После лета (рассказы о любви).

Преамбула

ПОСЛЕ ЛЕТА

(пять рассказов о любви)

Год шел к закату, налитый тяжелой, свинцовой усталостью, сковавшей землю, притянувшей к ней низкое, лилового цвета небо. Острые стрелы поземки неслись по ночным, отполированным слюдяной коркой льда улицам, а на площади - вихрились смерчами у ног каменного истукана на высоком гранитном постаменте. Словно статуя Командора, он застыл перед темным зданием, безлично взирающим на подвластный город и неподвластный снег пустыми провалами черных окон.

И время по такой поре кралось неслышно и мнилось вовсенесуществующим. Казалось, и эта ночь, и снег, и усталость - были всегда, и то, что еще блистало в памяти золотистыми искорками сгоревших летних костров, виделось теперь лишь игрой измотанного беспроглядной ночью воображения и горькой бессонницы.

Летом, как и юностью, все иное. Беспутные, бездумные дни летят нескончаемой явью, длинные, как детство и теплые, как слезы... И, кажется, ты может вспомнить их все - до капли дождя, до оттенка травы, до проблеска вечернего луча по струящейся прохладе воды, до трепета ресниц первой возлюбленной, которой и коснуться не смел, до взгляда той, другой, с которой некогда рассеянно разминулся, чтобы теперь помнить всю жизнь...

И когда опадет первая хрусткая изморозь, когда прозрачные паутинки полетят над нежно-зеленой стрельчатой озимью, светящейся переливчатыми огоньками росы, когда небо высветится густой синевой сквозь вытянувшиеся деревца – чисто и холодно, когда лес вызолотится и запламенеет алым и малиновым – станет ясно, что лето кончилось, что его не будет уже никогда, по крайней мере, такого... И все, что пряталось в тайниках и закоулках души, вдруг проступает неотвязной явью, и ты снова переживаешь несбывшееся, и это будущее вдруг становится желанным, искренним и истинным в своем совершенстве...

А осень делается строгой. И холодные нити дождей заструятся с оловянного казенного неба, и листья обвиснут мокрым тряпьем, и капли стынут на изломах черных сучьев... И земля вдруг запахнет остро, призывно... И мир делается серым - в ожидании снега. Он должен был пасть пушистым покоем, сгладить неприглядное сиротство оголенного леса, разоренных гряд, убогое бездорожье неяркой, милой земли... И его все не и нет, нет, нет... Лишь порою срывается с низких туч мокрая крошка, покрывая озябшую землю грязной холодной хлябью и заставляя озимь трепетать предчувствием близкой гибели...

Снег возникает, как чудо. И день, и другой небо напитывается тяжестью, нависает, делая мир беспокойно-растерянным, волглым, и люди прячутся под ним - ломкие, уязвимые, словно ища покоя и - боясь обрести его в этой затянутой мгою туманной небыли... И мир постепенно мутнеет, обращаясь в серые сумерки, пока не опустится вечер - черный, непроглядный, от которого хочется укрыться за желтым светом абажуров, за золотом плотных портьер, в тепле янтарного чая и хмеле пурпурного вина… И год идет к закату, налитый тяжелой, свинцовой усталостью... И мир идет к закату.

И не было света. Черная, непроглядная ночь, подсвеченная отражениями мутной луны в заиндевевших лужах... И вспоминалось давнее, и то, что казалось совершенным и оттого - постоянным... Как музыка, любовь и покаяние.

…Снег возникает, как чудо. Он засыпает все, оставленное людьми, и сыплет, сыплет, сыплет, делая ночь прозрачнее и яснее, пока - не распахнётся утро: белое, сияющее, напол­ненное ароматом яблок, морозца и чего-то еще, чему люди не знают и от­того - никогда не отыщут названия.

Двое

ДВОЕ

Звук заметался в пустой квартире, как призрак исчезнувшей музыки.

- Это я, - сказала она.

- Здравствуй.

- Ты хотел зайти...

- Ну... В общем...

- Родители на дачу уехали. Приходи.

- Прямо сейчас?

- А когда?

- Я даже не знаю...

- Да ладно тебе...

Олег посмотрел на заваленный бумагами стол, на стакан с недопитым, бурого цвета чаем... А за окном - всё то же тяжкое, лиловое небо, готовое заплакать...

- Ноябрь перед закрытием слезливо и дурашливо расплакался дождем, - тихонечко, почти про себя, пропел Олег.

- Что? Я не расслышала.

- Ничего.

- Так ты придешь?

- Да.

Не дожидаясь коротких гудков отбоя, он аккуратно положил трубку.

Пошел пешком - и пожалел. Народу - никого, словно попрятались.

Погода собачья. А хорошо бы сидеть где-то в натопленной избушке, отгородившись от холодного, стылого мира ставнями, взятыми на болты, накрепко, чтоб не растворить... И не видеть этих пустых выстуженных улиц, и не видеть этих пустых, выстуженных лиц, и засыпать в теплой постели, и не просыпаться...

...Порыв ветра, начальственный росчерк поземки на стылом асфальте - через всю площадь, от тяжелых дверей подсвеченного неживым светом здания до застывшего сквера. На высоком постаменте - бронзовый истукан.

Олег усмехнулся. Застыл, как Евгений перед Медным Всадником. Только истукану коня не хватает. А ему - Петербурга.

Двери подошедшего троллейбуса лязгнули, как стариковские зубные протезы. Но здесь было светло.

Одинокий многоэтажный дом на берегу реки был похож на корабль, который никуда не плывет. Окна - словно желтые соты-иллюминаторы, где каждый - сам по себе.

Лифт поднял на двенадцатый этаж. На площадке было уютно. А ведь некогда летом...

…Она тогда была в туфлях на высоких каблуках, и оттого ее загорелые ноги казались еще стройнее... Они стояли рядом, и он позволил себе вольность, но она не отпрянула - сжала его ладонь так, что он почувствовал ее влажное тепло... И перебирала ногами, словно лань, пока не застонала, прикусив губу... Потом они оказались у нее. Она вышла, оставив Олега в гостиной - сквозь полумрак он видел корешки томов, подобранных в цвет портьерам...

Она появилась; на плечах - капельки воды, словно росы... Нагая и совершенно спокойная, она стояла напротив и смотрела в глаза. Потом подошла, положила руки ему на плечи... И Олег смутился - или ее откровенности, того, что с портрета за ее спиной на него внимательно и требовательно взирал тот самый истукан... И он не чувствовал ни волнения, ни желания - словно в комнате был кто-то лишний, посторонний... Или - посторонним и лишним здесь был он сам? И на сердце отчего-то легла горечь. Словно его скоро обманут. Или - уже обманули…

...У ее дверей Олег помедлил - ребенок мог уже спать – постучал осторожно. Дверь распахнулась:

- Заходи.

Оля была в коротеньком халате; волосы, еще влажные после душа, пушисто падали на плечи.

Мальчик вбежал в прихожую и смотрел на Олега.

- Все воюет, никак не уложу, - она присела, протянула к малышу руки: - Иди ко мне, штанишки менять будем.

- Разговаривает? - Спросил Олег.

- Сейчас что-то меньше стал. А иногда разойдется - не остановишь. Сережа, как собачка лает? Мы знаем, как собачка лает?

- Дядя.

- Нет, дядя ушел. И деда - тоже. А как собачка лает?

- Гав-ав!

- Ты моя умница!

- Дядя, - повторил малыш.

- Понял, Кленов? Ты для него - дядя. Ладно, пойду уложу. Пора.

Они устроились на кухне.

- Есть будешь?

- Нет. Лучше чай.

- Есть кофе растворимый.

- Давай.

Оля насыпала порошок, сахар, залила кипятком.

- Сашка и Стас в аспирантуру поступили. У нас что-то полкурса туда ринулось, - сказала она.

- Да?

- Ты то что? Как всегда, все трепом ограничилось?

- Так вышло.

- А в школе не надоело?

- Надоело.

- И - что?

- Каждому свое.

- Да ладно тебе...

