После Разлома — Чёрный утёс

Пролог. Стол у окна

Задолго до Великого Разлома.

К рассвету буря начала отступать.

Всю ночь она ломала деревья на северном тракте, срывала черепицу и гнала реку против течения. Теперь гром ушёл за холмы, но дождь по-прежнему бил в ставни, вода переливалась через каменные желоба, а низкие облака лежали на крышах тяжёлым серым сводом.

В таверне пахло мокрой шерстью, дымом и луковой похлёбкой. Путники сушили плащи у очага, сапоги тонули в натасканной с улицы грязи, служанки едва успевали вытирать столы. Каждый новый порыв ветра заставлял пламя пригибаться, и тогда разговоры на мгновение стихали, будто люди ждали возвращения грома.

Говорили только о буре.

Кто-то видел синее пламя над морем. Кто-то клялся, что молния дважды ударила в одну башню и оставила камень целым. Старый возчик утверждал, будто река на несколько мгновений потекла вспять. Ему не верили, хотя прошлой ночью это действительно произошло.

Эларен Вальтер был единственным, кто знал причину, и потому не участвовал в разговорах.

Он сидел за столом у окна, держал раскрытую книгу одной рукой и уже третий раз перечитывал одну и ту же строку. Вторая рука лежала на столе ладонью вниз. От пальцев до запястья тянулись тонкие тёмные ожоги — след энергии, которую он сумел подчинить на несколько мгновений позже, чем следовало.

Эларен мог убрать боль.

Мог заставить кожу затянуться.

Мог даже вернуть руке прежний вид.

Но пока не понимал, какой именно силой она обожжена. Лечить неизвестное воздействие наугад было глупо, а Эларен и без того совершил за последние сутки достаточно глупостей.

Поэтому он читал.

Точнее, делал вид. Шум вокруг помогал не слушать то, что оставалось внутри.

Дверь распахнулась, впуская холод, запах мокрой земли и молодую женщину в тёмно-зелёном плаще. Она захлопнула дверь плечом, откинула капюшон и оглядела переполненный зал.

Медно-рыжие волосы потемнели от дождя и прилипли к щекам. На светлой коже проступали веснушки. Через плечо висела кожаная сумка, набитая так плотно, что ремень врезался в ткань плаща.

Свободных мест не было.

Кроме одного — напротив Эларена.

Стул пустовал не случайно. За соседними столами люди теснились по трое на одной скамье, но к окну никто не приближался. Хозяин дважды пытался переставить стул к очагу и оба раза передумывал, стоило Эларену поднять взгляд.

Женщина заметила свободное место и направилась к нему. Проходя мимо стойки, поймала предостерегающий взгляд хозяина. Тот едва заметно качнул головой.

Она посмотрела на Эларена внимательнее, но всё равно подошла и положила ладонь на спинку противоположного стула.

— Здесь занято?

— Да.

Она посмотрела на пустой стул.

— Кем?

— Моим желанием сидеть в одиночестве.

— Оно может пересесть.

Не дожидаясь разрешения, она сняла плащ, повесила его на спинку и устроилась напротив. Сумку поставила у ног осторожно, без единого звона. По едва различимому запаху сушёных трав Эларен понял, что внутри лежат лекарства.

За ближайшим столом перестали спорить о реке. Хозяин тяжело вздохнул и занялся кружкой, которую вытирал уже несколько минут.

Незнакомка проводила его взглядом.

— У вас неприветливые знакомые.

— Они мне не знакомы.

— Тогда это ещё страннее.

Он вернулся к книге.

Незнакомка подозвала служанку, заказала горячую воду, хлеб и самую дешёвую похлёбку. Потом несколько секунд молча смотрела на его руку.

— Больно?

— Нет.

— Тогда почему вы держите пальцы так, чтобы не касаться стола?

Эларен перевернул страницу.

— Привычка.

— Плохая.

— Я переживу.

— Возможно. А вот рука — не уверена.

Она наклонилась, достала из сумки небольшую жестяную коробочку и моток чистой ткани. Сделала всё это левой рукой — быстро, уверенно, не глядя внутрь.

— Дайте посмотреть.

— Не стоит.

— Хорошо. Тогда положите кисть под стол. Мне будет проще притвориться, что я не вижу, как человек добровольно доводит себя до заражения.

Эларен наконец поднял взгляд.

Глаза у неё были светло-зелёными. Не вызывающими и не дерзкими — просто внимательными. Так смотрят на задачу, которую собираются решить независимо от желания самой задачи.

— Это не обычный ожог, — сказал он.

— Я заметила.

— Вы не знаете, чем он вызван.

— Вы тоже.

— Знаю приблизительно.

— Значит, приблизительно не потеряете руку.

На соседнем столе кто-то поперхнулся пивом. Несколько посетителей уже косились в их сторону. Один узнал Эларена и торопливо отвёл глаза. Незнакомка либо ничего не заметила, либо сочла происходящее несущественным.

Это было непривычно.

Большинство людей рядом с ним начинали говорить тише. Некоторые вставали. Самые разумные уходили.

Эта женщина подвинула его книгу в сторону, чтобы освободить место для бинтов.

Книга сама вернулась на прежнее место.

Незнакомка остановила руку. Впервые с момента появления в её лице мелькнула настоящая настороженность. Не страх — понимание, что сидящий напротив человек мог помешать ей, даже не пошевелившись.

— Вы всегда отбираете вещи у незнакомых людей? — спросил Эларен.

— Только если они мешают лечению.

— Я не просил меня лечить.

— Больные редко просят вовремя.

— Я не болен.

— Тогда покажите руку, и я подтвержу это бесплатно.

Эларен закрыл книгу, но кисть не протянул.

— Вы не сумеете убрать причину ожога.

— Возможно. Зато могу не дать грязи попасть в повреждённую кожу. Иногда лечение начинается не с великого решения, а с того, чтобы не сделать хуже.

Последняя фраза прозвучала без всякого намёка. Незнакомка не могла знать, насколько точно попала.

Эларен посмотрел на тёмные линии, уходившие под рукав. Он уже пробовал три способа восстановить кожу и каждый раз останавливался, почувствовав, как чужая энергия отвечает из глубины. Простая мазь ничего не исправила бы.

Но и спорить с мазью ей было не о чем.

Он мог продолжить спор. Мог поставить между ними преграду, заставить женщину забыть об ожоге или просто уйти.

— Только осмотр, — сказал он и перевернул руку ладонью вверх.

— Разумеется.

— И защитная повязка.

— Именно её я собиралась предложить.

— Никаких настоек внутрь.

— Теперь мне особенно хочется предложить настойку.

Она не улыбнулась победе. Только придвинулась ближе и осторожно коснулась кожи двумя пальцами.

— Сожмите кулак.

Он сжал.

— Теперь разожмите.

— Пальцы работают.

— Я вижу. Мне хотелось проверить, слушаетесь ли вы простых просьб.

На этот раз Эларен сбился с вдоха.

Она открыла коробочку. Запахло горькой полынью, воском и чем-то прохладным, похожим на мяту. Мазь не могла убрать магический ожог, но должна была защитить повреждённую кожу. Разумное решение. Простое. Настолько простое, что он сам до него не дошёл.

— Кто вас учил? — спросил он.

— Лечить или разговаривать с упрямыми людьми?

— Лечить.

— Училась в столице. Остальное пришло с практикой.

Она нанесла мазь тонким слоем и начала бинтовать кисть. Работала бережно, но не робко. Когда Эларен машинально напряг пальцы, постучала по костяшкам.

— Не мешайте.

— Это моя рука.

— Сейчас она моя работа.

Служанка принесла заказ. Поставила похлёбку перед женщиной, хлеб — между ними, а затем посмотрела на Эларена.

— Вам подогреть прежнее, господин Вальтер?

Пальцы незнакомки замерли на повязке.

У стойки стукнула о дерево кружка. Мужчина возле очага, до этого громче всех споривший о буре, подхватил плащ и отступил к дальней стене. Хозяин таверны опустил глаза.

Женщина увидела всё это. Медленно перевела взгляд на Эларена, потом на имя, вытесненное на корешке книги.

— Эларен Вальтер, — прочитала она. — Тот самый?

— Обычно после этого вопроса следует уточнение.

— Архимаг. Советник королей. Человек, после чьих опытов однажды три дня штормило всё западное побережье.

— Шторм длился два дня.

— Тогда, конечно, истории сильно преувеличены.

Она снова взялась за повязку. Движения оставались точными, но теперь Эларен чувствовал осторожность, которой раньше не было. Не преклонение перед именем — здравое понимание опасности.

Это нравилось ему больше притворного бесстрашия.

— Так вот почему вы читаете с таким недовольным видом, — сказала она.

— Почему?

— Автор вам не нравится.

— Я исправляю расчёты.

— В собственной книге?

— С тех пор я узнал больше.

— Приятно слышать.

— Что именно?

Она закрепила повязку и отпустила его руку.

— Что даже великие архимаги иногда становятся умнее.

Соседний стол окончательно затих.

Эларен посмотрел на неё внимательнее. Она знала старые истории, но не могла знать, что буря за окнами тоже началась с его ошибки.

И всё равно больше интересовалась тем, правильно ли лежит бинт.

— Вы всё-таки меня боитесь, — сказал он.

— Это вопрос?

— Наблюдение.

Она проверила, не слишком ли туго лежит ткань.

— Немного, — признала она. — Но ожог от этого не исчез.

— Обычно страх действует иначе.

— Обычно люди не считают его уважительной причиной бросить работу на середине. Только пальцами пока не двигайте.

Она взяла ложку, но поесть не успела.

Снаружи раздались крики. Дверь снова распахнулась, и в зал вбежал мальчишка лет двенадцати, мокрый до нитки.

— У старого моста телега перевернулась! Там люди под ней!

Рыжая уже вставала.

— Сколько?

— Не знаю. Трое точно. Может, больше.

Она схватила сумку, забыв о плаще и похлёбке. У двери обернулась на Эларена.

— Вы умеете поднимать тяжёлое?

Вопрос был настолько нелепым, что он не сразу ответил.

— Иногда.

— Тогда идёмте.

— Вы даже не знаете, собирался ли я куда-то идти.

— Собирались. У вас дорожная пыль на сапогах и застёгнутый плащ. Но мост размыло, так что ближайшие несколько часов всё равно никуда не уйдёте.

— И решили распорядиться моим временем?

— Нет. Решила попросить человека, способного помочь.

— В зале ещё тридцать человек.

— Они уже бегут к мосту.

За её спиной действительно поднимались посетители. Кто-то хватал верёвки, кто-то освобождал стол для раненых. Но люди двигались неуверенно, поглядывая на Эларена, словно одного его присутствия должно было хватить вместо решения.

— Им не нужна моя помощь, чтобы поднять телегу, — сказал он.

— Возможно. Но с вашей помощью человек под ней проживёт дольше.

Он закрыл книгу.

— Вы всегда так разговариваете с незнакомцами?

— Только когда тороплюсь.

— Я могу отказаться.

— Можете.

Она сказала это спокойно, без упрёка. Затем вышла под дождь, не проверяя, последует ли он.

Эларен посмотрел на закрытую книгу.

На строку, которую так и не дочитал.

На оставленную похлёбку.

Он снова открыл книгу и прочёл строку до конца.

«Побочные последствия воздействия в пределах допустимого значения».

За окнами закричали. Не от страха — от усилия. Потом раздался сухой треск дерева.

Эларен задержал палец на слове «допустимого».

Захлопнул книгу и поднялся.

Дорога к старому мосту превратилась в мутный ручей. Вода несла ветки, солому и обломки черепицы. Люди скользили в грязи, передавали из рук в руки верёвки и перекрикивали шум реки.

Телега лежала у самого спуска. Одно колесо сорвалось, ось глубоко вошла в размытый берег, а кузов прижал возчика к земле. Лошадей уже освободили. Рядом сидела женщина с рассечённым лбом и пыталась подняться всякий раз, когда из-под телеги доносился стон.

Рыжая стояла на коленях в грязи, проверяя дыхание пострадавшего.

— Не раскачивайте кузов! — крикнула она двум мужчинам, навалившимся на борт. — Ось держит вес. Если она уйдёт глубже, ему раздавит грудь.

Мужчины отступили, но поздно. Размытая земля под колесом осела. Телега накренилась.

Эларен поднял свободную руку.

Дерево застыло.

Не поднялось и не задрожало — просто перестало подчиняться весу. Капли замерли на краю кузова, словно даже вода на мгновение забыла, куда должна падать.

Люди вокруг умолкли.

Кто-то прошептал его имя. Женщина возле дороги прижала ладонь ко рту. Один из мужчин, только что державших телегу, отступил сразу на несколько шагов.

Она оглянулась.

В её лице тоже появилось удивление, но продержалось недолго.

— Он уже помог, — сказала она остальным. — Теперь верёвку под передний борт. И принесите сухое одеяло вместо того, чтобы на него смотреть.

Люди снова задвигались.

— Вы можете удерживать её долго? — спросила рыжая.

— Да.

— Насколько долго?

— Пока телега не сгниёт.

Она оценила его лицо, пытаясь понять, шутит ли он.

— Достаточно просто до конца осмотра.

— Я учту.

Рыжая полезла под кузов. Эларен подошёл ближе и увидел ещё одну опасность: край дороги держался на старой каменной кладке. Вода уже вымыла раствор, несколько опорных камней сдвинулись. Если берег обрушится, в реку уйдут и телега, и половина спасателей.

Он едва заметно повернул кисть.

Под ногами людей уплотнилась земля. Вода огибала повреждённый участок, будто наталкивалась на прозрачную стену. Никто, кроме рыжей, этого не заметил. Она провела ладонью по неожиданно твёрдой грязи и быстро посмотрела на него.

— Мост тоже собирался упасть, — объяснил Эларен.

— Я ничего не спросила.

— Но посмотрели очень выразительно.

— Поднимите передний край. На ладонь, не больше.

Телега послушно приподнялась.

Рыжая ощупала грудь возчика, проверила позвоночник и только потом велела протянуть его наружу. Эларен удерживал кузов неподвижно, одновременно поддерживал размытый берег и не давал холодному дождю попадать на лицо пострадавшего.

Когда возчика перенесли под навес, выяснилось, что у него сломана нога и повреждены два ребра. Рыжая занялась шиной. Эларен согрел воздух под мокрым одеялом, снял спазм, мешавший человеку дышать, и остановил внутреннее кровотечение прежде, чем оно стало опасным.

Сращивать кость он начал без предупреждения.

Она сразу ударила его по пальцам.

— Я контролировал воздействие.

— А я ещё не закончила осмотр.

— Перелом простой.

— Прекрасно. Значит, подождёт ещё две минуты.

Эларен убрал силу.

— Вы невыносимы.

— Возчик жив. Потерпите.

Следующий час они работали рядом. Рыжая переходила от одного раненого к другому, отдавала короткие указания и ни разу не повысила голос без необходимости. Эларен больше не ждал просьб: закрепил осыпающийся край моста, освободил дорогу от обломков, нагрел воду и высушил одеяла. Делал ровно столько, сколько требовалось, стараясь не напоминать людям, что мог бы одним движением разобрать телегу на отдельные доски.

Постепенно страх вокруг него сменился работой. Люди перестали шарахаться от каждого жеста и начали протягивать ему вёдра, верёвки и бинты, словно он был ещё одной парой рук.

Это оказалось неожиданнее, чем поведение самой рыжей.

Когда раненых перенесли в таверну, ливень ослаб, но не закончился. Вода по-прежнему стекала с крыш, над рекой висела серая пелена, и утро никак не могло стать светлее.

Рыжая вымыла руки под струёй, бежавшей из водостока. На щеке у неё осталась грязная полоска, волосы окончательно выбились из косы, а зелёный плащ так и висел в таверне. Она выглядела уставшей и довольной.

Она подставила лицо холодному дождю.

— Хоть бы один луч солнца сегодня появился.

Эларен посмотрел на низкие облака. Он чувствовал, где сталкиваются тёплый и холодный ветер, где тяжесть воды удерживает серый свод и в каком месте достаточно слегка подтолкнуть воздух, чтобы над городом появилось чистое небо.

— Нужно? — спросил он.

Она повернулась.

— Что?

— Солнце.

В его голосе не было ни шутки, ни хвастовства. Именно поэтому она сначала посмотрела на небо, потом на него — уже совсем иначе.

— Вы можете разогнать облака?

— Могу.

— Сейчас?

— Да.

Эларен поднял руку, собираясь нащупать ближайший тёплый поток.

— Нет. — Рыжая перехватила его за запястье. — Давайте без стороннего вмешательства.

Он посмотрел на её пальцы поверх повязки.

— Вы только что попросили.

— Я пожаловалась на погоду. Это не одно и то же.

— Люди обычно жалуются, потому что хотят изменений.

— Иногда они хотят, чтобы их просто услышали.

— Непрактично.

— Зато безопасно. Особенно если рядом человек, способный воспринять жалобу как приказ мирозданию.

Эларен опустил руку.

— Солнце не пострадало бы.

— После историй о западном побережье я предпочту не проверять, что вы считаете незначительным вмешательством.

Она всё ещё не знала правды о сегодняшней буре. Но прежних историй ей хватило, чтобы провести границу там, где другие побоялись бы даже высказать просьбу.

— Разумно, — признал он.

Они постояли под дождём ещё немного.

Потом над дальними крышами сама собой разошлась узкая щель. Сквозь неё пробился солнечный луч, лёг на мокрую мостовую и заставил каждую лужу вспыхнуть золотом.

Она медленно посмотрела на Эларена.

— Не я, — сказал он.

— Откуда мне знать?

— Придётся поверить.

Она прищурилась, но спорить не стала.

— Спасибо, — сказала она.

— Я только удержал телегу и мост.

— Именно это и требовалось.

Эларен посмотрел на аккуратную повязку поверх собственной ладони.

— Как вас зовут?

Она вытерла руки о край юбки и протянула левую.

— Ясинэль Аэр.

Он пожал её руку.

— Вы всегда знакомитесь после того, как заставите человека работать?

— Нет. Иногда сначала заставляю поесть.

Ясинэль направилась обратно к таверне. У двери остановилась и посмотрела через плечо.

— Вы идёте? Ваша похлёбка окончательно остыла.

— Я не заказывал похлёбку.

— Теперь закажете.

Эларен мог уйти. Дорога уже подсыхала, мост через реку был не единственным, а несколько часов задержки ничего не меняли.

Он посмотрел на женщину, которая не позволяла страху решать за неё, не восхищалась его именем и за всё утро ни разу не спросила, откуда взялась буря.

— Хорошо, — сказал он.

Ясинэль кивнула, словно другого ответа и не ожидала.

За столом у окна всё ещё лежала закрытая книга.

В тот день Эларен её больше не открыл.

Глава 1. Дом у Соляной дороги. Акт I. Прибытие

К вечеру начал накрапывать дождь — мелкий, надоедливый, из тех, что не промачивают насквозь, а просто напоминают о себе каждую минуту.

Рен поднял воротник куртки и посмотрел на дорогу. Та тянулась между серыми холмами узкой бледной полосой. Когда-то по ней возили соль, отсюда и название — Соляная дорога. Теперь по ней возили в основном слухи.

Колеи давно размыло. В низинах блестели лужи, и лошадь обходила их с тем упрямым благоразумием, которого Рену самому часто не хватало. По сторонам темнели старые дорожные столбы. На некоторых ещё можно было различить отметки расстояний, на других время оставило только неглубокие борозды.

За весь день ему встретилась одна телега. Возчик проехал мимо, не поздоровавшись, и трижды оглянулся назад. Тогда Рен решил, что мужчина просто не любит незнакомцев. Теперь уже не был в этом уверен.

Он достал из кармана смятую бумагу и ещё раз перечитал заказ, хотя знал его почти наизусть.

«Пропажа людей возле постоялого двора. Возможна активность малого разлома. Требуется проверка».

Три строки.

Большинство неприятностей в мире начинались именно с трёх строк.

Рен сложил бумагу, полез за сигаретой и обнаружил последнюю. Уже поднёс её к губам, но посмотрел на серое небо, на бесконечную дорогу впереди и раздражённо убрал обратно. Будущий Рен определённо заслуживал хоть немного сочувствия.

Настоящий Рен предпочитал не вмешиваться в его проблемы.

Дом показался за очередным поворотом: большой, каменный, под тяжёлой потемневшей крышей. Возле ворот покачивалась старая вывеска.

«Дом у Соляной дороги».

Под навесом вдоль стены стояли четыре длинные скамьи. Использовалась только одна. Остальные мокли под дождём, словно посетители однажды перестали приезжать — и никто не решился убрать приготовленные для них места.

Во дворе хватало следов прежней жизни. Под стеной ржавели обручи от бочек. У конюшни лежало сломанное колесо, которое собирались починить ещё до дождей. На верёвке под навесом сохли детские рубашки. Дом не был заброшен — просто в нём стало слишком мало дороги и слишком много ожидания.

Возле дровяного навеса Рен увидел двоих мужчин. Один — высокий и тощий — сразу шагнул навстречу. Второй, широкий в плечах, продолжал колоть полено, хотя оно давно раскололось. Топор снова и снова опускался в одну и ту же щель.

— Картограф?

Не «добрый вечер». Не «здравствуйте».

Сразу к делу.

Рен кивнул.

Мужчина заметно выдохнул и тут же посмотрел на дорогу за его спиной, будто ожидал увидеть там кого-то ещё.

— Мы уже думали, что Орден нас проигнорирует.

— Мы тоже так иногда думаем.

Мужчина моргнул, потом рассмеялся — коротко и слишком громко. Так смеются люди, которые долго боялись и наконец увидели надежду, пусть даже надежда выглядела как промокший парень с потрёпанной сумкой.

— Меня зовут Томас. Я хозяин.

— Рен.

— Просто Рен?

— Пока да.

Томас кивнул на широкоплечего:

— Это Грегор. Его брат пропал вторым.

Топор замер над колодой, но Грегор не обернулся.

Рен посмотрел на его сведённые плечи, на щепу под сапогами и сказал:

— Значит, придётся найти сразу двоих.

Грегор опустил топор. Медленно, будто только теперь вспомнил, что держит его в руках.

— Их больше, — сказал он.

Голос оказался хриплым, словно мужчина давно им не пользовался.

— Сколько?

Грегор посмотрел на дом. В одном из окон тут же качнулась занавеска.

— Томас расскажет.

Он вогнал топор в колоду и ушёл к конюшне. Люди редко отвечали так, если ещё надеялись на хороший конец. Но Грегор хотя бы заговорил — значит, надежда умерла не полностью.

Во дворе пахло мокрой древесиной, лошадьми и похлёбкой. Возле конюшни тянулась длинная коновязь, почти целиком пустая. Для постоялого двора на большой дороге это выглядело неправильно.

Томас повёл его к дому. Перед тем как войти, машинально проверил засов на воротах, затем — тяжёлую внутреннюю перекладину. На дереве белели свежие царапины: пользоваться ею начали недавно.

У конюшни заржал конь. Молодой конюх вздрогнул так сильно, что выронил верёвку.

Томас сделал вид, что не заметил.

Одна из лошадей стояла осёдланной, хотя вечер уже наступил. Рядом висел дорожный мешок. Кто-то явно собирался уехать и так и не решился. Рен отметил это машинально, как отмечал всё, что не совпадало с обычным порядком вещей.

Возле колодца сидела девочка лет восьми. Она смотрела не на лошадь и не на сумку Рена — только на серебряный компас у него на ремне. Рядом с ней стояли два деревянных стаканчика. Один был пуст.

— Ты правда пришёл за чудовищем?

Во дворе стало тихо.

Рен присел перед ней на корточки.

— Сначала надо убедиться, что оно существует.

Девочка нахмурилась:

— А если существует?

— Тогда у него будут очень плохие выходные.

Она улыбнулась, но улыбка почти сразу исчезла.

— Папа тоже так говорил.

Рен перевёл взгляд на второй стаканчик и ничего не спросил.

— Только он обычно сначала получал по голове, — добавила девочка. — А уже потом побеждал.

— Значит, у меня есть преимущество.

— Какое?

— Я планирую начать сразу со второй части.

Со стороны ворот раздался низкий голос:

— Надеюсь, ты прав.

Грегор стоял, сложив руки на груди, и смотрел куда-то мимо Рена.

— Очень надеюсь.

Девочка повернулась к нему:

— Дядя Грегор, если он найдёт чудовище, ты перестанешь ходить такой мрачный?

На мгновение показалось, что Грегор улыбнётся. Но он только покачал головой.

— Нет.

— Жалко. Тогда придётся искать ещё и лекарство для тебя.

Томас отвернулся, пряча улыбку. Рен не стал.

Грегор посмотрел на девочку и впервые показался не памятником собственному горю, а просто усталым человеком.

Лина спрыгнула с края колодца, подняла оба стаканчика и понесла их в дом. Пустой прижимала к груди осторожнее полного.

Рен поднялся. Колени неприятно хрустнули после целого дня в седле.

— Хорошо разговариваешь с детьми, — заметил Томас.

— Они задают вопросы честнее взрослых.

— И ты всегда отвечаешь?

Рен посмотрел на закрывшуюся за Линой дверь.

— Когда могу.

Проблема никуда не исчезла. За воротами всё так же лежала мокрая дорога, по которой люди уходили и не возвращались. Но топор больше не бил по расколотому полену.

Пока этого было достаточно.

Акт II. Вопрос без ответа

Тепло ударило в лицо, едва за Реном закрылась дверь. После дождя оно ощущалось почти роскошью.

Внутри было людно, но постоялый двор не гудел привычными разговорами. Сюда приходили не только поесть или переночевать. Сюда приходили ждать.

Некоторые приехали с соседних хуторов, потому что боялись оставаться поодиночке. Другие каждый вечер приходили к дороге — вдруг пропавший вернётся и увидит свет в окнах. Никто не говорил об этом вслух, но Рен слишком часто бывал в местах, где надежда становилась общим занятием.

У дальней стены потрескивал камин. Возле него сидели трое стариков. За соседним столом ужинала семья: мать каждый раз оглядывалась на окна, когда ветер трогал ставни, а отец молча накрывал её ладонь своей. Между ними мальчик сосредоточенно водил ложкой по похлёбке и делал вид, что ничего не замечает.

У стойки молодой парень с красными от недосыпа глазами грел ладони о кружку. Сверху скрипнула половица, и он так резко обернулся, что расплескал чай. Никто не засмеялся.

Рен снял мокрый плащ и сел за ближайший стол. Через минуту перед ним появилась большая миска похлёбки и ломоть чёрного хлеба.

Он собирался сначала поговорить.

Похлёбка победила.

— Хорошая? — спросила женщина за стойкой.

Она была невысокой, крепкой, с усталым лицом человека, который слишком долго держал на себе весь этот дом.

— Пока не убежала, жаловаться не буду.

Женщина фыркнула:

— Значит, хорошая.

Она вернулась к стойке. Рен успел съесть половину миски, прежде чем напротив устроился Томас. В руках он держал кружку пива, к которой почти не притрагивался.

Люди в зале смотрели на картографа украдкой. Рен чувствовал эти взгляды, но не поднимал головы. Надежда имела неприятную привычку быстро превращаться в ответственность.

— Когда исчез первый человек? — спросил он.

Томас встретился глазами с женщиной за стойкой. Та едва заметно кивнула.

— Три недели назад.

Кто-то в глубине зала выругался. Мужчина за соседним столом сжал кружку так сильно, что побелели костяшки.

— Три недели, — повторил он, будто от этого срок мог стать меньше.

— Кто пропал первым?

— Возчик. Потом брат Грегора. После него — ещё двое. Последним был отец Лины. Ты видел её у колодца.

Рен отложил ложку.

— Они исчезли возле дома?

— В разных местах. Возчик не доехал до западного брода. Телегу нашли посреди дороги, лошадь всё ещё была в упряжи. Брат Грегора пошёл искать его следы и не вернулся. Двоих других видели здесь вечером. Утром комнаты оказались пусты.

— Вещи?

— Остались. Одежда, деньги, сапоги. Один даже плащ не взял, хотя ночью шёл дождь.

Рен нахмурился. Человек мог уйти тайком, бросить телегу или потеряться в холмах. Четыре человека могли сделать всё это подряд только в очень плохой истории.

— Следы?

— Нет.

— Кровь?

— Нет.

— Свидетели?

— Ни одного.

Чудовища любили оставлять следы. Люди — тоже. Разломы не считали нужным что-либо объяснять.

Томас заметил, как изменилось его лицо.

— Думаешь, это из-за них?

Он не уточнил, кого имеет в виду. В зале и без того поняли.

— Пока я думаю только, что люди пропадают без борьбы и следов.

Томас резко поставил кружку на стол. Пиво выплеснулось через край.

— Знаешь, что мне надоело? Каждую неделю кто-нибудь приезжает. Охотник, стражник, священник. Теперь картограф. И каждый начинает одинаково: надо разобраться, собрать сведения, проверить. А люди продолжают исчезать.

В зале снова стало тихо.

Томас провёл ладонью по лицу.

— Извини.

— Не за что. Ты прав.

Хозяин поднял взгляд.

— Что?

— Люди действительно продолжают исчезать. Но если я начну врать и делать вид, что уже всё понял, от этого они не вернутся.

Томас долго смотрел на него, потом хмыкнул:

— Ненавижу разумных людей.

— Я тоже. Из-за них постоянно приходится соглашаться.

Уголок рта Томаса дрогнул.

— И что теперь?

— Теперь ты расскажешь мне всё, что не рассказывал охотнику, стражнику и священнику.

Томас покрутил кружку в ладонях.

— Охотник нашёл следы у брода. Ходил по ним два дня, а потом вернулся к тому же месту и понял, что всё время кружил вокруг собственной стоянки. Стражники обыскали лес. Один ночью проснулся за воротами и не смог объяснить, как туда попал. Священник заявил, что дом нужно освятить.

— Помогло?

— Он уехал до темноты.

— Значит, хотя бы ему.

Грегор вошёл с улицы, стряхнул воду с плеч и остановился у их стола.

— Мой брат тоже слышал вопрос.

Томас поднял голову:

— Ты раньше не говорил.

— Он просил.

Грегор сел, но кружку не взял.

— За две ночи до исчезновения проснулся у ворот. Босой, без куртки. Сказал, что кто-то шёл рядом и спрашивал его имя. Он отвечал каждый раз. Сначала злился, потом начал путаться.

— Путаться как? — спросил Рен.

— Назвал себя моим именем. Утром не помнил разговора.

Рен посмотрел на его руки. На костяшках темнели свежие ссадины от топорища.

— А отец Лины?

— Пошёл искать моего брата. Сказал девочке, что вернётся к ужину.

Грегор отвернулся к камину.

— Я должен был пойти с ним.

— Тогда Лина ждала бы двоих, — сказал Рен.

Грегор резко посмотрел на него. Несколько мгновений между ними стояло молчание.

— Это должно меня утешить?

— Нет. Просто правда.

Грегор медленно кивнул. Правда ему не понравилась, но спорить он не стал.

Ответить Томас не успел.

— Раньше такого не было, — подал голос один из стариков у камина.

Он сидел почти вплотную к огню. Свет скользил по морщинам, словно время десятилетиями оставляло на его лице собственные записи.

— По этой дороге каждый день ходили караваны. Потом появился первый разлом.

Сосед недовольно фыркнул:

— А ты ещё десять лет рассказывал, что через него вылезет конец света.

— Ошибся, — спокойно ответил старик. — Всего на несколько десятилетий.

Третий хрипло рассмеялся. Остальные — нет.

— Потом появился второй, — продолжил старик. — Люди стали ходить реже.

— А дорога стала короче, — добавил третий.

Рен посмотрел на него:

— Как дорога может стать короче?

Старик пожал плечами:

— Очень просто. С неё исчезают места.

Томас раздражённо выдохнул:

— Не слушай. Они любую старую яму считают разломом.

— А молодые любую старую яму считают просто ямой, — отозвался первый старик. — Поэтому чаще в них падают.

— А потом? — спросил Рен.

Старик поднял глаза:

— А потом мы привыкли.

— Не привыкли, — негромко возразил его сосед. — Просто устали бояться.

Первый старик подумал и кивнул:

— Так точнее. Ко всему привыкаешь. Даже к концу света, если он приходит достаточно медленно.

Наверху что-то грохнуло.

Все одновременно подняли головы.

Раздался крик — короткий, оборванный. Следом по полу второго этажа протащило что-то тяжёлое.

Стул Томаса опрокинулся. Он уже бежал к лестнице.

— Марта!

Рен поднялся вместе с ним. Рука сама легла на рукоять короткого меча.

Несколько мужчин вскочили, но дальше первой ступени никто не пошёл. Молодой конюх рванулся было следом, замер и отступил. Так останавливаются не перед неизвестностью — перед чем-то уже знакомым.

Томас бежал впереди. На втором этаже было темнее, пахло сыростью и старым деревом. Из распахнутой двери в конце коридора тянуло холодом.

Неправильным холодом.

Рен шагнул через порог.

На полу виднелись мокрые следы. Они начинались возле кровати, проходили к шкафу и обрывались посреди комнаты. Не вели ни к окну, ни к двери. Рен присел и коснулся края одного отпечатка. Вода была ледяной и пахла металлом.

Он проверил окно. Крючок оставался на месте, пыль на подоконнике никто не трогал. Под кроватью было пусто. В шкафу — только одежда и разбитая посуда.

Посреди комнаты лежала Марта. Рядом валялся перевёрнутый шкаф, по полу рассыпались вещи и осколки посуды. Окно было закрыто. Спрятаться здесь было негде.

Томас опустился рядом с женой.

— Марта.

Она застонала и открыла глаза. Увидела мужа, потом Рена — и заметалась взглядом по углам, словно ожидала, что кто-то всё ещё стоит в комнате.

— Он был здесь.

— Кто?

— Тот человек. Который приходит ночью.

Томас закрыл глаза.

— Марта…

— Он снова спрашивал.

Рен присел рядом:

— Что спрашивал?

Она посмотрела на него. На губе темнела кровь.

— Кто я такая.

Ветер ударил в ставни.

— Он спрашивал снова и снова, — продолжила Марта. — Кто ты? Кто ты? Кто ты?

Томас отвёл взгляд.

— Все пропавшие слышали это перед исчезновением, — сказал он наконец. — По ночам к ним кто-то приходил и спрашивал, кто они такие.

— Почему ты молчал?

Томас посмотрел на Марту.

— Потому что слышал это только от тех, кто потом исчез. А четыре ночи назад Марта начала просыпаться и говорить, что в комнате кто-то стоит. Я решил, страх добрался и до неё.

— И ты всё равно поселил меня наверху?

Томас устало посмотрел на него:

— Ты картограф.

— Убедительный довод.

Марта слабо сжала руку мужа.

— Он не хотел причинить мне боль. Он спрашивал, а я не отвечала. Тогда он словно начал искать ответ сам.

Её пальцы поднялись к виску.

— В моей голове.

Рен посмотрел на закрытое окно, на дверь и на холодный пустой угол.

Обычных чудовищ интересовало мясо.

Этому понадобилось имя.

Позже Томас отвёл Рена в маленькую комнату для гостей. Кровать, стол, таз с водой и старое зеркало, искажавшее отражение сильнее, чем показывало правду.

Рен бросил сумку у кровати и достал последнюю сигарету. Некоторое время смотрел на неё, затем всё-таки закурил.

Проблема будущего Рена.

Будущий Рен разберётся.

За окном шумел дождь. Соляная дорога растворилась во тьме, будто её никогда не существовало.

Рен подошёл к зеркалу. Из мутного стекла на него смотрел молодой мужчина со сломанным когда-то носом, старыми шрамами у подбородка и глазами человека, слишком часто ночевавшего в дороге. Ничего героического.

— Кто ты такой? — негромко спросил он.

Отражение не ответило.

— Картограф, — сказал Рен. Подумал и добавил: — Наверное.

В памяти всплыл мальчишка лет шестнадцати. Рен не помнил его имени, только испуганные глаза и вопрос: «Вы ведь вернётесь?»

Тогда он пообещал.

И не успел.

Мальчишка остался за провалившимся мостом вместе с тремя людьми. Рен тогда решил, что успеет привести помощь до рассвета. Вернулся утром и нашёл только половину моста, мутную воду и мужчину на берегу, который смотрел в одну точку.

Он не обвинял Рена. Это было хуже.

В Ордене сказали, что расчёт был верным. Что другой возможности не существовало. Что картограф обязан отличать ответственность от вины.

Слова были разумными. Поэтому совершенно не помогли.

Рен затянулся глубже, чем собирался. Именно такие лица приводили его к очередной двери, за которой ждали чужая беда, очередная дорога и три короткие строки на смятой бумаге.

Он мог отказаться. Передать заказ другому. Тысячи людей каждый день проходили мимо чужих несчастий и прекрасно жили дальше.

У него почему-то не получалось.

Рен затушил сигарету и отвернулся от зеркала.

На этот вечер неудобных вопросов было достаточно.

Акт III. След в холмах

Утро пахло мокрой землёй. Дождь закончился, но тяжёлые облака всё ещё висели над холмами.

Постоялый двор проснулся раньше Рена. Двое возчиков за дальним столом спорили о дороге на север.

— После дождя колёса увязнут в низине.

— Лучше увязнуть в грязи, чем ещё неделю торчать здесь.

Первый возчик поднял взгляд от каши:

— Ты тоже слышал крик.

Второй ничего не ответил.

Марта уже стояла за стойкой. Бледная, с синяком у виска, она двигалась чуть медленнее обычного и вздрагивала, когда её окликали со стороны лестницы. Заметив Рена, Марта на мгновение замерла, потом кивнула и вернулась к работе.

Возле окна пустовал накрытый стол. Молодой конюх несколько раз посмотрел на него, потом переставил оттуда кружку к себе. Сделал это осторожно, почти виновато, словно занимал чужое место без разрешения.

Рен заметил, но спрашивать не стал. В подобных домах у каждого пустого стула была история, а ему пока хватало одной.

Томас поставил перед ним кружку горячего чая.

— Выглядишь паршиво.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Тем ценнее.

Томас сел напротив, но прежде посмотрел на жену. Только убедившись, что она стоит за стойкой, заговорил.

— Знаешь, что хуже всего? Через какое-то время начинаешь ждать уже не возвращения. Хоть каких-нибудь новостей. Но не приходит даже этого.

Рен согрел ладони о кружку.

— Есть кто-нибудь, кто видел ночного гостя и не исчез?

Томас помрачнел.

— Эдгар. Живёт в старой солеварне за холмами.

— Почему ты не сказал о нём вчера?

— Потому что каждый раз, когда я его вижу, он становится другим человеком.

— Безумец?

— Нет. Если бы просто безумец, было бы легче. Эдгар забывает. Иногда вчерашний день. Иногда собственное имя.

Томас говорил, не глядя на Рена.

— Раньше он часто приходил сюда. Чинил крышу, помогал с телегами, спорил со стариками. Потом однажды назвал меня другим именем. Через неделю спросил, где находится. В последний раз пришёл с запиской на груди, чтобы не забыть дорогу обратно.

— И ты отпустил его одного?

— Попробуй удержать человека, который каждый час забывает, почему должен остаться.

Теперь это было похоже на след.

Томас снял со стены старую карту и указал место в стороне от дороги.

— Часа три пешком. Только не говори, что собрался идти туда один.

— Не буду.

— Правда?

— Конечно. Но пойду всё равно один.

Томас покачал головой:

— Плохая идея.

— Хорошие обычно заканчиваются бумажной работой.

Через полчаса Рен покинул постоялый двор.

Дорога быстро закончилась. Дальше начинались голые холмы, поросшие высокой мокрой травой. В какой-то момент сапог соскользнул со склона, и Рен едва успел схватиться за корень.

— Отлично, — пробормотал он, глядя на осыпавшуюся землю. — Холмы тоже решили меня убить.

Чем дальше оставался Дом у Соляной дороги, тем тише становилось вокруг. Исчезли голоса, скрип телег, лай собак. Рен прислушивался уже не к звукам, а к их отсутствию.

Сначала это даже нравилось. После ночи среди чужого страха простор казался честнее стен. Ветер пах травой и влажным камнем, с верхушек холмов открывались серые дали. Но вскоре Рен понял, что не слышит птиц. Ни в небе, ни в кустах у старой канавы.

Лошадь тоже заметила неладное. Она стала чаще фыркать и однажды остановилась, упрямо отказавшись идти дальше. Рен спешился и повёл её в поводу. Так было медленнее, зато оставались свободны обе руки.

К полудню впереди показались развалины. Полуобвалившиеся стены, почерневшие балки и высокая башня, чудом пережившая всё остальное.

Старая солеварня.

Когда-то здесь кипела работа. В земле ещё виднелись заросшие канавы, по которым отводили рассол. В одном из дворов лежали белёсые плиты, изъеденные солью. Ветер проходил сквозь пустые окна и выносил наружу запах сырой извести.

Башня возвышалась над развалинами, чуть накренившись к востоку. На её вершине темнел старый колокол. Язык давно отвалился, но Рен всё равно задержал на нём взгляд.

У камня лежал намокший лист бумаги. Рен поднял его. Чернила почти расплылись, но первая строка ещё читалась:

«Меня зовут Эдгар».

Над одним из уцелевших строений поднималась тонкая струйка дыма.

Рен привязал лошадь у стены, где камень ещё защищал от ветра. На земле возле дома виднелись следы одного человека. Они шли от двери к колодцу, затем возвращались, снова уходили и несколько раз обрывались посреди двора.

Не исчезали — просто человек останавливался, разворачивался и ступал точно в собственные отпечатки.

У порога лежала связка тонких дощечек с вырезанными стрелками. На каждой было написано: «Дом». Эдгар, похоже, отмечал дорогу даже в пределах солеварни.

Рен взял одну дощечку, затем положил обратно точно на прежнее место. Если хозяин дома действительно терял себя по частям, лучше не переставлять его мир без необходимости.

Рен постучал в дверь. Ответа не последовало. Он постучал снова и услышал, как внутри что-то упало. Шаги приблизились, остановились по другую сторону двери — и начали удаляться.

— Ненавижу такие дома.

Рен положил ладонь на рукоять меча и толкнул дверь.

Внутри было тепло. В печи тлели угли, на столе стояла недоеденная похлёбка. Пахло бумагой, чернилами и старой пылью.

На краю стола лежал нож рядом с куском хлеба. Хлеб зачерствел только по краям. Кто бы ни жил здесь, он собирался продолжить обед.

Стены были полностью покрыты записками.

Сотни листов: большие, маленькие, пожелтевшие от времени и совсем свежие. Одни приколоты ровно, другие висели криво или лежали среди смятых черновиков. Кто-то годами пытался удержать собственную жизнь по кускам и боялся упустить хотя бы один.

«Меня зовут Эдгар».

«Я живу в солеварне».

«Сегодня вторник».

«Не уходить ночью».

«Томас держит постоялый двор».

«Лина любит яблоки».

«Если проснёшься снаружи — не иди на звон».

И снова:

«Меня зовут Эдгар».

Рен невольно проверил собственную память. Имя. Заказ. Дорога обратно. Всё оставалось на месте.

На полу лежали смятые листы. На одном имя было написано уверенной рукой, на другом — дрожащей, почти детской. Некоторые Эдгар, вероятно, создавал сразу после пробуждения. Другие — когда уже чувствовал, как воспоминание уходит.

Рен представил утро в этой комнате: человек открывает глаза, не узнаёт стены и первым делом ищет собственное имя.

От этой мысли холод за воротником почувствовался снова.

За спиной скрипнула половица.

— Если ты пришёл меня убить, — спокойно произнёс кто-то, — сначала скажи, как меня зовут.

Акт IV. Человек, который забывает

Следить за человеком в Южном квартале оказалось сложнее, чем предполагал Рен.

Мужчина не спешил и не оглядывался, но выбирал самые людные улицы. Несколько раз между ним и картографами вклинивались телеги, носильщики и компании портовых рабочих. Каждый раз Рен находил серую куртку впереди — у следующего поворота, возле очередной лавки, будто человек шёл по маршруту, который повторял сотни раз.

Лорен держался на полшага сзади. Папку он убрал, зато время от времени касался мелом стены или водостока, оставляя метки.

— Что ты делаешь? — спросил Рен.

— Отмечаю путь назад.

— Мы в Вельграде, а не в Разломе.

— В Вельграде тоже можно заблудиться. Особенно когда идёшь за первым человеком, который показался тебе подозрительным.

— Он не первый.

— Это должно меня успокоить?

Рен не ответил.

Мужчина свернул в узкий переулок, затем ещё в один. Шум рынка остался позади. Между домами почти не проникал дневной свет, а под ногами вместо мостовой лежали скользкие деревянные настилы.

— Если он заметил нас, то ведёт в удобное место, — тихо сказал Лорен.

Рен скользнул взглядом по окнам. Несколько были открыты, в одном сушилось бельё, за другим кто-то ругался из-за разбитой тарелки.

— Слишком много свидетелей.

— Для убийства — да. Для того чтобы раствориться, достаточно.

— Поэтому не отставай.

Лорен посмотрел на него с явным намерением возразить, но мужчина впереди остановился у небольшого склада. Постучал: три удара, пауза, ещё два. Дверь приоткрылась, и он исчез внутри.

На стенах не было вывески. Окна первого этажа закрывали ставни, над крышей торчала перекошенная труба.

— Вот теперь мне тоже интересно, — признал Лорен.

Он достал блокнот.

— Записываешь, как мы незаконно следили за человеком?

— Фиксирую адрес. Если нас убьют, Орден хотя бы узнает, где искать тела.

— Обнадёживает.

Они подождали. Никто не вышел, внутри не слышалось ни голосов, ни шагов. Рен приблизился к окну, нашёл щель между ставнями и попытался заглянуть.

Темнота. Очертания ящиков. Ряды чего-то высокого, укрытого тканью.

Он уже протянул руку к ставне, когда дверь распахнулась.

На пороге стоял тот самый мужчина. В одной руке — конторская книга, в другой — кусок мела. Увидев картографов, он замер.

Рен выпрямился.

Лорен захлопнул блокнот и убрал карандаш.

— Вам помочь? — спросил мужчина.

— Возможно, — ответил Рен. — Что здесь находится?

— Мой склад.

— Склад чего?

Мужчина посмотрел сначала на него, потом на щель в ставнях.

— Тканей. Уже пятнадцать лет.

Повисла пауза, в которой теория Рена тихо и без достоинства умерла.

— Хотите осмотреть? — предложил хозяин. — По вашим лицам видно, что вы успели раскрыть заговор.

Он распахнул дверь шире.

Внутри действительно лежали ткани. Десятки рулонов — дешёвое полотно, шерсть, парусина, несколько тюков крашеного льна. На столе стояли весы и чернильница, вдоль стены громоздились ящики с накладными. В глубине помощник раскладывал товар и смотрел на гостей с таким равнодушием, на какое способен только человек, слишком давно работающий со счетами.

Никаких пленников. Никаких тайных комнат. Даже пыль была самой обычной.

— Серый плащ шили здесь? — спросил Лорен, не сдаваясь.

— За углом, у мастера Норда. Но ткань моя.

— В Дом Рассвета поставляете?

— Как и половине квартала. Они шьют одежду для бедняков.

Хозяин приподнял бровь.

— Ещё вопросы или будете ждать, когда один из рулонов признается?

Через несколько минут Рен и Лорен снова шли по улице.

Лорен молчал. Не улыбался, не напоминал про тайный стук, не спрашивал, часто ли Рен разоблачает торговцев тканями. Это молчание оказалось хуже любой насмешки.

— Говори, — не выдержал Рен.

— Что именно?

— Всё, что ты сейчас старательно не говоришь.

Лорен задумался.

— Вывод был построен на трёх наблюдениях. Он вышел после нас, уверенно двигался и не оглядывался. Ни одно само по себе не указывало на преступление.

— Спасибо. Так гораздо лучше.

— Ты сам попросил.

— Уже жалею.

— Это полезное чувство. Оно мешает повторять ошибки.

Рен достал сигарету и прикурил с достоинством человека, которого только что победил склад тканей. Получилось не особенно убедительно.

— В следующий раз, — продолжил Лорен, — можно сначала собрать данные.

— В следующий раз он окажется убийцей, а ты будешь объяснять ему, что данных недостаточно.

— Тогда у нас будет возможность проверить обе методики.

Рен остановился у перекрёстка и взглянул на оставленные мелом метки. Благодаря им они вернулись к главной улице кратчайшим путём. Признать полезность идеи вслух означало бы слишком хорошо начать знакомство.

— Мел экономь, — сказал он вместо этого. — Орден разорится.

— Учту как благодарность.

Рен усмехнулся. Лорен всё-таки не стал тенью и не пытался поддакивать. Это раздражало. И почему-то радовало.

Впереди раздался крик.

Короткий, высокий, оборвавшийся на полувдохе.

Они повернули головы одновременно.

Крик донёсся из соседнего переулка. В нём не было ни злости, ни пьяной бравады — только настоящий испуг.

Рен уже бежал.

Лорен — следом.

Акт V. Безликий

Шаги стихли прямо за дверью.

Эдгар отступал, пока не упёрся спиной в стену. Он смотрел на вход так, как смотрят на кошмар, возвращающийся ночь за ночью.

Карандаш выпал из его пальцев. Эдгар тут же наклонился, поднял его и сжал в кулаке, словно это было оружие. На тыльной стороне ладони Рен заметил выведенные чернилами слова: «Не отвечать».

— Он уже приходил сюда?

— Много раз.

— Что происходит, если ответить?

Эдгар посмотрел на собственную ладонь.

— Не помню.

— Эдгар.

Тот не отозвался.

Рен положил руку на рукоять меча. Не потому, что верил в чудовищ. Просто слишком часто встречал вещи хуже.

Дверь медленно открылась.

Без скрипа. Без толчка. Будто кто-то осторожно потянул её с другой стороны.

За ней никого не было — только узкий коридор и серый свет из щелей в крыше.

Рен шагнул к порогу.

— Не надо, — выдохнул Эдгар.

В дальнем конце прохода стоял человек.

Высокий, в старом дорожном плаще, с опущенными руками. Ничего необычного — пока Рен не посмотрел на лицо.

Вернее, на место, где оно должно было быть.

Гладкая бледная поверхность. Ни глаз, ни носа, ни рта. Словно кто-то начал создавать человека и забыл закончить.

Разум ещё пытался найти объяснение: капюшон, маска, игра света. Тело уже знало, что объяснения не будет.

Фигура приблизилась. Не вошла в комнату — остановилась на пороге и чуть наклонила голову.

С каждым шагом становилось холоднее. На ближайшем окне проступил тонкий узор инея. Пламя в печи пригнулось, хотя дверь находилась далеко от неё.

Рен вытащил меч лишь наполовину. Сталь тихо прошла по ножнам.

Безликий повернул голову на звук, но не проявил ни страха, ни агрессии. Только любопытство, почти детское и оттого особенно неприятное.

— Кто вы?

Голос оказался обычным. Спокойным. Почти человеческим.

Эдгар шумно втянул воздух.

— Кто вы? — повторил Безликий с той же интонацией.

Рен сделал шаг навстречу.

— А ты кто?

Фигура замерла.

Эдгар резко посмотрел на Рена:

— Что ты делаешь?

— Задаю вопрос.

— Он не любит вопросы.

— Тогда у нас уже есть что-то общее.

Вопрос будто застал её врасплох. Безликий поднял руку и коснулся гладкой поверхности собственного лица.

— Я…

Слово оборвалось.

Лицо дрогнуло, как вода под ветром. На одно мгновение проступили глаза, нос, рот — лицо усталого испуганного мужчины.

Настоящее.

Через секунду оно исчезло.

Эдгар зажмурился.

— Всё становится хуже.

Рен не отрывал взгляда от существа. Оно не бросалось на них, не тянулось к оружию, не пыталось войти. Просто стояло и ощупывало пустое лицо, словно тоже испугалось увиденного.

Перед ними было не чудовище.

Перед ними был человек, забывший, как им быть.

Безликий сделал движение к Эдгару.

Тот шарахнулся в сторону, задев плечом полку. Несколько кружек упали и разбились. Существо остановилось, прислушиваясь к звону осколков. По его лицу снова прошла рябь, и на миг показалась старуха с закрытыми глазами.

Потом ребёнок.

Потом мужчина, которого Рен видел секунду назад.

Все исчезли, оставив гладкую пустоту.

Рен опустил меч. Не убрал — просто дал понять, что пока не собирается нападать.

Акт VI. Имя

— Ты видел? — спросил Эдгар.

— Видел.

Безликий вздрогнул и снова коснулся лица.

— Кто я?

Теперь он спрашивал не их.

— Я не знаю. Не помню.

Голос дрогнул.

Рен заметил тонкую цепочку на его шее. Под плащом что-то висело — небольшой металлический жетон, почерневший от времени.

Он медленно поднял пустую ладонь, показывая, что не держит оружия.

— Можно посмотреть?

Существо не ответило, но и не отступило.

Рен подошёл ближе. Холод усиливался с каждым шагом. У самого порога он взял жетон за край и стёр большим пальцем грязь.

Под ней проступил компас.

Старый знак Ордена.

Рен невольно коснулся собственного жетона. Та же форма. Тот же металл. Такие знаки годами носили на груди, забирали в экспедиции и возвращали семьям — если находилось что возвращать.

Он вспомнил доску пропавших в Вельграде. Имена вырезали на узких деревянных пластинах, рядом оставляли дату выхода и пустое место для даты возвращения. Некоторые строки оставались незавершёнными десятилетиями.

Его имя наверняка всё ещё было там.

На обороте сохранилось имя.

Арден.

Рен произнёс его вслух:

— Арден.

Безликий содрогнулся.

По гладкой поверхности лица заметались чужие черты: старик, женщина, ребёнок, незнакомые мужчины. Десятки лиц вспыхнули и пропали — пока среди них не осталось одно.

То самое.

Усталый мужчина-картограф открыл глаза.

— Арден, — повторил он, словно пробовал имя на вкус.

На несколько секунд в нём появилось узнавание. Потом он покачал головой.

— Нет. Арден умер.

Эдгар побледнел. Не от самого имени — от голоса. Словно слышал его раньше, но память отказывалась показать где.

— Ты знал Ардена? — спросил Рен.

— Если и знал, он достался кому-то из моих прошлых жизней.

— Откуда ты знаешь?

Он отвёл взгляд.

— Я видел.

Теперь голос звучал ровнее. Чужой хор внутри него стих.

— Что ты видел?

Арден смотрел сквозь стены солеварни — туда, где за холмами лежала пустота в центре карты.

— Свет. Мы нашли свет.

Пальцы сжались на краю плаща.

— Мы думали, что это разлом. Мы ошиблись.

Эдгар подошёл ближе:

— Мы?

Арден впервые посмотрел на него по-настоящему. В его лице появилась боль.

— Ты был там.

Эдгар усмехнулся, но смех не получился.

— Я каждое утро ищу имя на стене. Уверен, что не путаешь меня с одним из тех, чьи лица носишь?

— Ты был там, — повторил Арден. — Я пытался тебя остановить.

В лице Эдгара дрогнуло что-то болезненное.

— У меня есть записка, — прошептал он. — «Не подходи к свету». Почерк не мой.

Арден посмотрел на стену. Его взгляд сразу нашёл нужный лист среди сотен других.

— Мой.

Одно короткое слово изменило комнату сильнее любого крика.

Эдгар отступил на полшага. Его рука сама потянулась к виску, будто где-то за лбом шевельнулось воспоминание.

— Почему?

Арден открыл рот, но лицо уже поплыло. Чужие черты начали теснить его собственные.

Рен сжал жетон.

— Арден. Смотри на меня.

Картограф подчинился не сразу.

— Что ты пытался остановить?

Он собрал остатки себя и выдохнул:

— Его.

Где-то за холмами ударил колокол.

Звук прошёл сквозь стены. Пыль посыпалась с потолочных балок. Все записки одновременно шевельнулись, хотя окна оставались закрыты.

На нескольких листах расплылись чернила.

Акт VII. Свет

Звук был далёким, но Арден вздрогнул сильнее, чем от собственного имени.

— Он всё ещё там.

— Кто? — спросил Рен.

Арден поднял руку и указал за стены солеварни — к пустому месту на карте.

— Свет.

На несколько мгновений его лицо снова обрело человеческие черты.

— Мы нашли его ночью. Сначала услышали колокол, потом увидели сияние. Оно не было похоже на разлом. Оно было красивым.

Слова вытягивали за собой обрывки картины. Арден говорил медленно, иногда касаясь виска, словно воспоминание приходилось удерживать рукой.

— Белый столб света стоял между холмами. Не грел, не отбрасывал теней. Мы бросили в него камень, но не услышали падения. Тогда Эдгар сказал, что утром будет поздно.

Эдгар нахмурился:

— Почему поздно?

— Потому что ты всегда торопился первым совершить глупость.

— Это неправда.

— Значит, ты действительно всё забыл.

— Поэтому вы подошли, — сказал Рен.

— Да. Картографы всегда идут туда, куда разумные люди стараются не смотреть.

Рен невесело усмехнулся:

— Вот это звучит знакомо.

Арден прикрыл глаза.

— Мы поставили лагерь, отметили путь, оставили маяк. А потом…

— Вас было больше? — спросил Рен.

Арден кивнул:

— Шестеро. Может, семеро. Я помню голоса, но лица уже не различаю.

Его собственное лицо задрожало.

— Сначала мы забыли, зачем пришли. Потом — сколько нас. Утром каждый называл разное число.

Арден открыл глаза. На этот раз смотрел не на комнату, а в прошлое.

— Одна женщина всю ночь звала сына. Утром уверяла, что у неё никогда не было детей. Другой человек не узнавал собственный голос и каждый раз оборачивался, когда говорил. Мы связали себя одной верёвкой, чтобы никто не ушёл к свету.

Он опустил взгляд на запястье. Там действительно тянулся старый белый шрам.

— К рассвету верёвка лежала на земле. Никто не помнил, кто её развязал.

Эдгар машинально коснулся своего запястья. Под рукавом обнаружился такой же след.

— Тогда ты написал предупреждение?

— Наверное. Я помню, как заставлял тебя читать его вслух. Ты злился.

— Значит, это точно был я.

Он оборвал фразу. Черты поплыли, голос наполнился чужими интонациями.

— Потом что? — спросил Эдгар.

Арден посмотрел на него пустым лицом.

— Кто вы?

Эдгар опустил голову. Он не удивился. Наверное, слишком часто видел, как человек добирается до края воспоминания и исчезает раньше ответа.

— Поздно, — тихо сказал он.

Безликий уже поворачивался к выходу, когда заметил жетон в руке Рена.

Он подошёл и коснулся металла кончиками пальцев.

Мир дрогнул.

Перед глазами Рена вспыхнул белый свет. Каменный столб среди травы. Картографические флаги. Люди у костра. Кто-то смеялся, споря о лодке. Затем раздался колокол — и смех перешёл в крик.

Картинка сменилась. Эдгар вцепился в плечи Ардена и повторял его имя. Женщина в синем плаще стояла у света, не двигаясь. Когда повернулась, у неё не было лица.

Потом Рен увидел самого Ардена. Тот шёл прочь от лагеря, а за ним двигались чужие воспоминания — сотни тонких светлых нитей, впивавшихся в спину.

Видение оборвалось.

Рен пошатнулся. Эдгар схватился за стену. Арден отдёрнул руку, словно обжёгся.

— Ты видел? — хрипло спросил Эдгар.

— Да.

Рен развернул карту. Каменный столб из воспоминания должен был стоять в самом центре пустой области.

Арден смотрел туда же.

— Не ходите, — сказал он.

— Люди продолжают исчезать.

— Тогда умрёте вместе с ними.

— Возможно.

Рен сложил карту.

— Но сначала посмотрим, что там можно сломать.

Арден долго стоял в дверях. В его лице снова мелькнули незнакомые люди.

— Кто вы? — спросил он.

Рен хотел ответить, но Арден уже ушёл. Его шаги растворились среди пустых строений.

Ночь они провели в солеварне. Рен запер дверь и взял первый караул. Эдгар несколько раз просыпался, читал собственные записки и спрашивал, знакомы ли они. Больше Арден не появился.

Около полуночи снова ударил колокол. На этот раз Эдгар не проснулся, но во сне начал перечислять имена. Рен записал каждое. Утром Эдгар не узнал ни одного.

Перед выходом Рен оставил список на столе среди других листов.

Утром Рен всё равно отправился к центру карты.

Эдгар пошёл с ним.

Акт VIII. Центр карты

Туман снова спустился на холмы.

Собираться пришлось недолго. У Рена и так почти ничего не было. У Эдгара — старая куртка, фляга, нож и десятки записок.

Он долго снимал их со стен, перечитывал и раскладывал по карманам. Одну оставил на прежнем месте:

«Меня зовут Эдгар».

— Почему эту не забрал?

Эдгар провёл пальцами по буквам.

— Если забуду дорогу, возможно, всё равно вернусь домой.

Эдгар снял ещё одну записку — ту, что написал Арден, — сложил вчетверо и спрятал рядом с сердцем.

— Если я снова решу, что всё это выдумал, напомни.

— Напомню.

— Даже если попрошу обратное?

— Особенно тогда.

Они вышли ближе к полудню. Эдгар то молчал, то задавал один и тот же вопрос:

— Мы знакомы?

— Да.

Через несколько минут:

— Мы знакомы?

— Да, Эдгар.

На третий раз Рен достал карандаш и написал на клочке бумаги:

«Да. Мы знакомы. Тебе можно доверять мне. Меня зовут Рен».

Эдгар прочитал записку дважды и убрал во внутренний карман, будто это была драгоценность.

— Спасибо.

— Не благодари. Возможно, я просто не хочу отвечать в четвёртый раз.

— Тогда это очень продуманная доброта.

Первые полчаса Эдгар сверялся с картой на каждом подъёме. Потом начал узнавать дорогу раньше, чем смотрел на бумагу. Поворот у расщеплённого валуна. Высохший ручей. Камень, похожий на лежащего зверя.

— Здесь мы спорили, — сказал он возле ручья.

— О чём?

— Не помню. Но я был прав.

— Удобная память.

— Наконец-то хоть какое-то преимущество.

Через несколько шагов Эдгар остановился и оглянулся на ручей.

— Мы здесь уже проходили?

Рен показал на свежую зарубку, которую оставил на камне минуту назад.

— Да.

Лёгкость исчезла из лица Эдгара. Он достал записку с именем Рена, перечитал и двинулся дальше. Теперь держался ближе.

Туман глушил расстояния. Иногда Эдгар уходил на несколько шагов вперёд и превращался в серый силуэт. Рен каждый раз окликал его по имени. Сначала Эдгар отвечал раздражённо, потом — благодарно, а ближе к полудню перестал замечать разницу.

Дорогу отмечали зарубки на камнях. Некоторые были сделаны недавно. Другие едва виднелись под мхом. Почерк маршрута принадлежал одному человеку, но отметки наслаивались друг на друга так, будто Эдгар снова и снова прокладывал путь, не доверяя предыдущему себе.

Они прошли ещё около часа, когда Эдгар остановился у старого каменного столба.

— Я знаю это место.

В голосе впервые не было растерянности.

— Мы были здесь. До того, как я начал забывать.

Дальше он повёл сам.

За следующим холмом открылась небольшая поляна. На первый взгляд — обычная: высокая трава, серые камни, туман. Но камни лежали слишком правильным кругом. Среди них сохранились ржавые колья, крюк и обломок указателя с почти стёртым знаком Ордена.

Старый картографический лагерь.

Камни образовывали не просто круг. Между ними сохранялись проходы, ориентированные по сторонам света. На севере лежал сломанный измерительный шест, на востоке — остатки сигнального флага. Всё было устроено по правилам Ордена, только центральная отметка отсутствовала.

Рен развернул свою карту и нанёс первые линии. Работа успокаивала. Пока расстояния складывались в числа, мир сохранял хоть какую-то логику.

Но когда он соединил каменные столбы, пересечение снова пришлось на пустое место карты Эдгара.

В траве лежала проржавевшая пряжка, дальше — остатки кострища. Под слоем земли Рен нашёл обугленный край журнала. Большинство страниц рассыпалось от прикосновения. На уцелевшем фрагменте читалась только дата и начало одной строки: «Свет снова…»

Эдгар взял обломок в ладони. Пальцы задрожали.

— Я писал это.

— Узнал почерк?

— Нет. Помню ожог на большом пальце. Чернила тогда постоянно попадали в рану.

Эдгар опустился на корточки и коснулся земли.

— Здесь всё началось. Я помню страх. Само событие — нет.

— Что именно чувствуешь?

Эдгар попытался подобрать слова.

— Будто я уже стоял здесь и знал, что должен бежать. Но рядом оставался человек, которого нельзя было бросить.

Он посмотрел в туман.

— Наверное, Арден.

Он резко отдёрнул руку.

Рен обошёл лагерь по краю. Компас у него на ремне задрожал, хотя ветра не было. Стрелка медленно повернулась к центру поляны и замерла.

В траве проходила тонкая серая трещина.

Почти закрывшийся малый разлом.

От земли поднимался знакомый холод. Тот же, что остался после ночного гостя в комнате Марты.

— Всё из-за него? — спросил Эдгар.

Рен присел возле трещины, не касаясь её.

— Он почти угас. Но что-то не даёт ему закрыться.

Рен достал из сумки тонкую металлическую пластину с нанесённой шкалой и поднёс к трещине. Стрелка дрогнула, затем прилипла к крайней отметке.

— Поле слишком ровное для живого разлома. Здесь должен быть якорь.

— Маяк?

Эдгар смотрел в центр поляны, где туман собирался особенно густо.

— Возможно. Если мы действительно оставили его здесь.

Рен поднялся.

За спиной раздались шаги.

На этот раз он сразу узнал их.

Арден вышел из тумана и направился к центру старого лагеря.

Акт IX. Арден

Чем ближе Арден подходил к трещине, тем медленнее менялось его лицо. Чужие черты больше не теснили друг друга. На несколько шагов ему вернулось собственное.

Эдгар смотрел на него.

Арден — на старый лагерь.

Рен понял: они пришли сюда не впервые.

Они вернулись.

Из трещины проступил белый свет. Сначала тонкой полосой, затем растёкся между травинок, и Рен почувствовал удар.

Не по телу.

По памяти.

Что-то исчезло — совсем маленькое, неуловимое. Слово или лицо. Рен не смог понять, что именно, и от этого стало хуже.

