Портал к тебе

Пролог. Последний день.

Окна маленькой, вызывающе неуютной кофейни выходили прямо на исполинское офисное здание с ослепительной вывеской «Серебряные цеха». Столики здесь были тощими и шаткими, кофе — горьким, с привкусом жжёного зерна, а стулья настолько твёрдыми, что тело инстинктивно протестовало против каждой минуты пребывания здесь. Я сжимала в пальцах картонный стакан, который давно перестал отдавать тепло, но продолжала держать его, словно этот холодный напиток был единственным, что удерживало меня в реальности. Я не случайно выбрала это место. Мне нужно было видеть здание напротив.

Оно буквально кричало о деньгах, о неоспоримой власти, об успехе, который измерялся не идеями, а количеством этажей, холодным блеском мрамора и бесконечными нулями на банковских счетах. Здание принадлежало одному из богатейших людей Астериона — Рейнару Ван-Голду. И, по иронии судьбы, моему главному конкуренту.

Передо мной лежала смятая стопка бумаг. Контракт. Не оригинал, конечно. Всего лишь жалкая копия. Оригинал — не для женщин. По крайней мере, именно так отрезал бы Дэмиан, если бы я рискнула попросить его показать документ. Он всегда умел упаковать тотальный контроль в обёртку искренней заботы.

Я перечитала эти строки уже в десятый раз, и каждый раз буквы превращались в приговор. Дэмиан Скотт, мой муж, продал наш портальный бизнес Рейнару Ван-Голду. Наш бизнес.

Я смотрела на первую страницу контракта, и буквы начали медленно растворяться, уступая место воспоминаниям. Я видела нашу первую мастерскую — крошечную, пропахшую старым металлом и озоном, где пыль танцевала в узких лучах света. Помню, как дрожали пальцы, когда я впервые разложила перед Дэмианом чертежи своей теории пространственных переходов. Это были лишь наброски, безумные гипотезы, которые любой другой назвал бы бредом.

Но Дэмиан... он смотрел на меня так, словно я была единственным живым существом в этом сером городе. В его взгляде было столько восхищения, что у меня перехватило дыхание.

— Твой талант — настоящее чудо, Элис, — прошептал он тогда, касаясь моей руки. Его пальцы сжали мою ладонь — нежно, но с какой-то странной, почти собственнической уверенностью. — Просто мир пока не готов его увидеть. Ты слишком хрупкая для этой мясорубки. Позволь мне быть твоим голосом. Позволь мне защитить тебя.

Я поверила. Поверила каждому слову, каждой интонации, каждой обещающей улыбке. В тот момент я решила, что нашла своего единственного союзника в мире, который, как оказалось, всегда смотрел на меня свысока.

Я снова перевела взгляд на холодные строки контракта. Теперь эта фраза про «защиту» звучала как изощрённое издевательство. Он не защищал меня. Он просто выстраивал вокруг меня стены, кирпич за кирпичом, чтобы я не видела, как он методично обкрадывает меня день за днём, превращая мой гений в свою валюту.

Дело, которому я отдала больше десяти лет своей жизни. Десять лет, которые я обменяла на хроническую бессонницу, вечные синяки под глазами и фанатичную веру в то, что однажды мир изменится. Когда я только начинала работать над первыми портальными станциями, я была для всех лишь «странной девочкой с безумными идеями». В меня не верил никто: ни чопорные профессора Академии, ни коллеги, прятавшие за спинами насмешливые улыбки, ни инвесторы, захлопывавшие передо мной двери, едва взглянув на мои расчёты.

Никто, кроме Дэмиана и Камиллы. Они были моей единственной опорой. Дэмиан стал тем, кто разглядел искру в моих чертежах, убедив меня, что мои идеи — не бред сумасшедшей, а реальное будущее. А Камилла... она была моей тихой гаванью, единственным местом, где можно было просто дышать, не боясь осуждения. Тогда эта тишина казалась мне спасением. Сейчас она кажется пугающей.

Они были рядом, когда я до рассвета сжигала глаза над бесконечными формулами; когда первая установка с оглушительным грохотом взорвалась прямо в лаборатории, засыпав меня стеклом и копотью. Я до сих пор помню тот тонкий, почти незаметный шрам на запястье — память о дне, когда я чуть не потеряла руку, но обрела первый работающий прототип. Они были здесь, когда я месяцами билась над стабилизатором, который отказывался работать, словно издеваясь надо мной; когда отчаяние становилось таким густым, что его можно было коснуться рукой, и хотелось просто всё бросить; когда я плакала от бессилия, захлёбываясь в собственной беспомощности, а затем, вытерев слёзы, снова и снова возвращалась к расчётам, веря, что эта жертва имеет смысл.

Они были рядом. По крайней мере, я была уверена в этом каждой клеткой своего тела.

И вот теперь, спустя десятилетие упорного труда, тысячи бессонных ночей и сотни провалов, в тот самый момент, когда мы стали крупнейшими портальными магнатами страны, Дэмиан решил, что наше дело себя исчерпало. Он просто выставил его на продажу. В одностороннем порядке. Стирая меня из этой истории одним росчерком пера, словно я была досадной опечаткой в его идеальном бизнес-плане.

Я снова посмотрела на последнюю страницу контракта. Сумма была заоблачной, ослепляющей, такой огромной, что казалась почти неприличной. Рейнар не поскупился на количество нулей в графе «оплата». Цифры сливались в бесконечную холодную линию. Под ними стояла размашистая, самоуверенная подпись Дэмиана, а рядом — витиеватая, ледяная подпись Рейнара.

Я должна была радоваться. За эти деньги можно было купить новый дом, оборудовать лабораторию, о которой я даже не смела мечтать. Нет, несколько лабораторий. Можно было вообще больше никогда не работать, до конца дней утопая в роскоши и покое. Но глядя на эти цифры, я вдруг осознала: это была цена моего рабства. Стоимость десяти лет моей жизни, упакованная в красивую бумагу.

Только от этого почему-то мне стало трудно дышать. Воздух в кофейне внезапно стал вязким, тяжёлым, словно я пыталась вдохнуть густой кисель. Звуки улицы за окном вдруг стихли, сменившись оглушительным звоном в ушах, и мир вокруг сжался до размеров этого жалкого, шаткого столика.

Я медленно провела пальцем по строчке с подписью Дэмиана. Моя рука дрогнула.

Моё имя там не стояло. Ни в одной строчке, ни в одном примечании. Хотя, если быть честной, за последние десять лет я слишком привыкла к этому отсутствию. Я сама приучила себя к мысли, что моё имя — лишняя деталь в идеальном механизме нашего общего успеха.

Дэмиан был убеждён, что женщине никогда не добиться тех же высот, что и мужчине. Он твердил об этом мягко, с той самой обезоруживающей заботой, которая заставляет верить в искренность. Он не кричал, не запрещал — он просто создавал вокруг меня кокон из «благих намерений», убеждая, что мир слишком груб для меня. Частично я разделяла эту истину, принимая её как закон природы, и поэтому не сопротивлялась, когда он патентовал все мои разработки на своё имя. В конце концов, мы ведь были семьёй. А в семье, как он любил повторять, всё общее. Только вот «общее» всегда почему-то оказывалось его личным.

По мнению Дэмиана, удел женщины заключался в том, чтобы оберегать домашний очаг и воспитывать детей, а не бегать от портала к порталу с инструментами в руках, проверяя стабильность эфирных потоков. Вот только судьба не подарила нам детей за все эти десять лет. Сначала нам казалось, что слишком рано: мы горели карьерой, мечтами, общими победами. А потом... потом мы просто обнаружили, что на детей у нас больше нет времени. Мы были слишком заняты тем, что он методично строил свою империю на моих чертежах, пока я верила, что мы строим её вместе. В итоге я осталась ни с чем: без детей, без имени и без будущего.

Я медленно откинулась на спинку стула, позволяя взгляду снова скользнуть по «Серебряным цехам». Исполинское здание почти упиралось в низкие облака. Серебристые панели жадно ловили солнечный свет, рассыпая вокруг себя холодные искры, и всё здание напоминало гигантский идеально отполированный стальной капкан. Над главным входом торжественно сиял герб Ван-Голдов — тонкая изящная змея, выгравированная на металле. Она выглядела хищной, застывшей в ожидании момента, чтобы нанести удар.

Рейнар Ван-Голд. Человек, которому мой муж только что продал дело всей моей жизни. Новый портальный магнат. Тот, кто одним росчерком пера купил с потрохами моё детище, мою страсть и мои бессонные ночи.

Я посмотрела на часы. Сегодня я должна была встретиться с Камиллой в портальном зале. Она сама настояла на этой встрече: её голос в трубке звучал тревожно и в то же время зазывающе. Она хотела поговорить о контракте, о Дэмиане. Сказала, что это жизненно важно. В тот момент я приняла этот тон за искреннее беспокойство, не подозревая, что это была всего лишь приманка.

Я обещала прийти. Наверное, какая-то крошечная, упрямая часть меня всё ещё надеялась, что Камилла сможет всё объяснить. Что в этом кошмаре найдётся хоть какая-то разумная причина; что Дэмиан не мог просто взять и сдать в утиль десять лет моей жизни, как старую, изжившую себя модель стабилизатора. Что я всё неправильно поняла. Что они... всё ещё на моей стороне.

Стрелка часов медленно, почти мучительно, приблизилась к нужной отметке. Часы на стене издали тихий кристальный перезвон. Пора.

Я сложила контракт, бережно убрала его в сумку, оставила на столике несколько монет за отвратительный кофе и поднялась. Перед выходом я ещё раз посмотрела на здание напротив. Почему-то мне стало холодно. Ледяной, почти осязаемый сквозняк прошил меня насквозь, игнорируя тёплое время года, словно само время решило предупредить меня о грядущем.

Я ещё не знала, что через несколько часов войду в двери, за которыми с грохотом захлопнется моя прошлая жизнь. Не знала, что человек, которого я считала своей единственной настоящей подругой, уже подготовила для меня место в пустоте. И уж точно я не подозревала, что спустя несколько часов проснусь в мире, где мне снова двадцать, а мой главный союзник ещё даже не знает моего имени.

Я знала лишь одно: я всё ещё хотела верить Камилле. Именно эта вера почти стоила мне жизни.

Визуал к прологу. Элис.

Вот такая красотка у меня получилась.

Глава 1.1

Моя крошечная съёмная квартирка стыдливо прижималась к трущобам, и это было единственное место, которое я могла себе позволить. Зимой здесь становилось так холодно, что я старалась пропадать где угодно, лишь бы поменьше находиться в этой морозилке. Однажды я проснулась с инеем на ресницах и решила, что это уже явный намёк от судьбы: пора искать жильё получше. Летом же судьба, видимо, передумывала. Жара стояла такая, что пот струился по спине от одного лишь активного дыхания.

