Обложка Поручикъ

Поручикъ

Геннадий Борчанинов

0% прочитано
Стандартный
Геннадий Борчанинов

Поручикъ

Глава 1

Несколько дней после Кунерсдорфской баталии наша победоносная армия бестолково крутилась около Франкфурта, не предпринимая никаких активных действий. Солдаты не беспокоились, наоборот, радовались внезапному отдыху. А вот меня дико бесило, что Фридриху дали уйти. Ей богу, хоть сам скачи в Потсдам со штуцером и шпагой, изменять ход истории.

Я же пока что, как выяснилось, был слишком мелкой сошкой, чтобы ход истории подчинился моей воле, не дорос я ещё, чтобы генсекам указывать и по глобусу воевать.

Но я к этому определённо стремился.

А покамест я занимался размещением и охраной пленных. Со своей командой, разумеется. После баталии их набралось много, гораздо больше, чем я ожидал, и офицеров, и нижних чинов. Ну и нас, как имеющих некоторый опыт в охране заключённых, отправили сопровождать колонны с пленными.

Обращались с ними, впрочем, без излишней жестокости. Чинно и благородно, офицеры так и вовсе почти свободно передвигались по лагерю, под честное слово, чего я откровенно не понимал и не приветствовал. Дескать, они дворяне, они не станут шпионить или сбегать. Не сбегали, это правда, а вот насчёт шпионства я сильно сомневался.

Нижние чины, впрочем, тоже не стремились вернуться обратно в прусскую армию. Их и пруссаками-то назвать было трудно, в синие мундиры обряжали вообще всех, до кого могли дотянуться вербовщики и людоловы Фридриха. Поляков, голландцев, французов, австрийцев, кого угодно. Нашёлся даже один турок. Я посмеялся над тем, что раз в сто лет объединённая Европа выходит против русских, чтобы получить по сусалам и успокоиться. Посмеялся, впрочем, только я один.

Все ожидали скорого выдвижения на Берлин. Болтали, что уже вот-вот, наши генералы договорятся с австрийскими союзниками и мы поедем и помчимся в бранденбуржскую столицу, кушать колбаски и пить пиво. Я такие разговоры не поддерживал, но и не пресекал, солдат живёт надеждой, что вражеская столица однажды падёт к его ногам, а он там всласть пограбит, пусть даже на словах все декларируют иное. Незачем эту надежду разрушать.

Я знал, что никакой Берлин пока нам не светит. Момент упущен, окончательно и бесповоротно. И мы продолжали болтаться у Франкфурта, как и наши дорогие союзнички, ладно хоть на западном берегу. Собственно, дорога на Берлин была открыта, Одер мы перешли беспрепятственно, нужно было только проявить чуток смелости и решимости, дожать противника. Никто нужной решимости не проявил.

И тому была вполне понятная причина. Во-первых, армии требовался отдых после баталии, мы, в конце концов, не биороботы. Во-вторых, снабжение, висящее на длинной тонкой ниточке, оставляло желать лучшего. Ситуацию бы спас захват какого-нибудь померанского порта, чтобы возить грузы по морю, а не через всю Польшу, но за свои порты Фридрих держался крепко, понимая, чем их потеря может грозить.

Но пока вместо захвата городов мы занимались тем, что сгоняли всех пленных на огороженный хозяйственный двор. Сарай, пара длинных навесов, бочки с водой у стены. Вышек с автоматчиками и овчарок не было, но в целом лагерь производил довольно гнетущее впечатление. В сарае лежали те, кому требовалась помощь лекарей, остальные устраивались кто где, целыми днями сидя на корточках большими и малыми группками.

Принимая караул, я сверил число людей с запиской, осмотрел забор, ворота, у навозной кучи две жерди оказались гнилые и выломанные. Пришлось переместить часового поближе к этой самой куче.

— Да они смирные, — сказал подпоручик, сдающий мне караул, зевая в кулак. — К воде только всех разом не пущайте, вчера из-за кружки передрались.

Он сдал мне записку и быстро ушёл со своими людьми. Пруссаки, а вернее, сброд со всей Европы, глядели на нас без особого интереса. Побитые, грязные, оборванные. Один шмыгал разбитым носом, другой прижимал к груди руку на перевязи, третий старательно вычёсывал вшей. Будь фортуна к нам менее благосклонна, на месте этих людей могли бы быть мои парни. А год назад среди них мог бы оказаться и я. Сейчас, как дворянин, я бы проводил время с комфортом.

Хлеб для пленных привезли с опозданием. Они решили уже, что их обделяют, заголосили, полезли ближе. Один из караульных уже замахнулся прикладом, но капрал успел втиснуться между ним и пленными.

— Назад, ёб вашу мать! Цурюк, окаянные! По одному! — взревел он.

Кричал по-русски, однако поняли все. Самый крикливый пруссак получил кулаком в рёбра от своего же товарища и заткнулся, очередь сразу же стала ровнее.

Я отправил людей за водой, а хлеб велел раздавать под навесом. Пленные оказались вполне обучаемыми, несмотря на языковой барьер. Один из пленных ткнул пальцем на пустое ведро, потом на сарай, где лежали раненые. На рукаве у него виднелись остатки унтер-офицерского галуна.

— Раненым воды отнести хочешь? — спросил я.

Он кивнул, видимо, уловив суть.

— Принесут. Кирилл, проводи, — распорядился я. — За дверью не оставляй, приглядишь.

Немец на ходу покосился на мой штуцер.

— Егеря? — спросил он.

Я кивнул.

— Не знал, что у вас тоже есть, — хмыкнул он задумчиво.

Пруссаки внедрили их раньше. Мы вынуждены были снова догонять просвещённую Европу.

— Теперь есть, — ответил я по-немецки.

А вот добрых башмаков не было. Как, впрочем, и у пруссаков, у этого унтера башмаки тоже просили каши, и если бы не бечёвка, стягивающая подошву и всё остальное, развалились бы вовсе.

— Король у вас в плену? — спросил он.

Все вокруг навострили уши. До новостей пленные были голодны, особенно до таких.

— Я не брал, — пожал я плечами.

— Значит, опять воевать. Опять армию соберёт. Я уже третий раз в плен попадаю, до того у французов был дважды, — сказал унтер. — Поменяют и опять в строй. Нас будут менять?

— Может и будут, — рассеянно ответил я.

До конца караула мы с ним больше не разговаривали.

Утром меня вызвали к Мейендорфу. Возле его палатки стояли два обозных офицера и ругались почём свет стоит, из-за лошадей, мол, других нет. Подполковник слушал их с кислым видом, и я предпочёл отойти и подождать. Он меня, впрочем, заметил и подозвал.

