Португальский лев

Глава 1. Лев

Тяжелая дверь камеры отворилась с протяжным, тоскливым скрипом. В полумраке дверного проема возникла фигура высокого, статного мужчины лет тридцати пяти — моя. Даже в тюремных застенках мой облик наверняка оставался ярким и дерзким — ни у кого не возникло бы сомнений, что я и есть тот самый знаменитый Португальский Лев.

Руки мои были намертво стянуты за спиной. Охрана явно не желала рисковать: меня конвоировали сразу четверо стражников. Мощь, исходящая от меня, внушала тюремщикам такой животный страх, что они перестраховались, затянув узлы так крепко, насколько это вообще было возможно.

Едва за моей спиной захлопнулась решетка, меня подозвали ближе. Сверкнул нож, и с запястий упала веревка.

Я с наслаждением потер затекшие руки, окинул взглядом свои новые владения и вдруг резко бросился на решетку. Металл звякнул, а стражники, не ожидавшие выпада, в ужасе отшатнулись.

Я разразился рокочущим хохотом, словно громовые раскаты прокатились в открытом море.

— Вы еще узнаете, на что способен Мигель на суше! — прокричал я ругающимся тюремщикам. — Скоро вы поймете, что в вашей жалкой клетушке невозможно удержать Португальского Льва! То, что вам удалось схватить меня с помощью гнусного предателя, вовсе не значит, что у вас выйдет меня здесь запереть!

Стражники, бормоча проклятия, поспешили прочь. Факел в коридоре зашипел и погас. Камера погрузилась в густую липкую тьму, но я стоял неподвижно, потому что совершенно не знал страха и собирался вот-вот выйти отсюда.

Я прошелся по камере из угла в угол, точно дикий лев, мечущийся по тесной клетке зверинца. Моя кипучая энергия искала выход, натыкаясь лишь на холодный, влажный камень.

Внезапно из самого темного угла донесся сухой дребезжащий кашель. Я остановился и прищурился, пытаясь пронзить взглядом густой сумрак. Глаза постепенно привыкли к темноте, и я различил сгорбленную фигуру в углу. Это был невысокий старик, с ног до головы закутанный в ветхую, истрепанную хламиду, больше похожую на лохмотья нищего.

— Что, первый раз в темнице? — прохрипел старец, не поднимая головы.

— Первый, — коротко бросил я, не сводя с него настороженного взгляда. — Первый и последний, старик, — тут же добавил я, отрезая путь сомнениям. — Я здесь не задержусь. Вот увидишь, моя команда вытащит меня отсюда.

— Да-да, конечно... — прошамкал старик примирительным тоном, явно не желая спорить.

Его покладистость задела мою горячую натуру португальца.

— Что — «да-да, конечно»? Ты мне не веришь?

— Главное, чтобы ты верил в свою команду, — заметил старик и закашлялся, поправляя на груди тряпье. — Неважно, во что верит выживший из ума старикашка. Важно, во что верит молодость.

Я раздраженно фыркнул, взмахнув рукой:

— Вижу, у тебя много времени болтать чушь. Все было куда прозаичнее. Какой-то предатель продал меня за горстку серебра. Местная стража просто стащила меня, пьяного, с девки... Но то, что им удалось поймать меня в таком виде, вовсе не значит, что они смогут меня удержать.

— Как скажешь, как скажешь... — снова пробормотал старик, отворачиваясь к стене.

Я действительно верил в сказанное. Верил всем сердцем. Если мои парни не справятся сами, они поднимут старые связи, найдут тех капитанов, которым я сам когда-то спас шкуры. И тогда они все вместе разнесут эту жалкую тюрьму на забытом богом острове по камешку.

Я прекрасно знал золотое правило Берегового братства: не доверяй никому. Даже собственной команде стоит верить с оглядкой. Но я считал, что мой случай — исключение. Своих людей я собирал по одному, выискивая по всему свету. Они были преданы мне беззаветно, как верные псы своему хозяину.

Все это, распалившись, я высказал своему невольному слушателю. Старик внимал молча, лишь изредка кивая в темноте.

— Что ж... — наконец протянул он. — Я смотрю, ты и впрямь уверен в своих людях. Тогда скажи мне, дорогой Мигель: что же ты натворил такого, что тебя умудрились поймать даже здесь, на этом проклятом клочке суши?

Старик помолчал, а затем добавил с пугающим спокойствием:

— И главное: что ты натворил такого, что вскоре тебя, совершенно очевидно, вздернут?

— Не твоего ума дело, старик! — огрызнулся я. — И будь уверен: моя шея останется при мне.

Впрочем, сам я точно не знал, за какой именно грех меня схватили сегодня. Список был слишком длинным. Вот уже десяток лет мое имя наводило ужас на всех прибрежных губернаторов. Купцы бледнели, произнося его шепотом, а матери пугали им непослушных детей.

Не зря меня прозвали Португальским Львом. Я не знал жалости — ни к врагам, ни к жертвам, ни даже к собственной команде.

Я был убежден: только жесточайшая дисциплина способна удержать в узде эту разношерстную свору. Да, это были преданные люди, но каждый из них — хищник со своей волей и гордыней. А чтобы держать стаю волков в едином кулаке, вожак обязан быть самым свирепым зверем среди них.

— Приходилось ли мне казнить своих? О да, — продолжал я с мрачным удовлетворением. — Зато те, кто оставался в живых, купались в золоте и жили в такой роскоши, какая не снилась и монархам!

Все это я выпалил старику со свойственным мне высокомерием, желая, чтобы все вокруг — от этого жалкого оборванца до сырых стен — начало меня бояться. Я замолчал, ожидая эффекта. Но ответом мне была тишина. Лишь где-то вдалеке ритмично и тоскливо капала вода.

— О, так ты и есть тот самый португальский дьявол? — Когда старик заговорил, в его голосе прозвучало неподдельное удивление. — Что ж, теперь понятно, почему тебя схватили. Но тогда, мой друг, дело плохо.

Старик закряхтел, устраиваясь поудобнее на соломе.

— Теперь ясно, что не только твоя команда летит сюда на всех парусах. Сюда же спешат флотилии нескольких губернаторов, ощетинившись пушками. И будь спокоен: даже если твои молодцы камня на камне от этого городишкине оставят, тебе не дадут выйти отсюда живым. Стража получит простой приказ: при малейшей угрозе перерезать тебе глотку прямо в камере. Так что готовься. На твоем месте я бы посидел тихо и перед встречей с Богом вспомнил, было ли в твоей жизни хоть что-то хорошее. Если оно было, конечно, — усмехнулся старик в темноту.

— Да, конечно, старик! — воскликнул я, и глаза мои мечтательно заблестели. — Вся моя жизнь — одно сплошное яростное удовольствие. С того самого дня, как я мальчишкой ступил на палубу самого быстрого фрегата в мире.

Я прикрыл глаза, словно снова чувствуя соленый ветер на губах.

