Послание из прошлого

Глава 1

Надежда доставляет нам большое удовольствие, но это удовольствие столь интенсивно потому, что будущее, которым мы распоряжаемся по своей воле, предстает одновременно во множестве форм, одинаково заманчивых и одинаково возможных. Но самое желанное может осуществиться лишь ценой утраты чего-то другого, ценой больших потерь. Идея будущего, чреватого бесконечными возможностями, богаче самого будущего. Вот почему в надежде больше прелести, чем в обладании, во сне – чем в реальности.

– Анри Бергсон

***

ВРЕМЕНИ НЕТ, А ТЫ ЕСТЬ

(надпись на стене дома)

1

2010 год

Виктор открыл старую дверь квартиры на третьем этаже четырехэтажного дома и прислушался. Никого. Тишина. Он постоял на пороге, не решаясь пройти внутрь. Провел пальцами по растрескавшийся дерматиновой обивке. Шершавая поверхность была удивительно знакомой и даже какой-то теплой.

Он сделал шаг вперед. Взгляд автоматически скользнул в угол коридора – здесь всегда лежал потрепанный кожаный мяч, который ежевечерне и до потери пульса под сенью огромных раскидистых дубов гоняли с пацанами во дворе.

Мяча не было. Толстый слой пыли на полу дрогнул от сквозняка – пылинки взлетели и закружились в бешеном вихре. Яркий прямой луч солнца, падающий под углом из кухни, выглядел нарядным и даже праздничным. Он сильно диссонировал с общим видом помещения – бедным и каким-то невыразимо печальным.

Дом. Родной дом. Наконец то он здесь... Виктор вздохнул. Позади едва слышно хрустнул половик и в дверном проеме показалось сморщенное лицо маленькой старушки. Виктор оглянулся и вздрогнул. По его спине пробежали мурашки.

Не то чтобы он боялся кого-то встретить, в этой жизни он уже перестал бояться… но…лицо женщины, до боли близкое и знакомое, поразило его до глубины души.

– Витя… – тихо сказала женщина. – Это ты, Витенька?..

Женщина охнула и прислонилась к косяку.

– Господи, – прошептала она. Слезы побежали по ее щекам, и Виктор почувствовал, как сердце его сжалось.

– Тетя Оля… – тихо сказал он. – Это я…

Она поставила железное ведро на пол.

– А я вот прибрать на площадке решила... смотрю, дверь открыта... Маша… Мария Павловна… не дождалась… Господи, Витенька… как же так…

Он подошел к ней и мягко обнял. В горле стоял ком.

– Простите меня… тетя Оля…

Она по-старушечьи всхлипнула, немного отстранилась, покачала головой.

– Да за что же, родненький… от тюрьмы, да от сумы… Жаль, Машенька не дождалась сыночка. Ты даже не представляешь, как она ждала…Витя...

– Приговор отменили, – сказал он сухо. – Дело отправили на новое расследование по вновь открывшимися обстоятельствам…

– Она до последнего верила, что ты не убивал. Не мог этого сделать…

Виктор покачал головой и отвернулся, чтобы тетя Оля не увидела его мокрых глаз.

– Кроме нее никто не верил, – тихо сказал он. – Даже адвокат говорил, признайся, скостят срок…

Тетя Оля, которую Виктор помнил, как женщину властную, дородную, но вместе с тем, сердечную, теперь будто высохла, съежилась, сжалась. Виктор всегда немного побаивался ее и периодически был тянут за уши за то, что таскал яблоки с ее дерева под окном. Она была бездетной и незамужней – всю жизнь, сколько он себя помнил, работала директором столовой неподалеку.

– Спасибо вам, тетя Оля, – Виктор посмотрел на ее заплаканное лицо и чуть улыбнулся. – Спасибо, что были с мамой до конца.

Она чуть качнула головой и сжала его кисти в своих сухих костлявых ладонях.

– Ты останешься теперь или…

Виктор покачал головой.

– Пока не решил, – сказал он.

– Ну иди… – кивнула она на открытую дверь, за которой в солнечном вихре парили невесомые пылинки. – Иди…

– Я обязательно загляну к вам... попозже.

До полудня Виктор убирал в квартире, проветривал, стирал шторы, мыл пол, чистил плиту и драил окна. Когда руки дошли до шкафа – огромного довоенного шифоньера из красного дерева, невесть как очутившегося в их квартире, он уже подустал, однако решил не откладывать.

С трепетом он коснулся платьев и одежды матери – вещи висели на плечиках, чистые, опрятные, они будто бы ожидали, что их хозяйка вот-вот вернется. Кофточки, вышитые бисером, блузки, серый деловой костюм, который она одевала на работу, несколько юбок – едва уловимый запах любимых маминых духов «Красная Москва» заставил его вздрогнуть и обернуться. В комнате он был совершенно один.

Виктор потянул за ручку и выдвинул большой ящик в самом низу шкафа. Он был забит фотоальбомами, инструкциями к разной технике, лампочками накаливания, мелкими хозяйственными принадлежностями и прочими житейскими мелочами. Многие из этих вещей он хорошо помнил. Например, эти изогнутые ножницы, которыми он чуть не оттяпал себе полпальца в три года. Или синяя лампа, которой ему грели уши, когда те болели. Виктор с удивлением обнаружил, что сама лампочка до сих пор цела и невредима. Сколько же лет прошло? Больше тридцати...

На дне ящика он обнаружил красную картонную коробочку с овальным логотипом «СЛАВИЧ» и надписью: «Лента магнитная ТИП А 4409-6Б», покрутил ее в руках, потом повернул боком и оттуда вывалился странный предмет, назначения которого он сразу не вспомнил, а когда узнал, то невольно улыбнулся. Матовая пластиковая катушка с измятой на конце тонкой коричневой пленкой.

Конечно же, это была магнитофонная бобина. Таких уже давным-давно не делают, и никто их не использует. Откуда она у матери и что на ней записано? Было бы интересно послушать. Виктор не помнил, чтобы у них когда-нибудь был магнитофон. Возможно, запись сделал отец перед отправкой в Афган. С войны Алексей Петрович не вернулся.

Виктор помнил отца смутно, скорее его образ, запах, добрые сильные руки…

Он отложил бобину, попытался продолжить уборку, но лежащая на подоконнике магнитофонная пленка притягивала взгляд словно магнит.

– Что же там может быть? – вслух спросил он, но никто ему не ответил. Мать никогда не рассказывала про эту пленку.

Он снова взял бобину в руки. Как же можно ее прослушать?

Даже если в городе и остался кто-то из его старых друзей или знакомых, ни у кого из них такой техники уже давным-давно не было. Да и встречаться с кем-то после того, что произошло, Виктор не очень хотел – ставить людей в неудобное положение было не в его правилах. После суда от него отвернулись практически все, считая виновным – убийцей обычного парня, который просто шел мимо. И даже сейчас, после отмены приговора вряд ли кто-то захотел бы с ним разговаривать.

Виктор достал дешевый мобильник, который он успел купить на вокзале за деньги, заработанные в тюрьме, покачал головой и усмехнулся.

– Сейчас же и ходить никуда не нужно… – вполголоса сказал он. – Достаточно скачать приложение.

Через десять минут, просмотрев несколько предложений, он отыскал старый бобинный магнитофон на местной доске объявлений, договорился о встрече и, довольный, что так запросто удалось решить проблему, выскочил из дома.

Продавец жил в нескольких кварталах – тоже удача.

Виктор шел по родному городу и вдыхал весенний воздух свободы. Город изменился довольно сильно, и тем не менее, то тут, то там он замечал милые сердцу детали – даже дерево, под которым он первый раз поцеловал девушку – и то стояло на прежнем месте, хотя казалось уже не таким пышным и романтичным. На его коре с левой стороны ствола Виктор выцарапал ножом ее и свое имя.

«Лена + Витя =» – написал он, но дописать не успел. Рядом проходили хулиганы, завязалась драка. У него был нож… это и решило исход дела… один из нападавших умер в больнице и хотя первоначальная экспертиза показала, что поверхностная царапина не могла послужить причиной смерти, позже ее заменили на другую, и из потерпевшего Виктор превратился в обвиняемого.

Будь у него возможность, он бы все изменил…

Виктор посмотрел в сторону распустившегося дерева и вдруг увидел ее – располневшая, растрепанная, Лена сидела на лавочке с бутылкой пива и… одним из тех дружков, которые на них напали тогда.

Его словно током ударило – сердце застучало, кулаки напряглись – но усилием воли он смог сдержать себя. Повернув голову в другую сторону, он проскочил мимо.

– Зачем же вам эта рухлядь? – поинтересовался продавец, бородатый мужчина в возрасте. – Сейчас все на телефоне есть…

– Надо прослушать одну запись, – сказал Виктор правду.

Мужчина улыбнулся.

– Да, без этой штуковины никак получается. – Он объяснил, куда и что включать, какие кнопки нажимать и как правильно заправлять пленку, чтобы ее не зажевало. – Кстати, – добавил продавец, – вот вам в нагрузку микрофон, все равно выкидывать собирался. – Он сложил все в сумку и вручил Виктору. – И две бобины с чистой пленкой. На всякий случай.

– Спасибо, но вряд ли мне это понадобится.

Мужчина пожал плечами.

– Никогда не знаешь, что может пригодиться, – сказал он.

– Это точно, – ответил Виктор.

Домой он шел не оглядываясь. Город вдруг стал враждебным, чужим. Ему казалось, будто каждый встречный смотрит на него с осуждением и неприязнью. Весна потускнела, краски поблекли.

Он вбежал в подъезд, в несколько прыжков поднялся на свой этаж и открыл дверь. Только оказавшись внутри, Виктор с облегчением вздохнул.

Сердце гулко билось, голова кружилась. Ему понадобилось несколько минут, чтобы успокоиться. Лена в городе? И не одна? Но как же так? Она же обещала дождаться... От обиды и непонимания его мутило.

Чтобы прийти в себя, он решил заняться техникой. Установив магнитофон «Комета-209» на кухонном столе, Виктор включил его в сеть, подсоединил колонки, взял с подоконника старую пленку и, аккуратно пропустив ее через лентопротяжный механизм, заправил в пустую бобину. Пальцы плохо слушались, он нервничал, боясь что-нибудь повредить или вообще порвать пленку – но все обошлось.

– Вторая кнопка слева, – повторил он слова продавца, – включение. Смотри не перепутай. Красная кнопка – запись. Если перепутаешь, можно все стереть.

Виктор надавил черную кнопку. Механизм пришел в движение, внутри магнитофона что-то со скрежетом включилось, бобины дернулись – сначала как-то неохотно, но мгновение спустя, помедлив, они плавно закрутились.

Виктор завороженно смотрел, как пленка перетекает с одного полупрозрачного диска на другой. Словно песочные часы – подумал он, – уходит время. И нет никакой возможности его остановить. Хотя бы на мгновение.

Потом он услышал голос.

Хриплый, издалека, словно преодолев толщу в десятки лет – этот голос раздался из старых колонок и Виктор, несмотря на плохое качество, шипение и потрескивание, тут же узнал его. Это был его собственный голос.

– Папа… а что это? Что это за штука?

В ответ послышался незнакомый, но какой-то удивительно родной мягкий голос.

– Вить, это магнитофон! Папка скоро уезжает, я решил записать на память… Возьму с собой, чтобы тебя слышать и маму… Скажи что-нибудь! Вот сюда, видишь эту штуку? Это микрофон…

Слезы выступили на глазах Виктора.

– Папа… – прошептал он. – Папочка… – он приник ухом к колонке, стараясь не упустить ни звука.

– Меня зовут Витя, – услышал он снова свой голос. – А это мой папа, самый лучший папа в мире! Скоро он поедет защищать нашу Родину в…

– Афганистан, – подсказал папа и рассмеялся густым, сочным баском.

Господи, – подумал Виктор. – Почему я этого не помню? Какой это может быть год? Восемьдесят четвертый? Да, скорее всего…

Потом он рассказал, что учится в школе на четверки и пятерки, что у него самая красивая мама, что он хотел бы братика и сестричку и мама обещала, когда приедет папа, что на каникулы он поедет к бабушке в Прохоровку и что, конечно, очень сильно будет ждать папу.

Слезы текли из его глаз, капали на кухонный стол, и он не мог их унять. Прошлое ворвалось в настоящее, и прошлое это было удивительно прекрасное, живое, настоящее, доброе. Прошлое, в котором все были живы и все было хорошо и впереди было ясное безоблачное небо и огромная интересная жизнь…

Потом голос пропал. Раздался сильный треск, какой-то разряд заставил его отпрянуть от колонки – уху стало больно.

Виктор хотел было уже выключить магнитофон, когда он снова услышал голос.

Изменившийся, повзрослевший, грустный голос.

Это снова был его голос.

Чуть постарше. Может быть, третий класс? Четвертый? Он не помнил.

– Если ты меня слышишь, – произнес голос. – Понимаешь… – последовала долгая пауза. – Мама плачет уже неделю, я успокаиваю ее, но мне тоже очень плохо. Папа не приедет больше. Если бы можно было сказать сюда – папа, не езди на тот перевал, одень бронежилет, я бы ему сказал. Но это невозможно. Я просто не знаю, что мне делать… он хотел забрать эту бобину с собой, но почему-то не забрал, может быть, перепутал с какой-нибудь другой. Я записываю это послание тому, кто меня услышит – ответьте мне. Я буду включать магнитофон каждый день, пока… пока… – Виктор услышал детское всхлипывание, потом раздался щелчок, треск, помехи и запись прекратилась.

Минут пять он сидел в полном оцепенении. Как он мог забыть все это? Как?

Потом он поднялся, прошел в коридор, выудил из пакета старый пожелтевший микрофон, нашел в магнитофоне гнездо и воткнул кабель.

С минуту он смотрел в окно, наблюдая, как носятся по небу неугомонные ласточки, потом встряхнулся, собрался и нажал красную кнопку записи.

– Я тебя слышу, – сказал он в микрофон чуть дрожащим голосом. – Я тебя слышу. Ты не один. Я с тобой. Я здесь…

Голос сорвался, он положил микрофон на стол и покачал головой. Нет, так нельзя, подумал он. Нужно оставить прошлое в прошлом. Пережить его. Нужно…

Виктор потянулся к магнитофону, чтобы снять бобины, но решил еще раз послушать голос мальчика, который был так одинок в тот момент.

Сердце его щемило, когда он нажал кнопку воспроизведения.

В колонках снова зашипело. Свет в кухне моргнул, и Виктор подумал, что где-то произошло замыкание. Но потом он снова услышал голос.

– Ты кто? – услышал он удивленный детский вопрос. – Ты кто? Ты меня слышишь? Ты меня правда слышишь?

Виктор почувствовал, как по его позвоночнику пробежал холодок. Он оглянулся, ища подвох, но на кухне кроме него никого не было.

– Что за ерунда?! – он вполголоса ругнулся, отмотал немного назад и снова нажал воспроизведение.

– Ты кто? Ты меня слышишь? – спросил удивленный мальчишеский голос.

Или все это какой-то дурной розыгрыш или мальчик действительно его слышал. Неизвестно где, неизвестно как... но – слышал!

– Господи… – прошептал Виктор. – Как это возможно?..

Он глубоко вздохнул и пододвинул микрофон поближе.

Глава 2

1984 год

Солнце уже встало. Его прямые яркие лучи просвечивали небольшую комнату насквозь и упирались в стену, оклеенную зелеными обоями с мелким витиеватым рисунком. На стене висел календарь с фотографией группы бегущих по стадиону мужчин в белых трусах и такими же белыми квадратами с номерами на груди. Витя знал эти номера наизусть: «264», «252», «54», «34», «23» и, конечно, же, бегущего широким шагом, целеустремленного, упорного бегуна под номером «1».

Широким жирным шрифтом заголовок повыше фотографии гласил: «Календарь Спорт. 1984». Внизу, совсем мелкими буквами следовали выходные данные: «Издательство политической литературы. Москва, 1984 год. Тираж 1 млн. экз.»

Разглядывая календарь, Витя постоянно воображал себя на месте бегунов. Кем бы он хотел быть – первым номером или двести шестьдесят четвертым, – который, кажется, имел все шансы не только догнать первого, но и победить. Чувствовалась в этом человеке какая-то сила, напор, вера в победу, несмотря на далеко не лучший доставшийся ему номер. Но что поделать? На всех первых номеров не наберешься, да и сам факт обладания таким явно накладывал на бегуна дополнительные обязательства, заставлял рвать жилы. А двести шестьдесят четвертый был чем-то похож на папу.

Витя потянулся, вскочил, кинулся к столу, чтобы успеть собраться в школу, но по пути вспомнил, что вчера начались летние каникулы и никуда бежать не нужно! Можно заняться блаженным ничегонеделанием!

Он вдруг вспомнил вчерашний вечер, вспомнил буквально все, что произошло: как вытащил из кладовки магнитофон, с трудом водрузил его на стол (все же, почти четырнадцать килограммов веса!), заправил бобину, вставил штекер микрофона в гнездо… Закрыл глаза и представил, что с папой ничего не случилось, он где-то далеко-далеко сейчас – в горячих песках, в окружении высоких гор, и он еще жив… ждет его сообщения…

Дрогнувшим голосом, абсолютно уверенный, что послание дойдет до адресата, Витя начал говорить:

– Если ты меня слышишь…

И с каждым словом вера в чудо росла, крепла, будто бы слова, сказанные в микрофон и записанные на магнитную пленку, не оставались в этой же комнате, но, преодолевая стены, расстояния и время – обретали огромную, почти бесконечную силу, разлетаясь во все уголки вселенной подобно не знающим преград космическим нейтрино.

Когда Витя нажал кнопку «Стоп», на него нахлынуло полное истощение, он чувствовал себя выжатым как лимон, словно написал сложную контрольную работу. Мальчик встал, сходил на кухню, налил из-под крана воды и выпил не отрываясь. Вкусная, свежая, чистая вода прояснила голову.

А вдруг не записалось? – проскочила тревожная мысль. Он взглянул на стрелки железного будильника «Слава», стоящего на столе.

Вот-вот должна была прийти с работы мама – она запрещала ему даже прикасаться к отцовскому магнитофону – слишком тот был дорогой и тяжелый, но Витя все равно, рискуя свободой, доставал из огромного шкафа агрегат, вынимал из шуфлядки под шкафом бобины и слушал…

Он ринулся в комнату, отмотал запись и с замиранием сердца, вслушиваясь в звуки за входной дверью, включил воспроизведение.

Из колонки раздался взволнованный детский, его собственный голос, – сначала дрожащий, но с каждым словом этот голос креп, набирал силу и уверенность… Запись закончилась и его рука уже потянулась, чтобы нажать кнопку «Стоп», когда колонка поперхнулась, послышался треск и, к своему удивлению, он услышал странный, незнакомый, но вместе с тем будто бы не раз слышанный им мужской баритон:

– Я тебя слышу, – сказал мужчина, явно волнуясь. – Я тебя слышу. Ты не один. Я с тобой, здесь…

Витя отпрянул от магнитофона – так неожиданно прозвучал незнакомец. Он знал эту бобину очень хорошо, прежде чем записывать на нее что-либо, он десять раз переслушал ее шипящую тишину, чтобы не дай бог не стереть новой записью папин голос или что-нибудь важное. Он был уверен, что никакого голоса там и в помине не было.

– Что же это? – прошептал Витя, дрожа от испуга. – Неужели… неужели его кто-то услышал? Неужели сигналы из микрофона не просто записываются на пленку, но еще и летят куда-то далеко-далеко, как он себе и представлял?

Есть только один способ проверить, – подумал он, протягивая дрожащую руку к красной кнопке «Запись».

На первом этаже подъезда хлопнула входная дверь, по лестнице застучали каблучки – это была мама. Он узнал бы ее поступь из тысячи других шагов.

– Быстрее, быстрее! – опрокинув кружку с водой, он нажал кнопку записи. Нужно еще успеть собрать магнитофон и спрятать в шкаф!

Трясущимися руками он придвинул микрофон.

– Ты кто? – Витя едва сдерживал дрожь в голосе. – Ты кто? Ты меня слышишь? Ты меня правда слышишь?

В замочной скважине провернулся ключ. Верхний замок. Потом нижний. У него есть секунд пятнадцать-двадцать.

Витя остановил запись, вытянул шнур питания из розетки, нацепил крышку на корпус магнитофона и кряхтя, стащил его со стола. Аппарат отказывался влезать в шкаф, цепляясь то за мамин плащ, то за одеяло на дне, то за постельное белье. С громадным трудом он запихнул его внутрь в тот самый момент, когда дверь отворилась и мама с порога сразу же позвала его:

– Витя! Вить! Ты дома?

Запыхавшись, он перевел дыхание и откликнулся:

– Дома, мам… сейчас…

Кое-как задвинув дверцу шкафа, он схватил майку и промокнул разлитую на столе воду. Не должна заметить.

– Ну, где ты там? Иди возьми сетку, тяжело…

Витя побежал в прихожую, обнял маму, взял сетку с продуктами и понес на кухню.

– Как день прошел? – спросила мама. – А почему ты не на улице? – удивилась она. – Максим гуляет, спрашивал, где ты…

– Я?.. – судорожно соображая, подал он голос из кухни. – Я… зачитался…

– Так я и думала, – сказала она. – Жюль Верн?

– Ага!

– Ты слишком много читаешь. Делай перерывы, а то зрение сядет. Иди, в мяч с ребятами поиграй.

– Да, мам, иду!

Он разгрузил сетку, выскочил из кухни, натянул кеды и чмокнул ее в щеку.

– Я люблю тебя, мамочка!

– Я тебя тоже люблю, сын. – Она серьезно посмотрела на него, и в ее глазах он прочитал и печаль, и благодарность и… что-то еще. Что-то неуловимо важное.

***

Кажется, не заметила… – подумал он, глядя на огромный шкаф, освещенный яркими лучами утреннего солнца. Мама уходила на работу к девяти – в шкафу висели ее платья, и она, конечно же, выбирала одно из них, пока он спал. На кухонном столе Витя нашел записку: «Завтрак на столе, дома не сиди, много не читай, сходи погуляй и обязательно напиши письмо бабушке. Целую, мама».

Но Витя даже не взглянул на приготовленный завтрак – вареное яйцо, сосиску и два кусочка прожаренного с маслом хлеба.

Весь день! – подумал он. – У меня есть весь день, чтобы…

Мигом подскочил он к заветному шкафу, распахнул дверцы… и сердце его замерло. Магнитофона не было на месте.

Шкаф был таким большим, что, возможно… он просто его не заметил. Обшарив всю нижнюю полку, Витя почувствовал, как на глаза навернулись слезы.

– Нет, не может быть… – вырывалось у него. – Мама все-таки заметила… она… она как-то сказала, что нужно сдать магнитофон в комиссионку…

От ужаса Витя почувствовал тупую ноющую боль, разлившуюся по животу – кортизол, гормон стресса лишил его сил, в мгновение ока превратив в беспомощного маленького мальчика.

Размазывая слезы, он заглянул во все углы небольшой двухкомнатной квартиры – отодвинул шторы, проверил подоконники, пошарил в чулане, заглянул в санузел и даже нырнул под кровать. Пусто! Бобины, которые он складывал в нижний ящик шкафа, тоже пропали. Та самая бобина, на которой он услышал странный голос – исчезла.

Почувствовав какое-то странное опустошение, будто бы его предали, Витя напялил тапки и вышел на лестничную клетку.

– Только бы она была дома… только бы она была дома, – повторял он как заклинание.

– Витя? Что случилось? – Тетя Оля, открывшая дверь, всплеснула руками.

Он едва не разрыдался на пороге.

– Тетя Оля! Можно… можно мне позвонить… маме?

– Господи… что случилось?

Она посторонилась, впуская его в квартиру.

От слез он практически ничего не видел – только желтый корпус телефона, диск и трубку.

Он набрал номер.

Мама работала экономистом в прачечном комбинате и в отделе телефон был только у начальника.

– Прачечный комбинат, Косенков слушает.

От волнения Витя забыл, что нужно сказать и кого позвать.

– Алло, – повторил требовательный мужской голос. – Говорите!

Заикаясь, Витя выпалил:

– А Марию Павловну можно позвать? – сердце его, казалось, выскочит из груди.

– Маша… – услышал он в трубке. – А где Маша?

– Так она репетирует в актовом зале на день легкой промышленности… – послышался голос издалека.

У него отлегло от сердца. Значит, скорее всего, не комиссионка… но…

– Молодой человек, ее сейчас нет. Может, что-то передать?

Витя опустил трубку. Ноги его стали ватными. Единственная бобина – если он не успеет, голос, тот самый голос… возможно, он больше никогда не услышит его.

– Тетя Оля, – взмолился он. – Вы не дадите мне три копейки на трамвай?

– Господи, Витенька, да что ж случилось то?

Не дождавшись ответа, она похлопала по карманам, выудила откуда-то монетку и протянула ему.

– Спасибо! – крикнул Витя и выскочил за дверь. Он даже не подумал, что нужно закрыть дверь в квартиру.

***

– Маша, спасибо за магнитофон! Ты нас очень выручила! – Петр Евгеньевич, заместитель начальника экономического отдела с уважением взглянул на аппарат, стоящий у сцены актового зала. – Мощная вещь! – он попробовал приподнять его и охнул. – Какой тяжелый! Как ты его дотащила?

Мария лишь пожала плечами.

– А микрофон захватила?

Она кивнула.

– Тогда… если готовы… приступим? Все взяли свои слова?

Чертыхаясь, он установил магнитофон на стол, подключил его к сети, воткнул микрофон.

– Андрей Михалыч, вы первый.

Пожилой мужчина кивнул, достал лист бумаги с напечатанной речью, подошел к столу и взял микрофон в руки. Он заметно волновался, лист слегка дрожал.

***

Витя едва втиснулся в трамвай.

– Проходите, проходите в салон, – слышалось отовсюду. – Подвиньтесь!

Он отсчитывал остановки на память. Выходить на десятую. На цифре девять он понял, что не сможет пробиться к дверям. Толпа стояла плотной стеной.

– Пропустите! Пустите меня! – воздуха не хватало. Его голос никто не услышал. Трамвай громыхал по мостовой. На прачечном обычно никто не выходил. Все ехали до площади.

***

– Включай.

Клацнула кнопка записи.

– Включил, начинайте.

– Товарищи! Разрешите от лица экономического отдела прачечного комбината поздравить вас с днем работника легкой промышленнос… – мужчина вдруг закашлялся.

– Стой, стой, выключи пока запись! – раздался голос. – Подайте воды!

***

Изо всех сил он начал раздвигать стоящих перед ним людей. Кто-то недовольно ворчал, некоторые все же уступали путь, другие как стояли, так и продолжали стоять.

– Пропустите, пропустите! Мне сейчас выходить…

Трамвай остановился, двери с трудом открылись, а до выхода ему оставалось еще метра два.

– Пропустите, – раздался твердый и уверенный голос. – Пропустите человека.

Толпа разошлась и его вытянуло из трамвая на свежий воздух. Витя оглянулся, чтобы поблагодарить своего спасителя, но двери уже закрылись.

Опрометью он кинулся к дверям прачечного комбината.

***

– Так. Дубль два. Андрей Михалыч, вы готовы? Постарайтесь.

Мужчина кивнул.

– Включайте запись.

В этот миг дверь в актовый зал распахнулась и, сопровождаемый криками «Стой! Туда нельзя!» в помещение буквально влетел растрепанный раскрасневшийся мальчик.

Увидев на сцене мужчину с микрофоном в руках и стоящий подле него большой магнитофон, парнишка издал судорожный вопль и ринулся вперед.

В этот момент в дверях актового зала показался красный от злости вахтер с длинной шваброй в руках. Фантасмагоричная картина буквально заставила всех присутствующих привстать со своих мест.

– Сто-ой! – заорал пожилой, но резвый вахтер, – кому сказал, сто-о-ой!

– Витя? – только и смогла вымолвить потрясенная Маша. – Что ты здесь делаешь?

А Петр Евгеньевич тем временем по инерции нажал кнопку записи.

***

2010 год

Виктор спал эту ночь плохо.

Сначала ему снилось, будто он едет в каком-то переполненном трамвае, люди вокруг стоят сплошной стеной, а среди них он видит школьника, зажатого так плотно, что тому буквально нечем дышать. Откуда-то он знал, что этому мальчику нужно скоро выходить, но угрюмые лица не оставляли ни единого шанса покинуть салон. От бессилия им овладела дикая ярость – поднявшись на цыпочки и собравшись с духом, он крикнул: «Пропустите! Пропустите человека!»

Толпа вздрогнула, люди начали озираться, высматривая источник голоса, затем расступилась и мальчик стремглав выскочил из трамвая.

Он проснулся в мокрой от пота постели, потом долго лежал, вслушиваясь в ночные звуки и снова уснул – на этот раз крепко.

Когда он проснулся в следующий раз, комнату уже залило солнце.

Виктор вскочил по привычке – почувствовав, что пропустил утреннюю тюремную проверку. Повернув голову, он увидел большой деревянный шифоньер и улыбнулся.

Потом он вспомнил прошедший вечер и нахмурился.

Какой-то мальчонка ответил ему на сообщение? Или показалось?

Виктор достал магнитофон, подсоединил к сети, отмотал бобину в самое начало и, задумавшись на мгновение, включил запись.

– Товарищи! Разрешите от лица экономического отдела прачечного комбината поздравить вас с днем работника легкой промышленнос…

Хриплая старческая речь прервалась затяжным кашлем. А потом все стихло.

Глава 3

2010 год

– Черт! Черт! – Виктор в сердцах стукнул по крышке магнитофона и тот, издав странный звук, остановил воспроизведение. – Что еще за экономический отдел? Кто это?

Он обхватил голову руками.

«Что я наделал?» – предательская мысль холодком пробежала по позвоночнику.

Дрожащими руками он нажал кнопку перемотки.

Магнитофон задумался на мгновение, затем пленка пришла в движение, и почти заполненная правая бобина начала быстро опустошаться.

Виктор сел на табуретку возле стола и, глядя, как вращается механизм, как струится тонкий трепещущий целлулоид, задумался.

Почему он ничего не помнит? Почти никаких воспоминаний о том периоде жизни у него не осталось и уж точно он не помнит, чтобы в детстве слушал на магнитофоне голос какого-то странного мужчины. Такие воспоминания должны были врезаться в память – но ничего, ни единого проблеска, обрывка, каких-то то косвенных свидетельств не было и в помине.

Задумчиво посмотрев на аппарат, он сходил на кухню, приготовил кофе и бутерброд. За окном уже вовсю занялся день – солнечный и прекрасный. Сквозь открытую форточку в комнату вливался пьянящий аромат свободы. Весна кружила голову и Виктору хотелось восполнить все те годы, которые он провел в заточении.

Он достал телефон, ввел запрос в поисковую систему и уже через час стоял у невзрачной двери обычной хрущевки, в какой жил и сам. Пожалуй, этот дом был даже старше – на обшарпанных стенах едва можно было различить зеленую краску. Побелка чернела от подпалин и нецензурных слов.

«Времени нет, а ты есть» – прочитал он среди прочих надписей и на миг притормозил. Где-то он уже видел такое предложение? Или нет? Черные, наполовину закрашенные побелкой буквы, темнели слева от выключателя освещения.

– Времени нет, а ты есть... – повторил он задумчиво, потом достал телефон и щелкнул запись на камеру.

Дверь долго не открывали. Черный дерматин обивки местами был порезан, из него торчали желтовато-серые хлопья синтепона, похожие на жир старого тюленя.

Он позвонил еще раз, потом третий и хотел было уходить, когда за дверью послышались шаркающие шаги. Брякнула цепочка, проскрежетал замок и дверь приоткрылась буквально на миллиметр.

– Яков Абрамович? – спросил Виктор. – Я по поводу сеанса вам звонил. Меня зовут Виктор.

– Виктор? – старческий голос повторил его имя. Он услышал какой-то шепот за дверью, шарканье, затем до его слуха донесся отголосок заставки старой радиопередачи, которую он слушал еще в детстве.

«В эфире наша воскресная передача «С добрым утром» – прощебетал голос диктора, и Виктор невольно полез в карман за телефоном. Воскресная передача? С утра ему казалось, что наступил четверг. Он глянул на календарь – так и есть, четверг. Виктор пожал плечами.

Дверь неожиданно распахнулась и в темноте прямо перед ним раздался удивительно энергичный и приятный голос.

– Софочка, я же тебе говорил, что ко мне иногда приходят люди. А ты забыла… Ну ничего. Ничего. Давай, я встречу гостя сам.

– У нас гости? Но мы же никого не…

– Софочка… я сам… Молодой человек. Виктор, прошу вас, – Виктор повернулся и увидел худого жилистого старика с очень живым и даже молодым лицом, на котором отражалось любопытство и... что-то еще, чего он не смог понять. – Извините пожалуйста за ожидание. У нас тут…

Виктор улыбнулся. Из квартиры пахло натуральным кофе и пирожками.

– Не стоит, – прервал его Виктор. – Все нормально. Здравствуйте!

– Добрый день, молодой человек, – профессиональным взглядом старик окинул его с ног до головы, как если бы пытался оценить изменения после долгого расставания. Другой мог бы и не догадаться, но от внимания Виктора это не укрылось. Похожие цепкие взгляды он наблюдал в колонии – от вертухаев не могла укрыться ни одна мельчайшая деталь.

– Прошу, проходите, – доктор жестом указал на длинный коридор. – Пожалуйста, в мой кабинет. Нет, нет, не разувайтесь, прошу вас.

Виктор скинул кроссовки и прошел в направлении жеста.

Скромная, уютно обставленная квартира, со старой, еще времен СССР мебелью, обязательным ковром на стене и даже небольшим бронзовым бюстом Ленина на секции, заставленной хрусталем.

В кабинете, который, собственно был просто отдельной комнатой, стоял большой стол, потертое кресло, такая же старая кушетка. Слева во всю стену располагался огромный книжный шкаф. От количества книг на его полках Виктор разинул рот.

– Да… молодой человек… небольшая библиотека… моя гордость… – старик обвел взглядом шкаф, пестревший корешками книг. – Ну-с… что привело вас ко мне? – Он указал жестом на кушетку, и Виктор присел на краешек. Ему было неловко. Впервые в жизни он попал на прием к психотерапевту и ему казалось, что, рассказав хоть что-то о себе, о своем прошлом, он тут же станет слабым, потеряет не только мужество, но и частичку себя. И потом найти ее будет практически невозможно.

– Даже не знаю, с чего начать…

– С самого начала, – мягко произнес старик. – У меня много времени, вы единственный мой пациент.

Виктор удивился его словам, но виду не подал. Он чувствовал, как в груди бьется сердце. Отчего он так волнуется? Объективных причин для этого не было, ничего ему не угрожало, обстановка в кабинете была самая располагающая. В горле так пересохло, что он едва смог сказать следующую фразу.

– Я не могу вспомнить свое прошлое. Это... какое-то наваждение, все перемешалось, а большая часть... вообще пропала. Вместо него там... черное пятно. Но точно знаю, что оно было. Ведь не могло не быть?

Старик едва заметно вздохнул.

– У всех оно было… Но... таковы особенности памяти. Некоторые события, особенно травмирующие, неприятные, сознание скрывает от нас.

– А если это было очень важное событие – о каких говорят, что такое невозможно забыть?

Старик кивнул, будто понимая, о чем идет речь.

– О таком забывают в первую очередь.

– Даже если это было очень-очень важно для меня тогдашнего?

– Именно поэтому.

Занавески на окнах кабинета шевелились от легкого сквозняка, расслабляющий голос доктора убаюкивал.

– В моем детстве случилось одно событие. И теперь, как ни стараюсь, я не могу об этом вспомнить. Но мне очень нужно. Скажите, это возможно?

Старик покачал головой.

– Зависит от степени травмы. Иногда реальность забывается или подменяется придуманным настолько, что даже близкие не могут разубедить, что это было или, наоборот, не было.

– В объявлении написано…

– Молодой человек… вы отдаете себе отчет, что после того, как вспомните, ваша жизнь уже никогда не будет прежней? Вы точно этого хотите? Я спрошу вас об этом еще десять раз, потому что…

– Да, – твердо сказал Виктор. – Мне нужно вспомнить.

– Хорошо, – неожиданно быстро уступил доктор. – Ложитесь на кушетку. Расслабьтесь. Закройте глаза. Руки вытяните вдоль тела. Я буду задавать вам простые вопросы касательно времени, которое вы хотите вспомнить. Отвечайте не задумываясь. Если вам станет некомфортно или страшно, просто скажите, и мы тут же закончим. Вы меня поняли?

– Да.

– Что ж… – доктор задвинул штору и в комнате воцарился полумрак. – Если вы готовы, то давайте начнем. Скажите, какой сейчас год?

– Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый.

***

1984 год

– Ах, ты паразит! – мужчина ринулся за юрким мальчуганом, но куда ему! Весь актовый зал, затаив дыхание, следил за погоней. От неожиданности Маша не могла произнести ни слова, на нее словно столбняк напал – настолько быстрым и неожиданным было происшествие.

Витя прошмыгнул по наклонному полу актового зала. Звуки его быстрых шагов утопали в красной дорожке. Увидев цель, он помчался словно метеор.

Тем временем человек на сцене перед микрофоном всмотрелся в лист бумаги, который держал перед глазами.

Нужно постараться сказать речь, твердил про себя Андрей Михайлович. Он снова откашлялся, глянул на стоящего лицом начальника – Петра Евгеньевича, не подозревающего о приближающейся опасности, и кивнул. Кнопка записи клацнула в третий раз.

– Товарищи! Разрешите от лица экономического отдела прачечного комбината поздравить вас с днем работника легкой промышленности…

Подлетевший к сцене мальчуган одним движением выдернул питающий шнур магнитофона.

В актовом зале повисла мертвая тишина.

Даже вахтер, не добежавший и до середины, остановился.

– Ах ты, гаденыш... – прошипел он. – Я тебе...

– Витя… – выдохнула мама.

– Чей это ребенок? – раздался строгий голос Петра Евгеньевича.

– М...мой, – едва выговорила Маша. Она покачала головой. – Витя, что ты здесь делаешь? У нас репетиция. Ты же…

– Мальчик, ты что творишь? – протянул заместитель начальника.

Витя не спеша подошел к магнитофону, аккуратно снял обе бобины, достал небольшую матерчатую сумку и опустил их внутрь.

– Это папин магнитофон, – сказал он, повернувшись к Петру Евгеньевичу. – Понятно? Он никому не разрешал им пользоваться.

На этих словах Витя развернулся и под взглядами ничего не понимающих мужчин, направился к выходу.

Вахтер дернулся, чтобы остановить его, но Петр Евгеньевич подал знак – пропусти.

***

Вечером Витя лежал на кровати, понимая, чем ему грозит утренняя выходка. Внутренне он уже приготовился к серьезному разговору и понимал, что скорее всего получит по заслугам, однако, когда мама пришла, на удивление ничего не произошло. Совсем. Она зашла в его комнату, поставила магнитофон у стола и тяжело вздохнула.

Потом присела у изголовья, погладила Витю по голове и сказала:

– Извини меня. Я сделала это, не посоветовавшись. Я не знала, что это так важно для тебя… – она опустила голову. Плечи ее задрожали.

Витя приподнялся и обнял мать.

– Все хорошо, – сказал он тихо. – Мамочка, теперь все хорошо.

– Правда? – Она посмотрела в его серые глаза и удивилась, до чего он похож на отца.

– Да.

– Ты на меня не сердишься?

– Нет. Не сержусь. Просто я так скучаю по папе. А там… на этих катушках... – Витя покосился на стол, где лежала сумка с бобинами, –...там записан его голос. Мы записали его и меня, когда он уезжал.

Маша посмотрела на сына.

– Голос папы? Почему ты ничего не говорил мне?

Витя похолодел. Если она сейчас попросит включить запись, то услышит незнакомого мужчину. Как он объяснит ей это?

– Не знаю, – сказал он быстро. – Просто не думал об этом. Только когда сегодня увидел, что... магнитофона нет, я вспомнил. Если хочешь, завтра можно послушать. Может быть, вы не успели все испортить.

– Ты дашь мне послушать?

– Если что-то осталось…

Мама поцеловала его и поднялась с кровати.

– Папа бы тобой гордился, – сказала она. – Хоть меня и лишили премии за твою выходку, все наши мужики были в шоке. Храбрый парень растет, сказали.

– Мам…

– Да, сынок.

– А… если бы ты могла изменить будущее, чтобы ты сделала?

Маша покачала головой.

– Я бы хотела, чтобы ты был счастлив, – сказала она. – Спокойной ночи, сын.

Глава 4

2010 год

– Боюсь… – маленький сухонький доктор снял очки, вытер рукавом халата вспотевший лоб: – …боюсь, молодой человек, гипноз на вас не действует.

Виктор привстал с кушетки. Голова у него закружилась, и он тут же осел на сморщенный коричневый дерматин.

– Что? – спросил он доктора. – Что вы сказали? – В голове шумело, в мозгу проносились странные туманные образы, среди которых он различал давно забытые черты отца, испуганный взгляд соседки, какие-то коридоры, яркий свет, бьющий прямо в лицо, ворота воинской части, лес, холод и…

Виктор опустил ноги на пол, обхватил голову руками и застонал.

– Помилуйте, голубчик… – взмолился доктор, – я, к сожалению, не волшебник, а у вас явно функциональное расстройство… возможно, вы где-то сильно ударились и теперь вас мучают эти головные боли. Что же вы мне сразу не сказали… в таком случае гипноз вам противопоказан и даже опасен. В каком-то смысле не исключена возможность, что в ходе процедуры ваша настоящая личность может быть подменена вымышленной, придуманной… – Доктор вздохнул, медленно снял белый халат и повесил его на спинку вытертого до блеска кожаного кресла.

– То есть… по-вашему, я все это выдумал? Так, что ли?

– Ну зачем же – все? Реальность смешалась с фантазией и теперь сложно понять, где – что, – миролюбиво ответил доктор.

В дверь тихонько постучали.

– Софочка, это ты? Мы уже заканчиваем.

– Яша, у вас все хорошо? Я слышала голоса…

– Да, все замечательно, через пять минут я выйду.

Виктор взглянул на доктора.

– Я хочу повторить! Повторить сеанс.

– Это невозможно! – Теперь голос старика был жестким и даже немного злым.

Виктор сжал кулаки.

– Назовите цену.

– Молодой человек, дело не в цене, а в том, что вы можете буквально сойти с ума, умереть на этой кушетке, понимаете?

– Лучше я умру, чем буду жить как пьяный зомби. Мне постоянно что-то мерещится, я пью таблетки горстями, ничего не помогает! – чуть ли не выкрикнул Виктор.

– Но вы же что-то видели сейчас? Попробуйте разобраться в своих видениях, понять их. В этом и заключается ключ к терапии. А голоса... все мы их слышим, поверье опытному психологу… я работал на войне, в горячих точках… – Яков Абрамович снял с полки черно-белую фотографию в тонкой рамочке, всмотрелся в нее, потом вернул на место. – Хотите историю? – Он глянул на дверь, видимо, вспомнив обещание, данное жене, потом махнул рукой. – Был у меня в Афгане один друг… мы познакомились… да, в общем-то, не знакомились, это судьба так распорядилась – я оперировал тяжелораненого бойца, пытался спасти ему ногу, когда начался жесткий обстрел и на кишлак, где мы обосновались, пошла волной атака моджахедов. Все бы ничего, командир вызвал вертушки, не первый раз это случалось. Раненых должны были вывезти, потому что такие операции в полевых условиях проводить нельзя, просто нет условий. Но я понимал, что боец просто не выдержит.

Было очень жарко. Настолько жарко, что с меня лил даже не пот, а настоящий водопад. В голове все перемешалось – выстрелы, взрывы, пыль, оглушающий рев, эти гортанные крики и среди них голоса наших, которые я будто бы узнавал, различая даже кто кричит. Мне нужно было сшить разорванную артерию, иначе ногу через пару часов пришлось бы отнять… представляете, как это сложно в подобных условиях?!

Виктор отнял руки от головы и завороженно слушал. Перед его глазами, чуть ли не касаясь верхушек глинобитных домиков – саманов, пронесся вертолет и выпустил ракету. Он увидел дом, низенький, серый глиняный сарай с маленьким окошком. Увидел, как к сараю подбегает человек в черной жилетке и чалме на голове. В его руках был автомат. Не забегая внутрь, этот человек кидает в окошко гранату и тут же исчезает за стеной.

– Понимаете? Я вижу, как она катится прямо под мои ноги, крутится вокруг своей оси, словно бешеная юла, а я держу в руках иглу и зажим и не могу отпустить? Если отпущу – все, конец!

И что важнее, как вы думаете?

Виктор посмотрел вниз и прямо перед собой увидел ту самую гранату – она бесшумно вертелась меж кроссовок. Он завороженно смотрел на ее смертельный танец и не мог отвести взгляд.

– Что же было потом? – спросил он пересохшими губами. Тело одеревенело, он буквально не мог пошевелиться. Только лишь сердце гулко стучало в стесненной груди.

– Дальше? – доктор снова посмотрел на дверь, будто опасаясь, что с другой стороны спрятался тот самый моджахеддин, кинувший гранату. – Дальше случилось нечто странное… о чем я до сих пор предпочитал помалкивать. Раньше за такое сразу комиссовали и отправляли на курсы лечения галоперидолом. Теперь-то конечно, с такой историей прямая дорога на Рен-ТВ… – он замялся. Было видно, что воспоминания не дают ему покоя, он давно хочет освободиться от их странных чар, да только вот, судя по всему, выговориться было некому. – Не поймите меня превратно, будто бы я каждому встречному только и рассказываю это… просто после нашего сеанса и того, что я услышал… мне показалось…

– Теперь я всему поверю… – тихо сказал Виктор, глядя на пол, где ускоряясь, продолжала вертеться смертоносная граната.

Звук ее безумного вращения был настолько ужасным, гнетущим и скребущим за душу, что Виктору захотелось ее немедленно отбросить, пнуть подальше – вон из комнаты, – в ту дверь, за которой спрятался моджахед.

– Ровно за сутки до случившегося мне приснился сон, – продолжил доктор задумчивым голосом. Глаза его затуманились, он словно смотрел в прошлое, выбирая оттуда по крупицам давно минувшие часы, минуты и секунды, перенося их в настоящее. – Будто я стою над раненым бойцом, пытаясь перевязать разорванную артерию. В этот момент начинается бой – духи как всегда нападают неожиданно, в самые неподходящее время. Я продолжаю операцию, потому что медлить нельзя. Разведгруппа, в которую входил боец, наткнулась на засаду и была уничтожена. Он остался один. Отстреливаясь, получил тяжелое ранение в ногу. Какими-то неимоверными усилиями ему удалось доползти до кишлака, где мы базировались и предупредить командира. К сожалению, нам не дали времени на передышку и перегруппировку. Через двадцать минут, после того, как он пришел, духи взяли кишлак в плотное кольцо. У нас не было ни единого шанса. Вертушки нужно было вызвать заранее, чтобы они успели долететь. Теперь было уже поздно.

– Господи, – прошептал Виктор. – Вам все это приснилось, и вы ничего…

Доктор саркастически скривился.

– И… вы знали, что будет дальше? Что будет эта граната?

– Да. У меня уже раньше случались такие провидческие сны. Когда работаешь в постоянной опасности, все чувства многократно обостряются. В самых напряженных ситуациях, когда жизнь висит на волоске – время сильно замедляется, даже останавливается и тогда… становится понятно…

– Что? Что понятно?

– Что все это уже было… было, и не раз. И каждый раз, проживая эту ситуацию, я словно заново задаю себе вопрос – почему я поступил так, а не иначе? Почему не бросил иглу и зажим и продолжал операцию. Почему не выскочил за дверь или, на худой конец, за угол этой кибитки.

– Почему же? Почему?! – не в силах сдержаться повысил голос Виктор.

Яков Абрамович покачал головой.

– Этот парень… которому я делал операцию, он был в сознании и тоже все видел. Когда граната влетела в комнату, боец скрежетал зубами от боли – но был в сознании и ясном уме. Наверное, он понял, что кибитка вот-вот взлетит на воздух и у нас нет никаких шансов. Он посмотрел прямо мне в глаза... дальше я уже плохо соображал. Он толкнул меня что есть силы, скатился с кушетки и накрыл гранату своим телом. Раздался глухой взрыв, его подбросило, ударная волна ударила по ушам, осколком мне резануло ногу, но я остался жив.

Доктор замолчал. Виктор видел, как тяжело подымаются и опускаются его плечи.

– Я кинулся к нему, чтобы оказать помощь, но помощь была уже не нужна. Он спас мне жизнь ценою своей.

– Вы… знали об этом? Вы видели это во сне?

– Да…

– И… и… если бы вам выдался шанс все исправить, вы…

– Не знаю. Я бы продолжал оперировать, даже если бы на меня упала атомная бомба, или открылся вход в ад. Боец умер у меня на руках. Но… – Яков Абрамович встрепенулся. Уже перед самой смертью он, едва дыша… сказал, что кто-то придет. Кто-то, чей рассказ меня не оставит равнодушным. Когда-нибудь обязательно придет. И я должен буду помочь этому человеку. Во что бы то ни стало. Потому что от этого зависят наши жизни.

Виктор посмотрел на пол. Граната исчезла. Он поднялся с кушетки, подошел к книжному шкафу и всмотрелся в старую выцветшую цветную фотографию, сделанную на Полароид. Рядом с худым мужчиной в белом халате, в котором, несомненно, можно было узнать доктора Якова Абрамовича, стоял высокий молодой человек с автоматом и пулеметными лентами. На его лице с широкой располагающей улыбкой выделялись большие, чуть грустные глаза.

– Папа, – сказал Виктор шепотом и обернулся. – Но… как?

Доктор смотрел на него пронзительным взглядом:

– Он сказал, вы знаете, что делать.

Глава 5

2010 год

– Что же я могу сделать? – простонал Виктор, обхватив голову руками. – Я и со своей жизнью ничего поделать не могу… а тут… – он сидел на кушетке, чуть заметно покачиваясь из стороны в сторону. В голове всплывали тюремные картины, серые, безысходные, наполненные болью, разочарованием и мучительным чувством вины – вины перед матерью, отцом, – героем, отдавшим жизнь за Родину в той далекой войне. А что сделал он со своей жизнью? Так бездарно, так глупо…

Доктор подошел и мягко положил руку на его плечо.

– Не нужно, – сказал он спокойным голосом. – Не стоит себя корить. Вы ни в чем не виноваты. Это жизнь. Я на вашем месте поступил бы точно так же.

– Да что вы знаете о моем месте? – в сердцах выпалил Виктор. Нервы совершенно сдали, он всхлипнул, из глаз сами собой хлынули слезы. Стыд вдруг исчез, он зарыдал, совершенно не стесняясь и не сдерживаясь.

– Я все знаю, – мягким вкрадчивым голосом сказал доктор. – Вы же сами мне рассказали.

Виктор поднял голову и изумленно посмотрел на старика.

– Но ведь... гипноз на меня не действует и ничего не получится?

Доктор пожал плечами.

– То, что случилось недавно, вы помните очень хорошо и рассказали чуть ли не дословно: как защищали девушку, как вас обвинили в нанесении тяжких телесных повреждений, приведших к смерти. Рассказали про суд, про то, как вас предала девушка, которую вы защищали. Приговор, срок и этап, колонию, как, несмотря ни на что, удалось выживать последние семь лет… – доктор сделал паузу, потом присел рядом с Виктором на кушетку. – Про маму, которая ждала вас и не дождалась… как потом пересмотрели приговор по новым обстоятельствам и вас выпустили… про магнитофонные пленки в шкафу и голос, который услышали…

Но вы просили узнать, почему тот мальчик, которым вы были – ничего не помнит. Почему в вашей памяти не осталось и следа от тех событий, будто их вовсе не было.

Виктор повернулся и посмотрел на доктора. Сердце учащенно билось, будто бы человек, сидящий рядом, подошел к той самой черте, за которой простиралась Terra Incognita – пропасть, черная и бездонная, но – отнюдь не пустая. Виктор нутром чувствовал, что там, за этой чертой кто-то есть. Смотрит на него долгим пронзительным взглядом, и взгляд этот отнюдь не добрый. Монстр, прячущийся глубоко внутри пещеры, поджидал его всякий день и час, в любое мгновение – где бы Виктор не находился, чем бы не занимался. Хриплое дыхание жуткого Цербера преследовало его неотступно. Он был на страже детской тайны, ее свирепым хранителем и вечным соглядатаем.

– Господи, – простонал Виктор. – Сколько же времени прошло?

Яков Абрамович взглянул на часы.

– Четыре часа тридцать семь минут. Признаться, я шокирован вашим рассказом. Но еще больше я шокирован тем, что… ваш отец… Леша… Алексей Петрович… я всегда думал, что это… простите, болевой шок, бред тяжелораненого человека. В таком состоянии люди чего только не говорят, особенно на войне. Да и в мирной жизни, когда я оперировал уже в нашей городской больнице, бывало так, что больной вдруг, неизвестно, по какой причине, вдруг выходил из общей анестезии, иначе говоря, просыпался, и начинал нести такое, что у бригады волосы вставали дыбом. Иногда на каких-то странных языках, рассказывая вещи, которые явно с этим больным произойти не могли никак, хотя бы потому, что за окном двадцать первый век, а он говорит, например, про девятнадцатый… – доктор покачал головой. – Алексей же находился в полном сознании, но… мне, как доктору, было понятно, что без срочной помощи и донорской крови я не смогу долго его удерживать… Он попросил хранить эту фотографию, которую вы увидели на полке. Хранить и ждать того дня, пока кто-то не придет и не узнает его. Он сказал, что такой день обязательно настанет.

Виктор почувствовал, что мелкая дрожь пробирает его с головы до пят.

– Как? Как он мог об этом знать? – тихо спросил он. – И почему я все-таки пришел? Почему к вам? Почему не к другому доктору?

Яков Абрамович едва заметно улыбнулся.

– Вы верите в судьбу? Звучит, конечно, глупо, антинаучно… но все же?

Виктор окинул кабинет доктора долгим взглядом, и мощнейшее чувство дежавю потрясло его – ведь он уже бывал здесь, в этом кабинете, рассказывал свою историю седовласому доктору, может быть не раз и не два – и кушетка, и каждая деталь в этой маленькой, доверху набитой книгами комнатке была ему знакома: от старинного коричневого абажура под потолком, до выцветших обоев со странным геометрическим рисунком. Он мог поклясться, что видел этот рисунок не единожды – а много, много раз.

Доктор внимательно смотрел на него, ожидая ответ.

– Я не знаю… не знаю…

– Не вступившись за девушку, вы бы не попали в колонию… а не попав в колонию, не пришли бы ко мне…

– Так что получается? Все предопределено?

Доктор посмотрел на свои руки, перевернул их ладонями вверх, будто бы собираясь совершить намаз, но вместо этого указательным пальцем правой руки указал на длинную и глубокую бороздку на ладони.

– Линия жизни… видишь? Ее пересекает множество других линий и куда ты направишься – выбирать только тебе. У тебя всегда есть выбор. Разве сейчас, будь у тебя такая возможность, – теперь он смотрел на Виктора со всей серьезностью, – ты бы не спас девушку от хулиганов, зная, что потом придется провести за решеткой долгих семь лет?

– Я бы поступил точно так же, – тихо сказал Виктор. – Ни капли не жалею о том, что произошло.

– То-то и оно. Ценой своей жизни твой отец спас большую часть отряда, успев за пятнадцать минут до нападения предупредить командира. Если бы у тебя была возможность…

Виктор похолодел. Он знал, что будет дальше. Он знал, какой вопрос задаст доктор.

– …если бы ты мог, если бы существовал хоть малейший шанс его спасти, предупредить – ты бы сделал это?

Виктор покачал головой.

Доктор долго молчал, потом, словно очнувшись, встал с кушетки, подошел к столу и тихо сказал.

– На задней стороне фотографии есть надпись. Алексей сказал, что ты поймешь, о чем речь и сможешь сделать правильный выбор.

Он добавил, что верит в тебя. И…

Виктор посмотрел на доктора. В глазах старика стояли слезы.

– И… еще он просил передать, что… очень любит тебя.

***

В этот вечер Виктор долго не мог уснуть. Вернувшись от доктора, он достал магнитофон, водрузил на стол, воткнул вилку в розетку, затем аккуратно вытащил бобину из картонного пенала, защелкнул ее на вращающейся оси, дрожащими пальцами пропустил драгоценную пленку сквозь лентопротяжный механизм. Рядом он положил фотографию улыбающегося отца в выгоревшей до белизны форме, перевернул фото и в сотый раз прочитал размашистую надпись.

Палец потянулся к кнопке воспроизведения – но так и застыл.

Виктор не понимал, что происходит и как он должен поступить.

Он подошел к окну и выкурил сигарету. Там внизу вместо вековых дубов торчала обитая пластиковой вагонкой коробка вино-водочного магазина, на заднюю стенку которого справлял нужду покачивающийся гражданин.

– Когда же что-то пошло не так? – задал он вопрос самому себе. – Когда все это началось?

Ответом ему был лишь звон стеклотары с торца магазина и громкие крики соседей, которых он не знал. Дом стал чужим – он не чувствовал его, пропал запах домашних пирожков, никого не осталось из старых жильцов – одна тетя Оля, да и та изменилась…

«Ты можешь все исправить», – точил его внутренний голос. – «Это в твоей власти, ты знаешь, что нужно делать».

Виктор обернулся и посмотрел на спортивный календарь тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года, приклеенный к стенке шкафа. Кажется, календарь находился здесь всегда. В каком году он был куплен? Вероятно, в том же, восемьдесят четвертом, но при каких обстоятельствах и как? Насколько Виктор помнил, он никогда не увлекался легкой атлетикой, а в школе пуще других упражнений на уроках физкультуры ненавидел бег. Ему вдруг стало интересно, что это было за соревнование такое и кто в нем победил. Он достал телефон, открыл Гугл и набрал на экранной клавиатуре:

«Чемпионат СССР по легкой атлетике 1984 года».

После просмотра нескольких пустых и рекламных сайтов, он, наконец, нашел то, что искал. Оказалось, на фотографии запечатлен момент чемпионата СССР в беге на пять тысяч метров восемьдесят четвертого года и победителем в нем стал не тот бегун, что вырвался на фотографии вперед – под номером один, а другой, на которого он почти никогда не обращал внимания, тридцать четвертый номер Леонид Остапенко.

Но как же так? Виктор всмотрелся в фото на календаре. Всю свою жизнь он был уверен в победе именно первого!

Как же так вышло, что спортсмен, бегущий на три шага впереди всех и всем своим видом показывающий, что он явный фаворит, оказался даже не в призерах? А тот парень, что шел чуть ли не в конце – стал победителем?

Ему хотелось побывать там, присутствовать на соревновании, чтобы исправить эту вопиющую нелепость, допущенную Провидением – и, хотя это было невозможно, почему-то он чувствовал, что где-то есть лазейка, есть способ сообщить номеру один, что нельзя расслабляться на середине дистанции (где его ослепило солнце и он совершил досадную ошибку), серая лошадка под номером тридцать четыре только того и ждет и неожиданно для всех предпримет фантастическую попытку, которая обернется золотой медалью и путевкой на чемпионат мира, тогда как карьера номера один именно с этого дня пойдет под откос. Сначала он не сможет взять квалификацию на чемпионате РСФСР, потом попадет в аварию, начнет пить и сгинет в пучине времен.

Виктор долго смотрел на выцветшую фотографию, приклеенную к шкафу – уже взошла Луна и тени деревьев серыми щупальцами неслышно колыхались и крались по потолку и стенам. Причудливые образы прошлого, настоящего и будущего, сплетаясь воедино, громоздились в голове, а время потеряло смысл, словно его и не было – остался лишь звучащий в голове отцовский голос: «Ты сможешь сделать правильный выбор».

Он сможет.

Теперь в этом не было сомнений.

***

1984 год

– Тетя Оля! – мальчик был чрезвычайно взволнован, и женщина сразу поняла – что-то неладно. Витя часто оставался дома один, Маша иногда просила приглядывать за ним, особенно после того, как отец уехал выполнять интернациональный долг в далекий Афганистан.

Она осмотрела его с головы до пят и, не обнаружив видимых повреждений, выдохнула:

– Витя?! Что случилось?

– Мне… мне нужно кое-что вам сказать.

– Да? – она выглянула на лестничную клетку, отметив, что дверь в Машину квартиру прикрыта и сказала: – Ну проходи, я как раз пирожки жарю. Будешь с молочком? С утра на рынок сбегала, купила парного.

Витя сглотнул – из кухни действительно доносились аппетитные запахи.

– Конечно будешь, чего я спрашиваю? – тетя Оля подтолкнула его к кухне, а сама закрыла дверь в квартиру. Она быстра налила из трехлитровой банки большую кружку молока и подтолкнула тарелку с румяными пирожками. – Ешь! Потом расскажешь!

Однако Витя не набросился на пирожки, хотя и взял один. Было видно, что его что-то гнетет.

– Тетя Оля, можно я вас кое-что попрошу. Только вы… не говорите маме. Хорошо?

– Господи… – сказала она, едва не опрокинув банку с мукой. – Ну как скажешь, конечно!

– Поклянитесь!

Женщина оторопела. Она быстро взглянула на Витю, но не нашла в нем каких-либо отклонений, вроде удара по голове или что-то в этом роде.

– Ну… клянусь. Не скажу! – быстро сказала она.

Витя удовлетворенно кивнул.

– Тетя Оля, в субботу на стадионе «Локомотив» будут соревнования по бегу. Настоящий чемпионат СССР! Вы можете со мной сходить? Я… я накопил деньги на билеты, но мама не пойдет, она не любит спорт и в субботу будет занята на работе.

– Бег? – она потрясла головой, будто пытаясь отогнать невидимую муху. – С каких пор ты увлекся легкой атлетикой? Может... лучше на ВДНХ сходим? Там выставка космо...

Витя резко крутанул головой.

– Мне она всегда нравилась, – соврал он, содрогнувшись при воспоминании о беге и тут же испугавшись, что тетя Оля заметит его замешательство.

– А что мы маме скажем? И почему ей не говорить? – тетя Оля выглядела растерянной – она не понимала, в чем подвох.

– Маме скажем, что пойдем в зоопарк или в кино. Или на ВДНХ.

– Хм… – она машинально взяла пирожок с печенью и яйцом и откусила кусочек, хотя есть не хотела. – Ну… не вижу проблем, кроме… почему бы маме не сказать….

– Вы поклялись, – напомнил Витя.

Тетя Оля положила пирожок назад в тарелку, из его откушенной части вывалился кусочек желтка и упал на расстеленную газету.

Она на мгновение задумалась, но не найдя что возразить, ответила:

– Ну ладно. Бег так бег. Давай сходим, почему нет, – женщина чуть заметно улыбнулась. Нравился ей Витя, хороший, смышленый мальчик. Она всегда думала, то его ждет светлое будущее. А спорт и светлое будущее идут рука об руку – об этом она слышала по телевизору. Причин не верить обаятельному Николаю Озерову, сообщившему это сентенцию, у нее не было.

Получив согласие, Витя тут же расслабился и набросился на пирожки, словно его неделю не кормили. Он запивал их парным молоком и, не переставая, что-то рассказывал – она не слышала, что именно, да это было и неважно.

Глава 6

2010 год

Спал он плохо, урывками. За стеной до самого утра долбили басы – странная музыка, которой он не понимал. Исполнитель томными придыханиями беспрестанно повторял один и тот же куплет, одни и те же слова:

«Черный папин танк, папин танк…»

Стиснув зубы, Виктор лежал на пропитанной потом кровати. Он буквально воочию представлял себя, идущего к сотрясающейся квартире, чтобы унять буйных соседей, но что-то его останавливало. Скорее всего, страх сорваться, а может – и это было более вероятным, боязнь пропустить что-то важное в этом безумном медитативном речитативе.

«Черный папин танк…», – шептал неведомый исполнитель в сотый, тысячный раз. И наконец, где-то между тысячью и двумя повторений Виктор сорвался с края пропасти и полетел вниз, раскинув руки. Веки его сомкнулись, огромная черная махина, стоящая где-то на окраине утонувшего в серой пыли кишлака, двинулась с места: гигантская башня со скрежетом повернулась, и он увидел мерцающую бездну дула, затянувшую его в свою холодную пустоту.

Наутро Виктор вскочил, совершенно опустошенный. Голова гудела, как чугунный колокол. Он прислушался. В квартире за стеной стояла гробовая тишина. Ночной концерт был в самом деле или ему это все приснилось? Он подумал, что нужно спросить у тети Оли, кто теперь живет по соседству. Раньше там обитал неприметный инженер с завода «Москвич», высокий и сутулый, вечно ходивший с длинным тубусом под мышкой. А теперь? Кто их разберет, кому досталась его квартира.

Наскоро перекусив, Виктор выпил мерзкий растворимый кофе три в одном, выкурил сигарету, поглядывая на похмелявшихся в тени винно-водочного магазина страдальцев. Их трясущиеся руки и нервные движения вызвали в нем брезгливое, смешанное с какой-то легкой жалостью чувство. Рабы привычки – смогут ли они когда-нибудь взять себя в руки, смогут ли хотя бы попытаться исправить себя? Или их все устраивает?

Он встряхнул головой, отмахиваясь от ненужных и вздорных мыслей.

– Вперед, вперед! Сегодня важный день! – проговорил он. Взгляд наткнулся на магнитофон, возвышающийся на столе. Ему вдруг захотелось включить аппарат и заново прослушать запись – возможно, там появилось новое сообщение, однако он не стал этого делать.

Виктор сунул ноги в кроссовки, накинул старую джинсовую куртку «Монтана», которую носил после школы и в которую на удивление легко влез и вышел из квартиры.

Навстречу тяжело поднималась тетя Оля – старенькая и какая-то ссохшаяся. Она несла небольшую сумку, но даже эта ноша была для нее тяжела.

Виктор почувствовал укол в сердце. Кажется, еще вчера или даже буквально несколько секунд назад пышная и румяная соседка кормила его вкуснейшими пирожками с мясом, печенкой и капустой. От пирожков еще шел дым, а парное молоко, купленное на рынке за углом, было теплым – оно пахло коровой с добрыми глазами… и вот… он лишь моргнул… одно мгновение…

– Здравствуйте, тетя Оля, – сказал Виктор мягко. – Давайте я вам помогу.

Он взял сумку, подхватил соседку под локоть и помог ей дойти до двери.

– Спасибо, Витенька, – сказала старушка с благодарностью и взглянула ему прямо в глаза, будто бы ожидая от него чего-то еще. Потом она спохватилась и начала шарить по карманам в поисках ключей.

– Тетя Оля, а кто сейчас живет в квартире рядом со мной?

Она непонимающе мотнула головой. Потом взглянула на старую дверь без половичка с номером «10».

– Никого там давно нет, Витя. Как Гена помер, так и стоит пустая. Уже лет семь как...

***

1984 год

– Тетя Оля! – мальчик постучал в дверь, потом дотянулся до звонка и позвонил. – Тетя Оля, мы опаздываем!

Послышались мягкие шаги.

– Иду, – раздался веселый голос, дверь распахнулась, а из квартиры, как обычно, потянуло какой-то вкуснятиной.

Не сказать, что мама Вити плохо готовила, – наоборот, когда у нее было время, кажется, все у нее получалось отменно, и Витя уплетал блюда за обе щеки. Но… тетя Оля, – та, видимо, знала какую-то особую тайну, кухня была ее волшебной мастерской по изготовлению невероятных запахов, вкусов и ароматов. Каждый раз, попадая сюда, Витя широко открытыми глазами разглядывал многочисленные непонятные принадлежности для готовки.

– Так, сначала перекусим, – безапелляционно заявила тетя Оля. – Ничего не хочу слышать, – сказала она в ответ на вялый протест мальчика. – Какой бег на голодный желудок?

Поглядывая на часы с надписью «Луч», стрелки которых, по его мнению, вращались слишком быстро, Витя принялся за пахучие голубцы со сметаной, потом чай с румяными творожными пышками и очень скоро почувствовал, что, доведись участвовать в соревнованиях лично ему, вряд ли он смог бы даже стартовать.

– Добавки? – поинтересовалась тетя Оля, надевая выходную кофту.

Витя едва вздохнул и с трудом покачал головой.

– Спасибо! – проговорил он, силясь улыбнуться. – Я больше не могу…

– Так мы не едем? – всплеснула она руками и посмотрела в окно. Мягкое утреннее солнце всходило над городом. В отдалении прогромыхал трамвай. Николай Степанович, высокий, степенный мужчина – местный почтальон, не спеша разносил газеты и письма по подъездам. Она взглянула на него и подумала, какой же он умный и интересный мужчина. Читает много интересных журналов и газет, непременно здоровается, когда они сталкиваются в подъезде, и она слегка краснеет, хотя в утренней полутьме это совершенно незаметно. Она знает, что он одинок и его умные, слегка грустные глаза, как бы случайно встречаясь с ее взглядом, наполняются добротой и какой-то затаенной нежностью, от которой у нее вдруг взлетают бабочки в животе. Невероятное ощущение.

Обычно, приняв из рук Николая Степановича журнал «Работница», она поднимается на третий этаж, прижимая глянцевую обложку к груди, а потом долго стоит в коридоре, вдыхая запах типографской краски и едва заметный, почти невесомый терпкий аромат одеколона «Саша».

Тетя Оля знает, что Витя выписывает журнал «Юный техник». Как раз сегодня должен прийти очередной номер.

– Николай Степанович идет, – сказала она, стараясь, чтобы Витя не уловил нотки волнения в ее голосе. – Кажется, у тебя сегодня будет «Юный техник»!

Витя встрепенулся и вскочил со стула.

– Да?! Я и забыл с этим... – он запнулся. – Идем же, тетя Оля! А то он бросит журнал в ящик, а у меня ключа нет!

– Идем, юный техник, – засмеялась женщина. Они успели как раз в тот момент, когда почтальон, напевая самый последний шлягер Аллы Пугачевой «Айсберг», опускал газету «Правда» в ящик квартиры номер два.

– А я про все на свете... с тобою забываю… – негромко пел Николай Степанович, пытаясь просунуть стопку газет в узкую щель ящика, когда увидел знакомую женщину.

– Ольга Викторовна… – он осекся, мгновенно перестал петь и неуклюже повернулся боком, зацепившись сумкой за перила. – Здравствуйте! Кажется… – потом он увидел Витю и нашел выход из ситуации: – Витя! А для тебя есть кое-что особенное!

– Юный техник! – воскликнул мальчик и Николай Степанович радостно закивал. Он достал небольшой журнал и протянул его Вите.

На желтой обложке был нарисован экстравагантный молодой ученый в костюме и круглых очках, из стены лаборатории торчали многочисленные провода, идущие к компьютеру, а у ног ученого плавала золотая рыбка.

«Нейтрино – золотая рыбка микромира. Ученые надеются поймать ее в глубинках Байкала» – гласила надпись сверху.

– Как интересно… – медленно произнес Витя, разглядывая обложку. Он не видел, как взрослые, между которыми он случайно очутился, замерли, глядя друг на друга и как невидимые искры пробегали между ними, притягивая и одновременно отталкивая их друг от друга.

Николай Степанович думал, что красивее женщины в своей жизни он еще не видел и вряд ли увидит. Она же размышляла, что судьба – очень сложная штука: они могли бы сделать шаг навстречу друг другу, быть вместе, быть счастливыми, но почему-то никогда этого не сделают. Она не знала, почему и была бессильна ответить на этот вопрос.

– Вам… газета… – тихо сказал он и протянул «Известия».

– А… «Работницы» нет? – также тихо спросила она.

Николай Степанович медленно открыл сумку, полез в нее, потом выпрямился и ответил, словно извиняясь:

– Да... но… «Работница» в конце месяца…

– Точно… извините… – ответила тетя Оля, чувствуя себя до ужаса глупо.

– Тетя Оля! – вдруг вскричал мальчик, закрыв журнал. – Идем скорее! Мы же опаздываем!

– Куда же вы с утра пораньше в субботу? – спросил почтальон, глядя на женщину, с которой хотел побыть хотя бы еще одну минуту.

– Куда, куда… – Витя нетерпеливо потянул тетю Олю к двери. – Чемпионат СССР по легкой атлетике! Нам нужно успеть!

– О-о… – только и вымолвил Николай Степанович. – До стадиона на пятерке – прямой трамвай идет.

Тетя Оля качнула головой.

– Спасибо, Николай Степанович. Мы побежали.

– Бегите, – ответил он, едва подавив комок в горле. Как бы хотел он оказаться на месте мальчика – бежать вместе с ней за руку на стадион… Увы… это было невозможно…

Они успели как раз в тот момент, когда пятерка закрывала двери. Вагоновожатая снова открыла двери, подождала, пока они зайдут в пустой вагон. Тетя Оля опустила трехкопеечную монетку в аппарат, открутила талончик и сели в середине вагона. В прозрачных широких окнах мимо проносился утренний город. Улица выглядела свежо и опрятно, будто нарисованная.

По мере приближения остановки «Стадион «Локомотив» Витя чувствовал нарастающее волнение – ему не сиделось на месте, он то и дело вставал, всматривался в окно, что-то считая, загибал пальцы, доставал из кармана маленький свернутый листок в клеточку, быстро просматривал его и убирал назад в карман.

– Успеваем? – спросил он тетю Олю.

Та посмотрела на маленькие часики.

– Еще полчаса. Полно времени!

Через две остановки они вышли и поспешили к кассам. Билеты стоили по пятьдесят копеек, школьникам – вполовину меньше. Попав наконец на территорию, Витя увидел спешащих занять свои места любителей легкой атлетики. Он быстро сориентировался и потянул женщину к выходам на трибуны.

Пока тетя Оля, попав в непривычное для себя место, озиралась – Витя обдумывал план. Собственно, обдумывать было нечего – он решил действовать по обстановке, но на всякий случай приготовился к тому, что все может пойти не так, как он задумал.

Сказать по правде, всей этой странной истории, случившейся с ним, он не слишком-то верил. Ну как такое возможно, – думал он ночью перед соревнованиями, что его фаворит придет в числе последних. Это никак невозможно, это попросту какой-то розыгрыш.

Вновь и вновь он прокручивал запись на магнитофоне, пытаясь понять, кто же мог так пошутить – и выходило, что только мама, так как больше в квартиру никто не приходил и уж точно совсем никто, ни одноклассники, ни мамины подруги или знакомые, да что там, даже знакомые знакомых – абсолютно не увлекались легкой атлетикой и не стали бы тратить на нее свое время. Точно так же, как и записывать это сообщение на магнитофон. Подменить или перепутать бобины мама тоже не могла. Других попросту не было. Да и по внешнему виду Витя смог бы отличить эту бобину от любой другой с закрытыми глазами. Матовая, с тонкой изогнутой царапиной от центра. Перепутать невозможно. В этом Витя был уверен даже больше, чем в том, что солнце встает на востоке.

Они заняли удобные места недалеко от линии старта. Солнце находилось за их спинами, так что они сидели в тени козырька.

На беговой дорожке прохаживались судьи в белоснежных костюмах, чуть поодаль расположилась внушительная камера телевидения, рядом с которой скучал бородатый оператор.

Витя ожидал увидеть более внушительное, помпезное мероприятие – все же, это был чемпионат СССР в беге на пять тысяч метров. Хотя, может быть, это был не самый главный чемпионат – а какой-то промежуточный, – он не успел это выяснить.

– Сколько еще? – нетерпеливо спросил он явно скучающую тетю Олю. Та пребывала в фантазиях об утренней встрече с Николаем Степановичем и ответила на сразу.

– Что? Что ты спросил?

– Время. Сколько еще осталось?

– Вон там, – она указала на левый край стадиона, – есть табло и на нем время.

– Точно! А я и не заметил. Тетя Оля, я быстренько в туалет сбегаю, хорошо?

Не ответив, она принялась было вставать, но мальчик быстро ее заверил:

– Нет, нет, это лучшие места, держите их, а то займут!

Тетя Оля торопливо осмотрелась, пытаясь понять, чем же это они лучшие – с виду такие же, как все, но Витя не дал ей сообразить и продолжил:

– Рядом с линией старта. Сейчас придут другие болельщики и нам придется сесть на солнце.

Палящее солнце было для нее невыносимо. Утренняя прохлада растаяла без следа и светило с каждой минутой делалось все жарче.

Подумав, она медленно опустилась на сиденье.

– Пожалуй, ты прав. Здесь хоть тенечек… – и почти сразу же спохватилась: – А ты знаешь, где тут туалет? Не потеряешься?

– Там в коридоре, где выход, налево, – Витя показал на подтрибунное помещение, откуда выходили люди в легких костюмах и немногочисленные болельщики.

– А… ну ладно. Только мигом. Одна нога тут…

– …другая там! – выпалил Витя и, ликуя, вскочил. Первый пункт плана прошел без сучка и задоринки. Оставалось еще два пункта, и он понятия не имел, как получится.

Признаться, ему было страшновато. На всякий случай он даже взял с собой папин амулет – пулю на цепочке, которую тот привез в отпуск из армии.

Пуля слегка отягощала карман, зато придавала уверенности.

Он спустился в прохладный коридор под трибунами и в нерешительности остановился. Где искать раздевалки спортсменов? Он понятия не имел.

– Мальчик! – над самым ухом вдруг раздался голос, от которого Витя чуть не подпрыгнул. Он резко повернулся и обомлел. Перед ним стоял номер тридцать четыре – Леонид Остапенко! Среднего роста, неприметный, единственное, что отметил Витя – так это его мощные, как у тягловой лошади – икры ног. Это он придет первым! – в голове вспыхнула магнитофонная запись.

У Вити помутилось в голове, он слегка покачнулся.

– Эй, – мужчина тронул его за плечо. – С тобой все нормально?

– Да… – едва проговорил Витя. – Просто что-то очень жарко.

– Это точно, – мрачно ответил спортсмен. – Я по жаре терпеть не могу бегать. Придется поднажать... – мужчина подошел к автомату с газированной водой и кинул в него невесть откуда взявшуюся монетку. Полился газированный лимонад. Он взял граненый стакан и протянул его Вите.

– Возьми, попей. Легче станет. А мне нельзя… иначе буду бежать и пердеть как паровоз!

«Так первым и придете!» – захотел крикнуть Витя, но вместо этого натянуто засмеялся и с благодарностью принял стакан. Лимонад и правда был очень вкусным, освежающим, с терпкими колючими пузырьками.

«А этот номер тридцать четыре не такой уж и плохой», – пришла в голову мысль и сразу же, в качестве благодарности за лимонад захотелось рассказать бегуну о том, что поведал голос неизвестного мужчины из магнитофона: первые три тысячи восемьсот метров Леонид Остапенко будет довольно сильно сдавать, буквально плестись в аутсайдерах, но потом что-то случится и он обойдет не только мастеров спорта, маячивших впереди, но и самого Илью Шарова, который выступал под номером один.

Витя открыл рот, но спортсмен, махнув ему рукой и не дожидаясь, пока мальчик допьет, трусцой побежал к выходу.

Зрители в белых панамках нетерпеливо хлопали. Всем хотелось, чтобы забег начался быстрее, пока солнечный жар не заполнил чашу стадиона до краев.

Диктор на стадионе объявил о подготовке к старту. Витя вдруг почувствовал необъяснимое беспокойство, даже страх – странное чувство, которого он никогда раньше не испытывал. Будто бы кто-то очень могущественный смотрит на него из темноты коридора, ожидая его действий, которые могут… изменить все, весь ход событий.

Витя думал об этом ночью, но тогда он решил, что ничего страшного не произойдет, – ведь он желает спортсменам только самого лучшего.

Теперь же мысль о том, что последствия, к которым приведут его действия, могут быть очень серьезными, даже больше – катастрофическими, буквально захлестнула его.

Он вспомнил про наспех прочитанную в трамвае статью про нейтрино, эти неуловимые частицы, которые могут обладать невероятными свойствами – в том числе, оказывать воздействие на ход времени и почувствовал, как покрылся липкой испариной. Страх сковал его с головы до пят. Волосы на голове, казалось, зашевелились, а руки покрылись гусиной кожей.

– Па-ап! Папа, а кто сегодня выиграет? – звонкий девчачий голос вывел его из оцепенения. Он увидел, что к автомату с газировкой подошел высокий мужчина в шортах. Он держал за руку девочку лет десяти с нарядным розовым бантом – она была настолько красивой, что Витя открыл рот и тут же забыл про все свои страхи.

– А где стакан? – задал вопрос мужчина и Витя понял, что до сих пор не поставил стакан на место. Он покраснел, подошел к автомату и быстро вернул посуду, несколько раз вдавив в помывочное устройство.

– Спасибо! – сказала мужчина и посмотрел на Витю. – А ты как думаешь, кто придет первым? – он пытливо уставился на мальчика, буравя его взглядом. Мужчина будто бы что-то знал, или, по крайней мере, чувствовал.

Девочка заинтересованно повернула голову. Ее прелестное личико было образцом юной прелести и очарования.

У Вити сковало язык, горло свело спазмом. Он смотрел на юное создание перед собой и не мог вымолвить ни слова.

– Он не знает, – беззаботно сказала девочка папе. – Откуда же он может знать, папа? Ведь соревнования еще не закончились.

– А мне кажется, знает, – ответил мужчина, запуская монетку в аппарат. – Любой, кто мало-мальски следит за легкой атлетикой, может уверенно сказать, что первым сегодня прибежит Илья Шаров, – и он весело подмигнул мальчику. – Так ведь, герой?

Витя нервно моргнул и быстро взглянул на мужчину. Тот, однако, уже потерял интерес к мальчику (или искусно сделал вид, что потерял) и с удовольствием пил лимонад, а девочка возле него верещала на какие-то девчачьи темы, от которых у Вити почти сразу закружилась голова и он поспешил отойти глубже в коридор.

Сделав несколько шагов в темноту, он увидел дверь с надписью «Раздевалка» и, подумав мгновение, надавил ручку.

Дверь беззвучно открылась. Взгляду открылось довольно большое помещение с рядом одинаковых шкафчиков и несколькими скамьями посередине. На стенах раздевалки висели плакаты с изображением олимпийских чемпионов в разных видах спорта, а над маленькими окошками, выходящими прямо на стадион, красовалась надпись: «Боритесь за новые достижения в спорте».

Витя несмело оглядел пустое помещение, а мгновение спустя в самом углу заметил мужчину. Тот сидел без движения и отрешенно смотрел прямо перед собой. Витя тотчас узнал его, каждое утро он видел его на календаре: тот самый номер один – Илья Шаров, восходящая звезда бега, которому не было равных.

Ну вот, – подумал Витя. – Сейчас он услышит, что я вошел и выгонит меня. А когда тетя Оля узнает, то расскажет маме и… – Витя зажмурился от ужаса.

– Привет, – раздался голос в гулкой пустоте. – Тебя как сюда занесло? Беги на трибуны, через пару минут начинаем.

Витя поднял голову и посмотрел на мужчину.

Собственно, это был еще молодой парень, лет может быть двадцати двух, хотя Вите он казался очень взрослым. Но все равно, в его глазах было что-то бесконечно детское и печальное.

Витя кивнул, но не сдвинулся с места.

– Понимаешь, – сказал зачем-то парень, – я не могу… не могу заставить себя выйти на дорожку! – Он покачал головой и покосился на дверь. – Сейчас придет мой тренер и вытолкает меня. – Но я не могу… – почти с мольбой повторил он. – Несколько лет назад мне нагадали, что я проиграю один важный старт, потом еще один, попаду в аварию и сопьюсь… и с тех пор я словно сам не свой… ноги не слушаются. Мне очень, очень страшно… – парень обхватил голову руками и всхлипнул. – Тренер говорит, чтобы я выкинул эту ерунду из головы, но я не могу, понимаешь?! Каждый день, каждый вечер, я прихожу с тренировки и не могу уснуть… только об этом и думаю…

Витя замер у входа.

Значит, все, о чем говорил мужчина в магнитофоне, хоть еще и не случилось, но в какой-то степени правда? Как такое возможно?!

Маленькими шагами, оглядываясь на белую дверь, Витя приблизился к парню и присел рядом на скамейку. Жара усиливалась и резкий запах пота в раздевалке становился невыносимым.

– Вы… – тихо сказал Витя. – Вы… сможете. Я знаю.

Парень поднял голову и посмотрел на мальчика, сидящего рядом. Обычный мальчик, ничего особенного, но что-то в нем было… что-то странное.

– Да что ты можешь знать… – вздохнул Илья и начал подыматься, но Витя взял его за руку и задержал.

– Погодите. Постойте!

Спортсмен удивленно взглянул на мальчика, и снова сел на скамью.

– Если тебе автограф, то давай…

– Нет. Слушайте… я должен вам кое-что сказать. На три восемьсот вы на любимой второй дорожке и следите за первой дорожкой, но опасность будет справа. Справа тридцать четвертый делает резкое ускорение и никто, никто его не замечает, потому что вы выходите против солнца, на миг слепнете и упускаете момент! – выпалил Витя и сжался от испуга. Что же он наделал?!

Спортсмен удивленно и как-то очень медленно повернул лицо и взглянул на мальчика.

– Остапенко? На предпоследнем круге? Не может быть! – он оглянулся через левое плечо, потом посмотрел направо и назад – будто бы перенесясь в самую гущу бегового сражения и по его расширившимся от удивления глазам, Витя понял – он попал в цель.

Шаров увидел. Он все увидел. Как все будет. До мельчайших деталей, до самой мелкой крапинки на беговой дорожке, до самого тоненького луча, до самого победного вздоха…

Витя выдохнул и не дожидаясь, пока спортсмен опомнится, стремглав выскочил из раздевалки.

– Стой! – услышал он вслед. – Постой, парень! Эй!!!

Но Витя помчался по темному коридору, резко свернул налево к выходу на стадион, вынырнул в сверкающую чашу и зажмурился от яркого солнца. Разогретый воздух ударил в лицо. Не оглядываясь, он побежал вверх, на трибуны, быстро отыскал свой ряд и юркнул на свое сидение.

Тетя Оля обмахивалась веером, сделанным из газеты.

– Ну слава богу! – сказала она. – Я уж хотела идти тебя искать. Все нормально? – спросила она, глядя на запыхавшегося мальчика.

– Да… – сказал Витя, с трудом переводя дух. – Только… только давайте все-таки пересядем подальше немного. Например, вон туда, посередке и повыше, чтобы лучше видеть. Там и козырек и воздуха больше.

Тетя Оля оглянулась и пожала плечами.

– Ну пойдем, а то здесь действительно ни ветерка.

Они поднялись наверх и уселись за пожилой парой в смешных панамках.

Как раз в этот момент спортсмены начали выстраиваться на линии старта. Все кроме одного. Номер один отсутствовал.

Витя забеспокоился.

Через пару минут Илья Шаров все же появился. Передвигался он какой-то неуверенной, странной походкой, постоянно оглядывался, будто кого-то искал.

Витя вжался поглубже в сиденье и надвинул пилотку из газеты на глаза.

Будь что будет, – подумал он.

В этот миг чашу стадиона взорвал выстрел стартового пистолета, бегуны дернулись и время побежало с неумолимой быстротой.

Глава 7

2010 год

– Несмотря на то, что в отношении вас… – майор с уставшим лицом и черными мешками под глазами вскользь пробежал по его делу – картонной папке, на которой Виктор успел увидеть надпись: «Дело №822/Ф4-41», –...вынесено решение об отмене обвинительного приговора в связи с пересмотром по вновь открывшимся обстоятельствам, вам придется являться сюда каждую неделю и отмечаться. В противном случае…

Виктор напрягся. Родина не слишком была рада его видеть, даже после того, как выяснилось, что он невиновен.

– В противном случае… эй, Михалок, какая санкция в случае неявки?

В соседней комнате засвистел чайник и, перекрывая режущую слух сирену, еще громче заорал напарник участкового:

– Сначала штраф, потом…

Виктор закрыл глаза. Он не мог этого больше выносить.

– Гражданин Крылов, вы все поняли? Тогда распишитесь. Здесь и здесь.

Виктор очнулся, потер виски, взял со стола оранжевую шариковую ручку с отгрызенным кончиком и расписался в журнале.

– Можете идти. И приходите в следующий раз без напоминаний.

Виктор кивнул, поднял небольшой рюкзак, скрючившийся у ног и, взглянув на глобус, точнее, только на одну его половину, служившую украшением огромного старого сейфа, направился к выходу из кабинета.

Знакомая картинка на боку стального железного монстра, выкрашенного в густой вязкий зеленый цвет на мгновение промелькнула перед глазами.

НО И ЭТОГО ХВАТИЛО.

Виктор почувствовал, как пол под ногами, покрытый блеклым, исцарапанным линолеумом зашатался.

«Это просто совпадение», – пронеслась в голове мысль. «Банальное, обычное совпадение, ничего больше» – попробовал он успокоить сам себя, но получилось плохо. Сердце екнуло, он открыл рот, пытаясь вдохнуть и… не смог.

Его окатила волна горячего воздуха. Будто бы прямо перед ним находилась тепловая пушка, изрыгающая расплавленный, лишенный любых жизненно важных элементов газ.

Виктор поднял руки к лицу, чтобы этот ветер не высушил его глаза и не выжег слизистую оболочку носа.

***

1984 год

– Витюша, тебе плохо? – кто-то тряс его за плечо, и он не сразу понял, кто это мог быть. Странная картина, настолько странная, что он даже не мог понять, что бы это могло быть, стояла перед глазами. Какой-то странный человек сидел за столом… и он был… Витя потряс головой, чувствуя, что прямо сейчас может от страха сходить под себя по-маленькому. Человек в форме, похожей на милицейскую, только что всплывший в его сознании, был настолько реальным, настолько знакомым, что у мальчика скрутило живот от ужаса.

Он закрыл лицо руками, чтобы темнота «съела» эту картинку, растворила ее в своих мерцающих точках, но не тут-то было.

Чья-то теплая рука коснулась его плеча, он сильно вздрогнул и едва не закричал во все горло.

