Последнее воскресенье
Глава 1. Москва, 1991 год. Пока весна на белом свете...
Чёрный Некто спешит к реке, Чёрный Некто почти бежит. Чью-то жизнь уносит в руке, и погоня его страшит.
Чья-то жизнь зародится вновь, чья-то жизнь кого-то спасёт, Чья-то жизнь узнает любовь и над пропастью пронесёт...
Освещает путь чья-то жизнь, рассекает светом туман - Чёрный Некто почти бежит. Что несёт, он не знает сам.
Может, Некто - просто солдат неизвестных для нас миров? Может, Некто - это беда? Что скрывает чёрный покров?
Может, Некто - чёрный шаман? Может, дьявольский план горит? Что скрывает чёрный сутан? Что за город вокруг лежит?
Может, Некто - это я сам? И, не ведая, на бегу,
в суете, не веря глазам, как солдат, а, может, шаман, чью-то жизнь храню, как могу...
----------------------------------------------- Стихи автора по мотивам фотоработы Катерины Белкиной
Глава первая.
Из ненаписанного письма князя
Моя пани… какая ты красивая была… там, на шестнадцатом этаже, ночью... Такая красивая, что хотелось заплакать. Такой красивой ты была летом, тогда, на берегу. На ломтике луны. Когда звёзды были в небе и на песке, помнишь?..
А я так и не признался тебе в любви. Дурак и подлый трус. Хотя это было самое лучшее место на свете. Где-то в небе. Рядом с дождём. Рядом с весной. Но так и не сумел, идиот. Столько раз хотел это сказать той ночью, кажется, только об этом и думал, но каждый раз мне казалось, что это просто слова, которые говорили тысячи людей по всяким пустякам. И вот теперь я их скажу, и всё испортится – и всё это чудо пропадёт. Прости меня. Но я запомнил тебя такую на всю жизнь - такую красивую, что хотелось заплакать...
Из ненаписанного письма пани
Мой князь. Мне кажется, столько нежности я не чувствовала ни разу в жизни. Этот весенний дождь над Москвой. Этот чудом свалившийся на нас, невероятный, укромный уголок громадного небоскрёба. Эта чудом свалившаяся на нас невероятная сказочная ночь – вся, целиком наша, - да, это была сказка... Потому что только в сказке в двух шагах от тебя ходит по коридору Эмир Кустурица и отбрасывает со лба свой джек-лондоновский чуб. Почему-то я смеюсь, вспоминая это…
Знаешь, мне часто кажется, что я толком не жила до встречи с тобой. Потому что это настоящее волшебство, когда в один миг вся твоя жизнь меняется, и это словно на тебя высыпали ворох звёзд...
И теперь я думаю, что наша обычная человеческая жизнь – это не настоящая жизнь. Это как картинки для стереоэффекта. Сами по себе они красивые, цветные, нарядные. И вот такой была моя жизнь до тебя. Вполне ничего себе, жить можно. Но когда я встретила тебя – включился стеореоэффект. И я остолбенела, когда поняла, что настоящая жизнь совсем не та, чем я жила раньше… Я, наверное, дурочка, и мелю чепуху, и ты, конечно, смеёшься. Но какое же счастье, что я тогда надела этот синий сарафан и пошла одна, куда глаза глядят, а потом поднялась по этим ступенькам. И услышала эту музыку. И увидела тебя. И теперь, от того, что ты есть, я никогда не умру...
КНЯЗЬ.
- И-и, раз, два, три - пошли на меня! Спинки держим, идём, идём, идём, молодцы! Стоп! Ножки собрали. Смотрим на мои руки, подбородки не опускать. Поворот! Спиночки держим, повернулись – стоп. Молодцы.
За моей спиной воцарилась тишина. - На сегодня всё, все свободны, - отчётливо произнёс голос Вероники.
Я с недоумением взглянул на часы. До конца прогона ещё полчаса. Сидя за сценой, я ждал Синтию и вполне успевал отдохнуть до начала своих эпизодов. Что-то сбилось вдруг?
Вероника появилась через две минуты. - Ты тоже свободен, - сказала она мне, беря со стола свою фляжку с травяным чаем. - Что стряслось? - спросил я удивлённо. - Администрация всех выпроваживает до шести вечера, - она села рядом со мной. - Зал будет занят высоким начальством, сцена будет занята высоким президиумом. Какие-то важные заседания. Здесь это практикуется. - Интересное кино, - сказал я. – А Син... Юлька сейчас вот-вот придёт. - Не придёт, ей уже позвонили. Всем уже позвонили и переиграли на вечер.
Вероника отвинтила крышку фляги, жестом предложила мне чай, я покачал головой, переваривая информацию. Совершенно неожиданные несколько свободных часов. Внезапный подарок судьбы. Пани! Можно немедленно помчаться к ней! Может быть она тоже как-нибудь убежит с работы! - В общем, можешь пока гулять без зазрения совести, - Вероника посмотрела на меня. - Я думаю, ты не сильно расстроен?
Кой чёрт расстроен. Я весь уже так и засветился предвкушением. Пани! Я уже тосковал. Уже хотелось к ней душой и телом. Заглянуть в глаза, взять за руки, прижать к груди. Почувствовать счастливую лёгкость...
Я вскочил, подцепил с соседнего стула куртку и не пошёл – полетел. - Не забудь - в восемнадцать ноль-ноль! - понеслось мне вслед предостерегающее, но я только рукой махнул на бегу.
Пани, я буду у ваших ног!
ПАНИ
- С ума сойти, Кустурица, надо же! А это точно он был? - Ну здрасте, конечно, - сказала я убеждённо. - Как можно его не узнать, у него лицо запоминающееся. - Но вообще-то, да… Ой, ну надо же, с ума сойти… Плесни ещё чайку! – Татка протянула мне свою кружку. - Ну, а дальше что? – спросила она заинтересованно. - Ты сказала, что у тебя какие-то новые открытия.
- Да, именно открытия. Я обнаружила ещё одно совпадение. Вот, смотри: я пришла на работу в наш музей в конце лета. Двадцать второго августа. Потом наступила осень. И пока здание не топили, я простудилась. И потом заболела. И точно такая же история с Белкой! Она появилась в керченском музее в конце лета, потом осенью пошли дожди, в здании стало холодно, топить было нечем, она мёрзла и заболела. - С ума сойти, - в третий раз сказала Татка. – Ты проходишь её путь? - Не знаю, но согласись, столько совпадений. - Может быть, мы ищем эти совпадения, вот они и мозолят нам глаза? - Да ничего я не искала! – воскликнула я. – Просто рассказала ему, что вышла на работу именно двадцать второго, а он просто спросил, что было дальше. То есть, я буквально в это уткнулась.
Я помолчала, легко задумалась. Два прошедших дня и одна ночь, проведённые с князем в номере "Интуриста", звенели во мне счастьем. Мы, как и договорились, серьёзные разговоры отложили на утро, но и утро, наше общее, сладкое, перламутровое от дождя утро, тоже жалко было портить чем-то ещё, кроме любви и нежности.
Мы спохватились только часу в четвертом, когда дождь уже кончился, и мы осознали, что скоро расставаться. И тут-то я рассказала про все свои новые новости: про съемки, про мировой Ясень-Иггдрасиль, про Белку-связную, про трёх богинь, охраняющих корни Ясеня, про иллюминатов, у которых, возможно, хранилось кольцо…
И мы говорили об этом и после, когда, покинув наше чудесное временное пристанище, бродили по весенним, умытым дождиком московским улицам.
Князь рвался пройти маршрутом Белки, и я провела его от Охотного Ряда до Александровского сада, а потом по краешку сияющего Калининского, который он узнал, радуясь, как ребёнок. К дому Белки идти уже не было сил, и мы в очередной раз пообещали друг другу, что придём сюда вместе. К метро мы шли по Старому Арбату, завернув в Кривоарбатский переулок к дому Мельникова. И постояли немного перед его странными круглыми стенами, тихо и молча, словно попав в свои сны. Но, несмотря на то, что мы почти все время вспоминали, обсуждали и думали, мы так ни до чего не додумались. И в конце концов махнули рукой на все странности и просто целовались до тех пор, пока я не начала засыпать у него на плече, и он отвёз меня домой, сонную и блаженно-счастливую.
И вот сегодня, теперь уже с Таткой, каждую свободную минутку мы обсуждали удивительное. - Ладно бы было одно-единственное совпадение, - сказала я. - Но их же полным-полно. Мы с Белкой похожи внешне. У нас обеих есть какая-то душевная связь с Севастополем. Наши адреса совпадают номерами дома и квартиры. Белка до войны жила в доме, архитектура которого выстроена по тому же принципу, как наша общага. И я, и Белка встретились князю в платьях синего цвета. Ты понимаешь? У Белки подруга Наташа Огарева, а у меня ты, Наташа из рода Огаревых. Я уж не говорю про эти роковые «двадцать два» и про мировой Ясень. И теперь ещё сны одинаковые. - А почему ты его назвала Ясенем? – спросила Татка. - Его так звали в моём сне. Не знаю почему. - Ну так он тебе рассказал, что его так звали, и тебе это приснилось. - Да нет же! – с досадой воскликнула я. - Сон был сначала. И только потом он рассказал. Ты что, не веришь? - Да верю, - сказала Татка. – Но ты уже совсем голову потеряла. Надо же основную линию довести до ума. Давай уже закончим военную тему, она же главная. Ты получила от Юры информацию. Осталось уточнить подробности Марфовского клада. Ты вообще когда собираешься это делать?
Я насупилась. Я всё откладывала и откладывала эту неприятную встречу, и дальше тянуть уже было нельзя. И Татка понимает, что без этого не обойтись. И Олежек, возвращая мне рукопись на доработку, настоятельно посоветовал включить недостающий фрагмент о кладе. «Информацию вполне реально и незатруднительно получить в стенах нашего института» - так он высокопарно выразился. Ну, конечно, он знать не знал, что мне придётся идти на поклон к тому, кто вычеркнут из жизни… У меня ещё теплилась надежда, что материалы по кладу найдутся в архивах нашей кафедры, но Олег развёл руками. «У меня лишь упоминания, фактология. А все отчёты и подробности – у археологов. Надо было идти. Причём, не мешкая, уже прямо сегодня.
Я досидела до обеда, раздираемая противоречивыми чувствами. Ужасно не хотелось омрачать наше с князем драгоценное свидание, всё омытое нежностью и любовью. Периодически я замирала, уходя в воспоминания всеми мыслями и чувствами, а потом вздыхала на весь кабинет, возвращаясь обратно.
- Ну, давай я схожу к этому козлу, - не вытерпела моих страданий Татка.
Идея была соблазнительной – напустить Татку на Вадима. Но Вадима не проведёшь. Он сразу заподозрит, что материалы нужны мне. А раз заподозрит – проверит в два счёта. Он со всем институтом накоротке, странно, что до сих пор мы не пересекались. Видимо, обольщает очередную наивную первокурсницу.
- Давай я хотя бы узнаю? - не отставала Татка. - Может, его и нет на работе. А может, вообще нет в Москве?
Предложение было здравое. Я согласилась, Татка уселась за аппарат, а я истово взмолилась, чтобы кандидата исторических наук, доцента кафедры истории государственных учреждений Астахова Вадима Эдуардовича, не оказалось в институте. А лучше – вообще в Москве. А ещё лучше – в стране. А лучше всего – в этой Вселенной. Я была согласна сотрудничать с кем угодно, даже с нашей царицей Гроховской, даже с интриганкой Мирославой…
Но молиться, видно, надо было заранее: Татка зовуще замахала рукой. Я с тяжким сердцем взяла трубку, услышала знакомые респектабельные интонации и очень сухо договорилась о встрече через полчаса. - Ты зачем меня позвала? – закипятилась я, положив трубку. – Ты же хотела просто узнать! Тут он или нет! А вместо этого меня ввязала! - Так он сам трубку взял! Мне, что ли, её бросать? - Придумала бы что-нибудь! А я бы подготовилась морально. - Здрасте! Ко всяким козлам ещё готовиться морально! Много чести! – в свою очередь возмущалась Татка. - Чего ты так на него реагируешь? Выжми из него всё, что тебе надо, и забудь навек эту тварь!
Татка была права. Действительно, что я на него реагирую? Он мне никто. Ну, и наплевать! Я подошла к зеркалу - отражение мне неожиданно понравилось. Прямо-таки потрясающе я выглядела сегодня, настоящий портрет в высоком ключе – вспомнила я свою фотографию. Словно поцелуи князя пробудили меня к жизни - глаза стали ярче, на щеках румянец. Даже волосы стали светлее и пушистее, словно их пронизало солнце. И это пробуждение, оно ведь не только на лице… о, боже мой, оно пело везде, в каждом сантиметре, в каждой клеточке моего тела…
- Королевна! - оценила мою внешность Татка. - Что значит, выспаться после ночи любви и вовремя встать на работу. И приехала, как человек: все пуговицы на месте и даже в юбке.
Я фыркнула, в последний раз встряхнула перед зеркалом волосами. - Ладно, пошла сдаваться на милость конкистадоров. Не жди меня, я наверняка засижусь в архиве, - крикнула я уже от дверей.
Вадим меня ждал – встретил в дверях аудитории. За то время, что мы не виделись, я забыла, как эффектно он может выглядеть. Когда-то я была этим очарована – уверенностью, статью, энтузиазмом. Совершенно некстати я вспомнила, как увидела его впервые на раскопках в Анапе – загорелого, запылённого, увлечённого. Как была восхищена его планами и идеями, его умением быть значительным в любой ситуации. Как долго не могла разобраться, что за всем этим прячется обыкновенный карьеризм.
И вот сейчас я совершенно забыла, как красиво, уверенно и безапелляционно он управляет людьми. - Пошли-пошли-пошли! Сейчас мы всё обсудим, все решим в лучшем виде… Вперёд-вперёд… Радушно, дружески обнимая за плечи, он повлёк меня по коридору, и невозможно было этому сопротивляться, просто глупо, ну, не драться же на глазах у всех… - У меня небольшой перерыв очень кстати, - доверительно делился Вадим, уверенно выводя меня в вестибюль, - так что летим на Пушкинскую, пьём кофе-какао, ты мне все рассказываешь, я тебя внимательно слушаю…
Я не успела сказать «нет». Я вообще оглянуться не успела, как меня вывели из здания, повели через дорогу к машине, я уже была частью его плана. Я вспомнила Таткино: «Выжми из него всё и забудь». Ну, придётся поступиться принципами ради дела. Да и кофе я бы попила с удовольствием. Или чем он там собрался меня подкупать…
Словно напоминая о моей утраченной свободе в глаза мне бросилась красная куртка невдалеке. Мне показалось даже, что парень, который был в неё одет, похож на князя. Внутри меня все вздрогнул, и так и рванулось навстречу этой куртке, но меня уже элегантно усаживали в машину, элегантно захлопывали дверцу, - и через минуту мы уже мчались мимо Театральной площади. И я, глядя в окно на знакомые очертания города, опять провалилась во вчерашнее, вспоминая, как шли мы здесь, счастливые, вдвоём, вместе…
В маленькой кафешке Вадим, судя по всему, был завсегдатаем: ему улыбнулись, быстро обслужили, он усадил меня в уютный уголок. - Ты прекрасно выглядишь, - сказал он, с удовольствием оглядывая меня. – Ты выглядишь счастливой, я очень рад. Хорошо, что пришла. Наслышан о твоих подвигах. - Мой научный руководитель посоветовал обратиться на вашу кафедру, - игнорируя восторги в свой адрес, максимально официально начала я. Да, вот так. Не я сама вспомнила о вас, Вадим Эдуардович, а мне напомнили. А я-то сама о вас благополучно забыла.
Но Вадим и бровью не повёл. - Расскажи поподробней, - радушно попросил он. – Хочется быть тебе максимально полезным. Да, это его. Быть в курсе всего, руководить всем, контролировать всё, подбирать все к себе, под себя... Нет уж, не будет он считать себя незаменимым в моём проекте. - Спасибо. У меня замечательный научный руководитель, - повторила я с нажимом. - Меньшиков, - кивнул Вадим, и меня неприятно резанула его осведомлённость. Впрочем, какое мне дело. Мне плевать, что он знает. Шоколад горячо, аппетитно пахнет в большой белой кружке. И пирожное - моя любимая корзиночка – надо же, всё ещё помнит, что любимая. Интересно, а князь помнит? - Что тебя интересует в Марфовском кладе? - Собственно…
И вдруг резко мне не захотелось делиться подробностями о кольце. Словно история кольца была интимной, не для каждого предназначенной. И я сказала полуправду: - Мне рассказали о нём в керченском музее. Экспозиция готовилась для Москвы. Клад оказался связанным с фигурантами моих поисков. Мне бы хотелось получить опись. Это возможно? - Что именно тебя интересует? Сговорились они, что ли? Тот «шкаф» в Оружейной палате тоже все домогался, чем именно и почему я интересуюсь. - А там что-то такое уникальное есть? Можешь посоветовать? Довольно удачно я уклонилась от ответа. Мне словно шептал кто-то: "Ни слова о кольце". Вадим промолчал, и я продолжила: - Меня интересует сама история клада. В дальнейшем будет видно, - я смотрела на Вадима невинно и заинтересованно. Ни слова о кольце. - Хорошо, - сдался Вадим, и я поздравила себя с победой. - Сейчас поедем вместе к археологам, в наш архив, я дам тебе человечка, посидишь там с бумагами… Но ты же будешь держать меня в курсе своих поисков? Мне, действительно, интересно. Знаешь, я в тебя всегда верил, у тебя есть очень важное качество для учёного - дотошность. А твой доклад - он ведь почти готов, да? И я по секрету тебе скажу, - он понизил голос, - им интересуются. На него возлагаются некие надежды. Там есть большая перспектива.
И опять меня неприятно задела его информированность. Он откуда-то получает сведения. Но от кого? Кто? Олежек? Но он бы непременно сказал, что кто-то интересовался моей темой. Татка быстрее голову даст на отсечение, чем будет откровенничать с Вадимом. Она не то, что будет отмалчиваться, а наоборот, мозги ему запудрит. И главное - тут же доложит мне со всеми подробностями. Тогда кто? Ильич? Гроховская? Может быть, Мирослава, чем чёрт не шутит?.. Надо будет обсудить с Таткой, она лучше знает наш научный кафедральный мирок и что в нём творится за закрытыми дверями шефа…
- У меня начинаются галлюцинации, - пожаловалась я Татке вечером, сидя за скромным ужином. – Реагирую на все красные куртки. Когда мы шли к машине Вадима, мне показалось, что на меня смотрит князь. - А это на тебя смотрела твоя совесть, - отозвалась Татка, сосредоточенно копаясь в нашем общем кошельке и звеня мелочью. – А кроме галлюцинаций, есть у тебя какие-то достижения? Не зря хоть мучилась? - Не зря. Я нашла материалы, и мне даже разрешили сделать ксерокопии. Завтра закончу. А ты куда собираешься? - Девчонки с третьего этажа приходили, им могут достать вату, бинты и зелёнку. Но много, заводскими упаковками. Они собирают деньги, чтобы выкупить на всех. - Ворованное – значит, отличное, - машинально обронила я. – Возьми побольше ваты, у нас мало осталось. - А что-то осталось? – удивилась Татка. – Я думала, всё. Ты её разве не израсходовала? - Я? Я… н-нет…
Я вдруг замолчала. Холод легко, но чувствительно коснулся спины. Я посидела напряжённо несколько тревожных секунд, потом кинулась к своей сумочке, обшарила её всю, календарика не нашлось, и меня снова обдало холодом. Значит, календарик ещё в старой сумке… А это значит… это значит… боже мой, это сколько же времени прошло! И ни разу не спохватилась!..
Я бросилась к шкафу, вытащила старую сумку, из неё – маленький картонный прямоугольничек и замерла над ним. И в комнате стало тихо.
И в тишине Татка молча подошла и встала передо мной. Какое-то время я тупо смотрела в календарик на столбик АПРЕЛЬ. Потом подняла глаза на Татку. - У меня задержка, - медленно сказала я.
Глава 2. Всякое ювелирное в большом количестве
КНЯЗЬ Дурак трижды. Четырежды идиот. Хотел сделать сюрприз – и заодно проверить, как выучил маршрут. Думал: сейчас прилечу, звякну из автомата и что-нибудь смешное придумаю, чтобы вызвать на улицу. Что-нибудь такое загадочное, немыслимое. Можно попросить какого-нибудь прохожего, чтобы позвал незнакомым голосом. Конечно, она не догадается. Ей в голову не может прийти, что я вдруг заявлюсь среди бела дня.
Я заранее улыбался во весь рот и предвкушал бурю чувств. И... ничего не вышло.
Я ещё не успел приблизиться, только выискивал глазами поблизости телефон-автомат, когда увидел её. Она вышла из дверей вместе с каким-то хлыщом, они мирно беседовали. Хлыщ проворно усадил её в машину, и они укатили – я не успел глазом моргнуть.
Она уехала. Какое-то время я растерянно смотрел машине вслед. Мне показалось, она обернулась в мою сторону. Увидела меня или не увидела? Заметила? Не узнала? Она уехала. И куда мне теперь? Со своими дурацкими надеждами и дурацкими воспоминаниями о том дне и о той ночи, что мы были вместе…
Она уехала... Получил по носу, мечтатель? Позвонил бы заранее без всяких розыгрышей – были бы вместе. Хотя… может, и не были, может, это режиссёр её умыкнул на свои съёмки. Конечно, она теперь звезда экрана, а ты, парень, никто…
Сжираемый скверными чувствами – пустотой, ревностью и самоуничижением, я всё-таки подошёл к уличному автомату – вспомнил, что Нора просила отзвониться днём. Набрал домашний номер без всякой надежды, но трубка вдруг отозвалась.
- Когда приедешь? - в своей манере без вступлений, спросила Нора. - Могу сейчас, - откликнулся, грустно радуясь, что можно хоть чем-то забить свободное время. - Тогда приезжай, я кое-что нарыла за ваше кольцо. - Что? - я чуть не подскочил на месте. – Как? Откуда? - Я тебе говорила, у меня свои люди в Алмазном фонде. Мотай домой, встречаемся в булочной, кто первый придёт, занимает очередь. Дома жрать нечего, корки хлеба нет. Всё, чао.
Я подрулил в булочную, когда Нора была почти у цели. За руку она втянула меня через плотную толпу к себе и безапелляционно перекрыла начинающийся ропот кодовой фразой: "Это муж!"
Очередь частично заткнулась, частично продолжала гомозить до тех пор, пока мы с Норой не покинули общество счастливыми обладателями двух буханок черного и двух батонов. Я немедленно принялся общипывать горбушки.
- Значит, так, - быстро распоряжалась Нора, торопясь к подъезду. – Сейчас летим домой, там у меня суп из топора на плите. Быстро хаваем, я делаю звонки, и мы с тобой отправляемся к человечку. По наводке моих знакомых. Сам ты ничего не сделаешь, это я со своим документом должна. Дяденька этот, я надеюсь, в курсе. Старейший работник Гохрана. Клару помнишь? Из галереи Шон? Вот, из её тусовки. Ювелир, реставратор, консультант. Живёт по нашей ветке. Я по дороге придумаю что-то правдоподобное, но ничего не обещаю, может и выгонят нас.
Нас не выгнали. Хорошенькая молоденькая девушка с косой, приветливо заглядываясь на меня, пригласила нас в прихожую, всю обвешанную и обставленную какими-то деревянными колёсами и вообще деревяшками, на одну из которых я немедленно налетел в полутьме и чуть не упал. Девушка засмеялась. - Ой, осторожнее, это бабушкины прялки. - Прялки? – ошалело переспросил я, озираясь в тесноте. – Бабушка прядёт? - Нет, бабушка пишет монографию об особенностях русской резьбы по дереву. Вы к бабушке? – юная хозяйка не сводила с меня глаз. - Нет, мы к дедушке, - любезно сказала Нора. – Я звонила Густаву Ивановичу, мы договорились о встрече. - Я сейчас скажу, - кивнула девушка и не двинулась с места. – Меня зовут Маша, - сказала она, глядя на меня. Пришлось представиться. Воцарилось молчание, мне стало неловко. - Густав Иванович нас примет? – подождав, учтиво напомнила о себе Нора. - Сейчас, - повторила Маша, с трудом оторвала от меня взгляд и побежала по коридору. - И юные девушки падали к его ногам, как спелые груши, - эпически произнесла Нора, глядя в потолок. Я сердито зыркнул в её сторону, но промолчал. Да уж, день явно был не мой. - Ничего личного, мон шер, - усмехнулась Нора, - меня просто радует твой успех. Только под ноги смотри.
- Заходи-и-те! – певуче позвали нас из дальней двери. Мы прошли по коридору мимо просторной комнаты, где можно было разглядеть за большим столом пожилую седую леди, сидящую над книжками. Видимо, это бабушка работала над монографией. Она подняла голову, увидела нас и спокойно, без удивления кивнула. Я смутился ещё больше.
Мы очутились ещё в одной просторной комнате. Казалось, она вся состояла из стола в виде буквы «г», заваленного и заставленного всякими разными крупными и мелкими предметами и приборами, среди которых мне были знакомы только камни. Не сразу я обратил внимание на зелёный диван в дальнем углу комнаты, с которого поднялся вполне симпатичный дедушка с седой бородкой, похожий на писателя Пришвина. - Чем могу служить таким прекрасным молодым людям? – спросил он.
Вообще легенда, которую мы сочинили по дороге, выглядела весьма убедительно, поскольку там практически не было вранья: я, гость из Крыма, заинтересован коллекцией, прибывшей из Крыма. И вот, нельзя ли узнать о кольце, о котором наслышано много любопытного. Что за необыкновенный камень и что за легенды с ним связаны. Мне самому было велено молчать, кивать и поддакивать. И сейчас, пока говорила Нора, я молчал, кивал и только диву давался, как элегантно всё у неё получалось. Что значит, гид.
Однако похожий на Пришвина старый ювелир вопреки своему первому заявлению, не спешил нам служить. Он внимательно вгляделся нам в лица, переводя глаза с меня на Нору и обратно, потом вдруг встал, подошёл к двери и запер её на крючок. - Привык, знаете ли, - объяснил он доверительно, – работать взаперти. Такое вот старческое искажение. Он сел и опять побегал молча глазами по нашим лицам, словно ища в них что-то. Может, заподозрил шпионов. Я покосился на Нору, она была совершенно спокойна. - Могу ли я узнать, для каких целей вы интересуетесь одним-единственным экспонатом? - наконец, поинтересовался он. – Ведь не может быть, чтобы просто из личного интереса. Вы хотите что-то выяснить? Что-то конкретное?
Я внезапно решился сказать правду. - Моя подруга-историк утверждает, что камень в этом кольце поворачивается. - Камень поворачивается... - повторил старик задумчиво.
Он опять встал, и мне показалось, что теперь он отопрёт дверь и выгонит нас вон, но он только открыл форточку и закурил. Сигареты «Золотое руно» лежали на столе, я сразу приметил знакомый рисунок на пачке. Душисто запахло мёдом. - Внучка ругается, не разрешает курить «Памир». Приходится терпеть эту гадость, - посетовал ювелир, понизив голос. –- Вам курить не предлагаю. А должен бы. По глазам вижу, вы люди курящие. Но с женщинами беда, – он безнадёжно махнул рукой в сторону двери. - Не оберёшься хлопот. – Он посмотрел на меня в упор. - А вот скажите мне, это что-то меняет, если камень поворачивается? - Я не знаю, - сказал я честно. – Подруга моя, наверное, рассказала бы, объяснила бы. - Приводите подружку, - внезапно сказал Густав Иванович. – Покалякаем. - То есть, сейчас вы не… - я запнулся. – Мы, наверное, не вовремя пришли… Вы работаете… - Дорогой вы мой, мне семьдесят шесть лет, - Густав Иванович придвинул к себе пепельницу чёрного металла в виде кленового листа. - Если в этом возрасте человек ещё может работать, то он работает всё время. Поверьте. Правда, сейчас я в основном дома ковыряюсь. Хотя и вызывают частенько. И по поводу этого кольца вызывали. И не раз. Камень там не поворачивается, - он внимательно посмотрел на меня. - Но должен. Ваша подружка абсолютно права. Поэтому мне и хотелось бы с ней встретиться. А легенды связаны, да. - Он покивал. - Кольцо обладает якобы некоей силой, которая делает его обладателя сверхъестественно могущественным. И это первая легенда. Самая соблазнительная. Он нахмурился и замолчал. - А оно могло принадлежать фараонам? – спросил я, выдержав вежливую паузу. Он опять посмотрел на меня, цепко прищурившись. - Что вы ещё выяснили? – спросил он тоном экзаменатора. - Да в том-то и дело, что мало. – сказал я уже осторожнее. - Да и не выяснили мы, а это просто предположения. Про фараонов, про Саладина… - Так-так, про Саладина, - кивнул старик и, как мне показалось, даже обрадовался. А я почувствовал пинок в лодыжку под столом и покосился на Нору – она невинно подняла брови. Я вспомнил её предупреждения и неловко замолчал. - Рассказывайте, рассказывайте, - подбодрил меня старичок.
Я подумал. У меня было четкое ощущение, что ювелир знает больше нашего. Много больше. А нас просто проверяет. Зачем-то. - Мы предположили, что оно было у Саладина, потом попало в Европу и хранилось у монахов какого-то ордена. Это всё, что я знаю, - твёрдо сказал я. – Собственно, - я заторопился, - мы хотели узнать, куда оно могло деться. Оно исчезло, его нет на выставке. - Правильно, его нет на выставке. И не должно быть, - спокойно сказал Густав Иванович. – И нет его по той простой причине, что с него делали копию.
Мы опять помолчали, я – немножко ошарашенно. Объяснение было простым и обескураживающим. - Вот как. Понятно, – сказал я, наконец. - Тогда всё ясно. А то какое-то странное исчезновение… А вы можете сказать, какой мастер делал копию? - А вам зачем этот мастер? – полюбопытствовал Густав Иванович с интересом. - Ну, он же держал это кольцо в руках, изучил его досконально. Если вы этого человека знаете, не могли бы с ним познакомить? - Конечно, я знаю его, - сказал Густав Иванович. – И вы с ним, собственно, знакомы. Он перед вами, этот человек, ваш покорный слуга. - То есть, - до меня, наконец, дошло. - Это вы делали копию? - Представьте себе, мой дорогой. Наверное, если бы со мной была пани, она сообразила бы, что надо спросить вот сейчас. Но пани не было. И я тоже иссяк. Плюс Нора вторично пнула меня под столом. В дверь внезапно заскреблись, потом застучали тихонько. - Дедушка, тебя к телефону! – раздалось приглушённое. - Ну, вот, извольте видеть, рога трубят. - Густав Иванович потушил сигарету, встал и озабоченно помахал рукой вокруг себя. – Требуют к ответу, как видите. Вынужден вас покинуть. Он посеменил к двери, и мы услышали ожесточённый шепот: «Дед, опять накурил» - «Машенька, не шуми, у меня гости» Нора встала и сделала мне знак на выход. Мы вытеснились в коридор. - Вы уже уходите? – метнулась к нам Маша, - а я вам чай собрала… Мне показалось, она переоделась и подкрасила губы, но поручиться я бы не смог – слишком много было впечатлений. Смотрела она опять только на меня, и я почувствовал неодолимое желание провалиться сквозь землю. - В другой раз, - любезно улыбнулась Нора, крепко беря меня под руку.
Мы подошли к дверям, когда хозяин закончил разговор и повернулся к нам. - Рад был вашему приходу, - сказал он. – Но служба превыше всего. Уже, представьте себе, выслали за мной машину. Ну, не чёрный ворон, не чёрный, - пошутил он, и у меня вдруг мороз пошёл по коже. - Скажите, пожалуйста, - я всё-таки, не смог удержаться. – Вы говорили, что делали копию. И если копия готова, это значит, кольцо будет на выставке? Старик дотронулся до моего рукава сухими тонкими пальцами. - Если вас интересует судьба кольца – сказал он располагающе, - звоните в ближайшее время. И приезжайте со своей исторической подругой. Думаю, нам будет о чём поговорить.
* * * - Ну, и что скажешь? – спросил я, когда мы вышли на улицу. - Да мутная какая-то история, - сказала Нора, доставая сигареты. – Что-то мне подсказывает, что не надо в неё лезть. Мы присели в сторонке на чугунную ограду, я поднёс Норе зажигалку и сам с наслаждением закурил. - То есть, ты считаешь, что встречаться со стариком не нужно? - Да ведь всё равно полезете, - сказала Нора. - И ты, и она. - Скорее всего, - сказал я. – По сути, он ничего не сказал нам. Кроме того, что с кольца делали копию. - Зато воды намутил. И дверь на замок, и звонок этот, и манера разговаривать. Заметил? Он на твои вопросы не отвечал, зато свои всё время задавал. - Мне показалось, он нам не доверяет, - сказал я. - Если не доверяет, значит, есть основания, - сказала Нора. - Что ты хочешь сказать? - я покосился на неё. - Хочу сказать, что уже сказала: история мутная, и хорошо бы вам поосторожнее быть. - Что-то мне это напоминает, - сказал я. – Не лезьте в это дело, не ищите кольцо Саладина. - Кепка на Вернисаже? – хмыкнула Нора. - Вот именно, - сказал я с досадой. – Теперь ты, может, поверишь, что она была? - Положим, из твоего рассказа не значило, что кепка была доброжелательной. Подозрительной она у тебя была, а не доброжелательной. - Да, так, - сказал я. – И в чем ты права, это в том, что история мутная. Кстати, ты не в курсе, что это за случаи, когда делается копия? - Да полно случаев. Например, повреждён экспонат. Или очень ценный оригинал, и его надо беречь, а для экспозиций вполне достаточно копии. Или хотят преподнести копию в дар. Это уже тема правительственных презентов. - Или хотят кого-то надуть, - закончил я. – И это уже тема правительственного шантажа. - Не исключено, - хмыкнула Нора. – Почему и говорю: будьте поосторожней. - Да, - кивнул я. - Поэтому надо идти. Сегодня же буду звонить Нике. Или даже поеду. Мы помолчали. Я некстати вспомнил хлыща, увозящего мою пани вдаль, и тяжело вздохнул. - Пепельницу видел? – спросила Нора. - Пепельница классная, - сказал я. - Мне тоже понравилась. - Подарить тебе такую? - У меня дома стилистика не та, - усмехнулась Нора. – Да и не найдёшь ты, это ручная работа. Небось, сам её и сделал… - Пойдём, - я выбросил окурок и решительно встал. – Поехали домой. У меня есть для тебя подарок. Не пепельница, но тебе понравится.
Дома я вытащил припрятанную коробочку и отправился в кухню к Норе. Там уже стояли на столе синие рюмки и бутылка коньяка. - Отпразднуем момент? – спросила Нора. - Даже два момента. Выход на ювелира хоть какой-то продуктивный, и… - она состроила дурашливо-сокрушённую физиономию, – твой отъезд в самостоятельную жизнь. Черт тебя дери. - Момента будет три, - объявил я. - Закрой глаза и протяни руку. Она засмеялась, закрыла глаза, и я положил коробочку на протянутую ладошку. И с интересом наблюдал, как она смотрит, как открывает, как качает головой…
Всё-таки преподносить женщине подарки – это особенное удовольствие. Особенно момент, когда она уточняет: Это мне? При этом вокруг никого больше нет, она одна вообще, только она и даритель - однако, уже держа подарок в руках, она все равно спросит: это мне? Это всегда потрясающе звучит…
- Это мне? – спросила Нора. – С ума сошёл, это ж натуральные, это дорого. - Не дороже, чем то, что ты для меня делала, - сказал я растроганно. - И делала, и делаешь. Это тебе за ту волшебную ночь в твоей гостинице. Мы этого никогда не забудем, правда. А камешки… это просто камешки. Сделай серьги, они под твои глаза. Под твои кошачьи глаза, Элеонора Исаева… Ну, короче, спасибо тебе за всё и будь красивой всегда. - Красиво будет в серебре, - она катала камешки на ладони, прикладывала к пальцам, потом побежала к зеркалу. А я глубоко вздохнул. Хоть какой-то хороший момент в сегодняшнем дурацком дне. - Поди сюда! – закричала Нора из прихожей. Я вышел, и она притянула меня к себе и поставила перед зеркалом. - Помнишь? – спросила она, глядя на меня в зеркале. - Помню, конечно, - я улыбнулся. - Мы два раза в год мерялись ростом – на твой день рождений и на мой. - Да, - она тоже заулыбалась. - И я долго была выше, а потом в седьмом классе ты как дал – и обогнал вообще всех. А помнишь, как мы поклялись дружить всю жизнь? Ночью, на берегу моря? - Помню. Между прочим, это ты меня вынудила, клясться и всё такое. Хорошо хоть песок не заставила есть. Вообще, ты всю жизнь из меня верёвки вила…
Она засмеялась, и я поцеловал её в макушку и посмотрел на нас в зеркало. - Знаешь, я тебе уже говорила, - сказала Нора, - но ты мимо ушей пропустил. Скажу ещё. Если что… если что-то случится – помогай моей матери. Хорошо? Раз уж мы поклялись. Я повернулся к ней. - Ты понимаешь, что мне может не понравиться такой заход? - Это просто на всякий случай, - возразила она. - Мало ли что. Ты уходишь в свою жизнь. Совсем. - Во-первых, никуда я не ухожу и тем более, совсем, я ещё сто раз приду. Во-вторых, пропадаешь ты, а не я. В-третьих… Если у тебя что-то случилось, я должен знать. Давай, я сегодня приду – и ты мне всё расскажешь. - Может быть, - сказала Нора спокойно и опять повернула меня к зеркалу. - Тебе длинные волосы идут. И вообще - красивый ты малый вырос, - сказала она задумчиво. – Настоящий князь. Конечно, ты достоин лучшей жизни. - Кстати, о лучшей жизни, – я посмотрел на часы. – Как князю, мне уже пора во дворец. Так что давай быстро по двадцать капель за наше счастливое детство – и я побежал. А то придворные закатят мне такой бунт, что мало не покажется.
Глава 3. О том, что жизнь прекрасна, несмотря ни на что
ПАНИ
- Гос-с-поди! Господи! Никогда не думала, что ты такая дура! Ну, как вы могли? - Татка потрясала передо мной раскрытыми ладонями. – Вот как вы могли? Сколько дней? - Восемь. - Господи, вы о чем-нибудь думали? Ну, ладно, он, молодой малый, у него ветер в голове, а ты-то? Ты-то что? Вы что, вообще не предохранялись? Я тяжело вздохнула. Татка охнула. - Но почему? Как так можно, я не понимаю? Вам что, пятнадцать лет? Вот, почему? Ты можешь объяснить?! - Мне не нравится, - помолчав, сказала я. - А вот это нравится? – с выражением сказала Татка.
Я молчала. После минутного шока на меня нахлынули какие-то смутные чувства, какие-то странные незнакомые чувства, словно я заглянула в темный пугающий омут, а там – золотой город. Я пока не могла понять, что происходит во мне, и не могла собраться с мыслями. Татка, побушевав, уселась, наконец, рядом и долго встревоженно молчала. - Тебе кислого не хочется? – спросила она наконец. - Нет. - А солёного? - Солёного мне хочется всегда. - А раньше были задержки? - Слушай, не изображай из себя профессора, - сердито сказала я. - Мне достаточно Милки. Бывали, конечно. После юга, после высокой температуры. Однажды после гриппа целый месяц был пропущен. - Ну вот! – обрадовалась Татка. - У тебя ж температура была как раз перед этим! Когда ты папку потеряла, а потом искала в метро и промокла, помнишь? Когда мы тебя тут все лечили? Это же может повлиять? - Может, - сказала я. - А тебя не тошнит? - Нет. - И не тошнило ни разу? - Нет. - Ну, может, пронесёт? - сказала Татка, вздыхая и украдкой глядя на меня. - Что ты собираешься делать? - Ничего, - я пожала плечами. Минутный шок мой прошёл, я представила себя с ребёнком на руках – и всё улыбнулось во мне. Качнувшаяся под ногами земля решительно встала на место. Я спокойно повернулась к Татке: – А что ты предлагаешь? К врачу идти? - Так рано, наверное, - сказала Татка. – Ничего еще не определят. - Вот именно, - сказала я. – Да и вообще, ничего ещё не произошло. Просто задержка. У тебя что, задержек не было? - Да, я тебя умоляю, - Татка закатила глаза. - С нашей жизнью, да с нашим питанием, да с нашим весом – странно что мы ещё вообще дышим. Так моя тётушка говорит, когда я приезжаю. - Ну и всё, - сказала я спокойно. – И хватит об этом. Если что-то произойдёт, ты первая узнаешь. А сейчас у нас куча других дел. Так что переходим ко второму вопросу собрания.
Я спрятала календарик в сумочку, сумочку положила на место и вернулась к Татке совсем другим человеком. А, может быть, даже третьим.
- Представь себе, Астахов подробно осведомлён о моих исследованиях, - начала я. - Более того, у него был такой вид, словно он знает о моей теме больше, чем я. Много больше. - Вот скотина, - немедленно отозвалась Татка. – Дразнил тебя? - Да нет. Но я была поражена. Было странно и неприятно. - Может, блефовал? – предположила Татка. - Не знаю. Давай подумаем, что это может быть? И нет ли реальной утечки. И если она есть, то через кого. И самое главное – зачем? Зачем? Что такого ценного в перспективе может дать мой доклад? Что от него пошли круги аж по всему институту? Ты знаешь коллектив - и не только наш. Что думаешь?
Как я и предполагала, Татка схватила лист бумаги и набросала схему из кружочков и квадратиков. - Вот смотри, - она быстро накидала на рисунок крупных и мелких стрелочек. – Это мы, документоведение. Вот наши пересечения по кафедрам. Поганка Мирослава – из делопроизводства. Гроховская с ней дружит. Теперь скотина Астахов. Скотина Астахов у нас сейчас на истории госучреждений, а после реорганизации, между прочим, - она значительно посмотрела на меня, - его прочат в руководители новой кафедры - кафедры электронных архивов. А может, и целый факультет будут открывать. Пока непонятно. Дело это долгое, но он уж сейчас целится на перспективу. Тот ещё карьерист. - Странно вообще, - сказала я. – Гроховская порядочная, Мирослава - стерва. - Гроховская королева, а королеве нужна свита, - сказала Татка. - И потом, у них что-то родственное. Какие-то свояченицы на седьмом киселе. Ну, неважно. Важно, что твой доклад мог между ними обсуждаться. Гроховская могла поделиться. Впрочем, с Мирославой и делиться не надо, она проныра и все первая узнаёт. И даже смысла нет узнавать, откуда узнаёт. Из воздуха. - Но зачем Мирославе моя тема? - А ей все темы нужны. Она так живёт. Не урвать кусок, так хоть в курсе быть. И всем потом демонстрировать, как она в курсе, и как её ничем не удивишь. А вот прекрасный Астахов реально урывает куски. Куда он тебя отвёз? - Ну так В МГУ, к археологам. - По старым связям, значит. То есть, все твои движения ему будут известны. Чем интересовалась, какие именно документы были важными, что именно отксерила – он будет в курсе всех подробностей. - Но зачем ему? - Чёрт его знает, - сказала Татка мрачно. – Он, скорее всего, автоматически продолжает себя считать твоим научным руководителем и твоим наставником. Он же всегда им был, пока ты училась. А тут ты опять рядом. - Но я же выбрала другого руководителя. - А он не смотрит на это всерьёз. Главный всегда он. И все букеты должны быть ему. Допустим, он ведёт какого-то аспиранта или студента, и под его неусыпным руководством вдруг товарищ делает открытие. Кому все лавры? - Ты хочешь сказать, что он способен позаимствовать идею? - Ещё как способен. А ты – перспективный исследователь. Способный что-то накопать и раскопать своими руками и мозгами. Как ты не понимаешь, он же для этой цели тебя и держал возле себя и прикармливал. Во мне всё передёрнулось, я даже зубы стиснула и закрыла глаза. - Хорошо. Тогда зачем ты меня посылала к нему все это время? - А что делать-то, выхода другого нет. Надо ж его как-то использовать. А он даст тебе именно то, что ты просишь. И в полном объёме. Именно потому, что сам заинтересован. Просто с ним надо аккуратнее. - Я ничего не сказала ему про кольцо. - Вот и умница. Но учти, если ему что-то будет нужно, он будет это выцарапывать всеми фибрами своей души. Поэтому старайся, чтобы текст твоего доклада не попал к нему в руки. - Отксерит и продаст за границу? – усмехнулась я. - Именно! – воскликнула Татка. - И отксерит, и продаст! Ты думаешь, почему он здесь, в нашем институте? Сидел бы со своими археологами. Так нет, он у нас. А почему? А потому что это близость к наиценнейшей документации - документации государственных структур. Ты понимаешь, что это такое? Это же безграничная власть над этими структурами. Понимаешь, куда он метит? У него вся Москва может быть вот тут. Татка показала мне кулак, а я тяжело вздохнула. Картина была вполне правдоподобной. - Ты представь, он уже привык к ощущению тотального контроля над всем. И вдруг ты что-то раскапываешь перспективное. И всё мимо его носа. Понимаешь? - Понимаю. Мне-то что делать? - Не давать ему рукопись в руки. Не допускать его близко, водить за нос, давать ложную информацию. Пусть довольствуется не фактами, а догадками. Пускай помучается. Где сейчас рукопись? - Здесь, у нас. - Вот правильно, держи при себе. А лучше под замок. - Ты правда думаешь, что он способен похитить чужую идею? - Ну, здрасте! Ты всё ещё хочешь его реабилитировать? Ты вспомни историю с его жёнушкой! И вообще всё. Я тяжело вздохнула, какое-то время мы молчали и думали, скорее всего, о разном. Наконец Татка покосилась на меня. - А тебя точно не тошнит? И я, совсем как князь, закатила глаза.
КНЯЗЬ
Мне сильно не понравилось то, что обронила Нора. И это был уже не первый намёк. Надо с ней разговаривать. Вытрясти из неё всё. Когда только? Сегодня надо мчаться к Белке, договариваться, пока ювелир настроен, что-то мне подсказывало, что с этим надо торопиться. А сейчас, как штык, надо быть к шести во Дворце, иначе Вероника снимет шкуру. Чёрт, надо было звонить Белке из дома... Вот дурак! Надо было звонить, а не в зеркало смотреться с Норой. Нора… Что там с ней? Сама не скажет. Поплачет если только молча... Нет, звонить надо было сразу после ювелира... Чёрт, почему здесь, в Москве, так устроена жизнь? Целыми днями куда-то летишь и всё равно ничего не успеваешь.
Я вихрем промчался по лестницам, лавируя между людьми, выходящими из зала после совещания. Ровно в 18 часов, 02 минуты я ворвался в кабинет и плюхнулся на стул. Синтия мило улыбнулась мне. - Очень хорошо, - сказала Вероника, не поведя бровью. – У вас пятнадцать минут, чтобы разогреться на малой сцене. Вас хотят посмотреть. Здесь сейчас люди, которые нам нужны, от них будет многое зависеть. Они пока там в президиуме, заканчивают свои дела. Рома с аппаратурой уже в зале. Сейчас освободят сцену - и пойдёте.
Я покосился на Синтию, которая была уже полностью одета для выступления. Выходить из кабинета, чтобы дать мне переодеться, она, разумеется, и не собиралась. Тащить свой костюм из шкафа куда-то по коридорам глупо и некогда. Пофиг, конечно, не привыкать. На выступлениях и соревнованиях где мы только ни раздевались бок о бок с девчатами. Окей, пусть любуется… Хорошо хоть успел заскочить на первом этаже в душ и кое-как облиться холодной водой...
Сердито я переоделся, демонстративно не поворачиваясь спиной. В конце моего облачения, Синтия подошла, по-матерински поправила воротник рубашки и встала рядом перед зеркалом. Какой странный день. Второй раз я перед зеркалом с девушками. Я посмотрел на своё отражение - и внезапно в памяти всплыло наше свидание с Вероникой в Крыму. Она уговаривала меня танцевать в шоу, я отшучивался и не верил. «Я вижу тебя в этом номере, - говорила она. - Белые брюки, чёрная рубашка…» Я посмеялся тогда. А ведь всё именно так и вышло... «Я только тебя вижу в этом номере, я знаю, какая партнёрша нужна тебе в пару… у тебя будут лучшие партнёрши… лучшие хореографы, режиссёры, музыканты…» Зря смеялся. Все сбылось. Все её планы. И я стою сейчас перед зеркалом, одетый точь-в-точь, как она мечтала. Белые брюки. Чёрная рубашка. И партнёрша у меня лучшая в Москве. И даже волосы длинные, как ей хотелось. Она все это осуществила. И сейчас делает все, чтобы мне было хорошо. Разрешает приходить, когда хочу. Прощает мои дурацкие выходки. Мои срывы, психозы и идиотские, безответственные отъезды… И она права: мы с Юлей, действительно отлично смотримся в паре.
А ещё она тогда говорила странное… что у нас здесь всё развалится. Какие-то странные это были слова. Разорвётся в клочья – как-то так. Я потом часто вспоминал это. Что она имела в виду? Или это было для красоты слова? И опять, как днём, холод прошёл по моей спине. Ладно, надо идти. Я перекатил себя несколько раз с пятки на носок, проверяя, как сели по ноге белые туфли. И всё-таки, неужели я так ей нужен? Чего она хочет на самом деле? Не может же быть, чтобы она… Я не додумал, Вероника оглянулась. - Вы чего-то ждёте? Время идёт, - сказала она спокойно. – Отправляйтесь. Чес, будь внимателен - у Юли проблема с ногой.
И я встряхнулся и пошёл в коридор, пропуская девушку вперёд. - Что с ногой? - спросил я, когда мы вышли. Я только сейчас приметил тонкий эластичный бинт на её колене, незаметный, телесного цвета. Вероника такой привезла из Америки для всяких травматических случаев. - Пустяки. Подстраховала неудачно своего одного мальчика на соревнованиях. Стукнулась коленом. - Сильно ударилась? – спросил я с сочувствием. - Да нет. - Танцевать можешь? - Пока не пробовала, но должна. - Тогда разминку делаем щадящую, а танец вообще не репетируем. Нас уже утвердили. Тут просто президиуму хочется поразвлекаться. Обойдутся. И ещё - убираем третью поддержку с поворотом, она сложная, я как раз держу тебя за это колено. Пойдём попробуем. Никто всё равно не заметит. - Вероника заметит. - Она поймёт. И вообще – вали все на меня. - Ну, понятно, что на тебя, - тонко улыбнулась Синтия. – На кого ещё валить, если не на фаворита. Ему всё простится.
Она усмехнулась и прошла к сцене, а я стиснул зубы. Она продолжает считать, что мы любовники. Интересно, неужели так заметно это старое, ушедшее. Или это всё-таки не ушедшее? Но как бы то ни было, моя лучшая в Москве партнёрша – порядочная стерва. И я с внезапной грустью вспомнил Аню. Давненько мы не общались. Мелькает она то тут, то там, на сцене, в коридорах – то в своём красивом платье, то в гимнастическом трико… Как она там?.. После нашего сверхоткровенного разговора она мне стала совсем родной. Найти бы её и хоть словом перекинуться. Может, сегодня успею. Вот только когда всё успеть? Чёртова московская жизнь…
Конечно, никуда я больше не успел. Попытался было улизнуть после выступления, но меня быстренько вернули на место. Не знаю, что это был за президиум, я не вдавался, но явно какое-то высокое начальство: артистов согнали кучу, собрались практически все участники шоу – некоторых солистов и некоторые пары я видел вообще впервые. В общем, вышел грандиозный прогон, у меня получилось три выхода, и к концу я был весь в мыле, замучен и уже ничего не хотел.
В девять часов вечера, выпив полведра воды, я всё-таки дозвонился в общагу – и мне даже повезло: на четвёртый этаж послали гонцов. Только я так и не дождался ответа. Система там была самая гнилая: вечером сидели бабульки, которые по этажам не ходили, а гонцы по лени могли передать вызов первому попавшемуся на лестнице. Встреченный мог передать ещё кому-то. В общем, всё это в большинстве случаев затухало в дебрях коридоров, а вредные бабки минут через пять преспокойно клали трубку на место.