Он машинально перечислил про себя то, что ещё оставалось: Рен. Двадцать пять лет. Картограф. Вельград. Дом с кривым шкафом. Последняя сигарета закончилась в постоялом дворе.

Простые вещи. Нелепые. Но сейчас именно они удерживали мир на месте.

Эдгар тоже шевелил губами. Повторял собственное имя, дату и дорогу к солеварне. К концу списка начинал сначала.

— Не смотрите на свет, — резко сказал Арден.

Теперь он говорил как картограф, привыкший отдавать распоряжения в опасном месте.

Эдгар вздрогнул:

— Ты вспомнил?

— Достаточно.

Арден указал на центр поляны. В сиянии медленно проступил невысокий металлический столб. Почерневший, оплетённый тонкими нитями света, с компасом Ордена на боку.

Маяк.

Рен узнал старую конструкцию. Такие ставили на опасных маршрутах, чтобы экспедиция могла найти дорогу назад. Маяк хранил направление, знак отряда и след тех, кто его установил.

Этот хранил слишком много.

На металле виднелись насечки — имена участников экспедиции. Некоторые ещё можно было разобрать. Эдгар. Арден. Ниже шли четыре стёртые строки. Рен провёл взглядом по пустым местам и почувствовал, как внутри поднимается холод.

Не просто коррозия. Маяк забыл их так же, как они забыли друг друга.

— Мы оставили его, когда нашли трещину, — сказал Арден. — Думали, он покажет путь обратно.

— Но он запомнил разлом, — произнёс Рен.

Арден кивнул.

— И разлом запомнил его.

Белый свет стал ярче. В голове Рена мелькнули чужие голоса. Обрывки имён, лиц, дорог. На одно мгновение он забыл, зачем пришёл.

— Рен!

Эдгар схватил его за плечо.

— Ты только что спросил, кто я.

Рен отступил от света. Сердце билось тяжело и неровно.

Арден стоял ближе всех. По его лицу одна за другой проходили чужие жизни.

— Он забирал людей через оставленный нами маяк, — сказал Арден. — Через память, которую тот должен был хранить. Сначала имена. Потом всё остальное.

— Их можно вернуть?

Арден посмотрел на Рена, и ответ стал понятен раньше слов.

— Не знаю, что от них осталось.

В свете возникли фигуры. Сначала одна, затем ещё несколько. Они стояли за маяком, прозрачные, почти невидимые, и на каждом лице сменялись чужие черты.

Рен узнал плащ возчика по описанию Томаса. Потом увидел мужчину с широкими плечами, похожего на Грегора. Девушка рядом могла быть кем угодно.

Он сделал шаг к ним.

— Не надо, — сказал Арден.

— Они живы?

— Это не они. Только то, что место успело взять.

Фигуры повернули головы к Рену. Одна открыла рот, но вместо голоса раздался колокольный звон.

Эдгар закрыл глаза.

Рен перевёл взгляд на маяк. Металл под светом казался целым, но вокруг основания земля растрескалась. Пока якорь стоял, разлом продолжал помнить дорогу в этот мир.

— Нужно уничтожить его.

— Если разрушим маяк, разлом закроется? — спросил Эдгар.

— Должен, — ответил Рен.

— «Должен» мне не нравится.

— Мне тоже. Но «ничего не делать» нравится ещё меньше.

Арден перевёл взгляд с одного на другого. В этот короткий миг они снова стали экспедицией: двое людей, когда-то пришедших сюда вместе, и третий, которому досталась их последняя незаконченная работа.

Арден впервые улыбнулся. Не Безликий. Не существо из ночных страхов. Просто усталый человек.

— Да.

Он посмотрел на Эдгара.

— Прости.

— За что?

— Пока не помню. Но, кажется, причин много.

Эдгар издал звук, похожий одновременно на смех и сдавленный вдох.

Арден шагнул в свет.

Трава под его ногами побелела и рассыпалась. Туман отступил от фигуры ровным кругом. Чужие лица на коже Ардена открывали рты, спорили, плакали, пытались удержаться — но звука не было.

Сияние взметнулось вокруг него. Чужие лица хлынули по его коже, но он продолжал идти к маяку. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего.

— Что ты делаешь? — крикнул Рен.

— Он знает меня. Пока я рядом, будет смотреть на меня.

Арден протянул руки и сжал металлический столб. Свет ударил вверх, туман закрутился над поляной. По коже картографа прошли белые трещины.

— Рен! Сейчас!

Рен выхватил меч и бросился к центру.

Через два шага он забыл, куда бежит.

Остановился посреди света, сжимая оружие и не узнавая людей перед собой.

Перед ним стоял незнакомый худой мужчина с бумагой в руке. Рядом существо без лица держало металлический столб. Всё это ничего не значило.

Рен посмотрел на меч и не смог вспомнить, зачем обнажил его.

Затем из света вышла девушка с медной застёжкой на плаще. Та самая, которую он видел во сне. Она протянула руку.

— Пойдём, — сказала она. — Тебе больше не нужно помнить.

На одно мгновение предложение показалось милосердным.

Эдгар развернул записку, которую Рен дал ему в дороге.

— Тебя зовут Рен! — прокричал он. — Мы знакомы. Мне можно тебе доверять. А тебе нужно разбить маяк!

Эдгар говорил, глядя в записку. Не потому, что забыл Рена, — потому что уже не доверял собственной памяти. Бумага стала единственной вещью на поляне, которую свет пока не успел изменить.

Слова зацепились за сознание.

Рен.

Картограф.

Маяк.

Он сделал ещё один шаг.

Арден держался, но собственное лицо уже распадалось среди чужих. Эдгар встал с другой стороны и схватил его за запястье.

— Смотри на меня. Ты Арден.

— Арден, — повторил тот.

— Мы были знакомы.

— Да.

Внезапно Арден рассмеялся.

— Я вспомнил, как мы познакомились.

Эдгар смотрел на него сквозь белое сияние.

— И как?

— Ты уронил меня в реку. Сказал, что умеешь управлять лодкой.

На лице Эдгара появилось возмущение — настолько живое и неуместное, что он всё-таки рассмеялся.

— Я умел.

— Нет.

Улыбка Ардена стала спокойнее.

— Спасибо, что всё это время пытался меня помнить.

Металл под его ладонями застонал.

— Быстрее, Рен. Пока я ещё знаю, зачем стою здесь.

Рен добрался до маяка и перехватил меч обеими руками.

— Всё, что произошло здесь, я запомню.

Арден посмотрел на него:

— Уверен?

— Нет.

Рен поднял клинок.

— Но всё равно попробую.

Удар пришёлся в основание маяка.

Сталь зазвенела. Металл устоял.

Свет рванулся к Рену, вырывая имена, лица, дороги. Арден закричал и сильнее сжал маяк.

— Ещё раз!

Рен ударил.

По почерневшему столбу пробежала трещина.

Эдгар не отпускал Ардена и повторял его имя, снова и снова, не позволяя исчезнуть раньше времени.

С каждым повтором Арден отвечал всё тише.

— Арден.

— Да.

— Ты картограф.

— Да.

— Ты вернулся закончить работу.

На этот раз ответа не последовало.

Эдгар стиснул его запястье:

— Арден!

— Я здесь, — выдохнул тот. — Пока ещё здесь.

Третий удар расколол маяк.

Колокол прогремел так близко, будто находился внутри головы.

Арден успел закрыть глаза.

А потом весь мир ослепила белая вспышка.

Акт X. Возвращение

Свет поглотил небо, холмы, туман и собственные мысли.

На мгновение Рену показалось, что он падает туда, где нет ни дорог, ни карт, ни памяти.

Потом вернулся воздух — холодный, влажный, настоящий.

Следом пришли звуки.

Ветер. Шелест травы. Птичий крик.

Рен открыл глаза.

Он лежал на спине в мокрой траве. Пальцы всё ещё сжимали рукоять меча, но клинок потемнел и треснул у самого основания. Правая рука онемела до плеча. Когда Рен попытался пошевелиться, по ладони прошла резкая боль.

Несколько секунд он просто дышал и слушал мир, проверяя его на подлинность.

Птицы.

Он не слышал их в этих холмах с самого приезда. Теперь несколько голосов перекликались совсем рядом.

Рен поднялся. Голова раскалывалась, во рту чувствовался металлический привкус. Неподалёку сидел Эдгар и смотрел на свои руки.

— Эдгар?

Тот поднял голову:

— Мы победили?

Рен замер.

— Ты помнишь меня?

— Конечно. Ты Рен. Мы познакомились в солеварне. Ты выкурил мою сигарету и полез туда, куда тебя просили не ходить.

Эдгар произнёс это буднично, затем сам понял, что сказал.

Он коснулся виска.

— Я помню.

Вместе с радостью пришла боль. Эдгар согнулся, прижав ладони к вискам. Воспоминания возвращались не аккуратными страницами — наваливались сразу, перебивая друг друга.

— Лодка, — прошептал он. — Я действительно уронил его в реку.

Рен опустился рядом.

— Не пытайся вспомнить всё сразу.

— Несколько лет я только это и пытался сделать.

Эдгар рассмеялся и тут же поморщился.

— Пожалуй, теперь можно немного отдохнуть.

Улыбка появилась осторожно, будто память могла испугаться резкого движения.

— Я правда помню.

В центре поляны осталась выжженная земля. Исчезли трещина, свет и обломки маяка.

Арден тоже исчез.

В траве лежал только его жетон.

Рен поднял его и стёр с имени пепел.

Цепочка оплавилась, но жетон остался цел. На обороте, под именем, виднелась новая царапина — три короткие линии. След последнего удара меча.

Рен надел жетон на сохранившийся обрывок цепочки и убрал во внутренний карман, рядом со своим.

— Он ведь вспомнил? — спросил Эдгар.

— Да.

Эдгар закрыл глаза. На его лице не было облегчения — только тихая печаль человека, которому вернули друга лишь затем, чтобы дать попрощаться.

Они обыскали поляну и окрестности. Следов пропавших не нашли. Ни тел, ни вещей, ни ответа, который можно было бы отвезти их семьям.

На месте, где стояли светлые фигуры, остались неглубокие вмятины в траве. Пять пар следов. Все обрывались там, где прежде возвышался маяк.

Эдгар долго стоял над ними.

— Может, они просто ушли куда-то ещё.

Рен не стал ни соглашаться, ни отнимать у него эту возможность.

Только тишина стала обычной.

Обратная дорога показалась короче. Когда к вечеру впереди показался Дом у Соляной дороги, возле ворот уже собрались люди.

Их заметил мальчишка на крыше конюшни. Он закричал, спрыгнул на землю и едва не подвернул ногу. Через несколько мгновений во двор выбежали все, кто оставался в доме.

Сначала смотрели на Рена и Эдгара. Потом — на пустую дорогу за ними.

Томас выбежал первым. Он посмотрел не на Рена — на Эдгара, будто по его лицу можно было понять исход расследования.

Эдгар встретил его взгляд и кивнул.

Без записок. Без подсказок.

Томас шумно выдохнул.

— Ну?

Рен посмотрел на Эдгара. Тот — на Рена.

— Думаю, — сказал Рен, — выходные у чудовища всё-таки не задались.

Улыбка Томаса исчезла, когда он увидел, что за ними никто не идёт.

Грегор стоял у ворот рядом с Линой. Девочка всматривалась в дорогу дольше остальных. Потом опустила глаза и крепче сжала руку Грегора.

Рен подошёл к ним.

— Я закрыл разлом, — сказал он. — Больше никто не должен исчезнуть.

Грегор кивнул. Не поблагодарил и не спросил о брате. Надежда ушла из его лица, оставив только усталость.

Он протянул руку:

Взгляд Грегора задержался на обгоревшей цепочке, выглядывающей из-под куртки Рена.

— Нашёл что-нибудь?

Рен достал жетон.

— Только это. Принадлежал картографу, который пропал здесь много лет назад. Он помог закрыть разлом.

Грегор посмотрел на старый компас и медленно сжал ладонь Рена вокруг жетона.

— Тогда отнеси домой.

— А папа? — спросила Лина.

Рен присел перед ней, как в день приезда.

Он мог сказать, что искал. Что сделал всё возможное. Что некоторые вещи невозможно вернуть. Все эти слова были правдой и ни одно не помогало.

— Я его не нашёл.

Лина долго смотрела на него.

— Зато теперь другие не пропадут?

— Да.

Она прижала пустой деревянный стаканчик к груди.

— Тогда папа всё-таки помог.

Никто не стал возражать. Не потому, что детские слова исправляли потерю. Просто иногда человеку нужно хоть что-то, с чем можно пережить следующий день.

Позже Рен сидел на крыльце с новой пачкой сигарет, которую всучил ему Томас. Соляная дорога впервые выглядела просто дорогой.

В доме шумели люди. Кто-то плакал, кто-то спорил, кому ехать к стражникам. Марта раздавала еду, хотя сама почти не притронулась к ужину. Грегор наконец убрал топор под навес.

Обычная жизнь возвращалась неловко, не зная, куда поставить руки.

За спиной открылась дверь. Эдгар сел рядом.

Некоторое время они слушали ветер.

— Знаешь, что самое страшное? — спросил Эдгар.

— Что?

— Я почти привык забывать.

— А теперь?

Эдгар посмотрел на огонёк сигареты.

— Теперь придётся жить со всем, что вернулось.

Рен подумал о мальчишке у разрушенного моста, о медной застёжке из сна и о жетоне во внутреннем кармане.

— Похоже, память тоже не особенно хороший подарок.

— Нет. Но хотя бы знаешь, кому за него предъявлять претензии.

Рен хотел ответить правильно и полезно. Ничего не придумал, поэтому протянул ему сигарету.

Эдгар повертел её в пальцах.

— Кажется, я всё-таки курю.

— Соболезную.

Они закурили и долго сидели молча.

Эпилог. Возвращение в Вельград. Акт I. Дом

Дорога до Вельграда заняла четыре дня. Ничего интересного за это время не произошло, и Рен был благодарен судьбе за редкую сдержанность.

К вечеру четвёртого дня впереди показались городские стены: старые, потемневшие, сотни раз ремонтированные. Совсем не впечатляющие. И всё же, возвращаясь сюда, Рен каждый раз чувствовал облегчение, будто мир за стенами был чуть менее опасным.

Последний участок пути проходил вдоль огородов и гончарных мастерских. Над печами висел сизый дым, в канавах плескались утки, дети у дороги бросали камешки в проезжающие телеги и с безупречной точностью выбирали только самые дорогие.

Рен поймал один камешек у самого плеча. Мальчишка за изгородью мгновенно исчез.

— Будущий картограф, — пробормотал Рен.

Лошадь недовольно фыркнула. Видимо, с оценкой не согласилась.

Он прекрасно знал, что это неправда.

В Вельграде его уже пытались ограбить, однажды чуть не зарезали, дважды втянули в чужую драку и как минимум три раза заставляли заниматься бумажной работой.

Последнее до сих пор казалось самым опасным.

Стражник у ворот лениво проверил документы, увидел значок картографа и сразу потерял интерес.

— Проходи.

Город встретил Рена голосами, лязгом кузницы, руганью извозчиков и запахом свежего хлеба. Обычная жизнь совершенно не интересовалась ни разломами, ни исчезнувшими людьми. После Соляной дороги это казалось правильным.

У пекарни возле ворот выстроилась очередь. Газетчик пронёсся через улицу и едва не угодил под колёса телеги. Вслед ему понеслась такая изобретательная ругань, что половину выражений Рен не слышал уже несколько месяцев.

И почему-то улыбнулся.

За четыре дня он привык к тишине холмов, к тому, что любой звук может оказаться колоколом. Здесь звенели молотки, хлопали двери, спорили торговцы. Город не умел молчать — и сегодня это было его лучшим качеством.

Возле лавки старого сапожника всё ещё висела покосившаяся вывеска. Судя по виду, она держалась исключительно из упрямства — как и сам сапожник.

Некоторые вещи приятно находить там, где оставил.

Рен задержался у лавки, купил кусок мыла, две свечи и совершенно ненужную точильную пластину. Только отойдя на полквартала, понял, что собирался купить хлеб.

Возвращаться не стал.

Будущий Рен определённо мог поужинать точильной пластиной.

Дом встретил Рена пылью, тишиной и полупустой пачкой сигарет на подоконнике. Он потряс её. Внутри что-то тихо стукнуло.

Значит, прошлый Рен всё-таки оставил немного работы будущему.

Рен положил рядом пачку от Томаса и осмотрел комнату. Та же кровать, кривой шкаф, карты в ящиках стола и кружка, которую он собирался выбросить ещё полгода назад.

На столе лежала неотправленная ведомость Ордена. В графе «характер аномалии» оставалось пустое место. Рен поставил рядом сумку, достал жетон Ардена и некоторое время держал его над бумагой.

Можно было сразу пойти в управление. Разбудить архивариуса. Потребовать старые отчёты экспедиции.

Можно было даже заполнить ведомость.

Последняя мысль окончательно убедила его отложить всё до утра.

Он положил жетон рядом со своим компасом. Два одинаковых знака, разделённые годами и одной законченной дорогой.

Либо он отсутствовал слишком недолго, либо беспорядок научился поддерживать себя самостоятельно.

Рен бросил сумку у кровати и почти сразу уснул.

Усталость наконец его догнала.

Акт II. Кошмар

Во сне снова шёл дождь.

Он падал отвесно, тяжёлыми холодными каплями, и город за водяной стеной выглядел чужим. Фонари качались над пустыми дверями. Где-то далеко бил колокол — не тот, что звучал в холмах, но во сне разницы почти не было.

Сначала Рен не понимал, где находится и почему дрожат руки. Потом увидел кровь — на пальцах, рукавах, мокрой мостовой.

Он знал этот сон.

Знал слишком хорошо.

Вокруг кричали люди. Кто-то бежал, кто-то плакал, но Рен слышал только собственное дыхание — тяжёлое, сорванное, звериное.

Он пытался вспомнить, что произошло до этого. Кто начал бой. Почему улица была завалена обломками. Чего хотела девушка.

Сон каждый раз начинался слишком поздно.

Оставлял ему только последствия.

В руке был меч.

У стены лежала девушка. Совсем молодая. На её плаще блестела дешёвая медная застёжка, какие продавали на рынке за пару монет.

Рен смотрел именно на неё.

Не на кровь. Не на рану.

На обычную вещь, которую покупает человек, уверенный, что вечером вернётся домой.

Он помнил, как видел эту застёжку раньше. Девушка стояла под навесом и ругалась с торговцем, требуя вернуть одну монету. Потом смеялась, пряча покупку в карман.

Или этого никогда не было.

Во сне память умела придумывать прошлое не хуже, чем стирать его.

Меч выпал из пальцев и со звоном ударился о камень.

— Нет.

Дождь смывал кровь с мостовой, но её не становилось меньше.

Рен помнил каждый удар. Каждое движение. Каждую секунду.

Помнил, что сделал это сам.

Но не помнил главного — почему.

Эта пустота мучила сильнее картины смерти. Арден потерял имя и стал Безликим. Рен сохранил имя, лицо и кровь на руках, но где-то между ними исчезла причина.

Иногда он боялся, что причины не было вовсе.

Во сне он всегда пытался проснуться раньше — до того, как девушка откроет глаза. До того, как задаст вопрос.

Но мёртвые веки дрогнули.

Она посмотрела прямо на него. Без злости, без ненависти. Только с терпеливым ожиданием.

— Кто ты?

Ответ был где-то рядом, на краю сознания. Стоило протянуть руку — и он снова ускользнул.

За спиной девушки возник белый свет. В нём мелькнуло лицо Ардена.

«Уверен?» — спросил он.

Рен попытался ответить, но не смог вспомнить вопрос.

Рен проснулся, резко сев на кровати.

Комната была тёмной и настоящей. Никакого дождя. Никакой крови. Только сердце всё ещё колотилось, словно сон был не сном, а воспоминанием.

Он потёр ладони, пытаясь стереть то, чего на них давно не было. Потом закурил и посмотрел в окно.

На столе тускло блестели два жетона. Рен различал собственный компас и потёртое имя Ардена.

Он поднялся, перевернул жетон Ардена лицевой стороной вверх и только потом вернулся к окну.

До рассвета оставалось несколько часов.

Спать Рен больше не лёг.

На этот раз ему было важно не забыть сон.

Глава 2. Новый напарник. Акт I. Стук в дверь

Стук раздался ровно в тот миг, когда Рен наконец начал засыпать.

Он лежал поверх одеяла, смотрел в потолок и уже минут десять убеждал себя, что ещё одна сигарета ему не нужна. Сигарета побеждала. Сон, как обычно, отступал без боя.

Стук повторился — громче и настойчивее.

Рен прикрыл глаза.

После возвращения с задания у дома на Соляной дороге не прошло и недели. Отчёт он сдал, карты передал, на вопросы Ордена ответил — на те, на которые вообще существовали ответы. Осталось только выспаться и хотя бы день не думать о людях без лиц, мёртвом городе и голосе, который до сих пор иногда приходил во сне.

Орден, судя по стуку, придерживался другого мнения.

Рен поднялся, прошёл через комнату и по дороге едва не наступил на свёрнутую карту. Вторая лежала под столом, третья занимала стул. Когда и зачем он их достал, Рен уже не помнил. Возможно, завтрашний Рен собирался навести порядок. Сегодняшний решил не мешать его планам.

Он распахнул дверь.

На пороге стоял незнакомый парень лет двадцати с небольшим. Чистый плащ без единого залома, аккуратные сапоги, свежий значок картографа на груди. Через плечо висела дорожная сумка, набитая так плотно, будто бумаги в ней заранее победили все личные вещи.

Парень держал папку двумя руками и смотрел на Рена с осторожностью человека, которому дали точный адрес, но забыли предупредить, что его ждёт по этому адресу.

— Картограф Рен?

— К сожалению.

Незнакомец на секунду замялся, однако отступать не стал.

— Лорен Вальд. Меня направили из Ордена.

— Соболезную.

Лорен помедлил.

— Это мне?

— Пока не решил.

— Магистр Фарн сказал, что вы работаете один.

— Работал, судя по всему.

— Да. Я неудачно выразился.

Лорен сжал папку чуть крепче и всё-таки протянул её Рену.

— Меня назначили вашим напарником. В приказе не сказано, на какой срок.

— Разумеется.

— И это новое поручение.

Сонливость ушла быстрее, чем хотелось бы. Рен взял документ, пробежал глазами первые строки, затем вернулся к началу и перечитал внимательнее.

Три месяца наблюдения. Два месяца исчезновений. Религиозная община в Южном квартале. Ни доказательств, ни прямых обвинений. Внизу стояла красная печать городского совета — слишком яркая для обычного дела.

— Уже? — спросил Рен.

— Приказ подписан сегодня утром.

— Я не про приказ. Неделя ещё не прошла.

Лорен перевёл взгляд на первую страницу, где стояла дата предыдущего отчёта.

— Я видел.

— И решил не упоминать?

— Не знал, нужно ли.

— Правильно. Я бы всё равно не оценил.

Рен снова посмотрел на бумагу. После Ардена хотелось чего-нибудь простого: спорной границы, потерянной дороги, любого дела, где никто не пытался стать кем-то другим. Но слово «исчезновения» уже зацепилось за взгляд.

— В отчёте это называют обычным расследованием, — сказал Лорен.

— Они всегда так пишут, когда не понимают, что происходит.

Лорен снова посмотрел в документ.

— Я собирался возразить.

— И?

— Не нашёл на чём.

Он помолчал.

— В академии такие дела обычно заканчивались после слова «опрос».

— В академии многое заканчивается раньше, чем в жизни.

Рен отступил от двери, пропуская его внутрь. Лорен аккуратно переступил через карту у порога, подошёл к столу и остановился перед единственным свободным углом.

Он потянулся убрать карту со стула, но заметил взгляд Рена и оставил её на месте.

— Можно?

— Лучше не надо.

— Я хотел только освободить стул.

— Вот так обычно всё и начинается.

Лорен поставил сумку на пол.

— Тогда постою.

Рен вытащил карту из-под стула и бросил её на кровать.

— Не привыкай.

Он подбросил дров в небольшую печь у стены, затем взял с подоконника кружку и заглянул внутрь. На поверхности вчерашнего кофе застыла мутная плёнка.

Рен открыл окно и выплеснул содержимое.

Снизу почти сразу донеслось:

— …твою мать!.. Совсем… глаза разуй!.. Я тебе сейчас…

Рен замер с пустой кружкой в руке.

Потом с самым невинным выражением лица, словно вообще не имел отношения к происходящему, аккуратно притворил створку и проверил щеколду.

Лорен машинально осмотрел плечи и грудь нового плаща.

Рен поставил кружку возле таза.

— На тебя не попало.

— Я не поэтому проверил.

— Конечно.

Он водрузил на печь кофейник. Спички нашлись со второго раза. Пока вода нагревалась, Лорен разложил документы в порядке, который явно считал единственно разумным.

— Кофе будешь?

Лорен уже открыл рот, чтобы начать доклад, и остановился.

— Я думал, мы уже начали.

— Это не ответ.

— Буду. Без сахара.

— Хорошо. Его всё равно нет.

Лорен ничего не сказал и снова посмотрел в документы.

— Последние три месяца стража наблюдает за общиной под названием Дом Рассвета, — начал он. — Они помогают должникам, людям без жилья и тем, кто потерял родственников. Жалоб на саму общину нет. Нарушений тоже.

— Уже подозрительно.

— Почему?

— Три месяца наблюдения и ни одного нарушения. Даже у булочников столько не бывает.

Лорен подавил улыбку и переложил один лист поверх другого.

— Исчезновения начались около двух месяцев назад. Все пропавшие так или иначе были связаны с Южным кварталом. Некоторые посещали Дом Рассвета. Нескольких видели рядом с ним незадолго до исчезновения.

— Сколько человек?

— Девять подтверждённых случаев. Возможно, больше. Стража свела заявления в одно дело только две недели назад.

Кофе закипел. Рен налил две кружки. Лорен на мгновение посмотрел на окно и только потом взял свою.

Рен сделал глоток, обжёг язык и поставил кружку обратно. День уверенно двигался в знакомом направлении.

— Почему городской совет внезапно проснулся?

Лорен вынул из папки последний лист, но не сразу положил его перед Реном.

— Вчера исчезла дочь советника Эдгара Тейна.

Рен опустил кружку.

— А остальные девять до вчера были недостаточно пропавшими?

Лорен не ответил сразу.

— Похоже на то.

Последние слова он произнёс тише, чем весь остальной доклад.

— Нам поручено проверить квартал, поговорить с жителями и установить, связаны ли исчезновения с Домом Рассвета, — продолжил Лорен. — Первый отчёт нужен через три дня.

— То есть найти за три дня то, что стража не нашла за три месяца.

— Именно.

— Прекрасно.

Рен допил кофе и посмотрел на кровать. Та выглядела надёжнее городского совета, Ордена и нового напарника вместе взятых.

Лорен тем временем достал карманную карту Вельграда. На ней уже были отмечены Дом Рассвета, дома пропавших, посты стражи и несколько переулков Южного квартала.

— Ты успел сделать это утром?

— В дороге.

— Сколько ты сюда шёл?

— Двадцать семь минут.

Рен поднял взгляд.

— Ты считал?

— Я всегда считаю дорогу.

— Зачем?

Лорен открыл рот, но ответил только после короткой паузы:

— Так проще понимать, где я нахожусь.

Рен посмотрел на карту.

— Начинаю понимать, почему Фарн выбрал тебя.

— Потому что вы предпочитаете разбираться уже по дороге?

Лорен замолчал, явно только теперь услышав собственные слова.

Рен медленно перевёл на него взгляд.

— Иногда.

— Я не хотел…

— Хотел. Просто не ожидал, что скажешь вслух.

Лорен опустил взгляд, выровнял и без того ровно лежавшую карту и передвинул её ближе к Рену.

— Южный квартал я отметил подробнее. Там старые проходы между дворами, которых нет на городских схемах.

Рен провёл пальцем по одной из нанесённых линий.

— Это пригодится.

— Выходим через полтора часа, — сказал Рен. — Мне нужно собраться и немного морально пострадать.

Лорен кивнул, будто услышал обычный пункт подготовки.

— Сколько это обычно занимает?

Рен посмотрел на него.

— Что?

— Моральное страдание. Мне ждать здесь или вернуться?

Лорен был совершенно серьёзен.

Рен рассмеялся. Звук получился неожиданно лёгким, и он сам на мгновение замолчал.

Лорен нахмурился.

— Я опять не так понял?

— Наоборот.

Рен подвинул к нему вторую кружку.

— Допивай. Через полтора часа выходим.

Лорен сел только после этого.

Акт II. Южный квартал

Через полтора часа они уже пересекали старый рынок.

Рен курил. Лорен пытался одновременно сверять улицы с картой и не врезаться в людей. Пока заметно лучше получалось первое.

— Я изучил материалы по Южному кварталу, — сказал он.

— Это я уже понял.

— По карте?

— По тому, что ты третий раз чуть не вошёл в чужую корзину.

Лорен поднял голову как раз вовремя, чтобы обойти мальчишку с подносом.

— Кто-то же должен был подготовиться.

— Не спорю. Иногда ещё полезно смотреть, куда идёшь.

Рынок жил обычной утренней жизнью. У мясной лавки ругались из-за цены на баранину, булочник выставлял на прилавок горячий хлеб, между телегами лавировали дети.

У Рена свело пустой желудок. Он задержал взгляд на горячем хлебе чуть дольше, чем собирался, и отвернулся.

Лорен посмотрел сначала на него, потом на булочную.

— Ты не завтракал?

— Кофе считается.

— Нет.

— С каких пор?

Лорен уже протягивал булочнику монету.

— С тех пор, как это слышно.

Он получил две ещё горячие лепёшки и протянул одну Рену.

— У меня не настолько громкий желудок.

— Конечно.

Рен забрал лепёшку.

— Не привыкай.

— Я уже слышал это сегодня.

За рынком город начал меняться. Сначала исчез запах свежей выпечки. Потом стали реже попадаться стражники и шире — трещины между камнями мостовой. Дома теснились, нависая верхними этажами над улицами; между окнами тянулись верёвки с бельём, из подвалов пахло рыбой, угольным дымом и сыростью.

Лорен опустил карту и указал на ближайший дом.

— Видишь нижний этаж? Камень доразломный. Всё, что выше, достраивали позже.

Рен посмотрел на перекошенную деревянную надстройку, нависшую над улицей.

— Ещё немного — и достроят до соседнего дома.

— В этом и смысл. Квартал несколько раз перестраивали, но улицы почти не расширяли. Здесь не освобождали место, а наслаивали новое поверх старого.

— Удобно, если нравится жить у соседа над головой.

— И если не хочешь, чтобы чужой легко нашёл дорогу. До Разлома здесь жили ремесленники, теперь — грузчики, мастера, мелкие торговцы. Дома передают внутри семей, поэтому многие держатся за одни и те же улицы поколениями.

— Привычка — страшная сила.

— Не только привычка. Аренда здесь ниже, стража появляется редко, соседи знают друг друга. Если человек хочет исчезнуть из прежней жизни, Южный квартал подходит почти идеально.

Рен оторвал кусок лепёшки.

— А если кто-то хочет, чтобы исчезли другие?

Лорен не ответил сразу. Посмотрел на женщину, которая через улицу окликнула соседа по имени, хотя тот ещё не успел выйти из подъезда.

— Тогда ему придётся быть своим.

— Почему?

— Чужого здесь заметят раньше, чем он дойдёт до следующего перекрёстка. А про своего сначала решат, стоит ли вообще рассказывать страже.

Лорен всё-таки сложил карту.

— Так что да. Для этого район тоже подходит.

Вывод ему явно не нравился, но отказываться от него из-за этого он не собирался.

У колодца сидела женщина с табличкой на коленях: «Помню всё до трещины. Дальше — ничего». Рядом стояла жестяная кружка с несколькими монетами. Прохожие огибали её, почти не замечая.

Рен замедлил шаг.

Он не знал эту женщину, но знал таких людей. Разлом расколол мир за много веков до рождения Рена, однако оставленные им раны не зажили. Иногда они раскрывались вновь — под городом, в лесу, возле старой дороги. Такие местные трещины редко меняли карту целой страны, зато легко ломали одну человеческую жизнь. У одних они отнимали дом, у других — близких, у третьих оставляли всё, кроме части памяти, которую невозможно было вернуть никакой картой.

— В отчётах про неё нет, — тихо сказал Лорен.

— Она не пропала.

— Для отчёта — нет.

Лорен задержался у колодца и опустил в кружку монету. Женщина подняла голову, поблагодарила его чужим именем и тут же забыла об их присутствии.

Он вернулся к Рену, убрав карту в сумку.

— Она назвала тебя другим именем, — сказал Рен.

— Я слышал.

— И всё равно дал монету.

Лорен пожал плечами, чуть быстрее, чем требовал вопрос.

— Ей она всё равно нужнее.

Рен посмотрел на женщину у колодца.

— Справедливо.

— В академии Разлом начинался с даты и заканчивался перечнем последствий, — произнёс Лорен.

— На бумаге всё заканчивается быстрее.

Лорен оглянулся на женщину, но ничего не ответил.

Они пошли дальше.

— Ты всегда такой разговорчивый? — спросил Лорен через несколько минут.

— Только по утрам.

— Уже почти полдень.

— Значит, сегодня тебе повезло.

Из бокового переулка вылетела телега. Лорен успел прижаться к стене, но колесо всё-таки плеснуло грязью на носок его сапога.

Рен вынул сигарету изо рта.

— Ты её видел? — спросил Лорен.

— Да.

— И решил промолчать?

— Ты успел.

Лорен посмотрел на грязное пятно.

— Почти.

— Зато форма теперь выглядит менее подозрительно новой.

— Значит, всё было частью обучения?

Рен затянулся.

— Теперь да.

Лорен покачал головой и пошёл дальше.

Глубже в Южном квартале гул голосов стал плотнее. Здесь торговались прямо из окон, спорили через улицу и передавали корзины с верхних этажей на верёвках. Но под обычным шумом Рен постепенно начал различать другой порядок.

Люди знали, кто кому должен. Кто с кем поругался. У кого заболел ребёнок. Кто вчера вернулся пьяным. Взгляды цеплялись за каждого чужака — за Рена с его потёртым плащом, за Лорена с новым значком, за одинокого стражника у винной лавки.

Однако стоило им спросить дорогу к Дому Рассвета, как лица менялись.

Не закрывались. Не пугались. Просто становились осторожнее.

Перед ответом каждый хотя бы на мгновение смотрел не на картографов, а на кого-то рядом: соседнего торговца, женщину в окне, старика у стены. Словно решение, сколько сказать чужакам, не принадлежало одному человеку.

Первый торговец молча указал направление. Женщина у рыбного лотка вдруг занялась весами. Старик на скамье переспросил название, хотя прекрасно его услышал, а затем заявил, что ничего не знает.

— Теперь вижу, — сказал Лорен, когда они отошли.

— Что именно?

— Они не боятся этого места. Они решают, сколько нам можно сказать.

Рен затушил сигарету о край урны.

— Значит, Дом Рассвета здесь считают своим.

— Или считают, что он умеет узнавать о лишних разговорах.

Нужное здание показалось за поворотом: бывший склад из тёмного камня, слишком большой для тесной улицы. Над входом висела новая деревянная вывеска с золотистым солнцем.

«Дом Рассвета».

— Всё-таки секта, — решил Рен.

— На основании вывески?

— На основании золотого солнца. Честные люди не красят солнце золотом.

Лорен бросил на него долгий взгляд, но спорить не стал.

Перед входом двое мужчин разгружали мешки с мукой. На ступенях женщина штопала детскую рубашку. Из открытого окна тянуло овощным супом, внутри кто-то смеялся.

Ни оружия. Ни символов. Ни людей, которые слишком старались выглядеть безобидно.

Один из мужчин заметил их значки и вытер ладони о штаны.

— Картографы?

— Орден, — ответил Лорен. — Нам нужно поговорить с управляющим.

Мужчина не удивился.

— Конечно. Проходите.

Рен не двинулся.

— Нас ждали?

— После трёх месяцев разговоров со стражей трудно кого-то не ждать.

Мужчина ответил без паузы, будто эту фразу уже приходилось повторять.

Рен задержался на пороге.

Внутри оказалось чисто, но не показательно чисто. На длинных столах лежали книги и недошитая одежда, у стены сушились детские сапоги. Двое мужчин спорили над сломанной табуреткой так серьёзно, словно от неё зависела судьба города. Ребёнок в дальнем углу отбивался деревянной ложкой от женщины, пытавшейся отвести его умываться.

Никаких алтарей. Никаких речей о спасении мира. Просто приют, столовая и дом для людей, которым больше некуда идти.

К ним подошла пожилая женщина — невысокая, седая, с ясными глазами и рукавами, закатанными до локтей.

— Добро пожаловать. Я Элиза, управляю этим домом.

— Управляете сектой? — спросил Рен.

Лорен втянул воздух, явно собираясь вмешаться, но Элиза рассмеялась раньше.

— Обычно начинают с приветствия.

— Обычно секты начинают с того, что отрицают, что они секты.

— Тогда мы начали удачно.

Она перевела взгляд на Лорена.

— Вас прислала стража?

— Орден. Мы расследуем исчезновения в квартале.

Улыбка Элизы дрогнула. Лишь на мгновение, но Рен заметил: пальцы её правой руки сжали край фартука.

— Понимаю, — сказала она. — Тогда вам следует поговорить с теми, кто решил уйти.

— Уйти куда? — спросил Лорен.

Элиза посмотрела на лестницу, ведущую на второй этаж.

— От прежней жизни.

Акт III. Те, кто ушёл

Элиза повела их через общий зал к лестнице.

Она не торопилась и ничего не пыталась убрать с их пути. У длинного стола две женщины сортировали старую одежду. Мужчина с перевязанной ладонью спорил с поваром о соли. Мальчик, всё ещё вооружённый деревянной ложкой, прятался под скамьёй и явно не считал появление картографов достаточно важной причиной сдаваться.

— Вы всегда так охотно проводите посторонних по дому? — спросил Рен.

— Картографы редко считают себя посторонними.

— Удобная привычка.

— Не всегда.

Элиза придержала дверь перед пожилым мужчиной с тазом воды. Тот поблагодарил её, затем тут же попросил не ходить за ним следом.

— Я и не собиралась, Варн.

— Вы всегда так говорите.

Он ушёл, продолжая ворчать.

Лорен проводил его взглядом, но имени не записал. Пока.

— Обычно расследования начинаются с обвинений, — продолжила Элиза. — Поэтому мы предпочитаем сначала показать людей.

— А потом?

— Зависит от того, умеете ли вы их слушать.

Они поднялись на второй этаж.

Коридор оказался узким, с низким потолком и дверями по обе стороны. Из одной комнаты доносился кашель, из другой — тихое чтение вслух. На подоконниках стояли горшки с травами, а возле стены сушились две пары детских чулок.

Элиза остановилась возле одной из дверей и постучала.

— Можно?

— Да, — ответили изнутри.

Лорен открыл папку и провёл пальцем по первому имени в списке.

Элиза не посмотрела ни на папку, ни на него.

Она открыла дверь.

Внутри сидела молодая женщина с книгой на коленях. Светлые волосы были собраны на затылке без особой аккуратности, на подоконнике остывал чай.

— Это госпожа Лея Морен, — сказала Элиза.

— Просто Лея, — поправила женщина.

Элиза кивнула и осталась у двери.

Лорен сел напротив, положив блокнот на колено. Рен прислонился плечом к стене.

— Госпожа Морен, вы числитесь пропавшей, — сказал Лорен.

Лея заложила страницу пальцем.

— Просто Лея. Госпожой меня обычно называют перед тем, как объяснить, как мне следует жить.

Лорен на мгновение задержался над блокнотом.

— Хорошо. Лея. Ваш брат обратился в стражу неделю назад.

— Конечно обратился.

— Почему «конечно»?

— Потому что он слышит только те ответы, которые ему нравятся.

— Он утверждает, что вы исчезли.

Лея тяжело вздохнула.

— Я оставила записку.

— В заявлении о ней ничего нет.

— Значит, выбросил.

— Вы уверены?

Она посмотрела на Лорена.

— Вот поэтому я и ушла.

Лорен нахмурился.

— Я не хотел поставить ваши слова под сомнение.

— Но поставили.

— Я проверяю показания.

— А я пытаюсь объяснить, почему мне надоело всю жизнь что-то доказывать.

В комнате стало тихо.

Лорен опустил перо, но не нашёл готового ответа.

Рен посмотрел на дверь. Она была открыта. Ключ торчал в замке с внутренней стороны.

— Вас здесь удерживают? — спросил он.

Лея перевела взгляд на него.

— Нет.

— Уйти отсюда можете?

— Могу.

— Вернуться домой?

— Тоже могу.

— Хотите?

— Нет.

Ответ пришёл сразу.

Лея закрыла книгу, но палец так и оставила между страницами.

— Я трижды сказала брату, что уйду. Он трижды ответил, что я передумаю. Здесь, когда я говорю «нет», разговор хотя бы иногда заканчивается.

Лорен снова коснулся пером бумаги.

— Это я могу записать.

— Запишите правильно.

— Постараюсь.

— Уже лучше, чем мой брат.

Впервые за весь разговор она улыбнулась.

Элиза проводила их обратно в коридор.

Лорен закрыл папку.

— С кем поговорим дальше?

— С Варном, — ответила Элиза.

Палец Лорена лежал на следующей строке списка.

Именно там стояло это имя.

Он ничего не сказал. Только перевернул страницу так, чтобы Элиза не видела его пометки.

Варн встретил их в маленькой комнате с двумя кроватями и одним стулом. Сам занял стул, а картографам предложил разбираться с остальным самостоятельно.

Рен остался у двери. Лорен сел на край свободной кровати.

— Вы ушли от семьи? — спросил он.

— Они первые ушли.

— В заявлении сказано иначе.

— В заявлении много чего сказано. Мои сыновья решили, кому достанется мой стол, пока я ещё за ним ел.

Варн произнёс это почти весело, но большой палец раз за разом проводил по потёртому краю подлокотника.

— И вы пришли сюда?

— Сначала в трактир. Потом сюда. Здесь хотя бы дождались, пока я закончу ужин, прежде чем делить мои вещи.

В дверь просунулась девочка с шерстяным одеялом.

— Госпожа Элиза сказала передать.

— Скажи госпоже Элизе, что я не замёрз.

— Она сказала, что вы так скажете.

Девочка положила одеяло на кровать и убежала.

Варн посмотрел ей вслед.

— Совершенно невыносимая женщина.

— Элиза? — уточнил Рен.

— Обе.

Вдова ждала их в комнате напротив. Имени мужа она не назвала ни разу, зато всё время поправляла рукав, под которым носила его старый медный браслет.

— После его смерти родственники решили, что мне лучше вернуться к сестре, — сказала она. — Потом решили, что мне лучше продать дом. Потом — что мне лучше не вспоминать.

— А вы решили прийти сюда? — спросил Лорен.

— Сначала я решила, что все вокруг должны оставить меня в покое. Здесь это оказалось возможно.

Она говорила спокойно, но при слове «родственники» пальцы снова легли на браслет.

— Здесь меня не заставляют забывать, — добавила она.

— А вам самой хочется забыть? — спросил Лорен.

Женщина посмотрела на него.

— Нет.

— Даже если воспоминания причиняют боль?

— Он всё равно умер.

Лорен начал что-то записывать.

— Не пишите, что меня научили отпускать прошлое.

Перо остановилось.

— Я не собирался.

— Стражник собирался. Уже почти написал.

Лорен посмотрел на первые слова своей строки и зачеркнул их.

— Тогда что записать?

Она подумала.

— Что меня оставили в покое.

Последним оказался молодой парень из порта. Он всё время сидел на краю кровати, словно разговор мог закончиться в любую секунду и тогда придётся немедленно уступить место кому-то более нужному.

Элиза назвала его имя прежде, чем Лорен успел открыть следующую страницу.

Лорен задержал на ней взгляд, затем всё же открыл папку и ничего не сказал.

— Раньше я разгружал суда, — сказал парень.

— А теперь? — спросил Лорен.

Тот пожал плечами.

— Сегодня чинил крышу. Вчера таскал воду. Завтра, наверное, опять что-нибудь сломается.

— Я спрашивал, кем вы теперь работаете.

— А я не знаю.

Он посмотрел на Лорена с неожиданной тревогой.

— Это обязательно уже знать?

Лорен не сразу ответил.

— Нет.

— Хорошо.

Парень заметно расслабился.

— Тогда я пока просто здесь.

Когда дверь за ним закрылась, в коридоре на несколько мгновений воцарилась тишина.

Никто из четверых не просил помощи.

Никто не оглядывался на дверь перед ответом.

И никто не выглядел человеком, которого здесь удерживают.

Лорен закрыл блокнот.

— Все четверо ушли сами.

— Значит, не пропали, — сказал Рен.

— Для семей пропали.

— Для расследования — нет.

Лорен открыл папку и перечеркнул четыре пометки. Не до конца — имена всё ещё можно было прочитать.

— Тогда часть заявлений соединена неправильно.

— Или её соединили неправильно.

Лорен поднял взгляд.

— Это разные обвинения.

— Знаю.

— Но ты уже выбрал второе.

— Я его пока только не выбросил.

Лорен посмотрел на перечёркнутые строки.

— Остаётся пять настоящих исчезновений.

— Включая дочь советника.

— Да.

Ему явно не понравилось, как быстро аккуратная версия снова развалилась.

Элиза ждала их у лестницы. Рядом на подоконнике стоял поднос с пустыми чашками.

— Вы получили ответы? — спросила она.

— На часть вопросов, — сказал Лорен.

— Это больше, чем обычно получает стража.

Лорен задержал на ней взгляд. Папку он на этот раз не открыл.

— Сколько людей исчезло уже отсюда?

Пальцы Элизы остановились на ручке чашки.

Фарфор тихо стукнул о край подноса.

— Простите?

— Из Дома Рассвета. Сколько ваших жителей ушло и не вернулось?

— Мы говорили о людях из вашего списка.

— Теперь говорим о ваших.

Элиза взяла следующую чашку, хотя складывать её было некуда.

— Не здесь.

— Почему?

Из соседней комнаты донёсся детский смех. Элиза посмотрела на закрытую дверь.

— Потому что люди в этом доме и без вас каждый день ждут, что за ними придут родственники, стража или старые хозяева. Я не стану добавлять им ещё одну причину бояться.

— Это не ответ, — сказал Лорен.

— Другого сейчас не будет.

Она впервые за всё время не смотрела на него.

В дальнем конце коридора мужчина в простой серой одежде остановился с охапкой чистого белья в руках.

Всего на мгновение.

Потом положил бельё на ближайшую скамью и спустился по служебной лестнице.

Рен проследил за ним взглядом.

На улице Лорен остановился и снова открыл папку.

— Четверо из девяти нашлись.

— Они и не терялись.

— Их семьи считают иначе.

— Семьи много чего считают.

Лорен постучал ногтем по перечёркнутым именам.

— Эти люди пришли сюда сами. Помнят, кем были, откуда пришли и почему не хотят возвращаться. Это не похоже на остальные случаи.

— Значит, у нас две разные истории в одном деле.

— Добровольные уходы и настоящие исчезновения.

— А Дом Рассвета помогает первым выглядеть как вторые.

Лорен поднял голову.

— Возможно, чтобы семьи не нашли их.

— Возможно.

— Ты произносишь это так, будто уже решил, что они прикрывают что-то ещё.

Рен посмотрел на окна второго этажа.

— Пока мы говорили о списке, она не боялась. Испугалась, когда ты спросил о её людях.

— Это сейчас в её пользу или против неё?

— Пока не знаю.

— Наконец-то нормальный ответ.

Боковая дверь Дома Рассвета открылась.

На улицу вышел тот самый мужчина в серой одежде. Теперь без белья и без какой-либо очевидной причины возвращаться к работе.

Он быстро пересёк улицу и свернул не к рынку, а в узкий проход между домами.

— Это он, — сказал Рен.

— Кто?

— Был наверху. Слушал, когда ты спросил об исчезнувших из Дома.

— В коридоре было ещё человек пять.

Мужчина дошёл до угла. Не обернулся, но на мгновение замедлил шаг возле тёмного окна закрытой лавки.

В стекле отразились Дом Рассвета, Рен и Лорен.

Взгляд мужчины скользнул по стеклу. Его шаг сразу стал быстрее.

Рен бросил окурок в сточную канаву.

— А теперь он проверил, идём ли мы следом.

— Мы ещё не идём.

— Значит, разочаруем его.

Рен направился к переулку.

Лорен остался на месте.

— У нас нет доказательств.

Рен обернулся.

— Знаю.

— И ты всё равно собираешься за ним?

— Да.

Лорен посмотрел на исчезающую за углом серую спину, затем убрал папку в сумку.

— Тогда не стой посреди улицы. Он уже уходит.

Рен дождался, пока новый напарник поравняется с ним.

Только после этого они свернули в переулок.

Акт IV. Ложный след

Следить за человеком в Южном квартале оказалось сложнее, чем предполагал Рен.

Первые два переулка мужчина прошёл быстро. Потом словно решил, что спешить больше некуда: замедлил шаг и перестал оглядываться, но начал выбирать самые людные улицы.

— Он нас заметил, — тихо сказал Лорен.

— Он посмотрел в окно.

— На наше отражение.

— Люди иногда смотрят в окна.

— А потом ускоряются?

— Бывает.

Лорен посмотрел на него, но спорить не стал.

Между ними и серой курткой то и дело вклинивались телеги, носильщики и компании портовых рабочих. Каждый раз Рен находил мужчину впереди — у следующего поворота, возле очередной лавки, будто тот шёл по маршруту, который повторял сотни раз.

Лорен держался на полшага сзади. Папку он убрал, зато время от времени касался мелом стены или водостока, оставляя метки.

— Что ты делаешь? — спросил Рен.

— Отмечаю путь назад.

— Мы в Вельграде, а не в Разломе.

— В Вельграде тоже можно заблудиться. Особенно когда идёшь за первым человеком, который показался тебе подозрительным.

— Он не первый.

— Это должно меня успокоить?

Рен не ответил.

Мужчина свернул в узкий переулок, затем ещё в один. Шум рынка остался позади. Между домами почти не проникал дневной свет, а под ногами вместо мостовой лежали скользкие деревянные настилы.

— Если он заметил нас, то ведёт в удобное место, — тихо сказал Лорен.

— Не заметил.

— Мы уже это обсуждали.

— Ты высказал предположение.

Рен скользнул взглядом по окнам. Несколько были открыты, в одном сушилось бельё, за другим кто-то ругался из-за разбитой тарелки.

— Слишком много свидетелей.

— Для убийства — да. Для того чтобы раствориться, достаточно.

— Поэтому не отставай.

— Но он нас не заметил.

— Именно.

Лорен посмотрел на него с явным намерением возразить, но мужчина впереди остановился у небольшого склада. Постучал: три удара, пауза, ещё два. Дверь приоткрылась, и он исчез внутри.

На стенах не было вывески. Окна первого этажа закрывали ставни, над крышей торчала перекошенная труба.

— Вот теперь мне тоже интересно, — признал Лорен.

Он достал блокнот.

— Записываешь, как мы незаконно следили за человеком?

— Фиксирую адрес. Если нас убьют, Орден хотя бы узнает, где искать тела.

— Обнадёживает.

Они подождали. Никто не вышел, внутри не слышалось ни голосов, ни шагов. Рен приблизился к окну, нашёл щель между ставнями и попытался заглянуть.

Темнота. Очертания ящиков. Ряды чего-то высокого, укрытого тканью.

Он уже протянул руку к ставне, когда дверь распахнулась.

Рен отдёрнул руку и выпрямился так резко, что едва не ударился затылком о стену. Затем неторопливо поправил плащ и с совершенно невинным выражением лица посмотрел куда-то поверх крыши, словно всё это время изучал перекошенную трубу.

На пороге стоял тот самый мужчина. В одной руке — конторская книга, в другой — кусок мела.

Он посмотрел на Рена, на щель между ставнями, затем снова на Рена.

Лорен захлопнул блокнот и убрал карандаш. На его лице не осталось ничего, кроме подчёркнутой деловой серьёзности.

— Вам помочь? — спросил мужчина.

— Возможно, — ответил Рен. — Что здесь находится?

— Мой склад.

— Склад чего?

Мужчина посмотрел сначала на него, потом на щель в ставнях.

— Тканей. Уже пятнадцать лет.

— Ставни закрыты, чтобы краска не выгорала, — добавил он. — Дверь запираем изнутри после прошлогодних краж, а наружная ручка сломалась ещё весной. Поэтому приходится стучать.

Он перевёл взгляд на Лорена.

— Три раза, потом два. Иначе помощник думает, что это опять мальчишки.

Лорен медленно кивнул.

Рен продолжал смотреть на склад с видом человека, которому всё это было известно заранее.

— Я вас ещё возле красильщика заметил, — сказал хозяин. — Могли просто спросить, куда я иду.

Лорен повернул голову к Рену.

Рен не посмотрел на него.

Повисла пауза, в которой теория Рена тихо и без достоинства умерла.

— Хотите осмотреть? — предложил хозяин. — По вашим лицам видно, что вы успели раскрыть заговор.

Он распахнул дверь шире.

Внутри действительно лежали ткани. Десятки рулонов — дешёвое полотно, шерсть, парусина, несколько тюков крашеного льна. На столе стояли весы и чернильница, вдоль стены громоздились ящики с накладными. В глубине помощник раскладывал товар и смотрел на гостей с таким равнодушием, на какое способен только человек, слишком давно работающий со счетами.

Никаких пленников. Никаких тайных комнат. Даже пыль была самой обычной.

— Серый плащ шили здесь? — спросил Лорен, не сдаваясь.

— За углом, у мастера Норда. Но ткань моя.

— В Дом Рассвета поставляете?

— Как и половине квартала. Они шьют одежду для бедняков.

Хозяин приподнял бровь.

— Ещё вопросы или будете ждать, когда один из рулонов признается?

Через несколько минут Рен и Лорен снова шли по улице.

Лорен молчал. Не улыбался, не напоминал про тайный стук, не спрашивал, часто ли Рен разоблачает торговцев тканями. Это молчание оказалось хуже любой насмешки.

— Говори, — не выдержал Рен.

— Что именно?

— Всё, что ты сейчас старательно не говоришь.

Лорен задумался.

— Проследить за ним стоило.

Рен покосился на него.

— Повтори.

— Он слушал разговор, ушёл сразу после вопроса и проверил улицу через отражение. Основания были.

— Вот и я говорю.

— Ошибка началась у склада.

— Разумеется.

— Ты увидел закрытые ставни, услышал стук и решил, что всё подтверждает уже выбранную версию.

— Там было темно.

— Ткани выгорают на свету.

— Ящики.

— На складе.

— Укрытые фигуры.

— Рулоны.

Рен помолчал.

— Ты мог остановиться раньше.

— Ты сам попросил.

— Уже жалею.

— Это полезное чувство. Иногда мешает открывать чужие ставни.

Рен достал сигарету и прикурил с достоинством человека, которого только что победил склад тканей. Получилось не особенно убедительно.

— В следующий раз, — продолжил Лорен, — можно сначала собрать данные.

— В следующий раз он окажется убийцей, а ты будешь объяснять ему, что данных недостаточно.

— Тогда у нас будет возможность проверить обе методики.

Рен остановился у перекрёстка и взглянул на оставленные мелом метки. Благодаря им они вернулись к главной улице кратчайшим путём. Признать полезность идеи вслух означало бы слишком хорошо начать знакомство.

— Мел экономь, — сказал он вместо этого. — Орден разорится.

— Учту как благодарность.

Рен усмехнулся.

Впереди раздался крик.

Короткий, высокий, оборвавшийся на полувдохе.

Они повернули головы одновременно.

Крик донёсся из соседнего переулка. В нём не было ни злости, ни пьяной бравады — только настоящий испуг.

Рен уже бежал.

Лорен — следом.

Акт V. Девочка из переулка

Они выскочили в переулок через несколько секунд.

Посреди мостовой лежал перевёрнутый ящик. Яблоки раскатились между камнями и под колёса стоявшей у стены телеги. Рядом сидела девочка лет двенадцати, прижимая к груди сломанную корзину.

В дальнем конце переулка мужчина обернулся на звук шагов. Рен успел увидеть только тёмную одежду и бледное пятно лица. Незнакомец заметил значки картографов — и сорвался с места.

— Стой! — крикнул Лорен.

Тот не замедлился.

Рен перепрыгнул через рассыпанные яблоки. Переулок вывел к узкой лестнице, лестница — на торговую улицу. Беглец толкнул носильщика, нырнул между двумя телегами и исчез за навесами рынка.

Рен добрался до перекрёстка и остановился. Четыре улицы, толпа, десятки тёмных курток. След оборвался.

Лорен подбежал спустя несколько мгновений, тяжело дыша, но первым делом осмотрел выходы.

— Левая улица возвращает к рынку, правая упирается в канал. Если он местный, ушёл прямо.

— Если не хотел, чтобы мы так решили, — в сторону канала.

Они переглянулись.

— Разделяться не будем, — сказал Лорен.

Рен уже сделал шаг к правой улице, но остановился. Девочка осталась одна, а беглец получил слишком большую фору.

— Не будем.

Когда они вернулись, рядом с девочкой стояла пожилая женщина. Она подняла ящик и теперь ворчливо собирала уцелевшие яблоки, время от времени проверяя, не ранена ли соседская дочь.

Рен присел на корточки, оставив между собой и девочкой достаточно места.

— Как тебя зовут?

— Ниа.

— Не ударилась, Ниа?

Она покачала головой. Пальцы всё ещё судорожно держали обломанную ручку корзины.

— Он что-нибудь забрал?

— Нет.

— Пытался схватить тебя?

Снова нет.

Лорен остался стоять сбоку, чтобы не окружать её. Достал блокнот, но пока не открыл.

— Почему ты закричала? — спросил он.

Ниа посмотрела на рассыпанные яблоки.

— Он пошёл ко мне.

— Быстро?

— Нет. Просто шёл.

Она сглотнула.

— Я стала отходить, зацепила ящик и упала. Корзина сломалась, а он всё равно не остановился.

— Он что-нибудь говорил?

— Сначала не слышно было. Только губами шевелил.

— А потом?

— Моё имя.

— Один раз?

Ниа покачала головой.

— Несколько. «Ниа. Ниа». Будто пробовал, как оно звучит.

Пожилая женщина перестала собирать яблоки.

Рен посмотрел туда, где стоял незнакомец. На мостовой остались только раздавленное яблоко и одна из досок сломанного ящика.

— Ты его знаешь?

— Нет.

Ниа ответила сразу, но затем нахмурилась.

— То есть… он смотрел, будто знает.

— В чём разница?

— Не знаю.

Она крепче сжала сломанную ручку.

— Как будто раньше меня видел, но не мог вспомнить где.

— Раньше ты его видела?

— Наверное. Возле колодца. И у старой пекарни.

Ниа замолчала.

— Только это был не он.

— Почему?

— Другой был.

— Одежда?

— Нет.

— Рост?

— Не знаю.

Лорен наконец раскрыл блокнот.

— Тогда что было другим?

Ниа коснулась пальцами собственной щеки.

— Лицо.

— Ты уверена?

Она посмотрела на него почти сердито.

— Тогда я думала, что уверена.

— Опиши сегодняшнее, — сказал Лорен.

Попытка заняла несколько минут и почти ничего не дала. Высокий — или просто выше Нии. Молодой, хотя, может быть, старше её отца. Тёмные волосы, если тенью от капюшона ей не показалось обратное. Самый обычный человек, пока не начинал смотреть.

У входа в переулок появился стражник. Один, без напарника, с усталым лицом и плохо застёгнутым ремнём. Он увидел яблоки, девочку, двух картографов и прикрыл глаза.

— Да твою мать. Опять.

— Что значит «опять»? — спросил Лорен.

Стражник посмотрел на него.

— Сначала скажите, что здесь случилось.

Лорен показал значок и коротко пересказал погоню и слова Нии. Стражник выслушал, присел перед девочкой и проверил, нет ли крови на ладонях и коленях.

— Домой далеко?

— Две улицы.

— Тётка Марта тебя проводит.

Пожилая женщина недовольно фыркнула.

— Я и без тебя догадалась.

— Вот и прекрасно.

Стражник выпрямился и потёр лицо ладонью.

— Четвёртый за неделю.

Лорен уже открыл блокнот.

— Даты.

— Что?

— Даты предыдущих трёх случаев.

— Я их наизусть, что ли, помнить должен?

— Хотя бы порядок.

— Два дня назад, потом ещё дня за три до этого… Да хрен его знает, в участке записи.

— Во всех случаях человек называл жителей по имени?

Стражник нахмурился.

— В двух точно. В одном просто ходил следом. Ещё одна женщина сказала, что он разговаривал с ней голосом её мужа.

— Муж присутствовал?

— Муж десять лет как мёртв.

Лорен записал это без изменения выражения лица.

— В материалах, переданных Ордену, этих случаев нет.

— Значит, писарь не приложил.

— Почему?

— Потому что никто не пропал, никого не зарезали и ничего не украли.

— Это не основание считать случаи несвязанными.

— У меня один патруль на три улицы, — сказал стражник. — Сегодня я уже разнимал драку в порту, вытаскивал пьяного из канала и искал мальчишку, который, мать его, всё это время сидел под собственной кроватью. А этот тип пока только смотрит.

— Я услышал.

Стражник уставился на него.

— И?

— Теперь мне нужны все четыре заявления.

— Ты вообще понял, что я сказал?

— Да. У вас не хватает людей. Это не изменяет содержания заявлений.

Стражник несколько секунд молча смотрел на Лорена.

— Тяжёлый ты человек.

— Возможно. Заявления будут к вечеру?

Стражник посмотрел на аккуратную форму Лорена и, похоже, решил, что спорить придётся до вечера.

— Будут. Только описания вам мало помогут.

— Почему?

— Потому что они ни черта не совпадают. Один видел старика. Другая — женщину. Третий клянётся, что за ним ходил мальчишка лет пятнадцати.

Лорен посмотрел на Нию.

— А сегодня взрослый мужчина.

— Наверное, — сказала она.

— Что значит «наверное»?

— Он был выше меня.

— Это не помогает определить возраст.

Ниа виновато опустила голову.

Рен посмотрел на Лорена.

— Не дави.

— Я не давлю. Я уточняю, какую часть описания она действительно помнит.

— Для ребёнка звучит одинаково.

Лорен на мгновение замолчал, затем снова повернулся к Ние.

— Прости. Ты видела его с близкого расстояния. Что запомнила точно?

Девочка подумала.

— Тёмная одежда. И голос.

— Какой?

— Обычный.

Стражник хмыкнул.

— Вот и все наши описания.

Лорен пролистнул записи.

— Один человек не может одновременно выглядеть стариком, женщиной и мальчишкой.

— Спасибо, картограф, — сказал стражник. — Без тебя бы не разобрались.

— Значит, либо это разные люди, либо свидетели запоминают не настоящий облик.

— Или он его меняет, — сказал Рен.

— Возможно.

Лорен снова посмотрел на Нию.

— Но она видела его в нескольких шагах и всё равно не может определить даже возраст.

— Люди плохо запоминают то, чего не ожидали увидеть, — сказал Рен.

— Тогда вопрос не в том, почему описания разные, — ответил Лорен. — А в том, что во всех них осталось одинаковым.

— Имя, — сказала Ниа.

Лорен посмотрел на неё.

— Да. И ощущение, что он их знает.

Пожилая женщина подняла последнее целое яблоко и вытерла его о фартук.

— Такое уже было.

Стражник поморщился.

— Тётка Марта, не начинайте.

— Я тогда жила у северной стены. Не тебе мне рассказывать.

Лорен повернулся к ней.

— Что именно происходило?

— Люди путали лица. Сосед назвал жену именем умершей сестры и три дня не пускал её домой. Один мальчик убежал от собственного отца, потому что видел вместо него чужого мужчину.

— Сорок лет назад? — уточнил Лорен.

— Около того.

— И чем закончилось?

Женщина посмотрела на стражника.

Тот выругался себе под нос.

— Певчие нашли под северной окраиной надлом.

— Разлом?

— Небольшую трещину. Не ту, что город пополам рвёт. Маги закрыли её за одну ночь.

— После этого случаи прекратились?

— Большинство пришло в себя.

— Большинство — это сколько?

— Да откуда я знаю? Я тогда ещё в карауле не служил.

— Несколько человек так и не вернулись, — сказала пожилая женщина.

— Они пропали?

— Нет. Ходили по знакомым улицам, спрашивали дорогу домой. Один стоял напротив собственной двери и говорил, что никогда не видел этого дома.

Лорен перестал писать.

— Надлом влиял на память?

— Или на то, что люди видели, — ответил стражник. — Певчие нам отчёты не оставили.

— Значит, искать нужно у Певчих, а не в карауле, — сказал Лорен.

Стражник устало посмотрел на него.

— Очень за тебя рад.

Лорен медленно закрыл блокнот.

Рен поднялся и ещё раз посмотрел туда, где исчез незнакомец.

— Тётка Марта проводит Нию, а вы пройдёте с ними, — сказал Рен. — Потом найдёте писаря. Нам нужны все четыре заявления до вечера.

— С каких пор картографы командуют стражей?

Рен кивнул на Нию.

— Он знает её имя, знает, где она живёт, и всё ещё где-то рядом. Одной тётки Марты маловато.

Пожилая женщина поджала губы, но спорить не стала.

— И почему с ними должен идти именно я?

Рен хлопнул стражника по плечу.

— Потому что вы у нас, сэр стражник, хранитель спокойствия.

Стражник посмотрел на лежавшую на его плече руку.

— Убери.

Рен убрал.

— И он не командует, — сказал Лорен.

Стражник перевёл взгляд на него.

— Что?

— Вы спросили, с каких пор картографы командуют стражей. Он не командует. Он повторяет мой запрос менее точно.

Стражник несколько секунд смотрел на Лорена.

— Да чтоб вас обоих.

— Это не ответ, — сказал Лорен.

— Провожу я девчонку. И будут вам заявления. До вечера.

— Все четыре.

— Все четыре, чтоб ты подавился своей папкой.

Лорен сделал короткую пометку.

— Благодарю.

Стражник посмотрел на Рена.

— Он всегда такой?

— Мы знакомы с утра.

— Сочувствую.

— Взаимно.

Они отошли от переулка молча.

Теперь у них был настоящий след.

Только лица у него не было.