– Господи, малыш! – над ухом раздался женский голос. Это была тетя Оля. – Да у тебя, похоже, солнечный удар! Идем отсюда быстрее! – Она всплеснула руками, достала откуда-то бутылку воды и начала прыскать на его разгоряченный лоб.

Как же он ненавидел, когда его так называли! Даже матери он строго-настрого запретил это детское прозвище «малыш», но тетя Оля… ей правила были не писаны.

Витя встрепенулся, открыл глаза. В лицо пахнул горячий знойный летний воздух. Прохладная вода на лбу, щеках и груди вернула его в чувство, и страшная картинка, стоящая перед глазами, пропала, хотя какая-то то ее часть, фантомная и призрачная, как тело медузы, продолжала существовать. Он не видел ее, но знал, что она есть. Что она – реальна.

Со стороны лестницы, вскарабкавшись на верхний ряд, к ним приближался поджарый мужчина, одетый в легкие брюки и белую рубашку. К нагрудному карману маленькой блестящей прищепкой крепился небольшой пластиковый прямоугольник.

Витя поерзал на стуле. Он сразу понял, что мужчина идет к в их сторону не просто так. Наверное, кто-то заметил его в подтрибунном помещении, а может быть… и того хуже – на него пожаловался Илья Шаров.

Мужчина пристально посмотрел на Витю, потом нагнулся к тете Оле и что-то ей зашептал, поворачивая голову то вправо, то влево, отчего Вите казалось, что он нюхает тети Олину шею, страстно и горячо – произнося при этом бесстыжие слова, которые Витя, притворяясь, что спит, иногда слышал с экрана телевизора в вечерних «взрослых» телефильмах.

Глядя на мужчину, Витя подумал, что нужно было уйти сразу, не дожидаясь начала забега – но тогда бы это выглядело слишком подозрительно. Да и деньги уплачены. Теперь же поздно – наверняка спортсмен рассказал все судьям, или, хуже того… он вспомнил видение человека в форме.

Что ему грозит за эту выходку? По меньшей мере – детская комната милиции, о которой среди пацанов ходили такие истории, что даже ужасный замок Иф, где отбывал наказание граф Монте-Кристо, казался сущей безделицей.

Детскую комнату милиции, которой пугали непоседливых подростков и чересчур шаловливых детей – на самом деле никто никогда не видел, по крайней мере, в его окружении. Она представлялась пугающим, черным, совершенно изолированным помещением, расположенным в какой-нибудь шахте, на самом ее дне, куда не проникает ни солнечный луч, ни человеческий голос – и там, в окружении отвратительных зловонных существ, напоминающих собак с перепончатыми крыльями, которые стерегут нашкодивших мальчиков (разумеется, девочки в эту комнату не попадали) проходят дни, недели, месяцы и годы перевоспитания.

Короче, не очень приятная перспектива.

Мужчина выслушал ответ тети Оли и замер в ожидании.

Сердце мальчика стучало как паровой молот, и попадание в казематы для перевоспитания уже не казалось ему чем-то фантастическим.

Кажется, он даже чувствовал вонь и тесноту этого жуткого места.

– Витя, – строго произнесла тетя Оля. – Сейчас ты должен сказать правду. Посмотри на меня. Видишь этого мужчину?

Витя поднял глаза.

Тем временем, на стадионе пошел третий круг забега и Шаров, разумеется, вел. Он бежал легко, изящно, даже как-то немного лениво, если можно так выразиться – чтобы явно не оскорбить соперников, но человек понимающий, специалист в беге, сразу бы заметил это преимущество.

До финиша осталась еще пять или шесть кругов.

– Этот мужчина заметил, что ты… – рев стадиона заглушил ее голос, Витя повернул голову и увидел, что номер двадцать три – неизвестный ему спортсмен – предпринял резкое ускорение и поравнялся с Шаровым.

– Я так и думал, – пробормотал Витя. – Все это фигня.

– Что ты сказал? – тетя Оля округлила глаза.

Витя спохватился.

– Ой… просто… – он указал пальцем на номер двадцать три, однако тетя Оля и слышать не хотела его объяснение.

– Это очень важно. Посмотри на меня.

Он снова взглянул на тетю Олю. Та явно была настроена серьезно, однако теперь ему совсем не хотелось уходить – во чтобы-то ни стало нужно было досмотреть гонку.

– Этот мужчина заметил тебя с трибуны и решил, что…

Стадион снова взорвался овациями.

Витя крутнул головой – ему было странно, что такое небольшое количество зрителей могут так громко аплодировать. Скорее всего, дело в специально спроектированной форме стадиона в виде чаши и любые звуки здесь усиливались в несколько раз.

– Адриан Ветров, выступающий под номером двадцать три за спортивный клуб «ЦСКА» обходит Илью Шарова под номером один! – взволнованно сообщил диктор. Мужчина с бэйджем на рубашке посмотрел на беговую дорожку и лицо его приняло озабоченное выражение. Он словно потерял интерес к Вите и его маме (скорее всего, думал, что это его мать) и Витя взмолился, чтобы он ушел. Однако мужчина продолжал терпеливо дожидаться, пока шум утихнет и тетя Оля, наконец, добьется ответа от мальчика.

– Витя! – она повысила голос, не желая смотреть беговой поединок, потому что вообще не понимала смысла в том, что мужчины в трусах носятся друг за другом в рабочее время вместо того, чтобы убирать урожай или, на худой конец стоять возле кульманов, проектируя красивые и удобные дома для советских граждан. – Ответь мне! Как ты себя чувствуешь?! Этот мужчина – работник стадиона. Он заметил, что ты неважно себя чувствуешь и он должен вызывать скорую помощь, если тебе плохо! – конец фразы тетя Оля почти выкрикнула, потому что на стадионе близилась финальная развязка и трибуны встали.

– Нормально, – буркнул Витя. – Я отлично себя чувствую! Просто я волнуюсь за… за них! – он указал рукой на маленькие фигурки бегунов, быстро перемещающихся на другой стороне огромной чаши.

Тетя Оля недоверчиво взглянула на него, потом приложила тыльную сторону ладони ко лбу и покачала головой.

– Знала бы, что будет такая жара, в жизни бы не пошла! – сказала она.

– Этот забег вы запомните на всю жизнь… – зачем-то сказал Витя и тут же спохватился.

– Что? – спросила она.

Впрочем, все, что относилось к забегу, было ей неинтересно и она, сделав знак мужчине в белой рубашке, что-то зашептала ему на ухо.

Тот внимательно оглядел мальчика и после минутного размышления удалился.

– Победит тридцать четвертый, – сказал Витя.

Тетя Оля, обмахнувшись самодельным веером, взглянула в чашу стадиона и покачала головой.

– Победа дается ценой огромного труда. – Зрение у нее было отличное, Витя прекрасно это знал – потому что она частенько смотрела на него с балкона и потом, между делом, говорила такие штуки, о которых он бы сам никогда в жизни не догадался.

Например, что Николай Степанович уже начал раскидывать газеты в доме номер двадцать два – а это было за несколько сот метров от их подъезда, она кричала Вите, чтобы тот встречал свежий номер «Юного техника». Витю она, разумеется, звала для подкрепления, на всякий случай, чтобы страсть Николая Степановича не вышла из-под контроля.

– … и номер тридцать четвертый явно сачковал, когда первый пахал и пахал. Как конь, – добавила она. – Потому-то и плетется он в самом конце.

Витя пожал плечами.

– Разве не бывает исключений? Разве всегда больше получает тот, кто больше работает?

Простой детский вопрос поставил тетю Олю в тупик. Но взглянув еще раз на бегущих мужчин, лица которых были красными, а тела блестели, словно у древнегреческих атлетов, она быстро нашлась.

– В каждом правиле бывают исключения. Но это только доказывает правило. Вот и все.

Витя кивнул. Ему не хотелось заострять на этом внимание, у него была другая задача.

Шаров отставал на метр, но бежал легко и раскованно. Было видно, что он ничуть не волнуется утрате первенства в гонке. И странный разговор в раздевалке, слова, которые он сказал Вите – будто вовсе и не он говорил. За Шаровым бежал номер «264», следом «252», потом «54» и замыкал колонну «34».

До финиша оставалось полтора круга. В лица спортсменов ударило яркое солнце.

Двадцать третий, хоть и выбежал на полтора метра вперед – видимо, отдал рывку последние силы – он бежал как-то странно, виляя задом, неестественно подбрасывая ноги и размахивая локтями, точно гусь крыльями.

Зачем он это сделал? – подумал Витя. На что надеялся? Шаров – хитрый, умный, расчетливый и очень сильный бегун. Выбежать вперед на последнем километре – смерти подобно, нужно быть уверенным в своих силах даже не на сто, на тысячу, на миллион процентов. Иначе…

Стадион вдруг умолк и это зловещее молчание показалось Вите символичным. Он не знал еще этого слова, но именно так он подумал.

– Что-то сейчас будет, – прошептали его губы.

Тетя Оля, всей душой ненавидящая бег, слегка привстала со своего места. Она забыла про веер и теперь, приставив козырьком ладонь левой руки ко лбу, напряженно следила за происходящим на беговой дорожке. Ее рот слегка приоткрылся, а по щеке текла маленькая прозрачная капелька пота, в которой, словно в крохотном алмазе отражались яркие лучи полуденного солнца.

Диктор что-то крякнул, Вите послышалось, что он сказал: «Ну же, Шаров!» и умолк.

Невыносимо яркое солнце светило в левый глаз и буквально прожигало левую щеку. Каково же было спортсменам? Витя взял бутылку с водой, которую тетя Оля поставила на сиденье и сделал судорожный глоток. Вода нагрелась, но все равно, по сравнению с температурой воздуха была прохладной и живительной.

– Ну же, Шаров, – прошептал Витя.

Он не мог смотреть на беговую дорожку, не мог вынести накала борьбы и творящейся прямо на его глазах истории.

Только кто творил эту историю? Не он ли сам?

Витя почувствовал необычайное волнение.

По спине и ногам побежали мурашки и вдруг ему стало холодно, будто бы стадион накрыл какой-нибудь арктический циклон.

– Этого не может быть! – взорвался диктор. – Вы только посмотри… – на этом фраза оборвалась, потому что зрители вдруг начали скандировать:

– Три-четыре, три-четыре, три-четыре!

Со стороны можно было подумать, что это какая-то простейшая считалка – и, наверняка, прохожие, которые случайно оказались возле стадиона в этот момент, так и подумали.

– Это невероятно… вы только посмотрите! – диктор, кажется, проснулся и решил наконец, выполнять свою работу. – Леонид Остапенко делает чудовищное ускорение и нагоняет сначала… сначала… Нет, я не верю своим глазам! Он обходит Илью Шаров, который просто не заметил его, легко настигает лидера гонки Адриана Ветрова и тому ничего не остается, как подвинуться!

Витя поерзал на сиденье, но глаз не поднял. Тетя Оля вдруг тронула его за плечо.

– Вить! Витька, смотри, смотри же! Смотри, что творит! – Ее полные белые ноги ходили ходуном, кажется, она и сама была не прочь припустить по ровной беговой дорожке. Азарт полностью овладел ею.

– Я знаю, – тихо сказал Витя и открыл глаза.

Опередив основную группу метров на десять, Леонид Остапенко, бегун под тридцать четвертым номером, финишировал первым. Он раскинул руки, словно крылья и бежал – словно парил, замедляясь, словно во сне. Кажется, он сам не верил тому, что произошло.

Вторым финишировал Шаров, за ним двадцать третий Ветров.

Табло высветило результаты гонки.

Витя посмотрел на Шарова.

Тот выглядел оглушенным. Поверженным. Разбитым.

Спортсмен подошел к Леониду Остапенко, коротко пожал тому руку и тут же скрылся в подтрибунном помещении, проигнорировав призывы болельщиков. Тот самый общительный Шаров даже не посмотрел на своих преданных поклонников…

Витя почувствовал горечь на губах и какое-то отвратительное чувство стыда. Но стыда не за Шарова, а за свой поступок, за то, что не смог уговорить… предотвратить, помочь… а ведь он сделал все, что было в его силах. Или не все?

На глазах его выступили слезы.

– Ты видел?! Ты видел это? – тетя Оля повернулась к нему. Ее разгоряченное лицо улыбалось и вообще вся она светилась радостью и каким-то ярким, излучающим счастьем – будто гонку выиграла она сама.

– Ой, что это с тобой? – она заметила мокрые глаза мальчика и всплеснула руками. – Ты расстроился? Ну же… Витя... ты же сам говорил, что… – тут она опомнилась и лицо ее стало удивленным и даже слегка шокированным: – А… откуда ты… знал? – она перевела взгляд на группу мужчин, которые быстро передавали друг другу деньги и поняла, что это подпольные букмекеры раздают выигрыши. – Господи, – прошептала она. – Это ж сколько можно было выиграть…

– Ставки были сорок к одному, – тихо сказал Витя.

Тетя Оля тут же приложила ладонь к его рту.

– Т-с-с! Тихо! Откуда… откуда ты знаешь?!

– Я подслушал, когда в туалет ходил, – сказал Витя и это было правдой.

– Невероятно, – сказала тетя Оля. – Что-то блеснуло в ее глазах, может быть, это был луч яркого солнца, а может что-то еще.

– Пойдем, тетя Оля. Мне что-то очень жарко, – сказал Витя.

Она взяла его за руку, и они поспешили на выход.

Вокруг шли люди, и все обсуждали прошедший забег.

Говорили примерно одно и то же.

ЭТОГО НЕ МОГЛО СЛУЧИТЬСЯ НИКОГДА.

Бегуны сговорились, чтобы... что? Шаров проиграл? Но это невозможно!

Кто-то позади тихо сказал:

ДОГОВОРНЯК...

Но Витя не знал такого слова и был уверен, что Шаров никогда в жизни не отдал бы победу ни за какие деньги.

***

2010 год

Ему не терпелось покинуть это казенное учреждение, но только он перенес ногу через порог, как удивленный возглас майора остановил его.

– Эй… погоди-ка.

Виктор замер в дверях. Что еще могло пойти не так?

– А ты случайно не тот Крылов, у которого отец в Афгане служил?

Сослуживец? Возможно… или...

Виктор медленно повернулся.

– Да… – сказал он. – Мой отец… Алексей Петрович Крылов погиб, выполняя интернациональный долг в Афганистане.

Майор покачал головой.

– Как же я сразу не догадался… – он задумчиво вертел оранжевую ручку, которой Виктор минуту назад расписывался в потрепанном журнале с жеваными уголками страниц.

Виктор почувствовал, как легкий, почти невесомый холодок – предвестник плохих новостей, заполняет живот и грудную клетку.

– Ваше лицо показалось мне знакомым… хотя мы... вроде бы... никогда не встречались, – сказал майор. – Значит, так похожи на отца.

Виктор пожал плечами.

– Все может быть…

Майор кивнул.

– Вы свободны. Пока что.

Виктор вышел из кабинета и закрыл за собой дверь.

По левому глазу скользнул лучик – он вдруг вспомнил стадион и тот забег и как нещадно слепило солнце. Было жарко, почти как сейчас и…

Он уставился на позолоченную табличку, прикрепленную к двери. На ней крупными черными буквами было написано:

«Старший участковый, майор полиции Шаров Илья Андреевич».

Виктор почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он успел облокотиться о стену, чтобы не упасть.

Вдох-выдох, вдох-выдох, – он попытался дышать, но не мог.

Горячий воздух буквально плавил легкие.

В кармане зазвонил телефон.

Глава 8

1984 год

До полудня Витя просидел в своей комнате. Он поглядывал на магнитофон, стоящий на столе, порывался включить воспроизведение, но всякий раз что-то происходило. Мама была дома и никуда не собиралась. Раньше он был бы только рад этому факту, но не сегодня.

– Хотела прогуляться с Олей по магазинам, но она занята, ждет каких-то результатов… кстати, как ваш поход на стадион?

Витя вздрогнул. Ведь они условились с тетей Олей не говорить маме, но, видимо, та не сдержалась от эмоций и выдала военную тайну. Впрочем, ничего страшного. Он скользнул взглядом по календарю и быстро ответил:

– Было жарко и как-то… скучно. Да и вообще, я терпеть не могу бег, ты же знаешь!

Мама улыбнулась:

– Слышала на родительском собрании от учителя физкультуры... А Оля только и говорит, что про эти соревнования. Так уж ей понравилось. Никогда бы не подумала, что ей интересен спорт. Да и раньше за ней не замечала. Как тебе вообще удалось ее уговорить?

Витя качнул головой, как бы отмахиваясь от картины шепчущего в тети Олино ухо мужчины. Уж он-то знал настоящую причину.

– Кстати… – продолжила мама, посматривая на магнитофон. Витя проследил за ее взглядом и съежился. – Оля сказала, что вы и в следующую субботу настроились пойти…

Витя пожал плечами. Он не хотел терять преданного союзника в лице тети Оли, готового в любую минуту прийти на помощь.

– Пойдем, – без энтузиазма подтвердил он. – Может быть, прыжки с шестом и толкание ядра интереснее бега.

Мама удивленно подняла брови.

– Прыжки? С шестом? Что это с Олечкой случилось… – задумчиво произнесла она и вышла из комнаты.

Всю вторую половину дня он вслушивался в происходящее на кухне, звон посуды, громыхание кастрюль, шкворчание масла на сковороде и, всякий раз, когда его палец тянулся к черной кнопке воспроизведения записи магнитофона «Комета-209» – ему казалось, что мама снова направляется в комнату. И всякий раз ошибался.

Однако рисковать было нельзя.

Несколько раз с улицы раздавались голоса пацанов. Перекрикивая друг друга они звали его во двор:

– Витек! Витька, выходи в футбол! Эй, Витоха! Ви-и-ит, ты где там?

Чуть позже его звали лазить на крыши гаражей, потом «в квадрат», и уже ближе к вечеру, когда стало темнеть, градус искушения вырос до неприличия – на школьном стадионе он заметил Лену с двумя подружками. Девочки сидели на скамье и следили за ходом футбольного матча между его, Витькиным двором и двором Лены.

Получается, что он не только предал свой двор и свою команду, но и потерял возможность на правах победителя угостить Лену пирожным «Корзиночка», которое она так любила.

Витя с тоской посмотрел на рубль, сморщившийся на подоконнике, словно старый осенний лист. Потом резким движением задернул шторы и сел на диван.

Попытка занять себя чтением Жюля Верна потерпела неудачу: приключения героев, которые еще вчера казались головокружительными и опасными, теперь вызывали тоску.

Он ждал вечера и программу «Время» по телевизору, где после основной, самой скучной части про достижения партии и правительства последуют спортивные новости.

Конечно же, диктор расскажет об итогах забега, и Витя почти не сомневался, что несмотря на очевидный результат, объявленный на стадионе, победа будет за Шаровым.

Он снова посмотрел на спортивный календарь, будто бы в нем была скрыта некая тайна. Кажется, от его взгляда на майке Шарова уже протерлась дырка, а сам он стал пунцовым – то ли от натуги, то ли от смущения.

Витя погрозил ему пальцем.

– Смотри мне! Не подведи!

***

– Какой молодец этот молодой человек... Леня, Ленечка, Леонид, вот как, Витя, нужно трудиться, бегать, работать над собой, чтобы побеждать. – Она многозначительно молчала, вышагивая по только что политому тротуару, кидала на него быстрые взгляды, будто проверяя, как он себя чувствует. Потом любопытство и азарт пересиливали скромность, и она быстро говорила, нагнувшись к его уху точно так же, как тот мужик с карточкой на кармане нагибался к ней:

– А ты точно слышал… ну… это… – она кивала головой в сторону, боясь произнести запретные слова.

– Да, как пить дать, – отвечал Витя беззаботно и в конце концов возненавидел имя победителя гонки.

В его классе был один Ленечка, по фамилии Архангельский, все учителя, словно сговорившись, благоволили ему, будто и взаправду видели в нем ангела: все у этого Ленечки получалось легко и непринужденно, тогда как Вите каждая задача, каждый пример, да вообще, кажется, любой шаг давались с огромным трудом.

«Теперь вот и тут…» – подумал он, переступая через прозрачную лужу, на дне которой, словно пиратский клад, плавал... он нагнулся и его охватила внезапная радость. Это был рубль! Целая, настоящая купюра в один рубль! Немного потрепанная, мокрая, с оторванным уголком, но в остальном – если ее высушить и разгладить…самая что ни на есть настоящая.

Он быстро поднял банкноту и сунул ее в карман.

Тетя Оля настолько погрузилась в свои мечты, что, кажется, вообще забыла обо всем вокруг.

– А когда будет следующее соревнование? – вдруг спросила она. – Пока не пошла с тобой… а ведь не хотела же! – она театрально вздохнула и продолжила, – … и подумать не могла, что мне может понравиться легкая атлетика. Бег – особенно, – подытожила она, глядя затуманенным взором куда-то вдаль.

Витя покосился на нее, чувствуя, как прохладная вода от купюры просочилась сквозь карман и потекла по ноге. Он был в светлых шортах и осознание того, что прохожие или, не дай Бог, тетя Оля, а еще хуже – кто-нибудь из одноклассниц (он, разумеется, представил Лену) пойдет сейчас навстречу и увидят темное пятно… что они подумают? Ясно что – Витя намочил штаны. Не добежал до дома. Смешная и одновременно страшная весть разнесется по всей школе. Отличник Леня закатит глаза, как он это обычно делает, когда кто-то из класса не находит ответ в первую же секунду после прочтения задачи. Даже малявки из младших классов будут шушукаться за спиной.

Хулиган Илья Шкет, причем Шкет одновременно являлось и фамилией, и кличкой – мелкий, верткий, наглый и самоуверенный пацан – метнет в него самолетик и обязательно попадет прямо в затылок – с задней парты он проделывал это очень ловко. Весь класс взорвется хохотом, но слышать Витя будет только один голос – ЕЕ. Голос Леночки Евстигнеевой.

Она сначала поморщится, а потом тихо засмеется в кулачок, впрочем – не со зла, просто так получится, – само собой.

Всю эту картину воображение нарисовало в один миг, и он уже был не рад рублю, на который можно было купить так много всего вкусного и даже угостить Лену на зависть Шкету, который тоже был в нее влюблен, хотя, разумеется, не признавал этого.

Витя быстро взглянул на тетю Олю. Подстегиваемая невидимой силой, женщина буквально порхала над землей.

– В следующую субботу, – сказал Витя.

– Что в следующую субботу? – спросила она, очнувшись.

– Соревнования.

– А… да? Ну надо же! Если хочешь, я обязательно с тобой пойду. Даже заранее съезжу и куплю билеты.

– А можно веер? – спросил Витя.

Тетя Оля не сразу поняла его вопроса.

– А то мне жарко, – пояснил он.

Женщина достала из сумки самодельный бумажный веер из газеты и протянула ему. Витя лениво махнул пару раз и опустил его на шорты.

Теперь он чувствовал себя гораздо лучше.

– Очень хочу! – сказал он.

Тетя Оля открыла было рот, чтобы что-то сказать или спросить у него, но встрепенулась и тотчас смолкла. У крайнего подъезда стоял почтальон Николай Степанович.

– Странно, сегодня же суббота, – задумчиво произнесла тетя Оля и поспешила скорей домой, чтобы избежать встречи с мужчиной.

***

Втайне Витя надеялся, что Остапенко все же нарушил какие-нибудь правила. Схватил противника за майку, зашагнул за линию, да мало ли, что можно нарушить… Таким образом, все закономерно. Шаров придет первым, Остапенко дисквалифицируют. Равновесие восстановится.

Он насилу дождался восьми вечера и когда услышал знакомые позывные программы «Время», аж подскочил от нетерпения.

Прослушав нудные и никому не нужные полчаса он узнал, что семьдесят два процента американцев не одобряют воинственную политику Рейгана (и тут же подумал, какое счастье, что он родился в СССР, а не там, в этой страшной стране и оси зла, как называли США дикторы), что в Воркуте молодая семья Трутневых, у которой родилось пятеро детей, получила пятикомнатную квартиру и автомобиль «Жигули», что бригадный подряд это лучшее достижение народного хозяйства… Витя уже подумал, что спортивных новостей сегодня не будет, когда диктор, лицо которого было словно вырезано из камня, сказал:

– А теперь о спорте. Сегодня на Центральном стадионе «Локомотив» прошло первенство страны по бегу на пять тысяч метров. Участников соревнования, несмотря на жаркую погоду, пришли поддержать поклонники и любители бега.

Камера показала чашу стадиона, разделенную светом и тенью на две почти равные части. У линии старта замерли уже знакомые Вите спортсмены. Прогремел выстрел стартового пистолета. Витя успел заметить, что Шаров как-то странно взглянул прямо в экран телевизора – в его, Витины, глаза, будто бы понимая, что мальчик сейчас наблюдает за ним, но в следующий миг картинка исчезла и на экране вновь возникло непроницаемое лицо диктора.

– В упорной борьбе за первое место, которое дает право участвовать в международных соревнованиях, победи… поб…

По экрану побежала рябь, звук исказился, и Витя кинулся к окну, потому что причиной помех могли стать птицы на антенне, либо же какой-нибудь радиолюбитель, который устанавливая собственную конструкцию, задел и повредил кабель.

Витя распахнул створку, дважды ударил ладонью по карнизу – этого обычно хватало, чтобы спугнуть пернатых.

Он вернулся к телевизору, изображение восстановилось, и диктор теперь казался еще более мрачным. Он сидел в студии, глядя в объектив телекамеры и молчал. Потом кивнул кому-то, по лбу пролегла глубокая морщина и он заговорил вновь.

– Дорогие телезрители, в нашем техническом центре Останкино неполадки. Мы проносим извинения за сбой в телевизионной трансляции. Вернемся к чемпионату СССР по бегу на пять тысяч метров. В этом соревновании победил бегун Леонид Остапенко, выступающий под номером тридцать четыре. Фаворит соревнований Илья Шаров под номером один пришел вторым, а замкнул тройку лидеров Адриан Ветров, номер двадцать три.

В городе Краснодар состоялись соревнования по гиревому...

Дальше Витя уже не слушал. Он ринулся в комнату, чуть не сбив возникшую в проеме маму.

– Витя! Что случилось?!

Он схватил лежащий на подоконнике рубль, в прихожей натянул фирменные кеды «Два мяча», которые мама достала с огромным трудом и крикнув ей – «Наши проигрывают! Надо помочь!» – выбежал стремглав из дома.

Матч они проиграли со счетом «1:4». Единственный гол забил Валик Кривошеев, паренек из соседнего дома, – и то в пустые ворота, когда победители, громко вопя и радуясь, столпились у центра поля. Они со смаком пили зеленый Тархун – его запах и ароматный вкус Витя буквально чувствовал на губах.

Проигравшая команда быстро разбежалась, а Лена с подружками медленно удалилась за школу – ее дом был где-то там, большой и новый двенадцатиэтажный небоскреб.

Витя смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом и горечь разочарования застилала, жгла его глаза. И хоть сам себе он в мыслях повторял, что это всего лишь пыль, и глаза слезятся из-за нее, в глубине души он знал, что никакая это не пыль… и так будет повторяться всякий раз, пока он не выиграет. Пока не докажет ей, что способен на большее, достоин, чтобы она взглянула в его сторону…

***

– Все случилось так, как вы сказали, – тихо сказал Витя в микрофон. Перед этим он трижды проверил, что мама спит и спит крепко. Он прошел мимо ее кровати, немного постоял, потом уронил на пол набор открыток с видами города – но мама никак не отреагировала. Она что-то шептала во сне, неразборчиво и быстро. Витя всегда боялся этого шепота, ему казалось, что кто-то потусторонний, какая-то злая сила в такие моменты говорит устами мамы, но сейчас ему было не до суеверий.

Он замер, прислушиваясь. Послышались нечеткие, как бы растворяющиеся во времени и пространстве слова: «Леша, Лешенька, уходи, уходи… опасно… все хорошо… я тут, я с тобой… не умирай… пожалуйста…»

Мама напряглась, потом всхлипнула и как-то обмякла.

Ни жив ни мертв, Витя стоял у кровати, боясь шелохнуться.

Но мама больше не произносила ни слова.

Он прокрался в свою комнату, прикрыл дверь, подсоединил магнитофон к сети, воткнул штекер микрофона, и, включив запись, произнес настолько тихо, насколько это было возможно:

– Шаров проиграл. Остапенко пришел первым. Я был на стадионе с тетей Олей и потом посмотрел программу «Время». Но… это невозможно… как он мог пропустить соперника? – произнес Витя, чуть повысив голос с заметной обидой.

Под одеялом было жарко, пот струился с него ручьем, простыня промокла насквозь, но других способов обеспечить хоть какую-то шумоизоляцию он не придумал. Если бы сейчас в комнату зашла мама, Витя вряд ли смог бы ей объяснить, чем занимается.

Он помолчал, вслушиваясь, как крутится бобина на магнитофоне и шелестит тонкая, шоколадного цвета пленка, связывающая его с неведомым собеседником.

А что, если отец не просто так хранил эту пленку в шкафу? – подумал он. Что, если он спрятал ее в самый низ шкафа с какой-то целью? – но тут же отбросил эту мысль.

Он постарался до мельчайших подробностей вспомнить прошедший день и принялся описывать его своему визави. Витя рассказал, как решил найти спортсмена, которому грозило поражение и предупредить его. Как Шаров выслушал его, но, скорее всего, не поверил.

И как потом на трибуну поднялся какой-то странный мужчина и что-то выспрашивал у тети Оли. Будто бы ему показалось, что мальчику жарко и он должен осведомиться о его здоровье. Конечно же, по мнению Вити – это была полная ерунда. Настоящие его намерения были совсем другими и будь Витя один, ему точно несдобровать. Но тетя Оля на вид довольно грозная женщина и мужчина, в конце концов, ушел.

Что ему на самом деле было нужно, Витя так и не узнал.

Зато после окончания забега услышал от низенького пенсионера в светлом льняном костюме, что ставки были сорок к одному. И хотя Витя не знает, что это такое, однажды по телевизору в американском фильме про скачки говорили похожие слова.

Но на стадионе не было никаких лошадей, – недоумевал Витя.

В конце он добавил, что в следующую субботу тетя Оля хочет опять пойти на стадион и спросила его, «...кто может прыгнуть выше непобедимого Лескова? Как думаешь, есть ли такие?»

Витя не знал ответ на этот вопрос.

Сказав все это в микрофон, он испугался, что наговорил много лишнего, но как стереть уже сказанное – не знал. На магнитофоне было несколько кнопок, назначение которых он точно знал. Например, красная – записи, две клавиши перемотки и вторая слева – воспроизведение. Другие же тумблеры и регуляторы оставались для него темным лесом.

Кнопки «Стереть» или «Удалить» среди них точно не было.

В конце рассказа он, чуть помедлив, добавил о проигранном матче команде соседского двора. Хотел сказать про Лену, излить горечь неведомому другу (ему почему-то казалось, что это все-таки друг), но не смог. Не смог пожаловаться. Решил, что это не по-мужски – просить помощи в таком деле.

Он справится сам.

***

Витя решил не спать эту ночь и во что бы то ни стало дождаться ответа. Любого ответа. Он слабо верил, что дождется. С каждой минутой в нем крепла уверенность, что все произошедшее – игра воображения. В конце концов, у него даже не было доказательств, что кто-то ему отвечает. Новая запись стирала старую. Когда он записал свой ответ, запись голоса далекого незнакомца пропала…

Тут Витя вдруг вспомнил, что на пленке – будто бы окружая голос незнакомца, была слышна какая-то музыка, песня. И песня эта, была настолько странной, что он даже не мог в точности ее описать.

Его как молнией прошибло.

Что же там играло? Он попробовал напеть мелодию. По радио такое точно не передают, во всяком случае... Может быть… – Витя похолодел, – ему удалось поймать вражеские голоса? Голос Америки или Радио Свобода. Он, конечно, слышал, что вражеские голоса существуют, но, чтобы воочию услышать их…

Он с сомнением взглянул на серебристый прямоугольник магнитофона и отверг эту идею. Вряд ли. Этот аппарат не может улавливать радиоволны, – подсказал внутренний голос. – У него даже антенны нет.

Вряд ли это могло быть старой, отцовской записью, не до конца затертой новой. Папа слушал Высоцкого, Окуджаву, а тут...

Тогда что?

«Черный папин танк… черный папин танк»… – речитативом зашептали его губы и тотчас он увидел страшную безликую громадину, надвигающуюся прямо на него сквозь пространство и время.

***

Он очнулся подле письменного стола, когда на дворе начало светать. Дернувшись, Витя испуганно оглянулся – но в квартире стояла тишина. За окном уже начали перекличку птицы и розоватый рассвет пробовал на вкус мягкое полотно молочного тумана, расстилающегося над спящим городом.

Витя поморгал заспанными глазами, словно не понимая, где находится, потом зрение его сфокусировалось на магнитофоне и постепенно он вспомнил весь прошедший день, странный забег на пять тысяч метров, помехи в телевизионной трансляции, проигрыш соседскому двору и небрежный кивок Лены – все это пронеслось перед мысленным взором быстрее молнии.

И тогда же он осознал, что наговорил на пленку много лишнего, слишком много! Чем, конечно же, навлечет беду не только на себя, но и на маму, и – вероятно лишится не только магнитофона, но и обещанных мамой коньков на Новый год.

Рука его дернулась и потянулась к бобине. Размотать и порезать на мелкие кусочки, пока никто не услышал! – пронеслась в голове мысль.

Он взялся за края бобины, потянул ее на себя, чтобы немедленно уничтожить вещественное доказательство, но другой рукой, удерживая магнитофон, чтобы тот не упал, случайно нажал кнопку воспроизведения.

В ту же секунду раздался голос, и Витя почувствовал, как волосы на его голове встают дыбом. Он попятился задом, пока не уперся в стену и не осел на ватных ногах.

Слова, прозвучавшие сквозь шуршание и треск, были настолько далекими и странными, что он тут же покрылся мурашками с ноги до головы.

– Прежде чем ты попытаешься уничтожить пленку, прослушай ее до конца.

Теперь совершенно точно он узнал этот голос.

Его собственный голос, только повзрослевший, уставший и бесконечно одинокий.

Глава 9

2010 год

После похода к участковому, Виктор прилег, чтобы осмыслить случившееся и слегка задремал. Ему приснился сон, который постоянно снился ему в колонии.

Он находится на стадионе «Локомотив», чашу которого ровно пополам делит свет и тьма. Едва различимые на противоположной стороне арены фигурки бегунов двигаются удивительно синхронно, как марионетки. Странный мужчина, наклоняющийся к тете Оле так близко, словно он желает ее поцеловать… или схватить зубами за шею, и, наконец, три быстрых удара гонга, возвещающих последний перед финишем круг. Все это он видит резко и отчетливо, словно под увеличительным стеклом.

Первый номер – Шаров бежит легко, плавно и грациозно. Но вот яркое солнце на миг ослепляет его, он беспомощно оглядывается, однако резкая тень мешает уловить рывок соперника, который, будто демон, возникает из тьмы и как одержимый несется к финишу, прилагая для этого поистине нечеловеческие усилия.

Взмах флажка арбитра… Пронзительный свисток…

Стремительная тень заволакивает стадион. Витя встает со своего места, чувствуя, как шорты от жары прилипли к пластиковому сиденью.

Ни ветерка, ни дуновения.

Он оглядывается на тетю Олю, думая, что это ее рыхлое тело отбрасывает такую густую, почти черную тень, но женщины нигде нет.

Стадион совершенно пуст.

Ровные ряды сидений уходят влево и вправо насколько хватает глаз и от этой картины ему становится страшно.

Огромное светодиодное табло, до того момента пустое и застывшее, вдруг озаряется ярким светом.

Витя силится разглядеть победителя: вытягивает шею, часто моргает, будто бы тьму можно прогнать взмахом ресниц.

Невыносимая ватная тишина окружает его. Но, как ни старается, разглядеть победителя ему не удается.

Табло начинает моргать, искрить и шипеть, будто бы внутри его корпуса произошло электрическое замыкание. Витя чувствует запах гари. В этот момент он видит, как на большом экране медленно появляются большие цифры:

"13:37:59"

Он ждет, что сейчас эти пятьдесят девять обнулятся и время потечет вперед, но этого не происходит. Секунды будто заклинило. Время остановилось.

***

Пронзительный звонок заставил его сердце вздрогнуть.

Он резко вскочил, озираясь – чаша стадиона исчезла, вместо нее непонятно откуда взялась тесная конура – здесь не было ни белого, ни черного, ни тьмы, ни света – все выглядело одинаково серым, таким, что поначалу Виктор лишь дико вращал глазами, пытаясь понять, где он находится.

Через минуту, когда сознание с трудом совместилось с реальностью, он понял, что кто-то звонит в дверь квартиры.

Виктор медленно поднялся, будто боясь расплескать еще клубившиеся в голове обрывки странного сна и направился в прихожую.

Лязгнув замком, он поймал себя на том, что забыл посмотреть в дверной глазок.

Но кто и что у него можно украсть? Усмехнувшись, он откашлялся, прочистив горло и открыл дверь.

– Витя… – в темную створку просунулось худое изможденное лицо тети Оли. Она смотрела робким, виноватым взглядом и он не узнавал в ней ту прежнюю, боевую тетю Олю. – Витенька, извини, что беспокою… у меня дома свет погас… старый утюг, зараза, давно надо было его выкинуть… Ты не посмотришь? Я в этом совсем ничего не смыслю…

Виктор кивнул, сунул ноги в шлепанцы и не запирая двери, пошел за женщиной.

Извечная проблема нашего дома, – подумал он. Мама сама умела менять пробки, он же в старших классах научился делать жучки, хотя знания применил всего один раз, едва не спалив весь дом. Выручил все тот же почтальон, Николай Степанович.

Воскресным вечером во время стирки выбило пробки, пропал свет, а запасных, как назло, не было. Он быстро соорудил жучок, вынув сгоревшую пробку, примотав к ее концам медный провод по верху и закрутив назад. Откуда он это узнал? Все очень просто – те самые гаражи, по крышам которых он так любил лазать с пацанами. В крайнем, у самого забора ряду, где огромные кусты бересклета и калины скрывали дыру в сетке, через которую можно было попасть на территорию кооператива, практически дневал и ночевал странный мужичок, которого все звали Гром. Витя не знал, как его зовут по имени-отчеству и стеснялся спросить. Да это было и не нужно. Все звали его дядя Гром. Низенький и коренастый, весь в бородавках, с приплюснутым, как у жабы лицом и жиденькими волосками, выбивающимися из-под засаленной кепки. Поговаривали, что на груди у него татуировка молнии точь-в-точь повторяет огромный шрам, похожий на молнию. Оттуда и кликуха пошла.

Отвратительный с виду, производящий самое ужасное впечатление при первой встрече, Гром, тем не менее, был добрым, хотя и немногословным мужиком. Он-то и показывал пацанам всякие полезные и даже опасные штуки и фокусы при случае, приговаривая при этом: "Учитесь, в жизни всякое пригодится..."

Чем он там занимался, постоянно чумазый и грязный, в своем гараже, больше похожем на берлогу, заваленном горами инструментов, мотками проводов, электрическими приборами, о назначении которых можно было только догадываться, Витя не знал, да и не задавался этим вопросом.

Мама всплеснула руками, когда в дом вернулся свет, а ротор стиральной машины "Сибирь" снова начал вращаться.

Утром Витя ушел в школу, мама на работу и только Николай Степанович, разносивший газеты, почуял неладное. Он позвонил в дверь тете Оле и так как у нее был ключ от квартиры Крыловых (а запах гари шел именно оттуда), пожар удалось предотвратить.

Виктор вошел в квартиру тети Оли со смешанным чувством. На него тут же нахлынули воспоминания, но тех самых ощущений жгучего любопытства и загадки не возникало. Словно ушло что-то очень важное, близкое, уютное, родное. Ушло навсегда.

Он потряс головой, смахивая наваждение.

– Держи, вот, – тетя Оля сунула ему в руку пробку. – Раньше я Машу просила, сама как огня боюсь электричества, – виновато сказала она.

Виктор быстро поменял пробки, щелкнул выключателем и комнату заполнил неяркий желтоватый свет.

Он не смог удержать вздох разочарования.

– Господи…

От прежнего уюта не осталось и следа.

Продавленный диван, застеленный кое-как дырявым, полуистлевшим пледом, одним краем стоял на кирпиче, а другим – на сморщенных словно от боли книгах.

Югославская стенка, гордость тети Оли, никуда не делась, но вид у нее был совершенно удручающий – некогда идеально ровная, лакированная поверхность теперь покрылась какими-то вздувшимися пузырьками, похожими на волдыри и мерзким белесым налетом, напоминающим плесень.

С люстры, светившей единственной полуслепой лампочкой, свисала тонкая нить паутины. Она медленно левитировала в воздухе, вызывая ощущение болезненной летаргии, в которую по неведомой причине оказалась погружена не только квартира, но и сама ее хозяйка. А может быть, и весь дом.

А еще… запах. Витающий вокруг, въевшийся в старые обои, мебель, побелку на потолке… Виктор прекрасно знал, что именно так пахнет.

Угасание, старость, смерть…

Тетя Оля будто не замечала перемен в ее жилище, да и в ней самой тоже.

Она чуть заметно улыбнулась и развела руками.

– Ну вот, теперь можно жить.

– Да уж, – медленно произнес Виктор. – Теперь можно жить…

Он решил не заканчивать свою мысль. Не спрашивать, что произошло. Вместо этого опустил руку на ее худое костлявое плечо и сказал:

– Всегда рад помочь, тетя Оля. Если что, заходите. Я пока не нашел работу, так что, сижу в основном дома.

Она закивала и если бы раньше обязательно позвала его пить чай со свежими пахучими пирожками с картошкой, капустой и печенкой, то теперь лишь кивнула и, взяв за локоть, проводила до порога.

И только там, когда дверь за ним почти закрылась, произнесла:

– Шаров-то теперь участковый наш. Помнишь его?

Виктор вздрогнул, словно ему дали пощечину.

Он обернулся, но тетя Оля как-то странно засуетилась, слегка подтолкнула его вперед и приговаривая, что «надо еще успеть в церковь сходить, да потом в магазин молока и хлеба купить», закрыла дверь.

Совершенно ошеломленный, Виктор зашел в свою квартиру и привалился к косяку.

Что случилось? Что произошло, пока его не было? Может быть, Николай Степанович всему виной? Несчастная любовь даже в зрелом возрасте способна сломить и перемолоть, дать пинка, обескровить и лишь рассудка, но… на тетю Олю это не похоже.

Во что бы то ни стало, он решил найти почтальона и прояснить ситуацию.

Присев на кровать, он долго смотрел на магнитофон, прокручивая в голове сообщение, которое получил ночью.

Ничего из того, о чем сбивчиво, задыхаясь словно от какой-то жары, рассказал ему мальчик, он решительно не помнил. Ни единой детали – кроме самого стадиона. В этом мальчишеском голосе, периодами переходящем на шепот, он слышал свой голос, хотя, как ни силился, признаться себе в этом не мог.

Значит парень предупредил Шарова, хоть он сам и не просил его это делать. Мальчик решил помочь спортсмену, которому, оказывается, уже пророчили поражение. Но тот не воспользовался шансом, не поверил мальчишке, неожиданно появившемуся в раздевалке перед стартом.

Но выигрывал ли Шаров вообще эту гонку?

Виктора словно током ударило. Он бросился к шкафу, сорвал приклеенный скотчем календарь и перевернул страницу с надписью: «Октябрь 1984».

На обороте вкратце перечислялись спортивные события месяца.

Потом он посмотрел последнюю страницу, где были напечатаны выходные данные.

«Подписано в печать 4.01.1984» – гласила надпись.

Впереди весь год и ничего не предопределено, – подумал Виктор.

Все это время, однако, он был уверен, что Шаров победил в том соревновании, несмотря на то, что все справочники говорили обратное.

БОЛЕЕ ТОГО, ОН ВИДЕЛ ЭТО СОБСТВЕННЫМИ ГЛАЗАМИ.

Видел, как Шаров пересекал финишную черту и в глазах спортсмена светилась радость победы.

Когда же это случилось? Или, быть может, это – лишь воображение и игры разума?

Виктор нащупал в кармане телефон, открыл YouTube и ввел в строку поиска «Чемпионат СССР по бегу на 5000 метров сентябрь 1984».

Телефон на мгновение задумался, потом выдал гору результатов. Виктор поначалу обрадовался – теперь уж он узнает, что же там случилось. Но по мере того, как он просматривал результаты, открывая ролики один за одним, стало ясно – все это не то.

Более того, он понял, что довольно серьезное состязание никто не снимал. Или снимал, но на YouTube этой записи нет.

– Быть не может, – пробормотал Виктор, открывая сотый ролик. – Чтобы уж совсем ничего...

Это казалось очень странным. Даже менее значительные соревнования того года присутствовали в огромном разнообразии.

– Интересно… – в раздумьях он зашел на кухню, насыпал мерзкий растворимый кофе в кружку, и, пока напиток настаивался, план вызревал в голове.

Возможно, своими действиями, он как-то изменил, повлиял на события, или же, наоборот, застопорил их, не дал пойти по тому руслу, по какому они должны были течь.

Но ведь… в таком случае, если оно работает… – холодный пот мгновенно покрыл лоб, а по спине побежали мурашки. – Я могу изменить… ВСЕ.

Он сделал глоток кофе, но вкуса не почувствовал. Обжигающее безвкусное пойло.

Мне нужно… найти запись соревнования. А еще… спросить Николая Степановича, что случилось с тетей Олей. Если, конечно, он жив.

Составив кое-какой план, он почувствовал себя лучше. Если все так, как он думает, в его руках оказался самый невероятный инструмент… самая крутая штуковина, какую только можно себе придумать. Это… это почти как машина времени, подумал он, механически окуная сухарик в кофе.

Единственное, что беспокоило, это отсутствие средств. Заработанные за семь лет труда в колонии копейки исчезнут через неделю и нужно было думать о работе…

Или…

У меня ведь есть… почти... машина времени, – снова подумал он. – Разве нельзя попробовать? Только раз...

У него затряслись руки и потребовалось довольно продолжительное время и почти двадцать полных вдохов и выдохов, чтобы успокоиться.

На чем можно заработать в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году? Что может сделать шестиклассник в одиночку? С виду простой вопрос. Например, купить акции Microsoft или Apple, на деле же в СССР все это было неосуществимо.

– Ладно, – сказал он вслух и накинул куртку, – это пока не горит, хотя и поджимает. – А вот найти запись соревнований… чтобы посмотреть, как на самом деле все происходило…нужно как можно быстрее. Где же она может быть?

Он вышел из квартиры, запер дверь и, прислушиваясь к тишине в подъезде, спустился вниз.

Двор старого дома почти не изменился. Он увидел, как парень в сером трико подметает тротуар и поспешил к нему. Это был молодой таджик, с чрезвычайно сосредоточенным лицом усердно разгоняющий пыль по тротуару.

– Друг, – окликнул его Виктор.

Дворник взмахнул метлой и замер, потом медленно повернулся.

– Скажи, ты случайно не знаешь… почтальон тут старенький… Николай Степанович зовут. Есть такой? Может видел?

Таджик свел густые брови, посмотрел на пустой скворечник и покачал головой.

– Э… слушай, только рекламу и разносят, какой такой почтальон? Хватит мне и этой грязи! – он ткнул метлой в кипу пестрых прямоугольников с огромными буквами «ЗАЙМЫ», «СНИМУ», «ДЕНЬГИ БЫСТРО», «МИКРОКРЕДИТ ЗА ПЯТЬ МИНУТ», «ПОДТЯЖКА БОТОКС НА ДОМУ» и тому подобное.

– Газеты, журналы раньше разносил.

Таджик пожал плечами.

– Газеты? Кто теперь читает эти газеты?

Виктор кивнул.

– Это да. Ладно, спасибо.

Он направился в сторону метро, но окрик дворника заставил его обернуться.

– Слушай…

Виктор напрягся.

– А ты из какого дома?

– Девять. Дом девять.

Таджик опустил метлу и заснул руки в карманы грязных джинсов, откуда вытащил сложенную вчетверо потрепанную бумажку, развернул, мельком глянул на нее и спросил:

– Тебя что ли как зовут?

– Виктор.

– А фамилия?

– Крылов.

На лице таджика появилось неподдельное удивление, непроизвольно он сделал несколько шагов назад, потом остановился и изменившимся голосом сказал:

– Пару лет назад, когда приехал, здесь работал мой дядя Калим. Потом он заболел и уехал на родину, а я вот на его месте. – Парень оглянулся, будто чего-то опасаясь и продолжил: – Дядя передал мне, что лет десять тому назад к нему подошел какой-то мужик и сказал, что его может спрашивать парень по имени Виктор из девятого дома. Он хорошо заплатил моему дяде и отдал записку, – он показал ту самую бумажку, которая выглядела очень-очень ветхой. Дядя не дождался того парня и передал бумажку мне. Я, конечно, посмеялся над ним, но на всякий случай, брал эту записку с собой каждый раз, как выходил на работу.

Дядя умер два месяца назад, перед этим мы говорили с ним по телефону. Он спрашивал, приходил ли тот человек.

Виктор почувствовал, что ему не хватает воздуха. Сердце стучало, как дикий паровой молот.

– Возьмите, это для вас, – таджик протянул бумажный сверток. – Кажется, теперь я буду спать спокойно, потому что выполнил дядино поручение.

Дрожащей рукой Виктор взял протянутый листок и, не раскрывая, положил его в карман куртки.

– Как тебя зовут, друг? – спросил он дворника звенящим от волнения голосом.

– Меня? Меня зовут Фархад. Это значит – надежный, – с гордостью сказал парень.

Виктор похлопал себя по карманам, но вспомнив, что вряд ли сможет отблагодарить честного человека, сконфузился.

– Извини… я только… только…

Фархад улыбнулся и развел руками.

– Ничего не надо, друг. За все заплачено давным-давно.

Они пожали друг другу руки, и Виктор быстро пошел прочь, ощущая, что события, в центре которых он оказался, приобретают все более и более загадочный характер.

Быстрым шагом он двинулся по направлению к метро, чтобы съездить в Останкино и на месте попытаться выяснить, существует ли запись соревнований тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года. В двадцати метрах позади, не обращая внимания на периодические гудки спешащих автомобилистов, медленно катилась серая иномарка с тонированными стеклами.

Он прошел под своими окнами, глянул на них и ему померещилось, будто чья-то тень промелькнула за занавеской и тут же скрылась.

У книжного, теперь вино-водочного магазина дрались два алконавта. Один отбирал бутылку вина у другого. Все это сопровождалось пьяными восклицаниями и руганью.

Неожиданно они разошлись и один из них развел руками. Зеленая бутылка выскользнула из кисти и взорвалась под ногами тысячью мелких осколков, залив все вокруг дурманящей жидкостью.

– Вии-тька! – закричал алкаш и с распростертыми объятиями пошел прямо на него. Второй мужик расширившимися от ужаса глазами таращился на расползающуюся, как черная раковая опухоль, лужу.

Виктор замер, оценивая обстановку.

Кто это?!

Алкаш тем временем подошел почти вплотную и кинулся обниматься. От него разило душным перегаром, но Виктор не стал уклоняться.

– Братан! Ты вышел?! – мужчина чуть отстранился, покачал головой и сказал грубым, пропитым голосом. – Да ты меня не узнаешь, Витек! Это же я, Леня! А вон тот юноша… – он повернулся в сторону маленького мужичка, застывшего, словно в анабиозе возле лужи вина, – Ну же! Узнаешь?!

Виктор покачал головой.

Мужчина грубо рассмеялся.

– Самолетики помнишь? Это же Шкет! Да, брат, такая селява!

– Илья?

Леня засмеялся снова.

– Ну вот, вспомнил, слава богу! Ну давай, пойдем, махнем за встречу! А то… – он оглянулся, – видишь, как нехорошо получилось!

Шкет практически опустился на колени и, глядя на лужу, чуть ли не плакал.

Виктор дернулся, пытаясь высвободиться из цепких объятий, но не тут-то было. Леня держал его меткой хваткой.

– Идем, идем, вспомним нашу жисть-жестянку…

– Как же это тебя… – спросил Виктор, глядя на пропитое лицо бывшего отличника и любимца всей школы.

На мгновение Леня вдруг стал серьезным, в глазах полыхнули молнии, но он практически тут же обмяк и спросил:

– А тебя?

Виктор не нашелся, что ответить.

Они подняли Шкета с колен и вместе вошли в магазин, в котором раньше Витя проводил почти все свободное время. Только вместо шелеста страниц, теперь тут раздавался веселый перезвон бутылок.

Дверь за ними закрылась. Виктор не заметил, как в некотором отдалении от вино-водочного замерла та самая серая иномарка.

Глава 10

1984 год

В понедельник Витя торжественно разменял свой рубль и купил два пирожных «Корзиночка», которые попросил продавца в кафетерии положить в аккуратную картонную коробочку без надписей. Невзрачная, но для него – тем более ценная.

Улучив момент во время школьного завтрака, когда Лена осталась на мгновение одна – подружки уже закончили и понесли посуду к мойке, Витя подсел к ней и несмело, дрожащей рукой двинул коробочку.

Лена удивленно вскинула голову, ее длинные светлые волосы перелетели с одного плеча на другое и у Вити перехватило дыхание.

Этот ее жест, запах, движение воздуха, которое возникает, когда она так делает…Он почувствовал ком в горле и какое-то странное чувство близости к чему-то божественному, совершенному.

– Что это, Крылов?! – удивленно спросила Лена. Наученная горьким опытом, она не спешила открывать непонятные послания, посылочки и тому подобное. Там мог быть и дохлый майский жук, и еще какая-нибудь гадость.

– Это тебе… – тихо ответил Витя, оглядываясь по сторонам. Если сейчас придут подружки, они, конечно, его засмеют и на деревянных конечностях ему придется ретироваться.

Он с надеждой посмотрел на ее недопитый чай.

– Открой…

Лена неуверенно протянула руку к коробочке.

– А если… – вырвалось у нее. – Любопытство и страх боролись в ней. Милое личико терзали сомнения, но глаза горели ожиданием чуда.

Тут время и вовсе встало.

За соседним столиком замерли бросавшие покровительственные взгляды ученики старших классов. Школьный повар тетя Зоя задержала блестящую поварешку над огромным чаном с борщом, из которого валил густой ароматный пар. На противоположной стороне столовой открылась дверь в кладовую, оттуда показалось удивленное лицо рабочего в белом халате – брови его почти сомкнулись, а губы растянулись буквой «О». Позади, возле окошка в стене, куда нужно было ставить грязную посуду, раздался хрустальный мелодичный звон сотен осколков – раздался и повис, замерев на одной ноте в светлой, оживленной, наполненной детскими голосами, шумом ложек, вилок и тарелок школьной столовой, сквозь большие окна которой наискось падали последние теплые лучи сентябрьского солнца.

Этот момент навсегда врезался ему в память – до того он был необычным. Вите показалось, что время и правда остановилось.

Лена двинула коробочку к себе и открыла ее. Лицо ее тут же преобразилось, посветлело. Она улыбнулась – и пионерский галстук на ее шее как-то расправился, стал еще более алым, радостным. Ведь на самом деле у обычного советского школьника, да и не только школьника, в понедельник не так уж много радостей. А если вспомнить, что впереди было еще три сложных урока – литра, физика и геометрия, так и вовсе выходило, что поводы для радости отсутствовали.

Свежая ароматная корзиночка на завтрак могла стать настоящим поводом для счастья.

– Это… все мне? – пролепетала она.

– Ага, – кивнул Витя. – Тебе.

Рефлекторно она привстала, поддерживая юбочку, нагнулась к нему и чмокнула в щеку.

Витя вспыхнул, внутри его все задрожало. Он инстинктивно приложил руку к месту поцелуя, словно это была легкая весенняя бабочка, боясь, что сейчас она взмахнет крыльями и улетит, растает в светлой дымке школьной столовой.

Лена не стала дожидаться его реакции, взяла коробочку, прижала к груди и понеслась туда, где вновь зазвенели веселые голоса и смех и ругань кухарки бабы Светы, которой теперь надлежало убирать разлетевшийся вдребезги стакан.

Время вновь пошло своим чередом, а Витя так и сидел, подперев голову рукой, пока не раздался звонок, возвещающий окончание длинной перемены.

***

Поймали его за гаражами, между грязной, залитой вонючим черным маслом эстакадой и заброшенным колодцем, куда, по городской легенде, неуловимый маньяк по кличке «Моцарт» сбрасывал зазевавшихся или поздно загулявших детишек. Не брезговал он и взрослыми, чаще девушками, студентками и старшеклассницами и все они исчезали навсегда и безвозвратно.

Витя не знал, откуда взялась эта легенда, однако про Моцарта в их районе слышали все, и он стал, если можно так выразиться, частью городского ландшафта, точнее его окраины.

Били втроем, заправлял Шкет, а с ним двое незнакомых парней – на год или два старше.

– Я говорил тебе к ней не подходить? – пробасил Шкет. – Но ты не понял.

Последовал короткий удар под дых, Витя его не ожидал, пропустил и согнулся в три погибели. В глазах поплыло, больше от обиды, чем от боли. Потом тумаки понеслись градом, он успел закрыть локтями лицо, но не упал. Он слышал, что стоять нужно во что бы то ни стало.

Потом Витя улучил момент и между ударами, собрав всю волю и ярость в кулак, выкатил прямой правой прямо Шкету в глаз. Так получилось. Неожиданно и хлестко. Поскуливая, тот осел как срубленная молоденькая березка.

Но силы были явно неравны.

– Еще раз подойдешь к ней, будем бить по-настоящему, – сказал крупный, похожий на карпа, с выпученными глазами и толстыми губами парень. Его лицо было усыпано огромными мерзкими, местами лопнувшими прыщами. Черная куртка металлиста с заклепками позвякивала не застегнутой пряжкой.

Второй – высокий, нескладный как жердь, вытащил из кармана кастет.

– Видишь это?

Вытирая кровь, капающую с носа, Витя кивнул.

– Последнее предупреждение. Если не дойдет, нырнешь к Моцарту. Усек?

Двое старшеклассников схватили его за ноги, подняли и поднесли к колодцу, черный зев которого открылся прямо перед его глазами во всей ужасающей явности.

Дна не было видно, лишь ржавые петли, наполовину обломанные – спускались вниз и исчезали в вонючем чреве.

Шкет встал по другую сторону колодца, а двое пацанов опустили его прямо внутрь.

От ужаса Витя закрыл глаза. Если они сейчас отпустят… не дай бог, соскочат руки… он боялся даже не то, что разобьется, боялся ни боли, ни унижения – насчет этого, как это ни странно, он был спокоен, потому что вряд ли кто-то мог увидеть все это – слишком уж безлюдное место тут было. Боялся он панически того, что может открыться там, на дне колодца. Если оно, это дно, вообще существует.

Конечно же, существует, – подумал он, глядя в зияющую черноту, отдающую смрадом и затхлостью.

Шкет нырнул лицом в колодец. Витя открыл глаза и увидел перед собой расквашенный глаз одноклассника.

Ему вдруг стало смешно, потому что видел он Шкета в странном перевернутом виде и ничего смешнее до тех пор ему видеть не приходилось. Хотя, наверное, и Шкет видел его точно так же.

Витя засмеялся и колодец ответил ему странным, лающим эхом.

Шкет отшатнулся, едва не оступившись и не скользнув в пропасть.

Выругавшись, он снова подошел к краю колодца, предусмотрительно схватился за стойку и потряс кулакам перед Витиным лицом.

– Ты понял?! Еще раз увижу тебя с ней, пеняй на себя!

– А что, один на один зассал? – вырвалось у Вити сквозь смех. Он прекрасно понимал, что сейчас не самое время смеяться, но жалкая физиономия Шкета, силящегося выглядеть наглым и уверенным в себе хулиганом, вызывала лишь такую эмоцию.

Шкет не успел ответить.

Сильным рывком чьи-то руки выдернули Витю из колодца и бросили к кустам бузины, обступающим заброшенный пятачок со всех сторон.

– Шухер, пацаны!

Витя услышал треск веток. Через секунду все стихло.

Кто-то поднял его с земли, поставил на ноги, стряхнул пыль с одежды.

Знакомый голос задумчиво произнес:

– Та-ак… Ну что сказать, жить будешь. До свадьбы заживет.

Витя открыл глаза и увидел перед собой Грома, того самого мужика из гаражного массива, который научил его делать жучки. И не только жучки.

– Идем, вытрешь лицо, придешь в себя, – сказал Гром и Витя послушно заковылял за ним.

Адреналин схлынул. Его трясло как липку.

***

– Почему «Моцарт»? – вытирая предложенным полотенцем кровь с лица, спросил Витя у мужчины, стесняясь назвать того просто Громом и находя обращение «дядя Гром» слишком уж фамильярным. Приходилось выкручиваться и называть брутального мужика окольными путями, без упоминания его клички-имени.

– Э… – сказал Гром. Они находились одни в гараже, Витя сидел на кривой, очень массивной табуретке, деревянная сидушка которого была жесткой и неудобной. – Он реально существует. Я его видел.

– Вы… – Витя затаил дыхание и даже перестал смотреть на череп с пустыми глазницами, стоящий на самой верхней полке металлического шкафа со стеклянными дверцами. Шкаф был забит инструментами, деталями, книгами и всякой всячиной.

Откуда он взял этот череп? Уж не сам ли убил его обладателя? – все эти вопросы всплывали в голове мальчика, но, что странно, – страха перед мужчиной у него не было и, возможно, зря. Однако, Витя думал, что здесь многие его знают, он подрабатывал сторожем в кооперативе по ночам (но это не точно), на входе дворник всегда здоровался с ним и не выказывал особого беспокойства. Правда, и особой приязни никто не испытывал, факт.

Гром держался особняком и про него было известно очень мало. Точнее, вообще ничего. Одни лишь слухи, причем не самые приятные.

– …видели его?! – воскликнул Витя, забыв про череп.

Гром кивнул не поворачиваясь. Он что-то закручивал в массивные тиски и под засаленной майкой играли приличные мускулы. Руки у него и впрямь были как у борца или рабочего какого-нибудь литейного цеха – мощные, огромные и непременно грязные.

– Знаешь, почему Моцарт? Потому что перед смертью его жертвы слышат сороковую симфонию, аллегро…

У Вити перехватило дыхание. Откуда он это знает? Если убийца не пойман, а жертвы не найдены. По крайней мере, целиком. Такие, во всяком случае, ходили слухи, хотя открыто, разумеется, никто об этом не говорил, газеты не писали, по телевизору не показывали…

Он сидел у ворот – ни жив ни мертв и чувствовал, что вот-вот не сдержится и от страха сходит по-маленькому. Как назло, почему-то никого рядом больше не было, хотя обычно у Грома ошивалась куча пацанов из окрестных районов.

Гром оглянулся, покачал головой:

– Знаешь, что самое страшное? Что двух невинных человек уже осудили к высшей мере вместо него. Одного уже расстреляли, другой ждет исполнения приговора.

Витя держался из последних сил. Он свел колени вместе и обхватил их руками.

– Видишь вон ту трубу? – Гром чуть нагнулся, из темноты гаража показал на ржавую и довольно высокую трубу заброшенной котельной, расположившейся через лесок от гаражного массива. – Дело было рано, не знаю, может часов пять утра. Я шел как раз сюда, чтобы… – Гром осекся, помолчал мгновение и продолжил: – чтобы кое-что сделать. Если ты там был…

Витя кивнул, конечно он там был, кто же из пацанов не был на заброшенной котельной, – подумал он.

– В общем, я услышал… это была даже не музыка, скорее еле уловимый звук… будто принесенный ветром со стороны новостроек на западе, знаешь там новые девятиэтажки Промыслова, нашего градоначальника… но… было слишком рано для музыки. Обычно я хожу быстро и не обращаю внимания на посторонние вещи… – тут Гром взял в руки ножовку и начал что-то очень аккуратно пилить на сверкающей, точно золото, заготовке: «Вжи-вжи, вжи-вжи…».

Невероятным усилием Витя заставил себя усидеть на табуретке. Лицо его приняло совершенно мученический вид.

– Я понял, что звук идет из котельной… решил перелезть через забор, но сделал это как-то не слишком удачно, задел штаниной торчащую проволоку, поцарапался, а когда спрыгнул, звук исчез. На всякий случай я все же решил заглянуть туда.

Гром повернулся и пристально посмотрел на Витю.

Тот выпрямился и замер.

– Да… – сказал Гром. – Дверь оказалась чем-то подпертой, пока я возился с ней, прошло время. Когда мне удалось ее открыть, я увидел… стул, а на нем старый патефон. Заряд еще не кончился, пластинка вращалась, но мелодия уже стихла. Как раз вот этот табурет, на котором ты сидишь.

Витя глянул под себя и подскочил, словно сидел на расплавленной сковороде.

Не чуя под собой ног, он бросился за угол гаража и с протяжным вздохом, чувствуя, как дрожат ноги, облил красные кирпичи горячей струей.

В гараже раздался сильный удар молотка, потом еще один и Витя подпрыгнул еще раз. Нервы были на пределе.

Гром, как ни в чем не бывало, продолжил:

– Я глянул в окошко – там их два всего, если ты помнишь, и увидел, как очень быстро от котельной удаляется мужчина в плаще грибника и темной шапке. За спиной у него было довольно объемный мешок, – донесся до Вити голос Грома. – Я бросился за ним, но пока выбирался, он успел уйти. Скорее всего, у него где-то была спрятана машина.

Витя вновь показался в гаражном проеме и Гром кивком указал на патефон, стоящий в глубине на коробке из-под телевизора.

– Аллегро. Симфония номер сорок. Хочешь поставлю?

Витя замотал головой.

Ему хотелось поскорее уйти и никогда больше не приходить, хотя он прекрасно знал, что все равно придет.

– Я тоже ни разу его больше не включал. Все жду…

Витя попятился. Он посмотрел на табуретку, на которой только что сидел и невольно спросил:

– Чего? Чего вы ждете?

– Его, – ответил Гром. – Я жду его, – и он вновь обратился к своей детали.

– Откуда же вы знаете, что это… он?

Хотя даже без единого доказательства Витя верил каждому сказанному мужчиной слову.

– Ты, наверное, не знаешь, это как раз первая смена была, а ты учишься в первую…

Витя кивнул.

– Ну вот… приехала опергруппа и там все перерыли, нашли следы легковой машины, вроде бы Москвич-412, нашли следы крови, а потом… – он испытующе глянул на мальчика, который побелел от страха, – а потом ничего. Они уехали.

Из многочисленных фильмов про Петровку-38 Витя, конечно же, знал, что этот граммофон или патефон являются вещественными доказательствами, а Гром, получается, утаил их от следствия. Разве так можно? – подумал он и взглянул на мужчину.

Тот понял, о чем думает мальчик.

– Я понимаю, отпечатки и все такое… я их искал, но ничего. Пусто. Они уже много лет не могут его поймать. И вряд ли поймают.

– Значит вы… – Витю пронзила ужасная догадка, которую он не смог озвучить вслух, настолько она была страшной. – Вы…

– Жду, пока он придет за своими вещами.

Гром углубился в работу, всем видом показывая, что аудиенция закончена. Как он не боится, что я все расскажу милиции? – подумал Витя, сделал шаг назад, потом еще один и уже через секунду он мчался домой, подгоняемый страхом и чувством, что ему доверили нечто очень важное и что теперь он тоже своего рода соучастник.

Потом он подумал о тех невиновных, которые осуждены, кого-то уже расстреляли, и, возможно, сегодня или завтра другого невинного человека тоже… – ему вдруг стало так жутко и страшно, что он на мгновение потерял ориентир. В глазах потемнело, он споткнулся, и, вытянув руки, полетел вперед.

***

– Эй, эй... что с тобой?! – мужской голос, раздавшийся возле уха, заставил его вскрикнуть. Витя начал вырываться, брыкаться, и когда перед собой увидел лицо Николая Степановича, не сразу узнал его. Сумка с газетами выпала у почтальона из рук – но зато он поймал Витю, несущегося к своему подъезду, не разбирая дороги. – Да что случилось-то, Витя?!

– Я должен… срочно… кое-что… передать… – мальчик дернулся, но Николай Степанович не отпускал его.

Расширившимися от ужаса глазами Витя увидел перед собой мешок с газетами, плащ цвета хаки, который так любил надевать почтальон из-за его практичности и водонепроницаемых свойств, увидел темную шляпу… и вовсе обмер.

– Пустите! Пустите меня! – закричал Витя фальцетом и Николай Степанович, разжал руки, выпуская мальчика.

– Господи, – прошептал он. – Да что с тобой такое?! – он посмотрел в направлении балкона тети Оли, но дверь была закрыта, а свет в квартире не горел. Окна квартиры Крыловых выходили на другую сторону.

Когда Витькины пятки скрылись в подъезде, Николай Степанович опустил голову, поискал взглядом сумку, взвалил ее на плечо и поплелся дальше. С каждым днем, проходя мимо балкона тети Оли и не встречая ее поощрительного взгляда, его накрывал все более плотный сумрак, ему казалось – жизнь потеряла смысл и больше не обретет его никогда.

Он запихивал проклятые газеты и журналы с улыбающимися лицами работниц, колхозников и тружеников в почтовые ящики, часто они не лезли, и он силой проталкивал их вглубь, тонкая бумага с треском рвалась, а с его лица катились слезы. Он не замечал их, и только на цветастых глянцевых обложках оставались темные выпуклые отметины, про которые читатели, удобно устроившись в своих креслах перед телевизором, думали, что это всего лишь обычные дождевые капли.

Глава 11

2010 год

– Друзья... погодите... я не могу, – попытался отказаться Виктор, но быстро понял, что ничего не получится. Его подхватили под руки и буквально вынесли из винно-водочного магазина, провели по улице через дорогу сквозь ветхую арку сталинского дома, на стене которого виднелась надпись, нанесенная куском черной смолы лет двадцать назад: «Зачем ты здесь?». Надпись постоянно закрашивали, но кто-то с завидным постоянством ее восстанавливал.

Каждый раз, минуя арку, Виктор волей-неволей заглядывался на этот странный вопрос и каждый раз ответ на него был разным. Зачем же я здесь сейчас? – подумал он, но не нашелся, что ответить.

В третьем справа от арки подъезде жил когда-то Шкет, заклятый школьный вракг.

Шкет, перевернув бейсболку задом наперед, набрал на вдери код, ругнулся на кипу только что расклеенных объявлений одинаково содержания и одним махом сорвал их все, бросив под ноги.

– В наше время такого не было! – рявкнул он, втаптывая шелестящий бумажный ковер в пыль.

– Чего мусоришь? – добродушно отозвался Леня. – Кто убирать будет? По всему двору разнесет!

– А тебе не пофиг? Пусть несет! – захохотал Шкет.

Подъезд дома, несмотря на довольно убогое состояние, старую краску на стенах, тусклый свет, обшарпанный вид почтовых ящиков, до сих умудрился сохранить величественный и монументальный вид, свойственный всем сталинкам.

Когда дверь закрылась и они, воспользовавшись старым лифтом с раздвижными дверями, поднялись на седьмой, последний этаж, недалеко подъезда остановилась все та же тонированная иномарка серого цвета.

Через лобовое стекло можно было увидеть и водителя – плотного мужчину с резкими чертами лица. Он откинулся на спинку, задумался и отодвинул сиденье назад, а спинку чуть опустил. Видимо, настраиваясь на долгое ожидание, мужчина открыл окно, закурил, потом включил радио.

Передавали последние известия.

Криминал. Впрочем, это была его любимая часть. Он даже сделал немного погромче.

Диктор с придыханием сообщила, что при получении крупной суммы денег задержан очередной взяточник. По месту его жительства оперативники обнаружили скрытый тайник с наличными, превышающими в сумме бюджет небольшого российского города.

Тут диктор и вовсе осипла. С трудом она продолжила.

– Благодаря слаженным действиям сотрудников Московского уголовного розыска, оперативников ФСБ и бойцов СОБР был задержан один из самых разыскиваемых преступников в России по кличке «Моцарт». На его счету 50 убийств и покушений. Его называют самым страшным серийным убийцей, которого пытались найти более четверти века.

Мужчина подался вперед и замер.

Пепел сигареты обвалился ему на штаны, и он тихо выругался, выкрутив рукоятку приемника на полную, но новость на этом была исчерпана.

– Вот же черт! – сказал он.

– А теперь о погоде, – сообщила диктор.

Мужчина взял сигарету другой рукой, правой выключил радио.

Докурил ароматный «Кент», дрожащими пальцами затушил бычок в пепельнице. Едва уловимый дымок выпорхнул из окна машины и, постепенно тая, понесся ввысь.

Он ждал.

***

– Мужики, у меня важное дело! – Виктор снова попытался отделаться от внезапной встречи и ее намечающегося продолжения, но его никто не слушал. Впрочем, сопротивлялся он не так чтобы сильно.

Одиночество в пустой квартире, без друзей, знакомых, а те, что были – давно отвернулись – он был рад услышать хоть чей-то голос. Двое неказистых алкоголиков хоть и числились старыми врагами, но, являлись, считай, почти родными людьми. Все же десять лет вместе… правда, Шкет после восьмого класса ушел в ПТУ…

Виктор рассматривал квартиру своего недруга. Хорошая квартира, в сталинском доме… запущена, конечно, но это не самое главное. Он не планировал долгой встречи, но ему было интересно узнать, что произошло за эти годы, кто и где обосновался и, может быть… услышать что-нибудь про Лену. Хотя и боялся этого.

– Ладно, что уставились друг на друга! Давайте за встречу, – скомандовал Шкет на правах хозяина.

Они быстро выпили, закусили солеными грибами, твердым салом и черствым как кирпич, черным хлебом. Потом сразу по второй.

Шкет включил радио.

– Что это мы в тишине сидим… – сказал он, будто извиняясь.

Старая радиоточка затрещала, зафонила с остервенением, но буквально через секунду в комнату полился молодой женский голос, от которого в затхлом помещении немного посвежело.

– …по кличке «Моцарт». На его счету более 50 убийств и покушений. Его называют самым страшным серийным убийцей, которого пытались найти более четверти века.

Виктор, державший стопку у рта, замер.

Остановился и Шкет. Он обернулся и уставился на радио, висевшее в углу рядом с разделочной доской, испещренной глубокими ножевыми порезами.

Леня издал нечленораздельный звук, и глаза его округлились.

– Сделай… погромче… – Виктор привстал, но Шкету не нужно было повторять дважды. Он на цыпочках подошел к радиоточке и выкрутил звук на максимум.

– А теперь о погоде, – сообщило радио.

Шкет повернул ручку и в комнате стало тихо.

Виктор опустил рюмку на стол.

– Вот это да… – сказал он. – Я должен… его увидеть.

– Ты должен? – тихо спросил Леня. – Мы все должны. Мы все.

– Сколько лет прошло? – Шкет подошел к столу и медленно сел на табуретку. Руки у него заметно дрожали.

Никто ему не ответил.

– А ты помнишь колодец? – спросил Виктор. – Куда вы меня… Вас еще Гром спугнул.

Шкет налил в рюмку водки и не говоря ни слова, выпил.

– Я был такой малой… такой глупый… Ты уж зла не держи. Да и... говорят, Гром сам потом в этом колодце сгинул...

Виктор покачал головой.

– Кто старое помянет…

– Этот упырь с нашей школы двух девчонок утащил, – сказал Леня.

– И училку музыки еще, – добавил Шкет. – Но это, кажется, случилось, когда ты уже срок мотал.

Виктор взял рюмку, выпил, не закусывая и решился. Всю неделю он ходил сам не свой, посматривая на телефон.

– А что с Ленкой-то? – спросил он небрежно. – Я… вроде видел ее на лавке с каким-то парнем… в первый день, когда вышел.

Друзья переглянулись. Леня как-то замялся, а Шкет отвел взгляд.

– Этого не может быть, – сказал Леня сиплым голосом. – Ты не мог ее видеть.

– Как это? – не понял Виктор. – На скамейке возле круглосуточного магазина с банкой «Охоты»… – он помолчал, пожал плечами и продолжил уверенно: – А кто же это был? Она, только… очень толстая какая-то… ну, в общем…

– Угу… никакая она не толстая, – промямлил Шкет. – Когда я ее последний раз видел, она была как тростинка. Тонкая, того и гляди ветром сдует…

– Последний раз? – Виктора вдруг словно током шарахнуло. – Что ты имеешь ввиду, последний раз?! Это когда?

Шкет и Леня посмотрели друг на друга, потом Шкет дрожащей рукой налил полную рюмку. Горлышко бутылки дрожало.

– Она… в общем… ты сядь, хорошо?

Виктор только теперь заметил, что вскочил с табуретки и принялся мерить шагами огромную кухню – от окна к двери и назад – всего метров восемь или даже десять. У окна он автоматически откидывал давно не стиранную занавеску, отчего светлая пыль с ускорением взлетала к потолку, смотрел пару мгновений на вымерший двор, заваленную старой разбитой мебелью мусорку, припаркованные вдоль обочин автомобили – затем опускал занавеску и шел назад.

Услышав голос Шкета, он остановился и невидящим взглядом уставился на репродукцию картины Васнецова «Три богатыря», криво висевшую над угловым диваном.

«Три богатыря, – подумал он. – Интересно, кто я из них? Наверное, Илья Муромец… Шкет – Алеша Попович, это понятно, ну и Добрыня – Леня Архангельский, тут к бабке не ходи». Он улыбнулся собственным мыслям. Странно, что делает время с людьми и их отношениями. Вчерашние закадычные друзья становятся непримиримыми, злейшими врагами, а враги – друзьями. Все это происходит так естественно, будто подобное положение вещей заложено в самой природе. Случаи длительной, ничем не омраченной дружбы, пронесенной сквозь года, так редки и воспринимаются, скорее, как нонсенс.

Но герои на картине – мифические, не настоящие, – вспомнил Виктор урок Галины Самуиловны. Бессменная классная руководительница, учительница русского языка и литературы любила растолковывать им, балбесам, тайные смыслы произведений искусства, а потом они всем классом устраивали жаркие споры и обсуждения.

При этом половина класса пыталась опровергнуть учительницу, а вторая наоборот – поддержать.

Он вспомнил, что на самом деле Илью Муромца, точнее, прототипа его персонажа на картине звали смешным прозвищем Чоботок – когда Галина Самуиловна рассказала про это, класс взорвался смехом. Никому не хотелось быть Чоботком, зато многие хотели быть Муромцами. Потрясло и то, что, по словам учительницы, жили все эти богатыри в разное время – когда Илье Муромцу было столько лет, каким он изображен на картине, Добрыня был уже глубоким стариком, а Алеша Попович – мальчиком.

Виктор всегда оказывался по разные стороны со Шкетом и Леней – хотя этих двоих никак нельзя было назвать одного поля ягодой: первый – типичный хулиган с довольно низким рвением к учебе, едва балансирующий на грани вылета из школы, второй же – почти гений, лучший ученик, едкий и циничный, смотрящий на всех окружающих свысока. Он даже учителей ни во что не ставил, считая их неудачниками, застрявшими в самом низу социальной лестницы.

«Жизнь – хороший учитель и великий уравнитель», – подумал Виктор, прежде чем опуститься на табуретку.

– Ну… – протянул он, всматриваясь в обветренное лицо Шкета и пытаясь угадать, к чему тот клонит. Судя по всему, ничего хорошего ожидать не приходилось.

Что с ней может быть? – думал он. Беременна? Пьет, курит? Наркоманка? – что же в этом страшного? Ничего особенного, по нынешним меркам – все они уже давно взрослые люди и пора расстаться со многими детскими иллюзиями.

– Эх, Лена, Лена… ты ведь тоже ее любил… – сказал вдруг Виктор, глядя Шкету в глаза.

Тот открыл было рот, чтобы сообщить известие, но так и застыл, подобно засохшей рыбе на ниточке – рот буквой «О», вытаращенные, удивленные глаза…

Поймал с поличным, – подумал Виктор. Хотя какая это новость? Ни для кого не было особым секретом и только они сами, школьники, почему-то верили, что никто ничего не знает об их отношениях и любовных переживаниях.

– Д-да... – сказал Шкет, – да, – он снова выпил и рюмка клацнула о сломанные передние зубы. – Но куда мне до тебя. Она говорила только о тебе. И никакие колодцы, никакие угрозы не действовали. Ни на тебя, ни…

Виктор вскинул голову.

– Вы и ее прессовали?

Шкет виновато пожал плечами.

– Я сходил с ума. Ты должен меня понять. Я делал…

– Ничего я тебе не должен, – отрезал Виктор. – Но я тебя понимаю.

Он действительно понимал бывшего одноклассника. Находясь рядом с Леной, невозможно было ее не любить. Невозможно было не желать быть рядом с нею, мечтать оказаться за одной партой, помочь донести портфель, угостить чем-нибудь вкусным…

– Мы немного припугнули ее, но это…

Виктор сжал кулаки. Он был совершенно трезв, но в этот момент ему вдруг захотелось от души врезать Шкету – как тогда, возле колодца, прямой правой прямо в глаз. Выместить всю злость, боль и обиду – даже не по отношению к себе, а из-за нее. Она-то тут причем?

Виктор сделал глубокий вдох, потом еще один. Кулаки его разжались. Суровый Илья Муромец, кажется, даже подмигнул с картины, мол, кулаки – хорошо, но выдержка и мудрость – куда более действенное средство.

Напрягшийся Шкет, судя по лицу, ожидал не только словесного выпада, но и более суровых мер – все же Виктор после отсидки приобрел чуть более серьезный авторитет, нежели тот, что дает школьный аттестат с хорошими оценками. Авторитет, признаваемый как раз в той среде, в которой вращался Шкет и, с какого-то времени – Леня Архангельский. Хотя, как он тут вообще оказался, рядом со школьным хулиганьем – еще предстояло выяснить.

– В общем… – после того, как состоялся суд над тобой, я хотел подойти к ней и извиниться за все… Знаешь, просто я видел, как она переживала за тебя и… когда тебе впаяли…

– Говори уже быстрее, – нетерпеливо произнес Леня и отвернулся к окну.

– Она… пропала сразу после суда. Как сквозь землю провалилась.

– А та… девчонка, что я видел? Вернее, женщина…

– Не знаю, про кого ты говоришь. Но ведь Ленка никогда не была толстая. Есть одна тут на районе, смутно похожа на нее, но это не она. Кажется, она с Борей постоянно ошивается. Боря этот металл со всей округи тащит и сдает его. Похожа, но это не она.

Виктор покачал головой.

Несмотря на неприятное известие, ему стало как-то легче, свободнее. Он даже почувствовал странную благодарность к этим двум алкоголикам.

– Я слышал от одной из ее подруг, что она вроде ушла в монастырь. Навсегда. Хотя нельзя сказать, что у нее были близкие подруги. Скорее – завистницы, которые наверняка обрадовались, что у нее все так вышло с Витей. А потом она вообще пропала с района.

– Получается, все эти годы… вы ее больше не видели?

Виктор вспомнил, будто это была вчера, как она пришла на суд и сидела в самом заднем ряду – тихая и неприметная, а когда судья зачитал приговор, он увидел, как маленькая слезинка скатилась по ее щеке.

Она хотела подойти к нему, но не успела – его быстро вывели из клетки в другое помещение. Виктор успел бросить лишь прощальный взгляд и прошептать: «Я тебя люблю». Больше они не виделись.

– Никто ее не видел. Ходили слухи, что она покончила самоубийством, но у меня есть знакомый в органах, я попросил пробить по базе. Она жива, – сказал Леня.

– В Одноклассниках на ее странице иногда показывает, что человек был совсем недавно, но сама страница пустая. Там ничего нет, – добавил Шкет. – Я пытался ей написать, спросить, где она, но мои сообщения даже никто не просматривал. Странно… попробуй, возможно, она тебе ответит, – Шкет посмотрел на Виктора.

– Если кому и ответит, то только ему, – поддержал друга Леня.

Виктор пожал плечами.

– Не слишком я доверяю этим вашим одноклассникам, или как там это называется…

– Давай покажу. Есть у тебя телефон? – Шкет протянул руку и Виктор, чуть помедлив, дал ему свой аппарат.

– Так, смотри, чтобы потом не говорил, что я тут наделал делов. Ой, – вдруг сказал Шкет, – да у тебя даже Одноклассники не установлены. Ладно, это быстро.

Он установил приложение, создал учетную запись, сфотографировал Виктора на фоне картины с богатырями и создал аватар. Потом заполнил профиль, нашел школу, год выпуска и класс.

– Готово! – объявил он. – Смотри, вот весь наш класс… точнее, все кто зарегистрировался. Сам решай, кому писать, а кому нет. Я добавил нас с Леней тебе в друзья. А вот Ленкин профиль. – Он повернул телефон экраном к Виктору и тот увидел пустую страницу без фотографии и какого-либо описания.

Под пустой рамкой, где должно было быть ее фото, было написано:

«Лена Евстигнеева».

И все.

– Откуда ты знаешь, что это ее страница? – недоверчиво спросил Виктор. – Любой может сделать такую.

– Элементарно. Я выпросил у подруги номер ее телефона, но она не отвечала. Тогда я поискал по контактам в Одноклассниках и мне выдало эту страницу, – ответил Шкет.

– Мда-а… протянул Виктор.

Шкет протянул ему телефон.

– Пиши. На страничке есть запись, что она была три дня назад в сети.

– Может, это какая-то ошибка?

– Вряд ли.

Виктор взял телефон и вдруг ощутил страх. Что он может написать? Я вернулся, давай встретимся, поговорим? Может быть, это давно не ее страничка, точнее, страничка ее, но номер принадлежит другому человеку, который живет в другом конце страны и знать не знает ни про какую Лену…

Руки его мелко дрожали.

Шкет и Леня напряжено смотрели в его сторону.

Едва попадая в буквы, Виктор начал набирать:

«Лена, привет, это я, Виктор… если ты не против, давай встретимся, посидим где-нибудь… не сочти за назойливость, но мне очень хочется тебя увидеть. Извини, если это сообщение не к месту и не вовремя. Тогда просто сотри его».

Его палец задержался на кнопке отправки. На кухне стояла тишина. Серый голубь взгромоздился на подоконник и принялся выхаживать взад-вперед, стуча клювом по стальному карнизу.

За стеной пришел в движение лифт, лязгнули раздвижные двери, заработал натужно двигатель.

Он нажал кнопку «отправить».

Сердце забилось и он, чтобы не смотреть, пишет ли кто-нибудь в ответ, спрятал телефон в карман.

– Будем ждать ответа, – сказал Виктор хриплым голосом.

– Будем ждать ответа, – эхом повторил Шкет.

– Скажи, Вит… – задумчиво произнес Леня Архангельский. Глаза его блестели: то ли от выпивки, то ли от возбуждения и нахлынувших воспоминаний. – Ты ведь от нас что-то скрывал все эти годы? В школе, потом на суде и даже сейчас… ты все время от нас что-то скрывал. Я прав?

Виктор почувствовал, как холодные когти прошлись вдоль его позвоночника. Он медленно повернулся к Лене. Прозорливый, умный, хитрый, – он должен был догадаться рано или поздно. Если кто и мог что-то заподозрить – то только он и больше никто.

Виктор кивнул и положил руки на стол.

– Да, – сказал он. – Я знал, что ты рано или поздоно догадаешься.

Глава 12

2010 год

Виктор рассказал бывшим одноклассникам историю, услышанную от Грома. От начала, когда Шкет со товарищи позорно скрылись в кустах бузины и до момента встречи с почтальоном Николаем Степановичем, поймавшего его в нескольких сантиметрах от бетонного бордюра.

Табуретка и патефон в глубине гаража с застывшей пластинкой Моцарта произвели на друзей жутковатое впечатление.

– И ты все время молчал? – потрясенный историей, спросил Шкет. – Почему же он нам об этом никогда не рассказывал?

– Меня всегда интересовал этот проигрыватель, – сказал Леня задумчиво. – Как-то я зашел вглубь гаража, поставил иглу на пластинку. Я спросил его – «Дядя Гром, как врубить эту штуку?» Тогда я не знал, что нужно крутить ручку слева.

Он сваривал какую-то делать в тот момент. На его лице был шлем с черным защитным светофильтром и, скорее всего, поэтому он сразу не заметил моих манипуляций, хотя никогда не запрещал трогать и даже брать любые вещи и инструменты в гараже.

Помню, как одним движением он сбросил шлем, споткнулся о сварочный аппарат, тот опрокинулся на бетонный пол, а пламя из этой штуковины, горелки, с шипением стало облизывать землю, оставляя на ней черный жутковатый нагар. Я тогда подумал, что мы сейчас загоримся и я не успею выбежать.

Впрочем, даже не пожара я испугался… – Леня изменился в лице. – Гром словно с ума сошел, ни разу не видел его таким!

Он отшвырнул меня от патефона. Я как мелкий щенок отлетел к воротам и ударился головой о стальную переборку, потом он медленно снял иглу с пластинки и накинул на аппарат какую-то замасленную тряпку.

Ни разу с того времени у меня не было желания спросить – что случилось, почему он так себя повел.

Леня задумался, потом глядя в пространство, будто перед его глазами стоял тот самый гараж, продолжил:

– Вы же знаете, что почти все штуковины в его гараже были с историей, притом, чует мое сердце – очень нехорошей историей. Череп хотя бы… Откуда он взялся? Такое явно на дороге не валяется. Признаться, после того случая я стал ходить к нему гораздо реже, а потом и вовсе перестал. – Леня посмотрел на друзей и пожал плечами. – Да и интересы мои, честно говоря, изменились.

– Если бы ты нам рассказал про этот случай, мы бы могли выследить этого... Моцарта, – тихо сказал Шкет.

Виктор посмотрел на экран своего айфона.

– Вряд ли. Да и как ты себе это представляешь в тех м-м… обстоятельствах. Мы же были, считай, почти врагами…

– Общая беда могла нас объединить… – сказал Шкет и в этом, скорее всего, он был прав.

Весь хмель слетел с них в мгновение ока.