— Гусев! Что вы там топчетесь? — резко спросил он, так что я подошёл и представился.

Подполковник протянул мне развёрнутый лист.

— Команда ваша поступает в прикрытие тяжёлого обоза, — сообщил он. — На марше наблюдайте промежутки, тесные места и крутые повороты проверяйте, по требованию начальника конвоя высылайте людей вперёд. Самовольных поисков не затевать. Старший конвоя — поручик Березин.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — ответил я.

— Людей своих берегите. Но и службой не манкируйте. Прикрытие там достаточное, не вам одним обоз оборонять, если что. Ближайшее движение к Либерозе, — сказал он.

— Когда выступаем? — спросил я.

Мейендорф посмотрел на меня почти снисходительно.

— Когда выступать, узнаете от поручика Березина. Ступайте, — сказал он.

Вот и всё наступление на Берлин. Снова глядеть, чтобы у телеги не отвалилось колесо и никто не уволок ведро с дёгтем. Пленных передали под охрану другой команде.

За этими самыми обозами пришлось вернуться на правый берег, и вместе с понтонёрами обеспечивать переправу, в таком скоплении повозок, что переход вместо нескольких часов занял целый день. Понтонёры ругались, возницы крестились, лошади фыркали и косились на воду. Одну фуру пришлось разгружать перед самым въездом на мост, чтобы заменить треснувшую ось. Часть мешков вообще перетаскивали на руках.

Пруссаков не видели. И без них работы хватало.

Тяжёлый обоз растянулся по бранденбуржским землям длинной соплёй. Одного только фуража несколько телег, а кроме него ещё запасные колёса, палатки, сундуки, мешки, ящики, связки сена и солдатское барахло, которое многие ленились тащить за спиной. Между фурами брели солдаты.

Еды пока хватало, даже мясо иногда перепадало, но за сеном для лошадей фуражирам приходилось ездить так далеко, что возвращались они едва ли к ночи, а то и наутро. Вместе с сеном привозили рассказы о брошенных деревнях и неприятельских разъездах.

До Либерозе добрались, изрядно сбив ноги, дожди размывали дороги, тяжёлые обозы набивали глубокие колеи. Про ключи от Берлина никто уже не шутил.

Охотников распределили небольшими группами по трое-четверо, часть людей шла возле назначенных фур, остальные проверяли дорогу и обочины. Тесные места проверялись, я высылал людей вперёд, но не слишком далеко от конвоя. Конные разъезды имелись, и соревноваться с ними нужды не было.

В Либерозе опять встали.

Началась обычная рутина, разбить палатки, выкопать отхожие места, найти воду, выставить караулы. Теперь ждали, что цесарцы что-нибудь предпримут. Привезут провиант, подойдёт подкрепление. Названия в разговорах мелькали самые разные, а ясности всё равно никакой не было.

За несколько дней всю траву вокруг лагеря выкосили и скормили лошадям, поля стояли ободранные, на ближайших дворах не осталось ни овса, ни сена. Чем дальше отъезжали фуражиры, тем больше им требовалось охраны.

Однажды возница вернулся пешком и с рассечённой башкой. Лошадь у него отняли, сам он спасся в канаве, сколько было нападавших, толком даже сказать не смог. Много, верховые. А мы даже и пальбы не слыхали.

На следующий день нашей команде велели встретить возвращавшихся фуражиров на лесной дороге.

Вышли мы с небольшой конной партией и у развилки разделились, всадники поехали дальше, а мы остались дожидаться подвод. Две фуры появились быстро, третью пришлось подождать, шла она медленно, перекосилось колесо. Позади показалась ещё одна, а потом где-то в чаще бахнул выстрел.

Я остановил своих, прислушался, начал раздавать указания.

— Григорий, к канаве. Федот, за мной, Трифон, фуры с дороги не выпускать!

Между деревьями замелькали всадники, один уже хватал за уздцы переднюю лошадь отставшей подводы, другой резал постромки. Возница прятался под телегу, закрывая голову руками.

Для штуцера расстояние подходящее, только если бы лошади не загораживали людей.

— Федот! Я стреляю по тому, что у колеса, ты бери второго! Остальным ждать! — приказал я, вскидывая штуцер.

Выстрелили почти одновременно. Человек с саблей рухнул на одно колено, хватаясь за плечо, второй бросил повод и шмыгнул за телегу. Справа бахнул ещё один штуцер, всадники стали уходить за деревья, отстреливаясь из карабинов. Над головой шелестели пули в пожелтевшей листве. Я присел, разрывая зубами бумажный патрон.

— Не бежать! К повозкам, шагом! — крикнул я.

Перезарядились, двинулись вперёд. Пруссаки ещё немного постреляли, но лошадей отцеплять бросили, подхватили раненого, втащили на коня и увезли. Я не мешал и в погоню не рвался. Повозки без присмотра лучше не оставлять.

С нашей стороны все отделались только лёгким испугом, разве что возницу стукнули по голове саблей плашмя, немного оглушили.

Наши всадники вернулись и сообщили, что отогнали пруссаков, я не стал спрашивать, куда именно, просто забрали фуры и двинулись к лагерю. Из-за этой стычки до лагеря добрались только поздним вечером.

Потом снова были сборы, марши, стоянки. Из Либерозе к Губену, потом ещё куда-то, ближе к Силезии. Погода портилась, дожди шли чаще, обувь расползалась на ногах, у лошадей начинали проступать рёбра. Я начал понимать обозных, готовых перегрызть друг другу глотку из-за пары кляч, ещё способных тянуть телегу. Если лошадь встала, приказывать ей бесполезно.

На моих глазах одна пала прямо в упряжи. Возница сперва стегал её, упрямо мотающую головой, потом, когда она легла, тяжело дыша, сел рядом с ней на мокрую землю и заплакал. Бормотал ей что-то, гладил по гриве. Повозку разгрузили без него, поклажу распределили по другим фурам, тушу оттащили в сторону с дороги. К вечеру никто про эту лошадь уже не вспоминал.

Солдатам тоже приходилось терпеть лишения и тяготы. То хлеб выдавали с опозданием, то мясо доставалось жёсткое, как подошва. Пайки приходилось урезать. Некоторые болтали, что это цесарцы обещали целые магазины муки, а на деле привезли две с половиной горсточки.

Правда это или нет, проверить я не мог, но видел, как Иваныч раз за разом ходит ругаться со снабженцами и возвращается всё мрачнее и мрачнее.