Наверное, от суеты и усталости у меня что-то перекосило в голове, и в одиннадцатом часу я на автомате начал собираться домой вместе с Вероникой. И только когда она сказала, протягивая какой-то пакет: "Ну, до завтра! Отдыхай. Это тебе от Норы, она заезжала" – только в этот момент я сообразил, что никуда ехать не надо, что мой дом, слава богам, теперь здесь, под боком. Я открыл пакет – там были бутерброды с колбасным сыром, две сардельки, и ещё чай, соль и сахар - в том виде, в каком всегда были у Норы: в гостиничных разовых упаковках. Эх, Норхен, золотая подруга, надо было скупить в твою честь все кошачьи глаза в галерее… Ладно, успеем ещё…
В общем, неожиданно на меня свалилось счастье. Дом, еда, вода. Чашку без ручки, гранёный стакан, несколько картонных буфетных тарелок и самое главное – электрический чайник мне выдала ещё в прошлый раз наша сердобольная уборщица. Две алюминиевые вилки я сам нашёл, разбирая тумбочку. Хозяйство, вполне достаточное для молодого интересного холостяка и даже для приёма гостей. Точнее – гостьи. И она у меня будет. Да, сегодня не дозвонился, но завтра, завтра…
Я открыл дверь ключом и зажёг в своей келье свет. Помещение было примерно такое, как дома, на старой работе. Только мебель поинтереснее. Дома была старая кровать с сеткой и металлическими спинками, а здесь кровать была широкая и деревянная. Прямо, можно сказать, царская. И к ней полагалась тумбочка. А ещё был сломанный торшер, который уборщица вознамерилась выкинуть, но я не дал: он напоминал мне о доме.
Каморка была без окна, но зато широкое большое окно можно было открыть в двух шагах в коридоре. Что и я сделал первым делом. Распахнул настежь окно и свою дверь. Потом включил чайник и с наслаждением рухнул на кровать. Сегодняшний день подлежал осмыслению, но первые пару минут я просто бездумно таращился в потолок. Чайник уютно сипел, из окна налетал ночной весенний ветерок, по-московски мешаясь с запахом бензина. Жизнь была прекрасна... Дальше мысли потекли сразу и во всех направлениях, я не успевал их собирать. Пани… нет, не пани, сначала ювелир… Нет, Вероника со своими странными предсказаниями… Нет, всё-таки, сначала пани: надо понять, будет ли она свободна завтра. Потому что надо пойти к ювелиру непременно завтра. Черт, какое-то странное чувство, что надо спешить, откуда оно взялось… Значит, пани… Если её не будет, надо как-то донести Татке всю серьёзность, и это получится: Татка при всей своей чумовитости удивительно цепкая и дельная. Итак, пани… пани, уехавшая с хмырём… и это всё ещё ноет… хотя, кой чёрт ноет, это разрывает сердце на куски. Он её обнимал за плечи, она не сопротивлялась. Какой-нибудь доктор наук. Который считает её своей. И всё правильно, они свои, из одной среды. Плюс у него крутая тачка. Или какой-нибудь режиссёр, тоже считает её своей, раз они из одной среды. И у него крутая тачка. И никогда тебе, парень, не догнать этой публики. Никогда ты ей не будешь своим… А кто для тебя свой? Нора, которая не предаст ни за что, скорее, умрёт… И опять ты, скотина, ничего не знаешь, что у неё на душе, а она таки о тебе вспомнила и поделилась последним, даже соль-сахар не забыла…
Я встал, заварил чай в кружке. Вцепился зубами в бутерброд – оказалось, я был голоден, как волк. В комнатёнке, помимо тумбочки, стоял ещё симпатичный круглый столик со сломанной ножкой - я уже посмотрел, там можно было починить на раз-два. Я уселся на мягкий стул лицом к двери, чтобы чувствовать воздух с улицы, и методично подчистил Норины дары. Стало полегче на душе, но захотелось спать, и я опять улёгся на кровать, ловя ветерок из окна.
Значит, сначала пани. Потом – ювелир. Потом… потом Вероника, почему она сказала, что у нас здесь всё полетит куда-то… нет, порвётся на куски… или в клочья. Что там за клочья, непонятно, надо будет прямо завтра спросить, что она имела в виду… клочья какие-то… и почему я всё время к этому возвращаюсь… клочья тумана… или облаков… Да, это облака… а потом они упали вниз, как падает утром туман, и я увидел: на большой поляне белые кони медленно ходят по кругу. Ноги коней не шевелятся, они не идут, плывут по белому туману. Каждого коня ведёт высокий человек в белом. Длинные белые одежды, длинные белые морды лошадей, длинные лица людей, обрамлённые длинными белыми волосами… Или это не волосы, а гривы? Или это тоже кони? Кони ведут коней?.. Маразм какой-то... А, так это ж просто морок на границе двух пространств, на самом деле никаких коней и никаких людей нет… Впрочем, к чёрту, какие лошади, какие люди, надо просто повернуть кольцо! Просто повернуть кольцо – и всё встанет на свои места! Я сжал кулак, разжал, посмотрел на руку. Кольца не было! Всё, это конец. И я всё вспомнил. Сейчас это произойдёт. Уже происходит. Ладно, я готов. Пусть будет так. Уже ничего не изменишь. Что-то я сделал не так. Что? А как было надо?! Поздно уже. Камень летит сверху. То есть, это не камень, конечно. То есть, это камень, именно камень. Из кольца. И он становится всё больше и больше, и это тоже морок. Сейчас он разобьёт всё и всё порвётся. Разорвутся связи, растает память. Всё рассыплется у меня... и у неё тоже... и сам я рассыплюсь. И она тоже... Ладно, пусть, просто надо успеть... надо успеть запомнить... она синяя… синее, её код синий... Да нет же, не надо это запоминать, это само останется во мне… У меня уже путались мысли. Я знал, что так всё будет, так и должно быть. Нам рассказывали, показывали, и сами мы это испытывали, когда пробовали раскручивать кольцо до определённого предела, конечно... А она не знает этого, и ей будет плохо. Это я изучал и пробовал... И помнил, как это бывает. Сначала путаница в мыслях, всякие мороки, видения – потому что кольцо уже больше не работает и слои действительности смешиваются сами собой, как хотят – вернее, не как хотят, а как хочешь ты сам. Только ты не осознаёшь этого. А потом мыслей вообще не будет. Совсем. А потом я всё забуду. Навсегда. И никогда, никогда, никогда не вспомню... Ну разве что во сне… Может быть, во сне… может быть, может быть... только утром всё равно всё забуду... Утром всё исчезнет, утром будет жизнь...
Глава 4. Тайна золотого чемодана
А вот утром всё получилось замечательно. Трубку взяла Татка и сходу поняла всю срочность моих порывов. - Я всё передам, не волнуйся, - затараторила она, - ваша драгоценная пани прямо с утра в МГУ поехала к археологам, у неё там важное по кладу, она тебе всё расскажет. Я её сейчас достану, я знаю телефон. Перезвони через час.
Вот так я любил – оперативность и быстрота. Через час - как раз успею позавтракать на фабрике-кухне. Нет, мне решительно нравилась моя теперешняя независимая жизнь. И курить можно, сколько хочешь. Наверное, именно поэтому курить не особенно и тянуло. Я жизнерадостно подбросил пачку «БТ», поймал и положил в карман.
То, что пани находилась сейчас в МГУ, было очень кстати – ювелир жил на Спортивной, рядом. Всё складывалось. Только свербили какие-то кончики хвостиков, как говорила пани. И я думал об этих кончиках хвостиков, пока поглощал на фабрике-кухне винегрет и рыбную котлету.
Во-первых, Нора. Надо добиться с ней откровенного разговора. Отловить её запиской через Веронику или по телефону. Ладно, решим. Вторым номером шёл сон. Он был очень похожим на сон пани. Одни и те же образы – лошади, люди. Камень, который что-то разбивал. В её сне он разбивал маски. Гипсовые, как она говорила. У меня он тоже что-то уничтожал. Надо расспросить её сегодня. Сравнить ощущения. Я уже научился отличать «эти» сны от простых, обыкновенных. По сравнению с обычными «эти» были подробными, логичными, и хорошо запоминались во всех подробностях. Мне казалось, что уровень детализации в них был даже выше, чем в жизни. То есть, я видел это словно в стерео картинках. Вроде всё, как в жизни, но при этом какая-то особенная глубина и объём. Третьим номером… третьим номером – эти клочья или что там… Что-то там тоже рассыпалось и разбивалось, и с этим надо было к Веронике и прямо сейчас.
Я посмотрел на часы и решительно направился в ДК.
У Вероники, как всегда по утрам, – станок, и я сходу потопал в танцевальный зал. Был тут такой небольшой репетиционный зал со станком и зеркалами, но эксклюзивный, нашу ораву в него не пускали - только по специальному разрешению под ответственность Вероники.
В коридорах было по-утреннему тихо, я прошёл в тишине до зала, дверь в него была приоткрыта. Я остановился на пороге. А потом прислонился к косяку и затих.
Окна зала выходили на восток, весеннее солнце просекало пространство вдоль и поперёк, женская фигура в потоках солнца словно дымилась, размываясь и тая. Если бы я был художником, я бы нарисовал такую картину – исполосованный лучами солнца пустой репетиционный зал, один-единственный стул посреди зала с сумочкой, висящей на спинке. И певучие линии женского тела, тающие в солнечных лучах… Но я не был ни художником, ни поэтом, поэтому чувствовал только необъяснимую грусть. И тихо было внутри меня, и музыка неслышная звучала.
Вероника в очередной раз высоко отвела ногу в гранд батмане, повернулась на станке и увидела меня. Профессионально не подала виду, закончила экзерсис и только после этого помахала мне приглашающе, отошла от станка и опустилась на стул. - Я на минутку, - сосредоточенно начал я, подходя. - Помнишь нашу встречу в Крыму? Ты меня уговаривала участвовать в шоу. - Да, конечно, - Вероника улыбнулась. - У тебя было много всяких аргументов, вплоть до белых штанов. - Наверное, - она кивнула. – Но их всё равно не хватило. - Ты тогда сказала: у вас здесь всё развалится. Что ты имела в виду? - Я так сказала? – удивилась Вероники. - Не помню совершенно, - она достала из сумки фляжку с водой и отвинтила крышку. - Нет, вспомни. Это важно, – настойчиво сказал я. - Пожалуйста. Ты сказала: у вас здесь всё рухнет, порвётся в клочья. - В клочья? Нет, я не могла так сказать, это не моё слово. - Ну, хорошо, пусть другое слово. Ты сказала: вы здесь спите между Лиссом и Зурбаганом. А у вас скоро всё рухнет. Как-то так. - Господи, Чес, полгода уже прошло... Почему ты сейчас вспомнил? - Мне это важно. - А тогда не было важно? - Тогда… тогда… - я запнулся, но всё-таки договорил с досадой: - Я был тогда с тобой, мне ни до чего не было дела. Ты всё затмила тогда. - То есть, сейчас мне уже не на что надеяться, - она засмеялась. - Очень смешно, - я сердито сунул руки в карманы и засопел. - Ну, не сердись, - она протянула ко мне руку ладонью вверх и я, словно заговорённый, пошёл на эту руку и сел на пол возле её ног. Чёрт, всё-таки, она имеет громадную силу притяжения. Никто больше не имеет такой. Ни Синтия, ни Аня, ни даже Нора. Пани. Пани – да. Конечно. Но мы с ней равны. А с Вероникой нет, не равны. Вероника всё ещё имеет власть надо мной. Когда-то мне это нравилось, сейчас… скорее нет. Вот только что я спешил, летел, но стоило мне только увидеть её в лучах солнца – моя спешка мгновенно испарилась. Получается, она всё ещё способна изменить мою жизнь. Мои чувства. Моё настроение. Я хмуро задумался.
- Между Лиссом и Зурбаганом, - повторила Вероника. - Ну, хорошо, я вспомнила. Да, кажется, так я сказала. Но это не имеет отношения к нам с тобой, к искусству. Я имела в виду просто всю страну. Экономику. Политику. То, что ты видишь сейчас. - Вики, я всю свою сознательную жизнь вижу то, что вижу сейчас, - сказал я настойчиво. - Что именно ты имела в виду? - Но ты же понимаешь: если за десять лет в стране не становится лучше, а становится с каждым годом всё хуже, то наступает развал. Послушай, я никогда у тебя не встречала к этому интереса. Что случилось? Ты чем занят, можно узнать? Зачем ты спрашиваешь? - Просто запомнились твои слова. Показались странными. Экономика, политика... Я тоже не помню у тебя этих интересов. - А ты сам разве не видишь, что происходит? Это же не может долго продолжаться. Разруха плохо кончается. - И поэтому ты позвала меня к себе? Спасти от разрухи бедного мальчика?
Она долго молчала. - Конечно же, нет, - сказала она, наконец. – Конечно, всё было не так. Но даже если и так, что в этом плохого?
Она посмотрела на меня, и теперь замолчал я. Встал, подошёл к окну, посмотрел вниз, на густой, нескончаемый поток автомобилей. Жизнь за окном била ключом. И мне было пора в эту жизнь.
- Ладно, - сказал я мирно. - Наверное, ты права, нет в этом ничего плохого. Просто… - Просто ты любишь всё решать сам, - Вероника прикрыла глаза. – И тебе кажется, что тебе этого не дают. Поверь, тебе это только кажется. У тебя полная свобода действий, решай всё сам. Просто не забывай: есть самостоятельность и независимость, а есть упрямство и недисциплинированность. Это разные вещи.
Я оглянулся от окна, она сидела на стуле в расслабленной позе отдыха, вытянув ноги и уронив на колени руки. Я подошёл к ней. - Я тебе помешал работать, - сказал я. – Прости. Мне важно было разобраться. - Разобрался? - Пока ещё нет. Но разберусь. - Ну и отлично, - сказала Вероника, легко вставая. – Не забудь: с четырёх репетиции. Как тебе на новом месте? – вскользь спросила она. - Прекрасно, - сказал я так же небрежно. – Наконец-то смогу водить девочек.
Щёлкнул пальцами над головой и пошёл к дверям.
Нет, меня не отпустил этот разговор. Что-то в нём было важное, но что – я не понимал. Разруха. Ну так уж и разруха? Наоборот, какие-то перспективы. Что-то зашевелилось, обновилось. Разруха плохо кончается. Хм... Если бы у меня было время, я бы, наверное, заперся в своей каморке, выкурил штук шесть сигарет подряд и, возможно, понял бы.
Но времени у меня у не было. Катастрофически у меня не было времени на раздумья – моя пани шла мне навстречу по солнечной стороне улицы. Весёлая, любимая, в плащике нараспашку, в синих своих сияющих сапожках и с сиянием на лице.
И мы не выдержали оба – кинулись навстречу друг другу, не обращая внимания на людей. Я подхватил её, поднял и покружил вокруг себя, как она это всегда любила. Люди оглядывались на нас и, может, быть, завидовали. Может быть - я не мог поручиться точно, потому что, как всегда, при виде её меня захлестнули щенячий восторг и радость жизни. И всё вылетело из головы. Нужно было время – и ей, и мне, чтобы наглотаться этого невероятного счастливого чувства, похожего на радость полёта над землей. И только спустя несколько минут восторг отступал, нас плавно спускало на землю, и мы осознавали, что есть ещё какие-то дела, планы, заботы…
- С кольцом так интересно, - торопливо рассказывала она, пока мы мчались к дому ювелира. - И все совсем не так. Представляешь, оно, скорее всего, не имеет отношения к Марфовскому кладу. В общем, я тут думала-думала, даже сон свой вспоминала. - Я тебе тоже про сон расскажу, - вставил я. – Мне твой сон приснился, представляеешь? - Да ты что? Расскажешь потом. Давай поспешим, у меня времени в обрез, мне же ещё возвращаться, я не всё нашла. Короче, Марфовский клад – это готские сокровища. Царское захоронение. Третий-пятый век. - То есть, кольцо могло принадлежать готам? - Скорее всего, нет. Если сравнивать все наши сны, оно не вписывается в эпоху. Готский клад пятого века, и он всё это время пролежал в земле. А кольцо у нас всплывает и у Саладина, и в Речи Посполитой. Понимаешь? - И как теперь? – спросил я. - Мы всё неправильно думали? - Да, мы не совсем правильно шли, всё по-другому там. Кольцо нужно связывать не с Марфовским кладом, не с готскими сокровищами, а с чёрным чемоданом, в который осенью сорок первого года упаковали все самые ценные музейные экспонаты. В том числе и готские сокровища. Их надо было срочно спасать в первую очередь от гитлеровцев, потому что на тот момент уже было известно, что они охотились именно за ними. Они же их считали своими, понимаешь? Я кивнул. - Их-то и помогала собирать Белка. Она тебе об этом и рассказывала. А я это видела во сне. Чёрный этот чемодан – я знала о нём во сне, я о нём больше всего заботилась именно поэтому. Потому что там были самые главные ценности. Потом его назовут золотым чемоданом. Он в архиве у археологов так и проходит как «Золотой чемодан». Я о нём во сне и переживала, всё сходится. Он тяжеленный должен быть, - торопливо продолжала она, - в нём было больше семисот штук уникальных золотых и серебряных предметов. Представляешь? Всякие маски, бусы, пряжки… - И наше кольцо? - Судя во всему, кольцо было в нём. Кстати! - перебила она сама себя. - Мы же нашли ещё одного человека с нашей фотографии! Я же эту фотографию с собой взяла специально. Так вот, там один из мужчин – директор музея. Его фамилия Марти. Я подозревала, что он на фото, но нужно было проверить. В общем, рылась-рылась там, нашла фотографии довоенные. Да, точно, это он там, в августе сорок первого года. А в сентябре чемодан уже переправили. Его передали по описи в Армавир. Опись цела. Там много колец, но по описи опознать наше не представляется возможным. Вот если бы были фото… - И? Дальше что? - Дальше не знаю. Я до конца ещё не дошла. Материалов не так много. - Так где же сейчас чемодан? – спросил я, совершенно заинтригованный. - Считается, что следы потеряны, - сказала она. – Но я не могу в это поверить. Вот сижу там, ищу хоть что-то, что может навести на след. - Может быть, найдёшь? - Не знаю. Может быть, твой ювелир что-то подскажет? Но я и этому уже рада. И тому, что нашёлся человек на фото. Придётся теперь доклад переделывать, но это пустяки.
Она щебетала, сияла улыбками, была как-то по-особенному, затаённо красива, я всё время любовался ей, тем не менее, уже у самого дома ювелира в мою радость плеснулось чёрное подозрение. Для разборок было поздно - мы уже входили в подъезд - но всё-таки я не удержался, остановился и спросил, глядя в сияющие в полумраке глаза: - Так, девушка пани! Отвечай, как на духу - что это за хмырь увёз тебя в машине? - Какой ещё хмырь? – удивилась она весело. - Ты уехала в машине. Вчера. Я видел тебя. Что это за хмырь? - Ты видел меня?! Так это был ты?! Это был ты?! – ахнула она на весь подъезд, и я слегка оторопел. - Я? Я – хмырь? - Да нет! Ты – тот мальчик в красной куртке? Да? Это ты? - Мальчик в красной куртке? - Да! Там, там мальчик стоял вдалеке! - Ах, там ещё и мальчик был!.. - Так это ты был? Ты подходил! Боже мой, а я всё думала, что это я сошла с ума! А это был ты, ты...
Вся эта идиотская интермедия, разумеется, кончилась горячими объятиями и не менее горячими поцелуями. И моим традиционным вопросом, когда мы отдышались: "Почему у нас всё самое лучшее всегда происходит в чужих подъездах?"
* * *
- А возвольте полюбопытствовать, откуда у вас эта вещь? Никак я не думал, что наш разговор начнётся с этого вопроса. Что значит, намётанный взгляд мастера. Я-то сам, только в подъезде, целуя напоследок её тёплые пальчики, заметил кольцо. А старый мастер, не успели мы войти в его мастерскую, своим цепким взглядом ухватил самое главное.
Мы сидели втроём за уже знакомым мне длинным столом с уже знакомой мне закопчённой пепельницей в виде кленового листа. Старый ювелир и пани – напротив друг друга, глаза в глаза. - Откуда кольцо? – переспросила она и мельком взглянула на меня особенным мягким взглядом. – Это… это подарок. - Вы разрешите взглянуть? - Конечно. Пожалуйста.
Без усилия она сняла кольцо и положила на стол. Старый ювелир взял его аккуратно, профессионально, тонкими, хотя уже узловатыми пальцами и сначала положил на ладонь, словно взвешивая. А может, и правда, взвешивал. Поднёс к глазам и долго разглядывал, щурясь, крутя головой и хмыкая. - Это имитация, - поспешила заверить пани, следившая за ним, затаив дыхание. - Я вижу-вижу, - кивнул ювелир. - Неплохая, кстати, работа. И я даже, кажется, догадываюсь, чья именно работа… Знаю это мастера... Молодой, но способный... Нуте-с, нуте-с…
Он взял со стола обруч с увеличительным стеклом, надел его на голову.
Я покосился на пани. Они сидела очень прямо и кусала губы.
В лупу ювелир разглядывал кольцо недолго, но пристрастно. Потом снял обруч со лба и взглянул на пани весело. - А колечко ваше не поворачивается, - с лукавинкой подытожил он, аккуратно кладя кольцо перед ней.
Значительно он это сказал, веско, хотя и с юмором. Пани неуверенно улыбнулась. Я видел, что она не знает, как правильно отреагировать, и мысленно выругал себя. Идиот. Надо было в подъезде не целоваться, а договориться о линии поведения, может, придумать какую-то версию на всякий случай. Что-то знал этот старый, хитрый ювелир. Не зря же он сказал в прошлый раз: «Камень не поворачивается, а должен». Эти слова застряли у меня в памяти и сейчас то и дело всплывали в голове.
- А можно спросить? - кинулся я на выручку. – В прошлый раз вы сказали, что камень в кольце не поворачивается. Но если камень не поворачивается, тогда почему вы решили, что должен?
Мне показалось, что я задал тонкий и коварный провокационный вопрос, и теперь припёртому к стенке ювелиру придётся увиливать, отвечать уклончиво, наводить тень на плетень, и пани успеет сориентироваться.
Но ювелир и не подумал уклоняться и припираться к стенке. - Видите ли, друзья мои, - охотно начал он, - я на своём веку множество ювелирных украшений с секретом имел счастье лицезреть. Так вот, устройство вашего колечка такое, что камень не закреплён в касте жёстко. То есть, всё сделано для того, чтобы его можно было повернуть. Причём, в разных плоскостях.
Он придвинул к себе по столу большую коробку, достал оттуда несколько массивных штуковин. - Вот, извольте посмотреть моменты крепления. Это кольца с перламутровыми, коралловыми, яшмовыми вставками.
Штуки, которые положил перед нами ювелир, на мой взгляд, меньше всего походили на кольца, а походили, скорее, на заколки для волос, причём, не для девушки, а, например, для лошади. Для молоденькой такой лошадки, жеребёнка-девочки. Настолько они были массивные и прочные. Но у пани сразу глаза загорелись, и я понял, что ничего не смыслю в женских украшениях. Короче, это был просто металлический, возможно, серебряный, стержень, на который были нанизаны маленькие круглые диски, вроде крылышек. Крылышки эти могли вращаться, подниматься и опускаться. Ювелир показал, как они движутся – вверх-вниз, именно, как крылья бабочки.
- А теперь представьте себе, - сказал он, что каждая вставка помимо этого ещё и вращается вокруг своей оси. Но и этого мало. Ещё представьте, что вставка вращается ещё и внутри своей оправы.
- И вот так должно было быть в том кольце? – недоверчиво спросила пани. – Но как? – она с недоумением посмотрела на кольцо, потом на свою руку. – Для таких поворотах нет на пальце необходимой свободы. Если камень и мог вращаться, то только в двух плоскостях - по горизонтали и вокруг себя.
Она подняла глаза на ювелира, но он только руками развёл. - Я не помню, чтобы там было что-то, похожее на вот эти крепления, - с сомнением сказала пани, аккуратно разглядывая кольца-бабочки. Но… я же не брала то кольцо в руки – она искоса посмотрела на меня, и я понял, о чем она молчит: конечно же, в своих снах она брала кольцо в руки и, конечно же, должна была понимать, как оно крепится. - В общем, я не помню, чтобы там были крепления, бросающиеся в глаза, как здесь, - закончила она. - А они и не бросались в глаза, - спокойно сказал ювелир. – Весь механизм там достаточно миниатюрный. Всё то же самое, но уменьшенное во много раз. - Ну, хорошо, - сказал я. – Был механизм. Но почему тогда он не работает? Вы же сказали, что камень не поворачивался. - Абсолютно! – подтвердил ювелир с подъёмом, даже как будто радуясь. – Как заговорили. Всё должно работать. Но не работает. - Заржавело от времени, - усмехнулся я. - Ни боже мой, - поднял руку ювелир. - Но вы отгадали загадку? – с надеждой спросил я. - Почти, - сказал Густав Иванович, - но сначала я хочу послушать вашу прекрасную подругу. Вдруг она что-нибудь знает о механизме поворота. - Скорее нет, чем да, - сказала пани, и я успокоился: понял, что она скажет всё, как надо. – Я не ювелир, я историк, - начала пани, - Кольцо меня интересует, прежде всего, как фактологический объект. Как артефакт. Мы делали свои выводы не на основе визуального осмотра, а на основе документации и художественной литературы, где фигурировало кольцо. Первые сведения и предположения я получила из Керченского музея древностей зимой этого года. Кольцо тогда направлялось в Москву в составе закрытой экспозиции. Дальнейшие исследования я проводила… мы проводили уже в Москве. - И что вы можете сказать о кольце, как историк? Если, конечно, это не секрет? – поинтересовался Густав Иванович. - Не секрет, - спокойно сказала пани. - Я пишу работу, связанную с историей кольца в военное время. Есть предположение, что оно находилось среди экспонатов так называемого «золотого» чемодана Керченского музея древностей. Пропавшего бесследно. - Пропавшего бесследно во время войны, - подхватил ювелир. – Совершенно верно, «золотой» этот чемодан директор музея Юлий Юльевич Марти с громадным риском переправил в Краснодар. Был приказ партии: спасти груз любой ценой. Марти переправил его на катере через пролив и сдал в краеведческий музей Краснодара. После чего с сердечным приступом попал в больницу. Чемодан несколько месяцев хранили в подвалах музея. Кажется, сделали невозможное. Но за сокровищами охотились. У Гитлера были наполеоновские планы насчёт Крымского полуострова. Немцы, как известно, считали Крым своей исторической прародиной, во время оккупации интенсивно искали следы пребывания готов. Шастали по Бахчисараю, по Чуфут-Кале. Чего-то там ковыряли, раскапывали. Ничего не нашли. Они ж по всей нашей стране рыскали ещё с довоенного времени со своей маниакальной идеей наследия предков. В Карелии искали нибелунгов, в Крыму - готов. По пятам золотого чемодана шла специальная зондеркоманда. Немецкие историки, археологи, сотрудники «Аненербе». У них было задание Гиммлера: вернуть золото готов во что бы то ни стало. Чемодан спасали буквально в последнюю минуту, прямо из-под носа у гитлеровцев. Вообразите: немцы входят в Армавир с одной стороны, а с другой – выезжает грузовик с чемоданом. - Спасли? – с надеждой воскликнул я, совершенно захваченный рассказом. - Чемодан-то спасли. Сокровища не уберегли, - сокрушённо сказал ювелир. – Переправили их из Армавира в партизанский отряд, полагая, что это единственное безопасное место. Там-то следы его и потерялись. К моменту прихода Красной армии чемодан был пуст. Какие-то мелочи у кого-то находили, монетки, змейки… Расспрашивали людей, да всё без толку, - он сокрушённо махнул рукой. Я расстроенно взглянул на пани. Она неотрывно смотрела на ювелира, глаза у неё были огромными. - Густав Иванович, вы совершенно неоценимые сведения мне сообщили, - сказала она проникновенно. – Я теперь понимаю, в каком направлении надо мне искать. Можно я ещё вас навещу? Я внесу вас в список консультантов по теме доклада, если вы не против. Вы не будете против? - Да хоть горшком назови, да в печку не ставь, - пошутил Густав Иванович. - Вносите, куда вам надо, бога ради. Рад буду пригодиться на старости лет. - Если у вас есть какие-то сведения или даже просто догадки… Я бы очень была вам благодарна… - Догадок полно, даже не буду их озвучивать, - объявил Густав Иванович. - Война, мои дорогие, – он по очереди обвёл нас ясными, всё ещё молодыми глазами. – А на войне бывает всё, что угодно. И разграбить могли этот чемодан, и убить могли из-за него, и предать могли из-за него. Я войну прошёл и могу сказать со всей ответственностью – на войне может быть всё. Не приведи господи снова... ----------------------------------
На фото - этнические кольца в восточном стиле работы наших друзей, Саши и Наташи Дзюба. Примерно такие показывал старый ювелир моим героям, чтобы продемонстрировать на них механизм вращения в кольце Саладина.
Глава 5. Чем кончаются встречи с кепками
- Значит, чемодан и искать не стоит? – упавшим голосом спросила пани. - Ну, почему же, искать стоит всегда. Надеяться надо всегда. Отчаиваться нельзя никогда. Такой вот девиз. - Да, я знаю, - сказала пани. – Есть у нас такой девиз. Но как мне повезло с вами, вы даже не представляете! Повезло, что вам известна эта история. - Да из первых рук, моя дорогая, - подхватил Густав Иванович. – Первее уж не бывает. С Юлий Юльевичем, как вот с вами, сидели, и всё это я от него самого и слышал. В пятьдесят шестом году это было. А через три года его не стало. Образованнейший человек был, пять языков знал… - А вы не помните, он не упоминал отдельно это кольцо? - спросила пани. – Ведь я исхожу из предположения, что оно было в «золотом чемодане». - У вас есть основания так предполагать? – заинтересованно спросил Густав Иванович. - Кольцо нашли рядом с предметами Марфовского клада. - Но оно не золотое, - возразил ювелир. – У вас есть официальный документ о нахождении кольца? - Конечно! Его же совсем недавно нашли. Прошлым летом. - Я вам посоветую перепроверить сведения. Как раз именно потому, что они свежие. Знаете, как бывает: по первости, сгоряча, одни выводы делаются, а потом через время специалисты собираются - и на тебе, всё с ног на голову ставят. Так что проверьте всё повнимательнее. - Спасибо вам большое, - пани взялась руками за сумочку на коленях, и понял, что нам пора заканчивать визит. – Вы меня просто… просто окрылили. Правда. Сейчас с новым настроением побегу обратно в архив. Нет, на крыльях полечу, – улыбнулась она. До конца дня может успею ещё что-нибудь. Кое-что приходится в библиотеках заказывать, ждать. А время идёт, и хочется успеть к докладу. А можно я ещё приду? Наверняка придётся мне что-то уточнять. - Буду только рад. - Но нам очень, очень нужно увидеть кольцо, - сказала пани, вставая. – Во-первых, интересно их сравнить. Конечно, это не имеет никакого научного значения, но это просто интересно. Во-вторых, сфотографировать. Если можно. Вы нам не могли бы устроить свидание с этим кольцом? - Пока не обещаю, моя дорогая. Но возможно. Мне только надо кое-что проверить. Как только проверю на днях – сразу устрою вам пропуск. Позванивайте. Уже возле самой двери я спохватился. - Густав Иванович, вы говорили, что разгадали загадку кольца? Или я вас неправильно понял! - Да! – подхватила и пани. – Самое главное чуть не забыли! Вы сказали, что почти разгадали. - Не могу сказать, что совсем разгадал, но путь нащупал, - покивал Густав Иванович. - Понадобится ещё пара дней. Оборудование специальное нужно, я таким не располагаю дома, это в лабораторных условиях нужно производить. - В лабораторных условиях? – подняла брови пани. – Какие-то опыты с кольцом вы проводили? Эксперименты, да? - Можно сказать, что проводил опыты, - засмеялся ювелир. - Проверил одну догадку, она оказалась верной. - Ой, расскажите же! – воскликнула пани, просияв. – Густав Иванович, пожалуйста! - Ну, два-три дня-то ещё подождите, - предложил ювелир. - Чтобы уж наверняка. Пани с отчаянием взглянула на меня, но и у меня, наверное, вид был обескураженный, Густав Иванович опять засмеялся. - Ну, вы хоть намекните, - пани умоляюще сложила руки. - Пожалуйста, я ж не выдержу столько ждать, ночи не усну. Мы с этим кольцом так намучались, вы не представляете, как намучались, оно мне во сне снится. Намекните хоть немножко, я буду думать в этом направлении. - Ну, ладно, - сдался ювелир. - Худа не будет, намекну. Кольцо ваше, дорогие мои друзья, и правда, заколдованным оказалось. Должно работать, а не работает. Не заржавело, не испортилорсь – а не работает. Вот ведь загадка. - Ну? – с горящими глазами воскликнула пани. – В чём дело-то? - А дело вот в чём, - весело сказал ювелир. - Не будет оно у нас работать. - У нас? – переспросила пани и опять посмотрела на меня огромными глазами. – Вы сказали: «У нас?» - Да, моя дорогая. Чтобы механизм работал, нужны специальные условия. - И вы их создали? – чуть ли не одновременно воскликнули мы. - И я их создал, - кивнул ювелир. - Поместил кольцо в вакуумную камеру. Откачал воздух. Максимально, насколько возможно. Проверил манипуляторами. Крутится камешек-то ваш… вот так-то...
- Ты понимаешь? Ты представляешь? Едва мы вышли из подъезда, пани возбуждённо схватила меня за руки. - Ты понял? Кольцо функционирует в безвоздушном пространстве. В невесомости! - Ну, наверное, не совсем уж в невесомости, - усомнился я. - И не совсем уж в безвоздушном. - Как это «не совсем»? Он же рассказал всё подробно. Как всё сделал во время опыта. Ты же слышал! - Слышал. Он рассказал, что создал сильно разреженную атмосферу. - Ну вот! Разве это не одно и то же? - Думаю, не совсем одно и то же. - Ну, как же так! – воскликнула пани. – Раз разреженная атмосфера – значит, наступает невесомость. - Невесомость наступает, когда уменьшается сила тяготения, - сказал я. – Атмосферное давление и сила тяготения – разные вещи. - Ну, хорошо, - не отступала она. - Но ты понял главное? Ты понимаешь, что это значит? - Пока не очень, - сознался я.
Я в самом деле пока мало что понимал, кроме одного: Нора права: история мутная. - Это значит, что кольцо не работает в земных условиях! - втолковывала пани. - Но зато – зато - работает в условиях, которых нет на земле! Значит, оно внеземного происхождения! – она смотрела на меня с требовательным отчаянием. - Ну, это же очевидно. Ты же сам назвал тот мир нулёвкой! - Нулевка, да, - я кивнул. - Но мы не знаем, как всё технически устроено и в самой нулёвке, и в кольце. Да, залип механизм вращения. Ну да, при уменьшении атмосферного давления он заработал. Но это может говорить о чём угодно. Там может быть вполне земная причина. Например, анероид. - Кто? Что? – переспросила она с недоумением. – Что за анероид? - Штука такая есть. Реагирует на изменение атмосферного давления. - И в кольце такая вот штука есть? - она смотрела во все глаза. - По-твоему, там такая штука находится? - А кто знает, что он там в свою лупу разглядел? - Я пожал плечами. – Мы-то сами этого кольца в глаза не видели. А он специалист. Да нет, я просто хочу сказать, что там причины могут быть вполне обычные, чисто механические. Она тяжело вздохнула, отпустила меня и нахмурилась. Медленно мы зашагали в сторону метро. - То есть, ты не согласен, что это кольцо – внеземного происхождения. А я так всё хорошо придумала, - проговорила она упавшим голосом. - Я не не согласен, - возразил я. - Я просто не знаю. Я хочу сказать, что этот опыт, конечно, очень интересный. Но он наши фантазии вряд ли доказывает. Надо, наверное, ещё какие-то эксперименты ставить. Он и говорил о чём-то таком. Может, он тоже что-то странное заподозрил и хочет проверить. - Да, надо разбираться, - озабоченно кивнула пани. - Всё хорошенько уточнить. Проконсультироваться. У тебя есть знакомые физики? - Да уж, - я усмехнулся. – Здесь в Москве, у меня на каждом шагу знакомые физики. - Может быть, Милка? – задумчиво предположила она. – То есть, её Костя. Он где-то в лаборатории работает. В НИИ. - Милкин Костя – программист, а не физик, - сказал я. - То есть, он нам не поможет? - Ну, Костя – малый грамотный, - сказал я. – Может, и поможет чем-то. Но если говорить именно про физику, то я, как электрик, даже ближе к физике, чем программист. Именно к физике. - Да, программист – это математика, - кивнула она. – А ты ближе к физике электричества. То есть, тоже не совсем то, - она грустно вздохнула. - Мы разберёмся, - сказал я. – Не переживай.
Я наклонился, поцеловал её нежно в висок, в щёку – и отодвинулся растроганно, чтобы оглядеть всё лицо. Она была как-то удивительно красива в эти дни – вся словно светилась изнутри. Мне казалось, я никогда не видел её такой затаённо-красивой, как сейчас – может, такой она всегда бывала весной? Я не знал... Весна, да… Она уже была настоящей. Ей уже одуряюще пахло на улице, и даже запах бензина не мог убить её живую и лёгкую силу. Жалко даже было спускаться в метро, хотелось шагать и шагать по свету и воздуху.
- Слушай, я знаю, к кому надо идти! – внезапно объявила пани уже на платформе. – Надо идти к… - и она вдруг осеклась. И даже, кажется, губу прикусила. Но сразу спохватилась и продолжала: - надо же к нашему Олегу. Как я могла забыть! Он астрономией интересуется много лет. Он поможет. Он сам заинтересован. Он мне столько уже помогал. Я сегодня же пойду к нему. надо только успеть до конца рабочего дня. Она подняла ко мне лицо – и мы сразу утонули во взглядах друг друга. В такие моменты я переставал ощущать всё вокруг – мы замирали среди дороги, среди людского потока, весь мир куда-то девался – оставалось только её лицо. На нас могли натолкнуться прохожие, на нас оглядывались, как на прокажённых, мы ничего не замечали… А потом с сожалением отрывались друг от друга и как-то пытались жить дальше в обычном мире. Но свет этих взглядов ещё долго сиял в нас, мешая видеть обычный мир. Слишком он был обычным, этот мир, чтобы нас интересовать... - Слушай… приходи сегодня… - горячо и сбивчиво зашептал я, глядя в её сияющие глаза. – Оставайся у меня... Так хорошо будет вдвоём, никто не будет мешать… Мы всё договорим, что сейчас не успели. Разберёмся, что-нибудь нарисуем… Я тебя чаем напою… У меня целых два стакана есть… То есть, один стакан и одна чашка без ручки… - Один стакан? - она засмеялась, глядя мне в лицо. - Одна чашка без ручки? Как здорово! И чашка - это мне? - Я посвящаю её тебе. Она твоя. Приходи, я тебе расскажу про анероид… - Расскажешь про анероид? Она засмеялась, приникла ко мне тесно, и я зажмурился и понял, что она чувствует то же, что и я: как же хорошо вдвоём. Это - счастье… - Ну, как я приду? – зашептала она. - Я же всех девушек твоих распугаю... - Каких девушек? - Которые тебя там навещают на новом месте, - кокетливо сказала она. – Тебя же должны девушки навещать. - Выгоню всех, - я засмеялся с закрытыми глазами, вдыхая запах её волос. Они пахли весной… - Я не знаю, - бормотала она, сокрушённо вздыхая. - Мне надо обязательно успеть на работу, я хочу Олежека застать, пока вот это всё в моей голове крутится, и потом я Татке обещала… Она меня ждёт на работе с новостями. Если на работе не дождётся, будет дома ждать, спать не ляжет… Я, может быть, что-то придумаю, но я правда, я просто разрываюсь на части. А сама хочу к тебе… Завтра точно могу, а сегодня… наверное, не получится… - Ты только поесть не забудь, пожалуйста, - просительно бормотал я, тоже вздыхая.
Я посадил её в поезд, дождался момента, когда она поплывёт от меня в освещённом вагоне. Это было всегда невероятно красиво, особенно, когда в дверях она стояла одна. Красиво и больно. На какой-то миг я переставал существовать. Я знал, что вернусь в свою нормальную жизнь только время спустя после расставания, и эти несколько первых минут врозь всегда были окрашены опьянением близости, горечью разлуки и невероятной полнотой жизни.
С минуту я постоял, глядя вслед уходящему поезду, потом понял, что лучше всего мне сейчас покурить. Бросил взгляд на часы – час был в запасе. Отлично. Ещё бы скверик какой-нибудь найти… посреди весны. Я поднялся на эскалаторе, вышел в город, пошарил глазами - скверика никакого не было, но обнаружилось невдалеке пара лавочек с такими же одинокими курилками. Сидеть бок-о-бок с кем-то сейчас не было никакого желания, я всё ещё был утоплен в свои любовные чувства, хотелось побыть в них какое-то время. Я пристроился позади скамейки, оперся о спинку, достал сигареты и зажигалку. - Парень, прикурить есть? Я чиркнул зажигалкой, машинально поднял глаза на просящего - и холод обдал меня с ног до головы – передо мной стоял человек в кепке. В той самой кепке. Тот самый человек. С Вернисажа.
"Тихо, - сказал я себе, усилием воли подавляя приступ животного страха. – Это паранойя. Ничего не случилось. Сейчас день, вокруг люди. Цыц." Помогло это плохо, но я просто ничего другого не смог придумать. Изо всех сил следя, чтобы руки не дрожали, я поднёс огонь к чужой сигарете, человек затянулся, равнодушно кивнул и пошёл прочь. Всё, больше ничего. Он уходил, я смотрел ему в спину. Я мог ошибиться. Я повторил эти слова несколько раз, как заклинание. Я ошибся. Я, конечно же, ошибся. Мало ли похожих кепок. Мало ли похожих людей. Это всего лишь случайный прохожий. Я ошибся. Ну, потому что первая ситуация нереальна настолько, что похожа на сон. Второй такой нереальной ситуации просто не может быть. Поэтому надо выдохнуть и забыть. Я просто ошибся. В этот момент уходящий обернулся и спокойно, но совершенно отчётливо подмигнул мне.
* * * - Что стряслось? – строго спросила Вероника, входя в кабинет и садясь напротив .– Что с тобой? - А что такое-то? – немедленно ощетинился я. - Ну, просто это не работа, мой дорогой, - она развела руками. - А что же это ещё? - Чес, ну, не валяй дурака, - попросила она, прикрывая глаза. – Ты прекрасно понимаешь, о чём речь. Что-то случилось у тебя? - Да нормально всё, - хмуро сказал я. Встал со стула, расправляя спину, поиграл плечами и опять расслабленно уселся. – Просто устал. Три часа репетируем. - Где ты видишь репетиции? Это что, репетиции? Ты на себя посмотри. Где ты был? Ты приехал уже сам не свой. - Голова болела, - соврал я.
Я просто ничего другого сейчас не мог придумать. Ясное дело, что сегодня, после той встречи возле скамейки от меня никакого толку на сцене не было. Тлела, конечно, сначала хилая надежда, что физическое напряжение как-то переключит меня, но чуда не случилось. И хотелось мне сейчас только одного – напиться. Бутылку водки я купил за двойную цену ещё по дороге у какой-то бабульки возле метро. Водка стояла в моей каморке, в тумбочке вместе с буханкой хлеба и банкой кильки. Ещё оставался Норин бутерброд полузасохший. По уши хватит с меня. Надерусь в одиночестве и рухну спать. - Ладно, иди отдыхай, - сказала Вероника, устало махнув рукой. - Таблетку дать? - Теперь-то зачем, - буркнул я, вставая. - Мне кажется, зря ты ушёл от нас, - бросила она вслед мне, но я уже закрывал за собой дверь. Финита ля комедиа.
Консервный нож мне подарил Эдик, узнав, что я определился на новое жильё. Смешно, но это неоценимый предмет, без которого жизнь нормального мужика не жизнь. Я открыл кильки и первые полстакана махнул, даже не садясь. И практически ничего не почувствовал. Ничего, это нормально. Я подцепил несколько рыбёшек, отломил горбушку, налил ещё полстакана, подумал и выпил. Дожевал бутерброд. Всё шло отлично. Теперь можно было думать. Если получится. Я закурил и улёгся на свою шикарную постель. Итак, могу ли я поклясться, что это был тот мужик? Нет. Потому что того мужика я видел мельком. Его лицо мелькнуло и пропало. Можно ли сказать, что, если бы не это подмигивание, я бы забыл этого мужика? Можно. Ну, не сразу. Через час я бы его забыл. Можно ли сказать, что это меня пугает? Можно. Пугает чем?
Странный звук внезапно послышался за стеной. Перестук каблучков. Женщина явственно торопилась по коридору. Я привстал и прислушался. Каблучки приблизились и замерли возле моей двери. Кажется, прогнозы пани сбываются. Но это не Вероника. Не её шаги. Неужели сама пани? Она пришла?! Я слетел с кровати и распахнул дверь. И изумлённо отступил. На пороге стояла Аня. Стояла и застенчиво улыбалась. - Я к тебе. Можно? - О чём вы говорите? – с пафосом воскликнул я, делая широкий приглашающий жест. – Прошу вас, мадмуазель! Всегда счастлив вас видеть! Она вошла и нерешительно оглянулась. - Я... не вовремя? – стеснённо спросила она. - Нет, почему же, очень вовремя, заходи, - великодушно заверил я. - Я как раз пью чай, - я показал на бутылку водки. - А… у тебя гости? – настороженно пробормотала она и снова огляделась. - Теперь да, - я значительно поднял палец. – Теперь у меня гости. Водку будешь пить? - я выжидательно поднял бутылку. - Я?! – она посмотрела на меня испуганно и изумлённо. – Я ни разу не пила… водку. Я… по делу. - Слушаю вас! – я мотнул головой, но всё-таки плеснул водки в чашку с отбитой ручкой и сел. В голове у меня было весело, в сердце горячо, мир был прекрасен. – Что за дело? - Помнишь, ты сказал… - она волновалась и это было заметно. - Только ты не удивляйся, - предупредила она, поднимая на меня глаза из-под длинных накрашенных ресниц. - Знаешь, - сказал я очень искренне, - я сейчас уже ничему не удивлюсь. Что за дело? - Помнишь, ты сказал… Ты однажды сказал… - Так-так, - подбодрил я, подвигая к ней чашку. И она вдруг, словно решившись, храбро схватила эту чашку обеими руками и сделала большой отчаянный глоток. У меня даже всё перехлестнуло внутри. Я замер на миг. Она судорожно, длинно ахнула, отчаянно закашлялась, ошалело захлопала глазами, глотая воздух ртом. Слёзы хлынули по её щекам. Я стремительно плеснул в свой пустой стакан воды из чайника и чуть ли не силой влил ей в рот. Схватил с кровати полотенце, сунул ей в руки, она прижала его к лицу. Я немножко подождал, пока она придёт в себя и перестанет шмыгать. - Молодец, - похвалил я, вглядывась в неё не без тревоги. Всё, вроде, было в порядке, и я подсел поближе. - Итак, мы продолжаем, - напомнил я. - Значит, я сказал – что? - А ты не помнишь? – жалобно спросила она, всё ещё промаргивась и вытирая глаза моим полотенцем. - Ни грамма, - уверил я. – Не бойтесь, дочь моя, говорите, как на духу, доверьтесь святому отцу. - Ты сказал, - она опять глубоко вздохнула, - что если мне надо будет… поцеловаться по-взрослому… то я могу прийти. И замерла, глядя в пол.
Глава 6. Мастер-класс по поцелуям. Процессинг
ПАНИ
Господи, боже мой! Я едва не проговорилась! Просто чудом в последний момент у меня не вылетело имя Юры. Прямо в какие-то доли секунды спохватилась, вспомнила про Олега, и князь ничего не заметил.
Конечно, мне было не по себе, что опять пришлось что-то скрывать, но я была рада, что не пришлось врать. Ведь ни на йоту не солгала: и Татка рассказывала, и сам Олег однажды скупо обмолвился, что занимался в каком-то астрономическом сообществе при Планетарии - в школе или студентом. А, может, и сейчас тоже. В общем, неважно. Важно, что его можно порасспрашивать. Но главное, конечно, - Юра. Вот кто мог по-настоящему помочь. Во-первых, сам он был неоценимым консультантом со своим техническим образованием, полученным в лучшем вузе страны. Во-вторых, через него можно было бы выйти на специалистов высшего уровня. Он никогда не откажет и, если надо, дойдёт до профессоров, устроит встречу. Нет, без Юры не обойтись. Но это - потом. Сейчас надо кучу дел доделать.
Я даже не стала заглядывать на кафедру. Помчалась сразу в голубятню к Олежке. С Таткой потом разберусь. Но первой, кого я увидела в голубятне, была именно Татка. Она стояла возле стола в своей ультракороткой юбке и раскладывала вместе с Олегом какие-то бумаги.
- Наташка! – я буквально кинулась к ней на шею. – Ой, как хорошо, что ты тут! А я так спешу! Я хотела тебе сказать…
Олег немедленно деликатно отошёл от нас к своим шкафам, я оттащила Татку к окну. - Я не приду сегодня, - горячо зашептала я. - Ты не обидишься? Я тебе потом всё расскажу! Ладно? Ой, как хорошо, что я тебя увидела – теперь у меня будет свидание! - А если бы ты меня не увидела – свидания бы не было, - немедленно затараторила Татка. – Метро бы обрушилось, троллейбусы встали, все таксисты застрелились. - Да нет же, - я засмеялась, - но ты бы меня ждала. Сидела бы, ждала, а мне тебя жалко. Я б никуда не пошла, поехала бы к тебе, конечно. - Верность, достойная восхищения, - оценила Татка. – Я рыдаю навзрыд. - Нет, ты понимаешь, как теперь будет? - радостно не унималась я. - Он не знает, что я приду! А я приду! Сюрприз! Понимаешь? - Понимаю. А тебя не тошнит? – понизила она голос. - Тьфу ты, господи! Не тошнит, успокойся! - Ой, ну дай бог… Может, ничего и нет? - Может, и нет. Всё, Татулик, я к Олежке. А то не успею. Мне бы часам к восьми отделаться. А я отделаюсь, если он тут со мной посидит. А ты поезжай домой. - Чего это я домой поеду? – возмутилась Татка. – Чего это я дома буду делать одна? Я с вами! Сейчас в булочную сбегаю, хлебушка возьму. С кафедры варенье притащу – будем чаёвничать. - Ура! – тихо воскликнула я и опять от избытка чувств кинулась подруге на шею. Нет, ну, как же всё здорово складывается!
К восьми мы ещё не отделались, но много чего успели втроём. И самое главное – составили паспорт кольца, очень внушительный, на половине ватманского листа – Олег нам презентовал из своих запасов. Лист получился очень красивым, потому что художественным оформлением занималась Татка. Замысловатыми буквами она крупно написала вверху КОЛЬЦО САЛАДИНА, внизу буковками помельче – «паспорт». Далее шло само кольцо в нескольких ракурсах – сверху, сбоку. Татка рисовала карандашом с натуры - для чего мне пришлось снять кольцо с пальца и отдать ей в качестве модели.
Мы с Олегом в это время занимались теорией. Олег, к моему удивлению встал на сторону князя. Сказал, что сначала надо проверить, нет ли во всех загадках чисто земных причин. - Ну, мы же можем что-то сами предположить! – чуть не плакала я. – Ну, чисто теоретически! - Чисто теоретически, если какой-то механизм работает только при низких давлениях, то это либо специальный прибор, либо… прибор, работающий в Космосе. То есть, опять же – специальный прибор, - Олег развёл руками. - То есть, кольцо – это прибор, работающий в Космосе, - уточнила я. – Но ведь можно считать, что он и изготовлен в Космосе? - Мы ведь предполагаем, что история кольца идёт от глубокой древности, - сказал Олег своим всегдашним спокойным, как я говорила «скромным» голосом. – Трудно предположить в те времена вакуумные установки. - Так значит, это внеземные технологии!
Мне ужасно хотелось иметь такой вывод хотя бы гипотетически – тогда сразу объяснились бы все мои сны, связанные с кольцом. Да, совершенно невероятные, да, совершенно фантастические - они получили бы логическое подтверждение. Конечно, Олегу я сны не рассказывала, да и смысла в этом не было: Олег учёный, а учёные занимаются только тем, что можно объяснить. Жаль, конечно.