— Мой капитан был одним из самых удачливых пиратов. В честь него называли таверны в каждом порту, а сам португальский король вздрагивал при упоминании его имени. И когда он отправился в новый океан и я появился на борту, этот великий пират сразу почувствовал во мне зверя. Зверя, которому нужна кровь. Зверя, которого нужно растить... Он смотрел на меня так, словно хотел, чтобы я стал ему сыном. И я стал одним из самых известных пиратов Индийского океана! — с вызовом похвастался я, гордо вскинув подбородок.

— Что ж... — задумчиво протянул старик. — Должно быть, ты очень любил того капитана. И, должно быть, ты обеспечил ему славную, спокойную старость в благодарность за науку?

Я резко обернулся к собеседнику. Мое лицо исказила жесткая, почти безумная улыбка.

— Я любил его, старик. Любил всем сердцем. Он был мне отцом не по крови, но по духу. Но на борту пиратского судна может быть только один капитан. Закон моря жесток. Так что мне пришлось его убить. Я вызвал его на дуэль по всем законам братства. Убил его, занял его место и забрал его корабль.

— Да... — глухо откликнулся старик из своего угла. — Капитан может быть только один. Ну хорошо... А что еще было в твоей жизни?

Мои глаза вспыхнули диким огнем. Я подошел к решетке, вцепился в прутья и, глядя в темноту коридора, заговорил с жаром проповедника:

— Знаешь ли ты, старик, что это такое — стоять на носу самого быстрого корабля в мире? Чувствовать ветер, который гонит тебя сквозь океан? Ветер, на чьих крыльях ты настигаешь свою жертву? Знаешь ли ты этот пьянящее чувство охоты? Когда ты буквально чуешь носом жирок купца. Того самого, который, едва завидев твои черные паруса, в панике ломает весла и рвет оснастку, пытаясь сбежать...

Я резко развернулся к собеседнику.

— Чувствовал ли ты когда-нибудь этот азарт от запаха животного ужаса твоей жертвы? Вот оно — настоящее удовольствие! Вот она — истинная радость! А ты спрашиваешь, было ли что-то хорошее... Я жил этим каждый день! Я наслаждался страхом этих ничтожных торгашей, я упивался бессильной ненавистью губернаторов и их солдафонов. Вот что было хорошего в моей жизни! Все портовые шлюхи гонялись за мной, мечтая лишь об одном — заполучить мое семя и стать матерью моих детей! — самодовольно продолжил я. — Они знали: настоящий львенок может родиться только от истинного льва. От меня!

— Да?.. — протянул старик с сомнением. — Как же тогда тебя поймали? Уж не такая ли девка тебя и сдала? Может, ты чем-то обидел ее? Ты же знаешь: нет зверя опаснее, чем отвергнутая или оскорбленная женщина. Или... — старик ехидно хихикнул в кулак, — ты просто не смог подарить ей это самое семя, и она решила избавиться от бесполезного любовника?

— Пошел к черту, старый безумец! — взревел я, теряя самообладание. — Ни одна женщина в мире не оставалась мной недовольна! Ни одна баба не посмела бы меня предать! Нет и еще раз нет!

Мой крик заметался эхом под сводами темницы.

— Это не женщина! Я не знаю, кто меня предал, но, клянусь кракеном, я найду эту крысу! Я устрою ему такую казнь, от которой содрогнется весь мир! Никому не дозволено предавать Португальского Льва!

Старик промолчал. Видимо, ему наскучило слушать, а может, просто нечего было возразить. Было очевидно одно: он нисколько не боялся меня. Его вопросы были дерзкими, любого другого за такие слова я уже давно разорвал бы голыми руками, не задумываясь ни на секунду.

Но этого старика... почему-то не трогал. Я и сам не понимал почему. Возможно — хотя для всех, кто знал мою жестокость, это прозвучало бы глупо, — я чувствовал, что старик уже стоит одной ногой в могиле. А тот, кто смотрит в глаза смерти, не боится ничего в этом мире. Разве что встречи с Богом. Да и мне скучно станет дожидаться освобождения в одиночестве. Еще успеется наказать этого самодовольного глупца.

Прошло некоторое время, и из темного угла снова раздался скрипучий голос:

— И что, прямо ни один купец не смог от тебя уйти?

— Что ты такое несешь, безумец? — фыркнул я. — Ты точно выжил из ума, раз можешь такое предполагать. Не было ни дня, чтобы я остался ни с чем! Поверь мне, я стал настолько успешен, что мне это даже наскучило.

Я усмехнулся, вспоминая былое величие.

— Представляешь, я даже начал отпускать некоторых купцов. Просто ловил, ставил свой знак на мачту и отпускал восвояси. Но если такой счастливчик попадался мне второй раз — а это случалось нередко, — его уже ничто не могло спасти. Поэтому любой капитан, имея мою метку на мачте, едва завидев мой флаг, предпочитал сам пустить судно ко дну. Они знали: все, что есть в трюмах, все, что звенит в кошельках, и даже сама их жизнь и душа уже принадлежат мне.

Я замолчал, погрузившись в воспоминания.

Перед глазами всплыл тот самый первый раз, когда я позволил добыче уйти. Честно говоря, это не было холодным расчетом. Точнее, решение тогда принимала не моя голова, а сердце. Уж больно красива была жена капитана, каким-то чудом оказавшаяся на борту торгового судна. Ее испуганные глаза и гордая осанка что-то задели в душе пирата.

Хотя некоторые из моих товарищей позволяли себе ехидно шутить за спиной капитана, что решение приняло даже не сердце, а совсем другой орган, расположенный значительно ниже. Они думали, что я не знаю об их насмешках. Наивные. На своем корабле я знал все. Но подобное меня даже забавляло. Пусть болтают, пока боятся.

Глава 2. Великодушие

Мягкий теплый ветер нежно ласкал лицо, словно тонкие пальцы Андины в порту Сокотры[1]. Сперва мягкие, кроткие, словно заманивающие в ловушку, и тут же сильные, страстные, готовые вторить любым желаниям. И каждый раз, когда я оказывался на Сокотре, то отправлялся к Андине. Жаль, что она была столь же переменчива, как южный муссон. Что же, ее ладони до сих пор остались у меня в каюте. Отличное напоминание о том, чего стоит женская болтовня.

Но ветер, мягкий теплый ветер порой напоминал об Андине, как и теперь. Снова всколыхнулись воспоминания, и я поморщился. Вздор, бред. Но этот ветер все же дарил надежду.

Выбросив из головы все лишнее, я пошел по палубе. Команда должна видеть капитана, должна чувствовать его рядом с собой. Бояться и… любить. Быть готовой умереть за него и понимать, что он тоже готов рискнуть жизнью за каждого из них. Что ж, абордажная команда наготове. Вот только сперва надо…

— Проклятье! — взревел с обратной стороны фок-мачты Яруб. — Ты чего тут шляешься?

— Дай подышать воздухом, — сказал в ответ Заноза Рик. — С таким ветром мы все равно не догоним их до вечера.

Раздались глухой звук удара и арабская ругань Яруба.