Пруссаки держались поблизости, у передовых дозоров то и дело постреливали. В одну из ночей прусские кавалеристы напоролись на дозор, и нас всех подняли по тревоге. До утра пришлось стоять у фур, а потом двигаться дальше, не выспавшись.

От разбитой наголову армии такого ожидать было нельзя, пруссаки огрызались достойно. К середине сентября разговоры об очередном наступлении встречали уже насмешками.

— Гляньте-ка, а мы теперь обратно к Одеру наступаем, — заметил капрал в начале очередного марша.

По дороге всё чаще попадались мужики из понтонной команды, телеги с длинными брусьями и разобранными понтонами. Оказалось, что нам предстоит возвращаться на правый берег, снова.

Встретив Клеркера, я спросил у него, что слышно из новостей. Подпоручик всегда располагал самыми свежими данными.

— С провиантом беда, — ответил он. — Вот и идём поближе к своим магазинам. Здесь не прокормимся.

— А все эти походы наши? — я неопределённо помахал рукой вокруг.

— Так и я ходил, не больше вашего знаю, — пожал он плечами.

Вернулись к Одеру. Настроение было тоскливое, под стать осенней погоде, и я стоял возле съезда и смотрел, как фуры одна за другой выползают на наплавной мост. Под настилом плескалась мутная тёмная вода. Возле берега сапёры поправляли снасти, офицер кого-то хрипло ругал.

Всё это я уже видел прежде. И мост, и фуры, и реку, через которую наша победоносная армия переходила, чтобы оставить недобитого врага зализывать раны. Успех, который обернулся ничем.

Берлин оставался где-то за нашими спинами, король Фридрих остался при своих. Мы снова шатались по чужим дорогам, теряя людей от болезней и голода, а не от неприятельского огня. Я бы и сам приказал убираться прочь оттуда, где людям нечего есть, а лошадей нечем кормить. Вот только легче от этого не становилось.

Сенька подошёл ко мне и встал рядом, придерживая ранец за лямку.

— Назад пойдём, вашбродь? — спросил он. — Или тут встанем?

— Кто бы знал, — буркнул я и сплюнул в воду. — Как узнаю — скажу.

Он молча кивнул.

До вечера я проверял, все ли перебрались, отправлял людей поесть и согреться. Отправил посыльных за двумя повозками, задержавшимися на левом берегу. Ночевали здесь же, в сыром тумане, на лугу. Я добрался до костра, снял шляпу и долго глядел в огонь. Говорить ни с кем не хотелось.

Уже по темноте меня нашёл Иваныч.

— Письмо вам, Василий Петрович, — сказал он и полез за пазуху. — Адъютант передал. С почтой пришло, а вас и где-то нету всё.

— Спасибо, Иваныч, — сказал я, разворачивая конверт.

Почерк я узнал сразу же. Придвинулся к огню и отыскал подпись. Марья Андреевна Миронова.

— Хорошие вести? — улыбнулся Иваныч, глядя мне в лицо.

— Хорошие, — ответил я.

Он кивнул и пошёл к соседнему костру. Расспрашивать ничего не стал, и я спокойно погрузился в чтение.

Вдова писала, что получила моё письмо и извещение тоже, снова благодарила за участие, передавала поклон от Софьи Ильиничны. Просила писать снова, когда представится оказия, не ждать важных событий или громких побед, а просто писать обо всём.

Отдельно она упомянула, что предполагает провести зиму в Петербурге, у родственников, и что о сроках напишет позже. Может быть, у меня получится взять отпуск во время зимовки. Давали отпуска неохотно, но с отцами-командирами всегда можно договориться.

Я перечитал письмо ещё раз, про Петербург даже дважды. Подвинул бумагу подальше от летящих из костра искр. Аккуратно сложил по старым сгибам, убрал за пазуху. Завтра мне опять предстояло рычать на людей, смотреть за фурами и выяснять, куда нас отправляют, хотя мысленно я был уже далеко отсюда. В Петербурге.

Глава 2

Субботние вечера я, по своему обыкновению, проводил с другими офицерами, мне хватало одного раза в неделю, чтобы наобщаться вдоволь. Кто-то из офицеров тусовался там каждый день, но не я. Жалко было и времени, и денег, но совсем класть болт на коллектив было нельзя. На меня и так смотрели искоса.

Капитан Воронин подъехал верхом, догнал возле полкового обоза, когда я пытался выяснить, куда подевались двое моих солдат, отправленных получать кремни.

— Василий Петрович! Сегодня у Далевского стол собирается, — сказал капитан, поёрзав в седле. — Подходите тоже, посидим, поговорим, покуда опять в поход не погнали.

— Благодарю за приглашение. Буду непременно, — ответил я.

Воронин коснулся шляпы и тронул поводья.

Охотники мои нашлись у оружейника, засмотрелись на его работу. Обругал, велел впредь докладывать о долгих отлучках, понимая, что все эти внушения — как о стенку горох. Потом отправился приводить себя в надлежащий вид.

Мундир вычистил, насколько получилось, чулки надел целые, вернее, зашитые. Отскоблил грязь от башмаков, повозился с шейным платком. Выгреб всё ненужное из карманов, письмо Марьи Андреевны переложил в сундучок, перечитав ещё раз то место, где она писала про Петербург.

Зима близко. Хотелось хоть пару недель прожить без подсчёта людей, ружей и повозок. Увидеть её, поговорить о чём-нибудь, кроме убийц и прусских разъездов.

Капитан Далевский остановился в деревенском доме, хозяева которого, похоже, куда-то уехали. Небольшая комната, беленая печь, тяжёлый стол, составленный с другим столом, пониже. Стульев на всех не хватало, у стены поставили лавку. При свете свечей были видны кувшины, тарелки и две половины скатерти, разные по высоте.

После сырой палатки и кострового дыма этот дом показался мне почти Версалем.

Пахло жареным луком и мясом. Капитан сидел, вытянув больную ногу, поручик Ефимов уже устроился поближе к кувшину. Рядом с ним — Воронин и Клеркер, на лавке у стены сидели прапорщик Ангелов и поручик Самсонов. Они подвинулись, освобождая мне место.

— Добрый вечер, господа офицеры, — произнёс я, задержавшись у двери.

— Проходите, Гусев, — кивнул капитан. — Садитесь.

Клеркер усадил меня рядом, кивнул в знак приветствия, я кивнул в ответ.

Ужинали в складчину. Денщик Далевского принёс котелок, потом блюдо с нарезанным мясом, миску тушёной капусты. Хлеб был свежий, относительно, по крайне мере, его можно было кусать без страха поломать зубы. Кувшин пошёл по кругу.