В общем, предстояло нам всё-таки заниматься вполне земными, не космическими делами. Но они тоже были захватывающе интересны. Я ещё в прошлый раз выписала все монашеские и духовные ордена на один листок. Теперь нужно было составлять хронологию. Я сидела с листочком, Олег перебирал бумаги. Все даты тщательно проверялись. Мой листочек густо заполнялся. Первая колонка – название ордена, вторая – место и год возникновения, третья – год роспуска. Четвёртая – наше время. - Масоны тоже подходят, - подавала голос от своего паспорта Татка. – Они считают, что ведут своё летоисчисление от Адама. А это значит, что? - Что? – спрашивали мы с Олегом хором. - Как «что?» Где у нас был Адам? Откуда взялся? Я ахала. Ведь да! Адам – пришелец из Рая. Камень Каабы по преданиям тоже взялся из Рая. - А как пересечь масонов и Саладина? – я нервно барабанила кулаком по столу. - Как пересечь масонов и Радзивиллов? Думайте, давайте! - Пересечём! – уверенно обещала Татка. – Я сейчас паспорт доделаю и всё вам пересеку. Кстати, у нас тут в паспорте лакуна почти в 500 лет, - она подняла голову от стола. - От Иерусалима до войны России с Польшей. Надо выяснить, что было в это время. - Слушайте, - я тоже подняла голову от бумаг. – Смотрите! Кольцо явно охраняет и даёт силу. Из-за него фараоны – наместники бога на земле. Из-за него Саладин - личность в истории, непобедимый полководец. Если Саладин вверил кольцо в качестве залога, значит, те, кто его приняли, как минимум, гарантированно добрались до Европы. Как максимум – расцвели. Кто поднимается в это время в Европе? Госпитальеры и тамплиеры. Именно они и сопровождали беженцев из Иерусалима. Скорее всего, кольцо и было передано именно им, охранникам, а не просто кому попало. Естественно, кольцо остаётся у кого-то из этих двух орденов. Вот только у кого? Как узнать? Оба ордена имели влиятельность и власть. - А это не надо узнавать, - сказала Татка. - Почему? – спросила я. – Это разные места. Тамплиеры – Франция, госпитальеры – Италия. - А это неважно, - сказала Татка. - Главное, что кольцо - в Европе. Все процессы в ней протекают рядом. Практически идентично. - Согласен, - сказал Олег. – Кстати, процессы эти протекают до сих пор. До наших дней. Почему я и предложил иллюминатов. - Иллюминаты не подходят хронологически, - я глянула в листок. – Это восемнадцатый век. - Это официальное общество возникло в восемнадцатом веке, - сказал Олег. – А корни названия уходят в шестой век. И сохраняет свой смысл до наших дней.
Я сосредоточенно смотрела на четвёртую колонку, где моей рукой были написаны слова «наши дни». Наши дни… То есть, какие-то ордена существуют в каком-то определённом виде и сейчас, в настоящее время. Что-то здесь было важное, в этой четвёртой колонке. Какие-то кончики хвостиков… хвостики кончиков… - Нам нужно сейчас расписать путь кольца к Радзивиллам, - сказала Татка, и мои кончики вильнули в сторону и исчезли. - К Радзивиллам кольцу проще всего попасть через иезуитов, - сказал Олег. – Радзивилл Сиротка в 1582 году пригласил в свою резиденцию в Несвиж миссию иезуитов. - А как кольцо попало к иезуитам? – спросила я. - Господи, да ограбили они тамплиеров, - сказала Татка. Я засмеялась. - Чего смеёшься, - сказала Татка. - Обычное дело. Кто эти рыцари-то? Обыкновенные бандиты. Работать не хотели, не царское дело. Ни денег, ни домов, ни хозяйства. Куда заявлялись – там и грабили. Есть-пить надо, коней поить-кормить надо. Это что, с неба падает? - Ну, иезуиты-то всё-таки, не такие, - усомнилась я. - Иезуиты просветители. А эти – радикальные гопники, - сказала Татка. - Почему и говорю: какая разница, у кого из них кольцо. - То есть, у нас просветители ограбили радикальных гопников, – уточнила я, и мы дружно расхохотались, даже Олег улыбнулся. - Скорее всего, не ограбили, а выкупили, - сказал он. - Точно! – кивнула кудлатой головой Татка. - Слушайте, точно! Тамплиеры же со временем разжирели, занялись финансами, заделались ростовщиками. И на этой почве экономически взяли всю Европу за хибоз. Кстати, на этом потом и погорели. Причём, в буквальном смысле – на кострах инквизиции. - Тебе точно надо историю в школе преподавать, - заметила я. - Дети заслушаются. Кстати, если тамплиеры погорели – значит, к четырнадцатому веку кольца у них уже не было. А иезуиты прибыли к Радзивиллам в середине шестнадцатого века. Двести лет где-то обреталось кольцо. Вспоминаем, что было в это время. - С приездом иезуитов был заложен Несвижский замок, - сказал Олег. - На первой стадии строительстве принимал участие итальянский архитектор. - О! Итальянский! – воскликнула Татка. – Поняли? Поняли? - Что именно? – спросил Олег. - В Италии – госпитальеры. - И что? – не понял Олег. - Ну, как что? – я повернулась к Олегу. – Ясно же что: итальянский архитектор ограбил госпитальеров. - И загнал кольцо Радзивиллам! - закончила Татка под общий хохот. - Пошли чай пить.
- Весело с вами, - сказал Олег, - когда мы угомонились и разлили чай по чашкам. – Но мы ушли от темы. Всё-таки тема доклада – военная эпопея кольца. - Ой, у меня очень интересный материал, - спохватилась я. – История золотого чемодана. - Ещё один паспорт рисовать, - заметила Татка, ложкой выскребая варенье и раскладывая его на ломти чёрного хлеба. – Я не против. Но уже не сегодня.
Я глянула на часы: времени было только наскоро чаю попить. Всё-таки, я боялась приходить во дворец поздно – вдруг там запирают здание на ночь, и буду я долбить в закрытую дверь, как дурочка… - Ты хочешь историю золотого чемодана вставить в доклад? – спросил Олег, скромно отпивая чай из кружки. К хлебу с вареньем он так и не притронулся. - Даже не знаю, - меня, наоборот, разобрал аппетит, и я схватила второй кусок. – Там длинная история. Практически детективная. Чемодан как будто охраняли какие-то силы. Во время переправы через Керченский пролив над катером всё время летал немецкий «мессершмидт». Который мог его расстрелять на раз-два. Но он этого не сделал. - Чемодан бы утонул! – воскликнула Татка. – Ах, вот чёрт! Неужели знали?! Дали коридор? - Всё может быть. Это ещё не самое интересное, – сказала я. – Самое интересное, что в Краснодаре все переправленные сокровища во время бомбёжки погибли, один чемодан остался невредим. И его удалось-таки вывезти из-под носа у зондеркоманды. Но когда наши освободили ту местность, чемодан был пуст, - я посмотрела на Татку. – Твоя любимая тема. - Грабанули, ясное дело, - кивнула Татка. – И не факт, что немцы. - Зондеркоманда ушла из тех мест в одночасье, - сказала я. – А это значит, они либо нашли сокровища, либо поняли, что опоздали. - Если бы немцы нашли золото готов, они трубили бы об этом по всему миру - сказал Олег. – И самое главное – сокровища экспонировались бы в музеях. - Их нет в музеях, - сказала я. – Их нигде нет. И я не могу это помещать в доклад. Всякие подозрительности могут вылезти, вплоть до компромата на партизан. Упомяну в общих чертах. Олежек, мы с тобой всё обсудим, - я встала из-за стола. - А сейчас я побежала, ребята. - Я с тобой! – вскочила Татка.
Я мчалась вниз по лестницам, потом по улице, не чуя ног. Москва сияла сотнями огней. Меня несло, словно ветром, и ветер апреля ласкал моё лицо и моё сердце. Татка едва поспевала за мной, что-то ещё договаривая на ходу. Я уже плохо понимала. Я уже была не здесь. Только на платформе метро я перевела дыхание, глубоко вздохнула, достала расчёску и быстро причесалась. Волосы тоже пахли ветром. - Ты прямо вся сияешь, - сказала Татка, оглядывая меня с головы до ног. - Но я рада, что у вас теперь есть где встретиться. И главное, – она понизила голос, - есть кровать. - Знаешь, что у него там ещё есть? Чашка без ручки, - я засмеялась. - Он сказал, что она будет моей. - Круто, - сказала Татка. – Чашка без ручки – это то, что потом помнишь всю жизнь. А что нарисовано на чашке? - Не знаю, но потом тебе расскажу! Татулик, всё! Мой поезд! Я побежала! Я полетела! И я - полетела…
КНЯЗЬ
Она сидела, глядя в пол и молчала.
- Та-ак… Я не нашёл ничего лучше, чем плеснуть себе ещё на два пальца. Встал и торжественно поднял стакан. - За вашу смелость, сударыня! - провозгласил я и махнул содержимое одним глотком. Оторвал кусочек хлеба, бросил в рот. И сел, вглядываясь в гостью. Она по-прежнему смотрела в пол. Щёки у неё заметно зарумянились, возможно, от выпитого. - Тебе надо именно со мной поцеловаться или вообще? – уточнил я. - Или вообще, - сказала она тихо, но твёрдо. - Понятно. Тебе нужен мастер-класс. Я польщён, - сказал я. – Не ожидал.
Я на самом деле не ожидал. Во-первых, я ничего такого не помнил. Точнее, помнил что-то, но очень смутно. Обычный мой пацанский трёп, хорошо отработанный на пляжах, набережной и в кафешках. Но она приняла всерьёз. Она пришла всерьёз. Н-да... Вообще, по ощущениям всё очень напоминало мой незабвенный девятый класс и, в частности, нашу прославленную «бутылочку».
- А ты… не хочешь? – она наконец, подняла взор от пола и осторожно взглянула на меня. Глаза её блестели. Она была очень хорошенькой сейчас. Она вообще была хорошенькая, а сейчас, после выпитого, особенно. И я опять подумал, что она очень похоже на пани. - Я жажду, - сказал я. – Только об этом и думаю. - А ты… пьяный? – спросила она неуверенно. - Я? Пьяный? Ни в одном глазу, - отрёкся я. - А вот это вот… - она кивнула на бутылку. – Это что… ты один?.. - Не один, - сказал я. - С вами вместе, мадмуазель. Да о чём вы? – я небрежно поднял бутылку за горлышко, подбросил и поймал. – Это что, объём? Для нормального мужика? И давайте ближе к делу. Вы какую позу предпочитаете? - Что? – губы её дрогнули. - Я говорю, в какой позе будем целоваться? - А… а какие есть? – она закусила губу, и стала ещё больше походить на пани. Мне страшно хотелось расхохотаться, но я изо всех сил изображал серьёзность. - Ну, как какие? Разные есть. Стоя. Стоя, прислонившись к стене. Сидя. Сидя на коленях у мужчины. Полулёжа. Лёжа в позе мадам Рекамье. Лёжа в объятиях мужчины.
Взгляд её панически метнулся к кровати, во взгляде был ужас, я уже с трудом сдерживался, и мне пришлось потереть лицо ладонями, чтобы не заржать во всё горло. - Тебе надо ещё выпить, - решил я, нацелив на неё палец. - Чтобы чувство юмора не отказывало. Учиться целоваться нельзя без чувства юмора. – Я капнул из бутылки в её чашку. - Пей. Не бойся, я контролирую. И сразу - водички. Или хлебушком занюхнуть. Видишь, я сразу тебя учу и водку пить. Между прочим, тут прямая связь. Водка – поцелуи. Поцелуи – водка. Уровень хмеля одинаковый. Жаль лимона нет. Водку лучше всего закусывать лимоном с солью. Ломтик лимона хорошенько посыпать солью - и в рот, вместе с кожурой. В следующий раз попробуем.
Спиртное уже начало действовать во мне и именно так, как я любил – расслабляя весело и легко. Мне в самом деле было весело. И от того, что происходило, и от того, что должно было сейчас произойти. Мужик в кепке стремительно выветривался из моей головы, и это было самым главным. Этого я и ждал. Этого и добивался. - Ну-с, - я плеснул в свой стакан, взглядом пригласил её поднять чашку. – За успех нашего провального дела? - Почему провального? – встревоженно спросила она. - Я шучу. Всё будет отлично! Прозит! Я вылил в себя водку. Она сосредоточенно смотрела в свою чашку. - Вдохнула! - бодро скомандовал я. – Выдохнула! Вперёд!
Налил я ей совсем чуть-чуть, так что сейчас всё прошло без проблем. Я вовремя сунул ей под нос краюшку хлеба, она поморгала, подышала и разулыбалась. Поправила волосы, одёрнула красивую голубую кофточку. - А мне у тебя нравится, - объявила она, оглядываясь уже без стеснения. Глаза у неё ещё больше заблестели, движения стали мягче. - Так уютно... - У меня только к тебе огромная просьба, ладно? – сказал я. - Какая? – улыбнулась она. - Если ты соберёшься терять девственность, то это не ко мне. Хорошо? Пообещай?
Это было рискованно с моей стороны. Я мог схлопотать оплеуху. И в обычных условиях наверняка схлопотал бы. Но Аня и не подумала раздавать оплеухи. Наоборот, она, звонко ахнув, весело рассмеялась. Прямо таки закатилась, не в силах остановиться, хохоча всё громче, раскачиваясь и закрывая лицо руками.
И по этому смеху я понял, что нужная кондиция достигнута. Секунду я смотрел на неё глазами охотника, сам удивляясь внезапному чувству. Потом встал и протянул руку. - Иди сюда, - сказал я коротко. Я поднял её со стула и обнял. Она всё хохотала, обессиливая от смеха, - я молча и крепко держал её, не давая сесть. Наконец, она стала смеяться потише и совсем затихла. Я не стал дожидаться, пока в глазах её опять заплещется страх. Наклонился, мягко провёл губами по её губам. Она не оттолкнула меня, наоборот, подалась вверх, и я обнял её сильнее и крепче. Она слабо, беспомощна вздохнула - и словно потеряла вес, стала совсем неощутимой.
Конечно, первый поцелуй должен быть необыкновенным для девушки. Тут надо чувствовать его особенную природу, особенный импульс тел, который нужно сначала создать, потом уловить, потом передать и только потом прикасаться губами - сначала тонко и нежно, потом мягко и длинно, потом горячо, и крепко, и повелительно… Всё как в танго - тот же волшебный, почти наркотический поток, только здесь участвуют губы, у которых есть свой уникальный танец, свой рисунок движений и свой собственный обольстительный ритм… В поцелуй надо вслушиваться, им надо руководить и одновременно подчиняться ему. Поцелуй – та же музыка, только влажная и парализующая…
Я немного отодвинулся передохнуть и посмотреть, как она там. Брови у неё были высоко подняты, а глаза закрыты, я уже собрался сказать ей на ухо: «открой глаза» - но тут произошло дежавю. Посторонний звук ворвался в нашу укромную партитуру - стук каблучков по коридору. Кто-то спешил в нашу сторону. Потом произошло секундное замешательство перед дверью, потом предупредительное интимное поскрёбывание - так скребётся кошка. Но это была не кошка, дверь начала открываться…
Я успел разжать объятия, а Аня успела отшатнуться. Подбитой птицей она метнулась в дверь. Наверное, в ужасе - я не успел разобрать. Её не стало так стремительно, что я на миг усомнился – а была ли она вообще. Может, это всё мои пьяные грёзы?
А серые глаза вошедшей - любимые мои глаза - смотрели на меня, не мигая. И это долго длилось. Так долго мы смотрели друг на друга, что у меня закружилась голова. Я не выдержал, сел на кровать и положил голову на руки. Жест отчаяния. Сейчас она уйдёт. И это будет конец. Она уже не вернётся….
Она медленно села на стул, на котором сидела Аня.
- Это… что? – спросила она очень тихо, когда наконец я нашёл силы взглянуть на неё.
Глава 7. Мастер-класс по поцелуям. Последствия
- Это не то, что ты подумала, - сказал я быстро и без выражения. - А я ещё ничего не подумала, - она сосредоточенно кусала губы. – Но ты… мне сейчас скажи, что я должна подумать.
Я зажмурился на несколько секунд. В общем-то, это была катастрофа. Что бы я ни сказал. - Я сейчас всё расскажу, - сказал я всё-таки, а на самом деле уже ни на что не надеясь.
Я встал, взял её за руку. Она отняла руку. - Ты бы девушку хоть проводил, - сухо сказала она. - Слушай, она пришла по делу… - Да, я видела, - сказала она коротко. - Ты ничего не знаешь, - возразил я.
Я постарался, чтобы фраза звучала внушительно, но вышло жалко и примитивно. Вот что я мог ей рассказать? Любые слова и любые объяснения, самые искренние – все было сейчас нелепым. Все. Не было мне оправданий. Она нервно вертела в руках свою синюю сумочку, открывая и закрывая замок. На пальце у неё было моё кольцо.
- Понимаешь, - начала она спокойно, и это спокойствие убило меня окончательно. Лучше бы она скандал закатила, вцепилась бы, волосы мне выдрала - вот это было бы здорово. Но она была каменно спокойна, только голос её дрожал. - Понимаешь, что получается. Ты звал меня, а я не обещала прийти. Я в самом деле не собиралась. И тогда ты привёл другую девушку и с ней целовался. Скажи, что бы ты подумал на моём месте? Получается, что ты просто пользуешься моментом, раз меня нет. - Ты права, конечно, всё так и выглядит, но всё же не так! – проговорил я с отчаянием. – Всё совсем не так! - А, то есть, можно целоваться как-то «не так»? – уточнила она иронически. – Ты скажи, может, я чего-то не понимаю? - Можно, - сказал я упрямо. - Может быть, и спать со всеми подряд можно тоже как-то «не так»? - Можно, - сказал я, подумав, и уже не так азартно. - Можно, да? – переспросила она почти весело. – То есть, в этом ничего такого нет, да? То есть, и мне так можно, да? - Ну… - я тяжело вздохнул и сник. Я не мог сказать «да», это была бы ложь. - Теоретически можно, - сказал я с тяжёлым сердцем. – Но я бы не вынес. - А я должна вынести, - сказала она без всякого выражения. - Ты должна понять, - сказал я. – А ты даже сказать не даёшь. - Хорошо, - сказала она. – Если тут нужны какие-то необыкновенные объяснения - говори, я буду молчать. Я, наверное, сильно отличаюсь от тебя, мой князь, - она подняла на меня глаза, в них была боль. - Для меня существует такое понятие, как верность. И… - она помолчала, – предательство. А для тебя, наверное, что-то другое важное. Ну, хорошо, расскажи. - Она пришла, потому что… - начал я. И замолчал.
Чтобы объяснить, нужно было рассказывать всю историю. С самого начала всё-всё рассказать про Аню. Как её в двенадцать лет испугал какой-то подонок. Как потом она долго боялась мужчин и мучилась от того, что не может никому об этом рассказать. Как пришла на наши танцы, чтобы победить страх. Как долго боялась меня и как, наконец, перестала бояться. Потому что, наконец, влюбилась. И не в того, в кого надо бы, а в того, кто не вызывал у неё панического ужаса. В ком было много мягкого, обходительного, женского, и мало было мужественности, которая её пугала. Мне пришлось бы рассказать про то, как её мучило, что она какая-то не такая, что нет ответа на её чувство. Объяснять, что она пришла ко мне, чтобы я хоть немножко научил её быть женщиной. Потому что нет у неё больше никакого другого человека, кроме меня. Меня она выбрала, чтобы я ей помог. И хорошо, что меня, а не какого-то придурка и гопника... И всё это я должен был рассказать сейчас, чтобы объяснить себя. Но я не мог этого сделать. Это была не моя история. Это были не мои беды, не мои тайны. Это были чужие тайны. Тайны девушки, которая мне доверяла. Я молчал и только тяжело вздыхал.
- Наверное, у тебя есть причина, чтобы так себя вести. И, наверное, есть причина, чтобы молчать, - сказала она, кусая губы. – Но мне-то что теперь делать? - Не знаю, - сказал я. – И не знаю, что мне делать. Мне что теперь, убить себя? - Ну, что за глупости, - она пожала плечами. - Нет, конечно. Просто я… целоваться с тобой больше не могу. Знаешь… - на глазах её заблестели слёзы. – Я когда к тебе сейчас ехала, всё время вспоминала, как ты говорил: я тебя чаем напою, у меня кружка есть без ручки... И я, дура такая, эту кружку представляла, и то, как мы будем вместе пить чай, и эту кружку без ручки я уже любила, это всё уже было какой-то мечтой, наверное, дурацкой, но моей. Это был наш мир, который я себе придумала. И вот я приезжаю, и вижу, что из этой кружки пьёт водку какая-то посторонняя девица, а потом вы самозабвенно целуетесь… А моего мира здесь нет. Просто нет.
Голос её опять дрогнул, и я больше не вынес, не выдержал я этого голоса и этого чёрного отчаяния в своей душе, схватил эту чёртову чашку и со всего маху хрястнул об пол что есть силы.
К моему удивлению, чашка не разбилась. Подпрыгнула, перекувыркнулась и полетела в угол комнаты целая и невредимая.
Пани встала, подняла её с полу и аккуратно поставила на стол. - Жалко, что нет ракушки, правда? – спросила она, криво улыбаясь. – Я не знала, что мне нужно было её с собой взять. И тихо вышла в дверь.
А я даже не смог кинуться ей вслед. Сидел, словно окаменев, не в силах двинуть хоть пальцем.
Не знаю, сколько я просидел в оцепенении. Когда посмотрел на часы, было одиннадцать. Медленно я встал, вышел в коридор, дотащился до телефона на этаже. Накрутил знакомый номер. «Господи, если ты есть, сделай так, чтобы она была дома. Возьми трубку, Норхен, - попросил я из последних сил. – Возьми, чёрт тебя дери, а то я рехнусь». И трубка тихо щёлкнула и откликнулась голосом Норы. Бог был.
- Норхен, - проговорил я, еле шевеля языком. – Ты мне дико нужна. Прямо сейчас. Иначе я повешусь. - Так вали ко мне, - ответила трубка лениво. – Я сегодня принимаю. Вместе и повесимся.
* * *
- Принцесса, она и есть принцесса… Нора допила коньяк и поставила на стол пустой фужер. Мой был уже давно пуст, я сидел на диване в позе отчаяния. Мне даже курить не хотелось. - Ну, что тут сделаешь, - сказала Нора. - Попал ты, конечно, как в анекдоте. Ну, бывает. - Что мне делать? – вскинулся я. - Она не вернётся больше! Слушай, что мне делать? - Пепельницу дай.
Я встал, бухнул тяжёлую синюю пепельницу к ней поближе, снова сел и вцепился руками в свои отросшие волосы. Я уже не раз хватался за голову, пока, спотыкаясь на каждом слове выдавливал из себя свой горючий рассказ. Про Аню толком тоже рассказать не смог, но Нора каким-то чутьём сообразила - с нескольких моих невразумительных слов.
- И всё! Она ушла! Она не вернётся, я знаю! Я стукнул кулаком по дивану – получилось мягко и невыразительно, и я чуть было не замахнулся на стеклянный столик, но в последний момент спохватился. - Э-э, полегче, - встревоженно сказала Нора. – Размахался… Тут тебе не дворец культуры. И вообще – угомонись. Нет ещё такой женщины, которую нельзя было бы вернуть, когда она влюблена. Она ведь влюблена в тебя? - Не знаю, - подавленно сказал я. - А я знаю, - сказала она. – Я с ней разговаривала не раз. У неё всё серьёзно. - Вот поэтому она и не вернётся!
Я в очередной раз схватился за голову и застонал. - Ну, поговорю я с ней, - сказала Нора успокаивающе. – Ты ведь этого хочешь? - Да не в этом дело, – промычал я. – Ну, поговоришь ты. Но она не может… Всё теперь! Короче… она сказала, что… больше не может со мной целоваться, - едва выдавил я последние слова. - Жуть, какая трагедия, - Нора завела глаза под потолок. – Жить дальше не имеет смысла. Ну, не поцелуетесь неделю. Или две. Кто-нибудь помер когда-нибудь от этого? Воздержание полезно для здоровья. - Я улечу через две недели! – воскликнул я в отчаянии. - Ну ты же не навек улетаешь. Как улетел, так и прилетишь. - Но это же целый месяц! Норхен! Как я буду этот месяц?! Как? Да я и выступать теперь не буду вообще! Я умру. Я и так уже умер. Я умер! Понимаешь?!
Я в отчаянии посмотрел на неё. Она внимательно следила, как к потолку поднимаются колечки дыма. - Умер бродяга в больнице военной, горько заплакала мать… - задумчиво продекламировала она. - Чего-нибудь ел сегодня? – она повернулась ко мне. - Не жравши, поди, весь день, вот и умер. Ладно, не ной. Я думала, правда, что-то серьёзное. Пошли, буду тебя лечить, - она встала. - У меня щи и котлеты с макаронами. Вполне достаточно, чтобы утешить разбитое горем сердце артиста.
После щей и котлет мне, и правда, стало чуть-чуть полегче. А соус даже вызвал проблеск гастрономического интереса. - Кетчуп такой? – я повнимательнее вгляделся в портрет мужественного чернокожего громилы на этикетке. - Знаменитый "Анкл бэнс", гостинец от моих зарубежных почитателей. Пища богов. Как тебе? - Ничего так пища богов, - я мрачно зачерпнул Анкл Бэнс на кусок хлеба и заел обед. - К чаю тоже вот, от друзей-капиталистов, – Нора выложила на стол несколько нарядных, как ёлочные игрушки, упаковок. - Хорошо тебе живётся, подруга Норхен, - я повертел упаковки, вытащил маленькую круглую вафлю, понюхал, вафля пахла сладко, карамельно. - Да, уж так хорошо, что скоро под забором окажусь, - обронила она, садясь. - В смысле? – я посмотрел на неё.
И вдруг всё вспомнил. Её неоднозначные слова, её странные намёки, свою тревогу, свой план поговорить с ней, разобраться, помочь. Нет, всё-таки, скотина я. Сам чуть что – бегу к ней, а ей, может, хуже. Наверняка у неё серьёзные проблемы, раз она считает нашу ссору пустяком. Впрочем, она много чего в жизни считает пустяками…
- У тебя что-то случилось? Хотел спросить ещё в тот раз. - Случилось, - усмехнулась Нора – Шесть лет назад. Когда подписку давала. - Всё так плохо? - Штатно, - она усмехнулась. – Квартиры лишаться не очень охота. Я присвистнул. - Она же твоя! Нора молчала, выкладывала вафельки из упаковки на стол и складывала в пирамидку. - Норхен! – настойчиво окликнул я. - Разве это не твоя квартира? - Не совсем моя, - сказала она и вздохнула. – Особенно если знать, как эти несчастные хоромы мне достались... - Я не знаю, как они тебе достались, - сказал я. - И слава богу, - сказала Нора. – Служебная, считай, квартира.
Она выложила все вафли, неторопливо открыла другую пачку и принялась возводить вторую пирамидку, теперь из квадратных печеньиц.
- Тебя на улицу выгонят? – спросил я. – Может и к лучшему? Может, пора кончать со всем этим? - На улицу точно выгонят, - Нора засмеялась. – Понизят в табели о рангах на двенадцать классов и прямо на панель и поставят. А то девочкам без меня там скучно. Да нет, мон ами. Поздно уже, - спокойно сказала она. – Слишком глубоко всё увязло. - Да чего там «поздно»? Бросай ты эту квартиру! – воскликнул я. - Бросай Москву. Поезжай домой. Тебя там с руками в экскурсоводы оторвут в любой музей.
Она коротко взглянула на меня, потом, склонив голову, полюбовалась на свои постройки, дала лёгкий щелчок пальцем – и обе пирамидки рухнули на стол. - Ты вообще-то представляешь, что такое моё начальство? – она невесело усмехнулась. – И кто наверху у этого начальства? Квартира – это самое пустяковое, чего тут можно лишиться. - Как пустяковое? – я нахмурился. – Что ты имеешь в виду? - Например, свободу, - Нора подняла одно печенье и посмотрела его на свет. - Какую свободу? – я недоумённо уставился на неё. - Простую свободу. Дают людям срок – и прощай, свобода. - Как срок? – я оцепенел. - Ты что? Ты в своём уме? - В своём, - спокойно кивнула она. - Не знаешь таких историй? Как убирают не угодных системе?
Я встал, прошёлся по кухне. - То есть, тебе надо быть угодной, - произнёс я хмуро
Я взял сигарету, закурил от горелки. Тут только заметил, что нет Вероники. Нора по моему взгляду поняла это, усмехнулась: - Дыми спокойно, наша главная героиня отбыла по своим танцевальным делам. А я собиралась напиться в одиночестве. И тут ты. - Который тоже решил напиться в одиночестве, - эхом откликнулся я. – Слушай, я понимаю, подписка, неразглашение. Но чем тебе помочь? Научить тебя быть угодной не смогу, сам не умею. Может, морду набить кому-нибудь? - Вот насчёт морды даже и не суйся, - сказала Нора серьёзно. - Морду тебе первому набьют так, что забудешь, как кулачонками махать, на всю оставшуюся жизнь… - Ты должна на что-то согласиться, а ты не хочешь? – наобум предположил я. - Примерно, - хмуро сказала Нора и снова начала собирать пирамидки. – Жалко стало одного хорошего человека. Думала, уже не способна никого жалеть. Ан нет… Вот и пожалела... - Ну, что-нибудь-то можно сделать? Может, всё не так погано? - Конечно, я представляю самое плохое, - сказала Нора, сосредоточенно глядя на стол. – Может, и обойдётся. Сейчас допью коньяк – и будет казаться, что обойдётся. А ты с чего собрался надраться?
Только тут за весь вечер я спохватился, с чего всё началось. На фоне всего остального эпизод с кепкой уже померк, даже забылся. А ведь закрутилось всё с него. Я сел и коротко описал встречу.
- А вот это поинтереснее ваших поцелуйных игр, - сказала Нора. - Понимаешь, - сказал я. - Если бы он просто попросил прикурить. Но он подмигнул. Причём, не сразу подмигнул, пока мы рядом были. А когда уже отчалил и пошёл - и только после этого оглянулся и подмигнул. - То есть, он понимал, что ты ему смотришь вслед? - Вот именно! Он прекрасно понял, что зацепил меня. - А, может, ты ему что-то сказал такое? - Ни слова. Молча чиркнул зажигалкой – и всё. - Может, он по лицу что-то прочитал? Ты может обомлевший сильно был? - Ты на меня посмотри, если забыла, - сказал я. – Я вообще бываю когда-нибудь обомлевший? - Это да. При всей твоей… экспрессии, - Нора усмехнулась, - лицо у тебя нечитаемое. Из тебя хороший шпион бы получился. Может, он тебе и подмигнул, как шпион шпиону? - Шпион шпиона понял с полуслова, - невесело пошутил я. - А сколько времени прошло с той первой встречи? - Было начало апреля. Искали подарок пани. - Три недели. Версия слежки не подходит, - сказала Нора. - Если бы он следил, ты бы его заметил хоть раз. Это какая-то случайная встреча. - Есть общее, - сказал я. - Оба раза я был нацелен на кольцо. На Вернисаже я искал кольцо, думал о кольце, выбирал. А сегодня мы у ювелира целый час говорили о нём. Вышли от него – и эта встреча. - Ну, это уже что-то про магию, - сказала Нора. - Может, пока без магии обойдёмся? Надо подождать третью ситуацию. Если всё сойдётся – уже можно говорить о системе. Пока это просто два частных случая. - А мне без разницы, - сказал я, – частные это случаи или система. Мне это не нравится. – Он же вроде не агрессивный, - возразила Нора. - Не угрожает, не шантажирует. Вообще невразумителен. Придраться-то не к чему, - она посмотрела на меня. - Ты не поняла, - я покачал головой. - Я за неё боюсь. Мы с ней только расстались – и появился этот шибздик. Если по-твоему может быть слежка, то она может быть и за ней. Тем более, что она носит это кольцо на пальце. - Ну, вот кольцо я бы посоветовала пока снять, - сказала Нора. – От греха. - Я бы тоже ей это сказал! - воскликнул я. – Если бы мы увиделись по-человечески! Мы бы всё обсудили спокойно, она должна была остаться у меня ночевать. Мы бы всё обдумали! Но вот что вышло.
Я опять всё вспомнил, и опять у меня в душе всё заходило ходуном.
- Как я теперь всё это скажу? Как? Она меня слушать не станет! – заметался я. - А надо сказать. Завтра, прямо с утра! Как я вообще мог её отпустить! А если он её караулил? Надо было бежать, возвращать, а я, как дурак парализованный, окаменел на месте… - Я все сделаю, - сказала Нора. – Не кипиши. С утра ей на работу позвоню. Хватит душу раздирать. Она помолчала. - Кстати, твоя принцесса – не самый сложный момент вашего анекдота. Ещё же есть вторая девушка. Как я поняла, она сильно трепетная, и для неё эта ситуация достаточно шоковая.
Аня. Господи, я совсем забыл о ней! Конечно же, и ей, бедолаге, досталось. В самый неподходящий момент. - Чёрт… - я нахмурился. - Надо с ней завтра поговорить. Ты права. - Сколько хлопот у нашего мальчика, - фыркнула Нора. – Короче, со своей трепетной девочкой сам разбирайся, а сейчас давай спать. Второй час. За раскладушкой не полезу, сил нет. На диване прикорнём.
Мы погасили розовую луну. Но полной темноты тут не бывало – несмотря на плотные шторы, ночное сияние большого города брезжило за окном. Нора вздохнула рядом со мной, и я повернулся к ней.
- Слушай. Я никогда не спрашивал, - сказал я тихо. - Но тогда, шесть лет назад, ты могла отказаться? - А я и отказалась, - Нора усмехнулась. - Когда меня в первый раз вызвали. Они на меня часа два давили. Сначала пряники сулили. Потом вторая серия началась. Кнуты. Но я-то мечтой тогда жила. Замуж собиралась. Парила в поднебесье от счастья. А тут какие-то жалкие людишки, которые, по рожам видно, ничего не смыслят в любви, напускают жалкие страхи. Знаешь, когда сердце от любви поёт, оно ж ничего не боится. Короче, не запугали. Но, видать, из виду не потеряли. На карандаш поставили. И когда всё это случилось… последовало приглашение номер два. Почуяли, что я сломаюсь. И угадали. Мне уже все равно было, я жить не хотела. Подумала: провались всё, хоть денег заработаю. Оденусь, мать поддержу. Выучу языки и пошлю всё к чертям собачьим, уеду отсюда. Как Вероника. - Раздумала уезжать? – спросил я, глядя на светящееся пятно на шторе. - Нет, - сказала Нора. – Не раздумала. Просто не с кем, - она помолчала. – А ты? Уехал бы? Вот ты сейчас улетаешь отсюда. Представь: тебе там понравится. Тебя позовут. Уедешь? - Без неё – нет, - сказал я. – Бессмысленно. Вот если она меня прогонит – тогда да. Тогда всё равно будет. - То есть, весь этот шоу-рум балетно-конфетный – это всё-таки не твоё? - Конечно, не моё. Я просто согласился помогать Веронике. Она мечтала. И раз мне всё равно, почему бы и нет. - Значит, к душе не лежит? - Не лежит. Откуда? В душе я солдат. Правда, неизвестно каких войск. Даже неизвестно каких миров, - усмехнулся я. - Может, Некто – это солдат неизвестно каких миров, - тихо продекламировала Нора. - Что? – я повернулся к ней. - Что это? - Стихи такие. Чёрный Некто спешит к реке, Чёрный Некто почти бежит… Но это не про тебя. Ты же не чёрный некто. Ты же у нас... пресветлый князь. Практически - ангел света, - она усмехнулась. - Не знаю, - сказал я. – За себя не скажу, но вот какой-то Чёрный Некто точно гоняется за мной. А как там дальше? В стихах? - Чёрный Некто спешит к реке, - прочитала Нора, - Чёрный Некто почти бежит. Чью-то жизнь уносит в руке, и погоня его страшит…*** - Чью-то жизнь уносит в руке, – повторил я сосредоточенно. – Чью-то жизнь уносит в руке... И погоня его страшит… Я внезапно сел. Откинул одеяло. - Норхен! Я поехал! - Ты куда? – Нора тоже приподнялась. - К ней, – я встал и начал натягивать штаны. - Ты что, рехнулся? - Я так не могу. Я должен знать, что с ней всё в порядке. Она ушла от меня поздно. Чью-то жизнь уносит в руке... черт, о чёрт!
Я схватил свитер. Просунул голову, понял, что в темноте надел задом наперёд, выругался, перевернул.
- Чеслав, ты сдурел? Она спит давно! - Она не спит, – я повернулся к Норе. - Она - не спит! И я не усну, пока не успокоюсь! Мне нужно знать, что она дома. - Ты же сам сказал, что она не будет с тобой разговаривать. - А я не буду с ней разговаривать. Я просто узнаю, что она в порядке. Потому что, если с ней не всё в порядке, нужно бежать её спасать. - Совсем рехнулся... Ты что там пил-то у себя? Настойку мухоморовую? - Водку палёную. Слушай, она и так попадала! То папку стащили - непонятно кто. То дверь вынесли - опять неизвестно кто… Короче, я пошёл. - Куда! Стой! – Нора тоже вскочила с постели. – Куда пошёл-то, метро давно закрыто! Сейчас такси вызову… Вот чума... Сядь, подожди. Оденусь. Тоже с тобой поеду…
=========================== *** стихи автора
Глава 8. О верных друзьях и дурных снах
ПАНИ
Я сначала не плакала. Как-то умерло всё во мне. Нечем было плакать – сухо было и тупо. И пронзительно. Словно тебя ударили. Коленкой, пяткой. Туда, где зарождается дыхание. Туда, где зарождается жизнь. И я перестала всё чувствовать. Шла по улице окаменевшая – ничего не видя. Просто смотрела перед собой и кусала губы.
Нет, не в девушке было дело. В последний момент я увидела её прохваченное ужасом лицо и узнала: это та, что была похожа на меня. Тростиночка в красивом длинном платье. Но нет, нет, нет, не в ней было дело... Просто эта девушка ещё раз сказала мне: он не твой. Не надо выдумывать, он не твой. Он свободен. И всегда будет свободным, и всегда будет делать, что хочет… Только разве я не знала этого с самого начала? И Милка сто раз говорила: челом не бьёт, шапку не сломит, независимый, упрямый, прогибаться не будет, ни за кем не поведётся, будет сам всегда вести, зачем тебе такой… И я знала это. И я любила это. Но нет, опять нет. Не это главное. Не в этом месте выжигалось сердце. А тогда что? Вагон качнуло. Люди потекли к выходу. Оказывается, я куда-то ехала. Вообще не помнила, как спустилась под землю, как села в вагон... Куда села? Куда еду?
Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – Краснопресненская
На кольцевую села. Значит, с пересадкой придётся. Ну, и чёрт с ней. Какая разница. Приеду сейчас - Татка кинется с округлившимися глазами, сразу поймёт, начнёт тормошить, расспрашивать… Что я скажу? Может, вообще мне не выходить? Просто ехать и ехать, куда глаза глядят. Князь рассказывал, что любит так: просто кататься, выходить на станциях, глазеть по-детски, снова садиться и ехать наобум…
Князь, опять князь, всегда он рядом, всегда внутри… Но что же такое, отчего такая скорбь, словно планета умерла… Может, и правда, умерла она, эта планета. Где мы были только друг у друга, где умудрялись быть счастливыми.
Дважды так было. Дважды я летела в пропасть. Когда в первый раз увидела её. Она вошла в нашу прихожую в своём чёрном пальто с серебряными пуговицами, и пол качнулся, я вдруг увидела под ногами бездну. Но он был рядом, обнял, не дал упасть. А сейчас как мне быть? Чем не дать себе упасть вниз?
А второй раз, когда увидела их танец. Их сверхъестественное, ошеломительное, невероятное танго, которое и танцем не назовёшь. И оно мне тогда всё сказало, всю правду, о которой я не знала. Только непонятно было, что с ней, с этой правдой, делать. И также я летела куда-то вниз, теряя опору, теряя способность думать, жить… И он опять меня пытался спасать, уговаривал, тормошил. А я… всё испортила сама. И он разбил ракушку и ушёл…
Нора тогда сказала: тебя придётся с этим жить. Но как жить, зная, что ты просто тень какой-то прошлой невероятной любви. И ничего, ничего, ничего нельзя изменить, ничего…
Вот оно, главное. Не то, что он девушку поцеловал. А то, что он и меня целовал, и эту девушку, как одну из многих. И я была для него не единственной, а одной из многих. Чьи лица сливаются в одно. Вот в чем дело. В том, что самое красивое в его жизни, всё самое незабываемое в его жизни связано не с тобой. А ты – так, одна из многих, просто временно прибившаяся к его берегу… Не единственная. Не уникальная, не особенная, не одна лучшая из всех, а просто так… просто временное успокоение.
А Нора сказала: тебе придётся с этим жить. А зачем мне с этим жить? И как мне с этим жить? И вообще, зачем теперь жить?..
Станция Парк Культуры. Переход на Сокольническую линию.
Сокольническая... Где-то здесь, в этой стороне, Нора на Юго-Западной. Здесь князь был. А я радовалась, что он переехал и теперь будет жить во Дворце... Теперь к нему на метро без пересадок по прямой от моего дома... Радовалась, как теперь удобно встречаться. А оно вон как вышло. Я опять против воли вспомнила, как, полная предвкушений, нетерпеливо открыла дверь, как метнулась мимо, едва не сбив меня с ног, белокурая девочка, - и опять почувствовала боль, пронзительную, как от выстрела…
Станция Добрынинская. Переход на Серпуховско-Тимирязевскую линию.
Мне выходить. А можно остаться. Ехать и ехать, а потом встать и разбить вагонное окно. Чтобы вырвать из себя эту боль – как он разбил эту раковину.
... Я выхожу. Переход полон шелеста человеческих шагов – он повсюду, этот шелест и шорох, я песчинка в бесконечном людском потоке, и так немного легче. Идти лучше, чем ехать. Потому что с каждым шагом что-то в тебе затихает. А может быть, не ехать, а вот так ходить? Ходить и ходить по переходам, пока не упадёшь от усталости… И тебя подберут, а тебе уже будет всё равно… Будет хорошо, будет не больно…
* * *
Так всё и произошло, как я представляла: Татка сначала кинулась ко мне, а потом отшатнулась с распахнутыми глазищами. - Что стряслось?
Не раздеваясь, не разуваясь, я прошла и села молча на кровать. И тут только поняла, как страшно устала и как дико была напряжена всё это время. Всё во мне было стиснуто – плечи, локти, колени. И я ехала так, и шла вот такая, стиснутая, и даже не замечала… Словно и правда перед расстрелом…
- Что случилось? - Да ничего, - без выражения сказала я, взяла сигарету, чиркнула зажигалкой, но даже затянуться не смогла – стало противно. Ничего я сейчас не могла: говорить, курить, есть, спать… Наверное, надо что-то делать в таких состояниях. Плакать хотя бы. А Нора напоила бы коньяком. И, наверное, это и правильно. Во всяком случае, мне становилось легче. Вот так, наверное, спиваются люди. Потому что неизвестно что делать со своей опустошённой душой. Когда душа пуста – зачем жить? - У нас нет коньяка? - Эй, что стряслось-то? Что?
Татка рядом, и от её встревоженных глаз, от её сердечного участия, у меня внутри ломается что-то, и слёзы закипают и текут по щекам. - Рассказывай немедленно, что стряслось! - Ничего… - срывающимся голосом бормочу я.
И плачу беззвучно. Горячие, горючие слёзы текут за воротник. Зря текут. Всё равно легче уже не будет. - Ты была у него? Я не пойму. Ты до него доехала или нет?
Наверное, это от слёз сигарета такая противная. Татка подсунула пепельницу, включила чайник. Села рядом. Я вытерла слёзы. - Ничего. Когда я пришла… у него была девушка, - и опять горюче потекло из моих глаз. - Ну и что? - Всё. Я замолчала, стараясь не смотреть на Татку – я и сама себе была противна. - Дальше-то что? Вы поругались? - Нет, - я судорожно вздохнула. - Просто ушла. - Из-за девушки? Я молчала. - А девушка что? - Ничего. Тоже ушла. Слёзы кончились, оказывается мало их было. - Ну, я пока трагедии-то не вижу, - сказала Татка. – Девушка какая-то зашла. Он, ты говорила, в служебном помещении устроился. Значит к нему в любой момент может кто-то завалиться. В том числе, и девушки. - А и нет никакой трагедии, - горько сказала я. - Просто сухие факты. Просто я – одна из многих, кем он утешается. - Чего-чего? – с интересом спросила Татка. – Утешается? Они что, в постели были? - Ну, почти, - мстительно сказала я. - А как же ты зашла? – немедленно удивилась Татка. – Неужели дверь взломала? - Открыта была дверь, - я тяжело вздохнула. - Ах, открыта дверь, - протянула Татка. – Ну, это ничего не значит. Можешь не волноваться. Когда у людей что-то серьёзное, они запираются. - Я не понимаю, - сказала я. – Два человека стоят целуются. Это что, несерьёзно? - Круто, - сказала Татка. – Но вообще это не всегда уж вот так серьёзно-то. А ты что, прямо видела? Прямо можешь поручиться, что они целовались? - Не знаю, - сказала я. – Не в этом дело. - Ах, не в этом дело, - сказала Татка. – Так, вот что. Давай, раздевайся, разувайся и будем чай пить. Булка и варенье есть. Или давай суп разогрею, ты же голодная. Ты хоть сегодня пообедала? - Ну, когда? Нет, конечно. Бегала весь день. У археологов чаем напоили. - У нас суп остался, сейчас разогрею. - Не буду я суп. Я ничего не могу. - Нет, ты съешь! А потом будем разбираться. - Да не буду я ни в чём разбираться! Не в чем тут разбираться! – закричала я. – Мне и так всё ясно! Я просто одна из всех! Одна из многих! Понимаешь? - А надо как? – спросила Татка кротко. - Не знаю! – воскликнула я яростно.
Нервно встала, сняла плащ, швырнула его в сторону вешалки, туда же полетели оба сапога друг за другом, Татка только головой качала. Я кинулась в ванную, остервенело умылась холодной водой, и сразу же заплакала снова, присев на край ванны – громко, навзрыд…
Татка прибежала, охала, кинулась за водой, потом за таблетками, потом – по комнатам за какими-то каплями – я уже плохо помнила, мне стало холодно, потом сразу жарко, я срывала с себя всю одежду, бросала на пол, жалуясь, что меня всё душит, Татка махала на меня тетрадями, журналами, отпаивала какими-то противными каплями, и, наконец, я затихла на своей постели, вжавшись в неё изо всех сил, стиснув себя в комок и боясь двинуться, нашла какой-то положение, чтобы стало легче дышать. Оказывается, дышать надо было особенным образом. Паника медленно отступала от меня. - Сколько времени? – спросила я шёпотом, не двигаясь, надо было проверить, могу ли я говорить. - Половина второго, - так же тихо ответила Татка.
И в этот момент в дверь постучали.
Татка встревоженно кинулась к дверям, я услышала короткий разговор, потом звук открываемой задвижки. Наверное, девчонки пришли узнавать, жива ли я ещё, Татка, судя по всему, весь этаж переполошила… Я неловко подняла голову от подушки, Татка стояла с ошарашенными глазами. - Это к тебе…
Мне показалось, в комнату вошла цыганка. В длинной юбке, в сапожках на каблучках. Я испуганно села в кровати. Цыганка уверенно встала посреди комнаты и оказалась… Норой. Да, это была Нора - в пёстром шёлковом платке, повязанном поверх распущенных волос и крошечной пижонской лаковой курточке. - Вставай, пошли! - Куда? – еле выговорила я. - Вставай-вставай! Всё равно ведь не спишь. И не уснёшь. И я с вами, дураками, не сплю. А мне надо хоть на пару часов прикорнуть… Пошли, что сидишь! - Зачем? Я не хочу!.. - Думаешь, я очень хочу? Да дай ты ей кофту какую-нибудь! – прикрикнула она на остолбеневшую Татку. – Холодно там внизу! И быстрей давайте, у меня такси стоит и копеечки тикают! - Я не поеду никуда! – упрямо сказала я. - А я тебя никуда и не повезу, - Нора выдернула из рук Татки свитер и бесцеремонно натянула мне на голову. – Одевайся. Это я поеду. Домой. Или мне тут всю ночь с вами вошкаться? Я ничего не понимала. Но и сил разбираться не было, я покорилась. Меня засунули в свитер, нацепили на ноги тапочки. Нора придирчиво всмотрелась в меня, потом подхватила и потащила из комнаты. Пока мы спускались по лестнице, она не проронила ни слова.
Внизу в вестибюле, на скамейке в тёмном углу сидел, уронив голову на руки, князь. При виде нас он встал. Нора подвела меня к нему и буквально ткнула в его руки, ему ничего не оставалось делать, кроме как обнять меня. Мне уже было совсем всё равно. - Значит, так, - сказала Нора, коротко взглянув на часы. – Он ни в чём перед тобой не виноват. Сейчас сидите тут хоть до утра и всё выясняйте. А я поехала домой. Аривидерчи. Про кольцо не забудь, - бросила она князю и направилась к выходу. Пёстрая цыганская юбка полыхнула в стеклянных дверях, двери сомкнулись. Мы остались одни. Наступила тишина. Я села на диван и так же, как он, положила голову на руки. - Я приехал, чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке, - помолчав сказал князь. – Если ты не хочешь меня видеть, я уйду. - Такси ушло, - медленно сказала я. - Пешком пойду, - сказал князь невозмутимо. И посмотрел на меня. И я медленно подняла на него глаза. - Знаешь, - сказал он тихо. - Я чуть не умер. - Я тоже, - сказала я. - Я тоже чуть не умерла. Татка меня спасла. Он усмехнулся. - А меня Нора спасла. - Она нас обоих спасла, - сказала я. - А хочешь пойдём гулять? - сказал он. - Погода такая хорошая. Весной пахнет. - Хочу, - сказала я. И опять заплакала. Но уже счастливо.
* * *
- А, может я его вовсе не люблю? Может, это не любовь? Как думаешь? Я сидела на кровати, одетая, обутая и сонная. Как пришла домой, так и плюхнулась без сил. Спать я захотела ещё на улице, когда мы вдвоём возвращались по ночным переулкам, уже уверенно-весенним, лёгким и знобким. И восход собирался забрезжить. И было ясно, что мы всё-таки вместе. И, наверное, поэтому я вдруг захотела спать – так сильно, что начала спотыкаться. Я прислонилась к плечу князя, и как мне показалось, так и уснула на ходу. Но почему-то слышала всё, что он говорил: про кепку, про то, что мне не нужно носить кольцо, про то, что он за меня боится…
- Я только знаешь, чего не понимаю, - сонно бормотала я, еле волоча ноги, – я не понимаю, ты, что ли, всё равно будешь с посторонними девушками целоваться? Ну, если очень понадобится?
Он хмурился. Было видно, что возвращаться к этой теме у него нет никакого желания, но я решила быть безжалостной и во всём разобраться. - Поставим точки над и, - сказала я, сладко зевая. - Понимаешь, - сказал он серьёзно, - у настоящих мужчин не принято женщинам отказывать в такой малости, как поцелуй.
Это было для меня новостью. Я даже глаза открыла. Нет, я, конечно, была согласна, что мужчина не должен отказывать женщине, но поцелуй у меня как-то не входил в список святых обязанностей. А он, оказывается входит. Интересные новости… - Подожди. Я понимаю, благородство, рыцарство, - бормотала я. – Сумку донести, пальто подать. Посадить в машину. Но целовать? - А чем это отличается от пальто? – спросил князь. Ну, ничего себе! Я даже спать расхотела. Выпрямилась и посмотрела на него во все глаза. - Ты серьёзно? Вот всех подряд и целовать? - Почему всех подряд? – сказал князь. - Не все же подряд девушки просят поцелуй. Я бы даже сказал, это редкость. Всё-таки для такой просьбы должны быть какие-то особенные обстоятельства. Или… особенные чувства. Какие-то обоюдные… - А если не обоюдные? Если парень не хочет целоваться? - Ну, бывает… Но если парень не хочет целоваться, девушка это почувствует и не будет заводить эту тему.
Приходилось признавать, что у князя в этом вопросе была своя собственная и неумолимая логика. И, похоже, богатый опыт. Чего совершенно не было у меня. И чего я совершенно не понимала сейчас, в полусне. - Вы же тонкие, - сказал князь мягко, - вы сразу всё чувствуете. Подсознательно понимаете, что нам трудно устоять. - Ты хочешь сказать, девушка будет соблазнять? Чтобы получить поцелуй? - Ну, конечно, - сказал князь спокойно. – Иногда бессознательно. А что тут странного? У вас для этого обширный арсенал. Вы за шесть секунд можете уложить в постель.
Тут уж я не могла стерпеть. - Это непрвда! Не так всё! - с обидой сказала я и даже остановилась и ногой топнула. – Не так! Неправильно всё у тебя. Вот у меня всё просто: если есть дорогой человек, все остальные чужие. Они лишние, они вообще не существуют. А у тебя получается, что даже если есть дорогой человек, можно еще обслужить кого-то. Если очень попросят. - Такая уж наша мужская доля, - смиренно сказал князь. - Мы личности подневольные, полностью в вашем подчинении. Слуги у трона королевы.