— Шайтан! — зашипел он, должно быть схватив матроса. — Если Лев услышит тебя, отправишься за борт, как Абу и Матео, идиот. И…

Закончить Яруб не успел, потому что заметил, как я вышел из-за мачты. Он только скривился и оттолкнул Рика с такой силой, что тот не удержался и упал на палубу под общих гогот десятка глоток.

— Тебя уже не держат ноги, пора на землю, — хмыкнул Яруб и повернулся ко мне. — Рик немного…

— Немного забыл, где он находится, — перебил его я и посмотрел на корабельного столяра, валяющегося на палубе. — Или, быть может, забыл, кто капитан?

С каждым словом я повышал голос, чтобы каждый на «Ракшасе»[2] услышал меня, чтобы каждый понял и осознал. Все стихли. Едва слышно поскрипывал грот, да плескалась у борта вода.

— Неужели ты не веришь в удачу своего капитана, Заноза? Неужели считаешь меня безумцем? Или почему-то сомневаешься в моей щедрости?

— Н-нет, — пробормотал тот и поднялся на ноги. Он виновато склонил голову и мял руками потертую перевязь. — Все знают, что ты делишь все честно.

— Очень рад, что ты это не забыл, — схватил его я и легким рывком придвинул к борту. — Я делю с вами и золото, и штормы, и женщин, и раны. И всего лишь одного прошу взамен. Быть преданным семье и верить в семью. Разве это так много?

— Н-нет, — пробормотал Рик, оглядываясь на бездну позади себя.

— Вот и славно, за борт сегодня ты не отправишься. А вот в порту будешь килевать в одиночку, — улыбнулся я и посмотрел на Яруба: — И чего это все решили прохлаждаться, боцман?

— А ну, по местам, бездельники! — рявкнул он.

Все в тот же миг зашевелились, словно муравьи в развороченном муравейнике.

— Мы поймали удачу за хвост! — крикнул я. — Сегодня мы получим кусок нашей славы, а послезавтра в порту отметим это дело по полной!

— Лев! Лев! Лев! — понеслось над кораблем. Десятки глоток в едином порыве кричали мое имя и жаждали славы вместе со мной.

Индийский океан под палящим полуденным солнцем казался расплавленным дышащим металлом. Горизонт превратился в текучее марево, и лишь легчайшая зыбь, словно вздох спящего гиганта, проносилась по поверхности океана. Там, у горизонта, размытая жарой, виднелась каравелла. Скоро, скоро они все поймут, и тогда...

До чего приятно чувствовать свое превосходство! В этой мертвой, звенящей тишине, нарушаемой лишь скрипом мачт, разворачивалась немая отчаянная драма. Два корабля, два мира, два исхода. Вот только жертва еще не считала себя таковой.

В подзорную трубу я видел, как с их борта сбрасывают балласт. И сразу ощутил страх их капитана, почувствовал, представил себе все, словно бы перенесся на чужой борт.

«Морская ласточка», изящная португальская каравелла с обвисшими, как тряпки, латинскими парусами, из последних сил ползла к спасительным водам. Призрачная надежда. Ее капитан, Алваро де Соуза, стоял на корме, и капли пота, смешанные с соленой морской влагой, промочили камзол насквозь. В подзорную трубу он видел нас. Всю погоню он не верил в возможность того, что быстроходную каравеллу сможет догнать фрегат. Насмехался, гордился, слышал, как матросы делают ставки на то, когда преследователь отстанет, пропадет за горизонтом.

И даже полчаса назад, когда ветер почти стих, Алваро де Соуза только пренебрежительно усмехался безнадежному упорству преследователей. Мой фрегат замер на темной глади расплавленного океана, как туша выброшенного на берег кита. Его высокие прямые паруса — быть может, раньше и вселявшие в кого-то ужас — теперь безжизненно висели на реях. Понурый черный флаг было и не разглядеть.

Но Алваро де Соуза не знал, что перед ним не бессилие зверя с выдранными клыками, а совсем наоборот. Стихший ветер, почти полный штиль позволяли морскому монстру обрести свою истинную силу.

Полчаса назад, когда ветер стих, Яруб стоял на палубе, голый по пояс, его тело — карта старых шрамов и татуировок — блестело от пота и жира, которым он натерся перед абордажем. Он облокотился на ствол восьмифунтовой носовой пушки, словно наслаждаясь теплом нагретого солнцем металла. Его глаза, узкие и светлые, как у пустынного волка, не отрывались от каравеллы.

— Ну что, Яруб, ты ведь тоже в какой-то момент усомнился в моей удаче, — подошел к нему я и усмехнулся. — Но погляди, они прыгают, как блохи на сковороде.

— Прости, — взглянул в сторону Яруб, который спасал меня уже с десяток раз.

— Просто верь мне, и все. — Я сделал паузу, давая своим словам повиснуть в тягучем горячем воздухе, а затем обернулся к команде, собравшейся на палубе: — Ветер-то кончился. Кончился для них. Для нас — он только начинается.

— Паруса нам — что мертвая жена! Красиво, да толку мало! — выкрикнул Яруб. Его хриплый голос прорубил тишину, и команда отозвалась дружным смехом.

— А вот что никогда не изменит и не предаст? — спросил я. — Ваши руки, братья! Ваши спины! Ваша жажда! На том корабле — шелка, чтобы одевать принцесс, перец, чтобы давать жрать королям, и золото… Золото, чтобы оплачивать портовых шлюх и наши похороны!

Радостный гул пронесся по «Ракшасу».

— Но с похоронами мы подождем, а девки в порту уже заждались. Умаялись дышать этим пеклом? Готовы получить свою долю?

Ответом был звериный рык. Глаза, налитые кровью, сверкали на потных, загорелых лицах.

— К веслам!

Команда бросилась по своим местам. Свист боцманской дудки прорезал воздух, отдавая приказ гребцам в трюме. Но сегодня гребцов не хватало — слишком многие пали в последней стычке. Потому на банки, вниз, в преисподнюю корабля, где воздух был густым, как бульон, и пах смолой, потом и смертью, спустились и свободные братья. Все, кто мог держать весла.

Алваро де Соуза наблюдал в подзорную трубу, как из бортов фрегата, словно щупальца спрута, медленно выдвинулись тридцать огромных весел — по пятнадцать с каждой стороны. Выкрашенные в черный и красный, они блеснули на солнце, готовые разорвать гладь океана.

— Весла… — прошептал Алваро де Соуза, и сердце у него заколотилось так яростно, что готово было сломать ребра.

Бум… Бум! БУМ-БУМ-БУМ! — донесся звук барабана.

Три десятка длинных весел в такт ударили по воде.

Все перевернулось. Вера в безусловное спасение сменилась отчаянием.

— Еще бочку за борт! И этот сундук! — бегал по палубе Алваро де Соуза, и в его голосе звенел уже не приказ, а мольба. За кормой один за другим с плеском падали в воду бочонки с солониной, а затем и с пресной водой, даже несколько окованных металлом распотрошенных сундуков купца, который теперь молился в своей каюте.

«Морская ласточка», кажется, почувствовала на миг, что стала легче, и рванулась было вперед. Надежда, перемешанная с липким страхом, появилась в сердцах матросов.

БУМ-БУМ-БУМ!

