Посланник Бога Войны: Вождь Двух Племён (II)

Глава 1. Три недели спустя

Камень парапета холодил ладонь, и я водил по нему большим пальцем, нащупывая выщербину, которую оставил топор в день штурма. Сколол угол зубца, и теперь там осталась гладкая лунка, в неё ложился палец. Я стоял на верхней площадке башни и смотрел, как серое небо над перевалом светлеет до чуть менее серого. Рассвет тут наступает скупо, через силу. Ветер шёл с нагорий, резал щёку, гудел в зубцах ровным надсадным тоном, и я его уже не замечал, как перестаёшь замечать соседа по нарам, который храпит третий год подряд.

Прошло три недели с того утра, когда мы дочинили вторые ворота. Грим тогда забил последнюю скобу, плюнул на ладони и сказал, что теперь хоть таран подкатывай — постоят. С тех пор форт оброс бытом, а про красоту никто не думал. Первый этот быт лёг у южной стены двенадцатью могилами, ровным рядком, и Радгар обложил их камнем, чтоб зверьё не разрыло. Из троих тяжёлых, что Радгар держал три недели после штурма, двое вытянули. Третий ушёл за грань тихо, под травами — Хёскульд, гридень Грима, кость не держала, — и его прикопали без шума к остальным одиннадцати, двенадцатым, ровный счёт. Остальные двое теперь ходили по двору, один припадал на ногу, второй кашлял по ночам, но ходили. Над теми же камнями каждый день проходил Токи, он учился ходить заново, и шаг его становился твёрже, а мат крепче. Шаман, обложивший могилы, ночами сидел теперь над старой картой, той самой, из подвала, водил по ней пальцем и шевелил губами, будто пробовал землю на вкус. А под его окном скрипел двор, и скрип этот я знал уже наизусть: вот колодезная цепь идёт через ворот с тем же визгом, вот часовой кашляет у жаровни, рыжее пятно её одно во всей серой яме. Три недели назад всё тут было мне чужим.

Поймал себя на слове и поморщился. «Свой камень». Так и подумал, дословно: встал утром на свой камень. Контракт, Лем. Контракт не закрыт. Подними племя, держи точку, дождись, пока Старик отпустит, — и домой. Дом у тебя не здесь. Я повторил это про себя, как литанию, и сам же услышал, что повторяю с натугой, будто уговариваю должника отдать долг. Плохой признак. Привыкаешь к месту — теряешь голову. Я знал ребят, что оседали на хорошей точке и потом ложились за неё, как за родную хату. Глупая смерть.

На поясе висела шкатулка. Я опустил руку, нащупал её ребром ладони: гладкая, холодная, тяжелее, чем положено такой мелкой вещице. Большим пальцем прошёл по краю крышки, по тонкому стыку. Лиза сейчас спит за полмира отсюда, в другом мире вообще. Проснётся, сядет завтракать, бабка нальёт ей молока и будет ворчать, что мало ест. А я тут работаю. Так и держал в голове: я работаю. Скупо, в два слова, иначе развезёт, а развозить себя на башне перед боем последнее дело.

Снизу, от подножия башни, окликнули — молодо, сорванно от недосыпа.

— Карн! Грим зовёт. На западной — движение.

— Иду.

Я отнял ладонь от камня и пошёл к лестнице.

Грим ждал меня на западном пролёте — седой, ссутуленный, с бородой клочьями, в которой застряла утренняя морось. Он стоял у бойницы и смотрел вниз, на тропу, что выползала из-за гребня и тянулась к воротам. Настил скрипнул под моим весом, и Грим даже не обернулся, узнал по шагу.

— Гляди. — Он мотнул бородой за стену. — Туда гляди, под тот куст.

Я перегнулся через зубец. Внизу, шагах в тридцати от стены, куст можжевельника был примят с одного бока, ветки заломлены к земле, а у самого этого бока, в грязи, темнели следы, два или три набора. Все они вели от тропы к стене и обратно к тропе.

— Кто-то нюхал ночью. — Грим сплюнул через бойницу. — Подошёл, поглядел, ушёл. К воротам не лез. — Он поскрёб бороду заскорузлым пальцем. — Нашёл вот ещё.

На ладони он держал окурок. Самокрутка, скрученная из чужого листа, не нашего: табак тут не растёт, это привозное, имперское или с южных торговых троп. Я взял, понюхал. Кислый, дешёвый.

— Сколько их было?

— Двое-трое, не больше. — Грим забрал окурок обратно, повертел, бросил вниз. — Шли назад вместе, в одну сторону, к перевалу. Разведка. — Он наконец повернулся ко мне, и глаза из-под седых бровей были спокойные, рабочие. — Если вернутся, Карн, то уже не втроём.

Я кивнул. Логика простая, давно понятная. Сначала приходят понюхать, потом приходят кусать. Мы тут чужаки на людном перекрёстке, взяли имперскую крепость, и вокруг полно мелкой швали, которой интересно, можно ли нас пощупать. Слух о новых хозяевах перевала уже расползся — по-другому не бывает.

— Усилим посты на ночь. — Я заговорил, и команды пошли сами, по накатанному. — Факелы зажечь раньше, до сумерек, чтоб глаза привыкли, а не шарили в темноте. Двойные смены на западной и восточной. Сольвейг — резерв во дворе, малая группа, чтоб ударить туда, где продавят. Бьёрну — его пролёт.

Грим хмыкнул, принял. Чуть в стороне, у соседней бойницы, стоял Бьёрн Вепрь — плечистый, тяжёлый, с топором у пояса и щитом за спиной. Он слушал, глядя за стену, на свою половину горизонта. Когда я назвал его, он перевёл взгляд на меня, подержал секунду и наклонил голову. Коротко, молча. Так теперь и шло между нами три недели: я говорю, он делает, мы не разговариваем. Рабочая стена молчит, когда её правильно сложили.

По настилу к нам приблизился ещё один — высокий, в тёмной хламиде, иссечённое ветром лицо. Радгар. Шёл медленно, и шаг у него был тяжелее обычного, будто на плечи давила невидимая ноша.

— Сегодня небо тяжёлое, Карн. — Он остановился, поднял лицо к серой хмари. — Давит. Боги ворочаются.

— Ты на стену ночью не лезь, шаман. — Я глянул на него. — Камни и без тебя есть кому ронять. Дело найдём попроще.

— Я не на стену. — Радгар опустил взгляд, и в глазах проступило упрямство. — Я скажу богам, чтоб смотрели в нашу сторону. Этой ночью пусть смотрят. — Он повернулся и побрёл прочь, всё так же сгорбившись.

День прошёл в подготовке. Я обошёл форт по кругу, как делал каждый день, — проверял своими глазами, потому что так спокойнее. Прошёл бойницы, подёргал засов на воротах, оглядел бухты верёвки и бочки с водой, что стояли на случай огня. У казармы, под навесом, Токи колол дрова. Правый бок ещё стягивало после ожога, рука с той стороны слушалась туго, он замахивался коротко, бережа её, но колол, и поленница росла. Я остановился, поглядел. Парень почуял взгляд, поднял голову, утёр лоб. Я кивнул ему. Он мотнул в ответ и снова взялся за колун. Слова тут были лишние.

К вечеру серое небо сошло в синее, потом в чёрное. Зажгли факелы вдоль стен — каждые двадцать шагов огонь, между ними густая тьма. Костры во дворе горели низко, чтоб не слепить часовых. Люди поели и притихли. Слишком притихли. Я сидел на стене у железной жаровни, грел лицо, а спина мёрзла, и слушал. Ветер выл за стеной, далеко в нагорьях кричала какая-то ночная птица, но больше — ничего. Тишина была плотная, выжидающая, как перед тем, как соперник на ринге решит наконец, что пора. Спать я не лёг. Сидел и ждал.

Свистнуло.

Я кинулся вбок с лавки, раньше чем успел подумать, ушёл с линии. Стук раздался рядом, у самого бедра, что-то впилось в настил. Глянул: стрела, в трёх пальцах от того места, где была моя ляжка. Дрожала оперением. Холодом протянуло вдоль ноги.

— Тревога! — Это уже Грим, рявкнул на весь двор, и в ту же секунду заорали по всей стене. — Факелы вверх! Тревога!

