Последнее Путешествие

Глава 1

Андрей Смирнов

ПОСЛЕДНЕЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

1

…Сумрачный свет проникал сквозь неплотно прикрытые веки; земля холодила тело; в правый бок упиралось что-то твердое, из-за чего лежать было неудобно; подушечки дрогнувших пальцев ощутили щепки, мелкую гальку и влажную землю.

Человек открыл глаза. Прошло немало времени, прежде чем разрозненные, едва различимые в полутьме, детали начали складываться в цельный образ. Перед его лицом была неровная, бугристая темная стена – влажная, грязная и рыхлая на ощупь.

Не без труда человек сел. Немедленно накатило головокружение, а слабость едва не заставила его улечься обратно. Прикрыв глаза, он ждал, пока слабость и головокружение пройдут. Так прошло еще какое-то время.

«Что это за место?..»

Он поднял голову, и увидел, что стены ямы поднимаются вверх приблизительно на четыре метра, а над ними клубится мутное темное небо.

«Как я здесь оказался?..»

Не смотря на все старания, он не смог отыскать в своей памяти ответа на этот вопрос. Хуже того: он не мог вспомнить ни своего имени, ни каких-либо обстоятельств прошлого, которые могли бы подсказать ему, кто он и чем занимается. Не было памяти даже о том, кто он – юноша, зрелый мужчина или старик. Человек посмотрел на свои руки, испачканные в грязи, но не увидел ничего, что могло бы дать хоть какую-то зацепку к прошлому; по крайней мере, дряблости, присущей рукам стариков, он не обнаружил, и это его обрадовало. Мысль о том, что он мог бы оказаться бессильным, выживающий из ума стариком, несла в себе потаенный ужас – впрочем, он быстро забыл об этом, обнаружив, что полностью раздет. Почему он оказался голым, ночью, в грязной яме?.. Почему он ничего не помнит о прошлом?..

Сделав над собой усилие, человек поднялся. Голова все еще немного кружилась, по телу была разлита слабость, но и то, и другое усилием воли можно было преодолеть. Выбрав наиболее пологий склон, человек вскарабкался наверх.

Зрелище, развернувшееся перед его взором, заставило человека содрогнуться. Не смотря на темноту, можно было разглядеть неровную долину, заполненную беспорядочно разбросанными насыпям, грудами земли и камней, перемежаемыми неровными ямами. Все вокруг было перерыто. На тех участках равнины, где не было ни насыпей, ни ям, можно было заметить могильные кресты и надгробные плиты. Человек медленно перевел взгляд на углубление в земле, из которого он выполз…

Он находился на старом, вдоль и поперек перерытом кладбище и выбрался из одной из множества разрытых могил.

Глава 2

2

Человек опустился на насыпь и долгое время сидел, закрыв лицо руками. Может быть, это просто кошмар? Сейчас он проснется, и все встанет на свои места. Он вспомнит свою жизнь, свое имя, увидит близких людей, мир наполнится цветами и красками, смехом, жизнью, и от стылого кошмара останется лишь слабое, блекнущее, ничего не значащее воспоминание. Но пробуждения не происходило. Когда паника схлынула, человек убрал руки от лица и вгляделся в темноту. Неровное поле, где-то вдали – черная полоса леса. Человек хотел было покинуть изрытое кладбище, но остановился и снова заглянул в могилу, из которой выбрался. Могло ли это место нести какие-нибудь следы его прошлой жизни? Что-то, что указывало бы на то, кем он был прежде и почему оказался в яме. Какие-нибудь зацепки. Хоть что-нибудь.

Медленно и осторожно – он все еще чувствовал болезненную слабость и вялость – человек полез вниз. Глупо было надеяться отыскать что-нибудь здесь, в грязи, в темноте, но он должен бы попытаться. Руки слепо обшарили земляные стены, чувствуя, как под пальцами осыпается земля, затем опустились вниз. На дне импровизированной могилы также не нашлось ничего, кроме земли и мелких камней. «Там что-то было, – подумал человек. – Что-то кололо мне бок…»

Он передвинулся к середине могилы и поискал там. В какой-то момент его пальцы и в самом деле обнаружили предмет размером с куриное яйцо – слишком легкий и слишком сложной формы для камня. Больше ничего не было. С предметом в руке человек выбрался наружу и попытался рассмотреть свою находку. Рассеянного света, не имеющего определенного источника, едва хватало, чтобы хоть что-то увидеть. Формы даже самых обычных вещей в темных ночных сумерках казались искаженными и зловещими. Аккуратно касаясь своей находки пальцами свободной руки, человек убрал грязь. И тогда он понял.

Предмет, который он вытащил из могилы не был мостиком к его прошлому, какой-либо зацепкой или просто ценной вещью, брошенной могилу. Это был череп мелкого грызуна – крупной крысы, или, может быть, хорька.

Человек вновь без сил опустился на насыпь. Свою бесполезную находку он так и не выкинул, а продолжал держать в руке – случайный, бессмысленный предмет, с которым он почему-то не мог заставить себя расстаться. Он вертел череп грызуна так и сяк, затем положил его на ладонь и произнес – больше для того, чтобы услышать собственный голос в окружавшей его безжизненной темноте:

– Жаль, ты не можешь рассказать, что со мной случилось.

Свой голос показался человеку надтреснутым и хриплым.

– Почему нет? – Ответил череп. – Может быть, и могу.

Глава 3

3

Человек выронил череп и отпрыгнул назад, нелепо расставив в воздухе руки – настолько сильным оказался вспыхнувшей в нем ужас перед заговорившей вещью. В этом было что-то неправильное, противоестественное, пугающее сто крат сильнее любой понятной и объяснимой опасности. Понятная угроза заставляет ум искать пути противодействия, в то время как необъяснимое, нарушающее саму логику реальности – которую, как мнится любому человеку, вышедшему из детского возраста, он уже вполне понимает – погружает ум в панику или в паралич.

Отпрыгнув назад, человек едва не сверзился обратно в яму, что еще больше выбило его из колеи: мысль о том, что он окажется в замкнутом пространстве, когда рядом находится это, была непереносима. С трудом удержавшись на краю ямы, беспорядочно двигаясь, он спешно отполз еще на десяток метров, прежде чем вскочил на ноги и бросился бежать.