Ритм был небыстрым. Тяжелый, размеренный, неумолимый, как биение огромного сердца монстра из глубин. Этот ритм наполнял собой все, отдавался в досках палубы, в ребрах, в зубах.

— Ра-аз-два-а! Вдох! — проревел Яруб, стоявший на центральном трапе.

Гребцы, прикованные и свободные, взметнули весла вверх, напрягшись в едином порыве. Мускулы играли на спинах, цепи звенели.

— Ра-аз-два-а! Выдох!

С оглушительным плеском, с грохотом, ломающим тишину океана, тридцать весел впились в воду. «Ракшас» вздрогнул всем своим телом, но откликнулся. Сперва медленно, неохотно пробуждаясь от спячки. Потом быстрее. Быстрее. Волна побежала от его форштевня.

Я спустился на галерную палубу в самое пекло. Раскаленный, пропитанный потом и вонью воздух окутал меня. Каждый взмах весла давался непросто. Хрустели суставы, кто-то орал от боли. Свободные братья сидели вместе с прикованными рабами. Но никто не орал, не ругался, не подгонял друг друга. Собьешь дыхание — подведешь остальных. И все знали, что я делаю с теми, кто меня подвел.

На этой палубе царила настоящая животная ярость, которую поддерживала жажда добычи. Рабы мечтали о свободе, и я всегда держал слово. После пяти успешных весельных абордажей я приглашал их присоединиться к семье. Тех же, кому семья не мила, отправлял на корм рыбам.

Звяканье цепей сливалось со скрипом дерева в уключинах, с тяжелым дыханием и диким ритмом барабана, который доносился сверху, как гром. Гром, требующий крови врагов.

Расстояние сокращалось с ужасающей неизбежностью.

— Разворачивай! Готовь пушки — вопил Алваро де Соуза.

БУМ… БУМ… БУМ-БУМ-БУМ… Барабан ускорял темп.

— Пали! Пали! — с ужасом кричал Алваро де Соуза. Белые клубы дыма расцвели у борта. Но каравелла еще не повернулась полностью, да и времени рассчитать расстояния не было, и ядра попа́дали в отдалении от фрегата, оставив секундные всплески на воде.

— Заряжай! Заряжай!

Ветер, созданный движением корабля, наконец-то овевал лицо. Это придавало свежести. Я вдыхал полной грудью этот настоящий ветер. Ветер, рожденный силой братьев.

— Они огрызаются! — выкрикнул Яруб с радостью, кивнув на дым у борта каравеллы. Он знал, что тех, кто бросил вызов «Ракшасу», ждет только одна дорога, а значит, добыча будет слаще.

Все развивалось стремительно. Вот уже осталось не больше кабельтова. Теперь на каравелле были видны перекошенные лица, блеск оружия. Слышны были отчаянные крики.

— Книппели[3]! — скомандовал я и достал из ножен абордажную саблю. — Сломаем им крылья окончательно. Бьем по мачтам!

— Левый борт, суши весла! — крикнул Яруб, и команда по цепочке понеслась дальше. «Ракшас» стал поворачиваться.

— Огонь! — крикнул я, и фрегат содрогнулся в едином залпе двенадцати орудий. Дым, протяжный вой книппелей — ядер, соединенных цепью. Тишина — и тут же треск, гулкий надрывный стон каравеллы и отчаянные крики людей.

Когда дым рассеялся, а «Ракшас» вновь повернулся носом к жертве, я заметил, что бизань-мачта каравеллы переломилась пополам и рухнула на корму, увлекая за собой паутину снастей и клочья парусов. Фок и грот были немногим лучше. И даже вернувшийся ветер больше не мог подарить надежду каравелле, превратившейся в беспомощное корыто.

Весла уже убрали, но «Ракшас» все еще летел к противнику. И вот он грубо, с размаху, притерся своим бортом к борту каравеллы. Дерево скрежетало и крошилось. В тот же миг в воздух взвились десятки абордажных крюков на веревках. Они зацепились за фальшборт, и я ухмыльнулся.

Ничто так не будоражит кровь, как славный абордаж. Я всегда с презрением относился к капитанам, что прятались на своих кораблях, пока команда пытается захватить чужую посудину. И тут у меня каждый знал, что Лев будет с ними до конца и поведет их в атаку бесстрашно и беспощадно.

Я схватил конец каната, свисавшего с реи и, перед тем как прыгнуть, оглянулся на моих людей: кто-то уже успел подняться с галерной палубы. Выдохшиеся, но злые и готовые к бою. Тут же рядом и свежая абордажная команда.

— Штиль — наша удача! — выкрикнул я и поднял саблю вверх. Солнце вспыхнуло на лезвии. — За добычей, братья!

С диким, нечеловеческим ревом, подхваченным сотней глоток, поток пиратов хлынул по абордажным сходням и канатам на палубу обреченной «Морской ласточки». И в тот момент, когда клинки со звоном встретились с клинками, когда прозвучал первый выстрел в упор и раздался первый крик ужаса, далеко на горизонте, словно насмехаясь, надулись первые белые барашки от налетевшего западного ветра.

Но было слишком поздно. Ветер опоздал. Победил тот, кто не ждал милости от неба, а сам греб к своей удаче, взмах за взмахом, капля пота за каплей крови. В этот день снова в Индийском океане торжествовали не белоснежные паруса, а неумолимая сила братьев, сжимающих весла.

— Вы думаете, что можете остаться в живых, повстречавшись со львом? — спросил я и даже по-светски улыбнулся.

Жена капитана не подняла свой взгляд и все так же стояла, смотря на отполированные доски пола в каюте.

— Конечно, лев силен, жесток и властвует над всеми, — произнесла она тихо, но голос у нее был уверенный. — Но ведь лев славится своим великодушием столь же, сколько своей силой.

Яруб осклабился и снял с пояса кривой кинжал, но все же стоял и ждал приказа.

А у меня внутри разыгралась буря. Как она посмела дерзить мне? Мало того, что я даровал ей жизнь, она теперь просит за команду и корабль. Дерзость! Невиданная, нечеловеческая… прекрасная. Как же давно мне не хватало такого. И какая сила… Под стать львице.

— Ты очень хорошо знаешь львов. — Я взял её за подбородок и заставил посмотреть мне в глаза. Но и тут не заметил ни капли страха. Только вызов, только отчаянную силу того, кто не может больше ничего потерять.

— Но пусть назовет меня лжецом и трусом тот, — сказал я громко и отпустил ее лицо, — кто скажет, что лев не щедр. Братья, забирайте все, что вам дорого, а этим несчастным мы подарим жизнь и их посудину. Скажите-ка Рики принести мою красную шкатулку да гвозди с молотком.

Я вышел на залитую кровью палубу каравеллы, где, сгрудившись в кучу, стояли четыре десятка обреченных матросов со своим раненым капитаном. Мои братья окружили их и насмехались. Но стоило мне появиться, как они стихли.

Покрытые потом и ранами лица пиратов повернулись ко мне. Во взглядах замерли немые вопросы. И я их очень хорошо чувствовал: не постарел ли лев? не затупились ли его зубы? не ослабла ли хватка? Хуже нет команды, которая не верит в своего капитана.