Я перекатился к зубцу, выдернул копьё из стойки и глянул вниз. Внизу, в рваном свете поднятых факелов, шевелилась тьма. Десяток с лишним тёмных фигур валил от тропы к западной стене, никакие не двое-трое, и они тащили лестницы — кривые, из жердей, связанных наспех, но длинные, до зубцов достанут. Двое уже приставляли первую.

— Сольвейг — двор! В резерве не сидеть, ждать сигнала! — Я орал команды, перегибаясь, чтоб слышали внизу и на стене. — Грим — ворота! Токи — со мной на западной!

Токи возник рядом, с топором, чуть берёг правый бок, глаза горели нездоровым огнём предвкушения. Лестница ударила в зубцы, заскрежетала. По ней лезли.

Первая голова поднялась над краем — заросшее лицо, нож в зубах. Я ткнул копьём, коротко, в горло под бородой. Лезвие вошло, человек захрипел, выпустил жердь и сорвался назад, в темноту, утягивая ножом ткань с собственной шеи. Кровь плеснула чёрным: в свете факела вся кровь чёрная, не красная, я это знал давно. Лестницу я отпихнул ногой, упёрся подошвой в верхнюю перекладину и толкнул. Она пошла назад, накренилась, и второй, что лез следом, повис, заорал и полетел вниз вместе с жердями.

Слева полез ещё один. Токи рубанул сверху, неловко из-за стянутого бока, но достал — топор вошёл в плечо, человек дёрнулся, ещё пару секунд цеплялся за зубец, дёргая ногами, потом обмяк и сполз. Токи выдрал топор, охнул от боли в боку, выматерился.

— Ниже бери! — гаркнул я ему. — По рукам бей, по пальцам, они на руках висят!

Десятка полтора всего, прикинул я по теням внизу. Четверо лезут на нашем участке, остальные растеклись — часть к воротам, часть дальше, к восточному пролёту. Арифметика сходилась быстро, как всегда: я считал их на ходу, прикидывал, где продавят, кого хватит на сколько. У зубцов передо мной торчал третий. Я довернул копьё и ткнул под край его дрянного шлема, в глазницу. Древко дёрнулось в руке, человек завизжал коротко и пропал. Ладонь на древке стала липкой, пот или кровь, в темноте не разберёшь, да и некогда разбирать.

Со двора ударила Сольвейг. Я успел зацепить краем глаза: в северо-западном углу через стену перевалили двое: там настил пониже, нашли слабину. Сольвейг с малой группой влетела наискось, щитом снесла первого с ног, добила копьём, развернулась, второго ткнула в живот раньше, чем он встал. Резерв подобрал третьего. Но один из её людей, молодой, я даже не разглядел кто, поймал нож наискось через горло и осел на камни, захлёбываясь. В такой свалке всех не прикроешь, дело обычное.

У ворот грохотало. Кто-то с той стороны бил в створки бревном, гулко, мерно. Я глянул туда — Грим стоял у бойницы рядом с воротами и работал копьём вниз, в темноту. Тот, кто подкатывал бревно к створкам, дёрнулся и упал под Гримовым ударом. Бревно осталось лежать у ворот, но засов держал, дерево гудело и стояло.

На восточном пролёте Бьёрн бился один со своими двумя. Я поймал его краем глаза между ударами — он стоял в проёме между зубцами, как пробка в горле бутылки, щит вперёд, топор работал коротко и ровно, замаха на публику не давал и не орал. Лезших он снимал по одному, чисто, экономно, и тут же смыкал брешь телом. Дрался за стену, которую ему поручили держать, за свой кусок камня. Вот в этом и был весь его нейтралитет: топор на правильном месте, а клятвы и речи он берёг.

И тогда внутри, под рёбрами, дёрнулось забытое за три недели тепло. Голос пришёл одной строкой, по-стариковски, без насмешки:

[ Соскучился, мальчик. Хороший шум. ]

Ответить было некогда. Но канал словно прочистило, по жилам пошло тепло, рука на древке стала твёрже, копьё легче. Так, струйка, прогрев, на бафф не наскребётся. Старик подёргал свою удочку и почуял на крючке кровь.

