Посланец

Глава 1

Глава 1

Июль 1243 г. Смоленское княжество

Жара

Этим летом почти весь июнь шли дожди, заливая луга и посевы, а вот июль выдался ведренным, жарким. Ласковое солнышко за три дня высушило все, что только можно, выпарило с раскисших дрог лужи, нагрело водицу в озерах и реках, да так и продолжало палить. Народ уже и не рад был – жарко. Одначе, не роптали, понимали – для сенокоса да дл страды такая погода в самый раз приходится. Пусть уж лучше жара, чем дождь, да лето и должно быть жарким.

Опасались, правда, пожаров. На землях молодого боярина Павла – от Заболотицы до дальних выселок – ставили вышки, а на них – молодых глазастых ребят, пожары, дымы высматривать, а заодно и всадников – из далеких степей татей, что, говорят, завелись нынче, несмотря на то, что старый смоленский князь Всеволод Мстиславич с монголами задружился, да так, что те, года полтора тому назад явившись, княжество не пожгли, не пограбили, только в помощь себе попросили людишек воинских – смоленскую рать – воевать полночные страны. Ратью той молодший княжич Михайло Ростиславич командовал, а заболотский боярин Павел – первым его воином стал. Сам Орда-Ичен хан Павла приметил, нахваливал, даже, говорит, подарил саблю.

- Неужели, вот так взял и подарил? – изумленно хлопнул ресницами небольшой совсем паренек, лет, может, двенадцати – тощий, лохматый, босой, а руки все – в цыпках.

Его сотоварищ – тоже примерно такого же возраста, только чуть шире в плечах и повыше, да и волосом потемнее – поудобней прислонился спиною к старой березе, у которой оба и сидели, приглядывая за пасущимся невдалеке, на заливном лугу, стадом. Прислонился, потянулся, отмахнулся от овода:

- А чего ж, Лекса, не подарить-то? Наш-то боярин хоробр!

- Боярин-то хоробр, - улыбнулся Лекса. – Да только татары – до чужого добра жадные, о том все знают. Что? Не так, друже Микита?

Микита сдул с потного лба темную прядь, пожал плечами:

- Так, то они до чужого добра жадные, а до своего – может, и не жадные вовсе. Ты вот живого татарина видал когда?

Встрепенувшись, Лекса перекрестился на дальний холм, за которым, верстах в пяти, была уже Заболотица с недавно построенной церковью:

- Упас Господь, не привелось увидети!

Перекрестившись, отрок свесил голову набок, поглядел на товарища с лукавой улыбкою:

- А ты, Микита, татарина, что ль, видал?

- Не видал, врать не буду, - темненький паренек махнул рукой. – Однако, слыхал – говорят, татар в Телятниковских землях видали. А тут ж рядом! Враз сюда прискачут – пограбят, пожгут. Татары, они знаешь, какие быстрые – все о дву конь, а у кого – и три.

- Да ну тебя – о дву конь! – недоверчиво скривился Лекса. – Откель и лошадей-то столок набрать? Нешто татары богатые такие?

- Да уж не бедные!

- А не бедные – так зачем им нас, бедняков, грабить?

- А… а… - Микита ненадолго задумался, да тут же и выпали. – А поесть?! Сейчас, вон, выскочат из лесу, налетят, угонят все наше стадо.

- Да нет тут никаких татар!

- А вдруг есть?

Опасливо покосившись на синеющий за березовой рощицей лес – непролазную хвойную чащу – парнишка почесал затылок и, хмыкнув, прищурился:

- Вот, скажи, Лекса – если б татары наших коров увели… ну, не всех, ты б какую отдал?

- Да никакой!

- Ну, все-таки?

- Рыжуху, - привстав, Лекса посмотрел на стадо. – Больно уж она бодливая. Вона!

Приподняв рубаху, парнишка показал обширный, расползшийся по левому боку, синяк.

- Зазевался, она, змеина, подкралась, да ка-ак двинет рогом! Не, Рыжуху – не жаль, пущай ее татарва берет.

- А я б Белушку отдал, все одно – нетель. Рыжуха-то хоть яловка, может, скоро и стельной будет. А Белушка что? Нетель. На мясо только.

- Все одно – жалко. Белушка – она добрая, не то, что Рыжуха.

Шмыгнув носом, Лекса посмотрел в небо – густо-голубое, высокое, с белыми ватными облаками. Потом повернулся к напарнику:

- А где, Микита, пес наш? Что-то не слыхать давно.

- Так спит – где еще-то? Этакая-то жарень. Позвать его, что ли?

Парнишка вскочил на ноги, да собрался было кричать, однако, Лекса не дал. Ухватил за подол рубахи:

- Тихо ты, тихо. Пущай себе спит псинище, чужого, уж всяко, почует, взлает! А позови – так опять за нами на речку увяжется. Что, купаться-то не пойдем сегодня?

- Пойдем.

- А за стадом кто смотреть будет? Вот псинище пусть и смотрит. Нечего ему с нами не реку.

Микита уважительно покачал головой:

- Мудр ты, Лекса, аки змий.

- Сам ты змий. Так, на реку то идем, окунемся?

- Пошли! Что тут сидеть-то? Этакое-то сегодня пекло. И как там наши на сенокосе?

- А и там речка рядом. Охладятся. Ну, побежали?

- Побежали!

Сговорившись, ребята дружно припустили по лугу вниз, к реке, на ходу скидывая одежду. Так, с разбегу и плюхнулись в воду, поднимая тучею брызги, нырнули...

- А вот я к тому берегу быстрей тебя доплыву!

- А вот не быстрее!

- Поплыли?

- Давай!

И снова брызги, и смех – здорово.

Накупались пастушки, наплавались, вылезли на берег, порты натянув, зашагали к лугу. Вроде, как и ветерок небольшой подул – приятным холодком потянуло, да и выкупались на славу – охладились. Поглядев на стадо, уселись под старой березою – довольные, мокрые.

Лекса потянулся, прищурился:

- Ай, славно!

Микита всмотрелся в стадо… Привстал.

- Что-то Рыжухи нигде не видать. Не забрела бы в овраг, ноги б не переломала.

- Рога б лучше переломала. Да не пасись ты, в овраге ж пес нас, Черныш, завсегда спит, от жары хоронится. Что не так – так залаял бы.

- Это верно, - задумчиво кивнув. Микита повел взглядом по лугу. – И пса не слышно. Да и Рыжухи чтой-то нигде не видать.

Парнишка решительно вскочил на ноги:

- Пойду-ка, взгляну. А ты пока – костерок, ушицу вчерашнюю подогреем. Пора уж и поснидать.

- Пора.

Проводив взглядом приятеля, Лекса вскочил на ноги и принялся заниматься делом. Наломал хворостин помельче, вздул угли – и вот уже весело запылало пламя, еще небольшое, прозрачное, почти что невидимое.

- Ну, вот, вот…

Радостно потерев руки, отрок понемногу подкладывал в разгоравшийся костер хворост, не обращая никакого внимания на серые от золы щеки.

- Вот… Ну, где там Микита рыщет?

А Микита уже бежал к костру, махал руками. Как-то нерадостно бежал, заполошно… и лицо у него было такое… такое…

- Эй, эй, что случилось-то? – уже предчувствуя нешуточные неприятности, недоуменно заморгал Лекса. - Черныш в лес убег?

- Три коровы пропало! Рыжуха и еще две – дойных!

- Три коровы?!!!!

- Три… А Черныш… Идем, сам посмотришь.

Бросив костер, ребята пообжали к оврагу, где, за кустами малины, и обнаружился Черных – пес здоровущий, черный… только не живой – мертвый. И в боку – длинная такая стрела.

- Татары! – в ужасе прошептал Лекса.

Медленно ползли по небу облака, отражались в речке, с шумом срывающейся с плотины вниз, на широкие лопасти колеса расположенной тут же мельницы. Не только муку та мельница молола, хитрыми шестеренками колесо еще и с кузницей соединено было – поднимало вверх молот, да такой, что ни одному – даже самому сильному – кузнецу вовек не понять. А вода вот – запросто! И течение – сильно, и колесо – верхнебойное, с силой, с плотины, с высоты, вода падает. Хорошая мельница – и мука от нее, и кузня… и еще к кое-какому делу хотел ее приспособить боярин Павел, да пока вот руки не доходили – хватало дел в вотчине. А уж нынче-то – тем более – сенокос, да – вот-вот – страда. Мельницей-то можно будет и по осени, после, заняться.

Молодой парень, лет, может, пятнадцати – длиннорукий, тощий – сидел на плотине, свесив в воду ноги. Звали парня Налимом – потому что пронырливый был, верткий. Однако – слабосильный, на мужицкую работу не дюж; спасибо боярину-батюшке – приставил к мельнице за колесом да за плотиной следить. Работа – важная, внимательности требующая, не дай Бог, за лопастью не доглядишь, по весне, бывало и каменья, и бревна теченьем притаскивало – все колесо раздолбает, потом чини, делай, опять же – и мельнице, и кузне – простой. Однако, то все весною – нынче же благодать… хотя и тут деревину запросто принести может, выше-то по реке – бобры. Вот следил Налим – вода-то в реке не так просто к полтине телка- рогатки были поставлены, как раз от бревен шальных. В рогатках-то деревья и застревали, а уж Налим – шасть в челнок, да баром их, багром…

Вот и сейчас не так просто парень на плотине сидел – высматривал. А вдруг? Вскоре может случиться: бобры – они бобры и есть, грызут деревья, валят. Какое-то и не ухватят, упустят – вот и приплывет, да по быстрине в колесо-то ударит! Ежели увесистое попадется бревно… На то Налим и поставлен! Смотрящим. Сидел себе парень спокойно, болтал ногами, а вот и удочку закинул – может, кто и клюнет? Ага… вот-вот… вот круги пошли! Парень встрепенулся, потянул удилище, ощутив нечто такое, от чего сердце любого рыбака забьется в радостном предвкушеньи удачи… или неудачи – может, просто за корягу крючок зацепился? Может, и так… А вдруг – осетр или сом?

Вот и Налим – аж привстал… а сердце так и скачет, так и скачет, вот-вот из груди выскочит в воду… И в голову что-то ударило! Хорошо так, увесисто, звонко. Налим даже и не ощутил ничего такого – просто померк в глазах свет, резко, словно бы кто-то заткнул оконце в курной избе старым сеном. Застыл на миг парень… упала удочка в реку, а следом за ней полетел и Налим, застрял на рогатках, будто топляк, спиной кверху. Мертвый. Удочку же утащило течение, бросило на колесо, измололо лопастями. Да никто не видал того – сенокос, стража, все заняты, да и мельник к вечеру обещался быть – так просто, посмотреть -что пока молоть-то? Уж это все потом, после жатвы – как снопа высушены, да обмолочены, вот тогда… А кузнец с молотобойцем стучали себе в кузнице, да наружу не выходили – и что им у плотины делать? Хватало нынче заботы – косы отковать, обода набить на колеса тележные, серпы старые поправить. Вот и лежал себе, в рогатках застряв, мертвый парень, а рядом, в прозрачной воде, отражались белые облака и высокое голубое небо. Да еще – жаркое летнее солнце.

Ух, и жарило! Ладно, еще с утра – вполне терпимо, а уж после полудня-то – настоящий зной, такой, что хотелось поскорее скинуть себя всю одежду – да в воду, в воду, в воду! Вот и Малинка про то же думала, когда с дома на дальний покос бежала. Красивая девушка Малинка, юная, черноволосая, чернобровая – загляденье-ягодка, вот так и прозвали – Малинка. Платье на девчонке нарядное – беленого холста, с вышивкой ярко-красною – петухи, солнышки, месяц-месяцович – и по вороту, и по рукавам, и по подолу. Не просто так вышивка – оберег. Нечистая сила – то ясно – ждет не дождется, как ближе к телу пробраться: то через ворот попробует, то – рукавами, а то – змеища! – под подол нырнет. Нырнет, да тут же и вынырнет – оберег!

Бусы у Малинки – ах, не бусы, а загляденье – стеклянные, синенькие, прошлом летом в Смоленске, на ярмарке, купленные, в ушах - сережки с жемчугом, в волосах – ленты красные, а на левой руке - браслет серебряный, красивый-красивый – боярышни Полины подарочек. Не боса девка, да и на ногах – не какие-нибудь там лапти, а кожаные постолы! Издали (да и вблизи) глянешь – не скажешь, что крестьянка, покойника Ончифора-людина дочь. Боярышня, как есть – боярышня, особенно, как принарядится. А как же не наряжаться-то, коль сенокос! Оно, кончено, работа нелегкая, но ведь и веселая, в охотку. К тому ж – общая, у всех на виду. Бабы сено граблями ворошат, в снопы связывают, мужики – жнут, косят, стога метают. Парни на девок смотрят, девки – на парней – кто как в работе горазд? Да как же тут не приодеться? А вечером-то – тут же, на лугу, песни да хороводы! Девки самое лучшее на себя одевают – и платья, и бусы, и прочие украшения, что у кого есть. Летом праздники редки – страда, потому и сенокос – вроде как праздник. Людей посмотреть, себя показать… А парни-то, парни-то на Заболотице справные, особенно, один… кудрявый Микифор.

Подумала Малинка, зарделась, обернулась даже – а вдруг, кто следит, да мысли срамные подслушает? Показалось – дернулись позади кусты… Верно – заяц… или кабан на водопой побежал. Река – вон она, рядом. Омуток тенистый, Полина-боярышня там купаться любит – далече, и днем нет никого.Водица в омутке том прохладная, чистая. А кругом-то какая благодать! Вдоль дорожки – березки ровненькие, а ближе к реке - рядом - смородина, бузина, травы в пояс. Чабрецом душистым пахнет, сладким клевером. Разрослись на пригорке ромашки – в середине цветка солнышко желтое, а уж белые лепестки – лучики. Нравились Малинке ромашки, сейчас бы из них и венок… да только некогда, поспешать надо – недаром с сенокоса бегала, за стариками да малыми детушками приглядеть. Быстро управилась – накормила всех, напоила, детишкам постарше строго настрого наказала за малышами смотреть. Прихватила – не забыла – брусок, серпы-косы точить, вон он, брусок-то, на поясе, в плетеном из липы футлярчике-поноске. Тяжел, бьется о бедро – о сенокосе напоминает, словно говорит – не смотри ты, девка, по сторонам, о парнях не думай, на цветы не заглядывайся. Да как же не заглядываться-то! Вон их тут сколько – и колокольчики, и васильки, и анютины глазки. А вот и трехцветные луговые фиалки, а рядом – красные с белым – кошачьи лапки, а на пригорочке – иван-чай розовыми елочками покачивает, а вон и таволга – стебли высокие-превысокие, и почему-то медом пахнут. У берез – желтые с синим – как бусы – россыпи – иван-да-марья, чуть ниже к речке – щавель, Малинка сорвала, пожевала – кисло. Подошла к реке, постолы сняла, подогнув полог платья, в водицу зашла, наклонилась, зачерпнула ладошкой водицы напиться. Браслетик дареный на запястье сверкнул серебряным солнышком…

На берегу дернулись позади девчонки кусты. Злая стрела просвистела – меж лопаток пронзила Малинку. Упала девушка, и вода чистая кровью алой оросилась. Снова кусты дернулись, расступились травы, смятые кошачьи лапки жалобно так застонали. Или показалось то? Прошлепали тяжелые шаги по водице, тень над убитой склонилась… сдернула с руки браслетик, хмыкнула, сплюнула пробормотала про подарок да про какую-то ягоду… выругалась почему-то. И, снова взмесив песком воду, на берегу скрылась в кустах. А стрела черная меж лопаток несчастной Малинки торчала, покачивалась, словно живая. Она-то – живая, а девушка?

Небо после полудня побелело, не от облаков – от зноя. Навалившийся на землю жар плыл, медленно стекая к реке, где и таял, истекал исступленным потом с полуголых людских тел – заглодовские смерды спешно копали канаву от реки к ручью. Все правильно делали – мало ли, вспыхнет? Еще сразу после сева собирались копать, да все некогда было, а июль выдался дождливый, мокрый – вроде б и ни к чему канава. Теперь вот – в жару – копали, пожаров опасались, да и не зря: Заглодово – деревушка маленькая, в один двор, хоть и большая семья – человек чуть поболе двух дюжин – а все ж справных мужиков мало, случись что – кому от пожаров скот, пашню, да – не дай Бог – и деревню спасать? Отрокам, старикам да бабам? Вот и старались смерды, спешили – канава, ров целый – она все ж от пожара защита. Жара-то! Вдруг полыхнет? Да и было-то их всего трое - высокий рябой мужик, Никита Ослопень, да двое парней. Никита средь работников - за старшего и дело свое знал, зря не ругался, но и поблажки своим не давал, приглядывал. Вот и сейчас, лопату в землю воткнув, посмотрел вокруг, да парням крикнул:

- Эй, Офоня, Олешка! Там, у сосенок, пошире копайте.

- А зачем пошире, дядько Никита? Нешто у нас узко?

- Узко – не узко, а сосны – лес! Ну, как огонь верхом пойдет, по веткам – враз через канавицу перекинется, нечего было и копать. Нешто верхового пожара не видели? Страшное дело.

Оглянувшись, Никита размашисто перекрестился на видневшуюся невдалеке, у погоста, часовенку, и, поплевав на руки, снова схватил лопату.

Дело спорилось, да и ясно уже был виден конец – журчащий перелеска ручей, до него канаву-то и тянули. То, что до ручья – то заглодовским принадлежало, точнее – боярину Павлу, а уж они с этой землицы кормились, за что платили оброк (не такой уж и жирный, терпимый, дай Бог боярину долгая лета), да время от времени выполняли нужные в вотчине работы – извозничали, строили да ремонтировали дороги или вот, как сейчас, копали от пожара рвы. Копали, никто не роптал – хоть и сенокос, да и день летний – год кормит – понимали, что дело нужное. Лопаты у всех новые, целиком из крепкого дерева, по режущей кромке железной полоской обитые. И солнце плечи жгло, и жужжали, вились вокруг оводы да слепни – не обращали на них внимания – привычны. Копали смерды.

- Да помогут вам лесовики-боги, работнички!

Смерды на такие слова и оглянулись разом. Вышел из лесу, да прямо к ним старик – кряжистый, еще крепкий, похожий на старый, заросший зеленым мхом, пень с толстыми узловатыми корнями. Такой пень, ежели, не дай Бог, на огнище встретиться, нелегко и артелью целой выкорчевать – разве что поджечь сперва.

Странным показался старик, и одет странно – в рубаху посконную, длинную, едва льне до пят, каковых уж лет триста тут никто не нашивал, и бородища – до пояса, нос большой, ровно штырь, брови кустистые из под бобровой, несмотря на жару, шапки. На ногах – постолы зимние, за плечами – мешок, а на шее – ожерелье из голов мертвых птичьих. По ожерелью-то и признали: а старик-то - волхв! По ожерелью, да по словам – не Господа просил в помощь, а старых богов-лесовиков… коих тут еще почитали многие, и многие же – и в старых богов, и в Иисуса Христа одинаково верили. Пожалуй, таких двоеверов в те времена большинство было. Не в городах – в округе.

Потому и поклонились смерды почтительно, поздоровались, а старший – Никита Ослупень – спросил:

- Куда путь-дороженьку держишь, старче? Каким ветром в наши края?

Волхв, громыхнув ожерельем, отвечал замысловато:

- Иду дорожкой лесною, звериною тропкою, куда очи глядят, из Кудыкина да на Кудыкину гору. Вас вот увидел – подошел поздороваться, да спросить – куда вышел-то? Это что за деревня?

- Это-то? Заглодово, - отозвался старшой. – А вон за тем холмом – Опята, а дальше, по реке, за болотами – Заболотица.

Старик неожиданно засмеялся:

- Ну, ясно, что Заболотица – раз за болотами. Язм-то проходом у вас – в Ростиславль.

- В Ростиславль-то тебе, старче, по черниговскому шляху сподручнее. Вона, туда, промеж елок, иди, - Никита Ослопень показал рукою и вежливо предложил волхву водицы испить.

- А изопью, благодарствуйте, - пригладив бороду, поклонился старик. – Да с вами тут присяду, покалякаю покуда жара не спадет. Не бойтеся – работать вам не буду мешать, оно ведь, дело-то, разговору не мешает.

Старшой улыбнулся:

- Правда твоя, старче. Олешка, а ну-к, воды принеси.

Один их парней послушно метнулся в тенистые кусты за баклажкою. Принес, протянул с поклоном старцу. Тот взял и, сделав пару глотков, вернул с благодарностью:

- Вкусна у вас водица. В самом Смоленске такой нет.

- В Смоленске?! – радостно переглянулись парни. – Так ты, отче, из Смоленска-града идешь? Рассказал бы – как там, да что?

Никита Ослупень хотел было на них прикрикнуть – работать надо, а не лясы точить с захожим кудесником. Хотел было… но передумал – самому стало интересно послушать новости, а откуда их еще узнать, как вот не у такого вот странника? Тем боле, верно ведь дед и сказал – разговор делу не помеха. Потому и ухмыльнулся Никита, махнул рукою:

- А ну, копайте, робяты. А ты, старче, про Смоленск расскажи… ежели, конечно, не торопишься никуда.

- Не, не тороплюсь, - с готовностью откликнулся волхв. – Посижу вот малость.

Интересно говорил старик, про Смоленск рассказывал, про ярмарку, про князя старого Всеволода Мситиславича, и про молодшего князя Михайлу, с которым молодой боярин Павел вместе в татарском войске были.

- А что татары-то? – копнув, поинтересовался Никита. – Слыхал, много они городов пожгли, да наш князь, вроде, с ними дружен.

- Татары тоже разные бывают, - старик хмыкнул в бороду. – Как и мы, русичи. Которые есть смоляне, а иные – новгородцы, владимирцы да прочие. Для вдадимирца хуже рязанцев врагов нету! Вот так и татары… кто за царя-хана, кто за других. Вот и в ваших местах, слыхал, дикая татарва объявилась. Разбойничают по лесам, жгут.

- Про этих татар и мы слышали, - отвлекся от лопаты Офоня. – Неужто, правда? Ты сам-то их видал, старче?

Странник важно покивал:

- Видал, а как же! Едва жив ушел, хорошо – сподобили старые боги. Перун, Даждь-бог, Сварог, Мокошь. Вы-то хоть их чтите?

- Мы в Христа веруем, - недобро прищурился старшой. – Одначе, и со старыми богами не распрощалися.

- Это правильно.

Одобрительно тряхнув бородой, волхв еще раз с видимым наслаждением глотнул из фляги… посидел – смерды пока копали – потом поднялся на ноги:

- Все вашу воду выпил. Инда сейчас к ручью схожу, наберу.

Никита рванулся было:

- Да сами б мы…

- Ничего! Прогуляюсь… Да и вам лишний раз не бегать от дела важного.

Сказав так, старец быстро зашагал к ручью. Набрав воды, вернулся, протянул баклажку:

- Пейте! Хороша водица, студеная.

А чего б и не выпить? Коль на готово-то принесли? Уважил дед, говорить нечего.

Первым Никита глотнул, потом и Офоня с Олешкою. Странник улыбнулся, лепешками угостил работников. Хорошие лепешки – соленые, а соль-то богатство немерянное! И чего на лепешки ее изводить? Лучше б мясо на зиму засолить, рыбу…

- Что-что? – волхв приложил руку к уху. – Лепешки мои соленые? Да вы ешьте… и пейте чаще… вот, молодцы.

Первым упал Олешка – он помоложе всех был, за ним - почти сразу – Офоня, ну да и старшой – Никита – недолго крепился. Баклажку ото рта не успел оторвать – как в лазах потемнело, землица вокруг зашаталася, а кусты да деревья словно бы жидкими стали – и потекли, потекли, потекли…

А за канавою, в сосняке, кто-то в сухостой запустил огонька – кресанул огнивом. Сначала дымок смолистый поднялся, за ним – огонек маленький, а уж затем полыхнуло настоящее пламя! Охватило оранжевыми языками сосновые ветки, вспыхнуло на вершинах, клубясьь едким черным дымом. Чуть подул ветерок, того и хватило - пошел, пошел на Заглодово верховой пожар – незатушаемый, страшный – через канаву недокопанную вмиг перекинулся, загудел в деревах, запылал, будто второе солнце.