Акт VI. Пятая комната

К вечеру Южный квартал начал зажигать фонари.

Рен и Лорен устроились в маленькой чайной напротив закрывающейся сапожной лавки. Хозяин поставил перед ними две кружки, забрал монету и сразу потерял интерес к чужому разговору. Полезное качество для человека, работающего в таком районе.

Лорен разложил записи по столу. Теперь к материалам Ордена добавились четыре заявления из местного караула и его собственные пометки.

— Итак, — сказал Лорен. — Девять заявленных исчезновений. Четверо нашлись в Доме Рассвета и утверждают, что ушли добровольно. Дочь советника туда не приходила. Судьба остальных неизвестна.

— Пятеро, — поправил Рен.

Лорен поднял голову.

— Четверо.

— Мы поговорили с пятью людьми.

— Лея, Варн, вдова и парень из порта. Четверо.

Рен нахмурился.

— Лея сидела у окна. Варн — с книгой на коленях. Потом ещё одна комната, вдова с медным браслетом и парень из порта.

Лорен ничего не ответил. Опустил взгляд и перевернул несколько страниц, будто просто проверял порядок записей.

— Какая книга была у Варна?

— Небольшая. В тёмном переплёте.

— Он держал её в руках?

— На коленях. Палец оставил между страницами, чтобы не потерять место.

Лорен нашёл нужную строку, задержался на ней и снова перевернул страницу.

— А что ты помнишь о пятой комнате?

— Окно напротив двери. Стол. Голубую чашку с трещиной возле ручки.

— Человек сидел или стоял?

— Сидел.

— Мужчина или женщина?

Рен открыл рот, но ответ не пришёл.

— Мужчина, — сказал он после паузы.

Слово прозвучало неуверенно. Рен тут же нахмурился, словно виноват был сам вопрос.

— Наверное.

— Возраст?

— Не помню.

— Одежда?

— Не помню.

— Имя?

— Лорен.

— Я спрашиваю имя человека.

— Я понял.

Лорен ещё раз просмотрел записи, затем развернул блокнот к Рену.

— Книга была у Леи.

Рен не посмотрел на страницу.

— Нет. У Леи на подоконнике стоял чай. Книга была у Варна.

— Чай тоже был у Леи. Она держала книгу на коленях и заложила страницу пальцем, когда начала отвечать.

Рен поставил кружку слишком резко. Чай плеснул через край на стол.

— Ты мог записать не то.

— Мог.

Лорен сказал это так спокойно, что возразить оказалось сложнее.

— Поэтому я проверил не только описание. После её ответа я записал реплику о брате. Затем мы вышли в коридор, и Элиза назвала Варна.

— Значит, я перепутал комнаты.

— Возможно.

— Такое бывает.

— Бывает.

Лорен достал набросанную во время обхода схему второго этажа.

— Но между комнатой Варна и комнатой вдовы находилась кладовая. Мы видели дверь, но внутрь не заходили.

— Заходили.

— Нет.

— Я помню окно.

— В кладовой не могло быть окна. Она находилась между двумя внутренними стенами.

Рен посмотрел на схему.

— Ты мог ошибиться.

— Мог.

— Снова очень удобно.

— Поэтому я отметил расположение окон ещё до того, как мы поднялись на второй этаж.

Рен откинулся на спинку стула.

Он снова прошёл весь путь мысленно. Лестница. Коридор. Лея. Варн. Следующая дверь. Скрип петель. Стол у окна. Голубая чашка.

Комната оставалась на месте.

Только теперь книга одновременно лежала на коленях у Леи и у Варна.

Рен провёл ладонью по лицу.

— Я не придумал целую комнату.

— Я этого не говорил.

— Ты разложил передо мной схему и объяснил, почему её не могло существовать.

— Я сказал, что мы в неё не заходили.

— Большая разница.

— Для расследования — да.

Рен потянулся за сигаретой, но остановился, не достав её.

— Я помню, как кто-то отвечал на наши вопросы.

— На какие?

Рен попытался ухватиться хотя бы за одну реплику. Вместо неё пришло только движение руки возле голубой чашки.

— Не помню.

— Голос?

— Нет.

— Лицо?

Рен посмотрел на него.

— Нет.

Лорен не отвёл взгляда.

— Это не доказывает, что человека не было.

— Наконец-то.

— Но означает, что одной твоей уверенности недостаточно. Особенно после того, как память переставила книгу из одной комнаты в другую.

Рен посмотрел на остывший чай.

— Она ничего не переставляла.

— Тогда где была книга?

Ответ снова не пришёл.

Несколько секунд Рен молчал, всё ещё пытаясь заставить одно из двух воспоминаний исчезнуть.

Не исчезло ни одно.

— С Арденом было так же? — спросил Лорен.

— Нет. Тогда я не мог добраться до воспоминания. Здесь мне будто подсовывают след от того, чего не было.

— Или забирают только часть, оставляя остальное, чтобы ты не заметил разрыв.

Рен посмотрел на него.

— Умеешь ты поддержать.

— Я не поддерживаю. Я пытаюсь понять механизм.

Лорен сдвинул стул так, чтобы одновременно видеть вход и сидеть ближе к Рену.

Рен снова попытался восстановить обход. Лея с книгой у окна. Варн на единственном стуле. Медный браслет на руке вдовы. Парень из порта на краю кровати.

Теперь настоящие воспоминания стояли на своих местах.

Между ними всё равно оставались скрип двери, стол у несуществующего окна и голубая чашка.

— Если комнаты не было, откуда взялась чашка?

— Возможно, чашка была в другой части Дома, а память поместила её туда, где ей понадобилась недостающая деталь.

— Утешительно.

— Или комната существовала, но что-то не даёт нам удержать человека, который в ней находился.

— Ещё лучше.

Лорен провёл карандашом линию между записями.

— Предположим, под кварталом действительно есть трещина. Она влияет на восприятие, объясняет разные лица и твоё ложное воспоминание.

— Слишком удобно.

— Версия не становится плохой только потому, что объясняет факты.

— Зато становится опасной, если объясняет вообще всё. Тогда перестаёшь искать другое.

Лорен постучал карандашом по столу.

— Хорошо. Что не объясняет трещина?

Рен сделал глоток. Чай успел остыть, но горечь помогла собрать мысли.

— Трещина может объяснить лица и мою память, — сказал он. — Но не объясняет Элизу.

— Что именно?

— Почему она показала нам только четверых?

Лорен замер.

— Повтори.

— Мы пришли с девятью именами. Она открыла четыре нужные двери, хотя списка не видела.

Лорен вернулся к первым страницам блокнота.

На этот раз он проверял не показания, а порядок собственных записей.

— Лею она назвала прежде, чем я открыл список, — произнёс он. — Варн оказался следующим именем. Молодого рабочего она представила до того, как я перевернул страницу.

Он поднял взгляд.

— Мы ни разу не назвали ей ни одного имени.

— Но она знала, к каким дверям нас вести.

— Имена могла сообщить стража. Или родственники.

— Могли.

— Значит, само по себе это ничего не доказывает.

— Четыре раза подряд она показала только тех, чьё исчезновение можно объяснить добровольным уходом.

— Это уже версия.

— А то, что она испугалась вопроса о пропавших из самого Дома?

— Это факт.

Лорен положил рядом записи четырёх опросов.

— Она знала как минимум о четырёх людях из нашего списка и намеренно выбрала тех, кто мог объяснить своё отсутствие.

— Пятого либо не было.

— Либо он не находился в Доме.

— Либо мы не должны его помнить.

Лорен нахмурился.

— Последнее предположение требует слишком многого.

— Первые два тоже не объясняют голубую чашку.

— Поэтому мы пока не выбираем ни одно.

— Но к Дому возвращаемся.

— Да.

— Значит, они виноваты?

— Значит, они знают больше, чем сказали.

Лорен вынул четыре заявления о странных наблюдателях и разложил рядом. Разные лица, разный возраст, разные улицы. Совпадало лишь поведение: человек долго смотрел, называл жертву по имени и исчезал, как только появлялись свидетели.

— Если наблюдателей несколько, они действуют согласованно, — сказал Лорен. — Если один, мы имеем дело не с обычной маскировкой. В обоих случаях в Доме могли заметить происходящее раньше стражи.

— И начать принимать людей, за которыми следили.

— Или прятать их прежде, чем они исчезнут.

Рен посмотрел на перечёркнутые имена.

— Четверо утверждают, что ушли добровольно.

— Утверждают, — повторил Лорен.

— Думаешь, их воспоминания тоже могли изменить?

— Думаю, после твоей пятой комнаты мы не можем считать чью-либо память полностью надёжной. Включая нашу.

Рен перестал вращать кружку.

— Очень вовремя ты добавил последнее.

— Оно было важно.

Лорен собрал бумаги в папку.

— Утром проверим записи Певчих о старом надломе.

— А сегодня?

— Возвращаться с официальными вопросами бесполезно. К нашему первому приходу они уже знали, кого показать. После второго начнут следить за каждым словом.

Рен поднял бровь.

— И что предлагает человек, который час назад советовал сначала собирать данные?

— Наблюдение тоже является сбором данных.

— Разумеется.

— Дом закроется через час. Посмотрим, кто войдёт после закрытия, кто выйдет через служебную дверь и совпадёт ли число вошедших с числом вышедших.

— Думаешь, они прячут человека, которого не существует?

— Я думаю, что в Доме есть дверь, которую мы не открывали, и люди, о которых Элиза отказалась говорить. Этого достаточно для наблюдения.

— Без значков?

— Без значков.

— Мы буквально собираемся шпионить за людьми, которые пока не сделали ничего незаконного.

— Да.

— Это плохой план.

— Это единственный план, который можно проверить до утра.

Рен усмехнулся.

— Теперь действительно начинаю понимать, почему Фарн отправил тебя ко мне.

Акт VII. Ночная служба

К Дому Рассвета они вернулись после заката.

Значки остались в сумке Лорена. Поверх формы они накинули тёмные дорожные плащи. Рен просто застегнул свой, а Лорен затянул ворот, расправил полы и несколько раз проверил, не видны ли из-под них светлая ткань новой картографской формы, застёжки и край рукава. Даже после этого он выглядел слишком аккуратно для человека, прячущегося на чужой крыше.

— Перестань смотреть на рукав, — прошептал Рен.

— Я его порвал.

— Поздравляю. Теперь маскировка выглядит убедительнее.

Лорен осторожно ощупал разошедшийся шов и посмотрел на Рена так, словно лично тот отвечал за устройство черепицы.

Они лежали за низким каменным бортиком дома напротив. Отсюда были видны главный вход, двор, узкая дверь со стороны кухни и часть окон второго этажа. Подъём оказался несложным: старая пожарная лестница, навес лавки и водосточная труба. Лорен заранее проверил, выдержит ли она вес. Рен заранее полез первым.

Лорен разделил чистый лист на две колонки: главный вход и служебная дверь. Второй лист протянул Рену.

— Считаем отдельно.

— Не доверяешь?

— Проверяю.

Рен не стал спрашивать, кого именно.

Первый час ничего не происходило.

Дом Рассвета постепенно стихал. Погас свет в кухне, закрылись окна, кто-то вынес во двор ведро с золой. На улице прошёл патруль, не посмотрев наверх.

На втором часу Лорен начал зевать, но всякий раз прикрывал рот, будто боялся нарушить дисциплину наблюдения.

Каждый раз, когда открывалась одна из дверей, оба ставили отметку, не заглядывая в чужой лист. Пока из Дома выходили только за золой, водой и дровами, а затем возвращались обратно. Ни один человек, которого они прежде не видели, внутрь за два часа не вошёл. Числа совпадали, но Лорен всё равно продолжал считать отдельно.

Рен следил не только за дверями. Дважды по улице проходил один и тот же человек с пустой корзиной. На третьем круге он исчез. В окне напротив долго стоял мальчик, потом мать задёрнула занавеску. Дом Рассвета не выглядел тайным местом — слишком многие знали, кто входит и выходит. В этом квартале секреты сохранялись не тишиной, а общим согласием не задавать вопросов.

— В академии учили не спать на заданиях? — спросил Рен.

— В академии на заданиях были стулья.

— Разбаловали.

Дверь Дома Рассвета открылась.

Сначала вышла Элиза. Следом появился Варн, застёгивая куртку на ходу. Лея несла завёрнутую в ткань книгу. Вдова с медным браслетом поддерживала под локоть пожилого мужчину, а парень из порта придержал дверь для остальных.

Они выходили по двое и по трое, не задерживаясь перед Домом. Никто не прощался с теми, кто остался внутри, но на процессию это тоже не походило: Варн что-то недовольно прошептал Лее, вдова поправила спутнику воротник, одна из женщин вернулась закрыть неплотно притворённую дверь.

Последней вышла Элиза. Группа двинулась на север.

— Тринадцать, — прошептал Рен.

Лорен сверился со своим листом.

— У меня тоже.

Только после этого он записал итоговое число.

— Не похоже на прогулку.

— Поэтому пойдём следом.

— На этот раз у нас хотя бы есть проверенные данные.

Они спустились во двор и держались в двух перекрёстках позади группы.

Элиза дважды меняла улицу без видимой причины. На старом мосту укрытий не было совсем, поэтому Рен остановил Лорена в тени красильни и дождался, пока между ними и уходящими людьми окажется телега. Дальше пришлось идти параллельной улицей, сверяясь с направлением по шагам и редким голосам.

Группа покинула Южный квартал и вошла в северную часть города. Здесь стояли заколоченные мастерские и склады, которыми давно никто не пользовался. Фонари попадались всё реже; свет в окнах исчез совсем.

Люди остановились перед полуразрушенным театром.

Крыша над правым крылом обвалилась, окна зияли пустотой. Над входом сохранились две каменные маски: одна улыбалась, вторая потеряла половину лица. Между трещинами на фасаде ещё поблёскивали остатки позолоты.

— Театру около пятисот лет, — тихо сказал Лорен. — До перестройки здесь собиралась община, считавшая, что мир должен разрушаться снова и снова.

— Уютное место для вечерней встречи.

— Их изгнали. Здание передали городу, потом сделали театром.

— А город решил оставить старые стены.

— Люди редко отказываются от удобного здания только потому, что у него плохая история.

— Поэтому плохие истории всегда знают, где нас ждать.

Последний человек вошёл. Дверь закрылась.

Лорен осмотрел фасад и указал на остатки наружной галереи.

— С северной стороны есть лестница для декораций. Если она сохранилась, попадём под крышу.

— Вот видишь. Академия всё-таки пригодилась.

— Я запишу, что ты это сказал.

Лестница сохранилась не вся. Последний пролёт пришлось преодолеть по балке, переброшенной между стенами. Рен добрался первым, закрепил верёвку и только после этого махнул Лорену. Тот перешёл без жалоб, хотя вниз старался не смотреть.

Через разбитое окно они пробрались под крышу зрительного зала. Старая балка выдержала их вес, но от каждого движения вниз сыпалась пыль.

У самого окна пыль была стёрта подошвами. На подоконнике остались капли воска, а к балке кто-то прежде привязал короткий обрывок верёвки.

— Мы здесь не первые, — прошептал Рен.

— И не первые, кто хотел смотреть сверху, — ответил Лорен.

В театре горели свечи — десятки маленьких огней вокруг пустой сцены. Люди сидели кругом, оставляя между собой свободные места. Ни алтаря, ни знаков, ни проповедника. Только знакомые лица из Дома Рассвета и те, кого картографы ещё не видели.

Элиза вышла в центр.

— Сегодня нас стало меньше, — сказала она.

Тишина изменилась.

Варн опустил голову. Молодая женщина рядом с ним сжала в пальцах старое кольцо. Девушка в первом ряду смотрела на пустой стул, словно всё ещё ждала, что опоздавший войдёт и займёт своё место.

— Прошлой ночью ушли ещё двое, — продолжила Элиза. — Тирен и Малла.

Лорен едва заметно повернул голову к Рену.

— Их не было среди девяти.

— Теперь будет одиннадцать.

— Только если «ушли» означает то же самое.

Рен посмотрел на два пустых места.

— Ты сам в это не веришь.

Лорен не ответил.

Кто-то внизу тихо всхлипнул.

— Мы будем помнить их. Пока можем. И будем надеяться, что они вернутся живыми.

Рен перестал искать спрятанное оружие и условные сигналы.

Мужчина у стены тёр ладонями лицо. Пожилая женщина прижимала к губам истёртый платок. Варн сидел, положив руки на колени, и впервые за день ни на что не жаловался. Элиза говорила ровно, но пальцы снова сжимали край фартука — так же, как днём, когда Лорен спросил об исчезнувших из самого Дома.

Вот чего она боялась.

Не расследования. Не Ордена.

Следующего пустого места.

Рен вспомнил четыре комнаты, Лею у окна и человека, которого, возможно, никогда не существовало. Подозрение не исчезло, но изменило направление.

— Они действительно теряют людей, — прошептал Лорен.

— Да.

— Значит, в этом Элиза не лгала.

— В этом.

На сцене Элиза поставила две незажжённые свечи отдельно от остальных.

— Если Тирен и Малла вернутся, — сказала она, — не расспрашивайте их на улице. Не ведите домой одних. Сначала приведите сюда.

Никто не переспросил. Варн кивнул ещё до того, как Элиза закончила. Вдова с медным браслетом тихо повторила последние слова молодой женщине рядом, будто напоминала уже знакомый порядок.

Эти правила слышали не впервые.

Рен почувствовал, как прежнее подозрение уступает место другому — более холодному. Дом Рассвета не просто надеялся, что ушедшие вернутся. Здесь уже существовал порядок на случай их возвращения.

Рен ещё раз пересчитал людей, пришедших из Дома. Все тринадцать были в зале: двенадцать в кругу, Элиза перед ними.

Лорен коснулся его плеча и указал на дальнюю стену.

Между двумя разрушенными колоннами стояла высокая фигура в длинном плаще. Без свечи, вне круга. Капюшон скрывал лицо. Никто из собравшихся не смотрел в ту сторону.

Рен медленно сместился вдоль балки.

Капюшон повернулся вслед за ним.

Он остановился. Незнакомец тоже замер.

Рен вернулся на прежнее место — и скрытое тенью лицо снова проследило за движением.

Фигура наблюдала не за Элизой.

За ними.

Акт VIII. Третий наблюдатель

Незнакомец не двигался.

Стоял в полосе тени, куда уже не достигал свет свечей, и не отводил скрытого капюшоном лица от балки. Внизу называли имена, зажигали новые огни, кто-то плакал, но ничто из этого его не интересовало.

Лорен медленно убрал руку с плеча Рена.

— Давно он там?

— Не знаю.

Ответ не понравился обоим.

Внизу Элиза называла имена тех, кто ушёл раньше. После каждого имени кто-нибудь в кругу зажигал новую свечу. На сцене становилось светлее, но фигура у стены оставалась чёрной.

Рен сместился по балке, стараясь увидеть лицо под капюшоном.

Незнакомец чуть наклонил голову. Не отступил сразу — дождался, пока Рен перенесёт вес на руки и повернётся к окну.

Только после этого скрылся за разрушенной колонной.

— Он хочет, чтобы мы пошли за ним, — прошептал Лорен.

Рен уже полз к окну.

Они выбрались на галерею и начали спускаться. Рен добрался до улицы первым. На последнем спуске верёвка зацепилась за каменный выступ, и Лорен задержался наверху, освобождая её.

— Брось, — сказал Рен.

— Она принадлежит Ордену.

— Передай Ордену мои соболезнования.

Лорен всё равно освободил верёвку и только после этого спустился. Когда они достигли улицы, возле театра уже никого не было.

— Если он вышел через западную дверь, у него три пути, — сказал Лорен. — К мосту, к больнице или через кладбище.

— Там.

В конце переулка мелькнул край длинного плаща.

Они побежали.

Незнакомец двигался быстро, но странно ровно. Не метался и не искал проходы — каждый поворот выбирал заранее. В тёмных переулках исчезал полностью, а возле следующего фонаря замедлялся ровно настолько, чтобы край плаща снова попал им на глаза.

После третьего поворота Лорен схватил Рена за рукав.

— Он нас ведёт.

Рен тоже это понял. Расстояние не менялось. Когда они отставали, фигура появлялась впереди и ждала лишнюю секунду.

— Знаю.

— Тогда почему мы продолжаем?

— Потому что пока он держит нас возле фонарей и не пытается разделить.

— Пока.

— Если уйдёт к лесу или уведёт нас за последний фонарь, разворачиваемся.

Лорен посмотрел вперёд.

— Это всё ещё плохой план.

— Но теперь у него есть граница.

Лорен отпустил рукав.

— Я не сказал, что согласен.

— Но продолжаешь.

— Потому что отстать сейчас опаснее, чем остаться рядом.

Лорен на бегу провёл мелом по углу стены. На следующем повороте оставил ещё одну черту.

— Если это ловушка, метки увидит патруль.

— Если патруль сюда зайдёт.

— Тогда хотя бы мы узнаем дорогу обратно.

Рен хотел напомнить, что для этого сначала нужно выбраться, но промолчал. Лорен и без него понимал риск — и всё равно продолжал бежать рядом.

Они миновали последний жилой дом. За спиной остался фонарь у перекрёстка, дальше начинались только заброшенные улицы.

— Ближайший патруль проходит у моста, — сказал Лорен. — Если не сменил маршрут, через десять минут будет на соседней улице.

— Успокаивает.

— Я не пытался.

Перед следующим перекрёстком Лорен снова перехватил Рена за рукав и заставил остановиться.

— Справа старая больница, слева кладбище, дальше начинается лес. Жилые дома позади. Если он выбирает место для разговора, то хуже найти трудно. Если для засады — лучше невозможно.

— До леса не идём.

— А площадь?

Рен посмотрел вперёд. Незнакомец стоял под единственным целым фонарём и больше не пытался уйти.

— Он остановился сам.

— Это не делает место безопаснее.

— Нет. Но теперь хотя бы увидим, чего он хочет.

— Путь назад запомнил?

— Я запоминаю путь всегда.

— Тогда держись рядом.

Они вышли на пустую площадь.

Некогда здесь был больничный двор. Теперь между камнями росла трава, окна трёхэтажного здания смотрели чёрными проёмами. За низкой стеной кладбища белели покосившиеся памятники. Ветер гонял по мостовой обрывки старых объявлений.

Незнакомец стоял в центре площади.

Он больше не пытался уйти. Повернулся к ним, руки держал на виду. Лицо по-прежнему скрывал капюшон.

Он дождался, пока они остановятся в нескольких шагах друг от друга, и лишь тогда слегка опустил подбородок.

Лорен спрятал мел в карман и коснулся рукояти кинжала. Движение получилось быстрее, чем Рен от него ожидал.

— Кто ты? — спросил Рен.

Ответа не последовало.

Рен сделал шаг. Незаметно сместился так, чтобы оказаться между незнакомцем и Лореном.

— Ты следишь за Домом Рассвета?

Фигура повернула голову к зданию больницы. На верхнем этаже что-то едва слышно скрипнуло.

Лорен тоже услышал.

— Рен, — тихо произнёс он. — На крыше кто-то есть.

Незнакомец поднял руку и коротко указал им за спину.

На этот раз Рен не обернулся полностью — только скользнул взглядом в сторону.

Из прохода между кладбищенской стеной и домом сразу вышел человек. Следом появился второй. Ещё двое отделились от темноты возле больницы.

Рен не понял, предупреждал ли их незнакомец или подал знак.

Молчаливые фигуры появлялись по всему краю площади, отрезая улицы одну за другой.

У кладбищенской стены остановился мужчина в рабочей куртке. В одной руке он всё ещё держал пустую корзину.

Тот самый, что дважды проходил мимо Дома Рассвета и не появился в третий раз.

Значит, за Домом следили ещё до театра.

Лорен быстро пересчитал выходы.

— Двенадцать. Ещё минимум двое наверху.

— Ты говорил, патруль будет здесь через десять минут?

— Если не сменил маршрут. И если мы прокричим достаточно убедительно.

Рен вытащил меч, но оставил клинок опущенным.

Люди вокруг не спешили. На некоторых были рабочие куртки, на одном — дорогой городской плащ. Ни знаков, ни одинакового оружия, ни общего вида. Их объединяло только то, как точно они занимали свои места.

Пока люди перекрывали выходы, у стены больницы скользнула тень.

Рен снова посмотрел в центр площади.

Незнакомца там уже не было.

Узкая боковая дверь медленно возвращалась на место.

— Ненавижу людей, которые приглашают поговорить, а сами уходят до первого слова, — сказал Рен.

Кольцо вокруг них начало сжиматься.

Акт IX. Засада

Сверху щёлкнул спусковой механизм.

Рен толкнул Лорена в сторону. Сеть ударилась о мостовую, скользнула по камням и зацепила носок его сапога. По краям были закреплены небольшие свинцовые грузы.

Рен резко выдернул ногу, прежде чем грузы успели стянуть сеть вокруг сапога.

Не оружие для убийства.

— Им нужны мы, — сказал Лорен, поднимаясь.

— Живыми. Уже приятно.

— Это не повод радоваться.

На крыше снова щёлкнул механизм. Теперь Лорен заметил сеть первым.

— Влево!

Они разошлись в разные стороны. Грузы лязгнули о камни между ними.

Люди на площади двинулись вперёд. Без крика, без угроз. Двое держали короткие дубинки, ещё трое — свёрнутые сети. Остальные шли с пустыми руками, стараясь обойти с флангов.

— Северная сторона свободнее, — быстро сказал Лорен. — За кладбищем можно уйти к мосту.

— Там стена.

— Низкая. Перелезем.

— Тогда к стене.

Рен развернул меч плашмя. Убивать людей, которые пока не пытались убить его, он не собирался. Первый нападавший шагнул слишком близко и получил гардой под рёбра. Рен подхватил его за плечо, развернул и бросил навстречу второму.

Третий попытался обойти сзади. Рен увидел его отражение в тёмном окне больницы, пригнулся и почувствовал, как дубинка рассекла воздух над головой. Ответил локтем, не оборачиваясь. Удар вышел неточным, зато дал время развернуться.

Справа на Лорена пошёл мужчина с дубинкой.

Лорен не стал ждать удара. Сместился с линии, перехватил запястье обеими руками и дёрнул противника туда, куда тот уже двигался. Мужчина потерял равновесие, ударился коленом о камень. Лорен отступил, не пытаясь добить.

— Академия? — бросил Рен.

— Первый курс.

— Неплохой первый курс.

— Я ещё не закончил.

Слева появился второй нападавший. Лорен поздно увидел замах, но успел подставить правое предплечье. Дубинка скользнула по рукаву. Лорен отшатнулся, лицо исказилось от боли.

Рен оказался рядом раньше следующего удара. Плашмя ударил по кисти, выбивая оружие, затем плечом отбросил человека назад.

Лорен подхватил с земли дубинку левой рукой. Правую после удара держал чуть ближе к телу.

Они продолжили отступать к кладбищенской стене. Нападавшие не бросались все сразу. Держали расстояние, перекрывали направления, вынуждали картографов двигаться туда, где с крыш могли достать сети.

Не уличная шайка. Люди знали, что делают.

Стоило повернуть меч лезвием — и путь к стене можно было расчистить быстрее.

Рен не повернул.

— Нас загоняют, — сказал Лорен.

Рен увидел узкий проход у стены. Слишком удобный. За ним — темнота и ни одного силуэта.

— Не туда.

Они резко сменили направление.

Лорен отбил дубинку и указал на узкую калитку в кладбищенской стене.

— Замок ржавый. Если доберёмся, выбьем вместе.

— Вот это уже план.

— Он был бы лучше, если бы ты не спорил первые десять минут.

Даже задыхаясь, Лорен умудрялся звучать оскорблённо. Рен поймал себя на короткой, неуместной улыбке. Первый день — и парень уже планировал выход для двоих.

До калитки оставалось шесть шагов. Лорен уже сместился к стороне замка, прикидывая, куда ударить первым. Рен плашмя отбросил последнего человека, перекрывавшего дорогу.

Кто-то крикнул:

— Не подходить близко! Брать живыми!

Нападавшие расступились.

Рен понял слишком поздно.

С крыши упал тонкий металлический сосуд. От удара он раскрылся по шву, выпустив облако белой пыли. Запах оказался сладким, почти цветочным.

Рен зажал рот рукавом и рванулся к Лорену. Тот уже кашлял, закрывая лицо воротником.

— Не вдыхай!

— Полезный совет!

Ветер прижал облако к кладбищенской стене. Выход, который Лорен выбрал минуту назад, исчез в белой взвеси.

Тогда Рен понял, зачем их всё это время теснили к северной стороне.

Не под сети.

Под ветер.

Звуки стали глуше. Площадь качнулась, хотя камни под ногами оставались неподвижны.

Рен попытался сосредоточиться на ближайшем противнике. Отбил один удар. Второй пришёл сбоку и едва не выбил меч. Пальцы слушались с задержкой.

Лорен стоял рядом, тяжело дыша. Рука с дубинкой медленно опустилась, будто оружие вдруг стало вдвое тяжелее.

— Рен…

— Вижу.

— Я собирался сказать, что порошок действует быстро.

— Очень своевременно.

К ним подошли трое. Рен заставил себя шагнуть вперёд, закрывая Лорена, и взмахнул мечом. Клинок прошёл слишком низко. Кто-то ударил его по запястью, другой вцепился в плечо.

Рен вырвался.

На несколько секунд.

Потом колени перестали держать.

Он упал на одно колено. Лорен попытался подхватить его и сам едва не рухнул рядом. Вокруг появились руки — много рук, осторожных и сильных. Меч отобрали, прежде чем Рен успел снова сжать пальцы.

— Не трогай его, — выговорил он, не понимая, кому именно угрожает.

— Оба живы, — ответил чей-то голос. — Аккуратнее с головой.

Человек, отдавший приказ, мельком посмотрел к боковой двери больницы, словно ожидал подтверждения.

Мостовая приблизилась. Или Рен приблизился к ней — определить уже не получалось.

Боковая дверь больницы беззвучно приоткрылась.

В проёме снова стоял человек в длинном плаще. Капюшон скрывал лицо. Он наблюдал молча, без торжества, и почему-то это пугало сильнее любой улыбки.

Последней мыслью Рена было, что они всё-таки нашли настоящую зацепку.

Просто не с той стороны.

Потом наступила темнота.

Акт X. Клетка

Сознание возвращалось частями.

Сначала холод. Потом головная боль. Затем ощущение, будто кто-то всю ночь проверял на его черепе прочность разных дубинок.

Рен открыл глаза и сразу пожалел об этом.

Свет был тусклым, но после темноты резал глаза. Каменные стены, сырая кладка, решётка. Где-то за ней мерно капала вода.

— Очень оригинально, — пробормотал он.

— Уже проснулся?

Лорен сидел у противоположной стены, придерживая ладонью ушибленное предплечье. На лбу темнела ссадина — видимо, при падении он всё-таки задел камень. Новый плащ окончательно перестал выглядеть новым.

— Как ты?

— Будто меня переехала телега.

— Зато проверку прошёл.

— Какую ещё проверку?

— Под телегой не погиб. Я обещал отметить.

Лорен фыркнул. Значит, с головой было относительно нормально.

Рен поднялся, переждал, пока подвал перестанет вращаться, и подошёл к решётке. Осмотрел замок, петли, кладку вокруг прутьев. Замок новый. Камень старый, но слишком толстый. Голыми руками отсюда выходили только в очень плохих балладах.

Оружие, ремни с инструментами и сумку Лорена забрали. Оставили плащи, деньги и сигареты. Пленители убрали всё очевидное, что могло помочь открыть дверь, подать знак или продолжить расследование.

— Они обыскали нас аккуратно, — сказал Лорен. — И знали, что искать.

— Кроме твоего характера. Его оставили.

— Твой тоже. Возможно, это и было наказанием.

— Ну? — спросил Лорен.

— Если дадут кузницу и неделю, выберемся.

— А без кузницы?

— Потребуется две недели.

Лорен прикрыл глаза и откинул голову к стене.

— Я насчитал четырнадцать, — сказал он через некоторое время. — Двенадцать на площади и двоих на крышах. Внутри больницы могли быть ещё люди.

— Ты считал, пока нас били?

— Я считаю, когда нервничаю.

— Полезнее, чем курить.

Рен машинально полез в карман. Пачка сигарет осталась на месте. Одна помялась, остальные пережили похищение достойнее владельца.

Он достал сигарету, похлопал себя по карманам и замер.

— Что? — спросил Лорен.

— Зажигалку забрали.

— Нас похитили, заперли неизвестно где, а тебя беспокоит зажигалка.

— Я не критикую твои способы переживать плен.

Лорен потянулся к сумке, которой на поясе уже не было. Проверил другой бок, затем карманы.

Его лицо изменилось.

— Блокнот.

— Вот видишь.

— Там все записи.

— А у меня здесь все сигареты. Наконец-то мы понимаем друг друга.

На лестнице послышались шаги.

В коридор спустилась фигура в длинном плаще. Тот самый человек из театра и с площади. Капюшон всё ещё скрывал лицо.

Рен подошёл к решётке, не выпуская сигарету из пальцев.

— Огонь есть?

Незнакомец остановился.

— Что?

— Зажигалка. Или спичка. Можно свечу, если у вас похищения устроены по старинке.

Лорен медленно повернулся к Рену.

Незнакомец несколько секунд молчал по ту сторону решётки, затем достал небольшую металлическую зажигалку.

Рен узнал царапину на крышке.

— Моя.

— Была при тебе.

— Это обычно и означает «моя».

Незнакомец протянул зажигалку между прутьями. Рен прикурил, задержал дым в лёгких и позволил горечи вернуть миру края. Холодный камень под ладонью, огонь, щиплющий горло табак. Всё настоящее. По крайней мере сейчас.

— Любопытно, — сказал человек.

— Что именно?

— Большинство пленников сначала ищут выход.

— Я уже нашёл. Он заперт. Теперь можно подумать.

Человек тихо усмехнулся, снял капюшон — и оказался разочаровывающе обычным. Лет тридцать, тёмные волосы, серые глаза, усталое лицо. Не злодей из баллады и не безумный пророк. Просто мужчина, который давно не спал и всё равно держал спину прямо.

— Меня зовут Каэль.

— Рен.

— Я знаю.

— Тогда знакомство уже началось неравноценно.

Каэль перевёл взгляд на Лорена.

— И вас обоих взяли живыми. Порошка дали меньше, чем советовали.

— Разочарую, — сказал Рен. — Всё равно переборщили.

— Раз ещё споришь, значит, с головой всё в порядке.

— Кто ты? — спросил Лорен.

— Человек, который не дал вам совершить ещё одну ошибку.

— Предыдущей был склад тканей, — заметил Рен. — Так что планку ты взял невысокую.

Улыбка Каэля исчезла.

— Вы расследуете не тех людей.

— Дом Рассвета?

— Да.

— Они невиновны? — спросил Лорен.

Каэль помедлил.

— Почти.

— Ненавижу это слово, — сказал Рен.

— Я тоже. Но сейчас оно точнее любого другого. Они скрывали от стражи тех, кого официально продолжали считать пропавшими, помогали людям оставить прежнюю жизнь. Из-за этого отчёты путались, а иногда их путали сознательно. Однако тех, кого вы ищете, они не забирали.

— Тогда кто?

— Прежде чем отвечать, поймите: Дом Рассвета молчит не из верности виновным. Люди уже пытались рассказать страже. Одного отправили в лечебницу, второго обвинили в мошенничестве. После этого община решила справляться сама.

— С похищениями у них получается не лучше, — заметил Рен.

— Поэтому я наблюдаю за ними.

— А потом похищаешь тех, кто тоже наблюдает?

— Если они идут за первым подозрительным плащом в подготовленную засаду — иногда.

Лорен покосился на Рена. Тот сделал вид, что не заметил.

— Для объяснения обычно хватает разговора, — сказал Лорен. — Клетка требуется для чего-то другого.

Каэль посмотрел на него.

— Я не знал, можно ли говорить при вас открыто.

— Поэтому сначала отравили, избили и обыскали?

— Поэтому проверили, кто ещё за вами следит и кому вы успели сообщить о находке.

— И что выяснили?

— Что вы пришли одни.

— Значит, клетка всё-таки была частью разговора, — сказал Рен.

Каэль не ответил.

Он посмотрел на лестницу, будто ожидал услышать там чужие шаги.

— Я рассказываю это не из доверия, — произнёс он наконец. — Мне нужно понять, что именно вы уже видели и насколько далеко зашло ваше расследование.

— Начни с того, что знаешь сам, — сказал Лорен.

— Если бы я знал, кто стоит за исчезновениями, вас бы здесь не было.

— Нет, — возразил Лорен. — Если бы вы не знали ничего, вы не следили бы за собранием и не держали четырнадцать человек в засаде.

Каэль снова посмотрел на него. На этот раз внимательнее.

— Хорошо, — продолжил Лорен. — Не знаете — значит, предполагаете. Что именно?

Рен едва заметно усмехнулся. Блокнот у Лорена можно было забрать. Способ мышления — нет.

— Вы думаете, люди исчезают, — сказал Каэль. — Это не совсем так.

— Они уходят и не возвращаются домой, — ответил Рен. — Для большинства людей этого достаточно.

— Некоторые возвращаются.

В подвале стало слышно, как вода падает с потолка в невидимую лужу.

Лорен медленно выпрямился.

— После какого срока?

— Несколько дней. Неделя. Иногда месяц.

— Где они были?

— Не помнят.

Лорен перевёл взгляд на Рена.

Тот едва заметно качнул головой. О пятой комнате они пока говорить не собирались.

Рен затушил сигарету о каменный край стены.

— Они забывают себя?

— Нет. Помнят дом, работу, семьи. Не помнят только время отсутствия.

— Тогда почему Дом Рассвета считает их пропавшими? — спросил Лорен.

Каэль закрыл глаза на секунду, словно решая, сколько правды им можно выдержать.

— Потому что иногда человек возвращается домой, разговаривает с близкими, живёт прежней жизнью… а потом исчезает снова.

— И что меняется? — спросил Рен.

Каэль посмотрел ему прямо в глаза.

— Сначала — ничего. В этом и проблема.

Он положил ладонь на решётку.

— Самое страшное не то, что они возвращаются.

Лорен не отвёл взгляда.

— А что?

— Иногда домой приходит не тот, кто уходил.

Глава 3. Они возвращаются. Акт I. Те, кто вернулся

После последних слов Каэля в подвале остался только мерный стук воды.

Рен смотрел на него сквозь решётку. Голова отзывалась тупой болью на каждое движение, во рту держался сладковатый привкус усыпляющего порошка. Лорен сидел у стены, прижав ушибленную руку к груди, и впервые за весь разговор не задавал вопросов.

— Докажи, — сказал Рен.

Каэль не переспросил. Подошёл к старому столу, заваленному картами и отчётами, отыскал среди папок самую потрёпанную и протолкнул её между прутьями.

Листы рассыпались по сырому полу. Лорен опустился рядом, но движение отозвалось болью в правом предплечье. Он коротко втянул воздух и начал собирать бумаги левой рукой. Рен молча придвинул к нему два дальних листа носком сапога.

— Читайте по датам, — сказал Каэль.

— Мы и без подсказки догадались, — отозвался Лорен.

Он разложил первые страницы. На третьей остановился, вернул предыдущую и нахмурился.

— Нет. Это другой человек.

— Имя то же, — заметил Рен.

— Номер дела другой.

Лорен придвинул лист к свету.

— Вот первое заявление. Исчез около двух месяцев назад. Через неделю вернулся домой. Дело закрыли.

Он нашёл следующую дату.

— Через три дня ушёл снова. Уже новое заявление. Потом опять вернулся… и опять пропал.

На других страницах повторялось то же самое. Менялись улицы, сроки и свидетели, но порядок оставался прежним: исчезновение, возвращение, несколько обычных дней — и новый уход.

— В этой папке шестеро, — сказал Лорен. — У каждого не меньше двух исчезновений. Городская стража считает их отдельными случаями, потому что после возвращения прежнее дело закрывали.

— Значит, девять пропавших — не обязательно девять человек, — произнёс Рен.

— Именно. Список раздут повторными заявлениями и одновременно неполон. Если родственники во второй раз не шли в стражу, нового дела вообще нет.

Лорен вытащил ещё две страницы и положил рядом. На первой стояла печать караула, на второй — только дата и несколько торопливых строк.

— Здесь женщина по имени Салла Верн. Муж заявил об исчезновении, через четыре дня она вернулась. Помнила свадьбу, адрес дома, имя соседской собаки. Дело закрыли.

Рен прочитал вторую запись.

— После возвращения сняла обручальное кольцо и положила в ящик.

— Муж спросил зачем. Она ответила, что металл мешает работать.

— Может, и мешал.

— До исчезновения носила его двенадцать лет и работала в той же прачечной.

Рен перевернул лист. На обороте другим почерком было приписано: «Ушла снова. Муж заявление подавать отказался».

— Почему?

Каэль ответил не сразу:

— Сказал, что в первый раз стража вернула ему жену только на бумаге.

Лорен перестал перебирать страницы. Он искал закономерность, но за каждой строкой обнаруживался человек, которому некому было доказать собственную утрату.

Каэль прислонился к столу.

— Теперь понимаете, почему Дом Рассвета не доверяет городским отчётам?

— Я понимаю, почему им не доверяю я, — ответил Лорен. — До доверия вашему Дому пока далеко.

— Он не мой.

— Но вы держите четырнадцать человек поблизости и знаете больше управляющей.

Каэль посмотрел на него без улыбки.

— Ты всегда разговариваешь так с человеком, который решает, выпускать ли тебя из клетки?

Лорен задумался.

— Обычно меня не держат в клетке.

— Лорен, — негромко сказал Рен.

— Я отвечаю на вопрос.

— Вот это меня и беспокоит.

Рен опустился рядом с бумагами и взял показания женщины, чей муж исчезал трижды.

— Здесь даты. Где доказательство, что возвращается уже не тот человек?

— На бумаге его нет, — ответил Каэль. — Есть только то, что заметили близкие.

— Люди меняются. Иногда даже без похищений.

— Поэтому никто не понимал сразу. Они возвращались домой, узнавали родных, помнили работу, детство, старые ссоры. Не помнили только времени отсутствия. Всё остальное сначала казалось обычным.

Каэль кивнул на стопку.

— Третий лист снизу. Показания жены Берта Рейна.

Лорен отсчитал страницы левой рукой. Рен заметил это и придержал стопку, чтобы та не расползлась.

— У него была дочь, которая боялась грозы, — продолжил Каэль. — Берт помнил, когда это началось. Мог пересказать первую ночь до мелочей. До исчезновения всегда сидел у двери девочки, пока не прекращался гром.

Лорен нашёл нужную строку.

— После возвращения однажды ушёл спать.

— Это могло измениться после пережитого, — сказал Рен.

— Так решила и жена. Но во время следующей грозы он спросил, зачем сидеть рядом, если дочь знает, что гром не опасен.

Рен перечитал показания.

— Дочь он помнил. И то, что делал, помнил. Забыл только зачем.

— У остальных иначе, но суть та же. Они сохраняют поступок и теряют причину. Помнят любовь, но не чувствуют её веса. Помнят страх, но не понимают, почему когда-то боялись.

— Тогда формулировка «возвращается не тот» неточная, — сказал Лорен. — Возвращается тот же человек с теми же воспоминаниями, но часть связей между ними исчезает.

— Скажи это женщине, чей муж узнаёт её лицо и не понимает, почему должен остаться рядом.

— Я не оправдываю. Я пытаюсь назвать происходящее так, чтобы его можно было сравнивать.

— Иногда название не делает вещь понятнее.

— Но без названия мы даже не заметим, когда она повторится.

Рен посмотрел на них обоих. Каэль защищал людей, отказываясь превращать их боль в схему. Лорен пытался защитить тех же людей, именно схему и создавая. Спорили они не о цели — только о том, каким способом до неё добраться.

Лорен потёр ушибленную руку.

— Один случай можно объяснить потрясением. Шесть — уже закономерность.

— Шесть тоже можно объяснить, — сказал Каэль. — Если очень хочется спать спокойно.

— А кто решает, что после этого человек уже не тот? — спросил Рен.

— Никто. В этом и проблема.

Лорен задержал палец на краю листа и посмотрел на Рена. Рен едва заметно качнул головой. О пятой комнате они пока говорить не собирались. Человеку, который отравил их и всё ещё держал за решёткой, незачем знать единственную улику, которой не было в его папке.

— Дом Рассвета знает обо всех шестерых? — спросил Лорен.

— Они знают больше стражи. К ним приводят вернувшихся, когда родные начинают их бояться.

— Поэтому ночное собрание, — сказал Рен. — Они ждут тех, кто ушёл, и присматривают за теми, кто вернулся.

— Плохо присматривают, — бросил Каэль.

— Поэтому ты следишь за ними?

— В том числе.

Рен подошёл к решётке.

— В театре за нами шёл ты. На площади — тоже ты. Твои люди уже выяснили, что мы пришли одни. Почему дверь всё ещё заперта?

Каэль перевёл взгляд на стопку бумаг в руках Лорена.

— Потому что вы рассказали не всё.

Лорен так и не затянул тесёмку папки.

— Откуда такой вывод?

— Вы переглянулись, когда я заговорил о вернувшихся. Только что сделали это снова.

— Люди иногда смотрят друг на друга, — заметил Рен.

— Иногда. Но вы оба слишком старательно делаете вид, что это ничего не значит.

Рен опёрся ладонью о холодный прут.

— И будешь держать нас здесь, пока мы не расскажем всё, что знаем?

— Пока не пойму, может ли то, что вы скрываете, погубить моих людей.

— Для начала можно было спросить, — сказал Лорен.

— Хорошо. Что вы нашли?

Лорен посмотрел на Рена. На этот раз медленно и без всякой попытки скрыться.

— Вот теперь спросил, — сказал Рен. — Но доверия это не прибавило.

Каэль сжал челюсть.

— Я мог оставить вас лежать в переулке.

— А мог начать со знакомства, — ответил Рен. — Однако выбрал порошок и клетку. Не лучший способ расположить к откровенности.

— Обычно знакомство не начинают с погони за незнакомцем, — сказал Каэль.

— Ты очень старался выглядеть подозрительно.

— Это была проверка.

— Значит, мы её прошли, — вмешался Лорен. — Пришли точно туда, куда ты нас вёл.

— И всё равно оказались в клетке, — добавил Рен.

— Вы слишком довольны собой для пленников, — произнёс Каэль.

— Нервная реакция, — объяснил Лорен. — У Рена она выглядит именно так.

— А у тебя?

Лорен помедлил.

— Я объясняю чужие нервные реакции.

— Лорен.

— Что?

— Иногда лучше остановиться раньше.

— Возможно, — согласился Лорен. — Но клетку он всё равно не открыл.

Наверху скрипнула доска. Один короткий звук, затем второй — тяжелее. Каэль повернул голову к лестнице. Пальцы сжались на краю стола.

Что-то рухнуло этажом выше.

— Каэль! — крикнул кто-то. — Он вернулся!

Стул опрокинулся. Каэль рванулся к лестнице, но у первой ступени остановился и посмотрел на клетку. Рука дёрнулась к связке ключей на поясе.

— Открой, — сказал Рен.

Новый удар заставил пыль посыпаться с потолка.

Каэль убрал руку от ключей.

— Пока нет.

— Если наверху понадобится помощь?

— Тогда придётся обойтись без неё.

Он побежал вверх так, как не бегут встречать человека, возвращения которого ждали.

Акт II. Тишина наверху

Рен досчитал до пяти и схватился за прутья. Металл отозвался тяжёлым лязгом.

— Каэль!

Ответа не было.

— Пришёл, похитил, рассказал половину и ушёл.

— Сначала похитил, — автоматически поправил Лорен.

Рен повернулся к нему.

— Сейчас это важно?

Лорен подумал.

— Уже нет.

Сверху что-то ударилось о стену. Рен присел у замка. Новый, без ржавчины, утопленный между двумя полосами железа. Пальцами не подлезть, выбить без инструмента не получится.

— Есть идеи? — спросил Лорен.

— Пока только плохие.

— Ты говорил, они у тебя обычно изобретательные.

— Для изобретательности мне не хватает хотя бы гвоздя.

Лорен оторвал от одного листа узкую полосу и сложил в несколько слоёв.

— Бумага замок не откроет, — сказал Рен.

— Я проверяю зазор.

Он просунул край между дверцей и рамой. Полоса вошла меньше чем на ноготь и упёрлась в скрытый язычок.

— Замок закрывается в двух точках. Даже если достанем до верхнего, нижний останется.

— Ты всегда сообщаешь плохие новости с таким удовольствием?

— Я не радуюсь. Просто теперь мы точно знаем, что этот способ не сработает.

Рен вытащил из сапога тонкую металлическую пластину, которой обычно чистил ножны.

Лорен посмотрел на него.

— При обыске не нашли?

— Потому что это не инструмент.

— Ты только что назвал его способом открыть замок.

— После этого он стал инструментом.

Пластина погнулась при первой попытке. Рен молча убрал её обратно.

— Этот способ тоже не сработал, — заметил Лорен.

— Я уже проникся твоей методикой. Не обязательно наслаждаться.

Шаги раздались не на лестнице, а справа. За стеллажом с пустыми ящиками оказался узкий служебный проход, которого Рен прежде не заметил.

Из него выбежал парень лет восемнадцати. Бледный, тяжело дышащий, с тёмными следами на левом запястье. Увидев камеру, он резко остановился.

— Каэль здесь?

— Ушёл наверх, — ответил Рен. — У тебя есть ключ?

— Что?

— От клетки.

Парень посмотрел на замок, словно только теперь вспомнил, что перед ним не просто решётка.

— Ключи у Каэля.

— Нож?

Рука машинально дёрнулась к пустому поясу.

— Остался наверху.

— Тогда зачем ты прибежал? — спросил Лорен.

— Мне сказали, Каэль допрашивает вас. Я спустился по задней лестнице, пока его звали с главной. Думал, он ещё здесь.

Парень снова оглянулся на проход.

— Марек вернулся.

— Кто такой Марек? — спросил Лорен.

— Марек.

— Имя мы услышали, — сказал Рен. — Почему из-за него наверху ломают мебель?

Парень опустил руку. Следы от пальцев проступали всё отчётливее.

— Он пропал месяц назад. Семь дней назад вернулся. Прошлой ночью исчез снова.

— А сегодня появился второй раз, — заключил Лорен.

Парень кивнул.

— После первого возвращения Каэль велел проверять его дом утром и вечером. Мать Марека знала, куда послать, если он опять уйдёт. Перед рассветом соседи увидели его на улице.

— Поэтому вы добрались раньше стражи.

— Да. Марек сам согласился поехать. Сам сел в повозку. Вёл себя так, будто это мы без причины подняли шум.

Он провёл пальцами вокруг синяков, не касаясь их.

— Я взял его за руку, хотел помочь подняться. Марек сжал мою в ответ. Просто держал и смотрел. Даже не понял, что делает больно.

— Кто это? — спросил Рен.

— Он жил через двор ещё до моего рождения. Я знаю его столько, сколько себя помню.

— Значит, он узнал тебя.

Парень посмотрел на запястье.

— Назвал по имени. Спросил, как мать. Всё как раньше. Только отпустил, когда я закричал.

Парень попытался пошевелить пальцами. Два не слушались.

— Каэль хотел оставить его дома под наблюдением. Мать не позволила запереть сына. Сказала, что месяц молилась о возвращении и не отдаст его людям, которые смотрят как на болезнь.

— А ты что сказал? — спросил Рен.

— Что она права.

— Теперь жалеешь?

Парень вскинул голову, готовый защищаться, но наткнулся не на обвинение.

— Не знаю. Если бы мы забрали Марека тогда, он, может, не исчез бы снова. А может, сломал бы дверь и ушёл. Я всё время выбираю ответ после того, как уже знаю, чем всё закончилось.

— Удобное знание, — сказал Рен. — Только бесполезное.

— Это должно помочь?

— Нет. Просто не бери на себя решение, которого у тебя тогда не было.

Лорен взглянул на Рена, но ничего не записал. Некоторые вещи не предназначались для отчётов.

Лорен поднялся, придерживая больную руку.

— Что изменилось после первого возвращения?

— Сначала казалось, что ничего плохого. Он перестал пропадать в таверне, починил матери крышу, принёс лекарства. Извинился за старые ссоры. За все сразу.

— Она получила сына, которого хотела, — сказал Рен.

— Первые два дня она всем так и говорила. Потом призналась, что он помнит каждую ссору, но рассказывает о них так, будто ругался кто-то другой.

— Вину помнит, а сожаление — нет, — произнёс Лорен.

— Не знаю. Я спросил, зачем он всё исправляет. Марек ответил: «Так будет правильно». Не «я хочу». Не «мне жаль». Просто правильно.

— Он ел? Спал? — спросил Лорен.

— Ел, если ему напоминали. Спал по два часа. Остальное время сидел у окна и смотрел на север.

— На что именно?

— Там за домами ничего нет. Только крыши и старая башня водовоза.

— Он слышал голоса?

— Говорил, что нет. Но иногда отвечал раньше, чем к нему обращались.

Рен вспомнил, как человек из театра знал, где они окажутся, и как Ниа услышала своё имя из уст незнакомца.

— Почему этого нет в папке Каэля?

Парень отвёл взгляд.

— Я собирался рассказать сегодня.

— После того, как Марек исчез второй раз?

— Я думал, он просто не спит. Хотел сначала убедиться.

Лорен резко выдохнул через нос. Это была именно та ошибка, которой он боялся больше всего: важная деталь, отложенная до появления доказательств.

— На будущее, — сказал он, — если человек отвечает на незаданные вопросы, начинать нужно с этого.

— Лорен, — предупредил Рен.

— Я знаю. Не давить.

Парень неожиданно усмехнулся.

— Нет, тут он прав.

Наверху раздался треск. Парень вздрогнул и шагнул к проходу.

— Сколько выходов из здания? — спросил Рен.

— Два. Главный и через двор.

— Задняя лестница ведёт во двор?

— Да.

— Дверь заперта?

— Изнутри нет.

Рен посмотрел на решётку.

— Очень полезная дверь.

Сверху донёсся голос Каэля — резкий, сорванный. Кто-то ответил ему слишком спокойно. Затем мебель протащили по полу, и всё внезапно оборвалось.

Парень побледнел ещё сильнее.

— Он идёт сюда.

— Откуда знаешь?

— Там наверху есть другая лестница. Если Марек не хочет выходить, остаётся только подвал.

Он отступил к служебному проходу.

— Ты куда? — спросил Рен.

— Предупрежу людей во дворе. Если он выйдет через заднюю дверь, её нужно закрыть.

— А если не выйдет?

Парень посмотрел на лестницу.

— Тогда Каэль будет здесь.

Он исчез в проходе. Через мгновение где-то за стеллажом хлопнула дверь.

Сверху снова заговорили. Одно слово разобрать не удалось, второе прозвучало как имя. Потом раздался глухой удар.

Что-то тяжёлое покатилось по ступеням, ударилось о стену и остановилось возле решётки.

Каменная голова статуи.

На месте шеи остались рваные сколы. Не след инструмента и не старая трещина — её просто выломали.

Лорен присел, не приближаясь.

— Килограммов тридцать.

— Полезно, что ты считаешь даже это.

— Мне спокойнее, когда у невозможного есть вес.

Наверху заскрипнула ступенька.

Потом следующая.

Кто-то спускался в подвал.

Акт III. Марек

Шаги приближались без спешки.

Лампа над лестницей качнулась, и свет скользнул по лицу мужчины лет сорока. Обычная куртка, пыльные сапоги, усталые глаза. Ничего, что объясняло бы оторванную голову статуи или чужие синяки.

Марек остановился на последней ступени и провёл ладонью по перилам. Дерево под пальцами тихо затрещало. Он отдёрнул руку и посмотрел на неё с растерянностью человека, обнаружившего чужую силу в собственном теле.

Затем заметил камеру.

— Добрый вечер.

Лорен перевёл взгляд на Рена. Рен едва заметно пожал плечом.

— У нас он пока спорный, — ответил он.

Марек принял это всерьёз.

— Простите. Наверху произошло недоразумение.

Каменная голова лежала между ними. Рен кивнул на неё.

— Небольшое?

Марек проследил за взглядом и помрачнел.

— Я не хотел её ломать. Она оказалась… хрупкой.

Лорен посмотрел на неровный облом шеи.

— Начинаю подозревать, что проблема была не в статуе.

Марек не уловил насмешки. Он сунул руку в карман, некоторое время что-то искал и протянул через прутья небольшой потрёпанный блокнот.

— Кажется, это ваше.

Лорен замер.

— Где вы его взяли?

— На площади.

Лорен не сразу принял протянутый блокнот.

— Он не мог быть на площади. Там он был при мне. Его забрали позже — уже здесь, после того как нас привели в подвал.

Марек посмотрел на блокнот так, словно слова Лорена озадачили его меньше, чем должны были.

— Но это же место, где он был.

— Какое место?

Марек перевёл взгляд с каменных стен на потёртую обложку.

— Здесь.

Лорен помедлил и всё-таки взял блокнот.

— Тогда другой вопрос. Как вы поняли, что он мой?

Марек моргнул. Снова посмотрел на блокнот, потом на Лорена.

— А чей ещё?

— На обложке нет имени.

— Но он ваш.

Ответ прозвучал без тени сомнения. Лорен переложил блокнот в левую руку и быстро пролистал страницы.

— Как меня зовут? — спросил он.

Марек нахмурился.

— Не знаю.

— Но блокнот мой.

— Да.

— Откуда вы знаете?

Мужчина посмотрел на его испачканные чернилами пальцы, потом на карман, где обычно лежал карандаш.

— Не поэтому, — сказал Марек прежде, чем Лорен успел предложить объяснение. — У вещей тоже есть дорога. Эта закончилась у вас.

— А дорога ключей от этой камеры? — спросил Лорен и кивнул на замок.

Марек посмотрел на замок.

— Вниз.

— Потому что мы заперты?

— Потому что они уже падали.

Лорен быстро открыл блокнот.

— Уже падали когда?

— Не знаю.

Марек потёр висок.

— Иногда конец вещи помнится раньше начала. Там это было нормально.

Рену не понравилось, как уверенно прозвучало последнее слово. Уходя, Каэль унёс ключи с собой, и до этой секунды Рен даже не думал, что они могут оказаться в подвале.

Лорен замолчал.

Рен почувствовал знакомое желание превратить непонятное в шутку, но не стал. Марек произнёс это без загадочности — как очевидный факт, которому не знал правильных слов.

— Всё на месте, — сказал он.

— Поздравляю. Главное преступление ночи раскрыто, — отозвался Рен.

— Здесь записи по всему делу.

— Нас похитили.

— Поэтому записи и важны.

Лорен остановился на середине блокнота. Перевернул несколько листов назад, затем снова вперёд.

— Что? — спросил Рен.

— Страницы сложены в прежнем порядке.

— Разве они могли лежать иначе?

— После площади половина вырвалась из крепления. Я сам не всегда нахожу здесь нужную запись.

Марек смотрел на него так, словно не понимал, в чём загадка.

— Они лежали неправильно, — сказал он. — Я поправил.

— По какому принципу?

Марек открыл рот и замолчал. Взгляд потерял фокус.

— Не знаю. Так было нужно.

Лорен прижал блокнот к груди. Теперь возвращённая вещь тревожила его сильнее, чем её исчезновение.

— Ты Марек? — спросил Рен.

Мужчина задумался прежде, чем кивнуть.

— Да. Думаю, да.

— Тебя искали.

— Правда?

— Ты пропал месяц назад, — сказал Лорен. — Вернулся, снова исчез и сегодня появился ещё раз.

Марек нахмурился. Не испугался и не стал отрицать — только пытался вместить сказанное в собственную память.

— Последнее, что я помню… шёл домой. Купил матери хлеб. Потом ничего.

— Какой хлеб? — спросил Рен.

— Ржаной. Она не любит белый.

— А домой пришёл с ним?

Марек посмотрел на пустые руки.

— Не знаю.

— Как её зовут? — спросил Лорен.

— Мира.

— Сколько ей лет?

Марек ответил сразу:

— Шестьдесят два. Левая нога болит к дождю. Она прячет деньги в пустой банке из-под соли и думает, что я не знаю.

На лице мелькнуло тепло — первое настоящее чувство за весь разговор.

— Ты хочешь к ней вернуться? — спросил Рен.

Тепло погасло не сразу. Марек долго искал ответ.

— Я знаю, что должен.

— Не то же самое.

— Знаю.

В этом «знаю» было больше боли, чем в ране, которую ему ещё только предстояло получить.

В памяти сохранилось, что любила мать. Исчезло всё, что случилось после покупки.

Наверху кто-то негромко позвал Марека. Он не отозвался.

— Каэль сердится? — спросил Рен.

— Он расстроен. Когда я взял его человека за руку. И когда случайно сломал статую.

— Ты не чувствуешь собственной силы?

Марек сжал и разжал пальцы.

— Чувствую руку. Но не понимаю, сколько нужно.

Он шагнул ближе к решётке. Рен сразу выпрямился, Лорен перестал листать блокнот.

Марек смотрел только на Рена.

— Мы раньше встречались?

— Нет.

— Странно.

Он слегка наклонил голову, прислушиваясь не к подвалу, а к чему-то гораздо более далёкому.

— Мне кажется, я тебя знаю.

Рен почувствовал, как пальцы сами сжались на прутьях.

— Откуда?

— Не помню.

Марек улыбнулся — спокойно и почти виновато.

— Но мне кажется, я видел тебя там.

— Где?

Улыбка исчезла.

— Там, куда я уходил.

Наверху щёлкнула тетива.

Арбалетный болт ударил Марека в плечо и отбросил от решётки. Лорен выругался. Рен резко поднял голову.

На верхней площадке стоял Каэль с арбалетом в руках.

И впервые выглядел не человеком, который контролирует опасность, а человеком, который опоздал её остановить.

Акт IV. Выстрел

Марек ударился о стену, но не вскрикнул.

Несколько мгновений он смотрел на болт в плече с недоумением. Затем поднял голову к Каэлю.

— Зачем?

— Отойди от камеры, — приказал тот. — И руки держи так, чтобы я видел.

— Он ничего не сделал, — сказал Рен.

— Пока.

Каэль уже натягивал тетиву. Движения были быстрыми и отработанными — слишком уверенными для первой встречи с невозможным.

— Ты знал, что он вернётся таким, — произнёс Лорен.

— Я знал, что после второго возвращения нельзя позволять им приближаться к людям.

— Почему?

— Потому что один уже убил жену, когда она попыталась его удержать. Потом три часа спрашивал, почему она не встаёт.

Марек опустил взгляд. Казалось, история причиняет ему боль, хотя имени погибшей он мог никогда не слышать.

— Я никого не хотел ранить.

— Поэтому отойди.

Рен протянул руку между прутьями, ладонью вниз.

— Марек. Слушай меня. Два шага назад. Медленно.

Мужчина перевёл взгляд на его пальцы.

— Ты мне веришь?

— Нет. Но пока разговариваю. Не заставляй Каэля решать за всех.

Марек сделал один шаг назад. На втором остановился, будто услышал другой приказ.

Каэль заметил это раньше Рена.

— Не слушай его, — сказал он Мареку. — Смотри на меня.

— Я смотрю.

Но глаза были направлены чуть левее, в пустоту возле плеча Каэля.

Марек взялся за древко и вытащил болт из плеча. Без крика, только дыхание на мгновение сбилось. Кровь потекла по рукаву, но края раны уже сходились, будто тело вспоминало прежнюю форму.

Лорен подался вперёд, пытаясь рассмотреть, и тут же остановил себя.

— Рен…

— Вижу.

Марек коснулся затягивающейся раны.

— Каждый раз одно и то же, — тихо сказал он.

— Что именно? — спросил Рен.

— Сначала они боятся. Потом пытаются убить.

— Кто — они?

Марек нахмурился. Ответ был рядом, но всякий раз ускользал.

— Не помню.

Он посмотрел на кровь на ладони.

— Ты боишься умереть?

Вопрос предназначался Рену.

— Это проблема будущего Рена, — ответил тот и после короткой паузы добавил: — Но да. Боюсь.

Марек кивнул, будто честность имела для него значение.

— После первого раза становится легче.

У Рена не нашлось шутки. Лорен тоже промолчал.

— Первый раз ты помнишь? — спросил он наконец.

— Нет. Только то, что он был.

Каэль поднял арбалет.

— Последнее предупреждение. Отойди от камеры.

Марек повернулся к нему, но шагнул не назад — в сторону лестницы.

Тетива щёлкнула.

Второй болт вошёл в грудь. Марека отбросило на камни, воздух вырвался из лёгких коротким хрипом.

Лорен рванулся к решётке и тут же поморщился от боли в руке.

— Он отступал!

— Он перестал слышать вас, — бросил Каэль. — Ещё несколько мгновений — и оказался бы на лестнице.

— Это не доказывает, что он напал бы.

— А я не могу ждать доказательства, после которого придётся считать тела.

— Каэль! — Рен ударил ладонью по решётке. — Либо выпускай нас, либо перестань стрелять через наши головы!

Каэль выругался и сорвал с пояса ключи.

— Лови!

Связка полетела к камере в тот миг, когда Марек снова сел.

Его рука метнулась вверх. Ключи звякнули в окровавленных пальцах.

На несколько ударов сердца все замерли.

— Марек, — очень спокойно сказал Рен. — Это наши ключи.

— Правда?

Он посмотрел на связку, на решётку, затем на дыру в собственной груди. Будто не знал, куда деть найденную вещь, разжимающиеся пальцы прижал к ране. Ключи ушли под разорванную ткань — прямо туда, где на глазах стягивалась плоть.

Лорен побледнел.

— Он положил их внутрь себя.

— Я заметил.

— Хотел убедиться, что это не действие порошка.

— Не помогло.

Марек поднялся. Болт выпал из закрывшейся раны и звякнул о камень. Каэль отбросил арбалет: оружие больше не давало даже видимости решения.

Вдруг Марек застыл.

Взгляд ушёл мимо стен, лицо исказил настоящий страх.

— Нет, — прошептал он. — Не сейчас.

Слова предназначались не им.

Воздух в подвале стал плотнее. Лампа качнулась, хотя ни одна дверь не открывалась. Кровь на полу дрогнула и тонкими ручейками потянулась обратно к Мареку.

Лорен отступил от прутьев. Неосознанно, всего на полшага, но Рен это увидел.

— Рен…

— Вижу.

