После казни

Глава 1

-Я хочу умереть собственной смертью.

Слова эти прозвучали настолько неожиданно, что повисла многозначительная тишина. Будто все уже случилось. Где-то в отдалении вскрикнула женщина, закрывая рот рукой и крайне смущаясь своему поступку. Тысячи глаз только тупо моргали в недоумении. Сама гильотина повесила голову в жутком расстройстве. Палач пожал плечами и уставился на распорядителя. Распорядитель сжал свое массивное тело и уставился на палача. Несколько ребятишек в первых рядах синхронно плюнули в одного и того же жука. Дамочка в модной шляпе подумала упасть в обморок, но ей не удалось. Грузный мясник решил поверить в Бога. Священник разуверился. Солнце приняло ситуацию и скрылось за тучами. Тучи обиделись и налились свинцом. Первая капля дождя вероломно упала на лысину усатому мужику, который за секунду до этого решил снять шапку. Старушка перекрестилась справа-налево. Девочка четырех лет рядом перекрестилась слева-направо. Глава города решил призадуматься и остался в таком состоянии до конца жизни. Два солдата дружно ударились шлемами, и в соседней деревне им завторил колокольный звон.

Человек, произнесший роковую фразу, стоял в смущении, будто только сейчас осознал мерзость своего поступка по отношению к окружающим. Был он среднего роста, с непримечательными чертами лица. С непримечательными ввалившимися щеками, подчеркнутыми скулами, и еще более непримечательными синяками под глазами, от долгих бессонных ночей. С засаленными волосами, собравшимися в пакли и торчавшими, как не слишком разумно размешенные горные пики на теле земли, изображавшие всё наплевательское отношение создателя к своему творению. Шея его была вытянута, вследствие чего голова выступала немного вперед, подчеркивая непримечательность образа. Словом, он был похож на любого непримечательного человека, приговоренного к смерти, и ожидавшего ее на протяжении двух месяцев из-за судебных проволочек, подготовки места событий и рекламной компании.

За эти пару месяцев произошли некоторые события, заставившие его пересмотреть отношение к собственной смерти и убедившие в твердом решении жить, как не пытались уговорить его в обратном, - и тюремные надзиратели, и милостивый глава города, и адвокат, который то и дело пытался приблизить день казни, исключительно для удобства своего клиента, и даже собственные родные, вкупе с любимой женой, удачно оформившей страхование жизни своего мужа за пару минут до приговора, известным способом убеждения. Стоит ли еще говорить, как все были расстроены этим самым "последним желанием" приговоренного? Да и сам приговоренный будто расстроился, что такая дурь ему пришла в голову в самый ответственный момент его жизни. Собрались же люди. Ждали же. Надеялись. А он возьми и ляпни.

После короткого совещания палач плюнул в того же самого бедного жука, снял красный колпак и, осунувшись, сошел с помоста. Его примеру последовала и вся тысячная толпа на площади, которая вскоре совсем опустела. Сделалось это в полной тишине, да и на следующий день никто из горожан так и не решился заговорить. Управляющий подошел к приговоренному и мотнул головой, дескать: "идем". И они пошли. На всей площади остался только глава города, который так и просидел до ночи в задумчивом состоянии, пока его жена с помощью трех нанятых мужиков не посадила на каталку и не увезла домой.

Вернувшись в свою, ставшую вдруг невероятно уютной, камеру, заключенный, с которым мы теперь познакомимся поближе, в легком блаженстве лег на кушетку, закинул руки за голову и стал с упоением и какой-то даже страстью, пересчитывать трещинки на потолке. Он и так прекрасно знал, что их шестьдесят четыре, если брать только отдельные, ежели считать и отклонения, которые словно притоки реки вливались друг в друга и образовывали узор достойный некоторых через чур экстравагантных музеев мира, то трещина была только одна, но зато какая. Только в последнюю неделю заключенный, Михаил Евстафьевич, тридцати девяти лет, нашел в ней и образ своей жены, который слишком явно пересекался почему-то с образом Авраама убивающего Исаака. Был здесь и Ниагарский водопад, который Михаил никогда в жизни не видел, но почему-то представил себе его именно так, как и показали это трещинки. Однажды они и вовсе слились в карту звездного неба, по которым заключенный установил, который точно час, минута и год его заточения. В целом потолок камеры оказался, несмотря на всю собственную скупость, целой вселенной, рисующей полотна по одному велению приговоренного к смерти. Вот и сейчас что-то до крайности эфемерное и неясное рисовалось на нем, до той степени неясное, что Михаилу было слишком уж близко и понятно, отчего он позволил себе улыбнуться, и перекатиться на бок.