Глава 2

Глава 2

Июль 1243 г. Смоленское княжество

С добрым утром, любимая.

Заболотский боярин Павел в это утро проснулся поздно – засиделись намедни допоздна с тиуном Михайлой, Демьянкой Умником да Окулкой-катом. Ну и супруга, юная боярышня Полина Михайловна, тож с мужиками сидела, все обычаи прежние нарушая. Умна была не по летам, проворна – вот и сидела, слушала, кой-что от себя в важную беседу вставляя. Дело все о хозяйстве шло – давно уж задумал Павел всех холопов в рядовичи перевести, чтоб не рабским подневольным трудом вотчину свою крепить, а заинтересовать людей, чтоб не только на хозяина, но и на себя работали, точно зная, что им с чего выходит. Вот и расписывали все повинности – с ранней весны еще, зимой-то не до того было – боярин с дружиною на смотр воинский к смоленскому князю ездил.

Хорошую дружину Павел создал, все из своих парней - рядовичей, смердов – из наемных только один Митоха был, многоопытный кондотьер рязанский, кому только саблей своей допреж того не служивший. Он-то со своим опытом ох как в делах воинских пригодился. Он, да Даргомысл, кузнец и старый воин, что еще и самого боярича Павла когда-то ратному делу учил. Мечом владеть, саблею, копьем, да стрелы класть метко – одна в одну. Павлу учеба та сильно потом пригодилась, да и не только ему одному – всем его людям.

Однако, на беседу вчерашнюю ни Митоху, ни Даргомысла не пригласили – не о делах воинских разговор шел – о хозяйстве. Июль месяц жаркий выдался – то и тревожило, не полыхнуло бы где, не прошелся бы огненный конь по тучным нивам.

Демьянко Умник – младой совсем, едва пошло пятнадцатое лето – раньше еще предложил канавы от огня прокопать, рвы. Предложение дельное, Павел самолично все разметил да наказ людям своим дал, чтоб копали. А вчера еще порешили отводку от мельницы сделать, чтоб вода в канавах не застаивалась, тиною не цвела, а текла себе, рыбой елкой играя.

Окулко-кат – бородач могучий, мужик умный, к тому же – гусляр да певун, каких поискать еще – выслушав, кивнул одобрительно. Кроме обязанностей ката, необходимых, чтоб людишки не распустились да в срам не вошли, Окулко еще много чем занимался – поручения боярские исполнял, те, что ума требуют. Все успевал – и кнутом поахать, и на гуслях, ладе вирши сочинял, буквицами мелкими на пергаменте старом записывал. Грамоте его с тиуном Демьянко обучил, еще прошлой осенью, да зимою, с тех пор указано было Демьянке нынче, после страды, снова ученье открыть, обучить самых шустрых. Демьянко моргнул, головой тряхнул – согласился. А куда б он делся-то? Ряд-договор с ним именно так и составлен – чтоб других учил.

Договор…

Павел проснулся от заливавшего опочивальню солнца, проникавшего сквозь слюдяное окно, которое, оно, конечно, надо бы заменить на стеклянное – да пока дороговато. Хорошо еще – «белую» печь с изразцами сложили, красивая печка, а изразцы – желтые, синие, зеленые. Ишь, как сверкают – больно смотреть.

Приподнялся боярин, погладил спящую рядом жену – юную красавицу Полинку. Посмотрел – умилился, ну, до чего ж пригожа! Темные волосы разметались по золотистым от легкого загара плечам, ресницы пушистые, густые, словно берендеевский лес, ах…

Молодой человек провел пальцем женушке по спине, отбросил легкое одеяло, погладил нежную кожу, ощущая мгновенно возникшую дрожь… поцеловал меж плечиками, обхватил руками бедра. Нарушая все каноны, боярышня спала обнаженной, красивая, как греческая статуя… а уж кожа… а уж шейка… а эти ямочки на спине, у копчика…

Заворочалась Полинка, повернулась, и Павел с бешено бьющимся сердцем принялся гладить супружнице грудь. Дотронулся кончиком языка до соска, поцеловал чуть пониже родинку, поласкал пальцем пупок.

Вздрогнули пушистые ресницы, распахнулись, жемчужно-серые очи взглянули с укором… Нет! С радостью! И эту радость тот час же ощутил Павел, прижал к себе молодую супругу, поцеловал в ушко, зашептал:

- С добрым утром, любимая…

Девушка так же шепнула:

- С добрым…

Обняла, погладила мужа по спине, отзываясь на ласки со всем нарастающим пылом. Светло сквозь слюду солнышко. Нежно золотилась кожа. А как вспыхнули глаза! И розовые, чуть припухлые, губы приоткрылись, а дыханье вдруг сделалось тяжелым и радостным…

И вот уже два тела слились в одно… два тела… и две души. Упорхнули, поднялись куда-то высоко-высоко, к сверкающим небесам, и еще выше… Лишь скрипело ложе… И томно светись глаза…

- Почему-то мне так с тобой хорошо? – томно прошептала боярышня. – И, знаешь, я тебя совсем не стесняюсь.

- Так ведь я – муж твой венчаный!

- Все равно… Ведь нагой сплю – срам-то.

- Срам? – Павел негромко засмеялся, обняв жену за талию. – Да разве ж твое прекрасное тело – срам? Что ты говоришь-то такое!

- Срам, - упрямо сжав губы, Полинка вдруг улыбнулась. – Но… я это совсем не чувствую… хотя и должна бы… Господи! Может, я грешница?

- Конечно, грешница, - молодой человек поцеловал боярышню в губы. – А ты думала? Такой-то красавице – и не грешить?

- Насмешник! – Полина щелкнула мужа пальцем по лбу, как делают дети, когда играют на щелбаны в карты. – Вот тебе, вот!

Сдула упавшую на лоб прядь и тихо призналась:

- Знаешь, любый, я иногда ощущаю себя какой-то другой. Словно бы я – это не я. Нагой вот, с тобой сплю – и не стыдно, а, наоборот – радостно, и хочется, чтобы ты на меня смотрел, смотрел, смотрел…

- Только смотрел?

- Срамник! Конечно, не только.

Оба разом расхохотались – молодые, красивые, гибкие. Павлу на вид было лет двадцать- сильный, мускулистый (а повозись-ка с мечом!), волосы темно-русые, густые, глаза синие, как грозовое море, на шее, слева – небольшой белесый шрам. След давней стрелы. Еще небольшая бородка была – сбрил, Полинке не нравилась. Каноны православия в те времена еще не сложились – многие, особенно в западнорусских землях, брились, либо отпускали они усы. Усов боярышня тоже почему-то терпеть не могла – при поцелуях колются, да и капуста в них застревает квашеная.

Полина неожиданно зевнула, потянулась:

- Слушай, давай еще немного поспим, ну вот хоть чуточку! Только что ведь легли.

- Спи, спи, милая, - погладил супругу боярин. – А я пройдусь, гляну…

- Нет! И ты со мной полежи… мне так спокойнее.

Павел прищурился:

- Ты, верно, хотела молвить – приятнее. Да ла-а-адно! Поспим еще чуток, уговорила.

- А вот уж на этот раз я тебя первая разбужу! – снова потянувшись, улыбнулась боярышня.

Молодой человек тоже растянул губы в улыбке:

- Ага, как же! Все равно я первый проснусь.

- Заспоримся?

- Заспоримся! На… гм…

- Если выиграю – на охоту меня с сбой возьмешь! Я знаю, вы с Митохой сговаривались.

С притворной кручиною боярин покачал головой:

- Ничего-то от тебя не утаишь, милая.

- Конечно, не утаишь. Даже и не пытайся! Ну-ка, подвинься, вот тут ляг… Дай-ка, я голову тебе на грудь положу… Ага… вот так… вот так – славно.

Они так и уснули, довольно даже быстро, Павел и не заметил, как, словно сами собой, закрылись глаза, лишь сквозь ресницы все так же сверкало солнце…

Сверкало солнце. Оно проникало сквозь неплотно задернутые шторы, а через распахнутую балконную дверь оттуда-то снизу доносился шум большого города: шум автомобильных моторов, дребезжанье мотоциклов, вой полицейской сирены… Она-то и разбила Марселя. Молодой человек недовольно поморщился, повернулся, стараясь не разбудить спящую рядом девушку – изящную брюнетку с золотистою кожей и родинкой на левой груди, чуть пониже соска. Родинку, конечно же, тут же захотелось поцеловать… как и грудь… и шею, и губы… И Марсель не стал отказывать себе в удовольствии, да так, что девчонка проснулась, распахнула жемчужно-серые очи.

- С добрым утром, любимая!

- Салют. Который час, а?

Скосив глаза, юноша посмотрел на висевшие на стене часы в виде мельницы знаменитого кабаре «Мулен Руж»:

- Десятый час.

- Десятый!!!

Девушка тут же спрыгнула с кровати, и, как была, нагой, побежала в ванную… зажурчал душ…

Молодой человек тоже встал, натянул джинсы:

- Полет! Яичницу будешь?

- Какая, к черту, яичница! И так уже опаздываем.

Выбежав из ванны, девчонка принялась яростно вытирать волосы полотенцем:

- Где у тебя фен?

- Фен? Да, похоже, сломался. Так не будешь яичницу?

- Сказала же – некогда! Потом в кафе перекусим. Тебе ведь тоже нужно спешить!

- А вот и нет! У меня сегодня только один коллоквиум по Мориаку. И тот – во второй половине дня.

Полетт швырнула полотенце на желтый торшер:

- Ах, вот как? Ты, значит, со мной не едешь?

- Почему, еду. Только не очень тороплюсь… Ой! – Марсель вдруг посмотрел на девушку так, словно впервые ее увидел. – Какая ж ты красивая, Полетт! Красивая… и смешная.

- Я? Смешная?

- Особенно, когда сердишься. Или – когда спешишь, вот, как сейчас, - присев на край кровати, молодой человек поцеловал девушку в губы. - Знаешь, меня это даже возбуждает.

- Возбуждает его! – фыркнув, Полетт шлепнула парня по рукам. – А меня – не возбуждает. А ну-ка, отстань. И не смотри на меня непричесанную! Кому сказала, не смотри! На балконе покури пока.

- Как прикажете, мадемуазель!

Поклонившись, Марсель схватил со стола сигареты, прикурил, и, распахнув шторы, вышел навстречу солнечному майскому дню. Балкон тянулся вокруг всего этажа – шестого – а внизу видна была бестолково построенная площадь Данфер Рошро с каменным бельфорским львом, работы того же скульптора, что создал и статую Свободы, с небольшим сквериком справа, за которым, на рю Фруадво, виднелось Монпарнасское кладбище, а дальше, за ним недавно выстроенная мрачная черная башня-параллелепипед.

- Нет, ну вот ведь чудовище! – стряхнув пепел в специально выставленную на балкон консервную банку, Марсель обернулся к вышедшей, наконец, девчонке. – Я про тур Монпарнас. Что скажешь, Полетт?

- Точно – чудовище! - угрюмо кивнув, девушка поднесла к губам сигарету. – Дай подкурить.

- Прошу, мадемуазель!

- Спасибо.

Выпустив дым, девушка прикрыла от солнца глаза.

Марсель обнял ее за талию:

- Красивая у тебя блузка!

- О! Только заметил?

- И джинсики ничего. А бюстгалтера ты так и не носишь?

- Да пошел ты! Ну? Что придвинулся?

- Хотел насчет монпарнасской башни спросить. Ты говорила – она тебе нравится.

- Вот пристал! - Полетт неожиданно расселась и даже позволила чмокнуть себя в щеку. – Вид с нее – нравится.

- Так-так!

- Так ведь и с Эйфелевой башни вид неплохой. И с Монмартра. Зачем нам еще одна башня, да еще такая страшная? Клянусь Че Геварой и Троцким – уродует весь Париж! Ой, Полетт… Какая ты у меня красивая! Теперь-то у можно на тебя посмотреть?