Бежал он недолго. Слабость быстро дала о себе знать. Вскоре, буквально через несколько десятков шагов, он остановился и затравленно оглянулся назад. Никто его не преследовал. Ночь, как и прежде, таила в себе страх, причины пребывания его в этом месте – оставались все также неясны, но не происходило ничего нового. Человек остановился и долго вглядывался и вслушивался в мутную тьму.

«Может быть, мне показалось?..» – Подумал он.

Нужно было вернуться и проверить, но он не мог заставить себя это сделать. Постояв еще некоторое время, он двинулся в сторону чернеющих вдали строений. Да, наверняка ему просто показалось. Для чего возвращаться к самому обычному черепу грызуна?..

И все же, он возвратился к черепу, а затем еще и еще – пусть не ногами, а своим умом в то время, пока ноги несли его в противоположную сторону. Череп был необычным. Не в том смысле, что он умел говорить – это, конечно же, чепуха – а в каком-то другом. Он имел значение. Человек не мог понять, в чем состоит это значение и почему он вообще решил, что оно есть, но чувство утраты, удаления от чего-то важного, неслучайного, даже близкого, гнело его все время, пока он пересекал заброшенное кладбище. Как могло быть так, что вещь, которая заставила его испытать страшнейший животный ужас одновременно могла казаться близкой, едва ли не родной? В этом было противоречие, но человеку от этой мысли не становилось легче, ведь именно в его душе боролись противоречащие друг другу чувства, а не в чужой.

Глава 4

4

Путь к едва различимым во тьме строениям оказался дольше, чем казалось поначалу: из-за плохой видимости расстояния искажались, и земля, изрытая ямами, покрытая насыпями, была не самой удобной дорогой. Наконец, он приблизился к ветхой изгороди и двинулся вдоль нее, ища способ попасть в поселение. Впрочем, назвать эти три или четыре дома «поселением» было некоторым преувеличением; кроме того, чем дальше шел человек, тем сильнее ему казалось, что все дома давно заброшены и необитаемы – ни единого проблеска света, ни запаха дыма, ни лая собак, ничего. В одном месте изгородь накренилась так сильно, что часть ее лежала на земле; человек проник во двор и прислушался. По-прежнему все было тихо. Большая часть окон закрыта ставнями; те окна, что открыты – не застеклены.

Человек обошел дом и поднялся на крыльцо. Чувствуя себя глупо – дом явно не был жилым – постучался; ответом, как и ожидалось, была тишина. Дверь оказалась не заперта, но если снаружи еще можно было что-то рассмотреть, то сени целиком утопали во мраке. Человек поискал выключатель, но ничего не обнаружил. Он не стал заходить в дом и двинулся к следующему: возможно, в одной из этих построек кто-нибудь все-таки живет?

Второй дом мало чем отличался от первого, разве что забор находился в лучшем состоянии. Ворота оказались заперты, но, не смотря на омерзительную слабость в теле, перелезть через забор не составило большого труда. Человек пересек двор, поднялся на крыльцо – и в этот момент заметил движение слева от себя.

Оно находилось в тени сарая, и поэтому не было замечено сразу; также и двигаться оно начало не сразу, оживая лишь по мере приближения человека к той части двора, где был расположен сарай. Его можно было бы даже принять за человека – если бы не просветы в теле между костями. При движении оно издавало негромкий шуршаще-скребущий звук – сухие суставы костей, лишенные хрящей, терлись друг о друга.

Человек застыл, парализованный ужасом; затем дико, истошно завопил – но двигавшийся к нему скелет с ошметками зачерствевшего мяса на костях, в бесформенных лохмотьях, когда-то бывших одеждой, не изменил движения. Создание, которое не должно было, не могло существовать, двигалось медленно, но неумолимо. Оно приволакивало одну из ног, кость которой, похоже, была повреждена, и лишь по этой причине не успело добраться до человека в то время, пока животный страх владел им, не давая двинуться с места. Нежить была уже совсем близко, когда человек побежал. Это не было осознанным решением, скорее инстинктом спасающегося зверя; позже он не мог вспомнить, как пересекал двор и перелезал через забор, бежал по улице к другому дому, чтобы без сил упасть рядом с изгородью и лежать там неподвижно – будто ребенок, верящий в то, что если укрыться одеялом с головой, бродящий вокруг кровати Бука не сможет причинить вреда. Дети еще не знают, что чудовищ не существует, и потому способны чувствовать их; человек, сжавшийся в комок у изгороди, испытал худшее, что может пережить взрослый, знающий, как устроен мир и что в нем возможно, а что нет – он вернулся в мир без правил, в мир оживающих кошмаров, в худшую часть того неопределенного и непонятного мира, который каждый покидает, расставаясь с детством. Нет большего ужаса, чем столкнуться с реальностью, целостность и упорядоченность которой нарушена, в которой происходит то, чего не может и не должно происходить. Кроме детей, этот мир открыт лишь умалишенным, и человек, лежащий в грязи рядом с изгородью, окружавшей заброшенный дом, долго не мог понять, кто же сошел с ума: он сам или мир вокруг него? Впрочем, вполне возможно, что между одним и другим не было разницы.

С трудом он смог сесть. Голова кружилась от слабости; он был так истощен, так легко терял силы, что едва не упал в обморок, когда рухнул здесь, у изгороди.

Слабая надежда на то, что все это ему лишь примерещилось, рухнула, когда он заметил едва различимое движение за забором на противоположной стороне улицы. Было слышно, как скелет скребется о забор, тыкается в него, тщетно пытаясь найти проход.

Человек долго сидел. Временами его сотрясала нервная дрожь, иногда он казался почти спокойным. Мыслей не было никаких, лишь застывшая пустота в голове. Он бы убежал прочь, не будь он так слаб.

Прошло время. Он почти привык к приглушенным звукам, издаваемым нежитью. Каждый раз, когда между досок забора мелькало это существо, внутренности человека скручивал омерзительный, тошнотворный страх – но, по крайней мере, человек уже не впадал в панику и не превращался в обезумевшее от ужаса животное.