В том углу, по правую сторону от двери, в собственной паутине запутался близкий друг Михаила. Смешно сучил лапками, будто хлопал, и радовался, что снова не одинок. Разобравшись с собственным творением, паучок спрыгнул на пол и засеменил к тумбе рядом с кроватью. Лихо запрыгнул в граненый стакан, и начал биться о все грани, отчего стакан начал пошатываться только Михаилу заметным движением.

Он встал на кровать прямо в обуви и дотянулся до тюремного окошка, высоко расположенного, так высоко, что от напряжения в пояснице хрустнуло. Внизу лежал город. Михаил смотрел на эту несвойственную природной равнине язву и улыбался. Сейчас там решают, что с ним делать. Сейчас там наверняка паникуют. Думают. Ну и пусть. Пусть...

Он весело спрыгнул на пол, и начал расхаживать от двери до кровати, пока сам не заметил, как перешел на польку, после на гопак, а закончил залихватской присядкой. На лбу проступили капельки пота, которые Михаил с удовольствием вытер, бухнулся на кровать, и услышал звук металлических пружин, который перекатился в подобный металлический звук бряцанья ключей, а вскоре и скрипучий, мерзкий звук не смазанных петель открывающейся двери. Вслед за звуком в камеру с трудом протиснулся распорядитель Агрофен Кирилыч. С тяжелой одышкой поставил посреди принесенную с собой табуретку, но так на нее и не бухнулся, потому что никак не смог правильно пристроится.

-А стул, знаете ли, тяжко с собой таскать, -- после некоторых попыток сесть начал он, -- ходатайство посылал, чтобы в камеру вам стул прислали, или лучше кресло, для пущего удобства, да эти... мрази (шепотом), прошу меня простить, никак да никак.

-Никак, да никак, -- повторил Михаил, явно имея ввиду, нечто свое.

-Да... -- протянул Агрофен, -- накуролесили...

Михаил только пожал плечами и гордо вскинул головой, так, что вдруг шея стала послушной и из непримечательно вытянутой превратилась во вполне приемлемую, даже человеческую.

-Разве можно? -- с досадой продолжил Агрофен, оценив скорое превращение заключенного, -- Я ж, поймите, и сам три ночи не спал, старался. А вы возьми, и такой фортель. Даже не за себя. За вас, мил мой, досадно. Вот взяли и порядочного человека в себе убили. А я с душой. А вы?

-И я с душой, -- ответил Михаил и улыбнулся настолько широко и мерзко, что Агрофена аж передернуло, -- Только душа моя, видите ли, тут, -- Михаил показал себе на грудь, -- а выпускать ее я, извините, не намерен. Кто знает, куда она денется? Сохранить хочется.

-Это дело-то ясное, -- Агрофен не вытерпел, и уселся на табуретку, посадив на большой палец неприятную занозу, которую в течении нескольких минут пытался выковырять. Михаил смотрел на бессмысленные потуги распорядителя, а когда тот бросил, и в сердцах ударил себя по ноге, чем еще больше загнал занозу внутрь, то повторил тоже самое движение, как попугай. Смачно повторил. С азартом.

Распорядитель тихо заскулил, а Михаил тихо засмеялся. И подумалось ему, какое это чувство-то замечательное. Вот человеку плохо, у него заноза, а ему, Михаилу, от этого только хорошо. Вот отрубили бы ему сегодня голову, ему было бы плохо, а другим, вроде как, и хорошо. А ежели, допустим, Агрофену голову отрубить? Ему вот и от занозы плохо, и без головы плохо, а всем остальным, получается, дважды хорошо. Или... Если ему и так, и сяк плохо, то математически получится -- хорошо, а значит и вовсе все довольны будут. Не мысли, а красота в голову после казни лезет. Хоть всю жизнь так сиди и думай. И настолько Михаил задумался, что не заметил, как Агрофен Кирилыч, и поговорить успел, и подняться, и даже за дверь выйти. А Михаил все сидел и думал...

Глава 2

Ровно в пятнадцать минут первого дверь снова приоткрылась, и из малюсенькой щелочки донесся скромный тенорок:

-Позволите?

И, не дождавшись ответа, вслед за тенорком появилось тщедушное личико с тоненькими французскими усиками и намертво залаченными, будто приклеенными к коже, волосами с неровным пробором. Личико криво улыбнулось, после чего и сам худощавый мюсье, носившей это личико, появился в камере. Это был адвокат Ланит Прыткович.

