Посланник МИД книга вторая

Вступление

4 часа 30 минут, 22 июня 1941 года, Берлин, посольство СССР

В полпредство СССР в Берлине как раз вернулся от Риббентропа взволнованный Деканозов и кратко сказал: «Война».

Затем он потребовал собрать всех посольских и торгпредских в главном зале посольства для общего заявления и инструктажа.

Я подошёл к первому секретарю нашего полпредства - товарищу Бережкову и попросил того рассказать, как всё было…

У меня с ним были очень хорошие отношения и он охотно поведал мне всё … с самого начала…

Оказалось, что ещё утром 21 июня из Москвы сюда в полпредство пришла срочная телеграмма.

Видимо не особо полагаясь на личное послание Сталина Гитлеру, которое я доставил перед этим, Молотов поручил и нашему посольству сделать германскому правительству еще одно заявление, в котором предлагалось обсудить состояние советско-германских отношений.

В нём Советское правительство давало понять германскому правительству, что ему известно о концентрации немецких войск на советской границе и что военная авантюра может иметь опасные последствия.

Но содержание этой депеши говорило и о другом: в Москве еще надеялись на возможность предотвратить конфликт и были готовы вести переговоры по поводу создавшейся ситуации.

Посольство должно было немедленно передать германскому правительству упомянутое выше важное заявление.

Деканозов поручили именно Бережкову связаться с Вильгельмштрассе, где… как известно… в помпезном дворце времен Бисмарка помещалось министерство иностранных дел, и условиться о встрече представителей посольства с Риббентропом – министром иностранных дел Германии. Дежурный по секретариату министра ответил, что Риббентропа нет в городе. Звонок к первому заместителю министра, статс-секретарю барону фон Вейцзеккеру, также не дал результатов.

Я это и сам знал, так как не смог накануне пол дня с ним лично встретиться… Бережков рассказывал, что проходил час за часом, а никого из ответственных лиц ему найти не удавалось.

Лишь к полудню объявился директор политического отдела министерства Верман. Но он только подтвердил, что ни Риббентропа, ни Вейцзеккера в министерстве нет.

- Кажется, в ставке фюрера происходит какое-то важное совещание. По-видимому, все сейчас там, - пояснил Бережкову Верман. - Если у вас дело срочное, передайте мне, а я постараюсь связаться с руководством…, - предложил тот.

Бережков ответил ему, что это невозможно, так как послу поручено передать заявление лично министру, и попросил Вермана дать знать об этом Риббентропу…

- Дело, по которому мы добивались встречи с министром, товарищ Козырев, никак нельзя было доверить второстепенным чиновникам, - пояснил мне Бережков, видимо забыв, что я и сам всё это хорошо знаю…

Ведь речь шла о заявлении, в котором от германского правительства требовались объяснения в связи с концентрацией германских войск вдоль границ Советского Союза.

Из Москвы… пока была связь… в течении дня 21 июня несколько раз звонили по телефону. Посла торопили с выполнением поручения.

Но сколько Бережков и другие… в том числе и я… ни обращались в министерство иностранных дел Германии, ответ был все тот же: Риббентропа нет, и когда он будет, неизвестно. Он вне пределов досягаемости, и ему, дескать, даже не могли сообщить о нашем обращении.

Когда Бережков в очередной раз уже вечером позвонил в министерство иностранных дел, взявший трубку чиновник вежливо произнес стереотипную фразу: - Мне по-прежнему не удалось связаться с господином рейхсминистром. Но я помню о вашем обращении и принимаю меры…

На замечание Бережкова, что ему придется по-прежнему его беспокоить, поскольку речь идет о неотложном деле, его собеседник любезно ответил, что это нисколько того не утруждает, так как он будет дежурить в министерстве до утра.

Вновь и вновь звонил Бережков на Вильгельмштрассе, но безрезультатно… Внезапно в 3 часа ночи, или в 5 часов утра по московскому времени уже в воскресенье 22 июня, раздался телефонный звонок.

Какой-то незнакомый грубый голос сообщил ему, что рейхсминистр Иоахим фон Риббентроп ждет советских представителей в своем кабинете в министерстве иностранных дел на Вильгельмштрассе.

- Уже от этого лающего чужого голоса, от чрезвычайно официальной фразеологии повеяло чем-то зловещим, - признался мне взволновано Бережков.

Но, отвечая тому, Бережков сделал вид, что речь идет о встрече с министром, которой советское посольство добивалось.

На что голос на другом конце провода сказал Бережкову: - Мне ничего не известно о вашем обращении… мне поручено лишь передать, что рейхсминистр Риббентроп просит, чтобы советские представители прибыли к нему немедленно.

- Личный автомобиль рейхсминистра уже находится у подъезда советского посольства. Министр надеется, что советские представители прибудут незамедлительно…, - добавил грубо немец…

Бережков тут же доложил всё это полпреду Деканозову и они немедленно отправились в германский МИД.

Выйдя из ворот советского посольского особняка, они увидели у тротуара черный лимузин «мерседес».

За рулем сидел шофер в темном френче и в фуражке с большим лакированным козырьком. Рядом с ним восседал офицер из эсэсовской дивизии «Тотенкопф». Тулью его фуражки украшала эмблема - череп с перекрещенными костями.

На тротуаре, ожидая их, стоял в парадной форме чиновник протокольного отдела министерства иностранных дел.

Он с подчеркнутой вежливостью распахнул перед ними дверцу.

Посол и Бережков, который отправился с Деканозовым в качестве переводчика на эту ответственную беседу, сели на заднее сиденье, чиновник устроился на откидном стуле.

Машина помчалась по пустынной улице ещё дремлющего Берлина.

- Справа промелькнули Бранденбургские ворота. За ними восходящее солнце уже покрыло багрянцем свежую зелень Тиргартена. Все предвещало ясный солнечный день…, - передал Бережков мне свои ощущения в тот момент. Выехав на Вильгельмштрассе, они издали увидели толпу у здания министерства иностранных дел.

Хотя уже рассвело, подъезд МИДа с чугунным навесом был ярко освещен прожекторами.

Вокруг суетились фоторепортеры, кинооператоры, журналисты.

Чиновник выскочил из машины первым и широко распахнул дверцу.

Они вышли, ослепленные светом юпитеров и вспышками магниевых ламп.

- В голове у меня тогда, товарищ Козырев, мелькнула тревожная мысль - неужели это война? Иначе нельзя было объяснить такое столпотворение на Вильгельмштрассе, да еще в ночное время?, - описал мой собеседник свои мысли в тот исторический момент.

Фоторепортеры и кинооператоры неотступно сопровождали их. Они то и дело забегали вперед, щелкали затворами, когда наши представители поднимались по устланной толстым ковром лестнице на второй этаж.

Там… как я и сам хорошо знал, в апартаменты министра вел длинный коридор. Вдоль него, по словам Бережкова, в их приезд, вытянувшись, стояли какие-то люди в форме.

При их появлении они гулко щелкали каблуками, поднимая вверх руку в фашистском приветствии.

Потом они повернули направо, в кабинет министра.

- Там… в глубине комнаты стоял письменный стол, - описывал кабинет Риббентропа Бережков. - В противоположном углу находился круглый стол, большую часть которого занимала грузная лампа под высоким абажуром. Вокруг в беспорядке стояло несколько кресел.

- Знакомая картина, - мелькнула у меня мысль.

Сначала зал кабинета показался Бережкову пустым. Только за письменным столом сидел Риббентроп в будничной серо-зеленой министерской форме. Оглянувшись, Бережков и Деканозов увидели в углу, справа от двери, группу нацистских чиновников.

Когда наши представители через всю комнату направились к Риббентропу, эти люди не двинулись с места. Они на протяжении всей беседы оставались там, на значительном от них расстоянии. По-видимому, они даже не слышали, что говорил Риббентроп… Так велик был этот старинный высокий зал, который должен был, по замыслу его хозяина, подчеркивать важность персоны гитлеровского министра иностранных дел.

Когда Деканозов и Бережков вплотную подошли к письменному столу, Риббентроп встал, молча кивнул головой, подал руку и пригласил пройти за ним в противоположный угол зала за круглый стол.

У Риббентропа, по словам Бережкова, было опухшее лицо пунцового цвета и мутные, как бы остановившиеся, воспаленные глаза.

- Он шел впереди нас, опустив голову и немного пошатываясь.

«Не пьян ли он?», - промелькнуло у меня в голове, - поделился своими со мною тогдашними мыслями Бережков.

После того как они уселись за круглый стол и Риббентроп начал говорить, его предположение подтвердилось.

- Он, видимо, действительно основательно выпил, - с возмущением сказал мне Бережков и продолжил рассказ…

Деканозов так и не смог изложить наше заявление, текст которого они захватили с собой.

Риббентроп, повысив голос, сказал, что сейчас речь пойдет совсем о другом. Спотыкаясь чуть ли не на каждом слове, он принялся довольно путано объяснять им, что германское правительство располагает данными относительно усиленной концентрации советских войск на германской границе.

Игнорируя тот факт, что на протяжении последних недель советское посольство по поручению Москвы неоднократно обращало внимание германской стороны на вопиющие случаи нарушения границы Советского Союза немецкими солдатами и самолетами, Риббентроп заявил, будто советские военнослужащие нарушали германскую границу и вторгались на германскую территорию, хотя таких фактов в действительности не было. Далее Риббентроп пояснил, что он кратко излагает содержание меморандума Гитлера, текст которого он тут же и вручил Деканозову.

Затем Риббентроп сказал, что создавшуюся ситуацию германское правительство рассматривает как угрозу для Германии в момент, когда та ведет не на жизнь, а на смерть войну с англо-саксами.

- Всё это, заявил Риббентроп, - расценивается германским правительством и лично фюрером как намерение Советского Союза нанести удар в спину немецкому народу. Фюрер не мог терпеть такой угрозы и решил принять меры для ограждения жизни и безопасности германской нации. Решение фюрера окончательное.

- Час тому назад германские войска перешли границу Советского Союза, - взяв себя в руки, с трудом выдавил из себя Риббентроп.

Затем Риббентроп принялся уверять советских дипломатов, что эти действия Германии не являются агрессией, а лишь оборонительными мероприятиями. После этого Риббентроп встал и вытянулся во весь рост, стараясь придать себе торжественный вид.

Но его голосу явно недоставало твердости и уверенности, когда он произнес последнюю фразу: - Фюрер поручил мне официально объявить об этих оборонительных мероприятиях…

Деканозов и Бережков также встали. Разговор был окончен.

- Тогда, товарищ Козырев, мы узнали, что Вы были правы… и в тот момент снаряды уже рвались на нашей земле. После свершившегося разбойничьего нападения война была объявлена официально… Тут уж нельзя было ничего изменить, - сказал мне Бережков с ноткой извинения в мой адрес за недоверие и продолжил…

Прежде чем уйти, Деканозов сказал гневно Риббентропу: - Это наглая, ничем не спровоцированная агрессия. Вы еще пожалеете, что совершили разбойничье нападение на Советский Союз. Вы еще за это жестоко поплатитесь…

На этом Деканозов и Бережков торжественно повернулись и направились к выходу.

- И тут произошло неожиданное…, - с иронией в голосе продолжил Бережков… - Риббентроп, семеня, поспешил за ними. Он стал скороговоркой, шепотком уверять их, будто он лично был против этого решения фюрера.

И что он даже якобы отговаривал Гитлера от нападения на Советский Союз. Лично он, Риббентроп, считает это безумием. Но он ничего не мог поделать. Гитлер принял это решение, он никого не хотел слушать…

- «Передайте в Москве, что я был против нападения», - услышали мы последние слова рейхсминистра, когда уже выходили в коридор…, - добавил со смешком Бережков.

- Как это похоже на моего знакомого…, - с сарказмом подумал я.

На улице, Деканозова и Бережкова встретила толпа репортеров, снова защелкали затворы фотоаппаратов, зажужжали кинокамеры… уже ярко светило над Берлином солнце.

Они подошли к черному лимузину, который все еще стоял у подъезда, ожидая их.

- По дороге в посольство мы молчали, - продолжал свой рассказ Бережков, - но моя мысль невольно возвращалась к сцене, только что разыгравшейся в кабинете нацистского министра.

- Почему он так нервничал, этот фашистский ублюдок, который так же, как и другие гитлеровские заправилы, был яростным врагом коммунизма и относился к нашей стране и к советским людям с патологической ненавистью? Куда девалась свойственная ему наглая самоуверенность?

- Конечно, он лгал, уверяя, будто отговаривал Гитлера от нападения на Советский Союз. Но все же что означали его последние слова? , - задавался вопросами Бережков, а я размышлял:

- Возможно, что у Риббентропа в тот роковой момент, когда он официально объявлял о решении, которое в конечном итоге приведёт к гибели гитлеровского рейха, возможно, шевельнулось какое-то мрачное предчувствие… И не потому ли он принял тогда лишнюю дозу спиртного?.. , - подумал я мрачно.

Поблагодарив Бережкова за информацию, я озаботился своими дальнейшими действия.

- И так… помешать войне у меня не получилось… и что теперь делать?

- Война план покажет, - решил я.

Выглянув в окно, я заметил, что здание посольства уже усиленно охраняется. Вместо одного полицейского, обычно стоявшего у ворот, вдоль тротуара выстроилась теперь целая цепочка солдат в эсэсовской форме.

Связь посольства с внешним миром была прервана … ни один телефон теперь не работал…

Деканозов заперся у секретчиков и составлял депешу в Москву…

В 6 часов утра по московскому времени все собрались у приемника, ожидая, что скажет Москва…

Но все наши станции передали сперва урок гимнастики, затем пионерскую зорьку и, наконец, последние известия, начинавшиеся, как обычно, вестями с полей и сообщениями о достижениях передовиков труда.

С недоумением всем думалось: неужели в Москве не знали, что уже несколько часов как началась война? А может быть, действия на границе расценены как пограничные стычки, хотя и более широкие по масштабу, чем те, какие происходили на протяжении последних недель?..

Пока народ был занят поиском ответов на эти вопросы я пробирался в кабинеты ответтоварищей и чистил их сейфы от списков наших агентов и другой нежелательной информации… которую те не уничтожили, считая всё это паникёрством…

Надо сказать, что ни мои вчерашние предупреждения… ни сегодняшний свершившийся факт войны не производили того эффекта, на которое рассчитывало моё подсознание…

Я с этим уже несколько смирился… Вся советская пропаганда подготовила советских людей и не только… советских… к тому, что если Германия и нападёт… то образно говоря: «и Слава Богу»… «не мы агрессоры»…

Все были тут в полпредстве уверенны … и даже наш военный атташе товарищ Тупиков… что «…мы через месяц будем в Берлине…»

Кстати… кто мне вчера поверил безоговорочно о нападении сегодня Германии на СССР был именно он…

- Товарищ Козырев, я и сам за три с половиной месяца послал в Москву до полусотни шифровок с предупреждением, - сказал он мне тогда. И добавил: - Правда сроки разные были… то 25-26 апреля…, то 15 мая… то вот 22 июня…

Затем он с боевым задором повесил в посольском зале для приёмов огромную карту Европы и стал всем охочим пояснять, как Красная Армия сейчас подходит уже к Варшаве и Кёнигсбергу… Добавляя, что командующий самым главным военным округом, а теперь фронтом – Западным, является легендарный испанский герой танкист - товарищ Павлов и он как даст немцам… из Белостокского выступа «… те в миг до Берлина откатятся»…

Я не стал ничего говорить паркетному стратегу, просто зная, что там происходит на самом деле…

С ним вступили в спор другие «кутузовы» и стали с энтузиазмом доказывать тому, что вначале наши будут изматывать немцев в предполье перед «линией Сталина», а только потом погонят до Берлина, а то и до Ла-Манша…

Где уже по дороге … освобождая разные там Брюсели и Париж в придачу… Вот так начинался самый длинный день в году - 22 июня 1941 года в полпредстве СССР в Берлине… Никакого уныния и страха не было, все верили в нашу очень скорую Победу!

Поскольку телефонная связь по прежнему не восстанавливалась и позвонить в Москву не удавалось, то Деканозовым было решено отправить телеграфом его сообщение о разговоре с Риббентропом.

Шифрованную депешу вызвался отвезти на главный почтамт Берлина я сам на посольской машине с дипломатическим номером.

Это был наш громоздкий «ЗИС-101», который обычно использовался для поездок на официальные приемы.

А за одно нужно было позвать товарищей из торгпредства на собрание… Машина выехала из ворот, но тут же была остановлена и через 15 минут я возвратился в посольство пешком один.

Мне удалось вернуться лишь благодаря тому, что при мне была дипломатическая карточка.

Нас остановил какой-то патруль. Шофер и машина были взяты под арест…

В гараже посольства, помимо «зисов» и «эмок», был желтый малолитражный автомобиль «Опель-Олимпия».

Я решили воспользоваться им, чтобы, не привлекая внимания, добраться до почтамта и отправить телеграмму.

Эту маленькую операцию мы разработали тут же.

После того как я сел за руль, ворота распахнулись, и юркий «опель» на полном ходу выскочил на улицу.

Быстро оглянувшись, я вздохнул с облегчением: у здания посольства не было ни одной машины, а пешие эсэсовцы растерянно глядели мне вслед.

Как я и ожидал, телеграмму сразу сдать не удалось.

На главном берлинском почтамте все служащие с испуганными лицами стояли у репродуктора, откуда доносились истерические выкрики Геббельса.

Он говорил о том, что большевики готовили немцам удар в спину, а фюрер, решив двинуть войска на Советский Союз, тем самым спас германскую нацию. Я подозвал одного из чиновников и передал ему телеграмму.

Тот, посмотрев на адрес, воскликнул: - Да вы что, в Москву? Разве вы не слышали, что делается?..

Не вдаваясь в дискуссию, я попросил принять телеграмму и выписать квитанцию. Забегая вперёд скажу, что вернувшись в Москву, Деканозов узнал, что эта телеграмма так и не была доставлена по назначению…

Возвращаясь с почтамта, я решил заехать в наше торгпредство… Оно находилось на Лиценбургерштрассе… Но меня к нему не пустили… Здание торгпредства было оцеплено и его уже захватило гестапо…

Я видел, как прямо на улицу полицейские выбрасывали папки с документами. Из верхнего окна здания валил черный дым. Там… как я позже узнал… шифровальщик торгпредства… геройский товарищ Лагутин, забаррикадировав дверь от ломившихся к нему эсэсовцев, сжигал шифры.

А когда штурмовикам удалось, наконец, взломать стальную дверь, Лагутин уже успел всё уничтожить. Задыхаясь от дыма, почти без сознания он лежал на полу.

Эсэсовцы его жестоко избили и уволокли в застенок. Только через несколько дней, по настоянию нашего посольства, он был доставлен туда весь в кровоподтеках…

Когда я, возвращаясь назад, повернул с Фридрихштрассе на Унтер ден Линден, то увидел, что около подъезда советского посольства уже стоят четыре машины защитного цвета.

- По-видимому, эсэсовцы уже сделали вывод из своей оплошности, - подумал я.

В самом посольстве было всё спокойно… На втором этаже несколько человек по-прежнему стояли у приемника. Но московское радио ни словом не упоминало о войне.

Я доложил Деканозову о выполненном задании и вручил ему квитанцию об отправке телеграммы. Он удовлетворённо кивнул на это, как чему то обычному…

Но затем его и товарища Бережкова я просто потряс своим сообщением о виденном мною варварском захвате нашего Торгпредства.

Тут сыграло то, что я внутренне был готов к такому развитию событий.

А им это всё казалось ужасным нарушением дипломатических и международных норм… как например захват наших диппредставительств в далёкие уже 20-е годы…

Они ещё раз переспросили меня: - Не путаю я чего ни будь?

Я был вынужден поклясться «памятью Ленина». Этой наивной клятве они поверили… Хотя и выглядели ошеломлёнными и смотрели не верящими глазами на меня…

Оставив их переваривать эту неожиданную для них новость, я, спустившись вниз, увидел из окна, как по тротуару пробегают мальчишки, размахивая экстренными выпусками газет.

Я вышел за ворота и, остановив одного из них, купил несколько изданий.

Там уже были напечатаны первые фотографии с фронта…

С болью в сердце мы все разглядывали наших советских бойцов … раненых, убитых… пленных…

В сводке германского командования сообщалось, что ночью немецкие самолеты бомбили Могилев, Львов, Ровно, Гродно и другие города.

Было видно, что гитлеровская пропаганда пытается создать впечатление, будто война эта будет короткой прогулкой… Снова и снова все мы подходим к радиоприемнику. А оттуда по-прежнему доносится народная музыка и марши.

И только лишь в 12 часов по московскому времени мы услышали заявление Советского правительства: «Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну… Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!».

«…Победа будет за нами… Наше дело правое…» - эти слова доносились с далекой Родины к нам, оказавшимся в самом логове врага.

Одновременно с этими важными для всех нас словами в посольство ворвались люди в штатском, а за ними маячили эсэсовцы…

На наши протесты никто из них внимания не обращал…

Один из них направился прямо ко мне и взяв меня под руку настойчиво потащил к выходу, говоря на ходу: - А с Вами герр Козырефф очень хочет увидится ваш друг…

Я счёл сопротивление бессмысленным и отправился покорно на встречу судьбе…

И уже буквально через пол часа я действительно встретился с моим… ещё со студенческой скамьи… другом – Вальтером Шелленбергом, а в данный момент одним из руководителей службы безопасности третьего Рейха…

Мог ли я подумать, что мой первый знакомый одногруппник, с которым я заговорил на первой лекции в Боннском университете в таком далёком 1930 году станет одним из главарей самого опасного врага моей Родины?

***

«Международный» вагон экспресса Москва – Берлин, июнь 1930 года.

Вот и граница…

Строгие красноармейцы – пограничники…

Те, что помоложе совсем волчатами смотрят.

Конечно, мы все для них либо буржуи – то есть враги… либо потенциальные перебежчики, предатели и будущие шпионы, что пока ещё ходят в «товарищах» - то есть тоже враги.

Те, что постарше, имеют взгляд иной… Пронзают им, как рентгеном… Спрашивая в мыслях: «А за того ли ты себя выдаёшь, как тут написано?»… Внимательно листая страницы паспортов и ища только им известные приметы их подделки. Но это я уже загнул… Что может быть известно этому парню о подделке американского паспорта? Да ровным счётом ничего! Их и в Америке раз два и обчёлся! Нету в САСШ никаких паспортов! Как и регистрации с пропиской! Их специально делают, если тебе нужно покинуть территорию САСШ.

Именно по американскому паспорту я выезжал в Европу. Товарищ Адамс мне на прощанье сделал подарок… На сегодня это самый уважаемый проездной документ в мире. Проверить его подлинность вне САСШ практически невозможно. Даже отправив запрос в консульство.

Там единственное что смогут подтвердить, это то, что да… действительно выдан такой… тому то и тогда то… Ну может ещё и словесный портрет подтвердят.

Это уже если серьёзное расследование будет, то к запросу могут приложить и фото.

Ну вот своё любопытство «паря с рязани» удовлетворил и вернул мне красную книжицу.

Дежурное: «Счастливого пути» и пограннаряд прошёл дальше, а я снова растянулся на диване.

- Хорошо так путешествовать… одному в купе первого класса, - пронеслось у меня в голове.

Я сейчас ехал в Германию с намерением продолжить свою учёбу в каком ни будь престижном немецком университете.

К сожалению, советский диплом ещё долго не будет нигде особо котироваться…

Ввиду уезда (в лучшем случае) основной массы профессуры.

Не согласна она была с большевистским переворотом и … уехала.

А когда ещё университет «Красной профессуры» наклепает новых советских докторов и доцентов?

Так что поучился я год в Промакадемии и понял, что сам могу там преподавать!

Сдал экстерном все предметы и получил диплом об его окончании «с отличием».

Вот и родилась у меня в голове мысль податься на учёбу за границу.

Она… в смысле мысль… понравилась и товарищу Сталину и товарищу Артузову.

Для начала … решили выбрать один из ВУЗов Германии…

Глава 1

Бонн встретил меня дождиком… Что для этого города Германии вполне норма для лета.

Почему Бонн?

Перед поездкой… мне, да и Сталину с Артузовым… было ясно одно – только не Берлин!

Сейчас это был центр русской эмиграции. И мне там светится не было смысла. Да и острота момента начала спадать после блестящих операций ОГПУ по разрушению единства белого движения. Ареста Савинкова и других… Суда над эсэрами и другими заблудшими…

Поэтому с местом учёбы в Германии мне было поручено определится самостоятельно.

Всё решил первый попавшийся мне приличный немец, которого я встретил в вагоне-ресторане.

Он сразу ответил, что лучший университет Германии находится в Бонне.

Я… признаюсь… такого города даже не знал…

Увидев моё недоумение? немец благодушно посвятил меня в предмет.

Город Бонн находится в немецкой земле Северный Рейн-Вестфалия, на реке Рейне рядом с Кёльном.

История Бонна начинается с римских времён.

Ещё в 11 году до нашей эры Бонн стал лагерем древнеримского войска и здесь была возведена крепость с названием Кастра Боннесия.

Видимо именно с того времени и происходит название города. А возможно, оно связанно с названием местного германского племени эбуронов.

Позднее город был захвачен варварами и разрушен.

Но всё же некоторые части города уцелели как, например, Мюнстерская базилика.

В Бонне так же было найдено древнейшее в Рейн-Вестфалии упоминание о существовании этого города, датированное приблизительно 30 годом до нашей эры.

В конце 16 века город становится культурной резиденцией тогдашней Германии.

С того времени и до конца 18 века Бонн был резиденцией Кёльнского архиепископа. Бонн почти пригород Кёльна.

В 1770 году в Бонне родился Людвиг ван Бетховен.

А через некоторое время там был основан и университет.

Зданием для главного учебного заведения города и послужила та самая резиденция курфюрстов.

А по итогам Венского конгресса в 1818 году, когда Бонн прочно вошёл состав Пруссии, прусский король Фридрих Вильгельм III назвал это учебное заведение - Рейнский университет, ставший шестым университетом в Пруссии.

Позднее университет стал неофициально называться «университетом принцев», поскольку многие отпрыски дома Гогенцоллернов обучались именно в этом университете.

В Боннском университете в разные годы учились такие великие люди, как Карл Маркс, Фридрих Ницше и будущий кайзер Вильгельм II.

- Ну про этого лучше не вспоминать… как впрочем и про отпрысков дома Гогенцоллернов… А вот про Карла Маркса это другое дело, - пронеслось у меня тогда в голове.

- Значит – Бонн, - решил я и вот я тут.

Университет нашёлся быстро, после того как я снял приличные для русского студента апартаменты.

Тут я решил фигурировать под своим настоящим именем. Ведь и диплом мне нужен настоящий!

А выезд из СССР по американскому паспорту был намеренным, с целью сбить со следа возможных преследователей. Хотя после разгрома оппозиции все они притихли и «легли на дно».

Для поступления я выбрал факультет «Экономики и права». С намерением стать дипломированным юристом-международником.

Поступление было чистой формальностью.

В Германии сейчас начал снова бушевать кризис. Который был спровоцирован кризисом в САСШ и Британии.

Поэтому под сокращения финансирования из бюджета первыми конечно попали высшие учебные заведения.

И это упростило задачу моего поступления, так как все иностранцы обучались за свой счёт, то им и был дан в этом году приоритет. А вот немцев-абитуриентов ждало ужесточение условий поступления. Брали не просто лучших из лучших, но ещё и платежеспособных.

Тут и на Родине происходили знаковые события.

С конца июня по средину июля в Москве проходил XVI съезд ВКП(б), ознаменовавшийся разгромом правой оппозиции и уже вошедший в историю как съезд развёрнутого наступления социализма. Уклонист Томский выведен из Политбюро. В состав Политбюро были избраны генеральный секретарь ВКП(б) товарищ Сталин, а также товарищи Климент Ворошилов, Лазарь Каганович, Михаил Калинин, Сергей Киров, Косиор, председатель ВСНХ СССР Куйбышев, Вячеслав Молотов, Алексей Рыков, Ян Рудзутак. Насчёт двух последних у меня что-то шевельнулось, типа «что они там не на долго».

Уже ведены в строй Челябинский тракторный и Стальсельмаш.

А из Рейнской области Германии, что тут рядом, выведены последние оккупационные войска Антанты.

В конце июля Максим Максимович Литвинов стал народным комиссаром иностранных дел СССР.

Я послал ему поздравительную телеграмму, назвав его «…неподражаемым артистом своего дела…». В ответ пришло короткое «Тронут». В этом был весь Максим Максимыч… - деловит, краток и … скуп. Ведь слово «тронут» короче слова «спасибо» на одну букву! Ха-ха.

В Америке мне рассказали еврейский анекдот:

«Умер в Одессе еврей. Семья собралась на совет, как оповестить богатых родственников за океаном. Долго совещались и ругались, как передать трагическую новость и сильно не потратиться на телеграмме. В итоге в Нью-Йорке получили телеграмму из Одессы: «Изя всё».

А ещё через день в Одессу пришёл ответ от богатых евреев из САСШ: «Ой». Ха-ха-ха!

В своей первой речи Литвинов сказал: «…что его назначение ничего не меняет во внешней политике страны…». Это так. Но менялась сама обстановка. Прямо тут… в центре Европы… шёл пересмотр Версаля. Поднимал голову фашизм…

На парламентских выборах в Германии, прошедших в сентябре, победу одерживают социал-демократы, получившие 143 места.

Но второе место заняла национал-социалистическая рабочая партия Германии во главе с Гитлером! Получив 107 мест.

У коммунистов 77 мест.

У центристов 68 мест, у Национальной народной партии 41, у остальных партий 137 голосов.

Это было грандиозное поражение коммунистов и демократов.

И это не было случайностью. НСДАП провела довольно необычную и захватывающую предвыборную компанию. Я как раз прибыл к её началу и мог воочию наблюдать, как нацисты воспользовались всеми доступными современными достижениями. Это были массовые митинги и демонстрации, где широко использовались электрические микрофоны, усилители звука и огромные громкоговорители. Распространялись не только листовки и газеты, но и грампластинки с записями речей Гитлера и его приспешников. Тут были и древние ритуалы тевтоном. Различные ночные факельные шествия, освящения знамён и штандартов. Торжественный приём новых членов и награждения заслуженных наци. Надо отдать должное, что это всё оказало воздействие на публику. Особенно на молодёжь и … женщин!

НСДАП провозглашало культ семьи и домашнего очага, а женщину превозносило как его хранительницу и … арийский источник новых сыновей народа!

Это было потрясение для всего мира!

Но пришла и хорошая новость, - 15 сентября была отменена цензура в средствах массовой информации в Испании, что теперь позволяет свободно вести агитацию, требовать установления Республики.

- Развернутся там теперь мои испанские друзья, - мелькнула тогда у меня мысль.

А перед самым началом моих занятий на первом курсе университета пришла ещё одна хорошая новость, что Великобритания, под давлением народной армии Китая, возвратила Китаю военно-морскую базу в Вэйхайвей, что была «передана» ей под нажимом в аренду ещё в 1898 году.

Лето и сентябрь пролетели быстро…

Пока осваивался на новом месте, изучал город, совершенствовал язык и знание культуры и обычаев наступил и октябрь.

В Германии, как я сразу узнал, занятия начинаются в ВУЗах в октябре.

При подаче документов мне предложили… не терять времени… и поступить на двухмесячные подготовительные курсы при университете. По мнению доцента из приёмной комиссии это даст мне общее представление о системе образования в Германии и упростит вливание в учебный процесс. Я с ним был полностью согласен и вот сейчас… посещая первые занятия… я это воочию увидел.

Я выгодно отличался не только на фоне иностранцев, приехавших аккурат к началу учёбы, но и на фоне самих немцев, которые не прошли эти курсы.

Как то так выходило, что я постоянно оказывался рядом с одним немецким парнем, приблизительно моего возраста, скромного и воспитанного.

Решив, что это неспроста, я с ним познакомился:

- Привет, меня зовут Серж, я из России, - обратился я к нему в перерыве.

- Привет, а я Вальтер… из Саара, - ответил тот, представившись довольно типичным для немцев именем. Ну конечно после Ганс, Клаус и Фриц конечно…

После занятий, в этот же день, мы с ним отправились в ближайший гаштет поужинать и выпить пива за знакомство.

С тех пор мы стали «не разлей вода».

Семестр шёл за семестром, год за годом…

За это время я узнал, что Вальтер, как и я (так я решил) родился в 1910 году.

В городе Саарбрюкене, что недалеко от Бонна на самой границе с Францией, в Саарской области, которая сейчас была под управлением Лиги Наций. Его отец владел фабрикой роялей и звали отца Гвидо Шелленберг.

У Вальтера была большая семья и кроме него было в ней ещё шестеро детей.

Со слов Вальтера, он ещё ребенком испытал на себе ужасы войны. Особенно запомнилась ему зима 1917 года… голодная и холодная… с массированными и жестокими бомбежками его родного города французами, в сочетании с болезнями его родни.

Когда война закончилась, его отец был арестован французскими оккупационными властями по надуманному поводу, связанному с политическим мотивам. Правда вскорости его отпустили…

Во времена этих испытаний, его мать, пытаясь обрести моральную стойкость, с еще большим рвением ударилась в католичество.

Это отразилось и на воспитании Вальтера, и на его духовном развитии в строгом христианском духе. Что… правда… послужило отходу его от католичества.

Здесь Вальтер вспоминал одно происшествие, сыгравшее большую роль в его решении отойти от католической церкви:

- Как-то на исповеди я признался священнику об одной своей мальчишеской проделке – запер младшего брата в чулане, когда тот втихаря там ел варенье… сваливая потом на меня…

- И вот… когда я об этом рассказал святому отцу… тот… в наказание стал бить меня своей палкой… за такую ерунду…

- Меня охватил гнев тогда и с тех пор я стал относиться к моему церковному воспитанию с большим отвращением…

- И уже тут… будучи студентом, я не вступил в общество студентов-католиков, - резюмировал мой друг Вальтер Шелленберг своё отношение к церкви.

По рассказам Вальтера, ещё в гимназии его тянуло к истории, благодаря их преподавателю, который сумел привить ему любовь и интерес к эпохе Возрождения и истории Нового времени.

С тех пор внимание Вальтера всегда привлекали история и культура Запада.

В 1923 году родители Вальтера, в результате войны оказавшись на грани выживания (впрочем, как и все немцы) переселились в Люксембург, где располагался филиал фабрики их отца.

А в прошлом 1929 году он начал учиться в этом университете … правда сначала Вальтер поступил на медицинский факультет.

Но по настоянию отца, склонного к экономическим и гуманитарным наукам, Вальтер решил заняться изучением права.

Юридическое образование давало возможность сделать карьеру в области экономики или на дипломатическом поприще.

Больше всего Вальтер мечтал о дипломатической карьере в министерстве иностранных дел.

Так на это повлияла его жизнь в пограничной области, где с особенной остротой сталкивались политические устремления государств. Это и возбудило в Вальтере интерес к внешнеполитическим событиям.

***

Тем не менее, кроме самой учёбы и весёлого времяпрепровождения я выполнял и деликатные вещи по различным направлениям.

Первым таким важным делом стала Испания.

Наступил 1931 год…

В конце зимы из Испании пришли новости о победе республиканцев на муниципальных выборах… меня при этом как током пронзило: «Республиканская Испания», «Война в Испании», какой то «Франко», - замелькали мысли.

Поэтому в феврале, я на свой страх и риск, во время каникул, отправился в Испанию.

У меня были там кое какие связи по линии Коминтерна.

Я ещё слабо представлял, что я там смогу сделать. Но помощь мне оказала «Пассионария» Долорес, которая имела большой авторитет в компартии Испании.

Так вот… мой приезд туда ознаменовался провозглашением Второй Испанской республики.

После успеха республиканцев на муниципальных выборах, руководитель Революционного комитета в Мадриде – некий Нисето Алькала Самора, потребовал отречения Короля.

И Король Испании Альфонсо XIII бежал из страны во Францию, спасаясь от революции.

А этот Алькала Самора возглавил временное правительство испанской Республики.

Занятный тип… Родился в семье землевладельца. Получил юридическое образование в университетах Гранады и Мадрида. Преподавал право, получил известность как адвокат, судебный и политический оратор. - Были такие и в России. Тот же Родзянко с Керенским…, - услужливо мне напомнила моя память.

С юных лет Алькала Самора был членом Либеральной партии. Позже работал в разных правительствах.

Избирался членом кортесов – так тут парламент зовут.

Был министром общественных работ, а потом первым гражданским военным министром в Испании.

Также являлся представителем Испании в Лиге Наций.

В Испании выступал как противник диктатуры генерала Примо де Риверы, в период правления которого он перестал быть сторонником монархии и стал умеренным республиканцем. – Ну да… как только от кормушки отлучили… сразу стал революционером, - мелькнула у меня мысль.

Вскоре после падения диктатуры, год назад, в апреле 1930 года, Алькала Самора произносит яркую антимонархическую речь в театре «Аполо де Валенсия», в которой он назвал себя сторонником «консервативной республики, основанной на поддержке среднего класса и интеллектуалов».

Затем он представлял консервативных республиканцев во время подписания «пакта Сан-Себастьяна», который объединял антимонархические силы.

Потом Алькала Самора возглавил исполнительный комитет республиканцев.

В декабре 1930 года им была организована попытка антимонархического военного переворота, предпринятая офицерами-республиканцами. В результате его неудачи… он, как и другие лидеры, был арестован.

Был приговорён к шести месяцам и одному дню лишения свободы. И тут… Король бежал… и Алькала Самора «весь в белом»… из тюрьмы… прямо в кресло премьера… Ха-ха-ха.

На одном светском рауте местный популярный писатель со смешным именем и фамилией - Пио Моа сказал, что «если республика и была установлена мирным путем, то не благодаря республиканцам, которые пытались установить ее в результате недавнего военного переворота, а благодаря монархистам, которые позволили республиканцам участвовать в выборах всего лишь четыре месяца спустя после неудавшегося выступления. И, несмотря на то, что эти выборы были муниципальными, а не парламентскими, … монархия поспешила передать власть, отказываясь от насилия».

Тут я ему возразил:

- Здесь уважаемый Пио Моа «забывает», как «забывают» об этом нередко, когда речь заходит о начале Российской революции в феврале-марте 1917 года, что царь отдал власть не по доброте душевной, а оценив неблагоприятное соотношение сил, в ходе начавшихся в столице и других городах массовых революционных выступлений.

С этим моим доводом он вынужден был согласится…

Конечно, они тут очень настороженно воспринимали меня в качестве спецпосланника НКИД СССР.

У Испании и СССР до сих пор не было дипломатических отношений.

Но «личное послание Сталина» к лидерам «республиканцев» вызвало потепление ко мне и к СССР.

Я, уже имея опыт общения с разного рода революционерами, призвал их к терпимости к ниспровергаемым ими классам, в особенности если те особо не сопротивляются.

А зная, что Испания является давним оплотом католицизма, я сделал акцент на недопустимости гонения на церковь.

Так же Испания была аграрной страной и резкие шаги в этой сфере тоже могли привести к ненужным волнениям и голоду.

Всё это я пояснял на печальных примерах из опыта нашей русской Революции.

Для сглаживания разногласий и недопущения эксцессов, я стал организатором встречи их местного кардинала - некоего Педро Сегура, с новым временным премьером.

Результатом было заявление церкви с поддержкой Второй Испанской республики и отказ от вмешательства в дела государства.

Так же церковь отдавала все свои земли безземельным крестьянам.

В основном своим же батракам и арендаторам. Но не в собственность, а в пользование. Контроль за целевым использованием её земли и уплату налога возлагался на церковь. Земля объявлялась «народной», но контроль оставался за бывшими её собственниками, которые становились пользователями и должны были платить налог на землю.

Купля-продажа сельхозугодий запрещалась. Крестьяне могли только объединяться, передавая свои наделы в кооперативы.

Это вызвало на местах небольшое количество эксцессов. В основном со стороны беднейших крестьян, которые планировали полученную землю продать… А так выходило, что либо ты на земле работаешь, либо у тебя её заберут и отдадут другому… более радивому хозяину.

Так же вводилось ограничение на обработку земли одним крестьянином, на наём рабочей силы. Повышались налоги для единоличников-кулаков и снижались для кооперативов.

Правительство обращалось к народу с воззванием о недопущении беспорядков и погромов домов помещиков и церквей.

Так как левые силы во временном правительстве пока были в меньшинстве, о никакой национализации пока речь не шла. Оно и к лучшему.

К моему огромному удивлению большинство у местных левых составляли махровые анархисты и троцкисты. Поэтому эксы были бы неизбежны и могли ввергнуть страну в хаос гражданской войны.

Именно с их стороны я больше всего подвергался нападкам во время своего вояжа по Испании.

Даже монархисты относились ко мне более лояльно, так как я высказался за гарантии безопасности их бежавшему Королю в обмен на поддержку Республики.

Как бы то ни было, но погромов церквей удалось избежать. А это не вызвало анафемы Папы и призыва к борьбе с Республикой.

Я тихонько выяснил, что никакой «войны в Испании» нет и мои страхи беспочвенны. Возможно моё вмешательство её «отменило»?

Так же я познакомился с генералом Франко. Он не вмешивался в политику, публично заявляя о своей нейтральности. А выступая перед слушателями Военной академии в Сарагосе он заявил, что «поскольку провозглашена республика и власть перешла к временному правительству, то все мы обязаны соблюдать дисциплину и сплотить свои ряды, с тем чтобы сохранить мир и помочь нации двинуться по верному пути».

Однако военная академия в Сарагосе, где он преподавал, была позже закрыта и я посоветовал временному премьеру Испании - Алькала Самора, с которым у меня сложились нормальные отношения, направить генерала Франко чем ни будь командовать… И его отправили командующим гарнизоном Болеарских островов.

Находясь в Испании, я невольно послужил причиной активизации Советско-Испанских отношений, которые до этого были на весьма низком уровне… Ограничиваясь экспортом советской нефти…

В Испании… в соответствии с королевским декретом 1927 года была создана государственная нефтяная монополия.

И тогда же… ещё при короле… были экспроприированы частные торговые предприятия, представлявшие американские (Standard Oil of New Jersey), англо-голландские (Royal Dutch Shell) и другие.

Все их функции были переданы испанской компании CAMPSA, созданной консорциумом банков.

Иноземные компании, пострадавшие от этого, сделали все возможное, чтобы саботировать эту новую испанскую нефтяную компанию.

CAMPSA была вынуждена увеличить закупки нефти в СССР, несмотря на то

что тогдашнее правительство не симпатизировало стране Советов.

С 1926 по 1930 год доля советской нефти в испанском импорте выросла до 50%. Так Испания вышла на второе место в Европе по закупкам нефти в СССР, уступая только Италии, которая импортировала советскую нефть на более чем 50% своей потребности.

Так что экономическая основа двусторонних отношений была уже заложена. Дело осталось за малым… - заключить дипломатические отношения.

Я обо всём этом срочно информировал товарища Сталина по каналам Коминтерна. Где высказал своё мнение, что пора брать Испанию под свою опеку, пока тут всё не захватили анархисты и троцкисты.

Это был с моей стороны запрещённый приём. Так как я уже знал к этому времени, как резко изменился в худшую сторону настрой Сталина по отношению к Троцкому.

Так что буквально через пару часов со мною там в Мадриде связался наш полпред во Франции. Им к моему искреннему удивлению оказался мой знакомый, известный мне ещё по моим приключениям в Токио - товарищ Довгалевский.

Видать надоели ему экзотические гейши, решил изменить им с нормальными парижскими проститутками из Муленружа, ха-ха.

Хотя к этому времени я уже знал о больших заслугах товарища Довгалевского.

Он хорошо знал Францию, пребывая там в эмиграции с 1908 года по 1917-й.

В том же 1908-м году Довгалевский стал членом РСДРП, а в 1915 году вступил даже во Французскую социалистическую партию.

В 1913 году окончил Электротехнический институт в Тулузе.

В июле 1917 года возвратился в Россию, в 1918 году вступил в Красную армию.

С 1919 по1920 годы работал в наркомате путей сообщения РСФСР.

В 1920 году был членом Комиссии Совета Труда и Обороны РСФСР по восстановлению дорог Сибири и Урала.

Затем был послан на Украину…, где был инспектором связи и комиссаром инженерного управления в Киеве.

В 1921-1923 годах товарищ Довгалевский был народным комиссаром почт и телеграфа РСФСР.

С образованием СССР… в период с 1923 по 1924 годы работал заместителем наркома почт и телеграфов уже всего СССР.

С 1924 года он на дипломатической работе. До 1927 года был полпредом СССР в Швеции. Где его сменила всем известная Коллонтай.

А вот с марта по октябрь 1927 года товарищ Довгалевский был как раз полпредом СССР в Японии.

Его бросили закрывать «прорыв». Там была склока в советском представительстве и нужно было вопрос решать кардинально.

Видимо товарищ Довгалевский справился, раз направили его в том же 1927 году работать в одну из самых ключевых стран мира - полпредом СССР во Франции.

И вот сейчас ему была поставлена главою НКИД СССР товарищем Литвиновым задача начать работу по линии дипломатии на установление связей с Испанией на уровне посольств.

Уполномоченный Нефтесиндиката СССР во Франции Михаил Островский был следующим, с кем я уже лично встретился, будучи проездом в Париже.

К моему сожалению… что по дороге в Испанию, что назад… у меня совершенно не было времени на осмотр этого чудесного города. Как и в прошлые мои разы его посещения.

Хотя после САСШ… особенно Нью-Йорка, меня мало что могло в Европе поразить.

Встретились мы с товарищем Островским в ресторане парижского железнодорожного вокзала. Как раз было время до отправки поезда Париж – Кёльн.

Он мне поведал о ходе переговоров и сложностях по заключению с Испанией нового договора на поставку нефти.

Обе стороны пытались договориться о заключении нового долгосрочного договора о поставках, но возник ряд трудностей. Подписывая двусторонние торговые договоры с иностранными государствами испанское правительство, стремилось компенсировать импорт и поэтому избегало платежей в валюте.

В нынешней ситуации мировой депрессии подобная практика была весьма распространенной.

Однако это не устраивало советскую сторону, которая, несмотря на экспорт большого количества золота, не располагала достаточным количеством валюты. Более того, в качестве предварительного шага к договору мы настаивали на установлении дипломатических отношений.

Примирить политические и торговые интересы было нелегко, к тому же правые в Испании продолжали размахивать жупелом коммунистической угрозы.

Все это осложняло и без того осторожные контакты, которые осуществлялись

за пределами Испании.

Цель нашей дипломатии была понятна… Но уже и испанские экспортеры стали все больше интересоваться возможностями, которые предоставлял советский рынок. Не только нефти.

И вот провозглашение Республики и приход к власти прогрессивных, в том числе и левых сил, сумел сдвинуть с мертвой точки вопрос об установлении дипотношений.

Тем более, что после такой сокрушительной победы нацистов на выборах в Германии в прошлом году, международная обстановка изменилась кардинальным образом.

Уже садясь в поезд, я узнал из экстренных выпусков парижских газет «об обмене нотами между правительствами СССР и Испании о составе посольств и консульств и о невмешательстве во внутренние дела».

- С другими вопросами можно и подождать до учреждения дипмиссий, - подумал я, прочитав это короткое сообщение. Тем более, что это распространённая практика в дипломатии.

***

Сталин в своей манере расхаживал по своему кремлёвскому кабинету с трубкой в руке и размышлял.

У него освободилась масса времени.

До этого, когда его интересовали только вопросы борьбы за власть, он занимался почти круглосуточным одним тайным делом… лично слушал разговоры членов Политбюро и ЦК, что те вели по своим телефонам, наивно полагая, что их не прослушивают.

Это заблуждение повелось ещё со времён Ленина. Когда правительство переехало из Питера в Москву и Ленин приказал установить в Кремле автоматическую телефонную станцию. Опасаясь прослушки разговоров членов революционной верхушки телефонистками.

Якобы в автоматической станции всё соединяют бездушные реле и никто уже не узнает секретов власти рабочих и крестьян.

Эту автоматическую телефонную станцию установил в Кремле чешский коммунист, имя которого история не сохранила… Сгинул он потом в революционном вихре.

А так как Сталин ещё не имел должного веса в 1923 году, когда его назначили генеральным секретарём ЦК ВКПб, как впрочем и сама эта техническая должность, то и кабинет ему в Кремле выделили рядом с этой автоматической телефонной станцией.

А так как АТС была немецкой, то есть очень качественной, то и не ломалась вовсе.

Поэтому техников-телефонистов сократили до минимума и переселили в подвал.

А комнаты, где размешались специалисты по её обслуживанию, отдали под нужды секретариата ЦК.

Таким образом в кабинете новоиспеченного генерального секретаря ЦК товарища Сталина оказался пульт управления АТС.

И вот однажды… при очередной подстройке АТС… Сталин обнаружил, что техник абсолютно свободно мог подключатся к любым линиям секретной правительственной АТС, именуемой уже «кремлёвской вертушкой» или просто «вертушкой», и никем незамеченным слушать разговоры абонентов.

Сталин не мог поверить своей удаче.

Перед этим он… честно говоря… затаил обиду на коменданта Кремля за такое унижение… и в мозгу строил коварные планы, как ему отомстить.

А теперь в том же мозгу он возносил осанну, как бывший семинарист, этому незадачливому служаке, что сам не зная того, дал в руки Сталина такое оружие.

И вот с тех пор он только и занят был тем, что слушал разговоры своих противников… и противников противников…

Это давало ему неоспоримые козыри…

Одно только предвидение, как будет голосовать большинство на очередном заседании Политбюро сделало ему славу «гениального провидца».

А всего то надо было знать настрой большинства и в самом конце обсуждения вопроса взять слово и сказать: «…правильно предлагает товарищ Бухарин… а то что… товарищ Каменев… это не пойдёт…».

Теперь слушать уже было некого… Да и не за чем…

Вернее… сохранять это в абсолютной тайне… Теперь этим занялся его доверенный зам - товарищ Каннер. Непревзойдённый спец по тайным делишкам.

– Как мастерски «вылечил» от язвы прямо на тот свет нашего «бонапарта» - Фрунзе?, - подумал Сталин и с удовольствием затянулся трубкой.

Затем его мысли переместились в другую сторону…

Он подошёл к своему столу, сел в кресло и ещё раз перечитал депеши и докладные по испанскому вопросу.

Если отбросить крайности, то снова этот Козырев подкинул им заманчивое дельце.

Надо же? На самом краю земли, а тоже своя революция случилась. Народ сбросил Царя! Или там Король? Неважно…

И это без всякого Коминтерна и миллионов золотых рублей, что ахнули, как в топку, при попытках революций … прежде всего в Германии.

Нет… конечно испанские товарищи тут… в Коминтерне… довольно активны. Эта… как её…

Тут Сталин подсмотрел имя женщины-коммунистки из Испании.

- Пламенная «пассионария» Долорес…, - прошептал он, пробуя это словосочетание на вкус.

- Нужно срочно послать туда и проверенных товарищей и двигать официальные связи, - пришёл к выводу Сталин.

Глава 2

Вернувшись назад к учёбе, я с интересом узнал о пропущенных мною событиях в Германии.

Оказалось, что тут был очередной провалившийся путч.

Внутри нацистского движения произошёл мятеж. Его поднял некий Вальтер Штеннес…

Мне всё об этом подробно рассказал мой друг Вальтер Шелленберг.

Он с некоторых пор стал проявлять интерес к делам вокруг НСДАП.

Впрочем, тут ничего неожиданного не было.

Это для меня они «исчадья ада», с моими смутными предчувствиями будущего.

А для всё большей части немцев их программа "возврата Германии былого величия" становилась всё более интересней.

Так вот, про этого Штеннеса мне Вальтер впервые поведал ещё осенью.

Когда мы разговорились с ним о прошедших выборах и про неожиданную победу на них НСДАП. Вернее то, что они тогда заняли второе место и взяли 107 мест в рейхстаге.

Этот Штеннесс был монархистом, убеждённым сторонником сильной власти и Германской империи. Активно боролся со спартаковцами, участвовал в подавлении коммунистических восстаний и выступлений рабочих. Естественно, - ярый противник Версальского договора и участник борьбы против его выполнения.

Основатель штурмовых отрядов СА, и как он их рассматривал – «главную движущую силу новой народной революции и построения общества национального социализма в Германии».

Один из первых он открыто выступил против партийно-государственной политики Гитлера.

Всё дело в том, что накануне досрочных выборов в рейхстаг в сентябре прошлого 1930 года, в ходе агитационной кампании НСДАП, участие отрядов СА резко возросло.

Они представляли из себя группы опустившихся до крайней нужды молодых люмпенов.

Я и сам их с удивлением наблюдал на улицах Бонна и Кёльна.

Крайняя нужда выгоняла их тысячами по всей Германии на улицу, где они с запечатанными кружками обращались за помощью к сострадательной публике.

Я им так же подавал, не рассматривая в этом поддержку нацизма.

Так вот… со слов Вальтер… их и без того крайне бедственное финансовое положение ещё больше ухудшилось.

Участие штурмовиков СА по охране митингов и собраний НСДАП оплачивалось несвоевременно… их руководство вообще не получало никаких средств… партийные кассы были для них закрыты.

Штурмовики вообще редко получали денежное вознаграждение!

В основном они служили за еду и ночлег.

- И поэтому Вальтер Штеннес, будучи оберфюрером СА по восточным округам и Берлину, решительно выступил против «показной роскоши партийных бонз и византийского стиля руководства Гитлера», - повторил тогда мой друг Вальтер чьи-то слова.

- Штурмовики роптали не потому, что усомнились в подлинности социализма Гитлера, - продолжал свой рассказ Вальтер, - а против «бюрократизации партийного руководства, против зазнавшихся функционеров в партии и их выгодных синекур».

Да, в ходе предвыборной компании некоторые газеты писали о непомерном тщеславии и гордыне власти, и о личном честолюбии, которое демонстрировало руководство НСДАП.

Писали про то, что они наделили себя высокими окладами… совершали покупки дорогих автомобилей. А также приобрели летом 1930 года в Мюнхене целый дворец, уже получивший название «Коричневый дом».

На фешенебельное обустройство которого были потрачены огромные средства.

Конечно же это всё усилило брожения среди нищих и безработных, штурмовиков.

- Кроме того, руководители СА продолжали считать, что некоторые партийные бонзы сознательно принижают роль СА, для которых штурмовики представляют препятствие на пути к власти, - продолжил Вальтер рассказ.

- В качестве компенсации, командиры СА на встрече с Гитлером в августе 1930 года, выдвинули требование о включении своих кандидатов в предвыборные списки партии. Гитлер ответил отказом… мотивировав это невозможностью совмещения обязанностей депутата рейхстага и командованием в СА.

- Недовольных СА в Берлине возглавил Вальтер Штеннес, выдвинув своих кандидатов на депутатские места в рейхстаг и планируя смещение мюнхенского партийного руководства.

- После отказа Гитлера, командиры СА приняли решение полностью отказаться от предвыборной пропаганды и охраны партийных собраний. В ходе дальнейших переговоров между руководством НСДАП и СА обстановка накалилась до предела.

- Фактически речь шла о бунте штурмовых отрядов против НСДАП!, - резюмировал Вальтер.

Тогда я вспомнил, что читал в газетах, как в ночь с 30 на 31 августа 1930 года штурмовики СА штурмом захватили штаб-квартиру гауляйтера Берлина Геббельса и устроили там погром, закончившийся кровавой схваткой и перестрелкой с охранниками СС. Порядок удалось восстановить лишь с помощью вызванной полиции.

Оказывается, что это уже тогда было делом рук этого Штеннеса.

В газетах потом писали, что в Берлин… для ликвидации конфликта среди нацистов… срочно прибыл сам Гитлер, который лично провёл переговоры со Штеннесом, умоляя его не выходить из партии.

И как результат… 1 сентября 1930 года на общем собрании … в присутствии более чем 4 тысяч штурмовиков было заключено перемирие, и Гитлер дал обещание удовлетворить основные требования СА.

Однако, как потом писали в газетах, почувствовав опасность, Гитлер немедленно сменил руководство СА, после чего все отряды штурмовиков принесли ему отдельно присягу на верность.

Таким образом, Гитлер тогда окончательно оформил своё единовластие в партии, объединив в одних руках гражданскую и военную власти.

Для укрепления своего положения Гитлер назначил начальником штаба СА -некоего Рёма, сделав его фактически руководителем СА. Тот был срочно вызван из Боливии, где служил военным инструктором.

- Рём, хоть и был участником легендарного «пивного путча» 1923 года …и являлся старым приятелем Штеннеса… но не смог затмить его…, - повторил чьи то слова Вальтер и добавил: - а как сказал Геббельс «…капитан Рём отличный парень, но до Штеннеса не дорос».

Мой друг Вальтер так же рассказал мне, что по словам людей из среды НСДАП, такой впечатляющий результат партии, полученный на сентябрьских парламентских выборах 1930 года, укрепил Гитлера в мысли, что к власти можно и надо приходить только легальным путём!

Однако его точку зрения не разделяли многие лидеры СА во главе со Штеннесом.

Сторонники революционного пути выступали против «изнеженности» и «обюрокрачивании» партии. Они терпеть не могли «жалкой болтовни о легальности», требовали активных действий и обвиняли руководство партии «в измене борьбы за идеалы».

К осени 1930 года отряды СА насчитывали уже по всей Германии около 60 тысяч членов.

Осознав себя значительной силой, они начали требовать от руководства НСДАП делиться с ними деньгами и властью.

Главным идеологом национал-народной революции стал Вальтер Штеннес.

Он рассматривал революцию, как единственно возможный способ прихода НСДАП к власти, а штурмовиков, как её передовой отряд.

Против этой позиции решительно выступали Гитлер и Геринг.

Я читал, как Гитлер по этому поводу высказался тогда в газетах:

«…тот, кто сегодня ведёт нас к открытой войне с государством, берёт на себя тяжкий грех… любого, кто пытается подстрекать совершенно безоружную организацию к актам насилия против нынешнего государства, я считаю глупцом, преступником или провокатором… я поклялся строго соблюдать легальную политику партии и не позволю никому нарушить эту клятву… и менее всего отставному капитану полиции Штеннесу».

А недавно конфликт Штеннеса с руководством партии принял новый оборот, - продолжил свой рассказ Вальтер, - Штеннес открыто выступил против приказа Гитлера, в котором тот требовал, чтобы берлинские отряды СА подчинялись указу правительства о введении чрезвычайного положения и воздерживались от участия в уличных столкновениях.

В связи с этим, Гитлер совместно с Рёмом приняли решение об отстранении Штеннеса от руководства СА.

На это Штеннес объявил Геббельса отстранённым от партийного руководства Берлина и заявил о своём разрыве с мюнхенским партийным руководством, как «не подлежащим исправлению» и провозгласил «истинно революционный» национал-социализм против «бюргерской забронзовелости» партийной организации.

Он прямо противопоставил себя Гитлеру.

По его приказу берлинская штаб-квартира партии и редакция газеты «Дер Ангрифф» были взяты штурмом его отрядами СА.

Занятые помещения были освобождены лишь берлинской полиций.

Затем Штеннес открыто выступил против Гитлера, обвинив его в расточительстве, надменности и чванстве, в предательстве социалистических идей, закреплённых в партийной программе НСДАП.

Газеты сейчас растиражировали его слова: «Что важнее: подмётки для сапог членов СА или дворец для партийных бонз?».

Они получили большой резонанс.

Но Штеннес сумел привлечь к открытому выступлению против Гитлера лишь треть берлинского отделения СА.

Фактически влияние Штеннеса распространилось главным образом в берлинском округе СА. В остальной Германии идеи Штеннеса не имели маломальского распространения в среде НСДАП.

За этим незамедлительно последовал приказ Гитлера о снятии Штеннеса с поста руководителя СА и исключении его из НСДАП.

Сейчас Штеннес был обвинён в геббельсовской газете «Дер Ангрифф» в сотрудничестве с тайной полицией, подтверждением чему послужили два письма Штеннеса, написанные им двум тайным членам НСДАП в рейхсвере и охранной полиции.

Как сейчас писали газеты, путч оказался неудачным, у Штеннеса не было серьёзной финансовой поддержки, и как следствие большая часть штурмовиков перешла на сторону Гитлера.

Как итог, Штеннес был арестован и брошен в тюрьму.

Выслушав Вальтера, почитав газеты и вспомнив кое что из прошлогодних событий, я пришёл к выводу, что этот Штеннес опасный тип. Гораздо опаснее всех в нынешней верхушке нацистов.

Так мне что-то подсказывало и я решил… помочь этому Штеннесу!

Вальтер горячо поддержал мою идею и после многодневного обсуждения мы решили обратиться с этим к … Герману Герингу.

За это время… Вальтер осторожно узнал у своих знакомых из НСДАП историю создания СА, выдавая это естественным своим любопытством.

И вот ему удалось узнать, что Герман Геринг – видный деятель и депутат от НСДАП в рейхстаге, также стоявший у истоков создания СА, обязан жизнью… Штеннесу!

Когда Геринг, лётчик-герой войны, в ноябре 1922 года встретился с Адольфом Гитлером, то тут же стал активно участвовать в нацистском движении, став членом НСДАП. В январе 1923 года Гитлер назначил его верховным руководителем СА.

Будучи героем-фронтовиком, и одним из создателей СА, Геринг руководил их превращением в мощную военизированную силу вместе с другим фронтовиком – Штеннесом.

В то же время у Геринга возникли натянутые отношения с другим руководителем СА …. Им оказался тот самый - Эрнст Рём.

Так же Геринг участвовал в «Пивном путче» 9 ноября 1923 года, во время которого шёл рядом с Гитлером и прикрыл того от пуль полиции.

При этом сам Геринг был тяжело ранен.

И именно Штеннес дотащили раненого Германа до надёжного убежища, спасая того от смерти и полиции. А затем… в тяжёлом состоянии… вместе с женой Геринга… вывез их нелегально в Австрию для лечения.

Поэтому мы с Вальтером пришли к выводу, что Геринг не откажет другу в помощи.

А я уже соображал куда потом пристроить с пользой такого незаурядного человека.

В Берлине, куда мы отправились на следующий день, Германа Геринга нашли довольно легко – в рейхстаге.

И так же без проблем попали к нему на приём, представившись сочувствующими НСДАП студентами.

При этом предварительно договорившись с Вальтером, что я тоже немец… из Литвы. Поэтому и имя Серж и фамилия Козырёфф. Ну это если спросят.

***

Разговоры, что верхушка НСДАП погрязла в роскоши, оказались правдой.

На Геринге был полувоенный мундир, весь шит золотом. Я подозреваю, что и пуговицы тоже были золотыми.

Кабинет весь просто сверкал, как гнездо вороны-воровки от золотых и просто блестящих предметов, стащенных сюда со всех концов Света.

Сам хозяин был грузным и не вызывал ассоциаций ни с фронтовиком, ни тем более с лётчиком-ассом, как его преподносила нацистская пресса.

Вот по поводу него, мне весьма сложно было сдержать неприязнь. И видимо это каким то образом у меня отразилось на лице, так как Геринг прервал свою дежурную тираду-заготовку для таких вот случаев и заговорил по-другому.

- Вот… сразу вижу юристов… Раскусили меня…

- Всё это…, - обвёл Геринг небрежно рукой, - для западной прогнившей дипломатии и прессы…

- А для своих комрадов, я всё такой же «старина-Герман»…

Тут выручил меня Вальтер…

Он вскочил и подобострастно взметнув руку в гитлеровском приветствии крикнул: «Хайль Гитлер!».

Мне ничего не оставалось, как повторить. А в голове всплыла странная фраза «… ещё никогда Штирлиц не был так близок к провалу…».

- Что за Штирлиц? Какой провал?, - мелькнула у меня мысль.

А тем временем Геринг, широко улыбнувшись, вальяжно махнул ладонью на уровне плеча вверх и просто ответил: «Хайль».

Тут нам подали чай в роскошных… видимо китайских… фарфоровых чашках и кое-какие закуски.

И вот… расположившись за удобным столиком, мы поведали Герингу настоящую цель своего визита.

Он внимательно выслушал нас, хмурясь при этом, потом буркнул что-то себе под нос. Я еле расслышал: «…говорил ему… что так кончится…».

Потом в молчании мы допили чай и прощаясь, стали двигаться к выходу.

Не доходя шага до закрытых дверей, Геринг неожиданно проворно для его полноты нас нагнал и тихо спросил: «Вы где остановились?».

Мы с Вальтером посмотрели друг на друга, так как «ни где» мы ещё не останавливались и вообще планировали уехать назад в Бонн вечерним поездом.

Геринг всё правильно понял и незаметно, как бы прощаясь, сунул мне в ладонь картонку.

Затем распахнул дверь в приёмную и играя на публику, разразился очередной банальщиной «о великом будущем Германии под руководством национал-социализма».

Мы быстро прошмыгнули мимо немногих ожидавших посетителей, и не помня себя оказались на улице перед рейхстагом, переводя дух.

- Ну, что там? – с нетерпением спросил Вальтер, кивая на мою сжатую руку.

Я честно говоря и забыл уже про передачу Геринга.

Разжав кулак, мы обнаружили на моей ладони чистый бланк визитки, где был вписан какой то адрес. Улица, дом и квартира.

Куда мы и направились…

Даже не задумываясь, что это может быть не в Берлине.

Конечно, без помощи справочного бюро и карты города мы вряд ли с этим заданием справились бы. Столица Германии была одной из самых больших в Европе.

Но как бы то ни было, в одном из рабочих кварталов искомый адрес мы нашли.

Консьерж дома без лишних слов в обмен на визитку с адресом дал нам ключ.

Квартира была типичной «явочной», для тайных встреч.

Но тем не менее, три её комнаты, прихожая, кухня, и ванна с туалетом были оборудованы всем необходимым и полностью меблированы. Даже была посуда и запас еды… как в буфете, так и в холодильнике - предмете мечтаний хозяек всего мира.

Приготовив себе кофе, мы с Вальтером принялись ждать. Разумно рассудив, что сейчас кто-то должен сюда прийти. Скорее всего сам Геринг…

Но мы ошиблись. Когда в дверь позвонили, и я метнулся её открывать, то единственное, что я обнаружил, так это конверт на коврике перед ней. Даже шагов не было слышно того, кто его подложил и позвонил в звонок.

Там была короткая записка.

В ней говорилось, что мы можем переночевать в этой квартире и пользоваться всем, что тут есть. А так-же… нам предлагалось… для известного нам дела… быть ровно в одиннадцать вечера на углу улиц у главного входа в Шарите.

Я понятия не имел, что это за «шарите»? Но Вальтер заверил меня, что знает где это.

Далее в записке говорилось, что мы должны будем без промедлений сесть в подъехавший к нам там чёрный Мерседес.

Вечером мы воспользовались знаменитым берлинским метро, которое довезло нас почти до нужного нам места. Станция так и называлась «клиника Шарите».

Метро Берлина на меня произвело хорошее впечатление своей чистотой. Ни в Нью-Йорке, ни в Париже и ни в Лондоне такого не было.

Более того… В парижском метро можно было справить нужду прямо под стенкой. Женщины налево, мужчины направо.

Как и было условлено… в одиннадцать к нам подъехал чёрный Мерседес и мы проворно… без всякой задней мысли о засаде или ловушке… туда запрыгнули.

Там был за стеклянной перегородкой только водитель.

Сорвавшись с места, мы около часа носились по ночному городу.

Это было захватывающее зрелище, особенно для моего друга из провинции.

Мне тоже приходилось играть роль и восторгаться огнями ночного Берлина. Хотя…повторюсь… после Америки… меня тяжело было чем то удивить.

И вот… после очередного крутого поворота, с визгом… наша машина юркнула в подворотню и остановилась там в глубине городского «колодца», а шофёр сразу же погасил фары и внутренний свет в салоне.

Посидев так в кромешной темноте около десяти минут, водитель вышел и открыл нашу дверцу и махнул молча рукой в сторону неприметной и обшарпанной двери.

Мы это поняли, как знак к действию и быстро покинув авто, побежали в указанном направлении.

Не успели мы сообразить, что нам делать дальше, как одновременно с отъездом машины распахнулась и дверь. Из темноты нам приказали следовать за проводником.

Потом после нескольких поворотов в полутьме, которая всё больше просвещалась, мы вышли в богато украшенный зал, больше похожий на варьете.

Там была сцена, столики, и даже ложа с отдельными кабинетами.

Как я понял… имея опыт жизни в САСШ… с их подпольными казино и барами… это было наподобие тех… и вот-вот скоро оно наполнится посетителями и начнётся веселье.

Тут нас встречал вполне себе обычный официант и уже он провёл нас в один из закрытых кабинетов.

Там мы и обнаружили Германа Геринга в обществе трёх ярко наряженных смазливых девиц неопределённого возраста, что выдавало в них актрис. Все они мне были смутно знакомы… Потом моя догадка подтвердилась. Это были известные киноактрисы Германии. И конечно же я видел их раньше в кино.

Тут Геринг чувствовал себя более раскованно и с порога предложил нам выпить за своего друга и спасителя Вальтера. Так как фамилия Штеннес произнесена им не была, мы сделали вывод, что и нам не следует её называть.

Потом было обычное время препровождение…

То есть… питье и закусывание… Просмотр развлекательной программы местного кабаре и танцы под джазовый оркестр, где были даже негры. Что меня весьма озадачило, зная нелюбовь нацистов к ним.

Между всем этим… Геринг отчего то именно мне изложил свой план спасения «друга Вальтера»… Видимо моему другу, тоже Вальтеру, он пока не доверял… К тому же… тот уже изрядно напился… на дурняк…ха-ха.

Проснулся я на другой день в роскошной кровати… Рядом со мною лежала… разметавшись… обнажённая мечта всех мужчин Германии и не только – Ольга Чехова, как она вчера мне представилась.

А в голове закола мысль «что я вчера ей наговорил?».

Если сейчас заговорит со мною по-русски… То всё… Я посланник НКИД Козырев, а если по-немецки – то я …

Тут оно заморгала, открыла свои пронзительные голубые глаза, посмотрела на меня и с укоризной сказала на чистом русском языке:

- Серж, не врите больше никому, что Вы русский…

Я выпал в полный осадок…

А она, смеясь продолжила:

- Ну или говорите всем … как я… что мама и папа немцы, а родились и выросли в Российской Империи, например в Вильно…

Видя моё замешательство, добавила:

- Я так вообще… в забытом Богом закавказском армянском ауле родилась…

Тут я уже взял себя в руки и принялся отрабатывать оказанную мне честь за всех немецких парней и даже подростков…

В промежутках… она вкратце рассказала мне свою биографию.

Её родители были обрусевшими немцами. Ещё её дед - инженер-строитель по фамилии Книппер, приехал с семьёй в Россию в начале XIX века из Вестфалии.

С детства Ольга интересовалась театром. Когда ей исполнилось шестнадцать лет, родители отправили её в Москву, к любимой тёте Оле, родной сестре отца - Книппер-Чеховой.

Тётя определила любимую племянницу в студию при Художественном театре, в котором сама играла уже несколько лет.

Там Ольга влюбилась в Михаила Чехова – племянника знаменитого русского писателя.

Михаил подавал большие надежды… и всеми считался восходящей звездой МХАТа.

Они поженились и через полтора года у них родилась дочь. А ещё спустя два года Ольга и Михаил … развелись. О причинах Ольга умолчала…

В 1920 году Ольга, которая взяла фамилию мужа и стала – Чехова, уехала из России в Германию.

А ещё через год… в 1921 году Оля дебютировала в немецком кино в фильме «Замок Фогелёд».

В 1929 году она уже в качестве режиссёра сняла свой фильм «Шут своей любви», главную роль в котором исполнил её бывший муж - Михаил Чехов, также решивший не возвращаться в Советскую Россию.

И вот… как я уже знал… к началу 1930-х годов Ольга Чехова стала настоящей звездой немецкого кино. В 1930 году она получила немецкое гражданство…

***

Затем… встретившись на конспиративной квартире с Вальтером… который тоже провёл ночь не один…, я ему изложил план Геринга.

Нам в нём отводилась роль статистов и курьеров.

То есть … прибыть к нужному чиновнику… сказать кодовое слово… выполнить всё, что тот скажет… Встретить из тюрьмы Штеннеса и по подложным документам вывезти его за пределы Германии, а по возможности и Европы с Ближним Востоком и Северной Африкой вместе взятыми.

Это как никогда совпадало и с моими планами.

Я уже связался с китайскими товарищами и они с радостью согласились принять к себе на службу такого опытного фронтовика. Тем более, что как я и сам знал, у них давно работали немецкие военные советники во главе с известным генералом фон Сектом. Последний был ярым сторонником союза Германии с СССР и Китаем.

Так всё и произошло…

Штеннес был подавлен и не выказывал никаких эмоций, когда мы его сопроводили на советский сухогруз в порту Гамбурга.

Капитан был предупреждён. Корабль шёл с грузом механизмов прямо в Шанхай.

Там китайские товарищи и должны были встретить неудавшегося фюрера германской нации.

- Лучше пусть тут будет фюрером этот недоношенный Шикльгрубер, чем хладнокровный и авторитетный фронтовик, - решил я, вздохнув с облегчением, когда судно отчалило.

***

Атрузов был несколько озадачен последним отчётом Сергея.

Он не предполагал, что тому удастся за такое коротко время выйти на «наци №2», да ещё и сойтись с его… Артузова… личным агентом «глубокого залегания». Имя которого, он даже сам в уме не произносил. Настолько это была многоходовая и тайная операция по его внедрению. Начиналась она… как всегда… с целью проникновения в эмигрантские круги в Берлине… но затем приобрела совсем другой статус и направленность. А именно… внедрение в окружение высшего руководства НСДАП и крупного германского капитала и промышленников.

Со Штеннесом тоже удачно вышло…

Нам такие люди нужны… на будущее. Самого его использовать нельзя… Но связи в СА, СС и НСДАП наверняка можно. Да и его знания верхушки рейхсвера тоже многого стоят.

Конечно, пока отношения СССР и «Веймарской Германии» более чем дружественные…

Мы помогаем им создавать запрещённое Версальским договором оружие – прежде всего танки в Саратове и самолёты в Липецке. Готовим кадры и специалистов…

Кстати, в Липецке в секретной немецкой авиашколе и была первая попытка вербовки Геринга.

Не было никаких сомнений, что его ждёт большое будущее в Германии. Он герой войны, лётчик-ас!

На хорошем счету у верхушки рейхсвера. Те его подвели к Гитлеру. Он вошёл к нему в доверие, защитив от пули.

И тут всё было хорошо… И девушку нашу он … полюбил или сильно привязался…

Но в Германию с собою не взял…

Даже не смотря на беременность той.

Срочный вызов в фатерлянд и всё!

Письма с оказиями передаёт… как и помощь… весьма щедрую.

Купил той дом в Липецке… платит что-то типа алиментов, шлёт игрушки ребёнку…

Обещает приехать… Но не едет!

Мы конечно там всё вокруг «дамы сердца Геринга» холим и лелеем…

Не даём барышню в обиду. С домом помогли, с работой и яслями для ребёнка…

Это всё на будущее…

Сергею конечно пришлось внушить, что он обязан при установления контакта с кем либо, получать разрешение у Центра.

Но зная Сергея, вряд ли он этим будет руководствоваться.

Да Артузов и сам знал, что это сложно соблюсти.

Хотя для порядка и самодисциплины необходимо.

А тут ещё и новое направление открылось – Испания!

Кто мог подумать, что там будет мирная революция?

Сбросят царя или у них король? и создадут правительство с левым большинством.

Хотя это ничего не значит. В Германии и в Англии были уже и парламенты и правительства с большинством из трудовиков и социал-демократов. И что?

В Англии как правила королева, так и правит. А в Германии тоже никаких перемен, хоть и сбросили они своего кайзера больше десяти лет назад!

Хотя по сообщениям и Сергея и из других источников, в Испании всё намного серьёзнее. Землю уже делят во всю. Но с учётом наших ошибок. Сразу пытаются создавать сельхоз-кооперативы. С национализацией и отказом от долгов тоже не спешат.

У нас тут тоже поняли, что поторопились.

Почти на каждом заседании Политбюро вопрос о признании долгов стоит и о концессиях. Это Артузову докладывают его осведомители из секретариата ЦК.

И каждый раз всё упирается в прошлые громкие заявления об отказе. Но как ему известно, в частном порядке вопросы решаются. И концессии учреждаются и долги частично признаются.

Так что в Испании будет в ближайшее время весьма интересно.

Он сразу туда послал специалистов по предотвращению и раскрытию монархистских заговоров. Считая их самым опасным делом для дела революции в Испании. Возглавит их там его бывший зам – Сыроежкин.

То, что там всё мирно пока и король сам тихо удрал… ничего не значит. Скорее всего в среде монархистов и военных заговор уже тлеет.

По линии РККА послали туда революционных командиров и комиссаров. Пусть там укрепят красную гвардию испанского пролетариата. Пусть приникаю в военную среду.

Идею с политкомиссарами уже реализуют там испанские товарищи своими силами. Она хорошо себя зарекомендовала во время гражданской тут у нас. Там нужен хорошо повещенный язык… испанский.

Конечно, наличие комиссаров не всегда спасало от предательства царских военспецов, но без последних и РККА сейчас бы не было!

- Ну, а в общем, идея послать Сергея учится в Германию уже окупила себя трижды, - похвалил себя товарищ Артузов, забыв уже, что это Козырев ему незаметно её подсказал.

Глава 3

Это «героическое» дело по спасению Штеннеса ещё больше сблизило меня с Вальтером Шеленнбергом.

Правда его несколько смущал тот факт, что я русский, и стало быть не могу быть членом НСДАП, куда его очень влекло.

Но по совету Ольги Чеховой, я ему рассказал «тайну своего происхождения». Ну ту, что до детдома. Там можно было врать, что ты хоть сам «незаконнорожденный» сын самого Людендорфа или потомок Бисмарка. Главное – что я тоже немец, но не по документам!

За несколько дней скитаний по тайным квартирам Германии я подружился и со Штеннесом.

Хотя… скорее всего… тому просто был нужен слушатель.

Он мне поведал много чего интересного … в том числе кое что и из недавнего прошлого Адольфа Гитлера.

Гитлер, говорил Штеннес, рассказывает всем, что пошёл в политику сразу же после на­чала Ноябрьской революции 1918 года в Германии.

Однако, как говорили его сослуживцы, он еще многие месяцы после ее начала болтался по баварским казармам. Ему было тогда 30 лет, и он был далек от всякой политики.

Выписавшись из гос­питаля, и не имея никакого пристанища и занятия, он вернулся в свою мюнхенскую казарму.

У него не было ни семьи, ни родных, ни друзей, ни какой-либо профессии.

Гитлер никог­да в жизни не занимался каким-либо постоянным де­лом.

Ещё до войны, он жил впрого­лодь, пустив по ветру перед этим отцовское наследство и все, что досталось ему от матери.

Тогда он подъедался рисование картинок с видами достопримечательностей Вены.

Но теперь, в атмосфере угара революционного переворота, его рисунки с видами были никому не нужны. И с этого ремесла было уже не прожить.

И Гитлер не без оснований боялся, как бы после увольне­ния из армии, снова ему не оказаться на улице без всяких средств. Он об этом своём страхе рассказывал своим сослуживцам и соседям по казарме.

Его весьма страшило очутиться опять в ночлежке, обреченным на жалкое существование, как это уже было с ним всего-то десять лет назад в Вене. И чтобы не быть выброшенным на улицу, он послушно тянул лямку, неся охранную и внутреннюю службу. Сначала в лагере для во­еннопленных, а потом и в своем прежнем полку.

Все те, кто тогда знали Гитлера, в один голос утверждают, что ефрейтор, сидя за казарменными стенами, был за­нят только планами собственной дальнейшей жизни.

Гитлер предавался тогда смутным мечтаниям. Ему грезилось, что он… то успешный живописе­ц, то архитектор, то декоратор в некоем известном театре. То ему казалось, что он кулинар и придумал новое блюдо… Или что он просто выиграл много денег… И вот он… Гитлер… в одно прекрасное утро становится знаменитым, богатым и независимым.

Но когда он временами впадал в депрессию, то не раз говорил своим соседям по казарме, что ему хочется взять пистолет… и положить всему конец.

Но в «святые дни», - как выразился Штеннес, - подавления Баварской советской республики, все настоящие патриоты и в том числе Гитлер, пережили настоящий взрыв анти­коммунистического подъёма и… подозрительности.

Тогда же Гитлер заявился в следственную комиссию при военно-полевом суде его полка и занялся «настоящим делом».

Он стал поставлять «информацию» о тех его сослуживцах, что сочувствовали коммунистам и Советам.

Этими доносами он выпол­нял задание командования рейхсвера. Да так хорошо, что вскоре его направили на специальные курсы по формированию «гражданского мышления».

Вот это и стало началом его политической карьеры.

Эти курсы организовал разведывательный отдел 4-й группы рейхсвера, расположенного в Мюнхене.

4-я группа рейхсвера являлась авангардом вооруженных сил молодой Веймарской республики.

На тех курсах преподавали ещё кайзеровские университет­ские профессора. Они рассказывали героическою германскую историю. Хвалили грабительский для России Брестский договор с Советами, но поносили Версальский позорный мир.

Превозносили колониализм… Поддерживали прусскую «закалку молодежи»…

А также обличали преступность забастовок рабочих, недопустимость неповиновения власти и расшатывание устоев.

На курсах рассказывали о тупой народной массе, не способной на героизм…

Сетовали о размягчении германского народа демокра­тией, о продажности коммунистических лидеров.

Рассказывали об угрозе Германии со стороны «ази­атского призрака большевизма»…на Востоке.

Предрекали скорый три­умф над окружающим миром нордической германской расы господ.

Все это подкреплялось научной основой социал-дарвинизма, - учения выдающегося естествоиспытателя Чарлза Дарви­на.

- Как по мне, - подумал я тогда – так полный бред и чушь. Дарвин о животных писал, а не о людях…

Можно с уверенностью считать, - констатировал Штеннес, - что Гитлер был обычным платным доносчиком и агитатором.

Его научили жонглировать громкими словами и пользоваться всеми этими дешёвыми приемами пропаганды.

И вот… после этих курсов… по заданию командования рейхсвера…осенью 1919 года Гитлер оказался на очередном собрании членов Рабочей партии Германии – ДАП, в мюнхенской пивной «Штернэккеброй».

В тот вечер здесь выступал «недавно обанкротившийся мелкий фабрикант».

В ораторе Гитлер с удивлением сразу же узнал «профессора» со своих курсов. Тот призывал рабочих «рвать цепи процентной кабалы».

Это даже с точки зрения Гитлера, с его мало-мальски несерьезным представлением о буржуазной политэкономии, казалось редкостной чушью…

Но с этим спорным постулатом Гитлер полемизировать не хотел…, - как он потом любил вспоминать этот судьбоносный для него момент.

Поэтому взяв слово, он обрушился на некий «баварский сепаратизм», призвав немцев объединятся вокруг абстрактной «национальной идеи».

Упрекая немцев в недостатке единства…, он перемешивал это высокопарными разглагольствованиям о «великой Германии».

Его заметили… и через несколько дней из комитета ДАП прислали Гитлеру уведомление, подписанное самим председателем партии - Дрекслером, что он - Гитлер принят в их партию… - к его Гитлера… собственному удивлению.

Как и положено агенту, он запросил разрешения у своего руководства.

Гитлер явно хотел отличиться … и убедил начальство в полезности дрекслеровской организации.

Те и приказали Гитлеру стать членом ДАП и добиться его избрания в ее руководящий состав.

Одновременно туда направили и однокашников Гитлера по рейхсверовским курсам.

Они все получили задание «взять шефство» над этой весьма жалкой в то время партией.

Для этого «варяги» тут же образовали в ней наиболее активную фракцию «ветеранов».

Вот так Гитлера «подкинули», как паршивого кота, в партию в качестве рядового шпика рейхсвера.

В ту самую партию, которой позже было суждено оказаться неразрывно связанной с его именем.

Гитлер сразу продвинулся в руководящий орган ДАП и занялся там вопросами вербовки новых членов.

Надо отдать ему должное… он рьяно выполнял свои партийные служебные обязанности, так как обладал непомерным честолюбием.

Так же он вполне угодил и своим начальникам из рейхсвера, на поприще деятельности в ДАП.

Это совпало и с его личными устремлениями… он добился того, о чём так давно мечтал, - славы оратора… хотя бы в этом… пока еще узком кругу.

То, с чем тут выступал Гитлер, родилось вовсе не в его голове.

Эти идеи были вложены ему, как и другим его соратникам «ветеранам» в ДАП, их рейхсверовским командованием.

В то время готовился государственный переворот… который возглавлял Капп и вступившее с ним в заговор военные.

В конце зимы 1920 года, за пару недель до начала путча, ДАП проводило большой митинг с целью обнародовать свою программу.

Её незадолго до того подготовили Дрекслер и «ветераны».

Гитлер зачитал новую программу партии, стараясь привлечь к себе всеобщее внимание, как вестник новой «национальной идеи».

Это был тот самый документ, известный теперь под названием «25 пунктов».

Именно они потом не раз объявлялись непреложным законом для НСДАП.

К огромному сожалению, - как сказал, вздохнув печально Штеннес, - та попытка военного государственного переворота, предпринятая в Берлине в марте 1920 года Каппом и генералом Лютвицем, - провалилась.

Неожиданно забастовала вся Германия - 12 миллионов бастующих…

И вооруженные выступления рабочих - свыше 100 тысяч… в считанные дни поставили на колени нового рейхсканцлера Каппа и его сторонников.

Но Слава Богу, - как заметил Штеннес, - правые лидеры Социал-демократической партии Германии (СДПГ) и профсоюзы не дали осуществить требование коммунистов «о создании революционно-демократического строя».

Это привело к расколу бастующих и не дало им добиться полного успеха. После бегства Каппа и генерала Лютвица, все осталось по-прежнему.

Этим воспользовалась фракция «ветеранов» НСДАП, которая активно расширяла своё влияние на массы, все больше захватывая в свои руки руководство НСДАП.

Теперь… в пивных различных размеров… проходили собрания НСДАП, на которых в основном выступал Гитлер, ставший уже руководителем всей партийной пропаганды.

Дабы, в глазах ее приверженцев, избежать связи НСДАП на прямую с военными, Гитлеру пришлось уволиться из рейхсвера.

Теперь он стал профессиональным политиком.

Он еще больше, чем остальные «ветераны», стремился к усилению своей единоличной политической власти в НСДАП и в массах.

А летом 1921 года им был разыгран внутрипартийный путч.

Предлогом для него послужил опереточный выход Гитлера из партии.

Это дало повод «ветеранам» требовать от Дрекслера и его группы возвратить якобы незаменимого оратора…

Поднялась огромная волна взаимных обвинений и нападок.

Сенсационные разоблачения «ветеранами» старой партийной верхушки поставили тех перед нелёгким выбором – уступить правление или сгинуть…

Верх в такой склоке, естественно, одержали самые бессовестные и кровожадные – сторонники Гитлера.

В итоге… летом 1921 года Гитлер был избран главным председателем партии на чрезвычайном общем собрании НСДАП.

Так успешно для него завершился этот путч. Теперь единоличное руководство партией было гарантировано.

Дрекслера поставили на пост почетного председателя. Старую гвардию рассовали по углам и щелям, бросив им таким образом кость.

Я, вспоминая тот рассказ Штеннеса, - «о первых шагах Гитлера», - рассуждал в мыслях:

- Да… это факт, что Гитлер, несмотря на свою психическую неустойчивость и общую… несерьёзность… сумел действовать намного бесцеремоннее, чем другие…

- И вряд ли это является простой исторической случайностью…

- То, что именно вербовщик нацистской партии сподобился стать во главе её, полностью отвечало логике развития событий в Веймарской Германии.

- И сейчас … став самой сутью этой партии - беспредельная демагогия, способствовала карьере именно тех её функционеров, которые подвизались на этом поприще.

- Именно НСДАП пустила в ход особенно эффективные методы демагогического воздействия на широкие массы и смогла благодаря этому при определенных условиях превзойти в обмане народа все остальные партии.

Я был внутренне уверен, что это не самый худший исторический выбор. Что были претенденты и ужаснее.

Например, тот же Рём… С которым видимо нужно будет разобраться… Позже..

Кстати, «наци №2» - Геринг, которого Гитлер назвал своим заместителем и приемником, очень в этом плане… опасная фигура. Как я выяснил… он был ещё и наркоманом – кокаинистом…

Таким образом, мне мой внутренний голос говорил, что обычным устранением Гитлера невозможно изменить надвигающуюся страшную войну!

Но можно сделать хуже…

Открыть возможность прихода к власти ещё более изощрённой и психически неуравновешенной личности.

Или вывести на вершину более хитрого и сильного лидера или лидеров.

Тех же братьев Штрассеров...

Но тем не менее… это не отменяло моей первоначальной задачи – не допустить этой войны.

И поэтому… нужно было находится рядом с источником её – Гитлером и его верхушкой.

Пока особо похвастать было нечем…

Ну кроме услуги, оказанной мною «наци №2».

В награду за которую он пытался нас Вальтером «осыпать рейхсмарками» в прямом смысле, но мы в один голос… с пылом и восторгом… отказались.

Тогда… поражённый нашим «бескорыстием»… Герман Геринг, дал на право «являться к нему без очереди».

Это было совсем не плохо!

Продолжилось моё общение и с Олей Чеховой… несмотря на десять лет разницы в возрасте.

Тем более, что эти нечастые встречи проходили в горизонтальном положении. А там… как известно… разница стирается, ха-ха. Тем более если юноша, то есть – я – пылок, а девушка красива, страстна и … опытна!

Оля тоже… между делом… рассказала много чего интересного.

Например, на моё искреннее удивление современной оснащённостью митингов НСДАП и скепсисом, что это можно сделать за счёт членских взносов или скромных пожертвований бюргеров, Оля, рассмеявшись моей наивности, как она выразилась, поведала мне…

- Конечно же не на гроши рабочих и лавочников это всё…, - подтвердила она.

- А шикарные вилы и автомобили самого Гитлера и его бонз?, - задала она риторический вопрос и сама на него ответила:

- Это всё деньги рурских промышленников…

- Ты, Серж, наверное, слышал, что Рур был оккупирован французам за невыполнение Версальского договора? Так вот… благодаря выступлениям националистов, поддержанных рурскими магнатами, лягушатники вынуждены были убраться…

- А так как настоящей боевой армии у Германии нет, то единственной силой являются штурмовики из СА и СС, которые входят в структуру НСДАП…

- У меня есть одна знакомая …, - продолжила Оля, - зовут её Эльза Брукман… так вот она рассказывала мне, что для установления контактов с рурскими промышленниками, Гитлер использовал салоны мюнхенских светских дам, где бывали владельцы рурских концернов. Он там пожинал лавры мученика… после отсидки за «пивной путч»…

- Эта Эльза Брукман тоже принимала Гитлера в своём в доме … и тот её так пленил, что она писала потом мне, что стала восторженной поклонницей фюрера, и поставила целью своей жизни связать его с главными магнатами…

- По её словам… первое выступление Гитлера перед рурскими промышленниками состоялось ещё июне 1926 года, когда тот предпринял поездку по Руру - оплоту германской тяжелой индустрии. Он выступил на нескольких «закрытых» собраниях среди крупных местных групп НСДАП, поскольку официально произносить публичные речи ему тогда еще запрещалось за «пивной путч». А затем он выступил перед приглашенными «руководящими деятелями хозяйства Рура».

Видя моё удивление, Оля по своему его поняла и перешла к другой стороне финансов…

- И личное материальное положение Гитлера…. с того времени… заметно улучшилось… Так уже в 1928 году он купил себе роскошную виллу в Берхтесгадене… до этого он снимал её на летние месяцы…

- Я там была… отличное место… это альпийский курорт в Баварии…, - пояснила мне Оля.

- Хозяйство в ней ведёт сводная сестра Гитлера - Ангеля Раубаль, вместе с двумя взрослыми дочерями...

- У Гитлера есть личный шофер - единственный человек, посвященный в его амурные дела …

- Обычно - это кратковременные связи..., - с сожалением сказала Оля, как мне показалось, и продолжила свои сплетни:

- У Гитлера появились средства нанять и слуг для своей городской квартиры…

- Роскошные апартаменты… из девяти комнат на мюнхенской площади Принцрегентплац, - со вздохом и нотками зависти описала их Оля.

- Там… он поселил дочь своей сестры - 20-летнюю Гели … и сделал ее своей любовницей…, - огорошила меня тогда Оля, продолжив:

- Я с ней знакома… милая девочка… мне она как то рассказывала, что дядя Альф, - так она зовёт Гитлера… не даёт ей житья своей ревностью… да к тому же требует от нее невыполнимого…

Тут я слегка напрягся, представляя дикие желания Гитлера в стиле оргий Калигулы, но Олино продолжение у меня вызвало смех…

- …стать оперной примой и воплотить на сцене дух древнегерманских образов вагнеровских опер…

- А поскольку у Гели нет никакого таланта и желания… то это приносит ей невыносимые мучения…, - пояснила серьёзно Оля, со знанием предмета… хорошо разбираясь в терзаниях творчества.

В другой раз Оля рассказала мне про Геринга…

Что тот сейчас является главным связующим звеном между НСДАП и крупным капиталом Германии.

И даже не стесняясь её… брал у некоего Тиссена чемоданы денег.

От куда сразу доставал пачки крупных купюр рейхсмарок и раздавал им… присутствующим там с ним… дамам…

Меня это почему то не удивило… Как раз в стиле Геринга… с его обещанием осыпать меня и Вальтера деньгами…

Между мимолётными встречами с Олей, я занимался и своим основным делом – учёбой.

Не могу сказать, что было легко, но сильно сложно тоже не было…

Сдав успешно летнюю сессию, мы с моим другом Вальтером расстались до октября.

Он отправился к себе на родину в Саар, а я в горячую Испанию.

Там меня ждали важные дела…

***

Сталин даже не старался скрыть своего веселья и смеха, что вызывали у него последние донесения Сергея.

Тем более, что он был один в кабинете…

А повеселиться было от чего…

Нет… конечно многое о чём писал Козырев было ему известно и раньше… из разных источников.

Но вот чтобы о главаре немецких нацистов – Гитлере, так отзывался один из её верхушки… хоть и изгнанный оттуда… это было впервые.

Конечно… пока это… нет смысла придавать огласке. Нет подходящего повода. Тем более, что вряд ли удастся надолго утаить и источник этих сведений и тех, кто заказал их публикацию. А нам пока сориться с Гитлером не с руки…

Впереди маячит что-то похожее на союз… Пока между его НСДАП и нашей КПГ…

Так по крайней мере рассчитывал сам Сталин и на это он настраивал Тельмана и других деятелей из Коминтерна.

Из этих откровений некоего Штеннеса выходило, что Гитлер полное ничтожество, научившийся на курсах ловко манипулировать массами. Так что, по мнению Сталина, в случае самого невероятного… прихода того к власти в Германии, его будет ему… Сталину… не трудно водить за нос и вообще… навязывать свою волю.

Продажность верхушки НСДАП тоже порадовала Сталина, хоть и не удивила. К сожалению, это в человеческой природе…

И даже самые пламенные борцы были и будут подвластны магии «золотого тельца»… Особенно во времена прекращения борьбы, когда вроде как достигнута победа и можно пожинать её плоды. Что сейчас и происходило тут…

Все «старые большевики» оказались поголовно сибаритами и зазнайками. Объединились в разные Советы ветеранов революции и гражданской войны и пытаются оттуда указывать даже ему и Политбюро.

Особенно достают действительно старые соратники, у которых члены Политбюро, да и он сам… были на побегушках. Пройдя с ними ссылки, каторги и эмиграцию.

Сталина стало в последнее время очень раздражать обращение к нему на «ты».

Таких людей в его окружении было пока немало…

Хотя процесс уже запущен… по их сокращению.

Глава 4

Дорога в Испанию пролегает через живописную Францию и волшебный Париж.

Но снова нет времени насладиться всем этим.

Мысли в голове не дают этого… Повторяя мне, что именно в Испании… в ближайшие годы могут начаться события, связанные с будущей большой войной.

Моим «важным делом» были выборы в Испанский парламент, называющийся «кортесы».

Я ехал не один… а с грузом и командой.

Мне удалось подобрать специалистов, что организовывали нацистам митинги и не только… во время их предвыборной компании. Да таких… которым эти нацисты не нравились…

Так же я вёз с собою вагон различного оборудования и отпечатанных листовок.

Деньги на всё это были. Нет… я не взял их у Геринга… Хотя такая мысль у меня была…ха-ха.

Средства были мои собственные. Не зря же я провёл полтора года в эпицентре мировых финансов, где спровоцировал крах биржи?

Тем более, что начальный капитал у меня был от ОГПУ. Который, кстати, я весь вернул… с процентами… резиденту ИНО ОГПУ в Нью-Йорке товарищу Адамсу.

Конечно, о своём личном номерном секретном счёте в одном из швейцарских банков я никому не говорил. От греха… как говорится…

После красот Франции… как то сразу… проехав в тоннелях сквозь Апеннины, попадаешь в другой мир…

Испания встретила нас неимоверной жарой и… разливом красного цвета… маков на полях и кумача в городах и деревнях.

Жёлто-голубого сочетания цветов приверженцев монархии вообще видно не было.

Иногда правда на улице попадался какой ни будь полусумасшедший монах с кружкой для пожертвований или хитрый клирикал, призывавший народ к покаянию и… голосовать за христианскую партию.

Нищие деревушки вокруг, отделенные одна от другой крутыми перевалами… Редкие дороги, превращающиеся в тропинки…

Камни и рыжая пустыня… ни леса, ни воды...

- Как могла эта страна в течение веков править четвертью мира?, - задавался я вопросами.

- Как она могла заполнить Европу и Америку яростью своих конкистадоров и бесчинствами своих инквизиторов-изуверов?

Первое впечатление об Испании - большое безлюдное плато, ветер и… скука.

И только на полях ее, что примостились на узких склонах гор, ведущих к морям, здешняя природа поместила благодатные зеленые поля Галисии или оливковые рощи и виноградники Валенсии.

Южная Страна, о которой мечтают жители севера, как о «рае на земле» - на самом деле неприютная и жестокая местность… на первый взгляд.

Но в Аликанте зреют вкуснейшие финики, в Валенсии всё так же наливаются солнечным золотом сочные апельсины, а в Хересе растёт знаменитый на весь Свет виноград и производится из него легендарное вино.

Появление Мадрида происходит с невероятным театральным эффектом. Откуда ни возьмись вырастают небоскребы среди пустыни...

Здесь та же красота нашей великолепной северной столицы, что описана в сотнях томов русской литературы…

И вот представьте… в добавок к этому… просто посреди пустыни… сидят в кафе изысканные кабальеро и сеньориты и, попивая вермут, обсуждают…

«кто лучше говорил сегодня в кортесах - дон Педро или дон Хуан?..»

Они окружены тёмной испанской ночью и камнями пустыни.

По камням крадутся тени будущих перемен, и… как пароль, звучит: «Республика, свобода!».

Долорес встретила меня с радостью и удивлением, - увидев мою компанию и количество груза, что прибыли со мною.

Но после моих кратких пояснений всё поняла.

Она была прирождённым агитатором и просто на лету схватывала те новые возможности, что открывались для пропаганды, использование усилителей звука.

А идея записывать лучших ораторов испанской компартии на грампластинки просто её потрясла.

Тем более, что аппаратуру для этого и несколько сот матриц для самих пластинок, я тоже привёз.

Теперь получалось, что вполне себе посредственный активист-коммунист мог приехать к себе на участок и после вступительного своего слова, включать на всю громкость речь самой… Долорес! Которая уже сейчас считалась непревзойдённым оратором среди испанских коммунистов.

Ради моего приезда и с целью показать всем, что великий Советский Союз на стороне левых сил Испании, коммунисты организовали что-то вроде приёма.

Я до этого в испаноговорящих странах не был… до этого года. Да и тут… в самой Испании… был недавно впервые… в конце зимы, в начале весны и то… недолго.

Поэтому представление о их культуре и темпераменте имел довольно … театральное… то есть основанное на опере композитора Бизе – «Кармен» или на «Дон Кихоте».

И поэтому был весьма удивлён, когда понял, что представление это было… в общем то верное!

Где три испанца – там уже карнавал!

Если мужчины были в шикарных нарядах, то женщины - в умопомрачительных.

Даже если это были полувоенные френчи. Но то, с какой грацией и внутренней энергетикой это носилось… просто повергало неподготовленных зрителей в некий шок!

Вокруг были сплошь гранды, кабальеро, сеньориты и сеньоры…

Не покидало чувство, что сейчас заиграет гитара, её подхватят литавры, за ними защёлкаю кастаньеты… и вся эта пёстрая публика пустится в пляс… сменив серьёзное выражение лица на бесшабашную улыбку.

Но мне приходилось сохранять серьёзность. Так как я выполнял официальную роль, будучи в частном статусе.

Нет… я конечно по-прежнему числился спецпосланником НКИД СССР, но вот именно сейчас я был с частным визитом.

Но так как… по вполне понятным причинам… наш полпред в Испании не мог посещать никакие собрания компартии, то эту миссию пришлось выполнять мне.

Товарищ Луначарский… более известный, как первый нарком просвещения… туго знал свои полномочия и те запреты, что они накладывали на дипработников.

- А германский посол господин Вельчек таки пожаловал, - прошептала мне Долорес, указав незаметным кивком на господина в глухом чёрном сюртуке и котелке.

Тот заметил это и отвесил учтивый поклон в нашу строну, едва коснувшись пальцами полы своего котелка.

- Дорогая Долорес… ты же не хочешь, чтобы возникли трения… из-за ничего незначащего визита Луначарского сюда…?, - спросил я вежливо.

- Нет… конечно, - та замахала руками, - но каков нагл…, - не успела она договорить фразу, как я её остановил, заметив, что господин в котелке проворно продвигался к нам.

- Долорес… к нам гость…, - шепнул я ей одними губами и галантно развернул её в строну немецкого посла.

Тот улыбался, но глаза были холодными…

- Здравствуйте уважаемый мистер Козырефф и дорогая Долорес, - поздоровался тот первым на немецком.

- И вам не хворать, господин посол, - ответила Долорес тоже на языке Шиллера и Гётте, а я учтиво протянул руку для приветствия, которую тот живо пожал.

- Какими судьбами в солнечной Испании?, - начал немец свой допрос с меня.

- На каникулах… в гостях у друзей, - ответил я и вежливо поклонился в сторону Долорес.

- Да… мы с товарищем Сергеем давние друзья, - подтвердила «Пассионария» мои слова, гордо взметнув свою прелестную головку.

Посол сделал удивлённое лицо и спросил:

- И где Вы учитесь?

- Там же где и Вы учились, уважаемый господин Вельчек, - ответил я учтиво.

- В Боннском университете…, - полуспрося утвердительно кивнул тот.

А я тут же задал следующий вопрос: - А Вы как тут оказались?, - и обвёл взглядом предвыборное мероприятия испанских коммунистов.

Конечно, тут ничего совсем не напоминало революционные митинги в России 17-го… и даже на Германию 18-го не походило, с её скучной революцией и капитуляцией.

Тут были и влиятельные земельные магнаты и фабриканты, и католические священники. По моему, - даже скрытый Папский легат в гражданском – с потрохами выдававший себя чётками и шевелением губ в неслышной молитве.

На мой простой вопрос послу, последовал витиеватый ответ, суть которого сводилась к тому, что Германия заинтересована и в дальнейшем… при любом правительстве… в долгосрочном сотрудничестве с Испанией.

- О да… я уже знаю, что Ваше назначение сюда в конце 1925 году совпало чудесным образом с подписанием контракта на пять миллионов рейхсмарок на поставку завода по производству торпед…, в обход запрета на производство оружия Версальским мирным договором в самом Фатерлянде – продемонстрировал я свою осведомлённость.

Посол Германии удовлетворённо кивнул и заметил:

- А до этого мы построили завод в подмосковных Филях фирмы Юнкерс…

Долорес обняла слегка нас обоих и ласково проворковала:

- Испания рада иметь в своих друзьях такой мощный союз, как СССР и Германия… против…, - при этом она незаметно кивнула в сторону высокого джентльмена с рыжими усами, в котором угадывался стопроцентный британец.

- Да… Германия скоро покажет этим напыщенным островитянам…, - грозно, но тихо рявкнул Вельчек и пояснил:

- В мае спущен на воду первый послевоенный немецкий линкор «Дойчланд»…

Мы с Долорес переглянулись с неким непониманием…

А немец надулся, как индюк, от гордости и взирал на нас с превосходством тевтонца…

- Что может показать Германия одним своим «карманным линкором», как его обозвала пресса, «владычице морей» с её 10 «суперлинкорами»?, - пронеслось в моём мозгу и во взгляде Долорес.

Неловкую паузу нарушил господин Мигель, - член «кортесов»… «переобувшийся монархист». Теперь ярый республиканец!

- Разрешите украсть у Вас господина посла?, - обратился он учтиво к нам.

При этом он протянул немцу запотевший стакан с белым вином…

Немец схватил его и приложился к нему так…как будто не пил сутки…

Мы с Долорес этим воспользовались и откланявшись, устремились к столам с закусками… по дороге тоже взяв с подноса у любезного официанта по бокалу прохладного напитка из виноградных плодов солнечной Андалусии.

В этот мой приезд я немного рассмотрел Испанию.

Ну что сказать?

Если из России убрать её леса и реки, то получится Испания.

Такая же нищая деревня… и огромная пропасть между бедными и зажиточными.

И вопрос этот не решить таким манящим лозунгом: «отобрать и раздать».

У нас это привело к кровавой бойне и никого не сделало счастливее… не накормило голодных и не одело голых, не дало кров бездомным. Наоборот… нищеты стало в разы больше.

А тут… в Испании… есть уникальная возможность этого избежать.

Новое левое испанское правительство энергично взялось за организацию кооперативов на селе.

Так проще контролировать перераспределение результатов труда на земле… народной общей земле.

Но крестьяне сопротивляются… Хотят иметь свой клочок… Не хотят переезжать из заведомо бесплодных районов в более благоприятные.

Наводнившие Испанию эмиссары всевозможных левых партий, в том числе и троцкисты и сталинисты… да… тех, кто из СССР зовут тут сталинистами…

все они ратуют за скорейшую раздачу земли… Хотя не один из них и близко не имеет понятия о крестьянском труде.

И не знают, что на бедных землях можно прожить только сообща. Ведь не зря в России так сильна была Община.

А вот на более богатых землях Прибалтики, Новороссии, Малороссии… там да… в основном жили отрубами, выселками и хуторами. Это накладывало свой отпечаток на менталитет. Он становился крайне реакционным – хуторским и кулацким.

Поэтому большой ошибкой в СССР я считал ныне проводимую там сплошную коллективизацию.

Это может привести к голоду, в тех районах, где не было общинного опыта совместной обработки земли. И к сопротивлению… с последующими репрессиями…

Об этом я говорил не только с Долорес, но и с местными коммунистами. Переубеждая их не видеть в раздаче земли самоцель.

У Ленина это был вынужденный… тактический ход… чтобы переманить крестьянство на строну непопулярных на селе большевиков.

Процесс отъёма земли у помещиков в России в 17-м году шёл и сам собою полным ходом. Дезертиры, из числа крестьян, массово возвращались вооружённые к себе в деревни и делили землю.

В Испании ничего подобного нет! Раздача земли приведёт к голоду! Так как резко упадёт валовый сбор товарного зерна.

Излишки же крестьяне продавать в город по твёрдой цене откажутся и хлеб придётся отбирать силой!

Конечно, в Испании была своя специфика.

Например, жуткая нехватка воды и плодородных почв.

Поэтому деревня тут балансировала постоянно на грани голода. И первейшей задачей нового республиканского правительства было накормить голодающих.

Об этом все партии, что участвовали в выборах, писали и кричали в первую очередь.

И конечно же не могли себе отказать в популистских лозунгах – «земля - крестьянам, фабрики – рабочим».

Про последний тезис я тоже много говорил с представителями левых.

На словах они были настроены категорично за «землю - крестьянам, фабрики – рабочим».

Но Долорес меня просветила на этот счёт.

- За почти… уже четыре месяца… после бегства короля, ни одна фабрика не была национализирована, - сказала она мне.

Я в принципе тоже не видел смысла в огульной национализации.

Гораздо больше пользы будет от нового трудового законодательства…

Как я вынес со своей прошлой поездки сюда, тут все любят утверждать, что в их Испании можно увидеть различные эпохи… Это так!

Эпохи расположились пластами, не уничтожив одна другую.

Это верно и для СССР…

Если интересоваться у нас и в Испании не только политикой, но и жизнью людей, то возникает хаос, путаница, смесь противоречий.

Чему я стал свидетелем …

Отличное шоссе, по нему мчится «испано-сьюзи» - самые роскошные автомобили Европы, мечта парижских дам полусвета и содержанок всех мастей, - производятся тут … в Испании.

Навстречу - осел, на нем девка в платочке.

Осел скорее всего не её…

Ей принадлежит только восьмая часть ушастого…

Это её приданое… но осел достояние восьми семейств… и сегодня ее день на нём куда то ехать.

По всей видимости на своё чахлое поле, так как девка тарабанит допотопный плуг. Это может показаться киносъемкой комедии… но это жизнь…

И та красавица - дона-Роза, что развалилась в «испано», не удостаивает деваху на осле в платочке, даже косым взглядом: для неё это попросту быт – часть пейзажа... Ха-ха-ха.

Мадрид! Знаменитый район Гран Виа. Небоскребы… Пародия на Нью-Йорк.

Здания местных банков не впечатляют… этажей максиму по двадцать в каждом.

По периметру их крыш расположены статуи… классика… обнажённые прелестные женщины и мускулистые мужчины, вздыбленные кони. Это их и разнит с настоящим Нью-Йорком…

По их стеклянным фасадам носятся электрические буквы. Ярко пылающие таблицы сообщают курсы акций: «Рио Гранда 106… Альтрас Кронос 77…»

Тут… на Гран Виа всегда светло и шумно.

Десятки продавцов выкрикивают названия сотен газет…

Названия у них тут весьма литературно - поэтические: «Свобода и любовь» или «Солнце и тьма», попадаются различные «Рассветы…» и «Дороги…».

В местных газетах передовые испанские журналисты рассуждают о философии Ницше, о стихах Маяковского, об мировом кризисе и… о наших фильмах… Тут как раз идёт с большим успехом «Броненосец Потёмкин».

Зная не понаслышке о разносчиках газет, могу с уверенность утверждать, что среди них большинство и вовсе неграмотны… Заучили фразы и кричат во всю глотку: «эмпириокритицизм и синдикализм», «ренессанс дуализма в готике Ницше»… коверкая часто безбожно сложные слова…

А сколько полуграмотных недоучек среди блистательных донов и сеньорит?

Одеты эти кабальеро и доньи, слов нет, на славу одеты.

Боже… какие расцветки платочков и шарфов! Какие штиблеты и сапожки! До этого я нигде не видал таких франтоватых мужчин. Даже среди нуворишей-негров в нью-йоркском Гарлеме!

Правда… ну нигде, кроме России… я не видал столько босых детей, как тут в Испании. В этом мы тоже похожи…

Во время предвыборной компании… проезжая деревни Кастилии или Эстремадуры… я видел, как дети ходят босиком в дождь и в холод.

Но вот на Гран Виа нет босых…

Потому, что Гран Виа это местный Нью-Йорк. Это яркая, широченная, большая улица.

Направо и налево от которой уходят глухие щели переулков. Там темные и грязные дворы, из которых доносится вонь и раздаются протяжные крики… котов и детей…ха-ха.

В каждом маломальском городишке Испании имеется целая армия чистильщиков обуви.

Блеск обуви у всех от этого – неописуемый (у кого она есть, в смысле обувь).

Однако бань нет.

Нет, испанцы - народ чистюля…

Это от разрухи в головах: старый мир и уклад жизни распался, а новый не возник.

Какие-то прохиндеи успели настроить, неясно зачем, с десяток жилых небоскребов…

Но вот в обычных квартирах там… ванн не имеется… об этом никто не догадался позаботится.

В местных путеводителях меня потрясло разнообразие поездов… Кроме привычных «скорых» и «курьерских», имелись и «роскошные», даже «сверхроскошные».

Ездить по Испании не так-то просто. Например… есть два губернских города, между ними примерно 300 километров… Ходит всего один поезд в день, а дорога длится 15 часов!

Да и поезд отнюдь не «сверх-роскошный»…

Состоит из почерневших от времени и паровозной копоти вагончиков, готовых развалиться прямо с тобою вместе.

Зато у Саморы возводят местную гордость - электрическую станцию «Сальтос-дель-Дуэро».

Это будет, как тут голословно утверждают, не зная например о нашем «Днепрогэсе» - «самая мощная станция Европы».

Там … на обрывистых скалистых берегах реки Дуэро возник рукотворный американский город…

В нём существуют доллары, янки и немецкие инженеры, гражданская республиканская гвардия… Проходят забастовки, которые разгоняет та самая гвардия… несмотря на левое правительство в Мадриде.

На стендах висят чертежи, в таблицах цифры: полтора миллиона кубических метров…, миллиард киловатт-час…

Заголовки испанских газет: «энергия за границу», «выпуск новых акций»… Вокруг огни, грохот, цементные заводы, диковинные мосты…

Местным кажется, что вокруг уже не двадцатый век, а наступил двадцать первый... Не были они в Америке!

Но вот всего в ста километрах от этой электростанции полно деревень, где люди не только никогда не слышали об электричестве и не видели электрической лампочки, но где они понятия не имеют об обыкновенном дымоходе! Топят, как в России позапрошлого Века – «по чёрному»! Так ловко копошатся в этом своём густом смраде…, что и мне там было легко забыть о ходе времени.

Ну, как бы то ни было, но предвыборная компания в Испании шла…

И мои новшества были для местных коммунистов как нельзя кстати.

В итоге… в Учредительных кортесах у них был самый лучший результат.

И вообще, левые партии получили подавляющее большинство.

У власти оказались в основном левые партии.

Были провозглашены военная и аграрная реформы…

Начались социальные преобразования: введено трудовое законодательство на селе, минимальная оплата труда трудящихся, арбитражные суды по производственным конфликтам, 8-часовой рабочий день, обязательная оплата сверхурочной работы, страхование от несчастных случаев и пособие по беременности и безработице, больничные листы.

Объявлена секуляризация – отделение церкви от государства и образования.

Ликвидирован конкордат с католической церковью 1851-го года, католицизм перестал быть государственной религией Испании, любые выплаты духовному сословию из бюджета страны были отменены.

Орден иезуитов был наконец запрещён!

Широко распространённая система церковного образования была расформирована.

Был принят закон о конфискации церковных земель и части недвижимости.

Но так как всё это делалось постепенно и с консультациями с церковью, то кровавых эксцессов удалось избежать и сохранить нормальные отношения с Ватиканом.

Учли и пожелание весьма уважаемой тут нашей Александры Коллонтай, высказанное ею в приветственной телеграмме Учредительным кортесам – была облегчена процедура развода и отменены все запреты на женский труд.

Несмотря на то, что все эти преобразования давно назрели и даже не достигли уровня соседней Франции, влиятельные в стране церковные круги, консервативная часть общества и большинство офицерства возражали против этих реформ. Пока глухим ропотом…

Общество стремительно политизировалось и радикализировалось.

Вернувшись в Бонн, я продолжал следить за развитием ситуации в Испании.

Страну захлестнули забастовки, покушения, сопровождавшиеся бомбометанием, и кровавая смута в деревне, за которой стояла «Федерация анархистов Иберии», выдвигавшая лозунги «свободного коммунизма».

Но правительство держалось и неуклонно проводило реформы. Жизнь простых испанцев постепенно улучшалась.

***

- Товарищ Литвинов, ви, как наркоминдел, как расцениваете деятельность Вашего подчинённого – Козырева?, - спросил Сталин, как только гость занял указанное ему место за столом для совещаний.

От такого вопроса с подвохом у Литвинова прошла испарина по лбу. Сталин это заметил и весело усмехнулся. Прошли уже те времена, когда Литвинов мог вальяжно вести себя не то, что со Сталиным, а вообще … даже с Политбюро. Где мог себе позволить говорить менторски и снисходительно, при этом не вынимая из уголков своих пухлых губ сигареты.

Но тот справился со своим волнением и ответил ровно:

- Удовлетворительно… нет причин для нареканий… по моим данным, - вставил Литвинов в конце спасительную добавочку.

Сталин ещё раз ухмыльнулся и с удовольствием затянулся трубкой.

Потом пройдясь туда, сюда по кабинету стал рассуждать в слух:

- Да… ви правы товарищ Литвинов… видимых причин для беспокойства по поводу Вашего подчинённого, - Сталин сделал на этом акцент, - пока нэт!

- Но ми дольжны смотреть в будущее… Что оно нам готовит?

Тут он остановился, а Литвинов принял этот риторический вопрос на свой счёт и тут же поторопился ответить:

- По нашим данным очаг напряжённости в Европе внезапно возник в Испании… Нами срочно туда посланы опытные товарищи… Например, товарищ Козырев…

Сталин остановился и грубо перебил Литвинова:

- Что ти тут передо мною Ваньку валяешь? Максим Максимыч? … Или тебе привычнее твоё еврейское имя и фамилия - Макс Баллах? Так кажется тебя называл в Лиге Наций немецкий представитель? Этот фон… как его? Вайцзекер кажется?

- Нееет… тттовварррищ… Сталин, - проблеял Литвинов, заикаясь.

- Что нет?, - ехидно спросил Сталин.

- Не привычнее, - буркнул тот в ответ.

Сталин пыхнул трубкой и задал следующий вопрос:

- Ти давал задание Козыреву действовать в Испании?

- Нннеттт, - снова заикаясь ответил Литвинов.

- Так ти же только вот сказал, что посылал его?, - деланно удивился хозяин кабинета.

- Не посылал я его, - тихо сказал Литвинов и быстро добавил:

- Но считаю, что он там был полезен…

- Полезен… полезен, - согласился Сталин и снова спросил:

- Может его использовать и в Германии?

Литвинов подобрался весь и ответил:

- Согласен товарищ Сталин…

- Тогда дайте распоряжение по своей линии, - сказал Сталин серьёзно.

Затем Литвинов перешёл к обычному своему докладу и уже не упоминал своего подчинённого Козырева, дабы избежать всплеска негатива со стороны всемогущего генерального секретаря.

Хотя много в докладе напрямую касалось деятельности Сергея, как в Испании, так и в Германии. От куда тот посылал регулярно сообщения. Они разительно отличались от депеш штатных дипломатов. Те не обременяли себя работой и просто перепечатывали сообщения из газет.

А Сергей относился к этому творчески… Опирался на свои собственные впечатления и приводил в пример услышанное и увиденное им самим.

Конечно, из-за недостатка опыта он совершенно не советовался с НКИД, предпринимая те или иные внешнеполитические шаги… Да! Именно так! Он… будучи на официальной должности спецпосланника НКИД СССР, хоть и в отпуске по учёбе, предпринимал именно такие действия, которые имели далеко идущие внешнеполитические результаты для СССР!

Взять ту же фотографию с предвыборного мероприятия испанских коммунистов, где он, в компании немецкого посла и заместителя генерального секретаря компартии Испании – Долорес Ибаррури, непринуждённо беседуют, а «пассионария» их ещё и приобняла.

А подпись под фото гласила: «Союзники делят Апеннины».

Конечно, полная глупость. Но СССР и Германия с 1924 года, с момента подписания Берлинского договора после провальных переговоров в Рапалло, по факту являлись союзниками. Помогая друг-другу в послевоенном восстановлении.

Это если отбросить наши неудачные попытки совершить там революцию…

А так… они нам станки и инженеров, а мы им зерно, нефть и … территорию… Где их военные… обходя запреты Версальского договора о капитуляции Германии, и осваивают танки и самолёты. Совместно с РККА…

Это всё промелькнуло в голове наркоминдел – Литвинова, пока он себе помечал в блокноте задание Сталина насчёт Сергея.

Глава 5

В один из сентябрьских дней я получил телеграмму из Берлина.

Меня приглашали в наше посольство или как сейчас принято говорить – полпредство.

До начала занятий было время и не теряя его я отправился в дорогу.

Тем более, что мне хотелось обсудить с кем ни будь последние события в дружественном нам социалистическом Китае, где японская военщина предприняла наступление в Маньчжурии. Воспользовавшись наводнением в Китае, которое по масштабам бедствия было сравнимо с войной. По предварительным данным там погибло около 4 миллионов человек! Признанно уже мировым сообществом, как крупнейшее стихийное бедствие за всю документированную историю человечества.

И вот… днем 25 сентября… я вышел из вагона на перрон вокзала Фридрихштрассе в Берлине. Как было указанно в телеграмме, жилье мне будет предоставлено, как действующему советскому дипломату, в здании нашего посольства на Унтер ден Линден.

Дворец, а это был именно он… в котором расположилось полпредство СССР, был построен еще в начале прошлого века и оставался в своем изначальном виде.

Огромные залы бывшего царского посольства и зимний сад с экзотическими растениями поразили меня помпезностью и великолепием.

Напомнив своей красотою дворцы царских вельмож Москвы, где мне приходилось ночевать в дни моей безпризорщины во время гражданской.

К моему удивлению, обогревались они с помощью современной калориферной системы отопления…

А в жилом корпусе высились старые-добрые белые кафельные печи - голландки.

В предоставленной мне комнате было тепло и по-домашнему уютно от такой.

Оказалось, что сегодня будет очередной приём… Но форма одежды – любая на выбор. Меня это несколько удивило, но потом всё разъяснилось…

На этот прием в советском посольстве на Унтер-ден-Линден были приглашённые немецкие коммунисты.

Было заметно, что здесь царили братские отношения между гостями из Компартии Германии - КПГ и всеми работниками посольства, от швейцара до посла.

Конечно, я мог только догадываться, какие тайные нити связывают, к примеру, вон того импозантного немца - Лео Флига - члена политбюро КПГ, высокопоставленного деятеля Коминтерна, как мне его представили… с этим уголоком советской страны на немецкой земле.

Ясно, что являясь высокопоставленным функционером высшего аппарата КПГ, он встречался здесь с представителями советской разведки в том числе.

А многие из работников полпредства наверняка являлись агентами ИНО ОГПУ и РазведУпра РККА.

Конечно же в посольстве бывают и советские эмиссары Коминтерна.

Тут наверняка распределялись и денежные средства, регулярно приходящие для КПГ из СССР, как впрочем и для других братских компартий в других наших полпредствах.

Сама атмосфера на этом приеме, которое советское полпредство устроило для представителей КПГ, была таинственной и доверительной.

Правда внешний вид собравшихся производил на меня странное впечатление. Немецкие коммунисты, для своего визита в советское посольство выбрали не красивые наряды, а наоборот, - пролетарскую одежду.

Женщины – немки, как мне показалось, демонстративно надели красные блузки, синие юбки в складку и туфли без каблуков.

Мужчины пришли в будничных костюмах, словно только что «от станка».

В самом начале приёма я заметил, что немцы не без презрения отмечали для себя «буржуазные замашки» жен советских дипломатов, которые появились тут в элегантных вечерних туалетах.

Но по ходу вечера все это быстро забылось и о подобных расхождениях уже никто не думал…

Ели, пили и танцевали в свое удовольствие и «чувствовали себя как дома» в посольстве нашей пролетарской Родины.

Тут я встретился с давним своим знакомым, ещё по делам в Англии 27-го года… с нашим полпредом в Германии - товарищем Хинчуком…

Так же я был представлен и другим товарищам.

С товарищем Хинчуком мы вкратце и с удовольствием вспомнили Лондон и события 27-го года, а так же обсудили современное международное положение.

Его назначили сюда в горячие денёчки… год назад, когда нацисты громко победили на выборах.

А его предшественника Крестинского отозвали в Москву. Официально – «с повышением», назначив зам наркома в НКИД.

Хотя это при нём… всё тут в Германии… провалилось с революцией… и нацисты конституционно ворвались в рейхстаг…

Обсудили мы также с товарищем Хинчуком и положение в социалистическом и дружественном нам Китае.

Оно там в общем тяжёлое, но что касается именно японской агрессии, то теперь в Лигу наций японцы уже обращаются за помощью…

Им так врезала наша дальневосточная армия, что ненароком вышибла из Квантуна и … «случайно» заняла всю Корею.

В ней уже объявлена республика во главе с коалиционным правительством.

Там заправляет всем молодой товарищ Ким.

Правда во время боёв за Маньчжурию был тяжело ранен генералиссимус китайской народной армии товарищ Чан Кайши.

Чтобы его поддержать и как там говорят: «… взять в свои руки выпавшее знамя», срочно вылетел туда его сын – мой друг Коля Елизаров, которого по-китайски звать – Чан Дзянго.

Мы с ним и с сыном товарища Сталина – Яшей, ещё сильнее сдружились за то время, что я провёл в Москве, после своей командировки в Америку.

- Нужно ему отправить телеграмму со словами поддержки, - решил я.

Оставив товарища Хинчука выполнять свои обязанности хозяина раута, я окунулся в атмосферу мероприятия…

Во время этого я познакомился со своей ровесницей немкой – Розой.

Она была влюблена в одного функционера КПГ и тот её привёл сюда. Но сам был постоянно занят… Поэтому я решил поухаживать за молодой немецкой коммунисткой.

Мне были интересны её суждения и то, что она рассказывала…

- Для меня Советская Россия является образцом лучшего мира, - она с жаром сообщила мне, - и это вопреки буржуазной критике и воинственным нападкам разных представителей некоммунистического рабочего движения…

- Хотя… Панаит Истрати более чем убедителен, - добавила, смутившись Роза.

Я был знаком с критическими высказываниями этого румынского писателя … Он по началу… симпатизировал коммунистам, но после поездки в СССР в 1927-1928 годах выпустил книгу «К другому огню: Исповедь проигравшего», в которой описал произвол советской бюрократии. Западные коммунисты расценили книгу, как предательство.

В СССР писателя заклеймили в мещанстве и… фашизме.

И я поспешил развеять её сомнения:

- Роза…, - сказал я девушке, - конечно критика должна быть… но потом… когда победим...

Роза закивала, соглашаясь и выпалила:

- Серж, я встречаю советских коммунистов только на приемах в посольстве СССР…я искренне ими восхищаюсь…

- Скажи… а все советские русские похожи на этих товарищей… которые убежденные приверженцы западных ценностей?

Не дожидаясь моего ответа, схватив крепко меня за руку, эта восторженная немка быстро затараторила:

- Я верю в безупречность коминтерновской политики … меня до крайности возмущает даже простое упоминание о негативных сторонах советского строя. Каждый критик СССР становится в моих глазах злонамеренным контрреволюционером и лжецом…

- Сейчас многие утверждают, будто коллективизация в советском сельском хозяйстве приведёт к чудовищному голоду - я же считаю это самой злостной выдумкой…, - с гневом говорила немка.

Чтобы отвлечь Розу от этого скользкого предмета, мы подошли к столу с газетами и журналами.

Там мы стали рассматривать, вместе с другими, фотоснимки в журнале Вилли

Мюнценберга «Советская Россия в картинках»…

И тут я испытал что-то вроде неловкости, так как лица молодых советских людей, сидевших на тракторах или стоявших у станков, совсем не соответствовали представлению о социалистическом идеале человека. Вообще эти снимки производили тягостное впечатление, словно бы в жизни советских людей не было никакой радости.

Роза тоже это заметила и сказала, как бы извиняясь:

- Но впечатление этого фотографа могло быть и ложным…

Пояснив свою мысль, обращаясь ко всем, кто тут стоял:

- Товарищи… ведь во всём остальном, что доходит до нас из СССР, - всё бурлит счастьем новой жизни…

- Во всех их… революционных песнях… в стихотворениях Маяковского, в спектаклях театра Таирова и недавних берлинских постановках «Ревизора» Мейерхольда… как и в советских фильмах «Потемкин» и «Десять дней, которые потрясли мир»…

С Розой все соглашались, а другая немка… тоже страстно заявила:

- Особенно меня впечатлил и убедил в величии советской культуры сборник

современных русских рассказов, вышедший в издательстве «Малик»…

Её подруга её поддержала, сказав:

- Я так страстно желала видеть в стране Октябрьской революции только хорошее, что перенесла на нее даже свою любовь к Толстому, Гончарову и Тургеневу…

Что бы снять с себя угар этой липкой патетики, я потащил свою немецкую подругу к столу с закусками и напитками.

Выпив там с девушкой и вкусив разных яств, я невзначай спросил Розу, - как в КПГ отнеслись к победе НСДАП год назад на выборах в рейхстаг?

Тут моя подруга проявила весьма большую осведомлённость по внутрипартийным делам КПГ…

Оказалось, что в прошлом 1930 году Сталин впервые раскритиковал КПГ за её методы борьбы с нацистами. Он упрекал лидеров КПГ в «левосектантской массовой политике». Тогда… этих нападок Сталина… в руководстве КПГ не поняли.

Эту критику подхватили и в Коминтерне…

В течение всего года лидеров КПГ неоднократно вызывали в Москву и ругали там за то, что они продолжают свою «левосектантскую» политику по отношению прежде всего к НСДАП.

Хотя… справедливости ради… в Германии… партий с националистическим уклоном полно.

Даже в КПГ процветает национализм…

По прошествии года, совсем недавно… Сталин снова имел разговор с одним из лидеров КПГ. Тут Роза не уточнила, с кем именно. Да это мне и не нужно. Главное она передавала суть…

Например, довольно подробно… почти в ролях… она описала этот последний разговор…

Со слов её собеседника, у Сталина было обыкновение облачать приказы или суждения в наводящие вопросы.

– Это точно, - подумал я тогда, хорошо уже зная Иосифа Виссарионовича.

Во время той беседы, когда этот руководитель КПГ снова попытался оправдать политику своей партии возрастающей угрозой со стороны нацистов,

Сталин перебил его и спросил прямо:

- А не думаете ли вы там… у себя в КПГ…, что если в Германии таки придут к власти нацисты, они будут заняты исключительно Западом и мы сможем в тишине и покое строить социализм?

Этот вопрос Сталина затем широко обсуждался в КПГ, когда тот ответственный товарищ, вернувшись из Москвы, доложил об этом разговоре.

В руководстве КПГ пытались разгадать смысл этой фразы…

- «Руководство КПГ не хочет признать, что эти слова отражают внешнеполитические намерения Сталина», - высказала Роза чьё-то мнение.

А я тогда подумал:

- На позицию Сталина можно посмотреть и с другого ракурса, то есть как на логическое следствие его политической программы, которую он претворяет в жизнь с конца двадцатых годов.

Ленин и его «гвардия», после победы большевиков в России твердо рассчитывали на революцию в Германии. В этом была значительная доля их веры в международный интернационализм.

Успехи Советской России должны были повлечь за собой, как справедливо полагал тогда товарищ Ленин, череду победоносных революции в Европе и мире.

Но вот после смерти Владимира Ильича, его преемник товарищ Сталин, очень скоро усомнился в правильности такого интернационального подхода и его шансах на победу.

Поэтому уже в конце двадцатых он справедливо провозгласил, что сначала нужно построить социализм в своей собственной стране.

И видимо, после 1930 года, он окончательно потерял надежды на интернационализм и мировую революцию в старом Ленинском смысле.

На смену этому явно идёт курс на завоевание… капстран…

Теперь революции… прежде всего в соседних странах… должны будут свершаться с помощью Красной армии. Кстати, этому способствовал успешный пример Монголии, Китая и совсем недавний - Кореи.

В соответствии с этим «новым курсом» меняется и сталинская политика…

Тут - в отношении германского нацизма.

Этот «новый курс» мало похож на начальную Ленинскую программу большевиков – «курс на мировую революцию».

Таким образом, видимо не без моей помощи… товарищ Сталин таки отбросил тщетные надежды на германскую революцию…

Похоже, что с некоторых пор он старается такой революции и вовсе… не допустить.

- Для «нового курса» нацистская Германия будет полезнее, чем коммунистическая, - так скорее всего решил Сталин.

Вот к какому выводу я тогда пришёл, однако не решив для себя: «хорошо этот или плохо».

А Роза, словно прочитав мои мысли, излагала видение на это руководства КПГ…(они сделали вывод такой же, как и я….):

- «Поэтому Сталин и прилагает все усилия, чтобы немецкие коммунисты не объединились с немецкими социал-демократами…», - говорила чужими словами Роза.

- Он даже приказывает КПГ выступать совместно с нацистами, в то же самое время разжигая вражду между КПГ и СДПГ.

- «Вероятно Сталин боится социал-коммунистической Германии», - передавала Роза мнение кого-то из руководства КПГ.

А я тогда подумал: – Скорее национал-коммунистической…

Но Роза продолжила дальше развивать чью то мысль:

- «Сталин наверное боится, что если к власти в Германии придут коммунисты, то благодаря индустриальной мощи Германии немецкая секция Коминтерна может поставить под вопрос главенство Советской России в Коминтерне…»

- Поэтому, начиная с этого 1931 года, «он делает все, чтобы ослаблять боевую мощь КПГ и таким образом воспрепятствовать коммунистической революции в Германии», - закончила Роза довольно гнусным обвинением, скорее всего услышанным ею от кого то из руководства КПГ.

По её лицу было видно, что она с этими выводами не согласна.

В принципе, для нынешнего времени и тех условия, в которых существует и борется КПГ, в таких «крамольных» мыслях нет ничего страшного. Пока они обсуждаются на закрытых совещаниях, на кухнях и в курилках.

Важно то, что заявляется официально, особенно со страниц прессы.

Роза снова почти прочла мои мысли и сказала:

- Но вот совсем недавно… в «сталинском рупоре», как мы тут зовём газету «Правда», товарищ Мануильский заявил, что национал-социализм следует рассматривать, как своего рода пролог к пролетарской диктатуре, так как он способствует разгрому СДПГ и профсоюзов. После этого рабочие массы Германии доверят управление КПГ.

Как я хорошо знал, товарищ Мануильский в настоящее время был у руководства Коминтерна.

Пока мы общались с Розой, прибыло пополнение.

Товарищи Димитров и Тельман, с каким то хлыщом, которого я не знал.

Конечно, они сразу же направились к полпреду товарищу Хинчуку.

Через некоторое время вся их группа уставилась на нас, а тот хлыщ стал подавать знаки Розе, чтобы она подошла к ним.

Я сделал вид, что не заметил такой бестактности по отношению к своей персоне и отдал должное закускам. Правда, не перестав следить за этой группой товарищей из верхушки КПГ и Коминтерна.

Хлыщ отвёл Розу в сторону и что-то той эмоционально внушал. Ну как «эмоционально»? По-немецки конечно. После горячих эскапад Испании, здешние выражения чувств были на уровне замерзания…ха-ха.

По всей видимости Хинчук указал на меня и сообщил местным товарищам, что я «личный посланник Сталина»…

Ну, а те «сложили два и два» и немного струхнули. Не без оснований…

Всё, что мне удаётся узнать, я конечно же передаю товарищу Сталину.

И конечно они уже поняли, что Роза могла мне наговорить много лишнего…

Но надо отдать должное немецким товарищам, действовали они молниеносно и тонко…

Роза пришла сияя, как медный самовар и бодрым голосом пригласила меня на завтрашнее заседание их партийной ячейки, в одном из крупнейших универмагов Берлина – «Хофф». Я конечно же согласился…

***

На следующий день, когда должно было состоятся заседание ячейки КПГ универмага «Хофф», я с утра отправился пройтись по Берлину.

В прошлые разы мне как то не очень удавалось рассмотреть город. В этот раз я заметил признаки всё больше и больше надвигающего кризиса.

Конечно и в Бонне это было заметно.

Летом произошло банкротство крупного немецкого банка, и это на две недели парализовало всю банковскую систему Германии.

Толпы разгневанных вкладчиков громили всё вокруг.

Правда, ни коммунисты, ни нацисты в это не вмешивались. Не занимали ни чью сторону конфликта.

Коммунисты заявили, что так им надо… в смысле и банкам и их вкладчика… «У пролетария не может быть лишних денег, чтобы держать их в банке!»

Нацисты громких заявлений не делали.

Публично банки поддержать или наоборот… критиковать… они не могли, так как уже получали помощь крупного капитала, как я уже это знал от Ольги Чеховой.

А поддержка мелких лавочников не позволяла нацистам злорадствовать о потере теми денег в обанкротившемся банке.

Но не смотря на рост безработицы, немецкому правительству пока удавалось сохранять порядок на улицах и удерживать экономику от сползания в ужасную инфляцию, которая бушевала тут в 1923 году.

Вспоминая те ужасные для Германии дни, один наш преподаватель в Боннском университете, рассказывал нам: «Незадолго до окончания той бешенной инфляции, обед в ресторане стоил 10–20 миллиардов марок, а в студенческой столовой нашего университета 1 миллиард, что соответствовало 7 пфеннигам золотом. А билет в театр обходился в 300–400 миллионов».

Кстати, в преодолении нынешнего кризиса есть и моя заслуга…

Прочитав в те дни в местных испанских газетах панические воззвания немецких финансовых кругов к САСШ, с мольбами отменить на год репарационные выплаты, я дал телеграмму своему американскому другу Элиоту Рузвельту, где указал, что такой шаг мог бы плодотворно сказаться на общем имидже САСШ и его отца тут… в Европе. Тем более, что скорее всего выплат всё равно не будет… И к своему удовольствию я увидел… как буквально через день все испанские газеты пестрели сенсацией о введении САСШ моратория на взыскание репарационных выплат с Германии и её союзников, и с призывом к странам-победительницам поступить так же… Мораторий был бессрочный…

Не знаю, что именно спасло немецкую финансовую систему от неминуемого краха, но после этого как то всё успокоилось… И не переросло в страшную инфляцию образца 1923-го года…

Прослонявшись до вечера по Берлину, и не застав мою подругу Ольгу Чехову ни дома, ни в театре – как оказалось… она ещё не вернулась из отпуска, я направился на собрание коммунистов.

Меня там встретила Роза…

И там ждал меня сюрприз…

Собрание было не обычным, а торжественным…

Посвящено оно было вручению знамени от Мосторга членам партячейки универмага «Хофф».

Как раз делегатка местной ячейки КПГ вернулась из Москвы.

Знамя было величиной в полдвери, изготовлено оно было из тяжелого темно-алого бархата.

Посреди него красовался светло-голубой земной шар, расшитый серпом и молотом в окружении желтых колосьев злакового растения.

Через всё знамя тянулись золотые буквы, складывавшиеся в надпись по-немецки: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Я сразу заметил, что в этих… всем хорошо известных… четырёх словах насчитывалось аж пять орфографических ошибок…

Но какое это имело значение?!

Древко знамени было с увесистым медным грифом и ярко сверкающим медным наконечником.

Девушка, что привезла знамя, тут же начала свой сбивчивый рассказ про поездку:

- Профсоюзный работник Мосторга, что вручил мне эту красоту, сказал: «Это знамя – наш дружеский дар коллективу универмага «Хофф». В Мосторге наивно полагают, что все работники «Хофф» должны обрадоваться их подарку. Они там и не подозревают, что вся наша ячейка состоит от силы из сорока членов…, - с нотками горести она произнесла и добавила, - но я, товарищи, благоразумно воздержалась от объяснений товарищам из Мосторга.

Все дружно согласились с её поступком… так как пришли в восторг, когда увидели знамя во всем его великолепии.

Как позже я выяснил, все тут собравшиеся товарищи были не только из ячейки универмага «Хофф», но и из районного комитете партии.

Передачу знамени членам партячейки универмага обставили, как торжественную церемонию, чтобы подчеркнуть политическую значимость этого события.

Хор запел революционную песню на несколько голосов…

Сцену в зале украшали вечнозеленые растения, а над ней наискось растянули знамя во всю его ширь.

Около пятисот человек явилось на это собрание, в основном коммунисты.

Вел его Эрнст Тельман, председатель КПГ.

Это событие глубоко впечаталось в мою память, быть может, из-за особой атмосферы, пропитанной театральностью и сентиментальностью.

После короткого выступления Тельмана, на сцену вышла та самая девушка-делегатка, что привезла знамя.

Было видно, как она волновалась…

- Сердце наверное у неё колотится, как сумасшедшее, - подумал я тогда.

Запинаясь, она начала отчет о своей поездке. Волноваться её заставлял не только страх публичного выступления. Оказалось, что четыре недели пребывания в незнакомой стране, в «нашем Советском Союзе», как она сказала, стали для неё неисчерпаемой темой… Там были поездки по стране и даже в Крым… в санатории для трудящихся…

Меня лично привлёк необычный наряд девушки. А одета она была, в соответствии с советской партийной модой!

В коричневую кожаную куртку, красную косынку и … сапоги. Подобный костюм сейчас тут считают особенно большевистским…

Хотя в СССР так… в последнее время… мало кто одевался.

Речь её подошла к концу, и хор снова запел…

В этот раз: «Смело, товарищи, в ногу...»

Все собравшиеся поднялись со своих мест и спели стоя.

Затем никто не покинул зал… а все внезапно устремились к сцене, чтобы поближе поглядеть на знамя - подарок из Москвы.

Я тоже пошёл… И по ходу рассматривал благоговейные лица окружающих меня людей. Некоторые останавливались и гладили ткань знамени, бережно, словно прикасались к святыне.

Прочитав на знамени «Пролетарии всех стран...», немцы конечно замечали ошибки…

Но на них это производило неожиданное впечатление…

Они растроганно говорили друг другу: «Смотрите, как непросто пришлось нашим товарищам, раз они совсем не знают немецкого...».

Один старый рабочий особенно внимательно разглядывал древко. Он потрогал его, провел рукой по его полированной поверхности и взглянув на резной наконечник, сказал: «Черт возьми, вот это отличная работа! Даааа… нам есть чему поучиться у советских рабочих!».

А стоявшая рядом со мною и Розой её подружка, из местной ячейки, смущенно отвернулась и прошептала нам: «Это товарищи из «Хофф» собрали деньги на древко для знамени, а я выбрала и купила тут в универмаге … самое лучшее…

Мы промолчали...

Тут кто-то высказался с гордостью: «Товарищи, теперь на всех последующих демонстрациях мы гордо будем нести это знамя над своими головами. Оно будет придавать нам чувство сопричастности с нашей пролетарской Родиной-СССР!»

Другой товарищ вызвался быть знаменосцем и следить… чтобы подарок не повредили, заявив с немецким практицизмом: «Я куплю для нашего знамени черную клеенчатую обертку на случай дождя, и бархат всегда будет оставаться сухим». Я … честно говоря… думал, что товарищ скажет: «…следить, чтобы древко не скомуниздили». Уж больно оно ухватистое и хорошо подошло бы для лопаты, ха-ха-ха.

На этом и закончилось это собрание…

Как то так вышло, что на утро следующего дня я обнаружил себя в одной постели с Розой в незнакомой мне комнате.

Нет… я конечно помнил, что после собрания, было дружеское застолье в одной из берлинской пивной.

Ну, а потом я вызвался Розу проводить и вот… после позднего кофепития… такой финал…

Роза тут же меня заверила, что никаких претензий ко мне не будет… Ни с её стороны, ни со стороны какого то Гюнтера. Видимо её… то ли жениха, то ли просто любовника…

Потом она смущённо добавила, когда мы в дверях неловко прощались:

- Серж, а ты понравился нашим товарищам и товарищу Тельману тоже…

Потом по дороге в полпредство я стал вспоминать, что происходило в пивной.

Так с первого взгляда - ничего плохого.

Ну спорили там сколько кто пива выпьет. Потом перешли по моей инициативе на шнапс. И я тут всех сразу обыграл. Ха-ха-ха.

А Тельман так ничего… Хорошо держался…

Перед отъездом назад в Бонн, я зашёл проститься с нашим полпредом в Германии, товарищем Хинчуком.

Он мне так и не сказал, чего меня вызывали… Ну не на этот же приём в самом деле? Хотя информации… и для размышления и для товарища Сталина… я узнал предостаточно.

Правда вскользь товарищ Хинчук напомнил мне, что я действующий сотрудник НКИД и мне надлежало бы… ставить в известность товарища Литвинова… о своих демаршах.

***

Сталин ещё раз перечитал донесение Сергея и набив неспеша трубку и раскурив её, встал из-за стола и начал прохаживаться по кабинету, размышляя…

- Всё же не зря мы подключили его к германским делам, - подумал он довольно, - пусть немного вникнет…

Конечно там ничего сложного не было. Русская монархическая эмиграция постепенно угомонилась. Остался Кутепов в Париже…

Германия скорее всего уже никогда не будет представлять угрозы для СССР. Все их устремления, - это возврат отнятого у них по Версальскому договору. С армией в 100 тысяч человек это нереально конечно. Но воспользоваться неуверенностью Франции и Англии вполне возможно. Вот например немецкий Рур был оставлен французами просто под давлением националистических настроений в Германии.

Так что пусть приходит к власти этот сумасшедший фигляр Гитлер. Большинства в рейхстаге у него стойкого не будет… без КПГ.

Но своим напором он расчистит нам дорогу и создаст условия для диктатуры германского пролетариата!

Ещё и ещё раз Сталин в уме перебирал собственные аргументы, которыми он убедил вначале себя, а затем этих кретинов из верхушки КПГ. Но видимо те только вид сделали, что согласились. А сами ведут работу в обратном направлении… Ну что же… Сами виноваты. Самых упрямых придётся нейтрализовать, вызвав в Москву… якобы на повышение… в Коминтерн. А там рассуём по всему Миру. Вон… в Южную Америку… революции там делать. Или в Испанию… в помощь тамошним товарищам. Да и наш ГУЛАГ начал свою работу. Всем место найдётся.

Ну, а кто не приедет из Германии добровольно, тех скоро Гитлер оттуда… либо выгонит, либо…

Додумать Сталину эту интересную мысль не дал зум звонка его секретаря.

Он с раздражением поднял трубку и узнал, что в приёмной, к тому обычному десятку там ожидающих его соизволения, прибавился и Ягода.

- Впусти, - коротко бросил Сталин.

А его мысли внезапно обратились к персоне его нынешнего секретаря. Он от них улыбнулся…

Дело было пару лет назад. В самый разгар его борьбы с оппозицией. Когда по очередному вопросу выяснилось, что при голосовании в ячейках, их ячейка работников ЦК, а там было около 1,5 тысяч коммунистов, не поддержала решение самого ЦК! Скандал!

Сталин тогда потребовал срочно переизбрать руководство ячейки. И тут столкнулись с коллизией… Среди сотрудников не было ни одного пролетария! Одни интеллигенты… мать их… А последние установки ЦК прямо запрещали таких назначать секретарями первичных ячеек.

И тогдашний его секретарь, эта скрытая вражина Бажанов, выручил… Вспомнив, что есть в ячейке ЦК один пролетарий – грузчик местной газеты «Вести ЦК» - некий Поскрёбышев.

Когда его привели, Сталин про себя сразу назвал его «жопоголовый». Но потом изменил своё мнение. Товарищ, не смотря на своё не полное среднее, имел феноменальную, просто энциклопедическую память и знания. Хоть и оставался таким, как и был… малокультурным, а со временем стал - и грубым субъектом, ощутив вкус власти. Это тоже Сталину было приятно и понятно…

Тут от весёлых мыслей его отвлекло появление нескладной фигуры в форме ОГПУ – Генриха Ягоды. Фактического руководителя этого грозного ведомства, ввиду постоянных болезней его председателя - Менжинского.

- Ну что?, - в лоб спросил гостя Сталин, не дав тому даже рта открыть для приветствия.

- Да снова… эта гнида…, - начал тот, а Сталин понял, что пришли свежие новости о его злейшем враге, которого он так опрометчиво выпустил из своих рук и страны…

И он, тут же позабыв о Сергее, кивнул Ягоде на место за столом для заседаний, а сам привычно стал прохаживаться по кабинету, слушая важную информацию.

Дело касалось новых акций троцкистов…

А они сейчас были намного важнее какой то там полудохлой Германии во главе с престарелым кайзеровским маршалом, с её опереточными страстями вокруг неврастеника – бывшего художника, волей судьбы оказавшегося у руля нацисткой партии.

Глава 6

В октябре 1931 года у меня начались занятия в университете. Вернулся с каникул мой друг Вальтер Шелленберг. За лето он явно возмужал. Оказалось, что они с друзьями сплавлялись по горным рекам Баварии на байдарках и ходили с походами в горы.

Я без политических подробностей рассказал ему про свою поездку в Испанию к друзьям.

Для него это всё было в диковинку. Я то знал, что Вальтер дальше приграничных районов Франции и Швейцарии и карликового Люксембурга нигде не бывал. А эти местности, как две капли воды похожи, что между собою, что с Германией. Не зря ведь постоянно ставится под сомнение их принадлежность?

А Испания это совсем другое…

С началом занятий, в Бонн и в университет вернулась и политическая жизнь. И вот в один из дней у нас на курсе объявили, что сегодня будет встреча с начинающим восходящим политиком - Адольфом Гитлером!

Я на это сообщение не обратил никакого внимания. Такие встречи тут не редкость. Я имею ввиду… с разными политиками и движениями…

Но вот Вальтер загорелся, и я согласился составить ему компанию.

Здраво рассудив, что одного моего внутреннего неприятия нацизма в целом и этого в частности Гитлера, недостаточно для анализа и принятия решений.

Это мне моё подсознание выдаёт, что он «ничтожество» и «исчадье ада». Ну ещё из рассказов… предвзятых скорее всего… Штеннеса я вынес кое что.

Встреча с Гитлером должна была состоятся в пивнушке со смешным названием «Заячья нора».

Грязные стены, узкие проходы и неухоженные интерьеры этого питейного заведения производили впечатление бедности.

Как нам сообщили, тут обычно проходят пирушки трудяг-пролетариев.

Зал был мал и переполнен. Из-за этого, мне казалось, будто все студенты Бонна вдруг захотели увидеть и услышать Гитлера.

Человека, которому его сторонники приписывали только замечательное, а противники – только плохое. Я был настроен заранее отрицательно.

Многочисленная профессура Боннского университета сидела на почетных местах в центре…

Никаких украшений подмостков не было…

Только присутствие интеллектуалов и придавало особое общественное значение этому мероприятию.

Нам с Вальтером тоже удалось пробиться на хорошие места… ближе к трибуне и недалеко от оратора.

Приветствуемый многочисленными сторонниками, появился Гитлер.

Уже сам по себе этот бешенный восторг произвел на меня большое впечатление.

А вкупе с его выступлением, всё это было для меня неприятной неожиданностью.

Обычно… в газетах, хронике, на плакатах и в карикатурах его изображали в коричневой гимнастерке с портупеей, с нарукавной повязкой со свастикой и с диковатой челкой. А усики щёточкой под носом придавали ему комичности…

Сюда он пришёл в хорошо сидящем синем костюме в тонкую полоску…

С ходу Гитлер старался продемонстрировать свои изысканные буржуазные манеры.

Все в нём подчеркивало впечатление разумной сдержанности.

Тут я сразу понял, что он отлично умеет… осознанно или интуитивно… приспосабливаться к своему окружению... к публике…

Гитлер… с самого начала и всеми силами… выражая даже свое недовольство… пытался положить конец, продолжавшимся несколько минут, овациям.

Затем он тихим голосом, медленно, и как-то робко начал… даже не речь…

А своего рода беседу на историческую тему…

Я заметил, что это подействовало и на меня, и на окружающих завораживающе… Это совершенно противоречило всем моим ожиданиям, основывающимся на пропаганде его противников.

Я честно говоря… ожидал увидеть истеричного демагога…

Визжащего, брызжущего слюной, потрясающего кулаками и прочим жестикулирующего фанатика в военной форме.

Даже бурные овации и аплодисменты не смогли сбить его со спокойно-наставительного душевного тона.

Мне показалось, что он довольно искренне, раскованно и откровенно делился своей озабоченностью относительно будущего немцев и Германии.

Его горькую иронию по поводу сегодняшнего бедственного и унизительного положения немцев смягчал юмор уверенного в себе человека.

Его южно-немецкий шарм вызывал у всех ностальгию…

Например, холодному пруссаку вряд ли удалось бы поймать людей… тут находящихся… в свои сети.

И вот… первоначальная робость Гитлера вскоре куда то незаметно улетучилась…

Теперь это был властный человек, который уже мог себе позволить повысить голос. Он заговорил внушительно… и с ещё большей силой убеждения.

Это впечатление было намного глубже, чем сама речь, от которой у меня в памяти ни осталось почти ничего.

Кроме того, я неожиданно отметил, как меня тоже захватил прямо-таки физический ощущаемый восторг, вызываемый каждой фразой оратора.

Это чувство развеяло в прах все мои скептические предубеждения. Противники Гитлера так и не выступили.

Отсюда возникло, по крайней мере на какое-то время, ложное ощущение единодушия толпы.

Под конец Гитлер говорил уже не для того, чтобы убеждать…

Теперь он казался мне человеком, уверенным в том, что он выражает ожидания публики, превратившейся в единую массу.

Вот так он привёл в состояние покорности и был способен повести за собой студентов и часть преподавателей одного из крупнейших учебных заведений Германии.

Так, как если бы речь шла о простейшем деле в мире… вести покорного телка на верёвочке… прямо на бойню…

Притом в этот вечер Гитлер не был защищенным от всякой критики, напротив, он был открыт нападкам со всех сторон.

Некоторые студенты, в том числе и Вальтер, пошли обсудить за бокалом пива события этого вечера.

Конечно, он и меня попытался побудить к тому же.

Но мне было необходимо кровь из носу привести в порядок свои мысли и чувства, преодолеть овладевшее мной замешательство, мне нужно было побыть одному.

Взбудораженный, я отправился в парк и долго бродил там.

Мрачные предсказания и пророчества о грядущем исполняются…

Опасность коммунизма, которого так боялись немецкие интеллектуалы, и который по их мнению, казалось, неуклонно приближался к власти в Германии, можно было, как убедил их Гитлер, обуздать!

А вместо непроглядной ныне безработицы мог даже быть экономический подъем!

Еврейский вопрос он едва упомянул.

Однако подобные замечания в сторону евреев тут сейчас никого не беспокоили!

Тут не было открытых антисемитов, а напротив, все имели друзей-евреев.

Так и не придя ни к какому выводу, я решил обо всех своих страхах отписать товарищу Сталину.

А страх у меня был один – приход Гитлера к власти и последующая война с СССР.

Может убрать его со сцены? Но тут в моём сознании вспыхивали противоречивые доводы. Одни - за, а другие - против.

Тех, которые - «против», больше. Самый главный из них – это наличие других… ещё более одиозных и сильных лидеров нацистов, как в СА и СС, так и в НСДАП. Для которых уход Гитлера может стать трамплином…

После поездки в Берлин на встречу с верхушкой КПГ, я начал склонятся к позиции Сталина. То есть, за союз КПГ и НСДАП. Взаимное проникновение, как в Китае Гоминьдана и КПК.

Напомню, что Гоминьдан по своей политической основе и окрасу тот же НСДАП. Такая же мелкобуржуазно-крестьянская партия. С одним правда существенным отличием. Их с КПК объединила совместная борьба против продажной национальной буржуазии и против фактически интервенции Японии, Англии, Франции и других стран Запада.

Тут в Германии этим объединительным фактором мог бы быть слом Версальской системы.

Тогда КПГ действительно нужно менять тактику, и не выступать против вооружения Германии.

Например, КПГ организовала пару лет назад даже референдум против начала строительства линкоров типа «Дойчланд». И с треском проиграла этот референдум НСДАП, которые активно поддержали перевооружение рейхсвера.

Через несколько недель после этой… столь важной для меня встречи с Гитлером… Вальтер потащил меня с собой на митинг НСДАП во дворец спорта…

Там выступал Геббельс.

Его речь отличалась от речи Гитлера, как небо и земля…

В ней было много… явно заранее хорошо составленных отточенных фраз и цитат…

Безумствующую толпу с помощью них вели ко все более фанатичным выражениям восторга и ненависти!

Адский котел, выпущенных из преисподней страстей, каких я до сих пор не видел даже в САСШ, во время ночных шестидневных автогонок в Далласе.

Это совершенно противоречило моему естеству…

Положительное влияние Гитлера на меня померкло, если не исчезло совсем.

В том смысле, что в плане социальной демагогии Геббельс превосходил Гитлера раз в десять и этим был опаснее. Не зря его называли - доктор. Он единственный в верхушке нацистов имел степень доктора философии.

Ну вот нацистский шабаш окончен… Дворец спорта опустел, и тысячи людей стали возбуждённо растекаться по улицам Кёльна.

Речь Геббельса укрепила самосознание толпы…

Толпа, - а иначе сейчас этих людей нельзя было назвать… вызывающе заняла всю проезжую часть, блокируя движение автомобилей и трамваев.

Полиция поначалу вела себя спокойно, возможно, полицейские просто не хотели раздражать толпу.

Но в боковых улицах уже стояли в полной готовности конная полиция и грузовики с готовыми к операции полицейскими.

И тут… внезапно… конная полиция с дубинками врезались в толпу, чтобы вытеснить её с проезжей части.

Я до сих пор не сталкивался с таким применением силы.

Собственно говоря, не произошло ничего чрезвычайного…

Но мне попадаться под такую раздачу совсем не хотелось, а тем более попасть в полицию…

Поэтому я и Вальтер проделали обычный в такой ситуации манёвр… отступили. То есть вернулись за ворота дворца спорта и за ними благополучно переждали этот местный катаклизм. Хотя по виду Вальтера было видно, что в нём боролись противоречивые чувства - немецкого разума и уже зародившейся нацистской безнаказанности.

Потом меня удивила хозяйка моего пансиона…

Она, не прослушав ни одной речи и не прочитав ни одной листовки НСДАП, вступила в их партию! Просто увидела штурмовиков СА, марширующих по улицам Бонна…

Как она мне пояснила свои мотивы: «видимость порядка во время хаоса, энергия молодости в атмосфере всеобщей беспомощности завоевали её».

***

Не прошло и месяца, как в конце года, в Бонн приехал Тельман.

В марте следующего 1932 года должны были состоятся выборы Президента Германии. И все основные политические силы естественно развернули борьбу за этот пост.

Но уже сейчас было ясно, что в лидеры выйдут нынешний президент - кайзеровский маршал Гинденбург и … Гитлер.

Хотя и другие претенденты старались. Тот же Тельман.

Даже такие выборы с заранее известным результатом … ну почти известным… хороший повод лишний раз заявить о себе перед избирателями и провести замер своего влияния. Чтобы показать себе и другим, что у тебя есть народная поддержка и с тобою нужно договариваться.

Как мне стало известно из прессы, в октябре этого 1931 года, президент Германии Гинденбург в первый раз принял Гитлера.

А Ольга Чехова поведала мне то, чего не было в газетах.

Гинденбург вынужден был обсудить с Гитлером, как лидером одной из набирающих силу партии, шансы недавно переформированного правительства некоего Брюнинга. Который ещё больше сконцентрировал у себя власть, доведя её фактически до диктаторской.

Однако беседа эта не привела к ощутимым результатам.

Ворчливый старик фельдмаршал, не привыкший к многословию, еще больше стал не доверять «болтливому и вертлявому Гитлеру», - как тот про него потом высказался.

Так же Гинденбург с пренебрежением в одной из частных бесед заметил: «…этот ефрейтор за четыре года на фронте не дослужился даже до унтер-офицера или фельдфебеля!» Ха-ха-ха.

Гинденбург не скрывал своего пренебрежение к Гитлеру, называя его в разных компаниях «выскочкой, прибегающего в политике к сверхмодным средствам» и «не положенными ему по рангу».

Закоренелый солдафон Гинденбург, известный всем изрядным своим невежеством, так же как то обозвал Гитлера, в беседе с юнкерами, «жалким богемским ефрейтором». Генерал-фельдмаршала решил, что тот родился в богемском Браунау, а не в одноименном австрийском.

- А трусливое окружение рейхпрезидента не решилось разъяснить ему его ошибку, - потешалась этим фактом Ольга, когда рассказывала мне сплетни об отношении Гинденбурга к Гитлеру.

Ольга поведала мне также, - что у Гинденбурга есть сын Оскар, весьма недалекий и как язвят по его адресу: «не предусмотренный конституцией советник рейхспрезидента», который вмешивается за кулисами во все интриги своего престарелого папаши…

- При этом сыночек совершенно не понимает происходящего на политической сцене… упорно укрепляет в отце это пренебрежительное отношение к герру Гитлеру, - с возмущением высказалась Ольга.

«Видно, захотел рюмку шнапса», - так сынок прокомментировал отцу первую аудиенции Гитлера, - процитировала кого-то Ольга.

- Не нашел ничего умнее сказать…, - возмутилась она отпрыском президента, и добавила:

- Сам же фельдмаршал, не желая ссориться с теми, кто привел к нему Гитлера, потом выразился более почтительно: «…у этого молодого человека наверняка хорошие намерения, только сначала ему следует «выслужиться».

А через несколько дней после этого, Гитлер заяви, что «НСДАП отказывается поддержать кандидатуру фельдмаршала на будущих выборах».

И как потом из газет мне стало известно: «…после получения Гитлером немецкого гражданства, нацисты выдвинули его, как своего кандидата, на президентский пост».

Коммунисты также выдвинули на президентских выборах своего собственного кандидата – председателя КПГ Эрнста Тельмана.

Естественно, я с большим интересом встретился с Эрнстом, как он просил его называть, после нашего знакомства в Берлине.

***

Я про Тельмана почти ничего не знал. Ну кроме общеизвестного факта, что он сейчас лидер немецких коммунистов.

Встречались мы с ним в одной из рабочих пивных Кёльна. У Тельмана была своя охрана из «красных ветеранов».

Я поведал ему свои впечатления от НСДАП и Гитлера.

- Серж, я с тобою полностью согласен…, - ответил он на мои опасения.

- Но и трогать его нельзя, - я тут же добавил.

Тельман от этого моего заявления скривился и кивнул головой в согласии.

- А как вы Эрнст видите возможность сотрудничества с нацистами?, - задал я давно интересовавший меня вопрос.

На удивление это не вызвало у того резкого негатива. Он, немного помедлив с ответом, сказал:

- У нас нет другого выхода. Да собственно говоря, это сотрудничество на низовом уровне давно уже идёт. Наши ячейки на местах вливаются в СА, в СС и в НСДАП в полном составе, оставаясь и у нас в списках…

Для меня сказанное было и неожиданным, и откровенным, а Тельман продолжил:

- Тем более, что и Сталин, и Коминтерн нас толкают на это…

- Я не знаю, что из этого выйдет, но нашим главным противником мы объявили центристов и социал-демократов…

- Тем более, что к последним у нас уже есть свой кровавый счёт…

Тут Эрнст замолчал, а я смутно припомнил, что несколько лет назад именно министр внутренних дел – социал-демократ, отдал приказ стрелять в коммунистов во время их мирной демонстрации в Берлине 1 мая.

Легковесность с которой Тельман поведал мне о сотрудничестве КПГ с нацистами меня весьма покоробила.

Но потом я взял себя в руки, мысленно сказав себе: - Это ты подспудно чувствуешь грядущую страшную опасность от них… а для местных они сейчас не опаснее СДПГ и католических центристов. При чём для КПГ, как раз СДПГ наибольший враг.

Тут я решил задать вопрос по поводу нынешнего премьера – Брюнинга.

Со слов Тельмана, этот Брюнинг, представитель партии Центра, стал премьером при помощи различных интриг командования рейхсвера.

Вступил в должность и тут же поставил себя над рейхстагом – местным парламентом.

Теперь правительство вопреки смыслу и букве конституции «Веймарской республики» уже не нуждалось в доверии парламента, а опиралось на авторитет рейхспрезидента.

- Недавно… крупнейшая немецкая газета «Дойче альгемайне цайтунг»… связанная с крупным капиталом, написала: «период правления Брюнинга - предвестие национальной диктатуры» и «Брюнинг приучит народ к диктатуре», - сказал задумчиво Тельман и продолжил:

- Ходят слухи, что Брюнинг втайне преследует цель восстановить монархию Гогенцоллернов…

Он давно не делает секрета, что стремится к ликвидации парламентаризма и пересмотру итогов войны.

Поэтому вполне логично, что Брюнинг, несмотря на свое презрение к базарному выскочке Гитлеру, вскоре предложил тому начать рискованную игру … как в области внутренней, так и внешней политики Германии.

Но нацисты не могут безоговорочно поддержать рейхсканцлера, так как постоянно выступают против его партии Центра, как «партии веймарской системы».

И поэтому, как мне сообщили… во время одной из бесед, Брюнинг предложил Гитлеру… для начала… через критику его партии Центра, начать давить на державы-победительницы, с целью снять бремя Версаля.

Во внутренней политике он предложил Гитлеру союз по уничтожению республики, через «реформу конституции».

Позже, Брюнинг уточнил эту мысль, что в случае отмены версальских ограничений вооружения Германии, он будет готов уйти в отставку и передать власть Гитлеру.

Однако Гитлер не принял предложение «католического канцлера», так как партия Центра выражала точку зрения Папы и Ватикана. А это расходилось с националистической основой НСДАП.

И могло ослабить притягательность нацистской пропаганды, провозглашавшей «Германия для немцев».

Затем Тельман более подробно пояснил мне, что ликвидация веймарской демократии началась с того, что все больше законов принималось правительством Брюнинга в чрезвычайном порядке, минуя рейхстаг.

Он низвел парламент до уровня времен Бисмарка, - гневно обличал Эрнст нынешнего премьера-диктатора, пояснив далее мне на цифрах:

- В 1930 году было проведено 94 заседания рейхстага, а в 1931 году их было уже в два с половиной раза меньше!.. только 41…

- В 1930 году рейхстаг принял 52 закона и 5 внепарламентских чрезвычайных законов, а в 1931 году было издано всего 19 законов и уже 41 чрезвычайный закон!

- Вот эти скучные цифры свидетельствуют о сползании Германии к полной диктатуре!, - сердито резюмировал Тельман политику «примирения» или «меньшего зла» нынешнего премьера Брюнинга по отношению к Гитлеру.

А я тогда подумал: - Вот так и приведут к власти нацистского диктатора…

***

В известном здании НКИД СССР на Кузнецком мосту, в своём кабинете, вальяжно развалившись в удобном кожаном кресле дожидался последних минут рабочего дня комиссар иностранных дел – Максим Максимович Литвинов, или как он по прежнему себя в мыслях называл – Макс Баллах. Так его звали его немногие приближённые или знавшие его настоящие имя и фамилию.

Он был пунктуальным… и на работе никогда не задерживался. Нет… конечно его мог задержать звонок Сталина или вызов в Кремль… Но никто больше помешать его ревностному соблюдению рабочего режима не мог!

С печалью Литвинов констатировал всё чаще, что Сталин неожиданно для многих и его в том числе, прибрал к своим рукам почти всю власть… И ему, комиссару самого важного, на его взгляд, учреждения в СССР, этот … грузин-недоучка, смел сейчас указывать, что ему делать, а временами… всё чаще… отчитывать, как … школяра… не справившегося с заданием или нашкодившим…

Конечно… справедливости ради… многие укоры Сталина в его сторону были … что называется… по делу.

Никаких особых провалов в его ведомстве не было… но и достижений… прорывов… тоже… Ну таких, которые можно было бы выдать за свои…

Тут на днях, Литвинов дал задание этому выскочке Карахану, его первому заму, проанализировать значимые внешнеполитические достижения СССР за последние 10 лет.

И вдруг выяснилось, что тем или иным образом… иногда и напрямую… все они были связаны с этим Сергеем…

От этого открытия тогда Литвинов аж вспотел, хотя в кабинете ещё не топили, несмотря на холодную осеннюю погоду за окном.

Самым явным и значимым было «признание Америки»…

Да и нынешний прорыв на испанском направлении полностью заслуга Козырева. Нет… конечно никто лавры всего этого у НКИД отбирать не собирался.

Вовремя чутьё Литвинова его не подвело и он этого паренька приветил у себя и назначил, в пику многим завистникам тут у них в НКИДе, - спецпосланником.

И теперь, чтобы тот не предпринимал… хотелось это кому то или нет – всё это происходило от имени НКИД СССР, то есть от его… Литвинова имени!

От этой мысли теплота удовольствия и тщеславия прокатилась по его телу.

Теперь Литвинов ожидал чего то подобного или как минимум неожиданного и по Германии. Которая всем тут и ему тоже… казалась «давно прочитанной открытой книгой».

- Что от такой можно было ожидать?, - вопрошал себя в мыслях Литвинов.

-Эх… нет Чичерина… его вечного оппонента… не с кем это дело обмозговать, - вторая мысль пронеслась у него в мозгу, а третья совсем сбила с толку Литвинова.

Тут он вспомнил финальное обсуждение с Чичериным их взглядов на Германо-Советские отношения перед конференцией в Генуи весной 1922 года, которое состоялось именно в этом кабинете.

Тогда тоже на многие последовавшие их решения повлияли действия Сергея. Именно тогда они отказались от блокирования с прибалтийскими лимитрофами против Франции, получив косвенное подтверждение в их предательстве. Тогда же они свели к минимуму предварительные переговоры в Берлине с немцами, чем весьма тех озадачили. И окончательно добив их на самой конференции, отказав встретится с ним в Рапалло и подписать сепаратное соглашение в пику Антанте.

Зато, когда делегация Советской России возвращалась через Берлин и сделала там остановку, то была встречена со всеми почестями со стороны Веймарской республики!

И конечно в результате этого и был подписан первый серьёзный международный договор новой России – Берлинский договор с Германией.

И только сейчас Литвинов разглядел всю подоплеку…

В этот раз его пробил уже озноб, несмотря на довольно жаркий воздух в его кабинете. Он любил тепло и требовал не жалеть дров на его нужды.

Но тут же он снова себя похвалил…

Это он в августе отдал распоряжение привлекать Сергея к делам полпредства в Германии.

И уже был результат…

Знакомство Сергея с Тельманом… Данные о разговорах в КПГ… особенно про Сталина…

Тому, когда он доложил, понравилось…

Не совсем понятный пока ему интерес Сергея к этим нацистским выскочкам-однодневкам…

Сейчас вся Европа была «больна» националистическими и фашистскими настроениями, как реакция на коммунизм. Во всех странах, даже во Франции и Англии возникли такие движения и партии. А выдающиеся политики заявляли о своей поддержки их. Да что там политики… Многие отпрыски европейских царствующих домов открыто выражают идеи фашизма, в той же Британии даже король, а в королевской Италии главарь фашистов - Муссолини стал премьер-министром с диктаторскими полномочиями.

Но это всё несерьёзно… Особенно в Германии, с их консерватизмом и верой в здравый смысл и порядок…

Но пусть Сергей и там участвует…

Теперь смело можно выдавать всё, что там вытворяет Козырев, как решительные инициативы Литвинова.

- Все удачи буду ставить себе в плюс… ну, а провалы… буду выдавать, как самодеятельность Козырева, - решил он для себя не хитрую бюрократическую задачку «начальник-подчинённый».

Конец ознакомительного фрагмента.

Ссылка на полную версию книги в Аннотации в "Примечании автора" https://author.today/work/218165