Сам Марек смотрел на пол с таким же ужасом.

— Бегите.

— Мы немного заперты, — сказал Рен.

Марек поднял голову. В его глазах впервые не осталось ни пустоты, ни чужого спокойствия — только человек, который понял, что привёл беду за собой.

— Пожалуйста.

Из глубины каменного пола пришёл звук.

Не громкий, но узнаваемый до боли.

Один удар колокола.

Марек закричал.

Акт V. После удара

Рен дёрнулся вперёд прежде, чем успел подумать. Прутья больно ударили в ладони и напомнили, что помочь он всё ещё не может.

Крик Марека оборвался.

Вместе с ним из подвала исчезли остальные звуки. Перестала капать вода. Не скрипела цепь раскачивающейся лампы. Рен сглотнул и не услышал собственного движения.

Мир не замолчал — звук будто отодвинулся куда-то, где до него нельзя было дотянуться.

Рен ударил костяшками по прутьям. В пальцах отозвалась боль, металл завибрировал, но привычного звона не возникло. Он ударил сильнее. То же самое.

Лорен положил ладонь на каменный пол, проверяя дрожь.

— Колокол был не звуком, — произнёс он. — Мы почувствовали его раньше, чем услышали.

— Сейчас не лучшее время разбираться, какой частью тела мы слышим.

— Если это воздействует не через воздух, закрыть уши не поможет.

Он сказал это прежде всего себе и всё равно прижал ладонь к больному уху.

Лорен сказал что-то. Рен увидел движение губ, но разобрал только приглушённый шорох.

Марек стоял посреди подвала, опустив голову. Кровь вокруг его сапог застыла тонкими дорожками. Каэль замер на лестнице с ножом в руке: арбалет остался наверху.

Рен первым заметил тень.

Она лежала за Мареком, вытянутая светом лампы. Почти правильная — если не считать того, что медленно двигалась против света.

Рен посмотрел на лампу, затем на ноги Марека. Ничего не изменилось. Тень продолжала расти.

— Не смотри долго, — сказал он.

— Почему? — голос Лорена доносился как сквозь толстую стену.

— Не знаю. Поэтому и говорю.

Лорен всё-таки отступил. Обычно неизвестное заставляло его подойти ближе; теперь он впервые выбрал расстояние. Рен сместился рядом, почти касаясь его плечом.

Тень добралась до стены и поползла вверх. Человеческий силуэт вытянулся, стал выше, тоньше. На месте головы оставалась пустота без лица, но Рен чувствовал внимание — тяжёлое и холодное.

Марек поднял голову. По щекам текли слёзы.

— Простите, — прошептал он.

Не им. Рен понял это по тому, куда был направлен взгляд.

Тень отделилась от стены на толщину ладони. Этого хватило, чтобы пространство вокруг неё исказилось: швы кладки выгнулись, прямые линии перестали сходиться.

Лорен вцепился пальцами в рукав Рена.

— У неё неверные углы.

— Не пытайся их считать.

— Я не пытаюсь.

Но голос выдавал обратное.

На лестнице Каэль тихо выругался. Нож в его руке дрогнул.

Рен заметил и это. До сих пор Каэль боялся потерять контроль. Теперь он боялся того, что уже видел раньше.

— Ты знаешь, что это? — спросил Рен.

— Нет.

— Врёшь.

— Я видел след. Не само существо.

— Где?

— На стене комнаты после исчезновения. Тень осталась, хотя человека уже не было. Мы зажгли все лампы — она не изменилась.

— И что сделали?

— Сбили штукатурку до камня. Утром тень появилась на голой кладке.

Лорен перестал смотреть на стену.

— Когда это было?

— Три месяца назад. С первого такого случая я и начал собирать людей.

— Значит, Дом Рассвета появился раньше твоего расследования, — сказал Рен. — А ты не защищаешь их. Ты используешь Дом как место, куда возвращаются свидетели.

Каэль не стал отрицать.

— Иначе они разошлись бы по всему городу.

— Они и разошлись, — сказал Лорен. — Просто мы пока не знаем сколько.

Марек закрыл глаза.

— Я пытался не возвращаться, — сказал он. — Правда пытался. Но оно всегда находит дорогу обратно.

— Что именно? — спросил Лорен.

Марек долго молчал.

— Я не знаю его имени. Там имена ничего не значат.

Тень снова слилась со стеной. Камни выпрямились, свет лёг правильно, однако давление не исчезло. Кто-то по-прежнему присутствовал в подвале — слишком близко, чтобы оборачиваться.

Рен ощутил холод у самого затылка. Инстинкт требовал проверить, что находится за спиной. Опыт после дома у Соляной дороги говорил обратное: иногда взгляд не спасает, а только открывает дверь.

Он не обернулся.

Лорен рядом тоже смотрел прямо перед собой. Его пальцы всё ещё держали рукав Рена, и ни один не делал вид, будто не замечает этого.

— Оно приходит за каждым, кто был там, — произнёс Марек.

Второй удар колокола прошёл через камень, тело и зубы.

Стекло лампы лопнуло.

Темнота накрыла подвал, и в ней что-то посмотрело в ответ.

Акт VI. Глаза во тьме

Рен слышал собственное сердце.

Считал удары, хотя никогда не делал этого раньше. Возможно, привычка Лорена оказалась заразной. На седьмом счёте вернулся звук воды. На девятом кто-то тяжело вдохнул у стены.

А между ударами сердца шёл шёпот.

Не слова — движение множества голосов за тонкой перегородкой. Из стен, пола, из самой темноты.

Наверху чиркнуло огниво. Каэль зажёг запасной фонарь, и жёлтый свет разрезал подвал.

Марек всё ещё стоял на прежнем месте. Тени за спиной больше не было. На рубахе темнели кровь и две прорехи, но тело под ними выглядело невредимым.

— Оно ушло? — спросил Марек.

Никто не ответил.

Каэль спустился на несколько ступеней. Нож он держал низко — не для удара, а чтобы рука была занята.

— Что ты видел там?

Марек нахмурился.

— Дорогу.

— Какую?

— Длинную.

Он потёр ладони, будто снова чувствовал холод.

— Камень под ногами. Серый, мокрый. По обе стороны ничего. Ни домов. Ни полей. Даже небо… не помню.

— Ты шёл один? — спросил Рен.

— Сначала думал, что один.

Марек посмотрел мимо них. Подвал исчезал для него, уступая другому месту.

— Потом увидел людей. Они шли впереди и позади. Очень много. Никто не разговаривал. Некоторые держались за руки, но будто не знали, чью руку держат.

Лорен опустился на корточки и открыл возвращённый блокнот. Карандаш взял левой рукой; первая строка получилась кривой.

— Они были из Вельграда?

— Не знаю.

— Ты узнавал лица?

— Иногда мне казалось, что да. Стоило посмотреть внимательнее — лицо становилось другим.

Карандаш остановился.

— Как наблюдатели в Южном квартале, — сказал Лорен.

Рен вспомнил Нию и человека, который повторял её имя, пробуя его на вкус.

— Некоторые улыбались, — продолжил Марек.

— Почему?

Он вздрогнул.

— Потому что думали, что уже дошли.

— Они говорили друг с другом? — спросил Лорен.

— Нет. Но иногда я слышал их мысли. Или мне казалось, что слышал.

— Что именно?

Марек прижал ладони к вискам.

— Имена. Много имён. Люди повторяли их, чтобы не забыть. Сначала чужие, потом свои. Ближе к трещине все имена звучали одинаково.

— А твоё?

— Было. Потом исчезло.

Рен вспомнил короткую задержку перед ответом «Да. Думаю, да», когда спросил Марека, кто он.

— Поэтому ты не уверен в собственном имени.

— Я уверен, что оно принадлежало мне. Не уверен, что я вернулся вместе с ним.

Лорен записал фразу дословно. Затем перечитал и зачеркнул слово «принадлежало», заменив его на «было связано». Даже перед лицом ужаса он искал точность, потому что без неё страх становился бесформенным.

— А куда вела дорога?

Марек закрыл глаза. Дыхание стало чаще.

— Там была трещина. Или место, похожее на трещину. Только края терялись вдали, и все шли к ней. Никто не пытался свернуть.

— Почему?

— Знали, что в конце.

— Что именно?

— Нет.

Марек резко отступил. Пятка скользнула по крови, но он удержался.

— Этого нельзя помнить.

— Почему? — спросил Каэль.

Паника вспыхнула в лице Марека так быстро, будто вопрос открыл дверь.

— Потому что тогда оно вспомнит меня.

Каэль застыл. Рен увидел это и понял: фраза ему знакома.

— Кто уже говорил тебе такое?

— Женщина, вернувшаяся прошлой зимой. Через день она исчезла вместе со всей семьёй.

Лорен перелистнул блокнот.

— Сколько вернулось до Марека?

Каэль не ответил сразу.

— Официально пропавших около трёхсот.

— Я спрашиваю не о пропавших.

Марек посмотрел на него.

— Много. Сотни. Может, больше.

— Где они сейчас?

— В городе.

— Ты их видел после возвращения? — спросил Рен.

— На улицах. На рынке. В храме. Некоторые узнавали меня, хотя мы никогда не встречались. Один назвал именем, которого у меня не было.

— Каким?

Марек попытался ответить. Губы сложились в первый звук, но голос не появился. Он побледнел.

— Не могу.

— Не помнишь?

— Помню. Сказать не могу.

В подвале снова прошёл шёпот. Теперь Рену почудилось, что среди множества голосов один повторяет именно это несказанное имя.

Лорен закрыл блокнот. Пальцы дрожали, и он спрятал их под обложкой, но Рен заметил.

Потом Лорен протянул руку к его карману, вынул пачку сигарет и одну из них зажал губами.

Рен молча подал зажигалку.

Лорен чиркнул дважды. В первый раз огонь погас, во второй он затянулся слишком сильно и закашлялся. Глаза заслезились.

— Отвратительно, — выговорил он.

— Мою работу оставь мне.

Лорен хотел вернуть сигарету, посмотрел на неё и сделал ещё одну, осторожную затяжку.

— Если вернувшихся сотни, а заявления поданы только на часть, — сказал он хрипло, — проблема не в тех, кто исчез.

— А в тех, чьего возвращения никто не заметил, — закончил Рен.

Наверху хлопнула дверь.

Шаги прошли через помещение над ними и остановились у лестницы. Спокойные, размеренные. Человек не скрывался и не торопился.

Каэль побледнел.

Сверху раздался мужской голос:

— Каэль. Ты опять забрал не тех людей.

Лорен машинально прижал сигарету к камню. Только когда огонёк погас, он посмотрел на собственную руку, словно не сразу понял, что сделал.

Акт VII. Гость

Каэль поднялся на две ступени и перекрыл лестницу собой.

— Уходи, Ортейн.

Имя прозвучало хуже угрозы.

— Видишь, — отозвался человек наверху. — Поэтому мы плохо ладим. Ты начинаешь с приказа, который не можешь исполнить.

В свет фонаря вошёл высокий мужчина в светлом дорожном пальто. В одной руке он держал трость, перчатки другой оставались безупречно чистыми — будто грязный складской квартал сам уступал ему дорогу.

Оружия не было. Охраны тоже.

За спиной Ортейна показался молодой помощник Каэля. Он держал повреждённую руку прижатой к груди и старался не смотреть на Марека. Магистр, проходя мимо, коротко приказал:

— Во двор. Собери всех, кто остался. Никого не впускать и не выпускать без имени.

Парень посмотрел на Каэля. Тот после мгновения колебания кивнул.

Ортейн ещё не представился, но уже отдавал распоряжения в чужом убежище — и люди исполняли их прежде, чем успевали возразить.

Рен насторожился сильнее.

Мужчина окинул взглядом подвал: Марека, кровь, каменную голову, решётку и двух пленников. Увидев сигарету, погашенную возле сапога Лорена, слегка приподнял бровь.

— Добрый вечер.

— Отвратительный, — ответил Рен.

— Наконец-то точный отчёт.

Лорен выпрямился и машинально попытался привести в порядок разорванный рукав. Только затем понял, что делает, и опустил руку.

— Ты его знаешь? — спросил Рен.

— Магистр Ортейн, — ответил Лорен тише обычного. — Член Высокого Совета картографов.

Рен посмотрел на человека с тростью ещё раз.

Высокий Совет редко покидал столицу. Его магистры тем более не спускались в подвалы за людьми, которых городская стража считала пропавшими.

— Я думал, Совет занят картами, границами и тем, чтобы усложнять нам отчёты.

— Мы умеем совмещать, — сказал Ортейн.

Каэль не опустил нож.

— Зачем пришёл?

— За Мареком. И за тем, что придёт следом.

Марек отступил. Не растерянно, как раньше, — по-человечески, от узнавания опасности.

— Нет.

Ортейн посмотрел на него почти с сожалением.

— Боюсь, что да. Времени осталось мало.

— Откуда ты знаешь? — спросил Лорен.

— Потому что это не первый случай повторного возвращения.

— Каэль сказал об одном убийстве.

— В закрытых отчётах Совета есть и другие. Итог различался в подробностях, но не в главном: человек переставал отличать собственное намерение от того, что приходило извне.

Каэль сжал рукоять ножа.

— Ты обещал искать способ вернуть их.

— Я искал.

— А теперь пришёл убить.

— Я пришёл не позволить одному человеку убить двадцать других.

— В прошлый раз ты сказал то же самое, — произнёс Каэль. — До твоего вмешательства ещё можно было искать другой выход.

Ортейн посмотрел на него.

— После моего вмешательства выжили остальные.

— А мы так и не узнали, мог ли он удержаться.

— Он уже не удерживался.

— Ты решил это за него.

В их споре не было ничего нового. Каждая реплика ложилась в старую рану, края которой оба знали наизусть.

Лорен перевёл взгляд с одного на другого.

— Вы уже сталкивались с вернувшимися вместе?

— Да, — одновременно ответили они.

— И всё ещё не договорились, что делать.

— Если бы договорились, — сказал Каэль, — один из нас сейчас не стоял бы с ножом напротив другого.

В голосе Ортейна не было жестокости. Только решение, принятое раньше, чем он вошёл.

— Удобно считать людей заранее, — сказал Рен. — Меньше приходится смотреть им в лицо.

Ортейн перевёл взгляд на него.

— Если через три дня Марек убьёт двадцать жителей Вельграда, ты всё ещё будешь пытаться его спасти?

Рен посмотрел на Марека. Тот стоял у стены, придерживая разорванную рубаху, словно это могло вернуть ему человеческий вид.

— Не знаю, — честно сказал Рен. — Но пока он никого не убил. А ты предлагаешь мне поверить человеку, который пришёл с готовым приговором и без доказательств.

— Девять случаев для тебя не доказательство?

— Доказательство опасности. Не его вины.

Лорен бросил на Рена быстрый взгляд. Не согласие — проверка, понимает ли тот цену собственных слов.

— Какой у вас план, кроме убийства? — спросил он Ортейна.

Магистр помолчал.

— Изоляция не сработала. Печати не удержали. Память восстановить не удалось. Если процесс уже начался, другого надёжного решения я не знаю.

— Какие печати? — спросил Лорен.

— На удержание тела, подавление магии и запрет перехода через границу.

— И какая разрушилась первой?

Ортейн посмотрел на него внимательнее.

— Никакая. Человек исчез из запечатанной комнаты, а все линии остались целы.

— Тогда он не пересёк границу, — сказал Лорен. — По крайней мере не так, как её понимает печать.

Ортейн впервые за разговор не нашёл готового возражения.

Рен едва заметно усмехнулся. Молодой напарник боялся титула — и всё равно не мог позволить плохому выводу остаться без ответа.

— Наконец-то, — сказал Рен. — Вот теперь ответ честный.

На лице Ортейна впервые появилось раздражение.

— Ты принимаешь незнание за милосердие.

— А ты страх ошибки — за уверенность.

Каэль шагнул между ними.

— Хватит. Сколько времени?

Ортейн посмотрел на Марека.

— Спроси у него.

Марек опустил голову и ничего не сказал.

Кровь возле его ног снова дрогнула.

Акт VIII. Тот, кто знает дорогу

Марек пошатнулся. Под разорванной рубахой проступил острый бугорок, словно тело выталкивало чужой металл. Зажившая рана на миг разошлась, связка выскользнула наружу и звякнула о камень. Плоть сомкнулась следом — быстро и без единой капли крови.

Каэль поднял нож.

Ортейн ударил наконечником трости о пол. Из-под металла разбежались три бледные линии, легли в швы между плитами и почти сомкнули вокруг Марека круг. Там, где прошёл свет, пыль застыла в воздухе, а тонкий ручеёк крови остановился на самой границе.

— Удерживающий круг, — тихо сказал Лорен. — Когда линии сомкнутся, всё внутри застынет.

— Надолго? — спросил Рен.

— Пока Ортейн держит трость на рисунке или кто-нибудь не разорвёт линию.

— Каэль, отойди от него, — приказал магистр.

Марек поднял голову. Взгляд стал далёким, холодным.

— Поздно.

Из дальнего угла ответил другой голос:

— Вы снова спорите не о том.

Рен обернулся.

У дальней стены, по другую сторону решётки, стоял человек в сером плаще. Никто не слышал шагов и не видел, как он вошёл. Глубокий капюшон скрывал лицо, а взгляд соскальзывал с фигуры, не удерживая ни роста, ни сложения.

— Ещё один, — сказал Рен. — И опять разговаривает так, будто пропущенные страницы выдали только мне.

Ортейн крепче сжал трость.

— Как ты вошёл?

Незнакомец не ответил.

Человек в сером посмотрел на Марека.

— Ты слишком долго шёл один.

Марек задрожал.

— Я пытался вернуться.

— Знаю.

— Но не смог.

Человек в сером приблизился к Мареку и переступил через бледную линию. Свет не дрогнул. Застывшая над чертой пыль не осыпалась. Удерживающий рисунок повёл себя так, словно через него никто не проходил.

Ортейн отступил на шаг и впервые забыл опереться на трость.

— Это невозможно.

— Круг должен был его остановить? — спросил Лорен.

— Незамкнутый — нет. Но линия обязана почувствовать тело. Для неё там ничего нет.

Подвал будто стал теснее.

— Не заставляй меня помнить, — попросил Марек.

— Я не заставляю. Ты уже вспомнил.

Марек отступил к стене. Впервые за ночь в нём не осталось ничего чужого: только измученный человек, который слишком долго нёс в себе дорогу.

— Там была мать? — спросил он.

Незнакомец не ответил сразу.

— Там было то, что ты искал.

Марек закрыл глаза. По щекам снова потекли слёзы.

Ортейн повернул трость. Световые линии на полу дрогнули; незамкнутые концы круга потянулись друг к другу.

— Не прикасайся к нему.

Серый плащ даже не повернулся.

Каэль перехватил трость под рукоятью и отвёл наконечник в сторону. Последняя линия погасла, не успев замкнуться.

— Подожди.

— Ты сорвал удержание.

— Ты не знаешь, что он делает.

— Ты тоже.

Впервые за всю ночь это стало достаточным основанием ничего не предпринимать.

Человек в сером коснулся лба Марека двумя пальцами.

Ни вспышки, ни заклинания. Только звук, похожий на удар колокола, проигранный в обратную сторону. На мгновение Рену показалось, что воздух втянул сам себя.

Плечи Марека расслабились.

На краткий миг тёмные ручейки крови на полу двинулись в обратную сторону — не к телу, а от него. Тень под Мареком стала обычной, послушной свету фонаря. Давление исчезло так резко, что Рен впервые заметил, насколько трудно ему было дышать.

Оставшиеся линии круга угасли одна за другой. Пыль снова опустилась на плиты, кровь пересекла черту, которая мгновение назад была для неё непреодолимой стеной.

Марек посмотрел на собственные руки, провёл большим пальцем по старому шраму на ладони и улыбнулся.

— Я получил его в двенадцать. Полез за яблоками к соседу и свалился с забора. Мать сказала, что это наказание за воровство, а потом сама украла мне два яблока.

Он рассмеялся — один короткий выдох, полный узнавания.

Воспоминания вернулись не списком фактов. Вместе с ними вернулось то, почему они были важны.

Он открыл глаза и посмотрел туда, где для остальных была голая стена.

— Я вспомнил дорогу.

Улыбка получилась слабой и настоящей.

— Мама не любит белый хлеб, — сказал он, словно боялся снова потерять самое простое.

Потом ноги подкосились.

Человек в сером успел подхватить его и осторожно опустил на пол. Марек не дышал.

Каэль опустился рядом, нашёл пальцами пульс. Проверил ещё раз, дольше. Когда поднялся, лицо стало неподвижным.

— Его мать ждёт, — произнёс он.

Человек в сером накрыл глаза Марека ладонью.

— Теперь ждать будет он.

Каэль шагнул к незнакомцу.

Рен вцепился в прутья.

— Каэль, стой. Не сейчас.

— Он убил его.

— Возможно. Сначала узнай, куда он предлагает идти. Ударить успеешь потом.

Каэль оглянулся на решётку, словно только теперь вспомнил, что Рен всё ещё за ней. Нож не опустил, но дальше не пошёл. Не потому, что подчинился. Потому что сам ещё не решил, кого ненавидит — незнакомца, Ортейна или себя.

— Что ты с ним сделал?

— Вернул то, что от него осталось.

— Он мёртв.

— Он умер раньше.

Ортейн смотрел на тело без торжества. Его готовое решение тоже не принесло облегчения.

Незнакомец повернулся к Рену.

— Если хочешь узнать, куда они уходят, идём.

— Обычно перед таким предложением представляются.

Незнакомец задержался.

— Имя тебе не поможет.

Незнакомец направился к лестнице. Проходя мимо камеры, остановился прямо перед Реном и коснулся двумя пальцами замка снаружи. Железо посерело, покрылось трещинами и осыпалось на пол. Человек в сером потянул дверь на себя, освобождая проход, и продолжил путь.

Рен придержал решётчатую дверь, но ещё несколько мгновений оставался в камере. Посмотрел на Марека, на Каэля возле тела, на погасшие линии вокруг них. Серый плащ уже поднимался по лестнице.

— Ты собираешься за ним? — спросил Лорен.

— Да.

— Почему?

Рен нашёл ответ не сразу.

— Потому что он единственный вошёл сюда, зная, что происходит. И потому что, если останусь, всю дорогу буду думать, куда он мог привести.

— Это плохая причина.

— Согласен.

Лорен поднял возвращённый блокнот и встал рядом.

— Тогда хотя бы не иди один.

Рен шагнул через открытый проём. Лорен вышел следом.

Акт IX. Следом

Ортейн первым двинулся к лестнице, но Рен не последовал за ним сразу.

Марек лежал там, где его опустил человек в сером. На лице осталось спокойствие, которого при жизни ему не хватило. Рядом поблёскивали ключи — испачканные кровью, хотя на груди уже не было ни раны, ни следа от болтов.

Каэль поднял связку и сжал в ладони. Острые зубцы впились в кожу. Он будто не почувствовал.

Лорен ждал возле лестницы с блокнотом под мышкой. Серый плащ уходил, но Лорен не поторопил Рена и не задал ни одного вопроса.

Каэль снял плащ и накрыл Марека. Задержал руку на ткани у его плеча, затем резко поднялся.

— Ты идёшь? — спросил Рен.

Каэль посмотрел наверх.

— Сначала найду своих людей.

— Серый плащ ушёл туда же.

— Это единственная причина, по которой я пока не всадил ему нож в спину.

Каэль сказал это жёстко, не сводя глаз с лестницы.

Наверх они поднялись вместе.

В большом помещении ещё горели две лампы. Одна висела криво и раскачивалась на цепи, заставляя тени двигаться по стенам. На полу валялись опрокинутые стулья, разбитая кружка, дубинка и разорванная сеть. Задняя дверь медленно ходила на ветру.

Людей не было.

— Тален! Мирт! — позвал Каэль.

Он обошёл соседние комнаты, заглянул во двор и вернулся. На этот раз даже не попытался скрыть тревогу.

— Никого.

Рен присел возле дубинки. Дерево было целым, тёмных следов на нём не осталось. На разорванной сети зацепился клочок рубахи Марека.

— Это осталось после него? — спросил Рен у Каэля.

— Да. Мы пытались удержать его здесь.

Лорен осмотрел засов на задней двери, затем оружие у стены. Тяжёлые дубинки и сети остались, зато ножны на крюках были пусты.

— После Марека здесь больше не дрались, — сказал он. — Люди вышли сами и успели взять то, с чем удобно двигаться быстро.

Каэль уже стоял у порога. К гвоздю возле двери была привязана короткая красная нить — два узла рядом и обрезанный конец.

— Это оставил Тален.

— Что написано? — спросил Рен.

— Увидели несколько целей. Ушли следом на север. Не вмешиваются без меня.

Лорен посмотрел во двор.

— Значит, приказ Ортейна они выполнили: собрались здесь. Потом заметили кого-то и перешли к твоему плану.

— Да.

Каэль перестал обыскивать пустую комнату взглядом и повернулся к северным улицам.

— Они должны оставлять такие метки на каждом втором повороте, — сказал он. — Найдём следующую.

Рен кивнул на открытую дверь.

— Тогда идём. Пока у нас один след и один проводник, которому очень нравится не отвечать на вопросы.

Мысль назвать человека в сером проводником ему не понравилась. Но ещё меньше нравилась пустая комната, в которой несколько минут назад находились вооружённые люди.

На длинном столе лежало их снаряжение. Рен пристегнул меч и проверил, свободно ли выходит клинок. Лорен сперва раскрыл возвращённый Мареком блокнот, убедился, что страницы на месте, и только потом потянулся за сумкой.

Рен перехватил её раньше и перевесил ремень так, чтобы тот не давил на повреждённую руку.

— Я справлюсь, — сказал Лорен.

— Вот и справляйся. Левой.

Лорен хотел возразить, но ограничился недовольным взглядом. Сумку надел так, как поправил Рен.

Ортейн всё это время стоял у открытой двери и смотрел на серую фигуру, ожидавшую на перекрёстке.

— Ты знаешь, кто он? — спросил Рен.

— Нет.

— Но идёшь следом.

— Он знал, что произойдёт с Мареком. Я — нет. Пока этого достаточно.

Простой ответ прозвучал непривычно. Рен ожидал услышать о Совете, архивах или необходимости удержать угрозу. Ортейн ничего не добавил.

Во дворе ветер сразу забрался под одежду. Грязь у ворот была истоптана десятками сапог, но все свежие следы тянулись в одну сторону — к северным улицам. Там, на перекрёстке, ждал человек в сером.

Он стоял неподвижно, спиной к ним. Лишь когда Каэль вышел последним, незнакомец двинулся дальше.

— Где мои люди? — спросил Каэль, нагнав его.

Ответа не последовало.

— Ты привёл их туда же, куда ушёл Марек?

Человек в сером продолжал идти.

Каэль замедлил шаг и посмотрел на Ортейна.

— Ты с ним сталкивался?

— Никогда.

— Тогда почему он пугает тебя сильнее Марека?

Ортейн некоторое время слушал стук собственной трости по мостовой.

— Потому что Марек оставлял следы: заявления, свидетелей, разрушенные комнаты. Этот человек вошёл в охраняемый дом, а удерживающий круг повёл себя так, будто его не существует. До сегодняшней ночи я не знал даже, что его следует искать.

Лорен нахмурился.

— Архивы не могут знать обо всём.

— Не могут, — согласился Ортейн. — Но обычно я хотя бы понимаю, где в них пустое место.

Разговор на этом оборвался. Человек в сером свернул на север, не ускоряя шага. Он ни разу не оглянулся, но держался достаточно близко, чтобы группа не потеряла его среди тёмных переулков.

Они прошли несколько кварталов. В окнах гасли последние свечи, ветер гонял вдоль стен мокрую солому. Каэль проверял стены, ограды и водостоки, ища следующую красную метку. Ортейн следил только за серым плащом. Лорен нёс блокнот закрытым. Дважды касался карандаша в кармане и оба раза убирал руку.

Рен шёл последним и время от времени пересчитывал тех, кто двигался впереди.

Серый плащ. Каэль. Ортейн. Лорен.

Все на месте.

На третьем счёте Лорен покосился на него.

— Четверо впереди. Ты пятый. Никто не исчез.

— Я умею считать.

— Тогда перестань начинать заново.

— Плохая ночь, чтобы верить первому результату.

Лорен не нашёл возражения. Только замедлил шаг и дальше держался ближе.

Ветер поднял край серого плаща впереди. Под тканью что-то блеснуло — металл или вышитый знак. Рен прищурился, пытаясь разобрать форму.

Мир качнулся.

В лицо ударил солёный ветер. Перед глазами выросли высокие скалы, серое море и башня, едва различимая вдали. На её вершине горел огонь — одинокий, неподвижный, не замечавший бури вокруг.

Видение исчезло прежде, чем Рен успел вдохнуть.

Он стоял посреди улицы. Каэль и Ортейн ушли на несколько шагов вперёд. Лорен уже возвращался к нему.

— Что случилось?

— Ничего. Задумался.

Ложь появилась раньше, чем Рен успел решить, зачем она нужна.

Лорен посмотрел ему в лицо, потом — на человека в сером.

— Ты обычно продолжаешь идти, когда думаешь.

— Решил разнообразить привычки.

— Очень своевременно.

Лорен не стал расспрашивать. Перешёл на другую сторону улицы и дальше шёл так, чтобы видеть одновременно Рена и незнакомца.

Человек в сером ни разу не оглянулся. И всё же расстояние между ним и группой не изменилось, словно остановку Рена он заметил раньше Лорена.

Акт X. Старый мост

Почти час человек в сером вёл их через спящий Вельград.

Красные метки появлялись там, где их обещал Каэль: короткая нить на водосточной трубе, две петли на ограде пустого сада, узел под вывеской закрытой лавки. Тален и остальные шли тем же направлением, но другим путём, держась за теми, кого заметили во дворе.

Потом метки прекратились.

Каэль проверял каждый перекрёсток и всё сильнее стискивал челюсть. Ортейн отмечал повороты ударами трости. Лорен наконец достал карту, развернул её одной рукой и несколько минут пытался совместить выбранный путь с улицами.

Рен придержал непослушный край бумаги.

— Мы могли выйти к реке гораздо раньше, — сказал Лорен. — Он ведёт кругом.

— Мои люди тоже меняли направление, — отозвался Каэль. — Значит, следовали не к месту, а за кем-то.

Рен посмотрел на серый плащ впереди.

— Похоже, и он делает то же самое.

Лорен сложил карту.

— Тогда нас ведут не к ответу. Нас ведут за вопросом.

— Постарайся больше так не говорить, — попросил Рен. — На него и одного любителя загадок хватает.

Впереди показался старый каменный мост. Новая дорога давно проходила южнее, однако древние арки всё ещё держались над чёрной рекой. Вода глухо билась о быки, ветер тянул из-под сводов сыростью.

Человек в сером остановился ровно посередине.

Каэль обыскал взглядом парапет и нашёл у основания камня ещё одну красную нить. На ней был новый узел.

— Тален свернул к нижней набережной, — сказал он. — Увидел другую группу.

— Значит, сюда идут не одни, — произнёс Лорен.

Ортейн посмотрел на противоположный конец моста и тихо выругался.

Из темноты вышел человек. За ним второй, третий. Они появлялись без факелов и разговоров, будто ночь по одному возвращала городу его жителей. Мужчины, женщины, старики. Сначала десяток, затем ещё несколько.

Каэль узнал их раньше остальных.

— Вернувшиеся.

Некоторые лица Рен видел в папке и на объявлениях возле храмов. Салла Верн стояла впереди. Кольца на пальце не было, но на коже сохранилась светлая полоска. Рядом Берт Рейн сжимал маленькую деревянную лошадку. Держал бережно, обеими руками, и смотрел на неё без малейшего понимания.

Лорен перевёл взгляд с людей на записи.

— Четверо есть в папке. Остальных в официальных делах не было.

— Потому что родные не заявили о повторном исчезновении, — сказал Рен.

— Или ещё не успели заметить.

Люди стояли молча. Не просили помощи, не пытались бежать и не выглядели пленниками. Обычная усталость на лицах делала происходящее только хуже.

Человек в сером повернулся к Рену.

— Что ты видишь?

Рен ещё раз осмотрел собравшихся.

— Людей, которых подняли среди ночи. Мужчина слева вышел без сапога. У женщины в руке ключ, но рядом нет ни двери, ни сундука. Никто не взял еды, оружия или тёплой одежды.

Лорен проследил за его взглядом.

— Они не собирались уходить надолго.

— Только это? — спросил незнакомец у Рена.

Вопрос раздражал. Перед ними стояли живые люди, которых город не сумел ни правильно потерять, ни по-настоящему вернуть. Этого уже было достаточно.

Рен хотел так и ответить, но перестал слышать реку.

Мост под ногами остался неподвижным. Качнулось что-то другое — расстояние, свет, сам способ видеть. Сквозь каждого человека проступила тонкая тёмная нить.

Они не крепились к одежде или коже. Каждая приходила из города, проходила через тело и тянулась дальше — через мост, мимо Рена, к северо-восточным окраинам. Одна пересекала ключ в женской ладони. Другая дрожала над плечом старика в такт его дыханию.

Салла повернула голову. Нить на мгновение осталась на месте, затем догнала её движение.

Рен моргнул. Нити не исчезли.

— Вот теперь вижу ещё кое-что.

Лорен сразу убрал записи.

— Что именно?

После лжи на улице Рену понадобилось мгновение, чтобы ответить. Но люди уже стояли перед ними, а тёмные линии уходили дальше. Здесь молчание могло стоить дороже неловкого разговора.

— Нити. Они проходят сквозь каждого. Один конец остаётся в городе, другой тянется за мост — к старым пристаням.

Лорен повернулся в указанную сторону и прищурился, словно одного усилия было достаточно, чтобы увидеть то же самое.

— Ты уверен в направлении?

— В направлении — да. Во всём остальном нет.

Ортейн подошёл ближе, но смотрел не на людей — на Рена.

— Раньше ты их видел?

— До этой ночи я много чего не видел.

— Это не ответ.

— Нет.

Человек в сером едва заметно кивнул.

— Значит, уже началось.

Рен повернулся к нему.

— Что именно?

Незнакомец не успел или не захотел ответить.

Вернувшиеся разом подняли головы. Женщина с ключом сделала первый шаг, остальные двинулись следом. Без команды, без колебаний — с тихой уверенностью людей, которые наконец услышали нужное направление.

Они шли не к пятерым на мосту.

Они шли сквозь них.

Акт XI. Мимо

Каэль вынул нож.

Ортейн поставил трость поперёк его руки, не позволяя поднять клинок.

— Посмотри на них. Они не нападают.

— Пока не нападают.

Первой к середине моста подошла Салла. Она прошла мимо человека в сером, даже не повернув головы. Следом двинулись остальные. Шаги звучали обычно: подошвы скользили по влажному камню, кто-то тяжело дышал, старик в конце шаркал ногой.

От этого становилось не легче.

Каэль убрал нож и остановил пожилого мужчину, положив ладонь ему на плечо.

— Хорн. Это я. Ты меня слышишь?

Мужчина посмотрел сначала на чужую руку, затем на Каэля.

— Слышу.

— Куда вы идёте?

Хорн перевёл взгляд за мост, туда, куда уходили тёмные нити.

— Не знаю.

— Тогда останься здесь.

Мужчина обдумал просьбу без раздражения и страха.

— Не могу. Меня ждут.

Он снял ладонь Каэля со своего плеча и продолжил путь. Не вырвался — просто убрал препятствие, которое не имело к нему отношения.

— Кто ждёт? — спросил Каэль ему вслед.

Хорн не обернулся.

Каэль шагнул за ним. Ортейн больше не мешал, только произнёс:

— Допустим, ты удержишь одного. Что дальше?

— Не дам ему уйти.

— Посадишь в камеру и будешь ждать, пока он исчезнет сквозь стену?

Каэль остановился. Ответа у него не было, и оба это понимали.

Рен посторонился, пропуская людей. Тёмные нити проходили через их тела и уходили дальше, к реке. Никто не толкался, не ускорялся и не смотрел по сторонам. Они шли с той спокойной сосредоточенностью, с какой обычно возвращаются по знакомой дороге.

Последней показалась Элиза.

Рен узнал управляющую Домом Рассвета по седым волосам и привычно закатанным рукавам. От её одежды пахло речной водой, хотя до старых пристаней оставалось несколько улиц.

— Элиза.

Она остановилась перед ним. Остальные продолжили путь, огибая их с двух сторон.

— Люди в Доме знают, что ты ушла? — спросил Рен.

— Скоро узнают.

Голос остался мягким, почти прежним.

— Ты вернёшься?

— Все возвращаются. Вопрос только куда.

Рен стиснул зубы.

— Можно хотя бы один ответ без загадки?

Элиза посмотрела на него внимательнее. Тёмная нить над её плечом дрогнула.

— Не бойся. Пока ты ещё можешь выбирать.

— Что выбирать?

— Кого вести за собой.

На одно короткое мгновение в её глазах появилось узнавание. Вместе с ним пришёл страх — живой и совершенно не похожий на спокойствие остальных.

— Не иди один, картограф.

Элиза двинулась дальше. Рен поймал её за край рукава.

Она снова остановилась и посмотрела на его пальцы. Не пыталась вырваться. Просто ждала.

Рен мог удержать ткань. Мог позвать Каэля, связать её, отнести обратно в Дом Рассвета. Ни один из этих поступков не отвечал на вопрос, вернётся ли вместе с телом сама Элиза.

Он разжал руку.

Женщина ушла за остальными.

Лорен встал рядом, провожая её взглядом.

— На секунду она тебя узнала.

— Я заметил.

— И всё равно пошла.

— Это я тоже заметил.

Лорен умолк. Иногда точный вывод только делал происходящее хуже.

Последние шаги стихли за мостом. Каэль смотрел на пустую дорогу и медленно сжимал пальцы той руки, которой держал Хорна.

— Он слышал меня, — сказал Каэль. — Понимал каждое слово.

— Да, — ответил Ортейн.

— Тогда почему разговаривать с ним было всё равно что с закрытой дверью?

Магистр перевёл взгляд на человека в сером.

— Потому что сейчас он слышал нас хуже, чем то, что звало впереди.

Каэль хотел ответить резко, но лишь выдохнул и убрал нож.

Незнакомец уже шёл за процессией.

Рен посмотрел на влажные следы, тянувшиеся с моста к северо-востоку.

— Они пока оставляют дорогу на камне. Предлагаю не ждать, пока останется только та, которую вижу я.

Он двинулся первым. Лорен пристроился рядом. Каэль спрятал красную нить Талена в карман и последовал за ними. Стук трости Ортейна замкнул цепочку.

Акт XII. Старая пристань

К реке они вышли незадолго до рассвета.

Туман лежал над чёрной водой плотным серым пластом. Старые склады темнели пустыми окнами, доски причалов прогнили по краям, верёвки на столбах стали одного цвета с деревом. Ни плеска рыбы, ни крика чаек — только река под туманом продолжала двигаться, не показывая течения.

Вернувшиеся собрались у самого дальнего причала. К людям с моста присоединились другие, пришедшие из соседних кварталов. Они стояли вдоль воды, между складами и на узких мостках, не разговаривая и не глядя друг на друга.

Лорен начал считать. Разделил людей на группы, занёс числа в блокнот, сложил, зачеркнул результат и пересчитал ещё раз.

— Не меньше сорока трёх.

— Почему не точно? — спросил Каэль.

— Два силуэта уже в тумане. Я не понимаю, стоят они на причале или дальше. Поэтому — не меньше.

Ортейн достал записную книжку, подержал в руке и вернул в карман чистой. Лорен заметил, но ничего не сказал.

Тёмные нити проходили сквозь людей и сходились над водой. Отдельные линии постепенно ложились рядом, образуя дорогу, которой не существовало ни на одной карте. Она начиналась у конца причала и продолжалась в тумане.

— Они чего-то ждут? — спросил Каэль у человека в сером.

— Нет. Слушают.

— Что?

— Дорогу.

Лорен устало провёл ладонью по лицу.

— Скоро я начну ненавидеть это слово.

— Значит, начинаешь понимать, — ответил незнакомец.

Каэль шагнул к нему.

— Их похищали или нет?

— Нет.

— Тогда почему они исчезали?

Человек в сером посмотрел на людей у воды.

— Сначала они слышали зов. Потом находили путь. После возвращения помнили дом, но часть их всё ещё оставалась на дороге. Поэтому уходили снова.

— Сами? — спросил Лорен.

— Своими ногами.

— Это не то же самое, что по своей воле, — сказал Рен.

Капюшон повернулся к нему.

— Нет. Не то же самое.

Ответ оказался яснее прежних и оттого прозвучал страшнее.

Лорен записал несколько слов, остановился и перечитал.

— Значит, похитителя не было. Был зов, после которого человек уходил сам.

Ортейн посмотрел на тёмную воду.

— Зачем они возвращаются, если зов потом уводит их снова?

Незнакомец оставил вопрос магистра без ответа и повернулся к Рену.

— Они слышат то, что начинаешь слышать ты.

Каэль и Ортейн одновременно посмотрели на Рена. Лорен не повернулся — он уже следил за ним.

— Я ничего не слышу, — сказал Рен. — Только вижу нити.

— Сначала появляется путь.

— А потом?

— Потом становится трудно помнить, зачем идти в другую сторону.

Из тумана донёсся протяжный звук.

Он не был голосом, но в нём слышалось дыхание. Не был музыкой, но повторялся через равные промежутки. Рен не мог разобрать ни слова и всё же чувствовал в звуке обещание: там, впереди, больше не придётся искать дорогу.

Мысль была чужой.

Он отступил на полшага.

Вернувшиеся одновременно подняли головы. На нескольких лицах появились слабые улыбки узнавания.

— Они услышали, — сказал Рен.

Люди двинулись к дальнему причалу.

Каэль бросился наперерез. Рен шагнул за ним и встал перед Саллой. Женщина остановилась, посмотрела на него без неприязни и обошла, как обходят столб посреди дороги. Лорен называл имена из папки — громко, одно за другим. Ни один человек не повернул головы.

— Помогите мне! — крикнул Каэль.

Ортейн поднял трость, но опустил её прежде, чем начертил первую линию.

— Я не удержу кругом сорок человек. На таком причале они передавят друг друга.

Первый вернувшийся достиг конца мостков.

— Они войдут в воду! — Каэль рванулся вперёд.

— Посмотри, — сказал человек в сером.

Мужчина сделал шаг за край.

Нога не коснулась воды. Силуэт продолжил движение в тумане, словно гнилые доски тянулись дальше, невидимые для остальных. Река не приняла его веса: ни всплеска, ни кругов, ни качнувшейся волны.

Следующая женщина исчезла так же.

Каэль остановился у края и протянул руку. Пальцы встретили только влажный холод.

Он схватил бухту верёвки у столба и бросил свободный конец вперёд. Верёвка пробила туман и упала в реку с обычным тяжёлым всплеском.

— Для неё дороги нет, — сказал Лорен.

— Или путь открывается только тому, кто слышит зов, — произнёс Ортейн.

Каэль обвязал верёвку вокруг пояса.

— Узнаем.

Рен перехватил узел прежде, чем тот успел затянуть его.

— Нет.

— Отпусти.

— Если под ногой окажется вода, ты утонешь раньше, чем мы выберем слабину. Если окажется дорога — мы не знаем, куда она тебя унесёт.

Лорен встал с другой стороны.

— В обоих случаях опыт закончится потерей единственного участника. Это даже по меркам этой ночи плохая проверка.

Каэль посмотрел на исчезающих людей.

— Тален и остальные шли за одной из групп. Они могли добраться сюда раньше нас.

— Тогда им понадобится человек, который останется и будет их искать, — сказал Рен.

Каэль ещё несколько мгновений держался за верёвку. Затем сорвал петлю с пояса, но свободный конец не выпустил.

Вернувшиеся уходили один за другим. Некоторые держались за руки. Берт Рейн всё ещё прижимал к груди деревянную лошадку; игрушка исчезла в тумане вместе с ним. Хорн прошёл, не замедлившись у края.

Элиза оказалась среди последних. Она не обернулась. Тёмная нить оставалась видна ещё несколько мгновений после того, как сама женщина исчезла, затем медленно вытянулась в туман.

Ушёл последний человек.

Причал опустел. На воде не осталось ни единого круга.

Лорен закрыл блокнот.

— Куда они ушли?

Человек в сером смотрел туда, где для Рена продолжалась тёмная дорога.

Когда он ответил, голос впервые прозвучал не отстранённо, а устало:

— Домой.

Акт XIII. Рассвет над Вельградом

Никто не покидал причал, пока туман не начал редеть.

Каэль стоял у самого края. Несколько раз набирал воздух, словно собирался позвать Элизу или Хорна, но ни одного имени так и не произнёс. Потом опустился на корточки и коснулся мокрой доски там, где заканчивалась цепочка следов.

— Дальше ничего, — сказал Лорен. — Ни отпечатков, ни воды с обуви.

Со стороны складов послышались быстрые шаги.

Каэль обернулся раньше остальных и выхватил нож. Из тумана вышел Тален, за ним показались другие люди с красными повязками. Уставшие, промокшие, но все на ногах.

Каэль убрал оружие не сразу.

— Где вы были?

— После приказа магистра собрались во дворе, — ответил Тален. — Потом увидели две группы. Я оставил метку и повёл людей следом. У нижней набережной они разделились. Мы тоже.

— Почему не вышли к причалу?

— Туман отрезал улицу. Мы шли к реке, а вышли обратно к складам. Трижды.

Каэль оглядел своих людей и пересчитал. Потом пересчитал ещё раз. Только после этого разжал кулак с красной нитью.

— Есть раненые?

— Только ушибы.

— Двое вернутся в дом и останутся с Мареком. Остальные — во двор у старого склада. Ждите там и никого не преследуйте.

Тален кивнул. На этот раз спорить с приказом никто не стал.

Лорен открыл блокнот и попробовал писать левой рукой. Строка ушла вниз. Он недовольно посмотрел на неё и протянул карандаш Рену.

— Запиши время. Рассвет. Точный час восстановим по городским колоколам.

— Ты всё-таки составишь отчёт?

— Если не составлю, через месяц каждое исчезновение снова станет отдельным делом.

Рен присел на перевёрнутую сваю и записал время.

— Сколько человек? — спросил он.

— Не меньше сорока трёх, — ответил Лорен. — На мосту я насчитал семнадцать, остальные пришли другими дорогами.

— И не всех мы сумеем назвать, — сказал Рен.

Каэль посмотрел на своих людей возле склада.

— Назовём тех, кого знаем. Остальных восстановим по кварталам и заявлениям. На этот раз никто не начнёт считать заново.

Ортейн стоял в стороне, обеими руками опираясь на трость. Прямая спина ещё сохраняла привычную властность, но на лице проступила бессонная усталость.

Лорен повернулся к нему.

— Совет знал о повторных возвращениях?

— О нескольких случаях.

— Почему их не объединили?

— Дела поступали из разных городов. Совет разделил их, чтобы не распространять слухи раньше проверки.

Каэль поднялся от края причала.

— И уничтожил единственную возможность увидеть общую картину.

Ортейн помолчал.

— Да.

Он не стал прикрываться ни приказом, ни необходимостью. Каэль ждал оправдания, но, не получив его, только сильнее сжал челюсть.

— Я открою архивы, — продолжил Ортейн. — Все дела о повторных исчезновениях передадут городской страже и Ордену картографов.

— Совет признает ошибку?

— Назовёт это повторной сверкой. Мне всё равно, как они озаглавят папку, если перестанут прятать её по частям.

Каэль кивнул в сторону своих людей.

— Один правильный приказ не делает тебя правым во всём остальном.

— К счастью, для открытия архива достаточно одного.

Лорен перелистнул записи.

— Марек говорил о сотнях. Сегодня ушла только часть. Остальные вернувшиеся могут по-прежнему находиться в городе.

Каэль подозвал Талена.

— Возьмёшь людей и проверишь адреса из папки.

— Не только адреса, — вмешался Лорен. — Ищите тех, кто помнит собственные поступки, но не может объяснить их причину. Тех, кто перестал спать, смотрит на север или отвечает до того, как услышит вопрос.

Каэль не перебил его и не потребовал доказательств.

— Повтори медленнее, — сказал он Талену. — Запиши всё.

Рен заметил, как Лорен на мгновение выпрямился. Затем тот снова стал серьёзным и добавил:

— Если кто-то слышит колокол или говорит о дороге, не удерживайте силой. Сначала сообщите нам.

Тален повторил признаки и ушёл выполнять приказ.

Человек в сером всё это время стоял у крайнего склада. Рен собирался подойти к нему — спросить о нитях, зове и башне из внезапного видения.

Над городом прозвучал первый утренний колокол.

Рен обернулся на звук всего на мгновение. Когда посмотрел обратно, возле склада никого не было.

Каэль выругался. Ортейн устало прикрыл глаза.

— Ты ожидал? — спросил Рен.

— Я спросил, как он вошёл, и не получил ответа. Надеяться на прощание было бы излишним оптимизмом.

Мир снова ушёл из-под ног.

Серое море возникло сразу, без перехода. Высокие скалы окружали воду, а башня стояла ближе, чем прежде. На вершине горел ровный огонь. Ветер рвал море, но пламя не двигалось.

Рен моргнул.

Перед ним стоял Лорен.

— Опять.

— Что?

— Ты застыл. На улице и сейчас. Оба раза после того, как посмотрел на него.

Рен перевёл взгляд на Каэля и Ортейна. Они уже спорили над перечнем дел, которые следовало потребовать у Совета.

— Не сейчас, Лорен.

Тот не потянулся за блокнотом. Только внимательнее посмотрел на Рена.

— Значит, я прав. Ты что-то видел ещё тогда.

Рен промолчал.

— Хорошо, — сказал Лорен. — Можешь пока не рассказывать. Но в следующий раз хотя бы предупреди, что снова выпал из мира.

— Постараюсь.

— Это не обещание.

— Другого у меня нет.

Лорен открыл блокнот. Несколько секунд держал карандаш над страницей, затем написал левой рукой: «Повторное видение. Содержание неизвестно».

Над Вельградом поднималось утро. Город открывал ставни, зажигал печи и ещё не знал, что за ночь лишился по меньшей мере сорока трёх жителей.

Рен смотрел на туман над рекой. Тёмных нитей больше не было, но дорога не закончилась у воды.

Эпилог. Дорога

Дом встретил Рена тишиной.

К тому времени, когда закончились первый отчёт, осмотр лекаря и вопросы Ордена, городские часы пробили полдень. Рен дошёл домой только потому, что ноги помнили дорогу лучше него.

Плащ упал на стул. Меч он прислонил к стене и лишь тогда заметил, что всё ещё сжимает рукоять. Пришлось разжимать пальцы по одному.

Когда Рен снимал перевязь, из-под ремня выпал сложенный листок. Лорен успел сунуть его туда перед тем, как они разошлись.

«Если это повторится — разбуди меня. Даже если будет ночь».

Ни подписи, ни объяснений. Внизу Лорен написал адрес, затем зачеркнул, будто вспомнил: Рен и без подсказки знает, где живёт его напарник.

Рен положил записку на стол. Через несколько секунд передумал и убрал в карман.

В небольшой печи оставалось немного жара. Он подбросил два полена, сел на край кровати и закурил. Дым оказался горьким, доски под сапогами — холодными, за окном торговцы спорили из-за места для телеги.

Обычный город продолжал заниматься обычными делами.

Перед глазами всё равно возникали Марек, тёмные нити и Элиза, шагнувшая с причала туда, где не было видимой дороги.

Не меньше сорока трёх человек. У каждого осталась комната, незаконченная работа, кружка на столе. Кто-то уже обнаружил пустую постель. Кто-то пока считал, что близкий вышел ненадолго.

Рен ничем не мог им помочь.

Эту мысль он ненавидел больше видений.

Сигарета не прогорела и наполовину. Рен затушил её о каменный край печи, лёг поверх одеяла, не снимая сапог, и закрыл глаза всего на минуту.

Сон пришёл сразу.

Вокруг стоял туман.

Рен находился посреди старой каменной дороги. Каждый камень, каждая трещина и след времени были видны с невозможной ясностью. По обе стороны не существовало ничего — ни деревьев, ни домов, ни неба.

Только путь, уходивший вперёд.

Он сделал шаг. Потом ещё один.

Времени здесь не было. Рен мог идти несколько минут или годы — усталость не менялась, туман не редел.

Впереди появился огонь.

Сначала слабый, похожий на одинокую звезду. С каждым шагом становилось яснее: свет горел на вершине башни, стоявшей посреди серого моря.

Рен узнал её.

Башня была той же, что являлась на улице и у пристани, но теперь казалась одновременно далёкой и знакомой. Словно дорога к ней начиналась задолго до его рождения.

Он остановился.

Страха не было.

Именно это напугало сильнее всего.

Между ним и башней стоял силуэт. Туман скрывал пол, возраст и лицо. Невозможно было понять, человек это или только память о человеке.

Фигура ждала.

Рен хотел окликнуть её, но голос не пришёл. Тогда он сделал шаг.

Силуэт поднял голову.

Мир исчез.

Рен резко открыл глаза. За окном снова занимался рассвет — он проспал остаток дня и всю ночь. Сердце билось слишком быстро. Несколько мгновений Рен лежал неподвижно и пытался понять, почему сон казался настоящей дорогой, а комната — её бледным отражением.

На запотевшем стекле проступили две неровные строки, будто кто-то провёл пальцем с другой стороны:

«Скоро увидимся».

Рен сел.

Надпись исчезла прежде, чем он успел подойти к окну. Остались только влажное стекло и утренний свет.

Он коснулся пачки сигарет, лежавшей рядом, но не закурил.

Где-то далеко прозвенел обычный городской колокол.

На этот раз Рен услышал в нём дорогу.

Глава 4. Старые друзья. Акт I. Диагноз

Следующие два дня прошли подозрительно спокойно.

В Вельграде не открылось ни одного нового Разлома. Никто не вернулся из мёртвых, не сломал статую голыми руками и не ушёл по невидимой дороге в речной туман. Город открывал лавки, спорил из-за телег в узких переулках и звонил в колокола, будто ничего не случилось.

К вечеру второго дня с реки потянуло морозом. Вода в уличных колеях схватилась тонким льдом, крыши посерели от инея, а следом пошёл первый снег — редкий, крупный, неторопливый. Он кружил за окнами управления и делал город тише, но колокольный звон в морозном воздухе звучал только резче.

Рен не верил ему ни на грош.

Каждый раз, когда за окном начинали звонить, перо замирало у него над бумагой. Приходилось ждать, пока звук не обретёт привычное направление: городская башня, три улицы к северу, ветер с реки. Не из головы. Не с дороги, которой не было ни на одной карте.

По ночам возвращалась другая башня. Серое море, одинокий огонь и человек, обещавший скорую встречу. Рен просыпался, закуривал у печи и смотрел, как дым поднимается к потолку. Огонь горел, пепел падал, половицы скрипели под ногами — мир хотя бы пытался вести себя как настоящий.

До рассвета этого хватало.

Теперь Рен сидел в управлении картографов и пытался закончить отчёт по Дому Рассвета. Дело шло плохо.

Официальная версия вмещалась в одну строку: «Не менее сорока трёх жителей самостоятельно покинули Вельград в неустановленном направлении по неустановленной причине».

Рен перечитал написанное.

— Если добавить ещё одно «неустановленное», можно будет считать, что мы всё объяснили.

Лорен не ответил. Его стол выглядел так, словно последние два дня здесь шла война между человеком и бумагой — и бумага побеждала. Карты лежали поверх книг, книги подпирали раскрытые дела, несколько листов сползли на пол. Кружка на краю стола остыла настолько, что уже перестала считаться напитком.

Правое предплечье Лорена всё ещё скрывала тугая повязка. Перо он держал левой рукой, и каждая строка постепенно съезжала вниз, хотя сам Лорен делал вид, что так и задумано.

— В архивах десятки заявлений из разных городов, — произнёс он, не поднимая головы. — И это только те, которые не успели убрать подальше. Мы не знаем, куда уходят люди, почему возвращаются и что заставляет их уходить снова. Но можем с уверенностью сообщить, что направление было неустановленным.

— Так и запишем. Совет обрадуется.

Лорен что-то перечеркнул, рядом приписал две новые строки и потянулся за листом, лежавшим у локтя Рена. Повязка натянулась. Он коротко втянул воздух и замер.

Рен подвинул лист ближе.

— Я допишу.

— У тебя свой отчёт.

— Мой уже достиг предела точности, доступного живому человеку. Ещё один абзац — и начну врать.

— Ты уже врёшь. Написал, что на пристани не было сопротивления.

— Его не было.

— Каэль пытался остановить Хорна. Ты перегородил дорогу Салле.

— Хорошо. Было безрезультатное сопротивление.

— Это важная разница.

Лорен придвинул к нему черновик и начал диктовать. На второй строке Рен понял, что напарник снова смотрит не на текст, а на карту старых пристаней. Чернильные точки отмечали места, где в разные годы исчезали люди. Некоторые Лорен обвёл дважды.

За два дня он едва спал. Ел, судя по нетронутому хлебу, тоже без особого успеха. Сколько раз он успел пересчитать дела, Рен даже не хотел знать.

Сам он был не лучше. Просто научился выглядеть спокойно раньше, чем познакомился с Лореном.

Рен дописал фразу, отложил перо и достал помятую пачку сигарет.

— Это проблема завтрашнего Рена.

Лорен поднял взгляд.

— Что именно?

— Всё. Если повезёт, к утру часть проблем передумает.

Он вытянул пачку через стол.

— Будешь?

— Нет.

— Странно. А мне показалось, ты недавно начал.

— С чего ты взял?

— Когда появился Ортейн, ты выбросил сигарету так быстро, будто тебя преподаватель поймал на экзамене.

Лорен несколько мгновений смотрел на него, затем очень спокойно закрыл книгу.

— Я просто не хотел выглядеть идиотом перед членом Высокого Совета.

— Поэтому выбросил её раньше, чем он вообще подошёл?

— Иногда мне кажется, что ты замечаешь слишком много бесполезных вещей.

— Это моя работа.

— Твоя работа — составлять карты.

— А твоя — не курить так подозрительно.

Рен прикурил и потянулся через стол за верхним листом. Лорен, даже не взглянув, прижал бумагу левой ладонью и вернул точно на прежнее место.

— Ты серьёзно запомнил, где лежит каждый лист?

— Да.

— Это ненормально.

— Зато эффективно.

— Обычно так и начинаются самые неприятные виды безумия.

Лорен снова открыл книгу. Судя по выражению его лица, книга сказала что-то оскорбительное. Он сверился с картой, перечеркнул ещё одну строку и принялся искать нужную страницу.

Рен понаблюдал за этой борьбой около минуты.

— Ты сейчас взорвёшься.

— Я думаю.

— Это видно. Не делай так.

— Не думать?

— Хотя бы до утра.

— Мы видели человека, который умер после разговора с тенью. Потом встретили того, кто знал о пропавших больше Совета. Потом десятки людей ушли в туман, а ты сказал: «Кажется, разобрались».

— Мы разобрались в том, что произошло. Это не значит, что мне понравился ответ.

Лорен хотел возразить, но Рен кивнул на повязку.

— И сейчас ты начнёшь ошибаться. Не потому, что глупый. Потому что рука болит, ты не спал и пытаешься победить архив одним упрямством. Если ошибёшься в таком деле, сам же потом себя сожрёшь.

— Ты тоже не спал.

— Сегодня лечим тебя. Моё состояние официально признано безнадёжным.

Рен снял со спинки стула плащ и протянул напарнику. Лорен посмотрел сначала на него, затем на неразобранные бумаги. Совет не справился бы с ними за один вечер; после короткой внутренней борьбы Лорен всё-таки принял поражение.

— Это не лечение, — сказал он, осторожно просовывая больную руку в рукав. — Это бегство от отчёта.

— Я никогда не отрицал очевидного.

— И куда мы бежим?

Рен задул лампу, надел плащ и проверил меч. Два дня назад он проверял его перед дорогой к старой пристани. Сегодня самое страшное, что их ожидало, должно было сидеть за столом, громко смеяться и задолжать кому-нибудь денег.

— В трактир.

Лорен задержал руку на дверной ручке.

— Ты добровольно ведёшь меня отдыхать?

— Не привыкай.

— Там будет драка?

— Возможно.

— Тогда это не отдых.

— Для некоторых — отдых.

— Ты ужасный наставник.

— Зато дешёвый.

Они вышли из управления. Рен запер дверь, проверил её ещё раз и только на лестнице признал, что действительно ждёт этого вечера. За то время, пока они сидели над бумагами, снег успел припорошить ступени и плечи каменных горгулий над входом. Под фонарями медленно вращались белые хлопья.

Самую малость.

Потому что если в Вельграде и существовал человек, способный хотя бы ненадолго перекричать дороги, колокола и прочую дрянь, то его звали Альдрик.

И это уже само по себе было тревожной новостью.

Акт II. Культурное заведение

Трактир назывался «Три гвоздя».

По словам хозяина, когда-то их было четыре. Рен никогда не пытался узнать, куда делся последний. Некоторые загадки лучше оставлять неразгаданными — особенно если они касаются трактиров, долгов или прежней жизни Альдрика.

Из-за двери донёсся грохот. Следом кто-то возмущённо закричал, затем грохнуло ещё раз.

По крыльцу шуршала снежная крупа. Ветер закручивал её под покосившейся вывеской и бросал в сапоги, словно пытался загнать прохожих внутрь.

Лорен остановился на крыльце.

— Это нормально?

— Пока да.

— Что значит «пока»?

— Если начнут петь, станет опасно.

— Почему?

— Пьяные люди сначала поют, потом философствуют, а потом дерутся.

Лорен прислушался. Внутри снова что-то упало.

— Похоже, мы пропустили философию.

— Не расстраивайся. Здесь она обычно повторяется.

Рен открыл дверь. Наружу тут же вышел пьяный мужчина, пошатнулся, подставил лицо снегу, словно не ожидал увидеть зиму, и вернулся за оставленной кружкой.

— Видишь? — сказал Рен. — Культурное заведение. Люди даже не уходят, не попрощавшись.

Внутри было тесно, жарко и шумно. Под потолком слоился дым, на кожаных куртках блестели капли тающего снега. Пахло жареным мясом, мокрой шерстью, пивом и чем-то подозрительным, происхождение чего Рен предпочитал не выяснять. Опыт подсказывал: счастливее живут те, кто не задаёт лишних вопросов о трактирных запахах.

За столами сидели речники, торговцы, наёмники и несколько картографов, старательно не замечавших друг друга. У печи один человек спал лицом возле миски с похлёбкой. Его сосед время от времени придерживал миску и возвращал сползающего товарища на лавку, не прерывая разговора.

В дальнем углу двое рыбаков спорили о соме длиной с лодку. Один требовал предъявить сома, второй — почему-то лодку. Судя по тону, оба считали вещественные доказательства личным оскорблением.

Над этим гудели голоса — живые, нестройные, обычные.

Рен только у стены заметил, что всё это время держал ладонь на рукояти меча. Отпустил.

Лорен задержался у двери. Он рассматривал зал так же, как рассматривал новое место на карте: входы, выходы, опасные участки и стол, возле которого шанс получить кружкой по голове был особенно высок.

На длинной лавке у стены сидел молодой наёмник с перевязанной кистью. Он пытался одной рукой отрезать кусок жёсткого мяса, но тарелка упорно уезжала к краю. Огромный мужчина рядом продолжал спорить сразу с тремя людьми. Не прерывая разговора, он поймал тарелку ладонью, разрезал мясо и вернул её владельцу.

Парень тихо поблагодарил.

Здоровяк отмахнулся, будто просьбу передать соль счёл излишней вежливостью.

— Альдрик, — сказал Рен.

Лорен перевёл взгляд на мужчину. Бритая голова, короткая борода, старый шрам через висок и темя. Лёгкая кожаная куртка сидела на нём так, словно даже кожа предпочитала не спорить с его плечами.

Кто-то махнул Альдрику с другого конца зала. Тот машинально ответил. Ему тут же помахали ещё двое, затем торговец у печи и женщина с подносом.

— Почему с ним все здороваются? — спросил Лорен.

— Потому что это заразно.

— И это твоё место для отдыха?

— Нет. Моё место для отдыха гораздо хуже.

В дальнем конце трактира что-то резко стихло. Альдрик перестал спорить и повернул голову к двери.

Увидел Рена.

Несколько мгновений просто смотрел: на дорожный плащ, меч у бока, свежую царапину у скулы. Улыбка исчезла с его лица лишь на миг.

Затем он поднялся.

Лорен успел подумать, что слово «огромный» было недостаточно точным.

— Да быть не может! — прогремел Альдрик так, что рыбак забыл про лодку. — Старый ты труп!

— Уже поздно, — сказал Рен.

— Для чего? — спросил Лорен.

— Для бегства.

Альдрик двинулся через зал. На пути кто-то отодвинул стул, другой посетитель убрал локоть, собака под лавкой предусмотрительно переползла к стене. Задетая чужой рукой кружка накренилась; Альдрик поймал её на лету, вернул владельцу и, не сбавляя шага, носком сапога отправил подвернувшийся табурет под свободный стол.

— Рен!

Половина трактира обернулась. Вторая половина знала Альдрика и решила не тратить силы.

— Здравствуй, — сказал Рен.

Ответить ему не дали. Альдрик обхватил старого друга поперёк груди и оторвал от пола.

— Живой!

— Пока да. Но ты настойчиво это исправляешь.

— Значит, точно живой.

— Отпусти.

— Нет.

— Альдрик.

— Нет.

— Я задыхаюсь.

— Вот теперь верю окончательно.

За ближайшим столом пожилой речник поднял кружку.

— Я ставил на то, что ты его уронишь.

— Проиграл, — не оборачиваясь, сообщил Альдрик.

— Знаю. Обидно.

Альдрик всё-таки поставил Рена на пол, но ладонь с его плеча не убрал. Рен поправил плащ, проверил, много ли свидетелей наблюдает за происходящим, и коротко сжал чужое предплечье.

— Стал тяжелее, — объявил Альдрик.

— Это ты постарел.

— Нет. Это ты разъелся.

— Рад, что мы всё выяснили.

Только теперь Альдрик заметил Лорена. Взгляд прошёлся по форме картографа — ещё новой, несмотря на заштопанный рукав, — задержался на повязке и вернулся к лицу.

— А это кто?

— Лорен. Мой напарник.