Самый обычный забор, как оказалось, вполне надежно удерживал существо, пугавшее его до коликов. Надежно ли?.. Человек не хотел проверять, но в какой-то момент осознал, что должен это сделать. Он не хотел быть рабом своего страха.

Человек поискал взглядом что-нибудь, что могло бы послужить оружием. На улице – ничего подходящего. Можно было перелезть через изгородь и поискать во дворе, но человек сомневался, что сумеет найти что-нибудь в впотьмах. С сомнением он посмотрел на один из прутов в изгороди. Достаточно толстый и увесистый, но насколько он прочен? Человек предпочел бы более надежное оружие, но за неимением лучшего вытащил прут. Взмахнул им несколько раз в воздухе. Сгодится.

Медленно, осторожно, он пересек улицу. При его приближении скелет стал двигаться активнее – все также бестолково тыкаясь в забор, делая несколько шагов то в одну, то в другую сторону, а затем возвращаясь назад. Во время пути человек дважды останавливался – чтобы собраться с силами и преодолеть вяжущий, липкий, парализующий страх. В тот момент, когда он уже почти уверил себя, что преграда между ним и тварью, будто выбравшейся из фильмов ужасов, достаточно надежна, скелет вдруг изменил свое поведение – как будто бы сама близость живого не только придавала ему энергичности, но и делала умнее. Он вцепился в верхнюю часть забора и неуклюже полез вперед.

Человек отступил назад, его затрясло. Тело почти перестало слушаться, но в голове билась мысль: нужно предпринять что-нибудь сейчас же, немедленно, потому как справиться с этим существом, если оно преодолеет единственный барьер, их разделяюший, будет гораздо сложнее. Истошно завопив, человек ударил скелета прутом, и еще раз, и еще, бил до тех пор, пока прут не сломался. Ему удалось отбить череп и повредить корпус скелета, наполовину перелезшего через забор; отчасти благодаря собственным усилиям, отчасти за счет падавших на него сверху ударов, скелет преодолел последнюю часть пути и рухнул на землю. Он больше не шевелился. Выходя из состояния истерического бешенства (только благодаря ему человек нашел в себе силы сражаться, а не бежать), человек попытался понять, когда именно затих скелет. Сделать это было не так просто, потому что в голове до сих пор громко стучала кровь и память о последних минутах была дерганной и дырявой. Казалось логичным предположить, что тварь затихла, лишившись головы – и, вероятнее всего, так оно и было. Несколько раз ткнув кости обломком прута, человек наклонился поближе, чтобы рассмотреть существо, над которым он только что одержал победу. В глубине души он все еще надеялся, что ошибся и принял какого-то очень худого, безумного человека за создание, которое не имело права существовать нигде, кроме фильмов и книг. Проще было согласиться на роль убийцы, чем признать реальность нежити.

Увы, даже не смотря на темноту, не оставалось сомнений: это скелет человека, полностью лишенный внутренностей и почти лишенный мяса и кожи, но никак не анорексик. Человек перевел взгляд на обломок прута в своей правой руке. Следовало выкинуть обломок и взять новый прут или поискать что-нибудь понадежнее и потяжелее, ибо если тут бродила одна такая тварь, то могли быть и другие – но человек долго не мог заставить себя выбросить обломанную, бесполезную палку. Когда он все-таки разжал кисть и уронил на землю остаток прута, то почувствовал себя так, как будто бы расстается с чем-то, чрезвычайно ценным и дорогим. Неестественная привязанность к совершенно случайной, ненужной вещи была настолько внезапной и странной, что человек потратил немало времени, пытаясь понять, была ли у него склонность оставлять дома всевозможный хлам раньше, до того, как он потерял память? Хотя он ничего не помнил, ему казалось, что нет…

Его беспорядочные размышления были прерваны движением – прямо здесь, на виду, перед ним. Обезглавленный скелет вяло зашевелился, пытаясь подняться.

Глава 5

5

Нестерпимое желание бежать овладело человеком, оно погнало его прочь от этого кошмара; через два десятка шагов он, впрочем, сумел заставить себя остановиться. Мысль о том, что это нельзя оставлять за спиной стала спасительной нитью, уцепившись за которую, его разум сумел выбраться из клокочущего океана страха. Человек остановился и оглянулся назад. Нежить оставалась на том же месте – предпринимала попытки встать, все более уверенные, но на ноги пока еще не сумела подняться. Скелету не хватало черепа, но, кажется, его это нисколько не смущало. Человек поискал взглядом что-нибудь, что можно было бы использовать как оружие, но не нашел поблизости ни палки, ни достаточно увесистого камня. Он не хотел бежать к изгороди – боялся, что за время, которое на это уйдет, безголовый скелет уже успеет встать на ноги… Он вспомнил, как легко череп скелета отделился от шеи и подумал, что оторвать конечности, наверное, должно быть не трудно, ведь скелет не имел ни связок, ни мышц, ни хрящей – вообще оставалось непонятным, каким образом соединялись его кости и как они держались вместе. Он бросился к твари и толкнул ее в спину, заставляя упасть на грудину, а затем, уперевшись одной ногой в бедренную кость, схватился руками за берцовую, выдрал ее и отшвырнул прочь. Сложнее всего было заставить себя коснуться голыми руками этого существа – оно казалось каким-то неправильным, неестественным, испорченным, и человек испытывал огромное внутреннее сопротивление, отрывая скелету поочередно руки и оставшуюся ногу.

Скелет, казалось бы, затих, но вскоре начал шевелиться опять – лишенный черепа, берцовых и локтевых костей, он пытался двигаться, опираясь на концы плечевых костей и бедренных. Человек снова сбил его на землю, с глухим рычанием в горле придавил ногой к земле и стал отдирать плечевые и бедренные кости. Это давалось с большим трудом – кости цеплялись к суставам как будто намагниченные, и приходилось прилагать усилия для того, чтобы отделять их от корпуса. Слабость и головокружение, отступившие было под натиском ярости, вернулись, делая тело вялым и непослушным. Кое-как выдрав одну из бедренных костей, человек понял, что вряд ли сумеет проделать то же самое со второй. Он взвесил бедренную кость в руке, посмотрел на остатки скелета и принялся бить по ребрам, используя берцовую кость как дубину. Хотя ребра ломались легко, это занятие быстро лишило его остатков сил. Он устало опустился на землю, затравленно глядя на искореженные останки. Скелет не шевелился. Больше всего человеку в этот момент хотелось вымыть руки, которыми он трогал мертвеца, с мылом, с жесткой щеткой, может быть даже содрать с них кожу – иррациональный страх, что неживое могло его заразить чем-то неестественным, что бессмысленное, безумное зло, которое придало видимость жизни трупу, может теперь перекинуться на него – этот страх вцепился в человека и терзал его изнутри.

