмин. Никогда. Я не принуждал твою мать и не принужу тебя. Принцесса Саманидов выбирает сердцем.

Облегчение пронзило меня – короткое, резкое, как вспышка света. Но оно тут же погасло от следующей фразы.

– Но… – отец развёл руками. – Наши гости только гости. Они должны ехать дальше. Ты можешь подумать. Спокойно. Взвешенно.

Почувствовала подвох, и была права. Отец продолжил, будто оправдываясь:

– Я попросил Фараха – мудреца – помочь нашему городу. Мы давно мечтали о своём Доме Знаний… пусть небольшом, но достойном. Йезд растёт, и молодые нуждаются в учёных наставниках, – отец посмотрел на меня внимательнее. – И Фарах пообещал. На обратном пути он остановится здесь, чтобы подготовить всё необходимое, собрать книги, найти учителей… помочь.

Грудь моя сжалась, будто затянули невидимый пояс. Фарах… остановится здесь. Вернётся сюда.

Отец, заметив перемену на моём лице, поспешил добавить:

– Ты сможешь с ним общаться. Спокойно. Без давления. Увидишь, какой он человек. Я знаю людей, Ясмин. Он… хороший.

Я бы рассмеялась, если бы не было так страшно.

– Отец… – прошептала с хриплым вздохом. – Ты не видел, как он смотрит. Как ветер слушается его рук. Как звери в его присутствии тревожатся.

Отец отвернулся к окну, будто стыдясь, что я так говорю, и тихо произнёс:

– Магия пугает нас только тогда, когда мы её не понимаем.

– А я должна её понять? – подняла я голос. – Должна… приручить? Как тигра?

Отец пожал плечами:

– Иногда, дочь… да.

Я сжала пальцы в кулаки и подняла подбородок.

– Значит, ты хочешь поселить его рядом со мной? Под одной крышей?

– Нет, – отец посмотрел строго. – Так нельзя. Молодому мужчине жить во дворце неприлично. И о тебе будут судачить. – Он помолчал и добавил: – Я выделю ему небольшой дом. У городских стен. Слуги, библиотека… всё необходимое. Он будет рядом… но не в самом дворце.

Фраза «Он будет рядом» ударила сильнее, чем любое оружие. Рядом. Но не настолько далеко, как хотелось бы.

Я стояла молча, чувствуя, как во мне растёт ледяная тревога, разрастается, захватывает дыхание.

Отец попытался коснуться моей руки, но я отступила – тихо, почти незаметно. Он не обиделся, понял.

– Ясмин… – его голос стал мягче, словно ветер, касающийся лепестков, – ты думаешь, я хочу для тебя зла? Я хочу, чтобы ты была защищена. Чтобы рядом с тобой был тот, кто сможет удержать даже тени.

Тени… Я вспомнила клетку из сна. Зверинец. Антилоп, дрожащих от страха. И взгляд Фараха – тёмный, пробирающий насквозь. Защита? Или надзор? Я не ответила. Не могла. Потому что понимала: вокруг меня медленно закрывается что-то, чему я ещё не знаю названия. Сеть? Клетка? Судьба?

Отец ушёл поздней ночью, оставив меня в комнате с Раджой… и с чувством, что стены стали на шаг ближе.

Глава 8

Касим, предводитель шайки разбойников

Караван-сарай на краю Йезда был таким же, как и всегда: кривые стены, вечно пахнущие верблюдами, кислым молоком и чужими страхами… А также не покидающее ощущение… если чихнёшь слишком громко – крыша решит, что это знак, и рухнет.

Шайка была в сборе. Мы сидели в дальнем углу, в закутке, отделённом небольшим выступом стены, где свет факела дрожал, словно вот-вот потухнет, и это навевало мрачное состояние. Хасан по прозвищу Три Пальца считал добычу, шевеля культёй так ловко, будто пальцев у него было не три, а все пять. Джавад ел жадно, шумно, не отрываясь от миски. Видимо, боялся, что еда убежит. Барак же точил нож, хотя резать им сегодня уже было некого. А я… я пил и не чувствовал вкуса.

– Ну что, Касим, – хмыкнул Хасан, – дело-то вышло удачное, а? Сад у эмира богатый: травы, цветы, редкости. Сайдали (*аптекари) и купцы заплатят хорошо.

– Удачное, – буркнул я. – Слишком удачное, на мой взгляд…

Парни переглянулись.

Я запомнил всё слишком хорошо. Мы вошли тихо… как обычно. А что трудного… если не думать об охранниках… то… стены старые, тени густые. Легкотня. В утреннее время сад словно спал. Мы же знали, что брать: коренья, листья, цветы – всё, что стоит много золотых, если знать, кому потом продавать.

Я уже почти поверил, что Аллах сегодня смотрит в другую сторону… а потом кто-то крикнул: «Стража!» – и… мир перевернулся.

Я уже ощущал на своём горле… верёвку… холод на шее от рывка. Даже успел подумать: глупо… так глупо закончить – из-за цветов.

Мы бросились к стене, словно крысы, которых выкурили дымом: Барак споткнулся, Джавад выругался, Хасан заорал так, что его наверняка услышали даже в Баме.

И тут… Я не знаю, как это назвать… Ветер, ураган? Но не тот, что гуляет по пустыне. Он был тяжёлым… горячим… Как дыхание зверя. Меня подняло с земли. Не подбросило, подняло. Как мешок, как мусор. Я не кричал, даже не мог. Мы перелетели стену – все четверо – и рухнули, с другой стороны, живые.

Тишина. Ни погони, ни стрел. Только страх.

– Это был… джинн, – шептал тогда Джавад, когда мы бежали не оглядываясь. – Клянусь костями отца.

Я ему не ответил, потому что внутри меня уже тогда началось это… зудение. Не страх, нет – предчувствие.

– Нам помогли, – сказал я, сделав глоток и стукнув кружкой о стол. – И это хуже, чем если бы нас поймали.

– С чего ты взял? – насторожился Барак.

Я посмотрел на них – грязных, живых и… довольных.

– Потому что такие вещи не делают просто так, – медленно ответил я. – Потому что, если тебя вытаскивают из петли… значит, ты кому-то понадобился.

В караван-сарае кто-то рассмеялся. Верблюд заревел. Факел треснул. А у меня всё зудело под кожей. Будто кто-то невидимый положил ладонь мне на плечо… и ещё не решил: сжать пальцы или отпустить.

– Отдыхаем, – сказал я наконец. – Но завтра… узнаём, кто появился в городе.

Потому что если это был сахир, то… Йезд скоро станет для нас либо золотой жилой, либо братской могилой. И я почему-то знал: игра началась по-настоящему.

Мы уже почти расслабились: Хасан зевал, Барак убрал нож, Джавад спорил сам с собой, стоит ли идти на крышу сейчас или подождать, пока караван-сарай окончательно утихнет. Я как раз поднялся, собираясь первым лезть по знакомой трещине в стене, когда воздух изменился.

Сначала – тепло, потом – жар. Не обычный, не полуденный, не тот, что тянется от раскалённого камня.

Этот был… живым. Густым. Как если бы через наш закуток прошёл самум, но без песка и ветра – только дыхание пустыни, сдавившее грудь.

– Вы это чувствуете?.. – спросил Хасан.

Мы переглянулись. Факел на стене затрещал и вдруг погас, словно его задуло невидимой ладонью. Тени поплыли. Запахи кислого вина, пота, верблюдов исчезли, вытесненные сухим горячим воздухом. А потом в проёме просто появился он. Без шагов. Без звука. А факел снова загорелся. Но в этот раз светил ровно и аккуратно.

Мужчина стоял в двух шагах от нас, словно всегда тут находился. На нём был неокрашенный потрёпанный плащ – такой носят все в этом районе: и носильщики, и беглые солдаты, и те, кто не хочет, чтобы их запомнили. Плащ был покрыт пятнами – старыми, тёмными, подозрительными. То ли грязь, то ли кровь, то ли и то и другое.

Чалма такая же. Кусок ткани спущен так низко, что полностью закрывает лицо. Ни глаз, ни рта. Только складки, тени и ощущение, будто под ними кто-то смотрит.

Обычный наряд. Слишком обычный и потому неправильный.

Мы среагировали одновременно. Без команды, без оглядки друг на друга. Четыре ножа вышли из-под одежды, как по щелчку. Острия уставились в грудь незнакомца.

– Стоять, – сказал я хрипло. – Ни шагу.

Он не вздрогнул. Даже не посмотрел на ножи.

Жар стал сильнее. Пот выступил у меня на висках, но спина похолодела.

– Нехорошо ты вошёл, – прошипел Барак. – Очень нехорошо.

Незнакомец наклонил голову. Медленно, как человек, который рассматривает.

– Вы быстро достаёте железо, – сказал он наконец. Голос был низкий, спокойный. Слишком спокойный для человека, на которого смотрят четыре ножа.

– И быстро бегаете, – добавил он. – Это… полезные качества.

У меня внутри всё сжалось.

– Кто ты? – спросил я. – И как сюда вошёл?

Он сделал шаг вперёд. Ни один из нас не отступил, но ножи дрогнули.

– Я тот, – сказал незнакомец, – кто вытащил вас сегодня из петли.

Слова упали в тишину, как камни в воду: Хасан выругался, Джавад побледнел, Барак сжал нож так, что костяшки побелели. А у меня внутри перестало зудеть. Потому что теперь я точно знал: рука на плече была настоящей.

– Значит… – медленно сказал я, – это был ты.

Незнакомец чуть склонил голову.

– Я предпочитаю, – сказал он, – когда меня слушают, а не допрашивают.

Он сделал ещё шаг. Жар стал невыносимым.

– Опустите ножи, – произнёс он мягко. – Я пришёл не за вашей кровью… – Пауза. – Пока что…

Не знаю, почему я это сделал, но опустил нож первым. И понял: если этот человек захочет, никакое железо нас не спасёт. А игра, о которой я думал… оказалась куда опаснее, чем ожидал.

Незнакомец стоял неподвижно, словно тень, которую забыли стереть со стены. Жар вокруг него не спадал, наоборот, казалось, он стягивался в круг, оставляя нас внутри, как мясо в глиняной печи.

– У меня есть для вас дело, – сказал он, не открывая лица.

Голос был ровный, почти ленивый. Так говорят люди, которые давно привыкли, что им подчиняются.