Оля почистила картошку, покрошила в кипящую воду. Олег сидел молча, отщипывал кусочки булки, скатывал в шарики и отправлял в рот.

- Еще кофе?

- Покрепче.

- Сделай сам.

Гитара стояла в углу за шкафом. Заставленная бутылками. Как хлам.

- Давай, я тебе спою, - сказал Олег.

- Ну вот... Одному - попеть хочется, другому - потанцевать... И все забываете, что ребенок спит.

- Я тихо.

- Не нужно. Ты не замечал разве, что я просто не хочу тебя слушать?

- Почему? - искренне удивился он.

- Эти песни... слишком хороши для тебя.

- Я их не нарочно... Они складываются сами.

- Все равно. Слова можно придумать какие угодно. Знаешь, ты только в поэты не лезь.

- А я и не лезу. Просто - так живу.

За окном, на чьем-то балконе, хлопала плохо пристроенная фанера.

- Ты что замолчал?

- Кофе пью.

- Ну ладно, спой. А я посуду помою. Тебе это не помешает?

- Нет, - соврал он.

Взял гитару, провел по струнам - глухой дребезжащий звук заполнил кухню. Расстроена.

- Потише!

- Ага.

Оля стояла у мойки. Шумела вода.

- Присядь, - попросил Олег. - Пожалуйста.

- Ну хорошо. Тогда - буду краситься. Тебя не смутит?

- Нет, - снова соврал он.

Он провел по струнам.... Пел плохо. И знал, что поет плохо.

Оля докрасила веко, и теперь отделяла слипшиеся ресницы одну от другой иголкой. Олег всегда ненавидел эту процедуру: ранение казалось неминуемым. Хотя - рука тверда.

- Чего замолчал? Пой еще.

- Ты слушаешь?

- А как же.

Она протирала кожу на лице кусочком льда. Олег отложил гитару.

- Решила посвежеть?

- Это лед с травами. Очень полезно. Всё?

- Пожалуй. Из новых - всё.

- Ну спой старые.

- Ты их все слышала.

- Все равно. Интересно, как они теперь звучат.

Олег взял гитару, мягко провел по струнам...

- Это все одна песня? - спросила Оля, когда он закончил.

- Нет, разные.

- Мотив похож.

- Просто - настроение такое.

- Ты найди дуру, которая тебя не знает, и пропой ей все это. И она сразу бросится тебе на шею.

- Да? - Олег почувствовал, что разозлился. - Для таких случаев у меня есть другие песни. И - вино.

- А у меня вина нет.

Оля стояла у окна и смотрела в черное непрозрачное стекло. Ее отражение на зеркальной поверхности было четким и строгим.

Дважды повернулся ключ в замке - пришли родители.

- Мне пора, - сказал Олег.

- Не беги, пусть хоть разденутся...

- Здравствуйте, - тщательно произнес Олег, выйдя в прихожую.

- Здравствуйте, - ответили ему.

Он снова пошел пешком. Народу - никого. Словно попрятались. Погода собачья... Ветер усилился, гнал по асфальту мелкую жесткую поземку. Замерзшие светофоры разноцветно салютовали пустым стылым улицам...

Подойдя к дому, Олег посмотрел на окна своей квартиры. Ничего нового. Темно.

Телефон зазвонил сразу, как только он вошел. Олег метнулся в комнату, смахнув впотьмах что-то с подзеркальника... Сейчас она скажет: "Я тебя люблю!" – и…

- Это я, - сказала она. - Ты в театр не хочешь сходить? Там премьера, отец билеты достал.

- Прямо сейчас?

- Да.

- Ты ведь с кем-то собиралась...

- Так ты пойдешь или нет?

- Знаешь, я думал...

- Чего от тебя еще ждать.

Гудки отрывисто запели в трубке.

Олег сидел в темноте, курил и смотрел на фонарь за окном. Потом прошел на кухню, заварил крепчайший чай. Отхлебнул.

"...городские власти приняли решение о перенесении на следующую декаду..." - "...в русле культурных мероприятий, посвященных..." - "...к отопительному сезону..." - "...и о погоде..."