Поначалу слышались только стук ложек и просьбы передать хлеб или соль. Ефимов даже пил без привычной поспешности, за компанию, а не чтоб напиться и забыться, как обычно он это делал. Налил, понюхал, пригубил, поморщился.

— Ничего так вино, — вынес он вердикт. — Бывало и хуже.

— Хуже это когда вода вместо вина, — вставил Самсонов.

Посмеялись. Я тоже улыбнулся.

Теперь за столом мне было спокойнее, чем в первые дни после производства. Никто уже не расспрашивал меня о предках, не оценивал манеры и умение держать вилку. Службу мою знали, дурные манеры тоже, ко мне привыкли, меня терпели. Подобные ужины перестали быть экзаменом.

Говорили о дороге, о зимних квартирах. Спорили, отправят нас обратно в Мариенбург или зимовать останемся где-нибудь поближе, в Познани или Франкфурте. Я дождался, пока спор утихнет, и задал давно приготовленный вопрос.

— А в отпуск на зимнее время отпускают? На месяц или два, сообразно дороге.

Офицеры переглянулись.

— Раненых отпускают. Или больных, ежели здесь поправиться не могут, — ответил Далевский. — Лекарь посмотреть должен, свидетельство выдать. Потом уже можно просить.

— А здоровых? — уточнил я.

— Здоровые служат, — сказал Ефимов.

— Зимой никуда служба не девается. Крестьяне зимой молотят, а мы рекрутов учим, — добавил Ангелов, и мне вновь почудилась насмешка.

— Дела же бывают. Семейные, к примеру, — сказал я.

— Бывают, — не стал спорить Далевский. — Прошение подать можете, да только господин прапорщик прав, на зимних квартирах службу так и служим. Рекрутов учим, караулы ставим, оружие чиним. Офицеров и без того не хватает.

— По особой нужде дают, с дозволения начальства, — добавил Воронин. — Случалось такое. Но тут надобно причину убедительную представить. Не просто в гости к маменьке.

Я повертел кружку в руках. Лично для меня намерение увидеть Марью Андреевну казалось весомой причиной. Хотя командирам этого явно будет мало.

— И что же, до конца войны теперь отсюда не выбраться? — спросил я.

— Кто же вас держит? Попроситесь. Только рапорт подайте через меня, а не напрямую, — сказал Далевский. — А вот команду свою на кого вы оставите? Мейендорф то же самое спросит.

Об этом я уже думал, и немало. Григорий один не потянет, да и он всего лишь капрал, а не офицер. На Клеркера всё сваливать нельзя, у него своих обязанностей в роте хватает.

— Найдём, кому оставить, если дозволение будет, — ответил я.

— Наоборот. Сперва найдите, кому оставить, — поправил капитан.

Ефимов подвинул ко мне блюдо с мясом.

— Пока отпуска не дали, хоть мясом удовольствуйтесь, — сказал он.

Я взял кусок, положил себе на тарелку. Совет, пожалуй, был самым полезным из услышанных за этот вечер.

Капитан Воронин, дождавшись, пока ему нальют, повернулся ко мне.

— Как у вас с охотниками дела, Василий Петрович? — спросил он. — Слыхал, новую записку наверх отправили.

— Отправили, по результатам баталии переменить кое-что пришлось, — сказал я.

— Расширять команду будете? — спросил он, кажется, заранее зная ответ.

— Если людей дадут. Пока не дали, — ответил я.

Поручик Ефимов хмыкнул, наливая себе вина из кувшина.

— Было бы где их взять, — проворчал он. — И так из роты забрали, отобрали кого получше, а нам с остатком управляться приходится.

Я дождался, пока он нальёт, и сам взялся за кувшин.

— Кого дали, тех и обучал, Иван Пахомович.

— Как же… Только обратно вы их отдавать не торопитесь. Всё у вас особые дела, особое обучение, особая служба. Особый устав теперь вот появился, — сказал он.

— Описание приёмов, тактика, — пояснил я. — Как в лесу действовать, как перед строем, как отходить. Чтобы заново каждый раз не объяснять.

— А прежнее обучение, стало быть, уже не годится? — наморщился Ефимов.

— Для линейного строя годится, — ответил я.

— Вот уже и во фрунте служба отдельно, а в лесу отдельно. А не пойму, чего мудрёного-то, за куст присел да стреляй себе, — фыркнул поручик. — Русский солдат и без особого устава справится.

— Справится, — кивнул я. — А потом его свои же за неприятеля примут, когда он из кустов на них выскочит. Или он соседу в спину пальнёт. И такое бывает, Иван Пахомович.

— Так офицер на что? Чтобы такого не допускал, — возразил поручик.

— Офицеру тоже понимать надо, где люди находятся, — сказал я.

Ефимов выпил одним махом, поставил кружку.

— Немецким новинкам завидуете, господин прапорщик. У пруссака егеря, и вам своих подавай. Так у немца много чего заведено, не как у нас, всё перенимать будете? — громко спросил он, явно начиная заводиться.

— Полезное отчего бы и не перенять? — спросил я. — И без того всё время догоняем. Пока нам новинкой по зубам не съездят, даже и не почешемся. Уж хоть этому можно научиться до того, как кровью сами умоемся.

За столом стало тихо, и я прикусил язык. Пожалуй, прозвучало это чересчур резко, хотя и по делу.

— Полагаете, другие о службе меньше вашего знают? — нахмурился Ефимов.

— Я полагаю, полезному делу следует учить. И учиться. Чтобы потом людей не терять по глупости, — сказал я.

— Довольно, — резко сказал Далевский. — Распоряжение на особую команду господин подполковник дал, опыт приказано продолжать. Обсуждать пользу можно, чужую службу за столом хулить не следует.

Он посмотрел на поручика, на меня.

— И извольте говорить друг с другом спокойнее, не на базаре, — добавил капитан.

Замолчали на несколько секунд, принялись разливать вино из кувшина, переменили тему. Капитан Воронин заговорил о ружьях, а это тема, близкая любому военному.

Спрашивали меня о штуцерах, без всякой насмешки. Как быстро зарядить, какие пули требуются, в чём вообще преимущество, ведь линия с фузеями линию со штуцерами перестреляет. Воронин поинтересовался, можно ли отобрать лучших стрелков в каждой роте и научить бить прицельно, не выводя в отдельную команду. Сам того не зная, он изобрёл марксманов, или пехотных снайперов, если говорить по-русски.