– Дела бывают разные… – нервно хмыкнул Хасан, – некоторые заканчиваются петлёй.

– Это – нет, – сразу ответил незнакомец. – Это заканчивается богатством. – Он сделал паузу, позволяя словам быть услышанными. – После него вы обогатитесь так, что сможете забыть этот сарай. Так, что ваши дети будут жить безбедно. Ваши внуки – тоже.

Джавад шумно выдохнул. Барак сглотнул. Даже я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло – не жадность, нет… усталость. Усталость от бегства, от ножей, от крыши караван-сарая.

– И конечно, – продолжил незнакомец, – это будет последнее дело.

Я сам не заметил, как прошептал:

– Последнее дело…

Слова прозвучали как молитва. И как проклятие. Незнакомец повернул голову ко мне – медленно, внимательно.

– Ты думаешь об этом давно, – сказал он. – О покое, о собственном доме. О том, чтобы больше не бегать.

– Не припоминаю, чтобы рассказывал тебе о своих мыслях, – напрягся я.

Он усмехнулся под тканью чалмы – я услышал это по дыханию.

– Ты их кричишь, Касим, – сказал он спокойно. – Такие, как ты, всегда кричат. Даже когда молчат.

Тишина снова повисла. Факел горел ровно, даже не думая чадить. За стеной кто-то смеялся, но звук казался далёким, ненастоящим.

– Что за дело? – спросил я наконец. – Говори сразу. Мы не дети.

– Вы украдёте одну… вещь, – сказал он. – Маленькую… старую. На вид – ничего не стоящую.

– У эмира? – Я сжал челюсти.

Пауза. Долгая. Слишком долгая.

– У его… дочери… – ответил он.

Перед глазами встал огромный полосатый монстр, и я уже хотел послать нашего посетителя куда подальше… Но вспомнил сад. Ветер. Полёт. И понял: в этот раз речь идёт не просто о золоте.

– Что это за вещь? – спросил Хасан.

– Всего лишь неказистая старая лампа. – Незнакомец чуть наклонил голову.

– Невзрачная старая лампа… в собственности дочери эмира? Значит, она не представляет интереса для других… но ты сможешь её использовать для собственной пользы… – задумчиво прошептал Хасан.

– Умный человек, – произнёс незнакомец. – Поэтому вы и живы...

Я глубоко вдохнул, чувствуя, как старое предчувствие превращается в ясное знание.

– Последнее дело, – повторил я уже твёрдо. – А потом мы исчезаем.

Незнакомец кивнул.

– После этого, – сказал он, – вам больше не понадобится бегать.

Он сделал шаг назад, и жар начал спадать – так же внезапно, как появился.

– Подумай, Касим. Я вернусь за ответом.

И, как и появился, он исчез. Без движения. Без звука.

Я не стал раздумывать. Пока остальные ещё стояли, переваривая услышанное, я уже карабкался по знакомым выступам стены – быстро, почти яростно. Камень был тёплым, шершавым, надёжным. Крыша караван-сарая приняла меня, как принимала сотни раз до этого.

Я выпрямился и огляделся. Ничего. Пусто.

Узкие улочки Йезда тонули в серебре лунного света. Купола и крыши лежали спокойно, будто город никогда не знал ничего плохого. Где-то вдали перекликались ночные сторожа, но звук был ровный, обычный – без паники.

Ни тени. Ни движения. Только луна, высокая и равнодушная, и звёзды – холодные, бесчисленные, словно глаза, которые видели слишком много и давно перестали удивляться.

Я прошёлся по крыше, заглянул за край, туда, где должен был исчезнуть незнакомец. Песок вокруг здания не был потревожен. Ни следа. Ни дыхания. Словно его никогда здесь не было.

Я сплюнул через край и вытер ладонью лоб.

– Сахир… – прошептал я в пустоту.

Луна не ответила. Город молчал. А внутри меня уже окончательно оформилось чувство, от которого не было спасения: когда такой человек предлагает тебе «дело», он не спрашивает – он уже выбрал тебя... а значит, отказ не предусматривается.

Решив не спускаться, я улёгся на тёплую, нагретую за день крышу и, смотря на звёзды, принялся вспоминать всё то, что я знал о дочери эмира… прекрасной… ну… насколько ходят о ней слухи по городу… Ясмин. И как можно вынудить её показать мне своё сокровище…

Глава 9

Мы согласились. Не сразу, конечно, сперва долго спорили между собой. Но всё сводилось к двум противоположностям: возможная неудача с полагающимся наказанием… и огромный барыш при везении… а значит что? Правильно… нужен план!

И разошлись – продумывать возможности. Главное, осознали: отказаться не выйдет. Не после спасительного «ветра»… и не после такого эффектного появления в караван-сарае.

Так что через день мы согласились попробовать выгрызть у судьбы безбедное будущее. Но идти вслепую – верная смерть. Особенно когда речь идёт не о сундуке с серебром, а о девушке, вокруг которой ходят вооружённые до зубов охранники… и тигр.

Саму принцессу я ещё ни разу в жизни не видел. И это меня радовало. Боюсь, если слава о её красоте правда – могу наделать глупостей. А жить… хотелось.

Начали с простого. Стали ходить вокруг дворца – не близко, не нагло. Так, как ходят все: торговцы, носильщики, старики, которые просто любят частенько посидеть в тени.

Дворец эмира стоял, как и положено: величественно и спокойно. Стража была уверенная в себе, не истеричная. Патрули – строго по расписанию, а не хаотично. Это значило одно: они убеждены в своей силе и непогрешимости. А такие чаще всего пропускают подлый удар.

Парней отправлял на разведку поодиночке.

– Не геройствуйте, – напутствовал их. – Смотрите. Слушайте. Запоминайте. И сразу ко мне.

И они ходили… Хасан крутился у садовых стен – прикинулся нищим, потом мелким торговцем, потом просто больным, которому «нужно посидеть». Барак следил за сменами стражи – у него глаз был хорошо заточен на ритм. Джавад – по поставщикам во дворец. Он умел слушать так, что люди сами начинали рассказывать лишнее.

А я… я собирал слухи. Базар – кладезь информации. Там знают всё… Просто открываются не всем… тут нужно затеряться и стать частью этого места.

– Говорят, у бинт-эмир такой тигр, – шептал один торговец, взвешивая финики, – что людей ест.

– Да не всех людей, – отвечал другой. – Только тех, кто плохо посмотрит на любимицу эмира.

– А принцесса… – вмешивался третий голос. – Тихая, красивая, но непростая. Вся в свою мать.

А вот это мне понравилось.

– Непростая – это как? – спросил я будто между делом, перебирая товар пальцами, и даже не смотрел на говорившего, словно мне это совсем неинтересно.

И мне ответили… многие и по-разному:

– С глазами, точно видит насквозь… Сама травы знает лучше лекарей… Хранит что-то… да только Аллах знает что.

Про предмет интереса тоже говорили. Но не прямо – намёками.

– Что-то старое… Проклятое… То, за что города рассыпались песками.

Я слушал и запоминал. Главное, про тигра говорили все и… боялись. Это был хороший знак. Когда охрану заменяет страх – значит, та уже не проявляет рвения.

– Он с ней всегда… – шептались торговцы, – спит у порога… Не подпускает никого… даже стражу.

Я хмурился. Зверя я понимал... верность хозяину всегда в приоритете. Кроме того, звери – честные, а честность трудно обойти.

Парни возвращались по одному.

– В саду много подходящих нам укрытий, – сказал Хасан. – Но она редко выходит одна.

– Стража меняется после второй молитвы, – доложил Барак. – В это время расслабляются.

– Народ шепчется про мудреца, – добавил Джавад. – Про того, что создал ветер.

А вот это мне не понравилось.

– Много шепчутся? – уточнил я.

– Слишком, – ответил он. – Его боятся, но и уважают. Говорят, что сам эмир приглашает его за свой стол.

Я сидел на краю крыши и смотрел на дворец, когда всё наконец сложилось в голове. Медленно, как всегда складываются по-настоящему плохие мысли.

Незнакомцу нужна лампа. Он уверен, что она точно у Ясмин. Наверняка он знает про тигра. Ведь колдун не просто в городе, он здесь давно. К тому же… вхож во дворец.

От этой мысли у меня по спине прошёл холодок, не связанный с ночным ветром. Такой человек не посещает грязные караван-сараи и не торгуется с ворами, если может просто взять то, что хочет.

– Почему ты сам не полез за лампой? – пробормотал я в темноту, прикусив губу. – Сахир… тот, кто поднимает людей ветром… тот, кого боятся звери и люди.

Такому не составило бы труда пройти через любую стену. Обмануть стражу... усыпить тигра. Да даже снести полдворца, если взбредёт в голову.

Ведь лампа – старая, маленькая, непривлекательная, по его словам. Не символ власти, не казна, не знамя… И всё же… ему понадобились мы… обычные воры.

Я медленно выдохнул. Значит, есть препятствия. Не стены. Не стража. И даже не тигр… Что-то другое. Может, сама Ясмин? Может, то, что делает её хранительницей этой вещицы? Может, проклятия, которые работают только против таких, как он? А может… лампу нельзя взять силой?

Мысли ложились одна за другой, и каждая была неприятнее предыдущей.

– Ладно, – прошептал я и сплюнул за край крыши. – Значит, будем работать по-старому. Не лезть напролом. Не геройствовать. Не бросаться на стены. Если сила не берёт – берут умом. Ведь у всех людей есть слабости.

Ясмин… Я знал о ней немного, но достаточно. Тихая. Вежливая. Служанки её любят. Сад для неё роднее дворца, а тигр – защитник.

Именно служанки… и станут ключом. Не стража – у той клинки и приказ. Не сановники – у тех на уме только интриги и желание погреть руки в казне эмира.

Прислуга… Они слышат всё, видят всё, знают, кто когда спит, плачет, боится. И если искать подход к Ясмин, то не напрямую. Через тех, кто носит ей воду, меняет постель, расчёсывает волосы, шепчет перед сном.

– Значит, будем искать выход на них, – усмехнувшись, сказал я самому себе. – Через женщин, через слухи, через жалость… или жадность.

Я задержался на крыше дольше, чем собирался. Йезд лежал передо мной, тихий и спокойный. Крыши домов сливались в неровное море, в котором светились редкие огоньки – лампы в окнах тех, кто ещё не спал. Светильники на стенах или крышах.