Но, не смотря на страх, он не хотел расставаться с бедренной костью, выдранной из мертвеца, которую только что использовал в качестве оружия. Это было еще одно иррациональное ощущение – такое же, как в случае черепа грызуна или прута, обломанного о скелета. По непонятным причинам обломанная в ходе драки кость начала вдруг представлять для него ценность, словно была фамильной реликвией или чем-то памятным и очень дорогим. Человек не мог понять причин этой странной, противоестественной привязанности к совершенно случайным, минуту назад ничего не значащим для него вещам.

Глава 6

6

С костью в руке, человек брел по поселку без какой-либо особой цели.

«Все это не может быть правдой, – думал он. – Может быть, это… «Матрица»? Или сон?» Эти мысли успокаивали, внося толику определенности в окружающий мир.

«Но если это сон, почему он настолько реален?» – Подумал человек. Его избирательная память, из которой начисто стерлись все обстоятельства его жизни, все события и имена, услужливо подсунула мысль об осознанных сновидениях – снах, более ярких и насыщенных, чем обычные, достоверных настолько, что казались реальными, снах, в которых спящий мог понять, что спит и изучить окружающий его сон столь же пристально и методично, как и обычную реальность. Человек почти уверил себя в том, что пребывает в осознанном сновидении, но что-то грызло, томило его изнутри, не давая до конца принять эту мысль, которая, казалось бы, так хорошо все объясняла. Потом он вспомнил: время. Осознанные сны кратковременны. Кто-то говорил ему об этом. А может быть, он практиковал их сам и исходил из своего опыта? Ясные идеи и представлениястановились зыбкими и неопределенными, как только человек начинал пытаться вспомнить что-либо конкретное, любое событие или обстоятельство, связанное с этими идеями. Вместо того, чтобы лучше понять себя и вспомнить, наконец, хоть что-то, он начинал сомневаться уже и в самих идеях. Сами его мысли, то, каким он воспринимал мир, какие идеи привлекал для понимания того, что его окружало – все это могло быть мороком, алогичной генерацией смыслов погруженного в безумие ума. Собственное виденье и собственная способность размышлять ему самому могли казаться целостными и неповрежденными, но были ли они таковыми на самом деле? Любому сумасшедшему тот бред, который он несет, кажется вполне связным и логичным. Как удостовериться, что сумрачный мир, окружающий его, реален, а не представляет собой сумерки сознания, и бродящая по этому миру нежить существует на самом деле, а не является проекциями вытесненных в подсознание страхов? Может быть, для того, чтобы проснуться, он должен умереть здесь?.. Что-то противоестественно-притягательное было в этой мысли. Человек отбросил ее, вернулся к ней, снова отбросил и снова вернулся, покрутил так и сяк и с немалым внутренним усилием сумел отодвинуть в сторону мысли о самоубийстве. Нет, он не готов так рисковать и не будет совершать суицид только для того, чтобы проверить одну из возможных версий.

Ему показалось, что где-то вдали, за пределами поселка, плывет по воздуху зеленый огонек – но если поначалу человек не сконцентрировался на нем, будучи поглощен своими мыслями, то теперь, подавив мысли о самоубийстве и вновь сосредоточившись на окружении, он никак не мог обнаружить ни единого проблеска зеленого света. Может быть, ему просто померещилось?..

Глава 7

7

Человек вернулся к первому дому, поднялся на крыльцо и стал вслушиваться в темноту. Он хотел поискать в доме какие-нибудь полезные вещи, но боялся встретиться в полной темноте с еще одним скелетом.

– Эй, тут кто-нибудь есть?..

Он позвал еще несколько раз, делая долгие паузы между репликами, пытаясь уловить в доме хотя бы малейший шорох. Собственный голос показался ему глухим и слабым, как будто бы сдавленным. Создавалось впечатление, что в этом странном месте невозможно кричать – звуки распространялись в воздухе намного хуже, чем, как казалось человеку, они должны распространяться.

На его крики никто не ответил, и никаких шорохов в доме человек не услышал. Он вновь поискал выключатели, но ничего не обнаружил. Впрочем, даже если они и были – вряд ли тут есть электричество. Дома казались совсем заброшенными.

Двигаясь на ощупь, человек преодолел сени и открыл дверь в дом. Снова напряженное ожидание и медленное, осторожное движение на ощупь. В темноте он добрался до окон и открыл ставни – стало немного светлее.

Ни электрической, ни газовой плиты человек не нашел. Готовили тут, по всей видимости, в большой старинной печи. Старые, грязные миски на столе, деревянные ложки. Ни спичек, ни зажигалки. Горшки на полках, горшки и мешочки с трухой в больших ларях у стен.

Во второй комнате, служившей, по всей видимости, спальней, человек отыскал одежду. В темноте затруднительно было определить ее цвет и фасон, да и сама ткань на ощупь казалась пыльной и ветхой, но за неимением лучшего человек одел то, что нашел – штаны, держащиеся на веревке вместо пояса, и широкую сорочку без пуговиц. Хуже было с обувью – нормальной так и не отыскалось, зато имелись деревянные башмаки различных размеров: большая их часть оказалась слишком мала, а те, которые подходили по размеру, оказались неудобны. В итоге человек нашел что-то вроде плотных носков из кожи и «обулся» в них – впрочем, нельзя было исключать, что это и в самом деле была какая-то странная мягкая обувь с завязками выше щиколоток.

Закрыв входную дверь, человек лег на кровать. Он решил дождаться утра и, когда посветлеет, идти искать живых. Не могли ведь тут остаться одни только ходячие мертвецы. Голосок страха в глубине души шепнул, что, возможно, одни лишь мертвые и остались – а он последний, выживший каким-то чудом. Человек помотал головой и постарался отстраниться от тоскливых безысходных мыслей. Закрыл глаза. Он должен отдохнуть. Должен немного поспать и восстановить силы.