Девушка чуть отстранилась:

- Ну, посмотри. Лучше уж на меня, чем вниз… смотри, если еще раз вздумаешь броситься – предупреди, ладно?

- Язва ты, вот что!

Молодой человек обиженно отвернулся, и девушка, взяв его за руку, поцеловала в шею:

- Ну, ладно не обижайся, ага? И никогда так больше не делай.

- Да случайно тогда все вышло… я еще выпил, и травку…

- Тсс!!! – Полет приложила палец к губам, улыбнулась.

Повернувшись, Марсель обнял ее за талию и, медленно целуя в губы, принялся расстегивать блузку… Почувствовав на своей груди теплую ладонь, девушка вздрогнула, встрепенулась…

- Тихо, тихо, угомонись.

Марсель, встав на колени, уже расстегивал не ней джинсы.

- Угомонись, кому говорю?

- Да ладно…

- Знаешь, в отеле напротив такой любопытный портье… Думаю, он часто смотрит в бинокль. Должен бы…

- Пусть завидует!

- Ну, не здесь же?

- А почему нет? Все на работе.

Они занялись любовью прямо на балконе, никого и ничего не стесняясь… да никто и не смотрел – даже жалко! Редкие прохожие шли себе внизу по своим делам, не поднимая глаз, а сидевшие наверху, на крыше, голуби довольно ворковали. Лишь яркое майское солнышко смотрело на молодых людей, улыбалось… отражаясь золотистыми зайчиками в стеклах цейсовской оптики любопытного портье из отеля напротив.

Минут через пять влюбленные выбежали на улицу, поискали глазами машину… и обалдело уставились друг на друга.

- Слушай, а где авто?

- А ты…

- А мы…

- А мы ведь на метро возвращались, помнишь?

- Гм… Ах! Ну да! А машина тогда где?

- Так у твоего дома оставили.

- Ай, вспомнила! Ну, что? Бежим к метро?

- Бежим… Постой. Что там за автобус? Точно - тридцать восьмой, наш. Побежали!

Забравшись в полупустой салон, они уселись на свободные места, взяли друг друга за руки. Слева, в окне, мелькнул фонтан Обсерватории, ограда Люксембургского сада… Молодые люди ничего не видели – целовались – опомнились лишь на Сите.

- Ой, проехали!

- Так вылезаем. Уж тут и пешком добежим.

- Добежим, ладно.

Солнце зашло за облачко и снова выглянуло, золотя листву каштанов и цепляясь за колокольню храма Сен-Этьен-дю-Мон. Марсель и Полетт, взявшись за руки, бежали по узкому тротуару улицы Школ в университет, в Сорбонну. И где-то рядом, в скверике, пахло бурно цветущей сиренью.

Ах, как пахло! Как цвела сирень в саду! Разрослась, хоть и всего-то два кустика. Вадим пошире распахнул окно: ворвавшийся с улицы ветер сбросил валявшиеся на узком столе листки, сбросил на пол. Из репродуктора на стене донеслась какая-то протяжная песня – молодой человек не прислушивался, натянул поверх синей динамовской майки светло-голубую недавно выстиранную рубашку с комсомольским значком, вышел в коридор к зеркалу, повертелся, пригладил рассечкой темную, падающую на глаза, челку… И тут вдруг услышал донесшийся с улицы крик:

- Ва-а-адик!

Хорошо – дверь в комнату не закрыл!

В ту же секунду юноша уже сидел на подоконнике, махал рукою девчонке в синем крепдешиновом платье со смешными рюшами:

- Полинка, привет!

- Виделись уже, в школе. Ты про ленинский зачет не забыл?

- Не забыл. Так ведь он не сегодня… мы ж с тобой на речку договаривались, на лодочную станцию. Это вот ты забыла!

Девушка улыбнулась:

- Как раз не забыла. Зачем же тогда пришла?

- Так идем!

Обрадованный Вадик спрыгнул с подоконника в сад, да едва не споткнулся. Полинка фыркнула, рассмеялась:

- Ботинки хотя бы надень, чудо!

- Ботинки? – Вадик растерянно посмотрел на свои босые ноги и смущенно ойкнул. – Сейчас.

- И еще книжки кто-то взять обещал.

Юноша обернулся уже с подоконника:

- Помню!

Соскочил на пол, обулся, взял со стола заранее приготовленные, аккуратно связанные почтовой бечевкой, брошюрки. «Детская болезнь левизны в коммунизме», «Антидюринг» - это Ленина – а вот еще кое что биографическое…

- Эй, ну, ты скоро там?

- Иду уже, иду…

И снова выпрыгнул молодой человек в сад, бросился к сирени, рванул фиолетово-розовое соцветие, и – бегом! – к калитке. Книжки – под мышку, девчонке – цветы!

- Это тебе!

- Спасибо… - Полинка явно обрадовалась, но, тут же и возмутилась. – Зачем было рвать-то? Эх ты, а еще комсомолец - о природе заботиться должен.

- Я и забочусь! Знаешь, сколько тополей мы на майские посадили?

Девушка насмешливо фыркнула:

- Знаю. Я, между прочим, тоже сажала, не то, что некоторые.

- Некоторые – это кто?

- Сам знаешь. С кем ты на первое мая танцевал…

- А, Березкина… - несколько смутился Вадик. – Так это так… Она, между прочим, сама меня пригласила.

- Она пригласит… А ты и рад, я вижу!

- Ничего и не рад. Ладно, хватит ругаться – пойдем уже. Как бы лодок хватило.

Ускоряя шаг, подростки зашагали к лодочной станции, видневшейся за стройными рядами тополей, у неширокой речки. Что-то прокричав, мимо пронесся на велосипеде мускулистый чубатый парень.

- Во, Миронкин уже тут как ту, черт, - неприязненно посмотрел в спину парню Вадим. – Интересно, он тоже лодку возьмет или так, на велике…

Прикрывая от солнца глаза, Полина приложила ладонь ко лбу, всмотрелась с явной тревогою – видать, не очень-то ей нравилось присутствие этого чубатого рядом.

- Не-е… мимо проехал!

- Слава те! – юноша облегченно перевел дух и повернулся к своей юной спутнице. – Слушай, Полинка, а давай-ка быстрее, пока наших никого нету.

Девчонка тут же кивнула:

- Айда! Побежали.

Выбежав на мостки, оба поздоровались со смотрителем – пожилым мужчиной в матросской тельняшке – и, заплатив сразу за час, забрались в лодку. Вадим, как и полагается мужчине, уселся за весла, погреб.

- Во-он туда поплывем, к заводи, - указала рукою Полинка. – Там и будем готовиться.

Молодой человек скривился:

- Там рыбаков полно. Отвлекать будут.

- Рыбаки?

- Давай лучше – к старому мосту.

- Там же камыши, тина – болото совсем.

- Вот и хорошо, что болото. Зато никто к зачету готовиться не помешает.

Девушка пригладила рукой растрепавшиеся на ветру волосы:

- Ладно, уговорил, красноречивый. Греби к своему болоту.

Вадик ухмыльнулся, усердно работая веслами. Сделав неумелый гребок, даже едва не плеснул водой на Полинку.

- Вот принесло-то! – посетовал кто-то из расположившихся не бережку рыбаков. – Этак плескать – всю рыбу нам распугают!

- Ничего, дяденьки! – девушка со смехом помахала рыбакам. – Поймаете еще свою рыбу. А мы вам мешать не будем, в другое место плывем.

- Скатертью дорожка.

Миновав заводь, лодка свернула к излучине и минут через десять уже пробиралась сквозь густые заросли камышей к старому мосту, угрюмо нависавшему над водой почерневшими от времени бревнами.

- А вот и водичка, - обрадовано кивнул Вадик. – Ой, смотри – кувшинки!

- И правда. Давай, моряк, суши весла! Да – и подвинься, не барин.

Они уселись рядом, на среднюю скамеечку-банку. Вадим развязал брошюры, улыбнулся:

- С чего начнем?

- С «Антидюринга». Ой, нет! «Шаг вперед – два шага назад» - я ее что-то плоховато знаю.

- Хорошо, - раскрывая брошюрку, согласно кивнул юноша. – Кто бы спорил? Вслух, по очереди читать будем?

- Угу, чур ты первый.

Пожав плечами, молодой человек приступил к делу:

- Шаг вперед – два шага назад. Кризис в нашей партии…

- Ого, - тихонько изумилась Полинка. – Книга-то – толстая! За сегодня – и одну не осилим.

Вадик хохотнул:

- Осилим! Тут все, что надо – химическим карандашом подчеркнуто – книга-то библиотечная. Итак… Главным недостатком наличной литературы о нашем партийном кризисе является…

Прочитав пару абзацев, юноша передал книжку Полинке, и та с жаром продолжила:

- Существует изречение, что каждый имеет право в течение двадцати четырех часов проклинать своих судей…

Так вот, по очереди, и читали. Хорошо хоть - только то, что подчеркнуто, иначе б и за три дня не справились, а так потихоньку-полегоньку дело-то шло. Но, солнышко-то как пекло, светило! И денек-то выдался этакий ясный да светлый, явно для любви предназначенный, а вовсе не для политпросвещения.

- Анализ прений и заседаний на съезде всего удобнее вести в порядке заседаний… Вадик!

Клевавший носом юноша встрепенулся.

- Ты спишь, что ли?

- Я? Нет. С чего ты взяла?

- А что так сопишь?

- Тобой любуюсь. Ты очень красивая, знаешь?

- Да ну тебя.

- Хочешь, я тебе во-он ту лилию сорву?

- Какую? – девушка заинтересованно обернулась. – Да это и не лилия вовсе, а, кажется, кувшинка… или купальница.

- Но ведь красиво?

- Да… Ты что делаешь-то?

- Раздеваюсь.

Быстр скинув рубашку, майку и брюки, молодой человек, не раздумывая, сиганул в воду – Полинка не успела и глазом моргнуть, лишь засмеялась да пальцем у виска покрутила:

- Во, больной-то!

В два счета доплыв до камышей, Вадик сорвал цветок и бросился обратно к лодке. Водичка то была еще того, не очень-то для купания подходящая.

- Прошу вас, моя госпожа! – взобравшись на корму, молодой человек протянул девчонке цветок.

Полина опустила ресницы:

- Спасибо.

- Да ладно, я так… просто… - тоже смутился Вадик.

В ответ девушка вспыхнула, вскинула голову, окатив парня таким яростным взором, каким, наверное, награждают лишь самых заклятых врагов! И столько обиды было в ее взгляде, столько разочарования, что юноша едва не упал с лодки.

Впрочем, Полинка снова потупилась, отвернулась, произнесла, вроде бы как безразлично:

- Просто так? Так дари Березкиной.

- Поль… - Вадик уже и не знал, куда деться. – Я же не это… я не то сказать хотел…

- Все! – рассерженно моргнула девчонка. – Поплыли обратно! Или – если так хочешь – оставайся здесь, загорай…

Решительно вскочив на ноги, она шагнула к веслам… лодка дернулась, колыхнулась… И девушка, нелепо взмахнув руками, полетела в волу…

Молодой человек бросился за ней тут же, подхватил на руки – да поздно уже было, платье то вымокло враз… красивое было платье – синее, крепдешиновое, в белый горошек.

От всего произошедшего Полинка лишь глазами моргнула да сказала:

- Ой!

А Вадик все стоял, благо воды оказалось чуть выше пояса, держал на руках девчонку, смотрел… А потом прошептал тихо-тихо:

- Какие глаза у тебя, Поль! Как жемчуг.

- Как жемчуг? – девушка отозвалась так же тихо. – Скажешь тоже… Или – и это так просто?

- Да нет, не так.

Обняв девчонку покрепче, Вадим, наклоняясь, неумело поцеловал ее в губы. Полинка обняла его за плечи, прижалась… но тут же отпрянула. И снова окатила взглядом, только на этот раз не злым. Улыбнулась даже.

- Ну? И долго ты так стоять будешь?

- Я б – хоть всю жизнь. Если – с тобой. Честное комсомольское!

- Ла-адно… Давай-ка в лодку… Ой, не могу – ну до чего ж нелепо… ну, надо же… едва рукой успела махнуть – и только брызги кругом полетели.

Полина неожиданно засмеялась, и Вадик, сделав пару шагов, осторожно усадил ее в лодку, а потом забрался и сам.