-Ой-ой-ой, -- залепетал он, и принялся наворачивать по комнате круги, сложив за спиной руки, одна из которых сильно тряслась. -- Ну как же так? Как же так?

-Неважно выглядите, -- заметил Михаил.

-Вот как же так, -- не замечал его Ланит Прыткович, продолжая прогулку, -- И вот на тебе! А сколько сил! Сколько сил! Хоть сам полезай! Честное слово, хоть сам!

-Полезли бы, -- съязвил Михаил.

-Что вы! -- Ланит Прыткович остановился и впился глазами в арестанта, однако из-за врожденной трусости долго смотреть в глаза оппонента не мог, всегда ему казалось, что сейчас дадут в морду. А в морду ему и впрямь хотелось дать, даже не скажешь почему. Просто человек он такой, видишь, и сразу в морду дать хочешь. --Нельзя мне. Вам можно, а мне нет.

-А мне отчего ж можно? -- уточнил Михаил, буравя взглядом своего адвоката.

-Как... --замялся тот. -- Закон ведь...

-Что-то странный у вас закон, Ланит Прыткович. Мне голову, значится, можно рубить, а вам, стало быть, нельзя?

-Как же мне можно? Вы в своем уме, али бредите?

-Как-как? А просто, - чик, -- Михаил сделал жест, от которого у адвоката подкатило к горлу, -- и все. Моя бы воля, то я бы перво-наперво всех адвокатов бы и казнил.

Не нравился Ланиту Прытковичу такой задорный тон. Клиенту положено быть разбитым, неуверенным, дохленьким немножко, а этот, ты глянь, улыбается, собака. С этаким клиентом ни одного процесса не выиграешь. Посмотрит суд на этакого весельчака, и все, баста!

-Не правы вы, Михаил Евстафьевич. Ой, не правы! Коль закон сказал -- руби, значит рубить надо. -- Адвокат уже сам давно запутался, что именно, и как он должен говорить, и чьи интересы защищать.

-Так что ж вы предлагаете? -- Михаил поднялся с кровати, отчего Ланит Прыткович моментально присел.

-Откажитесь от последнего желания, а? -- он прикрыл голову рукой, будто глаза закрывал от солнца.

-Мне ж тогда голову отсекут.

-Да, конечно, отсекут, -- подтвердил Ланит Прыткович.

-А как же я без головы?

-Велика беда, -- затараторил адвокат, -- и без головы жить можно, многие живут и ничего. Голова, она зачем? Только мешается. А так, и кушать не нужно, и уши чистить, думать перестанете, из-за дум-то проблем сколько!

-Так, может тебе, дорогой мой, без головы пожить? -- Предложил Михаил, и дружественно положил руку на плечо Ланита Прытковича. Тот аж на пол плюхнулся.

-Не... -- Ланит Прыткович смачно сглотнул, -- Не... -- Еще раз, -- Не... -- Снова попытался сглотнуть, но не смог, и плюнул на пол всем чем было в его пересохшем горле, то есть ничем. Так, видимость одна получилась.

-Ну что ж вы отказываетесь? -- Михаилу даже стало несколько жалко Ланит Прытковича. Старался человек, процесс вел, к такому достойному выводу привел...

-Послушайте, -- постарался перевести тему адвокат, снимая руку Михаила со своего плеча, -- ведь это нонсенс. Бесповоротный. Я справлялся. В законе такой пометки конечно нет, что вы последним желанием не можете просить помилования, но... но совесть-то у вас должна быть?

-А у вас? -- Михаил отошел к своей койке и вальяжно уселся, облокотившись на стену. Свет из окошка теперь падал точно на скорченного Ланита, перечеркивая ему лицо тенью от решетки.

-А для меня совесть предмет не обязательный. Как написано в некоторых учебниках -- даже вредный. Но вы меня все-таки выслушайте. А то я снова собьюсь и совсем ничего не скажу.

-Говорите, -- с барской вольностью позволил Михаил.

-Видите ли... Видите ли, ваш вот эта, поступок... она... как бы, много вреда в себе имеет... Не перебивайте... это что ж получается? Надобно теперь все законодательство переписывать, отменять последнюю волю, сколько людей расстроятся. А мороки сколько. Думаете, законы легко писать? Их же надо придумать, измыслить, да так, чтоб не точно было, а чтоб с лазейками. Да, каюсь. С лазейками. Только лазейки эти не для вас, а для господ предназначены. А если ими все начнут пользоваться, это что ж, все равны получимся? Может разве так быть? Вот вы сравните крысу и медведя. Можно их сравнить? Разве что они оба -- животные, а больше и не сравнишь никак. А получается, что мы крысу сейчас к медведю приравниваем. А так быть не можно! Я сейчас не вас конкретно крысой называю, вы человек порядочный. Я в целом про ситуацию. Улавливаете мысль? А раз закон-то изначально не для всех, раз изначально так повелось, что не все равны, как же можно порядок нарушать? Я понимаю, были бы вы кем там другим, тогда - пожалуйста, всегда рады. А так это, простите, глупость, простите, получается.