— Можно, — ответил я. — Пороху пожечь изрядно придётся только. Ну и времени потратить.

Разговор свернул на дороговизну пороха и учебных стрельб в целом, большинство сходилось во мнении, что всё равно никакие пули не заменят старой доброй штыковой атаки. Я не спорил. До изобретения пулемётов ещё далеко.

Потом денщик Далевского забрал со стола пустое блюдо, принёс капитану чистый платок, и разговор неожиданно свернул на моё хозяйство.

— А кто у вас в денщиках, Василий Петрович? — спросил Самсонов.

— Пока что вакансия, — сказал я.

— Сами всё делаете? — удивился тот.

— Да. Зато никого бранить не надо, — усмехнулся я.

— То-то у вас воротник с одной стороны серый, — заметил Ефимов.

Раздалось несколько смешков.

— Особенность обмундирования охотников, — спокойно ответил я. — Как у диких кабанов, маскирующая расцветка.

Засмеялись уже все, даже Клеркер. Я и сам засмеялся, разглядывая край собственного рукава. Мундир следовало почистить получше.

— А человека вам подобрать всё-таки надобно, — сказал Далевский. — Не дело это, офицеру без денщика обходиться.

— Обхожусь как-то, — пожал я плечами.

— Не всегда сможете обходиться, — капитан покачал головой. — И лошадь вам требуется. Вы на прошлой стоянке к его высокоблагородию пешком ходили?

— Пешком, — кивнул я.

— И весь пол у него в палатке грязными сапогами заляпали, он ворчал потом. Не дворец, конечно, да и мы не в Питербурхе, а всё одно, — сказал Далевский.

— У меня, господин капитан, пехотная команда. Показываю солдатам личный пример, — сказал я, припоминая, как он сам раньше предпочитал показывать личный пример молодым рекрутам.

— Только пока вы его показываете, посыльный вас полдня разыскивает, — хмыкнул Ефимов.

— Коня подобрать можно, — сказал Воронин. — Только первой попавшейся дряни не берите, не то намучаетесь ещё больше, чем пешком.

Естественно, никто в личный пример не поверил, все знали о моём положении, знали, с чьего плеча у меня мундир и сколько долгов я успел наделать за время прошлой зимовки. Жалованье ещё надо получить, а лошадь хочет есть каждый день. Впрочем, мою бедность обсуждать не стали, за что я был офицерам благодарен.

Расходились поздно. Далевский жестом попросил меня задержаться уже возле двери.

— Про отпуск. Подумайте, как службу оставить в порядке. А потом уже приходите с прошением, — тихо сказал он. — Сами понимаете, обещать ничего не могу.

— Понимаю, господин капитан. Благодарю, — ответил я.

Обратно к себе добирался уже в темноте, обходя лужи. Насчёт отпуска хотя бы не послал, и то хлеб, хотя уверенности у меня поубавилось.

А насчёт лошади я пока решил повременить. Наездником я был хреновым, привык везде ходить пешком, и приобретение лошади в моих мыслях было сопряжено с огромными хлопотами, толку от которых будет ноль. Минусов больше, чем плюсов.

Через несколько дней я своё мнение переменил.

Нас подняли затемно, обозу велено было трогаться раньше полков, на узком тракте следовало миновать деревню, пока её не запрудила вся армия. Я разослал охотников по назначенным местам, сверил людей и только успел откусить чуток хлеба, как явился посыльный от Березина. Надлежало подойти к началу колонны.

Уже там выяснилось, зачем. Несколько повозок собирались отвести на другую дорогу и там требовалось прикрытие, а поручику хотелось, чтобы я лично посмотрел, где лучше расставить людей. Посыльного с запиской для такого разговора было бы недостаточно.

Пока всё обсудили, фуры ушли вперёд. Пришлось догонять, обходя людей, лошадей, выбоины и ямы на дороге. Догнал.

— Всё благополучно, ваше благородие, — доложил Григорий. — Людей расставил.

Я кивнул.

Другой вызов пришёл, когда рассвело. Теперь я нужен был в полковом штабе, поскольку часть команды переходила на время в распоряжение Березина. Предупредил всех, куда ухожу, и поспешил к полковым. Шпага хлопала по бедру, спина взмокла от быстрой ходьбы.

Догнал Клеркера, который спокойно шёл около ротной колонны.

— Куда торопитесь, Василий Петрович? — приветливо спросил он.

— К начальству, куда же ещё.

— Там они, у мельницы были, — указал он, и я поблагодарил его кивком.

Мейендорф действительно оказался возле мельницы, и пока подошла моя очередь, я успел перевести дух и остыть. Ему требовалось уточнить, скольких человек я могу выделить отдельно и сколько останется при фурах. Я объяснил, показал в записке, кого и куда поставил. Он задал пару вопросов и отправил обратно.

Весь разговор занял от силы минуты две. Дорога туда и обратно — в разы больше.

На обратном пути я уже не мог идти так же быстро, башмак начал натирать, пришлось остановиться, снять его и поправить чулок. С другой стороны дороги проехали два офицера, и за несколько минут они оказались далеко впереди.

Я задумчиво посмотрел им вслед.

Раньше, когда я был солдатом, всё было гораздо проще. Идёшь в колонне, на привале садишься, делаешь, что прикажут. Теперь мои люди шли в разных местах длинного обоза, начальство двигалось отдельно, а мне требовалось поспевать сразу везде. За одно только утро я вымотался так, словно отмахал сорок вёрст по пересечённой местности.

У поворота опять увидел Березина. Поручик сидел верхом, зябко кутаясь в епанчу, и ждал, пока пройдут передние фуры. Я доложил о перемене распоряжения. Он выслушал, кивнул и послал догонять задних.

Его лошадь переступала с ноги на ногу, тянулась к жухлой траве. Я посмотрел на неё с гораздо большим интересом, чем раньше.

На обратном пути уже мысленно подсчитывал. Лошадь, седло, уздечка, что там ещё… Потник, сумки, запасные ремни. Подковы, ковка. Овёс, сено. Точных цен я не знал, но и без них, по одним только ощущениям, выходило накладно. Деньги у меня после расчёта с долгами остались, но на большую покупку не хватит. Продавать штуцеры я не собирался. Серебряную ложку тоже.

А ведь лошади ещё нужен уход. Самому её кормить, чистить, водить на водопой? После всей службы придётся заниматься ещё и конём, пока остальные едят и отдыхают. В таком ключе денщик уже переставал казаться ненужным излишеством.

И денщику тоже требовались деньги. На мелкие расходы, на вино. За исправную службу полагалось поощрять, одним казённым жалованьем тут не отделаешься.