Мокрое платье облегло девичью фигурку так, что явно обозначилась грудь, Полинка, перехватив восхищенный взгляд юноши, вспыхнула:

- А ну-ка, отвернись! Отвернись, кому сказала?

- Да ладно, - Вадик поспешно отвернулся. – Ты бы платье-то сняла, просушила.

-Ага… сняла… - Полинка уже чуть не плакала. – У меня под ним ничего и нет… почти.

- Так ты рубашку мою одень… или майку.

- Майку, говоришь? Ладно… не поворачивайся.

Проворно сняв платье, девушка натянула великоватую ей майку, завязала узлом на животике:

- Все, можешь повернуться.

Посмотрев на Полину, Вадик тут же сглотнул слюну – ничего эта маечка не скрывала, коре, наоборот, подчеркивала. Ах, какая тонкая талия и…

Пушистые ресницы дернулись:

- Ну, что уставился? Где там твой «Антидюринг»?

Юноша поспешно взял в руки брошюрку:

- Не так и намокла – вполне можно читать.

-Ну, так садись, чего стоишь-то? Только осторожно, не то опять свалимся. Нет, все-таки здорово мы! – девушка снова принялась смеяться. – А как я! А как ты за мной сиганул!

Улыбаясь, Вадик уселся на широкую кормовую банку рядом с девчонкой, раскрыл книжку... Бедра молодых людей соприкоснулись – словно проскочила искра. Оба вздрогнули, взглянули друг другу в глаза… Мокрый «Антидюринг» упал на дно лодки. Вадик обнял Полинку за талию, поцеловал… Девушка не сопротивлялась, лишь закрыла глаза… а ресницы все так же подрагивали.

- Ты… - прошептал юноша. – Ты такая… такая…

Теперь уже Полинка накрыла его губы своими. Парня бросило в жар, руки его уже залезли под маечку, уже нащупали грудь… тяжело задышав, девушка принялась целоваться с еще большим жаром… А как заблестели ее жмчужно-серые глаза!

- Ты…

- Это что это вы тут делаете, а?!

Прозвучал – казалось, с самого неба - чей-то строгий голос. Влюбленные дружно обернулись, подняли головы. На старом мосту стоял какой-то рассерженный дед в соломенной шляпе и грозил молодым людям удочкой:

- Вот я вам! А еще комсомольцы, наверное! Ну и молодежь пошла – всякий стыл потеряла. Ужо, погодите, я на вас в райком жалобу напишу, ужо вам тогда будет! Все, все узнаю – и в какой школе учитесь, и кто родители… Ишь, сидят, обнимаются. Стыл, срам-то какой! Тьфу!

- Вот ведь вредный дедок, - поспешно отодвигаясь, шепнула Полинка. – Давай-ка, Вадик, за весла, да погребем отсюда.

Девушка поднялась было, но Вадик положил руку ей на колено:

- Сиди, Поль, я сам.

Вскочил, вставил в уключины весла, погреб – да так, что лодка, пронзив камыши, полетела стрелою, оставив вредного старика далеко позади.

- Да отдохни уже, - смеялась на корме Полинка. – Никто за нами не гонится. Ой, и платье уже почти высохло… и день какой! Смотри, Вадик – солнышко, небо голубое, чистое… и цветок твой – красивый… и вообще – хорошо!

Сквозь запыленные окна мансарды било солнце. Яркие лучики преломлялись в зеленоватом экране осциллографа, сверкали на ручках приборов, золотили деревянную рамку с портретом красивой молодой женщины, перевязанным по углу черной траурной лентой.

Сняв с головы сферический шлем, высокий человек лет сорока отцепил провода, и, щелкнув мышкой, взглянул на компьютер. Посмотрел, поерзал в кресле, почесал небольшую бородку:

- Да-а-а… это уже не пятнадцать минут в чужом теле, это уже прогресс! Прогресс несомненный, зря многие не верят. Кабакова, что ли, пригласить? Или кого другого? Нет! Рано! Еще раз попробовать, все тщательно разработать, доказать резонанс… Ну, надо же! Получилось! Получилось! Жаль, Полина не дожила. Полина… Полтора года прошло, а все же не вериться, что ее нет.

Быстро встав, мужчина подошел к столику, взял в руки портрет и неожиданно улыбнулся:

- С добрым утром, любимая. Ну, что скажете, товарищ следователь по особо важным делам? Как так у вас в прокуратуре говаривали – доказательства собраны! Вот, полюбуйся, все на экране, все отражено, записано – эксперимент номер один… Париж, кажется, где-то середина семидесятых – два часа десять минут! Эксперимент номер два – примерно рубеж пятидесятых-шестидесятых, Россия, верней – СССР. Тут немножко поменьше – час сорок две. И все равно, все равно! Все настолько реально, настолько…

Внизу, с веранды, донесся настойчивый стук, потом кто-то громко позвал:

- Павел Петрович, вы газ заказывать будете?

Газ? Какой газ? Ах, газ!

Мужчина поспешно распахнул окно, выглянул:

- Конечно, кончено, Серафима Анатольевна, спасибо, что сказали. А что, машина уже приехала?

- Конечно, приехала, - стоявшая на крыльце пожилая женщина в длинном красном платье подняла голову. – Потому я, Павел Петрович, и зашла. Вы, если что, поторопитесь, пока газовщики не уехали. Их машина у Сидоровых дома стоит.

- Спасибо, Серафима Анатольевна. Сейчас спущусь.

Еще раз поблагодарив, Павел выключил аппаратуру и, накинув на плечи джинсовую потертую крутку, спешно спустился вниз, на веранду. Немного постоял, подумал и, заглянув в дом, взял висевшие на гвоздике ключи с белком сигнализации. Заперев дверь на замок, вышел во двор, уселся в стоявшую позади дома машину – светло-зеленый «Шевроле-Лачетти», запустил двигатель, выехал и, свернув за угол, покатил по запыленной деревенской улице. Грузовик с красными газовыми баллонами еще не уехал, все так и стоял у крайнего дома, однако водитель – молодой парень в белой баскетке – уже забирался в кабину.

Увидев это, Павел прибавил скорость, засигналил. Газовщик оглянулся, поправил на голове баскетку, с улыбкой поглядывая на выскочившего из машины Павла:

- Да хватит вам газу-то, Павел Петрович. Что вы спешите, как на пожар!

- Пожар? – не понял Павел. – Какой пожар?

Глава 3

Глава 3

Июль 1243 г. Смоленское княжество

Феодальная вотчина

- Пожар! Пожар! – кто-то орал в самое ухо.

Павел и Полинка тут же проснулись – в дверях стоял Демьянко Умник – тощий, растрепанный, озабоченный.

Ремезов хлопнул глазами:

- Что ты орешь-то с утра пораньше?

- Так не утро уже, боярин-батюшка… И это… Пожар! Ой… - тут только взгляд отрока упал на голую боярышню, хоть и укрытую до пояса одеялом, но, все что было выше…

- Ой… - смутившись, подросток отвернулся с такой поспешностью, что, как показалось Павлу, едва не сломал себе шею.

- Ну, ладно, ладно, - поспешно одеваясь, успокаивающе улыбнулся боярин. – Не заполошничай. Где пожар, и, собственно – что горит-то? Да повернись ты уже!

Полинка тоже уже успела натянуть длинную нижнюю рубаху из выбеленного на солнце холста, и обернувшийся отрок лишь шмыгнул носом да выпалил:

- Лес у Заглодова дымится. С вышки заметили – гонца прислали. Как бы не верховой пожар, господине! Дни-то жаркие, а канаву-то они там еще навряд ли успели вырыть.

- Ладно…

Накинув на плечи зеленый, с узорами, плащ – не так просто, а для-ради чина боярского – молодой человек вышел на крыльцо. За ним показались и Полина с Демьянкой.

- Так, - обернувшись, быстро распорядился боярин. – Давай мне сюда гонца... и Михайлу-тиуна… А вот он, вижу, бежит.

Управитель двора - тиун Михайло – невысокий светлобородый мужик лет сорока с явно намечающимся брюшком и хитроватым прищуром – подбежав к крыльцу, поклонился в пояс:

- Доброго утречка, господине! И тебе, госпожа бояры…

Ремезов раздраженно отмахнулся:

- Хватит кланяться. Слыхал уже про пожар?

- Слыхал, господине.

- Собирай живо всех, кто есть есть… ратников. Путь седлают коней, да скачут к выселкам. Я тоже с ними.

- Понял, господине, зараз сполню.

Еще раз поклонившись, тиун бросился на двор, к овинам, у которых возились молодые парни – меняли столбы, ошкуривали бревна – овины, они скоро уже понадобятся – страда!

- Ты. Демьян, давай на покосы… Всех обскачи, собирай молодежь. Да, не забудь к пристани – пусть водная рать – на лодейках там ведь по реке до выселок почти рядом. Окулко, Митоха где должны быть?

Демьянко моргнул:

- Так, там же господин – на покосах. Присматривают.

- Их тоже прихвати, да объясни, что случилось.

Отправив отрока, молодой человек спустился с крыльца вниз, к опасливо кланяющемуся мальчишке.

- Кто таков?

Парнишка моргнул:

- Посланец я, господине. С вышки.

- Ах, да – гонец. Ну, докладывай.

- Мы с Линем на вышке сторожу несли по твоему указу, чужих людей высматривали. И заметили за болотами, в заглодовской стороне – не в самой деревне – в лесу – дым. Еще не густой, едва видный. Я сразу – бежать.

- Молодец, - задумчиво чмокнув губами, похвалил Павел. – Хорошо доложил, понятно. Значит, судя по всему, от самого возгорания часа два прошло, вряд ли больше. Не густой, говоришь, дым?

Мальчишка кивнул – небольшого росточка, шустренький, рыжеватый, он чем-то напоминал маленькую юркую рыбку.

- Не густой, господине. Просто глаз у нас вострый – заметили.

- Молодцы, - еще раз похвалил Ремезов. – Звать-то тебя как?

- Провор.

- Вот уж точно – Провор, - тихонько засмеялась боярышня. – Быстро примчался.

Во дворе уже суетились, седлали коней, а Павел прикидывал, как половчее добраться до Заглодова. Получалось, ловчее – лесом, неширокой дорожкою, которую специально не забывали чистить от упавших деревьев да веток. Так, на всякий случай – вот как сейчас и вышло. Добраться до выселок… там и судовая рать подоспеет – та, что по реке.

- Господине…

Здоровенный бугай – «дубинушка» Неждан, еще со времен смоленской рати верный оруженосец Павла - подвел коня. Ремезов птицей взметнулся в седло, оглядел всадников, нахмурился:

- Копья да мечи, вижу, не забыли. А ведра? Багры? На пожар, не на войну, скачем.

Старший дружинник, длинный да смешливый Микифор, ничуть не смутился:

- Бадеек да багров, господине, и в Заглодове вдосталь. Чего нам зря врем терять?

- И то верно, - подумав, согласился Ремезов. – Все же впредь чтоб специально на такой случай ведра да багры завели. Что б, что случись, не искать, чтоб под рукой были. Ну, все?

- Все, господине, - оглянувшись, доложил Микифор.

Привстав в стременах, боярин махнул рукой:

- Тогда помчали! Михайло – остаешься за старшего.

- Сполню, батюшко!

Где-то за конюшней заржал конь… показался – быстрая каурая кобылка, а в седле – боярышня Полина, уже в платье верховое переоделась – и когда только успела? Вот уж кто провор-то… точнее – провора.

Нахмурился боярин Павел:

- Ты, душа моя, куда это собралась-то? Нешто пожар тушить?

Полина лишь усмехнулась:

- Пожар, я так мыслю, и без меня потушите. А я вокруг посмотрю, людей поспрошаю. Да! Провора с собой возьму, может сгодится.

Щурясь от солнца, Ремезов согласно кивнул:

- Пусть так. Провор – слыхал? Побежишь рядом с боярыней.

Улыбнувшись, парнишка молча поклонился.