Бой кончился раньше, чем я ждал. Воевать эта шваль не умела. Как только на западной полегли первые, а на восточной Бьёрн снял своих, остальные разом сломались, поняли, что стену не взять, и кинулись назад, в темноту, бросив лестницы и раненых. Кусались, пока чуяли поживу, а как запахло своей кровью, побежали врассыпную, толкаясь в темноте. Грим выпустил со двора несколько человек через калитку, прижать отстающих, но далеко за стену не полез: там можно нарваться на засаду или просто потерять людей в незнакомых камнях. Часть догнали у тропы, иных взяли живьём. Остальные ушли в ночь.

Я спустился во двор, когда догорал последний поднятый факел и небо на востоке тронуло серым. Двор смердел тем, чем всегда несёт после такого: кровью, дёгтем, мочой, кое-кого прихватило со страху, и теперь это мешалось с запахом конюшни, который тут стоял всегда. Этим же несло и от земли под ногами, скользкой от того, что не успело впитаться. Сапог влип в чужую кровь, чавкнул, отлип. Отмывать потом, неприятная возня.

Раненых своих стащили к жаровне. Четверо, кому руку, кому бок. Один тяжёлый, копьё под рёбра, лежал, и Радгар сидел над ним на коленях. Шаман его уже провожал: положил ладонь парню на лоб, склонился к уху и тихо пел. Парень ещё дышал, мелко, с бульканьем, но это уже было прощание. Один из наших лёг там, где встал. Этого даже к огню не понесли, незачем.

Пленных набралось четверо, и всех их согнали к стене, на колени, под копья. Двое из этих четверых были серая местная шваль, тощие, в обмотках, лица пустые от голода и страха, ничего за ними. Третий стоял жилистый, дёрганый, в рваной имперской куртке без знаков, дезертир по выправке. Он стоял на коленях и хохотал, дёргано, взахлёб, выкатив глаза.

— Западный фронт горит, мужики! — выкрикнул он мне в лицо, когда я подошёл, и засмеялся снова, кашляя. — Горит! Всё горит! Вы тут стену сторожите, а там — горит!

Я посмотрел на него секунду. Пьяный смех сквозь страх, а в словах мелькнуло такое, что стоило придержать в памяти. Какой фронт, какой запад. Имперец из развалившейся части, прибился к швали. С той стороны перевала шла большая беда, раз дезертиры разбегаются по горам и сбиваются в стаи. Я отложил это на потом. Сейчас — другое.

Четвёртого тащили двое моих, за руки, ноги его чертили по камню. Худой, обмороженный, в чужой драной куртке с чужого плеча. Грим шагнул к нему, наклонился, всмотрелся в лицо при свете факела. И замер. Распрямился медленно, повернулся ко мне и заговорил тяжелее обычного, против всегдашней своей ровности.

— Карн. — Грим помолчал, будто проверял себя ещё раз. — Это Хальв.

Имя ничего мне не сказало в первый миг. Я нахмурился.

— Тот, что с Бьёрном ушёл. — Грим не отвёл глаз. — Один из двух, что сбежали ещё там, до перевала. Помнишь? Двое тогда дали дёру.

Тут легло. Я вспомнил. Двое людей Бьёрна, что испугались и сбежали в ночь, ещё до того, как мы взяли форт, — про них тогда забыли, не до них было. И вот один из них стоит передо мной на коленях, обмороженный, в воровской куртке, с рассечённой левой щекой, со свежим шрамом, белым рубцом поперёк давней щетины. Воина в нём не осталось, прибился к мародёрам ради куска, пришёл со швалью щупать собственное племя.

Я поднял глаза. Бьёрн стоял у ворот, спустился с восточного пролёта, ещё с топором в руке, кровь на щите. Видел. Стоял и держал Хальва взглядом через весь двор. Глаз не сводил, с места не двигался. Просто смотрел, и лицо у него застыло, ни единой жилкой.

Я присел на корточки перед Хальвом. От него несло потом, гнилью и страхом.

— Жить хочешь? — спросил я.

Хальв поднял голову. Губы разбиты, глаза мутные.

— Хочу, — прохрипел он. — Хочу жить. Не убивай.