С этими подсчётами едва не прошёл мимо своих, меня окликнул капрал.

— Мы тута, вашбродь! — крикнул Григорий, и я свернул к фурам. — Там это, каши вам оставили. Вы б хоть позавтракали.

Я кивнул и забрался на передок фуры рядом с возчиком. Кирилл принёс мне хлеб и миску с холодной кашей.

— Григорий! Ты лошадей подбирать умеешь? — вдруг спросил я, утолив первый голод.

— Ну… Совсем уж клячу отличить могу. Но не дока, — почесал он плохо выбритую щёку. — Знающий человек тут нужен. А то всучат такую, что на руках эту лошадь придётся нести.

— Цыгане, говорят, перед продажей коню в жопу кусочек хрена вставляют, — прогудел Трифон, шагавший рядом. — Для бодрости, чтоб даже хромая кляча жеребчиком юным скакала.

— У цыган брать не будем, — отрезал я. — Найдите мне, братцы, человека. Кто в лошадях разбирается.

На ближайшей долгой стоянке следовало заняться лошадью и денщиком. При этом оставить деньга на Петербург, если затея с отпуском всё-таки выгорит.

После обеда меня нашёл Клеркер, сияющий, как золотой рубль.

— Василий Петрович! Из главной квартиры бумаги пришли! — торжественно объявил он.

— Они каждую неделю приходят, каждый раз разные, — пожал я плечами.

— По представлениям в следующие чины!

Я замер, внимательно глядя на него.

— После баталии-то? — спросил я.

— Именно! Адъютант разбирает, подполковник уже смотрел. Вам велено утром явиться, — сказал он. — К девяти. Только не опаздывайте.

Глава 3

К штабу я заявился даже раньше указанного времени, к половине девятого. Другие офицеры полка тоже подтягивались один за другим, и я здоровался с каждым. Большую часть утра я потратил на приведение себя в порядок. Умылся, побрился, вычистил мундир. Всё сам, без чьей-то помощи, разве что завтракал из общего котла, вчерашней кашей.

Офицеры негромко переговаривались между собой. Ефимов хмуро глядел на всех из-под набрякших век, Самсонов поглядывал на дверь. Клеркер подошёл без пяти девять и встал рядом со мной.

— Не вызывали ещё? — спросил он.

— Нет, — ответил я.

Нервничали все, хоть и старались не подавать виду. Представление к следующему чину могли завернуть, и того же Ефимова уже трижды представляли к чину капитан-поручика, и трижды ему отказывали.

Всех пригласили внутрь. Полковничье место пустовало, Бессонов пребывал не то в Познани, не то в Кенигсберге, не то в Петербурге, якобы на лечении. Так что председательствовал Мейендорф, перед которым лежали стопки бумаг, которые он неспешно перебирал. Рамзай при полном параде держал шляпу под мышкой, Морозкин поправлял обшлаги мундира. Вид у них всех был торжественный.

Оглашал Зеленин, полковой адъютант. Сперва произнёс положенное вступление, потом принялся за фамилии.

Полковника Бессонова производили в бригадиры, и все присутствующие жиденько похлопали отсутствующему командиру. Мейендорфу наконец присвоили чин полковника, и тут аплодисменты зазвучали в разы громче и дольше. Матвей Лукич Рамзай дорос до подполковника, Морозкин — до премьер-майора. Интрига оставалась в том, кто из капитанов займёт место секунд-майора, и я заметил, как напряглись все ротные. Восемь человек на одно место, всё-таки.

Адъютант назвал фамилию Воронина, командира пятой роты, и тут явно не обошлось без протекции самого Морозкина.

Потом прочли ещё несколько фамилий, офицеры первой и второй роты получили свои чины. Дошли до нашей, третьей.

Капитан Далевский остался капитаном, и на его лице было написано всё, что он об этом думает. Ефимову дали наконец капитан-поручика, Клеркеру — поручика. Потом дошли и до моего имени.

Прапорщика Василия Гусева за отличие в прошедших баталиях производили в подпоручики.

Я вытянулся, ответил положенное, чувствуя приятную гордость внутри. Улыбающийся Клеркер тихонько толкнул меня локтем, я посмотрел на него и тоже улыбнулся.

— Этак вы нас всех обгоните, Василий Петрович, — хохотнул он.

— Куда уж мне, — тихо ответил я.

Большинство обер-офицеров, впрочем, остались в прежних чинах. Зеленин, закончив чтение, объяснил, что по нескольким представлениям производство отложено за отсутствием вакансий. Фамилий называть не стал, но по лицам можно было догадаться. Все они воевали, шли под пулями, теряли людей, получали раны сами. И остались ни с чем.

Остальные поздравили друг друга, выслушали поздравления сами, я тоже поздравил тех, кого повысили, даже Ефимова. После чего Мейендорф отправил всех передавать и принимать дела, кадровые перестановки затронули почти весь полк.

Для меня, впрочем, ничего не изменилось. Эксперимент с отрядом охотников продолжался и расширялся, пусть даже новых людей мне не дали.

Возле обоза нашёлся Григорий. Он меня выслушал, степенно поздравил и тотчас же повернулся к остальным.

— Господа охотники! Подпоручику Гусеву! Ура!

Грянуло «ура», солдаты загомонили, принялись поздравлять наперебой. Для них, мужиков от сохи, я был чем-то вроде символа, что даже рядовой может выбиться в офицеры, и моим успехам они радовались, как своим собственным. Сенька намекнул, что это дело следует обмыть. Я пообещал, но без пьянства и после службы.

— Никакого пьянства, ваше благородие! — воскликнул он так, что ему никто не поверил.

Солдатам я поставил самогона, купленного у маркитантов. Сам особо не налегал, но выпил вечером вместе со всеми, без панибратства.

На следующий день начали выдавать жалованье. Новость обрадовала весь полк не меньше, чем вчерашние производства, а некоторых, наверное, даже больше. Откуда-то сразу возникли торговцы с табаком, вином и всякой мелочью. Деньги ещё не успели раздать, а желающие их получить уже выстроились наготове.

Полковой комиссар корпел над ведомостью. Называл сумму, отсчитывал деньги и указывал, где поставить подпись или крестик. Когда очередь дошла до меня, я пересчитал всё дважды. Лирков не торопил, только постукивал пальцем по бумаге.

— Всё верно, пра… Подпоручик? — спросил он.

— Верно, — улыбнулся я и убрал деньги за пазуху.

Вот теперь можно было заняться лошадью всерьёз, без переговоров о сроках возврата и наценке за покупку в долг.