Жаль, что не о жизни. А погода... Погода собачья.

После лета

ПОСЛЕ ЛЕТА

Он посмотрел в окно. Декабрь, а погода совсем не зимняя. Марево, сырость. И очень хотелось спать.

Олег вспомнил - из Москвы прислали летние фотографии. Надо бы посмотреть. Да и когда потом?

Подошел к телефону.

- Да?

- Привет. Как сама?

- Дома сижу.

- Никуда не собираешься?

- Не-а.

- Может, зайду за фотографиями?

- Заходи.

- Напомни, твоя квартира...

- Сорок три.

В прихожей посмотрел в зеркало. Взлохматил рукой волосы, тряхнул головой. Бороду не мешало бы подправить. Хотя...

Знакомый дом без зеленого летнего окружения выглядел одиноким и потерянным. Зимой все другое.

Лека открыла дверь. На ней был толстый белый свитер и вельветовые джинсы. Как в тот раз, когда он увидел ее впервые. И она была похожа на девчонку-подростка.

- Привет. А я тут прибираюсь, - улыбнулась Лека. - Проходи. Посмотри пока журнальчики, я сейчас.

Олег взял со стола книгу, прочел название: "Первые уроки." Открыл наугад: "Лето вошло в самую пору, как перезрелая девка."

- Познавательная книга. Читаешь?

- Мама читает. Говорит, жизненная.

- Раз мама говорит, значит - так оно и есть.

- Угу, - усмехнулась девушка. - Держи. - Она передала ему пакет с фотографиями. - Выбери, какие понравятся.

Лето. Много моря и солнца. Сейчас - воспоминание. Почти сказка...

- Что так мало?

- Девчонки разобрали. Да это ничего, негатив есть, отпечатают, что нужно.

"А что нужно то?.." Игорь перебирал фото. Странно: Лека здесь обыкновенная. Да и он сам. Наверное, какой есть.

- Смотри, - улыбнулась Лека, - Борисовна здесь - как бедуин!

Борисовна сидит в чем-то длинном, голова и часть лица закутаны по-арабски. Чуть вдали, в качающемся знойном мареве - море.

- Как на старинной миниатюре.

- Похоже. Чаю хочешь?

- Давай.

Чайник зашумел через пару минут, Лека разлила заварку.

- Это теперь чаем называется?

- Заваривать некому. Мы с мамой больше кофе.

- А с Ириной видишься?

- Не-а. Она сейчас диплом пишет. Дома сидит.

- А Маринка?

- Маринка забегает поболтать. Она же живет через два дома.

- И о чем болтается?

Лена пожала плечами:

- Да так... Ни о чем. Иногда сухонького выпьем, а чаще - так.

- Мы тоже с Серегой на чай перешли. Портвейн по такой поре не очень. А чай очень крепкий пьем.

- Если хочешь, завари себе.

- Да нет, я не потому... Вообще, дурное состояние какое-то.

- Бывает. Галя в Москву в гости приглашает. Хочет всех собрать. Может, что-то и получится.

- Может быть, - сказал он. Подумал: "Зимой все другое".

- Еще чаю хочешь?

- Нет. Спасибо. Мне пора.

Вышли в прихожую. Лека стояла у дверей в комнату, далеко от него. Игорь оделся. «Пора - чего? Любви? Зимы? Одиночества?»

- Я тебя поцелую, - вдруг сказал он.

Лека подставила щеку. Он заметил это поздно - горячо ткнулся губами.

- Ну, пока? - вежливо улыбнулась она.

- Пока. Кстати, забыл твою косынку. С лета так у меня и лежит. Помнил все время, даже выложил, чтобы захватить, а потом забыл.

- Это ты зря.

Олег вышел на улицу. Крупными хлопьями падал снег. Знакомый дом без зеленого летнего окружения выглядел одинокими и потерянным. Зимой все другое.

"Какого цвета у нее глаза?" - подумал вдруг он. И не вспомнил.

Наверное, карие. Или зеленовато-карие. Во время любви они бывали удивленно-глупые, как у ребенка.