Поручения Смерти

Пролог

Обманчивы лики Жизни. Смерть являет лик Лишь один: Жестокий, Но правдивый и безупречный.

— Хочешь мою дочь, воин? — низкорослый бедуин ощерил крепкие коричневые зубы.

Шлепнул по заду тощее курчавое создание, замотанное в ярко-желтые тряпки. Табит с легким отвращением оглядел существо. Черное-пречерное морщинистое личико, какое могло бы принадлежать или диковинной зверушке, или старухе. Блестящие ничего не выражающие глаза и широкий бесформенный рот. Воин Смерти покачал головой. Вечно с этими бедуинами не знаешь, чего ждать!

Кругом шумел базар, приезжавший в долину Кор каждые семнадцать дней. Сам он пришел в палатку ювелира, чтобы заказать украшение для невесты.

Бедуины делали поразительные по красоте изделия. Золото воин принес с собой — бедуинское годилось разве что для безделушек. Необычайно бедное, содержащее множество всевозможных примесей. Главное — чтобы ювелир не прикарманил половину того, что он принес, заменив драгоценный металл на медь. Тот же взялся предлагать дочку.

— Всего серебряная монета! — протянул бедуин. — Чего раздумываешь? — в голосе его прозвучало искреннее удивление.

— Зачем же ты родную дочь продаешь?

— Деньги лишними не бывают, воин. Да и девочке будет приятно — такой сильный, знатный человек! И внук у меня сильным родится. У вас, в долине Кор, сильные люди. Такая кровь дорогого стоит! Кровь — это важно, воин.

— Важно, — Табит покивал. — А насчет денег — я тебе и так щедро заплачу, если заказ выполнишь, как я сказал. И золото красть и разбавлять не будешь. Нарочно тебе свое золото для поделки принес! Знаю, что ваше ни на что не годится. Не столько золота, сколько меди.

— Обижаешь, воин, — бедуинский ювелир притворно поджал губы. — Для кого это ты цепочку заказываешь? Для девушки?

— Не твое дело, — Табит нахмурился.

— Не мое, не мое, — тот покладисто закивал. — Мое дело маленькое. Выполнить заказ. Не бойся, воин Смерти. Я выполню, и золота твоего ни крупицы себе не заберу. Мне чужого не надо… А от дочки-то не отказывайся. Гляди, какая красавица! Волосы блестящие, черные, как ночь, в которую видны все-все звезды. Гляди, как круто вьются! Твоя такая же красивая, скажи? Какого цвета у нее волосы?

Табит невольно улыбнулся, вспомнив Нэйлу. Юная жрица Смерти, недавно получившая посвящение, удостоилась небывалой чести: ее отобрали для ежегодного служения в Забытом храме. Сравнить его невесту с какой-то бедуинкой!..

— Ты видел пшеницу на полях в долине, ювелир? — спросил он.

Бедуин кивнул. Сморщенное лицо выразило живейшее недоумение.

— Вот такого цвета волосы у моей невесты. Цвета спелой солнечной пшеницы.

— Желтые, как солома? — недоверчиво переспросил его собеседник. — Я-то думал, она и впрямь красивая, раз ты для нее такую дорогую вещицу заказываешь. А она, должно быть, просто богатая. Тем более странно — почему отказываешься от моей дочки? Смотри, какая!..

Он снова шлепнул существо по заду. Девица продолжала стоять, как ни в чем не бывало — точно не о ней шла речь. Не человек — пальма бездумная. Что это — привычка, безразличие, безысходность? По лицу не разберешь — ни тени чувства или мысли.

— Я тебе серебряную монету просто так добавлю к стоимости работы, — проговорил Табит. — А дочку твою кому другому предлагай. Желающие найдутся. Мало ли в долине Кор знатных сильных людей!

— Не мало, — согласился бедуин. — Просто ты мне понравился, воин. Ты сильный, ты щедрый. Вот и предложил. Моя дочь ведь — редкая красавица, сам видишь. Серебряная монета — это совсем недорого. С другого я бы попросил золотую.

— Найдутся желающие заплатить тебе и золотую монету за твою дочь, — согласился Табит, сам поражаясь своему благодушию.

Впрочем — чему удивляться? Через четыре дня вернется домой Нэйла. К тому времени он заберет заказ у ювелира-кочевника. Он уже предвкушал, как обрадуется девушка подарку. Что проку злиться на глупого бедуина и его молчунью-дочку? Любопытно, конечно — он и впрямь мнит ее такой красавицей, или просто цену набивает? А ведь малыши со смешанным цветом кожи — не редкость у бедуинок.

Он направился к выходу с базара. Других дел у него здесь не было. Когда уже собирался покинуть пестрые ряды, вдоль которых бродили другие покупатели, его дернули за полу плаща. Табит опустил взгляд и с трудом сдержал возглас отвращения.

В его одежду вцепилась тощей лапкой безобразная старуха, выпрашивавшая милостыню. Он узнал ее — выжившая из ума мать одного из бывших послушников храма Смерти. Парень переметнулся, ушел в храм Жизни. А его мать сделалась одной из отверженных. Рассудок ее не выдержал, после безумного поступка сына она помешалась. Шутка ли — из числа безупречных добровольно перейти в число проклятых, служителей Жизни!..

— Воин, воин! — она принялась дергать плащ.

Табит брезгливо выдернул полу из цепких пальцев. Что от него понадобилось безумной старухе?!

— Чего тебе? — он на всякий случай отступил на шаг.

— Ты слишком торопишься, — откликнулась она, залившись внезапно безумным смехом. — Ты готовишь подарок для той, что еще не вернулась. Бойся торопливости!

— Ты лучше сама бойся, старая, — проговорил Табит, внутренне закипая. — Бойся собственной болтливости! Выбирай слова, не то горе тебе.

— А мне бояться нечего, воин, — она посерьезнела так же резко, как перед этим — впала в безудержное веселье. — В моей жизни все самое страшное случилось. Все, что можно было — разрушилось. А вот тебе есть, чего бояться и что терять.

— Поди прочь!.. — дико прошептал Табит, отступая еще на шаг.

Развернулся и зашагал размашисто по улице. Благодушие и радость исчезли, точно мираж. Безумная старуха сказала более чем достаточно, чтобы зарубить ее. Никто не упрекнул бы воина Смерти за то, что потерял спокойствие. Дерзость непростительна!

Однако он сам себе не хотел сознаться, что его охватила робость. Нет, безупречный воин Смерти не испугался старухи. Он испугался, что лишится возможности услышать что-то важное. А еще он испугался, что она окажется права… Этот страх был лишен смысла, и воин сам себе не хотел признаться, что в какой-то момент поддался ему. Собственное сознание трусливо прятало от него собственный страх. И это вызывало у воина Смерти подспудное отвращение к самому себе.

Одно слово — отверженные! Недаром родственники служителей отвратительного культа Жизни тоже становятся изгоями. Недаром их сторонятся. Просто постоишь минуту рядом, слушая их болтовню — и уже запачкался. Так, что не отмыться.

Нэйла вернется. Вернется, что бы ни говорила сумасшедшая старуха. Эта женщина воспитала отступника, предавшего заветы безупречности! Как можно принимать на веру ее слова?

Забытый храм найден задолго до их с Нэйлой рождения. Дорога к нему проверена, много раз исхожена и давно безопасна. Разумеется, в пустыне может произойти все, что угодно. Так же, как и здесь, в долине. С каждым человеком. Жизнь хрупка, все сущее — в руке всемогущей и вездесущей Смерти. Рано или поздно, все попадает в ее царство.

Табит тряхнул головой. Что за мысли с утра пораньше! Это все бедуины с их скверными нравами и безумная отверженная.

Через четыре дня вернется Нэйла. За день до того бедуин привезет ему заказанный подарок для нее. После праздника сбора урожая и служений в храме Смерти молодая жрица станет его женой. Это давно решено, согласие ее родителей было получено несколько лет назад. И нет ни единой причины, чтобы что-то изменилось. Он слегка улыбнулся.

Нужно зайти в храм Смерти. Сегодня храмовые переходы охраняют его товарищи, ему сменять одного из них лишь через два дня. Он просто зайдет, чтобы обратиться к одному из изображений Смерти в молитвенном зале. Очищающая медитация — лучший способ избавиться от дурных мыслей.

*** ***

Нэйла вернулась из Забытого храма спустя четыре дня. Табит издали увидел ее среди свиты Верховного жреца — стройную, величественную. Она размеренно шагала в ряду с такими же служительницами. Прекрасная, безупречная. Истинная жрица Смерти!

Лицо и копна солнечных волос были скрыты дорожным покрывалом, но воин издали ее узнал. Она тоже кинула издали взгляд на него — увидела среди встречающих.

Табиту в голову не могло прийти, что этот взгляд, которым они обменялись, станет последним для них. Он не сумел вручить Нэйле приготовленный подарок. Не увидел ее больше живой.

…Он пришел навестить невесту ближе к вечеру. Дверь в дом оказалась открыта, и он беспрепятственно зашел внутрь. Отсутствие слуг немного удивило, но не заставило насторожиться. Подумалось лишь, что хозяев, кажется, нет — а должны бы быть дома. Возможно, отправились нежданно кого-то навестить? В таком случае Нэйла окажется дома одна. Табит прошел через полутемное помещение, вышел во внутренний садик с прудом.

Солнце разливало радостный свет по давно знакомым очертаниям цветочных кустов и клумб. Они с Нэйлой часто в детстве играли здесь. Светлое воспоминание вызвало улыбку.

Возле двери во внутренние комнаты он остановился на несколько секунд в нерешительности. Чтобы зайти — нужно было приглашение хозяев дома. Вот только ему никто не встретился до сих пор. Табит постучал — сначала тихонько, потом — громче.

Внутри царила тишина. Что это — никого нет? Может, и Нэйла пошла с родителями? Куда бы они могли все отправиться в тот же день, что она вернулась из далекой дороги? И слуги ничего не слышат…

Птицы среди переплетения лоз беззаботно щебетали, но от безмолвия повеяло холодом. Воин настороженно огляделся. Почудилось, что ярко-голубое еще небо помрачнело. Вспомнилось давнее нападение на долину — они с Нэйлой были тогда детьми. Рука машинально сжала рукоять сабли на поясе. А ведь входить в чужой дом с оружием — совсем уж никуда не годится! — вспомнилось ему. Забыл оставить при входе. Почему же никого нет, и дверь отперта?

Табит постучал еще раз и надавил на ручку двери. Он сам испугался, когда она поддалась без труда. Осторожно толкнул дверь, приоткрывая щель шире.

Не подобало вот так заходить в чужой дом — с оружием, без приглашения. Так мог бы проникнуть вор. Но ведь двери были отперты? Да и тревога не позволяла развернуться и уйти просто так. Он прислушался — внутри царила тишина. Рассердившись на собственную нерешительность, он толкнул дверь, шагнул внутрь. И замер, увидев мать Нэйлы, сидящую на нижней ступеньке ведущей на верхний этаж лестницы.

Женщина выглядела невероятно постаревшей. Потухшие глаза глядели в одну точку. Покрывало упало с головы и валялось рядом. Она не возмутилась — подняла лишенный выражения взгляд на незваного гостя.

— Табит? — удивление в тихом, невыразительном голосе казалось вялым. — Ты пришел увидеть Нэйлу? — она примолкла.

Воин молчал, охваченный непривычным страхом и нерешительностью.

— Это хорошо, что ты пришел, — проговорила она, медленно поднимаясь. — Анум ушел, нужно все приготовить… Я не в силах ничего делать, ни о чем думать. И сидеть здесь одна не могу, — она разрыдалась, снова бессильно опустившись на ступеньку.

Табит стоял неподвижно, ошарашенный. Внутри разливался холод. Что произошло за несколько часов? Что приготовить понадобилось хозяину дома?

— Где Нэйла? — тупо переспросил он.

Женщина кивнула себе за спину. И он, невежливо протиснувшись мимо нее, кинулся наверх. Про оружие и забыл. Как и про манеры, и неуместность — страх вымыл все мысли из головы.

Нэйла оказалась в своей спальне. Табит как-то сразу понял, что это — именно ее комната. Чистая, светлая — только такой и могла быть комната молодой жрицы. Безупречной. Нэйла жила при храме со времен послушничества — уже несколько лет. Но видно было, что здесь все сохранили так, как было при ее жизни дома.

В первый момент почудилось, что она спит. Утомилась с дороги, прилегла и заснула. Золотистые волосы, заплетенные в простую косу, были перекинуты на грудь. Солнечные лучи проскальзывали в окно, падали на подушку и лицо. Нэйла выглядела необычайно умиротворенной. Только круги под глазами были слишком черными и запавшими. И исчез привычный румянец, губы посерели.

Табит, не веря, подошел. Коснулся руки, потеребил. Окликнул. Щебетание птиц, слышавшееся в открытом окне, показалось неуместным. Как и яркость лучей вечернего солнца.

Он не помнил, как дом заполнился людьми, как отец Нэйлы, что-то приговаривая, вывел его из комнаты. Мелькали лица, пятна света и цвета. Огни светильников. Пение и тихие голоса, шелест шагов.

— Ты нам всегда будешь сыном, — эти слова Анума воин запомнил. — Пусть и не успел стать мужем нашей дочери…

На рассвете из долины вышла пышная похоронная процессия. После служения в Забытом храме Смерть забрала четырех молодых жриц. Родственники и их друзья — собралась почти четверть долины. Голоса поющих разносились далеко окрест, пока люди шли через извилистый проход среди скал, ведущий в пустыню.

Табит шагал бездумно рядом с родителями невесты, не слишком осознавая происходящее. Крутилось в голове, что это — прощание с Нэйлой. Мысль казалась бессмысленной. Внутри царила пустота.

Говорят, абсолютная безупречность — это и есть пустота. Если так — то в день похорон невесты он был воплощением безупречности.

*** ***

Шагал размашисто, сам не зная, куда идет. Никого и ничего не замечая вокруг. Табит сам не знал, что он хочет найти на улочках долины, зачем меряет их стремительными шагами. Он не помнил, как и когда вернулся с похоронной процессией после того, как тела умерших были отданы пустыне. Люди куда-то торопились, идя мимо, оглядывались на него. Табит не видел их, не осознавал, куда идет, и что происходит. В голове шумело, перед глазами стоял туман.

Табиту то казалось, что он спит и видит дурной сон. То вовсе — что его самого не существует, и мир вокруг — лишь иллюзия. И вся жизнь ему приснилась. Или не приснилась — как могут сниться сны тому, кого не существует?.. Эта мысль успокаивала, приглушала боль — не может болеть душа у того, кого нет. В действительность его выдернул знакомый голос.

— Воин, воин, — старуха ухватила его за полу плаща и слегка дернула. — Ты снова торопишься! И снова идешь не туда.

Ее голос выдернул из забытья, и это мгновенно привело воина в ярость.

— А куда я должен идти?! — выкрикнул Табит.

— В библиотеку, — беззубый рот ощерился в неожиданно ласковой улыбке. — Тебе следует пойти в библиотеку. Там ты найдешь ответы на все свои вопросы. Если осмелишься…

— На какие вопросы? — дико прошептал Табит. — О чем я должен, по-твоему, вопрошать, и кого?! Я что, сумею вернуть Нэйлу?!

— Об этом написано в Книге Заветов древних, — безумная старуха покатилась со смеху, обнажая беззубые десны. — Прочти ее внимательно, воин Смерти! Особенно — часть о Переходах. Тебе пригодится знание, что там находится. Если, конечно, ты не трус! Если не испугаешься, не закроешь глаза, как ребенок.

— В книге Заветов нет части о Переходах, — непослушными губами выговорил Табит.

— Есть, воин, — старуха снова издевательски рассмеялась. — Есть! Если захочешь — ты найдешь… Если не испугаешься!

Табит, встряхнувшись, огляделся. Безумной старухи рядом с ним не было — привиделась, что ли?.. И людей не видно — точно попрятались. Над горами, отделявшими долину от пустыни, грохотало, и вставала чернота: тучи клубились, готовясь пролиться ливнем, который превратит улочки в стремительные ручьи, которые иссякнут так же внезапно, как и появились. Сверкали среди них молнии.

Что за Переходы, о которых должно быть написано в книге Заветов древних? Тела умерших остались на склонах гор, обращенных к пустыне. Прощание с ними закончено. Ему некуда пойти — а значит, он может отправиться и в библиотеку храма Смерти. Отчего-то воин сомневался, что найдет то, что ему нужно, в домашнем хранилище мудрости.

Табит побоялся задать прямой вопрос служителю, который подошел к нему с вопросом — что он ищет. Тот не стал настаивать, но время от времени пристально поглядывал на воина, перелистывающего книгу.

Книга Заветов древних не была обязательной для изучения. Ее изредка перелистывали, когда бывало грустно или одолевала скука.

— Возможно, молодой господин ищет полную книгу Заветов? — вкрадчивый голос служителя заставил воина вздрогнуть.

— А эта разве неполная? — переспросил он.

— Не совсем, — тот покачал головой. — Эта книга — для всех. А полная перепись старых свитков осталась всего одна. Она лежала в хранилище, — на стол перед Табитом опустился тяжелый том, переплетенный потертой кожей.

Книга была очень стара — видно было, что называние, выведенное некогда ярко чернилами, полностью стерлось. Да и прочная кожа истрепалась донельзя.

Полная перепись старых свитков? Впервые с момента, как понял, что Нэйла умерла, внутри всколыхнулось что-то, похожее на любопытство. Выходит, что были какие-то свитки, еще старше, чем эта книга? И что в дальнейшем переписывали их не полностью…

Табит принялся перелистывать, и даже нашел часть о Переходах. Но вскоре понял, что читать и правда нужно внимательно. И с самого начала.

В библиотеке он провел несколько суток. Забыл и о сне, и о еде. Служитель изредка подходил, о чем-то спрашивал. Он не обращал внимания. Что-то отвечал невпопад, и тот уходил. Табит понемногу начинал понимать, отчего полная перепись существует лишь в единственном экземпляре. Многое из написанного там прямо противоречило Наставлениям безупречности, которым обязан был следовать каждый житель долины, за исключением служителей Жизни — проклятых, и их родственников — отверженных.

Если бы не горе — воина Смерти возмутило бы то, что такая книга вообще существует. Находится в храме Смерти, и ее позволяют читать.

Но сейчас ему было безразлично. А после прочитанного в части о Переходах он мысленно возблагодарил Смерть за то, что позволила этой книге находиться в ее храме. И вспомнил безумную старуху. Без проклятия — с благодарностью.

«Если ты не струсишь…»

«Если осмелишься».

Он не трус. И ему нечего терять. Мятежные мысли возмущают безупречность не меньше, чем мятежные поступки. Сумасшедшая отверженная заронила в его душу зерно безумного порыва. И оно не могло не дать плодов.

Любопытно, отчего служитель библиотеки сам принес ему книгу? Не догадывался о том, что воин Смерти может решиться на святотатство? Или это было испытание его духа? О нем ведь и не вспоминали в эти дни — а обязанности нести службу в храме с него никто не снимал. Что это — ему дали время пережить утрату?

Уже неважно. Все в руке Смерти. И если она захочет — то покарает мятежника так, как не сумеют этого сделать храмовые служители.

Глава 1. Пустыня

Да славится Смерть во имя Жизни! Из книги Заветов древних.

Все в руке Смерти — так гласит первое из Наставлений безупречности.

В ее ладонях пески и оазисы, небо и горы. И крохотный жучок-скарабей, ползущий по бескрайней пустыне, и сам Табит — воин Смерти, вздумавший посягнуть на устои мира.

К северо-западу от долины Кор лежала бескрайняя безжизненная пустыня. Кроме россыпей мелкого песка здесь не было ничего. Бедуинские племена кочевали в южной части пустыни — там, где попадались изредка крупные оазисы и колодцы. Но здесь не жили даже ящерицы и змеи.

Днем палящее солнце накаляло песок так, что в нем вполне можно было бы печь яйца — если бы, конечно, здесь можно было найти яйца.

В пустыне не жило ничто. Если в двух-трех днях пути от долины еще росли колючки, нет-нет, попадались изредка верблюды, которых пасли жители крохотных оазисов, песчаные ящерицы и змеи — то здесь, в сердце пустыни, жизни не было. И то, что крохотный жучок-скарабей каждый вечер выкапывался из-под песка, чтобы продолжить путь, казалось воину Храма Смерти истинным чудом.

Скарабей споро перебирал ножками, спеша через пески в ночной темноте. Воин видел его благодаря соку растения, которым вымазал спинку жука перед выходом из последнего оазиса, что находился между пустыней и долиной Кор. Поразительно — за долгое время сок не вытерся со скарабея, не потерял способности светиться по ночам. Напротив — каждую ночь сиял с первозданной яркостью, позволяя видеть жука издали и следовать за ним. Легенды не обманули. Даст Смерть — они не обманут и в том, что касалось цели его безумного путешествия.

Табит сбился со счета — сколько дней шагал через пески. Вода в последнем бурдюке подходила к концу. А ведь он наполнил водой их десяток — столько, сколько мог унести на себе.

Воин взял с собой в путешествие совсем мало вещей. Главной его ношей была вода. Он расходовал ее бережно, позволяя себе совсем немного выпить за день. И все же запас истаял… По пути не попадалось колодцев.

Табит начинал сомневаться, успеет ли дойти до цели раньше, чем последний глоток станет воспоминанием. Раньше, чем упадет от жажды и не сможет идти дальше. Вот только поворачивать назад давно стало поздно. Да и нашел бы он дорогу обратно, вздумай повернуть?

Старые легенды рассказывали, будто далеко за пустыней, во множестве дней пути от долины Кор, находятся безымянные скалы, среди которых прячется вход в царство Смерти. Именно туда воин направлялся. Дороги туда никто из жителей долины не знал. Легенды говорили, что довести туда может жук-скарабей, если накормить его семенами цветов, что росли только возле Храма Смерти, и выпустить на границе с пустыней.

Жук передвигался по ночам, днем же спал, закопавшись в песок. Приходилось и воину днем пережидать жару. Он закутывался во все накидки, что у него были при себе, чтобы спастись от солнечных лучей, и ждал, иногда задремывая. К вечеру, когда становилось прохладно, жук выбирался на поверхность и семенил лапками в одному ему ведомом направлении. Табит, поджидавший этого, следовал за ним.

По звездам и расположению небесных полос воин определил, что скарабей не единожды менял направление. Почему жук сворачивал то в одну сторону, то в другую, он не знал. И просто терпеливо шел следом.

Возможно, стоило бы отмечать, когда и в какую сторону поворачивал его провожатый — но Табит не был уверен, что ему доведется искать обратную дорогу. Вполне возможно, он так и останется в этих песках, не дойдя до цели.

Хотя — в этом случае он цели своей как раз достигнет — окажется в Царстве Смерти, пусть и будучи уже не живым, а мертвым. Бесплотной душой.

Даже если и позволит Смерть ему живым добраться до ее владений — кто сказал, что она позволит ему покинуть их так же беспрепятственно? Воин смерти намеревался совершить немыслимую дерзость, и Смерть, властвовавшая безраздельно в мире над всем, что было в нем живого, едва ли стерпит оскорбление, оставит его безнаказанным.

Жители долины Кор преклонялись перед Смертью — всемогущей и вездесущей. Мудрой и всеведающей. Все живущее находилось в руке Смерти. Ничто не смело перечить ей или сомневаться в ее резонах. Она приходила и налагала ладонь на все, что считала нужным забрать. Стать на ее пути, возмутиться ее решением, протестовать против нее — было святотатством даже большим, чем похоронить умершего, предварительно мумифицировав его, или сжечь. Смерть могла увести всякого, не спрашивая разрешения у остающихся.

В этот раз она увела четверых жриц Смерти, среди которых оказалась и невеста Табита. Совсем юные девушки, посвященные меньше года назад, умерли внезапно и скоропостижно.

Тела жриц, как и предписывал закон, унесли через ущелье за пределы долины и оставили на склоне одной из гор со стороны пустыни, под открытым небом. Дикие звери растащат плоть, палящее солнце иссушит кости. Мертвые тела станут пищей животным и растениям, живущим между пустыней и окружавшими долину горами. Так хоронили всех умерших в долине Кор.

Мертвое даст пищу живому, и Смерть восторжествует во имя Жизни. Иначе поступали только с умершими служителями мрачного культа Жизни. Их храм находился на дальнем краю долины, и простые люди остерегались подходить к нему слишком близко.

Служители Жизни сжигали своих умерших, и их пепел возносился к небесам. Иногда их закапывали в землю, уложив предварительно в ящик, завернув в пропитанную смолами материю, и пропитав тело неведомыми составами, чтобы не гнило: так они лишали червей возможности растащить мертвое, которое могло послужить им пищей. Для служителей Жизни смерть была окончательной и бесповоротной.

«Да славится Смерть во имя Жизни».

Так пели простые люди и жрецы Храма Смерти. Служители Жизни не пели — они составляли мрачные процессии, пронося ящик с телом умершего вокруг своего нечистого Храма, чтобы потом зарыть его или сжечь. Лица их были мрачны и печальны. Близкие умершего рыдали, иные — рвали на себе волосы, резали обсидиановыми резцами пальцы, руки и плечи. Это считалось знаком скорби.

За мрачными обрядами, совершаемыми вечером, следовало буйное пиршество с оргиями, начинавшееся с заката и продолжающееся целую ночь напролет.

Тех, кто служил Смерти и жил по ее заповедям, хоронили ранним утром, без пиров и рыданий напоказ. Скорбели тихо, не отрываясь от повседневных дел. Гибель живого — обычное дело. Одно умерло, освободив место под небом, другое — пришло ему на замену. Да славится Смерть во имя Жизни!

То, что замыслил Табит, было кощунством еще худшим, чем оргии после похорон.

Ни близким, ни кому-либо из жрецов, ни даже самому Верховному Жрецу, он не сказал ни слова, куда направляется. Не предупредил о своем уходе — потому что боялся: его задержат, чтобы не позволить совершить святотатство. Виданное ли дело — забрать у Смерти ее законную добычу!.. Табит отыскал в лабиринтах под Храмом жука-скарабея и спрятал его под одеждой в маленьком кармане. Дойдя до последнего оазиса, находящегося в нескольких днях пути от долины Кор, выпустил его вечером, как начало темнеть, в песок на краю пустыни. Спинку жука он предварительно обмазал клейким светящимся соком мха, росшего в глубине расщелин за пределами долины. И зашагал следом…

*** ***

Скалы замаячили вдали, на границе песка и неба, перед самым восходом. Последний бурдюк из-под воды Табит выбросил в предыдущий вечер, допив последние несколько глотков.

Жук-скарабей закапывался в песок, так что о том, чтобы продолжить путь, не могло быть и речи. Хотелось позабыть о сонном жучке и бежать прямо к скалам — но не мираж ли это?.. Да, если это мираж — он погибнет в любом случае. И если пойдет к ним сам — ведь вернуться и найти место, где зарылся скарабей, будет невозможно. И если станет дожидаться жука — неизвестно, сколько еще тот может водить его по пустыне.

Вода закончилась. Странно, как это жуку она не нужна — ползет и ползет, будто не живое существо, а посланник самой Смерти. Или Жизни.

А вот Табит сможет прожить еще сутки или двое, если не дойдет до места, где найдется вода. И половину суток сейчас придется провести неподвижно, пока не спустится солнце. Воин уселся на песок, завернулся плотно в стеганую ткань. Лицо закрыл, оставив лишь глаза. Нужно ждать. Пока что он жив, и должен идти к своей цели до конца — до тех пор, пока остаются силы, пока он может передвигать ноги.

Солнце медленно поднималось над пустыней, и песок, освещенный его лучами, становился из розоватого ярко-белым. Совсем мало времени нужно, чтобы он накалился, и от него поднялось прозрачное марево.

Табит впал в полусонное забытье. Лишь изредка он из-под прикрытых век окидывал взглядом пески вокруг. Пустыня оставалась безжизненной. Воинов в Храме Смерти учили выжидать, сохраняя хладнокровие, что бы ни происходило. И сейчас эта способность, как никогда, была кстати.

Впрочем — Табит ведь и не рассчитывал на то, что сумеет вернуться живым. Это было бы слишком большой удачей. Редкостной милостью Смерти.

Потому что без Нэйлы — своей невесты — он возвращаться не собирался. А, как ни крути, никто еще не слышал, чтобы Смерть вот так просто отдавала то, что забрала. Разве только она надумает помиловать дерзкого за его смелость и решимость. Но мало ли на свете смелых и решительных людей, которые вдобавок не совершают святотатств?.. Да и помиловать — еще не значит отдать то, зачем он пришел.

День или два. Еще совсем немного — и он узнает, что приготовила ему судьба в этом путешествии. Ожидание подошло к концу.

*** ***

Ночную дорогу освещали две небесные полосы из трех — синяя и зеленая, протянувшись над самым горизонтом. Темнота скрывала, что ждет впереди — долгожданный оазис или пустыня. И лишь предрассветный серый сумрак сделал видимыми скалы, что он увидел смутно еще накануне.

В этот раз Табит не стал ждать зарывшегося жучка. Скалы поднялись над головой, заслонили собой пустыню, не оставляя сомнений: это не мираж. И Табит пошел прямо к ним, не обращая внимания на восходящее солнце. Он шагал под быстро нагревающимися, делающимися все ярче, лучами, по накаляющемуся песку. Лишь ненадолго остановился, чтобы снять со спины узел, расправить накидку и закутаться как следует для защиты от палящего солнца.

Как ночами пробирал холод, порой казавшийся чувствительным даже закаленному воину Смерти, безостановочно шагающему сквозь пески, так теперь давила жара. Раскаленным сделался вдыхаемый воздух, внутренняя поверхность накидки. Пот катил градом по гладко выбритой голове и всему телу, заливал глаза. Во рту пересохло. Скалы впереди дрожали в горячем мареве.

Странное дело — Табит шагал и шагал, так что солнце успело перевалить за точку зенита. А они все не приближались, оставаясь на прежнем месте. Близкие и в то же время недосягаемые. Зной выматывал, лишал сил. Мучила жажда. Глаза резало от яркого света и сухого воздуха. Сердце то колотилось, как безумное, то вдруг замирало, болезненно сжавшись. Ноги отяжелели, с трудом повинуясь, тянуло лечь прямо на раскаленный песок и не двигаться.

В какой-то момент воин отчаялся. Да, он не рассчитывал вернуться живым. Но именно сейчас, видя цель путешествия так близко, когда надежда все-таки дойти стала ощутимой, он особенно сильно досадовал на тщетность усилий.

Мираж. Все-таки мираж — такой похожий на реальность. Будто бы совсем рядом, только руку протяни — но на деле отодвигающийся, сколько к нему ни шагай. И поворачивать назад бесполезно — он шел больше половины дня, и ни за что теперь не найдет места, где оставил зарывшегося в песок скарабея. Да и оставшиеся силы уходят, как вода в песок. Нет, он так и останется здесь, среди бескрайней пустыни, под призрачной сенью высящихся несуществующих скал.

Табит, понимая уже бесполезность усилий, упрямо волочил ноги, держа курс на вздымающиеся громады темных камней. Солнце палило, колени подкашивались.

Интересно, сколько шагов он сумеет еще пройти? Увидит закат, или так и упадет, глядя на едва не плавящийся, светящийся ярко-белым песок?..

Смысла в этом упрямстве не было. Но он оставался безупречным воином Смерти — а значит, сдаться для него было немыслимо. Пусть его прах и останется среди барханов, по дороге к слишком похожему на реальность миражу — но сделал он все, что мог. А еще тлела в глубине души безумная надежда, что это все-таки — не мираж. И нужно пройти еще немного, чтобы добраться до густой тени среди огромных камней. Возможно, среди них даже найдется источник воды или колодец… Надежда жила, хотя самому ему оставалось совсем немного до встречи со всемогущей Смертью.

И все-таки, когда песок под ногами сменился плоской скалой, он не поверил. Солнце спускалось к горизонту за вершинами, кажущимися почти черными на фоне блекнущего к вечеру неба, и кругом ложились длинные густые тени.

Камни нагрелись за день, но в воздухе уже веяло вечерней прохладой. Табит, не веря, рухнул на колени, опустил ладони на каменную поверхность. Та оказалась теплой и шероховатой. Скала, не песок. И тени… И наверняка среди скал найдется вода — воин заметил среди камней впереди крохотные клочки колючей травы. Возможно, если он поторопится — сумеет даже отыскать источник до темноты. Последняя мысль придала сил. Табит поднялся и двинулся вперед.

*** ***

Они появились внезапно.

Только что гранитные скалы вокруг были совершенно пустынны и безжизненны — и вот уже из-за каждого камня возникла бесшумная, но стремительная фигура.

Создания в серых лохмотьях, с закрытыми лицами, будто отделились от камней, частями которых являлись. Они, сутулясь, перебегали с места на место, приближаясь к Табиту. Молниеносная реакция не помогла воину — он не успел даже потянуться к сабле или луку, как оказался опутан крепкой веревочной сетью с головы до ног. Попытался вытянуть руку — но лишь сильнее запутался. Веревка, конец которой тянулся к одной из фигур, натянулась. Табит рванулся еще раз — и затих, понимая, что сила здесь не поможет.

Поняв, что жертва бессильна, они принялись выбираться из укрытий, подходить ближе. Из-за того, что они пригибались к земле, невозможно было понять, какого роста эти создания. Он даже не мог толком разобрать — люди ли это.

Лишь когда трое, подошедшие ближе остальных, выпрямились и откинули капюшоны, он увидел — все-таки люди. Довольно высокие, исключительно худые, но жилистые, загоревшие дочерна, с высушенной, будто прилипшей к костям, кожей. Безволосые, безбровые, с вытянутыми черепами, тонкими змеящимися губами и вздернутыми плоскими носами. Глаза прятались в глубоких впадинах черепа, так что даже на ярком солнечном свету невозможно было разобрать цвета.

Тот, что выглядел старше своих собратьев, подошел к Табиту вплотную, слегка толкнул носком серого плетеного из каких-то полосок башмака. Оглянулся.

— В город его! — скомандовал, обращаясь к находившимся за спиной.

Воин успел изумиться — незнакомец говорил на чистейшем наречии долины Кор. А ведь отсюда до долины был не один десяток дней пути через пустыню. Табит точно знал, что никто из этих людей не бывал на его родине. Да и обитатели редко покидали долину — а это место было мифическим, сюда никто не доходил много поколений подряд.

Долго изумляться ему не позволили: спутали руки и потащили вглубь скал, высившихся вокруг. Пришлось шагать — Табит был уверен, что, если упадет, его попросту проволокут по острым камням. Люди выглядели мрачными и замкнутыми, сопровождавшие его даже между собой не переговаривались.

*** ***

Очертания скал изменились неуловимо.

На землю успел спуститься густой сумрак, так что окружающее сделалось различимым меньше, чем наполовину. Табит видел, что вздымающиеся со всех сторон скалы поднялись на высоту не меньшую, наверное, чем те, что окружали долину Кор. Очертания их сгладились залегшими черно-синими тенями.

Однако даже так было заметно, что рельеф скал создан не природой: их вытесывали человеческие руки. Стройные многоярусные колонны, поднимавшиеся на высоту нескольких человеческих ростов, обрамляли стрельчатые проемы, ведшие внутрь гор. Насколько глубоко ведут ходы, Табит предположить не мог — в сгущающейся темноте видно не было. Входы выглядели черными провалами. Изнутри, ему чудилось, за ним наблюдают десятки внимательных глаз. Капители колонн и портики проемов покрывала затейливая резьба, но рассмотреть узоры в подробностях воин не мог из-за той же темноты.

Его быстрым шагом вели по широкому проходу между отвесными скальными стенами. Видимо, это и был город, о котором говорили его пленители. Целый город, высеченный в скалах — такого ему видеть доселе не доводилось. И он глядел — с самого подножия, запрокидывая голову вверх. Любопытство даже чуть притупило жажду.

Жители долины Кор строили свои дома из длинных остей пальмовых листьев, переплетая их между собой, обмазывали полученные конструкции глиной и белили известью. Кто чуть побогаче — использовали известняковые плиты или глиняные кирпичи. Для храмов и жреческих дворцов брали мрамор. Служители Храма Смерти использовали для украшения строений эбонит, служители Храма Жизни — обсидиан. Но рубить сплошную скалу, чтобы устроить помещения внутри, не приходило в голову никому.

Здесь же, по всей видимости, никаких строений, стоящих отдельно, не было вовсе. А может, его просто провели там, откуда их не было видно.

Табита подвели к широкому квадратному каменному столбу высотой чуть больше человеческого роста. Находился столб прямо напротив одного из входов внутрь скалы.

Воина Смерти приковали к нему за ногу цепью, тянущейся от кольца, вросшего в основание. Оставили и ушли — молча и бесшумно. Цепь оказалась длинной — при желании Табит мог подойти к арке и зайти под нее. Последнее оказалось кстати, когда рассвело и солнце поднялось над узкой долиной, зажатой между отвесных скалистых стен. Зайдя, обнаружил, что это не вход внутрь, а всего-навсего ниша в скале. Возле столба он перед этим просидел целую ночь. День не принес изменений — никто не подходил к нему — будто забыли.

Он вообще редко видел, чтобы кто-нибудь выходил наружу. Видимо, жители большую часть времени проводили внутри помещений, вырубленных в скале. О нем вспомнили единственный раз — принесли в полдень плошку воды.

Вода оживила, вернула способность соображать, видеть, что происходило вокруг. Она вернула волю и стремление освободиться. Табит днем остерегся выказывать попытки вырваться, однако обошел вокруг столба, к которому его приковали — будто бы утомившись сидеть на месте.

Высеченный на одной из сторон квадратного столба символ Смерти показался ему добрым знаком, и он остановился перед ним. Сложив руки в приветственном жесте, прошептал короткую молитву, обращаясь к властительнице сущего. И лишь спустя некоторое время до него дошло: символ Смерти высечен на столбе прямо посреди становища служителей Жизни!

Несоответствие изумило воина. Он обошел столб, внимательнее приглядываясь к мелким символам, украшавшим другие стороны. Остальные знаки тоже принадлежали символике Смерти — как и знаки, украшавшие арку, где он скрывался от солнца и колонны, окружавшие ее, другие колонны и портики, видимые ему. Накануне вечером, пробираясь между скальными стенами, он не обратил внимания на украшавшую их резьбу: во-первых, был слишком утомлен и измучен жаждой; во-вторых, сумерки спустились слишком быстро, и помешали разглядеть резьбу на камнях как следует. Теперь же он немного пришел в себя, да и солнечные лучи ярко освещали узкую расщелину между двумя скалами, позволяя в подробностях разглядеть орнаменты.

Как могло случиться, что служители Жизни обитали в местах, где все вокруг украшали символы Смерти? В этом крылась какая-то зловещая тайна.

Быть может, эти места когда-то принадлежали людям, поклонявшимся Смерти — как и в долине Кор? Возможно, эти люди были даже в родстве с народом долины. А потом явились эти — новые обитатели скрытого в скалах поселения. И либо уничтожили, либо изгнали прежних хозяев.

А может, эти места вообще когда-то принадлежали людям, что живут сейчас в долине Кор! Кто знает — может, в незапамятные времена их предки бежали отсюда. Так давно, что никто из нынешних жителей долины об этом и не помнит. Не осталось ни письменных свидетельств, ни преданий. Истрия самой долины Кор насчитывает не одно столетие. А это значит, что и люди поселились там столетия назад.

Правда, резьба на камнях выглядит новой, не потертой и не сколотой — для этого ее нужно было бы постоянно поддерживать и обновлять. Странно, что за долгие века новые обитатели скального города не сменили старых украшений. Быть может, местные служители Жизни за такое время так и не изобрели собственной символики и оставили прежнюю?.. Или вовсе не умеют обращаться с камнем.

*** ***

Прикованным к столбу он просидел до следующего вечера. Что изумило воина сильнее всего — ему приносили воду и даже пищу. Правда, разговаривать с ним отказывались — молча все ставили и уходили.

К удивлению Табита, ни вода, и еда не оказались отравленными. И это казалось странным — о пленнике заботились, но отпускать, по всей видимости, не собирались. Его не пытались заставить работать, как раба. Не убивали, но и не отвязывали. И если бы не выучка, полученная в храме Смерти, и не осознание, что это путешествие в любом случае скорее всего, окончится для него гибелью, он извелся бы тревогой.

За ним пришли, когда садящееся солнце окрасило последними лучами вытесанные скалы ярко-алым. Двое в темных балахонах, связали Табиту руки и сняли цепь. Все так же молча повели его внутрь скалы. У провожатых он заметил оружие — видимо, для подстраховки. Его оружие отобрали еще тогда, когда взяли в плен.

Внутри оказался целый город-лабиринт — воина вели по коридору шириной с улицу. Если вначале это был просто узкий ход, то потом он расширился, сделался многолюдным. С обеих сторон на этот улицу-коридор выходили высеченные в скале проемы, завешенные тканью.

Люди спешили мимо, поглядывая на пленника с жадным любопытством. Все они были одеты в темные бесформенные балахоны: не иначе, все в этом поселении были служителями Жизни — проклятыми. Табит не увидел ни одного человека, похожего не то, что на служителя Смерти — хотя бы рядового почитателя ее. Смешно, если подумать — поселение, входы в которое и стены внутри были сплошь испещрены символами Смерти, давало приют проклятым и отверженным.

Воин Смерти шагал, за размышлениями привычно запоминая дорогу. Считал шаги и повороты, отмечал про себя ориентиры.

Очутившись во внезапно открывшемся титаническом зале, размер которого превышал размеры иного оазиса, он на мгновение оторопел. Его встретил многоголосый хор переговаривающихся голосов. Появление пленника ознаменовал легкий гул, прошедший среди собравшихся.

Судя по расстоянию, его привели в самое сердце поселения. А собрались здесь, не иначе, все жители. Люди размещались вокруг просторной площадки в центре зала, в амфитеатре. Табита вывели на возвышение, расположенное в середине площадки, по бокам стали его провожатые. К связанным за спиной рукам прицепили металлическое кольцо, соединенное короткой цепью со столбом за спиной воина.

Лишь после этого на возвышение поднялись семеро жрецов. Их появление встретили безмолвием — смолкли не то, что шепотки, люди, кажется, даже дышать перестали. Один из них — видимо, Верховный жрец — вышел вперед, откинул с головы капюшон широкого балахона. Простер вперед руки — и люди в амфитеатре, все, как один, попадали ниц.

Верховный жрец запел на незнакомом Табиту языке — и остальные подхватили. Многоголосый хор вознесся со всех сторон, поражая мощью. Эхо повторяло слова. Когда гимн закончился, вперед вышел один из стоящих позади шести жрецов.

— Этот человек проник в долину, — визгливо проговорил он, указывая на Табита. — Он нарушил запрет! Это его поймали наши стражи границ, Верховный жрец.

Тот кивнул, мельком взглянул на воина Смерти.

— Наша долина священна, — внушительно проговорил жрец. — Здесь находятся врата в царство самой Смерти! Чужакам ход в нашу долину закрыт. Мы не станем спрашивать, откуда ты — это неважно. Не станем спрашивать и о том, кто отправил тебя сюда и кто еще знает к нам дорогу — кто бы ни пришел, мы остановим каждого! Смерть, наша владычица, дарует своим смиренным слугам силы и зоркость, чтобы вовремя увидеть и схватить любого врага — даже самого сильного и многочисленного. К нам приходили целые армии. Все они нашли здесь свой конец! Их кровь окропила камни алтаря Смерти, и она насытилась этой кровью. И ты, чужеземец, тоже будешь принесен в жертву на алтаре всемогущей Смерти!

Окончание речи встретили многоголосыми криками. Люди ликовали и бесновались.

— Ты называешь себя служителем Смерти?! — ошарашенно переспросил Табит единственное, что его поразило.

Жрец обернулся, недоверчиво взглянул на него. Словно не верил, что чужак осмеливается задавать вопросы, а не трепещет от ужаса перед уготованной ему участью.

— Я — ее преданный слуга, — заявил он. — Молчи, презренный жизнепоклонник! Не тебе произносить имя Смерти, нечестивец! Ты явился в долину, хотя нас защищает пустыня от таких бродяг, как ты. Но тебе не совершить святотатства. Наша Владычица возрадуется кровавой жертве.

Воин Смерти потрясенно молчал, не зная, что можно ответить. Кто бы ни были эти люди — они искренне считали себя служителями Смерти. Его беспокоило не столько это, сколько препятствие на пути. Ведь, казалось бы, большая часть дороги позади, он пересек пустыню, хоть это и казалось невозможным. Часть дороги, которую он считал самой тяжелой…

Связанные руки лишали надежды на побег. Ощущать себя бараном, приготовленным на заклание, было непривычно.

А может, не стоит сопротивляться? — мелькнула мысль. В конце концов, погибнув на их алтаре, он отправится прямиком в царство Смерти — как и собирался. Страха не было — только те, кто изжил его в себе, становились воинами храма Смерти.

Табит усмехнулся сам себе. Не стоит сопротивляться! Да, мудрое решение и взвешенное — учитывая, что сопротивляться он и не может. Он не в силах был ни порвать веревку, ни распутать узлы на ней — связали накрепко, так, чтобы лишить малейшей возможности хотя бы шевельнуть кончиком одного пальца.

— Поднять алтарь! — выкрикнул Верховный жрец.

Требование слегка удивило Табита. Ответом его недоумению послужил скрежет с площадки перед возвышением. В каменном полу медленно открылось квадратное отверстие, светящееся зловеще-багровым светом. Снизу поднялся квадрат грязно-алого камня, на котором возвышался круглый ярко-белый каменный алтарь.

Вот теперь можно поверить, что это — служители Смерти. Круг был ее символом, как и белый цвет, символизирующий обновление и чистоту. Правда, кровавые жертвы обычно приносили Жизни…

Табита отцепили от столба, поволокли к алтарю. Воин, как завороженный, глядел на него. Вырваться не пытался — все равно схватят, тем более, что руки по-прежнему оставались связанными.

Его развязали возле самого алтаря. Опрокинули на каменную поверхность, четверо служителей в вырезанных из кости ритуальных масках придавили руки и ноги. Одежду на груди разорвали. Смотреть никто не запрещал — и Табит, подняв взгляд, увидел у изголовья Верховного жреца. Тот, закатив глаза, занес обсидиановый нож, держа обеими руками.

А ведь обсидиан — ритуальный камень служителей Жизни!

Открытие могло бы поразить, если бы Табит еще раньше не понял, что культ местных жителей — это какая-то несообразная мешанина противоречащих друг другу вещей. А еще его занимало другое — он ощутил, что сможет, собравшись, освободить конечности из рук держащих их служителей. И тогда… какая разница, что тогда! Он сумеет забрать с собой в царство Смерти еще кого-нибудь. Умрет в бою, как и полагается воину.

— Да славится Смерть во имя Жизни! — провозгласил Верховный жрец, запрокинув голову, и по рядам собравшихся прокатился гул.

Табиту в этом почудилось что-то невообразимо жизнепоклонническое — эти люди сейчас, как никогда, напоминали служителей храма Жизни, славящих свою мрачную владычицу. Впервые в жизни ему в привычных словах, славящих Смерть, почудилось кощунственное поклонение Жизни.

Время замедлило бег. Медленно-медленно двинулось обсидиановое острие вниз. Медленно, хоть и самую чуточку быстрее, перекатился Табит набок, прижимая собственные конечности к телу, возвращая их к себе. Державшие его люди оказались слабыми — их тела потянулись следом за его руками и ногами.

Воин соскочил с алтаря, сваливая на его середину четверых служителей, выхватил молниеносно обсидиановый нож из рук жреца, полоснул им по подставленному горлу. Не обращая внимания на оседающее тело, прыгнул на алтарь, и сваленные им в кучу люди в масках с испуганными воплями принялись расползаться в стороны.

— Спустить алтарь! — заорал Табит, повинуясь внезапному наитию.

И алтарь со скрежетом медленно пошел вниз. Воин, крепко сжав обсидиановый нож — символ Жизни — замер, ожидая, что его ждет.

Глава 2. Тропами Смерти

Только тот, чья душа и помыслы чисты, кто прозрачен, как подземный родник; только тот, кто поистине безупречен, сможет пройти тропами Смерти.

— Поднимайте, поднимайте, поднимайте!..

Надсмотрщик истошно заорал, изо всех сил нахлестывая плетью рабов, едва завидел, что жертва на спускающемся алтаре мало того, что не умерла — свободна и вооружена.

Поздно. Табит перекатился и соскочил с камня на пол, заставив его метнуться в сторону. Рабы, крутившие тяжелые рычаги, управлявшие громадным алтарем, в ужасе застыли. Видя, что любые усилия уже бесполезны, они бросили работу, и каменная громада со скрежетом пошла вниз. Надсмотрщик замер, забыв о плети в руках. Алтарь рухнул вниз, каменные створы вверху с грохотом захлопнулись.

Низкое подземелье теперь освещалось лишь несколькими факелами, закрепленными на каменных столбах. Табит перехватил каменный нож, чтобы удобнее лежал в руке — и рабы с воплями разбежались в темноту. Воин Смерти остался один возле опустевшего алтаря и брошенного механизма, приводившего его в движение.

Стен видно не было. Свет факелов освещал лишь небольшой пятачок и столбы, к которым крепились. В стороны, судя по звуку, уходило с десяток проходов.

И в какую сторону ему идти?.. Долго раздумывать не получится — скоро наверху опомнятся, и придут сюда. Местные-то отлично знают внутреннее устройство своих подземелий!

Он вытащил один из факелов, посветил в ближайший проход. Широкий ровный коридор с вымощенным каменными плитами полом уходил вдаль. По идее, ход в царство Смерти, который он искал, и должен находиться где-то под землей. Вот только можно ли выйти к нему из этих подземелий? Узнать это он может, только если пойдет вперед.

Табит хотел уже было свернуть в коридор — но передумал. Сам он на месте преследователей непременно бы пошел искать беглеца в том коридоре, возле которого тот вынул из стены факел.

Он пересек площадку и осветил еще один проход, потом — тот, что находился рядом. Оба они на первый взгляд казались одинаковыми. Табит, отбросив сомнения, свернул в один из них и зашагал вперед, чутко прислушиваясь — нет ли за спиной погони.

Отходить далеко не стал — миновал пару перекрестков, свернул в узкий переход на третьем и затаился в малозаметной нише возле статуи неведомого зверя с жабьей головой и когтистыми лапами. Факел он погасил. Сбежать от преследователей было половиной дела. Другую половину составляла необходимость отыскать дорогу к царству Смерти. А сделать это без помощи местных он едва ли сумеет. От входа в подземный лабиринт на поверхности к миру, куда слетаются души после смерти, лежала долгая и запутанная дорога. Если не знать, куда именно идти — можно до глубокой старости бродить по запутанным коридорам под городом, вырубленным внутри скал.

Расчет воина оправдался — вскоре переходы наполнились перекликающимися голосами и топотом ног. Его искали.

Люди ходили группами по четверо-пятеро, переговаривались. Табит прислушивался, дожидаясь, когда они разбредутся подальше друг от друга.

Сохранять неподвижность пришлось почти четыре часа. Наконец голоса большей частью затихли в отдалении — подземные лабиринты были огромны, и разыскать беглеца, сбившись в кучу, было бы крайне сложно.

Вот зазвучали приближающиеся шаги и говор. К переходу, где прятался Табит, направлялись четверо. Воин, стараясь оставаться в тени, потихоньку выглянул. Один шел впереди, освещая путь факелом. Двое озирались по сторонам, то и дело оглядываясь. Понятно. Ждут нападения со спины. Оно и верно — враг почти всегда коварно выжидает, чтобы напасть оттуда, откуда не ждешь. Но нападения лицом к лицу они едва ли ожидают.

Только подпустить их поближе. И в то же время — напасть раньше, чем они успеют насторожиться, приближаясь к темному повороту.

Он подобрался. Шаг, еще шаг… Идущий впереди приостановился, оборачиваясь назад. Что-то негромко сказал спутникам — Табит не расслышал.

Сейчас — пока они все смотрят в другую сторону! Он выпрыгнул из своего убежища, длинным кувырком приблизился к противникам. У первого выхватил факел и махнул, опаляя лица противников. Второй рукой выхватил из-за пояса преследователя длинный нож.

Пара мгновений — и он остался один на один с трясущимся служителем местного культа. Тот выхватил свой нож, однако драться с ним Табит не собирался. Обманное движение — и один удар лишил противника сознания. Оглядевшись по сторонам, воин торопливо потащил поверженного в переход, в котором прятался до этого.

Связать пленника, привести в себя — и вытянуть, как дойти до царства той, что он сам называет своей госпожой.

*** ***

Служитель хохотал, хватаясь за живот.

— Я тебя отправлю к твоей госпоже! — пригрозил сбитый с толку Табит. — Отвечай!

— Отвечать, — тот хихикнул, успокаиваясь. — Я отвечу, чужак. Я тебе отвечу и непременно расскажу о твоей глупости жрецам. Пусть тоже посмеются.

— Вздумаешь врать, — Табит нахмурился.

— Пустые угрозы!.. Я не стану тебе врать, чужак. Ты сам себя накажешь за дерзость. Я укажу тебе дорогу к подземным владениям госпожи, и ты попадешь прямо в ее руки… Подумать только — ты вздумал сам отправиться туда, куда тебя хотел отправить Круг! Глупец.

Последнее окончательно ввело Табита в недоумение. Эти люди неприветливо встречали чужаков, будто что-то прятали. И разумно было предположить, что прятали они вход в царство Смерти. Однако — вот стоит перед ним человек, утверждающий, что только рад будет показать ему правильную дорогу. Видимо, чего-то он, Табит, не понимает…

— Говори, — он нахмурился, прожигая собеседника взглядом, чтобы не выдать охватившей его растерянности.

— Я скажу, — тот захихикал снова. — Ты скоро присоединишься к тем, кого отправил к Госпоже безвременно. Они тебя встретят там… — он помолчал. — Я даже провожу тебя до места, где начинается путь к ее царству, — прибавил он. — Хочу убедиться, что ты на верном пути.

*** ***

Служитель не обманул. Едва увидев сырые земляные ступени, ведущие в неведомое подземелье, Табит понял, что искал именно это. Света внизу не было — подземелье не освещалось. Служитель вручил ему факел.

— Чтобы ты видел, куда идешь, — пояснил он. — Чтобы ты видел, что тебя там ждет, — по лицу расползлась ядовитая улыбка.

Табит молча кивнул, взял факел. Неведомо откуда, но у служителя оказалась и его сабля, которую он вручил воину. Смешно — этот человек думает, что его сумеют напугать страхи, стерегущие путь к царству Владычицы всего сущего. Если бы он был настолько труслив — его бы здесь не было. Он даже не начал бы путь. Впрочем — что за дело ему до глупости еретика, называющего себя служителем самой Смерти? И поклоняющегося при этом Жизни…

Тяжелая плита за его спиной со скрежетом задвинулась. Табит взглянул наверх — над головой нависал бугристый потолок из зеленовато-буроватого камня.

Он принялся спускаться по скользким, крошащимся под ногами ступеням. Левой рукой придерживался за неровную стену, с которой осыпался крупный сыроватый песок.

Удивительно — подземелье находилось под скалами посреди пустыни. А здесь, под лабиринтом, сырость. Откуда-то просачивалась вода. Пахло мхом, плесенью, жизнью. Ступеньки уходили вниз, теряясь во мраке. Чем ниже — тем сильнее они осыпались, тем больше пахло сыростью в воздухе. Стена под пальцами сделалась совсем мокрой, глинистой. Проведя по ней в очередной раз, Табит взглянул на пальцы. Те оказались выпачканными в черной грязи. Ничего удивительного. Он вытер руку об одежду.

Спуск казался бесконечным. Не раз воин пытался взглянуть вниз с правой стороны, где ступеньки не ограждались ничем. Спускал руку с факелом вниз, насколько мог. Бесполезно — он видел только черный провал. Лестница с той стороны осыпалась, так что и высунуться далеко за край было нельзя. Складывалось впечатление, что ступеньки проложены вдоль отвесного склона.

Когда останавливался и прислушивался — слышал ничем не нарушаемую тишину. Ни шорохов, ни плеска воды.

Счет времени терялся. Табит невольно порадовался давней способности — идя по лестнице, считать ступеньки даже тогда, когда голова занята чем-то другим. Пройти он успел тысячу — а значит, прошло что-то около трех часов. Быть может, чуть больше — несколько раз по дороге он останавливался. Ступеньки не думали заканчиваться — так что порой казалось, что он так и будет идти, пока не выйдет с обратной стороны мира. Книги говорили, что земная твердь заворачивается шаром, так что если долго копать, можно в конце концов выкопаться по другую сторону. Правда, что там, на другой стороне, книги не рассказывали. Возможно, в неведомых землях обитали легендарные сфинксы, жившие прежде среди людей…

Факел начал коптить, и Табит погасил его. Запасного служитель ему не дал — вместо этого вручил кремень. Спускаться можно и на ощупь. А вот когда он доберется до подножия титанической лестницы — свет пригодится. Впотьмах шаги поначалу чуть замедлились, но вскоре он стал спускаться уверенно. Шел, насторожив слух, готовый к любым неожиданностям. Однако, кроме собственного дыхания и звука шагов, не слышал ничего.

Когда счет дошел до пяти тысяч, желание лечь спать прямо на сырых ступеньках сделалось невыносимым. Насколько лестница тянется вниз — он не знал.

Табит все же заставил себя прошагать еще тысячу ступенек — ровно шесть тысяч. Кое-как умостился, прислонившись спиной к сырой стене. Факел уложил рядом с собой — чтобы не искать, когда проснется, и почти мгновенно заснул.

Проснулся от шороха перекатывающихся камешков и ощущения, что куда-то плывет. Первым делом, еще не открыв глаз, попытался нащупать под ногами факел. Не удалось. Пальцы наткнулись на мягкую почву, под которой что-то перекатывалось и шевелилось. Вместо сырости под спиной было тепло.

Табит распахнул глаза, рывком сел. Кругом царила кромешная мгла. Тут и там виднелись редкие тусклые огоньки. Под ним что-то ходило ходуном, так что он едва удерживался, чтобы не скатиться.

С трудом перевернулся на четвереньки, попытался разгрести сыплющуюся почву. Под ее тонким слоем оказалась кожистая поверхность — прохладная, но живая.

Неведомое существо стремительно ползло куда-то. Табит не был уверен, что подземная тварь вообще заметила, что на ней кто-то оказался. Понять бы еще, как он со ступенек попал на ее спину. А если…

Внезапная мысль заставила замереть. А если он и находился на ее спине, сам того не замечая?! Он шел по ступенькам, не замечая, что те давно превратились в подземное существо, лежащее неподвижно. Возможно, оно мирно спало, не ощущая, что по нему топчется мелкая человеческая букашка… А потом, пока Табит спал, тварь проснулась и поползла по своим делам. И унесла его, спящего, с собой.

Потряхивало — неведомая тварь неслась быстро. Вот она повернула немного вбок, и Табиту пришлось уцепиться сильнее, чтобы не упасть. Помимо воли в душу закрался запоздалый ужас — что это за существо, которое тащит его!..

Он, стараясь не слететь, ощупал то, что находилось под ним. Больше всего это напоминало огромную длинную кожаную трубу. Червь?.. Его, Табита, воина Смерти, утащил на свое спине в неведомые подземные дали громадный червь.

Вдали показалась целая россыпь огоньков, разбросанных полукругом на небольшой высоте. Червь приближался прямо к ним. Табит замер, готовый к любым неожиданностям.

Перед глазами возникла низкая земляная арка — ее тускло освещали светляки, которые казались издали тусклыми звездочками. Насекомые облепили полукруглый проем.

Червь резко свернул перед самой аркой, и Табит, не удержавшись на его спине, скатился вниз, прямо под нее. Рядом прошелестел гигантский хвост. Пришлось забиться под проем, прижавшись к стене, чтобы не зацепило случайно. Тварь оказалась огромной — если бы Табит выпрямился во весь рост, ему пришлось бы постараться, чтобы дотянуться до ее спины. Над головой висели светляки, слабо освещающие проползающий мимо грязно-коричневый бок.

Лишь когда шелест затих вдалеке, Табит решился пошевелиться. Кругом царила кромешная мгла, которую рассеивали лишь слегка светляки под аркой, где он стоял. Где очутился — он понятия не имел. Факела не было, так что идти пришлось бы в полной темноте. Он не мог даже осмотреться толком на пятачке, на котором очутился.

Протянул руку, отколупнул одного из светляков с земляной арки. Знать бы еще, кто эти арки и проходы прокопал под землей — уж не черви ли? Положил насекомое на ладонь. То слегка перебирало лапками, тускло светя. Освещало совсем мало — часть ладони, пальцы терялись в темноте. Может, набрать с собой этих тварюшек?.. Вместо факела. Светят совсем слабо, конечно, но это лучше, чем ничего. Было бы еще, куда посадить их. Для такой цели подошла бы стеклянная склянка с крышкой — но чего нет, того нет.

Он, держа жука на ладони, присел. Поднес руку к самому полу, пригляделся. Поводил ею туда-сюда. Плотная глинистая почва, неровная, местами в бороздах. Оглядел землю под аркой, где сидел, обе стороны проема. Темная земля. На ощупь плотная и сырая. Долго же ему придется освещать себе каждый шаг с таким светильником. Толком и не осмотришься.

Пересадил на руку еще двух насекомых. Пятнышко слабого света от этого сделалось лишь немногим больше — увидеть насекомые позволяли лишь крохотный кусочек пола или стены, и то, если поднести их вплотную. Табит принялся осматривать арку и землю под ней, стены вокруг, пытаясь хоть немного понять, где очутился. Он помнил слова служителя — дорога к царству Смерти лежит через обиталище громадных червей. Тот, правда, не сказал, едят ли черви живых людей, которые им попадаются. Но, если подумать: тем, кто ест живых людей, эти живые люди нужны постоянно. А откуда они здесь, в подземном лабиринте? Так что — скорее всего, не едят.

А если едят — значит, так судила Смерть. Воин, разглядывая кусок стены, обратил внимание, что насекомые сидят совершенно неподвижно. Будто неживые.

Это натолкнуло на мысль. На арке, под которой стоял Табит, их было налеплено видимо-невидимо. Если рассадить их по одному на стены вокруг, можно будет составить некоторое представление о том, что его окружает. Это будет куда быстрее, чем ползать, освещая себе дорогу светом, который практически не дает осмотреться.

Светляки и правда сидели смирно там, куда он их прилеплял. Воин бережно переносил насекомых с арки, укладывая — частично на полу, частично — оставляя на стенах. Некоторые из них пытались ползать, однако далеко от мест, где он их оставлял, не удалялись.

Оказалось, что площадка, на краю которой находилась арка со светляками, имеет немалую площадь. С нее уводили прочь несколько коридоров, начинающиеся с похожих арок, только чуть ниже. Он, остановившись в задумчивости посреди площадки, огляделся. И куда повернуть?..

Арка, на которую налипли светляки, поднималась хоть и совсем чуть, но выше остальных. Была ли это случайность, или нет — но Табит решил повернуть туда. Ждать неведомого знака, чтобы тот указал путь, можно было долго. Да и светляки, наверное, не просто так выбрали именно ее. Воин, посадив на ладонь нескольких насекомых, двинулся по широкому проходу.

Ходьба упорядочивала мысли, приглушала тревогу. Табит сосредоточенно вслушивался в тишь подземелий, чтобы не пропустить момент приближения червя.

«Все в руке Смерти».

Быть может, он не сумеет взобраться на спину чудовища. Быть может, сумеет, но оно раздавит его спиной о потолок низкого подземного хода. Быть может, червь унесет его совсем не в ту сторону, что ему нужна. И он так и сгинет в этих запутанных лабиринтах, так и не отыскав ориентира. Все в руке Смерти. Даже сама Жизнь. Он уже прошел намного дальше, чем мог рассчитывать смертный.

Табит потерял счет времени, когда сонливость стала невыносимой. Возможно, прошел день, возможно — больше. А может — всего несколько часов. Привычный секундомер в уме, постоянно отсчитывавший мгновения, в какой-то момент сбился.

Воин шагал в полной темноте по коридору, который не заканчивался. Лишь изредка попадались ответвления. Голова сделалась тяжелой, ноги — тоже. Плечи ныли от того, что руку держал поднятой — держал на ладони светляков.

Воин остановился, когда понял, что шагать дальше не в силах. Человек смертен, его способности имеют предел, — напомнил он себе. Расползутся ли насекомые, когда он спустит их на пол? Табит опустился на колени, осторожно пересадил светляков возле стены.

Что судит Смерть — тому и быть.

Насекомые смирно сидели под стеной. Воин улегся, укутался в плащ и мгновенно заснул. Он встретит все, что его ждет. Пока у него есть цель — он будет бесстрашно глядеть в глаза сущему.

*** ***

Насекомые смирно сидели под стеной.

Быть может, они терпеливо ждали, пока он проснется. Быть может, им просто было безразлично, где сидеть. И они оставались на месте, поскольку такова была их природа.

Табита по-прежнему окружали мрак и тишина. Ничто не нарушило его сна, и он проснулся лишь, когда ощутил себя отдохнувшим. Напомнил о себе голод.

Он поднялся на ноги. Нужно идти дальше. Быть может, ему удастся найти хотя бы источник воды. Без пищи человек может прожить долго, когда есть, что пить. Сколько еще будет тянуться коридор? Быть может, есть смысл свернуть в одно из боковых ответвлений?

Те больше напоминали норы, прорытые зверьми. Ведь даже здесь, на громадной глубине, тоже обитают какие-то подземные животные вроде крыс или кротов. О них говорил служитель культа.

«Жуткие, кровожадные твари. Тебе лучше остерегаться, о еретик, если ты правда хочешь добраться до владений нашей хозяйки целым. Их кладбище, беспорядочное месиво костей — и их, и тех, кто стал их жертвами, находится сбоку от ее владений. Это далеко от входа, и если ты попадешься подземным тварям — твои кости тоже окажутся там. Это будет смешно, еретик — ты окажешься так близко к своей цели, и в то же время она останется недосягаемой».

Да, наверное, это — вход в их дома или в сеть, которую они прорыли для сообщения. Зайдя внутрь, он непременно столкнется с одним из животных. И, если останется жив, — оно приведет его к их кладбищу. Оно вплотную прилегает к царству Смерти. Оттуда он дойдет до входа.

*** ***

Светляки отказались сопровождать его в нору. Насекомые, казавшиеся неподвижными и ленивыми, оказались необычайно резвыми. Стоило Табиту сунуться в низкий лаз — как они зашевелили лапками, спеша сползти с его ладони. Несколько мгновений — и светляки, проползя по руке на туловище, спустились на землю. Один из них взобрался на голову и по потолку выбрался наружу.

— Что же я, без света дальше пойду? — задумчиво проговорил воин.

Оглянулся. Светляки сидели по краям лаза, точно выжидали. Чего?.. Что он одумается, выйдет наружу и пойдет по широкому коридору?

Нет, там ему делать нечего. По ходам червей он может блуждать до бесконечности. Точнее — до тех пор, пока не упадет от голода. А кротовый лаз — верная возможность добраться до цели. По крайней мере, он попытается.

Табит развернулся спиной к выходу и осторожно зашагал вперед, ощупывая пол под ногой при каждом шаге. Благо, лаз был достаточно высоким — он почти не цеплялся макушкой за потолок.

Тысяча ударов сердца. Две, три, пять. Он шагал в полной темноте. Ход плавно заворачивал в сторону. Оглянувшись, воин не увидел арки входа, светящейся от налипших на ее свод насекомых. Поворот скрыл вход.

Он прошел еще несколько сот шагов, когда впереди зажглись два красных огонька. Табит замер, вглядываясь. Огоньки не стояли на месте — они приближались. Тишина заполнилась еле слышным шорохом, тихим-тихим сопением. Животное приближалось к замершему человеку. Оно принюхивалось, но настороженность его была вызвана, скорее, тем, что добыча выглядела непривычно. Что такое страх — строитель подземного лаза не знал, это ощущалось. Зверь не боялся. И не спешил. Он наблюдал за добычей, собираясь напасть.

Вот сейчас и станет понятно — способен ли он противостоять подземному хищнику в его владениях. В полной темноте. Табит осторожно положил руку на рукоять сабли, сжал. Снова двинулся вперед.

Нападение не стало внезапным. Хищник в какой-то момент замер. Звук дыхания изменился. Алые точки глаз сжались и потускнели — зверь сощурил глаза перед прыжком.

Вот глубокий вдох, пауза. Табит выхватил саблю, отшатываясь к стенке тесного лаза. Ощущение, что красные точки погасли, оказалось обманчивым — зверь не закрывал глаз. Он просто настолько стремительно полетел вперед, что те исчезли из поля зрения воина. Тяжелая туша напоролась на саблю боком и пролетела вперед. Скорость сыграла со зверюгой злую шутку — она не успела затормозить, когда закаленное острие пропороло толстую шкуру. Рана получилась не слишком глубокой, но длинной. Табит еле удержал саблю — ее едва не выворотило из рук. Свод лаза потряс оглушительный визг.

Уши мгновенно заложило. Воин едва не поддался желанию выпустить из рук оружие и зажать их ладонями. Это было бы самоубийство — мохнатый бок вздымался совсем рядом, по полу возле его ног топтались громадные лапы. Он потянул саблю на себя, стараясь не вытащить ее, а располосовать шкуру зверюги сильнее.

Та, поняв, где находится враг, попыталась завалиться прямо на Табита. И если бы не сабля — так и раздавила бы его. Однако острое лезвие вонзилось глубже в бок, и зверюга, не прекращая визжать, дернулась в обратную сторону.

В голове звенело, начинало подташнивать. Должно быть, звук тоже был оружием зверя. Табит откинулся на стену, выдергивая саблю из бока твари, и снова с размаху вонзил клинок в плотную шкуру. Тот с трудом, но вошел едва не по рукоять. От визга казалось, что земля качается под ногами, воин с трудом удерживал равновесие. Рукоять сабли превратилась в опору, и он из последних сил вцепился в нее обеими руками, практически повиснув на ней.

Зверюга переступила с ноги на ногу, попыталась дернуться. Табита поволокло следом. Сабля в боку твари сдвинулась с места, проворачиваясь. Визг перешел в хрип.

Табит сам взвыл сдавленно от боли, когда ступню ему к полу прижала громадная лапища, и надавила, едва не размазывая. Зверюга попятилась, потом рванула вперед, потащив его за собой.

Проволокло совсем немного — сабля вышла из бока твари, помчавшейся дальше. Табит обессилено прислонился к стене. Содрогания почвы от тяжелых шагов становились слабее.

Удар сердца. Второй. Надо уходить. Он с трудом убрал оружие, оттолкнулся от стены. Зверюга могла вернуться в любой момент, и его задача была — пройти как можно дальше. Он развернулся и, оскальзываясь на залитом кровью полу, придерживаясь за стену, двинулся дальше по проходу.

Силы медленно возвращались. Звон в голове утихал, возвращался слух. Табит остановился на мгновение, стукнул согнутым пальцем по ножнам. До ушей дошел тихий, глухой звук.

Он все-таки слышит!

Когда от визга зверюги заложило уши, он решил, что оглохнет. Однако восстановиться удалось удивительно быстро. Табит шел, насторожив слух — он все ждал, что-либо вернется раненое им животное, либо впереди появится новое.

Почва под ногами сделалась неровной. Стали перекатываться камни, при каждом шаге слышался сухой хруст. Табит, наклонившись, дотронулся до камней. Взял пригоршню, потер в пальцах. Больше всего было похоже на обломки костей. Не иначе — он приближался к своей цели. Раз есть кости — где-то впереди должно находиться и их беспорядочное месиво, обещанное служителем местного культа. Кладбище.

Он остановился на несколько секунд, прислушался. Ни шагов, ни шорохов, ни дыхания. Даже в отдалении. Что это — зверье разбежалось?..

Шагать пришлось еще долго. Нора шла и шла вглубь, поворачивала то вправо, то влево. Иногда потолок понижался, так что приходилось идти, согнувшись. Пол то шел ровно, то уходил крутым уклоном вниз. Табит давно потерял направление. Кости под ногами то исчезали, то вновь начинали хрустеть. Видимо, жившая здесь зверюга просто притаскивала сюда добычу время от времени, и кидала остатки там, где доедала ее.

*** ***

Из-под камней выбивалась тонкой струйкой вода. Еле слышное журчание наполняло тишину подземелья. Удивительно — в кромешной тьме виднелись чуть заметные искорки на влажной поверхности. Что это — откуда-то просачивался свет?..

Табит подошел к родничку. Пахло свежестью — отравы, затхлости или гнили не ощущалось. До чего вовремя — жажда давно напоминала о себе. Он уже жалел, что по дороге не попалось больше ни одного монстра. Возможно, их мясо было съедобно.

Он осторожно подошел, присел возле воды. Ощупал мокрые камни, нашел бьющий из земли ключ. От нескольких глотков сил сразу прибавилось. Табит плеснул водой на лицо. Жаль, с собой взять не получится — при себе не оказалось ни бурдюка, ни даже маленькой фляги. Он запрокинул голову. Верхнего свода видно не было. Откуда все-таки падает свет?..

Нет, раздумывать бесполезно. Да и не нужно — если где-то есть источник света, он рано или поздно к нему придет. Или не придет. Напившись впрок, Табит двинулся дальше.

Когда журчание воды исчезло окончательно, потолок снова понизился. Сначала пришлось пригнуться, затем — опуститься на четвереньки, и наконец лечь на пол и двигаться, извиваясь, точно змея. Стены сузились. Проход превратился в тесную нору, по которой он едва полз. То-то будет ко времени столкнуться с одним из обитающих здесь зверей! Хотя местные не то крысы, не то кроты слишком велики, чтобы поместиться сюда. Любопытно, кто же тогда прорыл ход.

*** ***

Безупречность не терпит шума. Одно из ее правил гласит: «когда твои разум и сердце начитают между собой спор — остановись и дай им время замолчать».

Проход, по которому полз Табит, круто изгибался. Прямо перед воином находился тупик. Он сумел нащупать продолжение хода, уходившее налево, назад и круто вниз. Понять, куда он ведет дальше, не представлялось возможным.

Разум давно твердил, что пора поворачивать обратно. Пока не стало слишком поздно. Пока он не застрял безнадежно в тесном тоннеле. Чутье говорило — нужно продолжать двигаться в прежнем направлении.

Воин замер, глубоко вздохнул. Прикрыл по привычке глаза — хотя видно и так ничего не было — и сосредоточил внутренний взор на образе Смерти. У сияющего облика не было черт. Всевидящие глаза не имели цвета. Вечно юная, она была бесконечно стара. Воплощенная безупречность, источник, в который возвращается все живущее — вот что такое Смерть.

Смешно, если подумать. Он, воин Смерти, возносит ей молитвы и медитирует, вспоминая ее образ. Но идет сейчас в ее владения, чтобы вступить с ней в спор. Потребовать повернуть вспять привычный ход вещей.

Табит усилием воли погасил бесполезные мысли. Смерть есть тишина. Он сосредоточился на тишине, стараясь дышать ровно. Сердцебиение выравнивалось.

Да, разум требовал повернуть назад. Но тот же самый разум говорил, что нет никакой уверенности, что следующая нора не закончится таким же тупиком. Что он не наткнется на подземных монстров. Что сумеет найти дорогу. Он давно уже блуждал по подземельям, давно потерял нужное направление. Ползти ли вперед, повернуть ли назад — разницы нет. Он блуждает впотьмах, не зная дороги.

А вот чутье — то самое чутье, которому нет разумного объяснения, которое лежит за пределами разума — говорило, что нужно двигаться вперед. Что недаром из множества нор он выбрал именно эту. И что впереди не тупик. Нужно преодолеть поворот, после которого он уже не сможет вернуться назад. И подземный ход выведет его туда, куда нужно.

Табит открыл глаза, ощущая себя посвежевшим. А ведь не так много времени он провел, отрешившись от мира. Так всегда бывало после полноценной медитации, с полным отсечением мыслей, чувств, стремлений и страхов.

Сейчас он был совершенно уверен в правильности решения, подсказанного интуицией. Двигаться следует вперед. Ход изгибается, но воинов в долине Кор готовили к действиям в самых непредсказуемых условиях. И гибкость им развивали с детства. Табит вытянул руку и подтянулся.

Ему следовало протиснуть плечи и грудь в поворот узкого прохода — это было самое сложное. Дальше ход резко уходил вниз — он не мог определить, ни насколько круто, ни как далеко он спускается. Так что от Табита требовалась предельная внимательность. Он принялся протискиваться, старательно ощупывая дорогу перед собой.

Табит уже изогнул корпус и протиснул половину корпуса за поворот, когда обнаружил внезапно, что дно хода проваливается куда-то — он не мог его нащупать. О том, чтобы ползти назад, не было и речи: обратно, пятясь задом, он бы плечи и грудь — самую широкую часть тела — не протиснул бы. Тем более, что сейчас он практически лежал вниз головой. Оставалось ползти вперед, уповая на судьбу.

Воин мысленно обратился к Смерти, вверяя свою жизнь ее руке. И двинулся вперед.

Вот и провал — а ноги еще оставались за поворотом тоннеля. Табит попытался нашарить стены прохода, чтобы придержаться за них — тщетно. Они раздвигались, образуя пустое пространство. Создавалось ощущение, что ход просто открывался дырой над обрывом, и какова была высота этого обрыва — оставалось только гадать.

Какая здесь высота? В потемках не увидеть, не угадать. Ощущался легкий сквозняк на щеке… А может, Смерть вняла его молитве — и решила привести его в свои владения кратчайшим путем? Не волоча за собой тело, застревающее в тесных подземных ходах, несовершенное и не способное видеть в темноте? И он предстанет перед ней в виде бесплотной и безупречной души?

Уйти во владения Смерти самовольно, не дождавшись своего срока — кощунство. Это — прямое нарушение заветов Владычицы всего сущего. Но если он рухнет с высоты и свернет себе шею — это будет ее воля.

Все в руке Смерти.

Несколько рывков — и Табит свесился из дыры, повиснув в неизвестности. Придерживаясь за края руками, вытянул ноги и позволил телу рухнуть вниз. Сгруппировался по вбитой долгими тренировками привычке.

И изумился, когда покатился по сырой глинистой поверхности. Воин уверен был, что это ощущение полета окажется последним в его жизни. Но нет — он даже не ушибся. Высота была не больше полутора его ростов. Поднялся на ноги, пытаясь нашарить что-нибудь руками вокруг себя.

И застыл, когда пальцы погрузились в мягкий теплый мех. Табит отдернул руку. Снова коснулся осторожно. Пушистый бок чуть вздымался от дыхания. Как он только ухитрился не услышать! Должно быть, слишком погрузился в мысли о предстоящей встрече со Смертью.

А наверху он не ощущал ни запаха животных, ни звуков их дыхания, ни тепла. Только легкий сквозняк… движение холодного сырого воздуха подземелий.

Табит замер, вслушиваясь. Теперь он услышал — сопение неслось с одной стороны. И оттуда же веяло ощущение тепла. Там спали существа… Их сон не потревожило даже падение человека совсем рядом.

Что это — он угодил в нору подземных монстров? Он осторожно, еле-еле касаясь, дотронулся до звериного бока снова. Мех мягкий, пушистый. Детеныши?.. Обычно у малышей такой обволакивающий пух. И сопение по-детски беззаботное.

А спят прямо на голой земле. Судя по звуку — детенышей трое или четверо. Если есть молодняк — скоро должны появиться и взрослые. Как минимум — мать выводка. Она-то его почует. Это детеныши сопят беззаботно, и им безразлично, кто бродит рядом. Опасность или добыча.

Воин застыл в нерешительности. Можно и правда дождаться мать выводка. Можно перебить детенышей прямо сейчас. Они вряд ли станут сопротивляться — слишком слабы и беззаботны. Правда, позвать на помощь кто-нибудь из них сумеет.

Наконец, можно просто предоставить зверей их судьбе. А самому отправиться дальше — на поиски дороги в кромешной темноте. Однако голод давал о себе знать. Кто знает, сколько еще придется бродить впотьмах? Ни дороги, ни факела.

Конечно, есть риск, что набегут подземные твари, и ему, Табиту, придется несладко. Но лишиться сил, не добравшись до цели — вдвойне обидно. Кто знает, когда еще попадется такая беззаботная пожива? Та тварь, с которой он столкнулся раньше, удрала — он бы не поймал ее, даже если бы попытался.

Воин медленно, затаив дыхание, обошел вокруг сопящей живой кучки. Зверьки переплелись между собой — не поймешь, где чей бок, зад, голова… Спят крепко — быть может, удастся прирезать так, чтобы издохли, не успев ничего понять и поднять визг? Нет, смерть-то своих родичей детеныши почуют. Можно будет вымазаться в крови, чтобы отбить свой запах, и уйти подальше. Возможно, это собьет их мать с толку. А нет — он готов к новому сражению.

*** ***

Табит был уверен, что его настигнут намного раньше. Издали он слышал горестные вопли зверей, примчавшихся на вопли детенышей, оставшихся в живых.

Маленькие монстры, видимо, были новорожденными. Они оказались совершенно беспомощны. Двое погибли, не успев толком проснуться. Еще двоих он пожалел — подать голоса они успели, а бессмысленная кровожадность претила воину Смерти. Он срезал несколько кусков мяса с одного из зверенышей, сделал с десяток глотков свежей крови.

Хотелось есть, но объесться — значило сделаться неповоротливым и замедленным. Излишняя сытость после долгого пребывания без еды — лучшее средство стать кормом для лютых зверей. Следовало уносить ноги, и поскорее. Детеныши растерянно голосили.

Вымазываться специально нужды не было — он и так оказался забрызган с головы до ног. Вот только его легко смогут найти по запаху крови, — эта мысль пришла неожиданно. Не хуже, чем по запаху его собственных следов.

Пришлось задержаться на минуту, расчленяя трупик убитой зверушки на части. Табит вытянул обрубки и расшвырял в разные стороны, стараясь отбрасывать как можно дальше. Запах сделался резким, невыносимым. Детеныши закопошились, запищали громче.

Торопливый топот лапок воин услышал, когда отошел на полсотни шагов. Шел наугад, без света. Поразился мимоходом, насколько невесомо ступают громадные туши. А если бы твари не спешили на крик своих малышей — то двигались бы и вовсе бесшумно. Спешка заставила их потерять осмотрительность.

Взрослые звери пришли откуда-то сбоку. И Табит, настороженно вслушиваясь и стараясь ступать как можно тише, принялся забирать в ту сторону. Раз они пришли оттуда — наверняка что-то там было.

Он оказался прав — в той стороне, откуда явились родители детенышей, нашелся ход. Достаточно просторный — идти можно было, не пригибая голову. Табит зашагал по нему, чутко вслушиваясь. Вопли зверей стихали, но в любой момент могла настигнуть погоня. Поэтому он ловил малейшие шорохи, пытаясь различить в них звуки дыхания и шагов.

Он уже решил, что твари не нашли его следов, когда услышал топот и яростное сопение за спиной. Да, удачно, что лаз позволяет пройти только одной твари — они не сумеют напасть вдвоем. Второй зверюге придется ждать своей очереди. Для него это — весомое преимущество. Главное — чтобы сзади не подоспели на помощь сородичи монстров. Все в руках вездесущей Смерти! Табит остановился, вынул саблю. И стал посреди прохода, широко расставив ноги и подняв оружие.

Топот приближался. Воин насторожил слух, напружинил тело. Сопение все ближе, вот и алые точки зло горящих глаз показались.

Ближе. Ближе…

Сжать саблю обеими руками и отвести назад. Замереть, точно натянутая тетива.

Ближе…

Яростный рев, дыхание на лице. Алые точки, оказавшиеся совсем близко и немного выше его головы.

Бросок.

Снизу вверх и немного наискось. Острием прямо в горло, вкладывая в удар всю силу. Вой не успел перейти в оглушающий визг, памятный Табиту — превратился в бульканье и хрип.

Воин отскочил назад, выдергивая оружие — вовремя. Монстр забился, прядая вперед, пытаясь достать врага короткими мощными лапами. Тщетно — один взмах сабли, и пальцы оказались отрублены. Еще взмах — одна лапа превратилась в короткую культю. Зверюга хрипела, извиваясь, пыталась ползти вперед. Алые точки глаз горели.

Однако ей осталось недолго. Табит по звукам надсадного дыхания и бульканью понимал, что еще пара минут — и тварь затихнет навсегда.

Сердце колотилось — воин сам не ожидал, что в этот раз так легко расправится со зверюгой. То ли та от ярости потеряла осторожность, то ли он в прошлую схватку успел изучить их повадки, и теперь выбрал наиболее выгодную тактику. Так или иначе, вместо ожидаемой изматывающей драки получилась быстрая расправа.

Правда, оставался еще один монстр, и он, поняв, что сородич мертв, уже лез через его тело, угрожающе клокоча и взрыкивая.

Удачно, что эти твари слишком глупы, чтобы понять: оглушающий визг — их лучшее оружие. Достаточно поверещать минуту-другую, сохраняя расстояние между собой и жертвой — и можно особенно не напрягаться, чтобы добить оглушенного врага. Табит поднял саблю и чуть присел, изготовившись к новому нападению.

— Давай, зверюга! — прошептал он. — Еще чуть ближе…

Повторить красивый бросок ему не удалось. Перебираясь через тело сородича, тварь замедлилась. Глаз ее — единственного, что позволяло ориентироваться — воин не видел: они оказались слишком высоко.

Он вслушивался в пыхтение, пытаясь по нему определить впотьмах — где зверь. Стены и низкий потолок подземного хода отражали звук, так что казалось — животное сопит отовсюду разом.

Засопело вдруг совсем рядом — едва не на ухо. Табит отшатнулся и взмахнул саблей. Та рубанула пустоту. Что-то шаркнуло, булькнуло — и сверху вдруг обрушилась неподъемная туша, притискивая к сырому земляному полу. Когти заскребли по спине, разрывая одежду, и так превратившуюся в лохмотья. Табит рванулся отчаянно, пытаясь вылезти из-под придавившего его монстра.

Тщетно. Рука с саблей оказалась прижата к полу его собственным телом, сам он, скособочившись, завалился набок. Зверь заурчал, приподнял брюхо с земли. И Табит нырнул вниз, под брюхо. Вовремя — когти вскользь цапнули его волосы, выдрав клок.

Кое-как высвободив саблю, он махнул ею, пытаясь хотя бы оцарапать брюхо. Лезвие соскользнуло — он находился в слишком неудобном положении. Услышав шорох, Табит понял, что тварь потянула к нему загребущую когтистую лапку, и снова махнул наудачу. Острие рубануло что-то небольшое и упругое — похоже, палец. Визг возвестил, что так и есть. Небольшой кусочек конечности, но тварь потеряла.

Животное приподнялось над полом, завозилось, силясь выскрести из-под себя слишком резвую добычу. Еще несколько взмахов — Табит отрубил еще несколько крохотных кусочков плоти. Монстр зарычал, завизжал, заскулил. И попытался придавить воина задней лапой. Пришлось уворачиваться.

Получалось не слишком — под брюхом было тесно. В совершенной темноте приходилось ориентироваться лишь на слух. Тварь пыхтела, вертелась, перебирала лапами, то и дело задевая Табита. Тот не оставался в долгу, размахивая саблей и время от времени цепляя лезвием слишком близко оказывающиеся конечности.

Пропороть острием брюхо он не решался — громадная туша завалилась бы прямо на него, лишив возможности выбраться. Еще и изомнет, изорвет когтями, пока будет биться.

Ему и так то и дело перепадали чувствительные тумаки. Лапы у зверюги были тяжелые. Табит начинал выдыхаться. От тяжелого запаха, идущего от шкуры, делалось дурно. Духота, бессмысленная возня, нарастающая усталость, от которой мышцы сводило судорогой.

Ему все-таки удалось улучить момент, чтобы пролезть мимо лап, выбраться из-под брюха туши. Беда в том, что он оказался зажат между монстром и стеной.

Как только тварь поймет, что враг ускользнул, и куда именно он ускользнул — придавит. Зверюге достаточно слегка шатнуться вбок.

Табит успел развернуться и выставить саблю острием. Монстр поступил именно так, как воин и ожидал: навалился боком, всем весом. Острие с натугой пропороло толстую шкуру. Знакомый вопль, от которого помутилось в голове. Тварь заметалась, и он из последних сил вцепился в рукоять. Взмокшие ладони соскользнули, и зверюга, визжа, ринулась вперед, напоследок отшвырнув воина ударом задней лапы в живот.

*** ***

Наверное, он все-таки потерял сознание.

Пришел в себя, лежа на спине. Все тело болело, мышцы задеревенели. Табит с трудом сел. Удивительно — но он, похоже, исхитрился отделаться ушибами. Ни сломанных костей, ни отбитых внутренностей.

Кругом царила мертвая тишина. Он слышал только звук собственного дыхания и сердцебиение. Присутствия зверя не ощущалось.

А может, это он оглох, как в прошлый раз? Чтобы убедиться, что со слухом все в порядке, пришлось хлопнуть в ладоши. Звонкий хлопок раскатился под низким сводом подземного коридора.

Табит настороженно прислушался. Как бы еще какие твари не набежали, услышав. Но нет — ни единого звука не раздалось больше, ни малейшего шороха. Он шагнул назад и едва не рухнул, наткнувшись на мягкую громадину. Отскочил в сторону. Сердце заколотилось. Лишь секунду спустя понял — это труп твари, которую он зарезал первой.

А в мешке, который он привязал к поясу, до сих пор лежали куски мяса, которые он в спешке вырезал из тушки детеныша.

Второй зверюги нигде не было — видимо, уползла, пока он лежал без сознания. Не добила его. Не то эти звери слишком тупы, не то просто сделалось не до него. Сабля зашла в тушу по самую рукоять, прямо в живот — вряд ли тварь сумеет выжить. Надо поесть, раз случилась пока что нежданная передышка.

Во время ученичества будущих воинов Смерти приучали к тому, чтобы терпеть лишения и есть все, что хоть сколько-нибудь съедобно. Потому сырое мясо неведомой твари не смутило Табита. Он вгрызся в кусок, из которого успела стечь кровь.

Дисциплина предписывала довольствоваться малой порцией, но он слишком проголодался. Долгие блуждания, стычки с тварями — он потерял много сил, и их требовалось восстановить. Он съел все, что взял с собой. За сытостью пришла сонливость.

Хищники могут и не появиться в этом коридоре. А вот если он станет бродить сонным — ничего хорошего из этого не выйдет.

Табит отошел подальше от поверженной зверюги — мало ли, явятся ее сородичи на запах падали. Кто знает — возможно, у них принято пожирать своих мертвых собратьев. А ляжет он подальше — есть крохотных шанс, что его и не заметят. Во всяком случае, если придут с той же стороны, в которой осталось разоренное им гнездо. Умостился между стеной и полом, и мгновенно провалился в сон.

Проснулся с ощущением, что проспал часов десять. От мертвой зверюги слабо, но отчетливо несло падалью. Табит решительно поднялся. Надо идти дальше. Еда и отдых дали ему возможность продолжить поиски в лабиринтах без света. Можно было бы даже подумать, что Смерть насмехается над ним — не дает умереть, оберегает от хищников и не пускает к порогу своего царства.

Нет, для уныния еще рано. Воин тряхнул головой. Сейчас бы умыться — но это невозможно. А значит, нужно идти вперед. В ту сторону, что единственно осталась открытой сейчас.

Он, выпрямившись, зашагал дальше. Куда бы ни вел этот коридор — он готов к любой неожиданности. Безупречность предписывала сохранять твердость и присутствие духа, что бы ни происходило. И это сейчас единственное, что ему остается.

Вторую зверюгу, которая удрала с его саблей в боку, он настиг спустя несколько часов. Та, как ни странно, все еще была жива. Тихо хрипя и поскуливая, она ползла по коридору. Пол после нее оставался липкий и скользкий. Табит запнулся обо что-то и, не сдержавшись помянул Жизнь и ее присных: под ногу ему попалась его собственная сабля. Погнутая и искореженная — видимо, она выпала из бока твари. Возможно, этим и объяснялось то, что пол сделался липким лишь недавно. До недавнего времени сабля оставалась в ране и не позволяла крови литься слишком обильно.

*** ***

Тащиться следом за издыхающим животным ему пришлось не один час. Как назло, коридор сузился, не позволяя ему протиснуться мимо еле тащившейся туши, перегородившей проход. Соваться прямо через ползущее тело Табит опасался: тварь, хоть и умирающая, и обессилевшая — но кто знает, на что она еще способна.

…Запах гниения вначале был еле заметен. Табит и не уловил, когда он появился. Но с каждым шагом он становился сильнее. За несколько часов вонь сделалась густой, плотной. Воин замотал рот и нос куском ткани, но толку от этого было немного. Глаза заслезились, и, чем дальше, тем становилось хуже.

Сомнений не осталось: умирающая тварь приближалась к кладбищу своих сородичей, о котором ему еще наверху говорил служитель местного культа. Неужто после долгих блужданий он таки сумеет выйти к царству Смерти? Кладбище находится где-то на окраине ее владений — так сказал ему жрец. Совсем немного осталось бродить в поисках.

Если, конечно, он не упадет где-нибудь среди останков подземных монстров, отравленный эманациями разложения. А вонь такая, что это вполне вероятно.

«Все в руке Смерти».

Вечное напоминание. Неизменное утешение для безупречных.

Быть может, Смерти окажется угодно забрать его душу из тела незадолго до того, как он подойдет к воротам ее владений. Значит, так тому и быть.

…Табит замер, почуяв, что проход впереди ничто не загораживает. Не то запах сделался плотнее, не то звук ползущего на последнем издыхании тела исчез. Добрался.

Воин, тщательно нащупывая впереди пол при каждом шаге, двинулся вперед. Может статься, впереди — обрыв, потому тварь и исчезла так внезапно.

Догадка оказалась верной. Спустя несколько шагов нога нащупала впереди пустоту. Длинный ход выводил к расширяющемуся в стороны и вверх отверстию. Край был чуть скошен — точно, чтобы удобнее было упасть. А может, умирающие животные часто приходили сюда, и их падающие тела стерли край дыры.

Исследовать выход более тщательно Табит не смог, пришлось вернуться на несколько десятков шагов в пещеру: снизу поднималась одуряющая вонь, от которой перехватывало дыхание и кружилась голова.

А владения Смерти, как сказал жрец наверху, где-то поблизости от этой зловонной ямы, заполненной мертвечиной. Судя по запаху — там гниет бессчетное число трупов. И он даже не может определить в темноте, каков размер этого кладбища. Не может даже предположить. Но другой дороги нет. Во всяком случае, ему она неизвестна.

«Отравления трупным ядом происходят при попадании внутренней среды трупа внутрь тела живого человека: как-то через ранки, царапины, и прочее».

Учителя ничего не рассказывали о распылении трупного яда в воздухе. Они не говорили, что, оставшись вблизи мертвого тела на несколько часов или дней, можно умереть от заражения. Эта простая мысль посетила Табита после непродолжительной медитации.

Медитация успокоила мысли, вернула равновесие душе.

Он — Табит, воин Смерти. Он — один из безупречных, житель долины Кор. Он пришел к владениям Смерти, чтобы просить неслыханного. Быть может, он найдет вход в ее царство, а может, он попадет туда бесплотной душой. Смертному этого знать не дано. Он идет только потому, что самоубийцу, преступника, нарушившего один из заветов безупречности, Смерть точно не станет слушать. Его задача — пройти как можно дальше. Сделать все, чтобы сохранить свою жизнь как можно дольше. И принять конец существования, если он окажется неизбежным.

Исследовав второй раз отверстие, которое открывалось на выходе из подземного лаза, он обнаружил сбоку спуск на узкую тропинку, которая вела вдоль каменной стены в неизвестном направлении. Возможно, это был ответ Смерти — путь, по которому он сумеет обойти долину, где находили последнее успокоение подземные монстры.

Шагал вдоль стены аккуратно, ощупывая тропку перед собой при каждом шаге. Окутывала темнота. Правда, вдали, вероятно, посреди долины, иногда зажигались то тут, то там слабо светящиеся точки. Светляки? Глаза животных-падальщиков? Он не знал.

Через несколько часов пути запах перестал быть одуряющим, начал ослабевать. А скоро почти полностью исчез. Остался запах сырой земли и подземной затхлости.

Скорее всего, животные, что приходили сюда, оставались возле входа, и там же гнили. Возможно, их кости или части тел растаскивали по подземному кладбищу падальщики. И в дальних концах долины лежали уже обглоданные, сгнившие кости.

О том, что он таки все еще идет вдоль кладбища, свидетельствовал запах тления, нет-нет, но доносившийся мимолетно откуда-то издалека. Табит продолжал шагать в темноте.

*** ***

Все-таки это были глаза. И они принадлежали каким-то исключительно прожорливым и жадным тварям.

Тускло фосфоресцирующие точки перемещались парами. Они замирали, а потом передвигались скачками или мелкими трусливыми перебежками. То, что дно долины находится на расстоянии полутора человеческих ростов под ним, Табит понял, когда внизу закопошились, повизгивая, мелкие твари.

Они пищали, верещали возмущенно, сталкиваясь друг с другом. Пытались запрыгивать на отвесную стену, что тянулась к тропинке, по которой шагал воин. Он с сожалением ощупал пустые ножны. В том, что юркие зверушки доберутся-таки до живой добычи, сомневаться не приходилось. Настырные — они непременно вскарабкаются.

Сам он продолжал идти, гадая, сколько же еще придется прошагать в темноте. Судя по расстоянию, с которого виделись пары глаз в отдалении, долина, простиравшаяся по правую от него руку, была поистине бескрайней.

…Он за несколько сотен шагов увидел, где его поджидают. Там покоилась какая-то громадная зверюга, а может, это был скальный выступ. На вершину невидимой в темноте возвышенности и вскарабкались несколько настырных зверьков-падальщиков. Горящие белесые глазки уставились прямо на приближающегося воина — вот местные зверушки, судя по всему, отлично видели в темноте.

Первую летящую тушку он отшвырнул рукоятью сабли, которую заблаговременно снял с пояса. Две следующие вцепились в нее. Один из зверей сорвался и полетел к подножию обрыва, стоило Табиту взмахнуть рукоятью, второй — удержался и, стремительно перебежав, оказался на его руке, а почти сразу — и на плече. Воин едва успел содрать цепкую тварюшку и сошвырнуть вслед за сородичем с обрыва.

И сразу три пары светящихся точек оторвались от невидимой впотьмах вершины возвышения. Одну тварь он отбил на подлете, вторая вмазалась, отброшенная небрежным взмахом, в стенку. Третья промазала, и он скинул ее вниз. А на возвышение карабкались новые звери. Ему оставалось меньше пяти шагов, чтобы поравняться с вершиной. Табит ускорился, насколько мог.

Еще один падальщик полетел к нему, когда он поравнялся с возвышенностью. Табит сшиб его к подножию, но на место того карабкались еще пять или шесть тварей.

Поворачиваться к ним спиной было прямым самоубийством: на зубах зверей наверняка был яд, и малейший укус или царапина грозили смертью. Пришлось поворачиваться спиной и пятиться, отбиваясь от то и дело летящих в него зверей. Оставалось лишь надеяться, что, когда он минует опасную возвышенность, они оставят его в покое.

Так и вышло. Ему пришлось отбить еще десятка два зверей. Трое припозднившихся попытались его преследовать, но оказались сброшены вниз. Табит увидел, как внизу, у подножия закопошились, повизгивая. Видимо, несколько из скинутых им падальщиков разбились насмерть или оказались ранены. И теперь их торопились съесть собственные сородичи. Это дало ему фору, чтобы отойти подальше от трамплина, с которого его исхитрились достать.

Больше местное зверье его преследовать не пыталось. То ли оказалось достаточно умным, чтобы сообразить: такая добыча любого из них сделает пищей. То ли попросту не могли дотянуться, а других возвышений вблизи тропинки, тянущейся вдоль склона, не было.

Он продолжал шагать над долиной.

«Возле окраины царства нашей владычицы находится необъятное кладбище подземных монстров».

Табит все чаще задавался вопросом — как же он поймет, что оказался именно у окраины царства Смерти. Ворота наверняка видно издалека. А как он поймет, что подобрался к владениям госпожи всего сущего с краю? В том, что у него хватит терпения и сил прошагать столько, сколько необходимо, он не сомневался. Да, подземное кладбище было поистине бескрайним. Но и оно должно где-то закончиться.

*** ***

Стена, вдоль которой шел воин, неуловимо изменилась. Он не мог бы сказать, в какой миг это произошло. Но поверхность, что была то скалистой, то земляной, превратилась в отвесный, гладко отполированный монолит.

Животных видно не было — они бродили где-то посреди долины. Идущий по возвышению человек их больше не интересовал. Возможно, потому что тропка поднялась выше над чашей, в которой раскинулось кладбище.

Вот и царство Смерти, — понял он.

Гладкая поверхность уходила вверх, на необозримую высоту. А еще, кажется, сделалось чуть светлее. Совсем незаметно — но он различал очертания собственной руки, водящей по стене. И в отдалении, в чаше долины-кладбища, виднелись очертания не то скал, не то торчащих вверх костей. Возможно, это был обман зрения — в конце концов, он потерял счет, сколько времени шел в кромешной темноте.

В любом случае, слева тянулась уже не скально-земляная стена, как прежде. Чутье подсказывало Табиту, что он дошел-таки до своей цели. Осталось найти вход в царство Смерти.

Воин, ободрившись, зашагал вперед быстрее. Тем более, что вокруг и впрямь сделалось светлее. Он уже различал очертания скелетов и отдельных костей у подножия скалы внизу. Тропка оборвалась неожиданно. Только что узкая полоса вела вперед — и вот ногу поставить некуда. Впереди — обрыв. Отвесная стена.

Табит осторожно заглянул, что творится у подножия. Там, в темноте, что-то неуловимо шевелилось. Он осторожно присел, склонился, вглядываясь.

Едва слышимый шелест, практически неразличимый — или это ему чудится? Слишком темно. Не разобрать, что творится внизу — не то и впрямь что-то шевелилось, не то зрение подводило. В любом случае, пора спускаться. А для этого придется немного вернуться назад.

Определить высоту он не мог. Просто в паре десятков шагов от места, где тропка обрывалась, можно было попытаться спуститься. Сама тропа там чуть проседала и осыпалась, делаясь уже. Зато отвесная стена, уходившая вниз, образовывала тянущийся вниз под наклоном длинный выступ.

Возможно, если отойти чуть дальше назад — можно было бы найти и более удачное место. Но там мрак уже делался непроглядным. А здесь, пусть и едва-едва, но можно было хоть что-то разглядеть на расстоянии рукояти сабли от глаз.

Животных поблизости видно не было. Тусклые огоньки глаз вспыхивали время от времени в отдалении.

Спуск оказался на удивление легким, хоть высота и составляла чуть больше двух человеческих ростов. У подножия было куда темнее, чем наверху. Табит снова очутился в кромешной темноте, к которой успел привыкнуть за несколько суток путешествия под землей.

Он медленно, ведя рукой по стене, направился в сторону, где обрыв тропы заставил его остановиться. Под ногами время от времени похрустывали кости.

Два десятка шагов. Кажется, здесь в темноте что-то шевелилось у подножия. Чутье заставило остановиться и вслушаться. Впотьмах определенно что-то было. Совсем близко. Ближе, чем руку протянуть. Только вот что? Табит присел, вытянул шею, изо всех сил вглядываясь в мрак. Затаил дыхание. Не то шелест на самой грани слышимости, не то просто чудится.

Протянул руку и замер, не решаясь опустить. По пальцам побежали колючие мурашки. Острая тревога заставила оглядеться, отыскивая фосфоресцирующие глаза поблизости. Однако местной живности видно не было.

Табит перевел взгляд на мрак впереди. Сосредоточился, усилием воли останавливая поток мыслей и сомнений. Совсем близко пульсировала, шевелилась, ждала чего-то враждебная, колючая сила.

И здешние звери-падальщики тоже это ощущали. Потому близко не подходили. Табит вытянул медленно вперед ладонь, стараясь нащупать неосязаемую угрозу, чутко прислушиваясь к растущему напряжению внутри. Вот появилось покалывание в кончиках пальцев. Дальше тянуться не стоит. Он пружинисто поднялся на ноги.

Постоял и медленно шагнул от скальной стены, вдоль которой шел. Еще один и еще. Руку держал вытянутой в сторону. Под ногами хрустели кости. Табит отдалялся от стены, обходя невидимое в темноте препятствие, таящее неведомую опасность.

Ощутив, как исчезло в кончиках пальцев покалывание, свернул. Пара шагов — ощущение вернулось. Так он и шел — на ощупь. Фосфоресцирующие пары глаз мелькали вдалеке — ни одно животное не решалось приблизиться. Табит не сразу обратил внимание, что кости перестали попадаться под ногами. Несколько раз он сворачивал, обходя невидимую опасность. Час, другой, третий. Вот рытвины и колдобины под ногами сделались едва различимыми. Табит увидел и собственные пальцы на той руке, что была вытянута. И границу непроглядной темноты, тянущуюся там, сбоку от него по земле. Огромная яма с неровными краями.

Он остановился. Огляделся, пытаясь понять, откуда идет свет. Обернувшись, увидел, как вздымается на невообразимую высоту стена вдалеке. В той стороне, где осталась скала, по которой тянулась тропинка.

Теперь это была не скала, а отвесная стена, подпиравшая, казалось, верхний свод. Тот казался не каменным потолком невообразимо громадной подземной пещеры, а низким рыхлым небом. Да и воздух давно сделался не подземным, затхлым. Пахло сыростью, как изредка пахло в долине сразу после ночного дождя. Такие случались раза два-три в год, в самом начале весны. Правда, в долине Кор никогда не бывало так прохладно, как здесь…

Над стеной поднималось слабое белесое зарево — точно светилось или горело за ней что-то, а свет отражался от свода. Тот освещался неравномерно, точно состоял из рыхлых выпуклостей и рытвин. Те чуть заметно перемещались по своду, точно похожие на вату облака. Вот от них и доносился слабый-слабый свет, невидимый над равниной-кладбищем.

Табит двинулся вдоль края ямы дальше. Спустя часа три или четыре еще посветлело. Над стеной в отдалении показались редкие шпили. Казалось, чем дальше он отходил, тем лучше эта стена делалась видна.

Яма, вдоль которой он шагал, по-прежнему выглядела непроглядно-черной. Подходить к ней ближе Табит не решался — от нее все так же шло ощущение враждебной мощи. Тьма внутри, казалось, копошится, шевелится, норовя выбраться наружу и поглотить все вокруг.

Спустя много часов воин понял: он дошел до входа во владения Смерти. Далеко впереди вздымались величественные башни и шпили. Громадные ворота издали казались совсем небольшими. Но Табит знал — стоит подойти, и они вознесутся на высоту нескольких человеческих ростов.

Здесь уже было светло. Царил сумрачный, пасмурный день, каких Табит за свою жизнь видел меньше, чем пальцев на обеих руках. По небу медленно текли низкие тучи сплошной пеленой. Ни грома и молнии, свойственных для такой облачности. Ни дождя. Просто сырость и тусклый рассеянный свет.

Единственным препятствием оставался чернильно-черный ров с копошащейся массой. Воин по-прежнему сохранял между собой и его краем два-два с половиной десятка шагов. Вот только пути приблизиться к воротам, минуя препятствие, не было.

Видно, пришло время взглянуть на содержимое громадной ямы поближе. Табит постоял несколько секунд, собираясь с духом, и шагнул вперед. Внутреннее сопротивление росло с каждым шагом. Ощущение опасности буквально толкало его назад. Лишь усилием воли он заставлял себя двигаться в нужном направлении. Удивительно — он даже не видел, что внутри ямы, но ощущал колоссальное отвращение к ее содержимому. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего.

Слуха достиг тихий, на пределе слышимости, шелест. И, несомненно, он шел из-за края. Табит, приблизившись, осторожно заглянул. Внутри копошилась масса мелких насекомых. Ров простирался едва не до самых ворот царства Смерти. Он окружал подступы к входу со всех сторон. И весь он был заполнен шевелящейся, шелестящей массой.

Табит отступил — и из ямы выскочили разом три мелкие тварюшки, вцепившиеся в руку, которую он инстинктивно выставил перед собой, загораживаясь. Насекомые до острой боли впились тонкими лапками. Он торопливо отодрал их от кожи и, швырнув на каменистую землю, с отвращением растоптал.

Там, где насекомые цеплялись за руку, остались красные следы. Кожа болела, зудела и начинала опухать. Видимо, стражи царства Смерти оказались ядовиты.

Воин спешно отодвинулся от края ямы и уселся прямо на землю в раздумье. До цели осталось рукой подать. Но преодолеть последнее препятствие и остаться в живых — попросту нереально. Мелкие ядовитые твари попросту сожрут его, едва он сунется в ров. А ров — широченный, и тянется от самого кладбища подземных монстров.

Все для того, чтобы нога смертного не ступила на священную землю, где находят последний покой мертвые души. Чтобы тот, кто еще дышит, не смутил и не омрачил их существования в посмертном прибежище.

Он, Табит, — святотатец. Нарушитель естественного порядка вещей. Это для таких, как он, предназначен этот ров.

Высокомерные башни и шпили издали равнодушно взирали на человеческую букашку, посягнувшую на устои. Что им за дело до смертного, явившегося во плоти? Наверняка и Смерть давно знает о его присутствии у ее порога.

Табит уселся в позу для медитации. Прикрыл глаза. Успокоил дыхание и остановил круговерть бесплодных мыслей.

Час или два неподвижности вернули присутствие духа и непоколебимость безупречного. Если для входа в царство Смерти надо пройти через заполненный насекомыми ров — он пойдет через ров. Он пружинисто поднялся, двинулся к краю ямы. Остановился рядом с ним лишь на мгновение — и шагнул с края прямо в копошащуюся гущу.

На долю мгновения ощутил под подошвами шевелящуюся поверхность, прежде чем погрузиться в нее с головой. Ослепительная боль от множества разом вгрызшихся в кожу насекомых, удушье от того, что вдохнул одного или нескольких — и мрак.

Глава 3. Плата за душу

Если ты на перепутье, не знаешь, что делать и куда податься –

молись, медитируй, вспоминай о Смерти.

Табит огляделся, веря и не веря собственным глазам.

Поразительно, невозможно — но он все-таки очутился здесь. Царство Смерти — именно такое, каким его описывали священные тексты, расстилалось перед ним. Хозяйка всего сущего по непостижимым для смертного причинам позволила ему преодолеть путь и впустила туда, куда дорога живым была заказана.

Ров с насекомыми, должно быть, был последним испытанием. Кто проходил его — оказывался внутри.

Вокруг, куда ни кинь взгляд, расстилались бескрайние поля, заросшие высокой белесой травой. За спиной высилась громада ворот — они и правда поднимались на высоту четырех-пяти человеческих ростов. Над равнинами потустороннего мира раскинулось блекло-желтое небо, лишенное жизни и яркости неба надземного.

Совсем рядом, неподалеку от ворот, по-прежнему плотно закрытых, замерла громадная, в два человеческих роста с лишним, фигура стража царства Смерти — человека с головой шакала. Вот голова чуть повернулась в его сторону. Ярко-голубые светящиеся глаза, лишенные зрачков, уставились прямо на Табита. Воин Смерти мгновенно понял, насколько наивны были бы помыслы обмануть или обойти этого стража.

— Тебе здесь не место, — прогрохотал тот. — Живым запрещено находиться во владениях Смерти! Убирайся.

Легко ему говорить. Убирайся!.. Куда? Последнее, что помнил Табит — как погрузился с головой внутрь массы насекомых.

— Я должен увидеть хозяйку этого места!

— Живым запрещено находиться во владениях Смерти, — повторил страж. — Убирайся! Твое время еще не пришло.

— Я не уйду! — выкрикнул Табит. — У меня есть дело к хозяйке этого места, и пока она не выслушает меня, я не уйду! Тебе придется меня убить, чтобы заставить вернуться назад.

— Если я убью тебя, тебе придется остаться здесь, — резонно возразил страж. — А для тебя это рано, Смерть пока не претендует на тебя.

— Я уйду, когда поговорю с ней, — настойчиво повторил Табит. — Я — воин Смерти, и я хочу видеть свою госпожу!

— Не слишком-то ты почтителен к своей госпоже, — покачал шакальей головой его собеседник. — Кричишь и требуешь, хотя дозволено тебе разве что умолять и смиренно просить.

— Я смиренно прошу и умоляю — отведи меня к своей госпоже немедленно, мне необходимо ее видеть.

— Ты дерзок, смертный, — страж нахмурился, глаза разгорелись сильнее. — Думаешь, я не знаю, кто ты, откуда и зачем явился?! Я видел, как ты долгие дни пробирался через барханы, следуя за жучком-скарабеем.

Табит подобрался, готовый к тому, что он кинется на него. Однако нападения не последовало. Глаза чуть потускнели, голова слегка склонилась. Страж смолк, будто что-то обдумывая. Воин Смерти терпеливо ждал.

Он готов был сопротивляться, если страж попытается убить его или выкинуть прочь — но напасть сам не мог. Слишком сильно было почтение перед Владычицей всего сущего и ее ближайшими слугами. Поэтому Табит просто внимательно наблюдал, приготовившись к любой неожиданности.

Вот страж шевельнулся, и горящие глаза снова уставились на воина.

— Идем, — пророкотал он. — Госпожа приказала отвести тебя к ней.

Он развернулся спиной к Табиту и зашагал через поля. Воин, не веря в такую удачу, торопливо последовал за ним.

Страж шагал широко, не заботясь, следует ли за ним смертный. В конце концов, это в его интересах — угнаться за провожатым. Дошел ведь он сам до царства Смерти — не оробел, не отступился. И Табит шел, стараясь не отставать — знал, насколько коварен этот край. Здесь легко можно было заплутать среди чистых полей, потерять из виду спутника, просто оказавшись на расстоянии нескольких шагов.

Иногда воину приходилось и бежать. Тем не менее, он не забывал зорко глядеть под ноги: эти равнины были непредсказуемы. Оступишься — и угодишь в трясину, невидимую с расстояния пяти шагов.

Кругом, насколько хватало взгляда, расстилались все те же просторы, заросшие белесыми стеблями, колышущимися то и дело под дуновением не ощущаемого ветра.

Сияющие хрустальные стены вознеслись перед ними внезапно, будто из-под земли. Только что они находились среди полей — и вот над головой встали вытянутые вверх многогранные призмы башен, упирающиеся трехскатными острыми крышами в осветившееся изнутри небо. Стройные колонны, пирамидальные, ромбические и кубические вставки дополняли башни, составляя вместе несимметричный, иррациональный ансамбль.

Башни украшали эбонитовые изразцовые плитки и кирпичики, вставки, узкие колонны и портики. Украшения ярко контрастировали с нежно-голубым прозрачным сияющим хрусталем. Громада замка ослепляла, так что в первый момент сложно было понять даже, где вход. А ведь ворота, высокие и узкие, под высоченной аркой, соединяющей две восьмигранные башни, находились прямо перед Стражем и его спутником.

Хрустальные, сверкающие, высотой в добрый десяток человеческих ростов — такие могли оказаться лишь в потустороннем мире, где царила Смерть. В наземном мире вряд ли нашелся бы кусок хрусталя, из которого могла бы получиться столь огромная створа для двери. Да и как такой кусок доставишь к возводимой постройке, как установишь дверь-громадину?.. И даже если случилось бы чудо — недолго простояло бы сооружение — известно ведь: чем больше вещь, сделанная из хрупкого материала, тем быстрее она разобьется.

Страж не стучал в дверь, никого не звал. Он слегка прикоснулся ладонью к одной из створ — и обе они распахнулись. И отошел в сторону.

— Иди, — кивнул, указывая на открывшийся проход. — Тебя ждут. Я возвращаюсь на свое место — охранять вход в царство Смерти.

И Табит, ощущая невольную робость, шагнул к дверям, и те распахнулись. Воин оглянулся — его провожатый уходил прочь, не оглядываясь. Собравшись с духом, он шагнул под высоченный хрустальный свод.

Сердце рухнуло куда-то вниз, когда под ногами разверзлась бездна. Лишь когда нога коснулась гладкой поверхности, понял — пол был выложен отполированными обсидиановыми плитами. Стыков между ними было не видно, так что складывалось впечатление, будто шагаешь над черной бездонной пропастью. Табит не выдержал, склонился и потрогал. Обсидиан — никаких сомнений. Немного странно — в царстве Смерти камень, считавшийся священным для служителей Жизни.

Стены украшал так же отполированный камень, выглядевший, точно внутри у него находилось звездное небо. Воин не удержался — подошел вплотную, потрогал. Под пальцами действительно был камень — твердый, холодный, как и положено камню. Подобное Табит видел впервые — мириады мелких точек, собранных в созвездия, под поверхностью глянцевой плиты. Кто знает — возможно, внутри этого камня и впрямь заключалось само небо со звездами.

Черные звездные плиты стен разделяли хрустальные колонны, над головой сходился стрельчатый свод. Правда, внутри хрусталь выглядел сумрачно — возможно, из-за соседства с черным камнем.

Первые шаги по глянцевой черноте были осторожными — воину упорно казалось, что он все-таки провалится вниз. Чтобы идти увереннее, пришлось поднять взгляд и идти, не глядя под ноги. Если смотреть вперед — можно было представить, что идешь по твердому полу.

Коридор оказался длинным — вроде и казалось, что вот-вот, и Табит достигнет противоположного его конца. Но он все шел, а проход тянулся и тянулся. Иногда он оглядывался назад, чтобы убедиться, что не топчется возле входа, и видел, что тот остался далеко позади. Впереди двери маячили, не думая приближаться — и вдруг, когда воину начало казаться, что он так и будет идти бесконечно в тщетной попытке их достичь, — воздвиглись над ним, так, что окинуть их взглядом оказалось возможно, лишь запрокинув голову.

Он протянул руку и осторожно коснулся громадной створы. Та бесшумно распахнулась — в точности, как те двери, что остались позади. Табит шагнул вперед — теперь под ногами разверзлось звездное небо, в точности такое, как на стенах коридора.

— Неплохо, смертный, неплохо, — снисходительный голос прозвучал гулко. — Даже для воина Смерти из долины Кор. Обычно смертные боятся входа в мой замок — разве что те, кто были при жизни слепыми, не испытывают ужаса. Они попросту не знают, чего положено бояться…

Табит огляделся.

Зал поражал — огромный, внутри мог бы вместиться один из небольших оазисов, разбросанных вокруг долины Кор. Купол терялся далеко вверху — едва ли не на высоте неба. Пол целиком состоял из знакомого по стенам коридора звездного неба. По стенам вился мозаичный узор из хрусталя и незнакомого багрово-алого камня. На трети высоты камень делался фиолетовым, а затем — синим. Купол казался черным, хотя разглядеть как следует снизу не получалось.

Зал казался пустынным — владычицы этого места видно не было. По залу раскатился тихий смех.

— Ты так хотел меня видеть, смертный, и вот я перед тобой. Теперь же ты занят убранством моих покоев. Ты мог хотя бы поздороваться.

Голос мог принадлежать женщине лет тридцати-сорока. Не простолюдинке — жрице или жене одного из старейшин: слишком много было в нем самоуверенности. Табит еще раз растерянно огляделся.

— Я приветствую тебя, — выговорил он. — Но я тебя не вижу…

— А тебе обязательно меня видеть? — удивилась она. — Мне казалось, ты видел меня не раз. Я повсюду.

Что ответить на это — он не нашелся.

— Ну что ж, — решила она после некоторого молчания. — Не зря ведь ты шел так далеко. Пожалуй, я покажусь тебе, Табит, воин Смерти…

— Ты знаешь мое имя?! — не удержавшись, переспросил он.

Это ее насмешило.

— Еще бы не знать! Первый и единственный пока что из смертных, кто решился на путешествие в мою обитель, будучи живым. И ведь дошел, — прибавила она, подумав. — Такой редкостный экземпляр человеческой самоуверенности — и не выделить среди тысяч его собратьев!.. Да, я запомнила твое имя, человек. Что ж ты застыл, подойди ближе.

Табит послушно двинулся вперед — в дальнем конце громадной залы обозначились контуры возвышения с портиком и троном. Воин готов был поклясться, что изначально этой конструкции не было!

Возле трона соткалась из воздуха фигура женщины — среднего роста, гармонично сложенной, в длинном песочно-желтом струящемся одеянии и с копной распущенных длинных черных волос. Она не уселась на трон, как полагалось бы Владычице, а оперлась небрежно на его спинку скрещенными руками.

Табит, шагая к возвышению, внимательно разглядывал ее. Любопытно, это и правда ее истинное лицо, или Смерть просто натянула на себя чужую личину, чтобы показаться ему?

Увидишь такую где-нибудь — ни за что не выделишь ее из толпы. Да, черты лица — правильные, красивые. Так могла бы выглядеть женщина из знатного дома — родственница одного из высших воинов или военачальников, храмовых служителей или ученых. Но ее облик ничем не отличался от облика простой смертной. Табит испытал невольное разочарование — он-то надеялся, что и впрямь увидит истинный облик Владычицы всего сущего.

Даже глаза — зеркало души — ничем не выдавали того, что перед ним высшее существо. Обычные человеческие глаза, красивые, миндалевидного разреза, темно-карие, обрамленные пушистыми ресницами. Изогнутые брови.

Лицо спокойно — ни за что не прочтешь, о чем думает хозяйка этого места, глядя на приближающегося смертного. Ни улыбки, ни нетерпения, ни гнева. Совершенная бесстрастность.

— Умный мальчик, — негромко проговорила она, дождавшись, когда он подойдет. — Догадался, что это — не мое настоящее лицо. Вот только зря ты разочаровываешься: дело не в том, что я хочу скрыть что-то. Просто у меня на самом деле нет своего лица. Я ведь не человек. Я — Смерть.

Табит замер перед возвышением, не зная, что на это сказать. Смерть не пошевелилась — продолжала стоять, облокотившись на трон. Длинное платье облегало стройное тело, обрисовывая женственные формы, тонкую талию.

— Что ж ты там стоишь? — она чуть склонила голову набок. — Подойди, неудобно разговаривать, когда одному приходится задирать голову, другому — глядеть сверху вниз.

— Как скажешь, — выговорил он.

Робея, подошел к ступеням, ведущим на возвышение, медленно поднялся. Ему показалось, что в следящих за ним глазах мелькнула усмешка. Хозяйка этого места играла с глупым смертным. Возможно, ей, в ее вечном пребывании в подземном мире, просто не хватало развлечений…

Поднявшись, воин замер. Пожелает ли она, чтобы он сел у ее ног?..

Хозяйка замка шевельнулась — обошла трон, уселась на небольшой табурет, появившийся из воздуха совсем рядом с ним. Приветливо кивнула, указывая на свое место.

— Присядь, — странно — в голосе не было и тени насмешки.

Табит в замешательстве глядел на нее. Она правда хочет, чтобы он сел на ее место, сама же готова довольствоваться табуретом?.. Или так она пытается проверить его?

*** ***

Смерть хохотала, роняя голову ему на колени. Табит сидел на царском троне, остро ощущая себя не на своем месте. Чувство растерянности сделалось невыносимым. Видимо, это было написано на его лице, потому что Смерть, подняв на него взгляд, снова залилась хохотом.

Вот ведь любопытно, — пришло внезапно в голову. — Лица своего у нее нет — она не человек. А смех — это тоже часть личины, что она натянула на себя? Умеет ли Смерть смеяться на самом деле?..

— Ох, человек, — она покачала головой, утирая выступившие слезы. — Ну ты и насмешил меня. Вы, люди, презабавные существа, но живя вдали от вас всех, поневоле забываешь об этом. Мертвые не так смешны — их по большей части гнетет осознание своего нового состояния. Души, что живут здесь, под моей властью, печальны, трусливы и подобострастны. И безвольны. Они не умеют смешить. Царский трон — глупая человечья выдумка, воин. Мне неважно, где сидеть. Табурет просто более удобен, чтобы держать личину. А трон — мне показалось, что столь почетное место должно польстить гостю…

— Польстить — да, — выдавил Табит. — Даже больше, чем польстить. Верховный Жрец в храме Смерти даже самому дорогому гостю или послу едва ли позволит сесть на свой трон.

— Людишки, — повторила Смерть.

— Лица своего у тебя, говоришь, нет, — решился Табит. — А смеешься как человек.

— Смеюсь, — согласилась она. — Или ты считаешь, что мне этого нельзя? — точеные брови грозно нахмурились. — Быть может, ты хотел бы увидеть, как я смеюсь на самом деле?

— Нет, — спешно отказался Табит. — Не хотел бы.

Кажется, он исхитрился рассердить ее. А ведь он не успел даже заикнуться о просьбе, с которой шел к ней через пески и подземелья.

— Ты ведь не просто так явился в мои владения, — она точно прочла его мысли. — Зачем ты здесь? Ты жив, и жить тебе еще много лет. Ты же пришел туда, куда попадают лишь души после смерти.

Вот он — миг, ради которого он явился сюда. Сердце замерло — что-то она скажет, услышав дерзкую просьбу?

— В твоих владениях недавно появилась душа, — несмело начал он. — Душа твоей жрицы. Она получила посвящение в храме полгода назад… чуть больше, — он запнулся.

Смерть молчала, выжидающе глядя на него. Не выказывала ни нетерпения, ни гнева. Терпеливо ждала продолжения.

— Она ревностно служила в храме Смерти, — продолжил Табит после короткого молчания. — Но… какое-то время назад она отправилась с Верховным Жрецом и другими служителями храма в Забытый Храм посреди пустыни. В день своего возвращения она умерла, не дожив до заката. Нэйла была моей невестой. Мы должны были пожениться после обязательного срока служения в твоем храме. Я пришел к тебе, в твои владения, — он глубоко вздохнул. — Просить вернуть мне ее душу.

Он умолк, готовый ко всему: к вспышке гнева, возмущения, к тому, что на его голову обрушатся молнии и гром. Нет, он не надеялся, что ему позволят просто так забрать душу невесты: Смерть не выпускала того, что попадало ей в руки. Но, может, она потребует чего-нибудь взамен за душу любимой? Возможно, найдется что-нибудь, что окажется для нее дороже человеческой души — одной из неизмеримого множества?.. Смерть задумчиво молчала. Воин на мгновение усомнился — слышала ли она, что он только что сказал.

— Значит, ты явился за душой той, чья жизнь оборвалась? — переспросила наконец Смерть.

Табит кивнул.

— Она тоже могла бы жить еще долго, — проговорил он, подумав.

— Не могла бы — раз умерла, — невозмутимо отозвалась она.

Повисло молчание. Звонко капала вода в громадных водяных часах. Табит напряженно ждал — ведь не могли последние слова Смерти быть единственным, что он получит в ответ на свою просьбу?!

Если она не согласится отдать душу Нэйлы — пусть испепелит его на месте! Иначе он сам ускорит свой переход в ее царство!

— Ты не отпускаешь тех, кто очутился в твоих владениях, — начал он дрогнувшим голосом, видя, что она молчит. — Законы едины для всех, и ты не станешь менять собственных правил ради глупого и дерзкого смертного, который пошел на святотатство. Но если душу Нэйлы нельзя вернуть в мир живых — забери тогда меня к себе! — он схватил ее за руку. — Забери мою душу в свои владения. Позволь нам оказаться вместе хотя бы после гибели!

Он вскочил с трона и рухнул перед ней лицом в пол, как падали порой молельщики в храме Смерти.

— Забери — иначе я выйду отсюда и сам, — он запнулся.

— Глупый, глупый смертный, — голос Владычицы всего сущего оставался бесстрастным и задумчивым. — Сам отправишь свою душу ко мне? — она помолчала. — Это будет бессмысленная смерть. Ты не воссоединишься со своей невестой в моих владениях, потому что души твоей невесты здесь нет.

До Табита не сразу дошел смысл услышанных слов. Он продолжал лежать, распростертый возле трона, на холодных плитах постамента. Смерти, видимо, наскучило сидеть рядом. Она поднялась, мимо него прошелестели легкие шаги.

Звякнул мелодичный колокольчик. Ушей Табита достиг негромкий вздох хозяйки этого места. Грохнула в отдалении дверь, послышались тяжелые шаги, приближающиеся к трону.

Табит приподнял голову и увидел давешнего стража, что провожал его.

— Душа жрицы по имени Нэйла из долины Кор, — раздался звонкий голос Смерти. — Получила посвящение в тамошнем храме Смерти полгода или год назад, погибла месяц или два назад после того, как побывала в Забытом Храме между долинами запада пустыни Хал.

— Ее нет у нас, — пророкотал страж. — Она никогда не появлялась в твоих владениях, госпожа, и ее имя никогда не появлялось в моих списках. Да, она должна была погибнуть — точнее, существовала такая вероятность. Но до нас ее душа не добралась. И имя ее из всех списков исчезло.

— И из списка живых, и из списка мертвых? — уточнила Смерть.

— Да. Это — одна из потерянных душ. Мы ведь не ведем их учета.

Табит, подняв голову, недоверчиво слушал разговор. Страж не обращал на него внимания, да и Смерть, казалось, забыла о смертном.

— Что делать с этим? — страж кивнул на воина.

— Ничего. Я сама разберусь. Ты можешь идти, благодарю за сведения.

— Я служу тебе, госпожа, — тот склонился, коснувшись сложенными ладонями сперва груди, затем — лица.

— Ты слышал, — проговорила Смерть, когда страж удалился. — Твоей невесты здесь нет. Нет даже ее имени в списках умерших. Не в моей власти вернуть ее тебе.

Табит молчал, потрясенный, не зная, что сказать. После смерти душа отправлялась в царство мертвых. О потерянных душах он слышал впервые и не знал, что это означает. Но поневоле в груди похолодело — совсем как тогда, когда он понял, что Нэйла мертва.

— Что означает — потерянная душа? — выговорил он наконец.

— Это означает, что для моего царства она потеряна, — отозвалась Смерть. — Она на земле. Если хочешь — я могу попытаться найти ее.

— Если это возможно, — вскинулся Табит.

— Только не падай снова, — она поморщилась. — Бестолковое подобострастие, оно раздражает, а не льстит. Поднимись и идем со мной.

Табит послушно встал, последовал за ней. Смерть зашла за громаду часов. Воин шагнул следом — и очутился в просторной комнате, хотя точно помнил, что часы стояли сбоку возвышения, и за ними должен был находиться край этого самого возвышения.

Стены облицовывала плитка из камня с знакомой россыпью созвездий внутри, только не черного, а золотистого цвета. В центре комнаты висел в воздухе хрустальный шар, к которому и направилась Смерть. Табит хотел вернуться украдкой, чтобы выглянуть из-за часов — уж больно любопытным ему показался переход в новое помещение. И обнаружил, что никаких часов нет — как нет и помоста с троном, где он говорил с Владычицей сущего. За спиной его находилась клепсидра, занимавшая целую стену, с множеством циферблатов и с разноцветной жидкостью в прозрачных сосудах.

— Тебе не интересно, что сталось с твоей невестой? — удивилась Смерть, взглянув на него мельком.

— Прости, — он смутился.

Она недоуменно нахмурилась.

— Куда ты собрался-то? Неужели испугался?..

— Чего я должен был испугаться? — слегка удивился воин. — Ничего страшного я пока что не вижу.

— Что, и шар судеб не пугает?

Он помотал головой и подошел ближе, вглядываясь в шар — видимо, это о нем Смерть только что толковала.

— Надо же, какой любопытный, — умилилась вроде как она. — А еще говоришь — готов умереть. Не готов, нет, — усмешка покривила ярко подкрашенные губы.

Табит нахмурился — слова ее задели за живое. И в то же время заставили задуматься — выходя из родной долины, он был готов на все — на долгую дорогу, тяжелые усилия, лишения, на гибель. Он думал лишь о Нэйле. Сейчас же хватило незначительной толики чудес, чтобы заставить его забыть невесту и начать с любопытством глазеть по сторонам — точно праздный зевака.

— Подойди, — окликнула Смерть. — Мне понадобится твоя помощь — так я быстрее найду след твоей невесты. Положи руку на шар, — приказала она, когда он стал с ней рядом. — И вызови в памяти ее образ…

Выполнить просьбу оказалось легко — облик Нэйлы всплыл в памяти мгновенно. Табит вспомнил ее такой, какой она была в день посвящения: радостной, чуть взволнованной. Светлые брови слегка хмурятся, но черные глаза все равно светятся сдерживаемым восторгом. Распущенные пшеничные волосы, прямые и гладкие, стянуты синей лентой на лбу, простая белая туника спускается чуть ниже колен.

— Рано, — проговорила Смерть. — Это было давно. Вспомни, когда видел ее в последний раз. И когда впервые услышал о ее смерти.

Оживлять эти моменты не хотелось, но они вспыхнули в памяти почти против воли, заставив сердце болезненно сжаться.

— А вот и она, — на точеном лице появилась довольная улыбка. — Отойди от шара!

Смерть нетерпеливо махнула рукой, и Табит нехотя повиновался. Тяжелые воспоминания, припорошенные было песком после долгих дней дороги, всколыхнулись в душе.

Ни клепсидра на стене комнаты, ни плиты из камня с бесчисленными россыпями созвездий внутри, не вызывали больше интереса. И решение загадки — как они попали в комнату, просто обойдя громадные часы, стоявшие на краю возвышения посреди необъятного зала, — уже не казалось важным. Подумаешь — самое обычное чудо. Это ведь потусторонний мир, замок самой Смерти — а значит, здесь все подчинено ее воле.

Та стояла, сосредоточенно нахмурившись, положив обе ладони на шар. Молчание ее казалось Табиту зловещим. Внутренность шара заволокло непроглядной чернотой.

Он, не зная, куда себя деть, снова повернулся и принялся разглядывать клепсидру. Разноцветная жидкость переливалась внутри стеклянных трубок и сосудов. Табит попытался сосредоточиться на их переплетениях, но тщетно. Тревога продолжала терзать. Имя Нэйлы исчезло из списков и живых, и мертвых. Что это означает — он не понимал, но его не оставляло предчувствие беды. Секунды тянулись мучительно.

— Итак, слушай! — голос Смерти прогремел, заставив его вздрогнуть. — Твоя невеста и правда умерла. Однако душа ее не дошла до моих владений — ее вернули в тело.

Табит недоверчиво глядел на Смерть. Он-то считал себя первым и единственным, кто осмелился нарушить порядок вещей в мире, вернув в мир живых ту, что ушла.

— Ну разумеется, задолго до тебя существовали те, кто шел мне наперекор, — Смерть усмехнулась. — Служители Жизни, — пояснила она, видя его недоумение. — Это они порой забирают у меня мою законную добычу, давая жизнь тому, чему жизни не полагается. Служители Жизни оживляют камни, статуи, механических чудищ… и иногда мертвых. Она в храме Жизни.

Табит молчал в замешательстве. Получается, он шел через пески, а Нэйла была совсем рядом?..

— Я тебе не просто так это сказала, — проговорила Смерть. — Тебе придется заплатить за полученное знание. И тогда я помогу тебе вернуться и найти ее в храме Жизни. Ты ведь и сам хотел предложить мне свою службу за возвращение ее души.

Он торопливо закивал.

— Я готов!..

— Вот и отлично, — она слегка улыбнулась. — Ты должен будешь пробраться в храм Жизни, найти там крыло сфинкса и сжечь его.

— Сфинкса? — зацепился Табит. — Я думал, сфинксы — это легенда…

— Легенда, — не стала спорить она. — Но любая легенда имеет под собой почву. Сфинксы когда-то жили повсюду, господствуя над многими землями. Однако с тех пор многое изменилось. Для вас, людей, они теперь — лишь легенда.

— Для нас, людей, — задумчиво повторил воин. — Я верно тебя понял, владычица? — решился переспросить он. — Они ведь где-то еще остались, раз ты говоришь — они легенда лишь для нас.

— А ты умен, воин, — она усмехнулась. — Но для тебя это неважно. Все, что от тебя требуется — уничтожить крыло легендарного существа, хранящееся в храме Жизни. Одно то, что оно находится там — кощунственно. И ты, если верен мне, обязан это исправить. Я выведу тебя на поверхность, а мои слуги, живущие в каменной долине, тебе помогут с возвращением. Я знаю, что тебе пришлось бежать от них, — она взмахнула рукой, предупреждая возражение. — Я прикажу Верховному жрецу, и он все сделает.

— Благодарю… владычица, — Табит, повинуясь порыву, склонился перед ней.

— Отблагодаришь, когда вернешься домой, — Смерть величественно махнула рукой. — Идем, я покажу короткую дорогу наверх. Свою Нэйлу ты найдешь в храме Жизни, когда станешь искать крыло сфинкса.

— Госпожа, — он замялся. — Скажи, ты правда настолько доверяешь мне, что помогаешь, не зная еще, исполню ли я твое поручение?

Смерть расхохоталась.

— Мне нравится твоя прямота, смертный, — проговорила она, отсмеявшись. — Но как ты выполнишь мое поручение, если я не помогу тебе добраться до дома? Ты же сгинешь еще раньше, чем доберешься до границы пустыни. И потом — да, я не могу ступить и шагу за пределы своих подземных владений — таков порядок вещей. Но я могу видеть все, происходящее в мире. И найти одного смертного не составит для меня труда. А ты и правда мог бы обмануть меня?.. — она с любопытством взглянула на него.

— Нет, — он покачал головой. — Не мог бы…

— Я умею читать в душах людей, Табит, воин храма Смерти, — она подошла. — И знаю — ты сделаешь все от тебя зависящее. Идем.

Табит едва удержался на ногах, когда они мгновенно снова очутились на возвышении посреди зала. Он растерянно оглянулся, увидел Смерть, насмешливо улыбавшуюся.

— Считай, что у тебя появилась возможность выкупить душу своей невесты, — проговорила она. — Ты ведь собирался предложить и такой вариант. И еще! — прибавила она, точно спохватившись. — По дороге ко мне ты потерял саблю. Я хочу вернуть ее тебе.

В руках Смерти появился изогнутый клинок — один-в-один такой же, как тот, что утащила подземная тварь. Она протянула оружие Табиту, и тот благоговейно принял дар.

— Это твой клинок, воин, — владычица улыбнулась. — Я забрала его и вернула ему способность разить. Отныне он никогда не затупится, никогда не сломается — потому что я дала ему твердость Смерти. Теперь твой клинок поистине безупречен — под стать своему хозяину.

— Благодарю, — голос Табита дрогнул.

Смерть была совершенно права — без своего клинка, врученного некогда в храме Смерти, он осиротел. И пустые ножны у бедра звенели тоскливо. Воин благоговейно вложил в них обновленное оружие. На душе потеплело. Владычица сущего внимательно наблюдала за ним.

— Тебе пора, — проговорила она. — Прощай!

Пол снова ушел из-под ног. Табит взмахнул руками, но не удержал равновесия и полетел в черноту.

*** ***

В чувство привело ощущение твердого ледяного камня под затекшим телом и льющейся на лицо воды. Пахло дымом, перед закрытыми глазами плавали мутные оранжевые пятна на черном фоне. Он вяло зашевелился, не понимая, что происходит.

— Приходит в себя, — проговорил смутно знакомый голос над головой.

Воин смерти наконец приоткрыл глаза и вздрогнул, узнав в склонившемся над ним человеке верховного Жреца здешнего культа еретиков. Лицо его освещал неровный свет горящих факелов, находившихся в руках стоящих вокруг служителей.

— Нас привела сюда Смерть, наша госпожа, — бесцветно проговорил тот, увидев, что Табит очнулся. — Она приказала напоить тебя, привести в чувство и вывести наружу. Дать воды, еды в дорогу и отпустить.

— Смерть?.. — собственный голос был хриплым.

Жрец кивнул.

— Мне это не по душе. Но так приказала Владычица. И мы не смеем ослушаться ее приказа. Вставай и идем, святотатец. Не знаю, чем ты заслужил милость госпожи, но я сделаю все, как она велела. Только берегись! Вернешься сюда еще раз — пеняй на себя. Вряд ли Владычица станет вновь защищать тебя — и вот тогда я отправлю тебя на ее алтарь! — он развернулся и зашагал к выходу.

Табит, поднявшись, последовал за ним. Тело после долгого лежания на камне слушалось плохо, воин хромал, и один из служителей подставил плечо, чтобы ему легче было идти. Следом потянулись послушники с факелами, сопровождавшие Жреца. Итак, Смерть не обманула — она и впрямь приказала своим служителям помочь ему. И эти мрачные еретики действительно служат именно ей. До чего многолик мир, и многолика, оказывается, Смерть!

Его вывели наружу коротким путем — дорога заняла не больше двух-трех часов. Табита отвели к лекарю, и тот обработал раны, напоил снадобьями. Дал бутыль с исцеляющим бальзамом в дорогу. Воину принесли воды, пищи. Вывели к границе скал и пустыни.

Последним подошел Жрец. Молча раскрыл ладонь — и Табит едва сдержал возглас изумления: в руке оказался знакомый ему жучок-скарабей! Воин уверен был, что это — тот самый, что вел его сюда от самой долины Кор. Пока солнце медленно опускалось за границу песков, Жрец молча глядел на воина. Жучок на его раскрытой ладони вяло копошился.

— Это ведь твой провожатый, — это было первое, что сказал Жрец, когда солнце скрылось окончательно. — Он доведет тебя обратно… Прощай!

Он бережно опустил жучка на песок, и тот быстро зашевелил лапками, спеша по песку прочь. Табит поспешил за ним. Лишь раз он оглянулся назад — Жрец и несколько мрачных фигур следили за тем, как он уходит.

— Прощайте! — он взмахнул рукой и, отвернувшись, зашагал, нагоняя скарабея.

Спускались сумерки, и спинка жука начинила светиться все ярче. Даже любопытно — они заново вымазали его светящимся соком, или это все тот же?..

*** ***

Он дошел до родной долины глубокой ночью, в самый темный предрассветный час. Горы, высившиеся вокруг нее, воздвиглись вдруг черными громадами, скрыв собой большую часть неба и протянувшихся в зените от горизонта до горизонта разноцветных полос.

Даже воздух вокруг неуловимо изменился — воин Смерти безошибочно узнал воздух дома. Скарабей, многие ночи исправно светивший ему среди песков, точно звездочка, упавшая с небес на землю, внезапно скрылся. Видимо, нашел расщелину и заполз туда. А может, этот жучок на самом деле был посланником высших сил, и попросту испарился, выполнив задачу.

Табит не стал искать в темноте дорогу между горами — решил подождать рассвета. Нашел удобное место среди камней, уселся лицом к пустыне. По дороге ему не встретилось ни одного оазиса — жучок полз напрямую к горам, окружающим долину.

А воды в этот раз, несмотря на то, что не заходил в оазисы, ему хватило до самого конца. Воин достал последний бурдюк, в котором оставалось еще достаточно воды, сделал несколько глотков.

Стала ли эта дорога короче? Он не мог бы сказать. Пожалуй, хорошо, что скарабей привел его сюда ночью: осталось время подумать, стоит ли показываться на глаза людям. Вопрос не праздный — ему ясно сказали, что Нэйлу искать придется в Храме Жизни. С одной стороны — раз уж собрался туда идти, вовсе незачем воскресать нежданно из мертвых. С другой — возможно, стоит заручиться поддержкой, собираясь проникнуть в таинственное, жуткое и опасное место.

Вот только стоит ли ему ждать поддержки? Он, уходя, не сказал никому ни слова. Поверят ли воину, нежданно исчезнувшему, и столь же нежданно явившемуся обратно?

И что скажет тот же Верховный жрец Смерти, узнав, с какой целью он покидал долину? Он ведь — святотатец, посягнувший на правоту самой Смерти — и какая разница, что та не покарала его, и даже отнеслась благосклонно?..

К тому же задание Смерти касается только его одного. Это — плата за помощь Владычицы сущего в возвращении Нэйлы. Как он может просить кого-то помочь ему? Нет, платить свои долги за чужой счет — недостойно безупречного. Тем более, что между служителями Смерти и Жизни уже с десяток поколений царит перемирие. Проникновение в храм Жизни — прямое нарушение заключенных когда-то договоренностей. Никто на это не пойдет. Что касается его — то он теперь отверженный и для безупречных, что почитают Смерть, и для проклятых и отверженных служителей Жизни.

Храм служителей мрачного культа находился в дальней, северной оконечности долины Кор. Вход в нее, через который приходили караваны кочевников, торговцев и послов, располагался на юге, с обратной стороны. Еще один выход из долины, через который выходили похоронные процессии, выводил на западную сторону.

Он, Табит, очутился с восточной стороны, судя по расположению небесных полос и пары ярких звезд, видневшихся у горизонта.

Входа в долину с этой стороны не было. И никто из обитателей долины или ее гостей не мог бы здесь оказаться — людям здесь нечего было делать. Однако отсутствие протоптанных тропок не было для воина Смерти препятствием, чтобы перебраться через гряду, отделяющую долину от пустыни.

К храму Жизни лучше будет подобраться в конце ночи — когда никто из обитателей долины не увидит, как он спускается с северных горных вершин. А значит, день придется тоже провести на склоне со стороны пустыни. Ничего, ему не привыкать пережидать под палящим солнцем. И терпения не занимать — он потратил многие дни на дорогу к царству Смерти и обратно. Подождет еще день.

*** ***

Табит поднялся к гребню, когда на пустыню спустились плотные сумерки. Красная полоса ярко горела на небе — она проявилась в начале вечера, как белесая туманная полоска, и по мере того, как темнело, наливалась цветом. Но зеленая только-только поднялась из-за горизонта.

Ночами небо над пустыней Хал освещали, кроме звезд, еще и три полосы: зеленая, синяя и красная. Люди верили, что это — небесные дороги, по которым ходят Смерть и Жизнь, переходя из мира в мир.

Зеленая дорога осветит небосклон и землю лишь в третьем часу после полуночи, когда поднимется вверх по небесному куполу. К тому моменту он успеет спуститься почти к самому подножию, и никто уже не увидит движущуюся человеческую фигурку среди камней и густого кустарника.

Склон время от времени осыпался под ногами, однако воин уверенно шагал вниз. Он знал — чтобы добраться до храма Жизни, придется миновать несколько обсидиановых рудников, где добывают черный, как беззвездная ночь, камень, рабы из тех, кого даже служители мрачного культа считают отступниками. Если он, пытаясь выполнить волю Смерти, попадет в их руки живым — то и сам пополнит число рабов-каменотесов.

Однако идти мимо рудников ночью можно не опасаясь: никто не ведет там работы впотьмах. В храме Жизни служители ее часто устраивали по ночам оргии. Но к утру должны были утихомириться и они.

Стоило подумать, как ему проскользнуть в храм, не вызвав тревоги. Ему ведь еще придется разыскивать, что и где находится. Расположения внутренних помещений он не знает. Он даже не знает, насколько велико строение внутри.

*** ***

На обширной площадке вокруг храма Смерти по ночам горели факелы. Входы, выходящие на четыре стороны света, охраняли воины Смерти.

Храм Жизни окутывал мрак. Ни лучика света не пробивалось за пределы зловещего строения. Оно, в отличие от храма Смерти, представляло собой не пирамиду, а выступающий трапециевидный фасад, примыкающий к отвесной скале. Сама скала не была естественной — ее стесали, чтобы построить возле нее сооружение.

Табит точно знал — внутри скалы вырублены многочисленные переходы. Но насколько глубоко они уходят внутрь горы и под землю — знали разве что сами служители Жизни.

Он остановился над верхним краем фасада, когда зеленая полоса поднялась и рассекла небо на две половины, осветив все вокруг ярким светом. Расщелины гор утопали в густом мраке, но на узкой плоской крыше явственно обозначились отверстия. Табит замер, не веря глазам. Что это — вот так запросто можно попасть внутрь храма?!

Не спешить! — напомнил он себе.

Склон над храмом Жизни осыпался под ногами, будто нарочно, чтобы затруднить подступ к крыше. Воин Смерти осторожно спустился, вглядываясь в узкие прямоугольные отверстия, прорезающие ее. Это были не углубления — они явно вели куда-то внутрь.

Когда Табит спустился на крышу — зеленая полоса сползла к южной стороне небосклона. Ночные тени удлинились, сделались зыбкими.

До утра оставалось немного.

Внутри — тишина. Над долиной — тоже тишина. Горы — и те безмолвствовали: ни ветерка, ни голосов ночных птиц, насекомых или животных.

Ширина прямоугольной прорези в крыше, казавшейся сверху узкой, — пара локтей. Изнутри пахло пыльной прохладой. Есть ли кто внутри? Табит, склонившись над отверстием, прислушался. Даже дыхания не слышно.

А что, если внизу окажутся закрытое со всех сторон помещение? Каменный мешок, специально для любопытных или таких вот, как он, желающих проникнуть, куда не полагалось. Он уже было решил отказаться от сомнительного пути и поискать более надежный способ попасть внутрь. Но тут повеяло сквозняком, послышались приглушенные голоса.

Табит приник к отверстию, напряженно вслушиваясь. Разобрать слов он не сумел — казалось, говорившие прошли где-то далеко. Однако это были, несомненно, человеческие голоса! И звук шагов.

Воин выждал, пока все снова стихнет. Протиснулся в отверстие, повис на руках. Покачался пару мгновений и мягко пружинисто спрыгнул на каменный пол.

Кругом царила мгла. Присутствия живых существ не ощущалось — видимо, помещение и впрямь не охранялось. Что это — беспечность, или до сих пор никто и правда не пытался проникнуть в святилище мрачного культа? Табит ощупью двинулся наугад. Выход отыскал спустя несколько минут. Это оказался люк в полу. Лестницы не было, так что спуститься пришлось все тем же способом.

Каменный коридор был темен, освещаясь факелами лишь в дальнем конце. Не иначе — в эту часть храма редко кто-то заходил. Ему повезло, что кто-то прошел в тот момент, когда он раздумывал — спускаться ли через найденный лаз.

Точно рука Смерти провела его в средоточие владений Жизни.

Оставалось найти в огромном храме крыло сфинкса. Он сейчас — на самом верху. Табит направился на свет факелов. Искомое должно находиться в сердце храма. То есть — там, где служителей и стражи больше всего.

Шел, замирая, чутко прислушиваясь к окружавшей его обманчивой тишине. Сам едва касался ступнями каменных плит, бесшумно скользя по полу. Храмовые служители и стражи вряд ли станут красться, так что он их услышит издали. В этом заключалось его преимущество. Здесь пока не знают, что в храм проник посторонний.

Коридор, поворот. Здесь уже сделалось светлее — горели факелы. Пустынно. Ни шороха, ни отдаленных голосов. Табит ускорил шаги, оглядываясь по сторонам.

Лестницу вниз увидел сразу. Та узкой расщелиной спускалась в темноту. Узкие крутые ступени — будто нарочно, чтобы свернуть второпях шею. Подумав с пару секунд, он стал спускаться.

*** ***

Спустя часа два он понял, что выполнить поручение Смерти окажется не так-то просто. Храм Жизни внутри представлял собой запутанный лабиринт из коридоров, переходов и узких лестниц.

Если в верхних коридорах было пустынно, то по мере спуска люди попадались все чаще. Стражи, жрецы, послушники, рядовые служители.

Возможно, дело было в том, что к утру обитатели храма оживились. В коридорах слышались голоса, шаги. До сих пор воину удавалось пройти мимо внутренних караулов, не выдавая себя. Но так не могло продолжаться вечно.

*** ***

Табит размашисто шагал по облицованному обсидианом коридору, досадуя на самого себя. Неосторожно получилось!..

Двоих стражников скоро хватятся. Разумеется, он спрятал бессознательных охранников, предварительно связав как следует. Это помешает им позвать на помощь, обнаружить себя. Но на их место явится смена, и обнаружит, что они исчезли. А значит, до начала тревоги — полчаса-час. А он понятия не имеет, где искать в храме крыло сфинкса.

Зайти оказалось проще, чем он рассчитывал. А вот, очутившись во внутренних коридорах, он потерял осторожность. Как назло, коридоры сплетались в лабиринт. И он понятия не имел, куда идти.

Крыло сфинкса должно находиться в одном из сокровенных помещений, куда закрыт ход простым смертным. Вот только как отыскать такое помещение в запутанных переходах?

Спрашивать у стражников остерегся. Они могли и не знать. Но, когда их обнаружат — рассказать, зачем чужак пожаловал в храм. И тогда его будут ждать.

Он слишком поздно услышал шорох за спиной. Развернулся рывком, выхватывая меч.

Пустой коридор — тот, кто оказался у него за спиной, успел скрыться в одном из поперечных проходов. Воин, держа оружие наизготовку, двинулся медленно назад.

Где спрятался противник — справа или слева? Табит напряженно прислушивался — тщетно. Тот сохранял полнейшую бесшумность. Ни шороха, ни звука дыхания.

Он замер, не решаясь сделать последний шаг — это сделало бы его видимым для скрывшегося в боковом коридоре врага. Уловил слабый звук движения за спиной.

— Табит! — он замер, узнав голос. — Это ты, что ты здесь делаешь?!

Нэйла!..

Он обернулся, опуская руку с оружием и выпрямляясь. Перед глазами возник тонкий силуэт с гибкими длинными руками и ногами, мелькнули закутывающие голову и туловище бинты. На месте глаз сквозь бинты чуть просвечивали зеленоватые светящиеся точки.

— Табит! — к нему шагнула, выходя из тени, мумия. — Табит, почему ты здесь?! Тебе надо уходить, тебе нельзя здесь быть! — голос, несомненно, принадлежал его невесте.

В нем звучала тревога, испуг. Свет горящего факела осветил мумию целиком, когда она подошла немного ближе. Мумии — коварные и пугающие существа из сказок, порождения отвратительной Жизни, стремящейся нарушить извечный ход вещей. Откуда тварь знает его имя, почему она говорит голосом Нэйлы?!

От ужаса леденящий холод мгновенно разлился по рукам и ногам. Он отступил на шаг, не веря в то, что видит.

Перед глазами потемнело. Уши заложило, голова закружилась. Пустынный коридор в храме Жизни вдруг сделался далеким и нереальным, отодвинулся далеко. Он уже не ощущал, как тело обмякло и распростерлось на каменных плитах, не слышал испуганного возгласа.

Чернота превратилась в чан вязкой жижи, и эта жижа накрыла с головой, утянула на самое дно.

Глава 4. Нэйла

Все в руке Смерти. Из трактата «Наставлений о безупречности»

Под спиной — твердое. Камень.

Кажется, однажды это уже было. Перед входом в подземное царство, возле которого он очутился после того, как закончил разговор со Смертью. Тогда он тоже очнулся на каменном холодном сыром полу.

Вот только с того разговора прошло немало времени — это воин Смерти помнил твердо. Он успел снова пересечь пустыню, вернуться домой. Да и сырости, и пронизывающего холода, как там, в пещерах под скалами, не было. Наоборот — воздух казался сухим и теплым. Даже камень холодил спину не так сильно, как тогда.

И сейчас… он ведь собирался в Храм Жизни! За Нэйлой…

Табит приоткрыл глаза. Светло. Над головой — низкий каменный потолок, вытесанный в виде купола из семи ровных сегментов.

Такие купола часто встречались во внутренних помещениях Храма Жизни. И верно — он ведь там был! Воин недоуменно огляделся. Он потерял сознание в Храме, и теперь пришел в себя? Руки свободны, никого вокруг не видно. Свет дневной, падает откуда-то сзади, чтобы увидеть, откуда, нужно запрокинуть голову. Успеет. Воин обвел взглядом небольшое вытянутое помещение. Сбоку — прямоугольное возвышение — что-то вроде длинного сундука, чуть длиннее человеческого роста и немного ниже скамьи. За ним — еще несколько таких же в ряд.

— Здесь лежат рядовые жрецы, — послышался знакомый негромкий голос сбоку. — Для них не положены отдельные гробницы.

Воин, вздрогнув, повернул голову и уставился на сидящую на одном из прямоугольных надгробий мумию. Она сидела смирно, вытянув ноги на надгробии и облокотившись спиной о стену.

Нэйла!..

Воспоминание ударило, точно он внезапно вышел из тьмы на яркий полуденный свет. Он прошел в Храм Жизни и нашел Нэйлу. Такой…

Да, сначала он услышал шорох и решил, что это — кто-то из служителей Жизни. Кто-то, умеющий быть совершенно бесшумным — он даже звука дыхания не слышал. Она пряталась в переходе, затем — внезапно очутилась за спиной. Кажется, она не ожидала его увидеть — первым, что он услышал, был вопрос, как он очутился в Храме… Голос был похож на шелест сухих листьев — почти неузнаваемый и в тоже время такой знакомый. Табит развернулся, ощущая радость, что нашел ее куда раньше, чем рассчитывал. Дальше — провал в памяти.

— Что случилось?.. — язык ворочался с трудом, собственная речь звучала тихо и невнятно.

Он перевернулся на бок, сел. В голове слегка шумело. Ударили его, что ли? Возможно — в состоянии, в которое его поверг вид любимой, он вполне мог не заметить, как к нему подкрались сзади. И унесли его в гробницу — место, где лежали тела мертвецов. Вот только почему сразу не убили…

— Ты увидел меня и потерял сознание, — голос Нэйлы чуть дрожал. — Ты… наверное, не ожидал увидеть меня такой… я удивилась, увидев тебя — только поэтому окликнула. Мне не хотелось, чтобы ты видел, во что я превратилась, — она опустила голову.

— Кто меня сюда принес?..

— Я, — она чуть пошевелилась, по-прежнему глядя в сторону. — Я унесла тебя, боялась, что увидят жрецы и убьют. Здесь искать тебя никто не станет. Для них это место священно и грязно одновременно. Гробницы запятнаны Смертью, это ее владения. Служители Жизни боятся и ненавидят ее, она противна им. Жрецы Храма сюда не ходят. Сюда заходят лишь, чтобы положить умерших. Но умерших сейчас нет, да и эта гробница заполнена. В нее никто не зайдет.

Табит молчал — надо бы что-то сказать, но в голове было пусто. Он искал Нэйлу, и нашел-таки ее. Но она стала мумией. Жутким созданием, мертвым и живым одновременно. Табит представить не мог, что подобное было возможно. Тело умерло и было мумифицировано, чтобы остановить разложение. Душа осталась в нем, закрепленная чудовищным ритуалом.

Даже если он заберет ее отсюда — что дальше? Воин вспомнил, как все внутри заледенело от ужаса и оборвалось, когда он взглянул на замотанное сероватыми бинтами лицо бывшей невесты. В тот момент он не поверил, что это и есть — его невеста. Протест, недоверие, ужас. Сейчас же он был странно спокоен. В душе царило равнодушие и звенящая пустота. Чувства будто умерли, вместо них поселилось ощущение, что все происходящее существует само по себе, а он — это не он. И случилось все не с ним. Табит глядел на себя будто со стороны. Да, ему сейчас следует ужасаться, в гневе расшибать кулаками стены, искать главного жреца Храма, чтобы убить его. Вместо этого он сидит и тупо смотрит в стенку, слушая голос Нэйлы.

Смерть не обманула, он нашел ее. Но теперь-то что делать?

Пришедшая мысль заставила вздрогнуть. Они ведь до сих пор на территории Храма Жизни! Ему-то точно оставаться здесь нельзя. Но и без Нэйлы уйти он не может — не зря ведь он столько ее искал!

— Что будет, если ты выйдешь за пределы Храма?..

Она вздрогнула. Ответила после недолгого молчания.

— Ничего, — в голосе звучало удивление. — Я окажусь снаружи. Мне придется прятаться, чтобы никто меня не увидел. И… не представляю, что стану там делать…

— И все? — настойчиво повторил он. — Ты не погибнешь, очутившись вне стен Храма, не рассыплешься пеплом при свете солнца?

— И даже не обращусь чудовищем и не стану пить человеческую кровь и сеять кругом ужас и разрушение, — с горечью отозвалась она.

Да, мумии были мифическими существами. Персонажами сказок, которыми порой пугали непослушных детей. Если Нэйлу увидит кто-нибудь из жителей долины… Но ведь им не обязательно ее видеть.

— Я могу снова уйти из долины, — тихо поведал он. — Только сначала я должен выполнить… выполнить то, что обещал. Смерти — за то, что помогла найти тебя, — прибавил после некоторого раздумья. — Идем со мной! У тебя ведь нет дел, которые держали бы тебя здесь? Мы можем уйти! Я не для того искал тебя, чтобы здесь оставить.

Она медленно покачала чуть опущенной головой. Сердце у Табита оборвалось — что это значило?.. Нет дел, которые держали бы, или нет — она не согласна с ним идти?

— Зачем я тебе? — голос Нэйлы прошелестел совсем тихо. — Такая?.. Такая, как сейчас.

Табит опустил голову. Ответа на этот вопрос он не знал и сам. И боялся самому себе его сейчас задавать. После того, как пришел в себя, он время от времени ловил себя на том, что произошедшее с Нэйлой кажется ему выдумкой, сном. А слыша ее голос, он и впрямь начинал верить, что она — прежняя, живая. И неосознанно старался не глядеть лишний раз в ее сторону, чтобы не спугнуть наваждение.

— Ты ведь не сможешь вечно отворачиваться от меня, — прошелестела она, будто отвечая на его невысказанные сомнения. — Я — такая, какая есть, Табит. Такая, какой стала.

«Уходи».

Этого она не произнесла. Возможно, собирается с духом, чтобы сказать. Возможно, она так и не соберется с духом. Возможно, она надеется, что не придется произносить этого слова, и он уйдет сам. А может, надеется, что не уйдет. Даже если она скажет.

А он не уйдет.

Это осознание пришло внезапно. Воин поднял взгляд на сидящую мумию. Прямо, не отрываясь, глядел на нее несколько минут.

— Не нравится мне, когда ты так смотришь, — теперь отвернулась она. — Точно что-то надумал! А я даже отвернуться не могу, — вздоха, которого так и ожидал Табит, не последовало. — То есть — я отворачиваюсь, но продолжаю тебя видеть…

— Ты — такая, какая есть, — наконец заговорил он. — И ты, такая, как есть, пойдешь со мной. Потому что без тебя я не уйду, — он взмахнул рукой, увидев, что она хочет заговорить. — Тебя хватятся в Храме?..

Она помолчала.

— Скорее всего. Только не знаю, когда.

— Зачем вы, мумии, здешним жрецам? — а ведь ему только что пришло это в голову! — Для чего вы нужны? Зачем вас создали?

— Я отвечу на твои вопросы. Расскажу, что знаю — хоть это и немного. Но не сейчас. Если уходить — то как можно быстрее. Меня и впрямь могут хватиться, если стану отсутствовать слишком долго.

— Ты ведь говорила — сюда не придут.

— Обычно не ходят. Но если спохватятся, что пропала одна из мумий — могут и зайти. Тем более — в храме началась тревога, заметили, что проник кто-то чужой. Я ведь думала, что ты придешь в себя и сразу уйдешь. После того, как увидишь, на что я стала похожа…

— Я не для того ходил через пустыню в царство Смерти, чтобы теперь, найдя тебя, так просто уйти, — ответ прозвучал резче, чем ему хотелось бы.

Она обернулась — порывисто, будто изумившись чему-то. Точь-в-точь, как раньше, когда была живой. Воин лишь сейчас понял — до сих пор ему движения Нэйлы казались слишком медленными, заторможенными.

— Я слышала, что ты исчез из долины, — проговорила она. — Но… в царство самой Смерти?..

— А куда мне было идти?.. Только там я мог надеяться, что мне вернут твою душу.

Мумия недоверчиво покачала головой. Потом встрепенулась.

— Из гробниц есть выход наружу, с обратной стороны гор. Мы выйдем в пустыню.

Теперь уж Табит покачал головой.

— Нам не нужно в пустыню, — проговорил он. — Вернее — не сейчас. У меня осталось дело в этом Храме.

— Это невозможно. Табит, они знают, что в Храме чужой. Они не знают, кто, но станут тебя искать. Пока не найдут и не схватят.

мммммм- Мне нужно кое-что сделать в Храме, — упрямо повторил он. — Это — то, что я должен выполнить по договору. Смерть не просто так рассказала мне, где тебя искать. Я должен заплатить. И потом, они не знают, что мне помогла ты. А значит, не знают и того, что я здесь.

— Да. И… мне придется вернуться в Храм, — она взмахнула рукой, предупреждая возражение. — Они и не должны узнать, что мы заодно. Я вернусь в Храм, ты останешься снаружи. Сама скажу, что бродила среди гробниц. Мумии иногда так поступают, жрецы не запрещают этого.

— Они не боятся, что вы убежите…

— Нам некуда, — в голосе послышалось что-то, отдаленно напоминающее усмешку. — В долине нам делать нечего, в пустыне — тем более. Очутившись в песках, мы станем тем, чем и являемся — прахом и бесприютной душой. А здесь у нас есть подобие жизни — и многие этим дорожат. Я дорожу, — прибавила она. — Скитаться среди песков — это все равно, что не быть.

Снаружи послышались шаги. Нэйла тревожно заметалась.

— Быстрее! Спрячься в одну из гробниц! — она кинулась к крайнему ящику из камня.

Принялась с натугой сдвигать тяжелую плиту, накрывающую его. Табит поразился — хрупкой женщине не под силу было бы сдвинуть такую тяжесть хотя бы на волосок. Под руками же мумии — противоестественно тонкими — плита хоть медленно, но съезжала. Он кинулся на помощь. Вдвоем им удалось открыть достаточно широкую щель. Воин едва успел влезть внутрь.

Нэйла рывком задвинула плиту — правда, не до конца. Уселась сверху. Табит сморщился, пытаясь не чихнуть — от его падения на дно каменного ящика поднялась сухая тонкая пыль. Он принялся отчаянно тереть переносицу, стараясь заглушить зуд в носу. Звук шагов приблизился почти вплотную.

— Что ты здесь делаешь? — голос прозвучал властно.

— Я иногда хожу сюда подумать о Смерти, — отозвалась Нэйла.

— В Храме чужой. Здесь может быть опасно.

— Среди гробниц? — вроде как удивилась мумия. — Кому может понадобиться сюда заходить? И как чужой мог очутиться в Храме, — задумчиво прибавила она.

— В Храме — чужой! — громче повторил ее невидимый собеседник. — Иди за мной.

Легкий стук — мумия послушно спрыгнула с крышки гробницы.

— Что это? — в голосе человека послышалась брезгливая неприязнь. — Крышка сдвинута…

— Я просто села на нее, — в голосе Нэйлы проступили суетливые интонации, не свойственные ей при жизни.

Играет или правда испугалась?.. Мумий здесь держали в страхе… Табит стиснул зубы. Обнаруживать себя — значит пустить прахом усилия Нэйлы, чтобы спрятать его. Да и поможет ли он ей? Спешка — зло, — напомнил воин себе. Дороги Смерти безупречны и лишены бестолковой суеты.

Плита над головой надсадно скрежетнула. Щель плотно закрылась. Благо, по низу каменной гробницы шли крохотные отверстия — одна лишь Смерть ведает, зачем их выточили. Не иначе — чтобы мертвым легче дышалось. Правда, слышимость стала намного хуже, чем при сдвинутой крышке. Табит лежал, напряженно вслушиваясь. Сколько же придется времени провести неподвижно, в ожидании, пока Нэйла вернется? Выбираться самому стоит лишь в крайнем случае — не слыша, что происходит снаружи, не зная, есть ли кто-нибудь рядом, он рискует выдать себя.

Привычным усилием воли выкинул лишние мысли из головы. Сосредоточился на ровном, медленном дыхании. Несколько минут — и сознание сделалось кристально-ясным. Сердцебиение замедлилось, выровнялось. Полная неподвижность тела и ума при безупречно сосредоточенном внимании. Покой и готовность к нападению в любой момент. Потянулись минуты ожидания, складываясь постепенно в часы.

*** ***

Тихий шурох плиты над головой заставил сжать лежащее под рукой оружие. Табит подобрался, готовый к любой неожиданности. Крышка сдвинулась, позволив увидеть тонкие руки, обмотанные бинтами.

— Это я, — прошелестел голосок Нэйлы.

Он, выпустив рукоять, уперся обеими руками в тяжелый камень, помогая ей сдвинуть его. Выбрался наружу, озираясь. Мумия была одна. Рядом с гробницей на полу стоял светильник — небольшая прозрачная пиала со светляками внутри.

— Что за дело у тебя в Храме? — спросила она, когда они вернули крышку на место.

— Я обещал Смерти найти и сжечь крыло сфинкса, хранящееся где-то здесь, — отозвался он. — Это — плата, которую она назначила за то, что подскажет, где искать тебя.

— Нечестный обмен, — Нэйла с усмешкой покачала головой. — Она — всего лишь подсказала. А ты должен найти и сжечь. Это — все равно, что убить себя самому.

— Она помогла мне вернуться из ее царства, — проговорил он. — Нет, все честно. Она искала твою душу, и не нашла в своих владениях. Нашла здесь. Вернула меня на поверхность и дала провожатых. Приказала своим служителям-еретикам вывести меня из их владений и помочь дойти сюда.

Нэйла кивнула.

— Я знаю, где находится крыло сфинкса, — сообщила она после недолгого молчания. — Я смогу проводить тебя и отвлечь стражу.

— А говорила — невозможно, — он слегка усмехнулся.

— Я по-прежнему так считаю, — отозвалась она. — Это — безумная затея. А надеяться, что мы еще и сумеем после этого уйти — верх самоуверенности. Но выбора нет — ведь ты дал слово Смерти. А она не простит клятвопреступника. Лучше месть служителей Жизни, чем недовольство Смерти, — в голосе прозвучала грусть.

Табит кивнул. Нэйла может не верить в его силы — после того, что с ней сделали, слуги Жизни кажутся ей всемогущими. И внушают страх. Но он прошел пустыню Хал, добрался до отдаленного края, куда не доходил никто. Спустился в царство Смерти, говорил с ней и вышел обратно. Жрецы Жизни его не остановят.

— Послушай, — начала она. — Ты провел в гробнице сутки. За это время поиски улеглись — жрецы решили, что незваный гость, кто бы он ни был, вышел так же, как и появился. Теперь они будут зорко следить за всеми входами, чтобы никто не сумел проникнуть внутрь. Во внутренних коридорах бдительность стражи ослабнет, да и самой стражи станет меньше. Мы, мумии, и все остальные монстры на месте. Мы дождемся ночи. Часа перед рассветом, когда глаза у живых, тех, кто бодрствует, смыкаются особенно сильно. Возле зала Сокровенного будет стража, но на нашей стороне — неожиданность. К тому же, — у мумии вырвался звук, похожий на смешок, — они не будут ждать нападения с моей стороны. Мы, мумии, слишком напуганы и подавлены своей участью. Мы не смеем противостоять — да и смысла для нас в этом нет.

— Ждать ночи, — повторил он. — Здесь же?.. — кивнул на гробницу.

— Я покажу проход, выводящий в пустыню, — мумия покачала головой. — Я принесла тебе немного еды и питья, — она протянула небольшой мешок, которого он поначалу не заметил. — А когда придет время, сама за тобой приду. Возле выхода есть крупный камень — за ним и жди. Даже если кто выйдет — тебя не заметят. А ты оттуда услышишь меня. Если вздумают искать вокруг камня — на склоне густой кустарник и валуны, ты без труда скроешься.

— Разумно, — пробормотал он.

Внезапно подумалось — если она вздумает предать, жрецы без труда обнаружат его за камнем неподалеку от входа. Видимо, ей пришла та же мысль — потому она и заговорила об укрытиях возле камня.

Что может быть на уме у мумии?.. Он всегда знал, чего ждать от Нэйлы — сначала подруги детских игр, затем — невесты. А чего ждать от мумии? Не живая и не мертвая — Нэйла превратилась в одно из существ, которые считались сказочными. Мумии из легенд были коварны и жестоки. Возможно, она тоже подумала об этом — потому и указала ему на путь отступления на случай неожиданности. Если только жрецам этот путь тоже не известен…

Но выбора у него нет. Придется довериться ей — иначе он не выполнит того, что следует. Нэйла успела узнать порядки, которых придерживались в храме Жизни. Знакома с расположением помещений. А еще — она была его невестой. А значит, у него есть причина рассчитывать на ее верность.

*** ***

Часы до ночи тянулись мучительно медленно. Табит успел забыть, когда ему случалось поторапливать время. Терпение было первым, чему учили будущих воинов Смерти. Ночи в пустыне; ожидание своей участи, когда был прикован к столбу в скальном городе; гробнице, лежа среди праха безвестного служителя Жизни — он сохранял неизменное спокойствие и безмятежность.

Однако несколько часов, что он просидел за камнем в нескольких шагах от входа в гробницу, показались ему бесконечными. Не единожды сердце, отказываясь повиноваться его воле, ускоряло бег при каком-нибудь нежданном звуке — дуновении ли ветерка, шорохе ли шагов мелкого зверя в кустарнике неподалеку. Табит ничего не мог с собой поделать. Не помогали ни дыхательные упражнения, ни медитация, ни уговоры, обращенные — виданное ли дело — к себе самому: это пришли не жрецы Жизни — это зверушка пробежала; это не голоса, это ветер шелестит кустарником.

Солнце закатилось, и воцарилась тишина, сводя с ума сильнее, чем дневные шорохи. Вид трех прозрачно-белых полосок, проступающих в вечереющем небе, не принес успокоения. Напротив — тревога усилилась.

Табит глядел, как изгибающиеся волнистые полосы становятся плотнее, наливаются постепенно светом и цветом, поднимаясь медленно от края неба к зениту. По мере того, как темнело, они расходились все дальше друг от друга. Самая широкая, ярко-синяя полоса, протянулась через северный край небосклона. Поблизости от нее, чуть наклоняясь к востоку, проходила полоска поуже, отливающая ярко-алым. Юго-восточную часть купола заняла зеленая полоса, тонкая, точно лезвие кинжала. Звезды виднелись лишь в одном углу ночного неба, возле самого горизонта с юго-восточной стороны, там, где их не затмевала яркая зелень.

Красная полоса приблизилась к синей, а восточная волна зеленой выгнулась к северу, сделавшись круче и приподнявшись выше. Только тогда появилась Нэйла звать его.

— Почти все спят, кроме стражи, — негромко поведала она. — И даже стража после полуночной трапезы потеряла бдительность. Это хорошо — потому что во внутренних коридорах стражников больше, чем я думала.

— А то, что мумия бродит, их не настораживает? — не удержался он от вопроса.

— Мумии не спят, — в ее голосе прозвучала едва заметная горечь. — И бродят в любое время дня и ночи — если не сидят, погруженные в раздумья о своей участи. У нас нет дел и нет забот. А наш удел — вечная жизнь, праздность и безрадостность. Сейчас это неважно, — прибавила она. — У меня появилась забота — и это подарило мне радость, а ведь я почти забыла, что это такое. Идем! — она кивнула и первая направилась к входу.

*** ***

Пробираться по запутанным лабиринтам храма Жизни пришлось час с лишним. Шли медленно, но благодаря этому им удалось избежать столкновений с постами стражи, что находились у них на дороге.

— Сейчас! — шепнула Нэйла, когда они очутились в низком коридоре, где в обсидиановой отделке стен сверкали квадраты хрусталя. — Этот ход ведет к Сокровенным покоям. Их всегда тщательно охраняют, там мы так просто не пройдем.

— Я готов, — Табит кивнул.

Проверил, легко ли вынимается сабля из ножен, подтянул ремень. На руку легли забинтованные сухие тонкие пальцы мумии.

— Охранников — восемь, — проговорила она. — Это те, что стоят у входа, окружая его двух сторон. Еще восемь — в тайных нишах, на случай, если кто-то проберется к Сокровенным покоям, и те, что стоят на посту, не справятся. Пятеро — в схроне под потолком. Скажи — тебе нужно только сжечь крыло?..

Он кивнул.

— Это не займет много времени, — мумия кивнула. — Ты пройдешь через стражу, но кто-то непременно успеет позвать на помощь. Как только ты выполнишь свою задачу — надо будет бежать. Я пойду первая, жди зова!

Не успел он возразить или остановить ее — вышла, не таясь, из укрытия и направилась прямо к страже. Табит замер, вслушиваясь в звуки. Кинуться следом — и он испортит ее план. А она не стала объяснять подробно, что задумала, специально, чтобы он не сумел отказаться от опасной для нее затеи.

Легкие шаги мумии замедлились. Шевельнулось тяжелое — должно быть, один из стражников переступил с ноги на ногу или шагнул ей навстречу.

— Мумии не должны появляться в этой части храма, — мужской голос звучал резко.

Невесомые шаги послышались снова. Табиту казалось, что он воочию видит Нэйлу, мелкими шажками упрямо идущую в ту же сторону, что и шла.

— Ты слышишь! — тот же голос стал громче. — Тебе не следует находиться здесь. Уходи!

— Куда уходить?.. — в голоске Нэйлы слышалось столько удивления и растерянности, что Табит поверил бы ей, не знай он, что она нарочно отвлекает стражников.

— Уходи туда, где тебе положено быть, — тот попытался говорить спокойнее. — В этой части храма тебе бывать запрещено.

— А что это за часть храма? — еще несколько мелких шаркающих шажков, сделанных будто невзначай. — Я здесь никогда не была…

— Эта — из вновь обращенных, — прозвучал другой голос. — Видимо, еще не освоилась. Не знает, что где расположено.

— Это неважно! — первый не сумел сдержать нервозности, снова повысил голос. — Мумии никогда сюда не забредали — а эта как-то здесь очутилась! Пусть убирается, пока я не сжег ее факелом! — послышался звук движения воздуха — точно взмахнули факелом, и тихий возглас Нэйлы.

Табит едва сдержался, чтобы не выпрыгнуть из укрытия — страх, что мумию сожгут раньше, чем он вмешается, сделался невыносимым. Не то стражник был слишком пуглив, не то у него оказалось отличное чутье.

— Погоди, — осадил второй, более рассудительный. — Не позволяй страху перед порождениями гнилости затуманить тебе разум. Это всего-навсего мумия, вышедшая из покоев жрецов-преобразователей. И она просто заблудилась. Еще не привыкла, что и где находится. Я провожу ее туда, где ей разрешено находиться.

— Благодарю, — голосок Нэйлы дрогнул.

— Ишь ты — благодарю! Из аристократов, небось, — удивился первый. — А то и из жриц!

— Идем, — властно проговорил второй. — Я помогу тебе… что ты творишь!.. — в возгласе прозвучала растерянность и злость.

Одновременно раздался удар, точно что-то рухнуло. Табит хотел уже было кинуться на помощь — он был уверен, что беззащитную мумию ударил один из стражников, выведенных из себя. Замер, когда раздался дружный хохот.

— Простите, — страх и жалобные интонации в голосе Нэйлы показались ему наигранными.

Слишком хорошо он ее знал. Она не стала бы просить прощения так униженно и подобострастно. Даже когда напугана.

— Простите, меня не держат ноги, — продолжила она совсем уж скулящим голосом.

— Ты чего валишься? — вступил еще один. — Вставай, мумия! Здесь тебе не подадут руку.

Мумия, жалобно поскуливая, скреблась по полу. Стражники похохатывали, однако веселье шло на спад. Видимо, им надоело.

Не подадут руку. Само собой — отвращение служителей жизни ко всему, связанному со смертью. Оживить мертвое тело — и презирать насильно оставленную в нем душу. Это было похоже на проклятых и отверженных. Лицемеры, отвергающие естественных ход вещей и творящие беззаконие, противное Смерти.

— Обсидиановый пол слишком скользок, — жалко бормотала мумия. — Он так гладко отполирован…

Предупредила его! А еще, когда он появится, стражники будут взбешены глупым поведением мумии настолько, что не сразу и отреагируют на новую угрозу.

— Чего ты добиваешься, мумия? — вступил новый голос.

Тяжелые шаги приблизились. Табит стиснул рукоять сабли — сколько ж можно тянуть время?! Вряд ли Нэйла добьется, чтобы они все разом ослепли и оглохли хотя бы на несколько мгновений.

— Ты ведь бывшая жрица Смерти, — продолжил стражник. — И находишься здесь не один и не два дня. Как ты сумела заблудиться?

— Но в этой части я никогда не была, — а вот теперь ее растерянность стала настоящей.

— На что ты надеешься, мумия? — голос стражника зазвучал угрожающе. — Ты ведь не думаешь, что дары Жизни, — договорить ему не удалось.

Он тихо вскрикнул и завалился на пол.

— Табит! — пронзительно завопила Нэйла, перекрывая гомон взбешенных стражников.

Воин, давно ждавший зова, вылетел из укрытия, выхватывая на ходу саблю, и врубился в гущу растерявшихся служителей Жизни. Оружие он раскрутил над головой, и одним ударом снес головы двоим, оказавшимся ближе всего.

Подошва заскользила по полу, и он, не сопротивляясь, завалился на спину, перевернулся в воздухе. Проехался по скользкому обсидиану дальше, подрубая ноги следующему.

Краем глаза заметил Нэйлу. Мумия оказалась не так-то беспомощна: она жонглировала какими-то светящимися кристаллами, успешно отбиваясь от стражников. Те хищно сверкали, оставляя ожоги на лицах и руках служителей Жизни. Было похоже, что блеск еще и ослепляет людей — они болезненно кривились и отворачивались или закрывали руками глаза, когда лучи попадали на их лица.

Вот один из стражей, подобравшись к мумии сзади, занес секиру. Табит находился в нескольких шагах, и не успевал отвести удар.

— Сзади! — заорал он отчаянно.

Сердце пропустило удар, когда он увидел, как Нэйла в последний миг уклонилась. И тут же он услышал ее испуганный вопль. Удар прошел вскользь, оставив лишь глубокую царапину на плече.

Неожиданная боль дезориентировала его, заставив пропустить еще один удар по голове — благо, недостаточно сильный, чтобы оглушить. Табит перекатился через плечо, вскочил на ноги. И очутился лицом к лицу с тремя противниками разом.

Стена за спиной не позволяла служителям жизни обойти его сзади. Но и его самого лишала пространства для маневра. Табиту оставалось лишь отбиваться от наседающих стражей. Он увидел, как один помчался прочь по коридору, но поделать уже ничего не мог. Успокаивало одно: Нэйла неплохо управлялась со своими противниками, повредить ей никто из них пока что не сумел. Ряды стражей неумолимо редели. Лишь бы подкрепление не подоспело.

Чтобы прорваться к двери Сокровенных покоев, понадобилось еще минуты две. Табит готов был усомниться в том, что метроном, привычно тикающий в голове, правильно отсчитал секунды.

— У нас есть еще пара минут, — торопливо шепнула Нэйла. — Потом появится еще стража!

Все-таки не ошибся. Мумия отворила двери, пропустила его вперед. Сорвав со стены факел, вошла следом.

Помещение наполнили дрожащие красноватые тени. Понять, какого оно размера, воину не удавалось — стен свет факела не достигал. Предметы то приближались, то отдалялись. Он замер на несколько мгновений, оглядываясь в недоумении.

— Там! — Нэйла указала рукой и первая двинулась вперед.

Табит пошел следом. Легенды говорили — глаза мумий в темноте видят лучше, чем глаза людей. Возможно, так и есть на самом деле.

Тонкое прозрачное переливающееся крыло, обломанное неровно у основания, висело на стене. Оно напоминало крыло гигантской мухи или стрекозы — только насекомое должно было бы быть размером с небольшой дом.

В отдалении уже гремели шаги. Табит оглянулся на вход. Мумия замерла, точно завороженная видом крыла.

— Жги! — отрывисто бросил он.

Она, вздрогнув, кивнула. Замялась на мгновение, точно в нерешительности, и поднесла факел к переливающейся пластине. Секунды три ничего не происходило. Потом краешек крыла слегка искривился, оплавился. Загорелся неохотно — а спустя полминуты крыло запылало. Нэйла переместила факел к другому его краю. Тот занялся за несколько мгновений до того, как в дверях появилась стража.

Тонкое крыло вспыхнуло ослепительно ярко, осветив громадное помещение целиком. Мумия отпрянула, бросила факел на пол, и тот погас. Она попятилась от пылающего крыла. Свет пламени сделал видимыми самые отдаленные и потаенные закоулки.

Табит замер, подняв оружие. Живыми им с бывшей жрицей отсюда не уйти. Они очутились лицом к лицу с множеством защитников храма Жизни. Сокровенный покой освещен полностью, они на виду, и спрятаться негде.

А ведь никто не заставляет стражей храма принимать бой, — подумалось вдруг ему. Они могут поступить по-другому. И тогда и он, и Нэйла, окажутся в их руках. Что ждет обоих? Представлять не хотелось. Ясно одно: ничего хорошего. Даже смерть им едва ли достанется. Их снова разлучат — на сей раз навсегда. Достаточно стрелы, смазанной сонным зельем…

— Нэйла! — он кинулся за ближайшую колонну.

Точно подтверждая его мысли, вокруг засвистели стрелы. Мумия оказалась в стороне от него, спряталась за другой колонной. Не так и далеко — но врозь. Сколько они так просидят? Стражи подберутся к ним под прикрытием из стрел…

Он попытался выглянуть, но пришлось спрятаться обратно: его едва не зацепило стрелой. Нэйла возилась в своем укрытии, что-то ковыряя под колонной. Что ей в голову пришло?

— Табит, ко мне! — возглас перекрыл свист стрел.

В следующий миг зал накрыла кромешная темнота. Нэйла что-то сделала?.. Мумии многое могут. Мысль пронеслась молнией. Табит, не позволяя растерянности остановить себя, кувырком прокатился туда, где находилась бывшая жрица. Сбоку свистнули стрелы — похоже, стрелки тоже слышали возглас. И поняли, что он попытается перебраться.

Поздно — он уже оказался рядом с Нэйлой. Его руку с неожиданной силой ухватили забинтованные пальцы. За спиной стукнули об пол несколько наконечников стрел.

— Огня! — заорал кто-то. — Эта ведьма наслала черноту!

— Вниз, — шепнула она еле слышно, и куда-то потянула.

Табит позволил вести себя — сам он ничего не видел. Нога нащупала пустоту.

— Это ступеньки, — шепнула она так же тихо. — Осторожно!

И правда — ступеньки. Когда нашел первую — дальше пошло проще. Табит медленно спускался, невольно изумляясь. Отсюда, из Сокровенных покоев храма Жизни, вел куда-то подземный ход?

Над головой послышался глухой скрежет. Судя по звуку — задвинулась каменная плита. Нэйла придержала его за руку и сама остановилась. Коротко треснуло — и вспыхнул факел.

— Со светом будем идти быстрее, — тихо проговорила Нэйла. — Они не сразу сумеют открыть ход… идем!

Спуск казался бесконечным. Спустя чуть больше четверти часа далеко наверху заскрежетало. Похоже, служители Жизни открыли лаз. И точно — по ступенькам, пока еще в отдалении, загрохотало, прикатилось дробное эхо. Сначала — тихое, почти шелестящее, — оно делалось с каждой секундой громче.

— Все равно не успеют, — мумия, шагающая чуть впереди сдавленно хихикнула.

Табиту, идущему с факелом вслед за ней, сделалось не по себе: он еще ни разу не слышал, чтобы она так хихикала. Злорадно. То, что называли порой — пакостно.

Сейчас ее злорадство касается их преследователей, — осадил он себя. Даже свод правил безупречности не запрещает радоваться проигрышу врагов. Особенно — врагов, угрожающих прямо сейчас твоей жизни.

И тут же сам возразил себе: да, радоваться, но не злорадствовать!..

— Стой! — окликнула Нэйла, прервав ход его мыслей.

— Что случилось? — Табит замер. — Нам нужно уходить быстрее, нас отделяет от них не так-то много!

— Имей терпение, — прошелестела она.

Он нахмурился — мумия возилась, что-то нашаривая на стене. Что это — еще один ход? Точно в ответ на его мысли, негромко заскрежетало.

— Удачно, — шепнула Нэйла. — Механизм недавно смазан, почти не шумит. Они не услышат. Идем! — она обернулась к нему. — Неспеша, осторожно…

И первая шагнула в черный провал, разверзшийся в каменной стене.

Чернота казалась плотной, как густой сироп. Тонкая фигурка мумии буквально погрузилась в него. Воину невольно сделалось не по себе.

Он, не сдержав торопливости, вытянул факел вперед, в темноту. Когда пламя исчезло вместе с его рукой, поглощенное мраком, шагнул следом. И лишь очутившись за незримой чертой, увидел неширокую комнату, вымощенную кусками грубо обтесанного песчаника. По стенам шли узкие поперечные ребра, промежутки между которыми заполнял известковый раствор. Нэйла стояла в нескольких шагах. Табит поднял факел, стараясь разглядеть потолок, но ничего не увидел.

За спиной зашуршало. Обернувшись, он увидел, как черный провал закрывает мощеная плита, по виду не отличающаяся от остальных стен.

— Идем! — окликнула Нэйла. — Может, они и пройдут мимо этого хода. Но не обнаружив нас внизу, они о нем вспомнят.

— Куда идем-то? — удивился Табит, недоуменно оглядывая помещение. — Здесь еще один выход?

Нэйла, подняв голову, принялась осматриваться. Табит настороженно наблюдал за ней. Что это — она не может найти, куда идти дальше? Ее растерянность сделалась практически осязаемой.

В груди у него похолодело. Что это — они сами загнали себя в ловушку?.. Да нет, быть того не может! В том, что еще выход должен быть, он был уверен. Не просто ж так сделали комнату на лестнице! Тем более — потайную. Тем более — что вход был не совсем обычный. Затягивающая тьма…

— Нэйла! — окликнул он мумию, повинуясь неожиданному озарению.

— Что? — она отвлеклась от обследования стены, обернулась.

— Я, кажется, понял, — он обернулся назад, коснулся осторожно пальцами шершавых каменных ребер, перемежающихся полосами раствора.

— Мы же пришли оттуда, — проговорила она, подходя.

— Да, — он взглянул на нее. — Но вход-то был необычный! Здесь наверняка какая-то магия. И… ты ведь не нашла, как открыть проход в той стене?

— Я не полностью ее обследовала, — прошелестела Нэйла. — Но ничего не нашла, — прибавила, опустив голову. — Ничего не вижу!.. А здесь есть механизм, — коснулась забинтованной рукой одной из плит. — Ты уверен, что хочешь, чтобы я открыла стену?.. Здесь два механизма, — прибавила она. — С помощью одного мы попали сюда, — она надавила на плиту, слегка утапливая верхний край.

Тот послушно подался, чуть проворачиваясь. Совсем ненамного — градусов на пятнадцать. Табит затаил дыхание.

Скрежет оказался неожиданно громким — точно механизм давным-давно не смазывали. И вообще, не использовали. Воин дернулся, когда стена начала крениться наискось и осыпаться. Не сразу удалось сообразить, что это — не разрушение, просто так открывается проход. И то, что камни сыпались, наверняка было иллюзией — слишком уж упорядоченно это происходило.

Новый ход оказался узким — точно щель в толстенной обсидиановой стене. Высокая арка была стрельчатой. Из нее лился свет, но что находится по ту сторону, разглядеть не получалось — слишком уж толстой оказалась стена. Арка образовывала короткий коридор.

— Это точно выход не на лестницу, — заметил Табит. — Идем? — он оглянулся на спутницу.

Та кивнула. Он поразился, насколько живое изумление выразило полностью забинтованное лицо. Впрочем, им следовало спешить. Он первым зашагал по гладкому полу. Нэйла неслышно скользнула следом. Проход за спиной бесшумно закрылся.

*** ***

Свет слепил, заставляя жмуриться, скрывал окружающее не хуже тьмы. Даже на расстоянии вытянутой руки ничего не было видно. Идти приходилось медленно, ощупывая ногой пол перед собой при каждом шаге.

— Нэйла! — собственный голос гулко разнесся и вернулся к нему эхом. — Положи руку мне на плечо, — это Табит уже сказал тише. — Чтобы не потеряться.

На плечо опустились невесомые тонкие пальцы. Он медленно, не открывая глаз, зашагал вперед. Арка, по расчетам, давно осталась позади. И что это — за ней начался новый коридор? Он вытянул руки по сторонам, но ничего не нащупал. Открыть глаза не пытался — свет по-прежнему ослеплял. Только и оставалось, что продолжать шагать по скользкому каменному полу.

Тишина настораживала. Слышно не было даже шагов. Только звук собственного дыхания, которое сдерживал, стараясь сохранить ровным. Мумия не дышала — и от этого ощущение ее прикосновения казалось нереальным.

Напряженное ожидание закончилось внезапно — вокруг воцарилась темнота. Повеял слабый ветерок. Табит недоверчиво приоткрыл глаза. Огляделся. Перед ним, без конца и края, расстилалась пустыня.

Глубокая ночь. Песок под ногами освещался лишь светом небесных полос. Куда ни кинь взгляд — пустыня. Барханы кругом — так что и не видно гор, окружающих долину. Нэйла стояла рядом.

— Мы оказались снаружи, — пораженно прошептал Табит, и она кивнула.

Видимо, тоже не ожидала, что потайной ход выведет их настолько далеко от преследователей. Хорошо бы уйти подальше от этого места — неизвестно, когда те опомнятся и поймут, куда делись беглецы.

— Я вижу, в какой стороне осталась долина, — проговорила мумия. — Нам будет лучше уйти от нее подальше, — она взглянула на него.

— Верно, — Табит ощутил странную растерянность.

— Идем. Стражники могут оказаться сообразительнее, чем мы предполагаем. Обойдем пару барханов — и дальше можно будет не торопиться. Сейчас ночь, — ее голос звучал приглушенно. — Полосы горят ярко, но их свет обманчив. Он порождает множество теней. Служители жизни не сумеют найти нас в песках, даже если мы будем находиться у них под носом. А мы их без труда услышим — они не станут соблюдать безмолвие.

Резон в ее словах был. Их двое. Шаги мумии и в храмовых коридорах не были слышны. Их вряд ли заметят и догонят. Вот только он представления не имел — куда им податься дальше. В долину ход заказан. Надеяться на помощь Верховного жреца храма Смерти можно было бы, если б не мумия. С Нэйлой церемониться не станут, и не поглядят, что она — бывшая жрица Смерти. Что с ней станется — даже предположить страшно. К тому же он сам звал ее уйти прочь из долины.

Обратно в царство Смерти?..

Вот только печать Жизни, лежащая на мумии, не позволит ей попасть туда. К бедуинам, кочевникам? Или в один из оазисов, где-нибудь подальше от долины Кор? Не везде почитали Смерть так же ревностно, как здесь.

— Идем, — Нэйла поторопила его. — Мы оказались к востоку от долины. Придется сделать крюк, чтобы добраться до ближайшего оазиса. Там ты сможешь разжиться едой и водой, — прибавила она.

И правда. Его-то припасы иссякли! А сколько придется идти через пустыню — он и сам не может сказать. Ну что ж. Оазис покажется завтра, после полудня, если не позже. Есть время, чтобы подумать, что делать дальше.

*** ***

Нэйла осталась ждать его в двух часах от оазиса — чтобы не дразнить его обитателей, как она сама сказала. Возразить Табит не мог ничего — хоть на душе и скребли крысы. Он опасался выпустить Нэйлу из виду. Но подходить ближе к оазису средь бела дня означало попасться кому-нибудь на глаза.

У мумии оказалась пара украшений, прихваченных из храма — для размены у торговцев. Он-то уж решил, что придется или воровать, дождавшись ночи, или отбирать силой.

— Когда служители Жизни обнаружат в оазисе свое серебро, мы окажемся далеко, — проговорила Нэйла, вручая ему пиалы с затейливой резьбой. Пришлось идти, оставив ее одну.

Возвращался едва не бегом. И, лишь увидев, что мумия мирно ждет его, сидя возле бархана, успокоился. Кроме провизии, он достал еще и два плаща — себе и ей. Теперь в сумерках, если завернуть как следует Нэйлу в одежду, можно даже будет показываться с ней людям на глаза.

На ночь остановились вдали от оазиса, оставшегося между ними и открытой пустыней. Табит ужинал в полночь, при свете поднимающихся небесных полос. Нэйла просто сидела рядом — мумии пища была не нужна.

*** ***

— Откуда ты узнала про тот ход? Это ведь Сокровенные покои, ты сама говорила, что вам появляться там запрещено!

Он сам не знал, зачем задал вопрос. Наверное, чтобы не молчать — тишина действовала на него угнетающе. Как и неопределенность — за прошедший день он так и не решил, как им быть дальше.

— Мы, мумии, видим, — откликнулась она негромко.

— Что видите? — он непонимающе нахмурился.

— Я не знаю, как это объяснить, — она зябко обхватила руками колени, сжалась. — У меня нет глаз. Они замотаны. И я не вижу предметов мира так, как видела, когда была живой. Но я ощущаю их. Мне не мешает видеть темнота. И даже стены не всегда скрывают то, что за ними находится. Только для этого нужно оказаться близко, — прибавила она. — Я случайно увидела этот ход. Потому что очутилась совсем близко.

Табит кивнул. Странные и таинственные способности мумий — существ, противных и Жизни, и Смерти. Которые считались выдумкой. Она и в пустыне ночью увидела, где осталась долина.

— Только в том проходе я ничего не видела, — проговорила она. — Свет будто ослепил. Ты… как будто догадался, сказал держаться, чтобы не потерялась.

— А я и не подумал, — чуть удивленно отозвался воин. — И правда…

Повисло молчание. Оба сидели на песке, над их головами ярко горели небесные полосы.

— Табит! — окликнула Нэйла. — Мы сожгли крыло сфинкса… оно ведь было там, верно?..

— Ты же сама его видела, — он слегка удивился.

— Видела, — она кивнула. — Я не об этом. Если оно там было — значит, сфинксы — это не просто легенды? — глаза на ее лице были плотно замотаны, но он кожей ощущал выжидающий взгляд. — Значит, они были. И они были здесь, в пустыне Хал, не так-то давно, раз крыло одного из них оказалось в храме Жизни!

— Видимо, так, — проговорил он после некоторого молчания.

А ведь верно. Сфинксы были легендой. Красивой легендой древности. Мысль, что кто-то мог видеть живого сфинкса, казалась невозможной. Должно быть, слишком много невозможного свалилось на него за последнее время. Мумии тоже были легендой.

Древние сказания говорили, что умерший сфинкс рассыпался пылью за считанные секунды. Значит, крыло, которое они сожгли, было отрублено у живого сфинкса!

Мысль была слишком дикой. Святотатственной. Сфинксы были могущественными, мудрыми существами. Воплощением вечности. Их существование лежало за гранью понимания людей.

Табит задумался. А кому служили величественные создания? Смерти или Жизни? Они казались воплощением самой Жизни, но уничтожить крыло ему поручила Смерть.

«Святотатство — то, что крыло сфинкса находится в храме Жизни» — так она сказала ему.

Что ей за дело, если сфинксы служили Жизни? А может, потому она и дала ему такое поручение?

Табит тряхнул головой. Как бы то ни было — а главное, что сфинксы не миф. Они жили в пустыне Хал, или, как минимум, бывали здесь.

— Нэйла! Ты ведь была жрицей, — он взглянул на мумию. — Изучала древние тексты. Кому, по легендам, служили сфинксы?

— Не знаю, — отозвалась она после недолгого молчания. — Мы изучали книги, писания. Обряды и порядок, волю Смерти. Медицину и астрологию. Нам рассказывали и о сфинксах. Но никто и никогда не говорил, кому они служили. Всегда само собой разумелось, что Смерти… И крыло его оказалось в храме Жизни. Не стали бы они отрубать крыло существу, если бы считали его священным.

— А что о них писали? Мы, простые смертные, слышим только сказки…

— Сфинксы священны, — повторила Нэйла. — Старшие жрецы говорили о них с почтением и трепетом. Их боялись, их почитали. О них стараются не упоминать без крайней нужды — считается, ты тревожишь того, о ком говоришь.

— Обычно так запрещают упоминать без лишней нужды богов-покровителей, — заметил Табит.

— Их и почитают наравне с богами, — мумия кивнула. — Есть обряды… правда, к ним допускаются лишь жрецы и жрицы с высокой степенью посвящения. И они проводятся в закрытых покоях, куда не всякого служителя храма допустят. Я ведь только-только перестала быть послушницей. Получила посвящение первой ступени…

— А для людей остаются лишь сказки, — Табит кивнул. — Сказки о сфинксах, о Забытом храме… о стражах владений Смерти, — он вспомнил свой путь через подземное царство.

— Забытый храм и был сказкой, пока Верховный жрец не нашел его, — отозвалась она. — Я видела рисунки, которые сделал один из жрецов, художник. Стены храма были практически полностью занесены песками. Его невозможно было увидеть издали, да и вблизи надо было знать, что искать. Можно было ходить по самому храму — и даже не догадываться об этом. Его долго раскапывали… Легенда говорит об одной экспедиции, но на деле их было больше трех десятков. Последние десять освобождали стены храма от песков.

— А ведь никто в долине об этом не знал, — проговорил Табит. — Мы слышали лишь ту историю, когда Верховный жрец впервые переступил порог Забытого храма.

— Верховный жрец очень стар. Он начал поиски в ранней молодости, еще до того, как занял свой пост.

— Не понимаю! — Табит встряхнул головой. — Неужели в храме Жизни не догадывались о его поисках?! И почему в храме Смерти ничего не знали о крыле сфинкса? Зачем оно вообще понадобилось проклятым, — прибавил он.

— Чтобы это узнать, нам придется вернуться в храм Жизни, — пробормотала мумия. — И расспросить их Высшего. А этого сделать мы не можем. Я только слышала, что в храме Жизни сменились несколько Высших за то время, как храмом Смерти управлял Верховный жрец…

— Он и правда столько прожил? — воин нахмурился. — О Забытом храме узнали где-то за восемь лет до нашего рождения, — принялся он считать. — И ты говоришь, до этого было больше трех десятков экспедиций.

— Первые полтора десятка — в поход уходил один Верховный жрец. Говорят, несколько раз с ним ходили его друзья, единомышленники. Но каждый раз это было не больше четырех-шести человек. А бывало, что он уходил и один.

— Да, он ведь был простым жрецом, — Табит кивнул. — Как его отпускали старшие?

— Не знаю, — Нэйла пожала плечами. — Меня это тоже всегда удивляло. Возможно, он не спрашивал разрешения. Все эти истории окутаны множеством тайн… Мне кажется, он никому не рассказывал в подробностях, что происходило в самом начале поисков. А из тех, кто ходил с ним тогда, в живых осталось немного людей. И они молчат. Возможно, это его просьба. Возможно, они сами не хотят вспоминать.

— А жрец, что рисовал Забытый храм? — вспомнил Табит.

— Он был с Верховным жрецом в том походе, когда он только-только наткнулся на храм, — Нэйла кивнула. — Он тогда был совсем молодым послушником — он сам рассказывал. Я в библиотеке храма Жизни видела свиток, — она примолкла. — Верховный жрец храма Смерти одно время был послушником храма Жизни. Я сейчас почти уверена, что речь в том документе шла именно о нем. Мне кажется, что он смог вернуться и стать Верховным жрецом после того, как нашел-таки Забытый храм. Должно быть, там было что-то ценное для культа.

— И храм Жизни отпустил нерадивого послушника, — задумчиво проговорил Табит. — А храм Смерти без возражений принял его…

Он умолк, вслушиваясь в тишину пустыни. То, что он только что произнес, даже звучало дико. Невообразимо. А уж предположить, что подобное возможно, и вовсе было святотатством.

Послушник перебежал несколько раз между храмами безупречных и проклятых. Нарушил традиции, поступал вопреки приказам старших. А ведь непослушание — один из страшнейших грехов в глазах безупречности. Даже простому воину подобное было непростительно. А уж одному из тех, кто считался охранителем столпов безупречности… И стал этот перебежчик Верховным жрецом храма Смерти после того, как принес знание, добытое ценой непослушания и ренегатства.

— А может, крыло сфинкса доставил в долину именно он? — вдруг проговорила Нэйла.

Табит вздрогнул, отряхиваясь от раздумий.

— Верховный жрец? Из Забытого храма? — недоуменно переспросил он. — А почему не в храм Смерти?..

— Чтобы они отпустили его, — прошелестела мумия. — А храму Смерти досталось все остальное. Он нарушил все правила и законы — и стал победителем. Табит, он ведь живет больше сотни лет — это куда больше, чем отпускается обычно человеку в этом мире.

— Хочешь сказать, ему достался и секрет бессмертия?

— Бессмертие или нет — но долголетие он получил. Да и тот жрец, что рисовал Забытый храм. Он говорил, что был совсем юным мальчишкой, когда отправился в этот поход. Верховный жрец был лет на десять его старше. Он сейчас дряхлый старик…

— Как думаешь, сфинксы могли бы вернуть тебе жизнь? — Табит взглянул на мумию.

— Мою жизнь? — чуть растерянно переспросила она и задумалась. — Ты считаешь… ты считаешь, что в Забытом храме мы смогли бы узнать еще что-нибудь о сфинксах? Отыскать к ним дорогу?

— Я ведь уже совершил один невозможный поступок, — проговорил он. — Дошел до владений Смерти и вернулся обратно. Нашел тебя в храме Жизни. Почему бы теперь нам не найти сфинксов?

— Пожалуй, — ему почудилась улыбка в ее голосе. — Даже если ничего не выйдет — мы хотя бы попытаемся. Табит, я помню дорогу в Забытый храм. Но время за полночь. И тебе стоит лечь поспать.

И правда. За разговором, который начался вынужденно, незаметно пролетело полночи. А он больше суток провел без сна.

*** ***

Негромкое мелодичное пение вплелось в утренний сон, навевая светлые воспоминания. Голос Нэйлы — знакомый и родной. Табит улыбнулся во сне и тут же проснулся, рывком садясь.

Песня продолжала звучать, разносясь над песками пустыни, не успевшими нагреться после прохладной ночи. Любимая песня Нэйлы, которую она любила напевать, еще до того, как была посвящена в храме Смерти. Перед самым пробуждением Табиту почудилось на мгновение, что страшных событий — смерти Нэйлы, долгих поисков и встречи в храме Жизни с мумией, в которую превратили его возлюбленную, не было. Что все приснилось. И звучащая мелодия заставляла верить, что-то был и правда сон.

Вот только они ночевали посреди пустыни, в песках. И мелодии, выводимой любимым голосом, вторил легкий утренний ветерок и шелест песчинок — едва слышный. Если бы ничего не случилось — им двоим нечего было бы делать в пустыне. Табит тихонько поднялся, пошел на голос.

Небо едва засветлело, на востоке чуть обозначилась розовеющая полоска. Легкие перистые облачка виднелись на севере — там осталась долина Кор.

Забинтованная фигура, слишком тонкая, сидела на песке, обхватив колени руками и ссутулившись, спиной к воину, за невысоким барханом. Это она пела, чуть покачиваясь из стороны в сторону. Голос лился — пожалуй, это единственное, что осталось в ней неизменным. Если закрыть глаза, можно было представить, что это прежняя Нэйла –такая, какой он ее помнил.

Хотя — она ведь и осталась прежней. Просто ее лишили привычной жизни. А тело превратили в иссохшую фигуру, замотанную желтоватыми бинтами. Не жизнь и не смерть — жуткое подобие существования.

— Ты проснулся! — она, словно почувствовав его взгляд, обернулась. — Это хорошо. Секретный ход к Забытому храму недалеко, мы будем на месте до заката.

— До заката, — повторил Табит.

— Но внутрь мы попадем лишь завтра с утра, — в голосе Нэйлы прозвучало сожаление.

— Почему? — он удивился.

— Не стоит заходить внутрь незадолго до заката, — проговорила бывшая жрица. — Это может оказаться опасным… Ночью в храме просыпаются древние страхи. Но идти быстрее мы не можем — нам придется задержаться, чтобы разрушить за собой быстрый путь. Чтобы погоня не сумела нас настигнуть, чтобы у нас было хоть немного времени в запасе.

— Думаешь, за нами будет погоня? — Табит нахмурился — на самом деле, такая мысль беспокоила и его.

— Непременно будет, — мумия кивнула. — Ты сжег крыло сфинкса, а я исчезла из храма. Они видели, что в храме был воин Смерти. Не понадобится много времени, чтобы сообразить, как это связано. Возможно, они и потратят день на споры с Верховным жрецом в храме Смерти — но в конце концов, договорятся, и за нами погонятся и те, и эти. Верховный жрец вполне может рассказать, что я была в Забытом храме незадолго до того, как умерла. Он может догадаться, что ты тоже направишься туда! Тем более, что кроме тебя-то оказаться в храме Жизни было некому. Это он тоже прекрасно знает.

— Договорятся, — пробормотал Табит.

У Нэйлы вырвался печальный смешок.

— Я раньше тоже думала бы, что подобное невозможно, — прошелестела она. — Но за то время, что провела в храме Жизни, увидела такое, чего прежде в дурном сне не могло бы мне присниться…

Табит кивнул. Вчерашний разговор тоже хорошо ему помнился. Он почел за лучшее не расспрашивать ее о подробностях того, что же она видела в храме Жизни. Позже — возможно, когда они покинут Забытый храм. Если, конечно, им это удастся, — напомнил он себе.

А погибать теперь отчаянно не хотелось. По дороге в царство Смерти он готов был к гибели, поскольку считал — это поможет ему воссоединиться с Нэйлой, чья душа уже находится в потусторонней обители. Однако сейчас он точно знал, что это не так. Нэйла — вот она, рядом с ним, потерявшая человеческий облик. Единственное, что ей осталось — это ее дивный голос. Так что — погибнет он, и придется ему отправляться в царство Смерти без любимой. Она даже последовать за ним не сможет.

А может быть, и с ним сделают что-нибудь подобное — кто сможет поручиться, что этого не произойдет? Этим и страшны служители культа Жизни — они лишали даже надежды на посмертие. На встречу с ушедшими хотя бы за гранью. Они с Нэйлой точно окажутся разлучены навсегда, если попадут в руки преследователям.

Глава 5. Забытый храм

Небесные дороги не предназначены для тех, кто ходит по земле.

— Солнце пока не село, — проговорил Табит. — Смотри, как еще высоко! Я всего лишь осмотрюсь.

— Ты должен выйти из храма до заката, — повторила Нэйла.

— Я помню! — нетерпеливо отозвался воин. — Я не буду далеко заходить, — прибавил он мягче, заметив, как ссутулились забинтованные плечи.

Мумия, помедлив, кивнула. Неохотно отодвинулась от входа в храм. Табит прошел мимо нее, задержавшись лишь на мгновение. С благоговейным трепетом вступил под высокий свод.

Тот был сложен из обыкновенного, невзрачного на вид песчаника, без всякой резьбы и украшений. Табиту казалось странным, что храм выстроен из каменных блоков, точно обычный дом. Для храмов Смерти и Жизни в долине вытесывали ровные блоки из мрамора, украшения — из обсидиана или эбонита. Мрамор с серыми или буровато-желтыми разводами использовали при строительстве фасада храма Жизни, совершенный кипельно-белый слагал пирамидальные стены храма Смерти.

Вспомнился воину и дворец, высившийся в запредельном царстве — чистейший хрусталь, камни, каких он и не видел никогда. Не знал даже, как они называются.

Здесь же — песчаник. Стены сложены из грубо обтесанных валунов разного размера, между крупными камнями лежат камешки помельче. Все это скреплено глиняным раствором. Кое-где в швах даже крохотные соломинки видны. О том, что это — именно храм, а не хижина нищего, напоминают лишь размеры строения и знак, вытесанный прямо над входом.

Символ этот Табит видел впервые — он не был похож ни на один из тех, что украшали храмы Смерти и Жизни в долине Кор. Ничего похожего не было в письменности — ни в нынешней, ни в одном из древних языков. Народы, обитавшие в двух других долинах и оазисах, раскиданных по пустыне Хал, тоже не использовали в своих письменах ничего похожего — а уж Табит прекрасно знал все языки, бывшие в ходу среди народов пустыни!

Решив, что обдумать странность можно будет позже, воин шагнул через каменный порог. Свет внутрь проникал через небольшие квадратные окошки под самым потолком. В рассеянных лучах плясала пыль, обширный зал оставлял ощущение заброшенности и разрухи.

В глубине на возвышении виднелся каменный алтарь, вытесанный из грубой глыбы, выкрошенный временем.

Табит сделал несколько шагов, и их звук гулко разнесся под сводом храма. За спиной послышался тихий тревожный вздох Нэйлы. Табит дернул слегка плечом — он не беззащитный младенец, чтобы трястись над ним! Обернулся. Бывшая жрица отодвинулась от проема, но так и стояла напротив, глядя пристально ему вслед.

— Отойди от входа, — приказал он. — Найди безопасное место.

Взглянул, как понуро мумия поплелась прочь — и пожалел о резкости. Он никогда не позволял себе разговаривать так с Нэйлой, когда она была жива! Хотя — она ведь и теперь жива. Просто лишилась прекрасного юного тела.

Разумеется, он тревожится за нее. Потому и отправил подальше от входа в храм. Но сам-то он вовсе зашел внутрь!

Глупости. Ничего с ним не случится. До заката далеко.

Он кинул взгляд наружу. Вход был обращен прямиком на закатную сторону, так что он прекрасно видел, как спускается солнце. Он успеет выйти до того, как его край коснется горизонта. Табит вновь двинулся к каменному алтарю в глубине зала.

Часть лучей низко спустившегося светила попадала внутрь, и освещенные ими предметы окрашивались в яркий желтоватый цвет. На алтаре отражался оранжевато-желтый прямоугольник, и от этого окутывающая его синеватая тень казалась гуще. Подойдя, воин смахнул с гладкой поверхности толстый слой пыли.

Такой же песчаник, как и тот, из которого было сложено все строение.

И сюда несколько раз в год приходил Верховный жрец со служителями? Это — то самое место, ради поисков которого были принесены огромные жертвы?

Табита охватило чувство невыносимого разочарования. К чему столько жертв, к чему каждый год совершать сюда паломничества, если Верховный жрец настолько не ценит это место, что даже не отдаст приказа привести его в порядок?

Вход ничем не прикрыт, и ничто не препятствует ветру, наметающему внутрь пыль. Окна малы, свет едва проникает. Возможно, утром и днем, когда лучи падают прямо в квадратные окошки, здесь светлее. Но сейчас, когда солнце клонилось к закату, внутри было сумрачно и неприютно. Да и внутри голо — алтарь, громоздятся в углах колонны, ничего толком и не рассмотреть.

Может, конечно, это только первое помещение, куда попадаешь при входе. Возможно, Верховный жрец нарочно приказал не наводить в нем порядка, не облицовывать стен снаружи, чтобы не привлечь тех, кто может разграбить или осквернить храм.

Да, осмотреть его изнутри лучше завтра с утра. И видно будет лучше, и времени будет больше. Табит обернулся, чтобы поглядеть, где солнце. Между наливающимся краснотой диском и краем горизонта оставалось еще достаточное расстояние. Он успеет выйти — и еще останется время. Вот и отлично. Табит присел, чтобы разглядеть плитки под ногами. Как и ожидалось — ничего необычного. Все тот же песчаник, грубые швы между громадными плитами неправильной формы.

Нет, сегодня он ничего нового не увидит. Воин со вздохом поднялся. Что ж. Значит, надо запастись терпением. Не так-то и долго ждать, когда наконец откроется возможность осмотреть Забытый храм как следует.

Табит не успел сделать и шага в сторону выхода. Чуть-чуть не добравшееся до линии горизонта солнце ударило вдруг ему в глаза ослепительно ярко, заставив зажмуриться и отшатнуться обратно к алтарю. Попытался приоткрыть глаза — безуспешно. Он попытался приоткрыть их, подняв руку к лицу и прикрывшись ладонью. Это удалось с трудом — вокруг бушевал ярко-алый слепящий свет, затмевая и зал, и вход напротив.

Поняв, что попытки разглядеть что-либо окажутся неудачными — по крайней мере, пока солнце не скроется, — Табит медленно двинулся вперед наугад. Пол ровный, так что едва ли он за что-нибудь зацепится и упадет.

Ноги отчего-то оказались тяжелыми. Каждый шаг давался с большим трудом, чем предыдущий. Что-то тянуло назад — не иначе, край одежды зацепился за неровный алтарь.

Табит хотел обернуться, и его толкнуло назад, точно порывом неосязаемого ветра. Не удержавшись, он рухнул на пол. Сквозь веки просачивался все тот же слепящий свет. Воин попытался поднять руку, но та не слушалась. Пол закружился.

Воздух давил на виски, затылок, на глаза. В голове не осталось ни единой мысли. Смутно помнилось, в какой стороне остался выход. Он рванулся туда наугад — и с размаху рухнул на холодный гладко отполированный каменный пол.

Открыл глаза. Свет исчез. Нос утыкался в камень, внутри которого рассыпались мириады звезд.

— Вот так-так, — прозвучал над головой знакомый тягучий голос. — Табит, воин долины Кор! Сам явился в мои владения. Не впервые, только в этот раз не во плоти…

Он рывком вскочил на ноги. В нескольких шагах стояла Смерть — в точности такая, какой он ее запомнил. Знакомый громадный зал, украшенный невиданными камнями, возвышение в отдалении.

— Не может быть, — слова сорвались помимо воли.

— Да-да, — Смерть кивнула. — Именно так все и есть. Как же тебя угораздило, воин? Так поступиться осторожностью — и это ты-то! А ведь твоя жрица тебя предупреждала…

Она неодобрительно покачала головой.

Табит опустил голову, не зная, что сказать.

Невероятно, не укладывалось в голове — но он был мертв. И оказался там, где оказывались все души умерших — во владениях Смерти. Она сказала — не во плоти…

Он осмотрел себя, похлопал рукам по бокам. Наблюдавшая за ним Смерть рассмеялась.

— Что, не можешь поверить? — в голосе ее прозвучало сочувствие. — Еще бы — ведь ты так верно все рассчитал! Неведомые страхи появляются в Забытом храме после заката, а тебе оставалась не одна минута на то, чтобы покинуть зал. Но ты не учел, что в предзакатный миг лучи уходящего солнца попадают прямо в проем, проходя через линзу в его верхней части. И зал наполняется ими…

— Я не видел линзы, — выдавил потрясенный Табит.

Что толку спорить — это он понимал. Случившегося не вернешь. Но даже теперь он силился понять, напрягал память, пытаясь сообразить, где же допустил промашку. Смерть рассмеялась снова, качая головой.

— Не знаю уж, чем — но ты мне нравишься, смертный. Поэтому я объясню. Ты не мог видеть той линзы. Солнечные лучи прошли сквозь камень с начертанным на нем знаком. Помнишь тот знак, который показался тебе странным?..

Он понуро кивнул. Смерть заперта в своем царстве, и ей скучно. Почему бы и не поболтать с глупым, слепым, невежественным смертным, прежде чем отправить его к остальным душам, чьи надежды давно умерли с их телами?

— Это — знак короткой дороги, — мягко проговорила Смерть. — Такой же был в начале пути, которым провела тебя Нэйла к Забытому храму. Просто там он был скрыт от глаз. Ты его не заметил. Знак короткой дороги позволяет сократить расстояние. А еще он позволяет световым лучам проникать сквозь непрозрачные преграды. Он был вписан в знак сосредоточения…

— То есть — линзы, — понятливо закончил Табит. — Позволь спросить, госпожа.

— Ну, спрашивай, — она хмыкнула.

— Я умер — а значит, теперь моя душа принадлежит твоему царству, — начал он. — Но моя спутница… Нэйла — она по-прежнему находится на земле. Не живая и не мертвая. Она ведь пока что не в руках служителей храма Жизни — а значит, и не принадлежит им, — он примолк — она внимательно слушала. — Значит, пока они ее не настигли — у нее есть возможность очутиться здесь. Достаточно, чтобы то тело, что служит ей сейчас, умерло…

— Оказаться вместе, несмотря ни на что? — задумчиво протянула Смерть. — Ты ведь понимаешь, воин — если умрет в том облике, в котором сейчас находится, то и здесь она окажется такой, какой стала.

— Пускай, — Табит упрямо опустил голову.

— Хорошо, — она кивнула. — Вы окажетесь вместе. Но не здесь — не так просто. Вход в мои владения закрыты для той, на ком лежит печать Жизни. Даже если ее нынешнее тело рассыплется в прах. Я не могу предъявить на нее права. И, чтобы вы оказались вместе, я могу лишь отказаться от права на твою душу. Дать тебе отсрочку. Вы собрались идти на поиски сфинксов — что ж, в добрый путь! Только помни, воин, — она недобро прищурилась. — Третий раз я тебя из своего царства не выпущу! Не по чину мне смертных воскрешать раз за разом…

— Я понял, госпожа, — поверить, что ему дают еще один шанс, не получалось.

— О, как глаза-то загорелись! — рассмеялась Смерть. — У вас есть четыре дня. На рассвете пятого явятся служители храмов Жизни и Смерти из долины Кор. Лучше, если к тому времени там не останется даже ваших следов. Других смертельных ловушек внутри храма можешь не опасаться: не полезешь туда, куда не следует — и останешься жив. Слушай чуть чаще свою Нэйлу — то, что она потеряла красоту, не значит, что она потеряла и разум.

Последние слова вызвали стыд.

— Я тебя отпускаю не просто так, — прибавила Смерть. — Надеюсь, вы вдвоем найдете то, что ищете. Ты — упертый парень, так что, скорее всего, так и будет. Возьми мое кольцо, — она стянула с пальца перстень, украшенный грубым куском простого песчаника и надела на его палец. — Отыщи среди сфинксов Терентиуса Алое крыло. И передай ему. Скажи — чтобы помнил… он поймет. А нет — так просто пусть кольцо останется у него, — она опустила взгляд, отвернулась.

На лицо упали распущенные волосы, скрыв его. Смерть, как никогда, походила сейчас на простую смертную, терзаемую обычным для смертных волнением.

— А теперь — ступай! — в голос вернулась властность. — Помни — у вас всего четыре дня!

— Постой! — вскрикнул Табит, испугавшись, что сейчас она исчезнет. — Скажи, — он перевел дух. — Прошу, скажи правду. Ты знала?! Знала, что Нэйла окажется такой?

Смерть усмехнулась. А он внутренне сжался — неужели разозлил ее дерзостью? Но вот она слегка покачала головой.

— Нет, воин, — в голосе не было гнева — только усталость. — Не знала. Меня зовут вездесущей, и все попадает рано или поздно ко мне. Но я не могу знать всего в мире. Я не слежу за судьбами смертных, пока их души не попадают ко мне — они мне не интересны. И мой взор не проникает сквозь стены святилищ, где служат моей сопернице — Жизни. Я не знала. Лишь указала тебе, где она находится.

Ответить Табит не успел: в глазах потемнело, голова закружилась. А спустя мгновение он ощутил, что лежит на песке, и тонкие пальцы, затянутые материей, касаются его лица. А над головой слышались тихие всхлипывания.

Нэйла.

Распахнул глаза, рывком поднялся. Бывшая жрица отпрянула, испуганно вскрикнув и прижав пальцы к месту, где должен был быть рот.

Над головой раскинулось черное небо, иссеченное тремя разноцветными волнистыми полосами. Звезд в эту ночь видно не было вовсе — полосы, протянувшиеся через весь свод, затмевали их.

— Уже ночь? — удивился Табит. — Ты что, зашла внутрь, чтобы вытащить меня?! — тут же спохватился он. — Как неосторожно! А еще меня упрекала, что я туда зашел незадолго до заката.

Нэйла молчала. Если бы лицо не закрывали полностью бинты — она сейчас глядела бы на него широко раскрытыми от изумления и неверия глазами.

— Живой! — короткий радостный возглас — и она обхватила его шею руками, прижавшись.

Табит обнял в ответ. Плечи мумии чуть вздрагивали. Забинтованное тело оказалось необычайно тонким и легким, так что казалось — вот-вот рассыплется или переломится. Он вдруг вспомнил, что с момента, как они встретились, она ни разу не подходила ближе нескольких шагов. Нэйла держалась на расстоянии — видно, боялась вызвать отвращение.

— Прости, что не послушал, — повинился он, осторожно погладив ее по спине.

Нэйла чуть отстранилась и снова кинулась на шею.

— Живой, — повторила она.

— Живой, живой, — проворчал Табит, злясь сам на себя. — Нэйла! — окликнул он настойчиво. — Все-таки, зачем ты зашла следом? Это ведь было опасно!

— Я не заходила, — отозвалась она, снова отстраняясь. — Ты вышел наружу и упал, едва пройдя несколько шагов, — она всхлипнула. — Когда я подошла, ты не дышал, и сердце не билось…

— Сейчас ведь середина ночи? — спросил он, взглянув на небо.

Она кивнула.

— А вышел я… перед закатом?

— Ты не помнишь? — она слегка удивилась. — Солнце успело закатиться. Я испугалась, но тут ты вышел… и почти сразу упал.

— Она отпустила меня, — поведал Табит. — Смерть, наша владычица, — пояснил он. — Она позволила мне вернуться. Сказала, чтобы больше не совершал глупостей, — он слегка усмехнулся. — Погоня появится через четыре дня. Это сказала Смерть. Три дня у нас есть, чтобы найти сведения о сфинксах, потом нужно уходить. Возможно, нам удастся запутать следы…

— Надеешься сбить со следа Верховных жрецов Жизни и Смерти? — она покачала головой.

— Во всяком случае, нужно попытаться. Думаешь, они поймут, куда мы направляемся?

Нэйла пожала плечами.

— Ложись спать, — проговорила она после некоторого молчания. — Середина ночи… Если мы надеемся найти что-нибудь завтра в храме — нужно будет зайти пораньше.

— И пораньше выйти, — Табит хмуро кивнул. — До того, как лучи солнца попадут внутрь сквозь проем. Это они убивают — так сказала Владычица…

— Как думаешь, почему она решила помочь нам? — тихо спросила Нэйла. — В смысле… мы — обычные смертные. Двое из многих других.

— Не знаю. Тебя найти она помогла мне за то, что я сжег крыло сфинкса в храме Жизни. А сейчас… Она дала поручение к одному из сфинксов, — он взглянул на свою руку — на пальце оказалось кольцо, врученное Смертью. — Сама она сказала, что мы просто оказались… слишком настойчивыми. На нашем месте мог оказаться кто угодно из смертных. Может, когда-нибудь мы и узнаем, чего она добивалась.

— Может быть, — прошелестела Нэйла. — Ложись, — повторила она. — Мне спать не нужно, ты знаешь. Я разбужу, если что-нибудь случится.

*** ***

— К алтарю нельзя! — Нэйла ухватила его за руку. — Вход здесь, — она кивнула на сплошную стену возле проема, через который они зашли.

— Ты уверена? — Табит с сомнением оглядел неоштукатуренную каменную кладку.

А ведь он накануне подходил к алтарю! Даже пыль с него смахнул.

Бывшая жрица кивнула. Присела на корточки возле стены и принялась шарить по полу руками. Сдвинула один из камней — и кусок стены в нескольких шагах от них с легким скрежетом отъехал в сторону, открыв узкий черный проем.

— Внизу есть факелы на стенах, — проговорила Нэйла, обернувшись. — Спускаться придется в темноте. Лестница узкая, крутая, спускаться нужно осторожно. Лучше держись за стену, перил нет!

— А возле алтаря ты когда-нибудь была? — все же спросил он. — Знаешь, что за ним?

Она покачала головой.

— Мне кажется, лучше этого и не знать… Верховный жрец знает, что там, он уходил в один из проходов. Но я — простая жрица, мне запрещено было даже подходить. Это опасно… мне не сказали, чем — просто велели держаться подальше. И мы подходить не будем!

Воин хотел было заспорить — накануне он отчетливо видел, что за алтарем виднеются несколько проходов. Но вспомнил напутствие Смерти: «Слушай чуть чаще свою Нэйлу». Та была права — не стоит так отчаянно лезть на рожон. Стоит ли пустое любопытство жизни? Вот только — не получится ли так, что он из чрезмерной предосторожности упустит что-то важное?

«Вернуться можно и позже, — успокоил он себя. — Если на это времени хватит…»

Он двинулся вслед за Нэйлой, ждущей его у чернеющего провала. Мумия повернулась и первая начала спускаться. Едва он шагнул в проем — тот закрылся, погрузив их обоих в кромешную темноту. Табит подавил желание кинуться обратно — Нэйла наверняка знает, что делает. Знала, как открыть ход снаружи — знает, и как сделать это изнутри. Он, придерживаясь рукой за стену и нащупывая ногами ступеньки, стал спускаться. Звука шагов слышно не было.

Чем-то этот спуск напоминал начало давешнего путешествия в царство Смерти. Правда, стена под рукой была сухая. Да и ступени под ногами не крошились. Лестница круто заворачивалась. Воин не успел насчитать и сотни ступеней, когда спуск закончился. Нэйла сняла в темноте со стены факел, зажгла. Пламя осветило облицованный все тем же непритязательным камнем прямой коридор. Протянула Табиту.

— Лучше, если ты будешь его держать, — прошелестела она. — Мои бинты слишком сухие…

Он кивнул. А ведь крыло сфинкса подожгла именно она. Не иначе — потеряла осторожность. И он тогда не подумал об этом.

— Держись тогда подальше, — приказал отрывисто.

— Идем, — она кивнула в сторону. — Библиотека там. Я туда не заходила, но возможно, мы и найдем что-нибудь.

— А что здесь было, когда ты была здесь?..

Нэйла мимолетно оглянулась через плечо. В жесте ему почудилось удивление. Оно и понятно — за всю дорогу он так ни разу и не спросил. А здесь дал волю любопытству.

— Мы прошли тогда мимо библиотеки, — заговорила она после некоторого молчания. — один из старших жрецов просто сказал, что это — хранилище древних книг. Дальше было еще несколько закрытых помещений. В одном, нам сказали, хранилище клепсидр. Их несколько десятков, и все они до сих пор идут… В другом — еще более древние свитки и манускрипты, оставленные до появления в пустыне Хал людей. Правда, нам показали лишь библиотеку. Мы тогда дошли до самого конца коридора, до большого зала с алтарем. Верховный жрец сказал, что нужно совершить жертвоприношение… Мы пришли! — прибавила она, прервав рассказ. — Давай я дальше расскажу вечером, когда выйдем отсюда.

Табит кивнул. Свет факела осветил массивную дверь. Эбонитовые завитки чередовались с резными деревянными деталями. Дерево казалось сплошным — будто части двери были выточены из целого куска.

— Что там, внутри? — он сам не знал, что заставило его понизить голос.

— Библиотека, — так же тихо отозвалась Нэйла. — Полки, заполненные книгами, свитками… Огромная — в несколько раз больше, чем в храме Смерти. Я туда заглядывала лишь мельком.

Он кивнул. В нерешительности протянул руку. Чтобы коснуться двери, осталась самая малость. Безотчетное чувство удерживало его. Что могло скрываться внутри?..

*** ***

— Должно быть, старое защитное заклятие, оставленное на хранилище знаний еще до того, как храм нашли, — проговорила Нэйла. — Чтобы сюда не зашел тот, кому не следует. Я тоже почувствовала его, когда заглядывала — тогда я была живой, и оно действовало на меня.

Голос ее звучал виновато. Табит ощущал острый стыд. Подумать только — поддался пустому страху!

За дверью библиотеки скрывалась библиотека. Множество полок, заполненных свитками и томами. Ни оживающих при появлении незваных гостей стражей, ни ловушек.

— Один из послушников, пытавшихся заглянуть в библиотеку, убежал в другой конец коридора, — тихо поведала Нэйла. — Его едва поймали и минуты две он был, как не в себе. Визжал и брыкался. Залика упала в обморок, когда я приоткрыла дверь, — она смолкла, будто смутившись.

Утешить пытается? Вроде как — не он один оказался труслив? Она всегда безошибочно угадывала его настроение. Вот только сравнивать его, воина Смерти, с пугливыми послушниками — это уж слишком. Эдак недолго опуститься вкрай. Начать сравнивать себя с проклятыми и отверженными. Мумия сникла — не иначе, сама поняла, что сказала что-то несуразное.

А библиотека поистине огромна — стеллажи идут бесконечными рядами, не разберешь, где и заканчиваются. Здесь, должно быть, можно найти все, что угодно. Если иметь в запасе достаточно времени на поиски. У них с Нэйлой три дня.

— Ищем любые упоминания о сфинксах, — проговорил он. — Даст Смерть — мы найдем что-нибудь! — он подошел к ближайшему стеллажу и вытянул крайний фолиант со средней полки.

Принялся перелистывать. Спиной ощутил, как Нэйла растерянно и чуть обиженно глядит ему в спину забинтованными глазами. Спустя несколько секунд — невесомые шаги, которые он не столько услышал, сколько угадал.

Пошла к соседнему стеллажу, принялась просматривать свитки. Он вернулся к перелистыванию толстого тома в плотном кожаном переплете. Неплохо здесь сохранились рукописи, если эту библиотеку нашли вместе с храмом! Книга рассказывала о лекарственных растениях и способах изготовления снадобий. Запихнув фолиант обратно, бегло просмотрел все, что оставалось на полке. Книги на ней — да и на всем стеллаже — были посвящены медицине: хирургии, болезням, снадобьям и прочему.

А вот на стеллаже рядом оказались карты. Описания неизвестрных монстров и подземных миров, дорог, связывающих подземные долины, о которых Табит никогда не слышал и дальние оазисы. Он, завороженный, перелистывал страницы, забыв обо всем.

*** ***

Углубившийся в чтение Табит вздрогнул от вопля ужаса, донесшегося из дальнего конца библиотеки. Кричала Нэйла. Перепуганный, он кинулся туда, готовый ко всему: и к появлению неведомых монстров или призраков, и к тому, что их обнаружили раньше, чем они ждали.

Мумия сидела на полу, сжавшись в комок и закрыв лицо забинтованными ладонями. Острые плечи вздрагивали. Бывшая жрица чуть слышно всхлипывала. Табит растерянно огляделся.

На стене висело большое бронзовое зеркало, гладко отполированное. Странно, как оно сумело сохранить гладкость и прозрачность — в заброшенном храме за ним едва ли кто-то ухаживал. Лишь легкая дымка, чуть затемнявшая отражение, указывала, что зеркало не полировали и не протирали ежедневно.

— Ты чего? — он перевел взгляд на Нэйлу.

Присел рядом, осторожно дотронулся до плеча. Она сжалась, опустила голову ниже.

— Нэйла! — позвал по имени.

Ответа не последовало. Табит нерешительно потряс ее за плечо — раз, потом другой. Трясти сильнее боялся. Ее тело казалось на ощупь сухим, невесомым и хрупким. Под прохладными шероховатыми бинтами будто вовсе ничего не было. Может, в зеркале таилось что-то?.. Он снова окликнул ее. Ничего, только тихий плач и трясущиеся плечи. Он вгляделся в полированную бронзовую глубь. Внутри скользили смутные тени. Он выпрямился, выхватывая саблю. Другой рукой сотворил охраняющий жест.

— Выходи! — рявкнул громогласно, пальцы свободной руки складывая в жест призыва.

Зеркало осталось безответно — не иначе, таившийся внутри дух оказался силен и умел сопротивляться призыву.

Нэйла притихла, отняла от лица ладони. Табит напряженно вглядывался вглубь зеркала, ожидая нападения в любой миг.

— Ты что делаешь? — тихонько осведомилась она.

Прозвучавшее в голосе невыразимое изумление заставило его обернуться. Табит готов был поклясться, что лицо мумии выражало бы крайнее удивление, не будь оно покрыто бинтами. Зеркало ее явно не пугало.

— Что случилось? — недоуменно вопросил он, отступая от зеркала на шаг и продолжая озираться по сторонам.

— Ничего, — так же тихо отозвалась она. — Ничего такого, чтобы тебе была необходимость хвататься за оружие.

— Что тогда случилось? — недоуменно переспросил он.

— Прости, — она отвернулась. — Я не собиралась тебя пугать. Мне очень стыдно, — она смолкла на мгновение. — Это зеркало…

— Что в нем было?!

— Ничего, — повторила Нэйла. — Кроме моего отражения. В храме Жизни не было зеркал, — проговорила она. — Оказывается, одно дело — понимать, что с тобой сделали, и совсем другое — увидеть своими глазами, — она отвернулась.

Табит медленно опустил руку с кинжалом. Мумия сидела на полу, склонив голову, а он не мог найти ни единого слова утешения.

— Иди, ищи, — проговорила она. — Я тоже сейчас…

Она завозилась на полу. Правда, подняться не поднялась.

— Не спеши, — он подавил вздох. — Я, кажется, нашел книгу… пойду поищу еще в свитках, там написано, что должны быть карты.

*** ***

Нэйла пришла в себя быстрее, чем он ожидал. Молча, стараясь лишний раз не шуметь и не привлекать его внимания, тоже принялась пересматривать книги, чертежи и карты. Окликнула Табита, лишь когда пришло время уходить. А он и не заметил, как день пролетел.

— Отсюда можно выносить книги? — осведомился он на всякий случай. — Почитаю какое-то время, пока не стемнеет.

Уходить и бросать чтение не хотелось. Уж больно мало времени у них оставалось. А библиотека была огромна.

— Наверное, — она отозвалась после паузы. — Хотя я и не слышала, чтобы кто-то пытался.

Отобрав несколько томов и карт, Табит последовал за ней к выходу. Они вышли как раз незадолго до заката.

*** ***

Красная и зеленая полоски спустились вдалеке к самой земле, сгладившись и едва не совместившись в одну полосу. На юго-востоке концы их истончались, сливались и уходили за горизонт. Зато синяя раскинулась через весь небосклон прямо над головой. От плавно изгибающейся полосы вверх уходили лучи, словно светящаяся прозрачная занавеска свисала из ниоткуда над пустыней. Она освещала землю, позволяла без труда читать.

Табит перебирал свитки, увлекшись чтением. Закат давно миновал. Старые карты озадачивали — на них не было и следа пустыни Хал: она появлялась на новых, которым было меньше четырехсот лет. Между тем, по документам пустыня и дороги, проложенные между оазисами, существовали минимум тысячу лет.

Упоминания о сфинксах были смутными — точно о мифических созданиях. Если бы Табит руководствовался написанным в книгах — он счел бы, что их никогда и не было. Мало ли придумано сказок!..

Но он своими глазами видел крыло сфинкса в храме Жизни. Он своими глазами видел, как оно вспыхнуло, подожженное факелом с двух сторон! А значит, хотя бы один сфинкс, но когда-то существовал.

По синему лучистому полотну изредка пробегали волны, точно оно колыхалось, но яркая полоска, идущая по его кромке, оставалась неподвижной.

Табит разложил карты. На тех, что изображали их мир что полторы, что пять тысяч лет назад, раскинулись моря, острова и континенты. Кинул взгляд на мумию. Та сидела в отдалении на песке, обхватив колени и подняв голову вверх. Глядела на переливающуюся синюю полосу в небе не отрываясь, точно видела впервые.

— Нэйла! — окликнул он, поколебавшись.

— Я тебе нужна? — она откликнулась мгновенно.

Вскочила, подошла ближе. Уселась, стараясь держать расстояние между ним и собой.

— Взгляни, — он кивнул на разложенные карты. — Я не нашел пустыни Хал на старых картах.

— Погоди, — мумия осторожно коснулась кончиками забинтованных пальцев древнего полотна. — Сколько им лет?.. Чем их сохранили, что они настолько четкие? И папирус, и кожа должны были бы рассыпаться за такой срок…

— Мне кажется, это копии, — проговорил Табит. — Их сделали лет двести-триста назад, — он задумался. — Но это — копии настоящих карт, я уверен. Вряд ли тот, кто сделал их, собирался обмануть случайных пришельцев, которые заявились незваными.

— Верховный жрец впервые появился в Заброшенном храме лишь век или два назад, — будь она жива — непременно нахмурилась бы недоуменно, в этом он был уверен. — Кто мог сделать копии больше двухсот лет назад? Храм был занесен песком, людям, что были с жрецом, пришлось раскапывать его, — Нэйла примолкла. — Быть может, на месте пустыни было что-то другое? Долина, море? Горы или бескрайние равнины, заросшие травой, кустами и пальмами? Как оазис, только намного больше, и не лежит вокруг песок. Я прочитала в книге, что такое бывает. Правда, мне трудно это представить…

— Нет, погляди, — нетерпеливо повторил он. — Здесь нет не только пустыни, но и места, на котором она могла бы находиться. Это будто совсем разные карты. Даже на самых новых из старых карт нет намека на местность, на которой могла бы появиться пустыня.

Нэйла склонилась, разглядывая карты.

— И с датами странное, — продолжил Табит. — Пустыня Хал упоминается в событиях тысячелетней давности, а карты датируются самое раннее — четырьмя веками назад.

— Странное, — тихонько откликнулась Нэйла. — В этом храме все странно. Странное место выбрано для него. Странные обряды проводил здесь Верховный жрец, — она опустила голову. — И обстоятельства смерти странные, — прибавила тише. — Они позволили служителям Жизни сделать мумий из меня и трех моих товарок.

Сбилась на случившееся с ней. Напоминание болезненно отозвалось. Чтобы отвлечься, Табит снова принялся сравнивать карты. Где могла располагаться пустыня?.. Быть может, на одном из континентов? Или на каком-нибудь острове? А возможно, просто даты указаны намеренно неверно. Или это — даты составления копий.

Воин задумался — а что он, собственно, знал о землях за пределами пустыни? Несколько долин, подобных долине Кор, и крупных оазисов, что вели с ними торговлю. Долина среди скал на далеком краю пустыни, где находился вход в царство Смерти, и где обитали странные люди — еретики, именующие себя ее служителями. Народ, живший в городе, вырубленном в скалах, уходящем глубоко под землю. Он не слышал, чтобы кто-то пытался дойти до края пустыни. Он не мыслил до сих пор, что может быть что-то, кроме нее.

— Нэйла! — он снова окликнул ее. — Ты ведь была жрицей, вам многое рассказывали. Что находится за краем пустыни Хал?

— За краем? — голос прозвучал удивленно. — Мне кажется, в библиотеке храма Смерти об этом вообще мало что можно было найти, — она задумалась. — О пустыне и оазисах было написано много. О служителях Смерти среди других народов… О дорогах, связывающих обиталища народов пустыни. Но я не слышала, чтобы кто-то проложил дорогу к ее краю.

Он тоже о таком не слышал. Значит, этих сведений нет и среди сокровенных знаний, предназначенных только для жрецов.

— Табит! — окликнула она тихо. — Укладывайся спать. Живому человеку нельзя совсем не спать ночами. Тем более — трое суток подряд. Тебе нужен отдых.

Он неохотно кивнул. Понятно, что всех книг в библиотеке он за три дня не перечитает. Но как же не хотелось тратить время на сон, вместо того, чтобы все-таки разобраться.

Два последующих дня прошли в непрерывном поиске. Табит пересматривал одну книгу за другой — отчаянно искал хоть что-нибудь о границах пустыни Хал. Складывалось ощущение, что кроме нее, на свете ничего нет. И карты, найденные им в первый день, казались обманом. Нэйла тоже рыскала среди полок с книгами. Она настолько погрузилась в поиски, что даже столкнувшись случайно вновь с зеркалом, не обратила на это внимания. Быть может, в душе ее ожила надежда вернуть прежнюю жизнь.

Заглянули они под конец и в комнату с клепсидрами. Это была вторая половина третьего дня. От входа не было видно, где заканчивается громадное помещение. Сразу напротив дверей находилась огромная колба, внутри которой текла тонким звенящим ручейком вода. Вращались зубчатые колеса — большие, с диаметром, равным человеческому росту, и совсем крохотные. По циферблату из гладко отполированного песчаника вращались семь ажурно выкованных серебристых стрелок разной длины.

Цифр было не двенадцать, как положено, а семнадцать — и это на большом циферблате. Прямо внутри большого находились несколько мелких циферблатов, закрученных спиралью. На них количество цифр было разным — от двадцати трех до сорока двух, и тоже в середине каждого находилось по семь стрелок.

— Ты понимаешь, что это означает? — спросил наконец Табит, выйдя из оцепенения.

Нэйла покачала головой.

— Это выглядит бессмыслицей, — созналась она недоуменно. — Словно кто-то хотел подшутить, и собрал ради этого такой огромный механизм…

Вид громадной клепсидры внушал невольный трепет, а от странного вида циферблата делалось не по себе.

Человеку свойственно бояться непонятного, — напомнил себе Табит. Это было одно из первых, чему обучали будущих воинов Смерти. Возможно, несуразно громадную клепсидру, отмеряющую невесть что, поставили специально, чтобы напугать незваных пришельцев.

Кто поставил и когда — он предпочел не задумываться. Забытый храм отыскали в песках еще до рождения их с Нэйлой родителей. За восемь лет до их рождения Верховный жрец рассказал о нем в храме Смерти. Комната с клепсидрами могла быть обустроена как Верховным Жрецом, так и теми, кто выстроил когда-то этот храм.

— Идем дальше, — собственный голос прозвучал гулко.

Табит поднял факел вверх, пытаясь разглядеть потолок. Тщетно. Тот явно находился куда выше, чем мог достичь свет.

Обойдя осторожно громаду клепсидры, они двинулись дальше. Шаги еле шуршали по гладко обтесанному песчанику.

*** ***

— Солнце еще должно быть высоко, — проговорил Табит.

Оба поднимались по лестнице.

— У тебя тоже тревожное предчувствие? — тут же откликнулась Нэйла.

Воин неохотно кивнул. Воздух казался густым, точно в пустыне перед песчаной бурей. Зал оказался сумрачным — солнце еще находилось высоко, его лучи даже вскользь не попадали внутрь.

— Снаружи тоже никого нет, — тихо заметила Нэйла.

Значит, подумала о том же, о чем и он: тревожное ожидание могла вызвать опасность снаружи. Однако погони заметно не было. Снаружи доносились привычные звуки пустыни. Легкий ветерок, шелест песчинок. И тишина.

— Солнце скоро спустится ниже. Надо выходить из храма, — Табит кинул взгляд на мумию.

Та кивнула. Выглядела она сжавшейся. Что это — обоих обуял беспричинный страх, или снаружи и правда ждет опасность? А может, это ловушка храма? — осенило его. Храм держит двоих неосторожных пришельцев страхом, а когда они сообразят, в чем дело, станет поздно — солнце спустится, и оба сгорят в его лучах. Так же, как это случилось с ним три дня назад.

— Наружу! — он зашагал к выходу.

Солнце спустилось ниже — если бы они помедлили с полчаса, это оказалось бы для них фатальным. Снаружи было тихо и спокойно. Предзакатный час в пустыне. Спохватившись, оба поскорее отошли от входа.

— Неужели показалось? — удивленно проговорила мумия, осматриваясь.

И в этот момент воздух сгустился прямо перед ними. Над землей всколыхнулось марево. Табит успел отшатнуться и оттолкнуть мумию себе за спину. Та повалилась на песок. Марево уплотнилось, превратившись в висящий над песком синеватый овал. Из его центра пошла рябь, а спустя секунду изнутри раздался оглушительный вой.

Табит отскочил назад, ухватил за руку барахтающуюся в песке Нэйлу и рывком поднял. Оттянул обратно, ближе к входу в храм. Из середины овала, превратившейся в водоворот, появилось жуткое бледное лицо с закрытыми глазами.

— Жрица преобразования! — испуганно вскрикнула Нэйла. — Они умеют пронзать пространство, чтобы сократить путь!.. Я думала, в пустыне это невозможно, — в голосе зазвучало отчаяние.

«У нас ведь был еще этот день», — этого она говорить не стала.

Жрица протянула руку, не открывая глаз.

— Я их чую! — голос разнесся над головами двоих беглецов.

— Она не одна! — Табит понял, что еще несколько секунд — и из-за спины жрицы появятся преследователи. — Надо прятаться!

Схватив Нэйлу за руку, повлек к храму. Прятаться внутри на закате было чистым самоубийством. Вот только лучше уж погибнуть, чем попасть в руки тех, кто за ними гнался.

— Вниз! — выкрикнула она, кидаясь к выходу на лестницу.

Они едва успели заскочить в открывшийся проход: в зале воздух запылал пламенем. Стена сомкнулась, отрезая их от смертоносного сияния.

— Вниз, — тихо повторила Нэйла. — В комнату с клепсидрами! Я видела там охранительный знак, быть может, он и правда оградит нас от послезакатных кошмаров. Не зажигай факел! — остановила она Табита. — Огонь приманит кошмары, а так, быть может, мы успеем проскользнуть незамеченными. Пока закатное солнце пылает, они еще в полудреме…

Они на ощупь принялись спускаться. Крадучись дошли до нужной двери. Лишь закрывшись плотно изнутри, Табит позволил себе перевести дух.

Он вздрогнул, когда стукнуло огниво и брызнули искры. Затрещало пламя факела, выхватывая из тьмы громадную клепсидру, уже виденную ими.

— Идем, — Нэйла указала факелом куда-то вглубь помещения.

— Быть может, нынче мы найдем границы этой комнаты, — пробормотал Табит.

— Сначала нам нужно дойти до охранительного знака, — возразила Нэйла. — Кто знает, защитит ли он от кошмаров…

И правда. Тишину нарушал лишь треск факела, но Табиту казалось, что храм затаился и ждет чего-то. Он пошел за Нэйлой, стараясь приглушить шаги. Все осталось прежним, и в то же время неуловимо изменилось.

Неужели это страх подчинил его разум? Или снова — предчувствие? Он ведь ощутил, когда они подходили к выходу, что снаружи притаилась опасность. Он не придал этому значения, решил, что это либо страх говорит в нем, либо — ловушка.

— Вот! — нарушила тишину Нэйла, заставив его вздрогнуть. — Погляди.

По полу вокруг клепсидры вился выбитый в камне узор. В переплетениях линий отчетливо проступал охранительный знак, который жители долины Кор рисовали над входом в дома, чтобы отпугнуть беспокойных духов, беду и печаль.

Внутри узора оставалось пространство для двух людей. Возможно, им двоим удастся переждать эту ночь, стоя в круге. Преследователи едва ли сунутся в храм после заката.

Правда, вряд ли они и уйдут прочь: они видели, как беглецы скрылись внутри. И наверняка утром начнут обыскивать храм, чтобы убедиться, что двое святотатцев погибли. А значит, им придется прятаться. Возможно, и вступить в схватку. Но это — завтра. Табит шагнул внутрь охранительного круга, увлекая за собой Нэйлу.

Пол под ногами дрогнул, заскрежетал. Что это — потайной ход, о котором они не знали?! Табит сжал плечи Нэйлы.

Клепсидра отодвинется в сторону, или пол уйдет вниз, открыв подземный ход? За последние дни воин видел столько потайных ходов, что уже ко всему был готов.

Ко всему — но не к тому, что пол под ногами попросту провалится. Он едва не выпустил из рук мумию, пытаясь ухватиться за воздух. Попытка была бы бесполезной — края пролома были далеко. Обвалился огромный кусок пола. Оба они рухнули в бездну.

*** ***

Падение оказалось бесконечным.

Ожидание удара в любой момент — и падение с нарастающей скоростью, превращающееся в безостановочный полет. В ушах засвистел воздух.

— Табит, мне страшно! — вскрикнула Нэйла, вцепляясь в его руку.

Бесстрашная Нэйла, безупречная жрица Смерти. Пережившая самое страшное, что можно представить. Та самая, что не побоялась выйти против двух десятков стражников храма Жизни. Он крепко обхватил забинтованный тонкий торс, прижал к себе.

— Мы вместе, — Табит надеялся, что она слышала его за свистом ветра.

Могла и не услышать. Они находились близко друг к другу, как никогда — но слишком уж стремительным было падение. И слишком громко завывал ветер. Он крепче прижал ее к себе, и ощутил, как обвились тонкие длинные забинтованные руки вокруг шеи. Может, это последние мгновения их жизни. Но они остались вместе.

«Все в руке Смерти».

Такие простые слова, которые постоянно помнит любой житель долины Кор. То мерило, которым меряют всякий поступок, всякое слово или намерение. Рука Смерти простирается всюду, и любое порождение Жизни рано или поздно попадает туда.

Ветер растрепал бинты на теле Нэйлы, и Табит крепче ухватил мумию, невольно испугавшись, что она сейчас просто распустится на отдельные ленточки ткани. Слишком тонкое тело, казалось, вот-вот исчезнет из рук, и он изо всех сил цеплялся за него.

Тишина наступила неожиданно, в один момент. Стих бушующий ветер. Табит, открыв глаза, увидел вокруг синеватое сияние.

Они с Нэйлой летели в кромешной черноте без верха и низа, без почвы под ногами, неведомо куда. И эта чернота непостижимым образом светилась. Их тела стремительно скользили, точно по поверхности гладко отполированного, натертого жиром обсидиана. Сбоку сквозь синеватую дымку просвечивали ярко две широкие полосы — алая и ярко-зеленая.

— Что это — небесные полосы? — прошептал Табит, потрясенный догадкой.

— Мне страшно! — Нэйла уткнулась забинтованным лицом в его плечо. — Я боюсь, не могу, не хочу на это смотреть!..

— Чего боишься? — он слегка удивился.

Ответа не последовало. Нэйла сжалась, ее затрясло. Только и оставалось, что сжать ее крепче. Сам Табит страха не испытывал — только отстраненное любопытство. Это его и самого удивило. Разумеется, страх воину Смерти не подобал, и его в самом начале ученичества приучили справляться с ним. Но сейчас ему не пришлось применить ни одного из давно отработанных приемов: страха попросту не было.

Возможно, причина крылась в том, что самое страшное, что только могло произойти — уже произошло. Дальше оставалось только наблюдать и ждать.

Они с Нэйлой — все равно, что умерли для мира, в котором родились. Но по непостижимым уму смертных причинам до сих пор были живы. Находились за пределами царства Смерти.

А может, это как раз дорога к нему?! — озарило его. В священных текстах не встречалось описания пути к владениям Смерти. Никто не знал, что чувствует душа, отделившаяся от тела. Какой дорогой она уходит, и как долго ей приходится добираться до места назначения. Быть может, потому Нэйла так напугана?

Ее душе не позволили пройти этим путем, заперли в засушенном мертвом теле. Ей ведь заказан вход во владения Смерти.

«Доверяю руке твоей, Владычица, — произнес он мысленно. — Да будет воля твоя в веках».

«Дурак, — произнес в голове насмешливый голос. — Ты, помнится, никогда не был старательным молельщиком. И воле моей не доверял — чего только стоит твое появление в моем царстве! Ничем уже не могу вам помочь. Вы оба не в моей власти. Следуйте голосу разума — а дерзости вам не занимать».

Воин распахнул глаза. Что это — ему почудилось, или правда сама Смерть обратилась к нему? Что значит — ничем не может помочь?!

Они оба не в ее власти… Раз сказала — значит, так и есть. Смерть не лжет — ей не к лицу выдумка и рисовка. А что это значит — они узнают в свое время. Нет проку гадать.

Нэйла притихла — точно примирившись с будущим. Они продолжали скользить внутри яркой переливчатой синевы. Свет напоминал тончайшие синие, сиреневатые и серебристые нити, переплетающиеся между собой и тянущиеся в бесконечную даль. Нитей становилось все больше, они сжимались, скручивались вокруг двоих существ, летящих внутри небесной полосы. Та сужалась, делалась теснее. Сияние усиливалось, начинало слепить.

— Дышать… тяжело, — прошелестела мумия.

Табит едва расслышал — свет звенел все громче. Движение их ускорилось, превращаясь в падение. Звон превратился в свист. Скручивающиеся вокруг нити исчезли, и Табит, боясь потерять Нэйлу, сжал ее крепче. Бинты безжалостно трепал и рвал ветер. Вместо слепящего света вокруг них заклубились облака.

Далеко внизу блеснуло. Табит в первый миг решил, что почудилось — водяной блеск. Но не в кружке, не в колодце или широком тазу. Настоящее поле, целиком залитое водой. Поверхность слабо рябила, искристо сияя.

«Чудится. Такого не может быть!»

Невероятное водяное поле стремительно приближалось. Табит успел подумать, что это могло бы быть знаменитое подземное озеро во владениях Смерти. То самое, поглядеть на которое ему так и не довелось. Правда, он считал, что в подземном мире вода не может сверкать так ярко, будто под лучами солнца…

Он еще успел перевернуться в воздухе так, чтобы Нэйла оказалась сверху. Удар о воду на несколько мгновений оглушил. Табит инстинктивно задержал дыхание, когда над лицом сомкнулась вода. Его погрузило в плотную прохладу, закрутило. Глаза и царапины на коже защипало, точно от солевого раствора. На губах появился соленый привкус. Ощущение было, будто дна под ним нет.

Он заколотил ногами, пытаясь всплыть на поверхность. Едва не принялся грести руками, но вовремя вспомнил про Нэйлу.

Мумия повисла в руках неподвижным тяжелым грузом. Растрепанные бинты тянулись вниз. Он едва сумел вынырнуть и вытянуть ее. Нэйла не шевелилась, так что Табит перепугался.

Принялся в панике озираться, пытаясь понять, куда попал. В стороне виднелся берег. Вроде и не далеко, но как туда попасть?! Он кое-как извернулся, взвалил тяжелое, намокшее тело мумии себе на спину. Осторожно повел в стороны руками — кажется, получилось чуть-чуть продвинуться вперед. Правда, Нэйла едва не соскользнула со спины. Пришлось поправлять.

Дальше он греб ногами, придерживая пропитанную водой мумию, чтобы не свалилась и не утонула. Табит сомневался, что сумеет достать ее со дна этого невероятного, невозможного озера. А может, это не озеро, а то самое море, про которое он читал в книгах — там писали, что вода в морях соленая.

Мысль мелькнула и пропала — было не до того.

Обычный человек наверняка утонул бы. Даже если бы очутился в воде один, без намокшей и сделавшейся оттого чудовищно тяжелой мумии на руках. Известно ведь, что человек — не рыба, не змея и не лягушка, и плавать в воде не может. Не для того он предназначен. Но Табит был воином Смерти, и это помогло ему выбраться из противоестественной для человека стихии и вытащить спутницу.

Глава 6. Небесная полоса

Время стирает даже чернила с пергамента. Из книги Заветов древних.

Самой тяжелой оказалась последняя часть пути. Пришлось пробираться сначала по пояс, а затем — по колено в воде среди острых неровных мокрых и скользких камней. Хуже всего было с Нэйлой — любое его падение грозило ей непоправимым увечьем. Она и так безвольно висела, почти не подавая признаков жизни.

Выбравшись кое-как, нашел крупный, сравнительно плоский камень. Уложил на щербатую поверхность свою ношу.

Нэйла повернула голову набок, что-то захрипела. Там, где должен был быть рот, бинты провалились внутрь. Между ними пузырилось. Сами бинты представляли жалкое зрелище: растрепались и висели длинными беспорядочными мокрыми лохмотьями.

Табит беспомощно огляделся. Кругом было пустынно. Он находился на краю огромного водоема, который невозможно было охватить взглядом полностью. Гладкая поверхность синела и мерцала в солнечных лучах. По ней то и дело пробегали тени облаков. Малейший ветерок подергивал зеркальную гладь рябью. Зрелище вызывало невольный трепет.

Невероятное вместилище воды не выглядело, да и не могло быть рукотворным. Такое создать было под силу только могучим богам. Зачем уж им могла понадобиться огромная емкость с соленой водой — им одним и ведомо. Да, пожалуй, это могло быть морем из книги, описывающей невероятные места. А может, это был целый океан — здесь, должно быть, воды было собрано больше, чем могло бы найтись в целой пустыне Хал — во всех ее подземных речках и озерах, оазисах и колодцах.

Края невероятной чаши были каменистыми. Кое-где виднелись полого спускавшиеся к воде песчаные участки. За каменистыми завалами виднелись зеленые заросли. Посадки тянулись сплошной стеной — правда, издали они выглядели запущенными донельзя. Границ между посадками видно не было, будто садовники не позаботились об упорядоченности. Возможно, они тоже не рукотворные — как и эта чаша-океан.

Тучи, сквозь которые они с Нэйлой падали, разошлись, стало припекать солнце — совсем, как в долине в середине дня. Табит оглядел мумию. Попытался приподнять — конечности хрустели, не желали сгибаться.

Нет, в таком виде нести ее никуда нельзя: еще развалится или рассыплется по дороге. Бинты на лице свезлись окончательно.

Табит принялся осторожно разматывать их. Сначала — на руках, затем — на ногах и туловище. Обнажившаяся зеленовато-коричневая темная кожа в первый момент вызвала ужас и отвращение. Не по себе было глядеть на то, во что превратили тело бывшей невесты. Лицо он освободил последним.

Он даже удивился собственному спокойствию, когда увидел его без бинтов: просто череп, обтянутый все той же сморщенной темной кожей, плотно облепившей его. На месте глаз и носа — черные провалы. Вместо рта — две челюсти с зубами.

Мумия не шевелилась. Он осторожно разложил вымокшее тело так, чтобы просыхало. Бинты расправил рядом на камнях.

Что происходит с мумифицированным телом, если пропитать его насквозь соленой водой? Этого он не знал. Бинты, высыхая, становились колом, делались хрусткими. Табит задумчиво пропустил подсохший краешек одного из них через пальцы. Наматывать по новой будет сложно — тем более, что он не слишком хорошо представлял, как это делается.

— Табит! — тихий шелест вывел его из задумчивости.

Он, вздрогнув, обернулся и уставился на Нэйлу. Та пыталась приподняться на руках, сесть. Получалось не очень.

— Лежи! — всполошился он, заметив, как трескается при каждом движении кожа на предплечьях. — Нэйла, не шевелись, прошу!..

Трещины пока что были крохотными, едва заметными. И что это — так должно быть, или это следствие пребывания в соленой воде?! А что, если он вот так ее и потеряет — она расползется на кусочки прямо у него в руках?

— Что… произошло? — прошелестела она. — Я помню подземелье… клепсидру… мы провалились! Мы ведь убегали — нас нашли… А еще я помню небесную полосу…

— Да, небесная полоса была, — отозвался он.

— Мы… мы летели прямо внутри нее, — проговорила Нэйла. — Безумно… невероятно… или мне почудилось?..

— Так и было.

— Ничего не вижу… где мы? Что это плещет?

— Мы возле воды, — отозвался Табит. — Это… это огромное озеро. Большое, такое, что другого берега не видать. Как в подземных пещерах, только намного больше и под открытым небом. Огромное озеро с солью. Может быть, это море. Мы упали прямо в него. Нэйла! — окликнул он. — Ты меня слышишь?

— Слышу, — она попыталась кивнуть, и кожа на шее мгновенно потрескалась.

— Мы упали в воду с солью, — повторил Табит. — Промокли оба насквозь. Особенно ты, — прибавил он, не сдержав отчаяния. — Пришлось снять с тебя бинты — они сейчас сушатся на солнце. Ты… ты знаешь, что может произойти с тобой от соли? Может, знаешь, что можно сделать, чтобы вредное действие прошло? И как лучше вернуть бинты на место?

Повисло молчание. Табит со страхом и надеждой ждал ответа. Как удачно окажется, если мумия знает способ продлить противоестественную жизнь ее тела!..

— Я солнце вижу, — проговорила она наконец. — И тебя вижу, — прибавила погодя несколько секунд. — Табит, я ни разу не слышала, чтобы кто-то купал мумий в соленой воде. И не знаю, чем это может грозить моему временному вместилищу. Мне сейчас двигаться тяжело… но, может, это пройдет. У тебя вид встревоженный…

— Пройдет, — выдавил Табит, кивая.

Он с трудом сдержал вспышку ярости, вызванную отрешенным тоном мумии. Послушать ее — так можно подумать, ей безразлична собственная судьба! Временное вместилище — это она о своем теле?! Двигаться ей тяжело. А того, как рассыпается на кусочки, как трескается и расползается ее кожа, она, похоже, не чувствует!..

Безупречное спокойствие воина Смерти пошатнулось. Их с Нэйлой окружала неизвестность. И что предпринять — он не знал.

Мумия лежала неподвижно. Чего ждать? Попытается она подняться — и развалится. А он останется один, с грудой обломков того, что когда-то было человеческим телом. Или она распадется, когда он станет наматывать бинты заново.

В голове возникали картины одна страшнее другой. Вот он приподнимает руку, чтобы забинтовать — и та отваливается. Вот Нэйла сама пытается подняться. Перекатывается набок, темные пальцы цепляются за неровные камни… и отваливаются один за другим, обламываясь у фаланг.

Табит кинул взгляд на спутницу. Лежит неподвижно. Нужно успокоиться. Он уселся в позу для медитации, выбрал несколько мерцающих на водной поверхности бликов вдали. Сосредоточился на них.

Блики прыгали, мерцали и переливались. И это странным образом помогало усилить концентрацию. Мысли прояснялись, страх утихал.

«Все в руке Смерти».

Перед мысленным взором открылась страница Книги наставлений. Той, что становилась первой после книги сказок. С Наставлений о безупречности начиналось обучение всякого знатного юноши или девушки в долине Кор.

«Неизбежное наступит — страх бесполезен. Единственное, что может остановить тебя — это Смерть. Она — конец всего, и Она же — конечная цель всякого существования».

Табит моргнул. Блики стали золотистыми вместо серебристых. Это солнце чуть спустилось, и его лучи окрашивались понемногу золотым, а скоро — он знал — станут алыми. Мумия сидела рядом, тоже глядя на них. А он и не заметил, как она встала.

— Красиво, — протянула Нэйла, увидев, что он вынырнул из транса. — Никогда не видела столько воды…

— Больше не тяжело двигаться?

Она коротко помотала головой.

— Вот только бинты никак не наматываются, — посетовала она. — Может, у меня просто не получается самой намотать их так, чтобы прилегали плотно…

Уходить с каменистой косы ей пришлось без бинтов. Длинные полоски задубевшей от соли ткани так и остались среди камней. Вечерний ветерок трепал их, таскал вдоль воды. Мумия только замотала часть лица там, где были провалы на месте глаз и носа. Видела, как спутник болезненно морщится поневоле, когда взгляд падает на нее. Пыталась перемотать и челюсть — но полоски ткани болтались. Нэйла с Табитом направлялись к стене зеленой растительности.

— Может, это оазис? — предположила мумия. — На сады и правда не похоже… Может, бывают такие вот огромные оазисы? Мы ведь и озер таких огромных никогда не видели. Правда, оно соленое…

— Возможно. Понять бы, куда мы попали. В пустыне Хал таких оазисов точно нет.

Мумия кивнула. Оно и понятно. Какая пустыня Хал?! Это после путешествия-то по небесной полосе. Табит с некоторым нетерпением ждал наступления ночи. Он хотел увидеть расположение полос и звезд на небе. Солнце ничем не отличалось от привычного — кроме разве того, что было не таким жарким, как в пустыне.

— Странные пальмы, — подала голос Нэйла. — Ты видишь это?! У них… — она запнулась, явно не зная, как выразить то, что видели глаза. — У них кусты и стволы на стволах… вместо листьев, — наконец растерянно выговорила она.

— Скорее — сами стволы расщепленные, — поправил Табит.

Он тоже с удивлением разглядывал растительность. Листья были мелкие, куда мельче, чем на пальмах. Такие могли быть на кустах. На некоторых вовсе оказались колючки — хотя воды вблизи было предостаточно. Правда, колючки были длинные-предлинные, зеленые и густые, почти, как шерсть на верблюдах.

Оба немного опасливо вступили под густую в наступающих сумерках тень растений. Те соприкасались, переплетались в вышине отростками-стволами. Под ногами захрустел толстый слой из опавших листьев, колючек, крохотных веточек.

— Сыро, — Нэйла зябко поежилась.

Табит взглянул на нее мельком, и его тоже передернуло. Содрогание вызвал ее вид — хоть, казалось бы, и пора привыкнуть. Непривычную прохладу он ощущал и сам, но она была слабее, чем прохлада ночной пустыни. Скорее напоминала холодную сырость подземелий, через которые пришлось пробираться на пути к владениям Смерти.

Может, мумии холодно без привычных бинтов? А его плащ, как назло, потерялся, еще когда они убегали от преследователей. Не во что ее закутать.

Отростки некоторых стволов были колючими и свисали поперек дороги. Ноги цеплялись за густой кустарник, заполонивший все вокруг. Больше всего место напоминало оазис, из которого ушли люди. Или еще не пришли и не устроили поселения… Табит поморщился, заметив, что на некоторых особо цепких отросточках остаются крохотные лоскутки кожи мумии.

Пока что крохотные. Кто знает, что останется от его спутницы спустя несколько часов? Он чутко прислушивался, но слышал лишь пересвист незнакомых птиц и шуршание мелких многочисленных листьев.

Тоже странность — целые заросли, вода рядом. А жилья нет. И людей не видно и не слышно — хотя они должны быть повсюду. Правда, странные пальмы не похожи на плодовые. А кусты чем-то напоминают верблюжьи колючки или дикий кустарник на внешних склонах долины. Плодов, ягод, грядок с овощами или полей с зерном не видно. Быть может, дело в том, что поблизости лишь соленая вода?

Так ведь и дикая зелень не выросла бы так пышно, если б не было пресной. То, что людей нет — скверно. Если эти места дикие, то и колодца не найдется. И помощи не найдешь.

— Табит! — окликнула мумия. — Я слышу сырость…

— Я ее тоже слышу, — пробурчал он недовольно.

— Нет, не это! — она в нетерпении схватила его за руку и тут же, спохватившись, отдернулась. — Запах воды, как от источника! Словно где-то колодец или родник. Или ручей… И звук!

— Не слышу, — проговорил Табит, прислушавшись.

— Ты и не услышишь. Надо подойти поближе. Идем, — она полезла прямо через густой кустарник.

Табит, поминая вполголоса служителей Жизни и их родственников, праздники Жизни и службы, вломился следом. Глядеть, как она продирается сквозь колючие отростки, было невыносимо. Но что он мог поделать? Вода нужна. Хотя бы ему — после плавания в соленом растворе и целого дня на солнце горло драло, и пить хотелось невообразимо.

Им пришлось долго шагать по темнеющим зарослям после того, как выбрались из кустарника. Табит уже решил было, что Нэйле почудилось, когда он и сам услышал звонкое журчание. Ближе и ближе. И вот оба они стоят на берегу широкого ручья.

— О Смерть всемогущая, — мумия прижала ладошки к висящей кожаными складками груди. — Табит, ты когда-нибудь видел подобное?..

Потрясенный воин покачал головой. Обилие пресной воды привело его в невольный трепет. Эта была не соленой — пресной. Что ж это за место, где драгоценная вода течет прямо под ногами, и никто не селится возле нее? Либо людей в этом мире нет, либо они поистине расточительны, и не умеют ценить того, что у них есть. Или же в этом оазисе водится нечто настолько опасное, что они попросту не сумели здесь поселиться. Последняя мысль вселила тревогу.

Табит напряженно огляделся, вслушиваясь. Неведомые растения вокруг хранили безмолвие. Птицы стихли. Ветерок улегся. Не слышалось ни шагов или дыхания животных, ни чего-либо еще. Полная тишина. Только ручеек звенел так же прозрачно. Воин даже забыл о мучившей его жажде. Он привык быть терпеливым. А вот молчаливые заросли его настораживали.

Он вздрогнул, когда в глубине этого невероятного оазиса что-то тихо затрещало. Лишь прислушавшись, понял, что звук не так и незнаком: это были цикады, или что-то, их напоминавшее.

— Это ведь цикады?! — Нэйла точно подслушала его мысли.

— Похоже на то, — отозвался он, понизив голос.

— Тебе стоит попить. Я послежу…

Уходить с берега ручья не стали. Пробираться в темноте по зарослям в неведомом месте было неосторожно. Да и куда им идти? Возле ручья, по крайней мере, образовывалось небольшое свободное пространство, где они могли остановиться на ночь. Если им, конечно, удастся пережить эту ночь.

Укладываться Табит не стал. Опасно в незнакомом месте. Нэйла не заснет, но оставлять ее стеречь — неосмотрительно. Мумия может поздно заметить опасность. У бывшей жрицы нет выучки воина — пусть ее реакции и стали быстрее, а сама она — сильнее, чем при жизни.

К стрекоту цикад добавились незнакомые звуки: тихий-тихий не то звон, не то свист. Редкие резкие хриплые вскрики — не то птица, не то какой-то зверь. Уханье, посвистывания. Табит вглядывался в потемневшую стену растений. Растрепанные верхушки здешних неправильных пальм стали черными. Короткие тонкие отростки с крохотными листочками, почерневшие в наступивших сумерках, трепыхались на фоне блекло-голубого неба. Над кронами на противоположной стороне ручья появилась белесая полоска плотного тумана.

Туман поднимался, но не рассеивался. По мере того, как темнело небо, полоска подымалась выше и делалась все ярче. На ее фоне проступали очертания неровных фигур, сложенных из того же самого тумана, только чуть более темного.

— Это полосы! — прошептала Нэйла, оборачиваясь к Табиту. — Табит! Это небесные полосы, — в голосе звучало благоговейное изумление.

— Не может быть, — отозвался тот, не отрывая взгляда от удивительного явления.

Воин и сам уже понял, что туман — вовсе не туман. Но не был в состоянии поверить, что вот это — одна из тех самых небесных полос, что загорались в небе над пустыней Хал.

Белесая полоса поднималась выше над стеной растений, делалась ярче. Фигуры на ее фоне темнели, превращаясь в неправильной формы небесные тела, плывущие на ее фоне и тоже светящиеся. Двое путников, завороженные, наблюдали за изменениями на небе, позабыв и о звуках вокруг, и о возможных опасностях.

Над пустыней Хал полосы никогда не были столь широкими. Они были намного ярче, чем здесь, но всегда были тонкими, точно пряжа, протянувшаяся от горизонта к горизонту.

Здесь полоса выглядела рекой, протянувшейся по небу. Она чуть просвечивала, точно была прозрачной. Полоса наливалась желтым цветом. Это казалось странным — три небесные полосы были красной, зеленой и голубой. Желтой среди них не было. Может, это зеленая так выглядит? Прозрачность сделала ее желтой.

Правда, Табит понимал, что это не так. В зеленой полосе, которая поднималась над пустыней Хал, никогда не было такой золотистой, солнечной желтизны. А эта совершенно не отсвечивала зеленью.

Другой мир, другое небо. В небесных телах отчетливо угадывались обломки камней. Точно громадная рука зашвырнула громадные камни так высоко, что они повисли в небе. Что это — слишком низко висящие к поверхности звезды?..

А может, этот мир просто лежит куда ближе к небу, чем тот, где они с Нэйлой родились? Перед мысленным взором встала картина: небесный остров, невидимый снизу…

Нет, что за чушь! Табит тряхнул головой. Да и звезды в небе — это не только камни. Астрономы говорили — среди звезд есть и камни, летающие над миром, и солнца, подобные тому, что давало жизнь земле, только очень-очень далекие. Такие далекие, что от них доходил лишь слабый свет, тепло же терялось по пути. Говорили, что, возможно, те солнца тоже дают тепло каким-то мирам, находящимся возле них.

Но солнц видно не было. Виднелись звезды, светившие в отдалении от золотистой полосы. Некоторые созвездия даже показались ему знакомыми.

Неужели и правда небесный остров? Интересно в таком случае, велик ли он, и есть ли здесь жители. Возможно, утром удастся это узнать. Кинул взгляд на Нэйлу. Она сидела на камнях, скрестив ноги и уложив руки на коленях, словно медитировала.

Пускай. Мумии наверняка тоже нужен отдых — пусть она и говорит, что не нуждается в сне. Этот день был слишком длинным и наполненным тревогами. А для нее — еще и страхом. К тому же она промокла, лишилась бинтов, защищающих тело. Как бы все это не отразилось на ней пагубно. А вот он одну ночь может и провести, бодрствуя.

*** ***

Ящерицы оказались такими же юркими, как и в пустыне. Но показались Табиту более беспечными. Он без труда поймал три штуки. Хотел ухватить еще одну — но вспомнил, что Нэйле, в ее теперешнем виде, есть не нужно. А ему хватит и трех.

Под излишне ветвистыми пальмами валялись тонкие сухие ветки, которые наверняка должны были хорошо гореть. Далеко от берега речушки он не удалялся. Нэйла ждала его на том же месте, где они провели ночь.

Прежде чем идти дальше, следовало восстановить силы. Табит успел забыть, когда толком ел в последний раз. После завтрака стало клонить в сон.

— Мне не нужно спать, — напомнила негромко Нэйла. — Я останусь на страже. И поддержу огонь, если нужно.

Табит кинул на нее обеспокоенный взгляд — при свете дня ему показалось, что кожа мумии сильнее потрескалась. Сделалось досадно — он, воин, вынужден доверять охрану слабой женщине, бывшей жрице, на время своего сна. Сам же спит. Не он ей защита — она должна защищать его.

Вот только ничего не поделаешь. Их двое, и ему приходится время от времени спать. Чтобы восстанавливать силы и сохранять способность защищать ее. Хотя — от многого ли он ее защитил? Табит отогнал пустые мысли. Они суть порождение Жизни и ее козни. Так жизнь в его теле говорит о своем истощении — лишая его безупречности воина Смерти.

Нужен отдых. Он вытянулся на камнях, прикрыл глаза. Сосредоточился мысленно на облике Смерти. Короткая медитация — и Табит погрузился в глубокий сон.

Проснувшись, мгновенно подскочил. Солнце давно перевалило зенит. Нэйла сидела на прежнем месте в той же позе.

«Ты так и просидела?» — хотел было он спросить.

Заметил выросшую гору хвороста и несколько крупных рыбешек, разложенных на камнях. Возле берега валялась заостренная палка. Табит вспомнил, насколько быстра была мумия в драке со стражами храма Жизни. Она сумела противостоять нескольким закаленным бойцам — значит, ее реакции хватило бы и на то, чтобы поймать верткую рыбу. Она ее еще и выпотрошила, — приметил он. Выходит, позаботилась о запасе пищи на несколько дней…

А значит, они могут идти дальше. Необходимо найти хоть кого-то, кто сможет сказать, куда они попали. Табит не представлял, что это за место. А еще вымокшей мумии нужна помощь — кожа еще сильнее потрескалась, сморщилась и потемнела. И воин подозревал, что каждый день промедления для нее фатален. Временами глодали сомнения — возможно ли вообще восстановить мумифицированное тело после купания в соленой воде и хождения без бинтов?

Он набрал воды в две фляги, сложил рыбу, оставшуюся после того, как он съел одну. Река текла в направлении озера или моря, в которое они упали. Воин и мумия сошлись на том, что идти стоит против течения реки. Куда-нибудь, но она их приведет. Если есть человеческое жилье где-то поблизости — оно должно находиться возле воды, иначе и быть не может. Люди всегда селятся там, где есть вода. Даже дикие кочевники, всю жизнь бродящие по пустыне — и те бродят от колодца к колодцу и от оазиса к оазису.

Полоска камней между рекой и стеной зарослей скоро сошла на нет. Пришлось шагать между ветвистыми пальмами, продираясь сквозь кустарник, заполонивший все пространство между их изогнутыми противоестественно стволами. Тропинки видно не было, так что пришлось самим ее прокладывать.

Табиту невольно подумалось, что до человеческого жилья им далеко. Люди ни за что не допустили бы такого количества диких пальм, которые не плодоносят. Они бы не позволили кустарнику заполонить все. Вместо бесполезных колючек росли бы овощи и цветы.

Мысли вновь вернулись к загадке: как могло выйти, что столь богатый водой и живностью оазис пуст и безлюден? Здесь должно стоять великое множество шатров и каменных или глиняных домов, звучать голоса. Что это — люди равнодушны к сокровищам, что находятся у них в руках? Или их выгнало что-то настолько страшное, что даже близость обильной речки с чистой водой не заставила их остаться? Но до сих пор безвестный страх никак не давал о себе знать.

Воин шагал, прокладывая себе дорогу. Нэйла время от времени убегала далеко в сторону, чтобы осмотреться. Табит неохотно согласился с ее вылазками.

Опасно отпускать ее одну. Но она не так беспомощна, как была бы в человеческом облике. У мумии отменный слух, обоняние, и бегает она намного быстрее его, закаленного воина. Да и силы у нее едва ли меньше. Нэйла носилась стремительной тенью, скользя среди стволов. Даже кусты, казалось, не успевали зацепить ее. Только сухая кожа делалась все более истрепанной, и кое-где под ней виднелось иссохшее, черное мясо.

Но прекращение беготни мало чем помогло бы. Им в любом случае приходилось идти вперед. И он, Табит, не мог оградить бывшую невесту от разрушительного действия окружающего мира. Все, что он мог — это позаботиться о ее безопасности, пока они не найдут тех, кто сумеет им помочь.

— Нашла что-нибудь? — полюбопытствовал он, когда она вернулась в очередной раз.

— Пусто! — отозвалась мумия. — Никого и ничего. Зато здесь множество птиц. Я смогу поймать какую-нибудь, если понадобится!

— Пока не стоит, — сдержанно отозвался Табит.

Кажется, его ответ ее расстроил. Бывшая жрица изо всех сил пыталась быть полезной. А его грыз стыд, что слабая женщина охраняет его сон и охотится для него. К тому же он подозревал, что ее разведывательные вылазки вглубь зарослей так ничего и не дадут. А вот уверенности, что она не попадет в когти какого-нибудь бесшумного хищника, не было.

«Почаще слушай свою Нэйлу. Может, она и потеряла былую красоту — но не разум!»

Быть может. Но это место было незнакомым для нее — так же, как и для него. А она вела себя так, словно прожила здесь не один год.

— Табит! — серая тень вылетела из кустов и замерла прямо напротив него.

Речка в этом месте стала вдвое уже, чем была, и оказалась далеко внизу — заросли поднялись на холм в три с лишним человеческих роста. Табит застыл, испуганно глядя на мумию. Не сразу понял, что она не звала на помощь — торопилась поделиться какой-то находкой.

— Там, в зарослях, заброшенный храм! Над входом — знаки и Смерти, и Жизни…

Воин, не отрываясь, глядел на разорванное острой веткой до кости плечо. Нэйла, похоже, ничего не заметила в спешке.

— Ты на куски развалишься через день-другой, самое большее, — тихо проговорил он. — Нэйла, ты сама говорила, что вход во владения Смерти тебе заказан! Что я стану делать, когда у меня на руках вместо тебя окажется горстка праха?! — он перевел дыхание, увидев, как она поникла. — Ты уверена, что храм заброшен? — устало прибавил он. — Идем, посмотрим. Только иди за мной — ты цепляешься за кусты и не замечаешь.

Она смущенно отступила к нему за спину, пытаясь приладить кусок кожи на разодранное плечо. Табит принялся карабкаться в сторону, которую она указала.

— Ты уверена, что храм заброшенный? — он сам не заметил, как повторяется.

— Уверена! В Забытом храме мы бываем раз или два в год. Но его раскопали, очистили от песка. Камни, что шатались или были потрескавшимися, заменили или отремонтировали. Внутри прибрано. Этот же рассыпается. Камни крошатся. Здание заросло со всех сторон. На стенах снаружи — мох, как в подземельях, и трава. Все заплела дикая лоза.

— Значит, все-таки что-то выгнало их, — проговорил он.

— Кого? — в голосе Нэйлы послышалось удивление.

— Люди, — отозвался он. — Здесь ведь должны были жить люди — столько воды рядом! Можно разводить сады, поля, огороды…

— А здесь никого нет, — проговорила она, поняв. — А если есть храм — значит, и люди были!

— Да. Никто бы не ушел по доброй воле из такого места. Посмотри, земля под ногами влажная! Ее даже не нужно орошать. Не придется рыть каналы.

— Здесь, по-моему, каналов никогда и не было…

— Потому и не было! — воскликнул воин. — Зачем нужны каналы, когда почва увлажняется сама собой, как в подземельях? И влажная почва, и вода с рыбой, и воздух, и солнечный свет. Удивительный, сказочный изобильный край! А они ушли, — он смолк, остановившись в нескольких шагах от приземистого небольшого строения.

Первым чувством было недоверие — как могла бывшая жрица принять за храм такое строение? Это, скорее, был дом бедняка — низкий, тесный, без окон, с узкими прощелинами, в которые наверняка не попадал свет. Или дом для нескольких бедняцких семей — для одной семьи он был бы чересчур велик, нищим такое не по карману. Да, так мог бы выглядеть барак для самых бедных из черных рабочих. Забытый храм — и тот выглядел более внушительно.

Лишь обойдя строение, он понял: они вышли с боковой стороны, что вросла в склон больше, чем наполовину. Основание неведомого храма находилось куда ниже, чем тот кусок стены, что они увидели первой.

Воину с мумией пришлось перебраться через небольшой холм с глинистыми склонами и спуститься в ложбину между возвышенностями. Снизу полуразрушенное строение казалось куда внушительнее, чем при взгляде сбоку. Камни, складывавшие его, растрескались, позеленели, поросли мхом и гибкими извивающимися лозами. Но разрушительное действие времени не сумело скрыть основательности постройки.

Ко входу вели высокие, широкие ступеньки, словно бы предназначавшиеся для великанов. Колонн не было, зато над простым прямоугольным проемом, ведущим в темноту, нависал рельефный, сколотый частично с левого краю карниз. Посередине его, удивительно сохранившиеся для такого ветхого строения, были искусно вырезаны знаки Жизни и Смерти, переплетенные между собой. Слились в единую фигуру, оставшись тем не менее, отчетливо узнаваемыми.

Табит сглотнул, глядя на святотатственный барельеф. Неслыханное дело, чтобы символы двух противоборствующих начал мира помещали даже близко друг к другу. А здесь они оказались не просто на одном барельефе, но еще и переплетенными, слитыми между собой. Чья извращенная фантазия породила это чудовищное сочетание?

— Совсем, как я, — тихонько проговорила Нэйла.

— Что?..

— Мумия — это и жизнь, и смерть, соединенные внутри одного тела. Ни то, ни другое. И в то же время — то, и другое одновременно.

— Кощунство, — зло выплюнул Табит и смолк.

Покосился на Нэйлу. Она не казалась расстроенной его словами — удивительно, он научился определять ее настроение по бесформенной поверхности бинтов. Она не считает кощунством то, что с ней сотворили? Или, напротив, согласна с ним?

— Если здесь жили святотатцы, — проговорила бывшая жрица. — Те, кому не кажется безумием соединить живое и мертвое. Раз так — они и с мумификацией должны быть знакомы. Возможно, где-то поблизости мы сумеем найти их потомков?

— Возможно, те сохранили знания предков, и умеют мумифицировать? — догадался Табит. — И сумеют помочь тебе…

Мумия кивнула.

— Соленая вода проникла слишком глубоко в ткани. Я чувствую, что кожа и слои под ней потеряли прочность. Они стали одновременно и мягче, и менее эластичными. Поэтому я постоянно цепляюсь за ветки и оставляю на них ошметки собственного тела. Вначале это было не слишком заметно. Но сейчас, чем дальше, тем сильнее я начинаю опасаться, что и впрямь рассыплюсь на куски. Боюсь, завтра-послезавтра и суставы станут хуже слушаться.

— Нэйла! — голос Табита сел. — А что происходит с мумиями, когда их тела приходят в негодность? Ты говорила, что вход во владения Смерти тебе заказан…

— Не знаю, — она беспомощно пожала плечами. — Я знаю лишь, что на мне лежит печать Жизни. И с этой печатью душа не попадет в царство мертвых. Одни говорят — не доберется, другие — что слуги Смерти не пропустят. Но куда денется душа, если это тело разрушится — я не знаю. Я не слышала о мумиях, которые обратились бы в прах. Мы, мумии, мало разговаривали между собой, — она задумалась. — Я не знаю, ни для чего нас создали. Ни бывало ли уже, чтобы тело одной из созданных мумий уничтожили или повредили. Мы ведь очень прочны…

— И получить повреждения в храме Жизни могли лишь, подвергнувшись наказанию, — Табит кивнул.

— Вот только мумии никогда не нарушали правил. Не бывало, чтобы мумия ослушалась. Мы все очень боялись. Нам никто не угрожал — но наша жизнь проходила в постоянном страхе. Я порой думаю, что мы, мумии, сами себя боялись, — у нее вырвался смешок.

Самих себя. А еще, возможно, того, что они уже не в руке Смерти — мысль пришла Табиту неожиданно. Жители долины Кор привыкли думать, что все в руке Смерти. И жизнь каждого человека — тоже. И это давало незримую поддержку душам в минуты трудностей или горя. Нэйла — верная служительница Смерти — эту поддержку потеряла.

Он тряхнул головой. Жизнь и Смерть — что за чудовищный культ здесь правил? Кого они приносили в жертву, на что надеялись? Храм заброшен.

А если нет? Быть может, как и Забытый храм в пустыне Хал, он изредка встречает тех, кто приходит сюда? Или он лишь ждет своего Верховного жреца?

— Мы не зайдем? — чуть удивленно спросила мумия.

— Он пуст, — отозвался воин.

— Вижу… но, может, не так и пуст, как кажется на первый взгляд? Табит! — окликнула она, увидев, что он поворачивается, чтобы идти обратно. — Может, мы и найдем людей. Но кто сказал, что они помогут нам? Нам нечего предложить им. А здесь — их храм.

Воин остановился в задумчивости.

— И на что ты рассчитываешь? — спросил он наконец.

— Не знаю, — мумия опустила голову. — Просто мне кажется — нам следует зайти внутрь.

— Интуиция, — проговорил Табит. — А моя молчит. Вот только стоит ли верить интуиции мумий? — он задумался.

«Почаще слушай свою Нэйлу»…

— Идем! — он решительно шагнул к высоким грубо вытесанным ступеням.

— Ты так просто согласился? — изумилась она.

Табит обернулся. Точно впервые увидев, пристально оглядел тощее зеленовато-коричневое тело с изодранной местами кожей и проступающими ребрами. С двумя свисающими вниз пустыми кожаными мешочками на месте груди. А ведь она полностью обнажена — он лишь сейчас это понял. Из-под небрежно намотанных бинтов виднелся подбородок…

Нэйла явно не ждала, что он согласится с ее доводами. Быстрое согласие ее удивило. И насторожило.

— Я тоже не знаю, как будет лучше, — проговорил воин. — Но людей еще надо найти. А храм — вот он. Возможно, и здесь окажется своя библиотека, — он с сомнением оглядел ветхое строение.

«Если и оставались здесь на хранение когда-то свитки или книги — сырость их уничтожила».

Не стоит спешить с выводами. Наружное впечатление бывает обманчиво — ему ли, побывавшему в Забытом храме, этого не знать? Возможно, внутри это строение окажется куда просторнее и суше, чем выглядит теперь.

Высота ступени была выше человеческого колена, так что взбираться было неудобно. Ему пришлось поддерживать мумию под руку. Ощущение было странным — сухая кожа на ощупь казалась древним пересушенным пергаментом. Она несколько раз касалась его плеча или руки кончиками пальцев — но тогда они были плотно забинтованы. Бинты казались второй кожей.

Сейчас же… Табит украдкой оглядывал иссохшее обнаженное тело. На берегу соленого озера Нэйла обмотала лицо бинтами, чтобы ему не приходилось видеть провалы на месте глаз, носа и рта. Но не озаботилась тем, чтобы прикрыть голую грудь, от которой ничего не осталось или бедра. Что это — природная стыдливость покинула ее, когда она стала мумией? Или она не считает больше свое тело женским телом?

— Кажется, будто строили для великанов, — проговорила Нэйла. — Сложно себе представить, чтобы сюда могла зайти торжественная процессия…

— Может, они сюда и не заходили никогда? — предположил Табит. — Это в храме Смерти проводили в праздники церемонии. Служители Жизни себя подобным не обременяли. Может, если этот… храм принадлежит и служителям Жизни тоже, здесь и не проводили церемоний и шествий?

— Возможно, — откликнулась она, карабкаясь на последнюю ступеньку.

Оба замерли перед распахнувшимся перед ними черным провалом, из которого тянуло сыростью подземелий.

— Здесь даже воздух мокрый, — проворчал Табит. — Точно пропитан водой! Мне кажется, даже в подземельях такого не было.

— Те подземелья находились под пустыней, — проговорила Нэйла. — А этот оазис слишком огромен… Настолько, что вода сумела пропитать здесь все насквозь. Сухой ветер не доходит сюда, к его сердцу.

«Да бывают ли здесь вообще сухие ветра».

— Погоди! — Табит спешно спрыгнул со ступеней. — Постой на крыльце. Я забыл факел!

Он спешно принялся карабкаться по склону — помнил, что наверху росли несколько пальм со смолистыми стволами. У него не было с собой ни масла, ни ткани, чтобы обмотать ветки. Да и сухой древесина не будет. Но, возможно, от тонкой лучины и будет какой-то прок.

Конечно, оружие воина Смерти не годилось для рубки толстых стволов. Это было орудие воздаяния и защиты. Но ничего не поделаешь. Одно хорошо — Смерть сказала, вручая ему саблю, что та никогда больше не затупится.

Он выбрал растение потоньше, чем остальные. Должно быть, эта пальма с колючими отростками была самой молодой из небольшой группы таких же. Несколько взмахов саблей — и молоденькая пальмочка лежит у его ног. Вскоре Табит уже спускался к входу в храм с охапкой неровно нарубленной лучины, прилаженной за спину.

Нэйла ждала, усевшись у порога в позу для медитаций. Он легко вспрыгнул по ступеням на высокое крыльцо. Вытянул из охапки одну лучину, поджег.

— Погоди, — остановил он поднявшуюся мумию. — Я сначала загляну…

Он, вытянув руку с лучиной вперед, замер у порога. Слабое пламя осветило каменный растрескавшийся пол. Стен видно не было — помещение на первый взгляд казалось просторным. Табит замялся, с удивлением признав в глубине собственной души страх, удерживающий его от следующего шага. Он, безупречный воин Смерти, страшился таящейся впереди неизвестности.

«Встретив страх — не дави его. Страх — твой друг. Спроси, о чем он хочет рассказать».

Ну, это-то и так понятно. О том, что он идет, не зная и не видя, что ждет его. В сопровождении дорогого сердцу существа. Мелькнула мысль — приказать, чтобы Нэйла ждала его у входа. Табит отогнал ее — мало ли, что за опасность может грозить бывшей жрице снаружи, пока его нет?

Внутри оказалось куда просторнее, чем можно было предположить. Табит поднял лучину высоко, насколько мог, однако потолка увидеть не удалось. Стены тоже терялись во мраке. Оставалось идти вперед. Нэйла держалась кончиками пальцев за край его безрукавки.

Звук его шагов по каменному полу гулко разносился вокруг. Шаги Нэйлы слегка шелестели.

— Мне кажется, или снаружи это здание выглядело меньше? — голос мумии разнесся эхом.

— Похоже на то, — отозвался воин. — Меня это уже не удивляет.

Горящая лучина освещала пространство на пару шагов вокруг. Дальше таилась неизвестность. Еще ярко светился прямоугольный проем входа. Правда, свет из него не столько освещал внутренность помещения, сколько слепил при взгляде в его сторону. Судя по гулкому эху — зал был пуст и просторен. Оставалось только шагать вперед.

— Нэйла! — окликнул он. — Ты что-нибудь видишь?

— Немногое, — прошелестела она. — Снаружи стены не пропускают взгляд — я видела только состарившийся камень. Они не позволяют проникнуть внутрь так же, как и стены Забытого храма. Сейчас я вижу просторный зал. Пустой. Ни алтаря, ни колонн, ни чего-то еще внутри. Зал, каждая стена — шагов сорок в длину. Потолок высоко, снаружи помещение кажется ниже. Сходится куполом… пол ровный, гладкий, будто из одной обтесанной плиты. Под нами, очень глубоко, я вижу еще одно пустое помещение, а под ним — еще одно, едва просматривается. Но как туда попасть — не понимаю. Подземного хода или лестницы я не вижу. И напротив, — она помолчала. — За стеной есть еще один зал.

— Точно так же — никакого хода туда, — догадливо предположил Табит.

— Да. Но тот зал похож на зеркальное отражение этого. Как будто стена — это зеркало, — она примолкла на несколько секунд. — Странное ощущение. И тот зал сейчас не пуст.

— Там люди?!

— Там идет ритуал, — голос мумии звучал задумчиво. — Мы несли в Забытый храм цветы, — проговорила она. — Живые цветы — мы должны были сохранить их свежими на протяжении всего пути. Чтобы принести в жертву на алтаре Забытого храма.

— Жертвы приносят жизнепоклонники, — ошарашено пробормотал Табит. — И еретики… те, что живут в самом отдаленном уголке пустыни.

— В Забытом храме мы приносили в жертву цветы. Сжигали на алтаре. Их пеплом мазали всем присутствующим лица. А они, — мумия кивнула на невидимую впотьмах стену, — приносят в жертву детей. Младенцев. Совсем крохотных. Мажут их кровью себе лица…

Табита передернуло. Голос мумии, когда она говорила об этом, звучал равнодушно. Даже больше, чем обычно. Слишком бесстрастно — как будто все чувства замерли у нее внутри от увиденного.

— А они не могут нас увидеть? — спохватился он.

— Не могут, — она покачала головой. — Так мне кажется. — Они не знают, что за ними кто-то может наблюдать. Сейчас я думаю — быть может, и за нами в Забытом храме…, а может, и в самом храме Смерти точно так же кто-то мог наблюдать. Видеть, как проходят служения. Я смотрю будто на нарисованную картину, которая ожила. Будто стена — это окно в другой мир. Непроницаемое…

— А… в храме Жизни тоже приносили в жертву людей? — тихо спросил он, помолчав.

— Говорят — да. Сама я не видела. Но другие мумии говорили — такое бывает, хоть и редко. Раз в несколько лет. Одна старая, наполовину развалившаяся мумия рассказывала — иногда приносили в жертву и их. Нас, — она помолчала. — Это звучало дико. И рассказы, как мумий наказывали — никогда ни одна мумия не нарушила запрета — так говорили они все. Кроме той, истрепанной, самой старой. Она говорила, что была совсем девочкой, когда стала… такой. Ей не исполнилось четырнадцати. В это сложно было поверить.

Табит замер, когда прямо перед ним выросла стена из дикого камня. Неровная, из плохо вытесанных плит разного размера, скверно подогнанных и осыпающихся.

— Вот здесь, — прошептала мумия и осеклась.

— Что? — Табиту поневоле сделалось жутко, когда она умолкла.

— Смерть всемогущая, — прошептала Нэйла. — Младенцы на жертвенном алтаре — достаточно тошнотворно, — темная кожа ниже небрежно намотанных бинтов наморщилась, будто мумия пыталась скривиться. — Я подумала, что ведь принесение в жертву цветов мало чем отличалось. Только тем, что цветы — не дети…, а сейчас они привели в зал, — она смолкла, пристально уставившись в стену.

Воин поневоле затаил дыхание. Мумия молчала, и это пугало. Он, сдерживая нетерпение, ждал, когда она продолжит. Она вглядывалась во что-то, невидимое ему, приникнув едва не к самой стене. Еле слышный вскрик заставил его вздрогнуть. Табит дернулся, а в следующую секунду стену перед ним рассекла тонкая трещина, из которой хлынул ослепительный свет.

Он отшатнулся, одной рукой отодвигая мумиюсебе за спину, а второй хватаясь за рукоять сабли.

— Нет! — Нэйла вывернулась, снова шагнула к стене. — Они убегают! — торопливо прошептала она.

Пленники, которых привели, — непостижимым образом понял он. Сумели открыть мистический переход, вроде того, через который они с Нэйлой сбежали из храма Жизни. Свет слепил, заставлял жмуриться. Табиту казалось, что он, точно ветер, пытается отнести его назад, сбить с ног.

— Сюда! — крикнула Нэйла, шагая вперед. — Идите сюда! — и вдруг шагнула прямо в поток ослепительных лучей.

— Нэйла! — Табит дернулся было за ней и замер — он ничего не видел.

Однако спустя несколько секунд Нэйла появилась снова, ведя за собой три неясные фигуры. Те доверчиво шагали за мумией, почти такие же тонкие, как она. Может, тоже мумии?..

Нет, — это Табит понял, когда проход, разверзшийся в стене, резко захлопнулся, оставив их всех в темноте.

Присутствие троих сбежавших от жертвоприношения выдавало тяжелое дыхание. Просто женщины. Стройные — должно быть, совсем молодые девушки.

— К выходу! — Нэйла ухватила его за руку, потянула к выходу. — Надо бежать — скоро появятся стражники! Они не потерпят, что их жертвы так просто ускользнули!

В этом она была права. Пришлось возвращаться к выходу — благо, прямоугольник так и светился дневным светом. Одна из спасенных вдруг кинулась назад с неясным воплем. Табит не стал вслушиваться — просто дернул ее назад, закинул на плечо и пошел к выходу. Несколько секунд — и вот уже все они, щурясь от дневного света, стоят на высоком крыльце перед входом.

Сочетание слепящих солнечных лучей и оглушивших их звуков зарослей произвело ошарашивающее впечатление. Табит неожиданно для себя понял, что с того самого момента, как они зашли в храм, снаружи не донеслось ни звука. А ведь проем оставался открытым!

Девушка на его плече забилась, вырываясь и жалобно вопя, и он встряхнул ее. Две другие озирались, точно так же, как и он, пытаясь привыкнуть к свету после темноты. Они и правда оказались совсем юными, почти девочками.

— Идем! — возглас мумии прозвучал взволнованно.

— Слышишь что-нибудь? — отрывисто спросил Табит.

— Нет, — она мотнула головой с окончательно растрепавшимися бинтами. — Но ведь и внутри ничего снаружи не было слышно, — она спешно соскочила по ступеням — он поразился быстроте и легкости ее движений.

— Мумия! — испуганный возглас вырвался еще у одной из девушек.

Табит едва успел ухватить глупое создание за шиворот — она не успела заскочить обратно.

— Вниз! — рыкнул он. — Эта мумия тебя вывела оттуда, — он принялся спускаться, волоча ее за собой.

Третья, благо, бегать не стала. Молча пошла следом, хоть лицо и побледнело при виде Нэйлы. Мумия шагала куда-то в противоположную от ручья сторону, вглубь зарослей. Табиту волей-неволей приходилось идти следом. Несостоявшаяся жертва, которую он тащил за руку, вырвалась и пошла рядом сама.

Нэйла уверенно перебиралась через заросли, взгорья, переходила овраги — точно знала, куда идет. Дойдя до русла высохшего ручейка, повернула вверх по течению. Запутать следы, — понял воин. Разумно. На влажной глинистой почве следы оставались отчетливые. Здесь их не заметет песком, как в пустыне. Правда, от следопытов, читающих следы аур в эфире, это не убережет.

Когда спустя несколько сотен шагов русло сделалось сырым, Нэйла кивнула ему и двум их спутницам, чтобы прошли выше. Сама остановилась, повернувшись лицом в ту сторону, откуда они пришли. Сложила потрескавшиеся ладошки, и между ними заклубился бледно-желтый свет.

Клубок света рос, уплотняясь. Когда он сделался размером с небольшой кокос, мумия выпустила его, точно мячик. Тот запрыгал вниз по руслу, оставляя растрепанные лохмотья света, которые впитывались в камни.

— Ты замела следы, — проговорил пораженно Табит.

Он изумленно глядел на сухие камни. Ему приходилось слышать о том, что мумии умеют растворять следы аур, выжигать их с того места, где прошли живые существа, но видел такое впервые.

— Здесь следопыты собьются с пути в первый раз, — проговорила Нэйла. — Точнее — внизу, там, где мы вступили в русло ручья. Идем дальше! До заката мы доберемся до родника. Напьемся и наберем воды. К темноте — успеем подняться к перевалу, — она кивнула на гору, возвышавшуюся прямо перед ними. — Удобные места — всюду вода, — прибавила она задумчиво.

— Куда вы нас ведете? — подала голос та, что пыталась сбежать, увидев Нэйлу на свету.

Вид у нее по-прежнему был испуганный, голос дрожал.

— Для начала — куда подальше оттуда, где нас всех могут найти, — проговорила мумия. — Дальше видно будет. Мы сами здесь ничего еще не знаем. Но возвращаться к реке не стоит, — прибавила она.

— Отпусти, — висевшая на плече Табита девушка похлопала его по спине — осторожно, и голос звучал тихо. — Отпусти, я сама пойду…

До перевала они немного не дошли. Нэйла, сбегав наверх, вернулась. Сказала, что там слишком ветрено, а укрытия нет. Пришлось остановиться на ночлег. Из сухой травы и веток росшего вокруг кустарника развели костер, выкопав небольшую яму. Поужинали рыбой. Скудно, но лучше, чем ничего.

Нэйла уселась в стороне от костра, чтобы не зацепило случайной искрой. Кожа на ней вконец истрепалась. Висела тонкими сухими лохмотьями.

Спасенные девушки, поев, разговорились. На мумию по-прежнему поглядывали с опаской, но уже без откровенного ужаса. Нэйла сидела, сосредоточенно перематывая бинты на голове — беготня их растрепала. Есть ей было не нужно.

*** ***

— Амрита была ее сестрой, — проговорила Нилам, кивнув на молчаливую товарку — ту, которую Табиту пришлось волоком выносить из храма. — Они были близнецами.

Табит переглянулся с Нэйлой. Оба они знали, что родственная связь между близнецами — самая близкая среди связей между кровными родственниками. Понятно теперь, отчего девушка сидела притихшая, точно пришибленная. За всю дорогу она не проронила ни слова, после того, как пошла своими ногами.

— Что это было за место? То, откуда вы сбежали? — спросил Табит. — Мы… то есть — она, — он кивнул на мумию, — видела, как вас привели, — он смолк, вопросительно взглянул на нее.

Он-то не видел, куда привели беглянок! Он знал о происходящем лишь со слов Нэйлы.

— Это Амрита открыла переход, — сообщила третья, назвавшаяся Канти. — Нам она сказала идти вперед, а сама не успела, — она смолкла.

Над горами поднималась знакомая желтая полоса, проявившая куски небесных камней, не видимых днем.

— Скажи, Нилам, а небо всегда такое? — полюбопытствовал Табит. — Я имею в виду — ты привыкла к такому небу?

— Конечно, нет, — в ее голосе прозвучало легкое раздражение. — Мы ведь очутились на другом конце мира! Камни все незнакомые.

— Но полоска желтая? — подала голос Нэйла, придвигаясь немного к компании. — Такая же, как эта? — она указала на небо.

— Не такая же, а эта и есть, — девушка вроде как чуть удивилась. — А какая еще полоска может быть в небе? Это ведь — Большая Желтая полоса! Дорога богов, — прибавила она. — Только не говорите, что вы этого не знаете! Какие еще полосы могут быть в небе?! — в голосе ее прозвучал страх.

— Никаких, — поспешил успокоить ее Табит. — Просто — откуда нам знать, откуда вы родом?

Безупречность не приемлет лжи, но это — малая ложь во благо. Быть может, он когда-нибудь и скажет правду доверчивой девушке. О том, что там, где он родился, ночью в небо поднимаются три полосы. И желтой среди них нет. А может, и не расскажет никогда — вон, как у нее глаза расширились от испуга.

— Прошу, расскажи о Большой Желтой полосе, — попросила Нэйла.

Девушка дернулась при шелестящем звуке ее голоса. Вопросительно глянула на Табита.

— Да, я тоже прошу, — он спешно кивнул.

— Хорошо, — девушка неуверенно кивнула. — Желтая дорога… она предназначена для небожителей. Для тех, кто находится выше нашего мира. Они ходят по ней то в одну, то в другую сторону, но пути и цели их неведомы живущим. Они редко показываются в мире, для простого человека увидеть небожителя — огромная честь. Обычно они показываются тем, кому намерены дать поручение.

— Желтую дорогу построили из стекла, — вступила в разговор молчавшая до сих пор Лата, потерявшая сестру. — Для этого стекла брали тончайший песок с берегов реки Мадхави, что протекает в провинции А.

«Где?»

Табит удержал рвущийся с языка вопрос. Он и так озадачил их, спрашивая о небе и полосах в нем. Не стоит выдавать, что ему ничего не известно об их мире.

— Река, — проговорила тихо Нэйла. — Она широкая?..

— Ты не слышала о реке Мадхави? — Нилам нахмурилась. — Да откуда вы оба родом?!

— Я же мумия, ты сама видишь, — Нэйла опередила Табита, который лихорадочно искал оправдание. — Я ничего не помню о том, что слышала при жизни.

— А я не понимаю, как может мумия находиться в одной компании с людьми, — в голосе девушки прозвучали резкие нотки. — Как такое могло произойти? И что ты ищешь у нас, людей?!

— Ответов на свои вопросы, — бывшая жрица выпрямилась. — Может, я и стала мумией…

— Стала! — резко выкрикнула Нилам, вскакивая на ноги. — И ты не сохранила ничего человеческого! Не надо говорить, будто ты помнишь свои человеческие чувства, или у тебя что-то осталось. Может, ты и была живой женщиной. Но ты стала мумией! Ты — мумия! — она обвиняюще ткнула пальцем в Нэйлу.

Та невольно съежилась — похоже, ее изумила вспышка негодования. Если бы у мумии остались человеческие глаза — сейчас она с изумлением глядела бы на девушку.

— Нилам! — окликнул Табит. — Это не нужно, — мягко проговорил он. — Нэйла — моя спутница. И это ее и мое дело, отчего мумия и человек путешествуют вместе. Наши цели с ней сейчас совпадают. И нам проще держаться вместе. Понимаешь?..

— Не понимаю, — поникнув, созналась та. — Но я попытаюсь понять, честно.

— Ночь уже, — подала голос Лата. — Желтая полоса прямо над головой…

— Пора спать, — Табит кивнул. — Я останусь караулить.

Девушки не заставили себя упрашивать — улеглись. Ни одна не задала вопроса об очередности бодрствования. Возможно, они просто слишком устали. Шутка ли — их троих едва не принесли в жертву. Одна навсегда потеряла сестру в жутком месте.

— Ложись тоже, — прошелестела Нэйла, когда все три заснули. — Тебе тоже нужен сон. А я вижу в темноте, и мне не нужно спать.

— А говорят они на языке Соленого оазиса, — сообщил Табит.

— Я заметила. Правда, произношение странное. Ложись, Табит, — повторила она. — Ты — не мумия. И если не будешь спать — обессилеешь.

Она была права. Вопросов осталось слишком много. А самое скверное — половину из них не задашь. Это выдаст, что оба они — и Табит, и Нэйла — не из этого мира. И насторожит их новых спутниц. А они на многое могли бы пролить свет.

Глава 7. Спуск с перевала

Жизнь рисует на сыпучем песке. Смерть стирает ее рисунки ветром.

Табит открыл глаза и вздрогнул: рядом, в нескольких шагах от него, спала Нэйла.

Золотистые косы растрепались, губы приоткрыты. Сон был беспокойный — она то и дело вздрагивала, всхлипывала во сне. Лоб хмурился.

Сердце на мгновение сбилось с ритма. Его невеста, живая, в точности такая, как прежде!..

Несколько секунд понадобилось, чтобы понять: это не Нэйла, это одна из спасенных накануне девушек, Нилам. Странно — он лишь сейчас заметил, насколько она похожа лицом на Нэйлу — какой та была прежде. Даже имена созвучны.

И тут же прошиб холодный пот: а где сама-то Нэйла?! Вскочил на ноги, озираясь по сторонам. Мумии видно не было. Ушла ночью? Но куда?..

Внизу, вдалеке, там, откуда они пришли, расстилалась бескрайняя равнина тумана. Казалось, облака легли на землю. Такую картину Табит видел впервые в жизни. Между бескрайним облачным простором и подножием горы, на которую они поднялись, расстилался бескрайний зеленый оазис.

Ни единого пятнышка желтого песка. Ни кусочка пустыни. Полоса зелени — и поля облаков. Табит невольно замер, глядя на них.

— Завораживает, верно? — прошелестело сзади знакомо.

Вздрогнув, обернулся. Нэйла. Голова плотно обмотана бинтами — видимо, старалась, перематывая аккуратно. Кое-где видны на краях ткани потеки смолы. Похоже, пыталась скрепить полоски, чтобы не рассыпались.

— Ты где была?!

— На той стороне, — она кивнула себе за спину. — Солнце уже поднимается. Мы, получается, на западном склоне горы.

И правда — позади поблекшее небо чуть зарозовело. Впереди, над туманными полями, оно оставалось сумрачным. Табит направился к перевалу — хотелось взглянуть, что на той стороне. Двигаться так же стремительно, как мумия, он не умел. На подъем ему понадобилась почти четверть часа.

Солнце за это время успело подняться над горизонтом, осветить убегающие вниз склоны, поросшие густой травой, золотистым светом. Яркие цветы, раскиданные тут и там, превращали склон в пестрое полотно.

Внизу не было зарослей пальм, таких, как на западе. Склоны внизу делались все более пологими, превращаясь в холмистые поля. Вдалеке виднелись темнеющие полоски зарослей, за ними — нечто, похожее на скопления человеческого жилья.

— Люди, — проговорил Табит и задумался.

— Идти ли к ним? — понятливо заметила мумия. — Хороший вопрос…

— Идти, — не задумываясь, отруби Табит. — В любом случае. Только тебе с ними, — он кивнул за спину, — придется остаться в укрытии. Мало ли, что может произойти.

Он снова задумался. Произойти могло все, что угодно. Он мог попасть в плен или оказаться убитым. Кто знает, что на уме у местных поселян? Получится, что он оставит троих спасенных девчонок на попечение мумии — такой же юной девушки в недавнем прошлом. Да, она быстра и сильна. Но она — не закаленный воин. Да и состояние ее тела ухудшается. В дневном свете кожа казалась потемневшей сильнее, чем накануне.

— Нам придется идти, — Нэйла точно угадала его сомнения. — Внизу, среди зелени, рыщут два отряда воинов. Ищут нас. Пока что они не нашли направления. Кажется, кто-то из них отыскал место, где мы выбрались на берег.

— Ты и это видишь? — Табит заинтересованно взглянул на нее.

— Я не могу быть уверена, — отозвалась Нэйла. — Ощущения… они странные, я никогда не знала таких прежде. Когда кто-то натыкается на твой след — это как щекотка. Беспокойная, зарождающаяся где-то в пятках и сжимающая ребра. Там, где когда-то было сердце…

Не человек. Нэйла давно — не человек. Да, кажется порой, что в ней осталось много человеческого — грусть, горечь, сожаление, усталость, страх. Но на деле — слишком мало. Разве что воспоминания о человеческих чувствах и привязанностях. Сожаление об утраченном — человеческом теле, красоте. Быть может, тень воспоминания об их любви. Тень былой привязанности, тоска по ней.

Табит вспомнил, как злился бесстрастности мумии, говорящей о временном вместилище ее души. Ее равнодушие показалось ему недопустимым, противоестественным.

Сейчас он понял — это было противоестественно для человека. Для мумии же это было в порядке вещей. Даже если она сама этого не понимала. Возможно, просто не задумывалась.

Позади растворялось облачное поле — видимо, потеплело, и туман таял. Под серо-белыми клубами тут и там появлялись окошки сияющих бликов. Часть облаков в одном месте растворилась полностью, оставив лишь тонкую прозрачную пелену над водной гладью.

Да это ж тот самый водоем, в который привела их с Нэйлой небесная полоса! — осенило Табита. Вон, в отдалении и речка виднеется, возле которой они ночевали. Это ведь начинается всего третий день их в этом мире. А кажется — прошло много больше.

— Скорее всего, они порыщут по берегу и уберутся к себе, — проговорила мумия. — Им здесь немного не по себе. Не то чего-то опасаются, не то эти места им чужие. По большей части они крутятся возле берега моря, — она кивнула на открывающуюся синюю гладь. — Но могут и направиться сюда.

Воин, не отрывая взгляда от водоема вдали, кивнул. Тот очистился от облаков еще не весь, но уже становилось понятно — он необъятен, как пустыня. Как можно с вершины горного кольца, окружающего долину Кор, глядеть на бескрайние пески — так они сейчас с седловины перевала глядели на бескрайнюю водную гладь.

— Воды поблизости нет, — проговорила мумия, вернув его к действительности. — Нам придется спуститься, чтобы найти ее. Это будет после полудня. Смотри! — она указала куда-то вниз и в сторону, на подножие сбегавшего вниз склона.

— Ничего не вижу, — сознался Табит.

— Это ничего, — она едва заметно кивнула. — Просто там — лощина, и зелень становится гуще. Насколько я поняла — там может оказаться вода. В этих местах влага всегда скапливается в низинах, скрытых от солнечных лучей.

— Как и у нас, — заметил воин.

— Да… вода всегда течет туда, где низко — так нас учили. Этот мир мне кажется порождением безумной фантазии, — созналась она. — Столько воды!

— Да, на это можно глядеть бесконечно, — согласился Табит. — Пока не умрешь от жажды, — он криво усмехнулся, и ему ответил шелестящий смешок мумии.

Он с легким удивлением взглянул на нее. До сих пор Нэйла не проявляла веселья. Была либо задумчива, либо печальна, либо сосредоточена. Иногда — напугана. Но весела — нет. Оно и понятно — чему в ее состоянии веселиться? Табит поразился, насколько сейчас забинтованное, тощее существо, покрытое зеленовато-коричневой кожей, напомнило ему прежнюю Нэйлу.

— Проснулись, — проговорила она с легким сожалением. — Наши спутницы.

Он кивнул. Проснулись — это хорошо. Можно выходить. Едва ли кто-то из девушек захочет вернуться туда, откуда пришлось бежать, а значит, им пятерым пока что по пути. По дороге нужно будет попытаться разговорить их — возможно, удастся узнать что-нибудь об этом мире.

Спустившись, обнаружили встревоженных девушек — те, проснувшись и не обнаружив Табита и мумии, всполошились.

Слова о том, что до воды придется идти чуть больше половины дня, обескуражили всех троих. Табит с легким удивлением глядел на вытянувшиеся лица. К этому моменту все они успели подняться к седловине перевала.

— Это что же, и умыться нельзя? — растерянно вопросила Нилам.

— Когда дойдем до воды, — повторил Табит. — Это случится уже сегодня! А пока можете попить немного — у меня осталось немного воды во фляге.

— Сегодня — значит, сегодня, — та понуро кивнула. — Хорошо хоть, не завтра! — она не сдержала вздоха.

— Перед выходом можно сделать по паре глотков воды, — попыталась утешить Нэйла.

— Хорошо тебе говорить! — фыркнула с негодованием Нилам. — Ты-то не мучаешься от жажды! Ты — мумия, у тебя никаких желаний не осталось.

Табит бросил на мумию встревоженный взгляд. Та выглядела равнодушной. Но он-то знал, что это — лишь видимость. Бинты на лице — отличный способ скрыть чувства. Одно желание у мумии сохранилось точно — она до сих пор надеялась стать снова человеком. И это было единственным, что заставляло ее двигаться.

— Идем! — позвал он и первым начал спускаться с горы. — Чем быстрее спустимся — тем быстрее найдем воду. И еду.

Девушки волей-неволей зашагали следом. Нэйла спустя несколько шагов обогнала Табита — стремительность мумии позволяла ей намного опередить четверых спутников. Табит хотел ее окликнуть — но она сама замедлила шаг. Видимо, ей просто было неуютно шагать рядом со спасенными девушками. Слишком явной была их враждебность по отношению к ней. Табит приостановился, поджидая отставших спутниц.

— Ты ведь так и не рассказала, откуда вы родом, и что с вами произошло, — напомнил он Нилам, оказавшейся ближе всех.

— Ладно уж, — буркнула та. — Все равно идти далеко, я расскажу.

*** ***

Землю Панг составляют семнадцать провинций.

Восемнадцатая провинция — Ойк — единственная лежит по другую сторону реки Мадхави. Это самая широкая река мира, она течет с запада на восток, и никто не знает, где берет она свое начало, и куда впадает. Ее бурные воды невозможно пересечь, так что никто из семнадцати провинций никогда не бывал на той стороне. Говорят, там обитают боги и другие небожители. Жителям же семнадцати провинций туда ход заказан.

Большая Желтая небесная дорога вымощена желтым стеклом. Только по правому берегу реки Мадхави лежит такой тонкий, чистый песок, из которого изготавливают прочнейшее и прозрачнейшее стекло. Окрашивают его в золотистый цвет пыльцой цветов, которые растут только по правой стороне реки Мадхави.

Гладко отполированные золотистые плиты укладывают вплотную друг к другу, так, чтобы не оставалось между ними ни малейшего зазора. Начало Большой Желтой дороги лежит в дальнем краю провинции А, в седловине между двумя глинистыми холмами, не имеющими названия. Никто из смертных не посмел дать имя двум холмам, на которых не растет ничто, которые обходят и животные, и насекомые. Над ними не пролетают даже птицы и стрекозы. И оттуда ведет в небо дорога.

Лежащие на дороге камни упали на нее с неба. Стеклянные плиты настолько прочны, что ни одна из них не шелохнется, сколь бы большой камень ни рухнул на дорогу.

По этому пути небожители переходят из одного мира в другой. А миров этих, как говорят писания, — великое множество. Только перемещаться между мирами недоступно простым смертным. Они могут лишь глядеть по ночам на желтую полосу в небе.

Выше и ниже по течению реки, по обе стороны от провинции Ойк, лежат бескрайние непроходимые леса. Их окутывает вечный туман. В глубине лесов лежат небольшие круглые озера, глубокие настолько, что невозможно достичь их дна. В эти озера смотрятся туманные сфинксы, как в зеркало. А если в такое озеро посмотрится кто-нибудь из смертных — он навеки потеряет в этом озере душу.

Говорят, что мумии появляются именно так: человек, поглядев в лесное зеркало, теряет душу и превращается в существо — не живое и не мертвое. Не принадлежащее ни одному из миров. Правда, говорят разное: одни — что мумия это человек, потерявший душу. Другие — что это сама заблудшая душа, принявшая форму того, что противно и Жизни, и Смерти.

Провинция Ойк отделена от земли Панг рекой, так, что никто из семнадцати провинций не может перебраться туда. Но там тоже живут люди. Они ловят рыбу и обрабатывают землю. Среди них живут мастера, которые берут песок с берега и переплавляют, изготавливая удивительное золотистое стекло. Большая часть этого стекла идет на изготовление плиток для небесной дороги.

Великая честь и радость — родиться в провинции Ойк. Оказаться же мастером стеклянных плиток — высшая ступень, которой можно достичь. Мастера гордятся тем, что сами небожители доверяют им выстлать их дорогу.

Есть среди людей и охотники. Свои дома они строят совсем рядом с лесом, особняком от земледельцев, ремесленников и рыбаков. К домам охотников боятся подходить близко, считается, что все они — колдуны. Умеют говорить на языке зверей и деревьев, знаются с лесными духами. Потому как — чем еще объяснить, что духи леса беспрепятственно пропускают их каждый раз через свои владения, позволяя забрать добычу? Охотники приносят мясо дичи и диковинные шкуры, целебные лесные травы и кору.

Провинциями земли Панг управляют князья. Жители чтут Кахармана — владыку равновесия, вершителя справедливости. И Ильзиду — дарящую плодородие. Дважды в год — весной, перед началом засева полей, и осенью, после сбора урожая, ей приносят жертвы. Устраивают служения и праздники. Приносят плоды и хлеб, мед и вино.

К владыке равновесия не принято приходит с дарами. Дар — это подкуп, так учит справедливый Кахарман. Покупать справедливость — преступление, заслуживающее кары.

Человеческие жертвы принимает Зиннат — великий разрушитель, супруг Ильзиды, дарящей плодородие. Он ведает уничтожением и распадом, приносит смерть и запустение. Владыка тлена и повелитель битв — грозный бог, гнева которого боится каждый житель земли Панг. Когда приходит за своей данью Зиннат — все живое гибнет. Поэтому ему приносят обильные жертвы круглый год, чтобы не было несчастий и неурожаев.

Зиннат всегда должен быть сыт — иначе он проголодается и сам пойдет к людям. Его корм — не только плоды, хлеб и мясо. Он питается страхом и кровью живых существ.

Жители четырех прибрежных провинций кормятся ловлей рыбы. Река Мадхави необычайно богата ею.

В самой западной провинции, что граничит с горами на западе, разводят удивительных тонкорунных коз с розоватой и золотистой шерстью. Ткани из этой шерсти носят только самые богатые и знатные люди — семьи князей и их приближенные. Эта провинция — самая богатая, а люди там всегда сыты и веселы.

В юго-западной провинции половина жителей — охотники. В этой провинции много лесов, кустарник и деревья так и норовят заполонить поля и пастбища. Пастухов там мало, а их ремесло тяжело и опасно: их стада постоянно прореживают дикие лесные звери. Им постоянно приходится быть начеку. С ними ходят собаки — наполовину собаки, а наполовину — волки. Свирепые звери, верные лишь своим хозяевам. Но уж им они преданы беззаветно, и готовы умереть за них.

Восточные провинции — это бескрайние поля и жирные пастбища с тучными стадами. Там тоже живут беззаботно — люди не ведают ни голода, ни страха перед дикими животными.

А на юго-востоке земли Панг добывают удивительные камни. Говорят, эти камни — звезды, упавшие на землю. Еще говорят, что это — свет звезд, запертый в земле. Они сверкают, точно солнце и звезды, точно блики на волнах реки Мадхави в жаркий летний полдень. Они стоят очень дорого.

В юго-восточной провинции никогда не выпадает снег. Даже в самую холодную зиму там зеленеет трава. Правда, поля в зиму там все равно не засевают. Слишком холодно и сыро, а снега, который мог бы укрыть землю, нет.

Но зато зима там короче, чем где бы то ни было. И летом снимают по два урожая. А еще там растут диковинные растения, необычайные и удивительные. Здесь выращивают розы, что возят потом во все провинции, украшая ими дома князей и вельмож. Пальмы…

*** ***

— Ты когда-нибудь видел пальмы, житель закатной земли?..

— Я видел пальмы, — помолчав, ответил Табит.

«А вот снег, о котором ты толкуешь, мне не знаком», — он не решился произнести это вслух.

Рассказы о том, что с неба падало что-то, накрывавшее землю, казались ему зловещими, вызывали перед глазами пугающие картины. Как это должно было выглядеть? Громадное покрывало, размером с целую провинцию — это, должно быть, что-то вроде долины или оазиса, — падало сверху, накрывая собою поля, дома, людей… Нилам говорила об этом спокойно, как о чем-то обыденном. Возможно, она просто привыкла, и не знала, что бывает как-то иначе.

И что такое — зима? Холодная… вероятно, это время, когда на земле становится холодно. Как под землей. Холодно и сыро. Возможно, это происходит из-за того самого снега, что накрывает собой целые селения и поля. Шутка ли — громадное покрывало!..

Оно, должно быть, закрывает свет солнца. Спросить бы, как они живут в то время, когда это покрывало лежит на земле! И почему никто никогда не пытался его убрать? Или пытался…

Слишком много вопросов.

— Если на северном берегу никто и никогда не бывал — откуда известно, что там находится, и кто там живет? — спросил он вместо этого.

— Говорят, когда-то два берега реки соединял мост, — вступила в разговор Канти. — Мост, вымощенный плитами из золотистого стекла. Но потом мост разрушили. Потому что не могут смертные ходит по плитам, предназначенным для небожителей. Это кощунство!

— Хм. Разве обязательно было мостить мост этими плитами, раз уж они священны? — слегка удивилась Нэйла.

«Можно ведь было построить мост и из чего-нибудь другого».

Табит и сам хотел об этом спросить. Зря Нэйла поторопилась. Брови Нилам сошлись на переносице, да и две ее товарки переглянулись с недовольным видом. Им явно не понравилось, что мумия вступила в разговор.

А ведь Нилам невообразимо напоминала Нэйлу, когда та была жива. Те же золотистые косы, такие же тонкие, благородные черты лица. Та же непримиримость, когда дело касалось святотатства или просто недостаточного почтения к святыням.

— Это легенда, — скупо уронила Нилам. — Слишком давно все было. Мы не знаем, почему не построили новый мост. О таких попытках нет никаких свидетельств. Возможно, боги не допустили — решили, что северный берег будет их вотчиной. Возможно, никакого моста никогда и не было. И люди с южного берега никогда не бывали в провинции Ойк, а только слышали рассказы тех, кто иногда приходит оттуда.

— Откуда? — ошарашено переспросила мумия.

— С северного берега?! — Табит задал вопрос почти одновременно с ней.

— Жители провинции Ойк иногда приходят к нам, — Нилам кивнула. — Как они пересекают реку — никто не знает. Возможно, есть какой-то секрет, что их лодки не тонут. А может, просто боги им помогают, когда они пересекают волны Мадхави. Быть может, с той стороны можно добраться к нам и не утонуть, а назад — никак. Мой отец строит плоты. Я слышала от него о течениях… возможно, течения помогают переплыть оттуда к нам, но не пускают обратно. В конце концов, никто из тех, кто переехал, даже не попытался вернуться назад.

— Так они изгнанники, — вырвалось у Нэйлы. — Или беглецы!

Нилам резко развернулась к ней. Во взгляде вспыхнул гнев — мумия отпрянула от неожиданности.

«Да что ж ты лезешь и лезешь в разговор!» — эти слова так и повисли в воздухе. Нилам их не произнесла. Взглянула мельком на Табита — и вроде как немного успокоилась.

— Никто из них не говорил, будто его выгнали или пришлось бежать самому, — проговорила девушка. — Так что это — просто твоя выдум… твое предположение.

Мумия вроде как смутилась — сложно было понять по забинтованному лицу. Голова опустилась, плечи поникли. Табит с трудом подавил всколыхнувшуюся злость. Неужели так сложно не влезать в разговор! Она ведь прекрасно видит, насколько раздражает ее присутствие троих спасенных девушек. А ведь им о многом еще стоит расспросить их.

— Да, это просто мое предположение, — отозвалась Нэйла.

Нилам поежилась при звуке ее голоса.

— Скажи, Нилам, — мумия подняла голову. — Если жертвы Зиннату — необходимость, почему вы четверо сбежали?

Сложно было не признать справедливость. Даже невзирая на недовольство.

— Мы, — Нилам смешалась. — Это была подтасовка, — проговорила она после заминки. — Очередь наших семей прошла два года назад! Нас не должны были избрать. Но жребий пал на нас, — она опустила голову. — Это было несправедливо! И незаконно… Если бы пришла наша очередь — мы пошли бы на алтарь безропотно. Но жрецам-распределителям заплатили. Ах, знали бы служители вершителя справедливости Кахармана!..

— Очередь? — вроде как удивилась мумия.

— Конечно! Я же сказала — Зиннат не должен оставаться голодным! Жертвы должны быть постоянными, иначе он сам явится за тем, что принадлежит ему по праву. И возьмет он намного больше. Человеческие жертвы нужны не так и часто. И семьи провинции могут приносить их по очереди, не опасаясь, что чей-либо род прервется. Но два года назад забрали мою младшую сестру. А в этот раз — меня. И подруг… это было несправедливо! Я знаю — пришла очередь нескольких семей, в которых была невеста одного купца из Добо — западной провинции. Ее любимая сестра и подруги. Ее он выкупил, а их — наверное, она его об этом попросила. И тогда забрали нас… да, наши семьи могли бы пожаловаться потом жрецам Кахармана. И того купца и глав семей, согласившихся на преступление, наказали бы. Назначили бы штраф.

— Но вы четверо уже были бы мертвы, — закончил Табит.

Нилам кивнула, понурилась. Ее подруги тоже выглядели опечаленными. Оно и понятно — одна из них все-таки осталась, не успела бежать.

— Я не знаю, откуда Амрита могла знать про этот проход, — подала голос молчаливая Лата. — Наш род никогда не имел родства с жрецами и служителями. Мы — простые земледельцы. Наши предки много поколений владеют садом. Не таким и большим. Мы — не самые богатые люди в провинции.

— Да и вообще — если бы кто рассказал мне, что может быть переход куда-то за пределы земли Панг, я бы не поверила! — встряла Канти.

Ее подруги согласно закивали.

— И еще, — прибавила Нилам. — Да, нас выбрали несправедливо. Но… мы бы, возможно, приняли то, что нас ждало. Мы считали, что нас ждет смерть на алтаре.

— Но вас ждала участь страшнее, — тихо проговорила Нэйла. — Я видела…

Повисло молчание. На лице Нилам отразилась борьба чувств. С одной стороны — ее тронуло сочувствие Нэйлы. С другой — оно не могло примирить ее с мумией.

*** ***

— Скажи, а это наречие для тебя — родное? — осведомился-таки Табит у шагавшей рядом Нилам. — Ты странно произносишь слова.

— Это ты странно произносишь слова, — фыркнула девушка.

— Я изучал этот язык в числе других, — сознался воин. — Но мне нечасто приходилось разговаривать на нем. И все равно — ты произносишь слова не совсем так, как… те, с кем мне приходилось говорить на нем, — выкрутился он.

— Ага. Понятно, — она покивала.

Не поверила. Или решила, что он слишком уж смутно и непонятно выражается. Поняла, что что-то скрывает. Сложно было бы не заметить. Все-таки он — воин Смерти, а не один из жрецов-дипломатов. Он привык молчать и выполнять приказы, защищать и наблюдать. А не вести мудреные разговоры, околичностями выведывая сведения или убеждая в чем-либо собеседника.

Ну, ничего. Ему пока что и не нужно ни в чем ее убеждать или уговаривать. Троим девушкам некуда идти, и потому они следуют за воином и мумией. По сути, они лишились родины и близких. Путь домой заказан.

— Земля Панг, — проговорил он. — Я ведь верно понял — она отделена от других земель мира? По соседству с вами никого нет?

«Так же, как и пустыня Хал».

Нилам вроде как удивилась. На лице проступило недоумение, светлые брови сошлись на переносице. Должно быть, никогда не задумывалась о таком.

— Землю Панг составляют семнадцать провинций, — повторила она. — Земля Панг — это и есть земля мира.

Женщина.

Дело женщины, назначенное ей самой природой — хранить очаг и продолжать жизнь. Ни один мужчина не способен на это. Но удивительный дар, которым была наделена каждая женщина, имел темную оборотную сторону: это невежество и узость взгляда.

Взгляд женщины обращен на то, что важно для нее — очаг, дом, родная земля, дети. То, за что она в ответе перед миром и богами. Она не вглядывается в горизонт, задаваясь вопросом — что там? Ее задача — беречь то, что есть, но не бежать искать то, чего не видно. И эта задача отнимает все ее душевные и физические силы. Нилам сказали, что земля — это семнадцать провинций. И она так и привыкла думать.

— Вот сейчас ты находишься в мире, над которым тянется Большая Желтая дорога, — мягко начал он. — Но ты — не в земле Панг. Не в одной из семнадцати провинций. И даже не в восемнадцатой — Ойк, куда ход людям заказан. И все же здесь есть люди. Значит, они живут и за пределами земли Панг!

— Это я и сама вижу, — буркнула она недовольно. — Но я ни разу не слышала, чтобы кто-то уходил из земли Панг. Или приходил невесть откуда. Люди иногда убегали из одной провинции в другую… я как-то слышала историю о безумце, который пытался плести, будто он пришел из какой-то неведомой земли. Но то был беглый раб, убивший хозяина и его семью, вор и фальшивомонетчик. Он наврал в надежде, что его не будут судить, а может, признают сумасшедшим, и просто повесят.

— Понятно, — Табит покивал. — И что, никто и никогда, даже из провинций на окраине, не пытался узнать, что лежит дальше? За пределами ваших провинций?

— Окраинные провинции расширяются, когда освобождают очередной участок от леса, — неохотно пояснила Нилам. — Но уходить в дикие дремучие леса, зная почти наверняка, что-либо утонешь в болоте, либо попадешься в зубы хищникам, либо сгинешь в туманном озере? Только безумец пойдет на такое. Даже тот раб, которому грозило наказание за все его злодеяния, — и тот даже не подумал скрываться в диких лесах. Люди еще могли бы ему поверить. А дикие земли — верная смерть в мучениях! Умереть вдали от родины — значит обречь свою душу на вечные бесприютные скитания. Никто на такое не пойдет. Даже безумец, нарушивший закон.

Леса — те самые зеленые скопления деревьев. Оазисы. Здесь они, судя по всему, считались чем-то опасным и непригодным для жизни — вроде песков пустыни. Табит не вполне понимал это. В пустыне нет воды — там не может жить что-то живое. Не может расти пшеница и пастись козы. Верблюды — и те могут выжить не во всех частях пустыни Хал.

Видно, люди здесь просто не знают, что такое, когда нет воды. Они привыкли к изобилию, сделались ленивы и трусливы. И благодатная зелень им кажется средоточием враждебной силы.

Что ж, одна загадка получила свое объяснение. Вот почему вблизи речушки нет жилья — люди боятся леса. Скопления сотен и тысяч деревьев — так называют ветвистые пальмы, у которых вместо крон — заросли кустарника на верхушках.

— Значит, сказать — находимся мы сейчас к западу или к востоку от земли Панг — ты вряд ли сможешь, — с сожалением заметил Табит.

— Наверное, к западу, — неуверенно проговорила Нилам. — На востоке река Мадхави впадает в Туманное море. Никто не знает, как далеко оно простирается, и никто никогда не пытался отплыть от его берегов. Некоторые смельчаки иногда доходили до него по берегу реки и возвращались так же обратно, — она с вызовом взглянула на него.

Это она о его словах насчет окраин провинций, — понял Табит.

— У берегов этого моря любая лодка разобьется о скалы и отмели, которые тянутся далеко вглубь. В пещерах и расщелинах, невидимых с поверхности, водятся невиданные чудовища, опрокидывающие лодки и утаскивающие людей, чтобы съесть их. Над морем постоянно стоит туман, который никогда не расходится. Он только может стать реже или сгуститься так, что, находясь в нем, невозможно разглядеть даже того, что находится в паре ладоней перед тобой. Иногда этот туман становится ядовитым, выедает людям глаза и заставляет их кашлять без остановки.

— А это не могло быть то самое Туманное море? — озарило Табита. — Ну, то, что мы видели с перевала? Это ведь было море, так?..

— Конечно, море, что же еще? — Нилам удивилась.

Ну да, для нее, наверное, странно, что кто-то может не знать, как выглядит море. И вообще узнать всего несколько дней назад о том, что существует такая вещь, как море. Вот только это море осталось на западе…

— Туманное море лежит к востоку от земли Панг! — девушка точно прочла его мысли. — Хотя… если мы оказались на берегу, который находится по другую сторону моря, — задумчиво проговорила она. — Там никто не бывал, но если есть море, у него должен быть и второй берег, верно?..

— Наверное, — Табит пожал плечами. — Тебе лучше знать.

И задумался. Море — это как пустыня. Только пустыня — это пески, а море — вода. Много воды, неизмеримо много. Столько же, сколько и песка в пустыне. И просторы такие же бескрайние. Если бы человек мог ходить по воде, как по песку, то он легко мог бы заблудиться среди волн, как среди барханов.

У пустыни Хал есть край — она окружена высокими непроходимыми скалами. Никто никогда не пытался пересечь их. Мало кто и исхитрялся достигнуть края пустыни.

— Ты все расспрашиваешь, — проговорила Нилам после недолгого молчания. — А сам не рассказываешь ничего! Мы ведь оказались в местах, о которых ничего не знаем. А ты здесь живешь. Расскажи, что здесь за люди. Как здесь живут.

— Хороший вопрос, — проворчал Табит. — Мы с Нэйлой очутились в этом мире два дня назад. И сами еще не сталкивались с местными. И куда попали — не слишком хорошо поняли.

— А… где же ты жил раньше? — девушка нахмурилась.

Не зря ли он вот так прямо ответил на ее вопрос? Но что делать — врать и изворачиваться он не умел. Воинов храма Смерти такому не учили. Его учили прямолинейности и соблюдению заветов безупречности.

— Я жил… в пустыне, — решился Табит. — Пустыня — это место, где очень редко встречается вода. Кругом — песок, такой же бескрайний, как вот море. А моря я никогда не видел. Только в старых книгах прочел, что бывает столько воды.

Что он теряет, если задуматься? Ни одна из девушек не рассказывала, чтобы среди провинций их родины были пустыни. А значит, ни одна из них не сумеет понять, что он — не из этого мира. Да если и поймет, — подумалось вдруг. Они трое — такие же чужие здесь, как и он с Нэйлой. Им тоже некуда идти. А значит — все они пока что связаны между собой.

— И в какой же части мира лежит эта… пустыня? — Нилам, кажется, сделалось любопытно.

— Вот этого я и сам понять не могу. Мы здесь очутились, пройдя почти через такой же проход, как и вы. Только вышли возле моря. Точнее — в самом море. Бинты Нэйлы намокли, и теперь я боюсь, она рассыплется на части…

«Да хоть бы и рассыпалась!..»

Эта мысль отчетливо читалась на личике Нилам. Она отвернулась — видимо, решила не озвучивать мыслей вслух.

— Нилам, вы ведь боитесь мумий. Значит, ты слышала о них. А может, и видела, — начал он.

— Только не говори, что хочешь вылечить свою мумию! — ужаснулась она. — Ты, может, думаешь, что я и способ такой знаю?!

— Возможно, ты знаешь что-то, что поможет, — он решил не обращать внимания на тон.

— Да откуда, — она сокрушенно покачала головой. — Мумии — порождение сил разрушения, они служат Зиннату. Любой приказ Разрушителя — закон для них. Мумии, выходя по ночам из храма Зинната, творят страшные дела.

— И часто они по ночам выходят? — осторожно осведомился Табит.

— Нечасто. Но я не раз видела, как они носятся среди домов, прячутся под чьим-нибудь крыльцом или стеной дома. Такое происходит не чаще нескольких раз в год. Но каждый раз это непредсказуемо. Мумии могут выйти под открытое небо в любую ночь, и поэтому по ночам двери каждого дома накрепко запирают. Горе тому, кто попадется им! Ни один из тех, кто встретил ночью мумию, не вернулся домой. И никто этих людей больше не видел. Ты что, не веришь?! — возмутилась она.

Воин смутился.

— Я хотел спросить — откуда известно, что пропавшие люди действительно встречались с мумиями, — сознался он. — И они выходят только ночью?

— Я сама как-то видела, как припозднившийся прохожий столкнулся с двумя мумиями, — Нилам понизила голос. — Это случилось совсем рядом с нашим домом… они остановили его, и он замер, точно статуя. А потом они взяли его за руки, и он пошел за ними, как неживой. Поздние прохожие — это тоже дань, которую собирает Зиннат руками своих слуг-мумий. И да, они показываются только ночью. Возможно, твоя мумия может ходить и днем, под солнечными лучами… Я думала, что не засну нынче ночью — под открытым небом, рядом с мумией! Должно быть, это усталость взяла свое.

А ведь сказки долины Кор тоже не рассказывали о мумиях ничего хорошего. Хитрые, коварные создания. Помыслы их неведомы смертным.

Вот и Нэйла шагает в стороне, будто не о ней речь идет. Вид отсутствующий, глядит в сторону. А ведь наверняка все отлично слышит! О чем-то думает? Разума она, может, и не потеряла, — он вспомнил напутствие Смерти. Но потеряла что-то важное. Безупречная жрица Смерти была прямолинейна, как все безупречные. Сейчас она порой скрывала свои мысли и чувства. И случалось это все чаще. Прежде у нее не было такой привычки.

— А туманные озера, — начал он. — Ты ведь говорила — тот из смертных, кто заглянет в такое, — тоже станет мумией? И туманные сфинксы — они тоже связаны с Зиннатом? Они служат ему?

— О туманных сфинксах мало что известно, — проговорила Нилам. — Ты все-таки хочешь излечить свою мумию, продлить ее жизнь? — в голосе ее Табиту послышалось осуждение.

— Я не хочу, чтобы она рассыпалась прахом, — отозвался он. — Только не сейчас.

«А когда?»

Быть может, тогда, когда успокоенная душа, запертая в засушенном теле, сумеет-таки вернуться в царство Смерти? Это то, чего она заслуживает по праву. Табит с ужасом осознал, что его уже не пугает возможность остаться в мире живых, тогда как Нэйла отправится на бескрайние поля, где обитают мертвые.

— Кому служат туманные сфинксы — никто не знает, — неохотно отозвалась Нилам. — Возможно, никому — так же, как и огненные.

— Их разделяют на огненных и туманных? — удивился он.

Подобного он не встречал ни в одной из книг. Ни в библиотеке храма Смерти, ни в Заброшенном храме.

— Я слышала — есть еще пепельные, — снова вступила в разговор Канти. — Но сфинксы огня и пепла почти никогда не посещают наш мир. Здесь слишком холодно для них. Они предпочитают жар солнца и лучи небесных светил. Еще говорят, есть огненные миры, где им хорошо. И еще — вряд ли сфинксы кому-то служат. Так мне кажется… В книгах никогда не писали о том, что они служат кому-либо из богов или небожителей.

— А кроме богов, есть еще какие-то небожители?..

— Ты… у вас, в закатных землях, все пренебрегают богами? — Канти нахмурилась. — Ты говоришь так, будто не боишься их гнева. Как они еще не испепелили ваши земли?

Табит смешался. Богохульство — это нарушение заветов безупречности. Но чем его слова могли оскорбить бессмертных?

— Смотрите! — подала голос Нэйла. — Здесь по склону можно спуститься в лощину.

— Похоже на тропу, — проговорил Табит, опускаясь на колени и ощупывая камни. — Трава чуть прорежена…

— Тропа ведет вдоль склона, — возразила мумия. — А вниз — это, скорее, проложил поток во время дождя. Здесь много зелени, наверное, и дожди должны быть достаточно сильные, чтобы проложить путь по камням.

Пожалуй, здесь она права. Табит с трудом мог представить себе дождь, способный образовать ручеек.

Когда они добрались до границы лесных зарослей, солнце скрылось за гребнем, с которого они спустились. На землю опустилась прохладная тень. В самой низине, среди деревьев, нашелся родник и вытекающий из него ручеек.

Для стоянки выбрали сухое место на склоне, чуть выше родника, недалеко от зарослей. Здесь расположились после того, как умылись после целого дня пути, напились и набрали воды. Запылал костер. Нэйла принесла скромную добычу — нескольких ящериц и мелких пичужек.

Пока Табит готовил ужин, сидела, задумавшись. До человеческого поселения порядком — почти половина дня пути пешком. Она могла бы добежать куда быстрее.

А еще ей не хотелось оставаться наедине с тремя спасенными ими девушками. Слишком уж открыто они проявляли враждебность. Не только ей будет неуютно в их компании. Им тоже будет неприятно сознавать, что они зависят от мумии.

Нэйлу терзала тревога за будущее и неизвестность. А еще она отчетливо ощущала — пройдет еще два-три дня, и она ослабнет. Засушенные мышцы разбухали — в этом мире было чересчур сыро. Даже вдали от источников воды. А на ней не было бинтов, и на коже появилось слишком много повреждений. Она не могла предположить, что ждет их всех и в поселении, и в этом мире. И бездействие в течение нескольких последующих дней ей казалось невыносимым. Едва ли Табит вернется к вечеру следующего дня. Ему понадобится минимум день-два, чтобы узнать хоть что-нибудь.

Он такой же чужак в этих местах, как и она. И она ничуть не слабее, чем воин Смерти — мысль пришла неожиданно. Ей не составит труда убежать, если в этих местах тоже к мумиям относятся враждебно.

Принятое решение успокоило. Это было правильно — все сомнения и тревоги разом улеглись. Она уйдет перед рассветом, когда спутники будут спать. Здесь им едва ли что-то будет грозить. Дождавшись, пока спутники улягутся, уселась перед костром. Уходить ночью не стоит — мало ли, что может водиться в зарослях! В горах, окружавших долину Кор, водились мелкие ночные хищники. А здесь не низкий кустарник, здесь — огромные деревья, высотой с пальму и больше. И много воды. Здесь могут водиться и огромные, как в сказках, звери. Так что стоило подождать утра.

*** ***

Открыть глаза Табита заставила смутная тревога.

Одна из девушек — Лата — не спала, сидела у погасшего костра. Вид у нее был задумчивый. Огонь выглядел давным-давно прогоревшим. Небо посветлело, совсем скоро — рассвет. Почему огонь-то потух?! Нэйла должна была поддерживать его всю ночь. Вон, и дров осталось еще порядком.

Табит похолодел. Нахлынуло невыносимое ощущение чего-то непоправимого. Лата, увидев, что он проснулся, молча протянула ему то, что держала в руках. Он, не совсем понимая, взял протянутое.

Кусок бинта.

«К людям пойду я. Ты останешься ждать. Ты лучше защитишь их от опасности».

Он вскочил на ноги и замер, озираясь. Лата испуганно глядела на него.

Первым чувством оказалась ярость.

Как ей только в голову пришло!.. Нэйла самовольно решила идти к местным, в их поселение. Ему оставила записку, оторвав для этого кусок одного из бинтов. И оставила так, чтобы нашли послание лишь утром. Знала, что он не позволит ей уйти одной к людям. Безрассудный поступок!

И сделать уже ничего нельзя — не гнаться ведь за ней следом. Когда она ушла — час, два назад? Мумия передвигалась стремительно — намного быстрее, чем он мог бы двигаться бегом. А ушла ночью, пока они спали.

Скорее всего, не сразу — осталась, добросовестно дождалась рассвета, чтобы не оставлять спящих спутников без присмотра. Мало ли, кто мог застать их врасплох!

Догонять ее не пойдешь — не стоит их спутниц оставлять одних. Случиться может все, что угодно. Да и нет уверенности, что он нагонит Нэйлу или сумеет найти ее в поселении. Их спутницы передвигались достаточно быстро, но втроем они явятся в поселение после полудня.

Так они и потеряют друг друга, если станут бегать то туда, то сюда. Остается только набраться терпения и ждать Нэйлу здесь.

— Она нас бросила? — робко осведомилась Лата.

— Она… решила сама дойти до поселения, — отозвался Табит. — Решила, что она доберется быстрее, чем мы все вместе. И лучше разведать, что там нас ждет.

Сверху, Со склона, послышалось козье блеяние. Воин, подняв голову, увидел вереницу коз, которую вел пастух. И правда — по склону ведь тянулась тонкая козья тропка. Может, удастся расспросить пастуха, куда они попали?

— Лата! — Табит крепко ухватил девушку за руку, осененный внезапной идеей. — Скажи, что можно соврать этому человеку?! Чтобы не говорить ему, что мы пришли через магические переходы на берег, что за горой?!

Она испуганно уставилась на него. Поняв, о чем он спрашивает, чуть успокоилась. Табит и сам выпустил ее руку, устыдившись порыва.

— Ну, это же очевидно, — она опустила взгляд. — Там — море. Мы могли потерпеть кораблекрушение.

— Потерпеть — что?..

— Ты что, не знаешь, что по морю плавают на кораблях?! — возмутилась она. — По реке, во всяком случае. Это такие большие лодки, ими управляют не только веслами, но еще и ставят парус. В вашей пустыне что, совсем не было морей, озер?

— Там даже рек не было, — проворчал Табит. — Ладно. И что, эта лодка, на которой мы якобы плыли?..

— Разбилась. Она разбилась о берег.

— Разбилась, — повторил Табит. — Пожалуй, там могло что-то разбиться — на дне уйма громадных острых камней, — задумчиво проговорил он, пытаясь представить, как это могло бы выглядеть.

Ладно. Он не жрец-дипломат, но, может, как-нибудь выкрутится.

— Ждите меня здесь! — бросил он спутнице. — Я попытаюсь поговорить с пастухом, — он принялся карабкаться вверх по склону.

Тот остановился, заметив взбирающегося человека. Табиту почудилось любопытство в его взгляде. Пастух — не воин, — успокоил он себя. А поблизости поселений не видать, так что, даже если пастуху и покажется подозрительным появление чужака, он не сумеет навредить ему.

Глава 8. Олугань

Надежда – святотатство, за которое Смерть карает дерзких.

Из книги Заветов Древних.

Молодой парень, совсем мальчишка, был смугл и чумаз. На лице виднелись следы сажи — будто парнишка разводил костер, да так и не умылся после этого. Белки глаз ярко выделялись на фоне темной кожи, глаза блестели черными вишнями. Одежда — не то мешок, не то туника из грубой ткани с кожаным поясом.

Увидев приблизившегося Табита, пастух отпрянул. Во взгляде появился откровенный испуг. Воин остановился, подняв руки ладонями вверх.

— Ты кто такой?! — выкрикнул тот, во все глаза таращась на Табита.

Голос звучал хрипловато. Парнишка говорил на ломаном наречии бедуинов из отдаленных территорий на юго-западе пустыни. В тех местах не было оазисов. Люди, обитавшие там, кочевали со своими верблюдами от колодца к колодцу. Их торговцы редко доходили до долины Кор. Чаще всего целебные снадобья, которые изготавливали бедуины, они продавали жителям оазисов. А те уже перепродавали их на ярмарке в долине.

— Я путешественник, — проговорил Табит. — Лодка, на которой мы плыли, разбилась о камни возле берега — там, за перевалом… Я и мои спутницы выбрались на берег, — он примолк, пытаясь сообразить, что прибавить.

— А остальные утонули? — пастух недоверчиво прищурился.

«Остальные».

Интуиция подсказывала, что говорить — мол, он один плыл на лодке со спутницами — не стоит. Пастух и так глядел настороженно.

— Откуда же вы плыли? — тем временем продолжил расспрашивать пастух. — Говор не наш, не землеморский. С островов? Не, оттуда другие люди приезжают, — принялся он рассуждать сам с собой. — А куда корабль направлялся — в Береговое или до самой Оссолони шел? Ближайшие порты — там.

Может, сказать, что дальше? А есть ли что-нибудь дальше? И если есть, то что?

— До Оссолони, — проговорил Табит, с трудом выговорив без запинки странное название.

— В Оссолонь сейчас мало кораблей ходит, — проговорил пастух.

— А мы до Берегового разве не дошли? — воин решил пойти на хитрость, воспользоваться тем, что знает новое название. — Я не понимаю, куда мы попали. Впервые в этих местах, — прибавил он.

— Впервые, — проговорил пастух. — Говор-то не наш. И не могу понять, чей, — страх с его лица исчез окончательно, уступив место настороженному любопытству.

— Расскажи, куда мы попали, прошу, — проговорил Табит, добавив в голос просительных интонаций. — Мы ушли с берега, едва не заблудились в… лесу, — кстати попалось на язык новое слово. — Пытались найти человеческое жилье, но так и не нашли. Остановились здесь на привал, — он кивнул вниз, указывая на проснувшихся спутниц.

— Ну, в этих местах вы бы и не нашли человеческого жилья на побережье, — пастух аж надулся от важности. — Море в этих местах опасное, на дне — камни, мели. Здесь корабли разбиваются. Как это вашего кормчего угораздило так близко подойти?

— Я в этом не разбираюсь, — честно сознался Табит.

И засомневался — а принято ли в этих местах, чтобы человек не разбирался, как плавают лодки, но плыл на такой? Однако пастух сказал о кормчем — значит, за выбор пути по воде отвечал особенный человек? Вроде проводника караванов — далеко не каждый житель большого оазиса, отправлявшийся с караваном, умел выбирать путь через барханы. Поэтому проводниками дорожили, берегли, как зеницу ока. За них отдавали жизнь, не задумываясь. Сгинет проводник — и весь караван погибнет.

— Ты, видно, телохранитель знатных женщин? — пастух кивнул на его спутниц. — Твои спутницы ведь не из простых?

— Не из простых, — решил согласиться Табит, в душе порадовавшись, что пастух сам сочинил для него историю.

— За них, может, и выкуп дадут, — проговорил пастух.

Табит насторожился. Это что — парнишка вздумал требовать выкуп с близких девушек? А что — если бы у бедняжек и правда были близкие в этих местах, наверняка заплатили бы, лишь бы их увидеть. А еще — пастух так и не ответил, куда же они попали. Да и правда ли он пастух?..

Видимо, что-то изменилось в его лице, потому что тот вдруг отшатнулся. Глаза испуганно расширились. Парнишка поднял ладонь, будто пытаясь защититься.

— Нет-нет, я расскажу, где мы! — торопливо проговорил он. — Вы же видели там, вдалеке, город, когда спускались. Это — Олугань, а раньше там стояла Луговая слобода. А я из Горовой слободы, мы в стороне, ближе к горам, — он огляделся, будто ища чего-то.

Козы разбрелись вокруг, щипая траву. Поднявшееся солнце припекало, в воздух поднялся одуряющий запах нагретой земли, незнакомых ароматических трав и чего-то еще, неопределимого. Звенели и скрипели неведомые существа — не то мелкие птицы, не то гремучие ящерицы. Правда, гремучих ящериц, живущих на внешних склонах гор, окружавших долину Кор, было слышно лишь вблизи. Но кто знает — может, в этих местах живут особенно громкие создания.

— Значит, Горовая слобода, — повторил Табит.

Слобода. Слово отдавало даже чем-то мокрым и звонким, как шлепки босых пяток по лужам после стремительного проливного дождя. Ребятишки в долине Кор всегда спешили набегаться по ним всласть, пока они не высохнут — а происходило это под лучами солнца в считанные минуты.

Слобода — это вроде оазиса, по-местному?..

— Да, я оттуда, — пастух глядел так же испуганно. — С нами рядом еще — слобода Лощинная, Родниковая и Взгорная. А дальше, туда, — он махнул рукой куда-то в сторону, — город Прелощинный. В четырех днях пути отсюда. Из Олугани ходят подводы до Берегового. А если хотите попасть сразу в Оссолонь — вам придется идти до самого Прелощинного.

Подводы — это как караваны? Звучит, как что-то водяное. От непривычных слуху названий аж во рту сделалось горько и шершаво. А может, виной тому был воздух, пропитанный запахом травы и то, что он ни глотка воды еще не выпил с утра.

— Скажи, как тебя называть? — спохватился Табит.

— Меня? — пастух вроде как оробел от такого вопроса. — Заир я…

— Скажи, Заир. Почему по ту сторону гор, до самого моря, нам не встретилось ни одного… ни одной слободы? Что, неужели там недостаточно травы для коз?

Табит решился спросить напрямую — надо ведь все-таки разобраться, куда они попали. Мало ли, почему чужак спрашивает. Может, его просто любопытство заело. Пастух недоуменно заморгал. Лицо его вытянулось — не такого вопроса он ожидал!

— А… травы для коз достаточно, — в голосе пастуха отчетливо слышалось сомнение. — Только городов-то там поблизости нет. Порт там построить нельзя, да и рыбаки не смогут в море ходить.

Вон оно что. Не привыкли местные жители отправлять далекие караваны. Похоже, даже проложить через перевал дорогу, которая займет меньше дня пути, слишком сложно для них. Не иначе — обилие воды сделало их ленивыми и разнеженными.

А может, пастух чего-то не договаривает. Черные глаза глядели настороженно и будто выжидающе. Так смотрят, опасаясь внезапного удара, и при этом собираясь нанести свой. Так порой вели себя разбойники-бедуины. Разведчики, втиравшиеся в доверие караванщикам.

Табит насторожил слух. Кругом звенело и трещало — птицы, насекомые, ветерок в травах, шелест близкого леса. Он уловил даже далекое журчание воды в роднике. Зарубка на память — вода близко; как закончит разговор, обязательно пойти и набрать! Одна беда: звуки были незнакомыми, и уловить на их фоне — есть ли кто-нибудь поблизости, он не мог. Воин Смерти способен был уловить шаги крадущихся врагов в песках пустыни, но оказался бессилен услышать их в несмолкаемом звоне и щебете.

— Послушай! — окликнул его пастух, точно ему пришло что-то в голову. — Олугань далеко — туда полдня идти. Ты со спутницами сюда добирался от самого берега, вы потерпели крушение. Они, должно быть, устали — знатным девушкам тяжело бродить бесприютными, спать на голой земле. В Горовой слободе найдутся люди, которые рады будут приютить вас всех просто так. Накормить, дать кров, чтобы вы все могли отдохнуть, — он выжидающе уставился на Табита.

«Приютить всех просто так».

Пастух намекает на то, что кто-то может и потребовать оплаты за гостеприимство? Такого не водилось даже среди самых свирепых бедуинов, промышлявших разбоем. Требовать с гостя платы — гневить Судьбу! Что за дикий народ живет в этих местах?

— Что же ты молчишь? — пастух прищурился.

Настырность парня не понравилась Табиту. Да и как уйдешь с места — Нэйла, когда вернется, станет искать их здесь!

— Я тебя благодарю, — проговорил воин, тщательно подбирая слова. — Но думаю, нам лучше будет сегодня же добраться до… Олугани, — он с запинкой выговорил непривычное название.

Слова — чистая ложь, он и сам знал это. Он не собирался двигаться с места. Но не станет ведь пастух проверять, убрались пришельцы восвояси, или по-прежнему находятся в лесу. А может, лучше бы девушек отправить с парнишкой в эту слободу? Самому проводить их, посмотреть, как устроились. Оставить на всякий случай записку для Нэйлы — если та вернется раньше, чем он. Трем девушкам и правда нелегко будет прожить несколько дней под открытым небом — тем более, что в этих местах царила сырость, и по утрам становилось прохладно.

— Благодарю, что рассказал, где мы очутились, — прибавил он. — Я вернусь к спутницам, скажу, что нам осталось не так далеко пройти, чтобы добраться до цели.

Парень кивнул. Во взгляде притаилась настороженность — точно что-то задумал. Табит двинулся обратно к лесу. Возможно, стоит оставить для Нэйлы послание на случай ее возвращения, и правда отправиться в Олугань? Со спутницами они доберутся туда после полудня.

А дальше? Искать мумию, расспрашивать местных, не появлялась ли она? Вот только она вряд ли передвигалась по поселку в открытую. В этих местах к мумиям относятся враждебно. Если же она попалась кому-то на глаза — то он, расспрашивая, подвергнет риску и себя, и спутниц.

Нет, бегать туда-сюда не дело. Пока он станет бродить по Олугани — Нэйла может вернуться сюда. Найдет послание, помчится снова в Олугань, вслед за ними… бессмысленная беготня. Да и с ней может что-нибудь случиться.

А если уже случилось — она могла попасть кому-нибудь на глаза в городе! Нет, терзать себя догадками бессмысленно. Нужно подождать пару дней — и уж тогда трогаться с места, если мумия не появится.

— Ты что-то узнал? — кинулась ему навстречу Нилам, едва он спустился.

— Узнал, — Табит кивнул. — Узнал, как называется то поселение, — кивнул в сторону невидимого сейчас за лесом скопления человеческого жилья. — Олугань. Город. Еще к северу отсюда по побережью есть поселок Береговой. А дальше — Оссолонь.

— Никогда не слышала таких названий, — девушка нахмурилась.

— Потому что таких названий нет в земле Панг! — напомнил Табит. — Мне эти названия тоже незнакомы. Вы трое, должно быть, проголодались, — прибавил он. — Пастух сказал — вы втроем можете найти гостеприимство в их… слободе, — повторил он с запинкой новое слово. — Я сказал ему, что вы ехали в Оссолонь, и у вас там родственники. Он считает, что я — ваш телохранитель.

— Мы никуда не пойдем! — на личике Нилам отразился испуг. — А… тебя он, получается, не пригласил? — она нахмурилась недоуменно.

— Мне в любом случае придется остаться, — отозвался он. — Нужно дождаться Нэйлу.

«К тому же этот пастух и у меня не вызывает доверия».

— Мы останемся, — она упрямо помотала головой. — Идти с человеком, которого мы не знаем, — и примолкла.

Табита и Нэйлу они тоже знали всего пару дней. Вот только иного выбора, кроме как довериться, у троих беглянок, потерявших дом, не было. Довериться бродягам, чужим здесь, которых они уже знали пару дней, девушкам оказалось проще, чем местным, от которых еще непонятно, чего ждать.

— Табит! — окликнула Нилам. — Ты, наверное, тоже голоден. Мы нашли здесь неподалеку дикую яблоню. Плоды еще не совсем созрели, но мы их испекли… и нашли воду! — она протянула ему флягу.

И правда — от разожженного костра тянуло легким запахом с кислинкой. Табит поначалу не обратил внимания, потому что фрукт, о котором говорила Нилам, не был ему знаком. Он и заключил, что это фрукт, только из-за запаха, в котором кислинка смешивалась со сладостью.

Пока он говорил с пастухом — девушки позаботились о еде. Неплохо бы найти еще мяса или поймать рыбы в каком-нибудь ручье…

— Я пока не голоден, — проговорил он, отпивая несколько глотков из фляги и оглядываясь.

Первым делом — неплохо бы на всякий случай оставить записку для Нэйлы. Написать все, что узнал от пастуха. Табит сам не мог бы сказать, откуда у него появилась твердая уверенность, что мумия, вернувшись, не найдет на месте ни его, ни их спутниц.

Только записку нужно написать так, чтобы никто, кроме Нэйлы, не понял. А лучше — и не нашел. Да, местные жители говорили на языке одного из оазисов. Но — кто знает? Возможно, кому-то здесь окажется знаком и язык жителей долины Кор.

Спрятать на дереве, среди ветвей! — решил он.

И внизу, на стволе вырезать только одно слово — название игры, в которую играли в детстве. Нэйла поймет — в той игре они всегда оставляли друг другу послания где-нибудь на высоте — в верхних ветвях лоз или среди верхних камней стен.

Послание нацарапал углем на вырезанных кусках древесной коры. Спрятал среди верхних ветвей раскидистого дерева, примотал длинной полоской коры к одной из веток. Название игры нацарапал на другом дереве — вместе с указанием, что искать записку следует на другом. Спутницы наблюдали за ним недоуменно, но молчали.

Едва покончил с посланием — к шороху зарослей добавился дробный перестук по глинистой почве, смешанный с металлическим звоном. Что это — кто-то бряцает на ходу железными сковородами?..

Не успел он удивиться — на их поляну выбрался отряд вооруженных воинов верхом на невиданных четвероногих животных. Что-то среднее между верблюдом и шакалом, но не похожее ни на того, ни на другого, животное. На спине каждого восседал человек, покрытый броней из стальных колец — Табит впервые видел такое количество металла на одном человеке. Головы венчали стальные шапки — а может, котлы?..

Здесь защитную броню делают из стали? Сколько же у них месторождений железа?! Табит в молчаливом изумлении взирал на пришельцев. Он понимал, что они явились не с мирными намерениями, что они — сильнее, и ему нечего им противопоставить. Но все это меркло перед изумлением.

Девушки испуганно сжались возле костра. Ехавший впереди снял свою стальную шапку-котелок, украшенную перьями какой-то невиданно яркой птицы.

— Я — командир стражи Олугани, — заявил он. — И вы — все четверо — пойдете с нами! — он настороженно огляделся. — Ты! — он, выхватив прямую, точно палка, саблю, ткнул ею в Табита. — Говори — где твои сообщники!

Воин выпрямился.

— У меня нет сообщников, — помедлив, отозвался он.

Как эти люди так стремительно сюда добрались?! Идти отсюда до Олугани — несколько часов… Наверняка о них доложил пастух. Но…

Мысли путались. Если пустить верблюда вскачь — он может нестись очень быстро. Возможно, эти животные тоже обладают такой способностью? Человек говорит о сообщниках — его, Табита, приняли за разбойника?..

А может, это — на самом деле разбойники? И только назвались стражниками?

Перепуганных девушек посадили на спины животных, позади всадников. Табит не пытался воспротивиться, когда ему связывали руки и привязывали к седлу одного из животных. Саблю у него отобрали. Придется идти до Олугани. Догадается ли Нэйла, куда именно они делись?

Не зря ли он разговаривал с пастухом? Глядишь — тот бы их и не заметил. А может, это отказ от гостеприимного предложения показался пастуху подозрительным…

*** ***

Часть пути до Олугани пришлось проделать бегом. Всадники не слишком церемонились с пленником. На середине пути кто-то из девушек — кажется, Канти — поднял крик, пытаясь что-то объяснить всадникам. Две другие подхватили. Слушать их никто не стал — только прибавили шагу. Табиту пришлось бежать со всей доступной ему быстротой, чтобы не упасть. Всадник, к седлу которого была привязана веревка, оглядывался с удивлением. Кажется, не ожидал упорства от пленника.

Так или иначе — а шаг убавили, удалось даже какое-то время пройти пешком, выровнять дыхание. Человеку, не прошедшему выучки в храме Смерти, пришлось бы тяжело.

Табит хорошо помнил, что точно таким же образом пленных привязывали к седлам верблюдов разбойники из диких кочевых племен, живущих грабежом, нападавших на караваны и оазисы.

Правда, за скачущим верблюдом Табит бы не угнался — невзирая на всю выучку.

Черту города переступили, когда солнце не успело взобраться в зенит. Нилам беспомощно оглянулась на Табита, когда всадники, везшие девушек, свернули на боковую улицу. Он слегка махнул ей связанными руками.

Его повезли к центру города. Люди выходили за ограды домов, таращились с испугом и любопытством.

*** ***

Внутри города находился укрепленный участок, обнесенный высокой каменной стеной. Там так же жили люди, но дома оказались выше и выглядели прочнее.

«Крепость».

В сердце этой крепости высилась громадная постройка — выше, чем храм Жизни в долине Кор. Туда его и повели.

Сумрачные переходы, узкие окна, в которые едва просачивался свет. Прохлада. В помещении сразу стало легче. Каменные ступени, ведущие под землю. Правда, не так глубоко, как в царство Смерти. Решетчатые двери, запиравшиеся сразу за пленником. Длинный коридор вдоль решеток. За каждой решеткой — тоже пленники в тесных помещениях. В одно из таких втолкнули Табита.

Комната — квадратная, несколько шагов вдоль и поперек. Вместо стены со стороны коридора — решетка из толстых стволов, похожих на пальмовые. Свет внутрь попадал из коридора. Напротив — такая же комната, в глубине которой находился какой-то бедолага. Сушеная трава в углу, две бочки. Одна — с водой, вторая — у входа — с нечистотами.

Первым делом он выпил пару пригоршней воды — жажда после дороги к городу сделалась невыносимой. Только после этого огляделся как следует.

Видимо, это строение — это что-то вроде зарешеченной ямы, где преступники ждут обычно суда. Только здесь под это выделили целую постройку. Что это — задерживали слишком много людей, или они удирали чересчур резво? Оно и неудивительно — здесь-то не пустыня. Есть куда бежать, не умрешь, отправившись в путь без припасов и воды. Или это — избыток заботы о здоровье пленных? В яме-то наверняка будет неимоверная сырость!

Неважно. Возможно, в свое время он получит ответ и на этот вопрос. Сейчас важнее — что станется с его спутницами. Но этого он выяснить не мог.

Табит выбрал место у стены напротив решетки и уселся на пол, скрестив ноги. Когда не знаешь, что делать, и мысли приносят тревогу — медитируй. Это напутствие из Трактата о безупречности сейчас, как никогда, кстати.

Он прикрыл глаза, сосредоточился на дыхании. Воздух подземелья был спертым, душным. Запах напоминал то, как пахло в ямах для преступников.

Табит не заметил, как человек в камере напротив зашевелился на своей подстилке, приподнялся. Подошел к решетке и с любопытством уставился прямо на него. Лишь ощущение чужого взгляда заставило воина вынырнуть из транса, в который он погрузился привычно быстро.

Открыл глаза и наткнулся на пристальный взгляд из-за решетки напротив. Пленник внимательно разглядывал его, хмурился.

Воин смутно ощущал, что это — не простое любопытство. Взгляд человека был тверд и остр. Да и не выглядел он затравленным, смирившимся, ожидающим своей участи узником. Он скорее походил на хищного зверя, что попался в капкан, но теперь ждет охотников, чтобы как следует напоследок потрепать их.

— Эй! — поняв, что его любопытство замечено, человек окликнул Табита.

— Ты меня?.. — тот поднялся, подошел к решетке.

— Тебя, кого ж еще, — человек хрипло рассмеялся. — Ты, видимо, недавно в команде Берегового? Я тебя прежде не видел, да и ребята, что здесь недавно, говорят — в первый раз видят. Как же ты исхитрился попасться, а? — он ощерил гнилые зубы.

— О чем ты? — Табит нахмурился, отчаявшись понять смысл слов. — Я не из Берегового.

Человек из камеры напротив удивленно уставился на него — потом хрипло рассмеялся, качая головой.

— А ты остер, — заявил наконец он. — Ишь, как! Не из Берегового! — повторил он и снова залился смехом. — Парень не промах! Не только на ноги резвый. Мы ведь все уже слышали историю про то, как ты бежал от самых гор до Олугани без остановки! Где ж тебя, такого, Береговой нашел, а?..

Табит молчал. Из тирады незнакомца он не понял ни слова. Пожалуй, понял только одно — Береговой — это не название поселка. Это, скорее, имя. Вот только чье?..

Странными кличками порой называли разбойников в бедуинских шайках… Береговой — кто-то вроде атамана? А его, получается, приняли за одного из подручных. А вот этот — тоже из подручных. Чьих, интересно?.. И еще — здесь, в крепости, быстро распространяются сведения. Хотя узники сидят взаперти.

— Что ж ты молчишь? — нетерпеливо переспросил человек. — Язык проглотил?

— Что ты хочешь узнать? — осторожно полюбопытствовал Табит.

— Да вот любопытно, откуда такой любопытный экземпляр атаману попался, — он усмехнулся. — Наши-то ребята обычно от горных подножий до Олугани едва живыми добираются. Кое-кто и вовсе до первого допроса не доживает. Да я сам дня три отлеживался, когда меня сюда приволокли! Повезло — костей не переломал. А тебе хоть бы хны! — он удивленно покачал головой. — Откуда ж ты такой?..

Табит помолчал, раздумывая, что бы ответить. Сказать, что он не тот, за кого его приняли? А смысл?..

Прямолинейность, свойственная безупречным, вряд ли сейчас сыграет ему на руку. Нужно хитрить и изворачиваться — пусть это и непривычно.

А что, если…

— Я родом из земли Панг, — проговорил воин и смолк, ожидая реакции.

Едва слышный гул разговоров смолк. Кажется, сидевшие в камерах заключенные даже дышать перестали. Не то от изумления, не то от любопытства.

— Чего? — протянул его собеседник. — Ты тут над нами шутки шутить вздумал, или просто — головой тронутый?..

— Отчего же шутки, — медленно проговорил Табит.

— Думаешь, здесь все малограмотные? Или хочешь сказать, что ты прямиком с того света явился? — он прищурился, склонил голову набок — не то пришло что-то в голову, не то пытался понять, что на уме у Табита. — Что-то здесь кроется, — вынес-таки он суждение. — И бабы. Не скажешь ведь, откуда они взялись? С чего это Береговой с бабами какими-то связался? Пусть даже родственники у них богатые-разбогатые. Что-то ты темнишь.

Табит молча ждал продолжения. Из земли Панг для них означает — с того света? Из владений Смерти, что ли?..

Человек ощерился, отошел от решетки. Вернулся на подстилку в углу. Расспросить бы его — да разговор не задался. Жаль.

Табит вернулся к дальней стене, снова уселся и попытался сосредоточиться. Второй раз вымести из головы мысли оказалось сложнее. Вернется Нэйла и не найдет их — что-то она предпримет? Да и благополучным ли оказалось ее путешествие в Олугань? Может, она где-то в этом же подземелье…

Оба они давно уже не в руке Смерти. Он — все еще может быть, как и трое их новых знакомых из земли Панг. А вот что станется с Нэйлой, если ее тело разрушится — остается лишь гадать.

Если здесь распространяются сведения — быть может, кто-то из узников знает, и как бежать отсюда? Правда, вряд ли он получит внятный ответ на расспросы — после выходки с землей Панг. Но легенды о родине их с Нэйлой спутниц, выходит, здесь ходили! Название оказалось знакомо.

Часовая медитация принесла успокоение в сумятицу мыслей. На удивление, никто его не трогал — словно нарочно дали время подумать и привести в порядок мысли.

Табит, дождавшись, когда в душе наступит умиротворение, улегся в позу эмбриона лицом вниз, чтобы не отвлекаться на то, что происходило за решеткой. И принялся размышлять.

Здешние узники сразу приняли его за одного из разбойничьей шайки. Это точно не по собственному разумению — видимо, сведения они получили от кого-то из стражников. А значит — те, кто привел его сюда, считают его членом вполне определенной шайки под командованием атамана по прозвищу Береговой. Возможно, их спутницы и объяснят, что он — не тот, за кого его приняли. В конце концов, не примут ведь их за сообщниц. А если они повторят ту историю, что они наскоро сочинили с утра — про кораблекрушение, у них всех есть шанс выбраться.

Никто за ним не шел, и это удивило Табита. Ему дали время успокоить карусель мыслей в голове, обдумать ситуацию, в которой он оказался. Это казалось странным. Что это — у местных законников нет науки о допросах?

Общеизвестный закон — преступника нужно допрашивать сразу, пока он не придумал, что наплести. Не давать времени на передышку, на то, чтобы вернуть утраченное хладнокровие. Упустишь время — и долго потом станешь безуспешно биться, пытаясь выбить из упертого бедуина сведения о его дружках-разбойниках. А те тем временем продолжат грабить караваны и убивать людей.

Обязан ли он, будучи безупречным воином Смерти, поделиться знаниями с теми, кто в этом мире выполняет работу, подобную той, что выполнял он сам у себя дома?

Недаром этические вопросы во все времена считались самыми сложными. Табит задумался над соотношением доброй воли безупречного и уважения к свободному выбору жителей чужого ему мира.

Впрочем, о свободе можно будет говорить тогда, когда появится сам выбор, — решил наконец он. Сейчас же их свобода поступать так, а не иначе проистекает от невежества. Пусть получат знания о правилах ведения допросов — и тогда уже совершают выбор свободно и с открытыми глазами.

*** ***

Говорить о способах допроса ему с дознавателями не пришлось.

Те, как выяснилось, и сами немало понимали в допросном деле. Стражников интересовали мнимые сообщники Табита — пираты, орудовавшие на побережье. Пиратами, должно быть, называли местных разбойников.

Спустя пару часов Табит понял, что напрасно подумывал ознакомить здешних воинов с действенными способами — как разговорить пленника. Похоже, фора во времени была способом заставить пойманного успокоиться, вернуть ему надежду. Возможность прийти в себя, обдумать ситуацию давали намеренно. Тем тяжелее для пленника было осознавать, что ему не на что надеяться.

Однако он надеялся вовсе не на то, что сумеет сочинить удобоваримую ложь! Он рассчитывал, что его спутницы расскажут, кто они такие.

Видимо, им не поверили. В пустыне ведь такое случалось — при разбойничьих шайках находили девушек, сообщниц налетчиков. Те были с ними сообща, во всем помогали им. Нередко втирались в доверие к караванщикам и даже стражникам, рассказывая, что их взяли в плен и требуют выкуп с близких.

За несколько часов Табит узнал уйму подробностей о том, кто такой атаман Береговой, о его преступлениях, выслушал длинный перечень названий кораблей — так называли большие лодки, насколько он понял — которые разбились о скалы возле этих берегов. Он пытался объяснить, что его приняли не за того — его не слушали. И раз за разом повторяли одни и те же вопросы.

Если так — ему не стоит ждать ни пощады, ни освобождения. Действовать следует, пока у него целы кости. На его удачу — дознаватели знали толк в допросах, и не стали ломать кости пленнику раньше времени.

Воинов Смерти учили управлять собственным дыханием и даже сердцебиением. Умел Табит и терпеть боль. Сделать вид, что лишился сознания от боли, ему ничего не стоило.

Расчет оправдался. Бесчувственному пленнику не стали связывать руки, чтобы тащить его в камеру. Когда выволокли на лестницу — Табит вытащил меч у одного из стражников. Те не сразу сообразили, что происходит — это дало ему фору.

Он успел прорваться наверх, погнул пару железных прутьев в одной из решеток. Зарубил нескольких стражников, встретившихся ему на пути. Однако до выхода не добрался — его перехватили недалеко от выхода.

Стражники Олугани задавили его числом — даже воин, прошедший выучку в храме Смерти, не смог ничего противопоставить нескольким десяткам вооруженных противников.

Воина отвели не в его камеру — в другую, неподалеку от допросного помещения. Там приковали к вмурованным в каменную стену тяжелым кандалам. Железный ошейник, железные обручи на руки и на ноги. Толстые цепи тянулись к стене, не позволяя далеко отойти от нее. Теперь он даже на выход мог глядеть лишь с расстояния пары шагов.

«Все в руке Смерти».

Табит не боялся гибели. Но беспомощность оказалась невыносимой. Он не сумел бежать, не смог доказать своей невиновности. Он не знал, что можно придумать, чтобы обмануть тюремщиков, вывернуться и оказаться на свободе. И не знал, как остановить бесконечные допросы. Тюремщики явно вознамерились вытрясти из него все, что он знает. Беда в том, что он не знал ничего из того, что им было нужно.

«Где прячется Береговой?»

Ему-то откуда знать?..

«Где золото с „Дельфина“? Кому продали большую торговую печать?»

Что такое — дельфин? Какая печать?..

Он даже смысла некоторых вопросов не мог понять.

Когда они с Нэйлой бродили по лесам вдоль побережья, им не попалось даже следов разбойников, что якобы там промышляли. Когда в спешке с тремя спутницами оттуда убегали — тем более не заметили чьего-либо присутствия. Только преследователей из храма Зинната, что в земле Панг — и тех видела лишь Нэйла.

«Все в руке Смерти».

Перед ликом всепоглощающей Смерти все сущее делается беспомощным. Держаться за жизнь бессмысленно — так учит книга Заветов древних.

Еще она учит, что тот, кто нарушил заветы Безупречности, кто оступился и нарушил волю Смерти, рано или поздно будет подвергнут испытанию. Потому что покорность Смерти — это закон самого мира. И тот, кто пошел против Смерти — должен осознать ошибку.

Все живое в любой миг может уйти в небытие — таков договор между Смертью и Жизнью. Строить планы на будущее, обдумывать, надеяться — значит оскорблять саму Смерть. Она не может оставить такой вызов без внимания.

А он совершил настоящее святотатство, посягнув на ее достояние.

И, даже если она и обратила на него благосклонный взор, и решила дать ему еще время в этом мире за то, что он выполнит ее поручение…

А может, поручение и было — испытанием. И, когда он возомнил, что выполнил его, и тем самым откупился — она напомнила о себе. О своем могуществе и его беспомощности перед ее ликом.

Пусть это другой мир — но все живое здесь наверняка умирает так же, как и в пустыне Хал. А значит, и законы Смерти и Жизни здесь те же самые.

Именно сейчас, когда есть незавершенные дела. Когда есть, куда стремиться. Когда есть, за кого тревожиться — мир оставляет ему лишь один путь: в небытие. Путь долгий и мучительный — чтобы он успел осознать и покориться. И тем самым очистить свою душу от святотатств, которых успел натворить.

— Тише ты, не переломи хребет прежде времени, — ворчливый голос был далеким и незначащим.

Он принадлежал миру Жизни. Жизни, до которой ему, Табиту, уже не должно было быть дела. Он прошел испытание. Он понял, что ему не должно быть заботы о тех, что остались. У них — своя судьба. И у них есть свои силы и разум, чтобы принять ее.

— Упертый, зараза, — голоса продолжали бубнить бессмыслицу.

— Упертый — разговорим. Не на третий, так на пятый день. Ты, давай-ка, иголочки-то повытаскивай, не забудь какую. Заражение пойдет — да помрет прежде времени… Пусть нынче отдохнет, следователь-то, и тот умаялся, вон, пошел, весь красный… Пусть отдохнет, завтра разговор продолжим.

Бессмысленная болтовня перед ликом Смерти.

*** ***

Жжение.

Обжигающее питье заставило очнуться, вынырнуть из вязкого полузабытья. Туман перед глазами рассеялся — Табит и забыл, когда видел так четко окружающий мир. Над ним возвышался человек в глубоко надвинутом капюшоне.

Вот капюшон упал — и воин увидел голову шакала с горящими изумрудным светом глазами. Если ему является слуга самой Смерти — значит, он вплотную подошел к порогу небытия. Значит, последнее испытание закончено — он прошел его.

— Я готов идти, — голос не слушался.

Табит попытался приподняться — тот, за кем пришел страж ворот царства Смерти, должен следовать за ним на своих ногах. Этим он докажет, что достоин милости владычицы сущего.

— Куда ты готов идти?! — тот поспешно толкнул его обратно. — Лежи. У тебя все кости переломаны. Благодари всевидящего Зинната, что позволил нам вовремя забрать тебя. И терпение дознавателей, которые решили во что бы то ни стало выведать у тебя секреты пиратов. Лежи! Тебе нужен покой…

Голова шакала исчезла. Картина перед взором померкла. Что это — он не прошел испытания, и его оставили жить, чтобы он лучше осознал свое ничтожество перед лицом Смерти? Или прошел… Мысли ворочались вяло. Голова закружилась. Он так и не успел понять, что же означают слова существа. Страж Смерти ни словом не обмолвился об испытании. Но сказал о Зиннате. И о покое… все эти мысли мелькнули и пропали — Табита поглотил мрак.

*** ***

Снова голова шакала. Знакомое одеяние — Табит понял, что уже видел узоры, украшающие ворот и полы длинной хламиды существа.

В этот раз не было тумана, окутывающего сознание и застилающего взор. Исчезла боль. Ощущение нереальности происходящего отодвинулось. Воин видел потолок, часть стены, ощущал подушку под головой и простыни. Тело заматывали бинты. И над ним возвышался неизвестный с головой шакала. Тот самый, которого он видел.

— Я рад, что ты уже пришел в себя, — тот ощерил тонкие острые клыки. — Через несколько дней ты сможешь встать на ноги.

Значит, страж царства Смерти ему не привиделся. Вот только… не страж. То есть — не тот страж, которого он видел во владениях Смерти.

— Встать? — переспросил Табит в недоумении, пытаясь приподняться.

— Лежи, — властно приказал неизвестный. — Не сейчас — еще рано. Через несколько дней, когда срастутся кости. Ты ведь помнишь, что происходило в крепости?

— Помню, — Табит не слишком уверенно кивнул. — Стражники… они пытались узнать, где прячутся разбойники… пираты. И что затевают. Только мне ничего об этом не известно.

— Я знаю, — тот кивнул. — Мы вовремя пришли за тобой. Еще немного — и стало бы поздно. Я — верховный жрец храма Зинната здесь, в Олугани.

— Жрец Зинната?! — Табит, забывшись, едва снова не приподнялся. — Ты — не страж владений Смерти…

— Нет, — тот покачал головой. — Я не знаю, о чем ты говоришь, и здесь тебе лучше молчать об этом. Не нужно смущать умы людей. Твои спутницы будут рады узнать, что тебе лучше, — он помолчал. — И еще. Ты теперь должен храму Зинната — надеюсь, ты понимаешь это?

Табит после недолгого молчания кивнул. Долг жизни — понятно. Чего же от него потребуют? Или он отныне — храмовый раб?..

— Твоя спутница тоже теперь должница, — сообщил жрец. — У вас будет одно задание на двоих. Какое — расскажу позже, когда ты поправишься. Послезавтра сможешь увидеть ее — она пока что не может сюда прийти.

— Нэйла?! — Табит снова едва не подскочил.

— Отдыхай, — в который раз повторил жрец. — Скоро ты ее увидишь и все узнаешь…

Табит хотел окликнуть его, спросить о спутницах — но его неодолимо потянуло в сон. Ведь жрец с шакальей головой говорил о Нэйле?! Прямого ответа он так и не получил. Возможно, жители Олугани попытались убить мумию, и жрецы храма спасли ее. А быть может, речь шла о Нилам или Канти с Латой — их ведь привезли вместе с ним. Еще и задание… слишком много непонятного. Мысли путались. Глаза сами собой закрылись, Табит провалился в сон.

Глава 9. Храм Зинната

Все дороги мира ведут в никуда.

К окраине поселения Нэйла подобралась в предрассветных сумерках.

Подходить в открытую она не рискнула — прокралась, пригибаясь к самой земле, прячась за деревьями и камнями. Присутствия бодрствующих созданий она не ощущала. Жители спали в своих домах.

Окрестности окутывала тишина — ночные звуки притихли, дневные еще не зазвучали. Даже ветерок улегся.

Кроме людей, в поселении, возле каждого дома, находились животные — и достаточно крупные, хоть и поменьше молодого верблюда, и совсем мелкие — с кошку или чуть больше. Местные звери не были ей знакомы — в пустыне Хал и в долине Кор таких не водилось. Кошки в домах и среди домов тоже были. И спали даже они.

Тем не менее, мумию сковывала робость. Пришлось напомнить себе, что скоро рассветет окончательно, и заходить в поселение станет поздно.

Пробравшись в один из огороженных дворов, Нэйла стянула с веревки длинный балахон. В соседнем дворе забрала простыню и завернулась — сначала в тонкую ткань, потом сверху набросила балахон. Завязала полы материи на поясе веревкой, лицо тщательно прикрыла краем простыни.

Подпрыгнула на месте пару раз, проверяя, надежно ли держится на ней обновка. И, убедившись, что одеяние не свалится в самый неподходящий момент, двинулась вглубь селения.

Дворы, огороженные широкими палками и кольями, изумили бывшую жрицу. Такое было возможно лишь в краю, где росло много пальм и кустарника.

Дома тоже были деревянными — сплошь, все стены были выложены небрежно обтесанными стволами. Ни единого камня. Ни одного строения из глины. В низких деревянных пристройках жили животные и лежали инструменты и запасы. Нэйла крадучись шагала по улочкам между домами.

Само поселение оказалось куда больше, чем можно было подумать, глядя издалека. Оно было намного больше даже долины Кор — а ведь ее родина считалась центром пустыни Хал, там находилось самое крупное поселение людей.

Но это селение оказалось поистине огромным: оно спускалось в пологую лощину, убегало, изгибаясь, за невысокий холм, расширялось и тянулось дальше. Улицы разбегались туда и сюда, по мере того, как Нэйла заходила в широкую часть поселка. Появились и каменные дома — они были выше и больше деревянных построек. Некоторые оказались огорожены каменными стенами, ближе к центру появилась и лепнина, эти стены украшавшая.

Узкие улицы замостил камень. Должно быть, так должен выглядеть настоящий город, о каких рассказывали их спутницы — огромное поселение, где живет множество людей. Вид города сделался мрачным, величественным. Деревянные постройки почти исчезли вовсе. Неужто в деревянных постройках жили бедняки?!

Оно, пожалуй, и к лучшему, что здесь так много народу: не сразу схватятся, что у кого-то на окраине пропало тряпье со дворов. Тем более — не сразу сообразят, что на пришелице надето то самое краденое тряпье. А значит, возможно, и не насторожатся — кто она такая, зачем пожаловала и отчего прячет лицо и тело под двумя слоями материи.

Небо потихоньку светлело, а в воздухе разливалась сырость, пробирающаяся под балахон. Воздух сделался мутным, как вода, в которой растворили щепоть известки. Муть постепенно сгущалась. Нэйла ощущала усилившуюся сырость, от которой иссушенная мертвая кожа набухала, теряя жесткость и прочность. Крохотные капельки воды просачивались и в трещины, пытаясь размочить ссохшиеся мышцы.

Туман. Не настолько густой и сырой, как в давешнем лесу возле речки, но ощутимый. Должно быть, в краю, где землю покрывает сплошной ковер зелени, так и должно быть.

Вот в одном дворе вскочила на тощие лапы зверюга, похожая на хилого шакала, хрипло спросонок взрыкнула, почуяв мумию. Легкое движение рукой — и животное улеглось, одоленное сонливостью. Жаль, с людьми так не получится — на тех усыпляющая магия мумий не действует. Только на неразумных животных мелкого размера.

Ну, пока и этого хватит. Ни к чему ей, чтобы видели жители одинокую фигуру, бредущую по улице, закутавшись в балахон.

Нэйла слабо представляла, куда направляется. Любопытство чуть улеглось, и перед ней снова стал вопрос: кого искать, о чем говорить с местными? Неизвестно еще, на каком языке изъясняются здесь.

Вот у Табита была, как минимум, одна четкая цель: разыскать здесь еду для себя и спутниц. Хотя — он мог и поохотиться. Воин Смерти не беспомощен, сумеет найти пропитание за пределами поселения.

За раздумьями мумия добрела до сердца громадного поселения. Отсюда не видно было окраин, и даже не верилось, что совсем рядом есть простор, луга и леса. Только горы вздымались где-то далеко-далеко. Крыши домов большей частью скрывали их.

Нэйла остановилась возле высокого здания, стоящего посреди широкой площади. Узкое и высокое — бывшей жрице никогда не приходилось раньше таких видеть. Она насчитала семь рядов окон снизу вверх. Сооружение венчала островерхая кровля с уходящим ввысь тонким шпилем. На широкое крыльцо вел десяток ступеней с колоннадой. А по обе стороны от двустворчатых дверей, сейчас закрытых, сидели два сфинкса!

Ни единого сомнения — это были изваяния сказочных существ, от которых остались лишь легенды. Точь-в-точь, как на старых изображениях.

И крылья — их здесь нарочно сделали из прозрачного камня. Крылья изваяний переливались — это было видно даже в скудном утреннем свете. Совсем, как настоящее крыло, которое они с Табитом сожгли в храме Жизни.

Нэйла медленно подошла. Изваяния сфинксов возле самого высокого из строений, что до сих пор встречались ей. Возможно, это храм. Что же, это значит — здесь поклоняются сфинксам?

Подойти и постучать.

Нэйла сдержала порыв. Откроют ей — о чем она станет спрашивать? Что скажет?

Нет, лучше сесть на ступенях, дождаться, когда поселение проснется. Зайти в храм — если туда впускают. В храм Смерти в долине Кор впускали всех. В храм Жизни — никого… Она просто посидит и присмотрится.

Если в этот храм впускают, и если там читают какие-нибудь проповеди — она послушает. И решит, о чем можно спросить, чтобы не вызвать подозрений.

Мумия, плотнее запахнувшись в балахон и поправив повязку на лице, опустилась на нижнюю ступеньку возле колонны. В утреннюю тишину просачивался прилетавший издали птичий щебет. А она и внимания не обращала, пока шла. Слишком уж далеко.

Вот послышалось ленивое взрыкивание, похожее на голос животного, усыпленного ею одним из первых. Ему вторило отрывистое взвизгивание.

Немногим погодя захлопали двери и окна, зазвучали голоса и первые шаги. Люди просыпались. На площади появился человек с метлой, принялся сметать пыль. Нэйла видела, как он искоса с любопытством поглядывает на нее. Сама она не шевелилась. Опустила голову, делая вид, что дремлет.

Человек неторопливо подметал. Подходить к ней и расспрашивать не спешил. Возможно, уборщики здесь — низшее сословие, и люди из него не решаются заговаривать даже с безвестными путниками. Возможно, она ему на деле не так-то и интересна.

Уборщик подмел площадь, смел пыль со ступенек. Лишь тогда остановился возле Нэйлы.

— Кто ты, и чего дожидаешься? — голос оказался чуть скрипучим, но звучал приветливо. — Сегодня двери храма останутся закрытыми, — сообщил он, видя, что она замешкалась.

— А завтра?..

— Хм. Откуда ты? По голосу — молодая девушка…

Видел бы он, на что эта молодая девушка похожа! Лучше ему не видеть. А говорит он на наречии бедуинов из оазисов, что лежали неподалеку от долины Кор — Нэйла даже сумела повторить его говор.

— Я… издалека, — замешкавшись, проговорила она — надо ведь было что-нибудь ответить!

— Издалека, — он усмехнулся. — Ты ведь моя землячка, с побережья. Неужели ты думаешь, что я не узнаю родной говор? Ты, должно быть, совсем недавно уехала. Ты ведь из Двуречного, верно? Что там теперь творится? Я ничего не слышал о нем с тех пор, как уехал. Пираты все так же хозяйничают в городе — или их выбили?

Он с нетерпением уставился на Нэйлу. Она молчала. Двуречным звался оазис, в котором говорили на том же наречии, на котором обратился к ней уборщик. Название он получил из-за двух подземных рек, что протекали под невысоким скалистым хребтом, огораживавшем оазис с востока. Эти реки выходили из неизмеримой глубины, протекали по пещерам под хребтом, и выбивались наружу. Протекали через Двуречный и исчезали в песках пустыни.

Но ведь ясно, что речь идет о совсем другом поселении! Город — не оазис. Мумия мучительно пыталась сообразить, что сказать, чтобы не выдать своей неосведомленности.

— Простите, господин, — нашлась наконец она. — Я плохо разбираюсь в том, о чем вы спрашиваете. И не сумею ответить вам.

Лицо уборщика вытянулось. Не такого ответа он ждал! Только не лгать ведь. Ложь во спасение простительна даже безупречным. Но правда вскроется, и кто знает, какие последствия ей это принесет! Да и что ответить ему?

— Ты приехала к родственникам? — осведомился уборщик уже менее приветливо.

— У меня нет родственников…

Может, стоило сказать, что к родственникам? Это поселение велико, когда еще станет известно, что здесь нет никого, кто знал бы пришелицу из ниоткуда.

— Странная ты, — он нахмурился. — Родственников нет, явилась непонятно откуда. Будто из леса вышла на рассвете. И брела, пока не добрела до храма могучего Зинната. С какой стороны ты зашла в город?

— Я? — Нэйла огляделась.

Старик, видимо, заметил, что лицо под капюшоном закрыто целиком, и нахмурился. Не понравилось. Еще бы — подобная скрытность всегда подозрительна.

— А я не помню, — решила солгать бывшая жрица. — Я… заблудилась. Я не знаю здешних мест. Зашла в город на окраине, шла, шла по улицам. И заблудилась. Увидела храм…

— И решила остановиться здесь, — уборщик кивнул.

Кажется, поверил, что она и впрямь растеряна. Сама-то Нэйла отлично помнила, и с какой стороны пришла, и весь свой путь через город. Память жительницы пустыни цепко запоминала, где и каким путем пришлось пройти. Запомнить дома и повороты улиц проще, чем запоминать очертания вечно меняющихся барханов и направлений, которые указывают звезды.

— Ты — прокаженная? — резко спросил он, нахмурившись.

— Что? — удивилась Нэйла.

— Твое лицо закрыто тканью! Ты — прокаженная?!

Просто сказать — да или нет.

Тяжелый выбор! Что означает — прокаженная? Спрашивать — Нэйла чувствовала — нельзя. Он спросил что-то, что знакомо любому жителю этого мира.

Да или нет?

Кто мог бы закрывать лицо тканью?

Служители какого-нибудь ордена, чьи правила требуют скрывать лица. Убийцы или наемники. Преступники. Грешники, на которых наложили наказание. Некоторые служители Жизни в долине Кор иногда закрывали лица или носили одежду, с внутренней стороны которой пришивали колючки с кустарника, отказывались от мытья на годы.

— Ты прокаженная, — уборщик, видимо, сам для себя нашел ответ на вопрос. — В нашем городе нет лепрозория. Уходи! Уходи, пока нет людей на улицах. Ты еще успеешь добраться до окраины. Потому что — если ты хочешь кого-нибудь заразить… горе тебе! Ты еще можешь уйти. Я не зверь, и понимаю, что даже такие, как ты, хотят жить. А я должен бы позвать на помощь, чтобы твой путь оборвался навсегда! Ты уйдешь навсегда из этого города, не станешь заходить в селения поблизости. Клянись именем Кудрата, покровителя Двуречного!

Вот и ответ. Прокаженная — чем-то больна. Чем-то заразным. Да, заразы люди везде боятся. Видимо, болезнь крайне опасна, а то и вовсе неизлечима, раз уборщик гонит ее прочь, подальше от города.

— Погоди! — Нэйла отступила на полшага. — У меня лишь два вопроса — и можешь звать кого посчитаешь нужным. Только два вопроса, прошу…

— Говори!

— Ты сказал — это храм Зинната?..

— Это его храм, — уборщик, нахмурившись, кивнул. — И его воины убьют тебя, не задумываясь, если позвать их. Я служу при этом храме.

— Я слышала, что мумии служат Зиннату… это правда? — Нэйла замерла, готовая бежать.

Воины Зинната ее не пугали. Пересечь площадь — дело секунды. Вспрыгнуть на стену, придерживаясь за лепнину, вскарабкаться на крышу — это тоже секунда, тело мумии почти ничего не весит. Воины даже опомниться не успеют.

Она добежит до окраины по крышам. Дома стоят достаточно часто, а прыгает она пока что далеко. Но, возможно, сейчас ее проблема решится.

— Мумии? — брови уборщика поползли вверх. — Я предлагаю тебе убраться, пока не поздно. А ты расспрашиваешь меня о мифических мумиях?! Да ты в уме ли, прокаженная?! Да, легенды говорят, будто мумии служат Зиннату, — он криво усмехнулся. — Вот только никто и никогда не видел ни одной мумии. А теперь, раз ты не хочешь убираться подобру-поздорову…

— Погоди! — Нэйла взмахнула рукой. — Я просто хочу, чтобы ты взглянул.

Маскировка ей в этом городе больше не нужна. Если ее попытаются убить — ей придется-таки бежать прочь.

Она рывком сорвала покрывала, укутывавшие ее лицо и фигуру. Уборщик вскрикнул в ужасе, отшатнувшись. И замер, глядя на нее во все глаза.

— Ко мне отнеслись враждебно, оттого, что я мумия. Мне сказали, что мумии служат Зиннату, и от этого — враждебность, — проговорила Нэйла. — А мне нужна помощь. Я упала в море. И промокла в соленой воде. Мои бинты пришлось снять… В этих местах слишком сыро, кожа порвалась, а мышцы разбухают, ослабевают, и скоро начнут гнить. Я услышала, что это — храм Зинната, и подумала: может, мне здесь сумеют помочь? — она смолкла, внимательно наблюдая за уборщиком.

Ей отчетливо слышен был стремительный стук его сердца, тяжелое от испуга дыхание. Не хватил бы старика удар на месте, — подумалось невольно при виде его расширившихся глаз.

— Ты, — хрипло шепнул он, указав на нее пальцем, и смолк.

А вдруг прокаженные, о которых он говорил, выглядят именно так?! Нэйла уже готова была кинуться прочь, в сторону дома с лепниной, выбранного как путь для побега.

— Ты — мумия?! — дико прошептал старик.

— Как видишь, — проговорила Нэйла. — Я три дня провела без бинтов, — она чуть коснулась пальцами разорванного плеча, и отметила, как треснула при этом кожа на сгибе локтя.

— Да, ты — не прокаженная, — он кивнул, вроде как приходя в себя. — Но я не знаю, кто сможет помочь тебе и чем.

— У вас не мумифицируют мертвых? — тихо спросила она. — Если у вас ожившие мумии — лишь легенда… если никто и никогда их не видел.

Вспыхнувшая было надежда погасла. Нет, не найдет она здесь помощи. Возможно, зря она ушла из лагеря — стоило остаться. Табит, возможно, нашел бы какие-нибудь сведения об этих местах и здешних людях.

— Погоди, — проговорил старик. — Я — всего лишь простой уборщик. Я служу при храме, но я — невежественный старик… Я расскажу о тебе служителям Зинната. Возможно, старший жрец знает, что нужно делать. Идем со мной, только… набрось свои покрывала — твой вид может смущать взгляды.

Нэйла подобрала покрывала. В душу закралось сомнение. Одно дело — удрать с открытой площади по крышам. Совсем другое — прорываться из-за каменных стен, через коридоры, кишащие храмовыми воинами! И нет возможности дать Табиту знать о том, где она, и что с ней. Но она ведь сама попросила о помощи. И, возможно, найдет ее здесь.

«Все в руках Смерти».

Воспоминание пришло, точно из другой, совсем другой жизни.

Нет, ее жизнь давно уже не в руках Смерти. Да и властна ли Смерть в этом мире, или здесь правят другие боги? Зиннат, о котором она никогда не слышала?

Хотя это звучало странно. Как можно найти место, где не властна всемогущая и вездесущая Смерть? Новая мысль крутилась, пока Нэйла шагала следом за стариком-уборщиком. А может, Зиннат — это помощник Смерти в этом мире, и местные жители, не знающие учения Смерти, почитают его?

В храм они зашли через узкую неприметную дверцу сбоку от роскошного крыльца с колоннадой. На первый взгляд та была неприметна. Несколько ступеней вели вниз, в нишу, утопленную в фундамент и уходящую под землю на половину человеческого роста. Спустившись, пришлось повернуть вправо — дверь находилась в полутора шагах от лестницы.

Та открылась сама. Впустив Нэйлу и зайдя следом, уборщик ее запер за собой. Видимо, через нее он и выходил на площадь, чтобы прибрать ее.

Пришлось пройти по узкому полутемному коридору. Нэйла шагала, старательно запоминая дорогу — на случай, если придется убегать. Интересно, сумеет ли она выбить дверь? Та была небольшой, но массивной, обитой изнутри толстыми полосками из металла.

*** ***

Уборщик вел мумию тесными коридорами и переходами наверх, подниматься приходилось по крутым узким лестницам. Должно быть, по этим лабиринтам ходила обслуга, послушники и служители низшего ранга. Окон не попадалось. Изредка встречались двери — такие же небольшие, но массивные, как и та, через которую они попали внутрь.

Лишь когда они поднялись на несколько этажей, он отпер одну из дверей, и провел мумию в богато украшенный широкий коридор. Пол здесь устилал ковер, по стенам висели широкие полотна материи с вышитыми рисунками. Светильниками служили не факелы, а висящие на стенах сосуды, украшенные искусными коваными узорами. Огонек, горящий в каждом из сосудов, прикрывала тонкостенная стеклянная колбочка.

Нэйла поневоле восхитилась — насколько искусны были мастера в долине Кор, но до такого не додумались и они. Хотя умели изготавливать тончайшую посуду и статуэтки из окрашенного синим или дымчатым цветом стекла.

Уборщик оглянулся по сторонам, втянув голову в плечи. Видимо, бывать здесь ему приходилось редко.

— Подожди здесь, — проговорил он, понизив голос. — Сейчас я вернусь!

Нэйла кивнула и замерла возле двери. Старик чуть растерянно взглянул на нее — и трусцой двинулся к одной из дверей неподалеку. Постучал и, дождавшись ответа, вошел, склонившись едва не до земли еще до того, как коснулся дверной ручки.

Нэйла попыталась проникнуть взглядом сквозь преграду — но ей это не удалось. Она ощутила лишь, что двери и стены здесь невероятно толстые и массивные.

Должно быть, действовала какая-то магия, защищавшая храмовые помещения от чужого взора. А ведь даже в храме Жизни такого не было!

Выходящих на улицу окон здесь тоже не оказалось. Коридор шел, плавно изгибаясь, так что ни одного его края видно не было. Хотелось бы пройтись, оглядеться, но Нэйла обещала уборщику ждать его.

Две минуты тянулись невыносимо долго. Наконец дверь хлопнула, выпустив ее провожатого.

— Тебя ждут! — коротко сообщил он. — Иди, дальше о тебе позаботятся!

Он глядел ей вслед, пока она шагала к двери, на которую он указал. Ручка повернулась легко и бесшумно. Нэйла обернулась, перед тем, как зайти. Дверь за уборщиком закрывалась — мумия только сейчас поняла, что все двери открывались и закрывались совершенно бесшумно. Ни скрипа, ни шороха.

— Заходи же! — окликнул ее голос изнутри. — Тебе здесь не причинят вреда.

Нэйла медленно обернулась к собеседнику, притворяя за собой дверь. В глубине узкого длинного помещения стоял человек… точнее — существо, закутанное в длинную накидку.

Ярко-зеленые глаза с вертикальными зрачками, серые торчащие над головой уши. Нет, это не маска, — поняла Нэйла. Это — его собственная голова, принадлежащая не человеку, а шакалу. Он напоминал стража владений Смерти, как его изображали на картинках в книге Заветов Древних.

— Что же ты застыла? — голос существа звучал мягко, вкрадчиво.

— Кто ты? — Нэйла во все глаза глядела на него.

— Я тебя хотел спросить о том же, — проговорил ее собеседник. — Кто ты и откуда? Как появилась в Олугани, чего ищешь?

— Где… появилась?..

— В Олугани. Этот город зовется — Олугань. Мы здесь находимся. Ты и этого не знаешь? — он медленно, точно опасаясь чего-то, приблизился. — Я — старший жрец этого храма, мое имя — Амон. Служитель сказал странное. Вроде как он принял тебя за прокаженную, а ты оказалась… одним из легендарных существ, которых давно уже не осталось в нашем мире. Точнее — остались только в далекой и недосягаемой земле Панг, отделенной от всего мира.

— Земле Панг?! — Нэйла не сумела сдержать удивления. — Я слышала… о земле Панг, — она примолкла.

Имела ли она право рассказывать об их спутницах и их судьбе? По сути, она понятия не имела, куда попала и с кем сейчас говорит.

— Значит, ты не оттуда, — заключил ее собеседник с некоторым удивлением.

— Я даже не знаю, где это, — отозвалась Нэйла.

— Так откуда же ты? — повторил он вопрос. — Ты ведь не просто так оказалась у ворот храма. Ты появилась не в городе владык, а здесь. Почему? Что заставило тебя выбрать небольшой храм в отдаленной провинции, предпочтя его большому храму, где служат сотни жрецов, где хранятся огромные библиотеки, обучают молодых людей, и каждый день приносят жертвы?

— Ты ищешь причины, — проговорила Нэйла. — А причина одна. Я просто оказалась здесь. Именно здесь. И я понятия не имею, почему.

— Тебе нужна помощь, — проговорил ее собеседник.

— Я не знаю, что мне делать, — созналась мумия. — Я ни разу не слышала, чтобы мумии оказывались сначала в соленой воде, потом — ходили без бинтов. В этих местах очень сырой воздух…

— А ты прежде жила в горах, не так ли?..

— Почему в горах? Нет, долину, где я родилась, и правда окружают горы, — она замялась.

— Как называлась долина?

— Неважно, — Нэйла примолкла, раздумывая, не рассердит ли его такой ответ. — Над долиной, где я родилась, ночью в небо выходят три полосы, — проговорила она наконец. — Зеленая, синяя и ярко-алая. Иногда они появляются все, иногда — одна или две из них…

— Ты, — ее собеседник запнулся. — Ты пришла из мира, где в небе не видно Большой Желтой полосы? Ты пришла… из другого мира?

— Я… пришла по синей полосе, — отозвалась Нэйла. — Это долгая история. Никто в нашем мире никогда не слышал, чтобы были какие-то другие миры. И чтобы небесные полосы могли связывать их. Но оказывается — так оно есть.

— А от кого ты услышала о легендарной земле Панг?

— От бывших жительниц этой земли, — устало отозвалась Нэйла.

Она вдруг ощутила невыносимую усталость. Захотелось спать. Что это — магия незнакомца, которой она не заметила, или местная сырость привела ее в такое плачевное состояние?

— Ты сутулишься, — проговорил хозяин покоев. — Ты можешь выпрямиться? — ярко-зеленые глаза выразили беспокойство. — Или тебя искривили сырость и разрушение суставов?

— Могу, — с запинкой выговорила Нэйла.

Распрямила спину, усилием воли разжала пальцы, стиснутые в кулаки. Опустила плечи. Приподняла подбородок.

— Бинты на лице, — жрец сделал легкое движение рукой.

Мумия дернула конец бинта, стянула длинную ленту ткани.

— Скинь покрывало, — приказал наконец он.

Нэйла, помешкав пару мгновений, повиновалась. Странно — присутствие Табита не смущало ее. Перед жрецом же она ощутила острый, жгучий стыд. Собственная нагота, плачевное состояние тела — заставили ее болезненно сжаться.

Он обошел вокруг нее, внимательно разглядывая. Остановился на несколько мгновений за ее спиной. Ощущение ползущих по коже мурашек от озноба показалось мумии преувеличенным и болезненным. Она давно лишились чувствительности кожи, и успела забыть, что это такое.

— Скверно, — проговорил жрец. — Ты сумеешь рассказать мне, где ты видела жительниц легендарной земли Панг?

Что это — условие в обмен на помощь?.. Скверно — это ее состояние скверное?

— Зачем тебе знать?..

— Мы долгие столетия ничего не слышали ни о земле Панг, ни о ее жителях, — помешкав, отозвался жрец. — И вдруг появляешься ты — и говоришь, будто видела кого-то из них воочию. Говорила с ними. Многие не верят, что земля Панг еще сохранилась. Кое-кто и вовсе думает, что ее никогда не было.

— Так зачем тебе то, что я могу рассказать? — настойчиво повторила Нэйла.

Верховный жрец храма Смерти разгневался бы за такой вопрос. Верховный жрец храма Жизни отправил бы за такую дерзость на жертвенный алтарь.

Но гнев — это хорошо. Гнев делает видимой правду. Ее собеседник молчал. Обдумывал ответ?

— Земля Панг давно отделена от остальных земель мира, — заговорил он наконец. — Много столетий никому не удавалось попасть туда и вернуться, и никто оттуда не оказывался на одном из изученных континентов. — Видишь ли, мы, народ зиннур — слуги Зинната — тоже пришли когда-то в землю Панг по Желтой полосе. Так гласят легенды.

— Если вы пришли по Большой Желтой полосе — вы оказались в провинции Ойк! — Нэйла не успела прикусить язык.

— Да, в незапамятные времена между провинцией Ойк и остальными семнадцатью провинциями лежал брод через реку Мадхави, — ее собеседник кивнул.

— И что же — вы хотите туда вернуться?..

— Нет, — он в задумчивости покачал головой. — Пожалуй, нет. — Это слишком долгая история. Наш народ — те, кто пришел когда-то в землю Панг, а потом — оттуда перебрался в другие земли мира — крайне малочислен. Где-то в иных мирах живут наши сородичи. Но мы можем лишь об этом догадываться. Наши предки выбрались из земли Панг настолько давно, что она сделалась легендой. Они принесли волю могучего Зинната на другие земли, распространили ее. И поныне мы поддерживаем ее, служа своему создателю… впрочем — это легенда. Ты говоришь — что пришла не из земли Панг, но слышала о ней. Это показалось мне странным. Даже среди нас — народа зиннур — она считается легендой. А ты говоришь — видела жительниц этой земли. Здесь!..

Он выжидающе глядел на нее.

Нэйла смутилась — она и забыла это ощущение. Опустить бы глаза в пол — да глаз у нее давно не было. А бинт с головы она сняла. Взгляд травянисто-зеленых глаз казался пронзительным.

Жрец ожидал объяснения — где и как могла она встретить жительниц края, который стал мифом. И откуда те здесь очутились. А ведь их спутницы бежали из храма Зинната! Их нельзя выдавать. Вот только она уже проболталась, что видела их… ах, где была ее осторожность мумии, которую она привыкла соблюдать за долгие дни, проведенные в храме Жизни!

— Ты молчишь, — проговорил жрец. — Точно не хочешь выдавать чужую тайну. Но скажи — ты еще увидишь тех, кто пришел из земли Панг? Они сумели бы провести тебя туда?

— Обратно, в землю Панг? — удивилась Нэйла. — Едва ли… они сами не знают, как им вернуться домой. Да и мы так и не поняли, в какой стороне осталась земля Панг. И где мы сами очутились.

Он нахмурился в задумчивости.

— Где вы сами очутились, — повторил он. — Ты в нашем мире не одна?

— Со мной пришел еще один человек, — после некоторого раздумья отозвалась Нэйла. — Мы находимся в этом мире всего четвертый день. Жительниц земли Панг мы встретили позавчера, на исходе дня. Мы все здесь недавно. И девушки не знают, в какой стороне их дом.

— Неожиданно, — проговорил озадаченный жрец. — Значит, у них нет ни поручения, ни цели, ни миссии здесь? Но как-то ведь они добрались?

— Они не смогут повторить путь назад, — отозвалась Нэйла.

А если смогут? Их ведь искали! По их следу шли — она отчетливо это ощущала! А потом — погоня исчезла так же, как и появилась. Значит, преследователи вернулись обратно!

— Зачем тебе земля Панг? — спросила она наконец. — Ты говоришь — вы не собираетесь туда возвращаться… она считается легендой.

— Ты не обязана мне доверять, — жрец кивнул. — Ты видишь меня в первый раз. Но ты пришла за помощью — и я могу помочь. Давай поступим так: я отведу тебя к мастерам, что сумеют восстановить твое тело. Ты за это время решишь, что можешь мне рассказать. Я ощущаю, что за твоим молчанием кроется тайна. И мне кажется, что мы можем оказаться друг другу полезными. И потом, — прибавил он. — Нам, народу зиннур, и правда не нужно в землю Панг. Но отчего ты уверена, что туда не нужно тебе?

Мумии показалось, что по шакальей морде расплылась насмешливая ухмылка. Правда, угрозы она не ощутила — а ведь ее чувство опасности обострилось, когда она перестала быть человеком.

— Какую услугу ты потребуешь за помощь? — решилась-таки она спросить.

— Не тревожься. Возможность изучить легендарное существо сама по себе станет наградой мастерам храма.

*** ***

Нэйлу тревожили сомнения, когда она укладывалась на невысокий топчан в просторной комнате, где находилось несколько жрецов. Она знала — там, где не называют цену, она непременно окажется непомерно высокой. Однако под легкими, умелыми манипуляциями людей она постепенно успокоилась.

Время тянулось, ощущение его терялось. Сколько прошло — минута, час, день?.. Но это, вопреки ожиданиям, не доставляло беспокойства и неудобств.

Ни страха, ни боли. Напротив — удивительное спокойствие, которого Нэйла не ощущала уже давно. Умиротворение — как вечером на крыше родительского дома, когда глядишь на небесные полосы, и не нужно никуда спешить. Она и забыла, каково это. В последний раз она ощущала такую легкость на душе за год, должно быть, до своей смерти. Последний год жизни оказался напряженным, заполненным суетой и множеством новых обязанностей.

Обоняния коснулся пряный запах, когда жрецы принялись поливать ее растрескавшуюся кожу разогретым дымящимся составом. Неожиданно — это напомнило момент посвящения. Момент, которого она с таким нетерпением когда-то ждала.

А может, рассказать жрецу о том, что они с Табитом пытаются разыскать сфинксов? В земле Панг водятся туманные сфинксы — возможно, они родственники тех сфинксов, что некогда населяли пустыню Хал? Возможно, и жрец, с которым она говорила, сумеет ей подсказать, где стоит продолжить поиски. Он знает о том, что существуют разные миры. Какой смысл скрывать от него то, что не составляет тайны?

Правда, она не слышала, чтобы в этих местах почитали Смерть или Жизнь, как в пустыне Хал. Не сочтут ли ее рассказ богохульством?

Племена бедуинов, что почитали не Жизнь или Смерть, а своих богов, — враждебно и подозрительно относились к тем, кто не разделял их верований. Эти племена не торговали с жителями долины Кор и их союзниками, а вот стычки с ними случались частенько.

Жрец принадлежал к числу тех, кто считал — мумии служат Зиннату. Богу тлена и разрушения. Быть может, почитание Смерти так причудливо исказилось в этом мире, сделавшись культом Зинната? Быть может, и сама Смерть в глазах местных жителей стала тем самым Зиннатом?..

Причудливы порою дороги Жизни…

А может, культ Зинната — это преобразившийся культ Жизни? — ударило ее. Мумии никогда не считались слугами или посланцами Смерти. Они были порождением Жизни.

Впрочем — Смерть никогда и не требовала человеческих жертв. В храме Смерти никто не устраивал оргий. Там не могло быть той картины, что она видела сквозь стену в заброшенном храме. Да, определенно Зиннат, владыка тлена и разрушения был воплощением гнилостной сущности Жизни.

Пожалуй, старшему жрецу — тому, с кем она говорила — можно рассказать обо всем. Но можно ли рассказывать ему об их спутницах? Девушки бежали именно из храма Зинната. Не сочтут ли служители здешнего культа, что их следует вернуть на жертвенный алтарь?

— Тебе не стоит переживать об этом, — мягко проговорил знакомый голос. — Девушки были выбраны вопреки справедливости. Второе воплощение могучего Зинната — Кахарман, владыка равновесия и вершитель справедливости. И ему противно нарушение закона. Что касается долга этих девушек перед Зиннатом — они выплатят его. И задачей их будет — вернуться домой. Найти дорогу к земле Панг, в коей они были рождены. И проводить туда тебя.

— Меня? — губы шевельнулись с трудом.

— Ты переживала об оплате. Она не будет высокой. Верховный жрец столичного храма хочет передать послание жрецам Зинната в одной из провинций земли Панг. Это — поручение для тебя. Жительницы этой земли получат охранные амулеты, благодаря которым их не посмеют больше тронуть жрецы Зинната. Никогда.

— Никогда, — повторила Нэйла. — Да, я зря о них волновалась. Но я ведь не могла знать…

Она смолкла — накатила слабость. Что же получается — она все выболтала? Все, о чем следовало молчать? Ни тревоги, ни возмущения. Слабость, полная невозможность пошевелиться, сонливость.

— Твой спутник, — проговорил жрец. — Он ничего не задолжал ни храму, ни могучему Зиннату. Но он, скорее всего, будет сопровождать вас — в конце концов, до сих пор вы шли вместе. Возможно, в земле Панг вы сумеете найти ответ — где вам искать сфинксов. В провинции Ойк.

Возможно…

А возможно — не найдут. Эта мысль тоже не вызвала никаких чувств — как и понимание, что она выболтала все, о чем хотела умолчать. Видимо, в этом был повинен дым. И не возмутишься — она сама обратилась за помощью. Правда, она не особенно рассчитывала и впрямь эту помощь получить.

В мышцах ощущалось приятное тепло и сухость. Нэйла лишь сейчас поняла, насколько глубоко проникла в ткани сырость. А ведь настолько привыкла за пару дней, что почти забыла, как чувствовала себя до купания в море!

А жрец замолчал, перестал задавать вопросы. Что это — узнал все, что хотел? Ну да, больше-то ей рассказать нечего. Мысль оказалась последней перед погружением в вязкий сумрачный туман, пахнущий ароматическим дымом.

*** ***

В зеркале отражалась тонкая фигура, аккуратно и плотно обернутая белыми бинтами. Еще раньше, до наложения бинтов, Нэйла видела, что кожа на поврежденных участках разгладилась и высохла. Края царапин и разрывов стянулись, кожные лохмотья исчезли — точнее, прилипли к подсушенным мышцам.

Должно быть, именно так выглядела она, когда ее тело только мумифицировали, привязав к нему душу. В чистейших бинтах без единого пятнышка грязи или пыли, без обтрепавшихся краев.

Если бы ей кто рассказал, что она станет с таким удовольствием, почти восхищением рассматривать себя в зеркале — еще несколько дней назад она бы в это не поверила. Но сейчас легкость в теле и опрятный вид внушали радость — отдаленно напоминающую радость в детстве от получения подарков. Мастера будто пытались компенсировать то, что ее заставили против воли выболтать все, что она знала.

— Прости за эту невинную хитрость, — проговорил Амон, предвосхищая вопрос. — Во время процедуры в воздухе курили дым, расслабляющий дух, разум и волю. Этот дым позволил мне услышать все, что находилось у тебя на сердце.

Первые минуты он молчал, будто понимая: ей будет не до разговоров. Нэйла вспомнила запах пряных трав.

Мгновенное осознание — с тех пор, как она перестала быть человеком, ей не нужно было дышать! А значит — она не ощущала, не могла ощущать запахов. И поняла она это лишь сейчас…

— Редкостное мастерство, — сдержанно проговорила она после небольшой паузы, в течение которой подбирала слова. — Заставить мумию вдохнуть дым, да еще в таком количестве, что рассудок ее помрачился.

— Надеюсь, ты не сердишься, — отозвался жрец. — Никто из твоих спутников не пострадает от того, что ты рассказала о них.

— Я тебе за это благодарна, — отозвалась Нэйла. — Ты говорил — нам придется отправиться в землю Панг, или мне это приснилось?

— Не приснилось, — он слегка улыбнулся — это скорее ощущалось по голосу. — Тебе придется отнести туда послание. Девушки, что сумели сбежать от несправедливости распределения, покажут дорогу. Вернее — они сумеют провести вас по дороге, по которой никто из рожденных за пределами земли Панг, не в силах пройти самостоятельно.

— А потом?! Когда мы передадим послание?

— Потом? Потом ты сможешь продолжить свои поиски, — удивился слегка Амон. — Возможно, Большая Желтая полоса из земли Панг приведет тебя в какой-то новый мир. Мы, народ зиннур, не сталкивались с туманными сфинксами, — прибавил он. — У нас есть лишь легенды — и те очень давние и туманные. У нас не осталось упоминаний, чтобы народ зиннур встречал сфинксов даже тогда, когда мы жили в земле Панг.

Нэйла молча кивнула. Девушки, которых они вывели из заброшенного святилища в роще, ничего не рассказывали о народе зиннур — людях с головами шакалов. Возможно, они просто не сочли эти сведения важными.

— Погоди, — проговорила она. — Нас ведь преследовали! Должно быть, это были жрецы или служители храма Зинната, из которого сбежали девушки!

— И что же?..

— Это означает, там есть переход! Магический переход. Мы ведь встретили их в святилище в лесу по ту сторону гор. Не знаю, рассказывала ли я об этом…

— Вон ты о чем! Рассчитываешь, что вы сумеете пройти через то святилище, быстрым путем, — Амон понимающе кивнул. — Боюсь, мне придется разочаровать тебя. Ход вел оттуда сюда, но обратно вернуться тем же путем невозможно.

— Но ведь преследователи вернулись…

— Кто-то держал для них проход открытым, — проговорил Амон. — Пока проход открыт — можно пройти по нему вперед и вернуться. Но как только он захлопнется — назад хода нет. Это односторонний переход — я точно знаю.

— Откуда?! Ты ведь сам говорил — вы, зиннур, так давно пришли сюда из земли Панг, что она стала легендой. Так откуда здесь строение, в которое ведет дорога из мест, в которых давным-давно никто не был?!

— Это строение не имеет отношения к переходу. С таким же успехом их могло вывести в любую другую точку материка. Такие переходы называют осыпающимися — потому что они ведут в том направлении, в котором сопротивление магическому потоку меньше. Было бы все так просто — тебя никто не стал бы отправлять с поручением в такой далекий край, — прибавил он.

— Хорошо, — проговорила она. — Тогда мне придется вернуться туда, где я оставила своих спутников. Наверняка они извелись — я даже не знаю, сколько времени меня не было.

— Ты провела в мастерской алхимиков три дня, — отозвался Амон. — Я расспросил тебя в первые часы, как ты очутилась на столе для опытов. Но тебе не нужно никуда идти. Ты рассказала, где оставила спутников. Там их уже нет. Не нужно пугаться, они живы и здоровы, — спешно прибавил он.

— Что-то случилось? — выдавила мумия.

— Ничего особенно страшного. Твой спутник — Табит — оказался пробивным парнем. Увидел поутру пастуха на склоне, и поднялся расспросить его — куда вы угодили. А тот принял его за пирата. Ваших спутниц из земли Панг — за жертв или сообщниц. В этих местах вдоль берегов промышляют порой пираты. Берега здесь скалистые, бухты не годятся для причалов. А вот береговым пиратам — раздолье. Их пытаются выбить, но сколько уж лет без толку.

— Кто промышляет? — в этих местах все было непривычным и непонятным. — Ты… говоришь о разбойниках? Как в пустыне — те, кто грабят караваны?..

— Пустыня! У вас, должно быть, и нет пиратов, — проговорил жрец. — Но ты верно угадала — да, они грабят… только не караваны, как у вас, а корабли, плавающие по морю. Пожалуй, их можно сравнить с караванами. Есть некое сходство — у корабля тоже имеется капитан… предводитель, есть простые люди и защитники, есть товары.

А верблюдов, должно быть, нет. Об этом и спрашивать не стоит — смешить понапрасну. Что за животное способно тянуть нечто плавающее по поверхности громадной чаши с водой? Разве что — плавающее животное. Нэйла с трудом представляла себе, чем может быть корабль, плавающий по морю. Да и суть была не в этом.

— Если его приняли за разбойника, — начала она.

— Их доставили в поселок Крестовой, там находился отряд стражи из Олугани. Твоего спутника заключили в крепость — пытались выяснить у него, где находится логово местной шайки. До меня сведения дошли лишь сегодня утром, и я не сразу догадался связать их с твоим рассказом.

— Но Табит жив?! — Нэйла вспомнила, как поступала стража караванов с пойманными разбойниками.

— Жив, — Амон кивнул. — Их всех доставили сюда пару часов назад. Завтра утром мы сможем поговорить с твоим спутником. Девушки напуганы, но с ними все в порядке. Не стоит волноваться, — прибавил он. — Целители храма Зинната и не таких на ноги ставили.

Нэйла кивнула. Слова не шли с языка. Спрашивать, что именно с Табитом — а смысл? Ясно, что стражники церемониться с ним не стали — его ведь сочли разбойником. Жрецы вылечат его, завтра его можно будет увидеть — видимо, за три дня он не получил серьезных повреждений при допросе. Их спутницы, должно быть, отдыхают от пережитых волнений.

— Все остальное — завтра, — проговорил жрец, видя, что она молчит. — Отдыхай, — он вышел, прикрыл дверь.

Она осталась в просторной скудно обставленной келье. Стол, небольшая скамья, кровать. На столе — светильник. Совсем, как покои для послушников в храме Смерти. Только необходимое. Голые ровные стены, покрытые слоем глины. К одной прислонено зеркало — видимо, принесли нарочно. Удивительная забота. Четыре угла, сходящиеся в арочный купол вместо потолка. Интересно, который час? Окон в келье не было, так что она не могла даже взглянуть на небо.

Нэйла вспомнила, как подолгу блуждала когда-то по коридорам храма Жизни, сбившись со счета дней и часов, не зная — день сейчас или ночь. Воспоминание накрыло с головой.

Ощущение потерянности и непонимания было тогда основным. И нереальность происходящего — будто то, что было — было не с ней. Горечь, страх она гнала от себя подальше — боялась, что те захлестнут ее с головой, повредят рассудок. Слушала редкие рассказы других мумий, чтобы отвлечься от страха — а от этого он возвращался с новой силой. Потом появился Табит, стало не до воспоминаний…

Нэйла улеглась на кровать поверх покрывала, уставилась в потолок, пытаясь пронзить его взглядом. В конце концов, стены не были для ее взора преградой — она ведь видела потайные ходы, двери и замки!

Сверху ощущалось какое-то движение — там не спали. Велась какая-то работа — кипящая, не прекращающаяся. Множество людей.

Нэйла не видела их — лишь ощущала, как они ходят стремительно то туда, то сюда, что-то переносили, переливали. По бокам от нее находились похожие кельи, в каждой из которых находилось по двое служителей. И те мирно спали. Кажется, все-таки снаружи ночь. Почему же наверху такая суета? В храме Жизни тоже по ночам в отдельных покоях царила суета.

Нэйла даже приподнялась — любопытство заело. Эх, жаль, то, что находится за стенами и другими преградами, она видит совсем не так, как привыкла! Это было совсем другое зрение. Очертания предметов и людей становились смутными, дымчатыми. Линии теряли очертания или размывались.

Отчетливо виднелись прижатые к полу квадратные пятна разных размеров — точно ножки столов, тумбы, шкафы.

Лаборатория?..

Похоже на то. И суета, как обычно бывает в помещениях, где работают алхимики. Любопытно, конечно, что они делают. Но рассмотреть толком не получалось.

Нэйла уселась на постели, скрестив ноги. Когда она в последний раз медитировала? Забыла. Сделавшись мумией, она не смела ни обращаться мысленно к Смерти, ни вызывать в уме ее облик. Забыла о молитвах и медитациях.

Возможно, зря?..

Когда-то она была безупречной. Жрицей Смерти — пусть и недавно посвященной. Нэйла принялась перебирать в памяти наставления из трактата «Наставлений о безупречности».

И сама не заметила, как погрузилась в давно позабытое ощущение отстраненности и покоя. Ночь пронеслась незаметно, а первые солнечные лучи, высветившие купол храма Зинната, вывели Нэйлу из транса. Она даже удивилась тому, что сумела почувствовать их. Мумия встряхнулась, не веря, что провела ночь в мире, а не в тягостных раздумьях, сделавшихся привычными.

В мыслях царила ясность, в душе — покой. И даже что-то, отдаленно напоминающее радость. Радость от рассвета, от зарождения нового дня. От прозрачности и ясности, разлитых в утреннем воздухе снаружи.

Снаружи послышались шаги. Нэйла пружинисто вскочила с постели.

— Ты уже ждешь, — проговорил Амон вместо приветствия, входя в келью. — Это хорошо. Твой спутник пришел в себя. Думаю, если он увидит тебя — его замкнутость и подозрительность исчезнут. Его тоже можно понять — после пережитого.

— Я готова, — поспешно отозвалась Нэйла.

Слова жреца вселили тревогу. Ясность и умиротворение утра от этого растаяли, будто их и не бывало. Как-то Табит себя чувствует?! Она последовала за Амоном.

*** ***

— Нэйла?.. — Табит приподнялся на постели.

Нэйла поднесла ладошки к забинтованному рту. Выглядел воин бледным и ослабшим, одна рука, плечо и туловище были плотно перебинтованы. Не приподнявшись толком, он откинулся обратно. Лицо покривила едва заметная гримаса боли.

— Это я, — она осторожно подошла, присела на край постели.

— Новые бинты, — проговорил он.

— Мне здесь помогли, — Нэйла кивнула. — Я уже слышала — тебя приняли за пирата, — прибавила она, не зная, как продолжить разговор. — Амон говорил с тобой?

— Этот, с головой шакала?.. — Табит поморщился. — Он не вызывает у меня доверия. Он жрец Зинната! У него голова такая же, как у стража царства Смерти, но он жрец Зинната!

— Мне кажется, это неважно, — проговорила Нэйла, подумав. — Он сказал — мы сумеем добраться до земли Панг. Возможно, у тамошних жрецов Зинната мы сумеем узнать, как нам найти сфинксов… или дорогу в наш мир, — прибавила она тише.

— В наш мир?.. — Табит вздрогнул и взглянул прямо на нее.

— Только не говори, что не думал о возвращении, — она чуть удивилась.

— Я… не знаю, — создался он, подумав. — Мы здесь не так давно. И… в долину Кор нам обоим дорога закрыта. Мы оба станем изгоями. Ты… с тобой — и вовсе неизвестно, как поступят.

— То есть — ты не хочешь возвращаться. Возможно, ты захочешь остаться здесь?.. — Нэйла помолчала. — В любом случае — ты не пират, и власти не могут преследовать тебя. И ты не должен ничего жрецам Зинната.

— Погоди, — он попытался приподняться — но безуспешно. — Нэйла, я не об этом! — мумию поразила смесь стыда и испуга в его взгляде. — Ты же не думаешь, что я откажусь от тебя, от нашей цели! Я не могу остаться, когда ты, — он примолк, опустил взгляд. — Ты ведь теперь должна жрецам храма, верно? — прибавил он после некоторого молчания.

Она кивнула.

— Я так и подумал. Они бы не стали помогать бесплатно…, но их поручение связано с путешествием в землю Панг? А это совпадает с нашими целями, — он задумался.

— Амон сказал, что Нилам и ее подруги тоже смогут вернуться домой…

Табит помолчал несколько минут, откинувшись на подушки и прикрыв глаза. Нэйла терпеливо ждала. В груди притаилась тревога — если бы ее сердце осталось на месте, оно сейчас колотилось бы неровно, сбивая дыхание.

— Это все неважно, — проговорил наконец Табит. — Нам в любом случае придется отправиться туда. Слишком далеко мы уже зашли. Добрались до другого мира под иным небом, — он слабо усмехнулся. — Нам дороги назад нет — только вперед.

Тревога слегка улеглась — правда, не ушла насовсем.

Дорога назад.

Дорога вперед.

Эти слова ничего не значили. Они вдвоем давно оказались там, где никакая дорога не имеет значения. Куда бы они ни направились — их путь приведет в никуда.

Нэйла торопливо отогнала безнадежные мысли. Вот бесплодные думы точно не имеют значения! К тому же причина этих мыслей — то, что она по-прежнему не человек. У мумии нет жизни, а значит — нет целей и смысла существования. Отсюда и гложущая тревога, и тоска, и безнадежность. Для Табита все будет иначе. Он — воин. И он привык двигаться вперед, пока есть цель.

Ставить цели и двигаться к ним — свойство живого.

— Мы доберемся до земли Панг, где бы она ни находилась, — тот будто подслушал ее мысли. — Мы найдем сфинксов, и сумеем, — он замялся. — Не может быть, чтобы мы ничем не смогли заплатить им за помощь! И кольцо, — он бездумно покрутил кольцо с куском песчаника на пальце. — Кто знает — может, — он смолк, не договорив.

Кто знает — может, напоминание о той, что для жителей пустыни Хал носила имя Смерти, окажется дорого тому, для кого она передала это кольцо, — поняла Нэйла. Может, это кольцо и окажется достаточной платой. А нет — так что ж!..

— Вы все обсудили? — в комнату заглянул Амон. — Тебе нужно поправляться, воин. А для выздоровления требуется отдых. Спустя несколько дней ты встанешь на ноги. Нэйла! — окликнул он. — Идем. Тебе придется многое узнать перед вашим путешествием.

Мумия, оглянувшись на Табита, направилась к выходу. Перед тем, как покинуть комнату, она кинула на него последний взгляд. Тот выглядел встревоженным — смотрел вслед, не отрываясь, хмурился.

Его тревога передалась и ей помимо воли. Следующие несколько дней, что воин находился в руках целителей, тянулись томительно. Амон сетовал на рассеянность Нэйлы, когда он ей рассказывал, что ждет их в путешествии. Однако дурное предчувствие в этот раз обмануло.

На рассвете седьмого дня выздоровевший Табит в сопровождении четырех спутниц покинул храм Зинната. До того, как показались первые лучи солнца, они вышли за пределы Олугани вместе с вереницей торговых подвод. За сходную плату девушкам дали место на одной из повозок, Табит ехал верхом на удивительном звере — с четырьмя копытами, как верблюд, но напоминавшем более всего собаку — основательно переросшую нормальный собачий размер. Звался зверь лошадью. На портовый город Оссолонь вел широкий тракт, уводивший вдоль горных подножий и заворачивающий в горы, взбираясь к перевалу.

Дорога заняла чуть больше шести дней. Четыре дня шли до соседнего города — Прелощинного, затем — еще немного прошли вдоль подножий, прежде чем тракт завернул к перевалу. В Оссолонь зашли часа за два до полудня. Здесь поводы отправились в одну сторону — к ярмарке, пятеро путников — в другую, в сторону порта.

Глава 10. В море

Пред ликом Смерти равны все.

Из трактата «Наставлений о безупречности».

Оссолонь целиком напоминала ярмарку, приезжавшую в долину Кор каждые семнадцать дней. Огромный город — шумный, яркий и резко пахнущий, многоголосый и многоязычный. На каждом углу что-то продавали с витрин и разносных лотков, толклась уйма народа. Торговцы и нищие, гадатели и мошенники.

Табит пробирался в толпе, оглядываясь по сторонам. Воин ощущал легкую растерянность — он никогда не любил многолюдных толп, и всегда старался поскорее выбраться из них. А эта толпа не заканчивалась, и складывалось ощущение, что весь город — это и есть вот такая толкучка. Каждая улица была торговым рядом.

Он поминутно оглядывался, чтобы убедиться — спутницы по-прежнему следуют за ним, не отстали и не потерялись.

Их путь лежал к порту — месту, откуда отходили корабли. Мысль, что придется долгие дни плыть по бескрайним просторам воды, внушала невольный трепет. Табит уже оказывался в море — но воспоминание за прошедшие дни стерлось, сделавшись смутным, как будто все происходило не с ним.

И вот — ему предстоит долгие дни провести на корабле — рукотворном сооружении, что будет плыть посреди бескрайних водных просторов. Правда, корабль со странным названием «Тритон» еще нужно найти.

На корабле предстояло добраться до Маритты — страны на далеком континенте. Путь туда лежал мимо множества островов. С побережья им предстоял долгий путь вглубь континента — через сопредельное государство в горы. Отыскать в одной из долин среди горных кручей маленький храм.

Жрец Зинната сказал — внутри находится портал, который ведет в землю Панг. Лишь те, кто родился там, могут пройти через портал и провести через него других.

Капитан уже знал, что к нему направляются пятеро пассажиров. Жрецы Зинната предупредили его, заплатили за их проезд. Табиту оставалось дойти до порта со спутницами и найти нужный корабль.

Сердце помимо воли билось радостно и нетерпеливо — как всегда, когда воин твердо знал, что делает. Ясность и новизна смешивались, рождая предвкушение необычного.

Заминка произошла, когда они оказались неподалеку от порта. Этот гадатель ничем не отличался от своих собратьев по ремеслу. Такой же тощий и горластый, с такими же широко распахнутыми, горящими безумием глазами. Лицо — костлявое, заостренное, с синюшными тенями.

Обращение к миру духов требует от человека напряжения всех его сил, этот мир берет плату плотью, разумом и духом человека. Потому у всякого гадателя такой вид, будто его точит тяжкая болезнь.

Судя по виду этого гадателя — мир духов должен был щедро делиться с ним своим знанием. Прорицатель скользнул безучастным взглядом по путникам — и вдруг оживился.

Подскочив к девушкам, он ухватил за руку Нилам. Та не успела отпрянуть. На лице ее отразился испуг.

— Живая! — заявил гадатель, разразившись безумным смехом. — Ты останешься в живых, юная девушка! Вот только что ты станешь делать с жизнью, купленной за цену вдвое дороже ее?

Побледневшая Нилам безуспешно пыталась отобрать у него свою руку — безумец держал крепко. Табит ухватил прорицателя за руку, оторвал от девушки, отшвырнул его в сторону.

— Убирайся, покуда цел! — рыкнул он. — Тебя не просили предсказать будущее!

— Боишься будущего, посланник смерти, — тот ухмыльнулся, во взгляде не было ни тени страха. — Ты страшишься жизни и смерти, страшишься грядущего и сожалеешь о прошлом. В твоем сердце слишком много страха, человек, считающий себя безупречным!

— Лучше молчи, безумец, — проговорил воин, успокаиваясь так же, как только что вышел из себя. — Ты глуп и слаб, — он усмехнулся. — Ты не побоялся отдать себя на растерзание миру духов, потому что сам слишком боишься жить. И слишком боишься своего страха. Ты думаешь, что видишь меня насквозь. Нет, это я вижу насквозь таких, как ты. Ты безумен! Убирайся с дороги. Пугай доверчивых глупцов. Идем! — прибавил он, обернувшись к спутницам.

И зашагал, на сей раз чуть позади девушек, чтобы не терять их из виду. Он попытался выкинуть из головы слова безумного прорицателя. В конце концов, того никто не просил о гадании! К тому же он не сказал ничего точного. И проку ломать голову, пытаясь разгадать ребус? А предсказания обычно и бывали такими ребусами. Табит горько усмехнулся, вспомнив слова одного из друзей.

«Ты поймешь, о чем тебе толковал гадатель, лишь когда предсказанное им сбудется в точности. Так, как ты даже представить себе не мог».

Чистая правда. Разве мог он представить тогда, когда безумная отверженная толковала ему что-то о спешке, чем обернется для него ближайшее будущее? Такие загадки не разгадываются. Их назначение — вселить страх в сердце и сделать слабой руку. Табит перевел взгляд вперед. Им предстояло пройти через порт и найти корабль под названием «Тритон». А в воздухе уже разливался запах соли, рыбы и чего-то еще — незнакомого и неуловимого, чему не было названия.

*** ***

Вид множества кораблей поразил обитателя пустыни. Табит никогда не видел подобных сооружений. Вид бескрайней чаши с водой успел потускнеть в памяти, и сейчас, видя его снова, он испытал потрясение.

Водяное зеркало простиралось до самого горизонта — точно пустыня. Легкая рябь могла бы напоминать узоры на барханах, если бы не яркие солнечные блики, мерцающие и перебегающие по поверхности воды. И среди этого блеска покачивались громадные плавучие корыта, истыканные высоченными шестами. Корытца помельче сновали от огромных корыт к берегу и обратно.

В каждом маленьком корытце находилось по десятку с лишним человек. А любое из больших корыт было минимум в двадцать раз крупнее малого!

Табит замер, завороженный удивительным, невероятным зрелищем. Это зрелище мгновенно застило отвратительное воспоминание о безумном гадателе.

Вот сверху шеста посреди одного из плавучих корыт рухнула громадная простыня, точно вывешенная на просушку, и ее немедленно надул ветер. Корыто закачалось, разворачиваясь. Сначала перевалилось, точно отлежавшее бок животное. А затем, набирая скорость, стало уходить прочь.

— Это ведь магия?! — тихий голос Нэйлы вырвал Табита из задумчивости.

Он перевел взгляд на нее. Если бы не бинты — наверняка на лице бывшей жрицы было бы написано изумление, прозвучавшее в ее голосе. Он и сам подумал о колдовстве. Это сколько же магов или могущественных предметов нужно, чтобы заставить такое количество громадин скользить по поверхности воды!..

А может, здешним жителям помогают стихийные духи? Среди песков пустыни тоже водились духи — вот только приручить их и поставить себе на службу было сложной задачей. А ведь если на воде держится такое количество плавучих громад — значит, духов этих порабощают сотнями, если не тысячами.

— Что ты несешь, глупая мумия?! — фыркнула Нилам недовольно. — Это — корабли! Где ты видишь магию?

— Они же громадные, — проговорила та, не обратив внимания на насмешку. — Как они держатся на поверхности воды?! Только магия способна помешать им пойти на дно! Там ведь наверняка глубоко.

— Ну, корабли, — Нилам пожала плечами, на личике отразилось раздражение. — Просто они намного больше тех, что мы видели дома. Да, в нашей провинции можно увидеть разве что лодки, плавающие по озерам или речкам, — прибавила она задумчиво. — Но по реке Мадхави ходят корабли — на них плавают рыбаки за рыбой. И те держатся на воде без всякой магии!

— А что их все-таки держит на воде? — не сдержал любопытства Табит.

— Они ведь из дерева, — ему Нилам ответила более охотно. — А дерево легче воды! Да, корабли громадные — но их нарочно строят так, чтобы они держались на поверхности.

— Должно быть, внутри они полые, — воин задумчиво покивал. — С трудом себе представляю, как это выглядит, — сознался он. — Но мы еще будем долго плыть на корабле. Как считаешь — сильно удивят наших будущих спутников расспросы?..

— Скорее — насторожат, — девушка нахмурилась. — Если здесь, как говорят, часто нападают пираты… тебя могут принять за одного из них. За шпиона.

С этим сложно было поспорить. Табит и сам думал об этом. Правда, он-то хотел понять устройство плавучей махины. Но люди здесь и правда недоверчивы. Возможно, даже то, что они связаны с храмом Зинната, не избавит их от подозрений, если Табит станет слишком настойчиво расспрашивать.

*** ***

— Из храма могучего Зинната, — капитан склонил голову — правда, скорее вынужденно, нежели действительно испытывая почтение перед служителями божества. — Воин и четыре женщины, — вид у него был недовольный. — Женщина на корабле — это плохо.

— Они привыкли к тяготам дороги, — проговорил Табит. — И готовы ко всему, что принесет нам судьба. Они не станут донимать тебя жалобами.

— Что мне за дело до их жалоб! — пренебрежительно фыркнул капитан. — Их нытье — твоя забота. Женщина на корабле — предвестница несчастья! А их четверо. Накличут беду — не шторм встретим, так пиратов.

— Жрец сказал, ты согласился везти нас, — проговорил Табит, сохраняя невозмутимый вид и старательно сдерживая вспыхнувшее любопытство — что за шторм они могут встретить.

— Согласился, — кивнул капитан. — Разве ж откажешь служителям могучего Зинната? — в голосе скользнули ворчливые нотки. — Скажи лучше, отчего три твои спутницы одеты обыкновенно, а четвертая закрывает лицо и голову покрывалом? Что она скрывает? — он недоверчиво прищурился.

И что на такое ответишь? Нэйла уже рассказывала ему, как ее едва не приняли за заразную больную. Быть может, этот тоже боится заразы? Амон не предупреждал о таком. Скажешь что-нибудь не то — и навлечешь на себя еще большие подозрения и недовольство. А плыть им далеко — жрец говорил, дорога займет не один десяток дней при хорошей погоде.

— Ее лицо изуродовано ожогом, — проговорил Табит. — Года два или три назад с ней произошло несчастье. Она закрывается, потому что стыдится своего вида. И не хочет никого пугать.

Капитан хмыкнул — поди пойми, поверил или нет. Так или иначе — ночевали пятеро путников уже в выделенной им тесной каюте. Кажется, решение остаться на ночь на корабле удивило капитана и команду — но говорить никто ничего не стал. Девушки и мумия разместились на подвесных койках, Табит улегся на полу.

Помещение едва заметно покачивалось — должно быть, качался и весь корабль. Вблизи он напоминал небольшую глубокую вытянутую пиалу, опущенную в большую кадку с водой. Внутри царило молчание — всех пятерых утомило путешествие по городу.

— Что имел в виду тот безумец, когда сказал — жизнь за цену, вдвое дороже ее? — Нилам нарушила тишину, напомнив о дневном происшествии.

Голос ее звучал потерянно. Должно быть, она безуспешно пыталась выбросить слова безумца из головы, и решилась-таки спросить. Должно быть, предсказание глодало ее. Любопытство, вызванное дорогой через порт, улеглось, и тягостные мысли вернулись.

— Цена человеческой жизни — человеческая жизнь, — отозвалась безучастно Нэйла раньше, чем Табит успел что-то сказать. — Что может быть в таком случае вдвое дороже — сама подумай!

— Две человеческие жизни, — прошептала Нилам.

— Верно, — отозвалась мумия.

— Что ты несешь?! — вскинулся Табит, не сдержавшись. — Нэйла, зачем ты повторяешь за сумасшедшим его бессмысленную болтовню?! Этот человек обезумел от постоянного обращения к миру духов! Он давно перестал различать истинное и мнимое, провидение будущего и порождения своего больного разума. Нэйла, — он приподнялся. — Гадателя не спрашивали о предсказании будущего, — проговорил он. — В долине Кор он был бы зарублен за то, что посмел заговорить с идущими мимо.

Здесь воин был прав. Гадателей не жаловали в долине Кор. Провидение будущего — попытка вызнать планы всемогущей Смерти. А пути Смерти неисповедимы.

— Отец зарубил гадателя, который подошел ко мне на ярмарке и предсказал близкую смерть, — глухо сообщила мумия.

Табит вздрогнул. Он вспомнил безумную старуху, что ухватила его за полу плаща, предсказывая скорое разрушение всех надежд. Она предостерегала его от спешки! Если бы он находился в несколько худшем расположении духа — тоже зарубил бы ее.

И дело было не в святотатстве. Смертные оставались смертными. И страх сохранялся в их сердцах — ибо страх есть свойство живого. Смертные не знали, что делать с дурными предсказаниями. И их души захлестывал страх.

— Поклонись Смерти, потому что однажды ты будешь мертв, — пробормотала едва слышно Нэйла на своей койке. — Поклонись Смерти, потому что не знаешь, в какой день будешь ты мертв, — шепот затих.

Воин уловил в едва слышных словах тень горькой насмешки. С такими словами обращались проклятые и отверженные к послушным детям Смерти. Слова эти были насмешкой над верой. Это была вывернутая наизнанку молитва — обращение к Смерти. На мгновение Табит испугался — что придется сказать бывшей невесте то, что он сказал безумцу, встреченному возле порта. И тут же устыдился: неужели он и впрямь так боится неизвестности? Неужели он и впрямь так страшится собственного страха, что не желает отдавать себе отчета в нем?

А ведь он едва не разозлился на Нэйлу за последние слова. На Нэйлу, которая пережила самое страшное, что может случиться с живым существом. Потерю бытия и потерю посмертия. Она давно не жива — но страх остался в ней. И он усилился стократ, потому что ее нынешнее существование — это то, чего не должно быть. Неизвестность и небытие в чистом виде.

Нужно было бы погрузиться в медитацию, чтобы очистить разум от засоривших его мыслей. Но вместо этого Табит повернулся набок и уснул.

Проснулся лишь к вечеру, незадолго до заката. Спустился с корабля, купил еды в одном из портовых заведений и принес спутницам. Выводить их всех из каюты он не решился. Те так и сидели в молчании. Все пятеро ждали отплытия с нетерпением, смутно надеясь, что движение оборвет тягостное ожидание и неподвижность.

*** ***

На рассвете послышался грохот цепей, корпус громадной плавучей посудины затрясся. Качка сделалась сильнее. Табит, выскочивший из каюты, увидел, как покачивается, плывет в сторону, а потом начинает отдаляться берег.

Он оттолкнулся от двери, неловко покачиваясь, зашагал по шатающемуся настилу к борту — поглядеть на уходящий берег так, чтобы не мешали нагромождения вертикальных бревен, веревок и хлопающей материи. Кругом царила суета — еще большая, чем накануне, звучали резкие окрики. Люди бегали, кто-то что-то тащил, привязывал, наматывал.

— Почему здесь?! — рявкнул высокий мрачный детина, вырастая перед Табитом. — Вам обоим нечего здесь делать. Идите в каюту, не путайтесь у команды под ногами!

Табит, обернувшись, увидел следующую за ним Нэйлу. Та зябко куталась в тяжелый плащ. А он и не заметил, как она вышла вслед за ним! В груди поднялась волна острой досады.

— Ты зачем потащилась за мной?! — накинулся он на Нэйлу, едва они очутились в каюте.

— Я тоже никогда не видела, как уплывает суша, — прошелестела она. — Хотела взглянуть, как будет отплывать от берега корабль…

Табиту сделалось стыдно за вспышку — совершенно недостойную для безупречного воина Смерти. Тем более — по отношению к бывшей невесте. Нэйла вернулась на свою койку, уселась, поджав ноги. Потолок нависал совсем низко над койкой второго яруса, так что мумии пришлось низко пригнуть голову к коленям.

Табит уселся на пол между койками, привалился спиной к стене. Снаружи доносился загадочный для бывших обитателей пустыни шум. Шаги, грохот деревянных бревен, металлический звон, шорох и плеск. Снаружи над морем наверняка сейчас поднималось солнце — однако из крохотного круглого запыленного окошка их каюты почти ничего не было видно. Свет просачивался скудный.

— Мы что же, так и будем всю дорогу сидеть в этой каюте? — проговорила Нэйла, выныривая из задумчивости.

— Если понадобится — будем сидеть, — мрачно подтвердил Табит.

Снова всколыхнулось раздражение. Жалобы не пристали безупречным — а Нэйла когда-то была именно таковой. Жрицей Смерти. Как мало понадобилось ей, чтобы опуститься до уныния и нетерпения! Истина: мумии — порождения Жизни, лишенные чистоты Смерти.

Нэйла, пристыженная, видимо, примолкла. И он снова стал погружаться в медитативный транс. Три девушки сидели тихонько, сбившись на одной из нижних коек — даже не шептались. И он был им за это благодарен.

В крохотное окошко вдруг ворвались солнечные лучи, запрыгали по каюте, украшая ее бликами. Блики, казалось, запрыгали и внутри сердца, без труда проникнув в него, осветили и защекотали душу. Невольная радость всколыхнулась, отодвигая транс, возвращая в реальность. Солнце вышло.

Табит привык жить там, где солнечного всегда было много. И лишь теперь он понял, как не хватало ему привычной жары и ярких, даже яростных лучей света.

Блики заплясали по трем его спутницам на нижней койке, осветили их лица, заставили блестеть глаза. Ярко заблестели, заискрились золотистые косы Нилам — точно и правда были из золота. Косы Нэйлы когда-то были такого же цвета.

Он, поняв, что безнадежно потерял концентрацию, поспешно отогнал неподобающее воспоминание. Вознес короткую молитву Смерти.

Коварна Жизнь! Малейшая слабость — и она захватывает мысли, обращая их к себе.

Табит прикрыл глаза, сосредоточился на плывущих перед самым взглядом разноцветных кругах. Теперь от медитации не отвлекало ничего. Он остановил усилием воли поток мыслей, сосредоточился на образе Смерти. Снаружи шуршало, плескало. Покачивало. Непривычные звуки, непривычные ощущения. Тень Жизни, которая всегда рядом. Нужно лишь обратить луч внимания глубже внутрь — на дыхание, биение сердца. И понять, что это — лишь жизнь тела. Шум, заглушающий вечную тишину.

Смерть — есть тишина.

Тишина вокруг — нужно лишь вслушаться. Жизнь бушует или струится, идет рядом и мимо. Но тишина всегда рядом. Внутри. Она — как чистый лист бумаги, на котором рисует грифель: без бумаги не будет рисунка; без тишины Смерти не будет шумной кипучей Жизни.

*** ***

К удивлению Табита, к ним постучали спустя всего час. Явившийся моряк сообщил, что капитан ждет пассажиров в своей каюте — завтракать.

— Похоже, сидеть здесь все время не придется, — заявила оживившаяся Канти, соскакивая с койки первой. — И правда — есть уже хочется!

Табит открыл глаза, выходя из транса. Нилам тоже поднялась, приглаживая волосы.

— Нэйла! Тебе лучше остаться, — заявил воин, увидев, что мумия тоже зашевелилась на своем месте. — Не стоит вызывать лишних вопросов.

Она замерла. Потом молча кивнула, снова забилась, поджав ноги и запахнув полы плаща. И верно — внешний вид наверняка вызовет вопросы, как и то, что она не будет есть. А еда мумии не нужна! Табит в сопровождении трех спутниц отправился вслед за ждавшим их снаружи моряком. Их повели по узким лесенкам наверх — сначала на палубу, затем — выше. Суета, царившая с утра, сейчас поутихла. Людей на палубе стало меньше. Ощущалось, что каждый, кого они видят, занимает свое место и занят своим делом.

В просторной комнате с деревянными стенами, заполненной непонятными вещами, их ждал капитан и несколько человек из команды. Был здесь и тот мрачный детина, что при отплытии рявкнул на пассажиров, чтоб не путались под ногами. Посередине стоял накрытый стол.

— А где же еще одна ваша спутница? — вместо приветствия удивленно осведомился капитан.

— Она… сказала, что останется в каюте, — запнувшись, ответил Табит. — Она чувствует себя неважно.

— Морская болезнь? — капитан понимающе покивал.

Воин замялся. Что еще за болезнь имеет он в виду? Что-то вроде проказы, о которой говорила Нэйла? Что-то заразное?

— Ей отнесут завтрак в каюту, я прикажу. Женщины часто болеют морской болезнью — особенно те, что никогда не садились прежде на корабль. Прошу разделить завтрак со мной и моими офицерами — мы будем рады.

Табит уселся. Кажется, морская болезнь не была заразной, и больных не изолировали и не преследовали. Более того — она считалась распространенной. Это успокаивало. Конечно, едва ли мумия окажется подверженной какой-то болезни. Но капитану знать об этом не обязательно. Главное, чтобы от этой болезни не отсырели бинты и кожа мумии — как после купания в море.

Капитан отдал распоряжение моряку, что их привел, и собравшиеся приступили к трапезе. Пища изумила Табита — большая часть блюд оказалась ему незнакома. Только вид того, как едят остальные, заставил его не выказать удивления и настороженности, и приняться за еду. Чтобы не подать вида, насколько изумили его непривычные вкусы, ему понадобилась вся выучка. Кое-что из блюд было похоже по внешнему виду на то, чем их кормили в храме Зинната — но очень отдаленно.

Он украдкой взглянул на девушек. Те не выглядели удивленными предложенной им едой. Похоже, был им знаком и дымящийся напиток, что налили из блестящего сосуда, похожего на те, в которых обычно подавали шербет.

Сам он отхлебнул с опаской. Потянул носом, стараясь, чтобы это было не слишком заметно. Запах не был похож ни на что, знакомое ему. Не молоко, не вино, не бродящая или горючая вода. Не отвар стружки смолистого дерева или трав. Хотя — может, это отвар какой-то местной травы или листьев? Непонятно, правда, зачем их заваривают — они не были ароматическими, и вкус с запахом оказались слабо выраженными. Любопытно, зачем его пьют на завтрак. Улучшает пищеварение? А спроси — выдашь невежество.

— Ты ни разу не пил чая? — вопрос от капитана застал врасплох — кажется, он все-таки выдал чем-то свое невежество.

— Я, — Табит замялся, не зная, чем объяснить то, что он незнаком с напитком.

— Вот теперь видно, что ты впервые не только на корабле, но и на побережье, — заметил капитан. — У вас пятерых ведь поручение от жрецов самого Зинната?

— Да, от них, — Табит кивнул, молча изумляясь перемене.

Еще накануне капитан выглядел откровенно недовольным тем, что ему приходится везти пассажиров. Теперь же — воплощенное радушие.

— Необычно, — проговорил тот. — Посланников храма Зинната обычно выбирают из тех, кто часто путешествует, и видел многое. Их редко можно удивить чаем — этот напиток хоть и попал на наши берега меньше полусотни лет назад, но возле побережий он знаком многим. Да и богачи вдали от портов Земноморья его порой покупают. Откуда ты родом?

— Я? — переспросил растерянный Табит. — Я родился и всю жизнь прожил в слободе Горовой, — припомнил он одно из немногих известных ему названий. — Это… случайность, что я стал посланником жрецов.

— Ты не хочешь рассказывать подробностей, — капитан покивал.

— Они не слишком интересны, — отозвался воин.

Амон не предупреждал, что капитан станет его расспрашивать! И сейчас воин ощущал себя так, будто оказался без кожи перед несколькими людьми. И ничего не поделаешь — им плыть на одном корабле еще не один день. Путешествие только начато.

Жрец мог бы подумать о том, что он, Табит, может рассказать, если кто-то заинтересуется его миссией. Но он лишь рассказывал — как добраться до горного храма, откуда ведет единственный в целом мире портал в землю Панг. Описывал дорогу, говорил, куда им направляться и к кому обращаться. Рассказывал об опасностях, что могут подстерегать в пути — как во время плавания, так и когда они прибудут в один из портов Маритты. Воин даже знал названия портов, в которые они могут прибыть. Но сейчас от этих сведений не было проку.

— Последняя миссия служителей Зинната вернулась из Маритты в Земноморье в позапрошлом году, — подал голос мрачный детина. — Скверная тогда случилась история — бюргеры разгромили только что построенный храм, перебили почти всех служителей. Оставшиеся в живых удирали тайком, в трюмах, — он мрачно поглядел на Табита.

— Неужто бюргеров так и не призвали к порядку? — Нилам выручила Табита, мучительно пытавшегося сообразить, что ответить на тираду. — Ведь сатрапа Драгомира восстановили в правах!

— Как бы не так! — фыркнул презрительно верзила. — Права сатрапу согласились вернуть лишь при условии, что ни один жрец Зинната не ступит больше на землю Маритты. Фактически, бюргеры по новой короновали Драгомира, установив ему правила и законы, которым он отныне должен подчиняться, чтобы править!

Табит с искренним любопытством слушал — сам он не знал подробностей местных переворотов. Сатрап — это, видимо, что-то вроде бедуинского царька или вожака. Или верховного жреца в долине Кор. Бюргеры… это народ, населяющий Маритту?

— Как же они посмели? — подал он голос, надеясь, что его невежество не покажется подозрительным.

— Слишком уж много вольностей предоставил им сатрап, — проворчал капитан. — Вот они и обнаглели. Почувствовали свою безнаказанность. При предыдущем сатрапе их держали прижатыми к ногтю! — он стукнул кулаком по столу.

Лата испуганно икнула, побледнев. Капитан хмуро взглянул на нее, вроде как смутился своей вспышки. Поерзал на стуле, насупившись.

— Если бы численность войск не пришлось сократить — бюргеры и поныне боялись бы поднять головы, — проговорил он. — Во время бунта погиб мой брат — он как раз находился в Маритте. — Преследовали не только жрецов Зинната. И не только уроженцев Земноморья. В стране творились невообразимые дела. Сатрап бездействовал. Армию парализовало. Войска даже не вышли, не попытались остановить бунтующую толпу! Немыслимо, — он ссутулился, облокотился тяжело на стол.

— Я мало что слышал о тех событиях, — осторожно проговорил Табит. — Моя осведомленность оставляет желать много лучшего…

— Не исключено — поэтому тебя и отправили туда с миссией, — заметил детина. — Я-то удивлялся — как жрецы исхитрились найти среди своих того, кто согласился бы отправиться туда! Только человек, неосведомленный о событиях, что творились в Маритте год назад, мог согласиться туда поехать с поручением от храма Зинната! Я не поручусь за ваши жизни после того, как вы покинете борт корабля.

— А разве обязательно местным жителям знать, что у нас — поручение от храма Зинната? — осведомился Табит. — То, что мы из Земноморья, нам особенно повредить не может — вы ведь тоже остановитесь там на какое-то время?

— К жителям Земноморья там сейчас относятся без враждебности, — неохотно отозвался капитан. — Но можешь ли ты быть уверен, что о вас там ничего не узнают?

— От кого? — удивился воин. — Кроме нас пятерых и тебя с твоими офицерами никто о нашем поручении не знает.

— И верно, — капитан хмыкнул. — А твои спутницы не так-то и болтливы, — он окинул троих девушек пронзительным взглядом. — Женщины обычно не склонны хранить молчание и держать секреты. Впрочем — не мое дело, — он снова взглянул на Табита. — И все-таки. Миссия храма Зинната уничтожена. Что у жрецов может быть за поручение в Маритте? К кому?

Слишком уж настырно выспрашивает. Может, ему платят… те самые бюргеры — знать бы, кто это! — за сведения о планах жрецов Зинната? Очень может быть.

— В самой Маритте у нас дел нет, — воин решил, что сказать правду будет лучшим решением. — Нам поручено отправиться в горы. За пределы соседней Верены.

— Вон что, — протянул капитан. — Вглубь материка, — он покивал. — В храм Отречения. Понимаю, — и нахмурился в задумчивости. — Только в храм Отречения давным-давно уже никто не ходил. Что бы жрецам Зинната там могло понадобиться?

Он пронзительно взглянул на Табита. Тот слегка пожал плечами, уставился в свою тарелку. Слишком быстро капитан догадался о цели их пути. Неужели, кроме храма Отречения, за пределами Маритты и идти некуда?

— Они не слишком распространялись о сути нашего поручения, — отозвался он наконец, решив, что молчать невежливо. — Что находится в послании — нам не говорили.

— Орден Отречения не был никогда связан с миссией Зинната, — принялся капитан рассуждать сам с собой. — Его адепты не поклоняются Зиннату… они не поддерживали связей с его служителями и в те времена, когда миссия находилась на земле Маритты.

— Возможно, жрецы рассчитывают вернуть свое влияние? — предположил мрачный детина. — И надеются на помощь ордена Отречения? Хоть это и странно — адепты Отречения не имеют мирских стремлений. Что им такого могут предложить жрецы Зинната?

— Мне уж точно ничего об этом не известно, — повторил Табит. — Жрецы ничего не рассказывали нам. Мы просто получили поручение — передать послание. Вы из-за этого и были недовольны, что приходится везти посланников храма Зинната? — озарило его.

— Меня изумляет — как вы согласились стать их посланниками, — вступил в разговор еще один. — Дело ведь не только в том, что миссия в Маритту опасна! Что предложили вам?

— Я… задолжал жрецам храма, — Табит решил сказать правду. — Девушка, что прячет лицо. Она — моя родственница. Когда она год назад обожгла лицо, помочь ей сумели лишь в храме Зинната. Да, ожоги свести полностью не удалось. Но она жива, и она видит.

— Жрецы Зинната пробавляются целительством? — изумленно протянул мрачный детина. — Вот уж воистину — полнится мир удивительными делами, — он покачал головой. — Сложно же тебе будет вернуть долг, — прибавил он и осекся, взглянув на капитана.

Табит покивал, будто и не заметил обмена взглядами. Чего-то моряки недоговаривали. О чем-то капитан решил умолчать. Как и верховный жрец храма в Олугани.

«Главное — никому на земле Маритты не говорите, что вы — посланцы храма Зинната».

По крайней мере, это предостережение Амона обрело смысл. Однако Табита терзало подозрение, что дело не только в отношении пресловутых бюргеров к служителям Зинната. Была еще какая-то сложность, о которой он не подозревал. И с которой столкнется лишь, сойдя с корабля в одном из портов Маритты.

Ладно. Путешествие только началось. Никто не мешает по пути неспешно расспросить спутников о том, что может ждать их после высадки.

Капитан относится к нему с предубеждением — что ж! Вон тот здоровенный мрачный детина чуть не выболтал что-то. Можно будет через несколько дней подойти к нему, завести невзначай разговор. Отвлеченный, не имеющий отношения к их миссии и делам в Маритте. Возможно и удастся выведать, о чем офицер сейчас умолчал.

Конец завтрака прошел в тишине. Табит обдумывал услышанное, капитан молчал — кажется, считал, что слишком много рассказал пассажирам. Воин изумился, заметив, как он улыбается, глядя на Нилам. Хмурое выражение исчезло с его лица. Он обернулся к девушке.

Ему стоило труда удержать на лице спокойное выражение. Нилам кокетливо улыбалась капитану, хлопая ресницами.

И как это понимать?! Пара секунд понадобилась, чтобы сообразить: она решила втереться в доверие, чтобы вызнать что-нибудь толковое. Ей тоже не понравились недомолвки, которые могли существенно задержать их в пути. Решила, значит, внести свою лепту. Дышать стало тяжело, горло сжалось. Челюсти заныли — настолько сильно зубы стиснулись помимо его воли. Табит сам поразился всколыхнувшейся в душе ярости.

Что руководило Нилам, можно было понять — ей не хотелось быть бесполезным грузом. И она решила сделать то, что было в ее силах.

Но так открыто заигрывать с капитаном… неужели она не понимает, что он, Табит, и сам сможет выведать то, что им нужно?! И вслух сейчас не одернешь глупую девчонку — после такого ни с кем из них пятерых никто не станет разговаривать. Только и оставалось, что глядеть, как она обменивается многозначительными взглядами с капитаном.

*** ***

Волю раздражению он дал позже — когда все они очутились в каюте.

— Как тебе только в голову пришло! — бушевал Табит.

Воин точно знал, что меньше часа спустя ему будет стыдно за очередную вспышку и за те слова, которые он сейчас швыряет в лицо девушке. Но поделать с собой ничего не мог. Та слушала, потупившись.

— Нам ведь нужны сведения, — еле слышно проговорила Нилам, когда Табит, выдохшись, примолк. — Ты и сам понял, что капитан и его люди что-то недоговаривают. Скрывают. Они не доверяют нам.

— И ты решила добиться их доверия! Таким вот способом.

— Доверия — вряд ли, — Нилам бледно усмехнулась. — Я не настолько наивна. Но, может быть, капитан что-то и расскажет. Хоть что-нибудь…

— Вот что, — выдавил Табит спустя полминуты, отдышавшись. — С этого дня — у тебя тоже морская болезнь! И длиться она будет до тех пор, пока капитан не забудет, как ты с ним кокетничала. Из каюты не выходишь вообще! — припечатал он, увидев, как она собирается возразить.

На глазах у Нилам заблестели слезы. Она постояла пару мгновений напротив него, пытаясь что-то сказать, и наконец молча полезла наверх, на свою койку. Забилась там в угол, уткнулась лицом в подтянутые к груди колени.

Табит огляделся. Лата и Канти, прижавшись друг к другу, сидели на нижней койке и с испугом на него глядели. Нэйла лежала неподвижно — точно ее и не интересовало происходящее. Воину стало душно. Он развернулся и стремительно вышел. Поднялся на палубу, с наслаждением вдохнул свежий воздух. Запах соли был непривычен — но здесь, по крайней мере, светило солнце, и дул ветер. Все лучше, чем сидеть в духоте.

Он пробрался к борту. На душе было муторно. Он жалел о вспышке, но поделать ничего не мог. Не позволять ведь глупой девчонке творить невесть что! А что расстроилась — так это пройдет.

Грызла досада. С утра он сорвался на Нэйлу. Сейчас, каких-то пару часов спустя, — на Нилам. А ведь путешествие только начато. Что-то дальше будет?

Над головой хлопали громадные полотна материи — паруса. Они крепились к громадным поперечным перекладинам, закрепленным на высоких столбах. И все это дерево — хоть Табит и видел леса воочию, у него по-прежнему целиком деревянные конструкции вызывали смесь благоговения и досады. И все-таки — каким образом все это держалось на воде без помощи магии?..

*** ***

— Только не говори, что никогда не видел кораблей, — Парс недоверчиво покачал головой.

— Видел, — солгал Табит и сам поразился, как легко это у него получилось. — Но только издали. — И никогда не понимал, как такие махины держатся на поверхности воды.

Разговор происходил несколько дней спустя. Тот самый мрачный детина, что рявкнул на них с Нэйлой в день отплытия, оказался на удивление разговорчив. Судя по всему, его не слишком удивило невежество Табита, и он охотно взялся разъяснять принципы кораблестроения и мореплавания.

— Ну, ты же пускал в детстве кораблики в лужах или ручьях.

— Само собой! — горячо подтвердил воин, понимая, что даже вообразить себе не может того, о чем говорит его собеседник. — Но то ведь маленькие кораблики, а настоящий корабль больше дома!

— А какая разница? — тот пожал плечами. — Принцип один и тот же. Судно держится на воде благодаря внутренним полостям, наполненным воздухом. Да и дерево легче воды. Вот если в днище будет пробоина и вода наберется внутрь — корабль затонет, — прибавил он. — Слушай! — перебил он сам себя. — А что это твои спутницы по очереди валятся с ног с морской болезнью?

— Ну, кто ж их знает? — Табит развел руками. — Женщины, — прибавил он.

— Это да, женщины, — Парс покивал. — Странная история — поручение в другой стране, за морем получают женщины. Неслыханное дело! Жрецы Зинната не устают удивлять.

— Поручение дали мне, — поправил Табит. — А они, — он задумался — зачем могли бы отправиться в далекий путь женщины в этом мире, где принято было держать их взаперти.

— Земля! — крик раздался сверху.

Табит, вздрогнув, отшатнулся от борта, уставился вверх. Там, возле самой верхушки мачты, угадывалась крохотная фигурка человека.

— Даже раньше, чем планировали, — пробормотал Парс. — Неплохо! Ветер пока попутный. Скоро причаливаем, — он, мгновенно забыв о разговоре, направился прочь.

Раздались зычные команды — люди засуетились, выполняя приказы. Табит вгляделся в синюю гладь, пытаясь понять, где кто-то исхитрился разглядеть землю. Как ни старался — ничего увидеть не удалось. Видимо, для этого нужно было находиться на верхушке мачты.

Лишь спустя около часа показалась едва заметная тонкая темная полоса на горизонте. Она приближалась, делаясь шире и темнее. Кажется, это и впрямь был один из островов, мимо которых лежал их путь.

— Останавливаемся на сутки с лишним, — сообщил Парс, останавливаясь ненадолго рядом с ним. — Будут грузить товар. Можешь со спутницами переночевать на одном из постоялых дворов — всяко им отдых. И помыться смогут, и морская болезнь ненадолго мучить перестанет.

Табит молча кивнул. На палубе уже царила суета, так что он предпочел убраться в каюту, чтобы не путаться под ногами. Перед дверью остановился, услышав голоса. Кажется, Нэйла переругивалась с кем-то из девушек. С Нилам, — прислушавшись, понял он. Ну, конечно — чего еще ожидать! Разговор шел на повышенных тонах. И чего мумия взъелась на их спутницу?.. Нэйла относилась к ней откровенно враждебно — и это изумляло Табита.

— Что у вас стряслось?! — он рывком распахнул дверь.

— Она собиралась выйти наружу, — стоящая у самой двери мумия кивнула на Нилам.

— Я же не могу целыми днями сидеть взаперти! — возмутилась та и развернулась к Табиту. — Ты запретил мне выходить в общую каюту, есть мне приходится здесь. Но я же могу выйти подышать свежим воздухом! Канти и Лата выходили, а мне приходится сидеть в одном помещении с этой! — она ткнула пальцем в Нэйлу.

— Подышишь свежим воздухом, когда причалим, — устало сообщил Табит. — Скоро берег. Ночь проведем на постоялом дворе, и часть дня тоже будем на берегу. Сможем пройтись. Нэйла, — он перевел взгляд на мумию. — Ты чересчур усердствуешь. В этом нет необходимости.

Та, помедлив мгновение, кивнула и полезла на свое место. Забинтованное лицо не могло выражать чувств, осанка ее не изменилась. Но Табиту показалось, что она сникла. Он и сам заметил, что его слова, обращенные к ней, прозвучали слишком резко.

На душе вновь сделалось скверно.

Впрочем — никто не просил мумию вступать в перепалку с их спутницами. Табит в который раз поймал себя на мысли, что Нэйла сильно изменилась с тех пор, как перестала быть живой. Она перестала понимать простые человеческие чувства и стремления. Неудивительно, если задуматься — он даже представить себе не мог, каково это — не быть живым. Не дышать, не ощущать биения собственного сердца.

Возможно, в Нэйле и жила память о днях, когда она была человеком. Но с каждым днем эта память слабела. И это тоже неудивительно — памяти свойственно слабеть с течением времени.

*** ***

На берегу они провели даже две ночи, а не одну. Корабль причалил вечером, незадолго до заката. Часть товаров нужно было выгрузить, часть — занести на борт и уложить в трюм.

Начать работы в тот же день, как причалили, возможности не было. Пришлось отложить начало погрузки на утро. Капитан сразу заявил, что выходить в море незадолго до наступления темноты не стоит. И что корабль отчалит ранним утром на следующий день после погрузки.

Табиту он только заявил, чтобы тот не вздумал опаздывать к отплытию — не явится вовремя, и будет добираться до Маритты сам. Если сможет.

Парс помог договориться с одним из местных рыбаков — чтобы доставил его со спутницами на корабль до рассвета. Девушки дружно согласились, что лучше подняться ранним утром затемно, но провести ночь на суше, чем спать в тесной каюте на корабле.

Воин снял просторные комнаты в постоялом дворе, который посоветовал Парс. Денег у него было при себе немного — но капитан сказал, что больше остановок в пути не будет. А значит — стоит позволить спутницам маленькую радость. Три девушки на радостях устроили купание и весь вечер шумно плескались.

На следующий день они бродили по городу, названия которого не знали. Город оказался такой же шумный и пестрый, как Оссолонь. Только говор был непонятный — Табит почти не слышал знакомой речи — а ведь ему были известны многие наречия. Бродили допоздна, а вечером три девушки отказались укладываться спать.

— Выспимся на корабле, — заявила Нилам. — Все равно ведь нам нельзя выходить из каюты.

— Не вам, а тебе, — поправил Табит. — Канти и Лата могут выходить, когда захотят. Как перестанет капитан интересоваться твоим здоровьем — тоже сможешь выходить.

Нилам вздохнула, надула губки и жалобно поглядела на него. Табит недоуменно заморгал — слишком уж походила ее гримаска на ужимки бедуинских девушек. И воина это покоробило.

— Может быть, ты передумаешь? — робко переспросила Лата. — Плыть столько дней, сидя в тесной каюте и не видя свежего воздуха — тяжело.

Табит нахмурился. Все три девушки умоляюще на него глядели. Подумать только — робкая Лата, самая молчаливая среди них, осмелилась попросить за подругу. И ведь он сам понимал, что сидеть в каюте — тяжело. Тем более, Нэйла невзлюбила Нилам. Чем уж та не угодила мумии — сказать трудно. Возможно, дело в том, что Нилам и сама не слишком жаловала бывшую жрицу Смерти.

— Ладно, — хмуро уронил он наконец. — В первый день можешь выйти к завтраку. Но учти — чтобы тебя было не видно и не слышно! Не вздумай повторять прошлую выходку. Если капитан забудет об этом — можешь и дальше выходить. А нет — твоя морская болезнь возобновится, и будет длиться — возможно, до самого конца путешествия! Пожалуй, да, — он кивнул сам себе. — После двух дней пребывания на суше морская болезнь должна пройти. А потом может появиться снова.

Нилам кинула на него еще один жалобный взгляд. Табит отвернулся, подавив тяжкий вздох, и вышел наружу.

Подумав, направился на улицу. Наступил вечер, и зал внизу был заполнен людьми. Пробравшись мимо занятых ужином посетителей, он оказался снаружи. Улица опустела — там уже царила темнота. Табит спустился с крыльца и замер. Благо, сейчас он никому не мог помешать.

Глубоко вдохнул прохладный ночной воздух. Ощущалось, что порт совсем рядом — чувствовался запах соли, водорослей и рыбы, смолы и мокрого дерева. Через несколько часов они должны будут очутиться на корабле.

Возвращаться наверх не хотелось — не хотелось видеть надутые губки и жалобный взгляд Нилам. Ей такие гримасы были совершенно не к лицу.

«И что тебе за дело до ее гримасничанья, и даже до заигрываний с капитаном?»

Так могла бы сказать Нэйла. Вопрос этот в его голове произнес именно ее голос. Пожалуй, можно понять недовольство мумии. Это соображение почему-то раздосадовало воина еще сильнее.

Он прошелся взад-вперед перед зданием постоялого двора. В окнах верхнего этажа горел свет. Может, стоило позвать Нэйлу с собой, прогуляться? Навряд ли ей уютно в компании их спутниц. Да и им с ней — тоже.

Когда они в последний раз оставались вдвоем, так, чтобы никого больше рядом не было?

Табит напряг память. Кажется, не так-то и давно — после того, как они очутились в Земноморье. Воин перешел на другую сторону улицы, остановился в нерешительности. С одной стороны — и правда стоило бы пойти и позвать с собой мумию. Навряд ли она сама осмелится присоединиться к нему. С другой — хотелось побыть наедине со своими мыслями.

Он принялся прохаживаться взад-вперед. Ночной воздух был сырым и прохладным. Даже прохладнее, чем в пустыне по ночам.

— Тоже думаешь, как оно там сейчас? — знакомый мелодичный голос, раздавшийся за спиной, заставил вздрогнуть.

Табит обернулся. Нэйла. А он и не услышал, как она вышла, как хлопнула входная дверь. Мумия куталась в плащ, натянув капюшон низко на лицо. Стояла она боком, в нескольких шагах от него. Если не вспоминать о том, во что она превратилась — можно было бы подумать, что это прежняя Нэйла — такая, какой была при жизни.

— Я часто вспоминаю долину, — поведала она. — Я уже начинаю забывать очертания улиц и горных склонов, как выглядит площадь перед храмом Смерти, — в голосе прозвучала печаль. — Мне иногда кажется, что долина Кор — всего лишь сон…

— Пойдем пройдемся, — он взял ее под руку. — Время еще есть, — обсуждать прошлое не хотелось. — Что там, наверху?

— Разговаривают, — скупо сообщила Нэйла. — Обсуждают возвращение домой.

— Это правильно, — Табит кивнул. — Им дома будет лучше. Там их место, — он отогнал мысль, что их-то с Нэйлой место теперь неизвестно где. — И осталось совсем немного. Несколько десятков дней — и мы окажемся у цели.

Мумия едва заметно кивнула. Капюшон закрывал лицо. Несколько десятков дней. Для них двоих — воспитанных безупречными — совсем немного. Для трех обычных девушек — чересчур много. Под ногами стелилась брусчатка — дорога, выложенная обкатанными докругла морскими камнями. Подошвы путников едва слышно шуршали при ходьбе.

В повисшем молчании этот шорох был отчетливо слышен. Из зданий, стоявших вдоль улицы, слышался приглушенный шум. Говорить было не о чем.

Вспоминать о родной долине Табиту не хотелось — по крайней мере, вместе с Нэйлой. Как и слушать, о чем вспоминает она. Сейчас, должно быть, было около полуночи. Слишком рано. Так они вдвоем и бродили по пустынной улице, не решаясь удалиться далеко от постоялого двора, где ждали их спутницы.

Часы, оставшиеся до рассвета, тянулись мучительно. Лишь очутившись на корабле, Табит вздохнул с облегчением. Нэйла, едва они зашли в знакомую каюту, улеглась на свою койку.

— Так и собираешься всю дорогу провести? — ехидно осведомилась Нилам.

— Не вижу причин проводить ее как-то по-другому, — отозвалась равнодушно мумия.

Табит подавил очередной приступ раздражения. Жаль, нельзя было выйти на палубу — там сейчас царила суета. Воин попытался припомнить — когда он так часто выходил из равновесия. По всему выходило, что никогда. Он был безупречным, а не глупой капризной бедуинкой.

Неужели это — гнилостное влияние порождения Жизни, в которое превратилась Нэйла?..

Он попытался сосредоточиться на вызванном в мыслях облике Смерти. Однако перед внутренним взором возникло лицо сфинкса — совсем, как живое. Будто крылатое существо предстало перед ним воочию.

Табит встряхнулся. Должно быть, это последствие бессонной ночи.

Во время завтрака и воин, и трое его спутниц были сонными. Девушки — так вовсе клевали носами. Кто-то из офицеров пошутил насчет проведенного на берегу времени — но смеялись над шуткой только моряки. Пассажиры оказались слишком заторможенными.

Табиту лишь после обеда удалось стряхнуть дрему и выйти на палубу. Ярко светило солнце, паруса хлопали под порывами ветра. Невзирая на бессонную ночь, он сразу почувствовал себя более бодрым.

Все-таки сидеть в каюте было скверно.

Качка навевала пустопорожние мысли, теснота вселяла уныние. Ветер же буквально выдувал все лишнее из ума и сердца.

— Что, понял, насколько тяжко находиться в компании нескольких женщин? — рядом остановился Парс. — Меня поражает, как ты ухитряешься терпеть их целыми днями.

— Меня это тоже порой поражает, — Табит решил согласиться.

Парс, невзирая на мрачное выражение лица, оказался веселым общительным парнем. Он мог бы быть одним из зажиточных ремесленников или ткачей, если бы родился в долине Кор. Воин испытывал к нему невольную симпатию — насколько Парс был грозен и громогласен, когда речь шла о работе, какими сыпал проклятиями на нерадивых матросов — настолько приветлив и простодушен делался в дружеской беседе.

Корабль шел под всеми парусами при ясной погоде, и Табит целые дни проводил на палубе в компании нового знакомого.

Нилам не решалась лишний раз показываться, хоть Табит больше и не запрещал ей выходить к общему столу. За трапезой сидела молча, едва отвечая на вопросы, и все остальное время проводила в каюте. Лата и Канти оставались вместе с подругой. Нэйла лежала, не поднимаясь с койки. Хотя — она-то мумия. На что ей подниматься? Это у живых мышцы слабеют и реакция замедляется от неподвижности.

Табит уже совсем было успокоился и решил, что они доберутся до Маритты без происшествий. Однако у Смерти свои планы на пути живущих.

*** ***

— Корабль прямо по курсу! — раскатился крик вперед смотрящего, и после секундной паузы. — Пиратский флаг! Поворачивают к нам!

Казалось, всколыхнулся и мгновенно загустел сам воздух. Люди внизу замерли на секунду — а потом поднялась суета и беготня.

— Пираты, — хрипло прошептал Парс, вцепившись в поручень. — Здесь, откуда?!

Вдали виднелась темная точка на границе воды и неба. Точка стремительно приближалась, превращаясь в корабль.

— Что они сделают? — вопрос звучал глупо, но Табит должен был задать его.

— То же, что и обычно, — Парс криво усмехнулся. — Корабль потопят, команду перебьют. Товары и рабов захватят. За твоих спутниц на любом из невольничьих рынков дадут хорошую цену! Даже за ту, что изуродована ожогом. Кое-где на такое не смотрят. Нам не уйти даже при попутном ветре, — прибавил он со злостью. — Это — один из самых быстрый пиратских кораблей! И ближайший берег в половине дня пути на всех парусах… от столкновения не уйти!

Над палубой уже гремели команды капитана. Люди носились, готовясь встретить врага. Скрипели снасти, паруса стремительно сворачивали. Корабль маневрировал. Смысл его разворотов оставался смутным для Табита.

— Погоди, — он остановил Парса, и тот дико на него воззрился. — Их корабль, — заторопился воин. — Он ведь держится на воде как миска, так? И если в корпусе появится дыра, в которую попадет вода…

— Вот только дыра скорее окажется в нашем корпусе, — процедил сквозь зубы тот. — У них нос окован железом, и остр, как топор! Если позволить ему протаранить нас — мы пойдем ко дну до заката! — он кинулся куда-то.

Нос окован железом…, но корпус-то едва ли! Табит спрыгнул на палубу, стараясь никому не мешать. Да, корпусы этих лодок делают из целых древесных стволов. Вот только и у него сабля не простая — заговоренная самой Смертью. Не способна затупиться или сломаться, пробивает любые препятствия! А у него сил достаточно.

Подойти к борту и прыгнуть, добраться вплавь. Вот только удержится ли он за днище, или корабль пиратов пройдет мимо него, оставив его позади? И ему придется снова плыть к столкнувшимся кораблям…

Чтобы помешать столкновению — нужно пробить днище, когда пираты будут еще далеко. Иначе посреди моря окажутся два тонущих судна.

— Иди в каюту! — рявкнул он на выглянувшую Нэйлу. — Пираты! Присмотри лучше за остальными, — он кивнул на дверь. — Не высовывайтесь!

Мумия молча кивнула, скрылась внутри. Надо же, она даже поднялась с койки. Табит удивился слегка ее покладистости — впрочем, долго раздумывать над этим было некогда. На палубе в нескольких шагах он увидел острый крюк, привязанный к веревке. Матросы носились туда-сюда — им было не до пассажиров.

Воин скинул плащ, перевязал ножны с саблей на пояс. На пояс же намотал веревку, закрепил узлом, оставив крюк болтаться на длинном конце. Лишнюю веревку отрубил, саблю вернул в ножны. Подскочил к борту и, оттолкнувшись изо всех сил, спрыгнул в воду. Он вовремя сообразил, что тяжелая громада, плывущая с приличной скоростью, может утащить его за собой, потому в воду вошел головой под углом и тут же принялся грести прочь от корабля. Позади послышался чей-то испуганный крик — кажется, его прыжок все-таки заметили.

Табит, очутившись в воде, проплыл под водой, насколько хватило воздуха, и усиленно принялся грести на поверхность. Вынырнув, шумно зафыркал. Все-таки ощущать соленую воду на лице было непривычно.

Оглянулся — корабль оказался совсем близко. А ведь, казалось бы, он проплыл порядком! Табит развернулся и стремительно поплыл в сторону приближавшегося пиратского судна, не слушая воплей на борту позади.

Корабль пиратов медленно приближался. Все-таки передвижение по воде было медленнее, чем по твердой земле.

Оглянувшись снова, Табит обнаружил, что корабль, на котором он плыл, порядком отдалился. Он принялся грести с удвоенной энергией, стремясь добраться до пиратов поскорее. Вражеский корабль шел навстречу с раздутыми парусами. Воин видел уже полоскавшийся в потоках ветра на самой высокой мачте черный флаг.

Глава 11. К земле Панг

Смерть расчищает дорогу Жизни. Из трактата «Наставлений о безупречности»

Корабль приближался — и это было Табиту на руку. Когда он оказался совсем близко, воин нырнул поглубже — чтобы не заметили с палубы, и поплыл под водой.

Вот мелькнуло в воде черное тело корабля. Толща движущейся воды искажала зрение — Табит не мог определить, далеко от него борт, или близко. Вот он ощутил, как хватают его невидимые потоки и тянут к движущейся в волнах громаде. Воин размотал веревку на поясе и ухватил покрепче крюк. Сейчас главное — не промахнуться, и ударить сильнее, чтобы не соскользнуть.

Водная толща сковывала, замедляла движения — и это тоже следовало учесть. Ах, не проходили воины Смерти такого обучения — сражаться и метать крючья, с головой находясь в воде!

Борт вдруг оказался совсем близко — по коже заскользили плотные потоки воды от движения судна. Корпус, только что приближавшийся к воину, заскользил совсем рядом, увлекая за собой. Доля секунды — и он, Табит, закружится, закувыркается, ударяясь о дощатый борт, точно невесомая щепка в ручейке. Он примерился и с размаху всадил острие крюка туда, где сходились углом киль и борт.

Расчет оправдался — острый конец застрял намертво. Табита дернуло, увлекло вслед за плывущим пиратским кораблем.

Он мысленно вознес благодарность суровым менторам, готовившим будущих воинов Смерти к действиям на грани человеческих возможностей. Обычный человек непременно от неожиданности хватанул бы полные легкие соленой воды. Грудь уже мучительно сжималась от нехватки воздуха.

Табит выхватил из-за спины саблю и принялся рубить неподатливое, упругое дерево борта. Перед глазами плыли разноцветные точки, в груди разрасталось жжение. Рука в воде двигалась замедленно, вдобавок мощное течение, образованное движением корабля, сносило ее в сторону.

Тем не менее, сабля удар за ударом выбивала из досок борта новые и новые щепки. Табит уже отчаялся проковырять в борту мало-мальски заметную сквозную дыру, когда внезапный удар, сотрясший корабль целиком, едва не оглушил его.

Столкновение, — мгновенно понял он.

Перед глазами болталась муть, никак не удавалось понять — где верх, а где низ. Вокруг кружились обломки. Крюк вылетел из борта и тянул вниз.

Впрочем, это уже не имело значения: корабли находились вплотную друг к другу. Не успел. Табит размотал веревку на поясе и позволил крюку уйти на дно. Сам всплыл и хватанул ртом воздух. Почти минута понадобилась ему, чтобы отдышаться и прийти в себя. Вверху царил грохот и гвалт. Сражение шло вовсю. Защитники корабля отчаянно отбивались. Борт корабля оказался поврежден — но, насколько видел Табит, судно держалось на воде и не собиралось тонуть.

Когда перед глазами прояснилось, Табит несколько раз глубоко вздохнул, и снова нырнул под воду. На сей раз он изменил тактику: не бил саблей с размаху в борт, а загонял лезвие в щели между досками и пытался расковырять или расшатать их.

Обычное оружие сразу бы пришло в негодность. Однако заговоренная в царстве Смерти сабля не тупилась и не ломалась. Медленно, но верно Табит подбирался к своей цели — изламывал борт вражеского корабля.

Небольшой участок слегка стесанных досок медленно расширялся, пробоина углублялась, пока наконец не стала сквозной. Через толщу воды продолжали доноситься крики и шум.

Табит потерял счет, сколько раз выныривал на поверхность, чтобы вздохнуть, и нырял обратно. Наверху продолжал громыхать бой. В воду временами падали тела сраженных в битве. Они медленно погружались на дно, оставляя в мутной воде кровавый след.

Табит продолжал настойчиво рубить неподатливое дерево, понимая, что получается слишком медленно. Не лучше ли было бы ему находиться сейчас наверху, сражаясь бок о бок с защитниками?

«Сожаление о принятом решении — жалкая попытка обмануть всемогущую Смерть. Недостойно и богохульственно».

Вздох, другой, третий. Один глубокий вдох — и снова под днище корабля. Несколько ожесточенных ударов — и вот долгожданная пробоина. Пока что — совсем небольшая, но в нее устремилась струйка воды. Табит, вынырнув, отдышался, и снова ушел под воду.

Пробоина расширялась с каждым ударом. Слишком мало — если сравнивать с теми повреждениями, что получил их корабль — но намного больше, чем ничего. Прошло не больше часа с начала боя — время еще оставалось. К тому же, чем больше становилась пробоина, тем быстрее шло дело. Вырубать куски из расширяющейся дыры было проще, чем прорубать целый борт.

*** ***

Должно быть, пираты попросту не ожидали удара из-под воды. Табит расширял пробоину медленно — потому никто на вражеском судне не ощутил ни ударов, ни того, как медленно прибывает вода. Да и слишком были разбойники захвачены дракой.

Проломив дыру, достаточно крупную для того, чтобы самому в нее протиснуться, Табит вылез внутрь корабля. Его буквально втянуло с потоком хлещущей туда воды. Внутри царил мрак, и хлестала с шумом из пробитого днища вода. Однако помещение, в котором он очутился, было довольно большим, так что вода покрыла пол еще тонким слоем, только-только хлюпая под ногами.

Здесь уже можно было толком размахнуться. А главное — не нужно было выныривать каждую минуту, если не полминуты, чтобы вздохнуть. Воин постоял с минуту на месте, выравнивая дыхание, дожидаясь, пока пройдет головокружение, вызванное долгим пребыванием на плаву в воде. Глаза понемногу привыкли к кромешной тьме. Помещение было просторным — но не пустым. Со всех сторон его загромождали ящики, бочки, что-то еще. Должно быть, эта часть корабля служила чем-то вроде склада.

Штабеля ящиков поднимались выше человеческого роста. Неудобство заключалось в том, что они загромождали большую часть пространства вдоль бортов.

Чтобы расширить пробоину, требовалось сдвинуть как минимум один из этих штабелей в сторону. А Табит вряд ли справился бы с этим бесшумно. Пришлось отыскивать место, где часть борта оставалась свободной — в темноте пришлось потратить на это минут десять. Наверху по-прежнему громыхали шаги и оружие, звучали крики.

Отыскав место, Табит принялся с размаху рубить саблей неподатливые доски. Здесь, под палубой, по крайней мере, он мог размахнуться в полную силу. В стороны полетели щепки.

Затхлый воздух закрытого помещения свободно вливался в грудь при каждом вдохе. Сабля мерно взлетала и опускалась, выбивая новые и новые куски дерева.

Чтобы появилась новая пробоина, не меньше первой, Табиту в этот раз понадобилось около четверти часа. Услышав журчание воды, он утроил усилия — понимал, что совсем скоро она поднимется и станет мешать. Пришлось сдвинуться вбок от пробоины — вода хлестала фонтаном, забрызгивая лицо. Воин, сосредоточившись на движениях, настойчиво продолжал рубить.

Вот ему удалось обтесать крупный кусок борта — вырезать эдакую рамку. Табит убрал саблю, чтобы не потерять зачарованное самой Смертью оружие. И несколькими мощными ударами ноги вышиб кусок наружу. В грудь ударил поток, отшвырнувший воина назад.

Табит ударился спиной о какой-то штабель, и тот угрожающе зашатался. Он едва успел откатиться в сторону, как сверху посыпались тяжелые ящики. Вода, едва плескавшаяся на уровне щиколоток, ощутимо стала прибывать.

Как бы только эти ящики, рассыпавшись, не перекрыли пробоины! — спохватился он.

Хотя — ящики могут и сыграть ему на руку. Воин торопливо принялся обходить помещение в поисках выхода. Найдя, принялся обрушивать штабеля и заваливать дверь и дорогу к пробоинам, из которых вовсю хлестала вода. От пробоин он, наоборот, попытался убрать все ящики подальше.

Должно быть, грохот снизу привлек-таки внимание пиратов. Возможно, они поняли по каким-то признакам, что помещение под палубой заливает вода.

В дверь принялись ломиться. Табит порадовался своей предусмотрительности — вовремя он завалил вход!

Вода прибывала. А помещение-то не так и велико! Пространство под палубой должно быть намного больше. Заполнится это отделение водой — а остальные останутся свободны. Воин пробрался по колено в воде к одной из боковых стен, сшиб стоявший рядом штабель и принялся рубить деревянную перегородку.

Она оказалась тоньше, чем борт, и прорубить ее оказалось проще. Табиту пришлось повозиться, чтобы пролом спустился ниже уровня воды. С запозданием он подумал, что зря заваливал дверь — теперь в помещение легко попасть через пролом в соседнем помещении. Впрочем — чтобы сначала понять, а потом — осуществить это, пиратам понадобится время. Тем более, что наверху, на палубе, по-прежнему шла драка.

Уровень воды упал — она хлынула в соседнее отделение. Табит принялся пробираться к противоположной стене. Теперь вода не поднималась выше середины бедра — именно на такой высоте оказался пролом в перегородке.

Табит изрубил в нескольких местах противоположную стенку, и вода хлынула еще в одно помещение. Дверь в это время настойчиво пытались высадить. Кажется, прибежал кто-то еще — голоса зазвучали громче, а топота стало больше.

Быть может, облегчить им задачу? — подумалось внезапно Табиту.

Выломать части перегородки, отделяющей изломанное им помещение от противников. У него все равно останется преимущество — его глаза уже привыкли к темноте, он даже кое-как различал очертания предметов впотьмах.

В этот момент раздался оглушительный грохот — один из штабелей рухнул. Видимо, вода сдвинула с места нижние ящики. Два прорубленных им отверстия в соседние помещения создали потоки и водовороты, сдвинувшие штабеля клади. Табит едва успел отклониться в сторону — его едва не ударило острым углом одного из ящиков. Пришлось отскочить в сторону — ящики валились вокруг, грозя зашибить его или придавить ноги. Табит уперся спиной в стену, прикрыв руками голову — метаться из стороны в сторону было еще более рискованно, чем стоять на месте. Соленая вода от ударов плескала в лицо.

Снаружи притихли — видимо, пиратов напугал или озадачил грохот изнутри. Когда все затихло, воин принялся пробираться к третьей стене, в которой находилась дверь наружу.

Несколько ударов саблей — и снаружи раздались испуганные и гневные возгласы, когда туда хлынула вода. Табит пробил щель почти до пола. В паре шагов прорубил еще одну и принялся отступать к изломанному борту, аккуратно пробираясь между завалами груза. Вода продолжала хлестать внутрь, и течения, направленные в разные стороны, замедляли его шаги, пытались сбить с ног.

Что ж. Когда преследователи выбьют-таки дверь, их встретят те же самые препятствия. Еще и темнота, и ящики, валяющиеся в беспорядке.

Табит рукой нащупал борт. Пробоина была совсем рядом. Вода хлестала так, что грозила приподнять его ступни, опрокинув. Благо, уровень воды упал — вытекла в соседние помещения через пробитые перегородки. А неплохо бы еще расширить пробоину, чтобы вода прибывала быстрее. Как раз удачно получилось — один из штабелей, мешавших ему, когда он только очутился здесь, рухнул.

Он взмахнул саблей снова и с силой обрушил ее на доски возле пробоины. Несколько минут у него еще есть — глупо будет ими не воспользоваться. Хлещущая вода мешала, сбивая саблю в сторону.

Он сдвинулся на пару шагов в сторону. А в коридоре послышался топот — видимо, пришла подмога. Табит спешно ударил несколько раз в доски борта, пробивая новую дыру.

Когда дверь распахнулась — вода хлынула наружу, таща за собой развалившиеся по всему полу ящики, сшибая с ног сгрудившихся пиратов. Те не успели прийти в себя — загрохотали шаги, вспыхнула драка. Похоже, защитники ворвались на пиратский корабль, когда тем пришлось отвлечься на творящееся в трюме.

Неплохо — отвлекут пиратов. Это даст ему дополнительное время, чтобы доломать борт. Чем больше пробоин — тем быстрее корабль пойдет ко дну.

Снаружи кипела драка, а он рубил и рубил новые пробоины в борте. Добившись того, что борт стал похож на решето, Табит принялся пробираться к выходу.

Вовремя. Защитников с их корабля было всего с полдесятка. К пиратам же подоспела подмога — почти полтора десятка человек, появившихся будто из ниоткуда. И, если бы не Табит — зашедших слишком далеко пришельцев мог ожидать печальный конец.

Отличить в полумраке пиратов от своих удавалось лишь по длинным неряшливым патлам с вплетенными металлическими кольцами и повязкам на головах.

Табиту показалось, что сабля в его руках ожила — в этот день ей приходилось рубить только неподатливое мокрое дерево. Впервые за много дней ей досталась горячая кровь, и она запорхала в руках, точно живя собственной жизнью.

Чтобы случайно не задеть никого из своих, и его самого по случайности не приняли за пирата, Табит кинулся навстречу подоспевшим противникам. Пока он их сдерживал, союзники расправились с теми, кто находился возле двери в заваленное им помещение.

Зачарованная во владениях Смерти сабля порхала, точно живая. Пираты казались на удивление неповоротливыми. Вода хлестала из нескольких щелей, растекаясь по коридору. Табиту казалось, что вода прибывала все быстрее. Несколько минут понадобилось, чтобы очистить дорогу на палубу. Там звуки боя чуть притихли — это встревожило Табита. Он в несколько шагов преодолел расстояние до лестницы, взлетел наверх.

Позади плескалась вода. Хлюпали шаги спешивших следом союзников. Палуба опустела — драка переместилась на борт их корабля.

Одного взгляда хватило, чтобы понять: еще немного — и защитники потерпят поражение. Пиратов было слишком много. Да, он, Табит, сделал все, чтобы затопить их судно. Но тем никто не мешал попытаться перебить всех защитников, и захватить не только груз и рабов, но и весь корабль.

Он пригнулся раньше, чем успел сообразить, что означает едва слышный шорох сзади. Развернулся, взмахивая саблей. На доски палубы рухнул пират, разрубленный пополам.

Табит, кинув беглый взгляд по сторонам, бросился к борту судна. Не пытаясь затормозить, вскочил на борт и одним прыжком перемахнул на свой корабль. Над головой раздался воинственный клич — это кто-то из своих, ухватившись за веревку, перелетел с одного судна на другое, очутившись разом на капитанском мостике. Вовремя — капитан очутился один против четверых противников, и подмога пришлась ему кстати.

Табит помчался по палубе туда, где пираты теснили к борту нескольких матросов. Его вмешательство резко изменило расстановку сил.

Вооруженный зачарованной саблей воин Смерти — это не горстка перепуганных обезоруженных моряков. Табит двигался стремительно, не давая врагам времени опомниться. Доски окрасились алым.

Ощущение опасности заставило обернуться — и он едва успел уклониться от удара тяжелым топором прямо по голове. Лезвие вонзилось с размаху в доски.

Табит изумился, увидев, как легко, прямо-таки играючи, пират вытащил свое намертво застрявшее оружие. В этот раз противник ему попался стремительный и верткий. Он уклонялся от сабли, и сам теснил Табита, не позволяя ему отойти от борта. Тяжелый топор был грозным оружием — любой удар им мог оказаться смертельным или, как минимум, лишить части конечности. При этом воин не мог не восхищаться легкостью, с которой пират управлялся с ним.

Противники замерли друг напротив друга. Табит оказался прижат к борту, однако его противник не спешил развить свое преимущество: понял, что оно может быстро испариться, спешка дорого ему обойдется. Они не отрывали глаз друг от друга, выжидая удобного момента для перехода в наступление.

Вот раздался надсадный скрежет — и пиратский корабль, дрогнув, накренился. Противник Табита отвлекся на мгновение, и воин взмахнул саблей.

Пират оказался проворен — отбил удар и отпихнул Табита в сторону. Тот не стал пытаться затормозить и кинуться снова в драку — наоборот, послушно упал плашмя, перекатился через голову, оказавшись в добром десятке шагов от пирата с топором. Тот взревел и ринулся следом, вскинув свое оружие. Однако здесь у Табита уже было пространство для маневра.

Он, не пытаясь подняться, откатился в сторону, и топор вонзился в доски палубы рядом с ним. Табит, памятуя, насколько легко и стремительно пират вынул застрявшее оружие из борта, ногами ударил его в бочину.

Не давая передышки, пятками с размаху ударил под колени. Тот, не удержавшись, отшатнулся. Рукоять топора он выпустил из рук, не успев выдернуть его.

Это была удача. Табит прыжком вскочил на ноги и ринулся вперед, пытаясь достать пирата острием сабли. Тому пришлось отступить. Пара шагов — и воин оказался между пиратом его оружием. Теперь он теснил противника, а тот отступал, вынужденный отбиваться голыми руками. Однако недооценивать его не стоило — даже обезоруженный, пират оставался опасным.

Вот он попытался обойти Табита, и, пока тот пытался не пустить его к топору, поднырнул под саблю, и едва не достал воина ударом кулака в бочину.

Пришлось отступить — расстояние сократилось так, что пустить в ход саблю он не мог. А выпускать ее из рук Табиту не хотелось.

Пират ощерился и снова кинулся в атаку, пытаясь обойти противника и добраться до своего топора. В этот раз он просчитался. Табит не стал отступать — он шагнул навстречу. Лишь отступил на полшага в сторону, пропуская мимо себя удар, и рукоятью сабли снизу ударил в подбородок.

Голова его противника мотнулась назад. Табит перехватил его за руку, подбил ногой под колено, и швырнул с усилием через плечо. Пират с грохотом завалился на палубу.

Табит перехватил саблю — и в этот момент тяжелый удар по затылку швырнул его прямо на оглушенного падением противника.

Воин не успел даже выставить руки и сгруппироваться. Он плашмя рухнул, ударившись подбородком о доски палубы. Ему повезло, что поверженный им пират не успел прийти в себя. Табит перекатился через него, в падении приложив его по грудине. Собственного тела он не ощущал, в затылке разливалась тяжесть и пульсирующая боль. Мелькнула смутная мысль, что сабли в руках нет — и он провалился в черноту.

Табит не видел, как бесшумно и стремительно возникла за спиной пирата, ударившего его по затылку, закутанная в плащ фигура с ножом в руке. Не видел, как тот завалился набок, не успев понять, что произошло.

Пиратский корабль тонул, и драка кипела ожесточенная. Разбойники не пытались отступить, чтобы отвести и починить свой корабль. Здесь расчет Табита не оправдался.

Они пытались расправиться с защитниками корабля, на который напали. Нэйла отшвырнула тело пирата в сторону и, наклонившись, рывком перевернула Табита лицом вверх. Привести его в себя не успела. Сверху спрыгнули разом четверо, и ей пришлось отвлечься на них.

У Нэйлы был лишь нож, пираты же сжимали в руках кривые сабли. Но на ее стороне была нечеловеческая стремительность. На то, чтобы расправиться с ними, у мумии ушло не больше пяти-шести секунд.

Взглянув на Табита, она увидела, что он очнулся и сидит на палубе, растирая виски. Придет в себя. Он — воин Смерти, ему не нужна нянька. Врагов поблизости пока что видно не было. Наверху, на капитанском мостике, шла по-прежнему драка, доносились грохот и вскрики. Нэйла, ухватившись за еле заметный выступ надстройки, одним рывком вспрыгнула наверх.

От плаща мумии остались лишь лохмотья, так что ей пришлось скинуть его. Она носилась по кораблю то туда, то сюда и врубалась каждый раз в самую гущу схватки. Легкая, бесшумная, стремительная и нечеловечески сильная.

Пиратам нечего оказалось противопоставить ей. Да, перевес в силе и численности был на их стороне. Но они были всего-навсего людьми.

Защитники корабля, ободренные неожиданной помощью, утроили усилия. Судно пиратов неумолимо кренилось. Тем пришлось отступить к себе, их не преследовали. Защитники сами оказались слишком вымотаны.

За пару-тройку часов до заката два судна, едва держась на воде, разошлись в разные стороны. Корабль пиратов стараниями Табита оказался в худшем состоянии, чем их собственный, попавший под пиратский таран. Тем не менее, по словам капитана, он едва ли мог затонуть: пираты верно оценили обстановку и вовремя вернулись, чтобы залатать течь и убрать из трюма воду. Но напасть эти разбойники в ближайшие дни ни на кого не сумеют — им придется дойти до порта, где их примут. Отремонтировать корабль в море они не сумеют.

Капитан направил судно к ближайшему порту — им тоже требовался ремонт, пусть и небольшой. Один из бортов основательно пострадал от пиратского тарана.

Больше морских разбойников они не встречали. Погода стояла тихая. Добраться удалось без происшествий. Задержка в пути составила всего пару дней — починить судно удалось быстро. Эти дни Табит со спутницами снова провел на берегу. А вскоре снова двинулись в путь.

*** ***

— Я в тебе ошибался, — проговорил капитан. — Поэтому я тебе расскажу то, что не рассказали в храме Зинната. Возможно, жрецы и сами не знали — о том, что творится на самом деле в Маритте, знают немногие.

— Ты — знаешь.

— Я время от времени плаваю туда. Я знаю многих, кто там часто бывает. Но служители Зинната не рискуют туда сунуться — тебе рассказывали. А кто рискует — те не возвращаются, — он помолчал. — Скажи. Твоя спутница — она вообще человек? — голос его прозвучал неуверенно.

Не стоило и переспрашивать — понятно, что он о Нэйле. Табит, подумав пару мгновений, покачал головой. Капитан кивнул.

— Ну да, ожоги на все лицо, прячется все время под капюшоном. Следовало догадаться.

— Она просто путешествует с нами, — проговорил воин. — Ей с нами по пути.

— Нет, я не считаю, что она может оказаться опасна для команды, — капитан понял, что он хотел сказать. — Лишь уточнил. Считай это простым любопытством. Тебе не нужно меня опасаться. Хоть ты и вправе не верить, — он покивал каким-то своим мыслям. — Но если бы не она — это столкновение могло окончиться куда более печально.

— Итак. Что же такого нам забыли рассказать жрецы Зинната? — напомнил Табит.

— Они не забыли. Они попросту не могли этого знать, — поправил капитан. — Каждые сорок дней из порта, в который мы идем, отправляется большой караван через весь материк. Их путь лежит в стороне от храма Отречения. Тебе придется на одном из участков пути свернуть в сторону и пройти несколько дней через горы, — он примолк, задумавшись. — Это будет довольно опасно, — прибавил он наконец.

— Чем плох прямой путь через Маритту? — удивился Табит.

— Он не плох. Просто тебе со спутницами это будет еще опаснее. Видишь ли, всякий, кто бродит по землям Маритты, считается бродягой. Граждане Маритты должны получать подорожные карты, заверенные наместниками в округах, прежде чем покинуть свой округ. Иноземцы должны получать лицензии на пребывание в Маритте и подорожные карты особого вида. Да, все это можно сделать за взятку, — прибавил он. — Но нужно знать, кому давать деньги — иначе запросто можешь очутиться в крепости, как шпион. У меня очень хлипкие знакомства среди чиновников, выдающих подорожные. И я не мог тебя им рекомендовать, не зная толком, кто ты есть.

— И сейчас не можешь?..

— Я ведь сказал — мои знакомства там крайне хлипкие, — капитан поморщился. — Я и сам в них не уверен. Но с этим караваном все несколько иначе. Там получить бумаги проще, и я хорошо знаю провожатого каравана. После того, что ты и твоя спутница помогли отбиться от пиратов, рискуя своими жизнями, я могу и вас познакомить с этим человеком.

Табит склонил голову. Понятно. В тот момент, когда они четверо садились на корабль — капитан ничего не знал о них. И не мог им доверять. После пиратского нападения все изменилось.

Возможно, и те разговоры, что капитан заводил время от времени за завтраком, тоже были способом вызнать хоть что-нибудь о пассажирах.

На что рассчитывал Амон, отправляя их с посланием? На воинскую удачу Табита? На изворотливость ума пятерых посланников? Или служители Зинната, подобно безупречным, искренне почитали, что пути Смерти неисповедимы?.. Так или иначе — им и правда улыбнулась удача.

— Я благодарен, — проговорил воин. — Если бы мне пришлось столкнуться со всеми сложностями, о которых ты рассказал, после высадки — пришлось бы действительно трудно. Ты же предлагаешь и выход — я благодарен тебе.

*** ***

Провести в порту путникам пришлось шесть дней. Караван готовился к выходу. По совету, полученному от капитана и вожатого каравана разом, они не пытались выходить в город. Приходилось ютиться на одном из складов, в котором собирались товары и люди, отправлявшиеся в путь.

Табит дивился пестроте компании.

Здесь находились и паломники, и купцы, и какие-то подозрительные лица, целью которых были таинственные дела.

Когда караван двинулся в путь, все пятеро вздохнули с облегчением. Шагать приходилось целыми днями. Здесь было не до пустопорожних размышлений. К тому же все они понимали, что каждый шаг приближает их к цели. Табит знал, что путь через Маритту займет больше десятка дней, и еще около того придется пройти по сопредельному государству. Там караван должен был совершить несколько остановок.

Отделиться от каравана нужно было после того, как они пройдут два или три дня по горным дорогам — с одного из перевалов уводила в сторону узкая тропка. С нее и вел путь к храму Отречения.

Уходить пришлось ночью, украдкой — едва караван ступил в горы, по ночам стали выставлять часовых. А уйти незаметно во время дневного перехода не представлялось возможным. В горах орудовали разбойники — и тех, кто попытается отделиться от каравана, вполне могли принять за шпионов, которые возвращаются к своим. Табиту пришлось прибегнуть к полученному в свое время умению — бесшумно выводить из строя часовых. Благо, у тех храмовой выучки не было.

— Второго я тоже усыпила, — тихонько поведала Нэйла, бесшумно появляясь рядом. Кивнула куда-то в сторону. — Он стоял слишком близко, мог услышать. Придет в себя до рассвета, и будет думать, что просто заснул.

Табит промолчал. В который раз выходка мумии вызвала у него неподобающее безупречному желание ругаться площадной бранью. Он даже не успел заметить, как она исчезла и вновь появилась рядом! Бывшая жрица будто нарочно рисковала, пытаясь нарваться на неприятности. Что это — попытки показать свою значимость, заставить его обратить на нее внимание?

— Идем, — проговорил он. — Нам нужно до рассвета оказаться как можно дальше отсюда.

Пошел первым. Три спутницы двинулись следом. Нэйла завершала шествие. А ведь его часовой, очнувшись, точно будет знать, что его слегка придушили, надавив на болевую точку на шее. Именно поэтому он потерял сознание. Единственное — он не успел разглядеть лица нападавшего. Но это выяснить будет несложно — достаточно узнать, кто исчез ночью. На это у вожатого и стражи каравана уйдет не больше часа.

Им пришлось вернуться назад — караван прошел больше трех часов после того, как миновали перевал с тропинкой. Шагали торопливо, но все равно — на возвращение потратили часа два с половиной.

На востоке небо чуть засветлело, когда они дошли до нужного поворота. Тропка, как назло, вела далеко по открытой местности. Тянулась далеко-далеко тонкой, но отчетливо видной ниточкой. Она виднелась даже в сумраке, в котором тонули сейчас окрестности. Ни кустарника, ни крупных камней или скал. А рассвет вот-вот поднимется над горами.

— Шагаем быстро, — хмуро распорядился Табит. — Смотреть под ноги внимательно!

Он оглянулся назад и сам пошел по тропе первым. Три девушки двинулись за ним следом. Нэйла шагала последней.

Мелкие камешки осыпались из-под ног, так что идти приходилось осмотрительно, и это замедляло движение. А караван просыпался рано. Хватит ли им нескольких часов, чтобы дойти туда, где тропинка исчезала за следующей вершиной, и затеряться среди гор? И станут ли караванщики останавливаться на месте, терять половину дня, а то и целый день времени, чтобы часть стражей могла отыскать и догнать пятерых отбившихся путников?

Тропа тянулась по склону, то чуть спускаясь, то поднимаясь ближе к вершине. Путники шагали вдоль хребта, протянувшегося между двумя вершинами. Они завернули за изгиб горы, когда солнце поднялось, осветив верхушки.

Погоня так и не появилась. Нэйла спустя пару часов после наступления рассвета вскарабкалась на вершину, и никого не увидела. Видимо, караванщики решили не тратить время на поиски исчезнувших путников. И не ослаблять охрану каравана, отправляя часть людей в погоню. Спустя несколько дней они достигли своей цели.

Впрочем — дойти до храма Отречения оказалось половиной дела. Вход закрывали накрепко запертые ворота. Путникам долго пришлось ждать, когда им откроют и еще дольше — убеждать служителей принять их.

*** ***

— Вот как, — жрец хмыкнул, с любопытством разглядывая пришельцев. — Значит, вам нужен переход из мира в мир. Только он находится не в нашем храме. Мы не стали бы жить рядом с таким переходом, — он помолчал с полминуты. — Я расскажу вам, как туда добраться — но пойдете вы сами. Доберетесь или нет — дело ваше. И дорогу вам укажут при одном условии: вы уберетесь от порога храма немедленно!

За ворота их даже не пустили. Лишь верховный жрец храма явился к порогу — служители уступили-таки настойчивым просьбам путников.

— Как скажете, — Табит склонил голову. — Мы уберемся немедленно!

Нэйла окинула взглядом троих спутниц. Те выглядели изможденными. Им бы отдохнуть и поспать хоть немного — но гостеприимства от служителей храма Отречения ждать не приходилось.

Что ж. Придется им всем пройти еще немного. До цели осталось рукой подать — наверняка и девушки это понимают. Они дойдут — что бы ни крылось за словами жреца о том, что служители храма не могут жить рядом с переходом между мирами.

*** ***

Пусто и гулко. Сумрачно — свет внутрь дряхлого каменного строения попадал через небольшие треугольные окна под самым потолком.

— Видишь что-нибудь? — шепнул Табит.

Говорить громко в этом месте ему почему-то казалось неуместным. Нэйла помотала головой, коснулась осторожно забинтованными пальцами ровной поверхности камня внутри широкой рамы. Окна располагались так, что эта рама освещалась лучше всего. Окружающее помещение тонуло в густой тени.

— Ничего! Плотный камень, совершенно непроницаемый. Как стены в храме Зинната, — так же тихо отозвалась она. — Сразу видно — это не простая арка. Остальные стены — полупрозрачны. Как подернутые легкой дымкой, — она смолкла, увидев нетерпение на лицах их спутниц.

— Это ведь портал, — нетерпеливо отозвалась Нилам, нахмурившись. — Непростая арка! — передразнила она. — Это — тот самый портал, который нам нужен! Который перенесет нас домой…

На красивом личике отразилось раздражение — ей так и не удалось пересилить неприязнь к мумии. Все пятеро сгрудились вокруг каменной арки, украшенной затейливой резьбой. Табит хмурился — здесь тоже символы Жизни мешались со знаками Смерти — как и в том храме, где они встретили Нилам, Лату и Канти. Воин жалел, что плохо знаком с символикой Жизни — часть символов его настораживала. Он точно знал, что в резьбе присутствуют знаки, обозначавшие дыхание, оплату и опьянение. К чему бы это?..

— Надо идти, — прошелестела Нэйла.

— Да! — Табит встряхнулся. — Вперед должна пойти одна из вас, — проговорил он, обращаясь к спутницам. — Жрец зиннур сказал — портал пропустит только уроженку земли Панг. Это сделано специально, чтобы им не сумел воспользоваться случайный человек.

— Я пойду вперед! — вскрикнула Лата. — Я хочу увидеть дом как можно скорее, — она опустила голову.

Воин кивнул. Девушка подошла к арке, остановилась на мгновение. Коснулась ладонью резной каменной рамы, провела кончиками пальцев по завиткам искусно вырезанных символов — и шагнула внутрь. За долю мгновения до ее шага плотный камень ярко засветился, сделался зыбким и пропустил ее.

Остальные последовали за ней, пока проход не закрылся. Табит пропустил спутниц вперед, шагнул последним. Короткая вспышка света — и он очутился в зале с каменным полом и стенами. В точности таком же, как и тот, в котором они нашли портал.

— Мы прошли? — удивленно проговорила Нилам, озираясь.

— Не знаю, — с сомнением проговорила мумия.

Табит недоуменно оглянулся на портал — каменная арка, изукрашенная резьбой, плотный каменный прямоугольник внутри нее. Идеально вытесанная и отполированная плита песчаника. Неподалеку от арки, возле которой они находились, оказалась еще одна — выложенная обкатанной галькой. Ее точно прежде не было.

Кажется, и символы немного изменились — сдвинулись совсем незаметно. Воин вгляделся внимательнее. Может, бывшая жрица лучше разберет?.. Жаль, эта мысль не пришла ему в голову раньше — до перехода. Он уже хотел окликнуть Нэйлу.

— А где Лата?! — тихо осведомилась вдруг Канти, осматриваясь вокруг.

— Она шагнула первой, — проговорила Нэйла.

Табита будто ударило — он мгновенно забыл о резьбе на арке. Обернулся. И ведь даже не сразу обратил внимание! Как и на ощущение, что что-то не так.

— Может, она вышла наружу? — тихо спросила Канти, направляясь к тяжелым высоким дверям в другом конце зала.

— Стой! — окликнула Нэйла. — Мы не знаем, что там, и Амон предупреждал, чтобы мы не пытались выйти. Да она бы и не успела, — прибавила она тише. — Мы ведь пошли сразу следом. Табит! У тебя ведь письмо — Амон сказал открыть его, когда бы окажемся здесь. Там написано, что нам делать дальше.

— Какое письмо?! — вскинулась Канти. — Мы должны найти сначала Лату!

— Мы ее найдем, — припечатал Табит, вынимая письмо.

Девушки притихли. Пальцы у воина слегка занемели, так что печать он сорвал неловко, оборвав край бумаги. Дыхание сбилось помимо воли. Он развернул послание, в спешке смяв край. Несколько мгновений глядел на написанное. Прикрыл глаза — точно получил ошарашившую его новость. И пытался теперь справиться с чувствами.

— Прямой дороги в землю Панг нет, — наконец начал он читать. — Место, где вы находитесь — промежуточная точка пути. Вы сами увидите портал, который выведет вас ровно туда, куда нужно. Он находится рядом с тем, что вас привел из храма в горах. Пройдите через него — и вы окажетесь прямо возле храма могучего Зинната, подготовьтесь к встрече с его служителями. Вы уже поняли, что портал пропускает только тогда, когда ему отдают уроженца или уроженку земли Панг, — он запнулся, услышав вскрик одной из девушек. — Иначе преодолеть его нельзя. Мне трудно судить, зачем древние поставили такую защиту — но обойти ее мы никак не можем. Это хорошо, что с вами три девушки оттуда — второй портал тоже потребует жертву. Одна из них сумеет все же вернуться домой — выберите сами, кто это будет. Я намеренно, — голос Табита прервался, он хрипло вздохнул. — Я намеренно не стал говорить этого вам сразу перед отъездом, — продолжил он тише, осипшим голосом, не поднимая взгляда на трех замерших слушательниц. — Никто из вас не согласился бы. Но сейчас отступать поздно. Порталы пропускают лишь в одну сторону. Возможно, есть способ пройти и в обратном направлении — но нам он неизвестен.

Повисла тишина — слышно было только тяжелое дыхание воина и всхлипы девушек. Ни дуновения ветерка за стенами, ни скрипа, ни звона насекомых. Только шорох сминаемой неосознанно бумаги.

— Ты знала?! — взревел наконец Табит, разворачиваясь к Нэйле.

Мумия отпрянула. Нилам и Канти испуганно прижались друг к другу, у обеих в глазах стояли слезы.

— Нэйла! — Табит шагнул к бывшей жрице. — Не молчи! Ты знала, знала…

Та покачала головой.

— Мы только что распечатали послание Амона, — прошелестела она. — Я, как и ты, только что узнала его содержание. Он, должно быть, нарочно не стал рассказывать…

— Рассказывать, что наши жизни — лишь разменная монета?! — вскрикнула Нилам, вырываясь из рук подруги и надвигаясь на Нэйлу. — Мы — лишь средство для достижения цели! Нас не принесли в жертву на алтаре, нас принесли в жертву порталам! — она горько рассмеялась. — Ведь мы с Канти тоже должны будем, — она не договорила.

— Амон сказал, что лишь одна из вас попадет домой, — голос Нэйлы стал едва слышен. — Он сказал это еще тогда… я не придала значения — решила, что две из вас просто могут остаться в Земноморье. Он и не пытался разубедить, — она смолкла, голова ее опустилась.

— Одна?! — Нилам зарыдала. — Это значит, мы сейчас должны решить, кому из нас двоих еще погибнуть, чтобы вы двое дошли до земли Панг?! — она закрыла лицо руками.

— Мы не пойдем дальше, — хрипло уронил Табит, с отвращением глядя на арку портала.

Повисло молчание. Нилам и Канти, сжавшись, плакали. Мумия замерла неподвижным изваянием.

В одном из дорожных мешков лежал небольшой сундучок — тот, что они должны были передать жрецам Зинната в земле Панг. Амон сказал — обмануть, отказаться от выполнения поручения у них не выйдет. Если спустя определенное время его не откроют те, кому он предназначен — проклятие, наложенное на замок, падет на недобросовестных посланников. Попытаются они избавиться от сундука или уничтожить, сжечь, утопить его — и проклятие оживет раньше.

Впрочем, о проклятии они могли не волноваться. Они еще раньше, чем оно проснется, умрут от голода и жажды в пустом каменном помещении. И Табит наверняка прекрасно помнил обо всем этом.

— Ты видишь, что снаружи? — отрывисто осведомился тот, не глядя на мумию.

— Почти то же самое, что и в том храме, в горах, — отозвалась Нэйла. — Изнутри я вижу лишь туманные тени. Стена не полностью прозрачна для меня. Колышется — похоже на марево или на миражи. Различить очертаний не могу.

— Я должен выйти посмотреть, — воин решительно направился к двери.

— Стой! — он вздрогнул от неожиданно звонкого возгласа.

И отшатнулся, увидев стоящую возле дверей Нэйлу. Той понадобилось мгновение, чтобы оказаться между ним и выходом наружу.

— Ты ведь помнишь, что я быстрее тебя, — проговорила она. — И сильнее. Прости, Табит — это правда. Лучше будет, если выгляну я. Мне почему-то кажется, что живым не стоит выходить наружу. Тебе лучше отойти назад!

Она не стала дожидаться ответа. Обернулась к двери, коснулась ладонью грубо обтесанного, закаменевшего дерева. Те не были заперты — мумия это ощущала. Достаточно толкнуть…

Смутное ощущение, сродни предчувствию беды, удерживало ее от того, чтобы толкнуть створу. Девушки позади затаили дыхание — она, не оборачиваясь, видела их напряженные бледные лица. Табит замер, положив ладонь на рукоять сабли. Нэйла замерла на мгновение.

Створа приоткрылась, стоило на нее слегка надавить.

Внутрь ворвался влажный горячий воздух. Нэйла приоткрыла дверь чуть шире и опасливо шагнула на крыльцо. Широкие каменные плиты широкого возвышения, на которые вел выход, сплошь оказались покрыты крупными скорпионами. Те зашевелились — точно только и ждали, чтобы кто-нибудь вышел наружу.

Мумия инстинктивно отпрянула — но вспомнила, что ядовитые укусы ей давно не страшны. Она выскользнула наружу, притворив створу, чтобы скорпионы не проникли внутрь, шагнула вперед. На пару укусов не обратила внимания. Неподвижный воздух казался густым. Позади скрипнула — и тут же захлопнулась дверь. Видимо, Табит выглянул — и, поняв, что выходить не стоит, закрыл дверь. Разумно.

Нэйла подошла к краю широкого крыльца — почти два десятка шагов в ширину. Над каменной кровлей крыльца раскинулось желтовато-белое небо, в котором клубились редкие ошметки ржаво-рыжего тумана.

С крыльца вела лестница во всю его ширину. Три или четыре десятка ступеней. Далеко внизу — рассыпчатый мелкий песок, совсем как в пустыне Хал. Барханы до самого горизонта. Если бы не небо — Нэйла могла бы подумать, что они очутились дома.

Странно — она отчетливо ощущала влагу в воздухе. Однако кругом расстилалась пустыня без единого пятнышка зелени. Только скорпионы лениво ползали в тени крыльца.

Она все-таки спустилась к песку — туман и влажность в воздухе настораживали и вызывали недоумение.

Что-то удержало от шага с последней ступеньки — смутное чувство, что не стоит идти дальше. Нэйла в задумчивости присела на нижнюю ступеньку, и вскочила, вскрикнув: ступенька была наполовину занесена песком, и когда она наступила на нее, бинты на ступнях покрылись мокрыми пятнами, которые стали расползаться.

Мумия торопливо поднялась на несколько ступенек выше, принялась отряхивать ноги. Заметила еще пару пятен, которых не видела раньше — аккурат на тех местах, куда пришлись укусы мнимых скорпионов.

Это еще что?!

Твари копошились рядом, норовили подобраться поближе. Нэйла протянула руку к одной из них — и отдернула пальцы.

Это не скорпион!

Да и песок внизу — никакой не песок. Мумия вгляделась в поверхность ближайшего бархана. Та чуть заметно шевелилась. Однако это напоминало не движение песка под дуновением ветерка, а перекаты волн в ручье или пруду. Она присмотрелась пристальнее, пытаясь проникнуть взглядом под обманчивую поверхность. Та шевелилась, точно ленивый хищник, выжидающий добычу.

Перевела взгляд на скорпиона, пытающегося взобраться к ней на колени — и подскочила: тот оставлял мокрый липкий след на бинтах, которого не должно было быть!

Да, это не скорпионы — это самые настоящие слизни. Вон, один такой выползает на нижнюю ступеньку, появляясь прямо из-под поверхности песка. Тот и не осыпается — расходится вокруг твари, как будто и правда это вода. А скорпионы окружили ее плотным кольцом, и подползают все новые и новые.

Нэйла, вскрикнув, одним прыжком преодолела расстояние до двери. С трудом приоткрыла ее и шмыгнула внутрь, как следует ее за собой прихлопнув.

Девушки, умостившиеся было, подскочили при ее появлении. Табит поднял голову — судя по позе, до ее прихода он медитировал. Вид у всех троих был испуганный.

— Что ты нашла? — проговорил наконец Табит. — Я пытался выйти следом…

— Правильно сделал, что передумал, — отозвалась мумия. — Я и сама не сразу поняла, что не так. Выглядит это как пустыня, но на деле — храм окружает какое-то странное болото. Оно отчего-то приняло вид пустыни, и даже скорпионы похожи на наших. Но болото мокрое — у меня осталось несколько мокрых пятен. Скорпионы — на деле слизни. Да и воздух, мне кажется, ядовитый.

— В нем что-то есть, — согласился сдержанно воин. — Кода ты вышла — внутрь просочилось немного воздуха снаружи. Он вызывает кашель. И запах странный.

Повисло молчание. Они оказались заперты в четырех стенах. Перед ними две арки порталов. Через одну они прошли, и вернуться назад нельзя. Выйти наружу тоже нельзя. Провизии у них не осталось. Да и остатки воды скоро закончатся. Путь только один — через вторую арку. Арку, которая потребует жертву. Еще одну из их спутниц.

Страх, безнадежность и отчаяние. А воин Смерти впервые в жизни столкнулся с необходимостью принести в жертву того, кто ему доверился. Необходимости ждать несколько часов, тем более — дней, не было. Тем не менее, Табит медлил. Он был безупречным — но он был еще и человеком.

Нэйла оглядела спутников — благо, они не могли видеть, куда направлен ее взгляд — лицо скрывали плотно замотанные бинты. Нилам ухватилась за руку Табита, тот вроде как и не замечал этого. А ведь девчонка очень, очень похожа на отражение, что она, Нэйла, ловила в зеркалах при жизни. Сделалось горько. Ложь, что мумии лишены человеческих чувств — и сейчас она, как никогда жалела об этом.

— Все в руке Смерти, — тихо проговорила Нэйла.

Ухватила за руку задумавшуюся Канти и швырнула ее в арку портала. Тот мгновенно засветился, сделался полупрозрачным.

— Живо! — крикнула она, хватая оба мешка и шагая стремительно следом за девушкой.

Слепящий свет охватил ее — и в ту же секунду она очутилась посреди вымощенной площади. Прямо перед ней возвышался величественный храм. Это строение оказалось куда выше и намного более впечатляющим, чем храм в Олугани.

Миг — и рядом оказались Табит и Нилам. Воин перехватил девчонку, кинувшуюся на мумию с явным намерением изодрать ей бинты.

— Пусти! — верещала Нилам. — Я придушу эту тварь! Мне все равно, что она уже сдохла! Ты убила Канти! Ты!

— Ты предпочла бы стать жертвой портала сама? — равнодушно осведомилась Нэйла.

Нилам притихла, с ненавистью глядя на нее. Во взгляде Табита читалось недоверие, ужас. Поступок мумии ошарашил воина.

— У нас не было выбора, — хмуро сообщила та. — И вы оба это знаете! Если вы не хотите этого признать — вам же хуже. Я должна отнести то, что Амон передал сюда, — она вытащила сундучок из мешка и направилась к дверям храма.

На площади меньше, чем за минуту их пребывания возле храма собралось больше десятка обывателей. Подходили новые и новые люди, останавливались, забывая про дела. Глядели со страхом. Жрецы выходили из храма и останавливались, глядя во все глаза на нежданных пришельцев. Мумия направилась прямо к ним.

Страх жил внутри, разливаясь по мыслям, иссушая полуденным зноем пустыни, парализуя их. Жители земли Панг ненавидели мумий!

Ей и в Земноморье приходилось скрываться — хотя жители там и служителей Зинната не так боялись, и к мумиям относились куда терпимее. Точнее говоря — они с мумиями не сталкивались, и почти ничего о них не знали. Правда, это — служители храма Зинната. По их верованиям, мумии тоже служили Зиннату. А значит — жрецы не должны были причинить ей вред. Но — кто знает?.. Так или иначе — она обязана передать им то, что вручил ей жрец зиннур.

Не дойдя нескольких шагов до ступеней, ведущих на крыльцо, Нэйла остановилась. Ей не пришлось раздумывать, с чего начать разговор — один из жрецов сам шагнул навстречу.

— Кто ты, и с чем явилась?! — должно быть, его голос обычно звучал внушительно — но сейчас он предательски подрагивал, выдавая страх жреца.

— Я, — Нэйла запнулась, поняв вдруг, что не знает, как представиться. — Жрец в храме Зинната в Земноморье попросил меня передать вам послание, — проговорила она наконец. — Я — всего лишь посланница. Я не знаю, что находится в этом сундуке. Мне сказали — вручить его главному жрецу этого храма.

— Идем со мной, — жрец кивнул.

Приподнятые плечи распрямились, настороженность во взгляде пригасла. Нэйла обернулась к Табиту и Нилам. Пожалуй, не стоит о них тревожиться — сначала нужно покончить с тем делом, ради которого они добирались сюда. Нилам могут угрожать только жрецы Зинната, а Табита никто здесь не знает. Она направилась вслед за жрецом. Остальные расступились, пропуская ее.

Дорога по запутанным коридорам и переходам. Нэйла привычно запоминала путь. За ней по пятам следовал добрый десяток жрецов.

Не доверяют — хоть и считают, что мумии тоже служат Зиннату. Страх перед ней сильнее, чем верность богу, которому служат. С них станется — попытаются уничтожить ее тело, едва послание будет вручено. А стены такие же непрозрачные, как и в земноморском храме.