Мебели в комнате было немного: продавленная хлипкая кровать, грубый деревянный стол и пара стульев, один из которых давно держался на честном слове. За этим столом я сначала училась, потом работала, а спустя время он и вовсе превратился в мою мастерскую. Я уже и не помнила, когда последний раз видела его поверхность чистой: она была надёжно похоронена под слоями пожелтевших чертежей, обломками редких сплавов, деталями артефактов, которые тихонько гудели в ожидании своей очереди, и инструментами, заляпанными маслом и копотью. Среди этого хаоса лежали детали, назначение которых я иногда забывала даже сама. Впрочем, порядок никогда не был моей сильной стороной.

Даже будучи студенткой Королевской Академии Эфирных Искусств и Артефакторики, я постоянно брала подработки — просто чтобы выжить. Я не чуралась никакой работы: мои пальцы, способные на тончайшую настройку эфирных потоков, с одинаковым смирением сжимали грубую тряпку, когда я мыла липкие полы в тавернах, или скручивали грубые колючие провода, чиня бытовые артефакты за бесценок. Иногда я бралась за чужие проекты, если за них платили достаточно, чтобы неделю не думать о том, что принесёт завтрашний день.

Было тяжело. Невыносимо тяжело. Но я ни разу не пожалела о своём выборе. Потому что впервые в жизни я принадлежала самой себе. Я занималась тем, чем искренне хотела, жила так, как считала нужным, и ни перед кем не должна была отчитываться. Особенно перед семьёй.

Стоило мне только вспомнить их лица, как в горле мгновенно поднимался знакомый горький привкус желчи. Я непроизвольно сжала челюсти, пытаясь прогнать это ощущение. Моя семья была лишь тенью былого величия — остатками некогда могущественного, а ныне безнадёжно обедневшего аристократического рода. Всё, чего от меня ждали, умещалось в одну короткую удушающую формулу: приличный брак, удачная партия и тихая предсказуемая жизнь в тени какого-нибудь влиятельного мужа.

Я должна была стать красивой деталью в чужом интерьере. Элегантным украшением для чьего-нибудь кабинета. Послушной фарфоровой куклой, которая умеет правильно молчать и вовремя, почти незаметно, улыбаться, пока её жизнь медленно превращается в пыль под слоями этикета.

Но я отказалась.

Я до сих пор помню тот день, когда просто собрала вещи, стараясь не смотреть по сторонам, и уехала, оставив за спиной захлёбывающиеся от возмущения крики родственников и ледяное, режущее без ножа молчание отца. Он даже не посмотрел на меня, когда я переступала порог, словно я уже перестала существовать. Это молчание было громче любого крика.

Поступление в Академию стало моим личным объявлением войны. Я даже не попыталась узнать имя того, кого мне пророчили в женихи. Мне было глубоко плевать, кто этот «счастливый» обладатель моего будущего: какой у него титул, сколько миллионов на счетах или насколько безупречно он умеет держать вилку. Я просто вычеркнула этого человека из своей жизни ещё до того, как он успел в ней появиться.

Родственники, конечно, не скупились на определения. В их письмах я была безрассудной, безумной, неблагодарной и, что самое страшное, позорящей имя семьи. Они были искренне убеждены, что я совершаю роковую ошибку, что я обменяла золото на пыль.

Возможно, так оно и было. Но эта пыль — мои чертежи, запах озона и бессонные ночи — была единственным, что в этой жизни действительно принадлежало мне.

Но сейчас, глядя на свои замёрзшие покрасневшие пальцы и чертежи, разбросанные по всему пыльному полу, я знала одно: я наконец стала свободной. И эта свобода, пропитанная запахом дешёвого чая, старого металла и бессонных ночей, была для меня дороже всех бриллиантов этого мира.

Глава 1.2

Преподаватели в один голос пророчили мне большое будущее. А когда ректор узнал, что я обладаю врождённым портальным даром, я и вовсе превратилась в незаменимого помощника. Я доставляла сообщения, важные документы и небольшие грузы туда, куда обычному курьеру пришлось бы пробираться несколько часов, сражаясь с пробками и грязью улиц.

Не знаю, как так вышло. Видимо, магия решила сыграть со мной в странную шутку, объединившись с генетикой и подарив мне способность прошивать пространство. Это ощущалось как резкий короткий рывок в груди, словно кто-то невидимый на мгновение стянул две точки реальности в одну. Я могла открывать небольшие порталы и перемещаться сквозь них. Дистанция была смехотворной, но сам факт такого перемещения приводил всех моих знакомых в неописуемый восторг. Самый максимум, которого мне удалось достичь за всё время, — один километр. Всего один чертов километр, который для любого серьёзного мага был бы просто шагом, но для меня...

Вжух! — и вот я уже дома, прямо из шумной таверны, где мы отмечали очередной праздник, всё ещё чувствуя на губах вкус дешёвого эля и слыша в ушах отголоски общего смеха.

Круто же?

Вот только после этого «трюка» я сутки не могла оторвать себя от кровати. Тело стало свинцовым, а в голове стоял гул, словно там работал цех кузнецов, которые ко всему прочему ещё и громко матерились. К этому добавлялся странный едкий привкус меди на языке и ощущение, будто из каждой поры кожи выкачали весь кислород. То ли магия выжигала из меня все силы, то ли я просто перебрала с напитками в тот раз — я так и не разобралась. Но повторять такие эксперименты желания больше не возникало.

Иногда я всерьёз жалела, что мне не достался какой-нибудь приземлённый полезный бытовой дар: моментальная уборка, поиск полезных ископаемых или способность заживлять мелкие раны одним касанием. Что-нибудь, от чего в реальной жизни была бы хоть какая-то практическая польза. Мне казалось, что с такими способностями жить куда проще. Да и востребованность таких одарённых была колоссальной — их ценили, им платили, их уважали за конкретный осязаемый результат.

Мой собственный дар казался мне каким-то неполноценным. Недоразвитым. Я не могла путешествовать на большие расстояния или одним движением оказаться в другой части Этерваля. Даже внутри города мои возможности были жёстко ограничены: только знакомое место, короткая дистанция и предельно точные координаты точки выхода. И людей с собой я брать не могла. Стоило добавить в портал второе живое существо, как пространство вокруг становилось неподъёмным, тяжёлым, словно я пыталась протащить через игольное ушко огромный гранитный валун. Силы уходили настолько стремительно, что после пары попыток хотелось просто свернуться калачиком на полу и больше никогда не вставать.

Но у моего «неудачного» дара всё-таки были свои преимущества. Я очень хорошо чувствовала расстояние. Особенно короткое.

Я могла взять карандаш и провести от руки линию заданной длины, не пользуясь ни линейкой, ни каким-либо другим измерительным прибором. Мой взгляд работал с пугающей точностью: стоило мне сфокусироваться на объекте, как пространство вокруг него превращалось в прозрачную сетку координат. Я определяла расстояние между двумя точками почти мгновенно, одним лишь коротким импульсом в сознании.

Мои чертежи всегда получались безупречными, точными до последнего миллиметра. О, сколько же серебряных я выиграла на спорах со студентами во время учёбы! Я до сих пор помню выражение лица того заносчивого отличника с первого курса, когда он с уверенностью вложил свою ставку, а я просто поставила точку там, где она должна была быть, даже не взглянув на разметку. Его лицо в тот момент стоило каждой потраченной на этот спор монеты.

К концу обучения я и вовсе забросила линейку в самый дальний угол стола. Она стала мне не нужна. Я просто чувствовала поверхность бумаги, ощущала, где должна пройти линия и в какой именно момент её нужно оборвать. Пространство вокруг меня было как открытая книга, которую я умела читать без ошибок.

Однако не всё было так гладко. Мою курсовую по теории пространственных переходов завернули ещё на старте. Тема была слишком масштабной, почти запредельной для студенческой работы. Преподаватели смотрели на мои расчёты как на бред сумасшедшей или плод чрезмерного воображения. Чтобы довести её до полноценного научного труда, потребовались бы месяцы, а то и годы кропотливого труда, а мне нужно было успеть сдать достойный доклад в срок.

Преподаватель с лёгким, почти снисходительным сочувствием в голосе предложил выбрать что-нибудь попроще. Я, конечно, согласилась. Смиренно кивнула, нацепив на лицо маску прилежной ученицы, и выбрала безопасную, скучную тему, которая не вызывала бы лишних вопросов. А потом... я просто продолжила работать над своей теорией втайне от всех. Потому что формальный отказ от курсовой ещё не означал капитуляцию перед системой.

Я всё равно грезила о том дне, когда смогу совершить настоящий прорыв и создать первый стационарный портал. Устройство, способное не просто на несколько секунд разорвать пространство между двумя точками, а удерживать стабильный, живой переход столько, сколько потребуется. Сделать шаг из одной части мира в другую так же естественно, как перейти из комнаты в комнату.

Теоретически всё выглядело обманчиво просто. Практически — это было совершенно, абсолютно безумно. Такой портал должен был обладать колоссальной пропускной способностью. Он должен был сплетать и удерживать огромные, яростные объёмы эфира, которые ревели бы в каналах, словно запертые звери, и не рассыпаться в прах под собственной нагрузкой. Если представить мой врождённый дар в виде крошечной мошки, то будущая портальная станция должна была обладать мощью разъярённого слона.

И это я ещё сильно упрощала, сознательно закрывая глаза на часть рисков. Всё упиралось в энергию, в её бесконечный цикл: накопление, аккумуляция, преобразование, стабилизация. Правильный резонанс эфирных потоков. Безупречная геометрия контура. Коэффициент потерь, который нельзя было игнорировать даже на долю процента. И ещё миллион мельчайших деталей, каждая из которых могла в любой момент превратить великолепную теорию в очень дорогой и эффектный способ взорвать лабораторию вместе с самой собой.

Но я всё равно продолжала. Ночами напролёт я перерисовывала схемы, вчитываясь в каждую формулу до рези в глазах. Потому что была уверена: решение существует. Нужно было только его найти.

Глава 2.

Я сидела в самом дальнем углу библиотеки — там, где тяжёлый запах старой бумаги смешивался с едкой сыростью каменных стен, а свет от единственной надсадно гудящей лампы едва дотягивался до моих чертежей. Я была в своей стихии: линии, расчёты и бесконечные, почти фанатичные попытки приручить эфир. Холод подвала пробирался под кожу, но я почти не замечала его, полностью погружённая в танец формул.

— Ты снова пытаешься переписать законы мироздания в одиночестве? — голос прозвучал неожиданно, как резкий щелчок пальцев в абсолютной тишине.

Я вздрогнула, и чернильница опасно качнулась, едва не залив мои записи огромной кляксой. Над моим столом, бесцеремонно нарушая все границы моего личного пространства, склонилась девушка. Камилла Азур.

Я знала её в лицо, хотя прежде мы почти не разговаривали. Уверенная, почти царственная осанка, безупречно уложенные волосы и изумрудные глаза, в которых сейчас плясали искорки искреннего, почти хищного любопытства. Она выглядела так, будто совершенно случайно забрела не в эту пыльную, забытую богом библиотеку, а на какой-нибудь роскошный светский вечер, и само её присутствие здесь казалось какой-то сюрреалистичной ошибкой.

— Я просто... уточняю коэффициент потерь, — пробормотала я и машинально прикрыла рукой свои расчёты, пытаясь спрятать их от чужого взгляда.

Камилла тихо усмехнулась. В этом звуке не было насмешки, скорее — какое-то мягкое, обволакивающее понимание, которое почему-то заставило меня почувствовать себя разоблачённой.

— Конечно. А я просто случайно оказалась в самом дальнем углу библиотеки, — она иронично приподняла бровь.

Затем она обошла стол и, не дожидаясь моего согласия, заглянула в записи.

— Можно? — вопрос прозвучал скорее как формальность, чем как реальная просьба.

Я едва заметно кивнула, чувствуя себя совершенно безоружной перед её уверенностью. Камилла мягко, почти невесомо отодвинула мою руку и склонилась над схемой. В тот же миг меня накрыло ароматом каких-то экзотических цветов — густым, приторно-сладким запахом, который агрессивно вытеснял привычную пыль, запах чернил и застарелую сырость библиотечных стен. Этот аромат казался чужеродным, почти удушающим в этом подвале.

Несколько секунд она молчала. Тишина затянулась, стала почти осязаемой, плотной. Я уже приготовилась услышать что-нибудь колкое про бессмысленные каракули или излишнее рвение. Вся моя суть внутренне сжалась, ожидая привычного удара, который обычно следует за любой попыткой быть оригинальной.

Но вместо этого Камилла тихо, почти благоговейно произнесла:

— Боже…

Она медленно провела пальцем над одной из линий, не касаясь бумаги, словно боялась спугнуть хрупкую гармонию моих расчётов или оставить след на чём-то слишком ценном. В этом движении была странная, пугающая бережность.

— Это ты сама придумала? — её голос стал тише, в нём появилось то самое жадное напряжение, которое бывает у коллекционеров, обнаруживших редчайший экземпляр.

— Да, — ответила я, и мой голос прозвучал предательски неуверенно, почти жалко. Но в глубине души я почувствовала странный, почти болезненный укол облегчения: меня наконец-то увидели.

— А зачем здесь второй контур?

Я замялась, чувствуя, как к щекам приливает жар. Я не привыкла, чтобы кто-то всерьёз анализировал мои схемы, а не просто называл их «безумием».

— Он должен стабилизировать переход, если эфир начнёт распадаться на границе… — я замолчала, ожидая, что она сейчас рассмеётся или просто потеряет интерес.

Но Камилла резко подняла на меня глаза. В их изумрудной глубине вспыхнуло что-то острое, почти хищное, но приправленное искренним, почти фанатичным восторгом. На мгновение мне показалось, что она смотрит не на меня, а сквозь меня — прямо на те возможности, которые открывали мои записи.

— Подожди. Ты хочешь сказать, что уже продумала стабилизацию?

Я пожала плечами, стараясь скрыть внезапный, предательский трепет в груди.

— Пока только теоретически.

— Элис, это потрясающе!

Она улыбнулась так лучезарно, что я на мгновение просто забыла, как нужно отвечать на подобные слова. Весь мой привычный щит из самоиронии и отстранённости, который я так тщательно выстраивала годами, дал глубокую трещину. Холод подвала вдруг перестал существовать, вытесненный странным, почти лихорадочным теплом.

— Ничего потрясающего, — пробормотала я, отводя взгляд. — Расчёты ещё сырые.

— Но идея-то есть, — Камилла чуть склонила голову набок, не сводя с меня пристального, изучающего взгляда.

— Идей у меня много, — уже смелее добавила я, чувствуя, как внутри разгорается давно забытое чувство гордости.

— Тогда почему я впервые о них слышу?

Я снова отвела взгляд, чувствуя себя разоблачённой, словно она видела меня насквозь, до самого дна моего одиночества.

— Потому что обычно людям это неинтересно.

Камилла немного помолчала, обдумывая свои слова, а затем, совершенно естественно, отодвинула стул и села напротив. Она придвинулась чуть ближе, чем того требовали приличия, и я снова почувствовала этот дурманящий аромат экзотических цветов.

— Мне интересно, — произнесла она, глядя мне прямо в глаза.

Я посмотрела на неё, чувствуя, как сердце пропускает удар.

— Правда?

— Правда.

Она снова перевела взгляд на чертёж, и я заметила, как её пальцы едва заметно, коснулись края стола.

— Знаешь, что я думаю? Тебе не стоит прятать такие вещи.

Я нервно усмехнулась, чувствуя, как внутри нарастает привычное, почти животное желание сбежать, спрятаться за стенами своей отстранённости.

— Я не прячусь.

— Прячешься, — отрезала она, но без тени злости. В её тоне звучало что-то вроде мягкого наставления.

— Нет...

— Элис.

В её голосе не было ни капли насмешки. Только спокойная, почти неоспоримая уверенность, которая заставляла меня слушать и, что самое страшное, соглашаться.

— Ты сидишь одна в самом тёмном углу библиотеки и инстинктивно закрываешь расчёты рукой, как только кто-то подходит. Если это не значит «прятаться», то я даже не знаю, что тогда.

Я замерла, не находя, что ответить. Все мои аргументы, вся моя выстроенная годами защита рассыпались, как карточный домик, перед её пугающей проницательностью. Я вдруг почувствовала себя совершенно обнажённой, несмотря на плотную ткань одежды.

Камилла мягко улыбнулась, и эта улыбка была похожа на слишком яркий, почти ослепляющий свет, который медленно, но неотвратимо разгонял привычный мрак моего угла.

— Ты просто не привыкла, что кому-то может быть искренне интересно то, что происходит у тебя в голове.

От этих слов внутри что-то неприятно и одновременно сладко дрогнуло. Это было похоже на резкий, обжигающий вдох после долгого пребывания под водой. Наверное, она была права.

— Ты должна показывать свои работы, — продолжила она, подавшись чуть вперёд, сокращая расстояние между нами. — Хотя бы иногда.

— А если они окажутся глупыми? — мой голос прозвучал тише, чем мне хотелось бы.

—Тогда тебе об этом непременно скажут, — просто ответила она, и в этой простоте была такая поддержка, которой мне не хватало все годы учёбы.

Я нахмурилась, пытаясь вернуть себе остатки привычной отстранённости.

— Очень ободряюще.

Камилла звонко рассмеялась, и этот звук эхом разнёсся по притихшим залам библиотеки, заставляя старого библиотекаря нахмуриться.

— Хорошо. Тогда попробую иначе. Если ты будешь ждать момента, когда всё станет идеально, ты никогда ничего никому не покажешь, Элис.

Она снова подалась вперёд, сокращая дистанцию до минимума, и уверенно постучала пальцем по моему чертежу, прямо по той самой линии второго контура.

— А это слишком интересная вещь, чтобы позволять ей пылиться в тёмном углу.

Я почувствовала, как губы против моей воли растягиваются в слабой, невольной улыбке.

— Ты всегда так разговариваешь с незнакомыми людьми?

— Только с теми, у кого есть реальный шанс однажды переписать учебники, — она подмигнула мне, и в этом жесте было столько обезоруживающей уверенности, что я на мгновение ей поверила.

Я фыркнула, стараясь скрыть смущение.

— Ты преувеличиваешь.

— Возможно, — Камилла легко поднялась из-за стола и изящным движением поправила рукав своего безупречного наряда. — Но я всё равно хочу посмотреть, чем эта история закончится.

Она уже собиралась уходить, когда вдруг обернулась, остановившись между стеллажами.

— И, Элис?

— Да?

— В следующий раз не прячь чертежи, когда я подойду.

Я кивнула, чувствуя, как сердце всё ещё бьётся чуть быстрее обычного.

— Постараюсь.

Она улыбнулась — той самой, обволакивающей улыбкой — и окончательно исчезла между высокими рядами книг.

Я ещё долго смотрела ей вслед, в пустоту коридора, где всё ещё витал аромат экзотических цветов. В тот вечер я впервые в жизни подумала, что, возможно, всё-таки не зря трачу столько бессонных ночей на свои безумные расчёты. Впервые кто-то увидел в них не бессмысленные каракули, а нечто стоящее. Интересное. Ценное.

Мне до боли хотелось верить, что Камилла увидела во мне ту искру, которую не замечал больше никто в этом сером мире.

Тогда я ещё не знала, насколько дорого мне обойдётся эта вера.

Визуал к главе 2. Камилла и Элис.

Девочки были очень дружны.

Глава 3.

Люди — социальные существа. Как бы мне ни хотелось убедить себя в обратном, я тоже нуждалась в ком-то. Просто осознала это слишком поздно, когда стены моего одиночества уже были снесены.

Я наивно полагала, что мне достаточно чертежей, старых книг, запаха новой бумаги и тишины глубокой ночи, когда весь мир замирает, оставляя меня наедине с эфиром. Оказалось, что тишина может стать невыносимой, если в ней нет кого-то, кто разделит с тобой твой восторг.

Чужое восхищение сыграло со мной злую шутку. Оно пробудило во мне голод, о существовании которого я даже не подозревала. Моё эго, долгое время спавшее в тени, вдруг потребовало признания, и Камилла стала единственным поставщиком этого яда. Её сияющий взгляд, её привычка спрашивать: «Что ты придумала сегодня?», её искренняя радость даже самым сырым, нелепым наброскам — всё это стало моим новым кислородом.

Я даже не заметила, в какой момент мои идеи перестали принадлежать мне. Они обретали смысл только тогда, когда отражались в изумрудных глазах Камиллы. Без её одобрения чертежи снова становились просто линиями на бумаге.

Она глубоко забралась мне под кожу, пустила тонкие, удушающие корни, которые постепенно переплелись с моими собственными мыслями. Я больше не знала, где заканчиваются мои желания и начинаются её ожидания.

А взамен я была готова на всё: на то, чтобы часами выслушивать её бесконечные жалобы, даже когда голова раскалывалась от недосыпа; бросать собственные дела на самом интересном месте, стоило ей только позвать; прощать мелкие, едкие обиды, которые раньше показались бы мне недопустимыми.

Я даже не замечала, как постепенно, по крупицам, она заставляла меня чувствовать себя обязанной. Ведь когда-то она первой подошла ко мне. Когда-то именно она выделила меня из серой, безликой массы студентов и решила заговорить. И мне казалось, что за этот милосердный жест я должна быть ей благодарна до конца своих дней.

Поэтому, когда Камилла начала задавать слишком много вопросов, я не увидела в этом ничего странного. Мне казалось, что это всего лишь продолжение её искреннего интереса, её способ стать ещё ближе.

— Что ты сейчас разрабатываешь? — спросила она, облокотившись на край стола. Она не просто смотрела — она внимательно, почти пристально наблюдала за тем, как моё перо выводит линии на бумаге, словно пыталась считать формулу прямо с моих движений.

— Ничего особенного. Пока только теория, — ответила я привычно кратко, даже не подозревая, что каждое моё слово сейчас проходит через холодный фильтр её анализа.

— А чертежи где? — вопрос прозвучал сухо, почти по-деловому.

— Дома.

— И кто-нибудь их видел?

Я на мгновение замерла, и перо оставило на бумаге жирную чернильную точку. Вопрос был слишком конкретным, почти официальным, лишённым всякого кокетства. Внутри меня на секунду вспыхнул какой-то древний, забытый инстинкт тревоги, но Камилла тут же улыбнулась — так мягко и естественно, что все подозрения испарились, не успев даже оформиться в мысль.

— Ничего. Просто любопытство, — тихо добавила она и обезоруживающе улыбнулась.

Я пожала плечами и вернулась к работе, снова погружаясь в свои расчёты. Мне даже в голову не пришло спросить, почему её вдруг так сильно заинтересовало, кто ещё имел доступ к моим записям. Почему её внезапно обеспокоила безопасность моих идей.

В конце концов, это была Камилла. Моя лучшая подруга. Человек, который вытащил меня из одиночества.

Глава 4.

Камилла тянула меня по выставочному залу, словно дикая виверна, вырвавшаяся из охотничьих сетей. Я едва успевала за ней, то и дело чудом не врезаясь в плечи других посетителей. Академическая выставка пользовалась огромной популярностью среди начинающих изобретателей, а потому народу здесь было столько, что о спокойном осмотре экспонатов можно было только мечтать. Воздух казался густым от смеси дешёвого парфюма, запаха озона и общего, почти лихорадочного возбуждения.

Уже через несколько минут этой гонки я окончательно сдалась и начала ворчать себе под нос:

— Ну правда, Ками, зачем мне все эти приборы? Я бы лучше подумала над новым чертежом. У меня там никак не получается оформить идею на бумаге...

Камилла только рассмеялась. Её глаза горели настоящим азартом. Она обожала всё, что хоть немного касалось науки и магии, а ежегодная выставка была для неё главным событием сезона. Казалось, даже самые пышные балы не могли сравниться с этим зрелищем.

— Да ты просто не понимаешь! Здесь самые свежие разработки года. И люди... О, люди тут особенные! — Она снова сжала мою руку и потянула к следующему стенду. — Вот увидишь, ты влюбишься в эту атмосферу.

Я закатила глаза, но сопротивляться больше не стала. В конце концов, ради подруги можно было потерпеть пару часов разговоров про эфирные потоки, резонансные частоты и прочие вещи, которые обычно просто сотрясали воздух.

И тут мы резко остановились.

Вокруг одного из стендов собралась плотная толпа, люди стояли почти плечом к плечу, затаив дыхание. В центре этого круга стоял он — Дэмиан Скотт. Высокий, статный, с тёмными волосами, уложенными так, словно эта нарочитая небрежность была результатом долгих, вдумчивых размышлений перед зеркалом. Он говорил уверенно и чётко, ни на секунду не теряя внимания публики. В его голосе была какая-то странная, обволакивающая сила — что-то такое, отчего люди сами собой придвигались ближе, словно мотыльки к яркому пламени.

Камилла слегка дёрнула меня за рукав, заставляя снова посмотреть в сторону стенда.

— Ну скажи, он же красавец? — в её голосе слышалось неприкрытое предвкушение.

Я перевела на неё скептический взгляд.

— Ты меня сюда ради науки тащила или ради красивых мужчин?

— Одно другому совершенно не мешает, — невозмутимо ответила она, даже не подумав оправдываться.

Я фыркнула, но Камилла уже перешла в наступление, понизив голос до заговорщицкого шёпота:

— И гений, между прочим! Его разработки уже обсуждают даже в закрытых кругах магов-техников. Это уровень, Элли. Настоящий уровень.

Я невольно поморщилась. «Элли» — это имя всегда казалось мне каким-то чужим, слишком приторным, словно Камилла пыталась нарядить меня в платье, которое мне было безнадёжно мало и совершенно не подходило. Я была Элис. Но каждый раз, когда я пыталась поправить её, Камилла лишь смеялась, называя меня «слишком серьёзной», и в итоге я просто перестала сопротивляться.

Я снова посмотрела на Дэмиана. И, к своему глубокому раздражению, поймала себя на том, что задержала взгляд на нём чуть дольше, чем планировала. Было в его уверенности что-то... магнетическое. Что-то, что заставляло внутренне сжаться и одновременно выпрямить спину.

В этот момент он медленно поднял руку, призывая публику к тишине. Это был простой жест, но он сработал безупречно. Гул голосов, смех и споры начали стихать, как будто кто-то невидимый накрыл весь зал тяжёлым бархатным пологом. В наступившей тишине стало слышно только моё собственное, чуть ускоренное дыхание.

— Сегодня я представляю вам своё последнее изобретение, — он сделал небольшую паузу, нарочно растягивая момент, заставляя каждого в зале затаить дыхание. На его губах заиграла та самая уверенная, почти снисходительная улыбка. — Эфирный аккумулятор.

Дэмиан медленно снял с постамента довольно громоздкий металлический цилиндр. По его поверхности тянулись тонкие, изящные гравировки, складывающиеся в сложную систему контуров. Внутри устройства мерцал мягкий, пульсирующий голубоватый свет — казалось, цилиндр действительно удерживал в себе пойманный живой кусочек эфира. Выглядело это безупречно. Слишком безупречно.

— В отличие от существующих моделей, мой накопитель способен аккумулировать значительно больший объём энергии, — продолжил он, обводя взглядом толпу. — Это открывает совершенно новые возможности для артефактов, требующих колоссального и, что самое важное, стабильного энергопотока.

Я невольно нахмурилась, вглядываясь в схему контуров на корпусе.

Большой объём? Стабильный поток? При такой конфигурации гравировок? Это звучало как смелое заявление, граничащее с техническим абсурдом.

— И кому это нужно? — внезапно выкрикнул кто-то из толпы, нарушая идеальный ритм речи Дэмиана. — Кому нужен этот здоровый гроб, если обычного накопителя хватает, чтобы запитать весь дом?

По залу прокатилась волна смешков. Кто-то согласно закивал, кто-то ехидно переглянулся.

Дэмиан на мгновение замолчал. И именно в этот короткий промежуток времени я впервые увидела, как с его лица исчезла эта безупречная уверенность. Всего на долю секунды. Маска дрогнула, обнажив что-то острое, холодное и растерянное.

Он почти мгновенно вернул привычную улыбку, мастерски перехватив инициативу, но я уже заметила. Я увидела этот сбой.

Он не знал, что ответить.

Мы с Камиллой протиснулись чуть ближе, в самый центр круга.

Дэмиан поднял взгляд, и на мгновение наши глаза встретились. В этот миг я вдруг перестала слышать шум вокруг — голоса посетителей, смешки, шёпот превратились в какой-то далёкий, неразборчивый гул. Но я смотрела не на него.

Я смотрела на аккумулятор. На его контуры. На схему распределения энергии. На показатели мощности, которые он так уверенно презентовал. Внутри меня что-то громко щёлкнуло, словно встала на место последняя деталь в сложном механизме.

Я шагнула вперёд, сокращая дистанцию.

— Можно посмотреть? — мой голос прозвучал неожиданно чётко в наступившей тишине.

Дэмиан, кажется, не сразу понял, что обращаются именно к нему. Он на секунду замер, словно сбитый с толку этой прямолинейностью.

— Конечно, — ответил он, и в его тоне проскользнуло лёгкое недоумение.

Я наклонилась над устройством, почти касаясь его холодного металла.

— Вы неправильно рассчитали третий контур, — произнесла я, даже не глядя на него.

Камилла резко дернула меня за плечо, в её глазах читался настоящий ужас.

— Элис... — прошипела она, пытаясь оттащить меня назад.

— Нет, всё нормально, — Дэмиан неожиданно подался вперёд. В его голосе теперь звучал искренний, почти хищный интерес. — Что именно?

Я медленно провела пальцем над гравировкой, не касаясь поверхности, буквально прослеживая путь энергии.

— Здесь слишком много ресурсов уходит на стабилизацию внутреннего ядра. Это создаёт избыточное давление на стенки. Если изменить направление потока и перенастроить резонанс...

Я замолчала на полуслове. Потому что в голове внезапно вспыхнула картинка. Ослепительная, чёткая, как чертёж, выжженный на сетчатке.

Это был не аккумулятор. Это был портал. Точка А. Точка Б. И бесконечный, бурлящий эфир между ними. Я увидела источник энергии, которого мне катастрофически не хватало все эти годы. Один из кусочков мозаики, способных превратить мою теорию в работающую реальность.

В тот момент я поняла: Камилла была права. Этот вечер точно не будет скучным.

Визуал к главе 4. Выставка.

Красавец Дэмиан демонстрирует свой ультра аккумулятор.

Глава 5.

Мир вокруг нас внезапно перестал иметь значение. Гул голосов, смешки и суета посетителей слились в какой-то однообразный, приглушённый фон, словно нас с Дэмианом накрыл невидимый купол, отсекающий всё лишнее. В этом тесном, герметичном пространстве остались только мы двое и этот аккумулятор.

Я стояла слишком близко. Чувствовала тонкий аромат дорогого парфюма, смешанный с резким, едким запахом канифоли и разогретого металла, и почему-то совершенно не замечала, что почти прижалась к краю его стенда, забыв о личном пространстве.

— Ваше изобретение не бесполезно, — произнесла я.

Голос прозвучал неожиданно твёрдо даже для меня самой. В нём не было заносчивости, только сухая, концентрированная уверенность человека, который видит истину в чертежах.

Дэмиан слегка приподнял бровь. В его взгляде всё ещё читалось привычное снисхождение, но теперь к нему примешалось что-то новое. Острое. Изучающее. Он не перебивал, застыв в ожидании, словно хищник, который внезапно обнаружил, что добыча умеет говорить.

— Вы просто используете его не там, — добавила я.

Я медленно обвела пальцем контуры гравировок, всё так же не касаясь холодного металла, словно дирижируя невидимым потоком энергии.

— Вы пытались создать идеальный аккумулятор для статичных систем. Но если перенастроить резонанс третьего контура и изменить направление потока...

Я запнулась, потому что в этот миг мысль в моей голове сложилась окончательно, защёлкнувшись, как замок.

— Этот цилиндр перестанет быть просто батареей.

Я наконец подняла на него взгляд, и в моих глазах, должно быть, горел тот самый фанатичный огонь, который он так ценит в людях.

—Он может стать сердцем пространственной системы. Основной точкой питания для огромного аппарата.

Камилла, всё это время стоявшая рядом и почти не дышавшая, вдруг вмешалась, словно почувствовала, что момент ускользает, и решила закрепить успех:

— Я Камилла. А это Элис, — она лучезарно улыбнулась, и в этой улыбке было столько же искренности, сколько и расчётливого желания познакомиться поближе со светилом науки.

Одновременно с этим она буквально подтолкнула меня чуть ближе к Дэмиану, заставляя почти коснуться его плеча. Я бросила на неё возмущённый взгляд, но было уже поздно.

Дэмиан молчал. Долго. Слишком долго для человека, который привык всегда иметь наготове безупречный ответ и контролировать каждую секунду внимания публики.

Он медленно перевёл взгляд на аккумулятор. Потом снова посмотрел на меня. Я почти физически видела, как в его голове с грохотом рушится вся та конструкция, которую он только что с такой уверенностью представлял толпе. Его теория, его «безупречный» расчёт рассыпались в прах, и на их месте, прямо сейчас, рождалось что-то новое. Что-то куда более масштабное и опасное.

Когда он снова посмотрел на меня, привычное снисхождение исчезло без следа. Теперь он смотрел на меня так, словно только что обнаружил редчайший, идеально огранённый алмаз среди горы серого, обычного щебня.

— Ты понимаешь, что только что сделала? — его голос стал тише.

Он перестал говорить для толпы. Теперь он говорил только для меня. Голос стал мягче, обволакивающим, в нём появилось какое-то странное, почти интимное тепло.

Я лишь равнодушно пожала плечами, всё ещё пребывая в своём мире расчётов.

— Я просто увидела очевидное.

Дэмиан сделал медленный шаг вперёд, окончательно сокращая расстояние между нами. Теперь я чувствовала исходящее от него тепло, и от этого движения внутри меня что-то предательски дрогнуло, вызывая странный, тревожный отклик.

— Нет, — тихо, почти шёпотом произнёс он.

На его губах появилась улыбка. И эта улыбка была пугающе искренней, лишённой всякого притворства, которое он демонстрировал толпе.

— Ты увидела то, чего не увидел никто, — он выдержал короткую, обжигающую паузу, глядя мне прямо в глаза. — Даже я.

В этот момент внутри меня что-то с оглушительным треском обвалилось.

Все годы гнетущего одиночества. Все эти сочувствующие, жалостливые взгляды преподавателей, которые считали мои теории забавным недоразумением. Всё холодное, выжженное молчание родителей, для которых я была лишь досадным отклонением от семейных стандартов.

Всё это вдруг стало неважным. Исчезло, стёрлось, словно старый, ненужный чертёж.

Потому что впервые в жизни кто-то не назвал мои идеи безумием. Не начал поучать меня, указывая на «ошибки» в логике. Не предложил быть скромнее и «приземлённее».

Он просто смотрел на меня так, словно я была единственным человеком в этом зале, который действительно что-то значил. Словно весь этот блеск выставки, все эти «гении» и статусные гости были лишь серым шумом по сравнению со мной.

И в этот миг я впервые в жизни перестала чувствовать себя странной девушкой с нелепыми, недостижимыми мечтами.

Я почувствовала себя настоящим изобретателем.

Глава 6.1

Следующие несколько месяцев превратились в бесконечный, пульсирующий цикл из лихорадочных расчётов, бессонных ночей и едкого озонового привкуса на губах.

Мы перебрались в старую мастерскую на окраине города. Когда-то здесь, кажется, ремонтировали артефакты, но теперь помещение больше напоминало заброшенный склад, пропахший пылью и старым маслом. Из мебели — несколько тяжёлых столов, заваленных исписанными бумагами и обломками деталей, да старый кожаный диван, который, судя по его потрескавшемуся виду, вполне мог помнить ещё времена основания Академии.

Для нас это было идеально. Это был наш личный кокон, наша крепость из чертежей и медной проволоки.

Мир за этими стенами перестал существовать. Он стал плоским, неинтересным, лишним. Оставались только бесконечные схемы, эфирные контуры, резкий запах раскалённого металла и мы двое.

Я отвечала за архитектуру пространства. За те невидимые, натянутые до звона нити, которые нужно было проложить между точкой А и точкой Б, заставив их существовать одновременно в одной точке. Это была почти ювелирная работа с самой тканью реальности.

Дэмиан взял на себя техническую часть. Он вернулся к своему эфирному аккумулятору и за эти месяцы практически пересобрал его с нуля. То, что когда-то выглядело как громоздкий металлический цилиндр, превратилось в сложнейшее устройство с десятками переплетающихся контуров стабилизации. Он бесконечно изменял схемы, перепаивал соединения, экспериментировал с кристаллами-проводниками и мог часами ругаться сам с собой, в ярости отбрасывая неудачные варианты.

Мы спорили и друг с другом. До хрипоты, до дрожи в пальцах.

Мы перечёркивали целые страницы расчётов, оставляя на бумаге глубокие борозды от карандаша. Разбрасывали чертежи по полу, превращая мастерскую в бумажный лабиринт. Несколько раз умудрялись поссориться из-за коэффициента стабилизации так яростно, будто речь шла о государственной измене.

А потом один из нас находил ошибку.

И всё начиналось сначала. Снова этот азарт, снова этот бешеный ритм, который заставлял сердце биться в такт с пульсацией эфира.

В моменты полного, выжигающего истощения мы просто сидели на полу, прислонившись спинами к холодной стене, и делили одну коробку дешёвой, уже успевшей остыть еды.

Иногда мы даже не разговаривали. Тишина между нами была плотной, комфортной, наполненной общим пониманием, которое не требовало слов. За окном стояла глубокая, глухая ночь, но для нас времени больше не существовало. В мастерской горели только лампы над рабочими столами, отбрасывая резкие жёлтые пятна света на исписанные чертежи и наши серые от усталости лица.

И именно тогда я впервые за очень долгое время почувствовала себя...

Правильно.

Я больше не была странной. Не была «неудобной» или слишком шумной в своих мыслях. Я больше не была той девочкой из обедневшего, задыхающегося в долгах рода, которая зачем-то решила влезть в суровое мужское ремесло. Я больше не была человеком с нелепой, почти детской мечтой.

Я была частью чего-то настоящего. Живого. Общего.

— Ты слишком осторожничаешь, Элис, — однажды проворчал Дэмиан, в очередной раз раздражённо проводя пальцами по своим растрёпанным волосам. — Ты пытаешься заставить эфир вести себя так, как тебе удобно. Ты хочешь его приструнить.

— А что мне ещё остаётся? — я тихо усмехнулась, не отрывая взгляда от расчётов.

— Дай ему свободу, — просто сказал он.

Я медленно посмотрела на него поверх чертежа, приподняв бровь.

— Если я дам ему свободу, нас размажет по стенам этой мастерской тонким слоем. Вместе со всем оборудованием.

Он коротко усмехнулся, и в его глазах мелькнул тот самый азарт, который так сильно меня притягивал.

— Зато мы проведём эксперимент.

— Какая утешительная перспектива, — я закатила глаза, но в груди разлилось странное, тёплое чувство.

Он рассмеялся. Громко, искренне. И я, сама того не замечая, засмеялась вместе с ним.

Мы смеялись часто. По-настоящему, открыто, иногда до боли в животе и слёз на глазах. Это был смех двух людей, которые, блуждая в абсолютном, ледяном одиночестве, неожиданно столкнулись в темноте и обнаружили, что они — одного вида.

Я всё чаще ловила на себе его взгляд. Но теперь в нём больше не было того холодного, оценивающего интереса, который я заметила на выставке. Он изменился. Стал тёплым, почти нежным, обволакивающим.

И я, к своему тайному ужасу и одновременному восторгу, начала отвечать ему тем же. Наверное, именно тогда я впервые позволила себе допустить шальную мысль, что между нами может возникнуть нечто большее, чем просто общая одержимость расчётами и бессонные ночи над чертежами.

Глава 6.2

А потом наступил день, который навсегда разделил мою жизнь на «до» и «после».

К вечеру мы наконец подключили аккумулятор к системе. Последний контур замкнулся с едва слышным, но окончательным металлическим щелчком.

Внутри цилиндра вспыхнул свет. Сначала он был робким, едва заметным, словно затухающая искра. Но через секунду он вспыхнул с новой силой. Эфир начал стремительно циркулировать по проводникам, и тонкие линии на корпусе одна за другой вспыхивали холодным, почти призрачным голубым сиянием.

Я почувствовала это ещё до того, как система вышла на рабочую мощность. Воздух вокруг нас стал плотным, наэлектризованным, он начал вибрировать, отзываясь в каждой клетке моего тела. Было такое чувство, будто кто-то натянул невидимую вибрирующую струну от моего сердца прямо к этому устройству. Мы больше не были просто людьми — мы стали частью этого механизма.

— Готова? — тихо спросил Дэмиан.

В его голосе слышалось такое же предвкушение, как и в моём. Я посмотрела на него, на этот голубой свет, отражающийся в его глазах, и медленно кивнула.

На этот раз мы выбрали точку, которую я знала до мельчайшего камня. Старая площадь в самом центре города. Ещё во время учёбы мы часто собирались там с группой, чтобы отметить очередную победу над гранитом науки, до того, как я полностью погрузилась в мир чертежей и правильных линий, и те воспоминания сейчас стали моим единственным ориентиром.

Я закрыла глаза, отсекая всё лишнее.

Представила шершавый камень под ногами. Шум фонтана. Тени высоких зданий, смыкающихся над головой. Расстояние. Направление. Точные, выверенные координаты.

Вдох. Выдох.

И я толкнула.

Мир вокруг нас взорвался ослепительным белым светом. Раздался звук, похожий на удар колоссального низкого колокола, от которого завибрировали сами кости. Воздух перед нами буквально разошёлся в стороны, словно тяжёлая занавесь, которую грубо отдернули.

На несколько мгновений мне показалось, что всё пространство вокруг стало жидким. Оно закрутилось в бешеном вихре, растянулось, вспыхнуло тысячами искр — и вдруг с резким хлопком раскрылось.

Это не было маленьким окном. Не было дрожащим, нестабильным разрывом, через который едва можно просунуть руку.

Перед нами возник полноценный, ровный проход.

Портал.

Я увидела площадь. В мельчайших, пугающе чётких подробностях: серый камень мостовой, брызги воды из фонтана и знакомый силуэт старой ратуши.

Серый камень. Фонтан. Случайные люди, которые даже не подозревали, что в нескольких километрах от них только что произошло невозможное. Один мужчина даже остановился посреди дороги и уставился прямо на нас — туда, где в воздухе зияла дыра в пространстве.

Я перестала дышать.

Сработало. Мы действительно сделали это. Я разорвала пространство. Не толкнула себя на жалкие несколько сотен шагов, как делают обычные портальщики. Мы создали полноценный, стабильный переход между двумя точками мира.

Портал продержался всего несколько секунд. Потом что-то внутри системы звякнуло — резкий, неприятный звук металла. Сияние дрогнуло, пошло рябью, и пространство с оглушительным вакуумным хлопком схлопнулось.

Мастерскую мгновенно заволокло едким запахом дыма и палёного металла. Наступила абсолютная, звенящая тишина.

Я стояла посреди этой тишины, тяжело дыша, и не могла поверить в то, что только что увидела. Мои руки дрожали, а в ушах всё ещё стоял гул того самого колокола.

А потом я рассмеялась. Громко. Почти истерически, выпуская всё то напряжение, что копилось месяцами.

— Получилось... — выдохнула я и резко обернулась к нему. — Дэмиан, ты видел?!

Он молчал.

Я шагнула к нему, почти подпрыгивая от восторга, готовая упасть ему на шею.

— Мы сделали это! Ты понимаешь? Мы действительно сделали это!

Он всё ещё молчал. И тогда я заметила его взгляд.

Он смотрел не на аппарат. Не на разбросанные чертежи. Не на остаточное, угасающее сияние портального контура.

Он смотрел на меня.

В его ярко-голубых глазах застыло выражение, которого я никогда раньше не видела. Это было восхищение. Глубокое, чистое, неподдельное. Но сейчас, спустя годы, я понимаю, что в тот момент он смотрел не на меня. Он смотрел на величайшее изобретение в своей жизни.

Он смотрел на меня так, будто впервые увидел не просто девушку, с которой несколько месяцев спорил из-за формул, а некое божество, спустившееся в эту пыльную мастерскую.

— Ты понимаешь, что только что сделала? — тихо, почти с благоговением спросил он.

Я улыбнулась, всё ещё не в силах поверить в произошедшее, чувствуя, как внутри всё вибрирует от восторга.

— Кажется, да.

Дэмиан медленно покачал головой.

— Нет. Ты не понимаешь.

Он сделал шаг ко мне, сокращая последние сантиметры пространства.

— Ты открыла его.

Я замерла. Эти слова почему-то прозвучали важнее, чем любой успех, чем все похвалы, которые я могла бы получить в Академии. Впервые кто-то действительно, по-настоящему увидел то, на что я была способна.

Дэмиан улыбнулся, но почти сразу нахмурился, будто сам заметил досадную неточность в собственных словах.

— Нет... — тихо поправил он, и его голос стал обволакивающим. — Мы открыли.

Я улыбнулась в ответ, и сердце пропустило удар.

— Конечно. Мы.

Он тоже улыбнулся, но почему-то не отступил. Мы стояли слишком близко. Я чувствовала жар его тела, слышала собственное сбившееся дыхание и вдруг с пугающей ясностью поняла, что сердце у меня колотится вовсе не из-за портала.

Дэмиан смотрел мне в глаза. Потом его взгляд медленно, почти тягуче, опустился на мои губы. Всего на секунду. Но мне этого было достаточно.

Я замерла, затаив дыхание. Он словно дал мне шанс, возможность отступить, если я этого хочу. Но я не отступила. Я хотела этого так же сильно, как и этого открытия.

Дэмиан наклонился и осторожно, почти невесомо, коснулся моих губ своими.

Поцелуй оказался совсем не таким, каким я его представляла. В нём не было ни излишней уверенности, ни красивой, отрепетированной страсти. Только тепло, какая-то странная, почти человеческая дрожь и запах дыма, который всё ещё висел в воздухе, смешиваясь с его ароматом.

Я закрыла глаза, чувствуя, как земля уходит из-под ног. А потом сама, ведомая каким-то первобытным импульсом, подалась ему навстречу, вжимаясь в него, словно пытаясь слиться в одно целое.

Он поцеловал меня ещё раз — уже чуть увереннее, собственнически, — и в этот момент всё вокруг окончательно исчезло.

Не было этой пыльной, пропахшей гарью мастерской. Не было разбросанных чертежей, которые мы так яростно защищали. Не было моей семьи с их холодным презрением, Академии, бесконечных долгов, моего прошлого и пугающего будущего.

В этот миг не существовало даже портала, который только что изменил всю мою жизнь.

Были только его руки, его губы и совершенно невозможное, одурманивающее ощущение, что впервые в жизни кто-то выбрал именно меня. Не за мои гены, не за мои связи, не из жалости. А просто потому, что я была единственной, кто мог стоять с ним на равных.

Когда мы наконец отстранились, я несколько секунд просто смотрела на него, не в силах собрать мысли в кучу.

— Это... — голос предательски дрогнул, сбиваясь на шёпот, — это тоже входит в план эксперимента?

Дэмиан тихо, почти смущённо рассмеялся. Этот звук был таким непривычным, таким человечным, что я почувствовала, как в груди окончательно рушатся последние стены.

Он медленно провёл большим пальцем по моей щеке, стирая невидимую пылинку.

— Нет, — его голос стал глубже, вибрируя где-то внутри. — Это единственная часть эксперимента, которую я совершенно точно не собираюсь анализировать.

Я засмеялась вместе с ним, чувствуя, как по телу разливается какое-то новое, неведомое доселе тепло. И прислонилась лбом к его плечу, стараясь впитать этот момент каждой клеточкой кожи. Мне хотелось запечатать это мгновение в памяти, как самый ценный образец, чтобы оно никогда не померкло.

Глава 6.3

Первый портал. Первый поцелуй. Первое настоящее обжигающее «мы».

Я почувствовала, как по коже пробежали мурашки.

— Мы изменим всё, — прошептал он мне в волосы.

В его голосе впервые не было той привычной, почти стальной уверенности. Он дрожал. От возбуждения, от бешеного счастья, от осознания того, что мы действительно совершили невозможное, переступили черту, за которой начиналось величие.

— Весь этот мир даже не представляет, что мы только что создали, Элис.

Я посмотрела на него, в эти его ярко-голубые, сейчас почти светящиеся глаза, и вдруг поняла, что больше не хочу думать о том, что будет завтра. Мне стало абсолютно всё равно, что скажут люди. Всё равно, что обо мне думают преподаватели в своих пыльных кабинетах. Всё равно, сколько ещё раз нам придётся ошибиться, сжечь оборудование или провалиться в бессонницу, прежде чем портал станет стабильным.

В этот миг существовали только мы. Только этот запах озона и тепло его рук.

Я снова прислонилась лбом к его плечу и закрыла глаза, позволяя себе полностью раствориться в этом чувстве. Мне казалось, что я наконец-то нашла своё место в этом огромном, холодном мире.

Не семью. Не дом. Что-то гораздо большее. Свою единственную, истинную опору, на которой я могла бы наконец перестать балансировать над пропастью.

Я чувствовала, как его сердце бьётся в унисон с моим, и эта ритмичная пульсация казалась мне самым надёжным механизмом в мире — надёжнее любого аккумулятора и точнее любых расчётов. В этой тишине мастерской, среди обломков старого железа и запаха гари, я впервые за всю жизнь ощутила себя в безопасности. Словно он стал моим персональным щитом, отделяющим меня от всех разочарований и холодных взглядов, которые сопровождали меня с детства.

Дэмиан чуть сильнее сжал свои объятия, притягивая меня к себе, и я почти физически ощутила, как эта связь затягивается на мне тугим, невидимым узлом. Я была готова отдать ему всё: свои чертежи, свои бессонные ночи, свою гордость. Потому что в обмен я получила нечто, чего у меня никогда не было, — ощущение, что я больше не одна в своей одержимости.

Мы стояли так долго, вдыхая общие остатки озона, и я даже не заметила, как этот день угас, оставив нас в мягких сумерках комнаты. Мне было всё равно. Свет больше не был нужен, потому что всё, что мне требовалось, сейчас смотрело на меня своими пленительно-голубыми глазами.

Глазами человека, рядом с которым мне больше не нужно было изводить себя попытками доказать, что я чего-то стою. Человека, который смотрел на мои безумные идеи не как на бред сумасшедшей, а как на чертежи чего-то великого, почти божественного.

Я была счастлива.

Настолько ослеплена этим счастьем, что не заметила самого главного. Я не заметила, как в глубине этого пленительного взгляда начал просыпаться холодный, расчётливый интерес.

Дэмиан уже перестал видеть в нашем изобретении просто чудо. Он видел в нём возможность. Власть. Бесконечные потоки денег. Будущее, которое теперь можно было перестроить по его собственному сценарию, где он будет единственным режиссёром.

А я... я тогда видела только портал. И человека, который крепко сжимал мою руку.

Я ещё не знала, что этот день станет величайшим триумфом в моей жизни. И моей самой страшной, фатальной ошибкой. Потому что именно в тот вечер я отдала Дэмиану самое ценное, что у меня было.

Не формулы. Не чертежи. Не секрет стабилизации эфира.

Я отдала ему свою безоговорочную, слепую веру. И это было единственное, что он действительно забрал себе навсегда.

Глава 7.1

Зал заседаний Академии встретил нас запахом старой кожи, полированного дерева и застарелого, почти осязаемого высокомерия.

Пятеро экспертов — седые мужчины в тяжёлых, глухих мантиях — сидели за длинным столом из тёмного дуба. Они смотрели на нас с таким видом, будто мы были не коллегами, а назойливыми просителями, посмевшими отвлечь их от куда более важных дел.

Я чувствовала, как ладони становятся влажными, а сердце начинает выстукивать тревожный ритм где-то в горле. Но я гнала страх прочь. Это был мой момент. Моя теория. Мои бессонные ночи, проведённые в лихорадочном бреду над расчётами. Мой портал.

Я глубоко вдохнула, стараясь унять дрожь, и с резким шелестом развернула первый чертёж.

— Итак, приступим к демонстрации, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Основная проблема текущих систем стабилизации заключается в том, что...

— Простите, госпожа Барнс, — перебил меня один из экспертов, даже не подняв глаз от бумаг. Его голос был сухим и скучающим. — Мы всё понимаем, но давайте сразу перейдём к сути. Мистер Скотт, как вы решили вопрос с перегревом накопителя при пиковых нагрузках?

Я замерла с открытым ртом, так и не закончив фразу.

Я только-только начала объяснять саму суть стабилизации — ту самую сердцевину проекта, которая и была единственным решением проблемы перегрева. Но вопрос был адресован не мне.

— Потоки энергии перераспределяются через третий контур, который... — попыталась я вклиниться, но мой голос утонул в холодном тоне следующего спикера.

— Госпожа Барнс, будьте любезны, оставьте технические вопросы мужчинам.

Голос принадлежал другому эксперту — самому пожилому из них, с цепким, как у стервятника, взглядом и тонкими, плотно сжатыми губами.

— Мы обсуждаем инженерную архитектуру, а не теоретические изыскания. Мистер Скотт, продолжайте.

В зале повисла тишина. Тяжёлая, удушливая тишина, в которой я вдруг отчётливо услышала, как зашуршал пергамент под пальцами Дэмиана.

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу, обжигая щёки, а в ушах зашумело, заглушая всё вокруг. Я стояла там, в самом центре своего триумфа, и вдруг с пугающей ясностью осознала: для этих людей я была лишь красивым приложением к Дэмиану. Невидимой тенью. Эстетичной декорацией, призванной дополнить образ успешного молодого изобретателя.

Я уже собиралась возразить, уже открыла рот, чтобы с достоинством и яростью защитить своё право быть услышанной, когда сильная рука легла мне на поясницу.

Дэмиан сделал шаг вперёд, мягко, но решительно заслоняя меня собой. Жест был настолько естественным и уверенным, что я даже не сразу поняла: он фактически выстроил между мной и комиссией живую стену.

— Коллеги, я полагаю, возникло досадное недопонимание, — его голос зазвучал бархатно, но за этой мягкостью скрывалась холодная, вибрирующая сталь. — Вся архитектура, о которой я говорю, была создана Элис Райтаной Барнс. Без её гениального видения этот накопитель так и остался бы грудой бесполезного металла. Я лишь облёк её мысли в форму, став инструментом в её руках. Поэтому я прошу вас слушать её с тем вниманием, которого она заслуживает.

Эксперты недовольно поморщились, переглянулись, но замолчали. В зале воцарилась иная тишина — теперь это было молчание людей, которых заставили признать чужую значимость.

Я посмотрела на Дэмиана, и в груди что-то надломилось. К глазам подступили горячие, жгучие слёзы. Он спас меня. Он увидел меня в тот момент, когда я сама стала для себя прозрачной. Он защитил мою честь там, где я была бессильна перед лицом этого застарелого высокомерия.

Когда мы наконец вышли из зала, я всё ещё дрожала, словно после сильного озноба.

— Спасибо, — прошептала я, глядя на него снизу вверх, чувствуя себя маленькой и бесконечно уязвимой. — Я... я не знала, что всё будет именно так.

Дэмиан остановился. Его небесно-голубые глаза смотрели на меня с таким глубоким, почти болезненным сочувствием, что внутри всё сжалось в один тугой узел. Он мягко, бережно взял моё лицо в свои ладони, заставляя меня смотреть только на него.

— Тебе не нужно тратить свои силы на них, Элис, — его голос стал тише, приобретая интимную, доверительную окраску. — Эти люди — всего лишь реликты прошлого. Они не способны оценить чистоту и смелость твоей мысли. Они видят только форму, титулы и статус. Зачем позволять им ранить тебя? Зачем тратить твой свет на тех, кто привык жить в сумерках?

— Что же мне делать? — прошептала я.

В тот момент я действительно чувствовала себя маленькой, почти прозрачной и совершенно беззащитной перед этим миром.

— Я ведь хочу... я просто хочу, чтобы мир узнал об этом. Чтобы всё, что я делаю, имело смысл.

Дэмиан улыбнулся. Той самой обманчиво-тёплой улыбкой, которая когда-то заставила меня поверить в него без единого сомнения. Он притянул меня к себе, и я снова почувствовала этот обволакивающий, почти дурманящий уют, который он так искусно создавал вокруг нас, отсекая всё лишнее. Его губы почти коснулись моих волос, обжигая дыханием.

— Позволь мне стать твоим голосом, — прошептал он, и эти слова прозвучали для меня как самая искренняя и священная клятва в мире. — Ты будь сердцем проекта. Создавай. Исследуй. Занимайся тем, чем ты так горишь, в тишине и спокойствии. А я буду тем щитом, который отсечёт весь этот шум. Я буду переводить твой гений на их примитивный, скучный язык, чтобы они приняли его, не пытаясь зарубить на корню.

Я закрыла глаза, отдаваясь этому чувству. Мне казалось, что он предлагает мне истинную свободу. Свободу от необходимости каждый божий день сражаться, доказывать, кричать, чтобы тебя просто заметили. И я согласилась.

Глава 7.2

Свадьба была тихой, почти интимной, именно такой, какую я всегда мечтала. Когда он надел кольцо на мой палец, я чувствовала себя в полной безопасности. Мне казалось, что теперь мы — единое целое, одна душа на двоих, и что наша любовь станет тем самым нерушимым щитом, который защитит нас от всего мира. Я и не подозревала, что этим кольцом он просто пометил свою территорию.

Поначалу всё действительно выглядело как идеальный союз. Мы стали двумя частями одного механизма. На конференциях и закрытых приёмах Дэмиан блистал. В каждой своей речи, в каждом жесте он находил изящный способ упомянуть меня, создавая вокруг нас ореол таинственного и вдохновляющего партнёрства.

Он представлял меня как свою «музу» и «главного теоретика», и в его словах было столько фальшивого благородства, что я чувствовала себя почти принцессой в его золотом замке. Я стояла в тени, в красивом платье, которое он сам мне выбрал, и смотрела, как он с лёгкостью жонглирует вниманием толпы.

— Мы с Элис пришли к выводу, что... — произносил он, и я, стоя в паре шагов позади, гордо выпрямляла спину.

Это было почти сладко. Мне казалось, что именно так и выглядит истинное партнёрство: он забирает на себя всю грязь, всю скуку официальных переговоров и ярость критиков, оставляя мне только чистое творчество и тишину нашей мастерской. Более того — мне даже нравилось оставаться в стороне. Я могла заниматься тем, что действительно любила, пока Дэмиан говорил с людьми, которые меня пугали.

Я была так горда им. Так бесконечно благодарна за то, что он взял на себя эту ношу. Я не замечала, как с каждым его «защитным» жестом, с каждой фразой «я разберусь с этим сам», он медленно, сантиметр за сантиметром, вытеснял меня из моей же жизни.

Я была сердцем проекта, но сердце, как известно, не управляет телом. Оно лишь качает кровь, обеспечивая жизнь организму, которым руководит голова. И голова в нашем союзе теперь принадлежала только Дэмиану.

Я ещё не понимала, насколько тонкой бывает грань между «защитить» и «решить за другого». Сначала изменения были почти незаметными. Как медленный, беззвучный сдвиг тектонических плит.

— Наш проект, в котором Элис реализовала свои смелые идеи... — теперь в его словах всё чаще звучало не «мы», а «я», хотя он продолжал упоминать моё имя, превращая его в красивый аксессуар к своему успеху.

Теперь акцент сместился. Медленно, почти незаметно, как яд, который впрыскивают по капле. Он больше не говорил о нашем общем труде. Он говорил о проекте, в котором я была лишь умелым исполнителем его общего великого видения.

Я не придала этому значения. Списала всё на его природную харизму, на то, что он просто лучше владеет словом.

Потом я впервые услышала запись его интервью для профильного журнала. Я сидела в мастерской, погружённая в привычный шум расчётов, когда из кристалла связи донёсся его знакомый, уверенный голос.

— В моём проекте используется инновационный метод перераспределения потоков...

Моя рука замерла над бумагой. Ручка оставила жирную кляксу на чертеже, но я этого не заметила.

«В моём».

Всего два слова. Всего один короткий звук, который ударил меня под дых. Я нахмурилась, чувствуя, как в груди зарождается странное холодное беспокойство.

Наверное, просто оговорился. Наверное, журналист задал вопрос именно о его части разработок. Наверное, Дэмиан просто сократил фразу, чтобы звучать убедительнее.

Я нашла для него десяток оправданий. Двадцать. Сто. Я возводила вокруг него стены из лжи, потому что отчаянно хотела верить в него.

А потом я увидела патент.

Он лежал на его столе, затерянный среди других документов, как обычный листок бумаги. Я взяла его, совершенно не ожидая ничего необычного, даже не подозревая, что сейчас моя жизнь расколется надвое.

Первая страница. Название разработки. Сухое техническое описание.

И графа, которая заставила мир вокруг меня замолчать.

«Автор: Дэмиан Скотт».

Я перечитала эту строку. Потом ещё раз. Буквы расплывались перед глазами, превращаясь в чёрные, издевательские пятна. Я даже перевернула страницу, с каким-то лихорадочным упорством надеясь, что просто неправильно её поняла, что моё имя спрятано где-то внизу, в сносках.

Нет.

Моего имени там не было. Вообще.

— Дэмиан?

Он поднял голову от бумаг, его взгляд был спокойным и слегка рассеянным.

— М-м?

Я молча положила перед ним документ. Лист бумаги лёг на стол с глухим звуком, который в этой внезапной тишине показался мне оглушительным. Он посмотрел на патент. Потом перевёл взгляд на меня. И улыбнулся.

— А, это, — произнёс он так буднично, будто речь шла о неправильно оформленном счёте за аренду или о случайной кляксе на обложке.

— Почему здесь только твоё имя? — мой голос прозвучал тихо, но в нём дрожала струна, которую я больше не могла контролировать.

— Элис... — он медленно откинулся на спинку кресла, глядя на меня с лёгким, почти отеческим снисхождением. — Не сердись.

— Я не сержусь. Я просто спрашиваю.

— Ты же понимаешь, как всё это работает, дорогая, — он вздохнул, словно объяснял очевидную вещь упрямому ребёнку. — Женщина-изобретатель в нашей стране? Ты действительно думаешь, что тебя воспримут всерьёз? Тебя будут разрывать на части, Элис. Академия, гильдии, инвесторы... Каждый захочет получить кусок твоей работы, каждый попытается тебя принизить или использовать. А так у нас есть шанс сделать всё правильно. Безопасно.

— Но это моя работа, — прошептала я, и это прозвучало как отчаянная попытка удержаться за край обрыва, к которому я подошла.

Он протянул руку и мягко, почти властно накрыл мою ладонь своей. Его кожа была тёплой, а хватка — уверенной.

— Наша работа, — поправил он, и в его голосе снова зазвучала та самая бархатная сталь. — Послушай, мы же семья. Мы одно целое. Так какая разница, чьё имя стоит на бумаге? Разве наше доверие и наша любовь стоят меньше, чем какая-то формальность в архиве Академии?

Я посмотрела в его глаза. Такие голубые. Такие тёплые. Знакомые. В них не было ни капли сомнения, только бесконечная, обволакивающая уверенность.

— Неужели для тебя настолько важно, чьё имя стоит на бумаге? — тихо спросил он, и этот вопрос прозвучал как обвинение в излишнем эгоизме.

Я не ответила. Потому что в тот момент мне действительно показалось, что это неважно. Что моя гордость — это лишь шум, который мешает мне наслаждаться нашим счастьем. У нас ведь было гораздо больше, чем одна подпись. Наши чертежи, наша мастерская, наш первый портал... Наше общее будущее.

Глава 7.3

Я закрыла глаза и позволила ему оставить патент как есть. Я выбрала любовь вместо правды, решив, что признание в глазах одного единственного человека значит больше, чем тысячи подписей в официальных реестрах. В тот вечер я ушла из кабинета с чувством странного облегчения, убедив себя, что моя жертва — это лишь вклад в наш общий фундамент.

А потом был второй патент. И третий.

С каждым новым открытием, с каждой решённой задачей по стабилизации эфира моё имя исчезало из документов всё чаще. Сначала оно переместилось в раздел «помощников», затем стало именоваться как «консультация», а в итоге и вовсе растворилось, оставив после себя лишь чистую, стерильную страницу с одной-единственной фамилией.

Я перестала спрашивать. Каждый раз, когда во мне просыпалось смутное чувство несправедливости, Дэмиан находил новый способ заглушить его. Он заваливал меня вниманием, дарил редкие артефакты, украшения, создавал вокруг меня кокон из роскоши и заботы, которая с каждым днём становилась всё более удушающей.

Он превратил мою работу в тайный ритуал, доступный только нам двоим в стенах мастерской. Я создавала будущее, а он продавал его миру, аккуратно вычеркивая меня из уравнения. Я была так увлечена сложностью расчётов и поиском минимального коэффициента потерь, что не заметила, как из полноправного автора превратилась в бесправного призрака собственного гения.

Я жила в иллюзии, что мы строим империю на двоих, в то время как Дэмиан просто строил трон, на который планировал взойти в полном одиночестве.

Дэмиан никогда не переставал говорить обо мне. Он продолжал улыбаться, продолжал называть меня своим гением, но теперь эти слова больше не грели. Они стали инструментом.

— Элис разработала концепцию... — говорил он на приёмах, и в его голосе слышалось лёгкое, почти снисходительное восхищение.

— Элис предложила первоначальную идею...

Он никогда не заявлял, что я ничего не сделала. В этом и заключалась его истинная, пугающая гениальность. Он не стирал меня грубо, одним махом. Он просто медленно, слой за слоем, отучал окружающих видеть во мне Автора. Он превращал меня из создателя в «источник вдохновения», в полезный инструмент, в красивую легенду, которая стоит за его успехом.