И над всем этим возвышался дворец эмира. Даже ночью он был виден со всех сторон. Широкий, светлый, спокойный – слишком спокойный для места, где хранят тайну.

Факелы на стенах горели ровно, без суеты. Стража двигалась по привычному пути, не ожидая удара. Но взгляд мой тянуло не туда.

Самая высокая башня. Она поднималась над дворцом тонкой тенью, чуть отступая в сторону, будто не желая быть его частью. В верхних окнах горел свет – тёплый, женский.

– Там ты и живёшь, принцесса, – тихо сказал я, сам не понимая, зачем произношу это вслух.

Башня казалась недосягаемой. Не из-за высоты – я залезал и выше. А из-за того, что вокруг неё было слишком… тихо. Не было суеты, не было лишних людей. Даже тени ложились аккуратно, будто знали своё место.

Я присмотрелся. И вдруг мне показалось, что в одном из окон мелькнуло движение. Неясно: свет, тень, отражение. Я замер… но ничего. Только луна, скользящая по камню. Только лёгкий ветерок, шуршащий в пальмах. Только башня – высокая, светлая и чужая.

Медленно выдохнул.

– Последнее дело, – повторил я. – А самое трудное… даже не залезть внутрь. Самое трудное – выйти обратно.

Я спустился с крыши, оставив дворец за спиной. Но башня ещё долго стояла у меня перед глазами.

Завтра Джавад пойдёт на рынок к торговцам тканей. Хасан – к колодцам, где собираются служанки. Барак – к воротам дворца, «случайно» поболтать со стражей и посмотреть, кто проходит мимо, чтобы узнать имена и кто кому служит.

Будем работать медленно, чисто, без магии.

Потому что, если сахир не может дотянуться до лампы своими руками… значит, ему нужны наши. И я уверен в одном: если уж ввязываться в последнее дело, надо понять его правила раньше, чем они сломают тебе шею.

И правила этой игры пишет… явно не магия. А девушка по имени Ясмин.

Глава 10

Ясмин бинт-эмир аль-Галиб

Отец был грустный. Я заметила это сразу, ещё до того, как села за стол. Его движения казались медленнее, чем обычно, взгляд задерживался не на блюдах, а где-то между ними, словно он пытался увидеть в чаше с чаем не отражение неба, а ответ на вопрос, который ему не нравился.

Завтрак был накрыт скромно: лепёшки, мёд, свежий сыр, тёплое молоко с пряностями, чай. Всё как всегда. Но не так.

– Ты рано сегодня, отец, – осторожно сказала я, ведь Зухра вытащила меня в сад сразу после намаза.

– Гости уехали на рассвете, – он кивнул, не сразу поднимая глаза.

Я замерла. А потом… не смогла сдержать улыбку.

– Все? – спросила, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

– Все, – грустно подтвердил он.

Сердце подпрыгнуло, будто готово было вырваться из груди.

Он уехал. Страшный сахир, тот, от чьего взгляда воздух становился тяжёлым.

Я вдруг поняла, что впервые за эти дни могу вдохнуть полной грудью.

– Это… хорошо, – сказала искренне. – Дорога долгая, а путь к столице непростой.

Отец посмотрел на меня внимательно. Слишком внимательно.

– Ты рада, – констатировал он грустно.

Я не стала притворяться.

– Да, – честно призналась. – Он пугал меня. Не знаю почему… но рядом с ним мне было тяжело. – Я сделала паузу и добавила уже тише: – Может быть, он не вернётся.

Отец ничего не ответил сразу, только медленно отпил чай.

– Возможно, – сказал он наконец. – Возможно, ему понравится при дворе халифа Исмаила. Там умеют ценить ум… и силу.

Я зацепилась за это слово «возможно», как за спасительную нить.

– Бухара велика и прекрасна, – скромно уточнила я. – Там есть Дом Мудрости. Там книги, учёные споры до рассвета… – и улыбнулась. – Может быть, Йезд покажется ему… слишком тихим и захолустным.

Отец посмотрел в сторону сада.

– Может быть, – повторил он, но в его голосе не было уверенности.

Я решила не углубляться. Не сейчас. Сегодня я хотела быть просто счастливой.

Доела завтрак быстрее обычного, поцеловала отца в щёку – он вздрогнул от неожиданности, но улыбнулся – и поднялась.

– Пойду в лекарский сад, – сказала, улыбаясь. – Там сейчас хорошо. После утреннего полива травы особенно пахнут.

– Иди, – кивнул эмир. – Возьми Раджу.

– Конечно.

Сад встретил меня тишиной и светом. Солнце ещё не поднялось высоко, и листья были влажными от росы. Запахи смешивались – мята, полынь, цветы граната, тёплая земля. Всё было на своих местах. Всё – спокойно. Шла по знакомым дорожкам, касаясь листьев кончиками пальцев, и чувствовала, как внутри меня распускается что-то лёгкое, почти забытое.

Он уехал. Он больше не рядом. Может быть, это был всего лишь страх. Может, я всё придумала. Улыбнулась и наклонилась к кусту с серебристой полынью, вдыхая её горьковатый аромат. И впервые за прошедшее время почувствовала, что моя жизнь снова принадлежит мне.

Дни потекли так спокойно, что иногда мне казалось: всё случившееся было лишь дурным сном.

Сад снова дышал размеренно, дворец жил по привычному ритму, отец больше не хмурился за завтраком, а по вечерам в воздухе стоял только запах жасмина и тёплого камня. Словно и не было приезда страшного сахира. А тяжёлые волны, сжимавшие грудь, растворились без следа.

Я снова смеялась чаще, ловила себя на том, что пою, работая в лекарском саду, и засыпала без тревожных снов. Даже Раджа стал ленивее: растягивался на солнце, как огромный полосатый ковёр, и открывал глаза, только когда я уходила слишком далеко.

И всё же… что-то изменилось. Я заметила это не сразу. Сначала – пустяки. Служанка стала чаще улыбаться – не широко, не открыто, а как-то… задумчиво, словно мыслями была не здесь. Иногда отвечала невпопад, путала поручения, забывала слова, которые раньше знала лучше, чем своё имя.

– Зухра, ты принесла розовую воду? – спрашивала я.

– Да, госпожа… то есть… нет… – она смущённо спохватывалась и бежала исправляться.

А потом начались задержки. Когда я посылала её в город – за маслами, тканями, редкими специями, – она возвращалась позже обычного. Не настолько позже, чтобы вызвать гнев старшей над служанками, но достаточно, чтобы я заметила. И возвращалась она… другой. Щёки румяные. Глаза блестящие. Движения немного рассеянные, словно она шла, вспоминая что-то приятное.

– Зухра, – однажды не выдержала я, – ты влюбилась?

Она вздрогнула так, будто я бросила в неё камень.

– Я?! Принцесса, что вы… – она прижала ладони к щекам, которые тут же стали пунцовыми. – Я просто… город шумный… много дел…

– В городе всегда шумно, – мягко сказала я. – Но раньше ты возвращалась уставшей. А теперь – счастливой.

Зухра опустила глаза и нервно теребила край своего платка.

– Это… пустяки, – прошептала она. – Ничего важного. Правда.

Я внимательно посмотрела на неё. Зухра со мной уже много лет. Она знает мои страхи, мои привычки. И я чувствовала: она что-то скрывает. Но не из злого умысла. Скорее… из смущения.

– Если не хочешь говорить – не говори, – сказала я наконец. – Но будь осторожна. Город не всегда добр к тем, кто улыбается.

– Я осторожна, госпожа. Очень. – Зухра быстро кивнула – слишком быстро.

Но, уходя, она снова улыбнулась – тихо, мечтательно, так, будто слышала в голове чей-то голос.

Я осталась одна в комнате, слушая, как Раджа лениво переворачивается с боку на бок. Почему-то внутри кольнуло странное, необъяснимое чувство. Не ревность. Не страх. Предчувствие.

Как будто в эту размеренную, счастливую жизнь кто-то незаметно вплёл тонкую нить – пока ещё не натянутую, почти невидимую. Но я уже знала: если потянуть за неё, узел обязательно проявится.

В тот день воздух был особенно мягким. Перед закатным намазом сад всегда менялся – словно сам готовился к молитве. Тени удлинялись, листья темнели, вода в каналах становилась медленной и густой, как расплавленное стекло.

Я шла по боковой аллее вместе с Раджой. Тигр двигался лениво, но внимательно: хвост слегка покачивался, уши время от времени поворачивались, улавливая звуки сада. В такие часы он был похож не на хищника, а на древнего духа, которому доверили охранять покой.

Собиралась уже повернуть обратно к центральной дорожке, когда заметила движение у стены. Сначала мне показалось, что это садовники. Потом – что мне просто померещилось. Но нет. У самой стены, в тени апельсинового дерева, стояла Зухра. И не одна… а с мужчиной. Слишком близко. Настолько близко, что её плечо почти касалось плеча мужчины перед ней. Он наклонился к ней, говорил что-то тихо – я не слышала слов, но видела, как служанка опустила голову, как её пальцы нервно сжали край платка.

А рядом… чуть в стороне… прятался второй. Он не участвовал в разговоре. Он… следил.

Облокотившись на стену, он стоял, лениво скрестив руки, но взгляд его постоянно скользил по саду, по дорожкам, по воротам – так смотрят не влюблённые и не праздные гости. Так смотрят те, кто готов в любой миг сорваться с места. Чтобы бежать или предупредить.

Сердце у меня сжалось.

– Раджа… – прошептала я.

Тигр остановился. Мгновенно. Его тело напряглось, шерсть на загривке приподнялась, дыхание стало глубже. Он тоже заметил их.

Зухра вдруг рассмеялась – тихо, смущённо, прикрыв рот ладонью. Мужчина перед ней что-то сказал, и она кивнула. Слишком доверчиво. Слишком открыто.

Я почувствовала, как внутри поднимается холод. Вот почему ты задерживалась. Вот почему ты возвращалась счастливой. Вот почему ты не смотрела мне в глаза.

Я не сделала ни шага. Не окликнула. Не выдала себя. Я просто смотрела. И в этот момент второй мужчина резко выпрямился, словно что-то почувствовал. Его взгляд скользнул по саду… и на мгновение встретился с моим.