Покраснев до мозга костей, с тяжелой одышкой и легким тремором души Ланит Прыткович умолк.

Что за секунда была впоследствии... Не думаю, что кто-то хотел бы пережить за Ланит Прятковича ту самую секунду. Дело даже не в физиологии, - что в глазах помутилось, голова закружилась и прочие глупости. Дело здесь было куда серьезнее. Стало ему вдруг казаться, что взял он и умер тут же, на месте. Вот как был, так и не стало человека. И ничего больше нет. И лица судьи он больше благосклонного не увидит; и гражданин на него в очереди не наорет за истоптанный ботинок; и племянница Машка больше блином не угостит, да таким смачным, только с пылу, да с жару, маслом смазанным; а воздух-то, воздуха утреннего не вдохнет больше никогда, проснувшись, да потянувшись... Глупости же? Глупости. А вот и глупостей больше не будет. Так и рухнул он на пол, и до конца сам понять не мог, то ли от стыда провалился, то ли от совести сгорел, так и не разобравшись окончательно ратовал за нее, или отрицал. И стало Ланит Прытковичу настолько себя жалко... и за то, что по совести не определился, и что пожить толком не успел, как душа желала, и за то, что и не жив и не мертв... Ничего не понял, ни в чем не разобрался, и решил тогда от обиды окончательно умереть. Издал последний вздох, глянул кротко на Михаила Евстафьевича, будто покаялся, и умер.

Глава 3

После жуткого инцидента никто к заключенному в камеру заходить не решался. Только тарелку перед дверью поставят да уйдут. Дверь и вовсе закрывать перестали, чтобы Михаил ту тарелку сам забирал. Тело, конечно, убрали, похоронили по-человечески, даже из ружья в воздух выстрелили, как показалось сначала "для чести", после чего все, кто имел личное оружие (все мужчины), так же вверх палить стали, а после выяснилось, что первым выстрелом один охотник гуся подстрелил. Когда подробности эти открылись, то стыдно стало всем стрелявшим, что покой мертвецкий нарушили, и приговорили охотника к казни, а тот возьми и ляпни: "хочу, дескать, своей смертью умереть". И все.

Вот все эти события и привели главу города, Максимилиана Штольцера, в камеру к Михаилу.

Занесли главу вчетвером на почетном кресле, в котором он так и продолжал сидеть да думать, лишь изредка отвлекаясь на сон. Потом четверка мужиков удалилась, и остались глава с Михаилом тет-на-тет.

-Да... -- протянул Максимилиан, да так протянул, что вся вселенская дума в это короткое слово уместилась.

А после повисла пауза.

Очень долгая пауза.

Настолько долгая пауза, что Михаил успел широко зевнуть, прилечь на правый бок и в сон провалится. А когда проснулся, то увидел перед собой, что пауза все еще продолжается.

Умывшись, приведя себя в порядок и плотно покушав, Михаил снова уселся на свою койку перед главой Штольцером. Почесался.

-Говорят, еще один казниться не захотел? -- спросил Михаил, толком не ожидая ответа. От скуки спросил.

Максимилиан даже не взглянул на него. Зрачки словно внутрь завернул и душу свою разглядывал. А душа... А за душой... черным-черно, и не разглядишь ничего. Будто вот-вот самая первая молекула водорода должна разорваться, и пойдет вселенная. Только что-то не разрывалась, зараза. А Максимилиан все ждет и ждет, думает об этом взрыве и думает, а он никак не случается. А без взрыва - какая же вселенная? Откуда, скажите на милость, энергию брать? Планеты составлять из чего? Так и звезды не появятся, и света не будет, а раз света не будет, это что значит? Темнота?

Полная чертовщина в голове у Штольцера творилась.

-Ну... -- начал он. И закончил тут же.

-А вы вот мне скажите, -- заговорил Михаил, -- можно ли человека убивать? В заповеди сказано: "Не убий". Коротко и понятно, без сносок и приписок. Не убий. Значит, вообще убивать нельзя. Не сказано ведь: "Не убий, но если оступился человек, то как бы можно", или: "Не убий, но если он враг, то всегда пожалуйста", а может так: "Не убий, но если война, то рубани по полной"? Нет ведь? Значит вообще убивать нельзя. Значит человек на то и есть, чтобы сам умирал?

У Максимилиана Штольцера только зрачки шире стали от этой новой мысли. Так далеко он еще не задумывался. А Михаил всё продолжал:

-А то как же так получается, господин глава? Бог, значит, запрещает людей убивать, а люди плюют на это и ответствуют: "Ты, говорят, Боже, прости... Мы, конечно, в тебя верим... Ты, конечно, молодец, что все так здорово устроил... Но убить-то всё равно убьем, потому что... а почему бы и нет".

Максимилиан ещё сильнее напрягся в своей думе, так, что на лбу у него начала прорисовываться сперва тонкая, а после и жирная, краснючая полоска вены. Пульсировать начала. Кровь уже не справлялась с работой, скапливалась и застревала, будто все автомобили разом на узкий переулок вылетели, залезли друг на друга, толкаться начали и спорить: Куда прешь, тут и так занято", "Не видишь пробка"?

А Михаил всё заводился, в раж входил:

-С чего это вы, родимые, взяли, что вас Бог простит, если вы его заповеди смеете нарушить? За то, что свечку ставите в воскресенье? За то, что с похмелья жуткого службу отстаиваете? Это у вас "страдание" за веру называется? Причаститесь, ручку святому отцу поцелуете, перекреститесь, и новый человек? Как и не грешил. Да нет, грешны вы. Только знать не хотите, и помнить не желаете. Что вам людские законы, если вы и в божьих для себя лазейки находите? А простой мужик - терпи, да подчиняйся. Выходит, что и перед божьим законом не все равны? Я оступился, каюсь. Но не убил никого. А вы меня того... голову рубить. Можно так? Позволено разве? Смех один на вас смотреть.

Михаил махнул рукой, и заложив руки за голову, лег на койку. Вновь стал трещинки разглядывать.

А Штольцер медленно-медленно, едва заметно, стал с кресла подниматься. Вот-вот та самая молекула должна была разорваться. Та самая пробка рассосаться. Минута прошла. Час. Сотни миллионов лет для Штольцера минуло, как родился у него звук. Сперва тихий, едва различимый, но за сотни миллионов лет этот звук развился, окреп, превратился в отчаянный ор. Столь больной и бессмысленный, что Михаил закрыл уши, спрятался под подушку, -- не помогло. В камеру забежали стражники, распорядитель, четверо мужиков, жена Штольцера из дома прибежала, горожане лавки позакрывали. Все стояли и слушали, закрыв уши. Никто не решался остановить этот беспощадный звук. Если его благородие кричит, -- значит, надо. Значит, право имеет. Должен, стало быть, кричать. Вот и слушали все, как ор резал время и пространство, вгрызаясь в материю, выкорчевывая ее из недр вселенной, как сорняк, образовывая все новые черные дыры, заглатывающие друг друга, пережевывающие и выплевывающие самих себя. Прошли еще миллион миллионов миллиардов лет, и война во вселенной стала успокаиваться, перешла на более отдаленные уголки. Наступил относительный покой. Все элементы, существующие во всех слоях и измерениях, договорились меж собой, назначили цели, задачи, и принялись выполнять их сообразно своим свойствам. Установился хрупкий порядок.

Максимилиан Штольцер мягко осел в кресле, прикрыл рукой глаза, незаметно для окружающих смахнул блеснувшую слезинку и в полном отчаянии произнес:

-Прощения буду просить... Прощения.

После чего вышел из камеры шаркая ногами, будто в кандалах именно его за неведомое преступление на плаху ведут. Шарканье продолжалось еще какое-то время, пока окончательно не стихло даже эхо назойливое и неприятное.

Вся вбежавшая в камеру толпа в мрачной тишине удалилась. Кресло так и осталось, на радость распорядителя Агрофена Кириллыча. Последней выходила жена Штольцера, и даже сперва вышла, а после приоткрыла дверь, посмотрела на Михаила удивительным взглядом, закрыла губы пальчиками, осекаясь, и все-таки вышла.

Глава 4

Кормить Михаила стали лучше, не как арестанта, а как гостя, пусть и довольно странного заведения. Однажды даже пришла записка с цветами, по- видимому от жены Штольцера, но написанного Михаил так и разобрал. Все буквы смазались от пролитых на бумагу слез, превратившись в невзрачные кляксы. После Михаил узнал, что Штольцер покинул свой пост главы города и перебрался со всей семьей в отдаленный уголок, сколотил там избу и жил отрешенно, но счастливо.

Новый глава города, Бенедикт Бенедиктович Бенедиктов, и слышать ничего не хотел о непокорном узнике, и старался, как можно скорее замять всю эту историю, чтобы не будоражить народ еще больше. Того охотника, что подстрелил гуся на похоронах адвоката, предпочли отпустить на все четыре стороны, с условием, что на эти четыре стороны он из города и уйдет, и никогда больше не покажется. А про Михаила и впрямь забыли. Хочет, -- пусть сидит, не хочет, -- никто и не держит. Главное, чтобы панику не создавал, а так волен любую блажь делать.

Успокоится не могла только жена Михаила, Варвара Петровна Шалопаева. Очень уж было ей жалко, что страховку не выплатят. С тем и пришла она однажды к мужу.

-Как же вы посмели? -- Начала Варвара прямо с порога, хоть и было заметно, что за последние дни гнев ее несколько поутих и осталась только досада. -- Я вас спрашиваю, как смели?

-А вы будто и не рады, -- Михаил прекрасно обжился в кресле Штольцера и не захотел из него подниматься, даже для приветствия жены.

-Вы немедленно должны пойти и доложиться, чтобы вам голову отрубили, -- настаивала Варвара, -- Нехорошо ведь получается.

-Коли нехорошо, то пускай вам и рубят, а я свою не дам!

-Как смеете? Бессовестный, мелкий человек! Я ваша жена законная, а вы мне предлагаете голову рубить?

-А вы мне?

-А вы стрелки-то не переводите! Моя голова мне дороже, чем ваша. Вы кормилец в семье, так и давайте, кормите. Удумали! Жалко ему для жены собственной, что б голову ему отрубили! Я стараюсь, бумажки подписываю, ношусь, как белка туда-сюда, а он - раз! По миру меня решил пустить?

-Так вы, дорогая моя, уже сами себя по миру давно пустили, -- съязвил Михаил, и настолько ему это понравилось, что даже пожалел, что раньше так не делал в разговорах с женой.

-Ка-ак? -- Взревела Варвара, и тут же присмирела, потому что не нашла ответа на столь точную дерзость. Обмякла, стала лоснится, -- Ну, дорогой мой, ну что тебе стоит?

-Нетушки, моя голова. Хочу, чтоб на месте оставалась. -- Михаилу пришлось встать с кресла, потому что Варвара уже почти полностью на него легла.

-Ну, что за капризы? Ей Богу, глупо. - Она будто случайно вскинула ножку, предоставив Михаилу простор для фантазии, однако фантазия у Михаила уже напрочь отсутствовала, по крайней мере на счет жены.

-И не стыдно? -- спросил он тоном, которым обычно отчитывают ребенка, за шалость, к которой родители уже привыкли и только умилялись.

-А что стыдного? -- Первая ножка плавно опустилась, а вторая начала взмывать в воздух.

-Ради денег... -- протянул Михаил.

-Да что деньги, деньги это так. Тьфу. Ради нашего же с вами счастья.

-Какое же счастье без головы?

-Велика беда. Влюбленные всегда голову теряют, -- Варвара поднялась, подошла к Михаилу, -- вы влюблены?

-Конечно, -- ответил Михаил.

-А в кого, -- загадочно спросила Варвара, зная ответ, как и любая женщина, которая задает этот вопрос.

-В голову свою влюблен, -- ответил Михаил, и тут Варвара Петровна остолбенела, оставив свою ножку в элегантном батмане.

-Что ж это получается? Для вас ничего святого нет? -- еле выдавила она.

-Это, моя дорогая, получается, что для вас ничего святого нет, -- улыбнулся Михаил, и снова порадовался своему остроумию.

-Я тебе покажу, -- Варвара силой опустила задранную в батмане ногу снова на пол. -- Покажу, как с женой обращаться нужно! Я дойду! Слышишь! Весь город обойду, а дойду! Добьюсь, чтобы тебе голову срубили! Не смел чтобы пакости говорить!

-А вот буду, -- протестовал Михаил, -- и пакости буду говорить, и мерзости, и глупости. Как хочешь называй, любые эпитеты приводи, только слово "правда", не закроешь.

-Ах, какой стал! Какой стал! -- Варвара приготовилась избить мужа, но теперь отчего-то боялась. – Ничего, ты еще меня узнаешь! Я дойду! Узнаешь... Посмотрите... Стал...

И она с длиннющим монологом вышла сперва из камеры, потом из тюрьмы, пришла домой и закончила говорить только на следующее утро, когда разъяренный сосед на нее ушат холодной воды вылил.

Глава 5

Еще пару дней Михаила никто не трогал. Он и не настаивал. Кормили исправно, книжки приносили читать, расспросами не надоедали, - не жизнь, а сказка. Настолько ему в тюрьме стало нравится, что и в голову не приходило просится домой. Нарисовал себе на стене клавиши фортепьянные, внизу три педальки вывел, и стоит - по этим клавишам да педалькам постукивает, играет, дескать. И музыка хорошая получается. Попросил местного библиотекаря нотный стан принести, чтобы "произведения" записывать, тот хлопнул глазами и принес Баха. Ну, против Баха ничего не попишешь, пришлось разучивать. И вот, когда Михаил окончательно разобрался, где в этом Бахе нота "до" находится, зашел библиотекарь, с новой партией книг.

-Пожалуйте, -- начал он, и только седина выглядывала из-за стопки. Неуверенной походкой библиотекарь дошел до тумбочки и, прицелившись поставил книги, с трудом удержав баланс.

-Эко, сколько! -- удивился Михаил, -- я столько и за год не прочитаю.

-А за год и не надо, -- сказал библиотекарь, и теперь можно было увидеть его морщинистое лицо, с молодыми голубыми глазами, будто даже не его. Хоть объявление давай в газету: "Граждане! Кто потерял глаза, просьба обращаться к тюремному библиотекарю, это он их спер у вас". Попробуйте представить... макароны по-флотски с подливой, вот это лицо библиотекаря, а теперь положите на эти макароны две жемчужинки, -- это лицо библиотекаря с глазами.

-Это вам до завтра надо прочитать, -- продолжил библиотекарь.

-Зачем же? -- Михаил подошел к тумбе и стал перебирать стопку. Были тут и "жития святых", и всякие разные священные писания в разных редакциях, с правками того или иного священника, чиновника и вообще всякого неравнодушного, а в самом низу была "Этика при общении со священнослужителем".

-Так ведь завтра к вам Исаак Авраамович придет, -- сообщил библиотекарь не без гордости, потому что Исаак Авраамович, бывало, и на службы не ходил, до крайности ленивым человеком был, а тут такая честь! -- надо бы культурным себя показать.

-А Исаак Авраамович физику знает? -- спросил Михаил.

-Что физика? Физика предмет темный. Зачем ее знать, разве она сможет мироустройство объяснить?

-Ну, пусть приходит, -- Михаил захлопнул "Житие святого Исаака Авраамовича", под редакцией Исаака Авраамовича, написанного Исааком Авраамовичем.

На следующее утро, под окнами тюрьмы собралось столько народа, что и на пасху иной раз не собиралось. Началось все с того, что Исаак Авраамович вышел из дома. Это увидел один из служек, который тяпкой выкорчевывал сорняки, и, приняв сей факт за благодать, гордо вскинул тяпку и пошел следом за Исааком. Проходя мимо монастырских врат, где кучковались еще несколько служек, в момент поднявших панику, и схвативших, что под руку попадется (флаг, чучело горностая и доску от забора), процессия начала увеличиваться. Настоятель монастыря, увидев это, решил образумить несчастных и, забравшись на колокольню, начал трезвонить во все, что там было. Проснулся народ, решив сперва обматерить с благословения господа того, кто в субботу людей будит, но заметив Исаака, дружно выкатили на улицу, и помогали другим не благословенным проснуться, кидая им камни в окна. В скорости были нарисованы транспаранты самого разного содержания, потому что те, кто присоединялся в конец процессии, уже толком и не знали, что там творится вначале, таким образом все начиналось с благодатей и благодарностей, а заканчивалось требованиями и революцией.

У самых ворот тюрьмы Исаак решил, что пришла пора просыпаться. Протер сонные глаза. Увидел толпу. Подумав, что оказался на торжественном открытии очередного святого места, где кто-то когда-то что-то сделал, он начал речь:

-Братья и сестры... -- Тут повисла пауза, потому что дальше Исаак забыл слова и вынужден был импровизировать, -- Доколе, асе еси, ибо сказано: "благодать благодати, а нет, так нет".

Толпа перекрестилась на всякий случай.

-Ибо раб божий, да будь, а иной не будь, -- продолжал Исаак.

Толпа снова перекрестилась.

-Аминь, -- Исаак вслед за толпой тоже перекрестился на всякий случай, и зашел внутрь. А раззадоренный народ после благословения твердо решился кого-то сжечь и поесть блинов.