– И ты думаешь, что… почтальон… он и есть?.. – спросил Леня. – Признаться, я плохо его помню, видел пару раз возле школы. Я ведь жил в другом районе.

– В тот момент, когда он меня поймал, избавив от расквашенного носа и я увидел его плащ, рюкзак – ни о чем больше и думать не мог, – ответил Виктор. – Моя соседка… тетя Оля, она встречалась с ним. Ну, то есть, шуры-муры у них были... она думала, я ничего не знаю, а я все видел и слышал.

– Если его реально взяли, то должны показать по телеку, – сказал Шкет.

– Сомневаюсь, – Виктор снова поднялся, подошел к окну и посмотрел вниз. Чем-то его взгляд притягивал двор, расположенный внизу, и он никак не мог понять, чем именно. – Пока не проведут следственные действия, ничего показывать не будут. А вдруг опять прокол? Гром сказал, что уже тогда по этому делу были ошибочно расстреляны несколько человек. Покажут, когда будут уверены на сто процентов.

– Значит, нужно как-то увидеть его, – вздохнул Леня.

Виктор кивнул:

– Либо найти почтальона.

Он поднялся, накрыл ладонью откупоренную бутылку и сказал:

– Друзья, извините, но я – все. Сейчас попробую отыскать Николая Степановича. Шкет, ты говорил, что у тебя кто-то в органах. Может этот человек что-то сможет выяснить?

Леня взъерошил жидкие волосы и спросил:

– А что ты там все высматриваешь?

Виктор отпустил шторку и задумчиво ответил:

– Даже не знаю.

Потом он повернулся, обвел взглядом кухню, которую освещала желтая тусклая лампочка без абажура и спросил:

– Слушайте, а у вас бывало ощущение, похожее на дежавю, только чуть другое – вы точно знаете, что уже видели, были в этом месте, разговаривали с этими людьми, но теперь, в настоящий момент переживаемое вами сильно отличается от того, в чем вы на сто процентов уверены?

Иными словами, кино с тем же названием, что и всегда, вы его сто раз смотрели, но теперь главный герой, да и другие герои делают совсем другие вещи. Понимаете, о чем я говорю?

Шкет и Леня переглянулись. На их лицах одновременно застыл испуг и озабоченность. Значит, странные вещи, которые они тщательно скрывали от себя и друг друга, чтобы не попасть в дурдом и не быть осмеянными, происходили на самом деле.

– Черт побери, – побледнев, тихо сказал Леня. – Я никому об этом не рассказывал. Вообще никому. Сейчас поймете почему. На втором курсе мехмата МГУ на свой день рождения я взял тачку напрокат, это была «Ламба», «Ламборджини Диабло» – самый крутой спорткар в мире. Не знаю, что на меня нашло. Хотя знаю… желание выглядеть круче всех, конечно же. Я заехал за своей девушкой в Одинцово, весь ее двор ахнул, понятное дело, меня распирало от чувства собственной важности. Потом мы катались по Москве, распивая шампанское и горланя песни… а в какой-то момент, проезжая по Смоленской площади, я увидел страшную аварию – перевернутая машина и человек, вернее, то, что от него осталось…

Шкет вздрогнул, задел рюмку, куда наливал водку, и та опрокинулись. Темное пятно расплылось по скатерти.

– Да, прямо так, как твоя рюмка. Раз – и все вылилось, а потом еще и вспыхнуло.

– Но… – захотел вставить пару слов Виктор, но замер, Леня прервал его.

– Послушай до конца. Это жутко, но послушай. Я точно знал, я знал это как свои пять пальцев, как то, что мы сейчас сидим тут с вами – что это именно я лежу там, возле пылающей машины – которая, на удивление тоже была «Ламбой»! Сбросив скорость, я увидел и девушку – она была зажата в расплющенном корпусе и не могла выползти. Я запомнил ее лицо на всю жизнь. Она смотрела на меня умоляющим взглядом и тянула ко мне руку, я даже видел средний палец, на который час назад надел колечко и получил согласие стать моей женой. Два события в один день. Вернее, три. Теперь Ксения снится мне каждую ночь… я вижу ее руки, вижу лицо, вижу, как языки пламени подбираются к ней, а я проезжаю мимо, оглядываюсь точно в замедленной съемке и ничего не могу сделать.

Я очнулся в тот момент, когда мы въезжали на Смоленскую площадь. Затормозил, припарковал машину у обочины, вылез на дрожащих ногах из тачки. Все шампанское, что у нас было, а это, на минуточку, целый ящик «Вдовы Клико», я выставил возле мусорного бака, и его тут же разобрали счастливые бомжи.

С Ксенией мы расстались через месяц. Я стал другим человеком – не таким каким вы меня помните по школе. А ей нужен был именно тот, молодой повеса, фигляр и мажор. Высокомерный, подающий надежды…

– Вот же черт… – прошептал Шкет.

– Примерно через год я прочитал, что она погибла в аварии на том же самом месте, что тогда мне привиделось. Что это было? Я до сих пор не знаю. Я бросил институт, хотя мне пророчили блестящее научное будущее. А теперь самое странное – в ящике шампанского, которое я заказал по Интернету с доставкой на дом, я обнаружил записку, напечатанную на старой печатной машинке – таких, наверное, уже и в помине нет. И там был прикол, я сразу перезвонил в компанию и чуть не разнес их в пух и прах за издевательство, но они сказали, что не занимаются такой херней.

– Так что там было? – нетерпеливо спросил Виктор.

– Там было написано: «Твоя Ламба завтра всмятку разобьется на Смоленской площади. Два трупа. Ты и твоя подруга». Всю ночь мне снились кошмары, но утро вечера мудренее, и я решил, что это шутка кого-то из однокурсников. В универе были весьма своеобразные шутники. Правда, никто из них так и не признался.

– Капец… – Шкет заерзал на табуретке, потом тоже решился.

– У меня все было проще. Но тоже связано с жуткой вещью, если можно так сказать, – после некоторого раздумья начал он. Помните, в шестом классе мы должны были поехать на Зарницу? Кажется, в октябре.

Виктор и Леня, не глядя друг на друга, кивнули. Еще бы не помнить, такие вещи запоминаются надолго.

– Вы, стопудово этого не знаете, но… – тут Шкет явно занервничал, ему стало не по себе, и он снова вылил рюмку водку в рот – для храбрости. – Мои родители… это… в общем, не мои биологические родители. Меня взяли в детдоме, когда я был совсем мелкий. Полгода может. Короче, хорошие люди мне попались, иначе детство мое было бы совсем незавидным. Правда, сынком я был беспокойным, много проблем им доставил... В общем, в то утро… мама собирала мне рюкзак, мы жили небогато, впрочем, как многие тогда. Это было воскресенье. Я радовался, ведь… – тут он снова осекся, но продолжил, опустив глаза в пол, – ведь можно будет подурачиться с Ленкой, увидеть ее в спортивном костюме, показать свои таланты… – он усмехнулся… – но…

– Ты не поехал. Тебя не было, – сказал Леня. – Я помню тот день очень хорошо, будто он был вчера, хотя прошло лет тридцать или даже больше.

– Двадцать шесть… – сказал Виктор, всматриваясь в лицо Ильи.

– Господи, как время быстро течет… – сказал Шкет и продолжил. – Да, я не поехал. Кто-то позвонил по телефону, позвал меня. Голос был тихий, какой-то странный, искаженный, как в записи. Он сказал, чтобы я никуда не ездил. Чтобы остался дома.

Я рассмеялся – помните, каким я был наглым? Даже что-то нагрубил в ответ. И хотел уже бросить трубку, – в зеркале видел, как мама доглаживает мою единственную майку, в которой было не стыдно показаться перед Леной… и тогда голос сказал, что, если я все-таки поеду, мои родители умрут.

На кухне повисла мертвая тишина.

Шкет тяжело дышал. В глазах его стояли слезы.

– Вы представляете?! – вскрикнул он. – Я не знаю, кто это был, но в тот момент я готов был убить любого, кто хотел покуситься на их жизнь. Любого!

Он вытер слезы тыльной стороной ладони и закурил, отвернувшись к окну.

Никто не произнес ни слова.

– В итоге я остался дома и больше, конечно же, никаких Зарниц не проводилось. Это был последний раз, когда мы так собирались, всем классом на природе. А я не поехал. Маме, конечно, ничего не сказал. Просто надел выглаженную футболку и сообщил, что Зарницу отменили, звонок был именно по этому поводу.

Она, конечно, заметила, что я не в себе – честно говоря, родители и так натерпелись от меня будь здоров. Но в тот момент я понял, что должен остаться дома.

После обеда, когда родители легли отдохнуть, запахло жареным в прямом смысле слова. Загорелась проводка в коридоре, огонь быстро перекинулся на дверь и одежду. Если бы меня не было… просто моя комната рядом с прихожей, а взрослая спальня – в самом дальнем конце квартиры. Короче… чудом… я разбудил отца, он кинулся тушить, слегка обжег руки и лицо, но жив остался. Мама тоже, слава богу. Пожарные приехали быстро, хотя часть квартиры сгорела, включая мои учебники, тетради и даже дневник с плохими оценками. – Шкет криво усмехнулся.

– А теперь скажите, что было бы, если бы я все-таки поехал? И второй вопрос: кто мне звонил? Это вряд ли был поджог. Пожарные установили, что причиной возгорания была старая проводка.

На кухне воцарилась тишина.

Из крана медленно, капля за каплей, сочилась вода – бесполезно, бесцельно. Капли громко ударялись о стальную мойку и проваливались в небытие.

Виктор поднялся.

– Я должен успеть найти почтальона. Иначе может быть поздно.

– Поздно? – переспросил Леня. – Почему?

– Потому что могут пострадать невиновные, – ответил Виктор.

– Если почтальон невиновен, он все равно уже пострадал, – заметил Шкет. – Так просто его никто не выпустит.

Виктор кивнул:

– В том то и дело.

На пороге он обернулся.

– А разве можно просто так прийти в монастырь и остаться там навсегда?

Шкет посмотрел на Илью.

– Не знаю, я не пробовал.

Виктор кивнул и вышел за дверь. Он не сказал, что на телефон, пока они говорили, пришло сообщение.

Как только дверь за Виктором закрылась, Леня встал и подошел к окну. Он был очень серьезным.

– Странный он, наш Витя Крылов, не находишь?

Шкет кивнул.

– Он рос без отца. Его батя погиб в Афгане. В школе по этому поводу даже была политинформация. Может, поэтому…

Леня покачал головой.

– Когда я сказал, что он скрывает от нас что-то важное, я не имел в виду случай с Моцартом. Ты же понимаешь? Он скрывает гораздо более важную тайну.

Илья Шкет вздохнул.

– Мне кажется, вся его жизнь – клубок каких-то странных противоречий, ошибок и совпадений.

– А наша? Что ты скажешь о нашей жизни, Шкет? – не поворачивая головы спросил Леня задумчиво.

С высоты седьмого этажа он видел, как Виктор вышел из подъезда, остановился, посмотрел на экран мобильного телефона, что-то написал и пошел к арке, той, в которой на красной кирпичной стене красовалась ежегодно обновляемая кем-то надпись: «ВРЕМЕНИ НЕТ А ТЫ ЕСТЬ», нанесенная внутри круга, изображающего часы. Стрелки всегда показывали одно и тоже время: «13:37». Почему именно столько? Никто не знал. Надпись и сами часы часто замазывали краской, но кто-то с неотвратимым постоянством восстанавливал рисунок.

От мусорного контейнера отъехала серая иномарка, невзрачная, старой модели, с тонированными стеклами. У Леонида было хорошее зрение и присущее математикам инстинктивное стремление к порядку. Так вот, в этой машине кое-что не соответствовало, было не гармонично, нарушало вселенскую симметрию.

Он присмотрелся внимательнее и понял: правый поворотник был вдребезги разбит. Он обратил внимание на эту делать автомобиля, когда они выходили из вино-водочного. Та же самая машина. Совпадение?

Леня отошел от окна.

– Как ты думаешь, она ответит? – спросил он уставившегося в одну точку Шкета.

Тот отрешенно кивнул. Вряд ли он вообще расслышал вопрос. Его сознание витало где-то далеко-далеко за пределами квартиры и даже этой вселенной.

– Я тоже так думаю, – сказал Леня, наполняя рюмку.

***

«Как мне узнать, что ты – это ты, а не кто-то другой?» – прочитал Виктор сообщение. В глазах с непривычки немного двоилось, а в теле ощущалась странная легкость, эйфория.

«Господи, она ответила!» – думал он, спускаясь по ступенькам. Лифт был занят – лязгающие звуки, пока он стоял на седьмом этаже, раздавались прямо над головой – затем мощный мотор поперхнулся и потащил кабину вверх, наполняя подъезд мерным гудением.

«Что мне нужно сделать, чтобы ты поверила?» – написал он в ответ.

Ответ пришел почти сразу.

«Сними себя на видео и пришли прямо сейчас».

Виктор осмотрелся, потом увидел арку, где они проходили час или полтора назад, и вспомнил про надпись и часы. Будет выглядеть, по крайней мере, оригинально, – подумал он.

Он огляделся, спрятал телефон и быстрым шагом зашагал к арке. Позади почти сразу завелся двигатель неприметного автомобиля. Машина вырулила на проезжую часть и медленно двинулась вслед, будто выискивая место для парковки.

Виктор свернул в арку, посмотрел на странный стрит-арт (так вроде бы это теперь называлось) и, секунду помедлив, пока мимо проскочит школьник с огромным рюкзаком, вынул телефон из кармана. Он включил камеру и уставился в нее, силясь улыбнуться. Выходила не улыбка, а какой-то звериный оскал. Он понятия не имел, что это так трудно – снять обычное видео с собой в главной роли. Нужно улыбаться, что-то говорить. При этом, желательно, не выглядеть полным идиотом.

– Привет, – сказал он, выдавливая из себя подобие улыбки. – Делаю видео, как ты просила. Помнишь арку? Напиши, чем она тебе памятна, мне тоже нужно знать, что ты – это ты.

Еще бы, – подумал он. Впервые они поцеловались именно здесь, потому что никто с балконов и окружающих домов не мог видеть, что происходило в арке.

Закончив, он нажал кнопку стоп, пересмотрел запись и скривился от отвращения к самому себе. Худой, с трехдневной щетиной, на голове зековский ежик, и только глаза… Он давно не видел так близко своих глаз – небесно-голубые, но какие-то слишком грустные. И слегка хмельные.

– Черт, – сказал он. – Надо было шире улыбаться.

Палец коснулся кнопки «Отправить».

В животе заурчало – одновременно от страха ожидания и голода, хотя, конечно, первое перевешивало. Он вспомнил, что почти не закусывал, а с утра выпил только чашку мерзкого растворимого кофе.

Ответ пришел через пару минут.

Телефон подал сигнал, и Виктор вздрогнул. На экране отобразилось сообщение:

«А ты почти не изменился… в этой арке мы гуляли, 13:37 я конечно пом…»

Сообщение прервалось на полуслове.

Он подождал с минуту, проверил уровень связи, потом баланс, и когда удостоверился, что с его стороны проблем быть не могло, написал:

«Лена. Ты здесь?»

Ответа не последовало.

Он пялился в телефон минут десять, но ответа так и не дождался.

– Странно, – сказал он вслух и вновь посмотрел на часы, нарисованные углем или смолой.

«13:37»

«ВРЕМЕНИ НЕТ А ТЫ ЕСТЬ».

Он положил телефон в карман и быстро зашагал в сторону метро, но не пройдя и пятнадцати метров, резко остановился, развернулся и почти бегом бросился назад к арке.

Там, в укромном уголке, в выемке между кирпичей, должна была лежать монетка в один рубль. Он положил туда ее, когда они целовались, и загадал желание, что они вновь вернутся, и будут снова целоваться всю ночь напролет, пока длится сладкая бесконечность и прохладный рассвет не забрезжит над сонным городом.

Дрожащими руками он принялся ощупывать каждый сантиметр кладки, выемку, каждую трещинку, и поначалу ему казалось, что тот самый серебристый рубль вот-вот упадет в ладонь и все станет, как прежде. Но прошла минута, другая, он исцарапал руки, сломал ноготь, пальцы покрылись серой пылью, но все, что он нашел – заныканный бычок, да полусгнивший желудь, непонятно как тут оказавшийся.

– Никто, никто не мог знать, что я здесь спрятал. Даже Лена не видела, – прошептал он.

Он посмотрел на узкую дорожку, вьющуюся меж двух заборов. С одной стороны располагался детский сад, с другой – заброшенный двор торговой базы.

Виктор взглянул на часы, которые все также показывали таинственное время «13:37» и быстро, почти бегом, направился к ее дому.

Глава 13

2010 год

Прямо сегодня Виктор должен был придумать, где раздобыть денег, иначе ему угрожала голодная смерть. Нет, не в буквальном смысле, конечно, но… судя по ценам в винно-водочном, поход в который ему пришлось проспонсировать, надеяться на гроши, оставшиеся после покупки раритетного бобинного магнитофона и «iPhone 4», явно не приходилось.

На кухне он нашел пачку гречки годичной давности, полпакета муки, в которой копошились какие-то мошки, коробку овсянки... когда он открыл ее, оттуда весело выпорхнула стая моли. Теперь понятно, откуда на стенах и потолке образовались колонии этих мерзких полупрозрачных насекомых.

С отвращением он запихал все крупы в черный мусорный пакет и вынес на улицу.

Мысли лихорадочно трепыхались, однако кроме банальной работы грузчиком (объявление о найме, кстати, он приметил на двери магазина) ничего в голову не лезло. Можно, конечно, попробовать собирать бутылки или лом, но… на данный момент он посчитал это ниже своего достоинства. Просроченные права требовали время для восстановления, соответственно в такси тоже путь закрыт.

Оставался единственный, самый ненадежный, фантастический и даже пугающий путь – каким-то образом попытаться воспользоваться магнитофоном, хрупкой ниточкой между прошлым и будущим. Он не представлял, как долго эта ниточка будет существовать и почему она вообще работает. Но в том, что он слышит себя самого в прошлом – Виктор не сомневался.

Но теория это одно, а как с помощью этого знания заработать в две тысячи десятом году?

Пока Виктор, расшвыривая осеннюю листву добирался смутно знакомой тропой до дома, в котором когда-то жила Лена, начало смеркаться.

Несколько раз он останавливался, потому что дорожка, петляя меж новых построек, то и дело сворачивала куда-то не туда, и он думал, что сбился с пути. Даже постоянный когда-то ориентир – кусок белого прямоугольника двенадцатиэтажки теперь был не виден, скрываясь за другими, гораздо более высотными домами.

Два раза его окликали, и оба раза сердце уходило в пятки: побитого вида граждане выпрашивали на опохмел. Он не отвечал и спешил дальше, углубляясь в ставший чужим район.

Через десять минут показался дом. Какой-то маленький, осевший, блеклый и даже страшноватый по сравнению с окружающими его новыми строениями.

Виктор остановился и замер, всматриваясь в светящиеся окна.

Позади послышался хруст ветки.

Он резко обернулся, но в сумерках уже почти ничего не было видно. Смутная тень метнулась за гараж, с дерева слетело несколько желтых листьев, и пьяные голоса с балкона начали спор о том, кто пойдет за добавкой.

Я не могу зайти к ней просто так, – подумал он. Что я скажу?

Виктор постоял с минуту, прислушиваясь к окружающим звукам и размышляя.

Его не покидало ощущение пристальных взглядов, следящих за ним буквально из каждого окна, подъезда, каждой щелочки. Десятки не слишком дружелюбных глаз были устремлены в его сторону и будто бы говорили: «Мы все знаем, мы знаем, откуда ты пришел, уходи, тебя здесь никто не ждет».

Издали Виктор заметил, что домофон не работает, люди заходят и выходят без набора кода. Это упрощало дело.

Шестой этаж, квартира тридцать шесть. Попытка не пытка.

Он решительно взялся за ручку двери.

В лицо пахнуло застоявшимся запахом мочи, прелых овощей и давно немытого пола. Из-за темноты он поначалу не смог сориентироваться и шел точно слепой, вытянув руки. Потом глаза привыкли и тусклый свет со второго этажа очертил на полу длинный вытянутый параллелепипед, указывая путь наверх.

Лифтов он избегал всегда, но теперь в особенности. Ощутив прилив клаустрофобии в лифте дома Шкета, он до сих пор ощущал слабость в ногах.

Странно, но чем выше Виктор поднимался по лестнице, тем спокойнее становился. Раньше этот дом вызывал в нем романтический трепет, благоговение, но теперь…

– Эй, – окликнул его голос на пятом этаже.

Виктор повернулся. Парень с голым торсом в черных тренировочных штанах высунулся из двери и смотрел на него.

– Что? – Виктор остановился.

Лицо парня было незнакомым.

– Ты с доставки?

Виктор покачал головой.

– Ищешь кого? Я тебя не знаю.

«И хорошо, что не знаешь», – подумал он, поднимаясь выше.

– Эй, ты!!!

Он проигнорировал настойчивый голос.

Вот и ее этаж.

Он свернул налево, потом еще раз, прошел мимо дверей молчащего лифта и повернул направо.

А ведь я никогда не поднимался к ней домой, в квартиру, – подумал он. Провожал до подъезда, но ни разу не было такого, чтобы Лена пригласила к себе. И довольно часто упоминала про строгого отца, которому лучше не попадаться на глаза. Иначе… обычно она старалась перевести тему и дальнейшие расспросы о том, кем был ее папаша и почему он такой злобный – ни к чему хорошему не приводили.

Виктор почувствовал, как вспотели ладони, а в животе неприятно заурчало. Он волновался, хотя не желал себе в этом признаться.

У двери в глубине коридора на покосившейся полке для обуви из потрескавшегося ДСП была сложена стопка старых пожелтевших газет. Кажется, они пролежали здесь целую вечность, – подумал он и автоматически взял номер в руки. Это была "Комсомолка". Виктор поискал глазами дату выпуска и удивился. Октябрь восемьдесят четвертого.

- Ни фига себе, старье... - произнес он.

Взгляд, скользнув по передовице, где говорилось о каком-то пленуме партии КПСС, остановился на серой рамке с плашкой «Внимание! Нужна помощь!». Чуть ниже было написано: «Московский уголовных розыск просит помощи свидетелей преступления. Cм. стр. 3»

Он перевернул страницу, пробежал глазами по небольшой заметке. Его словно током ударило.

Рука потянулась к звонку. Продолжая перечитывать заметку, он дважды нажал на кнопку.

За дверью послышались шаги.

Виктор сложил номер газеты и сунул его в карман куртки.

Мгновение спустя женский голос настороженно спросил:

– Кто там?

Виктор похолодел. Голос был очень похож. Неужели это… она?

Первая мысль была убежать. Скрыться за стеной и спуститься по лестничной клетке. Но… возможно, она уже взглянула в глазок и тогда…

Сердце бешено стучало.

Надо было хоть цветок купить, – проскочила запоздалая мысль.

– Это я, Виктор, – сказал он, глядя прямо в черный глазок.

В квартире воцарилась тишина.

Естественно, она не ожидала, что он явится прямо в квартиру и теперь в панике решает, что делать... может быть, красится, одевается…

Через минуту дверь внезапно отворилась и буквально перед носом появилось лицо огромного бородатого мужчины неопределенной национальности, возраста и состояния.

– Ты кто такой? – спросил бородач без предисловий и пожеланий доброго здравия. Весь его вид свидетельствовал, что никому в мире он не желает ничего хорошего.

Виктор слегка опешил, скорее от неожиданности, но не сдвинулся ни на сантиметр.

– Я ищу одноклассницу.

Мужчина, как бык перед резким выпадом, с шумом втянул в себя воздух.

– Какую еще одноклассницу? Ты откуда взялся вообще? – он окинул Виктора тяжелым долгим взглядом. Тут же, словно по мановению волшебной палочки, в дверь просунулась злобная скалящаяся морда добермана.

Виктор покачал головой. Зря он сюда пришел. Разговора не получится. Судя по всему, Лена действительно жила в этой квартире, с этим мерзким бугаем и там, на лавке возле вино-водочного магазина была именно она.

–Поднялся по ступенькам, – ответил Виктор. – Раньше в тридцать шестой квартире жила моя одноклассница. Лена.

Лицо здоровяка медленно наливалось кровью.

– Лена! Ленка! Ну-ка иди сюда! Что это за кент к тебе пожаловал, не расскажешь?!

Виктор сделал глубокий вдох.

Он предполагал, что встреча пройдет несколько иначе. В более дружелюбной обстановке.

Позади мужчины послышались шаги. Из-под его руки пролезла женщина в отвисшем спортивном костюме.

Она была толстой, действительно толстой. Обрюзгшее лицо обрамляли тусклые безжизненные волосы, кое-как стянутые в пучок на затылке.

Она пролезла вперед и встала перед бородачом, который дышал как загнанный буйвол.

– Это что за хахаль, Ленка? – снова спросил он и положил огромную ладонь ей на плечо.

Она медленно покачала головой.

– Ты кто? – задала она тот же самый вопрос.

Виктор отступил на шаг.

В глазах у него двоилось, и он не мог понять – это она так изменилась за прошедшие годы, или же это совсем другой человек? Со времени вынесения приговора прошло уже прилично. Неужели человек может так сильно, буквально до неузнаваемости, измениться?

– Ты меня не узнаешь? – задал Виктор самый глупый вопрос из всех, которые только можно было задать.

Женщина медленно перевела взгляд на бородача и лицо ее скривилось в подобие виноватой улыбки.

– Жека, я понятия не имею, кто это… впервые в жизни его вижу.

И тут Виктор понял, что это не она. Эта женщина могла быть ею. Даже больше – при определенных обстоятельствах это была бы она. Но, тем не менее, стоящая перед ним женщина не была Ленкой Евстигнеевой.

Бородач одним движением задвинул женщину вглубь квартиры. Та пискнула и исчезла.

– Послушай меня теперь… ты... – начал он, занося огромный кулак.

Виктор не стал ждать, пока вся мощь наковальни обрушится на его голову и коротким резким движением ударил бородача в горло. Пальцы, сжатые в фалангах, погрузились в мягкую бороду и врезались в твердый кадык. В следующее мгновение здоровяк удивленно вскинул брови. Он попытался что-то сказать, возможно извиниться за резкость или попрощаться, но не смог. Задыхаясь, мужчина схватился за горло и медленно осел.

В проеме показалась морда собаки, которая тут же начала облизывать своего хозяина.

Позади что-то зашуршало. Виктор резко обернулся и увидел того самого парня, который принял его за доставщика.

– О-о, – только и сказал сосед. – Ты что ли... Жэку так… уделал?

Виктор уже дошел до лестницы, когда парень окликнул его.

– Слышь, братан, а ты молодец! – произнес он. – Заколебал этот придурок своей псиной!

Виктор обернулся.

– Слушай. Может быть, ты подскажешь... в тридцать шестой квартире, – Виктор обернулся, но кроме глухого стона из глубины коридора ничего не расслышал. – Лена Евстигнеева жила такая. Может, слышал?

– Лена? – спросил парень. – Да вроде нет… не был здесь Лены… молодая?

– Моего возраста. Выглядит, конечно, получше чем я, – Виктор слегка улыбнулся.

– Не припомню… там вроде мужик какой-то жил, пока эти придурки не въехали.

– Мужик? Что за мужик?

– Плюгавенький такой… я с ним особо не пересекался, рано утром он обычно куда-то уходил, а когда приходил и не знаю.

– Понятно.

Виктор махнул рукой в качестве прощального жеста, вздохнул и принялся быстро спускаться по лестнице.

– Кликуха у него еще прикольная была, – раздался голос сверху. – Гром.

– Что?!

– Кликуха, говорю, такая странная, – парень перекинулся через перила, его шея вздулась, а на руках заиграли объемные мышцы. – А может и фамилия, понятия не имею.

– И давно он здесь жил? – медленно спросил Виктор, чувствуя, как шуршит свернутая газета в кармане. – Давно?!

Парень испуганно отодвинулся. Виктор подумал, что нервы его, видимо, на пределе и выражение лица после драки с бородачом (не драки, конечно, но со стороны это вряд ли смотрелось как встреча закадычных друзей) было если не зверским, то весьма ожесточенным. Он постарался смягчиться, но внутри все кипело. Годы, проведенные в колонии, научили постоянно быть начеку, быть готовым к отпору и, если уж придется, защищаться быстро и эффективно, следуя девизу «Бей первым, Фредди!» Второго шанса могло и не представиться.

– Сколько себя помню… ладно, мне нужно идти… – парень сделал шаг назад, по направлению к двери своей квартиры.

– Стой, – властно сказал Виктор.

Парень оглянулся и мышцы его как-то сразу сдулись, будто их прокололи иглой. Он с надеждой глянул на дверь, оценивая, сможет ли юркнуть в нее без особых последствий, потому что незнакомец, одним ударом уложивший бородача, внушал ему страх. Весь его вид говорил, что он явно опасен: короткая стрижка, колючий взгляд и… что-то еще, чего он не мог в точности описать, но чуял это всем своим нутром.

Решив, что бегство – слишком явное проявление трусости, к тому же, человек, стоящий ниже на пролет не выказывал агрессии (если не считать выражения лица), парень остановился.

– Сколько ты здесь живешь? – спросил Виктор.

– Э… – парень произвел в уме сложное вычисление, потом вдруг что-то осознал и радостно улыбнулся: – Да вот как родился, так и живу. А… да, двадцать семь лет.

Виктор быстро прикинул в уме. С тысяча девятьсот восемьдесят третьего. Он как раз был в пятом классе, когда этот дутый качок – в ту пору всего лишь лупоглазый шкет, посасывающий соску и гадящий в марлевый памперс, заселился сюда вместе с родителями. Виктор вполне мог его видеть в коляске на детской площадке.

От этой странной новости ему стало не по себе. Десять лет в одном классе с девочкой, которая ему нравилась и… спустя столько времени становится известно, что ее отец – тот самый мужик, которому Витя выкладывал свои сокровенные тайны… в том числе и об отношениях с девушками.

Он похолодел.

Значит… уже тогда… Нужно, конечно, прибавить еще лет семь, пока сосед вырос и начал хоть что-то соображать. По всему получается, что в день нападения Гром и Лена жили в одной квартире под номером тридцать шесть.

– Была девушка, точно, – сказал вдруг парень. – Я очень редко ее встречал, но сейчас вспомнил один грандиозный скандал, который у них случился. Она плакала, кричала, чтобы он отстал от нее, а потом я пошел гулять и увидел ее внизу с каким-то парнем… Я спросил, нужна ли помощь. Она была старше и конечно, просто махнула рукой, хотя и сказала спасибо. Вот собственно и все.

– А тот парень… – Виктор внимательно посмотрел на своего собеседника. – Он… был похож на меня?

Парень смутился, но сузив глаза, что явно было продиктовано близорукостью, всмотрелся в Виктора.

– Нет. Конечно, прошло много времени… но, нет. Тот был другой. Выше вас, волосы редкие, и нос длиннее. – Парень замялся. – Ну… я пойду…

– Иди… – тихо ответил Виктор. – Только… слушай… если кто будет спрашивать, в твоих интересах забыть про меня. Ты никого не видел.

– Понятно. Конечно. Это естественно, – парень заспешил к своей двери и исчез за нею через пару секунд.

Наступившую тишину нарушили три оборота сначала одного замка, потом два другого и, наконец, в довершение лязгнула цепочка. Сдавленный стон сверху напомнил Виктору, ГДЕ он находится, а искренние, сказанные с горячим чувством, слова: «Так тебе и надо, жирный урод!» – КОГДА.

Он спустился по ступеням, вышел во двор, вдохнул прохладный октябрьский воздух и, зачерпывая ногами сухую шуршащую листву, зашагал домой.

Тревожное чувство не покидало его всю дорогу.

Холодильник был пуст. На кухонном столе лежал счет за квартиру с долгом за четыре месяца, погасить который он был не в состоянии, и перспектива отключения электричества или газа совсем не радовала.

Виктор аккуратно развернул найденную газету, опасаясь, что та рассыплется на глазах. Бумага со временем стала хрупкой, точно древнеегипетский пергамент.

Газета была формата «A2» – сейчас Комсомолка в два раза меньше и в восемь раз толще, – подумал он, переходя на третью страницу.

Текста было немного.

«Сотрудники Московского уголовного розыска успешно раскрыли громкое преступление о краже ювелирных изделий из квартиры известного коллекционера М., расположенную на Старом Арбате. Злоумышленником оказался К., который под видом такого же коллекционера вошел в доверие к М. и смог похитить несколько ценных алмазов, бриллиантов и золотых украшений. Понимая, что вынести похищенное ему не удастся, К. улучил момент и смыл их в унитаз во время посещения уборной.

Оставалось только зайти в подвал и забрать драгоценности из канализационной трубы, где он под видом водопроводчика за несколько дней до кражи установил специально разработанный фильтр.

Однако М. спохватился и К. арестовали. Сначала подозреваемый отпирался, затем под натиском неопровержимых улик показал, где и как должен был забрать ценности. При обыске у него были обнаружены схемы разработанного устройства, план подвала и разводка канализационных труб. Также обнаружен и изъят набор инструментов, который К. использовал для установки врезки трубы, форменная одежда водопроводчика ЖЭС и поддельный заказ-наряд на ремонт канализационной трубы.

Проведенный следственный эксперимент подтвердил правильность догадок. Была обнаружена врезка с фильтром и устройством выемки, однако драгоценности в тайнике отсутствовали.

Таким образом, следствие полагает, что у К. мог быть сообщник.

Просим всех, кто располагает какими-либо сведениями о данном преступлении, сообщить по телефону «02». Вознаграждение гарантируется».

Виктор уставился на фотографию, снятую на Старом Арбате. В кадр попал сам подъезд, номер дома и даже краешек приоткрытой двери, ведущей в подвал.

Он покачал головой. В другое время такая заметка, скорее всего, пролетела бы мимо его внимания. Разве что он подивился бы изобретательности воров, но тут, кто на что горазд. Наверняка подумал Виктор, антиквар или ювелир строго досматривали посетителей и вынести что-либо было действительно было трудно. Если выбросить в окно… шансы найти эту вещь на Арбате практически стремились к нулю. Канализация – идеальный вариант.

Виктор взглянул на дату номера и его бросило в жар.

Кража должна была случиться через три дня.

Он нервно вскочил, прошел по кухне взад-вперед. Снова сел на табуретку, достал телефон, проверил Одноклассники.

От Лены сообщений не было, зато Шкет интересовался новостями о почтальоне. Виктор не стал отвечать. Приняв решение, он направился в комнату, где на столе в ожидании замер старый магнитофон.

Виктор опустился рядом на стул и придвинул к себе микрофон.

Он понятия не имел, сможет ли это провернуть.

Глава 14

1984 год

По вторникам мама выходила из дома раньше. За час до начала рабочего дня в том самом актовом зале, где Витя поверг в шок и изумление вахтера, впрочем, как и остальную публику, Мария Павловна проводила для работников прачечного комбината политинформацию, посвященную событиям прошедшей недели. Вечер перед этим она проводила за столом, обложившись классиками марксизма-ленинизма, газетами «Правда» и «Известия», старыми вырезками с вечными лозунгами, которые чередовала и микшировала на свой страх и риск.

Неимоверно скучное занятие, – думал Витя, поглядывая на ее вьющийся локон, который она периодически сдувала со лба. Когда я вырасту, ни за что не буду заниматься переписыванием газет и уж тем более – сидеть и выступать на политинформациях.

– Мам, зачем ты это делаешь? Разве тебе это нравится? – спрашивал он, потому что видел, как трудно ей дается каждая строчка.

Наверное, даже труднее, чем какая-нибудь геометрия с теоремой об углах, образованных двумя параллельными прямым и этой... как ее... – секущей, – недоумевал он.

– Это же работа, – отвечала Маша, а потом задумывалась: «И правда, кому это вообще нужно? Рейган, выборы в США, на которых трудящиеся не имеют никакого выбора и прочие вопросы, за частоколом которых маячил ее личный и не менее важный вопрос – где купить вареной колбасы на ужин и хорошие сапоги на весну. Ладно хорошие, – любые сапоги!», однако тут же отбрасывала вредные, мещанские, отдающие меркантилизмом мысли и продолжала писать: «…обеспечить выполнение Продовольственной программы. Коллектив прачечного комбината всецело поддерживает Константина Устиновича Черненко в этом…»

«И все же, хотя бы полпалки Останкинской...»

– Все время у тебя работа… – Витя закрывал дверь в свою комнату под предлогом «не мешать ей», включал магнитофон на самую низкую громкость и прокручивал бобины снова и снова.

Но вместо ответа на свое сообщение слышал лишь невнятное шипение.

К часу ночи он настолько устал, что уснул прямо на стуле возле магнитофона и когда мама тронула его за плечо – вскочил с криком.

Невидящие глаза были расширены от ужаса. Он попытался ударить врага или соперника, которые ему мерещились, и что-то неразборчиво шептал – с дрожащих губ срывались яростные стоны.

Не сразу Маше удалось справиться с сыном – она так сильно перепугалась, что даже не спросила себя, почему он сидел за столом, хотя давным-давно должен быть в кровати. Просто забыла об этом в попытках усмирить Витю.

«Я сама виновата, он же говорил, что я все время занята… а я не услышала, не подошла и не пожелала спокойной ночи. Будь неладна эта продовольственная программа вместе с Константин Устинычем…» – подумала она, испытывая одновременно жалость к себе и сыну и ненависть к своему занятию.

«Уснул за столом возле магнитофона, тоскует по отцу…» – промелькнула мысль, когда Витя немного успокоился.

Она и сама, глядя на сына, все время вспоминала мужа – так они были похожи и каждый раз у нее сжималось сердце.

Будь у нее возможность все вернуть и переиграть, переделать, предупредить... хоть небольшая, призрачная, самая фантастическая – разве она не попробовала бы как-то ею воспользоваться?

Конечно – да, – отвечала Маша сама себе и тяжело вздыхала. Но это все сказки, фантастика. С потерей нужно смириться и жить дальше.

Уложив Витю в кровать, она поцеловала его в щеку и погладила по голове.

Чего он так испугался? Что увидели его глаза в темноте? От чего или от кого он пытался отбиться?

Маша прокрутила в уме происшествие, похвалила себя, что не стала его тормошить, сохранила самообладание. Где-то она слышала, что если разбудить человека в стадии лунатизма, то он может получить серьезную психическую травму и даже навсегда застрять в том сне, который видит. Она почему-то верила в это.

Где же в тот момент был ее сын? Что он там видел?

Она подошла к столу, чтобы выключить лампу с гибкой шеей, которую достала через знакомую в ГУМе и взгляд ее снова упал на магнитофон.

Витя что-то говорил про отца, запись его голоса, бобину, что нашел в шкафу. Кажется, он обещал ей включить пленку позже. Да, так и было.

Она подошла ближе. Заметила микрофон, стоящий чуть сбоку, кабель от него змеился по столу и падал на пол.

Зачем Вите микрофон? Он что-то записывает?

Она никогда не лезла в дела сына, да и вообще не интересовалась техникой, считая ее слишком сложной.

«Я бы очень хотела услышать голос Леши…» – подумала вдруг Маша. Глаза ее бегали от одной кнопки к другой, но среди них она не находила кнопку «Воспроизведение» или похожую на нее.

Витя заворочался, она с тревогой посмотрела на сына. Он опять произнес, что-то неразборчивое. Затем звуки стали осмысленее.

– Отстань! Отвали! Нет… не… бросайте… я… не хочу… Моцарт… Моцарт! – он часто задышал, пальцы на руках сжимались и разжимались с бешеной скоростью.

Ее сердце заколотилось. Стало страшно, хотя она не верила ни в злых духов, ни в привидения.

Еще через минуту Витя успокоился, задышал ровнее.

Маша посмотрела на часы. Половина второго. Завтра, то есть, уже сегодня чертова политинформация в актовом зале, на которой все будут спать и только она, стоя на кафедре, через силу пытаясь скрыть зевоту, монотонным голосом зачитает подготовленный бессмысленный и никому не нужный доклад.

«Совсем скоро в империалистической Америке состоятся новые выборы Президента, – вспомнила она текст по памяти. Уже в ноябре власти США в очередной раз продемонстрирует полное неуважение к правам трудящихся…»

Желание услышать голос мужа, пусть и на пленке, вдруг стало таким сильным, что она буквально физически ощутила, как горят ладони и лицо. Она ощущала мужа так близко, словно он был совсем рядом.

Не понимая, что делает, Маша принялась лихорадочно нажимать подряд кнопки управления магнитофоном. Глаза наполнила странная пелена из слез и надежды, в горле встал ком.

«Еще бы разочек услышать его голос и больше ничего не надо. К черту политинформацию, к черту продовольственную программу, и выборы тоже к черту!» – шептала она. Вдруг в магнитофоне что-то щелкнуло, бобины пришли в движение, начали вращаться.

Она испугалась пуще прежнего, но, чтобы остановить воспроизведение и шипящий звук, нужно было найти кнопку.

От испуга и из-за слабого освещения она не сразу нащупала ее. В полутьме черный прямоугольник прямо по центру сливался с другими кнопками, а когда наконец отыскала и хотела нажать, из колонок вдруг послышался мужской голос – далекий, прорывающийся сквозь треск и помехи, и при этом – странно знакомый.

Витя перевернулся в кровати. Дыхание его было ровным и глубоким. Он спал.

Маша забыла про сон и политинформацию.

Стоя у стола на дрожащих ногах, она прислушалась голос, держа палец на кнопке «СТОП» и не могла понять, что это такое: кто этот мужчина и о чем он вообще говорит?

Единственное, что она поняла, – этот голос принадлежал не ее мужу, хотя в некоторых местах сходство было поразительным – точь-в-точь вылитый Лешка и… что самое странное... если бы Витя стал взрослым, этот голос мог принадлежать ему.

«Это может показаться очень странным, но ты должен пойти к дому тридцать два на Арбате в четверг или пятницу. Подвал в дом будет, скорее всего, открыт, но если он окажется закрытым, придется сообразить, как туда проникнуть…»

Чем дальше она слушала, тем хуже ей становилось. Сначала от слов мужчины ее кинуло в жар, потом в холод. Руки мелко тряслись.

Что это? Розыгрыш? Злая шутка? Может быть, по литературе дали задание придумать какую-нибудь небылицу, тогда почему голос на записи чужой? То есть... почти чужой? – мысли метались в голове и чем дольше она слушала голос, тем хуже ей становилось.

А если нет? Если какой-то бандит и уголовник шантажирует ее сына, заставляет пойти на преступление? Тогда странное поведение ребенка, его нервозность, эти хождения по ночам, неразборчивый шепот имеют логичное объяснение.

Маша вытерла холодный пот со лба.

Далекий голос, кажущийся теперь враждебным и даже жутковатым, закончил говорить. Последние слова она уже не слышала. Маша нажала «СТОП», поднялась со стула, и первой мыслью у нее было позвонить в милицию.

Сердце гулко ухало в груди.

Хотя она никогда так не делала и даже не позволяла себя ничего подобного, Маша обыскала карманы сына, включая осеннюю куртку. Ничего подозрительного. Только пятьдесят копеек, которые, наверное, остались от сдачи с рубля, который она дала ему вчера на булочки.

Голова раскалывалась от напряжения.

– Утро вечера мудренее, – сказала она сама себе и посмотрела на магнитофон. – Схожу к Оле… вместе и решим, что с этим делать.

Наверняка, какая-нибудь ерунда. Уж больно театрально, наигранно, не по-настоящему. С другой стороны, точность и продуманность услышанного пугала.

В конце концов, Витя сам расскажет. Он никогда ничего от нее не скрывал, в этом Маша была уверена.

– Утро вечера мудренее, – слегка успокоившись повторила она и, погасив свет, направилась в спальню.

Засыпая, Маша слышала тихий знакомый голос из колонок, а человек, стоящий перед ее взором, был удивительно похож на Витю. Но только это был не Витя, и она это знала. Чувствовала. Человек, скрывающий свое лицо за черной тканью, был взрослым, жестким и даже жестоким.

– Никому ничего не говори, даже маме. Вопрос очень важный. Это будет наша с тобой тайна. Ты же догадываешься, кто я?

ТЫ ЖЕ ДОГАДЫВАЕШЬСЯ, КТО Я? – слышала она повторяющийся вопрос снова и снова, пока сон не превратил эту фразу в бесконечную звенящую пустоту.

Утром ее голова гудела как после студенческой гулянки, когда они с Лешей еще не были женаты и наслаждались беззаботными деньками.

Она посмотрела на Витю, свернувшегося калачиком на кровати, и решила, что не дотерпит до вечера. Ей нужно знать прямо сейчас, что это было, что за мужчина говорит на записи, и откуда вообще это взялось дома.

Маша тут же вспомнила старый детективный фильм «Ошибка резидента» с Георгием Жженовым, который смотрела в кинотеатре «Москва» вместе с мужем, и в ее воображении тут же нарисовалась вполне жутковатая картина врывающихся во двор черных автомобилей с сотрудниками КГБ.

– Ну вот, начинается, – прошептала она, быстро прошла на кухню, накапала в чайную ложку валерьянки и махом выпила, почувствовав, как терпкая горечь разливается по горлу.

Потом глянула на часы, встроенные в стеклянную дверцу кухонного шкафа. До политинформации один час пятнадцать минут. А нужно еще привести себя в порядок и успеть доехать до комбината.

Она метнулась к двери, чтобы посоветоваться с Олей, но не дойдя шага, остановилась. Что она скажет соседке? Сын связался с каким-то мужиком, и тот просит сделать что-то противозаконное? Но ведь она не знает, что же на самом деле записано на ленте. Может быть, это другое, например, фрагмент детективного радиоспектакля (очень даже похоже!), а она, подняв на уши Олю, накрутив саму себя и задав взбучку сыну, на ровном месте устроит кучу проблем и выставит себя дурой. Ведь Оля не сможет устоять и, конечно же, расскажет своей подруге Анжелке в соседнем подъезде, та спросит название предполагаемого спектакля и начнется – «дать переписать, всего на день» и все такое. Потому что детективы любой формы были в очень серьезном дефиците.

– Витя… Вить! Вставай! У меня к тебе... – она села на край кровати и потеребила его шевелюру. До последнего в ней боролись два варианта – оставить все как есть, ничего не сказав сыну о том, что она случайно услышала ночью, или устроить скандал с криками, слезами и ремнем, испортить день себе и сыну и, возможно, не только день, но и вообще отношения, склеить которые будет гораздо труднее.

– Ма-ам… еще немножко… – он потянулся, не открывая глаз. В сердце ее разлилась материнская любовь и жалость. Нет конечно, он ни в чем не виноват. Это какая-то ошибка. Радиоспектакль. Вырванный из контекста отрывок, на который хватило бобины. Переписал у друзей, а она, прослушав эту запись, нарушила его право на личное пространство.

– Витя, вставай. У меня к тебе разговор, – одновременно строго и мягко сказала Маша. – Ты должен мне ответить на пару вопросов. Вставай, я опаздываю на работу.

Сонный, он приподнялся на локте и посмотрел на нее затуманенным взором. Длинные ресницы его слипались ото сна и придавали ему еще более умилительный вид.

– Что случилось, мам?

Она встала с кровати. Взгляд скользнул по стене, где еще на днях висел календарь с бегущими мужчинами.

Витя следил за ней взглядом, пытаясь понять, о чем пойдет речь, и она все более убеждалась, что ничего криминального нет. Все, что она себе напридумывала – плод ее разбушевавшейся фантазии.

– Сын, у меня очень серьезный вопрос. Прошу тебя, отнестись к нему со всей… – она сделала паузу, собираясь с мыслями.

Витя выскользнул из-под одеяла, опустил ноги и вставил их в тапки.

– Мам, да что такое? Говори уже… ты меня пугаешь.

Не нужно было все это начинать, – пронеслось в голове, но отступать было поздно.

– Я вчера… Ты помнишь, как уснул вчера, сидя за столом?

Витя покачал головой.

– Н… нет, не помню, мама. Я слушал магнитофон и… должно быть, закемарил... Прости…

Вместо того чтобы ответить, она привстала, развела руки – будто бы от изумления и сказала:

– Отмотай пленку в начало, пожалуйста.

Витя пожал плечами и, зевнув, подошел к аппарату. Палец его коснулся кнопки перемотки. Он чуть помедлил и вдавил ее вглубь.

Катушки быстро закрутились. Жужжание моторчика в повисшей тишине можно было принять за полет огромного шмеля.

Маша смотрела на магнитофон, поджав губы.

Когда перемотка закончилась и стало совсем тихо, она слегка отодвинула сына и села на стул.

– Включай.

Витя, судя по его виду, ничего не понимал, и это еще больше сбивало ее с толку.

– Если ты про тот папин голос… – начал было он, но Маша оборвала его на полуслове.

– Нет. Тихо!

Он замолчал, стоя рядом в одних трусах. Худенький и вытянувшийся за прошедшее лето. Она чувствовала тепло его кожи и родной запах.

Потом покачала головой, горестно вздохнула.

Витя нажал кнопку воспроизведения.

Секунд десять ничего не происходило.

Бобины пришли в движение. Они двигались удивительно синхронно и даже гипнотизировали своим размеренным вращением.

Потом в колонках раздался щелчок, кряхтение и, наконец, послышался мужской голос, далекий, приглушенный, прорывающийся сквозь помехи и треск. Запись была некачественной, шумной, но… Маша сказала бы, что это… был тот же самый голос, абсолютно.

Она готова была в этом поклясться.

– Аркадий и Борис Стругацкие. Пикник на обочине. Часть первая, – произнес голос. Потом немного помолчал, будто собираясь с духом, и продолжил: – Из интервью, которое дал мормонскому радио доктор Валентин Пильман по случаю присуждения ему Нобелевской премии по физике…

Маша быстро взглянула на сына. Она чувствовала себя так, будто с ней произошла самая дурацкая история, которая только могла случиться. Она протянула руку и нажала кнопку перемотки, бобины принялись вращаться – сначала медленно и неохотно, потом с каждой секундой прибавляя скорость.

– Так, – сказала она. – Так… тут. – Щелкнула кнопка воспроизведения. Вторая слева. – … в общем, все я ему рассказал, – донеслось из колонок. – И какая она, и где лежит… и как к ней лучше всего подобраться. Он сразу же вытащил карту, нашел этот гараж…

Маша нажала кнопку «Стоп».

Лицо ее пылало, руки мелко тряслись.

Витя переводил непонимающий взгляд с матери на магнитофон и обратно.

– Ма-ам? Что такое? Что случилось, объясни же наконец!

Она покачала головой.

– Витя… это – что? Стругацкие?

Он отошел от нее на пару метров, словно хотел окинуть взглядом целиком, удостовериться, что мама тут, в комнате, а не потеряла где-то голову по дороге.

– Ну… да. Я записал у Кольки Ершова. Тут, правда, только первая часть… но у меня всего лишь одна бобина… – он виновато пожал плечами. – А тебе эта часть не нравится?

Маша закрыла глаза и была готова разрыдаться.

Она не читала Стругацких. Но теперь ясно поняла, что ей очень нравится первая часть «Пикника на обочине». «Это лучшая часть и вообще лучшее произведение на свете!» – хотела сказать она сыну. А то, что услышала вчера... просто вырванный кусок из текста.

– А там… было про подвал… – произнесла она слабым голосом.

Витя улыбнулся.

– А-а! Да, было! Нужно перемотать, это, кажется, раньше, когда они…

Маша протестующе подняла руки.

– Нет, нет, Витя… не надо… я поняла уже. Пикник. На обочине. Пикник...

– Ага! – глаза его горели. – В библиотеке не достанешь! Давай вечером вместе послушаем?

Она чуть заметно улыбнулась, зная, что, конечно же, слушать не будет. Она не любила фантастику, считая этот жанр слишком простым и даже легкомысленным.

– Конечно, – сказала Маша. – Обязательно.

– А теперь иди завтракать и собирайся в школу. Я уже ухожу. Ты же помнишь, что у меня…

– Политинформация… – скривился Витя.

– Точно…

Она взяла сумку, набитую газетами, подошла к сыну, поцеловала его на прощание и шепнула:

– Я люблю тебя, сын.

– Я тоже тебя очень люблю, мамочка.

Он улыбнулся, и она почувствовала, как тяжесть, лежащая на сердце, внезапно улетучилась. Все оказалось гораздо проще и прозаичнее. Бритва Оккама, кажется, так это называется. В институте они проходили этот принцип на лекции по философии, и маленький профессор Авраам Зельманович Михельсон тогда сказал:

– Дело, конечно, ваше, но если вы не хотите утонуть в собственных мыслезаключениях, громоздя их одно на другое, трактуйте их самым простым житейским путем. Как говорил старина Хемингуэй, море означает море, старик – обычный старик, мальчик – это просто мальчик. – Он смотрел на студентов веселым взглядом, и они не понимали, шутит он или говорит всерьез.

Когда дверь захлопнулась и в замке провернулся ключ, Витя выждал еще десять минут, прежде чем подойти к магнитофону.

Он сел рядом на стул, воткнул штекер микрофона в гнездо, включил запись и произнес:

– Сегодня я впервые в жизни соврал маме. – Он послушал тишину, посмотрел на крутящиеся бобины и сказал, глядя в окно, где груды облаков неслись по мрачному, нависающему свинцовой тяжестью небосводу: – А вы не могли бы надиктовать вторую часть «Пикника»?

Глава 15

1984 год

Два дня он проходил сам не свой, пытаясь скрыть тревогу от одноклассников, учителей, тети Оли, дворовых друзей, пока не подумал про толстяка Владика по кличке Шершень (тот всегда носил в кармане спичечный коробок с высушенным трупом насекомого, огромным и страшным).

Парень учился в последнем классе той же школы, что и Витя, но был, что называется, слегка не от мира сего. Учеба ему не давалась и все десять классов его тянули просто из-за того, что папа Шершня работал учителем труда в той же школе – учителем неплохим, надо признать.

Воспитывал он Шершня в одиночку, жены у него не было, бабушки на лавочке возле подъезда (особо не скрываясь) поговаривали, что она, узнав о его отклонениях, бросила ребенка сразу после рождения. Коллектив школы, разумеется, был в курсе всех трудностей мужчины. Некоторые одинокие учительницы посматривали на мастеровитого холостяка с интересом, но он сторонился людей и не поддерживал никаких попыток даже легкого флирта, не говоря уже о чем-то большем. Постепенно от него отстали, впрочем, как и от Шершня. Разговоры о том, что ребенку будет лучше в специнтернате со временем затихли, да и сам Шершень оказался далеко не так глуп, как пророчили доктора.

Несмотря на некоторые странности, он слыл парнем незлобивым, рассеянным, «на своей волне». Вечно взъерошенные волосы на голове и легкая полуулыбка вводили окружающих в заблуждение. Те думали, что Шершень – дурачок, умственно отсталый.

Впрочем, в каких-то вопросах, может, так оно и было. Владик растягивал слова и окончания, долго думал над простыми вопросами, а когда, наконец, что-то рожал, все уже расходились и сказать было нечего.

Но он притягивал Витю, особенно, когда показывал своего засохшего друга в спичечном коробке или пересказывал, сбиваясь, содержание последнего выпуска «Очевидного невероятного» с бессменным ведущим Сергеем Петровичем Капицей, которым Шершень восторгался.

Витя чувствовал, что может положиться на Шершня. Частенько они прогуливались вместе, хотя Влад предпочитал далеко не уходить. Он вечно оглядывался, будто среди этих родных московских двориков его мог поджидать какой-нибудь инопланетянин с бластером в змеящихся щупальцах.

Но сегодня был особенный день.

Во что бы то ни стало, Вите нужно было поговорить с другом, причем сделать это так, чтобы никто не заметил их вместе – ни взрослые, ни одноклассники, ни даже (и особенно!) – почтальон Николай Степанович.

Витя долго размышлял, но ничего лучшего, чем привести Шершня к тайному колодцу, так и не придумал.

Парень, вопреки всему, не испугался. Наоборот, он заулыбался и промычал что-то неразборчивое. «О, как интересно» – расшифровал Витя его реплику.

Они продрались сквозь заросли кустарника, вышли к заброшенной котельной, при виде которой у Вити по спине побежали мурашки, потом прошли по узкой тропке, петляющей меж зарытых наполовину в землю бетонных блоков со ржавыми скобами и, наконец, миновав небольшую, гудящую на все лады электрическую подстанцию, вышли к обратной стороне гаражного массива. Чуть левее, в зарослях дикого кустарника каким-то странным образом затесался колодец.

Откуда он появился на пустыре? Кто из него черпал воду? Ответов на эти вопросы не было.

Шершень медленно подошел, постоял рядом, потом заглянул внутрь. Щурясь, он долго что-то высматривал, ощупывал бетонные кольца и даже лизнул один из двух железных столбов, на которых держался проржавевший навес.

– Фу-у, – скривился Витя. – Ты еще водички оттуда попробуй!

Шершень поднял косматую голову и посмотрел на друга со всей серьезностью, отчего Вите стало как-то не по себе.

– Ты… ты-ы недавно тут бы-ыл… – он ткнул пальцем в гулкую черноту и не дожидаясь ответа, вновь перегнулся через край.

Витя спрятал лицо, попытавшись скрыть испуг. Он не понял – это был вопрос или утверждение? А переспросить не решился. Одна из особенностей его друга состояла в том, что фразы Шершня зачастую нельзя было понять до конца. Трудно было распознать их оттенок и интонацию, и оттого звучали они иногда самым неожиданным образом: таинственно, загадочно и даже (вот, например, как сейчас) – почти пророчески.

Сам Шершень ни за что в жизни не нашел бы это место. Таким образом, видеть меня здесь он не мог, – подумал Витя.

Он быстро отвернулся, якобы в поисках камня или палки, но почти сразу понял, что Шершню вовсе не интересно только что произнесенное предложение. Он просто констатировал факт.

Парень продолжал изучать колодец, словно это был внеземной артефакт, полный тайн и загадок.

– Но откуда он узнал? – пробормотал Витя, разгребая руками кусты. Битое стекло, смятые пустые пачки сигарет, разбросанные повсюду бычки, рваные газеты и тряпье – обычная свалка на задворках гаражного общества.

Зря я его сюда привел. Шершень, конечно, вряд ли кому расскажет, но все же… Однако других союзников у него не было.

– Слушай, у меня к тебе есть дело, – начал Витя, оглядываясь по сторонам. Завтра мне нужно будет кое-куда сходить. И… Я…

Шершень положил ладонь на ржавую стальную рукоятку, к которой когда-то было привязано ведро и повернулся к другу.

– Работает! – сказал он громко, будто не услышав, о чем говорил Витя. Крупное лицо, усеянное прозрачными капельками пота, озарилось неведомым светом. Влад с силой надавил на рукоять, и та закрутилась, размахивая куцым обгрызенным хвостом веревки.

Витя испугался, что сейчас их кто-нибудь услышит, но никто так и не появился.

Он прекрасно знал, что Шершень слышит каждое слово, каждый звук, видит и запоминает буквально каждую мелочь. Даже то, что он, Витя, никогда в жизни не заметил бы, Шершень улавливает и навсегда откладывает в памяти.

Так что, безусловно, он все услышал.

– Мне надо будет… знаешь… в общем, меня попросили съездить в центр и взять там одну штуку. Я правда не знаю, где она там точно. Вернее, знаю, но только примерно. И… – Витя не хотел признаваться, что одному ему ехать было просто страшно, а никого другого взять с собой он не мог. Дело предстояло такое, что ни один человек в мире не должен был о нем знать. И только Шершень мог. Шершень его не сдаст и никому не расскажет, – …В общем, может быть, ты съездишь со мной? Это на Арбате! – выпалил Витя.

Выражение лица его друга не изменилось. Он продолжал безмятежно улыбаться. Глаза его лучились каким-то особенным невыразимым счастьем.

– Рр-ра-а-ботает! – снова воскликнул он, радуясь, как ребенок. В такие моменты Вите хотелось расплакаться.

Если кто-то сейчас явится, тот же Шкет, или, например, Костя Червяков – ничуть не лучший вариант, – парень, оставшийся в их классе на второй год, и заметят их тут вдвоем, объяснить, почему он гуляет вместе с этим «недоумком» Витя вряд ли сможет и, конечно же, над ними вволю поиздеваются.

В школе, и тем более в классе, никто не знал об их дружбе – это было опасно, да и разница в возрасте была довольно существенной. А еще Владик будто бы понимал, что не стоит своим вниманием усугублять положение младшего товарища, и даже не пытался с ним заговорить или хотя бы намекнуть, показать, что они знакомы.

– Ты слышишь, что я говорю?! – Витя снова посмотрел по сторонам, в любую секунду ожидая окрика или хохота. Сердце его билось быстро и гулко.

– Да, – неожиданно ответил Шершень. – Я пойду с тобой, — сказал он без запинки.

Витя поднял глаза и увидел то самое серьезное выражение, так редко появляющееся на лице друга. По коже побежали мурашки. Ему вдруг показалось, что улыбчивый дурачок – всего лишь маска и таким образом Шершень обманывает весь мир, в том числе, своих недругов и обидчиков.

Так он спасает их, – подумал Витя, – от настоящего себя. И лучше бы им не видеть, какой он на самом деле.

Всего лишь мгновение на него смотрели бездонные серые глаза и почти сразу же Шершень вновь стал прежним – заулыбался и, глотая буквы, растягивая слоги, продолжил говорить на полуразборчивом языке.

– Нам придется поехать в центр на метро с двумя пересадками. Мы выйдем на Арбатской… Знаешь, где это?

***

В четверг Витя проснулся раньше обычного. Мама уже хозяйничала на кухне, готовила завтрак, потом гладила его школьную форму, рубашку и пионерский галстук.

Эти несколько дней Витя наблюдал за ней, пытаясь понять – поверила ли она в то, что услышала в понедельник или нет? Но мама вела себя как обычно, называла его теми же словами, что и всегда, пожурила за тройку по геометрии… – в общем никак не проявляла свою озабоченность.

Впрочем, одна деталь… В среду вечером после того, как прибежал с футбола, Витя заметил, что микрофон на столе стоит не совсем так, как он привык его ставить – ровно под сорок пять градусов к корпусу магнитофона.

Может быть, она просто вытирала пыль, – подумал он, стараясь подавить нервное волнение перед завтрашним делом.

Он больше не отправлял сообщения незнакомцу, зная, что, если включить запись, из колонок раздастся «Пикник на обочине».

– Что будешь делать после школы? – мама поставила перед ним тарелку с двумя розовыми сосисками, политыми любимым краснодарским соусом. На краю лежала корочка ароматного черного хлеба. Витя взял ее, откусил и зажмурился.

– Вкуснятина! – сказал он. – После школы… вчера я встретил Влада, и мы решили вместе сходить в библиотеку. Он говорит, что в читальном зале появился Кир Булычев, представляешь!

Мама покачала головой и улыбнулась.

– Передавай ему привет!

Ей нравился Владик, хотя она прекрасно представляла, как трудно ему живется.

– Обязательно!

– Он все так же носит своего жука в коробочке?

– Ага! – Витя запихнул целую сосиску в рот и развел руками, показывая размеры огромного насекомого.

– Ну уж!

– Точно тебе говорю!

– Ну ладно, только долго там не засиживайся!

– Если получится, я на дом возьму. Но ты же знаешь, самые интересные книжки только в читальном зале. Они их берегут как зеницу ока!

– Да-а… представляю! – Маша тоже была записана во взрослую библиотеку, хотя никогда ее не посещала. По линии профсоюза на комбинате периодически распространяли подписку на собрания сочинений Жюля Верна, Пикуля, Голсуорси и других авторов, достать которых в магазинах было практически невозможно, но их быстро расхватывали, и Маша утешалась журналами «Огонек», «Работница» и «Крестьянка», зачитывая страницы до дыр. Впрочем, Вите она пообещала, что если он окончит год без троек, то получит подписку на «Библиотеку советской фантастики» — мечту любого школьника СССР.

***

– Мы должны успеть до семи вечера, потому что мама заканчивает в шесть и час ей на дорогу назад. Если я не приду, она будет волноваться, – Витя старался перекричать шум вагона метро, но выходило плохо. – Еще не хватало, чтобы она пошла в библиотеку! – почти выкрикнул он.

Вагон раскачивался, поезд забирал то влево, то вправо и Витя, глядя на Шершня, испытывал странное чувство – будто все это уже однажды происходило.

Он редко ездил на метро – было особо некуда, и поэтому каждая поездка воспринималась как небольшое путешествие.

Из-за того, что Шершень был довольно крупным парнем, к тому же одетым в солидное осеннее пальто, со стороны их можно было принять за отца и сына. Витя заметил их фигуры в отражении витрины «Гастронома» и на мгновение ему показалось, что рядом шагает отец. Он быстро повернул голову, увидев неизменную улыбку друга. Если бы он был один, какой-нибудь милиционер на станции вполне мог бы его остановить и начать расспрашивать, что он здесь делает и куда направляется. Посещать метро без взрослых до семи лет было нельзя. Но кто там будет разбираться, сколько ему лет? Ребенок есть ребенок, – если он без взрослого, милиция могла проявить бдительность, а это в его планы никак не входило.

Они без происшествий добрались до «Арбатской».

Витю немного укачало, и выходя из вагона, он чувствовал, что слегка пошатывается. Шершень, восторженно улыбающийся всем без разбора, взял его за руку, и они пошли на выход.

Раньше Витя никогда не был на этой станции и когда эскалатор поднял их наверх, с удивлением обнаружил перед собой красивейший двухэтажный дом, полукругом выступавший вперед. На его фронтоне красовалась вывеска «Ресторан «Прага». Дверь ресторана периодически открывалась и закрывалась. Вокруг царила совершенно иная атмосфера, нежели на окраине. Их окружал другой, незнакомый город, со старинными зданиями, неспешно прогуливающимися людьми, многие из которых говорили на иностранных языках.

Шершень потянул Витю левее. Они быстро перешли улицу по пешеходному переходу и двинулись по тротуару. Шершень шагал все дальше, не давая разглядеть невероятно привлекательные детали многочисленных витрин.

Внезапно Витя увидел огромную птичью клетку из позолоченных прутиков, выставленную в качестве рекламного экспоната. Внутри, нахохлившись, сидел ослепительно красивый попугай.

Над витриной красовалась надпись в старинном стиле «Зоомагазин». Витя зачарованно смотрел на экзотическую птицу, затем потянул Шершня ко входу, но тот сжал его руку и замер.

Он что-то неразборчиво произнес. Витя посмотрел на номер дома.

Тридцать.

Шершень мотнул голову левее и выше.

– Да, – тихо сказал Витя, почувствовав нарастающее волнение. — Нам сюда.

Это был старый, довольно ветхий, с облупившейся краской, большой трехэтажный дом с мансардой или какой-то пристройкой сверху. Полукруглые окна, лепные розетки и украшения делали дом похожим на музей, из которого того и гляди выйдет какой-нибудь купец или приказчик.

«Вход в подъезд с обратной стороны. Между зоомагазином и домом будет узкий проход» – вспомнил он голос на записи.

– Так, – сказал Витя Шершню. – Ты помнишь, что я тебе говорил? Встанешь в конце этой дорожки и будешь на шухере. Охранять меня. Если вдруг что-то пойдет не так, ты должен меня предупредить. Ты понял?

Шершень замотал головой как непоседливый конь и вдруг откуда-то из недр своего пальто извлек черную, перетянутую изолентой прямоугольную коробочку с проводом, торчащим из центра.

– Э-э…то раа-а-ция. Бе-ее-ри! Го-о-во-ри-и-ить сю-ю-да! – он показал на кнопку с надписью «Передача». – А-а слу-у-у-шать сю-у-да. – Вторая кнопка была с надписью «Прием».

Витя обомлел. Он слышал, что такие штуки существуют и их даже можно купить по блату в специальных магазинах или у спекулянтов, но цена была заоблачной.

– Откуда это у тебя? – Витя взглянул на товарища, который странно изогнулся, голова описала круг, глаза закатились. На мгновение ему показалось, что у парня начался приступ и холодная волна страха захлестнула его.

– Эй! – дернул его Витя за рукав. — Влад!!! С тобой все...

– Вс-еее но-о-о-ма-а-на! – сказал Шершень.

– Точно?

– Д-д-аа!

– Ладно, тогда я пошел.

Шершень положил руку ему на плечо и кивнул. Вновь лицо его стало совершенно серьезным. Смеющийся, дурашливый Шершень превратился в умного, холодного и решительного человека.

– Иди, – услышал Витя голос за спиной. – Ни пу-у-ха.

***

Миновав асфальтированную дорожку между домами, Витя свернул во двор. Если не считать две автомашины марки «Волга», площадка перед домом пустовала, как и положено в рабочий день. Вспомнив слова записи, Витя внимательно посмотрел выше, – балконы и окна также были пусты – никто не курил, не поливал цветы, не рассматривал входящих и выходящих из подъезда граждан.

«Постарайся, чтобы тебя никто не заметил. Особенно обращай внимание на первые этажи и пожилых людей, которые любят сидеть за занавесками».

Дом выглядел совершенно спокойно и тихо.

«Тебе нужен левый, ближний к проходу подъезд».

Стараясь унять дрожь в ногах, Витя дошел до двери, потянул за резную ручку и, преодолевая сопротивление довольно мощной пружины, скользнул внутрь.

Внутри стояла гробовая тишина.

Витя достал рацию, которая, впиваясь острой гранью в ребро, сильно мешала под пальто. Нажав кнопку «Передача», он произнес:

– Я внутри.

Секунду спустя рация шикнула и произнесла довольно отчетливо:

– Понял. Все спокойно.

Витя посмотрел на рацию и покачал головой. Он и понятия не имел о талантах Шершня в области радиолюбительства.

На стене, левее от широкой, словно тротуар на проспекте, лестницы, ведущей на первый этаж, висело несколько опрятных ящиков для почты. Дверь в подвал находилась прямо перед ним.

Не теряя времени, он, затаив дыхание, подошел и потянул за ручку. Дверь чуть дернулась, но не поддалась.

Витя попытался еще раз. Ничего не вышло.

«Если дверь в подвал будет закрыта, переходи к плану Б», – вспомнил он.

«Начинается самое сложное. От твоего умения понравиться людям теперь зависит успех нашего дела».

Нехотя Витя поднялся по широкой лестнице, взглянул на ящики. Всего в подъезде было девять квартир – по числу ящиков и номеров на них.

Может быть, Николай Степанович и сюда почту носит, – подумал Витя, пытаясь унять предательскую дрожь.

Ноги парализовало. Живот скрутило от страха, и он теперь почти жалел, что согласился на это опасное мероприятие, а не рассказал обо всем маме. На практике все было гораздо сложнее, чем показалось ему из рассказа незнакомца. Тогда он думал, что это будет похоже на веселое приключение, возможно слегка авантюрное, но совсем не страшное.

Рука тряслась, пока он доставал вязаную шапку из кармана, нахлобучивал ее на голову и тянул руку к звонку, возле которого красовалась цифра «3».

Резкий звук заставил его вздрогнуть.

Красивая богатая дверь, инкрустированная вставками из темного лакированного дерева, производила серьезное впечатление.

Витя вдавил кнопку еще раз и подержал палец несколько секунд.

Ему казалось, весь дом уставился на него с вопросом: «Мы знаем, мальчик, зачем ты сюда явился».

Однако, дверь никто не открывал.

Он потоптался рядом с плетеным ковриком и переместился к другой двери, обитой черной кожей с блестящими позолоченными заклепками.

Витя прижал рацию к груди, она придавала ему чувство уверенности.

Не успел оно оторвать палец от кнопки звонка, на этот раз приятного и мелодичного, как дверь отворилась и перед ним возникла старушка в опрятном переднике. От нее пахло чем-то сладким.

Она чопорно оглядела мальчика и чмокнула языком.

– Чего изволите, молодой человек?

Витя растерялся. Он попятился, рация еще больнее впилась в ребро – хотя именно этим и вывела его из ступора.

– Э… – сказал Витя дрожащим голосом. Он чуть не плакал от страха. – У меня… Я… Там мой котенок сбежал. Он… залез в подвал… Туда! – Витя показал рукой вниз. – Но… дверь в подвал закрыта и я... Можете, пожалуйста, дать мне ключ, я отыщу его и принесу вам ключ назад.

Никогда он не думал, что это будет так сложно. По спине катились градины пота, один глаз начал дергаться.

Старушка подняла брови

– Господи! – всплеснула она руками. – Как котика зовут?

Из уголка глаза мальчика выкатилась слеза. От страха он забыл, как зовут даже его самого. Нестерпимо хотелось в туалет. Еще секунда и он готов был броситься вниз по лестнице, выбежать из подъезда и дать деру.

«Я никогда, никогда, никогда и никому больше не буду врать», – пронеслась в голове запоздалая мысль.

– Господи, – повторила старушка. – Да ты плачешь?! Сейчас, сейчас! – она заторопилась, повернулась спиной и, покряхтывая, прошла к массивному трюмо у стены, где сняла с крючка ключ, потом вернулась и протянула его Вите. – Три раза им писала, чтобы заделали щели с улицы. Без толку! – пробормотала она. – Справишься? Или тебе помочь?

– С…справлюсь… спасибо вам большое! – Витя вытер предательскую слезу. Он не верил, что получилось. У него получилось!

Взяв ключ, он шмыгнул носом.

– Я сейчас!

– Свет как зайдешь, слева вверху. Черный такой выключатель. Я с тобой уж не пойду, там сквозняки, боюсь радикулит застудить… – она улыбнулась.

– В зоомагазине купил котика?

Витя кивнул и через силу тоже улыбнулся.

– Он испугался и выскочил...

– Ничего, найдется твой касатик! Иди.

– Я мигом, – сказал Витя.

Удостоверившись, что старушка прикрыла дверь и не подглядывает, он открыл подвал, нашел черный выключатель и включил свет.

Шапка, натянутая почти на глаза, сильно мешала, и Витя ее снял.

Потом спустился по лестнице, вдыхая затхлый запах и смахивая с лица мерзкие паутинки.

Оказавшись в подвале, он посмотрел назад. Удостоверившись, что старушка не пошла за ним следом, достал рацию.

– Я внизу, – сказал он.

Через пару мгновений рация шикнула:

– Принял. Все спокойно. Продолжай.

На удивление, Шершень отвечал ровно, почти без заиканий.

«Я не нашел план подвала, так что надежда на тебя. Ищи самые толстые трубы, они будут черного цвета. Выходят с потолка и спускаются вертикально вниз. Это и есть канализация. Скорее всего, там будет две трубы. Одна из них непохожа на другую – в ней ты увидишь свежую вставку, врезку. Это тебе и нужно».

«Нужную» трубу он нашел довольно быстро. Она была такой же черной и практически ничем не отличалась от другой. Однако ближе к полу из трубы торчало что-то вроде ручки, которая была приварена к своеобразной заплате, четырьмя болтами крепившейся к трубе.

«Тебе понадобятся инструменты. Если есть, возьми разводной ключ, если нет, пассатижи. Также не забудь перчатки и какой-нибудь мешок».

Витя достал из старой спортивной сумки, висевшей через плечо, старый разводной ключ, который нашел дома под мойкой. Подстроив ключ под нужный диаметр, он принялся откручивать гайки на заплате – одну за другой.

Когда осталась одна гайка, ему послышалось, что кто-то спускается по лестнице. Витя затаил дыхание и застыл с ключом возле трубы. Это могла быть старушка, решившая проверить, как дела с пропавшим котиком.

Если так, — ему несдобровать.

Выждав минуту, Витя решил, что померещилось и продолжил работу.

Когда последняя гайка отошла, он взялся за ручку.

«Не знаю, как будет выглядеть тайник, но будь осторожен, пожалуйста».

Витя слегка потянул ручку и в этот момент рация шикнула.

Отвлекшись, он поднял лежащее на полу устройство и нажал кнопку «Прием».

Сквозь шипение он различил взволнованный голос Шершня.

— Милиция. Шухер! Они идут в подъезд!

Жуткие слова пригвоздили Витю к полу.

МИЛИЦИЯ. ЭТО КОНЕЦ. ДОПРЫГАЛСЯ.

Взгляд его заметался по тускло освещенному помещению, пальцы потянулись к ручке тайника, и он изо всех сил дернул за нее.

Глава 16

1984 год

Ничего не произошло. Канализационная труба по-прежнему находилась прямо перед его лицом. Устройство не открылось, труба даже не дрогнула.

В одном из номеров «Юного техника» на обложке которого был изображен молодой ученый в окружении непонятных и сложных приборов, он прочитал одновременно смешные и очень точные утверждения, которые назывались, кажется, «Законы Мерфи». Главный закон гласил:

«ЕСЛИ ЧТО-ТО МОЖЕТ ПОЙТИ НЕ ТАК, ОНО ОБЯЗАТЕЛЬНО ПОЙДЕТ НЕ ТАК».

По-русски — закон подлости.

«Если что-то пойдет не так, придется положиться на смекалку. Я верю, у тебя все получится».

Откуда он может знать, что у меня все получится? – пронеслась в голове мысль.

Витя хотел задать своему собеседнику из магнитофона один важный вопрос, который его мучил, но так его и не задал, а теперь жалел. Слишком страшным для него казался возможный ответ, слишком фантастичным.

КТО ТЫ?

Это как взглянуть в зеркало, но вместо своего отражения увидеть там совсем другого человека. Который по какой-то неведомой причине тоже был тобой.

Нет, этого не могло быть. А если и могло, он никогда не отважится узнать правду. Там, по другую сторону – другой человек. Может быть, чем-то похожий на него, но другой. Взрослый, опытный, смелый. Он многое знает, умеет предсказывать состязания бегунов, хранит дома книгу Стругацких. В его речи иногда проскальзывают выражения, которые Витя слышал в фильмах про бандитов и милиционеров. А еще... он разговаривает с ним как равный.

Зачем он меня сюда послал? Человек об этом умолчал, и теперь Витя думал – ради чего он, собственно, рискует, ни больше ни меньше, новогодними подарками, летними каникулами, добрым расположением мамы, соседки тети Оли, да что там — он рискует буквально всем важным, что у него было.

Ради чего отец рисковал жизнью – более-менее понятно. Интернациональный долг. Он поехал бить моджахедов, бандитов.

«А куда я поперся?» – у мальчика закружилась голова. Мельчайшая подвальная пыль, освещаемая слабой тусклой лампочкой, плыла перед глазами словно мутное ядовитое облако, размывая и без того расплывчатые очертания подземелья.

Что делать? Куда бежать?

Услышав, как открылась и с силой хлопнула входная дверь, Витя мысленно попрощался с жизнью. Скрежет растягиваемой пружины зазвенел в ушах – дверь снова отворилась, но последующего удара он не услышал. Кто-то стоял на входе.

Невнятные мужские голоса о чем-то спорили.

Витя перевел взгляд на обнаруженное устройство. Ручка не поддавалась.

Напряженно прислушиваясь к голосам сверху, он лихорадочно начал ощупывать трубу, которая была очень холодной.

Сначала пальцы скользили по шершавой поверхности, потом погрузились во что-то мягкое и теплое. С трудом сдержав крик, он отдернул руку и сильно поцарапался о выступающую острую грань то ли проволоки, то ли чего-то еще, торчащего из трубы.

По привычке слизнув кровь из глубокой царапины, Витя подумал, что, наверное, не стоило так делать. В начале сентября всему классу ставили прививки от столбняка. Длинной цепочкой школьники стояли в медкабинет и меж ними то и дело разлетались обрывки пугающих историй, как человек поранился ржавым гвоздем и теперь не может ни сесть, ни лечь – так и стоит столбом. Это и есть столбняк. Даже глаза закрыть не получается. Ночью таких людей ставят в угол больничной палаты и пристегивают ремнями, чтобы они не упали. А некоторые, кто не получил прививки, остаются такими на всю жизнь.

Очередь затихала, излишне впечатлительные девчонки чуть ли не в обморок падали от таких историй, ведь буквально каждый из них еще вчера или сегодня обязательно обо что-то царапался. Тут же половине класса начинало казаться, что мышцы стали какими-то деревянными и плохо разгибаются, отчего паника усиливалась.

Инициатором этой небылицы был второгодник Костя Червяков. Он стоял в самом конце и периодически дополнял историю ужасными подробностями, пока одна из девочек не пожаловалась проходящей мимо завучу Нине Иосифовне и она забрала Червякова к директору.

Витя осторожно потрогал пальцами острую грань.

Потом вспомнил, что захватил из дома портативный отцовский фонарик на батарейке «Крона» Прямоугольный, похожий на пачку сигарет, фонарик был настоящей ценностью. К тому же на его задней крышке находилось крепление, за которое фонарь можно было прицепить к поясу. В школе за такую штуковину можно было выменять целую пачку жвачки с цветными вкладышами из гоночных автомобилей. Или… парочку запрещенных календариков с голыми женщинами — за этим нужно было идти к старшеклассникам. Но Витя всем отказывал. «Не меняю!» – гордо говорил он на зависть местным спекулянтам.

Достав из кармана фонарик, Витя перевел выключатель на боковой кромке в положение «ВКЛ». Вспыхнул яркий желтоватый свет.

Оказалось, острая штуковина, о которую он поцарапался, представляла собой крючок-стопор, на котором держалась вся конструкция странного устройства.

Он поднял задвижку и с замиранием сердца снова дернул.

В трубе что-то смачно плюхнуло. Ручка подалась и в его руках оказалась металлическая коробочка с сеткой, расположенной под углом.

Подвал начал наполняться запахом нечистот, в трубе послышалось мерное журчание, похожее на то, как бурлит в животе перед вызовом к доске.

Витя с сомнением посмотрел на трубу. В голове молнией пронесся вопль: «Задвижка!». Но было уже поздно.

Сначала небольшой, затем с каждой секундой усиливаясь, из дыры в трубе хлынул мощный напор фекалий. Витя разинул рот от ужаса, решив, что сейчас эта вонючая субстанция затопит его с головой и погребет навеки в мрачных дореволюционных катакомбах вместе с воображаемым котиком. Хотя, судя по тому, во что погрузилась его рука позади трубы, не совсем и воображаемым. Если же это была крыса – еще хуже!

Насыщенная струя, задев по касательной рукав пальто, начала стремительно заливать пыльный бетонный пол. Вонь стояла такая, что у Вити буквально перехватило дыхание, а на глаза навернулись слезы.

«Ты должен быть готов к тому, что из трубы хлынет говно. На всякий случай я должен тебя предупредить. Постарайся в таком случае как можно быстрее найти выход, чтобы не задохнуться. Это может быть опасно».

Хорошенький совет! На выходе его ждет милиция!

Практически не соображая, Витя бросил металлическую коробку в спортивную сумку, перекинул лямки через голову и судорожно оглянулся.

– Там открыто, я ключ мальчику дала. Он своего котенка ищет! – услышал Витя взволнованный голос старушки.

– Понятно, гражданка Ларина. Будьте, пожалуйста, дома, мы к вам еще зайдем.

– А что случилось?

– Ничего страшного. Просто будьте дома.

– Ой, я хотела на рынок сбегать, мне нужно…

– Потом сбегаете, – ответил ей другой голос. – После того как мы зададим вам несколько вопросов.

Витя побелел. Он оказался в ловушке. Взгляд заметался по темному пространству, стремительно заполнявшемуся фекальной массой.

– А… что у вас так воняет? – спросил первый голос.

Старушка вдруг опомнилась.

– Слушайте, пару дней назад канализация засорилась, туалет плохо смываться стал. Я вызвала мастера, он приходил, долго копался там, но стало еще хуже!

– Мастера?

– Ну да, обычного слесаря из ЖЭКа. Только не говорите, что у вас ни разу ничего не засорялось.

– Засорялось, но… чтобы настолько...

Витя услышал шарканье подошв и незлобное мужское ворчание:

– А почему я?

– Потому что я сказал, – был ответ.

Коричневая дымящаяся лужа, от которой шел пар, подбиралась к лестнице словно лава. Витя понял, что пусть наверх отрезан. Вернуться к выходу, не погрузившись в навозную жижу, не получится.

Опять застучали шаги. Теперь было ясно: кто-то спускался по лестнице в подвал.

Витя отступил назад, спрятавшись за углом.

Человек шел медленно, напевая знакомую песенку, но названия ее Витя не помнил. Что-то про снегирей...

Дойдя до нижней ступеньки, человек остановился.

– И мне снятся всю ночь на снегу снегири… – долетело до Вити.

Видимо, картина, которая предстала перед глазами мужчины, потрясла его до глубины души, потому что песня оборвалась на полуслове. Некоторое время он стоял неподвижно. Витя слышал его частое, сбивчивое дыхание.

Потом человек прочистил горло и каким-то дрожащим голосом крикнул наверх:

– Товарищ капитан, тут… тут, кажется, потоп из говна! Еще немного и все это польется на улицу!

Витя вжался в стену, боясь вздохнуть. Перед глазами плыли разноцветные круги.

Если его увидят, раздумывать никто не будет. Разумеется, его бросятся спасать.

И тогда…

– Дядя… – позвал он тихим голосом и вдруг почувствовал к себе такую жалость, что тут же расплакался. – Дяденька! Спасите меня! Я тут!

Мужчина, — скорее всего, это был милиционер, уже начал подниматься обратно наверх, когда Витя отчаянно заголосил.

Мужчина замер, шаги стихли.

– А… черт!!! – рявкнул он. – Котенок! Чертов говняный котенок! – Он опять подошел к краю ступенек. Витя увидел длинную косую тень, упавшую на движущуюся субстанцию.

Несколько мгновений стояла тишина, нарушаемая звуком утробного бульканья из канализационной трубы.

– Я тут, дяденька… – взмолился Витя, потом вспомнил про шапку, быстро достал ее из сумки и напялил на голову.

– Нет, – твердо сказал мужчина. – Нет, нет. Я туда не пойду! Да чтоб тебя!

Раздался шлепающий звук, и Витя понял, что мужчина спустился прямо в зловонную жижу.

– Где ты, парень? – услышал он голос. – Я тебя не вижу. Черт, как же тут воняет!

Глаза у Вити слезились, от вони у него перехватило дыхание, и он не смог сразу ответить.

Шлепающие шаги раздавались за стенкой.

– Я тут, – сдавленно произнес Витя, забравшись на небольшой приступок, остававшийся сухим. Он не мог сдвинуться с места. Ноги затекли, а спина стала деревянной. Но теперь даже столбняк казался ему не таким уж плохим исходом по сравнению с погребением в вонючем склепе.

Голова кружилась, сумка стала неимоверно тяжелой, лямки резали плечо.

– Да где ты, черт тебя побрал!

Мужчина наконец вышел из-за стены и увидел Витю.

Витя тоже его заметил – молоденький милиционер в форме. На его лице застыла гримаса отвращения. От ядовитых испарений в глазах мужчины стояли слезы. Он постоянно их тер, но от этого ему становилось еще хуже.

– Чего ты сюда полез? – спросил он сдавленно. Его острый кадык смешно дёрнулся, и Витя подумал, что милиционера сейчас вырвет.

Однако он додумался расстегнуть милицейскую куртку и прикрыл ею нижнюю половину лица. Оставив только глаза, он практически на ощупь продвигался вперед.

– И это хваленый центр! Арбат! – беззлобно просипел парень, с трудом вынимая ноги из вязкого болота. – Не могут канализацию сделать!

Чтобы сверить курс, он еще раз взглянул на мальчика, стоящего на возвышении и вжавшегося в стену, и медленно двинулся к нему.

– Так… потерпи… дядя Степа идет на помощь… – попытался пошутить милиционер, но закашлялся. Фраза оборвалась

– От переднего края раскаты гремят, похоронки доходят до тыла… – хрипел парень, с трудом переставляя ноги.

Витя дрожал всем телом. Он понятия не имел, что будет дальше. Боялся он даже не того, что произойдет, когда его все же достанут и выведут на белый свет, а того, что сейчас милиционер споткнется, потеряет сознание и утонет в зловонной жиже. А вслед за ним отправится и Витя, потому что стоять на маленьком уступке, прижавшись спиной к стене, он уже физически не мог.

– Потерпи! – проскрежетал зубами милиционер, вытягивая ногу из трясины. – Сейчас…

Видимо, он уже понял, что с форменными ботинками, брюками и остальным комплектом одежды придется распрощаться, поэтому перестал ставить ногу так, будто бы под нею могло быть какое-то менее глубокое и грязное место.

Везде было одинаково паршиво.

– Держись, парень! – милиционер протянул руки и Витя, не веря своему счастью, схватился сначала за одну, потом за другую.

Мужчина подумал, чуть отстранил Витю, повернулся спиной и сказал:

– Вот, так будет лучше! На лошадке умеешь?

Витя сначала оскорбился – он был уже в шестом классе, какая лошадка? Это для детского сада! Потом, оценив ситуацию, решил не выпендриваться.

Он обхватил шею милиционера одной рукой, протянул ногу, которую мужчина тут же притянул к себе и перелез полностью.

– Ну вот, поскакали!

Наверное, у него есть дети, подумал Витя, и он хочет меня успокоить. Впрочем, так оно и было.

Он вдруг почувствовал благодарность к этому парню, который полез за ним в кучу дерьма, испачкав ботинки, штаны... Если бы Витя так измазался, мама устроила бы ему настоящую взбучку. А что ждет милиционера, можно было только догадываться. Другой бы плюнул и сказал, что будет дожидаться мастера из Жэка. Или еще кого-нибудь.

– Спасибо вам, дядя, – странным фальцетом пропищал Витя. – Я… я чуть-чуть не задохнулся.

– Да уж, – сказал милиционер. – Как тебя угораздило. Нашел котейку-то?

Витя покачал головой и всхлипнул. Он вдруг почти поверил, что котейка на самом деле был и нуждался в спасении.

– А как вас зовут? – вдруг спросил Витя. Дыхание милиционера было тяжелым и каким-то свистящим. От вони резало глаза, а легкие выворачивало наизнанку.

– Меня?.. Леша меня зовут. Алексей Попов. Младший лейтенант уголовного розыска.