Глава 11

Всего на миг. Но этого хватило, чтобы вызвать у меня ярость. Ещё никто из посторонних мужчин не видел меня с открытым лицом.

Мужчина опустил взгляд на тигра и явно осознал, кого встретил. На его лице не дрогнул и мускул, но в глазах проявилось чувство опасности. Он едва заметно подал сигнал первому.

Тот мгновенно отступил от Зухры, сказал что-то быстрое шёпотом. Девушка растерянно моргнула – улыбка ещё не успела сойти с её губ, когда мужчины уже начали отходить в сторону узкой тропы, ведущей к служебному выходу. Слишком быстро. Слишком слаженно.

Раджа глухо зарычал. Зухра вздрогнула, обернулась… и увидела меня. Её лицо побелело.

– П-принцесса… – прошептала она.

Мужчины исчезли за деревьями. Я сделала шаг вперёд. Медленно, спокойно. Так, как учили меня с детства – никогда не показывать свои реальные чувства перед людьми.

– Зухра, – спросила я тихо, когда служанка подбежала ко мне. – Кто это был?

Она открыла рот… и закрыла. Щёки её пылали, глаза метались, руки дрожали… В противоположность ей сад за моей спиной был всё так же спокоен. Птицы готовились ко сну, солнце медленно опускалось. И я неожиданно поняла: тонкая нить, которую чувствовала все эти дни, не просто натянулась. Она уже начала прорезать спокойную жизнь.

Зухра открыла было рот, чтобы ответить… и в этот самый миг над городом разнёсся голос муэдзина. Азан взмыл над крышами Йезда, чистый и высокий, перекрывая шёпоты, мысли и даже страх. Звук катился волнами – от минарета к саду, от сада к дворцу, от сердца к сердцу.

Я закрыла глаза.

– Потом, – сказала тихо. – Сейчас – намаз.

Зухра кивнула так поспешно, будто это было спасением. Мы развернулись и пошли к дворцу – не быстро, но и не медля. Раджа шагал рядом, огромный, тяжёлый, но сейчас удивительно спокойный, словно и он подчинился зову молитвы.

В покоях я омылась с помощью служанки и расстелила ковёр.

Зухра замялась у порога. Обычно в это время она уходила, оставляя меня одну. Но сейчас… вдруг шагнула вперёд.

– Я… я буду молиться с вами, госпожа, – прошептала служанка. – Если вы позволите.

Посмотрела на неё внимательнее. Она дрожала. Руки мяли платок. Глаза полны ужаса и раскаяния.

– Конечно, – произнесла мягко. – Располагайся рядом.

Зухра осторожно опустилась рядом со мной – слишком близко к Радже. Я заметила, как тигр повернул к ней голову. Обычно он в такие моменты приподнимался, рычал, напоминал, кто здесь хозяин. Но сейчас… он только моргнул. В его золотых глазах было искреннее изумление.

Эта девушка не боялась его. Вернее – сейчас она боялась куда сильнее чего-то другого. И потому Раджа не стал играть с ней. Он просто лёг, положив морду на лапы, и замер – редкое, почти торжественное спокойствие для хищника.

Мы молились. Слова текли привычно, размеренно, будто мир снова вставал на своё место. Но под этой ровной поверхностью билось чужое волнение – Зухра сбивалась, дыхание её дрожало, лоб касался ковра слишком резко.

Когда молитва закончилась, я осталась сидеть, собирая мысли.

Зухра поспешно поднялась, подошла ко мне и помогла встать – руки её тряслись так, что я едва не оступилась. Она усадила меня на диван аккуратно, как ребёнка. А потом… опустилась передо мной на колени.

– Госпожа… – голос сорвался. – Простите меня.

Я ничего не сказала, лишь ждала продолжения.

– Я… – она сглотнула, – я влюбилась. – Он не плохой, – зачастила она. – Клянусь вам, он добрый. Он просто… не отсюда. Я познакомилась с ним в городе, когда ходила по делам. Он говорил со мной, как с госпожой, а не как со служанкой. Он слушал. – Её глаза наполнились слезами. – Я сбегала к нему. Несколько раз. Тайком. Я знаю, это было неправильно… но я была так счастлива, принцесса. А сегодня… – Зухра всхлипнула, – сегодня он впервые решился проникнуть в сад. Только чтобы увидеть меня, лишь на мгновение.

– Ты понимаешь, – медленно вдохнула и спросила я, – что это опасно?

– Понимаю, – кивнула она. – Теперь понимаю. Когда вы внезапно появились… я осознала, что всё разрушила. Ведь служение вам… вся моя жизнь…

Я смотрела на неё долго. Передо мной была не предательница. Передо мной была испуганная влюблённая девушка, которая не видела, как глубоко зашла.

– Как его зовут? – спросила я тихо.

Зухра вздрогнула. Имя обычно много может сказать о человеке.

– Барак (*благословение), – прошептала она.

– Хорошее имя, – кивнула я своим мыслям.

Раджа тихо фыркнул – негромко, но отчётливо. Не угрожающе. Предупреждающе. Я же положила ладонь Зухре на голову.

– Встань, – сказала я. – Мы всё решим. Но сначала… ты расскажешь мне всё. Всё, Зухра.

Она всхлипнула и кивнула. А где-то за стенами дворца ночь окончательно вступала в свои права.

Зухра говорила долго, сбивчиво. То опуская глаза, то снова поднимая их – полные слёз и отчаянной надежды. Она рассказывала не о тайнах, не о мужчинах, не о страхе, она рассказывала о любви.

О том, как тяжело посещать город – и не иметь права видеть лицо, ставшее таким близким. Как мучительно возвращаться во дворец, зная, что тот, кого жаждет видеть сердце, остаётся за стенами. Как больно понимать, что встречи редки, украдены у судьбы, и каждая может стать последней.

– Я не прошу многого, принцесса… – шептала она, стоя передо мной на коленях. – Только видеть его. Иногда. Хотя бы издалека. Я знаю, что не могу часто выходить в город… я знаю… но не видеть его совсем – это словно перестать дышать.

Я слушала – и сердце моё сжималось. Зухра была молода и чиста. Она не умела притворяться. В её словах не было расчёта – только страх потерять то немногое счастье, которое вдруг оказалось возможным. Я вздохнула и провела ладонью по её волосам.

– Встань, – сказала я тихо. – Ты не сделала ничего дурного.

Она поднялась, всё ещё дрожа.

– Любить – не преступление, – продолжила я. – И, если твой… Барак действительно относится к тебе с уважением, он не должен причинить тебе вред.

Зухра вскинула голову.

– Он добрый! – поспешно сказала она. – Он никогда не поднял на меня голос, никогда не требовал ничего… он просто рад быть рядом.

– Зухра, – сказала я, когда её слёзы немного утихли, – если всё так серьёзно… почему же Барак не попросит твоей руки?

Она смутилась так сильно, что даже уши покраснели. Опустила глаза, сцепила пальцы.

– Он… он хотел бы, принцесса. Правда. Но он не богат, – торопливо заговорила Зухра, словно боялась, что я перебью. – Он из деревни. Пришёл в город на заработки. Работает где придётся… но вы знаете, родня не отдаст меня без выкупа. Он просто не смог накопить достаточно. – Я кивнула. – Он клянётся, что возьмётся за любую работу, – продолжила она с горячностью. – Любую, лишь бы заработать. Он говорит, что не посмеет просить моей руки, пока не сможет сделать всё по закону.

Я смотрела на неё – на эту искреннюю, светлую веру – и вдруг улыбнулась.

– Если он действительно сделает это, – сказала я мягко, – если честным трудом соберёт выкуп и придёт просить твоей руки… – я сделала паузу, – …то я, как дочь эмира, дам тебе приданое.

– Госпожа?.. – Зухра вскинула голову.

– Небольшой домик в рабаде[1], – продолжила я, будто говорила о чём-то самом обычном. – Крепкий, с небольшим двором. Рядом с мастерскими и рынком. Чтобы у тебя был свой очаг, своя крыша. И сама выделю махр[2], чтобы жизнь твоя не зависела от родни.

– Вы… вы правда?.. – Зухра смотрела на меня широко раскрытыми глазами, не веря услышанному.

– Правда, – улыбнулась я. – Любовь – редкий дар. Если Аллах послал его тебе, я не стану вставать у него на пути.

Она разрыдалась – на этот раз от счастья – и припала ко мне, целуя край моего рукава.

____

[1] Рабад – торговое и промышленное предместье города.

[2] Махр – имущество и деньги, которое выделяется жене при заключении брака и остаётся у неё в случае вдовства или развода.

Глава 12

– Я буду молиться за вас всю жизнь, принцесса…

Я погладила её по волосам, чувствуя тихую радость. Мне казалось, что я совершаю добро. Маленькое, человеческое, правильное.

– Тогда мы сделаем так, – сказала я после паузы. – Ты не будешь выходить в город одна. Но если он хочет тебя видеть… пусть приходит в сад.

– Госпожа?.. – замерла Зухра.

– Не бойся, – мягко сказала я. – Я буду рядом… гулять неподалёку, как будто случайно. И Раджа, конечно, будет со мной. Если этот человек действительно заботится о тебе – он не посмеет причинить тебе вред под моим взглядом.

Зухра смотрела на меня так, будто я подарила ей целый мир.

– Вы… вы правда позволите?

– Я не позволяю, – поправила я. – Я оберегаю... тебя – от глупости, его – от необдуманных поступков.

Она упала передо мной на колени снова – но теперь уже не от страха.

– Да благословит вас Аллах, принцесса… – прошептала она, а я помогла ей подняться.

– Только одно условие, – добавила я. – Никаких тайных встреч. Никаких укромных мест. Только в саду. Только днём. И пусть больше не приводит никого из своих знакомых.

– Обещаю! Клянусь! – быстро закивала Зухра.

Я улыбнулась – чуть устало, но искренне – и думала, что поступаю правильно. Как хозяйка. Как женщина. Как та, кому доверена безопасность других. И не знала – да и не могла знать, – что этим решением открываю ворота не только для любви Зухры… но и для чужого стремления, которое уже искало путь ко мне.

И не осознала, как стала наперсницей влюблённых. Это случилось тихо и почти незаметно: я просто начала выходить в сад вместе с Зухрой чаще обычного, выбирая одну и ту же боковую аллею – ту, что закрыта от любопытных взглядов апельсиновыми деревьями и высокой стеной. Раджа шёл рядом, как всегда, и одного его присутствия хватало, чтобы даже самые любознательные садовники внезапно вспоминали о срочных делах в другой части сада.