В общем, как всегда, он был в своём амплуа. И спорить с ним у меня решительно не было сил. - Я тебя когда-нибудь прибью. С твоей скромной мужской долей, - сказала я ему на прощанье уже перед дверями общежития. – Но целоваться с тобой всё равно не буду. Сначала разберусь. Разберусь и прибью непременно. Получишь у меня. - Договорились, - сказал князь кротко. – Только выспись сначала. Пожалуйста. Я тебя очень прошу.
И вот я ввалилась в свой родной аквариум и теперь сидела на кровати, опустошённая и счастливая. И слова из меня изливались сонно и пьяно. За окном нежно вставало утро. - Мне кажется это не любовь, - втолковывала я Татке заплетающимся языком. - Конечно, это долг, - бурчала Татка, недовольная сверхранней побудкой и укладываясь поудобнее. - Не-ет, - счастливо улыбалась я. – Это какое-то… какое-то… Знаешь, это что-то художественное. Я смотрю на его руку или как он сигарету держит, или как подкидывает что-то, а потом ловит. И не могу. У меня всё внутри обрывается. Это так красиво... Потом знаешь, он как-то голову поворачивает особенно… Он как-то весь поворачивается, всем телом… - Все мужики поворачиваются всем телом, - Татка зевнула. – У них менее подвижные шейные позвонки. - Как? - ахнула я. – Правда? А я думала – только он один такой... Ну всё равно: он только один такие линии имеет. Он, знаешь, когда руку вперёд протягивает, то корпус откидывает назад. Это очень красиво, как на сцене. - Ну, от танцев, наверное, - пробормотала Татка. - Может быть, но больше так никто не делает. Я тебе что хочу сказать: у меня к нему художественное чувство, а не любовное. Эстетическое. - Ты спать ляжешь? – поинтересовалась Татка. - Пять часов, эстетка. - Как спать? – возмутилась я. – Я на работу должна. Уже скоро вставать. - Осталась бы ты дома лучше, - пробурчала Татка. – Ты совершенно не адекватна, тебе надо отоспаться. Я тебя отмажу. Скажу, что ты поехала к археологам дорабатывать материал, а ты потом приедешь часам к двум. Если приедешь. - Нет-нет, - я строго покачала головой. - Я уже одета, я сейчас встану и поеду с тобой. Я тебе ещё не всё рассказала. Я тебе по дороге расскажу, в автобусе. То есть, в этом… как его… в трамвае. В метро тоже расскажу. Сейчас, только пять минуточек отдохну… Я ткнулась головой в подушку – и мгновенно уснула. Смутно чувствовала, как Татка стаскивала меня сапоги и плащ, очень смутно… очень... не тем я была занята…
… Сыночек был такой маленький, что уместился у меня в ладошке. А потом ещё уменьшился, стал размером с крошечную куколку, какие были у меня в детстве – такие миниатюрные голышики, а ручки и ножки у них вертелись, за что мы этих куколок и ценили. Я металась по дому: надо что-то придумать, чтобы он не потерялся, мой маленький…
Я завернула сыночка в носовой платочек с кружевами – точь-в точь как куколку в детстве. В шкафу нашла стеклянную вазочку. Положила маленький свёрточек в вазочку, вынесла в сад, поставила на свежий воздух под яблоню. Проверила, как дует ветерок – ветерок летний, лёгкий, под яблоней кружевная тень, красиво…
А потом что-то произошло. Я в доме с какими-то делами закрутилась или с гостями. И вдруг с ужасом вспомнила. Боже мой! У меня там ребёночек спит! Забыла! Вылетела в сад сама не своя. Как я могла! Забыла о сыночке! Подбежала к яблоне, сердце колотилось так, что было тяжело дышать. А вазочка стоит. О, счастье, он цел! Всё хорошо! Только одеялко сбито.
Я осторожно потянула кончик платка – там было пусто. А из кружевных складок вылез огромный чёрный жук. И я закричала. Отшвырнула вазочку, закричала что есть силы в диком ужасе – на весь сад, на весь мир. И проснулась.
Глава 9. Бабочка-красавица
Боже, это всего лишь сон... Но какой же ужасный... Сердце моё колотилось, как сумасшедшее. Лоб был мокрый. Я уснула одетой, а сердобольная Татка меня ещё и укутала сверху…
Я выбралась из одеяла, села в кровати, глотая воздух и тяжело дыша. Стянула свитер – было очень жарко, странный какой-то жар внутри, хочется прыгнуть в ледяную воду… Да, в холодную воду, под холодный душ – так будет хорошо!
На ходу стаскивая с себя одежду и бельё и кидая вещи куда попало, я кинулась в ванную, пустила душ – и опять закричала. Думала холодная вода – это хорошо, но оказалось – нет, это ужасно. Я мгновенно замерзла, зубы застучали. Дрожащими руками покрутила ручки. Ручки не слушались, руки тоже не слушались, словно тело перестало быть моим. У меня так бывало, когда падало давление. «Всегда держите при себе кофе» - говорили мне в больнице каждый раз. Вот только где его взять, кофе этот… Что там ещё может помочь... Цитрамон же! Где-то был. Где-то в старой сумке. Надо встать и поискать.
Я вернулась в комнату, собрала вещи, снова оделась, закуталась и устало села на постель. ГОлова медленно возвращалась в реальный мир. Но опять этот сон… опять я во сне теряю ребёнка. В прошлый раз была девочка, я оставила её у чужих людей. И такой же был провал в памяти. И так же, когда вспомнила – пережила панический ужас…
Я посидела немного, приходя в себя и собираясь с силами. Надо стиснуть зубы и встать. Согреть чайник. Выпить сладкий чай. При воспоминании о чае стало противно. Совсем я не хотела сладкого чаю. Лучше лимонаду. Да! Именно! Лимонад, ситро! Что-то газированное! Я даже застонала, когда представила, как вскрывается бутылка, и над её курносым зелёным горлышком всходит дымок… Крем-сода... Или крюшон, который в детстве в «Детском мире»... Крепенького такого свекольного цвета крюшон... мм… Да хоть бы «Саяны» эти пошлые… Что угодно, лишь бы газировка. Я глубоко вздохнула. Встала.
В кухонной тумбочке нашлось три яйца. Некогда варить. Хлеб в пакете. Я посмотрела на него – есть не хотелось. Лизнула немного соли из пачки – как всегда, как всю жизнь, мне хотелось солёного. Нет, не буду никакой чай, ну его. Лучше на улице из автомата газировку или «фанту». Хотя в фанте сплошная химия, но и чёрт с ней… Она острая и шипучая, она не похожа на этот вялый, слащавый чай. Я вспомнила о чае - и меня так и перекосило от его противности. Нет, надо вставать и ехать. На площади Свердлова стоят автоматы с «фантой».
Крупинки соли медленно таяли на языке, и от этого, как всегда, становилось легче. Я встала, нашла цитрамон - конечно, он был просроченный. Черт с ним, это лучше, чем ничего. Выпила таблетку и чашку холодной воды. Причесалась. Накрасила губы. Конечно же, лучше было остаться и выспаться всласть. Но меня гнала какая-то плохо осознаваемая мысль. Ещё вчера, когда мы с князем были у ювелира... Или нет, позже… когда прощались… нет, не помню когда, да и не важно. Важно, что засвербили какие-то кончики хвостиков, и вот сейчас я вдруг поняла, с какой стороны надо искать. Эти все масоны и иллюминаты - вот откуда надо весь этот клубок надо вытягивать.
Может, правда, холодный душ помогает, и его надо принимать? Может, правда, он что-то даёт человеку? Очень интересная мысль…
Я вышла на весеннюю улицу. Солнца сегодня не было, но весна гуляла и царила беспредельной хозяйкой. И ветер был тёплый, и воздух высокий и звонкий. И сердце распахивалась легко и весело навстречу всему этому. Если бы не сны. Всё бы прекрасно, если бы не сны. Но сны можно запихнуть куда подальше. «Это были не мои сны, - сказала я шёпотом, спеша к трамваю, - это чужие сны мне случайно затесались. Пошли вон.»
А в трамвае мне захотелось грушу. Такую мягкую перезрелую, сладкую. Груша стояла перед глазами с мучительной правдоподобностью. Срочно надо было найти хотя бы газировку, невозможно так мучиться. На Театральной должны быть автоматы с газировкой… Или на Площади Свердлова? Вот что значит, приехать зимой - в памяти не осталось, где там эти газировочные автоматы... Но куда же мне ехать... куда же всё-таки мне ехать - на работу или в библиотеку, или в архив?..
Автоматы с газировкой нашлись сразу - рядом с выходом в город, и я с наслаждением выпила два стакана – фанту и родную, трёхкопеечную. Хорошо хоть вода не подорожала… Нашла работающий телефон и позвонила Татке.
- Ой, ты живая, - весело заверещала трубка. – Ты где? Ты отоспалась? Ты придёшь? Я тебя отмазала, - понизила она голос, - сказала, что у тебя срочная подготовка к докладу. - Молодец, - сказала я. –Так дальше и отмазывай. - А ты где? - Я тебе часов в пять позвоню, не убегай, хорошо? И быстро положила трубку. Решение пришло молниеносно. Я развернулась и пошла обратно в метро.
Холодки метрополитена всегда так приятно и уютно охлаждают лицо. Вагон полупустой, что значит, второй час дня. Это вам не восемь утра и не шесть вечера… Можно было бы, конечно, поехать на работу – доделывать свои дела, у меня их полно. Можно было бы поехать к князю – разобраться с этой тростиночкой или хотя бы поприглядываться к ней… Но нет, правильно я всё решила.
Осторожно, двери открываются. Станция Библиотека имени Ленина. Переход на станции Боровицкая и Александровский сад.
Мне выходить. Я встала. Да, всё правильно. Давно уже пора разобраться с этими культурными феноменами Средневековья…
* * *
- Ах, ты в Ленинке была! Деловая колбаса! Могла бы и сказать по телефону! А я тут сижу, понимаешь, переживаю, голову ломаю... - А вот зря ты её ломаешь. Голова у тебя одна, Наталья Есина.
Мы сидели в нашем чайном домике, за окнами которого тихо засыпал апрельский день. Занятия кончились, здание опустевало, Татка, как верная подруга, дождалась меня и даже видимость ужина приготовила из всяких остатков. Похоже, со всех кафедр насобирала: сыр, чёрный хлеб, соленый зеленый помидор, которому я особенно обрадовалась. К чаю был кусок домашнего пирога с морковкой, который мы разделили по-братски. - Ещё издевается, - не унималась Татка. - А что мне делать? У тебя то истерика, то эйфория. То куда-то делась. Вот что мне думать? Ты хоть с этой девицей разобралась? - С какой девицей? – с аппетитом жуя, спросила я. - Как с какой? Которая в гостях у него была. Из-за которой весь тарарам. - А-а… Нет. - Так что ж вы там делали на улице до утра? – изумилась Татка. - Просто гуляли… Я радовалась, что он пришёл. Он радовался, что я пошла с ним. Ты знаешь, с ним сложно что-то выяснять, он вечно отшучивается. - То есть, ты так не выяснила, что это было? - Ну… девочка одна у них там в группе. Она сама к нему пришла. По собственной инициативе. Вообще, по его словам, дело не в девочке, а во мне, которая, видите ли, придаёт всему этому слишком большое значение. - И тебя такой ответ устраивает? - Татка уставилась на меня. - Ты простила? - А ты бы не простила? - Я бы убила. Я засмеялась. - Да мы как-то оба были убиты. Мы всего часа два и были-то вместе. И, честно, не было сил выясняться, препираться. И главное было не это. Главным было то, что он снова встретил того, в кепке. - Да ты что?! – ахнула Татка и даже руки к груди приложила. – Да что ты?! Точно? Прямо его? Опять? Он не перепутал? - Говорит, нет. Мы с ним вышли от ювелира, распрощались, и тут эта Кепка подошла прикурить. - Очуметь!.. Она что же, получается, следит? Кепка эта? - Ну вот об этом-то мы и говорили. Как-то не до девочки было. - Да, дела…Невероятное что-то, - Татка смотрела на меня во все глаза. - Слушай, я начинаю верить, что эта кепка всё и подстроила. Они как-то связаны с этим перстнем. Или с этим камнем. В общем, это одна цепочка. - У нас тоже была такая версия, - кивнула я. - И я решила её проверить. Помнишь, он сказал: «организация». - Помню. И за этим ты поехала в Ленинку? - А куда? У нас я всё пересмотрела. В МГУ у историков вообще не про то. - Ну и что? Всё, получается, зря? - Нет, нельзя сказать, что зря. Какие-то крупинки насобирала. Но ты сама знаешь: много крупинок дают гору. - В Ленинке тоже вряд ли, - сказала Татка с сомнением. – Ленинка на то и Ленинка, чтобы показывать не всё. - Там очень много материала, - возразила я. - Это просто всё надо суммировать. Читать между строк. Причём, в основном, нужна периодика последних лет. То есть, то, чего в нашем институтском архиве меньше всего. - Тут ты права, - сказала Татка. – Но думаю, надо ещё и по-другому. Надо выходить на специального человека. Вот так, как вы вышли на ювелира. Кстати, когда ты к нему пойдёшь? Или вы вместе хотели? - Он сказал: позванивайте. Завтра или послезавтра позвоню. - Надо до праздников. А то он вдруг куда-нибудь уедет. Сейчас все на дачи ринутся. Погода хорошая. Слушай, а можно я с вами? - Ну, конечно! - Ура! – обрадовалась Татка. - Договорись к вечеру. Ну хотя бы, часов на пять. А то нам нежелательно вместе исчезать. - Попробую. Но не всё ж от меня зависит. - Ну, это понятно. А сейчас-то зачем приехала? Почему не домой? Я ж тебя на весь день отмазала. - Ну, во-первых, ехать удобно по прямой без пересадок, а во-вторых… - я сделала интригующую паузу, допила чай и поставила чашку на стол, - А во-вторых, мы с тобой сейчас поедем в одно место. - Куда? – немедленно спросила Татка. - Угадай с трёх нот. Я забрала обе чашки и пошла к раковине. - Теряюсь в догадках, - Татка принялась помогать убираться. – Но я с тобой согласна идти хоть на край света. Потому что в такую погоду сидеть дома – преступление. - Вот и пошли, - я опрокинула чашки на полотенце. – Одевайся. Мы едем в Трубниковский! - Да ты что? Ты же хотела с князем! – ахнула Татка. - Хотела, но мы с ним договорились на завтра, я позвонила ему от археологов. А сегодня с тобой. - Ой, ура! Как интересно! А почему так? - Что-то мне подсказывает, что с одного раза мы там не разберёмся, - сказала я. - А вот это я одобряю! Вот это настоящий научный подход! – похвалила Татка воодушевлённо. - Дистанцирование от личных чувств. А я-то вообще могу, как в прошлый раз, за воротами постоять. Тем более, сейчас тепло. - Там посмотрим, - сказала я. - Я Поленова с собой заберу, - спохватилась Татка, кидаясь к шкафам. – Как раз и проверим, откуда он там рисовал! Ой, ура, ура! - от избытка чувств она изобразила несколько танцевальных па. – А то я уже прямо соскучилась по приключениям. Сидишь тут, как серая мышь. На улице весна, душа поёт, а ты только и слышишь: реорганизация, реформация, деформация… - Инвентаризация, - добавила я, причёсываясь перед зеркалом. - Вот именно, - сказала Татка. – Электрификация. Она всунула свою умильную мордочку рядом с моей и посмотрела на меня через зеркало. - А ты всё правильно придумала, - сказала она. – Сначала мы с тобой одни, а потом все вместе – чтобы свежий взгляд был. А тебя не тошнит? Я прислушалась к себе. Вообще-то, я изменилась. Какое-то предвкушение звенело во мне. Словно я одна знала что-то, чего никто не знал. И мне уютно и тепло было в этом чувстве. И оно делало меня сильной. И не хотелось его терять. - Не тошнит, - сказала я. – Поскакали быстрей, пока светло.
Мы прискакали в Трубниковский в хорошее время: народ собирался домой после рабочего дня - значит, большинство квартир будут уже с хозяевами. По дороге мы с Таткой уточнили нашу легенду, в которой даже фантазировать сильно не пришлось: мы – сотрудники Историко-архивного института, ищем материалы к пятидесятилетию начала войны. Нас интересуют бывшие жители этого дома, у нас имеются сведения, что… И так далее. Мне же ещё хотелось поприглядываться к этим зданиям и постараться выяснить, чем они могут быть знакомы. Надо было проверить свои зимние впечатления, которые нахлынули на меня, когда я приближалась к дому и ходила там по двору. И ещё мне хотелось понять загадку Карманицкого переулка, который зимой показался мне волшебно знакомым.
Но на этот раз никакого чуда в Карманицком переулке не случилось. Напрасно я топталась перед стеной длинного дома, вглядываясь с надеждой в номер над головой. Ничего впечатляющего не произошло, улица, как улица, стена, как стена... - Нет, ничего не вспоминается, - пожаловалась я. – Зимой было, а сейчас ничего. Улица и улица… - Зимой была зима, - сказала Татка. – Да ещё вечер. Темно, шёл снег. Что-то сказочное было. Наверное, это всё в сумме сработало. Детям всегда сказочное запоминается, а обыденное нет. День – это такое себе обыденное. А зима, снег, Новый год – вот это сказка. Версия была интересная и даже правдоподобная, можно было считать её рабочей, и я кивнула. - Ладно, значит, сегодня я буду просто расследователем, а не вспоминателем, - сказала я решительно. И с этим решением мы вышли к дому.
Дом при свете дня был тоже вполне обычным. Простые здания старомосковской застройки. Историю их постройки мы с Таткой проштудировали капитально: подняли все документы, что нашлись в архиве по градостроительству. Всё было типично с этим домом для того времени. Сначала выстроили один дом, на углу Трубниковского и Каменной Слободы. Тот самый, адрес которого дала Белка. Был он одноэтажным и строили его для церковно-приходской школы. Потом к нему прилепили длинное здание по Каменной Слободе. А чуть позже к длинному дому пристроили ещё и трёхэтажный. Получилось три дома, слепленных в одно целое. В советское время оба крайних дома надстроили. В итоге дом на углу Трубниковского стал трёхэтажным, а трёхэтажный – пятиэтажкой. Длинненькое строение между ними осталось одноэтажным, и вот его-то и подозревали тем самым, из окна которого Поленов рисовал свой знаменитый «Московский дворик». Дотошная Татка немедленно полезла в документы разбираться с Поленовым досконально, но не нашла ни строгого подтверждения, ни строгого опровержения. И теперь она несла с собой репродукцию и первая помчалась через улицу - смотреть на окружающий мир глазами художника. Став спиной к одноэтажному строению, она вытащила из сумки открытку и подняла её до уровня глаз.
- Ну, что? - спросила я, подходя. - Ну, скорее всего, отсюда, - объявила Татка. – Деревья мешают, но судя по всему, расстояние именно это. Потому что масштаб ощущается такой, как на картинке. Вот если бы на крышу залезть… – она деловито подняла голову и мечтательно прищурилась. - С крыши точно стало бы всё ясно. Строение, между прочим, низкое, вполне можно залезть. - Мы сегодня полезем? – осведомилась я не без опаски. - Нет, в другой раз, - сказала Татка серьёзно. – Может, с князем вместе. Князь бы залез. - Даже не сомневаюсь, - сказала я. - Завтра подумаем, - решила Татка. – А сейчас надо дело делать. Иди, давай. Первая заходи во двор и смотри там всё внимательно, а я попозже за тобой.
И я медленно вошла во двор.
Да, ощущения были не такими сильными, как зимой, когда мне хотелось плакать в этом дворе навзрыд – и я и плакала, невидяще блуждая по двору, оскальзываясь на обледенелых тропинках и вытирая слёзы. Сейчас было всё проще, обыкновеннее, но всё равно – ощущение какого-то далёкого детства нахлынуло нежно и неумолимо. Всё я тут знала. Стены эти, дверь эту – даже две старые каменные ступеньки к крыльцу - мне кажется, я знала на них каждую выбоинку.
Я медленно обошла двор, заглядывая во все уголки. Сощуривала глаза, чтобы впечатление было не детальным, а общим. Вдыхала воздух. Пахло весной. Пахло подсыхающей землёй, старой, пригретой на солнышке травой, старыми досками сарая, кирпичной пылью… Здесь, под стеной сарая, на сухой дощатой скамеечке, сажали кукол. Старые кирпичи нужно было потереть друг о друга, получалась красная кирпичная пыль. Мы разводили её с водой в кукольных чашечках – это был чай. Бабочка-красавица, кушайте варенье, или вам не нравится наше угощенье? Бабочкой-красавицей была самая красивая кукла во дворе, у девочки… как же её звали, эту девочку… Надя, Женя? Она жила под нами, внизу, окна выходили во двор, её бабушка открывала окно и звала её… Я оглянулась на дом – посмотреть, где жила эта девочка. Дверь в дом открыта, мама стоит на ступеньке в белом платье. Девочки, идите пить какао! Мама...
Я резко оглянулась. Никакого сарая, никакой лавочки. И конечно, никаких кукол. Кирпичи были, старые, побитые, валялись под самым забором. И старые деревья в глубине. Я подошла поближе. От коры пахло жизнью, почки вот-вот готовы были брызнуть зелёным...
Медленно я развернулась, прошла к воротам и махнула Татке рукой, чтобы подходила.
- Ну, что? - кинулась она ко мне? Вспомнила что-нибудь? - Потом расскажу, - кивнула я. - Пошли в дом.
Мы прошли одноэтажное здание теперь уже с внутренней стороны и остановились перед дверью, спрятанной в самом уголке. Бабочка-красавица... кушайте варенье...
Я посмотрела под ноги: две каменные ступени. И я их помню.
Я поднялась первой и взялась за ручку двери.
Глава 10. Шкатулка с пудрой "рашель"
Я вошла первой, готовая ко всему. К тому, что окажусь в параллельном мире или даже на берегу моря в Крыму. Но я оказалась в самом обыкновенном подъезде, темноватом, тесноватом. Коричневые обшарпанные стены. Старая, мелкая, жёлтая плитка на полу. Много раз крашенные перила. Мягко, невнятно пахло чем-то съестным, похоже, пельменями. Почтовые ящики слева, двери справа. Всё штатно. Ничего особенного. - Начнём? – спросила Татка, оглядевшись в полутьме. – Или будем искать квартиру четырнадцать? Я представила, как стою перед дверью с надписью «14». Цифры написаны мелом от руки. Или краской от руки. Или стандартная табличка. Я поёжилась, быстрым взглядом обшарила двери. Первой квартиры не было вообще. Сразу шла вторая, потом третья и почему-то пятая. - Давай отсюда начинать. Чтобы не путаться, - решила я, и Татка кивнула.
Первую дверь нам не открыли. За второй раздалось нежное шебаршение, и детский голосок промяукал: дома никого нет. А вот третья дверь открылась, и нас впустила в прихожую маленькая, лучезарная бабулька в церемонной белой кофточке с брошкой. Раньше про таких говорили «из бывших». - Вам надо к Тосеньке, - авторитетно сказала бабулька, доброжелательно выслушав наш хорошо отрепетированный спич. – Она довоенная. А я послевоенная, нас сюда поселили в сорок пятом. Из эвакуации вернулись - дома нашего нет. Бомба, прямое попадание. Нам сюда ордер дали. А Тосенька в этом районе всю жизнь прожила. Антонина Григорьевна Печёрская, второй этаж, двадцать шестая квартира.
Начало было неплохим. Мы потопали на второй этаж. Тосенька оказалась почти копией нижней старушки – тоже в белой блузочке под тёплой кофтой, но повыше ростом и менее разговорчивая. Молча впустила нас в прихожую, молча выслушала, односложно позвала в комнату.
В комнате было светло, пусто. Окно выходило во двор, и на какую-то секунду вид двора снова показался мне остро-знакомым. Но лишь на секунду – чувство прилетело, и сразу улетело.
Мы уселись за стол, накрытый старой льняной скатертью, я незаметно огляделась. Вся мебель в комнате была старая. И Тосенька была довоенная, и мебель была довоенная: деревянный жёсткий диван, тёмный посудный шкаф, тёмный комод. На комоде стояло овальное зеркало, обрамлённое с двух сторон двумя узкими стеклянными вазами. Перед зеркалом, красиво в нём отражаясь, стояла фигурная шкатулка нежно-зеленовато-белая, фарфоровая на вид. Пока Татка рассыпалась в извинениях, я косилась на эту шкатулку. Что-то тревожащее было в ней, она притягивала взгляд. Очень хотелось встать и рассмотреть её поближе, но пока это было неудобно. Мне даже озираться было неудобно: ведь мы пришли по делу.
- У нас есть сведения, - деловито объясняла Татка, - что семья проживала по этому адресу. В военных архивах не сохранились сведения. И вот, вся надежда на вас, Антонина Григорьевна. - Так Белич или Бельченко? – переспросила Антонина Григорьевна. - Мы не знаем наверняка, - поспешила объяснить я. - В фамилиях могут быть разночтения. Может быть, даже какая-то третья фамилия, просто созвучная. - Если Белич, то это дядя Шура, - уверенно сказала Антонина Григорьевна. - Кто? – переспросили мы одновременно с Таткой. - Шура, - повторила Антонина Гавриловна. – Дядя Шура Белич. Они жили в соседнем доме. - Как в соседнем? – опять одновременно воскликнули мы. - В той пятиэтажке, - хозяйка кивнула за окно. - Как? Но… Нет, не может быть, - я покачала головой. – У нас именно этот адрес. У вас ведь Трубниковский переулок дом один? - Строение два, - кивнула Антонина Григорьевна. - В каком смысле «строение два»? - нахмурилась Татка. - По Трубниковскому: дом один строение два, - сказала Антонина Григорьевна. - А что, есть ещё дом один? – удивилась я. - Есть «один, строение один». В другом месте. - Ничего себе, - сказала Татка. Мы обескураженно посмотрели друг на друга и, кажется, подумали одинаковое: а если дом Белки – совсем не этот дом? - Вы сказали: Шура? - обратилась я к Антонине Григорьевне. - Александр, - кивнула Антонина Григорьевна. – Отчество забыла, не очень распространённое… Никифорович, Митрофанович… не помню. Ведь пятьдесят лет прошло, - извиняющимся тоном сказала она. - Зиновьевич! – хором воскликнули мы с Таткой. - Да, да, Александр Зиновьевич, - закивала головой Антонина Григорьевна. – Совершенно верно. Мы, молодёжь, его звали дядей Шурой. - Вы хорошо его знали? Дружили? – нетерпеливо спросила я. - Ну, не то, чтобы дружили, - тихо улыбнулась хозяйка. - Но знаете, раньше все друг друга знали, теплее были люди. В хороших отношениях все были. В добрососедских. - Вы нам расскажите, пожалуйста, подробно, - чуть ли не умоляюще попросила я. – Нам очень нужны всякие подробности. - Ну, какие подробности, - задумалась хозяйка. - Как они приехали сюда – не могу сказать, это было до меня. Я здесь появилась в тридцать девятом. - Так вы не здешняя? – удивилась Татка. – А ваша подруга снизу говорила, что вы тут всю жизнь прожили. - Правильно она вам сказала, - кивнула Антонина Григорьевна. – Я всю жизнь в этом районе живу и родилась тут. Но в другом доме. Ближе к Собачьей Площадке, которой сейчас больше нет. А сюда замуж вышла, переехала к мужу. Мы с моим мужем в школе вместе учились, - вздохнула она со светлой улыбкой. - Вот в этой квартире мы и жили. Потом мужа убили на фронте. Осталась я одна…
Она замолчала, и мы с Таткой тоже примолкли, а я только сейчас заметила на стене обширную раму с маленькими фотографиями, и отдельно – портрет молодого человека с густыми волосами, причёсанными на пробор. Светлые волосы сразу напомнили мне князя, и я тоже легко и неприметно вздохнула.
- Ну, а что Беличи? - спросила Татка. - Беличи приехали задолго до меня. Он был кадровый военный, его перевели откуда-то. - То есть, они тоже сюда переехали? – удивилась Татка? – А мы думали, они так тут и жили... А примерно в какое время переехали, не знаете? - Точно не скажу. Свекровь покойная рассказывала, что он сюда приехал с женой и маленькой дочкой. Перед войной дочка стала студенткой. С Искрой мы не дружили тесно, она на несколько лет моложе была, девчонка. А я – уже замужняя. - Что? Искра? – переспросила я с недоумением. – Как Искра? - Да, так её звали. Красивая такая девочка, с косами… - С косами? Дочку Белича звали Искрой? А вы ничего не путаете? – изумлённо спросила я. - Ну как можно перепутать, - возразила хозяйка. – Тогда это было модное имя. Ленинское… - Ленинское имя Искра, - повторила Татка, многозначительно глядя на меня. Я кусала губы. Всё было не так, как надо. Опять... Опять всё очень похоже, но не так, как надо... - Вы точно ничего не путаете? – я с отчаянием смотрела на нашу собеседницу. - Может быть, это была другая семья? Помнишь? - я обернулась к Татке, - Белка говорила, что её папа хотел назвать Искрой. Но к ним в дом приехала семья, девочку уже звали Искрой, и мама сказала, что две Искры – это уже слишком. Помнишь?
Я разволновалась. Странно всё было. Уже не в первый раз, когда нам удавалось ухватить за кончик какую-то важную информацию, она вдруг становилась на дыбы. И сейчас происходило то же самое. Не успела я тайно возликовать – и вот всё рушилось… - Помню, - сказала Татка. - Но семья-то это приехала там, - она махнула рукой куда-то вдаль. - Там, где Белка только родилась. - А вдруг и ту семью с девочкой Искрой тоже сюда переселили! - Две семьи с похожими фамилиями и с одинаковыми именами переезжают в один и тот же дом? – с сомнением спросила Татка. - А почему нет? Всё бывает на свете! И за столько времени можно перепутать две семьи! – горячо настаивала я, мне очень не хотелось расставаться с надеждой. – А может быть, у них и фамилии были чем-то похожи? – предполагала я уже совсем несуразное. - Я вот тоже росла на улице с двумя подружками, у которых были одинаковые фамилии. Егоровы. И не родственники, нет! Просто однофамильцы. - Может быть, - сказала хозяйка, и разгладила руками скатерть перед собой. – Может быть, и так. Что помнила – всё вам рассказала. Я почувствовала неловкость и стеснённо замолчала. Конечно, она вообще не обязана сидеть тут с нами и вспоминать – тем более, явно печальное для неё. - Просто для нас это очень важно, - повторила я снова чуть ли не дрожащим голосом. - Сходим ещё в пятиэтажку, - примирительно сказала Татка, пометила что-то у себя в блокноте и подняла голову. – Так, давайте поговорим про адрес. Я так понимаю, пятиэтажка расположена по Воеводину, а не по Трубниковскому? - Да, - кивнула хозяйка. - Пятиэтажка по Воеводину. - Так какой же из них настоящий дом один? - Наш дом по Трубниковскому - один дробь два. А пятиэтажка по Воеводину - два дробь один. Нас всегда почтальоны путают, особенно, если новенькие. - Всё-таки, что-то тут не так, - снова не выдержала я. - У нас точный адрес: дом один, квартира четырнадцать. - Нет-нет, это какой-то другой дом, - покачала головой хозяйка. - У нас нет квартиры четырнадцать. У нас тринадцать и сразу шестнадцать. - Как это так? – удивились мы опять с Таткой вместе. - Знаете, сюда после революции поселили рабочих с окраин, - начала объяснять хозяйка. - Комнаты разгородили, каморок налепили, лишь бы народ запихнуть. Так и пронумеровали. А когда после войны ремонт начался, слили некоторые комнаты, чтобы попросторней людям было. А к нумерации уже привыкли. У нас и седьмой квартиры нет. Шестая, а потом сразу восьмая. - Дикая какая-то история, - Татка помотала головой. – Ладно, разберёмся, - она посмотрела на меня, и я не очень уверенно кивнула. - У нашего Трубниковского переулка интересная судьба, - сказала хозяйка. - Его разрезали на два куска, когда Калининский проспект строили. Проспект прямо через Трубниковский и пролёг. Осталось от него два хвоста по обе стороны проспекта. Но что интересно. Когда-то давно он тоже был из двух частей. Как раз в этом примерно месте от церкви, - она показала рукой, - вот эта часть до Композиторской называлась Чёртов переулок. А дальше шла Стрелецкая улица. - Что? – мне показалось что я ослышалась. – Стрелецкая улица? Вы сказали: «Стрелецкая?» - Да, Стрелецкая, - подтвердила хозяйка. - И она шла до самой Поварской. Потом всё соединили в один переулок, Трубниковский. А теперь, вот, опять его располосовали. - Стрелецкая улица… - проговорила я вслух. – Совершенно невероятно. Не может такого быть...
У меня вдруг мурашки пошли по коже. Стало трудно дышать. Я встала из-за стола. Татка встревожено посмотрела на меня, - Какая красивая шкатулочка у вас… - пробормотала я, чтобы скрыть своё состояние. - Можно я посмотрю? Я сделала шаг к комоду, мельком увидела себя в зеркале и – не узнала. Чужое, опрокинутое лицо. - Она у вас давно, эта шкатулка?
Шкатулка была до безумия знакома. Там, внутри, должна была быть пудра… Вот так открываешь треугольную фигурную крышку с белым античным профилем – а под ней комок ваты, легко окрашенной розоватым цветом... Рашель. Так назывался цвет… - Она ведь старинная? Это же не фарфор, это... - Это бисквит, - сказала Антонина Григорьевна. – Фарфоровый бисквит. Я бы не сказала, что старинная. Такого в двадцатых, тридцатых годах делали много. Вазочки, шкатулки… Во всех домах они стояли. Мне от свекрови перешла, храню вот, хотя и старомодное уже… - Ой, что вы, такая красота, конечно, надо хранить, - сказала я, незаметно приоткрывая крышечку. Не было там пудры «Рашель». Лежали там старые пуговицы и немножко мелких денег сверху. Я смутилась, быстро закрыла крышку, отошла от комода. Мне хотелось на воздух. - Спасибо вам огромное, вы нам очень помогли. А сейчас нам уже пора. Татка, кажется, собиралась ещё что-то спросить, но посмотрела на меня и тоже встала из-за стола.
- Ну, ты чего сбежала-то? – попеняла она мне на ходу, когда мы скатились с лестницы – я первая – и почти побежали через уже тёмный двор. Не отвечая, я бросилась вон со двора, добежала до первой скамеечки и плюхнулась на неё. - Всё, не могу больше, - я прикрыла глаза, показалось, что слишком сильно светит фонарь. – Устала. Устала находить и сразу терять. - В пятиэтажку, значит, не пойдём? – спросила Татка, озабоченно заглядывая мне в глаза. - Никуда я не хочу. Ничего не выходит у нас. Ничего не получается. - Ну как же не получается! – воскликнула Татка. – Мы же, по сути, нашли Белку. - Мы нашли Искру, - горько сказала я. – То есть, совершенно другую девушку. - Да мы ничего ещё не проверили! - воскликнула Татка. – Мы в пятиэтажке не были, мы школу не нашли, где могла учиться Белка, мы не проверили её подруг и друзей. Вот эта Наташа Огарёва. Её же тоже надо найти. Я вздохнула. Посмотрела на Татку. Она стояла передо мной, и весь её вид говорил о нескончаемом энтузиазме. У меня же в душе было пусто и безразлично. Словно та скромная, почти бедная квартирка выпила мои последние силы. Хотелось просто тупо сидеть и тупо смотреть в одну точку. И ничего не планировать. И ни о чем, ни о чем не думать…
Надо отдать Татке должное: она всю дорогу молчала, ни о чем не расспрашивала, деловито топала рядом и просто иногда держала за руку. И только когда мы вернулись домой, и я изнеможённо рухнула на свою кровать, она присела рядом. - Устала? Я сейчас придумаю что-нибудь поесть. - Не хочу ничего, - пробормотала я. – Да, устала. От того, что ничего не получается. Стрелецкая улица была последней каплей. - В каком смысле? – Татка воззрилась на меня с изумлением. – При чём тут Стрелецкая улица? - Удивительное дело, - сказала я утомлённо. – Мои самые дорогие люди не помнят моего родного адреса. - Ой! – Татка даже рот руками зажала. – Ой, правда! Вот я дура! А я и думаю: что-то такое знакомое. А голова-то другим занята. Я там строчила, как заведённая, стенографировала всё подряд. Точно, твоя же улица! Да, дела… И что? Почему ты расстроилась? - Как-то меня ударило. Даже нехорошо стало. Захотелось быстрее вырваться из этой квартиры на воздух. Я и помчалась... - А я-то думаю, куда это она так ринулась, подумала, тебе срочно понабилось в туалет. Это у тебя на улицу такая реакция? Но ведь улица дальше проходила. Дом не на ней стоит. Вот если бы дом стоял прямо точно на месте бывшей Стрелецкой – тогда да. - Если бы дом стоял на бывшей Стрелецкой – это уж совсем неправдоподобно, - возразила я. – Это как в кино. - Да, пожалуй, - согласилась Татка. – Такие совпадения или в книге, или в кино. - Да, - сказала я. – А в жизни вокруг да около… Просто, знаешь, когда я услышала про Стрелецкую, мне показалось, мы никогда не доберёмся до истины. Потому что её просто нет. И мы обречены крутиться на одном месте. Это кольцо Саладина… - Что? – удивилась Татка. - В каком смысле «кольцо Саладина»? - В переносном, - сказала я устало. – Кольцо – это всё время возврат к началу. Уже не раз возникает чувство, что я бегаю по кольцу. И с князем, и с поисками этими… Всё время нет конца. Понимаешь? - Как у белки в колесе? - уточнила Татка. - Вот именно, как у белки, - усмехнулась я невесело, и в глазах вдруг защипало: Татка попала в самую больную точку. – Вот именно что белка в колесе! Потому что я Белка! Меня зовут Белкой. Я и обречена быть какой-то белкой в колесе… Бежать и бежать по замкнутому кругу... И никогда, никогда не добежать до цели... Я зажмурилась, чтобы скрыть слёзы, и тут же почувствовала, как Татка схватила меня за плечи и затрясла. - Что ты говоришь! Ну-ка, перестань так думать! - затараторила она, - И никакая ты не белка, ты умница! И всё у нас получается! И всё нормально будет у нас! У тебя! Мы сейчас про всё узнали и дальше узнаем, мы дознаемся! Слушай, слушай, а ты в шкатулку-то ты зачем заглядывала? – спросила она живо, и я поняла, что она всё время жаждала про это спросить, но терпела. Я улыбнулась и вытерла глаза. - Бедная моя Татулька. Чуть не умерла от любопытства. - Вот именно, - засмеялась Татка. - Ну, колись, что там в шкатулке-то было? Золото-брильянты? Может, кольцо Саладина? - Там были старые пуговицы, - сказала я. - А шкатулку я почему-то знала. Она мне знакомая. Я её… Я хотела сказать: «я её узнала», но было более точное слово. - Я с ней жила, - сказала я. – Я её увидела, словно она была моей. Там была пудра. Я даже почувствовала запах пудры. Пудра не белая, а розовато-бежевая такая, рашель. - Ага, знаю такую пудру рашель, - кивнула Татка. - Понимаешь, я словно запуталась во всём этом. Как-то увязла тяжело. И самое ужасное, что больше ни во что не верится. В то, что мы найдём, раскопаем, сложим. Всё разваливается. Только нащупаешь след – и тебе тут же показывают фигу и запутывают ещё больше. - Слушай, а ты помнишь, когда всё это началось? Когда ты начала что-то узнавать в первый раз? Помнишь это? - Помню, конечно. В Крыму, у князя. Мы разговаривали о чём-то, он рассказывал и жестикулировал, я подумала: какая красивая у него рука. И вдруг увидела кольцо на пальце. - Что значит, увидела? – дотошно спросила Татка. - Как именно увидела? - Как вспыхнуло. Очень отчётливо. Я уже тогда могла это кольцо нарисовать. И оно мне было знакомо. Так знакомо, что я даже не удивилась. Удивилась тому, что его нет. Спросила: где кольцо. Он тоже удивился. Я, оказывается, угадала, он, действительно носил кольцо, но другое, обычное. Ну, я тебе уже об этом рассказывала… И вот, спрашивается – зачем? Зачем я это всё увидела? Мы теперь только бегаем по кругу и всё… И ювелир тоже... Считает, что надо перепроверять сведения... То есть, всё впустую опять... Я было опять собралась прослезиться, но Татка опять затормошила, затрясла, зачирикала: - Не-не-не-нет! Никаких депрессивных мыслей! Всё хорошо! Всё прекрасно! Завтра всё спокойно перепроверишь, позвонишь, делов-то! А сейчас мы чего-нибудь пожрём, потом чаю попьём, потом отдохнём. А завтра что-то замечательное будет. Что-нибудь интересненькое на работе случится. Потом с князем вместе поедем дом смотреть! А хочешь, я с вами не поеду? Вы с ним будете вдвоём! - Нет, я без тебя пропаду, - улыбнулась я. - Ну, я-то останусь, а он улетит скоро. Кстати – когда? - Вот не помню, – я подумала. - Он говорил, какого числа, но... - Как это «не помню»? - Татка вытаращила глаза. - Это ж самое главное число. - Да там какое-то число… я это сочетание не очень запоминаю. То ли одиннадцатое, то ли семнадцатое… - Нет, ну посмотрите на неё! – Татка всплеснула руками. – Самое главное число она не запомнила! И вот как тебя назвать после этого? Чуча ты этакая! Вот где ты настоящая Белка, так это на голову! - возмущённо воскликнула она. - На всю голову ты Белка!
И я не выдержала и рассмеялась.
Глава 11. Кольцо «мёртвая голова» и снова золотой чемодан
А наутро на работе, и правда, было интересненькое. Вдруг пришёл факс из Керченского музея. Можно было порадоваться тому, что теперь с музеем будет новый современный канал связи, но порадоваться я не успела. Присланное сообщение повергло меня в ступор. Музей извинялся за данные второго письма с приложенной описью и сообщал, что готов выслать поправку. Я уставилась на Татку с изумлением. - Что за данные нам высылали вторым письмом? - А что это за второе письмо? – немедленно спросила Татка, раскладывая вокруг себя бумаги. - Я понятия не имею, - сказала я. – Письмо было одно, первое и единственное. Которое ты получила, пока я болела, и потом в общагу принесла, и мы вечером читали. И оно было без всякой описи – просто отчёт о нахождении и сопровождении найденного захоронения. Не было там никакой описи! - Значит, было второе письмо, – резонно предположила Татка. - Так понятно, что было, - сердито сказала я. – Раз пишут. Только где оно? Не помню я его. - А я тем более, - Татка подняла на меня голову. - Кто у нас отвечает за переписку? - Вот именно, что я отвечаю! - вскричала я. – Карьера-курьера! А письма нет! А оно было! - Звони, - Татка кивнула на телефон. - Звонить? А собственно, зачем? Как ты это себе представляешь? Извините, мы тут ваше ценное письмо потеряли? Ещё не хватало...
Я бросила все дела, встревоженно перерыла весь архив переписок. Письма не было. - Ну, не может такого быть! – обескураженно сказала я, опускаясь на стул. - Я, конечно, могла сойти с ума и пропустить какое-то письмо, но не это же! У меня слово «Крым» в первую очередь в глаза кидается, я из Крыма вестей жду, как манну небесную. - Значит, пропало в дороге, - сказала Татка. - Заказное письмо? На всех почтамтах зарегистрированное? - Один выход, - резонно сказала Татка, – идти на почтамт, но зачем? Что это даст? - И пойду, - сказала я. - Делать тебе нечего, - фыркнула Татка. - Я так не могу. На меня же тень падает! - Да кому твоя тень тут нужна? Кроме тебя, это письмо никого не интересует. Какие к тебе могут быть претензии? И от кого? - Да это у меня ко мне претензии. У меня! Ко мне! - Ну, иди раз ты такая принципиальная, - проворчала Татка. - Не понимаю, зачем. Сейчас факс пришлют – и дело в шляпе. Нет бы порадовалась, что музей сам сообразил сделать поправки. - Нет, я должна всё проверить! Как это так - пропало письмо...
На почтамте письмо было зарегистрировано за март. Оно пришло в марте! Все было в порядке с отчётностью: письмо было по всем правилам задокументировано и отправлено нам с... курьером. То есть, со мной. Мне показали старую квитанции, в которой я обнаружила собственную подпись.
Я потеряла кучу времени и, разъярённая, вернулась в институт. - Ты понимаешь, что случилось? Я сама забирала письма с почтамта. В марте. И сама же за него расписалась. А письма нет! - Ты прямо вот за это письмо конкретно расписалась? - Нет, конечно. За всю корреспонденцию. - То есть, ты не уверена, было там письмо или нет? Ты видела его в списке корреспонденций? - Да если бы я видела, я бы на крыльях сюда примчалась и первым открыла бы! А может, и на улице распечатала бы... - Значит, его либо не было в списке, либо ты его впопыхах не увидела. - Могла не увидеть, конечно. На почтамте вечно давка. Девчонки меня уже знают, я их тоже. Выдали быстренько, я расписалась на ходу, схватила и принесла. - Значит, его похитили. - Ты смеёшься? - Но ведь его нет. Значит, его спёрли. Либо с почтамта по дороге к тебе, либо у тебя - по дороге сюда, либо уже отсюда, с кафедры - когда все мы дружно пошли в туалет. - Не вижу ничего смешного, - пробурчала я. - Слушай, да брось ты эти расследования! - воскликнула Татка. - Вон, факс пришёл из музея, пока ты бегаешь попусту. Иди читать уже.
Я тяжело, разочарованно вздохнула и уселась читать. Прочитала и сразу же начала перечитывать, схватив свой блокнот и делая в нём пометки. Картина складывалась интересная, и совсем не та, которую я нарисовала в своём воображении. Я грызла ручку и смотрела то на отпечатанный лист, то в свой блокнот. Странный это был набор предметов. Оказывается, всё было уложено в берестяной короб. Ковш экскаватора короб раздолбил, останки его, как могли, собрали. Внутри короба, завернутые в женский головной платок, лежали украшения. Два предмета были по уже проверенным последним данным из тех, что находились в «золотом чемодана». Кроме них в платке были обнаружены:
1. Наше кольцо, которое было описано как "предположительно платиновое с неопознанным минералом в касте" 2. Кольцо «мёртвая голова», 3. Брошь – резьба по кости, 4. Перламутровый женский набор – гребни и заколка, 5. Малахитовые чётки, 6. Два крестика - серебряный и медный, 7. Коралловое ожерелье, 8. Две нитки стеклянных бус – жёлтые и синие, 9. Две пары серёг, серебряные и медные, со стразами.
- Странный набор, - не выдержала я. - Например? - промурлыкала Татка из-за машинки. - Например, здесь бижутерия, - сказала я. - Готская? – ухмыльнулась Татка, не отрываясь от работы. - В том-то и дело, что нет, - озадаченно сказала я.
- А ну, дай посмотрю! - Татка бросила машинку, вылезла из-за своего стола и подошла ко мне. Я сгруппировала перед ней листки на столе, чтобы было удобнее смотреть. - Ну, согласись, Наташ, странная коллекция. Вот смотри: брошь, расчёски и серьги – конец 19 века. Кораллы и чётки - середина 19 века. Бусы – начало двадцатого. Наше кольцо – без возраста, как мы предполагаем. И «мёртвая голова» - сама знаешь, что это такое. - Наградной эсэсовский знак, - кивнула Татка. - Вот именно. И что ты думаешь? - Ну… - Татка поворошила листки. - Грабанули несколько домов. Бусы и серёжки – простонародные украшения, рыночная работа. Это один дом. Чётки, кораллы и перламутр – ранг повыше, это даже не мещанский, это дворянский обиход. - Ну уж, прямо дворянский, - не согласилась я. – Вещи простых форм, не изысканные. Как раз мещанская или купеческая среда. А если судить по чёткам, то и духовенство. Гребни и ожерелье могли, например, принадлежать какой-то семье священнослужителя. Жене, дочке, внучке. - Всё равно это уже другой дом, - стояла на своём Татка. – Другое семейство, другой социальный уровень. Ещё и «мёртвая голова». Совсем уже из другой оперы. Откуда в колхозной избе такое кольцо? Нет-нет, грабили разные дома. - Ну, согласна, ладно, - сказала я. – Но это ничего не даёт. Мы так и не знаем, лежало кольцо в «золотом» чемодане или нет. Если оно было в том чемодане, значит, до войны оно находилось в Керченском музее. И это одна история. Если его не было в золотом чемодане – значит, оно находилось в другом месте. И это совершенно другая история. - А ваш ювелир что говорил про металл и камень? - Да ничего. Обещал попозже узнать. Как раз какие-то эксперименты он хотел с ним повторить. - Но кольцо точно не золотое? - Никаким боком. - Значит, оно не могло быть в чемодане, где было собрано одно золото. - Я бы не стала так утверждать, - возразила я. - Если кольцу была придана особенная ценность, его могли и упаковать рядом с наиболее ценными вещами. - Если кольцу была придана особенная ценность, то почему о нём ничего не известно? Почему никаких сведений не дошло до нашего времени? О готском золоте все рога протрубили, а этого кольца словно и не было. Если бы оно было ценным, то летом, когда оно, наконец, вернулось в музей, вокруг него все на уши бы встали. - Не знаю, - я задумалась. - Может, о нём только узкий круг был осведомлён? Посвящённые? И никто из них до наших дней не дожил. - Ну, разве что какие-то посвящённые, - Татка вздохнула. – Ладно, пойдём от простого. Что мы сейчас знаем точно? Мы можем утверждать, что кольцо лежало в этом узелке с начала войны? - Не с начала войны, а с сорок третьего года. Рядом с ним готское золото, значит, золотой чемодан уже разграблен. А в сорок первом и в сорок втором чемодан был цел и под присмотром. Значит, сорок третий год. - Отлично, - сказала Татка. - Дальше. Если кольцо попало в узелок из чемодана, то оно должно быть в описи этого чемодана. Цела у них опись? - Цела. Но не факт, что мы узнаем по описанию среди семисот наименований - «наше» кольцо. Разве что, если оно было единственным не из золота. - Всё равно надо требовать опись золотого чемодана. - Да, конечно, - я кивнула. – Только на этом всё и закончится. Документов на него, скорее всего, нет. Самые ранние погибли во время Крымской войны. Более поздняя статистика погибла во время Великой отечественной. Так что шанс найти путь кольца, - я вздохнула, – сама понимаешь... Даже если музей и подтвердит наличие кольца в золотом чемодане, дальнейшие поиски, скорее всего, встанут в тупик. - Ты сейчас споришь или анализируешь варианты? - уточнила Татка. - Я расстраиваюсь, - сказала я. – Я устала утыкаться в тупики. - Хорошо, давай смотреть второй путь. - Второй путь ещё хуже, - невесело усмехнулась я. – Кольцо находится в неопознанном месте, и кто-то неопознанный в сорок третьем году тщательно прячет его в укладку. Кто этот «кто-то»? - я посмотрела на Татку. - Сначала в платок, потом в кузовок. - Что под руку попалось, в то и запихнули, - сказала Татка. - А вообще, меня больше всего здесь удивляет «мёртвая голова». - Мёртвая голова… - задумчиво проговорила я, глядя перед собой. – Что это нам даёт, что… Мёртвая голова! – мысль внезапно распрямила меня, я почувствовала холодок волнения, пробежавший по телу. – Татка, ты гений! Мёртвая голова, конечно же! - Что-что? Что такое? – быстро заговорила Татка. - Смотри! – я вскочила, боясь потерять мысль. – Это кольцо особенное. Вручалось лично Гиммлером. Окружено всякими ритуалами третьего рейха. Его нельзя потерять, продать и купить. И самое главное: его необходимо любой ценой возвращать, если его носитель погиб. Снять с убитого и привезти обратно. Вернуть на место в замок. Татка, ты гений! - В смысле? - В смысле, что это, действительно, награбленное, это трофеи! Это эсэсовские трофеи – вся эта куча! И уложено с немецкой тщательностью. Не просто в платок, а ещё и в лукошко – чтобы в вещмешке не рассыпалось, не попортилось. Это эсэсовец был! Член зондеркоманды. Они ж все там были помешаны на оккультизме. «Мёртвую голову» эту нужно было вернуть во что бы то ни стало, и это выполнялось неукоснительно. Кстати, после нашей победы, возвращённые кольца уничтожили специальным взрывом, и до сих пор так и не нашли, где-то там их несколько сотен лежат под землёй. Татка, ты гений! - А что это нам даёт? - Нам это даёт вывод о том, что узелок принадлежал охотникам за чемоданом. Один из них убит. Другой снимает у него с руки «мёртвую голову» и прячет её вместе с другими трофеями. Туда, где уже лежит наше кольцо вместе со всем остальным добром. В зондеркоманде – члены "Аненербе". Что такое "Аненербе"? Это память предков. Ты понимаешь? Предков! А кто были предки? Татка! Кто были предки предков? Какие рыцарские ордена были на территории Германии? - Тевтонцы! – Татка даже ладонью по столу прихлопнула. - Да! – воскликнула я. – Как мы могли забыть о тевтонцах! А они ведь явно были в курсе кольца Саладина. - Круто, - сказала Татка. – Очень круто. Только ничего не сходится. Как через тевтонцев кольцо попало к Радзивиллам? - Так оно к ним попало не через тевтонцев. Оно к ним попало через иезуитов, с которыми Радзивиллы дружили и сотрудничали. Мы с Олегом всё проверили. - Олег же считает, что кольцо хранили иллюминаты? - А он совершенно правильно считает. Я же всё-таки не зря сидела два дня в Ленинке. Голодная, холодная и одинокая. - Ну и? - И вот слушай. Иллюминаты, по ряду сведений, были созданы масонами для того, чтобы проникнуть в иезуитские круги. - Жуть, - сказала Татка. – Троянский конь? - Да, что-то вроде. Пятая колонна. Масонам было важно развалить сильных соперников. Для этого создаются иллюминаты. Иллюминатов подсаживают к иезуитам. - Занятно, - Татка покрутила головой. – Значит, что получается: кольцо в Европе в конце концов оседает у масонов. Это очень похоже на правду. Очень! Особенно, если учесть быстро растущее могущество этого тайного общества. Кольцо им и сообщает это могущество. Дальше масоны создают иллюминатов. Иллюминаты, естественно, грабят масонов и овладевают кольцом. Получают от него могущество. Дальше иллюминатов засылают к иезуитам, и они в иезуитскую среду интегрируются. А дальше иезуитов приглашают в своё имение Радзивиллы. Возможно, с подсаженными иллюминатами. - Осталось Радзивиллам ограбить иллюминатов, - засмеялась я. - Запросто, - сказала Татка. – Радзивиллы вообще хитрованы были. У них в спецпомещениях золота было немеряно. Они его лопатами гребли. Но, скорее всего, не ограбили, а просто им подарили. Или ещё вернее – обменяли, бартер какой-нибудь замутили. Отдали какую-нибудь золотую статуэтку за него. Короче, это уже мелочи. Кстати, не факт, что Радзивиллы знали о силе кольца. - Кто знал о силе – так это тевтонцы, - сказала я. – Поскольку имели представительство в Иерусалиме. И, возможно, они впоследствии догадались, что расцвет Речи Посполитой обязан кольцу. - И которым Речь Посполитая, между прочим, показала кукиш, - добавила Татка. - Да! И они не могли этого простить и забыть. - И пронеслись века… - эпически произнесла Татка, торжественно поднимая руку. - Пронеслись века, - подхватила я, - и наступило наше время, и началась война, и потомки потомков тевтонцев направили в Крым ту самую зондеркоманду, которая шла по пятам золотого чемодана. Всё! – я обессиленно откинулась на спинку стула. - Красивая цепочка. – сказала Татка. - Я не поняла, мы всё разгадали, что ли? Ура? - Ну, не разгадали, а предположили, - сказала я. – Всё проверять надо. - Чего там проверять-то? – пожала плечами Татка. – Всё и так ясно. Вот идёт зондеркоманда: Фриц, Генрих и Курт. Генрих убит. Курт снимает его «мёртвую голову» и прячет вместе с остальными ценными вещами, среди которых трофейные презенты: серьги жене, бусы дочери, чётки отцу, или пастору своему, или кому там, черт их разберёт. Ну и, разумеется, золотые украшения из чемодана, которые они где-нибудь под кустом всё-таки нашли. А, может, чьи-то карманы обшарили. И вот он прячет, прячет, прячет... - Татка таинственно повозила руками над столом. - И тут наши партизаны! Татка вскочила на стул, прищурилась и взяла в руки воображаемый автомат: ты-ты-ты-ты-ты! Курт падает. А с другой стороны - наш пулемётчик: та-та-та-та-та! Фриц падает. И тут наши! Бегут! За победу! Ур-ра-а! Та-та-та-та-та! И тут кончились патроны! А вот на, получи, фашист, гранату! Бах-бах-бах! - И мимо, - сказала я, - и мы обе расхохотались.