— Тогда завтра поговорим. — Я выпрямился. — Сегодня сиди и думай хорошенько, что мне скажешь. От этого зависит, доживёшь ли до послезавтра.

Грим кивнул, мотнул своим. Хальва подняли и поволокли к дальнему углу двора, под навес. Он прошёл мимо Бьёрна близко, на расстоянии руки. Поднял на него глаза, дёрнулся, будто хотел сказать. Бьёрн смотрел сквозь него. Как через стену, как через пустое место. Хальв опустил голову и дал себя увести.

Сольвейг подошла, вытирая скулу тыльной стороной ладони. На скуле кровь, своя, длинная царапина. Дышала тяжело.

— Мы потеряли Хёгни. — Она не отвела глаз, только желвак прошёл по скуле.

Хёгни. Молодой, тот, что осел с перерезанным горлом в северо-западном углу.

— Хорошо дрался? — спросил я.

— Не успел. — Сольвейг сплюнула красным. — Перевалили через стену в углу, я кинулась, а его уже... — Она оборвала, мотнула головой. На секунду по её лицу прошла тень, что шла дальше, глубже убитого. — У меня на Камне родни не осталось. Никого. Мать говорила когда-то, двоюродный брат был, да пропал ещё до исхода. — Она усмехнулась криво. — Теперь вот своих хороним.

— Хёгни запомним. — Я положил руку ей на плечо, коротко. — По имени.

Она кивнула и отошла.

Я прошёл к жаровне, к тяжёлому раненому. Радгар уже выпрямился, сидел на пятках, ладони на коленях. Парень больше не дышал. Шаман поднял на меня глаза, покачал головой. Я постоял над двумя, над своим и над чужим, что лежали рядом на камнях в трёх шагах друг от друга. В сером предрассветном свете их и не отличить было, пока не подойдёшь вплотную: две груды тряпья и остывающего мяса. Подойдёшь — увидишь, у одного лицо знакомое.

Под утро я снова поднялся на башню. Внизу убирали двор — таскали тела, сыпали песок на кровь, чтоб не скользили. Радгар тихо пел над двумя нашими мёртвыми, и пение его стелилось по двору низко, как дым. Ветер стих наконец, но стужа никуда не делась, сидела в камне, в костях.

Струна дёрнулась снова — коротко, не сцена, не разговор. Просто Старик отметился.

[ Соскучился, мальчик. Хороший шум. ]

— Не для тебя шумел, — сказал я про себя.

[ Я знаю. Знаю. ]

Пауза. Потом ещё строка, по-стариковски ворчливая, будто пересчитывал монеты в кошеле:

[ На двух баффов не хватит. На бафф одного — еле. ]

— Я и не просил.

Старик хмыкнул под черепом и затих. Я провёл подсчёт сам, по привычке: за три недели тишины резерв сел почти в ноль, эта ночь его чуть прогрела, но и только. На бафф одного бойца наскребу, если припрёт. На Кровника — даже думать смешно. Рабочая база, дальше пусто. Я это держал в голове трезво: тело у меня прокачанное, бьёт крепко, но я обычный мужик с хорошими жилами, какая там машина, и без крови Старик пуст, как и я.

Внизу, в дальнем углу двора, под навесом, сидел Хальв. Связанный, голова опущена на грудь, серый комок в сером свете. Я смотрел на него и крутил в голове нить.

Двое тогда сбежали. Этот прибился к мародёрам и пришёл щупать нас — голод привёл, больше некуда было идти. Значит, второй где-то ещё. Если этот докатился до банды отребья под нашими стенами, то второй мог уйти куда дальше — на перевал, к имперцам, в какой-нибудь город. И унести с собой всё, что знал про нас. Нить тонкая, но я её натянул в голове и закрепил узлом, чтоб не забыть. Дёргать пока рано. Завтра поговорю с Хальвом — может, он скажет, куда делся второй.

Я опустил руку к поясу, пальцы легли на шкатулку. Холодная, гладкая. Доставать не стал, просто подержался, секунду, ребром большого пальца по краю крышки. Два холода рядом: камень парапета под одной рукой, шкатулка под другой. Лиза. Я работаю.

Я отнял руку от камня и пошёл вниз — спать. Тоже работа.