При этих словах Витя с силой сжал шею парня и тот охнул. Он пошатнулся, но успел ухватиться за ручку перил. Они почти подошли к лестнице.

– У меня папа тоже был младший лейтенант. А потом стал старший. А что вы тут делаете?

Парень постоял минутку, пытаясь отдышаться.

Сверху послышался окрик.

– Попов, ты где там? Не утонул?

– Иду, товарищ капитан, – откликнулся парень.

Витя посмотрел вниз. Милиционер стоял по щиколотку в грязной темно-коричневой жиже. Штаны его почти по колено были мокрыми.

– Мы тут… дело у нас. Кража в квартире наверху. Украли очень дорогие драгоценности… – он сделал еще шаг и наконец вышел на сухие ступеньки. Его пошатывало и как-то знобило, будто он был пьян. – В общем, не ожидал я, что так вот начну… Это мое первое дело… – признался лейтенант Попов, опуская Витю на сухой бетон. – А твой батя где служит?

Вите вдруг сделалось настолько стыдно, что он едва сдержался, чтобы не рассказать все как на духу – от магнитофона до, собственно, спрятанной коробки в спортивной сумке.

Когда он открыл рот, чтобы выдать молоденькому милиционеру все – от «а» до «я» (потому что поклялся больше никому и никогда не врать), его вдруг прошибла жуткая мысль:

РАЦИЯ!

Она осталась лежать там, рядом с трубой, куда он ее положил, потому что занялся поиском чертовой защелки. И когда трубу прорвало, он, естественно, тут же забыл и про рацию и вообще обо всем на свете!

Витя почувствовал, что вот-вот потеряет сознание.

Если бы он сейчас признался, если бы эти слова слетели с его языка, пострадал бы не только он сам (и поделом!) но и совершенно невиновный человек, к тому же его лучший друг – Шершень.

– Тебе плохо? – сильная рука обняла его за плечо, потом наткнулась на сумку. – У тебя еще и сумка тяжелая. Давай помогу! Ты же сейчас свалишься!

Витя затряс головой и схватился за лямку.

– Я… я сам. Спасибо. Не надо.

Парень пожал плечами.

– Такой же упертый, как мой сын, – сказал он, щурясь. Видимо, у него была близорукость, но очков он не носил. Может быть, стеснялся.

Витя поспешил отвернуться.

– Идемте на воздух быстрее!

Они начали подниматься по лестнице. Витя лихорадочно размышлял, как избежать разговора с другими милиционерами, если они там есть, которые, разумеется, заинтересуются малолетним в подвале дома.

У него неплохая легенда, которую, к тому же подтвердит старушка. Есть вероятность, что капитан не станет углубляться и расспрашивать.

Они вышли наружу, и Витя только сейчас за всю свою недолгую жизнь вдруг понял, почему воздух называют свежим.

Это был действительно, чистейший и свежайший, чуть прохладный воздух, от удовольствия вдыхать который голова закружилась еще сильнее.

– Господи, Попов!

Потом раздался кашель и сдавленным голосом мужчина произнес:

– Ф…ф-ууу… У меня же астма, Попов, ты не знаешь?

– Не знал, товарищ капитан.

– Иди… Попов… иди куда-нибудь. Мойся. Сними все! Живее!

– Куда мне идти, товарищ капитан? Я же не поеду в оперативной машине, в транспорт меня тоже не пустят.

– Черт! – выругался капитан.

– Молодой человек, – вдруг раздался голос старушки сверху. – Вы можете у меня помыться… только… — она вышла из двери, спустилась на пару ступенек и посмотрела вниз.

– Господи… это канализация?! Ну уж нет, этого так просто я им не спущу! – грозно сказала она.

Про Витю будто бы все забыли. Он стоял позади милицейской машины и пытался понять, что делать.

Капитан подошел к окошку автомобиля, нагнулся, вынул рацию и сказал:

– Дежурный, это Крылов. Пришлите мне на Арбат Федосова. Да, он знает где. А то у меня тут непредвиденные потери. Да нет, – он рассмеялся. – Все живы, слава богу. Трубу с говном в подвале прорвало. Попов с ног до головы. К деньгам, говорят. — Он положил рацию и посмотрел на Витю. – Это тебя, что ли, Попов спас?

Витя кивнул, насупившись.

– А что ты там делал?

Витя открыл было рот, чтобы рассказать про котенка, но тут из дверей высунулась старушка.

– А… родненький и ты тут? Господи, да что ж такое-то! Не видать кому-то премий к ноябрьским праздникам! Я им устрою! – Она взмахнула руками. – Товарищ милиционер, мальчик котенка искал, там со стороны улицы, где зоомагазин, щель и котенок через нее убежал в подвал!

Витя кивнул. Из уголка его глаза выкатилась слеза.

Капитан покачал головой.

– Нашел?

Витя не сразу понял его вопрос.

– Эй, снимай штаны прямо тут, – скомандовала старушка. – Еще не хватало — развезешь по всей квартире!

Капитан повернулся в сторону Попова и заулыбался.

– У меня сын в армии, как раз кое-какие его вещи вам подойдут, – сказала она.

Попов снял штаны, при этом лицо его покраснело.

– Да будет тебе, – подбодрила старушка. – Что я там не видела?! Двоих таких же воспитала!

Услышав это, милиционер немного расслабился, снял ремень, кобуру, затем штаны, кобуру протянул капитану. Тот подошел, забрал оружие и обратился к старушке.

– Слушайте, гражданка…

– Лина Федоровна меня зовут.

– Лина Федоровна, ничего необычного в последнее время не замечали? Люди подозрительные? Что угодно…

Она тем временем взяла Попова под локоть и повела в подъезд.

Капитан обернулся:

– Стой здесь, – скомандовал он Вите. – Запишем твои данные.

Витя кивнул. Отрывистые слова парализовали его волю.

Капитан шел за старушкой, а та, в свою очередь, пропустила вперед Попова.

Водитель милицейских жигулей открыл капот и принялся там копаться.

Кто-то дернул Витю за рукав. От неожиданности мальчик чуть не вскрикнул.

Это был Шершень.

– Бе-ежим! – коротко сказал он. – Быстрей!

Витя оглянулся. Другого шанса могло не представиться.

Он пригнулся и юркнул за семенящим в узкий проход Шершнем.

Сейчас их заметит и окликнет шофер и начнется погоня!

Ноги были словно ватные. У него возникло ощущение, что он не бежит, а медленно плывет по дну океана. Толща воды сковывает движения и парализует волю.

Если он попадется, это будет конец. Комната милиции, допрос, позор на всю жизнь.

Лена узнает, разумеется. Состоится разбор полетов перед классом, а может быть и перед всей школой. Педсовет. Исключение из пионеров.

Он никогда не отмоется от этого поступка.

Витя семенил за Шершнем, не разбирая дороги. Глаза застилал мокрый туман.

Встречные прохожие старались разойтись, вдогонку ругались на наглую молодежь, которой все сходит с рук, потом принюхивались к запаху, морщили носы и спешили дальше.

Сначала Витя ринулся в ту сторону, откуда они пришли, но Шершень потянул его совершенно в обратном направлении.

– Ту-у-да, в сто-о-орону кла-а-адбища.

Вите не понравилось слово «кладбище», но выбора особого не было. Он вообще не понимал, где они находятся и всецело доверился Шершню.

Школьники бежали сломя голову, потом запыхались и перешли на быстрый шаг. Витя постоянно оглядывался, ему мерещилась погоня с мигалками, пистолетами и собаками.

Два раз где-то в стороне действительно гавкнул пес.

Вдали показался большой лесной массив. Когда они дошли до него, он увидел, что это огромное кладбище и ему стало не по себе.

Шершень же по обыкновению улыбался, словно произошедшее было не более чем увеселительной прогулкой.

– По-оле-е-зли! – скомандовал он Вите, и они почти синхронно одолели довольно высокий забор. Толстый Шершень на удивление легко взял преграду. Лицо его сияло счастьем.

Оказавшись на другой стороне, Витя увидел могильные плиты, множество памятников больших, поменьше, роскошных и вовсе невзрачных, новых, сияющих и старых – пыльных, заброшенных и никому не нужных.

– У мее-ее-ня зде-е-ес дя-дя рааботает. Моо-ги-и-лы ро-оет, – сообщил Шершень запросто, будто это занятие было таким же естественным, как, например, стирка белья. – И-идем. – Он оголил руку, и Витя увидел старые часы «Луч» на потрепанном кожаном ремешке. Шершень постучал пальцами по циферблату.

Витя посмотрел на стрелки и обомлел.

Было восемь часов вечера.

Глава 17

2010 год

Среду Виктор кое-как промаялся, боясь высунуться из квартиры и пропустить послание из прошлого. На звонки и сообщения Шкета и Лени отвечал односложно – мол, нездоровится, небольшая температура, кашель – ничего особенного, но пару дней придется поваляться в постели.

– Кхе-кхе… не так, конечно, плохо, но я лучше полежу, кхе-кхе, – он имитировал кашель, но стоящий рядом Станиславский укоризненно покачивал головой.

Одноклассники рвались прийти и хорошенько его «полечить от этой заразы». Они уверяли, что знают, как за несколько часов «поставить на ноги мертвого» и «воскресить надежду в неверующем».

От этих слов Виктора перекосило. Еще не хватало устроить на квартире притон. Стоило только начать и остановить попойку будет практически невозможно. Откуда ни возьмись, набежит куча малознакомых или вовсе не знакомых темных личностей, которые разбредутся по комнатам, обшаривая все доступные углы, уделают ванную с унитазом, разобьют все хрупкое, сломают плиту и диван... и это только цветочки. В конце концов кто-нибудь из соседей вызовет полицию – и это еще не самый худший конец.

Поэтому в довершение разговора Виктор вспомнил странную аббревиатуру:

– Аш один эн один слышал? – спросил он Шкета. – Свиной грипп. Оно тебе надо?

Шкет тут же согласился, что лучше уж переждать и не тянуть к ним заразу, а в случае чего, немедленно вызывать скорую.

– Друган в органах сказал, что попробует с фоткой этого маньяка, которого поймали. Но намекнул, что это будет стоить пятеру.

– Пять рублей? – не понял Виктор.

– Пять тысяч! – усмехнулся Шкет. – У меня столько нет, да и не так сильно я хочу увидеть эту фотку. Так что, если тебе нужно...

– Я подумаю.

– Только не долго, – ответил Шкет и положил трубку.

***

Несмотря на то, что в ночь на вторник он уже это делал, Виктор заново надиктовал первую часть романа «Пикник на обочине». На этот раз в записи не было никаких инструкций по операции в подвале на Арбате, от которых у Стругацких волосы бы встали дыбом. Если мама вдруг захочет переслушать запись, то услышит ровно то, что написано в книге, слово в слово. Разумеется, при желании она может найти и книжку, чтобы сверить бумажный вариант и магнитофонную запись. Но все это было слишком сложно и вряд ли она будет проводить такое глубокое расследование.

Виктор открыл сборник «За миллиард лет до конца света», вышедший как раз в 1984 году, и прочитал эпиграф к повести:

«Ты должна сделать добро из зла, потому что его больше не из чего сделать. Р.П.Уоррен».

Задумавшись, он долго не мог понять, почему раньше не замечал эти слова. Ведь он читал «Пикник на обочине», читал его в том самом 1984 году… но что ему запомнилось? Зона… Стервятник… общая атмосфера... пожалуй, больше ничего. Да... еще Артур, который в финале что-то кричит про счастье.

Где оно – счастье? Виктор покачал головой.

Он понимал, что деньги не сделают его счастливым, но без них он не мог дальше жить и выживать. Послать мальчика на рискованное дело было жестоко и, вероятно, необдуманно. Даже где-то преступно!

Послал бы он своего сына в подвал? Ему даже не нужно было думать, чтобы ответить на вопрос. Никогда в жизни! Почему же он ни секунды не задумался, когда посылал туда самого себя?

Виктор сидел в своей комнате и смотрел на магнитофон.

Он не имел права так рисковать собой. Это не пришло ему в голову. Он не думал о себе в прошлом как о каком-то другом человеке. А себя жалеть он не привык.

«Береги себя!» – постоянно твердила мама, но он никогда ее не слушал и вообще не понимал смысла этих слов. Беречь для чего? Для кого?

В конце концов… если он жив, если сейчас с ним все хорошо, относительно, конечно, – не значит ли это, что Витя в восемьдесят четвертом году – отлично справился с задачей?

– Ни черта! – Виктор грохнул кулаком по столу. Любимая чашка с лебедями, купленная на экскурсии в Минск в далеком восемьдесят шестом году, соскочила с края и упала на пол, разлетевшись на сотни мелких осколков. Магнитофон пошатнулся, и Виктор еле успел поймать его, когда тот чуть не соскользнул со стола.

Сердце отчаянно билось.

Странно, но теперь, в две тысячи десятом году он совсем не помнит, чтобы в шестом классе ездил на Арбат и лазил по каким-то подвалам. Не было этого!

Не значит ли это, что Витя все делает впервые, как бы перезаписывая будущее, меняя его? И оттого, как у него получится, зависит жизнь его теперешнего.

И если хорошенько подумать – его будущее висит буквально на волоске!

Как только Виктор осознал это, его прошиб холодный пот. Руки задрожали как у запойного алкоголика и ему вдруг захотелось немедленно присоединиться к своим одноклассникам, которые наверняка ведут философские беседы, изгоняя при этом бесов, демонов и свиной грипп одновременно.

***

Наступил четверг. С утра зарядил дождь, тоскливый и бесконечный. Виктор вскочил, бросился в ванную, включил холодную воду и направил струю на голову.

Обжигающий ледяной душ привел его в чувство.

Нужно действовать!

Он натянул джинсы, майку, вышел на кухню, посмотрел на термометр, закрепленный снаружи – тот показывал девять градусов. У винно-водочного в ожидании халявы переминались с ноги на ногу постоянные посетители.

Все было как всегда… но что-то было не так и он никак не мог понять – что именно. Обшарив улицу, дорогу, прилегающую территорию, он так и не обнаружил причину беспокойства.

Странно, – подумал он. – Какая-то фигня.

Тут его пронзила догадка. Как?! Как он мог забыть об этом?

Ощупав карманы, он извлек чек из винно-водочного, рекламный буклет ломбарда, которую прихватил из взломанного почтового ящика (теперь кроме назойливой рекламы там больше ничего не было, – ни журналов, ни газет, и уж тем более, писем или открыток), следом достал пару свежих талонов на транспорт…

– Где же она?! Где эта чертова бумажка? – спросил он у самого себя.

Привычка общаться с собой осталась у него с детства – так он не чувствовал себя одиноко, когда мама была на работе, а он сидел в пустой квартире, не зная, чем заняться.

Свернутый листок, ссохшийся и пожелтевший, выпал из заднего кармана джинсов, и, смешно кувыркаясь, приземлился под кухонный стол.

Виктор тут же нагнулся за ним, словно тот мог рассыпаться, исчезнуть, как какой-нибудь древний артефакт.

Однако, когда листок оказался в его руках, им овладел безотчетный всепоглощающий страх. Что в нем может быть написано? Кто в нормальном уме будет платить большие деньги, чтобы передать письмо неизвестно кому через много лет? Ради чего вообще затевать такую сложную комбинацию?

Виктор чувствовал, что не стоит его читать. Нужно достать зажигалку из кармана, чиркнуть колесиком и сжечь бумагу прямо сейчас, пока не поздно.

Но руки сами развернули шуршащий, словно старый пергамент, лист.

Почерк, несомненно, принадлежал ребенку.

Он не сразу узнал очертания букв. Лишь спустя несколько мгновений молнией в мозгу вспыхнула догадка – это был его, Витин почерк. Именно так он писал буквы «з» и «р», лепил слоги там, где было много места и растягивал, когда места совсем не оставалось.

«привет. если ты читаешь, значет письмо дошло до тебя. если нет значет нет. Скорее всего, ты узнал, меня, на всякий случай напишу это я, тот мальчик который говорил с тобой по магнитофону. Меня зовут Витя. Я пишу это тебе потому что у меня больше нет магнитофона, мама сдала его, потому что я сильно провинился. я подумал, что могу написать тебе и ты что-небудь придумаешь потому что ты умный. коробку которую я вытащил из трубы я бросил в колодец моцарта. извени. ничего лучше не придумал. не знаю что там не сморел. пока.»

Строки расплылись в глазах. Виктор почувствовал, как стены квартиры вокруг него принялись вращаться и это вращение с каждой секундой ускорялось. Ноги и руки одеревенели, он буквально не мог пошевелиться. Он стоял в самом центре гигантской карусели и все, что было близко под действием центробежной силы соскальзывало к краям, удалялось, чтобы мгновение спустя исчезнуть навсегда.

Он увидел отца, маму, школьных друзей и подруг, Лену Евстигнееву, ее отца – Грома, увидел Шкета и Леню… из последних сил, цепляясь одной рукой за какой-то выступ, на миг показался и тут же сгинул в небытие Костя Червяков, а карусель вращалась все быстрее и быстрее и бег ее был неумолим.

– Н…н…нет… – зарычал Виктор. Взмахнув руками, он попытался остановить это вращение. С кухонной полки полетели банки с чаем и лавровым листом, стаканы, кружки и тарелки, набор чайных ложек и фотография, где он с мамой на выпускной линейке в 10-м классе.

Он наступил на один из стеклянных осколков, которые теперь усеивали весь пол кухни. Острая боль пронзила подошву. От этой боли он вскрикнул и карусель тут же пропала.

Записка выскользнула из дрожащих пальцев.

– Все-таки… он сделал это… – Виктор посмотрел на кровавый след, тянущийся от его ступни. Странная гордость овладела им. – Не он… я это сделал! – хромая, он доковылял до ванной комнаты и посмотрел в зеркало.

Он рассчитывал увидеть в отражении того самого шестиклассника, которым мог бы гордиться, – вихрастого, улыбчивого и немного застенчивого, но на него смотрело изможденное лицо абсолютно незнакомого человека с обритой наголо головой.

– Я сделал это, – повторил Виктор, включил холодную воду и подставил ногу под струю.

Кровавые завихрения в сливном отверстии гипнотизировали. Постепенно цвет воды выровнялся, кровь остановилась. Он нашел пластырь, заклеил рану и нацепил носок.

Значит, колодец "Моцарта". Надо признать, лучше места не придумать. Туда точно никому не придет в голову спускаться. Только вот остался ли он на прежнем месте? Может быть, его давным-давно засыпали и забетонировали, а сверху выросла безликая многоэтажка или очередной торговый центр… Тогда, все труды напрасны.

Виктор почувствовал странное лихорадочное возбуждение. Он был в одном шаге от больших денег. Пульс участился, в висках прерывисто застучало. Быстро одевшись, он закрыл дверь и вышел на улицу.

Дождь не прекратился, противная мелкая морось висела в воздухе, и одежда мигом стала влажной.

Виктор застегнул воротник куртки, спортивную сумку, в которую положил длинную веревку, небольшой топор и пару перчаток – повесил на плечо.

Все-таки придется туда спуститься. На самое дно, – подумал он.

Странно, но теперь при мыслях о колодце у него не возникало чувство страха, как когда-то давно, в школьные годы. Легенда рухнула, осталось одно название.

Моцарт задержан. Наверняка какой-нибудь плюгавенький гражданин, на которого в жизни внимания не обратишь. Серый и никому не интересный.

Он зашагал знакомой дорогой – через промышленный сектор, заброшенный парк, – нужно было обойти гаражный массив, который, как оказалось, продолжал существовать, хотя вид его был весьма плачевным.

И все то время, пока он шел, в мозгу вибрировала единственная мысль: что же пошло не так? Где он допустил ошибку? Как прокололся? И… в конце концов, как догадался и, главное, смог передать эту записку в прошлом? Ведь что-то же заставило Витю кинуть добычу в колодец, а не припрятать где-нибудь поближе.

Проходя мимо сцепленных ржавым замком ворот с надписью на кривой балке «Охранная территория. Злая собака», он вдруг остановился.

Записка ведь пришла ему не сегодня. Это не обычная почта, где можно четко установить время отправки и время получения.

Отсылая записку в прошлом, Витя уже лишился магнитофона, лишился, видимо, еще чего-то очень важного, но тем не менее, довел дело до конца, не дрогнул.

Он верил тому, другому, будущему Виктору…

Виктор снова достал записку и пробежал глазами по неровным строкам.

Но ведь прямо сейчас… если вообще уместно так говорить, тот, прежний Витя в 1984 году придет вечером домой после того, как достанет тайник из трубы… прослушает запись и сможет предпринять какие-то действия… Ведь не сразу же мама отберет магнитофон, не сразу она обо всем узнает. Разве что, Витю задержит милиция…

Он сложил бумажку, сунул ее в карман и тщательно осмотрел засохшие кусты у забора гаражного кооператива. Удостоверившись, что никто за ним не следит, ступил на тропку, ведущую к колодцу.

Глава 18

1984 год

– Зде-ее-сь поо-чти двадцать ты-ыщ че-еловек ле-ежит, – услышал Витя за спиной голос Шершня и встрепенулся.

Кладбище выглядело абсолютно пустынным и мертвым, как и положено выглядеть кладбищу в октябре.

– Это же… целый город! – ужаснулся Витя. – И они все...

– Ага, тут. Целый го-о-род трупаков.

Витя понимал, что Шершень неспроста повел его сюда и ничего не спрашивал у друга, хотя от близости могильных крестов у него подкашивались ноги и ныло в животе. Мама вот-вот должна была вернуться с работы. Когда она не найдет его в комнате, сразу волноваться не станет – он предупредил ее о том, что пойдет в библиотеку с Владом. Читальный зал работает до восьми вечера. Значит у них есть час, максимум – полтора, пока мама не забьет тревогу. Но если уж она начнет волноваться... Витя даже думать не хотел, что может случиться в таком случае.

Они шли по довольно широкой дорожке меж крестов и могил. Витя то и дело видел на табличках знакомые фамилии. Неужели и правда все те люди, которые когда-то были живыми, смеялись, радовались, чувствовали боль и страх – они все тут лежат? – думал он с замиранием сердца.

– Михаил Афанасьевич Булгаков… – прочитал он на табличке и вспомнил, что мама принесла как-то книжку этого писателя под странным названием… он попытался вспомнить, что было написано на обложке. Это было странно, но там, кажется, речь шла про папу Шершня – так он всегда думал, правда решил не сообщать о своей догадке другу. Мастер… Когда он прочитал название и увидел обложку с двумя силуэтами, подумал, что речь идет именно об учителе труда. Правда, при чем здесь Маргарита? В конце концов, Витя решил, что, видимо, так звали маму Шершня и эта Маргарита не очень хорошая женщина, раз бросила Шершня с отцом.

– Ме-ежду проочим, на то-ой стороне ка-амня написа-а-ано Гоголь, – сказал Шершень, уловив направление взгляда друга.

– Как это? – не понял Витя. – Забрали камень у Гоголя и отдали… Булгакову?

– Ага, – ответил Шершень.

Витя почувствовал неприятную тяжесть на груди. В какой-то телепередаче он слышал, что Гоголь боялся быть похороненным заживо (одна мысль об этом прошибала в мальчике холодный пот и заставляла часто дышать). Но оказывается всякие странные шутки преследовали Гоголя не только при жизни, но и после…

«Как это – взять камень у одного и отдать другому?» – подумал Витя, испытывая гнетущее ощущение холодной тяжести.

– А… му-у-жику, кооторый пе-е-ервый принес цве-еты на э-эту могилу, Бу-у-лгаков завещал кучу де-е-нег.

– Да ну! – обомлел Витя. – Не может быть!

– Мне дя-я-дька рассказывал.

– То есть, если бы я кому-то принес тут цветы, мне бы тоже дали кучу денег?

Шершень пожал плечами.

– По-о-пробуй.

Витя глубоко задумался. В жизни порой случаются настолько странные штуки, что никакого логического объяснения им придумать просто невозможно. Как то, о чем рассказал только что Шершень, а не доверять ему причин у Вити не было.

Они свернули на дорожку поуже. Очень старые надгробные плиты здесь располагались по обе стороны. Уже почти стемнело и это вынужденная экскурсия вызывала у Вити все большую тревогу.

– При-и-шли, – сообщил Шершень, указав рукой на строительную бытовку, спрятавшуюся за хаотичным сплетением серых голых ветвей.

В бытовке горело окошко, и вся она смотрелась как затерянный в диком лесу домик какого-нибудь колдуна.

Шершень подошел к сторожке и два раза коротко постучал. Со стороны это выглядело как условный сигнал.

Витя стоял чуть поодаль, с тревогой глядя на друга. Вся эта эпопея, поначалу казавшаяся легким приключением, постепенно превратилась в сущий кошмар и, в конце концов, привела на кладбище. Что, понятное дело, никак не могло быть добрым знаком.

Если бы мама узнала об этом… – он покрылся холодной испариной. Потом вспомнил надгробный камень Булгакова и ему стало еще хуже. Каково это – лежать там с чужим камнем...

Внезапно за дверью что-то щелкнуло, она распахнулась настежь, долбанув по корпусу сторожки с такой силой, что облупившаяся местами краска осыпалась на землю. В темноте испуганно вскрикнули невидимые птицы. В проеме возник огромных размеров мужик – он был похож на йети, снежного человека, развенчанию мифов о которых был посвящена недавняя статья в журнале «Вокруг света». Длинные седые волосы до плеч, мощные плечи и огромные, невообразимых размеров руки.

Именно так и должны выглядеть настоящие копатели могил, – подумал Витя, невольно сделав шаг назад.

Мужчина с шумом втянул прохладный воздух. Он будто не замечал двух пацанов перед дверью – Шершень стоял чуть ближе, Витя – дальше.

Потом йети покачал головой и сказал:

– Ты же не никогда приходишь с хорошими новостями.

Витя ощутил, как заныл живот. Внезапно появившийся родственник отнюдь не вызвал в мужчине прилива добрых чувств. В конце концов, ему ничего не стоило похоронить их тут обоих, и никто никогда не узнает, что с ними случилось.

Шершень совсем не смутился.

– На-ам надо до-о-мой, – нараспев удлиняя гласные, сказал он без приветствия.

«Ну и отношения у них», – подумал Витя и сжался, предчувствуя, что здоровяку такая безапелляционность может не понравиться. Какие-то два пацана, один из которых отдаленный родственник, заявились на кладбище вечером после рабочего дня и требуют доставить их по месту жительства. Это ли не наглость? Будь он постарше, сам бы всыпал пацану ремня за такую наглость.

Однако здоровяк взмахнул длиной седой гривой и криво ухмыльнулся. Во рту его сверкнул золотой зуб.

– Опять влип?

Витя с удивлением посмотрел на Шершня. Что значит, опять? Для вечно веселого, улыбающегося увальня это приключение – далеко не первое? Он считал своего друга кем-то вроде Винни-Пуха, добрым, безвредным и абсолютно мирным школьником, а оказывается…

Шершень неопределенно мотнул головой.

– Понятно, – ответил мужчина. – Хвоста хоть не было, проверил?

– Нет, – сказал Шершень, пожав плечами. – Все чисто.

– Ладно, подождите.

Мужчина зашел в сторожку, при этом она будто бы перевалилась с одного бока на другой и жалобно скрипнула. Послышался звон ключей, шторка на окне задернулась, свет погас. Мужчина вышел и закрыл дверь на замок.

Ни слова не говоря, он махнул рукой и направился в темноту.

От всего произошедшего Витя буквально онемел. Когда же во тьме перед ним, словно из ниоткуда, материализовалась черная Волга, поблескивавшая хромированными молдингами, он и вовсе потерял дар речи.

– Быстро! – скомандовал мужчина, открывая заднюю дверь.

Друзья залезли в машину. Витя скорее услышал, чем осознал, как стучат его зубы – не от холода, а от впечатлений: страха, удивления и любопытства.

Мужчина завел автомобиль, вырулил на гравийную дорожку, которая привела авто к шлагбауму, который сразу же, будто сам по себе, открылся.

– Дерьмом воняет, – сказал мужчина. – Это к деньгам.

Больше он не проронил ни слова.

Через двадцать минут летящая стрелой по пустынной Москве черная Волга подъехала к книжному магазину перед Витиным домом.

– Дойдете? – спросил он Шершня.

– До-ой-дем.

Они вылезли из машины, которая развернулась и сразу скрылась из виду.

Шершень посмотрел на часы.

– По-оло-вина де-е-евятого, – сказал он. – На-а-деюсь, твоя ма-а-ма еще не со-о-шла с у-ума.

У Вити не было слов, чтобы ответить другу. Он просто стоял и смотрел на его улыбающееся лицо.

– По-о-том все расска-а-ажешь, – сказал Шершень. – Беги до-о-мой.

Витя бросился к дому. Шмыгнул в арку, едва не сбил с ног распивающего портвейн прямо из горла алкаша и, пробежав от начала дома к своему подъезду, метров за двадцать от него вдруг замер. Буквально остолбенел, застыв на месте.

У входа стояла милицейская машина.

Так и должно было случиться, – подумал он. – Ведь ты, на самом деле, знал, что этим все кончится. Ты даже представлял себе эту машину, когда той ночью лежал в кровати и думал об услышанном.

Он сделал шаг назад. В голове, еще не отошедшей от кладбищенских видов, пронеслось, что главное вещественное доказательство его приключений преспокойно лежит в сумке. Улика, которая может стоить слишком дорого. Он впился глазами в милицейские «Жигули», пытаясь понять, есть ли кто внутри. Если его видят – бежать бесполезно и даже опасно: так он с потрохами выдаст себя. Кажется, машина была пуста. Взгляд автоматически поднялся к окнам тети Оли – в них горел свет и ему показалось, что по потолку скользят тени, будто бы в комнате было несколько человек. Он медленно развернулся, стараясь всем своим видом показать, будто вспомнил что-то важное, отчего просто необходимо вернуться туда, откуда он только что пришел. Кто-то смотрел ему вслед – в этом он почти не сомневался, ожидая резкого окрика «Стой! Иди-ка сюда, покажи, что у тебя в сумке!» Однако окрика не последовало и когда он зашел за угол здания, где не был окон, то ждать больше не стал и помчался что есть мочи.

Он бежал, не разбирая дороги, ноги путались в опавших листьях, глаза застилали слезы страха и отчаяния. Дыхание сбилось, шапка слетела с головы, но он не стал возвращаться и искать ее.

И только продравшись сквозь ссохшиеся кусты бузины, когда он рывком открыл сумку, выудил оттуда вонючий ящичек и бросил его в колодец, Витя, наконец, почувствовал себя легче.

Ему там самое место, – подумал он. – В колодце Моцарта. Чертов ящик! Из-за него чуть не возникли самые гигантские в жизни проблемы. Почему тот человек на магнитофонной записи не сказал, что все так обернется? Не хотел пугать? Но это не честно!

Проходя мимо гаражной свалки, Витя снял с плеча сумку и, хорошенько подумав, забросил ее в самый центр мусорной горы, туда, где горы перегнившего тряпья источали смрадную вонь. Объяснить маме, почему сумка так сильно испачкалась (причем, изнутри) в нечистотах он все равно не сможет.

Взвизгнув, из-под мусорной горы дали деру несколько серых жирных крыс.

Витя включил фонарик. Яркий луч, высвечивая узкую тропку под ногами, вел его к дому, навстречу неизвестности.

Глава 19

2010 год

Заброшенную котельную он увидел издалека. Грязно-коричневую трубу и само приземистое кирпичное строение увивали высохшие ветви какого-то вьющегося растения, напоминавшие паутину черных кровеносных сосудов, из которых внезапно откачали кровь.

Тропинку к котельной преграждал забор из сетки-рабицы, а чуть правее, там, где раньше был стоял густой лес, замерли силуэты бульдозеров и экскаваторов.

Преодолеть хлипкую конструкцию забора оказалось непросто. Сетка раскачивалась под его весом, в конце концов, Виктор, едва успев сгруппироваться, перекатился и рухнул по другую сторону.

– Черт! – распластавшись на мокрой земле, он выругался. Чуть повернувшись, охнул от боли. Под правым бедром, на которое он неудачно приземлился, торчал большой острый камень. Джинсы порвались, из бедра сочилась тонкая струйка крови.

– Фигня… – прошептал он, прислушиваясь к тишине.

Огороженный строительный участок, судя по всему, никак не охранялся. Левее и чуть поодаль от здания котельной располагались несколько безжизненных бытовок. Скорее всего, в ближайшем времени холмы и овраги сравняют с землей и начнут строительство нового микрорайона.

Удивительно, что пустырь продержался так долго, – подумал он и начал приподниматься, когда услышал какой-то странный шорох, будто бы кто-то крался в густой траве.

Что это? Ветер? Крысы из гаражной свалки?

Виктор подобрался и напряг слух.

В наступивших сумерках, укутанных плотным туманом, практически ничего не было видно. Сначала он решил, что такая погода пойдет только на пользу и скроет его передвижения от любопытных глаз, но теперь стало понятно, что и сам он в этом сумеречном тумане ничего не видит. Довольно высокий навес над колодцем с нарисованным белой краской знаком бесконечности, по которому он раньше ориентировался, попросту исчез.

Он ощутил нарастающую тревогу. Неподходящее для прогулок время. Да и место не самое приятное.

К тому же пока не поздно, нужно было успеть записать послание для Вити. Обязательно. Он чувствовал странную ответственность перед мальчиком, хотя до конца не мог объяснить себе его реальность.

Где-то в глубине души Виктор понимал, что собеседник по ту сторону реальности действительно существует, но принять одномоментность этого существования со своим собственным не мог, не получалось. Для него Витя жил в далеком прошлом.

Шорох повторился. И теперь он услышал его вполне ясно. Хруст ветки. Шелест примятой травы.

Виктор аккуратно стянул с плеча лямку спортивной сумки, расстегнул молнию и достал изнутри топор, блеснувший в темноте остро отточенным лезвием.

Кто-то его заметил и выслеживает? С момента, как он сошел с поезда, на затылке постоянно ощущался тяжелый взгляд.

Он не успел среагировать, когда с левой стороны практически беззвучно метнулась крупная тень. В ту же секунду раздался оглушительный лай, огромные челюсти щелкнули возле уха, а потом вонзились в левую руку. От неожиданности Виктор не успел испугаться. Только что он сидел на корточках, вглядываясь в темноту, а мгновение спустя уже лежал на правом боку и раненом бедре, которое пульсировало яркой стреляющей болью.

Пес рычал мощно и глухо. Он все глубже вгрызался в рукав куртки и Виктор поначалу обомлел от такой яростной наглости. Это была его единственная более-менее целая куртка – прочная, теплая и функциональная.

И теперь этот гад... решил ее порвать!

Бросив молниеносный взгляд вправо, он увидел рукоять топора, который при нападении с забора выскочил из руки.

Времени на размышления и тем более — гуманизм не оставалось.

Скользнув пальцами по влажному топорищу, он схватил орудие и что есть силы зарядил обухом собаке в нос. Он не хотел убивать животное, и действовал, скорее инстинктивно, чем осознанно. Второй тяжелый удар заставил пса размокнуть челюсти и скатиться в траву.

Тяжело дыша, Виктор поднялся на ноги, подошел к скулящему от боли животному и размахнулся через голову.

– Стой! – сказал он сам себе. – Стой же!

Пес смотрел на него, не отрываясь, и в его слезящихся глазах Виктор прочитал… Да, это была надежда.

– Стой... – в третий раз повторил он и опустил топор к кровоточащему бедру. Ноги дрожали.

Он покачал головой.

– Еще раз до меня дотронешься, убью. Понял? — прохрипел Виктор.

Пес тонко заскулил, попытался сдвинуться с места, но не смог.

– Вот и хорошо.

Пошатываясь, он поднял сумку и пошел вдоль забора. Теперь он сообразил, куда нужно идти.

Вскоре перед ним показались голые кусты бузины, а за ними – светлое кольцо колодца с навесом. Знак бесконечности кто-то закрасил. На его месте теперь был нарисован неровный перечеркнутой круг. Возможно, кто-то хотел изобразить треугольник в круге – знак иллюминатов. Но чем на окраине занимались члены оккультного тайного общества, целью которого, насколько он помнил, было изменение хода истории — было непонятно. Впрочем, наверняка, это обыкновенные художества школьников-прогульщиков.

Когда Виктор продрался сквозь плотный сухостой зарослей и всмотрелся в странный символ, то понял, что знак напоминает скорее часы и время на них показывало примерно без двадцати два.

Виктор оглянулся. Никто его не преследовал. Огороженное поле, утопающее в ночном тумане, выглядело совершенно безжизненно. Слева за холмом, с которого они когда-то катались зимой на санках едва различались строительные бытовки.

Он достал старый отцовский фонарик, большим пальцем двинул выключатель на торце. Вспыхнул яркий свет. Виктор испугался, что его могут заметить. Он прикрыл лампочку ладонью. Свет проникал сквозь нее и некоторое время он зачарованно смотрел на просвечивающуюся словно рентгеном кисть руки.

Затем он встрепенулся, подошел к колодцу и посветил вниз.

Никогда не доводилось ему туда спускаться, кроме того раза, когда кореша Шкета держали его за ноги вверх тормашками. Но это не в счет. Даже тогда, ощущая жуткий страх, он не смог увидеть дна. Сейчас же, когда осенний поздний вечер плавно перетекал в ночь, чернота на дне была похожа на бездну, страшную и притягательную.

Яркий луч фонаря растворялся где-то на полпути.

Схватившись за одну из труб, Виктор перегнулся через бортик и всмотрелся в непроглядную мглу. Дрожащий луч бегал по бетонным стенкам, местами покрытым зеленоватым мхом и черными разводами какой-то плесени.

Он не мог даже примерно предположить, насколько глубок колодец. Хватит ли веревки, чтобы спуститься на дно или он беспомощно повиснет как сосиска где-то посередине?

Виктор вспомнил урок физкультуры и подъем по канату к потолку спортивного зала. Один раз он свалился на маты ровно с трети пути, чем вызвал кучу злорадных замечаний и насмешек со стороны одноклассников.

С тех пор он приходил в зал каждый вечер, заглядывал туда, чтобы никого не было и тренировался, пока не смог подняться на самый верх только при помощи рук.

Случайная свидетельница его рекорда – уборщица Полина Андреевна, пожилая добродушная женщина, как раз выжимала тряпку в ведро, когда он коснулся рукой подернутого тонкой паутиной потолка.

– Вот это да, Витька! Ну ты герой!

Она волей-неволей следила за его попытками на протяжении почти полугода и когда он, наконец, одолел эту вершину, была очень рада за мальчика, в глазах которого светилось неподдельное счастье.

– Преодоление себя – вот настоящая задача для мужчины! – сказала она вполголоса, но он расслышал ее и благодарно улыбнулся.

На следующем уроке физкультуры, когда раздался свисток и пацаны под нестройное улюлюканье и заинтересованное, но тщательно скрываемое внимание девочек потянулись к канату, он вызвался первым, что само по себе было делом невиданным.

Класс притих. Канат – сложное упражнение и первым идти на него может позволить себе лишь камикадзе. Или…

– Крылов! Ты что, сто грамм хватанул для храбрости перед уроком? – послышался чей-то голос.

Девочки столпились возле матов с низкорослым козлом, через которого им предстояло прыгать, но выполнять упражнение не спешили.

– Ну давай, Крылов… – Альберт Николаевич, молодой физрук с сомнением посмотрел на Витю. – Только я тебе… – он подошел к стопке матов, схватил парочку за брезентовые ручки и подтащил ровно под канат, – соломку на всякий случай подстелю.

– А случаи бывают разные! – съязвил Шкет.

Зал одобрительно заржал.

– Не стоило трудов, – тихо сказал Витя, взялся руками за толстый канат, выдохнул, напрягся и…

Никто слова вымолвить не успел, как он взмыл к потолку. В довершение картины он снял одну руку с каната и хлопнул ею по деревянному шпону, устилавшему потолок. Его окутала пыльная завеса и как раз в этот момент в огромных прозрачных окнах спортзала показалось солнце. Яркие лучи пронзили таинственный ореол, в центре которого находился парень и вызвали вздох изумления у женской половины класса. Пацаны одобрительно молчали. Сейчас каждый хотел оказаться на его месте.

Веревки должно было хватить с запасом. В мотке тридцать с лишним метров, это почти девятиэтажный дом.

Виктор намертво закрепил один конец за скобу с внешней стороны колодца, на всякий случай обмотал вокруг трубы, на которой крепился навес, надел перчатки. Подумав, сам обмотался шнуром – наподобие, как это делают промышленные альпинисты. Теперь можно было спускаться под натяжением. Перекинув ногу через бетонное кольцо, он нащупал одну из скоб, которые ступеньками уходили вглубь, перелез целиком, и, глянув на едва различимые огоньки жилых домов где-то вдалеке, нырнул вниз.

Это было очень рискованно – соваться в колодец без напарника в такое время суток. Да и вообще… Однако вещь, за которой он спускался на дно, не предполагала свидетелей.

Он ставил одну ногу, опускал другую, немного отдыхал – светил фонариком, осматривая дальнейший путь – и продолжал свой путь.

Далекий неясный шум города пропал и стало совсем тихо, даже как-то жутковато.

Он подумал, что, если с веревкой что-то случится, он рискует не подняться. И вряд ли кто-то его найдет. Скорее всего, мобильник покажет ноль делений на такой глубине. Шкет и Леня думают, что он болеет. Раньше, чем через неделю, никто не хватится.

Тетя Оля? Она, пожалуй, забьет тревогучерез несколько дней. Вспомнят о нем и в опорном пункте, где он должен отмечаться на днях.

Шаров…

Это же был тот самый Шаров или однофамилец?

Виктор не успел рассмотреть мужчину, да и не стремился пялиться на майора, чтобы не раздражать того лишний раз. Но календарь… фамилия… все говорило о том, что это был тот самый Шаров… тот самый!

Сверху на голову посыпался песок с мелкими камешками. Один из них попал ему в глаз. Виктор зажмурился, рефлекторно потянулся, чтобы извлечь соринку. Рука, сжимающая фонарь – разжалась и он даже не понял, что произошло: единственный источник света полетел вниз и через какое-то время, показавшееся ему пугающе долгим, упал на дно колодца. Судя по всему, фонарь не разбился и продолжал светить, хотя свет этот был похож на тлеющую лучину с расстояния в километр.

Скорее всего, фонарик упал лампочкой вниз – решил он.

Теперь придется подсвечивать мобильником. Однако — насколько того хватит? Если разрядится батарея, даже призрачной надежды на спасение не останется.

Ухватившись рукой за ржавую и слегка шатающуюся скобу, Виктор включил свет на мобильнике. Он посветил над собой и не увидел верха колодца. Будто кто-то положил крышку, отрезав его от внешнего мира.

– Это так кажется, – прошептал он, чувствуя нарастающую панику. – Просто уже ночь, поэтому ни черта не видно. Успокойся, дыши... Витек! Только не ссы!

Однако, когда он направил свет под ноги, выискивая место, куда шагнуть, выяснилось, что ступеньки в виде скоб закончились. Конец веревки, за которую он держался, исчезал где-то в глубине.

Стало понятно: добыча будет нелегкой. Если все же он сможет спуститься, существует вероятность и довольно большая, что подняться уже не получится. Не хватит сил.

Перед глазами возник урок физкультуры, после которого отношение в классе к нему изменилось. Его стали уважать и даже побаиваться. Чтобы чего-то добиться, придется долго и упорно работать. Ничего не бывает просто так.

Виктор застыл на месте. Он взмок от напряжения. По спине катились градины пота.

Что делать?

– Я смогу, – прошептал он и повис на веревке, которая больно врезалась в кисти рук.

Отматывая трос, скользящий через пояс, он начал снова погружаться вглубь. Сколько же здесь метров? – думал он. Пятнадцать? Двадцать? Зачем и кому пришло в голову рыть так глубоко?

Наконец, когда по его подсчетам прошло минут сорок, ноги коснулись чего-то мягкого и податливого.

Почуяв опору, он замер и тут же посмотрел наверх.

Не видно ни зги.

В голову полезли неприятные мысли. А что, если на дне колодца лежит полуразложившийся труп? А рядом еще один… И сам он тоже рискует тоже стать жертвой жуткого колодца...

Виктор попытался себя успокоить. Наверняка милиция сто раз спускалась сюда, по крайней мере, когда в районе пропадали люди.

Запах вокруг стоял приторно-затхлый – сырость вперемешку с гниющими растениями, неприятный, но ничего криминального — так обычно пахло в низинах и оврагах.

Он потянулся за фонариком, который действительно упал лампочкой вниз. Странно, что не разбился, – подумал Виктор.

Он посветил под ноги, готовясь к худшему.

Однако… ничего такого, что могло бы его напугать, он не заметил.

То, что он принял за мягкое и податливое – оказалось полусгнившим стеганым бушлатом. Похожие им выдавали в колонии. Ветки кустарников, битое стекло, консервные банки, несколько рваных пакетов… один он отодвинул и с отвращением бросил назад – под пакетом обнаружился обглоданный скелет мелкого животного, — скорее всего, кота.

Виктор прошелся лучом по периметру. Ничего, что могло быть похоже на металлическую коробку.

Кто-то побывал здесь до него? Такое тоже возможно… Однако… сколько лет прошло? Больше двадцати пяти. За это время в пустом колодце могло нарасти несколько метров нового грунта.

Вздохнув, он с отвращением принялся разгребать мусор. Места было мало и очень скоро он начал ощущать нехватку воздуха. Дыхание сделалось сбивчивым, поверхностным, дышал он часто и неглубоко.

Может статься, Витя его просто обманул и в колодец он ничего не бросал. Или бросал, но промахнулся в темноте.

– Вряд ли… – сказал он сам себе. – Она должна быть тут!

Продолжая рыть, он помогал себе топором как лопатой. Позади образовалась куча земли, тряпок и мусора высотою в метр, но ничего даже приблизительно похожего на металлическую коробочку, не попадалось.

Им начало овладевать чувство обиды, злости и какого-то глухого отчаяния.

С тупым остервенением он вгрызался мокрыми перчатками в черную землю, хватая землю и мусор, и гвыворачивая их на себя. Затем, когда стало ясно, что с этой стороны пусто, он принялся закидывать вырытую нору и рыть позади.

В руки попалась ржавая коньячная фляжка, открыв которую он почуял запах алкоголя. Перевернул ее и несколько капель упало в рот – горьких и отвратительных.

Однако, стало легче.

Посмотрев на кучу земли, он почувствовал себя старателем, пытающимся найти крупицу золота в огромной куче дерьма.

Копнув еще несколько раз, ему вдруг показалось…

Или только показалось?

Тонкий, едва уловимый запах.

– Нет, это невозможно, – пробормтал он, чувствуя, как тошнотворный страх поднимается откуда-то из глубины его существа.

Запах.

Он настолько хорошо знал его, что даже с закрытыми глазами, связанными руками и ногами мог сказать, кому он принадлежал.

Знал, потому что сам подарил Лене эти духи.

Подарил, после того как… у него появились деньги.

Пальцы наткнулись на кусок ткани и скребнув в глубине ямы, он выудил обрывок ткани, черный от грязи, мокрый, но… сомнений не было.

Это ее маечка, она была в ней на суде, чтобы поддержать его – маечка с сердечком.

Его пронзила жуткая мысль. Виктор попятился, но бежать было некуда. Неужели она… Моцарт достал ее?

На дрожащих ногах он приблизился к яме, откуда только что извлек страшную находку и посветил вглубь. Что-то блеснуло на дне. Он опустился на колени и скребнув пальцами землю, выудил продолговатую коробочку, от которой явственно разило дерьмом.

Виктор сначала даже не понял, что это такое. Все его мысли были поглощены жутким предчувствием. Когда же он перевернул и потряс найденный предмет, внутри что-то брякнуло и переместилось.

Тогда его осенило:

НАШЕЛ! НАШЕЛ!!!

В одной руке он держал остатки девичьей майки с едва проглядывающим сердечком, в другой – коробку, заброшенную Витей в колодец в далеком тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году.

Он невольно взвешивал эти предметы, пытаясь понять, что для него важнее – любовь или деньги.

Кажется, выбор довольно прост, но теперь он не мог однозначно его сделать.

Он стоял внизу, уставившись на свои находки, пока сверху не раздалась полицейская сирена, круглое отверстие прочертили лучи фонариков, а потом, пару минут спустя, над ним показалась голова в фуражке.

– Товарищ капитан! Тут он! Думал, небось, что спрячется от нас! – крикнул кому-то мужчина. – Эй! – теперь он кричал прямо в колодец. Голос полицейского, усиленный эхом, бил по ушам: – Слышишь меня? Сам вылезешь или помочь?

Глава 20

1984 год

Ольга Викторовна всю неделю жила предвкушением субботы. Раньше она и представить не могла, что вне пределов ее существования, очерченного столовой, где она работала директором, домом, магазином и изредка – знакомой портнихой, существуют другие люди, так сильно не похожие на нее саму и тех, с кем приходилось сталкиваться каждый день. В ее сознании произошел глубокий, почти экзистенциальный надлом.

Она приходила на работу, вглядывалась в бюст Владимира Ильича Ленина, стоящий вполоборота на тяжелом сейфе, как бы охраняя богатства родины, подписывала распоряжения, утверждала меню и контрольные карты на новые блюда, ругала поварих и грузчиков, и все это повторялось вновь и вновь, без конца и края. Одно и то же каждый день.

Николай Степанович, местный почтальон, какое-то время действительно интересовавший ее, после увиденного ею там, на стадионе, потерял все шансы. Теперь она не только не махала ему с балкона как прежде, но старалась вообще избегать встречи с ним, даже несмотря на подсунутый на днях в почтовый ящик очень дефицитный журнал мод «Бурда Моден».

Она знала, что это его рук дело.

В четверг она ушла пораньше с работы, благо отпрашиваться было не у кого – сама себе начальница. Зашла в сберкассу и сняла с книжки пять тысяч рублей.

Когда кассир протянула ей пачку пятидесятирублевых купюр, сердце ее забилось пуще прежнего. Разумеется, в столовой была возможность зарабатывать в обход кассы, и она пользовалась этим: был и левый товар, и неучтенная сметана, и масло не того сорта, и много других способов поправить материальное положение.

Возможность достать спиртное, опять же или устроить свадьбу по высшему разряду, но недорого – все это позволяло ей считать себя женщиной скорее состоятельной, точнее говоря, выше среднего класса.

Однако, чего-то постоянно не хватало. И это ощущение не давало ей свободно вздохнуть, раскрыть и ощутить всю полноту жизни.

– Машину покупаете? – потупив взгляд, спросила девушка за стеклом.

– Что? – Ольга Викторовна витала в мечтах и не расслышала вопрос. – А… да, – спохватилась она. – Машину. Покупаем…

Кассирша хлопнула глазками и принялась отсчитывать двадцатипятирублевые купюры.

– Жигули, наверное! – предположила она.

– Да… – мечтательно ответила Ольга Викторовна.

– А мы в том году Москвич взяли, – похвасталась кассирша. – И, знаете, что? Он ничуть не хуже Жигулей, а проходимость куда лучше!

Ольга Викторовна кивнула и пожала плечами:

– Мне по городу ездить.

– А... ну да, – протянула девушка, подавая еще одну пачку. – Но, если, допустим, путешествовать…

– Я лечу самолетом, – прервала ее Ольга Викторовна.

Дождавшись, пока кассирша сделает запись в сберкнижке и немного раздраженная этими вопросами, она покинула просторное помещение сберкассы на углу Сиреневого бульвара и Никитинской.

Она планировала дойти домой пешком, наслаждаясь этим прекрасным, хотя и немного туманным осенним вечером. Ее не смущала мелкая морось и налитое тучами свинцовое небо.

Она вспоминала легкое прикосновение и тонкий запах одеколона того мужчины, который подошел к ним во время забега на пять тысяч метров. Элегантно одетый, с роскошными манерами, изящный и загорелый… Он прошептал ей что-то неимоверно романтическое и невероятное, чего она никак не ожидала услышать:

– Может быть, мадам желает сделать ставку? Жду вас на следующих выходных, обязательно приходите.

Его бейдж, светлая рубашка, брюки – он был словно ангел из другого мира! Того самого, о котором втайне мечтала Ольга Викторовна.

И поэтому, когда в понедельник она вернулась в столовую, вошла в свой кабинет, увидела бюст Ленина, издевательски смотрящего куда-то в область переносицы, с трудом сдержала себя, чтобы не метнуть эту статую со второго этажа прямо на головы матерящихся грузчиков.

Уже соображают, – подумала она.

Она очень хотела поставить. И дело даже не выигрыше, хотя натура у нее была увлекающаяся и азарт был ей свойственен, а в том пороге вхождения в общество, куда обычным смертным путь был заказан. Она хотела поставить на кон свою жизнь, – прежнюю, серую и бессмысленную, чтобы хотя бы на короткое время ощутить пьянящее чувство свободы.

Разумеется, она не планировала ставить сразу всю сумму, но тут уж как получится.

Больше всего ее волновал мужчина с бейджем – судя по всему, он был кем-то из администрации стадиона. Не директором, конечно, но и не самым последним лицом.

Теперь, когда она медленно шла домой, переполненная чувствами и эмоциями, нужно было решить – брать с собой Витю или нет. И если нет, то как ему отказать? Наверняка, он ждет этого похода.

С одной стороны, она не хотела, чтобы мальчик (впрочем, какой он мальчик – подросток!) стал свидетелем… она покраснела, когда подумала об этом. Да, флирта – с красивым, обеспеченным и незнакомым мужчиной. И не просто флирта, это была мечта… единственно возможный способ вырваться из привычного и опостылевшего колеса существования. Работа-дом-одиночество-скука. От рождения и до смерти.

Господи! Она снова представила, как он наклоняется, чтобы что-то ей прошептать и слегка, неуловимо касается ее шеи – и вся покрылась мурашками.

До субботы остался всего один день, и она не представляла, как прожить его. Хоть на больничный выходи.

Ольга Викторовна свернула на боковую улочку, тихую и спокойную. И хотя в конце ее располагался пустырь, а дальше гаражи – она часто ходила здесь, несмотря на грязь и темноту.

Внутри ее все пело и ликовало. Витю, разумеется, она возьмет. Во-первых, с ним будет спокойнее, а во-вторых… тут она задумалась.

Мальчик угадал невероятный исход забега. Разумеется, это могло быть чистой случайностью, но она прекрасно видела, что он будто бы и не удивился своему предсказанию. Ольга Викторовна где-то читала, что некоторые дети могут обладать пророческим даром до определенного возраста. Особенно, если в детстве у них случались падения и удары головой.

– Наверняка, Витька треснулся где-то… – задумчиво произнесла она. – Нужно будет у Маши спросить. Кажется, она рассказывала что-то такое…

Она перешла улицу на другую сторону. Осенние листья шуршали под ногами и создавали какое-то особенное романтическое настроение.

Оставался вопрос с Николаем Степановичем… Нужно было как-то мягко намекнуть, что… что между ними ничего не может быть. Впрочем, это ведь было очевидно. С чего вдруг он себе в голову втемяшил, будто бы она…

Нет конечно, человек он интересный, начитанный, не пьет, не курит… в общем, правильный. Можно сказать, – идеальный… и не в деньгах даже дело: она не считала себя бедной и вполне могла вытянуть трех таких Николаев Степановичей. Но только вот… душа просила другого.

Она вздохнула, словно заранее извиняясь перед интеллигентным, но совершенно не эффектным мужчиной.

– А что тут сделаешь… таково жизнь, – снова сказала она и улыбнулась, довольная глубиной своей фразы, показавшейся ей как нельзя к месту.

Переступив через бревно у входа в небольшой заброшенный сквер, она глянула на высившуюся справа трубу давно не работающей котельной и пошла к дому, едва слышно напевая под нос:

– …а я про все на свете с тобою забываю…

Вдали уже показался крайний подъезд, и она ускорила шаг, вспомнив, что хотела пролистать журнал «Бурда моден», подкинутый Николаем Степановичем. Приятно, конечно… Нужно успеть заказать своей портнихе что-нибудь модное и элегантное. Она чувствовала, что скоро ей это может сильно пригодиться.

Бесплотная тень шмыгнула в пролеске, юркая и почти неуловимая.

Ольга Викторовна была не из пугливых. В столовой ей приходилось держать в узде таких мужичков, в том числе судимых и даже не по одному сроку, что мало чего боялась, но все же предпочитала проходить лесок быстрым шагом, каждый раз проклиная правительство и лично товарища… тут она прикусывала язык.

«Один недавно помер. Еще не хватало», – думала она, чувствуя, как с замиранием бьется сердце.

– Хоть бы фонарь…

Не успела она договорить, как на шею легла и молниеносно затянулась удавка. Она, конечно, слышала про неуловимого Моцарта, но все эти разговоры вызывали у нее легкую улыбку. Попадись он ей под руку, скорее всего, снесла бы одним ударом.

И сначала, почувствовав на шее странное натяжение, она даже улыбнулась. Мол, попался, гаденыш!

Но не тут-то было.

Удавка затянулась так, что лицо побагровело, глаза налились кровью и были готовы выскочить из орбит. Она слегка брыкнулась, но державшись ее человек, оказался заметно сильнее.

В голове поплыли радужные пятна и вспыхнула яркая белая звезда – она подумала, что наконец зажегся фонарь и хотела даже сказать спасибо ЖЭКу, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип.

Она попыталась просунуть пальцы под нить, но это оказалось невозможно – слишком велико было натяжение и слишком быстро она теряла силы.

«Странно, я думала, это будет совсем по-другому…», – подумала она совершенно ясным и трезвым умом, прежде чем осесть на мокрую землю. Когда она повалилась, – тяжело и грузно, где-то не так далеко раздались быстрые шаги.

Преступник отпустил хватку, видимо испугавшись мельтешащего фонарика, который сопровождал бегущего совсем рядом человека. Это мог быть физкультурник на вечерней пробежке или собачник, коих здесь водилось немало.

Почувствовав свободу, она дернулась, вскочила на ноги словно раненая буйволица, и что есть мочи бросилась вперед, к дому, размахивая руками и хрипя во все горло.

Ветки хлестали по лицу, ноги путались в мягком и глубоком лиственном ковре и, скорее всего, злоумышленник догнал бы ее, непременно бы догнал, потому что она не могла бежать быстро из-за лишнего веса, а до дома оставалось еще метров сто пятьдесят. Слишком много.

Но буквально в десяти метрах от кромки леса она врезалась во что-то мягкое и забилась точно в силках. Только тогда из ее горла вырвался истошный крик, который, кажется, привлек внимание всего двора и распугал ворон на верхушках темных деревьев.

– О…Ольга Викторовна!!! Что с вами?!

Она открыла глаза и увидела прямо перед собой лицо Николая Степановича, держащего ее в объятиях.

Она дрожала всем телом и не могла толком ничего сказать.

– Там… там… – только и вырывалось из ее груди.

Он посмотрел в направлении тропинки, потом вдруг увидел ее шею с тонким кровавым ободком.

– О господи! На вас напали?!

Она кивнула и разрыдалась на его груди.

– Нужно вызывать милицию, срочно! – возбужденно произнес он, озираясь.

Она кивнула. Глухие рыдания сотрясали ее крупное тело.

Потом она вспомнила про сумку и пошарила рукой по талии.

– Сумка… – тихо сказала она. – Сумку украли…

***

Витя решил, что терять уже все равно нечего и шагнул в подъезд. Милицейская машина у крыльца была не одна. Их тут стояло три или четыре, в дополнение к ним, рядом находилась и скорая. Он понял, что дело пахнет не только керосином, комнатой милиции и исключением из пионеров, но, возможно, даже тюрьмой. Колонией для малолетних преступников.

Раз скорая, значит дело настолько плохо, что у мамы поднялось давление, а может быть и сердце…

От ужаса у него потемнело в глазах.

Только бы с ней было все хорошо… Хотя какое там хорошо, если вызвали скорую – мысли его теснились в голове и от этого было еще хуже.

Взявшись за дверную ручку, он подумал, что хуже всего сейчас маме. Ее наверняка выгонят с работы, и после потери мужа, папы, это будет второй сильнейший удар за год. Не считая, конечно того, что ее сын стал преступником.

Уже на первом этаже он расслышал отрывистые голоса, доносящиеся сверху и ему стало совсем плохо. Пошатываясь, он поднялся на второй этаж, остановился и подумал, что с обретением чудесного магнитофона вся жизнь пошла куда-то под откос. Он покачал головой. Будет правильнее действительно сдать его в комиссионку. От греха подальше.

Впрочем, этот вопрос можно было считать уже решенным.

Сдадут без него. Чтобы компенсировать ущерб от преступления, а мама еще долго будет выплачивать с нищенской зарплаты какой-нибудь уборщицы в школе…

Он с ужасом подумал, что она будет работать уборщицей в ЕГО школе…

Вздох раскаяния, сожаления и боли вырвался из груди.

– Не-ет!!!

Переложив сумку в руку, он дошел до своего этажа и, понурив голову, остановился на последней ступеньке.

На площадке курили два милиционера: один молодой, второй постарше. Оба были серьезными и какими-то взвинченными.

Витя поднял голову, глаза его стали влажными, голос дрожал:

– Сдаюсь. – Ничего лучшего он придумать не смог.

Зажмурившись, он вытянул руки, ожидая, когда на них защелкнутся наручники. Неожиданно он испытал странное облегчение.

«Вот и все», – подумал он. – «Хорошо, что это, наконец, закончилось».

Пауза затягивалась, а звона наручников он не слышал.

Наконец грубый мужской голос, выпустив изо рта дым, сказал:

– Парень, это плохая шутка. Иди-ка ты лучше домой.

Витя открыл глаза.

Двое милиционеров продолжали курить, не обращая на него никакого внимания.

О медленно опустил руки.

– Вы не меня пришли арестовать?

Тот что помоложе, несмотря на плохое настроение, прыснул в кулак.

Старший, усатый и довольно важный, с четырьмя звездами капитана на погонах, сказал:

– За двойки, на твое счастье, пока нет статьи. Давай, иди делай уроки. Хотя… – он посмотрел на мальчика более пристально.

– Ты случайно в районе… этой, как ее… котельной недавно не был?

Витя отошел на полшага. Отступившая угроза снова возвращалась. Но врать ему не хотелось, хотя, сейчас, возможно, врать было нужно.

– Был. Я там кошек гонял, – он потупил взгляд.

Усатый поднял брови.

– Вот как? Кошек? Когда?

– Может полчаса назад.

– Ты кого-нибудь там видел из взрослых? Незнакомых людей, может быть, тебе что-то показалось…

Дверь тети Олиной квартиры отворилась, и Витя увидел внутри несколько человек – в форме и по гражданке. Один был с чемоданчиком, второй держал какие-то бумаги. В отражении зеркала он увидел и саму тетю Олю. Она сидела на кресле с перебинтованным горлом и смотрела в пол – потерянная и совершенно поникшая, не такая, какой он привык ее видеть.

– Там… никого не было… – ответил он несмело, все еще не веря, что милиция тут вовсе не из-за него.

Внизу хлопнула дверь, по ступенькам быстро-быстро застучали каблуки. Через минуту перед ним появилась мама. Ее лицо было белее мела.

Когда она увидела Витю в окружении двух милиционеров, то пошатнулась, схватилась за перила и застыла.

– Мам! – Витя метнулся к ней и поддержал за руку. – Мам, все хорошо! У меня все хорошо! – он хотел было дополнить, что пришли вовсе не за ним, но вовремя остановился. – Тетя Оля… там…

– Значит, ты никого не видел? – повторил вопрос усатый милиционер.

Витя задумался.

Если он что-то и видел… стоит ли им об этом говорить? Ведь, как сказал Гром, уже двоих человек расстреляли по ложному обвинению.

А что он, собственно, видел?

Тень. Но тени в сквере – в порядке вещей.

Видел что-то еще… велосипедное колесо в кустах. Тонкие стальные спицы. Оранжевый катафот блеснул в глаза, когда он шарил фонариком вокруг. На таком ездит Николай Степанович. Сказать им?

– Ничего не видел, темно там было…

Снизу снова послышались быстрые шаги. На третий этаж взлетел взмыленный милиционер и протянул усатому черную женскую сумку.

– Вот, товарищ капитан! Нашли в роще.

Мама подалась вперед и охнула.

– Я знаю ее! Это же Олина сумка! – он посмотрела на открытую дверь квартиры соседки. – Господи… Оля… что с ней?

– Отделалась легким испугом… – произнес капитан. – На этот раз…

– На этот раз? Что вы…

Капитан отмахнулся.

– Гражданка, не мешайте работе следственной группе. Идите домой и ждите, пока вас не опросят. – Он поднял тяжелый взгляд на Витю. – И ты тоже иди… герой.

Мама опустила виноватый взгляд, взяла Витю за рукав и потянула к двери.

Пока она возилась с ключами, Витя услышал голос из квартиры соседки.

– Гражданка Веселовская, это ваша сумка?

– Моя… – сказал сдавленный голос.

– Посмотрите внимательно, пропало ли что. Если пропало, что именно.

Послышалось шуршание. Витя напряг слух. Мама, кажется тоже не слишком спешила открывать дверь.

– Да… здесь не хватает… денег.

– О какой сумме идет речь?

– Пять тысяч… час назад я сняла в сберкассе и…

– С какой целью вы сняли такую крупную сумму?

Возникла пауза. Звенящую тишину в подъезде нарушал лишь громко включенный телевизор где-то на нижних этажах.

Голос Игоря Кириллова сообщал:

– …в магазин по продаже автомобилей поступила партия совершенно новой марки Жигули – Ваз-2104, универсал на базе ВАЗ-2105. Приглашаем москвичей и гостей столицы…

Они зашли в квартиру, и мама закрыла дверь на все замки. Несколько раз проверила их и только тогда сняла пальто.

– Какой ужас… – прошептала она.

Витя подошел и обнял ее.

В полной тишине они простояли несколько минут.

Потом он сказал:

– Мам, я думаю, нужно сдать магнитофон в комиссионку. Мне он только мешает, отвлекает от занятий. Да и лишние деньги не помешают.

Он посмотрела на сына и смахнула слезинку.

– Да, сын, – сказала она. – Тебе нужен новый спортивный костюм... Кстати, как ваш поход в библиотеку?

Витя обернулся на пороге своей комнаты.

– Я читал «Пикник на обочине», только-только поступил новый сборник. И мне… мне показалось, что запись на пленке какая-то другая.

Мама подумала и кивнула.

– Мне тоже так показалось.

Глава 21

2010 год

Первой его мыслью было бросить только что найденную коробку под ноги, в черную яму, – туда, где лежала полусгнившая майка с сердечком. Виктор погасил фонарик и, глядя, как направленный сверху луч заметался по стенкам, злорадно усмехнулся. Колодец был слишком глубок для их китайских фонарей.

«Все равно откопают и найдут, – подумал он. «Наверняка кого-нибудь спустят и перероют десять раз в поисках запретного, криминального или ценного. Ведь, понятное дело, нормальный человек по доброй воле на такую глубину в такое время не полезет».

Чтобы немного выиграть время и унять сердцебиение, Виктор погасил фонарик. Потом неспеша расстегнул сумку и, предварительно обернув тряпкой, положил вонючую находку внутрь.

Будь что будет. Так хотя бы есть шанс сохранить вещь.

Он вспомнил, что должен записать сообщение для мальчика, попытаться сделать так, чтобы магнитофон остался у парня. Как убедить его и маму на сдавать аппарат в комиссионку? Он понятия не имел. Однако прекрасно понимал, что, если под ногами, в куче земли, перемешанной с кошачьими костями, шерстью, листьями, ветками и мусором криминалисты обнаружат человеческие останки, труп однозначно повесят на него. И неважно, сколько пролежало тело, пять или двадцать пять лет…

Его прошиб озноб. Только сейчас он почувствовал, как сыро, холодно и жутко на дне колодца Моцарта.

– Эй, ты где там?! – раздался сверху грубый голос. – Лучше не заставляй нас спускаться за тобой!

К полицейскому подошел второй человек, направил фонарь в колодец и сказал:

– Вот черт, ничего не видно! Где он там?!

– Я таких глубоких колодцев в жизни не видел, – ответил ему первый.

– Ага. Как жопа какая-то.

Послышался смех.

– Ну гаврик, ты там не уснул? Лезь наверх! Мы скучаем!

Виктор почувствовал, как натянулась и дрогнула веревка. Им ничего не стоит отвязать ее и смеха ради накрыть колодец крышкой. Никто его не хватится, по крайней мере, неделю. А сам колодец в ходе строительных работ могут просто засыпать, чтобы не возиться.

– Я иду! – крикнул Виктор с нажимом и эхо вынесло его голос наверх.

– О, слышал? Он лезет. Скалолаз!

Раздался лающий смех.

Потянувшись, Виктор поправил сумку, ухватился за трос и, напрягшись, заработал руками.

Когда он, наконец, добрался до нижней ступени колодца, кажется, прошла вечность. Ладони и пальцы покрылись мозолями, каждая клеточка тела отдавалась болью. Барахтаясь в полной темноте, лишь изредка озаряемой вспышками фонариков, он был похож на застрявшего между небом и землей, прошлым и будущим, призрачного фантома – и, когда руки, наконец, коснулись сбитого, неровного края железобетонного кольца, а свежий воздух наполнил легкие, он понял, что получилось.

Он снова смог. Как когда-то в школе.

Кое-как перевалившись через край, он тут же получил увесистый удар дубинкой по бедрам.

– Стоять, скалолаз! Руки за спину, ноги расставил! Шире! Шире, даун!

Получив еще пару ударов, он принял требуемое положение.

– Че в сумке?

– Ничего, инструмент, – сказал Виктор.

– Брось к ногам!

Он выполнил приказ.

– Сивак, глянь, что там у него.

Взвизгнул замок молнии. Краем глаза Виктор увидел, как один из полицейских наклонился над сумкой и подсвечивая фонариком, перебирал содержимое.

– Фонарь… топорик... что тут еще… бомжпакет, тряпка… коробка еще какая-то… ничего нет.

– Что за коробка?

– Щас…

Полицейский достал коробку, поднес ее к лицу, осветил фонарем и через мгновение швырнул ее назад в сумку.

– Фу-у, черт!

– Что? Что там? – беспокойно спросил второй полицейский, который держал Виктора за предплечье.

– Говно!

– Сивак, не смешно! Какое говно?

– Откуда я знаю, спроси у него, зачем он говно собирает. Или сам посмотри!

– Ты зачем на охраняемую территорию залез? – задал вопрос, видимо, старший в наряде. – Что ты в этом колодце забыл?

Виктор судорожно пытался сообразить, что можно ответить, но в голову ничего толкового не приходило, да и позиция, в которой он стоял, не способствовала работе серых клеточек.

– Ключи упали, полез доставать, – сказал он и новый удар дубинкой по спине сообщил ему, что ответ полицейским не очень понравился.

– Понятно. Маша-растеряша, значит… Ладно, в участке разберемся, грузи его, Сивак!

Полицейский, который рылся в сумке, взял Виктора под локоть и слегка подтолкнул.

– Иди. Только без глупостей.

Они обогнули колодец и вышли на узкую раскисшую тропку.

– Давай, вперед! – скомандовал полицейский.

Туман, кажется, стал еще гуще и, скорее всего, если бы он бросился в кусты, они вряд ли бы его догнали. Он знал здесь каждую кочку, каждый кустик. Впереди, подсвечиваемая маленьким красным огоньком, высилась труба котельной.

Но в результате он останется без находки, на поиск которой потрачено столько сил не только в сейчас, в настоящем, но и в прошлом. Он не мог этого допустить. Выхватить же сумку не представлялось возможным – она была у полицейского, который матерился где-то позади, вытаскивая ноги из чавкающей грязи.

Скорее всего, они даже не полезут в колодец, – подумал он, прихрамывая. Бедро болело и, кажется, начало снова кровоточить.

У ворот, прямо возле одного из покосившихся вагончиков стоял плюгавенький мужичок в телогрейке и кирзовых сапогах, покрытых засохшей грязью. Он уже прилично принял на грудь и покачивался в такт скрипящим позади него воротам.

Серая с подпалиной собака невероятных размеров у короткой лестницы в вагончик начала было скалиться, но, когда увидела Виктора, тут же прижала уши и поспешила убраться восвояси.

– Он, он! – заплетающимся языком начал мужик. – Я сразу заметил, он полез во-он там! – сторож показал рукой куда-то в туманную даль. – Еще видно было. А потом пса моего по башке огрел! Эй, Чилик, ты где? Эй! – он обернулся и, не обнаружив собаку, пожал плечами. – Только что здесь был…

– И все? – спросил полицейский, который держал сумку.

– Ну… – виновато сказал сторож, – я… это… думал, он срезать что хочет с техники… или соляры слить…

Полицейский брезгливо поморщился.

– Ладно, открывай ворота. Сивак, грузи его. В отделе разберутся.

Сторож бросился выполнять приказание. Подталкиваемый полицейским, Виктор залез в узкую клетку воронка, дверь за ним захлопнулась и уазик, два раз чихнув, выкатился за пределы стройплощадки. В окошке мелькнула труба котельной. Машина подпрыгнула на ухабе, и он со всей силы ударился головой о железную переборку. В глазах на миг потемнело. Виктор охнул. В салоне раздался веселый смех.

– Может покатаем его немного, все равно спешить некуда.

– А чего… давай!

Секунду спустя динамик выплюнул жесткий бас, захрипел и забулькал от превышения мощности. Мотор взревел, машина понеслась по бездорожью, подпрыгивая, взлетая на пригорках и проваливаясь в глубокие ямы, казавшиеся бездонными.

Виктор попытался найти за что можно ухватиться – и у него даже получилось, но спустя пару минут началось такое бездорожье, что все попытки удержать равновесие могли привести к вывиху или даже перелому рук и ног.

Он закрыл голову руками и сел на пол, ощущая себя не то космонавтом на борту спускаемого аппарата, не то пассажиром маршрутки «Люберцы-Жулебино».

Наконец, когда он потерял счет времени, а тело превратилось в сплошной болевой комок, машина выехала на ровный участок. Ревущая музыка стихла, умолкли и взрывы хохота.

Виктор с трудом открыл глаза. Голова кружилась, он не сразу смог сфокусироваться. Когда же взгляд скользнул по клетке, он обнаружил, что буквально вся одежда и вообще все вокруг – залиты темной кровью.

Он поморщился. Тупая боль отдавала в висках глухим набатом. Кровь перестала идти, джинсы в месте пореза были черными.

Машина затормозила, полицейские вышли, а через пару минут открылась и задняя дверь.

– Срань какая… – пораженный увиденным, только и смог произнести Сивак. Вряд ли он испугался самого вида крови. Скорее его обескуражил факт неожиданности: ведь в воронок он сажал нормального и даже трезвого человека, а на выходе получился окровавленный полутруп.

Виктор бессильно усмехнулся.

Он уже понял, куда его привезли. Это был опорный пункт, где ему надлежало отмечаться.

– Э-э… – сказал Сивак, не зная, что предпринять.

– Что там у тебя? – раздался голос второго полицейского. – Клиент не пристегнул ремень?

– Ага… – тихо сказал полицейский.

Перед дверью показалось лицо водилы. Улыбка медленно сползла, он стал сначала белым, потом пунцовым, потом и вовсе каким-то синим.

– Вот же черт…

– Ага… – согласился Сивак.

Чувствуя тошноту, Виктор опустил ногу на землю.

– Может, скорую вызывать, пока он не окочурился? – предложил Сивак так, словно речь шла о каком-то неодушевленном предмете.

– Помоги ему дойти, а там пусть майор решает, кого и куда вызывать. Побыстрее только убери его из машины. Еще не хватало, чтобы он прямо тут...

Сивак протянул руку, и Виктор спустился, скривившись от боли. Они направились к двери опорного пункта.

– Твою же ты мать… – раздалось им вслед. – Кто же это убирать будет?

– Сядь тут пока, – сказал Сивак, показав на деревянную скамью под выцветшим плакатом «Вихрь – Антитеррор».

Он помог Виктору присесть, а сам направился к единственному кабинету с открытой дверью.

– Товарищ майор, тут это… проникновение на стройку, сторож вызвал. Задержали одного. В колодце сидел. Во-от… – неопределенно сказал Сивак и потоптался в дверях.

– Ну и… – ответил знакомый голос. – Что от меня хочешь? Пиши рапорт.

– Он просто… немного поранился… и…

Послышалось глухое ворчание.

– Ты на время смотрел? Какого лешего вы его сюда приперли? Вам тут что, медом намазано? Везите в отдел и оформляйте.

Полицейский говорил нарочито громко, так что звенело в ушах.

– Но…

– Что – но? Как же вы меня… – как там тебя?

– Сивак.

– Что – но, Сивак?

Не выдержав, мужчина вскочил из-за стола, отодвинул стоящего в дверях патрульного и сделал пару шагов по направлению к скамье, на которой сидел Виктор.

По мере его приближения шаги замедлялись, будто навстречу идущему дул сильный ветер. Не доходя пары метров, полицейский остановился.

– Крылов?! А ты чего тут делаешь?

Потом он рассмотрел порванные и пропитанные кровью джинсы задержанного и медленно повернулся к Сиваку, стоящему у него за спиной.

– Это… как понимать?

Сивак, и без того довольно щуплый, сжался в точку.

– Когда мы его сажали, он был нормальный… целый…

– Целый? – язвительно переспросил участковый. – У него с собой было что?

Полицейский спохватился, похлопал себя по карманам, будто бы искомое могло быть там.

– Да, сейчас… – он опомнился, метнулся мимо майора и через минуту поставил к его ногам сумку. – Вот. Сидел в колодце там. Глубина метров пятнадцать. Не меньше.

– Ясно. А теперь проваливай.

– Что?

– Я сказал – проваливай, – процедил майор.

Сивак, не веря свалившемуся счастью, попятился боком и через минуту исчез. Хлопнула входная дверь, за нею взревел мотор и наступила тишина.

Виктор слышал, как в кабинете майора, словно большая назойливая муха, жужжит вентилятор. Он не поднимал взгляда и видел перед собой только две пыльные туфли и серые, порядком измятые штаны.

Судя по всему, в опорняке больше никого не было. Виктор почувствовал странное напряжение. Майор, дождавшись, пока за дверью стихнет шум двигателя, переступил с ноги на ногу и сказал:

– Нам ведь есть о чем поговорить, не так ли, Крылов… Витя Крылов…

Виктор вздрогнул и посмотрел в глаза майора. Перед ним стоял тот самый Илья Шаров, бегун номер один. Можно было сказать, что он почти не изменился и тот парень из раздевалки преодолел все эти годы в целости и сохранности, причем почти не спился, как предрекала гадалка… Впрочем, устойчивое коньячное амбре майора все же говорило, что предсказание имело место быть.

Но… все-таки это был другой Шаров.

Циничный, жестокий, страшный. Страшный не в том смысле, что он был похож на какого-нибудь Джека-Потрошителя, отнюдь нет. В колонии Виктор встречался с людьми и похуже.

Шаров был страшен тем, что в его глазах читалась сладость и предвкушение долгожданной мести. Мести за все, что с ним произошло в течение жизни, за все проигрыши, поражения, неудачи, разводы и проколы – за издевательства начальства и низкую зарплату, хамство, жестокость, подлость. За отсутствие настоящих друзей и… любви.

– Черт… – тихо сказал Виктор.

– Я ждал тебя, – произнес Шаров. – Все эти годы ждал тебя, Крылов. После того дня, когда в раздевалке стадиона «Динамо» появился ты, я сотни, тысячи, миллионы раз прокручивал в голове каждую минуту роковой субботы. Откровенно говоря, я не сразу понял, что вообще случилось. Не сумел сопоставить факты. Я не слушал тебя тогда, да и как я, чемпион, которому покорялись мировые рекорды, мог слушать какого-то пацана в панамке.

– Но… – попытался вставить Виктор, однако майор процедил, сжав зубы:

– Лучше молчи, иначе живым отсюда не выйдешь. Я порежу тебя на мелкие кусочки прямо тут. Мне терять нечего.

Виктор откинулся на холодную стену и уставился на доску с черно-белыми фотороботами разыскиваемых преступников. На первом фото, представляющем собой какую-то кляксу, в которой с трудом просматривались черты лица, был изображен… Он напряг зрение. В мерцающей полутьме буквы расплывались, однако он смог прочитать первую строку: «… по кличке Моцарт, подозреваемый в совершении преступлений по ч.2 ст.105 УК РФ…».

Шаров проследил за его взглядом и покачал головой.

– Я гоняюсь за ним с тех пор, как пришел сюда. Но… все это полная ерунда, по сравнению с тем, во что ты превратил мою жизнь. И… честно говоря, я не раз был на грани, думал, что схожу с ума. Два раза я срывался и меня едва не увольняли. Спасло лишь то, что я был на хорошем счету и менять меня было не на кого.

Майор весь взмок, по его высокому лбу стекали крупные капли пота.

Виктор подобрался и смотрел на свою сумку, лежащую у ног.

Слушая этот сбивчивый, очень странный рассказ, он вдруг осознал, что некоторые ранее скрытые, изъятые из памяти пятна прошлого вдруг начали если не открываться полностью, то хотя бы проявляться незримыми контурами. И от этого чувства ему стало страшно и любопытно одновременно.

Странные обстоятельства, странное место, не менее странный разговор перед доской с фотографиями маньяков и убийц.

– Ты, скорее всего, не поверишь, но я нашел тебя случайно через три или четыре года после того случая. На день ВДВ «Комсомолка» вспоминала бойцов, отдавших жизнь, исполняя интернациональный долг. Я покупал «Советский спорт» в киоске, хотя он мне уже был не нужен. И увидел фото мужчины в форме и с автоматом, а рядом лицо парнишки. И мне это лицо показалось знакомым. В подписи к фотографии была фамилия. Дальше все было делом техники. Хотя тоже не так просто. Чтобы иметь возможность следить за тобой, я устроился в милицию, и, в конце концов мне даже удалось перевестись в район, где ты живешь.

Он обвел взглядом длинный коридор опорного пункта. Дверь в его дальнем конце была открыта и оттуда по-прежнему доносилось мерное жужжание вентилятора.

– Я наблюдал за тобой по мере сил, и ты удивлял все больше. Твоя загадка не давала мне покоя. Когда же я решился что-то предпринять, ты внезапно исчез. Потом тебя осудили, и на какое-то время все прекратилось, затихло. Я имею ввиду все те странности, связанные с тобой. И в конце концов я решил, что мне все это померещилось. Я разуверился во всем, что происходило. Да и сейчас уже не верю. Приходил лы ты ко мне тогда в раздевалку или это игра моего воображения... Я не знаю. А потом вообще все смешалось. Это случилось после того, как...

Майор посмотрел себе под ноги, кивнул, поднял сумку и замер.

– Даже когда ты пришел, чтобы встать на учет, мне уже было насрать на тебя. Кто ты вообще такой? – он рассмеялся и что есть силы ударил кулакам по стене. С потолка посыпалась побелка, а доска фотороботов покосилась.

– Но… – Шаров сделал паузу, – раз уж ты снова здесь… раз уж мы с тобой тут оказались снова… Нужно расставить все точки над «и». Как ты считаешь?

Виктор едва заметно кивнул.

– Что внутри? – спросил Шаров, вытянув вперед руку с покачивающейся на ней сумкой. – Советую говорить правду.

Виктор прикрыл глаза и устало ответил.

– Инструмент. Топор. Фонарик.

– Что еще?

Шаров подошел к Виктору, схватил его за волосы и ткнул лицом в сумку.

– Что еще?! Какого черта ты лазил в этот колодец?

«Если я не отвечу, он меня убьет», – подумал Виктор. «Убьет прямо здесь. Потом припишут сопротивление и дело с концом».

Он машинально подался вперед, перехватил кисть Шарова и заломил указательный палец. Раздался хруст и участковый, выдрав клок из головы Виктора, отшатнулся к стене.

– Ах ты… скотина! – рявкнул майор, охнув от боли.

– Там драгоценности, – тихо сказал Виктор, зажмурившись. – Еще раз дотронешься до меня, убью. Понял?

Шаров побелел от гнева и сделал шаг назад. Кисть автоматически опустилась на кобуру, но секунду спустя он передумал и, скрестив руки на груди, замер у стенда.

– Драгоценности, говоришь? Что-то такое я предполагал. Много?

Виктор опустил голову.

– Много.

Шаров поднял сумку, встряхнул ее и жестом указал на косой прямоугольник света, падающий из его кабинета.

– Ну пойдем, Крылов. Кажется, не зря я так долго тебя ждал.

Глава 22

2010 год

Виктор поднялся с лавки и, прихрамывая, направился за майором. Возле двери тот обернулся, и Виктор уловил на его лице подобие улыбки. Было очевидно – Шаров повеселел.

Полицейский сразу направился к своему столу, поставил сумку посреди разбросанных папок. Дождавшись, когда Виктора покажется в дверях, указал на стул.

– Присаживайся. В ногах правды нет. Разговор, судя по всему, предстоит долгий.

Виктор подтянул штанину, охнув, когда присохшая ткань отошла от раны и тяжело опустился на стул с вытертым дерматиновым сиденьем.

Шаров покачал головой.

– Э… не. Ты мне нужен живой.

Он обернулся, открыл стальной шкаф за спиной и достал оттуда пластиковый короб, на котором был нарисован красный крест, под которым виднелась надпись «Аптечка». Покопавшись в ящике, он выудил бинт и черный пластиковый баллончик.

– Сам справишься?

Виктор кивнул.

– Слева от кабинета туалет.

Виктор взял протянутый бинт с бутыльком, поднялся и, пошатываясь, вышел.

Он думал, что Шаров последует за ним, но тот остался на месте, и Виктор вскоре понял, почему. В узком и длинном туалете единственное окошечко, в которое и ребенок не пролезет, было забрано толстой металлической решеткой. А дальше по коридору – тупик.

Он подошел к ржавому умывальнику, открыл воду, опустил штаны и как мог, промыл рану, оказавшуюся довольно глубокой. Скептически глянул на пластиковый бутылек, потом открутил крышку, понюхал. Судя по всему, это была перекись. Он смочил бинт, проложил к порезу и вздрогнул от боли. Перекись зашипела и стала стекать по ноге.

Сжав зубы, Виктор быстро замотал рану, надел джинсы и снова огляделся. Побег был исключен, хотя если ринуться вдоль коридора, шанс, возможно, у него был.

– Ну как, жить будешь? – поинтересовался Шаров, рассматривая грязную коробку перед собой. На его столе Виктор также увидел топор, фонарик, пакет доширака и полотенце.

– До свадьбы заживет.

– Вот и славно.

Внезапно зазвонил телефон, громко и настойчиво.

Виктор вздрогнул от неожиданности.

Шаров поднял трубку, одновременно рассматривая коробку со всех сторон. Кабинет наполнился отчетливым неприятным запахом нечистот, но участковый словно ничего не замечал.

– Шаров, – сказал он и посмотрел на Виктора. – Да, у меня. – Он послушал собеседника и ответил: – Ты, Мальков, передай Верницкому и в отдел, что, если еще раз мне привезут задержанного в таком состоянии, пусть пеняют на себя. Напишу рапорт безопасникам. Пока не знаю, может останется на ночь. Да. – Он положил трубку и посмотрел на Виктора. – Охренели! Я еще отчитываться буду, как поступлю.

– Что здесь? – снова спросил он и потряс коробку возле уха. – Ох и воняет же! Как на вокзальном… – он не смог подобрать слово и уставился на Виктора.

– Драгоценности. Какие именно я не знаю.

– Как ее открыть?

Виктор покачал головой. Тогда Шаров отодвинул ящик стола, выудил оттуда щупленькую на вид отвертку с обмотанной скотчем рукояткой и, положив коробку на стол, принялся ковырять ее со всех сторон.

Через десять минут он запыхался, но результата не добился. Коробочка, несмотря на внешне довольно хлипкий вид, стояла намертво.

– Давай, твоя очередь, – он протянул отвертку и коробку Виктору, а сам, тем временем, повернулся и выудил из шкафа початую бутылку коньяка. Он плеснул в керамическую кружку, наполнив ее почти до половины и махом выпил. – Задержанным не положено, – сказал он коротко.

Виктор пожал плечами. Повертев вонючую находку в руках, он ткнул отверткой в один паз, затем в другой.

– Есть еще одна?

– Что? Кружка? Я же сказал...

– Отвертка.

– А… – Шаров снова открыл ящик, потом второй под ним и только в третьем, пошуршав, нашел маленькую черную отверточку.

– Пойдет?

Виктор пожал плечами. Запах из коробки начинал кружить голову. Отвратительный, мерзкий – но Шаров уже и думать он нем забыл. Наверняка, сказывалась близость кабинета к туалету, – подумал Виктор.

Он взял вторую отвертку, одновременно вставил стержни в пазы и надавил. Крышка чуть приподнялась, он толкнул ее пальцами, и она отскочила в сторону – прямо на стол перед открывшим рот Шаровым. Черно-коричневые брызги заляпали раскиданные папки с надписями «Дело», но участковый даже не обратил на это внимание.

Он завороженно смотрел на несколько выкатившихся из коробки совершенно прозрачных, чуть голубоватых камней нереальной, какой-то запредельной красоты и очарования, от которой у Виктора перехватило дыхание.

Шаров замер и уставился на стол. Без сомнений, это были бриллианты, к гадалке не ходи, – подумал Виктор, не в силах отвести взгляд от крупных, больше сантиметра в диаметре искусно ограненных камней.

– Господи… – прошептал майор. – Мама дорогая… – Он протянул руку, и Виктор увидел, что кисть его трясется так сильно, что он буквально не в состоянии взять небольшой сверкающий бриллиант. – Боже… – Шаров убрал руку. – Где… где ты это взял?

– В колодце, – тихо сказал Виктор.

– Но… как? Откуда они там?

Виктор помолчал, вслушиваясь в жужжание вентилятора, потом ответил:

– Я сам туда их бросил.

Шаров выпучил глаза.

– Сам? Ничего не понимаю. Ты кого-то ограбил? И все это время… она там… почему ты раньше не забрал? Хотя… ты же сидел…

– Да. Получилось только сегодня.