Альдрик протянул ему правую руку, увидел повязку и без всякого замешательства сменил её на левую.

— Соболезную.

— По поводу руки?

— По поводу Рена. Рука заживёт.

— Обнадёживает. А у Рена есть лечение?

— Мы пытались. Ничего не вышло.

Лорен ответил без заминки. Альдрик мгновение смотрел на него, затем расхохотался и хлопнул по спине. Не со всей силы — но Лорену всё равно пришлось упереться левой ладонью в дверной косяк.

— Нормальный, — решил Альдрик. — Не бойся, малец. Тяжело будет только первые лет десять.

— Мне сразу начать считать или будет отдельный сигнал?

— О, этот мне нравится.

— Не поощряй его, — предупредил Рен.

— Почему я вообще сюда пришёл? — добавил он, когда Альдрик снова положил ему руку на плечо.

— Потому что любишь меня.

— Нет.

— Все любят меня.

— Нет.

— Вон тот любит.

Альдрик указал на совершенно случайного посетителя. Мужчина оторвался от кружки, оценил ситуацию и поднял её в приветствии.

— Люблю.

— Видишь? — Альдрик победно повернулся к Лорену. — Научный факт.

— Вы знакомы? — уточнил Лорен.

Посетитель задумался.

— Нет.

Лорен не выдержал и рассмеялся. Не из вежливости — по-настоящему, хотя сам будто удивился этому звуку.

Рен посмотрел на него и промолчал.

Вот ради этого он и притащил его сюда.

Иногда лечение действительно работало.

Даже если выглядело как Альдрик.

Акт III. Ужин за счёт чужого кошелька

Через десять минут Рен и Лорен уже сидели за столом.

Альдрик за это время успел трижды исчезнуть. В первый раз он ушёл поздороваться с хозяином. Во второй — помочь кому-то переставить бочку. В третий ничего не объяснил и вернулся с тремя подносами, поставленными один на другой.

— Я заказал еды.

— Вижу, — сказал Рен.

— Я пока не уверен, что это еда, — признался Лорен.

Альдрик начал выгружать тарелки. Горячее мясо, картофель с луком, густая похлёбка, миска солёных огурцов и три буханки хлеба заняли почти весь стол. Следом появилась четвёртая тарелка, пятая и, после коротких поисков свободного места, шестая.

Лорен пересчитал их.

Потом ещё раз — на случай, если усталость уже добралась до арифметики.

— Нас трое.

— Я умею считать, — заверил его Альдрик.

— Тогда зачем шесть тарелок?

— Чтобы есть.

— Мы столько не съедим.

— Я съем.

— Это не ответ.

— Очень даже ответ. Просто тебе не понравился.

Альдрик подвинул к Лорену похлёбку и положил ложку с левой стороны. Сделал это между делом, уже разламывая хлеб и споря с проходившим мимо речником о том, считается ли копчёная свинина завтраком.

Рен взял кружку. Некоторые вещи были вечными: дождь, налоги и аппетит Альдрика.

— Где ты вообще откопал этого мальца? — спросил наёмник, принимаясь за мясо.

Лорен медленно поднял кружку и посмотрел на него поверх края.

— Я всё ещё здесь.

— Вижу.

— Тогда почему ты говоришь обо мне так, будто меня нет?

— Потому что так смешнее.

Рен фыркнул в кружку. Лорен бросил на него предательский взгляд, но поддержки ждать было неоткуда.

— Лорен мой напарник, — сказал Рен. — И он прекрасно умеет сам рассказывать, где я его откопал.

— В управлении картографов, — ответил Лорен. — При распределении. Мне обещали опытного наставника.

Альдрик посмотрел на Рена.

— Тебя?

— Произошла ошибка в документах.

— Сочувствую вам обоим.

Рен молча поднял кружку. Лорен сделал то же самое. Они чокнулись слишком слаженно для столь недавних напарников.

— Спасибо, — сказал Лорен.

— За что? — не понял Альдрик.

— Не знаю. Но в этой компании благодарность, кажется, безопаснее вопросов.

Альдрик расхохотался на весь трактир.

— Точно нормальный.

— Ты уже говорил.

— Повторная проверка. Вдруг первый вывод был ошибочным.

— Я польщён глубиной исследования.

К столу подошла хозяйка трактира — высокая женщина с таким взглядом, которым обычно усмиряют пожары. Под мышкой она держала грифельную доску. Четыре верхние строки занимали прежние долги Альдрика. Ниже уже появились три подноса и пометка, которую Рен не смог разобрать, но на всякий случай счёл угрозой.

Хозяйка повернула доску к нему.

— Почему ты показываешь это мне?

— Потому что он платит обещаниями, — ответила она. — А я на них сдачи не даю.

— Впервые слышу, чтобы мои обещания кого-то не устраивали, — возмутился Альдрик.

— Меня устроит серебро.

— Рен, тебя слышали.

— Я плачу за сегодняшний ужин. Остальное — между вами, Советом и богами, которые согласятся разбирать это дело.

Хозяйка стёрла нижние строки, оставила старые долги и кивнула с уважением.

— Сразу видно: настоящий друг.

— Продажный друг, — уточнил Рен.

— Главное, что продажа состоялась, — сказал Альдрик.

Лорен снова поднял кружку.

— За дружбу, которая не боится торга.

На этот раз к нему присоединились оба.

Альдрик расспрашивал о дорогах и заданиях. Не о Доме Рассвета — о нём он не спросил ни разу. Вместо этого жаловался, что Рен по-прежнему выбирает места у стены, будто трактир собирается напасть со спины, и пытался выяснить, сколько раз Лорен уже пожалел о распределении.

— Один, — ответил Лорен.

— Всего?

— Непрерывно. Я решил считать это одним случаем.

— Разумно.

За мутными окнами снег сделался гуще. В свете уличных фонарей хлопья то вспыхивали золотом, то сразу исчезали в темноте. Снаружи прозвенел городской колокол.

Рен понял, что сжал кружку, только когда пиво поднялось к самому краю. В шуме трактира звон быстро утонул, но на несколько ударов всё остальное отступило: перед глазами снова легла дорога к серому морю.

Альдрик ничего не спросил. Отломил кусок тёплого хлеба, положил перед Реном и продолжил разговор с того же места.

— Так вот, насчёт стены. Если нападёт, ты хотя бы увидишь первым.

— Успокаивает.

У соседнего стола кто-то вскочил. Кружка опрокинулась, двое мужчин заговорили разом и немедленно перестали слышать друг друга.

— Началось, — сказал Рен.

— Что именно? — спросил Лорен.

— Философия, — объяснил Альдрик. — Через несколько минут будет драка.

— Откуда ты знаешь?

— Слушай.

Один спорщик утверждал, что капусту следует квасить только после первого мороза. Второй считал, что так рассуждают трусы, южане и люди, не уважающие собственных предков. Спор быстро перешёл к природе мужества, чести и южных земель.

Лорен некоторое время пытался проследить ход мысли.

— У них нет ни одного общего довода.

— Потому они ещё не подрались, — сказал Альдрик. — Когда доводы заканчиваются, начинается философия.

— А потом драка?

— Быстро учится, — одобрил наёмник.

— На прошлой неделе здесь два часа обсуждали, можно ли построить сторожевую башню из картошки, — добавил Рен.

Лорен повернулся к нему.

— И к какому выводу пришли?

— Почти построили, — ответил Альдрик.

Лорен посмотрел на одного, затем на другого.

— Кажется, я начинаю понимать, почему вы дружите.

— Потому что мы красивые?

— Нет.

— Потому что умные?

— Тоже нет.

Альдрик развёл руками.

— Тогда у меня закончились варианты.

Рен рассмеялся. Не усмехнулся, не хмыкнул — именно рассмеялся, впервые за несколько дней. Тревога не исчезла. Башня у моря никуда не делась. Но перед ним лежал тёплый хлеб, рядом два идиота рассуждали о картофельной архитектуре, а за стенами трактирного шума город продолжал жить.

Иногда этого было достаточно.

Акт IV. Очень плохая идея

Философская дискуссия о капусте закончилась точно так, как предсказывал Альдрик.

Дракой.

Дверь то и дело распахивалась, впуская мороз и снежную пыль. Хозяйка захлопывала её каблуком, не выпуская подноса из рук, а белые крупинки таяли на полу раньше, чем очередной посетитель успевал стряхнуть снег с плеч.

Причём на удивление приличной: без ножей, без сломанной мебели и с короткими перерывами, чтобы переставить кружки подальше от локтей. Южные земли временно забыли, честь отложили до утра. Остались только двое мужчин, каждый из которых намеревался защитить правильный способ квасить капусту собственным лицом.

Альдрик следил за ними с вниманием знатока.

— Семь медяков на толстого.

Рен поднял взгляд от тарелки.

— Ты уже задолжал за ужин.

— Вот и заработаю.

— Ты ставишь на драку деньги, которых у тебя нет?

— Не придирайся к мелочам.

Лорен отложил ложку.

— Почему именно на толстого?

— Видишь, как второй держит правую? Локоть уже устал. Сейчас опять полезет вперёд, толстый пропустит его мимо и ударит слева.

Так и произошло. Защитник южных земель пролетел мимо противника, врезался плечом в стену и сел на пол, решив, что природа мужества может подождать до утра.

Споривший с Альдриком речник без всякого удовольствия отсчитал семь медяков. Альдрик подбросил монеты на ладони, полюбовался выигрышем и тут же пересыпал его на стол молодому наёмнику с перевязанной кистью.

— На еду и койку хватит. Руку до завтра не трогай, даже если покажется, что прошла.

Парень попытался отказаться. Альдрик уже вернулся к своему месту и с таким сосредоточенным видом занялся мясом, будто понятия не имел, откуда у соседа взялись деньги.

Лорен посмотрел на монеты, затем на него.

— А твой ужин?

— У меня есть Рен.

— Теперь я вижу связь. И она крайне невыгодна для Рена.

— Наконец-то ты начал понимать устройство мира, — одобрил Альдрик.

— К сожалению, это устройство несложное, — сказал Рен. — Всё плохое в конце концов оплачиваю я.

Лорен обвёл взглядом зал.

— Почему мне кажется, что ты знаешь здесь всех?

— Потому что знаю.

— Всех?

— Почти.

Альдрик указал кружкой в дальний угол. За небольшим столом сидел мрачный мужчина и смотрел в их сторону с выражением человека, которому однажды испортили жизнь и с тех пор ни разу толком не извинились.

— Вон тот меня ненавидит.

— Почему?

— Я случайно продал ему козу.

Лорен медленно поставил кружку. Подумал. Снова взял её, отпил и вернул на стол.

— Нет.

— Что нет?

— Я не хочу знать продолжение.

Он выдержал ровно два удара сердца.

— Хотя нет. Всё-таки хочу.

— Это долгая история, — предупредил Альдрик.

— Я вижу только два возможных действия: взять козу и получить за неё деньги. Какая часть заняла много времени?

— Я был уверен, что это моя коза.

— И решил её продать?

— Именно.

— Тогда почему покупатель тебя ненавидит?

— Потому что позже нашёлся ещё один хозяин.

Альдрик нахмурился.

— Ты задаёшь вопрос так, будто заранее решил, что я поступил неправильно.

— Я пока пытаюсь понять, где именно ты поступил правильно.

— Не трать силы, — посоветовал Рен. — Я помню эту историю. Он чуть не устроил бунт.

— Великий день был.

— За тобой гонялись покупатель, настоящий хозяин и сама коза.

— Зато всем было весело.

— Тебе было весело.

— Я тоже считаюсь.

Лорен окончательно перестал понимать, где в рассказе правда, а где Альдрик. Судя по спокойствию Рена, чёткой границы между ними не существовало.

Хозяйка трактира прошла мимо и тыльной стороной ладони толкнула Альдрика в затылок.

— Ты сегодня заплатишь старые долги?

Альдрик поднял на неё самый честный взгляд, на который был способен.

— Конечно, прекраснейшая из людей.

— Правда?

— Нет.

— Так и знала.

Она ушла, даже не изменившись в лице.

— Она тебя не выгнала, — заметил Лорен.

— Потому что любит.

— Она только что ударила тебя и пригрозила судом.

— У каждого свой язык чувств.

— Когда-нибудь тебя убьют, — сказал Рен.

Альдрик задумчиво отпил пива.

— Нет.

— Почему?

— Я слишком обаятельный.

Через весь зал немедленно раздался крик:

— Альдрик! Верни деньги!

Наёмник даже не обернулся.

— Видишь? Поклонники.

Лорен рассмеялся так резко, что едва не задел больной рукой край стола. Рен успел придержать его кружку, Альдрик — подвинуть тарелку. Оба сделали это одновременно и тут же посмотрели друг на друга с одинаковым неудовольствием.

— Не привыкай, — сказал Рен.

— Я уже понял, что дружба у вас платная, — ответил Лорен.

Сейчас он действительно выглядел на свой возраст. Не как выпускник академии, пытающийся доказать, что достоин формы. Не как следователь, который обязан найти смысл в исчезновениях. Просто как парень, сидящий в шумном трактире с людьми, рядом с которыми можно ненадолго перестать разбираться в устройстве мира.

Рен не стал говорить, что именно этого и добивался. Вместо этого вернул кружку на место.

Альдрик дождался, пока Лорен перестанет смеяться, и наклонился над столом.

— Раз вы оба снова похожи на живых, у меня есть идея.

— Нет, — сразу сказал Рен.

— Ты её ещё не слышал.

— Я слышал достаточно твоих идей, чтобы не тратить время на новую.

— Но эта великолепна.

— Тем более нет.

Лорен перевёл взгляд с одного на другого.

— Почему мне кажется, что я должен бояться?

— Потому что быстро учишься, — ответил Рен.

Альдрик улыбнулся. По опыту Рен знал: если на лице старого друга появлялась такая улыбка, у завтрашнего Рена только что возникала новая проблема.

Акт V. Ужасная идея Альдрика

— Нет, — повторил Рен.

— Но ты даже не слышал идею.

— Мне не нужно.

— Она прекрасна.

— Она ужасна.

— Она прекрасна именно потому, что ужасна.

Лорен медленно отодвинул кружку, освобождая перед собой место, будто собирался записывать показания.

— Почему мне кажется, что я сейчас стану свидетелем преступления?

— Потому что умный, — ответил Рен.

Альдрик обиженно ткнул в него пальцем.

— Вот из-за таких людей прогресс и стоит на месте.

— Последний раз, когда ты говорил про прогресс, сгорел сарай.

— Это была случайность.

— Ты жарил рыбу внутри сарая.

— Шёл дождь.

— Сарай всё равно сгорел.

— Но рыба получилась отличная.

Лорен посмотрел на Рена с осторожным недоверием.

— Это правда?

— Рыба была сырая.

— Неправда, — возмутился Альдрик. — С одной стороны она приготовилась.

— А со второй сгорел сарай.

Лорен прикрыл глаза. История дружбы этих двоих постепенно начинала казаться опаснее любой мистики.

— Хорошо. В чём идея?

Рен повернулся к нему с искренним разочарованием.

— Ты зачем спросил?

— Мне нужны данные.

— Любопытство тебя погубит.

— Это сказал человек, который привёл меня сюда лечиться.

— Лечение окончено.

Альдрик уже сиял.

— На холме за северной заставой стоит старый сигнальный пост. Раньше там зажигали огонь, если к городу шла неприятность.

— Судя по тому, что я о нём не знаю, из стратегических карт его убрали давно, — сказал Лорен.

— Давно. От башни осталось полтора этажа и столько дыр, что ветер считает её своей. Зато там живёт призрак.

Рен положил ладонь на стол.

— Нет.

— Я ещё не закончил.

— Неважно.

— Люди слышат шаги.

— Нет.

— Видят свет.

— Нет.

— Иногда пропадают вещи.

— Особенно нет.

Лорен посмотрел сначала на одного, потом на другого.

— Там действительно кто-то есть?

— Конечно нет, — ответил Рен.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что легенду о башне Альдрик поддерживает уже шесть лет.

— Не всё время, — возразил наёмник.

— Каждый год там появляется новый призрак.

— Людям нравится разнообразие.

— И каждый год призраком оказываешься ты.

Лорен повернулся к Альдрику.

— Один раз, — сказал тот.

— Шесть лет подряд.

— На таких малых числах нельзя делать уверенные выводы.

Лорен прищурился.

— Ты сейчас пытаешься спорить со мной статистикой?

— Получается?

— Нет.

— Тогда это была шутка.

— Ты пугал людей шесть лет?

— Не шесть лет подряд. Иногда я просто оставлял следы. Иногда зажигал свет и ходил наверху. Один раз очень выразительно вздыхал.

— Зачем?

Альдрик посмотрел на него так, словно ответ был очевиден.

— Скучно было.

Несколько мгновений Лорен молчал. За соседним столом спорщики снова заговорили о капусте, и даже их доводы на этом фоне показались разумными.

— Это худшее объяснение из всех возможных.

Рен поднял кружку.

— Теперь ты понимаешь, почему я седею.

Лорен внимательно осмотрел его волосы.

— Ты не седой.

— Пока.

Альдрик усмехнулся, но почти сразу перестал. Провёл большим пальцем по щербине на краю стола и заговорил тише:

— Только в этот раз всё по-настоящему.

Рен не ответил. Лорен тоже.

Шум трактира остался прежним, но разговор за их столом изменился.

— Что именно? — спросил Рен.

— Три ночи назад я был здесь, когда на башне появился свет. Значит, это точно был не я.

— Сильное доказательство, — заметил Лорен.

— На следующую ночь я пошёл туда и дождался снаружи. Свет загорелся в верхней бойнице. Бледный, ровный, словно лампу поставили у самого проёма. Потом наверху кто-то прошёл от стены к стене.

— Ты поднялся?

— Днём. Внизу никого, дверь открыта. На каменной галерее следы, но там и без меня ходят. Дальше деревянная лестница. Я уже поставил ногу на первую ступень, когда над головой снова прошли.

— Сколько шагов?

— Не считал.

Лорен недовольно поджал губы.

— Хотя бы направление?

— От дальней стены к бойнице. Я позвал. Шаги остановились прямо надо мной.

Альдрик говорил всё тем же простым голосом, но улыбка держалась теперь только по привычке.

— Я вышел. Через минуту они начались снова. А вчера ночью наверху опять горел свет.

Рен не любил места, где шаги существовали отдельно от людей. За последние дни таких дорог стало слишком много.

— Почему ты сразу не сказал? — спросил он.

— Потому что хотел сначала рассказать про призрака. Так было смешнее.

— Было, — признал Лорен. — До той части, где кто-то ходит над пустой комнатой.

Он потянулся за плащом.

Рен кивнул на повязку.

— Рука.

— Я могу смотреть левой.

— Вот видишь, — обрадовался Альдрик. — У умных людей всегда есть запасная.

Лорен открыл рот, собираясь объяснить, сколько ошибок содержится в одной фразе. Рен позволил ему назвать первые две, затем поднялся.

— Берём фонарь. Сначала смотрим снаружи. Внутрь лезем только если лестница держится и никто не пытается нас убить.

— Это слишком много условий, — сказал Альдрик.

— Тогда оставайся здесь.

— Нет уж. Это моя ужасная идея.

— Наконец-то признал.

Альдрик накинул куртку и широко улыбнулся.

— Если там окажусь я, можешь оставить меня до утра.

— Если там окажешься ты, — сказал Рен, — до утра ты не доживёшь.

— Тогда точно не окажусь.

Лорен посмотрел на них обоих и вздохнул.

— Почему у меня ощущение, что мы уже согласились?

— Потому что ты спросил, — ответил Рен. — Я предупреждал насчёт любопытства.

На крыльце снег уже не таял. Он тонко выбелил мостовую, лёг на края бочек и приглушил шум улицы. За спиной захлопнулась дверь трактира; тепло, голоса и смех сразу остались по другую сторону, а впереди темнела дорога к северной заставе.

У завтрашнего Рена появилась башня.

Акт VI. Самая очевидная ловушка в мире

К северной заставе они вышли, когда трактирный шум уже остался позади, а в городе начали гасить вывески. Стражник у ворот окинул взглядом меч Рена, двуручный клинок Альдрика и повязку Лорена.

— Призрака ловите? — спросил он.

— Скорее всего, долги, — ответил Рен.

Альдрик покосился на него, но ничего не сказал.

За воротами мощёная дорога вскоре сменилась колеёй, поднимавшейся по пологому склону. Под ногами хрустела мёрзлая трава, ветер тянул от реки сыростью. Чем выше они поднимались, тем шире раскрывался внизу Вельград. Тысячи огней прижимались к чёрной земле, не собираясь уходить в туман.

Лорен один раз поскользнулся на мокром камне. Альдрик поймал его за ворот и больше не отпускал, пока подъём не стал ровнее.

— Я хожу сам, — сказал Лорен.

— Плохо.

— Хожу я нормально.

— Тогда чего падаешь?

— Потому что камень мокрый.

— Значит, ногам нужно лучше стараться.

Лорен посмотрел на Рена.

— Он всегда так заботится?

— Если повезёт, он ещё и оскорбит тебя дорогой.

Альдрик громко фыркнул, но ворот разжал лишь тогда, когда Лорен нашёл сухой кусок тропы.

Башня выросла над вершиной холма тёмным обломком. От сигнального поста и впрямь осталось немногое: каменный низ, открытая галерея над ним и перекошенная наблюдательная комната под частично провалившейся крышей. Колею у входа давно поглотила трава, однако в ней виднелась узкая вытоптанная тропа.

Рен указал на неё.

— Сюда ходят.

— Я же говорил, — довольно отозвался Альдрик.

— Ты сюда ходишь.

— Иногда.

— Тропу делал не один человек, — сказал Лорен. Он поднял фонарь, освещая примятую траву. — Следы разной ширины.

В верхней бойнице мелькнул бледный свет.

Только один раз — будто кто-то прикрыл ладонью лампу. Все трое успели его увидеть.

Альдрик вынул из-за пояса топорик. Рен перевёл взгляд на открытую дверь, затем на провал в стене со стороны холма. Если понадобится выходить быстро, лучше не искать дорогу в последний момент.

Они вошли.

В каменной комнате пахло пылью, сырым деревом и старым дымом. Вдоль круглой стены тянулись остатки скамей. Справа поднималась на галерею каменная лестница; дальше, к наблюдательной комнате, вели узкие деревянные ступени.

Альдрик проверил первую сапогом, затем поднялся. Лорен шёл следом, держа фонарь левой рукой. Рен замыкал цепочку и смотрел не только на ступени, но и на пыль по краям.

На нижней галерее кто-то стоял.

Человеческая фигура в длинном плаще. Одна рука опиралась на посох, лицо скрывала тень. Фигура не шевелилась. Только смотрела вниз.

Альдрик остановился. Топорик поднялся к плечу. Лорен направил свет выше.

Старик. Очень старый, с белой бородой, потёртым плащом и таким взглядом, словно вид Альдрика окончательно убедил его в бессмысленности долгой жизни.

— Альдрик.

Наёмник отступил на шаг.

— Ты всё ещё должен мне три серебряных.

Что-то во взгляде Альдрика изменилось. Повидавший самые неприятные виды смерти наёмник обнаружил перед собой нечто хуже.

— Бежим, — сказал он.

Старик тяжело поставил посох на камень и шагнул к лестнице.

Альдрик сорвался с места.

— Ты серьёзно? — крикнул Рен ему вслед.

Старик спускался, посох громко бил по ступеням. Рен подхватил Лорена под здоровую руку и потянул к выходу. Он не знал, кто перед ними, а быть зажатыми между незнакомцем и прогнившей лестницей не хотел.

Они выскочили из башни и бросились вниз по холму.

Впервые за долгие годы Рен увидел человека, способного внушить Альдрику настоящий ужас.

Акт VII. Великий побег

Они пробежали около сотни шагов, после чего выяснилось сразу несколько вещей.

Во-первых, старик их не преследовал.

Во-вторых, Альдрик всё равно продолжал бежать.

В-третьих, для человека размером с небольшой сарай он оказался оскорбительно быстрым.

Снег летел навстречу, лип к ресницам и забивался за ворот. На спуске белые хлопья будто не падали, а неслись снизу вверх вместе с тёмной землёй и редкими кустами.

— Альдрик! — крикнул Рен.

— Что?!

— Остановись!

— Нет!

— Почему?!

— Он хитрый!

— Кто?!

— Старик!

— Это не ответ!

— Очень хороший ответ!

Лорен бежал последним, прижимая фонарь к груди и пытаясь одновременно дышать и смеяться. Сочетание оказалось крайне неудобным. На повороте он чуть не оступился, но Рен успел подхватить его под локоть.

Альдрик остановился только там, где башня скрылась за склоном. Упёрся ладонями в колени и несколько раз глубоко вдохнул. Рен настиг его первым. Лорен подошёл следом и согнулся, уже не столько от бега, сколько от смеха.

Рен подождал, пока сможет говорить без одышки.

— Три серебряных?

— Не начинай.

— Сколько лет?

Альдрик выпрямился с достоинством человека, готового встретить обвинение лицом к лицу.

— Семь.

— Семь лет?

— Время быстро идёт.

— Особенно когда бежишь от долгов, — заметил Лорен.

— Что за история? — спросил Рен.

— Он утверждал, что я не смогу просидеть на башне до рассвета.

— И ты просидел?

— Почти.

— Что значит «почти»? — спросил Лорен.

— Под утро стало холодно, и я перенёс место спора в трактир.

— Ты ушёл с башни.

— Я изменил условия.

— Без согласия второго участника.

— Он спал.

— Значит, ты проиграл.

— Это крайне односторонняя трактовка событий.

Рен скрестил руки.

— Ты согласился заплатить три серебряных, если уйдёшь до рассвета?

— Да.

— Ушёл до рассвета?

— Технически рассвет уже начался где-то на востоке.

— И не заплатил?

Альдрик вздохнул.

— Вы оба слишком сосредоточены на незначительных подробностях.

— Эти подробности называются долгом, — сказал Лорен.

— Семь лет прошло. Время лечит.

— Не долги.

— Спорное утверждение.

Лорен отвернулся к холму. Плечи у него снова задрожали.

Рен посмотрел на друга, затем на скрывшуюся за поворотом башню.

— Значит, это и было твоё великое привидение?

— Не всегда.

— Альдрик.

— Что?

— Что значит «не всегда»?

Наёмник замялся. Улыбка ещё держалась на его лице, но стала осторожнее.

— Пару раз там действительно происходила странная дрянь.

Лорен выпрямился. Смех исчез не сразу, а по мере того, как смысл фразы догнал его.

— Та самая, о которой ты рассказывал в трактире?

— Да.

— И которую ты решил приберечь до шутки про призрака?

— Иначе шутка не сработала бы.

— Она сработала, — признал Рен. — Теперь говори нормально.

Альдрик потёр затылок.

— Свет появляется только в верхней комнате. Старик стоял на каменной галерее ниже. И посох у него был, а лампы — нет.

— Он мог оставить её наверху, — сказал Лорен.

— Мог. Но когда я приходил днём, его следы заканчивались на галерее. По деревянной лестнице он не ходит.

Рен перестал улыбаться.

— Ты видел следы наверху?

— Видел другие. Уже и короче. Без посоха.

— Почему ты не сказал об этом сразу?

— Я сказал, что там кто-то ходит.

— Это не одно и то же.

— Для меня — одно.

— Поэтому ты наёмник, а не свидетель, — отрезал Лорен.

Альдрик открыл рот, но не нашёл достойного ответа.

Рен вернулся к повороту. Внизу дрожали городские огни, до ворот оставалось меньше получаса. Можно было спуститься, отдать башню Совету, утром отправить туда стражу и несколько дней делать вид, что это больше не его дело.

Но на сырой земле у его сапога пересекались две цепочки следов: широкая, продавленная тяжёлым каблуком, и узкая, уже почти затянутая распрямившейся травой. Первый снег лёг в углубления и очертил оба следа тонкой белой кромкой. К башне действительно ходил не один человек.

Если Рен что-то ненавидел сильнее неизвестности, то только неизвестность, которую уже заметил и решил оставить за спиной.

— Возвращаемся, — сказал он.

— Я против, — немедленно сообщил Альдрик.

— Есть план лучше?

— Пойти домой и не платить три серебряных.

Лорен поднял фонарь выше.

— Бледный свет, шаги, разные следы и человек, который из всех возможных объяснений выбрал старый долг. Я не уйду, пока мы не проверим верхнюю комнату.

— Ты только что чуть не упал на ровной дороге.

— Это был мокрый камень. И я не падал.

— Рука, — напомнил Рен.

— Не стала здоровее, пока мы бегали. Но фонарь я удержал.

Рен посмотрел на его повязку, потом молча забрал фонарь. Лорен недовольно нахмурился, однако спорить не стал: свободная левая рука на лестнице действительно могла пригодиться.

Альдрик перевёл взгляд с одного картографа на другого и застонал.

— Я знаю эти лица.

— Какие? — спросил Рен.

— Рабочие. Вы опять начали расследование.

— Нет.

— Врёшь.

— Возможно.

— Когда-нибудь нас всех найдут мёртвыми в подвале, — сказал Альдрик. — И в отчёте напишут, что это была добровольная инициатива.

— Неправда, — возразил Лорен. — Сначала я потребую уточнить место.

Альдрик закрыл глаза.

— Ненавижу свою жизнь.

— Нет, — сказал Рен. — Ты её обожаешь.

— Да. Но иногда хочется пожаловаться.

Он достал из-за пояса топорик и первым шагнул обратно к башне. Теперь шёл впереди Лорена, закрывая его собой от ветра и от всего, что могло ждать наверху. Снег понемногу заносил следы их недавнего бегства.

Акт VIII. Следствие ведут идиоты

Башня встретила их пылью.

Очень большим количеством пыли.

Лорен чихнул сразу у входа. Потом ещё раз и посмотрел на потолок так, будто лично обвинял его в случившемся.

Снег на их плечах быстро таял. Тёмные капли падали на пыль и оставляли в ней круглые пятна, а с порога тянулась цепочка мокрых следов.

Рен машинально отступил на шаг.

— Не заражай помещение.

— Поздно. Здесь уже всё умерло.

— Хорошее начало расследования, — сказал Альдрик.

— Оно началось с твоего долга. Хуже уже не будет.

— Никогда не говори такого в заброшенной башне, — посоветовал Рен.

Внизу оказалось теснее, чем виделось снаружи. Круглая каменная комната, остатки двух скамей, прогнивший стол у стены и старая лежанка, прикрытая свалявшимся одеялом. У двери висел погасший фонарь. Рядом стояла кружка, а в щели между камнями торчала аккуратно сложенная связка хвороста.

— Старик живёт здесь? — спросил Лорен.

— Иногда ночует, — сказал Альдрик. — Раньше приходил смотреть, чтобы такие умники, как я, не подожгли сухую траву.

— Судя по истории с сараем, разумная мера.

Рен обошёл комнату по краю. Широкие отпечатки сапог и круглые ямки от посоха вели от входа к каменной лестнице, затем возвращались и уходили через пролом в противоположной стене. На влажной земле снаружи следы спускались по обратному склону.

Поверх старой пыли читалась и вторая цепочка — узкие каблуки без следов посоха. Они входили через дверь, пересекали комнату и поднимались по каменным ступеням. Обратно незнакомец прошёл тем же путём, наступая почти в собственные отпечатки.

— Старик ушёл, — сказал он. — За нами не пошёл.

— Я так и знал, — отозвался Альдрик.

— Поэтому бежал первым?

— Хотел проверить расстояние до безопасной точки.

— Проверил?

— Надо было бежать дальше.

Каменная лестница вывела их на открытую галерею, где недавно стоял старик. Его следы хорошо читались в пыли: тяжёлые сапоги, посох справа, короткий разворот у края. Ни один отпечаток не подходил к узкой деревянной лестнице, ведущей в наблюдательную комнату.

Зато узкие следы пересекали галерею от каменных ступеней до деревянных и возвращались обратно.

Рен присел. Узкие каблуки с острым краем. Следы шли сверху вниз до середины галереи, обрывались возле стены и возвращались к лестнице.

— Здесь действительно был кто-то ещё.

Лорен забрал у него фонарь и опустил свет к полу.

— Им не больше нескольких дней. По краям почти нет новой пыли.

— Насколько свежее? — спросил Альдрик.

— Возможно, оставлены сегодня.

— Ты можешь определить это по пыли?

— Могу определить, что башню давно не убирали. Остальное — оценка.

— А говоришь так, будто точно знаешь.

Лорен косо посмотрел на него.

— Мне двадцать один. Надо же чем-то компенсировать недостаток возраста.

Альдрик хмыкнул и подошёл к деревянной лестнице. Лорен вернул фонарь Рену, затем освободившейся рукой взялся за стену. Альдрик провёл ладонью по боковой балке, надавил сапогом на первую ступень, затем на вторую. Третья хрустнула и просела.

— На неё не наступать. Идёте за мной, но по одному.

Он поднимался медленно, проверяя каждую доску собственным весом. Больше не шутил и ставил ноги так, чтобы идущие следом видели безопасное место. Лорен двинулся вторым, придерживаясь левой рукой за стену. Рен замыкал цепочку и следил, чтобы тот не задевал повязкой камень.

Наверху Рен вернул фонарь Лорену. Комната была тесной и захламлённой. Часть крыши провалилась; через дыру ветер заносил мелкий снег. Он скапливался у стены тонким белым гребнем, не трогая середину помещения. В обвалившейся стене зияли три бойницы, у противоположной стоял длинный стол. Рядом валялись пустые ящики и кусок разбитого сигнального зеркала.

Альдрик первым обошёл помещение: заглянул за ящики, проверил провал в стене и только после этого убрал топорик. Прятаться здесь было негде. Возвращаясь к остальным, он надавил сапогом на половицу у порога.

— Здесь держит. К левой стене не подходите — балка отошла.

Рен двинулся по следам. Они пересекали комнату, подходили к бойнице, возвращались к столу и исчезали в затоптанном пятне возле ящиков. Хозяин следов провёл здесь достаточно времени, но не оставил ничего, кроме направления.

Лорен уже осматривал стол. Большая часть бумаг сгнила или выцвела до нечитаемости. Он не касался листов, только водил над ними светом.

— Журналы дежурств, — сказал он. — Даты, погода, какой огонь зажигали. Последние записи сделаны задолго до нашего рождения.

— Значит, свет появился не по расписанию, — заметил Альдрик.

— Похоже, расписание закончилось раньше, чем посетители.

У бойницы лежал второй фонарь — потёртый, ещё тёплый. На закопчённом стекле блестела свежая капля масла. Рядом на столе остался круглый след от донца.

— Его погасили недавно, — сказал Лорен. — Не больше часа назад.

— Старик? — предположил Альдрик.

Рен покачал головой.

— Внизу висит другой. А следов с посохом на лестнице нет.

— Тогда кто зажигал этот?

Лорен недовольно посмотрел на фонарь, словно тот нарушил несколько правил и отказывался признаться.

— Данных недостаточно.

— Перевожу… — начал Альдрик.

— Даже не пытайся.

Наёмник отошёл к ящикам и принялся осматривать их своим методом — то есть открывать всё, что открывалось, и трясти всё остальное. В третьем ящике он обнаружил сморщенную картофелину. Поднял двумя пальцами, как редкую драгоценность.

— Нашёл ещё одну улику.

— Положи обратно, — сказал Рен.

— Но мы не установили её ценность.

— Именно поэтому.

— Вы смеётесь, а если бы здесь лежал мешок золота, радовались бы меньше.

— Потому что мешок золота не пытаются выдать за улику, — ответил Лорен.

Альдрик вернул картофелину в ящик и постарался сделать вид, что это было его собственное решение.

Рен продолжил осмотр. Пыль у стола лежала ровно, но возле дальней ножки тянулись две чистые полосы. Стол недавно сдвигали, затем вернули почти на прежнее место.

— Лорен.

Тот подошёл и посветил ниже. Под столом темнел край деревянной коробки.

— Сначала запомним, как всё лежало, — сказал он. — Если внутри бумаги, одно неловкое движение уничтожит то, что пережило десятки лет.

Альдрик, уже протянувший руку к столу, остановился.

— Я как раз собирался сказать то же самое.

— Только короче и с топором?

— Мы начинаем понимать друг друга.

Рен зарисовал положение стола, ящиков и коробки на чистом листе. Затем Альдрик приподнял стол ровно настолько, чтобы они вытащили находку, не задев просевшую балку.

Коробка оказалась небольшой, тяжёлой и запертой. Железная петля почернела от ржавчины, дерево вокруг неё размякло от сырости.

— Замок ещё можно сохранить, — сказал Лорен.

— Зачем? — спросил Альдрик.

— Чтобы потом установить его возраст и происхождение.

— Я могу установить происхождение прямо сейчас. Его сделал человек, который не хотел, чтобы мы открывали коробку.

Рен вставил плоскую сторону ножа между петлёй и размякшим деревом. Доска тихо треснула, петля вышла из паза. Сам замок остался закрытым.

Под крышкой лежали письма, сложенные журналы и свёрнутая карта. От сырости бумагу защищала промасленная ткань. Один край почернел, но внутри всё осталось сухим.

Трое мужчин склонились над находкой.

Альдрик посмотрел на карту, затем на одинокую картофелину в ящике.

— Ладно. Ваша улика пока побеждает.

Акт IX. Карта

Промасленная ткань прилипла к свёртку. Лорен осторожно разделил края ножом, затем помог Рену раскатать старый пергамент по столу. Углы пришлось прижать поленом, двумя камнями и найденной картофелиной.

Альдрик одобрительно кивнул.

— Наконец-то вы начали уважать мою улику.

— Она подходит по весу, — сказал Лорен. — Это не уважение.

— С него всё начинается.

Старая карта изображала побережье. Выцветшая голубая краска обозначала море, тонкая линия суши изгибалась между скалами и речными устьями. На пергаменте сохранились старые тракты, поселения, два порта и цепочка островов. Часть названий стёрлась, но маршруты ещё можно было проследить.

За разбитой стеной шептал снег. Иногда ветер бросал в комнату пригоршню белой крупы; Альдрик заслонил пролом плечом, чтобы ни одна снежинка не легла на раскрытый пергамент.

Лорен наклонился ближе. Повязка на правой руке задела край стола; он поморщился и тут же отступил, чтобы не коснуться пергамента.

— Очень старая работа. Посмотри на сетку и обозначения глубины. Такими знаками в Ордене давно не пользуются.

— Насколько давно? — спросил Альдрик.

— Не меньше века. Возможно, больше.

— Ты опять говоришь так, будто знаешь точно.

— На этот раз ближе к точности.

Рен почти не слышал их.

На северном краю карты, там, где скалы сжимали серую полосу моря, картограф нарисовал башню. Всего несколько тонких линий: высокий тёмный ствол, острая крыша и огонь на вершине. Вокруг не было ни города, ни гавани. Только скалы, вода и дорога, обрывавшаяся у берега.

Рен узнал её раньше, чем успел подумать.

Солёный ветер ударил в лицо — не настоящий, только память о двух коротких провалах посреди Вельграда. Башня вдали. Неподвижное пламя над бурным морем. Каменная дорога из сна, по которой он мог идти минуты или годы.

И силуэт, обещавший скорую встречу.

Пальцы сами сжали край стола. Рен тут же убрал руку подальше от пергамента.

— Рен, — позвал Лорен.

Он мог ответить привычным «задумался». Лорен, возможно, даже не стал бы спорить — только сделал бы ещё одну запись в блокноте и дождался следующего случая. В прошлый раз он именно так и поступил.

Рен нащупал в кармане сложенный лист с его пометкой: «Повторное видение. Содержание неизвестно». Так и не выбросил.

— Я видел эту башню, — сказал он.

Лорен не переспросил. Только подвинул фонарь, чтобы свет падал на отметку ровнее.

— Оба раза?

— Оба. На улице она была далеко. У пристани — ближе. Потом я увидел её во сне.

— Тот же берег?

— Те же скалы. Море. Огонь на вершине не двигался, хотя вокруг был ветер.

Лорен положил левую ладонь рядом с картой.

— Во сне что-нибудь изменилось?

— Появилась дорога. И человек между мной и башней.

— Ты видел лицо?

— Нет. Только силуэт.

Рен замолчал, но Лорен ждал. Не торопил, не задавал следующий вопрос. Это оказалось хуже любого допроса.

— После пробуждения на окне была надпись, — добавил Рен. — «Скоро увидимся».

Альдрик перестал перебирать бумаги. Подошёл к столу и встал рядом, достаточно близко, чтобы Рен почувствовал плечом его присутствие.

— Почему не рассказал? — спросил Лорен.

— Не знал, что именно рассказывать.

— Можно было начать с башни, которой нет перед глазами, и угрозы на окне.

— Это не обязательно была угроза.

Лорен посмотрел на него.

— Ты сейчас защищаешь неизвестного человека из сна?

— Я цепляюсь к формулировке.

— Зачем?

— Потому что в остальном ты прав.

Лорен явно хотел высказать всё, что думал о такой системе признания ошибок. Вместо этого выдохнул и снова посмотрел на карту.

— Башня совпадает?

— До последней линии.

Альдрик кивнул, словно для него вопрос уже был решён.

— Значит, это был не просто сон, — сказал он без восторга и без попытки превратить происходящее в красивую тайну. Рену это понравилось больше, чем хотелось признавать.

Лорен потянулся к выцветшим надписям возле башни. Под светом удалось разобрать только отдельные слова:

«Смотритель».

«Последний огонь».

«Дорога к морю».

— Опять дорога, — тихо сказал Рен.

— Для карты это не самая неожиданная находка, — заметил Лорен.

— Я надеялся хотя бы сегодня обойтись без той, которая снится.

Альдрик тем временем развернул один из лежавших рядом листов. Прочитал первую строку, нахмурился и поднял бумагу к свету.

— Тут написано: «Если кто-нибудь снова украдёт мою картошку, клянусь всеми святыми, я лично столкну его с башни».

Лорен посмотрел на картофелину, которой был прижат угол карты.

Рен — на Альдрика.

— Даже не начинайте, — предупредил наёмник.

— Мы ничего не сказали, — ответил Рен.

— Но подумали.

— Да.

— Это считается.

Лорен всё-таки забрал письмо и вернул его в коробку. Угол карты пришлось прижать другим камнем. Картофелину Альдрик положил рядом с собой, будто спасал важного свидетеля.

После коротких поисков Лорен достал из сумки складную карту северного побережья и развернул её рядом со старой. Масштабы не совпадали, берег за прошедшее время изменился, но основные изгибы и устья рек позволяли найти нужный участок.

Скалы остались.

Море тоже.

Не было ни дороги, ни башни.

— Место существует, — сказал Лорен. — Отметки нет.

— Башню могли не перенести на новые карты, — предположил Рен.

— Могли. Но старая дорога обрывается задолго до берега, а на месте башни оставлена пустая скала. Для простой небрежности слишком последовательно.

Рен провёл пальцем над старой линией, не касаясь пергамента. Он не знал, кто и зачем убрал башню из новых карт. Не знал, кто ждал его на каменной дороге. Не знал даже, было ли обещание на стекле предупреждением или приглашением.

Но дорога из сна впервые легла на бумагу — пока снаружи снег понемногу скрывал ту, по которой они пришли.

Акт X. Историческая справедливость

Прежде чем уйти, они перенесли коробку в сухой угол. Лорен завернул письма и журналы в промасленную ткань, старую карту уложил между двумя плотными листами и перевязал шнуром.

Рен оставил в коробке записку: «Документы взяты картографами для копирования и сохранения». Ниже поставил два имени и номера жетонов.

Альдрик заглянул ему через плечо.

— А меня почему нет?

— У тебя нет жетона картографа.

— Мог бы просто написать «Альдрик». Меня все знают.

— Именно поэтому тебя нет.

Пока Рен убирал пакет под плащ, Альдрик вернулся к ящику и достал картофелину.

Лорен увидел это первым.

— Положи обратно.

— Ты не понимаешь. Это историческая картошка.

— Это сморщенный корнеплод неизвестного возраста.

— Поэтому она выдержанная.

— Так не работает.

— Ты слишком ограничен рамками академии.

— В письме прямо сказано, что вора столкнут с башни.

Альдрик посмотрел в разбитую бойницу, затем на картофелину.

— Хозяин, скорее всего, давно умер.

— Значит, проклятие, — сказал Рен.

Альдрик положил находку обратно так быстро, будто она успела нагреться.

— Сразу нельзя было сказать?

— Хотел посмотреть, насколько ты уважаешь историю.

— Я её очень уважаю. На расстоянии.

Перед спуском Лорен отдал фонарь Рену. Альдрик шёл первым и предупреждал о каждой слабой ступени, Лорен держал свободную руку на стене, а Рен замыкал цепочку с фонарём в одной руке и пакетом под плащом. Когда они вышли из башни, снег стал гуще, а тучи окончательно закрыли звёзды.

Старик ждал их на повороте.

Стоял посреди тропы, опираясь на посох. От белой бороды на плаще оставались капли тающего снега. Судя по спокойствию, за прошедшее время он ни разу не сомневался, что они вернутся этой дорогой.

Альдрик остановился так резко, что Лорен едва не врезался ему в спину.

— О нет, — пробормотал наёмник.

— О да, — сказал Рен.

Старик протянул руку.

— Три серебряных.

Альдрик попробовал обойти его слева. Посох сместился на полшага и перекрыл дорогу.

— Семь лет прошло.

— Три серебряных.

— Время обесценивает деньги.

— Тогда ты должен больше.

— Время лечит старые обиды.

— Я не обижен.

— Вот видишь. Значит, вопрос закрыт.

Старик чуть сильнее вытянул руку.

— Три серебряных.

Рен отвернулся, скрывая улыбку. Лорен даже не пытался.

— Вы вообще на чьей стороне? — возмутился Альдрик.

— На стороне исторической справедливости, — ответил Лорен.

— И здравого смысла, — добавил Рен.

— Предатели.

Альдрик достал кошелёк, высыпал на ладонь три монеты и посмотрел на них как на погибших товарищей.

— Прощайте. Мы многое пережили.

— В основном трактиры, — напомнил Рен.

— Тем более.

Старик забрал серебро, тщательно пересчитал и спрятал в карман.

— Историческая справедливость восстановлена, — объявил Лорен.

— Ненавижу образованных людей.

Взгляд старика остановился на плоском пакете под плащом Рена.

— Вижу, не с пустыми руками.

— Нашли старые журналы, письма и карту, — ответил Рен. — Оставили расписку. Утром передадим всё в управление.

— Мне они не принадлежат. Я только слежу, чтобы в башне не устроили пожар. В сухой ветер огонь доберётся до города раньше вести.

Рен вспомнил бледный свет, о котором говорил Альдрик, и тёплый фонарь наверху.

— Вы зажигали свет в наблюдательной комнате?

Старик посмотрел на него внимательнее.

— На верхнюю лестницу я не ступаю. Мне моих лет хватает и без падения с высоты.

— Ваши следы действительно заканчивались на галерее, — сказал Лорен. — Но наверху был недавно погашенный фонарь.

— Мой висит внизу у лежанки. Сами видели.

— Тогда кто ходит наверху? — спросил Альдрик.

Старик перевёл взгляд на башню. Тёмная верхушка поднималась над склоном, и ни в одной бойнице больше не было света.

— Если бы знал, звал бы его по имени.

— Вы пытались проверить?

— Однажды. Лестница треснула под ногой. С тех пор мне хватает нижнего этажа и чужих неприятностей.

Старик покачал головой.

— В следующий раз увидите свет — не поднимайтесь. Любопытство редко делает людей счастливее.

Лорен посмотрел на башню с выражением человека, которому только что предложили следующее расследование.

— Это худшая попытка отговорить картографа, которую я когда-либо слышал.

— Я знаю, — ответил старик. — Поэтому и предупреждаю.

Он отошёл с тропы, пропуская их, но через несколько шагов остановился.

— И ещё одно. Мельник просил передать: если его коза опять окажется возле твоего дома, даже не смотри в её сторону.

Альдрик медленно опустил кошелёк.

— С чего бы ей опять там оказаться?

— Уже оказалась.

Лорен посмотрел на Рена.

— Та самая?

— Та самая, — подтвердил тот.

— Я её не трогал, — сразу сказал Альдрик.

— Пока, — уточнил старик и пошёл вниз по склону, ставя посох в мягкий снег.

Несколько мгновений Альдрик смотрел ему вслед. Затем покосился на Лорена и явно пожалел об этом: тот уже улыбался.

— Три дня возле дома, — задумчиво произнёс картограф. — Насколько я помню, это серьёзный срок.

— Даже не начинай.

— Для кого? — невинно спросил Рен.

Альдрик перевёл взгляд с одного на другого и обречённо поднял лицо к затянутому тучами небу.

— Для козы. Это серьёзный срок для козы.

Лорен рассмеялся первым.

— Почему эта история никак не умрёт?

— Потому что коза тоже не сдаётся, — ответил Рен.

На этот раз рассмеялись все трое.

Карта под плащом не стала легче. Башня на ней не исчезла, а дорога не сделалась короче. Но до самого Вельграда рядом шли два человека, и тишина ни разу не стала тяжёлой.

В управлении давно погасили огни, поэтому они направились к Рену. Его дом был ближе и суше башни, а для троих в нём хватало пола.

Рен согласился прежде, чем вспомнил, что ненавидит гостей.

Когда они спустились к воротам, старая сигнальная башня скрылась за холмом. Снег засыпал их следы, будто дороги наверх никогда не существовало. Другая башня осталась с Реном — между двумя листами, под плащом, там, где её уже невозможно было принять за сон.

Глава 5. Камень помнит. Акт I. Новое поручение

После ночи в сигнальной башне прошло почти две недели.

Рука Лорена за это время зажила. Найденные карты и журналы перекочевали в архив, отчёт — на стол начальству, а Вельград успело засыпать снегом так щедро, будто зима решила одним разом возместить все прежние опоздания.

Город готовился встречать Новый год. Над дверями появлялись еловые ветви и вырезанные из бумаги звёзды, на площадях ставили жаровни, а торговцы уже спорили, кому достанется лучшее место для лотка с пряниками и горячим мёдом. Даже стражники у ворот украсили караульную будку венком — кривым, зато густым.

Утро всё равно началось плохо.

Во-первых, кто-то стучал в дверь так, словно собирался взять дом приступом.

Во-вторых, это оказался Альдрик.

Рен открыл ему, ещё не успев застегнуть рубаху. Наёмник стоял на крыльце, весь в снегу, и держал под мышкой свёрнутый плащ Лорена. Сам Лорен ждал у калитки с видом человека, который уже дважды пожалел, что согласился зайти за Реном вместе с Альдриком.

— Доброе утро, — сказал наёмник.

— Это спорное утверждение.

— Тогда оспоришь по дороге. Нас вызывают в управление.

Лорен нетерпеливо постучал пальцем по запястью.

— Полчаса назад, — уточнил он.

— Видишь? — Альдрик протянул Рену плащ. — Мы уже опаздываем. Значит, спешить поздно.

Через час все трое стояли в управлении картографов. Сапоги оставляли на каменном полу мокрые следы, с плащей осыпался снег, а старший архивариус смотрел на чистую копию найденной в сигнальной башне карты с тем выражением, которое у него заменяло восторг.

Он осторожно развернул пергамент. Одинокая башня по-прежнему стояла над северным морем.

— Оригинал останется в архиве, — произнёс он. — Это ваша копия.

Рен склонился над картой.

— Хорошая?

Архивариус поднял глаза.

— Нет, мы нарисовали другую башню и перенесли её на южное побережье.

Рен решил, что дальнейшие уточнения не улучшат их отношения. Лорен тем временем проверил пометки на полях и печать архива, причём сделал это обеими руками с таким заметным удовольствием, будто окончательно убедился: выздоровление не было временной любезностью судьбы. Альдрик устроился у стены с кружкой горячего отвара, которую успел добыть неизвестным способом.

Рен свернул копию и убрал в кожаный тубус. Башни больше не было видно, но от этого она не стала менее настоящей.

Архивариус подвинул к ним другую папку.

— А пока у вас новое поручение. Горный тракт Арвейн.

Лорен раскрыл папку. Первые листы он просматривал быстро, затем начал читать внимательнее. Улыбка, сохранившаяся после утреннего спора, постепенно исчезла.

— За последние две недели пропали три каравана, — продолжил архивариус. — Первый вышел с нижнего поста, но не появился у верхнего. Не нашли ни людей, ни телег. Второй обнаружили в девяти милях от перевала: повозки стояли на дороге, груз остался на месте, в котле была ещё тёплая каша.

Альдрик перестал вертеть кружку.

— А люди?

— Ушли.

— Куда?

— Если бы мы знали, папка лежала бы в другом отделе.

Лорен перевернул страницу.

— Здесь сказано, что следы вели к северному склону, но поисковая группа потеряла их на камне.

— Верно. Третий караван вёз соль и инструменты для рудников. Его видели у старой каменоломни. До контрольного поста он не дошёл. Между этими точками почти восемнадцать миль тракта, несколько боковых ущелий и достаточно осыпей, чтобы спрятать небольшую армию.

— Разбойники? — спросил Альдрик.

— Возможно.

— Обвал? — уточнил Лорен.

— Возможно.

— Разлом?

Архивариус выровнял стопку бумаг, словно именно она была главным подозреваемым.

— Поэтому с вами отправится певчая.

Рен посмотрел на нанесённые на карту отметки. Три маршрута начинались в разных местах и сходились только на коротком участке горного тракта. Ещё несколько месяцев назад этого хватило бы, чтобы дело показалось ему исключительным. Теперь он невольно сравнивал его с Домом у Соляной дороги, тенями в переулках и людьми, которые уходили в воду по собственной воле.

Хуже всего было то, что подобные сравнения становились привычными.

Дверь кабинета открылась. Вошла молодая женщина в сером дорожном плаще, стряхнула с капюшона снег и сразу прикрыла дверь, чтобы не тянуло на бумаги. Русая коса лежала на плече, на шее висела серебряная звезда Белой Странницы. В одной руке она держала дорожную сумку, в другой — собственный экземпляр поручения с десятком аккуратных пометок на полях.

— Эвелина Вельн, — представилась она. — Белая Странница да хранит ваши дороги.

— И ваши, — ответил Лорен.

Рен ограничился кивком. После последних недель он особенно ценил людей, которые входили через дверь, оставляли снег на полу и выглядели просто людьми.

Эвелина положила бумаги на стол.

— В распоряжении указаны два картографа.

Её взгляд переместился на Альдрика.

— Он кто?

— Нравственная поддержка, — ответил наёмник.

— Вооружённая, — добавил Рен.

— И очень дорогая.

Архивариус протянул Альдрику чистый лист.

— Временный сопровождающий. Оплата по обычной ставке управления.

Альдрик посмотрел на сумму и помрачнел.

— За эти деньги я могу поддерживать только безнравственно.

— Тогда останься.

— Я согласен.

Эвелина несколько мгновений переводила взгляд с него на Рена, затем на Лорена.

— Это обычная процедура подготовки к заданию?

— К сожалению, — сказал Рен.

— Нет, — одновременно ответил Лорен. — Обычно хуже.

Акт II. Четверо на одну проблему

Эвелина проверила снаряжение ещё во дворе управления.

Сначала своё. Затем общее. После этого пересчитала верёвки, сверила печать на разрешении, осмотрела фляги и спросила, почему в сумке Альдрика лежат два метательных топорика, но нет запасных бинтов.

— Потому что топориком можно решить больше проблем, — объяснил он.

— Рану им тоже перевяжешь?

— Если очень постараться.

Эвелина молча переложила в его сумку свёрток чистой ткани.

Альдрик посмотрел на неё с уважением человека, которому только что возразили не словами, а действием.

Рен затягивал ремень на своём седле, когда услышал за спиной два голоса:

— Вторую верёвку лучше переложить наверх.

Лорен и Эвелина замолчали одновременно. Потом оба посмотрели на узел, которым верёвка была притянута к седлу.

Альдрик медленно повернулся к Рену.

— У нас теперь два Лорена.

— Нет, — сказал Рен. — Одна из них лучше подготовлена.

Эвелина нахмурилась.

— Я Эвелина. Вы слышали моё имя в кабинете.

— Даже поправляет так же, — заметил Альдрик.

— Ничего подобного, — возразил Лорен. — Во-первых, мы служим в разных ведомствах. Во-вторых, у нас разные обязанности. В-третьих, я не проверяю чужое снаряжение без разрешения.

Эвелина подняла руку.

— Я спросила разрешения у конюха.

— Вот именно. Я бы спросил у владельца.

Рен кивнул.

— Убедил. Ничего общего.

Лорен прищурился, но не успел найти возражение: Эвелина уже успела проверить дорожные припасы второй раз и добралась до копыт лошадей.

— Ты всегда такая?

— Какая?

— Подготовленная.

— Стараюсь.

— Ужас. Тогда для сюрпризов совсем не остаётся места.

Эвелина выпрямилась и стряхнула снег с перчатки.

— Сюрприз — это название проблемы, которую не успели записать в план.

Лорен тихо фыркнул.

Альдрик посмотрел на него.

— Не поощряй её.

Перед тем как сесть в седло, Эвелина коснулась двумя пальцами серебряной звезды на шее и ненадолго прикрыла глаза. Молитва заняла не больше одного вдоха.

К полудню они покинули Вельград. Над воротами покачивались еловые лапы, перевитые красной лентой, возле жаровен грели руки торговцы, а дети лепили вдоль стены целое войско кривобоких снеговиков. За городом снег лежал по колено у обочин и белыми волнами уходил к перелескам; только посреди тракта колёса и копыта продавили две серые колеи. Городский шум некоторое время тянулся следом: стучали молотки, звенели колокольчики над праздничными лавками, перекликались торговцы. Потом дорога перевалила через первый холм, и звуки остались за спиной.

Ветер стал чище, воздух — холоднее. Белые поля постепенно сменялись тёмными перелесками. На северном горизонте поднимались горы, сначала похожие на низкую полосу облаков.

Первое время всё шло спокойно. Альдрик дважды пожаловался на седло, один раз на погоду и ещё один — на устройство мира, в котором человеку приходится платить за еду, хотя она всё равно потом исчезает.

На четвёртый час он указал на старый столб у дороги.

— Смотрите.

Лорен проследил за его рукой.

— На дерево?

— На хорошее дерево.

— Мы едем мимо сотен деревьев.

— Но это я заметил первым.

Эвелина неожиданно натянула поводья и спешилась. На обратной стороне потемневшего указателя сохранился едва заметный знак — восьмиконечная звезда, почти стёртая дождями.

— Здесь проходил путь паломников, — сказала она.

Лорен тоже спустился с лошади. Провёл пальцами рядом со знаком, не касаясь хрупкой древесины.

— Куда он вёл?

— В горные обители. Большинство исчезло несколько столетий назад.

— Обители исчезли, а дорога осталась.

— Дороги умирают последними, — произнесла Эвелина. — Так говорят в Ордене. Сначала исчезают люди, потом города, потом причины, по которым куда-то шли. Камень ещё долго помнит шаги.

Альдрик некоторое время смотрел на выцветший знак.

— Мрачная у вас поговорка.

— Это сокращённая версия.

— Даже спрашивать не буду.

Они двинулись дальше. Несколько минут слышались только копыта и скрип кожи.

— Всё равно странно, — сказал Альдрик. — Здесь прошли тысячи людей, а мы не знаем ни одного имени.

Рен покосился на него. За шутками у наёмника иногда обнаруживались мысли, которые он сам предпочитал не замечать.

— Поэтому я собираюсь прожить достаточно громко, — добавил Альдрик.

— В этом никто не сомневался, — ответил Рен. — Особенно владельцы трактиров.

— И мельник, — сказала Эвелина.

Альдрик медленно повернул к ней голову.

— Что именно тебе рассказал мельник?

— Мне — ничего. Но у ворот двое стражников спорили, сколько дней коза должна простоять возле дома, чтобы стать твоей.

Лорен кашлянул в кулак.

— Вопрос сложнее, чем кажется.

— Предатели, — буркнул Альдрик и направил лошадь вперёд.

К вечеру деревьев стало меньше, зато снег лежал плотнее. Горы перестали быть частью горизонта и поднялись вокруг настоящими стенами. Тракт сузился; с одной стороны нависал склон, с другой темнело ущелье.

Первый след заметил Рен.

Он остановил лошадь и спрыгнул на дорогу. Поперёк серой скальной плиты тянулась борозда шириной почти в человеческий рост. По краям камень был не расколот, а стёсан и отполирован. Обломки лежали только с северной стороны.

Лорен присел рядом и достал складную линейку.

— Глубина меняется постепенно. Если бы сюда что-то упало, края разошлись бы в обе стороны.

Альдрик провёл пальцами по гладкому дну борозды.

— И это не оружие. Ни одного ровного среза.

Эвелина сняла перчатку и задержала ладонь над камнем. Серебряная звезда на её шее не дрогнула.

— Свежего Разлома нет. След старше нескольких дней, но не намного.

Рен прошёл вдоль борозды до обочины. Она пересекала тракт, взбиралась на склон и уходила между скалами, где не было ни тропы, ни места для повозки.

Под подошвами ощущалась слабая дрожь. Возможно, ветер. Возможно, вода глубоко под горой.

Он опустил ладонь на холодный камень. Дрожь исчезла, но неприятное чувство осталось.

— Это не след удара, — сказал Рен.

— Тогда что? — спросил Лорен.

Рен посмотрел туда, где борозда терялась среди тёмных уступов.

— Что-то пересекло дорогу. И даже не заметило её.

Акт III. Ночь под скалами

До темноты они успели найти защищённую от ветра площадку под нависающей скалой. Лошадей привязали ближе к стене, поверх промёрзшей земли набросали еловых веток. Альдрик развёл костёр и занялся мясом с такой сосредоточенностью, какой до сих пор не удостаивал ни карту, ни поручение.

Лорен сидел у огня, придерживая планшет коленом. На листе уже появились очертания тракта, положение борозды и стрелка, обозначавшая направление движения. Карандаш снова слушался правой руки, и линии получались настолько ровными, словно недавней раны никогда не было.

Эвелина заполняла дорожный журнал. Рен правил лезвие меча и слушал, как ветер ходит над их укрытием. Иногда со скального карниза срывался снег и мягко оседал у костра.

Лорен и Эвелина одновременно перевернули страницы.

— Теперь я тоже вижу, — сказал Рен.

Лорен поднял голову.

— Что именно?

— Женскую версию, — пояснил Альдрик.

— Сходство двух людей, которые ведут записи, ничего не доказывает. У неё дорожный журнал, у меня полевая карта. Разные задачи, разные системы обозначений, даже бумага разной плотности.

Эвелина сравнила листы.

— Он прав. Моя бумага тоньше.

Альдрик посмотрел на Рена.

— Они ещё и защищают друг друга.

— Мы уточнили факт, — сказала Эвелина. — Причём здесь защита?

Рен спрятал улыбку и снова взялся за клинок.

— Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь? — спросил Альдрик у Эвелины.

— Конечно.

— И что делаешь?

— Читаю.

— Это работа.

— Не для всех.

Альдрик перевернул мясо над огнём.

— Мне тебя жаль.

— А мне тебя.

Лорен опустил голову к карте. Рен заметил улыбку раньше, чем тот успел её спрятать.

— Это было грубо, — сказал Альдрик.

— Прости.

— Не прощу.

— Хорошо.

Наёмник нахмурился, не найдя продолжения, и занялся ужином. Эвелина вернулась к журналу с совершенно спокойным лицом.

Позже, когда мясо закончилось, а пламя опустилось ниже, Альдрик обтёр нож пучком сухой травы и посмотрел на Эвелину.

— Расскажи про певчих.

Она подняла глаза от журнала.

— Что именно?

— Хоть что-нибудь. Я только слышал, что вы связаны с Разломами, носите серебряные звёзды и появляетесь там, откуда остальные стараются уйти.

— Последнее относится и к картографам.

— Не переводи разговор на людей, у которых это записано в должностных обязанностях.

Лорен отложил планшет.

— Вообще-то в наших обязанностях записано составление маршрутов и исследование местности.

— А бегство от чудовищ идёт приложением?

— Это называется полевой поправкой к маршруту.

Рен убрал точильный камень. По лицу Эвелины было трудно понять, шутят они, спорят или действительно обсуждают работу. Судя по всему, она решила не рисковать и ответить серьёзно.

— Певчие — часть Ордена Белой Странницы, — сказала она. — В Ордене служат обычные жрецы, лекари, хранители книг, люди, которые дают приют путникам и помогают там, где не справляются городские власти. Певчими называют тех, кто чувствует Разломы.

— Чувствует как? — спросил Рен.

Эвелина задумалась, подбирая слова.

— У каждого по-разному. Кто-то слышит гул или чужую ноту. У кого-то начинает болеть кожа. Я ощущаю напряжение — словно воздух натянули между двумя точками и он вот-вот порвётся. Чем ближе Разлом, тем сильнее.

Лорен кивнул на звезду у неё на шее.

— Сегодня у борозды ты сказала, что свежего Разлома нет. Это тоже почувствовала?

— Да. Камень был повреждён, но энергия через него не проходила. Вы видите, куда ведёт путь и насколько он стар. Мы замечаем, где мир ещё продолжает болеть.

— Картографы не только составляют пути, — возразил Лорен. — Мы измеряем границы и отмечаем устойчивые участки.

— Я знаю. Поэтому я здесь с вами. Певчая может найти Разлом, но это не значит, что она сумеет провести к нему людей и вернуть их обратно.

Лорен принял объяснение коротким кивком. Альдрик дождался, пока они закончат профессионально уважать друг друга.

— Значит, ты маг?

— Не в обычном смысле.

— Можешь зажечь огонь без кресала?

— Нет.

— Поднять в воздух камень?

— Нет.

Альдрик указал ножом на Лорена.

— Заставить его перестать уточнять очевидное?

— Никто не может, — ответила Эвелина.

Лорен посмотрел на неё с явным неодобрением. Уголок её рта едва заметно дрогнул.

— Обычная магия мне почти не поддаётся, — продолжила она. — Но я могу взаимодействовать с энергией Разломов: коснуться её, изменить течение, иногда ослабить. Если Разлом небольшой и ещё не успел закрепиться, певчая способна помочь его закрыть.

— А если большой? — спросил Рен.

— Тогда я смогу раньше остальных понять, что пора бежать.

Альдрик уважительно поднял кружку.

— Наконец-то разумная магия.