Подгоняя нагайками коней, дружина молодого боярина Павла вылетела из-за ворот усадьбы и наметом помчалась к лесу, в сторону Заглодовского лесочка, в той стороне уже и отсюда заметны были густые клубы дыма. Летела из-под копыт скакунов серая дорожная пыль, не столь уж и густая – не так и много имелось конных ратников, лошадь – дорогое дело, не каждому однодворцу по силам, оттого-то и в вотчине Ремезова конных дружинников - всего-то дюжина, остальные пеши, либо вот – в судовой рати, на узких лодейках, по речкам сплавлялись, и тут уж как повезет – иногда и быстрее всадников доберутся до нужного места, а иногда и нет. Там, у деревни-то, хоть и широка река – да все мели, пороги, перекаты, так что нынче конная дружина скорее всех на месте будет.

Неслись быстро – ветер свистел в ушах, а, как въехали на лесную дорожку, забили по щекам ветки, того и гляди – без глаз останешься. Павел пригнулся, прищурился, прикидывая – от чего загорелось-то? Да от чего угодно – этакая-то жара стоит, сушь! А там и болта рядом – торф вполне мог тлеть, вспыхнуть. Или лучик солнечный переломился в застывшей капле смолы, как в стекле зажигательном. На сухую траву попал – много ли надо? Что гадать? Тушить надо. Или уже деревню спасать – выселки? Лишь бы поля уберечь с урожаем, да кузницу… Кстати, и от кузницы вполне могло загореться – какая-нибудь шальная искра. Хотя… не такой человек тамошний кузнец – старого Даргомысла, что с выселок, приятель - чтоб в такую жару позволять искрам куда попало валится. Не такой человек, не тот… Как вот и Павел – не тот. Павел Петрович Ремезов, ученый, старший научный сотрудник, руководитель проекта психофизического резонанса… Добившийся, между прочим, успеха – о чем наглядно свидетельствовало здесь все! Тот, прежний молодой парень, заболотский боярин Павел, умер – точнее, погиб – три года назад. Как раз в тот момент, когда волны его мозга вошли в резонанс с волнами Павла Петровича. Точно так же, как произошло с Марселем – парижским студентом-филологом из начала семидесятых, с комсомольцем Вадиком из хрущевских времен… Там было по два-три часа, а здесь… здесь затянулось так, что ни о каком возвращении нельзя было и думать! Тело ученого, наверняка, нашли в мансарде дня через три… ну, через неделю – точно. Участковый описал, отвезли в морг, вскрыли, похоронили. Все! Честно говоря, Ремезов о такой опасности как-то не думал, не наделся попасть так надолго, что… А вот – попал! Да еще как… И, если бы не Полина… Точная копия той самой Полины, прокурорского следователя, но, конечно, намного моложе. Да и он, Павел, сейчас молодой, по крайней мере – внешне. А поначалу-то, не сообразив, он все гонялся за монгольским полководцем Субэдеем, ибо, с помощью его резонанса можно было бы попутаться вернуться обратно в свое прежнее тело… которого, увы, давно уже сглодали на погосте могильные черви. Ну а тут… словно вторая жизнь! Да и в самом деле – вторая! И – Подина, Полина… Павел, когда ее впервые увидел, там, в Польше, во время похода с монголами, не поверил глазам своим. То же лицо, та же фигура, те же глаза – сверкающим жемчугом! И – как позже выяснилось – тот же характер, те же повадки, словечки даже. Конечно же, юная боярышня ни о чем таком не догадывалась, и помыслить не могла бы, даже если б Ремезов и признался, рассказал. Просто – совсем как та, прокурорская, Полина – покрутила бы пальцем у виска, да усмехнулась б насмешливо – мол, ты меня не лечи, лапшу на уши не вешай. Полина… Все же – какое счастье было жениться на ней! Осенью они с дружиной вернулись домой, в вотчину Павла, тогда же и справили свадьбу. Только Полинкиного родственничка – троюродного дядюшку, если точно - соседского боярина Онфима Телятникова – на ту свадьбу не пригласили – больно уж тот был подл. Это ж из-за него сбежала Полинка с заезжим приказчиком в Краков, из-за похоти дядюшкиной, ишь, живоглот, племянницу собственную восхотел. Хоть и седьмая вода на киселе, а все ж родственники – не по- христиански. А допрежь того, подумывал замуж ее за Павла и выдать… за того Павда, местного – садиста и злыдня. Ох, уж и не мало Ремезову пришлось потрудиться, чтоб подобную славу о себе почти на нет свести. А с холопами Телятниковскими Павел потом в Польше встретился, они тоже в смоленской рати были. Едва не убили и его, и Полинку. Холопы те сгинули, а вот один – рыжий Охрятко – жив остался, и где его теперь носило – то одному черту известно. Да и пес с ним, с Охряткою, и с боярином его злыднем, коего с некоторых пор за глаза Битым Задом прозвали, к чему Павел, что греха таить, руку свою приложил. Подловили Телятыча у одной вдовицы… кстати – бабы молодой да красивой, с которой и Павел… тьфу-тьфу-тьфу – супружница бы не дозналась. А, впрочем, это еще до их свадьбы было.

Слава Богу, хоть не было ветра! Нет, дул, конечно, но такой, еле-еле. Огонь-то пылал уже по деревьям, трещал кронами, выл, словно лютый, угодивший в ловушку, волк-людоед, тянул красные лапы к соседним деревьям, однако, перепрыгнуть канаву пока не хватало сил перепрыгнуть – все ж постарались мужички-смерды, выкопали, пусть и не до конца, а все ж и того пока хватало – в безветрии так и не смогло пламя перекинуться на деревню, хоть и подобралось уже близко-близко.

Сами заглодовские давно уже побросали все свои дела-сенокосы и дружной толпою спешно копали ров сразу за горящим лесом – чтоб пожар на угодья не перекинулся. Мужики махали лопатами, а бабы таскали в деревню воду – поливали забор и ближайшие к лесу амбары. Трудновато приходилось, и видно было – совсем не успевали спасти угодья: огонь, словно живой, перепрыгивал с дерева на дерево и довольно урчал, получая новую пищу.

Так что помощь пришлась весьма кстати. Разделив дружину надвое, Ремезов указал фронт работ – копать и таскать воду – и все дружно принялись за дело, разумеется, за исключением самого Павла – не боярское это дело, пожары руками тушить. Руководить – это да, а вот кадками воду таскать да копать яму – прямой урон чести. Это уж молодой человек давно изучил, в первый год еще понял – сам себя не уважишь, достоинство свое лишний раз не подчеркнешь – никто уважать не будет. Скажут, что это за боярин – с ведром иль с лопатою! Иное дело – с мечом.

Пока суть да дело – подоспел и второй отряд – лодочники – ведомые Митохой с Окулкою. И тут уж дела пошли куда веселее – быстро обкопанный валом и лишенный всяких шансов огонь взвыл последний раз, рванулся в предсмертном броске… и затих, исходя белесым полупрозрачным дымом.

Чумазые заглодовские смерды словно не верили своему счастью. Воткнув лопаты в землю, стояли, переглядывались, и вдруг разом повалились боярину в ноги:

- Дай Бог тебе многие лета, господине. Спас ведь от полымени деревню, спас!

Павел устало отмахнулся:

- Спас, спас. Работа моя такая – вас защищать да спасать. А канаву-то расширьте!

- Ужо, расширим, батюшка. Не побрезгуешь ли к нам в избу? Бабы бражку холодненькую несут с погреба, посейчас и гусей задарят. Дело такое – от пожара спаслися! Да скоро и вечер уж.

- Холодненькая, говорите, бражка-то? – лукаво прищурился Ремезов. – С погреба?

- Так, господине. И гусь.

- Ну, жарьте. Приду.

Заглодовские снова поклонились:

- Храни тя Господь, господине.

- Ну, хватит кланяться. Идите уже, а я скоро… боярышню мою не видали?

- Там она, господи, у канавы. С отроком малым каким-то.

Смерды, а следом за ними, и дружинники конной и судовой ратей, весело переговариваясь, потянулись в деревню, обычную, в один двор – большой, с несколькими избами, высоким, еще дымящимся от жара, забором и многочисленными хозяйственными постройками – амбарами, кузницей, баней, ригой с овинами и всем таким прочим.

Полину Павел отыскал, где и сказали – у недокопанной канавы. Наклонившись, юная женщина что-то пристально разглядывала с самым задумчивым видом, сопровождавший же ее парнишка – Провор – шарил по ближайшим кустам.

Это называется – производство неотложных следственных действий, - подходя, подумал Ремезов. - Ах, Полина-боярышня, знала бы ты, на кого сейчас так похожа!

- Ну, милая, что ищем?

- Мертвых, что же еще-то? – боярыня вскинула голову и, увидев мужа, улыбнулась.

Павел покачал головой:

- Это почему же мертвых-то?

- Трое мужиков в Заглодове после пожара пропало, - сухо пояснила Полина. – Все трое эту канаву копали. Нигде их нет…

- Так, может, в деревне.

- Нет и там, Провор бегал, расспрашивал.

- Ишь ты, - уважительно скривился Ремезов. – Успел уже. Не, ну ты скажи – почему мертвяков-то ищешь? Потому что пожар? Так в нем они и сгорели, пламя-то какое было – теперь и тел не найдешь, один пепел.

Боярышня поправила выбившуюся прядь – терпеть не могла никаких платков и убрусов, волосы лентою с жемчугом перевяжет – так и ходила, всем говоря – что на польский манер. Та Полина – следователь – тоже никаких головных уборов не носила, даже зимой – и то редко.

Покусав губу, боярышня обернулась к Провору:

- Ну, что там?

- И там нет ничего.

- На пожарище глянь, сейчас вот жар спадет, так и погляди же. Кости обгорелые ищи, черепа закопченные, крестики, пряжки.

Слушая такое, Павел только диву давался – ну, надо же! Не жена, а полицейская ищейка. Ишь, раскомандовалась. И с чего у нее столь странный интерес пробился? Хм… с чего? Скорее, с кого… Того и гляди - терминами специфическими начнет сыпать. Типа там – «подворный опрос», «протокол места происшествия», «свидетели показали»…

- Ты под ноги-то посмотри, милый.

Ремезов вздрогнул:

- А что такое?

- Да ты наклонись, не брезгуй… Видишь, странные такие следы, словно бы волочили кого-то. Один вот здесь, другой – рядом, и третий – чуть в стороне. Повезло – огонь сюда не добрался, иначе б и этого б не осталось, - боярышня подняла голову, обернулась. – Провор, ну, что там?

- Кости обгоревшие нашел, боярыня-матушка, - громко откликнулся отрок. – Человечьи.

Полинка не удержалась, хмыкнула:

- Тоже еще, нашел матушку! Не намного я тебя и старше. Ладно, не трогая там ничего, сейчас поглядим.

Она даже и Павда с собой полюбопытствовать не позвала, не сочла нужным, а, скорее всего, просто думала в данный момент вовсе не о нем, а о страшной находке Провора. Тем не менее, Ремезов, пожав плечами, зашагал за супружницей по гари. А боярышня уже склонилась над пеплом, без всякой брезгливости перебирая руками обгорелые людские кости, со всей заинтересованностью перебирала, как иные девки - ягоды. Еще и шептала что-то себе под нос. Павел прислушался.

- Ага – вот он, крестик, серебряный, спекся весь… а вот – нож… Три мертвые головы… обгорели, теперь уж, конечно, и не узнать. Все сходится – смердов-то, тех, что канаву копали, тоже ведь трое было. Так, Провор?

- Так, боярыня-ма… госпожа.

Полинка устало улыбнулась, видать, приятно было, что матушкой ее больше не звали:

- А раз так, давай, беги в деревню да вызнай все – кто копал, да когда начали… Да, вот еще – не видали ли в последние дни поблизости каких-нибудь незнакомцев, чужих. Понял наказ?

Кивнув, парнишка молча поклонился и бросился к деревне так, что только пятки сверкали.

Боярская чета не задержалась в Заглодове долго, ближе к вечеру – еще не начинало темнеть – вернувшись на усадьбу, в хоромы, если их можно так было назвать. Да, кое-что за последнее время пристроили – светлицу новую, сени, но… на испорченного жилищным вопросом человека начала двадцать первого века, конечно, да – хоромы! Однако, по местным-то меркам – тесновато. Всего-то три горницы, да людская. Да почивальня, да две светлицы – комнаты летние, без печей, да сени – вот и все. А ведь, кроме Павла с Полинкою, там и слуги-челядь жили, в хоромах-то, можно сказать - ютились.