Вернувшись к себе, я высыпал в шляпу всё своё состояние, и с остатком прежних денег набралось сорок два рубля и шестьдесят копеек. Сначала отложил десять рублей на дорогу. До Петербурга я за такую сумму вряд ли доберусь, но без неё точно никуда не поеду. Прибавить можно и потом, если останется из чего.

Два рубля уйдёт на бельё и починку башмаков, после последних переходов они просились к сапожнику всё настойчивее. Каши ещё не запросили, но подмётка уже никуда не годилась. На новую пару пока не замахивался.

Три рубля прикинул на фураж для будущей лошади и ковку. На какой срок этого хватит, я понятия не имел, но оставлять коня без еды было бы глупо.

Оставшиеся деньги уйдут на саму лошадь, седло, уздечку, прочую сбрую. Ну и на еду. Мундир ещё послужит рахметовский, я к нему уже привык.

Все расходы я записал, чтобы не растратить деньги на всякую чушь и импульсивные покупки на маркетплейсах. Пусть этим больше страдала бывшая жена, я и сам порой любил покопаться и прикупить какой-нибудь почти ненужный сварочник или набор отвёрток, из которого раз в год пригодится только одна.

Григорий явился, когда я убирал деньги в кошель.

— Человека нашёл, вашбродь, — сообщил он.

— Который в лошадях понимает? — уточнил я.

— Ага. Никифор, — сказал он. — Он и до рекрутчины при конях был, и…

— Нет, — отрезал я.

Капрал замолчал, почесал выбритую щёку.

— Он и впрямь понимает, тут не соврал…

— Не спорю. Только найди другого, — твёрдо сказал я.

Не может же он один во всём полку понимать в лошадях. Пусть даже мы — пехота, а не кавалерия.

Григорий уговаривать не стал, он и сам всё помнил и прекрасно понимал. Почесал под шляпой, задумчиво глядя на костры вдалеке.

— Поищем, — сказал он.

Другой человек нашёлся быстро, через час-другой. Максимка, денщик Рамзая. По словам Григория, до армии Максимка служил на господской конюшне, да и у Рамзая тоже смотрел за лошадьми. Человек тихий и скромный, но в конях разбирался хорошо.

— Ты его самого-то хоть спросил? — уточнил я.

— Обижаете. Он говорит, если его высокоблагородие дозволит, — ответил Григорий.

Просить помощи у Рамзая не хотелось. Но лучше уж он, чем довериться Никифору ещё раз. А Максимка ничего дурного мне не сделал.

Новоиспечённого подполковника я застал возле его повозки. Он наблюдал за тем, как двое солдат грузят его вещи. Максимка вертелся рядом, не поднимая головы.

Я поздоровался, ещё раз поздравил с производством и изложил просьбу.

— Давно пора, — фыркнул Рамзай.

— Деньги только получил, господин подполковник, — пожал я плечами.

— На штуцеры деньги нашлись, а на собственное содержание нет, — заметил он.

Я промолчал, не пускаясь в объяснения. А то и до вечера не договоримся.

— После обеда возьмёте, — разрешил он. — Но до вечерней зори чтоб вернулся. Он мне здесь нужен.

— Непременно вернёмся вовремя, ваше высокоблагородие, — выдохнул я.

— Максимка! — рыкнул Рамзай. — Дряни господину подпоручику не насоветуй, чтобы я потом не выслушивал за тебя. Понял?

Максимка молча кивнул. На том разговор и окончился.

После обеда мы встретились с ним возле обоза. Был это невысокий жилистый солдат с некрасивым лицом и красными от работы руками. С собой он зачем-то взял короткую верёвку.

— Ты мне сразу скажи, — начал я. — Помочь с подбором сумеешь?

— Посмотрим, ваше благородие, — тихо ответил он.

— И ещё одно. Верхом я езжу плохо, — добавил я.

Он поднял глаза и посмотрел на меня.

— Насколько плохо?

— В седле сижу, как собака на заборе, — сказал я. — Шагом ехать могу. Если лошадь ничего неожиданного не делает.

Максимка подумал, шмыгнул носом.

— Смирного надо, сталбыть… И чтоб к седлу привычный. Молодого не берите, — сказал он.

— Мне бы только до штаба доехать и обратно, — пояснил я. — И на переходе за обозом поспевать. На параде вышагивать не надо.

— Ага. И чтоб вас держал, — добавил Максимка, окинув меня изучающим взглядом.

Я был заметно шире него в плечах, да и потяжелее.

При соседнем полку продавали сразу трёх лошадей. Первый конь мне понравился сразу же, рыжий, с белым пятном на лбу, гладкий, лоснящийся, голову держал гордо. Хозяин, гренадёрский поручик, расхваливал на все лады, похлопывая коня по шее.

Максимка даже подходить не стал.

— Не для вас конь, ваше благородие, — тихо сказал он.

— Это чего это? — встрял гренадёр. — Добрый конь! Молодой, ходкий! Офицеру самое то!

Рыжий конь в этот момент дёрнул головой, потянул хозяина в сторону другой лошади. Хозяин прикрикнул на него, натянул повод. Конь затоптался и всхрапнул, тряхнув рыжей гривой.

Я представил себя на спине у этого монстра и сразу утратил интерес.

— Другого пошли смотреть, — сказал я.

Другой был дешевле, серый в яблоках, пониже ростом и не такой нарядный. Стоял спокойно, обмахивался хвостом. Мне он тоже понравился, но тут Максимка начал смотреть всерьёз. Провёл ладонью по спине, по ногам, посмотрел копыта, попросил провести по ровному месту шагом, потом рысью. Я смотрел, пытаясь вообще понять, что он там увидел.

— Сзади бережётся, — хмыкнул Максимка вполголоса.

— Чего? — не понял я.

— Задней ногой. Сейчас повернёт, увидите, — сказал он.

После его подсказки я и впрямь заметил что-то неладное. Хозяин уверял, что конь просто устал с дороги, но Максимка дальше и смотреть не стал.

— Идёмте, вашбродь, не на что здесь смотреть, — сказал он.

Я не вполне понял, в чём проблема, но Максимке доверился.

Третий конь стоил столько, что за эти деньги должен был ещё и воевать вместо меня, я сам велел идти дальше. По дороге Максимка объяснял нюансы. Что больная лошадь тоже лишний раз дёргаться не будет, да и возрасту со слов продавца верить тоже нельзя. Как в зубы смотреть, на что обратить внимание. Без Рамзая он стал говорить гораздо увереннее, сам узнавал, чем собираюсь кормить и где содержать.