Глава 8

8

…Тянулось время. Не смотря на усталость и отвратительную слабость в теле, не отпускавшую его с момента пробуждения в яме, человек не мог заснуть. Сон, которого он так желал, не приходил, вместо него ум то и дело проваливался в полубред-полукошмар, в котором дом, комната, вообще все растворялось в темноте, и не оставалось ничего кроме безжизненной пустоты, рассеченой серой плоскостью, вдоль которой плыли жуткие тени. Эти короткие видения пугали человека до коликов, всеми фибрами души он желал вернуться обратно в нормальную реальность – и кошмар отступал, превращаясь в образы темного дома, оконных проемов, потолка и мебели… Не смотря на встреченную нежить, окружающая реальность была гораздо ближе и понятнее, чем та, что открывалась человеку, когда его мечущийся ум останавливался, пытаясь отыскать дорогу к забвению и сну.

Осознав, что заснуть он так и не сможет, и не желая больше видеть кошмары, человек встал и подошел к окну. Когда же рассвет?.. Человеку казалось, что прошли долгие часы с момента, когда он лег – но темное небо оставалось неизменным. Ни проблеска света, ни намека на рассвет. Возможно, его восприятие времени искажено и ему лишь кажется, что прошли часы, а на самом деле ожидание его было гораздо более коротким? Человек сел на полу и стал ждать. Вновь начало тянуться время. Он думал, что просидит так долго, и все-таки дождется утра, но стоило, из-за тянущегося ожидания, потоку его мыслей прерваться – как вернулось ощущение пустоты. Не ровного темного фона, о нет! Эта пустота была сложной, в ней были сгущения, и провалы, еще более «пустые» места, чем другие, некие провалы в нигде, и тени, ужасающие тени, скользящие по запутанным путям перекрученного, невозможного, кошмарного мира. С трудом вырвавшись в нормальный мир, человек обхватил свои плечи руками и стал покачиваться и растирать их – хотя температура в комнате не изменилась, ощущение безграничной холодной тьмы все еще было с ним. Период относительной нормальности, во время которого он почти успокоился, почти смог расслабиться и вновь перейти в «режим ожидания» – и вновь ощущение, что он проваливается в пустоту. Нет-нет, так нельзя!.. Человек встал и сделал несколько шагов по комнате, касаясь руками стен и предметов обстановки, жадно пытаясь разглядеть хоть что-либо. Ощущение привычного мира возвращалось не сразу и не полностью, но человек цеплялся за него как мог, и окружающий его мир постепенно становился таким, к какому он привык… почти нормальным, если не считать всего того абсурда, с которым он успел столкнуться за минувшие часы.

Человек снова подошел к окну. По-прежнему никаких изменений. Темное небо, закрытое невидимыми во тьме облаками. Ни луны, ни звезд, ни малейшего проблеска света…

В какой-то момент он понял, что больше не может ждать. Сил было не так много, и глупо было их тратить на вышагивание по комнате – с тем же успехом он мог бы шагать прочь от поселка, разыскивая живых. Он не мог просто сидеть или лежать – приходили кошмары, а он не хотел в них погружаться. После долгих сомнений, взвесив в руке бедренную кость, человек вышел из дома.

Глава 9

9

Человек предполагал, что из поселка должна выводить хоть какая-нибудь дорога, но либо дороги не было, либо в темноте ему не удалось ее отыскать. Тогда он двинулся наугад к темной массе деревьев, показавшихся ему поначалу подступающим едва ли не к самой деревне лесом – при приближении, однако, выяснилось, что деревьев не так уж много и растут они совсем не так тесно, как мнилось ему со стороны. Это была небольшая роща из невысоких садовых деревьев – совершенно лишенные листьев, мертвые сухие ветви производили тягостное впечатление: трупы деревьев в месте, где бродили, будто живые, трупы людей.

Разломанная изгородь очерчивала границу мертвого сада; перебравшись через нее, человек увидел массивную прямоугольную гору с возвышением в центре; он остановился, оглядываясь по сторонам и размышляя, в какую сторону теперь идти; и прошло не менее минуты, прежде чем он начал понимать, что громада, принятая им во мраке за гору, является на самом деле высокой протяженной стеной, за которой высится верхняя часть здания странной и сложной формы. Человек двинулся вперед, надеясь рассмотреть стену вблизи, но вскоре наткнулся на непреодолимое препятствие: рядом со стенами пролегал широкий ров. Из-за темноты определить глубину рва было невозможно, тогда человек подобрал камешек и бросил вниз. Он долго вслушивался, но так и не услышал звука падения, бросил еще несколько – камни исчезали в расщелине совершенно беззвучно. Трудно было поверить, что ров настолько глубок; человек прошел вдоль рва несколько десятков шагов и вновь бросил вниз камень, через тридцать шагов проделал это еще раз, и еще – и всякий раз, как ни вслушивался, ответом ему была лишь тишина – словно камни пропадали, переставали существовать в тот самый момент, когда скрывались из виду. Размышляя над причинами всех этих странностей, человек неожиданно осознал, что от самого момента пробуждения не слышал других звуков, кроме звуков своего голоса, дыхания и шагов, в то время как в окружающем его мире царило беззвучье: не было ни завывания ветра, ни шелеста листьев, ни стрекотания насекомых, ни пения птиц. Это напугало его сильнее, чем мысль о том, что вся планета вымерла и он остался последним живым человеком: мертвая планета служила хоть каким-то объяснением происходящему, в то время как неожиданное исчезновение большинства звуков казалось чем-то иррациональным, противоестественным, непонятным. Могли умереть все птицы и все сверчки, но почему за все это время не было ни малейшего движения ветра? Почему камни, падая в ров, не нарушали всеобщей, плотной как вата, давящей тишины?..

Человек подобрал камень и бросил его на этот раз не в ров, а в сторону. Снова ничего? Может быть, причина беззвучья в том, что камень упал на мягкую землю? Человек подобрал еще один камень и что было силы зашвырнул его через ров, метя в чернеющую полосу стены. Возможно, это был самообман, но на этот раз он, кажется, что-то услышал. Звук, в десятки раз более слабый, чем должен издать камень, врезающийся в каменную же стену, но хоть какой-то.

«Быть может, причина в том, что я оглох?..»

Мысль о собственной глухоте не принесла ничего, кроме тоски и тупой злости. Человек сел на землю, неподалеку от рва, переживая упадок сил – как физических, так и моральных. Трудно было сказать, что так сильно на него повлияло – мысли о своей глухоте или усилия, связанные с бросанием камней. Вероятно, это был какой-то извращенный самообман, но человек как будто бы продолжал ощущать все брошенные им камни, и даже те, что сгинули в темноте рва – относительно последних он почему-то был уверен, что они не улетели в бездонное «никуда», а лежат на дне расщелины на глубине, быть может, нескольких десятков метров. Он чувствовал камень, брошенный в стену и лежащий теперь неподалеку от нее, и другой, который швырнул в противоположную от стены сторону: более того, он не просто ощущал их, а хотел найти и собрать их всех, и больше никогда с ними не расставаться…

«Я схожу с ума, – подумал человек. – Или уже сошел.»

Человек застонал и закрыл лицо ладонями, забыв о том, что руки его грязны. Ощущение грязи заставило его отодвинуть ладони от лица… Затем он снова приблизил к лицу руки и понюхал их, взял горсть земли и понюхал, понюхал воздух, затем собственные подмышки. Запахов не было. Никаких. В этом месте бесследно пропали не только почти все звуки, но также и все запахи. Либо же – он не только оглох, но и утратил обоняние.

Глава 10

10

Человек заставил себя подняться и вновь побрел вдоль рва. Мысль об утрате слуха и обоняния была крайне неприятна, но все же она казалось предпочтительнее другой мысли, пришедшей ему в голову поначалу – мысли о том, что что-то неправильное случилось с окружающим миром, а не с ним самим. Рациональное, хотя и неприятное, объяснение вносило хоть какой-то порядок, в то время как отсутствие объяснения, неизвестность пугала до дрожи. И все же, он сомневался в верности рационального ответа. Ведь какие-то звуки он все-таки слышал…

– Эйййй!!!... – Что было силы заорал человек.

Собственный голос показался ему неестественным, неспособным разрушить ту мертвую тишину, которая царила здесь повсеместно. Свой голос человек услышал вполне отчетливо, но звук, как ему показалось, быстро погас, так и не сумев распространиться на сколько-нибудь далекое расстояние. Он крикнул еще раз, и снова ощутил, как звук слабеет и пропадает, как будто бы он сам стоял не на открытом пространстве, а находился внутри шара из ваты. Не было даже намека на эхо.

Человек снова вернулся к мысли о том, что окружающий его мир больше похож на затянувшийся сон, чем на физическую реальность. Определенно, когда-то он практиковал осознанные сновидения – может быть, без большого успеха, но кое-что в этой области он понимал. Может быть, он в коме? При смерти? Получил тяжелую травму и поэтому никак не может прорваться к нормальному бодрствованию из этого сна? Сконцентрировавшись, человек усилием воли попытался взлететь. Ничего не произошло. Тело казалось инертным и непослушным. Вспомнив о приеме поиска рук во сне, человек взглянул на собственные руки и без труда удерживал на них внимание столько, сколько хотел. Затем он подпрыгнул, постаравшись поджать под себя ноги – будь это сон, он бы завис в воздухе либо медленно опустился на землю. Вместо этого он кулем повалился вниз, больно ударившись коленями и едва не вывихнув руку, которую в последний момент выставил перед собой, избегая удара лицом о землю.

«Это странное место, – подумал человек. – Но это не сон.»

Поднявшись, он двинулся дальше, вдоль рва.

«По крайне мере, не обычный сон», – мысленно поправил он сам себя через некоторое время. На краю сознания крутилась мысль, которую никак не удавалось ухватить. Казалось, что он размышляет над природой реальности и сна уже не в первый раз, но к чему именно он приходил в своих размышлениях прежде, какими мысленными путями ходил и какие открытия на этих дорогах сделал до потери памяти – все оказалось забытым. Осталось только раздражающее ощущение близкого, но недоступного знания – подобно тому, как бывает, когда какое-нибудь, не раз использованное ранее слово оказывается забытым именно тогда, когда оно наиболее востребовано: ум человека напряженно ищет забытое, но никак не может найти, хотя и знает, что оно где-то рядом, совсем близко.

Но потом человек все-таки кое-что вспомнил, всего лишь одну странную фразу, однако, она повлекла за собой и другие воспоминания.

«Весь этот мир – во мне.»

Когда он произнес это, обращаясь к самому себе, кажется, за окном был день… нет, утро: он стоял у окна с чашкой чая в руке и любовался начинающимся днем. В просвете между домами мелькали машины, покачивалась листва на ветках деревьев, что росли во дворе… по небу плыли облака-башни, и солнечный свет заливал его руки и тело, в то время как лицо оставалось в тени. Это было хорошее утро – именно потому человек его и запомнил; окружающий мир будто до краев полнился энергией и жизнью; он стоял у окна, любовался видом, дышал свежим воздухом, и думал о том, что все, что он видит – это часть его самого. Это странное открытие, сделанное в то далекое утро, также было чем-то особенным, насыщенным, необычным, взволновавшим его и как будто бы вобравшим и десятикратно усилившим позитивные переживания от неба, солнца, шумящей листвы, гулящих по двору мамаш с детьми и всего остального.

Почему он пришел к этой мысли? Медленно бредя вдоль рва в противоестественном, темном и страшном, лишенном всякой радости мире, человек не замечал почти ничего вокруг себя, вновь и вновь погружаясь в тот единственный момент своей прошлой жизни, который ему удалось вспомнить.

«Ощущения, – подумал он, понимая, что воспроизводит сейчас тот же мысленный путь, который уже проходил когда-то. – Все, что я вижу, слышу, осязаю – это мои ощущения. Я знаю только собственные ощущения и выстраиваю из них для себя тот мир, который якобы существует вокруг… Нет, вполне возможно, что он существует, наверняка что-то есть вне меня, но то, что я «вижу», обусловлено моим восприятием и последующей интерпретацией воспринятого при помощи ума. Вот почему не так уж важно, есть что-то вне меня или нет, и если есть, неважно, каково оно: я вижу и знаю только тот мир, который внутри меня, пусть даже отчасти тот мир, который во мне, и порожден действием внешних сил… Словно фильм на экране кинотеатра: он кажется реальным, но настоящую реальность – кинопроектор, посылающий изображение на стену – фильм не отображает никак.»

Темное место, по которому брел безымянный человек, место, где бродили ожившие мертвецы, где не ощущались запахи и звуки неестественно быстро гасли в воздухе, возможно, было худшим местом во вселенной для подобных размышлений, но человек погружался в то далекое светлое воспоминание снова и снова, потому что пока оно оставалось единственным обрывком памяти о прошлом. Он вспомнил, что в то утро, осознав окружающее как часть себя самого, как существующее в нем – пожелал сохранить увиденное, воспринятое в себе. Ибо в мире, где нет ничего вечного и постоянного, где все исчезает со временем, и начинает умирать, едва успев родиться – только одна лишь память и способна хоть что-нибудь сохранить. Из всей его прежней жизни только этот единственный момент остался теперь с ним – но это было намного больше, чем ничего, ибо это был момент силы, момент какого-то глубинного постижения окружающего мира и себя самого, момент удивительной красоты, свежести и необыденности. В то утро он осознал, что окружающий мир является его частью и пожелал сохранить эту часть в себе навсегда.

Глава 11

11

Воспоминание о солнечном дне содержало в себе скрытую силу: усталость и вялость, которые человек ощущал с самого момента своего пробуждения, если не исчезли совсем, то отступили, и уже не требовалось прилагать значительные усилия воли для того, чтобы заставлять себя делать следующий шаг – теперь он брел вдоль рва также, как если бы был вымотан многочасовой прогулкой: устал, но знал, что сможет пройти еще несколько километров прежде, чем будет вынужден остановиться для отдыха. Неожиданное восстановление сил удивило и обрадовало человека.

Ров плавно поворачивал вправо, следуя за изгибом стены. Стена упиралась в массивную башню; новый участок стены начинался сразу за башней, еще более отклоняясь вправо. Далее стена простиралась метров на триста, после чего из темноты медленно выплыла очередная башня. И по-прежнему – ни единого огня, ни звука, ни движения ни на самой стене, ни в башнях, ни в массивном здании, возвышающимся за стеной. После третьей башни замок стал удивлять своими размерами – поворот стены после каждой башни был настолько незначительным, что за все время пути человек преодолел быть, может, лишь одну восьмую внешней окружности. Если бы не массивное сооружение за стеной, можно было бы усомниться в том, что это действительно замок, а не средневековый город, сохраненный в качестве исторического памятника, или что-нибудь в этом роде. Но не так важны были размеры, как пугающая тишина на стенах, башнях, в большом здании за стеной: ни звука, ни проблеска света, ни единого движения. Чем дольше шел человек, тем больше пугала его эта громоздкая безжизненная постройка. Он должен найти людей, но здесь, по всей видимости, не было никого.

За поворотом после четвертой башни что-то, наконец, изменилось. То, что поначалу было принято человеком за деформированный участок стены и небольшой завал на пути, при приближении оказалось широкими вратами и ведущими к ним остатками каменного моста. Створки ворот валялись на земле – одна рядом с мостом, другая в проходе, за которым была видна часть двора. Некоторое время человек вглядывался в темноту, пытаясь разобрать, что находится во дворе, но ничего не увидел. Он поднялся на мост, вернее – на ту его часть, которая сохранилась с внешней стороны и дошел до края. Расстояние до обломанного участка противоположной части моста составляло, по меньшей мере, семь или десять метров, и человек точно понимал, что не сумеет в прыжке преодолеть это расстояние. Да и нужно ли прыгать? Этот странный памятник средневековой архитектуры выглядел совершенно безжизненным.

Человек повернулся спиной к замку, пытаясь понять, куда ведет дорога от моста. Как оказалось, дорога пропадала уже через десять или пятнадцать метров, теряясь в рытвинах, насыпях и зарослях сухих кустов. Во тьме сложно было определить, есть ли продолжение у дороги где-то дальше, или нет, но с того места, где находился человек, никаких признаков продолжения пути не видел.

Он стоял на краю огромной равнины, хаотически изрытой вдоль и поперек; слева, с той стороны откуда он пришел обзор закрывала сухая роща; прямо и справа было открытое пространство. А что дальше, за этим полем? Человек еще раз попытался найти хоть какие-нибудь признаки дороги, но тьма надежно хранила свои тайны.

В конце концов он двинулся прочь от замка, в том направлении, куда, предположительно, вела исчезнувшая дорога – надеясь отыскать ее остатки через какое-то время, когда все эти рытвины и ямы закончатся. Дорога должна его вывести… куда-нибудь. К какому-нибудь населенному пункту. Очень хотелось надеяться, что к населенному, а не к очередному заброшенному поселку или жутковатому объекту средневековой архитектуры.

Где же он находится? Оставленный за спиной замок не вызвал никаких ассоциаций и вряд ли был ему когда-либо знаком. Раньше он в этом месте никогда не появлялся, человек был теперь в этом уверен почти на сто процентов. Тогда почему он здесь? Как он здесь оказался? Куда пропали все люди? Что произошло с окружающим миром?

На все эти вопросы по-прежнему не находилось никаких ответов.

Глава 12

12

Человек двигался по неровной местности, стараясь обходить наиболее глубокие ямы и большие насыпи, подъем на которые потребовал бы дополнительных сил. Он прошел, быть может, несколько десятков шагов, когда заметил справа от себя движение, замедлил шаг и стал вглядываться в темноту. Человек ощутил, что дрожит, и сознательная попытка подавить непроизвольную реакцию тела, напротив, еще больше усилила дрожь. Едва различимое во тьме, оно двигалось медленно и не вполне естественно, но прошла, может быть, целая минута, прежде чем человек уверился в том, что перед ним – еще один ходячий труп. Паника была готова вот-вот захлестнуть его разум. Он бросился бежать, и мертвец заковылял за ним следом.

Почему он боялся? Человеку казалось, что в прошлой своей жизни он видел немало фильмов с ходячими трупами. Зомби-апокалипсис на широком экране мало кого мог напугать. Медлительность и тупость нежити делали ее не слишком грозным противником – по крайней мере, до тех пор, пока ходячие мертвецы не наваливались большими толпами. Все эти рациональные соображения оставались верны и сейчас – вот только они мало чего стоили. Не смотря на то, что ранее каким-то чудом, в полубезумном состоянии, ему удалось уничтожить одного мертвеца, человеку сейчас едва удавалось сдерживать невыносимый ужас, распиравший его изнутри. Этот страх был сродни страху соприкосновения с чем-то ядовитым, смертельно опасным уже в силу одного своего существования, а не каких-то действий, которые оно может предпринять. Так многие люди воспринимают огромных ядовитых пауков или ярко раскрашенных волосатых гусениц – трудно заставить себя даже прикоснуться к такому существу. Ужас человека перед нежитью имел схожую природу, но был в сотню раз сильнее. Мертвое, продолжающее двигаться, неживое, охотящееся на живых – такое существо в действительности, рядом, а не на страницах книги или большом экране, нарушало всякую нормальность, и это нарушение правил, в соответствии с которыми существовал мир, было стократ страшнее и опаснее любого яда скорпиона или черной вдовы – потому что нарушение фундаментальных правил, как казалось, способно убить или парализовать не только отдельное живое тело, но разрушить сам порядок вещей, размыть или разложить саму реальность. Даже взгляд, концентрация внимания на ходячем трупе создавали у человека ощущение, что он погружается в какое-то безумие, в оживший кошмар, погружается сразу и умом, и телом.

Прежде, чем человек бросился бежать, его слух уловит скрип сухих костей, трущихся друг о друга, и хотя этот звук давно пропал за спиной, он продолжал бежать, не в силах избавиться от чувства, что неживая тварь где-то совсем рядом, движется за его спиной, и настигнет в тот самый момент, когда он прекратит бег. Он оглядывался назад так часто, что заметил другого скелета, двигавшегося ему навстречу лишь тогда, когда буквально налетел в него. Нежить вцепилась в человека костистыми сухими руками, впилась зубами в плечо. Человек истошно заорал, принялся отбиваться, потерял равновесие и свалился вместе с вцепившимся в него скелетом в одну из неглубоких ям, которые во множестве усеивали поле.

Глава 13

13

Человек отчаянно сопротивлялся. Пытаясь во что бы то ни стало оттолкнуть от себя скелета, он вскоре преуспел в этом и услышал, как хрустнули шейные позвонки нежити. Корпус отвалился назад, но череп по-прежнему продолжал висеть на плече человека, сжимая гнилыми зубами кусок кожи и мяса. С немалым трудом человеку удалось отодрать от себя костистые руки, а затем и череп – возможно, он бы управился быстрее, если бы выпустил из руки кость, которую таскал с собой все это время – однако, не рассуждая и плохо осознавая свои действия в отчаянной драке, он продолжал удерживать бедренную кость в правой руке даже не смотря на то, что долгое время из-за близости контакта применить ее не было никакой возможности; и лишь когда ему удалось полностью освободиться от хватки скелета, человек вспомнил об орудии в своих руках, перехватил кость поудобнее и стал что было силы наносить удары по обезглавленному, но все еще продолжающему шевелиться скелету. Подхватив череп, он зашвырнул его как можно дальше, вон из ямы, в которой происходила борьба – память о самособирающемся скелете на улице безлюдного поселка была еще слишком свежа. Затем он услышал скрип, и повернувшись, заметил движение у края ямы – еще один скелет, возможно, тот самый, от которого убегал человек, а, возможно, какой-то другой, дерганной походкой приближался к яме. Человек немедленно бросился к противоположной стене и поспешно выбрался наружу: скелет не столько спрыгнул, сколько упал вниз в от самый момент, когда человек преодолел склон и вновь выбрался на изрытую равнину. Судорожно оглядевшись по сторонам, человек оценил свое положение и спешным шагом двинулся прочь от замка. Он бы с радостью побежал, но не мог – короткая драка забрала те немногие силы, которые ему удалось накопить, он вновь ощущал сильнейшую слабость и головокружение – такие же, какие испытывал в самом начале своего пробуждения.

Он слышал, как возится нежить за его спиной, выбираясь из ямы, иногда оглядывался, но теперь больше внимания старался уделять окружению. Если он за такое короткое время наткнулся на двоих, то здесь могут быть и другие.

Осторожность принесла свои плоды: еще двух скелетов он заметил прежде, чем подошел к ним достаточно близко, и вовремя изменил свой маршрут, обходя их по широкой дуге. К сожалению, нежить также ощутила его присутствие и потащилась следом, и хотя она двигалась намного медленнее человека, усталость эти твари вряд ли были способны испытывать. Единственная надежда человека заключалась в том, что когда расстояние между ним и преследователями станет достаточно большим, мертвецы отстанут – но он не мог знать, действительно ли это произойдет, или же покойники так и будут безостановочно тащиться следом, вне зависимости от расстояния, разделяющего их и человека, преследуя живую цель до тех пор, пока, наконец, не доберутся до нее.

Сумеречная громада замка давно растворилась в темноте за спиной человека. Неровное поле, по которому он брел, казалось бесконечным. Но все же, наступил момент, когда он добрался до края.

Еще за сотню шагов до границы человек почувствовал неладное. Дурнота и слабость усилились, силы как будто бы уходили в никуда. К этому моменту он уже несколько раз мысленно возвращался к воспоминанию о солнечном дне из своей прежней, забытой жизни, черпая из этого крошечного окна в памяти энергию, позволявшую ему двигать дальше – но чем ближе человек приближался к границам поля, тем быстрее покидали его те немногие силы, которые приносило единственное светлое воспоминание. Поначалу он не сопоставлял потерю энергии со своим продвижением – до тех пор, пока не замечать накатывающее истощение сделалось невозможно. К этому моменту он добрался до границы – невысокой каменной изгороди, что шла перпендикулярно его движению. Он мог бы легко преодолеть ее, но замер, не доходя двадцати шагов до границы. Продвинулся еще немного и понял, что не сделает больше ни шага.