После: Во все тяжкие

Глава 1. Быт и Ремесло.

Широкая, мозолистая ладонь плавно, едва касаясь, скользнула по гладкой поверхности верстака. Движение было уверенным, отточенным до автоматизма, словно это рука истинного мастера, который точно знает анатомию своего ремесла. Одним мягким, почти невесомым жестом в сторону была смахнута тонкая, полупрозрачная деревянная стружка. Кедровые завитки с тихим шорохом опали на засыпанный опилками пол, оставляя после себя густой, смолистый аромат, смешанный с запахом лака и нагретого дерева. Иногда действительно не нужно было торопиться. Нужно было просто довериться моменту, чтобы добиться идеального, чистого результата. Сквозь массивные, чистые окна в мастерскую лился теплый, удивительно мягкий солнечный свет. Он падал под углом, нежно прорезая уютный полумрак помещения и заставляя миллионы мелких пылинок лениво кружиться в золотистых лучах, словно крошечные сонные искры. Этот свет согревал всё вокруг, уютно оседая на ровных рядах стамесок, рубанков и аккуратно сложенных досках. В этой звенящей, обволакивающей тишине отчетливо выделялся лишь один звук. Старые настенные часы в теплом деревянном корпусе, висевшие над дверью, тикали не прекращая. Из секунды в секунду. Тик-так. Тик-так. Этот размеренный, гипнотический ритм убаюкивал, отсчитывая мирные, спокойные мгновения. Время на этой заснеженной окраине тянулось совсем иначе — плавно, безмятежно и легко. Каждый тихий удар маятника словно растворял любые заботы, подтверждая, что в этом уединенном уголке мира сейчас царят только покой и созидание. Этот сонный, размеренный покой казался незыблемым, пока тишину не нарушил резкий, но такой знакомый звук. Дверной колокольчик над входом вдруг заиграл, издавая громкие, чистые и мгновенно узнаваемые металлические ноты. Звонкое «дзынь-дзынь» эхом прокатилось под деревянным потолком. Тяжелая входная дверь плавно поддалась, впуская внутрь небольшое облако морозного воздуха, и на порог мастерской аккуратно ступил изящный женский сапог. Женщина зашла тихо, стараясь не нарушать уединения этого места. Как только дверь за ней закрылась, колокольчик послушно прозвенел снова, утихая и возвращая помещению прежнюю тишину. Она стянула с головы яркую розовую шапку, и на её плечи рассыпались густые, мягкие рыжеватые волосы. На щеках, слегка покрасневших от уличного холода, проступали аккуратные, едва заметные веснушки. Она переступила с ноги на ногу, осматриваясь по сторонам и словно выдерживая паузу перед тем, как нарушить молчание. Она сделала несколько шагов вперед, мягко ступая по присыпанному опилками полу, и подошла к невысокой деревянной стойке, служившей кассой. Там её уже ждал продавец — местный парень, который обычно занимался приемом заказов и общением с посетителями, пока в глубине помещения шла тонкая работа.Женщина аккуратно опустила розовую шапку на стойку, подняла взгляд и тихо, но отчетливо спросила:— А мастер подойдёт? — Да, сейчас позову, — ответил продавец молодым, ровным и спокойным голосом.Он приветливо кивнул гостье, развернулся и не спеша скрылся за тяжелой портьерой, ведущей в другую комнату — скрытую от глаз посетителей рабочую зону, откуда по-прежнему доносился едва слышный запах свежей стружки.Переступив порог соседней комнаты, парень остановился у верстака и негромко, чтобы не напугать погруженного в работу человека, произнес: — Мистер Дрисколл, вас там зовут. Мистер Дрисколл медленно поднял голову. Его густая, окладистая борода спускалась почти до самой шеи, скрывая нижнюю часть лица, но глаза, окруженные глубокими морщинками, были полны тихой, искренней радости за только что законченное изделие. Он действительно любил то, что делал. И лишь тяжелые, темные мешки под этими глазами, которые почти висели от многолетней усталости и бессонных ночей, напоминали о том, какую цену пришлось заплатить за этот покой. Мастер аккуратно отложил инструмент, мягким привычным жестом отряхнул ладони от налипшей деревянной стружки и направился к выходу из комнаты.Выйдя к кассе, он не спеша приблизился к стойке. Оперевшись на её гладкую деревянную поверхность своими плотными, грубыми и мозолистыми руками плотника, мужчина спокойно посмотрел на гостью и негромко спросил: — Ну, чем могу помочь? Женщина посмотрела на мастера и спросила мягким, приветливым голосом: — Мой заказ уже готов?Мистер Дрисколл едва заметно улыбнулся, кивнул и ответил столь же спокойно: — Да, сейчас принесу. Он оторвал свои тяжелые ладони от деревянной стойки, развернулся и снова скрылся за портьерой, направляясь в соседнюю комнату за её готовым заказом.Как только шаги мастера стихли в глубине мастерской, женщина слегка наклонилась к стойке и вполголоса спросила у продавца:— Ужас… Он хоть спит?Молодой парень за кассой понимающе вздохнул, слегка пожал плечами и тихо ответил:— Не знаю. Но вид у него и правда ужасный. Шорох портьеры возвестил о возвращении мастера. Мистер Дрисколл снова подошел к кассе и аккуратно опустил на гладкую столешницу заказ. В его больших ладонях лежала небольшая, безупречно отполированная деревянная коробочка, сохранившая тепло его рук.