— Мы будем щедры сегодня, братья! — выкрикнул я и повернулся к капитану каравеллы. — Живите и разнесите по миру весть о том, что Португальский Лев беспощаден, но великодушен. Всякому, кто бросит ему вызов, он свернет шею, но любому склонившему голову перед ним — он дарует жизнь.

— Чего ты хочешь? — прошептал капитан Алваро де Соуза и скривился от боли.

— Принесите клятву верности. И в следующий раз, если наши пути сойдутся, то по сигналу ложитесь в дрейф и отдайте половину вашего груза.

— Клятву верности пирату? — Кажется, на лице Алваро де Соуза готова была появиться улыбка.

— Клятва верности Португальскому Льву, — ухмыльнулся я и засунул большой палец в рану на его плече. Алваро де Соуза согнулся от боли и застонал. — Так вы готовы, капитан?

— Да, — едва слышно сказал тот, пытаясь отдышаться.

— Вот и славно. А в знак нашей договоренности примите от меня еще один подарок. Эй, Заноза, а ну, шевелись скорее, а то оставлю на берегу!

Пока Рики неспешно ковылял ко мне, прихрамывая на правую ногу, я услыхал слова Пьера, которого мы подняли пару лет назад с французского галеона.

— На бабу променял, — сказал он на французском.

Резкий рывок, едва заметное движение, блеск стали в лучах вечернего солнца. С бульканьем кровь полилась из горла Пьера, он схватился за шею, отступая назад к борту. Грубый толчок — и он полетел в океан. Этот болван думал, что я не знаю, как он последний месяц подбивает команду на мятеж. На моем корабле я знаю все.

— Да не усомнится никто в моей щедрости, — повторил я. — Так же, как в моей силе и ярости. И если Лев решил сделать так — значит, так сделать до́лжно.

Я взял обитую бархатом шкатулку из рук Рики, вздохнул и открыл ее с улыбкой. Поднял над головой две иссохшие ладони с остатками словно пергаментной кожи.

— Прибей их к корме, Заноза. А ты, Алваро, не смей снимать. И вот этот знак послужит тебе пропуском среди других пиратов. Если кто-то посмеет обидеть тебя, он станет врагом Льва.

Я подошел к Алваро де Соуза поближе и посмотрел прямо в измученные болью глаза.

— Но если я не увижу у тебя на корме этих ладоней или ты попытаешься вновь от меня сбежать, то молись хорошенько, потому что смерть твоя не будет быстрой.

[1] Сокотра — архипелаг и одноименный остров в Индийском океане у побережья Африки и Аравийского полуострова.

[2] Ракшас — злой дух в индуизме.

[3] Книппель — снаряд корабельной артиллерии для разрушения такелажа и парусов, состоял из двух массивных чугунных деталей, соединенных железным стержнем или цепью.

Глава 3. Месть Яруба

— Так вот, старик, — закончил я свой рассказ, встряхнув затекшими руками. — Я отпустил Альваро, и он честно платит мне дань все это время. И, как я слышал, даже растит моего сына. Ха-ха!

Мой смех, злой и торжествующий, отразился от влажных каменных стен, но ответом была лишь тишина.

— Впрочем, не он один. Я уже говорил тебе, что мое семя щедро полило эту землю?

— И не один раз... — отозвался старик из темноты каким-то бесконечно усталым тоном, словно ему наскучило слушать бахвальство юнца.

Меня это задело.

— И еще не раз скажу! А ты слушай и не смей мне дерзить! — рявкнул я, напоминая ему, кто здесь хозяин, даже под замком. — Португальский Лев бывает благороден, но на расправу он скор всегда. Запомни это.

В углу зашуршала солома. Старик, казалось, поклонился в темноте.

— Как скажешь, o Diabo[1]... Как скажешь.

Теперь в его голосе звучала та самая покорность, которой я и добивался. Но что-то резануло слух.

— Как ты сказал? — Я подошел ближе к нему, пытаясь разглядеть его лицо. — «O Diabo»? Так ты тоже сын Лузитании[2]? — усмехнулся я, прислонившись плечом к холодной стене. — Это радует. Мне не придется делить камеру с грязным индусом или жадным арабом. Скажи мне, старик, откуда ты родом?

Я прищурился, пытаясь разглядеть его силуэт.

— Ты точно не трипейру[3] — те ругаются даже во время святой мессы, а ты слишком тих. И ты явно не альфасинья[4] — эти столичные неженки, «салатники», не продержались бы в этой сырой яме и пары часов. Сдохли бы от тоски по своим напудренным парикам.

Старик не отвечал. Тишина начала действовать мне на нервы. Я шагнул в его угол, чтобы проверить, не испустил ли он дух, но он вовремя порадовал меня своим старческим кряхтением.

— Клянусь кракеном! — прорычал я, нависая над ним. — Если ты будешь молчать, когда я задаю вопросы, я вырву твой кадык. Просто чтобы слышать, как ты хрипишь.

Я громко расхохотался над собственной шуткой. Я вообще люблю пошутить. Жаль только, что обычно смеюсь один — у остальных почему-то пропадает чувство юмора в моем присутствии.

— Ты понял меня?

— Да... мой господин, — прошелестел голос из темноты.

— То-то же. А теперь отвечай: откуда ты?

— Я из Алгарве[5].

— А-а-а... — протянул я с издевкой. — То-то ты шипишь, как змея в песках. Видать, твоя мать путалась с маврами, коли я тебя даже не вижу в этой темноте!

Это было действительно смешно. Я снова засмеялся, довольный собой.

— Почему ты не смеешься над моей славной шуткой, сардинщик? — пнул я носком сапога солому рядом с ним.

— Что может быть смешного в любви двух людей, o Diabo? — совершенно спокойно, без тени страха спросил старик. — Да, мой отец был мавром. Но разве это делает его хуже?

Его спокойствие сбило меня с толку. Я замер, переваривая услышанное.

— Черт побери, ты прав, старик... — буркнул я, чувствуя странное раздражение от того, что соглашаюсь с ним. — Хоть меня это и бесит. Мой боцман, Яруб, тоже мавр. И нет боцмана лучше во всем Индийском океане.

Я отошел к решетке, глядя на пустой коридор. Воспоминания нахлынули сами собой.

— Хочешь, я расскажу тебе, как нашел его? — спросил я, но тут же махнул рукой. — Я уверен, что хочешь. Тебе все равно некуда деваться. Так вот, слушай...

День был пустой, как выпитая бутылка, коих уже стояло несколько штук под столом. Кабак «В брюхе кашалота» затих, словно вымер, — из настоящих капитанов в Либерталии[6] остался только я. Все остальные ушли на свободную охоту. Я же, словно паук, ждал вестей от своего человека в Сан-Себастьяне[7]. Скоро там должен был пройти караван из Гоа[8], и мне не терпелось отбить пару жирных коров из этого стада.