Едва Павел сошел с коня, как явился с докладом тиун – не дал даже и в сени войти, знать, что-то лучилось этакое, скорее всего – нехорошее, о хорошем-то почему-то обычно не слишком торопятся доложить.

- Ну, - искоса взглянув на супругу, Ремезов повернулся к домоправителю. – Что хочешь сказать? Опять где-то пожар?

- Не пожар, господине. Бревнищем колесо на мельнице разнесло! Кто-то рогатки сломал, а Налим, служка, не доглядел, да и сам пропал – там же его и выловили, у плотины. Мертвого.

- Что?! – Павел почернел лицом.

Плотина, мельница – это было для него одним из условий будущего развития усадьбы. Павел запланировал уже и турбины, и электродвигатель, и насосы – качать воду - от тех же пожаров. Да и болото давно уже пора было осушить – чего зря пропадать плодородной землице? Уже закупили несколько медных криц, на Даргомысловой кузнице уже тянули проволоку для обмотки, уже вот-вот и… Ну, пусть не Днепрогэс, пусть труба пониже и дым пожиже, но все же – первая гидроэлектростанция тринадцатого века! Кроме всех хозяйственных надобностей, было б и чем гордиться – а ну-ка! Это вам не какое-нибудь там завоевание Европы, «западный» монгольский поход – куда круче, куда как возвышенней! Электричество… Для чего еще приспособить электроток, кроме как для насосов, Ремезов пока не придумал, но был уверен – найдется, куда. Электрические лампочки, оно, конечно, со здешними-то технологиями, вряд ли – вольфрамовая нить, стеклянные колбы, а вот, скажем – акустические динамики вполне можно соорудить, магниты найдутся, да и холст… Только зачем на усадьбе динамики? Дискотеки устраивать? Или в реке рыбу глушить? Так куда уж этой рыбы больше – итак ловят не меряно.

- Поехали, о, муж мой, к мельнице, глянем, - полнее разумно предложила боярышня.

Павел задумчиво кивнул:

- Ты не устала?

- Да нет.

- Тогда едем.

Он специально взял супругу с собой и на этот раз, знал – для Полинки хуже не было, чем дома сидеть. Пожила в Кракове, набралась вольного духу, теперь вот затворницей быть не желала… да Ремезов и не заставлял, что он, султан персидский, что ли?

На мельнице уже велись работы – прибежавшие с ближней кузницы дюжие парни-молотобойцы, зацепив веревками, поднимали на плотину обломки колеса. Павел, едва спешился, сразу побежал, глянул… и озадаченно присвистнул:

- Одн-а-ако! Тут, скорей, на авиабомбу похоже… Ну, надо же – в щепки разнесло! Что ж там за бревнище было.

- Дубовое, железом окованное, - подойдя ближе, тихо пояснила Полина. – Я посмотрела уже: не дерево, чистый таран!

- Что-что? Таран, говоришь… - Ремезов озадаченно прищурился.

- Не само собой оно в колесо попало, - внимательно поглядыая по сторонам. Боярышня задумчиво покусала губы. - Направил кто-то. И рогатки сломал. Думаю, и смотритель, ну, парень тутошний… Налим, кажется… не сам по себе с плотины в воду сорвался. Помогли.

- С чего ты взяла-то?

- Не знаю, - Полина неожиданно вздохнула. – Предчувствие. Ну, что ты так смотришь? Пошли-ка лучше на мертвяка взглянем.

И снова без всякой брезгливости юная боярыня склонилась над вытащенным на берег трупом, велела перевернуть, внимательно осмотрела... Потом повернулась к мужу:

- Ну, что я говорила? На затылок его посмотри. Видишь – кровь?

Павел присел на корточки:

- Ну. И что с того? Когда падал, он мог спокойно о камни удариться.

- Мог, - согласно кивнула Полина. – А мог камнем по затылку и здесь получить – из пращи.

Оглядевшись по сторонам, боярышня показала рукою:

- Вон на том пригорочке очень даже удобное место. Рядом кусты, тропка рыбачья,… Раскрутил пращу, дело свое сделал – и скрылся. Очень даже запросто. Надо тщательно все там осмотреть… жаль, Провор не прибежал еще…

- Парней пошлем.

- Этих?! – Полинка скептически взглянула на молотобойцев. – Ну не-ет, уж лучше я сама погляжу… Ты со мною, любый?

- С тобой, с тобой, куда же ты без меня-то? – махнув рукой, молодой человек зашагал вслед за своей юной женушкой.

Уж, конечно, не боярское то было дело – по кустам шарить, да вот только… Только так горели у Полинки глаза, лицо прямо светилось, да и вся ловкая фигурка прямо-таки излучала недюжинную энергию и волю. Такое впечатление – дорвалась наконец-то девчонка до любимого дела. Эх, знала бы она…

- Глянь, вон тут кусточки примяты, - боярышня ориентировалась куда как лучше супруга. – Тут к воде кто-то шел… нет – шли, вон как трава-то стоптана – двое или трое даже… Бревно направляли.

- Бревно-то сначала доставить сюда надо, - подал голос Ремезов. – Ясно, что по реке и сплавляли, да уж больно оно огромное – не может быть, что никто не заметил.

Полина задумчиво покусала сорванную травинку-соломинку:

- Могли и не заметить – все, от мала до велика, на покосе. Разве что самые мелкие отроки, лет пяти, шести… Провору поручу – пущай таких сыщет, поговорит, может, что и выплывет.

- Демьянко Умника тебе дам в помощь, - усмехнулся молодой человек. – Пущай и он в деле будет – одна голова хорошо, а две…

- Мне, милый, не голова, мне ноги-глаза-уши больше нужны.

Покачав головой, боярышня кинула на берег реки последний взгляд и, покрутив локон, вздохнула:

- Пора и домой – устала сегодня что-то.

Павле расхохотался обнял супругу за талию, поцеловал в губы:

- Устала? И не мудрено, люба! А нос-то у тебя до сих пор – в золе. Парни с пожара явятся – пошлю по деревням, чужих выискивать, караулить.

- Тоже дело, - согласно кивнув, боярышня сорвала с куста горсть красной смородины, бросила в рот, прищурилась...

У Павла аж скулы свело:

- Только не говори, что вкусно!

Вечером, как поужинали, явился Провор с докладом. Отток дышал тяжело – видать, бежал быстро, до темноты успел, да весть принес важную – видали, мол, заглодовские «малые робята» в лесу какого-то непонятно откуда взявшегося кудесника.

- Кого-кого? – удивился Ремезов.

- Ну, волхва, - парнишка облизал губы.

Полинка взяла со стола кувшин:

- Ты, вижу, Проворе, пить хочешь? На! Пей, пей, не стесняйся, квас не хмельной.

- Благодарствую, госпожа.

Подросток с видимым наслаждением напился, и, утерев рот рукавом, описал кудесника так, как понял со слов «малых робят»: кряжистый, крепкий, носатый… да кудлатая, во всю грудь, бородища.

- А на шее – ожерелье из птичьих голов мертвых, - вспомнив, добавил Провор. – Робята говорили – слыхать, как волхв по лесу идет – головы стучат, одна о другую бьются.

- Та-ак, - Павел кивнул на лавку. – Ты садись, парень, не стой – в ногах правды нету.

- Благодарствую, - отрок тут же уселся, задвинув под лавку босые, в цыпках, ноги.

- Значит, с малыми разговоры вел, - подытожив, боярыня незаметно подмигнула и снова повернулась к парню. – А почему с малыми-то?

Провор удивленно моргнул:

- Дак, а с кем же? Остальные-то все на сенокосе, а кто – и на жнивье уже. Страда!

Да уж, Павле покачал головой – а парень-то оказался явно не глуп, не зря Полина его себя в помощники выбрала. Хм… опер, блин, босоногий!

- Ты что, милый, смеешься-то?

- Да так… - Ремезов потянулся к кувшину. - Правильно все говорит отрок. Раз с малыми разговаривать умеет, пусть завтра по всем деревням пробежится, да по выселкам. Может, еще кто волхва этого видел… и не только волхва.

- Спрошу, боярин-батюшка, - вскочив с лавки, поклонился Провор. – Все вызнаю, не сомневайтеся. Я ведь не только с малыми… и с возчиками говорил, с теми, что сено возят, и с пастухами… правда, не со всеми – на дальние пастбища сегодня не успел, ну так завтра сбегаю.

- Вот-вот, - кивнула Полинка. - Сбегай.

Спасть молодые господа нынче опять улеглись поздно, как и вчера. Глупостями никаким нынче не занимались, все сидели, разговаривали, думали. Пожар – он ведь, ан то похоже, вовсе не сам по себе возник, о чем трое трупов свидетельствовали. Да и Налим – права Полина – не просто так с плотины свалился. Кто-то начал активно вредить… кто? А тут и гадать было особо нечего. Одно из двух – либо сосед, боярин Онфим «Битый Зад» Телятников, либо – ремезовские «братцы», Анкудин с Питиримом. Больше просто некому, да и зачем? А у этих мотив имелся – и Телятников, и «братцы» давно уже на землицы Павловы очи жадно таращили. А Телятников – тот еще зуб точил за то, что его когда-то плеткою… у любовницы, неведомые люди в масках… кто именно, он, правда, точно не знал, но вполне мог догадываться, что любви к соседям отнюдь не прибавляло.

Утром Павел проснулся от шума – то ли кто-то пробивался в людскую, то ли, наоборот, кого-то тащили. Слышны были чьи-то настойчивые голоса, довольно-таки юные, и испуганное шиканье тиуна:

- Тихо вы! Кому говорю, тихо! Господа почивать изволят.

Стараясь не разбудить супругу, Ремезов соскользнул с ложа и, быстро накинув одежку, выглянул в дверь:

- Что там такое, Михайло? Кого с утра пораньше в хромы тащишь?

Обернувшись, тиун кивнул на застывшего у порога Провора:

- Не тащу, батюшко! Наоборот – не пускаю. Эка рань-то – солнце едва поднялось.

- Ну, поднялось, так и встанем, - присев на лавку, боярин махнул рукой. – Давай, Провор, докладывай. А ты, Михайло – во двор, да по хозяйству распорядись.

Тиун с поклоном выскользнул в дверь, слышно было, как по крыльцу загрохотали шаги, потом послышался голос – дворе усадьбы быстро наполнился обычным утренним шумом: девки выгоняли из птичников гусей да уток, таскали ведрами воду, ругались… а вот кто-то песню запел.

- …и они, эти пастушат-то двое, Никитка с Лексой, как раз сейчас здесь – во дворе дожидаются. Там, у стада-то, другие нынче – этим взамен.

- Во дворе, говоришь? – Павел прислушался – не поднялась ли боярышня? Нет, вроде… - Ну, так давай их сюда.

Кивнув, Провор резво метнулся наружу, приведя в людскую двух отроков-пастушков – высокого, темненького, и светленького – помладше и пониже первого.

- То Никитка, а то – Лекса.

Отроки испуганно поклонились.

- Ну? – сурово спросил Ремезов. – Рассказывайте, что там случилось?

- Коровы, батюшка… - переглянувшись, подростки сникли и понуро повесили головы. – Пропали. Дойные. Три.

- Про коров я уже слышал, - холодно оборвал их боярин. – О то тиуну доложитесь. Не доглядели – в том ваша вина. Сейчас о другом рассказывайте – о стреле, о следах… обо всем том, про что Провору говорили.

Парни снова переглянулись, и Ремезов повысил голос, ткнув пальцем в старшего:

- Ты начинай. Ну!

Сбиваясь и перебивая друг друга, пастушата поведали о том, как, разыскивая пропавших коровенок, обнаружили убитого стрелой пса и – невдалеке, верстах в двух от пастбища - забитых коров с вырезанными кусками мяса.

- Татары это, батюшка, - тут же высказал предположение старший, Никита. – Стрела-то татарская, а на становище – где коровушки резаные – мы мясо вяленое нашли и… и вот еще…

Шмыгнув носом, паренек вытащил из-за пазухи небольшой белый шарик и с поклоном протянул его господину:

- Соленый творог. У степняков такие, у татар.