— Вот ваша шкатулка, — негромко произнес он, слегка коснувшись пальцами резной крышки. — Всё сделано вручную, как вы и просили. Женщина бережно приняла работу, восхищенно разглядывая идеальные линии кедра. Она подняла на него глаза, в которых читалось искреннее сочувствие, и тихо, качнув головой с рыжеватыми волосами, сказала:— Спасибо вам. Но вам бы поспать…Они коротко и тепло попрощались. Забрав шкатулку и натянув розовую шапку, женщина направилась к выходу. Дверной колокольчик над головой снова издал свое звонкое, чистое «дзынь-дзынь», и в помещение на секунду ворвался холодный уличный воздух, прежде чем дверь плотно закрылась. Мастер остался стоять у стойки. Он медленно перевел взгляд на большое, залитое солнцем окно, выходящее на заснеженную улицу. Там, прямо напротив мастерской, к женщине с веселым криком подбежала маленькая девочка в ярком пуховике. Малышка крепко, со всей детской искренностью обняла её за талию. Женщина улыбнулась, подхватила её за руку, и они вместе, о чем-то весело переговариваясь, пошли вдоль дороги, пока их силуэты не растворились в искрящемся белом тумане Аляски. Мистер Дрисколл продолжал смотреть им вслед, а в пустой мастерской всё так же размеренно и непреклонно тикали настенные часы. Тик-так. Тик-так. Время за работой пролетело совершенно незаметно. Солнечные лучи, еще недавно согревавшие мастерскую, плавно угасли, уступая место густым, синеватым сумеркам северного вечера. За окном зажглись редкие уличные фонари, разрезая морозную мглу.Молодой парень за кассой начал методично собирать свои вещи, наводя порядок на стойке и готовясь к закрытию.— До свидания, мистер Дрисколл, — негромко произнес он, накидывая куртку.— Пока, Сэм, — отозвался мастер из глубины комнаты. Его голос прозвучал глухо, но спокойно. Продавец запер кассу и вышел, заставив дверной колокольчик прозвенеть в последний раз за этот день.Оставшись в абсолютной тишине, мужчина тоже начал собираться. Он аккуратно разложил инструменты по своим местам, смахнул остатки пыли и взял со стола тяжелую связку ключей. Выйдя на крыльцо, он запер массивную деревянную дверь мастерской, проверив замок дважды — старая привычка, от которой невозможно было избавиться. Холодный вечерний воздух мгновенно обжег лицо. Мастер дошел до небольшого магазинчика на углу, купил пачку сигарет и, отойдя чуть в сторону, щелкнул зажигалкой. Огонек на секунду выхватил из темноты его усталое лицо и густую бороду. Сделав первую глубокую затяжку, он выпустил густой сизый дым, который тут же растворился в морозном воздухе. Держа тлеющую сигарету в пальцах, мужчина не спеша направился через заснеженную парковку к своей машине. Мистер Дрисколл откинулся на спинку сиденья, тяжело покашливая от табачного дыма, который заполнил промерзший салон. Наконец он включил передачу, и старый седан плавно тронулся с места, мягко сминая колесами свежий снег на парковке.На улицах Хейнса уже окончательно стемнело. Дорогу впереди едва выхватывал тусклый свет фар, а редкие уличные фонари проносились мимо размытыми желтыми пятнами. Машина мерно покачивалась на зимней трассе, и этот убаюкивающий ритм становился опасным — веки мистера Дрисколла налились свинцом, а глаза то и дело закрывались сами собой от дикого, накопившегося за дни бессонницы недосыпа. Он буквально заставлял себя концентрироваться на белой полосе асфальта, ведя автомобиль на чистом автомате. Кое-как, борясь со сном на каждом перекрестке, он всё же добрался до дома живым.Седан замер у обочины, мотор заглушенно утих. Мистер Дрисколл медленно, прикладывая видимые усилия, выбрался из салона на пронизывающий холод. Пальцы плохо слушались, но он привычно запер машину, вытащил тяжелую связку ключей от дома и открыл входную дверь.Внутри его ждало скромное, уединенное жилище. Здесь была всего одна комната, не считая небольшой кухни, но мужчине этого вполне хватало — лишнее пространство одинокому человеку на краю света ни к чему. Оказавшись в тепле, он стянул с головы теплую шапку, освобождая отросшие волосы, с трудом разулся, сбросив тяжелые зимние сапоги, и повесил плотную куртку на крючок у порога.Шагнув в комнату, он щелкнул выключателем. Желтый свет залил скромную обстановку. На ходу, едва удерживая равновесие от навалившейся слабости, мистер Дрисколл стянул штаны и без сил, прямо как был, рухнул на кровать. Усталость накрыла его мгновенно, словно тяжелое одеяло. Он заснул в ту же секунду, как его голова коснулась подушки, так и забыв протянуть руку, чтобы выключить горящий под потолком свет. Утро наступило незаметно. Тёплый, кристально чистый свет солнца робко пробился сквозь занавески, мягко согревая комнату и прогоняя остатки ночной мглы.Глаза открылись легко, без привычной тяжести. На душе было удивительно спокойно, как не было уже очень много лет. Повернув голову, он замер: прямо рядом с ним на подушке покоилась тонкая, аккуратная рука. Это была рука его любимой Джейн. Её длинные темные волосы разметались по простыне, а на лице играла едва заметная, безмятежная улыбка. Мужчина затаил дыхание, боясь спугнуть это мгновение, бережно наклонился и нежно поцеловал её в щеку. Вся боль, весь страх и все кошмары прошлых лет просто растворились в этом ленивом утреннем свете.Он уже готов был аккуратно встать с постели, чтобы не потревожить её покой, как вдруг тонкие пальцы мягко перехватили его запястье.— Стой… — прошептала она, не открывая глаз, и её голос отозвался где-то глубоко в груди сладкой болью. — Полежи ещё чуть-чуть со мной…И тут тишину безжалостно разрезал резкий, противный и оглушительный электронный треск.Мистер Дрисколл резко распахнул глаза и сел на кровати, тяжело и прерывисто дыша. Сердце бешено колотилось в грудной клетке. Солнце действительно светило в окно, но комната была абсолютно пуста. Настенный будильник продолжал надрываться на тумбочке, а над головой всё так же тускло горела люстра, которую он забыл выключить прошлым вечером.