А пока я наливался самым дорогим вином из Порту[9], какое только хранил этот жирный боров Серхио в своем погребе. Не знаю, откуда он доставал это божественное пойло, но оно было отменным. Я поклялся: пока на моем столе будет стоять такое вино, его кабаку ничего не грозит.

Жара стояла адская. Всех вокруг разморило. Даже мои гиены, Бранка и Лусия, лениво отказывались от кусков мяса и просто лежали, ловя пастью тень в попытках хоть немного остыть.

Я скучал. Уже решил было сходить размять косточки, как дверь кабака протяжно скрипнула. На пороге возник мавр, огромный, как медведь. Выглядел он так, словно побывал в пасти крокодила, но тварь выплюнула его, не сумев пережевать жилистое мясо. Зато его ятаган был в идеальном состоянии — ни пятнышка ржавчины, ни скола, лезвие блестело, как зеркало. Это сразу подняло его в моих глазах. Настоящий пират всегда следит за состоянием двух вещей — оружия и корабля.

Мавр обвел кабак тяжелым взглядом, подошел к моему столу и тяжело рухнул на одно колено.

— Шайтан-ага[10], мне нужна твоя помощь, — произнес он.

Это удивило меня. Нечасто кто-то просит моей помощи — все знают, что цена будет непомерной. Я разглядывал его, не торопясь отвечать, а он все это время терпеливо ждал, не опуская глаз.

— Говори. Но учти: если мне не понравится, я скормлю тебя своим девочкам. — Бранка и Лусия недовольно заворчали, услышав мой тон.

— Я знаю, когда и откуда пойдет корабль внука Великого Могола[11]в хадж[12]. — А рыбка-то приплыла знатная... Он пойдет инкогнито.

Я прищурился. Этот мавр не так прост, раз знает такие словечки. Инкогнито? Откуда портовый бродяга знает латынь? С этим надо будет разобраться. Но если то, что он говорит, не ловушка... К черту этих скряг из Гоа! Захватить корабль с кровью самого Великого Могола — это то, о чем будут шептаться во всех портах мира еще сто лет.

Но вслух я сказал совсем другое.

— Глупая попытка заманить меня в ловушку, мавр, — ответил я лениво. — Жан, зарежь его. Только не здесь, а на улице. Я обещал Серхио не пачкать полы.

— Это не ловушка. — Мавр даже не шевельнулся, когда за его спиной выросла тень Жана. Это добавило ему уважения с моей стороны. — Я могу поклясться именем Аллаха и объяснить почему.

Вот уже третий день мы стояли на рейде в виду Сурата[13], как голодные псы. Говорят, нет муки хуже, чем ждать да догонять. Но догонять я люблю — это азарт, это жизнь. А вот ожидание меня медленно убивает.

— Жан, приведи Яруба. Пора покормить акул и валить отсюда, — решил я покончить с этой пыткой.

Жан молча кивнул и направился в трюм. Там в отдельной клетке сидел этот странный мавр. Сидел совершенно покорно, что меня сильно удивляло. Видимо, он не врал про свои причины. Хотя теперь мне было плевать. Больше ждать я не собирался.

— Вижу! — раздался пронзительный вопль дозорного из вороньего гнезда[14].

Я выхватил подзорную трубу. Туда, куда указывал юнга, медленно выползала точка. Что ж, повезло Ярубу. Это действительно был корабль с теми приметами, о которых он говорил. Огромная ганджа-дау[15]. И самое главное — она шла одна. Без охраны, если не считать тех, кто был на борту.

Думаю, там вряд ли найдется хоть один паломник без оружия и доспехов под своими белыми одеждами. Да, у моих людей нет железных лат, но в этом наша сила. У нас просто не будет возможности отступить. А на палубе, скользкой от крови и кишок, легче устоять тому, кто легок и зол.

Впрочем, до крови было еще далеко.

— Капитан, я привел его.

Я обернулся. Жан подтолкнул мавра вперед. Яруб смотрел на приближающийся корабль, как голодный тигр перед прыжком, — его ноздри раздувались от еле сдерживаемой ярости. Был бы у него хвост, он бы сейчас яростно бил им себя по бокам.

Такую ненависть невозможно сыграть. Значит, это не ловушка. Что ж, тем лучше для меня и моих ребят.

— Отпусти его, Жан. Он не солгал нам. — Я махнул рукой, и он тут же перерезал веревки на руках пленника.

— Что ж, Яруб, ты не солгал мне до сих пор. И я награжу тебя. Ты сможешь лично отомстить тому ублюдку.

— Да, Шайтан-ага... — прохрипел он, не сводя глаз с горизонта. Он сжал кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Я бы не позавидовал тому, чья глотка окажется в этих тисках.

— Но ты помнишь условие? — напомнил я, понизив голос. — Сначала корабль — потом месть. Если тот шакал сдохнет в бою от шального удара — что ж, на все воля рока. Но ты не тронешь его, пока судно не будет нашим.

По лицу мавра пробежала тень, но он тут же коротко кивнул. Мне все больше нравился этот Яруб. Будет чертовски грустно казнить его, если он нарушит слово.

— Клянусь Аллахом и всеми пророками, я не нарушу клятвы, — прошипел он сквозь зубы.

— Я не сомневаюсь, мой темный друг, ни капельки не сомневаюсь. — Я усмехнулся и хлопнул его по плечу.

Яруб едва заметно поморщился, но смолчал. Конечно, ради мести он готов был поцеловать в зад свинью, не то что стерпеть «темного» в свой адрес от неверного. Ничего, злее будет в драке. А драка обещала быть славной.

Ганджа-дау ползла по волнам медленно и тяжело, как беременная свинья, переваливаясь с борта на борт и то и дело окуная свой расписной нос в пену. На этот раз нарисованный на борту глаз-оберег их не спасет.

Я не торопился. Атаковать было рано. Мой план был прост: дождаться, пока они подойдут к Сокотре, и взять их прямо у берегов, чтобы весь мир видел мою удаль. Но мавр разрушил мои мечты одной фразой.

— Шайтан-ага, они не пойдут мимо острова джиннов.

— Какого еще острова? — переспросил я, не отрываясь от подзорной трубы.

— Того, что вы зовете Сокотра, — пояснил Яруб.

— С чего ты взял? — Я опустил трубу и с интересом глянул на него.

— Их капитан хоть и трусливая свинья, но хитрая. Он знает, что на северном пути его могут ждать, и захочет перехитрить судьбу. Они пойдут южным проходом, под самым носом у Африки, мимо островов Абд-эль-Кури[16]. Там течения быстрые, а скалы острые.

Мавр говорил уверенно, как лоцман, знающий каждую мель.

— Сколько же подарков прислал мне Господь вместе с тобой! — оскалился я. — Но запомни: мы должны захватить эту посудину, а не собирать обломки после крушения. Ни один шакал в мире не должен усомниться в удаче моей команды! Верно я говорю, псы?!

— ДА-А-А! — отозвалась «Морская ведьма» — тогдашний мой корабль — ревом сотни глоток.

Я не переживал, что жертва услышит. Свежий судоэшти дул нам в спину, унося крики прочь, а во-вторых... мне было плевать. Их уже ничто не спасет.