Зухра расцветала на глазах. Барак – её Барак – был смущён, учтив и говорил со мной так почтительно, будто я была не принцессой, а самой судьбой в праздничном платье. С этим у меня не было никаких проблем.

Проблемы начались с другого. Того самого «охранника» влюблённых – Касима… как назвала его Зухра. Она, конечно, объяснила своему возлюбленному, что приходить нужно одному. И что второй – лишний. И что принцессе не по нраву лишние глаза. Барак кивал, клялся, смущался. А потом… всё равно приходил не один.

Этот второй появлялся будто случайно: то опирался на дерево чуть в стороне, то «заблудился» на дорожке, то внезапно оказывался там, где его быть не должно. И каждый раз он смотрел… на меня.

Сначала я решила, что мне кажется. Потом – что он просто не знает, куда деть глаза. А потом поняла: нет, это именно интерес. И это было… смешно.

С того дня я стала закрывать лицо тёмным непрозрачным покрывалом вместо обычного. Не из страха, а из принципа. Если уж я играю роль наперсницы, то пусть буду наперсницей приличной. Это не помогло.

Однажды Касим попытался приблизиться – всего на шаг. Раджа поднял голову. Шаг остался несделанным.

В другой раз он сделал вид, что споткнулся и «случайно» оказался слишком близко. Раджа лениво встал. Случайность тут же передумала.

В третий раз мужчина, видимо, решил, что смелость – лучший союзник, и сказал что-то вроде:

– Госпожа… ваша… необычайно… э-э…

Договорить он не успел. Раджа тихо зарычал – даже не громко, а вежливо. Как предупреждают тех, кому ещё дают шанс сохранить обе ноги. Мужчина тут же вспомнил, что ему срочно нужно… куда угодно, но подальше.

Я не выдержала и рассмеялась. Смех получился лёгкий, искренний – такой, от которого Зухра вспыхнула и зажала рот ладонью, а Барак едва не уронил собственную храбрость себе на сандалии.

«Неужели, – подумала я, – этот босяк и правда на что-то надеется?»

Надежда у него была стойкая, надо признать. Но мой тигр – прочнее. Каждый «случайный» подход Касима заканчивался одинаково: он отходил бочком, с самым учтивым выражением лица, бормоча извинения и уверяя, что «просто хотел пройти».

– Конечно, – говорила я сквозь покрывало. – Проходите. Только… в другую сторону.

Раджа при этом садился ровно так, чтобы «другая сторона» была единственно возможной.

Зухра потом краснела и извинялась, обещая «обязательно поговорить» и «всё уладить». Я махала рукой – не сердясь. Пусть смотрит. Пусть надеется. Это даже забавно. Была уверена, что всё под контролем. Что это просто глупая мужская дерзость, разбивающаяся о полосатую стену.

Со временем он перестал пытаться подходить ближе. Я заметила это не сразу – лишь тогда, когда очередная «случайная прогулка» в саду обошлась без неловких попыток приблизиться и без привычного рычания Раджи. Касим останавливался у той самой апельсиновой стены, где тень лежала плотнее, и держался на почтительном расстоянии. Слишком почтительном, чтобы быть случайным.

– Я не подойду, госпожа, – произнёс он, подняв ладони в жесте миролюбия. – Тигр ясно дал понять, где проходит граница.

Раджа фыркнул, будто соглашаясь. И тогда Касим сделал то, чего я от него не ожидала. Он заговорил. Не о себе, не обо мне. Он начал рассказывать истории.

Голос у него был спокойный, тёплый, без заискивания. Он говорил так, словно делился тем, что услышал в дороге, не требуя ни ответа, ни внимания – только позволяя словам течь.

– Купцы из Согда[1] рассказывали, – начал он в первый раз, – что далеко на востоке есть город, где крыши домов покрыты зелёной глазурью, и когда идёт дождь, весь город становится похож на сад.

Зухра слушала затаив дыхание. Барак улыбался – тихо, гордо, будто это он придумал рассказ. А я… я внимала против своей воли.

В другой день Касим говорил о погонщиках верблюдов, которые клялись, что видели в пустыне озёра, появляющиеся только на одну ночь – и, если напиться из них, можно вспомнить любой забытый сон.

В третий – о море, таком солёном, что в нём невозможно утонуть, и о рыбаках, которые ловят там прозрачных рыб, похожих на стекло.

Он не подходил ближе. Не делал попыток взглянуть мне в лицо. Иногда даже смотрел в сторону, будто рассказывал не мне, а стене или дереву. И каждый раз, приходя вновь, он приносил новую историю.

– Это всё сказки, – сказала я однажды, больше для себя, чем для него.

– Возможно, – Касим пожал плечами. – Но купцы любят сказки… и погонщики тоже. С ними дорога кажется короче.

Мне пришлось признать: он был умён. Он понял, что если ко мне нельзя приблизиться самому, то стоит заинтересовать.

Раджа, к моему удивлению, слушал тоже. Он лежал, положив голову на лапы, и только изредка приподнимал ухо, когда в голосе Касима появлялись интонации опасности: буря, ночь, дальний путь. Тогда тигр тихо ворчал, будто проверяя рассказ на правдивость.

Я же ловила себя на том, что жду этих историй. Не Касима, нет. Историй. Они не были лестью, не были ухаживанием. Они были… окнами в мир за пределами дворца.

И всё же я не забывала, кто он. Босяк из окраин. Друг возлюбленного моей служанки. Человек, который слишком хорошо умел держать дистанцию.

Иногда, когда он заканчивал рассказ и кланялся, собираясь уйти, мне казалось, что он смотрит на меня сквозь покрывало, будто пытаясь угадать, какая из историй задержалась во мне дольше других.

Я отводила взгляд. Пусть рассказывает. Пусть остаётся там, у стены. Слова – не шаги. Слова не нарушают границ. Я ещё верила в это… ещё не знала, что интерес – даже смешной и нелепый – иногда бывает первым шагом к куда более опасной игре.

___________

[1] Согдиана (Согда) – область в Центральной Азии, в восточном междуречье Амударьи и Сырдарьи, в центре Зарафшанской долины. В 712 году была завоёвана и стала частью Арабского халифата, с IX века стала частью государства Саманидов.

Глава 13

Я не ожидала, что рассказы могут действовать сильнее музыки, вызывая радость и даря удовольствие.

Когда Касим говорил о Мисире (*Египет), я будто видела его своими глазами. Он рассказывал об огромных пирамидах – не как о чуде для зевак, а как о чём-то почти живом. Величественные, древние, они стояли среди песков, словно застывшие горы, выточенные руками людей. Камни там лежали так близко друг к другу, что между ними нельзя было просунуть даже лезвие ножа, а тени от граней падали так ровно, что по ним можно было определять время лучше, чем по солнечным часам. Рядом же находился Абу эль-Хол (*Отец ужаса) – огромная голова, стоящая на страже этих чудес и не дающая времени разрушить их.

– Говорят, – добавлял Касим, – внутри пирамид коридоры идут вверх и вниз, будто сама земля решила запутать человека, который осмелится войти.

Я слушала затаив дыхание и ловила себя на том, что мысленно иду по этим коридорам вместе с халифом аль-Мамуном – не как принцесса, а как странница.

О землях Аш-Шина (*Китай) он говорил иначе – с удивлением. О высоких домах, что поднимаются этаж за этажом, выше любого дворца в Йезде. О крышах, края которых загибаются вверх, словно края платка, пойманного ветром, – чтобы, как верят тамошние люди, злые духи не могли сесть на них и задержаться.

– Когда смотришь на такой город издалека, – говорил Касим, – кажется, будто он весь состоит из взмахов крыльев.

Я невольно улыбалась, представляя себе это.

А рассказ о Хинде был самым странным.

– Там есть железная колонна, – говорил он, понижая голос, – огромная, тёмная, стоящая под открытым небом. И она не ржавеет. Никогда. Даже под дождями, которые там идут часто и щедро, будто небо радуется, проливаясь на землю.

– Железо всегда ржавеет, – нахмурилась я.

– Так думают везде, – отвечал он спокойно. – Но в этой стране знают секреты, недоступные нашим мастерам... И потому люди считают её знаком: не всё подчиняется одним и тем же законам.

Эта мысль почему-то задержалась во мне.

Дни пролетали быстро – слишком быстро. Молодые люди не могли приходить каждый день: у них была работа, тяжёлая, простая, городская. Иногда мы не виделись по два-три дня, и в такие вечера сад казался тише обычного. А потом они приходили снова – и рассказы продолжались.

И однажды, уже под вечер, когда солнце клонилось к закату, я заметила две вещи сразу. Первая – Раджа. Он больше не вставал резко, когда Касим появлялся. Не поднимал голову мгновенно. Не рычал. Тигр лишь лениво открывал один глаз, словно проверяя, тот ли это человек, и снова укладывался, положив морду на лапы. Это должно было меня насторожить.

Вторая – расстояние. Касим больше не сидел у самой стены. Во время рассказа он устроился ближе – всё ещё не слишком близко, но уже рядом. Так, что между нами оставалось пространство, в котором легко могла бы поместиться тень… или тигр.

Я заметила это не сразу. Только когда он сделал паузу, а я вдруг почувствовала тепло – не от солнца, а от человеческого присутствия... и подняла взгляд.

Он смотрел не на меня, а куда-то в сад – как всегда. Спокойно. Ненавязчиво. И всё же… Мне стало ясно: граница, которую я считала прочной, начала стираться со временем.

Я говорила себе, что это ничего не значит. Что это просто рассказы. Просто привычка.

Но где-то глубоко внутри уже шевельнулась тревожная мысль: если даже тигр перестал видеть в нём угрозу, то кто теперь должен быть настороже, если не я сама?

Прошло несколько дней, и сад будто стал шире и пустее. Я заметила это не сразу. Сначала просто ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам у апельсиновой стены. Потом – что взгляд сам ищет знакомую фигуру, когда тени ложатся длиннее. И только на третий день поняла: их нет.

Ни историй, ни смеха Зухры, ни спокойного, ровного голоса, рассказывающего о далёких землях.

В тот вечер Барак пришёл один. Я увидела его издалека и сразу насторожилась. Он стоял близко к Зухре, говорил с ней тихо, почти не поднимая глаз. Его плечи были напряжены, лицо – тёмное, будто он принёс плохую весть.

Я не подходила, просто ждала, сидя в беседке.

Зухра вернулась ко мне заплаканной. Не навзрыд – тихо, с теми слезами, которые текут, когда человек старается быть сильным, но не может.

– Госпожа… – она попыталась улыбнуться, но губы дрогнули.

– Что случилось? – спросила я, а сердце пропустило удар в ожидании траурной вести.

– Они… – сглотнула девушка. – Они нанялись в караван... в Басру.

Я выдохнула. Ничего страшного не произошло. А потом осознала... Басра… далеко... долго.

– Чтобы заработать больше, – поспешно добавила Зухра, словно оправдываясь. – Там платят хорошо. Если Аллах будет милостив… они смогут вернуться с деньгами. С хорошими деньгами.

Я кивнула.

– Когда? – спросила, стараясь не выдать волнения.

– Нескоро. – Зухра покачала головой. – Караван большой. Путь долгий. – Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони. – Он сказал… сказал, что это ради будущего. Ради меня.

Я положила руку ей на плечо.

– Это смело, – сказала твёрдым голосом. – И честно.

Она снова всхлипнула, но кивнула. Я подумала, что почувствую только облегчение. Что сад снова станет моим. Что исчезнет это странное напряжение, эта тень, эта близость, которая незаметно стала привычной. Но вместо этого… почувствовала разочарование. А за ним – что-то ещё. Тонкое. Тягучее. Похожее на тоску.

Я отвернулась, будто рассматривала листья, собранные мною для создания настойки, чтобы Зухра не заметила выражения моего лица.

Почему? Это был всего лишь мужчина из пригорода. Всего лишь рассказчик. Всего лишь тень у стены. И всё же сад вдруг стал тише. Пустее. Истории оборвались на полуслове. Окна в мир закрылись.

В тот вечер я гуляла дольше обычного. Раджа шёл рядом, но даже он казался задумчивым, будто тоже ждал шагов, которые не прозвучат. Я подняла голову к небу, где первые звёзды загорались над Йездом.

– Глупо, – сказала я себе тихо. – Это просто привычка.

Но сердце почему-то не соглашалось. И в этой неожиданной тишине мне впервые пришла в голову мысль, от которой стало не по себе: а что, если кто-то уехал – не только из сада, но и из моей жизни… слишком рано?

За ужином отец смотрел на меня внимательнее обычного. Я ела мало – скорее перебирала рис ложкой, чем действительно ужинала. Мыслей было слишком много, и все они почему-то были не здесь, не за столом, не рядом с ним.

– Ты сегодня тише, чем обычно, – заметил он наконец, отставляя чашу. – Сад тебя утомил?

Я подняла глаза и попыталась улыбнуться.

– Нет, отец. Просто… день был длинный.

Он хмыкнул – мягко, по-отцовски. Потом покачал головой.

– Дни всегда длинные, когда мы много думаем, – сказал он. – А ты задумчива весь день.

Я не стала спорить.

Эмир немного помолчал, потом добавил:

– Мне, конечно, нравится, что моя дочь хорошо образована и предаётся раздумьям... – отец посмотрел на меня очень тепло. – Но может стоит немного… повеселиться? Посиди со служанками, посмейтесь, спойте что-нибудь. Ты ведь любила это раньше… Помню, музыканты часами не выходили из дворца, развлекая тебя.

– Ты правда не против? – удивилась я.

– Я был бы рад, – ответил он. – Рад видеть тебя не только серьёзной хранительницей, но и просто моей дочерью.

– Хорошо, отец, – кивнула с усталой улыбкой.

Когда он ушёл, я ещё долго сидела за столом, глядя на лампу, освещавшую пространство мягким светом. Повеселиться… Странное, почти забытое ощущение.

Но, возможно, именно этого мне сейчас и не хватало: чужих голосов, смеха, простых радостей, чтобы не думать о том, чего – или кого – в саду больше нет.

Глава 14

Касим, предводитель шайки разбойников

Ночной Йезд с крыш выглядит иначе, чем снизу. Днём он живой – шумный, пыльный, как базарная площадь. А ночью становится умиротворённым. Крыши лежат тёмными волнами, между ними тянутся узкие полосы улиц, где редкие огни ламп похожи на рассыпанные звёзды. Где-то лает собака, где-то хлопает дверь, а над всем этим – небо… чёрное, покрытое сияющими точками так густо, будто Аллах щедро рассыпал их из ладоней.

Я сидел на краю крыши, свесив ноги, и думал.

Несколько дней назад я обнаружил в кармане записку. Ни следов, ни знаков, ни запаха чужого присутствия. Просто сложенный вчетверо клочок бумаги, появившийся, где не ожидал никто.

Там была всего одна строка: «Чего вы ждёте?» Без подписи. Да и она была не нужна.

Я смял бумагу и бросил вниз, в темноту. Но вопрос остался, и был он неприятным. Потому что, как бы ни было легко находиться в саду, как бы ни было приятно слушать смех принцессы сквозь покрывало, к цели мы не приблизились ни на шаг.

Ни к лампе, ни к тайне, ни к ответу, за которым нас туда послали.

А я… я начал думать не о деле. Ловил себя на том, что жду не возможности, а времени. Что слушаю не сад, а её дыхание, когда она смеётся. Что запоминаю не маршруты стражи, а то, как она наклоняет голову, слушая истории.

Это было опасно. Потому что я знал: мы не пара. Ясмин – дочь эмира. Хранительница жутко важной вещи. Женщина, у которой будущее расписано чужими руками.

Я же человек крыш. С ножом. С прошлым, от которого не отмыться ни дождями Хинда, ни песками Мисира. Такие, как я, не смотрят на таких, как она. Даже если хочется.

– Хватит, – сказал себе, выдохнул и посмотрел на город.

Решение пришло не сразу, но было твёрдым. И сообщил о нём Бараку… правда, он был против.

– Ты с ума сошёл? – шипел подельник. – Зухра ждёт. Она будет волноваться.

– Это была всего лишь игра, – ответил я хмуро. – И ты это знаешь.

Он злился, спорил, но проклятый сахир не отставил нам выбора.

– Мы уходим, – сказал твёрдо. – Пока не поздно... – добавил уже еле слышно.

Пока чувства не стали цепями. Пока ошибка не стала проблемой.

Я снова посмотрел на ночной Йезд. Город спал… как и принцесса – где-то там, за стенами и башнями. Всё такая же притягательная…

И всё же… записка жгла душу: «Чего вы ждёте?»

Я знал ответ. Просто не хотел его признавать. Потому что иногда самое трудное в последнем деле – это уйти до того, как станет слишком поздно.

В этот момент я заставил себя подняться и спрыгнуть вниз. Ночь приняла меня, как принимает только тех, кто давно принадлежит её теням.

Йезд спал глубоким тёплым сном, когда дышишь ровно, и даже стража на стенах перестала вслушиваться в каждый шорох, потому что уверена: мир сегодня не тронет их покой. Убывающая луна висела над дворцом, как серебряный знак, поставленный рукой Всевышнего, и света от неё почти не было.

Я решился войти в башню Ясмин не сразу. Не в первую ночь, как мы прекратили посещать сад. И даже не во вторую. Но всё-таки вошёл. Шаг за шагом, ночь за ночью я пробирался в башню, словно читал древний текст. Лестницы – узкие, с вытертыми ступенями, где камень помнил шаги служанок, стражников и самой принцессы. Проёмы – тёмные, но пустые, без скрытых ловушек. Двери – запертые лишь по привычке.

Несколько ночей я ходил по башне, проверял каждый закуток, но не касаясь ничего лишнего, оставляя за собой только тень и тишину. Чем больше я видел, тем яснее понимал: если тайна и есть, то она не лежит на виду, не прячется в сундуках и не звенит металлом. И находиться может только в покоях принцессы.

Решился войти к ней я на растущую луну, когда тонкий серп ещё только учился быть кругом.

Город в новолуние меняется. Даже такие, как я, чувствуют это кожей: шаги становятся тише, голоса – ниже, а тени будто длиннее и осторожнее. Йезд спал – словно путник перед долгим переходом, собирая силы.

Я ждал в саду. Долго. Но именно это ожидание было частью пути. Сидел в тени апельсинового дерева не двигаясь и наблюдал, как во дворце зажигаются огни – мягкие, тёплые, домашние.

Время ужина. Я видел, как во внутреннем дворе накрыли столы. Эмир Юсиф располагался с дочерью за одним, кажется, самым роскошным из них. Его приближённые разместились дальше, соблюдая порядок и дистанцию.

Ясмин сидела напротив отца, спиной к остальным. Свет от множества ламп скользил по её покрывалу, и в этом свете она казалась почти нереальной – не женщиной, а отражением тишины. Она ела медленно, сдержанно, как будто каждое движение было отрепетировано. Иногда отец говорил что-то – и она наклоняла голову, показывая, что внимает ему.

Я смотрел и ждал. Это было самым трудным. Потому что в такие моменты понимаешь: ты здесь лишний. Ты – тень среди людей, связанных кровью, верой и домом.

Огни погасли не сразу. Сначала ушли приближённые. Потом слуги. Потом дворец стал медленно засыпать, как засыпает большой зверь, уверенный в своих стенах.

Я ждал, пока стихнут шаги. Пока лампы в окнах погаснут одна за другой. Пока даже стража на стенах не станет опираться на копья тяжелее обычного.

Только тогда поднялся. Сад принял меня бесшумно. Башня – без сопротивления.

Я поднимался медленно, считая дыхание, и лишь убедившись, что дворец спит, что город склонился под новой луной, что тьма укутала всё вокруг своей тишиной, я позволил себе сделать последний шаг в покои Ясмин.

Она спала. Лежала спокойно, как те, кого ещё не коснулась настоящая беда. Тонкое покрывало скользило по её плечу, волосы рассыпались тёмным шёлком по подушке, а дыхание было ровным и тихим, словно само время остановилось, чтобы не тревожить этот сон.

Я замер и долго смотрел на неё. Так долго, что успел возненавидеть себя за эту паузу.