- Ой, как у нас тут весело! – раздался вдруг за нашими спинами знакомый, хорошо поставленный голос. Татка молниеносно соскочила со стула на пол, а я, наоборот, судорожно вскочила со своего стула - чтобы поприветствовать Ильича, входящего в кабинет в мокром плаще и с мокрым зонтом. - Андрей Ильич! - кинулась к нему Татка и принялась помогать раздеваться и раскрывать зонт. – Андрей Ильич! Мы с Вероничкой разгадали тайну золотого чемодана! - О-о, девочки, это нобелевка, - серьёзно покачал головой наш шеф, освобождаясь от плаща и зябко потирая руки. – Это пахнет нобелевкой, я вам доложу. Готовьте материалы. Будем вас представлять на европейском симпозиуме. Платья новые шейте, причёски делайте, маникюр... Нобелевка - это вам не фунт изюму... - Ой, Андрей Ильич, вы всё шутите, - умильно чирикала Татка. - А мы тут целый день клады ищем. - Ну так, дорогие мои, для историков самое естественное занятие. Молодцы, девочки. А что, чайку горяченького не получится у нас? Такая, доложу вам, промозглость на улице… - Ой, сейчас! Мы моментом. У нас и чай заварен! Сейчас принесём!
Татка метнулась в чайный домик, и я за ней, немного сконфуженная. И только когда за нашим боссом притворилась дверь, мы посмотрели друг на друга и опять дружно рассмеялись – но на этот раз уже не во всё горло, а старательно зажимая ладонями рты.
Глава 12. Как успешно скандалить в таинственных домах
Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – Смоленская
- Следующая наша, - сказала я с сожалением, поднимая глаза на князя. С сожалением – потому что слишком короткие перегоны. Опять не то, о чём я всё время мечтала: ехать долго, прислонившись к его плечу и ни о чём не думать.
Мы ехали в Трубниковский. Наконец-то вместе. Татка исполнила свою угрозу: сразу при встрече с князем на пороге нашего института она азартно выложила ему всю новоиспечённую историю кольца и… смылась. Предоставила нас самим себе. И в общем-то я была ей благодарна… Вагон был битком набит, мы были плотно прижаты друг к другу толпой, и мне это нравилось.
- Интересно, когда-нибудь будет так, что мы никуда не спешим, ни о чем не думаем, никому ничего не должны, просто едем, куда глаза глядят? - Ну, у меня-то рядом с тобой всегда так и есть, - сказал князь. - Я ни о чём не думаю и ничего никому не должен. Кроме тебя, конечно, - он понизил голос. – Тебе я должен кучу всего, мне за всю жизнь не расплатиться. Я засмеялась, вагон качнуло, меня уткнуло носом в его мокрую куртку. - А хочешь, я тебе зонтик подарю? – спросила я с воодушевлением. - Мне? Нет, я ещё не настолько низко пал, чтобы ходить с зонтиком. А вот тебе я подарю зонтик. - У меня же есть, вот он. - А я ещё один подарю. Настоящий японский. В восемь сложений. Нет, в шестнадцать. Два зонтика подарю. Ещё твоей маме. Тебе в шестнадцать сложений, а твоей маме – в тридцать два. Чтобы она меня полюбила.
Он опять был в своём амплуа: балагурил, валял дурака, и я таяла в этой ауре лёгкого обольстительного трёпа, который обожала и в котором никогда не могла разобраться – где правда, а где дурачество. Да надо ли было в этом разбираться? Зачем? И так хорошо… Упоительно хорошо вдвоём в битком-набитом вагоне, ехать, молоть всякую ерунду…
Станция Смоленская. Уважаемые пассажиры, выходя из вагона, не забывайте свои вещи
- Никогда тебя не забуду, выходя из вагона, - успел шепнуть мне князь, и нас, крепко обнявшихся, смеющихся, счастливых, волной вынесло из вагона.
Над Москвой опять мелкий дождик. И опять всё не так, как зимой. И даже не так, как вчера. Потому что вчера - это было с Таткой. А сейчас... сейчас совсем другое... И вечер другой, и дождик другой, и весь мир особенный... Но как же хотелось мне ещё раз пережить это странное дежавю в Карманицком переулке. Санки, колкий шарф, знакомые стены домов… И я немного потопталась на том месте, где зимой пережила это странное не своё детство. Но нет, нет... дежавю ушло вместе с зимой, а так жаль, я пыталась объяснить всё князю, он аккуратно держал надо мной зонтик, слушал внимательно, не перебивая, хотя слышал эту мою историю... - Выходит, с кольцом теперь всё ясно? – уточнил он с интересом, когда мы двинулись дальше. - Остались конечно, неясности, - сказала я. - Но такие, которые уже никогда не выяснишь. Но фактов достаточно, чтобы иметь какую-то стройную версию. Стройные версии – это очень много, – я заглянула ему в лицо. - На этой стадии домыслы превращаются в утверждения. Тут главное, чтобы заблуждения не превращались в утверждения. - Здорово, - сказал он. – Паспорт кольца, который Татка оформляла, сделайте в двух экземплярах. И один мне отдайте. А то опять потеряете. Ну, хорошо, если эта тема закрыта, давай думать, что будем сейчас делать. Надо составить план. - Давай составим план, - согласилась я, уютно сжимая его руку. – Мы сейчас заходим во двор. Видим два корпуса. Справа – угловой дом, о котором я думала, что Белка там. А слева – дом, про который мне вчера сказали, что Белка, оказывается, там. - А почему ты думала, что Белка живёт на углу? - Так адрес же! Ты же сам знаешь: Трубниковский переулок, дом один. - Да, - сказал князь, - я слышал это совершенно точно и запомнил, кажется, на всю жизнь. - Вот, - сказала я. – А по Трубниковскому дом один – только этот, единственный. Дом один корпус два – так официально. - А другой дом? - А другой дом, пятиэтажка, он вообще не по Трубниковскому. Он по Каменной Слободе. По бывшей Каменной Слободе, потом её переименовали в переулок имени Воеводина. А вот и они, - я указала рукой вперёд. - Видишь? Справа – наш трёхэтажный дом по Трубниковскому, слева - пятиэтажка. - Значит, вчера вы были в трёхэтажном? - Да, и нас оттуда отправили в пятиэтажку. - Но ты же говоришь, что девушку из пятиэтажки звали Искрой. Почему вы решили, что она должна быть Белка? - Потому что имя её отца совпадает с инициалами полковника Белича, который, как оказалось, жил в пятиэтажке. - А почему вы решили, что полковник Белич – это отец Белки? - Так мы же в газете обнаружили публикации. С этими инициалами. - И что, в газете было сказано, что он – отец Белки?
Я замолчала. Дело вдруг начало представлялось совсем с другой стороны. Князь задал простой вопрос, и оказалось, что у меня нет на него ответа. - Мы нашли заметку о полковнике Беличе, - сказала я, вдумчиво взвешивая каждое слово. – Инициалы А.З. Совпадает возраст. Совпадает то, что во время войны у него пропала без вести дочь. - А вы проверили эту дочь? - Так мы ещё и Белича не проверили! – воскликнула я. - Агент Белка, - сурово сказал князь. – Доложите суду, почему вы до сих пор не проверили сведения о фигуранте. - Ваша честь, - загорячилась я. – Мы всё время в поисках. Военный архив запросил официальный запрос с кафедры. Его может дать только Ильич. А Ильич практически всё время отсутствует по делам реорганизации института. В конце концов, наш Олег пришёл на помощь, сам сделал запрос, и мы получили ответ, что архив такими данными не располагает, они утеряны во время войны. - Понятно, - сказал князь с прежней суровостью. – Это не оправдывает вашего разгильдяйства, агент Белка. Оно послужило основанием к бесплодным надеждам. Я засмеялась и прижалась к нему. - Вот сейчас мы и должны всё выяснить, - сказала я. - Или подтвердить, или опровергнуть. - Хорошо, - сказал князь. – Я полностью в твоём распоряжении. И руку мою не отпускай. Мало ли что случится в этом чёртовом дворе и в этом чёртовом доме.
Мы вдвоём вошли во двор, я сосредоточенно покрутилась во все стороны. - Всё, как вчера, - доложила я. - Вот там, возле забора старые кирпичи. Видишь? - Конечно. - Когда я вчера туда подошла, мне показалось, что я маленькая, наши куклы сидят на лавочке, а мы в маленьких кукольных чашечках разводим кирпичную пыль. Вода становится красного цвета. Это у нас был кисель или чай. А потом мне показалось, что мама меня позвала, я даже оглянулась. - И что? - спросил князь. - Ты хочешь сказать, что эти кирпичи лежат тут с довоенного времени? - Я... не знаю... нет, - он опять задавал вопросы, на которые у меня не было ответа. - Подожди, при чём тут кирпичи? Дело не в них, дело в картинке. Мама в белом платье стоит вон там, на крыльце. Но это так чётко представилось, что на секунду застило реальность. А ты ничего тут не вспоминаешь? - я посмотрела на него. – Что-то особенное? - Ничего особенного, кроме того, что вот на этом месте об меня споткнулись две бабульки. - И ты не помнишь, как ты тут упал? - Я тут не падал. Я курил сигарету, потом выбросил её под забор – вот сюда, - князь показал. – Потом зашёл в дом. - А вообще ты зачем пошёл в этот дом?
Он молчал, и я, подождав, хорошенько толкнула его плечом. - За девушкой, - коротко сказал он, не глядя на меня. – Я шёл за девушкой в синем. - Что? - я остолбенело посмотрела на него. – Девушка в синем?! Ты мне ничего не рассказывал про девушку в синем! - А у нас много бывает времени, чтобы что-то рассказать друг другу? – спросил он мрачно. – У нас времени бывает только, чтобы поссориться.
Я посмотрела на небо. Дождь перестал, в воздухе стояла влага, мне показалось что вдруг потеплело. Вот в такой погоде начинают оживать почки…
- Я никуда не пойду, - я сложила зонтик, отошла и прислонилась к влажной стене. – С места не сдвинусь, пока ты мне все не расскажешь.
Он постоял, пиная ногами камешки, потом подошёл ко мне. - Ну, в общем, когда мы с тобой поссорились, я пошёл гулять по городу, - неохотно начал он. - Это когда мы поссорились? - Ну… - он тяжело вздохнул. – Тогда, восьмого марта… - Восьмого Марта? Ты пошёл гулять? Ты ушёл от меня и спокойно пошёл гулять?* - А что мне было делать? Вешаться? Я закусила губу. Мне захотелось заплакать. Мы могли бы тогда пойти вместе. Вместе гулять по весенней Москве. Но для этого не надо было ссориться... И вот он ходил по Москве один, а я была еле жива от горя... - А дальше что? - стиснув зубы, спросила я. - Пришёл к Большому театру, а там девушка в синем. - Как девушка в синем? Ну, как это девушка в синем?! – я даже руками потрясла. – Тебе нравится издеваться, да? - Клянусь, - сказал князь. – А почему нет? Что, в Москве не может быть девушек в синей одежде? - Хорошо, ладно, - я зажмурилась, прогоняя сердитые слёзы. - Девушка в синем. Дальше что? - Дальше она встала и пошла. А я - за ней. - Зачем?! - А ты бы не пошла?
Я чуть ли не со стоном прикрыла глаза. Бесполезно всё. Он так устроен. Тут либо уходить, либо слушать. Выяснять, уточнять – всё бесполезно, ничего он не скажет. Будет отвечать вопросом на вопрос… Мучение моё! - Дальше, - сквозь зубы процедила я, не глядя на него. - Дальше она пришла в этот дом. Я удивился. Я правда, очень удивился. Совершенно незнакомая, совершенно случайная деушка встала и поехала в этом дом. Ты бы тоже удивилась. Ну, и я пошёл её искать. А ты бы не пошла?
Он хмуро замолчал. Я подождала. - Дальше что? Да говори ты, черт тебя дери! Что ты молчишь? - А ты обещаешь, что не уйдёшь? - Я обещаю, что сейчас тебя прибью! – не выдержала я. – Зонтиком вот этим мокрым прямо по роже. Рассказывай, давай! - В общем, поднялся на второй этаж, стал расспрашивать. Никто ничего не знает. А потом повторился сон с Бездной. - Это тот, который снился мне? - Да. Похоже, у нас общие сны. Короче, я полетел в Бездну и как бы проснулся – вот на этом месте. И бабки вокруг меня. Я ушёл. Потом, когда во второй раз пришёл – Веронику встретил. Можешь меня убить, но я не вру. Я сюда пришёл, а навстречу мне из дверей – Вероника. - Нет, я ничего не понимаю! - в отчаянии воскликнула я. - Ты что, здесь два раза был? И я ничего не знаю? Но Вероника при чём тут, этого же не может быть! Зачем ты меня дразнишь? - Перестань, - помолчав, сказал князь таким тоном, что я вдруг поверила и утихла. – Я сам не поверил. Даже испугался. Но всё объяснилось очень просто. Знаешь, самые странные случаи часто объясняются очень правдоподобно. - И что она тут делала? Вероника? - Представь себе, здесь живёт какая-то известная балерина, и они с ней назначили встречу. - Вот здесь? В этом доме? - В пятиэтажном. А вот в этом трёхэтажном живёт её не то внучка, не то племянница, я не понял. Но по всему, это и была та самая синяя девушка. - То есть, ты это не наверняка знаешь? - Нет. Я только потом сопоставил. А тогда был так ошарашен, что мысли собрать не мог.
Я помолчала, задумчиво раскачивая на пальце мокрый сложенный зонтик. Всё было совершенно невероятно. Вообще абсурдно. - Ну, значит, вот сейчас мы всё и проверим, - не без мстительности объявила я. - Пошли!
Я подняла подбородок и решительно двинулась к подъезду. Князь догнал меня и взял за руку. Я пренебрежительно сощурилась, но руки не отняла. Всё-таки, мне была сейчас нужна эта рука.
Мы поднялись по ступенькам к двери, князь распахнул её передо мной, мы вошли. Этот подъезд… Может быть, мне нужно побыть здесь одной? Правда, после того, как князь велел держаться за его руку, храбрость покидала меня с каждой секундой. А он ведь беспокоится за меня. Если он, действительно, здесь пропадал, конечно, он за меня боится...
- Вот за этой дверью должна жить бабулька, которой тогда не было, - объявил князь. - Если её не было, почему ты решил, что она здесь живёт? - Тётеньки сказали во дворе. Они как раз шли её почту забирать. - Всё так, - сказала я. – Здесь, действительно, бабулька, и именно она нас вчера отправила к нужному человеку. - Ура, - сказал князь. – По бабулькам зачет. А синяя девушка должна быть там, – он кивнул вверх. - Я слышал, как цокали каблучки по лестнице. А потом она сама вышла. Значит, второй или третий этаж. И кажется, - князь поднял палец, - её звали Катей. - Ах, Катей, - мстительно сказала я. - Ты уж и познакомился.
Я выдернула руку, решительно повернулась к лестнице, решительно по ней затопала вверх, но, не дойдя и половины пролёта, резко остановилась и развернулась к нему, идущему следом. Он тоже остановился, оказавшись ниже меня ростом. - Ты бабник, - сказала я, сердито глядя на него сверху. – А я – дура! Дурёха! - Пусть так, - сказал он, со вздохом обнимая меня за пояс и привлекая к себе. – Но ты моя дурёха. Я тебя никому не отдам. Поняла? Я тоже вздохнула, и мы немного постояли в тишине и полутьме, обнявшись и замерев. - Знаешь, чего мне хочется? – тихо спросил князь. - Чего? – тихо спросила я. - Найти в этом доме какую-нибудь пустую квартиру, отнести туда тебя и запереться, - тихо сказал он. - Я так и думала, - тихо сказала я, - Ты просто деспот. И сатрап. - И бабник, - добавил он шёпотом. - Вот именно, - сказала я шёпотом. – Вообщн сексуальный маньяк. Поэтому у тебя условный рефлекс на подъезды. Как только ты оказываешься в подъезде, тебе непременно надо кого-нибудь лапать. - Не кого-нибудь, а тебя, - возразил князь. – Вообще-то я думал, что ты любишь такой условный рефлекс. Поедем потом ко мне? Ну, пожалуйста? - Неужели ты сегодня никого к себе не пригласил? – ядовито спросила я. - Представляешь, нет. Все девушки меня бросили. Он поднял голову, глаза у него были умоляющие, затуманенные. Такие, как я любила. - Ну, хочешь, я на колени встану? – сказал он. - Ещё чего не хватало! Грязь тут месить! Нет уж, пойдём твою синюю девушку искать. - А потом? – он не отпускал меня, держал крепко, и мне это нравилось. Мне всегда нравилось чувствовать себя его пленницей. – Потом ко мне? У меня свечка есть. Я утащил у нашего завхоза. Зажжём свечку, будет романтика. - Ага! Я приду, а твою свечку уже другая зажгла. Не надо мне никаких свечек! - Хорошо, пойдём в кабак. У меня деньги есть. Пойдём в «Лабиринт»? Нас там все помнят. Можно ещё раз уронить за диван номерок, у нас там теперь есть знакомый слесарь. Он всё отвинтит и достанет. - Димон Бельмондо, - засмеялась я. - Ага... Он поднялся на одну ступеньку и оказался рядом – и свет померк за его спиной. Я оказалась в темноте, она была мягкой, укромной... Чарующее тепло его губ, такое огромное, мягко надвигающееся на меня тепло, откуда-то прямо с неба… его волосы упали мне на лицо, меня потянуло вверх, вверх... и одновременно вниз, вниз… где-то в глубине моей души распахнулось окно в сад... запахло дождём, цветущими деревьями… столько красоты и нежности... так бывает в раю...
Над нашими головами оглушительно хлопнула дверь, я судорожно вырвалась от объятий. - Как всегда, - обреченно сказал князь. – Как только мы начинаем целоваться – поднимается беготня. Катаклизмы, наводнения, землетрясения… Людям срочно приспичивает на работу, в магазины, и обязатель при этом надо проходить мимо нас. - Пойдем, - сказала я с сожалением. – И давай сразу на третий. Сверху начнём.
В коридоре третьего этажа было неприветливо, темно, пахло кошками. Первая дверь на наш стук распахнулась, в дверях стояла суровая дама с высокой причёской и дымящейся сигаретой. - Мы ищем девушку Катю, - объяснила я как можно более располагающим тоном. - Фамилия? – строго спросила дама, глядя на меня с подозрением. - Моя? – растерянно спросила я. - Мы не знаем фамилию, - быстро вмешался князь. – Она живёт здесь или на втором этаже. Она приходит к своей бабушке, которая живёт здесь или на втором этаже. - Молодые люди, - сказала дама иронически, - здесь разнообразных бабушек, как грибов в лесу. Я сама уже бабушка. И смею вас заверить: я не бабушка вашей Кати. - А вы давно здесь живёте? - успела пискнуть я, но дама уже закрывала дверь. - С рождества Христова, - донеслось до нас через дверь. Я исподлобья посмотрела на князя. - Может быть, эта Катя и не внучка вообще, а? Какая-нибудь внучатая племянница? - Да запросто, - сказал князь. – Но цепочка у нас такая. В пятиэтажке живёт балерина. У балерины есть подружка – вот эта самая бабушка, внучкой которой является Катя. - Может, надо было идти в пятиэтажку, раз цепочка начинается там. Заодно бы проверили семью Беличей. - Раз уж мы сюда влезли, надо расследовать до конца, - резонно сказал князь, – Пошли.
За второй квартирой разливались фортепианные трели. На наш звонок трели прекратились, вышла девочка лет десяти - Катя – это я, - серьёзно сказала она. – Катя Перепёлкина. А других Катей здесь нет. Здесь Вова, две Тани, Фатима, Денис и Русланчик, но он ещё в коляске. - А бабушек? – спросила я. - А бабушек много, - кивнула девочка. – У Зворыкиных, у Фединых, - она показывала пальцев на соседние двери, - у Галимадиновых две бабушки. Только у бабушек фамилии другие, я не знаю точно, - застенчиво сказала она.
Мы отпустили Катю Перепёлкину к своим гаммам и отправились дальше. Третью дверь не открыли, четвёртую тоже. - Кальницкая, - вдруг вспомнил князь, останавливаясь посреди коридора. - Провалиться мне на этом месте – Кальницкая! - Бежим к той тётеньке! – я схватила князя за рукав. - Она спрашивала фамилию!
Мы бросились к первой двери, дама на этот раз вышла без сигареты, по её взгляду было понятно, что она не ждёт от нас ничего хорошего. - Молодые люди, в этом крыле нет такой фамилии. Направьте свои стопы в правое крыло.
Мы направили стопы направо. Здесь было ещё темнее, зато не пахло кошками. - Точно Кальницкая? – переспросила я, выискивая на первой двери кнопку звонка. - Точно, - сказал князь. - Только не Катя. - Что?! – я развернулась к нему. – Ты издеваешься? - Ты же знаешь, я иногда путаю женские имена. - Конечно знаю! - отозвалась я обрадованно-ядовито. - И имена женские путаешь, и самих женщин путаешь. Подумаешь, какая там женщина. Главное - поцеловать. - Я просто подумал, - смиренно сказал он - что «Катя Кальницкая» как-то не так звучит. Другое было имя. По-другому звучало. - И что нам теперь делать?! – воскликнула я в отчаянии. - Перебирать все женские имена? Мы отсюда до утра не выйдем. - А ты поклянись, что потом поедешь ко мне, - так же смренно сказал он. - Я вспомню имя. На радостной волне. - Я тебе сейчас такую дам радостную волну! Вечно все превращаешь в фарс! - Ваша честь, я полон серьёзности, как никогда. Так клянёшься поехать потом ко мне? - Ещё чего не хватало! Ты будешь целовать посторонних девиц, а я тебе должна в чём-то клясться? - А какая тут связь? Вот, я не понимаю, какая тут связь! Где тут вообще связь?! - А есть тут связь! Простая тут связь!
Дверь внезапно открылась сама. На пороге стояла молодая женщина с ребёнком на руках. - Ребята, вы не могли бы потише ругаться? - возмущённым шёпотом сказала она. - Мне надо ребёнка уложить. - Извините, - я покаянно прижала руки к груди. – Мы просто ищем одну девушку. Катю… Катю… Внезапно я забыла фамилию, закусила губы и выругала себя. Нет, невозможно так работать! Ну, невозможно! Или выгнать этого князя отсюда на улицу, или… или вообще на него не реагировать. Забыть о нём совсем! - Кальницкую, - сказал князь. – Но не Катю. - Нет, не знаю таких. Дверь закрылась.
Я сердито повернулась и двинулась по коридору, страшно раздосадованная. Князь догнал меня и преградил дорогу. - Слушай, мы или работаем, или выясняем отношения, - с тихой яростью сказала я. - Если тебе так хочется ругаться… - Мне хочется ругаться? – изумлённо переспросил князь. - Да! И тогда мы всё бросим и пойдём во двор. И будем там ругаться до ночи. - Мне кажется, это тебе хочется ругаться, - сказал князь. – А, может, даже и драться. - Мне?! Мне?! - Лена, - сказал князь, поднимая палец. - Что «Лена?» - Её зовут Лена. Я вспомнил. Её назвали: Леночка Кальницкая. - Кто назвал? - Вероника. - Нет, это поразительно! - воскликнула я, нервно откидывая волосы. – Ну все, кому не лень, побывали в этом доме! Какая-то синяя девушка, за которой ты потащился через всю Москву и которая на тебя даже не взглянула. Вероника, с который ты тут встретился, понимаете ли, совершенно случайно. Я вижу, здесь, в этом доме, ну, прямо у всех чрезвычайно важные дела. А я… а дом этот, между прочим, он… он мне важен! Мне! И никому больше! Ни Веронике, ни этой твоей… синей птице! Это мой дом! Это мой адрес! Это мои драгоценные воспоминания! Которые… которые только мне важны, и я их тебе доверила, а ты... ты их все время хочешь унизить, ты мне слова не даёшь сказать! Я вообще не понимаю, зачем мы ищем эту девицу! Тебе хочется снова её увидеть? И вообще - я могу хотя бы здесь побыть сама с собой! И с моими… моими… чувствами! А ты мне слова не даёшь сказать! Почему ты всё время вмешиваешься?!
Наверное, это было несправедливо, но у меня уже всё кипело внутри. – И не буду я с тобой целоваться! Понял?! И не трогай меня! Понятно?!
Князь посмотрел в сторону, потом на потолок. Потом вздохнул. - Хорошо, - кротко сказал он. – Пожалуйста, делай всё, как знаешь сама.
Он отшагнул к стене, давая мне дорогу. - Я тебя на лестнице подожду, - миролюбиво сказал он и зашагал обратно. – Будут трудности – кричи! – бросил он через плечо на ходу.
----------------------------------- *история душераздирающей ссоры на Восьмое марта описана в книге "Кольцо Саладина" - https://author.today/reader/522418/5220247
Глава 13. Что бывает после качественных скандалов в таинственных домах
Я осталась одна посреди незнакомого тёмного коридора. Шаги князя затихли на лестнице, мне стало не по себе. Он сказал: держи меня за руку. Почему? Что-то заподозрил? Или, как всегда, опекал меня в незнакомом месте? Или всё-таки заподозрил? Если заподозрил и не сказал, - ну, всё тогда! Всё!.. Я его… я не знаю, что с ним сделаю!
Обида, так и не изжитая, всё ещё кипела во мне и вспыхивала поминутно. Стоило мне оказаться одной, стоило его магическому теплу меня покинуть, как перед глазами всплывала эта сумасшедшая сцена: двое в одном объятии. И девушка кидается в дверь, едва не сбив меня с ног, а он смотрит на меня странно светлыми, ошеломлёнными глазами. И всё это, словно выстрел, совершенно нестерпимо. Как тогда, зимой, в танце с Вероникой, который я увидела на крошечном экранчике видеокамеры...
Нет, прочь... прочь! Всё это не то, не сейчас. Потом. Сейчас надо понять, зачем я здесь. Что здесь вокруг? Знаком ли мне этот дом? Знаком ли мне этот коридор? Эти двери? Медленно, осторожно двинулась я по коридору дальше. Это крыло было длиннее левого, потом коридор неожиданно свернул вправо. Ничего себе… А, так дом же угловой. Только что-то уж очень длинно, прямо конца этому коридору не видно. А между прочим, по такому коридору здорово ездить на велосипеде… Трёхколёсный велосипед с коричневым сиденьем, а девочки просили покататься… Не у всех был такой велосипед, а у меня был… Я закрыла глаза и остановилась. А девочки в коробках катали котят… котята выпрыгивали, разбегались, мама не разрешала ездить быстро, чтобы не раздавить котёнка… А сандалики были синенькие… или это не у меня, а у другой девочки были синенькие?..
В конце коридора что-то сильно хлопнуло – я вздрогнула. Господи, что я тут делаю? Ах, да, мне нужна Катя Кальницкая. То есть, Лена. Лена Кальницкая. Мы ищем её бабушку, а бабушка – это по возрасту тот человек, который может помнить семью, где была Белка… Потому что я не могу, не могу поверить, что Белка жила в другом доме. Она здесь была, я это чувствую, она здесь! А там, в пятиэтажке - совсем другая девочка. Искра. Да. И вообще – где здесь четырнадцатая квартира, ничего же непонятно с нумерацией! Вот эта дверь – это какой номер? Я остановилась и решительно позвонила в дверь.
Дверь открылась сразу, на меня надвинулся детина в майке с полотенцем через плечо. - Заходи! - решительно мотнул он головой, ни на миг не удивившись. - Я… - я оробела. – Нет, я на минутку. Какая у вас квартира? - Чего там «на минутку», - возмутился детина, обдав меня перегарным духом. – Заходи, давай!
Он схватил меня за руку и потянул в дверь. - Чё ломаешься-то? - Да вы что себе позволяете! - я возмущённо оттолкнула от себя тяжёлое тело, к моей неожиданности детина потерял равновесие и стукнулся о стенку. - Ты чё, дура, охренела? – он ошалело вытаращил глаза. - Сам ты охренел! – огрызнулась я, едва не плача. - А чё тогда пришла? – он отклеился от стенки и качнулся ко мне. - Дверью ошиблась! – яростно выкрикнула я и бросилась по коридору, прикидывая в какую дверь стучать в случае нападения. Сердце у меня колотилось. Начинается. Князь ушёл – и вот оно, понеслись проблемы на мою шею! Я пролетела ещё немного вперёд и приостановилась. Прислушалась. Погони вроде не было слышно. Непонятно, почему я так перепугалась, кругом люди. Заорать хорошенько – и тебя спасут. Да и сам нападающий наверняка, струсит… За одной из ближних дверей послышался весёлый смех, я приободрилась. Немного отдышалась и позвонила в дверь с аккуратной табличкой «118».
Дверь опять открыли почти сразу, на меня смотрел симпатичный дедушка с седой бородой. Такой Дед Мороз, но в синем спортивном клстюме с олимпийским мишкой на груди. - Чем могу служить? – спросил олимпийский Дед Мороз. - Здравствуйте! Вы мне не поможете? - Ну, как же можно не помочь такой прекрасной синьорите? Ага, дедушка был не просто олимпийский Дед Мороз, он был ещё и итальянский олимпийский Дед Мороз. Мне стало весело. - Извините, я, наверное, поздно… - Да, боже упаси, какое там поздно, жизнь только начинается… Чем-то этот дедушка напомнил мне ювелира, и я сочла это хорошим знаком. - Я ищу одну девушку, Катю Кальницкую. - Катю Кальницкую я не знаю, а вот Лену Кальницкую знаю очень даже хорошо, - благодушно сообщил Дед Мороз.. - Ой, да! – я досадливо махнула рукой. – Конечно, Лена, я перепутала. Правда, знаете? Ну, наконец-то, а то тут никто не в курсе. - Конечно, не в курсе. Леночка тут не проживает, вот никто и не в курсе. Тем более, на нашем этаже... Да вы заходите.
Я обрадованно шагнула в тесную прихожую, потом – в более просторную переднюю, устеленную половичками. - Чаю не угодно ли? - поинтересовался Дед Мороз. - Да нет, я только спросить, - заторопилась я. - Раз вы знаете Ка… Лену Кальницкую, может, вы знаете и её бабушку? - Антонину Григорьевну? - Антонину… Как?.. – я ошеломлённо замолчала, глядя на Деда Мороза во все глаза. - Антонина Григорьевна? – переспросила я с изумлением. - Печёрская? Со второго этажа? - Именно так. Антонина Григорьевна Печёрская со второго этажа, - покивал бородой дед. - И она – бабушка Лены? - Ну, она не строго её бабушка. Леночка – внучка её родной сестры, а Тосенька, Антонина Григорьевна, с войны одинока, вот её Леночка и навещает. Леночкиной-то родной бабушки давно уже на свете нет, а Тосенька была ей с детства за вторую бабушку. Вот Леночка теперь её и опекает своими молодыми силами. В магазин, в аптеку, то, сё… Я-то Тосеньку четверть века уже знаю, так что мне вся эта семья знакома. Так вам бабушку или внучку? - Мне… - я неуверенно пожала плечами, - мне уже, наверное, теперь никого. Я знаю, где живёт Антонина Григорьевна. Так что всё найду. А вы не знаете ещё случайно кого-то из жильцов, кто здесь жил до войны? - До войны не знаю, а из послевоенных – на первом этаже кто-то жил. Поспрашивайте там, внизу. И у Тосеньки, конечно. Она ж из старожилов. У нас тут бесполезно искать, наши этажи – как отдельные вселенные. Сплошные переселения, ремонты, расширения… Движения, так сказать, народов. Не всегда и представление имеешь, кто там у тебя за стеной. - Спасибо большое, - искренне поблагодарила я. – Ещё не подскажете, где здесь квартира четырнадцать в довоенной нумерации? - Не у нас, - развёл руками дедушка, - Или на первом или на втором. Если она вообще не обнулилась за время ремонтов. У нас, видите ли, как раз нумерация весьма оригинальная. Что довоенная, что нынешняя. Наша, вот, сто восемнадцатая квартира, а откуда она тут взялась, скажите на милость, у нас на этаже всего, дай бог, двадцать квартир сейчас. Ваша четырнадцатая должна быть на первом по идее. А там кто её знает, куда её отнесло. Это надо вам в домоуправление идти.
Я вышла в коридор с новыми чувствами. Это надо же! Как все в жизни складывается. Оказывается, синяя девушка – внучка Тосеньки. И можно было это вчера прекрасно выяснить. Хотя, откуда ж я могла знать вчера, что об этом нужно было расспрашивать молчаливую Тосеньку. В общем, круг замкнулся. Только результатов не дал. Мы нашли только синюю девушку. Синюю птицу. Шли-шли за синей птицей мы длинной вереницей и… ничего не нашли. Потому что бабушка Синей Птицы уже нам всё рассказала, что знала. Про совсем другую девушку… Но всё равно, всё равно надо всё это быстрей рассказать князю! Я прибавила шагу. Князь… Господи, ну, зачем я на него налетела? Он же хотел помочь. Он всегда хочет помочь. Всегда приходит на помощь. Верный рыцарь. Айвенго. Сколько он меня уже выручал! Таскался со мной до поздней ночи на метро, когда я потеряла папку. Чинил мне сорванную дверь. Выхаживал, когда я болела. А сколько всяких продуктов притаскивал, спасал от голода, необыкновенные подарки сочинял... А я... Ну зачем, зачем я так…
Я ещё прибавила шагу. Коридор всё тянулся, и я вдруг сообразила, что иду в другую сторону, Как вышла из квартиры Деда Мороза, так и пошла по инерции, а надо же назад. Я круто повернула обратно. Сидит сейчас один на лестнице, курит, ждёт… да чёрт с ней, с этой синей девушкой и черт с ней, с этой другой девушкой, ну, подумаешь, поцеловал. Мало ли мы в школе с кем целовались. Ничего ужасного в этом же нет! Вот, если бы он секрет мой выдал этой девушке... Нет, обидела я его, надо быстрей к нему! Сидит сейчас один, ждёт меня, переживает! А если не сидит?! Страшная мысль сначала остановила меня, потом судорожно погнала вперёд. Он же однажды уже пропал в этом доме. Его выкинуло на улицу в этом дворе, а вдруг опять? А если опять?! ГОсподи, где же эта чёртова лестница! Нало было хоть крестики на стенах ставить, ничего же не понятно!
Я добежала до поворота, радостно завернула за угол - и остановилась в изумлении: впереди была глухая стена. Тупик. Значит, в другую сторону мне надо! Я развернулась и заторопилась в обратную сторону. Где-то сзади хлопнула дверь, потом мелко-мелко затопали маленькие ножки, я судорожно повернулась на звук - маленький мальчик кинулся мне прямо в ноги, упал и захныкал. Я подняла его на руки с полу. Ему было годика два. - Ма-ма, - плачущим голосом промяукал он. – Ма-ма, маа-а-ама… - Господи, ты откуда взялся? Ты чей? Я оглянулась - все двери были закрыты. Ребёнок плакал и вырывался. Я вновь повернула обратно. Из какой же двери он выскочил? Все двери были плотно закрыты. Может это тот самый Русланчик, про которого девочки-пианистка сказала, что он в коляске? Хотя нет, Русланчик был в левом крыле, а это другое… Ребёнок плакал в голос, странно, что никто не реагирует на плач. Давно бы уж мама должна прибежать. А если его бросила мама? Оставила на чужих людей. А сама… а куда сама? Уехала? В другой город? В другую страну? Так это же я… Это я куда-то уехала и бросила своего ребёнка на чужих людей, но почему, почему так случилось! Не должно быть так! Я металась по коридору, ребёнок орал, можно было просто позвонить в любую дверь, но я не могла этого сделать одной рукой, боялась, что малыш выскользнет, надо было поставить его на пол, но я боялась.
Внезапно дверь в конце коридора стукнула, к нам побежали торопливо. Девушка возникла из сумрака, протянула руки. - Данечка! Данечка! Ой, спасибо вам... Девочка была молоденькая, на вид моложе меня, и я не сдержалась: - Что же вы, мама, за ребёнком не следите! - Я не мама, я няня... - А какая разница! - Да меня к телефону позвали, а он... - А если бы он у вас в лестничный пролёт упал! Где у вас, кстати, лестница, ничего не поймёшь?! - Там дверь!
Горемычная няня подхватила рыдающего Данечку и махнула рукой назад. Я кинулась туда. Дверь? почему дверь? А, лестница за дверью, вот почему я пробегала мимо неё! Только вот какая из всех дверей - дверь на лестницу?!
Я начала ломиться во все встречающиеся двери - и в конце концов одна подалась подо мной. Ура, наконец-то! Вот эта чёртова лестница! Где же князь?!
На площадке второго этажа его не оказалось. Чёрные подозрения мои мгновенно сгустились. Одновременно меня не покидало чувство, что лестница какая-то не такая. Как-то не так она ощущалась, как в первый раз. Какая-то она была слишком уж затрапезная и заброшенная, казалось, по ней не ходили уже лет двадцать. Нет, что-то тут было не то! И самое главное - князя на ней нет! Холод охватил меня. Я вцепилась в перила. Вот здесь он должен сидеть. Он сказал: я буду ждать. Или, может, он внизу ждёт? В подъезде? С колотящимся сердцем я сбежала вниз – и... не узнала подъезд. Да и не было это никаким подъездом. Ни одной двери. Никаких почтовых ящиков. Вообще нет лестничной площадки. Лестница буквально утыкалась в распахнутый дверной проём. В нём мутно серел свет. Я выбежала, не чуя ног, на этот свет – и ничего не узнала вокруг.
Ничего не было из того, что было мне знакомо. Ни каменных ступеней, ни двора, который я уже несколько раз обошла и успела полюбить. Ничего! Слева стена дома, справа – железная решётка ворот. И всё тонет в сумерках. Я пробежала немного вперёд, наткнулась на кусты и мусорные ящики. Я в ловушке! Зажата в узкой расщелине между воротами и домом. Да это вообще не тот дом!
Я затравленно огляделась. Не может быть, чтобы не было выхода! Раз ворота есть - значит, из них можно выйти. Значит, там, за ними улица, люди! Надо вырываться отсюда! Я подбежала к решётке, ухватилась за ржавые прутья – нет, не открываются! Я затрясла сворками изо всей силы, ворота загремели, но не открылись. Перед глазами у меня закружилось.
Кажется, я закричала. А потом опять затрясла ворота. А потом опять закричала. И опять. А потом ворота плавно подались подо мной, и я словно куда-то поплыла. И, может быть, даже как-то уснула. И сквозь сон услышала знакомый голос: Белка! Белка!.... Меня затрясли и не дали уснуть, а голос всё бормотал, всё бормотал: Ну, всё-всё-всё-всё, я здесь.... не кричи, всё хорошо, я здесь, всё хорошо…
* * *
- Я посидел-посидел – тебя нет, - мирно рассказывал князь. - Пошёл искать – нигде не нашёл. Походил, спустился, обошёл двор. Слышу – крики душераздирающие… - Ну, не ври, не ври уж... – обиженно буркнула я. - Прямо раздирающие… - Прямо раздирающие. Думаю: кто ж это там орёт? Смотрю: а это моя Белка у чёрной лестницы ворота ломает. - А я, знаешь, как испугалась! Но и возмутилась. Как это так! Я что – не вырвусь? Не может такого быть! Я должна вырваться и тебя спасти! - Ну, видишь, как хорошо ты меня спасла… храбрая моя девочка… - Смеёшься… Всегда ты надо мной смеёшься…
Мы сидели на уличной скамейке, точнее, князь сидел, а мне не разрешил плюхнуться рядом на сырое, посадил к себе на колено и раскачивал, как маленькую. Я всё ещё шмыгала, отходя от переживаний, и оттирала мокрую ржавчину с ладоней его носовым платком – мой платок с кружавчиками нам стало жалко. - Я там бегала-бегала, плутала-плутала… - обиженно бубнила я. - И всё против меня, весь дом… Дед Мороз хороший был… а потом как всё восстало… Я вылетела – ничего не узнаю! - Ты просто вышла через чёрный ход. - Да понятно... Там две лестницы. А, может, три. Надо было догадаться. И зонтика теперь нет - представляешь? - Где ты его оставила? - Не помню. У Деда Мороза я была с зонтиком. Всё в руках вертела. А вот когда ребёнок был – уже его не было. Или он у меня подмышкой был - и выпал. Или с руки упал. Или мальчик его ножкой спихнул. В общем, забыла я про этот зонтик, помчалась лестницу искать. Надо было его сразу в сумку положить, но он весь мокрый, а у меня там блокнот... - Надо было его сразу мне отдать. Я никогда ничего не теряю. - А я на тебя разозлилась! - За что? - За эту… Синюю птицу твою… - А она тут при чём? - Потому что ты за ней шёл. - И что? - Смотрел на неё. - И что? - Как что! Не должен был! - Ну, зашибись, какая я подлая скотина, - сказал князь. - Ну, я ревную, - сердито созналась я, глядя на него исподлобья - Я тоже ревную, - спокойно сказал князь. – Но я же тебе не мщу. Я просто твоего фотографа убью – и всё. - А я с ним не целовалась! – воскликнула я оскорблённо. - А я тоже с Синей птицей не целовался, - пожал плечами князь. Крыть мне было нечем. Да и вообще, кто сейчас сидел у него на коленях? Я или Синяя Птица? - Ладно, один-один, - неохотно согласилась я. - Так я сбегаю, поищу зонтик? Подождёшь? - Нет! – закричала я и схватилась за него обеими руками. – Ни за что не останусь тут одна! И тебя не пущу! Чёрт с ним, с зонтиком! Жалко, конечно, он у меня один, но мне кто-то обещал подарить в тридцать восемь сложений. - Вот именно, - сказал князь. – Тогда пошли кормиться. Тебе надо восстанавливать нервную систему. - Ой, нет, князь, нет! Давай потом кормиться, - я вскочила и встала рядом. – Я тебя очень прошу! Мы рядом с домом. Давай зайдём наконец в эту пятиэтажку. Ну, когда мы ещё соберёмся? Пожалуйста. - Хочешь дознаться до Беличей? - Да, очень хочу, - я посмотрела на часы. - Сейчас половина восьмого, не поздно, а я думала, часов девять уже. Кстати, в этом доме какие-то провалы. Мне кажется, я там часа два была. Пойдём, а? Хотя бы в одну квартиру. Ну, пожалуйста! Мы вчера с Таткой так и не успели… Я потянула его за руку. - Хорошо, - он тоже встал. – Пошли. Но с условием: больше никуда без меня. - Согласна. Привяжи меня к себе! Если не веришь! - Неплохая идея, - хмыкнул князь.
Пятиэтажка внутри оказалась вполне цивильной. Здесь было солиднее, чем в первом здании, чище, представительнее. Потолки выше, плитка на полу новее. Пахло краской – похоже, делался ремонт к Первому мая. Но всё равно - я снова ощутила знакомое. В одном месте я даже присела и потёрла стену – мне казалось, что здесь было что-то нацарапано. Что-то тут писалось, царапалось… То ли имена, то ли даты… Что-то невнятное, далёкое, но очень знакомое плыло и плыло издалека, и никак не могло доплыть. Наверное, мне надо было опять тут остаться одной, но сейчас об этом и думать было страшно.
Не сговариваясь, мы позвонили возле первой двери. Открыла красивая дама в шёлковом халате с шёлковым платком на голове, под которым угадывались бигуди. - Слушаю вас, – без улыбки спросила она, поднимая тонкие брови.
Я поняла, что пришёл черёд моего удостоверения. До этого момента мне не приходилось пускать его в ход. - Историко-архивный институт, кафедра документоведения, - быстро отрапортовала я, протягивая свою книжечку. - Рейд к пятидесятилетию начала войны с фашистской Германией. Мы буквально на одну минуту. Взгляд дамы стал понимающим. - К нам уже приходили из школы, - сказала она, возвращая мне удостоверение. И у меня внутри всё встрепенулось: раз сюда приходили из школы, значит, мы попали в нужную квартиру, значит, здесь есть старожилы.
Я кинула торжествующий взгляд на князя, и дама тоже взглянула на князя и поправила платок на голове. – Заходите, - пригласила она. - Мама, это к тебе, - позвала она в глубину квартиры, и из комнат вышла пожилая женщина, маленькая, сухонькая, пряменькая, со старомодной гребёнкой в лёгких волосах, подстриженных в кружок, как у курсисток двадцатых годов. - Елена Ивановна, - просто представилась она. Оперативно, чтобы дело не дошло до дальнейших приглашений, я выложила суть дела и достала блокнот. Елена Ивановна тотчас закивала: - Дядя Шура Белич… Да, они здесь жили, напротив. Он, жена его - все её Зиночкой звали, ну, а мы, конечно, тётей Зиной. И дочка Искра. - Вы можете сказать, как сложилась их судьба? - Ну, как может сложиться судьба во время войны, - покачала головой хозяйка. - Дядя Шура погиб на фронте. Тётю Зину эвакуировали с заводом куда-то на Урал. Она уехала вместе с дочкой. - И больше вы их не видели? - Искру нет, Искра там осталась. Встретила человека, вышла замуж. А тётя Зина возвращалась ненадолго, но вскоре уехала ухаживать за своей матерью, уже не помню, куда. Сюда сразу новые жильцы поселились. – Видите ли, у нас сведения, что дочь полковника Белича пропала без вести в войну. Нам нужно было это проверить. - Это, конечно, неправда, - сказала Елена Ивановна. - Военные сведения не всегда точные. Основаны на слухах, на воспоминаниях. Иногда их вообще неоткуда добыть. Искра, конечно, не пропала без вести, а просто поменяла место жительства и фамилию. Те, кого расспрашивали, могли этого не знать. Подтвердить некому было – вот так и зафиксировали. - А где училась Искра? - В нашей четвёртой школе, - Елена Ивановна показала за окно. – Там же, где и все мы. Искра первая из девочек пошла учиться. С Борюсей нашим, моим старшим братом. Потом за ними шли Наташа, Валя Роговченко, Нелечка, другая Валя, Баулина, с ними мальчишки – Рубик, Володя, Толя Лезжов… А потом уж мы, младшенькие. Я-то с двадцать восьмого…Ребятишек много было довоенных, полон двор. И не осталось никого из мальчиков наших старших, - она вздохнула – всех война подобрала… - А вы не припомните кого-то ещё из жильцов вашего строения, – я оторвалась от блокнота. – Нам нужны семьи, где были военные. - Именно кадровый военный… Дядя Шура у нас, а в том доме у Денисовых, Нелечкин папа. - А имя не помните? - Нет, - она покачала головой. - Полвека прошло… нет, не вспомню. А вы поговорите там с жильцами, они вам скажут. - Спасибо, - сказала я проникновенно. - Огромное вам спасибо. Это очень ценные сведения для нас.
Глава 14. Об ангелах и французских зонтиках в тридцать два сложения
- Круг замкнулся, - сказала я, когда мы с князем вышли на улицу и зашагали по переулку в сторону Калининского проспекта. – Придётся опять в этот дом возвращаться. Денисова надо найти. Возможно, он что-то знает. - Я тебя одну больше не пущу, - сказал князь хмуро, но решительно. - Хорошо, пойдём вместе, - сказала я. – Только, чур, не ругаться, а то видишь, что получается. - Ну, я-то вообще беспрерывно ругаюсь, - буркнул князь, и я примирительно взяла его за руку и прижала к себе. Был он какой-то особенно задумчивый после наших приключений и даже перестал зазывать к себе в гости. Может быть, обиделся в конце концов? Ну, вот что я на него наезжаю!..
И на волне сочувствия к нему я совсем уже было собралась весело сказать: «А поедем к тебе». Но внезапно представила эту комнату, где он был с ней вдвоём, – и у меня снова всё замёрзло в сердце. Эта чужая комната, этот взгляд прозрачный, почти сумасшедший, эта чашка со следами розовой помады... И как она поскакала по полу, эта чашка, как-то издевательски, словно резиновая, и как я внезапно её пожалела и подняла. Она ж не виновата была, эта чашка… Нет, всё во мне противилось.
И я ничего не сказала. Просто попросила: - Расскажи сон поподробнее. Нужно собрать из наших двух один исчерпывающий. Сейчас придём в «Лабиринт», сядем за стол, и я всё подробно запишу. - Сон так сон, - покорно сказал князь, и я опять удивилась, какой он стал скучно-задумчивый. И таким он стал, пока меня не было. Что было, пока я блуждала по коридорам? Что-то случилось с ним? Но об этом лучше сейчас не спрашивать. Ни за что не расскажет, пока сам не захочет. - Значит, смотри, - сказал он уже поживее, и я порадовалась, что затеяла этот разговор. – Белые кони, белые мужики, у всех длинные гривы. Так? Я кивнула. - Так вот, никаких коней не было, - сказал он. - Это иллюзия. Она возникает, когда кольцом выключают сознание. И память. Память отключают для того, чтобы человек был адаптированным к другому миру. Я даже остановилась посреди дороги. - А с чего ты всё это взял? – изумлённо спросила я. - Понял во сне. В общем, нас просто выставили оттуда. - Откуда? - Там, где ты подписывала луну. - Но за что? - Что-то мы нарушили, - князь пожал плечами. - Вот это мне не показали. Но при чем тут кольцо, я очень хорошо понял во сне. Это многофункциональный прибор. Главное в нём камень. Оправа только управляет энергией камня. Это кристалл, а кристаллы всегда обладают специфическими свойствами. - Откуда ты знаешь? – я всё ещё смотрела на него во все глаза. - Фантастику читал, - князь пожал плечами. - Короче, прибор умеет много чего, и учиться им управлять нужно несколько лет. - Это я помню. Мы учились на каких-то макетах. И кажется, макеты были разные. Вроде, деревянные или каменные. Или даже пластиковые. - Вот именно, учились - это какая-то школа была. - И нас что, выгнали из школы? – помолчав спросила я. - Похоже на то, - сказал князь. - Мы оказались нарушителями. А этот прибор каким-то образом концентрирует сознание. Собирает его в точку. Или помогает собирать. - А кони? А камень, летящий сверху. - Люди и кони – это как раз перепутанные образы того, что происходило. Никогда не теряла сознание? Я тебе рассказывал, как упал с коня и отключился. И в это время мерещилось всякое. И это сильно напоминало этот сон. Ощущение было такое же. На границе яви и неяви начинает что-то мерещиться. - То есть, я во сне видела сон? - Что-то вроде этого. Ведь всё остальное было логичным, объяснимым. Вспомни: и тебе, и мне снились какие-то связные истории. Ведь так? Всё было до странности логичное, понятное, последовательное. - Ну да. Кроме этих лошадей. - Вот именно. Эти лошади нам пригрезились во время затемнения сознания. И сделано это было кольцом. Кони и люди – это скорее всего символы тех, кто занимался этим. Нам просто вырубали сознание. Камень, летящий сверху –это образ кольца. Точнее камня. Вспомни: эта шахта внизу – она ведь была округлая, а не квадратная. - Ну да, - сказала я. - Глубокая такая, несколько километров. А вверху она была совсем маленькая и круглая, да. И оттуда сверху летел камень. А правда кольцо. Словно камень оторвался от оправы и полетел. - А на самом деле, полетели мы, - усмехнулся князь. - Почему сверху летел - потому что это могущество. Мы были беспомощны перед этим могуществом. Отсюда казалось, что мы внизу, под ним. - А маски? – тревожно спросила я. – Мужчина, женщина, ребёнок. Что это были за символы? - Вот это не знаю. Масок у меня не было. У меня был только этот момент – что кольцо выключает сознание. А может, вообще меняет всю сущность. А, может, меняет пространство, черт его знает. Крутая такая вещь. И я об этом знал. У меня были права на кольцо. А у тебя нет. Ты должна была их получить – как-то так. Ты знаешь, очень трудно объяснить всё нашими словами. Я просто понял всё это во сне. И я понял, что это возмездие. Ну, это, конечно, высокопарное слово. У тебя тоже было высокопарное: жертвоприношение. Я думаю, это потому, что ты больше боялась. А на самом деле, это как с работы людей снимают, и он уже не часть этого коллектива. Или как в школе: не сдал экзамены – остаёшься на второй год. Так и здесь что-то похожее. - А ты… не боялся? – спросила я. - Нет, - князь усмехнулся. - И даже не расстроился? - Нет. Видимо, это было такое типичное. Ничего особенного трагического. Мне только с тобой было больно расставаться. Я просто пытался понять, что я такое натворил. Но так и не вспомнил. Не успел. Вырубили мне память, - он засмеялся. - Да уж… - я поёжилась, огляделась. Жизнь кипела вокруг нас, несмотря на вечер. Весело двигался народ по широкому тротуару мимо громадных стеклянных витрин Калининского, тихо и величественно вращался над нами гигантский глобус «Аэрофлот», нарядными огнями сияла рядом с ним надпись «Ресторан Арбат».
- Знаешь, - сказала я. – А правда, чего расстраиваться-то? Здесь у нас хорошо. Смотри, как красиво. - И фрикадельки в сливочном соусе есть, - добавил князь. – Пошли. Нас ждёт «Лабиринт». Только номерок мне свой отдай, пожалуйста. Мне иногда кажется, что ты всё ещё под кольцом.
КНЯЗЬ
Так и не поехала она ко мне. А я больше не стал просить. Ни шутя, ни всерьёз. После того, что я нашёл в коридоре, когда ходил по её следам, мне вообще много чего расхотелось.
Мы сидели во дворе на сырой скамейке, она – у меня на коленях, маленькая, любимая, до боли беззащитная, оттирала свои перемазанные ладошки, жаловалась, храбро уверяла, что хотела меня спасти… М-да… Что делать дальше, было категорически непонятно. Отчётливое чувство было одно: не отпускать от себя. Никуда. Если я повезу её к себе, ей придётся утром ехать на работу одной: именно на завтра, на восемь утра, как никогда, у нас был назначен важный прогон. Отпрашиваться у Вероники – получить кучу презрения в свой адрес и сорвать вообще-то многое – люди приедут специально до работы, у всех очень плотный график перед праздниками.
То есть, самым правильным сейчас было отправить её домой. Доверить Татке. Потому что сам я сейчас становился не самым надёжным попутчиком. Учитывая мою встречу и мою находку… Находка лежала во внутреннем кармане куртки, маленькая и зловещая и, казалось, жгла кожу через ткань. Но я понимал, что это моё разбушевавшееся воображение. Воображение мне сейчас мешало, надо было мыслить здраво и конкретно. Например, что делать завтра. Что делать послезавтра. Что делать, когда я уеду, а она останется одна со своей чумовой Таткой...
Сейчас её нужно было накормить и потом бы куда-нибудь запереть. На неделю. Или на месяц – до моего возвращения с фестиваля. А лучше всего взять её с собой на фестиваль. Нет, на фестивале я буду занят, там ещё хуже: толпы, пьянки, ночные гулянки…
Она посмотрела на меня непонимающими глазами, и я понял, что выгляжу сейчас непривычно, даже подозрительно. ТИхо, задумчиво и скрытно. Я через силу улыбнулся. Сверток в кармане я всё время чувствовал, газеты там было наверчено с избытком, но это было необходимо, чтобы не было так страшно. Завернуть это в свой платок я даже и помыслить в тот момент не мог. Поэтому спустился вниз, открыл первый попавшийся почтовый ящик, вытащил газету - это были «Московские новости» на французском языке – извлёк центральный разворот, газету вернул на место, а находку хорошенько запаковал. С большей, чем надо тщательностью – словно стараясь забыть, как она выглядит. И в этот момент услышал её крики.
Всё остальное было дело нескольких минут – я только удивился, что у дома был ещё, оказывается, внутренний дворик – я был уверен, что дом выходит наружной стеной в переулок. Значит, не только в переулок… Или у него есть ещё какая-то дополнительная стена?..
В общем, пока мы находились в пятиэтажке, я был полностью занят своей озабоченностью. Я думал, как теперь жить и что делать. Пока всё сводилось к одному: не спускать с неё глаз. Можно было ещё вознести молитву каким-нибудь штатным ангелам. И я попытался это сделать, пока моя пани расспрашивала жиличку в квартире.
Это потом я немного отвлёкся, когда мы шли по улице к «Лабиринту» и вспоминали сон про белых коней. Я пытался совместить дикость этих сновидений с дикостью сегодняшних моментов. Мне казалось, что есть какая-то связь – такая же дикая и фантасмагорическая.
Остаток дня прошёл почти прекрасно. Может, ангелы меня послушались. Может, сказался плотный ужин. Еда всегда сообщала мне равновесие и здравомыслие. К моему удовольствию, моя пани не отнекивалась, не отвлекалась от блюд, не отодвигала еду в мою пользу, а смела всё, что я заказал – и первое, и второе, и десерт. Это был хороший знак. И курить она со мной не стала, и это мне тоже понравилось. Мы успели многое обсудить. Сон про белых лошадей – который был у нас общим. Кепку – история с кепкой была лично моей, и я всей душой желал, чтобы она и не стала общей. Ювелира, которому девчонки сегодня звонили несколько раз и так и не дозвонились. И даже работу кольца в безвоздушном пространстве. Я изо всех сил старался не выглядеть встревоженным, и это мне, вроде, удавалось.
Из «Лабиринта» я вышел частично успокоенный, но всё равно старательно следил по сторонам и крепко держал её за руку. Мы сделали ещё одну попытку позвонить ювелиру – из автомата – и нам опять не ответили. И это было уже немного странным: время было уже позднее, люди должны бы находиться дома. Как минимум, бабушка. Может, она уже легла спать? Ходила целый день по вернисажам, пришла, напилась чаю с вареньем и завалилась отдыхать. Внучка Маша тусит с друзьями, сам ювелир – у себя в лаборатории, может, и ночует там. В общем, мы договорились звонить в квартиру ювелира завтра с утра.
Я довёл её до самой двери и хорошенько обглядел напоследок саму дверь. Сдал свою драгоценную спутницу Татке на руки, и мы втроём ещё немножко обсудили, кому и когда звонить ювелиру.
Я поцеловал её на прощанье нежнее, чем обычно. И, наверное, тревожнее, чем обычно. Вышел из общаги, пересчитал наличность. Подумал немного, щурясь на свет фонарей - и взял такси. И поехал на Трубниковский. Возможно, зря. Но я терпеть не мог чего-то не знать до конца, а вместо этого надеяться на лучшее.
Такси я не отпустил. Сказал шефу, что заберу книгу и вернусь быстро. На самом деле, я зашёл только во двор - посмотреть то, что мне было нужно.
Как я и думал, никакого чёрного хода я не обнаружил. Не было его. Ворота были. Но совсем другие. И стояли они не так, и выходили не туда. И не было никакой черной лестницы и никакой дополнительной стены. И не было никакого внутреннего двора, откуда я вытаскивал через кусты свою Белку. Был ещё один вход, но выходил он мирно во двор и был вполне обжитым. Я заглянул в него – обычный подъезд. Двери, почтовые ящики. Что и требовалось доказать.
Больше мне тут делать было нечего. Я пощупал за пазухой свёрток. С минуту боролся с желанием выбросить его тут и уйти, но пересилил себя. Вернулся в машину, сел и велел шофёру ехать на Юго-Западную.
Да, я поехал домой, к Норе. Захотелось после сегодняшнего дня не пустого холостяцкого обиталища, а чего-то привычного и родного. И уютного.
* * *
В квартире было пусто. Но пахло жильём и, действительно, уютом. Каким-то какао пахло, духами тонкими – в общем, женским, тёплым, мирным.
Я вытащил из-за пазухи свёрток, положил на кухонный стол и со всей предосторожностью развернул. Потом напился воды из-под крана, сел и задумался.
Только при очень богатой фантазии это можно было назвать зонтиком. Но я узнал его по мелким клочкам ткани. Было такое впечатление, что его грызло и рвало какое-то гигантское животное. Судя по всему – огнедышащее. Дракон, видимо. Причём, дракон этот умудрился каким-то образом уменьшить зонтик раза в четыре.
Зонтик выглядел так, словно его сунули в пресс и сдавили по всем сторонам. А предварительно, конечно, разогрели – иначе он не уменьшился бы, а сломался. Ну, только пасть дракона. Хапнул, расплавил, спрессовал... Хороший такой дракошка, качественный...
Какое-то время я пытался представить себе технологию такого масштаба и вписать её в реалии обычного дома в обычном московском переулке. С технологией у меня ничего не получилось, жизнь становилась всё интересней, я закурил и положил ноги на стол.
В этой позе и застала меня Нора, появившаяся очень кстати. Я курил уже вторую сигарету, и она тут же обрадованно присоединилась. Я снял ноги со стола и включил чайник. - Это что? – поинтересовалась она, кивнув на стол. - А как ты думаешь? – спросил я философски. - Думаю, это бывший зонтик, - сказала Нора. – Это зонтик, спасённый из эпицентра ядерного взрыва. - Очень может быть, - задумчиво проговорил я. - А где ты его взял? - В эпицентре ядерного взрыва. В пасти дракона. - А точнее? - В одном доме, - сказал я. - В королевстве лилипутов? – спросила Нора, вглядываясь. - Очень может быть, - повторил я. – В королевстве кривых зеркал. - Чеслав, хорош интересничать, - сказала Нора сердито. – Получишь сейчас. Откуда у тебя эта хтонь? - Не поверишь, - сказал я. – Валялась в коридоре. Это бывший зонтик Белки. - И чего это с ним? Почему такой покоцанный? - Нора пошевелила зонтик черенком ножа, словно это было какое-то невиданное дохлое насекомое. - Кто его глодал? Не ты? - Я похож на человека, который гложет зонтики? – невозмутимо спросил я. - Я на это наступил в темноте. Я мог только помять. А вот так оплавить спицы несколько штук в одну – точно не мог. - Это да, - согласилась Нора, осторожно перекатывая зонтик по газете. – Я сначала подумала - игрушечный. Кукольный. - Да, похоже, - сказал я. - Причём, заметь, он оплавлен, но на нём нет ни грамма копоти. - Ацетилен? - предположила Нора. - Очень может быть, - сказал я в третий раз. – Слушай, Норхен, ты не знаешь, во что мы вляпались? - Куда вляпались вы – понятия не имею. А вот куда вляпалась я – я тебе рассказывала. - У тебя что-нибудь изменилось? – спросил я, помолчав. - В худшую сторону, - сказала Нора без улыбки. - Прекрасно, - сказал я и посмотрел в потолок, слегка затянутый клубами нашего дыма. - Что происходит в жизни, ты не знаешь? – я посмотрел на неё одним глазом. – У меня такое ощущение, что что-то назревает. И мне почему-то кажется, что ты знаешь больше, чем я. - Возможно, - сказала Нора. – Дальше что? - Ну, просто, если ты что-то знаешь и молчишь, оставляя меня в дураках – это как-то не по дружбе, леди. - Если бы тебя что-то касалось, - сказала Нора, - ты бы первый об этом узнал. - Ага, - сказал я. – То есть, ты знаешь что-то важное, но при этом меня это не касается. А кого это тогда касается? Может, страны? - Может, - сказала Нора. – Но мне сейчас наплевать на всё. Речь идёт о жизни человека.
Я погасил сигарету в пепельнице и встал за чаем. Достал чашки, нашел остатки лимона, заварил гостиничные пакетики, которые всегда были у Норы в доме. Нора курила, не проронив ни слова. - Давай по-честному, - сказал я, садясь и с наслаждением отхлёбывая чай. – От тебя зависит, будет жив этот человек или нет? - Нет, конечно, - сказала Нора. – Кто я такая, чтобы вершить судьбы. Я мелкая сошка, винтик. Но я случайно узнала. Нет, не узнала. Вот именно что не узнала. Поняла. Догадалась. А вот сегодня убедилась, что правильно догадалась. - Опасно, - сказал я. – Все может быть не так. Ты не догадалась, а тебе дали возможность догадаться. Разрешили догадаться. И теперь смотрят, какие твои шаги. Норхен, тебе грозит опасность. Японский городовой, всем вокруг меня грозит опасность. И именно в этот момент мне приходится уезжать чёрт знает куда, чтобы потанцевать. Нормально так? - Параноик, - сказала Нора. – Начитался детективов. У нас сегодня зефир в буфете был. Она достала из сумочки две симпатичные упаковки, положила на стол – подальше от газеты. - Одну девчонкам отнесу, - предупредил я. - Конечно, - кивнула Нора. – В общем, так. Я не могу сказать тебе всего и не надо, это не твоё дело. Но у меня есть маленький шанс. Через пару дней решится, будет отсрочка или нет. Если она будет, то долгая, месяц или больше. И за это время, может, я что-то придумаю. Не знаешь, кому надо помолиться насчёт отсрочки? - Ангелам, - сказал я убеждённо. – Крепкие ребята. Сегодня меня выручили. - Ну-ну, - усмехнулась Нора. – Знаю я этих ангелов. Сначала вот такое устраивают, - она кивнула на газету, - а потом отсрочки дают. А сами сидят, ухмыляются. - Ничего, - сказал я. - Когда мы будем ангелами, за всё отыграемся. У тебя зонтик лишний есть? - Хочешь провести ещё один эксперимент? – усмехнулась Нора. - Белка осталась без зонтика. - Найдём, - сказала Нора. – Мне ж чаевые платят зонтиками. Напился? Вставай, пошли.
Мы пошли в комнату, Нора вытащила из шкафа пакет, размотала его и положила передо мной четыре зонтика. Один был мужской, чёрный, три женские, весёленькие. - Мне нужно в тридцать два сложения, - сказал я. – Я обещал в тридцать два. - Ты уже один сложил в тридцать два, - буркнула Нора, и я засмеялся. Что-то в этой шутке было забавное. - Тебя бы самого в тридцать два раза сложить, - проворчала она. – Чтобы не лез, куда не надо. У неё синяя сумочка, бери синий. Только проверь хорошенько. - Неужели я похож на человека, который лезет, куда не надо, - эпически произнёс я, открывая зонт. Зонт был красивого василькового цвета с Эйфелевой башней на сегменах. Белке понравится. - Всё, я спать, - пробормотала Нора. - Уже падаю. Мне завтра к восьми. - А можно я с вами, леди? – я закрыл зонт. – Я тоже падаю. У меня был трудный день. И завтра тоже к восьми. - Надеюсь, мы никуда не сорвёмся среди ночи, как в прошлый раз, - поинтересовалась Нора, и я опять засмеялся. Напряжение отпустило меня, Нора, как всегда, действовала на меня гармонизирующе. - Одеяло только возьми, - она кивнула на шкаф. – Чур я в ванную.
Она отправилась в ванную, а я заглянул в кухню, прикидывая, куда деть нашу ценную находку. Она сиротливо лежала на газете, и мне показалось, что она стала ещё меньше, чем была. Но голова моя уже совершенно не была способна на аналитическую работу. Меньше так меньше, завтра разберёмся... Я свернул измятую газету и засунул свёрток на нижнюю полку шкафа.
Когда я пришёл в комнату, Нора полулежала на диване и заводила будильник. - Спасибо тебе, что пришёл. А то бы я тут повесилась с тоски, - сказала она, гася розовую луну и отворачиваясь уютно на своей половине дивана. – Но только попробуй меня лапать во сне, убью. - Я похож на человека, который лапает во сне работников московского «Интуриста»? – пробормотал я, умащиваясь под душистым одеялом. - Похож, - пробормотала Нора сонно.
Глава 15. В которой много всяких стрессов
Будильника я, конечно, не слышал. Мне снился сладчайший сон про пани, такой школьный, нежный, когда взгляды повергают в беспамятство, а уж прикосновения прямо-таки забирают жизнь. Поэтому отреагировал я только на тычки. Ну, ещё и на возгласы: Вставай! Черт тебя дери, нас ждут великие дела! Вставай! И где эта козюлька?! - Чего?.. – невнятно бормотал я. – Кто?.. - Вчерашняя козюлька твоя где? – Нора стояла возле дивана в длинном халате, растрёпанная, со следами зубной пасты на щеке, но уже с сигаретой.
Я не сразу сообразил, о чем речь, а когда вспомнил, не сразу сообразил, где надо это искать. - Зачем тебе… - сквозь страстную зевоту пробормотал я. - Хочу посмотреть на эту хрень в лучах утренней зари. Ты что, выбросил её? - Не-ет… м-м... Я немного, сладко поворочался, сожалея об утраченных любовных картинках, потом встал, пошатываясь, пошлёпал в кухню, вытащил свёрток с нижней полки и кинул на стол. И хорошенько потянулся, крепко зажмурившись и рыча. - Ну, и где оно? - спросила Нора за моей спиной. У меня даже сон прошёл. Я оглянулся. Нора сидела за столом, сигарета её дымилась в пепельнице, а обеими руками она держала пустую газету.
Первым делом я глянул под стол. Потом присел и максимально внимательно осмотрел пространство. Там ничего не было, кроме одной обгорелой спички и двух прекрасных ножек в чёрных комнатных шлёпанцах с меховыми помпонами. Спросонья я пощекотал розовую пятку, получил помпоном в лоб и вылез. - Уронила? – всё-таки спросил я, поднимаясь. - Куда? - поинтересовалась Нора. - В трусы тебе? - Может, себе? – не выдержал я. - Ну, на, обыщи! – она распахнула халат, демонстрируя изумрудно-зелёное вышитое бельё. - Красивый бюстик, - оценил я. – В "Ядране" купила? - Да щас, в "Ядране" тебе такое будет… Из Лейпцига привезла. Так где это твоё чудо? Я тяжело вздохнул, сел перед шкафом, пошарил на полке, ничего не нашёл и начал методично выгружать всё на пол. Пакеты с мукой, банки с сахаром и манкой, несколько пачек соли, несколько блоков «Винстона», упаковку гостиничных бумажных салфеток и коробку финского печенья. Зонтика нигде не было. Нора подобрала с полу пакет с мукой и пошла к плите. Я вытащил стопку тарелок – теперь полка была пуста. - Мистика, - сказал я обескураженно. - Ну, и куда он делся? – терпеливо спросила Нора, гремя посудой. - Без понятия, - сказал я, поднимаясь. – Уполз, по-видимому. - Ищи, давай! - велела Нора. - Не хватало, чтобы он у меня тут ползал. Ещё детей народит. Радиоактивных… Тебе сколько яиц? - Три, - я с недоумением вертел мятую газету. Я отлично помнил, как вчера перед сном завернул эту штуку и поставил в щелку к стенке. Свёрточек отлично вписался. И достал я его сейчас в таком же виде – плотно запакованным.
В очередной раз я обшарил всё вокруг, приподнял половичок, и даже похлопал ладонью по самому верху шкафа, словно зонтик мог взлететь под потолок, – кругом было пусто. Дела… Я сел за стол и исследовал каждый квадратный сантиметр газеты. Газета была смята, в нескольких местах продрана, точнее, проколота зонтичными спицами. В одном месте желтело пятнышко. Я внимательно рассмотрел его. - У тебя есть лупа? – спросил я, не отрываясь от созерцания. – Мне лупа нужна. Где-то с пятикратным увеличением. - А Пулковский телескоп тебе не нужен? А то я сейчас сбегаю, - немедленно откликнулась Нора, скидывая в тарелку пышные ломти омлета и подавая мне. - Ешь. Сейчас кофе будет. Печенье на полу возьми. Кстати, ты так и не мылся. - И не причёсывался, - сказал я, берясь за омлет. – О-о, вкусно… прямо как у тёти Маши, - оценил я. - Инструмент давай. Не может быть, чтобы у тебя не было лупы. - У нас с тобой двадцать минут, - напомнила Нора. - Мне хватит, - я проглотил последний кусок и залпом допил кофе. – Спасибо, очень вкусно. Пошёл мыться.
Когда я вернулся в кухню, лупа на длинной деревянной ручке лежала на столе, а Нора, уже одетая, убирала чистую посуду. Я подошёл к свету и нацелил лупу на пятнышко. - Интересное кино, - сказал я. – Это не просто пятнышко. - Комар накакал? – спросила Нора, садясь к столу и расстёгивая лаковую косметичку. - Не комар… а огнедышащий лев… надышал, - пробормотал я задумчиво, тщательно фокусируя линзу. – Это подпалённое пятно. Представляешь? Маленькое подпалённое пятно. - Может, это уже было, - сказала Нора. - Не было, - сказал я уверенно. – Газета была девственно новая, из почтового ящика. И вчера его не было, я помню. Оно за ночь появилось. - Испачкалась об ткань? - Нора точным движением обвела губы помадой и посмотрела на меня. - Сажа? - Нет там сажи. Если б испачкано, это было бы сверху. А тут структура бумаги затронута. Это именно подгоревшее. И знаешь, что интересно: пятно не круглое, а как бы повторяет контуры зонтика. Ну, в таком виде, какой он был вчера. Такое впечатление, что за ночь зонтик уменьшился и потом совсем испарился. И, прежде чем испариться, подпалил бумагу. - То есть, размножения не будет, - уточнила Нора, убирая косметику. – Уже хорошо. Нам пора. Продолжение дискуссии в следующем номере. Приезжай вечером. Можешь захватить принцессу. - Да ты что, - я сложил газету. – Даже и не собираюсь её посвящать. Потеряла зонтик и потеряла. Вот тебе новый, май гёрл. Кстати, сколько я тебе за него должен? - Ой, перестань, - Нора встала и одёрнула форменный пиджак. – Это ей от меня подарок. Надеюсь, этот уж не сгорит в плотных слоях атмосферы. У него, правда, не тридцать два сложения, но, может, и к лучшему… Пошли, я тачку вызову. Мне в «Метрополь», меня добросим до Театральной, а потом ваше величество поедет во дворец. - Стоп, - сказал я, внезапно останавливаясь на полпути в коридоре и не слушая. – Как ты сказала? «Может, и к лучшему»… Слушай, я вчера ещё подумал, но не додумал. Тридцать два сложения… так… минутку… Мысль была сумасшедшая, но логичная. Я схватил в прихожей синий зонтик, приготовленный для пани. Прикинул длину. Где-то тридцать сантиметров. А теперь надо уменьшить его в тридцать два раза… - Дичь, - сказал я вслух. - Пошли, машина сейчас придёт, - Нора торопливо вышла в прихожую. Я машинально подал ей плащ. Я всё ещё считал. Мы вышли и вызвали лифт. - Ты что-то придумал? – спросила Нора, заходя со мной в кабину. - Да, - сказал я, - Понимаешь, если тридцать сантиметров уменьшить в тридцать два раза – будет некое ничто. Именно ничто. - А тридцать сантиметров – это где? – коварно спросила Нора. - Не там, где ты думаешь. Это здесь, - я показал зонтик. - И что ты хочешь сказать? - Я хочу сказать, что перед тобой маг и волшебник. Который легким движением руки уменьшает зонтики. - Круто, - хмыкнула Нора - Более полезного волшебства мир сроду не видал. - Много ты знаешь о волшебстве, женщина, - буркнул я. Я пропустил её в двери, потом усадил в такси и сел сам.
Машина тронулась, я откинулся на мягком сиденье, прикрыл глаза. Значит, дело было так. Я пообещал зонтик в тридцать два сложения. И это осуществилось. Не сразу, постепенно. Правильно. Если бы сразу – мог быть и взрыв. Поэтому совсем немного там опалилось. Хотя, что значит, немного – ткань практически вся обгорела. Возможно, она даже вспыхнула. Но почему пани не заметила этого возгорания? Видимо, к этому моменту она уже вышла из пространства этого дома. Ушла в другое - где есть такой же дом. Или не такой? Да черт с ним, какая разница, такой дом или нет. Главное - она ушла в портал. А зонтик остался. Очевидно, уменьшение началось где-то на границе портала. Возможно, в результате перехода. Однако, её собственный переход в портал прошёл незаметно и безболезненно. Да и мой тоже. Вообще, все мои «провалы» происходили практически незаметно. И в этот раз всё было незаметно… Я потёр лицо ладонями, вспоминая. Значит, я пошёл её искать. На третьем этаже в темноте наступил на что-то, - в первый момент испугался: показалось, что живое. Но сразу понял, что нет – ничего не хрустнуло, всё было острое и крепкое. Я наклонился посмотреть, поднял с полу тяжёленькую штучку, понёс к свету и обалдело разглядывал. Сказать, что встревожился – ничего не сказать, меня просто ошпарило чувство беды. Потому что это было невероятно. Надо было бежать! Только куда девать эту штуку? Бросить её почему-то я не мог. Что я делал дальше? Молниеносно слетел на первый этаж, грабанул почту. На первом этаже всё было на месте, кстати, и ящики те же... Ящики… То есть, находясь на первом этаже, я уже не мог быть в зоне перехода. Однако именно здесь я услышал крики. Обежал дом – оказывается, его можно было обежать. Она была совсем недалеко за кустами и мусорными ящиками. Я продрался к ней, оторвал от ворот, в которые она вцепилась руками… Ворота… Ворот этих на самом деле нет. Мусорниц тоже нет. Тем не менее мы вернулись обратно во вполне обычный двор совершенно благополучно. Ушли со двора, сели на первую попавшуюся скамейку на улице. Может, зона перехода охватывает только территорию двора? Недаром, ей во дворе мерещилась мама. Да и меня выкинуло тогда тоже во двор. Ну, допустим… Но почему зонтик-то пострадал? Хотя… почему пострадал? Это на наш взгляд он пострадал. А на самом деле, просто уменьшился. В тридцать два раза. Как и было заказано. То есть, к зонтику я применил некое своё пожелание. Причём, произнесённое вслух. И не один раз. Надо будет спросить у пани поточнее, как я там формулировал неоднократно... Только что это даст?
Машина мягко закачалась и остановилась. Нора вышла. Наклонившись к окошку, послала мне воздушный поцелуй через стекло, я махнул ей. На миг вспомнил, что здесь, совсем рядом пани – и душа так и рванулась вслед за уходящей по тротуару Норой, но я вовремя вспомнил, что всего половина восьмого. Нет тут сейчас никакой пани, девчонки приедут к девяти. Тогда и позвоню, и спрошу… И я расслабился и опять погрузился в размышления. Итак, я произнёс некое послание, и оно сработало в зоне перехода. Теперь надо выяснить границы этой зоны. Во-первых, какая-то зона существует во сне – судя по нашим сновидениям. Может быть, состояние сна – это и есть зона перехода? Человек засыпает – и влетает в неё. Тела у него нет, вот он и летает в портале. А может, и не в одном…
В доме на Трубниковском, портал похоже, на третьем этаже. Именно на третьем мне навстречу вышел пьяный малый и позвал отмечать женский день. И после него всё как-то сломалось. Коридоры стали умножаться и бесконечно удлиняться, количество дверей увеличилось, я попал в какой-то муравейник… Кошки орали из темноты, собаки за дверями тявкали, начался какой-то бестиарий. Кстати, кошками тоже пахло в этот раз…
Машина дёрнулась, я открыл глаза. - Кирпич, - сказал шофёр, поймав в зеркале мой взгляд. – К митингу готовятся. Там оцепили, тут оцепили... - На митинг пойдёте? - спросил я, понимая, что додумать свои мысли уже не успею. - Что ж не пойти, - бросил шофёр. - Жрать нечего. Заводы закрывают, предприятия закрывают. Экономику развалили. Только что там митинговать, - с досадой добавил он, - стрелять надо. - Уж так и стрелять, - усомнился я, глядя в окно. - Ну, ты, видать, сладко живёшь, - бросил шофёр. – Раз сомневаешься.
Я усмехнулся. Как всегда, во мне видят везунчика. Сладко живу… Я вспомнил свои голодные почти обмороки здесь, в столице. Вспомнил, что только благодаря Веронике имею карманные деньги, причём, очень неплохие, позволяющие угощать девушек в ресторанах. Вспомнил, что благодаря Норе прилично одеваюсь. Вспомнил дорогие белковые коктейли, которые Вероника выписывала из-за границы для меня, персонально. И за всё за это я почти ничего не делаю. Все эти репетиции и кульбиты на сцене – это всё сплошное баловство. А люди собираются стрелять. И понятно, что не от хорошей жизни. От хорошей жизни не хотят стрелять и даже на митинги не ходят… М-да… не сказать, что меня сильно порадовали эти мысли. Всё должно быть наоборот. Это я должен обеспечивать девчат. Это я должен им помогать. А найти работу в Москве нереально в грядущей безработице… Ладно. Сейчас я всё равно это не решу. Сейчас главное – пани. Почему она в это попала? Что такое случилось с ней, что увело её туда?..
Я должен был разобраться с этим. И побыстрее, до своего отъезда. Чтобы успеть обсудить с ней, проинструктировать вдоль и поперёк, объяснить, как это серьёзно. А это серьёзно… Неизвестно, что было бы, если бы рядом с ней не было меня. Кто бы прибежал к ней на помощь? И хорошо ли это, если бы кто-то прибежал? Неизвестно, кто там прибегает на помощь в этих других мирах...
Меня, как настоящего князя, подвезли к самому входу дворца. Я вышел и щедро расплатился. Козырнул водителю, повернулся – и… увидел в дверях человека в кепке. Он выходил мне навстречу из дверей. Он шёл мне навстречу. И подойдя, приветственно взялся за козырёк кепи. И прошёл мимо. А я так и остался стоять, глядя невидяще вперёд и приказав себе не оглядываться.
Когда я двинулся с места, мне показалось, что земля стала какой-то нетвёрдой. Я даже под ноги посмотрел: как-то болотисто там было. Но асфальт был самым обыкновенным. Это, значит, я был болотистым… Я всё-таки оглянулся. Человек из поля зрения уже исчез. То ли сел в машину, то ли провалился сквозь землю. А, может, его подхватили дружбаны-инопланетяне.
К дверям я шёл медленно, словно не веря себе. Ну, нет, нет же! Это нереально. Просто дико! В восемь часов утра. Выйти из дверей ведомственного ДК. Так спокойно, словно это место работы. Отработал ночную смену и пошёл себе домой. Маразм какой-то… И как теперь работать? У меня руки не поднимались вообще, а через полчаса придётся держать в этих руках живую девушку. И не уронить.
Я открыл дверь. Посреди пустого, чисто убранного вестибюля, стояли две прекрасные женщины: красавица и красавица. Хмуро я кивнул обеим. Марина, увидев меня, приветственно развела руки, а потом изобразила рукопожатие, Вероника тоже улыбнулась – было видно, как она рада, что я самостоятельно пришёл вовремя. Какое счастье, мальчик становится ответственным, сам встал, сам надел носочки… Не прерывая разговора, Вероника протянула в мою сторону ключи от кабинета и позвенела ими. - Что за человек сейчас вышел отсюда? – спросил я, подходя. - Человек? Какой человек? Обе женщины посмотрели друг на друга, потом на меня. - Здесь никого не было.
Я молча взял из рук Вероники ключи и потопал в кабинет. Лестница была какая-то зловещая сегодня. Пустота в коридорах тоже была зловещая. Звяканье ведра в туалете заставило меня вздрогнуть. Всё... это паранойя…
Я зашёл в кабинет, бросил куртку на стул, машинально переоделся в танцевальное. И сел, не в силах стоять. Болото ещё колыхалось во мне и колыхалось довольно противно. «Никого здесь не было». А почему, собственно, я решил, что этот Кепон вышел из дверей? Может, он стоял перед входом. Поджидал меня. И, когда я вышел из машины, просто направился ко мне. Спрашивается, зачем? Поприветствовать? Ждать меня непонятно сколько времени, чтобы просто пройти мимо? Ну, дичь же! И раз ждал – значит, знал, что я здесь окажусь? А откуда он знал про сегодня, когда всех собрали внезапно в неурочное время – к восьми утра. Значит, всё-таки, он тут работает?
Я даже застонал – до такой степени это было дичью. Не может этого быть! Значит, случайно? Шёл-шёл, дай, думает, постою, может, этот крендель как раз сейчас сюда и загребёт с утра пораньше… Да нет, ну, маразм опять! И почему я, дурак, сразу не оглянулся – за каким-то хреном надо было демонстрировать дурацкую независимость. А сейчас бы было ясно – куда пошёл или в какую машину сел…
Вероника оживлённо вошла в кабинет, прошла к столу, обдав меня тонким запахов свежей зелени, села на своё место, дружелюбно посмотрела на меня. - Точно в вестибюле никого не было? – напряжённо спросил я, глядя на неё исподлобья. - Нет. А кто там должен быть? - Ну… мужик такой… в кепке… - Не видела. Не обратила внимания, заговорилась с Мариной. Может, кто-то проходил мимо снизу. А что такое? - Да так, - уклончиво буркнул я. – Показалось, знакомое лицо. А что, снизу можно пройти незаметно? - Наверное, - пожала плечами Вероника. - Там подсобка недалеко от входа, мог пройти кто-то из служащих… А ну-ка встань. Подойди ко мне.
Я вздохнул и повиновался. Вероника оглядела меня с ног до головы и бесцеремонно повертела за бёдра, вглядываясь ниже пояса. - Ты почему не носишь данс-белт? Я закатил глаза. Только этого мне сейчас не хватало. - Ты занимаешься с новичками. Девчонки неумелые. А если травма? Вот сейчас, за неделю до фестиваля? Я не понимаю, это что, трудно? - Ну, вот сейчас-то я буду не с новичками, - огрызнулся я. - И Юля жалуется, - с нажимом сказала Вероника. - Говорит, не чувствует себя свободной с тобой. - Ах, это Юля жалуется! – вскипел я. – Юля жалуется?! Да пошла она, эта Юля! Вот ей-то чего жаловаться? Пусть работает, Юля твоя, а не пялится, куда не надо! - Я тебя очень прошу, делай, как я говорю, - стальным голосом сказала Вероника.
Я стиснул зубы и закрыл глаза. Вдруг мне захотелось заплакать. Или разбить что-нибудь. Стул, вон. Чего он тут стоит просто так, стул этот? Расколошматить его к чертям! Вероника долго смотрела на меня. Потом сказала спокойно: - Ты, наверное, хорошо знаешь, что у меня репутация невозмутимого человека. - Да, - буркнул я, коротко глянув на неё косым, больным взглядом. - Ну так вот. На свете есть один-единственный человек, который может вывести меня из себя. Это ты. Вот сейчас – немедленно пошёл и оделся, как положено. Иначе я тебе просто голову оторву. - Да оденусь, я оденусь! – заорал я.
Наверное, у меня был бешеный вид, она опустила глаза и замерла. Я отошёл к шкафу, содрал с себя брюки и хрястнул их об пол. – Оденусь! У вас только в этом ваше счастье!
С треском распахнул шкаф, нашёл эти идиотские трусы, которые терпеть не мог и которые танцоры между собой называли «ракушкой», и только одна Вероника величала, как положено, – данс-белт. Злобно переоделся. И вышел, хлопнув дверью.
Глава 16. Тайны старого дома
Вокруг малой сцены уже собирался народ. Все с помятыми, невыспавшимися лицами. Сама сцена неряшливо была завалена расстёгнутыми спортивными сумками, балетными чемоданчиками, ботинками, кроссовками, носками. Кто-то переодевался прямо тут, рядом, кто-то из девчонок разминался, держась за стену… А Ани опять не было. Ни разу она и не появилась с того дня. С того вечера, когда кинулась вон из моей комнаты, увидев пани. И во мне это ныло сердечной болью. На мои вопросы Вероника коротко ответила: заболела. Чёрт… что-то всё не так делал я в последнее время… всё у меня навыворот, всё я всем порчу…
Я пошлялся среди знакомых и незнакомых лиц, пожимая руки и перебрасываясь приветствиями и, как и предполагал, почувствовал угрызения совести. Способ тут был только один, я его прекрасно знал. Я вернулся в кабинет. Запер на ключ дверь, подошёл к сидящей за столом Веронике, присел перед ней на корточки. - Ну, прости, - сказал я покаянно. – Но я их терпеть не могу. Ты знаешь. Вероника продолжала писать, не проронив ни слова. - Вики… - я тяжело вздохнул. - Ну, я дурак. - У тебя что-то случилось? – спросила Вероника, не отрываясь от работы. - Не знаю, - сказал я честно. – Может, да, может, нет. - Хочешь рассказать? - Не знаю, - повторил я. – Может, да. Может, нет. А что с Аней? - А она не пришла? – Вероника так и не поднимала голову от стола. - Значит, попозже будет, её подтанцовка во второй трети. Всё хорошо с ней. Поправилась. От сердца у меня немного отлегло: хоть одна хорошая новость, слава богам. - Вики… - просительно позвал я. – У нас с тобой выход в первой части. Ты думаешь, я смогу с тобой вот так… Посмотри на меня. Она положила ручку на стол, вздохнула и повернулась, наконец, к мне. - Ну, у меня правда сейчас… какая-то хрень… - пробубнил я. – Поэтому я рычу. - Если у тебя какие-то проблемы, говори – мы всё решим, - спокойно сказала Вероника. – Ты прекрасно знаешь, что я сделаю всё, чтобы тебе помочь. Всё, что смогу.
Я молчал. Конечно, я знал. Говорить мне больше было нечего. Я взял её руку, подержал в ладонях, потом поцеловал. И ещё раз. И подумал: видела бы меня сейчас пани…
- Ты не выспался? - спросила Вероника. – Я же просила. Ты знал о прогоне. Это единственное время, когда собрать можно почти всех. Мы его долго выбирали. - Да выспался я, - сказал я, не выпуская её руку. – Я дома ночевал, Нора может подтвердить. Просто… ну, бывает, что человек не в форме. Однажды я тебя уронил. И запомнил на всю жизнь.
Она смотрела на меня внимательно, долго, потом повернулась к столу и взяла лист с планом прогона. - Хорошо, - сказала он. - У нас два варианта. Первый: я тебя отпускаю – и у нас ломается весь сценарий. - Второй, - быстро сказал я. - Второй, - она постучала карандашом по столу. - Я передвигаю наш выход. Под предлогом необходимости видеть всю композицию, как руководителю. У тебя будет час с лишним. Постарайся прийти в себя. Подыши воздухом. Сходи выпей кофе на фабрике-кухне. Но не больше стакана. - Спасибо. Я встал, наклонился и поцеловал её нежно в щёку. Потом повернул к себе её лицо и поцеловал в другую. И опять подумал: если бы сейчас меня видела пани - это был бы крах… - Я понимаю, что тебе может быть тяжко, - проговорила Вероника тихо. - Но если бы ты знал, насколько это всё важно. А ты не знаешь. И не узнаешь никогда. И не надо…
Всё-таки мне стало легче. Даже эпизод с кепкой отодвинулся в прошлое и как бы немного померк. Может, я привыкаю к этому? Интересное кино…
Я свернул в коридор, и первое, что увидел, была идущая мне навстречу Аня. Мы как-то одновременно бросились друг другу в едином порыве, и я сразу, по одному только её взгляду, почувствовал, что всё хорошо. - Пойдём, - я развернул её в обратную сторону. – Пошли-пошли. Тебе ещё не скоро, а там всё только перышки чистят. Пойдём кофе пить. Поговорить надо. - И мне… я тоже… - Аня согласно повернулась вслед за мной, торопливо засеменила рядом. – Тоже надо тебе… Ужас такой был, я себя изъела всю. Это твоя девушка ведь была. Я её помню, она приходила на репетиции. - Да, это была она, - сказал я. - Извини, что я тебя не проводил. Простить себе не могу. Как ты добралась тогда? - Да нормально. Я с девочками с драматического... У них поздно репетиции закончились. - Слава богу, - сказал я. – Я переживал за тебя. - А я за тебя, - сказала Аня. – Это ужас такой. Я тебе всю жизнь испортила. Зачем я только пришла! И ещё напилась, ужас... Разве я думала?.. Я подумать не могла, что вот так… Я вообще ни о чем не думала, дура просто! Ещё и напилась! - Это я тебя напоил. Это я дурак. Прости. - Нет, нет, это я виновата, притащилась к тебе, как гулящая девка, как проститутка…
Я захохотал, обнял её за плечи, вывел из дверей на улицу. Она под моей рукой была тонюсенькая, нежная, вся подавленная своими глупостями, и я распрямился, воинственно оглядевшись вокруг орлиным взглядом. Ничего особенного не было вокруг. Никого. Никаких кепонов. И правильно. Пусть хоть какой-нибудь кепон в округе попробует на нас покуситься. Убью. И мельком подумал: чтобы мужчина отбросил страх и сделался всемогущим, достаточно одной-единственной растерявшейся девочки…
К десяти часам, благополучно оттанцевав обе свои партии с Вероникой и Юлей, я дорвался до телефона. Татка откликнулась сразу. - Ой, у нас тут такой дурдом! – зачастила она. - Начальство сгоняет на очередное собрание. Мы ничего не успеваем, давай с ювелиром ты. Звони прямо сейчас, чего тянуть. Может, все дома с утра. А потом нам перезвони, часа через полтора мы должны быть. Всё, мы уже мчимся, у тебя одна минута… - Хорошо. Мне только одно слово, - быстро вставил я. - А я думала, три, - улыбнулась трубка другим голосом, не Таткиным, и сердце во мне сладко и стремительно ухнуло вниз, а потом взмыло вверх. Никогда она вот так иносказательно не говорила о наших отношениях, она вообще не любила намёков, и я её за это обожал. Девушки с намёками, мне казалось, вытягивают из меня все силы. А пани была простой и прямой, и только за одно это я готов был её боготворить. За то, что она приносила в мою жизнь ясность, а не путаницу. - Три - это само собой, - я подхватил игру. - Но я их тебе скажу лично при встрече. А сейчас срочно нужно вспомнить. Вчера я обещал, что подарю тебе зонтик во сколько сложений? - В восемь, - она засмеялась. - Потом – в шестнадцать. - В шестнадцать? А в тридцать два? - А в тридцать два ты хотел подарить моей маме. - Ах, маме… Всё, вопросов больше нет. - И что? Будет такой зонтик? - Зонтик у тебя будет, - сказал я. – Не в тридцать два, но тебе понравится. У тебя очень эротический голос по телефону, - добавил я шёпотом, прикрывая трубку. - А у тебя – нахальный, - ответила трубка и щёлкнула.
Я засмеялся. Настроение у меня совсем поднялось. Я немного посидел, собираясь с мыслями. Всё вроде получалось, и сейчас у меня даже образовалось время по-людски позавтракать. И ещё до моих занятий оставалось время сходить в бассейн или в спортзал. Это тоже было прекрасно. А потом с девчонками был намечен визит к ювелиру. Если я сейчас дозвонюсь и договорюсь. Очень важный и интересный визит, учитывая то, что нам должны были открыть некие эксклюзивные секреты… Я мельком взглянул на часы и набрал номер квартиры ювелира.
Трубку сняли сразу, ответил женский и, как мне показалось, сдавленный голос. На мою жизнерадостную просьбу пригласить Густава Ивановича в трубке воцарилось молчание. Я алёкнул. Какая именно женщина там вдруг примолкла, я не разобрал. Там и бабушка была, и внучка и, наверное, мама – в этой большой квартире… Я ещё раз алёкнул, и трубка вдруг всхлипнула. - Дедушка, - пробормотала трубка, и я понял, что это Маша, это она там плачет. – Он... он не подойдёт... - Маша, простите, – я повысил голос. – Извините, если я не вовремя. Просто он нам назначил… Вы должны меня помнить, я к вам два раза приходил, помните, я чуть не упал у вас в коридоре, споткнулся о прялку. Он просил ему позвонить, и вот я звоню… В трубке тяжело вздохнули, потом дрожащий голосок пробормотал: - Дедушка… У нас с дедушкой несчастье… он в реанимации…
Я положил трубку. Дела... Похоже, я уже не позавтракаю, надо срочно срываться и ехать. Срочно. Если узнает Вероника, мне, конечно, достанется фунт презрения, но надо выяснять, что там стряслось. И уложиться мне надо будет до часу…
Я галопом переоделся и рванулся в коридор. Малая сцена была уже идеально убрана, на паркете не было ни соринки. Что значит, занятия ведёт Тина. Вещи на стульях аккуратно сложены, вся уличная обувь выстроена в строгую линеечку. Дисциплина у неё идеальная, не то, что у меня. Тина ведёт здесь аэробику, но её временно перетащили к нам на проект – отлавливать таланты у самых молодых. Ей тридцать восемь, и два года назад она родила третьего. Вообще-то она Алевтина, но считает, что все имена должны быть покороче, а то не дозовёшься.
- Девочки, руку не косите! – неслось над паркетом зычное. – Лена! Анжела! Вы её куда вперёд тянете? Вы милостыню просите? Строго вверх руку! Если рука завалена – вы бедная родственница. Если она правильно вверх идёт, вы – богиня. Вот это можно запомнить? Лена, поди сюда, я твою руку к ушам привяжу, и все посмотрят, как правильно.
Увидев меня, Тина махнула мне, и я отсалютовал в ответ. Чем-то она мне напоминала нашу Валюху – статная, крепко сбитая, со спокойным, твёрдым характером. Ко мне она относилась исключительно по-матерински.
Я аккуратно отозвал её в сторонку и максимально эмоционально, чуть не подпрыгивая от нетерпения, изобразил критический момент.
- Поди, по девочкам собрался? – догадливо заподозрила Тина. Ну, все тут считают, что у меня девочек воз и маленькая тележка. Я не стал разуверять. - С семи утра тут околачиваемся, - гнул я свою линии. – Не спавши, не жравши… Все планы кувырком. - Ладно, иди, задержу твоих красоток, - смилостивилась Тина. - Только не больше, чем на двадцать минут. Мне в ясли.
Уф! Одна проблема решена. Мы сверяем часы - и я мчусь к выходу. Денег на такси у меня сегодня нет. Можно было, конечно, выпросить у Вероники свой завтрашний аванс, но лучше на глаза ей не попадаться. Ничего, погода прекрасная, до метро можно домчать бегом. А там – рядом.
* * *
- Вот как-то так всё и вышло, - Маша в очередной раз вытерла глаза и глубоко, судорожно вздохнула. – Мама сказала: его кабинет на работе опечатали. И мастерскую тоже опечатали… А я думаю – вдруг и у нас опечатают...
- Не может быть, - сказал я. – Это ж частная собственность. - Это не частная, - всхлипнула опять Маша. – Это у нас ведомственная квартира. Нас вообще отсюда выгнать могут… Она закрыла лицо платком и замотала головой. - Да никто вас отсюда не выгонит, - уверенно сказал я. Вообще я понятия не имел, какие тут, в столице, и тем более в Кремле, порядки. Но сейчас мне надо было как-то успокоить девушку.
История была мутная. Либо Маша так мутно её представила. По её словам, дед уехал, как всегда, на работу, и там к нему без всякого предупреждения нагрянула какая не то высокая комиссия, не то ответственная проверка. И что-то там быстренько нашли, а, может, уже и пришли с претензиями, тут я не понял. Что-то серьёзное там всплыло – то ли недостача, то ли нарушения, то ли неправильно оформленная документация, в общем, на старого мастера наехали, помещения опечатали, а самого его препроводили домой до выяснения обстоятельств дела.
- Дедушка понурый ходил последние два дня, - шептала удручённо Маша. - Задумчивый такой. Конечно, у него там бывали какие-то проблемы. Он же на очень ответственном месте работал. Но в этот раз… Но он же уже не работал. Он только как консультант. Что-то видно серьёзное случилось. Он всё ходил и ходил по дому. И курил. А потом вот это…
«Последние два дня»… То есть, как раз после нашего визита. Мы с ним встречались в понедельник и во вторник. И никакой удручённости я в нём не заметил. Напротив, старый ювелир был вполне бодрый, оживлённый, заинтересованный и даже в какой-то мере авантюрный. Пока он был с нами, всё было отлично. При нас за ним приехала машина. Он ещё пошутил, что не чёрный ворон. И мне тогда эта шутка не очень понравилась… И вот похоже не зря я встревожился тогда. И ещё. Было у меня странное чувство, что нам нужно как можно скорее с ним повидаться. Предчувствие какое-то было, что что-то должно нам помешать. Вот и помешало…
В общем, старика вчера привезли с работы сюда, домой, и уже тут, дома, всё и приключилось по словам Маши. То есть он почувствовал себя плохо, позвал Машу, которая как раз вернулась из школы, родителям просил её не звонить, чтобы пугать и не срывать с работы. И пока ехала скорая, ему совсем уже поплохело. Его привезли в больницу и срочно поместили в реанимацию.
- Ну хоть какой-то предварительный диагноз должен быть, - пытался понять я. – Сердце? Голова? - У дедушки… нет с головой у него всё хорошо было. И с сердцем тоже. Он смолоду спортсмен. Он этой зимой ещё на лыжах ходил. Не знаю даже… - А курить почему не давали? - напомнил я. - Это просто... возраст уже. А он работает много. На нём ответственность, от его слова многое зависит…
В общем, ничего вразумительного я не добился, и делать мне в квартире было больше нечего. Я даже Машу не смог утешить, как ни старался. Она как встретила меня заплаканной, так и проводила в слезах.
Девчонки, прибывшие к четырём часам, были сражены моими новостями.
- Ох ты, а мы-то только порадовались хорошим новостям, - бормотали они. - Только-толко порадовались... А тут на тебе... Может, чем-то помочь? - Сейчас только ждать, - сказал я. - Я оставил телефоны. Но, скорее всего, завтра утром что-то будет. А что за радости у вас? – поинтересовался я. - Наша новая метёлка, то есть, новое институтское начальство, сдвигает конференцию, - объяснила Татка. – Сказали, что раз начало войны, при чем тут девятое мая. Будет теперь не седьмого, а двадцатого. - Логично, - сказал я. – А что в этом хорошего? - Как что? – удивилась Татка. - Время. Ой, мы прямо вздохнули! У нашей Веронички будет дополнительное время спокойно, без паники довести все расследования и дописать доклад. И теперь она точно потрясёт весь учёный мир. - Я не сомневаюсь, - сказал я, глядя на пани. Мне всё время казалось, что она очень похорошела после дня рождения. Может, потому, что началась весна? А, может, я просто очень скучал… - В общем, раз всё сорвалось - едем в Трубниковский, - объявила Татка. – Зря, что ли, мы отпрашивались? Едешь с нами? - Интересное кино, - сказал я. – Как я могу не поехать, если кто-то, - я выразительно посмотрел на пани, - клятвенно обещал появляться там только со мной.
Я достал из куртки зонтик, эффектно раскрыл его и жестом фокусника протянул ей. - За храбрость, проявленную при исполнении служебного долга, - объявил я.
И пока девчонки ахали и разглядывали Эйфелеву башню, я сбегал в угол холла. Действительно, рядом с подсобкой была лестница в цокольный этаж. Я сбежал по нескольким ступенькам. Тут бы надо всё осмотреть, конечно. Но Вероника была права: пройти отсюда к выходу можно совершенно незаметно, особенно, если две женщины, заговорившись, не смотрят по сторонам… У меня даже настроение поднялось. Насколько же всё-таки легче жить на свете, если все тайны объяснимы.
Девчонки ждали меня возле входа, обнявшись под одним зонтом в провокационных позах моделей с обложки журнала. Мы посмеялись. - Едем, - скомандовал я весело. – Нас ждут великие дела.
Дом на Трубниковском, как и всегда, ни издалека, ни вблизи никаких нареканий и подозрений не вызывал. Но я всё-таки крепко взял пани под руку и не выпускал до тех пор, пока мы не встали возле нужной двери. Хозяйка открыла нам, посмотрела на нашу ораву удивлённо, и мне вдруг стало неловко вваливаться в эту маленькую комнатку. Решение я принял мгновенно. Наверное, на волне эйфории. - Девочки, я вас оставлю, - тихо сказал я. – Выясняйте пока свои дела. А я быстро по делу, туда и обратно.
Я вышел и заскакал по лестнице на первый этаж. В любом случае, будет лучше, если я выясню насчёт четырнадцатой квартиры сам. Чтобы ей тут без меня не таскаться. Я даже боялся подумать, что она опять окажется тут одна. Надо будет перед отъездом взять с неё слово. Нет, слово – без толку. Надо поговорить с Таткой. Чтобы глаз с неё не спускала. А самой Татке нужно будет запудрить мозги страшными историями – она поддаётся запудриванию…
Ладно, это всё потом. Что тут у нас в смысле нумерации... Первой квартиры как бы нет, сразу вторая… Отлично. Я потопал дальше, вглядываясь в двери. Совсем скоро на дверях очутился номер двенадцать, потом тринадцать. Ага, вот сейчас... Но на следующей двери висел аккуратный синий квадратик с номером «16».
Интересное кино. Я обежал всё по второму кругу. Ни четырнадцатого, ни пятнадцатого номера не было. Я постучал в квартиру под номером «13» и подождал. Мне не открыли. А вот дверь шестнадцатой квартиры под моей рукой открылась сама. С изумлением я обнаружил, что это дверь не в квартиру, а в маленькую прихожую, из которой вели ещё две двери – направо и налево. На двери, ведущей направо, красовалась крупная цифры «1» и «4»
Я почувствовал волнение. Вдруг всё, что было связано с этим адресом, обрушилось на меня одним потоком. Обрушилось и утопило. В том, ушедшем. Я сам словно исчез, а девушка встала передо мной совсем живая, совсем близко. Так близко, что пересохли губы. Я перекатил себя с пятки на носок, чтобы унять волнение. Эти две цифры на двери – я даже не ожидал, что они так прострелят меня насквозь. Хотя за это время я сто тысяч раз повторял про себя, и вслух, и шёпотом, словно молитву: Трубниковский переулок, дом один, квартира четырнадцать… Трубниковский переулок, дом один… Трубниковский переулок… Она жила здесь. Касалась этой ручки своей рукой. Подметала этот крошечный коридорчик. Выбегала из двери в своём синем платье, кричала через плечо: «Я ушла!».
«Если меня не будет возле Большого тетра, значит, я верчусь перед зеркалом» «А я хочу видеть, как ты вертишься перед зеркалом». «Тогда приходи. Трубниковский переулок, дом один, квартира четырнадцать…
Я глубоко вздохнул и, наконец, готовый ко всему, решительно позвонил. Дверь открылась быстро. На пороге стояла… Белка.
Глава 17. Те же и зонтик
- Ой, ты сейчас обалдеешь! Ой, ты с ума сойдёшь! Ты умрёшь! Мы Белку нашли! – закричали обе девушки наперебой, едва только вслед за хозяйкой я вошёл в комнату. - Ты представляешь? Ой, невероятная история! Она всё время тут под боком была, а мы ходили вокруг да около! Нет, ты представляешь! Ты не поверишь! - Ну, попробую поверить, - сказал я сдержанно, взглянув на хозяйку квартиры, как на существо более уравновешенное. Но пожилая седая женщина вдруг стала ломать свои сухонькие пальцы. - Это я виновата... Я их не туда послала. - Ой, да что вы! Ни в чём вы не виноваты! - немедленно затараторили обе и даже повскакали с мест, чтобы приобнять и утешить. – Вы даже не переживайте, вы как раз всё правильно сделали! – чирикали они, - Мы же вам только фамилию назвали. Белич - и всё. И больше никаких подробностей. Вы фамилию сразу и вспомнили. И мы фамилию нашли совершенно правильно! Только не ту! - Представляешь, - обернулись они опять ко мне с возбуждёнными лицами. - Фамилия-то не такая! Другая у Белки фамилия! - А какая? – поинтересовался я. - А мы не знаем теперь! - И поэтому вы решили, что вы её нашли? - уточнил я. - А ты не смейся, они, действительно жили здесь, на первом этаже!
«Жили!» - так и крикнуло безмолвно всё моё существо. «Жили! И сейчас живут! Она там, она здесь! Рядом! Только протяни руку…»
- Это моя вина, – хозяйка, видимо, решила, что я здесь главный и обращалась теперь исключительно ко мне. – Девочки назвали фамилию Белич, а такая фамилия, действительно, была в соседнем доме. И тут бы мне вспомнить, что в нашем-то доме тоже жила семья военного. Но у них была другая фамилия. Которую я даже забыла за столько лет. А сегодня девочки приходят и говорят: «Денисовы - это кто такие?». И я сразу вспомнила – Нелечка Денисова. Ну, как же! - Это наша Белка! – воскликнула пани. - Представляешь? - Только она не Денисова! – воскликнула Татка. - Представляешь? - Как всё понятно, - покачал я головой. - Вы присядьте, - пригласила меня хозяйка, и я поскорее присел на жёсткий деревянный диванчик, чтобы избавить её от необходимости хлопотать. Мельком оглядел комнату. Просто чтобы хоть как-то зацепиться за окружающее, хоть как-то сделать эту реальность значимой. Потому что сейчас всё проигрывало той жизни, которая только что властно захватила меня там, в комнате, которой не существовало…
- Это, действительно, интересно, - сказала хозяйка. – Даже не знаю, как назвать такую ошибку. Наверное, какая-то дворовая, - улыбнулась она. – Или уличная. Бывают такие ошибки, девочки? Вот вы, историки, должны знать. - Ой, да каких только ошибок не бывает на свете, - сказала Татка успокаивающе. - В общем, жила семья в этом доме, - начала рассказывать хозяйка. - Ещё до того, как я сюда вышла замуж. С фамилией Денисовы. Фамилия эта принадлежала бабушке. Бабушка передала, естественно, фамилию своей дочери Тане. И дочь здесь жила тоже под фамилией Денисова. А потом дочь вышла замуж. За военного. И как его фамилия, может, кто и знал, а я не знала, потому что называли её все по-старому: Таня Денисова. - Вот, Таня! – торжествующе воскликнула Татка. – Это предполагаемая мама нашей Белки! - А дальше? - спросил я уже заинтересованно. - Дальше у молодых появляется дочка Нелечка, и её по привычке тоже все называют по старой фамилии. Потому что для всех жильцов это одна семья – семья бабушки Денисовой. Кто знает настоящую фамилию Нелечки? Учреждения. Домоуправление, детский сад, школа. А нам-то, всем жителям, какая разница? Денисовы и Денисовы. И бабушка Денисова, и Таня Денисова, и Нелечка Денисова. - Потрясающе, - сказал я. – И вы, конечно, и подумать не могли, что девчонки ищут именно их. - Ну, конечно, - всплеснула руками хозяйка. – Я другое и подумать не могла, раз фамилия Белич совпала. Совпала – и хорошо. Думаю: вот, людям помогла на старости лет. И вдруг девочки сегодня прибегают и говорят: Белич, да не тот. Вот уж история, так история… Сидели, разбирались сейчас… И получается ничем я не помогла... - Да как же вы не помогли! – по второму разу пустились утешать старушку девчонки, и мне опять пришлось ждать, пока все успокоятся. - И фамилию настоящую вы так и не помните? – спросил я. - Я не то, что не помню, - сказала хозяйка, - я её и знать не знала. Я сюда вышла замуж в тридцать девятом, мне девятнадцать лет, мужу двадцать четыре. Я тут мало кого знала близко, но с молодыми замужними женщинами немножко дружила. А Нелечка и другие девчонки - ещё школьницы. У них свои интересы. - Её полное имя было Нинель? – спросил я. - Даже не могу сказать, - покачала головой хозяйка. – Нелечка и Нелечка. Она такая и была лёгкая, как мотылёчек. Настоящая Нелечка. Косы с бантами, сама тонюсенькая. Говорят, танцам они до войны учились с подружками, бегали куда-то к одной балерине… - Это она! – воскликнула пани, оглядываясь на меня торжествующе, глаза её заблестели. – Это же она! Она же танцевала, ты рассказывал! В коридоре, в коммуналке, ты рассказывал, я помню! А я только скупо кивнул и почувствовал, как сердце опять забилось.
Да, она танцевала. Ходила с подружками к балерине. «У неё мужа НКВД расстрелял, она нас танцевать учила. Мы там в коридоре учились, среди примусов…» Мне показалось, я даже голос её услышал – свежий, весёлый, оживлённый. И вдруг понял, что не хотел возвращаться сюда. Вот там, внизу, в той квартире номер четырнадцать, которой давно нет на свете, я был счастливым. И жизнь моя была осмысленной и важной. Там, а не здесь…
Я потер ладонью глаза, чтобы прогнать ощущение. - А потом что было? – спросил я. - Потом война, - сказала хозяйка. - Муж мой молодой ушёл на фронт, я осталась ждать. А девочки наши… кто куда… - То есть, вы про них не знаете? – спросил я. - Не знаю. Я, когда одна осталась, ушла к маме жить, на Собачью Площадку. А к свекрови дочка незамужняя приехала. Все тогда жались поближе к родным людям. Так что ничего не знаю, куда все подевались после войны. Ремонт два раза нам делали, все квартиры перепутались у нас, номера сбились. У нас до войны тридцать первая была квартира, а теперь двадцать шестая. Зато комнатку мне прирезали, - добавила она с грустью. – За то, что дом сломали на Собачьей Площадке. Вот, живу теперь, как барыня, с отдельной спальней.
Она обвела нас светлыми, выцветшими глазами. - Вы простите меня, я вас чаем даже не напоила. Да у меня и не с чем особенно. Выхожу редко. Родных никого не осталось, продукты мне собес носит, да вот Леночки иногда прибегает, она у меня за внучку была, а сейчас у неё забот много, она в театре представления ставит, - с уважением сказала она. - На гастроли часто ездит. Когда приезжает, навезёт всего, ох и навезёт. Да вот, печеньица какие-то были сухие у меня, я-то уже их не угрызу, нечем уже грызть… - Не надо нам никаких печеньиц! – замахали руками девчонки, а я полез за пазуху и вытащил Норину упаковку зефира, которую захватил из дома. - Чай мы в другой раз попьём, - сказал я. – А это вам за хлопоты. Свежий. Вы это точно сгрызёте. - Ой, - всплеснула руками хозяйка. – Да откуда ж у вас такое? Я этого уже сколько лет не видела. Уж и вкус позабыла. – Она бережно взяла в руки коробочку, погладила прозрачную крышечку. - У нас дома говорили: бомбочки… - А вот мы угадали ваше любимое лакомство, - сказал я. - Попьёте теперь чай с бомбочками. А нам пора уже.
Я встал, девчонки тоже потянулись к дверям. - Вы нам так помогли, так помогли! Вы нас буквально спасли! – щебетали они. – Может, вы ещё что-то вспомните, мы тогда ещё забежим.
А я вдруг подумал, что нет, не помогает мне квартира этой старушки выйти в наши дни и зацепиться за наше время. Потому что и квартира эта, и её хозяйка - всё ещё в том, довоенном. В том времени, когда она, Тосенька, была здесь молода и счастлива…
- Ну, ты волшебник, Дед Мороз, - сказала Татка восхищённо, едва мы вышли за порог. - Откуда у тебя зефир? - От Норы, - сказал я. – Вообще-то я вам нёс. Но… не вынес, поэтому не донёс – скаламбурил я. - Правильно сделал, - сказала пани. – Ей как раз с мягким чайку попить. Вон она как обрадовалась… Но слушайте! Слушайте! – она даже приостановилась на лестнице. - Вы понимаете, что сейчас случилось? Мы нашли Белку! Она была. Она здесь жила! Училась в здешней школе! Эх, если можно было бы найти и эту четырнадцатую квартиру! Но вот с квартирой не повезло…
Я молчал. Я вообще решил молчать пока. Потому что не знал, что делать с тем, что видел. Я решил: пусть девчонки, как хотят. Надо просто не спускать глаз с пани. Просто не спускать глаз… Только как это осуществлять - совершенно непонятно.
Мы спустились на первый этаж. - Пошли! – Татка решительно завернула под лестницу. Хоть примерно представим, где она. И, может, соседи что знают. Свет клином на одной Тосеньке не сошёлся.
Девчонки двинулись по коридору, я нагнал пани и молча крепко взял за руку. Она бросила на меня благодарный взгляд. - Девятая… десятая… - считала Татка, идя впереди. - Всё тут есть… Двенадцатая, тринадцатая, - объявила она и замолчала. - И что? - сказала пани, несмело подходя, держась за мою руку. - Всё, - сказала Татка. - Дальше шестнадцать. Видно слили, как у Тосеньки.
Я молчал, глядя на свой косой крест, нацарапанный на старой штукатурке. И только крепче сжал Белкину руку. И она сжала мою в ответ. - Ну, давайте к соседям стучаться, - сказала Татка и, не дожидаясь ответа, забарабанила в тринадцатую квартиру. За дверью молчало. - На работе, наверное, - сказала Татка и забарабанила в шестнадцатую, а я даже глаза закрыл. Сейчас дверь под её рукой подастся вперёд… - А, тут звонок, вроде, - оповестила Татка и позвонила.
Дверь открылась. На пороге стояла молодая женщина в махровом халате. - Ой, вы нам не поможете, - зачастила Татка. – Мы ищем прежних жильцов этой квартиры. - Я не знаю прежних, мы въехали в пустую квартиру после ремонта. - А у вас какой номер? - Шестнадцатый, - с недоумением сказала женщина.
А я с бьющимся сердцем вглядывался вглубь квартиры – туда, откуда выходила женщина. Коридорчика маленького никакого не было. Была просторная прихожая с вешалкой и зеркалом на стене. За спиной женщины угадывалась комната, её скрывали пёстрые занавески. Ничего, ничего похожего на то, что здесь совсем недавно открылось мне… что всё ещё звучало во мне радостью, очарованием, болью…
Мы вышли во двор. Я вдохнул весенний вечереющий воздух. Хорошо было на улице. Легко и сладко – как всегда бывает перед маем.
- Надо бы Тосеньку вообще навещать, - сказала Татка. – Чего-нибудь вкусненького ей найдём. Варенье у тётушки выпрошу, она даст. Мы же ещё придём? - Стоп, - сказал я, нахмурившись и поднимая палец. – Важное правительственное сообщение. На праздничных днях я буду страшно занят. У нас сто пятьдесят выступлений и даже какие-то, говорят, мелкие гастроли по нашей Родине. Поэтому даже не просьба, а приказ: без меня на эту территорию ни ногой. - Ой-ой, - сказала пани кокетливо, стрельнув на меня взглядом. - Никаких «ой-ой», - я повысил голос. - Мне надо знать, что с вами всё в порядке. - Мы ж ей хотели к празднику гостинцы, - начала было Татка, но я перебил: - Только со мной. Сговоримся и вместе придём. - Даже и со мной нельзя?! – оскорблённо воскликнула Татка. - Мы же там уже были вдвоём. И ничего не случилось. А вот когда вы, когда вы были вдвоём, как раз и приключилось. - Разговорчики, - сказал я безапелляционно. – Вы были, мы были… Приказ и всё. Вы всё выяснили сейчас? Больше нет вопросов? - Ну, в школу-то хоть можно сходить? – спросила пани. – Мы как раз собирались. - В школе в праздники никого не будет, - сказал я решительно. – После праздников вместе сходим. - Какой у нас деспотичный князь, - сказала Татка с выражением. – Ещё заставит дань платить. Ещё заставит землю есть. - Девчонки, - сказал я уже просительно. – Ну, правда, меня не будет рядом, значит, буду волноваться. А если вас сюда занесёт - я себе место не найду. - Давай ему пообещаем, - решила Татка. – А сами – как получится. - Я вам дам «как получится», - сказал я. - Нет, врать нехорошо, - согласилась со мной пани и взяла меня за руку. – Мы попробуем, - сказала она мягко. – Мы попробуем не ходить без тебя. Мне только жалко, что тебя не будет. - Я буду вырываться, - сказал я. - Тогда давайте прямо сейчас в школу, - предложила она. – Мы же рядом. - Да там уж никого наверняка нет, - усомнилась Татка. - А мы просто посмотрим, где она, эта школа. Посмотрим дорогу. Это вон туда надо повернуть. Пошли. Мы быстро. Просто дорогу узнаем.
Но мы не успели узнать ничего про школу и про дорогу. Первое, что мы увидели, завернув по переулку, был знакомый зонтик, преспокойно висящий на стене дома, зацепленный за ржавую проволоку на водосточной трубе.
- Не трогать! – заорал я страшным голосом, но было поздно: пани уже подбежала к дому и сняла зонтик со стены. И торжествующе повернулась к нам, подняв его над головой. - Дай сюда! – гаркнул я, подлетая к ней и вырывая зонтик из её рук. - Ты чего? – она удивлённо вскинула на меня глаза. – Это же мой. Это же он! Его кто-то подобрал и повесил. Чтобы хозяин нашёлся. - А ты его разве здесь потеряла? - удивилась Татка. - Нет, я его в доме потеряла. Или возле чёрного входа. «Которого нет», - подумал я, но ничего не сказал. - Ты его в доме потеряла, а он здесь висит? – усомнилась Татка. – И чего он тут делает? - Меня ждёт, - пани пожала плечами. – Очень просто: его нашли в доме, по всем квартирам походили и хозяина не обнаружили. И тогда его на улицу вынесли – чтобы видно было. - Идеалистка, - фыркнула Татка. – Это мы с тобой две дуры, весь дом обходили, чтобы найти человека. А тут даже не человек, просто зонтик. - Согласен, - хмуро сказал я. - Думаешь, люди такие дураки? Что столько времени ходили мимо, и никто ему ноги не приделал? - Вот. Он прав, - сказала Татка. – Как-то невероятно, что его никто не унёс. - Ну, почему? - сказала пани. – Всегда вешают перчатку или варежку, когда находят. - Это потому что пары нет, - сказала Татка. – Кому нужна одинокая варежка? А вот если бы две потеряли, то фигу бы повесили. А если и повесил бы какой-то дурак, через пять минут ничего бы уже не висело. - Я бы повесила, - сказала пани. - Ну, это ты такая умная, - сказала Татка. - Ты хочешь сказать, что это я такая дура? - спросила пани. - Именно это я и хочу сказать, - сказала Татка.
Пока девчонки препирались, я внимательно осмотрел зонтик. Никаких следов перенесённых пертурбаций и катастроф. Никаких следов тяжёлых повреждений. Чистая работа. Мне страшно хотелось выматериться, и я сдерживался из последних сил. Ещё хотелось хрястнуть пинком по стене дома. Или этим зонтиком – чтобы он разлетелся в дым. Ну, никаких следов! Или это только видимость? Или это не тот зонтик?
- Он у тебя без чехла был? – спросил я сквозь зубы. - Да, это старый мамин зонтик, чехол давно потерялся. - Ясно. Я пока его с собой возьму, - сказал я. - Надо кое-что проверить. - Ты думаешь, он отравлен? – ахнула пани. - Как интересно! А как ты проверишь? - Он его съест, - сказала Татка. - Где-то так, - кивнул я, пряча зонтик. – Может, всё-таки, вернёмся? - предложил я без всякой надежды на женское здравомыслие. - Если честно, у меня времени в обрез. У нас в семь худсовет какой-то там организационный… - Вернёмся, - вдруг согласилась пани, и я даже удивился. Даже подумал, что она что-то заподозрила. Но она шла, безмятежно болтая с Таткой, и я, хоть и не поверил этой легкости, всё-таки, в душе порадовался. Мне казалось, приключений уже хватит на нашу шею сегодня. По крайней мере, на мою - точно.
Девчонки беспечно трещали, я думал. Картина была вопиюще подозрительной. И дело даже не в том, что зонтик материализовался. Суть была в демонстративности – дерзкой, даже наглой. То, что за всем этим кто-то стоит, у меня не было никаких сомнений. И страх мой, тот самый, неконтролируемый, животный, который я ненавидел всей своей душой, и который, как мне казалось, научился преодолевать, начал медленно отступать. Я чувствовал весёлую злость, злость бойца, идущего на бой и ещё не растерявшего силу. Только за пани мою оставался страх. За дурочку мою безбашенную, сероглазую. Ну, ни одна здравомыслящая девушка не будет в такой ситуации хватать руками что ни попадя, а тем более, всякие подозрительные зонтики. А она вообще не увидела странного. Вообще ничего не заподозрила. Стоп, - отрезвил я себя сам. - Ты ж сам этого хотел. Чтобы она ничего не знала и ни о чем не подозревала. Вот она и не подозревает…
На Калининском я остановил девчат. Хмуро пробормотал: - Увы, угощать сегодня прекрасных дам у меня не получится, некогда. Да особо и не на что. Но я не могу допустить, чтобы вы остались голодными. Вот… Ступайте в Лабиринт и поешьте хорошенько.
Я выгреб все немногие бумажные деньги, что у меня оставались, и засунул Белке в сумочку, не слушая возражений. - И это тоже… – я выгреб ещё и всю мелочь. – Возьму только на метро, - я забрал из кучи пятак. - Пятнадцать! – закричали они обе, и я хлопнул себя по лбу – всё время забывал, что метро теперь стоило в три раза дороже, - а девчонки дружно запихивали мне мелочь обратно в карманы, а пани уже намеревалась и бумажки вернуть, но я быстренько сделал под козырёк и помчался. На ходу оглянулся – они обе смотрели мне вслед, и я опять подумал, какая же она красивая – особенно вот так, издалека, с этими разбросанными по плечам волосами… И как же не хотелось от неё уходить, даже просто удаляться ненадолго. И как же глупо это, как противоестественно – прощаться, когда надо быть вместе…
Я сделал им рукой рот-фронт и ввинтился в московскую круговерть.
Глава 18. В которой каждый ломает голову над чем-то своим
Я слукавил. Времени у меня было в запасе ещё около часа. Но я просто уже не мог находиться вблизи неё с этим проклятым зонтиком. Он и меня-то, казалось, жёг сквозь куртку. Я даже впопыхах не сразу сообразил, что голоден, как собака. Пришлось, выйдя из метро, заруливать в магазин, толкаться в очереди, проклинать жизнь...
На место работы я явился с батоном в одной руке и бутылкой кефира, уже ополовиненной, в другой. Больше ничего в магазинах не было, и слава богу, что мне досталась хотя бы вот эта нехитрая снедь. И на неё-то еле хватило того серебра, что девчонки запихали мне в карманы. Идиот самовлюблённый. Мог бы и сломить гордыню, попросить аванс с утра, накормил бы девчонок и сам бы пожрал нормально…
Кефир, который, кстати, терпеть не мог, я прикончил под лестницей, после чего оккупировал телефонный аппарат. Я надеялся, что, как и днём, ответит Маша, но трубку в квартире ювелира взял мужчина – по солидному голосу я предположил, что это Машин папа. Мне ответили очень коротко, что Густав Иванович в стабильно тяжёлом состоянии. Собственно, другого я и не ждал. Оставалось ещё одно важное дело, и для этого надо было уединиться. Я поднялся в свою каморку, заперся и со всеми предосторожностями вытащил из внутреннего кармана зонтик. Конечно, его могла опознать только пани. Зонтик явно не был новым, тут всё совпадало. Придирчиво я исследовал каждую складочку ткани, кнопку на застёжке, ручку - на предмет потёртостей, пятен, царапин. Какой-то особенной помутнелости или, наоборот – лоска. Собственно, я знал, чего искал – доказательств катаклизма. С великой осторожностью я надавил на кнопку. С хлопком зонтик раскрылся. Никаких взрывов при этом не прогремело, обвалов и обрушения мебели тоже не наблюдалось.
Я опрокинул зонт на пол ручкой вверх, потом поставил на кровать и наклонился над ним. Насвистывая, я исследовал все многочисленные сочленения спиц. Всё было идеально. Никаких следов расплавления, оплавления, превращения в плазму и космическую пыль с последующей регенерацией обнаружено не было. Самый обыкновенный зонтик.
Я несколько раз открыл его и закрыл и даже походил под ним по комнате, насколько позволяли её габариты. Я очень старался найти хоть один изъян – хоть какие-то следы соприкосновения с огнём, с высокой температурой. Ничегошеньки. Наконец, я радостно обнаружил крошечную дырочку возле одной из спиц. Дырочка была абсолютно не подозрительной, чисто от старости, но я немедленно взял её на заметку – вдруг пани вспомнит. Вариантов вообще было два: 1.Это тот самый зонтик. И тогда вся эта байда – плод галлюцинации. Мой личный морок. 2.Пани его не признает, скажет, что экземпляр видит впервые. Тогда придётся признать всё эту фантасмагорию реальностью.
Какое-то время я думал, в каком виде оставить зонт прежде чем уйти из комнаты. Вот таким открытым или закрыть? Дожил. Я выругался шёпотом. Дошёл до ручки: сижу как дурак, как последний тупой умник и думаю, что делать с каком-то, мать его, просто зонтиком… Решил пока не трогать, путь лежит открытый, быстрее бросится в глаза его присутствие или отсутствие.
Всё, пора было бежать в кабинет на сбор, но я всё-таки не утерпел. Вытащил из тумбочки старую обглоданную общую тетрадку, примеченную накануне, нашёл чистый лист, достал из поясной сумки ручку. Это было важно. Пока я всё это помнил. Пока не забили мою голову всяким организационным и танцевально-художественными мусором. Нашёл чистую страницу, начертил в правом нижнем углу листа Г-образный дом, как и положено, на углу. Обвёл его прямоугольным двором. Соотнесение сторон получилось не очень, но мне были важны не пропорции, а факты. Из фактов вот здесь, у забора лежали кирпичи – я нарисовал эти кирпичи – отсюда пани увидела маму. Мама стояла на крыльце – я нарисовал квадратик в углу дома, на стыке двух зданий. Потом провёл длинную стрелу через весь двор, уткнулся остриём стрелы в квадратик, написал «мама». Так. Дальше мы с ней вошли в дом. Как показать этажи на плоском рисунке, я не знал, и просто обозначил их цифрами – 1,2,3. Дальше мы с пани пошли по квартирам – я пометил их крестиками. Вот тут была тётка с сигаретой. Потом девочка. Потом мы вернулись к тётке и отправились в другое крыло. Я пометил направление внутри дома и надписал этаж. Дальше мы с пани поцапались возле квартиры молодой мамы, и я ушёл на лестничную площадку. Сидел там на подоконник и курил, вслушиваясь в звуки. Я обвёл на плане это место кружочком. Всё до этого момента было нормально. Прошло около пятнадцати минут, мне не понравилась тишина, и я пошёл на поиски. Как я шёл? Просто по коридору, пока на поскользнулся на зонтике. Так-так…
Я оторвал глаза от тетради и покосился на зонтик – тот смирно лежал на постели ручкой вверх, как я его и положил. Может, это всё-таки просто зонтик? Ладно, видно будет. «Вот так-то!», - строго сказал я зонтику и вернулся к схеме. Как же расположен этот чёртов портал... Что он был, я решил не сомневаться. Ну, просто потому, что ничем другим невозможно было объяснить всё случившееся. Нет, не верил я ни в какие порталы даже и сейчас. Просто это было единственным разумным объяснением. И чтобы не забыть о том, что я него не верю, я подписал внизу страницы: «предположим портал». С этой оговоркой мне как-то было спокойнее смотреть на весь этот дурдом.
Итак, я споткнулся на зонтик. Значит, в этот момент я был в портале? И ничего не почувствовал? Ничего не заметил? А! Нет же! Если бы я был в портале, зонтик был бы нормальным! А так, судя по всему, его как раз и выкинуло из портала. Ясно. Дальше ринулся вниз, к свету на площадке. Всё вокруг было нормальным. Дальше я завернул зонтик в газету – она тоже была обычной. Дальше я услышал крик. И не из дома, а с улицы. Кинулся на улицу, на крик – и вот тут – где-то вот тут я пересёк границу портала. Потому что, как выяснилось, в нашем мире нет этого места – этих мусорниц, этих кустов, этого забора... Значит… значит, граница портала где-то здесь…
Я пожалел, что нет цветного карандаша и просто провёл границу пунктирной чертой. Получалось, портал перекрывал одно крыло дома и захватывал часть второго строения. И она совпадала с моим самым первым случаем, когда меня выкинуло во двор на дорожку – как раз в этом месте. Очень хорошо…
Мне даже перекурить захотелось на радостях, но времени оставалось всего несколько минут. Некогда. Теперь… теперь Белка. И у меня дрогнуло сердце, когда я произнёс это внутри себя. Белка. Господи, что это было? Как? Может, я просто уснул на время в коридоре? Уснул и увидел этот пронзительный сон. Комната с высоченным потолком, непривычно просторная, с непривычной мебелью, косы поверх синего платья, чертежи, рейсфедер, тушь… простые чулочки в рубчик, туфли на шнурочках… Стоп, парень, - сказал я себе и стиснул зубы. - Надо доделать дело…
Итак, я оставил девчонок в квартире, сам спустился на первый этаж. Нашёл дверь с номером "15". Портал открывался строго за дверью. Я входил и выходил в обычный коридор. Мой нацарабанный крест был в реальной жизни. Но когда мы пришли втроём – никакого портала уже не было. Закрылся? Значит, он открыт не всё время? Или не всем? Кому открывается портал? И где его пределы по вертикали? Если моя пани попала в портал на втором этаже, а я – на первом – проходит ли он по третьему этажу? И дальше куда? В небо? В Космос? Мда, интересное кино… Куча вопросов, не забыть бы их…
Я быстро набросал прямо поверх территории двора: 1.Кому открывается портал? На сколько? 2.Как простирается портал вверх? 3.Что является ключом?
Отлично. Вот теперь можно было думать. Собственно, пора было уже бежать, но я задумчиво нарисовал посреди двора хрупкую изящную рюмочку. Пририсовал голову с распущенными волосами и тоненькие тростиночки - ручки с ножками. Это была пани. Рядом я изобразил себя. С широкими плечами и тоже с длинными волосами. Мне показалось, что похоже. Я полюбовался и принялся заштриховывать кирпичи.
В дверь энергично стукнули. - Мой капита-ан! – донеслось из коридора. Я вскочил, захлопнул тетрадь и засунул за ремень штанов. Открыл дверь. На пороге стояла мило улыбающаяся Синтия. - Маэстро, - сказала она с выражением, - вас ожидает в кабинете высокое начальство. Я кивнул, оглянулся. Зонтик лежал смирно, задрав вверх блестящую ручку. Я незаметно показал ему кулак, погасил свет и вышел в коридор. И тщательно запер дверь на два оборота.
ПАНИ
- Он же нам последние деньги отдал! - я растерянно смотрела в сумку. - Сам остался ни с чем. Голодный теперь спать ляжет. Ну, как я могу есть? - Ему девочки не сварят? – удивилась Татка. - Да какие девочки, он один сейчас, - расстроенно сказала я. – Только столовка... А у него остались копейки... Я пересчитала деньги князя. - Девять. И у меня шесть. - У меня семь. Давай так, - сказала Татка, – в «Лабиринт», конечно, никакой не пойдём, а перехватим что-нибудь в нашей обожаемой «Диетке». А на оставшиеся деньги купим ему пожрать и отвезём. И себе тоже не утро. - Точно, - повеселела я. - Ты гений. Мы помчались в сторону Смоленской.
Очередь в «Диетку» была видна издалека: не у нас одних она была обожаемой. Мы пристроились в хвост и одновременно посмотрели на часы. - До завтра успеем, - оптимистично успокоила Татка, и мы покорились судьбе. Собственно, погода была прекрасная, вечерний весенний вечер уверенно нёс нам в лица мягкий ветер, дышал весной, а нам с Таткой, как всегда, было о чём поговорить. - Я, знаешь, чего не понимаю? Как ты очутилась на этом заднем дворе. Откуда он там? Мы же обходили дом со стороны переулка. Нет, есть там какие закоулки и кусты под стеной соседнего дома, но как ты туда вышла? Откуда? - Я потеряла направление, - начала объяснять я. - Это правое крыло каким-то ужасно длинным оказалось. Коридор прямо во тьме терялся. Я шла-шла, потом этот мальчик в ноги кинулся. Я с ним бегала туда-сюда. В одну сторону – всё в темноте. В другую – тоже в темноте. Я обрадовалась, что хоть лестница нашлась. Правда, какая-то другая лестница, но мне, главное, было вниз, к князю. - Меня бы насторожило, что это какая-то другая лестница, - сказала Татка. - То есть, ты бы не пошла? – спросила я. - Я бы, наверное, посмотрела вниз и вернулась. Пошла бы к людям, в квартиры. И попросила проводить. - Ага, - сказала я. – Вышел бы тот амбал и так бы меня проводил. - Тоже верно, - сказала Татка. – Даже не знаешь, что лучше в таких случаях. - Откуда я уверена, что опять на него не нарвусь? Я, может, там ходила по кругу. Уже было лишь бы куда, но вниз. Потому что внизу - князь. - Кой чёрт ты его выпроводила? – возмущённо сказала Татка. – Пришли вместе – и пусть рядом идёт, и караулит, и защищает. Если бы он был рядом с тобой, ты бы в такое не попала. Никогда бы вы не заблудились. А то взяла с собой кавалера и тут же выгнала. Умница. - Ну, потому что он… - я замолчала, потому что вразумительного объяснения у меня не было. – Потому что… он как-то начал одеяло тянуть на себя и всем руководить. Я не успею рот открыть, а он уже всё решил. - Он тебе же помогал, дурочке такой, - сказала Татка. Я глубоко вздохнула и замолчала, сердито глядя в сторону. - Поцелуй не можешь простить, - догадливо определила Татка. – Ведь не можешь? Я хмуро молчала. - Не можешь, - утвердительно сказала Татка. – Я бы тоже не простила, - заключила она воодушевлённо. И я ещё раз вздохнула – теперь уже облегчённо. - Нет, я бы, конечно, простила, - добавила Татка, - но только после того, как он мне сто раз поклялся бы в любви и всё досконально объяснил. - Ты ещё хуже зануда, чем я, - заметила я. - Да ты вообще не зануда, - сказала Татка. – Ходила с ним полночи и даже не выяснила, что за девка. Если бы это со мной было, я бы уже на второй минуте всё знала про девицу, кто, что, откуда, сколько лет и каким лаком красит ногти. - Милка бы тоже узнала, - заметила я. - Милка и цвет трусов бы узнала, - сказала Татка. - Ну, это если у них что-то было, - сказала я с сомнением. - Да ладно. Милка узнала бы цвет трусов, даже если бы у них ничего не было. Даже если бы они просто стояли в очереди за квасом. И вот это – правильная стратегия. А ты – дура недотошная. - Если бы я была дура недотошная, я бы не была историком, - оскорблённо сказала я. - Вот в истории ты дотошная, а в личной жизни – бестолочь, - сказала Татка. – Ты пойми: чем меньше ты будешь молчать, тем больше у тебя в душе будет подозрений. Тем хуже будут ваши отношения. - Ревность – это пережиток! – воскликнула я. – С ним бороться надо! - Вот, чтобы бороться, надо быть в курсе, - припечатала Татка. – А хочешь, я с ним поговорю? - И что ты скажешь? – с подозрением спросила я. - Ну, я по-свойски спрошу: почему вы поссорились? - А он скажет: не твоё дело, - злорадно сказала я. - А я тогда скажу: я её знаю дольше, чем ты. - А он развернётся и уйдёт, - сказала я победно. – Только его и видели. - Вот поросёнок, - покачала головой Татка. - Гордый орёл. Ладно. Это твой князь, сама с ним возись. Возвращаемся к главному. Я не очень поняла, почему коридор терялся в темноте. Мы там были сегодня. Именно справа от лестницы. Правда, на первом этаже. Ничего там не терялось во мгле. Вполне виден торец. - Не знаю, - сказала я неуверенно. - У меня было чувство, что коридор длиннее даже нашего общежитского. Прямо какая-то магистраль, уходящая в неизвестность. - Знаешь, что, - сказала Татка. – Давай вместе в следующий раз приедем в то же самое время. И посмотрим вместе всю эту темноту и длинноту. Что-то у меня сомнения. В твоих очумевших от влюблённости фантазиях. Найдём эту твою лестницу и посмотрим, что там за ступеньки и что там за задний проход. То есть, двор, – фыркнула она. - Давай, - сказала я. – Согласна, надо разобраться. Только я князю слово дала. - А вот мы сейчас жратву ему привезём и всё обговорим, - сказала Татка. – Так. С чем ещё надо разобраться? - С Белкой, - сказала я. – Теперь уже ясно, что её фамилия не Белич. Какая-то другая, похожая. Наша Тосенька не знает. Значит – идём в школу и в адресный стол. - Или в ЦАБ, - подхватила Татка. – В Центральное адресное бюро. - И я вот что думаю, - сказала я. - Смотри: я отказалась от фамилии Бельченко, когда нашла подполковника Белича. Белич оказался не тот. Так может, Белка, всё-таки, на самом деле - Бельченко? - А почему нет? Вполне может быть, - сказала Татка. - И ещё. Помнишь, я тебе сказала: Вера Кашко и Надя Подгорецкая – это не одна девушка. И чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что это две разные девушки. И скорее всего, нет вообще никакой Веры Кашко. Это мы сами приклеили ей фамилию Кашко. Просто потому, что эта фамилия в списке была единственная ничья. - Да, я помню, - сказала Татка. – Мы сначала думали, что это фамилия красноармейца. - В общем, всё надо начинать сначала, - вздохнула я. - Ну, не сначала, а с середины, - сказала Татка. – И наше счастье, что время ещё есть. - С домом мы с тобой разберёмся, - сказала я. – В ближайшее время. Останется семья Белки и эта Вера-Надежда. Два белых пятна. - Ещё есть третье белое пятно, - сказала Татка. Я удивлённо посмотрела на неё. - Твои киносъёмки. Тебе ведь не звонят. - Ну, и хорошо, - сказала я легкомысленно. – Значит, не утвердили. - И тебе не жалко? - удивилась Татка? - Нет, - я покачала головой. – Совершенно не жалко. Не мой мир. - Как не твой? Ты же с детства мечтала. - Не с детства, а в детстве, - поправила я. – В детстве все мечтают, ничего особенного. Нет, не моя жизнь. - А мне понравилось, - сказала Татка. – Интересно. Какое-то зазеркалье. Какая-то жизнь кипит, странная, не похожая на то, к чему привык. - Может быть, поначалу да, любопытно, - сказала я. – Но сейчас я понимаю: мне не интересно. Мне дают какие-то слова, чтобы произносить. А мне не нравятся эти слова, - я посмотрела на Татку. – Понимаешь? Я бы совсем не так сказала. И села бы не так. И голову не так бы подняла. И кофту не ту бы надела. - Кофта жуткая была, - согласилась Татка. – Но всё-таки, они должны были позвонить. Извиниться хотя бы. А может, там какие-то технические причины. Позвони сама? - Нет. Не буду, - сказала я. – Если ты кому-то нужен – тебя сами будут искать. - Ой-ой-ой, - сказала Татка. – Какие мы гордые. А я бы не выдержала, позвонила бы. - Звони, - разрешила я. – И даже можешь там за меня сыграть. Я не против. Даже рада буду. - Неужели совсем-совсем не хочется? – удивлённо спросила Татка. – Ни на экран? Ни на сцену? Я покачала головой. Нет, совсем мне не хотелось ни на экран, ни на сцену. Ни в телевизиооные новости, куда так рвалась Милка. Но у меня было подозрение, что дело вовсе не во мне. Просто князь. Появился – и сделал меня другой. Всё, что было интересным – стало скучно. А то, над чем я всегда смеялась – стало важным. - А танцы? Тебе совсем не понравилось танцевать с профессионалами? - А какая разница? – я пожала плечами. – Там то же самое: встали сюда, руки сюда, поворот сюда. И потом… там такая близость в танго, ты как бы впускаешь в себя человека. А мне не хочется в себя никого впускать. У меня нет места для всех подряд желающих меня пообнимать. Это ещё заслужить надо, чтобы меня кто-то обнял. - А князь, значит, заслужил, - сказала Татка. - Князь, да, - сказала я. - Только он не заслуживал меня. Он меня просто завоевал. - Независимая какая, - сказала Татка. – Тоже орлица гордая. Вы с князем – два сапога пара. А мне, знаешь, что не понравилось в танго. У всех мужчин там почему-то ноги очень маленькие. Только у одного твоего князя нормальные, а у остальных – какие-то игрушечные, детские. - Это просто туфли такие, – засмеялась я. – Обувь для танцев очень мягкая. Подмётка гибкая, рантов нет – и это уменьшает ногу. - Но у князя-то у твоего нормальные ноги. А у остальных – штаны эти широкие странные, и из-под них вдруг какая-то ма-аленькая нога выступает. И это как-то несерьёзно. - А у князя серьёзно? – фыркнула я. - Так на нём и штаны по-другому сидят. И нога нормальная, мужицкая. Чего ты смеёшься, я специально смотрела. - Он просто рослый, - сказала я. – И ноги у него длинные. И шаг широкий. Он там выше всех, поэтому и смотрится по-другому. - Он шикарно просто смотрится. Его вообще сложно испортить какими-то штанами. Такой красивый атлет… - мечтательно сказала Татка. - Не проворонь ты его уже со своими орлиными настроениями, - она толкнула меня плечом. – Ты хоть и орлица, но иногда совершенная ворона бываешь. Я тихо каркнула и засмеялась. Радость близкой встречи так и поднимала меня над землёй. - Пять человек до дверей, - оповестила Татка.- Быстро очередь идёт. Я уже предвкушаю сливочное желе и яблоко в слойке. Сосиски будем брать? Я бы две порции съела. - Я бы тоже, - согласилась я. – Но неизвестно, сколько они сейчас стоят. Мы возьмём по одной порции, а потом посмотрим, сколько у нас останется. И тогда в «Кулинарии», возьмём что-то ему, чтобы не готовить. Чтобы на сегодня хватило и на утро тоже. - Как ты всё понимаешь, - деланно восторженно покачала головой Татка. - Тебе уже можно замуж выходить. - Возьму и выйду, - спокойно сказала я. Сказала спокойно, а волна так и захлестнула.
Глава 19. Танцы на самом краю
КНЯЗЬ
- А вас я попрошу задержаться, - сказала Вероника, глядя сразу на нас обоих - на меня и на Синтию. Наш немногочисленный кворум шумно поднялся со своих мест и потёк в дверь, мы остались вдвоем, как приговорённые. Я мысленно выругался, поскольку мечтал сбежать к своим зонтикам. Синтия и глазом не моргнула, сидела, как всегда, скромно и доброжелательно глядя на Веронику. - Вы поняли, почему я вас оставила? - спросила Вероника, когда кабинет опустел. - Мы самые лучшие, и нам сейчас вручат переходное красное знамя, - сказал я. - Мы не оправдываем какие-то ожидания, - сказала Синти. - Совершенно верно, - кивнула Вероника. – Ваше «Воскресенье» в том виде, в каком вы его подаёте, никуда не годится. Ваши танцы ставлю я сама. И я за них отвечаю. И я не могу допустить, чтобы вы привносили какие-то свои, не учтённые в сценарии нюансы. - А мы привносим, гады такие, - не утерпел я. - А вы привносите, - с нажимом сказала Вероника. – Я не вижу любящей пары. Я вижу двух петухов, которые расходятся в надежде на новую драчку. Вы уходит со сцены с мыслью «Попадись мне только». Что это такое? Когда я составляла вашу пару, я учитывала в первую очередь профессионализм. А профессионал – это тот, кто умеет отодвигать личное. А у вас это личное орёт с первого па. - Вероника Васильевна, - вежливо сказала Юля. – Мы постараемся разобраться. - Очень хорошо, - сказала Вероника. - Сейчас без двадцати восемь. Через двадцать минут я хочу посмотреть тот танец, который должен быть. А не тот, который вы мне подсовываете из раза в раз. - А зрителям понравилось, - сказал я упрямо. - Зрители – не специалисты. Они видят красивую картинку. С картинкой у вас всё хорошо. Меня не устраивает концепт. Вы, как исполнители, должны жить в образе, а не доказывать друг другу, кто круче. Всё. Идите и разбирайтесь. Жду вас ровно в восемь на сцене.
Мы вышли и сели на подоконник в коридоре. - Ну, - сказал я, - давай начистоту? Ты рассказываешь, чем я тебе не угоден. Потом я про тебя. Идёт? - Идёт. Но сначала ты, - сказала Синтия. - Да пожалуйста, - я усмехнулся. - Итак. Ты очень самонадеянная. Ты знаешь себе цену и этим бравируешь. Знаешь, что хороша собой и не можешь допустить, что кто-то к тебе ровно дышит. Тебе нужно меня пленить, чтобы вертеть, как хочется. Ты вынь да положь должна доминировать. Я покосился на неё. Она сидела с непроницаемым лицом. Чего-чего, а владеть собой она умела отлично. Ничего, я тоже умел владеть собой. - Всё? – спросила она. - Ещё, - я поднял палец. – Тебе кажется, что я фаворит Вероники, любовник, любимчик и всё такое. А тебя это задевает. Тебе нужно, чтобы я лежал именно у твоих ног. Вот теперь всё. Валяй теперь ты. Я оперся спиной о стену и закрыл глаза. Я, конечно, перегнул палку, но ни грамма об этом не жалел, я давно знал эту штуку: чем больше вывалишь правды, тем легче на душе. - Ты очень самонадеянный, - начала спокойно Синтия. - Ты знаешь себе цену и этим бравируешь. У тебя мужская партия не только в танце, но и по жизни, ты считаешь женщину ведомой. Ты в любимчиках у Вероники, это видно невооружённым глазом. У неё есть какие-то права на тебя, у тебя - на неё. Это автоматически отодвигает остальных участников на вторые места. Ты – первый. Но не потому, что лучший, а потому что привилегированный. У меня всё. - То есть, я плохо танцую? – я открыл глаза. - Ты очень способный, - сказала Синтия. – У тебя какое-то врождённое хореографическое чутьё. Но ты не выкладываешься. Ты не хочешь расти, развиваться. Ты даже побеждать не хочешь. Ты словно одолжение делаешь нам – всем, кто выжимает себя по полной. - Ты выжимаешь себя по полной? - я заинтересованно повернулся к ней. - Я с детства так привыкла, - сказала она. – Я с четырёх лет в спорте, с шести – в танцах. И не от случая к случаю, а всерьёз. Да, меня учили побеждать. И не плакать, когда больно. И я это умею. - Замечательно, - сказал я. - Дальше что? Нам сейчас показывать танец. Что я должен сделать за то, что ты такая профи? Спать с тобой? - Это было бы логичным, - не смутилась Синти. - И продуктивным. Я покосился на неё. Да, это вам не Аня. - То есть, в этом всё дело? – уточнил я. – Извини, я это не планировал. - Я пошутила, - сказала Юля. - Давай без шуточек, - я постучал по циферблату. - Вероника права. Мы всё время что-то друг другу доказываем. Глупо. Я и так признаю твой профессионализм. И даже восхищаюсь им. Но я не могу ползать перед тобой с собачьими глазами. - Хорошо, тогда ответь, почему у нас не получается «Последнее воскресенье?» Да, это была её манера. Не «как ты думаешь, почему», а «ответь, почему». Училка деловая... Я молчал. Я знал, почему не получается. Но объяснить это я мог только одной женщине. Однако, именно эта женщина этим не интересовалась. Потому что ей важен результат, а не причины… - Красивый танец, - сказал я дипломатично. – Всё правильно, мы не должны его проваливать. - Тогда пошли, - Синтия встала. – Попробуем не провалить.