Ветер прошёл над скалой. С карниза посыпалась снежная пыль, на мгновение сверкнула в свете костра и исчезла в темноте. Эвелина закрыла журнал, но серебряную звезду из пальцев не выпустила.

— А Белая Странница? — спросил Альдрик. — Кто она вообще? Женщина, которая основала Орден? Божество? Красивая история для храмовых стен?

Последние слова он произнёс без насмешки. Эвелина всё равно выпрямилась, будто речь зашла о ком-то, кто мог услышать их даже здесь.

— Для нас она не история и не символ. Она существует.

В её голосе не стало больше громкости, но у костра словно сделалось тише.

— Одни жрецы рассказывали, что говорили с ней во сне. Другие клялись, что встречали её наяву: на дороге, среди развалин, возле только что закрытого Разлома. Эти рассказы не всегда сходятся. В одних у неё белые волосы, в других — тёмные. Кто-то помнит её голос, кто-то утверждает, что она не произнесла ни слова.

— Очень удобно для легенды, — заметил Лорен.

Эвелина не обиделась.

— Возможно. Но все они одинаково описывают то, что чувствовали рядом с ней. Будто тебя увидели целиком — вместе со всем, чего ты стыдишься, — и всё равно не отвернулись.

Она опустила взгляд на серебряную звезду.

— Белая Странница для нас — мера, с которой мы сверяем собственные поступки. Доброта, которая не становится слабостью. Чистота, которая не требует быть безгрешным. Справедливость, которой не нужна жестокость. В старых книгах сказано, что она способна закрывать даже великие Разломы — те, возле которых целого круга певчих хватило бы лишь на несколько мгновений.

Огонь треснул. Лорен несколько секунд смотрел на красные угли.

— Если она настолько могущественна, почему не закроет их все?

Вопрос прозвучал резче прежних. Эвелина медленно подбросила в костёр тонкую ветку и дождалась, пока пламя примется за кору.

— Не знаю.

Лорен, кажется, ожидал длинного оправдания и потому не сразу нашёлся с ответом.

— Возможно, она не обязана спасать нас от каждого последствия наших поступков, — продолжила Эвелина. — Возможно, закрывает те Разломы, о которых мы никогда не узнаем. Или ждёт, когда мы сами научимся беречь мир, а не только звать её после очередной беды.

Она провела большим пальцем по краю звезды.

— А возможно, мира без Разломов мы пока не заслужили.

— Мрачновато, — сказал Альдрик.

— Ты спросил о вере. Она не всегда существует для утешения.

Лорен чуть подался вперёд.

— И ты действительно веришь, что Белая Странница направляет людей? Что именно она привела тебя к трём исчезнувшим караванам?

— Да.

— Удобно. Любой исход можно назвать частью её пути.

— Можно, — спокойно согласилась Эвелина. — Поэтому я стараюсь этого не делать.

— Тогда откуда уверенность?

— Уверенности нет. Есть выбор. Я могу считать, что всё случайно, а могу идти так, будто мои поступки что-то значат. Второй вариант помогает не пройти мимо того, кому нужна помощь.

— А если ты ошибаешься? — спросил Рен.

Певчая посмотрела на него через огонь.

— Тогда я проживу жизнь, стараясь делать правильные вещи. Не самый плохой способ ошибиться.

Альдрик протянул ей кружку с горячей водой. Сделал это молча, словно просто освобождал место рядом с собой.

— Всё равно слишком разумно, — сказал он. — Подозрительно для человека, который пошёл с нами.

Эвелина приняла кружку.

— Я проверила поручение дважды.

— Вот и первая ошибка.

Разговор постепенно стих. Лорен первым забрался под плащ, затем лёг Альдрик, объявив, что утреннюю стражу придумал человек, ненавидевший сон. Рен остался у костра дольше остальных. Когда пламя превратилось в красные угли, он наконец лёг.

Проснулся резко.

Не от звука — от его отсутствия.

Ветер всё ещё ходил над скалой, но под навесом стояла плотная тишина. Лошади не переступали, не фыркали, даже ремни не скрипели.

Рен сел и нащупал рукоять меча. В углях дрожал тусклый свет. Альдрик лежал неподвижно и впервые не храпел.

Тогда Рен почувствовал толчок.

Не в воздухе. Под собой.

Слабая дрожь прошла через землю, поднялась по позвоночнику и исчезла. Через несколько вдохов повторилась — медленная, тяжёлая, размеренная.

У края лагеря сидела Эвелина. Она уже не смотрела на звёзды. Ладонь лежала на камне.

— Ты тоже это чувствуешь? — тихо спросил Рен.

Она кивнула.

— Разлом?

— Нет. Разломы звучат иначе.

— А это?

Эвелина вслушалась в следующий толчок.

— Не знаю.

Слова дались ей труднее, чем хотелось показать.

Где-то в глубине гор раздался глухой удар. Не обвал: эхо пришло снизу, прошло под лагерем и ушло в соседнее ущелье. Лошади одновременно подняли головы.

Второй удар прозвучал ближе.

Альдрик открыл глаза и без единого вопроса сел, взявшись за меч. Лорен проснулся следом.

Третий удар не пришёл.

Они ждали его слишком долго, и от этого тишина становилась только тяжелее.

— Нас кто-то заметил? — спросил Лорен.

Эвелина убрала ладонь с земли.

— Нет. Мне кажется, это вообще было не для нас.

Рен смотрел на чёрные горы за краем света. Под ними лежало что-то огромное и неподвижное. Теперь он различал его не как тело и не как голос — как ритм, которому не хватало следующего удара.

Будто гора задержала дыхание.

Акт IV. Следы под камнем

Утром мороз окреп. Снег хрустел под сапогами, а дыхание лошадей висело в воздухе белыми облаками. Они свернули лагерь до рассвета и продолжили путь по старому тракту.

Борозды попадались всё чаще. Свежий снег скрывал мелкие трещины, но глубокие шрамы пересекали дорогу, уходили на склоны и возвращались обратно. Лорен наносил их на карту. Через несколько миль отдельные линии сложились в маршрут.

— Оно ходило здесь не один раз, — сказал он.

— Утешил, — отозвался Альдрик.

Рен спешился у очередного следа. Камень на дне был темнее, чем по краям, а снег лежал только тонкой пылью.

— Этот свежее вчерашнего.

Эвелина опустилась рядом.

— Не старше недели.

Лорен сопоставил отметку с картой.

— Здесь заканчивается участок, который осмотрели после исчезновения третьего каравана.

— Значит, искали не там, — сказал Рен.

На основном тракте отпечатки колёс терялись среди десятков старых следов. Но у обочины Рен заметил неглубокую дугу под снегом. Расчистил её носком сапога — проступила борозда от обода. Телегу резко потянуло в сторону, одно колесо какое-то время волочилось боком.

След уходил между двумя скалами.

Через полмили они нашли повозку.

Она лежала на боку у подножия каменной стены. Передняя ось была сломана, колесо вдавлено в землю. Ремни лопнули, ящики рассыпались, но мешки с солью никто не вскрыл. Снег припорошил груз ровным белым слоем.

Альдрик осмотрел древесину и провёл ладонью по вмятине на борту.

— Не нападение. Телегу прижало к скале чем-то широким. Посмотрите: дерево не рубили и не ломали сверху. Её просто сдвинули с дороги.

— Чем? — спросил Лорен.

Наёмник посмотрел на борозду, которая тянулась дальше по ущелью.

— Не хочу угадывать.

Крови не было ни на снегу, ни на обломках. Упряжных животных тоже. Рен обошёл повозку и нашёл под перевёрнутым ящиком медный колокольчик. Металл сплющило почти в ровный круг.

Эвелина взяла его через край перчатки.

— Это не сделано магией.

— Иногда отсутствие магии звучит хуже, — сказал Лорен.

Рен уже смотрел на землю за повозкой. Под свежим снегом сохранились углубления от сапог. Люди не разбегались и не тащили раненых. Они выстроились один за другим и пошли дальше по ущелью.

— Здесь было не меньше восьми человек, — сказал он. — Никто не бежал.

— После того как повозку едва не размазало о скалу? — Альдрик присел рядом. — Я бы бежал.

— Они даже груз не проверили.

Лорен осмотрел отпечатки.

— Тот же рисунок, что в отчёте о втором караване. Люди покинули лагерь одной группой.

Они пошли по следу пешком, ведя лошадей в поводу. Ущелье постепенно расширялось. Несколько раз человеческие отпечатки исчезали на голом камне, но Рен находил обломанную ветку, сорванный мох или пыль, стёртую десятками подошв.

Ближе к вечеру показался лагерь.

Три палатки стояли между скалами. В котелке замёрзла каша, рядом лежала деревянная ложка. Один сапог остался у расстеленного одеяла, будто владелец снял его перед сном и ушёл босым. На ящике Рен нашёл счётную книгу; последняя строка обрывалась на середине цифры.

Лорен раскрыл свой планшет и долго сравнивал записи.

— Это не один караван. Здесь останавливались все три. В разные дни.

Он показал на клейма, выжженные на ящиках. Три владельца. Три маршрута. Одно место.

За лагерем следы людей соединялись и уходили к северному хребту. Более старые почти исчезли, но направление сохранилось. Никто не возвращался.

Эвелина стояла у потухшего костра с закрытыми глазами. Серебряная звезда лежала у неё на ладони.

— Их звали, — произнесла она.

— Кто? — спросил Альдрик.

— Не знаю. Но здесь осталось ощущение ожидания. Не страха. Они считали, что должны куда-то прийти.

Рен посмотрел на одинокий сапог. Человек ушёл в снег босиком и не заметил холода. Ему вспомнились жители Вельграда, спокойно шагавшие в воду.

— Значит, мы идём следом, — сказал он.

Скрежет пришёл сверху.

Все четверо одновременно подняли головы.

Сначала Рен увидел только склон: серый камень, полосы снега, редкие сосны. Затем одна из каменных гряд сдвинулась против ветра. С неё посыпалась земля. Сосна накренилась и исчезла за выступом.

Гряда продолжала двигаться.

Солнечный луч пробился между облаками и лёг на ряды огромных пластин. В трещинах между ними рос лишайник, а по одной тянулась старая полоска снега.

Это была чешуя.

Существо проползло вдоль хребта и скрылось за скалами. Там, где оно прошло, поднялась медленная лавина камня и снега.

Лорен опустил планшет. Эвелина забыла отпустить звезду. Альдрик стоял, прикрыв собой ближайшую к склону сторону лагеря, хотя против такой громадины это не имело никакого смысла.

— Хорошая новость, — сказал он наконец. Голос прозвучал хрипло. — Это точно не разбойники.

— Разбойники были бы лучше, — ответил Рен.

Акт V. Камень под камнем

Они отошли от покинутого лагеря до темноты и устроились в узкой расселине, куда не добирался ветер. Костёр разводить не стали. После того как часть горы проползла над их головами, огонь казался слишком заметным.

Лорен разложил карту на седельном покрывале. Человеческие следы, борозды и места трёх стоянок образовывали две линии, сходившиеся у северного хребта.

— Мы должны вернуться, — сказал он. — Теперь у нас есть причина закрыть тракт и вызвать отряд. Четыре человека не расследуют существо размером с гору.

— Согласен, — отозвался Альдрик.

Лорен недоверчиво посмотрел на него.

— Полностью?

— Не привыкай.

Рен сидел у входа в расселину и наблюдал за склоном. Снег там ещё осыпался тонкими струйками.

— Люди могли быть живы, когда уходили из лагеря.

— Могли, — сказал Лорен. — Но след ведёт к этому существу.

— Нет. Борозды ведут к хребту с одной стороны. Люди пришли с другой. Возможно, они идут к одному месту, а не друг к другу.

Лорен провёл пальцем по карте. Возражение ему не понравилось именно потому, что было разумным.

Эвелина сидела напротив, обхватив ладонями кружку с холодной водой. За весь вечер она почти не притронулась к серебряной звезде.

— Если под горой открывается Разлом, до Вельграда мы доберёмся слишком поздно, — сказала она. — А если Разлома нет, я хочу понять, что способно звать людей так, что они уходят босиком в снег.

— Певчие всегда выбирают самый опасный вариант? — спросил Альдрик.

— Только когда остальные не дают ответа.

Он посмотрел на Рена.

— Ты всё равно пойдёшь?

— Да.

— Ненавижу, когда ты отвечаешь сразу.

Альдрик вытащил меч из ножен, проверил кромку и вернул обратно.

— Тогда утром оставим лошадей здесь. В ту щель они не пройдут, а если гора снова решит прогуляться, верхом мы всё равно не убежим.

Лорен закрыл глаза, досчитал до трёх и начал составлять список необходимого снаряжения.

На рассвете они спрятали в расселине часть припасов, ослабили поводья и оставили лошадям корм. С собой взяли фонари, воду, бинты и достаточно еды на день.

Лорен и Эвелина одновременно потянулись за второй верёвкой.

— Одной может не хватить, — произнесли они почти в один голос.

Альдрик закрыл глаза.

— Даже время выбирают одинаковое.

— Это очевидная мера безопасности, — сказал Лорен. — Любой разумный человек пришёл бы к тому же выводу.

— Верно, — подтвердила Эвелина. — Первая верёвка может повредиться о камень.

Рен забрал у них моток и привязал к своей сумке.

— Спасибо. Теперь сходство окончательно опровергнуто.

Эвелина озадаченно посмотрела на него. Лорен открыл рот, видимо собираясь привести ещё несколько фактов, но Альдрик хлопнул его по плечу и направил к выходу из расселины.

Следы привели их к огромной впадине за хребтом. Сверху она казалась старым провалом, возникшим после обрушения целого участка горы. Террасы уходили вниз неровными кольцами и терялись в сумраке. На дальней стене чернели полосы, похожие на жилы в камне.

У края Рен нашёл человеческие следы.

Десятки отпечатков. Свежие лежали поверх старых, некоторые почти стёрлись, но все вели вниз. Между камнями застряли обрывок синего шарфа, сломанная пряжка и бронзовый жетон возчика. Ни один след не поворачивал обратно.

Лорен поднял жетон и очистил от снега. На металле проступило клеймо владельца первого каравана.

— Значит, дошли все три, — сказал он и положил находку в сумку.

Больше никто не предлагал возвращаться.

Спуск занял почти два часа. Там, где уступы обрывались, Альдрик первым уходил вниз, закреплял верёвку и принимал остальных. Лорен проверял каждый узел и злился, когда Альдрик затягивал их прежде, чем он успевал высказать замечание. Эвелина шла осторожно, но без колебаний. Чем ниже они опускались, тем реже она смотрела под ноги и чаще — в глубину впадины.

Холод менялся. Это был уже не зимний воздух, а неподвижный холод подземелья, никогда не видевшего солнца.

На стенах появились знаки.

Сначала Рен принял их за трещины. Затем свет фонаря выхватил повторяющиеся линии: круги, пересечённые дугами, цепочки углов, фигуры, напоминавшие закрытые глаза. Надписи покрывали камень целыми поясами. Одни стёрлись почти полностью, другие выглядели так, будто резец прошёл по ним вчера.

Рен остановился возле одного знака. Провёл пальцами по краю — и смысл возник в голове раньше, чем он успел отдёрнуть руку.

Спящий под горой.

Слова не были прочитаны. Он их вспомнил.

От этого различия похолодело сильнее, чем от ветра во впадине. Рен никогда не видел подобных знаков и всё же знал, где заканчивается одно слово и начинается другое. На короткое мгновение перед глазами мелькнуло чёрное море под незнакомыми звёздами.

— Что ты увидел? — спросил Лорен.

Рен убрал руку.

— Ничего.

— Ты прикоснулся к неизвестной надписи и побледнел.

— Камень холодный.

Лорен посмотрел на его перчатку, затем на лицо. Спорить не стал, но в его взгляде появилась новая запись, для которой не требовался планшет.

Эвелина подошла к стене. Над одним из знаков серебряная звезда едва заметно качнулась, хотя воздух оставался неподвижным.

— Здесь была рана мира, — сказала она.

— Разлом? — уточнил Альдрик.

— Возможно. Но слишком старый. Наши обозначения появились намного позже этих символов.

Они продолжили спуск.

На дне впадины лежала круглая площадка, сложенная из чёрных плит. В её центре возвышался потрескавшийся монолит. От него по камню расходились серебристые прожилки, почти потухшие под слоем пыли.

Внешнее кольцо площадки образовывали не плиты.

Это Рен понял не сразу.

Каменные гряды были слишком ровными, изгибались одна за другой и уходили в стены впадины. В трещинах рос лишайник, между пластинами скопилась земля. Часть древнего сооружения построили внутри огромных колец — или вокруг них.

Повсюду лежали кости. Не человеческие: массивные рёбра, позвонки выше колена, обломки длинных черепов. На некоторых сохранились те же знаки, что на стенах.

Человеческие следы заканчивались у монолита.

В снегу и пыли валялись сумки, перчатки, дорожные кружки. Людей не было.

Лорен открыл рот, но земля под ногами дрогнула.

Один из серебряных лучей в основании монолита вспыхнул и погас.

Альдрик медленно повернул голову к тёмному проходу за площадкой.

— Не двигайтесь.

— Почему? — спросила Эвелина.

Он уже держал ладонь на рукояти меча.

— Потому что оно смотрит.

В темноте открылся глаз размером с повозочное колесо.

Он находился между двумя грядами, которые они принимали за скалы. Вертикальный зрачок сузился, поймав свет фонарей.

Рен наконец понял, что за кольца окружали площадку.

Не стены.

Тело.

Акт VI. Взгляд

Глаз остановился на Рене.

Не на руке Альдрика, лежавшей на рукояти меча. Не на серебряной звезде Эвелины. Не на Лорене, который замер с картой в руке.

На нём.

Рен почувствовал взгляд всем телом. Внутри поднялся древний страх — тот, что появился у людей задолго до городов и оружия, когда ночь за пределами костра принадлежала существам крупнее и сильнее.

Он заставил себя не отступать.

Зрачок стал уже. Существо изучало его без голода и ярости. Люди на площадке не казались ему ни добычей, ни угрозой. Огромный глаз смотрел так, как смотрят на лицо, встреченное после долгой разлуки, когда имя ещё не вернулось, но память уже отозвалась.

Узнавание.

Именно оно пугало сильнее размера.

Лорен тихо вдохнул.

— Это живое существо.

— Да, — ответил Рен.

— Его тело окружает всю площадку.

— Вижу.

Лорен сделал движение, будто собирался поднять планшет, но передумал. Для измерения перед ним не хватило бы ни бумаги, ни подходящих единиц.

Эвелина сжала звезду на шее. Губы беззвучно шевельнулись. На этот раз молитва не была приветствием или привычкой перед дорогой. Она помогала ей удержать дыхание ровным.

Альдрик шагнул чуть в сторону, закрывая собой Лорена. Меч он не вынул: опыт подсказывал, что против существа размером с хребет оружие годится только для того, чтобы занять руки.

Глаз моргнул.

Когда каменное веко поднялось, тьма за ним пришла в движение. Огромная голова слегка повернулась, и от одного этого жеста по кольцам тела побежала дрожь. Со стен посыпалась пыль, несколько камней ударились о площадку.

Рен увидел часть морды, линию скулы, край челюсти. Только часть — целиком голова не помещалась в открывшемся пространстве. На чешуе росли кусты, в трещинах цеплялись корни. Существо пролежало неподвижно столько лет, что гора успела принять его за основание.

В сознание Рена ворвалось чужое воспоминание.

Чёрное море. Башни на берегу. Небо, полное незнакомых созвездий.

И слова, прозвучавшие на языке, которого он не знал:

Спящий пробуждается.

Рен пошатнулся. Альдрик поймал его за плечо и не дал упасть.

— Что с тобой?

— Не знаю.

На этот раз ответ был честным.

Существо продолжало смотреть. В его глазе отражался слабый серебряный свет монолита.

Снизу пришёл новый толчок.

Зрачок мгновенно сместился с Рена к центру площадки.

Впервые в этом взгляде появилось нечто иное.

Тревога.

Акт VII. То, что спало под горой

Трещина возникла у основания монолита.

Тонкая, почти незаметная. Она прошла поперёк одного из символов, и серебряная линия под ней погасла. Следующая вспышка пришла из глубины. Каменная плита приподнялась на толщину пальца и снова опустилась.

Существо отреагировало раньше людей.

Кольца вокруг площадки напряглись. Лишайник осыпался, корни лопнули. Огромное тело медленно поднималось из породы, освобождаясь от земли, которая столетиями считала его частью горы.

— Назад, — сказал Альдрик.

На этот раз никто не спорил.

Они отступили к террасе, по которой спустились. Лорен прикрыл лицо от сыпавшейся каменной крошки, Эвелина не сводила глаз с монолита. Рен шёл последним. Чужая память ещё жила за веками, но теперь к ней примешивалось другое ощущение — напряжение существа, разбуженного не людьми.

Монолит треснул снова.

Звук прокатился по впадине, как удар колокола. Серебряные прожилки вспыхнули, и Рен увидел, что они уходят не только в площадку. Несколько линий тянулись к каменным кольцам и исчезали под чешуёй.

Эвелина тоже это заметила.

— Это не святилище.

— Тогда что? — спросил Лорен.

Она опустилась возле крайнего знака и смахнула пыль.

— Печать. Или то, что от неё осталось.

— Для него?

Эвелина посмотрела на поднимающееся тело. По серебряным линиям бежал свет, от монолита к Змее, а не от неё.

— Не уверена.

Гора застонала.

Каменные кольца разошлись, и Змея подняла голову. Небо над впадиной сузилось до серой полосы. С её чешуи сходили небольшие лавины, разбивались о террасы, поднимали облака пыли.

Рен смотрел вверх, но края существа всё равно не помещались в поле зрения. Теперь стало ясно, почему борозды пересекали тракт без следов удара. Змея не била по дороге. Она ворочалась во сне, чувствуя, как под ней слабеет печать.

Её взгляд снова нашёл Рена.

Вопрос пришёл без голоса. Тяжёлый, как движение каменных пластов.

Ты помнишь?

Рен вздрогнул.

Он судорожно перебрал всё, что увидел в чужой памяти: чёрное море, две луны, город под дождём. Может быть, Змея спрашивала о них. Может быть, о печати или о чём-то, чего он ещё не успел понять. Но вопрос почему-то отзывался в нём так, будто был задан не впервые.

— Что? — выдохнул он.

Монолит раскололся.

Не от движения Змеи — изнутри.

Между половинами открылась чёрная щель. Из неё вырвался серебряный свет, натянутый вокруг темноты тонкими удерживающими нитями.

Змея отвернулась от Рена и ударила головой по краю разлома.

Площадка взорвалась камнем.

Акт VIII. Удар

Грохот перестал быть звуком. Он прошёл через кости, выбил воздух из лёгких и швырнул Рена на плиты.

Тот прокатился до края площадки, ударился плечом и на несколько мгновений потерял направление. Вокруг ничего не осталось неподвижным. Террасы осыпались, каменные кольца сдвигались, пыль закрыла небо.

— Лорен! — крикнул он.

Ответ утонул в грохоте.

Из серого облака появился Альдрик. Кровь текла из рассечённой брови, меч всё-таки был в руке. Другой рукой он тащил Лорена за ворот формы.

— Живой? — рявкнул наёмник.

— Пока.

— Уже неплохо.

Лорен вывернулся из его хватки и встал, стряхивая с плеч каменную крошку.

— Я ненавижу горы.

— Они стараются ответить взаимностью.

Новый толчок заставил всех пригнуться.

Змея не преследовала их. Она била по раскрывающейся щели, прижимала её частью тела и удерживала края площадки кольцами. Каждое движение ломало скалы, но теперь в хаосе появился смысл: существо пыталось не выбраться, а не дать выбраться чему-то другому.

— Где Эвелина? — спросил Рен.

Альдрик обернулся.

У центра площадки, рядом с расколотым монолитом, мелькнул серый плащ. Певчая стояла на коленях, закрывая голову рукой. Перед ней среди обломков светилось что-то небольшое.

Рен побежал.

— Стой! — крикнул Лорен.

Он не остановился. Плиты уходили из-под ног, сверху сыпались камни. Один обломок ударился рядом и раскололся; другой пролетел над плечом. До Эвелины оставалось несколько шагов, когда край трещины просел.

Рен прыгнул, схватил её за плащ и потянул назад.

Эвелина вздрогнула, подняла голову. В её глазах не осталось прежней спокойной уверенности.

— Там, — сказала она.

В основании монолита лежал узкий серебристый осколок. Он напоминал кусок прозрачного камня, внутри которого двигался лунный свет. От него к трещине тянулись тонкие линии; одна обрывалась, не доходя до Змеиного кольца.

Невидимая нить натянулась внутри Рена.

Он не знал, что перед ним. Не понимал знаков и не мог объяснить, почему сердце подстроилось под пульсацию света.

Но знал другое: пока осколок лежит отдельно, печать остаётся разомкнутой.

— Нужно уходить, — сказала Эвелина, однако сама продолжала смотреть на свет.

Над ними прошла голова Змеи.

Огромный глаз остановился на Рене, затем на осколке.

Альдрик и Лорен уже спускались к ним по осыпающимся плитам.

— Рен! — заорал наёмник. — Даже не думай!

Рен ещё не успел ничего решить.

Но Змея смотрела так, словно решение уже знала.

Акт IX. Выбор

Голова Змеи зависла над разрушенной площадкой. В трещинах между пластинами сыпалась пыль, по каменной коже бежали серебряные отблески. Один глаз был больше всех четырёх людей вместе.

И всё же Рен видел в нём не ярость.

Усталость.

Она пришла вместе с очередным обрывком памяти: тёмное море, пустой берег, ожидание длиной в тысячи лет. Не воспоминание целиком — только чувство, слишком большое для одного человеческого сознания.

Ты помнишь?

— Нет, — ответил Рен.

Слово вырвалось вслух.

Зрачок расширился. Змея услышала.

Позади кричал Лорен. Альдрик спускался быстрее, чем позволял склон, и при каждом шаге под ним съезжали камни. Эвелина тянула Рена за рукав.

— Мы не знаем, что это сделает.

— Знаю.

— Ты только что сказал обратное.

— Я знаю, что без него печать не замкнётся.

Рен показал на серебряные линии. От монолита они расходились по кругу, уходили под чешую Змеи и возвращались к осколку. В одном месте цепь была разорвана.

Лорен остановился рядом, проследил направление.

— Он прав. Это часть контура.

— Не помогай ему! — рявкнул Альдрик.

Из чёрной щели ударил холод. Не ветер — отсутствие тепла, от которого заледенели края плит. Серебряные нити натянулись и начали гаснуть одна за другой.

В свете осколка появился человек.

Не вошёл на площадку. Просто оказался там, где мгновение назад никого не было. Тёмный дорожный плащ, капюшон, лицо, скрытое тенью. Тот же силуэт Рен видел на невозможной дороге и у серого моря.

Остальные не посмотрели в его сторону.

— Возьми, — сказал незнакомец.

Голос прозвучал спокойно, почти буднично.

— Что это?

Человек задержал взгляд на серебряном осколке.

— Ключ.

— От чего?

Ответа не последовало. Силуэт растворился в свете, оставив после себя лишь ощущение чужого присутствия.

Рен мог отступить. Альдрик был уже рядом. До безопасного выступа оставалось несколько десятков шагов. Они выполнили поручение настолько хорошо, насколько его вообще можно было выполнить: нашли караваны, причину исчезновений и угрозу, о которой следовало предупредить весь север.

Но серебряная линия продолжала гаснуть.

Рен вспомнил босой след в снегу. Бронзовый жетон в сумке Лорена. Людей, которые пришли сюда, потому что их позвали, и исчезли у монолита.

Если они уйдут, зов не прекратится.

— Рен, — сказал Альдрик уже без крика. — Не заставляй меня тащить тебя силой.

— Если не получится, тащи.

— Очень смешно.

— Я не шучу.

Рен шагнул к осколку.

Это не было уверенностью. Он не почувствовал себя сильнее, мудрее или достойнее. Ему было страшно, и ни один понятный закон мира не объяснял, почему нужно касаться древней вещи рядом с существом размером с гору.

Но дорога перед ним обрывалась именно здесь.

Он протянул руку.

Серебряный осколок раскололся под пальцами без звука. Свет рассыпался тонкими нитями и обвил ладонь. Рен успел почувствовать холод, затем жар — и нечто стремительно вошло под кожу, поднялось по руке к груди.

Альдрик поймал его за плечо.

Мир исчез раньше, чем Рен упал.

Акт X. Память камня

Сначала не было ничего.

Ни света, ни тьмы, ни собственного тела. Только падение сквозь толщу времени, медленное и бесконечное.

Потом пришёл холод.

Не зимний. Так остывает камень, переживший тысячи дождей. Так хранит ночь гора, на которую ещё не поднялось солнце.

Рен открыл глаза и увидел чужое небо.

Над морем висели две луны. Созвездия складывались в незнакомые фигуры, а на берегу сиял город, рядом с которым Вельград показался бы горсткой домов. Высокие башни отражались в чёрной воде, по мостам двигались огни, гавань была полна кораблей.

Рен смотрел с утёса — но не человеческими глазами.

Он чувствовал удары волн далеко внизу, дрожь колёс на мостовой, тысячи шагов, передававшихся через скалы. Город отзывался в камне множеством ритмов. Каждый был знаком.

На площадь выходили люди. Они несли факелы, пели, звали друг друга. Дети бежали впереди взрослых. Старики устраивались у дороги, чтобы видеть море. Музыкант играл на свирели и постоянно сбивался, а женщина у фонтана хлопала ему громче остальных.

У рыбных рядов пожилой мужчина чинил сеть. Возле пристани двое братьев спорили, кому вести лодку утром. На верхней улице девушка прятала в рукаве письмо и никак не решалась отдать его человеку, ожидавшему у ворот.

Существо, чью память проживал Рен, знало их не по именам. Оно различало шаг каждого, помнило вес их прикосновений к земле и знало, кто возвращался домой позднее обычного. Целый город существовал внутри него не как список лиц — как единая песня, сложенная из тысяч маленьких жизней.

Потом одна нота стала неправильной.

Сначала замолчали птицы. Море отступило от берега, обнажив чёрные камни. Люди на площади один за другим подняли головы.

Между звёздами появилось нечто, чему не находилось места в небе. Рен не мог удержать его форму: взгляд соскальзывал, память рвалась по краям. Он почувствовал чужое непонимание, затем тревогу тысяч людей сразу.

Страх пришёл последним.

Вода в гавани закипела. Башни дрогнули, по стенам побежали трещины. Мосты изгибались, как мокрые ветви. Городская песня распалась на крики.

Рен хотел закрыть глаза, но глаза принадлежали не ему.

Воспоминание оборвалось.

Следующий миг встретил его дождём.

Город исчез. На его месте лежали обломки, уходившие в море. Ни факелов, ни музыки, ни знакомой дрожи шагов. Существо стояло среди руин и раз за разом искало в камне привычные ритмы.

Не находило.

Снова прислушивалось.

Снова ошибалось, принимая падение воды за шаг человека, который никогда больше не вернётся.

Так Рен понял одиночество Змеи. Не пустота была её природой. Пустота осталась после тех, кого она помнила.

Он почувствовал боль, слишком долгую, чтобы выразить её криком. Память продолжала хранить каждый голос, хотя отвечать было уже некому.

На разрушенном берегу появился человек.

Он шёл один, без оружия в руках. Дождь скрывал лицо, ветер рвал одежду. Человек остановился напротив огромного существа и долго смотрел на него, не отступая.

Где-то за его спиной прозвучал далёкий голос. Рен не разобрал, звали человека или предупреждали о нём. До него дошло только имя:

— Эларен.

Человек протянул руку и положил ладонь на каменную чешую.

Впервые после гибели города в память вошло чужое тепло.

Человек что-то сказал, но слова утонули в шуме моря. Рен почувствовал лишь ответ Змеи — осторожное движение, от которого под ногами незнакомца дрогнул берег.

На короткое мгновение последний выживший перестал быть один.

Память раскололась.

Рен вдохнул пыль и закашлялся. Под ладонью снова лежали плиты древней площадки, над головой грохотала гора. Альдрик держал его за ворот, Эвелина пыталась подняться рядом, Лорен что-то кричал сквозь шум.

Рен посмотрел на Змею.

Теперь перед ним было не чудовище.

Оставшийся.

Акт XI. Последний хранитель

Несколько мгновений Змея и Рен смотрели друг на друга.

Шум впадины отступил. Рен всё ещё чувствовал под ногами площадь погибшего города, различал музыку, которой не слышал никогда, и помнил людей, живших за тысячи лет до его рождения. Воспоминания уже начинали блекнуть по краям.

От этого стало страшнее.

Змея хранила их одна. Если погибнет она, город исчезнет во второй раз — теперь окончательно.

По её шее прошла трещина. Из-под каменной пластины показался серебряный свет, тот же, что вошёл в Рена. Трещин было слишком много. Они тянулись по всему телу, уходили под кольца и соединялись с линиями печати.

Рен увидел устройство целиком.

Змея лежала здесь не рядом с печатью. Её тело замыкало внешний круг, удерживая знаки там, где камень давно рассыпался. Она осталась добровольно, когда исчезли мастера, города и другие хранители. Гора выросла вокруг неё, а она продолжала держать разрыв закрытым.

Сколько лет уходило на эту смерть, Рен не мог представить.

Ему вспомнился собственный пустой дом. Вечера, когда единственным звуком был скрип половиц. Привычка говорить себе, что одиночество удобнее, потому что тогда некого терять.

Он не знал, действительно ли Змея чувствовала то же. Возможно, это была только его мысль, наложенная на чужую память. Но в её взгляде Рен видел усталость того, кто слишком долго оставался один.

— Рен! — голос Альдрика вернул впадину на место. — Если закончил смотреть горе в глаза, нам пора!

Наёмник не отпустил его ворот. Рен не стал жаловаться.

Снизу пришёл новый удар.

Не от Змеи.

Чёрная щель между половинами монолита расширилась. Серебряные нити натянулись, несколько лопнули с сухим звоном. Плиты вокруг трещины покрылись инеем.

Змея резко повернула голову. Усталость исчезла из её взгляда. Остался страх — не за себя, а перед тем, что двигалось в глубине.

Эвелина заметила это и побледнела.

— Печать удерживала не её.

Лорен проследил за серебряными линиями, входившими в кольца тела.

— Она удерживала печать.

Из разлома донёсся звук. Тихий, ломкий, похожий на попытку заговорить разбитым камнем.

Змея развернулась к нему.

Не как зверь к добыче.

Как страж, услышавший шаги у ворот.

Акт XII. Страж

Чёрная щель медленно раскрывалась.

Серебряный свет не поднимался из глубины — он обтягивал темноту, не позволяя ей выйти. Теперь это было видно ясно. С каждой порванной нитью мрак становился шире.

Эвелина опустилась на колени у сохранившегося знака и приложила к нему ладонь. Произнесла несколько слов на певучем языке Ордена. Камень ответил слабой вспышкой.

— В учебниках такие места называют старыми ранами, — сказала она, не прекращая вслушиваться в знак. — Нас учили, что их больше нет.

— Значит, учебники ошибались, — ответил Альдрик.

— Да.

Признание далось ей тяжело, но не остановило. Эвелина сняла с шеи звезду, прижала серебро к трещине в символе и начала повторять короткую последовательность звуков. Свет под ладонью перестал гаснуть.

Лорен уже осматривал внутреннее кольцо. Он двигался вдоль него, сверяя знаки и смахивая пыль с вырезанных линий.

— Здесь два контура, — крикнул он. — Внешний проходит через Змею. Внутренний должен был сходиться у монолита, но его центр разрушен.

— Можешь починить? — спросил Рен.

— Конечно. Дай мне несколько лет, словарь мёртвого языка и гору, которая не рушится!

— Значит, нет.

— Значит, я ищу другой способ!

Альдрик закрепил верёвку за выступом и обвязал свободный конец вокруг пояса Рена.

— Что ты делаешь?

— Готовлюсь тащить тебя силой. Мы это уже обсуждали.

Сам он встал между группой и осыпающимся склоном. Меч оставался в руке, хотя бить им было некого.

Звук под площадкой повторился. Темнота качнулась и поднялась над щелью.

У неё не было устойчивой формы. На один миг Рен видел вытянутую фигуру, на другой — провал в пространстве, затем множество наложенных друг на друга движений. Глаз не мог решить, на каком расстоянии она находится. Края окружающих камней рядом с ней изгибались неправильно.

Лорен попытался посмотреть прямо и отвернулся, зажмурившись.

— Что это?

— Не знаю, — ответила Эвелина.

В её голосе не осталось стыда за незнание. Только работа.

Змея подняла голову и запела.

Песня лежала ниже человеческого голоса. Её не столько слышали, сколько чувствовали в рёбрах и камне под ногами. Задрожали плиты, со склонов посыпался снег, где-то далеко ответило эхо соседнего хребта. Рену показалось, что этот звук уйдёт дальше гор, прокатится под дорогами и городами — и люди услышат его, не понимая, кто напомнил миру о своём существовании.

В песне не было угрозы.

Только утверждение:

Я всё ещё здесь.

Тень рванулась наружу.

Змея ударила навстречу. Каменное тело рванулось с быстротой, которой Рен не ждал от целого хребта. Кольца замкнулись вокруг разлома, голова врезалась в темноту, и вся впадина вспыхнула серебром.

Рен закрыл лицо рукой. Свет проходил сквозь веки, сквозь кожу, будто исходил изнутри него.

Среди грохота прозвучал голос Змеи. На этот раз усталый и тихий.

Помни.

Не вопрос.

Просьба.

Акт XIII. Последний долг

Свет погас так же резко, как вспыхнул.

Змея прижимала тень к разлому. Не зубами и не когтями — всем телом, самим весом своего существования. Каменные кольца стянулись вокруг щели, серебряные линии на них разгорелись.

Тень менялась каждое мгновение. В ней появлялись лица, руки, открытые рты — не настоящие люди, а обрывки чужих форм. На долю секунды Рен услышал множество голосов, зовущих из глубины. Один считал колёса. Другой ругал упряжную лошадь. Третий диктовал цифры из оборванной счётной книги.

Возможно, это были караванщики. Возможно, нечто под печатью лишь повторяло последние услышанные слова. Но теперь Рен знал, где закончились человеческие следы и почему никто не вернулся.

Змея качнулась.

По её шее побежала новая сеть трещин. Каменная пластина размером с дом отделилась и рухнула на площадку. Из раны хлынул серебряный свет.

— Она не удержит! — крикнула Эвелина.

Лорен стоял у внутреннего кольца. Снег и пыль покрыли волосы, рукав был разорван от локтя до запястья.

— Контуры не соединены! Внешний работает, внутренний — нет!

Рен чувствовал разрыв в себе. Серебряная нить тянулась от груди к монолиту, но обрывалась на расстоянии вытянутой руки.

— Куда? — спросил он.

Лорен показал на центральную плиту. Под обломками проступал знак, похожий на закрытый глаз.

— Туда сходились линии. Но я не знаю, что произойдёт, если ты её коснёшься.

— Наконец-то честный ответ.

— Рен, это не повод радоваться!

Тень ударила снова. Змея отшатнулась, и чёрная щель расширилась. По впадине прошёл холод. На камнях за одно мгновение выросли белые кристаллы, дыхание застыло в горле.

Альдрик дёрнул верёвку, не позволяя Рену приблизиться к краю.

— Скажи, что ты не собираешься делать то, что я думаю.

— Не знаю, что ты думаешь.

— Отлично. Значит, я думаю умнее тебя. Мы уходим.

Он потянул сильнее. Рен удержался на ногах и посмотрел на Змею.

Её глаз оставался открытым. Серебряные трещины добрались до зрачка. В нём ещё отражалась разрушенная площадка, четверо людей и мир, который ничего не знал о своей последней защите.

Хватит.

Я устал.

Слова не прозвучали, но Рен понял их. Змея не просила спасти её. Она просила позволить закончить.

Рен вспомнил город у чёрного моря. Женщину у фонтана. Музыканта, сбивавшегося на каждой второй ноте. Старика с сетью. Если хранитель погибнет сейчас, они исчезнут вместе с ним.

— Держи верёвку, — сказал он Альдрику.

— Я и так держу.

— Тогда не отпускай.

Рен побежал к центру.

Альдрик выругался, упёрся сапогами в трещину между плитами и перехватил верёвку обеими руками. Лорен подхватил её рядом с ним, не задавая больше вопросов.

Эвелина продолжала удерживать свой знак. Голос дрожал, но последовательность не сбивалась. Серебряная звезда под её ладонью засветилась добела.

Рен добрался до центральной плиты и опустился на колено. Знак закрытого глаза был рассечён трещиной. За ней шевелилась тьма.

Он положил ладонь на камень.

Ничего не произошло.

Тень поднялась выше. В ней снова появились голоса.

Помни.

— Я не помню, — выдохнул Рен.

Перед глазами ещё стояли обрывки чужого города: дождь, чёрное море, лица людей, чьих имён он не знал. Это была не память — лишь несколько мгновений, прошедших через него слишком быстро. Он не мог вернуть Змее целый мир, которого никогда не видел.

Но мог дать другой.

— Я запомню.

Серебряный свет вырвался из-под его ладони.

Он прошёл по треснувшему знаку, заполнил разрыв и побежал по внутреннему кругу. Одна линия соединилась со звездой Эвелины, другая — с внешним контуром, третья ушла под каменную чешую.

Рен не управлял силой. Он едва удерживал руку на плите, пока через него проходило нечто огромное и древнее. Перед глазами вспыхивали чужие лица, улицы, морские огни. Память Змеи текла сквозь него к печати.

Лорен увидел замкнувшуюся линию.

— Получилось! Внутренний круг держит!

— Тогда уходим! — рявкнул Альдрик.

Но Змея ещё не закончила.

Она собрала последние силы и обвила разлом кольцами. Каждая каменная пластина заняла место в древнем рисунке. Серебро залило трещины, превращая тело хранителя в часть восстановленной печати.

Тень ударила изнутри.

Змея ответила последним движением.

Не яростным. Не быстрым. Не похожим на атаку.

Она просто сомкнула кольца.

Чёрная щель исчезла под её телом. Голоса оборвались. Серебряные линии вспыхнули один раз, ослепительно ярко, и ушли в камень.

По впадине прокатилась тишина.

Змея смотрела на Рена.

Он ждал последнего слова, воспоминания или приказа. Ничего не пришло. Только слабое тепло коснулось сознания — то самое, которое древнее существо почувствовало когда-то на разрушенном берегу.

Глаз медленно закрылся.

С каменной морды сорвался небольшой обломок, ударился о плиту и замер.

Так закончилась жизнь существа, пережившего собственный мир.

Гора начала рушиться.

— Рен! — Альдрик дёрнул верёвку.

Рен попытался подняться, но ноги не слушались. Серебряный свет под ладонью погас, оставив кожу холодной. Второй рывок протащил его по плитам.

Альдрик добрался до него первым, перекинул через плечо и понёс к террасе.

— Я мог идти, — выговорил Рен.

— Завтрашний Рен расскажет мне об этом.

Лорен помог Эвелине подняться. Певчая забрала звезду с камня; серебро почернело с одного края, но не треснуло. Вместе они добрались до верёвок.

Подъём превратился в гонку с осыпью. Альдрик толкал Лорена вверх, Рен удерживал Эвелину на узких уступах, пока та пыталась восстановить дыхание. За спиной ломались террасы, но внешнее кольцо печати оставалось неподвижным.

Они выбрались к краю впадины на рассвете.

Последний обвал поднял облако пыли и снега. Когда оно рассеялось, внизу уже нельзя было различить ни монолита, ни площадки. Каменные кольца слились со склонами. Огромная голова лежала у разлома, вновь став частью горы.

Только теперь Рен знал разницу.

Он достал планшет и дрожащей рукой нанёс впадину на карту.

Рядом поставил знак закрытой дороги.

Эпилог. Домой

Обратный путь занял почти неделю.

Первый день они спускались молча. Не потому, что нечего было сказать. Любая фраза оказывалась меньше случившегося.

Лорен несколько раз открывал планшет и снова закрывал. Альдрик ругался на камни без обычного воодушевления. Эвелина часто касалась почерневшего края звезды, проверяя, настоящий ли он. Рен ехал последним и ловил под копытами чужие ритмы, которых раньше не слышал.

Возле покинутого лагеря они собрали вещи караванщиков. Лорен забрал счётные книги и бронзовый жетон. Рен отметил все три маршрута и место, где человеческие следы сходились. Эвелина долго стояла у потухшего костра, затем прочла короткую молитву — не о возвращении, а о тех, кому возвращаться было уже некуда.

На нижнем посту тракт Арвейн закрыли в тот же день.

Официальный отчёт занял двадцать семь страниц. Лорен отказался сокращать его до формулировки «нападение неизвестного существа» и трижды переписал заключение, пока оно не стало точным:

«Каменное существо не являлось причиной исчезновений. Оно удерживало древнюю аномалию, воздействовавшую на людей через зов. Пропавшие считаются погибшими. Проход через северный хребет запрещён».

Рен добавил карту. На месте впадины поставил знак опасности, но рядом мелко написал: «Последний хранитель».

Архивариус прочёл, ничего не исправил и впервые не сделал ни одного замечания. Поставил на последней странице печать, забрал один экземпляр для архива и вернул остальные Лорену.

На краю стола лежал кожаный тубус с копией карты из сигнальной башни. Башня у моря по-прежнему оставалась на своём месте.

Рен убрал тубус под плащ. Сейчас одна древняя тайна казалась более чем достаточной. Другая могла подождать хотя бы до утра.

В Вельграде за время их отсутствия выпал новый снег. Он лежал на крышах тяжёлыми белыми пластами, приглушал шаги и делал даже тесные улицы непривычно чистыми. Над дверями горели фонари, в окнах темнели еловые ветви и бумажные звёзды, а с площади доносился звон колокольчиков: торговцы готовились встречать Новый год так, словно праздником можно было убедить зиму быть добрее.

Вечером они собрались в знакомом трактире. За окном медленно кружил снег, внутри пахло хлебом, жареным мясом и пряностями из праздничного сбитня. Обычная жизнь шумела так громко, что Рену впервые не хотелось искать место потише.

— Я официально предлагаю месяц ничего не делать, — сказал Альдрик.

— Не получится, — ответил Лорен.

— Две недели.

— Всё ещё нет.

— Неделю?

Лорен задумался.

— Если не случится ничего чрезвычайного.

— Победа.

Альдрик откинулся на спинку стула с видом человека, выигравшего важнейшее сражение своей жизни.

Эвелина улыбнулась, но взгляд её оставался на почерневшей звезде.

— Когда возвращаешься в Орден? — спросил Лорен.

— Завтра.

— Так быстро?

Она положила подвеску на стол.

— В наших книгах сказано, что старых ран не осталось. Кто-то должен сообщить, что это неправда.

— Думаешь, поверят?

Эвелина посмотрела на двадцатисемистраничный отчёт у его локтя.

— Если нет, принесу им это.

— Со схемой внутреннего контура, — одновременно добавили они с Лореном.

Оба замолчали.

Рен посмотрел на Альдрика.

— Теперь сходство видишь даже ты?

— Я увидел его ещё у конюшни. Просто ждал, когда Лорен перестанет сопротивляться очевидному.

— Мы пришли к одному выводу независимо друг от друга, — сказал Лорен. — Это закономерность, а не сходство характеров.

Эвелина кивнула.

— Именно. Наличие схемы повысит достоверность отчёта на проверке.

Альдрик поднял ладони.

— Больше никаких доказательств. Я сдаюсь.

— Жестоко, — сказал Альдрик. — После этой поездки я тоже хочу сидеть среди книг.

Рен поднял бровь.

— Ты умеешь читать. Просто обычно прекращаешь после первой угрозы столкнуть тебя с башни.

— Я берегу интерес к литературе.

Лорен поперхнулся пивом. Эвелина рассмеялась — негромко, но уже без прежней сдержанности.

На несколько мгновений стало легче.

Когда она собралась уходить, Альдрик первым поднялся и протянул руку. Эвелина посмотрела на его огромную ладонь, затем пожала её.

— В следующий раз возьми больше бинтов, — сказала она.

— В следующий раз выберем дорогу без гор.

— С тобой таких не бывает.

У двери Эвелина остановилась рядом с Реном.

— Ты правда не понял, что принял?

— Нет.

— И всё равно взял.

— Остальные варианты были хуже.

Она внимательно посмотрела на него. Рен ожидал предостережения или молитвы, но Эвелина только кивнула.

— Береги память, картограф.

— Постараюсь.

— Нет. — Она коснулась почерневшей звезды. — Не свою.

После её ухода Альдрик начал спорить с трактирщиком о размере порций, а Лорен снова открыл отчёт и нашёл в нём место, которое срочно требовало уточнения. Рен посидел с ними ещё немного, затем забрал кружку и поднялся к себе.

Дома было тихо. Но теперь тишина не казалась пустой.

Рен разложил на столе чистые листы и начал записывать всё, что увидел в чужой памяти. Чёрное море. Две луны. Женщину у фонтана. Рыбака с сетью. Музыканта, который постоянно сбивался и всё равно продолжал играть.

Детали исчезали быстрее, чем он успевал их удержать.

На кончике пальца вспыхнула серебряная искра.

Рен замер. Искра вытянулась в тонкую нить, скользнула над бумагой и погасла. Он попробовал вызвать её снова — безуспешно. В третий раз над ладонью появилась слабая серебряная дымка.

Силой это пока не ощущалось.

Скорее эхом.

Рен посмотрел на исписанные листы. Внизу последней страницы оставалось одно имя, пришедшее из дождя и руин.

Эларен.

Он обвёл его, чтобы не потерять среди остальных записей.

До этой ночи Рен не задумывался, можно ли потерять чужое прошлое так же легко, как след под новым снегом.

Теперь впервые испугался, что не сумеет его сохранить.

Глава 6. Акт I. Солнечный день

До Великого Разлома.

Снег ещё не ушёл из гор.

Он лежал в расщелинах, прятался под корнями старых сосен и белел на северных склонах, куда весна добиралась последней. Но земля уже оттаяла. По камням сбегали ручьи, воздух пах мокрой корой, а тёплый ветер с каждым часом поднимался всё выше по перевалу.

Ясинэль шла впереди.

Иногда по тропе. Чаще рядом с ней — по выступам, осыпям и прошлогодней траве, будто дорогу придумали для людей, не умеющих выбирать собственное направление.

Эларен следовал за ней с раскрытой книгой.

Читать на ходу было неудобно. Ещё неудобнее оказалось признавать, что Ясинэль несколько минут разговаривает с ним, не получая ни одного ответа.

Она остановилась так резко, что он едва не столкнулся с ней.

— Ты опять читаешь.

— Я слушаю.

— Что я сказала?

Эларен перелистнул страницу.

— Ты сообщила, что ручей справа впадает в реку, возле которой мы ночевали три дня назад.

Ясинэль прищурилась.

— Это было полчаса назад.

— Значит, я слушал особенно внимательно.

Она сделала шаг назад и закрыла книгу ладонью.

Эларен поднял взгляд.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Ясинэль улыбнулась первой — не широко, а с тем спокойным удовлетворением, которое появлялось у неё всякий раз, когда она считала спор уже выигранным.

— Посмотри вокруг.

— Я смотрел утром.

— Утром были другие горы.

— Те же самые.

— Нет.

Она развернула его за плечо.

На дальнем склоне разошлись облака. Солнце легло на мокрые скалы, подхватило десятки тонких ручьёв, и вся гора вспыхнула изнутри — серебром воды, золотом камня, белизной последнего снега. Свет продержался всего несколько мгновений, но мир за это время успел стать больше.

— Красиво, — признал Эларен.

— Конечно.

— Книга тоже интересная.

— Ты сам её написал.

— Поэтому я точно знаю, где автор ошибся.

Ясинэль отняла ладонь от обложки и заглянула в текст. Поля были исписаны мелкими поправками, некоторые расчёты перечёркнуты, рядом с ними появились новые.

— Сколько ей лет?

— Сто восемьдесят три года.

— И ты только сейчас заметил ошибки?

— Я только сейчас признал их ошибками.

Она рассмеялась. Легко, без привычной попытки спрятать звук, и Эларен поймал себя на улыбке.

Рядом с Ясинэль это происходило подозрительно часто.

Они продолжили подъём. Книга осталась закрытой, хотя Эларен всё ещё держал палец между страницами. Через несколько минут Ясинэль снова сошла с тропы.

На этот раз он даже не стал спрашивать зачем.

Она присела возле плоского камня. На прогретой солнцем поверхности сидела маленькая горная птица с серо-бурым оперением. Одно крыло висело ниже другого, а по боку тянулась тонкая полоска крови.

Птица не пыталась улететь.

— Не трогай её сразу, — сказал Эларен.

— Я знаю.

— У неё может быть сломано крыло.

— Я вижу.

— Тогда зачем ты протягиваешь руку?

Ясинэль покосилась на него.

— Чтобы она привыкла.

Она положила левую ладонь рядом с птицей и замерла. Не произносила заклинаний, не пыталась подчинить животное, даже взгляд отвела немного в сторону. Через некоторое время птица перестала дрожать. Ещё позже осторожно переступила на её пальцы.

— Вот теперь можно, — тихо сказала Ясинэль.

Она перенесла птицу в тень, достала из дорожной сумки ткань, тонкую деревянную пластинку и маленькие ножницы. Эларен присел рядом.

— Я могу срастить кость.

— Сначала нужно понять, сломана ли она.

— Если не сломана, воздействие ничего не изменит.

— Именно такие слова обычно произносят перед тем, как изменить что-нибудь лишнее.

Ясинэль осторожно раздвинула перья. Птица дёрнулась и попыталась клюнуть её в палец.

— Неблагодарная, — сказала она без всякой обиды.

— Разумная. Она с тобой почти не знакома.

— А тебя это когда-нибудь останавливало?

— Постоянно.

— Неправда.

Перелома не оказалось. Крыло было вывихнуто, кожа рассечена о камень. Ясинэль вправила сустав одним коротким движением, обработала рану и закрепила крыло узкой полосой ткани.

Эларен всё это время поддерживал вокруг её рук ровное тепло, чтобы птица не замёрзла.

— Не слишком горячо, — предупредила она.

— Я управлял огнём до того, как твой прадед научился ходить.

— Значит, у тебя было достаточно времени приобрести плохие привычки.

Он уменьшил тепло.

Закончив, Ясинэль устроила птицу в неглубокой расщелине, защищённой от ветра. Насыпала рядом крошки хлеба и только после этого села на камень.

— Мы шли сюда четыре часа, — заметил Эларен.

— И?

— Теперь сидим возле птицы.

— Она маленькая.

Он посмотрел на серьёзное лицо Ясинэль, потом на комок нахохлившихся перьев.

— Убедительно.

Она вытянула ноги к солнцу и прикрыла глаза. Эларен устроился рядом. Книгу раскрыл, но читать не стал.

Некоторое время они слушали ручьи. С высоты весь мир выглядел тихим и удивительно цельным. Никаких столиц, советов, войн и следов старых ошибок. Только горы, редкие облака и маленькая птица, которая пыталась понять, можно ли снова двигать крылом.

— Эларен.

— Что?

— Если бы тебе разрешили изменить в мире одну вещь, что бы ты выбрал?

— Кто разрешил бы?

— Никто. Поэтому можешь не искать изъян в условиях.

Он всё равно задумался. Ясинэль ждала спокойно, подобрав с камня сухую травинку и перекатывая её между пальцами.

— Я дал бы людям способность видеть последствия решений до того, как они их примут.

Она открыла глаза.

— Здравый смысл?

— В достаточном количестве.

— Скучно.

— Это спасло бы множество жизней.

— И уничтожило бы половину хороших историй.

— Именно поэтому я считаю идею полезной.

Ясинэль улыбнулась, но почти сразу снова посмотрела на птицу.

— А я бы сделала так, чтобы люди не теряли тех, кого любят.

В её голосе не было прежней лёгкости.

Эларен закрыл книгу.

— Для этого пришлось бы отменить смерть.

— Не только смерть отнимает людей.

— Тогда пришлось бы отменить ещё и время, расстояние, войны, болезни, человеческую глупость и право уходить по собственной воле.

— Я знаю.

— Желание невыполнимо.

Ясинэль пожала плечами.

— Выполнимое можно осуществить без желания.

Он хотел возразить. Объяснить, что ценность замысла не делает его возможным, а добрые намерения особенно опасны там, где человек отказывается считать цену.

Но птица в расщелине вдруг расправила здоровое крыло.

Потом осторожно — второе.

Взлетела не сразу. Сначала перескочила на край камня, замерла, будто сама не верила, что воздух ещё способен её удержать. Затем сорвалась вниз и почти коснулась снега, но поймала поток, поднялась над соснами и скрылась в солнечном свете.

Ясинэль проследила за ней взглядом.

— Видишь? Иногда получается.

— Ты не отменила смерть. Ты вправила крыло.

— Начинать лучше с выполнимого.

Она встала и протянула ему руку.

Эларен посмотрел на пустую расщелину, потом вложил пальцы в её ладонь.

Книга снова осталась закрытой.

Акт II. Листовка

К старому перевалу они добрались через час.

Когда-то здесь проходила торговая дорога: достаточно широкая для двух повозок, с каменными столбами через каждую милю. Теперь от неё осталась узкая тропа. Склон несколько раз осыпался, мосты сгнили, а указатели покосились и потемнели от дождей.

Ясинэль первой заметила лист бумаги, прибитый к одному из столбов.

— Смотри.

— Если это ещё одна птица, мы вернёмся только к зиме.

— Не птица.

— Уже лучше.

Листовка была новой, несмотря на сырость. Плотная бумага, чёрная типографская краска, красная печать Инквизиции в нижнем углу. Её прикрепили совсем недавно — железные гвозди ещё не успели покрыться ржавчиной.

Ясинэль подошла ближе.

Улыбка исчезла с её лица.

Наверху крупными буквами было напечатано:

«РАЗЫСКИВАЕТСЯ ИНКВИЗИЦИЕЙ ДЛЯ ДОПРОСА».

Ниже стояло имя.

Ясинэль Аэр.

Художник работал по хорошему описанию или видел её лично. Он точно передал форму лица, россыпь веснушек и внимательный взгляд светлых глаз. Даже выбившаяся из косы прядь лежала почти так же, как сейчас.

Эларен прочёл мелкий текст под портретом. Предписывалось сообщить ближайшему посту о местонахождении разыскиваемой, не пытаться задержать самостоятельно и по возможности избегать прямого контакта.

Последняя рекомендация ему особенно не понравилась.

— Похоже, — сказал он.

— Очень.

Ясинэль наклонила голову, изучая рисунок.

— Нос неправильный.

Эларен посмотрел на листовку. Потом на неё.

— Тебя разыскивает Инквизиция.

— Я умею читать.

— И тебя беспокоит нос?

— Он короче.

— Совсем немного.

— Значит, ты согласен, что короче.

Она ткнула пальцем в рисунок, словно нашла главную ошибку обвинения. Жест получился убедительным, но Эларен заметил, как напряжена её левая рука. Ноготь большого пальца впился в бок указательного.

Ясинэль всегда начинала шутить чуть чаще, когда боялась.

Он коснулся красной печати. В воск была вплавлена тонкая нить поискового заклинания, уже разряженная после установки листовки.

— Распоряжение выдали шесть дней назад.

— Здесь нет даты.

— Она есть в печати.

— Конечно. Зачем писать число буквами, если можно заставить половину Инквизиции изучать магию воска?

Эларен осмотрел крепления и край бумаги.

— За шесть дней листовка дошла от столицы до северного перевала. Значит, разослали через стационарные переходы. Они не просто ищут тебя. Они перекрывают дороги.

Ясинэль больше не спорила о носе.

Он сорвал лист со столба и перечитал основания для розыска. Семь происшествий за три месяца. Повреждённые архивы. Сгоревшие хранилища. Исчезнувшие артефакты. Люди, утратившие часть воспоминаний. Во всех случаях Ясинэль либо находилась рядом, либо первой разговаривала с выжившими.

— Ты говорила о четырёх местах, — сказал Эларен.

— О четырёх я знала.

— Здесь семь.

— Я всё ещё умею считать.

Он поднял взгляд.

Ясинэль вздохнула и прислонилась плечом к столбу.

— Первое хранилище сгорело через день после нашего отъезда. Во втором пропали записи о найденном артефакте. Я узнала об этом уже в дороге. Третий случай вообще произошёл до того, как мы приехали, но в отчёте переставили даты.

— Почему ты не сказала?

— Потому что ты предложил бы вернуться.

— Мы и должны были вернуться.

— Там были раненые. Я помогла им, передала показания следователю и сделала всё, что могла. Если кто-то уничтожал следы после нас, наше возвращение только указало бы ему, что мы это заметили.

— Поэтому ты решила молчать даже со мной?

— Поэтому решила сначала разобраться.

— В одиночку.

— Я сейчас стою перед тобой. Следовательно, не совсем в одиночку.

— Убедительный довод.

— Ты плохо влияешь на мою манеру спорить.

Эларен ещё раз посмотрел на список. На каждом месте Ясинэль действительно оказывалась не до происшествия, а после — как лекарь. Она разговаривала с людьми, которых остальные считали безнадёжными, вытаскивала из них обрывки памяти, замечала несостыковки. Для добросовестного следователя это делало её ценным свидетелем.

Для человека, которому требовался понятный виновник, — удобной мишенью.

— Почему здесь нет моего имени? — спросил он.

— Возможно, художнику не понравился твой нос.

— Я серьёзно.

— Я тоже думала об этом.

Ясинэль забрала листовку. Её пальцы задержались на красной печати.

— Тебя невозможно привести на допрос обычным распоряжением. Меня — можно. Особенно если кому-то хочется, чтобы ты пришёл следом.

Эларен ничего не ответил.

Именно отсутствие его имени делало розыск опаснее.

Они свернули листовку и продолжили путь. Теперь Эларен почти не смотрел на горы. Он отслеживал слабые следы заклинаний на дороге, отмечал свежие отпечатки копыт и прислушивался к дальним склонам.

Ясинэль шла рядом, больше не исчезая с тропы.

Через несколько миль они увидели полуразрушенный дом. Одна стена ещё стояла, упрямо удерживая часть крыши. Рядом сохранилась печная труба, а в заросшем дворе темнел круг старого колодца.

К уцелевшей балке была прибита вторая листовка.

Эларен снял её и сравнил с первой. Другой оттиск, другая бумага, тот же текст. Значит, распоряжение прошло как минимум через два управления.

Ясинэль тем временем провела ладонью по стене.

— Интересно, кто здесь жил.

— Сейчас это неважно.

— Для нас — да.

Она заглянула в пустой проём окна. Внутри сохранилась часть очага и почерневшая полка. На камне кто-то когда-то вырезал несколько неровных линий, отмечая рост ребёнка.

— Кто-то построил этот дом, — сказала Ясинэль. — Растил здесь детей. Ждал кого-то с дороги. Наверняка сердился из-за протекающей крыши. А теперь даже имени не осталось.

Эларен встал рядом.

— Если они были счастливы, им уже всё равно, помнит их кто-нибудь или нет.

— Ты так думаешь?

— Память живых не меняет прожитую жизнь.

Ясинэль посмотрела на отметки возле очага.

— Но меняет то, останется ли от неё хоть что-нибудь.

Ветер протянулся через пустой дом и зашелестел листовкой в руке Эларена.

Он хотел сказать, что камень переживёт имя, а время всё равно сотрёт и камень. Но Ясинэль не просила объяснять устройство вечности. Она просто стояла в чужом доме и пыталась представить людей, которых давно не было.

Эларен сложил обе листовки и убрал в книгу.

— Возьмём их с собой.

— Зачем?

— Когда разберёмся с Инквизицией, заставишь художника исправить нос.

Ясинэль посмотрела на него, и напряжение в её лице наконец ослабло.

— Иногда мне кажется, что ты гораздо мудрее, чем хочешь выглядеть.

— А мне — что ты видишь то, чего нет.

— Возможно.

Они вышли из дома и вернулись на тропу.

В свежей грязи возле дороги темнели следы трёх подкованных лошадей.

Все три двигались в ту же сторону.

Акт III. Граница

До вечера они не говорили о листовках.

Ясинэль попыталась дважды.

Первый раз, когда дорога пошла вверх:

— Может быть, Инквизиция просто очень хочет со мной поговорить.

— Тогда ей стоило прислать письмо.

— Вот видишь. Мы во всём согласны.

Второй раз вышло хуже.

— А если это вообще не я?

Эларен достал листовку из книги.

— Здесь написано твоё имя.

— Совпадение.

— Полное имя.

— Очень редкое совпадение.

Он убрал лист обратно.

— И неправильный нос, — добавила Ясинэль.

— Безусловно, это разрушит обвинение.

На этом шутки закончились.

Солнце уже касалось дальних вершин, когда Эларен почувствовал поисковую сеть. Она легла на склон впереди — тонкая, почти прозрачная, рассчитанная не на то, чтобы остановить человека, а на то, чтобы заметить его прохождение.

Он поднял руку.

Ясинэль сразу замерла.

На соседнем склоне показались трое всадников. Белые плащи были видны между соснами, хотя сами люди находились почти в миле от них. Они двигались неторопливо, проверяя ответвления тропы.

Ещё пятеро ждали ниже, за каменной грядой.

— Нашли, — сказала Ясинэль.

Без паники. Почти буднично.

Эларен коснулся края поисковой сети и отвёл её в сторону. Для наблюдателя заклинание продолжало лежать поперёк дороги, но теперь не почувствовало бы даже проходящую армию.

— Пока нет.

— Сколько их?

— Восемь.

— Я вижу троих.

— Остальные стараются, чтобы их не видели.

Ясинэль посмотрела на него.

— Ты можешь провести нас мимо?

— Да.

— Не причиняя им вреда?

— Это отдельное условие?

— Эларен.

— Могу.

Он провёл пальцами по воздуху. Тени от сосен вытянулись, сомкнулись вокруг тропы и изменили не сам мир, а внимание тех, кто смотрел в их сторону. Всадники продолжили путь. Один на мгновение повернул голову, скользнул взглядом по месту, где стояла Ясинэль, и ничего не увидел.

Через несколько минут белые плащи скрылись за выступом.

Ясинэль выдохнула.

— Ну вот.

— Что?

Она посмотрела на золотые вершины, на длинные вечерние тени и растаявший снег под ногами.

— Хороший день закончился.