Мне захотелось – всего на миг – протянуть руку, коснуться края покрывала, убедиться, что она реальна, что все эти дни в саду не были обманом слов и света. Но я одёрнул себя так резко, будто пальцы уже обжёг огонь.

«Нет, – сказал я. – Ты здесь не для этого».

Заставил себя отвернуться и начал обыскивать комнату – тщательно, хладнокровно, как делал это сотни раз в других местах. Я проверял ниши, потайные панели, шкатулки, стены за мебелью, пространство под диванами и за ширмами.

Я искал следы тайников, пустоты, несоответствия – всё то, что выдаёт спрятанную вещь.

И ничего не находил. Всё было на своих местах. Слишком правильно. Слишком… чисто.

Раджа наблюдал за мной. Он не рычал. Не вставал. Не бросался. Он просто лежал, положив голову на лапы, и смотрел жёлтыми глазами, в которых было больше непонимания, чем угрозы.

Я знал: если я сделаю шаг не туда, если рука моя дрогнет в неверную сторону, – он поднимется. Но пока я держал дистанцию от его хозяйки, его «сокровища», тигр позволял мне быть тенью в этих покоях.

Мы понимали друг друга.

Когда я уходил, край неба уже начинал сереть, и я чувствовал не торжество, что проник в самые охраняемые покои дворца… а странную пустоту. Я не взял ничего. Не узнал ничего. Не приблизился к цели. Потом стоял на крыше и смотрел, как ночь отступает, и думал о том, что, возможно, тайна этой башни где-то глубже. А я, понадеявшись на свой опыт, возомнил, что смогу добыть искомое за одну попытку.

Нет… скорее всего, придётся, как с тигром, приучать понемногу. Правда, в этом случае проверять покои принцессы нужно асба[1] за асбой. А учитывая, что простукивать нельзя, следует прощупывать пальцами, нажимая на каждую точку. М-да… много же времени это займёт.

И всё время быть в шаге от той, чьё имя я не должен произносить даже в мыслях.

Крыши я покинул до первого крика птиц, оставив за собой тишину – и чувство, что самое опасное в этом деле было не то, что я мог найти.

А то, что я мог потерять, даже не прикоснувшись.

_________

[1] Асба – арабская единица измерения длины, равная «ширине пальца». Примерно два сантиметра.

Глава 15

Ясмин бинт-эмир аль-Галиб

Тревога пришла ко мне не с громом редких у нас дождей и не со свистом стрел, не с криком стражи у ворот и не с шорохом тайного шага в коридоре. Она пришла так, как приходят самые опасные вещи: бесшумно, мягко, словно кошка на ковре, и сперва я даже не поняла, что это не просто усталость глаз и не обычная рассеянность, которую приносит человеку начинающаяся жара.

В первые утренние часы, когда свет ещё оставался медовым и мягким, точно стеснялся разбудить спящий дворец, мне показалось, что предметы в моей комнате расположены иначе, чем вчера: шкатулка с украшениями стояла чуть ближе к краю столика, гребень лежал на другой стороне, лампа развёрнута лицом к стене. Я говорила себе, что это мелочи, что, наверное, я была вчера усталой, что, может, Зухра, убирая комнату, чуть задела край шкатулки, что, в конце концов, женщинам свойственно быть внимательнее к знакам, потому что порою всякие мелочи приобретают скрытый смысл и кажутся посланием тайных сил.

Но шли дни, и вместе с ними росло гнетущее чувство. То, что невозможно объяснить словами, но что сердце узнаёт сразу. Как нос чует запах дыма ещё до того, как мы видим огонь. И вот однажды утром я открыла глаза и увидела, что книга, которую я оставила у изголовья, чтобы перед сном читать строки, укрепляющие дух, лежит уже не там, где должна была оставаться, а на дальнем столике. Словно чья-то рука, знающая мои привычки, взяла её и вернула на место… только место оказалось другим. Только… это была не Зухра…

Я встала, медленно обошла комнату, как обходят сад, пытаясь услышать, не шелохнётся ли где-то ветка, и мне показалось, что в привычном порядке живёт чужая воля. Всё было аккуратно, всё было почти правильно, но именно это «почти» тревожило больше всего, потому что, если вещь падает – это случай, если ломается – это беда, а если передвигается так осторожно, точно кто-то старается не оставить следа, – значит, за этим стоит чьё-то намерение.

И тогда я стала внимательнее, чем раньше, потому что как может дочь эмира, хранительница тайны, оставаться спокойной, когда в доме начинают происходить странности, похожие на проделки иблиса или на игры шайтанов, коим скучно среди людей.

Придя к такому выводу, я удлинила молитву, задерживала лоб на ковре чуть дольше, повторяла просьбы, чтобы Аллах оградил меня от наваждений, от дурного глаза, от той невидимой руки, что, быть может, пытается нащупать мои страхи, как враг нащупывает слабое место в стене.

Но странности не только не исчезли, они как будто почувствовали мою настороженность, стали смелее: я находила ленту для волос там, где никогда её не оставляла Зухра; подушка была перевёрнута, словно кто-то проверял её. Узор ковра однажды лежал так, будто тот приподнимали и затем опускали обратно, стараясь не оставить складок. А как-то раз я увидела, что моя детская игрушка на полке стоит иначе, повёрнутая к моей постели.

Как если бы кто-то прошёлся по моей комнате и примерялся к моей жизни.

И, как бывает, когда страх долго живёт рядом, он начинает переходить от сердца к сердцу.

Зухра, которой я всё рассказала, прежде весёлая и суетливая, стала отвечать невпопад и оглядываться на пустые углы, словно ожидала увидеть там тень; она стала вздрагивать от каждого шороха, говорить тише обычного и иногда смотреть на меня виновато, словно знает больше, чем говорит, но боится назвать это вслух, потому что произнесённое в темноте делает ту реальнее.

Я пыталась понять, что происходит, но разум мой, как птица в клетке, бился о прутья: ведь я знала, что ночью ко мне никто не может пробраться, потому что на моей постели лежит Раджа – огромный тигр, выросший со мной, чья шерсть пахнет солнцем и кровью охоты, чьи уши слышат шаги ещё до того, как они станут громким звуком, и чьи когти умеют исполнять приговор быстрее, чем визирь успевает произнести имя виновного. Знала, что он не впустит никого, даже стражников, даже старших служанок, даже тех, кто имеет право входить в мои покои, и всё же вещи перемещались, точно кто-то проходит сквозь стены, не касаясь пола.

Я садилась на постели, слушала тишину, смотрела на очертания мебели, и взгляд мой неизменно находил Раджу: он лежал на кровати, огромный, тёплый, спокойный, и его янтарные глаза смотрели на меня, будто он хотел сказать: «Я здесь», и я должна была бы успокоиться от одного этого.

Тогда я велела одной из служанок днём неотлучно находиться в моей комнате – не потому, что боялась, а потому, что мне нужно было живое подтверждение, которое держит мир на месте, ведь, когда есть живой свидетель, даже тени становятся воспитаннее и стараются не делать лишнего. И я ловила себя на том, что жду вечера не как отдыха, а как испытания, потому что каждую ночь я просыпалась от ощущения, точно воздух в комнате чуть шевельнулся, будто по нему прошла невидимая волна, как проходит по воде рыба, не показывая тела.

Служанки клялись – и клялись горячо, как клянутся люди, которые знают, что их слова стоят дороже страха: они клялись именем Всевышнего, клялись хлебом и солью этого дома, клялись честью матерей, что никто днём не входил в мою комнату, что никто не касался ни шкатулки, ни гребня, ни книги у изголовья, что двери всё время были у них на глазах, а ключи в их руках, и что если бы даже самый ловкий вор попробовал проникнуть туда, он бы оставил след, хотя бы дыханием, хотя бы пылинкой, хотя бы дрогнувшей занавесью.

И я слушала их и верила, потому что в их словах не было ни хитрости, ни насмешки, ни тайной радости от чужой тревоги, но как же тогда объяснить то, что объяснению не поддаётся: если днём никто не входил, а ночью на моей постели лежит Раджа, тигр, который не позволяет даже старой няньке приблизиться ко мне без предупреждающего рыка, тот, чьи глаза видят тьму лучше, чем мои видят свет, хищник, который слышит шаг ещё до того, как тот станет звуком… Как же тогда приходит эта невидимая рука, что смещает вещи, словно проверяя границы моей жизни, и откуда она проходит, если стены не трескаются, двери не скрипят, а сон мой, казалось бы, остаётся непотревоженным?

Но именно тогда меня начала мучить мысль, которую я боялась произнести вслух: если ночью никто не может пробраться ко мне из-за тигра… то кто же тогда переставляет вещи в моей комнате и зачем?

Мне чудилось, что всё это – не дело людей, не хитрость служанок и не ошибка памяти, а нечто иное, что живёт между вдохом и выдохом, между тенью и светом, между словом и молчанием. И тогда я шептала молитвы усерднее, чем обычно, ведь присутствие шайтана не почувствовать, если он не показывает себя человеку, ведь тот действует так тонко, что его нельзя схватить ни рукой, ни разумом.

И в один из дней, когда тревога стала похожа на тонкую занозу, которую не вынуть, потому что не видно её конца, я решила сделать то, что одновременно было и простым, и непривычным для окружающих: я уговорами оставила Раджу в зверинце, под присмотром стражи, чтобы он не следовал за мной, и пошла на намаз в мечеть вместе с отцом, чтобы быть среди людей, среди света ламп, среди ровного хора молитв, где зло, если оно существует, не осмелится присутствовать.

Отец удивился, но промолчал, осознавая, что дочь решилась на подобный шаг из-за какой-то необходимости; ведь эмир уже не раз интересовался моей бледностью и кругами под глазами.

Раджа, оставленный у ворот зверинца, посмотрел на меня, словно хотел возразить, но всё же не двинулся, хотя кончик его хвоста нервно дёрнулся, выдавая недовольство. А я пошла рядом с отцом по вечерним улицам Йезда, где аромат выпечки и трав смешивался с пылью, где окна светились мягко, где люди приветствовали эмира поклонами и благословениями.

Когда мы вошли в мечеть, имам, увидев меня без «сопровождения», улыбнулся – радостно и широко, как улыбаются те, кто видит, что в дом пришло больше света: его улыбка была не придворной и не учтивой, а настоящей, и он сказал слова благословения, и люди вокруг отступили чуть в сторону – не из страха перед животным, а из уважения, и мне на миг стало легче, потому что под сводами, где звучит молитва, сердце действительно ощущает себя защищённым.