Сам дьявол решил помочь нам, и все две недели ветер надувал нам паруса с такой силой, как будто весь ад ждал это представление. Даже толстозадая ганджа-дау летела со скоростью гонца из Гоа. Это радовало: наши трюмы уже опустели и ждали груз жертв.

Все эти две недели я общался с Ярубом. Он и в самом деле оказался не простым мавром.

— Шайтан-ага, когда-то мой отец попал на флот моголов и привез всю нашу семью в Сурат. Он был славный плотник, и его талант ценили. Сам Аллах направлял его руки, и он стал главным королевским корабелом —тем, кто построил «Нур-уль-Бахр» — «Свет морей» —, чью корму мы видим каждый день. — Яруб отпил чай. Я сам был в шоке, что на моем корабле есть чай, но мавр не только смог его найти, но и заварить так, что даже мне он пришелся по вкусу. — Еще ребенком я целыми днями находился рядом с отцом и учился его искусству, пока однажды он не взял меня на Азмаиш-и-Сафар.

— Клянусь кракеном, еще одно имя по-арабски — и я вырву тебе язык! Это не помешает тебе в абордаже. — Я любил цветастые слова, но еще больше любил понимать, что мне говорят, а так сидел, как последний идиот.

— Прости, капитан, — склонил голову этот гигант. — Так вот, он взял меня на испытание путешествием нового корабля. Это был мой первый выход. Я стоял рядом с лоцманом и следил за морем, ловя каждое слово, как хадис[17] пророка. После того путешествия лоцман королевского корабля, которого называют му’аллим[18], предложил моему отцу обучать меня, и отец согласился.

Яруб разлил чай и положил мне в блюдце невесть как попавший на мой корабль бурый кусок сахара. Он показал, как правильно пить черный, густой как смоль чай вприкуску с сахаром, и, черт побери, мне это понравилось.

— Я быстро выучился. И уже в двенадцать лет меня брали местные купцы для лоций вокруг берегов Индии. А когда умер мой учитель, лоцманом на королевское судно позвали уже меня. Я стал королевским му’аллимомМного лет я водил корабли самого Аурангзеба[19] и ни разу не подверг их риску. У меня был дом в Рандере[20], в котором жили мои жены и дети.

— Да ты тот еще жеребец! «Жены». Сколько их было у тебя? — Я знал, что мусульмане могли иметь несколько жен, и никогда не понимал, как они справляются. Даже одна обиженная женщина может сильно испортить жизнь, а уж несколько — тем более.

— Три, шайтан-ага. И пятеро детей. — Мавр было улыбнулся, но в то же мгновение его лицо помрачнело. — И все они мертвы.

— Что же случилось? — Что ж, похоже, история этого мавра была интереснее, чем сказки бродячих музыкантов.

— На новый корабль-повелитель — «Море победы» — нужен был капитан, и я знал, что это буду я. Но Аллах наказал меня за мое самодовольство. Дом Абдул-Гафура[21] тоже хотел посадить на этот корабль своего капитана. Когда стало известно, что выбор принца пал на меня, в тот же день Мулла Абдул-Гафур обвинил меня в измене. Они подкупили несколько человек, которые указали на меня и сказали, что я подговаривал их утопить наследника, когда тот поднимется на борт.

— И они поверили? Хотя что я говорю, кто платит, тому и верят. Трусливые и жадные шакалы всегда побеждают на суше. Всегда. Именно поэтому я люблю море — здесь побеждает только честная сталь, и именно это мы и покажем этим сухопутным червям.

— Да, конечно. Меня и всю мою семью схватили и бросили в яму. — Яруб замолчал, собираясь с мыслями. Видно было, что душа его не на месте. — Мой друг детства, служивший в страже, помог мне бежать, но моя семья была уже казнена к тому моменту. Я оставался жив лишь для показательной казни в столице. Их просто зарубили, как свиней. А принц даже не вмешался, хотя прекрасно знал меня.

— Да, амиго[22], печальная история. Что ж, если не Аллах, то португальский дьявол поможет тебе отомстить. Мы утопим их в крови! — сказал я, подбодрив Яруба как умел.

— Эй, Мануэл, свистать всех наверх! Пришло время пощупать за вымя эту корову.

Двуглазый переливчато просвистел в дудку — так громко, что чайки шарахнулись даже на скалах далекого Абд-эль-Кури.

— Паруса на гитовы! К бою! Саид, дай ритм, пусть слышат, что Лев вышел на охоту! — продолжал командовать одноглазый Мануэл.

Двуглазый знал, как завести команду. Едва загремел барабан, кровь словно вскипела. Даже у меня сердце начало стучать в такт глухим ударам, подстраиваясь под ритм убийства. Часть команды тараканами поползла по вантам, подбирая паруса, чтобы не мешали в схватке.

Бум… Бум… Бум… — размеренный, тяжелый ритм охоты.

На мачте ганджа-дау взметнулся зеленый флаг с солнцем — стяг Великого Могола. Они думали, это нас остановит. Команда взорвалась хохотом.

— Ребятки, даже я своим одним глазом вижу, как у них дрожат коленки! — орал Двуглазый, картинно зажав нос. — Фу, diabo, что за вонь? Они там что, коллективно обосрались?

Хохот был оборван грохотом. Борт жертвы окутался дымом, и перед самым носом «Ведьмы» вырос фонтан воды. На палубе повисла тишина.

Мануэл оскалился:

— Что ж… Не мы это начали. Но мы это закончим, — жестко сказал он. — Лев! Лев! Лев!

— Лев! Лев! Лев! — отозвалась сотня глоток, потрясая клинками.

Бум-бум-бум-бум!

Саид перевел ритм на «атакующий галоп». Гребцы внизу взревели и навалились на весла. «Ведьма» прыгнула вперед, хищно пожирая расстояние до неповоротливой туши корабля. Ганджа-дау медленно, слишком медленно пыталась довернуть, подставляя нам пушечный борт. Дым снова взвился и заполнил собой все вокруг.

Бум-бум! Бум-бум! — резкий, рваный ритм «уклонения».

— Правый борт — табань! Левый — навались! — заорал рулевой.

«Ведьма» словно споткнулась и резко вильнула в сторону, заваливаясь на борт. Ядра с воем пронеслись там, где секунду назад был наш нос, вспенив воду.

Бум-бум-бум-бум-бум! — барабан зачастил в бешеном темпе «тарана».

Гребцы выдохнули и рванули так, что корабль затрясся. Мы влетели в мертвую зону их пушек быстрее, чем они успели перезарядиться. С мачт «Ведьмы» уже вовсю хлопали мушкеты наших стрелков — они с точностью находили тех, кто пытался организовать оборону на палубе ганджи. Я видел, как рухнул их офицер в зеленом тюрбане, так и не успев отдать приказ.

— Приготовиться к залпу! — заорал Двуглазый.

Десяток парней на носу вскинули свои короткие стволы. На борту «коровы» уже выстроились их солдаты с пиками, готовые насадить нас на них, как жуков. Наивные.

— Огонь!