Ночлег устроили на маленькой площадке между скал. Там почти не было ветра, а со стороны дороги лагерь закрывали сосны. Эларен поставил несколько защитных контуров: один от чужого взгляда, другой от поисковой магии, третий — на случай, если первые два окажутся недостаточными.

Ясинэль разожгла костёр обычным кресалом.

— Я мог бы зажечь его быстрее, — заметил Эларен.

— Мог бы.

— Я ждал просьбы.

— А я тренировала твоё терпение.

Она устроилась у огня, поджав колени. Некоторое время они молча ели хлеб и вяленое мясо. Где-то внизу шумел ручей. Ветки потрескивали, искры уходили в темноту и гасли раньше, чем достигали звёзд.

— Ты думал убить их? — спросила Ясинэль.

Эларен не стал притворяться, что не понял.

— Я рассматривал способы убрать преследование.

— Это не ответ.

— Нет. Я не собирался их убивать.

— А заставить забыть нас?

Он промолчал.

Ясинэль кивнула, словно услышала достаточно.

— В розыске уже есть люди, потерявшие память. Если ты сделаешь то же самое с инквизиторами, они решат, что нашли доказательство.

— Только если вспомнят, что искали.

— Это была шутка?

— Почти.

— Ужасная.

— Знаю.

Она подбросила в огонь тонкую ветку.

— Не решай за меня, что считается спасением.

Эларен посмотрел на неё через пламя.

— Я не решаю.

— Сейчас — нет. Но ты уже поставил три защиты, хотя достаточно одной. Ты читаешь чужие заклинания быстрее, чем люди успевают их закончить, и всё равно сидишь так, будто за деревьями прячется конец мира.

— Там восемь вооружённых человек.

— А здесь ты.

Это прозвучало без восхищения. Как констатация силы, которая делала страх Эларена нелепым — и одновременно объясняла, почему он опасен.

— Я не боюсь их, — сказал он.

— Я знаю. Ты боишься, что они доберутся до меня раньше, чем ты успеешь решить, насколько хорошим человеком сегодня собираешься быть.

Эларен отвернулся к огню.

Ясинэль протянула руку и коснулась его запястья.

— Я не прошу ничего не делать. Я прошу помнить, что речь идёт и о моей жизни.

— Помню.

— Хорошо.

Она убрала руку. Спор закончился слишком легко, и от этого Эларену стало неуютнее.

— Ты когда-нибудь думала, что всё это закончится? — спросил он.

— Наш розыск Инквизицией?

— Мы.

Ясинэль долго смотрела на огонь.

— Иногда.

— И к чему пришла?

— Что счастье обычно заканчивается не тогда, когда готов.

— Значит, нужно быть готовым всегда.

— Тогда это уже не счастье. Это ожидание потери.

Эларен хотел возразить, но услышал шаги за границей защитного контура.

Один человек.

Он шёл медленно и намеренно наступал на сухие ветви, чтобы его заметили раньше, чем сочтут угрозой.

Ясинэль тоже услышала. Поднялась, отряхнула ладони и встала рядом с Элареном.

— Не восемь, — тихо сказала она.

— Один. Остальные далеко.

Из темноты между соснами вышел мужчина в белом плаще. Лет сорока, с коротко остриженными тёмными волосами и лицом человека, который несколько ночей провёл в седле. Оружие оставалось в ножнах. На груди тускло блеснула печать старшего следователя.

Он остановился за несколько шагов до невидимой границы.

— Эларен Вальтер, — произнёс мужчина.

Это был не вопрос.

— Старший следователь Маркус Эйн, — ответил Эларен.

В глазах незнакомца впервые появилось удивление.

— Мы не встречались.

— Вы подписали три отчёта из семи. Подпись сохранилась в печатях.

Маркус устало усмехнулся.

— О вас рассказывали правду.

— Редко.

Следователь перевёл взгляд на Ясинэль.

— Госпожа Аэр.

— Если вы пришли из-за портрета, художник ошибся с носом.

Маркус несколько мгновений смотрел на неё, затем неожиданно кивнул.

— Я тоже так считаю.

Ясинэль чуть повернулась к Эларену.

— Видишь?

— Неоспоримое свидетельство вашей невиновности, — сказал Маркус. — К сожалению, совету его будет недостаточно.

Он не пытался пересечь границу. Эларен ослабил внешний контур, позволив словам проходить свободнее, но остальные защиты оставил.

— Зачем вы пришли? — спросила Ясинэль.

Маркус посмотрел на костёр, будто собирался с мыслями.

— За последние три месяца произошло семь инцидентов. Вы знаете формулировки.

— Их прибили к каждому второму столбу.

— Во всех семи случаях вы разговаривали с пострадавшими. После вашего отъезда пропадали записи, менялись даты, исчезали предметы. Первое объяснение было очевидным.

— Что это делала я.

— Да. Потом мы сравнили свидетельства. В трёх местах повреждения начались до вашего появления. В двух вы вообще не могли находиться в указанное время. Ещё в одном человек, якобы опознавший вас, умер за неделю до допроса.

Ясинэль перестала улыбаться.

— Кто-то переписывает отчёты.

— Кто-то очень старается, чтобы ваше имя повторялось в каждом деле.

— И Инквизиция решила ему помочь, — сказал Эларен.

— Инквизиция решила, что живого подозреваемого проще поместить под замок, чем признать существование неизвестной силы, способной менять память и документы внутри защищённых хранилищ.

Маркус говорил без гордости. Скорее как человек, слишком давно наблюдавший, как страх превращает осторожность в жестокость.

— Если я пойду с вами добровольно? — спросила Ясинэль.

Эларен повернулся к ней.

Она заметила, но взгляда не отвела.

— Тогда меня действительно выслушают?

Маркус молчал слишком долго.

— Нет, — ответил он наконец. — Вас изолируют. Возможно, начнут с допроса. Но распоряжение уже передали не следственному отделу.

— Кому?

— Тем, кто считает осторожность недостатком.

Эларен шагнул к границе.

— Где они?

— В двух днях пути. Может быть, ближе. Я отправил их по старой дороге, но обман обнаружат.

— Зачем?

Маркус посмотрел на него прямо.

— Потому что госпожа Аэр кажется хорошим человеком.

— Это слабое основание для нарушения приказа, — сказала Ясинэль.

— За двадцать лет службы я усвоил одну вещь: если хороший человек постоянно оказывается рядом с катастрофой, это ещё не значит, что катастрофой является он.

— А что значит?

— Что рядом есть нечто, чего мы пока не видим.

Взгляд Маркуса ненадолго задержался на Эларене. Не с обвинением — с вопросом.

— Я не имею отношения к этим происшествиям, — сказал тот.

— Я верю.

— Слишком быстро.

— Если бы вы имели, от семи мест осталось бы гораздо меньше.

Эларен не нашёл, что возразить.

Маркус поправил край плаща.

— Уходите до рассвета. На южных дорогах поставлены посты. Северный перевал перекроют завтра. На востоке пока ищут только возле городов.

— Вы пойдёте с нами? — спросила Ясинэль.

Он покачал головой.

— Если исчезну, они поймут, что предупреждение было намеренным. Я вернусь и ещё несколько часов буду очень плохо искать ваш след.

— Вас могут казнить.

— Сначала придётся доказать, что я не просто некомпетентен. За годы службы я создал убедительную репутацию.

В голосе впервые мелькнул сухой юмор.

Ясинэль шагнула к нему, но остановилась перед границей.

— Спасибо, Маркус Эйн.

Он слегка склонил голову.

— Не благодарите раньше времени.

Следователь посмотрел на Эларена.

— Не пытайтесь решить это одним ударом.

— Почему все считают необходимым давать мне этот совет?

— Вероятно, потому что вы всё ещё заставляете мир вспоминать, что бывает, когда вам его не дают.

После этих слов Маркус развернулся и ушёл между соснами. Шаги ещё некоторое время звучали в темноте, затем растворились в шуме ручья.

Ясинэль первой опустилась у костра.

— На восток, — сказала она. — Через старые рудники. Там несколько дорог, и ни одна не нанесена на инквизиторские карты полностью.

Эларен сел напротив.

— Я могу перенести нас дальше за одну ночь.

— И оставить след, который почувствует каждый маг на севере.

— Могу скрыть след.

— Тогда потратишь больше силы, а я проведу следующие два дня, убеждая тебя, что всё ещё способна ходить ногами.

— Довод сомнительный.

— Зато проверенный.

Она развернула карту. Некоторое время они вместе прокладывали путь: мимо городов, постов и стационарных переходов. Ясинэль знала селения, где лекарю дадут ночлег и не станут задавать вопросов. Эларен отмечал места, где Инквизиция могла поставить поисковые сети.

Когда маршрут был готов, она свернула карту.

— Пообещай мне одну вещь.

— Какую?

— Если станет хуже, ты сначала поговоришь со мной. Не решишь за меня. Не исчезнешь, чтобы разобраться в одиночку. Не превратишь людей в пепел, потому что так быстрее.

— Это три вещи.

— Я знала, что ты начнёшь считать.

Эларен посмотрел на её лицо. В огне веснушки казались темнее, а глаза — почти золотыми. Она старалась говорить легко, но пальцы всё ещё держали край карты слишком крепко.

— Обещаю, — сказал он.

Ясинэль некоторое время изучала его взгляд.

— Ты ведь понимаешь, что не можешь защитить меня от всего?

— Понимаю.

— Ложь.

— Да.

Она печально улыбнулась.

— Хотя бы это честно.

До рассвета оставалось несколько часов. Ясинэль легла у костра, подложив под голову свёрнутый плащ, и вскоре уснула. Она умела засыпать везде, где считала опасность хотя бы временно отложенной.

Эларен остался на страже.

Книга лежала на коленях, раскрытая на той же странице, что утром. Между листами темнел край розыскной листовки. Он пытался читать, но вместо строк видел красную печать, восемь белых плащей на горном склоне и руку Ясинэль, лежащую поверх карты.

«Не решай за меня, что считается спасением».

Он повторил её слова про себя, чтобы не забыть.

Потом посмотрел на спящую Ясинэль и впервые подумал, что однажды ему может не хватить ни знаний, ни силы, ни времени, чтобы выполнить обещание.

Эту мысль Эларен принять не смог.

Глава 7. Девочка из шахты. Акт I. Место, где заканчиваются Разломы

Настоящее вернулось дождём.

За несколько недель после возвращения из гор снег в Вельграде потемнел, осел и начал медленно покидать город. На крышах ещё держались белые пласты, но с карнизов уже вторые сутки текла вода, мостовые утопали в серой каше, а из водостоков доносилось непрерывное бульканье.

Рен сидел на краю крыши гильдии и смотрел, как внизу двое мальчишек запускают бумажного змея.

Первый порыв поднял его над переулком. Второй понёс к площади. Змей почти добрался до колокольни, когда воздух перед ним едва заметно дрогнул. Бумажный хвост натянулся, фигурка сложилась пополам и исчезла.

Нить упала в грязь.

Младший мальчишка задрал голову, убедился, что возвращать нечего, и полез за пазуху. Оттуда появился новый змей — поменьше и уже помятый.

Старший молча начал распутывать запасную нить.

Обычная жизнь.

Люди больше не строили города там, где было удобно. Они строили их там, где земля хотя бы несколько поколений оставалась землёй и можно было надеяться, что завтра дверь по-прежнему откроется на знакомую улицу. Потом привыкали к предупреждающим знакам, обходили новые трещины и учили детей носить с собой второго бумажного змея.

Потому что другого мира у них не было.

Рен поднял ладонь. На кончике указательного пальца вспыхнула серебряная искра — такая же, как в первую ночь после возвращения. Она вытянулась в тонкую нить, дрогнула над кожей и погасла.

За прошедшие недели он научился вызывать её почти каждый раз.

Почти.

Если думал о магии, ничего не происходило. Если представлял линию на карте, обрыв пути или границу, которую нужно удержать, сила отзывалась сама. Серебро проступало под кожей холодом, словно осколок из древней печати всё ещё пытался закончить начатое.

Рен не понимал, что именно принял в горах. В исписанном блокноте множились наблюдения, но ответов от этого не становилось больше. Даже имя, обведённое на последней странице, пока оставалось только именем.

Эларен.

Чужая память хранила его. Сам Рен — нет.

Снизу в стену ударил камешек и отскочил от водостока.

— Если решил стать украшением крыши, выбери сухую, — крикнул Альдрик. — С этой тебя скоро смоет прямо на прохожих.

Рен посмотрел вниз. Наёмник стоял возле входа, прикрываясь от дождя капюшоном. Левая рука лежала на плече: в сырую погоду старый шрам снова тянул, хотя Альдрик обычно утверждал, что ничего не чувствует.

— Размышляю, — ответил Рен.

— Я по лицу понял. Очень сочувствую.

Рен спрыгнул.

Ещё недавно после такого прыжка пришлось бы согнуть колени и удерживать равновесие. Теперь земля словно сама приняла его вес. Сапоги лишь негромко плеснули по воде.

Альдрик перестал ухмыляться.

— Ты опять это сделал.

— Спустился с крыши?

— Сделал вид, будто всё нормально.

Рен поправил плащ.

— Получилось?

— Отвратительно. Но для первого месяца сойдёт.

Он толкнул дверь гильдии плечом и пропустил Рена вперёд.

Внутри пахло мокрой шерстью, дымом и дешёвым элем. У камина сушили сапоги, возле стойки перевязывали кому-то рассечённую руку, за дальним столом спорили о награде. Гильдия жила своим обычным вечером, пока Лорен не развернул перед ними лист поручения.

Он ждал у стойки с дорожной сумкой под ногами. Значит, всё уже решил.

— Только не говори, что нас снова отправляют разгребать чью-то дыру в мире, — попросил Альдрик.

Лорен посмотрел на него поверх листа.

— Пропал ребёнок.

Альдрик снял руку с плеча.

За соседним столом продолжали говорить, но тише. Даже раненый возле камина перестал ругаться на тугую повязку.

— Сколько времени? — спросил Рен.

— Больше суток. Мира Эствуд, семь лет. Ушла из деревни Эрд вчера до рассвета. Последний след нашли у старых северных шахт.

— Возле Разлома?

— Возле закрытой аномальной зоны, — уточнил Лорен. — По старым записям, малые трещины там появлялись ещё до основания деревни. Последние двадцать лет было тихо.

— А теперь?

Лорен провёл пальцем по приписке внизу поручения.

— Исчезают тропы. По ночам под землёй виден свет. Несколько детей слышали, как их зовут по имени.

Серебряный холод коснулся ладони Рена.

Он спрятал руку в карман прежде, чем появилась искра.

— Кто-нибудь уже искал её?

— Вся деревня. В шахту вошли трое. Двое вернулись, не пройдя и сотни шагов: коридор вывел их туда же, откуда они начали. Третьего нашли утром возле собственного дома. Он не помнит, как оказался снаружи.

Альдрик прочитал поручение через плечо Лорена.

— До Эрда почти ночь пути.

— Поэтому лошади уже осёдланы.

— Иногда ты пугаешь меня своей готовностью.

— Только иногда?

Альдрик забрал лист, быстро просмотрел и вернул.

— Выходим сейчас.

Никто не спросил о награде.

Через четверть часа городские ворота остались позади.

Дождь преследовал их до самой Соляной дороги. Земля раскисла, лошади тяжело вытаскивали копыта из грязи, под колёсами редких ночных повозок хлюпала вода. К северу поселения становились меньше, фонари попадались всё реже, а тёмная линия леса впереди постепенно заслоняла горизонт.

Альдрик ехал первым. Время от времени он вращал левым плечом, будто пытался размять затёкшую мышцу.

— Всё ещё болит? — спросил Рен.

— Нет.

— Поэтому ты каждые десять минут проверяешь, на месте ли рука?

— Я к ней привязан.

Лорен поравнялся с ними.

— Шрам после Разлома?

— После певчей.

— Певчая оставила тебе шрам?

— Она оставила мне плечо. Шрам был частью сделки.

Лорен заинтересованно повернул голову.

— Ты никогда об этом не рассказывал.

— Потому что знал, чем закончится. Сейчас ты спросишь, какая была рана, чем она лечила, сколько заняло восстановление и можно ли осмотреть шрам при хорошем свете.

— Можно?

— Нет.

Рен усмехнулся. На несколько мгновений дорога снова стала обычной.

Потом из леса донёсся низкий протяжный звук.

Лошади одновременно сбились с шага.

Альдрик натянул поводья и прислушался. Звук не повторился, но птицы впереди замолчали.

— Ненавижу поручения с детьми, — сказал он.

Лорен убрал лист во внутренний карман.

— Потому что ребёнок пропал?

— Потому что взрослые хотя бы понимают, когда совершают глупость. Иногда.

— Смелое предположение.

— Я сказал «иногда».

Рен смотрел на лес. Под кожей снова появился холод, слабый и ровный, будто где-то впереди натянулась невидимая нить.

Он не знал, что находится на другом конце.

Но оно уже почувствовало их приближение.

Акт II. Деревня у шахты

Эрд показался перед рассветом.

Старые дома теснились вокруг единственной улицы, словно искали защиты друг у друга. С крыш капала вода, в низинах между заборами лежал туман, несколько окон горели всю ночь. Обычно в этот час уже выводили скот и растапливали кузницу. Сегодня никто не занимался привычными делами.

У колодца их ждала Марта Эствуд.

Она оказалась моложе, чем представлял Рен, пока слушал Лорена. На плечи был наброшен мужской тулуп, из-под него виднелась тонкая домашняя рубаха. В руках Марта держала красную детскую варежку и то сжимала её, то разглаживала большим пальцем свалявшуюся шерсть.

Рядом стояли человек двадцать. Шахтёры с лампами, старики, несколько женщин. По грязи на одежде было видно: они искали всю ночь.

— Вы из гильдии? — спросила Марта.

Лорен первым спешился.

— Да. Мне нужно, чтобы вы рассказали всё по порядку, даже то, что кажется неважным.

Она кивнула, но заговорить не смогла. Губы дрогнули. Марта посмотрела на варежку, словно ответ находился где-то между распустившимися нитками.

— Её зовут Мира, — наконец произнесла она. — Семь лет. Она не убегала. Не подумайте, она не…

— Мы ничего не думаем, — перебил Рен. — Пока только слушаем.

Марта благодарно посмотрела на него.

— Она вечно кого-нибудь спасает. Птиц, котят. Прошлой осенью принесла лисёнка и спрятала под кроватью.

— Лисёнок прожил там три дня, — подал голос старик возле колодца. — Потом съел сапог её отца.

На нескольких лицах мелькнули улыбки. Марта тоже попыталась, но улыбка сразу исчезла.

— Мира решила, что станет исследовательницей Разломов. Я запрещала даже близко к ним подходить. Она отвечала: кто-то же должен понять, почему мир ломается.

Лорен опустил взгляд к листу.

— Вчера она говорила о шахте?

— Последнюю неделю. Дети видели там свет. Потом начали слышать голоса. Миру звали по имени.

— Чьим голосом? — спросил Рен.

— Она сказала, что добрым.

Альдрик тихо выругался.

Марта сжала варежку сильнее.

— Позавчера она нарисовала карту на старом мешке из-под муки. От нашего дома до места, где заканчиваются Разломы. Сказала, если найдёт его, всем станет спокойнее.

— Карта осталась? — спросил Рен.

— Нет. Она взяла её с собой. Ещё полбуханки, верёвку и деревянную лошадь.

— Собаку, — поправил старик.

Лорен поднял брови.

— Вы уверены?

— Мира уверена, — ответила Марта. — Её отец вырезал. Получилась лошадь, но она решила, что собакой игрушка будет полезнее.

Альдрик коротко фыркнул и сразу отвернулся к лесу.

— Когда вы поняли, что она ушла?

— Утром. Мы нашли открытое окно. Сначала подумали, спряталась где-то в деревне. Потом увидели следы на северной тропе.

Один из шахтёров выступил вперёд.

— До леса они были обычными. Дальше расходились. Мы шли по одной цепочке, а возвращались к деревне с другой стороны, хотя ни разу не поворачивали. Трое добрались до входа. Внутри…

Он замолчал.

— Что внутри? — спросил Лорен.

Шахтёр посмотрел на старика. Тот опёрся обеими руками о край колодца.

— Шахта дышит.

Альдрик нахмурился.

— Камень обычно этого не делает.

— Потому её и закрыли. По ночам из нижних ходов идёт тёплый пар. Потом слышно вдох. Долгий, такой, что в лампах пламя тянется к глубине. А следом выдох — и свет гаснет.

Над улицей повисло молчание. Где-то за домами открылась дверь и снова закрылась.

Марта подошла к Лорену и вложила красную варежку ему в руку.

— Она потеряла вторую у леса. Если увидит эту, поймёт, что вы от меня.

Лорен сжал варежку, затем аккуратно убрал её во внутренний карман.

— Мы найдём её.

Рен посмотрел на него. Лорен знал, что таких обещаний не дают. Знал лучше многих — и всё равно не отвёл глаз от Марты.

— Верните её домой, — прошептала женщина.

Они оставили лошадей у крайнего дома перед лесом и почти сразу пожалели об этом. Северная тропа превратилась в вязкую колею, но идти по ней всё равно было проще, чем вести испуганных животных. Лес начинался за старым частоколом. Высокие ели смыкались над головами, между корней лежал серый снег, пропитанный дождевой водой.

Лорен отмечал путь мелом. Через сотню шагов первая метка оказалась на дереве впереди.

Он остановился, сравнил насечку на коре со своей записью и вернулся на несколько шагов.

— Мы не делали круга.

— Я тоже так думаю, — сказал Рен.

— Думать недостаточно. Уклон всё время шёл на север, ручей оставался справа.

Альдрик посмотрел на белую черту впереди.

— Может, дерево решило прогуляться.

Лорен достал нож и вырезал под меткой треугольник.

— Если встретится снова, срубим.

— Вот теперь мне нравится твой исследовательский подход.

Рен присел у края тропы. В грязи отпечатались маленькие сапоги. Следы уходили не по дороге, а между деревьев — туда, где туман лежал особенно густо.

— Здесь она свернула.

Лорен подошёл ближе.

— Одна?

Вокруг не было ни человеческих следов, ни звериных. Только ровная цепочка маленьких отпечатков.

Мира не бежала. Шаг оставался одинаковым, нигде не было следов падения или резкого поворота. Она шла спокойно, будто рядом находился тот, кому можно доверять.

Рен вынул компас. Стрелка дрожала и всё время пыталась повернуться к северо-востоку, хотя шахта по старой карте лежала прямо на севере.

— Не смотрим на тропу, — сказал он. — Идём по следам. Лорен, отмечай расстояние. Альдрик, если увидишь второго меня, сначала спроси что-нибудь неприятное.

— Назову сумму, которую ты мне должен.

— Настоящий я уйдёт быстрее.

Они углубились в лес.

Туман цеплялся за сапоги. Один раз между деревьев мелькнула детская фигура, но Рен успел заметить: она двигалась против ветра, не касаясь ветвей. В другой раз слева донёсся смех. Альдрик повернул туда голову, затем молча продолжил идти за Реном.

Следы вывели их к скале.

Чёрный вход в шахту открывался между сгнившими опорами. С цепей свисали обломки старых фонарей, возле рельсов лежали ржавые инструменты. Предупреждающий знак аномальной зоны почти стёрся, но поверх него кто-то недавно провёл пальцем, очистив символ от мха.

У входа лежала деревянная фигурка с обломанной ногой.

Рен поднял её. Лошадь действительно мало походила на собаку, но на боку углём были нарисованы два больших уха.

— Нашли один предмет из списка, — сказал Альдрик. — Предпочёл бы начать с ребёнка.

Рен убрал игрушку за пояс.

На ближайшей опоре ножом вырезали кривые буквы:

Тут была Мира.

Лорен коснулся надписи большим пальцем.

— Свежая.

Из глубины донёсся низкий звук.

Пламя в фонаре вытянулось к тоннелю. Туман пополз внутрь длинными белыми прядями. Несколько мгновений шахта втягивала воздух, затем выдохнула тёплым паром, пахнущим железом и мокрым камнем.

Альдрик обнажил меч.

— Теперь верю.

Рен зажёг второй фонарь и первым переступил порог.

За спиной остался дождь.

Впереди снова вдохнула темнота.

Акт III. Мира

Первые штреки ещё подчинялись человеческой логике.

Рельсы уходили вниз под ровным уклоном, в стенах чернели ниши для ламп, у развилки сохранилась табличка с номером выработки. Вода мерно капала с потолка. Рен считал повороты, Лорен записывал расстояния, Альдрик оставлял на камне глубокие насечки.

После третьего вдоха шахты всё изменилось.

Табличка с номером оказалась справа, хотя несколько минут назад висела слева. Рельсы разошлись на три пути вместо двух. Насечка Альдрика появилась на опоре впереди — вместе с куском коры, на которой Лорен вырезал треугольник в лесу.

Лорен остановился возле неё.

— Это уже не изменение направления.

— Спасибо, — сказал Альдрик. — Я боялся, что дерево всё-таки ходит за нами.

Рен поднял фонарь. Свет выхватил мокрые стены и пропал в тоннеле, который должен был закончиться через двадцать шагов.

— Шахта втягивает не воздух. Она стягивает к себе дороги.

— Очень полезное наблюдение, — отозвался Лорен. — Осталось выяснить, куда именно.

Из глубины донёсся детский голос:

— Помогите…

Лорен сорвался с места первым.

— Мира!

Эхо разнесло имя по тоннелям. Где-то справа ответила девочка. Потом слева. Потом из-под земли.

Рен догнал Лорена у развилки и схватил за рукав.

— Не на голос. Смотри на воздух.

Во время следующего вдоха пламя всех трёх фонарей потянулось в правый проход. Туда же по камню побежала вода, нарушая собственный уклон.

— Теперь можно, — сказал Рен.

Они спустились ниже.

Тоннель расширился в старый выработанный зал. Опорные балки здесь переломились и вросли в стены под невозможными углами. Камень изгибался вокруг них, словно когда-то был мягким, а затем застыл, забыв прежнюю форму.

В центре пещеры треснул воздух.

Разлом был невелик — от пола до человеческого роста. Тонкие чёрные линии расходились от него, как надломы по стеклу, и на каждом вдохе вспыхивали глухим синим светом. Трещина не открывала иной мир. За ней не было ничего, кроме глубины, в которой взгляд переставал понимать расстояние.

Возле Разлома сидела девочка.

Серый плащ был перепачкан глиной, рыжеватая коса почти распалась, на одной руке сохранилась красная варежка. Мира обнимала колени и старалась плакать беззвучно.

Лорен сделал шаг.

— Мира Эствуд?

Она резко подняла голову.

— Не подходите.

— Твоя мама дала нам варежку.

Он медленно достал её из внутреннего кармана и показал девочке. Мира узнала вещь, но не поднялась.

— Они становятся злыми, когда кто-то подходит.

— Кто? — спросил Рен.

Мира посмотрела на стены.

Сначала Рен увидел только её тень. Потом тень отделилась от камня.

Она двигалась на четырёх длинных конечностях, сгибавшихся не в суставах, а там, где менялся угол стены. В вытянутой голове открылось несколько бледных глаз. За первой фигурой проступила вторая, затем третья. Они не выходили из Разлома — будто всё это время находились в неверно лежащих тенях пещеры.

Альдрик обнажил второй клинок.

— Эти?

Мира кивнула.

— Сначала они были добрыми. Показывали дорогу.

— Куда?

— Туда, где всё заканчивается. — Губы у неё задрожали. — А когда я захотела домой, перестали выпускать.

Ближайшая тварь повернула голову к Альдрику. Её лапа переступила по вертикальной стене так же легко, как по полу.

Рен быстро оглядел зал. Между ними и Мирой лежало не больше двадцати шагов, но пол пересекали старые провалы. Слева сохранился узкий каменный выступ. Справа тени собирались гуще.

— Альдрик, держи правую сторону. Ты — по выступу. — Рен кивнул Лорену. — Мира, смотри на него и больше никуда.

— А ты? — спросил Лорен.

— Попробую убедить дорогу не двигаться.

— Очень точный план.

— Другого нет.

Альдрик ударил клинком о камень.

— Эй, уродливые. Здесь есть взрослые, которые приняли ещё больше плохих решений.

Все бледные глаза повернулись к нему.

— Работает, — сказал он и встретил первую тварь мечом.

Удар отозвался гулом, будто металл пришёлся по пустому колоколу. Альдрика протащило назад, сапоги вспороли глину. Существо тоже отбросило, но оно ещё в воздухе изменило положение конечностей и коснулось стены.

Лорен двигался по выступу.

— Мира, покажи мне варежку.

Девочка медленно подняла руку.

— Хорошо. Вторую вернём маме вместе. Для этого нужно встать.

— Они не разрешат.

— Я тоже много чего не разрешаю. Меня редко слушают, но сейчас можем попробовать вместе.

Мира поставила ладонь на камень и поднялась.

Вторая тварь сорвалась со стены. Рен шагнул ей навстречу раньше, чем успел решить, чем собирается остановить. Серебряная искра пробежала по руке, воздух перед ладонью стал плотным. Существо ударилось о невидимую преграду и рухнуло в провал.

Разлом дрогнул.

Все тени в пещере разом повернулись к Рену.

— Прекрасно, — выдохнул Альдрик. — Теперь ты им нравишься.

Лорен добрался до девочки и протянул руку.

— Идём.

Мира посмотрела на ладонь, затем вложила в неё свою.

Пещера вдохнула.

Каменный выступ вытянулся, отделяя их от остальных. Проход за спиной Рена поплыл в сторону и начал затягиваться сплошной стеной. Твари больше не нападали на Альдрика. Они двигались к Мире, отрезая ей путь.

— Они не защищают её, — сказал Рен.

Лорен подхватил девочку на руки.

— Очень своевременный вывод.

— Она им нужна здесь. Мира удерживает Разлом открытым.

Между ногами девочки и чёрными линиями на миг проступила тонкая тень. Она исчезла, прежде чем Рен успел рассмотреть.

Лорен заметил её тоже.

— Не трогай трещину.

Рен уже смотрел на края Разлома. В серебряном холоде под кожей рисунок становился понятнее. Он напоминал разрушенную печать в горах: те же расходящиеся линии, та же сила, пытавшаяся раздвинуть границу. Там серебро удерживало тьму, связывая края.

Возможно, оно сумеет удержать и эту.

— Я не буду закрывать, — сказал Рен. — Только закреплю края. На несколько мгновений.

— Ты не знаешь, что это за Разлом.

— Знаю, что выход исчезает.

— И вижу связь с девочкой. Если она часть рисунка…

Тварь метнулась к Лорену. Альдрик перехватил её, но вторая уже скользила по потолку. Камень под ней размягчался и стекал длинными серыми каплями.

— Решай быстрее! — крикнул Альдрик.

Рен поднял обе руки.

Серебряная нить появилась между пальцами. Не пламя и не молния — тонкая линия, похожая на черту свежих чернил. Рен протянул её к верхнему краю Разлома, нашёл ответное напряжение и потянул вниз.

На один удар сердца получилось.

Трещина сузилась. Твари замерли, потеряв опору. Проход за спиной перестал исчезать.

— Рен, отпускай! — крикнул Лорен.

Он увидел то, чего Рен не заметил.

От нижнего края Разлома к тени Миры тянулась ещё одна линия — чёрная, тонкая, натянутая до предела. Серебро коснулось её.

Связь лопнула.

По пещере прошёл короткий звук, похожий на звон треснувшего бокала. Чёрная линия хлестнула обратно — не по воздуху, а сквозь пространство между Разломом и ребёнком.

На сером плаще Миры появилась ровная прорезь.

Следом проступила кровь.

Мира вскрикнула и обмякла на руках Лорена.

Рен отпустил силу. Серебряная нить погасла, но было поздно.

— Нет…

Лорен опустился на колено, не выпуская девочку. Ладонь легла поверх раны на боку. Кровь сразу прошла между пальцами.

— Мира, смотри на меня. Не на него. На меня.

Она попыталась вдохнуть и тихо застонала.

Рен не двигался. Между его пальцами ещё оставался серебряный след. Он видел прямую линию от собственной руки к разрезанной одежде Миры яснее любой карты.

Это сделал он.

Альдрик схватил его за ворот и дёрнул в сторону. Над прежним местом просвистела костяная лапа.

— Виноватым побудешь снаружи. Найди выход.

— Я…

— Выход, Рен!

Пещера выдохнула.

На несколько мгновений туман и пыль потянулись от Разлома. Рен заставил себя посмотреть не на девочку, а на тоннели. Во время вдоха шахта стягивала дороги к центру. На выдохе ослабевала и возвращала часть прежних ходов.

В дальней стене появилась узкая щель. За ней мелькнули рельсы.

— Туда. До следующего вдоха.

Альдрик встал между тварями и Лореном.

— Я замыкаю.

— Ты не пройдёшь, — сказал Лорен.

— Тогда протащите. Вы же специалисты по плохим решениям.

Рен хотел возразить, но Альдрик уже отбил лапу первой твари и толкнул его к проходу.

Они побежали.

Лорен держал Миру одной рукой, второй прижимал к ране сложенную ткань. На каждом шаге спрашивал, слышит ли она его. Девочка отвечала всё тише.

— Не закрывай глаза.

— Я не закрываю…

— Закрываешь. Это нарушение договорённости.

— Мы не договаривались.

— Теперь договорились.

Рен вёл их по дыханию шахты. На вдохе они прижимались к стенам, пока коридоры вытягивались и менялись местами. На выдохе бежали вперёд, следуя за рельсами и холодным сквозняком. Дважды дорога исчезала перед ними. Дважды Рен находил её снова — не силой, а по каплям воды, уклону камня и запаху мокрого леса.

Позади приближался звон пустых тел.

На следующей развилке Мира перестала отвечать.

— Эй, — позвал Рен.

Она слабо повернула голову.

Рен вынул деревянную фигурку и вложил ей в ладонь.

— Кажется, ты это потеряла.

Пальцы девочки сомкнулись вокруг игрушки.

— Папа сделал.

— Красивый конь.

Мира нахмурилась с неожиданной серьёзностью.

— Это собака.

— Правда?

— Угу.

— Почему тогда похожа на коня?

Она думала несколько шагов.

— Собаки у него получаются ещё хуже.

Альдрик фыркнул где-то сзади.

— Уважаю мастера.

Лорен прижал девочку крепче.

— Как зовут собаку? Настоящую, не деревянную.

— Пепел.

— Мрачное имя.

— Он чёрный.

— Тогда всё логично. Расскажи, что он любит.

Мира заговорила о костях, сне и соседской курице. Фразы становились короче, но пока она говорила, Лорен продолжал двигаться.

Впереди показался дневной свет.

Оставалось меньше тридцати шагов, когда потолок застонал. Сверху сорвалась каменная глыба. Она падала прямо на Лорена.

Рен вскинул руку.

Серебряная линия ударила не в камень, а легла поперёк его падения, как натянутая верёвка. Глыба дёрнулась, задела стену и рухнула рядом. Осколки рассекли Рену щёку.

На этот раз он сразу отпустил силу.

Альдрик выскочил последним. Они едва успели отойти от входа, когда старые опоры сложились внутрь, подняв облако каменной пыли. Из глубины донёсся протяжный выдох.

Потом шахта замолчала.

Лорен опустился в мокрую траву. Мира лежала у него на руках, бледная и непривычно тихая. Красная варежка всё ещё была сжата вокруг деревянной собаки.

Он убрал ткань с раны, посмотрел и сразу прижал обратно.

— Кровь почти остановилась, — сказал Альдрик.

— Это не хорошо. Давление падает.

Лорен приложил пальцы к шее Миры и начал считать. Через несколько мгновений сбился, выругался и начал заново.

Рен стоял рядом, не зная, куда деть руки.

— Я могу попробовать…

— Нет.

Лорен даже не поднял головы.

Одного слова оказалось достаточно.

Альдрик смотрел на девочку, затем на собственное левое плечо. Рука легла поверх старого шрама.

— Я знаю место.

— Какое? — спросил Лорен.

— Старая мельница за северным перевалом. Несколько лет назад меня вытащили из Разлома без половины плеча. Очнулся там. Рядом сидела рыжая певчая и ругалась, что я слишком тяжёлый.

Рен поднял взгляд.

— Та самая, которая оставила тебе руку?

— Если всё ещё там.

— До мельницы больше двух часов, — сказал Лорен.

— На хорошей лошади — меньше.

Они добрались до привязанных у крайнего дома лошадей бегом. Лорен сел вместе с Мирой, удерживая её перед собой. Альдрик повёл кратчайшей дорогой через перевал. Рен ехал последним и следил, чтобы девочка не выпустила деревянную собаку.

Дождь усилился.

Мира больше не разговаривала. Иногда открывала глаза, но каждый раз всё медленнее. Лорен считал её вдохи вслух, словно числа могли не позволить одному из них стать последним.

Рен смотрел на кровь, пропитавшую его плащ.

Разлом не убил Миру.

До его вмешательства она была цела.

Какие бы оправдания ни нашлись потом, эту часть карты уже нельзя было перерисовать.

Акт IV. Белое платье

Старая мельница появилась на вершине холма, когда дождь превратился в сплошную серую завесу.

Лопасти давно не вращались. Доски почернели, крыша просела, сквозь пустые окна виднелось небо. Возле круглого жернова сидела женщина в белом платье и читала книгу, прикрывая страницы ладонью от капель.

Она подняла голову раньше, чем лошади показались над склоном.

Молодое лицо. Медно-рыжие волосы. Зелёные глаза, в которых раздражение появилось прежде тревоги.

Альдрик спрыгнул на землю.

— Ты.

Женщина закрыла книгу.

— Плечо всё ещё на месте?

— Большей частью.

— Значит, чудеса случаются.

Она увидела Миру — и насмешка исчезла.

— На камень её. Плащ под голову. Быстро.

Лорен опустился возле старого жернова и осторожно уложил девочку. Женщина уже стояла рядом. Ни звезды Ордена, ни дорожной сумки с лекарствами у неё не было, но Альдрик назвал её певчей, и сейчас спорить с этим никто не собирался.

— Кто зажимал рану?

— Я.

— Убери руку медленно. Если кровь пойдёт сильнее, вернёшь обратно.

Лорен подчинился. Певчая разрезала ткань вокруг раны найденным на жернове ножом и положила ладонь Мире на бок. Между пальцами проступил мягкий белый свет.

Девочка дёрнулась.

— Больно, — прошептала она.

— Знаю. Можешь ругаться.

— Мама не разрешает.

— Тогда скажем, что это лечебная необходимость.

Мира слабо улыбнулась.

Белый свет проник под кожу. Края раны перестали расходиться, кровь замедлилась, но лицо Певчей становилось всё мрачнее. Она убрала ладонь и посмотрела на серебряный след, оставшийся на рукаве Рена.

Мира приоткрыла глаза.

— Вы правда певчая?

— В особенно неудачные дни.

Девочка несколько мгновений разглядывала мокрые рыжие волосы и белое платье.

— Вы красивая.

Певчая замерла. Совсем ненадолго, но Альдрик заметил и отвернулся, пряча улыбку.

— У тебя жар, — сказала она.

— Это не ответ.

— Рядом с тобой и без меня достаточно людей, требующих ответов.

Мира слабо улыбнулась и снова закрыла глаза. Певчая поправила под её головой свёрнутый плащ осторожнее, чем требовалось.

— Кто коснулся Разлома?

— Я.

— Закрыть пытался?

— Удержать.

— Получилось?

Рен посмотрел на Миру.

— Нет.

— Получилось, — возразила Певчая. — Просто не то, чего ты хотел.

Лорен резко поднял голову.

— Если собираешься обвинять его, подожди.

— Я не обвиняю. Для этого у него есть он сам. Прижми здесь.

Она направила ладонь Лорена чуть ниже раны, затем коснулась двумя пальцами груди Миры. Закрыла глаза.

Рен ждал вспышки или заклинания. Ничего не произошло. Только дождь возле жернова начал падать медленнее.

Певчая считала удары сердца.

Первый.

Второй.

Между вторым и третьим прошло слишком много времени.

— Её тело ещё можно удержать, — сказала она. — Но Разлом задел не только плоть. Когда связь оборвалась, часть жизни девочки осталась по другую сторону.

— Верни её, — потребовал Лорен.

Певчая открыла глаза.

— Туда больше нет пути.

— Ты даже не попробовала.

— Я пытаюсь с того мгновения, как вы поднялись на холм.

Лорен хотел ответить, но посмотрел на дождь. Вокруг жернова капли почти висели в воздухе.

Эвелина рассказывала, что певчие чувствуют Разломы, могут изменить течение их энергии и иногда помогают закрывать небольшие трещины. Женщина в белом делала с миром нечто совсем другое.

Лорен заметил несостыковку и впервые не стал задавать вопрос.

— Значит, она умрёт? — спросил Альдрик.

— Если ничего не сделать — скоро.

Мира пошевелилась. Деревянная собака выпала из её ладони, Рен поднял игрушку и положил рядом с плечом.

— Я домой хочу, — сказала девочка.

Певчая посмотрела на неё. Не как на раненую и не как на задачу. Несколько мгновений она просто сидела рядом с ребёнком под дождём.

— Я знаю ещё один способ, — произнесла она.

— Какой? — сразу спросил Лорен.

— Плохой.

— Насколько?

— Настолько, что сначала выслушай до конца.

Она провела ладонью над камнем. По мокрому жернову разошёлся тонкий белый круг.

— Этот мир не единственный. Есть другие пути, на которых Мира сделала иной шаг, проснулась минутой позже или вообще не пошла к шахте. Иногда такие жизни проходят достаточно близко друг к другу.

— Ты хочешь найти другую Миру, — сказал Рен.

— Найти и связать с этой. Дать телу то, что оно потеряло.

Лорен смотрел на Певчую.

— Что потеряет другая?

— Себя.

Ответ прозвучал без попытки смягчить.

Альдрик медленно выпрямился.

— То есть ради нашей девочки умрёт чужая.

— Если найдётся полностью совместимая живая Мира — да.

— И ты предлагаешь нам это так спокойно?

Певчая подняла на него взгляд.

— Я предлагаю правду. Спокойствие здесь ни при чём.

— Другая будет настоящей? — спросил Лорен.

Певчая посмотрела на него с раздражением.

— Она будет не менее настоящей, чем эта. Со своим домом, привычками и людьми, которые станут её искать.

— Если у неё никого нет? — спросил Альдрик.

— Тебе станет легче?

Он помолчал.

— Нет.

— Поэтому я не собираюсь утешать вас удобными вероятностями.

Рен смотрел на белую линию вокруг жернова. Она была безупречно ровной, но возле Миры свет дрожал.

— Почему ты вообще готова это сделать?

Певчая опустила взгляд на девочку.

— Потому что она попросила жить.

— И другая попросит.

— Знаю.

В этом коротком слове не было ни уверенности, ни оправдания.

Лорен убрал мокрые волосы со лба девочки.

— Есть другой вариант?

— Позволить ей умереть собой.

Мира слышала.

Рен понял это по тому, как её пальцы нашли деревянную собаку и сжались вокруг сломанной ноги.

— Я не хочу, — прошептала она.

— Чего? — спросила Певчая.

— Умирать.

Певчая опустила голову. Рыжие волосы закрыли лицо.

— Разумное желание.

Она поднялась и обошла жернов. Белая линия на камне следовала за её пальцами, замыкая круг.

— Сначала я посмотрю, существует ли подходящая связь. Пока никого не забираю. Если найду — решать будем тогда.

— Мы? — спросил Рен.

— Те, кому потом с этим жить.

— Удобно. Ты останешься в стороне.

Женщина остановилась напротив него.

— Если бы умела оставаться в стороне, вы бы сейчас искали могильщика.

Альдрик шагнул между ними.

— Поругаетесь после. Что нужно?

Певчая указала на каменный круг.

— Положите девочку в центре. Один человек останется с ней. Остальные — за линию и не касаются света, даже если он начнёт касаться вас.

— Я остаюсь, — сказал Лорен.

Никто не спорил.

Он сел на жернов и устроил Миру у себя на руках. Альдрик передал ему плащ. Рен положил деревянную собаку рядом с ладонью девочки и отошёл за белую линию.

Певчая опустилась напротив.

— Мне нужно всё, что делает её именно этой Мирой. Не цвет глаз и не возраст. То, что нельзя найти в переписи.

Лорен достал красную варежку.

— Мира Эствуд. Дочь Марты Эствуд. Живёт возле колодца в Эрде. Прячет раненых зверей под кроватью.

Губы девочки едва заметно дрогнули.

— Хочет стать исследовательницей Разломов, — продолжил он. — Нарисовала на мешке карту до конца мира. Боится грозы, но пошла в шахту одна. У неё есть настоящий пёс Пепел и деревянная собака, которая похожа на лошадь.

— Не похожа, — пробормотала Мира.

— Это важное уточнение, — серьёзно согласился Лорен.

— Она оставляет надписи там, где побывала, — добавил Рен. — Чтобы дорога не могла сделать вид, будто её не было.

Альдрик посмотрел на игрушку.

— И защищает работу отца, даже когда у собаки конские ноги.

— Не конские, — повторила Мира уже тише.

Певчая перевела взгляд с одного мужчины на другого.

— Хорошо. Продолжайте говорить, пока я ищу. Если она начнёт уходить, ваши голоса покажут, куда возвращаться.

Певчая протянула руку.

— Игрушку.

Мира не отдала.

— Она останется у тебя. Мне нужно только коснуться.

После недолгого раздумья девочка позволила ей положить палец на деревянное ухо.

Певчая закрыла глаза.

Дождь остановился.

Тысячи капель зависли над холмом. В каждой отражалась мельница — но нигде одинаково. На одном крошечном изгибе она была целой, на другом сгоревшей, на третьем её место занимало дерево. Между отражениями мелькали лица.

Мира старше.

Мира с короткими волосами.

Мира, бегущая по летнему полю.

Мира у окна незнакомого дома.

Рен видел каждую не дольше удара сердца. От множества возможных жизней кружилась голова. Он попытался отступить, но серебро под кожей потянулось к кругу.

Певчая открыла глаза.

— Не двигайся.

— Я ничего не делаю.

— Именно поэтому пока всё хорошо.

Она снова сосредоточилась на ребёнке. От жернова поднялись тонкие белые нити. Они проходили сквозь капли, касались отражений и отпускали их. Некоторые обрывались сразу. Другие держались несколько мгновений.

Лорен говорил Мире о дороге домой. О том, что у колодца её ждёт мать и наверняка уже приготовила наказание страшнее любой шахты. Альдрик пообещал лично подтвердить, что деревянная собака помогла победить трёх чудовищ. Рен добавил, что на карте до конца Разломов придётся отметить опасный участок.

Девочка не отвечала, но дыхание держалось за их голоса.

Мельница скрипела над холмом. Каждый скрип в одном отражении повторялся стуком новых лопастей, в другом — треском пожара, в третьем не отзывался вовсе. Белые нити уходили всё дальше, и Певчая понемногу бледнела.

Одна натянулась.

В дальней капле появилась пещера. Кто-то держал на руках девочку в сером плаще.

Певчая резко вдохнула.

— Нашла, — сказал Лорен.

— Да.

— Тогда почему остановилась?

Белая нить задрожала. С другого конца по ней пришёл ответ — сильный, направленный и такой же осознанный.

Певчая нахмурилась.

— Она чувствует связь.

— Другая Мира?

Женщина всмотрелась в отражение. Её лицо стало неподвижным.

— Нет.

Внутри капли рядом с ребёнком поднялась фигура в сером плаще.

— Не она.

Акт V. Цена выбора

Капля разрослась до размеров окна.

Холм за ней исчез. По другую сторону открылась пещера — другая, но странно знакомая. Каменные стены, разбитые фонари, чёрные следы недавнего Разлома.

На земле сидел мужчина. Одежда на груди потемнела от крови, лицо было покрыто пылью. Он держал Миру почти так же, как Лорен: одной рукой поддерживал голову, второй прижимал к себе и без остановки что-то говорил.

Девочка выглядела в точности как та, что лежала на жернове. Та же коса. Те же веснушки. Даже серый плащ был застёгнут на ту же пуговицу.

Только деревянной собаки у неё не было.

Вместо неё мужчина вложил девочке в ладонь маленький медный жетон. Пальцы не слушались, и он снова и снова помогал ей удержать вещь. Каждый раз делал это бережно, хотя собственные руки дрожали.

Рядом с мужчиной стояла женщина в сером одеянии со знаком Ордена на груди. Её ладони удерживали белые нити, уходившие к ребёнку.

Лорен понял первым.

— Она тоже певчая.

Женщина в белом не ответила.

Серая фигура подняла голову. Увидела их. Нити между мирами натянулись.

— Она делает то же самое, — сказал Рен.

— Пытается, — отозвалась Певчая.

— Та Мира тоже умирает?

— Да.

Мужчина за границей коснулся лбом волос девочки. Его губы продолжали двигаться. Звука не было, но отдельные слова читались без труда.

Не уходи.

Лорен отвёл взгляд.

— Если обе умирают, что ты собираешься забрать?

— В каждой осталось то, что потеряла другая. Их жизни совпали настолько близко, что обе певчие нашли одну и ту же связь. Если соединение закончить, одна Мира сможет жить.

— Одна? — переспросил Альдрик.

— Одно тело. Две жизни, которые уже не разделить.

— А вторая?

Певчая посмотрела сквозь окно на мужчину в пещере.

— Для него она умрёт.

Слово «версия» больше никто не произносил.

Лорен продолжал смотреть на мужчину.

— Можно соединить их, а потом снова разделить?

— Нет.

— Взять только то, чего не хватает нашей?

— Жизнь не сумка с припасами. Нельзя забрать один кусок и оставить остальные нетронутыми.

— Тогда возьми у меня, — сказал Альдрик.

Певчая повернулась к нему.

— Что именно?

— Жизнь. Сколько потребуется.

— Ей нужны не годы и не кровь. Ей нужна она сама.

Альдрик стиснул зубы. Привычный способ решить проблему — встать впереди и принять удар — здесь не работал.

Рен ничего не предлагал. Его сила уже прикоснулась к Мире один раз.

На жернове Мира слабо пошевелилась.

— Мама…

Лорен наклонился ближе.

— Мы отвезём тебя к ней.

— Обещаешь?

Он задержал дыхание.

У колодца он уже дал одно обещание, не имея права. Теперь перед ним находился другой человек, который наверняка обещал то же самое.

— Обещаю, — сказал Лорен.

Рен посмотрел на Певчую. Её правая ладонь лежала на камне, и белые линии едва заметно стягивались к их стороне.

— Ты уже решила.

Она не отвела взгляда.

— Я решила не отпускать её, пока решаете вы.

— Это не одно и то же?

— Пока нет.

С другой стороны женщина в сером плаще что-то крикнула. Звук не прошёл, но нити качнулись к пещере. Мужчина крепче прижал свою Миру.

Он наконец увидел людей на холме.

Взгляд остановился на Лорене. Мужчина посмотрел на девочку в его руках, потом медленно перевёл глаза на свою. Он понял всё без объяснений. Прижал к губам покрытый пылью лоб ребёнка и покачал головой.

Нет.

Не забирайте.

Альдрик встал рядом с жерновом.

— Наша девочка здесь.

— Там мужчина думает так же, — сказал Лорен.

— Знаю.

— И это всё?

Альдрик посмотрел на бледное лицо Миры.

— Нет. Но если начну искать слова умнее, она умрёт раньше, чем найду.

Лорен закрыл глаза.

Ему нужны были данные. Правило. Разница между двумя детьми, которая сделала бы решение не справедливым — хотя бы объяснимым. Одна могла быть старше на минуту. У одной могло остаться больше шансов. Один мир мог оказаться устойчивее другого.

Но перед ним были две Миры.

И двое взрослых, каждый из которых держал единственного ребёнка.

— Нет правильного решения, — сказал он.

— Нет, — согласилась Певчая.

— Тогда почему спрашиваешь нас?

— Чтобы потом вы не солгали себе, будто выбора не было.

— Это не выбор, — произнёс Альдрик. — Это двое людей, которым велели назвать, кого они любят больше.

— Нет, — сказала Певчая. — Каждый из них любит только одного ребёнка. Поэтому всё и происходит.

Рен шагнул к белой линии.

— Если кому-то произносить его вслух, начинай со мной. Я ранил её.

— Это не даёт тебе больше прав, — сказал Лорен.

— Знаю.

— И не делает последствия твоими одному.

Рен посмотрел на серебряный след на ладони.

— Тоже знаю.

Мира с трудом открыла глаза.

— Я домой хочу.

Лорен прижал красную варежку к её руке.

Решение не стало правильнее. Просто времени на другое больше не осталось.

— Я выбираю её.

Певчая в белом закрыла глаза.

— Назови.

Лорен прижал девочку к себе.

— Мира Эствуд.

За границей мужчина произнёс те же два слова. Звук не дошёл, но имя читалось по губам.

Белые нити рванулись в разные стороны.

Окно между мирами задрожало. Зависшие капли вспыхнули, и в каждой на миг появилась своя Мира — смеющаяся, спящая, старая, ещё не родившаяся. Потом отражения смешались.

Певчая в сером плаще поднялась. Теперь её голос добрался до холма — далёкий, будто прошедший сквозь толщу воды:

— Остановись!

Женщина в белом не ответила. Обеими ладонями она удерживала нити, стягивавшие миры. Каменный круг под ней покрылся тонкими трещинами.

Мира выгнулась на руках Лорена.

— Мама!

— Я здесь, — сказал он. — Слышишь? Смотри на меня.

Но девочка смотрела сквозь него.

— Не уходи… Мне страшно в шахте…

На другой стороне вторая Мира произносила те же слова. Движения губ совпадали, хотя мужчина в пещере пытался говорить с ней.

Две памяти нашли друг друга.

Лорен увидел это в её лице. На одно мгновение Мира смотрела на него с доверием ребёнка, которого он вынес из шахты. В следующее — шарахнулась, не узнавая ни его, ни мельницу.

— Где папа? — закричала она.

Мужчина за границей услышал. Поднял голову и ответил, но голоса снова не прошли друг к другу.

— Я здесь! — повторял он. — Я здесь!

Лорен не знал, для какой из двух Мир держит ребёнка, и всё равно не ослабил рук.

Рен почувствовал это раньше, чем увидел. Серебро под кожей потянулось наружу. Над мельницей появилась тонкая светлая трещина.

— Миры расходятся, — сказал он.

Певчая коротко взглянула вверх.

— Нет. Они пытаются занять одно место.

Нити дёрнулись к пещере. Женщина в белом пошатнулась, упёрлась ладонью в жернов и удержалась. Вокруг неё дождевые капли начали лопаться одна за другой.

Земля под Альдриком качнулась. Он схватил Лорена за плечо и удержал обоих на жернове. Рен упёрся ладонью в мокрую траву. Серебряная сила рвалась к трещине в небе, предлагая знакомое и уже однажды ошибочное решение. Он сжал пальцы в земле и не позволил ей выйти.

— Ты можешь остановить? — крикнул Альдрик.

— Теперь — только оборвать.

— Тогда обрывай!

Певчая посмотрела на Миру. Потом — на ребёнка за границей.

Женщина в сером снова закричала:

— Остановись! Обе погибнут!

— Я знаю, — тихо ответила Певчая.

На этот раз слова прошли в обе стороны.

Серая фигура замерла.

Несколько мгновений две женщины смотрели друг на друга. Между ними не было ненависти. Только одинаковое понимание цены и разные руки, удерживавшие одну судьбу с противоположных сторон.

Мужчина в пещере тоже смотрел на Певчую в белом.

Он не просил пощады для себя.

Только закрыл ребёнка телом.

Певчая в белом разжала пальцы.

Нити рванулись к пещере.

Мужчина за границей поднял голову. На его лице появилась надежда.

Тогда женщина замкнула ладонь в кулак.

Белая линия обошла жернов по кругу. Раздался звук, словно посреди неба разорвали огромный лист. Окно между мирами треснуло.

Певчая в сером бросилась к ребёнку.

Мужчина прижал Миру к груди.

Их лица исчезли первыми.

Потом погасла пещера.

Последней оборвалась протянутая к ним белая нить.

Все капли разом рухнули на землю.

Лорен посмотрел на Миру.

Девочка не дышала.

Тишина пришла сразу. Без грома и последнего вздоха. Ещё мгновение назад в её теле спорили две жизни; теперь не осталось ни одной, которую можно было услышать.

Он прижал пальцы к её шее. Переставил. Надавил сильнее, будто слабый пульс можно было найти настойчивостью.

— Нет.

Альдрик снял плащ и опустился рядом, но не коснулся ребёнка.

Рен стоял за границей круга. Один шаг — и можно было оказаться рядом. Он не сделал его. После шахты собственные руки казались самым опасным, что находилось на холме.

Лорен начал давить Мире на грудь.

— Дыши.

Ничего.

— Ты обещала! — крикнул он Певчей.

Женщина сидела на мокром камне, закрыв глаза. По её губам текла кровь.

— Подожди.

— Чего ждать?!

— Её.

— Ты оборвала связь!

— Не всю.

Певчая говорила едва слышно. Одна ладонь оставалась прижатой к жернову, словно под камнем всё ещё проходила последняя нить.

— Если позовёшь слишком громко, она не поймёт, какой голос её.

Лорен замер. Наклонился к лицу девочки и произнёс совсем тихо:

— Ты хотела домой.

Мира вдохнула.

Резко, с хрипом, будто вынырнула из ледяной воды. Тело дёрнулось. Девочка закашлялась и свернулась на боку, всё ещё прижимая к груди деревянную собаку.

Лорен застыл с поднятыми руками.

— Мира?

Она открыла глаза.

Несколько мгновений взгляд оставался пустым. Потом прошёл по мельнице, по Альдрику, по Рену и остановился на человеке, державшем красную варежку.

— Лорен?

Он не ответил.

Не смог.

Никто не называл при ней его имени.

Мира посмотрела на свои ладони, на игрушку, на дождь. Коснулась щеки, словно удивилась обнаруженной там влаге.

— Мне кажется…

Она нахмурилась, прислушиваясь к воспоминанию, которого ещё несколько мгновений назад у неё не было.

— Мне кажется, кто-то очень сильно плакал.

За погасшим окном между мирами остался только дождь.

Глава 8. Последствия. Акт I. Две Миры в одном мире

Лорен опустился перед Мирой прямо в мокрую траву.

Девочка сидела, завернувшись в его плащ, и дышала коротко, с хрипом. Дождь стекал с волос по щекам, смешивался со слезами, но взгляд уже не был пустым. Он переходил с мельницы на жернов, с жернова — на людей вокруг, будто Мира заново училась узнавать мир.

Лорен приложил пальцы к её шее. Пульс был слабым, неровным — и всё-таки был.

— У тебя что-нибудь болит?

Мира задумалась с той серьёзностью, с какой дети обычно решают вопросы, не терпящие приблизительных ответов.

— Всё.

Лорен выдохнул. Получилось похоже на смех, хотя смеяться он явно не собирался.

— Хорошо.

— Что здесь хорошего?

— Мёртвые редко жалуются так убедительно.

Мира посмотрела на него, пытаясь понять, можно ли обижаться. Потом шмыгнула носом.

— Очень глупая шутка.

— Согласен.

Он всё равно улыбнулся.

Альдрик молча набросил поверх плаща свою куртку. Она укрыла Миру почти до пят, а сам он остался под дождём в одной рубахе и сразу сделал вид, будто так и было задумано.

— Теперь ты похожа на палатку, — сообщил он.

— На маленькую, — уточнила Мира.

— Зато надёжную.

Рен стоял в нескольких шагах от них.

Его ладони были испачканы землёй. Под кожей правой ещё держалась тонкая серебряная полоска, уходившая к запястью. Он дважды сжал пальцы, пока свет не погас, и только тогда позволил себе подойти ближе.

Мира заметила движение.

На мгновение её лицо изменилось. Не страх — воспоминание о страхе. Рен остановился раньше, чем она успела отшатнуться.

— Я не подойду, — сказал он. — Всё нормально.

Лорен поднял на него взгляд.

— Ничего не нормально.

— Это я уже понял.

Рен снял с пояса флягу и протянул её Лорену, не делая больше ни шага. Тот принял воду, но спорить не перестал.

— Ты вытащил её из шахты.

— А потом едва не убил.

— Не специально.

— Отличное утешение.

— Другого пока нет.

Рен опустил глаза. Возражения у него закончились, но принять сказанное он всё равно не смог.

Мира пила маленькими глотками. На третьем закашлялась, прижала к груди деревянную собаку и вдруг посмотрела на Лорена.

— Ты всё-таки нашёл варежку?

Он медленно разжал руку. Красная варежка всё ещё была там — мокрая, измятая, с тёмным пятном у большого пальца.

— Нашёл.

— Я знала, что найдёшь.

— Откуда?

Мира открыла рот и замерла.

— Ты мне сказал.

— Когда?

— В шахте.

Лорен нахмурился.

— Я не говорил.

— Говорил.

Уверенность продержалась всего мгновение. Девочка посмотрела на варежку, потом на мельницу, за которой уже не было ни пещеры, ни мужчины с ребёнком на руках.

— Только там было темнее. И ты был… не ты.

Последние слова прозвучали почти неслышно.

Певчая сидела у жернова, опираясь ладонью о мокрый камень. Кровь на её губах дождь смыл, но кожа оставалась бледной, а рыжие волосы прилипли к лицу. Она следила за Мирой слишком внимательно для человека, который уверял, будто всё закончилось.

Лорен повернулся к ней.

— Что с ней происходит?

— Она вспоминает.

— Что именно?

— Обе жизни.

— У неё одна жизнь.

Певчая подняла на него глаза.

— Теперь — одна.

Лорен замолчал.

— А до этого? — спросил Рен.

Женщина не ответила сразу. Провела пальцами по краю жернова, словно проверяла, не осталось ли в камне дрожи.

— До этого два мира спорили, кому она принадлежит. Мы прекратили спор. Память прекратить не успели.

— Можно её разделить? — спросил Лорен.

— Нет.

— Можно убрать чужую?

— А какую ты назовёшь чужой?

Он посмотрел на Миру.

Девочка гладила большим пальцем вырезанное ухо деревянной собаки и тихо считала насечки на ошейнике. На четвёртой сбилась, начала заново, но теперь уже с пяти.

Лорен отвёл взгляд первым.

— Это опасно?

— Да.

Альдрик, до этого молчавший, медленно выпрямился.

— Насколько?

— Я не знаю.

В её голосе не было привычной насмешки. От этого ответ прозвучал хуже любого предупреждения.

Лорен поднялся.

— Ты провела ритуал, которого сама до конца не понимаешь?

— Я провела единственный ритуал, после которого она могла задать этот вопрос живой.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Лорен сжал мокрую варежку. Ему хотелось получить правило, последовательность, хотя бы перечень возможных последствий. Вместо этого перед ним сидел спасённый ребёнок с двумя детствами и женщина, способная разорвать связь между мирами, но не объяснить, что будет утром.

— Что нам делать? — спросил Рен.

Певчая посмотрела на него. На этот раз без колкости.

— Не заставляйте её выбирать, какое воспоминание настоящее. Если она назовёт место, которого здесь нет, не спорьте. Если вспомнит человека, которого вы не знаете, не говорите, что она его придумала.

Она подошла к Мире и присела рядом. Не коснулась сразу — дождалась, пока девочка сама протянет руку. Тогда Певчая взяла её за запястье и прикрыла глаза, считая удары пульса.

— Что ты сейчас видишь?

Мира оглянулась.

— Мельницу.

— Одну?

Девочка долго смотрела на мокрые стены.

— Вижу одну. Помню две. У второй не было крыши, а возле двери росло дерево.

— Какое?

— Не знаю. Там листья были синие.

Лорен машинально потянулся за блокнотом, которого при нём не оказалось.

— Таких деревьев не бывает.

Мира сразу отдёрнула руку.

— Бывают.

Певчая подняла на Лорена глаза.

Он понял ошибку раньше, чем она успела что-либо сказать.

— Хорошо, — поправился он. — Здесь не бывает. Нарисуешь мне потом?

Мира немного подумала и снова позволила взять себя за запястье.

— Нарисую.

Певчая досчитала пульс и отпустила её.

— Вот так и делайте. Мир сам достаточно долго будет доказывать ей, что прав только он. Вы хотя бы не помогайте.

— А если она спросит, где он?

— Не врите.

— Очень полезный совет от тебя.

Уголок её губ дрогнул.

— Поэтому и даю. Сама редко пользуюсь.

Над жерновом что-то тихо хрустнуло.

Рен вскинул голову. В сером небе проступила тонкая серебряная черта — не молния, а след от лезвия, проведённого по самому воздуху. Она протянулась на несколько локтей и начала медленно бледнеть.

Певчая тоже её увидела. Поднялась не сразу, на мгновение задержав ладонь на камне.

— Это из-за Миры? — спросил Рен.

— Из-за выбора. Мир не любит, когда ему оставляют то, чего в нём быть не должно.

— Он попытается её забрать?

— Не сегодня.

— А завтра?

— Не знаю.

Рен проводил взглядом исчезающую черту.

— Значит, это проблема завтрашнего Рена.

— Завтрашнему Рену не повезло, — сказала Певчая.

— Ему вообще редко везёт.

Мира осторожно потянула Лорена за рукав.

— Мы домой пойдём?

— Пойдём.

— В какой?

Он замер.

Девочка смотрела на него снизу вверх. Без слёз, без паники — только с тихой надеждой, что взрослый знает ответ.

Лорен присел перед ней и поправил сползшую с плеч куртку Альдрика.

— В тот, где тебя ждут.

Мира подумала и прижала деревянную собаку крепче.

— Меня в двух ждали.

Никто не нашёлся с ответом.

Акт II. Закрыть навеки

Обратная дорога оказалась длиннее.

Не из-за расстояния. Мира быстро уставала, и Лорен то придерживал её за плечи, то останавливал лошадь, чтобы напоить. Альдрик ехал рядом без куртки, уверяя, что ему совсем не холодно, хотя мокрая рубаха липла к спине, а зубы временами предательски стучали.

Дождь ослаб, но не прекратился. По склонам бежали мутные ручьи, копыта вязли в размокшей земле, с ветвей на дорогу падали тяжёлые капли.

Мира почти не разговаривала.

До старой ивы.

Девочка вдруг выпрямилась в седле и посмотрела в сторону заросшего оврага.

— Здесь лодка была.

Лорен придержал поводья.

— Какая лодка?

— Перевозчика. Красная, с чёрным дном. Он всегда ругался, если дети садились на нос.

Внизу лежали мокрые валуны. Между ними сочилась узкая полоска воды, через которую можно было переступить, не замочив сапог выше подошвы.

— Тут нет реки, — сказал Альдрик.

Мира посмотрела на него так, будто именно он убрал её перед самым приездом.

— Была.

Рен спешился и подошёл к краю дороги. Склон зарос старой травой; корни ивы уходили глубоко, нигде не обнажаясь. Если здесь когда-то и текла река, она исчезла задолго до рождения дерева.

Он достал карту. На этом месте была отмечена только ложбина, весной наполнявшаяся талой водой. Рен провёл пальцем от дороги к оврагу, представил течение, пристань у ивы и переправу, которой никогда не видел.

Линия получалась естественной.

Он вынул уголь и поставил возле ложбины маленькую точку.

Лорен заметил.

— Ты отмечаешь несуществующую реку?

— Отмечаю рассказ Миры.

— На рабочей карте.

— Знак вопроса ничего не испортит.

— Карта должна показывать то, что существует.

Рен убрал уголь.

— Сегодня я уже не уверен, что этого достаточно.

Он вернулся к лошади.

— Как звали перевозчика?

— Тирен.

— Ты с ним говорила?

— Конечно.

Мира ответила уверенно, но затем нахмурилась.

— Только он меня не знал.

— Как это? — спросил Лорен.

— Я знала его, а он меня — нет.

Она закрыла глаза и прижалась лбом к его спине.

— Можно больше не спрашивать?

— Можно.

Лорен тронул лошадь с места. Остальные двинулись следом.

Несколько минут слышались только дождь и мерный стук копыт.

— Нам всё-таки придётся написать отчёт, — сказал Альдрик.

Лорен не обернулся.

— Не сейчас.

— Я не предлагаю писать. Я предлагаю заранее выбрать, кто будет врать.

— Никто.

— Тогда нас уволят.

— За что именно?

Альдрик начал загибать пальцы.

— Незаконное проникновение в закрытую шахту. Разрушение древнего механизма. Временное разделение мира надвое. Смерть ребёнка.

Мира подняла голову.

Альдрик осёкся.

— Временная, — быстро добавил он. — Очень временная. Почти незаметная.

— Я заметила, — сказала Мира.

— Тогда вычёркиваем «незаметная».

Рен потёр переносицу.

— Напишем, что задание выполнено.

Лорен наконец обернулся.

— И всё?

— Нет. Ещё добавим, что шахта не представляет опасности.

— Она представляет.

Певчая, ехавшая позади, подняла взгляд.

Впереди между деревьями показался знакомый поворот. За ним дорога расходилась: одна тропа вела к деревне, другая — обратно к руднику. Даже отсюда было видно, как над шахтным склоном дрожит воздух.

Она натянула поводья.

— Уже недолго.

Лорен тоже остановился.

— Что ты собираешься делать?

— Закрыть Разлом.

— После того, что было на холме?

— Именно после того, что было на холме.

Она развернула лошадь к шахте.

Рен посмотрел на её левую руку. Пальцы лежали на поводьях спокойно, но слишком неподвижно. Такой неподвижностью обычно прячут дрожь.

— Одна?

— Нет. Возьму с собой шахту.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Она занимает много места, но почти не спорит.

— Мы можем помочь, — сказал Лорен.

Певчая перевела взгляд на Миру.

— Вы уже помогли. Отвезите её домой.

— А если там снова начнётся то же самое?

— Тогда вам особенно не стоит находиться рядом.

Это прозвучало мягко, но возражений не оставляло.

Лорен хотел продолжить спор. Мира пошевелилась за его спиной, и он промолчал.

Рен снял с седла свёрнутый плащ и бросил Певчей. Она поймала его одной рукой.

— Это зачем?

— Дождь.

— Я заметила.

— Тогда надень.

— Ты всегда отдаёшь приказы людям, способным выбросить тебя с дороги одной мыслью?

— Только тем, кто делает вид, будто не дрожит.

На мгновение её лицо стало непроницаемым.

Потом она накинула плащ поверх белого платья.

— Отвратительный цвет.

— Вернёшь — пожалуюсь портному.

— Если верну.

— Тогда пожалуюсь тебе.

Уголок её губ дрогнул.

— Везите девочку.

Она свернула на шахтную тропу и вскоре исчезла за мокрыми деревьями.

Рен ещё некоторое время смотрел ей вслед.

— Она вернётся, — сказал Альдрик.

— Знаю.

— Тогда почему стоишь?

Рен проверил ремень седельной сумки, хотя затягивал его перед самым спуском с холма.

— Жду, когда завтрашний Рен начнёт принимать решения.

— Сегодняшний хотя бы умеет садиться на лошадь?

— Через раз.

Они поехали к деревне.

Через несколько сотен шагов Рен оглянулся. На шахтной тропе никого не было. Только ветви качнулись, хотя ветер дул с другой стороны.

Он заставил себя смотреть вперёд.

Певчая добралась до шахты одна.

У входа стало холоднее. Тишина внутри не была пустой: за обрушенными балками что-то едва слышно скреблось о камень, повторяя один и тот же короткий звук. Будто шахта продолжала искать проход в мир, которого больше не существовало.

Она спешилась, привязала лошадь к дереву и остановилась перед провалом.

Серебристая дрожь проступала между камнями. Там, где раньше уходил вниз лаз, теперь виднелась только узкая чернота — слишком глубокая для завала и слишком ровная для обычной трещины.

Певчая подняла левую ладонь.

Воздух вокруг пальцев посветлел. Без вспышки, без грома — словно из пасмурного дня медленно вытянули единственную светлую нить. Она коснулась края провала.

Шахта ответила низким гулом.

Деревья вокруг сбросили с ветвей воду. Под землёй один за другим лопнули старые подпорки. Чёрная щель расширилась, на мгновение показав каменный коридор, которого здесь никогда не строили.

Певчая шагнула ближе.

— Нет, — сказала она.

Нить натянулась.

Края Разлома дрогнули и начали сходиться, будто ткань стягивали невидимым швом. Из глубины донёсся последний скрежет. Что-то ударило по границе с другой стороны — один раз, второй.

На третьем ударе женщина побледнела, но руки не опустила.

Чёрная полоска стала тоньше волоса.

И исчезла.

Гул оборвался. Остался только дождь, стучавший по камням и деревянным балкам.

Певчая ещё несколько мгновений стояла с поднятой ладонью. Потом опустила её и ухватилась за мокрый ствол дерева.

Плащ Рена сполз с плеча. Она поправила его не сразу.

Там, где секунду назад проходила граница между мирами, лежал обычный завал.

Мир принял исправление.

Оставалось понять, примет ли его Мира.

Акт III. Последний родственник

Лес постепенно становился гуще.

После дождя дорога потемнела, глубокие колеи наполнились водой. Между соснами пробивалось солнце, и лужи вспыхивали под копытами, как осколки разбитых зеркал.

Певчая уехала к шахте совсем недавно. Белое платье ещё мелькало между стволами, когда она свернула с дороги, а затем лес сомкнулся за ней.

Без неё стало тише.

— Вот теперь можно ехать спокойно, — сказал Альдрик, потягиваясь в седле.

Рен покосился на него.

— Она настолько тебе мешала?

— Нет. Просто рядом с ней никогда не понимаешь, закончился конец света или вышел ненадолго передохнуть.

Лорен усмехнулся. Мира тоже, но почти сразу вновь начала оглядываться.

С самого холма девочка словно прислушивалась к миру. То поворачивалась к деревьям, то всматривалась в дорогу, то замирала, ловя звук, которого остальные не слышали. Лорену это не нравилось, однако Мира держалась в седле, разговаривала и больше не жаловалась на боль. Пока этого приходилось считать достаточным.

Дорога спустилась между холмами. Слева за кустами шумел ручей, справа начинался старый сосновый бор.

Альдрик первым заметил стул.

— Это ещё что?

Посреди дороги стоял обыкновенный деревянный стул. Старый, потёртый, с одной кривой ножкой. Никакой повозки рядом, никакого дома — только лес и одинокий предмет мебели, будто терпеливо ожидавший путников.

— Может, потеряли? — предположил Лорен.

— Стул?

— Люди теряют и более странные вещи.

— Стулья обычно не мигрируют.

Они подъехали ближе.

Из-за спинки показалась тёмная макушка. Затем глаза, нос и наконец человек, до этого сидевший прямо на земле и опиравшийся о стул, словно выбрал самое подходящее место для отдыха во всём лесу.

Он поднялся, отряхнул дорожную куртку и подобрал лежавшую рядом удочку. На вид — лет тридцать, может, немного больше. Тёмные волосы, старые сапоги, надкушенное яблоко в руке. Обычный путник, если не считать стула и удочки.

Именно удочка не давала Лорену покоя.

— Я должен спросить.

— Спрашивай.

— Зачем тебе удочка?

Незнакомец осмотрел её с лёгким удивлением.

— Для рыбалки.

— В лесу?

— Да.

— Тут нет воды.

— Есть.

— Где?

Человек указал яблоком куда-то между деревьями.

— Там.

Лорен посмотрел. За кустами продолжался лес.

— Там сосны.

— Вода между ними.

— Я слышу ручей с другой стороны дороги.

— Значит, вода хорошо спряталась.

Альдрик начал улыбаться. Рен тяжело выдохнул, уже понимая, что быстро разговор не закончится.

— Допустим, — сказал Лорен. — А стул?

— Чтобы сидеть.

— Посреди дороги?

— Здесь люди останавливаются.

— Потому что ты загородил им путь стулом.

— Значит, работает.

Мира тихо хихикнула.

Незнакомец указал на неё яблоком.

— Вот. Наконец человек, который не пытается всё испортить объяснениями.

— Ей семь, — сказал Лорен.

— Поэтому ещё есть надежда.

Он откусил яблоко и отошёл к обочине. Лорен уже собирался тронуть лошадь, когда незнакомец спросил:

— Вы от шахты едете?

Веселье исчезло первым.

— Допустим, — ответил Рен.

— Девочку нашли?

Лорен почувствовал, как Мира крепче ухватилась за его куртку.

— Нашли.

— Живая?

— Как видишь.

В лице незнакомца что-то дрогнуло — не удивление, скорее облегчение, которое он не успел спрятать.

— Хорошо, — сказал он. — Хоть кто-то сегодня выжил.

Теперь Лорен присмотрелся внимательнее.

Человек оставался молодым только на вид. Глаза не соответствовали лицу: спокойные, усталые, привыкшие видеть один и тот же плохой исход. Однако ничего в нём не напоминало ни мага, ни воина. Странный путник, возможно переживший больше, чем хотел рассказывать.

— Ты сидишь здесь не ради рыбалки, — сказал Рен.

— Наконец-то.

— Ждал нас?

— Да.

Альдрик поморщился.

— После таких слов обычно начинаются неприятности.

— Не всегда. Иногда катастрофы.

— Спасибо, успокоил.

Незнакомец оглядел их по очереди: Лорена, Альдрика, Рена, задержался на Мире.

— Сначала я хотел вас проклясть.

Альдрик положил ладонь на рукоять меча.

— Что хотел?

— Проклясть.

— За что?

— Настроение было плохое.

— Весомая причина.

— Согласен. Потом передумал.

— Почему?

— Лень.

Альдрик убрал руку с меча, но исключительно потому, что растерялся.

Лорен потёр переносицу.

— Давай по порядку. Кто ты?

— Тарвен.

— Просто Тарвен?

— Пока да.

— А потом?

— Посмотрим по ситуации.

— Зачем ты нас ждал, Тарвен?

Улыбка исчезла.

— Хотел увидеть людей, которые полезли к Разлому и вернулись.

— Мы его не создавали, — сразу сказал Лорен.

— Знаю.

— Тогда в чём проблема?

Тарвен провёл пальцами по потёртому удилищу.

— Каждый раз всё начинается одинаково. Кто-то открывает дверь. Кто-то решает, что сумеет её закрыть. Кто-то убеждает себя, что контролирует происходящее.

Он криво усмехнулся.

— А потом кого-нибудь хоронят.

С ветвей посыпались капли. Мира вздрогнула и прижалась к Лорену.

Тарвен заметил.

— Не тебя, — сказал он уже мягче. — Сегодня не тебя.

Рен вспомнил девочку в другой пещере и мужчину, закрывшего её собой.

— Мёртвые иногда возвращаются.

Тарвен встретил его взгляд.

— Нет. Иногда возвращается что-то, что носит их лицо. Иногда кому-то очень везёт. Но чаще живые просто долго не могут произнести последнее слово.

Это прозвучало не как спор. Как воспоминание, к которому он возвращался слишком много раз.

Лорен тронул поводья.

— Было интересно познакомиться.

Тарвен переставил стул и опять загородил дорогу.

— Я не договорил.

— Конечно, — простонал Альдрик.

— Вот видишь. Ты начинаешь понимать.

— Нет.

— Но движешься правильно.

Тарвен уселся на стул и покрутил в пальцах яблочный хвостик.

— У вас кто-нибудь умирал?

На этот раз не ответил даже Альдрик.

— Да, — сказал Рен.

— И у меня.

Тарвен начал загибать пальцы, перечисляя буднично, почти бесстрастно:

— Сестра. Потом ещё одна. Брат. Трое двоюродных братьев. Тётка. Два дяди. Дед.

Он остановился, посмотрел на ладонь и опустил её.

— Семья большая была.

Именно на слове «была» исчезла вся игра.

— Разлом? — спросил Рен.

— Несколько. Один забрал брата. Другой — сестру. Ещё один не стал разбирать родство и забрал половину города.

Тарвен вонзил яблочный хвостик в землю.

— Очень жадная штука, этот ваш конец света.

— Поэтому ты нас остановил? — спросил Лорен.

— Кто-то должен жаловаться. Мёртвым уже неудобно.

Мира долго его разглядывала.

— Ты по ним скучаешь?

Тарвен замолчал.

Не ради шутки или красивой паузы. Просто не сразу сумел ответить.

— Каждый день.

Девочка кивнула. Для неё этих двух слов оказалось достаточно.

Тарвен тоже кивнул и торопливо вернул на лицо усмешку.

— Поэтому я решил проверить, что вы не идиоты.

— И как успехи? — спросил Рен.

— Неоднозначно.

— Сколько у тебя вообще было родственников? — спросила Мира.

Тарвен задумался.

— Раньше? Несколько сотен.

Лорен нахмурился.

— Столько родственников не бывает.

— Значит, мне следовало предупредить их заранее.

— Несколько сотен человек в одной семье?

— Очень шумной семье.

— И сколько осталось?

Тарвен оглянулся, словно ожидал увидеть кого-нибудь между соснами.

— Один.

Лес снова наполнился обычными звуками. Зашелестели ветви, вдалеке отозвалась птица.

— Большинство умерло задолго до вашего рождения, — продолжил Тарвен. — Разломы, войны, глупость, героизм. Удивительно много способов не дожить до следующего утра.

— Ты говоришь так, будто успел проверить каждый, — заметил Лорен.

Тарвен улыбнулся.

— Не каждый. Но я стараюсь.

Из-за поворота донёсся стук копыт.

Улыбка исчезла. Тарвен повернул голову к дороге, закрыл глаза и тихо произнёс:

— Только не сегодня.

Между деревьями мелькнуло белое.

Тарвен поднялся, поправил куртку, волосы, удочку — затем ещё раз удочку, хотя она и без того лежала ровно. Он уже сделал шаг к лесу, когда заметил, что остальные за ним наблюдают.

— Ты куда? — спросил Альдрик.

— Домой.

— В кусты?

— Не осуждай чужой образ жизни.

Лорен прищурился.

— Ты её боишься.

— Нет.

— Боишься.

— Ничего подобного.

— Очень боишься.

Тарвен посмотрел на него с сожалением.

— Иногда наблюдательность делает человека крайне неприятным собеседником.

— Спасибо.

— Это не было похвалой.

— Всё равно спасибо.

Певчая выехала из-за поворота. Плащ Рена был наброшен поверх белого платья, мокрые волосы лежали на плечах. Она увидела стул, удочку и Тарвена, который безуспешно пытался выглядеть человеком, никуда не собиравшимся бежать.

Лошадь остановилась.

— Ещё не сдох? — спросила Певчая.

Лорен поперхнулся воздухом.

Тарвен тяжело вздохнул.

— И тебе добрый день. А ты?

— Как видишь.

— К сожалению.

— Какая трагедия.

— Не представляешь.

Они говорили без злости, привычно, почти лениво. Так могут обмениваться оскорблениями только люди, которым давно уже не нужно выяснять отношения.

— Вы знакомы? — спросил Альдрик.

— К сожалению, — одновременно ответили оба.

Тарвен указал на Певчую.

— Вот поэтому я с ней и не разговариваю.

— Ты разговариваешь прямо сейчас.

— При свидетелях не считается.

Певчая едва заметно усмехнулась. Тарвен увидел это и сразу посерьёзнел.

— Ладно. Раз уж она здесь, слушайте внимательно.

Он обращался к героям, но смотрел на Певчую.

— Если она велит бежать — бегите. Если велит прятаться — не спорьте о достоинстве. Если попросит молчать, Лорен, постарайся хотя бы один раз совершить невозможное.

— Почему я?

— Ты задаёшь больше всех вопросов.

— Потому что никто не отвечает нормально.

— Видишь? Уже начал.

Рен кивнул в сторону Певчей.

— Почему мы должны её слушать?

Тарвен некоторое время подбирал слова.

— Потому что я видел слишком много умных людей, решивших, что знают лучше.

— И что с ними стало?

— По-разному. Но никому не понравилось.

Певчая промолчала, и предупреждение от этого прозвучало серьёзнее.

Мира потянула Лорена за рукав.

— А правда все боги умерли?

Вопрос возник без подготовки, словно девочка продолжила разговор, который вёлся в другом месте и с другими людьми.

Тарвен перестал улыбаться.

— Нет, — сказал он. — Не все.

— Тогда где остальные?

Он перекатил яблоко в ладони.

— Кто-то умер. Кого-то забыли. А некоторые просто слишком устали возвращаться.

— Возвращаться куда?

— Туда, где их ещё ждут.

Мира задумалась над ответом. Тарвен воспользовался тишиной и продолжил, обращаясь уже будто не к ней одной:

— Когда-то нас было много. Глупых, громких, самоуверенных. Мы любили объяснять смертным, как им правильно жить.

Лорен не сразу уловил единственное слово.

— Нас?

Тарвен замер с яблоком у рта.

Альдрик медленно выпрямился.

— Ты сейчас сказал «нас»?

— Возможно.

— Ты один из них?

Тарвен покосился на Певчую.

— Вот поэтому я предпочитаю не договаривать.

— Тарвен.

— Иногда, — признал он. — В хорошие дни — полубог. В плохие — человек со стулом и отвратительной роднёй.

Несколько мгновений никто не произнёс ни слова.

Альдрик первым оглядел стул, удочку и надкушенное яблоко.

— На полубога не похож.

— Спасибо. Редко кто понимает проблему так быстро.

Лорен попытался найти объяснение, но в голове не укладывались ни несколько сотен родственников, ни человек из старого рода, сидевший посреди дороги с удочкой.

— И большинство вашей семьи погибло?

— Миру всё равно, кто перед ним: бог, король, маг или особенно наблюдательный картограф. Разлом одинаково хорошо убивает всех.

Тарвен подмигнул Мире.

— Поэтому, если встретишь бога, не впечатляйся слишком сильно. Скорее всего, он такой же идиот, как остальные.

— Вот теперь верю, — сказал Альдрик.

— Наконец-то признание.

Тарвен поклонился, забросил удочку на плечо и взял стул.

— Кстати.

Он указал яблоком на север, туда, где за лесами и холмами лежал Чёрный утёс.

— Когда увидите то, что там сидит, бегите быстрее обычного.

— Что там сидит? — спросил Рен.

— Понятия не имею.

— Тогда почему предлагаешь бежать?

— Именно поэтому.

Он закинул стул на плечо и сошёл с дороги. Высокая трава скрыла его сначала по пояс, потом по плечи. Последними исчезли спинка стула и кончик удилища.

Некоторое время никто не двигался.

Лорен первым повернулся к Певчей.

— Он действительно полубог?

— Иногда, — ответила она.

— Что это вообще значит?

— Что он любит драматические паузы сильнее правды.

Певчая тронула лошадь с места.

Альдрик догнал её.

— Ты правда знакома с ним настолько давно?

— К сожалению.

— И ничего не хочешь объяснить?

— Теперь ты тоже начинаешь понимать.

Дорога снова потянулась между деревьями.

Мира оглянулась туда, где исчез Тарвен.

— Он совсем не похож на бога.

Рен вспомнил его простое «каждый день».

— Наверное, в этом и был смысл.

Акт IV. Ведьма

Первые дома показались перед самым закатом.

После дождя деревня блестела, словно её только что вытащили из реки. В лужах лежало медное небо, с крыш стекала вода, над трубами поднимался дым. Кто-то колол дрова за забором, женщины торопились убрать с верёвок не успевшее просохнуть бельё, дети мерили сапогами глубину самой большой лужи.

Обычная жизнь уже вернулась на улицы и не знала, что через несколько минут всё изменится.

Мира увидела дом первой.

Она выпрямилась так резко, что Лорен едва успел перехватить её за пояс.

— Там.

Он проследил за её взглядом. Невысокий дом у конца улицы, тёмная крыша, рябина возле крыльца. На верёвке под навесом висела детская рубаха.

— Твой?

Мира кивнула.

Потом ещё раз — сильнее, будто первый ответ мог оказаться недостаточным.

— Мой.

Голос дрогнул. Она вцепилась в руку Лорена обеими ладонями.

Всадников заметили не сразу.

Женщина у колодца продолжала тянуть ведро. Старик у забора правил обод колеса. Двое мальчишек бежали по грязи, толкая перед собой обломок деревянного круга.

Один из них поднял голову.

Замер.

— Мира?

Девочка в седле перестала дышать.

Мальчишка шагнул ближе, прищурился — и закричал так, что на другом конце улицы залаяли собаки:

— МИРА ВЕРНУЛАСЬ!

Женщина у колодца выпустила верёвку. Ведро ударилось о каменную стенку, вода плеснула через край.

Из дома возле рябины выбежала мать Миры.

Она не сразу побежала. Сначала застыла на крыльце, держась за косяк, будто боялась одним движением разрушить видение дочери.

Мира протянула руки.

— Мама.

Этого хватило.

Женщина сорвалась с места. Потеряла туфлю в первой же луже, споткнулась, едва не упала и даже не обернулась. Лорен спешился на ходу, Альдрик перехватил поводья, а Рен успел подставить плечо, когда у матери Миры подогнулись ноги.

Она почти вырвала дочь из рук Лорена.

Прижала к себе, закрыла ладонью её мокрые волосы и повторяла одно и то же слово — имя, больше ничего. Мира отвечала сквозь слёзы. Деревянная собака зажалась между ними, куртка Альдрика сползла в грязь, но никто этого не заметил.

— Я думала, тебя нет, — выговорила Мира.

— Я здесь. Где мне ещё быть?

Девочка открыла глаза.

На краткий миг внимание Миры ушло куда-то поверх материнского плеча — туда, где в другом мире могла стоять другая женщина или мужчина у входа в пещеру. Затем девочка снова уткнулась лицом в знакомую одежду.

— Здесь, — повторила она, словно сама себе.

Лорен отошёл на шаг.

На его ладони осталась красная варежка.

Он смотрел на Миру, вернувшуюся к матери, и только теперь понял, насколько сильно боялся не довезти её. Страх уходил медленно, оставляя после себя пустоту и дрожь в пальцах.

Альдрик поднял из грязи куртку, встряхнул и молча набросил Лорену на плечи.

— Это не моя, — сказал тот.

— Сегодня все вещи путешествуют без хозяев.

Вокруг уже собирались люди.

Сначала они обнимали Миру, трогали её волосы, задавали вопросы матери и тут же перебивали друг друга. Кто-то плакал. Кто-то смеялся. Пожилая женщина прижимала ладони ко рту и повторяла, что сама видела обвал, что там невозможно было выжить.

Именно это постепенно изменило радость.

— Где вы её нашли?

— В шахте?

— Она столько дней была под землёй?

— Одна?

— Как она дышала?

Вопросы множились быстрее ответов.

Кто-то принёс одеяло. Другой человек потребовал немедленно позвать лекаря. Пожилая женщина уже пыталась протиснуться к Мире с чашкой горячего молока, а сосед одновременно убеждал всех, что после голода пить молоко нельзя. Забота становилась шумной, спорящей и почти такой же опасной, как любопытство.

Лорен попытался объяснить про старый ход, но его не слушали. Альдрик встал между Мирой и самыми настойчивыми, мягко оттесняя людей плечом. Рен видел, как толпа перестраивается: взгляды всё реже задерживались на девочке и всё чаще уходили дальше, к старому забору.

Там стояла Певчая.

Она не приблизилась к матери с дочерью и не ждала благодарности. Просто наблюдала издали, сложив руки за спиной. Белое платье после дороги потемнело у подола, мокрые волосы лежали на плечах тяжёлыми прядями.

Первой зашепталась женщина у колодца.

Рен не расслышал слов, но соседка у колодца сразу повернулась к Певчей. За ней — ещё один человек. Шёпот пошёл по улице, меняясь от одного рта к другому.

Чудо оставалось чудом, пока никто не пытался найти виноватого.

Высокий мужчина с натруженными руками вышел из толпы.

— Ты пришла с ними?

Певчая чуть склонила голову.

— Часть дороги.

— Кто ты?

— Сегодня этот вопрос задают подозрительно часто.

— Я серьёзно.

Она чуть склонила голову.

— Певчая Ордена Белой Странницы.

По толпе прошёл новый шёпот.

Певчих знали даже там, где никогда их не видели. Они появлялись рядом с Разломами, предупреждали о местах, в которые не стоило ходить, и говорили о вещах, которые обычным людям хотелось забыть. Их звали, когда становилось страшно, и старались поскорее проводить, когда опасность проходила.

Мужчина покосился на Миру.

— Девочка должна была умереть.

Лорен шагнул вперёд.

— Она ранена и устала. Если хотите помочь, дайте ей войти в дом.

— Я не тебя спрашиваю.

— Зато я отвечаю.

В голосе Лорена исчезла вся академическая вежливость.

Мужчина не отступил.

— Несколько дней без еды и воды. После обвала. Под землёй.

Его внимание вернулось к Певчей.

— Почему она жива?

— Потому что трое людей полезли туда, куда не следовало, — ответила та. — Один нашёл дорогу, второй не позволил всем умереть, третий отказался отпустить ребёнка. Удивительно безответственное поведение. Но иногда помогает.

Альдрик тихо фыркнул.

Мужчина даже не повернул головы.

Ему не нужен был ответ. Рен понял это по тому, как он держался: плечи расправлены, подбородок поднят, взгляд всё время возвращается к белому платью. Он уже придумал объяснение и теперь хотел только произнести его при свидетелях.

Слово сказали из толпы.

Негромко, но отчётливо:

— Ведьма.

Певчая замерла.

Всего на мгновение. Однако Рен слишком долго наблюдал за ней, чтобы не заметить. Исчезло привычное движение пальцев, перестали колыхаться пряди у лица.

Ветер оборвался вместе с ними.

Дым над крышами выпрямился. Где-то за домами умолкла собака. По улице прокатилась тишина, в которой вдруг стало слышно, как вода капает с края колодца.

На плечо мужчины легла снежинка.

Он смахнул её, не поняв.

Вторая опустилась на мокрую землю. Третья зацепилась за рыжие волосы Певчей.

Рен поднял голову.

Небо оставалось осенним — тяжёлым, низким, слишком тёплым для снега. Но белые хлопья уже кружились над улицей, ложились на крыши, на заборы, на раскрытые ладони людей и сразу таяли.

Дети первыми протянули к ним руки. Взрослые, наоборот, отступили. Женщина у колодца прижала к груди пустое ведро, старик у колеса медленно снял шапку. Даже мужчина, начавший разговор, перестал выглядеть уверенным: снежинки таяли у него на ресницах, и он боялся моргнуть.

Певчая не смотрела на них.

Её взгляд был направлен куда-то сквозь деревню, дальше домов и холмов. На лице не осталось ни злости, ни насмешки. Только такая неподвижность, что Рену впервые стало страшно не за неё — за всё вокруг.

Он сделал шаг.

— Эй.

Она не услышала.

Рен подошёл ещё ближе и негромко повторил:

— Певчая.

Женщина моргнула.

Ветер вернулся сразу. Качнул ветви рябины, разорвал столб дыма над ближайшей трубой. Снег ещё несколько мгновений падал по инерции, потом закончился так же внезапно, как начался.

Певчая наконец заметила Рена. В её глазах мелькнуло раздражение — и он неожиданно обрадовался ему.

— Что?

— Погода испортилась.

Она подняла лицо к небу, заметила последние снежинки и медленно перевела взгляд на побледневшего мужчину.

— Надо же.

Голос снова звучал мягко.

Слишком мягко.

— Столько лет проходит, а человеческой фантазии всё ещё хватает на одно слово.

Мужчина сглотнул.

— Тогда объясни снег.

— Погода тоже устала от твоих вопросов.

— В середине осени?

— Осень не обязана перед тобой отчитываться.

Несколько человек нервно засмеялись. Напряжение дрогнуло, но не исчезло.

Певчая подошла к мужчине. Без угрозы, не повышая голоса. Толпа сама расступилась перед ней.

— Если бы я была ведьмой из ваших сказок, — сказала она, остановившись в двух шагах, — тебе не пришлось бы спрашивать. Ты бы уже знал.

Он попытался выдержать её взгляд и не смог.

— Это угроза?

— Наблюдение.

Альдрик отвернулся и закашлялся в кулак. По движению плеч Рен понял, что тот сдерживает смех.

Мать Миры поднялась с земли.

Одной рукой она продолжала держать дочь, второй вытирала мокрое от слёз лицо. Женщина прошла между людьми и остановилась перед Певчей.

Та повернулась к ней уже без улыбки.

Мать Миры низко поклонилась.

— Спасибо.

Одно слово сделало то, чего не смогли шутки и угрозы: улица стихла по-другому.

Певчая растерялась.

Рен увидел это ясно. Она ожидала страха, обвинений, новых вопросов — чего угодно, кроме благодарности. Левая рука чуть сжалась, будто женщина собиралась отвести удар, которого не последовало.

— Не за что, — сказала она наконец.

Без привычной игры. Просто и почти неловко.

Мать Миры выпрямилась.

— Есть за что.

Она вернулась к дочери.

— Ночью у неё может начаться жар, — сказала Певчая ей вслед. — И она будет говорить о людях и местах, которых вы не знаете.

Мать Миры остановилась.

— Что мне делать?

— Быть рядом. Не убеждать её, что этого не было. Просто напоминать, где она находится сейчас.

— А если она захочет вернуться туда?

Певчая обернулась к девочке.

— Тогда скажите, что здесь её тоже ждали.

Женщина кивнула. Не потребовала объяснений и не спросила, что именно произошло в шахте. Сейчас ей было достаточно того, что дочь держала её за руку.

Певчая проводила их взглядом. На мгновение в её лице появилось что-то, чему Рен не нашёл названия, — боль человека, который задержался у чужого освещённого окна и вспомнил, что когда-то тоже знал дорогу домой.

Потом маска вернулась.

— Ну всё, — проворчал Альдрик. — Теперь даже я расчувствовался.

— Ужасное последствие, — сказала Певчая.

— Сам в шоке.

Люди начали расходиться. Не сразу, всё ещё оглядываясь, но страх уже потерял власть над улицей. Кто-то поднял куртку Альдрика. Кто-то нашёл в луже туфлю матери Миры. Старуха у колодца первой принесла корзину еды и поставила на крыльцо, не спрашивая, нужна ли помощь.

Когда за домами окончательно стемнело, Мира стояла у окна.

Мать разжигала печь, то и дело оборачиваясь, чтобы проверить: дочь всё ещё здесь. В комнате пахло мокрой одеждой, дымом и похлёбкой. На столе лежала красная варежка.

Она трижды переставила одну и ту же миску, забывая, куда собиралась её поставить. Потом подошла к дочери, коснулась лба и вернулась к печи. Мира не сказала, что заметила. Ей самой каждые несколько минут хотелось оглянуться и убедиться, что дом не исчез.

Мира смотрела на знакомый двор, на рябину и тёплые окна соседей.

Дом.

И всё же на короткое мгновение ей показалось, что за другим окном — очень далеко отсюда — тоже стоит женщина.

Ждёт у погасшей печи.

И не знает, почему дочь больше не вернётся.

Мира прижала ладонь к холодному стеклу.

В далёком доме женщина сделала то же самое.

Потом отражение дрогнуло, и Мира снова осталась одна.

Акт V. Идиоты

Певчая ждала их у старого колодца.

Она сидела на каменном бортике, завернувшись в плащ Рена, и грела пальцы о кружку, которую кто-то из деревенских успел ей принести. После недавнего снега от привычной осени не осталось и следа: ветер снова тянул с полей сыростью, по крышам стучали последние капли, в лужах дрожали первые вечерние огни.

Лорен подошёл первым.

— Перед тем как уйти, Тарвен указал на север. Что там?

Певчая посмотрела в кружку.

— Ваше следующее задание.

— У нас уже есть следующее задание? — спросил Альдрик.

— Теперь есть.

Лорен остановился перед ней.

— Какое?

Певчая поставила кружку рядом.

— На севере есть Разлом. Старый, но недавно он изменился.

— Где? — сразу спросил Лорен.

— У Чёрного утёса. Три дня пути.

Альдрик нахмурился.

— Туда и показывал Тарвен?

— Он редко указывает куда-либо без причины. Если не считать рыбалки.

Рен прислонился к колодцу с другой стороны.

— Что изменилось?

— Перестал вести себя как Разлом.

— Это ничего не значит.

— Для меня значит.

— А для людей, которых ты туда отправляешь?

Она посмотрела на него внимательнее.

— Обычный Разлом шумит. Искажает дорогу, меняет воду, притягивает тварей. Этот будто затаился. Я не чувствую движения, но граница продолжает слабеть.

Лорен нахмурился.

— Значит, он может раскрыться внезапно.

— Или уже раскрылся не туда, куда мы умеем смотреть.

Альдрик потёр ладонями плечи.

— Ненавижу загадки, в которых ответ пытается тебя сожрать.

— Поэтому вы отправитесь к Чёрному утёсу, — сказала Певчая.

Рен чуть выпрямился.

— С чего ты решила, что мы согласимся?

Певчая наконец взяла кружку.

— Вы мне должны.

Лорен перестал хмуриться. Теперь он смотрел на неё жёстко.

— За Миру?

— Мира мне ничего не должна. Вы попросили вернуть ребёнка — я вернула. Теперь вы сделаете то, что нужно мне.

Альдрик помолчал.

— Деньгами нельзя?

— Можно. Отдашь их Разлому и попросишь вести себя прилично.

— Значит, всё-таки Чёрный утёс.

— Значит, Чёрный утёс.

Лорен откинул со лба мокрую прядь.

— Почему именно картографы? Если Разлом настолько опасен, у Ордена должны быть люди опытнее нас.

— Опытные люди тоже умеют умирать.

— Удивительно обнадёживает.

— Певчие чувствуют границу. Картографы замечают, где местность начинает ей подчиняться: неправильный след, сместившийся ориентир, дорогу, которая приводит не туда. Мне нужны люди, способные записать изменения и всё-таки найти обратный путь.

Рен понял первым.

— Тебе нужна карта того, что Разлом изменит вокруг себя.

— Мне нужны люди, которые не потеряются, если привычная дорога перестанет быть надёжной.

— Это разные задания.

— Поэтому вас трое.

Альдрик повернулся к Лорену.

— А я тогда зачем?

— Чтобы не дать карте съесть тех, кто её рисует.

— Наконец-то понятная работа.

— А ты? — спросил Рен.

— Пойду с вами.

— Чтобы помочь?

— Чтобы долг дошёл до места. Вы способны превратить дорогу до шахты в столкновение двух миров. Оставлять вас без присмотра безответственно.

— Наконец-то разумное решение, — сказал Альдрик.

Лорен повернулся к нему.

— Ты только что согласился идти к Разлому, который умеет прятаться.

— Я согласился, что нас нельзя оставлять без присмотра. Это разные вещи.

Рен смотрел на Певчую. Пока они спорили, она снова потянулась к кружке, но не взяла её. Пальцы левой руки едва заметно дрогнули и сжались в кулак.

— Когда выезжаем?

— На рассвете.

— Нет.

Певчая подняла глаза.

— Что?

— Мы останемся завтра. Лошадям нужен отдых. Лорен почти сутки держал ребёнка на руках. Альдрик мёрзнет, но слишком глупый, чтобы признаться. Ты едва стоишь.

— Я сижу.

— Это и настораживает.

Альдрик кивнул.

— Про меня всё верно, кроме «глупый».

— Можем проголосовать, — предложил Лорен.

— Передумал. Всё верно.

Певчая не улыбнулась.

— Разлом не будет ждать, пока вы отдохнёте.

— Он молчал достаточно долго, чтобы напугать тебя, — сказал Рен. — Один день переживёт. А если нет, трое полумёртвых картографов всё равно ему не помогут.

— Ты всегда принимаешь решения за всех?

— Только когда остальные собираются свалиться по дороге.

Она задержала на нём взгляд. Рен приготовился спорить дальше.

— Хорошо, — сказала Певчая.

Он не сразу понял, что услышал.

— Хорошо?

— Не заставляй меня повторять. Могу передумать.

— Завтра отдыхаем, послезавтра выезжаем, — быстро подвёл итог Лорен. — До Утёса три дня пути?

— Если не заблудитесь.

— Мы картографы.

— Именно это меня и тревожит.

К ним подошёл мужчина, назвавший её ведьмой.

Теперь он не расправлял плечи и не искал поддержки в толпе. Остановился в нескольких шагах, почесал затылок, посмотрел сначала на землю, потом на тёмную дорогу за деревней.

— Ночью туда лучше не ехать.

— После сегодняшнего дня это звучит почти как забота, — заметила Певчая.

Мужчина поморщился.

— Лес размыло. В овраге мост гнилой. Останьтесь до утра.

Он кашлянул.

— Все.

Певчая приподняла бровь.

— Обычно после слова «ведьма» предлагают другую последовательность действий.

— Я погорячился.

— Случается.

Мужчина всё-таки посмотрел ей в глаза.

— Останетесь?

— К сожалению для вашей деревни, уже решили.

Он слабо улыбнулся.

— Тогда трактир на площади. Хозяин предупреждён.

— О нас или об ущербе? — спросил Альдрик.

— Теперь — об обоих.

Трактир занимал старый двухэтажный дом у площади. Низкая крыша просела над входом, балки почернели от времени, а вывеска с выцветшим кабаном скрипела при каждом порыве ветра.

Внутри было тепло.

После дождя, шахты и холодного холма этого оказалось достаточно, чтобы Альдрик остановился на пороге и шумно вдохнул запах тушёного мяса.

— Если здесь ещё есть хлеб, я остаюсь жить.

— Обрадуй хозяина, — сказал Рен. — Он как раз предупреждён об ущербе.

Новость о Мире пришла раньше них. Посетители оборачивались, но никто не задавал вопросов. Трактирщик сам составил два стола, поставил горячую еду и объявил, что за первый ужин денег не возьмёт.

— А за второй? — спросил Альдрик.

— С тебя возьму за три.

— Справедливо.

Первые несколько минут они только ели.

Лорен сидел, ссутулившись над тарелкой, и время от времени проверял карман, куда убрал красную варежку. Альдрик опустошил миску, попросил добавки и, не дожидаясь ответа, отломил половину ренова хлеба. Рен заметил это слишком поздно.

— Ты только что украл мой ужин.

— Спас от одиночества.

— Хлеб?

— Тебя. Хлеб — плата.

Певчая сидела напротив с кружкой травяного отвара. Еда перед ней оставалась нетронутой.

Альдрик указал ложкой на тарелку.

— Ты вообще ешь?

— Когда возникает необходимость.

— Она уже возникла.

— Для тебя она не прекращалась с рождения.

— Вот сучка.

— Пережёвывай, прежде чем оскорблять людей. Умереть за столом после всего сегодняшнего будет неловко.

Альдрик послушно прожевал. Потом подвинул к ней корзину с хлебом, сделав вид, что просто освобождает место для третьей тарелки.

Певчая ничего не сказала, но через несколько минут кусок хлеба исчез.

К вечеру трактир заполнился. Приходили соседи, родственники Миры, люди, которых привлёк редкий повод радоваться. Никто не объявлял праздника, однако кружки всё чаще сталкивались над столами, разговоры становились громче, а хозяин перестал делать вид, будто собирается закрываться вовремя.

Мира пришла вместе с матерью.

На девочке была шерстяная кофта не по размеру и тёплый платок, укутывавший её до подбородка. Мать держала дочь за руку так крепко, что побелели пальцы, и смотрела на шумный зал с явным сомнением.

— Она отказалась спать, — объяснила женщина Лорену. — Сказала, если закроет глаза, проснётся не дома.

Он присел перед Мирой.

— Как самочувствие?

— Всё ещё болит.

— Хорошо.

— Ты опять говоришь глупости.

— Зато последовательно.

Мира позволила усадить себя между Лореном и матерью. Сначала только слушала разговоры. Потом Альдрик незаметно подвинул ей кружку тёплого отвара, хозяин принёс миску сладких орехов, и через несколько минут девочка уже спорила с кузнецом, можно ли считать чудом вещь, которую никто не умеет повторить.

Певчая первой поднялась из-за стола.

— Я выйду.

— Куда? — спросил Лорен.

— Туда, где никто не перечисляет мне вопросы во время еды.

— Я перестал десять минут назад.

— Организм ещё не успел поверить.

Она оставила кружку и направилась к двери.

Рен подождал немного. Потом взял её отвар и тоже поднялся.

Альдрик проводил его взглядом.

— Ты куда?

— Вернуть кружку.

— Она в трактире принадлежит трактиру.

Рен повертел кружку в руке.

— Тогда украсть.

— А вот теперь уважаю.

Певчую он нашёл на окраине деревни. Она сидела на низкой каменной ограде, лицом к тёмным полям. За спиной горели окна, пахло дымом и тёплым хлебом; впереди ветер гнал по траве длинные тени облаков.

Она не обернулась.

— Если скажешь, что здесь красивый вид, я уйду.

Рен поставил кружку рядом с ней.

— Ты забыла.

— Нет.

— Тогда зачем оставила?

— Чтобы не пить.

— Не получилось.

Она покосилась на кружку, затем на него.

— Ты крайне навязчивый человек.

— Мне говорили.

Певчая всё-таки взяла отвар. Он почти остыл.

Рен опёрся локтями на ограду. Некоторое время они молчали. Странно, но тишина не требовала разговора. После целого дня голосов, криков и чужого страха она ощущалась честнее слов.

— Ты давно знаешь Тарвена? — спросил он.

— Дольше, чем хотелось бы.

— Он сказал почти то же самое.

— Поэтому и хотелось бы меньше.

— Он действительно бог?

Певчая сделала глоток.

— Люди называли богами всё, что жило дольше их и умело делать что-нибудь бесполезное особенно впечатляюще.

— Например, ловить яблоки в лесу?

— Это вершина его развития.

— Ты не ответила.

— Заметил. Молодец.

Рен заметил, как её левая рука дрогнула. Кружка едва слышно стукнула о камень.

— Тебе плохо?

— Нет.

— Чем короче ты отвечаешь, тем меньше я верю.

Она прищурилась.

— Быстро учишься.

— Это не ответ.

— А это заразно.

Рен не стал продолжать. Просто остался рядом.

В деревне кто-то рассмеялся. Женщина позвала детей домой. Хлопнула калитка, в одном из окон погас свет.

Певчая смотрела туда долго, но спокойно.

— Ты часто уходишь от людей? — спросил Рен.

— Обычно они первыми понимают, что это хорошая идея.

— Сегодня не поняли.

— Сегодня они получили ребёнка обратно. В такие дни люди совершают странные поступки. Даже благодарят.

— Тебе это не понравилось?

Она повертела кружку между ладонями.

— Мне не нравится, когда из меня делают причину чуда. Причиной был Лорен. Он не отпустил её, когда разумнее было отпустить.

— А ты?

— Я всего лишь сделала так, чтобы его упрямство не оказалось напрасным.

Рен усмехнулся.

— Очень скромно.

— Не привыкай.

Из трактира донёсся голос Альдрика. Слов разобрать не удалось, но кто-то ответил ему дружным хохотом.

Певчая тяжело вздохнула.

— Надо возвращаться.

— Боишься, что они без тебя устроят пожар?

— Нет. Боюсь, что устроят и будут гордиться.

Она спрыгнула с ограды и пошла к деревне.

Рен задержался снаружи.

Сунул руку в карман и нащупал смятую пачку. Несколько секунд смотрел на неё, не понимая, почему она кажется незнакомой.

Потом понял.

— Надо же.

За последние дни он ни разу не вспомнил о курении.

Рен сел на лавку у стены трактира, закурил и медленно выпустил дым в холодный воздух. Изнутри доносились голоса друзей. Лорен кому-то доказывал, что случайность можно вычислить. Альдрик громко требовал предоставить доказательства существования честных игральных костей. Певчая велела обоим хотя бы пять минут не позорить профессию, к которой сама не имела отношения.

Рен слушал и вдруг заметил ещё одну странность.

Он не проверил тёмный переулок справа. Не посмотрел, кто стоит за окном второго этажа. Не прислушался к шагам на площади.

Впервые за долгое время его спина не ждала удара.

Дверь трактира распахнулась.

— РЕН! — крикнул Альдрик. — ЛОРЕН УЧИТ МИРУ ИГРАТЬ В КОСТИ!

Изнутри сразу донеслось возмущённое:

— ЭТО НЕ ИГРА, ЭТО ПРАКТИЧЕСКАЯ МАТЕМАТИКА!

Мира хохотала громче обоих.

Рен затушил сигарету и поднялся.

Похоже, спокойная ночь всё-таки требовала присмотра.

Акт VI. Козел

Внутри происходило нечто образовательное.

По крайней мере так утверждал Лорен.

Он стоял на скамье перед столом, держа в одной руке кружку, в другой — игральную кость. Мира сидела напротив с сосредоточенным лицом, перед ней лежали лист бумаги, обломок угля и небольшая горка медных монет.

— Если шестёрка выпадала два раза подряд, — объяснял Лорен, — это не значит, что на третий вероятность станет меньше.

— Значит, я снова могу поставить всё?

— Нет.

— Почему?

— Потому что тебе семь.

— Но математика разрешает?

Лорен задумался.

Певчая закрыла лицо ладонью.

— Скажи ей, что нет.

— Я не могу искажать науку ради воспитания.

— Тогда слезь со скамьи.

— Отсюда лучше видно.

— Тебя — да. И это главная проблема.

Рен подошёл к столу.

— Как давно он там?

— Достаточно, чтобы я пожалела о спасении мира.

— Я всё слышу, — сообщил Лорен.

— На это и рассчитано.

За соседним столом Альдрик нашёл мешок картошки.

Никто не знал, зачем трактирщик принёс его из кухни. Возможно, собирался спасти припасы до того, как компания доберётся до второго ужина. Но Альдрик уже выбрал четыре картофелины и расставил их в ряд.

Самую крупную он поднял к свету.

— Рен.

— Что?

— Смотри.

— Я смотрю.

— Похож.

— Кто?

— Ты.

Рен перевёл взгляд на картофелину. Та была кривая, покрытая землёй и имела два особенно глубоких глазка.

— Чем?

К разговору подключился кузнец, сидевший рядом с Альдриком.

— Недовольная.

Трактир взорвался хохотом.

— Это картошка.

— И всё равно сходство есть, — сказал Лорен со скамьи.

— Ты занят образованием.

— Оно не мешает наблюдениям.

Через несколько минут у каждого появилась картофельная копия.

Лорену досталась длинная и слишком ровная. Альдрику — огромная, с отбитым боком. Для Певчей выбрали самую маленькую, с острым ростком на вершине.

Она долго смотрела на неё.

— Почему моя меньше всех?

— Зато злая, — сказал Альдрик.

— Это не ответ.

— Она выглядит так, будто собирается кого-нибудь оскорбить, — добавил Лорен.

Певчая подняла картофелину двумя пальцами.

— Вы трое — убедительное доказательство, что разум не обязателен для выживания.

Альдрик хлопнул ладонью по столу.

— Видите? Похожая!

Мать Миры, до этого сидевшая у стены, поднялась как раз в тот момент, когда Лорен собирался вычислить вероятность победы картофелины Рена над картофелиной Альдрика.

Она обвела взглядом стол, монеты, дочь и картографа на скамье.

Лорен медленно спустился.

— Это действительно математика.

— Конечно, — сказала женщина.

Мира просияла.

— Я выиграла восемь монет!

— Они мои, — уточнил Лорен.

Мать Миры снова рассмеялась — сначала тихо, будто ещё не привыкла, что имеет на это право, потом уже не скрываясь.

— Ещё немного. Потом домой.

Она не стала забирать дочь сразу. Села у стены, прижала ладони к тёплой кружке и просто смотрела, как Мира спорит, смеётся и требует следующую кость. В её взгляде всё ещё жил страх, но теперь рядом с ним появлялось место для радости.

Лорен вскоре обнаружил старую лютню.

Первый аккорд заставил трактирщика поднять голову.

Второй — отложить тряпку.

На третьем Певчая сказала:

— Нет.

— Ты даже не дала мне начать.

— Я дала. Это была ошибка.

— У меня есть слух.

— Теперь уже нет. Ты уничтожил его первым аккордом.

Лорен прижал лютню к груди с достоинством оскорблённого музыканта и заиграл снова.

Звук напоминал спор двух дверей в сильный ветер. Мира смеялась, уткнувшись лицом в рукав. Альдрик пытался подпевать, хотя не знал ни песни, ни слов и потому просто перечислял еду.

Кузнец подхватил кружкой ритм. Трактирщик постучал ложкой по стойке. Через минуту половина зала уже исполняла бессмысленную песню о хлебе, мясе и нечестных игральных костях. Слова менялись на каждом куплете, но припев неизменно заканчивался тем, что Альдрик кому-то задолжал.

— Почему я? — перекрикивал он остальных.

— Потому что в твоём имени удобно тянуть последнюю гласную! — объяснил Лорен и немедленно продемонстрировал.

Певчая держалась дольше всех. Потом Мира придумала рифму к слову «Певчая», которой в приличной песне быть не могло, и женщина всё-таки рассмеялась.

На слове «картошка» дверь трактира открылась.

Внутрь вошёл козёл.

Старый, серый и совершенно уверенный в своём праве находиться где угодно. Он остановился у порога, оглядел людей и сразу заметил открытый мешок.

Альдрик тоже его заметил.

— Смотрите. Наконец ценитель хорошей музыки.

Козёл подошёл к столу.

— Видишь? — Альдрик поднял картофелину. — Умное животное.

Козёл посмотрел на картофелину.

Потом на Альдрика.

И боднул его в бедро.

Альдрик взвизгнул.

Звук вышел настолько неожиданным, что Лорен промахнулся по струнам, Рен согнулся над столом, а кузнец сполз со скамьи. Даже мать Миры закрыла рот ладонью, пытаясь сохранить остатки приличия.

— УБЕРИТЕ ЕГО!

— Отдай картошку! — крикнул Рен.

— НИ ЗА ЧТО!

— Тогда это уже принципиальный спор! — сообщил Лорен.

Козёл боднул снова.

Альдрик бросился вокруг стола. Животное последовало за ним с неожиданной для своего возраста скоростью. Люди поднимали кружки, убирали ноги, смеялись и охотно подсказывали козлу направление.

— Сюда! — позвал Лорен. — Он за стойкой!

— ПРЕДАТЕЛЬ!

Альдрик попытался спрятаться за Певчей.

Она медленно повернула голову.

— Даже не думай.

Он уже подумал.

Козёл проскочил между ними, рог зацепил подол белого платья. Ткань треснула по шву.

В трактире наступила тишина.

Певчая посмотрела на длинный разрыв. Потом — на Альдрика.

Тот прижал картофелину к груди.

— Я могу объяснить.

— Не можешь.

— Тогда убегу.

— Разумно.

Он бросился к двери. Козёл — следом.

Трактир ожил разом. Люди рванули к окнам. Через несколько мгновений с улицы донёсся новый вопль Альдрика и торжествующее блеяние.

Козёл прогнал его вокруг колодца, через соседний двор и обратно к трактиру. На втором круге Альдрик потерял ремень. На третьем — остатки достоинства. Когда кузнец наконец приманил животное той самой картофелиной, Альдрик спрятался за дверью и потребовал немедленно вызвать Певчих.

— Я уже здесь, — сказала Певчая.

— Тогда сделай что-нибудь!

— Наблюдаю последствия твоих решений. Это важная работа.

Певчая ещё раз посмотрела на платье.

А потом рассмеялась.

Не фыркнула, не усмехнулась — рассмеялась до слёз, держась одной рукой за край стола. Лорен попытался сказать что-то про историческую справедливость, но снова задел струны, и стало только хуже.

Мира уснула через полчаса.

Смех ещё ходил по залу волнами, а она уже сидела, положив голову на сложенные руки. Альдрик вернулся с улицы в грязи, с соломой в волосах и без картофелины. Увидел девочку, сразу перестал жаловаться и осторожно поднял её на руки.

— Я сама отнесу, — сказала мать Миры.

— Знаю.

Он всё равно донёс ребёнка до крыльца. Мира во сне обняла его за шею, и Альдрик шёл так осторожно, будто нёс наполненную до краёв чашу.

Вернувшись, он потребовал выпить за победу над козлом.

— Ты проиграл, — напомнил Рен.

— Поэтому победа особенно нужна.

Глубокой ночью кому-то пришла идея встретить рассвет на холме.

Певчая дошла с ними до окраины, посмотрела на Лорена с лютней, на Альдрика, который успел где-то подобрать старое пугало, и на Рена с мешком картошки через плечо.

— Я возвращаюсь.

— Боишься высоты? — спросил Альдрик.

— Вас.

— Справедливо, — признал Рен.

Певчая развернулась к трактиру, а трое картографов двинулись дальше.

До первого перекрёстка дошли все.

У второго пропал Альдрик.

Его нашли в канаве. Он лежал на спине, положив пугало под голову, и смотрел на звёзды.

— Ты что здесь делаешь? — спросил Лорен.

— Думаю.

— О чём?

Альдрик нахмурился.

— Не мешай. Почти понял.

Его подняли и повели дальше. Через несколько минут он снова исчез и обнаружился в той же канаве, только теперь уверял, что канава сама последовала за ним.

К рассвету они нашли холм. Возможно, не тот, который собирались. Проверять уже никто не стал.

Утром жители нашли за деревней трёх картографов, которым предстояло идти к Чёрному утёсу.

Один спал, обнимая мешок картошки.

Второй прижимал к себе пугало.

Третий каким-то образом остался без сапога.

Ни один не выглядел человеком, которому следовало доверять судьбу мира.

Акт VII. Не белое платье

Певчая вернулась в трактир одна.

За её спиной ещё долго слышались голоса. Лорен пытался вспомнить слова песни, Альдрик спорил с ним о направлении холма, Рен предлагал хотя бы перестать идти по чужим огородам. Потом деревня поглотила шум, и ночь снова стала тихой.

Трактир выглядел так, будто пережил небольшую осаду.

Стулья стояли где попало. На одном из столов лежала одинокая картофелина с угольными бровями. Лютня каким-то образом оказалась на люстре, но Певчая решила, что существуют тайны, к которым лучше не приближаться.

Трактирщик протирал стойку.

— Они живы? — спросил он.

— Формально.

— Тогда утро будет тяжёлым.

— Заслуженно.

Он заметил порванное платье и сочувственно поморщился.

— Козёл?

— Альдрик.

— Козёл умнее.

— Бесспорно.

В комнате на втором этаже Певчая закрыла дверь и наконец позволила себе выдохнуть.

Тишина здесь была другой: без чужих ожиданий, благодарностей и слов, способных вызвать снег посреди осени. Только скрип дерева, шум ветра за окном и далёкий смех трёх людей, всё ещё пытавшихся найти правильный холм.

Она сняла белое платье и осмотрела разорванный шов. Ткань можно было починить, но не сейчас. На подоле засохла грязь, у плеча осталось бурое пятно от шахтной пыли, а на рукаве — едва заметный след крови.

Слишком много событий для одной вещи.

Рядом на стуле лежал плащ Рена. Певчая разгладила помятый воротник и аккуратно сложила его. Утром вернёт. Без благодарности — иначе он непременно решит, что поступил правильно, и начнёт повторять подобные глупости.

Эта мысль показалась подозрительно похожей на оправдание.

Певчая сложила платье и убрала на дно дорожной сумки.

Сверху лежала одежда, предназначенная не для ритуалов и чужих легенд, а для дороги: тёмная рубашка, плотные штаны, короткая куртка, высокие сапоги и перчатки без пальцев. Всё хорошо сшитое, удобное и достаточно прочное, чтобы пережить лес, скалы и троих картографов.

Она переоделась, собрала волосы и посмотрела в потемневшее окно.

Белого платья больше не было.

В отражении стояла не Певчая из деревенских рассказов. Просто рыжая женщина в дорожной одежде — уставшая, раздражённая и слишком долго смотревшая туда, где за холмами смеялись люди.

Днём её назвали ведьмой. Потом поблагодарили за спасённого ребёнка. Через несколько часов втянули в песню о картошке и заставили спасаться от козла. Ни одно из этих лиц не было правдой целиком — и ни одно не оказалось ложью.

Певчая первой отвела взгляд.

— Нет, — сказала она пустой комнате.

Ни воспоминания, ни ночь не стали спорить.

За окном снова донёсся отдалённый голос Альдрика:

— Я УВЕРЕН, ХОЛМ БЫЛ ЗДЕСЬ!

Певчая закрыла глаза.

— Все трое, — уточнила она. — Безнадёжные идиоты.

И только после этого легла спать.

Акт VIII. Доброе утро

Утро началось с боли.

Не той, которая заставляет пересматривать жизнь и искать в ней ошибки. На это у Лорена не осталось сил. Боль была простой, честной и пульсировала за глазами в такт сердцу.

Он лежал в мокрой траве и смотрел в небо.

Небо оказалось безжалостно голубым. Солнце светило слишком ярко. Птицы кричали так, словно получали плату за каждый звук.

Лорен закрыл глаза.

Последнее ясное воспоминание заканчивалось козлом. Дальше шли лютня, чей-то огород и очень убедительная мысль, что мешок картошки необходимо спасти от одиночества.

Мешок лежал рядом.

Одна картофелина покоилась у Лорена на груди. Вторая — под щекой. Третью он обнаружил за пазухой и несколько мгновений рассматривал, пытаясь вспомнить, на кого она была похожа.

— Только не на меня, — сказал Рен откуда-то справа.

Лорен повернул голову и сразу пожалел об этом.

Рен лежал лицом вниз. Судя по голосу, проснулся давно, но не нашёл причины двигаться.

— Ты жив?

— К сожалению для сегодняшнего Рена.

Слева кто-то захрапел.

Альдрик спал на спине, обнимая пугало с такой нежностью, какой вчера не удостоился ни один человек. Соломенная шляпа съехала ему на лицо, деревянная рука лежала поперёк груди.

Лорен выбрал самую тяжёлую картофелину и бросил.

Она ударила Альдрика в лоб.

Тот вздрогнул, открыл глаза, увидел Лорена, потом пугало в своих объятиях. Молча разжал руки и отодвинулся.

— Ни слова.

— Как её звали?

— Убей меня.

— После завтрака.

Альдрик сел и схватился за голову.

— Почему мир вращается?

— Из вредности, — ответил Рен.

— Пусть перестанет.

— Тогда станет хуже.

— Не верю.

Рен всё-таки перевернулся на спину. Лорен посмотрел на него и нахмурился.

— Где твой сапог?

Рен опустил взгляд.

На правой ноге сапог был. На левой остался только носок, мокрый от росы и травы.

— Это проблема завтрашнего Рена.

— Уже завтра.

— Тогда послезавтрашнего.

— Ты быстро развиваешь систему.

— В отличие от головы, она работает.

— Доброе утро.

Голос прозвучал с вершины холма.

Все трое поморщились и одновременно подняли глаза.

Певчая стояла против солнца. Белого платья на ней больше не было. Тёмная дорожная одежда, короткая куртка, высокие сапоги; рыжие волосы были собраны, но ветер уже успел вытащить несколько прядей.

В одной руке она держала сапог Рена, через другую был перекинут его плащ.

— Кто-нибудь объяснит, почему это висело на дереве?

Лорен посмотрел на Рена. Рен — на Альдрика.

Альдрик отодвинул от себя пугало.

— Почему сразу я?

— Опыт, — ответила Певчая.

Она бросила сапог. Рен поймал и тут же зажмурился от боли.

— Осторожнее.

— Не знала, что ты настолько хрупкий.

— Ты знала.

— Да.

Плащ она отдала осторожнее.

— Спасибо, — сказал Рен.

— Не привыкай. Он ужасно выглядит с моей одеждой.

— Разумеется, только поэтому.

— Рад, что мы понимаем друг друга.

Снизу по склону поднялся мальчишка лет десяти. Он смотрел на них с благоговением, которое совершенно не соответствовало увиденному.

— В деревне про вас говорят.

Лорен насторожился.

— Что именно?

— Что вы ночью с лесным духом сражались.

— Неплохо, — сказал Рен.

— Ещё клад искали.

— Уже лучше.

Мальчишка перевёл взгляд на Альдрика.

— А старый Орсен говорит, ты хотел жениться на козле.

Рен согнулся пополам первым. Лорен продержался на секунду дольше. Певчая отвернулась, но плечи сразу выдали её.

Альдрик сидел рядом с пугалом и смотрел в пустоту.

— Я ненавижу эту деревню.

— Взаимно у вас не получится, — сказала Певчая. — Ты уже стал местной легендой.

— Я ненавижу тебя сильнее.

— Вот это взаимно.

Спуск занял вдвое больше времени, чем должен был. Каждый шаг отзывался в голове, трава цеплялась за сапоги, а солнце не проявляло ни малейшего сочувствия.

Возле деревни Певчая свернула к трактиру. Лорен догнал её.

— Что случилось с платьем?

Она посмотрела на Альдрика.

Тот замер.

— Это я?

— Ты и козёл.

— Кто из нас больше?

— Вклад был равным. Ум — тоже.

Рен хлопнул Альдрика по плечу.

— Поздравляю. Наконец нашёл соперника по силам.

— Сговорились, сучки.

Трактирщик встретил их четырьмя кружками воды и выражением человека, который видел последствия заранее.

— Пейте.

— Это приказ? — спросил Лорен.

— Милосердие.

Он поставил перед Певчей пятую кружку.

— А тебе за то, что вернула хотя бы мебель.

— Не всю, — призналась она.

Трактирщик оглядел зал и заметил пустое место у стены.

— Где скамья?

Трое картографов посмотрели друг на друга.

— Не задавай вопросов, — посоветовала Певчая. — Так утро будет добрее.

После воды принесли хлеб, яйца и горячее мясо. Первые десять минут никто не разговаривал. Альдрик ел, придерживая голову свободной рукой. Лорен несколько раз промахнулся ложкой мимо тарелки. Рен поставил рядом найденный сапог и смотрел на него с подозрением, словно тот мог снова сбежать.

Постепенно способность мыслить начала возвращаться.

— Значит, сегодня отдыхаем, — сказал Лорен.

— Чиним снаряжение, — поправил Рен. — Спрашиваем дорогу. Составляем маршрут.

— Это не отдых.

— После вчерашнего отдых нам больше нельзя доверять.

Певчая намазала масло на хлеб.

— Наконец-то разумная мысль.

— Ты вчера смеялась громче всех, — напомнил Альдрик.

— Поэтому и знаю, насколько всё было плохо.

Миру они встретили у колодца.

Она сидела рядом с двумя девочками и вырезала что-то маленьким ножом. Щёки за ночь порозовели, волосы были заплетены в две неровные косы. Если не знать о шахте, двух мирах и остановившемся сердце, её можно было принять за обычного ребёнка.

Лорен замедлил шаг.

Мира заметила его и сразу подбежала.

— Ты уезжаешь?

— Завтра утром.

— На Чёрный утёс?

Он посмотрел на Певчую.

— Новости здесь путешествуют быстрее нас.

— Большинство вещей путешествуют быстрее вас, — сказала она.

Мира спрятала нож и достала из кармана деревянную фигурку. Грубый воробей умещался на ладони; одно крыло вышло короче другого, на спине остались следы лезвия.

— Это тебе.

Лорен растерялся.

— За что?

— Ты вернул меня домой.

— Не один.

— Остальным я потом что-нибудь сделаю.

— Альдрику вырежи козла, — предложил Рен.

— Рен.

— Молчу.

Лорен взял воробья. Фигурка была лёгкой и ещё пахла свежим деревом.

— Спасибо.

Мира улыбнулась, потом посмотрела за его плечо — на пустое место между кузницей и соседним домом.

— А лавку убрали?

— Какую?

— Синюю. Там продавали сладкие орехи.

Одна из девочек покачала головой.

— Там никогда лавки не было.

— Была.

Мира ответила резко, почти сердито. Затем увидела лица остальных и замолчала.

— Наверное, перепутала.

Но продолжала смотреть на пустое место.

Певчая не задавала вопросов. Только присела рядом и поправила на рукаве Миры плохо застёгнутую пуговицу.

— Если вспомнишь продавца, запиши имя, — сказала она.

— Зачем?

— Чтобы не потерялся второй раз.

Мира серьёзно кивнула.

Лорен спрятал воробья во внутренний карман рядом с красной варежкой.

Позже Рен нашёл его за трактиром. Лорен сидел на перевёрнутой бочке и снова рассматривал деревянную птицу. Большим пальцем ощупывал короткое крыло, будто искал в неровных насечках скрытое послание.

— Не понравилась? — спросил Рен.

— Понравилась.

— Тогда лицо почему такое?

Лорен повертел фигурку в ладони.

— Она знала моё имя до того, как услышала его. Помнила разговор, которого у нас не было. Теперь подарила мне вещь, которую начала вырезать сегодня утром.

— И?

— Я пытаюсь понять, для кого она её делала.

Рен сел на соседнюю бочку.

— Для тебя.

— Для какого?

Вопрос прозвучал резче, чем Лорен хотел. Он сжал фигурку и сразу ослабил пальцы, боясь сломать.