Исаака препроводили в камеру к Михаилу. Если говорить на прямоту, то лицо Исаака описать довольно сложно, потому что практически все оно закрывалось бородой и усами, а на глаза падали обширные брови, предавая общее выражение уныния. Из-за этих самых бровей Исаак считал, что начал хуже видеть под старость лет, однако, когда наступал светлый момент и он расплывался в улыбке, брови чудесным образом, словно шторки, отодвигались, открывая обзор, что воспринималось Исааком, как прозрение, дарованное Господом. Вот и сейчас, войдя в камеру, он решил прозреть, и первым делом Господь указал ему путь к прекрасному креслу, на которое Исаак и завалился.

-Да возрадуется сердце мое святому, направившему стопы свои и душу свою, ко мне грешному, -- выпалил Михаил приветственную фразу из "Этики при общении со священнослужителем" (под редакцией Исаака и т. д.).

Исаак Авраамович крайне удивился такому началу и пытался вспомнить, где он такое слышал, и не преданно ли сие высказывание анафеме. Не вспомнил, и мысленно предал.

-Осатанели? -- спросил он, глядя на Михаила.

-Нет, -- просто ответил тот.

-Ну и хорошо, -- Исаак был доволен ответом. А после добавил, сам не зная зачем, -- успеется еще, дело молодое.

Михаил понимающе кивнул.

-В Бога верите? -- спросил Исаак.

-Да, -- ответил Михаил.

-Ну и славно, -- Исааку все больше нравился собеседник. Снова зачем-то добавил: -- Я в вашем возрасте такой же был. Бывало, змею поймаешь, и хрясть ее, гада, об дерево, чтоб козни не строила.

Михаил почти понимающе кивнул.

-Заповеди соблюдаете? -- спросил Исаак.

-А то, -- подтвердил Михаил.

-Ну да, -- согласился Исаак. И снова: -- Пройдет. Все пройдет...

Михаил уже не делал вид, что что-то понимал, но кивнул, как повелось, на всякий случай.

-Молитву читаете? -- Спросил Исаак.

-Бывает, -- рискнул Михаил.

-Это верно, -- Махнул рукой Исаак. -- Ничего, отпустит.

Повисла неловкая пауза.

-Чем еще занимаетесь? -- спросил Исаак.

-Да так... -- Михаил пожал плечами.

-Ну и славно, -- подтвердил Исаак. -- Это от Господа все.

Еще одна неловкая пауза.

-Покаяться хотите? -- уточнил Исаак.

-Пока не в чем, -- сознался Михаил.

-Жалко, -- расстроился Исаак и решил чуть отчитать собеседника. -- Вы бы погрешили, прежде чем в церковь идти.

-Погрешу, -- обещал Михаил.

-Вот и чудно, -- Исаак улыбнулся. -- Это правильно. Если не грешить, то и отпускать нечего, а значит и церковь как бы и не нужна, если человек не грешен. Так что вы погрешите.

-Обещаю, -- подтвердил Михаил.

Во время следующей паузы Исаак все качал головой, соглашаясь.

-А может, вы сейчас погрешите, а я вам сейчас же и прощу? -- спросил Исаак, -- а то будто и зря пришел.

-Я пока не хочу грешить, -- оправдывался Михаил.

-Уверены? -- Исаак насупил брови, да так, что свет белый перестал видеть, и принял это за знамение, что, дескать, хватит наседать на человека. Не хочет грешить, пусть не грешит. -- Ну, как хотите.

-Простите меня, конечно, -- начал Михаил, -- а вы действительно, - зачем пришли?

-Да... -- Исаак расплылся в улыбке, потому что понял, что сам себе грехи отпускать сейчас будет. -- Мне тут одна бабенка, прости Господи раба твоего... (он долго себе грех отпускал)... Вчера пришла, и... (опять начал)... После и говорит, что... (снова)... А я ее ... (...) ... Но решил посмотреть на вас.

Так Михаил и узнал о кознях Варвары, которые она плести начала ради выплаты страховки. Но даже не расстроился. Пускай побегает, устанет, постареет. Михаилу это даже нравилось.

-Ладно, -- Исаак поднялся с кресла, -- пойду я. Хороший вы человек. Молодец вы! Дай поцелую!

И прежде чем Михаил успел что-то сказать, он был уже трижды поцелован в щеки, трижды перекрещен, трижды отчитан молитвою, и трижды милостив благодатью.

Так и повелось, что после прихода Исаака Авраамовича стали причислять Михаила к святым, а келью его (не камеру уже), местом паломничества. О чем было подробно описано в вышедшей вскоре книге "Житие святого Михаила" за авторством ... и т. д. и т. п.