Подходящего коня нашли у офицера, собиравшегося домой по ранению. Сам хозяин лежал в доме, разговор вели с денщиком. Лошадей у этого офицера было две, одну оставляли, а вторую решили продать, чтобы не тащить с собой лишний рот.

Оказался это гнедой мерин, со шрамом на боку. Он понюхал мой рукав, фыркнул и отвернулся, ничего съестного не обнаружив. Максимка обошёл его кругом, приподнял губу, заглянул в рот. Пощупал холку, спину, осмотрел ноги. Конь терпел, только изредка переступая с ноги на ногу.

— Девятый год коню, Гомером зовут, — сказал продавец. — Можете у барина спросить.

Рядом прогрохотала повозка, Гомер повернул ухо, но с места не двинулся. Это мне понравилось даже больше, чем горделивый вид и лоснящиеся бока первого коня.

Коня оседлали, Максимка проверил подпругу, сел и проехал по дорожке шагом, потом рысью. Вернулся, развернулся, провёл мимо нас, спешился, послушал дыхание, снова принялся ощупывать ноги.

Я чувствовал себя покупателем подержанной машины, пригласившим подборщика. Понимал в происходящем я, правда, ещё меньше.

— Спину бы ему после седла глянуть, — попросил Максимка.

Седло сняли. Пока он смотрел, я спросил цену.

За Гомера просили двадцать рублей, без седла и сбруи, разумеется. Я предложил шестнадцать, и продавец посмотрел на меня с укоризной, словно я забирал последнее у нищего. Впрочем, стоило мне отойти к Максимке, он назвал девятнадцать.

— Что скажешь? — спросил я, когда мы с Максимкой отошли ещё немного, пошептаться.

— Годный конь, смирный, разве что старше того рыжего, да и видом попроще, сказал Максимка.

— Мне на нём не на парад, — сказал я.

— Надо вам, вашбродь, самому проехаться попробовать, — кротко улыбнулся он.

Я оторопел. К такому повороту я, конечно, был готов, но всё равно предложение застало меня врасплох.

Коня снова оседлали, Максимка подвёл его к невысокой колоде, чтобы мне проще было забраться в седло. Я поставил ногу в стремя, уселся верхом, стараясь не дёргать за поводья. Гомер терпеливо ждал. Я поправил ноги в стременах, глянул вниз. Земля оказалась несколько дальше, чем я ожидал.

— Руки отпустите маленько, вашбродь, — тихо сказал Максимка. — Вы ему рот тянете.

— Ну, давай дружить, Гомер, — хмыкнул я, потрепав гнедого по гриве.

Конь пожевал железо, повернул голову. Денщик повёл его, придерживая под уздцы, потом отпустил и пошёл рядом. Потом остановился.

— Дружить с ним не надо, вашбродь, — сказал Максимка. — Он вас теперича проверять будет, тут как с рекрутом надобно, спуску не давать. Пните его в бока пятками.

Я легонько стукнул Гомера пятками, гнедой даже не шелохнулся. Пришлось ударить чуть сильнее, и тогда мерин пошёл. Ехать оказалось даже приятно. Чуть погодя мерин остановился и потянулся к чахлой траве у забора.

— Не позволяйте, вашбродь, — сказал Максимка, и я дёрнул поводья.

Потом мы немного проехали рысью, и удовольствие сразу же кончилось. Меня затрясло, я вцепился в поводья, сжал коленями седло. Максимка велел не тянуть поводья на себя и не зажиматься всем телом. Я видел насмешливый блеск в глазах у мужиков, но им хватило ума и такта не засмеяться вслух.

Далеко не поехали. У колоды я спешился, с некоторым облегчением ощутив твёрдую поверхность под ногами.

Ещё некоторое время торговались, остановились на восемнадцать рублях. Я всё-таки зашёл к хозяину, удостоверился, его ли это конь и точно ли он его продаёт. Всё было в порядке, без обмана.

Теперь требовалось седло. Дешёвое Максимка забраковал, мол, натрёт коню спину. Другое оказалось узким в холке. Подходящее нашлось у шорника, потёртое, но целое. Примеряли на лошадь, снимали, поправляли потник, потом подбирали уздечку, проверяли пряжки, ремни, стремена. Казалось, уже всё приобрели, но каждый раз обнаруживалось что-то ещё.

За седло и сбрую отдал три с половиной. Отдельно купил щётку, скребницу и верёвку, как Максимка посоветовал. Ещё полтину дал Максимке за помощь. Он спрятал монету за щеку, поблагодарил и напомнил, что ему пора бы вернуться к его высокоблагородию.

— Успеешь, — сказал я. — Покажи только ещё разок, как это всё снимать и надевать.

Показал уже возле наших фур. Я смотрел, старался всё запомнить, сам попробовал расстегнуть подпругу, снять седло. Конь ткнулся мне в плечо, обнюхал. Вблизи он казался гораздо больше, чем при покупке.

Максимка объяснил, что смотреть под потником, где может натереть, как проверить копыта. Приподнял ногу гнедого, вычистил, дал попробовать мне. Конь постоял, потом решил, что на трёх ногах стоять неудобно. Я едва успел убрать руку.

— Не бойтесь его. Держите, как показал, — сказал денщик.

Я попробовал ещё раз, получилось уже лучше.

Проводив Максимку, я остался возле Гомера с седлом в руках, не зная, куда его деть. Григорий подошёл, оглядел покупку со всех сторон, одобрительно крякнул.

— Добрый конь вроде. Почём взяли?

— Восемнадцать. Без сбруи, — ответил я.

— Нормально, — заключил капрал.

Я отнёс седло к своим вещам. Оставалось раздобыть корм, выяснить, куда можно поставить коня. Послезавтра опять на марш, на переходе мне ездить верхом, а на стоянках Гомер должен отдыхать и есть. Сам он овса не купит.

Григорий посмотрел на мерина, потом на меня.

— Сами за ним ходить будете, ваше благородие? — спросил он.

— Сегодня, видимо, сам, — сказал я.

— Завтра-то тоже надо. И послезавтра. Нашим поручать, так свободных нету, разве что с караула снимать, — хмыкнул капрал.

Я вздохнул. Занимать обученного охотника чисткой офицерского коня и уборкой навоза было бы совсем уж нехорошо. Людей и так не хватает.

— Человека искать надобно, — вздохнул я.

— Денщика, — поправил Григорий.

Я кивнул. Гомер ткнулся носом в мою ладонь, фыркнул. Хлопот, кажется, нисколько не убавилось.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге