Портрет Эн

Пролог

Нет ничего ужаснее войны. И сейчас Николя Ришар понимал это, как никто другой. Было страшно. Действительно страшно. Сердце бешено колотилось в груди, пытаясь пробить ребра, руки нещадно дрожали, живот неприятно скрутило.

Винтовка Дюма в руках не придавала уверенности ни разу. Смешно сказать, но до этого он видел такую винтовку лишь однажды. Или не такую. Николя не разбирался. Тогда он писал картину, посвященную войне с лакрийцами, и ему нужны были модели оружия для переноса на холст. Кто бы тогда мог подумать, что он станет частью собственного полотна.

Винтовку ему добыли. Один из новых мимолетных друзей, скорее даже знакомый, смог достать списанный образец. Даже такой экземпляр было очень сложно получить, не то что исправный. В условиях тотального недоверия и слежки, противодействия любым попыткам врагов и союзников узнать секреты родной страны и просто тяжелого положения армии такой подарок действительно казался чем-то немыслимым.

Реквизит Николя Ришар изучил досконально. Ни одна деталь не ускользнула от его пытливого ума и внимательного взгляда. Картина ровных шеренг бойцов Дивуара, смело смотрящих в лицо врагу и грудью принимающих его пули, захватывала дух. Он смог с точностью передать каждый элемент картины. Кто-то даже подумал, что Николя, в тайне от всех, изобрел цветной фотоскоп. Он еще никогда так собой не гордился.

Вот только даже тогда нашлись недоброжелатели, попытавшиеся поднять его на смех за то, что какой-то там курок не в том положении. Мол, из винтовки нельзя выстрелить, если он поставлен не так, а на картине Ришар этим пренебрёг, ведь весь вид солдат говорил, что они только что выстрелили, да и из стволов клубился пороховой дым.

Дым тогда особенно хорошо получился. Он был практически настоящим. Можно было даже услышать его запах. Использовать в написании картины отработанный порох определенно было хорошей идеей. Да, не без трудностей и огрех, но вышло выше всяких похвал. Конечно, постепенно запах выветрится, и о нем останутся только слухи, но даже они будут будоражить умы новых поколений.

- От этого полотна прямо-таки пахнет войной, - будут говорить те, кто успел уловить этот аромат и до сих пор его помнит.

- И в правду. Пахнет, - ответят им те, кто не успел оценить задумку Николя до выветривания, не желая прослыть необразованным быдлом, а может даже и в правду учуяв запах горелого пороха, попросту поверив в него.

И у каждого из них этот запах будет своим.

Прекрасное было время, но вспомнил эту историю Николя не из-за запаха горящего пороха, который в реальности оказался куда менее приятным. И не из-за ровных шеренг солдат, которые распадаются, стоит только увидеть врага, словно разворошенное мышиное гнездо. Вспомнил он про это именно из-за того проходимца, который сказал про курок. Проходимца, потому что, как оно должно быть правильно, он тогда так и не объяснил, а Николя, сославшись на художественный вымысел, отстоял свою честь и благополучно о своей ошибке забыл.

- Где же вы, советчики, сейчас. Оказались бы на моем месте, взглянул бы я, как вы запоете, - сказал он в пустоту, с трудом слыша собственные слова из-за грохочущих выстрелов винтовок и громоподобных раскатов бомбард.

И вот сейчас он сидит в окопе, трясясь от страха и понятия не имея, почему его оружие не стреляет, но абсолютно уверенный в том, что виноват тот самый курок. Где-то рядом громыхнул взрыв. Николя с ног до головы обсыпало землей, но осколками не посекло, уже хорошо. Вытер грязь с лица, заметив на руках кровь. Все же посекло, но боли не чувствовал. Вообще ничего кроме страха не чувствовал.

Сплевывая комья земли, тихо откашлялся, чтобы не привлекать лишнее внимание лакрийцев, да и союзников тоже. Если первым попросту плевать, в кого стрелять – враг есть враг, то вторые могут сделать и что похуже. Не в последнюю очередь за трусость, конечно, но по большей части за его красные шевроны.

Знак штрафного отряда был настоящим клеймом прокаженного. Такие нашивки получали только отпетые преступники, которым бы место на плахе или в одиночной камере пожизненного заключения. Но если те, воспылав патриотическими чувствами, соглашались на заманчивое предложение судьи, то вместо не самой приятной смерти от удушья в петле или от туберкулёза в клетке, они получали путевку на фронт, который всегда с радостью их ждет.

С радостью за новое мясо, которое не жалко бросить на самые самоубийственные задания. А штрафники и рады. С войны, по крайней мере, можно вернуться живым. Или дезертировать. Да и если уж на то пошло, какая разница, где умирать? Заходя на плаху или заживо гния в камере, оставалось бы только жалеть об упущенной возможности.

Не мудрено, что среди этих маргиналов Николя чувствовал себя неуютно. В отличие от них всех, он был высоко происхождения и ничего противозаконного не совершал.

Ришар не был моральным уродом и искренне сожалел о случившемся, но сам он к самоубийству девушки никакого отношения не имел. Потому, хоть Николя и не считал себя несправедливо обвиненным, все те грехи, что ему приписали, безропотно на себя брать не собирался. Канцлер был иного мнения, а с его влиянием не составило труда найти «доказательства» по всем обвинениям и склонить на свою сторону судью. Мстя за свою дочь, он был готов пойти на все.

Вполне очевидно, весь десяток, к которому приписан и Николя, был уничтожен в первые мгновения самоубийственной атаки. Никто, кроме Ришара, не выжил. Да и тот сохранил жизнь только благодаря тому, что замешкался с винтовкой. Штрафникам никто не удосужился провести даже минимальный инструктаж. Смелый план командования провалился вместе с попавшими в ловушку танками. Атака захлебнулась.

Крики союзников подозрительно отдалились. А вот воинственный клич лакрийцев казался наоборот, все ближе. Не к добру это.

Снова разорвался снаряд. Еще ближе, чем в прошлый раз. Жить оставалось недолго. Николя только успел подумать, что такими темпами следующий взрыв, должно быть, произойдёт у него под пятками, когда в окоп упала граната.

«Почему-то не под ноги», - запоздало отметил разум.

Раздался взрыв.

Глава 1 - Цена победы

Тяжелые капли срываются с небес, смывая грязь и сажу. Столичные дожди часто окрашиваются в неправильные цвета. Сегодня гнилостно желтый, такой же болезненный, как и у облаков, его порождающих. Воздействие всевозможных химикатов, в изобилии распыляемых трубами многочисленных заводов, дает свои плоды.

Человек смотрит на буйство стихии через аккуратную щель в кладке из красного кирпича, такого же древнего, как и весь старый город. Никем незамеченный, невидимый. Его пьянило это чувство вседозволенности, которое он получал, когда мог вот так безнаказанно наблюдать за делом своих рук. Эти глупцы даже не подозревают, что их цель так близко, стоит только протянуть руку...

Превосходно!

В такую погоду мало кто согласится выйти за дверь. Слишком уж опасно, особенно если не использовать средства защиты. Люди, за которыми следит человек в кладке, их использовали.

- Думаете о том же, о чем и я, господин Руш? - приглушенный респиратором вопрос раздается со стороны худощавого жандарма поискового отдела.

- Не знаю о чем ты там думаешь, парень, но это явно наш клиент, - глухо басит второй мужчина.

Этот жандарм не в пример ниже первого, но гораздо шире в плечах. На мгновение он отрывается от гротескной картины на стене, чтобы окинуть взглядом изувеченное тело. Спустя еще одно мгновение вновь возвращается к картине. Начинает двигаться из стороны в сторону, как старый пес, взявший след. Взад-вперед. Влево-вправо.

Человек в кладке знает, что ищет низкий жандарм. И он это найдет. Уж над этим наблюдатель постарался.

- А, к черту! Не понимаю, как вы можете там что-то разглядеть.

Жандарм отходит, пытаясь прямо сквозь респиратор протереть глаза, заболевшие от напряжения. Быстро понимает несостоятельность затеи.

- Еще этот проклятый дождь. Шарль, посмотри лучше ты.

Вспышка разочарования.

- Все же сомневаетесь, - недовольно выдает худощавый, но идёт к импровизированному холсту кирпичной кладки. - Да, то же изображение, что и на прошлом месте преступления.

Ему не потребовалось и минуты, чтобы увидеть секретную часть.

- Значит точно он. Мы ничего не говорили журналистам про второй портрет. Подражателю было бы об этом не узнать.

- Да и не повторить. Я вообще не понимаю, как он это делает.

- Это тоже... Уже второй раз за месяц. И он будет продолжать.

Худощавый на это только хмыкнул, соглашаясь.

Жаль, очень жаль. Человек в кладке хотел, чтобы именно майеор Руш увидел его послание. Но разум старого пса оказался слишком закостенелым для такого.

- Ладно. На месте опять никаких следов. Ждем заключение специалистов, а дальше будет ясно, - говорит низкий худощавому. - Приберитесь тут.

Жандармы уходят, оставив рядовых служителей закона разбираться с местом преступления.

Человек в кладке дожидается, когда они закончат и уходит следом. На его лице играет довольная улыбка.

***

Первой мыслью Николя, вырвавшегося из хаоса раздробленных образов забытья, было:

«Живой»

Второй было:

«Где я? Кто…»

От попытки встать перед глазами все поплыло. Зрение отказывалось фокусироваться. Страшно мутило.

Все тело отдавалось болью, особенно болели пальцы. Казалось, каждый из них выворачивало в судороге. Прислушавшись к себе, Николя понял, что ошибся: не судороги. Ощущалось скорее, как порез бумагой, вот только проведен он был через обе руки, постоянно извиваясь, и, ко всему прочему, шел в несколько слоев.

Пока занимался самоанализом, осколки сознания, наконец, воссоединились. Николя вспомнил кто он и где. Вместе с тем вернулась и ясность зрения.

Серый холодный потолок военного госпиталя неприветливо мерцал голубоватым светом газовых ламп. Они горели на минимальной мощности, периодически и вовсе погасая, но неизменно загораясь вновь. Назвать такое издевательство освещением язык не поворачивался. Лампы больше освещали себя, чем пространство вокруг. Даже часть потолка, не занятая осветительными приборами, утопала во тьме. Что-то разглядеть в ней удавалось с трудом, но от Николя не ускользнуло неприятное копошение на неосвещенных участках.

Было то игра воображения или теней от неровного света, Николя понять не успел. Раздался протяжный скрип и приглушенные чертыханья. Кто-то явно хотел аккуратно открыть дверь, но сделал только хуже. Следом провернулся вентиль и поцокали частые шаги. Лампы стали разгораться сильней, заставив копошившуюся тьму впитаться в потолок.

Стало заметно светлее, так что смотреть вверх теперь было больно. Шаги тем временем приближались, и Николя понял, что целью гостьи стал он. Звуки женских шагов он узнавал легко.

- Вы очнулись? – прощебетал участливый голос.

Спустя мгновения над мужчиной появилась и его обладательница. Точнее, ее голова. При этом девушка в форме сестры милосердия перегородила обжигающий свет. Пришлось проморгаться, чтобы избавиться от мельтешивших в глазах искорок.

- Вроде как.

Гортанное «р» раздалось в голове болью.

В такие моменты Николя жалел, что родители слишком поздно обратили внимание на его особенность. Впрочем, в остальное время он был очень даже не против. Многие девушки находили его картавость милым.

- Очень хорошо, - лицо сестры озарила улыбка. – Николя Ришар, верно? Как себя чувствуете? Хотите пить?

Она продолжала сыпать вопросами без остановки, не давай мужчине опомниться. При этом она чуть заметно запиналась на некоторых словах, да и говорила слишком быстро, будто бы боясь, что если не выпалит все сейчас, Николя ей уже не ответит. Только тут он понял, что девушка никакая вовсе и не девушка, а самая настоящая девочка. Совсем еще юная. В таком возрасте стать сестрой милосердия могла бы только сирота. Прерывать ее словесный поток и тем самым заставить волноваться еще больше не хотелось, поэтому, выслушав, Ришар решил ответить сразу на все.

- Да, - ответ сбил ее с толку. – Дай попить.

Девушка спохватилась и убежала, заставив Николя вновь щуриться от света ламп. Не прошло и нескольких секунд, как она вернулась со стаканом воды в одной руке и графином в другой. Аккуратно поднеся стакан к губам мужчины, сестра напоила его, после чего, по его просьбе, наполнила стакан еще раз и повторила. Вода была на удивление вкусной.

- Спасибо, теперь чувствую себя не так погано. Что там со мной? Буду жить?

Николя смог немного повернуть голову, чтобы посмотреть на стоящую рядом сестру.

- Б-будите.

Взгляд девушки погрустнел.

– Доктор Стахов смог вас спасти, но… - она запнулась. – Какое-то время вам будет тяжело.

- Как же иначе, я даже не представляю, как выжил.

- Вы не понимаете. Очень тяжело.

Николя напрягся. О чем это она? Что с ним такого могло произойти? Неужели… Да не-ет. Думать о плохом и накручивать себя не хотелось. Лучше сразу понять, что там такое. Очередную попытку встать остановила уже сестра.

- Нет, нет, нет, вам пока еще нельзя вставать, - сказала она, мягко ухватив его за плечи и укладывая обратно в кровать. - Пожалуйста, отдыхайте. Я сейчас позову доктора, вы с ним все обсудите.

- Постой! – крикнул Николя в спину уже было убежавшей девушке. – Как тебя зовут?

- Мишель.

Она обернулась, снова посмотрев на него тем же грустным взглядом. После чего выскочила в коридор спиной вперед.

***

Был доктор занят или попросту не хотел тратить время на штрафника, Николя не знал. Тот не пришел ни спустя минуту, ни спустя час, но Ришар был благодарен уже за то, что остался, благодаря этому человеку, жив. Мишель тоже не возвращалась, должно быть занятая другими пациентами. Убегая, она забыла приглушить свет, от чего начали шевелиться соседи Николя по палате. До этого он их не замечал.

Кроме него в небольшой комнатушке оказались еще двое. По правую руку свернувшись в позу эмбриона покачивался мускулистый мужчина с повязкой на голове и груди. Он беспорядочно что-то бубнил, и разобрать, о чем он там хнычет было невозможно.

По левую руку полулежал, опершись на локоть, худой мужчина. Внешне он был здоров, по крайней мере, на ту часть, что не была прикрыта одеялом, натянутым по пояс. И только нездоровая бледность выдавала в нем человека, потерявшего много крови. Он в свою очередь вел себя вполне осмысленно, в отличие от правого, и Николя было хотел выбрать его своей целью для разговора, но передумал.

Решил первым делом все же осмотреться. Насколько это было возможно из лежачего положения и почти без поворотов головы. Слова молодой сестры напугали, и потому он боялся лишний раз шевелиться.

Комната, ставшая пристанищем троих раненых, отличалась аскетичной убогостью. Маленькая каморка, бывшая до того какой-нибудь подсобкой, судя по размерам.

Единственным предметом мебели оказалась небольшая тумбочка у входа. Как раз на ней и стояли графин с водой и стакан. Николя же с соседями разместили прямо на полу, подстелив какие-то тряпки. Вместо подушек были они же, только свернутые в тюки.

Нашлась даже пара окон. Узких как бойницы и подвешенных под самым потолком. Пару раз в них мелькнули тени чьих-то ног. Они были в подвале. И Николе оставалось только радоваться, что тот не был сырым, хотя при воспоминаниях о копошениях на потолке радость улетучилась. Во всяком случае, тут было лучше, чем в палатке, и в этом был главный вопрос. Почему они не в полевом госпитале?

- Думаешь, почему мы тут прохлаждаемся, а не в палатках под пулями сами себе руки-ноги пришиваем? – внезапно раздался голос, как его про себя прозвал Ришар, бледного, который будто б прочитал Николины мысли. – Вижу, как буркалами вертишь. Да только не разберешь ты ничего. Знаешь, какие последние новости, а?

- Новости чего? – манера речи незнакомца Николе не понравилась, но узнать, что произошло и в правду хотелось.

- С фронта. Ну ты и тугой, красный,- Ришар скривился. Красными в армии называли штрафников за их нашивки. Такое обращение к себе, ему, как к уважаемому человеку, который попал в ряды сброда случайно, было неприятно. Откуда только узнал? Ведь сейчас на них никаких опознавательных знаков не было. Или на нем был?

- Победили наши, - продолжал распинаться незнакомец. - Командование маневр хитрый сделало. Хитрожопый даже. И вот. Мы взяли крепость Синей Хвои.

- Стало быть…

- Да нет, ты меня дослушай, - перебил Бледный. – Мы сейчас не в крепости. Нашего брата, кого ранили, отправили в Речет. После сегодняшнего, считай, почти в тыл. Списали нас, красный. Теперь лежим в этой дыре и смотрим в потолок.

Договорив, он рассмеялся как то безумно, от чего в своей оценке его нормальности Николя засомневался. А тот продолжил:

- Победить то мы победили. Но маневр тот, не по-человечески он был. Как мясо нас кинули. Причем не только штрафников. Всех нас! Несколько раз отступать пришлось. И каждый раз нас все меньше было. Почти всех Лакрийцы порешили. Только это ловушка была. Напились нашей крови твари и голову потеряли. Не заметили, что наша засада уже задницу им откусывает. Окружили и вырезали. Подчистую, - он замолчал и, пожевав губы, добавил как-то отстраненно. – Вот только не лакрийцы наших поубивали. Командование их убила. Как пешек бесполезных разменяли, цилиндры никчёмные. Ты понимаешь, а? Понимаешь?!

Сам того не подозревая говорливый сосед ответил на вопрос, мучавший Николю с тех самых пор, как он пришёл в себя. Теперь стало понятно, как его смоли вытащить из того окопа. Там, на поле боя, казалось, что не малейшего шанса выжить нет. Мужчина был благодарен судьбе, удаче, сектантским богам, да кому угодно за то, что нашелся человек, спасший его бессознательно тело.

От размышлений отвлек вопросительный взгляд Бледного. Ришар понял, что все это время собеседник ждал его ответа. Говорить на тему, которую тот поднял, было себе дороже, но Николя все же поддержал разговор, выразившись, как ему показалось, наиболее нейтрально:

- Победа любой ценой. Разве не это всегда было девизом нашей великой страны в любом хоть немного серьезном конфликте? Цель оправдывает средства, хоть я с этим и не согласен.

- Дерьмо это собачье, а не девиз. Да их всех…

Что их «всех» договорить Бледный не успел. В комнату зашла сестра милосердия, и тот прикусил язык на полуслове. Слушая бледного, Николя даже не заметил, что мужчина с бинтами на голове тоже участвовал в их диалоге. Повышенный тон собеседника вывел безумца из себя и тот не переставая орал. Крик его был похож на воздушную сирену, и от этого сходства Ришару стало не по себе, ведь именно поэтому он даже не обратил внимания на шум. На его крики сестра и прибежала.

Проведать правого соседа, к сожалению Николи, пришла не Мишель. Новой сестре уже давно следовало бы лежать в могиле. Сморщенная старуха со злым лицом и маленькими изюминками глаз. Она презрительно посмотрела на буянящего мужчину, после чего вырвала у того из-под зада тряпки, на которых он качался. Крики затихли.

Старуха прошлась по комнате, осматривая пациентов. При этом ощущение было такое, будто бы сама смерть заглянула в их тесную палату, выбирая очередную жертву. От ее холодного липкого взгляда, скользящего по их лицам, пробегали мурашки. Особенно долго она смотрела на Бледного. К счастью, вскоре старуха, так и не выбрав свою новую жертву, неспешно покинула комнату, брезгливо держа на вытянутых руках провонявшее тряпье.

После ее ухода все, кажется, даже безумец, вздохнули с облегчением.

- А наш здоровяк, кажись, намочил пеленки, - невесело гоготнул говорливый собеседник, когда в коридоре стихли шаги сестры, и сам себя одернул – Нельзя над ним смеяться. У него посттравматический синдром, или как его там. Не повезло парню. Всем нам не повезло. Ты это. Не обижайся если что. Что я тебя красным называю. Принято тут так просто.

- Забыли, - в былые времена Бледный бы так просто не отделался, но сейчас Ришару не хотелось усугублять. Не в его состоянии.

- Славный ты малый, - просиял Бледный. – Я к вашему брату на самом деле ничего плохого не имею. Все мы ошибаемся. Не война, так меня б тоже прижали

«Да кто бы сомневался?» - подумал Николя.

- Но вот, успел сбежать на фронт. Теперь только понял, что идея была дерьмовая… А ты за что в штрафники записался-то, что натворил?

- Я не преступник.

- О-о, как и все мы, - понимающе покивал тот. – Но за что-то же тебя привлекли?

- Так получилось, что я стал занозой в заднице ни самого чистого на руку чиновника,- уклончиво ответил Николя. - Зато власти у того было предостаточно. Из-за него сюда и попал.

- Вот об этом я и говорю! Не только мы с тобой, каждый чертов человек страдает ради того, что бы такая грязь вроде твоего чиновника жила припеваючи. Умирать ради них – последнее дело, - невпопад продолжил гнуть свою анархическую линию Бледный.

Опомнившись, он спросил:

- И что ты ему сделал?

-Я? Ничего. А вот его дочь решила себя убить, в чем он меня и обвинил.

- Бедная девушка.

- Да, в отличие от отца она была прекрасным человеком. И я… Я действительно виноват перед ней. Но такой выбор она сделала сама.

- История о разбитом сердце. Так банально, что даже не верится, - язвительно, как показалось Ришару, произнес собеседник.

- Смеешь обвинять меня во лжи? – начал злится Николя и даже немного приподнялся, от чего руки стрельнуло болью. Все-таки, что там с ним произошло.

- Нет, что ты. Просто говорю, - пошел на попятную тот. - Все мы сейчас в одной лодке. Не хочется лишних терок. Верю я тебе.

Должно быть, устав стоять на локте, он лег на спину и дальнейшее говорил уже обращаясь к потолку:

– Ты мне лучше вот что скажи. Ты говоришь, что не одобряешь методы нашего командования.

Тут бы Николя поспорил, указав Бледному на то что, тот его неправильно понял, но возразить не успел.

- Но сделал ли ты хоть что-нибудь, чтобы это изменить? Сделать этот мир лучше. Я вот попытался. И к чему это привело? Лежу тут без ног и скорее всего так и сдохну. Не гангрена, так КаВД.

Он скинул с себя тряпку, служащую одеялом, обнажив две короткие забинтованные культи ног. Бинты были красными от напитавшей их крови. От увиденного сердце Николя оборвалось. Он живо представил себя на месте несчастного. Или ему и не надо…

Почему сестра так не хотела чтобы он вставал? Почему руки так сильно болят?! Почему он здесь?!

Мужчине было плевать и на Бледного и на причины, по которым за ним охотится Кабинет Внутренних Дел, в простонародье КаВД. Было важно только одно. Что, мать вашу, произошло с его руками?!

-Я к чему про это говорю-то, - продолжал разглагольствовать сосед.

Его слова доносились как сквозь воду. Искажённые и булькающие.

– Понравился ты мне, красный.

Ришар не слушал, его заботило другое.

- Если понадобиться помощь, найди человека из Октавы.

Николя был словно в бреду, не воспринимая ничего вокруг. Попытался встать, но не смог. Второй раз. Уже лучше. На третий раз он все же смог поднять свое тело и, наконец, сел, судорожно поднося к лицу руки. Нет… не руки. Культи в окровавленных бинтах. Такие же, как у Бледного. Сердце стучало набатом.

- Скажи, что от Стилета.

«Какой, к черту, стилет?! Где. Мои. Руки?!»

- Они тебе помогут, - последние слова Бледного-Стилета почему-то прозвучали невероятно отчётливо.

«Никто мне уже не поможет», - скорее подумал, чем прошептал Николя.

Дальнейшее смешалось в безумный калейдоскоп. Бульканье. Сосед. Кровь. Бульканье из горла соседа. «Где мои руки?!» Крик, такой громкий, что лопаются барабанные перепонки. Его крик. Вбежавшие люди в халатах. Сестры? Врачи? Какая разница. «Где мои руки?!» Что-то вкалывают в бедро. Кровь из булькающего соседа. Боль. Темнота.

***

Очнулся Николя рывком, будто бы от самого страшного кошмара в своей жизни. Но все надежды на то, что произошедшее ему лишь приснилось, разбились об серый потолок тесной комнатушки. Все тот же.

В свою утрату не хотелось верить, но теперь мужчина вспомнил то, что сейчас предпочел бы забыть. Тогда там, в окопе, увидев упавшую гранату, он успел сделать только одно. Упал, выставив перед собой руки с винтовкой. Она и спасла его голову от большей части осколков. Она. И его ладони с предплечьями. Никто его этому не учил, тело каким-то чудом среагировало само. Лучше бы он тогда умер.

Николя Ришар, подающий надежды художник, наследник дворянского рода, столичный кутила и просто обаятельнейший мужчина, как он сам себя считал, не веря своим глазам, смотрел на забинтованные обрубки. В этот раз он отреагировал гораздо спокойнее, но все же…

«Как?»

Как так вышло? Он же их чувствует. Все пальцы. До единого. И каждый нещадно болит. От этой боли и общего бессилия хотелось выть.

«Как теперь жить?»

Что ему теперь делать? Полный злобы на случившееся, Николя с силой опустил руки, от чего культи стукнулись об пол. В этот раз он не выдержал. Коротко вскрикнул, после чего, беззвучно открывая рот, начал извиваться от боли. Когда та, наконец, отступила, Ришару было уже на все плевать. В голове было пусто. На душе скребли кошки. Он заплакал.

Из глаз, смотрящих в потолок, медленно стекали капли соленой воды, оставляя влажные дорожки на лице. Он тупо смотрел вверх, не в силах себя перебороть. Отнюдь, он не рыдал. Истерика, на этот раз, была тихой. А на короткий вскрик боли никто не обратил внимание. Потому размышлять о своей внезапной никчемности Николя мог сейчас в полном одиночестве. Притихшие соседи не в счет.

На удивление, сейчас ему было намного легче. Николя больше не чувствовал той ужасной слабости, что встретила его в первое пробуждение. Голова все еще болела, как и отсутствующие кисти, но теперь он мог хотя бы шевелиться. Главное не беспокоить культи.

«Почему я…»

Мысли о том, что не повезти могло кому угодно, что и он сам мог потерять в той бойне не только руки, но и жизнь, успокаивали слабо.

От первой ему было попросту гадко. Он никогда не был из тех, кто в тайне радуется, когда чужое несчастье обходит его стороной. «Вроде бы и грустно за людей, но как хорошо, что на их месте не я». Ришар призирал такое мышление. Хотя сейчас он бы предпочел ненавидеть себя всю жизнь, но поменяться с кем угодно местами.

По поводу второй мысли… Там и так все понятно. Туманное будущее безрукого калеки ужасно для любого человека, тем более, для того, кто живет своими руками.

Жизнь без холста и кисти Николя попросту не мог представить. В его биографии было немало моментов, когда он надолго лишался вдохновения или желания, как в последнее время, но они всегда возвращались. Теперь даже если вернуться, сделать он ничего уже не сможет…

Николя одернул себя. От жалости к самому себе становилось тошно. Захотелось дать себе пощёчину, да вот только нечем… Не придумав ничего лучше, и не желая гасить огонек благоразумия очередным приступом самобичевания, Николя со всего маху опрокинулся назад. Подобие подушки смягчило удар, но тот все равно оказался увесистым, тем более для человека с травмой головы.

Вспышка боли отрезвила. Глупо, бесспорно, но в текущем положении выбирать было не из чего. Страх, обида и злость никуда не ушли. Было все так же больно осознавать свою потерю. Но теперь все ненужные мысли были откинуты подальше. На смену бесполезной паники, пришли куда более рациональные мысли.

Инженерия и медицина Дивуара за последний век продвинулись настолько далеко, что человек попавший сюда из прошлого, принял бы достижения этих наук за магию. Руки Николя не вернут, попросту не из чего их восстанавливать, но вот протезы он себе позволить сможет. Сбережений, как его собственных, так и семьи, должно хватить.

Протезирование конечностей было распространенной процедурой. И давно отработанной. В период военного времени нужда в развитии этого направления была удручающе огромной. Николя был знаком с людьми, пользующимися механическими руками и ногами, и получалось у них очень даже неплохо. Не сразу, но со временем и он сможет начать жить полноценной жизнью. Надо только потерпеть.

Утешать и приободрять самого себя удавалось хоть и скверно, но все же лучше, чем никак. В голову лезли лишнее мысли о финансовом состоянии. Конечно, когда он еще не попал под стражу, а после за считанные часы не оказался в рядах «красных», на недостаток средств жаловаться не приходилось, но это было тогда. Сейчас впереди его ждал только туман неизвестности. С Канцлера станется лишить его, кроме доброго имени и жизни, еще и состояния с титулом.

Мрачные предположения, хоть и вполне обоснованные, Ришар старательно от себя отгонял. Да и… что ему этот Канцлер. Все он, во всяком случае, забрать не сможет. А остатков, пусть даже небольших, Николе хватит на то, чтобы жить и вернуть себе руки. Пусть и самые дешевые. В конце концов, все действительно не так уж плохо.

Обманывать самого себя не так-то просто, но Николя старался. Немного даже получилось. По крайней мере, перестал себя жалеть. Теперь остался только праведный гнев на все произошедшее в целом. И на виновника, в частности. Непроизвольно захотелось сжать кулаки, но, вполне ожидаемо, не вышло.

Стараясь не думать о неудаче с кулаками, Николя стал внимательно рассматривать потолок. В этот раз яркость ламп была в самый раз, и мужчина мог не опасаться за свои глаза. Должно быть, в первое пробуждение Мишель, по неопытности, перекрутила настенный вентиль, устроив излишнею иллюминацию. Теперь же комната была освещена в меру.

Рассматривать потолок быстро наскучило. Повернул голову направо. Там, в углу, лицом в стену, лежал истеричный здоровяк. В этот раз с его стороны не доносилось ни единого звука. Он мирно спал прямо на голом полу, менять постельное ему так никто и не стал. Ничего интересного.

А вот взглянув налево, Николя на мгновение удивился. Говорливый Бледный пропал. Его угол был пуст, даже лежанку убрали.

«Все-таки, забрала тебя гангрена», - промелькнула невеселая мысль, - «А может и КаВД, чем черт не шутит».

Жалко. Собеседник бы сейчас ему не помешал. Хотел было перевернуться на бок, но не решился беспокоить культи. Так и остался лежать на спине, смотря в пустой угол.

Николя уже почти уснул, когда в комнату кто-то вошел. В этот раз дверь не издала ни единого скрипа. Шагов Ришар тоже не слышал. Стало не по себе. Честный человек так бесшумно не ходит.

О том, что незнакомец вошёл, можно было понять только по изменившемуся освещению. В комнате стало на тон ярче, хотя лампы продолжали гореть все с той же интенсивностью, затем темнее.

Не желая встречать предполагаемую опасность в неведении, мужчина приподнялся, упершись спиной на стену. Его взгляду предстал человек в серой шинели исполняющего сотрудника Кабинета Внутренних Дел.

Вот и за ним… пришли.

- Мои поздравления, Николя Ришар.

***

Стоящий напротив лежанки Николи мужчина впечатление производил двоякое.

Первый испуг прошел довольно быстро. Шинель посетителя хоть и была похожа на форму сотрудника КаВД, оказалась самой обычной. Гражданский образец военного фасона в стиле ноф. В последнее время он набирает все большую популярность.

При этом от Ришара не скрылась военная выправка мужчины. Он стоял ровно, держа левую руку вдоль шва, правой же привычно придерживал эфес немалых размеров клинка в ножнах.

Самыми же противоречивыми были его лицо и, как ни странно, манеры. Слащавый беловолосый пижон с подведенными глазами говорил так развязно, что у Николи тот час улетучился любой испуг, вызванный странным появлением гостя и первым впечатлением о нем. Тот улыбался в полный рот и говорил слишком эмоционально для человека при исполнении.

Действительно странный человек. Он походил на артиста, исполняющего весьма эксцентричную роль. При этом все его скупые жесты и осанка говорили скорее о военном прошлом.

Николя смотрел на посетителя, неосознанно приподняв бровь. Живые эмоции, вызванные этим чудиком, смогли пробиться даже сквозь толщу апатии, охватившей Ришара. На языке вертелся вполне ожидаемый вопрос:

«Да кто ты, черт побери, такой?»

Но задавать его Николя не спешил. Кто бы его ни посетил. Просто так к покалеченному штрафнику в госпиталь никто не придёт. Ощущение опасности, хоть и притупилось, так до конца и не исчезло. Пижон хоть и произвел о себе несерьезное впечатление, но не стоило забывать, как бесшумно он сюда попал.

Весь его образ мог оказаться самой обычной маской. Не даром Николя принял его за бродячего артиста. Вот только зритель у этого странного актера всего один. И Николе это представление не нравилось.

- Ну, чего молчишь? Даже не интересно, с чем я тебя поздравляю?

Он скептически осмотрел калеку.

- Хотя в принципе, я тебя понимаю.

- Едва ли.

- О-о, бедный… бедный маленький Николя. Потерял свободу. Доброе имя. Титул…

Ришара прошиб холодный пот. Про потерю титула он до этого только догадывался, но это было уже и не важно. Пижон, казавшийся теперь все более серьезным, действительно пришел сюда за ним.

- А теперь потерял еще и ручки, - припечатал тот. - Какая жалость. Думаешь сейчас. О том, какой ты несчастный… обманутый и оклеветанный. Как несправедлив мир. О том, что ты это не заслужил.

- Я…

- Заслужил.

Из всего облика мужчины окончательно исчезли веселость и театральность. Тон его стал серьезным и резким, а отблескивающие чем-то потусторонним желтые глаза вцепились в лицо Ришара цепким, пронизывающим до глубины души взглядом.

- Дивуар потерял очередного талантливого сына. Провинциальный художник, добившийся таких высот. Война забирает лучших из нас, но не в твоем случае. Ты и сам должен это понимать.

Он подошел ближе, сложив руки за спину, и слегка нагнулся.

- Ты увлекся Ришар. Забыл, кто ты есть. Признаю, я восхищался твоими работами, но сам ты, скажем так, ничего собой не представляешь. Ты потерял то, за что мне понравился. Это меня расстроило, а меня не стоит расстраивать.

- А тебе-то, какое дело? – Николя все же не выдержал.

Да что этот пижон себе позволяет. Кто он вообще такой, что бы так с ним разговаривать? Очередной безумный поклонник? Это даже смешно. После переезда в столицу, такие действительно стали временами докучать и гость явно не из их числа.

- Какое мне дело? Видишь ли, искусство – моя страсть. Любое ее проявление. И я всегда поддерживаю всех тех, кто неравнодушен к этому великому проявлению человеческой натуры так же, как и я. Если тебе так будет угодно, можешь видеть во мне мецената. Я и сам пытаюсь привнести в этот мир нечто прекрасное, но выходит обычно… скверно.

- Ну и меценатствуй. Мне до пара и ты и твои бредни. При чем тут я? Тем более теперь.

- Отнюдь, не стоит хоронить себя раньше времени!

Лицо незнакомца вдруг оказалось в считанных миллидюймах от лица Николи. Так близко, что можно было пересчитать каждую пору на коже. Какой же он жуткий. От него все отчётливее веяло безумием. Его мотивы, несмотря на обильное словоизлияние, так и оставались загадкой.

- Уверен, ты еще сможешь меня удивить. И не только меня. Я дам тебе шанс проявить себя. Кто знает, может это.

Он тронул Николя за культи. От его прикосновения захотелось вжаться в стену.

-… это даже подстегнет тебя. Я видел твои ранние работы. Они прекрасны. Особенно мне нравятся портреты, в них есть что-то особенное, глубинное. Очень жаль, что ты их так редко пишешь.

Откуда он знает про портреты? Сердце панически забилось, на лбу выступил пот. Он же никому никогда их не показывал. Этот странный монолог все больше походил на абсурд.

- Откуда ты…

- Не важно!

Он гадко улыбнулся и, наконец, отстранился. Николя смог лишь облегченно вздохнуть.

- Важно, что… А в прочем, это тоже не важно. Ах, да, я совсем забыл. Так хотел с тобой поговорить, что совсем забыл о формальной причине своего визита.

Жестом фокусника незнакомец, так и не посчитавший нужным представиться, достал из ниоткуда конверт. При этом ему пришлось поднять руку вверх, от чего рукав немного сполз вниз, и Николя смог увидеть блеснувший металл под белой перчаткой. Пижон заметил взгляд калеки и снова улыбнулся.

- Как я уже говорил, я действительно тебя понимаю.

С этими словами он положил конверт на колени Ришара и начал удаляться из комнаты. Дойдя до дверей, бросил напоследок.

- Еще увидимся!

Двигался он все так же бесшумно.

Николя удивленно уставился себе на колени, рассматривая конверт с печатью военного комиссариата. Он не был уверен, но, кажется, в таких приходят всевозможные приказы.

Мужчина какое-то время пытался понять, в чем подвох, а спустя мгновения разразился трехэтажной бранью. Открыть конверт он не мог.

Глава 2 - Бал

На вечер в доме господина Родрига Нише молодой художник из захолустного имения попал практически случайно. Ришару повезло заиметь знакомство с одним из отпрысков не самого последнего чиновника столицы. Пьер Ковач, так звали того молодого человека, был настолько поражен талантом Николя, что возжелал в кратчайшие сроки сделать его частью высоко общества Ля-Дивуара.

Конечно, одного желания Пьера для того, чтобы попасть на прием к одному из самых уважаемых людей столицы, было мало, но тут на помощь Николе пришла другая случайность. Хороший друг Пьера, который также был приглашен, по счастливому стечению обстоятельств, (к сожалению молодого человека, счастливому не для него самого, а для Ришара), оказался болен незадолго до назначенного дня и согласился отдать свое пригласительное письмо.

Письма оказались неименными и потому, пусть и не без проблем, Николя все же смог попасть на вечер к Нише. Без помощи Ковача и тут не обошлось. Незнакомца, хоть даже тот пришел с приглашением, вряд ли бы пустили без поручительства чиновничьего сына.

Когда мобиль с компанией Пьера, им самим и Николей прибыл на место, открывшийся из окна вид поразил Ришара ни меньше, чем тот, который он увидел по прибытие в столицу. Ему не терпелось как можно скорее покинуть просторный салон, чтобы разглядеть особняк князя во всех деталях. Как только транспорт остановился, художник первым покинул его, сумев, наконец, осуществить задуманное.

Пока друзья Пьера о чем-то увлеченно рассуждали, а сам молодой человек обсуждал с шофером, куда и во сколько тот должен подъехать, Ришар смотрел.

Картина перед ним действительно открылась потрясающая. Николя живо представил, как будет наносить на холст все то богатство деталей, что представляло из себя поместье четы Нише. Тот будто бы был отражением, квинтэссенцией столичного образа.

Массивный, даже монструозный, настолько большой, что его попросту невозможно было осмотреть, не вертя головой, хотя ворота, у которых высадились Ришар и компания, находились на почтительном расстоянии от особняка. Излишне вычурный, в чем-то даже безвкусный, вызывающе перегруженный деталями, но от того не менее целостный.

Тут, как и в столице, не было места утонченной изящности. Грубость и чопорность форм создавали удивительный облик строения военной эпохи, которая длилась вот уже несколько добрых десятков лет. Колосс милитаризма.

Николя быстро окинул окружение взглядом, профессионально выделив для себя точки, наиболее удобные для полного обзора на особняк. Особенно его заинтересовал заросший зеленью холм к юго-западу от поместья. Удивительное дело, тот холм не был занят ни одним сооружением и представлял собой клочок нетронутой природы. Должно быть, один из парков, не так уж и часто встречаемых в Ля-Дивуаре.

Столица в принципе была не щедра на зелень. Для самой урбанизированной территории государства иначе и быть не могло. За те две недели, что Ришар провел здесь это первый увиденный парк. И его не удивит, если этот зеленый холм окажется частью земель Нише, государство уже давно бы определило под застройку такое хорошее место.

Увлекшись созерцанием, художник чуть было не упустил момент, когда его спутники направились к парадной. Полный предвкушения он последовал за ними.

Каждого гостя в имении принимали как члена императорской семьи в какой-нибудь Мибии. От столь пышных приветствий Ришар был смущен так сильно, что не на шутку растерялся, чуть не потеряв из виду Пьера с компанией. Они зашли первыми, пока провинциальный художник увлеченно рассматривал барельефы у парадной.

- Ох, какие люди, Граф Шерерд собственной персоной! – восторженно пробасил кто-то над самым ухом.

- Прощу прощения.

Николя было обернулся, чтобы сказать, что незнакомец обознался, но лишь успел увидеть, как грузный толстяк, футов 7 высотой, не меньше, уже лобызается в щеки, по восточной традиции, с тем самым графом Шерердом, судя по всему. Они оба были рады друг друга видеть.

Обознался тут только Ришар. Такая оплошность смутила его ещё больше. Повезло хотя бы в том, что в такой суете никто не обратил на него внимания.

Николя впервые вышел в большой свет столицы. Гуляния в его родном имении, да и вечера в студенческие годы не шли с происходящим тут ни в какое сравнение. Возможно, дело было в том, что Ришар умудрился попасть на вечер, устроенный именем целого князя, но на этот счет он не обольщался. Столица такая сама по себе.

Жизнь здесь текла своим, бесконечно суматошным чередом. За ней было трудно угнаться и еще труднее влиться. А такой шанс. Шанс стать не просто частью столичного общества, а высшего его слоя, выпадает только раз в жизни. Его нельзя, попросту кощунственно, упускать.

Николя нервно поправил галстук-бабочку и пригладил полы пиджака, такого же дешёвого, как и весь его костюм. Его лучший костюм. На самом деле вся эта одежда стоила немалых денег, но сейчас… смотрелась откровенно невзрачно. Мужчина одернул себя.

Какая кому разница? Даже нищий беженец из страны настолько отсталой, что ее жители еды себе позволить не могут, в состоянии стать чем-то великим. Что уж и говорить, про него, самого Николю Ришара, который мало того, что сам по себе весьма непрост, так еще и, уже на данный момент, чего-то, да достиг. Приободрившись таким образом, художник, настолько гордой походкой, насколько только умел, направился в залу.

***

Внутренние помещения особняка оказались под стать его внешнему убранству. Богато украшенные комнаты казались настолько огромны, что в них запросто можно было потеряться. В каждой из них вполне поместился бы броневой паропоезд с парой вагонов, а в некоторых, особенно великанских, и полноценный эсминец.

Как, например, в этом зале, который Николя только что обнаружил после недолгих блужданий. Огромное помещение в своем величии напоминало древнюю гладиаторскую арену. Вдоль стен в два ряда расположились балконы, поддерживаемые изысканными колоннами. На каждом из них можно было бы с комфортом разместить по небольшому селу.

С потолка, украшенного сложнейшей мозаикой, настолько высокого, что создавалось ощущения бесконечного простора, спускались многочисленные люстры на золотых цепях. Они были изготовлены из горного хрусталя и доработаны многочисленными линзами, от чего освещение было особенно ярким, а его цвет естественным, неотличимым от солнечного. Сколько Николя не пытался, разглядеть трубки для подачи газа в местные светила он не смог.

Вся зала была выполнена в мягких зеленых тонах, что, наряду с многочисленными природными узорами и настоящими растениями, приводило к необычному умиротворяющему эффекту. Николя чувствовал себя так, будто бы внезапно очутился на прогулке в родном саду. Не хватало только запаха еще влажной от дождя земли.

Общее впечатление портили только многочисленные гости. Бесчисленные господа и дамы, такие благородные, но, одновременно с этим, наполняющие пространство вокруг себя ненужной суетой так же, как и самые обычные люди. Суетой, совершенно чуждой этому месту.

Именно здесь, по заверениям Пьера, должна была проходить большая часть вечера. Прочувствовав атмосферу места, Николя искренне не понимал, почему бал было решено организовать в Зеленой зале, но ничего иного, кроме как, смириться с выбором хозяев, он предпринять не мог.

Теперь же оставалось лишь найти своего приятеля. К счастью, больших сложностей это вызвать не должно.

- А вот и Николя! – раздался откуда-то знакомый голос.

Как и ожидалось. Мужчина смог найти призывно поднявшего руку Пьера почти сразу.

- Мы тебя уже заждались, мой друг. Думали, заплутал, уйдя вслед за эфемерной нитью вдохновения, которую, должно быть, видят только люди искусства.

Друзья Ковача одобрительно загалдели, завлекая Николю в свой круг. Кто-то даже похлопал его по спине.

- От меня не укрылось, как внимательно ты тут все осматриваешь, прямо-таки, в каждый угол заглядываешь, - продолжал тем временем Пьер.

- Надеюсь, я не мог вызвать этим немилость хозяина дома, - сказал Ришар как можно более спокойно, хотя внутри все похолодело.

Мужчина вдруг резко осознал то, как выглядит со стороны его увлеченность каждой мелочью этого места.

- Да не беспокойся ты. Это место для того и создано, что бы им любоваться,- поспешил успокоить его Пьер. - Нравится, да?

- Я обескуражен. Впервые вижу нечто подобное.

- А то. Это тебе не какой-нибудь фронтир. Это… столица! – выдал Жерард с таким видом, будто бы все это имение принадлежит ему, многозначительно при этом сотрясая воздух пальцем, вытянутым вверх.

Жерард Депар был лучшим другом Пьера и выглядел ему под стать: такой-то же невысокий, чуть выше Ковача, полноватый молодой мужчина с пучком непослушных черных кудрей. Они были так похожи, что Николя даже удивился, когда узнал, что между ними нет ни малейшего родства. Однако, отсутствие оного не мешало им быть настоящими братьями. Даже характер у них был один на двоих, как и взгляд на жизнь.

Николя им обоим симпатизировал и был рад, что, впервые начав покорять столицу, встретился именно с этой парочкой. Непосредственные в общении и открытые молодые люди. Именно такие и были нужны ему, чтобы начать свое восхождение наверх, к заветной мечте.

Остальные друзья Пьера, в большинстве своем, были людьми не плохими, но излишне высокомерными, как по отношению к приезжим, так уж точно. Потому с ними отношения у Ришара как-то сразу не задались, хоть и до конфликтов не доходило, по большей части. Если б не их общий друг – Пьер, они бы никогда даже не посмотрели в сторону провинциального художника. Николя это понимал, и от этого осознания ему было тошно.

***

Вечер тем временем набирал обороты. Как паровоз с раскалённой до красна печью, все быстрее разгоняя свои шестерёнки, он становился с каждым мгновением насыщеннее и целостнее. Гостей становилось все больше, наряды разнообразней, а украшения дороже.

Откуда-то заиграла приятная музыка, не мешая разговорам, а будто бы помогая тем перестроиться на более мирный лад. Помогала скверно, главной темой для обсуждения так и осталась военная компания, вошедшая, вдруг, в очередную активную фазу.

Княгиня Нише, и до того споро перемещающаяся между группками гостей, стала действовать еще активнее. Где оживляя затихшие кружки, а где и успокаивая слишком шумные обсуждения. Нередко, мягко привлекая гостей из одних групп в другие, рисовала, ей одной ведомый, узор на холсте гигантского зала. При этом управляла вечером она столь непринуждённо и аккуратно, что ни у кого даже в мыслях не было ей перечить.

Элизе Нише хватало пары слов, иногда даже пары мимолетных жестов, чтобы гость сам захотел переместиться так, как она считала нужным. Наблюдая за ней, Николя искренне удивлялся такому мастерству управления вечером.

Она была подобна матерому дирижеру, который безошибочно определяет слабые места своего оркестра и моментально поправляет сбившегося музыканта. Настолько быстро, что слушатель, при всем желании, не найдет ошибки.

Это ее вечер.

Пусть организовано все было от лица главы семейства, сам он сейчас даже не находился в столице. Несмотря на свой дворянский титул, господин Родриг Нише предпочел мирной жизни военную карьеру. Весьма успешную, между прочим. И будучи человеком военным не мог не участвовать в начавшихся боевых действиях.

Конечно, его высокое положение, как в армии, так и в светском обществе, давало ему немалую свободу выбора, но сам он от службы и вероятных подвигов никогда не уклонялся. Более того, по собственной воле направился в самую горячую точку конфликта, на северный фронт.

Все это Николя узнал от Пьера незадолго до начала вечера и, без лукавства, преисполнился к графу уважением. Позволять почти незнакомцам веселиться и наслаждаться жизнью в собственном доме и при этом защищать их же, будучи на фронте без малейших удобств. Удивительный человек.

Действительно ли он был настолько идейным патриотом или попросту терпеть не мог все эти балы? Ришар усмехнулся собственным мыслям, продолжая смотреть за перемещениями княгини.

Странные все же существа – люди. Госпожа Нише носила фамилию своего мужа и обладала титулом, равным ему, но люди все равно куда охотнее шли именно на вечера, организованные именем главы семейства. Вызвано это было тем, что Элиза Нише, в отличие от своего мужа, получила титул по праву замужества, и потому он считался менее значимым, чем причисленный по праву рождения.

- Ник, а ты что об этом думаешь?

Внезапный вопрос Пьера вырвал Николя из задумчивости. Он внезапно осознал, что последние несколько минут не слушал собеседников, погрузившись в пространные размышления.

Пытаясь скрыть отсутствие понимания о теме разговора, Ришар решил произнести универсальное:

- Могло быть и лучше.

- Да что тут думать, ну конечно, конечно могло, - сказал, словно выплюнул, Грант, - Если б этот выскочка не медлил, давно бы уже закончилась и эта чертова война, и сами лакрийцы в придачу.

Лицо его было красивым, с аристократическими чертами, но выражение крайней брезгливости по отношению ко всему миру покидало его столь редко, что общее впечатление о самом Гранте, несмотря на природную красоту, уже с первого взгляда складывалось не самое положительные. И это мягко сказано.

Из всех друзей Ковача, он единственный открыто выражал свою неприязнь к Николе и нередко пытался вывести его на конфликт. Поначалу вражда была односторонней, но художник, вспыльчивый по своей натуре, быстро принял правила игры и сам нередко провоцировал брюзгу.

Если бы не Пьер, дело уже давно дошло бы если не до дуэли, то до драки точно. Его же стараниями, антагонисты поддерживали шаткий нейтралитет, чаще всего попросту игнорируя друг друга.

Сейчас же Грант, судя по всему, был на взводе и потому не смог не ответить на реплику Ришара.

- Друг мой, неужели ты считаешь, что смог бы справиться лучше Делара Партье? И что бы ты сделал на его месте? – приобняв Гранта, заговорщицки шепнул Ибрам, настолько громко, насколько это вообще возможно, так, чтобы слышали все.

Ибрам был главным повесой и кутилой их небольшой компании, и, по совместительству, наиболее близким другом Гранта. Только он мог так откровенно шутить над ним и не попадать при этом в не милость.

- Ну я… Я бы.

Все, кроме Николя, заулыбались, наблюдая за напряженной работай мысли ворчливого друга.

- Не утруждай себя, дорогой Грант,- прервал его метания Ибрам. - Ты бы не смог сделать ничего, как и обсуждаемая нами персона, даже будь твой план гениальнейшим из всех возможных. Понимаешь, Партье - лишь генерал. Целый генерал! Но одновременно с этим - «лишь».

- Не понимаю, к чему ты ведешь.

- Он ведет к тому, - не удержался от комментария Николя, понявший предмет спора, - что генерал – не Маршал. Он хоть и стоит над многими, но и сам при этом лишь выполняет приказы. А план Великого и Несменного, может быть далеко за гранью нашего понимания. Не мудрено, что ты критикуешь исполнителя его воли, а не самого…

На этих словах Николя многозначительно поднял палец вверх, как незадолго до этого Жерард.

Дело было в том, что сейчас, насколько мог знать Николя, на северо-западном фронте представилась наилучшая возможность для контратаки на Лакрию. Враг бросил большую часть своих сил на северное направление в надежде продавить границу одним сокрушительным ударом, но завяз, едва оставив позади пограничный форт, и не успевал сменить позиции.

Перед командованием встал сложный выбор. С одной стороны у союзных войск под началом Делара Партье появилась прекрасная возможность атаковать практически беззащитное направление, рискуя при этом допустить большие потери, а то и прорыв на северном фронте. С другой стороны, он мог направить свои войска на поддержку генерала Нише, того самого в особняке которого сейчас шёл спор, но упустить наилучший шанс для контратаки.

Генерал Партье, к недоумению многих, не выбрал ни один из этих вариантов, приказав своим подчиненным расквартировываться в местечке Рушгерс, небольшом прибрежном поселении, на одинаковом отдалении от которого были оба фронта.

По последним сведениям причиной остановки был отдых. Больше никаких новостей, за прошедшие с тех пор три дня, не было, что и вызывало нездоровое брожение в умах граждан. Особенно у тех, кто и без того не был доволен Деларом Партье, которого за глаза называли – генерал-нищий.

Ришар же, в свою очередь, считал его величайшим полководцем современности, и такое отношение к своему кумиру, там более со стороны этого брюзги, стерпеть не мог.

-Смеешь оспаривать решения самого Маршала? – продолжил Николя.

- А ты, стало быть, ЕГО волю знаешь, да? – Грант все больше распалялся.

Ришар лишь усмехнулся. Была то действительно идея Маршала и его штаб-генералов, или все же самого Партье, он понятия не имел. Однако, ответить и без того было что.

- Как видишь, командование до сих пор с происходящим ничего не сделало, значит все согласованно. И, как следствие, все идет по плану, каким бы он не был.

- Ага, как же, - протянул оппонент уже не так уверенно.

- К тому же, Грант, это попросту невежливо. Не забывай, в чьем доме мы находимся. Господин Нише уважает своего наставника и боевого товарища, генерала Партье, не меньше, чем Маршала, да не услышит Несменный мои слова. И если для тебя ничего не значит воля нашего правителя, то не оскорбляй хотя бы хозяина дома, в котором тебя приняли.

- Да как ты смеешь! - не заставил себя ждать Грант, - Я ни в коем случае не хочу оскорбить их выбор, но… - явно опасаясь лишних ушей и жалея о том, что вообще такое говорит, следующую фразу он произнёс гораздо тише, - Они ведь тоже могут ошибаться…

Грант воровато оглянулся, чувствуя себя крайне некомфортно. Все замолчали, напряженно ожидая продолжения. Говорить так было очень опасно и даже то, что они просто слушают его, делает их соучастниками.

Гранту же, судя по всему, было уже плевать, он бы готов на все, лишь бы отстоять свою точку зрения. Довольно популярную, но, как ни странно, имеющую в их кружке всего одного единомышленника в его собственном лице.

Убедившись, что никто лишний его не услышал, Грант продолжить:

- И вообще! Кто такой этот Партье? Он же никто. Да простит меня Несменный, он же даже на дворянский титул соизволил согласиться только после того, как Маршал лично отменил для него титульную подать. Немыслимо! Выскочка. А хотя, что тут говорить, ведь…

Он резко оборвал себя, пытаясь сохранить последние крохи достоинства. При этом Николя во взгляде Гранта, направленном на него, без труда прочел красноречивое: «Ты тоже». На брюзгливом лице на мгновение заиграла гадкая ухмылка. Какой же все-таки мерзкий человек. Пусть прямого оскорбления не было, менее униженным Ришар от этого себя не чувствовал.

Грант был из той категории Ля-Дивуарцев, которая не считала за людей ни то что приезжих, но даже тех, кто просто ниже титулом. Ришар был виконтом, деятелем искусства, обладателем едва не разорившегося, но все же, личного имения, которое вытащил из долгов сам, однако любые достижения, как самого художника, так и его рода, для таких людей были не более чем пустым звуком.

Они привыкли ни во что не ставить людей ниже себя. А считали ниже себя они почти всех. Виконтство Николи все же давало ему небольшую защиту, заставляя Гранта, по крайней мере, хотя бы частично держать себя в руках, но омерзительным его общество от того быть не переставало.

Никакого желания продолжать этот пустой диалог не было. Любые доводы Николя этот брюзга пропустит мимо ушей, раз за разом переводя тему на знатность фамилии, ранг титула, малую родину или еще черт знает что. Самодур, не видящий дальше собственного носа.

Спор с ним действительно казался бессмысленным, тем более в таком месте, но и оставлять последнее слово за оппонентом не хотелось. Потому единственным выходом было отступить, хоть и не признавая свое поражение:

- Делар Партье гениальнейший полководец, кто бы что не говорил.

Поставил точку в этой буффонаде Николя.

-Совершенно верно, молодой человек.

Неожиданные слова поддержки приятного звонкого голоса, раздавшегося из-за спины Ришара, удивили не только его. Никто из компании не заметил появления госпожи Нише. Она учтиво поддержала случайно услышанное окончание диалога и в то же время отразила свое нежелание подслушивать его.

Хозяйка поместья была уже немолодой, но лицо ее все еще излучало женственную красоту. Качественный макияж скрывал немногочисленные следы времени. Однако, красота княгини заключалась не в ее внешней привлекательности.

Ее образ, лишенный какой-либо вульгарности, как это часто бывает у женщин ее возраста, отлично сочетался с атмосферой залы. Николя с удивлением заметил, что она, в отличие от всех заполнивших помещение господ, не кажется чуждой этому месту.

До Ришара вдруг дошло осознание того, какую мозаику из гостей составляла княгиня. Она не могла спасти свой дом от осквернения, но всеми силами уменьшала возможный ущерб. Мужчине ясно представился образ матери-хранительницы леса, неустанно защищающей свою уютную рощицу от посягательств гостей. Изумрудное платье и аккуратная шляпка с живым цветком только усиливали ассоциацию.

Излишне оживившееся обсуждение компании привлекло внимание Элизы Нише и она, не способная сопротивляться своей сути, направилась восстанавливать хрупкое равновесие вечера. Обычно, одного ее приближения было достаточно, чтобы спорщики прекратили перепалку, в этот раз все закончилось даже раньше, к пущей радости княгини.

- Господин Партье частый гость в нашем доме, и, уверяю вас, он не только гениальный полководец, но и прекраснейший человек, - продолжила тем временем Элиза Нише, улыбнувшись той дружелюбной улыбкой, которую благородные дамы отрабатывают годами общения в высшем обществе, после чего сокрушенно покачала головой. – Ах, Делар всегда говорит о том, что ему нет никакого дела до чьего-либо мнения, но, думаю, такая оценка его персоны была бы очень приятна нашему с мужем дорогому другу. Злые языки говорят о нем слишком много лжи, и я рада, что есть люди столь высоко оценивающие генерала.

Ее взгляд слегка похолодел, самую малость, но достаточно, чтобы поймавший его Грант стушевался. При этом княгиня продолжала приветливо улыбаться.

- Прошу меня извинить, должно быть, мои слова были неверно интерпретированы, - пошёл на попятную брюзга. – Я не хотел каким-либо образом принизить несомненные заслуги генерала Парье. Я всего лишь не мог взять в толк, по какой причине он медлит в такой ответственный момент, но после доводов моих друзей стал уверен, у него есть на то причины.

- Совершенно с вами солидарна. Причины на то действительно есть.

Закончив с Грантом, она более внимательно посмотрела на Николю, чуть склонив голову набок. Оппонент, обрадованный пропажей интереса к своей персоне, незаметно выдохнул, бросив злой взгляд на него же. Что-то для себя отметив, княгиня спросила, добавив в голос немного растерянности:

- Извините, кажется, мне раньше не доводилось с вами видеться? Я Элиза Нише – скромный смотритель этого вечера.

«Неужели она лично знает каждого гостя?» - только и успел подумать замешкавшийся Николя, когда Пьер перехватил инициативу в свои руки:

- Позвольте представить, Николя Ришар, виконт Элеймский - торжественно произнес он. – Талантливейший художник, госпожа, и благородный дворянин. Вы действительно не могли видеть его ранее. Он лишь недавно приехал в столицу и еще только вливается в местную неспокойную жизнь, чему я всеми своими силами, несомненно, способствую.

Представив друга, Пьер Ковач незаметно подтолкнул Ришара к княгине, хитро улыбнувшись.

Николя учтиво поклонился и изобразил поцелуй над пухлой рукой Элизы Нише, протянутой в тот же момент, когда он сделал шаг в ее сторону. По нормам приличия было принято целовать руки благородным дамам, но, по тем же нормам, мужчины могли касаться губами только своей избранницы.

- Госпожа Нише, в первую очередь, позвольте поблагодарить вас за теплый прием, - начал Ришар, выпрямляясь. – Мне впервые посчастливилось побывать на столь прекрасном балу. А очарование всего этого места… оно может сравниться, разве что, с вашим собственным.

- Ох, ну что вы. К вашему сведению, на меня уже давно не действует мужское обаяние, - произнесла она с чуть заметным, скорее даже шуточным укором, но по ожившей улыбке было видно, что комплимент ей понравился.

- Прошу меня простить, я не хотел показаться вам пустословным льстецом и всего лишь сказал то, что думаю.

Николя сделал легкий поклон головой. При этом весь вид его и тон голоса не позволяли и на секунду усомниться в искренности слов художника.

- Что ж, в таком случае, я действительно польщена.

Взгляд княгини окончательно потеплел и от кусочков льда, поселившимся в ее глазах после разговора с Грантом, не осталось и следа.

Поняв, что лучшего шанса может уже и не представится, Николя решил пойти ва-банк. Неожиданное волнение захлестнуло его, но нельзя было давать чувствам волю. Волевым усилием он погасил зарождающуюся панику. От того, как он сейчас все преподнесет, зависит очень многое.

Его душевные метания не продлились и секунды реального времени. Вернув княгине улыбку, Николя с замиранием сердца выдал:

- Госпожа Нише, не могу отказать себе в удовольствии сделать для вас небольшой подарок. Я вижу, что искусство не чуждо вам и хотел бы подарить вам одну из своих картин на выбор. Имею наглость пригласить вас на выставку моих работ, которая состоится в ближайшие несколько дней. Уверяю, вы будете вольны выбрать любую из представленных там картин.

К счастью Ришара, предложение ее действительно заинтересовала, но на лице вместе с интересом прослеживалось сомнение. Конечно! Ведь ей предлагают кота в мешке. Пойдя на выставку, оказавшуюся провалом, она не очернит себя, однако даже потерянное впустую время будет значительной платой за недальновидный выбор. Ей явно не хотелось рисковать.

- У моего дорогого друга просто превосходная техника. Даже я, не слишком причастный к высоким искусствам был поражен его работами. Вам обязательно стоит ознакомиться с ними, - поддержал Пьер, тоже видя замешательство княгини.

Рекомендация друга, теперь действительно – друга, подействовала. Пьер решил помочь, несмотря на то, что его поручительство могло навредить и репутации самого молодого человека и репутации его семьи.

- Знаете, очень заманчивое предложение, но у меня так много дел... Николя, не уверена, что получится выбраться на вашу выставку, но мне определённо этого хочется.

Осталось только довести дело до конца.

- Ради вас, княгиня, я мог бы немного подкорректировать дату. Наверняка есть день, наиболее удобный для вас. Все будет организовано на высшем уровне.

Николя точно знал, что у княгини каждый день был «удобным». Она жила на деньги мужа и обладала колоссальным запасом свободного времени, которое тратила преимущественно в стенах собственного жилища. Нередко ходила на вечера знатных господ или устраивала свои, также посещала театр, музыкальные выступления и, самое главное, художественные выставки.

О всех мероприятиях, которые она не могла сместить в своем расписании, было заранее известно, и в ближайшие пару недель ничего подобного не предвидится. Разве что у нее могли быть планы на чаепитие с подругами или что-либо еще в подобном ключе, но уж точно не на каждый день недели.

Все это, однако, не мешало сослаться княгине на внезапные «дела», поэтому ничего более не осталось, как, затаив дыхание, ждать ее ответа.

- Даже так?! – воскликнула она на такое заявление, - Что ж, я на самом деле буду свободна в эту среду. Но, Николя, послушайте. Право, не стоит ради меня смещать дату выставки.

- Нет, нет, нет. Решено. Приглашаю вас в эту среду.

- Кажется, вы не оставили мне выбора, - она усмехнулась. – Остаётся только поблагодарить вас за предложение. Теперь я просто обязана взглянуть на ваши работы.

***

Когда княгиня удалилась, Николя не смог сдержать рвущееся наружу ликование. На лицо сама собой наползла самодовольная улыбка. Да. Да. Да! ДА! Он сделал это.

Дерзко, самонадеянно, глупо, недальновидно - как только Николя не корил себя за то, что начал этот разговор. Он буквально прошелся по лезвию ножа. Один неверный шаг и княгиня уже никогда больше даже не посмотрела бы в его сторону. Каким-то чудом все сработало.

«Чудом, и природным обаянием», - дополнил сам себя Николя.

Конечно, Элиза Нише не была единственным вариантом, изначально Николя даже не рассчитывал на такой уровень. Тот, кто ставит все на единственный лот, обречен на провал. Опытный игрок же всегда распределяет ставки по нескольким позициям. Ришар был опытным, но ставка на княжну, определенно, была самой дорогой в его жизни.

План был прост и заключался в привлечении значимой фигуры столицы к участию в выставке Николи. Ее появление в свою очередь должно было повлечь за собой появление господ поскромнее. А те уже, если повезет, привлекут еще больше людей.

Для исполнения задуманного вполне подошел бы какой-нибудь граф или не последний чиновник, но княжна. Княжна– это совершенно другое дело. Невероятная удача. С ней возможная аудитория, их влияние и размер кошельков возрастут в разы.

Николя не таил беспочвенных надеж по поводу того, что всего одной намечающейся выставки будет достаточно, чтобы пробиться наверх. Но стоит лишь начать. А первый шаг, как известно, не только самый трудный, но и самый важный.

На этом план не заканчивался. Передача княгине картины в дар так же сыграет Ришару на руку. Человек, чьими работами столь значимая персона не просто интересуется, но ещё и украшает собственное жилище чего-то да стоит.

Конечно, ничто не мешает госпоже Нише просто поставить подарок в укромный уголок, в котором его никто никогда не найдет. Николя был готов и к такому варианту развития событий и вразрез его планам он не шел. Куда Нише поставят картину, всем будет все равно, как и самому художнику. Достаточно самого факта того, что она у них есть.

Задумка Николи Ришара была проста и вполне очевидна. Он это понимал. Понимал он и то, что от княгини не укрылись его истинные намерения. Зарвавшегося художника спасла только его уверенность. Эта уверенность передалась и Элизе Нише.

Оба они понимали, что если ни он, ни его работы ничего не стоят, то Николю уже ничего не спасет, но если он сможет себя показать, а Ришар был уверен, что сможет всех поразить, то тогда… Тогда и он и она приобрету в лице друг друга отличное вложение в будущее плодотворное сотрудничество. Княгиня Нише удалялась от компании не менее довольная итогами разговора.

- Ну что, Ник, поздравляю тебя с успешной сделкой, - хлопнул Ришара по плечу Пьер. – Не подведи нас.

Жирард одобрительно кивнул, Ибрам не менее одобрительно хмыкнул. Грант на такое закатил глаза и, приоткрыв рот, покачал головой, показывая всем, что он обо всем произошедшем думает. От него Николя другого и не ожидал. Молчавший до этого Август промолчал и в этот раз. Он вообще редко вступал в диалог и проявлял эмоции, по крайней мере, пока не выпьет.

- А теперь! – привлек всеобщее внимание повеса Ибрам, потирая руки. –Предлагаю не пренебрегать мудрым советом госпожи Нише и приступить к самой приятной части бала. Ни к чему все эти пустые обсуждения военной компании и политиканство. Это вводит меня в смертную скуку. А скука – совсем не то, что ожидаешь в столь прекрасный вечер.

Госпожа Нише действительно посоветовала гостям отвлечься от войны и обсудить нечто куда более возвышенное, намекая о скором начале танцев и выборе партнёрш, когда уже собиралась отходить от группы Пьера.

Ибрам тем временем прислушался к чему-то слышимому лишь ему и, осклабившись, продолжил:

- Вот, кажется и музыка уже заиграла какая-то, - он неопределенно покрутил рукой, - романтичная. Ну же, друзья.

И действительно, многочисленные гости стали расступаться, освобождая центр залы для танцев. Никто из компании не стал отказывается от столь заманчивого предложения, дружно поддержав повесу.

Даже Грант сменил выражение своего лица на менее брюзгливое, что, в его случае, означало высшую степень удовольствия. Женское общество вообще было единственным, что повышало ему настроение. Как он сам любил говорить: «У меня есть только две слабости: девушки и их красивые подруги».

Не кривя душой, Николя признавал, что уж в чем-чем, но в этом своего оппонента он полностью поддерживает.

***

Танцы действительно оказались самой приятной частью вечера, и, как ни странно, продуктивной. В процессе балла шло постоянное перераспределение партнеров и партнерш. Николя смог подобрать для себя несколько подходящий вариантов и даже назначить пару свиданий польщенным дамам.

Во время немногочисленных пауз Пьер знакомил художника с многочисленными господами, значимыми и не очень. Каждый без исключения получал приглашение на выставку, а услышав о том, что на ней будет княжна, даже обещался прийти. Аудитория росла, вместе с ней и уверенность художника в успехе всего мероприятия.

Всюду незримым, хоть и вполне материальным, духом-хранителем Николю сопровождал Пьер. Перед всеми представлял, помогал правильно начать разговор, подсказывал, на кого не стоит трать много времени, а к кому вообще лучше не подходить. Его снисходительный тон и покровительственные нотки нередко раздражали. Ришару стоило труда, чтобы не поджать уголки губ или не закатить глаза на особенно очевидные советы друга, но одновременно с этим он понимал: сейчас это необходимо.

Столичные правила приличия в чем то были близки провинциальным, в чем-то диаметрально противоположными, где-то и вовсе ни на что не похожими, четко прослеживалось лишь одно. В Ля-Дивуаре не было той скованности, к которой Николя уже давно привык в своем окружении. Люди здесь намного живее и свободнее выражали свои мысли и эмоции. Многие правила и вовсе применялись лишь единожды за все время знакомства.

Столичные жители не любили долгих витиеватых фраз и бесполезных украшательств. Они говорили так же быстро как и жили. Как жила вся столица, каждую секунду прогоняя через себя сотни, тысячи людских душ. Неутомимое сердце страны не могло стерпеть нерасторопности, так любимой провинциальной аристократией и не менее провинциальными горожанами.

В таких условиях помощь нового друга, даже не всегда уместная, была просто необходима. Николя далеко не единственный, кто приехал покорять столицу. Ежедневно она пережевывает и выплевывает тех, кто не смог смириться с ее спешкой, не успел влиться в этот стремительный поток.

Большинство приезжих не могут добиться ничего. Новая жизнь увлекает их, заставляет забыть, зачем они здесь, вытягивает из кармана все деньги, а из тела - всю душу, не оставляя ничего, кроме пустой оболочки без средств к существованию. Лишь единицы добиваются успеха, и Николя был просто обязан оказаться в их числе.

- А это Элиза Роуз – тезка нашей дорогой княгини и, по совместительству, безземельная виконтесса. Правда, в Ля-Дивуаре это не что-то из ряда вон, как ты уже понял. Конкретно эта особа принадлежит к весьма богатому роду, которому земля и не нужна. Семейный бизнес, видишь ли. И весьма успешный. Советую к ней тоже присмотреться, - представил Пьер очередную пышногрудую девушку в старомодном, но от того не менее элегантном корсете.

Она стояла на достаточно почтительном расстоянии, чтобы не слышать собственную характеристику, а мужчина тем временем, закончив с основной частью, заговорщицким шепотом добавил, приложив руку ко рту:

- Говорят, ей нравятся мужчины погрубее. Так что имей в виду, - конец фразы утонул в сдавленном хихиканье.

- Хороший выбор, а сам что думаешь?

- Если честно, полновата для меня. Я люблю девушек постройнее. Нет ничего лучше, чем белеющие нежные ключицы, - мечтательно произнес Пьер.

- Возможно… - что на такое ответить, Николя не знал, да и мысли его сейчас были совершенно о другом.

- О, а это Анна Тюрн, - перешел к представлению очередной девушки Ковач, поняв, что Николя не разделяет его любовь к ключицам, - тоже весьма перспективная особа.

Так и проходил вечер, элегантные танцы сменялись праздными разговорами, а разговоры опять танцами. По краям залы рассаживались те, кому такое времяпрепровождение было не очень интересно. Преимущественно, это были господа и дамы старшего поколения. Специально для таких гостей были расставлены столы, за которыми устраивались всевозможные игрища. В ход шли шахматы, карты, кости и что-то совсем уж экзотические.

Николе стало интересно, и он решил понаблюдать за одной из таких игр, но ничего не понял. Расспрашивать о правилах и смысле сейчас было не лучшее время, и художник предпочел вернуться к танцевальной части залы, но на заметку подобное развлечение все же взял.

Конечно, за столами и ели. Всевозможных яств было не меньше чем гостей, а скорее даже больше. Нише явно не собиралась морить людей голодом, да и простой сытостью ограничиваться не собиралась, но ели гости все же неохотно. Сейчас было не время. Никто не захочет тратить время на такие плотские удовольствия, пока его друзья развлекают себя танцами и играми. А вот позже, когда все навеселятся, как следует, подойдет черед яств.

И момента этого осталось ждать не так уж и долго. Танцевальных пар становилось все меньше, за столами продолжали сидеть только самые отчаянные игроки, а некоторые гости уже и вовсе покинули залу, поблагодарив хозяйку за прекрасный вечер. Николя тоже порядком утомился и планировал отметить последнее па чем-то особенным. Или точнее кем-то.

- Пьер, а не мог бы ты мне сказать что-нибудь об ЭТОЙ прелестнице?

Назвав девушку так, Николя значительно преуменьшил действительное положение дел. Ее лицо, стан, манеры и умение держать себя были… неописуемы, другое слово Николя подобрать не смог. Идеал. Абсолют! Она выделялась на общем фоне так, как выделялся бы прекрасный лебедь, решившим почтить своим присутствием воробьиное гнездо.

Подобному сравнению способствовало и одеяние девушки. Ослепительно белое платье, украшенное прозрачными ограненными камнями, очаровательно струилось по телу, как чистейшая вода. Достигая бедер, оно срывалось горным водопадом и покрывало собой уже пол. Особый материал не пачкался и потому, даже в таких условиях, сохранял свой лоск.

Лицо невероятной особы вопреки ожиданиям не выражало презрительную надменность. Ее губы были тронуты в нежной улыбке, способной растопить лед обоих полюсов, а в глазах плескались искорки нескрываемого веселья. Девушка откровенно наслаждалась удачным вечером и повышенным вниманием к себе, как мужским, так и женским. Невероятно красивая и… неприлично богатая.

Николя заметил ее уже давно, и на протяжении всего вечера видела, как господа всех титулов, званий и чинов пытались пригласить ее на танец. Каждого неминуемо ждал вежливый отказ, столь остроумный, что обижаться никто из неудавшихся кавалеров даже не мог подумать.

Определённо, из всех, кого Ришару довелось увидеть на сегодняшнем балу, она достойна наибольшего внимания. Ее имя, да и что уж там, привычную краткую характеристику от друга, несколько опошленную, но от того не менее интересную, хотелось узнать так, как никогда раньше. Пьер, тем не менее, упорно не замечал такую примечательную девушку и, будто бы специально, не обронил по ее поводу не слова. Каков подлец!

Не выдержав, Николя все же спросил о ней сам. Спросил как можно более безразлично, чтобы не выдать своего интереса. На что Ковач только снисходительно покачал головой и, с таким видом, словно он ждал этот вопрос весь вечер, выдал:

- Эх, Николя-Николя, право, даже не знаю, стоит ли рушить твои надежды.

- С чего бы это им рушиться?

- Видишь ли, ты замахнулся на слишком крупную рыбку. Ее зовут Эн Гинуар и она дочь человека, влияние, статус и возможности которого тебе даже не снились. Без шансов, мой друг. Без шансов.

- Замахнулся? Громко сказано. Не более, чем праздный интерес. Уж слишком выделяется, а ты о ней ни слова.

- Не так уж и сильно выделяется, на самом деле. Красива, не спорю, но, в общем и целом, такая же девушка как и все. Две руки, две ноги, как видишь. А вот ты весь вечер с нее глаз не сводишь, чем не повод тебя промариновать в томительном ожидании. - Пьер откровенно издевался, к его чести беззлобно.

- Вот же ты… - Николя и не подумал чувствовать себя оскорбленным, веселясь не меньше друга.

- Да-да, я весьма изобретателен в своем коварстве.

- Твоя взяла, признаю поражение, - улыбнулся Николя. – И все же, что можешь о ней сказать? Именно о ней, раз уж отца уже описал.

- Да в общем-то, я не соврал. Действительно ничем примечательным не выделяется, кроме неприступности, как видишь. Должно быть, потому мужчины и слетаются на нее как мотыльки на огонь,- ответил Пьер, посерьезнев. – Но в случае с ней «сгореть» можно отнюдь не фигурально. Ее отец действительно жесткий, я бы даже сказал, жестокий человек. Так что не советую обижать девушку.

- Я бы никогда не подумал.

- Кто бы сомневался, - усмехнулся Пьер и добавил, окончательно вернуть былую веселость. – Так что, рискнешь? Спорим, даст тебе самый остроумный отказ за сегодня? Думаю, твой плотоядный взгляд не только от меня не укрылся.

- Спорю на то, что сегодня я потанцую с самой красивой девушкой бала.

- По рукам?

- По рукам.

Глава 3 - Списанный

Колеса военного паропоезда мерно стучали по рельсам. Этот шум, поначалу непривычный, теперь убаюкивал, заставляя неосознанно прикрывать глаза на несколько куда более долгий срок, чем Николя изначально планировал. Каждое неосторожное моргание оканчивалось неожиданным пробуждением спустя считанные мгновения. Или часы…

Такие провалы выматывали получше бессонных ночей. Выиграть битву с микропериодами сна или скорее забытья, как ни странно, помог сон обычный. В этот раз Ришару удалось уснуть на время чуть большее, чем до этого, и уставший мозг, наконец, подал сигнал окончательного пробуждения.

Паропоезд подбросило на очередном стыке рельс, и где-то в глубине бесчисленных вагонов раздалось громоподобное:

Тревога!

Николя подскочил, как ошпаренный. Отдохнувшим он себя не чувствовал ни разу, но сна не было ни в одном глазу, которые подслеповато забегали по стенам, и полу, пока не уставились в окно. Все было спокойно и внезапный выкрик оказался не более, чем шуткой ускользающего сна.

Скверной шуткой. Но остальная часть видения заставила художника невольно улыбнуться. Как же раньше все было просто.

Спор он тогда проиграл. Предсказание Пьера, как ни странно, оказалось полностью верным. Девушка отказала ему так филигранно, как никому на том вечере. От высказанных извинений по поводу его причин хотелось провалиться под землю от стыда и одновременно валиться со смеху. Мешала последнему только противоречивость чувств.

А вот Пьеру не мешала ничуть. Таким веселым Николя его не видел еще ни разу. Он хохотал столь бессовестно, что окружающие невольно стали бросать на него недоумевающие взгляды. При этом мужчина едва сдерживался, чтобы не схватиться за живот, но все же пообещал сохранить произошедший конфуз в тайне.

«Интересно, что с ним сейчас».

Улыбка спала с лица. Хорошее воспоминание об Эн кольнуло в сердце неминуемой болью. Как же давно это было, кажется, совсем в другой жизни.

Снова ощутимо тряхнуло, заставляя окончательно забыть беззаботный сон. Вот только реальные воспоминания забываться, как Николя ни старался, не хотели и оставили после себя лишь горький привкус утраты. И без того плохое настроение окончательно скатилось в бездонную пропасть.

***

В конверте, содержание которого Николя все же смог узнать при помощи очередной сестры милосердия, оказался приказ о демобилизации. Весьма закономерный исход для безрукого солдата. И вот, теперь Николя Ришар в компании еще не менее сотни таких же калек едет в столицу.

И снова этот путь.

Насколько он мечтал попасть в Ле-Дивуар в первый раз, как ждал этого момента… настолько сейчас хотелось, чтобы паропоезд сошел с рельс, закончив уже всю эту глупую историю, в которую превратилась его жизнь. Возвращение в столицу пугало.

Какая ирония. Сердце страны пережевало и выплюнуло его так же легко, как и тех, кого он презирал. Вот только, в отличие от них, у него были все шансы. Бездарно упущенные шансы. И возвращение не сулит ничем хорошим. Второго раунда не будет, да и если бы такое было возможно, Николя бы не смог ими воспользоваться, не в таком состоянии.

Спрашивается, зачем ему тогда вообще возвращаться? Ответ был весьма тривиален: безжалостная бюрократическая машина государства попросту не оставляла выбора. Обязательная регистрация демобилизованных с последующим перераспределением уже по родным краям могла проводиться только в ряде крупных городов. Николя был приписан к северному фронту, ближайшим центром регистрации или демпунктом к которому, как на зло, оказалась столица.

Конечно, он мог покинуть вагон на любой из немногочисленных остановок: по маршруту паропоезда были рассредоточены малые демпункты, и немногие везунчики, проживающие поблизости от них, могли пройти регистрацию, не доезжая до главного центра. На этих же остановках железный монстр впускал в свое чрево новых жертв, которые по той или иной причине оказались вдали от фронта.

Сбежать-то из вагона Николя мог, вот только со стороны государства такой поступок будет расценен именно как дезертирство и повлечет за собой соответствующие карательные меры. Идея всю жизнь скрываться в лесу или эмигрировать заграницу его не прельщала, потому подобные мысли в голове даже не возникали. Впрочем, как и любые другие.

Выход из сложившейся ситуации был только один, и Николя пройдет к нему, как и всегда, с высоко поднятой головой. В конце концов, гордость – единственное, что у него сейчас осталось. Он вернётся в Ле-Дивуар и никто не посмеет заклеймить его позорными званием труса. А потом…

Потом он вернется в родное имение Ришар в Элейме и забудет все как страшный сон. Будет нежиться на берегу Крабьего моря и наслаждаться превосходным вином из собственной винокурни. На южных берегах виноград рос особенно хорошо.

Да, так он и поступит. А руки… привыкнет.

Пейзаж за окном сменился в очередной раз. Лес хвойных гигантов остался далеко позади. Лиственные деревья тоже сошли на нет, уступая место обширной полосе лесостепи.

Весна только начала вступать в свои права, отчего степь, на первый взгляд, казалась безжизненной. Только на первый. Под прошлогодней травой копошились мелкие и не очень грызуны. У небольших болотец кружили кулики. Тут и там глаз цеплялся за многочисленные, только начавшие набухать зеленые росточки. Свет предзакатного солнца придавал представшей картине какую-то особенную нежность и загадочность.

«Красиво».

Заскрипели тормоза. Паропоезд стал медленно снижать свою скорость, пока совсем не остановился. К выходам стали тянуться редкие пассажиры (большинство предпочло остаться на своих местах). Некоторые шли с небольшими котомками, бедным солдатским скарбом. Те самые счастливчики, которые уже сегодня окажутся дома. Долго ли продлится это счастье?

В противовес тихим призракам нижнего яруса, пассажиры со второго подняли нездоровый шум. На самом деле он не стихал почти весь путь, но сейчас к пьяному пению и веселому гоготу добавился топот нетвёрдых ног. Верхние могли позволить себе веселье, их служба закончена не из-за ранений.

Живые и даже почти здоровые они возвращались домой, к своим семьям. Не было среди них ни обезумевших, ни неизлечимых калек. Никто из солдат первого яруса не мог винить верхних в том, что они радуются жизни, всем им оставалось только завидовать.

Насильно ярусное разделение солдат никто не проводил. Просто лишь немногие находили в себе силы подняться и присоединиться к веселью тех, кто не успел потерять часть себя. Большинство предпочитало гнить внизу. Настоящее царство мертвых душ.

Собратья Ришара по несчастью тоже пили, но в их застольях не было ни веселых тостов, ни пьяного веселья. Пили по черному. Лишь бы забыться. И то только те, кто мог. Николя не мог. Помогать ему никто не собирался.

- Покурить что ли… – тихо прокряхтело, характерно окая, с места напротив, и уже громче добавило: - Эй, кучерявый, не хочешь со мной?

Ришар неосознанно потянулся потрогать перебинтованную голову, совершенно лысую. Ей во время взрыва, как выяснилось, тоже досталось неслабо и врачи безжалостно сбрили все кудри. Спустя секунду, чертыхнувшись, остановил бесполезное движение культи.

Сосед напротив был не менее «кучерявым». Такой же перебинтованный лысый череп. Разве что, густая черная борода осталась при случайном попутчике. Его левый глаз красовался туго скрученным валиком бинта, пропитанного кровью, правый, такой же черный, как борода, нездорово блестел.

Явный южанин сидел тихо всю дорогу и каких-либо противоречивых чувств к себе не вызывал, потому Николя не видел ничего плохого в том, чтобы согласиться:

- Почему бы и нет. Вот только выходить не хочется, да и ты, как вижу, не торопишься.

- Ха, так я тебя жду, - усмехнулся бородач. – А если здесь закурим, так нас проводницы прям так на рельсы сбросят. Причем перед драндулетом, а не за ним.

Курение в вагоне действительно не поощрялось.

- Твоя правда, - усмехнулся Николя в ответ. - Угостишь?

Своих сигарет у него не было

- Конечно.

- А поможешь?

Николя беспомощно развел болтающимися рукавами шинели.

- Без проблем.

***

Улица встретила курильщиков внезапным порывом промозглого северного ветра. Зима всеми силами пыталась сохранить свои позиции на юге, не желая уступать весне, и продолжала атаковать из своих исконных владений. Тщетно, скоро и в тайге начнется оттепель, окончательно вытеснив стужу в самые северные уголки мира. Ветер стих, так же внезапно, как и появился, позволяя Николе открыть в миг высушенные глаза.

Местом остановки оказалась окраина небольшого городка, теряющегося на фоне бесконечной степи. Хаотично раскиданные домишки были высотой не более двух этажей. Реже виднелись трехэтажные строения, но даже они казались ничтожными на фоне громадины паропоезда. Из-за своих габаритов он не смог поместиться на путях внутри города полностью, уходя далеко вперед и назад.

Николе повезло, (Или не повезло?), оказаться в одном из средних вагонов, благодаря чему сейчас он с попутчиком оказался в считанных футах от крайних строений вокзала. Тоже не на его территории, но близко.

По мосткам, протянутым между вагонами, в сторону вокзала пробирались немногочисленные пассажиры, преимущественно вояки со второго яруса. Лишь единицы предпочли выйти из чрева паропоезда через ближайшую дверь и теперь шли к городу по голой земле.

Николя смотрел на всех них безразличным взглядом, прислонившись спиной к холодной стали вагона. В лучах закатного солнца, уже почти упавшего за горизонт, лица людей алели, словно покрытые кровью. Живые мертвецы, вернувшиеся из ада.

Кровь. Николя в очередной раз осмотрел свои культи. Бинты опять покраснели. Пора менять. Но сейчас интересовало его не это. Он лишь хотел напомнить себе, что рук больше нет. Это нисколько не помогало унять зуд, поселившийся в кистях. На его фоне даже боль в месте ампутации меркла.

Доктор Стахов, все же появившийся вскоре после получения Николей письма, объяснил, что к фантомным ощущениям можно только привыкнуть, но таким нехитрым способом нужно напоминать мозгу о том, что чесаться нечему. Способ ни черта не работал.

Как же раздражал этот зуд. Даже обезболивающее не могло унять его полностью.

- Ну что там?

- Да сейчас, сейчас. Есть!

Южанин, наконец, разобрался со своей неработающей зажигалкой и высек искру. В ту же секунду к едва живому язычку пламени была приставлена необычно крупная сигара, несмотря на хилость огонька быстро задымившая.

- Вот, а ты говорил, что не выйдет ничего, - победно заявил бородач.

- Я молчал, - возразил Николя

- Ну, думал так значит, - отмахнулся тот. – Не занудствуй. На, лучше, попробуй. Сам крутил. Еще дед меня учил.

Южанин протянул Николе самокрутку, теперь ее размеры уже не вызывали вопросов. Какое-то время они непонимающе смотрели друг на друга, пока первый не хлопнул ладонью себе по голове, приговаривая: «Вот же дурак», и не помог художнику взять сверток в зубы.

- Совсем забыл, что ты это… ну, сам не можешь, в общем. Извини уж.

- Не бери в голову. Сам до сих пор не могу привыкнуть.

Николя прикрыл глаза и с наслаждением затянулся, чуть не закашлявшись. Горький дым обжег горло и легкие, заполняя альвеолы ядом, а голову легкостью. Напряжение последних дней начало спадать. Николя выпустил дым сквозь зубы. Как же давно он не курил.

- Сам крутишь значит, - задумчиво протянул Николя. – Ничего лучше в жизни не пробовал.

С каждой затяжкой становилось все легче. Даже мерзкий зуд стал ощущаться всего лишь как легкая щекотка. О таком способе заглушить фантомные ощущения доктор Стахов почему-то не упомянул. Сейчас такой эффект сигар действительно не мог вызвать ничего кроме восторга.

- А то, - принял похвалу южанин, закуривший вторую сигару. – Самодельное, оно всегда лучше. Правильнее заводской гадости. Тем более, если еще и табак свой. С братьями выращиваем.

Бородач резко оборвал себя и Николя, не желая больше затрагивать, судя по всему, больную тему, решил проявить наконец хоть толику вежливости:

- Николя Ришар.

- Шамиль Эгордариан

- Спасибо, Шамиль.

- Да не за что, - сказал и надолго замолчал, пока не сделал очередную затяжку. - Вот и познакомились. А то из головы вылетело совсем, что именами меняться надо.

- Бывает. Кстати, какое у тебя отношение к вину? – выдохнул дым Николя.

- Очень даже хорошее, - крякнул Шамиль. – Правда, я больше по коньяку, но и вино уважаю.

- Тогда ты просто обязан попробовать вино с моих виноградников. Раз уж угостил меня своим табаком, позволь угостить в ответ.

- Вот с кем судьба меня свела. А я и смотрю, лицо у тебя больно благородное. Деньги есть, небось, и не малые. Как же тебя угораздило… - он неопределенно покрутил рукой, - так.

- Если бы. Накопления есть, да. Но я не из богатых, - невесело хохотнул Николя. - А теперь и то, что было… непонятно сейчас все. Узнаю только в столице после регистрации. Потому, извини, к себе пригласить не могу, не уверен, что еще есть, куда приглашать. Напиши мне свой адрес, я вышлю почтой. Парочку бутылок я сохранил на особый случай. Отпразднуем наше возвращение с фронта живыми, пусть и по отдельности, зато как следует.

- В таком случае. Я приглашаю тебя к себе. Не знаю уж, что там у тебя такое случилось, но человек ты хороший. Вместе отпразднуем, подарок твой приберегу.

Шамиль быстро произнес какую-то тарабарщину, оказавшуюся названием его родного края и точным адресом. Запомнить такое Николя был не в силах, поэтому повторил свою просьбу записать адрес. Бородач лишь усмехнулся, названия у южан действительно были трудны для восприятия, ни то что, для запоминания.

Дальше стояли молча. Каждый думал о своем, лениво провожая взглядом бредущих мимо пассажиров. Следом за основной массой вышла четверка добровольцев. Они попарно тащили носилки с белыми свертками. Не все смогли пережить поездку.

Безнадежные пациенты, которых могли бы спасти только специалисты со сложным оборудованием, солдаты, всю серьезность ранений которых не смогли вовремя распознать и просто несчастные случайно (или не совсем) погибшие по дорогое – все они оказывались в таких свертках. Бывало, знакомишься с человеком, общаешься с ним, а на следующее утро просыпаешься в одной каюте с трупом. В вагоне Николи такое тоже случалось.

- Где мой мальчик?!

Внезапный женский крик вывел попутчиков из задумчивости. Спустя мгновение полный мольбы возглас повторился и Николя смог найти его обладательницу.

Наперерез шагающим от хвоста паропоезда солдатам бежала зареванная женщина в простой одежде. Черты ее лица исказила гримаса боли, не позволяя определить точный возраст. Она бросалась от человека к человеку, повторяя свой вопрос и рассказывая как его зовут и как он выглядит. Те лишь виновато разводили руками или понуро качали головой. Ее сына никто не знал.

Когда женщина уже почти отчаялась, какой-то высокий паренек на костылях, переговорив с ней, поднял руку и указал в конец колонны, уже начавшей было проходить мимо Николи с Шамилем. Ее неверящий взгляд упал на носилки.

Дальше женщина едва шагала. Она уже не останавливала каждого встречного, но целенаправленно шла к хвосту колонны, медленно, будто бы нарочно оттягивая момент встречи с неизбежной реальностью.

Увидеть лицо сына ей не позволил сопровождающий носильщиков офицер.

- Не положено, - отрезал он, пытаясь сохранить невозмутимость.

Но мало на какого мужчину не действуют женские слезы, тем более слезы матери. Под причитаниями женщины лицо его разгладилось и приняло вид, пусть не обеспокоенный, но близкий к тому. Николя был достаточно близко, чтобы видеть это. Как видел он и заплаканное лицо матери, ищущей сына. Представшее зрелище сжало сердце так, что на спине проступила испарина. Курить сразу расхотелось.

Офицер, тем не менее, еще пытался сопротивляться ее напору, но было видно, что ненавидит себя за это. Сдавшись он сам подошел к ближайшему свертку и открыл лицо, лежащего в нем, мертвеца.

Женщина на миг зажмурилась, словно ее вот-вот ударят. Николя чуть не зажмурился вместе с ней. Найдя в себе силы, убитая горем мать все же взглянула на бледное тело. На ее лице при этом смешались липкий страх и робкая надежда. Она отрицательно покачала головой.

Тогда офицер подошел к следующему свертку и начал открывать уже его. Из под ткани успела показаться только половина лица, когда все пространство вокруг разразил ужасающий, полный боли вой. Женщина упала на колени, закрыв глаза руками. Сквозь пальцы текли ручейки слез, перемешиваясь с кровью от впившихся в лицо ногтей.

Из неоткуда появилась молодая девушка с мокрыми глазами. Она уговаривала сидящую встать и успокоиться, но сама не выдержала, заплакав навзрыд. Только тогда женщина встала и начала утешать уже девушку.

Так они и пошли следом за вновь начавшими свое движение носильщиками, плача и тщетно успокаивая друг друга.

Мать и сестра? Может быть невеста? Какая разница. Одна смерть переломила сразу три жизни. И Николя не хотел это видеть. Не хотел так же, как и все сломанные жизни до этого. Но он знал, что если не знать о зле, о боли и страданиях, то меньше в мире их не станет.

Потому он смотрел. Смотрел и сердце его полыхало от злобы. Николя злился на войну, глупцов, что решили заработать войной, но получили в награду лишь смерть, чертовых лакрийцев, чертов Дивуар и весь этот убогий, никчемный мир. Но больше всего он злился на себя.

Солнце упало за горизонт.

***

К своим койкам Николя и Шамиль вернулись уже под светом газовых ламп, синие отблески которых плясали на хмурых лицах. Шли молча. Так же молча легли спать, повернувшись спинами друг к другу. Сон, правда, никак не шел, и, судя по звукам с соседней койки, не только у Николи. На то была причина, одинаково болезненная для обоих калек.

После очередной безуспешной попытки отбросить все лишнее прочь и, наконец, уснуть, Николя все же не выдержал и прервал молчание. Хотелось поделиться всеми теми мыслями, что так отчаянно рвались наружу. Пусть, человек, что лежал на соседней койке, и был ему едва знаком, именно таким, как ни странно, бывает легче всего выговориться.

- Знаешь, я ведь никогда не задумывался об этом всем, - Николя вздохнул и сел на кровати. – Родился во время Столетней войны, вырос при ней и умру, должно быть, тоже при ней. И мне не казалось это чем-то неправильным. Войны ведь постоянно случаются. Какие-то длятся дольше, какие-то меньше. Такова человеческая природа.

- Но после войны всегда должен идти мир, - понял Николю Шамиль.

- Вот именно. Отрицание мира, как закономерного итога войны, делает любое противостояние лишенным смысла. А мы, мы ведь постоянно воюем. И не только с Лакрией. Даже, так называемые союзники. Они только и ждут момента, чтобы растерзать нас, в то время как мы ждем случая растерзать их. Я ведь как думал, у нас все по-человечески, в отличие от остальных. Воюют только добровольцы, а мирные жители лишь платят военную подать на содержание этих добровольцев. Но то, что я успел увидеть за свою недолгую службу…

Николя запнулся, понимая насколько далеко было то, во что он по неволе оказался втянут, от настоящей службы. На секунду ему даже стало смешно. «Служба». Но сейчас не это было главным.

- То, что я увидел, - продолжил он после непродолжительной паузы. - Нет во всем этом никакой человечности, только видимость. Люди от нужды идут, и нет здесь никакого выбора. А потом, - он кивнул в сторону темного окна, не сомневаясь в том, что собеседник вновь поймет его правильно, - потом вот так.

- Во как тебя понесло, брат, - протянул бородач, тоже устраиваясь на своей лежанке в сидячее положение. – Ну, да, прав ты. Страшно все это. Мы с братьями тоже ведь, того, не от хорошей жизни на фронт пошли… но что тут поделать. Иначе Дивуар не выживет, а следом и мы все помрем.

- Я и не говорю, что надо сдаться на волю судьбе, покориться захватчикам и прекратить отстаивать свою землю. От этого мир лучше не станет. Но то, что происходит сейчас, это же попросту глупо. Туда-сюда, туда-сюда… одно и тоже год от года!

Николя чуть было не сорвался на крик. Вторя его эмоциональной вспышке, громогласно скрежетнул вагон, преодолев очередной стык рельс, должно быть, особенно неаккуратный. Мужчина осекся, после чего устало оперся виском об стекло. Холод прозрачной преграды и мерный стук вагонов подействовали отрезвляюще, и дальше он продолжил уже спокойней:

- Наша победа, их победа, опять наша… но в конечном итоге ничего не меняется.

- Это большая политика, брат. Грязное дело. Нам ее не понять. Сомневаюсь, что ее хоть кто-то понимает, кроме пары властителей, которые в тайне миром управляют. А может он и вовсе, того, один.

- Кто один?

- Да властитель этот. Ты не думай, что у меня маразм. Просто слышал пару теорий. И знаешь, иногда кажется, что в них есть доля правды… - Шамиль усмехнулся. – Но мы сейчас не об этом. Так к чему ты клонишь?

- Да к тому и веду, что менять в этой жизни надо что-то. Не должны родители детей своих хоронить, а жены мужей, просто из-за того, что кто-то не смог найти иного выхода. Выход, он всегда есть.

- И ты, стало быть, его нашел? – скептически произнес южанин и сразу весь как-то напрягся. – Знаешь, чем это попахивает. Анархисты ведь тоже, того, другой этот твой «выход» ищут. И вот что я тебе скажу, ничего хорошего я о них ни разу не слышал.

- Упаси Несменный, - отмахнулся Николя без особого энтузиазма. – Я не имею к этим маргиналам никакого отношения и впредь бы не хотел. Однако, то, что они избрали неверный путь достижения цели, совсем не значит, что и цель у них такая же дрянная. Я не поддерживаю их, ни в коем случае, но есть в том, к чему они стремятся, что-то правильное. Этого, как не прискорбно, я отрицать не могу. Даже полный дурак может случайно высказать умную мысль. Так и они ее высказали, вот только сами же не поняли. У них нет и шанса что-то изменить к лучшему, «снизу» никогда такого шанса нет. Иной выход должны искать именно «сверху», но какому государству до нас дело.

- И все же, ты тот еще революционер, - пусть и не до конца, но все же слегка расслабившись, негромко хохотнул Шамиль.

- Когда-то именно благодаря таким революционерам Дивуар восстал из пепла и стал великой страной, – улыбнулся Николя. – Хотя я и не думал поставить себя в один ряд с ними, – улыбка сошла с его лица. – Я всего лишь никому не нужный художник. Да и уже даже не художник, скорее всего. Не вижу смысла строить ложные надежды. Просто захотелось выговориться. Никогда раньше о таком не задумывался и вред ли буду впредь, так что не бери в голову. Тем более, что они у нас с тобой контуженые.

Николя снова позволил себе улыбку.

- Да ничего, брат. Всем надо иногда выговориться. А про «не бери в голову». Уж извини, но твои слова не забуду. Действительно есть в них правда. И ты не забывай. Может именно тебе, Николя, суждено сделать Дивуар таким, каким хотели видеть его основатели. И тогда-то я тебе припомню, кто именно угостил тебя сигарой с лучшим табаком и выслушал, когда это было нужно.

Шамиль неожиданно подался вперед и протянул руку. Николя, не задумываясь, протянул свою культю в ответ. Южанин аккуратно взял его за плечо и слегка дернул.

- Сочтемся.

Неожиданная поддержка и странное «рукопожатие» воодушевили художника. Будто бы и не было травмы и всего того ужаса, что ему пришлось пережить. Стало легко, голова наконец очистилась от роящихся в ней беспорядочных мыслей, а слипающиеся глаза намекали на полную готовность тела ко сну.

Не став сопротивляться самому себе Николя снова лег, опустил веки и почти сразу уснул, слушая мерных храп соседа.

***

Николе нравились вокзалы. Не то жалкое подобие, которое встретило их в безымянном городке по пути в столицу, а настоящие, величественные. Такие можно встретить только в крупных городах с древней историей. Вполне закономерно, вокзалы Ля-Дивуара в личном рейтинге Николи стояли на первом месте, точнее южный вокзал.

Именно через южные ворота столицы Ришар впервые въехал в город. Сегодня же его встречал вокзал «Белых ветров», северные врата. И вот теперь на первое место личного рейтинга можно было со всей уверенностью поставить и его.

Пережитое, не заставило художника забыть свою суть. Он все так же, как и в первый раз, продолжал наслаждаться миром вокруг, запоминать сюжеты и детали, открывать разум для новых идей. Может, не так уж все и плохо?

Волнение накрывало его, как тогда в первый раз, но сегодня оно было тягостным и неприятным. Так волнуются перед оглашением приговора. Ни в какое сравнение с ожиданием новых перспектив. Поддаваться таким настроениям не хотелось и созерцание столичных красот, пусть уже не таких манящих, в этом здорово помогало.

На самом деле в «Белых ветрах» Николя оказался уже во второй раз, но во время первого посещения, будучи отправляемым на убой штрафником, вдумчиво осмотреться было проблематично. Да и не позволил бы ему никто. Теперь такая возможность была. Бесконечная очередь демобилизованных или просто отравившихся в увольнительную солдат, в которой Николя был вынужден занять далеко не первое место, иного времяпрепровождения и не предполагала.

Ришара всегда удивляла эта двуличность бюрократической машины. Любое решение в пользу государства принималось незамедлительно, без каких-либо проволочек, практически на месте. В то время как любая попытка граждан воспользоваться благами страны в свою пользу или хотя бы остаться при своем приводит к неминуемым тяжбам. Людям приходится часами, если не месяцами, стоять в таких же очередях, в четных надеждах на то, что потратят они это время не в пустую. Если повезёт.

Николе сегодня везло. Нет, не с тем, что его отпустят гарантированно. В этом еще были некоторые сомнения. Очередь двигалась на удивление быстро, и только ее бесконечные размеры заставляли задумчиво смотреть в потолок уже на протяжении нескольких часов.

Шамилю пришлось уйти куда-то вперёд. Он, в отличие от Николи, был добровольцем, их регистрировали первыми. Поэтому художник сейчас стоял не с ним, а в обществе донельзя покалеченных штрафников. Теперь лишь в единицах из них Николя мог рассмотреть черты элементов преступного мира. С остальных война смыла налет люмпенизма, нанеся иной, порой, куда более страшный.

Бородатый попутчик сначала пытался встать с Николей, вызываясь помочь с багажом, да и, пусть знакомство их было недолгим, тот случай в городке и разговор перед сном все же сблизили калек. Друзьями они не стали, но и простыми знакомцами попутчики друг друга уже не считали. Встать рядом, несмотря на попытки Шамиля объяснить ситуацию художника, им не дали.

Николе не хотелось, чтобы у хорошего человека были из-за него проблемы, а справиться с единственным чемоданом он мог и сам, пусть не без неудобств. О чем и сообщил Шамилю, попросив так же не настаивать на своем и пройти вперед.

Нехотя, тот согласился и, бросая недовольные взгляды на коменданта, с которым и вышел спор, прошел вперед. Комендант смотрел ему вслед не менее дружелюбно. Так Николя остался один. Шамиль пообещал дождаться его у выхода и встретить художника там, но Николя знал, видятся они, скорее всего, в последний раз.

Стоять было неудобно. Пусть, в небольшом чемодане не было ничего кроме сменной одежды, его собственного веса было достаточно, чтобы заставить Николю изогнуться крюком. Этого бы не произошло, будь у художника возможность держать багаж в руке, зажатый подмышкой он казался вдвое тяжелее и, то и дело, норовил выскользнуть наземь.

До штрафников очередь добралась довольно быстро. За какой-то час. Когда дело дошло до них, процесс значительно замедлился, но солдат с красными нашивками было не так уж много, чтобы беспокоиться по этому поводу. Включая Николаю, в хвосте очереди стояло еще пятнадцать человек. Ничтожно мало, по сравнению с основной массой солдат. И невероятно много, если учесть процент смертности штрафников.

Вот за что действительно стоило беспокоиться, так это за то, что пройдя регистрацию Николины «сослуживцы» не отправлялись в город, освобожденные от всех обвинений, а вставали в шеренгу у стены. Спустя еще полчаса в шеренге оказался и сам Николя. Его даже не удивило отсутствие каких-либо объяснений по поводу происходящего, пусть в тайне он на них все же надеялся. Когда последний штрафник присоединился к шеренге, наконец, начались какие-то движения.

Недавно присоединившийся к охранению обер-офицер вышел вперед. Капитан или поручик. Николя не слишком хорошо разбирался в воинских званиях, чтобы определить точно. Мужик с наголо выбритым черепом лет пятидесяти. Несколько староватый для своего положения в армии, но все еще вполне способный продвинуться дальше по службе.

Офицер, кем бы он ни был, не стал долго держать интригу и начал, едва остановившись и окинув штрафников хмурым взглядом из-под кустистых бровей:

- А теперь слушайте сюда, шлак! Думаете, предпочли армию тюремной камере и теперь можете считать себя полноценными людьми? Как бы не так. Вы - все те же воры, тунеядцы, убийцы и бездари. Клеймо останется на ваших никчемных тушах на всю жизнь и это уже ничем не исправить. Однако, вам представилась отличная возможность очиститься хотят бы от того, что вы УЖЕ сделали, - слово «уже» офицер выделил особенно сильно и, механически усмехнувшись, добавил. – Некоторые из вас этой возможностью даже воспользовались. Итак, шаг вперед сделали…

Он начал называть имена, изредка вставляя едкие комментарии, и с каждым вышедшим вперед штрафником Николю одолевало все большее волнение. Его имя не называли.

-… и Курт Нии… язык сломишь. Из какой дыры ты вылез?... Нииаргааран, - назвал лысый офицер последнее имя. – Смирно! Ровняйсь! То-то. Вы доказали свою полезность государству хотя бы в качестве пушечного мяса. И справились со своей задачей даже не так плохо, как от вас ожидалось. В связи с этим, объявляю вашу полную амнистию. Чужое барахло не трогаем, кровь никому не пускаем, девок не насилуем. Все ясно?

- Так точно! – на удивление слаженно откликнулись счастливчики.

- Свободны! – рявкнул офицер и потерял к освобождённым всякий интерес.

Не веря в свою удачу они побрели прочь, кто на своих двоих, кто опершись на плече товарища. Их лица озаряли радостные улыбки. О тех кто остался позади, стоять в шеренге, никто даже не вспомнил, да и не хотел вспоминать. Кроме Николи, не назвали имена еще четырех человек, оставшихся в первой шеренге.

- А… а как же мы?

Робкий вопрос раздался со стороны белокурого паренька лет шестнадцати на вид. Совсем еще мальчишка. Он неловко опирался на костыли, держа поврежденную ногу полусогнутой. И так не выделяющийся особенным ростом субтильный парнишка, из-за своих дополнительных опор казался еще более низким и жалким.

- Разговоры в строю?!

Офицер бросил на него недовольный взгляд, после чего несколькими командами собрал поредевшую шеренгу воедино. Все подчинялись беспрекословно. Мешкать, или еще страшнее - перечить, их отучили еще в первый день службы.

Удовлетворившись результатом солдафон наконец продолжил:

- С вами, сброд, разговор отдельный. По каким-то, совершенно мне не интересным, причинам, вы свой долг родине отработали недобросовестно. Конечно, это еще надо доказать, ведь не даром мы живем в стране, стоящей в первую очередь на стороне граждан, - он хохотнул, - но случаи ошибки редки. Так что советую признаться во всем сейчас, тогда наказание будет не таким строгим.

Николя решительно не мог понять, в чем таком ему необходимо признаться. В контракте четко был указан немалый срок службы, как и возможность ее досрочного прекращения в случае травмы, несовместимой с дальнейшим нахождением на фронте. По мнению военной машины государства, с калек, даже в качестве пушечного мяса, вреда было больше чем пользы.

Художник невольно прошелся взглядом по рядом стоящим, пытаясь не шевельнуть лишний раз головой. Кроме его самого, паренька на костылях и совсем уж невменяемого мордоворота, сейчас пускающего слюни по перекошенному подбородку, оставшиеся два штрафника выглядели более-менее целыми. Может это он о них?

Так и не представившийся офицер в этот момент занимался тем же самым, что и Николя. Пробуравив острым взглядом каждого из оставшихся штрафников, он тяжело вздохнул и пробурчал себе под нос, так тихо, что никто не услышал:

- Каждый раз одно и тоже.

Никто из предположительно провинившихся штрафников не решился сдаться добровольно.

- Хотите по-плохому? Будет по-плохому. Доказать вашу вину будет не так уж сложно, - рявкнул офицер, после чего развернулся и ушел, взмахом руки приказав старшему в охранении проследовать за ним.

Спустя несколько минут старший вернулся и повел за собой уже пятерку штрафников. Николе оставалось только тяжело вздохнуть, когда их компанию усадили в жандармский мобиль.

***

Все, что произошло дальше, сложилось для Николи в бесконечный калейдоскоп анализов, угроз, медицинских проверок, психологических и наркологических тестов. Сколько часов и дней бесполезных похождений уже прошло? Николя потерял счет времени и многочисленным проверкам. Понял только, что последние два кабинета он посещает один.

Первым выбыл тот самый паренек, как оказалось ногу он повредил себе сам, причем так, что, в общем-то калекой это его ни чуть не сделало. Потерявший разум мордоворот тоже оказался не таким уж и обезумевшим. Он всего-то применял специальный препарат, снижающий когнитивные возможности. Ну, и умело притворялся в промежутках просветления, да. Те два малоинтересных персонажа тоже как-то незаметно пропали.

Всех их казнят за государственную измену, посадят на срок, еще более долгий, чем до армии или отправят обратно на фронт, как, например, того самого парнишку.

И снова новое место, участок временного содержания и городской жандармерии, или УВСиГЖ для любителей сокращений, правда большинство называют это место просто – жандармерией, на худой конец - городской. Если Николя не ошибается, то этот кабинет должен быть последним. Больше мучить его было нечем.

Два неудобных стула, прибитый к полу металлический столик с креплением для наручников, сейчас бесполезным, тяжелая железная дверь с маленьким окошком – вот и вся обстановка. Правильнее было бы назвать это место камерой содержания, коей она, на самом деле, и являлась, чем кабинетом.

Завели, посадили и забыли. Опять. Когда тяжелая дверь, наконец, скрипнула и впустила в допросную невысокого человека, Николя испытал неожиданное облегчение. Человек запер за собой дверь и сел напротив, разложив перед собой ворох папок, документов и каких-то выписок. Художник смог разглядеть собственное имя, написанное в нескольких местах.

Незнакомец, казалось, не замечал замершего перед ним Николю. Шуршали перелистываемые страницы, внимательный взгляд перепрыгивал со строки на строку. Действительно невысокий, но от того кажущийся только более крепким, мужчина. Одет в уже привычное синее пальто служителя жандармерии. Лицо украшали недельная щетина и черные круги под глазами, болезненные спутники напряженной работы и бессонных ночей.

Закрыв очередную папку он откинулся на своем стуле и, наконец, обратил внимание на Николю.

- И что это за дерьмо?

Заданный безжизненным механическим голосом вопрос был, мягко говоря, странным.

- Я не…

- Да знаю я, что ты не знаешь, парень, - жандарм резко прервал Николю. - Откуда тебе знать, что тут, - он с глухим звуком ткнул пальцем в папку, которую только что закрыл, - состряпали. Шантаж, тунеядство, разбой, мошенничество, вымогательство…

С каждым новым обвинением челюсть Ришара сжималась все сильнее. Он действительно не знал, какие из многочисленных ничем не обоснованных обвинений, в конце концов, дошли до его личного дела. Судя по услышанному сейчас – все.

Вот так просто, из ничего ему сделали репутацию столь отвратительную, что он и сам не стал бы с собой даже разговаривать. Одновременно с этим, чего-то действительно серьезного ему не приписали, но количество мелких правонарушений потрясало воображение. О некоторых Николя и вовсе, впервые слышал.

- Кому же ты перешел дорогу… а впрочем, мне это не интересно. Хотя, даже немного страшно тебе представляться, - он механически улыбнулся собственной шутке, голос его при этом оставался все таким же безэмоциональным. – Но раз уж того требует устав. Майеор, Гаррет Руш.

Он вяло козырнул.

- Можешь не представляться. Твое имя я знаю.

- Кто бы сомневался.

Офицер ткнул пятерней в очередной листок бумаги перед собой.

- Вот здесь у меня особое предписание на твою персону, парень.

Николя отстраненно отметил, что без этого жеста майеор, должно быть, не может ни про что говорить, а тот тем временем продолжил:

- И я, если быть честным, не вижу для него никаких оснований. Список «достижений» у тебя впечатляющий, но ничего выдающегося нет. И за каждую строчку в нем, справедливую или нет, ты отплатил сполна, - кивнул он на культи. – А это, - очередной тычок, - это дерьмо собачье. У меня сейчас и так полно работы. Разбираться еще и с этим нет никакого желания. Причин задерживать тебя дальше не вижу и имею полное право на подтверждение твоей полной амнистии.

Николя чуть не поперхнулся. Чего-чего, а такого развития событий он предположить не мог, слишком уж крепко за него взялись. Пусть сам он был полностью уверен в своей правоте, каждый пройденный бюрократ, врач, следователь или еще, черт знает кто, считал своим долгом подвергнуть его честность сомнению с таким остервенением, что сил сопротивляться уже почти не осталось.

Теперь стала понятна мотивация всех этих людей. Последние допросы, иначе их было трудно назвать, Николя выдержал только благодаря жгучей ненависти к Канцлеру и желанию скорейшей над ним расправы. Неисполнимому желанию. Но даже так, трепля нервы всем его шавкам, видя стучащие жилки на их лбах, художник чувствовал нездоровое удовлетворение.

Майеор должен был стать последним рубежом этого издевательства. И пройден так просто? Николя не мог поверить в такую удачу, закономерно заподозрив очередную подлость.

- Только не радуйся раньше времени.

Как и ожидалось.

- Я могу отпустить тебя сейчас, но никак повлиять на существование предписания по твою душу я не могу. Я… всегда был на стороне справедливости и та ситуация, в которой ты оказался, настолько моим принципам противоречит, насколько это возможно. Но тут я бессилен. Опровергнуть отказ в твоей амнистии, это все, что я могу сейчас сделать.

В его голосе действительно проступили неожиданные нотки сочувствия. Может этот человек и вправду на стороне художника? Николя понимал глупость такой мысли, но робкий огонек надежды, зародившийся в груди уже давал свои плоды. Он поверил майеору.

- Наверное, я должен сказать: «Спасибо?»

Руш бросил на него хмурый взгляд.

- Нет поводов для благодарности, парень. И тебе, как я уже сказал, особых поводов для радости нет. Сегодня я тебя отпустил. Завтра уже кто-то другой закрыл глаза на совесть и подчинился этой бумажонке. Мой тебе совет: исчезни, свали как можно дальше. Покинь столицу, может даже страну. Больше никогда не попадайся на глаза тому, кто приложил к этому предписанию руку. И, может быть, о тебе забудут. А теперь, - он тяжело вздохнул, - Свободен.

Он встал и открыл дверь, бросив на прощание взгляд через плечо. Поймав взгляд Николи ободряюще подмигнул и ушел прочь.

Спустя несколько минут зашли бесстрастные сопровождающие в компании младших жандармов, выдали документ об амнистии и проводили до выхода из жандармерии. Сопровождающие попрощались друг с другом, после чего армейские служащие забрались в свой мобиль. С визгом шин их транспорт тронулся с места. Жандармы посмотрев им вслед тоже надолго не задержались и вернулись внутрь здания.

Николя остался стоять на улице один, осознавая, что понятия не имеет, где сейчас находится и что делать дальше. Освобождение оказалось слишком неожиданным. Так далеко он не загадывал.

***

- Мужчина, вы задерживаете очередь!

Непомерно толстый мужик с обрюзгшим лицом припирался с Николей уже больше получаса. Из этого времени, от его самодовольного лица порядком поташнивало последние минут десять, но художник продолжал проявлять небывалую выдержку и как можно более вежливо, хоть уже и не без яда в голосе, сказал:

- Тут еще три окна. Лучше попроб…

- Мужчина, ну сколько можно вам повторять, - всплеснул руками толстяк, пуская по своему необъятному телу волны трясущегося жира. – Нет в нашем банке счета на ваше имя. Ни на Николю Ришара, ни на Николая Ришара, ни на Николю Ришард. В наших записях все точно. Никакой ошибки быть не может.

- Как не может, если прямо сейчас вы фатально ошибаетесь! – все же не выдержал Николя, сорвавшись на злобный выкрик.

- Фатально значит, - усмехнулся толстяк. – Если вы пришли в наше элитное и, прошу заметить, высоко приличное заведение только с целью поскандалить на пустом месте, то я буду вынужден позвать охрану.

- Сам выход найду.

Сзади послышалась пара облегченных вздохов, сменившихся разочарованным шипением, когда Николя, зло улыбнувшись, продолжил:

- Только сначала все же проверьте еще раз.

Клерк закатил глаза, но все же надел очки и пробежался безразличным взглядом по исписанным многочисленными строчками бумагам перед собой. Он даже не пытался делать вид, что действительно все перепроверяет. Оттопырив свою толстую нижнюю губу, блестящую от слюны, он отрицательно покачал головой. В его глазах удивительным образом смешались вселенская скука и самодовольное превосходство. Губы скривились, выдавая:

- Нет! И еще раз – нет. Раз уж вы высказали свое желание самостоятельно покинуть наше…

- А я могу запросить историю операций по своему счету? – прервал его тираду Николя

- Такая возможность есть, - поскучнел толстяк, поняв, что в этот раз своей пусть небольшой, но властью насладиться не получится.

- Тогда запрашиваю. Сколько времени это займет?

- Пару дней, может три. Если снова укажете свое имя неверно, придётся подавать еще раз.

Довольный собой, толстяк пошел за бланком для прошения. Удачный укол в сторону нерадивого клиента снова вернул ему ощущение собственного превосходства над простыми смертными. Как же. Он то целый клерк в столичном банке! Николя с трудом сдержался, чтобы не плюнуть ему вслед, хотя раньше такого желания за собой никогда не замечал.

Раздраженные господа и дамы, стоявшие у Николи за спиной начали, наконец, расходится по трем другим очередям, бросая на гордо стоящего безрукого калеку недовольные взгляды. Это был уже не первый банк. И в каждом повторялась одна и та же история.

Все его счета, банковские ячейки и депозиты исчезли. Не осталось ничего. В городской канцелярии, расположенной неподалеку, на той же площади, что и центральный банк, Николя так же выяснил, что более не является виконтом и родовое имение ему больше не принадлежит. От этого было больнее всего. Деньги, пускай даже имущество – все это можно вернуть рано или поздно, было бы желание. Но вот имение отойдет какому-нибудь дворянину побогаче и уже никогда ему не быть домом семьи Ришаров.

Выбраться из той, как сначала показалось, непроглядной дыры в которой оказалась столичная жандармерия он смог на удивление быстро. Не так уж далеко она оказалась от центра города, как Николя сначала подумал. Прохожие помогли ему дойти до знакомых мест. К стыду своему художник понимал, что будь у него руки, никто точно бы не стал ему помогать. А так, кроме отвращения к неопрятно выглядящему бродяге, к тому же благоухал художник, мягко говоря, не очень приятно, они чувствовали еще и жалость. Так и дошел. Сопровождаемый презрением и жалостью.

Клерк тем временем вернулся с готовым бланком. В него оставалось вписать лишь имя, дату и еще несколько пометок. О том каким образом ему все это заполнить, Николя не подумал. Оставалось только тупо таращится на бумажку, пока клерк не понял проблему. Почти.

- Что? Ручки нет?

-...

- И, кажется, не только ручки…

В очередной раз тяжело вздохнув, он достал из-под стола перьевую ручку. Дорогая и красиво украшенная, как и все в этом месте. Явно нехотя, толстяк передал ручку Николе.

Аккуратно сжав ее культями он начал старательно скрести по бумаге. Невероятных усилий стоило написать свое имя. Дальше было не легче, но справился. Разобрать что-то в этих каракулях можно было с большим трудом, но, даже так, художник был удовлетворен проделанной работай, и одновременно с тем полностью опустошен. Неужели, вот так теперь будет всегда? И со всем?

Клерк придирчиво осмотрел неаккуратные рваные строчки и недовольно скривился, когда Николя вернул ему ручку:

- Закончили? Назовите свой адрес, мы отправим вам историю операций по почте.

Николя задумался. А есть ли у него еще какой-то адрес? Он покачал головой:

- Не надо. Сам к вам зайду дня через три.

- Как будет угодно. Можете идти.

Зачем ему вообще нужна эта история? В других банках его после ее запроса сразу выпроваживали за дверь. Главный банк, на самом деле, приятно удивил. Документ нужен в первую очередь для того, чтобы просто узнать, куда делись его накопления. Если смотреть на перспективу, он позволит так же оспорить незаконное снятие со счета в будущем. В то, что у него это получится, Николя не верил. Но почему бы и нет?

Художник встал и, не прощаясь, направился к двери. Смотря на исчезающую в дверном проеме спину клерк только лениво буркнул в пустоту:

- Вот же народ-то пошел, а.

***

Центральная площадь встретила Николю многоголосым гомоном. Всюду сновали назойливые торгаши, предлагая малополезный товар. Редкие зазывалы приглашали посетить торгашей побогаче уже в торговом квартале.

- Качественная бижутерия! Не отличить от оригинала! Недорого! – горланил старик в элегантном старомодном костюме, таща на подносе перед собой блестящую безделицу.

- Ломбард Крейга оценит любую вашу драгоценность по достоинству! Посещайте на купеческой улице! – кричал с другой стороны очередной зазывала.

- Свежая выпечка! – раздался где-то сзади грубый женский голос.

Кроме крикунов, по улице шагали, стояли, сидели толпы народу без коммерческих целей. Это не была единая толпа в своем безжалостном стадном порыве. Художник бы назвал всю эту массу людей толпой из толп. Вся она делилась на группы людей по интересам. Прогуливались парочки влюбленных. Спешили куда-то строго одетые клерки. Болтали на лавочках старики.

Удивительным образом каждая такая толпа создавала вокруг себя ореол отчуждения, давая случайным прохожим, по какой-то причине не вошедших ни в одну из них, возможность пройти дальше по своим делам. Толпы бурлили, соединялись и смешивались, обменивались незадачливыми телами.

Николя рассекал все эти толпы, как ледокол, это человеческое море, полное звуков и запахов. Он шел, отталкивая слишком назойливых торговцев и сражаясь с собственным желудком. Тот протестующе урчал, напоминая о приятном аромате действительно свежей выпечки.

В какой-то момент толпа сделалась особенно плотной. Праздные зеваки столпились около одного из многочисленных фонтанов. Изредка кто-нибудь отходил от него с газетным свертком в руках.

- Очередное жестокое убийство! Неужели Портретист действительно вернулся?! Или это всего лишь жалкий подражатель? Читайте только в Столичном Вестнике! Самые свежие результаты нашего личного расследования только для вас! – кричал прямо с парапета фонтана невысокий мальчишка в лихо сдвинутой на одно ухо клетчатой кепке.

Как и Николя он нещадно картавил, но был достаточно красноречив, чтобы сконцентрировать около себя самую большую толпу. Художник только усмехнулся его выбору места рекламы. И не боится ведь, что товар намокнет.

С другой стороны, стоило отдать мальчишке должное. Если не считать водных брызг, место прекрасное. Высокая конструкция фонтана позволяла Маленькому газетчику возвышаться над всей площадью.

Как его оттуда еще не стащили?

В животе опять заурчало. Нестерпимо хотелось есть, но здесь ему ничего не светит. Денег с собой не было ни марки. После ситуации со счетами в банках, последняя надежда была только на небольшой тайник в квартире. Не так уж и долго его не было в столице. Аренда, взятая на полгода вперед, еще должна быть в силе.

Туда Николя и направлялся, когда из-за спины раздался голос, который сейчас он хотел бы слышать меньше всего:

- Кого я вижу?! Наш доблестный вояка собственной персоной.

На плечо художника опустилась рука в элегантной чёрной перчатке. Чтобы спустя мгновение быть скинутой резким движением корпуса. Разворот. И вот уже напротив стоит молодой человек с выражением вечной брюзгливости на красивом лице.

- Надо же, резвый. Хотя, по другому среди сброда и не выжить, - ухмыльнулся Грант, после чего состроил привычную гримасу отвращения и отряхнул свою перчатку. – Ну и несет же от тебя. И как только до такого докатился. Или, - вновь злорадная улыбка, - стоило вывести тебя на чистую воду и все? Сразу лишился того жалкого подобия на налет цивилизованности, что у тебя был.

К брюзге, оторвавшемуся от группы, стоило ему только заметить Николю, медленно подходила остальная компания. Друзья Пьера, сейчас старательно игнорирующие происходящее. Николя окинул их бешенным взглядом. Когда-то они были и его друзьями. Или это он так считал?

- Да, думаю в грязи ваше виконтшество будет смотреться куда более органично, чем в нашем высоком обществе. Да ты и сам понимаешь. Даже просто говорить с тобой сейчас ниже моего достоинства, но, извинят меня предки, не могу отказать себе в таком удовольствии, - продолжал забавляться Грант, не встречая сопротивления.

- Убью… - просвистел Николя.

Ему не хватало воздуха. До боли хотелось сжать кулаки.

- Да как ты смеешь?! Думаешь можешь вот так просто оскорблять меня?! Мою честь?!

Николя буквально клокотал праведным гневом, чуть не срываясь на совсем уж звериное рычание.

- Я не оставлю это просто так, запомни мои слова.

Гранта такое только еще больше развеселило.

- Оставишь, не сомневайся. Я, в отличие от тебя, на свои слова имею полное право. А вот ты…

Договорить он не успел. Художник, что есть сил ударил лбом в это мерзкое лицо. Попытался. Грант вовремя среагировал, от чего удар прошелся вскользь. Но даже этого хватило, чтобы из носа вытекла небольшая струйка крови. В сторону отшатнулась парочка случайных прохожих, впрочем, быстро удалившихся за ближайший поворот.

- О, да ты еще брыкаешься!

Брюзга резко приблизился, готовясь нанести ответный удар, но:

- Грант, хватит! Остановись. Ты просто смешон, - выкрикнул Пьер, перехватив его руку, - Он просто несчастный калека. Теперь уже просто несчастный калека. Не падай в моих глазах еще больше, прошу. Я не хочу терять еще одного друга.

На последних словах Николя все еще смотрящий на Гранта сверкающими злобой глазами остолбенел. Пьер старательно не замечал его, пытаясь утихомирить лишь брюзгу. Художник перевел на добродушного толстячка растерянный взгляд.

- Пьер, неужели ты веришь во всю ту чушь, которую обо мне наплели эти… эти… Да послушай же меня!

- Не надо, Ришар. Однажды я тебя послушал и поверил. Теперь, должно быть, по гроб жизни не отмоюсь от всей той сажи, что на меня вывалили. Уже не важно прав ты или нет. Я тебя предупреждал. Так что в том, что ты променял свою жизнь и всех нас на какую-то девку, виноват только ты.

- Но Пьер…

Пьер уже не слушал. Он ушёл, уведя за собой Гранта. Спустя несколько шагов и один негромкий спор, тот развернулся и вновь направился к Николе, все так же смотревшему вслед удаляющемуся Пьеру.

- А удар у тебя неплох, - сказал он, все еще зажимая кровоточащий нос. – Вот тебе небольшой прощальный подарок.

С этими словами он жестом фокусника выловил из воздуха золотую марку и аккуратно вложил ее в нагрудный карман Николи. После чего похлопав по нему, снисходительно произнёс:

- Надо же с чего-то начинать свой путь нищего. Будешь вспоминать мой подарок, как самый щедрый улов за всю свою жизнь, когда собаки будут глодать твои проступающие через кожу кости.

В этот раз Николя не стал бить. Будь у него руки, вбил бы тварь в грязь, заставил умыться кровью за каждое слово. Но не сейчас. Грант развернулся и ушел прогулочным шагом, довольный собой. Кажется, Николя сделал его день.

Одна золотая марка. Значит вот сколько стоит теперь его жизнь. Столько сможет взять с его тела удачливый грабитель, случайный бездомный или зарвавшийся дворянин. Николя брел вперед, глядя перед собой невидящем взглядом, думая о своей дальнейшей судьбе. На душе было мерзко. И так не самый лучший день внезапно оказался еще хуже. Хотя…

Николя остановился как вкопанный.

Такая сумма для гранта была сущей мелочью, но мелочью лишь для него. Он и не мог даже подумать о том, что на одну золотую марку некоторые семьи могут прожить месяц. Ну, скорее выживать и далеко не в столице, конечно, но все же. А Николя всего один.

Сам того не подозревая, брюзга дал художнику даже не подначку. Он дал целый первоначальный капитал. Стоит только грамотно его вложить. Живот призывно заурчал. Вложить в первую очередь, в себя.

Дальше художник шел уже приободрившись. Дурные мысли остались позади. Гордость продолжала давить на плечи, заставляя выкинуть аккуратную банкноту в ближайшую канаву, но здравый разум был сильнее. Чтобы сейчас не случилось, он выживет. А дальше… кто знает. Кажется, Грант тоже сделал Николе день.

Глава 4 - Забытые и забывшие

Старый домик, ютившийся в глухом безымянном переулке встретил Николю, как и всегда, радостным переливом колокольчиков над входной дверью и хмурым взглядом хозяйки за стойкой.

- А, господин Ришар. Опять буянить пришли?

Впрочем, ее недовольство довольно быстро сменилось озадаченностью, а затем и сочувствием. Стоило только тетушке Голь, как она сама просила себя называть, увидеть бесполезно болтающиеся рукава замызганной рубахи.

- Господин Ришар! Как же так? – запричитала она, выбегая из-за стойки.

Недочитанная книга при этом оказалась безжалостно отброшена в сторону. Одним движением хозяйка сменила свои очки для чтения, по мнению Николи, слишком модные для такой старушки, на другие, для повседневного ношения. Новая пара была куда более громоздкой, к тому же увеличивал глаза старушки до немыслимых размеров.

- Вот говорила я вам, не дойдете до добра, ох, говорила, - проворчала она, разглядывая Николю в упор своими смешными глазами. - А если бы вы, простите, без головы остались?!

Она продолжала крутиться вокруг него кудахча, причитая и бранясь. Впрочем, как и всегда. Николя на это только вымученно улыбался. Хоть что-то в этом мире осталось прежним. Тетушка Голь была такой, сколько он ее знал. Не в меру ворчливой, но, вместе с тем, удивительно милой старушкой.

- Ох, что же я за хозяйка такая. Вы ведь наверняка только с дороги, господин Ришар. Не хотите чаю?

Не дожидаясь ответа, она потащила его за собой в просторную гостиную, где благополучно усадила художника в мягкое кресло.

Спустя пару минут перебирания посуды и подогрева воды в бойлере до приемлемой температуры на столе уже стоял свежий чай. К нему прилагались сладкие пампушки, приготовленные еще утром. Как и все в этом доме, тетушка Голь делала их сама.

Спустя еще пару минут она уже успешно разговорила Николю, выведав обо всем, что произошло за месяцы его отсутствия. Как и о причинах его внезапной пропажи. К удивлению Николи, ни жандармы, ни прихлебатели канцлера к ней не заявлялись.

- Да чтоб ему пусто было. Всегда знала, что гнилой он человек. Все они гниль сплошная. Тоже мне, Канцлер! Тьфу. Еще чайку?

- Спасибо, мне, пожалуй, хватит, - поперхнулся Николя, допивая третью кружку. Последнее время ему действительно не хватало таких посиделок.

Чай он приловчился пить сам. Сохранившиеся локти давали хоть какую-то подвижность культям. «Только не пролейте!» - лишь и смогла возразить старушка на его отказ от помощи с кружкой.

- Что планируете дальше? Мой дом всегда для вас открыт.

- И я вам за это благодарен, но кроме вас мне в столице больше никто не рад. Я намерен покинуть ее в ближайшее время. Слишком много Ля-Дивуар у меня забрал.

- Ох, мальчик мой… Так значит вы пришли за своими вещами?

- Да, об этом я и хотел поговорить. Мне их не вывезти, по крайней мере, сейчас. Неудобно просить, но не могли бы вы переместить их на ваш склад? Я оставлю вам денег на наем грузчиков.

- Организую, - кивнула старушка. – Но что дальше? Не будут же ваш инструмент пылиться в моей каморке вечность?

- А дальше… я и сам не знаю. Если в течение года я никак с ним не разберусь, считайте, что он ваш. Продайте, что сможете, а остальное выкиньте. Я заплачу за хранение.

- А вот это не надо, - запротестовала тетушка Голь. – За кого вы меня принимаете? На складе места достаточно, чтобы десяток ваших мастерских расположить. С меня не убудет.

- И еще кое-что…

- Слушаю

- У вас же остался еще один запасной ключ?

Старушка на это только закатила глаза.

***

Пыльно. Более емко описать жилище Николи не представлялось возможным.

Пыль была всюду. На разнокалиберных мольбертах, на забытых кистях, на сиротливом мастихине, одиноко лежащем на пустом столе. Три месяца запустения не прошли даром.

Как хозяйка и сказала, пока Николи не было, никто в комнату не заходил, в том числе и сама тетушка Голь. На самом деле «комнатой» это просторное помещение можно было назвать с большой натяжкой. Просторное помещение занимало все пространство под крышей немалых размеров здания.

Даже вход располагался этажом ниже, что превращало чердак в совершенно отдельный мир. Никаких тебе соседей через стенку, или, уж тем более, над потолком. Приглушенные шумы снизу ни в счет. Они были достаточно редки, чтобы не обращать на них особого внимания.

Здесь Николя, некогда подающий большие надежды художник, галантный кавалер и столичный кутила, а теперь просто безродный нищий, жил и работал те полгода, что столица отвела ему перед тем как перемолоть и выплюнуть. Здесь он творил свое искусство. Сюда водил легкомысленных дам. Здесь он писал портрет для той, кто оказался самым важным человеком в жизни.

Сердце сжалось в тугой комок. Теперь уже все равно.

Единственное огромное окно круглой формы, напоминающее церковные витражи со старых картинок, пропускало свет с большой неохотой. Те немногие солнечные лучики, которые все же сумели протиснуться через мутное стекло, неминуемо сталкивались с вездесущей пылью.

Несмотря на свою природу, этот хоровод мусорной взвеси завораживал. Когда-то Николя любил подолгу любоваться этим необычным танцем. Не думая ни о чем. Просто наслаждаясь тем, что происходит здесь и сейчас. Теперь это казалось чем-то настолько глупым, что хотелось смеяться. Только и веселого тут тоже ничего не было.

Полумрак помещения был каким-то магическим, интимным. Она, его муза, не любила такую обстановку. Ей всегда был ближе свет и простор. Повинуясь неясному наитию Николя крутанул локтем вентиль осветительной системы, разбавляя слабый солнечный свет неровным голубым сиянием мертвенных газовых ламп. Хотя и до этого он мог с легкостью все видеть, такой поступок показался ему правильным.

Одна из ламп не загорелась. Закончился воспламенитель или забилась газовая трубка.

Он хотел заменить эту лампу еще с первого дня жизни в столице. А потом и все остальные. Солнечный свет разносимый золотыми светилами поместья Нише глубоко запал ему в душу. После них холодный синий свет обычных газовых ламп не вызывал ничего кроме уныния. Хотел, да все руки не доходили. А теперь… и не дойдут никогда.

Николя прошёлся по комнате, предаваясь неясному ностальгическому чувству и бесконечным сожалениям обо всем, что он не успел сделать и обо всем, что успел.

Сил хватило только на то, чтобы добраться до кровати. Из него будто бы выдернули стержень. Больше не было людей, перед которыми он должен был быть сильным и стойким. Человеком, которому любые трудности по плечу. Больше не надо было никому врать. Врать одним своим видом.

«Эй, все не так уж и плохо. Все еще наладится. Я всегда смогу вернуть свое и надрать задницы всем тем, кто всего меня лишил»

Николе было тошно с самого себя. Теперь он мог не врать хотя бы самому себе. Ничего он не сможет. Он ничего никогда не мог. Все было предрешено еще в тот момент, когда он впервые посмотрел на Нее.

Николя лежал на кровати, смотря в потолок, переливающийся голубыми разводами. Ничего не хотелось. Только лежать вот так, пока сердобольная хозяйка не решит проведать пропавшего постояльца и не обнаружит его окоченевший труп.

- Господин Ришар, с вами все хорошо?! – приглушенный деревом вопрос сердобольной старушки пронесся через комнату вслед за настойчивым стуком в дверь.

- Все в порядке! Не стоит обо мне беспокоиться, - спросонья ответил на такое вторжение Николя как можно более уверенно.

Он и не заметил, как провалился в беспокойный сон. Ему снились лязг стальных машин, свист голодных до крови пуль и грохот недалеких взрывов.

- Слава Несменному. Просто у вас было такое лицо, когда вы шли в комнату… Я должна была убедиться.

Она какое-то время помолчала. После чего добавила особенно решительно.

- Господин Ришар, глупости всегда успеются! У вас еще вся жизнь впереди. Не хороните себя раньше времени.

- Несомненно, тетушка! – и уже гораздо тише и не так уверенно, – Несомненно…

Старушка ушла, так и не заглянув за дверь, вновь оставив Николю наедине со своими мыслями. Только теперь он, наконец, открыл глаза и присел на кровати, чтобы полностью убедиться в том, что не спит. Встряхнул головой, выгоняя последние клочья сна, чем поднял ворох пыли, прилипшей к затылку. И боль, все в том же затылке. Контузия не проходит даром.

Борясь с внезапно подступившей тошнотой, Николя тупо уставился в стенку перед собой. На ней весели два плаката с характерными лозунгами за авторством Жирарда Майяка.

«Победа будет за нами!» - гласил первый, с изображением ровной шеренги дивуарских солдат.

«За родину! За Несменного!» - поддерживал его второй, демонстрируя недовольный лик того самого Несменного.

Стиль Майяка был несколько… своеобразным. Но от того не менее притягательным. Когда-то именно искусство плаката вдохновило Николю на первую полноценную картину. А Майяк с тех пор стал кем-то вроде кумира. Не того, на кого стоит равняться, но того, кого стоит, при всем уважении, превзойти.

И все же, зачем он их сюда повесил? Николя даже не мог вспомнить, когда они здесь оказались. Хотя какая сейчас разница. Художник чуть было не стукнул себя по лбу, безрезультатно взмахнув культей.

Ну как можно было забыть, зачем он сюда пришел? Вскочив, Николя направился к тайнику. Тот был устроен под потолком в ванной. Спустя десяток минут неловких копошений, он все же смог добраться до содержимого своей маленькой сокровищницы.

Кошель упал на пол, растеряв часть содержимого, но этого того стоило.

Пара сотен серебренными марками и одна золотая. Номинал банкнот разнился от одной серебряной до пятидесяти. Это должно было решить проблемы с нежелательным разменом.

В купе с золотым Гранта, у художника на руках оказалось чуть больше четырех золотых марок. Негусто, но жить можно. На билет из этого чертового города, уж точно хватит.

Пытаясь запихнуть последнюю улетевшую марку обратно в кошель освобожденными от оков ботинка пальцами ног, Николя и не заметил как оказался возле зеркала. Замеченное краем глаза не понравилось. Плюнув на намертво прилипшую к полу банкноту, Николя рассмотрел себя внимательней.

Из зеркала на Николю смотрел неопрятный мужчина далеко за тридцать. И не скажешь, что ему нет даже двадцати шести. Чуть широковатые нос и рот. Всегда уставшие глаза, до того хранившие, тем не менее, живой блеск, а ныне потускневшие.

В былые времена черты его лица, пусть и лишенные малейшей изящности, несли в себе некую реликтовую мужественность. Образ древнего воина-добытчика дополняли крепкое телосложение и сильные широкие руки. Когда-то дополняли…

Одного взгляда на них хватило, чтобы фантомный зуд перерос в нестерпимую боль. Нет, туда смотреть не стоит.

Образу художника он соответствовал слабо, больше походя на деревенского кузнеца, но от того был только более интересен окружающим. В особенности, противоположному полу. Когда-то, был…

«И это я еще Шамиля бородачом называл».

На вымученном, значительно исхудавшем за последние месяцы лице, топорщилась неаккуратная щетина. Растительность на лице уже начала закручиваться в неаккуратные каштановые спирали. Того же цвета должна была быть и остальная шевелюра, если бы не наголо обритый череп.

- Потаскала тебя жизнь, дружище, - сказал он сам себе и усмехнулся. – Да уж.

На этот раз прилипшая банкнота поддалась с первого раза. Ну вот и все. Здесь ему больше делать нечего.

***

Поход до южного вокзала Ля-Дивуара обещал затянуться еще на этапе планирования. Тратить деньги на экипаж было бы верхом расточительства. На подвесном поезде тоже решил сэкономить. Не так уж и далеко идти, если смотреть в масштабах столицы.

В теории, план дойти до вокзала пешком был вполне реализуем. А вот на практике…

- Ноги мои в котел, да когда же это закончится, - простонал Николя падая на скамейку в незнакомом парке, что уже было плохим признаком, ведь в столице их всего ничего, - Где я вообще?

Только бессильно растекшись по удобной скамье и утерев с лица липкий пот художник смог, наконец, нормально осмотреться.

Небольшой зеленый закуток оказался на удивление красивым. Было видно, что за ним ухаживают. Нигде, в поле зрения Николи, по крайней мере, не было ни одного человека. За спиной щебетала какая-то птица.

Николе приходилось напрягать все силы, чтобы не погрузиться в ленную дремоту. Обстановка располагала. Широколистные деревья укрывали скамью настолько густой тенью, что ни один солнечный лучик не мог прорваться через густые кроны и ткнуть в глаз незадачливому путнику.

- Не возражаете, если я составлю вам компанию?

Николя едва не вздрогнул. Рядом стоял взявшийся из ниоткуда опрятно выглядящий сухонький старичок с тростью. Калека взглянул на старика, затем на десяток пустых скамеек, раскиданных по всему парку. Опять на старика.

- Не возражаю.

Получив разрешение, старик устроился рядом, тихо покряхтывая. Он какое-то время сидел, опершись подбородком в трость, и смотрел перед собой пустым взглядом, думая о своем, пока, наконец, не спросил:

- Война?

- Северный фронт.

- Долины багрового снега… Надо быть настоящим храбрецом, чтобы нести службу на самом опасном направлении. Ты герой, мальчик.

- Кто б меня еще спрашивал, хочу я там службу нести или нет. И я не герой. Трус каких поискать. Не хочу об этом говорить, старик. Какое тебе вообще дело?!

Внезапная, иррациональная злость на старика, пробудившего неприятные воспоминания, сменилась уже вполне себе понятной злостью на самого себя. Срываться на старом человеке было неправильно. Да и не хотел он обидеть. Николя опустил глаза, а старик на его возглас лишь усмехнулся:

- Хотел, не хотел. Так или иначе ты защитил тех, кто тебе дорог. И заплатил за это дорогую цену. Потому, не зови себя трусом, мальчик. Пока напомаженные богатеи плясали на своих балах, ты сражался с самой смертью. Это достойный поступок.

- Выходит, этих напомаженных богатеев и защищал, больше некого. Вот он, что ли, долг солдата. Эти цилиндры и медной марки не стоят.

- Не стоят, - снова улыбнулся старик. - Твои глаза. Я уже видел такие и не раз. Видел у тех, кто прошёл через ад. Ты пережил такое, что таким, как они, и в страшном сне не приснится, но ты же теперь сможешь увидеть и красоту этого мира. Она станет для тебя такой же яркой, как свет для прозревшего слепца. Уж поверь старику. Так что не стоит хоронить себя раньше времени. Ты молод и, самое главное, жив. У тебя все еще впереди. Вот что я хотел, чтобы ты понял. Но, все же, неужели у тебя нет тех, ради кого не жалко было отдать свою жизнь там, на войне? Не может такого быть.

- Один я. Никого нет. И никому не нужен. А теперь… и подавно.

- Понимаю. Друг, бросивший в беде, хуже врага, но друг, поддержавший в трудную минуту, это уже семья. Даже если ты сам забыл о них, они всегда будут помнить. И всегда помогут в трудную минуту.

- К чему ты это…

- К тому, что не стоит печалиться по тем, кто отвернулся от тебя сейчас. Никчемные люди. Вспомни о тех, от кого отвернулся ты сам. Они помогут тебе снова стать живым.

Николя рассмеялся.

- Да ты безумен, старик! Жив я! Жив. Сам посмотри! И ни до кого мне нет дела, прям как никому нет дела до меня!

Нездорово развеселившийся художник внезапно осунулся. Взгляд опять упал вниз.

- Или… Какая же я сволочь.

- Значит все же есть, - настала уже очередь старика усмехнуться.

Довольный собой, он победно откинулся на спинку скамьи. Впрочем, в ту же секунду, скривившись от боли, снова вернулся в свою скрюченную позу. Трость оказалась куда более удобной и привычной опорой.

- Нет, если я вспомню о них сейчас, это будет жалкое зрелище.

- А потом не вспомнишь уже никогда. Я почти уверен, они хорошие люди, раз ты так коришь себя о том, что забыл о них.

- Если честно, я уже и не знаю. Столько лет прошло…

- Вот и узнай. Ничего не потеряешь.

- И то верно.

Николя посмотрел на растянувшиеся тени. Дело шло к вечеру.

- Мне надо идти. Спасибо старик.

- Рад что смог помочь, мальчик.

Тепло распрощавшись со стариком, Николя продолжил свой путь.

Он шел, размышляя о тех, кого давно забыл. Рейнер и Лориана Паскаль: земляки, старые друзья и просто очень хорошие люди. Они были женаты уже десяток лет и были счастливы в браке. Еще больше лет назад они втроем впервые собрались в укромном закутке обширных виноградников поместья Ришар и поклялись друг другу всегда быть вместе.

Только Рею и Лоре было суждено остаться верными клятве. Николя не видел их с тех пор, как закончил госучилище. Их судьбы пошли совершенно разными дорогами, но друзья не планировали пропадать из жизни художника. Писали ему письма, присылали открытки. Николя им отвечал с не меньшим энтузиазмом. Первое время.

Постепенно, с каждым годом, времени на переписку оказывалось все меньше. Появлялись неожиданные дела и новые знакомые, внезапные путешествия и неотложные встречи. Паскали не обижались. Каждое новое их письмо лучилось все той же детской чистотой, которую Николя потерял в суете собственных амбиций.

Последний раз он писал им больше года назад, как раз перед поездкой в Ля-Дивуар. Паскали жили в окрестностях столицы и более удачного шанса вновь встретить старых друзей могло уже никогда не представится.

«Еду в столицу. Надеюсь на скорую встречу и теплый прием

С уважением, ваш старый картавый друг».

Написал он тогда.

А потом ночной Ля-Дивуар со своим невероятным темпом, новые друзья, поднявшие его на верх, выставки, приближающие еще на шаг к мечте. Николя совершенно забыл о тех, кто терпеливо ждал его писем все эти годы.

Теперь, опозоренный и покалеченный, он бы точно не стал их навещать, но слова старика заставили пересмотреть свои планы. Если это действительно их последний шанс на встречу, если он действительно больше никогда не вернется в столицу, он должен хотя бы попрощаться с теми, кто его когда-то любил.

Волшебные огни вечерних улиц слились в непрерывные ленты. Где-то гудели мобили и шумели ночные гуляки. Николя почти бежал. Он должен был успеть сегодня.

Южный вокзал со всеми своими красотами, еще более манящими в свете уличных ламп, в этот раз был оставлен позади, как не требующая внимания старая лачуга на окраине города. В этот раз он успел. Заветный билет на паропоезд, идущий через Трантилью, у него в кармане. Предпоследний.

Затылок коснулся мягкого кресла, когда состав тронулся с места. Паропоезд слегка встряхнул своих пассажиров, будто бы проверяя их на готовность к поездке. Николя был готов. Его путь не займет и получаса.

***

Вечерняя Трантилья была освещена не так ярко как столица, что и не удивительно. С другой стороны, скудное освещение городка позволяло проявить себя сверкающей на небе россыпи звезд. Красиво. Тем удивительнее то, что многие жители Ля-Дивуара звезд никогда не видели. А они вот они здесь, всего в получасе езды.

Окна в доме Паскалей еще горели, когда Николя нажал на звонок у их входной двери. Спустя минуту непонятного шума и чертыханий на пороге возник глава семейства.

- Кого это на ночь глядя принесло?! – Совсем недружелюбно рыкнул он.

Николя удивленно поднял брови. За то время, что он не видел старого друга, Рей умудрился вытянуться еще на добрый пяток дюймов в высоту. А в ширину и на все пятнадцать. Рейнер Паскаль и раньше отличался выдающимся ростом и силой. Теперь же кровь горцев проявила себя во всей красе.

- И тебе не хворать, здоровяк.

Теперь уже настала очередь Рея удивлённо поднимать брови.

- Николя?! Графенышь, ты что ли?!

Одним гигантским шагом Рей подскочил к художнику и захватил его в крепкие объятья, приподняв над землей. Николя ответил на такое излияние любви невольным вскриком от вспышки боли в потревоженных культях.

Здоровяку не потребовалось и минуты, чтобы понять, что что-то не так. Опустив старого друга на землю, он внимательно осмотрел его со всех сторон. Радостная улыбка спала с его лица, уступая место нахмуренным бровям и сосредоточенному взгляду.

Впрочем, он никогда не был из тех, кого можно надолго лишить оптимистичного настроя. На его лицо снова вернулась привычная улыбка, на этот раз приободряющая, но все такая же искренняя.

- Не смей убиваться, - Рей хлопнул Николю по плечу. – И не такое исправляли. А теперь, хватит уже стоять в дверях. Прошу в нашу уютную обитель.

Здоровяк приглашающе махнул рукой, разворачиваясь, и крикнул в раскрытую дверь:

- Лора, ты не представляешь, что за проходимец решил почтить нас своим присутствием!

После чего зашел внутрь. Николя зашел следом, разминая ушибленное плечо. Такой формы… поддержки, если ее можно так назвать, ему не хватало больше всего. Свою долю взглядов, полных сочувствия он уже получил. И был сыт таким по горло. А так. Просто приободрить и ударить по плечу, сказав, что все это ерунда... Так может только Рей.

Встреча с Лорой, все такой же красивой и застенчивой, прошла менее удачно. Она извечного оптимизма мужа никогда не разделяла. Увидев, в каком состоянии находятся руки Николи, девушка впала в настоящую истерику.

Тут уже мужчинам пришлось успокаивать разрыдавшуюся Лору. От такого поворота событий Николе стало смешно. Обычно успокаивать пытались как раз его.

Впрочем, доводы Николи, о не таком уж плачевном состоянии, и Рея, по поводу успешных практик протезирования, подействовали на девушку довольно быстро. Утерев зареванные глаза, она повисла на шее художника. Тот аккуратно обнял ее в ответ.

Встреча старых друзей состоялась. Даже относительно успешно.

Николю приняли как родного. Накормили, напоили. Поделились последними новостями. Выспросили и все новости художника. Тему потери конечностей и событий, этому предшествующих, старательно обходили.

От такого внимания к себе, таких простых дружеских разговоров, у Николи на душе разливалось приятное тепло, но в то же время ему было страшно неловко. Как же давно он их не видел. Практически забыл. А они помнили и ждали его все это время.

Он понимал, у каждого своя жизнь и порой времени вот так вернуться к тем, с кем когда-то вырос, действительно нет. Жизнь движется вперед, возникают новые увлечения и связи, подчас, куда более важные, чем те, которые пришлось забыть, но…

Но почему тогда он чувствовал себя последней сволочью? Или таким он был лишь на фоне Паскалей?

Подобные мысли и многие другие совсем несветлые размышления очерняли радость от встречи и теплого приема. Чем больше Николя думал, тем менее уютно себя чувствовал. И так до тех пор, пока приятное тепло не погасло совсем.

Его настроение не скрылось от Паскалей. В этот момент художник понял, пора уходить.

- Куда это ты собрался в ночь? – задала логичный вопрос Лора, когда Николя изъявил свои намерения и уже направился к выходу.

Куда ему идти? Об этом он действительно не подумал, но отступать было уже поздно.

- Сяду на ночной рейс. В столице мне больше ничего не держит. Теперь уж точно… Я, наконец, навестил вас и очень этому рад. Спасибо, что приняли меня после стольких лет, но мне стоит уйти. Ля-Дивуар больше не кажется мне несбыточной мечтой. Скорее уж ожившим кошмаром.

С каждым словом он чувствовал себя все более жалким. Он еще пытался сдержаться, но рвущая глотку дикая обида на весь мир, на то, что с ним случилось, на самого себя давила так, что было невозможно вздохнуть. В горле встал ком, на глазах выступили скупые слезы.

Он не выдержал. Рассказал все, что с ним произошло за последние месяцы. За те три адских месяца, которые казались ему целой вечностью, в которые он потерял свой дом, своё имя, свои руки и… свою любовь.

Он рассказал даже о ней. Его любимая Эн.

Осколки разбитого стекла, разрывающие его сердце с тех пор, как она покончила с собой, ничуть не затупились за время, проведенное в аду. Потерялись в калейдоскопе событий, почти забылись. Ох, как бы он хотел о них забыть. О той боли, что она ему причинила. О той боли, что он причинил ей… Но только не о ней самой.

Николя не мог позволить себе забыть Эн. И от того, как он крепился, пытался не думать о случившемся, было только хуже.

Впервые он понял, что может действительно высказаться. Не только жаловаться на судьбу злодейку, несправедливую государственную машину и всесильного канцлера, но и на самого себя.

Он рассказал обо всем.

Рей и Лора сидели ошеломленные. Друг детства потерял свою вечную улыбку. На глазах подруги вновь заблестели слезы.

- Да что ж это такое-то, - еле слышно прошептала Лора, когда Николя закончил свою исповедь, - как такое могло произойти?

Рей ничего не сказал. Лишь приобнял жену. После чего потянулся свободной рукой к Николе, захватив в объятья и его. Художник не сопротивлялся. Наоборот, с каждой минутой, проведенной в коконе нежных рук этих людей, должно быть, лучших людей в его жизни, он чувствовал, как комок давящий на грудь нестерпимой ношей распадается. Следом по душе разлилось пропавшее до этого приятное тепло

- Не должно все так закончится, - уверено всхлипнула Лора.

Троица расцепила объятья.

- Это ужасно. То, что произошло с тобой и что ты сам натворил, - продолжила она. – Но разве вот так просто убежать, это выход? Даже на таких тварей, как канцлер есть управа. Нельзя им уступать. Если сбежишь сейчас, то признаешь его победу. Признаешь победу всех этих чертовых напыщенных идиотов, мнящих себя хозяевами мира. И куда ты сбежишь? Ни дома, ни денег, ни возможности их заработать. О чем ты вообще думаешь?

- Я что-нибудь придумаю, - попытался улыбнуться Николя, удивленный небывалым напором Лоры.

- Ничего ты не придумаешь, - отрезала она. – Что бы ты не сделал, как раньше уже не будет. Ты будешь слоняться без какой-либо возможности хоть что-то изменить. И это убьёт тебя, Николя! Понимаешь?! Без поддержки, без помощи ты не выживешь, как бы нам не хотелось в это верить.

- Не такой уж я и беспомощный, - буркнул Николя, уже понимая к чему все идет.

Понимал он и то, что отказаться он не сможет. Лора права. Он не представляет, что ему делать дальше. Как жить, не имея за плечами ничего. И даже плечи при этом укорочены донельзя.

- Я думаю Рей будет не против, - девушка выразительно посмотрела на мужа, - если ты какое-то время поживешь у нас.

- Еще б я был против, - подхватил великан. – К тому же, Николя, друг, послушай. Ты ведь уже не в столице. Чем тебе наш сонный городишко не место для реабилитации? Оживешь, освоишься, а там и за кисть снова возьмешься. В Ля-Дивуаре лучшие специалисты по протезированию. Говорят, конечности ощущаются как родные.

- Вот-вот, - кивнула Лора. – Так что пока не найдешь вариант получше, ты остаёшься у нас. Решено.

- Я… я понимаю, что бежать сейчас действительно глупо, - ошеломленно произнес Николя. – Но не на столько же?! Я не знаю, как вас отблагодарить за такое предложение и буду рад все же остаться у вас на ночь. А вот дальше. Мне… мне нужно время подумать.

Рей пожал плечами. Как будто бы такая реакция Николи была чем-то само собой разумеющимся. Обрадованная Лора убежала готовить постель для гостя. По крайней мере, эту ночь он проведет в тепле.

Глава 5 - Костыль

В этот раз дождя нет. Раннее утро можно было бы назвать солнечным, если бы не многочисленные нагромождения жилых секций, офисов, складов и прочих строений, непропускающих свет ниже последних этажей.

Таких мест в столице немало. Величественные, идеально выверенные сооружения здесь всегда соседствовали с такими вот колодцами, уходящими в глубину едва ли не больше, чем в высоту.

Стоя на одном из внутренних балконов этой ямы, он штукатурит стену. Неблагодарное занятие, но это того стоит.

Жандармы, толкущиеся сейчас в грязи на дне колодца, пытались его прогнать. На ломаном дивуарском, находящемся на грани того, чтобы стать просто набором невнятных звуков, он смог объяснить этим синим тараканам, что доделать свою работу он должен сегодня до полудня и никак иначе. Они отстали.

Действительно тараканы.

Когда он смотрит на них сверху вниз, именно так они и выглядят. Или личинки. Да, скорее так. Мерзкие личинки, ползающие в собственном дерьме. Он одергивает себя и отводит глаза. Снова принимается неаккуратно размазывать штукатурку. Нельзя привлекать лишнего внимания.

Он стоит достаточно далеко, чтобы о нем никто не думал и достаточно близко, чтобы все слышать. Это ему и надо. Слух у него отменный.

- Кто на этот раз? – раздается вопрос из ямы.

Голос майера Руша, как всегда, усталый. Он склоняется над необъятным телом, которое уже успели вытащить из-под грязи общими усилиями трех человек. Штукатур явственно представляет, как лицо старого пса кривится от ударивших в нос миазмов.

- Та-ак, - протягивает притоптывающий рядом старший помощник.

Шарль, вспоминает его имя штукатур. Помощник листает странички отчета, отобранного у рядовых жандармов еще на подходе, пока Руш крутился вокруг тела. Быстро находит нужное место.

- При нем были документы. Вильгельм Пул, клерк. Работал в банке «Фонд Дивуара». Судя по следам грязи во рту и отсутствию следов перемещения тела, его утопили здесь же.

- Потаскай еще такую тушу, - раздается усмешка одного из участковых жандармов.

Руш и Шарль игнорируют его.

- Параллельно сцедили кровь неизвестным устройством, как и на предыдущих местах преступлений. И использовали ее в написании «портрета» на ближайшей стене, - Шарль ткнул пальцем в кровавый холст, на что майер лишь вяло отмахнулся, - как и на предыдущих местах преступлений.

Помощник заканчивает короткий рапорт и закрывает папку отчета.

- И свидетелей естественно нет? – уточняет Руш, заранее зная ответ.

- Ни одного.

Лицо штукатура разрезает кривая усмешка. Впрочем, быстро пропадает.

- А что смотритель? Есть голозапись?

- С ним тоже проблема. Корпус не пострадал, но вот мозг выжгли начисто. Чем, опять же неизвестно. Техники попытаются извлечь из него хоть что-то, но гарантии нет.

- Плохо.

- Еще бы. Но хоть крысы его не растащили, а то и не нашли бы никогда. Кстати, действительно. Почему падальщики его не тронули?

- А ты сам не чуешь?

- Что не чую?

- Аммиак и корица. Это секрет вакимской чешуйницы. Грызуны его терпеть не могут. Более того, он ядовит. Поэтому запах секрета обычно чем-то маскируют. Но не в нашем случае, как ты понял. Причем запах идет изо рта жертвы. Ублюдок буквально напичкал толстяка крысиным ядом. Он хотел, чтобы тело нашли… целым.

Старый пес все же не растерял свой нюх. Штукатуру это нравится.

- Аммиак и корица… - задумчиво протянул Шарль. – Наверное мало кто берет крысиный яд, который просто отпугивает крыс, а не убивает. Это ведь…

- Не весть какая, но зацепка, да. Отправь предварительный запрос на информацию о всех закупках секрета вакимской чешуйницы за последние три месяца. После вскрытия уточним.

- Так точно!

Полный энтузиазма Шарль бежит к ближайшему стационарному голофону отправлять запрос. Майер остается у тела один. Достает сигару и прикуривает.

- Три месяца затишья и вдруг такой очевидный след, - рассуждает он вслух, не стесняясь суетящихся рядом жандармов. - Специально? Хочет, чтобы его нашли? Возможно. Что же такое ты готовишь?

- Всего лишь грандиознейший спектакль.

Слова были произнесены тихо, почти неслышно. Руш даже не может разобрать их смысл. Но слова были произнесены. Майер замирает, не донеся сигару до губ и внимательно смотрит туда, откуда только раздался чей-то голос.

Балкон оказывается пустым. На нем осталась только свежая неаккуратная штукатурка. Она неравномерно сохнет, посылая немой укор в адрес неумелого штукатура.

Руш пожимает плечами и продолжает курить. Когда возвращается старший помощник с отчётом, они оба уходят.

Когда уходят и все остальные жандармы, тело несчастного уносят в отделение, а картину на стене фотографируют и тщательно отмывают, на балкон приходит другой штукатур.

Он удивленно смотрит на чужую работу. Материт своего неожиданного помощника так, как не у всякого моряка получится. Начинает все переделывать.

***

Николя проснулся отдохнувшим. Утренняя прохлада развеяла последние остатки липкого кошмара и позволила полностью его забыть.

Художник продолжал лежать до тех пор, пока очередной порыв холодного ветра не заставил его встать. Он точно помнил, что закрывал окно перед сном, но сейчас оно было открыто. Как и вчера. И позавчера.

Да, Николя все же решил остаться и прожил в доме друзей уже неделю. Такое решение далось ему не без внутренних терзаний. Все же быть иждивенцем отчаянно не хотелось. Впрочем, символические пять серебряных в месяц за проживание позволили успокоить совесть. Даже на такое условие Паскали согласились нехотя.

Ветер продолжал задувать в открытое окно. И утренняя свежесть в нем все больше уступала место липкому холоду. Закапал дождь.

Николя поежился и кое-как прикрыл открытое окно локтями. У него все более ловко получалось пользоваться тем, что осталось от рук. Ими же отвинтил крышку бутылька и закинул в себя пару капсул обезболивающего. Снова посмотрел на окно.

Окно… Рей уже несколько раз осматривал его, но так и не смог понять, почему оно оказывается открытым каждую ночь.

- Если тебя это беспокоит, то я могу переселить тебя в другую комнату. Дом большой. А если тебя продует, то Лора меня прибьет, - сказал он, когда окно открылось уже в третий раз.

Николя не согласился. Ему нравилась эта комната. И этот вид из вечно открывающегося окна. Они напоминали ему о родном имении, где он вырос и о детстве, о том далеком времени, когда так же упорно спал до последнего, а потом смотрел в окно на играющих вдали Рея, Лору и других ребят, после чего и сам бежал присоединиться к игре.

Он давно уже вырос и дети играющие на лужайке за окном не его старые друзья, но придаваться воспоминаниям от того было только приятней. Дождь совсем разошелся, загоняя стайку смеющихся детей в ближайший дом. Крупные капли с почти незаметными черными разводами забили по стеклу с удвоенной силой. Теперь кроме собственного отражения было ничего не рассмотреть. Николя отошел от окна и направился в мастерскую.

Мастерская Рея находилась на первом этаже. Он увлекался резьбой по дереву и часто уделял этому занятию все свободное время. Свободное от работы и Лоры, естественно. Ей он никогда ни в чем не отказывал.

Лучше всего у Рея выходили детские игрушки и, как ни странно, табуреты. Ими старый друг обставил весь свой дом и частично дома ближайших соседей и друзей, донельзя гордясь каждым изделием.

В отсутствие хозяев, мастерская оказывалась в полном распоряжении Николи. Здесь он тренировался со своим «костылем», как он сам его называл. Общая обстановка здорово настраивала на рабочий лад, а витавший в воздухе запах дерева успокаивал нервы. Последнее в реабилитации художника было особенно важно.

- Мазут мне в рожу, мать твою, черт, - распалялся Николя, в очередной раз не удержав деревянную болванку, в этот раз ещё и на неудачно подставленную ногу.

«Костыль», представлявший собой простейший тягловый протез-клешню, был жутко неудобен. Компенсацией за это была абсолютная универсальность. Он совмещался с любой культей, был бы локоть, и мог одинаково эффективно заменить как левую, так и правую руку. Или, как сказал бы сам Николя: «одинаково неэффективно».

Паскали отыскали его на чердаке, когда перебирали старье, доставшееся от прошлого хозяина. Тот получил травму на производстве и получил протез-клешню в компенсацию от завода.

Николя упражнялся уже второй час. Правое плечо нещадно ныло от непривычной нагрузки. Болванки падали раз за разом. Накатывало отчаяние.

- Ну нет.

Плечо назад – клешня раскрылась. Плечо наверх – повернулась против часовой стрелки. Николя аккуратно накрыл болванку, лежащую на боку.

Плечо вперед – клешня сжимается. Есть зацеп! Плечо вниз – поворачивается по часовой стрелке. Аккуратно приподнял.

- Теперь ставим.

Болванка скатилась на пол. Николя проглотил сорвавшуюся было с губ матерную тираду.

- Еще раз.

Болванка падает.

- Еще.

Провал.

-Еще!

-Еще раз.

-Еще.

Плечо уже натурально болело. Боль отдавала эхом по всему позвоночнику, стучала в висках.

- Еще…

Дрожащей клешней Николя подобрал болванку с пола и поставил ее обратно на стол. Неверящими глазами осмотрел свой успех.

- Да. Да, черт возьми, да! – простонал он, все еще не веря, что смог.

Помогая себе свободной культей и зубами, сноровисто сбросил осточертевший протез, почувствовав долгожданную легкость в правой культе. Без сил рухнул на очередной табурет.

Получилось. У него получилось. Потребовалось гораздо больше времени, чем он ожидал, но все же. Осталось еще совсем чуть-чуть. Всего-то привыкнуть к нехарактерным движениям и начать пользоваться протезом бессознательно.

Всего-то…

Николя с тоской посмотрел на аккуратный мольберт, собранный Реем в подарок другу с работы. Чтобы вновь научиться рисовать потребуются годы практики… или автоматизированный протез. Освоиться с ними в разы легче, но на это тоже требуется время, много денег и… длительная реабилитация с такими вот «клешнями».

Как ни крути эту головоломку, все сводится к ним.

Так и проходили его дни. Долгий сон, вечно распахнутые окна, бесконечные тренировки и сожаления об утраченном. Рисовать хотелось так, что хоть на стенку лезь.

Рей целыми сутками пропадал на заводе по производству двигателей для тяжелой техники. С началом очередной активной фазы войны, необходимость в них возросла многократно, из-за чего привычный рабочий график сбился. Выходных стало в два раза меньше, смены растянулись на три дня.

Старый друг таким изменения, тем не менее, только радовался. Неуемная энергия не давала ему истлеть за бесконечной работой, а повышенный в два раза оклад давал надежды на светлое будущее.

Лора в равной степени тратила день на подработку в небольшой швейной мастерской и на хлопоты с собственным хозяйством. Они держали корову, по паре коз и свиней, ну и неопределённое количество птиц различной породы. В целом времени на все это уходило не меньше, чем на смену Рея на заводе, но, по крайней мере, у девушки были полноценные выходные. Так что ей все же удавалось побыть дома чаще мужа.

Вот так и вышло, что большую часть времени Николя был предоставлен самому себе. Друзья доверяли ему, оставляя дом в полное распоряжение художника.

Со временем он все больше осваивался в управлении протезом. Это позволило мужчине начать помогать Лоре по дому и в хозяйстве. По мелочам, но все же. Он подметал полы, прибирался в комнатах, по возможности таскал тяжести. Даже сам попытался разобраться с открывающимся окном. Правда, тоже безуспешно.

Все больше возрастающая уверенность в себе и своих силах открыла Николе новый мир. Уже спустя месяц он стал помогать не только в доме, но и на улице.

Впервые в своей жизни художник убирался в загонах, полол грядки, ухаживал за животными. И если первые два занятия ему по душе не пришлись, то вот в уходе за блеющими козами, флегматичной коровой и на удивление чистоплотными свиньями он нашел никогда ранее не испытываемое умиротворение.

Постепенно распорядок художника стал приходить в норму. Все меньше времени стало уходить на бесполезные сон и праздный отдых. Все больше – на тренировки и помощь Лоре. Когда дни стали сменяться неделями, Николя, наконец, понял, что пора вернуться к тому, чего он так долго боялся.

***

- Я так больше не могу.

Николя в сердцах ударил клешней об стол. Из ее ненадежного захвата вылетела дешевая кисть.

- Ой, да ладно тебе, - звонко рассмеялась Лора. – Вышло не так уж и плохо. У тебя все лучше получается. Особенно это дерево. Правда, какое-то оно слишком правильное…

- Это горный олень, Лора.

- А по моему, дерево, - лукаво улыбнулась она.

- Думаю, мне лучше знать. А, к черту. Это невозможно.

Освободившись от части своих дел путем сбрасывания все большей их части на Николю, девушка стала гораздо чаще появляться дома. Вместе с тем у нее появилась полноценная возможность проводить с художником не только время, отведенное на домашние хлопоты, но и время, отведенное на отдых.

Если быть более точным, отдыхала лишь она, пока Николя пытался отчаянно научиться рисовать вновь.

Раздраженный очередной неудачей, художник сел на табурет. Взгляд, полный злобы, пытается испепелить маленький мольберт. Уже другой. Рей сделал новый, специально для Николи. Впрочем, злобу быстро вымещает отчаяние.

У него ничего не получается. Сколько бы он ни старался и как. Клешня была лишь одним из вариантов. Он пробовал и губами и пальцами ног. Ничего не выходит. Все тщетно.

Лора прохаживается по комнате, рассматривая поделки мужа так, будто б видит их в первые. Мрачное выражение лица Николи тоже не ускользает от ее внимания, но она не знает, чем ему помочь.

Перед ее глазами лежали, стояли и висели всевозможные шкатулки, игрушки, какие-то непонятные детали и инструменты. Они сменяли друг друга до тех пор, пока взгляд не уперся в небольшую диораму. На аккуратном пенечке деревянный человечек поднимал свою деревянную девушку в изящном танцевальном движении, и столько легкости было в их едином движении.

Этой поделки она еще ни разу не видела. В голове тут же возникла внезапная идея.

- Николя, а научи рисовать меня!

- Мне бы самому научиться, - мрачно отвечает тот.

- Да все ты умеешь. Проблема-то, она же тут.

Лора подходит к художнику и стучит пальцем ему по голове. Продолжает:

- Тебе просто надо перестать думать о том, что у тебя не получается, а я помогу тебе отвлечься. Когда учишь кого-то тому, что сам умеешь, мир видится совсем с другой стороны.

- Не думаю, что из этого будет какой-то толк…

- Ну же, давай. Я стану твоими руками, - улыбается девушка.

Он согласился. В первый раз ничего не вышло, но настроение Николи заметно улучшилось. На второй раз у них получилось гораздо лучше.

Лора становилась перед Николей, после чего он обхватывал ее руку и направлял. Параллельно рассказывал теорию художественного искусства, которой сам учился немало лет.

Уже спустя неделю совместных усилий у них получилась первая картина. Неказистая и неумелая, но оба гордились ей, как величайшим сокровищем.

- Ну вот и все.

Заученным движением плеча Николя расслабил клешню и аккуратно отпустил руку Лоры. Их третья полноценная картина получила свой финальный штрих.

- Спасибо, - выдохнула девушка. – Так красиво. Знаешь, я ведь всегда хотела научиться рисовать, как ты. Но тогда, в детстве, так и не решилась напроситься к тебе в ученицы.

Лора смущенно понурила голову.

- Конечно, без твоей помощи у меня никогда не получится так же красиво, ну и пусть, - продолжила она и развернулась, отчего их лица оказались в непозволительной близости.

- Спасибо, - почти прошептала она.

- Это я должен благодарить, - наконец ответил Николя и отстранился, хотя сделать хотел совсем другое.

В такие моменты, когда она была так близко, так мила, в самых глубоких уголках души пробуждалось давно забытое чувство сожаления. Оно тянулась неизбежным придатком за детскими воспоминаниями.

Дубовая роща. Древний исполин, под широкой кроной которого он, Лора и Рей устроили себе импровизированный штаб. Их имена, вырезанные на коре. Заплаканное лицо девушки напротив.

Он отказал ей. Отсек на корню то светлое чувство любви, что она годами растила в своем нутре, пока, наконец, не решилась явить его миру. А он отказал ей.

Был он слишком умен, чтобы мыслить как ребенок или слишком глуп, чтобы рассуждать как взрослый. Может стоило тогда согласиться? Может не было бы всей этой боли в его жизни? Жил бы в каком-нибудь тихом городке с ней, может даже в этом самом доме. Но он отказал ей.

И теперь ничего уже не вернуть. Рей, всегда бывший для нее кем-то вроде младшего брата, оказался в нужное время, в нужном месте. И вот уже его мечта исполняется, ценой мечты Лоры. Они вместе.

Позже девушка помирилась и с Николей. Они снова стали общаться, но ничего не стало как раньше. Как бы Лора не старалась задавить в себе это чувство, скрыть его, она продолжала любить его. И он это видел. Наверное, потому и сбежали друг от друга. Оказались настолько далеко, что старая боль стала забываться, но он вернулся. И оказалось, что никто из них не забыл.

Вспоминала ли она то же самое, когда промакивала внезапно выступившую слезу?

- Ой, кажется в глаз что-то попало. Извини, мне нужно идти.

И она ушла.

***

С того совместного урока прошла уже неделя. Николя так ни разу и не взялся за кисть, а Лора не предложила поучить ее. Сами того не осознавая, они начали избегать друг друга. Может, оно и к лучшему.

От тяжелых раздумий отвлек голос Рея:

- Николя, вот как ты считаешь, может ли смерть стать частью искусства?

Мужчина уже давно доел свою порцию завтрака и сейчас выжидающе глядел на друга. Свежий выпуск «Столичного вестника» при этом продолжал закрывать его лицо до самых глаз.

- К чему такой неожиданный вопрос? Может конечно. В работах многих художников смерть становится основой сюжета. В музыке смерть тоже распространенная тема. А для художественной литературы это и вовсе обычное дело. Если ты имеешь в виду более глубокий смысл, то смерть, в конечном итоге, такая же часть жизни, как и рождение. Столь же важная. Но есть и своя особенность. То, что отличает смерть от всего остального, присущего человеку и всему живому. Перед ней все равны. Мы рождаемся и живем, каждый так, как ему уготовано судьбой, удачей, упорным трудом или правом рождения, но смерть едина для всех. Есть в ней что-то сакральное. Идеалистическое. Разве не иронично, что только в смерти человечество может добиться того равенства, о котором столько говорит и мечтает?

Рей удивленно перевел взгляд на газету. Опять на Николю

- Вот ты загнул конечно… Но я о другом, на самом деле, - рассмеялся мужчина.

От такого ответа лицо Николи приобрело выражение недовольной жабы, чем рассмешило друга еще больше.

- А-а, - протянул тот, наконец отсмеявшись, - ты же не знаешь наверное. Прости, что испортил твою лекцию. В свою защиту хочу сказать, что она была вправду интересной, - Рей примирительно поднял руки и передал свою газету Николе, - но я и правда о другом. Смотри!

Николя прошелся глазами по заголовкам.

«Сокрушительная победа или просчитанная ловушка?»

Не то.

«Новый завод тяжелой техники имени Несменного поражает своей технологичностью!»

Слишком громоздко для заголовка. Не то.

«Новые жертвы Портретиста: кровавое искусство?»

Вызывающе. Должно быть, именно то, о чем говорил Рей. Николя вчитался в текст.

«Лидер пацифистского движения «Нет войне» был найден мёртвым в собственном доме... Следов взлома, по сообщениям жандармов, не обнаружено… На стене в гостинной органами правопорядка был обнаружен гротескный портрет жертвы, исполненный ее же кровью в стиле Портретиста.

Но действительно ли это он, или имеет место политический мотив? Выяснить ответ на этот вопрос попытался наш корреспондент…»

К довольно обширной, но в целом ничем не примечательной, статье был приложен фотоскопический снимок того самого портрета. Николя внимательно изучал его с минуту, вертя в руках газетный лист и отчаянно пытаясь что-то найти, хотя и сам не до конца понимал, что именно. Наконец, забросив это дело, он вернул выжидающий взгляд Рею. Устало потер клешней занывший висок.

- Так ты об этом. Да, кажется я слышал об этом Портретисте пару раз, но думал, что он что-то вроде городской легенды. Как вижу, все более чем серьезно. Можно ли считать это искусством? Определенного ответа я дать не смогу. Я вижу, что человеку, сделавшему это, не чуждо чувство прекрасного, но оно искажено, изуродовано, словно под действием урановой болезни. Использование в своих работах крови жертв убийств никогда не сделает их великими. Однако, вынужден признать, он смог вложить в этот портрет нечто большее, чем просто кровь.

Николя отложил газету.

- Тем не менее. Психическое уродство автора на лицо. Нет ничего ценнее жизни. Даже искусство стоит лишь на втором месте. Но не будь он столь специфичен в выборе материалов и отношении к моделям, я бы оценил его работы, как весьма достойные. А теперь извини, чувствую себя не очень. Мне нужны мои препараты.

- Это не лекарства, друг. Будь с ними аккуратней.

- Я знаю. Но если бы ты чувствовал то же, что и я, - Николя выставил перед собой клешню и свободную культю так, будто бы силился рассмотреть отсутствующие ладони, - то понял бы меня. К тому же, они мало чем отличаются от твоих стимуляторов. Даже если их выписал заводской врач.

- Так сейчас время такое. Он их всем выписывает. Да и привыкания не вызывает в отличие от твоей дряни. Но прав ты, полезного мало. Ладно, иди уж. Отговаривать я не в праве, но будь осторожней.

Художник благодарно кивнул и вышел из-за стола, не забыв поблагодарить Лору за чудесный завтрак. Та дежурно ответила на похвалу.

Поднялся наверх. Две капсулы в рот. Почувствовать затихание мерзкого зуда в несуществующих ладонях. Устало упасть на кровать. Капсулы били в голову резко и без предупреждения, но кратковременные приступы забытья быстро проходили, в замен позволяя существовать в нормальном режиме, не отвлекаясь на фантомные боли.

Пока Николя лежал наверху, Рей ушел на работу. Лора – хлопотать на улице. Снова предоставленный сам себе, он не знал, чем заняться. Помогать по хозяйству не хотелось. Лежать без дела - тоже.

Николя вытянул перед собой клешню. Задумчиво рассмотрел.

- А почему бы и нет?

Резко вскочив, он побежал вниз. Чуть прикрытая дверь. Запах дерева. Мастерская.

Николя взял кисть дрожащей клешней. Движение вышло ломаным и неаккуратным, как всегда, но успешным. Чертыхнувшись, положил на место. Прошелся по мастерской, собирая свой арсенал. Когда инструменты оказались собраны в одном месте, палитра была готова принимать в себя цвета, а тюбики с красками чуть откручены, чтобы он мог достаточно легко полностью открыть их в любое время, он начал.

Краски ложились слой за слоем, наполняя картину жизнью. Мазок, еще мазок. Он писал, забывшись в своей давно забытой страсти к единственному занятию, которое действительно любил. Широкий взмах кистью. Финальные штрихи.

Выйдя из транса и тяжело вздохнув, он отошел от мольберта. Картина была готова. Готова, но она не была тем, чего он желал. Лес приобрел зловещие черты, обратившись в неопрятную щетину. Реки сменились сетью лопнувших сосудов. Туманные холмы обрели форму искаженного человеческого лица. Дивный пейзаж сменился психоделическим портретом. Но чьим?

Николя в ужасе отбросил кисть. Голова закружилась, запульсировало где-то в челюсти. Не удержавшись на ногах, он упал, прижав ноги к груди. Боль все усиливалась. Нестерпимо чесались руки.

«Где мои руки?!»

Он уже почти потерял сознание, когда в мастерскую кто-то вошел аккуратным, неслышным шагом.

***

Николя очнулся, обнаружив себя лежащим на диване в гостинной. Рядом сидела Лора, уперев лицо в ладони. Художник зашевелился, пытаясь встать, от чего девушка едва заметно вздрогнула и убрала руки от лица. На Николю упал взгляд покрасневших глаз.

- Я так перепугалась, - прошептала она. – Это ведь из-за меня, да? Бросила, когда тебе была так важна поддержка. Я… я…

- Ты не при чем, - отрезал Николя и невесело усмехнулся. – С головой что-то не то. Видимо, осколок в макушке тоже не прошел даром.

- Да? Тебе обязательно надо к врачу! О, Несменный, когда я вошла и увидела тебя лежащим на полу среди обрывков холста, то подумала, это все он. Холст. Думала, ты опять сорвался из-за того, что у тебя не получается, только в этот раз намного страшнее. Я все равно должна была тебе помогать.

Николя вспомнил тот внезапно выплывший из глубин сознания образ, который оказался на холсте против его воли. Ужасный и пугающий. Да, он определенно сыграл не последнюю роль в том, что с ним случилась. Николя осознавал это, но вслух сказал совсем другое:

- Нет, дело не в этом. И я не ребенок, чтобы со мной так носиться. Не вини себя. К тому же, сейчас я в порядке.

- Ага, как же. А если это повторится? А если меня в следующий раз не будет рядом?!

- Все в порядке!

Николя встал и с удивлением обнаружил отсутствие клешни, к которой за последнее время он настолько привык, что перестал замечать.

- А где мой протез?

- Он тут, но сломан. Должно быть, ты упал на него во время потери сознания.

Лора показала на столик рядом с диваном. Клешня лежала там, разбитая вдребезги. Если он и упал на нее, то явно не меньше пяти раз подряд. Пусть она и была выполнена из дерева и пластика, а не из прочного и лёгкого сплава, как современные автопротезы, но даже деревянную поделку не так легко привести в такое плачевное состояние… Николя логично заподозрил, что во время приступа не только разорвал картину, но еще и прошелся ногами по своей верной клешне.

- Печально совпадение, - протянул он.

- И что теперь делать? Я отдам Рею. Он сможет починить, хотя бы немного.

Николя на мгновение задумался, принимая волевое решение. Хотелось отложить все на потом. Подождать. Забыть. Но смысл? Он понимал, что лишние дни и месяцы ожидания лишь усугубят ситуацию. Чем дольше он будет находиться вдали от Ля-Дивуара, тем труднее будет заставить себя вернуться. Наконец, он дает свой ответ:

- Не стоит. Думаю, это знак того, что стоит, наконец, перейти к следующему этапу моей реабилитации. Мне нужны автопротезы.

- Но для этого придётся ехать в столицу, - в голосе Лоры звенело неприкрытое беспокойство. - Ты уверен, что сейчас это не ударит по тебе еще сильнее?

- Уверен. В конце концов, столица – всего лишь город. Во всем виноваты люди, ее населяющие, - Николя помедлил, - и я сам. Буду надеяться, что не встречусь с ними. В остальном все в норме. Мне нужны руки. Я не могу существовать так.

Николя подошел к двери, неловко накидывая свой потрёпанный сюртук культями. Лора тоже начала было одеваться, на что мужчина покачал головой:

- Я справлюсь один.

Она не сопротивлялась его решению, лишь удивленно и слегка печально смотрела ему вслед, пока тот не захлопнул за собой дверь.

- Вот почему все всегда так? – прошептала она самой себе.

И вот он опять едет в столицу. Вернет ли он то, что у него отняли, или потеряет то немногое, что у него осталось? Николя не знал. Знал лишь только, что без этого шага к нормальной жизни он не сможет вернуться уже никогда.

Скорый поезд мерно качался на рельсах. Грохотали открывающиеся двери. Шумел переполненный вокзал. Южные Ворота вновь встречали неудавшуюся жертву столицы.

Даже самые дешевые автопротезы стоили целое состояние для отдельных категорий населений, в ряды которых Николя опускался с каждым днем. Остро встал вопрос финансов, впрочем получивший оперативное решение. Как Николя и думал, старушка Голь уже начала примериваться к его барахлу, оставленному у нее в кладовке. Она нашла несколько покупателей, готовых заплатить неплохую цену и за небольшой процент изъявила готовность участвовать в сделках в качестве посредника.

В короткий срок художник обзавёлся почти шестью золотыми марками, продав практически все. Оставил только набор старых кистей, еще сохранивших остатки былой утонченной красоты. Подарок матери на шестнадцатилетние. Как он мог их забыть?

Когда вопрос с деньгами был решен, Николя, наконец, направился в наиболее дешёвую из известных ему больниц. Где был тут же развернут недовольными врачами и конскими ценами. Даже один протез обошелся бы ему больше, чем в десять золотых марок. У него попросту не было таких денег.

В прочем, сходил не зря. На выходе расстроенного Николю поймал неравнодушный медбрат, посоветовав зайти к некоему доктору Люрме. Дал его адрес и свои рекомендации.

Воодушевленный, Николя отправился в новый путь.

Глава 6 - Пробуждение

Глава 6 Пробуждение

Солнечные лучи пробивались сквозь разноцветную мозаику, щекоча нос. Голова гудела. Во рту было сухо, как в пустыне. Николя Ришар с трудом разлепил глаза, прогоняя в уме события вчерашнего дня.

Встреча с Пьером и компанией. Похождения по пивнушкам. Танцы на каком-то балу. Тот ни в какое сравнение с мероприятием в доме графа Нише не шел и потому быстро превратился из чего-то хотя бы самую малость приличного в обычную попойку, пусть и организованную высокими господами. Потом он, вроде как, побрел в свою квартиру, где сейчас себя и обнаружил.

Повернул голову набок, обнаружив там распластанную голую особу. Ну, и это еще.

Сколько Николя не морщил лоб, вспомнить ее имя не смог. Как и вообще хоть что-то о том, кто она и где к нему прицепилась. Да и не важно.

Не беспокоясь о покое незнакомки, резко сел на кровать, за что сразу поплатился в разы усилившейся головной болью. Со стороны девушки тоже послышался болезненный стон. С наслаждением опустошил графин холодной воды, найденный на прикроватной тумбочке.

Мысленно поблагодарил старушку Голь, сунувшею ему этот кувшин вчера, когда пьяный Николя завалился в холл со своей новой подругой. Тогда она промолчала и лишь недовольно покачала головой, но вот сегодня явно задаст хорошую взбучку. Сразу как поможет с похмельем.

На всякий случай еще раз проверил кувшин. Но нет, тот все еще был абсолютно пуст. Пришлось встать. Держась за голову, добрел до кухонного крана и напился, поставив рот прямо под холодный поток воды. Подумав, все-таки наполнил кувшин и вернул его на тумбочку.

Оценивающе осмотрел спящее тело. А она… хороша. Николя удалился в свою рабочую зону, вернувшись через пару минут. В руках нес графитный карандаш и походный блокнот для зарисовок.

Примерившись, сделал быстрый набросок девушки. Полистал блокнот, рассматривая другие наброски таких же обнаженных спящих красавиц. Задумчиво хмыкнул. За последние месяцы он написал едва ли две картины, обе по наброскам из этого блокнота. Эту девушку тоже стоит исполнить в цвете. Все же действительно хороша. Но с каждым днем времени на свое когда-то любимое дело оставалось все меньше. А краткие мгновения отдыха от… отдыха другого рода хотелось посвятить спокойному существованию без толики труда.

«С этим определенно надо что-то делать. Нарисовать ее сегодня? Пожалуй, да».

Довольный принятым решением, Николя попытался растолкать незнакомку. Та лишь издала очередной стон, даже не попытавшись открыть глаза. Толкнул еще раз. И еще.

В конце концов, настойчивость победила пьяный сон. Девушка открыла полные ненависти затуманенные глаза. Впрочем, быстро потеплевшие, как только нашли Николю. Она попыталась выдавить из себя что-то томное, но вышло скверно. Высохшая глотка смогла издать только набор нечленораздельных звуков, параллельно обдав художника запахом сильнейшего перегара.

Поморщившись, тот протянул особе графин. Та жадно осушила его, чуть ли не быстрее, чем Николя до этого. Улыбнулась. Николя улыбнулся в ответ

— А теперь, вон отсюда. Мне нужно работать.

Улыбка спала с ее лица, уступив место замешательству. От этого ее лицо приобрело глупое и одновременно с тем еще более милое выражение. Николя усмехнулся.

— Что-то непонятно? Дверь там, дальше разберёшься.

Удивление сменилось обидой и злостью. Девушка молча собрала свою одежду и сбежала вниз по лестнице, громко хлопнув дверью. Ну, вот и все. Николя блаженно лег на кровать, намереваясь поспать еще хотя бы чуть-чуть.

Но не судьба. Естественные потребности дали о себе знать, лишь стоило голове коснуться подушки. Пришлось снова вставать и идти в уборную. Спокойно справить нужду не дал внезапный храп из ванной, заставивший вздрогнуть.

— Это ещё что? — буркнул Николя и откинул шторку, отделяющую ванну от туалета.

Внутри оказался свернувшийся калачиком Жирард. Он крепко спал, обнимая недопитую бутылку вина.

— А, это ты.

В ответ Жирард всхрапнул с удвоенной силой и улегся поудобней.

— И что с тобой делать.

Николя какое-то время задумчиво постоял, вспоминая, как этот молодой человек попал к нему в квартиру. Потом вспомнил, что на днях того выгнала из дома хозяйка и ему оказалось негде жить, после чего он, по его же словам, какое-то время обитался у Пьера. Должно быть, вчера напросился к Николе и тот с пьяни согласился, несмотря на компанию девушки, с которой, по хорошему, стоило бы оставаться наедине.

Вспоминая все новые события вчерашнего дня, художник набирал новый кувшин воды. На этот раз поставил его на туалетной тумбе. Снова сел на кровать. Сон уже не шел.

От гудящей тишины, лишь иногда прерываемой особенно сильными всхрапываниями из ванной, в голове бесконтрольно рождались мысли. Тяжёлые мысли.

Куда катится его жизнь? Разве ради этого он приехал в столицу? Он хотел покорить верхушку ее общества, стать великим художником, покорившим сердца миллионов, но покорил лишь столичные пивнушки и десяток девушек легкого поведения. Лишь изредка пьяное веселье разбавлялось вечером в доме какого-нибудь аристократа. Но зачем? Все не то.

Да, он смог добиться расположения графини Нише. Провел собственную выставку. Даже весьма успешную. А дальше? Все завязло, застопорилось. Он вроде бы и доволен своей жизнью. И заработок ему как таковой не нужен. Хватает денег, высылаемых управляющим из имения и угощений от Пьера и друзей. Но счастлив ли он? Отнюдь.

Ему никогда не стать одним из них. Да он и не хотел. Его мечтой было стать выше их. Выше всего этого мира. Стать частью истории мира. Стать частью искусства.

Но все напрасно. Пишет от силы раз в месяц, каждый раз пересиливая себя, чтобы сделать очередной мазок. Все надоело. А пьяный угар и случайные девушки… в общем-то никогда особо и не привлекали. Они лишь заполняли внутреннюю пустоту. Должны были. Но на самом деле, ситуация становилась только хуже, отдаляя его все дальше от мечты.

Николя встряхнул головой, прогоняя тяжёлые мысли. С ним всегда случалось так с похмелья. Но что-то в этом есть. Да, сегодня определённо стоит исполнить сегодняшнюю особу. Определённо стоит сделать это прямо сейчас!

Преисполненный внезапным душевным порывом, Николя вскочил с постели и ринулся в угол, отведенный под мастерскую. Привычным движением установил мольберт и холст, растворители и масло. Подготовил кисть и начал писать.

Мазок за мазком, пока свежи воспоминания, почти не сверяясь с карандашным наброском. Реагенты и сушильная установка. Слой красок за слоем. Растворитель. Хрустальная пыль для акцентов. Известь. Смола.

Он творил… не портрет, но сцену. Жизнь, какая она есть. Ниспадающий локон сверкающих на свету золотых волос. Смятая постель, еще помнящая вчерашнее веселье. Графин с водой, предвещающий тяжелое утро. Мозаичное окно. Ослепительный свет. Танцующие пылинки.

Николя чуть отошел, любуясь своей работой. До завершения еще далеко, но даже сейчас он видит в ней нечто куда более совершенное, чем две предыдущие картины с девушками. Может сжечь их?

— А Николя все малюет. Красота! — раздался рядом излишне бодрый голос Жирарда.

Николя удивленно посмотрел в сторону, откуда раздался голос. Невысокий мужчина стоял от него на расстоянии вытянутой руки и с любопытством рассматривал незавершенный холст. Выглядел он при этом так, словно вчера и не пил вовсе. Слегка помятый после сна в ванной, но от того не менее бодрый и живой, чем обычно.

— И давно ты следишь за мной?

— Да ничуть. Только проснулся. Спасибо за воду, кстати. Думал так и помру в твоей этой бадье от жажды, а тут такой подарок!

Николя лишь усмехнулся на такую браваду. Жирард тем временем сменил тему.

— Эх, Николя, Николя, так красиво рисуешь. И кого? Очередную куртизанку. Твой талант надо направлять в нечто более… великое!

— Что хочу — то и пишу. Тебе-то какое дело, — ответил николя чуть резче, чем хотел.

Жирард, тем не менее, ничуть не обиделся.

— Друг мой дорогой. Ты же и сам понимаешь, что это слишком мелко для тебя. Мне грустно от того, что ты почти не рисуешь. В столице столько замечательных мест и возможностей! Ищи вдохновение, где душе угодно. А это. Очень красиво, не спорю. Но девушка, так сказать… даже в качестве куртизанки не очень-то хороша.

— Ты подглядывал что ли?

— Скорее, подслушивал, — смущенно хохотнул Жирард. — Так что? Я думаю стоит устроить тебе художественный тур. А то все по пабам, да по бабам. Ни капли в этом не разбираюсь, но, думаю, ты мне с этим поможешь. А Пьер финансово поддержит. Как тебе идея, а?

И действительно. Николя крепко задумался.

— А ведь действительно неплохо. Но я не уверен, что мне это поможет. Даже не знаю как я смог написать эту «маловеликую куртизанку». Последнее время заставляю себя, практически, через силу. Работать все труднее и я не знаю, что с этим делать.

Жирард всегда был открытым и надежным человеком, способным дать самые неожиданные, а порой — банальные, но от того не менее нужные советы. Пусть он повеса и кутила, самый бедный из всей их компании, не имеющий даже номинального титула, но было в нем что-то такое, что заставляло считаться с этим невысоким пухом человеком даже вечно недовольного и высокомерного Гранта. Вот и Николя внезапно даже для самого себя решил доверить ему свою проблему. Даже если просто выслушает — уже легче.

— Ооо, друг мой, да у тебя творческий кризис. Возможно даже, не только творческий. М-да… Тут простым путешествием по красотам столицы не отделаешься, — он задумчиво посмотрел на незавершенную картину. — Нужно что-то более действенное. Не совсем точно помню, но, кажется, в древние времена художников и музыкантов в такой ситуации выручали музы. Да, точно! Тебе нужно найти музу.

— И где же мне ее взять?

— А мне откуда знать?! Это же твоя муза! Хотя. — Жирард достал откуда-то одну из многочисленных тканевых накидок, обернул вокруг себя на манер специфического платья, встав в картинную позу, и парадируя голос девицы, считающей себя светской львицей, продолжил, — Я не против побыть твоей музой.

Серьезного лица хватило ненадолго. Мужчины в голос рассмеялись, утирая слезы.

— Ну ты. Муза!

Николя запустил в друга муляж яблока, запоздало заметив на нем отметины зубов. Видимо, вчера кто-то отчаянно нуждался в закуске. Жирард увернулся и рассмеялся еще сильнее.

Когда оба успокоились, Жирард постучал по объемному животу.

— А теперь, неплохо бы и поесть.

***

Небольшое кафе близь дома старушки Голь было абсолютно заурядно. Тем не менее, хозяин заведения старался, и весьма успешно, создать в кафе атмосферу спокойствия и домашнего уюта. Шумная молодежь всей прелести этого места не понимала, обходя стороной. А вот горожане постарше любили это кафе не меньше Николи.

Не то, чтобы ему часто доводилось тут бывать, бесконечный кутеж с Пьером вносил в жизнь свои коррективы, почти полностью лишая возможности отдохнуть в подобных местах, но даже тех двух небольших обедов, что он здесь провел, хватило, чтобы сформировать устойчивое мнение. Николе нравилось здесь.

Усердно гудел кондиционер, звенела посуда на кухне, тихо переговаривались завсегдатаи за дальними столиками, флиртовал с симпатичной официанткой галантный мужчина в возрасте. Но сегодня Николя не смотрел по сторонам, не слушал сплетни с соседних столиков, не наслаждался безмятежностью безымянного кафе. Да, на вывеске так и было написано.

Сегодня его разум был занят продолжающимися, все более тяжелыми раздумьями.

Муза. Ему нужна муза. Как и всегда Жирард, сейчас поглощающий свою порцию обеда, сидя напротив, дал совет, заставляющий задуматься. Но кто эта муза? Кем она должна быть? Любовь всей жизни, боевая подруга, сестра не по крови, но по духу. Сложный вопрос. И важный. Ему действительно нужен человек, способный раз за разом вдохновлять, направлять, а когда и… заставлять.

Раньше он мог справиться с давлением внешнего мира сам, отрекался от всего мирского, погружаясь в работу целиком. Но раньше он не был в столице. Не знал, какой может быть жизнь в этом внешнем мире. И теперь это и его мир тоже. Как он смог потерять себя во всем этом?

Должно быть, вся работа мысли отражалась на его лице. Николя поймал на себе задумчивый взгляд Жирарда, доевшего свою порцию. Художник к своей так и не притронулся.

— Мда-а, кажется, ситуацию я ничуть не улучшил. Так и размышляешь о своем кризисе?

— Отнюдь. Ты дал хороший совет, но теперь я думаю о ней. Какой должна быть моя муза.

— О ней? Это ведь не обязательно девушка. Музой кто угодно может стать. Хоть сам Несменный.

— Я даже не знаю, как это воспринять, — рассмеялся Николя. — Знак уважения или кощунство. Но нет. Для меня муза должна быть девушкой. Можешь называть это архаизмом, но я весьма старомоден во многих вопросах.

— Дело твое, — улыбнулся Жирард. — Этот твой архаизм я поддерживаю, не кривя душой.

Они какое-то время помолчали, погруженные каждый в свои мысли. Вокруг продолжала тихо жужжать размеренная жизнь прекрасного в своей заурядности кафе.

— А знаешь, — Жирард подпер подбородок кулаком, — может быть и так, что ты уже нашел свою музу. Просто не понял этого. И теперь, поглощённый неосознаваемым чувством ее утраты, не можешь взять себя в руки. Можешь воспринимать это как ироничное дополнение, но можешь и задуматься всерьез.

И действительно. Жирард говорил полушутя, но что, если это правда? В какой момент он потерял себя?

Ведь начиналось все весьма удачно. Бал в доме графа Нише и знакомство с сильными мира сего. Приглашение графини Нише и остальных высоких господ на выставку. Высокая оценка его работ. Даже продажа нескольких из них, что значительно улучшило его финансовое положение. Особенный ажиотаж поднялся как раз после подарка графине, как он и ожидал.

Даже таинственная и недоступная Эн почтила его своим присутствием, хоть так и не дала ответа на то, придет ли. Впрочем, как пришла, так и ушла, внезапно и незаметно, словно видение.

Эн…

«Неужели она?»

Ее отказ в танце ранил, безусловно, но от того она стала только еще более манящей, неземной. Сколько он встречал на своем пути девушек и ни одна не оставила на его памяти столь неизгладимое впечатление. Это точно была она. Но… кто она?

— Жирард, позволь мне просить твою помощь еще раз.

— Да не вопрос, — прожевав десерт, к которому уже успел приступить, ответил тот. — Просветление все же настигло тебя?

— Вроде того. Что ты знаешь о некоей Эн Гинуар? Кто она и почему все так боятся ее отца?

— О-хо-хо, ты выбрал не из легких путей, — рассмеялся Жирард. — Но, думается мне, свой выбор ты уже не изменишь. Если говорить о самой девушке, то тут я могу мало чем помочь. Довольно красива, необычайно умна, увлекается искусством разного рода, вроде как даже сама пишет стихи. Если об отце, то человек действительно не самый простой. Неужели фамилия Гинуар тебе ни о чем не говорит?

— Ничуть. Я встречал пару Гинуаров, но те явно не были связаны со столицей и страшными людьми.

— Что ж, Эрнест Гинуар — отец Эн и по совместительству канцлер Ля-Дивуара. Второй после Несменного и первый среди равных. И вот что я тебе скажу, человек на таком посту не может быть хорошим. Его путь наверх шел по головам, и руки у него не чище, чем у механика паропоезда. Я ни разу не видел, чтобы у Эн были ухажеры, зато слышал множество не самых приятных слухов о том, что позволяет себе канцлер, в том числе и с теми, кто неровно дышит к Эн. Он мечтает ее выдать замуж столь выгодно, насколько это возможно и желания самой девушки его ничуть не смущают.

— Словно принцесса в башне.

— Вот только дракон слишком силен, да к тому же является еще и королем. Так что награда за спасение принцессы будет сомнительной.

— Но все же, думаешь, игра не стоит свеч?

— Ни одной, друг мой.

— Значит я должен рискнуть.

— Я в тебе не сомневался, — улыбнулся Жирард.

***

Следующая неделя прошла плодотворно. Как оказалось, найти Эн не так уж сложно. У них с Николей было достаточно общих знакомых, к тому же девушкой она была публичной.

Тихий, полупустой зал. Свет голубых огней. Вечер поэзии в одной из многочисленных библиотек столицы. И она.

Эн выступала на сцене уже не впервые, читала проникновенно, с чувством. Стихи известных авторов современной истории Дивуара и произведения дореволюционных авторов. Кроме нее выступали и другие люди.

Мужчины и женщины сменяли друг друга каждые два-три стиха, после чего дожидались возможности и вставали вновь. Они рассуждали со сцены на самые разные темы. Подчас довольно забавные, иногда грустные, порой и вовсе непонятные.

Но Эн отличалась от них всех. Как и тогда, на балу, она сверкала бриллиантом в россыпи битого стекла. Ей было тесно среди этих людей, пришедших лишь чтобы показать себя. Они словно не слушали друг друга, находясь каждый в своем маленьком мирке. Им не нужны были ни признание, ни внимательные слушатели. Их удовлетворял лишь один факт нахождения на сцене.

Ей этого было мало. Место Эн не здесь, в этой тесной библиотеке. Она должна выступать в Доме всех искусств, там, где ее будут не только слышать, но и слушать. Почему она здесь? Отец-тиран, не дающий ей раскрыться? Или она сама боится того, что может ждать ее на настоящей сцене? Николя не знал.

И вот вновь настала ее очередь. Столь же скромно, сколь и обворожительно, Эн поднялась на слегка поскрипывающую сцену. Ее слегка печальный взгляд блуждал от лица к лицу. Николе показалось, или на нем она задержалась дольше, чем на остальных?

Зал затих в ожидании. Вопреки своему обыкновению, зрители обратили внимание на кого-то кроме себя. Изящным движением, легкой полуулыбкой, Эн будто бы говорила, что сейчас случится что-то, чего они не ожидают. Нечто куда более важное и великое, чем все то, что они декларировали до этого.

Николя подобрался, как готовящийся к прыжку кот, когда с губ девушки сорвались первые слова.

— Еще раз хочу поблагодарить всех за этот вечер. В этом зале прозвучало множество стихов величайших классиков и ваших собственных. И я бы хотела впервые озвучить свою поэзию.

Зал раздался одобрительным гомоном, который прервался так же внезапно, как и начался. А она начала.

Мне говорили — мир большой опасен.

Он полон грязи, боли, злых людей.

Мне говорили — этот мир прекрасен.

Там счастье и свобода, смех детей.

Отец твердит, этот мир не для меня.

«Тебя съедят, как зверь дерет овцу».

А мать зовет к себе, свободою маня.

Украдкой правда. «Не говори отцу».

Глупые мечты. В них капли толку нет,

За жизнь всех не увидишь ты чудес.

И все же, пусть. Хочу я знать ответ,

Каков от дыма чистый цвет небес?

Отец не хочет видеть мира красоты.

Он ошибается. Ему все новое противно.

Мать не видит страшной стороны.

И то ошибка тоже. Но как же мило.

Хочу остаться в этих стенах я на век.

Среди отцовской строгости — «заботы».

Хочу, чтобы забрал любимый человек,

Пусть я погибну в пламени свободы.

Зал молчал, потрясенный. Стих был прекрасен, смел и провокационен, но он был не для них. Их мозги слишком задубели, чтобы воспринимать нечто подобное. Даже художнику было сложно познать всю глубину только что услышанного.

Где-то раздались первые несмелые хлопки, следом его подхватил еще кто-то и еще. Вот их подхватил и Николя, раздосадованный мыслью о том, что эти первые аплодисменты принадлежали не ему. Впрочем, это слишком дешёвый трюк для привлечения внимания. Овации начали стихать только когда Эн спустилась со сцены и проследовала на свое место.

Больше этим вечером ничего достойного уже не будет.

***

— Это было впечатляюще, госпожа Гинуар.

Николя оперся на перила канала, у которых уже какое-то время стояла Эн. Девушка задумчиво смотрела в темную гладь воды и слушала перезвоны сверчков, думая о чем-то своем. Похвала художника, казалось, не вызвала в ней ни малейшего интереса.

— Вы действительно так считаете? — наконец, ответила она, не отводя взгляда от воды. — Как по мне, впечатляющим был разве что мой провал. И раз уж вы знаете меня, то можно просто Эн, господин…

— Ришар, — подсказал Николя. — Но вы тоже можете звать меня просто Николя. Мы познакомились на балу у графини Нише.

— Николя, — попробовала она имя на вкус и все же скосила глаза в его сторону, впрочем, быстро опустив их обратно вниз. — Да, кажется, я вас припоминаю. Вы художник, верно? Приглашали меня на свою выставку.

— Совершено верно. И вы не представляете, какой радостью было увидеть вас там.

Тучи закрыли Луну, отсекая бледные лучики отраженного света. Площадь перед библиотекой до самого канала заволокла тьма, разгоняемая только отблесками дальних фонарей. Как оказалось, единственный фонарь, стоящий на площади, засорился, не желая гореть.

Обстановка внезапно оказалась излишне интимной. Голубоватые отблески придавали ей чарующий магический оттенок, а плеск воды и песни сверчков настраивал на задумчивый, но позитивный лад. Наслаждаясь моментом, Николя почти забыл, зачем он здесь.

— Вы следили за мной?

— Извините… — вопрос несколько сбил с толку. — Я всего лишь хотел посетить выше выступление в ответ на то, что вы посетили мое. И не пожалел.

— Рада за вас. Но не считаете ли вы, что прошло уже слишком много времени для ответного жеста.

— Ничуть. К стыду своему, у меня не было возможности сделать этого раньше.

Начал накрапывать дождь. Отсутствие отзвуков сирен говорило о том, что он не опасен, но даже так стоять под ним не стоило. Николя расправил зонт и накрыл им девушку. Та не стала возражать.

— Вы очень предусмотрительны, а я вот свой забыла. Спасибо. И, право, хватит самому мокнуть. Можете подойти, — она впервые за разговор мягко улыбнулась, — я не кусаюсь.

Николя благодарно кивнул, заходя под собственный зонт. Дождь усиливался и стоять под ним становилось все тяжелее.

— Люблю запах дождя, — вздохнула полной грудью девушка. — Особенно, когда к нему не примешиваются запахи серы и гнили.

— За пределами столицы все дожди такие.

— Чистые… — протянула она. — Вы бывали за пределами Ля-Дивуара?

— Я там родился, — усмехнулся Николя.

— Надо же, а по вам не скажешь, хотя… — она во второй раз за разговор посмотрела на художника, но теперь вдумчиво, оценивающе, — да, вы не похожи на столичных пижонов, хоть и пытаетесь им подражать. Мой вам совет, не пытайтесь стать одним из них, в этом нет ничего хорошего. Только потеряете себя и станете таким же скучным как и все они.

Николю удивило то, насколько близка она была к истине. Все же, именно ради того, чтобы вновь себя найти, он здесь.

— Я всегда считал, что в столице нет места скуке.

— Да, да… Но когда вся твоя жизнь это бесконечный аттракцион, разве не превращается она в сплошную серую полосу, лишенную какой-либо уникальности? Клетка остается клеткой, даже если прутья золотые, а внутри есть все, что душе угодно.

— Не скажу, что я с вами не согласен, но многих это устраивает.

— Дураки, — отрезала она. — А вы, Николя, тоже к ним относитесь?

Тот крепко задумался, но поймав насмешливый взгляд девушки все же ответил.

— Если честно, до недавних пор, я действительно думал, как они. Тут есть все, что только можно пожелать, но я словно бы растворялся в этом. Превращался в… чего уж там, в бесформенную амебу, способную лишь на бесконечный гедонизм.

— И что же случилось потом?

— Я понял, что перестал писать картины. Дело всей моей жизни внезапно оказалось за бортом этой самой жизни. А я этого даже не заметил.

Эн поежилась, но явно не от слов Николи. Холодало. Ее чистая кожа покрылась мурашками. Неосмотрительно легкое платье едва спасало ее от порывов мокрого ветра. Николя скинул свой сюртук, предложив его девушке.

— Но то дело прошедших дней, — закончил художник. — Дорогая Эн, позвольте проводить вас до дома. Мне больно смотреть на то, как вам холодно.

— Не надо домой. Проводите меня лучше до места, где можно поесть, на ваш выбор, — предложила она.

— Могу ли я считать это свиданием? — позволил себе шутливый тон Николя.

— Ни за что, — рассмеялась Эн, дрожа от холода. — Одного отказа вам было мало? Я просто хочу провести время в обществе подхалима. Думаю, это именно то, что мне сейчас надо.

— Вот как, — ничуть не обиделся Николя. — В таком случае, я обеспечу вам общество лучшего подхалима в Дивуаре.

— А ещё… расскажите мне что-нибудь о мире за пределами столицы?

— Если вам это будет интересно.

Они шли под проливным дождем, который и не думал стихать. Николя рассказывал о чистых дождях и небе, незапятнанном сотнями заводских труб и забавных случаях из жизни. Эн слушала его со слабо скрываемым восхищением и постепенно сама начинала рассказывать о себе.

Девушка предоставила ему выбор места и он знал, где ей точно понравится. До безымянного кафе было не так уж и далеко.

Глава 7 - Замена

Николя спал. Или думал, что спит. Все вокруг было нереальным, неправильным.

Что он делает?

Руки. Его руки! Как бы он был рад снова насладиться гибкостью собственных пальцев, привычностью их хвата, той ловкости движений, которую уже никогда не достичь. Но не сейчас. Николя с ужасом смотрел на собственные руки, по локоть покрытые мерзкой красной жижей. Они жили своей жизнью, вычерчивая нечто ужасное.

Кровь текла обильными ручьями, стекая все ниже, пока, наконец, не свешивалась омерзительной нитью и не срывалась в бесконечную черную бездну. Капли летели быстро, но при взгляде на них время будто бы замедляло ход.

Кровь сворачивалась на глазах, покрываясь бурой коркой. И в этом тоже было что-то неправильное. Николя не мог понять почему, но он точно знал, что так быть не должно. Для картины кровь должна оставаться красной.

Картина…

Он поднял глаза и вновь увидел это. На обагренной стене уже не было свободного места. Николя попытавшись остановить свои руки, но вместо этого его же собственные ноги сделали шаг в сторону, к свободному участку стены, позволяя работать дальше.

Искаженный в гримасе ужаса рот, полный гнилых зубов, нелепые маленькие глаза, поросячий нос на нечеловеческом лице. Вот только ужасный портрет изображал человека.

Рядом лежало грузное тело мужчины, ставшего одновременно материалом и моделью.

«Омерзительный боров».

Разве этого его мысли? Николя был близок к тому, чтобы вспомнить кто это, но было ли это чем-то важным?

Очередная попытка взять контроль. И снова безуспешно. Проснуться тоже не получалось, сколько он не старался.

Редкие проблески удачи едва ли позволяли шевельнуться по своей воле. Даже этого хватало, чтобы помаленьку, по чуть-чуть портить ужасную картину. Лишние штрихи, слишком сильный нажим, или наоборот — ослабленный. Но с каждой такой попыткой Николя проваливался все глубже в пропасть собственного тела, становился невольным наблюдателем.

Он уже не мог ни отвести взгляд, ни хотя бы закрыть глаза. Он смотрел и смотрел. Как чудовище, в тело которого он попал, завершает картину. Мужчина чувствовал удовлетворение и садистскую радость этой твари. Его наивные попытки помешать вызывали в теле лишь смех.

И тогда он рассмеялся.

Заливисто и долго. Так сильно, что слюна начала брызгать на почти готовую работу, вызвав краткую вспышку… недовольства? Это были не его эмоции. Николе все легче было отличить свои мысли от мыслей чудовища.

«Да заткнись ты уже!»

Беспомощность художника забавляла ее.

«Проснись же, проснись!»

В руке из ниоткуда появился мастихин, слишком острый для обычного инструмента художника. Ловким движением пальцев острие развернулось в сторону горла. Одно резкое движение и…

Холодная сталь застыла у горла. Едва заметный надрез горел огнем, как укус шершня, но не был смертельным. Чудовище всего лишь забавлялось. Снова.

Но в этот раз что-то изменилось. Николя внезапно почувствовал слабину. Немыслимым усилием воли он смог надавить на мастихин чуть сильнее, прорезая плоть.

Удивление, которое яркой вспышкой разошлось в его сознании — не его, а той твари, что захватила его тело — заставило мысленно усмехнуться. Перехватив управление над рукой, она начала убирать острие.

Этого николя и ждал. Одно резкое движение головой, насаживаясь шеей на мастихин, и….

***

И он проснулся.

Перед глазами все плыло. Николя попытался вдохнуть, но не смог. Лицо закрывала какая-то невнятная конструкция. Мужчина в панике задергался, пытаясь сбить это с лица, пока с ужасом не понял, что его культи крепко привязаны к холодному столу.

В поле зрения появился суетящийся силуэт, похожий на доктора, от чего стало еще жутче. Казалось, из одного кошмара он попал в другой. Где-то на краю сознания до сих пор маячило чувство чужой воли, слабеющее с каждым мгновением.

— Спокойно! Спокойно, мать вашу!

Доктор снял с лица Николи устройство, оказавшееся дыхательной маской.

— Да что же это такое. Успокойтесь!

Доктор отвесил своему пациенту звонкую пощёчину. На удивление сработало. Николя, наконец, вспомнил, где он и кто сейчас стоит перед ним.

Когда калека по наводке неравнодушного медбрата все же добрался до убежища странного доктора, то чуть было не развернулся, бросив всю затею. Старое обшарпанное здание почти на самом дне одного из многочисленных дворов-колодцев, не знавшее ремонта с дореволюционных времен, не внушало особого доверия. Как и местные жители, так и норовящие залезть в карман или, на худой конец, хотя бы проводить злым взглядом.

Полное нежелание идти мимо них обратно прямо сейчас и стало решающим фактором, заставившим сделать следующий шаг.

— Фить, — неумело свистнул, а скорее просто глухо выдохнул рыжий мужчина с неопрятной бородой, сидящий почти у самого входа. — Куда идешь? К доктору небось?

Тон рыжего не предвещал ничего хорошего.

— К доктору. Отойди.

— Ага, счаз, — усмехнулся рыжий, вставая в полный рост и перегораживая вход еще больше. — За проход надобно плату вносить. Пошлину, то бишь.

— Ничего я тебе платить не буду. Если ваш этот доктор что-то сможет сделать, тогда и поговорим.

— Борзый какой, — усмехнулся рыжий, начиная медленно подходить. — И при деньгах, значит. Раз вообще пришел.

Вокруг зашевелились незаметные до того местные. Они выходили из переулков и дверей. Спускались с козырьков крыш.

— Йозеф! — властный окрик из глубин дома, по недоразумению ставшего пристанищем доктора, заставил всех стервятников замереть на месте. — Хватит пугать моего клиента!

За спиной рыжего возникла фигура. Худой и жилистый мужчина лет пятидесяти в белом халате, небрежно накинутом на плечи. Он бесцеремонно отодвинул вымогателя с дороги. И пусть детина был раза в три больше нового действующего лица, выглядел при этом как нашкодивший котенок. Бегающие глаза и опустившиеся плечи явно показывали его место в местной иерархии. И был рыжий Йозеф далеко не на ее вершине.

— Док, да ты сам на него взгляни! — наконец, попытался оправдаться вымогатель. — Видно же, что хлыщ столичный. Такого не грех и, того… — Йозеф задумался, подбирая слова, — по завышенной цене обслужить.

— И давно ты записался в куртизанки, чтоб моих гостей обслуживать? — усмехнулся мужчина в халате и, посерьёзнев, добавил. — Хлыщ сюда никогда бы не сунулся. Раз человек пришел, значит в том действительно есть нужда и денег мы возьмем сколько положено. Не больше, не меньше. Думай иногда головой, Йозеф… Свободен.

— Извини, Док.

Но Док уже не слушал. Развязной походкой он уходил обратно в глубь помещения, поманив Николю за собой.

— Простите уж его. Он хоть и грозный на вид, но разумом не вышел. Ребенок ребенком. Если как-нибудь снова окажетесь у меня, он больше не побеспокоит. Так что не бойтесь.

Николя буркнул что-то невнятное в знак согласия. Передвижение по грязным лабиринтам из торчащих арматур, старых тряпок и чего-то уж совсем непонятного отнимало на себя все его внимание. Доктор при этом, казалось, не замечал всего этого бардака и мастерски избегал неудобных мест, не снижая шага.

— Прошу прощения за мусор. Мы только начали работу над помещениями, но скоро все приведем к удобоваримому виду.

Следующее помещение разительно отличалось. Чистое и убранное. По всей его площади располагались столы, оборудование, инструменты и странного вида механизмы. Николя мог узнать лишь часть из них, но все они, без сомнения, относились к нелегкой профессии врачевателя… или палача.

— Ну, вот мы и пришли. Позвольте представиться. Доктор Кай Мегнель. Можно просто Док.

На самом деле, судя по внешнему виду, от доктора в нем был только белый халат. Во всем остальном он больше походил на старого бандита с большой дороги. Не раз ломаные нос и уши, грубое лицо, покрытый сединой ежик волос. И только взгляд был на удивление теплым. Потому, при всем прочем, Мегнель все же располагал к себе.

— Николя Ришар. Можно просто Николя.

— Итак. С чем ко мне пожаловали?

***

Что было дальше Николя помнил смутно, но постепенно воспоминания последних часов становились все более четкими. Выбор протезов, торг, в конечном итоге, операция.

Да, на этот стол он лег по своей воле. Внезапно стало спокойнее. Или подействовали препараты, введенные доктором? Тот как раз хмурил кустистые брови, разглядывая зрачки Николи через увеличивающий монокуляр.

— Так значит, вам приснился кошмар? Странно. Очень странно. Во время наркоза вам вообще ничего не могло присниться, — Мегнель отошел, бубня себе под нос, но Николя все равно его услышал. — Разве что Кислый снова не принес мне просроченный раствор.

Из шкафчика рабочего стола показалась бутыль спирта. Доктор аккуратно разлил его по двум пробиркам. Ту, в которой прозрачной жидкости оказалось больше, незамедлительно опрокинул в себя. В оставшуюся ёмкость обмакнул валик бинта и принялся старательно смазывать места соединения культей Николи и переходников.

Николя заворожённо наблюдал за этим процессом. Новые «украшения» выглядели чужеродно и неаккуратно, но впечатляюще. Словно огромные наперстки, они закрывали кончики его культей. Обманчиво монолитные, они состояли из множества подвижных деталей, часть которых скрывалась под плотью и соединялась с остатками костей предплечья.

— Как самочувствие? — отвлек его Мегнель.

— Ничего не чувствую.

— Отлично, значит обезболивающее еще работает.

Доктор дернул за незаметный рычажок на переходнике, тем самым открыв отверстие в центре, там, где должно было быть продолжение руки. Подхватив затупленный пинцет, Мегнель коснулся его кончиком дна образовавшегося отверстия.

— А вот так?

Николю скрутило от вспышки невыносимой боли.

— Что вы творите? Предупреждать же надо.

— Вы под сильной местной анестезией, так что не так уж это и больно, а мне надо проверить.

Истязатель ткнул в отверстие на другом переходнике. Пытка повторилась. Николя не смог сдержать болезненный крик.

— Отлично… Замечательно! Чувствительность в норме. Заключаю успешное проведение операции.

Николя хотел предъявить доктору несколько грубых замечаний по поводу методов его работы, но мог только беззвучно хлопать ртом, пытаясь отдышаться. Тем не менее, боль от касания оголенных нейридов проходила быстро, позволяя мыслить здраво.

— И что делать дальше?

— Дальше сидеть на обезболивающих и иммунодепрессантах… Ну и приноравливаться к автопротезам. Подождите минуту.

Доктор скрылся за дверью. Николе ничего не оставалось, как ждать. Свет солнца, и до того попадавший в единственное окно палаты по чистому недоразумению, за время, проведённое на операционном столе, вовсе сошел на нет. Время шло к вечеру. Мерно стучали часы над зеркалом, в котором Николя себя боязливо осматривал. Выглядел он едва ли не хуже, чем после операции по ампутации, но чувство неимоверного облегчения от того, что скоро его муки пусть не полностью, но все же закончатся, придавало сил.

Ожидание затянулось. Когда доктор наконец появился, Николя уже начал беспокоиться. В руках Мегнель нес сверток, из-под брезентовой ткани которого выбивались две металлические кисти.

— Вот, как и договаривались, два АПВК 17-ВО. Поношенные, устаревшие, латанные-перелатанные, но рабочие.

Доктор с гордостью продемонстрировал свою ношу, отбросив ткань. И посмотреть действительно было на что. Лишенные каких-либо украшений, протезы вызывали трепет своей монументальной надежностью и функциональностью.

— Военный образец? — завороженно произнес Николя. — Где же вы смогли его достать?

— Чего только не найдешь на помойке, — хохотнул доктор. — К тому моменту как мне их принесли, они полностью вышли из строя, но один умелец смог починить.

Мегнель столь бережно обращался с металлическими руками, что Николя нисколько не удивился бы, окажись этим скромным умельцем сам доктор.

— Даже так, это не законно. Первый же жандарм будет иметь полное право на их изъятие и мой арест.

— О, не стоит беспокоиться. Я об этом уже позаботился.

Мегнель указал на старательно затертые армейскую эмблему и идентификационный номер, поверх которых был нанесен новый, уже гражданский.

— Да и кому какое дело. Ведите себя прилично и никто не подумает сравнить их с гражданским образцом. Отличия только в повешенной прочности и скрытых штыках. Их можно демонтировать, если желаете.

Несмотря на некоторую наивность принятых мер маскировки, Николя был вынужден согласится с доктором. Только теперь он понял невероятную дешевизну этих протезов по сравнению с более законными предложениями.

За пользование изделиями промышленности с пометкой «военный образец» или просто «ВО» полагается военный трибунал. Ни действующее огнестрельное оружие, ни передовые автопротезы, ни прочие военные разработки гражданам Дивуара не полагались. По крайней мере, до тех пор, пока те не обзаведутся модификацией с пометкой «ГО», то есть, гражданский образец.

Военными же разработками могли пользоваться только сами военные, военная полиция и некоторые другие государственные военизированные подразделения. Ну и представители этих профессий в отставке. К последней категории Николя частично подходил. Но именно, что частично. «Красным шевронам» такие привилегии полагались, только если те своими заслугами эти самые шевроны с себя снимали и становились полноценными солдатами Дивуара. Да и, даже окажись Николя действительно отставным солдатом, подобные вещицы можно получать только из рук государства. Находки Мегнеля закон предписывает сдавать в ближайший пункт приема, а самого доктора жандармам, но николя этого делать не собирался.

До ничтожного человека, вроде него, действительно никому не будет дела, если он сам не подставится. А вот для кого статусом повыше такие прорезы могут стать серьезной проблемой. От доноса бдительных соседей или внеплановой проверки на благонадежность никто не застрахован. Для настоящих нищих, в свою очередь, цена на эти агрегаты хоть и была демократичной, но совершенно неподъемной. Вот так и выходило, что приобрести автопротезы у Мегнеля могли себе позволить только люди вроде Николи. Потерявшие все свое состояние и опустившиеся на самое дно жизни, но еще готовые отдать последнее за малейший шанс вернуть себе хотя бы частичку былого.

— Не надо, — принял решение Николя. — Оставьте как есть. Все в силе.

Нахмурившийся было доктор довольно кивнул. Для него демонтаж клинков, должно быть, был бы настоящим кощунством.

— Тогда приступим!

Не мешкая больше ни секунды, доктор профессиональным жестом подсоединил протез к правой культе Николи. Та вмиг потяжелела. Калека уже успел отвыкнуть от прежнего веса своих рук. Доктор подсоединил второй протез и начал подгонять их сначала под переходники, чтобы обеспечить наиболее надежную сцепку, а затем и друг под друга, чтобы конечности вышли одной длинны.

Закончив с протезами, Мегнель принялся за систему ремней и металлических вставок, принесенную вместе с новыми рукам. Те закреплялись на предплечьях и предплечьях, после чего перекидывались через спину. Вся эта конструкция неприятно напоминала Николе его старую «клешню».

— Вижу вы уже знакомы с подобным, — хмыкнул доктор, заметив переменившееся лицо калеки. — Это временная мера. Когда вы и ваше тело достаточно привыкните к автопротезам, эти ремни будут без надобности.

Он затянул ремни потуже и проверил крепления. Закончив, отошел, оценивая результат.

— А вот с дальнейшим, полагаю, опыта у вас нет.

— Только то, что слышал от других, — произнес Николя, напряженно смотря на руки.

Те никак не хотели шевелиться.

— Да расслабьтесь вы, — хохотнул доктор, видя потуги своего пациента. — Нейриды хоть и чудо биоинженерной мысли, но ваши собственные нервы никогда не заменят. Они только проводят их биоэлектрические импульсы во вне, преобразуя в обычное электричество. Теперь за привычные действия руками отвечают совершенно другой набор нервных окончаний и только малая их часть до ампутации никак не использовалась.

— Не совсем понимаю. Мне опять нужно будет танцевать с бубном, чтобы сжать ладонь?

— В какой-то степени, — пожал плечами доктор. — Но теперь вам не нужно двигать плечом или еще чем, чтобы привести в действие механизм протеза. Достаточно будет правильно об этом движении подумать. Процесс реабилитации довольно долгий, но результат того, как вы понимаете, стоит. А теперь попробуйте сжать кисть. Сосредоточьтесь на этом движении.

Николя сосредоточился. Ничего не произошло.

— Расслабьтесь, — протянул доктор. — Расслабьтесь. Если вы прожжете протез взглядом, он не станет работать лучше. Просто сожмите кулак. Вы это можете, просто еще не понимаете как. И я вам с этим никак не помогу.

Николя попытался последовать совету доктора. Совсем уж расслабиться не получилось, но немного успокоиться вышло. Внезапно мизинец правой руки шевельнулся неестественным механическим движением.

— Хм, хорошо. А теперь попробуйте повернуть кисть, не поворачивая кисть.

Николя послушно попробовал это сделать, хоть и не совсем понял, что именно требуется. Кисть повернулась.

— Ну, тоже результат, — хмыкнул доктор. — А теперь еще раз, но не поворачивая кисть.

— Да как?!

— Заставьте свой мозг думать, что сейчас повернете кисть, но сами же это движение и оборвите. Что-то вроде одновременной подачи противоположных команд.

— Легче не стало, Док, — покачал головой Николя.

— Просто попробуйте, — раздраженно бросил Мегнель.

Николя снова попробовал. В этот раз ничего не произошло.

— Еще раз.

Николя неожиданно для себя сжал кулак. С металлическим стуком пальцы воткнулись в железную ладонь.

— Отлично! Силу хвата еще стоит потренировать, но, в целом, вы хорошо адаптируетесь.

— Но как я это сделал?

Николя попытался разжать кулак, но ничего не вышло.

— Все дело в вашем мозге. Он не воспринимает протезы, как старые руки. Он воспринимает их скорее как странное украшение, не более. Но теперь, часть привычных импульсов мозга отвечают за движения этих протезов точно так же, как другие импульсы отвечают за движения ног, лица, ушей. Каждый из таких импульсов вы посылаете не задумываясь. Вы не контролируете то, какую мышцу вам надо сократить, вы даете общий приказ «хочу согнуть руку» и она сгибается.

Николя кивнул, соглашаясь с доктором.

— На текущем уровне освоения с протезом подобное упрощение не сработает, — продолжил тот разъяснять. — Вам нужно совершенно осознанно давать команду на каждое микродвижение, о котором раньше вы даже не задумывались. Но не все так печально, ведь я не нарастил вам новую нервную ткань, а лишь переназначил часть старой. Вам просто нужно будет найти внутри себя, какие старые движения вашего тела отвечают за новые — уже протеза. Я напишу вам несколько упражнений, которые помогут быстрее освоиться, в случае проблем вы можете также прийти ко мне снова. Я помогу с адаптацией, если это понадобится.

Николя разжал кулак.

***

Из пристанища доктора Мегнеля Николя вышел совершенно нищим, но донельзя довольным. Местная шпана его больше не трогала, признавая законной добычей Дока. Своими клиентами тот обеспечивал куда как более стабильный денежный поток, чем пара марок от ограбления случайного прохожего.

Кроме инструкции по освоению протезов, Мегнель расщедрился на небольшой буклетик по уходу и техническому обслуживанию в домашних условиях. Буклет был от другой модели протеза, но общее представление о том, что делать, давал. Тщательная чистка и смазка хотя бы раз в неделю, проверка у мастера раз в месяц первое время и раз в полгода после адаптации. Батареи с сжатым газом можно было менять самостоятельно, но сначала тоже лучше пользоваться услугами мастера (доктора Мегнеля, в случае с Николей). Их заряда хватало на год эффективной работы, поэтому в ближайшее время данный вопрос не слишком актуален.

За этими мыслями Николя и не заметил, как добрался до вокзала. В этот раз удалось купить билет только на последний паропоезд до Трантильи. Его прибытие было назначено в двенадцать ночи. Часы едва доходили до одиннадцати. Ждать предстояло не так уж долго, но даже так Николе не оставалось ничего, кроме как отправиться в зал ожидания.

Из просторного, хорошо освещенного холла, переполненного ларьками с едой, сувенирными лавками и случайными проходимцами, Николя поднялся на второй этаж. По размерам зал ожидания едва ли уступал холлу, но был погружен в легкий полумрак, будто бы располагающий ко сну.

Сам Николя спать в подобном месте никогда бы не стал, но то тут то там были видны свертки завернувшихся кто во что горазд людей. Словно куколки, которым уже не суждено стать бабочками. С некоторыми из таких, кто задержался в зале слишком надолго, уже беседовали бдительные работники вокзала. К иным не решались подходить даже они.

Лавируя между всеми этими людьми, Николя старался найти место наиболее свободное от чужих взглядов, разговоров и храпа. Знакомое лицо в толпе заставило несколько изменить планы. Это был тот самый старик, которого Николя встретил в парке по пути на этот же вокзал, казалось, вечность назад. По началу могло показаться, что тот задремал, вцепившись в свою трость, но стоило калеке сесть рядом, как тот приветливо улыбнулся, едва открыв глаза.

— Не возражаете? — усмехнулся Николя, вспоминая их первую встречу.

— Чего возражать, коли уж сел. Рад видеть тебя в добром здравии, мальчик.

— И я рад тебя видеть, старик. Едешь куда-то?

— Проведать внуков собираюсь. Давно у них не был. Вот только пришел рановато, теперь сижу жду.

— Чего ж они сами к тебе не приедут? Молодым до своих стариков все же легче добраться, чем старикам до детей.

— Как бы не так. Молодость кружит голову. Столько возможностей, везде не успеешь. Приходится чем-то жертвовать. И если этим чем-то становятся визиты к своим старикам, то это, наверное, меньшее из зол. А они у меня очень занятые. И очень талантливые.

Старик тяжело вздохнул и осунулся. Николя вдруг ясно увидел, как тот постарел на глазах. Если раньше художник не дал бы ему больше шестидесяти, теперь мог с уверенностью сказать, что бодрому старику лет девяносто, если не больше… Тяжесть прожитых лет обрушилась на него внезапно, но не надолго.

— Но ни к чему. Мне не сложно иногда ездить к ним самому. Времени у меня много, — старик тепло улыбнулся, вновь став прежним. — Чего это мы все обо мне. У тебя, я вижу, все начало налаживаться.

— Вроде того, — не стал продолжать тему внуков Николя, если старик сам сменил тему, так тому и быть. — Как видишь.

Мужчина поднял металлические руки. Неуклюже пошевелил пальцами.

— Надежная вещь, — одобрительно кивнул старик. — Эта версия всегда была лучше гражданских.

Николя похолодел.

— Откуда ты…

— Я служил дольше, чем ты живешь, мальчик. Мне даже смотреть не надо, я просто чую, — хохотнул тот. — Тебе нечего бояться. Ты их заслужил. От меня никто ничего не узнает.

И Николя ему почему-то поверил.

— Можно по-тише! — раздался каркающих голос из ближайшего свертка. — Тут люди спать пытаются.

— А вот им бы я доверять не стал, — продолжил старик. — Не стоило мне говорить лишнего… Давай лучше о твоих друзьях. Все сложилось хорошо?

— Да, старик. К моему удивлению, они приняли меня, будто бы и не было тех лет долгих лет разлуки и молчания. Ты был прав.

— Я всегда прав, — довольно кивнул старик. — Но не расслабляйся. Самое сложное только впереди. Не может все быть так, как мы того хотим, так что, будь добр, послушай очередной совет от старого вояки. Надеюсь, он тебе поможет.

Он пожевал губы, формулируя мысль. Николя терпеливо ждал.

— Не отчаивайся, — начал старик невпопад. — Чтобы не случилось. Не отчаивайся. Переноси все невзгоды мужественно, как настоящий солдат. Не теряй счастья, что обрел и не отнимай его у других, какое бы испытание не выпало на твою долю. Но только пережив их все, ты сможешь найти себя. А может быть, кто знает, и справедливость.

Он замолчал. Молчал и Николя, понимая, что это еще не все.

— Слишком мало ее стало в наше время, да? Мы все получили не то, за что сражались. Может потому что мы сами не смогли найти себя? Невозможно добиться чего-то столь важного, как справедливость, если не смог сделать даже первый шаг. Хотя кто я такой, чтобы об этом рассуждать. Надеюсь, ты справишься, мальчик. Надеюсь… ты справишься.

— Я запомню твой совет, ст… — последнее слово застряло в горле, он усмехнулся. — Вот уж действительно старый вояка. И обязательно буду ему следовать.

Николя врал. Он знал себя достаточно хорошо, чтобы понимать это. Сколь бы искренен он сейчас не был, в конечном итоге, он не сдержит слово. Смутное беспокойство поселилось в его груди с тех самых пор, как он покинул трущобы. Что-то ждало его впереди, что-то готовое сломить его волю и истязать тело, пережевать и выплюнуть, как когда-то. Его ждала Столица.

Понимал Николя и то, что это понимает старик. И даже зная это, он продолжал в него верить.

— Что ж, тогда я могу быть спокоен, — сказал он и протяжно зевнул. — Я, наверное, немного вздремну. Мне еще ждать и ждать, а вот тебе уже похоже пора.

Николя взглянул на часы. Когда он вернул взгляд на старика, тот уже спал.

— Найди себя значит…

Заскрипели тормоза состава. По вокзалу загулял приглашающий гудок. Ему и в правду пора было идти.

Глава 8 - Невзятое интервью

Николя сидел на кровати в доме Паскалей и нервно курил. Лора за такое ему спасибо не скажет, да и Рей голову отвернет, но художнику было не до этого. Дым, причудливо клубясь, вылетал через окно. То по неведомой причине опять оказалось открыто. В такт танцующим облачкам дыма в голове роились суматошные мысли. Роились преимущественно вокруг лежащего на тумбе кошелька и вчерашнего дня.

Кошелек самый обычный. Николя купил его еще на своей малой родине, в Элейме. Внимание привлекало его содержимое. Неаккуратно вложенные марки туго заполнили собой один из кармашков. Часть выпала наружу. Марки были преимущественно серебряными, но имелось и пара золотых, на одной из которых Николя замети подозрительное бурое пятно. Целая куча денег. Вот только, не его денег. Он потратил все на установку протезов и откуда взялись эти марки оставалось только догадываться. А учитывая пятна… догадки были исключительно скверные.

Вчерашний же день был примечателен по той простой причине, что Николя не мог его вспомнить. Он помнил, как проснулся, помнил завтрак с Паскалями, острое желание прогуляться по тихой Трантилье, погода последние дни выдалась особенно славной. А дальше пустота. После контузии с ним и раньше случались провалы в памяти, некоторые из них Николя умудрялся даже не замечать до поры до времени, но такой обширный был у него впервые. И это пугало.

Что он делал, пока не помнил себя? Где находился? Был ли он в этот момент собой и просто забыл, что делал, или его место занял кто-то иной, пока сознание истинного хозяина тела погрузилось во мрак…

— К черту.

Николя сделал последнюю затяжку и выбросил окурок в злополучное окно. Вместе с окурком он постарался отбросить и мрачные мысли. Если это единичный случай, то и смысла беспокоиться нет, если подобное повторится, он просто обратится к доктору Мегнелю. Да, так он и поступит. Наверное…

Остатки дыма художник разогнал несколькими взмахами руки, слабо надеясь на то, что Паскали все же не заметят следов его преступления. Кошелек тоже убрал. Вопросы он вызовет неизбежно, вот только у него у самого не было ответов.

Закончив, Николя с наслаждением почесал свои новые руки. Металлический скрежет раздался музыкой для ушей. Новая привычка художника раздражала друзей почище курения, но какое же это наслаждение! После месяцев непрерывного зуда, сводящего с ума и унимаемого только морфиевыми капсулами, он, наконец, смог просто почесаться. Зуд никогда не уходил полностью, оставался на краю сознания и неминуемо возвращался, но даже такое плацебо дарило покой и надежду на то, что морфий ему в скором времени будет без надобности. Возможно даже уже сегодня можно обойтись без него. Хотя лучше, конечно, завтра. Или послезавтра.

Николя проглотил капсулу, чувствуя как фантомные боли и тревожность уходят уже окончательно. Как минимум, до полудня. Последнее время, прием своего лекарства он стал переносить намного легче. Больше не было ни болезненного забытья, ни временного помутнения рассудка. Расплачиваться за это приходилось ослабленным эффектом. Фантомный зуд и боль, уже вполне реальная (раны от переходников продолжали заживать), возвращались намного быстрее. Приходилось использовать капсулы три в день, не меньше.

Николя надел штаны, затянул ремень, застегнул пуговицы на рубахе. Все эти простые действия, почти недоступные для его бытности безрукими калекой и невероятно муторные, когда он обзавелся «клешней», теперь давались ему не сложнее, чем до войны. Вопреки предостережениям доктора Мегнеля, адаптация к новым конечностям проходила довольно легко. Николя не понимал как у него все это получалось, но какое-то глубокое внутреннее чувство, интуиция или подсознание, словно бы подсказывало ему, как лучше обращаться с этими железками.

Иногда художник ловил себя на чувстве легкого дежа-вю. Будто когда-то давно он уже осваивал автопротезы и абсолютно точная невозможность этого только еще больше сбивала с толку.

Близилось время завтрака. Каждое утро к нему аккуратно стучалась Лора или вламывался без предупреждения Рей, зазывая за стол. Сегодня Николя проснулся раньше обычного, а потому решил спуститься вниз сам и уже подошел было к лестнице, когда снизу послышалась ругань Рея. Николя замедлил шаг, не желая вмешиваться ни в свое дело. Паскали ссорились.

— Этот ублюдок мне всю кровь выпил, чтоб его паром обдало! Думаешь, я спущу это ему с рук? — Рей был в ярости.

Николя остановился, как вкопанный. Неужели…

— Почему ты не можешь просто перейти в другой цех? А если тебя вообще уволят? Ты об этом подумал? — всхлипнула Лора.

Художник облегченно выдохнул. Спорили явно не из-за него.

— Перевестись, говоришь? — зло усмехнулся Рей. — Сдаться? Тогда я проиграю этой скотине. Просто признаю его дутую власть. Он занял мое место. Мое! Старик Карл специально в отставку не уходил, ждал, пока я дорасту, получу все эти чертовы бумажки. Он только меня на месте цехмейстера видел. И вполне заслуженно! А этот молокосос… он никто! А строит из себя... Ничего не может. Я всю работу за него делаю. Я!

— Так не делай, пусть Войцех поймет, что мальчишка бездарный!

— Думаешь, он не знает? Все он знает. И ничего не сделает. А поступи я так, как ты предлагаешь, и если что случится, то меня же виноватым и выставят! Отстань женщина!

Что-то с грохотом упало. Николя вздрогнул.

— Мне нужно побыть одному.

Голос рея удалялся. Тот тяжело шагал в сторону выхода. Хлопнула дверь и возникшая вдруг тишина показалась оглушительной.

Николя постоял еще какое-то время, после чего окончательно спустился вниз. Он подозревал, что у Рея в последнее время не все гладко. Обычно медведь был душой компании, да и о своём заводе мог болтать без умолку. Но последний месяц Николя видел его в не лучшем расположении духа так же часто, как часто спускался отобедать со старыми друзьями. И о работе Рей больше ничего не рассказывал.

Лору он обнаружил понуро сидящей за накрытым обеденным столом. Все три порции пышного омлета, овощного салата и ароматного кофе были нетронуты. Увидев Николю, девушка резко вскочила со стула, будто бы стыдясь того, что позволила себе сесть и стараясь сделать голос как можно более безмятежным произнесла:

— Доброе утро, Николя.

Лора украдкой стерла слезу. Николя сделал вид, что не заметил этого.

— Доброе. А Рей…

— А Рея вызвали сегодня на работу, — перебила Лора, что было ей не свойственно. — В цехе что-то случилось. Он срочно нужен. А ты ведь знаешь его, Рей не откажет. Так что завтракаем без него, но, уверена, он скоро вернётся.

Губы Лоры предательски задрожали. Высокая и непривычно сильная для девушки, сейчас в своем розовом домашнем платье, белых тапочках, с покрасневшими от глотаемых слез глазами, она казалась невероятно маленькой и беззащитной. Николя вдруг вспомнил тот далекий день, в детстве, когда он отказал ей. И тогда она точно так же, как и сейчас, держалась до последнего, лишь бы не показать свою слабость, свою боль. И в этот момент ему стало невероятно стыдно.

Повинуясь внутреннему порыву, Николя аккуратно обнял Лору. И в этот момент она не выдержала. Разрыдавшись, девушка уткнулась в плечо Николи и рассказала все, что в ней так долго копилось. И про подхалима Войцеха, начальника Рея, который согласился пристроить на своем заводе в должности цехмейстера сынка какого-то богатого дворянина. И про самого этого сынка, оказавшегося тем еще придурком. И про дурака-Рея, который был уверен в том, что это место может принадлежать только ему, и никак не хотел идти на мировую с придурком-сынком.

Она говорила и говорила. Николя мог разобрать едва ли половину доносящихся сквозь плач слов, но все равно соглашался с каждым ее утверждением и успокаивающе гладил по спине.

— Ничего, ничего. Все будет хорошо.

Постепенно, всхлипы стали сходили на нет. Ее плечи еще подрагивали, но прерывистое дыхание уже сменилось уверенными, даже скупыми, вздохами. Наконец, она успокоилась, отпрянула от Николи.

— Спасибо. В последнее время все слишком сложно, — Лора сокрушенно покачала головой. — Прости, что не сдержалась.

— Не за что извиняться. В конце концов, зря я что ли у вас живу, — улыбнулся Николя. — Хоть чем-то буду полезен. Да и нельзя все в себе держать.

— Можно. Иначе сейчас никак нельзя. Если срываться по каждому пустяку, никаких нервов не хватит.

— Это не пустяки.

Она промочила глаза платком и одарила Николю столь упрямым взглядом, что ему стало не по себе.

— Ты хороший человек, Николя. И извиниться я хотела совсем за другое. Я не должна была избегать тебя. Все же ты мой гость. И хороший друг. Просто я вспомнила детство, как мы всегда были втроем и я… мы… неважно. Это все сейчас так неважно, ведь да? Мы снова все вместе, а вместе любые трудности ни по чем. Так что, забыли.

Она стукнула его кулаком по плечу, как любила это делать когда-то очень давно.

— Смотрю свой задор ты не растеряла. Поди и Рея постукиваешь? — поднявшееся настроение подруги передалось и художнику.

— Не без этого… Ну все. Теперь я точно спокойна. А когда этот дурак успокоится и придет, мало ему точно не покажется. Так всыплю.

Она воинственно затрясла кулаком, окончательно сбрасывая с себя остатки грусти. И пусть паясничество ее было несколько наигранным, Николя был полностью уверен, стоит прийти Рею и всё действительно станет хорошо. По крайней мере, с душевным состоянием Лоры уж точно.

— И еще кое-что, — девушка выглядела смущенной. — Раз мы со всем разобрались, можно я посмотрю на твои руки. Если ты не против, конечно.

— Только если как следует меня накормишь. И сама поешь.

— Договорились.

***

После ужина Николя, как и обещал, позволил Лоре рассмотреть свои автопротезы. Она увлеченно ощупывала их со всех сторон, просила подвигать, заворожённо наблюдала за работой приводов. Ей были интересны принципы работы, функционал и обслуживание этих механизмов, таинственным образом ставших частью живой плоти. Николя послушно выполнял ее команды и отвечал на вопросы. Только о скрытом клинке благоразумно решил промолчать. Знание некоторых деталей и особенно сложные вопросы выдавали в Лоре человека не только интересующегося, но и весьма увлекающегося данной темой.

За этим занятием их и застал Рей. Вместе с ним в гостиную зашла незнакомая девушка.

Николя заметил промелькнувшую искру ревности во взгляде Лоры, брошенном на гостью. Точно такая же искра пронеслась и во взгляде Рея, направленном уже на художника. Только сейчас он понял, как они с Лорой выглядят. Мало того, что сидят на диване, увлеченно болтая, так еще и держат друг друга за руки. То, что интерес они при этом проявляли сугубо научный, а не романтический, было не так уж и очевидно. Николе стало неловко. Не сговариваясь, они отпрянули друг от друга.

— Добрый день, — отсалютовала гостья, чем остановила открывшего было рот Рея. — Разрешите представиться, я Рауль Ляверит, журналист из газеты «Глас Дивуара». Должно быть, вы о нас слышали.

— Добрый, — рассеянно отозвалась Лора, вставая с дивана. — Мы предпочитаем читать «Столичного вестника», но о вас тоже что-то слышали. Прошу, присаживайтесь.

Рауль прошла в комнату. По пятам за ней шел Рей.

— Благодарю. Да, у нас действительно не такое большое издание, как у «вестника», зато у нас куда больше свободы слова!

«И желтых статеек» — мысленно дополнил Николя.

Помнится, последний сюжет от «гласа», который он имел неудовольствие прочитать, был посвящён желтым человечкам и кругам, которые те, якобы, оставляют на полях. Другие статьи журнала были немногим лучше. Конечно, свои ценители находились и у подобного мракобесия, но в основном это были доверчивые старики и безумные сторонники теорий заговора. И зачем им сдалось семейство Паскалей?

— Хотите кофе? — продолжала хлопотать Лора.

— Пожалуй, не откажусь, — согласилась Рауль.

— Я бы тоже… не отказался, — вторил ей Рей.

Теперь он выглядел виноватым. От вспышки молчаливой ревности не осталось и следа. Впрочем, как и у Лоры.

— Сейчас наша газета публикует статьи о рабочих заводов и их семьях. И о вас, господин Рейнер…

— Можно просто Рей, — поправил здоровяк.

— И просто Лора. Вот ваш кофе. Осторожнее, он горячий.

Журналистка улыбнулась, благодарно кивнув.

— Хорошо. О вас, Рей и Лора, очень хорошо отзываются окружающие. Вот я и подумала, что взять интервью у такой замечательной пары будет отличной идеей. Вы не будете против?

— А чего тут против быть, — хохотнул Рей. — Ребята на заводе обзавидуются, когда наши имена в газете увидят.

Николя против своей воли скривился. В такой газете свое имя он хотел бы видеть в последнюю очередь. Тем не менее, Паскалям его мысли по этому поводу знать не обязательно. Все же газета есть газета и возможность попасть на ее страницы предоставляется не каждый день.

— А вы… — неудовольствие художника не скрылось от проницательности Рауль. — Ваше лицо кажется знакомым. Мы раньше не встречались?

«Упаси Несменный», — и уже вслух. — Сомневаюсь. Я здесь просто гость и не думаю, что мне стоит вклиниваться в интервью моих хороших друзей.

— Николя… — Лору несколько задели его слова, хотя она и понимала, что он прав.

— Нет-нет-нет, это ваш звездный час. Мне правда не стоит мешать. Но я буду рад послушать со стороны.

С этими словами Николя пересел в кресло у камина. Журналистка, с одинаковым успехом, могла видеть его как в криминальных хрониках, так и на одном из званых ужинов столицы в компании света общества. И ни об одном из этих этапов своей жизни он не хотел бы вспоминать, а особенно о том, что было в промежутке между ними.

— Приступим? — обратила на себя внимание Рауль.

— Пожалуй, да, — хмыкнул Рей. — Спрашивайте.

Интервью вышло объемным, но не затянутым. Девушка умело задавала темп и поддерживала непринуждённую атмосферу.

Николя исподволь разглядывал обаятельную журналистку. Лишенная каких-либо женских прелестей, девушка была одета в рубашку и мужские брюки на подтяжках. Короткостриженые каштановые волосы выбивались из-под лихо надетой кепки, какие предпочитают носить рабочие вроде Рея. Образ сорванца из промышленного квартала нарушала только идеальная чистота и ухоженность всего гардероба. На груди девушки красовался новомодный фотоскоп. В руках бывалый блокнот и авторучка.

— Часто приходится работать сверх смены?

— Сейчас время тяжелое. Без этого никак. Бывает и по целой неделе дома ничего кроме сна не успеваешь сделать.

— Из-за этого, должно быть, приходится злоупотреблять стимуляторами?

— Не без этого. Но цеховой врач следит за тем, чтобы больше меры никто не увлекался.

Не отрываясь от беседы, она оставляла записи в своей тетради.

— А вы, Лора, как относитесь к переработкам мужа?

— Конечно, хотелось бы видеть его чаще. Некоторые допсмены он берет сам, тогда я и вовсе категорически против, вот только Рей меня не слушает… На самом деле, я горжусь им.

— Мы куем победу!

Рей стукнул себя кулачищем в грудь. Во второй руке он нежно сжимал руку Лоры. Смотря на них сейчас Николя понял, насколько сильно они друг другу подходят. Они действительно смогут преодолеть любые невзгоды вместе. Но не с ним.

— А чем вы занимаетесь, если не секрет?

— В основном веду хозяйство и подрабатываю в швейной мастерской. По вечерам веду уроки шитья в нашей школе. По выходным помогаю с девочками плести маскировочные сети и топить свечи там же.

— Это похвально. У вас замечательная семья!

И Николя с ней был полностью согласен. Слишком долго он думал только о себе. Зациклился на собственных проблемах, не замечая людей вокруг. Не только сейчас, но и задолго до потери рук… до потери Эн.

Он лишний не только на этом интервью, но и в этом доме. Художник вдруг явственно осознал - если он не оставит друзей жить свою жизнь, не покинет их вновь, как когда-то, быть беде. И пострадают, в первую очередь, Рей и Лора.

***

Журналистка проводила свой допрос еще какое-то время, но Николя уже не слушал, погруженный в собственные мысли. Ему хотелось покинуть гостиную как можно скорее. Держало его только нежелание расстроить друзей своим демонстративным уходом прямо во время интервью, на котором он согласился остаться хотя бы в качестве слушателя.

И когда оно, наконец, закончилось, Николя с облегчением пошел в мастерскую Рея, поймав на прощание задумчивый взгляд Рауль, которая сверялась с чем-то в своем блокноте. От внимания художника не ускользнул тот факт, что блокнот был другим. Не тем, в который девушка записывала интервью, а куда более… личным.

«Да это же он! Точно он»

В мастерской он, как и раньше, проводил свои тренировки. Как бы быстро Николя не осваивал автопротезы, ему еще было куда расти. Мелкая моторика была нужна ему как воздух и именно с ней, очевидно, были наибольшие проблемы. Несбыточной мечтой и невыполнимой целью, у дальней стены стоял мольберт. Стоял как-то насмешливо и самоуверенно, будто бы бросая вызов. Рядом с нетерпением ждали своего часа кисти, подаренные матерью. Они ждали с надеждой.

Дверь за спиной мужчины приоткрылась. Ему даже не надо было оборачиваться, чтобы понять, кто решил помешать его тренировкам.

— А уютно здесь. Деревом так пахнет! — восхитилась Рауль.

Николя был готов к тому, что так просто от журналистки не избавится, но должны же быть какие-то границы.

— Кажется я ясно дал понять, что не расположен к общению. Извините, если вы вдруг неправильно меня поняли. А теперь позвольте мне приступить к моим занятиям.

— Конечно, — ничуть не смутилась Рауль. — приступайте. Я не буду мешать или спрашивать у вас что-то. Просто посмотрю.

— Как хотите, — бросил Николя.

Нарочито небрежно он приступил к своим тренировкам. К злополучным болванкам для поделок Рея добавились упругий мячик из плотной резины для контроля силы хвата от доктора, гайки с шурупами для отработки круговых движений, ряд других снарядов и, самое трудное, игла с ниткой. Последние были для Николи настоящей пыткой и до потери рук, а теперь и подавно, но что-то более сложное для развития мелкой моторики и представить было трудно.

Радовать журналистку своими неудачами не хотелось, а потому взялся за болты с гайками и мячик.

— Вы Николя Ришар. Виконт, прибывший в столицу из Элейма, если не ошибаюсь.

Николя молчал, спиной чувствуя направленный на него пронзительный взгляд.

— Художник. Весьма неплохой кстати. Не сказала бы, что я ваша фанатка, но свой шарм у вас есть.

Мяч медленно сжимался и разжимался. Перетекал из одной железной пятерни в другую.

— Внезапно, без какой-либо объективной причины, вы оказались за решёткой. Точнее, для всяких простачков причины были расписаны, как в сценарии мыльной оперы.

Мяч тяжело упал на пол, едва подскочив. Николя его поднял.

— Кто поумнее, тот понимал, откуда ноги растут, и тоже особо не возникал. А все дело ведь в…

— Ничего ты не знаешь, — не выдержал Николя. — Ни черта.

Он резко развернулся. На пол с печальным звоном полетели гайки и болты.

— Думаешь, залезла мне в душу? Думаешь, знаешь о чем ты говоришь? Я убил все, что любил. Своими собственными руками, — Николя потряс железными кистями и внезапно рассмеялся. — Даже их не сберег. Чего ты добиваешься? Проваливай в яму и никогда больше не попадайся мне на глаза!

В этот раз Рауль пробрало, но решительность в ее взгляде только укрепилась.

— Я ищу справедливость, — тихо произнесла она. — Я хочу вывести Канцлера на чистую воду. Он сломал твою жизнь, и не только твою. Разве ты не хочешь ему отомстить? С твоей помощью мы могли бы разоблачить всю его гнилую суть.

— Я сам сломал свою жизнь.

Николя приложил ладонь к лицу. Вспышка гнева прошла, оставив лишь внутреннею пустоту и пульсирующую боль в висках и нижней челюсти.

— И то, что сделал я это руками Канцлера, ничего не меняет. Как видишь, мои для такого не годны, — он опять рассмеялся, перебирая железными пальцами. — А это даже забавно.

— Но…

— Никаких «но». Меня твои поиски не касаются и на других «жертв» Канцлера мне плевать. Как и тебе, я думаю. Что, осточертела твоя желтая газетёнка? Не ради этого ты в столицу ехала, да? Ты хотела славы, признания. Я тоже хотел. И вот тебе мой совет. Нет, пророчество. Ты сгоришь. Рано или поздно. Как и все. И тогда тебе будет некого винить кроме самой себя.

Николя убрал руку от лица, высокомерно посмотрев на девушку. Он попал. Ноздри Рауль гневно раздувались. Она с трудом задавила свой вопрос: «Откуда он знает?».

— А теперь прошу меня извинить. Мне нужно на прием или техобслуживание, кто б знал. Здесь я не больший гость, чем ты, и не могу тебя прогнать, но тебе здесь не место. Всего доброго.

Какое-то время в девушке шла внутренняя борьба. В конце концов, победу одержала гордость. Рауль ушла, не произнеся ни слова. Вот только уход ее не имел ничего общего с отступлением.

***

Николя соврал. К доктору мужчина пошел только спустя три дня после разговора Рауль. И прошел плановый медицинский прием… или техобслуживание, кто б знал, вполне удачно. В этот раз Николе даже удалось избежать мучительной процедуры проверки чувствительности нейридов, чему тяжело было не порадоваться.

Николя почти незаметно для себя самого внимательно вглядывался в окружающие его старые дома, в ворчливого старика, жующего табак, в чумазых детей, играющих в салки. Из его головы никак не могла выйти мысль о том, сколь сильно различаются судьбы людей и как мало порой надо чтобы изменить их до неузнаваемости. Меж двух железных пальцев он нарочито небрежно сжимал дешевую сигару.

Николя курил, пуская к серому небу столицы столь же серые облачка дыма. Иногда он думал о том, что большие города ничем не отличаются от курильщиков вроде него. И если так подумать, то большего курильщика, чем Ля-Дивуар сложно даже вообразить.

Если над югом города, самым богатым его районом, серая дымка почти незаметна, то тут, на границе обширных восточных трущоб, пусть и было еще далеко до обширных промзон и тесных бараков рабочих семей, дымный смог густел, набирал силу, становился уже не только неотъемлемой частью пейзажа, но и жизнью местных жителей. Многие то и дело кашляли.

По кашлю он и обнаружил компанию уличных щипал. Один из них, скрывавшихся в тени грязного проулка, должно быть, сдерживал навязчивое желание до последнего, за что и поплатился, разразившись таким страшным карканьем и мокрыми всхлипами, что слышал его, как минимум, весь квартал. Прятаться дальше компании уже не было смысла.

Поигрывая самодельными дубинами, из тени выбралась свора из трех оборванцев. Явно не местные. Не то, чтобы Николя знал каждого местного оборванца. Достаточно было того, что они знали — клиентов Мегнеля трогать не стоит. И этим дуракам тоже объяснят такую простую истину. Вот только художнику будет уже не до этого.

Следом за троицей, держась за грудь, вышел четвертый. Судя по более-менее сносной одежде, их заводила. Выглядел он неважно.

— Ну, чего зенки лупишь? — с ходу начал он, шумно схаркивая мокроту. — Проблем хочешь? Мы это тебе мигом устроим.

Он опять разразился кашлем. Не отрывая кулака от рта, свободной рукой заводила показал круговой жест. Прекрасно понявшие его сообщники начали брать Николю в круг. Еще чуть-чуть и капкан захлопнется.

Бей, беги — самые распространённые реакции любого живого существа на опасность. Была еще и третья реакция — замри, но с ситуациями, в которых его охватывал бы ступор он не сталкивался, а вот первые две директивы исполнял именно в такой последовательности.

Удар железного кулака от человека, с виду пребывающего в полной растерянности, застал врасплох щипача, подобравшегося ближе остальных. Мужик еще не успел свалиться ничком, баюкая сломанную челюсть, а Николя уже бежал в открывшуюся прореху между грабителями. На то, чтобы справиться с секундным замешательством, оставшимся двум боеспособным щипачам хватило одного хриплого вскрика заводилы.

— За ним, чего стоите!

Николя бежал, не разбирая дороги. Следом, улюлюкая, бежала пара щипачей. Без эффекта неожиданности свои шансы на победу мужчина не обозначил бы иначе, как призрачные. Если его догонят, живого места точно не оставят. Отдай он сразу все, что есть, тогда его, может быть, и пощадили бы. Теперь же «мирного» исхода можно было не ждать и оставалось только надеяться на то, что его не гонят в другую засаду.

Под ногами хлюпала промасленная грязь и лужи в радужных разводах. Справа и слева возвышались крутые склоны канала. Будь у него время, он вполне смог бы выбраться, но времени не было. Зато были стучащая в ушах кровь, ужасная одышка и два головореза, бегущие следом.

«И все же курение действительно убивает»

В своем безоглядном бегстве художник забредал все глубже в территории трущоб. Голову забивали предательские мысли. Даже если он спасется от этих щипачей, его просто подстерегут в другом месте. Тут уже даже засада будет не нужна. Он уже почти выдохся и сдался, когда где-то впереди распахнулась дверь, заставив екнуть сердце.

— Сюда беги, чего думаешь?

И действительно, хуже уже не будет. Николя безропотно вбежал в темноту дверного проема. Дверь захлопнулась у него за спиной, отрезая единственный источник света.

— Ну и угораздило же тебя. Что не поделили?

Теперь, когда опасность миновала, Николя сразу узнал в обладательнице насмешливого голоса Рауль.

— Не помню, что бы мы… переходили на ты, — бросил художник сквозь одышку.

— А тут в трущобах иначе никак. Своя атмосфера, знаешь ли.

— А, ну раз так…

От закрытой двери разнесся тарабанящий звук. Преследователи и не думали отступать, но Рауль это ничуть не смутило.

— Лучше пойдем, а то еще поймут, что дверь открывается на себя.

— Она не закрыта?!

— Нет конечно! — рассмеялась она. — Ну ладно, идем, а то ты от страха умрешь.

Идти в тишине по темным коридорам было неуютно. Мрак едва расступался перед тусклыми полосами газовых ламп, встроенных в стену. Их холодный свет, должно быть, освещал путь еще первым революционерам.

— И что же ты здесь делаешь, в этой атмосфере?

— Как что? Работаю конечно. Уже не первый бродяга заявляет, что видел в окрестностях «рептилоида». Конечно же меня послали проверить, насколько правдивы слухи, — ее голос так и сочился сарказмом.

— Ответственная работа.

— Ага.

Сейчас Рауль разительно отличалась от той репортерши, с которой Николе пришлось иметь дело в доме Паскалей. Тем не менее, именно этот ее образ казался куда более реальным, хотя и тут она явно лишь играла одну из своих ролей.

— Кстати. Я все еще жду благодарности. Если бы не я… и «рептилоид», что б его, на тебе бы уже живого места не было.

— Спасибо, — буркнул Николя.

— Что-то не сильно искренне, ну да ладно.

— Если ты думаешь, что это как-то повлияет на мое решение по поводу интервью, то ошибаешься.

— Да мне это уже и не надо, — солгала Рауль. — Кстати, мы пришли.

Она открыла очередную ржавую дверь и вышла на свет, закрыв тему.