И самое страшное было в том, что я сама помогала ему в этом. Я добровольно отдавала ему свои права, свою гордость, свою видимость. Потому что верила. Потому что любила. Потому что каждый раз, когда в моей душе поднималась тревога, похожая на холодный сквозняк, он обнимал меня, прижимал к себе и шептал прямо в волосы:

— Я просто защищаю тебя, любимая.

И я верила. До самого конца.

Пока однажды я не поймала себя на мысли, что больше не знаю, где заканчивается его голос и начинается мой. Он не просто стал моим голосом перед миром — он заменил им мою собственную волю. Его слава стала моим воздухом, его право собственности — моей единственной опорой.

Я превратилась в бесправную тень, которая всё ещё с отчаянием верила, что её любят. Просто не знала, что любят не её, а тот гений, который она так щедро ему отдала.

Глава 8.

Первый прототип стационарного портала был похож на огромный, монструозный механизм из полированной стали и переплетённых, пульсирующих эфирных кабелей. Он занимал почти всю центральную часть мастерской, заполняя пространство низким, почти утробным гулом, от которого вибрировали стёкла в окнах и кончики пальцев.

Сотни часов изнурительных расчётов, десятки провальных запусков, сгоревшие дотла контуры и бессонные ночи, проведённые в лихорадочном бреду, — всё это наконец обрело плоть и форму.

Когда мы впервые запустили его, пространство перед нами дрогнуло.

Воздух пошёл рябью, словно поверхность глубокого озера, по которой прошла мощная невидимая волна. Раздался резкий, сухой треск, и прямо перед нами, разрывая реальность, возникло идеальное прозрачное зеркало.

За ним была другая часть города.

Я видела серую, мокрую от дождя мостовую, знакомый силуэт старой башни на площади и даже маленькую, едва различимую фигуру какого-то прохожего. Он замер, вжав голову в плечи, и с нескрываемым ужасом смотрел на возникший в воздухе разрыв.

Я не могла поверить собственным глазам. Дыхание перехватило, а сердце забилось где-то в самом горле.

Мы сделали это.

Мы действительно создали дверь. Не короткий, изматывающий пространственный скачок, которым я пользовалась с детства, оставляя после себя чувство пустоты в мышцах. Не жалкое, нестабильное окно на несколько сотен метров.

Это был настоящий переход. Полноценная дверь, которую можно было открыть и закрыть по своему желанию, подчиняя себе саму ткань мироздания.

Я рассмеялась — громко, искренне, с каким-то надрывом, чувствуя, как вся накопившаяся усталость и страхи сгорают в этом ослепительном свете триумфа.

Дэмиан подошёл ко мне сзади и положил руки на плечи. Его хватка была уверенной, почти собственнической.

— Теперь нам нужна структура, Элис.

Я обернулась, всё ещё чувствуя на губах привкус озона и восторга.

— Структура?

— Мы больше не два бывших студента с общим увлечением, — он посмотрел на портал, а потом снова на меня. В его ярко-голубых глазах горел тот самый азарт, который я уже научилась узнавать, — холодный, расчётливый огонь человека, который увидел перед собой огромную прибыль. — Мы — основатели новой эры.

Он выложил на стол стопку документов. Белые листы, исписанные мелким, плотным шрифтом, сливались в серые, унылые полосы. Юридические термины. Параграфы. Пункты о распределении долей, ответственности, авторских правах, лицензировании и патентах.

Я посмотрела на бумаги с искренним отвращением. Для меня мир всегда делился на формулы, потоки энергии и резонанс. Всё, что касалось бюрократии, казалось чем-то бесконечно скучным, чужеродным и совершенно бессмысленным.

— Я в этом совсем не разбираюсь, Дэмиан, — вздохнула я, прикрывая глаза ладонью. — Ты же знаешь, я ненавижу всю эту бумажную волокиту.

Он мягко коснулся моей руки, его голос зазвучал успокаивающе.

— Именно поэтому я всё подготовил сам. Тебе не нужно вникать в эти дебри, дорогая. Я всё предусмотрел, чтобы мы были максимально защищены.

Я скользнула взглядом по первой странице, просто чтобы убедиться в его словах. И замерла.

В графе «Основной правообладатель патента» стояло его имя. Только его.

Я нахмурилась, чувствуя, как радость от запуска портала начинает медленно сменяться смутным беспокойством.

— Дэмиан...

Он словно заранее знал, что я спрошу, и перебил меня, не дав даже закончить фразу.

— Так проще. Если патент будет оформлен на одного человека, процесс согласования с инвесторами пройдёт в разы быстрее. Меньше бюрократии, меньше лишних вопросов от комитета.

Он наклонился над документами, создавая вокруг нас своего рода кокон, отсекая всё остальное.

—Мы всё равно работаем как одно целое. Какая разница, чья подпись стоит в заголовке, если мы делим всё пополам?

Я снова посмотрела на эту строку. Почему-то она царапнула меня сильнее, чем должна была, — как мелкий, но глубокий прокол, который сначала не чувствуешь, а потом видишь кровь.

— Ты уверен? — тихо спросила я.

Дэмиан тихо рассмеялся, и этот звук был таким тёплым, таким искренним, что все мои сомнения начали таять. Он взял мою руку и медленно переплёл наши пальцы, сжимая их крепко и уверенно.

— Абсолютно. Просто доверься мне, Элис.

Я подняла на него глаза, ища в его взгляде хоть тень сомнения. Но он смотрел на меня с такой любовью, что у меня перехватило дыхание.

— Разве ты не доверяешь мне больше, чем всем этим бездушным бумажкам? — его голос звучал с лёгкой, почти укоризненной грустью.

Он улыбался. И я, поддавшись этому чувству, тоже улыбнулась.

Я подписала. Не читая.

Я подписала, потому что в тот момент доверие к человеку было для меня важнее, чем любая строчка в официальном документе. Мне казалось, что наша связь выше законов, выше патентов и выше любой бюрократии.

Я отдала ему своё имя, свою интеллектуальную собственность и свою безопасность, искренне веря, что просто избавляюсь от скучной рутины ради нашего общего счастья.

И я даже не почувствовала, как в этот самый момент с тяжёлым, окончательным звуком закрылась очередная дверь.

А затем пришли деньги.

Первые инвесторы — влиятельные люди из высших кругов Астериона, привыкшие к роскоши и власти, — были в полном восторге от прототипа. Суммы, которые начали поступать на наши счета, казались мне чем-то сюрреалистичным, почти невозможным. Я впервые в жизни увидела цифры с таким количеством нулей, что у меня начинала кружиться голова.

Мне больше не приходилось считать медные монеты, чтобы купить обед. Не приходилось лихорадочно думать, чем заплатить за аренду нашей квартиры в следующем месяце. Больше никаких ледяных рассветов, когда я просыпалась от холода посреди ночи, кутаясь в старое, протёртое одеяло.

Наша старая, пыльная мастерская постепенно превратилась в дорогую, стерильную лабораторию. Появились новейшие приборы, массивные столы из тёмного дерева, штат помощников, которые выполняли всю рутинную работу. Я получила доступ к материалам, о которых раньше могла только мечтать, читая о них в закрытых архивах Академии.

А Дэмиан начал окружать меня роскошью, которая была мне совершенно не нужна. Дорогие ткани, шикарные платья, изысканные украшения, вещи, которые стоили больше, чем весь мой предыдущий год жизни. Я принимала всё это с какой-то наивной, почти детской благодарностью, искренне веря, что он просто хочет, чтобы я больше никогда не знала нужды.

Я и не заметила, как эта роскошь стала новой стеной. Теперь она была не из камня и железа, а из шёлка и золота, но отделяла меня от мира точно так же, как и стены той первой мастерской. Только теперь я была не просто защищена — я была полностью обеспечена всем, что могло бы отвлечь меня от осознания того, что я больше не принадлежу самой себе.

Однажды вечером он протянул мне маленькую бархатную коробочку.

— Это за твой гений, Элис, — прошептал он, и в его голосе слышалось то самое обволакивающее тепло, которое всегда заставляло меня терять бдительность.

Я открыла её. Внутри лежал кулон. Тонкая, почти невесомая цепочка из белого золота удерживала редкий, идеально огранённый кристалл. Он переливался всеми оттенками северного сияния, и казалось, будто внутри камня застыло крошечное, холодное и бесконечно далёкое сияющее небо.

— Дэм...

— Он напоминает мне твой портал, — тихо произнёс он.

Он забрал кулон из моих рук и осторожно застегнул цепочку у меня на шее. Его пальцы на мгновение задержались на моей коже, и этот мимолётный жест показался мне почти властным, словно он проверял, насколько крепко затянулся узел.

— Такой же чистый. Такой же невероятный, — прошептал он мне в самое ухо.

Я посмотрела на своё отражение в зеркале. Кристалл мерцал у меня на груди, бросая резкие, холодные блики на кожу.

— Это слишком дорого, Дэмиан.

— Ты заслуживаешь гораздо большего, любовь моя, — он обнял меня сзади, плотно прижимая к себе и положив подбородок мне на плечо.

В зеркале мы выглядели почти как картинка из самого приторного романтического романа. Молодые. Красивые. Успешные. Влюблённые. Идеальная пара, которой нет равных.

Я смотрела на нас и улыбалась, совершенно не замечая, что в этом отражении я становлюсь всё более прозрачной, постепенно растворяясь в его уверенном, сияющем силуэте.

— Сейчас мы в мастерской, — тихо сказал он, и его голос вибрировал от скрытой уверенности. — Но очень скоро всё изменится.

Я улыбнулась своему отражению, чувствуя, как внутри разливается приятное, тягучее тепло.

— Правда?

— Когда-нибудь ты будешь жить во дворце.

Он говорил это с такой непоколебимой убеждённостью, что я невольно рассмеялась, считая это милым кокетством.

— Во дворце? Дэмиан, ты серьёзно?

— Именно.

Его губы мягко коснулись моих волос, но в этом жесте уже не было прежней осторожности.

— И все те, кто когда-то смеялся над твоими идеями, кто называл тебя безумной, будут стоять перед тобой на коленях, умоляя о крупице твоего внимания.

— Ты неисправимый мечтатель, — выдохнула я.

— А ты недостаточно хорошо умеешь мечтать, любовь моя.

Я тихо засмеялась, прижимаясь к нему. Мне казалось это очаровательным, почти сказочным преувеличением, приятным фоном к нашей общей жизни. Я не понимала, что для него эти слова не были шуткой. И даже не мечтой.

Это был план. Тщательно выверенный, холодный и лишённый всякого сострадания.

В тот вечер я заснула с улыбкой на губах, бессознательно сжимая в пальцах холодный кристалл кулона. Я была абсолютно уверена, что мы вместе, кирпичик за кирпичиком, строим наше общее будущее.

Я ещё не знала, что в тот момент, когда я смотрела на украшение и видела в нём символ нашей бесконечной любви, Дэмиан видел нечто совсем иное.

Не любовь. Не благодарность. И даже не обещание.

Принадлежность.

Как и в случае с патентом, он просто пока не считал нужным говорить об этом вслух.