- У татар, говоришь? – с неожиданной веселостью хмыкнул Павел. – А откуда знаешь, что соленый? Пробовал?

- Пробовали, батюшка, - Никита, а следом за ним и второй пастушок, Лекса – разом поклонились в пояс. – Там, на становище-то, этих шариков – целая россыпь. И следы копыт.

- Подкованные? – Ремезов насторожился.

-Не-е… не знаем, батюшка. Особенно-то не пригля-а-адывались.

- Не пригля-а-адывались, - поднимаясь с лавки, передразнил молодой человек. – Ладно, пес с вами: плетей за коров после получите, а сейчас – на двор, да ждите меня. Место покажете.

Плетей - оно, конечно, надо – немного, для острастки, как же можно подростков да без наказанья оставить? Обнаглеют, почуют волю, а на что им воля, когда мозги еще толком не выросли? От того лишь один непорядок и вредное сомненье в умах.

- Я с тобой, можно? – распахнула дверь опочивальни Полинка.

Оделась уже на восточный манер – в шальвары, так куда как сподручней в седле скакать. Башмачки тоже восточные – мягкие, зеленого сафьяна; поверх рубашки - узкий темно голубой кафтан с серебряными пуговичками – не для застежек, богатства и красоты ради. Так же и поясок – наборный, серебряный, и браслетик на левой руке. Красивый такой, с узорами – крестики и уточки с шариками в клювах. Крест, самом собой, христианский символ, уточка с шариком, совершенно наоборот – оберег языческий, восточный даже, с купцами булгарскими на Русь пришел. Таким вот образом – два в одном: язычество и христианство в одном флаконе. Такие уж были времена, впрочем Российская Федерация и до сих пор страна двоеверная – некоторые людишки иногда и в церковь по большим праздникам зайдут, а в гороскопы да гадалкам верят, что совсем не по-христиански. То же – два в одном, в одном флаконе.

Боярышня, конечно же, во всем мужа спрашивала, как и положено, но… вот так сейчас спросила, таким тоном, что и не поймешь – то это у нее вопрос, то ли утверждение. Не брать? Пусть дома сидит, за хозяйством приглядывает? Да нет, нельзя так – явно обидится. Да и погода сейчас не такая жаркая, как все дни, вроде бы как попрохладнее… может быть, потому что еще утро? Хотя, и не в одной погоде дело – не один Павле заметил уже, что молодая боярышня разумна не по годам, да приметлива – ни одна мелочь от внимания не ускользнет. Дотошная, как… как прокурорский следователь.

- Ладно, поедем, я смотрю – ты и оделась уже…

- Так, думаю, чего тебя задерживать?

Подойдя ближе, Полинка обхватила Павла за шею, поцеловала в губы… А глаза-то сверкали, сверкали чистым речным жемчугом!

- Голову-то не напечет? – Ремезов погладил женушку по волосам. – Солнце-то, эвон, как жарит!

- Не напечет. Ты ж знаешь, милый, не люблю я никаких шапок да платков. Ну, словно бы голову что-то давит.

- Мозги, наверное, – пошутил Павел и, углядев в очах красавицы-жены вспыхнувшую было обиду, тут же перевел разговор на другое:

- А где браслетик-то твой? Ну, вот этому в пору? – Ремезов коснулся левой руки боярышни. – Потеряла, поди? Так давай в Смоленске закажем, по-осени вот, съездим, и...

Полина радостно засмеялась:

- Ой, славно! Съездим, закажем… и еще что-нибудь купим этакое!

- Купим, купим.

- А браслетик я вовсе не потеряла, нет. Деве одной подарила, Малинке опятовской, да ты е помнишь – на свадьбе у нас пела! Да у них там, в Опятах, певуньи все, надо по-осени их снова позвать, песен попеть-послушать.

Дальнее пастбище оказалось широким заливным лугом, зеленым до невозможности, с ромашками, клевером и колокольчиками. Довольные, вполне упитанные с виду, буренки, сгрудившись под ореховыми кустами в тень, неспешно жевали траву. На шее у каждой чуть слышно позвякивал колокольчик-ботало.

- Вот, - впереди, по тропинке, бежал Никита, за ним еле поспевал Лекса. – Сейчас я вам все покажу. Во-он туда коней поворачивайте. Только пригнитесь – ветки.

- Ага.

Полинка-то пригнулась вовремя, а вот Ремезов не успел, задумался, да и получил крепким суком в лоб – хорошо, глаз не вышиб. Приложился крепко - голова сразу загудела, как церковный колокол, на глазах выступили слезы.

- Ой, - оглянулась, углядела боярышня. – Ты как там, любый? По добру ли?

- Да подобру, по добру, - Павел натянуто улыбнулся. – Однако, синяк, верно будет. Этакая шишка.

- Надо подорожник приложить, - тут же соскочила с седла Полинка. – Сейчас, поищу… Ага…

Нагнувшись, она поискала в траве… и вдруг ойкнула, отскочила:

- Господи, гадов-то тут сколько, змей!

- Давай-ка быстрей на лошадь, - услыхав под копытами коня злобное змеиное шипенье, нервно озаботился Ремезов. – Откуда их столько здесь?

- Видать, место такое, - не особо и торопясь, боярышня спокойно забралась в седо, опираясь на руку Павла. – А я их, ты знаешь, и не боюсь – заговор ведаю. Да и батюшка наш, отец Ферапонт, говорил – каждая тварь на земле недаром! Помнишь, Даргомысл-кузнец весной свалился – ноги распухли, не шли. Чем вылечили? Змеиным ядом. Сейчас ходит себе.

- Все так, - хмуро кивнув, Павел настороженно обернулся к пастушкам. – Вы все же поосторожней тут.

Отроки дружно рассмеялись:

- А нас гадины и не чикнут – ноги-то заскорузлые, грязные!

Ремезов только головой покачал – да уж, если, едва снег стает, все время босиком бегать, так, верно, не страшны никакие гадюки. И все же…

- Так где, говорите, становище?

- Вот тут, господине, и было. От – за елкой – кострище, а вон там – лошади были привязаны.

- А коровы резаные где?

- По леву руку, в овражке.

- Ясно.

Павел нехотя спешился, прикидывая, как бы невзначай не наступить на гадюку – похоже, шныряло их тут предостаточно. А что – место сырое, теплое, лягухи туда-сюда скачут – чем не гадючий рай? Только вот тут становище делать… даже хотя бы и на одну ночь… Что же, у татар совсем от жары мозги расплавились, потекли? Что бы там отроки да Полина не говорили, а все же опасно вот так, в гадюжнике, ночевать. Прям, получается, не бивуак, а серпентарий какой-то.

Нечистое тут дело!

- Неправильно все как-то, - Полина словно послышала мысли. – Пойду, зарезанных коровушек осмотрю… Да ты не переживай, любый – у меня сапоги справные, ни одна змея не прокусит.

- Ага, ага. Вещий Олег тоже так говорил, а потом, если, конечно, верить Пушкину…

- Ой! – вскрикнул позади кто-то из мальчишек.

Ремезов тут же обернулся:

- Что такое – змея?! Предупреждал же!

Павел беспокоился за ребят совершенно искренне – а, ну, как и правда, ядовитая гадина кого-то из них укусит? Подобная забота была совсем не характерна как для сего времени, так и для данной категории людей – кто такие были эти отроки-то? Даже не смерды или там, рядовичи – холопы!

И все же – переживал. Он же все-таки цивилизованный, двадцать первого века, человек, в к тому же – интеллигентный – а Никитка с Лексой – дети., которых, как ни крути – жаль.

- Не, не змея, господине…

- Слава те, Господи!

- Мы мешочек нашли, малую торбочку. И как в прошлый раз не углядели?

Павел тут же дернулся:

- А что в мешке-то… Впрочем – давайте-ка его сюда!

Распугав змей, Никитка пробежал по тропинке и протянул боярину небольшой – со школьный ранец - мешочек. Обычную заплечную котомочку, какие берут с собой крестьяне, вот хоть те же пастушки. Внутри сумы перекатывалось что-то легкое.

Молодой человек быстро развязал бечевки… Опять все те же сырные кружочки! Твердые – едва раскусить, зато хранятся долго, и не весят почти ничего, за что их степняки и ценят, а еще – за питательность.

- Еда – да, степная, - подойдя, полюбопытствовала боярышня. – А сума… Нет, степняки такие с собой не берут. Те же татары – они ж все конные, зачем им за плечами что-то носить? Переметные сумы – иное дело.

Павел задумчиво покусал губу – а ведь дело говорила супружница! И правда, зачем татарам заплечная сумка? Нужна она им примерно так же, как мотоциклисту зонтик. Тогда – не степняки, выходит? Но пища-то – явно степная.

Полинка продолжала шарить в сумке:

- Ага! Тут и мясо.

Тоненькие, нарезанные острым ножом, ленточки… не вяленые, скорей – прелые, размятые…

- Они его сырым под седло кладут, - негромко пояснила боярышня. – Я как-то видала.

- Значит, степняки, все же… татары. Милая, а что там с коровами-то?

Полинка озадаченно моргнула:

- А с коровушками тоже непонятно все. Непонятно, зачем нужно было их резать? Ради мяса? Так взято не так уж и много – больше зверье сожрало, там от зубов следы. Волки, лиса… А от ножа – мало. Знаешь, милый, давай-ка кострище посмотрим.

- Добро, поглядим, пошли.

Как-то так самом собой получилось, что командовала осмотром места происшествия Полинка, а Павел лишь подчинялся, засунув далеко подальше всю свою мужскую боярскую гордость. Потому что понимал – и Полинка, и эти мальчики-пастушки смыслят в здешних обычаях и нравах гораздо больше его. К тому же они – как и все средневековые люди – куда как более наблюдательны, ведь от этого в прямом смысле слова зависела жизнь.

А, Полинкой, кстати еще кое-что руководило… только она сама не понимала – что. А Павел – догадывался…

Вот и сейчас предоставил супружнице полную свободу действий, лишь стоял рядом, внимательно посматривая по сторонам – не подползла б невзначай змеюга! Ежели подползет – так сапогом ее, сапогом! Не, ни одна сволочь не ползла – что, змеи дурры – под сапог ползти да на удар нарываться?

- А пепла-то в кострище маловато будет! – Полинка ожиданий Павла не обманула, приметила все. – Никак не на ночь. Просто запалили ненадолго, да кругом травищу примяли… так, кое-как. Лошади, правда, не подкованы – по следам видно - но… думается, никакие не татары это!

- Как не татары?! – Провор к чему-то настороженно прислушивался, раздувая ноздри, словно что-то почуявший пес.

Отрок постоял так немного, а потом вдруг резко припал ухом к земле… поднял голову:

- Скачет кто-то! И лошади – без подков, от подков-то звук не такой!

- Засада? – взметнувшись в седло, Ремезов выхватил из-за пояса тяжелую татарскую саблю, когда-то подаренную самим Орда-Иченом. – Полина, парни – прячьтесь у реки, в камышах, я же их…

- Поздно, батюшка! – мотнув головой, скорбно промолвил Провор. – Всем нам прятаться надо. Вона они уже - тут!

По лесной дорожке, к оврагу, наметом выскочили всадники – скуластые, на низеньких косматых лошадках. Монголы, «татары», как их тоже называли. Впереди, на вороном коне, скакал молодой человек с непокрытой головою. Длинные, черные, с рыжиной, волосы его развевались, словно боевое знамя, поверх ярко-голубого запашного халата – дэли - блестел золотой крест.

Улыбнувшись, Павел убрал саблю в ножны и махнул рукой:

- Можете не прятаться – это свои!

- Какие ж свои, батюшко? – испуганно выглянул из кустов Провор. – Это ж – татары, которые…

- То дружок мой старый…

Спрыгнув с коня, Ремезов шагнул навстречу всадникам:

- Ну, здравствуй, славный Ирчембе-оглан!

- И вас всех да упасет Христородица, - придержав коня, молодой монгол спешился и, перекрестившись, распахнул объятия. – Пани Полина все так же красива… А я, друже Павел, к тебе!