Вероника расписала нам очень красивое вступление. Всё начиналось речитативом: мы, стоя в разных концах сцены, говорили каждый в свой микрофон. Наши голоса переплетались, имитируя телефонный разговор, перебивали друг друга, иногда обрывались. А в самом конце сливались на какие секунды в проникновенный дуэт, когда мы проговаривали одновременно одни и те же слова. А потом опять разделялись на два сбивчивых полушёпота. И затихали, давая дорогу музыке… С этим вступлением пришлось повозиться дольше, чем с самим танцем: мы записывали отдельно реплики, прослушивали, снова перезаписывали… Вероника говорила: «Вы должны танцевать так, чтобы зрители поняли: завтра война» И весь танец мы расставались, пронзительно и медленно, и в самом финале, буквально на последних метрах, когда зал уже практически терял меня из виду, моя походка должна была переходить в строевой шаг, а музыка танго переходила в топот сапог, который становился в конце единственным звуком – тревожным и оглушительным. Танец был поставлен в рекордно короткий срок – за несколько часов. Мы сами были удивлены, как получилось всё – легко, вдохновенно, остро. Это была удача. Мы даже успели пробно обкатать танец в каком-то ДК, и нам покричали «Браво». Ещё было немного времени – особенно, если репетировать по ночам. Лично мне было к этому не привыкать. Всё было отлично. Кроме одного…
Вероника остановила нас минуты через две, хлопнув в ладоши. Юля повернулась к ней, уронив руки: - Плохо, да? - Нет, не плохо. Другое. Чес, не надо аристократизма. Ты сейчас был на десять лет старше и с князем Горчаковым в родословной. А мне нужен обычный молодой парень, с дворовыми повадками и с дворовым шармом. Юля, тебе тоже сейчас было тридцать лет. Вы устали? - Да какое там, - с пафосом сказал я. - Всего-навсего девятый час. Я прям свежий, как огурец. - Хорошо, - Вероника помолчала. – Юля, пожалуйста поднимись в кабинет, принеси кинокамеру. Чес, поди ко мне. Я покорно спустился в первый ряд и сел на соседнее кресло. Подумал и съехал как можно ниже, уставившись на свои вытянутые ноги в чёрно-белых танцевальных туфлях. - Ну, - сказала Вероника, - глянув на меня искоса. – Рассказывай. Это было то, чего я подсознательно ждал. А возможно – и провоцировал. - Юля ведь ни при чём, - сказала Вероника, глядя на меня в упор. - Я догадывалась, что это ты мутишь воду, и вот сейчас убедилась. Рассказывай, давай. Я не позволю тебе завалить эту работу. Я ей слишком дорожу. - Я тоже дорожу, - буркнул я и замолчал. Вероника ждала. – Да, я разозлился, - сказал я с вызовом. – За то, что ты отдала нашу музыку. - Отдала музыку? Отдала? Да я же тебе её отдала, – изумлённо сказала Вероника. – Тебе. Именно поэтому. Зная, что ты станцуешь прекрасно. - Ну, не только же мне, - сказал я упрямо. - То есть, нужно, чтобы я танцевала с тобой? Я поднял голову и уставился в потолок. - Понятно, - сказала Вероника. – Мстишь Юле за то, что она не я. Юля мстит тебе за то, что её недооценивают. Как ты можешь вообще? Это провал. - А как ты могла? – я даже подобрался на стуле, потому что ждал этого момента. – Взяла эту музыку и даже ничего не сказала! - Я сказала тебе, - возразила Вероника. - Когда уже сама всё решила! И вот так всегда! – я вскочил. – Ты здесь все за всех решаешь одна. И тебе наплевать на какие-то чувства! Тебе главное - твой проект, твоя карьера. Успех дела. Дело, дело! Одно дело! А на людей тебе наплевать! Я высказал эту чушь – и мне стало легче. Мне на самом деле было больно, когда Вероника объявила мне, что берёт «нашу» музыку для танца. Объявила, как в всегда в своём стиле – безапелляционно: «Третьим танцем будет «Последнее воскресенье». - Понятно, - помолчав, сказала Вероника. - Ты не Юле мстишь. Ты мне мстишь. А у тебя есть на это право? - А мне плевать, есть у меня право или нет, - сказал я, прищурившись. – Всё равно полдворца считает нас с тобой любовниками. - Ну ты и наглец, - сказала Вероника, глядя на меня снизу. – Я тебе никогда не давала пощёчины? – Вот не удосужился королевской милости, - я саркастически развёл руками. – Но, если тебе надо, попроси Нору, у неё хорошо получается. Она тихо засмеялась. - Ты невозможный, - смеясь, она откинулась на спинку кресла. – Ну, прости меня. Я не ожидала, что ты так отреагируешь. Я думала, тебе приятно. Как мы всё исправим? Что мне сделать? - Поздно, - сказал я непримиримо и сунул руки в карманы. – Пошёл кидаться с моста. Она опять засмеялась своим красивым, глубоким смехом, который всё ещё меня волновал. Потянула меня за рукав, заставила опять сесть рядом, положила свою кисть на моё запястье. - Ты прав, - сказала она с грустью. - Я сейчас винтик. Винтик в этой махине. А ты живой. Поэтому я и доверила тебе эту музыку. Я сама её люблю. И я всё помню. Поверь. Но я не могу танцевать это с тобой. И не должна. Но я обещаю советоваться с тобой впредь. А ты перестань мне мстить. Вернее, не ты, а тот мальчик, что остался на берегу моря. Он ищет повода, чтобы отплатить за обиду. И находит. - А мне так нравится, - упрямо заявил я, и она опять засмеялась. Протянула руку и провела по моим волосам. Я хотел было отдёрнуть голову, но передумал - просто закрыл глаза. - Дикая колючка Маугли… - проговорила она задумчиво. - Если бы ты знал, как мне хочется иногда очутиться на том безлюдном пляже. Лежать на песке рядом с тобой, говорить о всяком глупом, о всяком серьёзном. Чувствовать, как душа отдыхает. Но той жизни больше нет. И той меня больше нет. И того тебя больше нет. Я понимаю, что жалко. Но… ты просто это всё станцуй. Вот то, что было тогда. А потом со всем этим простись. Вот тогда будет правильно. Понял меня? Иди… И я встал и пошёл. Пошёл, понимая, что она права, что какой-то своей частью всё ещё продолжаю оставаться в белом домике с синими окнами посреди абрикосового сада. В той жизни, где спасительное море было всегда рядом, в той жизни, где она была рядом, в той жизни, мне было шестнадцать лет, семнадцать лет... «Она же для меня это сделала!», - внезапно осенило меня. Я даже остановился на ступеньках, по которым поднимался на сцену. И стоял какое-то время в ошеломляющей догадке. Уже Юля входила в зал с кинокамерой в руках, а меня всё ещё раскачивало странное озарение. Да. Да! Она сказала: «Я тебе доверила». Она не доверила. Она подарила! Она весь этот танец дарила мне, а я, дурак, не додумался… Последнее воскресенье – это же наше с ней воскресенье… Это же наше с ней долгое прощание – все те два года, что она была рядом. Это же я уходил от неё в солдатских сапогах – всё дальше и дальше, в другую жизнь, навсегда… Она для меня создала этот танец – а я ничего не понял. Пыхтел и обижался, пень бесчувственный… Музыка плавно и нежно вступила. Юля двинулась через сцену, а потом побежала – к воображаемому телефону, я услышал её первые тихие слова – это было знаком для моего выхода. И я пошёл. Послушно пошёл, сохраняя эти странные, эти волшебные чувства, описать которые никакой возможности не было. Но можно было их станцевать…
…Когда мы закончили, Вероника взбежала на сцену и обняла нас обоих. - Ребята я вас люблю! – Глаза у неё подозрительно блестели. – Вы вот это запомните, пожалуйста – эти ощущения, с которыми вы танцевали. Этот настрой. Запомнили? Чес? Я тебя очень прошу! Запомнишь? Юля спросила о чём-то, а я быстро спустился со сцены и вышел в вестибюль. У меня у самого щипало в глазах. Из-под цветочной кадки я извлёк сигаретную пачку и спички: в зал категорически не разрешалось приходить с курительными принадлежностями, поэтому я оставлял у входа заначку – и вышел на улицу. Москва шумела вокруг. Весна победительно дышала с вечернего неба. Я закурил, глядя перед собой. У меня всё ещё звенели в ушах наша музыка и её слова… Я медленно приходил в себя после сцены. Вокруг было ни души, только две девчонки торопились по тротуару издалека. Я машинально вгляделся – и узнал их. По походке, издалека. Моя пани и Татка. Они торопливо приближались, тащили какие-то сумки, переговаривались и смеялись. И я тоже засмеялся и пошёл им навстречу.
ПАНИ
- А мне у него понравилось, - объявила Татка, когда мы вечером расчёсывали волосы перед сном. – И здорово, что мы ему жратвы принесли. Он голодный был, так обрадовался нашим дарам. Я молчала. Да, меня охватило счастье, когда я неожиданно увидела его издалека – как он идёт нам навстречу под фонарями. Но… для меня его новое жилище всё ещё связано с той девушкой, которая тогда, в тот жуткий вечер, прометнулась мимо, пряча лицо… Поэтому я, как старому другу, обрадовалась своему потрёпанному зонтику. Он тут был частичкой меня - да ещё и вальяжно, по-свойски, расположился на его кровати. Словно говорил мне: не бойся, нет и не будет тут никого, кроме меня, а значит, кроме тебя, я послежу. А если будет, уж не волнуйся, поколочу любого, кто покусится. Глупо, да, но я ему обрадовалась. И даже не требовала его обратно. Князь собирался с ним проводить какие-то эксперименты и просил оставить на время у себя - ну, и замечательно,я только рада, и пусть там у него поживёт и последит за всем происходящим... Дв, я не могу ничего с собой поделать. И долго ли это будет со мной продолжаться – не знаю. Я молча вздыхаю. Татка это видит и моментально меняет пластинку: - А жалко, что он так занят на праздники. Ты же хотела его привезти к себе, познакомить с родителями. Прямо бесовская несправедливость. Правда? Безобразие же! Пластинка переключилась, но мне ещё хуже. Да, очень жалко. Так жалко, что я чуть не заплакала, когда узнала, что все мои праздничные планы рухнули. Что его на все праздники может даже и не быть в Москве. Правда, я не совсем поняла, что за вояж по периферийным домам культуры уготовила Вероника своей танцевальной группе, но ясно было одно – праздники наши пропали… А я-то… я-то мечтала привезти его, наконец, к нам домой, познакомить с родителями, с друзьями, побродить по весеннему лесу, сходить к реке… Я-то уже представляла, как мы вместе поедем на электричке, и Татка с нами, как весело мы будем в дороге играть втроём в города, а соседи будут нам подсказывать, как потом пойдём на «наше» место встречи - в сквере возле кинотеатра. Как туда будут подходить приехавшие на выходные одноклассники, и все будут дружно и радостно вопить при виде друг друга… И Костик приедет, мы давно договорились встретиться у нас на Майские, и я знаю: он непременно будет, у них с Милкой всё хорошо. А у нас - ничего… Опять репетиции, опять врозь, опять рядом с ними другие девушки, не я… А я… опять одна…
Или поехать, всё-таки, с ним? Он предлагал, звал нас обеих. И сердце моё в первую секунду рванулось вслед за этим зовом, и Татка уже собралась захлопать в ладоши, но я вовремя представила, что будет: он в своей среде, как рыба в воде, занят, репетирует, выступает, а мы с Таткой предоставлены сами себе. Сами будем устраивать себе досуг в чужих местах, а скорее всего, нас припашут таскать реквизит или может даже продавать билеты. А то и мелких хулиганов урезонивать. Будем смотреть из-за пыльных кулис, как князь на сцене обнимает других девушек. А потом придётся вместе со всеми сидеть за общими столами – с людьми, которых я не знаю, среди которых нет моих любимых друзей, где на князя будут вешаться незнакомые девушки и коситься на меня с превосходством… И так пройдут все долгожданные наши праздники. И я скрепила сердце, готовое уже разорваться от горя, и скупо сказала: Нет. Я поеду домой. В общем, всё печально… - Может, всё-таки, поедем с ним? – словно угадав мои мысли, спрашивает Татка. - Я и так всё время в его среде, - говорю я грустно. - То у него в гостях, то у него на работе, то с одними его друзьями, то с другими. А он только один раз был в моём кругу – на мой день рождения…
Я обиженно вздыхаю, укладываюсь, закутываюсь поуютнее в одеяло. Сегодняшний длинный день выжал из меня последние силы. Перед глазами, словно кадры программы «Время», мелькают картинки дня: внеплановая планёрка на работе, золотистая «хала» на голове у Татьяны Ивановны, мой новый синий зонтик с Эйфелевой башней, комнатка Тосеньки, очередь в «Диетку», князь… Князь, спешащий к нам своим дивным летящим шагом под светом фонарей. Князь, хватающий у нас из рук сумки с продуктами. Князь в своей каморке, такой хозяин, он кажется, везде чувствует себя хозяином. Князь, хохочущий над нашими рассказами о том, как мы лезли без очереди в кассу… Князь, князь, князь… Я его люблю, - думаю я с каким-то даже отчаянием, - я его люблю, дура такая, дурака такого… И что мне делать, что? Плюнуть на всё, уехать с ним в чужую Тмутаракань… - Не знаю, - бормочу я. - Завтра подумаем. Уже сил нет… - А ты вообще-то как? - встревоженно спрашивает Татка. - Хорошо, - бормочу я. - Успокойся, меня не тошнит. - Правда, не тошнит? – спрашивает Татка со своей кровати уже в темноте. - Правда… - шепчу я уже еле слышно.
Глава 20. Кто такие бедные люди, а также про мир, май и труд
Меня затошнило во вторник, тридцатого. В метро. Я шла на пересадку на Арбатской. Поднялась по лестнице и пустилась было вперёд к эскалатору – и тут это случилось. Нет, ничего особенного. Вовсе я не упала в обморок. И даже голова не закружилась. И плохо мне не стало – как это часто показывают в кино. Наоборот, мне стало вдруг очень хорошо... Театральная касса очень удачно оказалась у меня на пути.
Я оперлась поудобнее о круглый деревянный бок, а потом прислонилась лбом к толстому стеклу и даже глаза на миг прикрыла. Против воли я улыбалась. Потому что всё с этой минуты стало другим. Всё. Я стала другой. В один миг я стала другой. И переход стал другой. И эта дурацкая старомодная касса стала вдруг особенной и значительный.
Люди шли мимо, переговаривались, стучали каблуками – это были волшебные звуки... А впереди – словно свет зажёгся… Какое-то время я бессмысленно упиралась взглядом в выложенные билеты за стеклом и перечитывала за разом раз: «МХАТ им. М. Горького. «Бедные люди» Ф. М. Достоевский. «Полоумный Журден» М. А. Булгаков…» И снова: «МХАТ им. М. Горького. «Бедные люди»… Перечитывала – и ничего не понимала. Мне хотелось смеяться. Мне казалось, я поднимаюсь над полом, над этим длинным коридором, над сводчатым потолком – вообще над землей – такой я вдруг стала большой, и высокой, и лёгкой, и безбрежной…Казалось, что бедные люди - это те, кто шёл сейчас мимо - они жили обычной жизнью, это я, одна я жила волшебной...
"Бедные люди" - повторила я беззвучно... Боже мой, это со мной? Вот это чудо – это со мной? Я безмолвно спрашивала об этом у самой себя, у этой афишной тумбы, у людей, бегущих мимо по своим делам. И улыбалась, как дурочка. Боже мой, это со мной? Не может быть, невероятно…
И вот тут наконец-то закружилась голова. Повело - так резко, что я зажмурилась, прижала ладонь ко лбу, а улыбка всё равно была везде – на губах, в сердце. Тошнит, голова кружится – но как же это прекрасно и волшебно… - Вам плохо? Я отняла ото лба руку. Молоденькая девчоночка стояла рядом – маленькая, ниже меня. Простенько одетая в какую-то мальчишескую курточку, волосы в хвостике, туфельки на низких каблуках… - Нет, - пробормотала я, стараясь согнать с лица идиотскую улыбку. - Ничего… всё нормально. - Вам помочь? Пойдёмте, я вас на лавочку посажу. Неверными шагами я двинулась вперёд, придерживаясь рукой за стену, наконец, кружение прошло, я выпрямилась. - Спасибо… я, наверное, сама… - Нет-нет, я вас провожу. Не беспокойтесь, мне по дороге. Тут лавочки близко. Мы сейчас сядем, я вам давление смерю… - Давление? - я удивилась. - А вы… вы кто? - Медсестра Ольга Мареева, - деловито и серьёзно представилась девчушка. – Может, вам нашатырь? - Ой, нет, вот от нашатыря мне точно будет плохо… А вы что же, здесь работаете? В метро? - Нет, - засмеялась девчонка. – Я не работаю. Я учусь в медицинском училище. Потом буду поступать в Первый медицинской. - И вы с собой нашатырь возите? - А вы знаете, в метро часто людям бывает плохо. Это только так кажется, что все идут, идут, а на самом деле… - А на самом деле, падают в обморок, - закончила я, против воли улыбаясь. Тошнота моя потихоньку проходила. А свет оставался. Я глубоко вздохнула. - Падают, - кивнула девчонка. - Сознание теряют. Разные проблемы со здоровьем у людей.
Мы спустились к платформе, присели на скамейке. Девчонка ловко извлекла из большой сумки тонометр. - И вы тонометр с собой всё время носите? - спросила я с любопытством. - У нас сегодня зачет был, - хмуря брови, объяснила девчонка, умело пристраивая на моей руке манжету. - Но вообще стараюсь всегда. Мало ли что с кем случится, а в дороге помощи никакой. Вот зимой однажды одному парню стало плохо. Как раз недалеко отсюда. И ему нашатырь помог. А он, оказывается, неделю как из Крыма приехал, акклиматизироваться не успел. Вот и упало давление. Словно мягкой лапкой погладили моё сердце при слове «Крым». - А как его звали? - спросила я. – Не помните? - Не знаю. Мы не знакомились. У меня на тот момент тонометра не было, я по пульсу установила. И с тех пор тонометр с собой всегда ношу и шоколадку. - А шоколадку зачем? - Во-первых, давление поднять быстро. Во-вторых, может быть гипогликемическая кома, а у человека с собой ничего сладкого. А тут я с шоколадкой. У вас восемьдесят на пятьдесят пять. Это очень мало. Я могу с вами поехать, проводить. - Не надо, у меня всегда низкое. А когда это было? Когда вы этого парня тут встретили? - Ой, это ещё зима была. Середина февраля. "Князь!" – так и вспыхнуло во мне. Господи, неужели он?! Нет, я уже совсем с ума сошла, везде он мне мерещится. Но он ведь как раз приехал в феврале... - А… вы не помните, как он выглядел? Высокий? - Высокий, глаза голубые. Такой… красивый… в красивой куртке… Князь… невероятно! Нет, не может быть. Он бы мне рассказал. И вообще - не может быть таких совпадений. Чтобы в огромной Москве… - Возьмите шоколадку. Вам поможет давление поднять. - Ой, что вы! Не надо! Я… мне нормально. А вы берегите, вдруг у кого-то кома… А у меня же ничего, у меня так… - Тогда половинку! И девчонка решительно развернула шоколадный батончик и разломила на две части. На меня коротко пахнуло детским запахом какао. И вдруг до дрожи захотелось шоколада. Взять эту половинку, вцепиться зубами в коричневую твёрденькую плитку, почувствовать на языке густую сытную сладость… - Вы, наверное, ребёночка ждёте? - Что? - я оцепенела. - Я?.. Почему?.. - А у вас глаза такие… Взгляд особенный. У женщин такой особенный взгляд бывает. Нам на занятиях рассказывали. А потом сама увидела. Я в гинекологии практику проходила… Ой, ваш поезд! Бегите быстрей – место занять, вам сейчас лучше сидеть.
Взгляд особенный... И поезд был особенный. И вагон. И толпа людей, занёсшая меня в дверь - тозже была особенной! Всё было волшебным! Я лишь едва успела крикнуть «спасибо», а улыбка так и светилась у меня внутри, и её было так много – так много, что я ничего не боялась. Ничего, никого… И как же это хорошо, что весна…
Я приехала на работу, как во сне, поднялась на свой этаж, вошла в наш кабинет и села на стул с праздничным выражением лица. - Представляешь, - не поднимая головы от машинки, затараторила Татка. – Приходила Мирослава, дышала духами и туманами, глазами зыркала, велела завтра, как штык, быть на митинге. Типа молодое поколение должно участвовать в жизни страны. С таким видом, словно это по её инициативе митинг. Принесла распоряжение, что вся институтская молодёжь обязана быть. И студенты пойдут. А она в первых рядах на белом коне. Вон листок! – она кивнула на стол. – Велено всем расписаться. Иди расписывайся.
Я послушно подошла к столу, взяла в руки листок и замерла, невидяще глядя сквозь бумагу. - Что не так-то? - спросила Татка через минуту и, наконец, подняла на меня глаза. И стук прекратился. Татка медленно поднялась со своего стула. Я почувствовала её взгляд, бросила листок обратно на стол и засмеялась. Плюхнулась на стул и закрыла лицо руками. - Да? – громким шёпотом спросила Татка, сияя глазами. – Да?
Я хотела что-то сказать, но не смогла: тихий счастливый смех рвался из меня – идиотский, как мне казалось. Я старалась сдержать его ладонями, но ничего не получалось. Вдруг все мои чувства оказались сильнее меня.
- Ой! Я знала, знала! – таким же шёпотом закричала Татка, кидаясь ко мне и хватая за плечи. – Я же знала! Что у тебя будет маленький! Ура, у тебя будет маленький! Маленький князь!.. И тут идиотский смех мой вдруг кончился. Сам собой, так же неожиданно, как и начался. А из глаз так же неожиданно хлынули слёзы…
Наутро начались всякие другие сюрпризы. Вдруг стало совсем противно пить чай. Даже смотреть на него было тошно. Я сидела за столом, тупо созерцая бледную заварку в чашке и наливалась раздражением. От вчерашнего праздничного чувства не осталось и следа. Всё сегодня было плохо – и внутри меня, и снаружи, и я страстно хотела во вчерашний день. Я хотела быть счастливой. Ничего не получалось. - Гадость такая! – воскликнула я, наконец, вложив в эти слова всё своё возмущение. Татка немедленно прибежала от зеркала со щёткой в руке. Это она заботливо налила мне чай и сварила яйцо. На яйцо я тоже смотреть не могла. Хотелось лимонада. Но во всём нашем семнадцатиэтажном доме можно было найти разве что пустые бутылки. У нас его уже на пороге выпивают, лимонад этот. Хоть ящик притащи. Хоть машину. А машина лимонада! Боже мой, как это здорово! Тогда мне точно осталось бы хоть пара бутылок. А лучше три. Нет, лучше ящик! Я бы целый день его так и пила! Я представила, что под столом у нас есть ящик с лимонадом – и даже застонала от горя. - Лимонаду хочу, - сказала я обиженно. – Ящик целый! Чтобы под столом стоял! - Ой, бли-ин, - озадаченно протянула Татка. - Блинов тоже не хочу, - предупредила я и даже скривилась. – Гадость, жирная, пресная, тьфу! - Я вообще-то не про блины, - кротко заметила Татка. – Но размах катастрофы ясен. Хорошо, хоть блинов не хочешь. Их всё равно нет. Ещё чего-нибудь не хочешь, чего у нас нет? Чтобы нам с тобой было чем порадоваться? - Лимонаду я хочу, - плачуще пожаловалась я. - Или хоть пива.
Пиво я придумала на ходу для красоты – но внезапно поняла, что я и от пива не откажусь. Ничего себе! Всегда его терпеть не могла, а сейчас бы выпила целую кружку. И плевать, что горькое. Главное – пенится. - Пенистого очень хочу, – уже совершенно со слезами заявила я. - Размах катастрофы увеличивается, - констатировала Татка. - Ладно, одевайся, поехали пенистое искать.
Вторым сюрпризом стала моя новая клетчатая юбка, которую я купила зимой в универмаге на Таганке по паспорту жителя Московской области. Юбка была роскошная и модная – колокольчатая и с карманами – как я люблю, и я до смерти была рада, что будет в чём ходить весной на работу. Клетка была чёрно-серая, значит, можно носить и с чёрной, и с белой водолазкой и даже с моей новой красивой малиновой кофточкой. Не юбка, а фонтан эмоций. Я её берегла, чтобы обновить на Май. И вот теперь я в неё еле влезла. В магазине она свободно крутилась на талии, а сейчас я с трудом затянула молнию. - Я что, поправилась? – ошеломлённо спросила я. - Да не сказать, чтобы, – с сомнением сказала Татка, оглядывая меня. – Но вообще похорошела, да. Мальчик будет, - заключила она авторитетно. - Почему это? – я вытаращила глаза. - По приметам. В народе так говорят. Дочь красу забирает, сын красу даёт. Ещё одна новость! Мне всегда было странно, когда оказывалось, что мои подружки знают что-то, кроме того, что мы знаем вместе. Вроде, бок о бок живём годами, и все знания должны быть общими. Но вот поди ж ты… - Как это так? – я уставилась на Татку. – Что за глупости? Как это забирает? - Ну, лицо портится, пятна всякие, отёки… - Если дочь – отёки? – изумилась я. - Слушай, я не знаю, в чём дело. Может, в том, что мать делится женскими гормонами. А мальчику эти гормоны не нужны. - Ты что, хочешь сказать, что мы у наших с тобой мам красу забирали? Я не верю, - заявила я решительно. - Моя мама меня очень хотела и ждала. И именно девочку. Потому что мальчик уже был. И ничего я у неё не забирала, она очень счастливая была. - Слушай, с претензиями не ко мне, а к народу, - сказала Татка, решительно выталкивая меня в прихожую. - Народ у нас сер, но мудр. А я за что купила, за то и продаю. Пошли уже! Газировка прокиснет!
И она сняла с вешалки два плаща: мой – оливковый и свой – бордовый.
Едва очутившись на своей родной Никольской, я кинулась к автоматам с газировкой и выпила с наслаждением два стакана. И начала уже присматриваться к третьему, но Татка увела со словами: «Лопнешь. Или описаешься по дороге. Нам ещё пешком до Красной площади в колонне тащиться». После лимонада стало получше, я даже почувствовала какой-то праздник - в небе, в институтском дворе, в толчее на лестницах. Правда, странный это был праздник. Ни цветов, ни воздушных шаров, ни нарядных флагов. Какие-то транспаранты и самодельные лозунги.
Я примчалась в наш кабинет и уселась возле телефона, отключившись от всего мира. Князь, как и обещал, позвонил ровно в девять, и я в который раз удивилась его пунктуальности - по моим представлениям, она не должна быть ему свойственна. Я схватила трубку и просияла. Всегда во мне всё светилось от его голоса… - В общем, так, - интонации у него были озабоченные, и я поняла, что он спешит. – У нас сборы, в двенадцать выезжаем. Концерт в три, надо успеть подготовить. Вернуться должны третьего, но, если всё понравится Марине – а она с нами едет – могут пригласить ещё куда-то. Тогда задержимся на день. Пятого у вас рабочий день, а у нас отсыпной. Так что вечером я тебя жду. Всё, побежал! – он понизил голос. – Я тебя целую… - Подожди! – чуть ли не закричала я. – Скажи! Тебе когда-нибудь было плохо в метро? Тебе ничего не говорит имя «Ольга Мареева»? В трубке замолчало, потом раздалось неуверенное: - А… почему… Ну, что-то было давно… я уж забыл. Я тебе не рассказывал? Ну, было, а что? - Так было? Помнишь эту девочку? – настойчиво спросила я. – Она тебе пульс считала. - Ну, помню девчонку, - уже увереннее сказал князь. – А что? - Ничего! – торжествующе объявила я. – Я тебе расскажу, и ты обалдеешь. И ещё кое-что расскажу. Очень важное. Очень-очень. Ты даже не представляешь – что. - Главное, не перезабудь свои важные вещи, - засмеялся князь. – Запиши. А то мы вечно о всяких пустяках… - Не беспокойся, - я тоже засмеялась. – ЭТО я не забуду. Я положила трубку и некоторое время сидела, переваривая впечатления и вздыхая. Потому что он там, а я - здесь. Какая-то Марина с ним - там. А я – тут. Ладно, подожду. Куда я денусь...
- И ты можешь себе представить – одна и та же девушка встречается и мне, и ему. Это же невероятно – чтобы в огромной Москве вот так совпало. - Господи, - сказала Татка. - Я однажды в Детском мире встретила тётку родную из Архангельска. Глазам не поверила. - Я понимаю, но ситуация одна и та же. И мне, и ему стало плохо, - я внезапно нахмурилась. - Это плохо. Я теперь боюсь. - Кого? - Не кого, а за него. Слушай, о чём они там говорят?
Я отключилась от своих горячечных рассказов, оглянулась вокруг, на толпу, потом вперёд – на трибуну. «Московская федерация профсоюзов и ассоциация свободных профсоюзов… - неслось над Красной площадью усиленное микрофонами, - …в защиту кровных интересов людей труда… сегодня, когда страна и город в тяжелейшем положении, людей привела сюда тревога за судьбу страны… Страна и город в тяжелейшем положении, а я думаю о какой-то ерунде, - пронеслось у меня в голове, я попыталась вслушаться. «…чтобы защитить себя, свою страну и семью от безудержного роста цен… Страна встречает свой сотый Первомай в условиях жесточайшего дефицита… Мы требуем безотлагательные мер по преодолению кризиса…» - Ты, вообще, как? – зашипела на ухо Татка. – Ты ж не ела ничего. Печеньица хочешь? Она потащила из кармана помятый свёрточек. Запахло ванилью, меня передёрнуло. - Убери… - Ну что-то надо же в желудок забросить… - Соку томатного хочу… «Седьмая весна перестройки не приносит радости и праздничного настроения, - понёсся с трибуны звучный женский голос. - Наша отрасль по уровню зарплаты приходится на одно из последних мест…» - Что за отрасль? – повернулась я к Татке. - Камвольный комбинат какой-то… - А что там делают? - Чёрт его знает. Что-то прядут. - Шерсть прядут, - вспомнила я. - Слушай, это же валенки. У нас что, валенки никому не нужны? У нас страна аграрная. Как в деревнях-то без валенок сугробы месить? - А ты поди, расскажи нашему правительству, - предложила Татка. - Вон он, в шляпе стоит. У нас гласность. Скажи: я член профсоюза одного из крупнейших вузов страны, интересуюсь, почему у нас в стране валенок не достать. Поднимись на трибуну. Пускай все посмотрят, как тебя вот те красивые парни у мавзолея возьмут на прицел. - Неужели возьмут? - А ты не помнишь, что было в прошлом году? - Ну, я слышала, конечно… - А я видела собственными глазами. Вот с этого самого места. Погнали всю трибуну поганой метлой. Бежали, как крысы с корабля. - По телевизору этого не показали. - Конечно, не показали. По телевизору у нас всё хорошо. «Мы выступаем за радикальную экономическую реформу, - звучало над площадью, над всей Москвой. - Мы вышли на эту площадь, чтобы выразить свой протест с связи с падением жизненного уровня и многократным повышением цен…» - Слушай, где тут сейчас поблизости может быть томатный сок? Я бы сбегала быстренько… Очень хочу. Всё бы отдала. Не знаешь, долго ещё? - Планировали на час. Сейчас что-нибудь придумаем. Попробуем смыться. Только надо незаметно от Мирославы. А то потом начнётся: аморфная гражданская позиция, незрелое государственное мышление… - Чёрт с ней. Она вообще с другой кафедры. - Она профорг. Достанет отовсюду. Она сегодня уже на нашего Ильича наезжала за оппортунизм. - На Ильича? Ничего себе. А он-то где? - Представь себе, не пошёл. Из политических соображений. Послал Мирославу, заперся у себя в кабинете, я ему чай носила – ой, там накурено... Не нравится мне всё это. Мне кажется, под него копают… - Да ты что? Что же будет? - Да жуть что будет. Ребята с экономического говорят, всё совсем плохо. Ресурсов практически нет… «…Бьёт по незащищённым слоям населения, по подрастающему поколению…» Подрастающее поколение. Это же про меня теперь. Это же для нас с маленьким нет ресурсов… - Пелёнки, - внезапно произнесла я, глядя перед собой. - Что? - Татка с изумлением посмотрела на меня. - Нужны будут пелёнки, распашонки, чепчики. Пододеяльнички. Где всё это брать? - Ой, люди помогут. Тебе ещё и средства ухода нужны. Марганцовка, зелёнка, детские кремы. Да хотя бы просто вазелин. Марганцовку я тебе дам. У тётки банка литровая. Представляешь? Всю Москву можно дезинфицировать. - У мамы, наверное, есть, - не очень уверенно предположила я. Мама!.. Ей ещё надо сказать. Что будет? Будет удар… А если князь придумает уехать в Крым? Будет приходить его мама. Или даже жить с нами. Нет! Нет! Только у нас дома. А как мы будем жить у нас? В моей комнатке? Но это невозможно! А князь? Будет ездить по своим фестивалям. За границу, в Америку. А я?.. А я дома сидеть одна…
Меня вдруг пошатнуло, словно чёрным ветром. Расхотелось говорить и даже думать. Я ухватилась за Таткину руку. - Эй, ты что? - Я уже падаю… Мне срочно соль нужна… не могу больше… - Тихо-тихо, уходим огородами…
Татка схватила меня за руку, потянула в толпу спиной. Я споткнулась о чьи-то ноги. Меня тряхнуло, затошнило. С трудом повернулась в толчее, начала протискиваться вперёд, сморщившись, ничего не видя, натыкаясь на людей, на лозунги… Вслед неслось: «Мы не просим себе подачки с протянутой рукой… Мы требуем себе возможность заработать на достойную жизнь…»
В какой-то момент я потеряла Таткину руку, удар в плечо и в ухо заставил меня открыть глаза. Деревяшка от плаката «Коммунизм – позор 20 века», рядом громоздилось здоровенное полотнище «Отменить 5% налог продаж и услуг» Незнакомый мужик в кепке приветливо помахал мне рукой и приложил руку к козырьку. Внезапный страх объял меня. Толпа вдруг сдвинулась, качнулась, меня понесло куда-то волной. Толстая бабка с остервенелым лицом и плакатом «Новая Россия» кричала, не переставая «Ель-цин! Ель-цин! Ель-цин!» От неё тошнотворно несло «Красной Москвой», меня опять замутило. Татка появилась, как чёрт из табакерки, схватила опять за руку, мы протискивались и протискивались сквозь людскую массу, я уже плохо соображала, мне было трудно дышать. Расталкивать толпу не было сил, я боялась, что опять потеряюсь, и тогда всё – упаду, меня затопчут – ведь затопчут, затопчут, и тогда всё…
- Всё! – облегчённо выдохнула Татка, и я увидела, что мы выбрались наконец на край толпы. Здесь тоже был народ, но не так густо, можно было вздохнуть. Наконец-то… Какое-то время я просто дышала, глядя на плакат: «Не отдадим СССР». А потом тихо сползла на корточки. Очень хотелось есть. Щей. Борща. И обязательно со сметаной.
Глава 21. Мы будем жить с тобой в маленькой хижине...
Ни щей, ни борща, ни соку томатного в обозримом пространстве вокруг нас, конечно, не нашлось. Но Татка всё-таки спасла меня от голодного обморока. Доволокла до ближайшей скамейки, а сама быстренько сбегала куда-то и притащила жареные пирожки и бутылку лимонада. Всё, что сумели предложить наши профсоюзы для своих митингующих. Татка сковырнула пробку о железный край скамейки, и я блаженно застонала, увидев дымок, взошедший над горлышком. Жизнь раскрыла свои объятия.
- Интересно, что такого содержится в лимонаде, что ты от него оживаешь, - гадала моя верная подруга, жуя пирожок к запивая его из бутылки, которую мы передавали друг другу. Мне и самой было странна эта внезапная тяга, разве что в детстве я мечтала о бочке лимонада, и вот на тебе - всё всплыло. Но что бы там в лимонаде ни было, свою целительную роль он сыграл: я перестала паниковать и своими ногами кое-как добралась до нашей кельи. И вот тут Татка решительно сказала: «Едем к твоим. Я тебя больше не спасу. Посмотри, что у нас в тумбочке. А тебе нужна полноценная еда и витамины. Поняла?» И я начала собираться. Потому что в тумбочке нашей в то праздничное утро было только полпакета манки, одно яйцо, пачка соли и три пачки соды. А думать мне сейчас надо было не только о себе: тут Татка была абсолютно права.
Странной была моя жизнь. Опять всё вокруг стало другим. И родной город был другим, и даже родной дом тоже. Вдруг ни с того ни с сего наша квартира мне показалась маленькой. Это что значит? Я стала большой? Смешно… Но главное осталось прежним: нас тут любили. Нас ждали, нам радовались. Мама светилась, тащила на стол праздничные запасы, папа открыл мои любимые шпроты, прибережённые специально. А лимонада было целых три бутылки. Родители с умилением наблюдали, как мы подметали вкусности, а я краем глаза присматривалась: получатся из них бабушка с дедушкой? Мне казалось: получатся. Получатся-получатся, ещё как получатся - и я хитро, про себя, улыбалась, потихоньку подтаскивая из трёхлитровой банки солёные помидоры. Да, всё было другим. Как будто что-то погасло. И одновременно – что-то зажглось. Только в другом месте. Всё то же самое, только всё главное переместилось с одного места в другое. Главное стало другим. Главным стала моя тайна.
Татку я сразу предупредила и потом в электричке несколько раз напоминала: никому ни слова, ни маме, ни Милке – и сама лучше забудь. Татка усиленно и понятливо кивала. А мне в какую-то минуту показалось, что это даже хорошо, что с нами нет князя. Да, мы не давились хохотом, не играли шумно в города – так, чтобы нам азартно подсказывали окружающие пассажиры – не было захватывающего, ликующего веселья, но было другое: нежное, тихое, маленькое, но важное и значительное счастье. Такое, которое никто не мог со мной разделить. Потому что оно жило только во мне. Только я одна. И моя тайна… «У меня есть сердце, а у сердца песня, а у песни – тайна, хочешь - отгадай» – пело во мне…
Милка, нарядная, как фотомодель, примчалась, когда мы ещё сидели за обедом. И это было очень вовремя, потому что теперь все разговоры закрутились исключительно вокруг её жизни. Мама немедленно поставила ей тарелку, и Милка немедленно объявила, что ничего не ест, поскольку должна похудеть для свадебного церемониала. Потом подумала и сказала: «ну, ладно, я только попробую» и принялась нас догонять. Мы же с Таткой, услышав слово «церемониал», есть наоборот перестали. - Вы же ещё заявление не подали, - напомнила я. - Ну и что! – таинственно зашипела Милка, делая большие глаза. – Заявление не подали. А предложение мне уже сделали! Она сделала эффектную паузу, и тут уже и мама положила вилку. - Костик приезжал специально на днях, - объявила Милка значительно. - С цветами. С шампанским. Познакомился с родителями и… Она гордо оглядела всех нас. - И вот так встал, - она вскочила со стула и показала, как Костик встал. – Взял меня за руку. Я тоже встала, как дурочка. Я же ничего не знала. Всё так неожиданно. Ой, у меня прямо дух захватило. И он по всей форме попросил моей руки. - А по всей форме – это как? – поинтересовался мой папа, подцепляя с тарелки селёдочку, а мама неприметно вздохнула и неприметно покосилась на меня. Как мне показалось – скорбно. - По всем правилам, – Милка уселась, тоже ухватила селёдку, но все ждали, и она опять вскочила. – «Виктор Васильевич, Вера Леонидовна, - залпом процитировала она, - мы с Камиллой любим друг друга. И я прошу у вас её руки» - Дочур, ну-ка, запиши, - разрядил обстановку папа, и тем спас моё незавидное положение в глазах мамы, которая, разумеется, уже страдала, что у неё никто не просит руки дочери. – Скажете своим женихам, - не унимался папа. - Чтобы всё у вас было по правилам. А я как делал предложение? - спросил он кокетливо у мамы. – По правилам? - Не по правилам! – сердито отмахнулась мама, - Не мешай. Милочка, а что родители? - Ой, родители обалдели. Они же такое в первое раз услышали. - А ты-то, конечно, в десятый, - съязвила Татка, но Милка только волосы рукой отмахнула. – В общем, начался беспредел, - воодушевлённо продолжила она. - Мама встала, как под гипнозом, а папа сидит. Он только рюмку налил за знакомство, и тут вдруг такое! А мама его ногой под столом - швырк! Это она мне потом рассказала. У меня мороз по коже, и тут папа сориентировался, мамин пинок даром не прошёл. И папуля так солидно откашлялся, как у себя на собрании и говорит: «для нас большая честь – видеть вас, дорогой Константин, членом нашей небольшой, но дружной семьи». В общем, спас положение. Милка схватила фужер с лимонадом и выхлебала половину. - А я стою и думаю: интересно, у меня-то хоть что-то спросят, - продолжила она. - Не знаю, что и думать. Что произносить? Мама-папа, благословите? Конечно, он мне давно объяснился. «Хочу видеть тебя матерью своих детей и вообще». Но это же было неофициально. Мало ли, что мужчины шепчут на ушко в помрачённом рассудке. Вообще, знаете, - она обвела нас всех глазищами, - надо такие вещи в школе преподавать. Потому что мы там всякую муру учим, законы Кеплера, Бойля-Мариотта, когда Толстой родился, а как предложение правильно сделать – никто не знает. И родители, и дети – как вахлаки. Это вот хорошо, у нас папа парторг на заводе, знает, что говорить, а то бы так и стояли все, аршин проглотивши. Не садясь, Милка допила лимонад и перевела дух. - Всё, я побежала! Через час он будет, а я ещё не одета. Мама стол накрывает, девчонки, я вас жду! Все наши придут – я всех пообещала с женихом познакомить. Димка с Нэлькой и с гитарой. Все идём в лес, к реке, как обычно. Мы с мамой пирогов напекли, я семечек нажарила, будем у костра сидеть. Девчонки, берите кофты и подстилки! Она упорхнула, и мама не без грусти сказала: - Я чувствовала, что она первая замуж выйдет. Заботливая, практичная, хорошая хозяйка. Готовит, шьёт, вышивает… И она посмотрела на нас с Таткой взглядом, который ясно говорил: никакого толку от нас на этой земле, одни проблемы. Я постучала вилкой по столу: – Мамулик! Давай чай пить. И собери нам бутерброды и подстилки. Всё у нас хорошо. А будет ещё лучше. И неприметно улыбнулась. Своей тайне…
…Тихо потрескивал костёр. Тихо догорал закат, роняя в реку медленно меркнущие свои краски. И мне казалось: это лучшее, что было за последние сумасшедшие дни. Тихая, ещё не вошедшая в берега река, и твои друзья, давние и верные. И тепло на душе. И всё у всех хорошо… Мы говорили. Мы пели «наши» песни под гитару… Река тихо, послушно текла, такая кроткая после безумств ледохода…
Мой караван шагал через пустыню Мой караван шагал через пустыню Первый верблюд о чём-то с грустью думал…
И в какой-то миг, затмевая магическое пламя костра, затмевая спокойной течение реки, вдруг встало недавнее: плотная глухая толпа, лица без улыбок, глухо угрожающие лозунги, плакат: «Не отдадим СССР»... Далёкое это всё было сейчас. Не моё… Не наше...
И головами так они качали Словно о чем-то знали и молчали…
А это было про меня. Это я знаю и молчу. А потом скажу. Только одному человеку, самому главному… Я подпевала, а сама думала: Эту песню я буду петь, как колыбельную. Она очень подходит - такая спокойная, медленная, мудрая… Такая же укромная, как догорающее небо. Такая же плавная, как эта река. А через год, всего лишь через год… Год промелькнёт быстро. И в следующем мае я приду сюда не одна. За мою руку будет держаться кто-то… Ой, нет же, - оборвала я сама себя. - За какую руку… Он же, наверное, ещё и ходить не будет… Я немного отвернулась от всех и быстро посчитала по пальцам. К маю ему будет всего пять месяцев. Ну, значит, мы в колясочке приедем. А ножками – это ещё через год. Ну и пусть, что через год! Я подожду. Это же будет такой прекрасный год… Я подожду…
КНЯЗЬ. В первый раз за три чумовых дня мне пришла дельная мысль – в тёмном автобусе, мчащемся по ночной автостраде от Зеленограда к Москве. Она же дома сейчас. Она у родителей. Значит, можно услышать её! Я посмотрел на часы – ещё не вопиюще поздно, я успею позвонить по коду. И я облегчённо откинулся на сиденье и прикрыл глаза. Чёс нам Марина с Вероникой устроили крутой. Мы даже переодеваться не успевали, садились в автобус в костюмах и гриме. Коридоры, колонны, лестницы, сцены – всё слилось в один беспорядочный поток. И только сейчас, в тусклом сумраке еле подсвеченного салона, сонный от тряски, усталости и плотного ужина, я собрался с мыслями, и первая мысль была - о ней…
Едва автобус пришвартовался к знакомым стенам Дворца, я рванулся в вестибюль, к телефону. Я уже больше не мог ждать. Она подошла сама, - и счастье остро и сладко вспыхнуло во мне в ответ на её голос. - Вы уже приехали? - оживлённо воскликнула она. - Временно, - сказал я. - Наш феерический тур не завершён. Просто сегодня негде было спать. Здание не топлено, воды нет. Хорошо хоть покормили. В общем, взяли рекламную паузу очухаться, с утра опять в бой. А ты? - А я… а мы тут гуляем всей толпой, завтра к вечеру едем в Москву. Когда вы вернётесь окончательно? - Ну, тут в общем, так… Я оглянулся - наши выгружали из автобуса вещи, кто-то уже подхватил мою сумку, я заторопился: - Выступали в Зеленограде и так понравились, что нас на девятое мая позвали в деревню Крюково и попросили спеть «У деревни Крюково». - Ты шутишь? – удивилась трубка. - Ни в коем случае. Там будет история боёв, и вот они хотят и песню. - А вы разве поёте? - Ребята из рок-группы. Да, поют, и очень здорово. А Вероника придумала, чтобы все артисты вышли на эту песню, на подпевку, в финал. - Боже мой, ты будешь петь? - Ну, - я засмеялся, - не петь, но подпевать. Но надо репетировать… - С ума сойти, - звенела трубка. - Невероятно! Мы же тоже пели эту песню у реки. Она наша ещё с восьмого класса... Ой, ну как же жалко… - Что жалко? - Что не вместе её поём… Наши ребята тоже знаешь, как поют. А Нэлька - вообще дирижёр. Ой, как бы мне хотелось вместе… ну, прямо до слёз жалко… - Ну, приезжай, - засмеялся я. – Бери свою кучу вокалистов, вместе споём. - Мне не смешно, - голос у неё подозрительно зазвенел. - Ну, хочешь, я к тебе приеду? – я перешёл на шёпот. - Ой, нет, не вздумай, тебе надо отдыхать. Теперь уж послезавтра… - Послезавтра уже скоро, - успокаивающе прошептал я. Положил трубку и постоял, покачиваясь с пятки на носок. Ныли ноги, плечи, шея… Очень хотелось разуться и пойти босиком. Хотелось вообще растянуться на чём-то горизонтальном. Одну ночь мы провели в клубе на сцене. Вторую в автобусе. Все мечтали о душе. На третью коллектив взвыл и поднял бунт, и было решено ехать в Москву, тем более, что понадобилась куча реквизита. Часть артистов рассосалась по дороге, во Дворце осели самые дальние. Надо было идти устраиваться... Я поднялся к своим – здесь уже был разбит нехитрый лагерь. Пацаны, не ломая голову, сдвинули несколько мягких диванчиков, стянули ножки ремнями и уже практически спали, сунув под головы куртки. Свою келью я отдал девчонкам. Меня забирал к себе Эдик, Вероника и Аня ехали ночевать к Марине. Все были измучены и не расположены к долгим разговорам и спорам. Уже из последних сил я помог девчонкам устроиться, принёс им воды из крана, проводил в душ. Сел под дверью ждать своей очереди и почувствовал ну просто смертельную усталость. Сложил полотенце под голову и растянулся на диванчике. «Почему, собственно, к Эдику идти, когда и тут хорошо», - успел подумать – и тотчас провалился в сон…
ПАНИ
...Мы возвращались в Москву, словно из другого мира. Словно из волшебного рая, медленного и тихого. Даже Татка за это время стала какой-то другой – неспешной, неозабоченной.
И так много было прожито за эти три дня. Хотя ничего особенного мы не делали. Приезжали на автобусе на нашу старую дачу на берегу реки, носили воду из родника, кипятили чай, подметали полы, мыли окна… Такие простые домашние хлопоты, далёкие от московской спешки, от митингов и совещаний, от беготни по лестницам, от бесконечных взглядов на часы, от бесконечных человеческих потоков, среди которых ты - одинок…
А здесь мы были вместе. Давно знакомые, дружные, близкие.
Нас было то четверо, то семеро, то одиннадцать, то двое. И нам было здорово. Мы готовили нехитрую еду. Мы стояли на нашем высоком крыльце, глядя на реку с опрокинутыми в неё прозрачными облаками и пылающими красками заката, бродили по лесу, наполненному весной, собирали медуницу, сидели на тёплых от солнца поваленных деревьях, пели наши песни…
Мы будем жить с тобой В маленькой хижине, На берегу очень дикой реки. Никто и никогда, поверь, Не будет обиженным…
Удивительное дело: все «наши» песни – и новые, и старые – все словно стали про меня. Про нас с князем. Это мы жили с ним в маленькой хижине. Здесь, на нашей даче. На берегу очень дикой реки...
Об этом можно было мечтать. Жить вдвоём, совсем одним. Купаться в нашей речке – заходить с мосточков, там хорошее твердое дно. Рыбачить на сонной заре. Варить уху на огне прямо во дворе. И никуда, никуда не спешить…
И если когда-нибудь случится беда Найди верный камень там, где скалы у реки…
А вот о беде совершенно не хотелось думать. Не хотелось думать даже, на что мы будем жить и кто где будет работать. Хотелось просто мечтать. Мы будем жить с тобой в маленькой хижине… А осенью мы вернёмся в город. Мне будет уже пора…
Движения твои очень скоро станут плавными. Походка и жесты – осторожны и легки...
Да, движения мои станут плавными. Я буду ходить осторожно. Очень возможно – как уточка. Такая смешная уточка на берегу тихой, дикой, безымянной реки. Такая счастливая уточка…
Костика провожали на вокзале всей гурьбой и со станции шли пешком вдоль реки, хохотали и опять пели песни. А вечером сидели у Милки, в её уютной розовой комнатке.
- Ребёнок должен быть сразу, - говорила Милка убеждённо, - пока родители молодые. Родители должны быть молодые, здоровые, нарядные, красивые. Чтобы детство запомнилось на всю жизнь. Дети должны восхищаться своими родителями. Поэтому нужно родить до двадцати пяти лет. Всё она продумала, моя мудрая Милка. - У меня уже всё собрано. Пелёнок, правда, мало, двадцать штук всего… Здоровенный чемодан был выволочен из-под кровати. - А где ты это всё напокупала? – Татка таращила глаза на богатство. - Потихоньку собирали. Мама покупала, я покупала. Где увидим – там сразу и берём. Надо-не-надо – пусть лежит, есть не просит. Вот эту фланельку в прошлом году у нас в книжном магазине давали по пять метров. Смотрите, какая симпатичная – с зайчиками. Четыре больших пелёнки получится или пять маленьких... Я думаю, лучше четыре больших, всё-таки, это тёплые пелёнки. Лучше хорошенько завернуть. Если и описается, то не замёрзнет.
А я, - мелькало у меня, - а у меня совсем ничего, ни больших, ни маленьких. Может, у мамы есть? Надо порыться. Она не раз говорила, что собирает мне приданое. А я только смеялась. Да, надо прямо сегодня посмотреть, что там, в чемодане. Незаметно протащить чемодан к себе. Запереться с Таткой и всё пересмотреть. А потом на место поставить.
И я поздравляла себя с удачным планом и снова ввергалась в Милкины хлопоты.
- А платье? Свадебное платье что? - Платье сама сошью. Сейчас покажу фасон. Мне девчонки на работе принесли… кучу журналов пересмотрели…
Милка вытаскивала «Силуэт», «Бурду», даже «Плейбой». Мы листали глянцевые роскошные страницы, вздыхали…
- И что, прямо вот так сошьёшь? - Ну, не прямо вот так, но выглядеть будет практически так. А на второй день вот такое хочу… Или вот такой костюм… - А мне кажется, костюм – это как-то официально, - перебивали друг друга мы с Таткой. - Второй день свадьбы – это уже домашнее такое... Все гости с похмелья притащатся, с песнями... - Вот да. Ещё буду думать. Да мы ведь даже не решили, где будем расписываться. Ещё заявление не подали! Но надо уже всё продумывать. Да, девчонки! Вы мне не ищите подарков. Не мучайтесь. Всё деньгами. Мы сами всё купим. У родителей Костика связи. - А тебе хоть у них понравилось? - Конечно! Что за вопрос. Это же Москва. Хорошая квартира. Книг много. У нас с ним будет отдельная комната. Вы в гости будете приезжать. - А мне кажется, с родителями жить – это ужас. - А по-моему, хорошо, – пожимала плечами Милка. – Они же будут помогать. - А если будут мешать? - А чем они могут мешать? – удивлялась Милка. - Они воспитанные люди, с ними можно договориться. Дружить. - Ну, просто... Взрослые под боком. А у вас медовый месяц. А если тебе захочется голышом по квартире пробежаться…
- Мне? Голышом? Я что, ненормальная! – округляла глаза Милка. – У меня красивый пеньюар будет… Но я даже и в нём из комнаты не выйду, потому что это интим. У меня специальные халатики утренние будут, чтобы по дому ходить… С какой это стати голышом… Вот, из этой атласной ткани сошью. Длинный, и вот так с оборками сверху вниз. В нём можно выйти в кухню, чайник поставить. Пройти в ванную… Почему голышом-то надо? Чушь какая-то, мы же не дикари…
Она прикладывала к себе отрез, перекидывала ткань через плечо, а я вспоминала, как князь, полуголый, мокрый и лохматый, заходил в спальню, вытаскивал меня из-под одеяла, тёплую и сонную, цеплял себе на шею и тащил через всю квартиру в ванную… Я пищала, визжала, уворачивалась от мокрых его поцелуев, мы хохотали на весь дом… Мы с князем, наверное, ненормальные. Ненормальные дикари на берегу очень дикой реки, нам бы родители мешали… Да, о разном мы мечтаем с моей подругой. Она – о московской квартире и шёлковых халатах, я – об одинокой хижине без всяких удобств…
- Всё-таки, Милка твоя – потрясающая. Но странно, что вы дружите столько лет. Татка словно угадала мои мысли, я встрепенулась, очнулась от воспоминаний, озабоченно вгляделась в вагонное окно, чтобы сориентироваться. Ещё полпути до Москвы.
- Почему это поразительно? - Ну, более несходных характеров трудно вообразить. - Что, совсем уж я нехороша, - я возмущённо повернулась в Татке. - Кто сказал, что нехороша? Но ты ведь не запасла двадцать пелёнок и восемьдесят пять отрезов на утренние халатики. - Не запасла, - сказала я хмуро и тяжело вздохнула.
В мамином чемодане, который я уворовала, пока Татка отвлекала мою маму в кухне, были махровые полотенца, постельное бельё, льняные простыни, красивые скатерти, какие-то капроновые вышитые накидушки… Детского ничего… А, да! Вроде, ведь, нельзя детское запасать по приметам. Надо дождаться, пока ребёночек родиться. Вот оно что. А как же Милка? Милка, значит, выше предрассудков. Кто бы мог подумать…
- Ладно, не горюй, - Татка весело турнула меня в бок. – Ещё полгода впереди. Дом можно построить. А уж пелёнок мы тебе насобираем…
Спасибо за чтение
Вернуться к книге