Грохнул слитный залп. Картечь и рубленый свинец метнулись через узкий промежуток воды, выкашивая первый ряд защитников, превращая их строй в кровавое месиво.

— Убрать весла! — скомандовал Двуглазый сквозь пороховой дым.

Весла со скрипом втянулись в корпус за миг до удара.

Бум!

«Ведьма» с хрустом врезалась в высокий борт «коровы», вцепившись в нее, как голодный пес.

— Вам не уйти, шакалы! — заорал я в экстазе, выхватывая саблю и пистолет. — Жрать их!!!

Мы прыгнули прямо в облако дыма, где кричали раненые картечью. Я выстрелил в упор в чье-то перекошенное лицо и рубанул следующего. Команда лавиной хлынула следом.

— Diabo! — выругался я, поскользнувшись на кишках. Палуба была залита кровью так, что сапоги чавкали.

Я пробрался к золоченому креслу, которое мои парни уже выволокли из каюты принца. Даже здесь, в святом хадже, эти могольские павлины не могут без своих побрякушек.

Горячка боя отступала, уступая место теплой пьянящей тяжести внизу живота. Это было чувство жизни. И предвкушение презы.

Я вытер ноги о персидский ковер, который юнга расстелил передо мной, рухнул в кресло, положив ногу на чье-то отрубленное плечо, и стал наблюдать. Команда работала деловито, как мясники на бойне. Трупы обирали до нитки — оружие, кольца, пояса — и швыряли за борт. Раненых дорезали мимоходом и отправляли следом. Вода вокруг ганджи вскипела красной пеной: плавники акул резали волны, рвали мертвецов, как стая бешеных псов.

Жан и Яруб выволокли из-под кормовой надстройки группу пленников и швырнули их к моим ногам. Судя по шелкам одежд и лицам, лоснящимся от благовоний, это и был наш «золотой груз». Сам принц попытался было встать, сохраняя остатки гордости, но Жан быстро двинул прикладом мушкета ему под колено. Принц рухнул в кровь своих защитников.

— Прятались в трюме, как крысы в зерне, — глухо бросил Жан.

Яруб держал за волосы еще одного — мужчину в богатом халате, который каким-то чудом остался чистым. Впрочем, теперь это не имело значения. В правой руке мавра хищно блестел кривой кинжал. По тому, как горели глаза Яруба, я понял: это его цель. Тот самый ставленник из клана Абдул-Гафура, должок которому Яруб мечтал вернуть уже давно.

— Яруб, забирай его. Он твой. — Я небрежно махнул рукой. — Ты заслужил.

Мавр оскалился. Он как-то рассказывал мне о затейливых пытках в подземельях Исфахана — о бамбуке и крысах. Думаю, бывшему капитану предстоит очень долгая ночь. Яруб поволок свою жертву к люку трюма. Капитан извивался и орал так истошно, что даже «золотой мальчик» на полу поморщился. Хотя, говорят, при дворе моголов к воплям привычны.

— Теперь вы, — весело обратился я к оставшимся. — Теперь вы мои рабы.

— Ты забываешься, фиранги[23]. — Голос принца оказался неожиданно низким и твердым. Он поднял голову. В его глазах не было страха — только холодный, умный расчет. — Мы пленники, но не рабы. И ты знаешь цену моей крови.

Дерзость? Мне это нравится.

Я лениво шевельнул пальцем. Жан, не меняясь в лице, схватил за волосы крайнего вельможу, запрокинул ему голову и одним движением вскрыл горло от уха до уха. Тело мешком перевалилось через фальшборт. Всплеск. Вода снова забурлила — акулы приняли дар.

— Начнем еще раз. — Я наклонился вперед, глядя принцу в глаза. — Теперь. Вы. Рабы.

Принц даже не моргнул. Ему было плевать на смерть слуги. Крепкий орешек. Внутри этой размалеванной куклы сидела сталь. Это заслуживало… нет, не уважения. Интереса.

— Ты забавный, набабиньо[24], — усмехнулся я. — Я оставлю тебе жизнь. Не ради выкупа. А чтобы ты стал моим живым знаменем. Пусть весь Индостан видит, что Португальскому Льву без разницы, кого брать в плен, — хоть купцов, хоть королей.

Я расхохотался, запрокинув голову к небу.

И в этот момент из трюма донесся такой дикий, нечеловеческий вопль, что свита принца взвыла и чуть ли не поседела на моих глазах. Яруб начал работу.

Да, этот мавр обязан быть моим боцманом. Тем более место вакантно:бедняга Двуглазый словил пулю в глаз. Не в тот, что не видел, а в здоровый. Ирония судьбы, diabo.

Мы вычистили ганджу подчистую. А принца и пару его выживших лизоблюдов я приказал высадить на голые скалы Абд-эль-Кури. Оставил им один бурдюк воды на троих и один нож. Пусть Аллах решит, кто из них достоин жить. Тем более что рядом была деревня.

А Яруб? Он сам пришел ко мне на следующее после боя утро, вытирая кровь с рук, и попросился в команду. Он понял главное: месть сладка, но единственная цена за нее и за помощь дьявола — душа.

[1] O diabo (португ.) — дьявол.

[2] Лузитания — историческое название Португалии.

[3] Трипейру (португ. tripeiro) — историческое прозвище жителей города Порту в Португалии.

[4] Альфасинья (португ. Alfacinha) — историческое прозвище жителей города Лиссабона в Португалии.

[5] Алгарве — регион на юге Португалии.

[6] Либерталия («Земля свободных») —легендарная утопическая пиратская республика, основанная в конце XVII века на севере Мадагаскара капитаном Миссоном и священником Караччиоли.

[7] Португальский форт на территории города Шама в Гане

[8] Гоа — регион на юго-западном побережье Индии со столицей городом Гоа («Лиссабон Востока»).

[9] Порту — город на побережье Атлантики в Португалии.

[10] Шайтан-ага (араб.-тюрк.) — господин Дьявол.

[11] Великие Моголы — династия правителей и название созданной ими мусульманской империи на большей части Индостана.

[12] Хадж — паломничество к святым местам ислама.

[13] Сурат — город на западном побережье Индии.

[14] Воронье гнездо — смотровая площадка или бочка, закрепленная на самой вершине мачты парусного корабля.

[15] Ганджа-дау —крупное деревянное судно с изогнутым носом.

[16] Абд-эль-Кури — остров в архипелаге Сокотра.

[17] Хадис — в исламе предание о словах, действиях, одобрениях или образе жизни пророка Мухаммада.

[18] Муаллим (арабск.) — учитель, наставник.

[19] Аурангзеб — падишах империи Великих Моголов в 1658—1707 годах, при котором Могольская империя достигла наибольшей протяженности и могущества.

[20] Рандер — город на западе Индии.

[21] Мулла Абдул-Гафур — крупнейший индийский судовладелец и купец эпохи Великих Моголов.

[22] Амиго (португ. amigo) — друг.

[23] Фиранги (перс.) — чужеземец.

[24] Набабиньо (португ., от инд. «наваб») — «богатый, влиятельный человек» в ироничной уменьшительной форме.