Рядом никого не было. На смятой простыне осталась лишь холодная, нетронутая пустота. Это был всего лишь сон. Прошло двенадцать лет, а он по-прежнему просыпался совершенно один. Мистер Дрисколл тяжело опустился ступнями на холодный пол, дотянулся до тумбочки и одним точным ударом ладони заставил мерзкий будильник наконец замолчать. В комнате снова воцарилась тишина, прерываемая лишь его собственным тяжелым дыханием. Пройдя в ванную, он остановился перед старым зеркалом. На него смотрело уставшее лицо человека, который слишком долго бежал от самого себя. Включив воду, мужчина долго всматривался в свое отражение, словно принимая какое-то важное внутреннее решение. Затем он взял триммер. Срезать густую, отросшую за двенадцать лет бороду полностью он не стал — лишь аккуратно укоротил её, оставив ровную, жесткую щетину в несколько миллиметров. Волосы на голове, несмотря на беспокойный сон, были в относительном порядке. Ополоснув лицо ледяной водой, он шагнул под струи горячего душа. Но стоило теплому пару наполнить кабину, как глубоко в груди снова зародился тот самый противный, сухой кашель, заставивший его согнуться пополам и судорожно хвататься за кафельную стену. Прошлое напоминало о себе не только во снах. Позже в тот же самый день в дверях его плотницкой мастерской снова раздался знакомый металлический звон. Колокольчик пропел свое чистое «дзынь-дзынь», и на порог зашла вчерашняя женщина в розовой шапке. Она подошла к кассе, надеясь снова увидеть хозяина, и мягко попросила продавца позвать мастера.Парень за стойкой виновато поджал губы и покачал головой:— Его сегодня нет. Он не пришел.Женщина удивленно приподняла брови, поправляя рыжие волосы:— Не пришел? Почему? — Не знаю, — честно ответил Сэм, разводя руками. — Мистер Дрисколл никогда не пропускает работу. Телефон не отвечает.Женщина постояла у кассы еще несколько секунд, переваривая услышанное, а затем с явным недоумением и нарастающей тревогой развернулась и тихо вышла из мастерской, оставив продавца в одиночестве. Раскаленный, сухой воздух пустыни плавно дрожал над асфальтом. Солнце здесь не согревало, оно выжигало всё живое, и эта удушливая, изнуряющая жара стояла над штатом уже очень долго, превращая землю в потрескавшуюся глину. По пустынному шоссе, разрезая марево, неслись два тяжелых черных микроавтобуса. Их стекла были затонированы почти под ноль — так плотно, что разглядеть силуэты внутри было абсолютно невозможно. Машины шли на огромной скорости, но неестественно ровно, бампер к бамперу, словно управляемые единым безжалостным механизмом. Гул их мощных двигателей нарушал вековую тишину каньонов.Вдруг впереди, сквозь летящую пыль, показался монументальный дорожный указатель, за которым начинались первые жилые кварталы. «Добро пожаловать в Альбукерке».Две черные тени, не сбавляя ходу, пересекли черту города. Местные жители, случайно оказавшиеся на улицах, при виде этих машин инстинктивно вжимали головы в плечи. Город, слишком хорошо помнивший кровавую войну картелей и эпоху Хайзенберга, за двенадцать лет так и не избавился от своего главного страха. Люди провожали автобусы испуганными взглядами, спешно заходили в дома и закрывали за собой двери. Никто не хотел находиться на улице, когда в Альбукерке возвращалась настоящая тьма. В узком, заваленном мусором переулке, прячась от палящего солнца в тени кирпичной стены, стояли три друга. Они испуганно озирались по сторонам, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Ну чё, получилось? — сдерживая дрожь в голосе, спросил один из них, пристально глядя на приятеля.Второй парень вытащил из кармана куртки небольшой сверток, неуверенно пожал плечами и хмуро буркнул в ответ:— Да хрен его знает… Из инета рецепт взял, приготовил вроде всё как там написано. Они дёргаются как на морозе. Парни суетливо переглянулись и быстрым шагом направились к неприметному одноэтажному дому в конце переулка. Оказавшись внутри и заперев за собой дверь, они бросились к деревянному столу. Один из них аккуратно перевернул сверток, высыпав на грязную поверхность пару граммов синего мета. Кристаллы были далеки от идеала — мутные, блеклые, с грязным химическим оттенком, совсем не похожие на ту легендарную чистоту Хайзенберга, о которой до сих пор ходили слухи. Они затаили дыхание, потянувшись к столу, и уже собирались попробовать то, что сварили, как вдруг мир вокруг них буквально взорвался.Бах!Оглушительный удар выбил входную дверь вместе с петлями. Стеклянные окна с треском разлетелись на тысячи осколков. В помещение, поднимая тучи вековой пыли, ворвался штурмовой отряд УБН.— Работает УБН! Всем лежать! Лицом в пол! На землю, живо! — яростные, хриплые крики спецназа заполнили комнату вместе со звуками тяжелых армейских ботинок.Всё произошло за доли секунды. Подражателей мгновенно сбили с ног, жестко прижали к полу и заковали в наручники. Оружие оперативников было направлено на каждый угол, не оставляя парням ни единого шанса. Весь их нелегальный бизнес закончился, так и не успев начаться, а мутные синие кристаллы на столе теперь стали их главным билетом в федеральную тюрьму. В главном штабе УБН по Альбукерке атмосфера была накалена до предела. Глава регионального отдела — мужчина с багровым от ярости лицом и растрепанным галстуком — мерил шагами свой просторный кабинет. Он сорвался на крик, который к концу фразы перешел в глухой, срывающийся визг: — Мы за этот месяц устроили уже шесть облав на гребаные мет-лабы! Шесть! Если в городе всплывет ещё хоть один грамм этой синей дряни за этот месяц, мне сверху так по голове настучат, что я вылечу отсюда без пенсии! Вы понимаете это или нет?!Он с силой грохнул кулаком по столу, заставив подпрыгнуть чашки с остывшим кофе и папки с уголовными делами. С тяжело дышащего начальника градом катился пот. Окинув подчиненных бешеным взглядом, он яростно приказал:— Усилить контроль на всех уровнях! Перетряхните весь город до основания!Приказ был исполнен незамедлительно. В тот же час улицы Альбукерке превратились в осадную зону. Патрульные машины и черные внедорожники УБН заполнили жилые кварталы. Оперативники начали методично, дом за домом, проверять каждый подозрительный адрес, переулок и трейлерный парк. Город замер под жестким прессом тотальных проверок. Едкий, сизый дым стоял в полумраке комнаты почти до самого потолка, превращая небольшое пространство в душный, серый кокон. Воздух здесь был настолько плотным, что казалось, его можно резать ножом.Дверь тихо скрипнула, и в комнату нерешительно зашла девочка-подросток. Поджав губы, она поморщилась и недовольно протянула: — Мам, ну хватит уже курить. Воняет невыносимо…— Холли, иди к себе, — глухо, почти безэмоционально оборвала её Скайлер.Она даже не повернула головы в сторону дочери. Сидя в кресле, женщина медленно, с каким-то тяжелым наслаждением сделала очередную глубокую затяжку. Огонёк на конце сигареты тускло вспыхнул, на мгновение осветив её осунувшееся лицо с глубокими тенями под глазами.Холли обиженно переступила с ноги на ногу, не желая уходить просто так: — Но я хотела…— Да я тоже хотела! — вдруг резко, срываясь на крик, перебила её Скайлер.В её голосе, дребезжащем от многолетней скрытой ярости и отчаяния, прорвалось всё то, что она копила в себе последние двенадцать лет. Она резко повернулась к дочери, и её глаза лихорадочно блеснули в полумраке:— Я хотела жить хорошо! Слышишь?! Жить нормально! А не вот это вот всё!Холли испуганно вздрогнула от маминого крика. На глазах девочки навернулись слезы, она резко развернулась и со всех ног побежала к себе в комнату, с грохотом захлопнув за собой дверь.В доме снова воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Скайлер осталась совершенно одна в пустой комнате, наедине со своим горьким прошлым, бессильной злобой и медленно оседающим дымом сигарет. 2011 год Денвер (Штат Колорадо). В кабинете пахло старой бумагой и дешевым кофе. Скайлер сидела на краешке стула, до боли сжав в руках сумочку. Напротив неё, за заваленным документами столом, сидел клерк. Он лениво листал её дело, и каждый шелест страниц отзывался у Скайлер дрожью в спине. На этих листах была вся её прошлая жизнь, превращенная в сухие судебные протоколы.Чиновник поднял глаза, поправил очки и посмотрел на неё без капли сочувствия — для него она была лишь очередной проблемной анкетой. — Итак, миссис Уайт... — начал он.Скайлер вздрогнула от этого звука. Фамилия Уолтера сейчас звучала как клеймо.— Ламберт, — перебила она его, и её голос слегка дрогнул, но взгляд остался твердым. — Моя девичья фамилия — Ламберт. И я хочу, чтобы у моих детей была только она.Клерк вздохнул, взял со стола тяжелую печать и перевернул заявление.— Вы понимаете, что в базах данных УБН и налоговой вы всё равно останетесь на особом учете? Смена документов не сотрет то, что сделал ваш муж. Вы уверены, что это защитит мальчика и... как её... Холли? Скайлер посмотрела прямо на него. В её глазах не было ни слёз, ни сомнений — только выжженная пустыня и глухая, ледяная решимость. Она ответила сухо и уверенно, отчеканивая каждое слово: — Да, я всё понимаю. Просто уберите эту дьявольскую фамилию.Клерк секунду молча изучал её лицо, затем равнодушно пожал плечами и с глухим стуком опустил печать на гербовый бланк. Синие чернила намертво въелись в бумагу, перечеркивая прошлое.— С этого момента вы и ваши дети официально носите фамилию Ламберт, — произнес он, протягивая ей временные удостоверения. — Удачи вам на новом месте. В кабинете было слишком тихо. Настенные часы тикали без остановки, монотонно отбивая ритм: тик-так, тик-так... Этот звук казался бесконечным, давящим на уши и затягивающим в тяжелые, вязкие воспоминания, от которых хотелось закричать.Мужчина в кресле неподвижно смотрел в одну точку на полу, полностью погрузившись в собственные мысли.— Мистер Дрисколл? Мистер Дрисколл, — негромкий, но настойчивый голос врача наконец пробил эту глухую стену оцепенения. Он вздрогнул словно проснулся из глубокого сна . — А... да, — хрипло сказал Дрисколл, потирая уставшее лицо ладонями и пытаясь прийти в себя. — Извините. Я слушаю вас. Доктор тяжело вздохнул, снял очки и аккуратно положил их на стопку медицинских карт. Затем он повернулся к экрану негатоскопа, где висел свежий рентгеновский снимок грудной клетки.— Посмотрите сюда, мистер Дрисколл, — доктор указал ручкой на темные, рваные пятна, покрывавшие большую часть легких. — Это не просто запущенный кашель и не последствия сильной простуды. Это тяжелый, прогрессирующий фиброз. Ваши легкие буквально превращаются в соединительную ткань. Они покрыты рубцами изнутри. — Мне жаль, — тихо добавил врач, опуская глаза. — Но при такой динамике... я должен быть с вами честен. Ваше сердце работает на пределе из-за нехватки кислорода. У вас осталось не больше месяца. Вам нужно привести свои дела в порядок, пока у вас еще есть силы ходить. — Сколько? — хрипло спросил мистер Дрисколл, впервые заглянув доктору прямо в глаза. — Сколько у меня есть времени, пока я еще могу... нормально функционировать? Ходить, соображать, решать дела? Доктор вздохнул и поправил очки.— Месяц. Может, полтора, если будете строго принимать стероиды и не пропускать ингаляции. Препараты снимут отек и дадут вам силы, но это лишь временная отсрочка, мистер Дрисколл. Худшее начнётся потом. Мой вам совет: лучше приведите свои дела в порядок прямо сейчас, пока вы еще крепко стоите на ногах.

Глава 2. Эль-Пасо .

Альбукерке, Нью-Мексико. 2010 год. Кладбище Сан-Хосе. Сухой пустынный ветер разносил горькую пыль, шурша редкой, выжженной солнцем травой между надгробиями. Вокруг царило тяжелое, гнетущее молчание. Совсем рядом, плечом к плечу, неподвижно стояли люди в строгих черных костюмах — их лица казались каменными масками. Чуть поодаль пожилая женщина судорожно прижимала к лицу белый кружевной платок, безуспешно пытаясь вытереть набегающие слезы. Рядом с ней, испуганно озираясь по сторонам, замер маленький мальчик, который еще не до конца понимал, какая трагедия разворачивается прямо у него на глазах. Небо казалось огромным, пустым и равнодушным к чужому горю. — Твердой и непоколебимой надеждой на Воскресение к вечной жизни через Господа нашего Иисуса Христа, мы вверяем Всемогущему Богу нашей сестры Андреа и предаем её тело земле: землю — земле, пепел—пеплу, прах—праху. раздался глубокий, ровный голос священника. Эти слова тяжелым эхом повисли в знойном воздухе, ставя окончательную, трагическую точку в жизни, которая оборвалась слишком рано и жестоко. Кабинет отдела опеки и попечительства Альбукерке встретил миссис Кантильо удушливым запахом дешевого кофе и старой бумаги. За массивным столом сидел мужчина в строгом черном костюме — представитель властей, чье лицо не выражало абсолютно ничего, кроме профессионального равнодушия. Напротив него, на самом краешке жесткого стула, сжалась пожилая женщина. Одной рукой она судорожно прижимала к лицу белый кружевной платок, вытирая безостановочно набегающие слезы, а другой крепко, до побеления костяшек, сжимала ладонь маленького Брока. Мальчик, одетый в чистую, но явно заношенную клетчатую рубашку, испуганно озираясь по сторонам, замер. Он еще не до конца понимал, какая трагедия развернулась прямо у него на глазах, но остро чувствовал витающий в комнате страх. Мужчина в костюме устало перелистнул страницу в толстой папке с делом и, не поднимая глаз, произнес:— Миссис Кантильо, закон требует от нас беспристрастности. Вы понимаете, что процедура оформления опекунства в вашей ситуации… осложнена? Учитывая криминальное прошлое вашей покойной дочери и обстоятельства её гибели. Бабушка резко опустила платок. Её глаза, опухшие от бессонных ночей и выплаканных слез, вспыхнули неожиданной, отчаянной силой.— Моя дочь мертва, сеньор, — её голос дрожал, но звучал отчетливо. — Её убили монстры. Но этот мальчик… Брок — всё, что у меня осталось в этом проклятом мире. Его вырастила я, пока Андреа боролась со своими демонами. Вы хотите сказать, что государству будет лучше забрать его в приют, лишив последнего родного человека?Чиновник вздохнул, наконец подняв взгляд и поправив очки.— Речь идет о безопасности ребенка. Полиция до сих пор выясняет, почему мисс Кантильо стала мишенью. В отчетах фигурирует имя Джесси Пинкмана. Вы знали этого человека? При упоминании этого имени Брок слегка вздрогнул и поднял глаза на бабушку. Миссис Кантильо на секунду замялась, вспоминая парня, который когда-то приносил им деньги и искренне любил её внука, но чье появление в итоге разрушило их жизни.— Он… он был другом Андреа, — тихо ответила она, покрепче перехватив руку мальчика. — Но его больше нет. Все они исчезли. Мы с Броком остались одни. Пожалуйста… Я справлюсь. У меня есть чистый дом, у меня есть работа в прачечной. Я не отдам вам его.Социальный работник, стоявший у двери, тоже в черном костюме, сделал шаг вперед и негромко обратился к коллеге за столом: — Психологический статус ребенка стабилен, когда он находится с бабушкой. Изъятие из семьи сейчас нанесет ему непоправимую травму. Мужчина за столом долго смотрел на Брока, затем на дрожащие руки пожилой женщины. Он медленно закрыл папку. — Хорошо, миссис Кантильо. Мы оформим временную опеку под надзором нашей службы. Но учтите: регулярные проверки, визиты инспекторов и полный отказ от любых контактов с людьми из прошлого вашей дочери. Если всплывет хоть одна деталь, мальчик отправится в приемную семью. Вы меня поняли? — Да, сеньор. Спасибо вам. Спаси тебя Господь, — прошептала женщина, снова прижимая платок к глазам, но теперь это были слезы облегчения. Она повернулась к внуку, нежно погладив его по черным волосам: — Всё хорошо, Брокки. Пойдем домой. Мы едем домой.Мальчик молча кивнул, крепко прижимаясь к её боку, и они вместе направились к выходу из кабинета. 2022 год. Штат Техас, Эль-Пасо. Это был тихий, пыльный и бедный приграничный район, где жизнь, казалось, замерла под вечным гнетом южного солнца. На улице стояла невыносимая, удушающая жара. Раскаленный асфальт плавился, источая тяжелый запах дегтя, а воздух над дорогой дрожал прозрачными волнами. В такой зной редкие прохожие старались передвигаться исключительно по узким полоскам тени от чахлых пальм и одноэтажных бетонных домиков с выцветшими крышами. Миссис Кантильо сделала всё, чтобы убежать от призраков Альбукерке, и этот затерянный в песках Техаса уголок стал их новым убежищем. Парень сидел в старой, запущенной квартире, которую ему удалось подешевке взять в аренду у одного знакомого. Комната дышала бедностью и упадком. Окна, покрытые толстым слоем въевшейся пыли, едва держались в дряхлых проемах: рамы давно проржавели и заметно шатались от любого, даже самого легкого касания, угрожающе поскрипывая.Вдруг эту душную, застывшую тишину резко разорвал громкий, настойчивый звонок телефона. По ту сторону трубки раздался незнакомый мужской голос. Он звучал прямо, обыденно и совершенно безэмоционально, как у человека, который привык сообщать тяжелые новости каждый день:— Мистер… э-э… Кантильо? Это вы? — спросил мужчина, запнувшись на фамилии. — Да, это я, — ответил парень, нахмурившись. В груди шевельнулось нехорошее предчувствие, в голосе прозвучало явное недоумение.— Вашей бабушке стало плохо, — так же ровно продолжил собеседник. — Вам бы приехать в больницу. Сердце парня бешено заколотилось. Сбросив звонок, он пулей выбежал в коридор. Руки дрожали, он судорожно пытался натянуть обувь прямо на ходу, одновременно пытаясь вызвать такси через приложение в телефоне. — И как на зло… ещё кое-как влазит! — сквозь зубы выругался он запыхавшимся, сорванным голосом, сражаясь со старыми кроссовками.Спустя долгие, мучительные две минуты Брок наконец выбежал из подъезда на раскаленную улицу. Солнце слепило глаза, а экран телефона оставался чистым — водители такси просто не отвечали на вызов в этот глухой, жаркий район. Накрывшая паника лишила его остатков терпения. Не выдержав, Брок с силой швырнул телефон в густую придорожную траву и на пределе сил побежал в сторону больницы на своих двоих.Он уже не видел, как в ту самую секунду, когда мобильник глухо упал в сорняки, экран внезапно вспыхнул. На звонок службы такси наконец-то ответили, но было уже слишком поздно. Спустя двенадцать минут бешеного бега легкие Брока горели огнем, а футболка насквозь пропиталась потом. Ноги налились свинцом. Парень резко остановился, тяжело опираясь на колени и жадно хватая ртом раскаленный воздух. Он понял, что бежать дальше на своих двоих сквозь эту удушающую жару — пустой звон, так он просто потеряет время и упадет без сил посреди дороги.Вдруг в мареве над раскаленным асфальтом показался силуэт автомобиля. Машина неслась прямо по дороге в его сторону. Не раздумывая, Брок шагнул к проезжей части и отчаянно вытянул руку вперед, надеясь на чудо. На удивление, водитель не проехал мимо. Машина со скрипом затормозила у самой обочины, подняв небольшое облако пыли. Стекло со стороны водителя медленно опустилось.— Чего тебе, парень? — спросил старик за рулем, разглядывая взмыленного, бледного Брока хмурым, но не злым взглядом. — Довезете меня до больницы UMC? — задыхаясь, умоляюще произнес Брок. — Бабушке стало плохо, и… Пожилой мужчина на секунду задумался, бросил взгляд на часы на приборной панели, а затем коротко кивнул на соседнее сиденье: — Ну, садись быстрее. Это где-то двадцать минут езды. Может, успеем, если всё будет нормально. Садись. Брок захлопнул старую дверцу, и машина резко тронулась с места, унося их прочь от заброшенного перекрестка. В салоне пахло старой кожей и мятным освежителем, который едва справлялся с дорожной пылью. Старик уверенно крутил руль, поглядывая на бледного парня. — Что случилось? — спросил старик, нарушив молчание и не отрывая взгляда от дороги. — Не знаю, — глухо ответил Брок, уставившись перед собой в лобовое стекло. Пальцы его рук всё еще мелко дрожали. — Еще недавно позвонили, вот я и сорвался.Автомобиль набрал скорость, обгоняя редкие машины на раскаленном шоссе. Каждый километр приближал их к больнице UMC, а в голове у Брока крутилась только одна мысль: лишь бы этот старый мотор выдержал и они успели вовремя. Машина мчалась по раскаленному шоссе, разрезая душный воздух Эль-Пасо. Старик держал руки на руле, продолжая внимательно следить за дорогой, но решил немного разрядить гнетущую тишину в салоне. — Боб, — коротко бросил старик. — Что? — не сразу понял парень, вырванный из своих тревожных мыслей. — Меня зовут Боб. А тебя как? — спросил старик, повернув к нему голову и дружелюбно прищурившись. — А что? — настороженно спросил он, и в его голосе промелькнула привычная, глубоко укоренившаяся за эти годы защитная реакция.— Да лицо у тебя знакомое, — спокойно сказал старик, мельком взглянув на него, а затем снова переведя взгляд на дорогу.Парень сглотнул вставший в горле ком. На секунду ему показалось, что призраки из Альбукерке настигли его и здесь, в глуши Техаса. Но, помедлив мгновение, он всё же решился ответить честно: — Брок, — негромко ответил парень. — А... Нет, видимо, перепутал, — добродушно хмыкнул старик, качнув головой. — Но рад знакомству.Машина продолжала лететь вперед, и впереди среди дрожащего от жары воздуха уже начали вырисовываться очертания высоких корпусов больницы . Спустя еще несколько минут они наконец приехали к больнице. Машина со скрипом затормозила у главного входа в медицинский центр UMC. Парень торопливо распахнул дверцу и вышел на раскаленный асфальт, даже не успев толком поблагодарить своего спасителя.— Удачи! — крикнул старик из салона ему вслед.Брок бросился к стеклянным дверям больницы, а пожилой мужчина за рулем проводил его взглядом. Как только парень скрылся внутри здания, Боб не спеша потянулся к приборной панели, открыл бардачок и достал оттуда зажигалку. Он привычным движением выудил из пачки сигарету, чиркнул огнем и глубоко затянулся, выпуская в салон струйку сизого дыма.В эту самую секунду тишину в машине прервал резкий, настойчивый звонок. Старик бросил взгляд на экран, и его лицо мгновенно изменилось, растеряв всю недавнюю доброжелательность. Он нажал кнопку приема.— Да, — ответил старик уже совершенно другим, холодным, жестким и совсем не добрым голосом.Выслушав короткую реплику на том конце провода, он сбросил вызов, включил передачу и резко нажал на газ, растворяясь в пыльном мареве улиц Эль-Пасо. Стеклянные двери больницы UMC с тихим шуршанием сомкнулись за спиной Брока, отсекая уличный зной. Внутри бил в нос резкий запах антисептиков, а кондиционеры работали на полную мощность, заставляя парня в мокрой от пота футболке мгновенно вздрогнуть от холода.Он подбежал к высокой стойке регистрации в центре вестибюля. За ней сидела молодая медсестра в светлом халате, скучающе щелкая мышкой.— Извините! — задыхаясь, Брок опёрся ладонями о пластиковую стойку. — Мне позвонили... Моя бабушка, миссис Кантильо. Сказали, ей плохо. Куда её привезли?Медсестра нехотя оторвалась от экрана, оценивающе оглядела взмыленного, взволнованного парня и застучала по клавиатуре.— Кантильо?.. Секунду. Да, её доставила скорая около получаса назад. Подождите здесь, я вызову дежурного врача.Каждая минута ожидания казалась Броку вечностью. Он мерил шагами стерильный кафельный пол, пока из дверей отделения интенсивной терапии не вышел немолодой доктор в зеленой хирургической форме с уставшими глазами.— Вы родственник Лупии Кантильо? — спросил врач, снимая маску и внимательно глядя на парня.— Да, я её внук. Брок, — быстро ответил он, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха. — Что с ней? Что случилось? Доктор тяжело вздохнул и приобнял Брока за плечо, уводя чуть в сторону от шумного коридора. Этот жест не предвещал ничего хорошего.— Мне жаль, сынок. У твоей бабушки случился обширный инсульт. Наложилась сильная жара и, судя по всему, застарелый, глубокий стресс. Мы сделали всё, что могли, чтобы стабилизировать её, но... её организм очень слаб. Она без сознания.У Брока потемнело в глазах. Стены больницы будто поплыли. Последний родной человек, который вытащил его из кошмара Альбукерке, защищал все эти годы и дал ему будущее, сейчас лежал на волоске от смерти.— К ней... к ней можно? — проглотив подступивший к горлу ком, прошептал парень. — Буквально на пару минут, — доктор сочувственно кивнул. — Реанимация на третьем этаже, палата 312. Иди. Брок тихо приоткрыл тяжелую дверь палаты 312. Внутри было прохладно, а гнетущую тишину нарушал лишь мерный, монотонный писк монитора сердечного ритма. Бабушка лежала на высокой больничной койке, бледная, опутанная тонкими трубками капельниц. Без своих вечных платков и строгой собранности она казалась совсем маленькой, хрупкой и беззащитной.Парень на ватных ногах подошел ближе и осторожно взял её за руку. Кожа была сухой и холодной.— Бабушка... — тихо позвал Брок, и его голос сорвался. — Я здесь. Пожалуйста.Веки пожилой женщины тяжело дрогнули. Она с трудом открыла глаза. В её угасающем, мутном взгляде уже не было страха — только бесконечная усталость и капля тепла, предназначенная только ему. Она слабо, едва заметно сжала его пальцы в ответ.— Брокки... — её голос был тише самого слабого шелеста листвы. — Мой хороший... Ты так вырос. Ты так похож на нее. Брок сглотнул подступивший к горлу горький ком. В этот момент перед его глазами промелькнуло лицо мамы — Андреа. Из памяти выплыл короткий, но такой яркий фрагмент из детства: залитая солнцем старая гостиная в Альбукерке, мама смеется, обнимает его, а бабушка ворчит на кухне, но тоже улыбается. Всё то тепло, которого он лишился двенадцать лет назад, сейчас уходило из этого мира навсегда вместе с последней ниточкой, связывавшей его с домом.— Я люблю тебя, бабушка, — прошептал парень, и по его щеке покатилась горячая слеза. — Не уходи.Женщина едва заметно улыбнулась, закрывая глаза, словно уходя в глубокий, спокойный сон.Линия на мониторе за спиной Брока вдруг выпрямилась, превратившись в сплошную черту, а аппарат издал долгий, непрерывный, оглушительный писк.Рука бабушки окончательно обмякла в его ладони. Брок замер, не в силах пошевелиться, пока в палату с шумом влетали реаниматологи. Он остался совершенно один. Аляска, Хейнс. После удушающего техасского зноя северный холод казался особенно резким. На часах в мастерской был уже глубокий вечер, но мастера не было ни дома, ни в одном из тех мест, где он обычно мог бы находиться.Сэм насторожился, и на этот раз уже не на шутку. Это было совершенно не в характере мужчины. Почувствовав неладное, Сэм быстро взял ключи, выбежал к машине и поехал в сторону местной больницы, рассекая фарами густые аляскинские сумерки. Машина быстро мчалась по темной, обледенелой дороге, как вдруг взгляд Сэма зацепился за силуэт впереди. По обочине, медленно переставляя ноги, шел человек. На нем были куртка и шапка — точь-в-точь как у мистера Дрисколла.Сэм резко ударил по тормозам, так что шины слегка повело на скользком асфальте. Он остановился у самого края дороги, распахнул дверцу и выскочил на морозный воздух.— Стой! Стой! — во весь голос закричал он, пытаясь перебить гул работающего мотора. Человек медленно остановился и нехотя повернулся. Сэм, тяжело дыша на морозном воздухе, быстро подбежал к нему. — Чего тебе? — хриплым, прокуренным голосом ответил какой-то незнакомый мужик, недовольно прищурившись.— Что... вы кто? И откуда у вас эти вещи? — с трудом переводя дыхание, спросил Сэм, в упор разглядывая знакомую куртку и шапку.— Мне их дали! Я ничего не крал! — тут же испуганно и поспешно затараторил мужчина, сделав шаг назад и примирительно выставив ладони вперед.— Кто дал? И где? — снова жестко спросил Сэм, понимая, что дело принимает совсем скверный оборот. — Ну, вот недалеко, на мостике возле мелкой речки... Ну, там, короче, найдешь, если назад проедешь, просто там это... — мужик неопределенно махнул рукой в сторону темного шоссе. — Ну, спасибо, — бросил Сэм.Он резко развернулся, прыгнул обратно в машину и рванул с места, оставив бродягу на обочине. Внутри всё похолодело от дурного предчувствия. На старом мостике у речки его явно ждало то, к чему он не был готов. Сэм резко затормозил перед самым мостом. Фары автомобиля выхватили из густой аляскинской темноты одинокий силуэт. К его огромному изумлению, это был сам мистер Дрисколл. Пожилой мастер спокойно возился с деревянными балками, судя по всему, на совесть чинил старый прогнивший мост прямо посреди ночи и леденящего холода. На нем не было ни куртки, ни привычной теплой шапки.Сэм заглушил мотор, со стуком распахнул дверцу и широкими шагами направился к мужчине. Его била мелкая дрожь — то ли от резкого ночного мороза, то ли от пережитого за последний час сильнейшего стресса.— Какого хрена ты тут делаешь?! — возмущенным, сорванным голосом практически прокричал Сэм, останавливаясь в паре шагов от мастера. Дрисколл даже не вздрогнул. Он медленно отложил в сторону тяжелый инструмент, выпрямился и спокойно посмотрел на запыхавшегося парня своими усталыми, глубокими глазами, в которых за долгие годы жизни на севере застыло абсолютное, непоколебимое спокойствие. — Я тут зад рву, чтобы тебя найти, по всему городу мечусь, а ты трубку не можешь поднять! — Сэм отчаянно зажестикулировал руками, из его рта при каждом слове вырывались густые клубы белого пара. — И зачем ты отдал кому-то куртку и шапку? Холодно же! Ты с ума сошел в одной рубашке тут торчать? Мистер Дрисколл забил последний гвоздь, аккуратно постучал обухом топора по ровной деревянной балке и медленно выпрямился. Он окинул взглядом проделанную работу, провёл мозолистой рукой по свежему срезу дерева и слегка улыбнулся. На его лице, покрытом легкой щетиной, не было ни капли усталости — только глубокое, внутреннее удовлетворение человека, который сделал что-то действительно полезное.— Ну вот, — сказал он довольным и на удивление спокойным голосом, переводя взгляд на Сэма. — Теперь хотя бы безопасно.Он спокойно проигнорировал весь поток возмущения, который парень только что на него вылил. Дрисколл лишь поежился от пробирающего до костей северного ветра, который трепал рукава его плотной фланелевой рубашки. Для него этот мост, который местные власти не могли починить уже несколько месяцев, был не просто куском дерева. Это было его личным способом поддерживать порядок вокруг себя. Способом искупить то, что уже нельзя было исправить в прошлой жизни.Сэм стоял рядом, ошарашенно глядя то на обновленный настил моста, то на мастера, который в этот жуткий мороз стоял перед ним без верхней одежды, как ни в чем не бывало. Весь гнев парня куда-то улетучился, уступая место полнейшему недоумению. — Будешь сигарету? — спросил Дрисколл, запуская руку в глубокий карман брюк и выуживая оттуда помятую пачку.— Я не курю, — ответил Сэм, всё ещё недоверчиво разглядывая мастера и пытаясь понять, что творится у того в голове. — Ну и хорошо, — глухо отозвался Дрисколл, пряча пачку обратно. Вместо этого он достал старую, недокуренную сигару, зажал её между губ и уже потянулся за спичками, собираясь чиркнуть огоньком в наступившей темноте. Но стоило ему сделать глубокий вдох, как Дрисколла вдруг резко настиг приступ кашля. Мужчина согнулся пополам, прижимая ладонь к груди. Кашель был тяжелым, сухим и надрывным, он эхом разносился над застывшей рекой и глухим лесом. Сэм испуганно сделал шаг вперед, готовый подхватить мастера, если тот начнет падать. — Ого… кхе-кхе… — выдавил из себя Дрисколл, с трудом переводя дыхание и вытирая тыльной стороной ладони выступившие от надрывного кашля слезы. Он медленно выпрямился, хрипло сипя поврежденными легкими, и попытался слабо, виновато улыбнуться: — В этот раз… дольше закалялся.Сэм лишь тяжело вздохнул, качая головой. Весь его недавний гнев окончательно сменился глухой тревогой за этого упрямого, немолодого человека, который упорно испытывал свой организм на прочность под ледяным ветром .