Майор о чем-то задумался, затем нажал кнопку включение монитора, стоящего на краю стола, придвинул к себе клавиатуру и застучал по клавишам.

– Так… – сказал он как бы про себя, но вслух. – Посмотрим, где ты их спер.

Лицо его стало пунцовым от жары – в здании работало отопление и воздух в кабинете буквально плавился. Участковый двумя пальцами набирал запросы, но по мере чтения, лицо его становилось все более недоуменным.

Наконец он отодвинул клавиатуру, посмотрел на стол и задумчиво сказал:

– Странно… за последние пятнадцать лет или сколько этой базе… в списках розыска украденные драгоценности такого рода не числится. Как это понимать? Ты в самом деле их в колодце нашел?

Виктор кивнул.

– Значит, они чистые… – то ли утвердительно, то ли вопросительно произнес Шаров…

Он взял коробку, перевернул ее и оттуда выпало еще три камня.

– Итого… – посчитал он, – двенадцать штук. Сколько же это может стоить?

Виктор покачал головой.

Шаров повернулся к шкафу, достал прозрачный пакетик для вещдоков, снабженный зип-молнией и собрал все камни в него.

– Как ты понимаешь… – обратился он к Виктору, – это плата за твою свободу и за мою чертову жизнь, которую ты пустил под откос.

– Я не виноват, что вы мне не поверили, – сказал Виктор. – Вы сами тогда говорили, что вам напророчили…

– Заткнись! – прервал его Шаров. – Лучше ничего не говори, чтобы не сделать хуже. Каждый раз, когда ты появляешься, что-то обязательно происходит! Я даже решил сделать вид, что не знаю тебя, когда ты пришел становиться на учет несколько дней назад.

– Ну да… а следил за мной кто?

– Не моих рук дело. Сам думай, куда еще ты мог вляпаться.

Виктор качнулся на стуле.

– Странно.

Шаров ухмыльнулся.

– Для тебя странно. Для меня – нет.

– Мне нужна ваша помощь, – вдруг сказал Виктор. – Я бы все равно к вам пришел. Потому что больше не к кому… Я не могу найти свою девушку… – Виктор осекся. – Бывшую девушку… Звонил ей, не берет трубку. Сходил по адресу, где она проживала, там ее больше нет. Единственная зацепка – аккаунт в Одноклассниках. Я написал. Она или кто-то, выдающий себя за нее, попросил отправить видео или селфи…

– Что такое селфи? – поморщился Шаров.

– Типа, когда фоткаешь себя.

– А-а… понял. Ну и…

– Отправил и… ничего. Точнее, от нее пришло сообщение, и оно оборвалось на полуслове.

Виктор достал телефон, открыл приложение и повернул экран к участковому.

– А ты почти не изменился… в этой арке мы гуляли, я, конечно, пом… – прочитал Шаров, шевеля потрескавшимися губами. Он покачал головой: – Ты хочешь, чтобы я запрос в эти «Одноклассники» сделал? Без уголовного дела они не дадут никаких сведений. Или в розыск ее подать?

– Не знаю. Посмотреть по базам, проверить, может быть она…

– Уже окочурилась… – вставил Шаров и тут же добавил: – Извини, профессиональное.

– Может и окочурилась… – повторил автоматически Виктор.

– Ладно… давай фамилию, гляну. Мне не сложно, – Шаров снова придвинул к себе раздолбанную клавиатуру.

– Елена Евстигнеева. Жила раньше по улице Весенней, дом семь квартира тридцать шесть.

– Что-то знакомое… – сказал участковый, доставая сигарету из ящика стола.

Он медленно отстукивал буквы, одновременно всматриваясь в экран.

Потом как-то странно дернулся, отвел взгляд от монитора и посмотрел на Виктора так, что у того свело желудок.

– Что?

Шаров покачал головой.

– Я был в той квартире семь лет назад. – Он сглотнул и глаз его нервно дернулся.

Шаров убрал руки с клавиатуры, словно та обжигала ему пальцы.

– Говорите же! – не вытерпел Виктор.

– Я в уголовном розыске тогда работал. Нас вызвали вечером, ближе к ночи. В общем, это был не наш район, но объявили «Перехват» и задействовали всех, даже из других районов. И то, что я там увидел… лучше бы ты не спрашивал.

Виктор повело в сторону – голова закружилась и словно костлявая рука схватила его за горло: резко стало нечем дышать.

– Она там была? Это она? – чтобы не упасть, Виктор вскочил со стула и бросился к Шарову.

Тот смотрел в экран, словно какая-то магическая сила тянула его туда.

Когда Виктор проследил взгляд участкового, ему стало плохо. Не говоря ни слова, он выскочил из кабинета, завернул за угол и склонился над раковиной.

Вернувшись, он застал Шарова замершим перед экраном все в той же позе: стеклянные глаза и полная неподвижность, в пальцах дымится сигарета и пепел от нее уже пару раз успел упасть на папку.

– Я могу все изменить… – прошептал Виктор непослушными губами.

Шаров поднял на него тяжелый взгляд и покачал головой.

– Ты и так уже изменил.

– Вы не знаете! Не понимаете! Я могу!

– Ничего ты не можешь. – Майор взял пакетик с бриллиантами, подбросил его в воздухе, поймал и сжал в кулаке.

– Кто же тогда мне пишет от ее лица? – медленно, будто что-то вспомнив, произнес Виктор. – Кто?

– Дед Пихто, – сказал Шаров.

Наступившая после его ответа тишина, нарушаемая шелестом вентилятора, не требовала объяснений, кто такой, этот дед Пихто. Все было предельно ясно.

– Но ведь…

– Ты слышал по радио, что сегодня арестовали очередного Моцарта? – Шаров ухмыльнулся, но без тени злорадства или, наоборот, скрытой радости.

– Да.

Участковый наклонился, открыл нижний ящик стола, достал оттуда увесистую папку. Потом взял полотенце из сумки Виктора, тщательно вытер стол и только тогда водрузил на него папку. Развязал тесемки и перевернул картонную обложку без единой надписи.

Внутри Виктор увидел десятки, сотни вырезок из газет, заметок, фотографий, копий донесений, рапортов, постановлений о проведении обысков и многое другое. Большая часть содержимого папки была очень старой, пожелтевшие листки с загнутыми краями, текст, отпечатанный еще на машинке…

– Я попытался посмотреть дело, чтобы глянуть на подозреваемого, но оно под грифом «Секретно». Его ведет центральное управление и у меня нет к нему доступа… – сказал Шаров, – И, почему-то уверен, они опять взяли не того.

– Почему вы так думаете? Может быть на этот раз…

– А кто же, по-твоему, отвечает с ее номера? Он ждал твоего сообщения, проверил, что ты – это ты и включился в игру. Удостоверился, что ты не знаешь о ее… – Шаров поперхнулся.

– Что же ему нужно? – Виктор оглянулся и посмотрел на дверь, будто бы за нею кто-то мог скрываться и подслушивать.

– Думаю, с самого начала ему нужен был ты. Может быть, дело в этом? – он потряс перед носом Виктора прозрачным пакетиком с камнями. – Не помнишь, случайно, у кого ты это взял?

– Мы должны поймать его… – тихо сказал Виктор, с силой сжимая голову. – Я не могу… не могу допустить, чтобы все так… случилось.

Шаров закрыл папку, завязал тесемки и положил ее обратно в стол.

– Ты не Господь Бог. Прошлое не вернуть.

– Но можно изменить… – пробормотал Виктор.

На душе у него было черным-черно и сейчас он понимал только одно – нужно как можно быстрее попасть домой и попытаться любой ценой спасти ситуацию. Не допустить, чтобы мама избавилась от магнитофона. Это его единственная ниточка к прошлому. Возможность спасти Лену.

И спастись самому.

– Все, что ты можешь сделать – прикинуться ветошью. И не отсвечивать, – ответил Шаров после долгого молчания. – Иначе они доберутся до тебя и будет хуже.

– Там… в колодце… в общем, я откопал майку, которую когда-то подарил ей. С сердечком. Может быть, на ней остались какие-то следы… Я могу снова спуститься.

– Я больше не хочу этим заниматься, – отрезал Шаров. – Все, хватит. Я не могу всю жизнь посвятить гонке за неуловимым маньяком.

Виктор кивнул на пакетик с бриллиантами.

– Это моя плата за то, чтобы вы мне помогли.

– Я могу и так их забрать.

– Не можете. Вам придется избавиться от меня. Но вы… – Виктор посмотрел на плакат с бегущими спортсменами в далеком восемьдесят четвертом. – …все еще хотите сделать это. Так ведь? Я до сих пор помню того бегуна в раздевалке.

По лицу Шарова пробежала неуловимая тень. Он о чем-то задумался. Ему было искренне наплевать на вчерашнего заключенного, его дальнейшую судьбу, как было наплевать и на его погибшую возлюбленную. И все же…

Шаров перевел взгляд на календарь.

– Я ведь тогда тебе просто не поверил. Сам подумай. К мастеру спорта, который на одной ноге мог опередить любых соперников, пришел какой-то сопляк и начал нести полный бред. Ахинею. Откровенно говоря, я взбесился. Ладно бы ты просто автограф попросил. И что получилось… Если бы я послушал тебя, если бы услышал, что ты говорил, возможно, сейчас не сидел бы за этим столом... – Он помолчал, опустил тяжелые веки, потом взглянул на Виктора и сказал: – Не знаю, что ты задумал. Не знаю, кто эти люди, которым ты перешел дорогу, но я дам тебе еще один шанс. Это ничего не значит, не радуйся. Я готов выслушать тебя. Не более.

За окном прогромыхал грузовик и приземистый опорный пункт как-то разом встряхнуло.

– Ты кому-нибудь, хоть своему коту, хоть черту лысому говорил, что пойдешь к колодцу? – спросил Шаров.

Виктор задумался. Может быть, будучи в подпитии, он заикнулся об этом на квартире Шкета? Вроде бы нет. Где еще он был? Тетя Оля… ей он сказал, чтобы она не стеснялась обращаться, если что понадобится, пока он не устроился на работу… но, чтобы про колодец… Да и тетя Оля… она же не может быть маньяком. Это исключено.

– Нет, – твердо сказал он. – Никому.

– Ты уверен?

Виктор уже ни в чем не был уверен. Кто мог быть в курсе? Он вдруг вспомнил, как оглядывал двор из окна квартиры Шкета, как выходил из дома несколько раз и ощущал на себе пристальные взгляды, шел к дому Лены и испытывал то же самое неприятное чувство слежки. Почему-то при разговоре с Шаровым у него возникло ощущение, что это именно участковый следил за ним.

– Мне кажется… я думал… это вы за мой следите.

– Я же сказал, нет. И мысли такой не было. Зачем мне это?

– Ну мало ли.

– Значит, никто не знал, куда ты идешь?

– Никто. Разве что… – Виктор подумал, что только один человек был в курсе. Только он сам. В прошлом. Витя знал, что он туда рано или поздно пойдет. Но…

– Что?

– Я абсолютно уверен, что никто не мог знать. Я никому не говорил.

– Поэтому ты до сих пор жив, – чуть улыбнувшись, сказал Шаров. – А еще благодари патруль и сторожа. Возможно, они спасли твою жизнь. И не вздумай писать кляузы в отдел. Виктор отрицательно качнул головой.

– И что же теперь делать?

– Для начала ты расскажешь мне все, что тебе известно. А потом мы нацепим на крючок живца и забросим в самый глубокий колодец этого города. Посмотрим, кто клюнет.

– Живца? Это кого?

– Тебя, разумеется, кого же еще. Не меня же. Ладно, времени не так много. Начни с того, где ты взял эти бриллианты. Только не говори, что в каждом колодце можно найти такие.

Глава 23

1984 год

Когда сумбурная разноголосица, доносящаяся с лестничной клетки, наконец, стихла, а на улице фыркнула выхлопная труба последнего милицейского уазика, Витя приподнял голову с подушки и посмотрел на часы. Обычно в темноте их не было видно, но сегодня за окном висела огромная, полная луна и ее необычайно яркий серебристый свет падал на противоположную от него стену, освещая застывший циферблат.

Обычно, когда он долго не мог уснуть, то наблюдал за стрелками, пытаясь уловить движение самой короткой из них – часовой. Это было очень трудно, и всякий раз, когда казалось, что вот-вот этот неуловимый сдвиг произойдет, он проваливался в глубокий сон.

– Половина второго, – прошептал Витя, глядя на стрелки.

Секундная, спотыкаясь и замирая, описывала очередной круг. Минутная – еле-еле, но все же ползла. А вот часовая… На какой-то миг ему показалось, что часовая стрелка в странном бледном свете Луны вдруг пошла вспять. Это было настолько очевидно, что он почувствовал страх.

Он приподнялся в кровати. Его сотрясала крупная дрожь, хотя в комнате было тепло. Пережитый день давал о себе знать. Он знал, что проснуться завтра будет очень, очень трудно.

Почему он ничего не сказал Шершню по поводу рации? Этот вопрос его терзал больше всего. Вещдок, оставленный на месте преступления, сулил другу, не имеющему, в общем-то, никакого отношения ко всему происходящему, большие неприятности.

«Может быть, позвонить ему сейчас?» – подумал Витя и тут же выбросил бредовую мысль из головы. «Значит, нужно как-то поймать его в школе и обо всем рассказать».

Он взглянул на магнитофон, все еще стоящий на столе и вдруг ему ужасно захотелось послушать запись в последний раз. Завтра мама отнесет аппарат в комиссионку. Вечером за чаем они так решили. Рублей триста, а может быть и триста пятьдесят, если повезет будут неплохим подспорьем.

На вырученные деньги Вите купят новый спортивный костюм и кеды. А маме – новую сумку. Если тетя Оля не сможет помочь достать сумку, «ну, тогда положим на книжку, пусть лежат, потом пригодятся», – сказала мама.

Витя был не против костюма и кед. Но что касается сберегательной книжки, то после сегодняшнего происшествия с тетей Олей, ему показалось, что это может быть совсем безопасно. Наверняка преступники постоянно крутятся возле отделений и высматривают тех, кто кладет или снимает деньги. А еще они могут быть в сговоре с работниками и кассирами. Тогда и светиться рядом не нужно. Сообщники посмотрят твой адрес, а дальше дело техники. Всякое может случиться.

– Повезло ей, что жива осталась, – подслушал Витя за дверью разговор милиционеров. – Могли и череп проломить с такой-то суммой.

– А сколько там было?

– Пять вроде. Пять тысяч.

Собеседник присвистнул.

– Вот тебе и директор столовой.

– Ага. Тут пятьсот рублей на нормальный магнитофон собрать не можешь. А она пять тысяч…

Витя приник ухом к двери. Мама была в ванной и шум воды заглушал некоторые слова милиционеров, но смысл он улавливал. И прекрасно понимал.

«Интересно, сколько зарабатывают милиционеры?», – подумал он.

– Говорит, автомобиль собралась покупать.

– Пряхин позвонил в магазин и ему ответили, что сейчас нет машин в продаже. Поэтому, скорее всего, она врет.

Раздался смешок.

– В магазине их никогда нет. Смешной твой следак.

Второй мужчина явно обиделся.

– Какой он мой? Не мой. Начальник собрал срочно, сказал, ты Киселев войдешь в следственную группу. Пряхин возглавит. Вот и все.

– А я на обходе. Этот подъезд уже все, сейчас пойду дальше.

– Есть что интересное?

– Не-а. Как обычно, никто ничего не видел и не слышал. Жалуются на трубы, канализацию, запах в подъезде и что в магазине очередь за колбасой была. Еще, что за гаражами алкаши устроили рюмочную. Вот и весь улов. А у вас?

– Нашли велик в роще, это кроме сумки. Он оказался местного почтальона, прикинь! Его, конечно, уже задержали. Будем делать экспертизу, но удавки при нем не нашли. Может быть, скинул куда-то. Ни царапин, ни следов борьбы, одежда целая, хотя потерпевшая утверждает, что как минимум порвала ему куртку. Она слышала треск. И говорит, что могла его сильно поцарапать – у нее все ногти обломаны.

– Она сейчас в шоке, может все что угодно сказать.

– Говорит, что сопротивлялась изо всех сил.

– Знаем мы это сопротивление, – отозвался мужчина, который полчаса назад заходил в их квартиру. – Значит, почтальон – единственный подозреваемый на данный момент?

– Да. Начальство требует по горячим следам. Но если честно, я сомневаюсь. Хотя на вид он – идеальный маньяк. Молчаливый, интеллигентный. Уже получили ордер на обыск у него дома. Сейчас выдвигаемся.

– Да уж.

– Слушай, скоро же финал по футболу. Ты за кого?

– Что за вопросы, Спартак первое место займет.

– А я за ЦСКА болел…

– Да уж, не повезло тебе, – послышался сочувственный вздох. – Похоже, армейцы в этом году тю-тю. Вылетят из высшей лиги. Когда такое было?

– Да никогда! – отозвался второй.

– В том-то и дело. Никогда. Но все когда-то бывает впервые.

– Киселев! – послышался окрик. – Ты где там застрял?

– Все, пока! Пряхин зовет.

Витя на цыпочках отошел от двери. Голова у него кружилась. В том числе и от новости о вылете ЦСКА из высшей лиги. Центральный клуб Советской Армии не только не войдет в число призеров, но и вообще вылетит из лиги! Невиданное дело! Когда завтра в школе он расскажет об этом, поднимется невероятный шухер! Он представил вытянутые лица одноклассников и улыбнулся.

«Но кто же победит?» – подумал Витя, на цыпочках прокравшись к своей комнате.

Впрочем, эта мысль выветрилась из его головы еще до того, как он прикрыл дверь, лег в кровать и укутался одеялом.

– Половина второго, – сказал он шепотом, будто не веря, что уже так поздно, а комната, вопреки времени суток, была залита мертвенно-бледным серебристым светом.

Откинув одеяло, он поднялся, подошел к столу, прислушался. Ни звука. Тишина стояла такая, что было слышно, как в десяти километрах на западе прогромыхал и стих товарный поезд.

– Ладно, – произнес Витя. – Последний раз. Обещаю.

Он вставил вилку в розетку, пододвинул колонки к магнитофону почти впритык, накрылся одеялом и нажал кнопку воспроизведения.

Механизм щелкнул и сердце его застучало быстрее.

Сначала, как обычно, послышалось легкое шипение, за ним отчетливый треск, похожий на радиопомехи, а потом, минуту или полторы спустя, когда он с какой-то грустью и даже обидой подумал, что собеседник его пропал, раздался знакомый голос.

– Привет… шшш-шш-шш-шш… – шипение и помехи сегодня были громче обычного. Вероятно, дело в полнолунии, подумал Витя. Но сам факт, что голос есть, он вновь появился, не бросил его одного, – заставил воспрянуть, повеселеть и даже как-то подтянуться. – Я получил твою записшшш-шшш-шш… Как ты умудрился ее передать? – Мужчина был явно изумлен.

Витя отметил, что голос его собеседника в отличие от первых записей как-то немного приободрился, стал более свободным и раскованным.

– Какую записку? – шепотом спросил Витя и спохватился, что все равно никто не услышит его вопрос.

– Я должен сказать тебе спасибо за то, что ты сделал. Я знаю, это было очень-очень трудно. Ты сильно рисковал, но у тебя получилось. Молодец. Сегодня я забрал посылку. Там, в колодце...

У Вити перехватило дыхание и ком встал в горле.

– Забрал? – тихо спросил он, и перед глазами тут же возникла картина, как он с фонариком бежит к колодцу, спотыкаясь и цепляясь ногами за коряги и сорную траву, а рядом... в кустах, будто бы кто-то за ним наблюдает... или ему это мерещится.

– Забрал, – словно услышав его, сказал голос. – Это было непросто. Мне пришлось спуститься туда. На самое дно. Хорошо, что я… то есть… хорошо, что когда-то я научился лазать по канату на одних руках…

С замиранием сердца Витя слушал эти слова и не мог поверить в услышанное. Где-то в глубине души, он, конечно же, уже задавал себе этот вопрос, но так и не нашел на него ответ, потому что было страшно.

В колонках опять послышался треск – настолько сильный, что Витя отпрянул и едва не опрокинул магнитофон на пол. Он остановил воспроизведение, отыскал регулятор громкости и открутил его на минимальную громкость.

Затем на цыпочках прокрался к двери и прислонил ухо к холодной поверхности. Ни звука. Мама, скорее всего, видит девятый сон.

Он вернулся к столу и еще минут пятнадцать сидел на стуле, вслушиваясь в тишину.

Наконец, когда мама пару раз перевернулась и кровать под ее весом скрипнула, он облегченно выдохнул.

Больше нельзя необдуманно рисковать. Каждый шаг, каждое действие должны быть тщательно продуманы.

Прежде чем снова накрыться одеялом, Витя посмотрел на часы. Они показывали ровно два часа ночи.

Он нажал кнопку воспроизведения и далекий, прорывающийся сквозь бездну голос продолжил.

– Я должен тебе все рассказать, хотя, думаю, ты уже о многом и сам догадался. Не знаю, как так получилось, понятия не имею. Возможно, это аномалия магнитофона. Может быть, наш дом стоит в таком месте, которое физики называют червоточиной. Скорее всего, ты и не слышал о таких вещах, хотя у Стругацких есть что-то похожее.

– В общем… – мужчина закашлялся, будто не мог заставить себя произнести следующее слово. – Ты вряд ли мне поверишь, но сейчас две тысячи десятый год. Нас разделяет двадцать шесть лет. Это невероятно. Это невозможно. И я прекрасно представляю, что ты сейчас чувствуешь.

Витя приник ухом к теплой и шершавой ткани колонки, боясь пропустить хоть слово.

Единственная мысль – «Этого не может быть!» – вертелась у него в голове, но рядом с ней, выше и мощнее, отчетливее, звучала другая: «Но ты же сам все слышишь! Ты думал об этом, но боялся себе признаться! И вот тебе доказательства!»

«Это не доказательства!» – отвечал он сам себе. – «Это полная ерунда! Кто-то решил подшутить надо мной. Может быть, даже… Шершень!»

«Ну-у нет! Влад на такое никогда бы не пошел. Он бы честно мне все рассказал, как есть», – парировал он внутреннего критика.

– Думаю, ты не сразу мне поверишь. Но… – магнитофон опять зашумел. – В общем, я это – ты, только… я в будущем, я тот же самый Витя, но в две тысячи десятом году. Вот. – Мужчина выдохнул с облегчением. – Хочешь доказательства… я знаю, они тебе понадобятся. На внутренней стороне крышки нашего письменного стола я вырезал ножом имя одной девочки. Сказать ее имя?

У Вити затряслись руки. Никто. Никто не мог знать, что летом, когда тоска и желание увидеть Лену стали настолько сильными, что он буквально не знал, как с этим быть, он взял перочинный нож и выскоблил на обратной стороне крышки стола ее имя. И стало немного легче. Теперь, когда он тосковал, стоило протянуть руку и нащупать эти четыре буквы, как магическим образом она словно оказывалась рядом.

– Думаю… теперь ты мне веришь. Про это никто не знал. И не узнает. Это наша с тобой тайна.

– Наша тайна, – тихо повторил Витя.

Он отказывался верить в услышанное, но как не верить, когда все доказательства на руках. Никто, не одна живая душа не знала об этой надписи. Сейчас он многое бы отдал, чтобы нажать кнопку, взять микрофон и спросить: «Ну как там, в две тысячи десятом?»

Иногда, засиживаясь у подъезда на лавочке с кем-нибудь из ребят со двора, иногда даже с Шершнем, они мечтали – что будет в невероятно далеком двухтысячном, какие их ждут перемены, прилетят ли, наконец, инопланетяне и все такое… Иной раз эти посиделки затягивались до первых звезд. Время летело незаметно, а они, воодушевленные воображаемыми горизонтами и возможностями, словно бы и не замечали сгустившихся сумерек и выкатившейся желтой луны, застывшей точно над сеткой баскетбольного кольца. Это было так удивительно и прекрасно…

У Вити сжалось сердце. Неужели со всем этим придется… попрощаться.

И словно в подтверждение его слов, голос сказал:

– Ты должен уговорить маму оставить магнитофон. Я не знаю, как ты это сделаешь… но дело не только в том, что нам нужно о многом поговорить… Хотя и это тоже. Наверняка ты захочешь узнать… что у нас происходит. Но… – тут мужчина снова задумался и треск из колонок опять стал слишком громким. – Дело в том… – спустя полминуты продолжил он, – что… мы, ты и я… мы можем помочь многим людям. Понимаешь? С некоторыми людьми, которых ты знаешь, произойдут неприятные вещи. Ужасные вещи…

– Лена?! – подскочил Витя и произнес ее имя вслух. Он испугался, что мама может проснуться и зажал себе рот ладонью

– Я не могу сейчас тебе сказать, когда и с кем, потому что не все так просто. И для этого ты должен любой ценой сохранить магнитофон. Понимаешь?

Витя почему-то сразу подумал про Лену и единственный вопрос, который бы он сейчас задал собеседнику, то есть, себе в будущем, касался бы Лены. На остальных, включая самого себя, ему было наплевать. Ну... не на всех, мама к таковым не относилась, конечно. И, возможно, тетя Оля.

С Леной все будет хорошо? Вот что он хотел бы спросить. Будут ли они вместе в далеком невероятном две тысячи десятом, что будут делать... Но такие вопросы он точно не задаст.

– В субботу состоится чемпионат по легкой атлетике на стадионе Динамо. Для того, чтобы ты... поверил, я дам тебе несколько результатов, записывай.

Витя схватил ручку и подвернувшуюся тетрадку и в темноте начал писать незнакомые фамилии и результаты соревнований.

– В воскресенье твой и параллельный классы поедут на Зарницу и там тебе представится шанс… в общем, ты будешь держать ее за руку.

Витя затаил дыхание.

– Она будет не против. Только хочу сказать тебе – наглый второгодник Червяков всячески постарается отбить ее и тебе даже будет казаться, что она оказывает ему больше внимания. На самом деле тебе нужно быть немного смелее. Она побаивается этого Червякова и поэтому ведет себя с ним немного… заискивающе, что ли. Опереди его. Когда он будет рядом, кажется, это произойдет возле избушки, где вы остановитесь на небольшой перекус, возьми ее за руку и скажи, что Зенит победит в Чемпионате СССР по футболу. Дальше увидишь, что будет.

– Зенит победит в чемпионате, – прошептал Витя, чувствуя, как мурашки табуном бегут по спине. Кажется, он слышал от милиционеров совсем другое мнение. Значит, эти взрослые, наверняка, очень умные дядьки из уголовного розыска – ошибаются? Но при чем тут Лена? Какое она имеет отношение к Зениту и как ему поможет эта фраза?

– И вот еще что…

Дальнейшее Витя слушал с полным ощущением нереальности происходящего. Будто бы луна, озаряющая комнату фантастическим светом, соединила настоящее, прошлое и будущее, и он, Витя стал невольным свидетелем и участником этого невероятного действа.

– Если ты все хорошо услышал и запомнил, нажми на кнопку остановки воспроизведения, подключи микрофон, и запиши мне три коротких щелчка. Я знаю, ты недавно научился щелкать пальцами и очень этим гордишься. А теперь отбой. – Мужчина помолчал и в конце мягко добавил: – Знай... я хочу тебе это сказать… все будет хорошо.

Витя остановил запись.

Утром он едва поднялся – голова была тяжелой, ватной, и все, что случилось ночью, казалось совершенно нереальным.

Он опустил ноги на пол, нащупал тапочки и покачал головой. Обрывки сна еще витали перед глазами. Восхитительный и бесконечно далекий две тысячи десятый, где он уже взрослый, где…

Витя вдруг встрепенулся, взгляд его метнулся к столу, на котором лежали две тонкие тетрадки и пара учебников – лежали в точно таком же порядке, как он оставил их вчера. Или…

Он подошел к столу, дрожащими руками взял тетрадь и перевернул на последнюю страницу.

Корявым прыгающим почерком там было написано:

«Прыжки в высоту, 1 место Седов А.М. мужчины, Коллонтаева И.А. женщины. Метание ядра, 1 место Ивашкевич Д.К. мужчины, Чижова А.А. женщины»

Он уставился в эту запись, и вся ночь до мельчайших подробностей предстала перед глазами. Нет, это точно был бы сон.

Рука потянулась под стол. Пальцы нащупали четыре шершавые буквы, вырезанные августовским вечером – «ЛЕНА». Мама не знает, никто не знает, иначе бы ему влетело.

«И вот что еще…» – он вспомнил слова, от которых засосало под ложечкой. «Что-то случится, настолько странное, что этому нет никаких объяснений и он должен быть к этому готов...»

Неожиданно дверь открылась и в комнату вошла мама. На ней был отутюженный синий костюм и белая блузка, которые она любила больше всего.

Застав Витю с тетрадкой, она покачала головой.

– Ты еще не собрался?

– Нужно кое-что повторить… Через любые две точки проходит прямая, и притом только одна, – произнес он выученную три дня назад аксиому.

– О господи, терпеть не могла в школе геометрию, – сказала мама. – Кстати… магнитофон почему не сложил? Мы же говорили вчера… Я бы прямо сейчас его забрала, а в обед занесла в комиссионку.

Витя почувствовал, как земля уходит из-под ног.

– Давай, собирай, коробка в шкафу. Не забудь инструкцию положить и все эти кабели, которые шли в компле…

– Ма-ам…

– Я знаю, что ты уже передумал, но… – Голос мамы стал серьезным и строгим. Витя понял, что никакие жалобы и просьбы оставить магнитофон не помогут. Она уже твердо все решила. – …просто собери его, иначе я сделаю это сама. Договорились?

Витя опустил плечи, медленно вытащил коробку из шкафа. В голове роились десятки мыслей и ни одна из них не вела к решению проблемы.

Уронить магнитофон на пол? Но тогда есть риск, что он больше никогда не заработает… Отказаться? Сама соберет. Отношения испортятся, налаживать их всегда труднее… а впереди зимние каникулы...

Настроение становилось все хуже.

Происходило самое страшное из всего, что могло вообще произойти.

– Ну что, готов? – Мама посмотрела на коробку и улыбнулась. – Молодец! Видишь, не все так плохо.

Она быстро перевязала коробку с магнитофоном веревкой крест-накрест, подняла ее и вышла из комнаты.

Витя посмотрел на одинокую бобину, оставшуюся лежать на столе. Тонкая пленка размоталась и, поблескивая, змеилась по поверхности.

«Не нужно было стирать его сообщение, – подумал он. – Хоть бы какая-то память осталась. А теперь… кто мне поверит?»

Ему хотелось кричать и плакать, но все это было бесполезно. Он провалил задание. Связь с будущим потеряна.

Мама еще раз заглянула в комнату, подошла, обняла его и поцеловала:

– Не сердись на меня. Мы ведь все решили. Так?

Пряча влажные глаза, он обнял ее.

– Да.

– Беги в школу, опоздаешь.

Она вышла, дверь закрылась. Следом, через пять минут вышел и Витя. Он брел точно в сомнамбулическом сне, не видя ничего вокруг.

Даже когда кто-то тронул за плечо, он не поднял головы и не ответил и только окрик заставил его встрепенуться.

– Э-эй! Ви-ии-ть! Что-о слу-у-чилось?

Услышав знакомый голос, он замер.

Это был Шершень. И Витя даже не удивился. Потому что если неприятности начинают сыпаться, то они будут наваливаться до тех пор, пока не погребут тебя целиком. Конечно, встреча друга не могла быть неприятностью. Но... то, что он хотел ему сообщить...

Не поднимая головы, Витя произнес дрожащим голосом:

– Я… я забыл там рацию. Забыл твою рацию. В подвале. Они… найдут. Обязательно найдут тебя.

Глава 24

1984 год

Шершень как-то неловко отстранился, наступил на тротуарную бровку и чуть не упал. Витя успел схватить его за рукав.

«Ну вот, еще и друга потерял», – подумал он, не решаясь взглянуть на Влада.

– Та-ак у тебя поэтому гла-аза на мо-о-окром месте?

Витя кивнул. Шершень положил ему руку на плечо.

– Я видел, как твоя-а-а ма-а-ама понесла ку-у-да-то магнитофон. Зз-а-ачем ты-ы меня обманываа-а-ешь?

Витя почувствовал себя настолько плохо, что готов был разрыдаться на плече у друга.

– Знаешь, что-о в то-ой рации са-амое ценное бы-ыло? Герма-аниевые т-транзисторы. Д-дорогие, с-собаки! Все остальное с-со сва-алки. Если че-естно, я их про-о-дал уже штук два-адцать, – Шершень широко улыбнулся, обнажив чудовищно кривые зубы.

Витя наконец осмелился взглянуть на него и увидел смеющееся, как обычно, лицо.

– Так ты на меня… не обижаешься?

Влад покачал головой.

– Я оо-обижа-аюсь, что т-ты мне не-е говоришь всю-ю п-правду. На ра-ации т-твои отпеча-а-атки. Так что… если и при-идут, то к тебе.

Витя покачнулся от страха, и теперь уже Шершень поймал его за руку.

– Когда?! – вырвалось у Вити, но глянув на веселую физиономию друга, он понял, что тот шутит.

Их путь пролегал мимо мусорки. Позади железного бака Шершень заметил телевизор с разбитым кинескопом. Это была настоящая ценность и удача, и Витя прекрасно об этом знал.

– П-п-оможешь? – Шершень взглянул на Витю. Один бы он с этим массивным Горизонтом не справился. – У-у нас, правда, всего пя-ять ми-и-инут до звонка.

– Давай! – откликнулся Витя. – Успеем! – он заметно повеселел. От Шершня исходила какая-то невероятная энергия оптимизма и кипучей деятельности, сдобренная его специфическим юмором. Поначалу, когда они только познакомились, Витя совершенно не понимал его бормотания и даже думал, что вряд ли вообще стоит дружить с этим парнем, – слишком уж странным тот был. А все, что странное – вызывает у людей страх. При знакомстве Шершень вызывал именно страх. Одни его зубы чего стоили! Приснись такие ночью, можно не добежать до туалета, – подумал тогда Витя. Потом он привык, в том числе и к зубам друга и вообще перестал обращать на них внимания. Самому же Шершню, кажется, было фиолетово – есть у него зубы, или их нет. Да и все остальное, чем он отличался от других людей, его тоже не волновало. А отличался он решительно всем.

– Даа-а-авай!

– Взял! Ох и тяжелый!

– Сорок ки-ило!

Они с трудом дотащили телевизор до подъезда, и Витя подумал, что, если придется затаскивать тяжеленную бандуру на этаж, он точно надорвется.

Но Шершень достал ключ от подвала, открыл дверь и кивнул:

– Да-авай, вниз.

Спускать по лестнице эту махину оказалось делом не из простых, и когда они наконец дошли до двери, Витя дышал как загнанная лошадь.

Повозившись с замком, Шершень отворил дверцу и щелкнул выключателем.

Помещение озарил тусклый желтый свет.

То, что увидел Витя, повергло его в шок. Он думал, это будет обычный подвал, заставленный соленьями, банками с компотом, обязательным мешком картошки, санками, велосипедом, может быть, запасными колесами для автомобиля и всяким старьем, что было жалко выбрасывать и которое в несчетных количествах годами копилось практически у каждой семьи.

Однако все обстояло совсем иначе.

С правой стороны находился длинный деревянный стол, прожженный в десятке мест, большие и малые тиски, портативный сверлильный станок, три паяльника и баночка с припоем и канифолью, а также – сотни, может быть, даже тысячи спичечных коробков, выстилающих всю стену за столом. На каждой крышке корявым почерком были написаны какие-то странные сокращения и аббревиатуры наподобие «ГТ-108г», «ГТ-109», «ГТ-109ж» и многие-многие другие. Не понимая значений этих надписей, Витя ошарашенно вращал головой.

В глубине подвала был сколочен деревянный стеллаж. На его полках темнела груда аппаратуры самых разнообразных форм и очертаний. Разбитые и раскрученные телевизоры с торчащими наружу проводами и печатными платами, магнитофоны, приемники и деки, проигрыватели, сложные приборы, похожие на загадочный осциллограф в классе по физике и куча других странных штуковин самых разных очертаний и габаритов.

На правой стене висела здоровенная цветная карта Москвы. Размечена она была как-то странно: на булавках, пришпиленных в разных точках карты висели красные, зеленые и оранжевые бирки с циферками.

С потолка струились провода – толстые и потоньше, похожие на змей. Одни были скручены в витые пары, другие одиночные, с обмоткой и без, медные, алюминиевые, стальные, латунные...

От всей этой картины у Вити закружилась голова.

– М-мой к-к-кабинет, – скромно сказал Шершень.

В довершение всего, справа под картой Витя увидел довольно длинный топчан на ножках, прикрытый цветастым стеганым одеялом. Под ним коробки, набитые книгами, схемами и монтажными платами, а за его изголовьем – узкую, вполовину, а то и в треть нормальной ширины – дверь, на которой висело зеркало. Он не знал, что подвалы бывают многокомнатными, но, похоже, в данном случае, так оно и было.

– Ста-а-авь сюда, – скомандовал Шершень и они водрузили телевизор на единственное свободное место на стеллаже.

– Ну-ужно с-с-рочно что-то р-разбирать, – констатировал Шершень, оглядев владения. – М-места уже нет.

– Ни фига себе! – потрясенный увиденным, выразил чувства Витя.

Конечно, в каком-то смысле эта напичканная техникой конура напоминала гараж Грома, но тот все-таки больше слесарничал, строгал, ремонтировал и чинил авто, мотоциклы и мотороллеры. Шершень же, похоже, был радиолюбителем.

Витя поднял глаза и увидел полку, на которой громоздилась широченная подборка разноцветных журналов. Он автоматически протянул руку, вытащил один и прочитал название: «Радио 10/84. Еженедельный научно-популярный радиотехнический журнал». На обложке были запечатлены мужчины-спортсмены, пожимающие друг другу руки.

Один из мужчин был очень похож на бегуна с его календаря.

Про уроки он совершенно забыл.

– Ну-у что?! Ра-а-асказывай! – услышал он позади себя голос и вздрогнул.

Витя положил журнал на место, затем присел на топчан рядом с Шершнем, который выжидательно замер.

– Да… рассказывать и нечего, собственно. Магнитофон… у меня от папы остался. «Комета-209». Хороший.

Шершень кивнул в знак согласия.

– О-очень хо-о-ороший.

– И… мы… то есть, мама решила его продать. Мы решили его продать, чтобы… – Витя сбивался, потому что говорил неправду. Говори он правду, слова лились бы сплошным потоком, но врать было трудно, а выдумывать вранье на ходу – еще сложнее.

Темные глаза Шершня в полутьме странно блестели и Вите сделалось немного не по себе.

– Это необычный магнитофон, – решился наконец Витя.

Маленькая лампочка на верстаке почти не давала света, зато тени, которые плыли по стенам подвала, выглядели очень реалистично.

– Я не знаю, как так получается… в общем, наверное, ты мне не поверишь, но несколько дней назад я записал свой голос… просто подключил к магнитофону микрофон и продиктовал запись с листочка… Потом решил послушать, что получилось. И знаешь что? Моего голоса там не было. Запись пропала. Исчезла.

Шершень покачал головой.

– Ле-ента ра-а-азмагнитилась, скорее всего. П-п-осмотри, мо-ожет быть рядом мощный т-трансформа-а-атор от телевизора работает, например. И-или еще что похожее…

Витя тронул его за плечо.

– Нет. Не размагнитилась. Все с ней нормально.

– Т-тогда что? Бра-ак? Скачок на-а-апряжения?

– Нет.

Витя привстал с топчана, развернулся в узкой комнатушке и облокотился на верстак. Он чувствовал странное возбуждение. Так обычно бывает перед важным уроком, – немного посасывает под ложечкой, но, если ты готов и все выучил, воодушевление начинает бить ключом и буквально выпрыгивает из груди. И вот ты первый тянешь руку, а палец учителя замирает на твоей фамилии...

– Нет! Там было что-то еще

– Что?! – Шершень повернул голову и глаза его блеснули.

– Другой голос! Не мой!

– Г-г…голос? Ч-ч-тоо ты-ы имеешь в-в-виду? Остался от ста-а-арой записи?

– Нет. Там не было другой записи. Этот голос… в общем, ты только не смейся… сообщил, что он из две тысячи десятого года, – выпалил Витя и замер.

Шершень странно покачнулся, посмотрел в свое отражение в зеркальце, прикрепленном справа на стеллаже, потом снова повернулся к Вите.

– Две т-т-ысячи десятый? – переспросил он.

– Да, – подтвердил Витя.

– Я… я бы н-н-и-икогда бы не о-отдал этот м-м-агнитофон.

Витя уставился на друга. Тишина в подвале стояла такая, что было слышно, как натужно гудит нить накаливания маленькой желтой лампочки над верстаком.

Если честно, Витя не ожидал подобной реакции. Что угодно, – смех, неверие, полное отрицание, но…

– Значит, ты… ты мне веришь?

– К-конечно. Я п-почему-то всегда знал, что-то та-а-акое с-существует. Во-от.

– И ты не спросишь, как там, в две тысячи десятом? Может быть, голос рассказал подробности. Ведь это может быть обычным розыгрышем. Честно говоря, я вначале подумал, что это ты меня хочешь разыграть.

– Я? – удивился Шершень.

– Ну да… ты все время казался… необычным. Я раньше даже думал, что ты – пришелец из будущего. Немного странный, и так много знаешь всего… И еще это… – Витя обвел взглядом подвальную конуру, больше похожую на комиссионный радиомагазин.

Шершень улыбнулся, но улыбка быстро сползла с его лица.

– Ха! – сказал он. – М-м-ы же на у-урок опоздаем!

Витю пронзила странная догадка, но в следующее мгновение он о ней забыл, потому что его пронзил ужас опоздания на первый урок физики, где властвовала Эльвира Григорьевна, жесткая и волевая женщина, повелительница электрических разрядов и закона Ома, владычица правила буравчика и хранительница сил притяжения.

– Блин, у меня же физика! – вскрикнул Витя. – Бежим!

Шершень закрыл замок и они, разгоняя голубей и кошек, понеслись по чистым улицам утренней Москвы.

– П-после у-уроков ж-жду тебя около... – запыхавшись, выкрикнул Шершень, принял правее и отстал. Даже если кто-то и видел их случайно вместе в окно класса, вполне мог подумать, что Витя решил таким образом лишний раз подшутить над неповоротливым и глуповатым старшеклассником.

Когда Витя ворвался в класс, Эльвира Григорьевна что-то писала на доске.

Он остановился в дверях и проследил за рукой, сжимающей здоровенный кусок мела. Учительница игнорировала обычный брусковый мел и откуда-то постоянно приносила свой, который на самом деле писал лучше, жирнее и без проплешин.

«Единицы пути и времени», – прочитал Витя на доске. Он опоздал на целых двенадцать минут (что по тяжести означало высшую меру наказания – мойку полов в классе по субботам в течение месяца), и под взглядами одноклассников, уставившихся на него как на закоренелого преступника, почувствовал себя, мягко говоря, очень неуютно.

– Та-ак, Крылов, – сказала Эльвира Григорьевна, приподнимая очки с толстыми линзами, отчего ее глаза выглядели точно, как у огромной рыбины. – Кажется, ты решил мне одну очень сложную проблему…

Класс насторожился, а с задней парты послышался смешок. Конечно же, это был Шкет.

– А именно, кого же мне вызвать сегодня к доске.

Витя обреченно переступил с ноги на ногу. Класс притих. Несмотря на некоторые разногласия и даже периодические стычки, они были, в общем-то, довольно дружным коллективом и смеяться над одноклассником, попавшим в затруднительное положение, могли позволить себе разве что бесчувственные отморозки задних парт, вечно ходившие под гильотиной второго, а некоторые – и третьего года.

Витя перевел взгляд на парту, где сидела Лена, увидел ее сосредоточенно-напряженное лицо и руки, замершие над раскрытой тетрадкой. Ее соседка – Таисия, девочка неплохая, но больно уж говорливая и непоседливая, тоже притихла. Сказать без разрешения лишнее слово у Эльвиры было смерти подобно.

Шкет, единожды хмыкнув, больше не подавал признаков жизни.

– Поставь портфель и выходи к доске, Крылов. Надеюсь, ты опоздал, потому что учил домашнее задание… – она припечатала жирную точку в теме урока и, положив головку мела размером с кулак взрослого мужчины на выступающий бортик доски, направилась к учительскому столу.

– Итак, Крылов… время. Единицы времени, промежуток времени… Мы ждем…

Витя опустил портфель возле парты и вышел к доске.

– Время… – он снова взглянул на Лену и, кажется, увидел, что руки ее слегка дрожат. Она явно волновалась за него.

– Это физическая величина, которая для краткости в нашем учебнике называется промежутком времени, хотя так говорить некорректно…

Эльвира Григорьева удивленно вскинула брови и, прервав заполнение журнала, уставилась на Витю.

– Та-ак… интересно... продолжай, Крылов…

Класс перестал дышать.

Витя, никогда особо не отличавшийся по физике, сказал нечто такое, отчего даже непробиваемая Эльвира была слегка шокирована.

– …это свойство материальных процессов иметь определенную продолжительность и следовать друг за другом. Считается, что время неотделимо от материи и ее движения. Таким образом, время само по себе существовать не может. Но есть и другие точки зрения…

Витя говорил, говорил и речь текла его словно сама собой – он не видел ни класса, ни стен, только строчки текста и стрелки часов – те самые, которые в лунном свете замерли на стене его комнаты, показывая одну и ту же цифру «13:37».

Эльвира Григорьевна опустила очки, потом снова водрузила их на нос, будто не могла поверить, Крылов перед ней или какой-то инопланетянин.

– Ничего не понимаю, – пробормотала она.

– …поэтому на сегодня остаются несколько неразрешимых проблем физики, связанных со временем. А именно, почему время вообще течет, почему оно всегда течет в одном направлении… и существуют ли наподобие мельчайшим частицам вещества – квантам, такие же мельчайшие частицы времени – кванты времени.

Витя замолчал. Потом опомнился, подошел к доске, взял кусок мела и вывел на всю доску букву «t», которая получилась кривовато, но эффекта от этого не убавилось, а даже наоборот.

– Да… вот так обозначается единица времени. У меня все.

Грудь его поднималась и опускалась от волнения. Он понимал – получилось! Не зря он просидел всю неделю над учебником, не зря ходил в библиотеку и даже бегал к соседу Анатолию Николаевичу – преподавателю МГУ с просьбой полистать физическую энциклопедию. Он хотел выучить урок так, чтобы ни у кого и мысли не осталось, что он способен не только лазать по канату.

Если бы сейчас раздались аплодисменты, он бы, наверное, даже расплакался.

Боковым зрением сквозь влажную пелену он видел Эльвиру Григорьеву, застывшую у стола с раскрытым журналом, но основное его внимание было приковано к девочке на третьей парте в центральном ряду. Лена сидела прямо, смотрела на него и улыбалась. Ее большие голубые глаза лучились счастьем и каким-то внутренним теплом, которое имеет свойство проникать сквозь время, расстояния и любые преграды.

Витя запомнил это мгновение навсегда.

– Ни фига себе, Крылов… – сдавленно произнес Шкет на задней парте. – Да ты ум, оказывается…

После его слов класс будто бы получил команду «Вольно!» и зашевелился – все так или иначе обсуждали, восторгались, удивлялись только что увиденному.

«А всего-то нужно было, – подумал Витя, – сесть и хорошенько подготовиться. Не рассчитывать на подсказки и озарение свыше…»

– Не ожидала, Крылов… – наконец вымолвила Эльвира. – Сказать честно… я потрясена. Тут… – рука ее замерла над полем для оценки, – …тут и пятерки мало будет.

Витя смотрел, как ее рука выводит аккуратную цифру «5», и спустя мгновение рядом ставит большой знак плюс.

– Неси дневник, – сказала Эльвира, покачивая головой. Она до сих пор не могла отойти от шока.

Когда Витя принес дневник, она повторила оценку напротив урока физики, а затем, подняв взгляд к классу, объявила:

– Сейчас вы думаете, что физика – совершенно ненужный предмет. Я вас прекрасно понимаю. Те явления, которые мы с вами разбираем на уроках, кажутся обыденными, простыми и понятными, а потому – не требующими внимания и изучения. Но… как правильно заметил Крылов в заключении своего доклада, даже такие вещи могут нести в себе загадки и тайны, которые предстоит изучать в будущем именно вам, сегодняшним школьникам. Время – самое обычное свойство материи. Оно окружает нас всегда и повсюду, тикает на наших часах, бежит то быстро, если вы встречаетесь с друзьями, то медленно, если сидите на уроке физике в ожидании вызова к доске… – послышался смешок Шкета… – Да-да, Илья, так и есть… и все же, даже о таком простом явлении мы, по сути, не знаем практически ничего. За этот великолепный доклад я ставлю Крылову пятерку в четверти. – В полной тишине Эльвира поставила оценку и потом внесла ее в журнал. – Я ставлю эту оценку не для того, чтобы вы завидовали, а чтобы поняли – время – это единственный ценный ресурс, которым вы обладаете. И то, как вы им воспользуетесь в настоящем, будет полностью зависеть ваше будущее. Держи дневник, Крылов. Молодец.

Витя взял дневник и сел за свою парту в правом ряду у окна.

Уроки в этот день пролетели мгновенно. На переменке подошла Лена и сказала, немного смущаясь:

– Ты так интересно сегодня рассказывал, мне даже показалось… будто… – у него мурашки побежали по спине. Ее ресницы затрепетали, и она улыбнулась, – что это был не урок, а какой-то фантастический фильм!

– Спасибо, – улыбнулся в ответ Витя.

– Крылов! – раздалось позади, – да ты прямо гений!

Он обернулся, но в толпе так и не смог понять, кто это крикнул.

– Ты не проводишь меня после уроков до дома? – спросила она, слегка покраснев.

Витя растерялся.

Он смотрел на Лену и не мог поверить ушам.

Рядом, сжимая кулаки, прошел Червяков и по его лицу было видно, что он потерпел сокрушительное поражение.

– Конечно! Встретимся на ступеньках!

Оставшиеся уроки он украдкой бросал взгляды на нее и не мог дождаться конца. Внутри все пело и ликовало. Он забыл про магнитофон, забыл про каморку Шершня, да и про самого Шершня тоже.

И поэтому, когда после раздевалки он вышел на школьное крыльцо и начал озираться в поисках Лены, то не сразу услышал сдавленный шум, доносящийся из-за угла.

Сначала Витя подумал, что там, как обычно, курят и матюгаются после уроков старшеклассники, но когда шум стал похож на потасовку, он сбежал по ступенькам, обогнул угол школы и увидел трех здоровяков, а между ними сжавшегося школьника в темно-синей куртке.

Один парень, очень крупный, похожий на борца, держал школьника за волосы, другой наносил жертве удары по лицу, а третий лупил по корпусу. Когда Витя подошел ближе, он остолбенел, узнав в жертве своего друга.

Шершень стоял между хулиганами как огромный бык, – толстый, неуклюжий и покорный. Слюни, смешанные с кровью, текли на асфальт и это еще больше раззадоривало хулиганов.

– Где сегодняшний взнос? Толстая скотина! Где? Ты платишь каждый день по рублю без выходных и перерывов на обед!

– Дай я ему вмажу! – рыжий веснушчатый парень замахнулся ногой.

Витя бросил портфель и на полном ходу, с той скоростью, какую только смог набрать на небольшом отрезке, влетел рыжему головой в живот.

Тот взмахнул руками и упал на асфальт. Послышался вздох, рыжий попробовал выдохнуть, но не смог.

– А ты кто такой?! – заорал борец. – Мочи мелкого! – крикнул он третьему, долговязому, с мутными глазами и сломанным носом.

Тот кинулся на Витю, но просчитался – мальчик был куда проворнее. Недаром на физкультуре у Вити любимая игра была «Выбивала», где требовалось увернуться от мяча.

Увернувшись от долговязого, Витя вмазал здоровяку под коленную чашечку. Охнув, парень осел.

Однако долговязый успел ухватить Витю клешней за шиворот. Он потянул его на себя и замахнулся.

– Куда лезешь, козел?!

Витя зажмурил глаза и что есть силы пнул долговязого пяткой по голени.

Тот явно не ожидал сопротивления. Его лицо перекосило от боли.

– Ах ты ж скотина! – заревел он на весь школьный двор.

– Э! Эй! А ну прекратите!!! – раздался окрик позади.

Витя обернулся и увидел, что с черного хода школы показался дворник. Сжимая в руках метлу, он бросился на помощь.

– Шухер! Пацаны, смываемся!

Хулиганы кинулись врассыпную и когда дворник подбежал ближе, они уже исчезли за гаражами.

Витя дрожал. Он подошел к лежащему на асфальте Шершню, протянул руку и тронул друга за плечо. Тот не реагировал.

Витя сначала подумал, что Шершень, как обычно, шутит, но когда опустился на колено и увидел, что все лицо парня разбито, а сам он едва дышит, Витю пронзила страшная мысль и он заорал что есть мочи:

– Скорую, вызывайте скорую! Мой друг умирает!

Растерянный дворник, едва затормозив возле них, попятился и бросился назад в школу, на ходу швырнув метлу в кусты.

Витя взял Шершня за руку. Она была теплая, большая и мягкая.

– Влад, держись, друг! Скорая уже едет, – шептал он и слезы текли по его щекам. – Не умирай, пожалуйста!

Глава 25

1984 год

Запыхавшийся дворник пытался открыть ворота. Чертыхаясь, он возился с цепью и замком – его руки тряслись так, что слышен был звон ключа по металлу. Мигая проблесковыми фонарями, прибыла скорая. Из нее выскочил высокий врач в белом халате и быстрым шагом направился через калитку. В его руках покачивался небольшой саквояж с красным крестом на боку. Дворник выругался под нос. Замок не сдавался.

С момента окончания потасовки прошло минут семь, не больше, но Вите показалось, что перед глазами пролетела целая вечность. Он заметил учителя труда – отца Шершня, который точно в замедленной съемке выскочил с черного хода. Это был кратчайший путь от классов по труду. В руках он держал громадный рашпиль и судя по выражению лица, был готов воспользоваться им совсем не по назначению.

– Где эти ублюдки? – он закричал, рыская глазами по школьному двору. – Идите сюда, если такие смелые! Один на один! – трудовик поднял над головой огромный напильник и те, кто находились сейчас рядом с Александром Ивановичем, предпочли сделать пару шагов назад. В гневе он был страшен, об этом знала вся школа.

Кто-то показал рукой в сторону приземистого здания пункта приема вторсырья метрах в ста – там вечно ошивались странные личности неопределенного возраста и занятий.

Александр Иванович покачал головой. Витя повернулся и увидел, что страшные, налитые кровью глаза учителя труда были полны слез – никогда еще он не видел, чтобы мужчина плакал, а чтобы плакал Александр Иванович…

Трудовик присел возле сына, положил такую же огромную, как у Шершня, лапищу ему на лоб и погладил.

– Ничего, сынок. Я их найду, обещаю.

На крыльце школы, в пестрой толпе, Витя заметил мелькнувшее платьице Лены. Школьники глазели в отдалении, не решаясь приблизиться.

– Дети, расходитесь по домам, – из дверей вышла завуч, Зоя Васильева, строгая, худая, с тонкими бескровными губами и неизменным начесом на голове. Янтарное ожерелье на ее шее пронзительно сверкало.

Никто не решился ей перечить, толпа зашевелилась, но каждый находил причину, чтобы потянуть время: развязавшиеся шнурки, забытая в школе вещь и тому подобное.

Отовсюду раздавались возбужденные голоса.

– Говорю тебе, это были панки! У одного губа порвана и нет глаза, а второй был с ножом для разделки мяса. Как на рынке!

– Все ты врешь, ничего ты не видел, ты вообще в столовке был! Никакие это не панки, это металлисты в черных куртках с заклепками и кастетами. Они отделали Влада, потому что он не дал им закурить.

В конце концов, сошлись, что это точно не местные. Да и вообще, странные ребята. Может, даже, беглые преступники.

Сразу за скорой прибыла и милиция. Из дверей школы вышла директор – озабоченная женщина лет сорока в строгом костюме и со значком отличника народного образования. Происшествие было из ряда вон выходящим: в школе хоть и случались драки, но, как правило, без особых последствий. Поставили друг другу фингалы и разошлись, максимум, что грозило – подзатыльник от военрука.

– Так, быстро все по домам! – шикнула директриса и оставшихся школьников словно ветром сдуло. Наиболее любопытные переместились за забор и наблюдали оттуда.

Врач склонился над Шершнем, быстро осмотрел его и тут же сделал знак рукой. Из кареты скорой помощи выбежали двое санитаров с носилками.

Витя все это время стоял рядом с другом – происходящее плыло перед глазами, а разговоры вокруг смешались в один сплошной неразборчивый гул.

Шершня аккуратно уложили на носилки. Те же двое врачей подняли их и понесли к скорой, которая так и не заехала во двор школы.

Витя вскочил и на ватных ногах пошел рядом, держа друга за безжизненно повисшую руку. Никто его не отгонял.

– Это он помог Владу, – раздался голос за спиной. – Я видел. Если бы не он, Влада бы точно убили. Двоих обезвредил. Пока они думали, что делать, выскочил Петр Николаевич.

– Да, я… что я… это все он… – раздался извиняющийся голос дворника. Он плюнул на замок и стоял рядом с воротами, следя за носилками слезящимися глазами. – Извините… заклинило... прозевал, моя вина... заржавел, собака!

У кареты скорой помощи санитары остановились, ожидая, пока откроется задняя дверь. В этот момент Витя услышал едва уловимый стон, похожий больше на всхлип и почувствовал, как Шершень коснулся его руки.

Витя вздрогнул. Его словно пронзил электрический разряд. Неудачно повернувшись, он едва не споткнулся о собственную ногу. Лоб тут же покрылся липкой испариной.

«Он жив! Он жив! Скорее грузите!» – хотел закричать мальчик, но тут легкий шепот, который можно было сравнить с едва уловимым движением воздуха, долетел до его ушей.

– Вить… Витя…

Он наклонился к Шершню, лицо которого было скрыто под наспех сооруженной марлевой повязкой с расплывавшимися бурыми пятнами крови.

Шершень освободил свою кисть, а в следующее мгновение Витя почувствовал в ладони что-то металлическое.

Он наклонился к другу.

– К-ключ от п-подвала, – одними губами сказал Шершень. – В правом ящике… – он замолчал, голова его бессильно откинулась на черный дерматин каталки.

Витя заморгал глазами, пытаясь не расплакаться.

– Мальчик, не мешай, пожалуйста.

С лязгом отворилась задняя дверь «Рафика». Двое мужчин подняли носилки и в этот момент Шершень открыл один глаз, не скрытый бинтами.

– Вы-ыкупи м-магнитофон, – сказал он и потерял сознание.

– Скорей! Скорей! Заноси! – закричал врач. – Готовлю дефибриллятор! Михалыч, заводи!

Витя похолодел и отпрянул.

Синий проблесковый маячок на крыше кареты скорой помощи ударил по глазам, взвизгнули шины и автомобиль, оглашая окрестности душераздирающей сиреной, рванул вперед.

Директриса с побелевшим лицом схватилась за сердце. Ее тут же увели внутрь.

Витя стоял у закрытых ворот, пока кто-то не тронул его за плечо. Он опомнился, повернулся и увидел перед собой усатого милиционера в форме.

– Виктор Крылов? Ты был свидетелем драки… мне сказали, это был твой друг. Я понимаю, тебе сейчас тяжело, но… можно задать несколько вопросов? Нам нужно знать, как выглядели преступники.

Витя пошел за милиционером. На ходу он оглянулся, никто на него не смотрел, и тогда он украдкой глянул на предмет, зажатый в ладони. Это был длинный серебристый ключ.

«Выкупи магнитофон», – словно в тумане послышались слова, сказанные Шершнем. Сначала он даже не понял, о чем говорил его друг. Что значит – выкупи? У кого? Когда? На какие деньги? Ведь это очень дорого!

Витя сжал ключ в кулаке как раз в тот момент, когда милиционер обернулся.

– Все нормально?

– Да… – тихо сказал Витя.

– Много времени это не займет. Пройдем в кабинет директора, ты расскажешь мне все, что видел.

– Конечно.

Точно сомнамбула он поднялся по ступенькам школы, прошел за милиционером в кабинет директора и там механически рассказал, как все было – от момента, когда до его слуха долетела возня за углом школы и до появления дворника.

Единственное, чего он боялся, – что кто-то мог увидеть, как Шершень передал ему ключ, боялся вопроса об этом, но никто так ничего и не спросил.

Ключ прожигал карман школьного пиджака и внимательный взгляд завуча, которая буквально сверлила его взглядом, будто говорил: «Я знаю, что ты там припрятал, и что именно вы скрываете вместе с Владом. Знаю, где вы были на Арбате и что вы там делали!». Но этот профессиональный педагогический взгляд, ломавший самых закоренелых двоечников и хулиганов, Витя с честью выдержал.

И только хитрый прищур Владимира Ильича над пустующим стулом директрисы подбадривал его на всем протяжении допроса, как бы говоря – «Будь хитрее, парень. Не выкладывай им все карты».

Витя не обмолвился, что они договорились с Владом встретиться после школы, не сказал про магнитофон, про подвал, хотя наводящие вопросы сыпались как из рога изобилия и было очень трудно лавировать так, чтобы рассказ звучал правдоподобно.

В конце концов, он действительно никогда не видел этих парней и выглядели они далеко не школьниками, скорее – пэтэушниками или даже взрослее.

Он описал их как мог, милиционер все тщательно зафиксировал и, в конце концов, сказал:

– Что ж, на сегодня все. Если вам что-то станет известно, пожалуйста, сообщите по телефону. – Он посмотрел на завуча, и женщина тут же кивнула.

– Мы проведем педсовет по данному случаю и обо всем, что станет нам дополнительно известно, обязательно сообщим. Мы не потерпим в нашей школе такого безобразия!

Милиционер закрыл блокнот.

– Витя... надеюсь, ради твоего же спокойствия, ты ничего от нас не утаил...

– Нет... я... точно все сказал!

– Хорошо. Тогда ты свободен.

Витя вышел из школы, пошатываясь от голода и навалившихся событий.

Автоматически оглянулся, будто что-то забыл и тут же вспомнил: «Лена!» Она, возможно, ждала его, как договаривались, он видел ее силуэт в толпе… Но теперь школьный двор был пуст.

Озираясь, он пошел домой. Ему казалось, что троица бандитов выслеживает его по пути, скрываясь за каждым кустом. Ведь он, как-никак, серьезно помешал их планам и теперь, вполне возможно, они захотят ему отомстить.

– Эй!

Готовый в любую секунду закричать и кинуться наутек, Витя оглянулся,

В паре метров позади стоял Шкет.

– А здорово ты их отделал, – сказал он слегка заискивающе. Лицо одноклассника было серьезным, но с какой-то хитринкой. Никогда не знаешь, чего ждать от таких людей и каковы их истинные намерения. – Я видел через окно. Не знаешь, чего они от него хотели?

Хотя Витя терпеть не мог Шкета, он все же был рад его увидеть. По крайней мере, не так страшно идти домой.

– Наверное, сигаретой не угостил, – как обычно это бывает, – ответил Витя.

Шкет пожал плечами.

– Что-то слишком жестко за сигаретку-то… Не похоже. Хотя, кто знает. – Он помолчал и продолжил, слегка покраснев: – Ты это… извини за… ну сам знаешь. Я двоюродного брательника напряг, идиот. Где ты так махаться научился?

– Пираты двадцатого века смотрел.

– А-а… Еременко! Да… заметно… – мечтательно протянул Шкет, потом встрепенулся и как-то хитро глянул на Витю.

– А… что он тебе дал? Ну... этот, как его, сын трудовика. Я видел, вроде… или мне показалось… – Шкет оглянулся на школьное крыльцо, куда как раз в это время вышел милиционер. – Даже не знаю…

Витя почувствовал холодок, пробежавший по спине.

«Вот же змееныш. С ним нужно держать ухо востро», – подумал Витя, судорожно соображая, что ответить. Он сделал как можно более безмятежное лицо.

– А-а… ты про это… Вот, смотри…

Он опустил руку в карман школьного пиджака, покопался там для приличия, и растопырил ладонь перед замершим от любопытства Шкетом.

– Ого! – глаза Ильи загорелись нездоровым огнем. Глядя на одноразовую зажигалку оранжевого цвета, он, кажется, вообще забыл обо всем на свете. Ценность ее равнялась бесконечности, а может, даже и превышала оную на пару порядков. – Вот это да!!! Рука Шкета автоматически потянулась по направлению к бесценной вещице и замерла на полпути.

– Нравится? – спросил Витя, чувствуя, как бьется его сердце. Это была отцовская зажигалка, неубиваемый импортный «Cricket», найденная в шкафу.

– Еще бы… – Шкет буквально впился глазами в раскрытую ладонь.

– Дарю, бери, – сказал Витя. – Я все равно не курю, так что тебе больше пригодится.

Шкет, не веря своим ушам, схватил зажигалку. Лицо его сияло. Он чиркнул пару раз, из-под колесика вырвались яркие праздничные искры и тут же появилось пламя – ровное, желтое, с плавной каемкой синевы, оно шипело и плясало на кончике зажигалки, точно живое.

Витя завороженно смотрел на огонь и виделись ему в этом пламени призрачные и совершенно неузнаваемые лица одноклассников, друзей, родных и близких, и все они казались какими-то искаженными, постаревшими, оплавленными.

Он дернулся и отшатнулся. Видение исчезло.

Шкет удивленно смотрел на одноклассника.

– Может потом пожалеешь... – сказал он, но тут же сунул зажигалку в карман. – А зачем он тебе ее отдал?

Витя покачал головой.

– Боялся, что украдут в больнице. Забирай.

– Вот уж не ожидал! Что хочешь теперь у меня проси! Если что, где…

– Конечно, – ответил Витя и кивнул. Только о чем можно было просить задиристого одноклассника, было непонятно. Впрочем, он действительно не жалел, что отдал зажигалку. Иначе он не мог поступить. – Слушай… – сказал Витя. – Раз уж ты тут… – ему мучительно не хотелось идти одному домой. – Скажи, а как это – курить?

Лицо Шкета, и так счастливое, теперь и вовсе стало похоже на новенький пятак.

– Курить? О… Ты домой идешь?

Витя кивнул.

– Пойдем, по пути я тебе расскажу. Там возле дома есть арка, заодно, может… и покажу… – он подмигнул левым глазом, под которым красовался почти сошедший фингал. – У меня как раз есть пару штук, у отца свинтил утром! Главное, чтобы он не заметил!

Витя кивнул, и они вместе пошли по направлению к дому. Шкет трещал безостановочно, чем слегка поднимал подавленное настроение, но отнюдь не избавлял от тревожных ощущений – теперь каждая тень, каждая пара или тройка мужчин, в которой хоть один выделялся ростом, вызывали учащенное сердцебиение.

Признаться, запомнил он этих ребят довольно плохо – некогда было рассматривать, поэтому не соврал милиционеру, когда тот попросил подробно описать нападавших. Витя лишь развел руками.

Он не стал говорить милиционеру, что на щеке здоровяка, который держал Шершня, был кривой уродливый шрам, а внешнюю сторону кисти долговязого украшала татуировка жуткого черепа, которую дополнял такой же, в виде черепа, сверкающий перстень, на месте глаз которого горели красные камни.

Третьего парня Витя почти не запомнил, потому что не успел с ним соприкоснуться, но он видел его глаза, и они были жутковатыми, как если бы человек потерял человеческий облик – пустые, бессмысленные и жестокие.

– …а потом он мне говорит, давай, только сильно не затягивайся первый раз. Я не послушал, да как дунул! – раздался громкий смех, и Витя невольно тоже засмеялся, хотя вышло натужно и неестественно. – Так я и начал курить, – поведал Шкет.

Они почти дошли до арки. Мама была на работе и бояться, что она заметит, не приходилось. Разве что тетя Оля, но ее окна были на другую сторону.

Шкет оглянулся, высматривая старшеклассников, которые могли помешать процессу, достал из кармана смятую и какую-то засаленную сигарету с фильтром, сунул ее в рот, немного подумал и степенно вытащил зажигалку. Чиркнул, полюбовался огнем, прикурил, затянулся и протянул дымящуюся сигарету Вите.

Делать было нечего. Он совсем не хотел курить, тем более брать эту штуковину изо рта Шкета, но потом решил, что хуже не будет. Попробовать один разок не страшно. К тому же делал он это для отвода глаз, чтобы у Шкета вопрос о том, что передал Шершень напрочь выветрился из головы.

Витя неумело втянул воздух через тонкую трубочку – дым полоснул по глазам и частично попал в легкие. Впрочем – этого хватило. Глаза мигом наполнилось слезами. Он закашлялся, голова пошла кругом и тут же к горлу подступила какая-то сладковатая приторная тошнота.

Шкет снова засмеялся.

– То-то! Ничего, первый раз всегда так, потом распробуешь! – он забрал у Вити сигарету, сделал пару затяжек и снова протянул.

– Давай, еще разок.

Витя покачал головой.

– Все. Я пока все.

– Ну смотри, не говори потом, что я пожадничал.

– Да не... ты что.

Шкет выпустил колечко дыма изо рта и кивнул в сторону леска.

– Я слышал, там за гаражами вчера тетку какую-то грабанули.

– Ага… – ответил Витя. – Наша соседка, – добавил он и тут же пожалел.

– Да ты что! Не может быть! И что забрали?!

Витя пожал плечами.

– Не знаю, сумку вроде бы. А что там было, понятия не имею…

– Наверное, кошелек, – мечтательно отозвался Шкет.

Витя кивнул.

– Ладно, я побежал. Надо еще домашку сделать.

Шкет смачно высморкался, подбросил зажигалку и поймал ее на лету.

– А я пойду погуляю! Мне уроки Тимофеева делает, влюбилась в меня! – многозначительно поднял он подбородок. – Но она не в моем вкусе… хотя удобно, конечно, когда за тебя все делают.

Витя едва дождался, когда он скроется из виду, сбегал домой, оставил там портфель, быстренько перекусил и спустился снова. В послеобеденное время возле подъезда Шершня никого не было видно, впрочем, как и везде.

Прислушиваясь, он несколько минут постоял под дверью, ведущей в подвал, потом толкнул ее, зашел внутрь и закрыл. Здесь было очень темно и влажно.

Он зажег свой фонарик и медленно двинулся вперед.

Ему казалось, что дверь должна находится где-то поблизости, но он едва не заблудился, пытаясь ее разыскать. Сердце гулко стучало.

Наконец, он увидел знакомую дверь. Нащупал длинный странный ключ в кармане, вставил в замочную скважину и три раза провернул.

Пару мгновений Витя стоял перед дверью, потом потянул за ручку.

Лица коснулась паутина и он в ужасе отпрянул. Пытаясь снять ее, он поцарапал щеку и ударился о косяк. В полной темноте дверь ударилась о стену и ему показалось, что за ней кто-то стоит. Витя отпрянул, рот открылся в немом вопле, но гигантским усилием воли он смог сдержаться и подавить приступ паники. Наконец, когда это удалось, он чуть пригнулся и шагнул внутрь. Нащупав выключатель, зажег свет.

По правде говоря, он был почти уверен, что его глазам откроется то, что и должно быть в нормальном подвале – мешок картошки, куча трехлитровых банок с компотами и огурцами, старый велосипед и несколько спущенных камер на гвоздях. А все, что он видел утром, когда они затаскивали разбитый телевизор – его фантазия и не более.

Однако, с утра ничего не изменилось.

Перед ним замер верстак с тисками, тысяча спичечных коробков на левой стене, стеллаж, забитый радиоаппаратурой, и потайная дверь за топчаном. И это, не считая тысячи других мелочей, развешанных на гвоздиках, веревочках, прищепках, импровизированных полочках, прибитых тут и там.

«В правом ящике…» – вспомнил Витя слова Шершня. Он посмотрел под верстак и действительно обнаружил там большие ящики – слева и справа.

Он с трудом отодвинул правый ящик, тяжелый и глубокий, заваленный самыми разнообразными штуковинами. Сверху лежали новенькие листы наждачной бумаги, под ними несколько тетрадок, куча каких-то мелких деталей, часовые механизмы, игральные карты, компас, скальпель, несколько респираторов и хирургических повязок («зачем это ему?» – удивился Витя), в общем, ящик представлял собой кладезь странных, и на первый взгляд, совершенно бесполезных, но очень ценных, с точки зрения любого школьника, вещичек. За исключением, конечно, ватно-марлевых повязок.

Витя отодвинул тетради и в самом низу обнаружил деревянную коробочку толщиной с шахматную доску с выдвижной крышкой, на которой сверху был выжжен знак, похожий на горизонтальную восьмерку.

Он присел на топчан, поставил коробку перед собой и отодвинул крышку.

Сначала он даже не понял, что именно перед ним находится. Потому что никогда не видел таких банкнот. Может быть, только по телевизору в фильмах про шпионов.

Взяв одну купюру, он прочитал сверху:

«FEDERAL RESERVE NOTE

THE UNITED STATES OF AMERICA»

По центру располагался портрет полноватого мужчины с длинными вьющимися волосами, подписанный фамилией «FRANKLIN».

В самом низу банкноты располагались красивые и чуть выпуклые буквы:

«ONE HUNDRED DOLLARS».

У Вити затряслись руки. Он знал, что это за деньги, хотя никогда не держал в руках. Под семью купюрами по сто долларов были еще две по пятьдесят, шесть по двадцать и дальше… дальше были советские рубли. Витя начал было считать сотенные, но на тысяче семьсот его сердце застучало так сильно, что он сбился. Руки тряслись.

С трудом он собрал купюры, поместил их назад в коробку и сунул ее в ящик, протолкнул на самое дно и завалив кучей деталей.

Жуткая мысль вдруг пришла ему в голову.

А что если… вчера… в лесополосе – это был…

Он покрутил головой, пытаясь отделаться от наваждения.

В глубине темного подвала почудились шаги, и он едва не выронил шкатулку из рук.

Затаив дыхание, Витя потянул дверь на себя и задвинул здоровенный засов изнутри.

В горле пересохло. Как он мог вообще подумать такое про друга?

С другой стороны – никаким другим способом объяснить наличие невероятно крупной суммы у обычного советского школьника было совершенно невозможно.

Вряд ли, конечно, у тети Оли были при себе доллары, вряд ли она вообще их когда-нибудь в руках держала, но ведь это могли быть доллары другого человека, ограбленного при других обстоятельствах… в другой лесополосе...

Сторублевые купюры – как раз такие получила тетя Оля в сберкассе. Наберется в коробочке пять тысяч? Скорее всего… да.

Конечно же, это был не сам Шершень, во время ограбления у него было... алиби. Они вместе возвращались с Арбата и того злополучного подвала… но ведь это мог быть его отец! Трудовик Александр Иванович.

Голова Вити поплыла от захлестнувшей его жуткой мысли.

Кто будет искать в подвале деньги? Никто!

Теперь уже совершенно отчетливые шаги раздались где-то совсем рядом.

Вите показалось, что от страха он не может вдохнуть.

Медленно протянув руку к выключателю, он погасил свет и остался в полной темноте.

– Я его проводил до арки, мы покурили там, хотя какой из него курильщик! – Раздался лающий смех. – Он, кстати, подарил мне импортную зажигалку! – услышал Витя хвастливый голос. – И сказал, что это тот чувак, которого вы там это… ну… короче, тот ненормальный передал ему. Я заметил, как он что-то ему передал, когда его несли на носилках. Здорово вы его отделали. Давно пора было! Ходит, лыбится, слюни текут по подбородку. В специнтернате ему самое место.

– Так это чей подъезд, я не понял? – раздался грубый голос, и Витя тут же его узнал. Это был голос здоровяка, похожего на борца, со шрамом на щеке, державшего Шершня.

– Это ненормального, которого в больничку забрали. А тот, который вам помешал, он живет в следующем подъезде.

– Не врешь?

– Зуб даю.

– Ладно, вали отсюда. Если увижу, убью.

– Вы же три рубля обещали… – заскулил голос.

– Ладно, длинный, дай ему рубль. Так бы до вечера искали.

– Если кому-нибудь расскажешь, найду и вырву кадык, понял? – сказал полусонный голос.

– Понял, понял, как не понять. Молчок.

– Вот и молодец. Если понадобишься, мы тебя найдем.

– Вы меня к себе возьмете?

– Вали, сказал.

Когда стук подошв затих, здоровяк произнес:

– Короче, пока папаша в школе, нужно глянуть хату этого придурка и там поискать. Я этим займусь. А вы с длинным идите караульте мелкого. И смотрите не пропустите!

Глава 26

2010 год

– Я не верю ни одному твоему слову. Скорее всего, в далеком восемьдесят четвертом году тебе удалось стать свидетелем того, как преступник по какой-то причине избавился от добычи – то ли спасаясь бегством, и не желая попадаться с поличным… – Шаров откинулся на скрипящий стул, закурил уже десятую или даже пятнадцатую сигарету. Пальцы его были желтыми, как и зубы и Виктор невольно подумал, что сейчас бывший спортсмен, чемпион по бегу и стометровку бы не одолел. – Если не в курсе… – Шаров поморщился, напрягая память: – Статья восемьдесят девятая старого уголовного кодекса, того, что еще в СССР был, часть четвертая… кража, совершенная рецидивистом или в особо крупных размерах – от пяти до пятнадцати лет с конфискацией. А там еще и проникновение… В общем, мотив выбросить ценность у него явно имелся.

– Можно сигарету?

Шаров открыл пачку, там оставалась последняя.

Виктор махнул рукой.

– Здоровее буду.

– Бери, у меня еще есть.

Он дал прикурить задержанному и скоро в небольшом кабинете от дыма наверняка сработала пожарная сигнализация, будь она работоспособна. Но Шаров давно обрезал все провода, чтобы не галдела лишний раз.

– Ты говоришь – магнитофон, запись… – он скептически посмотрел на Виктора. – Неужели ты думаешь, что я, бывший следак, майор полиции, поверю в эту чушь? Ты постоянно попадаешь в какие-то передряги. Даже наше знакомство было не совсем обычным и то, что ты мне сказал тогда… ну мало ли, могло случиться так, а могло и не случиться. Брякнул чушь, а оно и выпало. Выходя на последний круг, я забыл про солнце, и оно ослепило меня – я потерял противника… да что там, у меня ноги заплелись! А ты говоришь… магнитофон. – Шаров устало усмехнулся.

Виктор затянулся и попробовал вспомнить свою первую затяжку. Где это случилось? При каких обстоятельствах? Память застилала плотная серая дымка, сквозь которую лишь изредка проглядывались общие контуры наиболее значительных событий. Все остальное попросту сливалось с мрачным фоном неумолимого хода времени.

– Вы помните, когда закурили первый раз? – спросил он Шарова, стряхивая пепел в блюдце с золотистой каймой и летящим голубым аистом на донышке.

Шаров удивленно вскинул брови.

– Конечно. Только какое это…

– Когда?

– В тот день после проигрыша. И не только закурил. Еще и напился с горя. Наутро, конечно, винил себя, но что поделать… С того дня все пошло под откос.

– Я могу вам показать.

– Что показать?

– Как это работает. Я отправлю сообщение в прошлое и что-то поменять там... И мы сразу это увидим. Прямо сейчас.

– Кажется, кто-то пересмотрел фантастики. Что изменить? Как ты себе это представляешь?

– Поехали.

– Куда?

– Ко мне домой.

Шаров дернулся, словно натолкнулся на стену. Он явно не ожидал такого развития событий и даже на миг предстал каким-то беспомощным юнцом. Виктору показалось, что майора обуял панический страх. Нервно постукивая ручкой по столу, Шаров задумчиво посмотрел на молчащий телефон, потом в тишине нажал кнопку выключения компьютера, машинально положил в портфель несколько папок с бумагами, тяжело поднялся и накинул форменный китель и куртку.

– Рано или поздно, я должен был посмотреть, как ты живешь.

– Тем более.

Они вышли из опорного пункта. Майор закрыл дверь и сдал помещение на сигнализацию. Потом кивнул на старый Мерседес зеленого цвета в сто двадцать четвертом кузове.

– Залезай.

Пикнул звук центрального замка, двери разблокировались и Виктор уселся на мягкое переднее сиденье.

– Умели же делать… – сказал он, повернувшись к Шарову. Тот возился с ремнем безопасности.

Виктор оглянулся и посмотрел в запотевшее заднее стекло.

– Что, боишься, не доедем? – Шаров усмехнулся. – Будем отстреливаться, если что. – Он похлопал по кобуре, висевшей на поясе.

Виктор почувствовал легкий холодок.

– А что ты думал? – продолжил Шаров. – У меня в кармане камней миллионов на пятьдесят, а может, и больше. – Вот и проверим, есть ли на горизонте другие ценители прекрасного.

Минут через десять машина въехала в темный, перекопанный по периметру, двор.

– Что тут у вас, войнушка что ли? – Шаров кивнул на окопы.

– Трубы меняют. Как обычно.

– Так октябрь уже, какие трубы? – удивился полицейский.

Он припарковал Мерседес на забитой стоянке. Чтобы поместиться, пришлось заехать на зеленую зону. Впрочем, судя по отметкам протекторов, никакой зеленой зоны во дворе давно не осталось. Грязное месиво простиралось до детской площадки, от которой осталась одна песочница и перекошенные качели.

Виктор автоматически посмотрел на третий этаж. Хотя окна его квартиры выходили на другую сторону дома, перед тем как подняться, он каждый раз отмечал, горит ли свет у тети Оли.

Ни на кухне, ни в зале свет не горел, хотя было уже поздновато. Возможно, отправилась в «Пятерочку» на вечерние пенсионерские скидки, решил он.

– Все нормально? – спросил Шаров, окидывая двор мрачным взглядом.

– Вроде.

– Тогда идем.

Они поднялись на третий этаж. Шаров дышал тяжело, с каким-то неприятным свистом. Виктор полез в карман за ключами, но участковый тут же взял его за локоть.

– Погоди-ка. Тихо.

Рука полицейского потянулась к кобуре, один палец отщелкнул застежку и пистолет оказался в руке.

– Что? – прислушиваясь, тихо спросил Виктор.

Шаров кивком указал на ручку двери. Сердцевина была неестественно вывернута и едва держалась на своем месте.

– Кажется, у тебя гости.

Виктор отступил на шаг.

– Может лучше вызвать полицию?

Шаров ухмыльнулся.

– Я и есть полиция, ты забыл?

Он снял пистолет с предохранителя.

Вряд ли ему доводилось это делать часто, подумал Виктор, скептически оценивая их шансы против вооруженных грабителей.

– Не лезь вперед. Если там кто-то есть, беги вниз и вызывай подкрепление. Понял?

Виктор кивнул.

– Идем.

Майор слегка нажал ручку, аккуратно приоткрыв дверь.

Виктор выглянул из-за его плеча. Он увидел пустой коридор, пятачок кухни, залитой мерцающим светом уличного фонаря. Сердце стучало как барабан, отдавая в виски. В горле пересохло – он судорожно соображал, кто мог проникнуть в квартиру и, главное, – зачем? Что можно найти в пустой квартире только что освободившегося зека?

«А если украли магнитофон?!» – пронзила мозг леденящая мысль.

Шаров, стараясь ступать мягко и неслышно, прошел на кухню, затем вернулся, заглянул в зал, проверил вторую комнату. Его тень перемещалась грузно и довольно неуклюже, однако, что ни говори, с ним было куда спокойнее. Он вернулся через пару минут, опустив ствол.

– Никого нет, заходи. Они знали, что мы вот-вот приедем.

– Откуда?..

– Когда я пытался пристегнуть ремень возле опорняка, на дороге за стоянкой стояла машина. Вообще, там пустырь и просто так останавливаться мало кому придет в голову. В авто сидел человек. Как только мы отъехали, он позвонил. Я видел светящийся экран телефона возле уха.

– Почему вы мне не сказали?

Шаров ухмыльнулся.

– У тебя есть что выпить?

Виктор вспомнил о припасенной для утреннего кофе бутылке коньяка в шкафу и подумал, что до утра еще нужно дожить. А взбодриться не помешает прямо сейчас.

Когда его взору предстал старый шкаф, где хранились вещи, он понял, что никакого коньяка, скорее всего, не увидит. Все содержимое было вывернуто наружу и разбросано по комнате. Подушки вспороты, пух из них до сих пор летал по комнате, создавая ощущение какой-то нереальности происходящего. Любимая зимняя куртка искромсана ножом. Дверцы антресоли распахнуты, оттуда торчал рулон старых обоев. Все остальное в беспорядке валялось на полу – ящики с разбитыми елочными игрушками, серые куски ваты, новогодняя мишура и серебристый дождик тонкими дрожащими змейками устилали дощатый пол.

– Мда… – услышал Виктор позади и вздрогнул. Шаров облокотился о косяк, рассматривая картину разгрома. – На кухне то же самое. Даже сахар высыпали на пол. Теперь будет липнуть.

Виктор взялся за острые ручки ящика в самом низу шкафа, вынул предохранительный ступор сбоку и с трудом выдвинул его.

– О! – только и сказал он, обнаружив нетронутый альбом с фотографиями, несколько старых бобин, школьные почетные грамоты и даже вымпел с гербом СССР за победу на «Зарнице» в шестом классе. Смутное воспоминание промелькнуло в голове – странный поход, который почти полностью оказался стертым из его памяти. Лес, изба, шоссе, противотанковые ежи... рынок! – а вокруг мрачные незнакомые люди и в конце концов какое-то ужасное предчувствие, будто бы случилось что-то очень плохое.

Его руки задрожали и воспоминание тут же пропало, оставив только неприятное, горькое послевкусие.

В дальнем углу ящика лежала нетронутая бутылка «Арарата».

– Повезло, – сказал Шаров.

Внезапно лицо его изменилось. Он подошел к стене за шкафом и уставился в одну точку.

– Откуда это у тебя? – произнес майор хриплым голосом.

На выцветших обоях двумя булавками была пришпилена страница из спортивного календаря за 1984 год. Молодой Илья Шаров под номером один рвался к финишу. Ликующие зрители стадиона приподнялись в своих креслах. Глаза спортсмена лучились неподдельной радостью, какая бывает только от честной борьбы с равными и сильными соперниками. Победа была так близка!

Несколько раз Виктор снимал эту фотографию и вешал снова на место и каждый раз, глядя на фото, ему казалось, будто бы он снова переживал тот день на стадионе – хотя прошло целых двадцать шесть лет.

– Отец принес календарь перед командировкой в Афган. Сказал, что если я чего-то хочу добиться в жизни, нужно заниматься спортом и воспитывать силу духа.

– Твой отец был мудрым человеком, – сказал Шаров. Виктор заметил, что пальцы рук полицейского непроизвольно сжимаются и разжимаются. – Значит, ты не просто так пришел на стадион…

Виктор покачал головой.

– Идемте на кухню.

Вдруг он вспомнил что-то очень важное – опрометью метнулся в большую комнату, включил свет и посмотрел на стол.

Магнитофона не было. Пустую столешницу украшала пустая стеклянная ваза, из которой торчало три пыльных пшеничных колоска, коробка от зефира, купленного на последние деньги, несколько грязных рекламных листовок о микрозаймах, которые он подобрал в подъезде…

Жуткое предчувствие парализовало его. Несколько мгновений Виктор даже не смог вздохнуть от ужаса. В глазах померкло, и он покачнулся.

– Эй, ты чего? – Шаров наткнулся на него сзади и поддержал за локоть. – Магнитофон ищешь? Он на кухне стоит.

– Где?! – дрожащим голосом спросил Виктор и вдруг вспомнил, что еще вчера вечером сидел на кухне и записывал сообщение, доливая в большую кружку чая. На кухне было как-то уютнее, спокойнее.

– А ты и правда испугался… – сказал Шаров, глядя, каким бледным стал Виктор. – Неужели этот раритет так важен?.. Я таких уже сто лет не видел.

На ватных ногах Виктор прошел на кухню. Громоздкий бобинник стоял под кухонным шкафчиком – целый и невредимый. Рядом лежал микрофон, а под ним старая пожелтевшая «Комсомолка».

Он откупорил бутылку, наполнил граненые стаканы до половины, а когда повернулся, увидел Шарова, буквально впившегося глазами в строчки под заголовком «Дерзкая кража. Московский уголовный розыск просит помощи свидетелей преступления».

Губы майора шевелились, а брови по ходу чтения взлетали все выше.

Наконец, он закончил читать и поднял недоуменный взгляд на Виктора. Шаров покачал головой, затем резко перевернул газету и прочитал вслух:

– Комсомольская правда. Девятое октября тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года. Вторник. На год раньше срока пошли поезда на всем протяжении БАМ. – Наступило долгое молчание. Шаров смотрел на заглавную страницу газеты и руки его мелко дрожали. – Это же не шутка, да? Ты не отпечатал эту газету с утра в копировальном центре на углу?

Виктор покачал головой и подтолкнул Шарову стакан коньяка.

– Это настоящая газета. Смотрите, какой формат, не то, что сейчас.

– Но… как? – майор взял стакан и залпом выпил. – Ка-ак?! – повторил он.

– Мне нужны были деньги, – ответил Виктор, сунул вилку магнитофона в розетку, включил его, посмотрел, как загорелись желтоватым светом уровни громкости и записи. – Вы наверняка в курсе, что на пошиве спецодежды в колонии много не заработаешь… К тому же, те крохи, что мне перечисляли на счет, сразу уходили по иску потерпевших. Короче, когда я вышел, встал вопрос – на что жить… – Виктор помолчал. – И тут подвернулось это… Не сказать, чтобы я целенаправленно искал, могло подойти что угодно. И это точно не самый легкий путь разбогатеть.

Шаров слегка поднял руку, как бы пытаясь отмахнуться от услышанного, но потом кивнул:

– Продолжай.

– А что продолжать? Посмотрите внимательно на статью. Там на фото виден адрес. Осталось записать сообщение с планом, который я разработал, передать его и… выполнить.

– Если я не сошел с ума, выходит, что ты украл эти драгоценности у того хитрого умельца, соорудившего устройство на трубе, чтобы их украсть?

Виктор кивнул.

– Выходит так.

Шаров внимательно посмотрел на него.

– Поправь меня, если я не прав. Ты об этом ничего не помнишь? Тут в конце написано, что в результате действий сообщника грабителя прорвало канализацию и затопило подвал. Жильцы близлежащих домов жалуются на нестерпимый запах нечистот… а знаменитый зоомагазин даже пришлось закрыть, потому что животные не могут переносить отвратительный запах. Даже сдох, как тут пишут, один редкий попугай. – Шаров вытаращил глаза, видимо, представив себе эту картину. Ты вообще ничего не помнишь?

Виктор покачал головой.

– Ничего.

Шаров взялся за голову, взъерошил редкие волосы.

– Ну дела…

– Да… дела… – согласился Виктор.

Майор поерзал на стуле, с опаской взглянул на магнитофон и, будто бы решившись, сказал

– Неизвестно, когда, в какое время ТАМ… – он выделил слово «там», – будут это слушать. Может быть… запись прозвучит раньше… или позже… или несколько раз, а когда – мы не знаем.

Виктор, кажется, понял, к чему он ведет.

– Я записываю что-то и… тот парень слышит меня в прошлом. Я не знаю, смогу ли я, то есть он, прослушать еще раз… раньше или позже. Понятия не имею, как эта штука вообще работает. В тот день, когда я приехал из колонии, мне стало так… хреново, что… в общем, я перебирал старые вещи и нашел бобины в шкафу. Мне захотелось их как-то прослушать. Купил на «Авито» недорогой магнитофон, привез его, поставил бобину и включил. Я думал, там будет «Abba» или «Def Leppard». А оказалось, что на пленке мой голос. Тому парню… то есть, мне – было грустно и тоскливо… В общем, не знаю, что на меня нашло, но я решил записать ему ответ. Типа не грусти, парень, все будет хорошо. В таком духе… Сентиментальщина. В общем, теперь вы все знаете.

Шаров фыркнул.

– Мне можно выписывать белый билет, если я в это поверю.

Виктор проверил пленку в лентопротяжном механизме, чтобы не дай бог была неправильно вставлена и заела при воспроизведении, поднял стакан с коньяком и опрокинул содержимое в рот, скривившись от горечи.

– Доказательства у вас в руках, – сказал он. – Точнее, в кармане пиджака.

Шаров извлек пакетик с бриллиантами и высыпал их на газету. На желтой высохшей бумаге камни переливались фантастическими искрами.

– Значит, кто-то до сих пор их ищет, – сказал он. – Точнее, почти нашел.

– Вы думаете, приходили за камнями?

– А то. Ясное дело. Знают, что ты их припрятал, а выйдя из зоны, снова достал из тайника и решил продать. К бабке не ходи.

– Можно было и на зоне меня расколоть.

– Тогда пришлось бы делиться с начальством. А это рискованно.

– Мне не нужны камни. Я хочу найти Лену. Вот и все...

– Тебе может и не нужны… – Шаров обвел взглядом квартиру… – но ремонт тут явно не помешал бы. – Но если эта штука работает… если вдруг на секундочку предположить, что ты говоришь… правду… то я бы тоже, может быть, что-нибудь поменял в своей жизни. Совсем немного.

Виктор поднял взгляд на майора.

– Мы можем друг другу помочь.

Шаров встал, плеснул новую порцию коньяка, достал пачку сигарет и похлопал себя по карманам.

– Черт, зажигалку на работе забыл.

– Спички на подоконнике.

Шаров повернулся, отодвинул ногой перевернутое мусорное ведро – видимо, искали и там, переступил разбросанные бумажки и банановую кожуру и внезапно нагнулся.

– А вот, нашел, кажется.

Он чиркнул зажигалкой, потом поднес ее к лицу и сказал:

– Надо же, давно таких не видел. Старинный «Крикет». Сколько ж ему лет…

Виктор дернулся. Это была отцовская зажигалка, но она пропала много лет назад. Может быть, еще в школе. Он думал, что давным-давно потерял ее, таская повсюду, когда ходил за гаражи, чтобы подпалить сухую траву или разжечь небольшой костер. Это было опасно: за подобную вещицу могли хорошенько отлупить и отнять – в те годы это была очень ценная вещь.

– Крикет? – растерянно произнес он. – Но… откуда? Она давно пропала, очень давно. Я даже не помню, когда видел ее последний раз.

Шаров положил зажигалку на газету рядом с бриллиантами, налил коньяк в стакан Виктора и сказал:

– Похоже, гости, которые тут были, тебя хорошо знают. Подумай, кто бы это мог быть?

В этот момент телефон в кармане брюк Виктора завибрировал. Он вытащил трубку и посмотрел на экран.

– Это Лена… – шепотом сказал он Шарову, будто бы человек, отправляющий сообщения, мог его услышать. – Лена. – Сердце его стукнуло пару раз и замерло.

Шаров кивнул.

– Кажется, начинается самое интересное.

Виктор разблокировал телефон и прочитал сообщение срывающимся голосом:

«Витя, я вряд ли смогу написать еще раз. Телефон почти разрядился. Я не знаю, где я нахожусь. В голове все перемешалось. Кажется, это старинная усадьба, я видела буквы «ГВ» как герб наверху. Вчера у меня был день рождения. Он спустился с патефоном и когда волок его, телефон выпал из кармана. Он поставил Моцарта, а сам ушел. Потом он вернулся, искал телефон. Я думала, он меня убьет. Пожалуйста! Помоги мне!!! Если ты прочитал, напиши «Да» и я сотру сообщение. Если он увидит, найдет телефон, не знаю, что будет»

«Да», – написал Виктор, быстро сделал скриншот и сообщение тут же пропало.

– Вы видели? – тихо спросил он Шарова.

– Ага.

– Но ведь она же…

– Считается погибшей, да. Убийство повесили на ее отца, хотя он так и не смог показать, где спрятал останки.

– Как это?

– А вот так. Все улики были против него.

– И что… его расстреляли?

– Последняя смертная казнь в России была приведена в исполнение 2 сентября 1996 года, если ты не в курсе. Казнили серийного маньяка по кличке Фишер.

– Фишер… Моцарт… – пробормотал Виктор. – Как-то похоже это все, не находите?..

– Одиннадцать жертв, но Фишер специализировался на мальчиках. Заманивал в гараж, насиловал и убивал. Моцарт более изящен, если можно так выразиться.

– Гром говорил, что видел его.

– Какой еще Гром? А… обвиняемый... Да все они так говорят, уж поверь.

– Значит, он жив?

– Не знаю. Может быть и жив.

Шаров посмотрел на Виктора.

– Если мы найдем ее или того, кто передает эти сообщения…

– Тогда сможем положить этому конец.

– Не допустить все это, – выдохнул майор.

Словно выстрел в прихожей прогремел звонок.

Они одновременно вздрогнули. Шаров достал пистолет.

– Т-с-с, – приложил он палец к губам. – Погаси свет.

Виктор протянул руку к выключателю. Кухня погрузилась в темноту.

Мелкими шажками майор прокрался к двери и замер возле нее.

Виктор встал за ним.

Он видел, как медленно опускается ручка, дверь приоткрывается – сначала совсем немного, потом шире и шире. По виску Шарова стекала капля пота. Отчетливый скрип несмазанных петель, пробирающий до самых костей, казалось, никогда не закончится.

Когда в образовавшуюся щель упал желтоватый свет из коридора, Шаров резко выскочил, присел и заорал:

– Стоять, полиция! Руки! Руки покажи, я сказал!

Раздался протяжный вздох, звуки борьбы, Шаров прижал тень к стене. Виктор выскочил в коридор, готовясь к схватке.

«Зачем они вернулись?!» – вспыхивало в его голове. – «Убить? Добить? Пытать?»

Тетя Оля в домашнем халате стояла в раскорячку возле электрического щитка и негромко подвывала от страха.

– Свои! Это соседка! – Виктор тронул Шарова за плечо, и тот медленно отступил.

– Тетя Оля! Это я, Витя. Все хорошо! Все нормально, тут все свои.

Женщина повернулась. В глазах ее стояли слезы, и вся она старчески дрожала, словно осиновый листок на промозглом ветру.

– Витя… – она, наконец, узнала его. – Господи… Что тут случилось? Я видела от тебя друзья выходили, а в квартире твоей шум был… они были веселые, сказали, что вы отмечали какой-то праздник и ты прилично выпил, а теперь спишь. Я и не стала беспокоить.

– Друзья? – нахмурился Виктор.

– Ну да… – она переводила взгляд с него на полицейского и не могла, судя по всему, понять, как он так быстро протрезвел. – А это что ли… вызвал кто-то полицию на тебя?

– Да нет, тетя Оля, это… в общем, мой знакомый. Он подумал, что нас грабить пришли и…

Тетя Оля покачала головой.

– Да это же друзья твои… школьные. Никогда не любила их, а сейчас вечно у пивнушки стоят с утра до вечера.

– Шкет?

Она кивнула.

– Ну да… и второй этот с ним, друг закадычный. Учеными фразами все любит говорить.

Шаров убрал пистолет в кобуру.

– Вы меня… в общем, извините, – сказал он. – Работа такая.

– Это хорошо, что вы бандитов ловите, – сказала она после некоторого раздумья. – Сейчас это редкость.

Он пожал плечами.

– Тетя Оля, – Виктор вдруг что-то вспомнил и посмотрел на нее внимательно. – Вы, случайно, не знаете, что значит «ГВ»? Такие буквы в гербе типа. Может быть, на здании каком видели? Усадьба или дом загородный?

Она странно взглянула на него и ответила почти без раздумий:

– Так это же психушка по Минскому шоссе, ты разве не помнишь? Раньше там располагался военный госпиталь. Мы вместе туда часто ездили. А как расшифровывается… Да очень просто. «ГВ» – это бывшая усадьба графа Воронцова, хотя многие думали, что это «госпиталь военный».

Глава 27

1984 год

– Мне не страшно, мне не страшно… – зубы отстукивали мелкую дробь и единственное, что хотел сейчас Витя – все вернуть назад. Обратить вспять и больше никогда не вспоминать – ни жуткий подвал с вонючей канализацией, ни бездонный колодец Моцарта, ни драку за углом школы и трех амбалов с каменными лицами, избивающими лучшего друга… ни страшные голоса… Их, несомненно, привел Шкет и, видимо, они все же искали его, Витю, рыскали по дворам и спрашивали у местной шпаны, где найти того мальчишку, что бросился защищать слабоумного увальня, а потом провожал носилки.

Про подвал они явно не догадались, и Витя тут же подумал, как хорошо, что он не успел все разболтать Шкету. Звуки шагов, которые он слышал будто совсем рядом – были просто эхом. Если бы они знали, что Витя прячется за подвальной дверью, взломали бы не задумываясь. В этом он не сомневался.

Что-то быстро пробежало по спине под курткой – сверху вниз. Он дернулся и едва сдержался, чтобы не закричать. Запустив руку под рубашку, Витя готов был сорвать с себя одежду, коснись пальцы чего-нибудь мягкого и пушистого… но это была всего лишь безобидная капелька пота.

Облегченно вздохнув, он вытер испарину со лба и понял, что очень хочет пить. Во рту пересохло. Он не мог собраться, сконцентрироваться на происходящем, мысли перескакивали с одной на другую, рисуя жуткие картины.

Наверняка один из бандитов караулит перед его квартирой и жмет, не переставая, на дребезжащий звонок. Дома никого нет. Тетя Оля тоже на работе. Вряд ли, конечно, хулиганы станут ломать дверь. Это слишком опасно. Но если он им действительно нужен, парни будут ждать его до упора. И в конце концов, ему придется куда-то идти.

А это значит…

…вечером, когда придет мама… Она, так или иначе, столкнется с ними. С кем-то из них. Возможно, сразу со всеми тремя. И тогда… Витя похолодел. Ей грозит опасность! Перед глазами всплыла картина драки во дворе школы и тройка оскаленных лиц, нависших над окровавленным Шершнем. Они не остановятся ни перед чем.

Когда бандиты сообразят, что детских больниц поблизости не так уж и много, а вообще-то всего одна, придут и к нему. Прямо в палату. Вряд ли его друга кто-то охраняет. А что могут сделать молодые медсестры? Вызвать милицию? Но пока она приедет...

Витя представил, как эти парни молча пытают Влада, беспомощно лежащего на больничной кровати с подключенным аппаратом искусственного дыхания… перекрывают трубку кислорода и лицо Шершня поначалу спокойное и безмятежное начинает синеть, губы дрожат, руки вздрагивают, начинают метаться по кровати, и потом все его тело вскидывается в конвульсиях…

Вите стало жутко.

Маме можно позвонить из телефона-автомата, предупредить… Но о чем?

«Мама, на меня напали, Шершень в реанимации… бандиты стоят возле дверей нашей квартиры, поэтому переночуй где-нибудь…»

Волосы на затылке зашевелились от страха.

Он должен опередить бандитов. Найти Шершня первым. Его друг знает, что делать, в этом Витя был почему-то уверен.

Прислушавшись к звенящей тишине, он протянул руку, нащупал выключатель. Желтоватый тусклый свет вырвал его из темноты. Стало чуть веселее.

Нужно решаться.

Витя оглянулся. Мама наверняка уже сдала магнитофон. Комиссионка находилась в торце прачечного комбината. Витя любил туда ездить и глазеть на прилавки, заполненные невероятным количеством интересных вещей. Отечественные и импортные телевизоры, магнитофоны, калькуляторы, игровые приставки, даже электронные часы с телевизором! В последний раз, когда он был в магазине под вывеской «МОСКОМИССИОНТОРГ», на витрине красовался фантастический персональный компьютер «Агат-7» по цене 3900 рублей. За такую сумму можно было купить подержанную машину. Но компьютер… это было что-то из области невероятного! Днем его включали и ставили интересную игру, в которой космический корабль лазерными лучами сбивал наседающих со всех сторон пришельцев. Витя часами мог стоять и наблюдать за этим действом. Впрочем, не только он один – у витрины скапливались десятки мальчишек, и даже взрослые заинтересованно останавливались и глазели на диковинный аппарат.

На стене подвала он заметил холщовый карман зеленого цвета. Из него торчало горлышко армейской фляги.

«У отца была похожая», – подумал он.

Витя потянул за цепочку на крышке, вытащил флягу из кармана и встряхнул перед носом. Она оказалась тяжелой, заполненной какой-то жидкостью. Открутив крышку, он принюхался. Похоже на чай.

Витя улыбнулся.

Какой же Шершень молодец! Даже питье предусмотрел. Чуть кисловатый и терпкий шиповниковый настой как раз то, что ему сейчас было нужно.

Он сделал несколько глотков, завинтил крышку и сунул флягу в портфель. Пригодится.

Затем вновь прислушался. Кажется, мимо подъезда проехала машина и опять все стихло.

Он медленно отодвинул засов, тяжелый и мощный, будто предусмотренный как раз для таких случаев, оглянулся напоследок и выключил свет.

Дверь… – подумал он. Дверь в изголовье топчана. Что за ней?

Он хотел было проверить, но потом решил, что времени нет. В следующий раз.

Маленькими шажками, двигаясь в полной темноте, лишь слегка подсвечиваемой серыми тенями из слуховых окошек, Витя медленно начал подниматься по ступеням, готовый в одну секунду сорваться назад. Каждый раз, когда до его слуха долетали обрывки фраз или стук шагов, он замирал, ощущая, как под курткой глухо вздрагивает сердце. Ему казалось, что бьется оно на весь подъезд и жалел, что так и не попробовал методику остановки сердца по методу индийских йогов. Про этот фокус показывали в «Клубе путешественников», где совершенно черные от загара йоги, с торчащими наружу ребрами, благодаря концентрации и особому дыханию научились замедлять биение, а особо продвинутые – даже останавливать сердце на несколько минут. Сейчас бы ему сильно пригодилось такое умение.

Витя поднялся к двери, ведущей из подвала на улицу, и замер возле нее. Одним глазом он прильнул к маленькой щелке.

Если кто-то из бандитов караулит на улице, ему придется бежать. Возможно, в потасовке они не слишком запомнили, как он выглядит и у него будет несколько секунд форы.

Витя открыл дверь, сжал портфель под мышкой и быстрым шагом направился по дорожке, ведущей наискось через двор. За детской площадкой, состоящей из скрипучих качелей и странной песочницы дорожка ныряла вниз – к серому зданию какого-то института. Пробежав сотню метров вдоль забора, можно было сесть на автобус, идущий в центр, либо же направиться прямиком к станции метро.

Сквозь узкую щелку он не заметил ничего подозрительного. У песочницы незнакомая молодая мама по пояс влезла в детскую коляску. Две любопытные вороны, периодически взмахивая крыльями, прогуливались вдоль тротуара, поглядывая прямо на дверь, за которой он скрывался. Черные бусинки их глаз выглядели мерзко и отвратительно. Будь у него рогатка...

Сейчас! Витя стремительно распахнул дверь. Ноги понесли его вперед. Начав быстрым шагом, подстегиваемый адреналином, бьющим через край, он незаметно перешел на странное подпрыгивание – помесь бега и шага.

– Эй! – окрик раздался, когда он почти наполовину одолел тропинку. – Эй, чувак, погоди-ка!

Не оглядываясь, Витя ускорил движение.

– Не бойся, я просто спросить хочу, не знаешь где… эй, ты, стой!

Витя бросился вперед.

План провалился.

Он ринулся к сетчатому забору института, перебросил портфель, с разбегу прыгнул на ограждение, поставив упором правую руку вниз, солнышком перелетел через сетку и приземлился на ноги. Никогда раньше не получался у него этот трюк, особо ценимый в среде хулиганов.

Витя схватил портфель и обернулся.

Один из тех, кто держал Шершня, находился метрах в пяти – это был долговязый парень с жуткой татуировкой на руке. Его перекошенное лицо не сулило ничего хорошего.

На мгновение Витя застыл.

Он увидел, как из его подъезда вышел здоровяк со шрамом на щеке и заметив долговязого, тоже ринулся в погоню.

Витя ждал. Долговязый подбежал к забору и без раздумий начал перелазить, хватая растопыренными пальцами неподатливую мягкую сетку.

– Стой, сопля! – хрипел он. – Мы все равно тебя поймаем!

Витя услышал шорох чуть левее – там в углу под навесом хранился хозяйственный инвентарь, доски, трубы…

Мгновение спустя, когда долговязый взгромоздился на шатающийся забор, Витя бросился к белой невзрачной двери, почти незаметной из-за угла навеса.

Второй бугай добрался до забора, когда долговязый наконец сумел перекинуть ногу. Еще мгновение и он окажется на этой стороне.

– Фас! – крикнул Витя. – Черныш, фас!

Шорох, который до этого был едва слышным, внезапно перерос в яростный скребущий звук. Витя юркнул по ступенькам к двери черного хода. Краем глаза он заметил, как с левой стороны навеса показалось огромная оскаленная морда с подпалиной. Долговязый уже перелез забор и в этот момент он увидел рвущегося к нему пса.

– Шухер! – заорал здоровяк. – Длинный! Назад!

Но было поздно.

Витя захлопнул дверь и бросился бежать по длинному темному коридору института.

Здесь работала технологом мама одноклассника Пети Кривошеева. Иногда Петя приглашал его за компанию поиграть в настольный теннис на третьем этаже института. Витя редко отказывался – во-первых, его манил сам институт – своим внушительным и грозным видом, а во-вторых, где еще поблизости можно было найти настоящий стол для настольного тенниса?

Черныш был суровым беспородным псом, охраняющим хозяйственный двор института. Никто и никогда из близлежащих дворов не испытывал терпения пса – себе дороже. Впрочем, днем он не высовывался и догадаться о его существовании было невозможно. Бедолага, который хотел унести что-нибудь со двора, слишком поздно понимал, что территория охраняется. Нарушать закон и воровать оказывалось не только плохо, но и больно.

Позади раздался треск разрываемой одежды, который перекрыл истошный возглас.

– Так тебе и надо! – прошептал Витя. Руки его мелко дрожали, из поцарапанной о забор ладони стекала тонкая струйка крови.

Витя облизнул рану, остановился у железного шкафа, набитого макулатурой, оторвал кусочек газеты и приложил к руке.

– До свадьбы заживет!

Оставалась небольшая проблема – выйти из здания. В отсутствие Пети он наверняка вызовет подозрение у вахтера. По крайней мере, один из них, пожилой мужчина с выпученными глазами и круглой бородавкой на носу – был крайне злобным. Порой даже с Петей он не пускал их внутрь, пока за ними не спускалась мама товарища.

Витя выскользнул из полуподвального коридора, оглянулся. Позади было тихо. Он попытался увидеть, кто сидит на вахте, но за прямоугольной будкой ничего не различалось.

Придется действовать по обстоятельствам.

Витя сделал пару вдохов, чтобы успокоить дыхание, и шагнул вперёд.

Бородавочник копался в журнале – Витя заметил его седой хохолок, возвышающийся над стойкой, где лежал журнал регистрации посетителей.

Проскочить, пока он занят?

– Эй… мальчик… ты что тут делаешь?! – строгий окрик пригвоздил его к полу.

В отчаянии Витя взглянул на доску почета, увидел фотографию мамы Кривошеева. Она улыбалась и даже вроде бы подмигивала.

– Я… – промямлил Витя. – Там бандиты, – вдруг сказал он убежденно и выставил вперед ладонь, предварительно оторвав бумажку от раны. Запекшаяся царапина открылась и кровь заструилась по руке.

Кустистые брови бородавочника поползли вверх. Рот вытянулся буквой "О".

– Они… они меня чуть не убили! – выпалил Витя. – Трое бандитов. Черныш их остановил! – Витя застонал. После прыжка через забор у него и правда болели руки. Особенно та, что послужила опорой – она будто бы даже немного онемела.

Упоминание Черныша и кровь на руке заставили бородавочника врасплох. Начальный порыв – выгнать нарушителя взашей пропал, теперь он видел перед собой обычного школьника, к том же, истекающего кровью, который что-то твердил о каких-то бандитах и преступлении. Если сбивчивая речь пацана – правда, это было первое реальное, а не мнимое пресечение беспорядка, в котором ему, вахтеру, доведется так или иначе принять участие. Это тебе на шпану гонять.

Нетвердой походкой бородавочник вышел из будки, прислушался и до него донесся отчетливый лай Черныша, заливающегося словно пес и правда стал свидетелем чего-то незаконного.

– Сиди здесь, я сейчас посмотрю, что там, – строго сказал вахтер и быстрым шагом направился по коридору.

Витя уселся на стул. Но ждать, разумеется, никого не собирался. Как только вахтер исчез за углом, он придвинул к себе толстый телефонный справочник, лежащий на стекле рядом с роговыми очками, нашел в алфавитном указателе детские больницы, отыскал нужный район, запомнил адрес и быстрым шагом вышел из института.

Ему показалось, что с того момента, как он покинул подвал, прошли уже сутки, хотя на самом деле – минут двадцать, не больше.

Витя добежал до трамвайной остановки, юркнул в подошедшую тройку и прошел в самый конец, чтобы видеть удаляющийся институт с гигантской параболической антенной на крыше.

Петя как-то говорил, что его мама ищет инопланетян и проектирует какие-то секретные устройства для космических исследований, но, понятное дело, никто ему не поверил.

Витя посмотрел в окно. Преследователей было не видно, но ему отнюдь не было от этого лучше. Даже наоборот.

Через пять остановок в левом по ходу движения окошке показались большие запыленные окна прачечной. Ему показалось, что в одном из них он увидел маму, задумчиво сидящую за письменным столом. Витя инстинктивно дернулся к выходу.

– Остановка «Прачечный комбинат», – произнесла вагоновожатая по громкоговорителю.

Глядя, как с шумом закрываются двери, отрезая путь к отступлению, ему стоило огромного труда удержать себя на месте. Запустив руку в карман, он нащупал двадцать пять рублей, которые взял из деревянного ящичка в подвале перед выходом. Меньшего достоинства купюр там не было. Витя поклялся положить деньги на место, если они ему не понадобятся, но отправляться в дальнюю поездку с пятьюдесятью копейками он счел слишком рискованным делом.

А еще под коробкой с деньгами он обнаружил странный предмет черного цвета с серебристым ободком. Штука была в кожаном, довольно потертом чехле. Увесистый и ладно сделанный предмет напоминал… фонарик? Нет, это точно был не фонарик. Когда Витя взял чехол в руки, предмет выскользнул оттуда словно мыло. У него душа ушла в пятки, хорошо, что падение смягчилось множеством тряпок, тетрадей и проводов, находящихся в ящике. Круглая кнопка на предмете внизу также, как и кнопки по бокам, не отзывались на нажатия. Вероятно, какой-то импортный прибор…

– Надо будет спросить у Шершня, что за штука такая… – пробормотал он, глядя как вошедшие пассажиры опускают монетки по три копейки в щель автомата и откручивают бумажные билеты.

Трамвай проехал остановку «Пруды», за нею следовала «Школа милиции». Двери отворились и в вагон ворвалась шумная компания молодых курсантов-милиционеров – оживленные и веселые, они наперебой обсуждали предстоящий финал чемпионата СССР по футболу.

– Корней, ты слышал, кого Садырин хочет поставить на место крайнего…

– Морозов сделал ему команду, он на все готовенькое пришел!

– Сам ты на готовенькое! Зенит – чемпион!

Витя краем уха слушал их разноголосую и очень эмоциональную речь. Довольные, веселые ребята, а главное – все они даже понятия не имели, что рядом едет школьник, за которым гонятся самые настоящие преступники.

Он замер.

В переднюю дверь трамвая медленно поднялся взлохмаченный человек в измятом плаще. Несмотря на довольно прохладную погоду, шапки или шляпы на нем не было. Вите редко доводилось видеть таких людей – разве что возле винно-водочных магазинов, да и то… Выглядел он как бездомный в Америке, которых нередко показывали по телевизору, обличая западный образ жизни и трудности простых людей.

Бормоча извинения, человек потеснил спорящих курсантов, протиснулся между ними и когда, наконец, оказался в центре вагона, поднял голову.

Взгляд его уперся прямо в мальчика. Трамвай закрыл двери и, покачиваясь, начал разгоняться.

Витя почувствовал мерзкий холодок между лопаток.

Сначала он даже не понял, кто перед ним стоит – сознание после выброса адреналина пребывало в каком-то анабиозе. Когда же, наконец, до него дошло, ему стало еще хуже. Витя попытался отвести взгляд, но не смог.

Это был почтальон, Николай Степанович. Вчера его лицо Витя заметил в запотевшем окошке милицейского уазика. Мужчину забрали, потому что он, по обрывочным подслушанным рассказам милиционеров, был главным подозреваемым в нападении на тетю Олю. И ведь... если подумать, тетя Оля не отвечала ему взаимностью, и он мог на нее разозлиться, а то и вовсе...

Минута, в течение которой они смотрели друг на друга, показалась Вите вечностью.

Затем Николай Степанович шагнул вперед, едва не упав на повороте, но один из парней-курсантов поддержал мужчину за локоть и даже спросил:

– Вы хорошо себя чувствуете?

Почтальон сконфузился.

– Простите, оступился.

– Ничего страшного, здесь тройку всегда здорово мотает, держитесь крепче!

Мужчина кивнул, выудил из кармана три копейки, оторвал талончик и подошел к замершему от ужаса Вите.

– Привет, – сказал он хриплым простуженным голосом. В его голосе отчетливо слышались нотки извинения и крайнего смущения. – Я… это… – Он кивнул и пожал плечами.

– Здравствуйте, – тихо сказал Витя.

«Выбежать на следующей?! – лихорадочно соображал мозг. – Но тогда до больницы слишком далеко и есть вероятность, что бандиты идут следом, выслеживая его на такси».

– Ты… не бойся, – сказал почтальон… – Я ничего не делал… меня отпустили. Вот… просто шел там рядом, помог тете … Ольге Викторовне и...

Витя кивнул, посмотрел на Николая Степановича, в глазах которого стояли слезы и вдруг ему стало ужасно жалко этого застенчивого человека. Тетя Оля его отвергла, это уже ни для кого не было секретом, а теперь… еще и арестовали, да не просто так, а по жуткому подозрению…

Витя подался вперед и… решился.

Ему нужна была помощь взрослого, иначе… он не знал, что делать.

– Николай Степаныч…

Почтальон поднял глаза. Одна лямка его пустой сумки упала, вторая еле-еле держалась на хлипком плече.

– За мной гонятся бандиты. Они избили моего друга… Шершня… вы знаете Влада… он сейчас в больнице, в реанимации. Я… я не знаю, что мне делать… они придут к нему и будут пытать, потому что хотят что-то получить от него… – Витя вытер тыльной стороной ладони набежавшую слезу. – Я должен предупредить его, помочь! – он посмотрел на поредевшую стайку курсантов, продолжающих спорить о чемпионате. – Но ведь меня туда даже не пустят, в эту больницу!

Николай Степанович поправил сумку. Витя подумал, что сейчас он обернется и крикнет милиционерам:

– Ребята, вместо того чтобы обсуждать футбол, помогите лучше мальчику и его другу! Они попали в беду!

Но вместо этого он положил Вите руку на плечо, наклонился и прошептал:

– Несколько дней назад я видел, как утром за Владом шли какие-то парни. Я не придал этому значение, хотя они показались мне странными, нездешними. Вчера вечером один из них стоял под деревьями в роще. Такой высокий, дылда.

Изумленный Витя кивнул.

– Да! У него еще на руке эта… как у преступников в кино… татуировка с черепом!

– Татуировка? С черепом? Это не преступники… – Николай Степанович покачал головой. – Это куда опаснее… Когда это случилось? Куда увезли Влада? – быстро спросил он.

– Сегодня! Они пришли ко мне домой, Шкет… – Витя осекся, – мой одноклассник показал, где я живу.

– А ты тут при чем? – почтальон оглянулся, но никто на них не смотрел.

Трамвай обогнул небольшой рынок, на следующей остановке нужно было выходить.

– Я застал драку и помешал им… потом приехала скорая и милиция… Влада увезли. Он был весь в крови и потерял сознание. А меня допрашивали. Но я их никогда не видел раньше. Так и сказал. Когда я вышел из... шел со школы, они за мной погнались. Я убежал через институт, там есть черный ход… но Черныш схватил одного… – Витя с тревогой глянул на трамвайную колею в заднее стекло. – Скорее всего, они тоже будут искать больницу.

– Черныш… – Николай Степанович чуть заметно улыбнулся. – Если он схватит, то вряд ли просто так отпустит. – Почтальон выпрямился. – Иногда я заменяю Веру Никитичну на двадцатом участке – это где больница, и ношу туда почту. Кажется, я знаю, как пройти к Владу. Идем! – Они выскочили из открывшейся двери и быстрым шагом пошли по дорожке, покрытой густым ковром осенних листьев.

Неприметный автомобиль с затемненными стеклами остановился на остановке. Из него вышел человек в темном плаще, подошел к киоску «Союзпечать», попросил газету «Советский спорт», расплатился и сел обратно в машину. Некоторое время автомобиль стоял на месте, потом плавно тронулась с места и через минуту пропал. Никто из прохожих и ожидающих транспорт пассажиров не обратил на него никакого внимания.

Глава 28

— Быстрей, быстрей, Николай Степаныч, — Витя подгонял почтальона, постоянно его опережая и с мольбой поглядывая на семенящую позади фигуру в темном мешковатом и измятом пальто.

Мужчина торопился, но после бессонной ночи и длительного допроса в милиции, ноги отказывались ему повиноваться. Порой он оступался или делал случайные нелепые движения и со стороны могло показаться, что прямо с утра мужчина навеселе.

Впрочем, редкие прохожие не находили ничего особенного в шестикласснике с портфелем в руках и мужчине в темном плаще с вместительной сумкой, болтающейся у него на плече, и спешили по своим делам: большинство — на трамвайную остановку.

К многопрофильной больнице поднималась длинная лестница из красного булыжника. С обеих сторон под сгорбленными фонарями стояли угловатые лавочки — в основном пустые, холодные и одинокие. Несколько важных ворон расхаживали по ним, высматривая в мусорных ящиках что-нибудь интересное.

— Я уверен, что в детскую его не повезут, сюда ближе в три раза, — Николай Степанович смахнул выступившие капельки пота со лба. — Да и врачи тут опытнее. Лет десять назад среди ночи я проснулся от жуткой боли в животе, подумал, что отравился и если бы не хирурги этой самой больницы, вряд ли бы шагал сейчас рядом с тобой. Острый аппендицит.

— Будем надеяться, — Витя поежился.

— За что они его избили все-таки? — запыхавшись на подъёме спросил Николай Степанович.

— Честно говоря, не знаю… — Витя перекинул довольно тяжелый портфель, набитый учебниками из руки в руку, потом что-то вспомнил, расстегнул замок и вытащил флягу, обтянутую довольно непрезентабельным брезентом. — Будете? Это шиповниковый чай. Шершень сам сделал.

Николай Степанович остановился. Минутка отдыха ему явно не помешала бы. И хотя фляга выглядела не очень, он протянул руку и сделал пару глотков.

— Какая вкуснятина!

— То-то же.

Витя отпил немного и закрутил флягу крышкой на цепочке.

— Я слышал, что они говорили про какие-то деньги, якобы… он должен им платить за что-то. То ли по рублю в день… то ли больше, я точно не расслышал. Может и по рублю.

Николай Степанович присвистнул.

— Это же тридцать рублей в месяц. Откуда у десятиклассника такие деньги? У меня зарплата… — тут он осекся, но решив, что терять уже особо нечего, продолжил грустным голосом: — семьдесят рублей. Иногда выходит восемьдесят, но это нужно брать еще участок, а у меня спина не очень… да и вообще...

Витя понимающе кивнул, чем немного подбодрил почтальона.

— У меня мама сто пятьдесят зарабатывает. Зато вы везде гуляете, все видите… я бы тоже так хотел. Чем сидеть все время в прачечной. Там еще и воняет постоянно химикатами, порошками, гладильными машинами…

Николай Степанович кивнул.

— Зато тетя Оля хорошо получает, — сказал Витя. — Я слышал, как они с мамой на кухне разговаривали. Выходит рублей двести пятьдесят, а еще какие-то шабашки и левак. Что такое шабашки, а? Может и вам...

— Идем, идем быстрее! — заторопился почтальон.

Витя понял, что сгоряча сморозил глупость и, сконфузившись, ускорил шаг. В лестнице кое-где отсутствовали булыжники и нужно было внимательно смотреть под ноги, чтобы не оступиться и не расквасить нос.

Периодически Витя оглядывался, высматривая на спуске подозрительные лица, но парк, раскинувшийся перед больницей в этот час, был немноголюден.

— Если его здесь нет, — вдруг сказал Николай Степанович, — значит, поедем в шестую детскую, а потом — в Склиф. Если травма серьезная, повезут в Склиф, конечно.

— А почему вы сказали, что эта татуировка… в общем, череп на руке — еще хуже, чем тюремная?

Николай Степанович посмотрел на Витю и лицо его сразу стало озабоченным, напряженным.

— Не хуже. Опаснее. Я не знаю, что ты в точности увидел на руке этого бандита, но если рисунок и впрямь представляет собой череп с ожерельем из лезвий, как ты говоришь, то это означает причастность к культу некромантов. Они обращаются к душам умерших, чтобы узнать будущее. И не только узнать, они верят, что с помощью особых ритуалов можно это будущее изменить, в своих, разумеется, корыстных целях. Естественно, эти секты строжайше запрещены у нас в стране и я, честно говоря, сомневаюсь, что ты мог такое видеть. В любом случае, в большинстве случаев подобными вещами занимаются психически нездоровые люди, фанатики.

Витя вспомнил жуткие глаза долговязого и ему стало не по себе.

— Они могут узнать будущее? — тихо спросил он.

— Они думают, что могут. На самом деле, конечно же, нет. Как можно узнать будущее? Или, тем более, изменить. Это невозможно. Но ритуалы, которые они используют, и вся внешняя атрибутика культа воздействуют на подсознательный уровень, ты поневоле начинаешь им верить.

— А если я… — начал Витя, но оборвал предложение на полуслове. Они вышли на небольшую площадку с засохшими прутиками, которые еще месяц назад были пышными цветами — впереди виднелся парадный вход больницы, возле которого прохаживались посетители и больные, отличающиеся спортивной формой одежды. Если бы рядом находился стадион, можно было подумать, что вот-вот начнется какое-то соревнование. Справа в торце здания стояли две машины скорой помощи, на крыше одной из них полыхал голубой проблесковый маячок.

— Номер машины случайно не запомнил? — спросил Николай Степанович, кивнув на скорую.

Витя покачал головой.

— Не до того было. Там… там такое было, если бы вы только видел, как они его...

— Представляю. Года два назад одного нашего почтальона сильно избили, он разносил инвалидам... отбили почки и легкие, теперь человек — сам инвалид. Ублюдков так и не нашли, хотя по приметам такие же вот как эти твои, — полные отморозки. Ладно, идем.

Они вошли в большой светлый холл. Люди в белых халатах сновали по длинному коридору, заглядывали в зал, что-то спрашивали у вахтера, некоторые отдавали бумаги в регистратуру и снова уходили. Тут же стояли многочисленные посетители с сумками, наполненными фруктами, котлетами, яблоками и домашней пищей.

Николай Степанович подошел к окошку регистратуры, дождался своей очереди и спросил:

— Здравствуйте. Сегодня вам мальчика привезли, десятый класс... Драка… мы хотели бы его проведать.

Витя встал рядом и кивнул.

— Шершень… Ой! — Витя вдруг с ужасом подумал, что не знает фамилии друга, но потом вспомнил лицо трудовика и выпалил: — Прокофьев. Владислав Прокофьев.

Женщина в окошке подумала секунду и покачала головой.

— Да, поступил такой. Но к нему нельзя.

— Никак? — в отчаянии спросил Витя.

— Мальчика привезли без сознания, — она взглянула на часы. — Уже должно была завершиться операция. — Она посмотрела на Витю и на мужчину. — А вы кто ему будете?

— Школьный друг. А это… — Витя поднял голову и посмотрел на Николая Степановича, — это наш почтальон.

— Понятно, — ответила женщина. — Если вы не родственники, вас никто не пустит. Таковы правила посещения. Только что приходили ребята, тоже спрашивали. Поймите, мы не можем пускать каждого в больницу, иначе начнется столпотворение… — Она закончила на повышенных тонах, но Витя уже не слышал ее голоса.

Остолбенев, он пару мгновений хватал ртом воздух, будто у него начинался приступ астмы.

— Товарищи, не толпитесь перед окошком, отойдите в сторонку, вы мешаете другим посетителям! — женщина раздраженно встряхнула головой.

Витя повернулся, но никакой очереди не обнаружил. Маленький старичок с авоськой дефицитных мандаринов рассматривал нарисованный от руки плакат, посвященный профилактике гриппа. На рисунке малыш, почему-то с красной кожей обливал себя из тазика голубой водой и при этом широко улыбался, хотя правильнее было бы сказать — скалился. Во рту у него росло три зуба: два снизу и один сверху. По углам плаката художник поместил с десяток черных клубочков на тонких ножках-ниточках. Размахивая такими же тонкими ручками, вращая широко распахнутыми испуганными глазами, эти довольно милые клубочки, символизирующие вирус гриппа, шарахались от воды в разные стороны и судя по всему, были очень недовольны процедурой.

Витя встряхнул головой, пытаясь справиться с подступающей паникой. Он схватил Николая Степановича за рукав и потянул в сторону. Тот и сам, казалось, был шокирован услышанным.

— Это они! Они! — зашептал Витя. — Как они смогли приехать так быстро?!

Николай Степанович, казалось, не слышал его, о чем-то сосредоточено размышляя.

— Ну же! Николай Степаныч! — с отчаянием вскрикнул Витя и старичок с мандаринами невольно обернулся.

— Идем! Я, скорее всего, потеряю работу, но, как говорится, зато совесть будет чиста, — сказал почтальон, на ходу расстегивая свою большую дерматиновую сумку. Он быстро зашагал в сторону вахтера.

Женщина в будке за стеклом читала журнал «Огонек». «Доллар, слова и дела» — гласило название статьи, которое успел прочитать Витя.

— У меня срочная телеграмма для главврача, — Николай Степанович распахнул сумку, достал оттуда белый бумажный прямоугольник и махнул им перед стеклом. — Из горкома.

Вахтерша при слове «горком» чуть привстала и почтительно отодвинулась.

— Конечно, конечно, — она явно узнала Николая Степановича, — проходите. Вы же знаете, где кабинет Дмитрия Федоровича — второй этаж и нале…

— Да, конечно знаю, спасибо. Идем, — строго сказал он Вите.

— А…

— Это со мной, — повернулся он к вахтерше.

— Да, пожалуйста, — согласилась она.

Они быстро прошли мимо женщины и устремились налево в темный коридор.

Огромная больница эхом разносила звуки их шагов. На голых стенах изредка попадались плакаты, посвященные, преимущественно, здоровому образу жизни, а также роли в этом процессе партии и правительства СССР.

Витя едва поспевал за мужчиной. Ему казалось, что вахтерша вот-вот догадается об их истинных намерениях и, в лучшем случае, бросится в погоню — в худшем же, — вызовет милицию и тогда будет грандиозный скандал, школьный педсовет с обличением, неминуемая детская комната милиции и выговор маме. Ему стало плохо только от одной мысли об этом.

— Вы знаете, куда нам идти? — спросил, запыхавшись Витя. Они петляли по бесконечным коридорам, и он совсем потерялся в этом гигантском здании.

Николай Степанович кивнул.

— Я был здесь два раза по работе, и знаю, что сейчас мы в административном крыле. Он отделен от хирургии и реанимации переходом на третьем этаже. Туда мы сейчас и направляемся.

И действительно, Витя не видел здесь больных, озабоченных медсестер, снующих врачей — иногда лишь из кабинетов выходили взрослые в обычной одежде и, глянув на них, шли по своим делам.

— Здесь! — Николай Степанович показал на лестницу.

Они быстро поднялись на третий этаж и повернули направо. Перед ними простирался длинный светлый коридор, похожий на те, что часто показывают в фантастических фильмах. Его центральная часть оказалась застеклена и из нее открывался вид на обе стороны больничного здания.

— Смотрите! — шепотом сказал Витя, указывая на большие окна стерильных помещений с огромными голубоватыми лампами.

— Операционная, — Николай Степанович всмотрелся в застывших над хирургическим столом мужчин и женщина в белых халатах, колпаках и марлевые повязках. — Может быть, твой друг сейчас там.

Витя не смог себя заставить снова повернуть голову в том направлении. Это было слишком жутко.

— Вы не видите? — дрожа спросил он. — Это не он там?

— Лица не видно за шторкой. Не вижу… Идем быстрее!

— А что мы будем делать, когда найдем его? — вдруг спросил Витя и понял, что о самом главном он не подумал.

— Молодые люди… извините, а вы куда направляетесь? — вдруг раздался мужской голос позади. — Туда посторонним вход воспрещен.

Витя медленно повернулся и увидел мужчину в белом хирургическом облачении, похожем на ангельское одеяние. Он появился словно бы ниоткуда и теперь стоял в двух шагах позади.

— Срочная телеграмма начальнику хирургического отделения, — сказал дрогнувшим голосом Николай Степанович. Вид врача в полном облачении выбил его из колеи. Он полез в сумку, и Витя успел заметить, как сильно дрожат руки почтальона.

— Э-э… — сказал мужчина бархатным тембром и слегка улыбнулся. — Вообще-то — я начальник хирургического отделения. Андрианов Сергей Александрович.

— Вам… и есть телеграмма… — Николай Степанович продолжал рыться в безразмерной сумке, а Витя спинным мозгом чувствовал приближающийся провал — ужасающий и неизбежный.

От стыда и страха он не знал куда смотреть. Взгляд его поневоле возвращался к окнам, где над столом, освещенным яркими лампами, склонились люди в белых халатах.

— Скажите, — вдруг выпалил он, — сегодня вам мальчика привозили? Десятиклассника после драки.

Доктор посмотрел на Витю удивленным взглядом.

— Прокопьев что ли? Из пятой палаты?

— Да, Шершень! Ой… Влад Прокопьев…

— Полтора часа назад закончена операция. Состояние средней тяжести, но он здоровяк. Если не считать перелома ключицы, остальное, в принципе, в норме… лицо конечно, пришлось зашить, но ничего, зарастет. Шрамы украшают мужчину… — Он вдруг спохватился, глаза его чуть расширились. — А вы, собственно…

Николай Степанович наконец выудил из сумки белый прямоугольник с надписью «Правительственная телеграмма» и всучил его нахмурившемуся доктору.

— Срочно подтвердите участие съезде телефонограммой горком Соловьеву, — прочитал врач.

— Что это? Это мне?

— Вам, — подтвердил почтальон. — Сказали доставить срочно в руки.

— Черти что… работать не дают! — Доктор развернулся и не сказав больше ни слова, быстрым шагом отправился назад по коридору.

Они дождались, пока он скроется из виду и чуть ли не бегом ринулись вперед. Нельзя было терять ни минуты.

Миновав развилку коридоров, они притормозили. С левой стороны в освещенном лампами дневного света помещении располагались три лифта — два обычных и один грузовой с большими дверями и круглыми окошками, похожими на иллюминаторы на подводных лодках.

Еще левее, за дверью с мутным стеклом, над которой висел красный короб с надписью «Пожарный выход» находилась лестница.

Внизу послышался топот ног, за ним раздался отдаленный женский голос:

— Куда вы, молодой человек?! Стойте! Туда нельзя!

— Бежим, бежим! — вскрикнул Витя. — Они уже здесь!

Николай Степанович остановился, посмотрел на мальчика и покачал головой.

— Иди, спасай Шершня. Я попробую их задержать хоть немного. Поспеши, сам понимаешь, надолго меня не хватит. — Он нажал кнопку грузового лифта, открыл двери пожарного выхода и шагнул вниз.

Витя метнулся было за ним, но дверь на мощной пружине захлопнулась перед носом, голоса внизу стали слышны еще отчетливее. Грузовой лифт поднялся на этаж, огромный зев с треском распахнулся и застыл в ожидании пассажиров.

— Пятая, пятая, — шепча под нос номер палаты, Витя ринулся по коридору, на ходу налетел на кадку с фикусом и опрокинул ее на пол. Фикус упал как поверженный солдат — с глухим шелестящим звуком. Горшок лопнул на две части, обнажив коричневатый плотно спрессованный ком земли, повторяющий форму кадки. Ком был пронизан белесыми корешками, тонкими, как слепые черви. Вите показалось, что, оказавшись на свободе, вся эта масса стала шевелиться и двигаться, пытаясь дотронуться до его ноги.

Он отпрянул и побежал вперёд, прижимая к себе портфель и постоянно оглядываясь.

Шум позади то нарастал, то затихал. Женские крики чередовались с ожесточенной борьбой и звонкими, похожими на пощечины ударами. С таким звуком мама отбивала мясо, когда его удавалось купить, чтобы потом оно было мягким и нормально жевалось. С оглушительным звоном что-то упало на пол, раздался мужской крик, полный боли и Витя съежился.

«Палата №4», — прочитал он. Впереди был холл, сбоку от него располагался стол с открытым журналом, холодильник и вешалка с двумя висящими белыми халатами. Два дивана возле окон стояли друг напротив друга, между ними — журнальный столик, на котором застыла неоконченная шахматная партия и пара газет с кроссвордами.

Он пересек холл. Скорее всего, за столом с журналом сидит медсестра, которая следит за порядком и процедурами, — подумал он.

Из-за прикрытой двери позади стола раздавались лязгающие звуки металла о металл, от которых у любого нормального человека свело бы судорогой не только внутренности. Здоровенная мозаика с изображением моря и плывущего по нему кораблика с белым парусом на противоположной от двери стене навевала грусть и тоску.

Мысленно попрощавшись с корабликом, Витя прошмыгнул мимо поста и только теперь понял, что его смущало все это время, — начиная с момента, когда он разбил горшок с фикусом.

Кашель.

Кто-то надсадно кашлял на весь коридор, будто собирался выхаркать и легкие и все внутренности в придачу.

«Палата №5» — прочитал он на очередной двери. Оценивать обстановку не было времени. С минуты на минуту могли появиться врачи и тогда все пропало.

Внутренности сжались — заходить в палату к незнакомым людям было очень страшно — как успеть разглядеть в ней Шершня, если палата большая, пока его с треском не выпроводили? На него пахнул ярко выраженный сильный больничный, к которому здесь примешивался какой-то мерзкий сладковатый оттенок. Желудок пару раз дернулся, и он подумал, что его сейчас вырвет.

На удивление, это была довольно уютная двухместная палата с очень высоким потолком и желтоватыми шторами на окнах. Справа, под репродукцией картины Васнецова «Три богатыря» на железной койке лежал старик ногами к двери и читал газету «Советский спорт».

Очередной взрыв кашля сотряс палату, газета прыгнула в его руках и теперь стало ясно, откуда именно доносились эти ужасные звуки. Он увидел Витю, замершего с портфелем на входе.

Мужчина был настолько стар, что Витя поежился — он никогда не видел НАСТОЛЬКО старых людей. Длинные седые волосы обрамляли изможденное худое лицо. Глаза! Странно было видеть, но они будто светились каким-то озорным, дьявольским огоньком. Однако… было что-то еще, что-то жутковатое в этом старике и его кашле, в его облике… Витя не мог понять, что именно, но у него было ощущение, давящее, смутное, что он где-то видел, где-то встречал этого мужчину.

Как у него еще хватает сил кашлять, — подумал он, переводя взгляд на другую кровать.

Там, прикрытый одеялом до подбородка, лежал Шершень. Бледное лицо друга было молочно-белого, воскового цвета и походило на лицо мертвеца. Витя попятился, прижав портфель к груди. Ему показалось, что Шершень умер и никто даже не знает об этом. А старику, видимо, уже все равно, он сам одной ногой в могиле…

— Эй… погоди, — вдруг сказал мужчина, с трудом прекратив кашлять. — Стой.

Витя застыл, пытаясь проглотить внезапно образовавшийся в горле ком.

— Этот парень перед операцией… Он пришел в себя и говорил, что ты придешь.

Витя попытался что-то сказать, но не смог.

Внезапно Шершень пошевелил рукой. Старик повернул голову и посмотрел на парня.

— Ну вот. Просыпается. Все нормально. — Он говорил каким-то странным свистящим голосом, будто в горло была вставлена трубка.

— Нам… нам нужно идти, бежать отсюда. Там… там бандиты гонятся! Они уже на лестнице! — выпалил Витя.

Старик сделал попытку улыбнуться, хотя Вите было не до смеха. Морщины на лице пожилого пациента пришли в движение, лицо словно пластилиновая маска, начало меняться прямо на глазах.

— Успеете. Все успеете, — сказал он, взял стакан с какой-то мутной жидкостью со стола и сделал глоток. — Вот так будет лучше, — сказал он. В горле его мерзко забулькало, и Витя подумал, что он сейчас захлебнется, но ничего такого не произошло.

Шершень открыл глаза, повернул голову, увидел старика и застыл.

— К-кто вы? — тихо спросил он, обращаясь к мужчине. Витю он словно не замечал.

— Это неважно, — ответил старик. — Вряд ли ты меня знаешь.

Следующий вопрос заставил Витю оцепенеть.

— К-ка-акой сейчас год?

Старик снова улыбнулся. Впрочем, улыбкой это можно было назвать с очень большой натяжкой.

— А вот это правильной вопрос, — сказал он. — Тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый.

Шершень откинулся на подушку. С минуту он смотрел на потолок. По лицу его нельзя было определить, о чем он думает, но Витя, хорошо знавший друга, понял, что Шершень шокирован услышанным. Ресницы его дрожали, будто бы в палате дул сильный ветер.

— В-вы в этом у-уверены? — спросил Шершень не поворачиваясь.

Старик снова закашлялся. На этот раз так сильно, что, казалось, он никогда не остановится. Когда же ему это удалось, и он поднял взгляд, глаза его были влажными и мутными.

— Мне осталось жить три дня. Я в этом абсолютно уверен.

Наконец взгляд Шершня будто бы сфокусировался, стал осмысленным. Он приподнявшись на локте и увидел Витю.

Пару мгновений они смотрели друг на друга, потом Шершень спросил:

— Они зде-есь?

— Да, — сказал Витя. — Там… на лестнице… Николай Степаныч… сказал их задержит, но...

— П-понятно. — Шершень скривился от боли. — Помоги м-мне встать.

Витя подошел, Шершень откинул одеяло, с трудом опустил ноги в тапочки. Он был в больничной пижаме непонятного цвета.

— Давай руку… — Витя увидел забинтованную ключицу и поддерживающую ее шину, перекинутую через плечо. Лицо друга было испещрено швами, густо залитыми желто-коричневым составом, — скорее всего, йодом.

Они поднялись.

— В шкафу мои плащ и шапка, надень их, — сказал старик.

Витя посмотрела на Влада, тот нехотя кивнул.

Распахнув старый шкаф, Витя взял с вешалки длинный, почти до пят, прорезиненный плащ и спортивную шапочку с синей надписью «Динамо», накинул Шершню на плечи и натянул другу на голову шапку аж до самых бровей.

— Ну вот, теперь можете идти. На пожарную лестницу не суйтесь, там вас будут ждать. Слева служебный выход, лестница ведет до самого подвала. Спуститесь туда и поверните направо. Идите все время прямо, пока не упретесь в лифт. — Старик поморщился. — Это лифт больничного морга, где я скоро окажусь. Поднимитесь на нем и выйдите на западной окраине у самых ворот. Не бойтесь, они постоянно открыты. Там вас точно никто не будет искать. Ну а дальше… сами.

Шершень повернулся к старику и посмотрел на него ясными голубыми глазами.

— Спасибо вам, — сказал он.

— Дай мне вон тот шприц, — сказал старик и указал на стеклянный отвратительный цилиндр с длинной и толстой иглой.

Витя подошел к столу, с отвращением взял прибор и протянул старику. Тот медленно наполнил его из стакана, затем чуть нажал на клапан. На кончике иглы выступила капля мутной жидкости.

— Хорошо… хорошо-то как… А теперь идите. Проваливайте, — сказал старик и закашлялся снова. Он откинулся на подушку и накрылся одеялом с головой, оставив на подушке лишь едва заметную седую прядь.

— Идем, — прошептал Шершень, не в силах отвести от старика взгляд. — Время не ждет.

Глава 29

У тети Оли в ящике с инструментами нашлась запасная сердцевина. Виктор, получивший кое-какие навыки слесарничанья на зоне, вставил ее в замок, испытал, провернув ключ пару раз и удовлетворенно хмыкнул.

— Сколько примерно до этого… госпиталя? — Виктор не хотел говорить «психбольница», замечание и искреннее удивление тети Оли по поводу того, что он забыл об этом месте застало его врасплох. Он не решился расспрашивать ее подробно, спросил лишь, когда он был там последний раз.

Она снова посмотрела на него так, будто он с Луны свалился — хотя и сама была, мягко говоря, лишь бледным подобием прежней тети Оли — дородной, властной и решительной.

— Что же они там с тобой сделали? — покачала она головой, очевидно намекая на зону. — Впервые мы побывали там… в восемьдесят четвертом. Какой это был класс?

— Шестой, — угрюмо ответил Виктор.

— Да. Похоже на то. А последний раз мы были там, когда ты ходил… кажется, в девятый класс. Да, точно. Девятый. Потом не помню, что случилось. То ли доктора перевели, то ли ты сказал, что сам будешь ездить… в общем, как-то все закончилось. — Она развела руками. — Вообще я была против, если честно. Но твоя мама настояла и мне не удалось ее разубедить. По мне, так ты был самым нормальным мальчишкой во дворе. В отличие от тех же… — она посмотрела на новый замок: — …бандюганов, которые как были бездарными и никчемными, так и остались. Хотя сейчас такие как раз в почете, — она посмотрела на Шарова, будто на что-то намекая, но тот выдержал ее взгляд.

— Послушайте, — вдруг сказала она. — А это не вы случайно… — она выставила указательный палец вперед, словно то, на что она хотела указать, находилось прямо на старой дерматиновой обивке двери, вспоротой прямо в центре каким-то хулиганом. — …там, у Вити на календаре… — она встряхнула головой, и ее тонкие седые волосы в блеклом освещении подъезда взлетели и медленно опустились. Чем-то в этот момент она напомнила Виктору одуванчик, с которого вот-вот слетят последние невесомые зонтики.

Шаров встрепенулся, по лицу его пробежала тень и что-то еще… неуловимое, едва заметное, может быть — радость признания, гордость, мол — вот же, еще помнят, но тут же лицо его снова стало каменным.

— Вы, гражданка, с кем-то меня путаете, — сказал он довольно грубо. — Никогда ни на каком календаре я не был. Вам показалось.

Тетя Оля покачала головой.

— Простите… очень уж похожи. Правда давно это было… какого года календарь у тебя висел, а Витя? Ты все его рассматривал постоянно, да и мне не раз показывал.

— Уже и не помню… — он решил, что не стоит лишний раз нервировать Шарова. Эти воспоминания, судя по всему, были для него не из легких.

Со второго этажа лестничной клетки доносился рев забористого рэпа, слов было не разобрать — кроме разве что нецензурных, впрочем, других певец, судя по всему, не знал. Тут же в голове всплыл навязчивый речитатив «Черный папин танк»… — откуда взялась эта песня?

Он вспомнил, что на следующий день после того, как услышал ее, попытался найти исполнителя в интернете, но так и не смог. Потом решил, что, возможно, ее поет какой-то полуподпольный рэпер, песни которого пока не добрались до всемирной сети.

Шаров вопросительно взглянул на Виктора. Тот пожал плечами.

— Видимо, молодежь что-то отмечает.

От взрыва хохота в подъезде зазвенели стекла, а очередной басовый бит встряхнул перерытия и сорвал с потолка кусочек штукатурки, который медленно переворачиваясь спланировал на плечо майора. Тот посмотрел вверх, смахнул его с форменной куртки и покачал головой:

— Идем скорее. Пока кто-нибудь не вызвал наряд. Я бы не хотел, чтобы…

«…нас видели вместе», — Виктор закончил фразу за него.

— …короче идем.

Ночной город был пуст. Через десять минут они выехали на Минское шоссе и помчались вперед.

— Ты так и не показал, — сказал Шаров. — Не показал, как это работает.

— Черт! В следующий раз.

— Следующего раза может и не быть… — отозвался майор.

— Это почему вы так решили? Давайте вернемся…

— Нет. Настоящее важнее прошлого и будущего. Если ты этого еще не понял, скоро поймешь. У нас есть зацепка, давай попробуем узнать, кто пишет тебе эти сообщения. В конце концов, может быть, я впервые за долгое время спокойно усну. Без кошмаров, от которых просыпаешься среди ночи в холодном поту и боишься вздохнуть, потому что кто-то незримый стоит в темноте и смотрит на тебя. И… знаешь, что самое страшное?

— Что?

— Что ты знаешь. Знаешь, кто там стоит.

— Я не понимаю.

— Все ты понимаешь.

Виктор с тревогой взглянул на полицейского.

На самом деле, он очень хорошо понимал, о чем речь. Почти каждую ночь на зоне ему снился один и тот же сон, в котором он, услышав крик о помощи, вклинивается в толпу пьяных хулиганов, лупит руками и ногами без разбора, пытаясь дотянуться до главного, заводилы — в светлой джинсовой куртке и с татуировкой на шее, но движения его скованы и медлительны, словно драка происходит глубоко под водой. Он с трудом управляет своим телом, течение сносит его все дальше. Тонкие пальцы девушки тянутся к нему, он видит на запястье тонкую серебряную цепочку с маленькими буквами «ЛЕ», что означает «Лена Евстигнеева», — какой-то миллиметр разделяет их, но сила течения неумолима. Яркая вспышка перед глазами прожигает сетчатку, и он теряет девушку из виду.

Пространство прорезает крик: «Шухер!», толпа вокруг него рассыпается в стороны, словно воды Иордана перед Моисеем, и он оказывается посреди внезапно обмелевшего озера, отяжелевший, на негнущихся ногах — и видит перед собой распластанное тело в луже темно-алой крови.

Почему же сон такой явный? — успевает подумать Виктор, прежде чем волна небытия накрывает его с головой, сметая и сон, и воспоминания, и лица. Он просыпается, стуча зубами, оглядывается и видит безмятежные спящие лица сокамерников. До рассвета еще далеко. Лучи прожекторов вспыхивают тревожными бликами на рыхлой, холодной штукатурке тюремной камеры.

Он о чем-то забыл. О чем-то очень важном. Виктор закрывает глаза.

Длинный протяжный гудок заставляет его вздрогнуть.

— Идиот! — в сердцах бросает Шаров вслед стремительно удаляющемуся автомобилю. — Жаль, у меня другие дела, так бы догнал тебя и как следует…

— Что случилось?

— Подрезал и по газам! Уродец! — Шаров сокрушенно покачал головой и точно также покачала головой ему в ответ игрушечная собачонка, закрепленная на приборной панели. — Хватает дебилов!

— Далеко нам еще?

— Километров пятнадцать, может чуть больше. На карте это место обозначено как лес и никаких признаков госпиталя или больницы не имеется.

— Вы думаете, она жива?

Майор промолчал. Вместо ответа он надавил педаль газа и теперь старый Мерседес мчался на пределе возможностей, грозя развалиться на очередном лежачем полицейском.

Через некоторое время у края дороги мелькнул указатель «Психиатрическая клиническая больница. 2,5 км» и Шаров, притормозив, повернул направо, в густой сосновый лес. Дорога здесь петляла и скорость пришлось существенно сбавить. Вокруг стояла кромешная темнота. Странное ощущение, подумал Виктор. От ярко-освещенного шоссе не осталось и следа — они будто бы въехали в жуткую непролазную глухомань.

— Ну и местечко, — вырвалось у Шарова. — Не узнаешь родные места?

Виктор вздрогнул.

Фары Мерседеса выхватили из темноты полуразрушенную старинную беседку с колоннами, одна из которых была наполовину разбита. Треснувший купол, увенчанный чем-то вроде флюгера, держался на трех уцелевших колоннах, расписанных черными и красными размашистыми надписями.

— Стойте! — вдруг сказал Виктор. — Остановите машину!

Шаров затормозил, свернул на обочину.

— Это же…

— Что?

Виктор открыл дверь и вышел.

Где-то в глубине сознания промелькнуло смутное воспоминание, почти незримое, до того прозрачное и невесомое, что ему стоило громадных усилий, чтобы удержать его перед глазами.

Вот он выскакивает из автобуса, и не оглядываясь, бежит к беседке, которая стоит на четырех целых колоннах и окрашена белой краской.

— Ты от меня все равно не спрячешься! — слышит он. — Нигде не спрячешься! Идем уже, не балуйся! А потом, я обещаю, куплю тебе мороженое, если будешь хорошо себя вести!

Кадр сменяется и теперь он слышит шум. Оглядывается, словно не видит фар Мерседеса, освещающих разрушенную беседку, и вытягивает руки перед собой ладонями вверх. Идет дождь. Он чувствует тяжелые мокрые капли и запах озона, растворенного в наэлектризованном воздухе. Сгущающиеся сумерки пронзает молния, он смотрит в небо, но видит лишь тяжелые верхушки вековых сосен. Дождь обрушивается внезапно — сильный и холодный. Он прячется в беседке. Зубы стучат от холода. Что он здесь делает?

— Я знаю, что ты здесь… — голос раздается издалека и его почти не слышно. — Ну же, будет! Пойдем со мной!

Виктор приближается к беседке и видит мальчика, забившегося в угол беседки. Он опустил голову и накрыл ее руками. Мальчик дрожит — от страха или от холода, а может, от того и другого вместе.

Он знает этого мальчика.

— Не бойся. Почему ты постоянно убегаешь? — снова тот же голос. — Я не причиню тебе зла. Выходи уже! — голос становится строже. — Нам еще о многом нужно поговорить.

Виктор делает шаг вперед.

День сменяет ночь, позднюю осень — весна и теперь он видит бесконечное количество, целый ковер маленьких голубых цветков, устилающих сосновый лес. Над головой поют птицы, он внутри беседки, а позади, обнимая его за пояс, прижимаясь к нему, стоит девушка — он чувствует ее выпуклости и дрожит — теперь уже от переполняющих его чувств.

— Как красиво, — слышит он мелодичный голос. — Я никогда не видела столько цветов!

— Подожди меня здесь, я всего лишь на час. Я скоро вернусь! Только никуда не уходи! Обещай мне!

Он поворачивается и целует ее в щеку.

— Обещаю! — слышит он в ответ.

Потом сбегает вниз на дорогу и, окрыленный, несется вперед, пока серебристый смех позади не стихает.

Когда он возвращается, уставший и жутко разбитый, в лесу уже темно. Беседка пуста и от страха у него сжимаются внутренности.

Он вслушивается, но не слышит ничего кроме безразличного шума сосен.

Пальцы ложатся на холодный камень и нащупывают выцарапанные перочинным ножиком инициалы: «Л+В».

— Ну что? — раздался знакомый голос и Виктор вздрогнул. — Ты что-то вспомнил?

Майор стоял в тени «Мерседеса» и курил. Тлеющий кончик сигареты зловеще светил в темноте красным глазом.

— Кажется, я здесь был… — тихо ответил Виктор. — Я был здесь не один…

Шаров сплюнул под колесо автомобиля.

— Не нравится мне это место… — процедил он сквозь зубы.

— Кажется, мне оно тоже не нравилось… — ответил Виктор. — Уже совсем рядом. Если мы не хотим, чтобы нас заметили, придется оставить машину.

Шаров кивнул, уселся за руль, проехал чуть вперед и завернул в лес, остановившись на небольшой лужайке аккурат за беседкой, так что с дороги машину не было видно. Он заглушил двигатель и погасил фары.

— Сколько времени? — спросил Виктор. Не дожидаясь ответа майора, достал телефон и посмотрел на часы. — Двадцать три пятнадцать.

— Лучшего времени для посещения психбольницы не придумаешь, — заметил Шаров.

Изредка выглядывающая из-за туч луна на мгновение высвечивала петляющую дорогу и вновь исчезала, будто кто-то наверху забавлялся гигантским серебряным шаром, которые были популярны на дискотеках в начале девяностых.

Через десять минут ходьбы впереди показались темные очертания довольно большого здания в три или четыре этажа. Одинокий фонарь склонился над воротами, возле которых пристроился небольшой пропускной пункт в виде прямоугольного кирпичного строения. В единственном окошке горел тусклый желтый свет.

— Вряд ли нас ждут с распростертыми объятиями… — прошептал Шаров. — Я, конечно, мог бы показать им удостоверение, но боюсь, в этих местах оно не имеет силы.

Виктор кивнул.

— Даже если и пропустят, это вызовет переполох. Тут же доложат начальству…

Не сговариваясь, они свернули в лес.

Они отошли метров на двести от пропускного пункта. В мрачном, шумящем на все лады лесу было жутковато. Доносящиеся со стороны больницы звуки только усиливали это ощущение.

— Какого хрена тебе здесь нужно было? — не вытерпел Шаров.

Виктор пожал плечами.

— Я не знаю. Не помню, хоть убей.

— Хоть убей… — эхом повторил Шаров.

Перед ними возник забор в виде стальных прутьев высотой метра три.

— Вот же черт, — сказал Шаров, с сомнением глянув на острые верхушки. — Хорошо хоть колючки нет.

— Камер вроде бы тоже. Но это не точно.

— Камеры были на воротах, я заметил сразу две.

Виктор подобрался, взялся за холодную сталь и пополз вверх. Тело было послушным, и он вдруг вспомнил, как когда-то давно уже перелазил забор, убегая от… это были плохие люди. Только кто? Он помнил собаку… похожая собака чуть не укусила его на стройке возле колодца Моцарта. Может быть, это всего лишь ложные воспоминания, и на самом деле ничего не было? Может и так.

Оказавшись наверху, он довольно легко перелез на другую сторону и в два счета спустился.

— Теперь вы, — шепнул он майору.

Тот переминался с ноги на ногу.

— Да уж. Будь я помоложе…

Виктор уже решил, что Шаров сдрейфил, но тот, плюнув на ладони, все же полез вверх, кряхтя и чертыхаясь. Забор под его весом трясся и вибрировал. Зацепившись на верхушке за острие пики, майор чуть было не упал, при этом рукав куртки с треском разорвался.

— Черт! — злобно выругался он. — С тебя куртка!

Некоторое время Шаров балансировал как огромный жирный кот, забравшийся на раскачивающуюся ветку, но потом, собравшись с духом, перенес ногу и заскользил по прутам вниз.

Коснувшись земли, он шумно выдохнул.

— Зачем строить такие высокие заборы?

— Чтобы психи не сбегали, — предположил Виктор.

— Или чтобы нормальные не забегали, — усмехнулся майор. — Идем. — Озираясь по сторонам, они двинулись к правому крылу темного здания. Их окружал низкорослый сад, листья еще только-только начинали желтеть и сад довольно хорошо скрывал две темные фигуры, рывками двигающиеся от дерева к дереву. Тонкие нити вымощенных плиткой дорожек разрезали сад на несколько частей. В центре располагался небольшой фонтан, украшенный скульптурой мальчика с крыльями и трубой.

— Мы ведь даже не знаем, что ищем, — сказал Шаров. — Если твоя знакомая здесь, как ее найти? Есть идеи?

— Думаю, да, — медленно ответил Виктор. — Нужно пробраться в архив, скорее всего, это какое-то подвальное помещение и узнать, что я здесь делал. Мне кажется, тогда многое станет ясно.

— Нужно было просто спросить у этой… тети Оли…

Виктор покачал головой.

— Вряд ли она знает, что именно происходило. Ее попросили меня отвезти, возможно мама, или я сам… не знаю.

— Ладно.

В некоторых окнах здания, похожего на старинный дворец, горел свет. Виктор присмотрелся — весь первый этаж был забран солидными решетками.

Хлопнула входная дверь. Из-за высоких белых колонн вышел человек. Он чиркнул зажигалкой, закурил, выпустил облачко дыма, потом достал телефон и долго что-то изучал в нем, делая неглубокие затяжки.

У входа в здание на стоянке замерли несколько автомашин — одна показалось Виктору знакомой, но в темноте было плохо видно.

Вскоре человек докурил, затушил бычок о мусорное ведро и скрылся за дверью.

— Бежим, — прошептал Шаров.

Гуськом они прокрались к углу здания и следуя прямо под темными окнами, пошли против часовой стрелки. Обычно корпуса больниц хорошо освещают, — подумал Виктор. Здесь же царила полная темнота. Если бы не Луна, пришлось бы ориентироваться на ощупь.

В отдалении хлопнула створка пластикового окна. Голос, похожий на женский сказал пару слов и снова все стихло. Они замерли, потом пошли друг за другом, высматривая возможные способы попасть в здание.

Обратная сторона усадьбы, представляющей собой вытянутую букву «П», была более неряшливой.

Шаров кивнул на козырек лестницы подвального помещения и потянул Виктора за рукав.

Судя по брошенным ящикам, стульям без ножек и сидений и вскрытым коробкам, это был склад. Они спустились вниз и оказались перед дверью, закрытой на небольшой навесной замок.

— Наверху справа я видел кусок арматуры, — тихо сказал Шаров.

Через минуту Виктор вернулся со стальным прутом. Китайский замок поддался со второго рывка. Дужка рассыпалась на части и дверь со скрипом отошла в сторону.

Они шагнули внутрь.

Виктор достал телефон и включил фонарик. Это действительно был склад. Старая мебель, стулья, столы, лампы дневного света и медицинские кушетки, — все это было покрыто слоем пыли и паутины.

На противоположной стене, между двумя горками сваленных и разобранных на части стальных кроватей висел пожелтевший плакат, в центре которого наискось было написано: «СЛАГАЕМЫЕ БОЕВОГО ПОТЕНЦИАЛА: ВЕРНОСТЬ ПАТРИОТИЧЕСКОМУ И ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНОМУ ДОЛГУ». И чуть ниже, под двумя бойцами, штурмующими вершину неприступной горы, было добавлено: «СВЯЩЕННУЮ ПАМЯТЬ ХРАНЯ ОБО ВСЕМ, МЫ ТРУДНУЮ СЛУЖБУ СЕГОДНЯ НЕСЕМ!».

— Что это? — спросил Шаров, глядя на плакат.

— Раньше здесь был военный госпиталь, — тихо ответил Виктор, не в силах отвести взгляд от плаката. — Бойцы из Афганистана и других горячих точек, как теперь это называют, проходили реабилитацию и восстановление. Потом его почему-то закрыли…

Под ногой у Шарова что-то хрустнуло, он нагнулся и поднял блестящий предмет. Это был осколок стального шприца с длинной иглой.

— Слышишь? — вдруг спросил он, напрягшись.

Виктор повернул голову, но толстенные стены дворца не пропускали в подвал ни звука.

— Что?

Майор с отвращением отбросил шприц и покачал головой.

— Да нет… ничего.

Они обследовали помещение и в дальнем углу обнаружили решетку, прикрывающую темное отверстие люка. Здоровенный шкаф, забитый рулонами медицинских плакатов, почти полностью закрывал люк, так что заметить его было довольно сложно.

Шаров вопросительно глянул на Виктора.

Не сговариваясь, они отодвинули шкаф, потом взялись за решетку.

— Черт! Какая тяжелая!

— Раз, два, три! — Виктор напрягся, жилы на его шее вздулись. На счет три решетка поддалась.

— Не очень хорошая идея, но других нет, — сказал Шаров. — Давай, ты первый.

Виктор протянул майору телефон. Тот осветил лаз. Вниз вела узкая ржавая лестница, которой, судя по всему, со времен революции никто не пользовался.

Опустив ногу, Виктор попробовал ее на крепость. Снизу пахнуло сыростью и какой-то застарелой плесенью. Через две минуты он спустился и, потянувшись, взял телефон у Шарова.

Тот последовал примеру Виктора. На полпути он снова замер. Хлипкая лестница под его весом угрожающе покачивалась.

— Т-с-с! — шикнул он. — Ты слышишь?

— Да что я слышу?! — не выдержал Виктор. — Только тишина звенит в ушах. И все.

— Это не звон! — ответил Шаров. — Я тоже так подумал, что звенит, но это не звон! Не поверишь, но у меня музыкальный слух, в детстве меня даже вместо бега хотели отдать в музыкальную школу на скрипку, но дед, царствие ему небесное, сказал, что только через его труп. «У мужчины должны быть сильные ноги, и он просто обязан уметь быстро бегать», — сказал дед. За что я ему до сих пор благодарен.

— Я ничего не слышу… — развел руками Виктор.

— Поэтому тебя и не взяли бы в музыкалку.

— Не больно то и хотелось.

Перед ними простирался длинный коридор, конец которого исчезал в темноте. По обе стороны довольно узкого прохода стояли длинные зеленые ящики в два, а то и в три ряда. Виктор открыл один из них и обнаружил уложенные один к одному противогазы. В другом ящике они нашли комплекты химической защиты. В третьем, к их изумлению, под листами прогорклой бумаги теснились золотистые банки.

Виктор вытащил одну и прочитал на боку: «Говядина тушеная. Высший сорт. Госагропром Белорусской ССР. Цена I-II пояса 87 коп. III пояса — 92 коп. ГОСТ 5284-84. Масса нетто 338 г.

— Это же… восемьдесят четвертый год… — прошептал он.

— Сколько тут этого добра, — ответил Шаров, окидывая взглядом подвал, заставленный ящиками. — Жаль, вывезти не получится. Скорее всего, они и понятия не имеют, что тут хранится. — Он указал подбородком вверх. — Так бы давно все распродали.

— Может и так, а может есть и другие причины.

Виктор положил банку на место, потом передумал и сунул ее в спортивную сумку.

— Пригодится.

— Бери уж две, я что — не человек, по-твоему?

Виктор переложил еще пару банок и застегнул сумку.

— Мы сейчас примерно на углу здания, — сказал Шаров. — Смотри внимательнее.

По обе стороны коридора то и дело попадались ниши, комнаты, которые также были плотно заставлены ящиками — одни с шинелями, другие с ботинками, — короче тут, в подвале лежал целый армейский склад, только без оружия. Все это находилоась в прекрасном состоянии. Ярлыки на шинелях датировались апрелем 1984 года.

— Смотри, — Шаров жестом указал на незаметный люк в потолке, который выдавала только болтающаяся ручка.

— Похоже на то, что нам нужно, — сказал Виктор. — Давайте попробуем.

Высота потолка в этом месте была больше трех метров и им пришлось поставить друг на друга три ящика, прежде чем до люка можно было достать.

— Давай еще один наверх, — сказал Шаров, — трудно будет дотянуться.

Кряхтя, они взгромоздили еще один ящик на самый верх. Выстроенная конструкция выглядела не очень надежной, но по-другому добраться до люка было невозможно.

Шаров пошел первым. Кое-как забравшись на конструкцию из ящиков, он потянул ручку, но крышка не поддалась. Тогда он уперся ладонями и словно мифический Самсон, библейский герой-судья, совершающий свои невероятные подвиги, начал разгибать руки в локтях и выпрямляться.

Ящики под ним заскрипели, с потолка посыпалась древняя штукатурка, а по периметру люка пошли темные узкие трещины.

— Давай… — захрипел майор и там, наверху, что-то ухнуло, упало на пол и разбилось. Через минуту люк перевернулся и откинулся, обнажив темный квадрат со слабым серебристым отсветом.

Они застыли, прислушиваясь. Через пару минут, когда стало понятно, что никто на шум не придет, Шаров сказал:

— Подсади немного.

Виктор влез на опасную конструкцию, которая ощутимо покачивалась. Балансируя, он скрестил пальцы перед собой, Шаров поставил ногу ему на руки, ухватился за края люка и рывком проник внутрь. Ноги его еще болтались, а верхняя половина тела уже скрылась за перекрытием.

Виктор протолкнул его вперед и через минуту взялся за протянутую руку.

— Получилось. Мы внутри, — сказал Шаров, оглядываясь, когда они встали перед открытым люком. Рядом лежал опрокинутый стол и десятки разбросанных по полу листков бумаги.

Это было цокольное помещение. Сквозь маленькие окошки на уровне глаз виднелись темные верхушки соснового леса и пара ярких фонарей, освещавших фасад больницы.

— Хорошо, что здесь нет собак, — сказал Виктор. — Наверное, они нервируют больных.

Шаров кивнул.

— Похоже на мастерскую, — сказал майор. На стенах было развешано множество инструментов, в углу стоял верстак, на котором лежали плоскогубцы, кусок гнутой дождевой трубы и какой-то поддон из нержавейки.

Виктор провел по стенам фонариком и указал на дверь.

Шаров мягко приблизился к ней, приложил ухо к мягкой обивке. Справа от двери стоял высокий шкаф, на боку которого кусками изоленты был приклеен лист бумаги. Виктор посветил на него.

— Смотрите!

Это был план эвакуации.

— Похоже, мы — тут, — Шаров указал на комнату цокольного этажа, подписанную как «Хозяйственное помещение».

— А нам нужно… — Виктор посветил фонариком телефона и вдруг увидел: — Вот! Архив!

— Кажется, это в другом крыле здания.

Шаров медленно открыл дверь мастерской и выглянул в коридор.

Здесь, на цокольном этаже, все выглядело гораздо цивилизованнее нежели в подвале. Через каждые пятнадцать метро горели тусклые лампочки, так что Виктор погасил фонарик. Старый дощатый пол был прикрыт затертым линолеумом, шаги по нему были практически не слышны.

Где-то посередине здания из цоколя вели две лестницы вверх, на первый этаж. Оттуда раздавалось бормотание радио. Изредка тишину монументального здания разрывал сдавленный крик, будто бы человека душили подушкой — но это длилось всего секунду и крик тут же умолкал.

Они миновали опасный участок. Взбреди в голову какому-нибудь санитару или сторожу проверить цокольное помещение — им бы некуда было бы спрятаться.

Когда слабый свет, льющийся с первого этажа, остался позади, Виктор облегченно вздохнул.

На углу, где коридор делал поворот направо, они увидели дверь со старой выцветшей табличкой «Архив» и расписанием работы.

Виктор взялся за ручку и в этот момент Шаров снова горячо зашептал, указывая на коридор:

— Ну теперь-то ты слышишь?! Это… это… что-то очень знакомое, но я не могу…

Виктор задержал дыхание. Сердце билось так гулко, что ничего, кроме вибрирующего стука он не слышал. Лишь… лишь… едва уловимый, словно весенний аромат первых цветов, проглядывающих сквозь тающий снег…

Он поморщился.

— Нет… я не слышу.

Шаров в сердцах сплюнул.

— Ну, открыто?

Опустив ручку, Виктор толкнул дверь, но та оказалась заперта.

— Черт!

Шаров криво ухмыльнулся, достал две скрепки из нагрудного кармана полицейского кителя и вставил их в сердцевину.

— Это же замок восьмидесятых годов. Я когда был мелкий, открывал квартиру маникюрными ножницами. Никто мне не верил, что так можно, — он ухмыльнулся, согнул одну скрепку, немного повозился и дверь плавно отворилась. — Но, когда узнали, что это на самом деле так и не обманываю, вместо благодарности получил хорошего ремня.

Они быстро прошли в помещение, и Виктор закрыл дверь.

Все пространство довольно большой угловой комнаты занимали картотечные ящики и шкафы, пронумерованными по годам и первым буквам.

Пахло старым деревом, бумагой и давно вышедшими из моды духами.

— Это «Красная Москва», — сказал Шаров.

— Где? — оглянулся Виктор.

— Я имею ввиду духи. Чуешь запах? Я такие своей девушке купил, когда собирался делать предложение.

— Так вы были женаты?

Шаров поспешил отвернуться.

— Не успел. После проигрыша в том забеге и последовавшей за ним череды поражений, она бросила меня.

— Извините.

— Я сам виноват, — вздохнул майор.

Виктор подошел к шкафу под номером «1984», отыскал ящик с буквой «К» и принялся перебирать карточки, которых было довольно много.

Он не заметил, что сзади подошел Шаров, когда увидел на карточке свое имя.

«Фамилия, имя, отчество: Крылов Виктор Алексеевич

Пол: Мужской

Возраст: 11 лет.

Постоянное место жительства: Москва, ул. 9-я Парковая, д. 9 кв. 13.

Профессия и место работы: учащийся

Дата поступления: 14.10.1984.

Дата курации: 10.05.1990

Клинический диагноз: Шизофрения, параноидная форма, непрерывное течение. Галлюцинаторно-бредовой синдром. Апато-абулический синдром.

Жалобы: Пациент жалоб не предъявляет, считает, что здоров и не нуждается в лечении.

Анамнез: по словам матери, а затем и в ходе беседы было выяснено, что у пациента появились галлюцинаторно-бредовая симптоматика (разговаривал без собеседника, увлекся фантастикой, говорил, что общается с самим собой из будущего, обращался к себе из будущего посредством магнитофона, исписывал тетради неразборчивыми знаками, которые выдавал за задания из будущего). Течение заболевания непрерывное, послабления симптоматики не отмечалось. После смерти отца исполнявшего интернациональный долг в Афганистане в 1984 году, проявил агрессию к окружающим, утверждая, что некоторые из них могли быть серийными убийцами и насильниками, создал воображаемого друга по имени «Шершень» и высказывал идеи переоценки собственной личности, отношений.

Лечение: рекомендовано экспериментальное лечение методами гипноза и суггестивного воздействия.

Дрожащими руками Виктор опустил карточку и перевел взгляд на Шарова.

— Ну… что-то такое я и предполагал, — ответил тот после долгого молчания. — Теперь все становится на свои места.

— Но… я не…

— Ты просто все выдумал. Ты обычный псих. Вот и все.

— Послушайте!

— Идем. Пора заканчивать этот спектакль.

— Стойте! — чуть ли не выкрикнул Виктор, когда Шаров взялся за ручку двери.

Тот замер и обернулся.

— Дайте мне еще пять минут. Всего пять!

— Три. У тебя ровно три минуты и я иду на пункт охраны.

Виктор метнулся к другому шкафу и принялся открывать ящички, которые выскальзывали из рук и падали на пол с гулким звуком. Но ему было уже все равно.

Глава 30

— Вот же черт, как же тебя так угораздило, Влад?! Давай, обопрись на меня… — Витя обхватил друга за талию, взгромоздил тяжелую руку себе на шею, потом оглянулся на дверь палаты — там было тихо, как в гробу.

Старик из палаты, поделившийся прорезиненным плащом, не выходил из головы. Почему у него вообще вызывал удивление кашляющий пациент в больнице? Это ведь нормально! Ничего особенного в старом человеке и быть не могло, но весь его облик говорил об обратном. Он словно с луны свалился, если можно так выразиться, не вписывался в интерьер, не был его естественной частью! Это все равно, что на уроке физики вместо Эльвиры Григорьевны появился бы сам Альберт Эйнштейн и как ни в чем ни бывало вызвал бы его, Виктора Крылова к доске.

Шершень скривился от боли и охнул.

— П-п… помедленее… п-пожалуйста…

— Да, хорошо.

Они доковыляли до дверей, расположенных в темной нише слева от палаты, там, где и указал старик. Со стороны можно было подумать, что это какое-то техническое помещение. В углу Витя заметил две швабры, оцинкованное ведро, наполовину наполненное мутной водой и стеклянную банку с белым порошком. Судя по запаху, это была хлорка.

Витя осторожно нажал ручку — дверь открылась, действительно вниз вела лестница, довольно широкая, но безо всяких окошек с видами на больничный парк. К тому же здесь ощутимо сквозило, и Витя поежился.

— Ты как? Можешь идти? — спросил он Шершня, с тревогой глядя на друга.

Тот слабо кивнул. Наркоз еще не окончательно отошел и сознание было явно затуманено. Он что-то нашептывал себе под нос, периодически встряхивал головой и пытался махнуть здоровой рукой, будто бы участвуя в той самой драке.

Они спустились на один этаж, кода выше раздался сильный удар. И хотя расстояние было приличным, голые стены резонансом встряхнуло — будто сам воздух задребезжал и до них долетел разъярённый крик:

— Далеко не ушел! Вылезай, скотина!

Витя замер на половине лестницы, голова Шершня упала на грудь, будто бы парень потерял сознание, однако он вздрогнул и с трудом ее поднял, оглядывая лестничную клетку.

— Где мм-ыы?! — замычал он протяжно.

— Т-с-с! — Витя спешно прикрыл ему рот рукой, и слюна Шершня размазалась по его ладони. Теплая и мокрая. — Тише, Влад! Тише!

Шершень кивнул, будто бы что-то вспомнив.

— А где этот… ты что за черт…?!!!! — взревел тот же голос и почти сразу перерос в протяжный выдох, словно кто-то проткнул футбольный мячик: — О-о-о-х! — звук падения был похож на складывающиеся костяшки домино, после чего наступила тишина.

— Идем, идем быстрее… — тихо прошептал Витя.

— Что тут происходит?!! Мужчина, вы кто такой?! Как вы попали в палату?! — звонкий женский голос разнесся по третьему этажу больницы. — Немедленно отвечайте, или я вызову… — ее срывающий голос потонул в жутком приступе кашля.

Они спустились в подвал, никого больше не встретив. Коридор был темным и холодным и выглядел абсолютно безжизненным, будто бы им никто и никогда не пользовался.

«Но ведь люди в больницах не всегда… вылечиваются, некоторые умирают и тогда… никто не будет возить их по больничному двору у всех на виду» — вдруг подумал Витя, дрожа от холода и страха. Адреналин отступил и только теперь он почувствовал, насколько он устал и как ему одиноко и тоскливо. Домой нельзя, возле подъезда ждут эти подонки. Или кто-то из них. Придется звонить маме, ее нужно предупредить, что он не будет ночевать дома. Другого выхода не было.

Конечно, для нее это будет шоком. Она наверняка сразу вызовет милицию и тогда начнется… Но, чтобы ей позвонить, нужно, во-первых, придумать, где же он все-таки будет ночевать, а во-вторых, найти телефон-автомат и двухкопеечную монетку. С собой у него были только крупные купюры из ящичка Шершня.

С трудом они ковыляли по бетонному коридору, который казался бесконечным.

Наконец, впереди показалось слабо освещенное пространство. От осознания, что сейчас, возможно, ему придётся увидеть множество застывших, холодных, мертвых людей, у Вити заныло под ложечкой.

Шершень по-прежнему слабо ориентировался, хотя и шел почти самостоятельно. Периодически он останавливался и отдыхал, показывая, что сильно кружится голова.

— Влад, что мы потом будет делать? Когда пойдем?

Шершень точно слышал его речь и даже, вроде бы, понимал вопросы, но ничего не отвечал и от этого Вите становилось еще страшнее. Тащить только-что прооперированного друга через город, где на каждом углу подстерегала опасность было выше его сил.

Он уже хотел повернуть назад, кинуться к первому попавшемуся врачу и рассказать обо всем, чтобы тот что-то сделал, что угодно — да хотя бы позвонил маме с рабочего телефона! Скрипя зубами, Витя сдерживал себя, вспоминая про странное непонятное слово, как-то упомянутое училкой по литературе: малодушие. Это когда вы трусите и вместо того, что должны сделать, делаете, что легче, идете самым простым и безопасным путем, — говорила она и приводила в пример то Александра Матросова, то Николая Островского, то своего деда, прошедшего Великую Отечественную от Москвы до Кенигсберга и получившего тяжелое ранение при штурме города-крепости.

Витя не знал ни Матросова, ни Островского, зато прекрасно помнил своего отца.

— Давай, еще немного! — Шершень снова как-то обмяк и почти целиком повис на его плече.

Едва переставляя ноги, Витя подошел к лифту и нажал кнопку. Он подумал, что если лифт не сработает, то подняться наверх они уже точно не смогут.

Однако кабина пришла довольно быстро. Двери раскрылись, приглашая их войти. Лифт был большим, грузовым, сюда, при желании можно было уместить человек пятнадцать, а то и больше.

На квадратной алюминиевой панели управления было всего две кнопки: черная, означающая нижний этаж и белая — верхний. Никаких “Стоп”, “Диспетчер” или подобных кнопок, как в обычных лифтах. Витя нажал на белую кнопку и лифт довольно бодро взмыл вверх.

Когда дверцы разомкнулись, он с опаской глянул перед собой. Большое помещение, стены которого покрывал тусклый больничный кафель, изъеденный паутиной трещин, освещалось двумя тусклыми желтыми лампами со стальными абажурами. Справа у стены в хаотичном порядке теснились пустые каталки, на которых белой краской были видны кривые буквы “ИНВ №33178”. Слева стояли еще две, но уже накрытые простынями, под которыми, он в этом мог поклясться, кто-то или что-то лежало.

Витя почувствовал слабость и жуткий страх, ноги предательски задрожали. Как ни старался он смотреть в другую сторону, боковым зрением все же увидел свисающую стопу воскового белого цвета и кисть руки… это была, женская кисть, пухлая, с толстенькими пальцами, которые оканчивались ярко-красными ногтями.

— Не-е с-смотри т-туда… — услышал он тихий голос над ухом и вздрогнул что есть силы.

Шершень прижал его к себе и обернул огромным плащом старика, источавшим странный аромат костра, хлеба, самогона и курева. Они медленно двинулись вперед, тесно обнявшись и глядя на видневшийся впереди проход.

Внезапно сбоку отворилась почти незаметная дверь, окрашенная белой краской и наперерез им выкатилась еще одна тележка, которой управлял бесформенный человек в окровавленном халате, очках, заляпанных чем-то желтым и шапочке, тоже, видимо, бывшей когда-то белого цвета.

Мужчина широко улыбался, будто только что выиграл в лотерею и до него не сразу дошло, что перед ним стоят двое школьников.

То, что лежало перед ним на тележке… — Витя прижал свободной рукой плащ к глазам и подумал, что не сможет сдержаться и обмочится от страха прямо здесь.

Шершень, покачиваясь, застыл на месте.

— Вы… эй… — сказал мужчина, с трудом остановив катящуюся по инерции тележку на резиновых колесах. — Вы кто такие?! Как сюда попали?! — не то изумился или даже вовсе не поверил собственным глазам санитар.

Шершень с трудом повернул голову и указал взглядом на лифт. Казалось, его вообще не трогает вид лежащего на каталке трупа после произведенного вскрытия.

Хотя, возможно, он просто еще не отошел от наркоза, — подумал Витя, лихорадочно соображая, что делать дальше. Бежать? Но с Шершнем далеко не убежишь. Что тогда? Выкручиваться, надеясь, что санитар их просто прогонит…

Санитар проследил за его взглядом, но, видимо не поверил. Он обошел каталку и встал прямо перед нею, загораживая своим крупным телом вид на то, от чего Витя с трудом прятал взгляд, проникающий даже сквозь стариковский плащ.

— Что с тобой случилось? — санитар протянул руку к висевшей на перевязи руке Шершня, но тут же отдернул ее, словно прикасаться к живым людям ему было неприятно. — Ты… ты в зеркало себя видел?

Шершень повернул голову — на белой кафельной стене между шкафом с патологоанатомическим инструментом и дверью с табличкой «Вход воспрещен», висело длинное прямоугольное зеркало с десятком наклеек от дефицитной жвачки с моделями автомобилей. В зеркале показалось лицо с десятком швов, измазанное йодом, белыми обескровленными губами и большими серыми глазами под высоким лбом, на который спадали длинные, давно нестриженые волосы. Можно было даже подумать, что Шершень — какой-нибудь хиппи, что-то не поделивший с металлистами или гопниками.

Санитар в ступоре вращал головой, не зная, что предпринять, когда дверь, над которой было написано «Вход воспрещен» открылась и оттуда появился человек в темной куртке и модном берете, совершенно не вязавшимся с этим местом. Выглядел он весело, щеголевато, как художник-аванградист, или даже как писатель, но, когда он увидел двух пацанов, замерших возле каталки с трупом и обескураженным санитаром перед ней, вся его веселость куда-то исчезла.

— Ша… Шанцев? Как это понимать? Кто это такие? — сказал мужчина, замерев в дверях.

— Сам не знаю, — сказал санитар. — Я… вот… — он жестом махнул за плечо, указывая на труп позади себя и, видимо не желая отходить от изголовья, чтобы дети не упали в обморок от результатов его труда.

— Я вижу, что ты вот…

— Это со мной, — перекрыв рокот холодильников и все голоса разом, раздался властный низкий бас, и мужчина в берете медленно повернулся.

Огромная тень легла на пол. Вите голос показался смутно знакомым. Николай Степанович? Не может быть, он уцелел и как-то их нашел?!

— Но… детям нельзя здесь… — автоматически вырвалось у мужчины.

Санитар замер с открытым ртом. Потом медленно сказал:

— Я еще не успел подготовить…

— Ничего страшного. Ваш пациент уже никуда не спешит. Я позже его заберу.

— Вы так неожиданно, — сказал мужчина в берете. — Мы только к вечеру…

— Влад, идем, — пророкотал голос.

Услышав свое имя, Влад сделал шаг, обнял крепче Витю и они, сопровождаемые шокированным взглядом санитара, направились мимо мужчины в берете.

Щеголь посторонился, пропустив мальчиков. Было видно, что он жутко чего-то боится. Оказавшись в своеобразном предбаннике, сверху до низу заставленном свежими гробами, Витя повернул голову и увидел обладателя могучего голоса — это был тот самый мужчина, который встретил их на кладбище после приключений на Арбате: огромный как Кинг-Конг, заросший и такой же страшный на вид. Может быть, он занимался тяжелой атлетикой или даже культуризмом, Витя видел фотографии западных звезд, например, Арнольда Шварценеггера, но этот родственник, или кем он приходился Владу на самом деле, был еще в два раза больше. В той статье про культуристов было также написано, что они употребляют запрещенные вещества, очень опасные для здоровья, которые постепенно делают из человека обезьяну.

Черная Волга ждала их возле рампы. Кинг-Конг помог спуститься Шершню и Вите, открыл заднюю дверцу машины и усадил туда Влада. Витя залез следом.

— Постарайтесь не заставлять меня ждать, — медленно сказал здоровяк выскочившему на рампу мужчине в берете.

Тот быстро закивал.

— Все будет готов к восьми, как и…

Здоровяк закрыл свою дверь, не дослушав.

— Мне позвонил Саша… э-э… твой папа и я понял, что ты опять влип. Последний раз, когда я… — он осекся и посмотрел на Витю, затем надавил газ и Волга легко и резво выехала за больничные ворота, —…ты чуть не погиб и… нам пришлось… — он покачал головой. — Там вся больница на ушах! Бойня! Пропал ребенок, потом еще старик! Как ты вообще до такого додумался?!

— Это не я додумался… — тихо простонал Шершень.

— А кто?! Кто додумался? Ты понимаешь, что…

Кинг-Конг посмотрел в зеркало заднего вида, брови его сошлись на переносице и на лице отразилось искреннее изумление.

— Он?

Шершень кивнул.

— Но мы же договаривались… Ай! Сам будешь разгребать. Если сможешь! — Волга вылетела на проспект и помчалась, нарушая все возможные правила дорожного движения, однако ни один милиционер не обращал на машину никакого внимания, словно она была невидимой.

Витя слушал их разговор, не понимая ни слова. Судя по всему, Шершень где-то очень сильно напортачил и теперь ему придется как-то все исправлять. Скорее всего, речь шла о потерянной по его, Виктора, вине, рации. Утопленной в толще фекалий на Арбате при попытке выполнить задание из неведомого будущего. Кому скажешь, не поверят! Мама точно не поверит, что вся эта каша, вся чехарда из-за него…

Тут же Витя подумал о Николае Степановиче, который бросился защищать их отход и ему стало жутковато. Он хотел спросить у бородача, но от страха не мог даже открыть рот в его присутствии.

— Домой тебе нельзя… — сказал Кинг-Конг, непонятно, к кому обращаясь. Значит поедем на работу. Саша отрабатывает последний день и увольняется. Да, вот так. А ты думал, что не будет никаких последствий?!

Шершень закрыл глаза.

— Витя… тебя же Витя зовут? Куда тебя подбросить? Ты… ты, конечно, молодец, так помог Владу… Мы не ожидали… в общем, спасибо тебе. — Здоровяк повернулся и попытался улыбнуться, но вышло у него неважно. — Домой?

Услышав про дом, Витя похолодел, и бородач уловил его страх.

— Не бойся… именно эти ребята больше тебя не потревожат.

— Именно эти? — пролепетал Витя.

— Именно эти, — отрезал бородач. — Когда-нибудь, может быть, будут другие. Но сейчас ты в безопасности. И твоя мама. Можешь спокойно идти домой.

— А Влад?

— Владу сейчас нужно подлечиться. У меня есть возможность достать ему путевку в санаторий. Вы обязательно увидитесь позже.

От слов мужчины Витю пробрал мороз. Возникло ощущение, что они больше никогда не увидятся.

— На, возьми, — Витя залез в карман, достал ключ от подвала и протянул Шершню. — И я еще там взял…

Шершень накрыл его руку своей и покачал головой.

— П-пусть побудет п-пока у-у тебя. До н-нашей вс-с-стречи. И ты м-мо-ожешь… ты можешь п-приходить туда, е-е-сли тебе нужно будет п-побыть где-то… п-пусть это будет и т-твое убежище тоже.

Витя изумленно посмотрел на друга, потом медленно перевел взгляд на Кинг-Конга, но тот увлекся рулежкой и не обращал внимания на их разговор. Вите даже показалось, будто бородач словно слегка заискивает перед Шершнем, точнее говоря, как бы подчиняется ему, но поразмыслив, Витя решил, что это всего лишь проявление естественного участия к тяжело травмированному родственнику.

— Но… я не могу… ты ведь там…

Шершень покачал головой и еще плотнее сжал его руку с ключом.

— Обещай, ч-что вернешь м-ма-а-гнитофон. Э-это очень важно.

От переполнявших эмоций и еще более усилившегося ощущения, что они больше никогда не увидятся, Витя затрясся всем телом.

— Я… я обещаю. Я заберу его.

— Х-храни его в-в подвале. Н-никому и никогда н-не расска-азывай о нем.

— Да, я понял, но…

— И… еще о-одна вещь. В-все, что ты делаешь, б-буква-ально все, и-имеет значение и о-отражается на б-бу-удущем. Не только на т-твоем. На б-будущем всех нас. П-поэтому п-прежде чем что-то сделать, п-по-одумай хорошенько. Ты п-понял?

У Вити кружилась голова.

— Да.

— Я н-не могу т-тебе сейчас все о-объяснить.

На лбу Влада выступила испарина и он как-то посерел. Его кисть, лежащая поверх руки Вити, ослабла, а потом и вовсе безвольно соскочила и упала на кожаное сиденье.

Голова Шершня откинулась на подголовник, глаза закатились.

— Стойте! Стойте! — закричал вдруг Витя, немея от ужаса. — Влад потерял сознание!

Водитель притормозил, затем резко свернул на обочину и остановился. Мужчина действовал четко, как автомат. Он достал аптечку, выудил тонкий шприц с серебристой иглой, напоминающей человеческий волос и сказал Вите:

— Мы сейчас недалеко от прачечного комбината. Сумеешь добежать?

Витя кивнул.

— Тогда давай. Не подведи.

Витя открыл дверцу и выскочил наружу. Ему не хотелось смотреть на Шершня, он боялся, что если взглянет на друга, то увидит его мертвым.

— Не переживай, с ним все будет хорошо, — сказал водитель голосом, в котором не приходилось сомневаться. — Беги! У тебя много дел.

Черная Волга неожиданно вздрогнула. Из ее багажника раздался сдавленный стон. Здоровяк, в руках которого застыл тонкий шприц, замер, потом повернулся к Вите и пожал плечами.

— Кажется, мне тоже нужно поторапливаться. — Он влез на заднее сиденье и закатал штанину на ноге Влада. Потом повернулся и крикнул.

— Эй, забери свой плащ.

— Это не мой… — попятился Витя.

— Все равно забери. Мне он тут не нужен.

Витя схватил плащ, прижал портфель к груди и понесся по улице. Его душили слезы бессилия и какого-то странного чувства, похожего на благодарность. Шершень доверил ему самое важное, что у него было. Свою тайну. Но он чувствовал, что это лишь верхушка, самая малость, которая ему приоткрылась, а сколько еще ему предстоит узнать…

Когда Витя добежал до угла прачечного комбината и обернулся, черной Волги уже не было. Он даже подумал, что ее, может быть, вообще не было и все это лишь плод его разыгравшегося воображения.

Он полез в карман куртки, чтобы посмотреть на ключ от подвала и заодно напомнить себе, что все произошедшее — не сон, но вместе с ключом нащупал кое-что еще.

Сердце его забилось так быстро, что Витя с трудом заставил себя не вскрикнуть.

Он вынул руку из кармана и растопырил пальцы.

На ладони лежал спичечный коробок. Слегка помятый, на нем было написано:

«Хозяйственные списки. 120 штук. Ф-ка Пролетарское знамя, г. Чудово. ГОСТ 1820-77. Ц. 2 К.»

Ему не нужно было открывать коробок, чтобы узнать, что в нем лежит. Витя лишь слегка встряхнул его и мохнатое тельце зашуршало внутри словно живое.

Шершень.

Глава 31

Шаров неловко повернулся, задел плечом шкаф и тот зашатался, грозя рухнуть на пол — но он не обратил на это никакого внимания. Лицо его выражало явное замешательство.

— Но я бы… я бы знал, — пробормотал он. — В деле должно было быть, что ты… — Он выхватил карточку из рук Виктора и пробежал ее взглядом.

— Шизофрения… параноидная форма… непрерывное течение… Галлюцинаторно-бредовой синдром… — он поднял глаза с сильно расширившимися, словно у наркомана, принявшего дозу, зрачками и посмотрел на Виктора. — С таким диагнозом суд должен был отправить тебя на принудительное лечение… что за чертовщина? Что происходит? Почему этого не было в деле?!

Виктор поднял руку и остановил раскачивающийся шкаф.

— Потому что я здоров.

В комнате стало очень тихо. Они стояли друг против друга как тени, почти в полной темноте, глаза их светились странным голубоватым блеском и можно было подумать, что мужчины сейчас бросятся друг на друга, сцепятся в смертельной схватке.

Шаров тяжело дышал. Виктор сжал кулаки. Каждый в это мгновение прокручивал прошедшие события, пытаясь отыскать в них хоть каплю настоящего, реального, но и один и второй ощущали себя рыбинами, брошенными на песчаную отмель, мельчайшими песчинками, щепками в водовороте времени.

— Ты вообще был там? — тихо спросил Шаров.

— Где?

— В колонии. Или ты сбежал отсюда, из этой больницы и… пришел ко мне, чтобы… да нет, этого не может быть… — майор замотал головой, будто отмахиваясь от дурной, назойливой мысли, которая, тем не менее, казалась самой правдоподобной.

— Чтобы что? — Не шелохнувшись, Виктор стоял, напротив полицейского, сжимающего в руках желтоватую, со смятым уголком картонную карточку.

— Чтобы… использовать меня в каких-то своих сумасшедших целях! В которых, может быть, вообще нет никакой логики, а только одна паранойя! — И Шаров рассмеялся, негромко, но злобно.

Потом он отступил на шаг, поднял карточку к глазам.

— Это же… здесь твоя свежая фотография!

— Да, — сказал Виктор. — Она сделана примерно год назад в колонии. Они пытались меня достать оттуда, но у них не получилось. Начальство колонии было уверено, что я сам придумал про шизофрению, чтобы досрочно выйти и поэтому назло пригласили своего эксперта, который, разумеется, написал, что я абсолютно здоров, а значит, буду сидеть от звонка до звонка.

Пространство между мужчинами потрескивало от напряжения. Еще мгновение, еще одно неосторожное слово и…

Внезапно Шаров улыбнулся, если это можно было назвать улыбкой, потом вдруг снова замер.

— Слышишь, слышишь это?

Виктор кивнул.

— Да.

— Так значит, мне не показалось?

— Это сороковая симфония Моцарта… аллегро… — Мужчины замерли, вслушиваясь в едва уловимый тонкий, почти невесомый звук. — Она начинается всегда так неспешно… — чуть слышно сказал Виктор, — с лиричной мелодии скрипок, потом… действие нарастает, становится резким, мрачным… Слышите? Вы слышите?!

Шаров почувствовал, как по спине пробежали мурашки и забилось сердце, потому что эту мелодию он знал наизусть.

Он отступил еще на шаг. Карточка выпала из руки и спланировала на дощатый пол — ровно между ними.

— Это… он? Он — тут?

Виктор кивнул.

— Да.

— Ты за этим ко мне пришел?

— Да. А кто бы мне еще поверил? Кто?

Шаров посмотрел в маленькое мутное окошко под потолком, в котором то показывалась, то исчезала серебристая безжизненная луна.

— Пожалуй, никто… — сказал он медленно.

— Верно. Поэтому я пришел к вам.

— Почему же они тебя не искали? Почему не взяли, когда ты вышел — прямо у ворот колонии, или, на худой конец, когда приехал домой, если так хотели заполучить?

— Они были у ворот, когда я вышел, но меня вызвался подвезти до города один охранник, с которым я был в хороших отношениях и они не рискнули. Поэтому просто выжидали удобного случая… Помните машину возле опорного пункта, вы сказали тогда, что там никто никогда не останавливается?

Шаров кивнул.

— Все это время они следили за мной, но были уверены, что все под контролем и я никуда не денусь. Ну и самое главное… они получили то, что хотели.

Шаров замер с открытым ртом.

— А что они хоте...? — Недосказав, он оборвал вопрос на полуслове, потому что внезапно до него дошло. Лицо полицейского застыло. Палец, лежащий на застежке кобуры, щелкнул замком — майор медленно повернул голову, напряженно вслушиваясь в тишину.

— Вас. Они хотели вас.

— Зачем?

Виктор медленно опустил руку в карман куртки. Глядя как еще сильнее напрягся Шаров, достал телефон.

— Я не знаю. Смотрите. — Он повернул экран к майору и тот прочитал в переписке Одноклассников: «Девушка в обмен на бегуна. Приведи майора к воротам больницы в три часа ночи».

Шаров быстро взглянул на часы.

— Еще два с половиной часа.

Виктор заметил, как рука полицейского соскользнула с кобуры.

— Значит, он тут, — сказал Шаров. — Моцарт. Он здесь.

— Да.

— Ты знаешь его? — майор в упор посмотрел на Виктора, но тот выдержал пронзительный взгляд.

— Теперь да.

— Ты мог сдать меня и получить свою девушку. Ведь это я расследовал твое дело. Это я не поверил ни одному твоему слову и засадил тебя на семь лет. Почему же… ты так поступил? — в словах майора сквозило удивление. — Ты же помнишь? Помнишь допросы? Помнишь, как я…

— Нет. Не помню. — Виктор нагнулся, поднял свою карточку и всмотрелся в изможденное лицо мужчины на фотографии. — Я почти ничего не помню из тех событий. Все как будто смешалось, превратилось в сплошную кашу из лиц, событий и дней, серых, унылых, бесконечных дней. — Он взглянул на Шарова. — Я даже лицо ее забыл! Понимаете?! — Слезы блеснули на глазах парня, и майор отвернулся, чтобы не видеть их.

— Как думаешь, что им нужно? Точнее — ему?

Виктор сунул карточку в карман куртки.

— Возможно, он хочет, чтобы вы, наконец, его поймали. Вы же знаете, что серийные убийцы втайне желают этого, подпуская преследователя, охотника все ближе. Он жаждет славы. Признания. Может быть, он устал ждать вас? Может быть, уже не надеется, что статья о нем когда-нибудь появится в Википедии.

Шаров вытер пот со лба.

— Еще есть версии?

— Учитывая, что дело не совсем обычное, есть и другая версия.

— Ну…

— Он все знает. Вообще все.

Шаров посмотрел на Виктора странным взглядом.

— Ты имеешь ввиду этот… магнитофон?

— Да. Именно поэтому вы не могли поймать его. Он всегда был на шаг впереди. Он опережал вас даже тогда, когда ваши шансы были стопроцентными. Ведь были такие случаи?

Шаров задумался и нехотя кивнул.

— Пожалуй… были. В любом расследовании такое случается. И как ты это объяснишь? Только, пожалуйста, не говори, что ты и есть Моцарт… это будет слишком даже для меня…

Несмотря на то, что Шаров до сих пор не верил в чепуху, рассказанную Виктором, кажется, до него начало доходить. По крайней мере, все те неувязки, трагические случайности — вроде гибели первого следователя, — капитана Серпухова, который упал с моста, катаясь на велосипеде, десятки досадных нелепостей — то вещдоки пропадут, то пожар в морге не позволит провести генетическую экспертизу трупа — словом, неудачи преследовали следствие практически с самого начала этого странного дела. Шаров не был суеверным, но он давно подозревал: тут что-то не так.

Но также он хорошо помнил слова завкафедрой криминалистики: «Если следствие застопорилось, отбросьте самое невероятное. Остаток и будет тем, что вы ищите». Но как тут отбросить самое невероятное, если все дело было словно вылеплено из этих невероятностей?

— Какой у тебя план? И… наконец, расскажи, кто же он, этот чертов Моцарт?

Виктор опустил руки, повернул голову, заметил стул возле шкафа и пододвинул к себе. Потом сел и жестом призвал майора последовать своему примеру.

— Это не так быстро. Поэтому присаживайтесь.

Шаров отмахнулся, но потом, подумав, сел прямо на ближайший стол, жалобно скрипнувший под его весом.

— Валяй, только не затягивай.

Виктор кивнул и спокойным ровным голосом, словно рассказывал он самую обыкновенную историю, начал:

— Вообще-то вы давно с ним знакомы. После того, как в тот самый день на стадионе «Динамо» я выскочил из раздевалки, вошел он. Вы говорили недолго, но именно его слова стали для вас пророческими.

Шаров встрепенулся и поднял голову. На лице майора застыла гримаса мистического ужаса.

— Откуда?.. Откуда ты это знаешь?..

Глава 32

— Дяденька, не подскажете, сколько сейчас время?

— Правильно говорить, времени, — мужчина в длинном пальто оттопырил рукав и взглянул на серебристые часы. — А времени сейчас — половина пятого, дружок. Успеваешь?

— Спасибо, — буркнул Витя в ответ и подбежал к вывеске комиссионного магазина, возле ступенек которого стояли несколько щеголеватого вида парней в джинсах. Один из них был в модной болоньевой куртке бежевого цвета и голубой спортивной шапочке «Адидас».

«Кто носит фирму Адидас, тот завтра Родину продаст», — автоматически подумал Витя, облизнувшись при виде невероятно красивого головного убора, о котором он мог только мечтать.

Искоса поглядывая на парней, Витя принялся изучать часы работы магазина, поневоле прислушиваясь к разговору молодых людей.

— …с утра принесли магнитофон, думаю взять его, только за деньгами нужно сходить.

— Это кассетник который? Триста вторая Электроника?

— Да ну! Зачем он мне? Кассеты слишком дорогие, да и не найти их. У Веника такой, постоянно мучается, пленку жует. Я говорю про Комету, только сегодня кто-то сдал. Всего триста пятьдесят рублей, как новый! И… я тебе еще по секрету скажу…

Второй парень, лопоухий и смешной подошел поближе и Вите пришлось напрячь слух, чтобы услышать их разговор.

— …это экспериментальная модель «Кометы». Их было выпущено всего несколько десятков штук, и вообще-то они в торговлю не попали, сразу свои разобрали. Скорее всего, тот человек, кто сдал товар, просто не знает, какая это редкость!

Витя чувствовал, как сердце чуть ли не выпрыгивает из его груди.

Парни встали друг к другу еще ближе.

— В общем, у этого магнитофона есть функция наложения записи. Представляешь?

Брови лопоухого взлетели вверх.

— То есть, он может записывать поверх? Как студийный?!

— Ага, — ответил его друг и самодовольно ухмыльнулся. — А знаешь, как я это узнал?

— Как? — зачарованно спросил лопоухий.

Но Витя уже не стал дослушивать их разговор и ринулся внутрь магазина.

— Мелкие бегают на компьютер смотреть, — засмеялся джинсовый. — В общем, смотри, на задней крышке есть цифры и буквы…

— Тетенька! Где у вас «Комета» стоит? — Витя подлетел к кассе и, не поздоровавшись, огорошил вопросом надменную продавщицу, оглядывающую зал и приценивающихся покупателей. Она сразу видела, кто из находящихся в торговом зале пришел просто поглазеть, причем уже не первый раз, а кто совсем скоро подойдет к кассе с толстым кошельком. Были среди покупателей и несколько постоянных клиентов, которые ждали заветного сигнала из-за портьеры о поступлении дефицитного товара.

— Комета? — продавщица не сразу поняла, о чем речь. Запыхавшийся мальчуган, показался ей знакомым, но она не смогла вспомнить, где могла его видеть. — А… да… бобинник? Комета что ли?

— Да!

— Вот же он, — она махнула рукой в сторону нижней полк, где и замер Витин аппарат в окружении двух магнитофонов классом пониже.

«Конечно, по частотам он весьма неплохой, — говорила она интересующимся покупателям, но модель уже слегка устарела, и уж конечно, ни в какое сравнение не идет с японской техникой, выставленной на верхней полке». Тут она обычно слегка поворачивалась, чтобы выгодно подчеркнуть талию, грудь и свой точеный профиль и указывала на магнитофоны «Шарп» и «Панасоник», блестящие, современные, выглядящие словно инопланетные диковинки посреди глухой безлюдной степи.

— Я хочу его купить, — выпалил Витя, не дав ей опомниться. — Можно?

Он боялся, что она ответит — нет, детям или школьникам не положено или что-то в этом роде, но она слегка поджала губки и сказала:

— Мальчик, а ты видел, сколько он стоит?

— Триста пятьдесят рублей. Летом я собирал лекарственные травы, сушил, сдавал в аптеку и заработал, — сказал Витя невозмутимым голосом.

— Травы? — переспросила она, пытаясь понять, о чем речь.

Витя кивнул.

— Да. Травы. Килограмм лепестков васильков стоит двадцать пять рублей. А вот липа, например, четыре рубля восемьдесят копеек. А зверобой рубль двадцать.

— Ну… вообще-то… — Она задумалась, потом отдернула штору и крикнула в темный коридор: — Зоя Аркадьевна, тут школьник «Комету» хочет купить за триста пятьдесят. Продадим?

После секундной паузы в темноте показался силуэт дородной женщины, чем-то похожей не тетю Олю. Огромный начес на голове и золотые кольца на пальцах выдавали в ней директора магазина.

Она оглядела Витю с головы до ног и сказала:

— А чего не продать? Он же гражданин СССР. Если заработал деньги честным трудом, значит, имеет точно такое же право, как и… — она задумалась, обвела зал пристальным взглядом и закончила: — Как Борис Абрамович, который никак не может выбрать телевизор. Я права, Борис?

Мужчина с лысиной в углу зала, замерший напротив японского телевизора, услышал свое имя, обернулся и его хитрое лицо озарила белозубая улыбка.

— Вы всегда правы, Зоя Аркадьевна.

— Ну вот, что я говорила. Продавай.

Витя слушал их разговор, с замиранием сердца поглядывая на дверь. Если вернутся те парни, возможно, они его побьют. Вернее, точно побьют.

— Только… у меня сейчас с собой денег нет. Можно я домой сбегаю, а вы пока… — он забыл слово и покраснел, но тут же вспомнил — так говорила мама, когда ей не хватало денег и нужно было срочно ехать к тете Оле в столовую, чтобы занять. — Отложить. Вы не могли бы его отложить?

Директриса нахмурилась.

— Отложить? Вообще-то мы так не поступаем…

— На часик! — взмолился Витя. — Всего на часик!

Директриса вздохнула.

— Ладно. Семенова, засеки ровно час. Если через час покупатель не заберет товар, сними табличку — и она протянула продавщице белую бумажку с надписью «ОТЛОЖЕНО».

Семенова кивнула.

— Хорошо, Зоя Аркадьевна. Сейчас без пятнадцати пять. Без пятнадцати шесть я уберу эту табличку. Так что, если не хочешь проворонить, — она взглянула на Витю, но тот уже спешил к выходу.

Борис Абрамович, отвлекшись от новой модели телевизора «Шарп», вздохнул:

— Вот молодежь пошла, нет бы книжки читать, с друзьями футбол гонять, как мы в свое время… никаких телевизоров, никаких магнитофонов… а сейчас только и мысли, где взять новые записи «Моден токин».

— И не говорите, Борис. То ли еще будет… Кстати, вы подумали? Берете «Шарп»?

Мужчина в дорогом кашемировом пальто едва заметно улыбнулся.

— Мой друг хотел бы сразу с видиком, если это возможно…

Директриса сделала незаметный жест рукой, и мужчина кивнул.

Парни на входе уже разошлись. Витя заметил на другой стороне улицы возле булочной мелькнувшую болоньевую куртку и побежал со всех ног. Появившуюся мысль, что, возможно, будет быстрее на трамвае он отринул, глянув на отъехавший забитый до отказа вагон. Пятница, на многих предприятиях сокращенный день, люди спешили по магазинам и домой.

Стоять на месте было невыносимо. Кажется, он бежал быстрее ветра. Если в проходящем навстречу трамвае в этот момент случайно оказался бы Альберт Николаевич, школьный физрук, то наверняка подумал бы, что Крылова, пожалуй, стоит пригласить в секцию легкой атлетики.

У поворота к дому, взмыленный и дышащий как паровоз, Витя столкнулся с какой-то женщиной, та вскрикнула и в другой бы раз он кинулся извиняться, но сегодня пролетел мимо, услышав вдогонку лишь невнятное:

— Вот молодежь пошла! Совсем ничего не видят!

И все же, не добегая двух подъездов, он перешел на шаг. Страх снова вернулся. Витя оглянулся по сторонам, но никого из тех молодых людей, что гнались за ним утром, не было и в помине.

Он дошел до подъезда Шершня и снова осмотрелся. Сердце билось под курткой, не желая успокаиваться. Удостоверившись, что никто за ним не наблюдает и не хочет сию минуту свернуть шею, Витя бочком подошел к подвалу, отворил дверь и юркнул вниз.

Теперь он спускался практически по памяти, лишь изредка проверяя левой рукой стену. У заветной двери он замер, потом запустил руку в карман и вынул ключ — длинный и странный. Открыв замок, Витя нащупал выключатель, прислушался и только потом включил свет.

Заветная коробочка лежала на дне ящика — там же где он ее и оставил. Дрожащими руками он открыл ее, ожидая увидеть фантики, вкладыши от жвачки, игральные карты, что угодно, но не деньги. Ему казалось, что все произошедшее несколько часов назад — просто сон.

Однако стопка разноцветных купюр СССР и таких опасных иностранных банкнот, от одного вида которых его ударило в жар, была на месте. Витя отсчитал десять двадцатипятирублевых бумажек и одну пятидесятирублевую, закрыл коробочку крышкой и спрятал ее на место, завалив проводами, бумажными схемами и прочим хламом.

Взгляд его наткнулся на тот самый прямоугольный прибор черного цвета, который он принял за иностранный вольтметр, рука потянулась пощупать приятные грани вещицы, но он тут же спохватился. Времени не было.

По пути к магазину ему подвернулся трамвай тройка. Витя успел вскочить на нижнюю ступеньку и двери с трудом закрылись, впечатав его в холодный металл и стекло.

— Успел! — взглянув на часы радостно воскликнула продавщица по фамилии Семенова. — Еще семь минут в запасе! — Она будто и в самом деле обрадовалась этому факту и глядя на ее улыбку, Витя почувствовал себя победителем. — Что ж, юный меломан… рассчитывайся и забирай покупку! — лицо ее прямо-таки сияло.

Витя улыбнулся ей в ответ, вытащил деньги и положил купюры на блюдечко.

— Все триста! — сказал он, продолжая улыбаться.

Однако улыбка медленно сползла с ее лица, и она обернулась на магнитофон, потом снова глянула на Витю и медленно, словно раздумывая над чем-то, сказала:

— Так ведь цена триста пятьдесят. Триста пятьдесят рублей.

Земля закачалась под его ногами, а лицо окатило жаром.

Как? Как он мог забыть?! Впопыхах он подумал, что магнитофон стоит ровно триста рублей и отсчитал ровно столько…

Витя судорожно полез в карман, выудил оттуда еще двадцать пять рублей, которые взял раньше на всякий случай и замер, ощущая, как одновременно лицо заливает краска, а на глаза наворачиваются слезы. Худшего развития ситуации он и придумать не мог.

Как назло, позади раздались оживленные голоса, и он сразу же узнал тех парней, которые хотели купить магнитофон.

Вот и все, — подумал он. Какая глупая ситуация! Какой стыд!

Один из парней, тот, что выступал покупателем, подошел к прилавку и указал на магнитофон.

— Будьте добры, я хочу купить магнитофон «Комета», — сказал он громко и даже вызывающе, так чтобы все в зале услышали его голос.

— Минуточку, — ответила продавщица, глядя на Витю. — У нас уже есть покупатель… — она прервалась, глядя на Витю. — Ну… мальчик, решай, будешь брать?

Витя качнул головой из стороны в сторону.

Парень слева взглянул на него, потом перевел взгляд на блюдечко с деньгами и лицо его скривилось, словно там лежали не деньги, а черви.

— Ах ты шкет! Подслушал наш разговор и захотел меня опередить! — Он выбросил вперед руку с зажатыми купюрами и почти прокричал: — Я забираю этот магнитофон! Немедленно рассчитайте меня!

Витина рука потянулась к деньгам, губы его предательски задрожали:

— Это… это папин магнитофон… я хотел купить его назад. Мой папа… он в Афганистане…

— Что вы с ним сюсюкаете? — визгливо вскрикнул дружок парня. — Нет денег, заработает, купит другой. Папин, мамин, развели детский сад!

От обиды Витя не мог вздохнуть. Он положил руку на деньги, казалось, купюры горят — настолько они показались ему горячими. Сквозь слезы он не понял, как чья-то ладонь накрыла его руку сверху и властный, чуть насмешливый голос сказал:

— Кто первый пришел, того и тапки.

Витя открыл глаза и увидел кисть и идеальные пальцы с маникюром, на одном из которых блистала золотая печатка. Мужчина держал двадцать пять недостающих рублей.

— А ты кто такой… — начал было парень в болонье, но второй тут же утянул его за рукав.

Витя обернулся и увидел, как в дверях магазина, словно тень, появился плотный молодой человек в спортивном костюме. Его каменное лицо не выражало никаких эмоций.

— Т-с-с, дурак, не трогай лучше его, это же… — дальнейший шепот Витя уже не различил, молодые люди поспешили ретироваться мимо спортсмена в дверях, наблюдавшего за их действиями с отрешенным безразличием.

Витя повернулся и увидел перед собой невысокого человека с ироничным насмешливым взглядом.

— Это вы… мне? — сказал мальчик.

Мужчина улыбнулся.

— Никогда не продавай вещи, которые тебе памятны. Никогда.

Витя замотал головой.

— Это… мама… — вырвалось у него.

— И маме скажи. Когда-то я сдал часы своего отца, золотые часы, которые он мне подарил. Я вернулся вечером, чтобы их выкупить, но было уже поздно. Я опоздал. С тех пор не могу простить себя за это, — произнес он тихо. — Ты меня понял?

Витя кивнул.

— Вот и хорошо. — Мужчина кивнул, поднял воротник и направился к выходу. Не доходя до него, он обернулся, поймал взгляд ошарашенной Семеновой, подмигнул вышедшей на шум директрисе и сказал, обращаясь к Вите: — Может быть, сочтемся когда-нибудь.

С минуту в магазине стояла тишина. Взгляды покупателей были обращены на Витю, которому, судя по всему, только что несказанно повезло.

— Борис Абрамович умеет удивить, — вымолвила Зоя Аркадьевна. — Ну что стоишь, Семенова, заворачивай покупку молодому человеку.

Витя вертел головой, ждал, пока магнитофон положат в коробку, проверят документы, перетянут коробку бечевкой и когда он вышел из магазина, распираемый странным чувством радости, смешанной с благодарностью, незнакомца и след простыл.

Глава 33

Оставалась одна проблема — не столкнуться нос к носу с мамой, которая вот-вот должна была выйти с работы. Витя выглянул из-за угла, посмотрел в сторону проходной комбината, — дверь почти не закрывалась, работники, оживленно разговаривая, выходили один за одним, и кто-то, возможно, мог его узнать. И словно в подтверждение этих мыслей, в дверях показался тот самый мужчина, что стоял на сцене рядом с магнитофоном, когда Витя вбежал в актовый зал, и почти сразу за ним вышла мама.

Она обернулась, привстала на цыпочки и помахала кому-то за проходной рукой. Витя подумал, что похож на шпиона, следящего, к тому же за собственной матерью и ему стало немного не по себе. Однако, трезво рассудив, что ему (и ей тоже) грозила серьезная опасность и он, в общем-то сумел ее ликвидировать, придала уверенности в своих действий.

Конечно, если она увидит его с магнитофоном возле входа в комиссионку, скандала не произойдет, однако придется придумывать, где он раздобыл деньги. Триста пятьдесят рублей — это не та сумма, которую можно собрать, экономя на завтраках. Это почти полторы месячных зарплаты мамы.

Витя поежился. Ему не хотелось сейчас, когда упакованный и перевязанный бечевкой магнитофон стоял за спиной, вновь его потерять.

Мама почти дошла до остановки, как вдруг остановилась и хлопнула ладонью себя по лбу. Витя едва не рассмеялся в голос — до того комично это выглядело со стороны. Однако веселость его тут же улетучилась, когда он увидел, что мама проигнорировала подъехавший трамвай и направилась обратно, прямо ко входу в комиссионку, находившемуся за углом проходной.

Конечно же, она… она решила проверить, может быть магнитофон продан! — пронзила его мысль.

Витю вдруг схватил столбняк. Он повернулся, уставился на коробку, но не смог сделать и шага. Он слышал, как стучат по асфальту мамины каблучки, перебивая шум проносящихся машин и разговоры у проходной.

— Беги, Витя, беги! — вырвалось у него, и он, схватив магнитофон за перевязь, бросился назад, в магазин.

Убегать вдоль длинного, грязного и пустынного проулка за комбинатом не имело смысла — мама бы сразу увидела его фигурку.

Витя ворвался в магазин и подлетел к кассе.

— А… можно, можно я выйду через ваш вход?! — взмолился он, глядя на застывшую от изумления продавщицу Семенову. — Там… эти парни, которые хотели купить магнитофон. Они хотят забрать его у меня…

Он не успел договорить. Семенова подняла доску, отгораживающую торговый зал от прилавка, и шепнула:

— Вот бандиты! Что ж ты будешь делать-то?! Беги! По коридору налево, там прямо и увидишь выход.

— Спасибо, тетенька! — Витя прошмыгнул сквозь плотные портьеры, когда дверь позади него грохнула и он услышал знакомый перестук каблучков. Он едва не упал, споткнувшись о приподнятый край линолеума, буркнул в приоткрытую дверь с табличкой «Директор» — «здрасьте!» и поспешил вперед, стараясь не опрокинуть многочисленную технику, громоздящуюся прямо в проходе.

Оказавшись снаружи, он быстро сориентировался, — улица находилась как раз позади комбината и, уняв колотившую его дрожь, медленно пошел по тротуару. Сначала незаметная, постепенно его лицо озарила улыбка во весь рот.

Он представил, как мама вошла в магазин, как посмотрела на прилавок, как не поверив увиденному, снова обошла полки, всматриваясь в каждый товар, а потом, покачав головой и подумав, что, возможно, магнитофон забыли выставить, направилась к надменной продавщице.

И хотя теперь можно было не спешить, потому что оформление и выплата денег — процесс не быстрый, он все же подгонял себя. Ноша была нелегкой, он расстегнул куртку, потом снял шапку. Встретив по пути возле гастронома автомат с газированной водой, наскреб монетку в три копейки и с наслаждением выпил вкусного шипучего лимонада.

Через сорок минут он уже сидел дома, включив телевизор и наблюдая за крутящимся волчком передачи «Что. Где. Когда», которую очень любил. Играла команда Андрея Каморина. Витя застыл над вопросом, который задал таинственный ведущий Ворошилов:

— Ответ начинается с конца, а начинается с начала. Минута на обсуждение!

Прозвучал гудок. Витя привстал, подошел к телевизору и замер, глядя как притихла команда знатоков. Робкие предположения и смущенные лица игроков еще сильнее накаляли обстановку.

— Если она сейчас подскажет, я остановлю игру… — произнес слегка раздраженный голос ведущего, и камера крупным планом показала одну из девушек — члена команды Каморина, почему-то стоящую за кругом, в толпе зрителей. Наверное, ее за что-то удалили, — подумал Витя, глядя, как девушка закрыла лицо руками и отвернулась.

Драма, разворачивающаяся на экране, была похлеще любого детектива.

— Ответ начинается с конца, а начинается с начала, — прошептал Витя, не заметив, как провернулся замок и в прихожую вошла мама.

— Витя! А у меня сюрприз! — прозвучал прямо за его спиной ее голос, и он вздрогнул от неожиданности.

— Ма-ам! — Витя указал рукой на экран.

— Вижу, вижу! — ответила мама, улыбаясь. — Какой вопрос?

— Ответ начинает с конца, а начинается с начала, — сказал он, не сводя глаз с экрана.

— Интересно... — медленно сказала мама. — Что-то мне это напоминает…

Витя быстро обернулся, но мама ушла переодеваться.

Когда она вернулась, знатоки уже праздновали победу.

— Это был колодец, представляешь? — почти шепотом сказал Витя.

— Колодец? Не понимаю. Почему колодец? — мама продолжала улыбаться. В ее руках откуда ни возьмись, появился бумажный сверток, но Витя будто его не замечал.

— Потому что… потому что чем больше из него достаешь земли, тем глубже он становится!

— Знатоки победили?

— Да!

— Ну и молодцы! Витя, смотри! — она взяла его за руку, усадила на диван, и сама присела рядом. — Смотри же!

Сверток оказался у него на коленях. Витя развернул шуршащую и пахнущую покупками бумагу и перед его глазами появились новенькие голубоватые кеды «Два мяча» — предел мечтаний и зависти любого мальчишки.

— Мама! — закричал он, — мамочка! Где ты их взяла?! — он тут же позабыл о знатоках и бросился примерять обновку.

Кеды сидели как влитые — удобные, высокие, мягкие, с дырочками для вентиляции и, разумеется, с фирменным знаком.

— Кое-что у нас продалось! И я кому-то обещала!.. — она обняла сына, чувствуя, как его восторг и радость передаются ей.

— Кое-что? — встрепенулся Витя. — Магнитофон продали?

— Да. Но…

— Ничего страшного, зато у меня теперь новые кеды! — Витя поцеловал маму в щеку и прошелся по комнате.

Мягкие, удобные кеды идеально поддерживали ногу, придавая ей дополнительную устойчивость и прыгучесть.

Маша посмотрела на сына. По ее лицу пробежала легкая тень. Что-то в его поведении было неестественное, но она тут же отбросила эту мысль — просто у него никогда не было такой добротной, к тому же, импортной вещи, — подумала она. Вот и радуется, а ей кажется, будто он что-то скрывает. Нужно почаще радовать сына, чтобы его чувства не казались фальшивыми.

— Не жмут? — спросила она.

— В самый раз! Спасибо большое! Послезавтра поеду в них на Зарницу!

— Это еще не все, — подмигнула мама и вынула из сумки второй сверток.

Когда Витя примерил новенький костюм «Адидас», от его дневных переживаний не осталось и следа. Лицо выражало беспредельную радость и счастье, с каким он и уснул этот вечер, предварительно поставив кеды у кровати и сложив костюм на стул возле письменного стола, где еще вчера стоял магнитофон «КОМЕТА-209».

Субботнее утро выдалось солнечное, яркое. Витя открыл глаза, потянулся, но потом, будто что-то вспомнив, резко перегнулся и посмотрел на пол.

— Фу-ух! — вырвалось у него, когда кеды оказались ровно там, где он их и поставил вечером.

— Витя, вставай, завтрак готов! — услышал он мамин голос и тут же вскочил. Из кухни тянуло чем-то вкусным.

Когда он умылся и сел завтракать, мама все еще колдовала у плиты.

— Не поверишь!.. — вдруг сказала она.

Витя заинтересованно вскинул голову.

— …Я вчера совершенно забыла, что сдала магнитофон в комиссионку. И чуть не уехала!

Витя кивнул, уплетая за обе щеки пирожки с печенкой.

— Ага! Заработалась наверное!

— Да… но я все же успела до закрытия и… знаешь, что?

— Что?

— Продавщица там… не слишком приятная дама, честно говоря, сказала мне, что магнитофон только-только купили. Буквально перед моим носом!

— Ну надо же! — сообщил Витя, чуть не подавившись. Он быстро запил пирожок чаем.

— Да. Она сказала, что какой-то мальчик приобрел его! — Мама покачала головой, переворачивая пирожки. Теплый солнечный луч скользнул по ее воздушным волосам, ласково погладил шею и застыл на виске. — Все лето этот мальчик собирал лекарственные травы и сдавал в аптеку. Представляешь? — Она повернулась к сыну и улыбнулась.

Витя с трудом усидел на месте.

— Неужели так можно было? — спросил он, изобразив удивление.

— Я сама не поверила! Оказывается можно! Продавщица стала называть мне цены… какие-то васильки… зверобой… но это еще не все! — мама торжествующе взглянула на сына и замерла.

Витя почувствовал холодок, пробежавший по спине.

— В конце она сообщила, что за мальчиком гнались бандиты и она выпустила его через черный ход, чтобы он смог убежать! И я… не поверишь, кажется, видела этого мальчика!

Витя не сдержался и закашлялся.

Мама тут же подошла и легонько ударила его по спине.

— Я… я не знал, что возле твоей работы могут быть бандиты, — сказал Витя.

— Скорее всего, она, конечно, приукрасила. Разумеется, никаких бандитов там не было. Еще положить пирожков?

Витя покачал головой.

— Что-то я уже наелся, спасибо.

— И все же… мне показалось, что я видела. Может, конечно, это был не мальчик. Но… — в ее глазах проскочила тень сомнения. — Впрочем, какая разница! Главное, что все хорошо!

— Это точно! — ответил Витя, вставая из-за стола.

— Кстати, ты не забыл, что вы сегодня с тетей Олей идете не стадион?

Витя замер.

— А… разве… она…

— Утром уже заскочила, — ответила мама. — Хотя я думала, после того, что случилось… она никуда не пойдет. В общем, она ждет тебя через час. А я заодно, пока вас не будет, пробегусь по магазинам. — Мама взглянула за окно. — Витя, прошу тебя, будь аккуратнее! Смотри по сторонам и не суйся за гаражи, если вернетесь раньше меня! — Она поежилась: — Этот маньяк, о котором столько слухов, скорее бы его поймали, в самом деле!

Витя хотел посвятить этот день изучению «штаба Шершня», как он успел прозвать подвал под номером тринадцать и, конечно же, магнитофону. Наверняка, таинственный незнакомец, кем бы он ни был, прислал новое послание и Вите не терпелось его прослушать и спокойно, с толком, не боясь быть в любую секунду разоблаченным, ответить. Теперь же планы придется изменить и ко всему прочему…

Он кивнул.

— Можно я новый костюм надену? И кеды?

Мама обернулась и снова улыбнулась.

— Ну конечно! Ты же идешь на стадион, заодно и проверишь в действии!

Витя поспешил из-за стола в свою комнату, и Маша посмотрела ему вслед. Детство, взросление, прекрасная пора… у него еще все впереди и пусть все будет хорошо… Она вздохнула, выдвинула противень и принялась перекладывать готовые плюшки, покрытые золотистой корочкой на широкое блюдо.

Витя ворвался в комнату, но первым делом устремился не к стулу, где висел новенький костюм, а к книжной полке: между томиком Жюля Верна и учебником по русскому языку за шестой класс втиснулась тонкая тетрадка в клеточку, на последней странице которой были записаны результаты сегодняшнего соревнования.

Он снова поймал себя на ощущении нереальности происходящего. Будто бы время вокруг него сгустилось, превратившись из совершенно неосязаемой, прозрачной, невесомой ткани в тяжелую и липкую субстанцию.

Витя вытащил тетрадь и взглянул на последнюю страницу, втайне желая увидеть чистый лист.

Однако перед глазами его появился корявый, дребезжащий почерк — буквы словно плясали, — то ли от страха, то ли от неопределенности:

«Прыжки в высоту, 1 место Седов А.М. мужчины, Коллонтаева И.А. женщины. Метание ядра, 1 место Ивашкевич Д.К. мужчины, Чижова А.А. женщины.»

Витя секунду подумал, потом вырвал страницу и быстро сложил ее несколько раз, пока от листа не остался маленький клочок.

Он спешно оделся. Странно, но новый костюм и кеды не вызвали у него почти никаких чувств. Все мысли были заняты предстоящим походом на стадион.

Он надеялся, что предсказанные результаты не сбудутся и победу одержат совсем другие спортсмены.

Через сорок пять минут он позвонил в дверь тети Оли, которая сразу же открыла дверь, будто ждала его, стоя у глазка.

— А вот и ты! — сказала она нарочито громко, но Витя понял, что ей совсем не весело. — А какой у тебя костюм! И кеды! — теперь ее восторг казался почти настоящим. Витя посмотрел на себя в большое зеркало и лицо его поневоле вытянулось.

— Что?! Самому нравится? — заметила немой восторг тетя Оля. — Все девочки теперь попадают.

«Мне не надо все…», — хотел было ответить Витя, но вместо этого сказал:

— Кажется, немного великоват…

Тетя Оля кивнула. Ведь это она через начальника райпищеторга заполучила дефицитный костюм и кеды в придачу.

— В самый раз, на вырост! Ну что, ты готов?

Они вышли из дома. Некоторое время шли молча, глядя на ковер желто-красных листьев, окрашенные белой краской бордюры и немногочисленные машины на парковке. Витя не хотел спрашивать о происшествии, хотя это очень сильно его интересовало. Еще он хотел спросить, не видела ли она Николая Степановича, но не решался.

— Как думаешь, сегодня будет интересно? — наконец спросила тетя Оля, когда они пришли на трамвайную остановку.

— Да. Сегодня будет очень интересно, — ответил он задумчиво, ощущая, как клочок бумаги в кармане буквально прожигает новенькую ткань спортивного костюма.

Они заняли свои места на трибунах как раз в тот момент, когда диктор объявил начало соревнований по прыжкам в высоту. Витя посмотрел на тетю Олю, искренне недоумевая, откуда взялся такой интерес к легкой атлетике. Весь ее вид говорил о том, что она так же далека от спорта, как индейцы племени навахо от запуска космического корабля. И тем не менее… она искренне переживала, вглядываясь в фигурки спортсменов с большими номерами на спинах.

На рядах сидело не так уж много людей и Витя сразу увидел того самого мужчину, который в прошлый раз почти касался губами шеи тети Оли. Он вышел из подтрибунного помещения, оглядел ряды болельщиков, улыбнулся лучезарной улыбкой, кому-то помахал, затем подошел к телеоператору, нацелившему объектив огромной камеры на сектор прыжков в высоту и что-то ему сказал. Как раз в этот момент диктор громко произнес:

— Открывают сегодняшние старты на первенство РСФСР по легкой атлетике прыжки в высоту. За призовые места поборются мастера спорта Иван Деев, призер чемпионата СССР…

Витя чуть привстал, чтобы через головы впереди сидящих людей уследить за мужчиной.

Тетя Оля тоже заметила его и, кажется, вздрогнула, будто ее ударили по щеке.

Вите даже показалось, что она хочет уйти.

— Витя… — он следила, как человек в костюме и с бейджем на нагрудном кармане поднимается к их ряду. Она сжала Витину руку так крепко, что он даже испугался. — Я… прослушала… сейчас прыжки в высоту?

Он кивнул.

— Да. Вон, смотрите… — и Витя указал на табло, где высвечивались номера и имена участников.

У зоны разминки появился длинноногий белокурый красавец под номером «199», сразу вызвавший оживление стадиона.

— Ни-ко-лен-ко! Ни-ко-лен-ко! — взорвалась чаша раскатистым громом.

— Думаю, он сегодня может и рекорд взять, — заявил седой старичок в спортивной шапочке «Динамо», сидевший рядом ниже.

Его сосед подался вперед и кивнул.

— Да, Николенко на мир поедет, в этом никто не сомневается. Ему нужно выигрывать сегодня.

— Да у кого тут выигрывать… — вздохнул старичок. — Вы на них посмотрите, ему в подметки никто не годится.

— Ну Старцев может кое-что учудить…

— Старцев уже старый, ему только на даче через козла прыгать, — ответил старик и мужчины вместе засмеялись удачной, на их взгляд шутке.

Витя посмотрел на пятого номера Старцева. Он действительно выглядел опытнее молодого Николенко, который словно бил копытом и снисходительно поглядывал на старожила прыжков в высоту.

— Чья возьмет? — тихо шепнула ему в ухо тетя Оля. — Что-то я волнуюсь за…

— Ни тот, ни другой… — ответил Витя. — Победит двадцать пятый.

Тетя Оля медленно повернулась и ее широкие, густо накрашенные глаза выкатились подобно двум черным слезящимся шарам.

— Двадцать пя…

— Угу.

— Ты уверен? Витя… это очень серьезно. Подумай… Я прошу тебя…

— Нечего тут думать, — отрезал он.

Тем временем мужчина почти дошел до их мест. Витя старался не смотреть на него, но все равно его фигура так и притягивала взгляд. Было в нем что-то брутальное, опасное, завораживающее…

Мужчина остановился в полуметре от тети Оли, потом медленно наклонился и… Витя отвернулся, чтобы не видеть этого.

— Рад вас видеть, — до его уха донесся горячий шепот. — Вы все-таки пришли!

Тетя Оля отпустила Витину руку.

— Мы не могли пропустить… — услышал Витя ее слова.

— Рад, что вы решились. Итак…

— Ставлю на двадцать пятый. Пока только сто.

Витя искоса глянул влево и заметил, как тетя Оля через рукопожатие что-то передала мужчине. Ему показалось, это были деньги. Он, конечно, слышал в прошлый раз про какие-то ставки, но как все это работает, и что означают все эти слова, произносимые взрослыми, он не слишком понимал. Да и не хотел понимать.

— М-м… — мужчина замер. — Вы… уверены? Дело в том, как вы знаете, в случае проигрыша…

— Конечно, я знаю.

Они говорили тихо, так, что даже впереди сидящие люди едва ли слышали шепот, но все же Витя улавливал обрывки фраз.

— Странный выбор, но хозяин барин, — лицо мужчины стало предельно серьезным, каменным.

— Я купила машину, поэтому пока больше не могу… — сказала тетя Оля и сконфузилась.

— Будем надеяться, вам повезет, — ответил мужчина, хотя по его слегка приподнятым уголкам рта было заметно, что он очень доволен легкой добыче.

Кивнув ей, он легкой спортивной походкой спустился к беговой дорожке, по пути подошел еще к нескольким болельщикам и снова Витя видел, как мужчине что-то давали и говорили.

Казалось, весь стадион, судьи, спортсмены, даже диктор ждали, пока он закончит свой обход, хотя, конечно, же это было чистым совпадением.

Наконец, главный судья объявил старт, прозвучал свисток и тетя Оля снова нащупала его руку, сжав ее внезапно похолодевшими пальцами.

Витя с тревогой посмотрел на нее. Тетю Олю лихорадило, она была словно пьяна, как те самые мужики поутру у вино-водочного, иногда стрелявшие пару копеек. Глаза ее странно блестели, взгляд устремился к сектору прыжков, где на старт после двух блеклых выступлений неизвестных спортсменов выходил фаворит под сто девяносто девятым номером Тимур Николенко.

Он почти не готовился, что удивило Витю еще больше. Прозвучал свисток и застывший стадион вперил взгляды в несущегося к снаряду, легкого как перышко длинноного спортсмена.

«Да он эту высоту на одной ноге перепрыгнет», — подумалось Вите.

На пути к снаряду спортсмен, словно в подтверждение своей удали, перебрал ногами, что смотрелось немного странно — зачем он это сделал? Бахвальство? Ошибка?

Витя подался вперед, глядя как Николенко пытается отыграть ритм, но до снаряда осталось слишком мало, он неудачно повернулся, ноги его сплелись, и он практически рухнул на перекладину — даже не сверху вниз, а неуклюже, словно какой-нибудь юниор — снизу вверх.

Вздох разочарования пронесся по чаше стадиона.

— Бог ты мой, — вырвалось у старичка на нижнем ряду. — Он что, идиот?

Его собеседник не ответил.

Тетя Оля закрыла лицо руками.

Николенко провалил две последующих попытки с какой-то фатальной неотвратимостью. К его легким ногам словно привязали две пудовые гири, а сам он из гибкого, невероятно прыгучего спортсмена превратился в мешок с цементом.

Посмеивающийся на разминке призер чемпионата СССР Деев взглянул вслед уходящему с понурой головой Николенко и после долгой подготовки ринулся на высоту. Первую попытку он поставил два двадцать один, что равнялось рекорду Олимпиады-80 и взял ее, не моргнув глазом.

Деев был опытным прыгуном, не хватавшим звезд с небес, однако показывающим стабильно хорошие результаты. Вторую попытку он поднял сантиметр и с трудом тоже ее одолел. Стадион насторожился. Если он пойдет на два двадцать пять, это может быть заявкой на рекорд СССР. И Деев поставил планку на эту высоту.

Казалось, ничто не может ему помешать. Отличное завершение карьеры, место заслуженного тренера, почести, машина и квартира…

Спортсмен разбежался, подпрыгнул, взлетел даже лучше прежнего — ровно и мощно. Витя подумал, что Деев с такой формой мог заявить и мировой рекорд и даже втайне обрадовался, что его предсказание в тетрадке все-таки не сбудется.

Деев перелетел через планку с запасом, обещающим не только мировой, но и галактический рекорд. Витя уловил на лице спортсмена торжество, граничащее с безумием — так порой бывает, когда случаются вещи совсем уж непредсказуемые.

Стадион вскочил с мест. Это мгновение было чем-то похоже на то, что произошло неделей ранее, когда Шаров нырнул в слепую зону победителем и вынырнул из нее проигравшим. Что там случилось, пока он находился во тьме и безвременье, невидимый зрителям и, может быть, даже самому себе? Почему судьба сыграла с ним злую шутку?

Витя не знал ответа на эти вопросы, хотя уже тогда начал себе их задавать.

Время замерло. Даже птицы, черными точками кружащие над стадионом, остановились. Никто ничего не понял, потому что все произошло слишком быстро и слишком медленно одновременно.

Раскинувший в безумном восторге руки Деев изменился в лице. Стадион охнул, огромная чаша испустила одновременный возглас разочарования даже раньше, чем, собственно последовало событие, вызвавшее его.

Витя, кажется, тоже охнул.

Тетя Оля поднялась со своего места и, открыв рот от неожиданности, замерла. Деев в бесконечном полете опустил руки, лицо его сузилось, заострилось. Он, даже кажется, как-то постарел, пока летел. Волосы взметнулись и он, поняв, что в последний момент задел планку ногой, бессильно рухнул на маты.

На следующую попытку он даже не вышел и никому не известный Антон Седов под номером “103” осторожно прибавляя по полсантиметра, забрал золотую медаль чемпионата РСФСР.

Витя заметил, как в полной тишине из подтрибунного помещения вышел мужчина и внимательно посмотрел в их сторону.

Он встретил их на выходе после того, как соревнования закончились и зрители начали расходиться. Позади него стояли двое плотных молодых людей с бесстрастными лицами.

— Ольга Викторовна, вам, похоже, сегодня очень повезло, — сказал он.

— Да уж, — ответила тетя Оля. — Сама не ожидала, если честно.

Мужчина в дорогом костюме покачал головой.

— Редкое везение. Вы же поставили на исход трех событий. — Он развел руками и взглянул на Витю. — Действительно говорят, новичкам фартит. Хотя… я в это не верю. — Он сделал паузу. — Что ж, мы люди честные, поэтому… — он обернулся и кивнул одному из парней. Тот сделал шаг вперед и протянул тете Оле спортивную сумку с надписью «О спорт, ты — мир».

— Заслуженный выигрыш. Это все ваше. — Он переступил с ноги на ногу и после того, как тетя Оля взяла довольно увесистую сумку, сказал: — Вы знаете, я не первый день в этом деле, но еще ни разу не видел, чтобы кто-то мог угадать результаты трех событий. Я уверен, что это невозможно, учитывая то, что фавориты во всех трех соревнованиях проиграли… Признайтесь, как вы это организовали? — и он снова взглянул на тетю Олю колючим цепким взглядом, от которого не осталось и следа прежнего восторженного умиления. Теперь перед ними стоял холодный и жестокий делец.

— Что вы, дорогой Павел Аркадьевич, — голос тети Оли тоже стал твердым. — Всего лишь везение. Ничего больше. — Идем, Витя. Нам нужно успеть на трамвай.

Они вышли за ворота стадиона и пока спускались по длинной лестнице, Витя чувствовал на спине тяжелый взгляд мужчины в костюме.

— Я ей не верю, — сказал мужчина. — Выяснить каждую мелочь. Что ест на завтрак, с кем живет, с кем спит, чем болеет, какие препараты принимает, какая сумма на счету и кому должна, какую купила машину, кто ее подруги и сослуживцы. Связи с криминалом и подпольными букмекерами. Бывает ли на ипподроме. Я должен знать все. С настоящего момента вы занимаетесь только этой женщиной. Круглосуточно. Вам понятно?

— Все ясно, Павел Аркадьевич. Разрешите исполнять?

— Двадцать пять тысяч рублей за утро… — прошептал мужчина. — Это какое-то безумие…

Глава 34

Когда Виктор закончил рассказ, Луна из мутных окошек под потолком архива уже исчезла и только слабый серебристый отсвет подрагивал на дощатом полу и шкафах, забитых картонными папками.

— Тебя послушать, так и жить не захочешь, — произнес тихим голосом Шаров. — Что нам теперь со всем этим делать? Как прикажешь действовать против того, кто все уже знает?

— Я не говорил, что он все знает. Хотя… — Виктор задумался. — Некоторые вещи я и сам с трудом понимаю. Он знает только то, что я сам рассказал. И то, что он прочитал в газетах. До сих пор ему удавалось от вас скрываться.

— Раз мы тут оказались… — Шаров поднял руки вверх и очертил круг над головой, — …в этой больнице, будь она неладна, давай уже что-то делать!

— Его кабинет на третьем этаже. Наверное, вы заметили единственные окна без решеток, в которых горел свет.

Шаров кивнул.

— Слева от входа. Я даже видел силуэт.

— Да.

Майор посмотрел на время.

— У нас чуть больше часа.

Они молча кивнули друг другу и поднялись.

— Кстати… — Виктор полез в карман куртки и достал оттуда свернутый лист бумаги. — Это вам.

Шаров молча взял лист, развернул его и с минуту смотрел на изображение. Пальцы его мелко дрожали.

— В этот раз я не упущу свой шанс, — сказал он. — Будь в этом уверен.

Виктор ничего не ответил и нажал ручку двери. Они бесшумно вышли в темный коридор. Несмотря на поздний час и зловещую тишину, вокруг то и дело раздавались невнятные всхлипывания, постукивания, скрип пружин кроватей и, мгновением спустя тотчас замолкали, и больница снова погружалась в напряженную тишину.

— На каждом этаже в конце коридора дежурит медсестра, — тихо сказал Виктор. — Но, как правило, к этому времени они все уже спят. Санитары точно спят и нам не стоит их будить. Можно пойти по центральной лестнице. Это рискованно, потому что их комнаты как раз ближе к центру — так они быстрее могут прибежать к пациентам, если что случится.

— Есть другие варианты?

— Пожарные лестницы с той и другой стороны, но по левому крылу медсестры, а по правому…

— Что?

Виктор мотнул головой.

— Что?!

— На первом и втором этажах тихие комнаты для буйных, а… на третьем экспериментальная лаборатория.

— Черт!

Виктор кивнул и его кадык дернулся.

— Ладно… — сказал Шаров. — Идти по центральной лестнице кажется проще, но нас обязательно заметят. Приедет охрана и разбираться не станет, всех положат мордой в пол. Кстати… а камеры…

— Тут их нет. У персонала даже телефоны отбирают на входе. Только у одного человека есть телефон. И, конечно, у вип-клиентов, но они всего этого не видят. Для них оборудована специальная приемная и несколько кабинетов терапии во флигеле. Сюда, в основное помещение они не попадают. Кроме тех, кого водят на экскурсии.

Шаров вытаращил глаза.

— Даже так?

Виктор усмехнулся.

— Кое-кто вкладывает серьезные деньги в проект в надежде, что эксперименты с больными принесут хорошие дивиденды.

— С больными типа… тебя?

— Я здоров.

— А да… — Шаров поморщился. — Извини. — Он махнул рукой, и они заскользили в конец коридора. — Как думаешь, если твоя девушка действительно здесь, где она может быть?

Виктор напрягся. В голове пронеслась фиолетовая тень, потом слабый электрический разряд пронзил череп от уха до уха, и он скривился.

— Что с тобой? Я что-то не так спросил?

— Мигрень, — прошептал Виктор. — Чертова мигрень. С тех самых пор, как я начал пить таблетки.

Они дошли до конца коридора. Вверх поднималась довольно узкая лестница, ступени которой посередине были вытерты миллионами подошв. Тусклый свет лампочки освещал мрачные зеленые стены.

— Ты пил таблетки?

— Мне назначили их, потому что воображение могло принести мне вред. Они были очень, очень горькие. Вы даже не представляете. Но я научился прятать таблетку за небом и даже когда санитарка смотрела рот, то не видела, что таблетка все еще там.

— Идем, — шепнул Шаров.

Виктор заметил, что рука полицейского лежит на кобуре.

Медленно они поднимались вверх. Когда с лестницы сквозь приоткрытую дверь стал виден коридор первого этажа, Шаров снова остановился.

— От главного входа коридор просматривается?

— Нет, там несколько дверей и перегородок.

— Это хорошо. — Шаров неслышно прокрался к двери, отделяющей лестницу от больничных покоев, и осторожно выглянул. Потом махнул Виктору.

— Никого.

— Наверное, на обходе, — шепнул Виктор. — Идем наверх.

Второй этаж утопал во мраке. Лишь слева на старый полустертый паркет падал желтоватый свет настольной лампы.

Шаров подошел к двери, сгруппировался и сделал шаг вперед.

— А… вы… — услышал Виктор слабый женский голос, потом раздался глухой стук, мычание, он выбежал вслед за Шаровым и увидел обмякшее тело в белом халате, повисшее в мощных руках полицейского.

— Туда, — знаком показал Виктор.

Шаров мгновенно понял и затащил дежурную медсестру в маленький кабинет. Здесь стояла кушетка с пледом. На письменном столе горела старая лампа, у окна расположился стальной шкаф со склянками и множеством непонятным приборов, а на широком подоконнике, освещаемые тусклым лунным светом, лежали стопки картонных папок.

— Они ее хватятся, — сказал Виктор, глядя на медсестру, словно уснувшую глубоким сном. Ее большая грудь под халатом медленно поднималась и опускалась. — Не сразу, но хватятся.

Шаров кивнул на шкаф.

— Тут есть снотворное или что-нибудь сильное успокоительное?

— А вы что, нервничаете? — Виктор подошел к шкафу и быстро осмотрел полки. Потом взял один бутылёк и протянул Шарову. — Вот. Это ядерная вещь.

Тот прочитал название, взял со стола шприц, опустил иглу в склянку и втянул поршень.

— Так пойдет?

— Этого хватит, чтобы свалить орангутанга.

— Значит, добавим еще немножко. — И Шаров втянул лекарства до конца шприца.

Виктор с ужасом посмотрел на полицейского, но тот лишь кивнул на электронные часы над столом.

— Времени все меньше. Идем, — он покопался в кармане, выудил оттуда стяжку и перетянул руки медсестре, уложив ее на кушетку. — Знаю, что это неприятно, но, если она проснется, нам будет еще хуже. — Потом он оборвал телефонную линию, и они вышли, прикрыв за собой дверь.

На третьем этаже был слышен какой-то негромкий разговор. Мужской голос слегка посмеивался, периодически замолкал, потом что-то невнятно говорил и снова возникала долгая пауза.

Шаров посмотрел на Виктора, тот неслышно подошел к двери и осторожно выглянул в коридор.

На краешке стола дежурной медсестры спиной к дверям сидел парень в белом халате — здоровенный как лось. Он придерживал телефонную трубку плечом и смотрел то ли на пол, то ли на полуприкрытую дверь кабинета с табличкой «Старшая медсестра 3-го отделения».

Парень был слишком велик — под два метра ростом и такой же огромный в плечах. Сквозь короткий ежик на голове просвечивалась белая кожа ровного как шар черепа.

Скорее всего, годы работы в больнице выработали в нем профессиональное чутье. А может быть, под ногой Виктора скрипнул старый паркет.

Он быстро, автоматически оглянулся и на его лице появилось удивленное, даже какое-то по-детски ошарашенное выражение.

Шаров резко выскочил вперед, взмахнул рукой и, если бы парень не зажимал между ухом и щекой телефонную трубку, выставляя напоказ мощную голую шею, скорее всего, полицейскому пришлось бы несладко.

Но фактор неожиданности был на стороне майора.

Длинная игла шприца вонзилась в шею и Шаров надавил клапан.

Трубка выскользнула, провод намотался на предплечье санитара и тот повалился на стол, взмахнув рукой и наотмашь ударив по лицу Шарова.

Тот взвыл — скорее от ярости и подмял парня под себя.

Завязалась короткая потасовка, однако лекарство начало действовать почти мгновенно и через пару секунд, показавшихся Виктору вечностью, здоровяк затих, развалившись на столе.

— Черт! — Шаров потер красную щеку. — Он мог меня и вырубить.

— Еще как… — подтвердил Виктор.

— Кажется, зуб выбил костяшкой… — майор сплюнул кровь на пол. — Гад! — Он сгреб тело в охапку, но парень оказался слишком тяжелым и Шарова повело. Виктор успел на помощь, подхватил парня за ноги, и они вместе затащили его в кабинет, похожий на тот, что располагался точно под ним на втором этаже —как брат-близнец. Только здесь на стене висела пессимистическая репродукция желтых увядших цветов, а жалюзи на окне были закрыты.

За стеной раздался негромкий вскрик и за ним продолжительное угасающее мычание. Они замерли, выждали пару минут, затем Шаров, чуть прихрамывая, подошел к металлическому шкафу в углу, отыскал небольшую склянку и, пробежав по этикетке взглядом, наполнил прозрачной жидкостью шприц до краев.

— Ему хватит, — взмахнул рукой Виктор. — Иначе коньки откинет.

— Это не для него, — отозвался полицейский.

Когда руки и ноги здоровяка оказались стянутыми крепкими пластиковыми стяжками, Шаров выдохнул.

— Ты бы предупредил, что тут парни дежурят.

— Раньше были только женщины, — отозвался Виктор. — Видимо, многое изменилось.

— Если там все такие… — Шаров осторожно выглянул из двери, — я имею ввиду санитаров, нам не поздоровится. А тебе нужно подтянуть физуху.

— Я всего несколько дней как на свободе, — отозвался Виктор. — Дайте в себя прийти.

— А ну да. Ладно. Куда теперь?

— Слева и справа палаты больных. Потом, за перегородкой комната санитаров, их там двое. И они должны спать. Справа — хозяйственные помещения, что-то еще. Я уже не помню в точности. Что-то могло поменяться. Но в целом, судя по тому, что я вижу — все осталось по-прежнему.

— Что дальше?

— Да… потом еще одна перегородка. Она редко бывает заперта, обычно открыта. За ней общий зал, раньше там стоял телевизор, на столах шахматы и домино, лежали газеты. Справа столовая и за очередной перегородкой — общий холл. Дальше кабинет директора, за ним еще несколько кабинетов, всегда закрытых и лаборатория. — Виктор поежился.

— Наша задача — найти твою подругу и по возможности не пристрелить этого урода по кличке “Моцарт”, правильно я понимаю?

— Похоже, что да.

Шаров кивнул.

— Посмотри, телефон тут ловит?

Виктор вынул трубку из кармана, глянул на экран и покачал головой.

— Связь отсутствует.

— Так я и знал.

— Есть вай-фай, но пароля я не знаю…

Шаров усмехнулся:

— Ну еще бы ты его знал в восемьдесят четвертом.

— Кстати… мне интересно… только не сочти, что я тебе до конца поверил, но ответь на один вопрос.

— Давайте.

— Этот собеседник в магнитофоне, то есть, по твоим словам — ты сам… как думаешь, он поверил тебе?

Виктор задумался. Он не раз задавал себе этот вопрос, но так и не смог прийти к какому-то ответу.

— Я часто думал об этом.

— И что?

— Я послал ему… то есть, себе, убедительные доказательства, на мой взгляд.

— Типа ставки на спорт, кто выиграет? Ты это имеешь ввиду? — Шаров скептически поморщился.

— Не только. Вы забыли про стекляшки, — Виктор показал на карман майора, где виднелся бугорок от пакетика с бриллиантами, хотя тут же подумал про нацарапанную под крышкой стола надпись “Лена” — но говорить о ней не хотелось.

— А… ну да… — Шаров похлопал себя по карману. — Тут не поспоришь. Ценный аргумент. Весомый. — Он улыбнулся. — Если меня выгонят со службы, будет на что покупать купить домик в Подмосковье. — Он протянул Виктору темный предмет. — Держи. Если что, страхуй меня. Увидишь угрозу, тыкай и нажимай на кнопку.

— Что это? — Виктор взял увесистый прибор и тут же понял, что за оружие протянул ему полицейский.

— Шокер. На всякий случай захватил.

— Дальновидно.

— Только в меня не попади случайно. С детства не люблю сеансы физиотерапии.

— Да вы шутник!

— Это единственная положительная вещь, которой я обладаю. Кстати… А есть ли гипотетически… — Майор внимательно посмотрел на Виктора: — Хоть один человек, которому ты мог бы поверить и выполнить просьбу там, в прошлом?

Виктор опустил шокер и задумался.

— Что-то сомневаюсь. В школе у меня не было особых друзей… я имею ввиду таких, чтобы… чтобы остались до сих пор. Тетя Оля… вряд ли. Думаю, нет.

Широкий больничный коридор с высоким сводчатым потолком освещался несколькими гудящими тусклыми лампочками. Они шли очень медленно, вслушиваясь в напряженную и какую-то звенящую тишину.

Виктор поймал себя на мысли, что он видит свою фигуру словно со стороны — похожую на героя какого-то жутковатого хоррора, вглядывающегося в прямоугольные таблички на дверях палат.

«РАГИМОВА О.Н. 1989 Г.Р. ОСТРЫЙ ШИЗОФРЕНИЧЕСКИЙ ПСИХОЗ»

«ДЕМИН С.К. 1968 Г.Р. ПСИХОЗ РЕАКТИВНЫЙ ДЕПРЕССИВНОГО ТИПА»

Коридор казался длинным, даже бесконечным, словно какое-то мрачное шоссе и двери палат по обе стороны были похожи на остановочные пункты. Только пассажиров не было видно, как и транспорта, который привозил и увозил их из этого жуткого места.

Виктор поежился. Он заметил, что Шарову тоже не по себе. Майор сжался как пружина, готовая в любую секунду взорваться.

У одной из палат стояла медицинская тележка на колесиках, на ней лежал стальной поддон с горшком, наполненным обрывками ваты с кровяными сгустками.

— Черт! — вырвалось у майора.

Виктор поспешил отвести взгляд от мерзкого зрелища.

Запахло не то спиртом, не то формалином — чем-то очень специфическим. За перегородкой спереди раздался шум, Шаров успел схватить Виктора за рукав и потянуть в сторону чуть приоткрытой двери, над которой были нарисованы два черных треугольника — один вершиной вверх, другой вниз.

В этом момент дверь перегородки открылась и в проеме показалось бледное лицо.

— Саня, ты где там? — позвал голос.

Виктор вжался в кафельную стенку туалета, ощущая как буквально в паре сантиметров от него тяжело дышит Шаров.

— Что он там, уснул что ли? — пробурчал беззлобно голос, потом по паркету раздались шаги и когда силуэт в белом халате поравнялся с дверью туалета, Виктор сделал рывок, выставив перед собой руку с шокером. Он знал, как нужно обращаться с этим предметом. Точно такие же были у некоторых охранников в колонии, и они не стеснялись ими пользоваться.

Санитар, уловив боковым зрением движение справа, казалось, остолбенел от неожиданности и ужаса.

Он попытался поднять руку, но страх парализовал его.

Виктор увидел застывшее побелевшее лицо, сведенное судорогой, будто бы сама смерть показалась из чрева больничного туалета.

Электроды вонзились в шею санитара, затрещал сильный разряд, воздух запах озоном и паленой кожей. Тело парня дернулось и почти мгновенно осело на пол.

«Матвеев С.Н. Медбрат» — прочитал Виктор на его бейджике.

Из темноты, словно привидение, показался Шаров.

Он подошел к лежащему телу, пощупал пульс, потом взглянул на Виктора и покачал головой.

— Я тебя недооценил. Где научился работать с этой штукой?

— Были учителя… — вздохнул Виктор.

— Понятно. Как думаешь, там еще есть кто-нибудь? — Шаров кивнул в сторону перегородки.

— Раньше дежурили по двое. Но… куда пропала дежурная медсестра…

— Возможно, это и была медсестра.

— Экономят на персонале?

— Сейчас везде экономят. Лишь бы не платить. У нас трех участковых не хватает… — Шаров нагнулся, подхватил медбрата под мышки и потащил в туалет.

Когда он вышел, вытирая руки о штаны, Виктор стоял перед серой дверью палаты чуть в стороне.

— Что там? — спросил Шаров.

— Н… не знаю. Показалось…

Шаров подошел ближе и посмотрел на табличку.

— Владислав Прокопьев. 1971 г.р. Синдром Ганзера, — прочитал он, двигая одними губами. — Кто это? Ты его знаешь?

Виктор пожал плечами, потом медленно отодвинул задвижку глазка и приблизился к отверстию. Он чувствовал какое-то необъяснимое волнение. Впрочем, это можно было объяснить самим местом — после того как они перелезли через забор, его не покидало это зудящее чувство.

Темнота в комнате была такая, что первые несколько секунд он ничего не мог разглядеть. Виктор проморгался, снова прильнул к зрачку и вдруг… буквально в паре сантиметров от себя увидел… человеческий глаз — уставившийся прямо на него.

От неожиданности он отшатнулся, налетев на майора.

Сердце дико забилось, кровь прильнула к вискам, голова пошла кругом и его пошатнуло. Это были предвестники панической атаки, он это прекрасно знал.

Майор с тревогой посмотрел на напарника.

— Эй! Что случилось? Все хорошо? Если ты переживаешь из-за этого чудика, — Шаров кивнул в сторону туалета, — не волнуйся, жить будет.

Виктор согнулся, уперев руки в колени. Его мутило. Комок встал в горле — слабый, горько-сладкий привкус желудочного сока заставил его скривиться.

Владислав. Прокопьев. Ше… Ше…

В голове звенело, разгоняемая ветром, за окном летела огненно-рыжая листва, солнечный свет бил прямо в глаза, ослепляя и мешая ему сфокусироваться — в руках он держал небольшой коробок, в котором что-то шуршало. Он потряс его над ухом, открыл и уставился на содержимое — гигантского жука, точнее осу с парой подвижных антенн на голове и огромными черными глазами.

— Шершень… — тихо сказал Виктор.

Глава 35

Чувство настоящей, роковой, всамделишной опасности теперь не просто давило, оно нависало, обволакивало и даже окружающий воздух, такой чистый и по-октябрьски прохладный вдруг стал удушающе горячим.

— Посмотри… они идут за нами, — быстро сказала тетя Оля. — Только незаметно. — Она слегка дернула Витю за руку, и мальчик вздрогнул.

Он быстро нагнулся, будто бы стряхивая пылинку с коленки новых спортивных штанов и боковым зрением взглянул назад.

У металлических перил, ограждающих билетные кассы стояло трое мужчин. Они смотрели вслед женщине со спортивной сумкой и рядом идущим мальчиком. Мужчины не двигались, но Витя мысли, что стоит ему потерять их из виду, как они сразу бросятся в погоню. Парни в спортивных костюмах были похожи на свирепых волкодавов, замерших в ожидании команды хозяина.

— Нет… они стоят там, у касс.

— Хорошо, — ответила тетя Оля. Витя уловил непривычную дрожь в ее обычно командном, даже зачастую высокомерном голосе.

— Мы… мы сделали что-то не так? — осмелился он задать мучивший его вопрос. Он, конечно, был не дурак и понимал, что они, то есть тетя Оля с его, Витиной, помощью, выиграла деньги, и сумма эта, судя по тяжести сумки, которую она несла, была довольно внушительной. Но… — думал он, разве в нашей стране может быть, чтобы за честным человеком просто так, среди бела дня гнались бандиты? Такого быть не могло в принципе. Это же не империалистическая страна, гангстеры свободно разгуливают по улицам, пугая простой народ.

С другой стороны, два раза за последние дни за ним гнались какие-то… плохие люди. Что они хотели?

«Это были не те бандиты, — пытался отговорить себя Витя. — Мои, то есть, наши с Шершнем, — это своем другие и может быть даже вовсе не бандиты, а просто, птушники сшибают деньги на вино. Зато вот эти… этот мужчина с ледяным взглядом, так понравившийся поначалу тете Оле, эти ребята с плоскими носами в спортивных костюмах — они казались настоящими головорезами».

Витя вдруг вспомнил разъяренное лицо парня, который кинулся за ним через забор института и его дружка, кричавшего тому вслед и подумал, что еще неизвестно, какие бандиты хуже. И если бы тем и другим довелось столкнуться — кто бы победил?

Одно было понятно (вернее, совсем непонятно) — куда смотрит милиция?

Все эти мысли пролетели в голове, пока его вопрос добрался до ушей тети Оли и та почему-то вздрогнула.

— Н…нет. Мы… все сделали нормально. Все законно. Ты ведь это спрашиваешь?

Конечно, Витя смотрел «Следствие ведут знатоки» и многие вещи понимал, даже лучше тети Оли. Например, что раз им не выдали чек, то и выигрыш, стало быть, не совсем законный. Месяца полтора назад он видел передачу про ипподром, там делали ставки на лошадей. Разгоряченные мужчины и женщины, жокеи, крупные выигрыши и разочарования. Но на ипподроме, чтобы сделать ставку, нужно было идти в кассу. Вот что его беспокоило. Они в кассу не пошли.

Хотя до дома было всего пять остановок, тетя Оля зачем-то направилась к двум желтым Волгам с шашечками. Открыв дверь, она спросила, свободен ли водитель. С безразличным, скучающим видом тот сделал жест рукой будто бы отмахиваясь от назойливой мухи. Вите он сразу не понравился. В зубах водитель держал сигарету, а весь салон автомобиля буквально утопал в дыму.

— Давай, быстренько, — тетя Оля пропустила Витю на заднее сиденье и села рядом сама.

У Вити тут же заслезились глаза.

— Нам на… Девятую Парковую… вначале где-нибудь.

Шофер кивнул, неспешно докурил, выбросил бычок в окно и завел машину. Он никуда не спешил и всем своим видом показывал, что пассажиры, севшие в его великолепную «Волжанку» — слегка тут лишние.

Тем не менее, через минуту машина тронулась, и тогда уже тетя Оля не выдержала, оглянулась. Ее мощная шея напряглась, и Витя уставился на жилу, протянувшуюся от уха до самого горла, там, где полукруглый вырез ее легкого пальто был задрапирован сиреневой шалью.

— Фу-ух, — выдохнула она. — Кажется, пронесло. Все хорошо.

Витя тоже вздохнул, потом кашлянул. Дым разъедал глаза.

У подъезда она расплатилась. Шофер взглянул на счетчик и процедил:

— Руб пятьдесят.

Витя посмотрел на цифры прибора и хотел было спросить, почему столько, ведь счетчик показывает 1 р 20 коп, но тетя Оля протянула водителю три рубля и надменно, как умела только она, бросила:

— Сдачу на Приму себе забери. — При этом она сделала ударение на «Приму», явно намекая, что не стоило курящему такие дешевые сигареты, вести себя словно он царь.

Шофер промычал что-то нечленораздельное и укатил восвояси.

— Урод, — буркнула она вслед.

— МКТ 77-18, — сказал Витя.

— Что?

— Номер его. Он нас обманул.

— Ничего. Ему еще аукнется. Вот увидишь. Провонялась вся. И ты тоже! — она взглянула на Витю. Несмотря на не слишком приятную поездку и водителя, выглядела она веселой.

Когда они поднялись на третий этаж, тетя Оля вдруг спросила.

— Слушай, Витя… а ты давно Николая Степановича видел?

Витя остановился как вкопанный.

— Я… да, в общем… — он чуть не выпалил, что еще вчера видел почтальона в больнице у Шершня и тот спас им жизни, возможно, ценою своей и после этого от него ни слуху ни духу — и уже даже открыл рот и набрал воздуха, но потом выдохнул и буркнул: — Не-ет. Вот как… тогда… вечером… — он имел ввиду, когда почтальона забрала милиция, подозревая того в нападении на тетю Олю.

— Что-то я волнуюсь… — сказала она, чуть покраснев, чтобы бывало всегда, когда речь заходила о почтальоне. — Два дня его не видно.

— Если я увижу, сказать, что вы спрашивали? — воспрянул Витя. Несмотря на то, что ему не доставляло особого удовольствия лезть в жизнь взрослых, явное охлаждение между тетей Олей и Николаем Степанычем было для него на удивление болезненным. Он сильно сопереживал почтальону и даже где-то проводил параллели между ним и собой, в смысле, что ему также нелегко было добиваться внимания Лены.

— Да, — сказала она, потупив глаза. — Скажи пожалуйста, что я спрашивала. И вообще… может быть, на чай… я его как-то приглашала, да вот не получилось.

— Обязательно! — обрадовался Витя. Он достал ключ и сунул в замок квартиры. — Ну… все тогда? Я пошел?

— Да. — Тетя Оля тоже открыла дверь. Тяжелая сумка в ее руке медленно покачивалась. — Ты ведь не знал результаты этого… состязания? Ты просто случайно их назвал?

На лестничной клетке повисла тишина. Было слышно, как этажом ниже работает телевизор и звучит заставка его любимой передачи «Очевидное-невероятное».

— Да, — медленно сказал Витя, прислушиваясь. — Понятия не имел… случайно назвал первые попавшиеся цифры.

— Понятно, — сказала тетя Оля. — Два раза подряд…

Витя пожал плечами.

— Просто совпадение!

— Ты везучий мальчик! — улыбнулась тетя Оля. — Ладно, тогда до скорого! Не забыл, что у нас завтра?

Витя покачал головой. Ему не хотелось об этом думать, потому что во-первых, начиналась любимая передача, во-вторых, завтра «Зарница», а в-третьих…

— Ладно, ладно, беги смотри уже своего Капицу!

Витя открыл дверь и юркнул в квартиру.

— До свидания! — махнул он ей на прощание.

Профессор Сергей Петрович Капица, пристально глядя на Витю, рассказывал о парадоксах времени, о том, возможна ли машина времени и что будет, если внук случайно попадет в прошлое и убьет дедушку.

Витя замер перед телевизором с открытым ртом. Он не видел и не ощущал ничего вокруг, настолько ему было интересно.

— Никто не смог доказать или опровергнуть существование подобных кротовых нор, через которые путешествие сквозь время становится гипотетически возможным… — сказал профессор. — Так что, если вы вдруг попадете в такую нору, постарайтесь не навредить своему дедушке. Иначе ваше будущее под большим вопросом.

— Я так и знал… — прошептал Витя. — Я так и знал, что это возможно.

Мама вернулась в четыре — довольная и улыбающаяся, он как раз вытащил из куртки ключ от подвала, рассмотрел его при свете дня и еще раз подивился — никогда в жизни не видел он подобных ключей: длинный, из темного, матового металла, но гораздо легче, чем металл — он казался скорее пластмассовым, но пластмасса эта была удивительно твердой. На конце ключа находилось всего несколько выступающих зазубрин, подделать которые при желании не составляло труда даже с помощью обычного напильника, однако Витя почему-то был уверен, что это не сработает.

Дважды с коротким промежутком прозвенел звонок — так звонила только мама. Ему пришлось быстро скинуть кеды и куртку, а ключ спрятать в карман штанов. Вылазка в подвал отменялась.

Мама вошла в прихожую, поцеловала его и внимательно рассмотрела.

— Ну — как? Сходили?

— Куда? — не понял Витя, все еще находясь под впечатлением рассказов Капицы про машину времени. — Аа! На стадион? Да, отлично… прогулялись. Тетя Оля даже…

Мама раздевалась и когда он вдруг оборвал повествование на полуслове, повернулась и жестом показала, — мол, продолжай, я все прекрасно слышу.

— …она даже болела.

— Удивительно, все больше и больше поражаюсь ей. Никогда не интересовалась спортом и вот на тебе. Может быть, мне тоже сходить как-нибудь?

Брови мальчика взметнулись вверх, и он испуганно замахал руками:

— Нет, нет, тебе точно будет не интересно! Куда лучше ходить по магазинам, я уверен!

Мама улыбнулась.

— Я вот тоже так думаю! Ты, кстати, пообедал? Я куриный суп сделала…

Витя покачал головой.

— Мне что-то не хочется. Пойду займусь уроками на понедельник.

Мама развела руками.

— Ужин по расписанию!

Витя скрылся в своей комнате. Он мог бы попробовать выйти на улицу и заскочить в подвал, но решил не рисковать. Вместо этого он достал тетрадку, открыл ее на последней странице. Здесь было написано послание, которое он принялся заучивать наизусть, чтобы в самый ответственный момент произнести его механически точно и без ошибок.

По спине его бежали мурашки, и он то и дело оглядывался на дверь комнаты. В конце концов, сообщение впиталось в подкорку, он произносил его без усилий, даже не напрягая память — короткие и очень страшные слова.

Спать он лег раньше обычного и когда комната погрузилась во тьму, а по стенам поползли полупрозрачные блики городских фонарей, он почувствовал, как постепенно проваливается в светящийся бесконечный тоннель. Но страха он не испытывал, потому что знал — это и есть та самая кротовая нора, о которой говорилось в передаче по телевизору. Только вот, куда она его приведет, он не знал, и это было самым интересным.

Окружающее пространство вибрировало, тряска усиливалась и росла, свет мерк, и он совершенно утратил чувство времени — сколько он летел в этой кротовой норе и куда в конце концов попал. Невнятные слова, произносимые им, возвращались эхом с чудовищным опозданием и Витя, как ни старался, не мог уловить их смысл. Вокруг витал запах огня и гари. Прошла, может быть, тысяча лет, прежде чем он смог различить знакомый голос:

— Витя... Витя, вставай, уже утро! Пора собираться на «Зарницу»!

Он вскочил, задыхаясь — последний момент сна ему показалось, что он летел в этой кротовой норе так долго, что минуло, может быть, сотни, даже тысячи лет. Вглядываясь в мутные отражения вокруг, он видел старика, одолеваемого удушливыми приступами кашля. Витя с ужасом открыл глаза, поднялся в кровати, огляделся, не понимая, где находится и спросил:

— Какой… Какой сейчас год?!

— Как это какой?! — послышался удивленный голос. — Какой был и вчера. Восемьдесят четвертый.

Мама стояла за распахнутой дверкой шкафа, и Витя не сразу заметил ее, а когда увидел, выдохнул.

— Фу-ух!

Она вышла на свет и глянула на него.

— Страшный сон?

— Ага... то есть, нет! Приснилось, что я попал в будущее!

— И как там — в будущем? — улыбнулась мама. У нее было хорошее настроение, и Витя быстро успокоился.

— Там? — Он вдруг вспомнил, что почти ничего не расспросил своего магнитофонного друга о будущем. — Там хорошо, — ответил он.

— Я тоже так думаю, — сказала мама. — А теперь быстренько умывайся, одевайся и завтракай. Через сорок минут сбор у школы.

— Конечно! — Витя вскочил, на всякий случай глянул в окно, где присыпанный желтой листвой стоял горбатый «Запорожец» одноногого инвалида дяди Пети с первого этажа — и только тогда окончательно расслабился.

Наскоро справившись с завтраком, он оделся в новенький костюм, попрощался с мамой, напевая «Светофор зеленый” Леонтьева выскочил из дома и понесся к школе. И только на половине пути, точно запоздалая ударная волна, его почти физически оглушила жуткая, невероятно острая и болезненная мысль. Он вдруг вспомнил и кротовую нору, и лица, которые видел внутри нее, и голоса и даже… даже огонь, крики, скорую помощь и пожарных — вспомнил все до последней детали и крошечной песчинки.

Витя остановился как вкопанный.

Тело дрожало, зубы стучали словно от холода и если бы кто-то увидел его сейчас, то наверняка подумал, что мальчик явно не здоров.

Мгновение постояв, он развернулся на сто восемьдесят градусов и быстрее пули, со скорость, какую только мог развить, помчался домой.

Витя даже не пытался успокоиться. Он нажал кнопку звонка и держал ее, пока мама не открыла дверь.

Увидев его, она переменилась в лице.

— Витя? Что с тобой? Что-то случилось?!

— Мам… я забыл, дай мне пару двушек. Вдруг мне позвонить надо будет.

— Позвонить? — не поняла она.

— Да, мало ли что.

Она закусила губу, потом быстро подошла к сумочке, достала кошелек и вынула оттуда несколько двухкопеечных монет.

— Три штуки хватит?

— Да, спасибо!

— Точно все нормально?

— Мы едем в воинскую часть! Там будет «Зарница»! — выкрикнул Витя уже со второго этажа.

— Ну ладно… Витя, будь осторожнее! — мама пожала плечами и закрыла дверь. В последнее время сын вызывал у нее все большую тревогу, и она была благодарна Оле, что та посоветовала «по блату” хорошего психолога, первое посещение которого было запланировано на вечер воскресенья.

Разумеется, негласно, чтобы не дай бог у мальчика не возникло каких-то проблем.

Вылетев на улицу, Витя юркнул за угол дома, описав его периметру, и через сто пятьдесят метров, за унылым зданием нотариальной конторы, увидел телефонную будку. Она была пуста, и Витя выдохнул.

Сердце его ныло от страха и билось так часто, что он физически ощущал его неровные с замиранием толчки.

Витя остановился у будки, оглянулся, потом вошел внутрь, прикрыв дверь и снял тяжелую трубку с рычага.

Монетка нырнула в чрево автомата. Палец коснулся прозрачного диска номеронабирателя и замер на цифре «2».

Еще можно было плюнуть на все и пойти к школе. Сделать вид, что ничего не случилось. Что все идет своим чередом.

Когда последняя цифра номера была набрана и диск вернулся на место, Витя задержал дыхание и закрыл глаза.

«Прошлое не вернуть… — подумал он. — Но можно изменить. А будущее? Что насчет будущего?»

Он этого не знал.

Прозвучал длинный гудок, потом второй, третий. Он хотел бросить трубку — она обжигала руки и ухо несмотря на то, что была очень холодной, почти ледяной.

На пятый гудок раздался щелчок, секундная пауза и чуть сонный женский голос произнес:

— Алло, я слушаю. Говорите.

Витя дернулся. Он подумал, что теперь поздно убегать и надо идти до конца. Сейчас или никогда.

— Алло! Я вас не слышу, — снова произнес голос и Витя испугался, что женщина закончит разговор. Прикрыв трубку стянутым рукавом спортивной кофты, хриплым, ненастоящим голосом он произнес:

— Здрасьте, а Илью можно позвать?

— Илью? — удивился голос. — А кто его спрашивает?

— Андрей, — просипел Витя. Он понятия не имел, что за Андрей, но в голову ничего другого не пришло.

— Андрей? Ты что, заболел? — спросила мама Шкета.

— Ага.

— Илюша! Илья, тебя к телефону какой-то Андрей… — услышал Витя в трубке.

— Какой еще Андрей? Мам… скажи, пусть перезвонит, не знаю я никаких Андреев. Я опаздываю на «Зарницу»!

— Андрей, — снова услышал Витя голос мамы Шкета в трубке. — Он не может подойти, он опаздывает на «Зарницу». Перезвони вечером, пожалуйста.

— Я не могу вечером. Скажите, это очень важно. Скажите, насчет колодца, он знает.

— Он говорит про какой-то колодец! Что-то важное… — снова раздался голос мамы.

— Колодец?

Кажется, это сработало. Витя услышал топот ног по полу, что-то ухнуло плашмя, затем послышались звуки возни и снова стук подошв. Лишь бы не узнал, лишь бы он меня не узнал, — вертелась в голове одна мысль.

Как только Шкет взял трубку и сказал: «Алло», Витя медленно, сиплым и исковерканным голосом повторил страшные слова, которые репетировал днем ранее.

Он не знал, что будет делать, если Шкет пошлет его куда подальше, но и сил повторять сказанное, а, тем более вслушиваться в ответ одноклассника у него не было.

Витя оторвал пылающую трубку от уха и бросил ее на рычаг телефона-автомата. Все его тело трясло и колотило, грудь словно свело судорогой и некоторое время он стоял, прислонившись спиной к холодному стеклу кабинки и глядя прямо перед собой на большие красные буквы из названия нотариальной конторы «НОТА…»

— Все, Шкет… хоть ты и сволочь, хоть и не друг ты мне совсем, но ты будешь жить. Даже если все это вранье. «Я сделал все что мог», — сказал Витя в полузабытьи, из которого его вывело негромкое постукивание по стеклу.

Он резко дернулся, ударившись локтем о железный корпус будки, неловко повернулся и увидел мужчину в синей спортивной шапочке с надписью «Динамо». На мгновение ему показалось, что это один из тех преследователей и по телу пробежал мощный электрический разряд. Мужчина что-то говорил, но Витя из-за стекла ничего не слышал.

— Молодой человека, вы просто стоите, можно мне позвонить? — услышал он мужской голос, когда протянул руку и открыл дверь.

— Да… конечно… — пролепетал Витя, озираясь, словно впервые видел тысячу раз исхоженный вдоль и поперек двор.

— У вас все хорошо? — спросил мужчина, поправляя шапку. — Может, двушку дать? — И он протянул к Вите раскрытую ладонь, на которой лежало несколько желтоватых монеток.

— Нет, нет… теперь уже все хорошо, — сказал быстро Витя. — Я надеюсь. Спасибо вам! — Он вышел из будки, и на негнущихся ногах, чувствуя на спине недоверчивый взгляд мужчины, пошел в сторону школы.

Сильный, устойчивый запах гари преследовал его до самого школьного забора, но он не смел оглянуться на дом, в котором проживала семья Шкета, — он думал, что если повернется и посмотрит вверх, туда, где находилась квартира на девятом этаже, то увидит языки пламени, вырывающиеся из разбитых окон и немой, полный укора взгляд одноклассника, стоящего за черной тлеющей шторой.

Глава 36

Время летело быстро. Он был уверен, что пропустил общий сбор на «Зарницу» и теперь автобус, заполненный галдящими, возбужденными, рассказывающими наперебой друг другу байки про субботние похождения одноклассниками несется по пустынному воскресному шоссе навстречу солнцу, к заветной воинской части. Но — без него.

— Так и есть, — чуть ли не сквозь слезы просипел Витя, глянув на пустынный школьный двор, в центре которого деловито расхаживали две черные с голубоватым отливом вороны.

«Вот стоило оно того?» — подумал он с нарастающей обидой, все же решив проверить и на крайний случай поздороваться с дворником. Конечно, пока он бегал домой, пока мама искала монетки, пока несся назад и набирал номер, ожидая снятия трубки… все это заняло целую вечность.

Под рябиновым деревом, еще почти зеленым, со свисающими гроздьями красной ягоды он заметил одноклассницу, которую вряд ли можно было с кем-то спутать (по огненно-рыжим волосам) и с некоторым облегчением подумал, что пропустил сборы, видимо, не он один.

Лиза Клюева, девочка-отличница, которая вообще никогда не опаздывала — перетаптывалась с ноги на ногу. Однако, она не выглядела расстроенной и своим поведением несколько его озадачила.

— Привет! — сказал Витя, силясь улыбнуться. — Тоже опоздала? Уехали без нас?

Лиза вздрогнула — она не услышала, как он подошел. Ее вытянувшееся, почти испуганное лицо выражало удивление и замешательство.

— Как это — уехали? — она даже не поздоровалась от неожиданности. — Как это — без нас?

Витя улыбнулся. Видеть Клюеву опоздавшей, да к тому же из-за этого немыслимого факта — ошарашенной, было немножко смешно. Он покровительственно склонил голову.

— Ничего, бывает.

— У кого — бывает? — снова вопросом на вопрос ответила Лиза и Витя понял, что сейчас она намекает на его опоздания к первому уроку в прошлом году. И хотя с сентября текущего года он еще ни разу не пришел после звонка, в прошлом таких случаев было целых три или четыре.

— Ну… э… — Витя повернулся и увидел идущего вразвалочку к школьным воротам Севу Шанцева, коренастого крепыша, стриженного под ежик. Его подвез отец на пыльном Москвиче зеленого цвета и тут же уехал, газанув, — словно это был не «Москвич», а гоночный болид. Под синей спортивной курткой у Севы виднелся неряшливо повязанный пионерский галстук, часть которого съехала набок и трепыхалась на ветру.

Витя покраснел и перевел взгляд на Лизу. Она стояла все там же где он ее и застал — под рябиновым деревом, храня горделивое спокойствие и всем своим видом показывая: ей все нипочем.

Витя сунул руку в карман куртки, затем нащупал штаны, но командирских часов, которые он искал, там не оказалось — в спешке он их забыл.

Еще через пять минут пришел бодрый и сияющий физрук Альберт Николаевич. За ним со стороны трамвайной остановки показалась и классная руководительница Галина Самуиловна, которая, разумеется, ехала вместе с ребятами — она же помогала рисовать стенгазету и даже отвела часть урока по русском изучению азбуки Морзе, что в конечном итоге вылилось в бесконечное перестукивание между партами.

Витя никогда не думал о том, сколько ей лет — в очках и в юбке, с большим куском мела в руках, она казалась человеком без возраста и пола. Но тут он увидел ее в красном спортивном костюме, который облегал стройную фигуру, пышные волосы, обычно стянутые в пучок, были распущены, а очки и вовсе отсутствовали — и открыл рот от изумления.

Альберт Николаевич, кажется, был поражен не меньше учеников. Он неловко суетился, громко смеялся, вспоминая какой-то вчерашний фильм, а когда классная подошла, вдруг смолк и густо покраснел.

— Здравствуйте, Альберт Николаевич! — сказала она мелодичным голосом. — Как думаете, возьмем мы сегодня первое место?

Физрук пошатнулся, поднял на нее глаза и снова покраснел. Пожалуй, в таком вызывающем, даже можно сказать, шокирующем костюме, он тоже видел ее впервые.

— Без вариантов… — медленно произнес он. — Здравствуйте, Галина Самуиловна.

Она засмеялась и кивнула, соглашаясь с ним.

— Ну как, все в сборе?

Витя с трудом отвел от нее взгляд.

В «Зарнице» участвовали все три шестых класса. Разумеется, «А» класс считался наиболее сильным и вечно конкурировал с «Б», ну а «В» звезд с неба не хватал — он был серым и бесцветным.

Витя следил за воротами, чтобы не пропустить появление Лены. За оградой уже припарковались и урчали два рейсовых «Икаруса», которые должны были доставить ребят к месту проведения соревнований.

Стендгазета на первом этаже школьного холла сообщала, что в этом году “Зарница” пройдет на базе воинской части №22653, расположенной за городом. В ходе игры школьников проведут в казармы, покажут настоящее оружие, радиостанции, обучат пользоваться средствами индивидуальной защиты, сводят в тир, где они постреляют из мелкокалиберных винтовок. Потом состоится соревнование по спортивному ориентированию на реальной полосе препятствий и в довершение всего их покормят настоящей солдатской кашей.

Любопытство и восторг предстоящим событием, кажется, не оставил равнодушным даже дворника, который вышел поглазеть на уже довольно солидную группу школьников.

Витя смотрел на ворота, почти не отрываясь и в какой-то момент вдруг поймал себя на мысли, что ждет вовсе не Лену. Точнее, конечно, ждал он именно ее, и довольно трепетно, но все же не она вызывала в нем то волнение, которое теснило грудь и не давало вздохнуть с полной силой.

За двумя пыльными «Икарусами» дорога выходила на улицу, ведущую к дому Шкета. Когда очередной школьник возникал из-за угла девятиэтажки, Витя вздрагивал, поднимал взгляд и с ужасом смотрел на лицо опаздывающего.

Он чуть заметно крутил головой, как бы говоря — «нет, не он» и на мгновение успокаивался, пока не показывалась очередная фигура.

Прислушиваясь к разговору физрука и классной руководительницы, который с трудом был слышен из-за разноголосого гомона толпы, он пытался уловить — когда же последует команда занимать места.

И вот наконец, Альберт Николаевич зычным голосом спугнул двух ворон, которые с негодованием взгромоздились на ветви рябины:

— Ребята, по автобусам! Девочек пропускаем! Кравцов, остынь, успеешь! Пропусти Кислицыну! Марченко! Ты что, меня не слышишь? Я же сказал — девочек! Или ты — девочка?!

Все три шестых класса звонко заржали и толстый, но наглый сын директора овощебазы нехотя отодвинулся от распахнувшейся двери автобуса. На его щеках заалел румянец нежнейшего розового цвета.

Витя увидел Леню Архангельского, который кивнул ему сверху вниз и тут же отвернулся, выискивая кого-то глазами.

«Понятно, кого ты ищешь, — подумал Витя с досадой. — Но мы еще посмотрим!»

Он стоял в самом конце очереди, змейкой, ползущей в двери первого автобуса, на лобовом стекле которого Витя успел заметить таинственную табличку “Заказной”.

Естественно, передние сиденья тут же были заняты, и счастливые их обладательницы надменно взирали на копошащихся внизу товарищей.

Лена появилась неожиданно. Витя лишь почувствовал, как сердце упало куда-то в желудок, в груди образовалась пустота, и свежий октябрьский воздух словно внезапно разрядился, превратившись в вакуум и окружив его глухим урчанием мощных автобусных двигателей.

Витя поднял руку, чтобы поприветствовать Лену, но тут же чья-то широкая спина загородила ее, и она не заметила его робкого жеста.

— Заходи, — услышал он взрослый прокуренный басок. — Я занял тебе место у окошка.

От неожиданности Витя открыл рот, да так и остался стоять, наблюдая, как второгодник Костя Червяков, отодвинув очередь здоровыми ручищами, пропустил Лену вперед.

Витя не слышал, что она ответила, зато заметил мелькнувший голубой спортивный костюм и белые кроссовки.

Червяков убрал руку и поднялся сразу за ней. Никто даже не пикнул. Связываться с хулиганом-второгодником никому не хотелось.

Витя сглотнул. От обиды он забыл и про Шкета и даже про Зарницу.

— Эй, — кто-то положил ему руку на плечо. — Похоже, мы последние.

Это был мальчик, перешедший к ним в класс в начале учебного года — белокурый, синеглазый и тоненький, словно тростинка. Звали его тоже странно — Давид. Учился он хорошо, но вперед не рвался, не выпендривался, если можно так выразиться. Однако, Витя, глядя на него, понимал, что парень совсем не так прост и безобиден, как кажется.

Витя кивнул однокласснику.

— Похоже на то.

— А этот наглый… как его… Червяков, кажется… сила есть, ума не надо, — сказал пословицей Давид и улыбнулся. — Ну ничего, идущий за мной стал впереди меня…

— Что? — встрепенулся Витя. — Как ты сказал?

Но Давид лишь мягко двинул его вперед.

— Идем, а то без нас уедут.

Странно, но лишь когда Витя уселся на широкое заднее сиденье Икаруса, где они оказались вдвоем с Давидом, только тогда до него дошел смысл слов одноклассника.

Ничего не мешало их коленям, никто не толкался и обзор был будь здоров — они наблюдали отсюда за всем классом, к тому же если оглянуться, можно было видеть и шоссе позади.

— Классный фокус, — удивленно округлил брови Витя.

— Какой фокус? — Давид был серьезным, но в его глазах Витя заметил озорные искорки.

— Ну… эта, пословица, что ты сказал. Ты знал? Знал, что так будет и нам достанутся лучшие места? Но — как?

— Все очень просто. Я часто езжу на автобусах и заметил, что, если не спешить, всегда достаются лучшие места. И в лучшей компании. Хороший пастух всегда идет позади стада…

Витя уважительно посмотрел на Давида.

— Ты часто ездишь?

Давид протер ладошкой запотевшее окно.

— Да так… бывает. Кстати, ты вчера здорово отогнал хулиганов, что набросились на того парня. Я бы так не смог… — перевел он разговор на другую тему.

Витя покачал головой.

— Да, все как-то быстро получилось. Я вышел из школы, смотрю трое одного лупят.

— Ты герой, — прямо сказал Давид.

Витя смутился.

— Да ну, любой…

— Не любой, — твердо ответил парень. — Уж поверь мне.

Взревел мотор автобуса, классная пересчитала учеников и уселась прямо возле передних дверей, напротив лобового стекла. Альберт Николаевич, стало быть, ехал во втором автобусе, — решил Витя, обдумывая слова Давида.

Икарус вырулил на дорогу, промчался мимо прачечного комбината и периодически издавая громкие шипящие звуки, вызывавшие всеобщее хихиканье, понесся по пустой трассе на выезд из города.

Лена сидела слева на пятом ряду возле окошка. Когда она поворачивала голову, будто пытаясь кого-то найти, перехваченный резинкой хвостик волос то и дело прыгал. Витя в такие мгновения замирал, умоляя Бога немножко посильнее подкрутить ее шейные позвонки, чтобы она могла увидеть и задний ряд. Он надеялся, что, озираясь, она хотела найти его, хотя и понимал, что это, конечно же не так. Как и другие дети, она просто смотрела по сторонам на несущийся за окнами осенний город — огромный и прекрасный в осеннем убранстве.

Рядом с ней без устали болтал Червяков. Его ненавистные рыжие волосы патлами лежали на белом подголовнике.

«Омерзительное зрелище», — решил про себя Витя.

Давид словно угадал его мысли:

— Рыжи да плешивы все люди фальшивы…

Витя посмотрел на него, но Давид быстро отвел взгляд и уставился в окно.

Через час петляний по лесным дорогам, прохождение шлагбаума с часовым, они наконец оказались перед зелеными воротами воинской части.

Вокруг стоял вековой сосновый лес. Терпкий аромат деревьев ворвался в открывшиеся двери, и Витя подумал, что, возможно, не все еще потеряно.

Он вспомнил про Шкета, поискал его глазами среди одноклассников, но понял, что Илья не пришел.

«Может быть… может быть у меня все получится?» — подумал он, почувствовав внутри необъяснимую поразительную силу, от осознания которой по спине побежали мурашки.

Давид стоял рядом, ожидая, пока толпа в тесном проходе автобуса рассосется и в этот момент внимательно посмотрел на Витю.

— Чувствуешь?.. — не то спросил, не то сказал он.

Покалывание на подушечках пальцев усилилось, и Витя с трудом удержался, чтобы не кивнуть, потому что не знал, что имеет ввиду Давид и вообще откуда он может знать о состоянии Вити.

В этот момент толпа резко схлынула, и Витя шагнул вперед, к распашной двери автобуса.

— Это он… — пробормотал сзади Давид. — Это он.

Школьники высыпали на вылизанную до блеска площадку перед воротами воинской части. Наперебой они указывали на виднеющиеся вдали зеленые ангары. Кто-то сказал, что там стоят новейшие танки и тут же все разговоры переместились на военную технику, а также на обсуждение того, за сколько минут ракеты СССР долетят до США в случае атаки и кто кого побьет. Внезапно двери караульного помещения отворились и оттуда показался полный, уже довольно пожилой человек, похожий на колобок.

— Николай Николаевич! — сразу несколько обрадованных голосов встретили появление мужчины. — А мы думали, вы не приедете!

Это был военрук школы, добрый, но одновременно чрезвычайно строгий, которому оставался год до пенсии. Школьники (и особенно, пацаны) его очень любили за то, что он рассказывал интересные и жутковатые истории о войне, при этом не стесняясь в выражениях, показывал способы выживания и всякие интересные приемы, учил разбирать и собирать автомат — в общем, был настоящим, самой правильной закваски военруком.

Николай Николаевич скупо улыбнулся. Вслед за ним из темного чрева караулки вынырнул тощий военный в фуражке, оглядел ораву школьников и спросил у военрука:

— Сколько их?

— Девяносто три должно быть. Так, Альберт Николаевич?

Тот вопросительно взглянул на Галину Самуиловну.

— У меня одного нет. Илья Шкет не пришел.

— Понятно, — сухо сказал военрук и кивнул военному: — Значит, девяносто два.

— Тогда строимся и проходим на территорию, — ответил майор и юркнул назад в темноту.

Пока неуправляемые школьники под руководством военрука образовывали подобие колонны, ворота медленно разъехались в стороны. За ними стал виден обширный плац, по периметру которого росли высокие пирамидальные тополя. Вдали располагались казармы, чуть левее, там, где кто-то заметил ангары, действительно замерли два грозных БТР и позади них — настоящий танк.

— Полигон, полоса препятствий «Зарницы» и учебный лес для спортивного ориентирования находятся вон там, — указал вновь появившийся военный. — Я вас провожу.

Витя поискал глазами Лену и заметил ее в паре с Викой Одинцовой — девочкой, с которой Лена сидела на всех уроках.

Этот факт его очень обрадовал.

Рыжая голова Червякова мелькала где-то спереди. Периодически пустой плац оглашал его не в меру громкий хохот, тогда шествующий во главе колонны майор поворачивался и покачивал головой, не предпринимая никаких мер. Однако по его хитроватым глазам было видно, что будь его воля…

Для начала их провели в учебный класс, где продемонстрировали настоящее, а не учебное оружие. Это были автоматы Калашникова, пахнущие горьковатым порохом, пистолеты Макарова и даже две снайперские винтовки СВД с оптическими прицелами, вызвавшими самый большой интерес.

Девочки, понятное дело, оружием восторгались меньше, зато наборы химической защиты, а также радиостанции Р159 с телеграфными ключами вызвали у них ажиотаж.

— На полигоне, когда вы разделитесь на команды, одним из заданий будет прием и передача сообщений с помощью азбуки Морзе, — майор указал на телеграфный ключ, похожий на тот, который Витя видел в кино про войну. — От качества приема и передачи будет зависеть ваша победа.

Витя заметил, как глаза Лены заблестели. Она стояла рядом с радиостанцией, рука ее легла на ключ и Лена несколько раз нажала на него.

Майор удивленно посмотрел на нее.

— Ты знаешь Морзе?

Лена смутилась.

— Так, немножко. Папа научил.

— Тогда победа будет за вами, — поддержал ее военный и Шестой «Б» довольно загудел.

Очень скоро первое знакомство с частью было завершено, улыбчивый лейтенант провел краткий инструктаж по технике безопасности и классы высыпали на плац.

— Исходные данные таковы, — объявил майор, дождавшись, когда военрук с физруком построят ребят. — Наступлению условного врага противостоят части нашей армии. Силы неравны, численность вражеских войск значительно перевешивает. Также у противоположной стороны перевес по вооружениям, стрелковому оружию, артиллерии… в общем, перевес по всему.

Ребята почему-то стихли и смотрели на майора как-то недоверчиво. Никому не хотелось попасть в условную вражескую армию. Впрочем, Червяков и еще несколько человек, судя по их поведению, были совсем не против стать этими самыми врагами.

— Но… у частей нашей армии есть одно преимущество, которого очень боятся силы противника… — майор замер, посмотрел на школьников и слегка улыбнулся. — Догадываетесь, о чем речь?

— Катюши? — послышался робкий голос.

Майор улыбнулся шире.

— Катюши, конечно, тоже… Но…

— Храбрость и отвага, — раздался голос над самым Витиным ухом. Он повернулся и увидел Давида, который смутился от обратившихся к нему взглядов.

Майор взглянул в их сторону и кивнул.

— Да, ты прав. Без этих качеств ни одно сражение выиграть невозможно. Но чтобы нашим войскам было легче, к ним на помощь придут партизаны. Таким образом, вы разделитесь на три команды. Армия-Север, Армия-Юг и партизанский отряд. Задача — обнаружить и уничтожить ставку врага. От того, как вы будете взаимодействовать между собой, сможете ли передать задачу по рации и принять приказ командующего и будет зависеть успех всей операции.

— А кто же будет врагом? — спросил Червяков, подбоченясь.

— Роль условного противника возьмет на себя взвод лейтенанта Егорова.

Улыбчивый лейтенант кивнул.

— Сейчас вам раздадут карты местности, вы поделитесь на отряды и выдвинетесь на позиции, где уже по рации получите дальнейшие приказы. Вопросы есть?

— Пленных не брать? — снова раздался нахальный голос Червякова.

Майор внимательно взглянул на него, чуть заметно качнул головой и скомандовал:

— Лейтенант Егоров! Выдвинуться на позиции!

— Есть товарищ майор!

Глава 37

Единственное, что вызывало его досаду, это численность партизанского отряда — всего несчастных семь человек и один взрослый. Хотя… не факт, что удастся попасть в эти партизаны, да еще и вместе с Леной — шансы на такой расклад были минимальны.

Витя отвлекся от мечтаний. Он стоял в одной шеренге рядом с Давидом, когда из дверей штаба воинской части выскочил солдат и быстрым шагом направился к школьникам.

Подбежав к лейтенанту, он наклонился к его уху и что-то зашептал.

Улыбчивый молодой офицер, в руках которого находился большой план предстоящей «Зарницы», медленно переменился в лице. Мгновение спустя он как-то беспомощно окинул взглядом шеренгу и, ни слова ни говоря, ринулся в закрывшуюся дверь.

На ходу он сунул карту ничего не понимающей Галине Самуиловне, не поворачивая головы что-то неразборчиво буркнул, а потом скрылся в штабе.

Подошедший солдат сказал тихо, но отчетливо:

— У него жена рожает раньше срока, вот только что позвонили. Сейчас командир части постарается найти, кто заменит старшего лейтенанта Егорова.

Классная руководительница кивнула, а по отряду школьников прокатилась новость — не то, чтобы это было каким откровением, но ситуация и впрямь получилась пикантной.

Кто-то предположил, что «Зарницу» даже, возможно, перенесут, но военрук Николай Николаевич сразу отмел эти слухи, громко скомандовав:

— Отряд! Сми-и-рно! Разговорчики в строю! Сейчас я раздам нарукавные повязки, чтобы вы могли отличать друг друга. Синие, зеленые и красные. Пока мы ждем нового руководителя «Зарницы» от воинской части, повяжите их на правую руку, как вы делаете, когда дежурите по школе.

Впрочем, ему не потребовалось ничего раздавать — несмотря на команду «Смирно», школьники, выкрикивая “Дайте мне!”, моментально окружили военрука. Ему только и оставалось что протягивать руку, выдавая прямоугольные отрезки ткани с тесемками.

Витя посмотрел на плотное кольцо ребят и девчат, окруживших Николая Николаевича и расстроенно пожал плечами.

— Да погоди ты… успеем, — услышал он голос Давида.

— Куда мы успеем! — вырвалось у Вити, — самое лучшее уже разобрали! Ай! — в отчаянии он махнул рукой.

Давид усмехнулся. Впрочем, усмешка эта была добрая и немного печальная.

Когда толпа схлынула и школьники, помогая друг другу, завязывали повязки, до всех начало доходить.

— А где же… эти? Почему только синие и зеленые…

— Держи, — военрук протянул Вите красную повязку.

Точно такую же взял Давид, толстый Петя Марченко, который после едкого замечания физрука, кажется, решил вообще никогда больше не лезть первым, еще парень из «В» класса по имени Денис, — он был в очках с толстыми линзами и чрезвычайно побитым прыщами лицом. В сторонке Витя заметил и Лизу Клюеву, в руках она сжимала такую же красную повязку.

— А можно мне? — услышал Витя голос, от которого вздрогнул.

Это была Лена.

— Конечно, Евстигнеева. Держи, — военрук протянул ей повязку и улыбнулся.

Лена подошла к Вите. Глаза ее сверкали странным блеском.

— Поможешь завязать?

Витя едва не поперхнулся.

— К… конечно, — ответил он и с трудом подавив волнение, обернул повязку вокруг ее руки.

— Э! А мне? Где моя повязка?! — раздался громкий голос.

Витя обернулся.

Возле военрука, откуда ни возьмись, появился возмущенный Червяков.

— Ты что, курил? — военрук принюхался, но Червяков даже не думал скрыть свою пагубную привычку.

— Это вам показалось, — ответил он, засунув руки в карманы. — Я же не курю, кто вам сказал?

— Что б тебя! — Николай Николаевич протянул ему повязку и парень будто бы, делая услугу военруку, нехотя взял ее.

— Ну вот… Красная Армия всех сильней! Кто тут еще со мной? — он оглядел насупившихся школьников, заметил Лену, на руке которой к тому времени уже красовалась точно такой же знак и, к великому огорчению Вити, направился к ним. — Евстигнеева, Крылов, так мы в одной команде?! Какая радость! — он язвительно сморщился, будто хватив какой-то кислятины, однако, наткнувшись на взгляд Давида, насмешливый и откровенно изучающий, тут же осекся.

— А ты чего уставился?

Давид моргнул одним глазом:

— У тебя ширинка расстегнута.

Скулы Червякова напряглись. Всем было понятно, за такую шутку можно и в нос отхватить, несмотря на то что в паре метров стоял военрук, физрук, классная руководительница и целая толпа свидетелей. Он медленно опустил взгляд и покраснел. Видимо, после быстрого перекура за штабом он заодно сходил по-маленькому, а ширинку застегнуть забыл.

— Спасибо, — сквозь зубы процедил Червяков, поспешив ретироваться в сторонку, чтобы заняться замком.

— Все мы люди, — улыбнулся Давид.

Звук хлопнувшей штабной двери заставил их оглянуться. Несмотря на кипучую деятельность военрука по раздаче повязок, сдобренную непременным довольно странным армейским юмором, все они были уверены, что через полчаса максимум неудавшиеся зарничники погрузятся в автобусы и поедут домой. Не будет же руководить игрой сам командир части. Об этом и речи быть не могло.

Глядя на приближающегося легким спортивным шагом человека, Витя застыл с открытым ртом.

Поначалу он даже не поверил своим глазам — повернулся к Давиду, взглянул на Лену и даже на всякий случай посмотрел на Червякова. Все они стояли там, где и положено — каждый на своем месте, что и минуту назад. Никто не выказывал никаких признаков беспокойства и, похоже, никто не узнавал в этом приближающемся человеке знаменитого…

Витя встряхнул головой, словно пытаясь отогнать наваждение. Но мираж не растаял, не исчез. Наоборот, человек в спортивном костюме подошел еще ближе и теперь сомнений не осталось.

Это был Шаров.

Тот самый главный претендент на медали чемпионата СССР по бегу на пять тысяч метров, неделей ранее так нелепо пропустивший вперед соперника на финишной прямой.

Витя пошатнулся и поднял руку, будто бы в глаза ему нещадно палило солнце, хотя никакого солнца в час дня не было — оно скрылось за плотными серыми тучами.

— Эй, — легонько коснулся его рукава Давид. — С тобой все нормально?

— Что? — вырвалось у Вити. — А… да, хорошо. Хотя… — Он взглянул на одноклассника и жестом показал на приближающегося мужчину. — Ты… случайно его не знаешь?

Давид слегка сощурился, видимо от близорукости, секунду ощупывал взглядом Шарова, потом повернулся к Вите.

— Лицо кажется знакомым. Но, честно говоря, я редко бываю в воинских частях. Вряд ли я его где-то видел. Но все же…

— Это же… Шаров, — прошептал Витя.

— Кто? — Давид сделал удивленные глаза. — Шаров? Это киноактер какой-то?

— Да какой киноактер! Это бегун!

Давид прыснул в кулак.

— Кто-кто? Как ты сказал? Бегун?

Витя кивнул.

— Хотя да… он же в спортивном костюме, как я сразу не догадался! — Давид уже вовсю смеялся, но Вите было не смешно.

Николай Николаевич отдал последнюю повязку. Она оказалась синего цвета — высокому угловатому пареньку из «В» класса, который, кажется, засыпал на ходу. Впрочем, таким «сонным» был весь «В» класс.

— Ребята, внимание! У нас новый руководитель «Зарницы». Прошу любить и жаловать, Шаров Илья Владимирович. Между прочим, известный спортсмен, чемпион по легкой атлетике, еще недавно выступавший за клуб «Динамо», а теперь…

Шаров вяло махнул рукой. Лицо у него было помятое, небритое — он явно не готовился к «Зарнице» и судя по выражению, был неприятно удивлен «подарком».

— Здравствуйте, — хмуро поздоровался Шаров. — Вообще-то я приехал посмотреть спортивную базу, возможно в скором времени перейду выступать в спортроту ЦСКА.

Физрук Альберт Николаевич радостно кивнул. Он болел за ЦСКА и такое известие его явно обрадовало.

— Ну и раз уж я тут… руководство части попросило меня… честно говоря, ни разу не проводил «Зарницу», хотя в школьные годы, помню, доводилось участвовать. — Он развернул карту, протянутую военруком, посмотрел на круги разного цвета, прочитал написанные печатными буквами указания для каждый из условных армий и сообщил: — Что ж… Могу обещать, набегаемся мы вдоволь, от души! — тут он, кажется, немного повеселел.

— Командующим армии синих назначается физрук Альберт Николаевич, армию зеленых возглавит военрук Николай Николаевич, а партизанами будет руководить…

Головы синхронно повернулись к улыбающейся и какой-то особенно красивой в этот момент Галине Самуиловне.

— Повезло кому-то, — послышался негромкий голос из толпы.

— Буду командовать я сам, — закончил Шаров и в воздухе пронесся вздох разочарования.

Но больше всего был разочарован Витя. Он стоял, совершенно ошарашенный, и смотрел на классную, которая крутила головой, не понимая, чем займется на игре она.

— А классная руководительница 6 «Б» Галина Самуиловна организует судейство игры. Все основные и промежуточные итоги должны быть немедленно доставлены к ней в передвижной штаб, который находится в избушке на поляне позади полигона. — Шаров ткнул пальцем в карту, потом перевел взгляд на притихших школьников и показал рукой за холм. — Во-он там будет находиться главный штаб, медсанчасть и Галина Самуиловна. Задача понятна?

— Да, — раздались голоса.

— Тогда… командующие армиями... подойдите ко мне и получите задания. Позади вас уже открылся склад, где прямо сейчас вы сержант выдаст учебное вооружение, противогазы и рации.

Ребята зашевелились, началось броуновское движение — каждый пытался отыскать свою группу и хотя их было всего три, получилось это далеко не сразу.

Наконец, когда отряды организовались, Шаров оглядел плац и скомандовал (Витя при этом подумал, что у него довольно хорошо получается управлять школьниками, будто бы он делал это в десятый или даже сотый раз):

— Внимание! — Шаров взглянул на часы. Витя заметил, что это были дефицитные электронные часы с четырьмя кнопками и музыкой — предмет мечтаний каждого школьника и большинства взрослых. — Объявляю военно-патриотическую игру «Зарница» открытой! Пусть победит сильнейший!

Отряды тут же сгрудились вокруг своих командиров. Галина Самуиловна, перемолвившись парой слов с военруком, направилась в штаб. Рядом с ней шли две девочки из «А» и «Б» класса — видимо, помощницы и невысокий солдат в выцветшей форме — он нес рацию и большую сумку с красным крестом на боку.

— Та-ак… — услышал Витя над ухом и побледнел. Это был голос Шарова. — Ну что, партизаны, зададим жару! Нам нужно добраться до этой точки, — спортсмен развернул карту и показал на квадрат, очерченный красным кружком. — Исходя из поставленной задачи, где-то здесь ранее была сброшена на парашюте рация. Нам нужно ее отыскать и доложить о прибытии на место. Потом по оврагу мы должны дойти до водоема, на берегу которого спрятаны сигнальные ракеты. Этими ракетами нам нужно обозначить цель для артиллерийского залпа, после чего отойти в укрытие. Задача ясна? — он оглядел обступивших его ребят.

Когда взгляд его наткнулся на Витю, пытающегося спрятаться за низкорослого Давида, по лицу Шарова пробежала тень. Он одновременно и узнал, и не узнал школьника, который не так давно проник к нему в раздевалку и пытался сообщить какие-то фантастические вещи, в которые Шаров, разумеется, не поверил. Но горечь поражения была еще слишком свежа.

— Ты?! — вырвалось у бегуна.

Все повернулись в сторону Вити, а он был готов провалиться сквозь землю от стыда и ужаса.

— Э… — промямлил Витя, не зная, куда ему деваться.

— Так! — словно опомнившись, сказал Шаров и быстро оглянулся. — Чего стоим? Армии уже двинулись за вооружением, а мы топчемся на месте! На старт, внимание, за мной марш!

Он резко сорвался в сторону пролеска, который начинался сразу за опустевшим плацом. Отряд юных партизан переглянулся и рванул вслед за командиром. Никому не хотелось показаться тугодумом, тем более что Лена стартовала быстрее всех.

— Ты… ты что, его… знаешь? — задыхаясь чуть ли не на старте бросил Вите Червяков.

— Ага, видел на стадионе неделю назад, — Витя старался не отставать, но Шаров бежал довольно быстро, потому поначалу было трудно держать дыхание.

Больше Червяков вопросов не задавал, но было видно — он уже трижды пожалел, что попал к «партизанам». Бегать он категорически не любил и теперь плелся позади всех, глухо матерясь и не скрывая своего недовольства.

Под ногами группы трещали сухие ветки, шуршала листва и постепенно лес сгустился, как бы сомкнулся за ними. Смолк неясный гул со стороны части, справа на поляне мелькнула та самая избушка, где располагался главный штаб. За нею начинался высокий хвойный лес. Сосны росли друг от друга на приличном расстоянии и бежать по мягкой, усеянной бурыми иголками тропинке было одно удовольствие. В кустах покрикивали невидимые птицы, и Витя поймал себя на мысли, что этот Шаров может даже и ничего. В смысле, ничего страшного не случилось и уже не случится.

Трепыхающийся хвостик Лены Евстигнеевой прибавлял сил и внезапно он почувствовал прилив какого-то безграничного, ничем не обусловленного счастья. Он вдруг подумал, что напоенный хвойный ароматом тихий спокойный лес, это, хоть и серое, но такое уютное небо, мягкий шелест бегущих ног и даже отвратительный Червяков — все происходит сейчас не случайно! Есть в этом какой-то свой, пока ему не понятный, но особенный смысл. В это мгновение он остро почувствовал, что нет ничего сладостнее настоящего, того самого, когда нога погружается в мягкий сосновый дерн, и не нужно никакого будущего, потому что настоящее — куда лучше!

Шаров чуть сбавил шаг, потом остановился, вытащил из кармана компас, сверился с картой. На лице его блуждала легкая улыбка. Было видно, что несмотря на сопутствующие обстоятельства, он тоже испытывает удовольствие от бега по осеннему лесу.

— Эй, — крикнул он задыхающемуся Червякову. — Тебя как зовут?

Тот догнал группу, тяжело нагнулся, положил руки на колени.

— Костя, а что?

— Бросай курить, Костя, а то через пару лет на второй этаж не сможешь без одышки подняться. А там и инфаркт не за горами.

— Какой инфаркт?.. — начал было Червяков, побледнев, но Шаров тут же прервал его.

— Я тоже курил с шестого класса, и если бы военрук не поймал меня как-то на пожарной лестнице, как думаешь, смог бы я стать мастером спорта?

Червяков снова хотел что-то сказать, но Шаров вскинул руку, посмотрел на часы, которые оказались вовсе не «Электроникой», а очень дорогими «Casio» и парень тут же закрыл рот. Часы на всех производили магическое впечатление. Понятно, что не каждый мог на такие заработать и тем более достать. — Это я из Берлина привез, — как бы подкрепляя свои слова, сказал Шаров. — Нравятся?

Червяков медленно кивнул.

— Бросишь курить, подарю, — сказал Шаров и оставив стоять Червякова с открытым ртом, снова рванул вперед. — Отряд, не отстаем, — послышались его слова. — У нас минут двадцать, чтобы добраться до точки.

В стороне от тропинки, по которой они бежали, Витя заметил деревянный колодец и ведро. Тут же захотелось пить, но ребята пронеслись мимо.

«На обратном пути нужно будет обязательно напиться», — подумал он, прибавляя скорости. Тропинка пошла вниз. Бежать было легко и свободно, иногда из-под ноги выскакивала небольшая шишка, Витя пинал ее и несся дальше. Позади слышалось тяжелое дыхание Червякова — однако ругательства поутихли. Видимо, второгоднику очень уж понравились импортные часы, и он захотел их заполучить любым способом.

Через десять минут Шаров остановился под огромной, словно из сказки, сосной. Он открыл вещмешок, висевший у него на спине, достал флягу с водой и дал каждому из группы сделать несколько глотков.

— Так, здесь мы свернем, — он указал на едва заметную тропку за сосной. — Вдоль ручья идти метров двести. Смотрите внимательно, где-то на его берегу мы должны отыскать рацию. Неизвестно, есть ли какие-либо приметы. На карте, — он развернул довольно большую карту и ребята сгрудились вокруг него, — очерчен круг предполагаемого поиска и крестик. Как именно замаскирована рация, нам неизвестно. Так что, не пропустите!

Лес стал более густым. Как-то незаметно они стали плечом к плечу и пошли вперед — один смотрит направо от тропки, другой — налево.

Витя не понял, как получилось, но, когда его рука коснулась чьей-то кисти, его словно током ударило. Рядом с ним как ни в чем ни бывало, шла Евстигнеева, впереди шагал Давид с Лизой Клюевой, позади — Денис Крутов и Петя Марченко.

Замыкал строй Червяков, который плелся один.

Витя почувствовал, как стучит его сердце. Иногда, когда тропка становилась совсем узкой, их руки непроизвольно касались друг друга и он вздрагивал, пытаясь растянуть этот миг. Всматриваясь вперед, разглядывая кусты и поваленные деревья, Витя бы все отдал, чтобы тропинка эта никогда не заканчивалась.

Где-то наверху затрещал дятел, ухнула и принялась отсчитывать годы кукушка.

«Сколько бы нам ни осталось, — вдруг подумал он, — пусть этот миг длится вечно».

Слева журчал ручей. Когда из-за деревьев выглянуло его русло, оказалось, что он не слишком широкий — около полутора метров.

— Теперь смотрите особенно внимательно, — тихо сказал Шаров.

Почему-то в лесу все они говорили полушепотом, будто кто-то в этом безлюдном уголке мог их услышать.

Они прошли еще метров тридцать, когда Давид вдруг остановился и задрал голову вверх.

— Смотрите! — сказал он едва слышно.

Шаров, ушедший вперед метров на десять, вернулся и посмотрел вверх.

На сломанной ветке здоровенной сосны, с обратной ее стороны, почти невидимый, на высоте около трех метров висел вещмешок.

У Вити заколотилось сердце.

— Нашли, — тихо сказала Лена и сжала его руку.

— Молодец! Я и то не заметил! — похвалил Давида Шаров, подошел к сосне и похлопал дерево по стволу. — Осталось снять наш груз. Кто полезет?

— Я! — неожиданно для себя выпалил Витя. — Я полезу! — он вдруг вспомнил, что отлично лазает по канату, а дерево для него — и вовсе плевое дело.

Шаров оценивающе взглянул на парня.

— Ну что ж… Давай, попробуй. Только смотри, рация, если, конечно, это она, — довольно тяжелая. Килограммов десять.

— Двенадцать, — поправила Лена.

— Да. Тем более.

— Хорошо. Если готов, лезь мне на спину и вперед.

Витя кивнул, забрался на подставленные руки Шарова, перелез на плечи и схватился за шершавый ствол.

Краем глаза он заметил, как злобно смотрит Червяков и как внимательно следит за его движениями Лена.

— Ползи чуть правее, — шепнул Давид и Витя сразу же последовал совету.

Действительно, справа на дереве торчала ветка, за которую он ухватился, подтянулся и в несколько уверенных движений оказался возле вещмешка. Грудь и руки горели от твердой и острой коры, вонзавшейся в кожу.

Витя протянул руку, подхватил лямку сумки и встав ногой на сучок ниже, снял ее. Теперь нужно было как-то спуститься.

— Чтоб ты свалился, — раздался тихий шепот внизу и левая рука, которой он держался за ствол, предательски ослабла.

Витя почувствовал, как от желудка к мозгу поднимается волна паники. Он не выдержит и упадет, опозорится на весь отряд и, самое страшное, — в глазах Лены. Левая рука едва не разжалась. Скрипнув зубами, парень перебросил лямку сумки через голову, обхватил ствол двумя руками и, перебирая ногами, начал съезжать вниз.

Когда ноги коснулись земли, от боли и напряжения потемнело в глазах.

— Ты же мог ее просто бросить, — посмотрев ему в глаза, уважительно сказал Шаров.

С трудом разжав стиснутые челюсти, Витя ответил:

— Тогда бы мы не смогли передать сообщение. Она бы разбилась.

— Да. Это так.

Шаров извлек рацию. Заодно в мешке обнаружились три пачки печенья «Земляничное» и две бутылки напитка «Тархун». Печенье тут же разделили на всех и, запивая божественным напитком, устроили небольшой привал, в ходе которого Лена заботливо замазала йодом довольно глубокие царапины на руках Вити.

Он периодически охал, но эта боль была столь сладкой, что он готов был покорить все сосны в лесу, лишь бы ее дыхание и сосредоточенный на его ранениях взгляд оставались как можно дольше рядом.

— Ну вот и все, — сказала она, забинтовав его запястье. — Жить будешь!

— До свадьбы заживет, — раздался голос Червякова позади, и Витя покраснел так, что начали гореть и щеки, и уши и все лицо разом.

«Чертов Червяков! — подумал он. — Чертов гад Червяков!» — Но украдкой он посмотрел на Лену и ему показалось, что она тоже немного покраснела и уж точно смутилась.

«Если бы можно было сейчас ее поцеловать», — метнулась в голове мысль, прерванная приказом Шарова:

— Рация готова к работе! Кто передаст сообщение о прибытии партизанской группы на место?

— Я, — сказала Лена. Она медленно передала незаконченный бинт Вите и посмотрела ему прямо в глаза. От этого взгляда по его спине побежали мурашки. — Я знаю азбуку Морзе.

— Давай… кажется тебя зовут Лена Евстигнеева?

— Да.

— Давай, Лена. На тебя вся надежда.

Ребята обступили радиостанцию. Лена надела наушники, включила рацию, рука ее легла на ключ, и она, сосредоточившись, начала отстукивать радиограмму.

Витя подумал, что все это похоже на какое-то кино, на сон, но что угодно, только не на реальность.

Он даже специально ощупал себя, уколол булавкой, которую мама всегда пристегивала на всякий случай, но проснуться не удавалось. Сон не проходил. Лена Евстигнеева сидела перед ним на корточках, рядом с ней на пеньке стояла рация, а ее тонкие пальцы нажимали на ключ, пересылая в эфир непонятные ему отрезки из длинных и коротких сигналов. Тире точка точка тире тире тире…

−• •− −− −• ••− •••− −• •− •−−• −−− −− −−− −−•− −••− −•− •−− •− −•• •−• •− − −−••• •−−

… Витя сбился со счета и пожалел, что не потратил часть свободного времени и не выучил азбуку Морзе.

— Все, — сказала Лена, быстро оглянувшись. — Готово! — Она посмотрела на лист, где было записано сообщение и протянула его Шарову.

— Отлично. — Он взглянул на часы. — Пока мы идем точно по графику. Теперь прячем рацию в укромное место, — он указал на темный лаз под упавшим деревом, похожий на нору. — Закидываем листьями и бежим по оврагу к озеру на юго-юго-запад, где нужно пустить сигнальные ракеты для наводки артиллерийского залпа наших армий.

Они быстро закопали рацию слегка мокрыми сморщенными листьями бурого цвета, накидали сверху веток. Шаров глянул на схрон и кивнул:

— Отлично! Возможно, нам еще придется ею воспользоваться.

— Мы сюда вернемся? — удивленно спросила Лиза Клюева, но Шаров ничего не ответил.

Лена как-то странно посмотрела на командира. Когда группа выходила на тропу, она быстро взяла Витю за руку, что немного его удивило и наклонилась, будто хотела что-то шепнуть, но почему-то тут же отстранилась.

В этот момент Шаров скомандовал «бегом, марш» и они понеслись по руслу глубокого оврага, на дне которого пролегала довольно утоптанная тропка. Витя бежал следом за Леной и гадал, что же она хотела, но не смогла (или не успела) ему сообщить.

Давид перебирал ногами молча. Он был необычайно мрачен, что на него совсем не походило. Тут и там из-под земли торчали толстые коренья, зацепиться за которые запросто можно было зацепиться ногой.

Высоченные сосны будто бы сомкнулись над оврагом и наступившая тишина, в которой слышалось лишь учащенное дыхание школьников, стала вдруг зловещей. Прямо над ними гаркнул ворон. Витя вздрогнул, посмотрел наверх.

Небо, почти скрытое нависающими деревьями, потемнело до черноты.

Его пробрал озноб и он, чтобы избавиться от какого-то странного, неприятного ощущения надвигающейся бури, задвигал руками и ногами еще энергичнее.

Глава 38

Майор прислушался к тишине, которую где-то за стеной буравил высокий звук гудящего трансформатора.

— Что? — встрепенулся он. — Как ты сказал?

Виктор покачал головой.

Короткая и яркая, ослепительная, словно вспышка фотоаппарата сверкнула в мозгу и тотчас погасла. За нею пришла боль. Он не ожидал такого острого приступа и пошатнулся, обхватив голову руками.

— Че-е-ерт!

— Что?! Голова?

— Да…

Шаров взял парня под локоть.

— Так… иди сюда… осторожно, не наступи на санитара.

Виктор все равно почувствовал что-то мягкое под ногой, но ему было не до милосердия.

Шаров довел парня до умывальника, повернул ручку крана с холодной водой.

— Ополоснись. Станет легче. У меня такое тоже бывает… с тех пор как… — он задумался. Вспышки мигрени, похожие на приступ у Виктора, преследовали его будто бы всю жизнь… по крайней мере, с того момента, как он поступил в университет МВД. Первый курс, пара по криминалистике, на него косятся сокурсники — ведь еще вчера он был известным спортсменом, чемпионом… господи, как же все быстро изменилось… Шаров поморщился, словно у него самого заболела голова и с ужасом подумал, что только этого еще не хватало.

Да, скорее всего, проблемы со здоровьем начались в университете. Он был старше всех на курсе и в целом учиться ему было не сложно и даже интересно — если бы не эти периодические вспышки, из-за которых на него начали косо смотреть. На практическом занятии по «Первый помощи» где-то в середине семестра он вдруг потерял сознание. Сначала доцент Лысенко, профилем похожий на Юлия Цезаря, подумал, что студент решил пошутить или вовсе уснул. После грозного окрика Шаров не пошевелился, продолжая лежать на парте. Занятия пришлось прервать.

Тем не менее, тщательное обследование не выявило никаких отклонений, ему разрешили учиться дальше. Но проблема не исчезла. Его постоянно преследовало ощущение провалов в памяти. Недосказанности. Словно бы кто-то взял и вырвал из его жизни не одну, не несколько страниц, а сразу целую главу.

Что могло случится? Почему некоторые события после рокового забега он не может вспомнить? Выпивка? Влияние алкоголя и стресса — такое он дал себе объяснение, но оно его не устраивало.

Что же произошло на самом деле, — вопрос не давал ему покоя. Травма головы? Падение с высоты? Может быть, какой-нибудь невероятный гипноз или сглаз? Будучи человеком совершенно не суеверным, Шаров, разумеется, не обращался к народным лекарям, экстрасенсам и прочим сомнительным специалистам, предпочитая проверенных, надежных докторов из системы.

Но те лишь разводили руками.

«Больше отдыхайте, пейте витамины, ограничьте спиртное, двигайтесь…» — вот и все советы, который ему удалось услышать в различных вариациях.

Но было кое-что еще… кое-что…

Позади себя Шаров услышал вздох, шум воды и обернулся.

— Ну как? Как ты?

— Вроде лучше, — ответил Виктор, растирая холодную воду по лицу.

— Что ты там заметил? На двери палаты… Тебе что-то показалось?

Виктор подумал секунду и кивнул. К чему отпираться? Они тут вдвоем и вряд ли ложь поможет им добиться общей цели.

— Да. Мне показалось…

Шаров напряженно ждал, вглядываясь в глаза парня и будто бы ожидая услышать от него нечто сокровенное.

Но тот лишь покачал головой.

— Мне показалось, что я увидел знакомую фамилию. Но… я не знаю этого человека, не помню такого. Вообще. Владислав Прокопьев. Вам что-нибудь говорит это имя?

Шаров посмотрел в окно туалета, выходящее на внешнюю сторону здания. Он увидел, как медленно открылись ворота и под ярким лучом прожектора проехала карета скорой помощи. Ворота закрылись.

«Куда они направились так поздно?» — подумал он.

— Нет. Пожалуй нет. Не слышал о таком.

— А… может быть… — Виктор осекся, но решил все-таки продолжить: — может быть вы когда-нибудь видели такой… как бы это сказать… спичечный коробок, а внутри… шершень. Знаете, такая большая оса?..

— Шершень? — Шаров медленно повернулся. — В спичечном коробке? Ты… откуда это взял вообще?

Виктор оторвал бумажное полотенце и вытер лицо. Глаза его в темноте блестели.

— Не знаю. Я видел. Просто видел, будто держу в руках спичечный коробок, потом открываю его, а там… шершень.

Шаров подставил кисть под текущую тонкой струйкой воду, намочил ее, потом провел по лицу.

— В конце первого курса наш препод по «Первой помощи», на занятиях которого я, так сказать, отключился первый раз, предложил сходить на консультацию к своему знакомому… который мог помочь мне. Внезапные приступы головной боли, похожие на мигрень, только гораздо более сильные. Честно говоря, я был уверен, что меня выгонят из универа, но специальная комиссия, которую собрали ради меня, ничего не обнаружила. И Лысенко посоветовал спеца, который принимал дома. Я долго ломался, потому что не верю ни в каких специалистов, особенно принимающих дома, но в конце концов, после очередного приступа согласился. В конце концов, я ничего не терял, а прием по дружбе был бесплатным. — Шаров пожал плечами. — Это сейчас полно специалистов по любому профилю, а тогда тех, кто занимался такими вот… психическими отклонениями днем с огнем не сыщешь. Да и чревато это было, особенно для курсанта милицейского вуза.

Виктор застыл у голой кафельной стены и расширившимися зрачками смотрел на майора.

— Собственно, ничего особенного не произошло. Я пришел, лег на кушетку. Потом… — Шаров встряхнул головой, будто пытаясь выкинуть из нее что-то и продолжил: — …потом услышал жужжание и посмотрел направо. Доктор сидел рядом на табуретке. В руках у него был коробок. Обычный такой, спичечный коробок. Довольно старый. Он держал его на раскрытой ладони и… в этом коробке что-то… жужжало. Мерный, протяжный, не скажу, что успокаивающий звук… я тогда очень удивился. Когда он чуть приоткрыл его, я увидел мохнатое тельце. Да, это несомненно был или шмель, или как ты говоришь — шершень. Вероятно, шершень, потому что размеров он был просто огромных.

— Господи… — прошептал Виктор.

— Доктор попросил меня сосредоточиться на жужжании. Что я и сделал. Больше ничего не помню. Однако, с того момента моя головная боль пошла на спад. Конечно, совсем не пропала, но… можно сказать, почти, почти исчезла… и самое главное, эти жуткие провалы в памяти… они как бы начали зарастать. чем-то заполняться.

Виктор смотрел на Шарова, будто перед ним в воздухе маячило привидение — страшное, ужасающее и… предельно реалистичное.

— Как такое может быть?

— Что? — спросил Шаров.

— У меня тоже… я тоже это помню… только…

Шаров быстро взглянул на Виктора, он уже догадался, о чем сейчас скажет парень.

— Ты — тоже? Тоже его видел? Ты держал его в руках?

— Да. И это был не сон, хотя… мне всегда казалось, что это именно сон — или детский, или взрослый, но какой-то расплывчатый, болезненный, и — слишком, слишком реальный и от которого вроде хочешь быстрее проснуться, а с другой стороны…

— Хочешь оставаться там… — тихо сказал Шаров, и Виктор кивнул.

— Да.

— Но как? Где это было?

Виктор ощупал позади себя холодный кафель, как делал это много-много раз когда-то давно, в том самом забытом сне.

— Здесь. Это было здесь.

С минуту они стояли друг против друга, будучи не в состоянии что-либо произнести. Мысли каждого были поглощены настоящим и прошлым. Пытаясь связать эти две тектонические плиты реальности, сошедшиеся прямо здесь, в этой точке — посреди замершего в глуши старого здания психиатрической больницы они встретились тут совершенно не случайно. И каждый видел что-то свое в глубине тех лет, что скрывала непроницаемая мгла.

После минутного молчания Шаров положил руку на плечо Виктора:

— Нам нужно идти. Ты сможешь?

Виктор кивнул.

— Если этот гад там… — Они снова взглянули друг на друга, пытаясь понять, об одном и том же человеке разговор или нет. — Я его пристрелю, — прошипел Шаров. Он быстро нагнулся, перевернул санитара на бок и сомкнул стяжку на худых запястьях.

— Чтобы сзади не напал, — буркнул майор.

Они вышли из туалета. В больнице стояла тишина, изредка прерываемая одиночными звуками спящих психов. Виктор снова взглянул на дверь палаты по другую сторону коридора. До его уха донесся едва уловимый шорох. Впрочем, это могло быть что угодно.

Шаров подкрался к пластиковой двери, из которой вышел санитар и осторожно глянул в щелку.

— Тихо! — он махнул рукой. — Идем!

За перегородкой располагался блок для санитаров и хозяйственные помещения. Они прокрались мимо кабинета, дверь которого была распахнута настежь. Внутри горела маленькая настольная лампа, а в белом чайном блюдце тлел скрюченный окурок. Форточка на окне была приоткрыта, оттуда, перебирая листы большой амбарной тетради, лежащей на подоконнике, периодически врывался свежий прохладный воздух.

На столе возле лампы покоилась связка ключей и Виктор сунул ее в карман куртку.

Шаров пошел вперед, прислушиваясь. У каждой двери он останавливался, осторожно нажимал ручку, но все было закрыто.

Следующая перегородка оказалась отделена решеткой, запертой навесным замком. Виктору пришлось повозиться, пока он подобрал нужный ключ. Сжимая довольно увесистую связку в руках, он поймал себя на мысли, что уже не раз делал так — только ключ был другим, странным, длинным, не похожим на другие.

Наконец, решетка поддалась.

Они взглянули друг на друга. По ту сторону их могло ждать что угодно. Шаров достал пистолет. Его зрачки в темноте казались огромными и зловеще блестели.

— Ну я и ввязался, — сказал он, нажимая ручку двери. — Черти что.

Центральный холл третьего этажа больницы был темен и тих. Посреди него покоились две огромные кадки с фикусами. На ветке одного из них на длинной нитке висела большая и круглая елочная игрушка. Она медленно, почти незаметно вращалась и серебряные звезды на ее боках магически перетекали одна в другую.

Прямо как в детстве, — подумал Виктор, замерев.

На нижнем этаже кто-то громко кашлянул. Звук разлетелся по больнице хлестким ударом и Шаров, подошедший к лестнице, встрепенулся, едва не оступившись.

Он взмахнул рукой, удерживая равновесие, схватился за перила, потом жестом показал, что опасности нет, но Виктор нутром почувствовал, как забилось сердце майора и задрожали его ноги.

Каждый резкий звук здесь вызывал всплеск адреналина и что-то в окружении, в атмосфере больницы было пугающим и даже отталкивающим. Виктор читал, что сковывающее ощущение неестественности, «киношности», будто смотришь на себя со стороны, называется дереализацией и может служить симптомом совершенно разных не совсем приятных психических состояний, требующих лечения как раз в таких местах.

Вот и сейчас он почувствовал, даже скорее увидел себя как бы немного сверху, со стороны сильно вытянутых, узких прямоугольных окошек высоко на стене. Увидел паренька, идущего вслед за человеком в белом халате, который держал в руках папку, за ними шла женщина, показавшаяся ему знакомой, но как часто это бывает во сне, он не смог вспомнить, кто она и откуда ее знает. Паренек шел медленно, опустив руки и понурив голову. Было видно, что идти за доктором ему сильно не хочется, но и сбежать он никак не может.

В этой небольшой процессии чувствовалось какая-то гнетущая безысходность.

Виктор увидел, как доктор прошел мимо фикуса, на котором висела все та же елочная игрушка и свернул направо. Он миновал первый кабинет, остановился возле двери второго, дождался, пока мальчик подойдет и открыл ему дверь. На лице его Виктор различил едва заметную улыбку. Можно было подумать, что так мужчина хочет подбодрить посетителя. Однако, глаза его оставались ледяными и бесстрастными, как у акулы. Так хищник улыбается, глядя на послушную жертву, следующую на заклание.

— Витя… — раздался голос женщины…

— Подождите нас снаружи, — сказал доктор властным голосом, пропустил мальчика вперед и закрыл за собой дверь.

Виктор моргнул и видение пропало. Шаров стоял посреди холла. В правой руке он сжимал пистолет.

— Я разнесу эту чертов склеп! — процедил майор сквозь зубы. — Камня на камне не оставлю! Сравняю с землей!

— Вторая дверь, — шепнул Виктор. — Вторая слева.

Они снова взглянули друг на друга и почти синхронно двинулись вперед. Плечом к плечу. Как когда-то…

Виктора ударило электрическим током и Шаров отпрянул.

— Ты чего бьешься? — прошипел он.

— Это не я.

Сердце у него жутко колотилось.

Они достигли двери, куда вошел мальчик с человеком в белом халате. Шаров поднял свободную руку и взялся за ручку.

— Если что, беги, — прошептал он. — Зови подмогу. Я буду отстреливаться, пока смогу. Только не через главный вход, а также как мы и пришли. Понял?

Виктор кивнул. Нервы его были на пределе.

Едва уловимое звучание музыки доносилось из-за двери, над которой висела позолоченная табличка с большими черными буквами:

«Главный врач, д.м.н., профессор Инин Я.А.»

Их взгляды пересеклись. Майор кивнул, и Виктор кивнул ему в ответ. Больше слов не требовалось. Полицейский надавил ручку двери и с силой толкнул ее от себя.

Дверь открылась неожиданно легко, и они ввалились в просторное, утопающее в полутьме огромное помещение, больше похожее на актовый зал.

Не успев опомниться, Виктор вдруг почувствовал леденящий холод, скользнувший по лицу и рукам, прокравшийся за шиворот куртки и заставивший его съежиться. В комнате было очень, очень холодно. Даже холоднее, чем на улице, хотя и там температура в это время суток вряд ли превышала семь градусов.

Шаров поднял ствол пистолета и нацелил его в темноту. Там, спиной к ним, в мягком кожаном кресле, напротив заглохшего камина, сидел человек. Его седая голова не шелохнулась, когда они ворвались в кабинет.

Мужчина смотрел прямо перед собой и было непонятно, жив ли он вообще или давно уже превратился в холодный окоченевший труп.

— Руки за голову, — медленно процедил Шаров. — Одно лишнее движение и я стреляю…

Человек в кресле даже не шелохнулся.

Слева от него, возле окна без решетки стоял гигантских размеров стол, на котором виднелся мраморный письменный прибор и белый лист бумаги.

Перед столом, на небольшом секретере поблескивал старинный проигрыватель или даже патефон, на котором крутился диск, но музыка уже закончилась, и игла прыгала у центра пластинки, как заведенная. В комнате витал едва уловимый запах пряных духов или парфюма, показавшийся Виктору знакомым.

Он не знал, что дальше делать. Подойти ближе? Ждать указаний Шарова? Похоже, майор и сам опешил.

— Руки на голову, — повторил медленно полицейский. Слова разлетелись по пустому кабинету, как по хрустальному залу.

Шаров покачал головой.

— И не таких усмиряли, — вырвалось у него. — Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. — Он сделал шаг вперед, продолжая целиться в седую, похожую на Луну, голову, а другой рукой доставая из кармана стяжки.

— Ты задержан по подозрению в серии убийств, совершенных с особой жестокостью и насилием…

— Стой, где стоишь, — раздался вдруг мягкий вкрадчивый голос и Шаров будто не стену наткнулся. — Для твоего же блага.

Полицейский бросил быстрый взгляд на дверь, ожидая, что вот-вот оттуда появится стая дюжих санитаров, готовых прийти на помощь своему предводителю. Возможно, даже отряд быстрого реагирования или ребят из вневедомственной охраны. С одной стороны, свои разбираться не будут и это могло осложнить дело, с другой — уж лучше свои, чем неизвестно кто. Но в помещение никто не ворвался, топота шагов за дверью слышно не было — в больнице стояла гробовая тишина.

— Дело не в том, что вы оказались проворнее и даже умнее, чем я думал, — продолжил мужчина. — А в том, что сейчас ваши жизни висят на волоске.

Шаров сделал еще один шаг. Виктор почувствовал, как немеют пальцы на руках. Изо рта вырвалось облачко пара.

— Опусти пистолет, Шаров. Это тебе не поможет.

— Что ты несешь? Руки за голову, последний раз предупреждаю!

Мужчина слегка повернулся, но этого хватило, чтобы не просто мороз, а ледяная стужа сковала Виктора. Шаров замер на полушаге.

— Вы? — только и смог он сказать. — Но я…

Виктор покачал головой. Как все так получилось? Как он мог забыть? Как?!

Психолог, Яков Абрамович, к которому после освобождения из колонии он пришел на прием, стараясь вспомнить… Ведь он нашел его по объявлению? Или нет? Как принесли его ноги к той квартире в хрущевке?

— Не ожидал, Илья Андреевич?

Шаров скрипнул зубами, все его тело напряглось, он был готов к прыжку, но доктор опередил его.

— Прежде чем ты меня наконец-то арестуешь, позволь кое-что показать.

— Не нужно мне ничего показывать, гад! — прошипел Шаров. Глаза его налились кровью. — Все эти годы я… как последний идиот… доверял тебе самое… самое важное! Я просто… отстрелю тебе башку. И все дела. Свидетель скажет, что ты бросился на полицейского при исполнении.

Виктор кивнул.

— Хорошо, — неожиданно согласился мужчина. — Стреляй. Только пусть Витя подойдет к столу и прочитает, что написано на листе. Это все. Потом можешь меня арестовать, застрелить, все что угодно. Я в твоей власти. В конце концов, ты нашел меня. Я уже не верил, что это когда-нибудь случится.

Шаров дернул подбородком, жестом показал Виктору, чтобы тот подошел к столу.

— Посмотри, что там.

Виктор сделал шаг и почувствовал, как от холода хрустнули замерзшие суставы. С трудом переставляя ноги и поглядывая на доктора, он дошел до стола, потянулся за бумагой, подхватил ее двумя пальцами и перевернул.

Быстро пробежал написанное глазами, потом еще раз. Мертвенно-бледное выражение его лица стало и вовсе гипсовым, превратившись в стянутую холодом маску.

— Что там? Что?! — нетерпеливо спросил Шаров, ежившийся от холода.

Виктор покачал головой. Он еще раз пробежал строчки глазами, потом медленно сделал пару шагов назад и развернул лист так, чтобы майор смог прочитать текст.

Это был старый, очень старый пожелтевший лист бумаги с обгоревшими краями и потемневшими линиями в местах сгибов. В верхнем углу зияло коричневатое отверстие. От бумаги разительно несло порохом. Шаров очень хорошо знал этот запах и с шумом втянул холодный воздух ноздрями.

Крупными печатными буквами, выведенными простым карандашом и обведенными несколько раз по контуру, было написано:

«ВНИМАНИЕ! ВСЕМ КТО ОБНАРУЖИТ ЭТО ПОСЛАНИЕ! В ХОДЕ ИГРЫ В ЗАРНИЦУ ПОСЛЕ ИНЦИДЕНТА С ОДНИМ ИЗ УЧЕНИКОВ 6 «Б» КЛАССА ШКОЛЫ НОМЕР 20, НАШ ОТРЯД ПОТЕРЯЛ ОРИЕНТИР И СБИЛСЯ С ПУТИ. ОДИН УЧЕНИК ЛЕГКО КОНТУЖЕН. МЫ ВЫШЛИ ИЗ ЛЕСА К НЕИЗВЕСТНОЙ ДЕРЕВНЕ, ЖИТЕЛЬ КОТОРОЙ ИСПУГАЛСЯ И УБЕЖАЛ. ДЕВОЧКА ПО ИМЕНИ КАТЯ ОРЛОВА, КОТОРУЮ МЫ УВИДЕЛИ У РЕЧКИ, ТОЖЕ ВЕЛА СЕБЯ СТРАННО. В КОНЦЕ КОНЦОВ ОНА СКАЗАЛА, ЧТО НЕ ЗНАЕТ ПРО ВОИНСКУЮ ЧАСТЬ И СПРОСИЛА, ПОЧЕМУ МЫ ЕЩЕ НЕ ЭВАКУИРОВАЛИСЬ. ДАЛЬНЕЙШИЕ РАССПРОСЫ ПОКАЗАЛИ, ЧТО ОНА ДУМАЕТ, БУДТО ОКАЗАЛАСЬ В 1941 ГОДУ. МЫ ПОНИМАЕМ, ЧТО ЗАРНИЦА ДОЛЖНА БЫТЬ МАКСИМАЛЬНО ПРИБЛИЖЕНА К РЕАЛЬНОСТИ. НО ВВИДУ ТОГО ЧТО У НАС ОДИН ЛЕГКО КОНТУЖЕННЫЙ УЧЕНИК, ПРОСИМ НЕМЕДЛЕННО ПРИОСТАНОВИТЬ ИГРУ, ОРГАНИЗОВАТЬ НАШИ ПОИСКИ И ОКАЗАТЬ НАМ ПОМОЩЬ. КОМАНДИР ОТРЯДА И. ШАРОВ.

P.S. НАША РАЦИЯ НЕ РАБОТАЕТ!

14 ОКТЯБРЯ 1984 Г»

После долгого молчания Шаров медленно опустил пистолет, который все это время был направлено прямо в голову мужчине в кресле.

— Это мой почерк, — сказал Шаров. — Я со школы пишу печатными буквами.

— Конечно твой, — согласился доктор. — Но ты, разумеется, ничего этого не помнишь.

Шаров покачал головой и вытер испарину на лбу. Несмотря на еще более усилившийся холод, он истекал потом.

— Не помню.

— Но иногда… — продолжил доктор и многозначительно замолчал.

— Иногда мне снятся сны про…

— Войну.

— Да. Про самое начало войны и я… будто бы я с отрядом школьников оказался…

Виктор резко вздрогнул.

— Граната, — вырвалось у него. — Там взорвалась граната. — И он взглянул на Шарова. — Вы… вы помните?

Майор изменился в лице. Решительные, волевые черты исказились судорогой.

Он поднял левую руку и быстро взглянул на запястье.

— Тринадцать тридцать семь. У меня в руках ракетница, я посмотрел на время и поднял ее к небу. В этот момент раздался взрыв.

Жуткое молчание воцарилось в ледяном кабинете.

Наконец голос с хрипотцой сказал:

— Да, судя по засекреченному докладу командира части, так все и было. Взорвалась граната, похищенная из оружейной комнаты одним из учеников. И если бы вы не вернулись, его бы отдали под трибунал.

— Так мы вернулись… — с легким торжеством сказал Виктор.

— Не обольщайся, Шаров. Вы вернулись только потому, что помогли себе сами. С моей помощью. И прямо сейчас и здесь вы должны решить, что делать. Или поверить во все это и броситься на помощь группе ребят, попавшей в ужасный сорок первый год, или арестовать меня и передать властям.

Виктор и Шаров переглянулись. Шаров как полицейский задал первый интересовавший его вопрос:

— Тебе-то это зачем? Даже если предположить, что весь этот бред — правда, какая тебе с этого польза?

В окно ударил сильный порыв ветра, стекло завибрировало. Виктор вздрогнул.

Мужчина в кресле положил руки на подлокотники, вздохнул и медленно поднялся, повернувшись к мужчинам. Теперь лицо доктора стало отчетливо видно — света от яркого фонаря за окном как раз хватало, чтобы очертить тонкие бесстрастные черты с притягивающим гипнотическим взглядом.

Виктор поежился. Сколько раз он видел этого человека перед собой, но даже и в мыслях не возникало, что это и есть тот самый Моцарт. Сколько историй, болезненных, жестоких, странных и безумных поведал он, проходя сеансы гипноза и психотерапии, не утаивая ничего — потому что так нужно было для его же, Виктора пользы. Сколько? Он не помнил. Вероятно, этот человек знал его жизнь лучше, чем он сам.

Быстро взглянув на Шарова, Виктор понял, что полицейский переживает те же противоречивые чувства и думает о том же самом. Волевой подбородок майора медленно опускался и поднимался, словно Шаров подсчитывал все те дни, когда ложился на кушетку и рассказывал, рассказывал, рассказывал — а потом забывался и проходило долгожданное облегчение, освобождение от гнетущей тяжести и какой-то странной недосказанности, незавершенности и зыбкости всей его жизни.

— Я — помимо прочего, господин майор, — произнес медленно доктор, — еще и ученый. И любопытство ученого тянет меня туда, куда никто еще не заходил. Когда я впервые услышал историю Вити, я не поверил своим ушам. Ведь я знал его отца. Более того, я даже… — тут мужчина осекся, увидев пылающий взгляд Виктора, но через мгновение продолжил: — … я подумал, что это классическая шизофрения. Галлюцинации, бред, вызванные тяжелой утратой. Но… когда он рассказал мне про стадион, про ставки, про бегуна, который… — Доктор посмотрел на Шарова, — который по всем законам должен был прийти первым, я понял, что тут что-то нечисто. В конце концов, я предположил, что часть этого бреда может быть… правдой. И связь с будущим в каком бы виде это не происходило, могла мне помочь. Конечно! — доктор вскинул руки к высокому потолку так резко, что Виктор с полицейским отшатнулись. — Вы только представьте, какие это сулит возможности! Впрочем, — он оглядел свой кабинет, — часть этих возможностей, которые я смог реализовать, вы можете наблюдать.

— Ты чертов маньяк, — процедил Шаров.

— Не отрицаю, — почти весело заявил доктор. — У меня есть определенные наклонности не слишком, так сказать, поощряемые обществом. Но кто из нас не без греха? А, Шаров? Ты разве не избивал до полусмерти задержанных в дальней комнате своего опорняка? Не обирал их до нитки? Не фабриковал дела, когда нужно было сделать план?

Шаров поежился, лицо его посуровело.

— Не твое дело, скотина… Руки за спину или я…

— Ведь я знал, что вы придете.

Шаров замер, глядя на доктора, скрестившего руки на груди.

— Да-да. И дело даже не в том, что я вам просто внушил это. В конце концов, вы люди свободные, обладаете до известной степени свободой воли. Дело в том, что в тот день вы спаслись. Вы выбрались оттуда, понимаете?

Шаров с Виктором переглянулись.

— И что? Понятно, что мы выбрались, иначе бы тут не стояли.

Впрочем, Шаров говорил это неуверенно, по лицу было видно, что он не совсем понимает, о чем речь.

Доктор усмехнулся.

— Не-ет! Сами по себе вы не могли оттуда выйти. Вам помогли.

— Кто? — спросил дрожащим от холода голосом Виктор.

— Я вам помог.

Это заявление Шаров уже не смог вынести и двинулся на доктора, но тот не шелохнулся.

— Об этом мне рассказал Витя в тот вечер, когда нашли вашу группу, чумазую, исхудавшую, голодную и страшную. Вы словно на войне побывали. Витя был в бреду, мне позвонила… Ольга Викторовна, она должна была привезти мальчика на сеанс, но тут все это случилось. Зная, что я хороший специалист по психическим травмам, к тому же работал в горячих точках и знал его отца, она попросила меня срочно приехать и осмотреть ребенка. Что я и сделал. Разумеется, в рассказы ребят, конечно, никто не поверил. Оставался Шаров, он все помнил и это была проблема для официальной медицины. Разумеется, ни о каком спорте речи уже не шло и его определили в милицейский вуз, где он стал испытывать огромные проблемы. Я следил за твоей учебой и разумеется, мне ничего не стоило подойти к некоторым преподавателям и посоветовать молодому человеку обратиться к психотерапевту. Бесплатно, по знакомству. Что они и сделали с большим удовольствием, потому что никому не хотелось видеть у себя на парах падающего в обмороки и рассказывающего дикие истории студента — будущего следователя.

Постепенно в ходе наших лечебных сессий мне удалось вытеснить воспоминания Шарова, именно поэтому ты ничего и не помнишь. Слишком все это было болезненно. Не по причине, что там произошло что-то ужасное, хотя и это тоже, а просто сами представьте — молодой следователь вдруг начинает говорить совершенно крамольные вещи, что он, мол, побывал в сорок первом году. Куда отправят такого следователя? Разумеется, в дурдом. Я знаю, что случилось с вами и как вам помочь, потому что вы сами мне об этом рассказали. И если вы не верите мне до сих пор, то… — он поднял руку и показал в темный угол, где стояла почти незаметная черная кушетка. — Прямо сейчас я могу вам это доказать. Но вы верите. Потому что знаете — так все и было.

Где-то этажом ниже раздался громкий отрывистый крик, который тут же умолк.

Доктор продолжил:

— А этот листок с вашим сообщением я нашел на территории части, где вы его и оставили, в старом блиндаже, который к восемьдесят четвертому году оказался полностью засыпан. Нет, не сразу, конечно. Кто бы меня тогда туда пустил? Через семь лет, когда от Советского Союза уже ничего не осталось, часть была расформирована и ее территория превратилась в заброшенный, поросший бурьяном район. Тогда-то я окончательно понял, что все, рассказываемое вами — правда. До этого меня терзали смутные сомнения, что это какой-то необъяснимый случай группового помешательства, на котором вполне можно было заработать международное признание в психиатрическом сообществе. На обратной стороне листа есть отпечаток пальца — нечеткий, оставленный кровью. Раньше анализ ДНК был недоступен, а сейчас это можно сделать за пару дней. И я снова решил проверить себя. Не ошибся ли я где-то? Я сделал анализ. Как вы думаете, чья это кровь?

Шаров посмотрел на Виктора.

— Ты помнишь, как полез за рацией? Ты должен это помнить, — настойчиво произнес доктор.

— Да… — и вдруг эта часть воспоминаний проявилась так живо, что Виктор отшатнулся, будто высоченная сосна находилась прямо перед ним. — Она висит довольно высоко, но…

— Но ты решил выпендриться.

— Да, там… там была… Лена.

— Ты тоже это помнишь, — медленно сказал доктор Шарову.

Тот уставился широкими зрачками в темноту.

— Ты залез на дерево, снял сумку, но не бросил рацию, а спустился вместе с ней, — тихо сказал Шаров. — Хотя мог бы…

— Потому что она бы разбилась… — посиневшими губами прошептал Виктор.

— Вот заключение экспертизы, можете почитать, — доктор достал из кармана пиджака свернутый листок и протянул его Виктору.

Тот развернул бумагу, пробежал ее глазами, затем передал Шарову.

— Институт криминалистических экспертиз? Наш? — удивленно взлетели брови майора.

— Больше доверия, — сказал доктор.

Шаров прочитал краткую справку об анализе, свернул ее и положил себе в карман.

— Это все понятно…

Не успел он закончить, как вдруг за окном раздался крик, потом взвыли сирены и стены кабинета окрасились в цвета проблесковых маячков.

Трое мужчин посмотрели друг на друга.

Взгляд доктора был недоуменным, даже слегка испуганным. Шаров быстро подошел к окну, глянул вниз и сказал:

— Похоже, что наши. Но… откуда?

— Это я вызвал, — тихо произнес Виктор. — Там в фойе я подумал, что... что так будет лучше. К тому же появился сигнал на телефоне. Я отправил сообщение с координатами тете Оле, потому что боялся, что со мной может что-то случиться. В случае чего, она должна была сообщить в милицию.

— Черт!!! — глаза доктора сверкнули. — Ты хоть понимаешь, что наделал?! Вы же теперь никогда не выйдете из этого леса, останетесь в нем навсегда!

Шаров переводил взгляд с больничного паркинга, куда въехало сразу три полицейские машины, на доктора, потом на Виктора и обратно. Он никак не мог принять решение — желание арестовать маньяка было так велико, что перевешивало все остальное… кроме… желания жить.

— Что случится, если мы не вернемся? — отрывисто спросил майор.

— Я не знаю. Вы просто пропадете. Исчезнете. Колесо времени перемелет вас, не оставив и следа.

Виктору вдруг показалось, будет его сознание, руки, ноги, тело, — весь он сам, стали какими-то блеклыми и мутными. Такое бывало и раньше, но проходило, а сейчас он совершенно ясно понял, что на этот раз не пройдет. Возможно, он станет просто овощем в этой больнице, потеряв всякий человеческий облик и перестав мыслить…

Шаров дернулся, его глаза горели безумным огнем.

— Уходим, — крикнул он доктору. — У нас есть минут пять-семь, пока они не поднимутся и не заберут нас всех.

— Нет, — вдруг сказал Виктор. — Я никуда не уйду без Лены. Где она? Говорите!

Доктор остановился.

— Она… откуда ты знаешь, что она тут?

— Я тоже много что знаю, — ответил Виктор.

— Она в пятой палате. — Он запустил руку в карман и вынул ключ. — Быстро! Быстро! Палата слева, я проведу. Спустимся через черный ход в экспериментальной лаборатории! Если поспешить, можно избежать встречи с полицией!

Когда они выбежали из кабинета, внизу уже слышались голоса.

Крыло экспериментальной лаборатории отделяла решетка и двойной кордон с кодовыми замками. Главврач быстро справился с запором, двери за ними закрылись. За столом с включенным торшером сидела испуганная медсестра средних лет. Увидев доктора Инина, она вскочила, затем снова села и быстро сказала, протирая сонные глаза:

— Что-то случилось, профессор? У нас все тихо.

— Нет, все хорошо, Лидия. Это… мои гости. Вы можете идти к себе в комнату и лечь спать.

— Но…

— Я приказываю.

Лидия без слов вошла в комнатку позади себя и закрыла дверь.

— Палата там, — указал рукой доктор. — Быстрее!

Виктор вставил ключ в замок, над которой весела цифра «5», а на табличке рядом с глазком, напечатанная мелким машинописным шрифтом, виднелась фамилия «Евстигнеева Е.П. Параноидная шизофрения. Бредовые галлюцинации. Допуск 5+».

Он провернул ключ, открыл дверь и шагнул в темноту, чувствуя, как сердце в груди вот-вот выпрыгнет от волнения.

Глава 39

Вдалеке послышались мальчишеские крики, которые, впрочем, тут же умолкли. Витя улыбнулся на бегу — они уже успели прилично отдалиться от других школьников. Разумеется, им предстояло самое интересное задание. Он до сих пор не мог поверить, что ему так повезло — попасть в один отряд с Леной. Ее присутствие рядом словно окрыляло его, даже несмотря на шутки мерзкого второгодника.

Впрочем, выражение лица Лены в последние пять минут ему совсем не нравилось. Что-то определенно ее тревожило. Она все чаще поглядывала вокруг, лицо выглядело озабоченным и даже каким-то испуганным.

Но не будешь ведь спрашивать на бегу, что случилось.

Под ногами потрескивали сухие ветки и шуршали осенние листья. Ветра здесь почти не было, а тучи, кажется, даже немного рассеялись. Витя не мог понять, что же ее так могло взволновать. Ведь не могли же это быть его мелкие царапины, полученные при спуске с сосны!

Наконец, впереди показалось озеро. Точнее, это было, скорее болотце, размером в половину футбольного поля. Ручей впадал в него с приятным журчанием и поросший камышом берег располагал к привалу.

— Интересно, тут рыба есть? — спросил Денис Крутов, протирая толстые линзы очков.

— Конечно есть, — заржал Червяков. — Рыба-пиявка! Хочешь поймаю для тебя парочку?

Никто не засмеялся его шутке.

— Так, — объявил Шаров. — Прибыли на место обнаружения сигнальных ракет. — Он развернул карту. — С западной стороны озера должен быть помост и под ним в герметичной упаковке заряженная ракетница. Кто первый найдет, получит двойную порцию печенья!

Все кроме Червякова, смеясь и подшучивая друг над другом, ринулись искать тайник.

— А ты чего стоишь? — спросил, улыбаясь Шаров.

— Без меня хватит желающих! Я и так вооружен! — Червяков схватил лежащую на берегу длинную палку и принялся рубить ею высокий, в рост человека, камыш.

— Бросай ты это дело, друг, — сказал Шаров. — Вливайся в коллектив, а то трудно тебе будет, уж поверь.

— Как-нибудь разберусь, — ответил Червяков, продолжая свое занятие.

Шаров кивнул.

— Давай, разбирайся. Про часы не забудь, — и он отодвинул рукав спортивной куртки, глянув на время. — Та-ак… Тринадцать тридцать четыре. Мы успеваем по графику даже с опережением! Молодцы, ребята, — похвалил Шаров и тут же, словно в подтверждение его слов раздались веселые крики:

— Нашли, нашли! Вот она!

Через пару минут Шаров достал из мокрого водонепроницаемого мешка ракетницу и поднял ее над головой.

Оглядев ребят, он улыбнулся и сказал:

— Поздравляю! Вы отлично справились с заданием! Мы вышли на условную позицию. После сигнала войскам, нам останется отойти в укрытие, где мы и будем ждать залпа по врагу. Вы стойко преодолели все препятствия, но впереди еще вторая часть игры. И все же, я хочу сказать, что горжусь вами и с радостью пошел бы с таким отрядом на разведку или даже в бой!

Ребята засмеялись, кто-то захлопал в ладоши.

— Ну давайте уже, стреляйте, — послышался голос Червякова.

Шаров надавил гашетку ракетницы. Хлопнул выстрел, заряд вылетел из короткого ствола, семь лиц одновременно взглянули вверх и тут же воздух сотряс оглушительный взрыв. Из болота взметнулся столб черной воды, перемешанный с ветками и вонючей тиной. Земля содрогнулась и небо, только-только очистившееся от туч, стало безжизненно серым.

Чудовищная сила подняла его и отбросила далеко назад. Витя ударился головой о дерево и, прежде чем он потерял сознание, увидел беспомощную фигурку Лены на тропинке, заляпанную мокрыми черными кляксами.

Она смотрела на него огромными голубыми глазами и будто бы просила за что-то прощения.

— Но ведь ты не виновата, — прошептал Витя и мутная пелена безвременья накрыла его угасающее сознание.

***

Дорогие друзья! Первый том "Послания из прошлого" подошел к концу. Спасибо огромное, всем кто читал, комментировал, поддерживал и подбадривал! Мне это очень важно!

Я уже приступил ко второму тому и на днях выйдет первая глава. Чтобы не пропустить, заглядывайте на страничку и разумеется, будет отдельная публикация в блоге и на ДЗЕН.

Спасибо вам огромное и приятного чтения!

Ваш, Сергей Милушкин.