Но увы, даже это не остановило того, кто смущал мой покой. Потому что утром я увидела, что вещь, оставленная мной вчера совершенно определённо на одном месте, лежит уже на другом – не грубо брошенная, не сломанная, а переложенная, словно кто-то хотел сказать мне без слов: «Ты можешь уйти из комнаты, можешь молиться вместе с отцом, можешь искать свет – но я всё равно найду путь к твоим страхам».

И тогда я впервые подумала с холодом в груди: если это действительно происки шайтана, то он действует не как зверь, которого отгонит тигр, и не как человек, которого остановит стража: он действует как тень, которой не нужен ключ, потому что она проходит там, где мы не умеем ставить замки.

Глава 16

Через несколько недель я стала тенью самой себя, и это было страшнее любых шорохов в комнате, потому что тревога, живущая внутри, не исчезает ни от света ламп, ни от молитв, ни от присутствия людей.

Эмир Юсиф аль-Галиб, конечно же, тоже заметил моё состояние. Как-то он смотрел на меня за завтраком, наблюдая, как я едва касаюсь пищи, как взгляд мой блуждает и возвращается в пустоту, как руки мои то и дело сжимаются, и терпение его лопнуло, он поднялся, подошёл ко мне ближе, когда я уходила к себе, и сказал очень тихо:

– Я не готов потерять тебя, Ясмин, и я знаю, что нужно делать, и уже предпринял шаги…

В то же время Йезд жил своей обычной жизнью: на базарах высились горы фиников и миндаля, медовые лепёшки сияли, будто маленькие солнца, в лавках звенели монеты, дети бегали по улицам с тем восторгом, который не знает усталости, а в домах женщины чистили ковры, освежали полы, наполняли кувшины розовой водой и готовили сладости, чтобы потом раздать их детям, дабы счастья в мире было достаточно для всех. Вечером же над крышами поднимались запахи перца и жареного мяса, а в воздухе витало ощущение, что Аллах улыбнулся людям, позволив им радоваться мирному небу и спокойной жизни.

Но я, дочь эмира, ходила среди суеты дворца, словно чужая: улыбки давались мне через силу, вкус сладостей казался слишком приторным, звуки – слишком громкими, а в голове всё время жило тихое ожидание, будто за каждым поворотом обязательно прячется испытание, и я не знала, чем оно обернётся, но чувствовала, что оно рядом, как змея под камнем.

Мы с матерью раньше часто раздавали милостыню, ведь богатые и сильные должны помнить о бедных и слабых, этим Аллах проявляет своё участие к ним через человеческие руки. И я старалась продолжать делать это в память о ней. И вот теперь я стояла во дворе рядом с отцом, мы раздавали монеты, хлеба и ткани, мужчины кланялись эмиру, женщины благодарили меня, прижимая ладони к груди, а дети хватали сладости у служанок, как маленькие воробьи, и мне казалось, что этот шум должен был бы вернуть меня к жизни, но он лишь подчёркивал мою усталость, потому что я не могла избавиться от ощущения: кто-то всё время ходит по краю моего покоя, невидимый, терпеливый, и с каждым днём делает шаг всё смелее. И именно там, среди людских голосов и благодарностей, я услышала, как одна из служанок шепнула другой:

– Он вернулся… тот мудрец… Фарах ибн Сафиддин… эмир велел приготовить ему дом…

Слова ударили, как внезапный порыв ветра, поднявший песок в глаза: я застыла, не сразу поверив, а затем почувствовала, как внутри одновременно поднимаются страх и странное, почти постыдное облегчение – будто в дом возвращается не угроза, а ответ, которого я не хотела, но которого ждала. Я улыбнулась… стало легче дышать… просыпалась надежда…

Отец в тот же день пригласил меня выпить чаю. Мы сидели в беседке, где занавеси колыхались от ветерка, и эмир, отставив чашу, сказал:

– Ясмин, я видел, что с тобой что-то происходит, и ощущал боль, потому что ничем не мог помочь. Скажи мне, что случилось. Если это болезнь тела – мы позовём лекарей, если это болезнь души – обратимся к молитве, но если того, о чём ты мне не говоришь, ты сама не понимаешь… то, возможно, нам стоит обратиться к тому, кто умеет видеть глубже.

Я поняла, о ком он говорит, ещё до того, как он произнёс имя.

– Фарах, – промолвил отец, – мудрец… Он вернулся в Йезд, как и обещал, и я думаю… я думаю, что он может понять то, чего не понимаем мы… Может… поговоришь с ним?

Опустила глаза, потому что не хотела, чтобы отец увидел, как во мне борются страх и облегчение: я помнила тяжёлые волны, которые ощущала рядом с этим человеком, помнила взгляд, от которого хотелось бежать, помнила ветер, что поднял людей, как листья, – и всё же теперь, когда странности стали частью моей жизни, когда даже молитва не приносила полного покоя, я поняла, что прятаться от ответа – значит позволять неизвестному расти.

– Хорошо, отец… – я подняла голову и тихо произнесла, – я встречусь с ним.

И в тот миг, когда я согласилась, показалось, что тень облегчения окутала меня.

На следующее утро, когда небо над Йездом было ещё чуть-чуть серым, словно рассвет только примерял на себя золотой венец, и когда воздух после ночной прохлады пах влажной землёй и лёгким дымком от печей, где уже начинали выпекать хлеб, я завершила намаз в тишине своей спальни и поднялась с ковра с тем чувством, которое бывает у человека, чья молитва не принесла полного покоя, словно слова были произнесены правильно, а сердце всё равно осталось настороженным, как птица, которая слышит вдалеке хищника.

Зухра вошла почти бесшумно, но даже её осторожность выдала волнение: она держала руки прижатыми к груди, глаза её блестели, и голос, когда она заговорила, был тише обычного.

– Принцесса… – выдохнула она, – господин Фарах ибн Сафиддин ожидает вас в саду.

Это прозвучало, будто удар колокола в пустой комнате, и я почувствовала, как внутри всё сжалось, словно душа моя, уставшая от невидимых шорохов, вдруг решила встретить их лицом к лицу, потому что, когда страх становится привычным, он перестаёт довлеть над тобой.

Я понимала, что мне нужна защита – не потому, что я так долго ощущала страх, а потому, что я устала от неизвестного, которое уже переставляло мои вещи, касалось моего покоя невидимой рукой и делало мои ночи слишком тяжёлыми, слишком неглубокими, слишком настороженными; и потому я велела Зухре поправить покрывало на моей голове, взяла с собой Раджу – это придавало уверенности, что я всё ещё хозяйка своей жизни, – и пошла вниз.

Сад был свеж после утреннего полива, листья сияли каплями росы, и вода в каналах звучала тихо, как шёпот, и там, в тени беседки, где тонкие занавеси колыхались от ветра, я увидела Фараха.

Он стоял так, будто никуда и не уезжал: прямой, спокойный, в тёмной одежде, с минимумом украшений, что лишь подчёркивало его строгость. Когда я приблизилась, «мудрец» не сделал ни шага навстречу, не попытался сократить расстояние, только слегка наклонил голову, точно признавая мой статус и одновременно показывая, что тот для него не главное.

Мы молчали так долго, что я успела расслышать далёкие крики птиц, шорох пальмовых листьев, мягкое дыхание Раджи, который сел у моих ног и смотрел на Фараха настороженно, но без прежней ярости, словно тигр тоже понимал, что здесь решается вопрос не силы, а защиты.

– Ведь это отец вызвал тебя? – спросила я наконец, потому что тишина начала давить.

– Эмир, – ответил он, и голос его был ровным, как гладь воды, в которой скрыта глубина. – Но думаю, дело в вас, госпожа. Его беспокоит то, что происходит в вашей жизни.

Я почувствовала, как холодок пробежал по коже, и всё же заставила себя говорить, потому что легче решить проблему, когда она озвучена словами.

И рассказала ему о странностях – не торопясь, но и не пряча ничего: о шкатулке, что меняла место; о книге, переложенной на другой столик, будто чья-то рука примеряла мой порядок; о ковре, который будто приподнимали; о ночных ощущениях, когда воздух в комнате шевелился без причины; о том, что тень умеет ходить беззвучно и не боится молитвы. И, пока я говорила, ловила себя на странном чувстве – словно, произнося всё это вслух, я делаю это материальным, а значит, у творившего сие… были руки.

Фарах слушал не перебивая, и его глаза не выражали удивления, как будто он слышал не новость, а подтверждение тому, что уже знал.

Когда я закончила, он помолчал ещё немного, и тишина между нами стала иной: не тягостной, а выжидающей, будто сама земля прислушивалась к следующему слову.

– У меня есть решение, – сказал наконец мужчина, и в этих словах прозвучала опасная уверенность, с которой люди произносят слово «решение», когда речь идёт о тяжёлой судьбе.

– Какое? – спросила напряжённо, хотя мне уже заранее не нравился ответ.

Фарах чуть наклонил голову и улыбнулся, радуясь раньше срока.

– Я смогу дать вам защиту от тёмных сил, которые уже коснулись этого дома, и я сделаю так, что они не смогут приблизиться к вам ни во сне, ни наяву, ни под крышей дворца, ни под открытым небом. Но такая защита требует не только слов и знаков – она требует… права.

Он сделал паузу, и я почувствовала, как Раджа напрягся, словно понял смысл раньше меня.

– Вы выйдете за меня замуж… – сказал Фарах спокойно, – в обмен на защиту.

Эти слова упали в утренний сад, как камень в гладкую воду… но мир вокруг не изменился – листья не осыпались, птицы не замолчали, солнце не перестало подниматься, – только внутри меня всё дрогнуло, потому что я поняла: он предлагает мне не просто брак и не просто помощь, а сделку, где на одной чаше – мой покой, а на другой – моя свобода.

И я, стоя в тени беседки, вдруг ясно ощутила, что настоящая битва начинается не с ножей и не с ветра, а с выбора, который сделает сердце.

----

Если вам нравится прочитанное, пожалуйста, подписывайтесь, чтобы получать информацию о выкладках будущих книг.

Не забывайте, "сердечки" – показатель вашего интереса и очень вдохновляют к дальнейшей работе, как и ваши комментарии.

---